Вернулся в прошлое, когда всё ещё стояло aka Первый секс когда был

Глава 1

Виктор Нестеров вышел из офиса в начале девятого, когда небо уже сняло синюю рубашку и натянуло серую, и сразу пожалел, что не взял такси до метро. Ноги гудели. В спине между лопаток сидела тупая игла, которая появлялась ровно к концу каждого рабочего дня и не проходила до утра.

Он шёл по проспекту мимо подсвеченных витрин, и в стекле напротив него шагал незнакомый мужчина лет сорока — с залысинами, мешками под глазами и сумкой через плечо, набитой чужими отчётами. Виктор узнал его не сразу. Потом остановился, и мужчина в стекле тоже остановился, глядя на него с той же усталой брезгливостью.

— Дожил, — сказал Виктор вслух.

Прохожий с собакой покосился и ускорил шаг.

Он закурил, привалившись плечом к рекламному щиту, и в который раз спросил себя, в какой момент всё пошло не так. Вопрос был старый, заезженный, как кнопка лифта на его этаже, и ответов на него у Виктора всегда находилось больше, чем надо. Но сегодня он решил дойти до конца — не просто перебрать обиды, а выстроить их по порядку, как бухгалтер выстраивает цифры.

Первая стояла на первом курсе.

Люда Соколова. Он помнил даже духи — сладкие, с нотами жвачки из автомата, — и то, как она накручивала прядь волос на палец, когда просила его о чём-нибудь. В тот день она попросила о малом: прийти в аудиторию триста двенадцать после пар, раздеться и ждать её. Она сказала это шёпотом, глядя ему в глаза, и добавила, что давно хотела остаться с ним наедине. Виктору тогда было восемнадцать, и мысль о том, что Люда Соколова хочет остаться с ним наедине, вышибла из него весь здравый смысл, как пробку из бутылки.

Он пришёл. Разделся. Сложил одежду на первую парту — аккуратно, по-дурацки аккуратно, джинсы к джинсам, футболку наверх. Сел на преподавательский стол и стал ждать, обхватив колени.

Ждал он недолго. Дверь распахнулась, и в аудиторию вошла вся группа вместе с преподавателем — пара поставили в расписание в последний момент. Виктор потом узнал, что Люда сама попросила перенести семинар, сказав старосте, что «так удобнее всем».

Он просидел на том столе ещё секунд десять, глядя на тридцать смеющихся лиц. Кто-то свистнул. Кто-то достал телефон. Люда стояла в дверях, прижав ладонь ко рту, и в глазах у неё было такое искреннее сочувствие, что Виктор, будь он чуть глупее, поверил бы и в него.

Потом он одевался под общий хохот, и каждая пуговица давалась ему, как экзамен.

С тех пор прошло двадцать с лишним лет, а он до сих пор помнил холод линолеума под босыми ступнями и то, как предательски дрожали пальцы, когда он застёгивал ширинку.

Виктор докурил, растёр окурок о подошву и пошёл дальше. За первой обидой потянулись другие, помельче: работа, на которую он устроился по знакомству и с которой так и не смог уйти; ипотека, съевшая все отпуска; жена, которая ушла три года назад, забрав кота и половину друзей. Он перебирал их, как чётки, и с каждым шагом ему становилось яснее: не было одного поворота. Была целая дорога, и он прошёл её, глядя под ноги.

На переходе загорелся зелёный. Виктор шагнул на зебру.

Свет фар он увидел краем глаза — белый, слепящий, растущий слишком быстро. Автомобиль вылетел из-за поворота, не сбавляя хода. Виктор успел подумать, что водитель, наверное, смотрит в телефон, и что ирония вышла бы отличная — сбить человека, который только что понял, зачем вообще жил.

Потом был удар. Короткий, как выключатель.

И тишина.

Он очнулся от того, что кто-то тряс его за плечо.

— Нестеров, ты оглох? Пара через десять минут, а ты спишь, как сурок.

Виктор открыл глаза и увидел низкий потолок, окно с пыльными шторами и длинный ряд парт. Пахло мелом, дешёвым кофе и ещё чем-то — сладким, с нотками жвачки из автомата.

Он сел. Руки были чужие — молодые, без вздутых вен и старческого пигмента. Он поднёс ладонь к лицу и увидел гладкую кожу, которую не брил с утра, потому что бриться ещё было нечем.

— Ты чего? — парень напротив, с вихрастой чёлкой и прыщом на подбородке, смотрел на него с опаской. — Приснилось что-то?

Виктор узнал его. Димка Горелов, сосед по общежитию, который на втором курсе уедет в армию и больше не вернётся.

Он перевёл взгляд на доску. На ней мелом было написано: «История экономики, 3-я пара, ауд. 312».

И тут до него дошло.

Аудитория триста двенадцать. Тот самый день.

Он медленно обернулся и посмотрел на задние парты. Там, накручивая прядь волос на палец, сидела Люда Соколова — восемнадцатилетняя, с теми самыми духами и той самой улыбкой, с которой она вечером попросит его прийти, раздеться и ждать.

Виктор улыбнулся ей в ответ — впервые за двадцать лет искренне.

— Приснилось, — сказал он. — Кошмар. Но теперь я проснулся.

Люда заметила его взгляд и чуть наклонила голову — так кошка смотрит на мышь, которая вдруг перестала бояться. Виктор поднялся с места и пошёл к ней через ряд. Одногруппники переговаривались, шуршали тетрадями, кто-то дожевывал булку — до пары оставалось минут десять, и никто не обращал на него внимания.

Он присел на край парты рядом с ней, слишком близко, так, что её колено упёрлось ему в бедро.

— Привет, — сказала Люда, убирая прядь за ухо. — Ты чего такой… странный?

— Знаешь, что я понял, Соколова? — Виктор говорил тихо, глядя ей в глаза. — Я сегодня проснулся и вдруг понял, зачем ты весь день ко мне подходишь.

Она улыбнулась — мягко, почти застенчиво. Та самая улыбка, на которую он купился тогда, двадцать лет назад, и из-за которой просидел голым на преподавательском столе перед всей группой.

— И зачем же? — спросила она, поигрывая ручкой.

— Ты хочешь остаться со мной наедине. — Он наклонился ниже и почти коснулся губами её уха. — Прямо сейчас.

Люда чуть отстранилась, но не убрала колено.

— Нестеров, ты с дуба рухнул? Пара сейчас начнётся.

— До пары десять минут. Мы успеем.

Она засмеялась — негромко, но в смехе дрогнуло любопытство. Виктор помнил этот смех. Тогда, в прошлой жизни, он принял его за смущение. Теперь он слышал в нём азарт: она уже прикидывала, как выставить его дураком.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— И что ты предлагаешь? — спросила Люда, прищурившись.

— Пойдём за шкаф. В углу, за последним рядом. Там нас никто не увидит, если не будут искать специально.

Она посмотрела на него так, словно он предложил спрыгнуть с крыши, и улыбнулась шире.

— А ты, оказывается, смелый.

— Я просто перестал ждать, — сказал Виктор и взял её за руку.

Он почти не сомневался, что она пойдёт. Люда из прошлой жизни была из тех девушек, которым важно не само событие, а то, чтобы их уговаривали. И Виктор, которому снова было восемнадцать и у которого снова не дрожали руки, вёл её между рядами к дальнему углу, где стоял высокий книжный шкаф, а за ним — узкий простенок с батареей и запасной стопкой парт.

Там было тесно и пахло пылью. Свет из окна падал сюда только полосой, разрезавшей пол наискосок.

— Ну и что дальше, смелый? — Люда прислонилась спиной к шкафу и посмотрела на него снизу вверх.

Виктор не стал отвечать. Он шагнул к ней, взял за подбородок и поцеловал — так, как не умел целовать в восемнадцать: неторопливо, с расстановкой, зная, куда положить вторую руку. Ладонь легла ей на талию, под тонкую блузку, на голую кожу.

Люда вздрогнула, но не отстранилась. Наоборот — подалась вперёд, приоткрыв рот. Пальцы её вцепились ему в плечо.

— Вот это ты зря, — прошептала она ему в губы. — Я всё расскажу.

— Кому? — Виктор провёл языком по её нижней губе. — Группе, которая сюда через пять минут зайдёт?

Она тихо засмеялась, но смех оборвался, когда его рука скользнула выше, к её груди, и накрыла её прямо через блузку. Ткань была тонкая, почти невесомая, и под ладонью твёрдо проступил сосок.

— Пусти, — выдохнула она без всякой силы в голосе.

Вместо ответа Виктор расстегнул верхние пуговицы блузки — одну, вторую, третью. Люда перехватила его запястье, но пальцы её не сжались, а только легли сверху.

— Ты сумасшедший, — прошептала она, запрокидывая голову.

Он стянул блузку с её плеч, спустил лямки лифчика. Грудь у неё была небольшая, с розовыми сосками, которые сразу напряглись на прохладном воздухе. Виктор наклонился и взял один сосок губами, обвёл языком, втянул. Люда вскрикнула тихо, сквозь сжатые зубы, и сама потянула его голову ниже.

Рука её шарила по его ширинке — уже неуверенно, но настойчиво, как у человека, который не привык ждать. Он поймал её ладонь и прижал к себе, чтобы она почувствовала, как он стоит. Люда всхлипнула и раздвинула ноги, насколько позволяла юбка.

Виктор задрал её юбку до бёдер, отодвинул в сторону мокрую ткань трусиков и провёл пальцем вдоль — медленно, от входа к клитору. Она дёрнулась, закусив губу.

— Скажи, чего ты хочешь, — прошептал он ей в ухо.

— Тебя, — выдохнула Люда, и в голосе её не осталось ни насмешки, ни плана. Только жадность.

Он расстегнул джинсы, спустил их с бёдер и прижал её к шкафу. Люда обхватила его ногами. Когда он вошёл, она застонала ему в шею, и шкаф качнулся, стукнувшись о стену.

— Тише, — выдохнул Виктор, хотя сам уже не мог думать о тишине. Восемнадцатилетнее тело отзывалось так, как не отзывалось уже двадцать лет, — остро, нетерпеливо, всем разом. Он двигался резко, и Люда подмахивала ему навстречу, царапая ногтями затылок.

— Ещё, — шептала она. — Ещё, пожалуйста…

Она кончила, зажав рот ладонью, и в этот момент дверь аудитории распахнулась.

Виктор услышал, как в помещение вваливается группа — с гомоном, смехом, звуком отодвигаемых стульев. Люда замерла под ним с расширенными глазами, всё ещё сжимая его бёдра ногами.

— Соколова? — раздался голос старосты. — А где Нестеров? И где вообще все?

Шкаф качнулся снова — Виктор качнул его нарочно.

Люда посмотрела на него с ужасом и только сейчас, кажется, поняла, что происходит.

— Что ты делаешь? — прошептала она, пытаясь высвободиться.

Виктор прижал её плотнее и улыбнулся — той самой улыбкой, которую двадцать лет видел в своих кошмарах.

— Возвращаю долг, — сказал он.

И, не дав ей ответить, шагнул в сторону, сдёрнув с Люды задранную до груди юбку и оставив её стоять в простенке — с голой грудью, задранной юбкой и спущенными до щиколоток трусиками. Блузка висела на одной руке.

Шкаф пошатнулся и сдвинулся, открывая её всей аудитории.

Тридцать голов повернулись одновременно, и аудитория на секунду затихла так, что стало слышно, как на улице ветер трёт ветку о подоконник.

Люда стояла у шкафа с голой грудью, в задранной до живота юбке. Трусики сползли до щиколоток и стягивали ноги, как путы. Одной рукой она прижимала к себе блузку, другой попыталась одёрнуть юбку, но только запуталась в лямке лифчика, спущенной с плеча.

Первым засмеялся Горелов — коротко, как будто кашлянул. За ним сорвался второй ряд. Через пару секунд аудитория грохотала.

— Соколова, ты что, решила до пары проветриться? — крикнул кто-то с задних парт.

Люда вскинула подбородок. Виктор узнал это выражение — она всегда так делала, когда её загоняли в угол: сначала в лице вспыхивала растерянность, а потом, почти сразу, злость. Но сейчас растерянность не проходила.

— Нестеров! — выкрикнула она, и голос её сорвался. — Это он! Это всё он подстроил!

Она ткнула пальцем в его сторону, и от резкого движения блузка, которую она прижимала к груди, съехала, открыв сосок. Кто-то присвистнул.

— Что я подстроил? — спросил Виктор громко, так, чтобы слышали все. Он уже успел застегнуть джинсы и теперь стоял у окна, засунув руки в карманы, — спокойный, почти скучающий. — Я просто спросил, почему ты весь день ко мне липнешь. А ты меня за шкаф потащила.

Люда открыла рот и закрыла.

— Врёт, — выдохнула она. — Он сам меня позвал.

— Ну да, — Виктор пожал плечами. — Поэтому ты сейчас голая, а я одетый.

Аудитория снова грохнула. Люда наконец натянула трусики, одёрнула юбку и, прикрываясь блузкой, как полотенцем, рванулась к двери.

— Стой, Соколова! — окликнул её староста, здоровяк с блокнотом. — Пара сейчас начнётся. Куда ты?

— Отвали! — бросила она, не оборачиваясь.

— Я тебя не отпускал.

— А ты кто такой, чтобы меня отпускать?

Она всё-таки выскочила в коридор, и дверь хлопнула за ней с таким звоном, что задребезжало стекло. В аудитории ещё секунду стоял гул — перешёптывания, смешки, кто-то уже пересылал друг другу фото, снятое с задней парты.

Виктор подошёл к своему месту и сел. Горелов хлопнул его по плечу.

— Ну ты даёшь, Нестеров. А я думал, ты у нас тихоня.

— Я исправляюсь, — сказал Виктор.

Он откинулся на спинку стула и впервые за двадцать лет — нет, впервые за всю жизнь, включая и ту, первую, — почувствовал, как внутри разжимается что-то, затянутое давно и намертво. Не радость даже. Скорее, отпустившая пружина.

Гул за спиной стихал. В дверях уже стоял преподаватель, раскладывая на кафедре бумаги. Пахло мелом, дешёвым кофе и — всё ещё — сладкими духами с нотками жвачки.

Виктор усмехнулся.

Одна обида закрыта. Остальные — впереди. И у него теперь было на них всё время мира.

Глава 2

Виктор шёл в общежитие через старый парк, и даже усталость после пары была приятной — как ломота в мышцах после долгожданной драки. Он дважды ловил на себе взгляды, отворачивался, снова ловил. Университет гудел: за полдня история с Соколовой обросла такими подробностями, что Виктор уже слышал версию, где он в одиночку поднял шкаф и перенёс его через аудиторию.

— Нестеров! — окликнули его от соседнего корпуса. — Легенда!

Он махнул рукой, не оборачиваясь.

В парке пахло мокрой землёй и прелой листвой. Солнце висело низко, красило верхушки лип в медь. Виктор сунул руки в карманы джинсов и впервые за долгое время подумал, что идти домой — это нормально. Что дом — это не точка, в которой заканчивается день, а место, куда можно возвращаться с лёгкой головой.

Потом он увидел кошку.

Она сидела на верхней ветке старого тополя, метрах в пяти над землёй, и орала так, будто её режут. Под деревом стояла девушка.

Она была рыжая. По-настоящему рыжая — не крашеная, а та самая, со всполохами, какие бывают у осеннего леса, если смотреть на него против солнца. Волосы схвачены в хвост, но несколько прядей выбились и липли к вискам. На носу и щеках — веснушки, густые, как рассыпанное просо. Под простым ситцевым платьем угадывалась небольшая грудь, а когда она приподнялась на цыпочки, задирая руки к ветке, подол подтянулся и открыл крепкие ляжки и такую задницу, что Виктор сбился с шага.

— Кеза! — позвала девушка, и голос у неё был тонкий, взволнованный. — Кеза, слезай, ну пожалуйста!

Кошка ответила ей тем же воем, полным вселенской обиды.

— Помочь? — спросил Виктор, подходя.

Девушка обернулась, и он увидел её лицо целиком. Глаза серо-зелёные, испуганные. Губы чуть припухшие, нижняя закушена. Она посмотрела на него так, словно он спустился с дерева, а не подошёл по тропинке.

— Ой. Да… да, пожалуйста. Она сама залезла, я не успела её снять, а теперь вот сидит и боится.

Виктор посмотрел наверх. Кошка — серая, полосатая, с белым «галстуком» на груди — вцепилась в ветку и глядела вниз с презрением.

— Сниму, — сказал он и улыбнулся.

— Правда? Спасибо! Вы не представляете, как я вам благодарна!

— Лиза, — поправил он мягко, не зная почему. Нет, не так. — Я Виктор. А вы?

— Лиза, — ответила она и вдруг засмеялась, смущённо, прижав ладонь к щеке. — Я не представилась, да? Я от страха вся…

— Ничего. Подержите платье, чтобы ветром не сдуло.

Она снова засмеялась, уже свободнее, и Виктор полез.

Первый метр дался легко. Он ухватился за нижнюю ветку, подтянулся, поставил ногу в развилку. В восемнадцатилетнем теле сила была незнакомая — он чувствовал её, как чужую, одолженную, и она приятно гудела в руках.

А потом он глянул вниз.

И нутро его сделало то, что делало всегда, сколько он себя помнил: сжалось в тугой комок и упало в пятки. Высота. Пять метров, а казалось — двадцать. Ветка под ногой ходила ходуном. Виктор вцепился в ствол, чувствуя, как немеют пальцы.

— Что с вами? — донеслось снизу.

Он посмотрел на Лизу. Она стояла под деревом, запрокинув голову, и солнце падало ей на лицо, делая веснушки совсем золотыми. В глазах у неё был такой искренний испуг за него, что Виктору стало стыдно.

— Всё хорошо, — сказал он, хотя горло перехватило. — Просто прикидываю маршрут.

Он заставил себя отвести взгляд от земли и смотреть только вверх, на кошку. Ветка за веткой. Руки, ноги. Не думать о том, что внизу.

— Осторожнее, там сук треснутый! — крикнула Лиза.

— Я вижу.

Он не видел. Он вообще почти ничего не видел, кроме серой спины кошки, к которой подбирался всё ближе. Страх не уходил, но Виктор обнаружил, что можно двигаться сквозь него — как сквозь воду. Медленно, с усилием, но вперёд.

— Кеза, — позвал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Иди сюда, дура.

Кошка развернулась и посмотрела на него.

— Кс-кс-кс, — сказал Виктор.

И тогда кошка прыгнула. Не к нему, а мимо — Виктор успел только дёрнуться, и по лицу, от скулы до подбородка, прошлась острая полоса боли. Когти. Он зашипел, качнулся, и ветка под ногой предательски спружинила. На секунду небо и земля поменялись местами.

— Виктор!

Он вцепился в ствол обеими руками, ободрав ладони о кору. Кошка уже была внизу — он услышал, как Лиза ахнула и бросилась за ней.

— Стойте! — крикнул Виктор, но не ей.

Он смотрел на кошку, которая, задрав хвост трубой, деловито пересекала тропинку. И увидел то, что увидел.

Под хвостом, между задними лапами, покачивались два круглых, налитых, совершенно недвусмысленных шарика.

— Это кот, — сказал Виктор вслух.

— Что? — Лиза остановилась.

— Ваша Кеза… это кот.

Кошка — то есть кот — скрылся в кустах, напоследок взмахнув хвостом. Лиза проводила его взглядом, потом перевела глаза на Виктора, который всё ещё сидел на дереве, и лицо её стало медленно заливаться краской.

— Ой, — выдохнула она.

— Вы поранились, — сказала Лиза, глядя на его лицо, и шагнула ближе, прижав руки к груди. — Из-за меня. Из-за этого… из-за кота.

Виктор спустился, чувствуя, как дрожат колени — но уже от пережитого, а не от страха. Провёл ладонью по щеке. Пальцы окрасились красным.

— Царапины ерундовые, — сказал он.

— Нет, что вы! Когти грязные, нужно обязательно обработать. У меня аптечка дома, я рядом живу. Пойдёмте, я быстро.

Она говорила сбивчиво, смотрела на него то в глаза, то на царапины, и всё пыталась пригладить выбившиеся пряди, как будто они были в чём-то виноваты.

— Лиза, — Виктор улыбнулся. — Пойдёмте. Если вам так спокойнее.

Она просияла — как будто он её простил за что-то, чего она не совершала.

Дом действительно оказался рядом — пять минут через парк и через двор, мимо детской площадки с покосившейся каруселью. Уже по подъезду Виктор понял, что «живу рядом» — это не вся правда: консьерж в вестибюле, зеркальный лифт, чистая плитка. Пахло не кошками и супом, а чем-то нейтральным, дорогим.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Квартира подтвердила догадку. Высокие потолки, светлый паркет, диван кремовой кожи, на журнальном столике — стопка альбомов по искусству. Окна в пол. На кухне поблёскивал кофейный аппарат, из тех, что стоят как половина зарплаты.

— Проходите, — Лиза сбросила балетки и, не глядя, запихнула их носком под тумбу. — Я сейчас.

Она скрылась в ванной, вернулась с белой коробкой с красным крестом и усадила Виктора на диван. Села рядом, слишком близко. Он снова уловил её запах — тёплый, сладковатый, с лёгкой горчинкой, как липовый чай.

— Наклонитесь, — попросила она.

Он наклонился. Лиза смочила ватный диск перекисью, и он зашипел, когда та коснулась царапин.

— Тише-тише, — пробормотала она, как маленькому. — Сейчас пройдёт.

Её пальцы были прохладные и лёгкие. Она работала аккуратно, чуть высунув кончик языка, и Виктор ловил себя на том, что смотрит не на стену, а на её губы.

— Вы давно живёте здесь? — спросил он.

— С родителями. Вернее, они в основном в отъездах. А я тут одна, с кош… с котом. Ну, который оказался котом. И, судя по всему, не моим.

Она смутилась ещё сильнее, и ватный диск дрогнул у него на щеке.

— Вы так уверены, что он не ваш?

— Кеза девочка. А у этого… — Лиза запнулась и покраснела до ушей. — Ну вы же видели.

— Видел, — кивнул Виктор. — Дважды.

Она прыснула, и напряжение разбилось. Лиза откинулась на спинку дивана, прикрыв лицо ладонью.

— Господи, как стыдно. Я полпарка переполошила из-за чужого кота.

— Зато я завёл знакомство.

Она опустила ладонь и посмотрела на него — уже не испуганно, а оценивающе, как смотрят на человека, который неожиданно оказался остроумнее, чем казался.

— А вы умеете утешать, Виктор.

— Стараюсь.

Она потянулась к нему, чтобы приложить последний пластырь, и потеряла равновесие. Наверное, подвернулась нога, или край плед соскользнул — Виктор не понял. В следующую секунду Лиза с коротким вскриком повалилась на него.

Он поймал её рефлекторно, и она оказалась у него на коленях — боком, одна рука у него на груди, вторая за головой, на спинке дивана. Её волосы упали ему на лицо, и он вдохнул её запах целиком, с самого близкого расстояния: тёплый, одуряющий, пробирающийся под кожу, как жар.

На одно бесконечное мгновение оба замерли.

Виктор почувствовал, как по телу идёт ток — быстрый, острый, тот самый, от которого в восемнадцать некуда деться. Кровь прилила к паху одним рывком. И Лиза, сидевшая на его бёдрах, вздрогнула — потому что прямо под собой, через тонкую ткань платья и его джинсов, ощутила, как в неё упирается твёрдый, налитой член.

Она дёрнулась, как от удара.

— Простите! — выдохнула Лиза, вскочив с его колен. Платье задралось, открыв смуглые бёдра, и она судорожно одёрнула подол. Лицо её горело. — Я… я не хотела.

— Лиза, всё в порядке, — начал Виктор, но она уже отступила к окну, прижимая к груди коробку с аптечкой, как щит.

— Всё обработано, — заговорила она слишком быстро, глядя в пол. — Пластырь держится, завтра можно снять. Вам, наверное, уже пора, я не хочу вас задерживать.

— Вы меня не задерживаете.

— Нет-нет, правда, уже поздно. Спасибо вам за кота. То есть за то, что полезли.

Она уже шла к двери, и спорить было бессмысленно. Виктор поднялся, одёрнул футболку, надеясь, что джинсы не выдают его слишком явно. Они выдавали, но он сделал вид, что нет.

Уже в дверях Лиза вдруг подняла на него глаза — серо-зелёные, смущённые, но с той же затаённой искрой.

— Вы не подумайте, — сказала она тихо. — Я не всегда такая неловкая. Просто сегодня…

— Просто сегодня вы спасали чужого кота, — подсказал он.

Она улыбнулась — быстро, почти виновато, — и закрыла дверь.

Виктор постоял в подъезде, переводя дыхание. Голова шла кругом. От запаха, от её бёдер под платьем, от того, как она вздрогнула, почувствовав его. Что-то внутри натянулось и не желало отпускать.

До общаги он дошёл в полусне, прокручивая в голове её лицо.

Дверь комнаты поддалась с третьего толчка. Внутри пахло жареным беконом и кошачьей шерстью.

— О, Нестеров! — Димка Горелов сидел на полу посреди комнаты, скрестив ноги, и кормил из банки тушёнки серую полосатую кошку. Та урчала, как трактор, и с таким усердием вгрызалась в мясо, что уши ходили ходуном. — Глянь, кого притащил. У подъезда ошивалась, тощая как смерть. Я её решил откормить. Классная, да?

Виктор замер в дверях.

Кошка подняла голову, облизнулась и посмотрела на него. Белый «галстук» на груди. Полосатая рыжая спина. Тот самый наглый взгляд.

— Кеза? — произнёс Виктор.

Кошка зевнула и вернулась к тушёнке.

Он подошёл, присел на корточки и, не обращая внимания на недоумённый взгляд Димки, аккуратно приподнял кошке хвост.

Под хвостом не было ничего. Совершенно. Только чистая, ухоженная, вполне кошачья попа.

— Ты чего делаешь? — опешил Горелов. — Извращенец?

— Проверяю, — сказал Виктор и отпустил хвост.

Кошка возмущённо мявкнула. А Виктор, глядя на неё, медленно, сам не веря, улыбнулся.

— Это кошка, — сказал он. — Точно кошка.

— Ну я тебе про то и толкую, — фыркнул Димка. — Кошка. Кеза, говоришь? Имя-то какое. Откуда знаешь?

Виктор откинулся на кровать и уставился в потолок, на котором горела одинокая лампа без абажура.

— Оттуда, — ответил он.

Глава 3

Вечером Виктор лежал на кровати и смотрел в потолок, на лампу без абажура, вокруг которой лениво кружила ночная муха. В комнате пахло тушёнкой и кошкой. Кошка спала у него в ногах, свернувшись в тёплый полосатый клубок, и мерно, едва слышно мурчала.

Он не взял у Лизы номер телефона.

Это дошло до него не сразу, а как доходит всё по-настоящему дурацкое: уже после того, как он сто раз прокрутил в голове её лицо, её запах и то, как она вздрогнула, ощутив его через джинсы. Осознание ударило под дых.

— Ты идиот, Нестеров, — сказал он вслух.

Кошка приоткрыла один глаз, посмотрела с осуждением и снова зажмурилась.

Виктор перевернулся на бок, подпёр голову рукой. Адреса он, положим, знал — сам доходил с ней до подъезда. Дом, этаж, дверь: память цепко держала дорогу, как держат всё, что связано с сильным впечатлением. Можно прийти просто так, но «просто так» — это ввалиться к девушке без предупреждения, как маньяк. Нужен повод. И повод у него был, спал в ногах и мерно мурчал.

Кеза.

Он глянул на кошку и усмехнулся. Вот же судьба: сначала он полез на дерево из-за чужого кота, а настоящая Кеза в это время тощала под общагой и шла на запах Димкиной тушёнки. Если завтра отнести её Лизе — это не «просто так». Это честный обмен: он возвращает ей кошку, она, глядишь, снова смотрит на него теми серо-зелёными глазами, и на этот раз он хотя бы не забудет спросить номер.

Оставалась одна мелочь. Кошку нужно в чём-то нести. С рук она удерёт при первом же автомобильном гудке, а тащить под мышкой — верный способ остаться без глаз. Нужна переноска. Виктор прикинул, у кого в общаге могла заваляться такая штука, и понял, что не знает. У Димки не было точно — тот вообще всё таскал в спортивной сумке, вместе с грязными носками.

Он заложил руки за голову и прикрыл глаза. Завтра. Всё завтра: пары, переноска, Лиза. А ещё — парк.

Воспоминание поднялось само, без спроса, как вода в колодце.

Прошлая жизнь. Тот же самый вечер, только год назад — нет, в прошлом теле, на той же линии времени. Вечер после позора. Он сидел на скамейке в парке у университета, сгорбившись, и смотрел на чёрную воду пруда. Внутри было пусто и горячо, как после драки, которую ты проиграл на глазах у всех. Стыд был такой густой, что его, казалось, можно было резать ножом.

Тогда и подошёл тот человек.

Виктор до сих пор помнил его походку — вальяжную, пружинистую, как у человека, который никуда не торопится, потому что всё уже решено за него. Спортивные штаны с тремя полосками, футболка на размер больше, кепка низко на лоб. Обычный мужик с района, которых тысячи, но было в нём что-то цепкое — то, как он сел на скамейку, не спрашивая разрешения, но и не нагло, а по-хозяйски.

— Чего такой кислый, студент? — спросил он тогда.

Виктор сначала не хотел говорить. А потом — зачем-то выложил всё. Про Соколову, про аудиторию, про то, как стоял голый и не знал, куда деть руки, а группа ржала. Незнакомец выслушал молча, покрутил в пальцах незажжённую сигарету и посмотрел на него странно — не с жалостью, не с насмешкой, а оценивающе, как смотрят на товар.

— Ну, с такой историей тебе не в парке сидеть, — сказал он. — Деньги-то нужны?

Виктору нужны были деньги. Ещё как. Он тогда перебивался стипендией и мелкими подработками, а после позора хотелось провалиться сквозь землю вместе со своей нищетой. Но что-то в лице незнакомца — может, то, как он произнёс «подработка», растянув слово, будто пробовал на вкус, — заставило его отказаться.

Он соврал, что уже нашёл место. Незнакомец хмыкнул, сунул сигарету за ухо и поднялся.

— Ну, бывай, студент. Жизнь длинная, ещё свидимся.

И ушёл. А Виктор потом месяцами гадал, что это было за место и сколько он тогда потерял.

Теперь он лежал в том же теле, но на год раньше, и у него была целая вечность впереди, чтобы узнать ответ.

«Завтра. Парк, та же скамейка, то же время. И посмотрим, кто ты такой на самом деле».

Он уснул с этой мыслью, а кошка переползла ему на грудь и устроилась там, как на троне, свесив лапы по обе стороны.

Утро началось с того, что кошка встала Виктору на лицо.

Он продрал глаза, отплёвываясь от шерсти, и первым, что увидел, был полосатый хвост, торчащий вертикально, как антенна. Кеза сидела у него на груди и требовательно смотрела на дверь.

— Кормилец нужен, — пробормотал Виктор и ссадил её на пол. — А я так, мебель.

Димка ещё дрых, накрывшись с головой, и на все кошачьи вопли реагировал только ворочаньем. Пришлось вставать самому. Виктор плеснул кошке тушёнки, с тоской глянул на недоеденную и подумал, что хорошо бы завести в холодильнике хоть что-то, кроме Димкиных запасов. Деньги после вчерашнего не прибавились, но он впервые за долгое время не ощущал их отсутствия как приговор. Всё ещё будет. Он знал это так же ясно, как то, что через час его ждёт пара по матанализу, на которой он проспит ровно половину, потому что уже знает её наизусть из прошлой жизни.

Он успел умыться, побриться на скорую руку и даже поймал себя на том, что разглядывает в зеркале своё восемнадцатилетнее лицо. Гладкое, без щетины, с тонкой царапиной на скуле — след кошачьих когтей. Царапина уже подсохла, но оставалась заметной, как зарубка на память.

На пары он почти опоздал. Вбежал в корпус за две минуты до звонка, лавируя между первокурсниками, и на повороте к лестнице чуть не снёс кого-то с ног.

— Ой!

Лиза отшатнулась, прижав к груди папку, и Виктор замер. На ней была лёгкая блузка, джинсы, а волосы — те самые рыжие — сегодня распущены и падают на плечи. Веснушки на солнце, льющемся из окна, горели.

— Виктор? — она узнала его, и лицо её сделало сложный переход: радость, смущение, снова радость. — Ты… вы здесь учитесь?

— Виктор, — поправил он мягко, не зная почему. Нет, не так. — Я здесь учусь. А ты?

Она рассмеялась — легко, но щёки всё же порозовели.

— Я на инязе. Третий этаж. А ты?

— Матфак, второй.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Надо же. Ходим по одному корпусу и не встречались.

— Вчера встретились.

Лиза опустила глаза, и улыбка у неё стала тише.

— Да. Вчера. Я хотела ещё раз извиниться за ту неловкость, я вела себя глупо.

— Ты вела себя как человек, на которого упал незнакомец, — сказал Виктор. — Это я должен извиняться.

— Нет, что ты! — она подняла ладонь, будто защищаясь. — Всё в порядке, правда. Просто я… в общем, неважно.

Он видел, как она мнёт край папки, и решил не давить. Вместо этого сказал:

— У меня есть для тебя сюрприз. Но он будет готов только к вечеру.

Лиза удивлённо подняла брови.

— Сюрприз? Мне?

— Тебе. Давай встретимся в восемь? У тебя.

Она заколебалась — на секунду, но Виктор уловил этот миг: взгляд в сторону, быстрый вдох, как перед прыжком. Потом кивнула.

— В восемь. Хорошо. Ты помнишь адрес?

— Помню.

— Тогда до вечера. — Она улыбнулась и вдруг добавила тише: — Я буду ждать.

И ушла вверх по лестнице, а Виктор ещё несколько секунд смотрел ей вслед, на то, как джинсы обтягивают бёдра, как рыжие волосы плавно развиваются из стороны в сторону. Потом спохватился и рванул в аудиторию, влетев за секунду до звонка.

Пара прошла быстро. Он не спал, как обещал себе, а сидел и вполуха слушал, рисуя на полях тетради кошачий хвост с подписью «Кеза». Сосед по парте косился, но молчал.

На второй паре он заметил, что Люды нет. Соколова сидела позади него ещё вчера, метала ненавидящие взгляды, а сегодня её место пустовало. Виктор не сразу решился спросить.

— А где Соколова? — бросил он негромко в перерыве, обращаясь к одногруппникам.

Те переглянулись, и один, пухлый второкурсник с вечно красными ушами, ответил:

— Заболела, говорят. Но это так, официально. А по-нормальному — сидит дома после вчерашнего.

— После юбки? — уточнил Виктор.

— Ну да. Ей же весь факультет теперь в спину ржёт. Думаешь, просто так не пришла? Она ж гордая, как сто чертей.

Виктор кивнул и больше не спрашивал. Внутри не было ни злорадства, ни жалости — только спокойное, почти холодное удовлетворение. Она получила ровно то, что готовила ему. Ровно. Ни больше, ни меньше.

После пар он вышел из корпуса и остановился, подставив лицо солнцу. До вечера было далеко. Время — та самая валюта, которой у него впервые оказалось в избытке.

Парк встретил его тишиной и запахом нагретой хвои. Та самая скамейка у пруда пустовала. Виктор сел, откинулся на спинку и вытянул ноги. Сердце билось чуть быстрее обычного, но он заставил себя дышать ровно.

Он не знал, придёт ли тот человек. В прошлой жизни они встретились случайно, в один конкретный вечер, после конкретного позора. Теперь позора не случилось, и вся причинно-следственная цепочка могла рассыпаться. Но что-то подсказывало ему: такие люди ходят по своим маршрутам независимо от того, что происходит в жизни какого-то студента. Если незнакомец здесь бывает — он придёт.

Виктор просидел около получаса. Потом услышал шаги.

Они были мягкие, пружинистые, неспешные. Он узнал их раньше, чем поднял голову.

Незнакомец вышел на аллею из-за старых лип и направился прямо к скамейке. Спортивные штаны с полосками. Футболка на размер больше. Кепка, надвинутая низко, козырёк отбрасывал тень на верхнюю половину лица.

Он сел рядом, не спрашивая, и какое-то время молча смотрел на пруд.

— Красиво тут, — сказал он наконец. Голос был низкий, спокойный, с ленцой. — Тихо.

— Тихо, — согласился Виктор.

Пауза.

— Чего сидишь один, студент? — незнакомец покосился на него из-под кепки.

И Виктор, который весь день репетировал этот разговор, вдруг понял, что репетировать было незачем. Текст пришёл сам.

— Да так, — сказал он, глядя на воду. — Жизнь разбираю.

— Жизнь, значит, разбираешь, — хмыкнул незнакомец. Он достал из кармана пачку сигарет, выбил одну, но закуривать не стал — просто крутил в пальцах, как в прошлый раз. — И как, разобрал?

— Пока нет. Но уже понял, что сидеть на лавке и жалеть себя — так себе занятие.

— Ну, смотря как сидеть. — Мужик усмехнулся, и тень от кепки качнулась. — Кто-то сидит и ноет, а кто-то сидит и думает. Это две большие разницы.

Виктор искоса глянул на него. Тот же профиль, та же вальяжность. Всё сходилось до мелочей, будто мир бережно воспроизвёл сцену по старому сценарию, но с одним отличием: теперь у Виктора не было вчерашнего позора, зато была ясная голова.

— Думать-то я думаю, — сказал он. — Только от мыслей денег не прибавляется.

Незнакомец одобрительно кивнул.

— Вот это по-нашему. Студент, а уже понимаешь главное. Деньги — они не в голове, они в движении. Пока сидишь — капает не тебе.

Он наконец сунул сигарету в рот, но зажигалку не достал. Пожевал фильтр и повернулся к Виктору всем корпусом — не спеша, по-хозяйски.

— А деньги-то нужны?

Вот оно. Тот самый вопрос, который Виктор запомнил на всю прошлую жизнь.

— Нужны, — ответил он спокойно.

— Молодому студенту всегда нужны, — кивнул незнакомец. — Девушки, выпивка, сюрпризы. Жизнь, она денег просит, а стипендия — тьфу, на неё и кроссовки не купишь. Я вот что скажу. Есть у меня подработка. Не пыльная, по вечерам. Не связываешь себя ничем, отработал — получил. Никакой кабалы, всё по-честному. Как тебе такое?

Виктор помолчал. В прошлый раз он соврал про найденное место и ушёл. Теперь он хотел знать.

— А что за работа?

— А это разговор отдельный. — Незнакомец снял кепку, провёл ладонью по короткому ёжику волос и снова нахлобучил её на лоб. — Не здесь, не на лавке. Работа не грязная, сразу скажу, чтобы не пугался. Никакой запрещёнки, если ты про это подумал. Но всё серьёзно.

— Я и не думал...

— Думал. Все думают. Я бы тоже на твоём месте думал. — Он рассмеялся, коротко, по-доброму. — Ладно, студент, давай так. Ты парень вроде неглупый, это видно. Не суетишься, лишнего не болтаешь. Такие мне и нужны. Подъезжай завтра к вечеру, поглядим на тебя в деле. Если понравится — останешься. Нет — разбежимся, никто никому не должен.

— А если я скажу «да» вслепую?

— Тогда не подъезжай. — Незнакомец впервые посмотрел ему прямо в глаза, и взгляд у него был тяжёлый, как прижатый к земле груз. — Вслепую только кошки родятся, и то не все. Я тебе не рекламу продаю. Хочешь — узнаешь. Не хочешь — так и скажи.

Виктор выдержал взгляд. Внутри было спокойно, только сердце гулко ударило о рёбра. Он понимал, что стоит на пороге чего-то, что в прошлой жизни обошло его стороной. И то ли страх, то ли азарт — он пока не разобрал, что именно — заставил его улыбнуться.

— Я подъеду, — сказал он.

Незнакомец кивнул, будто другого и не ожидал.

— Ну, вот и поговорили. Телефон давай.

Они обменялись номерами. Виктор смотрел, как мужик вбивает его цифры в старый кнопочный телефон, и думал, что у него в руках теперь лежит ниточка, за которую в прошлой жизни он побоялся потянуть.

— Зовут-то тебя как? — спросил незнакомец, не поднимая головы.

— Виктор.

— А меня Григорий. Но для работы — просто Гриш. Привыкай. — Он убрал телефон и встал. — Завтра наберу, скажу куда. Не опаздывай.

— Не опоздаю.

Григорий ушёл той же пружинистой походкой, не оборачиваясь, и вскоре скрылся за деревьями. Виктор ещё посидел немного, глядя на пруд. Вода была тёмная, гладкая, и в ней отражалось небо.

Он поднялся и пошёл в общежитие. Внутри противно звенело предвкушение — как перед дракой, только драки пока не было, а было что-то глубже и опаснее.

До восьми оставалось четыре часа, и все их надо было потратить на главное: найти переноску для кошки.

Обход общежития Виктор начал с первого этажа и быстро понял, что это отдельный вид унижения. В первой же комнате его встретили ржавым смехом и предложением нести кошку в наволочке. Во второй — демонстративно закрыли дверь, едва он произнёс слово «переноска». В третьей долго рылись в шкафах, но выудили только сломанный аквариум.

— Заведи черепаху, — посоветовали ему на четвёртой двери.

Через час Виктор был на грани. Кошка в его комнате тем временем, судя по всему, вскрыла очередную банку тушёнки, потому что из-за двери доносился подозрительный скрежет, и сосед по этажу дважды стучал в стену.

Он уже решил, что понесёт Кезу в рюкзаке, когда постучал в одну из последних комнат на третьем этаже.

Дверь открылась, и весь мир на секунду сжался до этой двери.

На пороге стояла Карина.

Рост — около ста семидесяти, плюс каблуки, хотя дома, по идее, можно было и без. Фигура — те самые песочные часы, про которые пишут в книжках, но в живую они выглядели иначе: как обещание, от которого невозможно отвести глаз. Светлые волосы собраны в небрежный пучок, несколько прядей упали на шею. Шорты едва прикрывали верх бёдер, майка обтягивала грудь, а глаза — серые, с прищуром — смотрели на Виктора с откровенным любопытством.

— Ну? — сказала она, облокотившись о косяк. — Чего стоим, кого ждём?

Виктор сглотнул, но виду не подал. Только улыбнулся — спокойно, как улыбаются людям, с которыми заранее знаешь, что разговор будет непростым.

— Переноску ищу, — сказал он. — Для кошки. Может, у тебя есть?

— Переноску. Для кошки. — Карина повторила это медленно, будто пробовала слова на вкус, и уголок её рта дёрнулся вверх. — А сам ты кто будешь? Или так, ходишь по этажам, ищешь, куда кошку посадить?

— Виктор. С матфака. Живу на втором, у Горелова.

— А, у Димки. — Она кивнула, скрестив руки под грудью, отчего майка натянулась так, что Виктору пришлось сделать над собой заметное усилие, чтобы смотреть ей в глаза. — Знаю такого. Ну и зачем тебе переноска? Кошку, что ли, похитил?

— Возвращаю. Хозяйке.

— Хозяйке, — снова повторила Карина, и прищур её стал острее. — Красивая хоть?

Виктор не клюнул.

— Рыжая.

— Кошка или хозяйка?

— Обе.

Карина вдруг рассмеялась — негромко, грудным смехом, от которого у Виктора против воли потеплело где-то в животе.

— Ладно, Нестеров, заходи. Переноска у меня есть. Только не просто так.

Она отступила в комнату, пропуская его, и Виктор шагнул внутрь. Комната была женская до мелочей: пахло чем-то сладким, на подоконнике стояли свечи, на кровати валялась куча подушек, а на стене висела гирлянда, которую обычно вешают на Новый год. Но беспорядок был не небрежный, а жилой, тёплый.

Карина закрыла дверь и прислонилась к ней спиной.

— Значит так, Виктор с матфака. Переноску я тебе дам. Хоть навсегда бери. Но взамен — три моих желания. Любых.

— Любых? — уточнил он.

— Любых, — она смотрела на него с вызовом, и в серых глазах плясали бесенята.

Виктор хмыкнул. В прошлой жизни он бы уже бормотал что-то и пятился к двери. Теперь — стоял, сунув руки в карманы, и разглядывал её так же открыто, как она его.

— И что же за желания?

— А вот это уже следующий вопрос. — Карина оттолкнулась от двери и прошла мимо него к кровати, уселась на край, закинув ногу на ногу. От этого движения шорты задрались ещё выше, и Виктор усилием воли заставил себя не опускать взгляд. — Ты сначала скажи: согласен или нет.

— Соглашаться вслепую я не люблю.

— О, гляди, какой осторожный. — Она откинулась на локти, и майка натянулась на груди. — Ладно, киса. Первое желание скажу сразу, чтобы ты понимал, во что ввязываешься. Остальные — потом, когда придумаю. Идёт?

Виктор кивнул.

— Идёт. Говори первое.

Карина посмотрела на него снизу вверх, и улыбка её стала медленной, как масло по тёплому хлебу.

— Полки, — сказала она.

— Что?

— Полки. Две штуки. Вон там, — она мотнула головой в сторону стены. — Кривые, с самого заезда. Я на них ничего не ставлю, боюсь, рухнут. Поправишь — зачтём первое желание.

Виктор проследил за её взглядом. У стены действительно висели две книжные полки, обе с заметным перекосом, одна просела настолько, что книги съехали в угол.

— И это твоё «любое желание»? — он не удержался от усмешки.

— А ты думал, я над тобой издеваться сразу начну? — Карина приподняла бровь. — Не всё сразу, студент. Сначала докажи, что руки у тебя не только для того, чтобы кошку под хвостом щупать.

Виктор рассмеялся.

— Заметно, что ты с Димкой общалась.

— Все с Димкой общались. Он половине общаги про твои кошачьи приключения уже рассказал.

Он вздохнул, но по-доброму.

— Ладно. Полки так полки. У меня инструменты в комнате, сейчас принесу.

— Беги, — Карина махнула рукой. — Только не забудь вернуться, а то переноску не увидишь.

Он вернулся через десять минут с ящиком инструментов, который раздобыл у коменданта в обмен на обещание починить в холле скрипучую дверь. Карина за это время успела переодеться — теперь на ней были короткие домашние шорты и свободная футболка, завязанная узлом на животе. Это было ещё хуже. То есть лучше. То есть Виктор решил не смотреть и всё равно смотрел.

— Инструменты, — сказал он, поднимая ящик.

— Вижу, что не только инструменты. — Карина усмехнулась и кивнула на стену. — Действуй.

Полки снялись легко. Виктор работал быстро и сосредоточенно: вынул старые дюбели, заново разметил крепления, вбил новые, проверил уровнем. Карина сидела на кровати, поджав ноги, и молча наблюдала. От её взгляда у Виктора слегка горел затылок.

— Ты знаешь, что делаешь, — сказала она, когда он прикрутил первую полку.

— Я по жизни починяю то, что до меня сломали.

— Философ с дрелью. — Она хмыкнула. — Это уже интереснее.

Со второй полкой он провозился дольше: стена в этом месте крошилась, пришлось заливать дюбель. Карина слезла с кровати, подошла ближе и встала у него за спиной, так близко, что он слышал её дыхание и запах — сладкий, с ноткой ванили, совсем не такой, как у Лизы.

— Ровно, — оценила она, заглянув через его плечо. — Молодец.

— Ещё не готово.

— А я про другое.

Он обернулся. Карина стояла в полушаге, запрокинув голову, и смотрела на него всё тем же оценивающим взглядом, но теперь в нём было что-то другое — не вызов, а скорее азарт, разогретый близостью.

— Первое желание исполнено, — сказал Виктор, откладывая отвёртку.

— Почти. — Она качнулась вперёд, приподнялась на цыпочки и поцеловала его в щёку. Поцелуй был короткий, но губы у неё были горячие и мягкие, и от неожиданности Виктор замер.

— Это ещё за что?

— Аванс за второе. — Карина взяла его руку и, не сводя с него глаз, положила к себе на бедро. Под ладонью оказалась тёплая, гладкая кожа — горячее, чем он ожидал. Её бедро чуть напряглось под его пальцами. — Я могу быть благодарной, Виктор. Главное — постараться.

Она прошептала это почти в самые губы, и Виктор почувствовал, как по спине пробежала дрожь — острая, как разряд. Второе желание уже не казалось таким невинным.

— Осталось два, — сказал он, и голос получился ниже, чем он хотел.

— Осталось два, — согласилась Карина и отступила, с явной неохотой. — Но не сегодня. Сегодня ты к кошке торопишься.

Она открыла шкаф, достала с верхней полки синюю пластиковую переноску и протянула ему.

— Держи. И не говори потом, что я злая.

— Не скажу, — Виктор принял переноску. — Спасибо.

— Не благодари раньше времени. — Карина снова усмехнулась, и в её усмешке было обещание, от которого у Виктора против воли стянуло живот. — Захочешь ещё полки — ты знаешь, где меня найти.

Он вышел в коридор с переноской под мышкой и с горящим следом от её поцелуя на щеке. Голова шла кругом. Он покачал ею, отгоняя наваждение, и пошёл к себе.

Кошка встретила его у порога с таким видом, будто он был виноват во всех её бедах разом. Судя по пустой банке на полу, Димка снова её перекормил, и теперь Кеза лежала на боку, раскинув лапы, и смотрела на Виктора мученически.

— Красавица, — сказал он ей. — Поехали к хозяйке.

Затолкать кошку в переноску оказалось отдельным приключением. Кеза мгновенно преобразилась из ленивой подушки в боевого ежа: она растопырила все четыре лапы, вцепилась когтями в края переноски и орала так, что с соседних комнат выглянули любопытные.

— Ты её по-доброму, — подсказал из-за двери Димка, который уже проснулся и с интересом наблюдал за операцией. — Она уважает ласку.

— Она уважает только тушёнку, — пропыхтел Виктор, впихивая кошку внутрь.

Наконец решётчатая дверца захлопнулась. Кеза обиженно затихла, свернулась в углу и отвернулась, всем видом показывая, что ничего не простила.

— Ну всё, — выдохнул Виктор. — Пошли.

Он глянул в окно и обречённо застонал. За стеклом темнело, и первые тяжёлые капли уже били по подоконнику.

Дождь начался, как всегда в таких случаях, не по прогнозу — внезапный, косой, плотный, как шторка. Виктор натянул капюшон, прижал переноску к груди и побежал.

Дождь был не тёплый, как летом, а колючий, осенний, и уже через минуту Виктор промок до нитки. Капюшон облепил голову, джинсы прилипли к ногам, а переноска в руках ходила ходуном, потому что Кеза внутри металась и орала, проклиная погоду, дождь и Виктора лично.

— Сама виновата, — прохрипел он, перепрыгивая лужу. — Не надо было по деревьям лазить.

Кошка ответила ему тем же воем, полным вселенской обиды.

Он бежал через парк той же дорогой, что вчера шёл с Лизой, и в темноте под дождём всё выглядело иначе: мокрые липы шумели, как море, фонари расплывались жёлтыми кляксами, а тропинка превратилась в реку. Пять минут через парк растянулись в вечность.

У подъезда он наконец остановился перевести дух. С него текло ручьём. Переноску он прижимал к груди, как драгоценность, и из-за решётчатой дверцы на него смотрели два зелёных, полных ненависти глаза.

— Дошли, — выдохнул он и нажал кнопку домофона.

Лиза открыла почти сразу, будто ждала под дверью.

Она была в облегающей белой футболке, которая подчёркивала небольшую грудь и обтягивала талию, и в коротких спортивных шортиках, открывавших длинные смуглые ноги. Рыжие волосы рассыпались по плечам, на лице не было ни грамма косметики, и от этого она казалась ещё моложе, ещё беззащитнее. Увидев Виктора, мокрого до нитки, она всплеснула руками.

— Ты с ума сошёл! В такой дождь!

Но её взгляд уже упал на переноску. Она ахнула, прижала ладони к щекам, и глаза у неё сделались огромными.

— Это… это же…

— Кеза, — сказал Виктор, поднимая переноску. — Настоящая.

Лиза бросилась к нему, опустилась перед переноской на колени прямо в прихожей и заглянула сквозь решётку. Изнутри раздалось требовательное «мяу».

— Кеза! Девочка моя! Где ты была?!

Кошка в ответ завозилась, и Виктор услышал, как она трётся мордой о пластик. Лиза подняла на него глаза, и в них стояли слёзы — не печали, а того самого облегчения, от которого ломается голос.

— Как ты её нашёл? — прошептала она.

— Она меня нашла. Вернее, моего соседа. Он её вчера у подъезда подобрал и откармливал тушёнкой.

— Тушёнкой! — Лиза рассмеялась сквозь слёзы. — Бедная моя девочка!

Она вскочила, схватила Виктора за мокрый рукав и буквально затащила внутрь.

— Заходи, заходи! Ты весь мокрый. Так нельзя. Сейчас же снимешь всё, я принесу тебе сухое.

— Лиза, я не хочу тебя стеснять…

— Какое стеснять! — Она уже захлопнула за ним дверь и повернулась к нему, решительная, как маленький генерал. — Ты принёс мне Кезу под дождём. Если ты заболеешь, я себе не прощу. Всё, иди в ванную, снимай мокрое, я сейчас принесу тебе одежду. Мужскую. У папы осталась.

Она говорила быстро, не оставляя пространства для спора, и Виктор понял, что сопротивляться бессмысленно. Да и честно говоря, не хотелось: мокрые джинсы ледяными клещами впивались в ноги.

— Хорошо, — сдался он. — Только выпусти кошку, она тебя заждалась.

Лиза кивнула, открыла дверцу переноски, и Кеза выскользнула наружу пулей. Кошка сразу потёрлась о Лизины ноги, подняла хвост трубой и, не глядя на Виктора, гордо прошествовала вглубь квартиры, как императрица, вернувшаяся в свои владения.

— Иди, иди, — подтолкнула Лиза Виктора к ванной. — Полотенца на крючке.

Ванная оказалась под стать квартире: светлая, с большим зеркалом, с пахнущим хвоей мылом. Виктор закрыл дверь и стянул с себя мокрую футболку, которая отлипала от тела с противным чавкающим звуком. Потом джинсы — те пришлось буквально сдирать. Он остался в одних трусах, поёжился и потянулся за полотенцем.

Кровь всё ещё гудела от бега, от дождя, от Лизы в этих шортиках. Он запретил себе думать о ней, но тело, восемнадцатилетнее, отзывалось мгновенно и предательски. Виктор шумно выдохнул, глядя в зеркало на своё отражение — мокрые волосы облепили лоб, по груди стекали капли.

Он как раз снял трусы и начал вытираться, когда дверь распахнулась.

— Я принесла! Тут папины спортивные штаны и футболка, они тебе, наверное, будут… — Лиза влетела с охапкой одежды и осеклась на полуслове.

Виктор не успел ни прикрыться, ни повернуться. Он так и замер с полотенцем в руке, повернувшись к ней вполоборота, обнажённый, и капли воды медленно стекали по его груди вниз, к животу и дальше.

Лиза замерла в дверях.

Её взгляд скользнул по его лицу, по груди, по животу — и остановился ниже, там, где между бёдер, в тёмных мокрых завитках, лежал его член. Не возбуждённый до конца, но уже тяжелеющий от её присутствия, от её дыхания, от того, как она стояла в проёме с приоткрытыми губами.

Она не закричала. Не отвернулась. Она смотрела — прямо, не отрываясь, как под гипнозом, и щёки её заливались краской, а дыхание сбилось.

— Я… — выдохнула она. — Прости. Я не хотела… я думала…

Но взгляд не отрывался. Он держал его там, прикованный, и Виктор физически чувствовал этот взгляд на своей коже, как прикосновение.

— Лиза, — тихо сказал он.

Она вздрогнула, будто очнулась, и сделала крошечный шаг назад, не отводя глаз.

— Одежда. Вот. — Она протянула охапку вслепую, не глядя. — Я положу… вот сюда.

Она положила вещи на край стиральной машины, так и не подняв взгляда, и попятилась к двери. Её грудь вздымалась под тонкой футболкой, на шее билась жилка.

— Прости, — повторила она почти шёпотом.

И вышла, не отрывая взгляда до последней секунды, пока дверь не закрылась за ней.

Виктор остался стоять с полотенцем в опущенной руке. Сердце колотилось так, будто он всё ещё бежал под дождём. Член уже не был просто тяжелеющим — он налился полностью и стоял, прохладный воздух ванной не остужал, а только обострял ощущения.

Он упёрся лбом в холодное зеркало и глухо засмеялся.

Глава 4

Виктор не перебивал. Он знал это чувство — пустую квартиру, в которой пахнет чужими вещами, и телефон, который молчит вечерами. В прошлой жизни он прожил так полтора десятка лет и до сих пор не научился заполнять эту пустоту ничем, кроме работы.

— А брат? — спросил он. — Ты говорила, у тебя есть старший брат.

Лиза чуть сгорбилась над кружкой.

— Был. Вернее, он есть, но мы почти не общаемся. Он поссорился с родителями, когда мне было лет пятнадцать. Из-за чего — не знаю точно, при мне всё держали в тайне. Он собрал вещи и уехал. Сначала звонил мне по праздникам, потом реже, потом перестал. Теперь я даже не знаю, в каком он городе.

— Давно?

— Года три. — Она усмехнулась невесело. — Иногда мне кажется, что в этой семье уезжать — это у нас наследственное. Просто я единственная, кто остался.

Она замолчала, и кошка, почувствовав что-то, спрыгнула с дивана, подошла и потёрлась о Лизины голые щиколотки. Лиза наклонилась, погладила её, и на губах у неё мелькнула слабая улыбка.

— Зато Кеза не уезжает. Она вообще из дома не выходит, а тут как вышла — так сразу приключения.

— Может, она просто искала, кто бы тебя рассмешил, — сказал Виктор.

Лиза подняла на него глаза и не сразу отвела взгляд.

— А ты, — сказала она тихо, — ты сам-то откуда такой?

— Из общежития, — ответил Виктор с улыбкой, но понял, что она спрашивает о другом.

— Я не про адрес. Ты странный. То на дерево лезешь, то извиняешься за то, что кошка у тебя под дверью поселилась. Так не бывает, что люди безвозмездно так добры к незнакомкам.

— Почему?

— Не знаю. — Она покачала головой. — Обычно люди сначала что-то хотят, а потом уже лезут на деревья.

Виктор откинулся на спинку табурета. Хотел отшутиться, но вместо этого сказал правду

— Я не хочу ничего такого, что бы ты не захотела сама. Мне просто… нравится быть здесь.

Лиза приоткрыла губы, будто хотела что-то ответить, но промолчала. Щёки её снова порозовели, но на этот раз она не опустила взгляд.

— Мне тоже, — прошептала она. — Нравится, что ты здесь.

Кошка запрыгнула Виктору на колени без предупреждения, тяжело, как мешок с песком, и принялась уминать лапами его бедро, выпуская когти. Виктор охнул.

— Это у неё одобрение, — засмеялась Лиза. — Она так помечает своих.

— Больно помечает.

— Зато честно.

Кеза развернулась, показав им хвост, и устроилась на коленях Виктора, как на подушке, громко замурчав. Виктор осторожно погладил её, и кошка неожиданно прикрыла глаза, подставив голову.

— Ну вот, — сказала Лиза. — Ты ей понравился. Теперь она тебя не отпустит.

— А хозяйка?

Вопрос вырвался раньше, чем Виктор успел его обдумать. Лиза замерла с кружкой на полпути ко рту. В кухне стало тихо, только мурчание кошки гудело, как маленький мотор.

— А хозяйка, — медленно проговорила Лиза, глядя в кружку, — ещё не решила. Но склоняется к тому, что ты не так прост, как хочешь казаться.

— Я вообще очень прост, — Виктор погладил кошку. — Меня кошки и рыжие девушки в парках понимают с полуслова.

Лиза прыснула и покачала головой.

— Всё-таки ты невыносимый.

— Значит, сходимся.

За окном давно стемнело. Дождь стих, и в мокром стекле отражались огни дома напротив — жёлтые, расплывчатые, как свечи под водой. Виктор глянул на часы и понял, что просидел дольше, чем собирался. Поднялся, бережно ссадил кошку на пол.

— Мне пора. Одежда высохла?

— Сейчас проверю. — Лиза встала, вышла в прихожую, вернулась с его джинсами и футболкой — сухими, тёплыми, пахнущими порошком. — Держи. Можешь переодеться, а это, — она кивнула на штаны и рубашку, — можешь оставить себе. Вернее, я хочу, чтобы ты оставил.

— Зачем?

— Как сувенир. — Она пожала плечами, но глаза у неё блестели лукаво. — Или как повод вернуться, если начнут надоедать. Мой папа в эти вещи всё равно не влезет.

Виктор усмехнулся.

— А если я не вернусь?

— Тогда останешься с сувениром. Но я почему-то думаю, что вернёшься.

Он не стал переодеваться — решил, что в мягких штанах и фланелевой рубашке до общаги дойдётся даже приятнее, чем в джинсах. Собрал свои вещи в пакет, который Лиза заботливо подала. В прихожей они замерли друг напротив друга.

— Спасибо за ужин, — сказал Виктор. — И за кошку. И за то, что не выгнала.

— Я бы тебя и не выгнала. — Лиза вдруг шагнула к нему и обняла — крепко, прижавшись головой и грудью к его телу. От неё пахло чаем и ещё чем-то домашним, уютным. Виктор обнял её в ответ, одну руку положив на поясницу, вторую — на лопатки, и почувствовал, как она вздрагивает под его ладонями.

— У тебя сердце колотится, — тихо сказал он.

— Это не сердце. Это кошка мурчит.

— Кошка на диване.

— Значит, это я. — Лиза не разжала рук. — Не обращай внимания.

Они стояли так ещё несколько секунд — долгих, тёплых, тягучих. Потом Лиза отстранилась первой, но не сразу, а медленно, как выходят из воды.

— Иди, — сказала она. — Пока я не передумала и не оставила тебя ещё на чай.

— Я бы не отказался.

— В следующий раз.

Виктор улыбнулся.

— Значит, будет следующий раз.

Он уже взялся за ручку двери, когда вспомнил.

— Лиза. Дай свой номер.

Она удивлённо моргнула, потом рассмеялась.

— А ты наглый. Только за порог — и сразу номер.

— Я просто в прошлый раз забыл. Больше не хочу.

Лиза продиктовала цифры, и Виктор вбил их в телефон, чувствуя, как внутри разливается что-то тёплое, похожее на уверенность.

— Я напишу, — пообещал он.

— Попробуй не написать.

Дверь закрылась за ним, и Виктор постоял в подъезде, глядя на тёмный экран, на котором светилось её имя. Потом сунул телефон в карман и вышел в ночь.

Дождь кончился, но воздух был влажный и прохладный. Асфальт блестел, в лужах дрожали огни фонарей. Виктор шёл через парк, и город казался ему вымытым, новым, как будто кто-то снял с него пыльную плёнку. В руке покачивался пакет с одеждой, на плечах — чужая рубашка, пахнущая чужим домом, а в груди — странное, забытое ощущение, которому он не сразу нашёл название.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Оказалось — надежда.

К общежитию он подошёл поздно. Часы на проходной показывали половину двенадцатого, и вахтёрша Изольда Павловна, крупная женщина с лицом, будто высеченным из сырого теста, уже стояла в дверях, скрестив руки.

— Нестеров, — проговорила она так, что имя прозвучало как приговор. — Ты в курсе, который час?

— В курсе, Изольда Павловна. Извините, задержался.

— Задержался он. — Она не сдвинулась с места. — Я сейчас милицию вызову, вот тогда узнаешь, что значит задержался. Шёл бы ты на все четыре стороны.

Виктор прикинул расклад. В прошлой жизни он бы начал мямлить, оправдываться, и всё равно ночевал бы на лестнице. Теперь он посмотрел вахтёрше прямо в глаза и изобразил на лице то особое выражение усталой честности, которому научился за годы отчётов перед начальством.

— Изольда Павловна, виноват. Но я не по бабам шатался, если вы про это. У нас на этаже кошка бездомная, вчера у соседа под дверью чуть не околела. Я её в клинику носил, в переноске, — он приподнял пакет. — Вы же знаете, я животных люблю.

Вахтёрша прищурилась.

— Какая ещё кошка? У нас в общежитии животных держать запрещено.

— Так я её не держу. Я её спасал. Разница есть.

Изольда Павловна помолчала, буравя его взглядом, и Виктор уже решил, что придётся импровизировать дальше, но она вдруг шумно вздохнула.

— Ладно, проходи. Но ещё раз после одиннадцати — и будешь ночевать на коврике. Я тебе не мать, чтобы с тобой нянчиться.

— Вы лучше матери, Изольда Павловна.

— Не подлизывайся.

Она посторонилась, и Виктор скользнул в тёплый вестибюль, пахнущий хлоркой и старой побелкой. Поднимаясь по лестнице, он усмехался: вот и первая маленькая ложь во второй жизни. Похоже, это только начало.

На третьем этаже он остановился у комнаты Карины. Постучал — тишина. Постучал ещё раз, погромче. За дверью не было ни звука, ни полоски света под косяком.

— Ну и где тебя носит? — пробормотал Виктор, сам не зная, зачем ему это.

Переноску он поставил у своей двери, вошёл в комнату и не стал зажигать свет. Димка спал, раскинувшись на кровати, и похрапывал, как трактор. В углу, на подоконнике, стояла пустая банка из-под тушёнки — следы кошачьего пиршества.

Виктор разделся в темноте, лёг и уставился в потолок, на лампу без абажура. Сон не шёл. Он ворочался, но перед глазами всё стояло одно и то же: Лиза в коротком халате, её руки на коленях, её голос, тихий и тёплый. «Мне нравится, что ты здесь».

Он улыбнулся.

А потом мысли, как всегда, потекли дальше — туда, куда он не хотел их пускать.

Лиза. Карина. Даже Люда Соколова, если разобраться, была хороша собой, но от неё стоило ждать только неприятностей. Слишком много красивых женщин появилось вокруг за два дня, и Виктор, проживший жизнь, знал: такие совпадения редко бывают случайными. Жизнь словно нарочно расставляла их у него на пути — то ли награда за двадцать лет пустоты, то ли проверка.

Скрипнула дверь. Виктор замер.

— Нестеров, ты не спишь? — шёпотом спросил Димка с соседней кровати.

— Не сплю.

— Я вот чего подумал. — Димка завозился, и в темноте скрипнули пружины. — Ты какой-то не такой. То кошку под хвостом щупаешь, то ночью возвращаешься в чужой рубашке. Ты случаем не в секту вступил?

Виктор негромко рассмеялся.

— В секту. Называется «вечерняя доставка кошек».

— Ну-ну. — Димка помолчал. — Только ты это, если что — я с тобой. В смысле, если по-серьёзному. Не в секту, а так. Ну ты понял.

— Понял, — сказал Виктор. — Спасибо.

— Да ладно, — Димка зевнул. — Спи давай, кошачий герой.

Он затих, и вскоре его дыхание стало ровным. А Виктор ещё долго лежал с открытыми глазами, глядя в потолок.

Завтра. Григорий. Работа. Он так и не знал, что это за место, и теперь, лёжа в темноте общежитской комнаты, чувствовал, как азарт в груди мешается с холодком, от которого не по себе. В прошлой жизни он побоялся — и всю оставшуюся жизнь гадал, что потерял. Теперь он узнает.

И, может быть, пожалеет.

Он перевернулся на бок, подтянул одеяло до подбородка. Сон не шёл. Мысли крутились, как бельё в машинке, и среди них всё чаще всплывало лицо, которое Виктор двадцать лет гнал от себя.

Родители.

В прошлой жизни он переехал в общежитие, едва выдалась возможность, и наврал себе, что сепарация поможет наладить общение. Не помогла. Сначала звонил раз в неделю, потом раз в месяц, потом только по праздникам — короткие, скомканные разговоры, в которых обе стороны боялись сказать лишнее. Мать спрашивала, тепло ли он одевается. Отец молчал в трубку, а в конце передавал привет. Виктор обещал приехать, не приезжал, и с каждым годом расстояние между ними становилось не в километрах, а в невысказанном.

Потом отца не стало. Инфаркт, ночью, скорую вызвала соседка. Виктор узнал об этом утром, от матери, и в её голосе не было упрёка — только усталость. Он приехал на похороны и стоял у гроба, глядя на чужое, спокойное лицо, и не мог вспомнить, когда в последний раз видел отца живым. Мать умерла через два года. Он не был даже на её похоронах — командировка, работа, та самая дурацкая работа, ради которой он двадцать лет откладывал жизнь на потом.

Вот что было по-настоящему страшно. Не позор в аудитории, не жена, которая ушла, не ипотека. Страшно было лежать в сорок с лишним и понимать, что ты дважды похоронил людей, которых так и не узнал.

Теперь ему снова восемнадцать. Где-то в другом городе — или в том же, он даже не помнил точно, — живут отец и мать, ещё не старые, ещё не уставшие от его молчания. Они не знают, что их сын уже однажды их потерял.

Виктор закрыл глаза.

— Я исправлю, — прошептал он в темноту. — И это тоже.

Он лежал и думал о том, как странно устроена вторая попытка: ему дали тело, в котором кровь кипит, и память, в которой навсегда застряло сорокалетнее одиночество. Теперь нужно было как-то уместить их в одном человеке и не сойти с ума.

За окном, в мокрых ветвях, шумел ветер. Димка посапывал на соседней кровати. А Виктор смотрел в потолок, на лампу без абажура, и впервые за долгое время не боялся завтрашнего дня.

Потому что знал: этот день у него уже был. И знал, что на этот раз проживёт его иначе.

Глава 5

Суббота началась с солнца.

Оно влезло в окно без занавесок, растеклось по полу жёлтой лужей и добралось до кровати Виктора. Он проснулся оттого, что свет давил на веки, как тёплая ладонь. Несколько секунд лежал, не открывая глаз, вспоминая, где он и сколько ему лет. Потом поднёс к лицу руку — гладкую, без старческих вен, с тонким шрамом на сгибе указательного пальца, который появился ещё в детстве и теперь снова был свежим, почти розовым.

Восемнадцать. Суббота. Вторая жизнь.

Димка спал на соседней кровати, накрывшись с головой, и из-под одеяла торчала только русая макушка. Виктор осторожно встал, натянул спортивные штаны, взял с подоконника полотенце и вышел в коридор. В умывальной комнате было пусто и холодно. Из крана текла ледяная вода, из соседнего отсека пахло хлоркой и мокрой штукатуркой. Виктор умылся, почистил зубы, глядя в мутное зеркало над раковиной, и снова удивился тому, как молодо выглядит его лицо — без залысин, без мешков под глазами, с той дерзкой припухлостью губ, какая бывает у парней, которые ещё не научились прятать улыбку.

Он провёл ладонью по щеке. Щетина едва пробивалась, и вчера он носился с ней, как с наградой. Теперь это казалось смешным: в прошлой жизни он двадцать лет смотрел в зеркало на усталого мужика, а теперь получил обратно лицо, с которого ещё не сходило выражение вечного голода по жизни.

На обратном пути он проходил мимо комнаты Карины и машинально глянул на пол у двери. Переноски не было. Вчера он оставил её здесь, у косяка, — в пустом коридоре, в половине двенадцатого ночи. Теперь её место пустовало, и в груди шевельнулось что-то среднее между любопытством и тревогой.

Он постучал.

Тишина. За дверью не шелохнулось. Виктор постучал ещё раз, громче, и уже подумал уйти, когда замок щёлкнул и дверь приоткрылась.

Карина смотрела на него сквозь щель — заспанная, взлохмаченная, с розовой полосой от подушки на щеке. Глаза у неё были прищурены, как у человека, которого выдернули из сна на самом интересном месте. Но когда она узнала Виктора, на губах у неё сама собой проступила та самая хитрая, медленная улыбка, которую он уже успел запомнить.

— Ну? — голос у неё был сиплый со сна. — Чего стучишь в субботу с утра?

— Переноска пропала, — сказал Виктор. — Я вчера оставлял её у двери.

— Не пропала. — Карина потянулась, и дверь приоткрылась шире. — Я её под утро забрала. Стояла, как беспризорница. Пришлось спасать.

На ней была ночнушка — короткая, тонкая, явно не рассчитанная на субботних гостей. Лямка сползла с плеча, открывая ключицу и верх груди, и Виктор заставил себя смотреть ей в глаза, хотя это было непросто.

— Извини, что разбудил, — сказал он.

— Разбудил? — Карина усмехнулась. — Я ещё не ложилась толком. Вернулась под утро, как раз переноску твою и подобрала. Думала, ты её мне в подарок оставил.

— Нет, я просто хотел вернуть. Вчера стучал, но тебя не было.

Она отвела взгляд — на секунду, но Виктор уловил этот миг: зрачки ушли в сторону, будто она прикидывала, сколько можно сказать.

— Меня не было, — согласилась она спокойно. — Дела.

Пауза. Из-за её спины тянуло теплом и запахом сладкого сна. Виктор поймал себя на том, что разглядывает её босые ноги и то, как ночнушка обтягивает бёдра.

— Ты ещё должен мне два желания, — сказала Карина, возвращая взгляд Виктора. — Не забыл?

— Помню. Я же согласился.

— Вот и славно. — Она оперлась плечом о косяк, скрестив руки под грудью, отчего ночнушка натянулась ещё сильнее. — Приходи на следующей неделе. Второе желание уже готово. Но рассказывать о нём я тебе пока не буду.

— Даже намёк?

— Ни намёка. — Она покачала головой, и светлые пряди качнулись у щеки. — Придёшь — узнаешь. Если не струсишь.

— Я похож на того, кто трусит?

Карина смерила его взглядом с ног до головы, не торопясь.

— Нет, — признала она. — Поэтому я тебя и выбрала.

Виктор усмехнулся.

— Выбрала? Звучит так, будто я уже не просто переноску должен.

— А ты и не просто переноску должен. Ты мне должен два желания, а это, сам понимаешь, серьёзнее любых денег. — Она выпрямилась, и дверь качнулась. — Ладно, студент, дай поспать. И не карауль больше у моей двери, а то решат, что ты ко мне клинья подбиваешь.

— А я не подбиваю?

— Посмотрим. — Карина улыбнулась, медленно, как масло по тёплому хлебу, и закрыла дверь.

Виктор постоял в коридоре, глядя на обшарпанную краску, и тихо засмеялся. Вот же женщина. Каждое её появление выбивало из-под ног что-то важное — то ли землю, то ли остатки здравого смысла.

Он вернулся в комнату. Димка уже не спал — сидел на кровати, хлопая глазами, и ковырял засохшую корку хлеба, найденную на тумбочке.

— Ты чего такой довольный? — пробурчал он. — Опять кошку под хвост щупал?

— На этот раз — нет. — Виктор сел на свою кровать. — Собирался, но не успел.

Димка хрюкнул в кулак и махнул рукой.

— Суббота, Нестеров. Что делаешь?

— Готовлюсь к учёбе. А вечером — дела.

— Дела у него, — Димка зевнул, разваливаясь обратно. — Ну-ну. Только не вляпайся опять в кошачью историю.

Виктор хотел ответить, что в этот раз всё будет серьёзнее кошачьей истории, но промолчал. Димке знать не обязательно. По крайней мере, пока.

До вечера Виктор действительно провёл большую часть дня над тетрадями. Точнее, попытался. Голова не хотела заниматься матанализом: мысли то и дело соскальзывали то к Лизе, то к Карине. Он перечитывал конспекты, делал пометки на полях, но то и дело ловил себя на том, что смотрит в окно, где солнце золотило верхушки лип, а по карнизу расхаживал голубь с таким независимым видом, будто общежитие принадлежало ему.

Димка после полудня ушёл куда-то по своим делам, не сказав куда, и в комнате стало тихо. Виктору такая тишина была даже на руку: впервые за эти безумные дни он мог просто сидеть, не притворяясь перед соседом, и раскладывать по полочкам то, что с ним происходит.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

А происходило, если честно, много. Слишком много для двух с половиной дней.

Он снова стал восемнадцатилетним. Он подставил Люду Соколову так, что она теперь неделю не выйдет из комнаты. Он познакомился с Лизой, которая смотрела на него так, будто он был и причиной её смущения, и единственным, кто мог его снять. Он по уши влез в историю с тремя желаниями Карины. И он согласился на работу у человека, о котором в прошлой жизни думал месяцами, гадая, что упустил.

Последнее не давало покоя больше всего.

К вечеру он встал, сходил в душ, побрился начисто, хотя бритьё всё ещё было почти нечем, и оделся в одежду отца Лизы — те самые каштановые штаны с подвязками и клетчатую рубашку. В зеркале на дверце шкафа отразился другой человек: подтянутый, спокойный, с лёгкой небрежностью в закатанных рукавах. Виктор одёрнул рубашку, поправил воротник и усмехнулся.

Хорош. Ни дать ни взять — молодой человек из хорошей семьи, который пошёл по делам, а не студент общаги, который три дня назад спал в аудитории, пока его не сбила собственная жизнь.

Он достал телефон и открыл сообщение от Гриши. Там был адрес. Виктор глянул на него, потом на время. Пора.

— Ну, — сказал он своему отражению, — поехали.

Автобус пришлось ждать долго. Виктор стоял на остановке, засунув руки в карманы, и смотрел, как по проспекту течёт субботний вечер: парочки, семьи, пьяные компании, светящиеся окна магазинов. Город жил своей обычной жизнью, и Виктор в этом городе был единственным, кто знал, чем закончится обычная жизнь. От этого всё вокруг казалось чуть ненастоящим, как декорация, в которой он — единственный актёр, помнящий пьесу до конца.

Адрес привёл его на старую улицу, застроенную ещё в советские времена. Там, за рядом пожелтевших тополей, стояло красивое трёхэтажное здание с колоннами у входа и лепниной по карнизу. Судя по вывескам, внутри расположились разные кружки и кинотеатр: у двери висела застеклённая доска с расписанием, а над входом горела тусклая вывеска «Культурный центр».

Виктор поднялся по ступеням. Дверь была заперта. Он набрал Гришу.

— Слушаю, — отозвался тот после двух гудков, голос был низкий, с ленцой, как тогда в парке.

— Это Виктор. Я на месте.

— Молодец, не опоздал. Стой у входа, я сейчас.

Через минуту за стеклом двери показалась знакомая фигура. Гриша отпер замок и впустил его, жестом показал идти за собой. Одет он был уже не в спортивные штаны, а в тёмные брюки и лёгкую рубашку, но кепку не снял — так и сидела на затылке, козырьком назад.

— Ну что, студент, готов к труду? — бросил он через плечо, не оборачиваясь.

— Посмотрим, что за труд.

— А ты не промах. Другой бы уже трясся.

— Я трясусь, — честно сказал Виктор. — Просто не показываю.

Гриша хмыкнул, и они стали подниматься по лестнице. Ступени скрипели, в воздухе стоял запах старого дерева, пыли и чего-то химического — то ли краски, то ли клея. По стенам висели детские рисунки и афиши кружков: «Шахматы», «Лепка», «Хоровое пение». Всё это никак не вязалось с тем, что Виктор ожидал увидеть.

На третьем этаже Гриша открыл дверь в кабинет. Внутри было чисто, почти по-деловому: письменный стол, пара стульев, шкаф с папками, на подоконнике — пластиковый фикус. Над столом висел календарь с котом. Гриша опустился в кресло, снял кепку, провёл ладонью по короткому ёжику и кивнул Виктору на стул напротив.

— Садись. Разговор будет недлинный.

Виктор сел. Гриша откинулся в кресле, сложил руки на животе и посмотрел на него оценивающе.

— Значит, так. Я — администратор этого здания. Официально здесь кружки, кинотеатр, секции для детей. Неофициально — иногда тут проходят особые закрытые мероприятия. Клуб «Честь». Слышал?

— Нет.

— И хорошо. Значит, не болтал никто. — Гриша усмехнулся. — Мне нужен доверенный помощник. На особые поручения. Не спрашивай сейчас, какие именно, — узнаешь по ходу. Скажу главное: работа не пыльная, плачу хорошо, рисков почти нет, если делать с умом. А ум у тебя, я погляжу, есть.

— С чего вы взяли?

— С того, как ты в парке со мной говорил. Не суетился, лишнего не болтал, на лавке не трясся. Такие мне и нужны. — Гриша подался вперёд, упёрся локтями в стол. — Когда приступать?

— Прямо сейчас, — сказал Виктор.

Гриша улыбнулся — широко, по-доброму, но глаза остались цепкими.

— Вот это по-нашему. Ладно, студент, не буду тянуть кота за хвост. Твоё первое задание — простое, как валенок. Иногда на наши мероприятия приходится приглашать людей лично. Не по телефону, не по почте — лично, с бумажным конвертом от одного из участников. Вот этим ты сейчас и займёшься.

Он выдвинул ящик стола и достал чёрный конверт — такой же, как тот, что Виктор уже видел.

— Держи. — Гриша протянул его. — Там адрес. Доедешь, отдашь лично в руки. И запомни главное правило: в процессе можно наглеть.

— Наглеть? — переспросил Виктор.

— Именно. — Гриша откинулся обратно. — Люди, которым мы возим такие конверты, — народ особый. Они уважают не вежливость, а характер. Будешь мямлить и кланяться — сочтут за шестёрку. А нам шестёрки не нужны. Понял?

— Понял.

— Тогда скидываю адрес. Езжай. Справишься — поговорим о деньгах.

Виктор взял конверт, поднялся. У двери обернулся.

— А что в конверте?

Гриша посмотрел на него долгим взглядом.

— А вот это, студент, тебе знать не обязательно. Пока. Всё узнаешь, если останешься.

И улыбнулся — на этот раз без тепла.

Он вышел из кабинета, чувствуя на спине этот взгляд — цепкий, холодный, как прикосновение чужой ладони к затылку. Дверь закрылась за ним мягко, и в коридоре снова стало тихо, только где-то внизу гудели старые трубы. Виктор спустился по лестнице, вышел на улицу и вдохнул вечерний воздух. В руке, во внутреннем кармане рубашки, лежал чёрный конверт.

Смеркалось. Над крышами догорала узкая оранжевая полоса, и тополя вдоль улицы стояли чёрные, неподвижные. Виктор глянул в телефон. Адрес, который скинул Гриша, был на другом конце района — туда, где среди хрущёвок и панелек вырастали первые десятиэтажки.

Он сел в автобус. Тот был полупустой: у окна дремала женщина с сумкой, впереди двое подростков тыкали в один телефон на двоих, сзади монотонно гудел мужчина, разговаривая по громкой связи. Виктор сел к окну, прислонился виском к холодному стеклу и смотрел, как мимо проплывают освещённые окна чужих квартир.

«В процессе можно наглеть».

Он прокручивал эти слова в голове снова и снова, пытаясь понять, что за ними стоит. Наглеть — с кем? Перед кем? Конверт от одного из участников клуба. Значит, человек, к которому он едет, — тоже участник, или гость, или кто-то ещё. И этот человек, судя по всему, ждёт не мальчика на побегушках, а кого-то, кто умеет держать удар.

Через двадцать минут автобус высадил его на остановке у длинной девятиэтажки, выкрашенной в блеклый жёлтый. Дом был старый, с облупившимися балконами и спутниковыми тарелками, налепленными на фасад, как заплатки. У подъезда курили двое, лениво перебрасываясь фразами.

Виктор подошёл к нужной двери. Домофон. Кнопки с цифрами, потёртая табличка с номерами квартир. Он нажал семьдесят третью и стал ждать.

Тишина. Потом щелчок, и женский голос — низкий, с хрипотцой, будто говорили после долгого молчания:

— Кто?

— От Григория, — сказал Виктор. — Из клуба «Честь».

В домофоне повисла тишина. Не короткая пауза перед ответом, а именно тишина — долгая, на десять секунд, в течение которой Виктор слышал только собственное дыхание и далёкий шум лифта. Он уже решил, что сейчас его пошлют, но динамик снова щёлкнул.

— Поднимайся, — сказал голос. — Седьмой этаж.

Дверь зажужжала. Виктор потянул её на себя и шагнул в подъезд. Пахло сыростью и чужим ужином. Лифт был старый, с деревянной кабиной и кнопкой, которая сработала только со второго нажатия. Кабина дёрнулась и поползла вверх, скрипя, как корабль в шторм.

На седьмом этаже он вышел. Коридор был длинный, тускло освещённый, с рядами обшарпанных дверей. Та, что справа, приоткрылась ещё до того, как Виктор успел поднять руку, чтобы постучать.

Из-за двери высунулась тонкая женская рука, схватила его за ворот рубашки и втащила внутрь.

Он едва устоял на ногах. Дверь захлопнулась за спиной, и Виктор оказался в прихожей — тесной, полумрачной, пропахшей табаком и дорогими духами. Перед ним стояла женщина.

Лет тридцати с небольшим. Длинные тёмные волосы рассыпаны по плечам, губы без помады, но тёмные от вина или просто от природы. На ней был халат — шёлковый, распахнутый у горла ровно настолько, чтобы была видна ложбинка между грудей и край ключицы. Ноги длинные, босые, с аккуратными пальцами. Глаза — тёмные, с тяжёлым, прямым взглядом, который Виктор уже где-то видел.

Она смотрела на него в упор, не мигая.

— Принёс? — спросила она без приветствия.

Голос был тот же, что в домофоне: низкий, с хрипотцой, от которой у Виктора почему-то зачесались ладони.

— Принёс, — ответил он.

— Ну? — она скрестила руки под грудью, и халат натянулся. — Показывай.

Виктор не двинулся. Он разглядывал её так же открыто, как она его, и внутри у него нарастало то самое холодное, азартное спокойствие, которое он почувствовал вчера в парке. Гриша сказал — можно наглеть. И сейчас Виктор понял, что именно это и будет его первой проверкой.

— Конверт, — сказал он, — обычно заслуживают.

Женщина приподняла бровь. Медленно, как будто пробуя его слова на вкус. Потом уголок её рта дёрнулся вверх.

— Вот как, — протянула она. — А ты не из робких.

— А вы ждали робкого?

Она усмехнулась — негромко, низко, и от этого звука у Виктора потеплело внизу живота.

— Нет, — признала она. — Робких я не впускаю.

Она шагнула к нему — плавно, по-кошачьи, покачивая бёдрами, — и остановилась вплотную. Виктор почувствовал её запах: терпкие духи, тёплое тело, едва уловимый винный след. Она заглянула ему в глаза снизу вверх и вдруг, не отводя взгляда, опустилась перед ним на колени.

— Ты мне нравишься больше, чем Гриша, — сказала она, и пальцы её легли на ремень его брюк.

Виктор стоял неподвижно, глядя, как она расстёгивает ремень — неспешно, уверенно, не отрывая от него глаз. Пряжка звякнула. Она потянула брюки вниз.

Брюки соскользнули с бёдер и упали к щиколоткам. За ними — трусы. Виктор остался стоять в распахнутой рубашке, с обнажёнными бёдрами, и холодный воздух прихожей тронул кожу там, где она только что была прикрыта. Но холода он почти не почувствовал: его член уже наливался, поднимался от живота, и женщина смотрела на него с колен — оценивающе, спокойно, как смотрят на вещь, которую решили попробовать.

— А ты не теряешься, — сказала она, обхватив его у основания пальцами.

Ладонь у неё была тёплая, сухая, и хватка оказалась крепче, чем можно было ждать от такой тонкой руки. Она медленно провела вверх, до головки, большим пальцем размазав по ней выступившую влагу, и Виктор шумно выдохнул.

— Тебе говорили, что у тебя красивый член? — спросила она, не поднимая глаз.

— Нет, — ответил он, и голос сел.

— Значит, раньше попадались стеснительные.

Она наклонилась и, не отводя взгляда от его лица, провела языком по всей длине — от основания до самого верха, медленно, влажно, как пробуют мороженое, которое тает. Виктора прошило током от копчика до затылка. Он вцепился рукой в дверной косяк.

Женщина обвела головку языком по кругу, втянула её в рот и сжала губы плотно, как мундштук. Горячо, мокро, тесно. Она не спешила: спустилась до середины, отстранилась, оставив на коже влажную дорожку, и снова взяла глубже, на этот раз быстрее, помогая себе рукой у основания. Другая её ладонь легла Виктору на бедро и сжала.

Он смотрел на неё сверху — на тёмную макушку, на то, как губы натягиваются вокруг его плоти, как халат сползает с плеча, открывая гладкую кожу. Она подняла глаза, не выпуская его изо рта, и в этом взгляде не было ни просьбы, ни подобострастия. Только хозяйская уверенность женщины, которая знает, что делает, и знает, что ему это нравится.

— Твою мать, — выдохнул Виктор, запрокидывая голову.

Она ускорилась. Головка упиралась в нёбо, язык двигался под стволом, рука работала в такт, и звук — влажный, жадный, пошлый — заполнил прихожую. Виктор положил ладонь ей на затылок, не надавливая, просто чувствуя, как двигаются мышцы под кожей, и она ответила тем, что взяла глубже, до самого горла, на секунду сжавшись, прежде чем отстраниться с влажным хлопком.

По её подбородку стекала слюна. Она утёрлась тыльной стороной ладони, не сводя с него потемневших глаз, и снова наклонилась, теперь работая быстро, жёстко, так, что Виктор почувствовал, как закручивается внизу живота тугая спираль.

— Я сейчас… — предупредил он хрипло.

Она не отстранилась. Наоборот, сжала пальцы крепче, ускорилась, и когда он кончил, она взяла его глубоко, приняв всё, а потом отстранилась и вытерла губы, глядя ему в глаза. Остальное растеклось по её скуле и подбородку — густое, белое, — и она не торопилась его убирать.

Виктор стоял, тяжело дыша, опираясь спиной о дверь. Рубашка прилипла к лопаткам. Колени слегка дрожали.

Женщина усмехнулась и поднялась с колен, неспешно, по-прежнему глядя на него.

— Ну вот, — сказала она, облизнув нижнюю губу. — Теперь я хотя бы понимаю, за что Гриша тебя взял.

Виктор наконец спустил дыхание и усмехнулся в ответ, хотя внутри всё ещё гудело.

— Я думал, вы ждали конверт.

— А я его и жду, — она протянула раскрытую ладонь. — Просто люблю, когда посыльные не боятся. Заходишь ко мне с таким лицом — будь добр, держи марку.

Виктор натянул трусы, потом брюки, застегнул ремень. Из внутреннего кармана рубашки достал чёрный конверт и вложил ей в ладонь. Она приняла его, не взглянув, — всё ещё смотрела на Виктора, и в её глазах плясало что-то тёмное, довольное.

— А ты иди. Тебя, наверное, Гриша ждёт.

Она прошла в комнату, и Виктор услышал, как она опускается на пол у низкого столика — не на диван, а именно на пол, закинув ноги под себя, всё с тем же размазанным по лицу следом.

— Приятно было познакомиться, — бросила она из глубины квартиры, и в голосе её прозвенела усмешка. — Заходи ещё. По важным делам.

Виктор вышел в подъезд, прикрыл за собой дверь и прислонился к стене на секунду, пережидая, пока перестанут дрожать ноги. Лифт всё так же скрипел, пахло сыростью и чужим ужином, а в голове билось одно и то же, как пульс на виске.

Он нажал кнопку. Кабина поползла вниз, и в её мутном зеркале Виктор увидел собственное отражение — растрёпанного парня в чужой клетчатой рубашке, с припухшими губами и взглядом, который сам не узнавал.

Двери разъехались. Он шагнул в ночь, сунул руки в карманы и, подняв лицо к тёмному небу, тихо прошептал:

— А куда я вообще устроился?

Глава 6

Вечером Виктор вернулся в здание клуба поздно. Фонарь над входом горел вполнакала, заливая ступени мутным жёлтым светом, а дверь уже не была заперта — Гриша, видимо, ждал его. Виктор толкнул её и вошёл в прохладный вестибюль, пахнущий старой побелкой и сыростью.

Наверху, в кабинете, горел свет. Виктор поднялся по скрипучей лестнице, мимо детских рисунков и афиш кружков, и остановился в дверях.

Гриша сидел за столом, уткнувшись в монитор. Свет экрана делал его лицо бледным, выхватывал резкие скулы и короткий ёжик под снятой кепкой. Он не обернулся на шаги, только кивнул, не отрываясь от экрана.

— Прошло удачно? — спросил он, и голос прозвучал буднично, как будто Виктор вернулся не с задания, а из булочной.

— Всё выполнил, — сказал Виктор, присаживаясь на стул напротив. — Конверт отдал.

— Вижу, — Гриша наконец оторвался от компьютера и посмотрел на него. — И как тебе брюнетка?

Виктор усмехнулся, но внутри что-то дёрнулось. Похоже Гриша близко с ней знаком.

— Знакомство прошло крайне близко, — ответил он осторожно.

Гриша хмыкнул и откинулся в кресле.

— Ну, не кипятись. Она у нас дама горячая. Не каждому так везёт с первого выхода. Другой бы на твоём месте рассказывал бы мне, что она ужасная гадина, а ты вон, живой и довольный. — Он помолчал. — Или не довольный?

— Скорее, озадаченный.

— Это пройдёт.

Гриша выдвинул ящик стола и достал белый конверт — пухлый, заклеенный небрежно. Протянул его через стол.

— Держи. Двадцать тысяч. Твоя сегодняшняя зарплата.

Виктор взял конверт. Тот был тяжелее, чем выглядел, — деньги ощущались плотной пачкой. Он не стал пересчитывать при Грише, просто сунул во внутренний карман, чувствуя, как пачка давит на грудь.

— Спасибо, — сказал он.

— Не за что. Отработал — получил. У нас всё по-честному.

В кабинете повисла пауза. Гриша снова глянул в монитор, что-то пробежал глазами, и Виктор понял: разговор не окончен, просто Гриша ждёт, когда гость сам задаст вопросы. Он откинулся на спинку стула и решил не ходить вокруг да около.

— Что это за клуб «Честь»? — спросил он прямо.

Гриша оторвался от экрана, медленно перевёл на него взгляд.

— Любопытный, — сказал он. — Это хорошо. Любопытные дольше живут.

— Не уверен, что это всегда так.

— Тут — так. — Гриша сложил руки на столе. — Клуб «Честь» — это закрытые ночные собрания. Иногда они проходят здесь, в этом здании. Участников объединяют общие интересы. Какие именно — узнаешь, когда придёт время. Пока скажу так: это люди с деньгами, с положением и с особым вкусом к жизни. Они не любят, когда им надоедают, и не прощают, когда их обманывают. Твоя работа — быть между ними и мной. Глаза, руки, ноги. Иногда — приглашения. Иногда — ещё кое-что.

— А что было в конверте? — спросил Виктор.

Гриша усмехнулся, но не зло.

— Деньги и рекомендации. Там было написано, что ей не стоит забывать при следующей встрече клуба, и кто крайне желает её видеть. — Он развёл руками. — Всё банально. Мир держится на трёх вещах: деньги, желания и люди, которые знают, как их соединить. Я как раз из третьих.

— А я теперь кто?

— А ты теперь — человек, который носит то, что соединяет. — Гриша подался вперёд. — Пока этого достаточно. Больше расскажу позже. А может, и покажу. Но не сегодня.

Он глянул на часы и встал.

— У меня полно работы. Дел по горло. Так что давай, студент, дуй домой. Деньги не потеряй и не свети никому, у кого глаза завидущие.

Виктор поднялся.

— И ещё, — Гриша окликнул его уже у двери. — Брюнетке понравилось. А это дорогого стоит. Ты, главное, не расслабляйся. Первая задача — самая простая.

— Я понял.

— Ну и славно. Завтра созвонимся.

Он снова уткнулся в монитор, и Виктор вышел, чувствуя на груди приятную тяжесть денег, а в голове — ворох вопросов, на которые пока не было ответов.

На улице было свежо. Ветер гнал по асфальту сухие листья, и они шуршали под подошвами, как обёртки от конфет. Виктор постоял на ступенях, поднял воротник рубашки и достал телефон.

Эконом-такси он вызвал не раздумывая. В прошлой жизни он бы поплёлся на остановку, дрожа от холода и экономя каждую сотню, но сегодня в нагрудном кармане лежала пачка, которая делала такие мелочи несущественными. Двадцать тысяч за вечер. За один вечер, за один конверт и за то, что он не струсил.

Машина приехала быстро — серая «Лада» с блестящим от дождя капотом. Водитель, немолодой мужик с усами, молча кивнул и тронулся, не спрашивая дороги. Виктор откинулся на спинку, прислонился виском к стеклу и смотрел, как за окном проплывает город.

Субботняя ночь. Витрины, вывески, люди на остановках, светофоры, отражающиеся в мокром асфальте красными и зелёными полосами. Всё это было знакомо и одновременно ново, как будто он смотрел на свой город чужими глазами — глазами человека, который впервые за долгое время не думает о завтрашнем дне со страхом.

Он был счастлив. Странно, но именно так: счастлив. Просто и без оговорок. Счастье лежало в кармане плотной пачкой, пахло табаком и дорогими духами чужой квартиры, отдавало вкусом вина и женских губ. И Виктор, закрыв глаза, позволил себе это чувство — целиком, без привычной оглядки: а не слишком ли рано, а не отнимут ли, а не поплачусь ли я.

Нет. Сегодня не отнимут.

Машина свернула во двор общежития, и водитель притормозил у обшарпанного крыльца.

— Спасибо, — сказал Виктор, расплачиваясь.

Он вошёл в подъезд, стараясь ступать бесшумно. Вахтёрша Изольда Павловна сидела за стеклом, уткнувшись в маленький телевизор, и не подняла головы. Виктор проскользнул мимо, как тень, задержав дыхание. Лестница встретила его привычной смесью запахов — хлорка, пыль, чей-то подгоревший ужин. Он поднимался, перепрыгивая через две ступеньки, и в груди у него играла лёгкая, почти дурацкая радость.

На третьем этаже он сбавил шаг. Коридор был пуст и тускло освещён. У двери Карины он, по привычке, глянул — темно, тихо. Решил не стучать и не будить: хватит с неё утреннего визита. Пора спать.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он уже взялся за ручку, когда соседняя дверь — Карина, значит, всё-таки не спала — распахнулась, и из неё вылетела сама девушка.

Она выскочила стремительно, с полотенцем в одной руке и какой-то баночкой в другой, и на полном ходу врезалась в Виктора. Удар вышел крепкий: она охнула, полотенце и баночка полетели в разные стороны, а сама Карина потеряла равновесие и повалилась прямо на него. Виктор попытался её удержать, но подскользнулся на чём-то — не то на кафеле, не то на собственном шоке — и они вместе рухнули на пол.

Он ударился спиной, но боли почти не почувствовал. Потому что сверху, прижимаясь всем телом, лежала Карина.

Она была в одном коротком халатике, который при падении задрался до самых бёдер, и теперь её голые ноги лежали на ногах Виктора, а горячее тело прижималось к его груди. Он чувствовал её всю — мягкую, тёплую, пахнущую мылом и чем-то сладким, — и чувствовал, как внизу живота стремительно, против воли, наливается тяжесть.

Карина не спешила вставать. Она приподнялась на локтях, глядя на него сверху вниз, и волосы её, ещё влажные после душа, упали вперёд, задев его лицо.

— Ты что, преследуешь меня? — спросила она, и в голосе её не было ни злости, ни испуга. Только тёплая, ленивая насмешка.

— Это ты на меня налетела, — ответил Виктор, слыша, как сел голос.

— Я? — она выгнула бровь. — Я просто после душа забежала к себе и хотела пойти нанести крем в туалете. А ты стоишь под моей дверью, как верный пёс.

— Я шёл к себе.

— Конечно. — Карина не двинулась. Её грудь, прижатая к его груди, вздымалась часто, и Виктор сквозь тонкую ткань чувствовал её соски — твёрдые, упирающиеся в него. От этого кровь бросилась в лицо, а член уже откровенно упирался ей в бедро.

Она это почувствовала. Глаза её потемнели, улыбка стала шире.

— А вот это, — прошептала она, — уже не про «шёл к себе».

И, не отрывая от него взгляда, медленно, едва заметно качнула бёдрами. Раз. Другой. Её бедро прошлось по его паху — нарочито медленно, как будто случайно, но Виктор точно знал: ни черта это не случайно. Его член отозвался резкой пульсацией, и он невольно втянул воздух.

Он лежал, боясь шевельнуться, но не от страха. Карина нависала над ним, упираясь ладонями в пол по обе стороны от его головы, и её мокрые волосы капали ему на ключицы — холодные капли на разгорячённой коже. Халатик окончательно распахнулся, и Виктор краем глаза видел её грудь — тяжёлую, с бледными сосками, вздрагивающую при каждом её движении.

— Ты вообще собираешься вставать? — спросил он, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— А зачем? — Карина наклонилась ниже, и её губы оказались у самого его уха. — Мне и так удобно.

Она снова качнула бёдрами, на этот раз откровеннее, и Виктор почувствовал, как её бедро проезжается по всей длине его члена, натянувшего ткань штанов. Он вцепился пальцами в холодный пол, чтобы не схватить её за бёдра.

— Карина, — выдохнул он.

— Что? — невинно отозвалась она. — Я просто лежу. Ты первый на меня налетел.

— Это ты вылетела.

— Детали. — Она улыбнулась и провела кончиком носа по его щеке. От неё пахло мылом, мокрыми волосами и чем-то тёплым, отчего у Виктора помутилось в голове. — Скажи честно, Нестеров, ты всегда такой быстрый или это я на тебя так действую?

— Ты, — признался он.

— Молодец, — прошептала она. — Люблю честных.

Её рука скользнула вниз, по его груди, по животу, и остановилась на бедре — не касаясь паха, но так близко, что Виктор слышал, как грохочет собственная кровь. Она смотрела ему в глаза и медленно облизнула нижнюю губу.

И в этот момент в дальнем конце коридора раздались шаги.

Они донеслись от лестницы — тяжёлые, неторопливые, с характерным поскрипыванием подошв по линолеуму. Кто-то поднимался на этаж.

Карина и Виктор замерли одновременно. Глаза её на мгновение стали трезвыми, собранными, и в них мелькнуло что-то, чего Виктор не успел прочитать.

— Чёрт, — прошептала она.

В следующую секунду она уже соскочила с него — легко, пружинисто, как кошка, — и вскочила на ноги. Виктор поднялся следом, поправляя одежду. Шаги приближались, уже раздавались совсем рядом, за поворотом.

Карина быстро одёрнула халатик, подхватила с пола полотенце и баночку и, не глядя на Виктора, отступила к своей двери. Виктор дёрнул ручку своей — та, к счастью, была не заперта. Он нырнул в комнату и прикрыл дверь, оставив узкую щёлку.

Из-за поворота показался Димка. Он шёл, сонно покачиваясь, с полотенцем на плече и в тапочках на босу ногу. Увидев Карину, он на секунду замер, потом расплылся в улыбке.

— О, Каринка. Не спится?

— В душ иду, — отозвалась она ровно, будто и не было ничего.

— А чё такая растрёпанная?

— Голову сушила, — Карина пожала плечом. — Не твоё дело, Горелов.

Димка хохотнул и прошёл мимо, шаркая тапками. Когда его шаги стихли за дверью душевой, Карина повернулась к щели, в которой стоял Виктор, и едва заметно покачала головой, губы её дрогнули в усмешке.

— Повезло, — сказала она шёпотом. — В следующий раз не прощу.

— В следующий раз? — так же тихо переспросил Виктор.

— А ты как думал. — Она шагнула ближе, так, что их разделяла только приоткрытая дверь. — Второе желание созрело. Так что готовься, студент.

Виктор нахмурился.

— Ты же говорила, на следующей неделе.

— А сегодня что, не следующая неделя? — Карина склонила голову к плечу. — Завтра воскресенье, понедельник — учёба. Так что, считай, уже.

— И что за желание?

Она помолчала, разглядывая его, и улыбнулась — уже не лениво, а по-деловому, с той самой остринкой, которую Виктор запомнил с первого дня.

— Совместный проект, — сказала она. — В университете сейчас конкурс на лучший творческий проект на свободную тему. Победителю — поездка, грамоты и, главное, заметность. Так вот, второе желание — победа в этом конкурсе. И работать мы будем вместе.

Виктор уставился на неё.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно. — Она поправила мокрые волосы. — Подать заявку надо в понедельник. Так что времени у тебя — чуть больше суток, чтобы придумать, чем мы будем всех рвать. Идеи приветствуются, но без глупостей.

— Карина, — Виктор потёр переносицу, — я вообще не понимаю, что за конкурс и какой проект.

— Узнаешь. Я тебе завтра всё скину. А пока — подумай. Ты же у нас, говорят, с головой дружишь.

Она потянулась к нему, быстро, по-кошачьи, и поцеловала в щёку — коротко, но ощутимо, оставив на коже влажный след. Потом отстранилась, прижала полотенце к груди и, не оглядываясь, пошла по коридору к душевым — томной, покачивающейся походкой, от которой у Виктора снова что-то сжалось внизу живота.

— Спокойной ночи, Нестеров, — бросила она, не оборачиваясь.

— Спокойной, — ответил он, глядя ей вслед.

Дверь за ней закрылась, и Виктор, наконец, выдохнул. Прислонился к косяку, закрыл глаза. Губы горели в том месте, где она его поцеловала, а перед глазами всё ещё стояла она — в распахнутом халатике, с твёрдыми сосками и этой усмешкой.

Он тряхнул головой, отгоняя наваждение, и вошёл в комнату.

Димка ещё не вернулся из душа. Виктор скинул рубашку, бросил её на спинку стула и сел на кровать. В комнате было темно, только уличный фонарь рисовал на потолке косые полосы света. Он посидел так несколько минут, приводя мысли в порядок, потом услышал, как хлопнула дверь душевой и в коридоре зашаркали тапки соседа.

Димка ввалился в комнату, щурясь после темноты, и плюхнулся на свою кровать.

— Видел тебя, — сказал он вдруг.

Виктор замер.

— Чего? — осторожно спросил он.

— Ну, не видел. Слышал. Ты в коридоре с Каринкой шушукался. — Димка хохотнул в подушку. — Только не ври, что это не ты. У неё такой голос, что за версту слышно.

Виктор помолчал.

— Ну, шушукались, — признал он. — Не ври только, что ты сам к ней не подкатывал.

— Подкатывал. И получил от ворот поворот. — Димка повернулся на спину, заложив руки за голову. — Она, брат, из тех, кто сама выбирает. А выбрала, похоже, тебя. Так что готовься.

— К чему?

— К тому, что я теперь буду тебе завидовать молча и по-доброму. — Он зевнул. — И к тому, что она тебя сожрёт и не подавится.

Виктор невольно усмехнулся.

— Это я уже понял.

Они помолчали. В комнате было слышно, как за стеной капает вода и как где-то далеко, на первом этаже, бормочет телевизор вахтёрши.

— Слушай, Дим, — сказал Виктор. — У меня к тебе дело.

— Ну?

Виктор поднялся, подошёл к столу и, не зажигая света, вытащил из кармана конверт. Отсчитал несколько купюр — половину, как и задумал, — и положил на стол перед Димкой. В темноте деньги едва угадывались, но шорох бумаги был красноречивее любых слов.

— Это что? — Димка приподнялся на локте.

— Десять тысяч. Купи продуктов к нам в комнату. Нормальных, не лапшу и не доширак. Мясо, сыр, хлеб, что-нибудь к чаю. Я устал жрать всухомятку.

Димка сел, уставившись на пачку.

— Десять тысяч? Ты банк ограбил, что ли?

— Нет. Подрабатываю теперь. — Виктор вернулся на кровать. — В администрации одного клуба по интересам. Платят прилично, если не задавать лишних вопросов.

— А ты не задаёшь?

— Я задаю. Просто не вслух.

Димка хмыкнул, покрутил купюры в руках, будто проверяя на подлинность, и убрал на тумбочку.

— Ладно, продукты завтра закажу. Но если ты влез в какую-нибудь хрень, я тебя сам сдам вахтёрше.

— Она меня уже почти сдала за кошку.

— Тогда в полицию.

Виктор рассмеялся негромко.

— Договорились. В полицию — сдавай. Только сначала купи пожрать.

Димка улёгся обратно, но видно было, что сон у него прошёл. Он ещё поворочался, потом достал телефон и принялся что-то листать, подсвечивая лицо голубым.

— Значит, так, — бормотал он. — Сыр... колбаса... картошка... О, гречка по акции. Хочешь гречку?

— Хочу.

— Тогда завтра к обеду будет как в ресторане.

Виктор улыбнулся в темноту и закрыл глаза. Разговор с Димкой вышел лёгким, почти семейным, и от этого стало спокойно. Впервые за день он почувствовал, что может вот так просто лежать в своей кровати, слышать, как сосед шуршит телефоном, и никуда не спешить.

В этот момент телефон у него самого коротко звякнул.

Он потянулся за ним. Сообщение от Лизы.

Виктор открыл и замер.

С экрана на него смотрело фото. Лиза лежала в кровати, прижимая к себе Кезу, и улыбалась — сонно, по-домашнему. На ней была тонкая ночнушка, которая при съёмке задралась вверх, открывая плоский, красивый живот с ямочкой пупка и мягкий изгиб бёдер. Свет в кадре был тёплый, ночной, и от него вся картинка казалась уютной, почти интимной.

Под фото стояла подпись: «Кеза передаёт привет. И я тоже».

Виктор сглотнул. Большим пальцем он провёл по экрану, будто это могло приблизить её, рассмотреть лучше, и поймал себя на том, что улыбается как дурак.

«Не может быть лучшего завершения дня», — написал он.

Ответ пришёл почти сразу.

«Лучшее — это воздушный поцелуй. Держи».

И следом — смайлик.

«Спокойной ночи, Виктор».

«Спокойной ночи, Лиза», — набрал он.

Он хотел добавить что-то ещё, но не стал. Положил телефон на грудь и уставился в потолок, где всё ещё плясали полосы от фонаря.

Перед глазами, сменяя друг друга, проплывали картины этого безумного дня: утренняя Карина в ночнушке, чёрный конверт, лестница культурного центра, Гриша с календарём с котом, автобус, десятиэтажка, и — поверх всего, ярче всего — женщина на коленях в полумраке прихожей, её тёмные глаза снизу вверх, её губы, её голос: «Ты мне нравишься больше, чем Гриша».

Он закрыл глаза, и тело снова отозвалось на это воспоминание — теплом, тянущим вниз живота.

Подработка. Лиза. Карина. И эта безымянная брюнетка, показавшая ему высший пилотаж.

Всё это как-то увязывалось в один узела, который в понедельник, надо будет начинать распутывать.

Виктор перевернулся на бок, сунул телефон под подушку и улыбнулся.

А куда я вообще устроился?

Виктор долго лежал с открытыми глазами, слушая, как за стеной капает вода, как поскрипывает под ветром старая рама, как ровно, по-детски, посапывает Димка.

День, начавшийся с солнца в окне, заканчивался по-другому. Не было ни той пустоты, к которой он привык за прошлую жизнь, ни той липкой тревоги, которая обычно приходила по ночам вместе с мыслями о деньгах и завтрашнем дне. Вместо неё в груди лежало тёплое, сытое спокойствие — и под ним, глубже, что-то ещё, похожее на азарт.

Подработка. Клуб «Честь». Гриша, который не сказал главного, но дал понять, что это только начало. Десять тысяч за вечер — и женщина в шёлковом халате, оставшаяся без имени, но не без следа. Виктор помнил её взгляд снизу вверх, тёмный и голодный, помнил, как она обхватывала его губами, как слюна стекала по её подбородку, как она проглотила всё, не поморщившись. Высший пилотаж. С этим не поспоришь.

И всё же не она занимала его мысли в эти минуты.

Лиза. Фото с кошкой. Задравшаяся ночнушка, плоский живот, тёплая улыбка. «Кеза передаёт привет. И я тоже». Виктор снова мысленно открыл это фото — и почувствовал, как внутри всё теплеет, но уже не тем грубым жаром, что охватил его в прихожей брюнетки, а чем-то мягче, тоньше. С Лизой было иначе. С ней не хотелось спешить.

А Карина... Карина поставила его перед фактом: совместный проект, победа в конкурсе, заявка в понедельник. Он даже не знал, с какой стороны подступиться к «творческому проекту на свободную тему». Зато знал другое: эта девушка не просит, а ставит условия, и отказываться от её желаний — себе дороже. Она умела заставить его согласиться на то, чего он сам не понимал, одним только движением бёдер и поцелуем в щёку.

Виктор усмехнулся в темноту.

Три женщины. Три разных чувства. И одна подработка, которая уже успела показать ему больше, чем первая попытка на жизнь.

Он перевернулся на другой бок, поправил подушку и накрылся одеялом до подбородка. Завтра воскресенье. Потом понедельник — пары, заявка на конкурс, и, если Гриша позвонит, новые поручения.

— Ничего, — прошептал он самому себе, закрывая глаза. — Разберусь.

И провалился в сон — впервые за долгое время без единого кошмара.

Глава 7

Воскресенье встретило тишиной. За окном лишь облака, без солнца. Небо было ровного серого цвета, как натянутое полотно, и только у горизонта, над крышами, проступала бледная жёлтая полоса. Виктор проснулся оттого, что в комнате стало непривычно свежо — Димка на ночь приоткрыл форточку, и теперь из неё тянуло сырым асфальтом и остывшей листвой.

Он полежал, глядя в потолок, потом встал. Тело отозвалось приятной, ровной силой — ни вчерашней усталости, ни утренней мутной тяжести, к которой он привык за прошлую жизнь. Молодость, подумал он, это не только возраст. Это когда спишь шесть часов, а просыпаешься так, будто тебя заново собрали.

Димка спал, накрывшись с головой, из-под одеяла торчала голая пятка. Виктор взял полотенце, вышел в коридор и направился в душевую. Вода была тёплая, почти горячая — по воскресеньям утром её хватало на всех. Он стоял под струями, уперевшись ладонями в кафель, и чувствовал, как вода смывает с него остатки вчерашнего дня: запах чужой квартиры, табака, женских духов, тот тёмный жар, который ещё ночью вспыхивал внизу живота при одном воспоминании.

Когда он вернулся, Димка уже сидел на кровати, растрёпанный, и смотрел в телефон.

— Курьер через полчаса будет, — сообщил он. — Я вчера всё заказал. Так что готовься, сейчас притащим гору еды.

— Я готов.

Курьер приехал раньше. Сбегали вниз, и через десять минут вдвоём таскали на третий этаж бумажные пакеты с логотипом супермаркета. В комнате их встретил запах свежего хлеба и каких-то специй, которые просыпались в дороге. Они разложили всё по полкам: крупы, макароны, масло, сыр, колбаса, хлеб, чай, сахар, пара банок консервов на чёрный день. Не хватало только овощей, фруктов и мяса.

— Это я сам, — сказал Димка, заглядывая в опустевшие пакеты. — Мне, знаешь, хочется разобраться, как это делается. Ну, рынок, мясо там, выбрать у бабки картошку. Чтобы не как все — понабрать и уйти. А по-настоящему.

Виктор усмехнулся.

— Ты вчера хотел стать ресторатором, а сегодня уже в мясники подался.

— А что? — Димка натянул куртку. — Мужчина должен уметь выбрать мясо. Это, между прочим, основа.

— Основа чего?

— Основы. — Димка сунул ноги в кроссовки. — Ладно, я на рынок. Вернусь — сварю тебе такой суп, что ты на своей подработке рассказывать будешь.

Он хлопнул дверью, и в комнате стало тихо. Виктор остался один.

Тишина, которая раньше давила, теперь была почти приятной. Он сел на кровать, посмотрел на полки с продуктами, на ровные ряды банок и пакетов, и впервые за долгое время почувствовал, что это место похоже на дом. Не на общежитие, а именно на дом, где есть еда, тёплый чай и человек, который обещает сварить суп.

Потом он перевёл взгляд на телефон.

Родители.

Эта мысль пришла не вдруг — она сидела в нём с ночи, с того самого воспоминания, которое он не дал себе досмотреть. Мать, спрашивавшая, тепло ли он одевается. Отец, молчавший в трубку. Похороны, на которые он не приехал.

Виктор взял телефон и подержал его в ладони, чувствуя, как вспотели пальцы. Номер отца он помнил наизусть — столько лет не набирал, а цифры всё ещё стояли перед глазами, будто выжженные. Он набрал, не давая себе времени передумать.

Гудки.

Один. Второй. Третий.

Виктор слышал, как гулко бьётся сердце, и не мог понять, откуда взялся этот мандраж. Он пережил смерть, предательство, двадцать лет одиночества — и не мог спокойно дождаться, пока отец возьмёт трубку.

Четвёртый гудок. Пятый.

Потом щелчок, и мужской голос — глухой, настороженный, будто человек взял трубку против воли:

— Слушаю.

— Пап, — сказал Виктор, и голос его сел. — Это я.

В трубке повисла пауза. Виктор слышал, как отец дышит, как где-то на заднем плане шумит вода.

— Ну, — сказал отец. — Явился.

— Ну, — повторил Виктор, и голос его прозвучал чужим, сдавленным. — Явился.

Отец помолчал. Виктор слышал, как он отодвинул что-то — то ли стул, то ли чашку по столу.

— И что, — произнёс отец, — решил вспомнить, что у тебя родители есть?

— Я не забывал.

— Ну да. — В голосе отца прорезалась та самая холодная усмешка, которую Виктор помнил с детства: не злая, а усталая, как у человека, который давно перестал ждать. — Звонишь раз в месяц, а то и в два. Трубку не берёшь. Мать себе места не находит, а ты — «не забывал».

Виктор закрыл глаза. Ему хотелось сказать многое: что он помнит, что он вернулся не для того, чтобы снова всё разрушить, что в прошлой жизни этот разговор окончился так же и что он не хочет, чтобы так было сейчас. Но язык не слушался. Вместо слов из горла выходила только старая, знакомая глухота.

— Пап, я звоню, потому что хочу поговорить.

— Ну говори, — бросил отец. — Только не надо опять про то, как мы тебя не понимаем. Мы всё поняли. Ты уехал, ты взрослый, тебе не до нас. Всё нормально.

— Да не нормально! — Виктор сам не заметил, как повысил голос. — Мне восемнадцать, я живу в общаге, ем что придётся, а вы даже не спросите, как я!

— А ты расскажешь? — Отец тоже завёлся, голос его окреп, загудел в трубке. — Ты же у нас гордый. Тебя спросишь — ты зубы сжимаешь и молчишь. Вот я и не спрашиваю. Чего лезть, если до нас дела нет?

— Как это нет? Я звоню. Вот сейчас звоню.

— Сейчас! А до этого что? Три недели тишины! Мать вон уже к телефону прилипла, всё ждёт, вдруг позвонишь. А ты не звонишь. И не пишешь. И не приезжаешь. Я уж молчу про то, что ты вообще о нас думаешь.

Виктор вцепился в телефон. Внутри всё дрожало — не от обиды, а от бессилия. Он знал, чем кончаются такие разговоры. Слово за слово, и вот уже оба орут, а потом бросают трубку, и месяц тишины, и год тишины, и похороны, на которые он не успеет.

— Пап, — сказал он, стараясь говорить ровно. — Я не для того звоню, чтобы ссориться.

— А для чего?

— Чтобы сказать, что я вас люблю. Обоих.

В трубке стало тихо. Так тихо, что Виктор услышал, как на кухне, далеко-далеко, капает кран.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Что? — переспросил отец, и голос его дрогнул.

— Я вас люблю, — повторил Виктор. — И хочу приехать. На следующих выходных. Если пустите.

Отец молчал. Виктор ждал, чувствуя, как горят щёки, как колотится где-то в висках.

— Сынок, — сказал отец, но не успел договорить: в трубке послышался шорох, женский голос, быстрые шаги.

— Витя? Витенька! — Мать, судя по всему, выхватила трубку. Голос её сорвался, задрожал. — Ты звонишь? Ты как? Ты тепло одеваешься?

— Мам, — выдохнул Виктор, и к горлу подступил ком. — Всё хорошо. Тепло.

— Мы скучаем, — сказала она быстро, как будто боялась, что её перебьют. — Очень скучаем. Ты только звони, ладно? Не пропадай. А то отец вон ходит сам не свой, а мне и сказать некому.

— Мам, я приеду.

— Приезжай! — Она всхлипнула, и Виктор услышал, как отец что-то буркнул рядом, но мать не отдала трубку. — Приезжай, сынок. Мы всегда рады.

— Я на следующих выходных приеду, — повторил он.

— Мы ждём. Слышишь? Ждём.

Голос её сорвался, и она, кажется, заплакала, потому что в трубке что-то хлюпнуло, а потом отец сказал негромко, уже не в трубку, а ей:

— Ну хватит, дай сюда.

Но мать не дала. И Виктор, слушая её дыхание, чувствовал, как по щеке ползёт что-то горячее.

— Мам, я не пропаду больше, — сказал он. — Обещаю.

— Обещаешь?

— Обещаю.

— Ну всё, — она шмыгнула носом. — Иди, сынок. А то я сейчас совсем расклеюсь. Ты главное — поешь и оденься теплее.

— И ты, мам. Береги себя.

Он сбросил вызов и откинулся на кровать. Потолок плыл перед глазами. Виктор прижал ладонь к лицу, чувствуя, как дрожат пальцы.

Не так он представлял этот разговор. Хотел по-взрослому, спокойно, а вышло по-детски, с криком и слезами. Но впервые за двадцать лет этот разговор не оборвался тишиной. Впервые он сказал вслух то, что так долго носил в себе, и мир не рухнул.

Он лежал и смотрел в потолок, на лампу без абажура. Внутри было странно: пусто и легко одновременно. Словно он вынул из груди камень, который таскал всю прошлую жизнь, и теперь не знал, как жить без этой тяжести.

Потом он сел, взял телефон и написал маме:

«Мам, извини за всё. Мне надо было уехать, чтобы понять. Но теперь я хочу, чтобы мы общались как раньше. Нет, лучше, чем раньше. Я вас люблю и приеду в следующие выходные. Только не плачь».

Ответ пришёл через минуту:

«Не плачу. Уже не плачу. Приезжай, сынок. Мы тебя ждём. Папа тоже ждёт, только молчит, ты же его знаешь».

Виктор улыбнулся и убрал телефон в карман.

В комнате стало душно. Он поднялся, накинул куртку и вышел в коридор. Там пахло хлоркой и сыростью, но воздух был прохладный, и Виктор вдохнул его полной грудью. Всё ещё дрожали колени, но это была уже не дрожь злости, а что-то другое, живое.

Он спустился вниз, кивнул Изольде Павловне, которая проводила его подозрительным взглядом, и вышел на улицу.

Воскресный двор был пуст и тих. Пахло мокрой землёй и прелыми листьями. Виктор шёл, засунув руки в карманы, и чувствовал, как с каждым шагом отпускает. Родители живы. Мать плакала, но не от горя. Отец не бросил трубку.

Он остановился у старой липы, привалился спиной к стволу и поднял лицо к серому небу. Оттуда, с высоких ветвей, срывались редкие капли.

— Ну что, — прошептал он самому себе. — Кажется, получилось.

Он постоял так ещё немного, чувствуя, как от дерева тянет холодом и как постепенно, толчками, возвращается спокойствие. Потом достал телефон и открыл чат с Лизой. Пальцы сами нашли нужные буквы.

«Занята сейчас?»

Ответ пришёл не сразу. Виктор успел дойти до конца двора, мимо ржавой детской площадки и покосившейся беседки, прежде чем телефон коротко звякнул.

«Нет. А что?»

«Прогуляемся?»

Пауза. Потом:

«Я вообще-то ещё в пижаме. Но если подождёшь полчаса, то да, приходи».

Виктор улыбнулся.

«Подожду. Буду внизу через тридцать минут».

«Тогда я побежала краситься. Или хотя бы причесаться».

Он убрал телефон и вышел со двора. Настроение, сбитое утренним разговором, потихоньку выправлялось, как выпрямляется примятая трава. Родители живы, мать ответила, отец не бросил трубку — и Лиза согласилась. Воскресенье, ещё недавно серое и вязкое, вдруг сделалось лёгким.

До её дома было недалеко. Виктор шёл по тротуару, вдыхая запах мокрых листьев, и разглядывал город, который в этот час казался притихшим, почти сонным. Редкие прохожие, старушка с тележкой, подросток на самокате. Жизнь текла ровно, без спешки.

На углу он заметил цветочный. Небольшая палатка, заставленная вёдрами с розами, хризантемами и ещё чем-то ярким, отчего у серого дома будто светлело окно. Виктор замедлил шаг, сам не зная зачем, а потом решительно толкнул дверь.

Внутри пахло влажной зеленью и чем-то сладковатым. За прилавком стояла продавщица — молодая, с копной каштановых волос, собранных в небрежный пучок, и с лицом, на котором усталость не могла спрятать улыбки. Увидев Виктора, она оторвалась от телефона и выпрямилась.

— Добрый день, — сказала она. — Вам подсказать?

— Да, — Виктор обвёл взглядом вёдра. — Что-нибудь светлое. Белое.

— Белые лилии, — она кивнула на высокое ведро, где стояли длинные стебли с тугими, ещё не раскрывшимися бутонами. — Свежие, утром привезли. Долго стоят.

— Красивые.

— Слишком уж пахучие, — она улыбнулась. — Но если девушка любит сильные запахи — то самое.

— Мама любит, — сказал Виктор, разглядывая бутоны.

Продавщица подняла бровь.

— Цветы маме? Это мило.

— К слову пришлось, — Виктор усмехнулся. — Вообще люблю, когда у человека хороший вкус.

— Надо же. — Она наклонилась, вытащила три стебля, ловко срезала концы и принялась заворачивать их в бумагу. Пальцы у неё были быстрые, точные. — Тогда выбирайте: три или пять?

— Три. Три белых лилии.

— Отлично. — Она перевязала букет лентой, протянула его Виктору и, когда тот взял, задержала его руку: провела кончиками ногтей по запястью — легко, почти невесомо. — Надеюсь, они вам принесут удачу.

Виктор поднял на неё глаза. Она не смутилась, только улыбнулась ещё шире, и в этой улыбке не было ничего случайного.

— Спасибо, — сказал он.

— Вам спасибо. Заходите в любое рабочее время. — Она помолчала. — Возможно найдутся темы для разговора не только о цветах.

Виктор невольно улыбнулся в ответ и вышел на улицу. В груди что-то ёкнуло — не то от этого лёгкого флирта, не то от того, как быстро всё изменилось. В прошлой жизни на него так не смотрели. А если и смотрели, он не замечал.

Он шёл к дому Лизы, прижимая букет к груди, и думал о том, как странно устроена уверенность. Она не берётся из денег, не приходит с возрастом. Она начинается с того, что ты наконец позволяешь себе идти туда, куда тянет, не спрашивая разрешения у собственного страха.

У подъезда он остановился. Знакомый двор, детская площадка, тополя. Виктор глянул на часы и прислонился к стене, вдыхая запах лилий — густой, сладкий, почти одуряющий.

Через несколько минут дверь подъезда хлопнула, и вышла Лиза.

Она была в светлом пальто, из-под которого выглядывало простое платье, и с распущенными рыжими волосами, ещё чуть влажными после душа. Увидев Виктора, она остановилась, и глаза её расширились.

— О боже, — выдохнула она, заметив букет. — Это мне?

— Тебе. — Виктор шагнул к ней и протянул лилии. — Они белые. Я подумал, тебе пойдёт.

Лиза взяла букет осторожно, как что-то хрупкое, и поднесла к лицу. Вдохнула — глубоко, прикрыв глаза.

— О боже, Виктор, — повторила она, и голос её дрогнул. — Откуда ты узнал, что я их обожаю?

— Моя мама их любит. А я подумал, что мне интересно узнать, как к ним относишься ты.

Лиза подняла на него глаза, и в них блеснуло что-то мокрое, тёплое.

— Ты невыносимый, — сказала она, но губы её улыбались.

Она прижалась к нему — не крепко, не то объятие, а скорее просьба побыть рядом, — и Виктор почувствовал её запах: ваниль, цитрус и что-то ещё, едва уловимое, от чего голова на миг стала лёгкой, как после глотка вина.

Он не хотел отпускать её. И не отпускал, пока она сама не отстранилась.

— Разреши, я выскользну на минутку, — прошептала она, кивнув на букет. — Поставлю цветы в воду, чтобы не завяли. Подождёшь меня?

— Конечно.

— Только никуда не уходи.

— Я никуда не уйду.

Она улыбнулась и скрылась в подъезде, а Виктор остался стоять, глядя ей вслед.

И в этот момент в кармане зазвонил телефон.

Он глянул на экран — и сердце пропустило удар. Мама.

Виктор снял трубку.

— Мам?

В трубке что-то всхлипнуло, сбивчиво, страшно. Голос матери прорвался сквозь помехи, дрожащий, рваный:

— Витя… сынок… приезжай. Пожалуйста, приезжай. Папу скорая увезла.

Мир вокруг на секунду остановился. Лицо обдало холодом, хотя на улице было безветренно.

— Что случилось? — спросил он, и собственный голос показался ему чужим, деревянным.

— Он упал. Со стремянки. — Мать заплакала в трубку. — Витя, он упал, понимаешь? Головой…

Виктор прислонился спиной к холодной стене подъезда.

— Мам, вы где? В больнице?

— Нет… я ещё дома. Вещи ему собираю. Врачи сказали — вещи ему привезите. А я не могу, руки трясутся…

— Жди меня, — сказал Виктор. — Никуда не уезжай. Я сейчас буду.

— Сынок…

— Я сейчас буду, мам. Слышишь? Жди меня.

Он сбросил вызов и уставился на экран. В висках стучало. Перед глазами стояло лицо отца — то самое, из воспоминаний, спокойное и чужое, с похорон, на которые он опоздал.

Нет. В прошлой жизни. Тогда. Но не сейчас.

Он трясущимися пальцами открыл приложение такси. Машина, адрес, ещё раз адрес — он сбивался, стирал, набирал заново. Внутри всё кричало: вдруг это из-за утреннего звонка? Вдруг отец, расстроенный, полез на эту чёртову стремянку и сорвался?

Он не знал. И не мог проверить, был ли отец в больнице в прошлой жизни, потому что тогда он просто не звонил.

Такси он вызвал и снова уставился в телефон, как в пропасть. На экране горел кружок поиска машины, и Виктор гипнотизировал его, боясь моргнуть. Мысли неслись вразнобой, как листья под ветром: стремянка, голова, скорая, вещи, мамин голос. И сквозь всё это — глупое, липкое, как страх ребёнка: вдруг это из-за него. Из-за утреннего разговора. Из-за того, что он, наконец, позвонил и разбередил отцу душу, а тот, злой и расстроенный, полез на эту чёртову стремянку.

Он не мог проверить. В прошлой жизни он не звонил родителям. Не знал, падал ли отец тогда, лежал ли в больнице, умирал ли. В прошлой жизни он просто жил дальше, не спрашивая, живы ли они, и узнал всё слишком поздно — тогда, когда уже нечего было исправлять.

Телефон коротко звякнул: машина найдена. Водитель в двух минутах. Виктор поднял голову и увидел Лизу.

Она выходила из подъезда, и улыбка ещё держалась на её губах, но погасла, как только Лиза взглянула на его лицо.

— Виктор? — она остановилась в двух шагах, и голос её прозвучал осторожно, точно она боялась спугнуть. — Что случилось?

— Мне надо уехать. Срочно.

Он сказал это раньше, чем успел подумать, и слова вышли сухими, чужими. Лиза смотрела на него, не понимая, и от этого взгляда у Виктора защемило где-то под рёбрами.

— Что-то с родными? — спросила она.

— Отец. Скорая. — Виктор сглотнул. — Мама попросила приехать.

— О господи. — Лиза сделала шаг к нему, протянула руку, но не коснулась. — Тебе куда? Может, я с тобой? Или помочь чем-то?

— Не надо.

— Виктор…

— Правда не надо. — Он поймал её ладонь и сжал — коротко, крепко, будто хотел передать то, чего не мог сказать. — Я справлюсь.

К подъезду, мягко шурша шинами по мокрому асфальту, подкатила машина. Серая, с зелёным огоньком на крыше. Виктор глянул на неё, потом снова на Лизу. Она стояла растерянная, сжимая в руках телефон, и в глазах её было столько тревоги, что у него на миг перехватило дыхание.

— Извини, — сказал он. — За цветы, за то, что так вышло.

— Не извиняйся, — прошептала она. — Езжай.

Виктор сделал шаг к машине, но остановился, развернулся и крепко, быстро обнял её. Лиза замерла на мгновение, потом прижалась к нему — сильно, обеими руками, как будто хотела задержать, не пустить. От неё пахло ванилью и цитрусом, и Виктор на секунду позволил себе просто стоять, чувствуя её тепло.

— Всё будет хорошо, — сказал он ей в макушку, сам не зная, кому это говорит — ей или себе.

Потом отпустил, шагнул к машине и сел на заднее сиденье.

— Куда? — спросил водитель.

Виктор назвал адрес родителей, и машина тронулась. Он обернулся. Лиза стояла у подъезда, всё так же растерянная, прижимая к груди руки, и смотрела вслед. Потом город, дома, деревья сдвинулись и поехали назад, и её фигура растворилась за поворотом.

В машине пахло химозным ароматизатором и чужим табаком. Виктор откинулся на спинку и закрыл глаза. Сердце колотилось где-то в горле.

— Быстрее можно? — попросил он.

Водитель кивнул и прибавил ходу.

Город за окном летел серой, смазанной полосой. Виктор смотрел, как мелькают витрины, светофоры, фигуры людей, и впервые за долгое время не видел ничего этого. Перед глазами стояло другое: мать у телефона, её трясущиеся руки, набитая вещами сумка у двери. И отец — на больничной койке, с трубками, с затылком, разбитым о кафель.

Он тряхнул головой, отгоняя картинку.

«Нет, — сказал он себе. — Ещё не случилось. Ты живой. Он живой. Вы успеете».

Машина свернула на широкий проспект и поехала быстрее. Впереди, у светофора, горел красный. Виктор сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони.

Успею. Обязательно успею.

А Лиза в это время всё ещё стояла у подъезда.

Она смотрела туда, где за поворотом исчезла машина, и не двигалась. Внутри у неё что-то сжалось, неприятное и холодное. Он отказался. Она предлагала поехать с ним, а он сказал «не надо». Сказал «я справлюсь» — и уехал, оставив её стоять с этими белыми лилиями, которые теперь, кажется, пахли слишком сильно, до головной боли.

Она понимала: у него горе. Понимала, что ему не до неё. И всё равно было обидно — не за себя даже, а за то, что он не захотел чувствовать её рядом. За то, что в такой момент остался один.

Лиза сглотнула, перевела дыхание и медленно пошла обратно к подъезду. У двери остановилась, бросила последний взгляд на пустую улицу и шагнула в темноту лестницы.

«Он справится, — сказала она себе, поднимаясь по ступеням. — Обязательно справится».

И всё же на душе было неспокойно.

Глава 8

Автобус высадил его на окраине, у бетонной остановки с облупившимся расписанием. Дальше — пешком, мимо низких заборов и тёмных палисадников, по узкой дороге, которую Виктор помнил с детства и по которой не ходил, казалось, целую вечность.

Родительский дом стоял в глубине участка — скромный, одноэтажный, с покосившейся телевизионной антенной на крыше и старой яблоней у входа. Калитка была приоткрыта. Виктор вошёл во двор и остановился, чувствуя, как от знакомых запахов — сырой земли, прелой листвы, дыма из соседской печки — сдавило горло.

Мать сидела на крыльце.

Она была в накинутом поверх халата пальто, с сумкой у ног, и смотрела прямо перед собой, как человек, который уже никуда не собирается и только ждёт. Руки её лежали на коленях, и Виктор видел, как они мелко, безостановочно дрожат.

— Мам, — позвал он.

Она вздрогнула, подняла голову, и по лицу её пробежала тень — не узнала, не поверила, а потом узнала и как-то сразу обмякла, будто из неё выпустили воздух.

— Витенька… — Голос её сорвался. — Ты приехал.

Виктор подошёл, опустился перед ней на корточки и взял её холодные ладони в свои.

— Приехал, — сказал он. — Рассказывай.

Она говорила сбивчиво, перескакивая: отец полез на стремянку поправить провод на чердаке, сорвался, ударился головой о ступеньку, потерял сознание. Врачи приехали быстро, увезли. Сказали — вещи собрать, документы, возможно, придётся остаться.

— Мам, ты не едешь, — сказал Виктор спокойно, хотя внутри всё дрожало.

— Как это не еду? Я должна…

— Ты сейчас в таком состоянии, что сама свалишься в дороге. — Он поднялся. — Я поеду в больницу. А ты останешься дома.

— Одна я не останусь, — прошептала она, и в глазах её плеснулся страх. — Не могу я одна, Витя. Стены давят.

— Я не оставлю тебя одну.

Он вспомнил: через два дома, за поворотом, жили Мария Петровна и Сергей Николаевич — старые друзья родителей. Сколько Виктор себя помнил, они были рядом: то в огород помогали, то за столом по праздникам, то просто заходили на чай. В прошлой жизни он и о них не вспоминал.

— Посиди тут, — сказал он матери. — Я быстро.

Он вышел за калитку и почти побежал по улице. Сердце колотилось, в боку кололо, но он не сбавлял шага. Дом Марии Петровны встретил его знакомым забором, выкрашенным в зелёное, и калиткой с деревянной собакой на столбике.

Виктор дёрнул щеколду и уже занёс руку, чтобы постучать, когда дверь распахнулась сама.

На пороге стояла Маруся.

Он помнил её девчонкой — колючей, громкой, вечно лезущей вперёд. Теперь перед ним стояла взрослая женщина: чуть в весе, но ладная, с румяным лицом, вздёрнутым носом и глазами, в которых наглость и доброта жили, не мешая друг другу. Она уставилась на Виктора, и на лице её проступила та самая ехидная ухмылка, с которой она встречала его в детстве.

— Опа, — сказала она, скрестив руки под грудью. — Какие люди. Нестеров собственной персоной. Забыл дорогу?

— Марусь, не сейчас, — выдохнул Виктор. — У нас беда.

Ухмылка сползла с её лица мгновенно.

— Что случилось?

— Отец упал со стремянки. Скорая увезла. Мать одна, ей нельзя сейчас одной.

Маруся смотрела на него секунду, и в глазах её что-то изменилось, стало серьёзным и цепким.

— Прости, — сказала она тихо. — Я не знала.

Она развернулась и крикнула в глубь дома:

— Мам! Пап! Скорее!

В глубине загремело, послышались голоса. Через минуту на крыльцо вышли Мария Петровна и Сергей Николаевич — она в переднике, он в старой клетчатой рубашке, оба с лицами людей, которых выдернули из обычного воскресного дня.

Виктор объяснил коротко, по-военному: что случилось, где мать, что нужно с ней побыть, пока он съездит в больницу. Мария Петровна всплеснула руками и тут же засобиралась, велев мужу взять из буфета валерьянку. Сергей Николаевич только кивнул, натягивая пиджак.

— Идём, — сказала Мария Петровна. — Идём, Витя, не стой.

Они двинулись по улице втроём, быстро, почти бегом. Виктор шагал впереди, чувствуя, как ветер обжигает щёки, и впервые за этот бесконечный день ему стало чуть легче: рядом были люди, которые не спрашивали, что делать, а просто шли помогать.

У дома родителей Мария Петровна сразу обняла мать, зашептала что-то успокаивающее, увела в дом. Сергей Николаевич задержался у калитки, хмуро оглядел стремянку, лежавшую у стены, покачал головой.

— Ты езжай, Вить, — сказал он. — Мы за матерью присмотрим. Всё будет.

Виктор кивнул и уже повернулся, когда его догнала Маруся, которая бежала от своего дома.

— Погоди, — она взяла его за рукав.

Он остановился. Маруся смотрела на него снизу вверх, и в её лице больше не было ни ехидства, ни насмешки.

— Извини меня, — сказала она. — Я правда не знала. Зря я так с порога.

— Забудь.

— Не забуду. — Она вдруг обняла его — крепко, по-свойски, прижавшись щекой к. — Ты только не рассыпайся, слышишь? Он выкарабкается.

Виктор стоял, чувствуя её тепло сквозь куртку, и что-то в нём дрогнуло. Он обнял её в ответ — неуклюже, сжато, — и почувствовал, как по щеке скатывается одна-единственная слеза, быстрая и горячая.

— Спасибо, — сказал он.

— Дурак ты, Нестеров, — прошептала Маруся ему в плечо. — Помнишь, мы в детстве всё по-простому решали? Проблемы были — яблоко на дворе поделить не могли. А теперь вон что.

— Всё когда-нибудь становится сложным.

— Ну и пусть. Ты всё равно справишься. Ты у нас живучий.

Виктор усмехнулся сквозь слёзы и отстранился. Маруся хлопнула его по плечу, шмыгнула носом и отступила к калитке.

— Езжай, — сказала она. — А то на автобус опоздаешь.

До больницы он добирался на перекладных: сначала автобус, потом маршрутка, потом ещё два квартала пешком под моросящим дождём. Куртка промокла на плечах, но Виктор этого не замечал. Он почти бежал к приёмному покою, лавируя между машинами скорой, каталками и людьми в белых халатах.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Внутри пахло хлоркой, лекарствами и чужой бедой. Виктор подошёл к стойке регистрации, назвал фамилию отца. Пожилая женщина в очках долго листала журнал, потом подняла на него глаза и сказала, что Нестеров в отделении травматологии, третий этаж, и что врач сейчас освободится.

Он поднялся по лестнице, потому что лифта не дождался. На третьем этаже было тихо и пусто, только из-за одной двери доносился приглушённый говор. Виктор сел на деревянную скамейку у окна и стал ждать.

Время тянулось густо, как сироп. Он смотрел на дверь кабинета, на обшарпанные стены, на капельницу, которую провезли мимо, и внутри у него всё сжималось от неизвестности. В прошлой жизни он так и не узнал, что было с отцом. Теперь узнает. И от этого было страшнее, чем от любых догадок.

Дверь открылась, и вышел врач — немолодой, сутуловатый, с усталым лицом и седыми висками. Он глянул на Виктора поверх очков.

— Вы к Нестерову?

— Да. Сын.

— Пройдёмте.

Они зашли в кабинет. Врач сел за стол, жестом указал Виктору на стул и открыл папку с бумагами.

— Состояние у отца средней тяжести, — сказал он без предисловий. — Ушиб головного мозга, закрытая черепно-мозговая травма. Сотрясение. Переломов нет, это уже хорошо. Но за ним нужно наблюдать, поэтому мы его положили.

Виктор выдохнул — резко, будто его ударили под дых.

— Он… в сознании?

— Сейчас — да, но периодически сонлив. Для такой травмы это в пределах нормы. — Врач снял очки и потёр переносицу. — Мне нужны некоторые сведения. Аллергии, хронические заболевания, принимает ли препараты. Ваша мать, наверное, лучше знает.

— Я позвоню ей, — сказал Виктор, уже доставая телефон. — Сейчас всё уточню.

Он набрал номер. Трубку взяли не сразу, и Виктор уже испугался, что с матерью что-то случилось, но потом в динамике раздался её голос — тихий, но уже не такой потерянный, как утром. Рядом с ней, судя по голосам, были Мария Петровна и Сергей Николаевич.

Виктор передал ей вопросы врача, терпеливо, по одному, и мать отвечала, а он повторял доктору: давление у отца шалит, аллергии нет, препараты — от давления, аспирин не любит, язвы нет. Врач кивал и делал пометки.

Когда разговор закончился, доктор отложил ручку.

— Ну вот, — сказал он. — Теперь всё ясно. Понаблюдаем динамику. Скорее всего, обойдётся без последствий, но до среды включительно лучше не дёргаться. Раньше среды увидеться с ним не выйдет — палата реанимационного наблюдения, туда не пускают.

— До среды, — повторил Виктор.

— Да. Приедете в четверг, поговорите с лечащим врачом, там уже будет понятнее. А пока — звоните, справляйтесь.

Виктор поднялся.

— Спасибо вам.

— Не за что. — Врач впервые за весь разговор посмотрел на него не устало, а по-человечески, с той спокойной теплотой, которая бывает у людей, привыкших иметь дело с чужим страхом. — Отцу повезло, что вы рядом. Многие приходят, когда уже поздно.

Виктор кивнул и вышел.

В коридоре он сел на ту же скамейку, откинулся к стене и закрыл глаза. Внутри всё ещё дрожало, но теперь эта дрожь была другой — не от страха, а от облегчения, которое накатило так резко, что закружилась голова.

Жив. Отец жив. Ушиб, сотрясение, наблюдение — но жив. И он, Виктор, успел. Успел узнать, успел приехать, успел быть рядом.

Он вдруг подумал о подработке. Деньги Гриши пришлись как нельзя кстати: отец теперь неделю, а то и больше, не сможет работать, а им с матерью понадобится помощь — лекарства, дорога, может, сиделка. Оставшиеся пять тысяч в кармане вдруг перестали быть абстрактной пачкой и превратились в очень конкретную, необходимую опору, однако Виктор понимал, что надо связаться с Гришей и просить снова подработать.

И тут же голова заныла — тупо, в висках, как это бывало в прошлой жизни после бессонных ночей. Виктор поморщился и потёр лоб. Нервы. Слишком много за один день.

Он снова взял телефон и набрал мать. На этот раз трубку взяла Маруся.

— Алло? Вить, это я.

— Как она? — спросил он.

— Спит, — голос Маруси был негромкий, но твёрдый. — Мария Петровна её валерьянкой напоила и уложила. Так что ты не переживай, я с ней посижу. Мама с папой домой пошли, им тоже надо отдохнуть и всё переварить.

— Спасибо, — сказал Виктор и сам удивился, как много вложилось в это слово.

— Да брось. — Маруся помолчала. — Ты сам-то как? Что в больнице?

— Жив. Ушиб, сотрясение. До среды не пускают, но жив.

— Ну и слава богу. — Она шумно выдохнула. — А ты езжай в общагу, отдохни. Я тут останусь, присмотрю. Завтра мама подменит.

— Точно?

— Нестеров, я сказала — присмотрю. Ты меня знаешь, я слов на ветер не бросаю. — И Виктор почти увидел, как она улыбается в трубку, по-свойски, по-деревенски. — Всё, дуй домой. И поешь, слышишь? А то с лица спал.

— Ладно, — он усмехнулся. — Спасибо, Марусь.

— Пожалуйста. Всё, отбой.

Она сбросила вызов. Виктор посидел ещё немного, глядя в окно на серый двор больницы, потом поднялся и пошёл вниз, к выходу.

Дождь к тому времени кончился. Воздух был сырой и холодный, но Виктор вдохнул его с наслаждением. Он стоял на крыльце больницы, смотрел, как по асфальту расползаются лужи, и впервые за день позволил себе просто не думать ни о чём.

Потом он сел в автобус и поехал в общежитие.

В автобусе было почти пусто. Виктор сел у окна, прижался виском к холодному стеклу и смотрел, как за окном, в сгущающихся сумерках, проплывают редкие дома, голые деревья, жёлтые окна. Усталость навалилась разом, тяжёлая, свинцовая, и он на какое-то время отключился, не заметив, как задремал.

Очнулся от того, что водитель резко затормозил. Виктор вздрогнул, глянул в окно — нужная остановка. Он поднялся, шагнул к выходу и спрыгнул на мокрый асфальт.

До общежития было два шага. Он шёл, засунув руки в карманы, и чувствовал, как тело ноет от усталости, а в голове всё ещё гудит после больницы. День, начавшийся с тихого серого утра, перемолол его целиком, но оставил внутри странное чувство — не пустоту, а что-то вроде твёрдой, спокойной уверенности: он успел. И с отцом, и с матерью, и с Марусей, которая не дала ему рассыпаться.

У самого входа он остановился.

На ступенях, прислонившись к перилам, стояла Люда Соколова.

Виктор узнал её сразу — по осанке, по красивым ногам, сейчас обутым в средний длины каблук, по тому, как она стояла, чуть выставив бедро и скрестив руки. Она смотрела прямо на него, и во взгляде её не было ничего хорошего: ни привета, ни улыбки, только холодная, выжидающая собранность.

Он невольно замедлил шаг, но не остановился. Усталость притупила осторожность, и страх, который ещё вчера заставил бы его свернуть в сторону, теперь едва шевельнулся где-то в глубине.

— Нестеров, — сказала Люда, оттолкнувшись от перил.

Голос у неё был ровный, почти ласковый, но под этой лаской Виктор расслышал натянутую струну. Она пошла ему навстречу — не торопясь, виляя тазом, и каблуки её выстукивали по асфальту чёткий, уверенный ритм.

— Соколова, — отозвался он, останавливаясь. — Решила меня у входа подкараулить?

— Подкараулить? — она приподняла бровь. — Скажешь тоже. Я ждала. Есть разница.

— Ну да. Одно — это «подкараулить», другое — то же самое, только вежливо.

Люда хмыкнула, но глаза её остались холодными.

— Нам нужно поговорить, — сказала она, останавливаясь в двух шагах. — Серьёзно.

Виктор окинул её взглядом. Она была в джинсовой куртке, накинутой поверх белой майки, в белых атласных штанах, обтягивающих бёдра, и в тех самых чёрных каблуках. Даже сейчас, после бесконечного дня, он отметил, как она хороша — той злой, опасной красотой, от которой веет не теплом, а обещанием неприятностей.

— Поговорить? — переспросил он. — Можно. Только я иду в общагу, я весь день на ногах.

— Значит, я иду с тобой.

Она не спросила. Она поставила его перед фактом и, развернувшись, направилась к дверям. Виктор вздохнул и пошёл следом, чувствуя, как с каждым шагом в груди просыпается то самое, что он испытал в день возвращения: тёмное, голодное любопытство пополам с азартом.

У дверей их остановила Изольда Павловна.

Вахтёрша выглянула из-за стекла, уже открыла рот, чтобы сказать что-то строгое — про поздний час, про посторонних, — но взгляд её упал на лицо Виктора, и она осеклась.

— Нестеров? — Она прищурилась. — Ты чего такой? Случилось что?

— Отец в больницу попал, — сказал Виктор коротко. — Я только оттуда.

Лицо Изольды Павловны изменилось. Строгость сползла с него, как вода.

— Ох ты, господи. Живой?

— Живой. Ушиб, сотрясение. До четверга даже не связаться с ним.

— Ну, держись. — Она покачала головой. — А это кто с тобой? — она кивнула на Люду.

— Одногруппница. — Виктор глянул на Люду. — Ей приспичило обсудить лекции. Ненадолго, Изольда Павловна. Пропустите, пожалуйста.

Вахтёрша поджала губы, переводя взгляд с Виктора на Люду и обратно. Потом махнула рукой.

— Ладно уж. Только не допоздна. И чтобы у меня без глупостей.

— Какие уж тут глупости, — буркнула Люда, проходя мимо.

Они поднялись на третий этаж. В коридоре было тихо, пахло хлоркой и чьим-то ужином. У своей комнаты Виктор остановился, прислушался — за дверью было темно и тихо. Димка, видимо, ещё не вернулся с рынка или уже ушёл куда-то.

— Заходи, — сказал он, открывая дверь.

Люда вошла первой. Виктор щёлкнул выключателем, и комната осветилась тусклым, жёлтоватым светом. Он закрыл дверь и, не снимая куртки, прошёл к столу, оперся на него и повернулся к Люде.

— Ну? — сказал он. — Говори.

Люда не спешила. Она медленно стянула с плеч джинсовку, не глядя бросила её на спинку стула и осталась стоять в белой майке, которая обтягивала грудь и мягко обрисовывала талию. Потом подошла ближе — на два шага, не больше — и подняла на него глаза.

— Ты отлично меня подставил, — сказала она. — Я пришла в ярость. Пару дней вообще из квартиры не выходила.

— Слышал, — Виктор не отвёл взгляда. — Одногруппники говорили, ты заболела.

— Заболела. — Она усмехнулась. — Бешенством.

Он хмыкнул, но ничего не сказал. Люда сделала ещё шаг, и теперь их разделяло меньше метра. От неё пахло лавандой — тонко, но настойчиво, и этот запах, казалось, заполнил всю комнату, просачиваясь под усталость и глуша её.

— Но потом я задумалась, — продолжила она, и голос её стал тише, вкрадчивее. — Как ты вообще мог понять, что я собиралась тебя подставить, а, Нестеров? Ты же был слюнтяй слюнтяем. Сидел тише воды. А тут — раз, и уже готов. Будто знал, что я задумала.

У Виктора внутри всё напряглось. Он небрежно пожал плечом, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— А ты собиралась?

Люда прищурилась, изучая его лицо.

— Может, и собиралась, — сказала она. — А может, просто так, проверить хотела, чего ты стоишь.

— И как? — Виктор оттолкнулся от стола и сделал шаг к ней. — Проверила?

Она не отступила. Наоборот — чуть приподняла подбородок, глядя на него снизу вверх, и в глазах её мелькнуло что-то острое, жадное.

— Частично, — прошептала она.

Виктор чувствовал, как внутри поднимается то самое странное чувство голода, которое он испытал в первый день, когда поставил её на место перед всей группой. Оно было тёмным, вязким и совсем не походило на нежность. Люда стояла перед ним — оголённые плечи, обтянутая майкой грудь, чёрные каблуки, — и всё в ней сейчас, от запаха до взгляда, говорило одно: она не пришла мириться.

Он сделал ещё шаг.

— Люда, — сказал он, и голос его сел. — Я хочу закончить то, что мы тогда не успели.

Она распахнула глаза.

— Да как ты…

Он не дал ей договорить. Шагнул вперёд, прижал её к стене — не грубо, но крепко, так, что ей некуда было отступать, — и коснулся её губами.

Глава 9

Она ответила сразу — не оттолкнула, а вцепилась пальцами в его куртку, потянула на себя, и поцелуй стал жадным, рваным, с привкусом мести и чего-то давно неудовлетворённого. Виктор прижимал её к стене всем телом, чувствуя, как под ладонями бьётся её горячее тело, как твёрдые соски упираются ему в грудь сквозь тонкую майку.

Они сбрасывали одежду. Куртка полетела на пол, следом — его футболка. Люда рванула вверх свою майку, и Виктор на миг отстранился, чтобы посмотреть: грудь у неё была полная, с тёмными сосками, уже напряжёнными, и при каждом её вздохе подрагивала. Он наклонился, провёл губами по её шее, спустился к ключицам, и Люда запрокинула голову, застонав.

— Витя… — выдохнула она. — Я не знаю, что тебя изменило… но ты новый безумно меня заводишь.

Он не ответил — только провёл языком по её плечу, по руке, чувствуя, как она дрожит. Ладони его легли ей на бёдра, сжали, притянули ближе. Люда застонала громче, впилась ногтями ему в спину, и он, не выдержав, резко развернул её лицом к стене.

Она упёрлась ладонями в холодные обои, прогнувшись в пояснице. Виктор сдёрнул с неё белые атласные штаны вместе с трусиками — те оказались влажными, и это окончательно снесло ему крышу. Он провёл пальцами по её лону, развёл складки, и Люда всхлипнула, подавшись назад.

— Вот так, — прошептала она. — Не смей останавливаться.

Он вошёл в неё пальцами — сначала одним, потом двумя, двигаясь медленно, чувствуя, как она сжимается вокруг него, как дрожат её бёдра. Люда стонала, вжимаясь лбом в стену, и стоны её становились всё выше, всё бесстыднее.

— Ещё… Не бойся, я на таблетках — выдохнула она.

Виктор прижался к ней сзади, ощущая, как член упирается ей в ягодицы, и, когда она снова прогнулась, вошёл в неё одним движением — глубоко, до конца.

Люда завизжала.

Коротко, остро, сдавленно — и тут же подалась назад, насаживаясь на него, требуя темпа. Виктор вцепился в её бёдра и начал двигаться — резко, жёстко, так, что девсушку потряхивало. Люда хватала ртом воздух, её стоны мешались с его хриплым дыханием, а где-то на грани слышимости в коридоре, казалось, всё ещё стучали её каблуки — но это было лишь эхо в его голове.

Он кончил сдавленно, вжавшись в неё до предела, и они вместе осели на пол — обессиленные, мокрые, прижавшиеся спиной к холодной стене. Люда тяжело дышала, грудь её вздымалась, по шее стекала капля пота.

Несколько секунд они сидели молча. Потом Люда пошевелилась, подтянула к себе одежду и стала одеваться — быстро, деловито, не глядя на Виктора.

— Я, видимо, не до конца всё обдумала, — сказала она, застёгивая штаны. — Так что… я ещё как-нибудь зайду. Рассказать свои новые выводы.

Виктор, всё ещё не до конца пришедший в себя, только кивнул.

Она поднялась, поправила майку, накинула джинсовку и, не прощаясь, вышла из комнаты. Звук её каблуков разнёсся по пустому коридору — чёткий, удаляющийся, как финальная точка.

Виктор остался сидеть на полу. В комнате пахло лавандой, сексом и чем-то едва уловимым, похожим на озон после грозы. Он откинул голову к стене и закрыл глаза.

Он так и сидел несколько минут, пока дыхание не выровнялось, а шум в голове не схлынул. Потом поднялся, включил настольную лампу, распахнул форточку. Холодный ночной воздух потек в комнату, вытягивая лавандовый запах и тот, другой, тяжёлый, от которого становилось неловко перед самим собой.

Виктор огляделся. На полу валялась его футболка, у стены — сбитый в ком коврик, стул стоял криво. Он прибрался быстро, без суеты: подобрал одежду, задвинул стул, протёр подоконник влажной тряпкой. Мысли при этом текли вяло, как вода после дождя.

Люда ушла, не оглянувшись. И, странное дело, Виктор не чувствовал ни опустошения, ни сожаления. Была усталость — глубокая, до костей, — но под ней, на самом дне, лежало что-то похожее на спокойную, почти циничную ясность: он взял то, что она сама предложила. И теперь, кажется, начинал понимать, во что превращается его новая жизнь.

Он сел на кровать, взял телефон и написал маме:

«Всё выяснил. Папа под наблюдением, ушиб и сотрясение, переломов нет. Встретиться с ним получится не раньше четверга. Если что-то нужно — звони сразу, я приеду».

Подумал и добавил:

«Как ты? Маруся ещё у тебя?»

Ответ пришёл почти сразу:

«Всё хорошо, сынок. Маруся со мной, поит меня чаем. Ты только береги себя. Я тебя люблю».

Виктор долго смотрел на экран, потом набрал:

«И я тебя. Ложись спать».

Он убрал телефон и повалился на подушку, не раздеваясь. Завтра нужно было записаться на творческий конкурс — обещание, которое он дал Карине. И ещё пары, и ещё, наверное, звонок от Гриши. Дел хватало, но сейчас, в тёмной комнате, под шум форточки, всё это казалось далёким, как город за окном.

Он закрыл глаза и провалился в сон без сновидений.

Утро понедельника встретило его звоном будильника и серым светом из окна. Виктор поднялся с трудом: тело ломило, голова была тяжёлой, но он заставил себя встать, умылся, собрался. Димка уже гремел чайником, что-то напевая себе под нос.

Пары пролетели скомкано. Виктор ловил себя на том, что почти не слушает: перед глазами то и дело вставало лицо отца на больничной койке, которое он так и не увидел, и мамин голос в трубке. Но внешне он держался.

В конце занятия преподаватель — невысокая женщина с усталыми глазами и привычкой поправлять очки на носу — постучала ручкой по столу.

— И запомните, — сказала она, обводя группу взглядом. — Завтра контрольная работа. Подготовьтесь как следует. Кто не сдаст, тому несдобровать, и это не шутка.

Группа зашумела, задвигала стульями, потянулась к выходу. Виктор тоже поднялся, собирая конспекты, когда рядом возник Димка.

— Ну что, домой? — спросил он, закидывая рюкзак на плечо.

— Мне ещё надо записаться на творческий конкурс, — сказал Виктор. — Если подождёшь — пойдём вместе.

— Без проблем. — Димка прислонился к косяку. — А ты чего вдруг в конкурсы подался?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Надо, — коротко ответил Виктор.

— А, понял. Женщина. — Димка хмыкнул. — Ну-ну.

Виктор не стал спорить. Он вышел в коридор и направился в нужную аудиторию, которая находилась в другом крыле. Димка потопал рядом, болтая о чём-то, но Виктор слушал вполуха.

Дверь нужной аудитории была приоткрыта. Виктор заглянул внутрь и постучал костяшками по косяку.

За тремя рабочими компьютерами сидели три девушки и, не отрываясь, заполняли какие-то документы. Одна из них, с короткой стрижкой, подняла голову и недовольно глянула на вошедших.

— Да? — спросила она.

— Мне бы бланк для записи на творческий конкурс, — сказал Виктор.

Девушка молча кивнула на стол у окна, где стопкой лежали бумаги. Виктор подошёл, взял верхний бланк и пробежал глазами. Требовалось указать данные участников: фамилию, имя, возраст, курс, факультет.

Свои данные он вписал быстро, а вот по Карине пришлось звонить.

Он отошёл к окну и набрал её номер.

— Да, Нестеров? — раздался в трубке её голос, тёплый, с лёгкой усмешкой.

— Заполняю заявку на конкурс, — сказал он. — Нужны твои данные. Фамилия, возраст, курс, факультет.

— А ты не знаешь? — она тихонько рассмеялась. — Ладно. Бельская. Девятнадцать. Первый курс. Иняз.

Виктор записал, шевеля губами.

— Готово, — сказал он.

— Слушай, — Карина понизила голос. — Зайдёшь вечером? Нужна помощь вне трёх желаний с высшей математикой.

— Мне как раз надо готовиться к контрольной, — ответил Виктор. — Так что мне это тоже подходит.

— Отлично. — Он почти услышал, как она улыбнулась. — Тогда вечером у меня. Целую.

Она сбросила вызов прежде, чем он успел ответить.

Виктор вернулся к столу, дописал данные и отдал бланк девушке с короткой стрижкой. Та взяла его, не поднимая глаз, что-то отметила в компьютере и снова уткнулась в свои бумаги. Остальные две даже не обернулись.

— Всё? — спросил он.

— Всё, — буркнула она. — Свободны.

Виктор вышел в коридор, где его ждал Димка.

— Ну что, конкурсант? — Димка хлопнул его по плечу. — Погнали домой. У меня там суп. Настоящий, со свининой. Сварю — пальцы проглотишь.

Они вышли из корпуса. День был серый, ветреный, но без дождя. Виктор шагал, засунув руки в карманы, и слушал, как Димка рассказывает, как он на рынке выбирал мясо и спорил с тёткой о цене.

— Представляешь, она мне говорит: «Молодой человек, вы же мясо смотрите, а не невесту». А я ей: «Так и невесту выбирать надо так же придирчиво». — Димка расхохотался. — Она мне скидку сделала, сто рублей. Уважает, видать.

Виктор невольно улыбнулся.

— Она ещё и скидку дала? — переспросил Виктор. — Тогда точно уважает.

— А то. Мясник, между прочим, сказал, что у меня глаз-алмаз. — Димка поправил рюкзак. — Так что вечером я тебя накормлю так, что ты про свою подработку забудешь.

— Сомневаюсь.

— Зря. Голодный желудок — корень всех бед. Наешься — и жизнь наладится.

Виктор усмехнулся, но спорить не стал. Они шли по улице, и ветер гнал под ногами обрывки старых афиш. До общежития было недалеко, но Виктор всё время ловил себя на том, что мысленно не здесь: то возвращался в больничный коридор, то слышал мамин голос, то снова видел Люду, уходящую по пустому коридору.

— Слушай, — сказал Димка, когда они свернули во двор. — Ты весь день как в воду опущенный. Расскажешь, что стряслось?

Виктор помолчал.

— Отец в больнице, — сказал он наконец. — В воскресенье упал со стремянки. Ушиб головы, сотрясение. Пока под наблюдением.

Димка остановился и посмотрел на него серьёзно, без обычной своей дурашливости.

— Вот это новости, — сказал он тихо. — А я-то думал, ты просто не выспался. Как мама?

— Держится. С ней сейчас соседи, наши старые друзья.

— Слушай, — Димка тронул его за плечо. — А давай на днях съездим к твоей маме? Поможем по участку. Там, небось, листва, дрова, то-сё. Одной ей сейчас тяжело. Вдвоём быстрее управимся.

Виктор глянул на него с удивлением и благодарностью.

— Правда, что ли?

— А чего бы и нет. — Димка пожал плечами. — Ты мне друг или кто? Я, между прочим, на рынке теперь умею картошку выбирать. И листья грести, думаю, научусь не хуже.

— Спасибо, — сказал Виктор. — Я ей напишу.

— Вот и договорились. — Димка хлопнул его по спине. — А теперь пойдём есть. Смеркается.

У самого входа Виктор замедлил шаг.

— Подожди, я на минуту.

Он свернул к маленькому ларьку у общежития и купил шоколадку — большую, с орехами. Димка понимающе кивнул.

Вахтёрша сидела на своём месте, всё так же уткнувшись в маленький телевизор. Увидев Виктора, она подняла голову.

— Ну как отец? — спросила она вместо приветствия.

— Живой, — ответил Виктор. — Врачи говорят, до среды нельзя навещать, но состояние не тяжёлое. — Он протянул ей шоколадку. — Это вам. За вчерашнее.

Изольда Павловна уставилась на плитку, потом на Виктора, и по её строгому лицу пробежало что-то почти неуловимое, похожее на смущение.

— Да чего ты, — проворчала она. — И так бы пропустила. Иди уж, не задерживай.

— Спасибо, — Виктор кивнул и направился к лестнице.

— Нестеров! — окликнула она его. Он обернулся. — Ты это… держись. И если что надо — ты только скажи.

— Хорошо, Изольда Павловна.

Он поднялся в комнату. Димка уже стоял у плитки, помешивая что-то в кастрюле, и оттуда шёл такой запах, что у Виктора свело живот.

— Садись, — скомандовал Димка. — Сейчас буду колдовать.

Через десять минут на столе дымились две миски. Суп был густой, наваристый, с крупными кусками свинины, картошкой и зеленью. Виктор ел молча, обжигаясь, и чувствовал, как вместе с теплом в него возвращается что-то, чего он не замечал за собой весь день: простое, сытое спокойствие.

— Ну как? — спросил Димка, наблюдая за ним.

— Пальцы не проглотил, но близко, — признал Виктор.

— А я что говорил. — Димка расплылся. — Это тебе не доширак.

После еды Виктор немного полежал, глядя в потолок, потом поднялся. День ещё не закончился. Впереди был вечер у Карины.

Он постучал к ней в дверь, когда за окном уже сгустились сумерки. Карина открыла не сразу, но когда открыла, Виктор на миг забыл, зачем пришёл.

Она была в коротких домашних шортах и обтягивающей майке, волосы собраны в небрежный хвост, на лице ни грамма косметики — и от этого казалась не старше, не проще, а как-то опаснее, ближе. Увидев Виктора, она улыбнулась уголком губ.

— Ну наконец-то, — сказала она, отступая вглубь комнаты. — Заходи, наставник.

Комната у Карины была маленькая, но уютная: приглушённый свет, на столе тетради, учебники, на тумбочке — ноутбук и колонка. Виктор сел за стол, разложил конспекты. Карина плюхнулась на стул напротив, подперла подбородок ладонью.

— Ну, с чего начнём? — спросила она.

— С производных, — сказал Виктор. — Без них дальше не двинемся.

— О боже.

Он принялся объяснять. Карина слушала, хмурилась, грызла карандаш, задавала вопросы невпопад, и Виктор терпеливо возвращал её к теме. Через полчаса она начала ёрзать.

— Нестеров, — протянула она. — Ты какой-то невыносимый. Я думала, ты просто зануда, а ты… дотошный зануда.

— А я предупреждал. По-другому ты не разберёшься.

— Может, я не хочу разбираться. Может, я хочу, чтобы ты просто сделал вид, что я всё поняла, и мы пошли пить чай.

— Чай — это не экзамен, — Виктор постучал ручкой по тетради. — Давай ещё раз. Вот смотри.

Карина застонала, потянулась, запрокинув руки, и Виктор на секунду сбился, потому что её майка натянулась, обрисовав грудь. Он отвёл взгляд, но поздно: Карина заметила.

— О, — сказала она. — Ну наконец-то. А то я уж решила, что тебя ничего, кроме математики, не интересует.

— Не отвлекайся.

— Я не отвлекаюсь. Это ты отвлекаешься. — Она поднялась, обошла стол и взяла его за руку. — Всё, хватит. Мне нужен перерыв. Пятнадцать минут. Официально.

Она потянула его к дивану. Виктор, не сопротивляясь, поднялся.

— Карина…

— Тихо. — Она подтолкнула его на диван, а сама подошла к колонке. — Сейчас будет перерыв. Настоящий.

В комнате зазвучала музыка — медленная, тягучая, с низким пульсирующим басом. Карина повернулась к нему и, глядя прямо в глаза, начала двигаться.

Она танцевала не как на сцене — без заученных движений, а так, как двигаются для одного-единственного зрителя. Медленно, лениво, ведя ладонями по своему телу: по шее, по груди, по животу, по бёдрам. Музыка дышала низко, в такт, и Карина ловила этот ритм всем телом, покачивая бёдрами, запрокидывая голову, не отрывая от Виктора глаз.

Он сидел, вжавшись в спинку дивана, и смотрел. Серьёзное лицо, про которое она сказала, сползло; осталось только это — сухие губы, тяжёлое дыхание, член, уже натянувший ткань джинсов. Карина видела это. Уголок её рта дрогнул.

— Нравится? — спросила она, не переставая двигаться.

— Ты же сама хотела перерыв, — ответил Виктор, но голос его сел.

— Вот и отдыхай. — Она шагнула ближе, остановилась между его колен и, глядя сверху вниз, медленно провела ладонями по его плечам, по груди. — Отдыхай и не мешай.

Она потянула его за руки, и Виктор поднялся. Музыка обняла их со всех сторон. Карина прижалась к нему, и они начали двигаться вместе — медленно, не в лад, но так, что каждое её прикосновение отдавалось у него внизу живота. Её бедро прошлось по его паху, грудь прижалась к груди. Виктор положил ладони ей на талию, и она позволила, чуть прогнувшись.

Их глаза то открывались, то закрывались. Танец становился всё теснее, всё откровеннее. Карина обвила его шею руками, прижалась губами к уху.

— А теперь, — прошептала она, — твоя очередь.

Она опустилась перед ним на колени — медленно, не разрывая зрительного контакта. Пальцы её легли на его ремень, расстегнули пряжку, потянули вниз молнию. Виктор стоял, боясь шевельнуться, и смотрел, как она стягивает с него джинсы вместе с бельём.

Его член вырвался на свободу — твёрдый, напряжённый до предела. Карина обхватила его у основания ладонью, провела по всей длине, медленно, изучая, и подняла на Виктора глаза.

— Смотри на меня, — сказала она.

И, не отводя взгляда, наклонилась и провела языком по головке — широко, влажно, с нажимом. Виктор шумно выдохнул и вцепился пальцами в её плечи. Карина усмехнулась, не выпуская его изо рта, и взяла глубже.

Она работала языком по нижней стороне, щекотала уздечку, насаживалась ртом до половины и снова отпускала, оставляя на коже блестящий след. Щёки её втягивались, скулы обозначались резче, и каждый раз, когда она вбирала его до конца, Виктор чувствовал, как твёрдое нёбо трётся о головку, а язык обвивает ствол.

— Карина… — выдохнул он.

Она ответила не словами — глухим, вибрирующим стоном, который прошёл сквозь него, как разряд. Ладонь её двигалась в такт рту, вторая легла ему на бедро, удерживая. Она то ускорялась, заглатывая его до самого горла, то снова замедлялась, растягивая удовольствие, и всё это время не отрывала от него глаз — тёмных, блестящих, довольных.

Виктор чувствовал, как внизу живота нарастает тугая, горячая волна. Он зарылся пальцами в её волосы, подался бёдрами вперёд, и Карина приняла его глубже, прижав язык плотнее.

— Я сейчас… — предупредил он.

Она не отстранилась. Только ускорилась, задвигав головой быстрее, и через несколько секунд Виктор кончил — сдавленно, с хриплым стоном, вжимаясь в её рот. Карина не выпускала его, пока он вздрагивал, а потом, в последний момент, выскользнула и приняла остатки на лицо — на губы, на скулу, на подбородок.

Она так и осталась сидеть на коленях, тяжело дыша, с блестящими от семени губами, и смотрела на него снизу вверх с той самой ленивой, победной усмешкой.

Виктор смотрел на неё, не в силах отвести взгляд. В комнате ещё играла музыка, низкая и тягучая, и её ритм совпадал с его собственным, постепенно затихающим сердцем.

Карина утёрла губы тыльной стороной ладони, потом облизнулась, не спуская с него глаз.

— Ну вот, — сказала она. — Теперь, может, добрый наставник не будет так сильно придираться ко мне в математике.

— Продолжим с производных!

—Ну и козёл ты, Нестеров!

Она улыбнулась — открыто, по-девичьи, будто и не было только что ничего.

Глава 10

Во вторник утром Виктор пришёл на контрольную раньше всех.

В аудитории было пусто и холодно. Он сел за свою парту, разложил ручку, запасной стержень, чистый лист для черновика и попытался собрать мысли. Ночью повторял формулы, пока перед глазами не поплыло, но сейчас всё, что он зубрил, куда-то испарилось, оставив только сухую пустоту в голове и сухость в горле.

Студенты подтягивались как по одному, так и по двое. Виктор машинально кивнул Диме, который устроился через проход и тут же принялся что-то быстро строчить в телефоне — то ли шпаргалки, то ли переписку.

А потом в аудиторию вошла Люда.

Она прошла мимо его парты, даже не взглянув. Лицо у неё было холодное, отстранённое, как у человека, который впервые видит всех собравшихся и не собирается тратить на них эмоции. Виктор проводил её взглядом: джинсовая куртка, белая блузка, всё та же уверенная походка на невысоком каблуке.

Она села рядом. Совсем рядом — не на свободное место у окна, не через проход, а за соседнюю парту, которая прилегала к его, так, что Виктор чувствовал исходящий от локонов девушки запах лаванды.

— Решила добить меня в контрольную? — негромко спросил он, не поворачивая головы.

Люда не ответила. Даже бровью не повела.

Виктор пожал плечами и уставился в свои бумаги. Ну и ладно. В конце концов, после всего, что между ними было, молчание — не худший вариант.

Преподавательница раздала листы с заданиями, села за стол и принялась заполнять журнал. В аудитории повисла та особая тишина, какая бывает только на экзаменах: напряжённая, шуршащая бумагой, пропитанная страхом и надеждой.

Виктор пробежал глазами по заданию. Первые два номера — производные, те самые, что он вчера вдалбливал Карине. Он выдохнул и принялся писать.

Рука его двигалась по листу, выводя формулы одну за другой, и постепенно он втянулся, забыв и про Люду, и про усталость, и про вчерашний вечер. Задача шла за задачей, и с каждой решённой строкой внутри росло странное, почти физическое удовлетворение.

Он как раз дошёл до середины второго задания, когда почувствовал прикосновение.

Люда положила ладонь ему на бедро. Просто положила, не глядя, как будто поправляла юбку. Виктор замер, но не повернулся. Он знал, что это не случайность: слишком точно легла рука, слишком уверенно.

Ладошка поползла выше.

Пальцы её нащупали ремень, потом внутреннюю сторону бедра, и через секунду Виктор почувствовал, как они обхватывают его причинное место сквозь джинсы — крепко, по-хозяйски, без тени смущения.

Он дёрнулся, но не отпрянул. Покосился на Люду. Она сидела, склонившись над своей контрольной, и писала, как ни в чём не бывало, только уголок её губ едва заметно подрагивал.

— Ты совсем? — прошептал Виктор одними губами.

Люда не ответила. Пальцы её сжались чуть сильнее, провели по длине, и Виктор почувствовал, как кровь приливает к паху. Он сглотнул и заставил себя вернуться к листу.

Писать стало труднее. Рука дрожала, буквы прыгали, а Люда, не отрываясь от своего задания, медленно ласкала его, то поглаживая, то сжимая, то проводя ладонью вверх-вниз. Виктор до боли вцепился пальцами в ручку и продолжал выводить формулы, не понимая, что пишет.

В ушах шумело. Он боялся пошевелиться, боялся вздохнуть лишний раз, боялся, что преподавательница поднимет голову и заметит. Но Люду, похоже, это только заводило.

Член под её ладонью налился, упёрся в ширинку, и Люда, словно довольная результатом, убрала руку так же внезапно, как положила.

Виктор выдохнул — тихо, сквозь зубы — и скосил глаза. Люда дописывала последний номер. На лице её не дрогнул ни один мускул.

Прозвенел звонок. Студенты зашумели, потянулись сдавать работы. Люда поднялась, собрала листы и, не бросив на Виктора ни одного взгляда, пошла к столу преподавателя. Сдала контрольную и вышла из аудитории — так же молча, как вошла.

Виктор остался сидеть, пытаясь унять дыхание. Джинсы стали тесными. Он дождался, пока схлынет волна, и только потом поднялся, сдал свою работу и вышел в коридор.

Противоречивая. Холодная снаружи, а сама — вон как. Он тряхнул головой, отгоняя мысли, и направился к следующей аудитории.

По дороге, в переходе между корпусами, его окликнули.

— Виктор!

Он обернулся. По коридору к нему спешила Лиза — в лёгком бежевом платье, с сумкой через плечо, рыжие волосы рассыпались по плечам. Она подошла, чуть запыхавшись, и улыбнулась — той самой смущённой, тёплой улыбкой, от которой у Виктора всегда что-то переворачивалось внутри.

— Привет, — сказала она. — Хорошо, что поймала тебя.

— Привет. Что-то случилось?

— Нет-нет. — Она поправила лямку сумки. — Я хотела спросить. Ты же в курсе про творческий конкурс?

Виктор кивнул.

— Я подала заявку, — продолжила Лиза, глядя на него чуть снизу вверх. — И подумала… может, ты захочешь в мою команду? Вдвоём было бы веселее.

Она сказала это просто, без нажима, но Виктор услышал в её голосе надежду, и от этого стало не по себе.

— Лиз, — сказал он мягко. — Я бы с радостью. Правда. Но я уже в команде.

— О. — Она моргнула. — С кем?

— С одной знакомой из общежития. — Виктор помедлил, подбирая слова. — Я ей должен был за услугу, так что теперь отрабатываю участием. Понимаешь?

— Понимаю, — сказала Лиза, но в глазах её промелькнуло разочарование, быстрое, как тень. — Ну, тогда удачи вам.

— Спасибо.

Они помолчали. Виктор видел, что она хочет спросить что-то ещё, но не решается. Наконец Лиза подняла на него глаза.

— А как твой папа? — спросила она тихо. — Ты вчера так быстро уехал… я всё думала.

Виктор выдохнул.

— Жив. Ушиб и сотрясение. Сейчас в больнице, под наблюдением. В четверг, надеюсь, увижу его.

— Слава богу. — Лиза шагнула ближе. — Я переживала. Правда.

— Спасибо.

— Если что-то нужно… — Она осеклась, будто боялась показаться навязчивой. — Ну, в смысле, если нужна помощь. Я могу, например, привезти что-нибудь твоей маме. Или тебе. Даже не знаю.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Всё нормально, Лиз. — Виктор улыбнулся. — Но спасибо. Правда.

Лиза вдруг подалась вперёд и обняла его — крепко, обеими руками, прижавшись всем телом. Виктор на мгновение растерялся, а потом обнял её в ответ, чувствуя, как пахнут её волосы — ванилью и цитрусом.

— Ты только держись, ладно? — прошептала она ему в плечо. — И не пропадай.

— Не пропаду.

Она отстранилась, смущённо поправила волосы и, бросив на него быстрый взгляд, пошла к своему корпусу. Виктор смотрел ей вслед, пока она не скрылась за поворотом.

В кармане зазвонил телефон.

Он глянул на экран. Гриша.

— Да? — ответил Виктор.

— Нестеров, — раздался в трубке знакомый, чуть ленивый голос. — Как пары закончатся, жду тебя на работе. Появилась новая задача.

— Понял, — сказал Виктор. — Буду.

Гриша сбросил вызов. Виктор убрал телефон и пошёл на следующую пару, чувствуя, как внутри, помимо привычной уже усталости, поднимается тёмное, острое предвкушение.

После второй пары Виктор не стал задерживаться. Вышел из корпуса, накинул куртку и направился к остановке. Ветер гнал по асфальту сухие листья, небо висело низкое, бетонное, но дождя не было. Он сел в автобус, прижался виском к стеклу и всю дорогу смотрел, как за окном проплывает город: серые панельки, вывески, редкие прохожие с поднятыми воротниками.

К знакомому трёхэтажному зданию с советской лепниной он подошёл, когда уже смеркалось. Дом культуры встретил его всё той же парадной тишиной и запахом старого дерева. Дверь была открыта. Виктор поднялся на третий этаж, шагнул в коридор и остановился у кабинета.

Дверь приоткрыта, внутри темно.

— Гриша? — позвал он, заглянув.

Никто не ответил. Виктор вошёл, щёлкнул выключателем. Под потолком вспыхнула лампа, залив кабинет холодным белым светом. Стол, кресло, шкаф у стены, кожаный диван в углу — всё на месте. Только Гриши нет.

Виктор достал телефон и набрал его номер.

— Нестеров? — раздался в трубке голос, перекрываемый шумом улицы.

— Я на месте. Тебя нет.

— Слушай внимательно. — Гриша говорил быстро, деловито. — За конвертом сейчас придут. Он в нижнем ящике стола. Но просто так не отдавай. Там же, в ящике, реквизит — надо сначала проверить гостью, прежде чем давать конверт. Понял?

— Проверить? — переспросил Виктор, чувствуя, как внутри всё подбирается.

— Проверить, — повторил Гриша, и в голосе его послышалась усмешка. — Девушка в курсе. Сделаешь всё правильно — конверт отдаёшь. Потом в ящике найдёшь свой. Давай, я на связи.

Он сбросил вызов, не дожидаясь ответа.

Виктор постоял, глядя на телефон, потом сунул его в карман и подошёл к столу. Выдвинул нижний ящик. Внутри лежал чёрный конверт, а рядом — то, от чего у него на миг перехватило дыхание.

Наручники. Чёрные, кожаные, с металлическими застёжками. И плеть — короткая, с плетёной рукоятью и хвостом из тёмной кожи, аккуратно свёрнутым.

Виктор медленно взял то и другое. Металл был холодным, кожа — мягкой, податливой. Он повертел плеть в руках, чувствуя, как в груди поднимается то самое тёмное, острое, что он уже научился узнавать за эти дни.

В дверь постучали.

Он вздрогнул, обернулся.

— Войдите, — сказал он.

Дверь приоткрылась, и в кабинет скользнула девушка.

Невысокая, хрупкая, с гладкими чёрными волосами до лопаток и раскосыми тёмными глазами. Одета она была просто: светлый плащ, под ним — тёмное платье, на ногах лёгкие туфли. Она остановилась у порога, опустила взгляд и ласково, едва слышно, произнесла:

— Здравствуйте.

Виктор смотрел на неё, всё ещё сжимая в руках плеть и наручники. Девушка подняла глаза, увидела реквизит — и не удивилась. Только облизнула губы.

— Руководство сказало сначала провести проверку, — проговорил Виктор и собственный голос показался ему чужим, низким.

— Я в курсе, — ответила она, кивнув.

Он молчал, не зная, что делать дальше. Она спасла его сама: шагнула к нему, мягко, как кошка, , скинула плащ и протянула запястья.

— Надевайте.

Виктор расстегнул наручники. Пальцы его не дрожали — удивительно, но не дрожали. Он обхватил её тонкие запястья кожаными браслетами и застегнул их. Металл щёлкнул. Девушка подняла на него глаза, и в них блеснуло что-то покорное и одновременно жадное.

Потом она, не спрашивая, отошла к кожаному дивану, встала у ближней стенки и, прогнувшись, легла грудью на неё. Платье задралось, открыв гладкие бёдра. Она подняла попу повыше, закинула подол выше поясницы и повернула голову, глядя на Виктора через плечо.

— Так? — спросила она тихо.

У Виктора пересохло во рту.

— Готова? — выдавил он.

— Да, милый.

Он подошёл ближе. Плеть висела в его руке, тяжёлая, и он вдруг ясно понял, чего от него ждут. В комнате стало тихо — только дыхание девушки, частое, неровное, и где-то вдалеке шум улицы за окном.

Виктор замахнулся и ударил.

Хвост плети хлестнул её по ягодицам — не сильно, но звонко. Девушка вздрогнула, прогнулась сильнее и издала короткий, сдавленный вдох. На бледной коже остался розовый след.

— Ещё, — прошептала она.

Он ударил снова. Потом ещё. Следы расцветали на её коже, она стонала, вжимаясь в диван, и каждый её стон отдавался у Виктора в паху горячей волной. Он вошёл во вкус: размеренно, с паузой, следя за её реакцией, то смягчая удар, то заставляя её вздрагивать.

— Вот так, — выдохнула она. — Ещё, пожалуйста…

Он ударил ещё — чуть сильнее, так, что по тихой комнате разнёсся влажный, звонкий шлепок. Девушка дёрнулась вперёд, застонала в голос, и её пальцы, скованные за спиной, сжались в кулаки. Кожа на ягодицах порозовела, налилась жаром, и Виктор, глядя на эти следы, чувствовал, как член упирается в ширинку всё настойчивее.

— Ещё… — выдохнула она, прогнувшись так, что платье задралось выше поясницы, открыв узкую полоску кружева между ног.

Он отбросил плеть на диван. Подошёл вплотную, положил ладонь на её горячую ягодицу и сжал — осторожно, чувствуя, как под пальцами натягивается разгорячённая кожа. Девушка всхлипнула и подалась назад, прижимаясь к его ладони.

— Проверка, — сказал Виктор хрипло, сам не зная, зачем говорит это вслух.

Он опустил руку ниже, отвёл кружево в сторону и провёл пальцами по её лону. Она была мокрая — настолько, что пальцы скользнули без всякого сопротивления. Девушка застонала, уткнувшись лицом в обувку дивана, и раздвинула ноги шире.

— Да… — выдохнула она. — Так хорошо…

Виктор вошёл в неё двумя пальцами — медленно, до упора. Она сжалась вокруг него, дрожа всем телом, и он начал двигать рукой, сначала медленно, потом быстрее, находя тот ритм, от которого её стоны становились выше и сбивчивее. Скованные руки лежали на пояснице, бёдра мелко подрагивали.

Он второй рукой провёл по её спине, по позвоночнику, и девушка выгнулась, как от удара током.

— Не останавливайся, — прошептала она. — Пожалуйста…

Виктор наклонился, прижался губами к её шее, вдохнул запах — сладковатый, пряный, с лёгкой горчинкой духов. Пальцы его двигались внутри неё, большим пальцем он нажимал на клитор, и девушка уже не стонала, а всхлипывала, вжимаясь в диван.

— Я сейчас… — выдохнула она.

Он ускорился. Через несколько секунд тело её выгнулось дугой, она вскрикнула — коротко, сдавленно, — и забилась под его рукой, сжимаясь вокруг пальцев. Виктор держал её, не отпуская, пока дрожь не схлынула, пока она не обмякла, тяжело дыша, уткнувшись лбом в спинку дивана.

Несколько секунд в комнате было слышно только её дыхание.

Потом Виктор осторожно вынул пальцы, отступил и вытер руку о бедро. Девушка медленно выпрямилась, повернулась к нему. Лицо её раскраснелось, чёрные волосы прилипли к вискам, но глаза смотрели ясно, с той самой ласковой, почти благодарной покорностью.

Она повернулась к нему спиной, подняв скованные руки.

— Снимите.

Виктор расстегнул наручники. Она потёрла запястья, поправила платье, одёрнула подол, пригладила волосы. Потом взглянула на него и улыбнулась — мягко, совсем не так, как улыбалась, когда вошла.

Он молча подошёл к столу, взял чёрный конверт и протянул ей.

— Вот, — сказал он. — Проверка пройдена.

Девушка приняла конверт, спрятала его в сумочку и застегнула замочек.

— Спасибо, — сказала она. — Ещё увидимся.

Она направилась к двери, но у порога обернулась.

— Меня, кстати, зовут Мио, — произнесла она и выскользнула в коридор.

Виктор остался один. В кабинете пахло её духами, кожей и тем сырым, сладковатым запахом, который ещё не выветрился. Он постоял, приходя в себя, потом вспомнил слова Гриши и снова подошёл к столу.

В нижнем ящике, рядом с тем местом, где лежал чёрный конверт, теперь белел другой — с его именем, выведенным чёрным маркером. Виктор взял его, вскрыл. Внутри лежали купюры.

Тридцать тысяч.

Он пересчитал, не веря, потом ещё раз. Руки держали деньги, и они были настоящие — плотные, новенькие, с лёгким запахом типографии. Виктор сунул конверт во внутренний карман куртки и только потом выдохнул.

Телефон снова ожил.

— Да, Гриша, — ответил он.

— Как всё прошло? — Гриша говорил негромко, с ленивой усмешкой.

— Девушка справилась.

— Ну и славно. — Пауза. — Деньги нашёл?

— Нашёл.

— Вот и работай. — Гриша хмыкнул. — Я в тебя, Нестеров, начинаю верить. Ладно, бывай. Наберу, когда появятся дела, которые сам не успеваю.

Он сбросил вызов.

Виктор постоял ещё немного у стола, глядя на плеть, оставленную на диване, на наручники, так и лежавшие раскрытыми. Потом положил реквизит обратно в ящик, задвинул его и вышел из кабинета, погасив свет.

В коридоре было темно и тихо. Он спускался по лестнице, и шаги его гулко отдавались в пустом здании. За дверью, на улице, его встретил холодный ветер и запах мокрого асфальта.

Виктор поднял воротник куртки и пошёл к остановке, чувствуя, как в кармане у груди лежит конверт с деньгами, а в голове всё ещё звучит её тихое «Ещё увидимся».

Кто-то сидел на лавке и после того, как Виктор отправился в общежитие, пошёл в другую сторону.

Дорогие читатели, если вам нравится история, не забывайте ставить лайки и писать комментарии. Это сильно мотивирует персонажей попадать в ещё более интересные ситуации!

Глава 11

Вечером Виктор вернулся в общежитие затемно.

В кармане у груди лежал конверт с тридцатью тысячами, и он всю дорогу ощущал его, как тёплый камень. Деньги не жглись — они давили, напоминая о том, во что превращалась его подработка. Виктор гнал от себя эти мысли, но они возвращались: плеть, наручники, сдавленный вскрик Мио, её тихое «ещё увидимся».

Он поднялся в комнату. Димка сидел за столом, листая что-то в телефоне, и при виде Виктора расплылся.

— О, блудный сын. Садись, у меня новость.

— Что за новость? — Виктор скинул куртку, повесил на спинку стула.

— Завтра последние две пары отменили. Те, что совмещённые, с другой группой. Преподавателю срочно пришлось уехать на конференцию. — Димка откинулся на стуле. — Так что после обеда мы свободны, как птицы.

Виктор усмехнулся.

— И что ты предлагаешь?

— Съездим к твоей маме, — сказал Димка просто. — Ты же вчера сам говорил, надо помочь. А тут целый свободный вечер. Заодно познакомишь меня с родительницей.

Виктор задумался. Мысль была здравая. Мать, конечно, держится, но после больницы ей одной тяжело: двор, участок, дом. Да и сам он в воскресенье так и не успел толком ничего сделать.

— Давай, — согласился он. — Сейчас позвоню.

Он вышел в коридор, чтобы не мешать Димке, и набрал мать.

— Витенька? — отозвалась она почти сразу, и голос её прозвучал бодрее, чем вчера.

— Мам, привет. Как ты?

— Да ничего, держусь. Мария Петровна заходила, пирожков принесла. Маруся вон у меня весь день крутилась. Не скучаю.

— Это хорошо. — Виктор помолчал. — Слушай, у нас завтра пары сократят. Я с товарищем хочу приехать. Поможем по участку, что там у тебя накопилось.

В трубке повисла пауза, а потом мать тихо ахнула.

— Приедете? Ой, ну конечно, приезжайте! — Она засуетилась. — Я пирог поставлю. А товарищ твой как, ест что-нибудь? Не голодный?

— Мам, он всё ест. Ты не переживай.

— Ну и славно. — Она помолчала. — Витя, а как папа? Ты был у него?

— В четверг поедем, — сказал Виктор мягко. — Раньше не пускают. Но врачи говорят, всё обойдётся.

— Дай бог, — выдохнула мать. — Ладно, сынок, приезжайте завтра. Я вас жду. Марусе скажу, она обрадуется.

Виктор попрощался и вернулся в комнату.

— Ну? — спросил Димка.

— Ждёт нас. Пирог поставит.

— Отлично. — Димка потёр руки. — Значит, завтра едем. А сейчас спать, а то у тебя вид, как у зомби.

Виктор не стал спорить. Лёг в кровать, но заснуть долго не мог. Перед глазами мелькало: Мио у дивана, плеть на коже, розовые следы. А за этим, как фон, — серый двор больницы и мамин голос в трубке. Он думал о том, что завтра надо наконец придумать хоть какой-то план к творческому конкурсу. Карина спрашивала, а он так ничего и не предложил.

С этой мыслью он и провалился в сон.

Утро среды выдалось светлым, по-осеннему ясным. Виктор отсидел свои пары на удивление собранно, хотя мысли то и дело уезжали к предстоящей поездке. После занятий он вышел из аудитории и в коридоре, у самой лестницы, столкнулся с Лизой.

Она стояла, прислонившись к подоконнику, с сумкой на плече, и, кажется, ждала именно его. Увидев Виктора, Лиза улыбнулась, но как-то неуверенно.

— Привет, — сказала она. — Ты домой?

— Не совсем. Мы с Димой едем к маме. Помочь по участку.

— О. — Лиза перевела взгляд на свои туфли, потом снова подняла глаза. — Я слышала, ты рассказывал, что у тебя с родителями… сложно. А теперь вот едешь. Это хорошо.

— Да, — сказал Виктор. — Всё как-то сдвинулось.

Они помолчали. Виктор уже хотел попрощаться, когда Лиза вдруг шагнула ближе и осторожно взяла его за руку. Пальцы у неё были холодные, чуть влажные от волнения.

— Можно я поеду с тобой? — спросила она тихо, не поднимая глаз. — Я понимаю, это семейное… но я хочу помочь. Или просто побыть рядом.

Виктор растерялся. Потом улыбнулся и сжал её ладонь.

— Поехали, — сказал он. — Вместе веселее.

Он обернулся и махнул рукой Диме, который как раз выходил из аудитории.

— Дим, — крикнул Виктор. — Лиза с нами!

Димка остановился, окинул Лизу взглядом и ухмыльнулся.

— О, компания растёт. — Он кивнул ей. — Привет. Ну что, в магазин за продуктами, а потом в деревню к маме?

Лиза улыбнулась, но Виктор заметил, как по лицу её пробежала лёгкая тень. Она, кажется, думала, что они поедут вдвоём. Но виду не подала.

— Конечно, — сказала она.

Они вышли из корпуса втроём. Солнце уже клонилось к крышам, воздух был прозрачный, холодноватый. По дороге зашли в магазин: Виктор взял продукты — масло, крупу, сыр, пару банок тушёнки про запас, — Димка притащил корзину с конфетами и пачкой печенья «для мамы», а Лиза долго выбирала цветы и в итоге купила букет хризантем.

— У тебя мама какая? — спросила она, пока они стояли в очереди. — Вдруг я что-то не так сделаю.

— Обычная, — ответил Виктор. — Добрая. Тебя точно полюбит.

Лиза зарделась и спрятала лицо за букетом.

На автобус они успели почти впритык. Виктор занял место у окна, Лиза села рядом, а Димка устроился позади, тут же уткнувшись в телефон. Автобус тронулся, и за окном поплыли серые дома, потом — пустыри, гаражи, голые поля.

Автобус трясло на стыках, и Лиза то и дело клонилась к Виктору, виновато улыбаясь. Он смотрел в окно, но краем глаза видел её — напряжённую, с букетом на коленях, с поджатыми от холода губами. В какой-то момент он накрыл её ладонь своей.

— Замёрзла?

— Немного. — Она благодарно улыбнулась. — Но это ничего.

— Сейчас приедем, мама чаем отпоит.

Димка за их спинами то ли дремал, то ли делал вид, что дремлет, — но Виктор готов был поклясться, что тот слышит каждое слово и едва сдерживает ухмылку.

На окраине, у бетонной остановки с облупившимся расписанием, они вышли. Воздух здесь был другой — густой, пахнущий прелой листвой, дымом и сырой землёй. Лиза вдохнула, поёжилась и поплотнее запахнула пальто. Димка потянулся, хрустнув шеей.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Ну и благодать, — сказал он. — Веди, Сусанин.

Они двинулись по узкой дороге мимо низких заборов и тёмных палисадников. Виктор шёл первым, показывая дорогу. Всё здесь было знакомо до щемления: вон та кривая яблоня, вон колодец с покосившимся срубом, вон дом, где в детстве жила злая собака. Ноги сами несли его, и он не заметил, как ускорил шаг.

У калитки, ведущей к родительскому дому, их встретили.

Маруся стояла, уперев руки в бока, и смотрела на приближающуюся троицу с тем самым ехидным прищуром, который Виктор помнил с детства.

— Опа, — сказала она вместо приветствия. — Нестеров, меня боишься и один теперь не ездишь?

— Марусь, — Виктор улыбнулся. — Это Дима, мой сосед. А это Лиза.

Маруся перевела взгляд с Лизы на Диму, задержалась на нём чуть дольше, чем следовало, и вдруг расплылась.

— Ну, проходите. Чего встали? — Она распахнула калитку. — Мама твоя уже всех на уши подняла. Пирог печёт, меня отправила встречать.

Виктор прошёл во двор, Лиза — следом, за ней Димка. Маруся обняла Виктора — крепко, по-свойски, похлопав по спине, — а потом бросила на Диму ещё один быстрый, оценивающий взгляд.

Дима не растерялся. Он поймал этот взгляд и улыбнулся — открыто, чуть нахально.

— А вы, я так понимаю, та самая Маруся? — спросил он. — Про которую Виктор всё уши прожужжал.

— Та самая, — Маруся приподняла бровь. — А ты, значит, тот самый друг, который умеет картошку на рынке выбирать?

Димка расхохотался.

— Ого, и это знаешь. Всё, я под впечатлением.

— Это ещё цветочки, — фыркнула Маруся и повернулась к дому. — Пойдёмте, а то мама Витина нас заждётся.

Мать Виктора вышла на крыльцо, вытирая руки о передник. Увидев сына, она просияла, бросилась навстречу и обняла его так, будто не видела год.

— Витенька, — прошептала она. — Приехал.

— Приехал, мам. — Он обнял её в ответ, чувствуя, какая она маленькая и тёплая. — Знакомься. Это Дима, мой друг и сосед. А это Лиза.

Мать отстранилась, оглядела гостей и всплеснула руками.

— Ой, какая девочка! — Она взяла Лизу за руку. — И цветы принесла? Ну что ты, зачем же тратиться…

— Это вам, — Лиза смутилась, протянула букет.

— Глупости какие. — Мать прижала букет к груди. — Проходите в дом, мойте руки. Чай скоро будет, а вы пока с дороги. Дима, и ты иди, не стой на пороге.

В доме пахло тестом, корицей и сушёными травами. Лиза оглядывалась по сторонам с интересом, трогала вышитую скатерть, разглядывала фотографии на стене. Димка сразу же сел на кухне, вытянул ноги и стал рассказывать матери про рынок и мясника — та слушала, посмеиваясь и подкладывая ему пирожки.

А потом началась работа.

Маруся скомандовала, как заправский прораб: Виктору — пересадить цветы у крыльца и обрезать старую яблоню, Диме — подлатать плитку на крыше сарая, а Лизе досталось самое, по её мнению, позорное — сгребать листья и носить вёдра с водой.

— Давайте-давайте, — подгоняла Маруся, сама ловко орудуя граблями. — Пока руки есть, надо пользоваться.

Виктор поймал себя на том, что впервые за долгое время работает руками — по-настоящему, до пота в спине, до звона в мышцах. И это было странно приятно. Земля поддавалась, ветки хрустели, и с каждым выдранным сорняком внутри что-то распрямлялось.

Лиза старалась изо всех сил. Виктор видел, как она таскает грабли, как убирает листья в кучу, как прикусывает губу, когда что-то не получается. Один раз она уронила ведро, и вода выплеснулась ей на туфли. Она тихо ойкнула, но продолжила, только щёки у неё порозовели.

— Лиз, — окликнул её Виктор. — Ты как, справляешься?

— Конечно, — отозвалась она, не оборачиваясь. — Всё хорошо.

Между тем между Димой и Марусей явно что-то проскакивало. Они то пикировались, то смеялись, то, работая рядом, то и дело задевали друг друга локтями. Виктор замечал эти взгляды и усмехался про себя: кажется, его друга понесло.

Уже под вечер Лиза пошла в сарай отнести грабли. Её не было дольше обычного. Виктор, как раз закончивший с яблоней, выпрямился, вытер лоб и огляделся.

— Вы идите чай ставить, — сказал он Диме и Марусе. — А я Лизу проверю.

Он направился к сараю. Дверь была приоткрыта, внутри — полумрак и запах сухого сена, ржавчины и старого дерева. Виктор шагнул внутрь и увидел Лизу.

Она сидела на корточках у опрокинутой банки, вокруг рассыпались гвозди, а по её щекам текли слёзы. Она торопливо собирала гвозди в ладонь, вздрагивая, и оттого ещё больше сыпала мимо.

— Лиз? — Виктор бросился к ней. — Ты чего?

— Я уронила, — всхлипнула она, не поднимая головы. — Банку с гвоздями. Я такая неуклюжая… Всё у меня из рук валится.

Он опустился рядом, взял её за запястья.

— Да брось ты. Это всего лишь гвозди.

— Дело не в гвоздях! — Она подняла на него мокрые глаза. — У тебя такое тяжёлое время, а я даже помочь нормально не могу. Только и делаю, что путаюсь под ногами. Ведро уронила, цветы чуть не растоптала…

Виктор смотрел на неё, и в груди у него поднималось что-то тёплое, щемящее.

— Ты помогла, — сказал он тихо. — Уже только тем, что приехала.

— Неправда. — Она всхлипнула. — Я злюсь на себя. И на всех. И мне страшно, что, даже когда ты рядом, я ничего не могу сделать.

Она вдруг подалась вперёд и уткнулась лицом ему в грудь, заплакав уже в голос — горько, сбивчиво, по-детски. Виктор обнял её, прижал к себе и стал гладить по голове, чувствуя, как она дрожит.

— Тише, — прошептал он. — Тише, Лиз.

Она плакала долго, вздрагивая всем телом, а он держал её, уткнувшись подбородком в рыжие волосы. От неё пахло ванилью, сеном и осенним холодом.

Потом он отстранился, заглянул ей в лицо и нежно поцеловал в лоб. Потом — в нос. А потом, на секунду замешкавшись, в губы.

Лиза замерла. А потом вдруг подалась к нему, вцепилась в куртку и ответила — жадно, отчаянно, прижимаясь всем телом, будто боялась, что он исчезнет. Её губы были солёными от слёз, горячими, требовательными, и Виктор, забыв обо всём, притянул её ближе.

Она тёрлась об него, не понимая, что делает, — и Виктор почувствовал, как её бёдра прижимаются к его паху, как тело её само ищет его. Он застонал ей в губы, и в этот момент Лиза резко отпрянула.

Она снова заплакала — тихо, беспомощно.

— Прости, — прошептала она. — Я… я не должна была…

Виктор взял её лицо в ладони.

— Успокойся, — сказал он. — Всё в порядке.

— Нет, не в порядке! — Она закрыла лицо руками. — У тебя отец в больнице, а я тут… веду себя как…

— Как рыжая дурёха, — закончил Виктор с лёгкой улыбкой.

Лиза отняла руки от лица и уставилась на него. Потом, сквозь слёзы, невольно хмыкнула.

— Дурак, — сказала она.

Он поцеловал её в макушку, поднялся и протянул ей руку.

— Пойдём чай пить.

Она посмотрела на его ладонь, потом перевела взгляд на его лицо. В глазах её ещё блестели слёзы, но что-то в них уже отпустило. Она взяла его за руку и поднялась.

— Пойдём, — тихо сказала она.

В дом они вошли порознь: Виктор первым, Лиза — чуть погодя, умыв лицо холодной водой из-под крана, чтобы никто не заметил заплаканных глаз. Но мать есть мать. Она скользнула по Лизе взглядом, ничего не сказала, только пододвинула ей чашку поближе и положила на тарелку ещё один сырник.

— Ешь, девочка, — сказала она ласково. — С дороги, да ещё набегалась.

Лиза благодарно кивнула, пряча глаза. Димка с Марусей уже сидели за столом и о чём-то перешёптывались, то и дело прыская со смеху, как двое сговорившихся. Виктор поймал на себе взгляд Маруси — та приподняла бровь, словно заявляя: «Ну что, сам друга привёл» Он сделал вид, что не понял.

За столом стало тепло и шумно. Мать разливала чай, подкладывала всем сырники, варенье, сметану. Разговор шёл ни о чём и обо всём сразу: про соседей, про погоду, про то, как Маруся в детстве лазила через забор за яблоками и однажды застряла. Все смеялись, и Лиза — тоже, уже без той напряжённости, с какой сидела в автобусе. Её щёки порозовели, глаза заблестели.

Потом, когда чай подошёл к концу, мать вдруг посерьёзнела и накрыла ладонь Виктора своей.

— Завтра к отцу поедем? — спросила она тихо.

— Завтра вечером, — кивнул Виктор. — После пар. Я заеду за тобой, вместе поедем в больницу.

— Хорошо, — выдохнула она. — Я соберу, что ему передать. Тёплые носки, бритву. Он без бритвы там пропадёт.

Виктор сжал её руку.

— Поедем. Всё будет хорошо.

Мать улыбнулась — устало, но уже не так, как в воскресенье, не тем потерянным, пустым лицом. В глазах её снова появилось что-то живое, и Виктор с облегчением это заметил.

За окном совсем стемнело. Пора было выдвигаться в город, пока не ушёл последний автобус. Мать засуетилась, стала собирать им в дорогу: заворачивать пирожки, совать банку варенья, пакет с яблоками.

— Мам, ну хватит, — смеялся Виктор. — Мы же не на месяц.

— Ничего, пригодится, — отмахивалась она.

У калитки стали прощаться. Мать обняла Виктора, прижалась к нему, постояла так, а потом, отстранившись, перекрестила его незаметно, одними губами шепнув что-то. Виктор кивнул и поцеловал её в лоб.

Лиза попрощалась с матерью Виктора застенчиво, поблагодарила за ужин, и та обняла её, как родную.

— Приезжай ещё, — сказала мать. — С Витей.

— Спасибо, — прошептала Лиза, и уши у неё вспыхнули.

А вот прощание Димы и Маруси вышло куда дольше. Они стояли у калитки, и Виктор краем глаза видел, как Дима, не таясь уже, притянул Марусю за руку, а она, вместо того чтобы отшутиться, вдруг смутилась — впервые за весь день — и позволила себя обнять. Обнимал он её нежно, не как новую знакомую, а как-то по-хозяйски бережно, и Маруся, потоптавшись, обняла его в ответ, уткнувшись носом в куртку.

— Ты заходи, — тихо сказала она. — Когда ещё приедете.

— Куда ж я денусь, — улыбнулся Димка.

Они вышли на дорогу втроём. Ночь была ясная, звёздная, воздух звенел от холода. Лиза шла рядом с Виктором, прижавшись плечом, и он, не думая, приобнял её за плечи. Она не отстранилась, только вздохнула — тихо и как-то умиротворённо.

В автобусе Димка сразу устроился сзади и уткнулся в телефон — писал, судя по довольной физиономии, Марусе. Лиза дремала, положив голову Виктору на плечо, и её рыжие волосы щекотали ему шею. Он смотрел в тёмное окно, на проплывающие мимо огни, и думал, что, наверное, впервые за эту новую жизнь ему по-настоящему спокойно.

Город встретил их мокрым асфальтом и жёлтым светом фонарей. Они вышли на своей остановке. Виктор проводил Лизу до её подъезда. Она остановилась у двери, подняла на него глаза — сонные, тёплые.

— Спасибо за сегодня, — сказала она.

— Это тебе спасибо, — ответил Виктор. — Ты зря себя корила.

Лиза помолчала, переминаясь с ноги на ногу.

— Слушай, — начала она, и голос её дрогнул. — Ты на выходных свободен? Я хотела… ну, чтобы исправить своё позорное поведение. Может, посмотрим фильм? У меня как раз есть один, я давно хотела.

— Фильм? — Виктор улыбнулся. — Можно. А какой?

— Сюрприз. — Она вдруг осмелела и посмотрела ему прямо в глаза. — Придёшь?

— Приду, — сказал он.

Лиза просияла, подалась вперёд и быстро, невесомо поцеловала его в щёку. Потом развернулась и скрылась за дверью подъезда, бросив через плечо:

— Спокойной ночи!

Виктор постоял, глядя, как за её окном на третьем этаже зажёгся свет, и пошёл обратно, где его ждал Димка.

Они дошли до общежития молча. Димка всё ещё улыбался своим мыслям, Виктор — своим. Вахтёрша Изольда Павловна кивнула им, не став ворчать: видно, за день устала, да и Виктора теперь знала.

Они поднялись на свой этаж. Виктор открыл дверь, щёлкнул выключателем и шагнул в комнату.

И замер.

— Ты это видишь? — спросил он негромко.

Димка вошёл следом и остановился рядом.

— Вижу, — сказал он, и вся сонливость слетела с его голоса.

В комнате что-то было не так. Дверца шкафа приоткрыта, хотя Виктор точно помнил, что закрывал её утром. Ящик стола выдвинут на палец. Его рюкзак, который он бросал на кровать, теперь лежал на полу. Кровать Димки была смята, но по-другому — словно кто-то рылся под подушкой и не заправил как следует.

— У нас были гости, — тихо сказал Виктор.

Он медленно оглядел комнату, чувствуя, как внутри всё подбираетс

Глава 12

Они с Димой молча обошли комнату.

Виктор открыл дверцу шкафа — вещи лежали не так, как он их складывал утром. Стопка футболок сбилась, куртка съехала с вешалки, коробка с мелочами сдвинута с места. Дима выдвинул ящик стола до конца, заглянул внутрь и присвистнул.

— Тут кто-то шарил, — сказал он негромко. — Аккуратно, но шарил.

Виктор первым делом бросился к тайнику. Он не стал ничего прятать хитро — конверт с деньгами лежал под стопкой тетрадей на дне шкафа, прикрытый старой толстовкой. Виктор опустился на корточки, откинул толстовку, взял конверт.

Белый конверт с его именем, выведенным чёрным маркером, был на месте. Но Виктор сразу понял: его трогали. Уголок был загнут внутрь, хотя он точно оставлял его ровным. Он вскрыл конверт, пересчитал деньги. Тридцать тысяч, все на месте.

— Всё цело? — спросил Димка.

— Цело, — ответил Виктор, но голос его прозвучал глухо.

Он поднялся, сел на край кровати и уставился в стену. Внутри медленно, но неумолимо поднималась паника — та самая, липкая, холодная, которую он помнил ещё по прошлой жизни, когда всё летело под откос и он не мог ничего с этим сделать.

Кто это был? В голове закрутились варианты, один страшнее другого.

Полиция. Вдруг его подработка всё-таки нелегальна, и за ним уже пришли? Конверты, плеть, наручники, Мио, вставшая на колени, — всё это очень тянуло на статью. Или, наоборот, это люди из мира Григория — проверяют, не сболтнул ли он, не спрятал ли что-то лишнее. Или это вовсе не связано с подработкой.

Виктор почувствовал, как сердце забилось чаще. Он сжал края матраса, заставляя себя дышать.

— Всё на месте, — повторил Димка, уже перерыв свою половину. — Ничего не пропало. Ни деньги моих, ни ноутбук. Даже заначка в банке из-под кофе цела. Странно.

— Потому что искали не вещи, — сказал Виктор, не поворачиваясь. — Искали что-то конкретное.

Он закрыл глаза и сделал дыхательную гимнастику — ту, которой его когда-то учили на работе в прошлой жизни. Вдох на четыре счёта, задержка на пять, выдох на шесть. Раз, два, три, четыре. Паника отступала медленно, нехотя, как отлив.

— Ты уверен, что ничего не пропало? — спросил он, не открывая глаз.

— Уверен, — сказал Димка. — Я свои вещи знаю. Да и твои, кажется, целы.

Виктор выдохнул. Паника отступила, уступив место холодной, ясной злости. Он поднялся, сунул конверт во внутренний карман куртки и направился к двери.

— Ты куда? — спросил Димка.

— К вахтёрше. Она всех видит.

Виктор спустился вниз. Изольда Павловна сидела на своём посту, листая какой-то журнал, но при виде Виктора отложила его.

— Нестеров? Чего тебе на ночь глядя?

— Изольда Павловна, — начал Виктор, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Да только от мамы вернулись, помогали по участку с Димкой.

— Ну, как отец твой, кстати? — спросила она вдруг, и голос её смягчился. — Не навещал ещё?

— Завтра поеду. В четверг только пускают.

— Держись, — сказала она. — С отцом такое — это тяжело. У меня самой муж в своё время лежал с сердцем, я знаю.

Виктор кивнул, чувствуя неожиданную теплоту к этой ворчливой женщине.

— Так вот, — продолжила Изольда Павловна, снова становясь строгой. — Приходила сегодня твоя подружка.

У Виктора внутри всё оборвалось.

— Какая подружка?

— Да та же, что и в тот раз. — Вахтёрша повела плечом. — Говорит, конспект у тебя забыла. Я пыталась тебе дозвониться, да связи не было. А ты ж её до этого пускал, сам ко мне приходил, просил. Ну, я и дала ей ключ. Сказала — зайцем туда и обратно.

Виктор почувствовал, как к лицу приливает кровь.

— Она сказала, что я ей разрешал? — переспросил он, и голос его зазвенел.

— Ну, ты же сам её приводил, — вахтёрша развела руками. — Я и подумала, что вы близки. А что, не так?

Виктор заставил себя выдохнуть. Злость клокотала в груди, но не на вахтёршу — на себя, на Люду, на всю эту дурацкую ситуацию.

— Я был у матери, — сказал он спокойнее. — Связи не было, это правда. Простите, что вышло так. Это моя вина, что вы решили, будто мы с ней близки.

Изольда Павловна встревожилась не на шутку.

— Так что же, она без спросу? — Она всплеснула руками. — Ох, ёлки. А я-то ключ дала. Ну что за девка!

— Ничего страшного, — сказал Виктор, хотя внутри у него всё кипело. — Мне, видимо, любовное письмо оставили. Так сильно я ей понравился.

Он попытался улыбнуться. Вахтёрша глянула на него, фыркнула и вдруг тоже хмыкнула.

— Ох уж эти ваши любови, — проворчала она. — В моё время тоже девки парням записки под дверь совали. Только не через вахту.

Они посмеялись — натянуто, но оба. Изольда Павловна вдруг стала серьёзной.

— Всё, больше никого просто так не впущу, — сказала она твёрдо. — Даже тебя, Нестеров, на всякий случай. Будешь идти — стучи, покажись.

— Договорились, — усмехнулся Виктор.

Он поднялся обратно в комнату. Димка сидел на кровати и смотрел на него выжидающе.

— Ну?

— Люда, — коротко сказал Виктор.

— Наша Людка? — Димка присвистнул.

— Она. Сказала вахтёрше, что забыла конспект, а та дала ей ключ. Я сам виноват — в тот раз привёл её сюда, вот Изольда Павловна и решила, что нам можно.

— Ничего себе, — Димка покачал головой. — Ну и девица.

Виктор сел на кровать, потёр лицо ладонями.

— Слушай, — Димка вдруг ухмыльнулся. — А девушки-то к тебе как на магнит тянутся, а? Одна конспект забывает, другая по участку помогает. Ты там, часом, феромоны какие не распыляешь?

— Если только случайно распыляю иИногда начинаю жалеть об этом, — буркнул Виктор.

Он взял телефон и нашёл в переписке Люду.

«Что это было?» — написал он.

Ответ пришёл почти мгновенно, как будто она ждала.

Сначала — фотография.

Виктор открыл её и замер. Ванная, тёплый свет, пена. Люда лежала в воде, приподняв одну ногу над пеной — гладкую, блестящую от влаги, с каплями на бедре.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Под фото — сообщение:

«Чувствую, что ты стал излучать иррациональную опасность. Не смогла сдержаться».

У Виктора перехватило дыхание. Он смотрел на экран, чувствуя, как внизу живота тяжелеет, как тёмное возбуждение снова поднимается изнутри — то самое, которое он ненавидел и которого ждал.

«Не лезь в мои дела», — написал он жёстко.

Она ответила через секунду:

«Это ещё сильнее возбуждает».

И следом пришла вторая фотография.

Селфи. Мокрая грудь, на сосках — шапки пены, подрагивающие при вдохе. Глаза закатаны, рот приоткрыт, язык высунут. Взгляд, от которого у Виктора всё сжалось.

Он резко выключил экран и отбросил телефон на подушку.

Виктор лежал, глядя в потолок, и чувствовал, как тёмное возбуждение растекается по телу — густое, липкое, противное и одновременно тянущее. Он ненавидел эту власть Люды над собой, но прогнать её не мог. Вместо этого он лежал и думал о том, что она сейчас там, в пене, одна, с этими закатанными глазами и высунутым языком, и от этих мыслей становилось только хуже.

Он заставил себя дышать. Медленно, на счёт. Потом сел, дотянулся до телефона и, не глядя на экран, перевернул его лицом вниз.

— Ты как? — спросил Димка, который, кажется, всё понял без слов.

— Нормально, — ответил Виктор. — Разберусь.

С Людой он разберётся как-нибудь потом. Сейчас важнее было другое: она влезла в его комнату, рылась в вещах и, судя по всему, нашла конверт. Не тронула, но нашла. Это плохо. Очень плохо.

Главное — чтобы она не докопалась до подработки. И уж тем более до перерождения. Второе, правда, узнать невозможно: никто в здравом уме не поверит, что в теле восемнадцатилетнего парня живёт сорокалетний мужик из будущего. Но Люда — опасная. Опасно сексуальная. И оттого вдвойне непредсказуемая.

Виктор снова взял телефон, но открыл на этот раз не переписку с Людой, а чат с Кариной.

«Давай перенесём подготовку к конкурсу на выходные, — написал он. — Завтра после пар еду к отцу в больницу. Нужно понять, насколько всё серьёзно».

Он отправил и стал ждать. Ответа не было минуту, две, три. Виктор уже решил, что Карина спит, когда экран мигнул.

«Ты отстаёшь от своих обещаний, Нестеров», — пришло первым сообщением.

Он набрал ответ, но не успел отправить — следом прилетело второе.

«Рассказал мне такую личную информацию. Не ожидала».

Виктор усмехнулся.

«Я тоже не ожидал», — написал он.

Карина помолчала ещё немного, потом прислала:

«Выходные подойдут. Держись там».

И следом — смайлик, смешной, совсем не вяжущийся с её обычным тоном. Виктор улыбнулся, глядя на экран.

«Но учти, — прилетело ещё одно сообщение. — В выходные ты меня так не расчувствуешь».

Он покачал головой, набрал «Спокойной ночи» и отправил. Карина ответила коротким «Спи».

Виктор отложил телефон, разделся и лёг. В комнате было тихо, только за стеной гудела чья-то колонка да в окно сочился желтоватый свет фонаря. Димка уже посапывал, отвернувшись к стене.

Виктор лежал на спине и смотрел в потолок. Мысли кружили, как осенние листья: Люда, обыскавшая комнату, конверт, плеть, Мио, больница, отец, мама, Лиза с её заплаканным лицом, Карина с её «не расчувствуешь». Всё это переплеталось в какой-то тугой, душный узел.

Он повернулся на бок, закрыл глаза и заставил себя думать о завтрашнем дне. Сначала пары. Потом — больница. Встреча с отцом, которой он боялся больше, чем готов был себе признаться.

Завтра он увидит его. Впервые за новую жизнь. И, возможно, впервые за долгие годы — по-настоящему.

С этой мыслью Виктор и уснул. Сон пришёл быстро, но был неспокойным: он идёт по длинному больничному коридору, а двери по обе стороны открываются сами собой, и в каждой — пустота. И только где-то в конце коридора, у самого окна, стоит отец и смотрит на него, не говоря ни слова.

Глава 13

Утром в четверг Виктор проснулся с тяжёлой головой, будто и не спал вовсе.

Он долго лежал, глядя в серый потолок, и слушал, как за окном шумит ветер. Сегодня после пар он поедет к отцу. Мысль эта сидела где-то под ложечкой — не страх, не волнение, а что-то вязкое, сосущее, от чего не получалось ни отвернуться, ни найти удобного положения.

Димка ушёл раньше, крикнув с порога что-то про завтрак. Виктор поднялся, умылся, оделся. В зеркале на него смотрел всё тот же молодой парень — но глаза сегодня были не те. В них стояло то, что он так старался не замечать все эти дни.

Пары прошли как в тумане. Виктор сидел за партой, смотрел на доску, кивал, что-то записывал, но ни слова не слышал. Между занятиями он ловил на себе любопытные взгляды, кто-то что-то спрашивал — он отвечал коротко, невпопад, и от него отставали.

Люда на него не смотрела. Держалась отстранённо, холодно, как и вчера. Виктор был этому почти благодарен.

После последней пары он вышел из корпуса и остановился на ступенях. Небо висело низкое, серое, с редкими белёсыми просветами. Воздух пах сыростью и дымом. Каждый шаг к остановке давался труднее предыдущего, будто ноги налились свинцом.

Мать позвонила, когда он уже стоял на остановке.

— Витя, я в больницу раньше приеду, — сказала она. Голос у неё был собранный, но Виктор слышал, как она волнуется. — Ты не торопись, после университета приходи. Я пока вещи ему передам.

— Хорошо, мам. Я скоро буду.

— Ты поешь перед дорогой, — добавила она, как будто это было сейчас самым важным. — А то опять голодный.

— Поел, — соврал Виктор.

Он сел в автобус, прижался виском к холодному стеклу. За окном проплывал город, и Виктор думал о том, как странно всё вышло. Для родителей прошло всего ничего — пара месяцев ссоры, неловкий звонок, падение со стремянки. А для него — целая жизнь. Он успел вычеркнуть их из себя, бичевать себя мыслью, что он недостойный сын, и не приехать даже на похороны, потому что не знал, как смотреть в глаза мёртвым без стыда.

Теперь они живы. И это пугало сильнее, чем всё, что случилось за эти дни.

К больнице Виктор подошёл, когда уже начало темнеть. Здание было старое, обшарпанное, с тусклыми окнами и облезлой вывеской. Внутри пахло лекарствами, хлоркой и чем-то сладковатым, от чего к горлу подступала тошнота.

Он не сразу пошёл к палате. Свернул к кулеру, стоявшему в конце коридора, налил стакан воды. Рука дрожала так, что вода выплёскивалась через край, заливала пальцы, капала на пол.

Виктор смотрел на свою трясущуюся руку и не мог её унять.

— Молодой человек, — раздался рядом негромкий голос. — С вами всё в порядке?

Он поднял глаза. Рядом стояла женщина в белом халате — лет тридцати пяти, с каштановыми кудрявыми волосами, мягко обрамлявшими лицо и сползавшими на плечи. Взгляд у неё был спокойный, цепкий, но без осуждения. Она показалась Виктору невероятной.

— Да, — выдавил Виктор. — Всё нормально.

Она опустила взгляд на его руку, на лужу у ног, и всё поняла без слов. Мягко, но уверенно взяла его под локоть.

— Пойдёмте со мной.

Виктор не сопротивлялся. Она повела его по коридору, мимо закрытых дверей, к кабинету с табличкой «Терапевт Троцкая Анна Вадимовна». Открыла дверь, пропустила его внутрь, закрыла за собой.

— Садитесь, — сказала она, кивнув на кушетку.

Виктор сел. Она придвинула стул, села напротив, взяла его за запястье, нащупала пульс. Пальцы у неё были прохладные, точные.

— Пульс частый, — сказала она спокойно. — Это не приговор. Сейчас дам таблетку под язык.

Она открыла ящик стола, достала упаковку, вынула маленькую белую таблетку и протянула Виктору.

— Держите. Под язык. И давайте вместе дышать. Вдох — медленно. Выдох — ещё медленнее.

Виктор положил таблетку под язык, и та начала таять, горьковатая, прохладная. Он закрыл глаза и стал дышать, как она говорила. Постепенно дрожь в руках утихала, сердце замедлялось, в голове прояснялось.

— Вот так, — сказала Анна Вадимовна. — Лучше?

— Да, — выдохнул Виктор. — Спасибо.

Она откинулась на стуле, разглядывая его.

— Вы к кому-то пришли? — спросила она.

— К отцу. Он у вас лежит. Ушиб головы, сотрясение.

— А, Нестеров, — она кивнула. — Я знаю. Состояние уже лучше, но пока ему нужно полежать.

Виктор кивнул. Они помолчали. Потом он, сам не зная зачем, заговорил:

— Я давно его не видел. То есть видел, но… не так. — Он сжал руки на коленях. — Я будто похоронил их в своей голове. И теперь боюсь туда зайти.

Анна Вадимовна слушала молча, не перебивая. Когда он замолчал, она подалась вперёд и приподняла его за подбородок, заставив поднять голову.

— У вас ещё полно времени, — сказала она твёрдо. — Слышите? Полно.

Виктор смотрел на неё, и от этой простой, спокойной уверенности что-то в груди вдруг отпустило. Он не сдержался — подался вперёд и обнял её, уткнувшись лицом в плечо.

Анна Вадимовна ойкнула — тихо, удивлённо. Но не отстранилась.

Виктор держал её, уткнувшись лицом в плечо, и чувствовал, как от её халата пахнет каким-то лекарственным, чистым, горьковатым теплом. Она не шевелилась, не отталкивала — только стояла, позволяя ему это странное, неожиданное объятие.

Наконец он отстранился, провёл ладонью по лицу.

— Простите, — сказал он хрипло. — Я не должен был.

— Ничего, — ответила Анна Вадимовна. Голос у неё был ровный, но в глазах мелькнуло что-то тёплое, почти смущённое. — Иногда это помогает лучше таблетки.

Виктор слабо усмехнулся.

— Спасибо вам. Огромное. Я вам обязан.

— Обязаны? — Она приподняла бровь. — За поддержку или что не оттолкнула из объятий?

Он моргнул, не сразу поняв, шутит она или нет. Анна Вадимовна смотрела на него с лёгкой улыбкой, и Виктор вдруг ухватился за неё, как за соломинку.

— Я серьёзно, — сказал он. — Позвольте мне хотя бы ужином отплатить.

Она рассмеялась — негромко, удивлённо.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Вы в своём уме? Я вас только что с шокового состояния вытащила.

— Тем более. — Виктор глянул на неё прямо. — Значит, я перед вами в двойном долгу.

Анна Вадимовна покачала головой, всё ещё улыбаясь. Потом взяла со стола ручку, оторвала от бланка уголок бумаги и быстро написала что-то.

— Держите, — сказала она, протягивая бумажку. — В воскресенье я свободна. Но никакой романтики.

Виктор взял бумажку. На ней — номер телефона, ровный, аккуратный почерк.

— Договорились, — сказал он. — Никакой романтики.

Он поднялся, сунул бумажку в карман куртки, попрощался и вышел из кабинета. В коридоре остановился, выдохнул и только теперь заметил, что руки больше не дрожат.

До палаты отца он шёл долго, хотя она была всего этажом выше. У самой двери Виктор остановился, одёрнул куртку, выдохнул ещё раз и с решимостью, какой в себе не ожидал, взялся за ручку.

Дверь открылась.

В палате пахло всё тем же — лекарствами, но к ним примешивался домашний запах: кажется, пирожки, которые она принесла. Отец лежал на койке, приподнятый на подушках, бледный, осунувшийся, с забинтованной головой. Мать сидела рядом на стуле и что-то сурово ему выговаривала.

— И не смей вставать, слышишь? — говорила она, поправляя одеяло. — Лежать, есть по расписанию, не переутруждаться. А то я тебя знаю — только отвернёшься, а он уже по стенам ползает.

— Да лежу я, лежу, — ворчал отец, но без злости, устало. — Как привязанный.

Виктор стоял на пороге, и его никто не замечал. А потом отец повернул голову, и их взгляды встретились.

Время будто остановилось.

Виктор шагнул вперёд, потом ещё, и не выдержал — пошёл быстрым шагом, почти побежал. Он упал на колени у койки и прижался к отцу, обхватив его руками, уткнувшись лицом в больничное одеяло, в его тёплое, пахнущее табаком и старостью плечо.

— Пап, — выдохнул он, и голос сорвался.

Отец замер. Потом его тяжёлая ладонь легла Виктору на голову — осторожно, как в детстве, когда он ещё умел утешать.

— Ну чего ты, — сказал он тихо. — Живой я. Чего ревёшь, дурень.

Виктор не ответил. Он лежал, вцепившись в отца, и чувствовал, как по щекам текут слёзы — горячие, давно не пролитые, за все те годы, когда он не приезжал, не звонил, хоронил их в своей голове.

Прошло около минуты. Потом отец, кашлянув, погладил его по затылку.

— Ну всё, всё, — проворчал он. — Задушишь ещё. Мать, глянь на него.

Мать сидела рядом, прижав платок к губам, и у неё в глазах тоже стояли слёзы. Она молчала, только покачивала головой, глядя на них.

Виктор отстранился, вытер лицо рукавом, сел на стул. Горло сжимало, но дышать стало легче — будто камень, который он таскал в груди, наконец сдвинулся.

— Мы недавно с ребятами к маме приезжали, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Помогли по участку. Листья убрали, яблоню обрезали, плитку на сарае подлатали.

— Ого, — отец приподнял брови. — Это ж как вы там справились без меня?

— Справились, — усмехнулся Виктор. — И теперь это будет более регулярно.

Отец засмеялся — коротко, сипло, и тут же закашлялся. Мать встрепенулась, подалась к нему, но он отмахнулся.

— Значит, — проговорил он, отдышавшись, — всего-то стоило упасть со стремянки. А я всё думал, как заставить отпрыска помочь с участком.

Они посмеялись — тихо, осторожно. Виктор поймал взгляд отца и вдруг понял, что в нём нет ни укора, ни старой обиды. Только усталость и странная, смущённая нежность, которую тот не умел показывать иначе.

— Врач говорит, ещё пару недель полежу, — сказал отец. — А потом домой, постельный режим, едрёна.

— Ничего, — сказал Виктор. — Поможем всем, чем в силах. Я теперь на подработке, деньги есть. И руки есть.

— Руки — это хорошо, — кивнул отец. — Руки у тебя отцовские.

Они ещё посидели какое-то время. Мать рассказывала про соседей, про Марусю, про то, как Дима и Лиза приезжали. Отец слушал, кивал, иногда вставлял ворчливое словцо. В палате стало по-домашнему тихо, и Виктор поймал себя на том, что впервые за долгое время ему не хочется никуда бежать.

Потом подошло время уходить. Мать поднялась первой, поправила отцу одеяло, поцеловала его в лоб.

— Веди себя хорошо, — сказала она. — Я завтра приду.

— Куда ж я денусь, — буркнул отец, но взгляд у него был тёплый.

Виктор встал, наклонился и обнял отца ещё раз — уже спокойнее, без прежнего отчаяния.

— Я приеду, — сказал он.

— Приезжай, — ответил отец. — И мать не забывай.

— Не забуду.

Они с матерью вышли в коридор и направились к выходу. Виктор нёс её сумку, мать шла рядом, молчаливая, задумчивая. У самого крыльца она остановилась и взяла его за руку.

— Ты только не вини себя, — сказала она тихо. — Он сам полез. И с тобой это никак не связано.

Виктор сглотнул.

— Я знаю, мам.

— Правда знаешь?

— Правда, — сказал он, хотя до конца не был уверен.

Он проводил мать до дома. Уже у калитки, в густых сумерках, они столкнулись с Марусей. Та как раз выходила от своих, накинув на плечи старую куртку, и при виде Виктора остановилась.

— Ну как отец? — спросила она, и в голосе её не было обычной ехидцы.

— Живой, — ответил Виктор. — Держится. Говорит, пару недель ещё.

— Слава богу. — Маруся перевела дух. — Ты матери-то помог дойти? А то она с этой больницей совсем извелась.

— Помог. — Виктор помолчал, потом усмехнулся. — А ты что это, соседу моему общажному голову вскружила? Смотрел он на тебя вчера, как кот на сметану.

Маруся вспыхнула, стукнула его кулаком в плечо.

— Ой, да ну тебя! — Она отвернулась, но Виктор заметил, как уголки её губ дрогнули. — Ничего я не кружила.

— Конечно, — хмыкнул Виктор. — Так я и поверил.

— Иди уже, — буркнула Маруся. — А то вон автобус твой уйдёт.

Виктор улыбнулся, кивнул ей и зашагал к остановке. На полпути зазвонил телефон.

Гриша.

— Да, — ответил Виктор.

— Нестеров, — раздался в трубке знакомый ленивый голос. — Завтра вечером жду тебя. Есть дело.

Виктор замедлил шаг.

— Что за дело?

— Приедешь — узнаешь. — В голосе Гриши послышалась усмешка. — Не маленький уже чтобы лишние вопросы задавать.

Он сбросил вызов.

Виктор постоял, глядя на погасший экран, потом сунул телефон в карман и зашагал дальше. Впереди, за поворотом, светилась остановка, а над ней — холодное, чёрное небо, по которому ветер гнал рваные облака.

Глава 14

Пятница началась с того, что Виктор проснулся раньше будильника и впервые за долгое время не чувствовал свинцовой тяжести в груди.

Вчерашний вечер сделал своё: он увидел отца, обнял его, услышал его ворчание, и от этого внутри что-то разжалось. Родители живы. С ними можно говорить. Всё ещё можно исправить.

Димка, заметив его настроение, за завтраком только хмыкнул:

— Ну наконец-то. А то ходил, как в воду опущенный.

— Было от чего, — ответил Виктор.

— Знаю. Потому и молчал.

Они вместе дошли до университета. День шёл неспешно, пары тянулись одна за другой, но Виктор сегодня был собран, даже отвечал у доски, чем заслужил удивлённо приподнятую бровь преподавательницы.

Он то и дело украдкой поглядывал на Люду. Та снова включила Снежную королеву: сидела прямо, смотрела перед собой, на Виктора — ноль внимания. Словно и не было ни обыска в его комнате, ни тех фотографий из ванной, ни её сообщений. Виктор ловил себя на том, что это злит его сильнее, чем хотелось бы.

— Да брось ты её, — шепнул Димка, перехватив его взгляд. — Она ж как погода в марте.

— Ты не понимаешь, — так же тихо ответил Виктор.

— Куда уж мне.

На большой перемене, когда Виктор выходил из аудитории, его окликнули.

— Нестеров!

Он обернулся. По коридору к нему спешила Клавдия Семёновна — пожилая библиотекарь в строгом костюме, с пучком седых волос на затылке. В руках она держала кипу бумаг.

— Нестеров, — повторила она, запыхавшись. — Ты же у нас парень крепкий. Не поможешь старухе?

— Смотря в чём, — ответил Виктор.

— Книги. — Она прижала бумаги к груди. — Библиотека недавно переехала в новое помещение, коробок — горы, а рук не хватает совсем. Нужно новые поступления расставить. А я тебя у преподавателя отпрошу, уж поверь.

Виктор задумался. Идти на следующую пару не хотелось — честно говоря, мысль о том, чтобы пару часов провести среди стеллажей, а не в душной аудитории, показалась почти привлекательной.

— Хорошо, — согласился он.

Клавдия Семёновна просияла.

— Вот и славно. Пойдём, я тебя отпрошу.

Она и правда отпросила его быстро — заглянула в деканат, что-то сказала, и через пять минут Виктор уже шагал за ней по переходу в другое крыло здания.

Библиотека оказалась просторной, светлой, ещё пахнущей свежей краской и картоном. У входа громоздились коробки, перевязанные бечёвкой. Клавдия Семёновна провела Виктора внутрь, мимо стеллажей, к дальней части, где уже стояла девушка.

— А вот и вторая пара рук, — сказала библиотекарь. — Знакомьтесь. Это Катя Молчанова, второй курс. Катя, это Виктор Нестеров, первый курс, математика.

Девушка обернулась. Невысокая, хрупкая, с голубыми глазами и светлыми волосами, собранными в небрежный хвост. Она улыбнулась — мягко, чуть застенчиво.

— Привет, — сказала она.

— Привет, — ответил Виктор.

— Работать вам здесь часа полтора, — Клавдия Семёновна упёрла руки в бока. — Книги вон в тех коробках, их нужно в дальние стеллажи, по алфавиту. Справитесь — молодцы, не справитесь — разберёмся.

Она ещё что-то сказала про то, что ей нужно отойти, и вскоре они остались вдвоём.

Работа пошла быстро. Виктор подтаскивал коробки, Катя раскладывала книги по полкам. Разговор завязался сам собой — про преподавателей, про сессию, про то, кто как попал в университет.

— А ты, говорят, на творческий конкурс записался? — спросила Катя, ставя на полку толстый том в тёмном переплёте.

— Записался, — вздохнул Виктор. — Только до сих пор не представляю, что готовить.

— Тема-то свободная?

— Свободная. Оттого и сложно.

Катя усмехнулась, поправила хвост.

— Я на втором курсе, я такие вещи уже проходила. Совет: не бери слишком масштабное. Лучше что-то маленькое, но доведённое до ума. Жюри любит, когда идея читается.

— Это ты мне сейчас что, бесплатную консультацию даёшь? — Виктор покосился на неё.

— Считай, да. — Она глянула на него с улыбкой. — Ты же мне коробки таскаешь. В расчёте.

Они рассмеялись.

Они работали в тесном проходе между стеллажами, то и дело сталкиваясь. Катя передавала Виктору книги, их пальцы встречались, и каждый раз оба отводили глаза, делая вид, что ничего не произошло. Но напряжение между ними росло — тонкое, тёплое, как натянутая струна.

Виктор ловил себя на том, что украдкой разглядывает её: хрупкие плечи, тонкую шею, как она тянется на цыпочки к верхней полке, как прикусывает губу, когда книга не влезает.

— Подай вон ту, — попросила она, указывая на верхнюю полку.

Виктор потянулся, достал книгу. И в этот момент Катя, отступая, задела плечом стеллаж.

Что-то качнулось.

С верхней полки сорвалась книга, за ней — ещё одна. Виктор успел увидеть, как тяжёлые корешки летят прямо ей на голову.

Он рванулся вперёд, схватил Катю за плечи и увлёк на себя, разворачивая так, чтобы закрыть её от падающих книг. Они рухнули на пол — Виктор спиной вниз, Катя сверху, — и в тот же миг сверху посыпались тома: тяжёлые, в плотных переплётах, с глухим стуком бились о стеллаж и рассыпались вокруг.

— Ты цела? — выдохнул Виктор, всё ещё держа её за плечи.

Катя лежала на нём, прижавшись грудью к его груди, и часто дышала. Светлые волосы выбились из хвоста, несколько прядей упали ему на лицо. Она медленно подняла голову и посмотрела на него — и во взгляде её уже не было ни испуга, ни застенчивости. Только что-то новое, тёмное, распахнувшееся, как дверь.

— Я цела, — прошептала она. — Благодаря тебе.

Она не спешила вставать. Её бёдра лежали на его бёдрах, грудь прижималась к его груди, и Виктор чувствовал, как её сердце колотится — быстро, жарко, в такт его собственному.

— Катя, — начал он, но она прижала палец к его губам.

— Тихо, — сказала она. — Я должна тебя отблагодарить.

Она подалась вперёд, обхватила ладонями его лицо и поцеловала. Губы у неё были мягкие, горячие, чуть солёные, и целовала она не нежно, а жадно, с каким-то отчаянным напором, словно ждала этого весь день.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Виктор ответил, запустил руку ей в волосы, сжал в кулаке хвост, и Катя застонала ему в рот. Она тёрлась об него всем телом, её колени сжимали его бока, а ладонь уже скользила под край его футболки, по животу, царапая ноготками.

Он перевернулся, не разрывая поцелуя, — теперь уже она лежала на полу среди рассыпанных книг, а он нависал над ней. Юбка её задралась, оголив бёдра. Виктор провёл ладонью, чувствуя, какая у неё гладкая, горячая кожа, как она вздрагивает под его пальцами.

— Вот так, — выдохнула Катя, выгнувшись ему навстречу. — Ещё.

Он накрыл ладонью её грудь сквозь тонкую блузку, сжал, и она ахнула, впилась ногтями ему в спину. Её соски затвердели, проступая под тканью, и Виктор провёл по ним большим пальцем, глядя, как Катя закусывает губу, чтобы не застонать в голос.

Его ладонь поползла ниже — по животу, к кружеву трусиков. Он чувствовал сквозь влажную ткань её жар, и Катя, не выдержав, прижалась к его руке бёдрами, сама насаживаясь на прикосновение.

— Пожалуйста, — прошептала она, запрокинув голову.

Виктор отвёл кружево в сторону и коснулся её пальцами. Она была мокрая, горячая, и при первом же прикосновении её тело выгнулось дугой. Он медленно погрузил палец, и Катя всхлипнула, вцепившись в его плечо.

— Тише, — выдохнул он ей в губы. — Тут же библиотека.

— Плевать, — прошептала она, двигая бёдрами ему навстречу. — Не останавливайся.

Виктор не остановился. Он ласкал её размеренно, чувствуя, как она сжимается вокруг его пальцев, как дрожит всем телом, как её дыхание становится рваным, горячим. Она кусала губы до белизны, чтобы не кричать, и от этого сдержанного, почти беззвучного стона у него самого в паху наливалась тяжёлая, острая пульсация.

Он наклонился и поцеловал её в шею, прикусил кожу, и Катя забилась под ним, зашептала что-то бессвязное.

И в этот момент где-то в конце прохода послышались шаги.

Каблуки Клавдии Семёновны — чёткие, частые, приближающиеся.

Они замерли одновременно. Виктор оторвался от Кати, она — от него. В глазах её плескалось всё то же тёмное, невыплеснутое, но теперь к нему примешивался страх.

— Быстрее, — прошептал он.

Они вскочили. Катя одёрнула юбку, поправила блузку, торопливо заколола волосы. Виктор стряхнул с футболки пыль, подобрал с пола пару книг и сунул на нижнюю полку. Сердце колотилось где-то в горле.

— Ну как вы тут? — раздался голос Клавдии Семёновны из-за стеллажа. — Управились?

— Управились, — ответил Виктор, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Почти. Осталось три коробки.

Клавдия Семёновна вышла из-за стеллажа, окинула их цепким взглядом, задержалась на рассыпанных книгах у их ног.

— А это что у вас? — спросила она, уперев руки в бока. — Погром?

— Стеллаж качнулся, — сказала Катя, и голос её, к удивлению Виктора, прозвучал совершенно спокойно. — Книги с верхней полки посыпались. Виктор успел меня оттащить.

Клавдия Семёновна ахнула, подошла ближе, оглядела пол.

— Ох, батюшки. Ничего не разбилось?

— Только переплёты, — Виктор присел, начал собирать книги. — Сейчас всё подниму.

— Голову-то не зашиб? — спросила библиотекарь, прищурившись на него.

— Не успел. Катя шустрая.

Катя фыркнула, но не подняла глаз. Она уже стояла к ним спиной, перекладывая книги с нижней полки на верхнюю, и Виктор видел, как порозовели её уши.

Они ещё около получаса разбирали завал. Клавдия Семёновна покрутилась рядом, поохала, поворчала на «вечно эти верхние полки» и в конце концов ушла, велев им закругляться. Когда её каблуки стихли в дальнем конце библиотеки, Катя наконец выдохнула.

— Думала, сердце выскочит, — сказала она тихо.

— У меня до сих пор в ушах стучит, — признался Виктор.

Она глянула на него, и на губах её мелькнула смущённая улыбка.

— Наверное, это был знак, — сказала она. — Что не всё в библиотеке надо доводить до конца.

— Или наоборот, — ответил он, не подумав.

Катя замерла на полуслове, потом медленно поставила книгу на полку и повернулась к нему.

— Ты опасный человек, Нестеров, — проговорила она, глядя ему в глаза.

— Мне говорили, — усмехнулся Виктор.

Она покачала головой, но взгляд у неё был тёплый, и между ними снова натянулась та самая струна — теперь уже не от неловкости, а от чего-то недоговорённого, что осталось лежать там, на полу, среди рассыпанных книг.

Они закончили работу молча, каждый думая о своём. Катя попрощалась первой: пожала Виктору руку, задержав его ладонь в своей чуть дольше, чем нужно, и ушла. Виктор смотрел ей вслед, пока её светлый хвост не скрылся за поворотом.

Вечером он поехал на подработку.

Всю дорогу в груди сидел тревожный зуд — не сильный, но навязчивый, как заноза. Виктор смотрел в окно автобуса и думал о том, что за день он едва не переспал с девушкой в библиотеке, а вечером едет в ДК к человеку, чей «реквизит» заставил его неделю назад покрыться холодным потом. И то и другое почему-то казалось звеньями одной цепи.

К зданию он подошёл, когда стемнело. Дверь, как обычно, была открыта. Виктор поднялся на третий этаж, постучал и вошёл в кабинет.

Гриша сидел за столом, развалившись в кресле. А на краю кожаного дивана, у самой двери, сидела Мио.

Виктор узнал её сразу: длинные чёрные волосы до лопаток, раскосые тёмные глаза, опущенные к полу, тонкие щиколотки в чёрных колготках. На ней было короткое тёмное платье, скромное, без выреза, но сидело оно так, что скромность эта казалась почти вызовом.

— Нестеров. — Гриша оторвался от телефона, улыбнулся лениво. — Проходи. Мио ты уже знаешь.

— Знаю, — сказал Виктор, и голос его прозвучал ровнее, чем он ожидал.

Мио подняла глаза, встретилась с ним взглядом и снова опустила. Её губы дрогнули — не то в улыбке, не то в затаённом ожидании.

Виктор сел на стул напротив Гриши.

— Как отец? — спросил тот, не отрываясь от экрана.

— Нормально. Идёт на поправку. А ты откуда знаешь?

— Я много чего знаю.

Внутри у Виктора всё подобралось. Он не подал вида, только выдержал его взгляд.

— Следишь за мной?

— Скажем так, держу руку на пульсе. — Гриша откинулся на спинку кресла. — Ты работаешь на меня, Нестеров. Мне нужно знать, кому я доверяю.

Они помолчали. Гриша не торопился, разглядывал Виктора, как коллекционер разглядывает монету, прикидывая её настоящую цену. Мио сидела, не шевелясь, сложив руки на коленях.

— Ещё пара поручений, — сказал он наконец. — И мы сможем добавить иной пласт работы. Посерьёзнее. Но и оплата другая.

— Что за пласт? — спросил Виктор.

— Разный. — Гриша пожал плечами. — Ты уже видел кое-что. Конверты, проверки. Дальше будет важнее.

Виктор помолчал, собираясь с мыслями.

— Григорий, — начал он медленно. — Я хочу спросить прямо. Насколько всё это легально?

Гриша ухмыльнулся, но глаза его остались холодными.

— Смотря что ты называешь «всем этим». Конверты, встречи, клуб — это не уголовщина, если ты об этом. Это клуб по интересам. Добровольные взрослые люди. Никто никого не принуждает. — Он помолчал. — Но есть нюансы, о которых лучше не болтать.

— И что будет, если я останусь с тобой?

— А что будет, если уйдёшь? — Гриша подался вперёд. — Вернёшься к стипендии, к пустым карманам? Ты умный парень, Нестеров. Сам посчитай.

Виктор молчал.

— Я не толкаю тебя, — продолжал Гриша уже мягче. — Но знай: дальше будет не просто разносить конверты. Там, где мы работаем, люди проверяются на прочность. Не только девушки. — Он снова откинулся, перевёл взгляд на Мио. — Вот, кстати, одна из наших. Ты её уже проверял. Сегодня она сама попросилась с тобой поработать.

Виктор повернулся к Мио. Та подняла глаза — тёмные, блестящие, как мокрый шёлк, — и едва заметно кивнула.

— Зачем? — спросил Виктор, не отводя от неё взгляда.

— Скажем так, у неё к тебе накопились вопросы, — усмехнулся Гриша. — А у меня — дела внизу. Посидите пока.

Он поднялся, одёрнул футболку и направился к двери. У порога обернулся.

— Только не ломай тут мебель. — И вышел, прикрыв дверь.

В кабинете стало тихо. Только слышно было, как в коридоре стихают шаги Гриши да в старом здании гудит вентиляция.

Мио поднялась с дивана. Медленно, как в тот раз, ласковой походкой подошла к Виктору. Опустилась перед ним на колени — легко, без стука, словно это было для неё самым естественным движением.

— Ты помнишь меня, — сказала она не то спрашивая, не то утверждая. Голос у неё был тихий, глубокий, с едва уловимой хрипотцой.

— Помню, — ответил Виктор.

Она положила ладони ему на колени, провела вверх по бёдрам, не поднимая глаз.

— Я тогда не сказала тебе главного. — Она склонила голову, и чёрные волосы упали на её щёку. — Мне понравилось. Очень.

Виктор смотрел на неё сверху вниз. Её покорность, её тёмные глаза, её тонкие пальцы, медленно ползущие по его джинсам, — всё это поднимало в нём то самое тёмное, тяжёлое возбуждение, которое он ненавидел и которого ждал.

— Что ты хочешь? — спросил он хрипло.

— Чтобы ты снова меня проверил. — Она подняла глаза, и в них не было ни страха, ни стыда. Только жадность и покорность, сплавленные в одно. — Я была послушной. Заслужила.

Она потянулась к его ремню, расстегнула пряжку, медленно, не отрывая от него взгляда. Её пальцы подрагивали — не от страха, а от нетерпения. Виктор поймал её за запястье.

— Здесь? — спросил он.

— Здесь, — прошептала она. — Гриша не вернётся, пока я не позвоню.

Он разжал пальцы. Мио расстегнула его джинсы, стянула вниз вместе с бельём, и Виктор вздрогнул, когда прохладный воздух коснулся его возбуждённого члена. Она смотрела на него с таким голодом, что у него перехватило дыхание.

Она наклонилась и провела языком по всей длине — медленно, от основания до головки, не сводя с него тёмных глаз. Виктор застонал, откинувшись на стуле. Её губы сомкнулись вокруг него, горячие, влажные, послушные, и она начала двигаться — размеренно, глубоко, заглатывая его так, что он чувствовал её горло.

Он запустил пальцы в её чёрные волосы, сжал их в кулак, направляя. Мио всхлипнула, но не отстранилась — наоборот, подалась вперёд, принимая его глубже. Её рука скользнула вверх по его животу, царапая ноготками, вторая легла на его бедро, сжимая.

— Вот так, — выдохнул Виктор. — Хорошая девочка.

Она застонала в ответ, и вибрация прокатилась по его члену, заставив его вскинуть бёдра. Мио двигалась всё быстрее, её ладони сжимали его бёдра, а раскосые глаза слезились, но она не останавливалась, глядя на него снизу вверх с каким-то благоговением.

Виктор чувствовал, как напряжение скручивается внизу живота. Он сжал её волосы сильнее, подался навстречу, и Мио замычала, принимая его до конца.

— Я сейчас, — предупредил он хрипло.

Она не отстранилась. Только сильнее втянула его, и Виктор, не выдержав, излился ей в рот, содрогаясь. Мио проглотила всё, не поморщившись, и медленно облизала губы, глядя на него.

Потом поднялась, одёрнула платье и тихо сказала:

— Спасибо.

Виктор, ещё тяжело дыша, привёл себя в порядок. Мио уже сидела на диване, сложив руки на коленях, как в первый раз, и смотрела в пол.

— Зачем тебе это? — спросил он, застёгивая ремень.

— Ты не боишься меня, — ответила она, не поднимая глаз. — И не жалеешь. Это редкость.

Она достала из сумочки телефон, что-то набрала. Через минуту в коридоре снова послышались шаги, и в кабинет вошёл Гриша.

— Ну, — сказал он, окинув их взглядом, — развлеклись?

Мио поднялась, прошла мимо Виктора и, задержавшись у двери, глянула на него через плечо.

— Ещё увидимся, — тихо сказала она и выскользнула в коридор.

Гриша проводил её взглядом, потом вернулся за стол, выдвинул ящик и достал белый конверт.

— Аванс за следующее, — сказал он, протягивая его Виктору.

Виктор взял конверт, не считая, сунул во внутренний карман.

— Когда следующее?

— На следующей неделе. Позвоню.

Виктор вышел в коридор, закрыл за собой дверь и только там выдохнул.

Внутри всё ещё гудело от разговора. Гриша не угрожал, не давил — и от этого было только тревожнее. Человек, который говорит «сам посчитай», страшнее того, кто кричит и стучит по столу. Виктор это знал ещё по прошлой жизни.

Он спустился вниз, вышел на улицу. Вечер был холодный, ветреный. Фонарь у входа мигал, бросая на асфальт рваные жёлтые пятна. Виктор постоял, подняв воротник куртки, и зашагал к остановке.

По дороге он снова и снова прокручивал в голове слова Гриши: «Люди проверяются на прочность. Не только девушки». Что это значит? Ему предстоит такая же проверка? Или проверять будут его — насколько далеко он готов зайти?

Он вспомнил Мио, её тонкие запястья в кожаных браслетах, розовые следы от плети. Вспомнил, как сам замахивался, как входил во вкус. И как потом, в автобусе, его тошнило от собственного возбуждения.

Вот оно, то, что пугало сильнее всего: не полиция, не Гриша, не Люда. А то, что внутри него самого что-то откликалось на всё это. Что он — там, в кабинете, с плетью в руке, — чувствовал не только страх, но и власть. И власть эта была ему приятна.

Он сел в автобус и всю дорогу смотрел в тёмное окно.

В общежитие он вернулся поздно. Поднялся на свой этаж, по пути задержался у двери Карины. Под ней не было света, но Виктору показалось, что он слышит тихую музыку из-за стены. Он постоял, хотел постучать, но передумал и пошёл к себе.

В комнате Димка сидел на кровати, скрестив ноги, и что-то печатал в телефоне, улыбаясь как дурак.

— Марусе пишешь? — спросил Виктор, скидывая куртку.

— А то, — не поднимая головы, ответил Димка. — Она мне фотку с огорода прислала. Вся в грязи, а красивая.

Виктор усмехнулся, сел на свою кровать.

— Смотри, Диман, я тебя знаю. Если обидишь её — голову оторву.

— Да кто её обидит, — фыркнул Димка, но взгляд у него стал серьёзным. — Она сама кого хочешь обидит. Я, кажется, влип.

— Ну-ну.

Виктор лёг, заложив руки за голову. В голове крутились обрывки дня: библиотека, Катя, её губы, её жаркие шёпоты. Карина, которая ждёт его на выходных. Лиза, которая звала смотреть фильм. Люда с её фотографиями и молчанием. Гриша с его «посчитай сам» и Миа.

И завтра — суббота. День, когда всё это начнёт распутываться или, наоборот, затянется ещё туже.

Он закрыл глаза. Впервые за вечер тревога отступила, уступив место простой усталости. Где-то за стеной гудела музыка, в окно сочился свет фонаря, и Виктор, не заметив как, провалился в сон.

Снилось ему небо — низкое, бетонное, как в тот день, когда его сбила машина. Он шёл по пустой дороге, а впереди, у самого горизонта, стояла крыша. Высокая, чужая, с ржавыми перилами. И кто-то ждал его на краю.

Глава 15

Суббота началась с того, что Виктор проспал.

Не то чтобы он ставил будильник — просто последние дни тело само выдёргивало его из сна ни свет ни заря. А тут разбудил Димка, уже одетый, пахнущий зубной пастой и решимостью.

— Подъём, соня. Тебя Карина ждёт.

Виктор приоткрыл глаз, скосил взгляд на часы.

— Откуда ты знаешь, что ждёт?

— Так она стучала. — Димка кивнул на дверь. — Сказала: «Передай своему красавчику, что я у себя». И ушла. Обиженная.

Виктор сел, потёр лицо.

— С чего обиженная?

— А я почём знаю? — Димка пожал плечами. — Может, ты ей что-то обещал. Девушки злятся, когда им обещают и не делают.

Виктор хмыкнул, встал, натянул джинсы, ополоснул лицо холодной водой. Зеркало в умывальной отразило помятое лицо и всклокоченные волосы. На скуле до сих пор белел след от кошачьих когтей — напоминание о Лизе, о дереве, о том, с чего всё началось.

Через десять минут он стучал в дверь Карины.

Она открыла не сразу. Постояла за дверью, будто раздумывая, потом распахнула. На ней был тот самый домашний костюм — мягкий, тёплый, обтягивающий в нужных местах. Светлые волосы собраны в небрежный пучок, на лице ни капли косметики, и от этого она казалась моложе и злее.

— Явился, — сказала она вместо приветствия.

— Так точно, — ответил Виктор, переступая порог.

Карина отошла вглубь комнаты, села на кровать, сложила руки на груди. Взгляд у неё был такой, что у Виктора внутри всё подобралось: сейчас начнётся.

— Ты вообще ничего не придумал, да? — спросила она, и голос её зазвенел. — Я считала тебя умным парнем, держащим своё слово.

— У меня были причины, — начал он.

— Причины? — Она вскинула бровь. — Это было одно из условленных желаний, Нестеров. Сдать конкурс. Я тебя предупреждала.

— И я его ещё не провалил, — сказал Виктор спокойно. — Ты чего так за меня беспокоишься?

Карина сдулась. Она опустила плечи, села на кровать, уставилась в пол.

— Это неважно, — сказала она тише. — Просто есть свои причины.

Виктор смотрел на неё, и что-то в этой злости, в этой внезапной вспышке показалось ему знакомым. Так ведут себя люди, которым очень нужно, но которые не могут попросить прямо.

Он огляделся. На её столе — стопка учебников, пустая кружка, чёрная резинка для волос. Он подошёл, сгрёб в охапку то, что лежало на краю, — ручки, карандаши, пачку чистых листов, — и опустился на пол, скрестив ноги.

— Ладно, — сказал он. — Тогда давай думать.

Карина подняла на него глаза, недоверчиво прищурилась.

— Прямо сейчас?

— Прямо сейчас. — Виктор разложил листы на полу. — Конкурс на свободную тему. Значит, нужно что-то, что жюри запомнит. Не плакат, не реферат. Что-то живое.

Она помолчала, потом соскользнула с кровати и села рядом с ним на пол, подобрав ноги.

— Театральная постановка? — предложила она без особого энтузиазма.

— Скучно. Все будут с постановками.

— Тогда что?

Виктор взял ручку, начал рисовать на листе круги и стрелки — не потому, что знал, куда ведут, а чтобы занять руки.

— Интерактив, — сказал он. — Что-то, куда втягивают зрителей. Не «мы вам показываем», а «вы у нас участвуете».

— Типа шоу? — Карина склонила голову к плечу.

— Типа. Можно провести небольшое исследование. Например, взять тему, которая всех касается, и разыграть её на глазах у зала, подключая людей. Жюри любит, когда идея читается, а участники вовлечены.

Карина оживилась. В глазах у неё зажёгся тот самый азартный огонёк, который Виктор видел в коридоре, когда она впервые заговорила о трёх желаниях.

— Исследование, — повторила она, пробуя слово на вкус. — О чём?

— О выборе, — сказал Виктор. — Или о страхе. Или о том, как люди ведут себя, когда за ними наблюдают. Можно взять классическую ситуацию и дать залу решать, что будет дальше.

— Ты предлагаешь устроить эксперимент на сцене?

— Почему нет. — Он глянул на неё. — Ты же сама говорила, что хочешь победить. А побеждает тот, кто делает не как все.

Карина долго смотрела на него, потом вдруг улыбнулась — по-настоящему, без обычной ехидцы.

— Знаешь, — сказала она, — а из тебя может выйти толк.

Они просидели на полу около часа. Виктор исписал два листа: на одном — варианты тем, на другом — грубый план. Карина вносила правки, перечёркивала, дописывала своим острым, летящим почерком. Спорили, сходились, снова расходились. К концу часа перед ними лежал черновик: интерактивное исследование на тему «Как мы принимаем решения, когда не знаем, что выберет другой». Сценарий, вопросы залу, импровизация.

— К следующей встрече придём к общей идее, — сказал Виктор, потянувшись так, что хрустнула спина. — Уже есть скелет. Дальше обрастём мясом.

Карина кивнула, но не ответила. Она вдруг поднялась — Виктор не успел сообразить, что происходит, как она встала на четвереньки прямо на полу, лицом к нему, и посмотрела ему в глаза. Медленно, по-кошачьи.

Домашний костюм натянулся на её теле, подчеркнув каждый изгиб. Поза была вызывающей, откровенной, но взгляд — серьёзный, почти жёсткий.

— Это и правда важно для меня, — сказала она, не сводя с него глаз. — Если мы выиграем, я смогу продавить деканат и перевестись на бюджет. Поэтому тебе лучше готовиться как следует. Я всеми способами сожру каждого из конкурентов.

Виктор смотрел на неё — на её губы, на то, как она стоит на четвереньках, будто бросая ему вызов, — и чувствовал, как по телу растекается знакомое тёплое напряжение.

— А бюджет-то тут при чём? — спросил он, стараясь, чтобы голос не сел.

— Это моя причина. — Она медленно поползла к нему, не разрывая зрительного контакта. — И ты в неё вляпался.

— Ты и правда собралась всех сожрать? — спросил Виктор, не отводя взгляда от её губ.

Карина остановилась в полушаге, оперлась на ладони, выгнув спину так, что домашний костюм натянулся на груди и бёдрах.

— А ты сомневаешься? — Она медленно облизнула губы. — Я не из тех, кто проигрывает. И не из тех, кто оставляет долги неоплаченными.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Виктор подался вперёд. Он поймал её за подбородок, приподнял лицо. Карина не отстранилась — наоборот, прищурилась, как кошка, которую гладят против шерсти.

— Ты опасная, — сказал он.

— Взаимно, — выдохнула она.

Их губы встретились. Карина целовала не так, как Катя в библиотеке — не жадно, не отчаянно, а уверенно, по-хозяйски, будто забирала то, что и так принадлежало ей. Она притянула его за ворот футболки, прижалась грудью, и Виктор почувствовал сквозь ткань жар её тела.

Его ладонь легла ей на бедро, скользнула вверх, сжала. Карина застонала ему в рот, прикусила его нижнюю губу, отстранилась на секунду.

— Ты ещё не заслужил большего, — прошептала она, обжигая дыханием. — Но за усердие — аванс.

Она толкнула его на спину. Виктор упал на пол, не успев сообразить, а она уже оседлала его бёдра, прижимаясь к нему всем телом. Её руки легли на его грудь, ногти слегка царапнули сквозь футболку. Она медленно качнула бёдрами, и Виктор почувствовал, как его член упирается в неё через джинсы, как она довольно усмехается, ощущая эту твёрдость.

— Вот так ты и будешь думать о конкурсе, — сказала она, наклоняясь к его уху. — Через меня.

Её губы прошлись по его шее, прикусили кожу. Виктор сжал её бёдра, притянул ближе, и она ахнула, когда его ладонь скользнула под край её костюма, по голой спине. Кожа была горячей, гладкой, и Карина выгнулась, закинув голову.

— Карина, — выдохнул он.

— Что? — Она посмотрела на него сверху вниз, раскрасневшаяся, с растрёпанным пучком. — Хочешь, чтобы я остановилась?

— Нет.

— Правильно. — Она качнулась снова, уже сильнее, и Виктор застонал, впившись пальцами в её бёдра.

Она наклонилась ниже, прижалась губами к его губам, и её язык скользнул ему в рот. Одновременно рука поползла вниз, нащупала его твёрдость сквозь джинсы, сжала. Виктор вздрогнул.

— Я знаю, чего ты хочешь, — прошептала она, отрываясь. — Но сейчас не время. Пока что я просто хочу, чтобы ты запомнил, ради чего стараешься.

Она резко поднялась, отстранилась, поправила костюм. Виктор остался лежать на полу, тяжело дыша, всё ещё чувствуя на себе её жар. В паху пульсировало, голова шла кругом.

Карина посмотрела на него сверху, улыбнулась — дерзко, но уже без злости.

— Подъём, напарник. Нам ещё конкурс выигрывать.

Она протянула ему руку. Виктор взялся за неё, поднялся, стараясь не показать, как его шатает.

— Ты невыносимая, — сказал он.

— Знаю, — отозвалась она, усаживаясь обратно на кровать. — Поэтому и победим.

Виктор собрал рассыпанные листы, выровнял стопку, сунул в стопку учебников на её столе. В голове шумело. Он вдруг ясно понял: для него этот конкурс теперь тоже важен. Не из-за бюджета и не из-за желаний Карины. А потому что в прошлой жизни он не испытывал никакого интереса к университету, к людям вокруг, к тому, что происходит за пределами его собственной тоски. Он прошёл мимо всего — и в итоге остался один.

— Я не хочу ничего испортить, — сказал он негромко, глядя в стол.

Карина замерла, подняла бровь.

— В смысле?

Виктор выдохнул, едва не рассмеявшись. Нет, этого он ей объяснять не собирался.

— Неважно. Просто подумал, что хочу в этот раз всё поменять.

— Ну так меняй. — Карина пожала плечами. — У тебя неплохо получается.

Виктор опустил взгляд и улыбнулся. Внутри что-то щёлкнуло — негромко, но отчётливо. Он уловил это только потому, что сильно сосредоточился: чем дальше он жил эту новую жизнь, тем яснее понимал, что прошлые воспоминания не дадут ему подсказок. Другие события будто проходили сквозь мысли, как вода сквозь пальцы. Значит, чит-кодов не будет.

И, как ни странно, его это не расстроило. С читами игры быстро надоедали. А ему хотелось жить на полную — пока дали шанс.

— Мы покажем им всем, — сказал он, поворачиваясь к Карине.

Она посмотрела на него долгим взглядом, потом кивнула.

— Покажем.

Вечером Виктор отправился к Лизе.

Предупредил её за час — коротким сообщением: «Можно зайти?». Она ответила быстро, смайликом и восклицательным знаком, от которого Виктору сделалось тепло. Он принял душ, переоделся, глянул в зеркало. Сегодня он нравился себе больше обычного.

По дороге зашёл в тот же цветочный.

Внутри пахло мокрой землёй, срезанными стеблями и чем-то сладким, как засахаренные фрукты. За прилавком стояла та самая флористка — молодая, темноволосая, с улыбкой, от которой у Виктора всякий раз теплело под рёбрами.

— Снова вы, — сказала она, откладывая ножницы. — Рада видеть.

— И я, — ответил Виктор, подходя к витрине.

— Вам как обычно? Лилии?

Он замер. В прошлый раз он брал лилии — для мамы. А сегодня шёл к Лизе, и вдруг понял, что не знает, какие цветы любит она.

— Давайте два букета, — сказал он, неожиданно для себя. — Один — лилии. А второй — на ваш вкус. Для девушки, у которой рыжие волосы и веснушки.

Флористка на секунду замерла, потом улыбнулась шире, и в глазах у неё мелькнуло что-то понимающее.

— Рыжие волосы и веснушки, — повторила она, уже двигаясь вдоль витрины. — Это, знаете, редкость. Такие девушки любят, когда им дарят не то, что дарят всем.

Она скользнула пальцами по стеблям, остановилась, достала несколько веточек.

— Вот. Альстромерии. Нежные, но с характером. И цвет — как раз под рыжину.

Виктор посмотрел на цветы. Мелкие, крапчатые, розово-персиковые, они и правда шли к веснушкам.

— Беру, — сказал он.

Пока флористка собирала букеты, он разглядывал её. Тёмные волосы, собранные в низкий хвост, тонкие пальцы, быстро перебирающие стебли. На запястье — простая нитка с бусиной. Движения у неё были точные, как у хирурга.

— У вас всё хорошо? — спросила она, не поднимая глаз. — Какой-то взгляд у вас отличающийся.

— Заметили?

— Конечно. — Она подняла на него взгляд. — Люди, у которых всё хорошо, цветы покупают иначе.

— И как же?

— Не знают, зачем идут. — Она протянула ему первый букет, лилии, завёрнутые в крафт. — Просто чувствуют, что надо.

Виктор принял букет, и её пальцы на миг задержались на его запястье — чуть дольше, чем требовалось, чтобы передать цветы. Он уже знал этот жест. В прошлый раз было так же.

— Спасибо, — сказал он.

— Вам спасибо. — Она закончила со вторым букетом, протянула его, и снова её ноготки легонько чиркнули по его руке. — Заходите ещё. Я вам подберу что-нибудь особенное.

— Забыл сказать — Он протянул ей Лилии. — Этот букет вам, надеюсь он будет радовать глаз, находясь не здесь, а дома.

Она ошарашенно смотрела на него, затем приняла, прижала ближе к телу и неловко улыбнулась.

Виктор расплатился, вышел. Прохладный вечерний воздух остудил разгорячённое лицо. Он постоял у входа, держа букет, и вдруг усмехнулся сам себе: полгода назад в прошлой жизни он не помнил, когда в последний раз дарил кому-то цветы.

До дома Лизы он добрался за полчаса. Консьерж на проходной глянул на него поверх очков, но, узнав, кивнул. Виктор поднялся на лифте, набрал знакомый этаж.

Дверь открылась почти сразу, будто Лиза ждала под ней.

Она стояла на пороге в мягком свете прихожей — рыжие волосы распущены, веснушки, лёгкое домашнее платье. Увидев цветы, она прижала ладони к щекам.

— Это… мне? — выдохнула она.

— Точно тебе, — улыбнулся Виктор.

Лиза рассмеялась, замотала головой, взяла букеты, уткнулась в них носом.

— Заходи. Скорее.

Она провела его в квартиру. На кухне уже стояла ваза с водой — как будто она знала, что он придёт с цветами. Виктор снял обувь, прошёл следом. Кеза — рыжая кошка с белым воротничком — сидела на подоконнике и смотрела на него с таким выражением, будто он должен ей денег.

— Кеза, — сказала Лиза, ставя букет в вазу, — поздоровайся с дядей.

Кошка фыркнула и отвернулась.

— У неё свой характер, — развёл руками Виктор.

— Весь в хозяйку, — тихо ответила Лиза, и её щёки порозовели.

Они сели на кухне. Лиза заварила чай, поставила на стол печенье, всё время поглядывая на Виктора, будто не веря, что он здесь. Разговор шёл ни о чём — о кошке, о погоде, о том, как прошла неделя, — но между словами было то самое тёплое, недоговорённое, что появилось между ними ещё в сарае, когда она плакала у него на груди.

— Ты какой-то другой сегодня, — сказала Лиза наконец, помешивая чай.

— Какой?

— Светлый. — Она подняла на него глаза. — Тебе идёт.

Виктор смутился, отвёл взгляд. Потом, неожиданно для себя, спросил:

— А ты как? Правда. Без «нормально».

Лиза долго молчала, глядя в свою чашку. Потом подняла голову и улыбнулась — мягко, беззащитно.

— Я всё думаю о том дне. Когда ты полез за Кезой. И о том, что ты тогда меня не высмеял. Хотя мог.

— За что мне было тебя высмеивать?

— За то, что я перепутала кота с кошкой. За то, что уронила тебя. За то, что… — Она осеклась, снова покраснела. — В общем, ты был добрым. Мне обычно так не везло на добрых людей рядом.

Виктор потянулся через стол и накрыл её ладонь своей.

— Я не был добрым, — сказал он. — Просто ты мне сразу понравилась.

Лиза замерла. Её пальцы дрогнули под его ладонью, но не отстранились.

— Правда? — прошептала она.

— Правда.

Она смотрела на него, и в её серо-зелёных глазах блестело что-то, отчего у Виктора защемило в груди. Потом она медленно поднялась, обошла стол и села рядом с ним — не напротив, а рядом, прижавшись плечом.

— Тогда можно я тебя обниму? — спросила она, глядя ему в глаза.

Вместо ответа Виктор притянул её к себе. Лиза уткнулась лицом ему в плечо, обхватила руками, и он почувствовал, как она дрожит — не от холода, а от переизбытка. Он гладил её по спине, вдыхал запах её волос — тёплый, сладковатый, как у сушёных цветов.

— Я рада, что ты есть, — прошептала она куда-то ему в шею.

— О, а я то как этому рад, — ответил он с ухмылкой.

Они долго просидели. Кеза, не выдержав, спрыгнула с подоконника, подошла и ткнулась носом Виктору в ногу, будто требуя, чтобы её тоже приласкали. Лиза засмеялась, не поднимая головы.

— Она ревнует.

— Кого из нас? — усмехнулся Виктор.

— Меня, наверное. — Лиза наконец отстранилась, вытерла глаза. — Ты ей нравишься.

Она взяла его за руку, переплела пальцы.

— Останешься? — спросила она тихо. — Ненадолго. Просто посидим. Я никуда не тороплю.

Виктор посмотрел на неё — растрёпанную, светлую, с мокрыми ресницами, — и понял, что не хочет уходить.

— Останусь, — сказал он.

Они допили чай уже остывшим. Лиза всё держала его за руку, будто боялась, что он передумает и уйдёт. Кеза устроилась у них в ногах, свернулась клубком и делала вид, что спит.

— Пойдём в комнату? — спросила Лиза тихо. — На кухне жёстко.

Виктор кивнул. Она встала первой, потянула его за собой, и они прошли в гостиную. Большой диван, мягкий свет торшера, на стенах — фотографии в рамках: где-то море, где-то родители Лизы, где-то она сама маленькая, с растрёпанными рыжими косичками.

Она села на диван, подобрав ноги, и похлопала по месту рядом.

— Иди сюда.

Виктор сел. Лиза сразу придвинулась, легла ему на плечо, и он обнял её, укрыв пледом, который она стянула со спинки. Так они сидели молча, слушая, как за окном шумит вечерний город.

— Я скучала, — сказала Лиза вдруг. — По тебе. Странно, да? Мы же почти не виделись.

— Не странно, — ответил Виктор.

— Мне было неловко. — Она помолчала, и он почувствовал, как она уткнулась носом ему в шею. — После того раза. Когда я упала на тебя. Я боялась, что ты подумаешь, будто я… нарочно.

— Я так не думал.

— Правда?

Он повернул голову, и их лица оказались совсем близко. В полутьме её глаза казались почти чёрными, только в глубине тлел серо-зелёный огонёк.

— Клянусь, — сказал он.

И тогда она поцеловала его — не так, как тогда в сарае, не коротко и не украдкой, а медленно, нежно, будто наконец решилась. Её губы были тёплые, чуть сладкие от чая, и Виктор ответил, запустив руку ей в волосы.

Лиза вздохнула, прижалась ближе. Её ладонь легла ему на грудь, пальцы сжали футболку. Поцелуй становился глубже, жарче, и Виктор почувствовал, как её дыхание сбивается.

— Можно? — прошептал он, отстранившись на секунду.

— Можно, — выдохнула она. — Только… я не очень умею.

— Это неважно.

Он снова поцеловал её, уже увереннее, и его рука скользнула по её спине, вниз, к пояснице. Лиза вздрогнула, но не отстранилась — наоборот, сама потянулась к нему, села ближе, перекинула ногу через его бёдра, оказавшись у него на коленях.

Её домашнее платье задралось, открыв бёдра. Виктор провёл ладонями по её ногам — гладким, тёплым, — и Лиза зажмурилась, закусила губу.

— У тебя такие руки, — прошептала она. — Мне нравится.

Он стянул с неё платье через голову. Под ним оказалось простое бельё — светлое, кружевное, и в полутьме её тело казалось выточенным из тёплого дерева: рыжие волосы рассыпались по плечам, веснушки на груди, тонкая талия. Лиза смущённо прикрылась ладонями.

— Не прячься, — сказал Виктор, убирая её руки. — Ты красивая.

— Ты так говоришь, потому что должен, — пробормотала она, краснея.

— Потому что вижу.

Он наклонился, поцеловал её в шею, в ямочку над ключицей, спустился ниже, к груди. Её соски затвердели от прикосновений его губ, и Лиза застонала, запрокинув голову. Он сжал её грудь ладонью, провёл языком по соску, и она выгнулась, вцепившись ему в плечи.

— Витя… — выдохнула она.

Он снова нашёл её губы, и одновременно его ладонь легла ей между бёдер, поверх кружева. Ткань была влажной. Лиза ахнула, зажалась, но Виктор не убирал руку — медленно гладил сквозь кружево, чувствуя, как она подаётся навстречу.

— Хочешь, остановлюсь? — спросил он.

— Нет, — прошептала она. — Пожалуйста, не останавливайся.

Он отодвинул кружево, коснулся её. Она была горячая, мокрая, и от первого прикосновения её тело дёрнулось, как от разряда. Виктор ласкал её неспешно, глядя, как она кусает губы, как на щеках разливается румянец, как её бёдра начинают двигаться ему навстречу.

— Хорошо, — шептала она, задыхаясь. — Очень хорошо.

Он вошёл в неё пальцем, медленно, и Лиза всхлипнула, прижалась к нему всем телом. Её ногти впились ему в спину. Она двигалась на его руке, всё быстрее, и стоны её становились громче, бессвязнее.

— Я хочу тебя, — выдохнула она, глядя ему в глаза. — По-настоящему. Сейчас.

Виктор перевернул её на спину, накрыл собой. Расстегнул джинсы, освободился от белья. Лиза смотрела на него снизу вверх — раскрасневшаяся, с распахнутыми глазами, в которых смешались страх и желание.

— Не бойся, — сказал он, наклоняясь к её губам.

— Я не боюсь, — ответила она. — С тобой — нет.

Он вошёл в неё медленно, и Лиза замерла, втянув воздух, потом обхватила его ногами за поясницу, притягивая глубже. Её тело приняло его, сжалось вокруг, горячее и тесное, и Виктор застонал, уткнувшись лицом в её рыжие волосы.

Он двигался размеренно, давая ей привыкнуть, и скоро Лиза уже отвечала на каждое движение, выгибаясь навстречу. Её стоны становились рваными, она царапала ему спину, шептала что-то бессвязное. В полутьме гостиной их дыхание смешивалось, а за окном шумел дождь — неожиданный, частый, бьющий в стекло.

— Я сейчас… — выдохнула она, запрокидывая голову.

Виктор ускорился. Лиза вскрикнула, вцепилась в него, и он почувствовал, как её тело содрогается, как она сжимается вокруг него, — и следом, уже не сдерживаясь, излился на неё, прижавшись губами к её плечу.

Они лежали, не разнимая объятий. Дождь стучал по подоконнику. Лиза гладила его по голове, и её дыхание постепенно выравнивалось.

— Вот теперь мне совсем не неловко, — прошептала она, и Виктор рассмеялся, уткнувшись ей в шею.

Она укрыла их пледом, и они лежали так, пока за окном не стих дождь. Кеза, недовольная, что её место заняли, устроилась в ногах.

— Останешься до утра? — спросила Лиза сонно.

— Останусь, — ответил он.

И в этот раз это слово прозвучало уже совсем иначе — как обещание.

Глава 16

Воскресенье Виктор начал с того, что проснулся у Лизы, попросил закрыть за ним и вернулся в общежитие.

Димки не было — видимо, уехал с утра пораньше, оставив на столе записку: «К вечеру буду. В холодильнике сок и бутерброды». Почерк у него был размашистый, с наклоном влево, как у человека, который всю жизнь пишет в спешке.

Виктор потянулся, размял шею. Вчерашний вечер у Лизы ещё отзывался в теле лёгкой, приятной усталостью. Он вспомнил дождь за окном, её рыжие волосы на подушке, то, как она уснула, прижавшись к его плечу.

Сегодня было воскресенье. И сегодня вечер, к которому он готовился с тех пор, как таблетка Анны Вадимовны растаяла у него под языком в больничном кабинете.

Он провёл утро за спортом. Отжался, присел, потянул пресс — без фанатизма, но так, чтобы тело проснулось и налилось кровью. Потом приготовил обед: пожарил картошку с грибами, добавил лук, чуть посолил. Запах поплыл по комнате, и Виктор поймал себя на мысли, что в прошлой жизни он годами не готовил себе не в спешке — всё всухомятку, всё на бегу.

После душа встал перед зеркалом и достал одежду, которую дала Лиза после того, как он принёс Кезу. Каштановые брюки с подвязками, клетчатая рубашка. Он надел их, застегнул, одёрнул. Из зеркала на него смотрел другой человек — не тот усталый мужик из прошлой жизни, а парень, которому шло всё, что он ни надевал.

Он убрал остывшую картошку в холодильник, накрыл тарелку крышкой и сел на кровать с телефоном.

— Диман, ужин в холодильнике, — написал он. — Ты где вообще пропадаешь?

И тут же, не удержавшись, добавил:

— Марусе привет ????

Дима ответил через минуту:

— Вообще-то я в автобусе.

— Автобус, видимо, к Марусе? — написал Виктор.

— К ней самой. Передам привет, не переживай. И не отвлекай, дай понервничать.

Виктор усмехнулся, убрал телефон. Значит, у Димы всё серьёзно. Ну и славно. Если уж в этой жизни у кого-то из них и получится нормальная, простая любовь — пусть это будет Димка.

Он отправился по адресу, который прислала Аня.

Уже смеркалось. Фонари начинали включаться, заливая улицы жёлтым светом. Виктор вышел из автобуса на ресторанной улице: витрины, вывески, бары с открытыми дверями, из которых пахло жареным мясом и свежим пивом. Он прошёл мимо пары заведений, сверяясь с картой, пока не увидел нужную вывеску.

«Увидеть фею».

Бар был небольшой, с высокими окнами и тёмным деревом у входа. Виктор зашёл внутрь. В зале пахло кофе, табаком и чем-то сладким. Половина столов уже была занята, остальные медленно заполнялись парами и компаниями. На небольшой сцене в углу музыканты настраивали инструменты: синтезатор, барабаны, гитара и виолончель. Виктор покосился на виолончель — набор странный, но он не разбирался. Слушал музыку, конечно, но на уровне дилетанта: нравится — не нравится.

Он сел за столик у окна, написал Ане:

— Я на месте. Занял столик. Что тебе заказать?

Она ответила быстро:

— Уже бегу. Мне пиво.

Виктор подозвал официанта — молодого парня с татуировкой на предплечье — и заказал два светлых нефильтрованных и закуску. Пока тот уходил, он осмотрел зал ещё раз, машинально отмечая лица, выходы, то, как устроено помещение.

Потом в зал вошла Анна Вадимовна.

Он узнал её сразу — по каштановым кудрям, по уверенной походке. Она была в чёрной майке, поверх — жилет, чёрные брюки почти в обтяжку, каблуки. Не женщина, а тетива, готовая отправить стрелу в твоё сердце. Она процокала через весь зал к его столику, наклонилась, обдав Виктора терпким шлейфом духов, поцеловала в щёку и села напротив.

— Ну, здравствуй, — сказала она, и в её голосе было больше тепла, чем он ожидал.

— Здравствуйте, — ответил он.

— Давай на «ты». — Она улыбнулась. — Мы не на приёме.

Она окинула его взглядом — медленно, от ворота рубашки до плеч, — и что-то в её лице дрогнуло, будто она зацепилась за что-то своё.

— А ты ничего так, — сказала она наконец. — Я в больнице тебя и не разглядела, и костюм красивый.

— Я и сам тогда был не в лучшей форме.

— Зато теперь, — она откинулась на диван, — совсем другое дело.

Принесли пиво. Они чокнулись, выпили. Разговор завязался легко, будто они знали друг друга не первый день. Анна спросила про отца, Виктор рассказал — без надрыва, спокойно: идёт на поправку, но врачи держат в больнице. Она кивнула, что-то уточнила профессиональным тоном, и он поймал себя на том, что ему нравится, как она умеет переключаться: то врач, то женщина, то просто человек, который пришёл выпить пива в воскресенье.

— Ты прекрасно выглядишь, — сказал он, когда она замолчала.

Анна усмехнулась, но щёки её чуть порозовели.

— Мне почти тридцать пять, Вить. Ты меня смущаешь.

— Я говорю как есть.

Она покачала головой, сделала глоток.

— Опасный ты. Так и до беды недалеко.

Они выпили ещё по стакану. Потом ещё. Виктор чувствовал, как алкоголь мягко распускает внутри тугие узлы, как разговор становится свободнее, смех — громче. Анна рассказывала про больницу, про ночные дежурства, про то, как однажды перепутала кофе с растворимым супом. Он смеялся, не из вежливости — по-настоящему.

Когда на сцене заиграли первые аккорды, Анна поднялась.

— Пошли. Я хочу танцевать.

Виктор не стал спорить. Они вышли к сцене, встали в полутьме среди других пар. Музыка была живая, с тем самым виолончельным тягучим низом, от которого по коже шли мурашки.

Через пару песен ритм сменился. Медленный танец.

Анна шагнула к нему, положила руки ему на плечи. Виктор обнял её за талию. Они двигались медленно, почти не двигаясь, и он чувствовал её тело — тёплое, крепкое, живое. Она прижалась ближе, положила голову ему на плечо, и её дыхание коснулось его шеи.

— Я не должна была сюда приходить, — прошептала она.

Виктор чуть отстранился, заглянул ей в лицо.

— Почему?

— Потому что ты младше. Потому что я твой врач. Потому что… — Она замолчала, не договорив.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Кольца у тебя на пальце нет, — сказал он негромко.

Она подняла на него глаза. В полутьме они казались совсем тёмными.

— Дело не в кольце, — ответила она.

— А в чём?

Она не ответила. Вместо этого ещё крепче прижалась к нему, и Виктор почувствовал, как её ладонь соскользнула с его плеча на шею, зарылась в волосы. Она сама сократила расстояние, оставшееся между ними, — и он понял, что ответом было это: тёплое, безмолвное, отчаянное «останься рядом».

— Ты меня старше на годы, — сказал Виктор, наклонившись к её уху. — Но я давно не чувствую себя мальчиком.

— Я заметила. — Её голос дрогнул. — И это пугает.

Он поймал её подбородок, приподнял. Анна смотрела на него не отрываясь, и в этом взгляде было столько противоречий, что Виктору захотелось разорвать их все одним движением.

Но он не стал. Только коснулся губами её виска.

— Давай просто потанцуем, — сказал он. — А дальше — как захочешь.

Они танцевали ещё несколько песен, и с каждым кругом Анна прижималась всё теснее, пока между ними не осталось ни ладони воздуха. Виктор вёл её, чувствуя под рукой упругость её талии, тепло ладони в своей. Её духи смешивались с запахом пива и дымом сцены, и от этой смеси у него шла кругом голова.

Музыканты объявили перерыв. Зал захлопал, свет сделался ярче, и чары на миг рассеялись. Анна отстранилась, поправила жилет, убрала прядь за ухо.

— Жарко, — сказала она. — Выйдем?

— Пошли.

Они взяли куртки и вышли на улицу. Вечерний воздух ударил в лицо холодом, остудил разгорячённую кожу. Анна поёжилась, и Виктор накинул ей на плечи свою куртку, прежде чем она успела возразить.

— Джентельмен, — усмехнулась она.

— Просто не хочу, чтобы мой врач простудился.

— Я не твой врач. — Она глянула на него искоса. — а вполне себе большого пласта населения нашего города. А с тобой у меня… не знаю, что.

Они медленно пошли вдоль улицы, мимо светящихся витрин. Фонари качали жёлтым светом. Народу на тротуаре было немного — воскресенье, все уже разъезжались по домам.

— Анна, — сказал Виктор, останавливаясь. — Скажи прямо. Что тебя гложет?

Она замерла, не глядя на него. Потом медленно подняла лицо.

— Мне тридцать четыре. Тебе восемнадцать. В моей жизни был брак, который кончился плохо. И есть мужчина, который смотрит на меня как на функцию. — Она усмехнулась, невесело. — А ты смотришь иначе. И мне от этого страшно, потому что я давно отвыкла.

— Я смотрю, потому что вижу тебя, — сказал Виктор. — Не функцию. Не возраст. Тебя.

Анна покачала головой, но губы её дрогнули в улыбке.

— Вот за это и боюсь, — прошептала она.

Он шагнул ближе, взял её лицо в ладони. Она не отстранилась. Её кожа была прохладной от ветра, а взгляд — открытый, раненый, ждущий.

— Тогда не бойся, — сказал он. — Я никуда не тороплюсь.

И поцеловал.

Это был не тот поцелуй, что в баре, — не быстрый и не осторожный. Он целовал её долго, нежно, давая почувствовать, что она не на приёме, не на дежурстве, не в клетке собственных «должна» и «нельзя». Анна отвечала — сначала робко, потом всё глубже, и её руки обвились вокруг его шеи.

Когда они оторвались друг от друга, оба тяжело дышали. Изо рта шёл пар.

— Поехали ко мне? — сказала Анна, глядя ему в глаза.

— Поехали.

Она жила недалеко — двадцать минут на такси через ночной город. Квартира оказалась небольшой, но уютной: книги на полках, тёплый свет бра, на кухне — недопитая кружка с чаем. Пахло её духами и ещё чем-то домашним, ванильным.

Анна сняла туфли, прошла в комнату, включила торшер. Свет лёг на её лицо, и Виктор снова поймал себя на том, что не может отвести взгляд: кудри растрепались, щёки горят, в глазах — ожидание.

— Ты уверена? — спросил он, стоя в дверях.

— Иди сюда, — ответила она.

Он подошёл. Она сама расстегнула его рубашку, медленно, пуговицу за пуговицей, не сводя с него глаз. Её пальцы были прохладными, лёгкими. Когда рубашка упала на пол, она провела ладонями по его груди, по животу, и Виктор вздрогнул.

— Молодой, — прошептала она, и в голосе её было восхищение. — Сильный. И в то же время я чувствую в тебе что-то старое.

— Я много пережил, — сказал он хрипло.

— Расскажешь. Потом.

Она сняла жилет, стянула майку через голову. Под ней было чёрное кружево, и грудь — полная, тяжёлая, с тёмными сосками, проступающими сквозь ткань. Виктор притянул её к себе, поцеловал в шею, в ключицы, спускаясь ниже. Анна застонала, запрокинув голову.

Он расстегнул её бюстгальтер, снял, и грудь вывалилась ему в ладони — тёплая, податливая. Он сжал её, провёл языком по соску, и Анна вцепилась ему в волосы, выгнулась.

— Боже, — выдохнула она. — Как хорошо.

Они двигались к кровати, не разнимая рук. Виктор уложил её на покрывало, стянул с неё брюки, трусики. Анна лежала перед ним обнажённая, раскрасневшаяся, с растрёпанными кудрями по подушке, и смотрела на него снизу вверх с той самой смесью страха и желания, которую он уже видел сегодня.

— Иди ко мне, — прошептала она.

Он освободился от брюк и лёг рядом, накрыв её собой. Их тела сошлись, кожа к коже, и Анна обхватила его ногами, притягивая. Он чувствовал её жар, её влагу, то, как она нетерпеливо ёрзает под ним.

— Не мучай, — выдохнула она.

Виктор вошёл в неё медленно, до конца, и Анна застонала, впившись ногтями ему в спину. Она была горячая, тесная, и он на секунду замер, давая ей привыкнуть, чувствуя, как она сжимается вокруг него.

— Двигайся, — прошептала она, обхватывая его за ягодицы. — Пожалуйста.

Он начал двигаться — сначала размеренно, глубоко, потом всё быстрее, и Анна отвечала ему, выгибаясь навстречу, ловя его ритм. Её стоны становились громче, она вскрикивала, царапала его спину, кусала губы. Кровать поскрипывала в такт.

— Вот так, — шептал он ей в губы. — Вот так.

— Ещё… — выдыхала она. — Не останавливайся.

Он чувствовал, как она приближается, как её тело напрягается, как стоны становятся рваными. И когда она выгнулась под ним, закричав в голос, он ускорился и через несколько секунд излился следом, содрогаясь, уткнувшись лицом в её разгорячённую шею.

Они лежали, тяжело дыша. Сердце у обоих колотилось. Анна гладила его по спине, по голове, и смеялась тихо, счастливо.

— Ну вот, — сказала она. — А говорили, не свидание.

Виктор усмехнулся, поцеловал её в плечо.

— Ты сама настояла.

— Врунья я, — согласилась она, потягиваясь. — И, кажется, мне это нравится.

Она укрыла их одеялом, прижалась к нему. За окном шумел ночной город. Виктор лежал, слушал её дыхание и думал о том, что в прошлой жизни он бы никогда не оказался в этой квартире. А теперь — вот он, живой, с женщиной, которая боялась его и хотела одновременно.

— Ты останешься? — спросила Анна сонно.

— Останусь, — ответил он.

И снова это слово прозвучало как начало чего-то нового.

Они лежали в тишине, но сон не шёл. Виктор чувствовал, как Анна рядом с ним снова начинает дышать чаще, как её бедро прижимается к его ноге, как пальцы рассеянно чертят круги у него на груди.

— Не спится, — прошептала она.

— Мне тоже.

Она приподнялась на локте, заглянула ему в лицо. В полутьме её глаза блестели, как мокрое стекло.

— А я знаю, чего хочу, — сказала она тихо, и голос её стал ниже, более хриплым.

Виктор не успел ответить. Анна перекинула ногу через его бёдра, села сверху, прижимаясь влажным горячим лоном к его члену. Через пару минут он снова был твёрд — тело откликнулось быстрее, чем разум.

— Смотри на меня, — велела она, упираясь ладонями ему в грудь.

Она приподнялась, взяла его член рукой, направила в себя и опустилась одним резким движением — до конца, до самого основания. Виктор застонал, вцепившись в её бёдра. Анна выгнулась, запрокинула голову, и её кудри рассыпались по плечам.

— Да, — выдохнула она. — Вот так.

Она задвигалась сразу — быстро, жадно, без раскачки, будто весь вечер только этого и ждала. Её бёдра бились о его бёдра, грудь подпрыгивала в такт, тёмные соски напряглись. Виктор смотрел на неё, не в силах отвести глаз: на её приоткрытые губы, на капли пота в ложбинке груди, на то, как она берёт его — глубоко, раз за разом.

— Ты мой, — выдыхала она, насаживаясь всё сильнее. — Сегодня — мой.

Виктор рывком сел, обхватил её за ягодицы, прижал к себе. Их губы столкнулись, языки сплелись, и Анна застонала ему в рот. Она обвила его шею руками, вцепилась в волосы, а он держал её за зад, направляя, вбиваясь в неё снизу вверх.

— Ань, — прошептал он ей в губы. — Ты сейчас с ума меня сведёшь.

— Пусть, — отозвалась она, задыхаясь. —Только не останавливайся.

Он опрокинул её на спину, не выходя из неё, накрыл собой. Анна обхватила его ногами за поясницу, скрестила лодыжки, и он вошёл снова — резко, глубоко. Она вскрикнула, царапая его спину.

— Жёстче, — потребовала она. — Давай.

Виктор не сдержался. Он вбивался в неё быстро, с той самой жадностью, которую она сама у него вызывала. Кровать ходила ходуном, изголовье билось о стену. Анна стонала в голос, уже не сдерживаясь, и её стоны становились всё выше, всё отчаяннее.

— Я… я сейчас… — выдохнула она, впиваясь ногтями в его плечи.

Он поймал её губы, заглушил крик поцелуем, продолжая вколачиваться. И тогда её тело выгнулось дугой, сжалось вокруг него, и её затрясло — крупно, всем телом, как от электрического разряда. Она закричала ему в рот, забилась под ним, и Виктор держал её, не сбавляя темпа, пока дрожь не прошла через неё волнами.

— Боже… — всхлипнула она, всё ещё содрогаясь. — Боже, Витя…

Он кончил следом — резко, ослепляюще, изливаясь в неё, и рухнул ей на грудь, обессиленный. Анна обнимала его, и её тело ещё мелко вздрагивало, как после приступа лихорадки.

— Вот это да, — прошептала она, переводя дыхание. — Меня, кажется, до сих пор трясёт.

Виктор поднял голову, поцеловал её в потный висок.

— Я заметил.

Она рассмеялась тихо, прижала его к себе.

— Не уходи, — сказала она. — Только попробуй.

Глава 17

Будильник разорвал утро, и Виктор подскочил как ошпаренный.

За окном было уже совсем светло — не то «пора вставать», а «ты всё проспал». Он схватил телефон: девять сорок. Первая пара началась двадцать минут назад.

— Чёрт, — выдохнул он, сбрасывая одеяло.

Рядом завозилась Анна. Она перевернулась на живот, выгнувшись под простынёй, выставив ягодицы, и сонно приоткрыла один глаз.

— Куда ты так несёшься? — пробормотала она, наблюдая, как Виктор мечется по комнате в поисках брюк.

— На пары. Я проспал.

— Беда. — Она улыбнулась, не поднимая головы. — А так хорошо было.

Виктор натянул джинсы, застегнул рубашку, не глядя на пуговицы, прыгал на одной ноге, влезая в кроссовки. Анна смотрела на него из-под одеяла, довольная, ленивая, как кошка на солнце.

— Ты хоть лицо умой, — посоветовала она.

— Некогда. — Он наклонился, поцеловал её в губы — жадно, коротко. — Я позвоню.

— Только попробуй не позвонить, — отозвалась она ему в спину, и Виктор вылетел за дверь.

Уже на лестнице он набрал Диму.

— Дим, прикрой, — выпалил он, перепрыгивая через две ступеньки. — Скажи, плохо утром себя чувствовал. Я скоро буду.

— Ага, а по голосу — чувствовал ты себя отлично, — хмыкнул Дима. — Понял. Живо давай.

Виктор выскочил на улицу и только тут понял, что от него разит. Пиво, духи Анны, её постель — весь букет. В аудиторию с таким ароматом лучше не соваться.

— Сначала в общагу, — пробормотал он себе под нос. — Душ, одежда.

По дороге его разобрал смех — невесёлый, скорее усталый. Он будто пытался переспать со всеми окружающими женщинами разом, чтобы компенсировать прошлую жизнь. Там, интим у него со временем сошёл на нет: сначала из-за стресса, потом из-за апатии, а потом уже и не хотелось ничего. В этой он такого не допустит.

В общежитии он проскочил мимо вахтёрши, едва кивнув, взлетел на этаж. В комнате никого не было. Стянул пропахшую одежду, схватил полотенце и нырнул в душевую.

Горячая вода смыла вчерашний вечер — но не мысли. Он стоял под струями, упираясь ладонями в кафель, и думал. Надо наконец выбрать спорт. Не просто отжиматься в комнате, а по-настоящему — зал, бег, может, плавание. Тело молодое, пока что послушное, но это не повод расслабляться.

Он вытерся, натянул свежую футболку и джинсы, сунул телефон в карман и побежал в университет.

По дороге набрал маму.

— Витя? — Её голос прозвучал удивлённо и радостно. — Ты чего в такое время? Всё в порядке?

— Всё хорошо, мам. Просто звоню. Как вы?

— Да я что… — Она помолчала, и он услышал, как она улыбается. — У нас новости. Приезжал твой Дима. К Марусе. Представляешь?

— Представляю, — усмехнулся Виктор.

— Они мне весь участок в порядок привели. Я им чай выносила, а они всё хихикают, глаза друг от друга отвести не могут. — Мама рассмеялась тепло. — Хороший у тебя друг, Витя. И девочке нашей, кажется, по душе.

— Ну и славно, — сказал он. — А то я за Димку переживал.

— Да кто за него не переживает, — отозвалась мама, и они ещё немного поговорили о погоде, о делах, о том, что отцу лучше.

Виктор сбросил звонок уже у самых дверей университета. Настроение было странное: лёгкое, почти беспечное. Словно впервые за долгое время всё в его жизни шло так, как должно.

Он успел только на последнюю пару.

Аудитория была полупустая — конец дня, народ разбредался. Виктор сел на последний ряд, у окна, и выдохнул. В голове ещё шумело после бега, рубашка липла к спине.

И тут рядом села Люда.

Он почувствовал её раньше, чем увидел, — знакомый запах, тонкий, сладковатый. Она опустилась на соседний стул, почти впритык, и Виктор невольно покосился на неё.

Сегодня она была одета строже обычного: юбка-карандаш, голубая блузка, застёгнутая до ворота, волосы собраны в гладкий пучок, на носу — очки в тонкой золотистой оправе. Снежная королева, библиотекарша из неприличных фантазий. И от этого образа у Виктора, вопреки всему, в паху потеплело.

Она не сказала ни слова. Только прижалась бедром к его бедру — так, что он почувствовал её тепло сквозь ткань джинсов.

Потом достала телефон.

Виктор отвернулся, уставился в доску, но через несколько секунд его телефон завибрировал.

«Я чувствую, как ты напрягся».

Он не ответил. Палец замер над экраном.

Сообщение второе:

«Я бы сейчас взяла тебя прямо здесь. Прямо при них всех. На последнем ряду. Чтобы каждый видел, как ты взял Соколову».

Виктор сглотнул. Внизу живота скрутило тугой узел. Он скосил взгляд — Люда смотрела перед собой, на преподавателя, и лицо у неё было безупречно спокойное, как у отличницы на зачёте.

Третье сообщение:

«А ты бы не смог меня остановить. И не захотел бы».

Виктор сжал телефон так, что пластик затрещал под пальцами. Он не отвечал — только смотрел перед собой, чувствуя, как её бедро всё так же прижато к его ноге, как от неё идёт жар, как в висках нарастает шум.

Телефон завибрировал снова.

«Видишь, как просто. Ты уже думаешь об этом».

Он медленно, не поворачивая головы, набрал ответ:

«Прекрати».

Люда не шелохнулась. Только уголок её губ дрогнул — едва заметно, как у кошки, загнавшей мышь в угол.

Ответ пришёл сразу:

«А то что? Выгонишь меня? Тебе же нравится».

Виктор не стал спорить. Собственно, спорить было не с чем — правда, от которой он всю пару пытался отвести глаза, сейчас сидела рядом с ним, в строгой блузке и очках, и писала ему такие вещи, от которых в паху становилось тесно.

Она не торопилась. Дала ему помучиться ещё пару минут, а потом, как ни в чём не бывало, отстранилась, поправила юбку, собрала сумку и пересела на другой ряд — за два стола от него, к окну. Ни одного взгляда назад. Словно и не было ничего.

У Виктора начала болеть голова.

И не только она.

Он проводил её взглядом: прямая спина, собранные в пучок волосы, эти очки, за которыми прятались глаза дьяволицы. Она играет с его тестостероном, как заклинатель змей играет со змеёй: то наигрывает сладкую песню, то накрывает клетку тканью, гася свет. И он, змея, послушно поднимает голову каждый раз, когда она дует в свою дудочку.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Пара закончилась. Народ потянулся к выходу. Виктор встал, собрал вещи, стараясь не смотреть на Люду. Она вышла первой, не оглянувшись.

Телефон завибрировал. Он глянул на экран.

Гриша.

«После пар загляни в офис. Есть разговор».

Виктор на секунду замер. После вчерашнего разговора с Гришей, после «люди проверяются на прочность» это сообщение звучало не как приглашение, а как вызов. Он набрал ответ коротко:

«Буду».

До ДК он добрался за полчаса. День стоял серый, ветреный, и тревога, что дремала где-то под рёбрами, снова подала голос. Виктор гнал её, повторяя про себя, что он взрослый мужик, что бояться ему нечего, что он сам выбрал эту работу. Но чем ближе было знакомое трёхэтажное здание, тем тяжелее становился шаг.

Дверь была открыта. Он поднялся на третий этаж, прошёл по коридору, где гудели старые лампы, и без стука толкнул дверь кабинета.

И замер на пороге.

На кожаном диване, развалившись, сидел Гриша. Голый. По-настоящему голый, если не считать кепки, которую он так и не снял. Он откинулся на спинку, ноги широко расставлены, и в его вальяжной позе не было ни капли смущения.

А между его ног, на коленях, стояла Карина.

Виктор узнал её сразу — по светлым волосам, по тонкой спине, по тому, как она двигалась. Она не видела, кто вошёл. Она была поглощена процессом: её голова ритмично опускалась и поднималась, губы скользили по члену Гриши, одна рука лежала у него на бедре, другая — внизу, между собственных ног.

Виктор окаменел.

Гриша первым поднял взгляд. Улыбнулся — лениво, как будто ждал именно этого.

— О, Нестеров. — Он не сделал ни одного движения, чтобы прикрыться или остановить Карину. — Заходи. Мы как раз...

Карина замерла.

Медленно, как во сне, она повернула голову к двери. Её глаза — серые, огромные — встретились с глазами Виктора. В них не было ни страха, ни вины. Только стекло. Пустое, звенящее стекло, за которым рушилось что-то, о чём он даже не подозревал.

Виктор не двинулся с места. Рука так и застыла на дверной ручке, и он вдруг ясно, до тошноты отчётливо осознал: его сюда позвали не «поговорить». Его позвали смотреть.

— Дверь прикрой, — сказал Гриша всё тем же ленивым тоном. — Сквозняк.

Виктор не шелохнулся.

Карина смотрела на него, не мигая. Её губы были припухшими, влажными, на щеке — красный след от чего-то, что он не хотел разглядывать. Она не попыталась прикрыться. Только медленно, очень медленно поднялась с колен.

— Витя, — сказала она.

Голос был чужой. Не тот, что вчера шептал ему «я всеми способами сожру каждого из конкурентов». Не тот, что оседлал его на полу и заставлял думать о ней. А пустой, как звон разбитого стакана.

— Витя, — повторила она, — это не то, что ты думаешь.

— А что я думаю? — спросил он. Голос, к его удивлению, прозвучал ровно.

Гриша хохотнул, откинувшись на спинку дивана. Он по-прежнему сидел с раздвинутыми ногами, не делая ни малейшей попытки прикрыться, и в этой его расслабленности было что-то нарочитое, как в плохом спектакле.

— Ох, молодёжь, — протянул он. — Стоишь такой оскорблённый. Как будто невеста.

Виктор перевёл взгляд на него.

— Заткнись.

Гриша приподнял бровь, но не обиделся.

— С характером. — Он потянулся, как сытый кот. — Мне такие и нужны. Но ты постой, не горячись. Мы с Кариной не первый день знакомы. Гораздо дольше, чем ты думаешь.

Карина наконец пошевелилась. Она одёрнула задравшуюся юбку — только теперь Виктор заметил, что под ней ничего не было, — и, не глядя на Гришу, сделала шаг к двери.

— Дай пройти, — сказала она тихо.

— Куда же ты? — Гриша подался вперёд. — Мы только начали.

— Дай пройти, — повторила она, не оборачиваясь.

Виктор посторонился. Карина скользнула мимо него, не поднимая глаз, и он почувствовал запах — её шампунь, тот же, что вчера, и поверх — что-то чужое, потное, мужское. От этого запаха к горлу подкатила дурнота.

Она ушла, не обернувшись. Каблуки простучали по коридору и стихли.

Гриша вздохнул, как человек, у которого отняли игрушку.

— Ну вот. Расстроил девушку. А она так старалась.

Виктор закрыл дверь. Медленно, без стука. Потом повернулся.

— Зачем ты это сделал?

— Что именно? — Гриша наконец-то натянул штаны, не вставая с дивана. — Развлекался? Или позвал тебя в самый интересный момент?

— Зачем позвал.

— А ты не понял? — Гриша поднял на него взгляд, и впервые за весь разговор глаза его стали не ленивыми, а цепкими, холодными, как у человека, который всё это просчитал заранее. — Я хотел, чтобы ты увидел. Потому что у меня на тебя большие планы, Нестеров. А в наши дела нельзя лезть с розовыми соплями. Ревность, обиды, «она моя» — всё это здесь не работает.

Виктор молчал.

— Карина — не твоя, — продолжал Гриша, поднимаясь. — И не моя. Она сама по себе. И то, что ты с ней в общаге крутил, — он усмехнулся, — мне всё равно. Только запомни: она была в этом деле до тебя.

— Она с тобой не по своей воле, — сказал Виктор.

Гриша замер. На секунду его лицо сделалось непроницаемым.

— Это она тебе сказала?

— Я вижу.

— Видит он. — Гриша подошёл к столу, взял бутылку воды, свинтил крышку. — Ты ничего не видишь, Нестеров. Ты мальчишка, который за неделю возомнил, что разобрался, как устроен этот мир. А мир устроен проще. Каждый платит тем, что у него есть. У Карины есть то, что ты видел. У тебя — голова и умение не задавать лишних вопросов. У меня — деньги и связи. Всё честно.

Он сделал глоток, не сводя с Виктора глаз.

— И раз уж ты пришёл, давай по делу. У меня для тебя новое поручение. Посерьёзнее.

Виктор стоял, не двигаясь. Внутри у него всё кипело — но он не позволял этому выплеснуться. Не здесь. Не перед этим человеком.

— Что за поручение? — спросил он.

— Поговорим внизу. — Гриша кивнул на дверь. — А то у меня тут, как видишь, не убрано.

Виктор вышел первым.

Они спустились вниз, в полупустой вестибюль. Свет там горел через один плафон, и от этого лестница в дальний конец коридора тонула в полумраке. Гриша шёл впереди, не оборачиваясь, засунув руки в карманы спортивных штанов.

Остановился у двери, над которой висела табличка «Администратор». Отпер, пропустил Виктора вперёд.

Внутри пахло табаком и старым деревом. Небольшая комната: стол, два стула, шкаф с папками, на стене — доска с расписанием кружков. Гриша обошёл стол, сел, кивнул Виктору на стул напротив.

— Садись. Разговор долгий.

Виктор устроился. Гриша откинулся, сцепил руки на животе, и снова на его лице появилось то самое ленивое спокойствие, за которым прятался расчёт.

— Ты спрашивал, насколько всё легально. Помнишь?

— Помню.

— Вот сейчас и поймёшь. — Гриша подался вперёд, выдвинул ящик, достал телефон, повернул экраном к Виктору. На снимке — загородный дом, высокий забор, тонированная машина у ворот. — В четверг в клубе закрытый вечер. Приедут гости, которые не любят лишних глаз. Мне нужен человек, который встретит их у входа, проводит и проследит, чтобы по дороге ничего не случилось.

— И что для этого нужно? — спросил Виктор.

— Ничего такого. Будешь моими глазами. Стой у входа, проверяй по списку, провожай. Если кто-то чужой сунется — звонишь мне. Всё.

— Звучит просто.

— Так и есть. — Гриша убрал телефон. — Только есть нюанс.

Виктор молча ждал.

— Там будут люди, с которыми надо уметь держать лицо. Не пялиться, не задавать вопросов, не запоминать лишнего. Увидишь знакомых — делаешь вид, что не узнал. Услышишь то, что тебя не касается, — забыл. Справишься?

— Справлюсь, — сказал Виктор.

Гриша долго смотрел на него, будто взвешивая.

— Я потому и позвал тебя сегодня, — сказал он наконец. — Чтобы проверить, как ты держишь удар. Увидел то, что увидел, — и не сорвался. Это хорошо. Мне такие нужны.

— Ты всё это подстроил? — Виктор поднял на него взгляд. — С Кариной?

— Подстроил? — Гриша усмехнулся. — Я ничего не подстраивал. Просто не стал тебя предупреждать. Это разные вещи.

— Для меня — одинаковые.

— А вот это уже твои розовые сопли, Нестеров. — Гриша покачал головой. — Заруби на носу: здесь каждый играет свою игру. Ты свою, Карина свою, я свою. Если тебя что-то задело — значит, тебя можно задеть. А если можно задеть — значит, тобой можно управлять. — Он помолчал. — Я не хочу тобой управлять. Я хочу, чтобы ты сам понимал, во что лезешь.

Виктор промолчал. Возражать не хотелось — не потому, что Гриша был прав, а потому, что в его словах звучала та самая логика, которой Виктор и сам пользовался в прошлой жизни. Только теперь она оборачивалась против него.

— Оплата будет отдельная, — сказал Гриша, возвращаясь к делу. — Придёшь в четверг к восьми. Оденешься поприличнее, но без лишнего. Внизу тебя встретит Мио, всё покажет.

— Мио?

— Она тоже будет работать на вечере. — Гриша улыбнулся краем губ. — Не скучай.

Виктор поднялся.

— Я приду.

— Вот и славно. — Гриша тоже встал, протянул руку. Виктор пожал её, и рукопожатие вышло крепким, сухим. — И да, Нестеров. Если захочешь поговорить с Кариной — поговори. Только не сегодня. Сегодня она занята.

Виктор развернулся и вышел, не ответив.

На улице накрапывал дождь. Он постоял под козырьком, глядя, как капли разбиваются об асфальт, и впервые за день не чувствовал ни злости, ни азарта. Только пустоту где-то в груди, холодную и точную, как след от лезвия.

Он достал телефон. Набрал Карине.

Гудки шли долго. Потом — сброс.

Он набрал ещё раз. Снова сброс.

Экран погас. Виктор сунул телефон в карман и пошёл к остановке, подставив лицо мелкому дождю.

Он доехал до общежития уже в темноте. Дождь к тому времени разошёлся не на шутку — стучал по крыше автобуса, хлестал по стёклам, и город за окном расплывался в жёлтые пятна фонарей.

В комнате горел ночник. Дима сидел на кровати, листал что-то в телефоне, но при виде Виктора отложил его и сел прямее.

— О, явился. А я уж думал, ты снова где-то… — Он осёкся, вгляделся. — Эй. Ты чего такой?

— Какой? — Виктор стянул мокрую куртку, повесил на спинку стула.

— Как будто тебе кирпич на голову упал.

— Нормально всё.

— Ага, так я и поверил. — Дима поднялся, достал из тумбочки чистое полотенце, бросил ему. — Вытрись. И рассказывай.

Виктор поймал полотенце, провёл им по лицу, по волосам. Вода капала с него на пол. Он сел на край кровати, упёрся локтями в колени и долго молчал.

— Я сегодня кое-что увидел, — сказал он наконец.

— Что?

— Карину. С моим работодателем.

Дима не сразу понял. Потом лицо у него вытянулось.

— В смысле «с работодателем»?

— В прямом.

Повисла тишина. Дима опустился рядом, не зная, куда деть руки.

— И что, — осторожно начал он, — это то самое, что я подумал?

— Да.

— Чёрт. — Дима выдохнул, потёр затылок. — Слушай, я, конечно, тот ещё советчик в таких делах, но… тебе-то какое дело? Ты с ней встречаешься, что ли?

Виктор поднял на него взгляд.

— Нет. Но всё равно.

— «Всё равно» — это не ответ. — Дима наклонился, заглянул ему в лицо. — Она тебе нравится?

Виктор хотел соврать. Потом понял, что не хочет.

— Нравится, — сказал он. — Но дело не в этом.

— А в чём?

— В том, что этот работодатель, Гриша… — Виктор осёкся. Как объяснить Диме, что он вляпался не в ревность, а во что-то гораздо более тёмное? Что Карина смотрела на него, как разбитое стекло. Что Гриша позвал его специально. Что за всем этим стоит клуб, деньги и люди, которые не любят лишних глаз.

— Гриша — не просто работодатель, — сказал он наконец. — И Карина у него не просто так.

— А ты откуда знаешь?

— Знаю.

Дима помолчал, переваривая.

— Вить, — сказал он уже без обычного ёрничанья, — ты во что влез?

Виктор не ответил. Он смотрел в тёмное окно, за которым шумел дождь, и думал о том, что этот вопрос ему следовало задать себе неделю назад. Ещё тогда, когда незнакомец в кепке сел рядом на скамейку в парке и предложил подработку.

— Я сам ещё не до конца понимаю, — сказал он честно.

— Тогда, может, не поздно? — Дима подался к нему. — Отказаться, пока не поздно?

— Уже поздно.

— Почему?

Виктор не стал объяснять. Просто потому, что не мог объяснить, не вытащив на свет всё остальное: конверты, Мио, наручники и плётку, тридцать тысяч в белом конверте. И то, что в четверг он должен будет стоять у входа на закрытом вечере, где соберутся люди, которые не любят лишних глаз.

— Ладно, — сдался Дима. — Не хочешь — не говори. Но если что, я рядом. Понял?

Виктор кивнул.

— Понял.

Дима хлопнул его по плечу, поднялся, погасил ночник. В темноте стало слышно только, как дождь барабанит по подоконнику.

Виктор лёг, не раздеваясь. Сон не шёл. Он лежал, глядя в потолок, и перед глазами снова и снова вставала одна и та же картина: Гриша на диване, Карина на коленях, её стеклянные глаза, повёрнутые к двери.

Он не ревновал. Он злился — на Гришу, на себя, на то, что позволил втянуть себя в игру, правил которой не знал.

Но была в этой злости и другая, постыдная мысль, которую он гнал от себя до самого утра.

Карина вчера сидела верхом на нём и шептала: «Ты ещё не заслужил большего».

А сегодня её губы обхватывали чужой член.

И где-то глубоко, под злостью и тошнотой, это не отпускало его. Цепляло, как заноза. Не давало отвернуться.

Дождь за окном усилился.

Виктор закрыл глаза, но не уснул — только провалился в какое-то тяжёлое, мутное забытьё, из которого его не вырвал даже грохот грома.

Глава 18

Телефон завибрировал раньше, чем рассвело.

Виктор разлепил глаза в сером полумраке комнаты и нащупал трубку. Экран полоснул по глазам ярким светом, и он сощурился, разбирая сообщение.

Лиза.

«Витя, пожалуйста, помоги. Кезе очень плохо. Ей надо в ветеринарную клинику. Я боюсь».

Он сел на кровати, сбрасывая остатки сна. В голове ещё шумело после вчерашнего, но тревога в голосе Лизы — даже не в голосе, в строчках — вышибла всё лишнее разом. Он набрал её. Она ответила после первого гудка.

— Витя? Прости, что так рано…

— Что с ней?

— Не знаю. Она какая-то вялая, ничего не ест, лежит и дрожит. Я всю ночь не спала. — Голос у Лизы срывался. — Мне страшно, я никогда… я не знаю, что делать.

— Я сейчас приеду, — сказал Виктор, уже вставая. — Только переноску найду.

— Переноску? — растерянно повторила она.

— Чтобы её везти. Кошку на руках не потащишь. Жди. Я скоро.

Он сбросил, натянул джинсы, футболку, схватил куртку. Дима заворочался на соседней кровати.

— Ты куда в такую рань?

— К Лизе. Кошке плохо. Нужна переноска.

— Так у Карины же, — сонно пробормотал Дима.

Виктор замер на секунду. Вчерашнее накатило холодом — Гриша, Карина на коленях, её стеклянные глаза. Но времени разбираться не было. Сейчас не до обид.

— Знаю, — сказал он и вышел.

Дверь Карины он нашёл в дальнем конце коридора. Постучал — сначала тихо, потом громче. За дверью было тихо, и он уже решил, что никого нет, когда щёлкнул замок.

Карина открыла не сразу. Приоткрыла дверь на ладонь, и в щели мелькнуло её лицо — бледное, с тёмными кругами под глазами. Увидев Виктора, она дёрнулась, будто хотела захлопнуть, но не стала.

— Чего тебе? — голос был хриплый, настороженный.

— Переноску, — сказал Виктор ровно. — Срочно. Кошке Лизы плохо.

Она смотрела на него секунду, переваривая. Потом молча скрылась в комнате и вернулась с переноской. Протянула, не поднимая глаз.

— Держи.

— Спасибо. — Он взял её, помедлил. — Я верну.

— Да хоть не возвращай, — бросила она, но тут же, будто спохватившись, добавила тише: — Возвращай. Она моя.

Виктор не ответил. Развернулся и пошёл к лестнице, чувствуя спиной её взгляд.

До дома Лизы он добрался за полчаса. Консьерж, заспанный, пропустил его, буркнув что-то неразборчивое. Виктор поднялся, позвонил.

Лиза открыла сразу. Она была бледная, с покрасневшими глазами, в домашнем халате поверх футболки. За её спиной в полутьме прихожей горел свет.

— Она в комнате, — прошептала Лиза. — Не шевелится.

Кеза лежала на диване, свернувшись клубком. Рыжая шерсть потускнела, бока ходили часто и мелко. Она даже не подняла голову, когда Виктор подошёл.

— Где у неё живот болит? — спросил он, опускаясь на корточки.

— Я не знаю… Я её трогала, она мяукнула, когда я дотронулась вот сюда. — Лиза показала, прикусив губу, чтобы не заплакать.

Виктор осторожно погладил кошку. Кеза слабо шевельнула хвостом.

— Едем, — сказал он. — Собирай её, я помогу.

Они уложили Кезу вдвоём. Кошка не сопротивлялась — только слабо мяукнула, когда Лиза подоткнула под неё плед. Виктор взял переноску, Лиза накинула куртку прямо поверх халата, схватила сумку, и они вышли.

Такси поймали быстро. Всю дорогу Лиза молчала, прижимая переноску к себе, и только пальцы у неё подрагивали. Виктор накрыл её руку своей.

— Всё будет нормально, — сказал он негромко.

— А если нет? — прошептала она, не поднимая глаз.

— Тогда мы сделаем всё, что скажет врач. Но сначала — посмотрим.

Клиника оказалась круглосуточной, светлой, пахнущей антисептиком и звериной шерстью. Их приняли почти сразу. Молодая ветеринарша с усталым лицом осмотрела Кезу, пощупала живот, посветила в глаза, послушала сердце. Лиза стояла рядом, заламывая руки.

— Отравление, — вынесла вердикт врач. — Съела что-то несвежее или подобрала на улице. Плюс обезвоживание. Но ничего критичного, кошка молодая, выкарабкается.

Лиза выдохнула.

Врач выписала таблетки, витамины, расписала, как и когда давать, велела два дня понаблюдать. Виктор оплатил приём, пока Лиза не успела достать карту, и поймал на себе её благодарный, растерянный взгляд.

— Я верну, — сказала она.

— Не надо, — отрезал он.

Обратно ехали уже спокойнее. Кеза дремала в переноске, Лиза держала Виктора за руку и смотрела в окно. Дождь кончился, город светлел, и в воздухе пахло мокрым асфальтом.

У подъезда она остановилась, прижала переноску к груди.

— Спасибо, — сказала она тихо. — Я не знаю, что бы делала.

— Позвони, если что-то изменится, — ответил он. — Я на связи.

Она потянулась к нему, обняла одной рукой, уткнулась лицом в грудь. Виктор погладил её по рыжим волосам.

— Ты хороший, — прошептала она. — Самый лучший.

Он дождался, пока за ней закроется дверь подъезда, и только потом пошёл к остановке.

По дороге к общежитию его кто-то тронул за штанину.

Виктор опустил взгляд. У ног сидел рыжий кот — тот самый, с белым воротничком, которого он когда-то снимал с дерева вместо Кезы. Тот, что оказался котом.

— Ты что тут делаешь? — спросил Виктор.

Кот посмотрел на него жёлтыми глазами и мяукнул — требовательно, как будто ждал, что его пустят.

— Иди домой, Бергамот— Виктор назвал его интуитивно и пошёл дальше.

Кот пошёл за ним.

Он прибавил шаг — кот не отстал. Остановился — наглец сел рядом и принялся вылизывать лапу с таким видом, будто они гуляют вместе уже сто лет.

— Да ну тебя, — пробормотал Виктор.

К дверям общежития они подошли вдвоём. Вахтёрша Изольда Павловна уже была на посту — подняла голову от журнала, уставилась на Виктора, потом перевела взгляд на кота.

— Это ещё что? — Она нацепила очки, будто не верила глазам.

— Сам увязался, — сказал Виктор, поднимая руки. — Я его не брал. И не собираюсь.

— Вот и правильно, — строго сказала вахтёрша. — У нас с животными нельзя, сам знаешь.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Знаю. Поэтому я и не собирался.

Он шагнул внутрь. Кот — следом, прошмыгнул между ног, как будто всю жизнь тут жил.

— Эй! — Изольда Павловна поднялась. — А ну-ка!

Виктор обернулся. Кот уже сидел у лестницы, обернув хвост вокруг лап, и смотрел на них обоих с выражением человека, которого пригласили не понимает, почему его не пускают.

— Я его не звал, — повторил Виктор.

Вахтёрша вздохнула, сняла очки, потёрла переносицу.

— Ладно. В качестве исключения. Пусть живёт. Но смотри мне, чтоб тихо. И в столовую его не таскай.

— Да я не хочу его оставлять, — начал Виктор.

— А ему, по-моему, всё равно, чего ты хочешь. — Изольда Павловна уже уходила в свою коморку. — Иди давай. Кот — твоя ответственность.

Виктор посмотрел на кота. Кот посмотрел на Виктора.

— Ну и что мне с тобой делать? — спросил он.

Кот поднялся и первым пошёл вверх по лестнице, как будто знал дорогу.

В комнате их встретил Дима. Он уже вернулся с пар, сидел на кровати с бутербродом и при виде кота поперхнулся.

— Ты зачем кошку вернул? — выпалил он, откладывая еду. — Я думал, Кезу в клинику отвезли.

— Это не Кеза. — Виктор закрыл дверь. — Это тот кот. Который на дереве был.

— Какой ещё… — Дима прищурился. — А, тот самый. Ну и чего ты его притащил?

— Я не притаскивал. Сам пришёл.

Дима недоверчиво хмыкнул.

— Ага, рассказывай. Так я и поверил, что тот самый кот сам выбрал тебя из всех людей на районе.

Виктор взял кота на руки, развернул задом и поднёс к лицу Димы.

— Смотри. Шарики. Кот. Так что история не липовая!

Дима отшатнулся, замахал руками.

— Понял, понял! Убери. Убедил, не надо мне ничего показывать!

Виктор отпустил кота. Тот спрыгнул на пол, встряхнулся и деловито пошёл осматривать комнату.

— Вахтёрша разрешила, — сказал Виктор, падая на кровать. — В виде исключения. Хотя я отнекивался.

— Ну и правильно, что разрешила. — Дима уже доставал из тумбочки банку тушёнки. — Смотри, какой красавец. Как зовут-то?

— Бергамот.

— Серьёзно? — Дима вывалил тушёнку в миску, поставил перед котом. — А по-моему, он больше на Гошу похож. Или на Рыжика.

— Бергамот, — твёрдо повторил Виктор.

Кот, не отвлекаясь от еды, одобрительно повёл хвостом.

Когда кот наелся, начал исследование комнаты, а после запрыгнул к Виктору на кровать. Устроился в ногах, свернулся в тёплый рыжий бублик и замурчал — громко, как маленький трактор.

— Ну и наглый же ты, — сказал Виктор, но не согнал.

Усталость от недосыпа навалилась разом. Ночью он почти не спал — всё ворочался, прокручивая в голове вчерашнее: Карину, Гришу, разговор с Димой, четверг, в который ему предстояло влезть глубже. А тут, под ровное мурчание кота, глаза закрылись сами.

Он провалился в сон незаметно.

Разбудил его уже вечерний свет. Солнце висело низко, заливая комнату тёплой оранжевой полосой. Кот спал у него в ногах, не сдвинувшись ни на сантиметр. Виктор полежал, глядя в потолок, и в голове снова всплыло вчерашнее — но теперь уже не обжигало, а саднило, как затянувшаяся рана.

— Дим, — позвал он.

Дима сидел за столом, грыз яблоко, листая конспект.

— А? Проснулся?

— Переноску надо Карине отнести.

Дима обернулся, поднял бровь.

— Так сходи сам.

— Схожу. — Виктор сел, спустил ноги на пол, и кот недовольно мяукнул. — Только вот что. Вчерашнее… то, что ты слышал про Карину и Гришу. Никому. Особенно ей.

— А ты думаешь, я побегу по этажу рассказывать? — Дима хмыкнул. — Не дурак. Могила.

Виктор кивнул, натянул футболку, взял переноску.

— Я ненадолго.

У двери Карины он постоял несколько секунд, прежде чем постучать. Вчерашнее ещё звенело под рёбрами. Но переноска — её. И раз уж он обещал вернуть — надо вернуть.

Постучал.

За дверью долго молчали. Потом замок щёлкнул, и дверь распахнулась.

Карина стояла на пороге в коротких шортах и растянутой футболке, волосы распущены, лицо без косметики. Она явно не ждала его — и по лицу её пробежала тень: сначала злость, потом отчаяние, а потом, почти сразу, что-то похожее на облегчение. Уголки глаз едва заметно дрогнули, будто она хотела улыбнуться, но не позволила себе.

— Ты, — сказала она.

— Я. — Виктор протянул переноску. — Спасибо. Кошке лучше. Кеза пошла на поправку.

Карина взяла переноску, поставила у двери, но не отошла. Стояла, глядя на него, и в этом взгляде было столько всего намешано, что Виктор не взялся бы разбирать.

— Может, поговорим? — спросила она тихо.

Виктор помолчал.

— Я пока не привык к такому стилю жизни, — сказал он наконец. — До конца. И дело не в тебе. Но ты — часть этой новой жизни. Поэтому мне нужно время.

Карина смотрела на него, не отводя глаз. Потом медленно кивнула.

— Понимаю, — сказала она. — Я подожду.

Он развернулся и пошёл по коридору. За спиной тихо закрылась дверь.

До комнаты он не дошёл.

На полпути, у лестничной клетки, его окликнули.

— Виктор!

Он обернулся. К нему быстрым шагом шла Катя Молчанова — та самая невысокая блондинка из библиотеки, с которой его столкнул случай у стеллажей. Она была в лёгком платье, обтягивающем худенькую фигурку, в белых кедах, и вся светилась, как будто только что услышала хорошую новость.

— Катя? — Он остановился.

Она подошла, не сбавляя шага, и вдруг обняла его — крепко, по-настоящему, прижавшись всем телом. Виктор опешил, но руки сами легли ей на спину.

— Я так рада тебя видеть, — выдохнула она ему в плечо. — Мне нужна твоя помощь. Прямо сейчас. Это важно.

— Что случилось?

— Не здесь. — Она оглянулась, понизила голос. — Пойдём. Тут есть лестница, где никто не ходит.

Потянула его за руку, и Виктор, всё ещё не понимая, что происходит, пошёл за ней.

Лестничная клетка оказалась узкая, с облупившейся краской на стенах и высоким окном, за которым догорал вечер. Здесь пахло пылью и старым деревом, и было тихо.

Катя выпустила его руку только у окна, прислонилась спиной к подоконнику и посмотрела на него снизу вверх. В полутьме её голубые глаза казались огромными.

— Ты помнишь тот день? — спросила она тихо.

— В библиотеке? Помню.

— Я тогда тебя так и не отблагодарила. По-настоящему. — Она шагнула ближе. — А я умею быть благодарной.

Виктор смотрел на неё. Лёгкое платье обрисовывало худенькое тело, грудь под тонкой тканью вздымалась часто, и он видел, как она волнуется, как подрагивают её пальцы.

— Катя, — начал он.

— Не надо слов. — Она прижала палец к его губам. — Я всё обдумала. Я знаю, чего хочу.

Она прижалась к нему всем телом, встала на цыпочки и поцеловала — робко, но настойчиво, будто сама боялась своей смелости и одновременно гордилась ею. Виктор на мгновение замер, а потом ответил, положив ладони ей на талию.

Катя выдохнула ему в губы, обвила руками шею. Её тело было лёгким, горячим, и она прижималась всё теснее, пока между ними не осталось ни сантиметра.

— Я давно хотела тебя поблагодарить, — прошептала она, отстраняясь на секунду. — За спасение. За то, что прикрыл меня собой.

— Я просто среагировал, — хрипло сказал он.

— А я не просто. — Её рука скользнула ему на грудь, спустилась ниже, к ремню. — Я хочу тебя. Здесь и сейчас.

Она снова поцеловала его, уже смелее, и её ладонь накрыла его через джинсы. Виктор застонал, вжав её в подоконник. Катя усмехнулась ему в губы — тихо, довольно.

— Видишь, — прошептала она, поглаживая его наливающуюся твёрдость. — Ты тоже хочешь.

Он не стал спорить. Развернул её, прижал спиной к себе, и его губы прошлись по её шее, по плечу. Катя закинула голову ему на грудь, задышала часто. Его рука нырнула под подол платья, скользнула по бедру вверх, к кружеву трусиков.

— Уже мокрая, — выдохнул он ей в ухо.

— Из-за тебя, — отозвалась она, ёрзая.

Он отодвинул кружево, коснулся её. Катя всхлипнула, вцепилась в его руку. Он ласкал её быстро, настойчиво, чувствуя, как она подаётся навстречу, как дрожат её ноги.

— Не останавливайся, — шептала она, кусая губы. — Пожалуйста.

Где-то внизу хлопнула дверь. Они оба замерли на секунду, прислушиваясь. Шаги прошли по вестибюлю и стихли.

— Никого, — прошептала Катя, оборачиваясь. — Продолжай.

Виктор притянул её к себе, задрал платье выше, приспустил её трусики. Она сама расстегнула его джинсы, высвободила член, обхватила пальцами.

— Возьми меня, — выдохнула она, глядя ему в глаза. — Прямо тут.

Он подхватил её под бёдра, приподнял, усадил на подоконник. Катя обхватила его ногами, притянула, и он вошёл в неё одним движением — тесную, горячую, мокрую. Она вскрикнула, зажав рот ладонью, и Виктор начал двигаться.

Быстро, глубоко, без долгих прелюдий. Катя стонала ему в плечо, царапала спину, и её стоны, приглушённые ладонью, эхом разлетались по пустой лестничной клетке. Окно за её спиной было холодным, а она — горячей, дрожащей, и Виктор чувствовал, как она зажимается вокруг него всё сильнее.

— Я сейчас… — всхлипнула она, закатив глаза.

Он ускорился, вколачиваясь в неё, и Катя забилась под ним, содрогаясь, до крови кусая собственную ладонь, чтобы не закричать. Он кончил следом, глухо застонав, и удержался за подоконник, чтобы не упасть.

Несколько секунд они стояли, тяжело дыша, прижавшись друг к другу. Внизу снова открылась дверь, и на этот раз шаги направились к лестнице.

— Уходим, — шепнул Виктор, отстраняясь.

Катя торопливо оправила платье, поправила волосы. Щёки у неё горели, глаза блестели.

— Спасибо, — сказала она вдруг, и это прозвучало так искренне, что Виктор не выдержал и усмехнулся.

— Всегда пожалуйста.

Она легко чмокнула его в щёку, наклонилась, подняла что-то с пола и сунула ему в карман.

— Это тебе. За спасение.

И выскользнула на лестницу раньше, чем он успел спросить, что это было.

Виктор остался один. Дождался, пока шаги стихнут, привёл себя в порядок и только потом полез в карман.

Там лежала записка, сложенная вчетверо. Он развернул её.

«Встретимся в библиотеке. Я расскажу тебе про конкурс. И про то, что жюри ищет на самом деле. К.»

Он перечитал дважды, сунул записку обратно в карман и пошёл к себе.

В комнате его встретил Бергамот. Кот сидел на его подушке, как на троне, и смотрел на вошедшего с выражением человека, который всё знает, но не выдаст.

— И ты туда же, — сказал Виктор, падая на кровать.

Кот перебрался ему на грудь, потоптался, улёгся и замурчал. Виктор лежал, глядя в потолок, и чувствовал, как день — длинный, рваный, начавшийся с чужой беды и закончившийся чужой благодарностью — медленно вытягивает из него последние силы.

Но сна не было. Он смотрел в темнеющее окно и думал о четверге, о закрытом вечере, о людях, которые не любят лишних глаз.

И о том, что Катя знает что-то про конкурс, чего не знает он.

Глава 19

Среда началась с того, что Виктор впервые за долгое время не проспал.

Он встал по будильнику, умылся, покормил Бергамота, который уже занял стратегическую позицию на его подушке, и ушёл на пары с чувством человека, у которого всё под контролем. Учёба сегодня давалась удивительно легко: он слушал, записывал, отвечал с места и даже не смотрел в сторону Люды, хотя та весь день маячила где-то на границе зрения, как наваждение, от которого невозможно избавиться.

Пары закончились после обеда. Виктор шёл по коридору, когда его взгляд зацепился за дверь с табличкой «Кабинет дополнительных секций». Из-под неё сочился тёплый свет, и оттуда доносились голоса — то ли спор, то ли ругань.

Он остановился. Спорт так и остался несделанным пунктом. Ещё в душе он пообещал себе выбрать секцию, но неделя вывернулась наизнанку, и обещание повисло в воздухе. Сейчас был самый подходящий момент.

Виктор толкнул дверь.

В кабинете царил рабочий хаос. За двумя сдвинутыми столами сидели несколько студентов старших курсов — копошились в бумагах, что-то печатали, спорили вполголоса. На стене висела пробковая доска с расписанием, по углам — стопки брошюр. На Виктора никто не обратил внимания.

Он кашлянул.

— Здравствуйте. Можно?

Высокий парень у компьютера, не оборачиваясь, бросил через плечо:

— У нас нет времени, если ты будешь стоять там и не проявишь хоть каплю инициативы.

Виктор не двинулся с места.

— Не знаю где вы увидели безынициативность. Мне нужна информация об актуальных секциях.

Парень обернулся. У него было открытое лицо, светлые волосы и улыбка, которой он, судя по всему, пользовался чаще, чем словами. Он смерил Виктора взглядом, и улыбка сделалась шире.

— Ну, это другое дело.

Он поднялся, протянул руку. Ладонь оказалась сухой и крепкой.

— Андрей.

— Виктор.

— Присаживайся. — Андрей кивнул на свободный стул, сгрёб со стола брошюру, перелистал. — Смотри, что у нас есть. Баскетбол, лёгкая атлетика, плавание, шахматы, туристический клуб, театральная студия. Бери, изучай.

Виктор принял брошюру, пролистал.

— Спасибо.

— Не за что. Извини, что так холодно встретили. — Андрей кивнул на заваленный стол. — Куча мероприятий на носу, все на ушах. Совершенно нет времени.

— Понимаю.

Андрей наклонился к нему, понизил голос:

— Если вдруг захочешь — приходи помогать с организацией. Руки всегда нужны. А заодно и людей узнаешь, и себя покажешь.

Виктор кивнул.

— Рассмотрю. Позже.

— Добро. — Андрей хлопнул его по плечу и вернулся к компьютеру.

Виктор вышел, сунул брошюру в сумку. Настроение было ровное, почти спокойное — как у человека, который навёл порядок хотя бы в одном углу своей жизни.

В общежитие он вернулся к вечеру. Димы не было — наверняка уехал к Марусе. Виктор снял обувь, бросил сумку на стул, прилёг поверх покрывала. Бергамот тут же вспрыгнул на кровать, прошёлся по нему, как по ковру, и устроился под боком.

Телефон завибрировал.

Лиза.

«Как дела? Кеза уже почти как новенькая. Съела полмисочки корма и гоняла мой носок по коридору».

Виктор улыбнулся, набрал ответ:

«Отлично. У меня тоже пополнение. Взял кота. Ну, как взял — он сам пришёл».

Лиза ответила сразу:

«Того самого?!»

«Да.»

Лиза прислала смеющийся смайлик, потом ещё один — с кошачьей мордой. Потом:

«Покажи!»

Виктор сфотографировал Бергамота. Кот, как по команде, посмотрел в камеру с выражением уставшего от жизни аристократа. Отправил.

В ответ пришло фото. Кеза лежала на подоконнике, вытянув лапы, и щурилась в объектив.

«Красотка», — написал Виктор.

Лиза прислала ещё одно фото.

На этот раз кошки в кадре не было.

Лиза сидела на кровати, поджав ноги, в чём-то коротком и полупрозрачном, что прикрывало её едва ли наполовину. Рыжие волосы распущены по плечам, веснушки на ключицах, свет от ночника ложился на живот и бёдра тёплой полосой. Она смотрела в камеру смущённо, прикусив губу.

Виктор уставился в экран.

«Не могу оторвать взгляда от твоего наряда», — написал он, чувствуя, как внизу живота разливается тепло.

Лиза долго печатала, потом прислала:

«Я просто хотела, чтобы ты увидел… что я думаю о тебе».

И следом — второе фото, уже откровеннее. Ракурс сверху, грудь в кадре почти целиком, соски напряжены, а внизу, под тонкой тканью, угадывалось всё остальное.

«Мне пора давать Кезе лекарства», — написала она, как ни в чём не бывало. И добавила смайлик.

Виктор выдохнул, отложил телефон, но картинка так и стояла перед глазами. Он лежал, гладил кота и смотрел в потолок пустым взглядом.

Мысли шли медленно, как вода по запотевшему стеклу. Туда ли он движется? Ещё неделю назад он бы ответил, не задумываясь: да, туда. Деньги, девушки, возможность наконец-то жить так, как в прошлой жизни не позволял себе. Но теперь, после всего, что он увидел и сделал, ответ не казался таким уж очевидным.

Бергамот замурчал под его ладонью, перевернулся на бок, подставив живот. Виктор почесал его за ухом.

— Вот ты не паришься, — сказал он коту. — Пришёл, поел, уснул. И все вокруг тебя любят.

Кот приоткрыл один глаз, будто говоря: «А что тут париться?»

Виктор усмехнулся.

Он перевернулся на бок, глядя на тёмное окно. В прошлой жизни он тушил в себе всё, что горело: злость, желание, азарт, обиду. Давил, пока не осталось ничего, кроме серой, ровной усталости. И чем меньше огня было внутри, тем меньше оставалось причин вставать по утрам.

Теперь огонь вернулся. Он горел ровно, жарко, и Виктор чувствовал, как от него закипает кровь — не только от женщин, но и от самой жизни. От того, что она снова стала иметь цену. Тушить этот огонь он больше не собирался. Пусть горит. Главное — не дать ему сжечь всё вокруг.

Гриша. Вот кто не выходил из головы. Человек, который сидит голым на диване и не моргая смотрит, как ты входишь. Который считает, что может играть судьбами людей, как шахматными фигурами. Карина — фигура. Мио — фигура. И Виктор, выходит, тоже.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Ну нет.

Если Гриша играет в свою игру, то Виктор больше не будет пешкой. Хватит ходить вслепую. Пора разобраться во всём — по-настоящему. Узнать, что за клуб, кто эти люди, чем они дышат. И получить для себя не просто конверты с деньгами, а условия. Выгодные. Свои.

Он встал, прошёлся по комнате. Бергамот лениво проводил его взглядом.

Телефон зазвонил.

На экране высветилось: «Анна Вадимовна».

Виктор взял трубку.

— Не спишь? — Голос у неё был низкий, чуть хриплый, как после долгого дня.

— Нет.

— А чем занят? — В трубке послышался шум воды, и Виктор понял, что она не одна в ванной — она в самой ванной, под душем.

— Лежу, — сказал он. — Думаю.

— О чём?

— О тебе.

Анна тихо рассмеялась.

— Врёшь. Но приятно.

Он услышал, как вода стихла. Потом — короткий звук, и на телефон пришло сообщение. Виктор открыл.

Фото из душа. Анна стояла перед запотевшим зеркалом, не прикрываясь. Мокрая, блестящая, с каплями на плечах и груди. Одна рука придерживала волосы, другая лежала на бедре. Глаза смотрели прямо в камеру — с той самой смесью уверенности и ожидания, которая сводила его с ума.

— Ну как? — спросила она, и в голосе её была усмешка.

— Я скоро буду, — ответил Виктор, уже вставая.

— Жду. Дверь будет открыта.

Он сбросил звонок. Разобрав часть мыслей по полочкам — ровно столько, сколько нужно, чтобы снова действовать, — он улыбнулся. Улыбка вышла кровожадная, и он сам её почувствовал уголком губ.

Бергамот смотрел на него с подушки.

— Не скучай, — сказал Виктор, натягивая куртку. — Я на персональный осмотр.

Кот зевнул.

До квартиры Анны он добрался быстро — вечерние улицы уже опустели, такси летело через город, не сбавляя хода. Поднялся на знакомый этаж. Дверь была приоткрыта, изнутри падала тёплая полоска света.

Он вошёл, закрыл за собой.

Анна ждала его в гостиной. Свет был приглушён, горел только торшер у окна. Она стояла к нему спиной, у подоконника, завёрнутая в короткий халат, из-под которого блестели мокрые после душа ноги. Услышав шаги, обернулась.

— Быстро ты, — сказала она, и улыбка у неё была точь-в-точь как на фото.

— Не смог отказаться от высококвалифицированного осмотра, — ответил он, подходя.

— Тогда прошу пациента встать ближе.

Он подошёл вплотную, не разрывая взгляда. Анна смотрела на него снизу вверх, и в её глазах, в расслабленной линии плеч, в том, как она чуть прикусила губу, была уже не врач, не «Анна Вадимовна», а женщина, которая ждала именно его.

Виктор взял её за пояс халата, развязал узел одним движением. Халат распахнулся, соскользнул с плеч и упал к ногам. Под ним ничего не было.

Анна стояла перед ним обнажённая, влажная после душа, и капли ещё блестели у неё на ключицах, в ложбинке груди, на животе. Кудри потемнели от воды, облепили шею и плечи. Грудь вздымалась часто, соски уже напряглись — от прохлады или от его взгляда.

— Иди сюда, — прошептала она.

Он не заставил просить. Притянул её к себе, впился губами в её губы, и Анна застонала, обвив его шею руками. Её тело было горячим, скользким от влаги, и он чувствовал, как она прижимается всем телом, как её бёдра уже ищут его.

— Я скучала, — выдохнула она между поцелуями. — По этим рукам. По этим губам.

— Я тоже, — ответил он хрипло.

Он подхватил её под ягодицы, поднял. Анна обхватила его ногами за пояс, прижалась, и Виктор понёс её к окну. Она засмеялась тихо, запрокинув голову.

— С ума сошёл? Увидят.

— Пусть смотрят, — сказал он, опуская её на подоконник.

Холодное стекло за спиной, тёплое тело в руках. Город внизу горел огнями, но им было всё равно. Анна откинулась на подоконник, притянула его к себе за ворот футболки, и он стянул её через голову, отбросил в сторону.

Её ладони легли ему на грудь, прошлись по животу, к ремню. Она расстегнула джинсы, высвободила его член, и Виктор застонал, когда её пальцы обхватили его — горячие, влажные.

— Какой ты твёрдый, — прошептала она, поглаживая. — Весь для меня?

— Весь для тебя.

Она наклонилась вперёд, провела языком по головке, не сводя с него глаз. Виктор вцепился в подоконник. Анна усмехнулась и взяла его в рот — медленно, глубоко, обхватив губами. Он застонал, запустив пальцы в её мокрые волосы.

— Аня… — выдохнул он.

Она не ответила — только задвигалась быстрее, одной рукой обхватив его у основания, другой — сжав собственное бедро. Виктор смотрел на неё, не в силах отвести глаз: на её губы, растянутые вокруг него, на капли пота, выступившие на висках, на то, как она смотрит снизу вверх, не отрываясь.

Потом она отстранилась, облизнула губы.

— Теперь ты, — сказала она, откидываясь на подоконник и разводя колени.

Виктор опустился перед ней на колени. Анна смотрела на него сверху, грудь вздымалась, и он видел, как блестит между её бёдер — от желания, не от душа. Он положил ладони на её разведённые бёдра, придвинул её ближе к краю и приник губами.

Анна вскрикнула, запрокинув голову, вцепилась ему в волосы. Он лизал её — медленно, потом настойчивее, разводя складки языком, втягивая клитор, и она стонала в голос, уже не думая о том, что окно позади и город внизу.

— Да, Витя… — выдыхала она, ёрзая бёдрами. — Вот так… ещё…

Он держал, не давая вырваться, и работал языком, пока её стоны не стали рваными, ноги не задрожали у него на плечах. Анна всхлипнула, выгнулась дугой, и он почувствовал, как по её телу прошли вибрации — раз, другой, третий.

— Хватит… — прошептала она, дрожа. — Иди сюда.

Виктор поднялся, и Анна сама потянула его к себе, обхватила ногами, прижала. Он вошёл в неё одним движением, до конца, и она застонала, впившись ногтями ему в спину.

— Только попробуй остановиться, — прошептала она ему в губы.

Он не останавливался. Двигался глубоко, быстро, и её влажное от недавнего оргазма тело принимало всё легко, жадно. Подоконник холодил ей спину, но она не чувствовала этой мелочи — только его, только эти толчки, от которых звенело в ушах.

— Ещё, — требовала она, царапая его лопатки. — Жёстче.

Виктор подхватил её под бёдра, приподнял, вжал в стекло. Окно дрожало за её спиной, и где-то далеко внизу гудели машины, но оба они ничего не слышали. Виктор вбивался в неё, не сбавляя темпа, и Анна стонала, уже не сдерживаясь, — громко, с придыханием, на грани крика.

— Я сейчас… — выдохнула она, закатывая глаза. — Витя, я снова…

Он накрыл её губы поцелуем, заглушил крик, и Анна содрогнулась всем телом, сжавшись вокруг него так, что у него потемнело в глазах. Она заплакала — бурно, с всхлипом, прижимаясь к нему всем телом, — и Виктор излился на её тело следом, глухо застонав ей в шею.

Они сползли на пол у окна, обессиленные, переплетённые. Анна смеялась тихо, прижимаясь к нему, и её тело всё ещё мелко вздрагивало.

— Ну и осмотр, — прошептала она. — Мне, кажется, нужно ещё.

Виктор усмехнулся, поцеловал её в висок.

— Я скоро снова стану не одинока — Она повернула к нему лицо, и в её глазах пробежала печаль. —Хотела, чтобы в этот день моей свободы ты был рядом.

Виктор кивнул. У него не осталось сил спрашивать, что это значит. Да и не особо этого хотел. Сбросить напряжение оказалось отличной идеей. Мысли блуждали вокруг мысли, что парадокс женщин в том, что они одновременно могут приносить столько удовольствия и страдания. А красивые женщины могут утянуть в пучину бед и последствий, но с приятным привкусом.

Она потянула его к себе, укрыла их халатом, и они лежали на полу у окна, пока за стеклом не погасли последние огни.

Глава 20

Четверг начался с того, что Виктор выскользнул из квартиры Анны, пока та ещё спала.

Он оделся тихо, стараясь не шуметь, но, когда уже стоял в прихожей, из спальни донёсся её сонный голос:

— Опять убегаешь?

— Пары, — отозвался он. — Не скучай.

— Постараюсь. — Она зевнула, и он услышал, как она переворачивается под одеялом.

Виктор усмехнулся, закрыл дверь и сбежал по лестнице, перепрыгивая через ступеньку.

Утро было серое, влажное, но после вчерашнего тело гудело приятной лёгкостью, как после хорошей тренировки. Осмотр — или как это следовало называть — пошёл ему на пользу. Он шёл к автобусу вдохновлённый, почти весёлый, и сам не заметил, как улыбнулся.

Университет встретил его привычным гулом. День обещал быть спокойным, но на первом же перерыве, когда Виктор вышел в коридор, его перехватила Клавдия Семеновна.

— Нестеров! — Библиотекарь, пожилая женщина с аккуратным пучком и цепким взглядом, решительно взяла его под локоть. — Ты-то мне и нужен. Поможешь сегодня? Книги снова привезли, а Катя одна не справится.

— Мне с пары отпроситься надо, — начал он.

— Я сама отпрошу. — Она уже тянула его к библиотеке. — Иди, я договорюсь с преподавателем. Десять минут, и свободен.

Виктор не стал спорить. В конце концов, библиотека — не худшее место, чтобы провести перерыв.

Внутри пахло бумагой и старой мебелью. В дальнем зале, среди стеллажей, стояла Катя. Увидев его, она сузила глаза — тот самый взгляд, с которым человек сначала проверяет, не показалось ли ему, — а потом медленно подошла и прижалась боком, как будто между ними ничего не было и одновременно было всё.

— Явился, — сказала она, беря со стеллажа стопку книг.

— Клавдия Семеновна попросила. — Виктор взял другую стопку. — Куда это?

— Вон туда, в новую секцию. — Катя кивнула на дальние полки и, не отходя от него, продолжила раскладывать книги. Их плечи то и дело соприкасались.

Какое-то время они работали молча. Потом Катя, не глядя на него, спросила:

— Как твой конкурс? Придумал что-нибудь?

— Честно? Пока нет. — Виктор поставил книгу на полку. — У нас с напарницей есть скелет, а мяса не хватает. Идей, если точнее.

— А тема?

— Интерактив. Что-то, куда втягивают зрителей. — Он помедлил. — Но я не уверен, что этого хватит.

Катя хмыкнула, повернулась к нему.

— Жюри не любит, когда им скучно, — сказала она. — Это первое. Им плевать, насколько глубокая у тебя тема, если они зевают. Второе: в жюри будут сидеть несколько студентов последних курсов и пара молодых преподавателей. Понимаешь, что это значит?

— Что?

— Они любят шоу. Экспрессию. Удивление. — Она придвинулась ближе, понизив голос. — Ходьбу рядом с дозволенной гранью. Чтобы чуть-чуть за край — и обратно. Чтобы в зале ахнули.

Виктор переваривал.

— В прошлом году победил танец, — продолжала Катя, возвращаясь к полкам. — Который чуть не перешёл во что-то большее прямо на сцене. Все говорили, что это безвкусно. И все запомнили. А жюри поставило первое место.

— Значит, нужно балансировать на грани, — медленно сказал он.

— Именно. — Она бросила на него быстрый взгляд. — Я потом подскажу тебе пару человек из жюри. На всякий случай. Заранее знать, кто на что клюёт, — половина победы.

Виктор кивнул, запоминая.

— Спасибо. Серьёзно.

— Пока не за что. — Катя улыбнулась уголком губ. — Вот когда выиграешь, тогда и поблагодаришь.

Она снова придвинулась, поправляя книги на полке, и на этот раз её бедро прижалось к его ноге — настойчивее, чем требовалось для работы. Виктор поймал её взгляд и понял: это не случайность.

— А если не выиграем? — спросил он, не отводя глаз.

— Тогда всё равно зайдёшь. — Она провела ладонью по корешкам книг, будто проверяя ровность ряда. — Я найду повод.

В конце зала скрипнула дверь, и они отстранились друг от друга, как по команде. Вошла Клавдия Семеновна, оглядела их поверх очков.

— Ну что, справляетесь?

— Почти закончили, — отозвалась Катя, не моргнув.

— Вот и славно. — Библиотекарь кивнула Виктору. — Ты иди, Нестеров. Не буду тебя больше задерживать.

— Спасибо, Клавдия Семеновна. Если что — зовите.

— Зову тебя постоянно. — Она махнула рукой. — Иди уже.

Катя поймала его за руку на секунду, сжала пальцы.

— Увидимся, — тихо сказала она.

Он кивнул и вышел.

Весь оставшийся день Виктор провёл как в лёгком тумане. Пары пролетели мимо, мысли то и дело возвращались к вечеру. Клуб. Закрытый вечер. Люди, которые не любят лишних глаз. Гриша написал, чтобы он пришёл к девяти.

Он успел заскочить в общежитие, покормить Бергамота, принять душ и сменить одежду. Выбрал тёмные джинсы, однотонную футболку, сверху — куртку. Ничего приметного. То, что надо.

Димы дома не было. Виктор постоял у окна, глядя, как за стеклом сгущаются сумерки, и впервые за день почувствовал холодок под рёбрами — не страх, а то самое напряжение перед шагом, с которого не сойти.

Он вышел из общежития, когда на город уже опустился вечер.

До здания ДК добрался без приключений. Трёхэтажное советское строение темнело на фоне неба, и только в окнах второго этажа горел тусклый свет. У входа никого. Виктор остановился, огляделся, вдохнул поглубже и толкнул дверь.

Внутри было тихо. Гриша ждал его в вестибюле — на этот раз в костюме, при галстуке, и от этой перемены Виктор на секунду замешкался. Слишком уж непривычно выглядел человек, привыкший к спортивным штанам и кепке.

— Пунктуален, — одобрил Гриша, подходя. — Это хорошо. Запомни: сегодня ты — стена. Стоишь на втором этаже, сверяешь список, пропускаешь только своих.

— Что за слово? — спросил Виктор.

— У каждого своё. — Гриша протянул ему чёрную маску и лист бумаги. — Называют слово — сверяешь со списком. Совпало — проходи. Нет — вежливо провожаешь к выходу. Никого лишнего.

Виктор взял список, пробежал глазами. Бумага была плотная, исписанная мелким почерком: сбоку имена, напротив — слова.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— А если кто-то сунется без приглашения?

— Звонишь мне. — Гриша поправил галстук. — Дальше — мои проблемы.

Он развернулся и пошёл вглубь здания, бросив через плечо:

— Через тридцать минут начинаем. Маску надень.

Виктор поднялся на второй этаж. Коридор был полупустой, в дальнем конце горел одинокий бра. Он встал у лестницы, примерил маску. Она легла на лицо плотно, оставив открытыми только глаза.

Внизу хлопнула дверь — начали подходить первые гости.

Они поднимались по одному, редко по двое. Первым был высокий мужчина в длинном чёрном плаще — лица под капюшоном не разглядеть, только подбородок и сжатые губы. Он остановился перед Виктором, не поднимая головы.

— Слово, — сказал Виктор негромко.

— Полночь, — ответил мужчина.

Виктор скользнул взглядом по списку. Совпало. Кивнул.

— Проходите.

Мужчина шагнул в коридор, плащ колыхнулся. Следом поднялась пара: женщина, закутанная в чёрное, с глубоко надвинутым капюшоном, и мужчина, который держал её под локоть. От женщины пахло дорогими духами — терпко, сладко, с горчинкой.

— Слово, — повторил Виктор.

— Янтарь.

Он нашёл строку. Пропустил.

Гости шли один за другим, и в каждом была одна и та же нарочитая анонимность: плащи, капюшоны, опущенные лица, скупые слова. Но детали выдавали их. У одного из-под плаща блеснул циферблат дорогих часов. У другого — лакированные туфли, на которых не было ни пылинки. Виктор запоминал, не прикладывая усилий: голоса, жесты, то, как кто-то поправлял ворот, как кто-то прятал руки.

Одна из женщин прошла совсем близко, и плащ на ней распахнулся. Мелькнули длинные нагие ноги, высокие каблуки, край чёрного белья. Она поймала его взгляд — на долю секунды — и улыбнулась одними губами, прежде чем скрыться за поворотом.

Виктор выдохнул и вернулся к списку.

Минут через двадцать поток иссяк. Он пересчитал отметки: все. Последняя гостья — молодая, судя по лёгкой походке, — назвала слово, и Виктор вычеркнул её из списка, проводив взглядом до дверей зала.

Внизу снова хлопнула дверь, и по лестнице поднялся Гриша. В маске, в том же костюме, он подошёл к Виктору и заглянул в список.

— Все пришли?

— Все, кроме нижнего слова. — Виктор показал лист.

Гриша кивнул, забирая бумагу.

— На сегодня твоя часть закончена. — Он сложил список и сунул в карман пиджака. — Дальше я сам. Вступительное слово, обмен мнениями, ничего интересного.

— Мне уйти? — спросил Виктор.

— Можешь остаться внизу. Только на глаза не лезь. — Гриша поправил маску. — Или иди в кабинет, забери свои деньги. Они в ящике.

Виктор снял маску, сунул в карман.

— Что за слово было в моём списке? — спросил он вдруг.

Гриша замер, обернулся.

— Что?

— В списке было имя, которого я не видел. Внизу. — Виктор смотрел на него в упор. — Чьё?

Гриша долго молчал. Потом улыбнулся — так, что маска натянулась на скулах.

— А ты внимательный. Это гость особого уровня. Он приходит последним, без плаща. Если увидишь — не задавай вопросов. Просто пропусти.

— Имя, — повторил Виктор.

— Узнаешь, когда придёт время. — Гриша хлопнул его по плечу. — Иди за деньгами, Нестеров. И не выдумывай лишнего.

Он ушёл в зал, и дверь за ним закрылась плотно, без скрипа.

Виктор постоял несколько секунд, глядя на закрытую дверь. Потом развернулся и пошёл к кабинету.

Внутри горела настольная лампа. Всё было как в прошлый раз: стол, кожаный диван, шкаф с папками. Только теперь воздух был спёртый, и от дивана всё ещё будто тянуло тем самым запахом — чужим, потным, мужским, — который он не мог забыть с того вечера.

Он подошёл к столу, выдвинул нижний ящик.

Там лежал белый конверт. Его имя — аккуратным почерком, без фамилии.

Виктор взял конверт, взвесил на ладони. Плотный. Он не стал открывать при свете — сунул во внутренний карман куртки и вышел.

Коридор встретил его приглушённым гулом голосов. Дверь в зал была приоткрыта, и оттуда, из щели, сочились свет и низкий рокот мужского смеха. Виктор пошёл мимо, не задерживаясь, но всё же замедлил шаг.

Сквозь проём он увидел зал: длинный стол, свечи в тяжёлых подсвечниках, чёрные силуэты по обе стороны. Гости уже сняли плащи — некоторые остались в костюмах, другие в чём-то свободном, домашнем. Одна из женщин сидела у дальнего края, положив ногу на ногу, и её чулок блестел в свете свечей.

Кто-то поднял бокал. Гриша стоял во главе стола, без маски, и что-то говорил — негромко, но веско. Слов Виктор разобрать не мог, но интонацию уловил: так говорят хозяева с гостями, которые пришли не развлекаться, а договариваться.

Он отвёл взгляд и двинулся к лестнице.

Он уже спустился до середины лестницы, когда снизу потянуло сквозняком — будто открыли входную дверь. Виктор остановился.

Внизу, в полутьме вестибюля, кто-то стоял.

Человек не был в плаще. Не в маске. Он стоял спиной к лестнице, лицом к двери, как будто только что вошёл и задержался, отряхивая с плеч капли невидимого дождя. Пальто на нём было тёмное, дорогого кроя, а у ног темнел раскрытый зонт.

Виктор не шевелился.

Человек медленно обернулся — как будто знал, что за ним наблюдают. Лицо его осталось в тени, но Виктор успел разглядеть седину на висках, прямой нос, плотно сжатый рот. Гость особого уровня. Тот, кто приходит последним. Без плаща.

Мужчина смотрел на него снизу вверх несколько секунд. Потом едва заметно кивнул — не то приветствуя, не то давая понять, что узнал, — и молча пошёл наверх, ступая бесшумно, как человек, привыкший не оставлять следов.

Они разминулись на лестнице. Плечи не соприкоснулись, но Виктор кожей почувствовал холод, шедший от его пальто. Запах — сухое дерево, табак, что-то ещё, едва уловимое, — остался висеть в воздухе, когда мужчина уже скрылся за поворотом.

Виктор выдохнул только у самой двери.

На улице моросил дождь. Он поднял воротник, застегнул куртку и пошёл к остановке, не оглядываясь. Конверт тяжело лежал у сердца — плотный, чужой, как будто впитавший в себя всё, что он видел сегодня в этом здании.

Он думал о том, что зашёл дальше, чем собирался. О том, что за каждым из этих людей в плащах стояли деньги, связи, чужие тайны. И о том, что теперь он, Виктор Нестеров, знает их в лицо — пусть и под масками.

Плохо это или хорошо, он пока не решил.

Автобус подошёл почти пустой. Виктор сел к окну, прислонился лбом к холодному стеклу. Город плыл мимо — мокрый, тёмный, равнодушный. Он закрыл глаза и впервые за вечер позволил себе не думать ни о чём.

Конверт он откроет дома.

Дома ждал Бергамот. Кот встретил его в прихожей, потёрся о ноги, требовательно мяукнул.

— Сейчас, — сказал Виктор, стягивая мокрую куртку. — Дай хоть дверь закрыть.

Он покормил кота, умылся, переоделся. Только потом сел на кровать и достал конверт.

Внутри были деньги. Он пересчитал не глядя, купюра к купюре — толстая пачка, больше, чем он ожидал. И отдельно, сложенный вдвое, — листок.

Виктор развернул его.

Почерк был тот же, что на конверте, — аккуратный, без наклона.

«Ты справился. Следующая встреча — в субботу. Не опаздывай. И не задавай лишних вопросов тому, кто приходит последним».

Подписи не было.

Виктор перечитал дважды. Потом сложил записку, сунул обратно в конверт и убрал его в ящик стола, под стопку тетрадей.

Бергамот запрыгнул на кровать, устроился рядом и замурчал. Виктор погладил его, глядя в тёмное окно.

Суббота. Значит, у него есть два дня.

Два дня, чтобы придумать конкурсный проект и наконец поговорить с Кариной. Два дня, чтобы разобраться, во что он влез. И два дня, чтобы решить, как далеко он готов зайти.

Он погасил свет и лёг. Дождь стучал по подоконнику, кот урчал под боком, а в голове, как заезженная пластинка, крутились слова Кати:

«Ходьба рядом с дозволенной гранью».

Что ж. Кажется, это уже стало его образом жизни.

Глава 21

Первую половину дня Виктор провёл в университете.

Пары шли своим чередом, но голова была занята другим. Вчерашний закрытый вечер не отпускал: чёрные плащи, слово у входа, человек без маски, седина на висках. Гриша так и не назвал его имени. И от этого саднило под рёбрами, как заноза, которую не достать.

На первой же перемене, стоило Виктору выйти в коридор, его поймала Катя.

— Нестеров, — окликнула она, подходя с видом человека, который просто идёт по своим делам. — Пойдём, я тебя кое с кем познакомлю.

— С кем?

— Тихо. — Она взяла его под руку и повела вдоль окна, понизив голос. — Это про конкурс. Я же обещала подсказать пару человек из жюри. Считай, начали.

Первым оказался невысокий парень в очках, стоявший у расписания с телефоном в руке. Катя подошла к нему как к старому знакомому.

— Макс, привет. Это Виктор. Он на конкурс заявился.

— Да? — Парень поднял голову, смерил Виктора быстрым взглядом. — Ну, удачи. Конкуренция в этом году бешеная.

— Не пугай человека, — улыбнулась Катя. — Лучше скажи, что жюри хочет видеть.

Макс хмыкнул, покачал головой.

— Шоу. Настоящее. Чтобы с первых секунд — и до мурашек. А то ходят все с этими презентациями да стенгазетами, как будто на урок труда. — Он взглянул на Виктора уже с интересом. — У тебя что?

— Пока секрет, — спокойно ответил Виктор.

— О, уже интригуешь. — Макс усмехнулся. — Ну-ну.

Они распрощались, и Катя повела его дальше. Второй была девушка с тёмными вьющимися волосами, из тех, кто держится так, будто весь коридор — их сцена. Её Катя перехватила у входа в столовую.

— Лера, это Виктор. Мой… знакомый.

— Знакомый, значит. — Лера окинула Виктора взглядом с ног до головы, без неприязни. — Тоже на конкурс?

— Тоже.

— Запомни: скука — единственный грех. Всё остальное прощается. — Она усмехнулась, поправила волосы. — Если разденешься на сцене — уже будешь в тройке. Шучу, конечно.

Виктор не удержался от улыбки.

— Постараюсь не ограничиваться этим.

Лера рассмеялась и упорхнула в столовую. Катя сжала его локоть.

— Видишь? Все хотят одного. Их трудно удивить, но если получится — они твои.

— Похоже, надо идти ва-банк, — медленно сказал Виктор.

— Именно.

Они прошли ещё немного, и Виктор, размышляя над словами Макса и Леры, вдруг спросил:

— А ты сама? Ты танцуешь, я помню.

Катя просияла.

— С детства. И сейчас в коллективе, довольно сильном. У нас зал недалеко от университета, ходим почти каждый вечер.

Виктор остановился.

— Катя, а можно с тобой завтра? На танцы.

Она подняла брови.

— Это как-то связано с конкурсом?

— Да. Есть идея. Но мне нужно посмотреть на танцы вашего коллектива. И понять, что из этого можно придумать.

Катя смотрела на него несколько секунд, и в её глазах загорелся азарт.

— Договорились. Завтра после пар. Я всё устрою. — Она чуть подалась вперёд. — И постараюсь заранее замолвить за тебя словечко, чтобы ребята были заинтересованы поучаствовать.

— Ты уже столько делаешь, — начал он.

— Не надо. — Она прижала палец к его губам, как тогда, на лестнице. — Я хочу, чтобы ты выиграл.

Они разошлись по парам, но Виктор ещё долго чувствовал на губах прикосновение её пальцев. Идея, смутная поначалу, начинала обретать очертания. Танец на грани. Шоу, от которого у зала перехватит дыхание. Катя с её коллективом — готовые тела, готовый свет, готовое движение. Осталось понять, как вписать это в конкурсный формат, не скатившись в пошлость, но и не оставшись в рамках «стенгазеты», как выразился Макс.

Вечером он вернулся в общежитие. В комнате было тихо, Бергамот спал на его подушке, свернувшись в рыжий клубок. Виктор налил себе чаю, сел к столу и разложил перед собой лист, на котором начал набрасывать план проекта. Слова ложились неровно: «интерактив», «свет», «ритм», «танец», «грань». Он дописывал третий пункт, когда мысли свернули с конкурса на другое.

Карина.

Он был с ней слишком строг. Это понимание пришло не вчера и не позавчера — оно зрело с того самого вечера, когда она стояла на пороге своей комнаты в растянутой футболке и смотрела на него так, будто ждала приговора. Если она так борется за бюджет, значит, у неё и правда финансовые трудности. А если она пошла на то, что он видел, — значит, эти трудности глубже, чем он позволял себе думать.

И точно не ему её осуждать.

Он помнил собственные прошлые годы: работа, которая высасывала всё, счета, от которых не спрятаться, и то самое чувство, когда готов продать не только время — а себя, по кускам, лишь бы удержаться на плаву. У него тогда не нашлось смелости. А она — она сделала то, что сделала. И до сих пор не сломалась. И он хотел сделать так, чтобы её не потребовалось ощутить этот слом.

Виктор отодвинул лист.

— Ладно, — сказал он вслух, и Бергамот настороженно приподнял ухо. — Хватит ходить кругами.

Он поднялся, натянул футболку, вышел в коридор.Дошёл до Карины и постучал.

Открыла почти сразу — будто ждала кого-то, а может, просто не спала. На ней была уличная одежда: джинсы, тёмная водолазка, волосы собраны в небрежный пучок. Увидев Виктора, она замерла.

— Привет, — сказал он.

— Привет. — Голос у неё был тихий, настороженный.

— Можно?

Карина отступила, пропуская его внутрь, и закрыла дверь. Комната была убрана: кровать заправлена, на столе аккуратная стопка тетрадей, на подоконнике — одинокий цветок в горшке. Всё как у человека, который навёл порядок, чтобы хоть что-то в жизни было под контролем.

— Я думал о нашем разговоре, — начал Виктор.

— О каком?

— О том, что я сказал тебе тогда у двери. Про то, что мне нужно время.

Она кивнула, не поднимая глаз.

— У меня есть идея насчёт конкурса, — сказал он. — Завтра будут готовы окончательные штрихи. Но пришёл я не только за этим.

Карина подняла взгляд.

— Я был слишком резок, — произнёс он. — С тобой. Тогда.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Она не ответила. Вместо этого медленно, не сводя с него глаз, стянула через голову водолазку. Под ней ничего не было. Виктор на секунду потерял нить разговора.

Карина отбросила водолазку на стул, расстегнула джинсы, стянула их, перешагнула. Осталась голой посреди комнаты — спокойная, собранная, как человек, который давно перестал стесняться собственного тела. Свет от настольной лампы ложился на её грудь, на бёдра, на выпуклый живот.

Виктор смотрел, не отводя глаз.

Она набросила халат, не завязывая, и только потом подошла. Медленно, вплотную, толкнула его на кровать, и вдруг села к нему на колени, лицом к лицу, положив ладони ему на плечи.

— И ты готов дальше мне помогать? — спросила она, глядя прямо в глаза. — После сцены с Гришей?

Он положил руку ей на талию, прижал.

— Моё слово — не пустой звук. И не так важно, чем ты занимаешься. Важно — для чего тебе это.

Карина опустила глаза. Молчала долго. Потом заговорила — тихо, будто разговаривала сама с собой:

— Мама давно болеет. Сильно. На лечение нужны большие деньги. Я открыла сбор в интернете, но этого мало. Капля. — Она сглотнула. — А брать у мамы на своё существование я не могу. Она и так всегда ради меня пахала.

Виктор молчал, давая ей выговориться.

— В прошлом году я познакомилась с Гришей, — продолжала она. — Сначала казалось — работа. Потом — просто секс. Потом он сказал, что может помочь с деньгами. Что есть люди, которые хорошо платят за… за то, что я умею. — Она усмехнулась невесело. — Я сказала «да». Потому что счета не ждут.

Она подняла на него глаза. В них не было ни жалости к себе, ни вызова. Только усталая честность.

— Вот и всё, Витя. Теперь ты знаешь.

Виктор молчал не потому, что не знал, что сказать. Слова сейчас были лишними. Он поднял руку, отвёл с её лица выбившуюся прядь, заправил за ухо.

— Ты сильная, — сказал он негромко. — Только вот что, Карина. Сильной быть надоедает. Иногда проще, когда рядом есть кто-то, кому не нужно врать.

Она смотрела на него, и в глазах её медленно, как лёд под тёплым дыханием, таяла настороженность.

— А ты не врёшь? — спросила она.

— Тебе — нет.

Карина подалась вперёд и поцеловала его. Не так, как тогда, в коридоре, — не игриво, не с вызовом. Медленно, осторожно, будто пробовала на вкус, можно ли ему довериться.

Виктор ответил, и его ладони легли ей на спину, скользнули по халату, сдвигая его с плеч. Халат упал, Карина осталась обнажённой, прижавшись к нему горячим телом.

Она потянула его футболку вверх, стянула, отбросила. Её пальцы прошлись по его груди, по животу, к ремню. Он перехватил её за запястья, прижал к себе крепче.

— Не торопись, — прошептал он ей в губы.

— А если я хочу побыстрее?

— Тогда тем более не торопись.

Она усмехнулась, но подчинилась. Виктор поднялся, уложил её на кровать, навис сверху. Карина смотрела на него снизу, разметав волосы по подушке, и грудь её вздымалась часто-часто.

Он целовал её шею, ключицы, спускался ниже. Брал губами её соски, по очереди, слушая, как она всхлипывает и выгибается под ним. Руками прошёлся по её бокам, по животу, по бёдрам — по тому самому телу, которое сводило его с ума с первой встречи.

Карина развела колени, потянула его к себе.

— Иди сюда, — выдохнула она.

Он стянул джинсы, освободился, лёг между её ног. Она обхватила его бёдрами, прижала, и Виктор вошёл в неё — медленно, до конца, глядя ей в глаза.

Карина застонала, вцепившись ногтями ему в плечи.

— Вот так, — прошептала она.

Он начал двигаться — глубоко, размеренно, с каждым толчком всё сильнее. Карина металась под ним, стонала в голос, притягивала его к себе, царапала спину. Её тело отвечало ему жарко, влажно, жадно.

— Не сдерживайся, — выдохнула она, глядя ему в глаза. — Я не хрустальная.

Виктор ускорился. Кровать скрипела, в такт им, но им было всё равно. Карина выгибалась навстречу, ловя его ритм, и её стоны становились громче, рванее, пока не сорвались в долгий, дрожащий крик.

Она содрогнулась под ним, сжавшись вокруг него, и Виктор, не сбавляя темпа, довёл её до второй волны — а потом излился сам, глухо застонав ей в шею.

Они лежали, переплетённые, дышали вразнобой. Карина первой нарушила тишину — тихо рассмеялась, уткнувшись носом ему в плечо.

— Ну и способ помириться, — прошептала она.

— Действенный, — отозвался он.

— Знаешь, что самое обидное? — Она приподнялась на локте, заглянула ему в лицо. — Что ты мне по-настоящему нравишься. Не как Гриша. Не как те, из клуба. А как ты.

Виктор погладил её по щеке.

— Такой уж я, дурак.

Она улыбнулась — впервые за весь вечер открыто, без игры и без защиты.

— Тогда останься, — сказала она. — До утра. И расскажи про свою идею.

— Она тебе понравится, — сказал Виктор. — Танец на грани. С настоящим огнём.

Карина прищурилась.

— Звучит как то, за что нас либо обожат, либо выгонят.

— Значит, то, что нужно.

Она засмеялась, притянула его к себе, и они лежали, глядя в тёмный потолок, а за окном снова начинал накрапывать дождь.

Утром Виктор проснулся от того, что в окно светило солнце, а Карины рядом не было.

Она стояла у подоконника в том самом халате, теперь уже завязанном, и листала что-то в телефоне. Услышав, что он заворочался, обернулась.

— Доброе утро, — сказала она, и в голосе её не осталось вчерашней тяжести. — Кофе будешь?

— У тебя есть кофе? — удивился Виктор.

— Растворимый. Но горячий.

Он сел на кровати, потёр лицо. Тело было лёгким, в голове — ясно, как после долгого, наконец-то правильного сна.

— Давай.

Пока Карина возилась с чайником, Виктор оделся. Она подала ему кружку, и они несколько минут пили кофе молча, стоя у окна и глядя, как во дворе общежития высыхают после ночного дождя лужи.

— Мне пора, — сказал он наконец. — Надо к себе, покормить кота, собраться.

— Иди, — просто ответила она. — И, Витя.

Он обернулся уже у двери.

— Спасибо, — сказала Карина. — За то, что не отвернулся.

— Не за что, — ответил он. — Я не из тех, кто отворачивается.

Она улыбнулась одними уголками губ, и Виктор вышел в коридор.

До своей комнаты он шёл не спеша. Общежитие ещё спало: за дверями было тихо, только где-то наверху шумела вода — кто-то из ранних пташек принимал душ. В коридоре пахло хлоркой и слабо, по-утреннему, свежестью с приоткрытого окна.

На полпути телефон завибрировал в кармане.

Лиза.

Виктор остановился, разблокировал экран.

«Привет! У меня новость. Папа вернулся из командировки. Сегодня вечером он будет дома. Мы давно не виделись, он хочет провести вечер вместе».

Он улыбнулся, уже набирая ответ: «Это же здорово. Рад за тебя».

Следом пришло фото.

Лиза стояла рядом с мужчиной — судя по всему, снято недавно, может, даже сегодня утром. Он обнимал её за плечи, она прижималась к нему, счастливая, с той самой тёплой улыбкой, которая появлялась у неё, когда она говорила о чём-то важном.

Виктор перевёл взгляд на лицо мужчины.

И замер.

Прямой нос. Плотно сжатый рот. Седые виски. Дорогое тёмное пальто, в котором он стоял тогда, внизу, у лестницы, отряхивая с плеч невидимый дождь.

Это был тот самый человек.

Тот, кто приходит последним. Без плаща. Без маски. Гость особого уровня, о котором Гриша велел не задавать вопросов.

Отец Лизы — главный тайный гость клуба «Честь».

Виктор стоял посреди коридора, не в силах отвести взгляд от экрана. Сердце ударило тяжело, раз, другой, третий. В голове разом сложились куски, которые он до сих пор не связывал: Гриша, который устраивает его на работу и знает всё. Карина, которая пришла в клуб через Гришу. Лиза — добрая, светлая, живущая одна в родительской квартире, пока родители в «командировках». Его сознание пыталось связать те малые кусочки пазла, что подкидывала действительность, но фактов было катастрофически мало. Но один был бесспорным.

Отец Лизы. Тот самый человек.

Телефон снова мигнул. Лиза прислала ещё сообщение:

«Ты чего молчишь? Скажи, что рад за меня!»

Виктор сглотнул. Пальцы сами набрали:

«Рад. Правда. Обнимаю».

Лиза в ответ прислала сердечко.

Он убрал телефон в карман и стоял ещё несколько секунд, глядя в конец коридора, где за дверью ждал его Бергамот и — теперь уже навсегда — другое понимание всего, во что он влез.

Потом медленно, очень медленно, пошёл к своей комнате.

Глава 22

Виктор перекусил наспех — чай, бутерброд с тем, что осталось в тумбочке, — и заставил себя сесть за стол. В голове до сих пор стояло лицо с фотографии: седые виски, прямой нос, дорогое тёмное пальто. Отец Лизы. Тот, кто приходит последним.

Он отложил телефон экраном вниз, как будто это могло помочь.

— Хватит, — сказал он вслух. Бергамот, дремавший на подоконнике, приоткрыл один глаз. — Хватит думать о том, что всё равно не решить за день. Есть насущные задачи.

Бергамот зевнул и перевернулся на другой бок.

Вернулся Дима — вошёл шумно, скинул куртку на стул, потянулся.

— Чего такой хмурый? — спросил он с порога.

— Задумался. — Виктор повернулся к нему. — Дим, мне нужна твоя помощь. С конкурсом.

Дима присвистнул, падая на свою кровать.

— Ну наконец-то. А то я уж думал, ты всё сам да сам. Что нужно?

Виктор подошёл к столу, вырвал из тетради лист, набросал список. Писал быстро, без раздумий.

— Вот. — Он протянул лист. — Это реквизит. И деньги. — Вытащил из ящика пару купюр, положил сверху. — Сможешь после пар заскочить в пару магазинов? Всё по списку.

Дима взял лист, пробежал глазами, ухмыльнулся.

— Ты там, часом, не порностудию открываешь?

— Хуже, — усмехнулся Виктор. — Театральный конкурс.

— А, ну это одно и то же. — Дима засмеялся, сунул список в карман. — Сделаю. Только скажи, куда тащить.

— В большой зал. Я сегодня договорюсь со светотехниками, примерно часа в четыре.

Дима кивнул.

— Ну, тогда пошли. Пары сами себя не прогуляют.

Они вышли вместе. Утро было сырое, но тёплое, и идти было легко. Всю дорогу Дима травил байки про то, как на рынке выбирал мясо в прошлый раз, и Виктор слушал вполуха, кивая в нужных местах. На душе понемногу отпускало. Дела — вот что спасает. Простые, понятные, земные дела, за которые можно взяться руками.

Пары прошли как в тумане. Виктор делал вид, что пишет, а сам прокручивал в голове сцену будущего выступления: свет, музыка, движение. Идея, которую он так и не рассказал до конца даже Карине, обретала форму — пока только в его воображении, но уже почти зримую.

После последней пары они с Димой разошлись у входа.

— Всё куплю и принесу в зал, — сказал Дима. — Часа через два буду.

— Замётано. — Виктор хлопнул его по плечу и набрал Катю.

Она ответила после второго гудка, чуть запыхавшаяся.

— Виктор! Ты как раз вовремя. Мы уже начинаем собираться.

— Куда подъехать?

Она продиктовала адрес — торговый центр на цокольном этаже, недалеко от университета. Виктор запомнил, поблагодарил и пошёл к остановке.

Через двадцать минут он стоял перед стеклянными дверями торгового центра. Спустился на цокольный этаж, миновал длинный ряд закрытых магазинов и по звуку нашёл нужное помещение — оттуда доносился глухой ритмичный бас.

Он остановился в дверях.

Просторный зал с зеркальной стеной. В центре, рассыпавшись по паркету, танцевали человек пятнадцать — парни и девушки, мокрые от пота, собранные, синхронные. Они двигались так, будто музыка текла не из колонок, а прямо по их позвоночникам. Виктор замер, не решаясь войти.

Одна из девушек поймала его взгляд в зеркале и улыбнулась — быстро, мимолётно, не сбившись с шага.

Танец кончился. Кто-то упал на пол, кто-то потянулся за бутылкой воды. Катя, стоявшая в первом ряду, обернулась, увидела Виктора и просияла. Подбежала к нему — взмокшая, раскрасневшаяся, с выбившимися из хвоста прядями.

— Ты успел! — выдохнула она. — Ну, как тебе?

— Сильно, — честно сказал он. — Очень сильно.

— Это ещё разминка. — Она махнула рукой в сторону зала. — Пойдём, познакомлю.

Виктор шагнул внутрь. Танцоры уже собирались вокруг, вытирая лица полотенцами, и смотрели на него с любопытством. Катя встала рядом и повысила голос:

— Ребята, это Виктор. Тот самый, с конкурсом. Он хочет предложить нам кое-что.

Невысокий парень с бритой головой, тот, что вёл разминку, скрестил руки на груди.

— Ну, давай. Слушаем.

Виктор обвёл их взглядом. Пятнадцать человек. Готовые, разогретые, ждущие. И он начал говорить.

— Идея простая, — начал Виктор. — Вернее, на бумаге она выглядит простой. На деле — это риск.

Он помолчал, давая тишине повиснуть в зале. Танцоры слушали, не перебивая. Кто-то вытирал шею полотенцем, кто-то замер с бутылкой, не донеся её до рта.

— Конкурс, куда я заявился, — это не про «станцевать красиво». Жюри там хочет шоу. Настоящего. Чтобы с первых секунд — и до мурашек. Чтобы зритель не понял, где заканчивается номер и начинается что-то, чего на сцене обычно не бывает.

Бритоголовый парень хмыкнул.

— Ну, мы и так выступаем, — сказал он. — Чем тебя наш формат не устроит?

— Тем, что обычный танец там уже был. И выиграл. — Виктор сделал паузу. — Но в этот раз нужен не танец. Нужен номер, от которого в зале будет тишина. Та самая, после которой люди забывают, что это конкурс.

Катя стояла рядом, закусив губу. Виктор видел, как она подалась вперёд — как человек, который уже всё понял и теперь ждёт, когда поймут остальные.

— Я не могу рассказать вам всё сейчас, — продолжал он. — Не потому, что не доверяю. А потому, что идея ломается, если о ней говорят раньше времени. Мне нужно, чтобы вы поверили на слово. И согласились поработать со мной пару вечеров — в зале, при свете, с реквизитом.

— А нам что с этого? — спросила девушка, та самая, что улыбнулась ему в зеркале. Голос у неё был низкий, с ленцой.

— Доля в победе, — ответил Виктор. — Если выиграем — это будет ваша победа не меньше, чем моя. Коллектив, который сделал номер, о котором будут говорить. И, — он усмехнулся, — деньги, которые нам за это дадут. Если они вообще там есть. А вообще, устрою в ближайшее время настоящее празднование!

По залу пробежал смешок.

Бритоголовый переглянулся с Катей, потом с остальными. Катя едва заметно кивнула.

— Ладно, — сказал он наконец. — Мы придём в воскресенье днём. Приходи со всем, что нужно. Покажешь хоть кусок — тогда решим.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Договорились. — Виктор протянул ему руку. — Как тебя зовут?

— Тимур.

— Виктор.

— Я помню. — Тимур пожал руку крепко, без улыбки, но и без враждебности. — Только не подведи, Виктор. Ребята не любят, когда из них делают массовку.

— А из вас её и не будет. Вы — главное.

Он попрощался, поблагодарил всех и вышел. Катя догнала его у дверей.

— Ну? — спросила она, сияя. — Как тебе они?

— То, что нужно, — ответил Виктор. — Спасибо, что замолвила слово.

— Они тебя ещё не знают, — сказала она. — Но узнают. И я хочу быть рядом, когда это случится.

Она быстро поцеловала его в щёку, отстранилась и, махнув рукой, скрылась в зале.

Виктор поднялся наверх, вышел из торгового центра. Воздух после душного цоколя показался ледяным, хотя день был тёплый. Он постоял у входа, вдохнул поглубже и направился к киоску на углу.

— Воды, — попросил он.

Продавщица протянула холодную бутылку. Виктор расплатился, свернул крышку, сделал несколько жадных глотков. Ледяная вода прошла в горло и будто прочистила голову.

Теперь — большой зал.

До университета он добрался быстро. В большом зале, том самом, где через несколько дней должно было всё случиться, горел дежурный свет. На сцене возились двое — парень и девушка в чёрных футболках, светотехники. Один крутил прожектор, вторая щёлкала тумблерами на пульте.

Виктор подошёл к краю сцены.

— Привет. Можно?

Девушка обернулась.

— Ты кто?

— Виктор Нестеров. Участник конкурса. Мне нужна ваша помощь со светом.

Она переглянулась с напарником, спрыгнула со сцены.

— Ну, давай, излагай.

Виктор говорил с ними недолго, но по делу. Не раскрывая всего, объяснил, чего хочет. Светотехники слушали, сначала скептически, потом всё живее.

— Это реально сделать, — сказал парень, потирая подбородок. — Даже красиво будет. Если не запороть с таймингом.

— Тайминг беру на себя, — сказал Виктор. — С вами только свет.

— Договорились. — Девушка улыбнулась. — Приходи на прогон завтра. Покажешь, что придумал.

— Только не завтра, а в воскресенье. Мы договорились с коллективом.

Они попрощались. Виктор вышел из зала, чувствуя, как внутри разрастается тёплое, почти забытое ощущение — азарт. То, ради чего стоило затевать всё это.

У входа в общежитие его уже ждал Дима. В руках — два больших пакета.

— Принёс, — выдохнул он. — Еле дотащил. Ты знал, что это всё весит как одеяло из свинца?

— Знал, — усмехнулся Виктор. — Поэтому и попросил тебя.

Они занесли пакеты в комнату, и Виктор сразу принялся выкладывать содержимое на кровать.

— Теперь смотри, — сказал он Диме, — Вот, что нам требуется сделать...

Час пролетел незаметно. Бергамот крутился под ногами. Виктор ругался вполголоса, Дима ржал.

— Ты бы его на сцену выпустил, — предложил он. — Кот как элемент шоу. Все ахнут.

— Ага, и он утащит весь реквизит.

— Тем более шоу.

— Ну, на сегодня хватит.

— Слава богу. — Дима потянулся. — А у меня, между прочим, свидание.

— С Марусей? — Виктор поднял бровь.

— Ну а с кем же. — Дима подмигнул. — Она, знаешь, не такая уж и ехидная, когда рядом нет твоей мамы.

— Да я в курсе. — Виктор усмехнулся. — Она хорошая. Не обижай её.

— Обижу — сам меня побьёшь. — Дима встал, потянулся. — Ладно, я в душ и поехал. Ты как?

— Дойду до вахты. Надо отдать должок.

Дима понимающе кивнул и скрылся за дверью.

Виктор прибрал со стола самое ценное и вышел в коридор. По пути заскочил в лавку на первом этаже, купил шоколадку — большую, с орехами, ту, что нравилась вахтёрше.

Изольда Павловна сидела за своей конторкой, вязала что-то бесконечное и смотрела в маленький телевизор. Увидев Виктора, подняла голову.

— Явился, полуночник.

— Явился. — Он положил шоколадку перед ней. — Это вам. За терпение.

— Ой, да что ты. — Она отодвинула вязание, взяла шоколадку, повертела. — С орехами же? Моя любимая.

— Знаю.

Вахтёрша вздохнула, отложила плитку и строго посмотрела на него поверх очков.

— Ты это, Нестеров. Приходила опять твоя краля.

— Люда?

— Она самая. — Изольда Павловна поджала губы. — Стояла тут, глазами хлопала. Говорит, конспект оставила, пусти. А я её не пустила.

— Спасибо, — искренне сказал Виктор.

— Да погоди благодарить. — Она подалась вперёд. — Ты бы разобрался с ней, что ли. Девка она, конечно, видная, но уж больно настойчивая. Ходит и ходит. Как привязанная.

— Разберусь, — пообещал он. — И героя в вашем лице не забуду.

Вахтёрша махнула рукой, но улыбнулась.

— Иди уже, Ромэо. А то разбудишь кого своим обаянием.

Виктор усмехнулся и пошёл к лестнице.

В комнате его встретил Бергамот — вылез из-под кровати, потёрся о ноги. Виктор наклонился, почесал его за ухом.

— Всё, котяра. На сегодня всё.

Он разделся, лёг. Только тогда, в тишине, достал телефон.

Сообщение от Люды висело на экране, непрочитанное.

«Соскучилась по твоему взгляду на своём теле. Ты ведь тоже по мне скучаешь, правда?»

И следом — фото. Люда лежала на животе на смятой простыне, оглядываясь через плечо. Волосы разметались по подушке, спина прогнута, и в этом изгибе было всё, что Виктор про неё знал: вызов, голод, игра, в которой он не до конца понимал правила.

Он смотрел на снимок долго. Внизу живота привычно потяжелело. Люда умела делать это одним кадром — вытаскивать его из собственной головы и бросать в жар.

Он не стал отвечать сразу. Отложил телефон на тумбочку, закинул руки за голову и уставился в потолок.

Отец Лизы. Конкурс. Карина. Люда. Гриша. Всё это теперь было связано в один тугой узел, и Виктор чувствовал, что тянуть за любую нитку — значит развязать всё разом.

И провалился в сон.

Разбудил его Бергамот — прыгнул на грудь, требовательно мяукнул. За окном было уже светло. Дождь кончился, и в щель между шторами лезло неяркое утреннее солнце.

Виктор потянулся, согнал кота и сел. Голова была тяжёлая, как после долгой дороги, но внутри не осталось вчерашней липкой тревоги. Он сам удивился этому. Сон, выходит, перемолол то, что не смог перемолоть он сам.

Телефон на тумбочке мигнул.

Люда.

«Ты меня игнорируешь. Это так по-мужски».

Виктор усмехнулся, потёр лицо. Пальцы сами набрали ответ:

«Не игнорирую. Просто у меня есть дела поважнее, чем твои фото».

Отправил. Тут же прилетел ответ:

«Значит, смотрел. Уже победа».

Он не стал продолжать. Убрал телефон, встал, сделал пару разминочных движений, покормил кота. День обещал быть длинным, и лучше было встретить его на ногах.

Суббота. До конкурса — дни, а не сделано ещё больше половины. Реквизит не доделан, номер не отрепетирован, идея не рассказана даже Карине до конца. И при этом — Гриша. Его записка. «Следующая встреча — в субботу».

Виктор стоял у окна, глядя, как во дворе ветер треплет верхушки деревьев.

Два дела. Одно — творческое, своё, почти радостное. Второе — чужое, тёмное, то самое, от которого он вчера уходил мыслями. Но теперь, при свете дня, откладывать было некуда.

Он оделся, запер комнату и спустился вниз.

Изольда Павловна дремала за конторкой, но на его шаги приоткрыла глаз.

— Куда в такую рань?

— По делам, — коротко ответил Виктор.

— Ох, дела у тебя, Нестеров, — вздохнула она, но больше ничего не сказала.

Он вышел на улицу. Воздух был влажный, пахло прелой листвой. Город только просыпался: редкие машины, редкие прохожие, где-то гремели воротами дворники.

Виктор шёл не к остановке. Он шёл к университету — в большой зал, к светотехникам. Ну не дотерпел до воскресенья, лучше подкуплю этих ребят на два дня. А вечером — к Грише.

Но об этом он старался пока не думать.

В зале было пусто и гулко. На сцене горел один-единственный прожектор, выхватывая из темноты круг пыльного света. Виктор прошёл по проходу, поднялся на сцену, огляделся. Здесь через несколько дней всё и случится.

Он постоял так несколько минут, впитывая пустоту, в которой скоро должны были зазвучать музыка и шаги. Потом выдохнул и принялся за работу.

Достал телефон, набрал светотехникам — договориться о прогоне. Они ответили сразу, сказали, что подойдут через час.

Час Виктор провёл в зале один. Двигался от кулисы к кулисе, проверял, как ложится свет, как тени ложатся на задник, как чернеет ткань в углах. Медленно, методично, будто собирал в голове невидимый пазл.

К приходу светотехников у него уже был готов черновой план. Они загорелись — иначе не скажешь. Парень, тот самый, что вчера сомневался, теперь крутил прожектор с азартом мальчишки, а девушка щёлкала тумблерами, ловя нужные тени.

— Вот здесь, — командовал Виктор. — Дальше. Ещё дальше. Теперь резко вниз.

Свет метался по сцене. В какой-то момент девушка присвистнула.

— Слушай, а это же красиво.

— Будет ещё красивее, — сказал Виктор. — Когда появятся люди.

Они договорились встретиться на прогоне в воскресенье. Виктор поблагодарил, пожал руки, и вышел на воздух.

День перевалил за середину. Солнце грело, но в тени уже чувствовалась вечерняя прохлада.

Он сел на лавочку у входа в общежитие и впервые за день позволил себе выдохнуть. Откинулся на спинку, закрыл глаза.

В кармане завибрировал телефон.

«Не опаздывай», — было написано в сообщении от Гриши.

Виктор открыл глаза, посмотрел на экран. Потом медленно поднялся.

Что ж. Одно дело почти сделано. На очереди — второе.

Глава 23

Суббота догорала. Виктор вернулся в общежитие, быстро привёл себя в порядок — душ, чистая футболка, лёгкий перекус, — покормил Бергамота и выскочил на улицу, поймав такси у самого входа.

До дома культуры доехал за десять минут до назначенного. Здание стояло тёмное, как и в прошлый раз, только теперь у служебного входа горела одинокая лампочка над дверью.

Гриша ждал его в вестибюле. На этот раз — без пиджака, в чёрной рубашке с закатанными рукавами. Он выглядел собраннее обычного, и Виктор уловил в нём то, чего не видел раньше: нерв. Лёгкий, почти незаметный, но настоящий. Гриша постукивал пальцами по перилам.

— Пунктуален, — сказал он, увидев Виктора. — Хорошо. Сегодня всё серьёзнее.

— Что от меня?

— То же, что в прошлый раз. Стоишь наверху, сверяешь список, пропускаешь. — Гриша протянул маску и лист. — Настроение у них другое. Расслабленное.

— Понял.

Гриша кивнул, но не ушёл. Помолчал, потом добавил тише:

— Если увидишь человека без плаща — пропускаешь молча. Он мой личный гость. Ни вопросов, ни взглядов.

Виктор вспомнил седые виски, прямое пальто, зонт у ног. Отец Лизы.

— Без плаща, — повторил он ровно. — Запомнил.

— Вот и славно. — Гриша развернулся и пошёл вглубь здания. — Поднимайся. Через двадцать минут начнут.

Виктор надел маску, поднялся на второй этаж и встал у лестницы. Список был тот же, что и раньше, только длиннее. Слова — новые. Он пробежал глазами, запоминая.

Внизу хлопнула дверь.

Гости шли один за другим, и сегодня они действительно были другими. Не скованными, не осторожными. Они поднимались, смеялись вполголоса, обменивались короткими фразами, будто приходили сюда, как в собственный дом. Чёрные плащи болтались на них свободно, капюшоны то и дело сползали, и Виктор успевал разглядеть то блеск губ, то край обнажённого плеча.

— Слово, — говорил он каждому.

— Шампань. Мерцание. Тишина. Вольт.

Слова звучали, как пароль в запертый мир, и Виктор пропускал всех, не сбавляя взгляда. Пару раз он ловил на себе ответные взгляды — женщины улыбались из-под капюшонов, кто-то провёл ладонью по его предплечью, кто-то просто смотрел дольше положенного.

Он не реагировал. Стоял, как стена.

Когда поток почти иссяк, по лестнице поднялся Гриша. Без маски. Подошёл, заглянул в список.

— Сколько осталось?

— Двое. — Виктор сверился с листом. — И тот, без плаща.

Гриша едва заметно дёрнул щекой.

— Дальше я сам. — Он забрал список. — Сходи в мой кабинет, принеси несколько бутылок виски. Они в шкафу, на нижней полке. Расставь у фуршета.

— А встреча?

— Я встречу. — Гриша поправил рубашку. — Иди.

Виктор спустился. В кабинете горел ночник. Он нашёл шкаф, открыл нижнюю полку: три бутылки виски, тяжёлые, с тёмным стеклом. Взял все, понёс к фуршетному столу в общий зал.

Зал уже наполнялся. Гости, скинув плащи, рассаживались по кругу — удобные диваны, глубокие кресла, низкие столики. Лиц Виктор почти не различал: свет был приглушён, по углам горели свечи. Только силуэты, голоса, блеск бокалов.

Он расставил виски, отошёл к стене.

Через несколько минут в зал вошёл Гриша. Вместе с ним — последний гость. Без плаща. Виктор узнал его сразу.

Отец Лизы.

Мужчина прошёл в глубину зала, занял отдельное кресло у самой сцены. На Виктора не взглянул — или сделал вид, что не взглянул.

Гриша подошёл к Виктору, шепнул:

— Сядь за гостями. И наслаждайся.

Виктор опустился на свободный стул в последнем ряду, у самой стены. Отсюда зал был виден целиком, но сам он оставался в тени — то, что нужно.

Гости расселись. Человек двадцать, не меньше, не считая Гришу и Виктора. Лица тонули в полумраке, свечи дрожали от сквозняка, и по стенам метались длинные, ломкие тени. Виски уже разлили: по залу поплыл тёплый, дымный запах.

Гриша вышел к небольшой сцене. Встал в круг света, обвёл взглядом собравшихся и заговорил — негромко, но так, что каждое слово долетало до дальнего угла:

— Добрый вечер, дорогие гости и участники клуба «Честь».

Гул стих. Кто-то отставил бокал.

— Прошлая встреча дала вам возможность обсудить насущные деловые вопросы. Сегодня — другое. Сегодня я рад объявить официальное открытие сезона. И по традиции мы начинаем его с приветственного шоу.

По залу пробежал одобрительный шёпот. Гриша выдержал паузу.

— Ваши особые пожелания были переданы их обладателям. И сейчас на сцену выйдут те, кому выпало право открыть наш вечер.

Гриша отступил в сторону, и из-за кулис вышли трое.

Первой — Миа. Виктор узнал её сразу: длинные чёрные волосы, точёное лицо, раскосые глаза, в которых дрожал свет свечей. Она двигалась плавно, как вода, и не смотрела в зал — смотрела сквозь, будто уже была не здесь, а где-то за гранью, куда зрителям хода нет.

Второй — девушка, которую Виктор тоже узнал, хотя и не сразу. Та самая, что встретила его когда-то минетом в чужом доме, во время первого поручения. Он тогда запомнил не лицо — губы, влажный блеск глаз, терпеливую, услужливую грацию. Сейчас она шла с высоко поднятой головой, и в походке её не было ни капли смущения. Одна готовая покорность.

Третьим был мужчина. Высокий, широкоплечий, сложённый так, будто не выходил из зала годами — или, наоборот, никогда в него не заходил. Аполлон, мелькнуло у Виктора. Классический профиль, гладкая кожа, пустой взгляд, какой бывает у статуй.

Все трое скинули плащи разом, одним движением. Под ними ничего не было, только у мужчины — узкие чёрные боксёры, а на девушках — ничего. Голая кожа блестела в свечном свете, как отполированная.

Гриша не сводил с них глаз.

— Перед вами — те, кого выбрала прошлогодняя лотерея, — сказал он. — Им выпало исполнить желания победителей. Задания — в конвертах. Начнём.

Он указал на сумки, стоявшие у задника. Все трое развернулись и пошли к ним — не сговариваясь, в одном ритме, будто репетировали сто раз.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Мужчина достал наручники. Тяжёлые, чёрные, с широкими кольцами. Щёлкнул замками раз, другой, проверяя. Потом поднял взгляд на зал — и впервые на его лице мелькнуло что-то живое. Предвкушение.

Миа достала плеть. Длинную, чёрную, с плетёной рукоятью. Провела ладонью вдоль хвоста, и кожа зашипела по воздуху, распрямляясь.

А третья — та, что встретила Виктора тогда, в чужом доме, — из своей сумки достала костюм. Чёрный корсет, чулки, туфли на высоченном каблуке. Одевалась она тут же, у всех на глазах, неторопливо, по очереди: чулок — натянуть, разгладить, другой — так же; корсет — застегнуть, подтянуть шнуровку, чтобы грудь поднялась выше; туфли — надеть, переступить, ловя равновесие. За минуту на сцене стояла уже не покорная девочка, а госпожа — собранная, строгая, с таким холодным лицом, что зал притих.

Виктор узнавал её и не узнавал. Тело то же, а человек — другой.

Гриша хлопнул в ладоши.

— Вскрывайте конверты.

Трое одновременно разорвали бумагу. Миа пробежала глазами, усмехнулась уголком губ. Девушка-госпожа прочитала и медленно облизнула губы. Мужчина прочёл — и лицо его осталось прежним, только желваки заходили на скулах.

— Победители прошлогодней лотереи просили, — Гриша понизил голос, — чтобы вечер начался с подчинения. С боли, которая приносит удовольствие. И с игры, в которой нет границ.

Он сделал шаг назад, в тень у кулис, давая сцене занять всё пространство.

Госпожа подняла руку, и Миа опустилась перед ней на колени. Не по команде — по взгляду. Плеть всё ещё была зажата в её руке, и госпожа, наклонившись, забрала её. Провела хвостом по лицу Миа — по скуле, по губам, по подбородку.

— Красивая, — сказала она, и голос её прозвучал ниже, чем Виктор помнил. — Слишком красивая, чтобы быть просто игрушкой.

Мужчина тем временем подошёл сзади, взял Миа за плечи, развернул. Она не воспротивилась. Он защёлкнул наручники на её запястьях — одно кольцо за другим, у неё за спиной, — и Миа осела на пятки, по-прежнему стоя на коленях.

Госпожа обошла её кругом. Каблуки стучали по сцене, как удары метронома.

— Сейчас ты узнаешь, каково быть на месте тех, кого ты порола, — сказала она, останавливаясь за спиной Миа. — А ты, — она глянула на мужчину, — поможешь ей это запомнить.

Он кивнул.

Плеть взвилась.

Первый удар лёг поперёк спины Миа — короткий, сухой хлопок, от которого в тишине вздрогнули несколько гостей. Миа дёрнулась, но не закричала. Только вздохнула глубоко, сдавленно, будто воздух выдавило из лёгких.

Второй удар. Третий. Хлёсткие, размеренные, с паузой между ними, в которую умещалось только дыхание. Госпожа била не в полную силу, но точно: розовые полосы вспыхивали на коже Миа одна за другой, перечеркивая её прямую спину.

Миа не падала. Стояла на коленях, опустив голову, и губы её приоткрылись, а по лицу разлилось то самое выражение, которое Виктор уже видел у неё в кабинете: боль, переходящая в жар.

Мужчина подошёл сзади, опустился на колено за спиной Миа и провёл ладонью по её спине — по горячим, вздувшимся полосам. Миа вздрогнула всем телом, но не отстранилась. Наоборот — выгнулась, подставляясь под его руку, как кошка под ладонь.

— Хорошая, — проговорил он, и голос у него оказался неожиданно низким, бархатным. — Умеет терпеть.

Госпожа снова взмахнула плетью. Удар лёг ниже — поперёк ягодиц. Миа застонала, прикусив губу, и зал ответил ей единым выдохом. Кто-то в первом ряду подался вперёд, и бокал в чьей-то руке опасно накренился.

— Ещё, — шепнула Миа. Это слово не предназначалось залу, но в наступившей тишине его услышали все.

Госпожа усмехнулась.

— Слышали? — Она обвела взглядом зрителей. — Она просит ещё. Вот что бывает с теми, кто узнал вкус.

Плеть хлестнула ещё раз. Потом ещё. Миа уже не сдерживалась — стонала в голос, раскачиваясь на коленях, и в этом звуке боли было меньше, чем жара. Мужчина за её спиной не убирал руку: вёл ладонью по плечам, по бокам, по животу, будто ловил каждую судорогу.

Потом он развернул её к себе лицом, всё так же на коленях. Наручники звякнули за спиной. Миа подняла на него раскосые, влажные глаза.

— Открой рот, — сказал он.

Она подчинилась.

Он приспустил боксёры, высвободил член — тяжёлый, напряжённый, — и направил ей в губы. Миа приняла его без колебаний, подавшись вперёд, и зал снова выдохнул, как один человек. Голова её задвигалась — медленно, глубоко, с тем самым профессионализмом, о котором Виктор недавно сказал ей в лицо.

Госпожа обошла их кругом, постукивая каблуками, и остановилась за спиной мужчины. Наклонилась к его уху, что-то шепнула. Тот усмехнулся, завел пальцы в волосы Миа, задавая темп — быстрее, жёстче.

— Теперь я, — сказала госпожа, и мужчина отступил, оставив Миа ловить воздух приоткрытым ртом.

Госпожа завела ногу на край низкого стула, что стоял у задника, и откинулась, глядя на Миа сверху вниз.

— Ты знаешь, что делать.

Миа, всё ещё на коленях, придвинулась к ней, подняла лицо. Госпожа притянула её за волосы, прижала к себе, и Миа исчезла между её бёдер. Теперь по залу плыли только влажные, сдавленные звуки — и тихие, рваные стоны госпожи, которая запрокидывала голову, всё крепче сжимая пальцы в чёрных волосах.

Мужчина не остался в стороне. Он встал за спиной Миа, положил ладони на её бёдра, приподнял. Миа поняла без слов — выгнулась, развела колени шире. Он вошёл в неё одним резким толчком, и она вскрикнула, не отрываясь от госпожи. Звук удара плоти о плоть вплелся в общий ритм.

Виктор сидел, вжавшись в спинку стула. В паху налилось тяжестью, но он не шевелился, боясь выдать себя скрипом. Перед ним разворачивался не просто секс, а ритуал — точный, выверенный, где у каждого движения был свой смысл. И от этой выверенности было горячее, чем от любой откровенности.

Он перевёл взгляд на отца Лизы.

Тот сидел в своём кресле неподвижно, положив руку на подлокотник, и смотрел на сцену с тем же спокойным, почти скучающим выражением, с каким тогда поднимался по лестнице. Единственное, что выдавало его, — пальцы, медленно поглаживавшие дерево.

На сцене ритм нарастал. Мужчина брал Миа сильно, размеренно, держа её за связанные запястья, как за поводья. Госпожа, уже на грани, притянула её лицо к себе, и её стоны смешались со стонами Миа, которые та глушила в её теле.

— Кончай, — выдохнула госпожа. — Сейчас. Для них.

Миа содрогнулась — всем телом, с долгим, рваным криком, который разорвал тишину и рассыпался по залу. Мужчина сделал ещё несколько резких толчков и замер, глухо застонав, уткнувшись лбом в её спину.

Аплодисменты обрушились, как ливень.

Виктор выдохнул. Только теперь заметил, что сжимал подлокотники до побелевших костяшек.

Гриша хлопнул — один раз, резко, как отсечка.

— Дорогие гости, — произнёс он. — Вечер только начинается.

Аплодисменты ещё звенели в воздухе, когда Гриша снова шагнул в круг света.

— Благодарю, — негромко произнёс он, и зал, всё ещё дышавший возбуждением, стал затихать. — Это был достойный пролог. А теперь — прошу к фуршету. Через полчаса вечер продолжит вас сам.

Гости потянулись из кресел. Свет стал ярче, по стенам вспыхнули бра, и зал из тёмного храма, где только что отправляли ритуал, превратился в светскую гостиную — если не смотреть на сцену, где трое всё ещё приходили в себя: мужчина подтягивал боксёры, госпожа снимала корсет, Миа сидела на коленях, запрокинув голову, и ловила ртом воздух.

Виктор остался сидеть. Ему нужно было несколько секунд, чтобы вернуть дыхание и выровнять голос. Перед глазами стояла Миа — выгнутая, дрожащая, с рваным криком, разорвавшим тишину. Картинка отпечаталась, как раскалённым железом, и не хотела уходить.

Он перевёл взгляд на отца Лизы.

Тот поднялся из кресла неторопливо, с достоинством человека, который никуда не спешит. Поправил манжету, одёрнул рукав. На сцену больше не смотрел. Вместо этого обвёл зал медленным, цепким взглядом, и на какой-то миг Виктору показалось, что взгляд этот остановился на нём.

Но нет. Мужчина отвернулся, взял у проходившего мимо официанта бокал и отошёл к группе гостей у фуршета.

Виктор выдохнул.

Он поднялся, размял затёкшие плечи и тихо, вдоль стены, двинулся к выходу. Ему хотелось пить. И ещё — на минуту вырваться из этого горячего, пахнущего воском и чужим возбуждением воздуха.

В коридоре было прохладно и пусто. Он дошёл до окна, упёрся ладонями в подоконник и постоял так, глядя на тёмный двор. За стеклом моросил дождь — мелкий, редкий, почти невидимый.

Сзади послышались шаги.

— Шокирован? — раздался голос Гриши.

Виктор не обернулся.

— Живой.

— Это хорошо. — Гриша встал рядом, тоже посмотрел в окно. — Первое шоу — оно всегда так. Потом привыкаешь.

— К такому не привыкают.

— Ещё как привыкают. — Гриша усмехнулся. — Ты сегодня неплохо держался. Я следил.

Виктор повернулся к нему.

— Кто он? Тот, без плаща.

Гриша посмотрел на него долго, не мигая.

— Я же сказал: не задавай вопросов о нём.

— Я и не задавал о нём, — спокойно ответил Виктор. — Я спросил, кто он для клуба. Для тебя.

Гриша помолчал. Потом отлепился от подоконника.

— Для клуба он — всё. Для меня — причина, по которой этот клуб вообще существует. — Он глянул на Виктора в упор. — Достаточно?

— Пока да.

— Вот и не спрашивай больше. — Гриша развернулся. — Идём. Хватит торчать у окна.

Они вернулись в зал. Вечер уже перетекал в то, ради чего, как понимал Виктор, сюда и приходили все эти люди, — в светские беседы, тихие разговоры вполголоса, случайные касания, полунамёки. Гости разбились на пары и тройки, кто-то уединился в дальних углах, кто-то сидел на диванах слишком близко друг к другу.

Гриша уверенно шёл сквозь зал, кивая направо и налево, и Виктор держался за его спиной.

— В кабинет, — бросил Гриша, не оборачиваясь.

Они поднялись на второй этаж. В кабинете горела лампа, всё было так же, как днём: стол, ящики, сейф в углу. Гриша закрыл дверь, подошёл к бару у окна, плеснул виски в два стакана.

— Поздравляю, — сказал он, протягивая один Виктору. — С открытием ежегодного клуба «Честь».

Виктор взял стакан.

— И с твоим боевым крещением, — добавил Гриша. — Ты прошёл его лучше, чем я в своё время.

Они выпили. Виски обжёг горло, прокатился теплом в грудь.

Гриша сел за стол, откинулся в кресле.

— Этот год должен понравиться секретному гостю, — сказал он, глядя в потолок. — От этого многое зависит.

— Почему это так важно для тебя? — спросил Виктор.

Гриша перевёл на него взгляд.

— Не важно.

— Как скажешь.

Повисла пауза. Гриша допил виски, поставил стакан на стол и выдвинул ящик. Достал плотный конверт, протянул.

— Это тебе. За сегодня.

Виктор взял. Конверт был тяжёлый.

— И ещё. — Гриша помедлил. — Миа хотела тебя видеть. В гримёрной, на первом этаже. Сходи.

— Зачем?

— Она сама скажет. — Гриша усмехнулся. — Иди. Ты сегодня заслужил.

Виктор сунул конверт во внутренний карман и поднялся.

— Увидимся, — сказал он.

— Обязательно, — ответил Гриша.

Глава 24

Виктор вышел из кабинета Гриши и стал спускаться по лестнице на первый этаж.

Коридор был тихий, звуки из зала долетали сюда приглушённо, как из-под воды: чей-то смех, звон бокала, обрывок фразы. Пахло пылью и деревом, и этот запах отрезвлял после горячего, воскового воздуха зала.

Он шёл не спеша, сжимая во внутреннем кармане тяжёлый конверт, и в голове у него складывалось то, что он до сих пор отгонял: отец Лизы — тот самый гость. Тот, кто приходит последним. Без плаща. Без маски. Человек, ради которого, по словам Гриши, вообще существует клуб «Честь».

Виктор остановился на середине лестницы, оперся о перила.

Ещё утром, глядя на фотографию, он понял это — но понял, как понимают удар, уже случившийся где-то на краю зрения. Теперь удар дошёл до центра. Отец Лизы — тайный гость. Гриша — тот, кто перед ним лебезит. Лиза — девочка, которая искренне радуется, что «папа вернулся из командировки».

Он прикрыл глаза и выдохнул.

Пока — не проблема, сказал он себе. Пока это просто факт. Чужая тайна, чужая грязь, которая не касается его напрямую. Сейчас важнее было другое: не сорваться, не начать задавать вопросы, которые он пока не готов услышать. И — Миа. Которая ждала его в гримёрной.

Виктор дошёл до конца коридора. Дверь была чуть приоткрыта, из щели падал тёплый свет, и на полу дрожала узкая золотая полоска.

Он толкнул дверь.

Миа стояла у трюмо, спиной к нему, и расчёсывала волосы. На ней было только короткое тёмное платье, едва прикрывавшее бёдра; следы от наручников на запястьях уже не краснели — побелели, как тонкие браслеты. Услышав шаги, она обернулась и улыбнулась — той самой улыбкой, от которой у Виктора всегда сбивалось дыхание.

— Я знала, что ты придёшь.

Она отложила расчёску и пошла к нему — неспешно, покачивая бёдрами, как ходят только те, кто точно знает, что за ними смотрят. Остановилась вплотную, положила ладони ему на грудь и потянула к себе.

— Ты смотрел на меня весь вечер, — прошептала она, заглядывая в глаза. — Меня это безумно возбудило. Знаешь, как это — когда тебя видят, а не просто хотят?

— Знаю, — ответил он.

— Тебе понравилось? — Она скользнула ладонями выше, по плечам, сцепила руки за его шеей. — То, что было на сцене?

Виктор помедлил.

— Я никогда не видел такого... профессионализма.

Миа отстранилась на мгновение, посмотрела на него серьёзно, испытующе. А потом вдруг рассмеялась — легко, запрокинув голову, и в этом смехе было столько неожиданной, почти детской искренности, что Виктор растерялся.

— Профессионализма, — повторила она, всё ещё улыбаясь. — Мне это нравится больше, чем комплименты.

Она потянула его за собой, к постели. Усадила, села на колени, взяла его лицо в ладони.

— Сегодня всё было для них, — сказала она тихо. — А теперь — для нас.

И поцеловала его.

Мягко, медленно, не как тогда, в прошлую встречу, а иначе — не брала, а отдавала. Виктор положил руки ей на талию, притянул ближе. Под тонкой тканью платья её тело было горячим, и он чувствовал, как под его ладонями она вздрагивает.

— Раздень меня, — шепнула она ему в губы.

Он стянул с неё платье — оно соскользнуло вниз, на пол, и Миа осталась обнажённой. Он провёл ладонями по её бокам, по животу, по груди, и она задышала чаще, выгибаясь под его руками.

— Теперь ты, — сказала она, расстёгивая его рубашку.

Они раздели друг друга — неторопливо, как люди, которым некуда спешить. Виктор опрокинул её на спину, лёг сверху, и она обхватила его ногами, прижимая к себе. Он вошёл в неё медленно, давая ей привыкнуть, и Миа всхлипнула, запрокинув голову.

— Вот так, — выдохнула она. — Нежно. А потом — сильнее.

Он начал двигаться — плавно, глубоко, ловя её дыхание. Она отвечала ему, подавая бёдра навстречу, и в гримёрной стало слышно только их общее, сбитое дыхание и тихий скрип кровати.

— Отшлёпай меня, — попросила она вдруг, глядя ему в глаза. — Сильнее. Мне нужно.

Виктор перевернул её на живот, приподнял за бёдра и снова вошёл. Размахнулся и шлёпнул её по ягодице — звонко. Миа содрогнулась и вскрикнула, сжавшись вокруг него.

— Ещё, — прошипела она.

Он ударил ещё раз, потом ещё. С каждым шлепком она стонала громче, а движения её становились всё более жадными, почти злыми.

— Теперь на спину, — выдохнул он.

Миа послушно легла на спину, и он вошёл в неё снова. Она обхватила его бёдрами, заставила перекатиться, оседлала сверху и ускорилась сама — резко, глубоко, откинув голову. Грудь её подпрыгивала в такт, волосы разметались по подушке.

— Кончи в меня, — прошептала она. — Прямо внутрь. Я хочу почувствовать.

Виктор застонал, сжал её бёдра, и несколько рваных движений спустя они слились в один общий спазм — Миа вскрикнула, выгнувшись дугой, а он излился в неё, глухо застонав.

Они рухнули на кровать, переплетённые, мокрые, и долго лежали молча, выравнивая дыхание.

— Я не так давно в клубе, — заговорила Миа, глядя в потолок. — Участвую в этих... мероприятиях. И всё думала уйти. Отказаться.

Она повернула голову к нему.

— А потом появился ты. И твой подход меня уговорил.

Виктор погладил её по волосам.

— Я ничего особенного не делал.

— Вот именно. — Она улыбнулась устало. — Ты смотрел. А все остальные только брали.

Он не нашёлся, что ответить. Притянул её ближе, и Миа уткнулась носом ему в шею. Тело налилось свинцовой, приятной усталостью, и Виктор сам не заметил, как провалился в сон — прямо здесь, на узкой кровати, под тихий гул чужого праздника.

Разбудил его поцелуй в лоб.

— Пора, — сказала Миа.

Он разлепил глаза. Она уже оделась — простое тёмное платье, волосы собраны. Выглядела свежей, будто не было ни сцены, ни этой ночи.

— Идти? — хрипло спросил Виктор.

— Идти. Тебя ждут дела. А меня — люди. — Она наклонилась, поцеловала его в губы, коротко и нежно. — Спасибо.

Он оделся, сунул конверт поглубже, проверил, что всё на месте, и вышел в коридор.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Ночь встретила его дождём и свежим, ледяным воздухом. Виктор поднял воротник и пошёл к остановке, не оглядываясь.

Завтра предстояла большая подготовка к творческому конкурсу.

Утром Виктора разбудил не будильник, а Бергамот — вспрыгнул на кровать и ткнулся мокрым носом ему в щёку.

— Встаю, — прохрипел Виктор, отодвигая кота. — Дай хоть глаза продрать.

Бергамот не отставал: прошёлся по одеялу, сел у подушки и уставился на него с таким видом, будто лично отвечает за то, чтобы хозяин не проспал. Виктор сел, потёр лицо. Тело было тяжёлое после вчерашнего, но голова — ясная, как после долгого, крепкого сна.

Дима уже гремел на своей половине: разливал корм, напевал что-то себе под нос.

— О, живой, — сказал он, обернувшись. — А я уж думал, ты решил конкурс проспать.

— Какой конкурс, — Виктор потянулся. — Сегодня только подготовка.

— Ну, готовься тогда. Я кота покормлю, а ты давай в душ.

Через полчаса оба были собраны. Виктор надел футболку и лёгкую куртку, сунул в рюкзак сложенные листы с планом номера, карандаш и рулетку — на всякий случай. Дима прихватил термос и пару бутербродов, замотанных в салфетку.

— На месте перекусим, — пояснил он. — Знаю я эти репетиции: жрать захочется в самый неподходящий момент.

Они вышли из общежития. Утро было серое, но тёплое, без дождя. Пахло мокрым асфальтом и близкой осенью. До университета шли пешком, и всю дорогу Дима травил истории про то, как вчера Маруся учила его отличать георгины от астр, а он в итоге всё перепутал и высадил их наоборот.

— Она, конечно, поржала, — говорил Дима. — Но сказала, что у меня «есть потенциал». Что бы это ни значило.

— Это значит, что ты ей нравишься, — сказал Виктор.

— Да ладно? — Дима расплылся. — Ну, я на это и рассчитывал. Честно сказать, она мне тоже.

Виктор усмехнулся и ничего не ответил.

Большой зал встретил их пустотой и гулким эхом. Двери были уже открыты: на сцене горел дежурный свет, и откуда-то из-за кулис доносился тихий шорох — не то мышь, не то сквозняк. Виктор скинул рюкзак на первый ряд и огляделся.

— Ну что, — сказал он, — начнём.

Он достал телефон и набрал Катю. Она ответила почти сразу, голос у неё был радостный, чуть запыхавшийся.

— Виктор! Ты уже там?

— Уже. Как у нас с коллективом?

— Все подойдут через полчаса, — сказала она. — Тимур собирает народ. Я им ещё раз написала, что это важно.

— Спасибо. Жду.

Он сбросил и набрал светотехникам. Девушка, с которой он договаривался в прошлый раз, ответила коротко:

— Будем через полчаса. Свет сейчас только дежурный, но я захвачу пульт и пару прожекторов.

— Отлично.

Виктор убрал телефон и повернулся к Диме.

— Полчаса. Успеем кофе.

В фойе у автомата они взяли два стаканчика — Виктор чёрный без сахара, Дима с молоком и тремя ложками сахара. Стояли у окна, пили, глядя, как по коридору пробегают редкие студенты.

— Так и не расскажешь, что за номер? — спросил Дима.

— Расскажу. Когда все соберутся. — Виктор отхлебнул кофе. — Идея у меня в голове давно сложилась. Осталось собрать её из людей.

— Звучит жутковато.

— Так и задумано.

Дима хмыкнул и допил кофе.

Через полчаса начали подтягиваться. Первой пришла Катя — в спортивных штанах и растянутой толстовке, с волосами, собранными в высокий хвост. Она сразу подошла к Виктору, коротко обняла.

— Всё будет хорошо, — сказала она тихо. — Я в тебя верю.

Следом в зал ввалились танцоры — пятнадцать человек, разномастных, но уже по-своему собранных. Тимур шёл первым, здоровался за руку, раздавал короткие указания. Последними пришли светотехники: девушка с пультом под мышкой и парень, кативший за собой стойку с прожектором.

— Ну что, командир, — Тимур остановился напротив Виктора. — Расставляй.

Виктор кивнул и шагнул на сцену.

— Сначала свет, — сказал он. — Потом люди.

Светотехники заняли свои места: девушка за пультом в углу, парень полез к прожекторам. Виктор поднялся на сцену и стал расставлять танцоров — по одному, по двое, в шахматном порядке, оставляя пустоты, которые, как он объяснил, потом заполнит движение.

Дима в это время оформлял сцену. Работал он быстро, без лишних разговоров, и Виктор в который раз порадовался, что у него есть такой сосед.

Через час в зале уже было не узнать: сцена преобразилась, свет лежал ровно, танцоры заняли свои места и ждали. Виктор стоял в центре и оглядывал всё это — и впервые видел не хаос, а начало того самого номера, который сложился у него в голове.

— Ну что, — сказал он. — Начинаем прогон.

— Прогон без музыки, — сказал Виктор. — Сначала поймаем рисунок, потом включим звук.

Танцоры разошлись по местам. Тимур встал в дальнем углу, у задника, Катя — в противоположном, у самого края сцены. Остальные заполнили пространство между ними, и Виктор, отступив в зал, посмотрел на всё это с расстояния.

— Свет, — бросил он.

Девушка за пультом щёлкнула тумблером. Единственный прожектор вспыхнул и выхватил из темноты круг — ровно тот, в котором Виктор несколько дней назад стоял один. Теперь в этом круге стояла Катя. Она не шевелилась, опустив голову, и свет ложился на её светлые волосы, как на чужую, незнакомую женщину.

— Хорошо, — сказал Виктор. — Теперь второй.

Загорелся второй прожектор, из-за кулис, и в его луче проступил Тимур. Он шагнул вперёд, и тень его легла через всю сцену, длинная и ломаная.

— Вот здесь, — Виктор поднял руку. — Оба замирают. Три секунды тишины. Потом — шаг навстречу.

Он смотрел, как они двигаются. Катя сделала шаг, другой, Тимур — навстречу, и в зале снова стало тихо: только мягкие шаги по деревянному настилу.

— Не так, — остановил Виктор. — Вы не танцуете. Вы идёте, как ходят во сне. Медленнее. Не отрывайте пятки.

Тимур кивнул, вернулся. Они повторили. На этот раз получилось — движение стало тягучим, почти нереальным, и Виктор почувствовал, как по спине пробежал холодок.

— Вот это, — сказал он тихо. — Запомните это ощущение.

Он выстроил первую часть номера за сорок минут. Танцоры то сходились в плотную группу, то рассыпались по сцене, и каждый раз свет менялся, ловил кого-то одного, а остальные уходили в тень. Дима стоял у края, следил за тканью и поправлял, когда что-то съезжало.

— Ещё раз с середины, — командовал Виктор. — До того места, где все замирают.

К третьему прогону кусок лёг. Виктор дал отмашку, и все разошлись на перерыв: кто к термосу, кто просто сел на край сцены, свесив ноги.

К нему подошла Катя. Щёки у неё раскраснелись, из высокого хвоста выбились пряди.

— Я не знала, что ты так умеешь, — сказала она.

— Я тоже, — признался Виктор. — Пока не начал.

— Нет, правда. Ты видишь всё. Каждого. Это редко бывает.

Он пожал плечами.

— Я просто знаю, чего хочу.

— И чего ты хочешь?

Виктор посмотрел на сцену, где Тимур о чём-то тихо переговаривался с парой танцоров, и ответил не сразу.

— Чтобы никто из них не был фоном. Чтобы каждая тень работала. И чтобы жюри почувствовали себя эпицентром.

Катя улыбнулась.

— Тогда у тебя получится.

— Посмотрим.

После перерыва включили музыку. Дима достал из рюкзака маленькую колонку, поставил её на край сцены, и по залу поплыл низкий, тянущий звук — тот самый, что Виктор выбрал ещё вчера, перебирая записи до глубокой ночи.

Первые такты танцоры просто стояли. Потом, по знаку Виктора, Катя шагнула в круг света, и всё началось снова — уже не черново, а в полную силу, с дыханием, с музыкой, с тенями, которые теперь двигались как живые.

Виктор стоял в проходе и смотрел, не вмешиваясь. В какой-то момент он поймал себя на том, что забыл дышать. Номер складывался. Ещё сырой, с шероховатостями, но уже — его. Тот самый, что он носил в голове с первой встречи с Катей.

Когда музыка оборвалась, в зале на пару секунд повисла тишина. Потом кто-то из танцоров присвистнул.

— Ну, — сказал Тимур, вытирая лоб, — это уже на что-то похоже.

— Похоже, — согласился Виктор. — Но ещё не всё.

Он поднялся на сцену, прошёлся между замершими танцорами, поправил ткань.

— Завтра прогоним финал. И я наконец расскажу всем, чем мы получим жюри.

— Даже нам? — спросила Катя.

— Всем, — сказал он. — Включая вас.

Тимур хмыкнул.

— Ну, Нестеров, умеешь держать интригу.

— Это и есть половина номера.

Они убрали реквизит, сложили ткани, смотали провода. Светотехники прощались первыми — девушка помахала рукой и утащила парня с прожектором. Танцоры выходили группами, и вскоре в зале остались только Виктор, Дима и Катя.

— Я сегодня ещё зайду к Карине, — сказал Виктор, когда они вышли в фойе. — Надо отрепетировать связку с ней отдельно.

Катя на секунду замедлила шаг, но тут же выровняла.

— Конечно, — сказала она ровно. — Увидимся завтра.

— Спасибо тебе. За людей.

— Это они тебе спасибо скажут. — Она улыбнулась, но как-то сдержанно. — Ладно, я побегу.

И ушла, не оглядываясь.

Дима проводил её взглядом, потом покосился на Виктора.

— Слушай, Нестеров, — сказал он. — Ты бы поаккуратнее. У тебя из этих «спасибо» скоро очередь выстроится.

— Поздно пить боржоми, — ответил Виктор.

— Это да. — Дима вздохнул. — Ладно, пошли. Я устал, как будто сам танцевал.

Они вышли на улицу. Вечер был тихий, тёплый, небо на западе ещё светилось жёлтым. До общежития дошли молча, каждый о своём.

У входа Виктор остановился.

— Ты иди. Я к Карине.

— В такую рань? — Дима приподнял бровь.

— Дела.

— Ну-ну. — Дима хлопнул его по плечу. — Не задерживайся, а то я за Бергамота отвечаю, но только до полуночи.

Виктор усмехнулся и пошёл обратно, к корпусу, где в окнах уже зажигался тёплый свет.

Завтра был конкурс.

Глава 25

Остаток дня перед конкурсом Виктор посвятил тому, чтобы разложить всё по людям, как карты по мастям.

Сначала — Карина. Он зашёл к ней вечером, без стука не обошлось, но на этот раз она открыла быстро и впустила его с порога, будто ждала. На столе уже лежали разложенные вещи: чёрная юбка, полупрозрачная блуза, туфли, в которых она ходила по комнате, как по подиуму.

— Садись, — сказал Виктор и положил на стол лист с планом.

Карина села напротив, подпёрла подбородок ладонью и слушала, не перебивая. Он объяснял медленно, по шагам: где они стоят, когда берутся за руки, в какой момент поднимается ширма, что будет происходить за ней и как оттуда выходить. Карина кивала, изредка уточняла, и Виктор впервые видел её такой — без насмешки, собранной, как перед прыжком.

— А я? — спросила она, когда он закончил. — Что делаю я?

— Ты держишь центр. Всё крутится вокруг нас двоих. Твоя задача — не играть. Стоять и дышать. Остальное сделают тени.

Карина усмехнулась.

— То есть весь мой актёрский талант — дышать?

— Именно. Если начнёшь играть, всё развалится. Здесь нужна не актриса, а женщина, которой есть что скрывать.

Она посмотрела на него долгим взглядом, и в этом взгляде мелькнуло что-то, чего Виктор раньше не замечал, — не вызов, а почти робкое согласие.

— Тогда я, пожалуй, справлюсь, — тихо сказала она.

Они примерили образы. Карина надела то, что приготовила, покрутилась перед зеркалом, и Виктор, глядя на неё, поправил блузу так, чтобы та лежала на плечах свободнее — «иначе будешь выглядеть как на собеседование, а не как загадка».

Потом он обзвонил всех. Кате — чтобы передала коллективу время сбора. Светотехникам — чтобы пришли на час раньше и проверили всё.

Закончил он поздно. Лёг в постель уже за полночь, но сон не шёл: перед глазами прокручивалась сцена, зал, свет, ширма, поднимающаяся в темноте. Бергамот устроился у него в ногах и мурчал, как маленький мотор, и под это ровное гудение Виктор наконец провалился в сон.

Утро встретило его солнцем — ярким, косым, пробивавшимся сквозь шторы и резавшим комнату на золотые полосы. Виктор сел, и первое, что почувствовал, был не мандраж, а спокойный, холодный азарт. Тот самый, что приходит, когда уже ничего не можешь изменить и остаётся только выйти и сделать.

Он умылся, надел одежду, которую когда-то дала ему Лиза, — тёмные брюки, простую рубашку, в которой было что-то от взрослой, собранной уверенности. Посмотрел на себя в зеркало. Скула с царапиной почти зажила. Глаза были ясные.

— Ну, Нестеров, — сказал он своему отражению. — Погнали.

Забрал Карину. Она вышла уже одетая, с маленькой сумкой и всю дорогу молчала, глядя в окно. Виктор не лез с разговорами — понимал, что внутри у неё сейчас то же, что у него, только без холодного азарта. У неё был страх.

— Справишься, — сказал он, не оборачиваясь.

— Знаю, — ответила она. — Но всё равно как перед экзаменом.

— Это и есть экзамен. Только сцена, а не парта.

В университете они собрались в отдельном кабинете. Уже был весь коллектив: пятнадцать танцоров, Катя, Тимур, светотехники, Дима. Пахло кофе и лаком для волос. Кто-то разминался у стены, кто-то сидел на полу, и в воздухе висело то особое напряжение, какое бывает только перед выходом.

Виктор встал в центр.

— План все знают, — сказал он. — Сейчас прогоним устно. Потом — тишина. На сцене не импровизируем. Если что-то пойдёт не так — держим рисунок, я разрулю.

Он оглядел их.

— И последнее. Что бы ни случилось за ширмой, это часть номера. Никто не краснеет, никто не останавливается. Мы показываем не стриптиз. Мы показываем, как выглядит желание, когда его не прячут.

Катя поймала его взгляд и едва заметно кивнула.

Потом Виктор отозвал в сторону троих танцоров. Они подошли, встали тесным кругом, и он заговорил тихо, почти вполголоса:

— Вы выходите из зала не сразу. По сигналу. Подходите к тем, кого я показал, берёте за руку — мягко, без рывка. Уводите на сцену. За ширмой — только тень, но помните: зал видит всё. Держите дистанцию, пока жюри не потянутся сами. Если кто-то из них зажмётся — отпускаете. Всё.

Танцоры переглянулись и кивнули.

— И ещё, — добавил Виктор. — Лица. Вы за ширмой, но вас всё равно прочтут. Поэтому улыбайтесь так, будто это лучшее, что случалось с вами за месяц.

Один из них, невысокий парень с тёмными кудрями, усмехнулся.

— Да это, по ходу, так и будет.

— Вот и славно.

За полчаса до начала они вышли в фойе.

Там уже толпился народ: студенты, участники, преподаватели. Виктор провёл свою группу через служебный вход за сцену, подальше от лишних глаз. В полутьме кулис пахло деревом и нагретой тканью, и откуда-то из зала доносился нарастающий гул — голоса, смех, скрип отодвигаемых стульев.

— Ну что, — шепнул Дима, встав рядом. — Полный зал?

— Полный, — ответил Виктор.

Он отодвинул край кулисы и выглянул. В зале яблоку негде было упасть: ряды заполнены, в проходах стояли опоздавшие, у дальней стены сгрудились те, кому не хватило мест. Перед сценой, за длинными столами, сидели шестеро членов жюри — несколько студентов последних курсов и пара молодых преподавателей. Виктор узнал двоих, которых ему показывала Катя: невысокую девушку с каре и худощавого парня в очках, которые, по её словам, больше всего на свете боялись скуки.

— Ведущие уже на сцене, — сообщил Дима.

Виктор кивнул и отступил назад, к своим.

— Все слышали порядок? — спросил он вполголоса. — Мы идём четвёртыми. До нас — три номера. У нас есть время.

Танцоры сгрудились теснее. Кто-то дышал часто, кто-то, наоборот, стоял с закрытыми глазами. Катя поправляла причёску, Тимур разминал кисти. Карина стояла чуть в стороне, у самой стены, и смотрела перед собой невидящим взглядом.

Виктор подошёл к ней.

— Боишься?

— Немного.

— Это нормально. — Он взял её за руку, сжал. — Сейчас выйдем и сделаем.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Она подняла на него глаза и улыбнулась — слабо, но по-настоящему.

— Сделаем, — повторила она.

Из зала донеслись жидкие аплодисменты — закончился первый номер. Потом второй. Третий. Время летело быстрее, чем Виктор ожидал, и вот уже ведущая объявила:

— Следующий номер. «Секрет на виду». Творческий дуэт — Виктор Нестеров и Карина Бельская. Танцевальный коллектив.

Зал ответил вежливыми хлопками. Виктор выдохнул, оглядел своих.

— Пошли.

Они вышли на сцену.

Первыми — танцоры, рассыпавшиеся по краям, как тени, которых ещё не позвали. Потом, в самом центре, встали Виктор и Карина. Он взял её за руку. Ладонь у неё была холодная, но не дрожала.

Свет погас. На миг зал погрузился в темноту, и в этой темноте Виктор услышал собственное сердце — ровное, медленное, как метроном.

Потом ударил первый звук.

Низкий, тянущий, он разлился по залу, как вода. Вспыхнул прожектор, выхватив Карину — одну, в круге белого света. Она стояла, опустив голову, и зал замер.

Второй прожектор — Виктор. Он шагнул к ней, медленно, не отрывая пяток, как они репетировали, и в этом движении было что-то сомнамбулическое, нездешнее.

Танцоры ожили.

Они пошли вокруг пары — по одному, по двое, втягиваясь в круг, как река вокруг камня. Музыка набирала силу, и с ней нарастало движение: мягкое, обволакивающее, без единого резкого жеста. Виктор и Карина стояли в центре, держась за руки, и смотрели не друг на друга, а в зал — прямо, спокойно, как люди, которые знают то, чего зрители ещё не знают.

По рядам пробежал шёпот. Виктор краем глаза видел, как встают со своих мест трое танцоров, сидевших среди зрителей.

Они подошли к членам жюри.

Девушка с каре вздрогнула, когда её взяли за руку, но не отстранилась. Парень в очках на секунду растерялся, потом улыбнулся — растерянно, по-мальчишески. Третьего, молодого преподавателя с бородкой, вывела кудрявая танцорша.

Трое поднялись на сцену. Их усадили на стулья у самого центра — напротив Виктора и Карины, но чуть в стороне, так, чтобы зал видел их профили.

Опустилась ширма.

Полупрозрачная, она отделила центр сцены от зала, но не спрятала, а лишь размыла — превратила живых людей в тени. Софиты за её спиной вспыхнули мягким, тёплым светом, и по ткани задвигались силуэты.

За ширмой началось то, ради чего Виктор и затевал весь номер.

Три танцора — по одному на каждого члена жюри — двинулись к сидящим. Не быстро, не вплотную: сначала по кругу, как в первой части, только теперь тени на полупрозрачной ткани были не общими, размытыми пятнами, а резкими, чёткими силуэтами, за которыми зал следил, затаив дыхание.

Танцор опустился перед девушкой с каре на колено. Она сидела, вцепившись в подлокотники, но, когда он протянул ей руку, вложила свою — и он поднял её со стула, медленно, как поднимают сонную.

Танцорша с длинными волосами встала за спиной парня в очках. Провела ладонями по его плечам, не касаясь — зал видел только, как тень её рук скользит над тенью его тела. Парень замер, запрокинув голову.

Третий танцор — высокий, с бритым затылком — обошёл преподавателя с бородкой кругом, раз, другой, и тот, помедлив, поднялся сам. Без приглашения.

Виктор и Карина стояли в стороне, всё так же держась за руки. Они были неподвижны, и от этой неподвижности происходящее за ширмой казалось ещё острее: жизнь двигалась там, по ту сторону ткани, а они оставались её свидетелями и проводниками.

Тени переплелись.

Девушка с каре танцевала с кудрявым — не вплотную, но так, что между их силуэтами не оставалось воздуха. Парень в очках поднял руки, и танцорша вошла в них, обняла за шею, и их тени слились в одну. Преподаватель с бородкой уже сам вёл в танце высокого танцора — неумело, скованно, но в этой скованности было больше правды, чем в любом отрепетированном движении.

Музыка сменилась. Та, что играла до этого, — тянущая, тревожная, — ушла вглубь, и на её место поднялась другая: интимная, с низким, пульсирующим басом, от которого дрожала ткань ширмы.

Софиты за сценой пригасли и снова разгорелись, и теперь зал видел не просто танец, а танец, который не мог остановиться. Руки скользили по спинам. Голова девушки с каре откинулась назад, и кудрявый прижался губами к её шее — тень поцелуя была короткой, но зал ахнул. Парень в очках обнял танцоршу за талию, притянул к себе, и их тени закачались, как одно целое. Преподаватель с бородкой снял пиджак — тень мелькнула, полетела в сторону, и зал снова выдохнул.

Кто-то в первом ряду подался вперёд. Ещё один зритель привстал. Тишина стояла такая, что было слышно, как где-то в глубине зала скрипнул стул.

Виктор смотрел на Карину. Она смотрела в зал, но пальцы её сжали его ладонь — сильно, до побелевших костяшек. Он чуть сжал в ответ.

Танец за ширмой доходил до края. Кудрявый расстегнул пуговицу на блузке девушки с каре — зал видел только тень, как ткань сползает с плеча. Танцорша встала на колени перед парнем в очках, и его тень качнулась вперёд. Высокий танцор прижал преподавателя к спинке стула, наклонился — и их силуэты на секунду слились в один, без зазора.

И в этот самый миг музыка оборвалась.

Не стихла, а именно оборвалась — на вздохе, на полузвуке, как будто кто-то вырвал шнур. Со сцены раздался один-единственный звук: томный, протяжный, женский вздох, повисший в тишине и растворившийся в ней, как дым.

Зал молчал.

Одну секунду. Две. Три.

А потом — гром аплодисментов.

Он обрушился разом, со всех сторон, и в нём не было вежливости первых номеров — только жадное, горячее облегчение, как будто тысяча человек наконец смогла выдохнуть. Кричали, свистели, вставали с мест. Кто-то хлопал так, что срывал ладони.

Ширма медленно поднялась.

Сцена была пуста — если не считать трёх смущённых, раскрасневшихся членов жюри, которых танцоры уже бережно вели к их местам. Девушка с каре поправляла блузку, парень в очках снял и снова надел пиджак, преподаватель с бородкой шёл, глядя под ноги, но улыбаясь — растерянно и довольно.

Виктор и Карина вышли вперёд и поклонились.

Он держал её за руку, и теперь её ладонь была горячей. Она поклонилась низко, с той самой грацией, о которой Виктор вчера говорил ей, и зал взвыл снова.

— Не смотри на них, — шепнул он, не разжимая губ. — Смотри в зал.

— Я и так смотрю, — ответила она.

Они ушли за кулисы, и там их накрыло.

Все танцоры — все пятнадцать, плюс Тимур, плюс Катя, плюс Дима — стояли, сбившись в кучу, и смотрели на них горящими глазами. А потом разом выдохнули и зашумели, засмеялись, начали обниматься.

— Получилось! — крикнул кудрявый, тряся Виктора за плечи. — Я не верил, что мы это сделаем!

— Ты видел его лицо? — хохотал кто-то из-за его спины. — У преподавателя глаза были как у совы!

— А я думала, у меня сердце выпрыгнет, — выдохнула танцорша, что стояла на коленях.

Дима протолкался к Виктору и молча пожал ему руку — крепко, по-мужски, без слов. В глазах у него стояло то, что словами не скажешь.

Катя подошла к Карине, обняла её, и та — неожиданно для всех — обняла её в ответ, прижавшись щекой к её волосам.

За кулисами шумели ещё долго, но Виктор не дал им расслабиться до конца: впереди были остальные номера, и где-то в зале жюри уже должно было вынести решение.

— Всё, — сказал он, подняв руку. — Отдышались. Дальше смотрим остальных. И ждём.

Танцоры притихли, но в глазах у них всё ещё горело то, что он зажёг на сцене. Они рассыпались вдоль кулис, затаились, выглядывали в зал, перешёптывались. Виктор встал у края, скрестив руки на груди.

Остальные номера прошли мимо него, как в тумане.

Кто-то пел, кто-то читал стихи, одна девочка танцевала классический вальс с таким серьёзным лицом, будто от этого зависела её жизнь. Зал хлопал — вежливо, ровно, уже без того надрыва, что обрушился на их номер. Виктор смотрел и не видел; в ушах всё ещё звенел тот последний, оборванный вздох.

Дима стоял рядом и молчал. Только один раз шепнул:

— Слушай, а если не победим?

— Победим, — ответил Виктор.

— А если нет?

— Тогда придумаем, как победить в следующий раз.

Дима хмыкнул и больше не спрашивал.

После последнего номера зал снова загудел, на сцену вышли ведущие, и всех участников начали собирать для объявления результатов. Виктор вывел своих на сцену. Они встали полукругом — танцоры позади, Виктор и Карина впереди.

Ведущая развернула конверт.

— Дорогие друзья! — голос её дрожал от волнения, или так казалось из-за тишины. — Жюри совещалось долго. И решение, признаться, было непростым.

Она выдержала паузу.

— Третье место — вокальный дуэт с номером «Старый дом».

Зал похлопал. Двое ребят слева вышли вперёд, поклонились.

— Второе место, — продолжила ведущая, — номер «На грани». Сольный танец.

Снова хлопки. Девочка с серьёзным лицом прижала руки к груди.

И тогда ведущая посмотрела прямо на Виктора.

— Первое место, — сказала она, и голос её уже не дрожал, а звенел, — «Секрет на виду». Творческий дуэт — Виктор Нестеров и Карина Бельская. Танцевальный коллектив.

На секунду всё стихло.

А потом зал взорвался.

Это был уже не гром — это был ураган. Люди вставали, кричали, свистели, и в этом шуме Виктор слышал своё имя, выкрикнутое откуда-то с последних рядов. Танцоры за его спиной завопили разом, сбившись в кучу, кто-то уже подпрыгивал, кто-то обнимал соседа.

Карина сжала его руку — сильно, до боли. Он повернулся к ней. По её щекам текли слёзы, но она улыбалась — широко, по-настоящему, без своей обычной насмешки.

— Мы сделали это, — прошептала она.

— Мы, — ответил он.

Их вытолкнули вперёд. Ведущая вручила грамоту, диплом, какой-то конверт. Виктор держал всё это одной рукой, потому что второй всё ещё держал Карину. Они поклонились — и зал зааплодировал снова, уже не жалея ладоней.

За сценой началось настоящее ликование.

Танцоры окружили их, подняли на руки, закружили. Кто-то кричал «ура», кто-то хлопал по спинам, кто-то снимал всё на телефон. Тимур обнял Виктора так, что у того хрустнули рёбра, и сказал куда-то ему в ухо:

— Зря мы сомневались в тебе, Нестеров.

— Все сомневались, — ответил Виктор, выбравшись из объятий. — Это нормально.

— Нет, — Тимур покачал головой, всё ещё улыбаясь. — Мы — зря.

Катя протиснулась сквозь толпу и обняла Виктора — коротко, но крепко.

— Я знала, — сказала она. — Ещё в библиотеке, когда ты меня от книг закрыл. Я уже тогда знала, что ты особенный.

Виктор хотел что-то ответить, но в этот момент к нему подошла Карина.

Она уже утёрла слёзы, привела себя в порядок, и теперь смотрела на него тем самым лукавым, горячим взглядом, от которого у него всегда что-то сдвигалось внутри. Наклонилась к его уху, обожгла дыханием.

— Ночью зайди ко мне, — шепнула она. — У нас с тобой ещё одно желание, если ты не забыл.

Виктор повернул голову и встретил её взгляд в упор.

— Не забыл.

— Вот и славно. — Она улыбнулась, провела пальцем по его груди и отступила в толпу, оставив после себя только тепло и запах духов.

Дима, возникший рядом, проследил за ней взглядом и присвистнул.

— Ну, Нестеров, — сказал он. — Тебя теперь не то что на конкурсе — тебя во всём университете не остановить.

— А я и не собирался останавливаться.

Виктор оглядел закулисье: смеющихся, раскрасневшихся, счастливых людей, которых ещё утром сводил в один коллектив из чужих, разрозненных осколков. И впервые за долгое время почувствовал не азарт, не расчёт, а простое, тёплое, почти забытое чувство.

Что-то очень похожее на победу — не над жюри, а над той, старой, жизнью, где он никогда бы не вышел на эту сцену.

Виктор вернулся в общежитие поздно — уже далеко за полночь.

Вахтёрша, успевшая задремать, не стала ворчать, только махнула рукой. В коридорах было тихо, лишь где-то за дверями гудел чужой телевизор и шумела вода в душевой. Он поднялся на свой этаж, прошёл мимо своей комнаты, не заходя, и остановился у двери Карины.

Из-под неё пробивалась узкая полоска тёплого света.

Он стукнул костяшками — раз, негромко.

Дверь открылась почти сразу, будто она стояла у самого входа и ждала. Карина была в той самой тонкой ночнушке — светлой, почти невесомой, которая при каждом её движении скользила по телу, обрисовывая то, что Виктор и так помнил наизусть: полную грудь, талию, крутой изгиб бёдер. Волосы она распустила, и они падали на плечи тяжёлой светлой волной.

— Я уже думала, не придёшь, — сказала она, отступая вглубь комнаты.

— Захотел посмотреть на твоё "спасибо".

— Заходи. Только тихо. — Она приложила палец к губам и улыбнулась.

Виктор шагнул внутрь и прикрыл дверь. В комнате пахло её духами — сладким, чуть пудровым, и ещё чем-то тёплым, домашним. На кровати горел маленький ночник, бросая на стены мягкий оранжевый свет. Шторы были задёрнуты, но не до конца, и сквозь щель падала бледная полоса уличного фонаря.

Карина прошла к кровати, села на край, закинула ногу на ногу. Ночнушка задралась, открыв бедро, и Виктор перевёл взгляд туда, не успев себя остановить.

— Нравится? — спросила она, поймав его взгляд.

— Ты же знаешь, что да.

— Догадалась. — Она похлопала ладонью по покрывалу рядом с собой. — Иди сюда. Я не собираюсь тратить время на разговоры.

Виктор снял куртку, бросил на спинку стула, прошёл и сел рядом. Карина повернулась к нему, подогнув под себя ногу, и положила ладонь ему на грудь — туда, где под рубашкой билось сердце.

— Ты сегодня был чертовски хорош, — сказала она тихо. — Я смотрела на тебя за ширмой и думала: господи, за что мне это.

— Тебе или мне?

— Обоим. — Она скользнула ладонью вверх, к его шее, погладила. — Знаешь, чего я хочу?

— Скажи.

— Я хочу тебя прямо здесь. Медленно. Чтобы я чувствовала тебя всю ночь. И чтобы дверь была приоткрыта.

Виктор глянул на неё.

— Дверь?

— Да. — Глаза её блеснули. — Вдруг кто-то пойдёт в душевую. Вдруг услышит. Меня это заводит сильнее, чем сам секс.

Он усмехнулся, покачал головой.

— Ты ненормальная.

— А ты всё ещё здесь. — Она потянулась к нему и поцеловала — медленно, глубоко, прикусив его нижнюю губу.

Виктор запустил руку ей в волосы, притянул ближе. Карина застонала ему в рот и стала расстёгивать его рубашку — неторопливо, по пуговице, словно растягивая удовольствие. Потом стянула с него футболку и провела ладонями по груди, по животу, ногтями очерчивая мышцы.

Он приподнял её, усадил к себе на колени. Ночнушка задралась до талии, и под ней ничего не было — только горячая кожа, которую Виктор накрыл ладонями, сжал её бёдра, притянул ближе. Карина прогнулась, задышала чаще, и он почувствовал, как она уже влажная — сквозь тонкую ткань, которой почти не осталось.

— Подними руки, — сказал он.

Она подчинилась, и он стянул с неё ночнушку через голову. Грудь её — полная, с тёмными сосками — оказалась вровень с его лицом. Виктор наклонился, взял сосок губами, втянул, и Карина застонала, запустив пальцы ему в волосы.

— Вот так, — выдохнула она.

Он ласкал её грудь языком, губами, пока она ёрзала у него на коленях, и его ладонь опустилась ниже, развела складки, нашла клитор. Карина всхлипнула, подалась навстречу, и он начал двигать пальцами — медленно, по кругу, чувствуя, как она набухает и дрожит.

— Встань, — шепнул он.

Она встала, и Виктор снял с неё ночнушку совсем. Потом расстегнул джинсы, спустил их, и Карина, глядя ему в глаза, опустилась на колени.

Она взяла его член в ладонь, провела языком от основания до головки, не разрывая взгляда, и Виктор застонал, откинув голову. Карина обхватила губами головку, втянула, и в комнате стало слышно только её влажное, жадное дыхание.

— Достаточно, — хрипло сказал он, поднимая её.

Он развернул её лицом к кровати, наклонил, и она упёрлась ладонями в покрывало, прогнувшись. Виктор приставил головку к её лону, провёл по влажным складкам, и Карина застонала, подавшись назад.

— Давай, — прошептала она. — Не мучай.

Он вошёл медленно — до конца, и оба замерли на секунду, привыкая. Потом Виктор начал двигаться, и Карина вскрикнула, уткнувшись лицом в покрывало, чтобы приглушить звук.

Он держал её за бёдра, задавая ровный, глубокий ритм, и с каждым толчком её стоны становились всё громче, всё бесстыднее. Грудь её раскачивалась в такт, пальцы сжимали край покрывала, и где-то на краю сознания Виктор слышал, как за дверью — совсем рядом, в коридоре — хлопнула дверь душевой.

Карина замерла, сжалась вокруг него.

— Слышишь? — прошептала она.

— Да.

— Не останавливайся. — Она оглянулась через плечо, и в глазах её горело то самое, ради чего она всё это и затеяла. — Пусть слышат.

Виктор вошёл глубже, и Карина вскрикнула — уже не сдерживаясь, звонко, в пустой коридор.

Он накрыл её рот ладонью, но она мотнула головой, высвободилась и, обернувшись через плечо, прошептала:

— Нет. Пусть слышат. Я хочу, чтобы весь этаж знал.

И он перестал её сдерживать.

Толчки стали резче, глубже, и кровать заходила под ними, скрипя в такт. Карина стонала в голос, упираясь ладонями в покрывало, и каждый её всхлип улетал в приоткрытую дверь, в тёмный коридор, где ещё недавно хлопнула дверь душевой. Виктор вцепился в её бёдра, притягивая на себя, и чувствовал, как она сжимается вокруг него — горячо, узко, жадно.

— Ещё, — выдохнула она. — Глубже. Я так долго этого ждала.

Он наклонился, прижался грудью к её спине, зарылся губами в светлые волосы. Пахло её духами и потом, и этот запах ударил в голову сильнее виски. Карина прогнулась ниже, подставляясь, и он взял её за грудь — сжал, прокатив сосок между пальцев. Она вскрикнула и задрожала.

— Так, — бормотала она. — Вот так, Витя. Не останавливайся.

Где-то за дверью послышались шаги. Медленные, осторожные, будто кто-то шёл по коридору и, поравнявшись с её комнатой, замедлился. Карина замерла, вскинув голову, и в наступившей на секунду тишине было слышно, как скрипнула половица — совсем рядом, за стеной.

А потом шаги стихли.

— Стоит, — прошептала она, и в голосе её было столько торжества, что Виктор не сдержался. Он вошёл до упора и задвигался снова, быстро, без жалости, и Карина закричала — в подушку, в скомканное покрывало, в пустоту, куда-то между стоном и всхлипом.

Она кончила первой — резко, выгнувшись дугой, сжав его внутри так, что у Виктора потемнело в глазах. Он держал её, пока она дрожала, не давая упасть, и сквозь эту дрожь чувствовал, как её тело отпускает, обмякает, как стихает её крик, переходя в тихие, рваные вздохи.

Потом он развернул её к себе лицом.

Карина смотрела на него затуманенными глазами, губы припухли, по щекам разлился румянец. Она обхватила его за шею, и он подхватил её под ягодицы, поднял, прижав спиной к двери. Дверь качнулась, приоткрылась ещё шире.

— Прямо здесь, — выдохнула она, обвивая его ногами. — Прямо у двери.

Он вошёл в неё снова, и Карина застонала, запрокинув голову к косяку. Дверь под её спиной вздрагивала при каждом толчке, и в пустом коридоре этот звук разносился далеко, как приглушённый стук чужого сердца.

Виктор чувствовал, как нарастает в нём горячая, тугая волна. Он вжимался в неё, ловил её стоны губами, и когда Карина вскрикнула снова — тихо, над самым его ухом, — он кончил, глухо застонав, уткнувшись ей в плечо.

Несколько секунд они стояли так, прижатые друг к другу, не разнимая объятий. Дыхание выравнивалось. За дверью было тихо — то ли тот, кто слушал, ушёл, то ли так и стоял, затаившись.

Карина первой пошевелилась. Провела ладонью по его мокрой спине, потом по волосам, откинула их с его лба.

— Теперь тебе точно нравятся мои игры, — прошептала она.

Виктор поднял голову, встретил её взгляд.

— С чего ты взяла?

— С того, что ты пришёл. — Она улыбнулась — устало, но по-настоящему. — И с того, что не ушёл, когда услышал шаги за дверью.

Он опустил её на пол. Карина пошатнулась, и он придержал её за талию. Она, всё ещё голая, прошла к кровати, легла, потянула его за руку.

— Останься, — сказала она. — До утра.

Виктор лёг рядом, и она прижалась к нему, устроив голову у него на плече. Ночник бросал на потолок тёплый оранжевый круг. Где-то в коридоре снова хлопнула дверь — на этот раз дальняя.

Карина опустила голову обратно, вздохнула.

Они лежали в тишине. За окном уже начинало сереть, и сквозь щель в шторах пробивался холодный предрассветный свет. Виктор слушал её ровное дыхание и чувствовал, как усталость накрывает его, тяжёлая и тёплая.

— Спасибо, — сказала Карина едва слышно. — За сегодня. За конкурс. За то, что пришёл.

Он не ответил. Только притянул её ближе и закрыл глаза.

Через несколько минут она уже спала, а Виктор ещё долго смотрел в потолок, думая о том, что завтра — вернее, уже сегодня — ему предстоит решить, что делать с Гришей, с клубом, с отцом Лизы и со всей этой жизнью, которая, кажется, только начинала по-настоящему разгоняться.

Глава 26

Всю неделю после конкурса Виктор жил как на подъёме — дела шли сами, без нажима.

Днём были пары, вечером — то Гриша, то письма от Карины с намёками, то Лиза с фотографиями Кезы. А в голове крутилось одно и то же: надо собрать своих. Всех, кто вытащил этот номер, — танцоров, светотехников, Диму, Катю, Карину. Не для отчётности, а потому что так правильно.

Он снял помещение в среду — подвальный зал в бывшем заводском клубе, недалеко от университета. Хозяин, лысый мужик в растянутом свитере, долго смотрел на деньги, потом всё-таки кивнул и вывел из стены два старых диско-шара, которые крутились под потолком и бросали по стенам цветные пятна.

— Музыка своя будет, — сказал Виктор.

— Хоть своя, хоть чужая, — вздохнул мужик. — Только по стенам не бить и после себя убрать.

В пятницу вечером он позвал всех в общий чат, который завёл ещё перед конкурсом. Написал коротко: «В субботу, шесть вечера, адрес. Отмечаем. Явка обязательна». Ответом посыпались стикеры, восклицательные знаки и один длинный голосовой от Тимура, в котором тот сначала смеялся, а потом говорил, что придёт с двумя друзьями.

— С двумя? — переспросил Дима, читая через плечо. — Он что, не понял, что это закрытая пьянка?

— Пусть приводит, — сказал Виктор. — Тесно не будет.

В субботу они приехали к трём. Дима тащил колонку, Маруся — два пакета с зеленью и помидорами, Карина — коробку с посудой, которую забрала у тётки на первом этаже, а Катя — гирлянду на батарейках и моток ленты.

Зал выглядел сиротливо: голый бетон, сцена-пятачок в углу, батареи под потолком и запах сырости, который не выветривался даже от открытых окон. Виктор оглядел всё это и сказал:

— Через час будет не узнать.

Они и правда управились за час. Дима собрал колонку и вывел первые пробные такты — бас прокатился по залу, отдался в пустоте, и стены будто сразу стали ниже. Маруся с Катей натянули гирлянду по стене, Карина расставила посуду на сдвинутых столах, а Виктор накрывал на фуршет: нарезка, сыр, бутылки, лимонад для тех, кто за рулём, вино для остальных. Денег ушло прилично, но он об этом не думал.

— Слушай, — Дима подошёл, вытирая руки о штаны. — Ты не в обиду, но откуда столько? Помещение, стол, бухло… Я спрашиваю не чтобы подколоть.

Виктор посмотрел на него спокойно.

— С подработки. Ты же знаешь, где я работаю.

— Знаю, что ты говоришь «в администрации клуба». Больше ничего не знаю. — Дима пожал плечами. — Ладно. Скажешь, когда захочешь.

— Скажу, — ответил Виктор. — Когда моё место станет более значимым.

Дима хмыкнул и пошёл помогать Марусе с гирляндой.

К шести начали подходить. Первым явился Тимур — действительно с двумя ребятами, высокими, стрижеными, в одинаковых чёрных куртках. За ними светотехники: девушка с пультом в прошлом, теперь без пульта, в платье и с непривычно распущенными волосами, и её напарник, который принёс торт в коробке и сразу поставил его на стол.

Потом подтянулись остальные — по одному, по двое, из метро, с такси, кто-то с коробкой конфет, кто-то просто с улыбкой. К семи в зале было шумно и тесно, и Виктор, стоя у стола с бутылками, чувствовал, как внутри теплеет: они правда пришли.

Обнимались при встрече так, будто не виделись год, а не неделю. Тимур обходил зал, как хозяин, и хлопал каждого по плечу. Девушка с пультом повисла на шее у танцорши с длинными волосами, и обе смеялись, не разжимая объятий.

— За первое место! — крикнул кудрявый, поднимая стакан.

— За первое! — отозвался зал.

Виктор поднял свой стакан, но пить не стал, только пригубил. Ему нравилось смотреть.

Включили музыку — сначала тихую, тянущую, потом всё громче, и к половине восьмого зал уже танцевал. Танцоры выходили в круг по двое, по трое, показывали то, что умели, но без сцены и без нервов: горячие тела, тягучее удовольствие. Справа кружились Дима с Марусей — он неуклюже поднимал её за талию, она хохотала и хлопала его по плечу. Вдалеке, у колонки, стояли Катя с Кариной и о чём-то шептались, изредка поглядывая в сторону Виктора.

Он поймал взгляд Карины и поднял бровь. Она не отвела глаз, только улыбнулась медленно, как умела одна она, и снова повернулась к Кате.

Виктор отошёл к фуршету, налил себе минеральной, прислонился к стене. Свет от диско-шаров ходил по потолку, где-то в глубине зала кто-то уронил стакан и рассыпался смехом. Он думал о том, что давно не чувствовал себя так спокойно. Всё складывалось: конкурс выигран, деньги есть, родители рядом, отец идёт на поправку, девушки — вот они, кружат по залу, и ни одна из них не смотрит на него с упрёком.

Правда, иногда в голове проскакивала мысль, что клуб «Честь» — не то место, где стоит задерживаться. Слишком много денег, слишком мало правил. Но пока он не видел выхода лучше.

Виктор бы закурил, — но курить он бросил, ещё в той, прошлой жизни, и потому просто стоял, глядя, как в зале кружат люди.

Через полчаса к нему подошла Катя.

— Хватит тебе стенку подпирать, — сказала она и взяла его за руку. — Пойдём.

Она вывела его на середину зала. Музыка как раз сменилась — с быстрой на медленную, тягучую, с женским голосом и виолончелью где-то на дне. Тимур, стоявший у колонки, заметил их и махнул рукой, убавляя громкость.

Катя прижалась к Виктору. Голова её пришлась ему под подбородок, ладони легли на плечи, и они закачались — медленно, вразнобой, не попадая в такт. Ей было всё равно. Она закрыла глаза.

— Спасибо, — сказала она тихо. — За всё. За конкурс, за то, что вообще меня позвал в это.

— Это я должен благодарить. Без тебя не было бы ни номера, ни людей.

— Было бы, — возразила она. — Ты бы нашёл.

Он провёл ладонью по её спине, по тонкой ткани платья, и Катя вздохнула, прижимаясь теснее.

— Слушай, — сказала она вдруг, подняв голову. Глаза у неё блестели — от света шаров, а может, и не только. — У меня к тебе просьба.

— Говори.

— Мне нужно забрать кое-что из подсобки. Мы там сложили все вещи, ткани, реквизит. — Она чуть улыбнулась. — Проводишь?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Пойдём.

Катя отстранилась, но прежде чем уйти, быстро опустила руку и сжала ему ягодицу — коротко, крепко, не глядя ему в глаза. Потом развернулась и растворилась в толпе у сцены.

Виктор постоял секунду, глядя ей вслед, и медленно выдохнул.

Он не пошёл сразу. Налил себе ещё минеральной, отпил половину, потом его перехватил Тимур — стал рассказывать, что двое его ребят занимаются боксом, а Виктор как раз интересовался украдкой про новый спорт. Виктор кивал, отвечал односложно, а сам краем глаза посматривал в угол зала, где за низкой дверью была та самая подсобка.

— Ты меня слушаешь? — спросил Тимур.

— Слушаю. После праздника. Вы отдыхайте пока, а потом обязательно досконально пообщаемся!

Тимур усмехнулся, хлопнул его по плечу и отстал.

Виктор поставил стакан на стол и пошёл через зал. Мимо проплыли Дима с Марусей — теперь уже почти в обнимку, оба красные и счастливые. Мимо светотехник, танцующие с бокалами в руках. Никто его не окликнул, и это было к лучшему.

Дверь подсобки была приоткрыта. Изнутри — ни звука, ни света, только полоса тёмного воздуха, в которой угадывались сложенные в углу рулоны ткани, стол и штабеля пластиковых стульев.

Виктор шагнул внутрь и притворил за собой дверь.

В подсобке пахло пылью и нагретым пластиком. Свет из-под двери ложился на бетон узкой полосой, и в этом сумраке Виктор не сразу разобрал, что в комнате он не один.

Два силуэта стояли у стола — неподвижно, лицом к нему.

Он успел сделать только полшага, как тот, что был ближе, шагнул навстречу, взял его лицо в ладони и поцеловал. Губы были мягкие, чуть влажные от вина, а запах — сладкий, пудровый — Виктор узнал мгновенно, раньше, чем узнал бы голос.

Карина.

Она целовала его жадно, без предисловий, пятясь и увлекая за собой, пока его спина не упёрлась в стол. Ладони её скользнули по его груди, потом ниже, к ремню, и тут же за спиной раздался лёгкий шорох.

Второй силуэт отделился от стены, пошумел щеколдой на двери и подошёл вплотную.

Тонкие пальцы легли ему на затылок, а потом по телу прошла чужая ладонь — по животу, по бёдрам. Катя прижалась к его спине, прижалась щекой между лопаток, и он услышал, как она выдохнула — коротко, облегчённо, будто долго держала в себе воздух.

— Мы договорились ещё в зале, — прошептала она ему в спину. — Ты не против?

Виктор не ответил. Он перехватил её руку, сжал запястье, и это было ответом; Катя тихо засмеялась и стала расстёгивать пуговицы на его рубашке — сзади, наугад, торопясь.

Карина уже справилась с ремнём. Она присела, стянула с него джинсы вместе с бельём до колен, и на секунду снизу вверх посмотрела на него — тот самый взгляд, острый и довольный, который он знал наизусть.

Потом наклонилась и провела языком.

Виктор задохнулся, упёрся ладонями в столешницу. Карина взяла его в рот медленно, до половины, отпустила, снова взяла — глубже, а сзади Катя уже стягивала с себя платье, и шёлк зашипел, сползая на пол. Она прижалась к его спине голой грудью, повела по ней сосками, и её ладонь легла поверх Карининой, соединившись в одном движении.

— Тише, — шепнула Катя, когда он глухо застонал. — Там музыка. Но всё равно тише.

Карина отстранилась, вытерла губы тыльной стороной ладони и поднялась.

— На стол, — сказала она. — Или лучше на стулья.

Виктор обернулся. В углу штабелем стояли пластиковые стулья — четыре, перевёрнутые друг на друга. Он скинул верхний, второй, поставил их рядом. Карина стянула с себя футболку через голову и осталась в одних трусиках; в свете полоски из-под двери её тело казалось вылепленным — плечи, талия, бёдра.

Она села на стул верхом, лицом к спинке, и обернулась.

Виктор вошёл в неё стоя, держа за бёдра, и Карина выдохнула, вцепившись в спинку стула. Она не сдерживалась, но и не кричала — только стонала в такт, глухо, себе под нос.

Виктор смотрел на спину Карины, изогнутую в дугу, — и ритм его сбивался, потому что зрелище было сильнее, чем любое касание.

— Не останавливайся, — выдохнула Карина и оглянулась через плечо.

У Виктора и не было такой мысли.

Через минуту Карина выгнулась до возможного предела, задрожала, и её стоны стали рваными, а потом оборвались — она обмякла на стуле, уронив голову на скрещённые руки. Катя поднялась, вытерла лицо ладонью, улыбнулась ему через плечо Карины.

— Теперь я, — сказала она.

Она легла спиной на стол, и Виктор накрыл её собой. Катя обхватила его ногами, притянула к себе, и он вошёл — плавно, глубоко, чувствуя, какая она узкая и горячая. Она вскрикнула и тут же прижала ладонь к своему рту.

Карина не осталась в стороне. Она подошла, встала у края стола, наклонилась и стала целовать Катю — глубоко, влажно, — а вторая её рука легла на грудь Виктора, потом скользнула ниже, поглаживая там, где он входил в Катю. Катя застонала в поцелуй, зарылась руками в светлые волосы Карины, и её бёдра поднялись навстречу.

Ритм стал жёстче. Виктор держал её за талию, вбиваясь глубже, и Катя принимала каждый толчок, кусая губу, глядя ему в глаза поверх плеча Карины. Он чувствовал, как внизу живота собирается горячая, плотная волна.

— Внутрь не надо, — вдруг сказала Катя, тяжело дыша. — Я не на таблетках.

Он кивнул. Ещё несколько движений — и он вышел, излился ей на живот, глухо застонав, уткнувшись лбом ей в плечо. Карина тут же наклонилась и провела языком по её коже, собирая, и Катя вздрогнула, засмеялась, оттолкнула её ладонью.

— Всё, — выдохнула она. — Хватит. Я так больше не могу.

Они расползлись по стульям и столу — раздетые, потные, тяжело дышащие. За дверью гудела музыка, кто-то стучал в бубен, и голос Тимура что-то громко командовал.

Карина первой заговорила.

— Ну что, — сказала она, глядя в потолок. — У всех всё было в первый раз?

Катя фыркнула.

— У меня точно.

— И у меня, — сказала Карина. — Никогда бы не подумала, что так получится.

Катя повернула к Виктору голову, лежащую на столе.

— Ты в курсе, что мы обе на тебя запали, да?

— Ага, — отозвался он, всё ещё не отдышавшись. — Догадался.

— И что делать будешь?

Он не успел ответить.

В кармане джинсов, на полу, завибрировал телефон.

Виктор наклонился, выудил телефон из кармана джинсов, лежавших комом на полу.

На экране светилось «Мама».

Он выпрямился — сразу, как будто в спину воткнули стержень. Катя и Карина смотрели на него из полумрака, и он видел, как улыбки сползают с их лиц.

— Да, мам.

— Витя! — Голос был не такой, как всегда. Высокий, рваный, с присвистом на вдохе. — Витя, пожар! Дом горит!

Он не сразу понял слова. Просто услышал крик — и всё внутри оборвалось, будто в комнате разом выключили звук.

Конец