SexText - порно рассказы и эротические истории

Няня для миллиардера. Серия: Няня эротика










 

Глава 1. Кира

 

Если бы мне неделю назад сказали, что я буду стоять у кованых ворот особняка в Репино с чемоданом на сломанном колесе, шестилетним сыном и пластиковым динозавром без ноги, я бы ответила одно: «Ну, хоть не под мостом».

— Мам, — Тёма задрал голову и разглядывал ворота так, будто за ними жил Кощей. — А тут король живёт?

— Тут живёт работодатель, зайчик. Это хуже.

— Почему?

— Короля хотя бы можно свергнуть.

Телефон в кармане завибрировал третий раз за утро. Номер я знала наизусть, хоть и не сохраняла: «Финансовая служба взыскания». Девушка с голосом робота-пылесоса каждый день вежливо интересовалась, когда я собираюсь вернуть миллион двести, которые мой бывший компаньон Стасик снял с нашего общего счёта, прежде чем улететь в Таиланд «искать себя». Себя он, видимо, нашёл, а деньги нет.

Я сбросила звонок, поправила волосы и нажала кнопку домофона.

— Кира Андреевна? — ответил женский голос, мягкий, как сливочный крем. — Проходите, мы вас ждём.

Ворота разъехались. Тёма прижал к груди Хромыча (так звали динозавра, ногу ему отгрыз соседский шпиц) и шепнул:

— Хромыч боится.

— Скажи Хромычу, что мы с ним в одной лодке.

Дом был огромный, светлый, весь из стекла и камня, с соснами вокруг и видом на залив. Всё в нём было красиво, дорого и пусто, как в рекламе ипотеки. Даже снег на дорожке лежал так ровно, будто его укладывали по линейке.Няня для миллиардера. Серия: Няня эротика фото

На крыльце нас ждала женщина лет тридцати пяти. Светлое каре, бежевый кашемир, улыбка на миллион. Не знаю чего, но на миллион.

— Инга, — она протянула руку с идеальным маникюром. — Сестра Анны, покойной жены Максима Сергеевича. Я помогаю с девочкой. А это, значит, ваш сын?

— Тёма, — сказала я. — В агентстве говорили, что с ребёнком нельзя, но вы сами разрешили, и я вам очень благодарна. Садик закрыли на карантин, оставить не с кем…

— Что вы, что вы. — Инга присела перед Тёмой, и улыбка стала ещё шире. — Соне нужна компания. Она ведь у нас не разговаривает. Уже восемь месяцев.

Сказано это было легко, как про погоду.

— А ты разговариваешь? — спросила она Тёму.

— Ещё как, — ответил мой сын. — Мама говорит, что меня надо выключать на ночь, как роутер.

Инга засмеялась. Смех был красивый, звенящий, а глаза не смеялись совсем. Я это заметила и тут же себя одёрнула: Кира, ты устала, тебе мерещится. Человек тебя выручил.

В холле пахло хвоей и чем-то пряным. Из кухни выплыла полная женщина в фартуке, раскрасневшаяся и с полотенцем на плече.

— Ой, детёныш! — всплеснула она руками, увидев Тёму. — Худющий какой! Ты пирожки с капустой ешь?

— Я всё ем, — честно ответил Тёма. — Кроме брокколи. Брокколи — это деревья для гномов, их есть жестоко.

— Валентина Петровна, — представилась женщина, сунула мне тёплую ладонь и шепнула: — Ты, деточка, не бойся. Тут только с виду холодильник.

— Валентина Петровна, — пропела Инга, — Кира Андреевна здесь работать будет, а не чаи гонять. Покажите ей комнату за кухней. Ту, маленькую.

«Маленькая» оказалась бывшей кладовкой с узкой кроватью и окном на мусорные баки. Валентина Петровна поджала губы, но промолчала.

— Здесь раньше жила прошлая няня, — сказала Инга. — Продержалась две недели. Я надеюсь, вы не из тех, кто ворует столовое серебро. — Пауза. — Шучу, конечно.

— Конечно, — улыбнулась я. — Я больше по золоту.

Валентина Петровна хрюкнула в полотенце. Улыбка Инги на долю секунды застыла, а потом вернулась на место.

— Соня в гостиной. Знакомьтесь. Максим Сергеевич вернётся вечером.

* * *

Соню я нашла не сразу. Гостиная была размером с мою бывшую кондитерскую, только в два раза выше, с роялем, камином и огромной ёлкой, на которой не висело ни одной игрушки. Голая ель посреди декабря. Мне стало не по себе, будто я увидела чужую боль раньше, чем мне разрешили на неё смотреть.

Девочка сидела под роялем, обхватив колени. Тёмные кудряшки, пижама с зайцами в два часа дня и глаза огромные, серьёзные, как у взрослой.

Я опустилась на ковёр, но подходить не стала.

— Привет, Соня. Я Кира. Можно я тут посижу? Ковёр у вас очень мягкий, а у меня ноги устали.

Тишина.

Тёма, конечно, ждать не стал. Он сразу полез под рояль, как к себе домой.

— Привет. Это Хромыч. Он динозавр. У него одна нога, потому что её съела собака. Но он не плачет. Ну, иногда плачет, ночью, когда никто не видит. Хочешь подержать?

Соня смотрела на динозавра долго, наверное, целую минуту. Потом медленно протянула руку и взяла его. Погладила то место, где должна была быть нога.

— Ему не больно уже, — серьёзно сказал Тёма. — Просто он скучает по ноге. Как ты по маме, наверное.

Я задержала дыхание. Ну всё, сейчас она заплачет, или убежит, или…

Соня прижала Хромыча к себе и положила голову Тёме на плечо.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я отвернулась к голой ёлке и очень долго её разглядывала, пока глаза не высохли.

* * *

Вечером мы втроём сидели на кухне. Валентина Петровна кормила детей пирожками, Тёма рассказывал Соне, почему пингвины не летают («у них кредит на крылья не одобрили»), и мне вдруг показалось, что всё будет нормально. Я заработаю, закрою долг, Тёма пойдёт в школу, и жизнь наладится.

Потом хлопнула входная дверь.

— Максим Сергеевич приехал, — шепнула Валентина Петровна и зачем-то перекрестилась.

Я встала, одёрнула свитер, взяла со стола чашку с недопитым чаем, просто чтобы чем-то занять руки, и вышла в холл. Буду вежливой и профессиональной. Здравствуйте, я Кира, у меня рекомендации, медкнижка и железные нервы.

Он стоял ко мне спиной и стряхивал снег с плеч. Высокий, тёмное пальто, тёмный затылок.

Первым меня догнал запах. Кедр, перец и что-то горькое, как жжёный сахар. Этот одеколон я семь лет обходила в магазинах по дуге. Однажды в метро так пах незнакомый мужчина, и я вышла на чужой станции, потому что не могла дышать.

«Совпадение, — сказала я себе. — Мало ли кто…»

Он обернулся.

Чашка выскользнула из пальцев. Я не уронила её, а просто перестала держать, будто руки разом забыли, как это делается. Звон, брызги чая на светлом мраморе, осколки у моих ног. Я этого почти не слышала, потому что в ушах загудело, как в самолёте при посадке.

Максим.

Седины у висков, которой раньше не было. Те же серые глаза, только теперь холодные, как залив в ноябре. И тонкий шрам над бровью. Он упал с велосипеда, когда вёз мне в три часа ночи лекарство от температуры. Я сама заклеивала ему этот шрам пластырем-бабочкой и ревела, а он смеялся: «Кирюш, до свадьбы заживёт».

До свадьбы не дошло.

Память ударила, как волна в шторм. Его рука у меня на затылке. Крыша общаги, клубника, рассвет над Невой. Его голос: «Ты моя, слышишь? Навсегда». И наша последняя ночь, перед его отъездом на практику. Мы до рассвета просидели на крыше, а потом он уснул, а я не могла. Лежала и смотрела на него: одна рука свесилась с кровати, на губах полуулыбка, ресницы, которым позавидовала бы любая девчонка. Любовалась, как дура, и думала, что у нас впереди вся жизнь. А через неделю складывала вещи в спортивную сумку в пустой комнате, где подушка всё ещё пахла им. Двадцать звонков подряд и двадцать раз «абонент недоступен». Как положила ключи на стол. Как стояла в дверях и смотрела на его свитер на спинке стула. Как зажимала себе рот ладонью, чтобы не завыть, и всё равно ушла. Потому что так было надо. Потому что мне не оставили выбора.

Семь лет я репетировала эту встречу. В ванной, в автобусе, ночами, глядя в потолок. Я знала, что скажу ему, если он вдруг появится: спокойно, с достоинством, может быть, даже с улыбкой. Все отрепетированные слова сейчас высыпались из головы, как мелочь из дырявого кармана, и ни одного не осталось.

Колени стали ватными. Я схватилась за перила лестницы, будто палуба ушла вбок.

Максим тоже меня узнал. Он сделал шаг ко мне, резкий, почти бросок, словно хотел схватить меня за плечи, проверить, настоящая ли я. И сам себя остановил. Я видела, как он это делает: сжал кулаки, дёрнулся желвак, по лицу прошла судорога, а потом всё закрылось, как будто захлопнулась стальная дверь. Передо мной стоял чужой, ледяной человек с глазами Максима.

— Кира, — сказал он.

Охрипшим, низким голосом. Моё имя прозвучало так, будто ему было больно его выговаривать. Будто он семь лет держал его во рту и не произносил.

Я хотела ответить, но горло перехватило, и я смогла только сглотнуть. Сердце колотилось так сильно, что, кажется, было видно сквозь свитер. «Дыши, Кира, — приказала я себе. — Ты не имеешь права развалиться. Не сейчас, не перед ним. Там, на кухне, твой сын».

Мой сын.

Внутри всё обледенело от ужаса, потому что я вдруг поняла, что сейчас будет.

— Максим Сергеевич, — выговорила я. Голос был чужой, тонкий, но держался, как канат над пропастью. — Я новая няня.

Он смотрел на меня так, что хотелось одновременно убежать и подойти ближе. В его взгляде было столько всего: злость, вопрос, обида, которая за семь лет так и не остыла. И где-то на самом дне то, во что я запретила себе верить ещё тогда, в ту ночь.

За моей спиной зашлёпали босые ноги.

«Нет, — взмолилась я. — Пожалуйста, нет. Только не сейчас».

Тёма выскочил в холл с пирожком в одной руке и Соней в другой.

— Мам, Соня спрашивает… ну, не спрашивает, но я понял… можно Хромыч будет спать у неё? Ой. — Он увидел осколки. — Мам, ты разбила чашку? Это на счастье, да? Валентина Петровна говорит, что если бьётся, то на счастье.

Максим перевёл взгляд на дочь, которая держала за руку чужого мальчика и, кажется, впервые за много месяцев не пряталась. Потом на мальчика.

Я видела, как его взгляд медленно скользит по лицу Тёмы. Тёмные вихры, которые ничем не пригладишь. Упрямый подбородок. Брови вразлёт, точно такие же, как у того, кто сейчас на них смотрел. И привычка чуть щуриться левым глазом, когда он чего-то не понимает. Максим щурился точно так же, всегда.

Я видела, как он считает. Секунда. Две. Три.

С его лица ушла вся краска.

Мне хотелось закрыть Тёму собой, схватить его в охапку и бежать отсюда босиком по снегу. Но я стояла среди осколков и не могла пошевелиться.

— Сколько ему лет? — очень тихо спросил Максим.

 

 

Глава 2. Максим

 

— Пять, — сказала она.

И коснулась мочки уха.

Семь лет прошло, а я помнил этот жест. Так она делала, когда врала мне про цену новых сапог, про то, что не плакала, про то, что ей не страшно на колесе обозрения. Она всегда врала плохо. Это было одним из тех качеств, за которые я её любил.

— Мам, мне шесть! — возмутился мальчик. — У меня же был день рождения в декабре! С тортом-трактором!

Тишина в холле стала такой плотной, что её можно было резать.

Декабрь. Она ушла в марте. Пятнадцатого марта, во вторник, я до сих пор помню дату, как дату аварии. Март, апрель, май… Я считал месяцы, как считают ступеньки в темноте, и каждая ступенька опускала меня ниже.

Сходилось. Всё сходилось.

— Валентина Петровна, — сказал я, и голос прозвучал так ровно, что я сам себе удивился. В переговорных так же: чем хуже дела, тем спокойнее тон. — Уложите детей, пожалуйста. Обоих. А вы, — я наконец посмотрел на неё, — зайдите ко мне в кабинет.

«Вы» далось мне тяжелее, чем любая сделка за последние годы.

* * *

В кабинете я налил себе виски и не выпил. Просто держал стакан, как она держала свою чашку, чтобы чем-то занять руки. Руки хотели другого. Они хотели либо трясти её за плечи, пока она не объяснит, либо затащить в себя и не отпускать никогда. Я не знал, чего хочу сильнее, и это бесило больше всего.

Она вошла без стука. Закрыла дверь и прислонилась к ней спиной, будто оставляла себе путь для отступления.

Она похудела. Исчезла девчоночья пухлость щёк, которую я любил кусать. Под глазами тени, свитер с растянутым воротом, на руках ни одного кольца. И она всё равно была самой красивой женщиной, которую я видел. Я ненавидел себя за эту мысль.

— Я уйду завтра утром, — сказала она. — Я не знала, что это твой дом. Агентство дало только адрес и имя Инги.

— Конечно, — сказал я. — В Репино ведь столько домов с неговорящими детьми и вдовцами-миллиардерами. Легко перепутать.

Она вскинула подбородок. Вот она, моя Кира. Хотя нет, уже давно не моя.

— Думай, что хочешь. Мне от тебя ничего не нужно. Ничего и никогда не было нужно.

— Ничего, — повторил я. — Понятно. Поэтому ты ушла ночью, без записки, и поменяла номер. Чтобы тебе случайно ничего от меня не досталось.

У неё дрогнули губы. На секунду мне показалось, что она сейчас скажет что-то настоящее, то, чего я ждал семь лет. Но она лишь скрестила руки на груди.

— Это уже неважно. У тебя жена… была. У меня сын. У каждого своя жизнь.

«У меня сын». Не «у нас». Она сказала это слишком быстро, слишком готово, как фразу, которую долго учили наизусть.

Я поставил стакан. Подошёл к окну, за которым в темноте лежал залив, чёрный и тихий. Смотреть на неё было опасно.

— Ты никуда не уйдёшь.

— Извини?

— Моя дочь восемь месяцев ни с кем не разговаривает. Она не даёт себя обнять ни бабушке, ни тёте. Мне тоже не даёт. — Я замолчал, потому что на этом месте всегда перехватывало горло. — Сегодня она держала за руку твоего сына. И не пряталась под роялем, когда я вошёл. Впервые с апреля. Так что ты останешься. Контракт на три месяца, оплату удвою.

— Я не продаюсь, Максим.

Тут я всё-таки обернулся.

— Раньше ты так и сказала бы. Вот только теперь, судя по чемодану на трёх колёсах и телефону, который ты сбрасываешь каждые десять минут, у тебя нет выбора. И у меня нет. Так что давай не будем изображать гордость. Для неё у нас обоих слишком поздно.

Я видел, как удар достиг цели. Она побелела, и глаза заблестели. Но не слезами, а тем самым блеском, перед которым она однажды вылила мне на голову кастрюлю окрошки.

— Хорошо, Максим Сергеевич, — очень тихо сказала она. — Три месяца. Ради Сони. Не ради твоих денег. И ещё одно: мой сын к тебе не имеет никакого отношения. Запомни это.

И снова коснулась мочки уха.

Дверь за ней закрылась без стука. Я взял стакан и запустил им в камин. Стекло разлетелось, огонь вспыхнул синим. На счастье, как сказал бы её сын.

Её сын.

* * *

Восемнадцатого марта я вернулся с практики счастливым идиотом. Десять дней на испытательной станции под Зеленогорском, куда кафедра отправила меня со студентами: недосып, мазут под ногтями и телефон, который там почти не ловил. В кармане куртки лежало кольцо, дешёвое, с крошечным фианитом. На настоящее у студента-стартапера тогда не было денег. Вечером я собирался сделать предложение на той самой крыше.

Дома на столе лежали ключи. Шкаф стоял полупустой. Телефон был вне зоны доступа, навсегда.

Три года я её искал. Сначала сам, потом, когда появились деньги, через людей. Она будто испарилась. Мать сказала мне тогда: «Сынок, такие девочки уходят, когда понимают, что денег не будет. Отпусти». Я не отпустил. Я просто научился жить с дырой в груди и заливать её работой.

Потом была Анна. Добрая, тихая Анна, которая знала про дыру и ни разу меня за неё не упрекнула. Я не смог дать ей того, что она заслуживала. А в апреле она сорвалась с обледеневшей террасы, пока я был в Дубае на переговорах. Вина лежала на мне камнем, и я её не снимал.

И вот теперь в моём доме спал шестилетний мальчик с моими бровями.

* * *

Инга постучала около полуночи. В шёлковом халате, с чашкой травяного чая, который я ненавидел, но каждый вечер вежливо брал.

— Ты не спишь, — она поставила чашку на стол и собрала с ковра осколки стакана, ни о чём не спрашивая. Инга всегда умела не спрашивать. — Это из-за новой няни?

— Ты знала, кто она?

Она вскинула на меня чистые голубые глаза. Глаза Анны. Иногда мне становилось от этого физически плохо.

— Кто она? Агентство прислало три анкеты, у неё были лучшие отзывы. А что, вы знакомы?

Я ничего не ответил. Инга помолчала, потом присела на подлокотник моего кресла. Близко. От неё пахло теми же духами, что носила Анна. Раньше я думал, что это невинное сестринское сходство вкусов.

— Максим, я не хотела говорить… — начала она так, как начинают люди, которые очень хотят сказать. — Но я сегодня случайно слышала, как она говорила по телефону. У неё долги. Коллекторы, большие суммы. Я, конечно, ничего не утверждаю… Но вдруг это не случайность? Найти нужный дом несложно. Дети — идеальный ключ к мужчине. Особенно к мужчине, который потерял жену.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Её пальцы легко коснулись моего плеча.

— Я просто не хочу, чтобы тебе снова было больно. Ты и так столько вынес. Аня бы хотела, чтобы кто-то о тебе позаботился.

Я мягко снял её руку со своего плеча.

— Спасибо, Инга. Иди спать.

Она ушла, а слова остались. Долги. Не случайность. Дети — ключ. Я не хотел в это верить, но деловая часть моего мозга, которая сделала меня богатым, уже раскладывала факты по полочкам. И факты выглядели паршиво.

* * *

В три часа ночи я спустился на кухню за водой, или сделал вид, что за водой. На самом деле мне нужно было пройти мимо комнаты за кухней. Зачем, я сам не знал.

На кухне горела подсветка над плитой. За огромным дубовым столом, подобрав под себя ноги в пижаме с ракетами, сидел мальчик и сосредоточенно ел пирожок.

Мы уставились друг на друга.

— Я не ворую, — на всякий случай сообщил он. — Валентина Петровна сказала, что если ночью проснусь и захочу есть, то пирожки под полотенцем. Я проснулся. И захотел.

— Логично, — сказал я.

Надо было уйти. Вместо этого я налил себе воды и сел напротив. Мальчик подвинул ко мне тарелку.

— Бери. С капустой вкуснее, чем с повидлом. А почему ты не спишь? Тоже есть захотел?

— Вроде того.

Я взял пирожок. Он кивнул, довольный, как хозяин, угостивший гостя.

— А Хромыч теперь спит у Сони. Я ей разрешил. Только на одну ночь, а то он без меня скучает. — Он помолчал. — А ты её папа?

— Да.

— Повезло ей. А у меня папы нет. Мама говорит, он очень далеко. А я думаю, он космонавт. Потому что космонавты очень далеко и там нет связи. Поэтому он и не звонит.

Пирожок стал поперёк горла.

— А если он вернётся, — мальчик задумчиво собирал пальцем крошки со стола, — я ему всё простил. Даже что на день рождения не приходил. Но пусть сначала покажет ракету.

Он поднял на меня глаза и чуть прищурил левый.

— Ты чего? У тебя глаза мокрые.

— Лук, — сказал я хрипло. — В пирожке.

— Там нет лука, там капуста, — строго сказал он и вдруг, совершенно как взрослый, накрыл мою руку своей липкой ладошкой. — Ничего. Мама говорит, плакать не стыдно, стыдно врать.

Хорошая фраза, Кира. Хорошая фраза для женщины, которая сегодня дважды трогала мочку уха.

Я отвёл мальчика до двери его комнаты. Там в полоске света на узкой кровати спала Кира, не раздевшись, с телефоном в руке и мокрыми дорожками на щеках. В кладовке моего дома, с окном на мусорные баки.

Кто, чёрт возьми, поселил её сюда?

— Спокойной ночи, — шепнул мальчик и полез к матери под бок. — И не грусти. Твой Космонавт тоже когда-нибудь вернётся.

Я стоял в тёмном коридоре, пока не онемели ноги.

Мне нужно было знать правду, и я её узнаю, чего бы это ни стоило. И если она семь лет прятала от меня сына, то пусть уж лучше окажется права Инга. Потому что иначе я не знал, как с этим жить.

 

 

Глава 3. Кира

 

Глава 3. Кира

Первая ночь в доме миллиардера научила меня двум вещам. Первое: мусорные баки под окном вывозят в шесть утра, с лязгом и народными песнями в исполнении водителя. Второе: плакать можно и во сне, если днём тебе некогда.

Я умылась холодной водой, потом ещё раз, пока из зеркала на меня не посмотрела женщина, похожая на няню, а не на утопленницу. Потом растолкала Тёму.

— Мам, — пробормотал он в подушку, — я ночью с Сониным папой пирожки ел.

У меня из рук выпала зубная щётка.

— Что?

— Он грустный. Я его пожалел. А ещё он не умеет врать, сказал, что в пирожке лук. А там капуста.

Несколько секунд я стояла над ним с щёткой, поднятой с пола, и пыталась представить три часа ночи, кухню, Максима и нашего сына за одним столом. Представилось слишком ярко, и было так больно, что я присела на край кровати.

— Тёма. О чём вы говорили?

— О Хромыче. И о космосе.

Хоть не обо мне. Хотя космос в нашей семье давно был не про ракеты.

* * *

Инга ожидала меня в столовой с планшетом, свежая, как реклама йогурта.

— Расписание Сони, — она протянула мне лист. — Подъём в семь, завтрак в семь тридцать, занятия с логопедом по вторникам, психолог по пятницам. И ещё, Кира Андреевна, очень важно: сегодня приезжает Элеонора Викторовна, мама Максима. Она очень любит, когда Соня встречает её в комнате Анны. Там их семейные фотографии. Отведите её туда к одиннадцати, хорошо? Второй этаж, последняя дверь слева.

— Хорошо, — сказала я.

И вот это «хорошо» я потом вспоминала ещё долго.

Утро прошло на удивление спокойно. Соня сама вышла из своей комнаты, с Хромычем под мышкой, и терпеливо дала заплести себе косичку, одну, кривую. Тёма сказал, что она похожа на пирата, и Соня потрогала косу с таким видом, будто быть пиратом ей, в принципе, нравится.

Потом мы пекли печенье. Я, вообще-то, не собиралась, имбирные пряники напоминали мне о кондитерской, о моих крошечных трёх столиках и вывеске «Кира и крем», которую я рисовала сама. Но Валентина Петровна обмолвилась, что Анна всегда пекла с Соней перед Новым годом, и Соня вдруг замерла у духовки и не отходила долго-долго.

Так что мы пекли. Тёма сделал пряничного человечка без головы («он самурай, он проиграл битву»), Валентина Петровна утирала фартуком глаза, а Соня сосредоточенно и молча вырезала формочкой звёзды, десять, двадцать, тридцать звёзд. Будто пробовала заполнить ими целое небо.

А когда я достала первый противень, она взяла самую ровную звезду, подула на неё и протянула мне.

Мне.

Я держала пряник на ладони, как орден, и боялась дышать. А потом почувствовала взгляд.

В дверях кухни стоял Максим. В домашнем, в серой футболке, с чашкой кофе, и смотрел не на меня. Он смотрел на дочь, и такого лица я у него никогда не видела. Будто человек долго шёл по пустыне и вдруг увидел воду, но не верит, что она настоящая.

Он поймал мой взгляд, и лицо тут же закрылось. Он развернулся и ушёл, не сказав ни слова.

* * *

В одиннадцать я, как послушная девочка, отвела Соню наверх, последняя дверь слева.

Соня замедлила шаг за несколько метров. Потом остановилась и вцепилась в мою руку так, что ноготки впились в кожу.

— Сонь? Ты не хочешь туда?

Она смотрела на дверь, и в глазах у неё был такой ужас, что у меня по спине побежал холод. В эту же секунду дверь открылась изнутри.

На пороге стояла женщина лет шестидесяти. Серебристые волосы уложены волосок к волоску, жемчуг на шее, спина прямая, как у балерины в отставке. В руках серебряная рамка с фотографией.

Эту женщину я знала.

Семь лет назад она сидела напротив меня в кафе на Васильевском, медленно помешивала кофе и раскладывала передо мной фотографии, свежие, ещё пахнущие фотосалоном. Веранда дачи, гирлянда, бокалы. Максим в том самом свитере, который я выстирала ему перед отъездом, с полузакрытыми глазами и пьяной улыбкой. А у него на коленях девушка. Светлые волосы, белое платье, лицо уткнуто ему в шею, рука на его груди. На углу каждого снимка рыжие цифры даты: 14.03. Та самая ночь. Пока я сидела на подоконнике в общаге с тестом на беременность в руках и писала ему «позвони», он сидел вот так.

«Он вернётся в четверг, — сказала она тогда, словно зачитывала повестку дня. — И если в четверг вы ещё будете в его комнате, вот что случится. В кассе вашей мамы найдут недостачу. Большую. Это уже не увольнение, это статья. А ребёнок… — Она посмотрела на мой живот так, будто там уже лежала её собственность. — Ребёнок Соколова будет расти у Соколовых. У меня адвокаты, у вас койка в общежитии и мама под следствием. Как вы думаете, с кем суд его оставит? Исчезните, девочка. Совсем. И тогда все будут целы».

Я исчезла в тот же день. А недостачу у мамы всё равно нашли. Не статью, а увольнение с волчьим билетом. На память. Чтобы я знала, что руки длинные.

Элеонора Викторовна Соколова тоже меня узнала. Это было видно по тому, как у неё дрогнули ноздри, будто она учуяла запах с помойки.

— Вы, — сказала она. Одно слово, и в нём целая статья Уголовного кодекса. — Что вы делаете в комнате моей невестки?

— Я… новая няня Сони. Мне сказали привести её сюда, к вам…

— Сюда? — Её голос взлетел и стал ледяным. — Ребёнка, который восемь месяцев боится даже смотреть на эту дверь? Психолог запретил. Это знает каждый в этом доме. Кроме, видимо, прислуги.

Соня дрожала всем телом. Я подхватила её на руки, она уткнулась лицом мне в шею, и у меня сердце разорвалось на две неравные половины. Одна жалела ребёнка. Другая начинала понимать.

Инга. Сладкая, заботливая Инга с улыбкой на миллион.

— Извините, — сказала я и сама удивилась, как спокойно это вышло. — Я не знала. Больше это не повторится.

— Конечно, не повторится. Вас здесь не будет. — Элеонора Викторовна шагнула ближе и сказала почти нежно, чтобы слышала только я: — Я вас однажды предупредила. Вы тогда оказались умнее, чем выглядели. Не разочаруйте меня сейчас.

В конце коридора затопали сандалии, и из-за угла вылетел Тёма. С разбегу он остановился и осмотрел Элеонору Викторовну с научным интересом.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Здрасте. А вы Сонина бабушка?

— А ты, собственно, кто? — её брови поползли вверх.

— Я Тёма. А почему вы такая сердитая? У вас тоже долги? У мамы долги, она тоже сердитая, когда звонят.

Хотелось провалиться сквозь паркет до самого фундамента.

Элеонора Викторовна открыла рот. Закрыла и вдруг замерла, вглядываясь в его лицо, в брови вразлёт, в упрямый подбородок. Я видела, как по её идеальному лицу пробежала трещина. Она заметно побледнела, хотя на её лице было столько тонального крема, что это казалось физически невозможным.

— Сколько… — начала она.

— Элеонора Викторовна! — Инга поднималась по лестнице, всеплеснув руками. — Боже, что тут происходит? Кира Андреевна, я же просила встретиться в гостиной, там, где фотографии! На первом этаже! Вы меня не так поняли?

И смотрела на меня с таким искренним сочувствием, что я на миг даже засомневалась. Но только на миг. Потому что Соня у меня на руках, услышав её голос, перестала дрожать. Она замерла совсем, как замирают маленькие звери, когда над ними пролетает ястреб.

* * *

День тянулся, как жевательная резинка. Элеонора Викторовна обедала с Ингой в столовой и дважды просила «чтобы дети не бегали по дому как в цыганском таборе». Тёма обиделся за цыган и дальше ходил на цыпочках с таким видом, будто его заслали в тыл врага. Валентина Петровна тайком сунула мне в карман два пряника и шепнула:

— Ты на Ингу не обижайся. Прошлую няню она тоже сперва на детскую лестницу отправила. И позапрошлую. Она тут хозяйку из себя строит. А хозяйка у нас была одна. Царствие ей небесное.

Она перекрестилась и вдруг добавила очень тихо:

— И не случайно она тогда… Нет, ничего. Старая я, дура болтливая.

Но продолжать не стала, как я ни просила.

Элеонора Викторовна уехала к вечеру. Уезжая, она ещё раз посмотрела на Тёму, который строил с Соней из подушек крепость под роялем, и в её взгляде было что-то, чего я не ожидала. Не злость. Страх.

* * *

Он пришёл, когда дом уже спал.

Я сидела на кровати с телефоном и в третий раз перечитывала письмо от банка. «В случае непогашения задолженности до тридцатого декабря…» Тёма сопел за ширмой. Дверь открылась без стука, так же, как я вчера входила к нему.

Максим занял собой весь дверной проём. В крошечной комнатке сразу стало нечем дышать, будто он забрал весь воздух себе.

— Завтра тебя переселят в гостевую рядом с детской, — сказал он, глядя на окно с видом на баки.

— Мне здесь нормально.

— Я не спрашивал.

Он помолчал. Потом посмотрел на ширму, за которой спал Тёма, потом на меня, и спросил так тихо, что я скорее прочитала по губам:

— Он мой?

Вот и всё. Никаких дипломатических танцев, никаких «вы». Три слова, которые я боялась услышать семь лет.

Я вспомнила ту мартовскую ночь. Он был на практике, я узнала о беременности днём и до вечера ходила по комнате, репетируя, как скажу ему, когда вернётся. А в полночь не выдержала и написала: «Я беременна. Позвони, как проснёшься». Глупо, по телефону, но я так боялась передумать.

В два четырнадцать пришёл ответ, с его номера. Восемь слов, которые я выучила наизусть, как молитву наоборот. «Сделай аборт. Мне не нужны проблемы. И не ищи меня».

А утром позвонила его мать. Дальше были кафе, фотографии и «исчезните, девочка». И семь лет, за которые я научилась не вздрагивать от его имени…

А теперь он стоит в дверях моей каморки с видом на мусорные баки и спрашивает, его ли этот ребёнок.

— Нет, — сказала я. — Не твой. Ты от него сам отказался.

Он не понял. Видела, что не понял: левый глаз чуть сощурился, точно как у Тёмы. А потом он вдруг шагнул ко мне. В этой комнатке один шаг значил очень близко. Он наклонился, оперся рукой о стену у моей головы, и на меня снова обрушился кедр, перец и жжёный сахар.

Его лицо оказалось в сантиметрах от моего. Я видела каждую новую морщинку вокруг его глаз и старый шрам над бровью. Видела, как в ямке на шее бьётся жилка. И на одну безумную секунду мне захотелось прижаться к этой жилке губами, как когда-то.

— Ты всё ещё трогаешь ухо, когда врёшь, — сказал он.

Я отдёрнула руку от мочки уха так, будто обожглась.

Он выпрямился. В дверях обернулся, и в полумраке его глаза блеснули, как лёд под фонарём.

— Я узнаю правду, Кира. С твоей помощью или без неё. И если окажется, что ты семь лет прятала от меня сына…

Он не договорил. Дверь закрылась.

А я до самого рассвета просидела, обняв колени, и слушала, как дышит мой сын. Потому что недоговорённую фразу миллиардера я договорила сама. «…я его у тебя заберу».

 

 

Глава 4. Максим

 

У меня в кабинете висит монитор с камер видеонаблюдения. Шестнадцать квадратиков: ворота, периметр, гараж, холл, кухня, гостиная. После смерти Анны мать настояла, чтобы их поставили везде, кроме спален и террасы. На террасе камера была и раньше. В ту ночь она не работала: мороз, сбой питания, так сказал начальник охраны.

Раньше я на этот монитор не смотрел. Теперь не мог оторваться.

На квадратике «кухня» Кира танцевала. Не для кого-то, а так, как танцуют, когда думают, что никто не видит: нелепо, с половником в руке вместо микрофона. Тёма прыгал вокруг, как мячик. А Соня сидела на столе в обнимку с одноногим динозавром и…

Я приблизил изображение. Потом ещё.

Уголок рта моей дочери дрожал. Так дрожит лёд на реке в марте, перед тем как треснуть.

В дверь постучали. Я резко свернул окно, как школьник, которого застали за чем-то неприличным.

Геннадий Борисович, начальник моей службы безопасности, вошёл с кожаной папкой. Фамилию его никто не помнил, все звали просто Борисыч. Широкий, лысый, с лицом, на котором за двадцать лет службы не осталось ни одной лишней эмоции. Раньше он работал на моих родителей. Когда отец умер, мать «отдала» его мне, как отдают наследственный сервиз.

— Вы просили по няне, Максим Сергеевич.

— Давай.

Он открыл папку и стал читать без выражения, как сводку погоды.

— Белова Кира Андреевна, двадцать девять лет. Не замужем, и не была. Мать умерла три года назад, других родственников нет. До прошлого месяца была совладелицей кондитерской на Среднем проспекте. Компаньон, сейчас за границей, снял со счёта все средства и оформил на компанию кредит. Поручителем по кредиту выступает она. Долг с процентами около миллиона трёхсот. Квартира съёмная, в Купчино, с декабря не оплачена.

Миллион триста. Я трачу больше за месяц на топливо для самолёта. Из-за таких денег она спит в одежде, с телефоном в руке.

— Ребёнок?

— Белов Артём Максимович, четырнадцатое декабря, шесть лет назад. В свидетельстве о рождении в графе «отец» прочерк. Отчество записано со слов матери.

Артём Максимович.

Борисыч сказал это так же ровно, как всё остальное. А у меня в глазах потемнело, и пришлось вцепиться в край стола. Она дала ему моё имя. Ушла от меня, вычеркнула меня из своей жизни, не прислала ни строчки, и при этом каждый день шесть лет писала моё имя в детских полисах и садиковских анкетах.

Зачем?

— Ещё один момент, — Борисыч перевернул лист. — На прошлой неделе она искала в сети вашу фамилию. Вместе со словами «состояние» и «вдовец».

Я поднял голову.

— Откуда такие данные?

— У нас свои каналы, Максим Сергеевич, — невозмутимо ответил он. — Законность гарантирую. Выводы делайте сами.

Он положил папку мне на стол и вышел. А я долго смотрел на кожаную обложку и пытался понять, почему факты, сложенные вместе, так идеально совпадают с тем, что нашёптывала мне Инга.

И почему мне так не хочется в них верить.

«Ты от него сам отказался». Эта её фраза не давала мне спать всю ночь. Я перебирал память, как бухгалтер перебирает старые отчёты. Я никогда ни от чего не отказывался. Я даже не знал. Или… чего-то не знал я?

Я набрал мать.

— Максим, дорогой, у меня массажистка…

— Мама, ты когда-нибудь встречалась с Кирой? Тогда, семь лет назад?

Пауза в трубке длилась одну секунду. Может, полторы. Для моей матери это была вечность. Элеонора Соколова за словом в карман не лезла ни разу в жизни, даже на похоронах отца.

— С кем? Ах, с той девочкой. Нет, дорогой. Да и зачем бы? Она же сама исчезла. Давай не будем ворошить… У тебя октябрьский отчёт по дубайской сделке не подписан, кстати. Инга мне говорила…

Я слушал её вполуха, а в голове гудела только эта полуторасекундная пауза. И слова «с той девочкой». Девочкой, которую мать, по её словам, никогда не видела. А вчера, судя по камере в коридоре второго этажа, разговаривала с ней лицом к лицу с таким видом, будто встретила старого врага.

Камеры звук не пишут. Жаль.

* * *

К обеду я решил, что буду держаться от неё подальше, пока не разберусь. Надолго этого решения хватило часа на два.

Из окна кабинета было видно, как Артур, наш водитель, переносит её чемодан из флигеля в дом. Двадцать пять лет, плечи, улыбка как из рекламы зубной пасты. Чемодан на трёх колёсах он нёс на плече, как перышко, и что-то рассказывал. Кира смеялась, запрокинув голову, так, как когда-то смеялась мне.

Я очнулся уже на крыльце.

— Артур. — У меня был голос, от которого в переговорных люди начинали переписывать контракты сами. — Машина на сегодня мне нужна в три. А сейчас помой её. Снаружи и внутри.

— Так вчера же мыли, Максим Сергеевич…

— Значит, ещё раз.

Артур поставил чемодан, словно он начал жечь руки, и ретировался. Кира посмотрела на меня, потом на чемодан, потом снова на меня и приподняла бровь.

— Очень благородно, Максим Сергеевич. Вы лично донесёте мой чемодан, или мне дождаться весны?

Я взял чемодан. Он был лёгким, неприлично лёгким для всей жизни двух человек, и от этой лёгкости у меня защемило так, что я промолчал всю дорогу до гостевой.

У двери она забрала у меня ручку. Наши пальцы соприкоснулись, и она отдёрнула руку, как от утюга. А я стоял, как идиот, и чувствовал это прикосновение кожей ещё минуту. Семь лет. У меня за эти семь лет была жена. Были женщины до жены. И ни одно прикосновение не прожигало меня до костей так, как эта случайная секунда.

— Спасибо, — сказала она двери.

— Пожалуйста, — сказал я стене.

Мы оба были взрослыми людьми. И вели себя хуже шестилетних.

* * *

К ужину Инга накрыла в столовой на троих: для меня, для себя и для Сони. Свечи, льняные салфетки, фарфор Анны с синей каймой.

— Семейный ужин, — ласково пояснила она. — Психолог говорит, Соне важны ритуалы. Прислуга ужинает на кухне, так всегда было.

Соня просидела над тарелкой семь минут. А потом молча слезла со стула, взяла свою тарелку обеими руками, осторожно, как святыню, и ушла на кухню. Туда, где смеялся Тёма и гремела кастрюлями Валентина Петровна.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Инга замерла с вилкой в руке. На мгновение в её лице мелькнуло что-то такое, что у меня по спине пробежал холодок. Потом она улыбнулась мне виновато и грустно.

— Вот видишь, — вздохнула она. — Уже началось. Она отбирает у тебя дочь, Максим. А Аня… Аня бы такого не допустила.

Я посмотрел на пустой стул дочери. Потом на пустой стул жены во главе стола, который никто не занимал восемь месяцев, и подумал, что Аня, конечно, не допустила бы. Аня бы сама взяла тарелку и пошла на кухню. Она ненавидела эту столовую.

И ещё я подумал, что Инга очень часто говорит от имени Ани. Слишком часто для сестры, которая при жизни Ани приезжала к нам дважды в год.

* * *

Ночью я опять сидел перед монитором. Признаюсь честно, хотя бы себе: я ждал.

В половине первого на квадратике «сад» появилась маленькая фигура в тонкой куртке. Кира дошла до самой дальней сосны у забора, прислонилась к стволу и сползла вниз, прямо в снег. Она закрыла лицо ладонями, и её плечи тряслись.

Она ушла плакать на улицу, в минус десять, чтобы не разбудить сына.

Я не помню, как спустился. Помню только снег, который скрипел так громко, что заглушал моё сердце. Она услышала шаги и вскочила, вытирая щёки рукавами, злая, застигнутая врасплох.

Я молча снял пальто и накинул ей на плечи.

— Не надо, — сказала она, но пальто не сняла.

— Замёрзнешь и сляжешь. А кто тогда будет с Соней? — Сказал я и сам поморщился от того, как грубо это прозвучало. Ничего другого произнести я не решился.

Она уткнулась носом в воротник моего пальто и на секунду закрыла глаза. Я видел, как она вдыхает запах. Мой запах. Один длинный вдох, будто утопающий хватает воздух. И если бы она в эту секунду подняла на меня глаза, я бы её поцеловал. Наплевав на папку Борисыча, на Ингу, на семь лет и на здравый смысл.

Она не подняла. Прошла мимо меня к дому, кутаясь в моё пальто, которое волочилось по снегу, как королевская мантия.

Я остался в саду в одном свитере. Мороз пробирал до костей, и это было даже хорошо: он выстуживал дурь из головы.

И тут за кованой оградой, на пустой ночной дороге, мигнули фары.

Тёмная машина без номеров стояла на обочине, напротив моих ворот, с заглушенным мотором. На водительском месте вспыхнул огонёк сигареты. Кто-то сидел там в темноте и смотрел на окна дома. На окна гостевой, в которой только что зажёгся свет.

Когда я добежал до ворот, машина уже срывалась с места, и в морозном воздухе остался только сизый хвост выхлопа.

 

 

Глава 5. Кира

 

Гостевая оказалась больше моей съёмной квартиры в Купчино. С ванной, в которой можно было играть в футбол, и кроватью такой ширины, что Тёма первым делом лёг поперёк и объявил:

— Мам, тут можно потеряться. Если я ночью заблужу, кричи «Тёма».

Инга заглянула «проверить, всё ли удобно». Стояла в дверях, перебирала жемчужную нитку на шее и улыбалась так, что у меня сводило скулы.

— Как мило, — сказала она. — Максим всегда был добр к прислуге. Анечка тоже жалела всех бездомных кошек в округе. Их потом приходилось пристраивать. В хорошие руки. Подальше отсюда.

— Какая добрая женщина была Анна, — сказала я. — И как жаль, что доброта не передаётся по наследству. Даже сёстрам.

Улыбка Инги не дрогнула. Дрогнули пальцы на жемчуге. Нитка тихо треснула, и две бусины скатились на паркет. Она не стала их поднимать. Просто развернулась и ушла, а поднимать оставила мне.

Я и подняла. Сложила в блюдце на тумбочке в коридоре, чтобы вернуть. Дура.

* * *

На следующее утро грянул скандал.

Я услышала его ещё на лестнице: искренние, переполненные слезами нотки Инги и глухой бас Максима. Вся прислуга стояла в холле, как на линейке: Валентина Петровна, Артур, горничная Даша, садовник дядя Коля. И лысый начальник охраны с лицом каменного идола.

— Это серьги Ани, — Инга прижимала к груди пустую бархатную коробочку. — Те, что ты подарил ей на рождение Сони, Максим. Последнее, что мне от неё осталось… Вчера вечером они лежали на моём туалетном столике. А сегодня… Я никого не обвиняю. Никого. Просто в доме вчера появились новые люди, и они были в моём крыле…

Она обернулась и увидела меня. И замолчала, красноречиво и скорбно. Все взгляды сошлись на мне, как лучи прожекторов на тюремном дворе.

«Они были в моём крыле». Да, были. Я относила ей жемчужины и оставила на комоде у её двери. И её камеры это записали.

У меня завяли все слова на языке. Я знала, что сейчас скажут: «Давайте проверим вещи». И знала, что именно найдут. Не знала, как, но знала, что найдут, потому что такие сцены ставят не для того, чтобы ничего не найти.

Максим смотрел на меня. Прямо, долго, тяжело. И молчал.

— Максим Сергеевич, — проговорил Борисыч, — по протоколу нам следует провести осмотр личных вещей персонала. Начиная с новых сотрудников.

— Конечно, — сказала я. Голос прозвучал сипло, но твёрдо. — Проверяйте. Только не при детях.

И в эту секунду, когда моя жизнь уже летела в пропасть, со стороны гардеробной раздался визг, от которого вздрогнули даже хрустальные подвески люстры.

— Ингочка! Родненькая! — Валентина Петровна выкатилась из гардеробной с пушистой белой шубкой наперевес. Когда она туда ускользнула, никто не заметил. — Вот же они! В кармане шубки вашей! Я её почистить хотела, а они звякают! Вы ж вчера к маникюрше ездили, помните? Сняли да в карман и сунули. Ох, склероз, склероз. Дело-то молодое!

На её ладони сияли две бриллиантовые капли.

В холле повисла тишина такой пробы, что её можно было сдавать в ломбард. Даша-горничная прыснула и тут же зажала рот рукой. Дядя Коля с невиданным интересом разглядывал потолок.

Инга побелела. Потом покраснела пятнами. Потом снова побелела. Процесс был завораживающий, как светофор.

— Да… — выдавила она. — Да, конечно… Как я могла…

— Вот и слава богу, — сияла Валентина Петровна, вложив серьги в бархатную коробочку. — А то что ж это, обыск на пустом месте. У меня ж пироги в духовке.

Максим так и не сказал ни слова. Он посмотрел на Ингу долгим взглядом, какого я не поняла. Потом на Борисыча. Потом развернулся и ушёл в кабинет. Дверь закрылась с таким стуком, что часы на стене отстали на минуту.

* * *

Я нашла Валентину Петровну в кладовке с крупами. Она сидела на мешке с сахаром и пила валерьянку прямо из пузырька, мелкими глотками, как коньяк.

— Вы… — начала я.

— Я, — согласилась она и вытерла губы. — Утром пришла тебя будить, а из твоей комнаты наша королевна выходит. На цыпочках. Ты с детьми в ванной плескалась, не слышала. Ну, я и заглянула в твою сумку. Прости, доча, что без спросу. А там, в боковом кармашке…

Она не договорила, только махнула рукой.

У меня подкосились колени, и я села рядом с ней прямо на мешок с гречкой. За такие серьги не просто выгоняют. За них сажают. И Тёму забирает опека.

— Почему? — шёпотом спросила я. — Вы же меня совсем не знаете.

Валентина Петровна долго смотрела на пузырёк в своих руках.

— Я в этом доме шестой год, Анечка меня с собой забрала, когда замуж вышла. А до этого пятнадцать лет у её родителей служила, на Петроградке. Я её с пелёнок знала. И сестрицу её тоже. Инга у них старшая. Всегда была красивее, умнее, бойчее. А любили все Анечку. Кошки к ней шли, дети, старухи… Инга однажды, ей лет двенадцать было, Аниного хомячка в форточку выкинула. В мороз. И сказала, что он сам. А потом вместе с Анечкой плакала над ним. Громче всех.

Холодок полз у меня по спине медленно, позвонок за позвонком.

— Я Анечку не уберегла, — тихо сказала Валентина Петровна. — В ту ночь я у дочки в Гатчине была, внучка родилась. А если бы тут была… — Она перекрестилась. — А тебя уберегу. И пацана твоего. Он у тебя, кстати, вылитый хозяин. Я как вчера увидела, как он левым глазом щурится, так и села. Максим Сергеич так же делает, когда в бумагах враньё ищет.

Я ничего не ответила. Просто уткнулась ей в плечо, пахнущее ванилью и луком, и разревелась. В первый раз за много лет кто-то сделал для меня что-то просто так. А Валентина Петровна гладила меня по голове и приговаривала:

— Ничего, доча. Ничего. Пореви на мешке, мешки всё выдержат. А потом пойдём пироги спасать, подгорают ведь.

Пироги, конечно, сгорели. Тёма сказал, что это не пироги, а метеориты, и съел два.

* * *

Днём Соня рисовала. Психолог советовала давать ей краски, это было в расписании Инги. Соня обычно рисовала цветы, домики, заяц. Тёма рядом рисовал робота, который ест брокколи («он герой, он спасает детей»).

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я отошла на десять минут ответить на звонок из банка. А когда вернулась, Тёма сидел с растерянным лицом, а Соня склонилась над своим листом так низко, что кудряшки возились в краске.

На листе был дом. Большой, с вторым этажом и террасой. На террасе стояли две женщины. Одна в голубом платье, вторая в белом. А под террасой, в синем снегу, лежала ещё одна голубая фигурка. И всё, вся терраса, белая женщина, небо, было замазано чёрной краской. Яростно, до дыр в бумаге.

Соня подняла на меня глаза. В них был тот же ужас, что у двери в комнату Анны. А потом она скомкала лист и стала рвать его на крошечные кусочки, быстро, с отчаянием, беззвучно хватая ртом воздух.

Я схватила её, прижала к себе и качала, пока она не обмякла. Обрывки бумаги падали на пол, как чёрный снег.

Вечером, когда дети уснули, я собрала все кусочки до одного и сложила в конверт. Сама не знаю зачем. Наверное, потому что никто в этом доме, кажется, не слушал то, что Соня кричит без слов восемь месяцев подряд.

А в полночь завибрировал телефон.

Не коллекторы. Незнакомый номер, мессенджер. Одна фотография.

Окно гостевой на втором этаже, снято с дороги, мощным объективом. В окне стоит Тёма в пижаме с ракетами и смотрит на снег, прижавшись носом к стеклу. Вчерашний вечер.

И подпись:

«Красивый мальчик. Береги его. И уезжай, пока можешь».

 

 

Глава 6. Максим

 

В гараже у меня стоит старая «Волга». ГАЗ-21, цвета «белая ночь», с оленем на капоте. На ней мой дед возил бабушку в ЗАГС. Вот уже десять лет я восстанавливаю её собственными руками и всё никак не закончу. Наверное, не хочу закончить. Это единственное место в моей жизни, где всё понятно: если что-то сломалось, значит, есть причина, и её можно найти и починить.

С людьми так не работает.

Я лежал под машиной на лежаке, когда услышал шорох, потом сопение. Потом рядом с моей головой появилась перевёрнутая вверх ногами подвижная физиономия.

— А что ты там делаешь?

— Лечу машину.

— А чем она болеет?

— Старостью.

Тёма обдумал это. Потом, не спрашивая разрешения, залёз под машину рядом со мной, прямо на бетонный пол, в своих чистеньких джинсиках, и деловито уставился в днище.

— Моя прабабушка тоже болела старостью, — сообщил он. — Её не вылечили. Но машина же железная. Её можно.

— Твоя мама знает, что ты здесь?

— Мама с Соней на логопеде. А меня там просили не сидеть, потому что я отвечаю за Соню. А Валентина Петровна сказала: «Иди к Максиму Сергеичу в гараж, он там один кукует». А что такое «кукует»?

— Это когда сидишь один и делаешь вид, что так и надо.

— А-а. — Он сочувственно посмотрел на меня. — Мама тоже иногда кукует. На кухне, ночью. Подать тебе что-нибудь?

И мы стали чинить «Волгу» вдвоём.

Он подавал мне ключи. Не те, конечно, но с таким серьёзным лицом, что я делал вид, будто те. Учил его, что такое кардан, и слушал, как он рассказывает про динозавров. Тираннозавры, оказывается, были в перьях, и поэтому они, по сути, очень большие злые куры.

В какой-то момент я поймал себя на том, что смеюсь. Вслух, под машиной, с масляным пятном на лбу. Я не смеялся с апреля. А может, и дольше.

— А мама раньше делала торты, — сказал Тёма, сосредоточенно размазывая смазку по ладони. — В своей кондитерской. Самые красивые в городе. У неё был торт в виде замка, с башнями. И в виде дракона. Она ночами работала, а я спал там на мешках с мукой. А потом дядя Стас улетел и забрал все деньги. И к нам пришли дяденьки и запечатали дверь бумажкой. И мама сидела на ступеньках и смеялась. А потом плакала. А потом снова смеялась и сказала: «Ничего, солнышко, мы с тобой сами всё сможем, нам никто не нужен».

Я перестал крутить гайку.

— Но это она неправду сказала, — доверительно сообщил Тёма, понизив голос. — Про «никто не нужен». Потому что у неё в кошельке есть фотка. Старая, потёртая такая. Там дядя на крыше и держит клубнику. Она думает, что я не знаю. А я знаю. Она её достаёт, когда кукует.

Крыша. Клубника.

У меня из рук выскользнул ключ и звонко ударился о бетон.

Эту фотографию снимала она. Старой мыльницей, на плёнку, которую потом неделю проявляли в фотосалоне на Васильевском. Я на ней лохматый, счастливый до идиотизма, и держу клубнику на кончике ножа. У меня был дубликат. Я его сжёг через год после её ухода, пьяный, в раковине.

А она свой семь лет носила в кошельке.

— Ты чего? — насторожился Тёма.

— Ничего. Смазка в глаз попала.

— У тебя всё время что-то в глаз попадает, — вздохнул он. — То лук, то смазка. Тебе очки нужны. Как у сварщика.

* * *

Потом мы пили сок на верстаке. У меня в гаражном холодильнике с апреля стояли Сонины коробочки с трубочками. Раньше она любила сидеть со мной здесь. Потом перестала ходить куда бы то ни было.

Тёма высосал свой сок с грохотом насоса, смял коробку, вынул трубочку и принялся задумчиво её жевать. Потом бросил всё на верстак, воскликнул «Ой, Соня же сейчас выйдет!» и умчался, как маленький смерч.

Я остался один и смотрел на пожёванную трубочку.

Я знал, что для анализа ДНК хватит и этого. Знал, потому что накануне ночью прочитал всё, что можно было прочитать, и знал, что сейчас сделаю подлость, небольшую, тихую. Взять частичку ребёнка, который только что перепачкался ради меня смазкой и назвал меня сварщиком. Без спроса. За спиной у его матери.

А она семь лет делала за моей спиной кое-что посерьёзнее.

Я взял чистый пакет для болтов. Пальцы дрожали так, что засёжка сработала только с третьего раза.

И в эту секунду в дверях гаража появилась Кира.

Мы застыли. Я с пакетиком в руке. Она с его шапкой, которую он, конечно, забыл. Взгляд её скользнул на мою руку. Дальше, на верстак, где стояла пустая детская коробочка без трубочки.

Она поняла. Я видел, как она поняла. С её лица схлынула краска.

Я ждал крика. Она умела кричать, моя Кира, так, что соседи по общаге стучали в стену. Ждал, что она вырвет пакет из моих рук, что ударит, что скажет хоть что-нибудь.

А она просто положила шапку на капот «Волги», аккуратно, расправив помпон.

— Делай, что хочешь, Максим, — сказала она тихо и устало, совсем без злости. — Только если опять решишь, что тебе не нужны проблемы, просто скажи мне это в лицо. Не ему. Он тебя уже полюбил. Он всех любит сразу, дурачок. В тебя.

И ушла, не оборачиваясь.

Я долго стоял посреди гаража. «Если опять решишь, что тебе не нужны проблемы». Опять. Как будто я уже говорил ей эти слова. Но я их никогда в жизни не говорил. Никогда. Я бы запомнил.

Или за меня их кто-то сказал?

* * *

Пакетик я не отдал Борисычу. Сам не знаю почему. Он двадцать лет служил нашей семье, ни разу не подвёл. Но в голове зудела его вчерашняя фраза про поисковые запросы Киры. «У нас свои каналы». Поисковые запросы частного человека просто так не достанешь. И зачем их было доставать, если я просил только обычную проверку?

И ещё машина у ворот. Борисыч доложил утром: камера на воротах в ту минуту записала только чёрный экран. Опять мороз, опять питание. Не слишком ли часто в моём доме замерзают камеры?

Я сам сел за руль. Впервые за полгода, без Артура и без охраны. На Петроградке нашёл частную лабораторию с синей вывеской. Девушка в маске взяла у меня мазок с щеки, а пакетик с трубочкой приняла так буднично, будто к ним такие приносят по десять штук в день. Наверное, так и было. Город полон мужчин, которые не знают, свои ли у них дети.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Результат через пять рабочих дней, — сказала она. — Придёт на почту.

Пять дней. Я ждал семь лет, а теперь не знал, как переживу пять дней.

На обратном пути я остановился на светофоре у Сестрорецка. Снег падал крупно, медленно, как в стеклянном шаре. Рассеянно скользнув взглядом по террасе придорожного кафе, я замер.

За стеклом, за самым дальним столиком, сидела Инга. В тёмных очках, в декабре, в сумерках. А напротив неё, спиной к дороге, сидел широкий лысый мужчина. Она что-то передала ему через стол. Конверт.

Сзади просигналили. Зелёный. Я тронулся с места, а когда развернулся и вернулся, за столиком было пусто, только две недопитые чашки.

Может, мне показалось. Лысых широких мужчин в Петербурге миллион, и женщин в тёмных очках полно.

Вот только у Инги была белая шубка. Та самая, из кармана которой сегодня утром так своевременно выпали бриллианты.

 

 

Глава 7. Кира

 

Ночную фотографию с незнакомого номера, где Тёма стоит у окна гостевой, я до утра никому не показала.

Ночью просто перетащила спящего Тёму к себе в кровать и до утра лежала, обняв его, как дракон обнимает своё золото. Он дважды просыпался и возмущённо бурчал «мам, ты душишь», а я думала. Уехать? Куда? В Купчино, из которого нас выселят до Нового года? К подруге Ленке с тремя детьми в однушке? И что тогда будет с Соней?

Меня не должна была волновать Соня. Это чужой ребёнок, дочь женщины, которая получила то, что не досталось мне. Меня должна была жечь ревность. А жгло только одно: как она смотрит на дверь маминой комнаты и как она рвала свой рисунок, беззвучно хватая воздух.

А утром всё-таки показала её Валентине Петровне. Она долго смотрела в телефон, шевеля губами.

— Борисычу не говори, — сказала она наконец.

— Почему?

— Потому что в ту ночь, когда Анечка упала, у него тоже камера «замёрзла». А он в девяностые спецназовцев гонял. У таких ничего просто так не замерзает. А Максиму Сергеичу… — Она вздохнула. — Решай сама. Он мужик честный. Только слепой, как все мужики.

* * *

Днём случилось чудо. Маленькое, его можно было пропустить, если моргнуть.

Тёма решил, что раз Соня не разговаривает, надо придумать секретный язык. Язык жестов он строил по своей, тёминой логике. Палец вверх означал «да», палец вниз «нет», ладошка на голове «я голодный», ладошка на животе «скучно» (потому что «скучно в животе бурчит»). А покрутить пальцем у виска означало «Инга идёт».

Этот жест он придумал сам, я ему ничего не подсказывала. Честное слово.

Они сидели в своей крепости под роялем и сосредоточенно обменивались жестами, а я складывала бельё, и в какой-то момент Тёма с самым серьёзным лицом положил одну руку себе на голову, другую на живот и покрутил пальцем у виска одновременно. Получилось «я голодный, мне скучно, и Инга идёт». Полный конец света.

И Соня засмеялась.

Вслух. Тоненько, хрипло, как несмазанная дверь, которую давно не открывали. Потом испуганно зажала себе рот рукой и снова засмеялась, уже сквозь пальцы, мотая головой, и кудряшки прыгали по плечам.

Я стояла с детской майкой в руках и боялась дышать. А в дверях гостиной с подносом в руках стояла Валентина Петровна, и по её красным щекам текли слёзы, капая прямо в чай.

— Смеётся, — беззвучно сказала она мне одними губами. — Смеётся, господи.

А Тёма сделал вид, что ничего особенного не происходит, как настоящий мужчина. Только уши у него горели, как два фонарика.

* * *

Ночью я снова не спала. Когда мне плохо, я пеку. Так было всегда: когда умерла мама, когда Тёма лежал с воспалением лёгких, когда Стасик улетел. Мука, сахар, масло, яйца. В мире, где всё рушится, тесто всегда поднимается, если всё сделать правильно.

В два часа ночи я стояла на огромной кухне в футболке и старых лосинах, по локоть в муке, и месила тесто для корицавых булочек. Месила слишком сильно, будто тесто было виновато во всём.

В два пятнадцать я почувствовала его спиной. Не услышала, а именно почувствовала. Воздух на кухне вдруг стал густым и тёплым, как перед грозой.

— Ты всё ещё печёшь, когда не можешь спать, — сказал он от двери.

— А ты всё ещё шляешься по ночам и делаешь вид, что за водой. — Я не обернулась. — Вода в холодильнике. Бери и уходи.

Он не ушёл. Он подошёл к острову и опёрся на него локтями напротив меня. В чёрной футболке, босиком, взъерошенный. Значит, пытался спать. Значит, не смог. И от этой дурацкой, совершенно неуместной мысли мне стало почему-то сладко.

— Ты мне скажешь, зачем ты ушла? — спросил он.

— А ты мне скажешь, зачем ты воруешь трубочки у шестилетних детей?

— Потому что их мать мне врёт.

— Их мать семь лет таскала их по больницам и садикам одна! — Тесто шлёпнулось о стол так, что мука взлетела облаком. — Пока их отец строил империю, женился и надевал кольца другой женщине! Прости, что не прислала открытку к свадьбе!

— Я женился через год после того, как ты исчезла! — Он наконец повысил голос. Впервые за эти дни лёд треснул, и из-под него показался прежний Максим, горячий и бешеный. — Через год, Кира! Я тебя искал! Я ходил к твоей матери, а она захлопывала передо мной дверь! Я сидел на лестнице у вашей квартиры ночами! А она вызывала милицию!

Я замерла.

Мама ничего мне не говорила. Мама, которую тогда, семь лет назад, чуть не уволили с работы после звонка «от влиятельных людей». Которая сама собрала мне сумку и отвезла к тётке в Выборг. Которая все те месяцы врала мне по телефону, что никто не спрашивал. Которая умерла, держа меня за руку, и в последний день что-то хотела сказать, а я не дала: «Мам, береги силы».

— Ты врёшь, — прошептала я.

— Я? — Он обошёл остров. Один шаг, два. Я попятилась и упёрлась спиной в холодильник. — Это я вру? Ты трогаешь ухо каждый раз, когда говоришь про Тёму. Ты назвала его Артёмом Максимовичем. Ты семь лет носишь в кошельке мою фотографию. И ты мне говоришь, что я вру?

У меня перехватило дыхание. Откуда он… Тёма. Ну конечно, Тёма, мой маленький двойной агент.

— Я ношу её, чтобы помнить, каким ты был лжецом, — выдохнула я. — Чтобы никогда больше не верить мужчинам с клубникой.

— Кира.

Он стоял так близко, что мука с моих рук оставляла белые следы на его чёрной футболке. Я выставила ладони, чтобы оттолкнуть, и упёрлась ему в грудь, а под ладонями грохотало его сердце. Бешено, неровно, так же, как моё.

И я не оттолкнула.

У меня была одна секунда, чтобы всё остановить. Я её чувствовала, эту секунду, как чувствуют край крыши под ногами. Он смотрел на мои губы. Я смотрела на его. Они были те же, совсем те же, чуть сухие и с маленькой трещинкой в уголке, он всегда кусал их, когда нервничал.

Секунда кончилась.

Из нас двоих первым сорвался не он. Я до сих пор не могу себе этого простить. Я сама схватила его за футболку мучными кулаками и дёрнула к себе.

Это был не поцелуй. Это была драка. Семь лет злости, тоски и ночей, когда я закусывала подушку, чтобы не выть, влетели в один короткий отчаянный удар губ о губы. Он застонал, низко, по-звериному, одним движением подхватил меня под бёдра и усадил на столешницу, прямо в муку. Миска с яйцами полетела на пол, мне было всё равно.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Его ладони были везде. У меня в волосах, на шее, на пояснице под футболкой. Горячие, жадные, те же самые ладони, которые моё тело помнило лучше, чем я сама. Оно отзывалось на них, как на старый пароль, предательски и сразу. Я обхватила его ногами, притянула ближе, и он выдохнул моё имя мне в губы так, будто все эти годы держал его про запас, на самый чёрный день.

И в эту секунду я поняла, что если не остановлюсь сейчас, то не остановлюсь уже никогда. И потом, утром, когда он получит свой тест и снова решит, что ему не нужны проблемы, я не соберу себя обратно. Во второй раз не соберу.

Я упёрлась ему в плечи и оттолкнула. И ударила по лицу.

Звук пощёчины прозвенел на пустой кухне, как выстрел. На его щеке остался белый отпечаток моей ладони, мучной, с пятью пальцами. Глупо, как в мультике. А у него были такие глаза, что мне захотелось умереть.

— Это за трубочку, — сказала я, сползая со стола на ватных ногах. — И чтобы ты знал: я семь лет храню не только фотографию. Я храню твоё сообщение. На старом телефоне, в коробке. Чтобы никогда не дать себе вернуться.

— Какое сообщение? — хрипло спросил он.

Я не ответила. У меня не было сил играть в это снова. Я нагнулась за телефоном, слетевшим на пол вместе с миской. Экран загорелся от удара. Прямо поверх картинок было открыто последнее сообщение с чужого номера: Тёма в окне, в пижаме с ракетами.

Максим увидел раньше, чем я успела погасить экран. Он вырвал у меня телефон, раздвинул пальцами фото, прочитал подпись.

Я никогда не видела, чтобы человек так быстро менялся в лице. Только что передо мной был растерянный, исцелованный, измазанный мукой мужчина. А теперь на месте него стоял кто-то другой, страшный и очень спокойный.

— Когда пришло? — спросил он совсем тихо.

— Позавчера.

— И ты молчала.

— Я думала… — Голос меня подвёл. — Я думала, это ты. Чтобы я уехала и оставила тебе его.

Он посмотрел на меня так, будто это я ударила его сейчас, второй раз. И второй раз было гораздо больнее первого.

— Это снято с дороги, — сказал он. — С обочины напротив ворот. Я видел там машину в ту ночь, Кира. И камера на воротах в ту минуту «замёрзла».

Он сунул мой телефон себе в карман.

— Запри дверь. Дверь детской тоже. И никому не открывай, пока я не вернусь.

— А ты куда?

— Узнавать, — сказал он уже от двери, — почему в моём доме всё время замерзают камеры.

И ушёл, босиком, в футболке с белыми отпечатками моих ладоней на спине и на щеке.

А тесто для булочек поднялось и полезло из миски. Оно всегда поднимается, что бы ни случилось.

 

 

Глава 8. Максим

 

Глеб Шаталов приехал в пять утра на старом «УАЗе», в куртке поверх тельняшки и с лицом человека, которого разбудили не вовремя, но не настолько, чтобы отказать. Мы вместе служили срочную в Печенге. Теперь у него была маленькая частная контора, занимавшаяся «аудитом безопасности», что в переводе на человеческий означало «смотреть, кто кого обманывает».

— У тебя на щеке мука, — сказал он вместо приветствия.

— Знаю.

— В форме ладони.

— Знаю, Глеб.

Он ухмыльнулся и больше ни о чём не спрашивал. За это я его и ценил.

Серверная дома располагалась в подвале, рядом с котельной. Глеб просидел там час, пока я стоял у него за спиной и пил третью чашку кофе. Потом он откинулся на скрипучем стуле.

— Ну что, Макс. У тебя в доме очень нежные камеры. Они замерзают всегда по расписанию и всегда с одной учётной записи. Тринадцатого апреля, ноль-ноль сорок, терраса, на сорок минут. Семнадцатого декабря, ноль-один двенадцать, ворота, на восемь минут. Никакого мороза и никакого сбоя питания. Кто-то заходил в систему и руками ставил камеру на паузу.

Тринадцатое апреля, ночь, когда умерла Аня.

У меня в руке хрустнула чашка. Учёные говорят, фарфор невозможно раздавить рукой. Учёные не сидели в моём подвале.

— Чья учётная запись?

— Администратора. Главная, с полным доступом. Пароль от неё, судя по всему, знают трое: ты, твой начальник охраны и контора, которая ставила систему. Ты в те ночи камеры отключал?

— Тринадцатого апреля я был в Дубае.

Глеб помолчал. Потом сказал то, что и так висело в воздухе:

— Тебе нужны люди, которые ничего не должны твоей маме.

— У тебя есть?

— У меня есть два парня, которые очень похожи на садовников. Особенно зимой, когда в саду нечего делать.

* * *

Пять дней тянулись как пять лет.

В доме появились два новых садовника. Стас и Вадим, молчаливые и невозмутимые, с очень прямыми спинами. Они чистили дорожки от снега с таким видом, будто патрулировали границу. Тёма сразу проникся к ним искреннейшим уважением и на второй день сообщил всему дому, что садовники настоящие ниндзя. Борисыч встретил их каменным лицом и ничего не сказал. Но вечером я видел в окно, как он долго говорил по телефону у ворот, прикрывая трубку ладонью.

Кира меня избегала. Искусно, как только женщины умеют. Всегда оказывалась на другом конце дома, всегда занята детьми, всегда спиной ко мне. Но каждый раз, когда я входил в комнату, её плечи чуть заметно вздрагивали. Будто тело чуяло меня раньше, чем она сама.

Я знал это чувство. Потому что у меня было то же самое.

По ночам я лежал и смотрел в потолок и чувствовал на губах её вкус, корицу и соль. А в ладонях тепло её кожи под футболкой и её ладонь на своей щеке.

Белый отпечаток я смыл только утром. После того, как долго смотрел на него в зеркало. Идиот.

* * *

Письмо пришло в пятницу, в четыре часа дня, посреди совещания совета директоров.

Я увидел уведомление на экране телефона, лежащего на столе. «Результат исследования №…» Вице-президент по финансам как раз докладывал о квартальной прибыли. Двенадцать человек смотрели на меня и ждали, что я скажу про семь процентов роста.

Я открыл письмо прямо там, под столом, как студент шпаргалку.

Вероятность отцовства: 99,98%.

Вот и всё. Две цифры, запятая и ещё две. Семь лет моей жизни улеглись в строчку таблицы между «локус D8S1179» и печатью лаборатории.

У меня есть сын.

У меня есть сын, который знает про пернатых тираннозавров. Который спал на мешках с мукой, пока его мать работала ночами. Который думает, что его отец космонавт и что там, на орбите, нет связи. Который готов ему всё простить, даже пропущенные дни рождения. Пусть сначала покажет ракету.

Шесть дней рождения. Я пропустил шесть тортов-тракторов. Первый зуб, первое слово, первый шаг. Воспаление лёгких: Борисыч упомянул его мимоходом, строчкой в справке, семь дней реанимации в два года. Где я был в те семь дней? Наверное, отмечал с партнёрами очередную сделку. А она сидела у реанимации одна. Одна.

— Максим Сергеевич? — осторожно позвал вице-президент. — Вам плохо?

Я встал.

— Совещание окончено.

— Но у нас ещё восемь пунктов повестки…

— У меня сын, — сказал я. Вслух. Первый раз в жизни. — А повестка подождёт.

Двенадцать человек смотрели мне вслед с открытыми ртами.

* * *

До Репино я доехал за сорок минут вместо часа с лишним. По дороге меня, кажется, трижды сфотографировали камеры. Пусть присылают счёт. Главное, чтобы записи не замёрзли.

Она сидела в детской на полу и собирала с детьми пазл из тысячи деталей. Карта звёздного неба. Тёма рассказывал Соне, что Большая Медведица на самом деле ковш, и из него пьют космонавты. Соня слушала, подперев щёку кулачком.

Увидев меня в дверях, Кира посмотрела мне в лицо и поняла всё сразу, без слов. У неё из пальцев выпал кусочек пазла и бесшумно упал на ковёр.

— Дети, идите к Валентине Петровне, — сказала она ненатурально спокойным голосом. — Она обещала блины.

— А пазл? — возмутился Тёма. — У нас же созвездие не доделано!

— Созвездие никуда не денется, — сказал я. — Оно там висит миллион лет. Подождёт ещё полчаса.

Мой сын посмотрел на меня, чуть прищурив левый глаз. Моим жестом. Моим глазом. И серьёзно кивнул, как взрослый, принимающий разумный довод.

Дети ушли, держась за руки. Я закрыл дверь.

— Покажи мне сообщение, — сказал я.

Она долго смотрела на меня. Потом встала, ушла к себе и вернулась с обувной коробкой. В коробке лежали детские бирки из роддома (Артём, 3480 граммов, 52 сантиметра), снимок УЗИ, первая прядка волос в конвертике. И старая серая «Нокиа» с потёртыми кнопками. Та, которую я сам ей дарил на первую стипендию.

Она поставила телефон на зарядку. Мы ждали минуту, две, не глядя друг на друга, пока на маленьком зелёном экране не появились две руки, тянущиеся друг к другу. Она нажала три кнопки, не глядя, на память. И протянула мне.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

«Максим». 15.03. 02:14.

«Сделай аборт. Мне не нужны проблемы. И не ищи меня».

Я читал эти восемь слов, и буквы расползались, как тушь на мокрой бумаге. Мой номер, тот самый, студенческий, с двумя семёрками на конце.

И тут я вспомнил.

Четырнадцатое марта, день рождения матери. Дача в Комарово, гости, шампанское, салют над заливом. Я был на практике под Зеленогорском, научрук отпустил меня на один вечер, до Комарово пятнадцать минут. Я собирался вернуться на станцию к ночи, а мать уговорила остаться на ночь: «Сыночек, ты выпил, куда ты поедешь». Я вырубился в старой детской на втором этаже. Телефон остался внизу, в кармане куртки, на вешалке в прихожей. Утром он был разряжен. Я ещё удивился, ведь ставил его на зарядку накануне.

Утром я уехал обратно на станцию, ещё на три дня. Связь там почти не ловила, и я даже не удивился, что Кира молчит. А восемнадцатого вернулся домой, и на столе лежали ключи.

— В два четырнадцать, — сказал я, и не узнал своего голоса, — я спал на даче у матери в Комарово. Пьяный, на втором этаже. А телефон лежал в прихожей, в куртке. Я этого не писал, Кира.

Она не поверила. Я видел, что не поверила. Семь лет она жила с этими восемью словами. Рожала с ними, сидела с ними у реанимации, хоронила с ними мать. Они стали частью её костей, и никакие мои слова не могли вынуть их оттуда за одну минуту.

— Тогда кто? — прошептала она. — Кто, Максим?

Я не ответил.

Я стоял посреди детской, среди рассыпанных звёзд, со старой «Нокией» в руке и вспоминал ту ночь. Лица за праздничным столом. Деловые партнёры отца разъехались до полуночи. На даче на ночь остались только свои. Отец, который уже тогда болел и ложился в десять. Мать. Молодой ещё, волосатый Борисыч в сторожке.

И семья старых друзей с Петроградки, с двумя дочерьми. Младшая тогда рано ушла спать, ей было неинтересно. А старшая сидела со мной на веранде до часу ночи и смеялась моим шуткам. А потом спросила, правда ли у меня есть девушка. И что-то ещё про то, что ей холодно, и не могу ли я дать ей свою куртку.

Я дал.

Младшую звали Аня. А старшую — Инга.

 

 

Глава 9. Кира

 

Семь лет я ненавидела человека, который ничего мне не писал.

Эта мысль не помещалась в голове. Она была слишком большая, как диван, который пытаются протащить в дверь хрущёвки. Я поворачивала её так и эдак, а она всё равно застревала.

Если он сказал правду, значит, семь лет назад кто-то взял его телефон и одним сообщением разрезал нашу жизнь пополам, как ножницами. А мы согласились. Оба. Я не позвонила, не пришла, не посмотрела ему в глаза и не спросила: «Ты правда этого хочешь?» Потому что тогда же мать сидела белая на кухне после звонка начальника. Потому что женщина с жемчугом разложила передо мной фотографии. Потому что я была девчонкой из Купчино, а он наследником Соколовых, и мне так легко было поверить, что не нужна.

А если он врал…

Нет. Он не врал. Я видела его лицо, когда он читал эти восемь слов. Так не играют. Так смотрят на собственный смертный приговор, подписанный чужой рукой.

Потом он долго стоял у окна детской, спиной ко мне. А когда обернулся, сказал только:

— Он мой сын. И я хочу быть ему отцом. Не из чувства долга. Просто… — Он запнулся, миллиардер, переговорщик, гроза советов директоров. — Просто он мне нравится, Кира. Он мне дико нравится.

И я рассмеялась, сквозь слёзы, глупо, неприлично. Потому что это была самая максимовская фраза из всех, что я слышала за эти дни.

Мы договорились пока ничего не говорить Тёме. Дать ему привыкнуть. Дать нам самим привыкнуть. И никому в доме ни слова, пока он не выяснит, кто тогда взял его телефон. Он сказал это, и лицо у него было такое, что я не стала спрашивать, кого он подозревает. И так догадалась. В этом доме были только две женщины, которые смотрели на меня так, будто я пришла забрать что-то их.

* * *

А в субботу был приём.

Инга готовила его неделю. Предновогодний ужин для партнёров по дубайской сделке: тридцать человек, кейтеринг, скрипач из филармонии и лилии, привезённые из Голландии. Анна таких вечеров не любила, сказала мне Валентина Петровна. А Инга обожала. На таких вечерах она была хозяйкой.

— Вы, Кира Андреевна, будете помогать официантам, — сладко сказала она и протянула мне чёрное платье с белым фартучком. В комплекте шёл кружевной ободок. Как у горничной в фильме про английских аристократов. — Дети всё равно будут наверху с Дашей. А ваш опыт работы в общепите очень пригодится.

В общепите. У меня была авторская кондитерская, которую дважды писали в городских журналах. Но я взяла платье. И даже ободок. Потому что на кону были два миллиона за контракт. И потому, что не доставлю этой женщине удовольствия увидеть, как я краснею.

Максима до вечера не было, он встречал гостей в аэропорту. Когда он вошёл в гостиную в смокинге и увидел меня с подносом, с него на секунду слетела вся его светская улыбка. Но изо всех сил крутили хрустальными фужерами арабские партнёры, и его утащили в другой конец зала раньше, чем он успел ко мне подойти.

Элеонора Викторовна в тёмно-синем бархате держала двор у камина. Когда я проходила мимо с канапе, она сказала в пространство, не смотря на меня:

— Милая, не подавайте креветки с левой стороны. Впрочем, откуда вам знать. В Купчино, должно быть, подают как придётся.

Дамы вокруг неё смущённо захихикали.

А потом появился он. Вадим Гурьев, партнёр по логистике. Лет пятидесяти, с лоснящейся лысиной и влажными ладонями. Инга подвела его ко мне сама, под ручку.

— Вадим Павлович хочет ещё шампанского. Уделите ему внимание, Кира. Он наш особенный гость.

И упорхнула.

Уделить внимание оказалось сложно, потому что Вадим Павлович хотел уделять его сам. Мне на талию. Влажной ладонью сквозь тонкое платье.

— А вы симпатичная, — доверительно дыхнул он мне в ухо коньячным перегаром. — Инга сказала, что у вас сложные обстоятельства. Я люблю помогать девочкам в сложных обстоятельствах. У меня есть чудесная квартира на Крестовском…

Я аккуратно сняла его руку со своей талии. Палец за пальцем, как снимают прилипшую жвачку.

— Спасибо, Вадим Павлович, — сказала я самой лучезарной из своих улыбок. — Но у меня аллергия. На старых козлов. Ваше шампанское.

Он моргнул дважды, словно старая модель куклы. Я вложила ему в руку фужер и развернулась.

И столкнулась с Ингой.

То есть это Инга столкнулась со мной. Очень точно, с расчётом, как бильярдный шар в лузу. Бокал красного вина в её руке словно сам наклонился, и всё его содержимое выплеснулось мне на грудь. Холодное, липкое, на белый фартук. Получилось пятно, похожее на кровь.

Скрипач сфальшивил. В гостиной стало тихо.

— Ой, — сказала Инга звонко, в наступившей тишине, чтобы слышали все. — Кира, ну что же вы такая неуклюжая. Прислуге надо смотреть под ноги. И не виснуть на гостях. Вадим Павлович женат, если вы не знали.

Кто-то хмыкнул. Кто-то отвернулся. Элеонора Викторовна у камина чуть приподняла бровь, будто говорила «а чего вы хотели».

А я стояла посреди зала в ободке горничной, с красным пятном на груди, и тридцать человек разглядывали меня, как картинку в музее, неудачную, повешенную по ошибке.

Я приказала себе не плакать и почти смогла.

И в эту секунду сверху, с балюстрады лестницы, раздался вопль, от которого скрипач чуть не выронил скрипку.

— Не трогайте мою маму!

Тёма летел вниз по ступенькам в пижаме с ракетами, с Хромычем в руке, как с мечом. За ним, не поспевая, бежала Соня в ночной рубашке. А за ней растерянная Даша.

Мой шестилетний сын встал передо мной, расставив руки, и задрал голову к Инге. Нижняя губа у него дрожала. Но он не плакал.

— Вы специально! Я видел сверху! Вы специально на неё налили! Вы злая! Вы всегда на неё злая, когда никто не видит!

Соня подбежала и встала рядом с ним. Маленькая, в ночнушке с зайцами. Она молча взяла меня за полу испорченного платья и покрутила пальчиком у виска, глядя прямо на Ингу.

«Инга идёт».

Никто из гостей, конечно, этого жеста не понял. Кроме меня. И, кажется, кроме самой Инги, потому что она вдруг отступила на шаг, будто её толкнули.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

А потом в тишине застучали шаги, не быстрые, тяжёлые и ровные. Гости расступались перед Максимом, как вода перед ледоколом.

Он подошёл. Посмотрел на пятно на моём платье, на ободок, на Вадима Павловича, сразу ставшего чуть ниже ростом. На Ингу, на мать. А потом он снял с моей головы кружевной ободок, аккуратно, как корону, и положил на поднос проходившего официанта.

И взял меня за руку. При всех.

— Дамы и господа, — сказал он спокойно. Так, как говорят на советах директоров, когда решение уже принято и обсуждению не подлежит. — Я хочу кое-что прояснить, чтобы больше никто в этом доме не ошибался. Кира Андреевна Белова не прислуга.

Он положил свободную руку на лохматую голову Тёмы. Тёма замер и поднял на него глаза.

— Она мать моего сына.

У камина разбился бокал. Элеонора Викторовна Соколова стояла над осколками, и по её бархатному платью стекало шампанское.

А Инга… Инга не шелохнулась. Она просто стала белой. Не бледной, а именно белой, как лилии из Голландии. И смотрела на Тёму так, что мне захотелось схватить сына и спрятать его за спину.

— Мам, — шёпотом спросил Тёма в оглушительной тишине, дёргая меня за мокрый фартук. — Мама. А что, дядя Макс вернулся из космоса?

 

 

Глава 10. Максим

 

Я опустился перед ним на колени. Прямо на мрамор, в смокинге за две тысячи евро, на глазах у тридцати человек, с которыми завтра мне подписывать контракт на пару миллиардов. Мне было всё равно.

Тёма смотрел на меня сверху вниз, прищурив левый глаз. Строгий, недоверчивый. Настоящий Соколов.

— Нет, — сказал я. — Я не из космоса. Я был тут, совсем рядом. Просто я не знал, что ты есть. Если бы знал, я бы пришёл на каждый твой день рождения. На каждый. И принёс бы торт в виде трактора. Прости меня.

Он долго думал. Посмотрел на Киру, на меня, на Хромыча. Посоветовался с Хромычем без слов.

— А ракета у тебя есть? — спросил он наконец.

— Ракеты нет. Есть «Волга». Она почти ракета, если её дочинить. Дочиним вместе?

Тёма подумал ещё. Кивнул. А потом вдруг без всякого предупреждения шагнул вперёд и вцепился мне в шею. Всем телом, всеми руками и ногами, как обезьянка. Хромыч больно упёрся мне в ухо.

От него пахло детским шампунем и пирожками с капустой. Я уткнулся лицом в его тощее плечо и понял, что не могу дышать. У меня тряслись плечи, и я ничего не мог с этим поделать.

— Ничего, — строго сказал мне в ухо мой сын. — Плакать не стыдно. Стыдно врать. Ты больше не ври про лук, ладно?

— Ладно, — сказал я в его пижаму. — Никакого больше лука.

Рядом тихо плакала Кира, зажав рот ладонью. А Соня стояла, держа её за мокрый фартук, и смотрела на нас серьёзно, без ревности. Потом подошла и молча положила мне на спину свою маленькую тёплую ладошку.

Впервые с апреля моя дочь сама ко мне прикоснулась.

Скрипач в углу, конечно, не нашёл ничего умнее, чем заиграть «Сладкий сон» Чайковского. Потом Артур рассказал Даше, а Даша Валентине Петровне, что половина арабских партнёров утирала глаза салфетками. А Вадим Гурьев тихонько уехал, не попрощавшись. Его логистический контракт я разорвал в понедельник. Это была лучшая сделка за год.

Мать уехала через десять минут. Она не сказала мне ни слова. Но у двери обернулась и посмотрела на Тёму, уснувшего у меня на руках. Такого лица я у неё не видел никогда. Даже на похоронах отца. Она смотрела на него так, будто увидела призрака и тот предъявил ей счёт.

Инга заперлась у себя. Я её не трогал. Пока.

* * *

Кира пришла ко мне в половине третьего.

Я не спал. Сидел в кабинете в темноте, без смокинга, в расстёгнутой рубашке, и смотрел на камин. Она вошла без стука. У нас это уже стало традицией. В длинной фланелевой рубашке в клетку, с мокрыми после душа волосами, босиком.

Она села на ковёр у камина, спиной к моим ногам. Долго молчала. А потом сказала, глядя в огонь:

— Он спит с Хромычем и твоим галстуком. Ты знаешь, что он украл твой галстук?

— Знаю. Я сам его уронил. Дважды.

Она смешно фыркнула носом. Потом фырканье перешло в тихий всхлип.

— Семь лет, Максим, — шепнула она. — Семь лет. У него мог быть папа. У меня мога быть… У нас могло быть всё. А кто-то просто взял и написал восемь слов. Как же это… Как же это страшно. И как же я была глупа, что поверила.

Я соскользнул с кресла на ковёр, сел рядом и притянул её к себе. Она не сопротивлялась. Уткнулась мне в грудь, куда-то в расстёгнутый ворот, и затихла. Я гладил её мокрые волосы, и от них пахло моим шампунем, потому что во всех гостевых стоял один и тот же, и от этого дурацкого факта у меня кружилась голова.

— Ты не была глупой, — сказал я ей в макушку. — Ты была девчонком, которой сделали очень больно. А глупым был я. Я не пришёл к тебе в Выборг. Я слишком гордый. Я решил, что если ты ушла, значит, так тебе лучше. И семь лет строил из себя жертву.

Она подняла голову. В её глазах отражался огонь камина, и они были мокрые и очень близкие.

— Ты до сих пор пахнешь так же, — сказала она шёпотом. — Я из-за тебя однажды вышла не на своей станции метро.

Я не стал ничего отвечать. Я просто наклонился и поцеловал её.

В этот раз всё было по-другому. Не драка, как на кухне, не битва двух обид. Я целовал её медленно, как читают письмо, которое ждали много лет, слово за словом, боясь пропустить хоть одно. Уголок губ, солёная дорожка на щеке, дрожащие ресницы. Она выдохнула мне в губы что-то без слов и обвила руками мою шею, зарываясь пальцами в волосы на затылке. Так же, как семь лет назад. Точно так же.

— Останови меня, — сказал я ей в губы, и мой голос не слушался. — Если не хочешь, останови сейчас. Потом я не смогу.

Она отстранилась. На секунду у меня оборвалось сердце. А она смотрела на меня прямо, долго, и начала медленно расстёгивать пуговицы на своей фланелевой рубашке. Одну, другую. Пальцы у неё дрожали.

— Я не хочу останавливаться, — сказала она. — Я семь лет останавливалась.

Я накрыл её руки своими. Расстегнул остальные пуговицы сам, не спеша, каждую как отдельное обещание. Рубашка соскользнула с её плеч, и огонь камина лёг на её кожу золотыми бликами.

Она изменилась. Стала тоньше, жёстче, женственнее. На животе серебрились едва заметные полоски. Она перехватила мой взгляд и дёрнулась, словно хотела прикрыться. Я поймал её запястья, наклонился и поцеловал каждую из этих серебристых полосок. Каждую. Это была карта тех девяти месяцев, которые я пропустил. Она носила нашего сына одна, а я даже не знал.

— Максим… — её голос сорвался.

Она потянула меня к себе, вниз, на ковёр, и мир сузился до тепла огня на моей спине и тепла её тела подо мной. Моя рубашка улетела куда-то в темноту, и она провела ладонями по моим плечам, по спине, будто заново вспоминая меня на ощупь. Нашла новый шрам на рёбрах, от аварии пять лет назад. Замерла на нём пальцами, вопросительно.

— Потом, — выдохнул я. — Всё потом. У нас будет время рассказать про все шрамы.

Я старался не спешить. Видит бог, я старался. Но её дыхание стало рваным и частым, её пальцы впивались мне в плечи, и она шептала моё имя так, что у меня темнело в глазах. А когда мы наконец стали одним целым, она замерла, вцепившись в меня, и по её вискам покатились слёзы.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Не двигайся, — прошептала она. — Пожалуйста. Дай мне просто… поверить.

И я дал. Мы лежали неподвижно, лбом ко лбу, дыша одним воздухом, и я чувствовал, как бьётся её сердце. А потом она улыбнулась сквозь слёзы, первой настоящей улыбкой за все эти дни, и чуть шевельнула бёдрами. И мир взорвался.

Дальше не было никакой медленности. Были семь лет голода, которые вырвались наружу. Был её сдавленный стон, который я ловил губами, потому что за стеной спал дом, а в доме спали наши дети. Были её ногти на моей спине, и мне хотелось, чтобы следы остались навсегда. Была она, выгибающаяся навстречу мне в отсветах огня, с рассыпавшимися по ковру волосами, невероятная, моя.

И когда всё кончилось, когда она вздрогнула в моих руках и закусила моё плечо, чтобы не закричать, а я уткнулся лицом в её шею и потерял себя на несколько секунд, мы ещё долго лежали на ковре у гаснущего камина, спутанные, мокрые, оглушённые.

— Я тебя ненавидела, — сонно сказала она мне в грудь. — Семь лет. Каждый день.

— Знаю.

— Нет, ты не знаешь. Я тебя ненавидела и любила одновременно. Это очень утомительно, Максим. Не советую.

Я засмеялся и поцеловал её в мокрый висок, и она уснула. Прямо там, на ковре, у меня на плече, под пледом, который я стащил с дивана. Уснула мгновенно, как дети засыпают после долгого плача, и лицо у неё во сне стало молодым-молодым, как тогда, на крыше.

Я не спал. Я смотрел на неё и боялся моргнуть.

В пять утра на столе завибрировал телефон. Я осторожно, чтобы не разбудить её, дотянулся до него. Мать. Сообщение, не звонок. Мать никогда в жизни не писала мне сообщений, считала это вульгарным.

«Нам нужно поговорить. Одним. Ты не знаешь всего, сын. И тебе не понравится то, что я скажу».

 

 

Глава 11. Кира

 

Я проснулась от того, что на меня смотрят.

Не Максим. Максима рядом не было, только вмятина на подушке дивана, куда он перенёс меня ночью, и плед, заботливо подоткнутый под мои пятки. И записка на столе, придавленная чашкой остывшего кофе: «Уехал к матери. Вернусь к обеду. Никуда не исчезай. М.» И ниже, другими чернилами, будто дописано в дверях: «Ты храпишь. Так же, как раньше».

На меня смотрел Тёма. Он стоял в дверях кабинета в пижаме, с Хромычем и галстуком Максима на шее, завязанным как пионерский. И смотрел очень внимательно, чуть прищурив левый глаз.

— А почему ты спишь у папы в кабинете? — спросил он.

«У папы». Он сказал это так естественно, будто тренировался всю жизнь. Наверное, так и было. Тренировался шесть лет, про себя, перед сном, глядя в потолок.

Мои щёки вспыхнули так, что, наверное, их было видно с орбиты.

— Мы… разговаривали. И я уснула.

— Я тоже иногда засыпаю, когда разговариваю, — сочувственно кивнул Тёма. Помолчал и добавил: — Особенно когда говорит только Хромыч. Мам. А он теперь будет с нами жить? Или мы с ним? Или как?

Я протянула руки. Он забрался ко мне под плед, холодный, с ледяными пятками, и сразу прижал их ко мне. Мой вечный сосулька с ногами-сосульками.

— Я не знаю, зайчик, — честно сказала я ему в макушку. — Но мы придумаем. Вместе.

— Втроём?

— Втроём.

— А Соня? — встревожился он и даже сел. — Она же тогда мне сестра, получается? Мам, у меня сестра! Настоящая! А вдруг она не хочет? А вдруг она хочет брата получше? У меня ведь брокколи не емамиами…

Я смеялась так, что из глаз текли слёзы. А он обиделся и стал серьёзно объяснять, что брат — это большая ответственность, как собака, только вечная.

* * *

За завтраком Инга меня удивила.

Она спустилась в кухню без макияжа, в простом сером свитере, с красными от слёз глазами. И прямо при Валентине Петровне, при Даше и при детях подошла ко мне и взяла меня за обе руки.

— Кира, — сказала она дрожащим голосом. — Я хочу попросить прощения. Я вела себя ужасно. Я… Я думала, что защищаю память сестры. А на самом деле просто ревновала. К Соне, к дому. Это так стыдно. Теперь, когда я знаю… кто вы Максиму… Я надеюсь, мы сможем начать сначала. Ради детей.

Пальцы у неё были холодные-холодные, как у лягушки.

Валентина Петровна за спиной Инги замерла с сковородкой. На её лице было написано такое сомнение, что его можно было читать без очков с другого конца кухни.

— Конечно, Инга, — сказала я и аккуратно вытащила руки из её ладоней. — Ради детей.

А про себя подумала про хомячка в форточке. И про девочку, которая плакала над ним громче всех.

Инга улыбнулась сквозь слёзы, и вдруг словно вспомнила:

— Ой, Тёма! Я же тебе подарок приготовила. В честь… ну, в честь того, что ты теперь часть нашей семьи.

И достала из-за спины плюшевую ракету. Большую, серебристую, с иллюминаторами и маленьким плюшевым космонавтом внутри.

У Тёмы загорелись глаза. Он так мечтал о ракете. Он посмотрел на меня вопросительно, и мне пришлось кивнуть, потому что не разрешить ребёнку взять подарок на глазах у всех было бы войной. А на войну у меня пока не было доказательств.

— Спасибо, — сказал Тёма и взял ракету обеими руками. Потом подумал и строго добавил: — Но если вы ещё раз нальёте на маму, я её верну.

Улыбка Инги дрогнула. Но удержалась. Профессионал.

* * *

Максим не вернулся к обеду. Он позвонил в три часа, и голос у него был такой, что у меня похолодели пальцы.

— Я задержусь. До ночи. Ты… держись там, ладно? Дети с тобой? Садовники на месте?

— Ниндзя на месте, — сказала я. — Максим, что она тебе сказала?

Он долго молчал. В трубке было слышно, как дует ветер, должно быть, он стоял на берегу залива в Комарово.

— Вечером, — сказал он наконец. — Я не могу по телефону, Кир. Просто… просто знай, что ты ни в чём не виновата. Ни в чём. Никогда.

И отключился.

* * *

Вечером я укладывала детей. Обоих в Сониной комнате: Тёма напрочь отказался оставлять «сестру» одну и притащил свой матрас с ракетой и Хромычем. Ракету он поставил на подоконник, «чтобы смотрела на звёзды», а Хромыча отдал Соне.

Уснул он мгновенно, на полуслове, как всегда. А Соня не спала. Лежала и смотрела на меня своими огромными серьёзными глазами.

И я запела, тихо, почти шёпотом. Ту самую песенку, которую придумала для Тёмы, когда он лежал в реанимации с трубкой в носу, а меня пускали только на десять минут. В ней не было ничего особенного. Про кораблик, который плывёт по ночному морю и везёт сон. Про маяк, который никогда не гаснет. Про то, что даже если шторм, кораблик всё равно доплывёт домой.

Я допела до конца и наклонилась поправить ей одеяло, и вдруг маленькая холодная ручка вцепилась мне в запястье.

Соня смотрела на меня. Её губы шевельнулись, раз, другой, беззвучно, как у рыбки. Будто она забыла, как это делается, и теперь старалась вспомнить.

Я перестала дышать.

— Ки… — выдохнула она. Звук был такой тихий, что его почти не было. Так скрипит снег под птичьей лапкой. — Ки… ра.

У меня подкосились ноги, и я опустилась на колени у кровати.

— Да, зайчик, — прошептала я. Голос срывался. — Да, это я. Я здесь.

Соня сглотнула. Давалась словами, как камешками. И вытолкнула из себя ещё два, сиплых, треснувших, восемь месяцев пролежавших на дне:

— Не уходи.

Помолчала. И совсем уже шёпотом, зажмурившись:

— Как мама.

Я не помню, сколько просидела так, на коленях, прижавшись щекой к её маленькой ручке. Минуту. Час. Я плакала беззвучно, чтобы не напугать её, и повторяла снова и снова: «Не уйду. Не уйду. Никогда не уйду». И сама в это верила, хотя не имела на это никакого права.

Соня уснула, не выпуская моих пальцев.

А когда я наконец подняла голову, вытирая лицо рукавом, то заметила его.

На подоконнике, в темноте, в иллюминаторе плюшевой ракеты, там, где сидел маленький космонавт, что-то мигало, крошечный красный огонёк. Ровно, терпеливо, раз в секунду.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Так мигает не игрушка.

Так мигает то, что записывает.

 

 

Глава 12. Максим

 

Дача в Комарово зимой похожа на корабль, вмёрзший в лёд. Старый деревянный дом с башенкой, сосны до неба, на веранде сугробы. Я вырос здесь. Здесь отец учил меня плавать в заливе, а мать читала вслух Булгакова в кресле-качалке, когда была ещё живой женщиной, а не мраморным изваянием в жемчуге.

Она сидела в том самом кресле. Без жемчуга, в старой шали, с неуложенными волосами. Я никогда не видел мать с неуложенными волосами. Даже в больнице у отца она сидела с идеальной укладкой.

— Садись, — сказала она.

Я остался стоять.

Она кивнула, будто другого и не ждала. Посмотрела в окно, на замёрзший залив.

— Я встречалась с ней, — сказала мать ровным голосом. Так она зачитывала бухгалтерские отчёты отцу. — Семь лет назад, пятнадцатого марта. Утром, в кафе на Васильевском. Ты уже снова был на своей практике. Показала ей фотографии. С моего дня рождения. Ты там пьяный, и у тебя на коленях сидит девица. И сказала, что если к твоему возвращению она не исчезнет, её мать пойдёт под суд за недостачу. А ребёнка мы заберём через суд. И на всякий случай позвонила кому надо. Её мать уволили через неделю.

— Какая девица? — спросил я и вдруг вспомнил веранду, гирлянду и светлые волосы у себя на плече, когда я уже почти спал.

— Какая разница, — сказала мать и отвела глаза.

У меня в ушах застучала кровь.

— Зачем?

— Затем, что тебе было двадцать семь, ты бросил аспирантуру ради своего дурацкого стартапа, жил с ней в общаге и собирался на ней жениться. Ты продал свой ноутбук, чтобы купить ей кольцо. С фианитом. Сын Соколова, с фианитом! Я видела чек. — Она наконец посмотрела на меня. — Она бы потопила тебя, Максим. Девочка из Купчино с мамой-кассиршей. Быт, ребёнок, долги. Из тебя вышел бы инженер за сорок тысяч. А вышел… — Она обвела рукой стены, меня, всю мою жизнь. — Вот это.

— А сообщение?

Она замерла на секунду, не больше. Та же полуторасекундная пауза, что и в телефоне несколько дней назад.

— Я, — сказала она. — Это я написала. Ты спал, телефон лежал в прихожей. Я решила, что так будет быстрее и чище. А потом стёрла.

Я смотрел на неё, на женщину, которая носила меня девять месяцев, и не узнавал её.

— Ты написала беременной девушке от моего имени, чтобы она сделала аборт.

— Я не знала, что она не сделает. — Голос у неё наконец дрогнул. — Максим, клянусь, я не знала. Я думала… Девочки в такой ситуации всегда… А она взяла и родила. Одна. У тётки в Выборге.

— Ты знала.

Это был не вопрос. Она опустила глаза.

— Геннадий Борисович доложил через год, — сказала она тихо. — Когда ты нанял сыщиков, чтобы её найти. Я попросила его… чтобы они ничего не нашли. Он сделал. А потом ты женился на Ане. У вас родилась Сонечка. И я решила, что… что так лучше для всех. Что не надо тревожить прошлое.

Я подошёл к окну. Залив был белый до самого горизонта, и на нём чёрными точками сидели рыбаки. Шесть лет мой сын рос в ста километрах отсюда. Спал на мешках с мукой. Лежал в реанимации с трубкой в носу. А моя мать знала. И читала Булгакова в кресле-качалке.

— У тебя есть внук, — сказал я, не оборачиваясь. — Его зовут Тёма. Он знает про пернатых динозавров и не ест брокколи, потому что это деревья для гномов. У него была пневмония в два года, и он чуть не умер. Он думает, что его отец космонавт. И ты его больше не увидишь. Никогда. Пока она сама не разрешит.

За спиной скрипнуло кресло. Я ждал слёз, оправданий, истерики. Но мать молчала.

Уже в дверях я всё-таки обернулся. Она сидела, сжав края шали до белых костяшек, и смотрела в одну точку. Старая. Впервые в жизни она казалась мне старой.

И в эту секунду, как ни странно, меня кольнула не злость. Меня кольнуло сомнение. Мать никогда не писала сообщений. Никогда. Она считала это вульгарным. Даже семь лет назад она едва умела пользоваться телефоном. А вчера ночью прислала мне первое в своей жизни.

Но я был слишком зол, чтобы думать об этом тогда.

* * *

Я час просидел в машине на берегу. Потом ещё час бродил по льду между рыбаками, и один дед, посмотрев на моё лицо, молча налил мне чая из термоса. Чай был с самогоном. Это был лучший чай в моей жизни.

Потом я позвонил Глебу.

— Увольнять Борисыча не спеши, — сказал Глеб, выслушав меня. — Уволишь сейчас, он уйдёт со всем, что знает. А знает он, похоже, много. Держи его близко. И смотри, кому он звонит. Камеры на террасе он отключал не по приказу твоей матери, Макс. В апреле ей зачем было?

Я не знал. И от этого было ещё страшнее.

* * *

Домой я вернулся после полуночи. В детской горел ночник. Я тихо подошёл к приоткрытой двери и замер.

Из комнаты доносился шёпот. Тоненький, сиплый, спотыкающийся, но шёпот.

— …а потом… кораблик… доплыл?

— Доплыл, — отвечал тихий голос Киры. — Конечно, доплыл. Кораблики всегда доплывают. Иногда долго. Но всегда.

У меня подкосились ноги, и я привалился к стене.

Моя дочь говорила.

Моя дочь, которая восемь месяцев молчала. Которую возили к лучшим психологам Европы. Которая смотрела на меня, как на мебель. Она говорила. Не со мной. С женщиной, которую моя мать когда-то вышвырнула из моей жизни, и которая вернулась и за неделю сделала то, чего не смог сделать никто.

Я тихо толкнул дверь.

Соня сидела в кровати, прижавшись к Кире. Увидев меня, она вздрогнула и замолчала, сразу, как выключенное радио. И спрятала лицо у Киры на груди.

Больно. Боже, как же это было больно.

Кира посмотрела на меня поверх её кудряшек и медленно, чтобы Соня не заметила, подняла палец к губам. Потом показала глазами на подоконник.

Там стояла плюшевая ракета, и в её иллюминаторе ровно, терпеливо, раз в секунду, мигал крошечный красный огонёк.

* * *

Глеб вскрыл ракету в гараже, на верстаке, под лампой. Аккуратно, как хирург, по шву. Из синтепона вынырнула чёрная коробочка размером с спичечный коробок.

— Красота, — сказал он с неподдельным профессиональным восхищением. — Микрофон, геолокация, сим-карта. Записывает по голосу, скидывает на номер раз в час. В магазине игрушек такое не продают, Макс. Это вшили руками.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Извлекай.

— А вот не спеши. — Глеб прищурился. — Если извлечь, тот, кто слушает, поймёт, что его раскусили. А если оставить… то мы можем сказать ему то, что хотим. Когда захотим.

Я посмотрел на коробочку. Потом на Киру, которая стояла в дверях гаража в моём старом свитере и кусала губы.

— Кому она передаёт? — спросил я.

Глеб потыкался в ноутбуке минут десять. Потом свистнул, невесело.

— На симку без имени. Куплена месяц назад с рук, активирована здесь, в Репино. У тебя под забором, насколько я вижу по вышкам. А вот звонили с неё всего один раз, в прошлый вторник. На международный номер.

— Куда?

— В Таиланд.

За моей спиной Кира тихо ахнула и вцепилась в дверной косяк.

— Стасик, — прошептала она. — Стасик в Таиланде.

 

 

Глава 13. Кира

 

Стасик был слишком глуп, чтобы придумать такое сам.

Это я поняла ещё в гараже. Стасик два года не мог запомнить, как пишется «тирамису» в меню, и дважды перепутал соль с сахаром в заказе на свадьбу. Стасик был обаятельный, весёлый и пустой, как воздушный шарик. И вдруг такой выверенный план: кредит на компанию, моё поручительство, снятый счёт и билет в один конец ровно за две недели до того, как в агентстве мне предложили очень хорошую вакансию няни с проживанием.

А я-то думала, мне наконец повезло.

Всю ночь я лежала и перебирала эту цепочку, как чётки. Кто-то разорил меня. Кто-то подсунул мне работу именно в этом доме. Кто-то разрешил взять с собой сына, хотя в агентстве говорили, что с детьми нельзя. Кто-то хотел, чтобы Максим увидел Тёму.

Зачем? Вот этого я не понимала, и от этого было так страшно, что к утру я сгрызла все ногти.

* * *

Утром мы играли в прятки. Это была идея Тёмы: в доме на пятьсот квадратных метров грех было не играть в прятки. Максим уехал в офис, Инга к косметологу, и дом впервые за долгое время принадлежал детям.

Тёма прятался гениально и безрассудно. В первом раунде он залез в пустую стиральную машину в прачечной. Валентина Петровна, пришедшая загрузить полотенца, увидела в иллюминаторе детское лицо и завизжала так, что ниндзя-садовники прибежали с лопатами наперевес. Во втором раунде он спрятался в кабинете Максима под столом, съел там коробку швейцарских конфет из нижнего ящика и уснул. Мы искали его сорок минут, и я постарела на два года.

А в третьем раунде водила Соня.

Она долго стояла с закрытыми глазами у ёлки и беззвучно шевелила губами, считая до десяти. А потом не стала искать. Она подошла ко мне, взяла меня за руку и повела наверх, мимо детской. Мимо той самой двери в конце коридора, слева, на которую она даже не посмотрела. К узкой лесенке на чердак.

И остановилась там.

— Мамины, — прошептала она. Только одно слово. Но оно ударило меня, как током.

На чердаке пахло пылью, деревом и лавандой. Вдоль скошенных стен стояли коробки, подписанные аккуратным круглым почерком: «Аня. Одежда». «Аня. Книги». «Аня. Разное». Всю её жизнь упаковали и убрали наверх, чтобы не мешала.

Соня подошла к коробке «Разное», открыла её и достала голубой шёлковый шарф. Прижала его к лицу и замерла так, дыша им.

Я опустилась рядом на пыльный пол и просто была рядом. А когда подняла глаза на шарф, сердце споткнулось.

Я видела этот шарф. Я его уже видела.

Март. Весна, слякоть, моя кондитерская на Среднем. Женщина в светлом пальто и голубом шарфе просидела у меня два часа за чашкой капучино. Тихая, светлая, с добрыми грустными глазами. Она смотрела, как Тёма рисует за соседним столиком. Потом заказала торт-дракона на день рождения своей дочки и оставила чаевые, как за десять тортов. А уходя, сказала странную вещь. Я тогда ещё подумала, что ослышалась.

«Он очень похож на папу. Простите меня».

За тортом она так и не пришла. Дракон простоял в холодильнике два дня, а потом мы с Тёмой съели его сами, сидя на подоконнике.

Это была Анна.

У меня затряслись руки. Я осторожно, чтобы не спугнуть Соню, заглянула в коробку. Детские рисунки, маленькие вязаные пинетки, коробочка с пуговицами. И на самом дне, под стопкой старых открыток, ежедневник в тёмно-синей обложке.

Ежедневник Анны. Тот же круглый аккуратный почерк. Списки покупок, дни рождения, «Соне к стоматологу», «М. любит сырники с изюмом, не забыть». Я листала, и с каждой страницей женщина, которую я семь лет считала своей счастливой соперницей, становилась живой. Она записывала, что Максим опять не спал. Что она слышала, как он во сне позвал чужое имя, и не обиделась. «У него там пустое место. Я не претендую. Пусть будет счастлив хоть немножко».

А потом начался март.

«3 марта. И. оставила у нас сумку. Искала зарядку и нашла её старый телефон. Зачем она носит с собой телефон семилетней давности?»

«5 марта. Не могу спать. В телефоне фото. Максим и девушка. И скриншот сообщения, отправленного с его номера в ночь на пятнадцатое марта. Почему это у И.? Господи. Господи, что же она сделала».

«11 марта. Нашла её. Кира Белова. Кондитерская на Среднем. У неё сын. Артём. Ему пять. Он щурит левый глаз, как М. Я сидела там два часа и не смогла ей сказать. Трусиха».

«20 марта. Скажу М., когда вернётся из Дубая. Он имеет право знать. А он — мальчик — имеет право на папу. Даже если я потеряю всё».

«2 апреля. И. знает, что я нашла телефон. Она смотрела на меня за ужином, как в детстве, когда задумывала что-то. Я боюсь её. Я всю жизнь её боюсь».

Дальше шла одна пустая страница. А следующая была вырвана. Остался только узкий рваный край у корешка. И с двенадцатого апреля пустота. Страницы, страницы, страницы, до самого декабря. Белые, как снег под террасой.

Я сидела на полу чердака с ежедневником мёртвой женщины на коленях и плакала. Она нашла нас. Она хотела рассказать мужу про чужого сына, зная, что может потерять всё. А я даже не запомнила её лица. Запомнила только чаевые. И съела торт её дочки.

Соня подняла голову из шарфа и посмотрела на меня. Потом протянула ручку и аккуратно вытерла мне щёку краешком голубого шёлка, маминым шарфом.

И в эту секунду внизу скрипнула лесенка.

Я успела только сунуть ежедневник под свитер, за пояс джинсов, и прижать к себе Соню. В проёме люка показалась светлая голова, каре волосок к волоску.

— Вот вы где, — пропела Инга. Улыбка на миллион. Рано вернулась от косметолога. — Тёма вас обыскался. Он почему-то сидит в стиральной машине и не хочет вылезать, пока его не найдут по правилам. А что вы тут делаете?

Её взгляд скользнул по открытой коробке «Разное». По голубому шарфу в руках Сони, по моим мокрым щекам.

— Соня захотела мамин шарф, — сказала я и подумала, что если сейчас дотронусь до уха, то умру на месте. Руки я держала на Сониной спине.

— Как трогательно, — сказала Инга. Помолчала. — Только Аня не любила, когда трогают её вещи. Очень не любила.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

И спустилась вниз. А Соня дрожала у меня в руках ещё долго-долго.

* * *

Ночью, заперевшись в ванной, я делала то, что когда-то видела в старом фильме про сыщиков. Дурацкий приём, его знает любой школьник. Страница после вырванной. Мягкий карандаш, взятый из Тёминого пенала. Лёгкие штрихи, плашмя, по всей странице.

Анна писала с нажимом. Кругло, аккуратно, сильно, как отличница. И на сером поле графита медленно, буква за буквой, как изображение на фотобумаге, проступили белые вдавленные строчки.

«11 апреля. М. возвращается 14-го. И. сегодня сказала мне, что если я открою рот, я очень пожалею. И что терраса зимой такая скользкая. Смеялась. Если со мной что-то случится — это не случайность. Сонечка, прости меня».

Карандаш выпал у меня из пальцев и катился по кафелю, пока не упёрся в край душевой. Звук был очень тихий. А мне показалось, что его слышал весь дом.

 

 

Глава 14. Максим

 

Я читал ежедневник своей жены в три часа ночи, сидя на краю ванны в гостевой. Кира сидела на полу, обняв колени, и не смотрела на меня.

«М. любит сырники с изюмом, не забыть».

Я не люблю сырники с изюмом. Я их ненавижу с детского сада. Но Аня делала их каждое воскресенье, с такой радостью, что я ел и хвалил. Шесть лет. И она записала это в ежедневник, чтобы не забыть, как делают в жизни только очень важные вещи.

А я ни разу не спросил, что любит она.

«У него там пустое место. Я не претендую».

Я закрыл ежедневник и долго сидел, прижав его ко лбу. Обложка пахла лавандой с чердака.

— Она была лучше меня, — сказал я наконец. Голос был чужой. — Она была лучше нас обоих, Кира.

— Знаю, — тихо отозвалась она. — Я съела торт её дочки.

Это было так нелепо, так по-кириному, что у меня из груди вырвалось что-то среднее между смехом и рыданием.

А потом пришла холодная голова, и в ней сразу завертелись шестерёнки.

Мать сказала, что сообщение написала она. А Аня нашла его в старом телефоне Инги. Кто-то из них врал. Либо мать, либо мёртвая жена, которая никогда в жизни не сказала неправды. А если врала мать, то зачем? Кого она закрывала собой?

И терраса. Терраса, камера на которой отключилась ровно на сорок минут.

Я посмотрел на потолок, сквозь который над нами, в соседнем крыле, спала Инга, и почувствовал, как сводит челюсть.

— Если ты сейчас пойдёшь к ней, — сказала Кира, не поднимая головы, — она скажет, что это бред безумной няньки, которая роется в вещах покойницы. А потом твоя мама скажет, что сообщение написала она. И всё.

Она была права, и от этого хотелось разбить кулаком зеркало.

Утром я отдал ежедневник Глебу. Он полистал его, помрачнел и сказал то, что я и так знал:

— Для следствия это ничто, Макс. Записки нервной женщины про сестру. Ни телефона, ни свидетелей. Я отдам почерк на экспертизу и поищу тот старый телефон. А ты… ты вот что. Увези их куда-нибудь на день. Сегодня. Подальше от этого дома. Мне нужно тут поработать, а ваша любимая семейная ракета пусть позаписывает пустую детскую.

* * *

У меня есть маленький домик на берегу залива под Зеленогорском. Бревенчатый, с баней и печкой. Я купил его на первые серьёзные деньги, ещё до Ани, и никого туда не возил. Даже её. Потому что когда-то, давно, на крыше общаги, одна девчонка сказала мне: «Когда ты разбогатеешь, купи нам избушку на заливе. С баней. И будем там стареть».

Я купил. А стареть было не с кем.

Когда Кира увидела домик, засыпанный снегом по самые окна, с дымком из трубы (сторож затопил с утра), она остановилась посреди тропинки и прижала руку к груди. Потом посмотрела на меня.

И ничего не сказала. Не смогла.

А дети уже неслись к заливу с воплями, как пара сорвавшихся с цепи щенков. То есть вопил Тёма. Соня бежала рядом и смеялась вслух, запрокидывая голову. Я стоял и слушал этот смех. Мне казалось, что я слышу его впервые в жизни.

Коньки мы купили по дороге, в спортивном в Зеленогорске. Тёма встал на коньки впервые в жизни и первые сорок минут больше лежал, чем стоял, каждый раз сообщая льду, что он его победит. Я держал его за руки. Потом за одну руку. А потом отпустил. И он поехал. Сам. Смешно расставив руки, как пингвин, с открытым от восторга ртом.

— Папа! — заорал он через плечо. — Папа, смотри! Я еду! Я как ракета!

И тут же шлёпнулся на попу.

А я стоял на льду посреди Финского залива и не мог сдвинуться с места. Папа. Он сказал мне «папа». Первый раз в жизни. Не «дядя Макс». Не «Сонин папа». Папа. Как будто всегда так говорил. Как будто это самое обычное слово на свете.

Кира подъехала ко мне сзади. Она каталась хорошо, лучше меня, я и забыл. Обняла меня за пояс и уткнулась носом мне в спину, прямо в пуховик.

— Дыши, — сказала она. — Соколов, дыши. Это только начало. Он ещё будет называть тебя папой, когда разобьёт нос в драке. И когда провалит физику. И когда приведёт домой первую девочку с розовыми волосами. Привыкай.

Соня каталась медленно, осторожно, как маленькая серьёзная фигуристка. Аня водила её на каток, вспомнил я. А я ни разу не пошёл с ними. У меня всегда были переговоры.

Она подъехала к Тёме, всё ещё сидевшему на льду, и протянула ему руку в варежке.

— Тёма, — сказала она. Вслух. Чётко. При мне. — Вставай. Не сиди на льду. Попа замёрзнет.

И оглянулась на меня. Проверяла, слышал ли я.

Я слышал. Видит бог, слышал. Я молча поднял вверх большой палец. Тёминым языком это означало «да».

И моя дочь улыбнулась мне, впервые с апреля.

* * *

К вечеру дети уснули на печке, как два котёнка. Сторож дядя Лёша, старый молчун с лицом, как дубовая кора, остался с ними в доме. Он сказал, что баня готова, и посмотрел на нас так, будто всё знал заранее. Старики на заливе всегда всё знают про баню.

В бане пахло липой и берёзовыми вениками. В предбаннике трещали дрова в печи, а в маленькое окошко было видно, как над замёрзшим заливом встаёт огромная луна.

Кира стояла посреди предбанника, кутаясь в моё полотенце, как в тогу, и вдруг стала смущённой, как девчонка.

— Ты купил избушку, — сказала она тихо. — С баней. На заливе.

— Купил.

— Зачем, Максим? Ты же думал, что я…

— Я знаю, что я думал. — Я подошёл и взял её лицо в ладони. Горячее, раскрасневшееся от пара и мороза. — Думал и всё равно купил. И никого сюда не возил. Никого. Потому что это твоя избушка, Кира. Всегда была твоя.

Она закрыла глаза. И полотенце соскользнуло на пол.

Не знаю, само или ему помогли. Она так и не призналась.

В парилке было так жарко, что воздух дрожал. Или это дрожали мы. Капли пота стекали по её коже, по шее, по ключицам, и я собирал их губами, одну за другой, солёные, горячие, пахнущие липой. Она запрокинула голову, уперевшись затылком в горячие брёвна, и мокрые волосы тёмными змеями легли ей на плечи.

В этот раз не было ни отчаяния, ни слёз, ни семи лет обиды. Была только она. Ленивая от жара, смелая, хитрая. Она смеялась мне в губы. Она толкнула меня на полок и сама решала, когда, как и насколько медленно. А я позволил ей. Я бы позволил ей что угодно.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Медленно. Очень медленно. Так, что я начал сходить с ума. Она смотрела на меня сверху вниз сквозь пелену пара, с лёгкой улыбкой, с тёмными от желания глазами, и не давала мне ни поторопить, ни схватить. Перехватывала мои запястья и прижимала к горячим доскам. Мстила. За все семь лет, сладко и безжалостно.

— Кира, — выдохнул я. — Кира, я сейчас умру.

— Не умрёшь, — прошептала она мне в губы. — У тебя двое детей. Тебе нельзя.

И только когда у неё самой сорвалось дыхание и пальцы разжались, я перевернул её, и дальше уже было не до смеха. Было только тепло, пар, бешеный стук двух сердец, её голос, зовущий меня, и то, как она затихла в моих руках, дрожа, как осиновый лист.

Потом мы выбежали на улицу, голые и дымящиеся, прямо в сугроб под луной. Она визжала, как сумасшедшая, а потом хохотала, лёжа в снегу и раскинув руки, как ангел. А я стоял над ней по колено в снегу и думал, что никогда в жизни не был так счастлив.

Из окна дома на нас смотрел дядя Лёша и неодобрительно качал головой. Потом он мне сказал, что в сугроб надо прыгать после третьего захода, а не после первого. Молодёжь.

* * *

Мы ехали домой поздно вечером. Дети спали на заднем сиденье, привалившись друг к другу. Кира дремала рядом, сжимая мою руку на коробке передач.

И вдруг у неё завибрировал телефон. Тот, старый, который я вернул ей после проверки Глеба. Она посмотрела на экран, и я почувствовал, как её пальцы в моей руке стали ледяными.

Она молча повернула телефон ко мне.

«Привет, Кирюш. Я в Питере. Надо встретиться. Иначе твой миллиардер узнает, как мы с тобой всё это придумали. Стас».

 

 

Глава 15. Кира

 

Максим хотел развернуть машину прямо на трассе и ехать искать Стасика. Он даже включил поворотник. Я уговорила его дождаться утра и поговорить с Глебом. А утром позвонили из Дубая, и всё пошло кувырком.

Сделка, ради которой он работал два года, трещала по швам. Партнёры требовали его лично, сегодня, иначе всё. Два дня, сказал он. Только два дня. Глеб остаётся. Ниндзя остаются. Стасику не отвечать, из дома не выходить, ждать меня.

Он поцеловал меня в холле, при всех. При Валентине Петровне, которая сделала вид, что ищет что-то на потолке. При Артуре с чемоданом. При Инге, которая спускалась по лестнице и замерла на ступеньке, как статуя. Поцеловал долго, без всяких сомнений. Как ставят подпись под договором.

А потом он уехал. А в десять утра Стасик прислал второе сообщение.

Фотография. Ворота детского сада в Купчино, того самого, который закрыли на карантин. И подпись: «Карантин кончится, и он снова пойдёт туда. А люди, которым я должен, следят за мной. И за теми, кто со мной связан. Придёшь одна — всё расскажу. Придёшь с кем-то — исчезну навсегда, и ты никогда не узнаешь, кто и почему. Двенадцать часов, «Буше» на Васильевском. И денег привези сколько можешь. Тебе же теперь несложно».

Я смотрела на ворота садика и думала о том, что у меня два пути. Первый правильный: пойти к Глебу. А второй… Второй назывался «И ты никогда не узнаешь, кто и почему». Кто разорил меня. Кто привёл меня сюда. Кто фотографирует моего сына через окно.

Я не пошла к Глебу.

Хотите знать, какая я дура? Вот такая. Самая настоящая, с сертификатом. Мать, которая семь лет всё решала сама, не умеет за неделю переучиться просить помощи. А ещё такая, что думает: «Это же Стасик. Я с ним два года торты пекла. Что он мне сделает».

* * *

Уйти из дома оказалось сложнее, чем из тюрьмы.

Ниндзя-садовники чистили снег у ворот, Глеб сидел в серверной, а Валентина Петровна приглядывала за мной так, будто Максим лично выдал ей приказ. Пришлось соврать. Я сказала, что еду в Сестрорецк за лекарством для себя, что у меня мигрень и что Артур меня отвезёт туда и обратно за час.

И дотронулась до мочки уха.

Валентина Петровна посмотрела на меня долгим взглядом и поджала губы. Но ничего не сказала.

А Тёма, как всегда, спас ситуацию, сам того не зная. Он объявил великую спецоперацию по поиску сокровищ и принудил всех в ней участвовать. Сокровищем были четыре шоколадных яйца, которые он сам же и спрятал. Карта сокровищ была нарисована фломастером на обороте какого-то документа из кабинета Максима (потом выяснилось, что это был договор с арабскими партнёрами, но это уже совсем другая история). Ниндзя искали яйца с каменными лицами и очень профессионально. Соня держала карту. Валентина Петровна была назначена «главной по пирожкам для поисковых отрядов».

Под этот шум я и выскользнула.

В конверте у меня было триста тысяч. Аванс за первый месяц, который мне выплатили вчера по распоряжению Максима. И кольцо мамы, на всякий случай, в кармане.

* * *

Стасик сидел за дальним столиком, спиной к стене, как в фильмах про мафию. Загорелый до цвета молочного шоколада, в тонкой куртке не по сезону, с трясущимися руками. Он похудел и смотрел на дверь каждые десять секунд.

— Кирюш, — сказал он и попытался улыбнуться своей фирменной улыбкой, от которой таяли заказчицы свадебных тортов. Улыбка получилась кривая. — Отлично выглядишь. Богатая жизнь тебе идёт.

Я села напротив и положила руки на стол, чтобы он не видел, как они дрожат.

— Кто тебе заплатил, Стас?

Он дёрнулся.

— Сначала деньги.

Я положила конверт на стол. Он схватил его, провёл пальцем по пачке и помрачнел.

— Триста? Кира, ты издеваешься? У твоего хахаля личный самолёт!

— У него. А у меня аванс няни. И кредит, который ты на меня повесил. Говори, Стас. Или я встаю и уйду, а ты останешься с теми, кто тебя пасёт.

Он сгорбился над своим остывшим кофе и вдруг стал похож не на шантажиста из фильма про мафию, а на того, кем он был всегда. На испуганного и очень глупого тридцатилетнего мальчика.

— Я не знаю, кто она, — быстро заговорил он. — Честно, не знаю. Сначала пришёл мужик. В сентябре. Широкий такой, лысый, как шкаф. Сказал, есть работа на пять миллионов. Надо только… ну… чтобы ты осталась без денег. Совсем. Чтобы тебе деваться было некуда. А потом пару раз звонила женщина. Голос такой… сладкий. Мягкий, как сливочный крем. Она сказала, что если я всё сделаю, потом, когда придёт время, я должен буду приехать и рассказать одному человеку, что мы с тобой… что мы вместе всё придумали. Банкротство, чтобы ты пролезла к нему в дом. И мне за это заплатят ещё столько же.

У меня всё поплыло перед глазами.

Мягкий, как сливочный крем. Так сказала мне в домофон женщина в первый день. Так я сама подумала, слово в слово.

А широкий лысый мужик как шкаф…

— А потом, — Стасик нервно облизнул губы, — потом она перестала платить. А в Таиланде я… ну… я там влип в одну историю с казино. И теперь мне нужны деньги, Кирюш. Очень нужны. А она не берёт трубку. И я подумал…

— Ты подумал, что можно срубить с меня.

Он виновато пожал плечами.

— Ты же теперь с ним. Я видел фотки. Зачем тебе лишние проблемы, Кирюш?

«Мне не нужны проблемы». Эта фраза преследовала меня, как проклятие.

Я встала. Стасик испуганно схватил меня за руку.

— Кира, подожди! Триста мало! Ты не понимаешь, если я не отдам им до пятницы…

Я вынула из кармана мамино кольцо. Тонкое, золотое, с маленьким гранатом. Оно стоило копейки и было единственным, что у меня осталось от неё.

— Вот, — сказала я и положила кольцо перед ним. — Сдай в ломбард. И больше никогда, Стас. Слышишь? Никогда не появляйся в моей жизни.

Он смотрел на кольцо, потом на меня. И на его загорелом лице мелькнуло что-то странное. Не стыд. Стасик не умел стыдиться. Но что-то очень на него похожее.

— У неё на руке были часы, — вдруг сказал он. — У женщины. Я её один раз видел, издалека, в машине. Она приезжала проверить, что я сделал всё, как сказали. Светлая такая, в белой шубе. А на руке часы, женские, золотые, с циферблатом в форме сердца. Дорогие, я такие в ДЛТ видел. Думал, понадобится.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он сгребал конверт и кольцо и выскочил из кафе через служебный вход, не оглядываясь. А я стояла посреди кафе и смотрела в пустоту.

Золотые часы с циферблатом в форме сердца. Я видела их каждый день. На запястье с идеальным маникюром, которое перебирало жемчужную нитку.

Я вышла на улицу и не заметила ни снега, ни ветра. И уж тем более не заметила тёмную машину без номеров напротив кафе. И вспышку фотоаппарата за её затонированным стеклом. Две вспышки. Тогда, когда я клала конверт на стол. И тогда, когда Стасик держал меня за руку.

* * *

Домой я вернулась через два часа вместо одного. Артур всю дорогу тактично молчал и только иногда посматривал на меня в зеркало. Тёма встретил меня в холле с двумя шоколадными яйцами.

— Мам! Спецоперация прошла успешно! Ниндзя нашли два яйца! А ещё два нашла Валентина Петровна в сахарнице, но это не считается, потому что она их не искала, а хотела сахару! На, это тебе. Ты же болела.

Я присела и обняла его. Крепко, долго, с шоколадным яйцом, вдавленным мне в спину.

И тут зазвонил телефон. Максим, из Дубая.

Я улыбнулась, поднесла телефон к уху и уже хотела сказать ему про часы с сердцем, про всё. Но он заговорил первым.

И голос у него был такой, какого я не слышала даже в тот первый вечер в холле, ровный, тихий и мёртвый.

— Кира, — сказал он. — Где ты была сегодня днём?

 

 

Глава 16. Максим

 

Дубай в декабре пахнет кофе, деньгами и нагретым асфальтом. Плюс двадцать семь. В Репино сейчас минус двенадцать, на заливе сидят рыбаки, а в детской спят двое моих детей. Двое. Я повторял это слово в голове, как мантру, пока арабские партнёры вежливо и неумолимо разбирали на части два года моей работы.

Из кабинета в Репино кто-то слил конкурентам нашу финальную цену, точную, до доллара. Та, что была в договоре в моём сейфе. Тот самый договор, на обороте которого мой сын нарисовал фломастером карту сокровищ. Хотя сейф был закрыт. Значит, кто-то его открывал. А потом закрыл. А Тёма нашёл договор уже потом, на столе.

Код от сейфа знали трое. Я, Аня и Борисыч. Ани нет.

А в четыре часа дня по местному времени мне пришло письмо. С анонимного адреса, без темы, без текста. Две фотографии и один аудиофайл.

На первой фотографии Кира клала на стол в кафе пухлый конверт. На второй загорелый мужчина держал её за руку и что-то говорил, наклонившись к ней. Дата на снимках была сегодняшняя. Время двенадцать сорок по Петербургу.

Аудиофайл длился двадцать секунд. Я слушал его в пустом коридоре офисной башни, прижав телефон к уху, и за окном на семьдесят третьем этаже сияло солнце над пустыней.

Тихий голос Киры. Местами с шумом, как из другой комнаты.

«…мне нужны его деньги… Стас, мы же договорились… три месяца… ради Сони… не ради твоих… он ничего не знает…»

Пауза. Треск. И снова её голос, очень чётко:

«Мне от него ничего не нужно. Ничего и никогда… кроме денег».

Я слушал эти двадцать секунд семь раз. Потому что это был её голос, и часть этих слов я слышал сам. «Три месяца. Ради Сони. Не ради твоих денег». Это она сказала мне в кабинете в первый вечер. «Мне от тебя ничего не нужно. Ничего и никогда». И это тоже.

А вот «кроме денег»…

Умом я понимал: такое можно склеить. Взять куски настоящих фраз и переставить. Для этого даже не нужен гений, хватит программы на телефоне и плюшевой ракеты на подоконнике. Умом я всё это понимал.

Но ум и сердце у меня семь лет жили в разных квартирах, и сердце в эту секунду вспомнило только одно: утро пятнадцатого марта. Ключи на столе, полупустой шкаф. И то, как легко она уходит, не спрашивая, не объясняя.

Я позвонил ей.

* * *

Она рассказала мне всё, сразу, сбивчиво, глотая слова. Про фотографию садика. Про то, что боялась за Тёму. Про враньё Валентине Петровне и мигрень, которой не было. Про лысого мужика и голос, мягкий, как сливочный крем. Про золотые часы с циферблатом-сердцем, про мамино кольцо.

Я слушал. И верил ей. Всем своим идиотским сердцем верил.

И всё равно сказал самую глупую фразу в своей жизни.

— Почему ты не позвонила мне? Почему ты снова всё решила сама, Кира? Как тогда?

На том конце повисла тишина, долгая. В ней было слышно, как в детской что-то кричит Тёма про ниндзя.

— Как тогда, — повторила она наконец, и голос у неё был совсем тихий. — Ты ведь тоже тогда мне не позвонил, Максим. Не приехал в Выборг. Ты сидел на лестнице у маминой квартиры, а потом женился через год. Мы оба хороши.

— Кира…

— Ты прислал мне денег на аванс вчера. Триста тысяч. Я отдала их Стасику. Это твои деньги, ты прав. Я верну. Я всё верну, Максим.

И отключилась.

Я перезванивал ей десять раз. Телефон был выключен.

* * *

Ночью в отеле я не спал. Сидел на балконе на сорок втором этаже, смотрел на огни города и чувствовал себя самым бедным человеком на свете.

В полночь по Дубаю, в десять по Петербургу, зазвонил телефон. Видеозвонок, с номера Валентины Петровны.

На экране появился огромный глаз, потом нос. Потом изображение отъехало, и я увидел тёмашеву взлохмаченную голову на подушке.

— Пап! — шёпотом сказал он, очень громким шёпотом. — Пап, ты меня видишь? Я взял телефон у Валентины Петровны. Она знает. Она сказала «звони, а то батька твой там совсем с ума сойдёт». А мама плакала в ванной. Она думает, что я не слышал. А я слышал. Вы поругались?

— Немножко, — сказал я. Голос предательски дрогнул.

— Это ничего, — утешил меня сын. — Мы с Соней тоже сегодня поругались. Из-за Хромыча. А потом помирились. Мы ему сделали бинт. Вот.

На экране появился Хромыч с огромным бинтом на месте ноги, из перевязочного материала и розовой резинки для волос.

— Это Соня придумала, — гордо сказал Тёма. — Она тут. Она хочет тебе что-то сказать. Сонь, иди сюда. Только тихо.

Изображение затряслось. Потом в кадре появилась Соня. В пижаме с зайцами, с серьёзными огромными глазами. Она долго смотрела на меня из телефона, молча. Было слышно, как дышит Тёма рядом.

А потом моя дочь сказала. Тихо, хрипло, очень старательно:

— Папа. Приезжай.

И спряталась за Тёмино плечо.

Я сидел на балконе отеля в Дубае, прижав телефон к груди, и ревел, в голос. Как не ревел с детства. Внизу гудели машины, сияли небоскрёбы, и никому не было дела до мужика в белой рубашке, который умирал от счастья и от страха одновременно.

— Пап, — снова появился Тёма. — Ты чего? У тебя там лук? Ты же обещал больше не врать про лук.

— Это не лук, — сказал я. — Это счастье, сын. От него тоже плачут.

Тёма обдумал это с научным интересом и кивнул.

— А-а. Ну ладно. Только приезжай скорее. А то мама плачет не от счастья. Я вижу разницу.

* * *

Утром я подписал то, что осталось от сделки. Худой мир лучше доброй ссоры, а мне нужно было домой. Потерял половину прибыли и даже не расстроился. Партнёры смотрели на меня с недоумением. Они знали Максима Соколова, который выгрызал у них каждый процент. А не мужика, у которого дома двое детей, одноногий динозавр с бинтом и женщина, которая плачет не от счастья.

Из аэропорта я позвонил Глебу.

— Экспертиза почерка готова, — сказал он. — Ежедневник писала Анна. Весь, до последней строчки. И ещё, Макс. Я проверил звонки Борисыча за последние полгода. Знаешь, кто у него самый частый собеседник после тебя?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я знал. Я, кажется, уже давно знал. Просто боялся произнести это вслух, как боятся произнести диагноз.

А через час, когда я уже сидел в самолёте и стюардесса просила выключить телефоны, пришло сообщение от Глеба. Одно страшное слово и две страшных фразы.

«Срочно. В доме вскрыт твой сейф, пропали деньги и Анины украшения. Инга вызвала полицию, и все вещи нашлись в комнате Киры».

 

 

Глава 17. Кира

 

Полиция приехала в семь утра, когда я пекла блины.

Я не спала всю ночь. Телефон выключила, потому что не могла слышать его голос и потому, что боялась: если он перезвонит ещё раз, я скажу ему всё, что думаю. Про семь лет. Про то, как легко он снова поверил, что я могу уйти. А потом разревусь и скажу, что люблю его. И оба варианта были ужасными.

Поэтому в шесть утра я стояла на кухне и пекла блины. Тонкие, кружевные, как учила мама. К половине седьмого их была гора, и Валентина Петровна, спустившись, только всплеснула руками:

— Доча, ты чего, на роту солдат напекла?

А потом в холле зазвучали голоса, мужские, чужие, деловитые. И высокий, дрожащий, полный слёз голос Инги.

В кухню вошли двое в форме и один в штатском, с папкой под мышкой. За их спинами стояла Инга в шёлковом халате, без капли косметики, с красными глазами. Она прижимала к груди ту самую бархатную коробочку, снова пустую. Рядом с ней, огромный и неподвижный, стоял Борисыч.

— Белова Кира Андреевна? — спросил человек в штатском. Усталый, небритый, с лицом человека, которого выдернули из постели ради миллиардерских бриллиантов. — Следователь Крюков. Поступило заявление о краже в особо крупном размере. Денежные средства и ювелирные изделия из сейфа в кабинете. У вас есть что сказать?

Я стояла с поварёшкой в руке. На сковородке догорал блин, и по кухне полз горелый запах.

— Я ничего не брала, — сказала я. Голос прозвучал странно, словно из соседней комнаты.

— У нас есть запись с камеры в кабинете, — ровным голосом сказал Борисыч. — Позавчера, десять сорок утра. Гражданка Белова заходит в кабинет в отсутствие хозяина и находится там сорок минут.

Позавчера. Прятки. Мы искали Тёму, который съел конфеты и уснул под столом. Сорок минут.

— Я искала сына, — сказала я. — Мы играли в прятки. Он спрятался под столом и уснул. Валентина Петровна знает, она тоже искала…

— Я искала! — Валентина Петровна шагнула вперёд, как танк. — Все искали! Ниндзя искали! Пацан под столом спал, с конфетами! А в сейф этот сейф кто лезет, если кода не знает?

— Разберёмся, — устало сказал следователь. — Разрешите осмотреть вашу комнату, гражданка Белова? Или нам придётся ждать постановления?

Я кивнула. Мне нечего было скрывать. Дура. Дура, дура, дура.

* * *

Они нашли всё за четыре минуты.

В старом чемодане на трёх колёсах, который стоял на дне шкафа. Под подкладкой, зашитой крупными неровными стежками. Пачки купюр в банковских бандеролях. Ожерелье, два кольца. И те самые бриллиантовые серьги-капли, которые Валентина Петровна однажды уже «нашла» в белой шубке.

Инга прислонилась к стене и закрыла лицо ладонями. Плечи у неё тряслись. Богиня. Ей бы в театр играть, на сцену Александринки.

— Я ей верила, — шептала она сквозь пальцы. — Я даже извинилась перед ней… Ребёнку подарок подарила… А она… Господи, Анины вещи…

Я смотрела на распоротую подкладку моего чемодана, на стежки, крупные, неровные, чёрной ниткой. Я кондитер. Я пишу кремом тоньше, чем люди ручкой. Я бы никогда в жизни не сделала таких стежков.

А ещё я смотрела на запястье Инги, то, которым она закрывала лицо. На золотые часики с циферблатом в форме сердца.

— Это вы, — сказала я ей очень тихо. — Вы заплатили Стасику. У вас на руке эти часы. Он вас видел.

Инга опустила ладони. Посмотрела на меня долго, без слёз, сухими светлыми глазами. А потом повернулась к следователю и печально покачала головой.

— Видите? Она ещё и сочиняет. Какой-то Стасик… Это тот мужчина, с которым она позавчера встречалась в кафе? У Геннадия Борисовича есть фотографии. Она передавала ему конверт. Наверное, первую часть. А это… — она кивнула на мой чемодан, — это вторая.

Борисыч молча протянул следователю конверт с фотографиями.

Земля у меня под ногами стала жидкой.

* * *

Тёма выбежал в холл, когда меня уже вели к выходу. Без наручников, следователь пожалел. Просто под руку. «Для дачи объяснений». Я ещё думала, что успею, что дети не проснутся.

Он стоял на верхней ступеньке лестницы в пижаме с ракетами, с Хромычем в руке. За его спиной, вцепившись ему в плечо, стояла Соня.

— Мама? — сказал он. Очень тихо. А потом увидел форму, и руку чужого дяди у меня на локте. И сразу всё понял, всё, что понимают шестилетние мальчики, которые смотрели по телевизору про полицию. — МАМА!

Он слетел вниз так, что я чуть не умерла от страха, что он сломает шею. Вцепился мне в ноги. Не в меня, а в ноги, смертельной хваткой, как коала в дерево.

— Не трогайте! Не трогайте мою маму! Она ничего не делала! ПАПА! Папа, скажи им!

А папа был в самолёте над турецкими горами, и телефон у него был выключен.

Я присела и взяла его лицо в ладони, мокрое, красное, искажённое.

— Тёма. Тёмочка. Послушай меня. Это игра. Это просто такая игра, как прятки. Дяди просто хотят со мной поговорить. Я вернусь к обеду. Ты слышишь? К обеду. А ты пока останешься с Валентиной Петровной и будешь стеречь Соню. Ты же брат. Ты же обещал.

Он смотрел на меня, и в его глазах было то, чего я боялась больше всего на свете. Он мне не верил, впервые в жизни.

— Ты трогаешь ухо, — сказал мой сын. И заплакал так, как не плакал никогда. Даже в реанимации. — Ты трогаешь ухо, мама.

Валентина Петровна оторвала его от меня силой. Он бился у неё в руках, как рыбка. А я шла к двери и не оборачивалась. Потому что если бы обернулась, то не смогла бы идти дальше.

Но я успела увидеть одно. Уже на пороге, краем глаза.

Соня стояла на лестнице одна, сжавшись, стиснув кулачки. Она смотрела на Ингу, и её губы, которые вчера ещё шептали про кораблик, сжались в тонкую белую нитку.

И я поняла: она снова замолчала.

* * *

В отделении пахло хлоркой и старым кофе. Меня посадили в маленькую комнату с зарешёченным окном и прикрученным к полу столом. Следователь Крюков задавал одни и те же вопросы по кругу, и я отвечала по кругу. Прятки. Конфеты. Стасик. Часы с сердцем. Динозавр с бинтом.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

К третьему часу он уже смотрел на меня с чем-то похожим на сочувствие, или на жалость. К пятому часу ему позвонили, и он долго слушал, глядя в стол. Потом положил трубку и сказал, не поднимая глаз:

— Гражданка Белова. В органы опеки поступило заявление. О том, что ваш несовершеннолетний сын остался без попечения законного представителя в связи с вашим задержанием. И находится в доме посторонних людей. Сотрудники опеки уже выехали за ребёнком. До выяснения обстоятельств его поместят во временный центр.

Я не сразу поняла слова. Они были русские, обычные, канцелярские. Но сложить их вместе не получалось.

Временный центр. Тёма. Тёма, который боится темноты, если нет ночника. Который не ест брокколи. Который засыпает только с Хромычем. С чужими людьми, в чужой кровати. И с мыслью, что его мама врёт. Трогает ухо и врёт.

Я не закричала. Я даже не заплакала. Я просто сползла со стула на линолеум, потому что ноги перестали меня держать, и сидела там, прижав колени к груди, и смотрела на прикрученную ножку стола.

И вспоминала странную вещь. Инга сама разрешила мне взять с собой сына. Хотя в агентстве говорили, что нельзя.

Теперь я понимала зачем.

Ради этой минуты.

 

 

Глава 18. Максим

 

Глеб встретил меня прямо у трапа, на своём старом «УАЗе», который каким-то чудом пропустили на лётное поле. Спрашивать, каким, я не стал.

— Киру забрали в участок в семь утра, — сказал он, выруливая на кольцевую с такой скоростью, что у меня заложило уши. — В два часа приехала опека за пацаном. Две тётки с папками и участковый. Заявление подано анонимно, но, думаю, ты догадываешь…

— Где он?

— Дома. Пока. — Глеб криво усмехнулся. — У тебя в доме, Макс, живёт женщина по имени Валентина Петровна. Хотя живёт — не то слово. Она там командует обороной. Когда тётки из опеки подошли к детской, она встала в дверях со скалкой и сказала, цитирую: «Ребёнка заберёте через мой труп, а труп у меня сто десять кило, тащить упаритесь». Ниндзя встали рядом с лопатами. Участковый посмотрел на всю эту картину и пошёл пить чай на кухню. Сказал, что подождёт отца. Хороший мужик, кстати. У него самого трое.

Я не знал, смеяться мне или реветь. Получилось что-то среднее.

— А Инга?

— А Инга сидит в гостиной и пьёт травяной чай. И очень переживает за ребёнка. Говорит, что ему лучше будет в безопасном месте, под присмотром специалистов. Пока мать под следствием.

Я сжал кулаки так, что ногти впились в ладони.

* * *

В холле моего дома была настоящая баррикада. Две женщины в серых костюмах с папками стояли у лестницы. На лестнице, на второй ступеньке, стояла Валентина Петровна в фартуке и со скалкой наперевес, как атлант с алебардой. За ней, чуть выше, ниндзя-садовники с каменными лицами. А в углу, в моём собственном кресле, сидела Инга с чашкой и смотрела на всё это с кроткой печалью.

— Максим! — она вскочила и бросилась ко мне. — Слава богу! Я так старалась, я всё сделала, чтобы защитить детей, а они… Они буквально захватили дом…

Я прошёл мимо неё, как мимо мебели.

— Максим Сергеевич Соколов, — сказал я женщинам в сером. Так, как говорю на советах директоров. — Я отец Артёма Белова. Вот результат теста на отцовство, из аккредитованной лаборатории. Завтра в девять утра мои юристы подадут заявление об установлении отцовства. А до этого момента ребёнок находится в доме своего отца, под его личным присмотром. И никуда отсюда не поедет. Ваш участковый, думаю, составит протокол. Он у меня на кухне пьёт чай.

Женщины переглянулись. Одна, постарше, с усталыми добрыми глазами, надела очки и долго смотрела в мой телефон. Потом сняла очки и посмотрела на меня.

— А что же вы, Максим Сергеевич, шесть лет отцовство не устанавливали? — спросила она не зло, а просто устало.

— Потому что дурак, — честно сказал я. — И потому, что мне не дали знать. Но теперь знаю.

Она помолчала. А потом кивнула.

— Позовите ребёнка. Я должна с ним поговорить.

Но звать не пришлось. Сверху раздался топот, Валентина Петровна едва успела посторониться со своей скалкой, и на меня сверху обрушился мой сын. Прямо с четвёртой ступеньки, как с тарзанки, с разбегу, в пижаме, которую он так и не снял с утра.

Я поймал его. Он обхватил меня руками и ногами и вцепился, и дрожал, и ничего не говорил. А потом сказал мне в шею, очень тихо, чтобы не слышали тёти с папками:

— Ты приехал. Ты правда приехал. А мама трогала ухо. Она сказала, что вернётся к обеду, а сама трогала ухо. А обед уже прошёл. Давно.

— Знаю, — сказал я ему в макушку. — Знаю, сын. Мама очень хотела не обманывать. Просто она боялась за тебя. А теперь я поеду и привезу её. До ужина. И я не трогаю ухо. Смотри.

Он отстранился и долго смотрел мне в лицо, прищурив левый глаз. А потом кивнул.

Женщина в сером, та, что с добрыми глазами, отвернулась и очень долго искала что-то в своей папке. А потом сказала своей напарнице: «Пойдём, Лена. Тут нам делать нечего».

Инга стояла посреди холла с пустой чашкой, и лицо у неё было такое, будто она проглотила лимон целиком.

И тут я увидел Соню.

Она сидела под роялем. Как в тот первый день, когда приехала Кира, обхватив колени. С голубым шарфом в руках. И смотрела в пустоту мёртвыми неподвижными глазами. Я позвал её. Она не откликнулась. Она была снова там, где провела восемь месяцев, в своём ледяном молчании.

И в эту секунду я понял, что убью Ингу. Не фигурально. По-настоящему. Руками.

Глеб положил мне руку на плечо, тяжёлую, как наручники.

— Не сейчас, — сказал он тихо. — Макс, не сейчас. У нас нет ничего. Она выйдет чистенькой, а ты сядешь. И тогда дети останутся с ней. Забыл? По завещанию Анны она опекун Сони, если с тобой что-то случится.

Я не забыл. Я просто никогда об этом не думал. А теперь подумал, и у меня по спине пробежал холод.

* * *

Киру выпустили в одиннадцать вечера. Под подписку о невыезде, после того как Ройзман, лучший адвокат Петербурга, четыре часа не давал никому в отделении сказать ни слова. Дело оставалось открытым. Улики оставались уликами.

Она вышла на крыльцо отделения в тонкой куртке, с пепельным лицом. Увидела меня. И замерла.

Я ничего не сказал. Просто подошёл, снял пальто и закутал её, как тогда в саду, и прижал к себе. Она не плакала. Она просто стояла, уткнувшись мне в грудь, и дрожала крупной дрожью.

— Тёма? — спросила она мне в рубашку.

— Дома. Спит. С Хромычем, с моим галстуком и со скалкой Валентины Петровны под подушкой. На всякий случай. Никто его не забрал. И никогда не заберёт.

Она выдохнула. Долго, со стоном, так, будто держала этот вдох с семи утра. А потом подняла на меня глаза, и я увидел в них решение, уже принятое.

— Я ухожу, Максим, — сказала она. — Не от тебя. Из дома. Пока я там, она будет бить по Тёме. Сегодня она чуть не отдала его в приют. А завтра что? Я не могу. Я не могу снова сидеть на полу и слушать, что его увозят чужие люди. Лучше умереть.

Я не стал спорить. Потому что час назад мы с Глебом сидели в машине у отделения и придумали ровно то же самое, только с одним дополнением.

— Ты уйдёшь, — сказал я. — Сегодня же, с Тёмой. В избушку на заливе. Про неё не знает никто, даже мать. С вами поедут ниндзя. И дядя Лёша, который, как выяснилось, в молодости служил в погранвойсках. Но для всех остальных… — Я сглотнул. Эту часть было труднее всего произнести. — Для всех остальных я тебе больше не верю. Я тебя выгнал. Инга победила.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Она смотрела на меня, и я видел, как она понимает.

— Чтобы она расслабилась, — прошептала она.

— Чтобы она ошиблась. Все ошибаются, когда думают, что выиграли. Я на этом сделал половину состояния.

Она помолчала. И вдруг спросила то, что я меньше всего ожидал:

— А Соня? Она же подумает, что я её бросила. Как мама. Я ей обещала, Максим. Я ей обещала, что не уйду.

И вот тут она заплакала. По-настоящему. У меня на груди, на крыльце отделения полиции, под мокрым снегом. Не за себя. За чужую девочку, которая снова сидела под роялем.

* * *

Спектакль мы сыграли в час ночи, в холле.

Я никогда не думал, что умею так врать. Я стоял у лестницы, скрестив руки, и смотрел, как женщина, которую я люблю больше жизни, спускает по ступенькам чемодан на трёх колёсах. Тот самый, с распоротой подкладкой. И не сдвинулся с места, чтобы помочь.

Инга стояла рядом со мной. Близко. Так близко, что я чувствовал запах духов Ани на её коже, и меня мутило.

Тёма спускался следом за матерью, заспанный, в куртке поверх пижамы. Он ничего не понимал. Нам пришлось ему не говорить. Шестилетние дети не умеют играть в такие игры, а ракета с микрофоном стояла в детской.

На нижней ступеньке он остановился и посмотрел на меня.

— Пап, — сказал он. — А ты с нами поедешь?

Инга рядом со мной затаила дыхание.

Я смотрел на своего сына и не мог выдавить из себя ни слова. А потом вспомнил Соню под роялем. И сказал:

— Нет, сын. Не поеду.

Он не заплакал. Он просто прищурил левый глаз и очень внимательно посмотрел на мои руки, скрещённые на груди, и что-то там для себя понял. А потом развернулся и пошёл к двери, взяв мать за руку. Прямой, маленький, с Хромычем под мышкой.

Дверь закрылась.

И тогда Инга мягко положила голову мне на плечо и обняла. И сказала мне в шею тихо-тихо, сладко, мягко, как сливочный крем:

— Теперь всё будет как надо, Максим. Как и должно было быть. Ещё семь лет назад.

 

 

Глава 19. Кира

 

Тёма молчал всю дорогу до Зеленогорска, сорок минут. Мой сын, которого надо выключать на ночь, как роутер, молчал сорок минут и смотрел в тёмное окно. Это было страшнее любой истерики.

А когда мы вошли в избушку и дядя Лёша растопил печку, Тёма сел на лавку, не снимая куртки, и сказал в пол:

— Он нас выгнал. Так же, как тогда. Когда не знал. Только теперь знал и всё равно выгнал.

Я опустилась перед ним на колени. Дядя Лёша тактично вышел за дровами, хотя дрова лежали у печки кучей до потолка.

Максим сказал ничего ему не говорить. Ракета с микрофоном. Дети не умеют держать секреты. Но ракета осталась в Репино. А мой сын сидел передо мной с лицом человека, у которого второй раз в жизни отняли папу. И в этот раз он уже знал, какого.

Я решила, что Максим сейчас не прав, и нарушила приказ.

— Тёма, — сказала я шёпотом и оглянулась на дверь, совсем как в тёминых играх. — У меня для тебя секретное задание. От папы. Но оно совершенно секретное. Такое, что даже Хромычу нельзя.

Он поднял глаза, осторожно, недоверчиво. Но в них уже зажёгся крошечный огонёк.

— Это игра, — сказала я. — Папа играет в шпиона. Он делает вид, что нас выгнал, чтобы поймать одного очень плохого человека. А наше задание — прятаться тут, чтобы нас никто не нашёл. Как твои шоколадные яйца. Ты можешь держать секрет?

Он долго смотрел на меня. А потом спросил самое главное:

— Ты трогаешь ухо?

Я медленно сняла шапку. Убрала волосы за уши, чтобы они были видны, и положила обе руки ему на колени.

Он смотрел на мои уши придирчиво, секунд десять, как детектор лжи. А потом вдруг расцвёл. Буквально, как цветок в замедленной съёмке.

— Я знал! — шёпотом завопил он. — Я знал! Он руки так держал! Вот так! — Он скрестил руки на груди, точно как Максим. — Это неправильно для папы! Папа так не делает! Папа держит руки в карманах, когда ему спокойно! А скрещивает, когда ему плохо и он терпит! Я видел, как он так терпел, когда бабушка приезжала!

Я смотрела на него с открытым ртом. Мой маленький следователь. За две недели он изучил своего отца лучше, чем я за два года.

— А кто плохой человек? — шёпотом спросил Тёма. И, не дожидаясь ответа, покрутил пальцем у виска.

Я ничего не сказала. Я просто обняла его. А он серьёзно похлопал меня по спине, как взрослый.

— Не бойся, мам. Я агент. Я никому не скажу. Даже дяде Лёше. Хотя он, по-моему, тоже агент. У него лицо как у агента.

* * *

У дяди Лёши действительно было лицо агента, и нрав у него был как у финского валуна, который тысячу лет пролежал на берегу залива и никуда не спешит. Он почти не разговаривал. Зато в первое же утро взял Тёму на лёд, просверлил лунку и вручил ему удочку.

Через час мой сын вытащил свою первую рыбу, окунька размером с мизинец. Вопль был слышен, наверное, в Хельсинки. Окунька получила имя Агент Рыба и была торжественно отпущена обратно в лунку «на задание». Дядя Лёша неодобрительно покачал головой, но промолчал. А вечером я видела в окно, как он стоял у той лунки и тайком крошил туда хлеб, для Агента Рыбы.

А я… я сходила с ума.

Не потому, что скучала по Максиму. Хотя скучала так, что по ночам обнимала подушку и дышала в неё, представляя, что она пахнет кедром и жжёным сахаром. Она пахла сеном и пылью. Я сходила с ума из-за Сони.

Максим звонил каждый вечер с телефона Глеба, коротко, по делу. Соня молчит. Соня не ест. Соня не выходит из-под рояля. Соня спит там, на ковре, с голубым шарфом. Инга пригласила ей нового психолога. Инга заказала для неё кукольный домик. Инга всем говорит, что девочку травмировала новая няня, которая сначала привязала её к себе, а потом бросила.

И с каждым таким разговором мне хотелось встать и идти пешком по льду залива до Репино. Пятнадцать километров. Я бы дошла. Я бы доползла.

И только мысль о Тёме, который спал на печке с Хромычем и с улыбкой агента, держала меня на месте.

* * *

На третий день приехала Валентина Петровна.

Она приехала на электричке до Зеленогорска, а потом на местном такси, потому что машины из дома могли отследить. С двумя огромными клетчатыми сумками, в пуховом платке, красная с мороза и сердитая, как разбуженная сова.

— Я к сестре в Гатчину уехала, — сообщила она с порога. — Для всех. А сестра у меня в две тысячи семнадцатом году померла. Но эта красавица-то не знает. Так, где мой агент?

Агент с воплем висел у неё на шее через секунду.

Из клетчатых сумок на стол выгрузились пирожки, котлеты, две банки солёных груздей, тёплые носки для Тёмы и книжка про динозавров с надписью кривыми печатными буквами зелёным фломастером: «ТЁМЕ ОТ ПАПЫ. СКОРО. СКОРО».

А потом, когда Тёма улетел на лёд к дяде Лёше показывать книжку Агенту Рыбе, Валентина Петровна села за стол и достала из самого дна сумки свёрток в старом кухонном полотенце. Положила передо мной и посмотрела на меня долгим тяжёлым взглядом.

— Я, доча, никогда в жизни чужого не брала. Сорок лет в чужих домах, и ни нитки чужой. А вчера взяла. И бога не боюсь. Он видел, зачем.

Я развернула полотенце.

Там лежал телефон. Старый, белый, с царапиной по экрану. Такие были у всех лет семь назад.

— У неё в гардеробной шкатулка есть, — тихо сказала Валентина Петровна. — С двойным дном. Я её сто раз протирала и не задумывалась. А вчера подумала. Анечка в своём ежедневнике про старый телефон писала. Ты мне сама рассказала. А такие, как она, свои трофеи не выбрасывают. Она и хомячка того, кстати, в коробке из-под туфель хранила. Неделю. Пока мать не нашла.

У меня по спине пополз холод, долгий, липкий.

Телефон был разряжен. Зарядка нашлась у дяди Лёши, старая, как мамонт. Пять минут мы сидели и смотрели на чёрный экран, как на бомбу. А потом он загорелся и попросил пароль. Четыре цифры.

Я попробовала день рождения Анны из ежедневника. Мимо. Свой. Мимо. Оставалась одна попытка. Я сидела, зажав телефон в ладонях, и думала. Как думает женщина, которая хранит трофеи. Что для неё главная дата в жизни. День её самой большой победы.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я набрала: 1503.

Пятнадцатое марта. День, когда я ушла от Максима.

Телефон мягко вибрировал и открылся.

Валентина Петровна перекрестилась. А я долго не могла заставить себя нажать на иконку галереи.

Фотографии. Максим в клубе. Максим с девушкой на коленях. Максим целует кого-то у машины. Те самые, что раскладывала передо мной женщина в жемчуге в кафе на Васильевском. Они были здесь раньше, чем там. На десять дней раньше.

И скриншот, один-единственный. Экран чужого телефона, мужского, с тёмной темой. Отправленное сообщение. Контакт: «Кира ♥». Дата 15.03, 02:14.

«Сделай аборт. Мне не нужны проблемы. И не ищи меня».

Она сфотографировала это. На память. Как фотографируют закат или первый шаг ребёнка.

Меня тошнило. Я выбежала на крыльцо, и меня вывернуло прямо в сугроб. А Валентина Петровна стояла рядом и держала мои волосы, как держат девчонке на первой вечеринке.

А когда я вернулась к столу, телефон мигал. Одно непрочитанное сообщение. Пришедшее, пока он лежал выключенным, вчера, в десять вечера.

Значит, телефон жил. Он был не только трофеем. Он был рабочим, для самых тайных дел.

Отправитель был записан двумя буквами. «Г.Б.»

«Всё готово к Новому году. Камеры в полночь отключу на час. Препарат у вас. После старухи будут искать няню. Няня должна быть там любой ценой».

Старуха. Я перечитала слово три раза, прежде чем поняла. В этом доме была только одна женщина, которую Инга могла так назвать. Женщина с жемчугом, которая семь лет назад сломала мне жизнь. И у кого, скажите на милость, есть самая серьёзная причина её ненавидеть?

У меня.

 

 

Глава 20. Максим

 

Дом без Киры и Тёмы стал таким же, каким был восемь месяцев до их приезда, красивым, дорогим и пустым. Как в рекламе ипотеки, как сказала бы Кира.

Никто не прыгал с четвёртой ступеньки. Никто не объявлял спецопераций. Никто не спал под моим столом с коробкой конфет. На кухне пахло только кофе, потому что Валентина Петровна была «у сестры в Гатчине», а Инга заказывала еду из ресторана, красивую, дорогую и никакую.

Инга сияла.

Она сменила причёску. Теперь она закалывала волосы в низкий узел, так, как делала Аня. Она носила Анины духи, Анину шаль. Она сидела за завтраком на Анином месте и каждое утро спрашивала меня тёплым голосом, как я спал.

Я спал плохо. И улыбался ей. И ел ресторанные сырники, которые она заказывала специально для меня, с изюмом.

Потом я уходил в гараж, запирался и сидел в «Волге», положив голову на руль. На заднем сиденье лежала забытая Тёмой шапка с помпоном.

* * *

Соня не выходила из-под рояля.

Новый психолог, которого привела Инга, вежливая дама в бежевом, долго сидела на ковре и говорила правильные вещи правильным голосом. Потом сказала мне на кухне, что у девочки повторная травма потери фигуры привязанности. И что нужно время, стабильность и один надёжный взрослый рядом.

— Я ей так и сказала, — вздохнула Инга, провожая психолога. — Сонечка, тётя Инга всегда будет с тобой. Всегда.

В ту ночь я спустился в гостиную в три часа.

Соня спала под роялем на ковре, свернувшись клубком, как бездомный котёнок. В одной руке голубой шарф, в другой Хромыч с бинтом. Тёма оставил его ей. Тайно, в ту самую ночь, когда они уезжали. Составил на её подушке с запиской зелёным фломастером: «СОНЕ. ВРЕМЕННО. ХРОМЫЧ ВЕРНЁТСЯ».

Раньше я бы взял её на руки и отнёс в кровать. Раньше, в апреле, я так и делал. А она просыпалась у меня на руках и начинала биться, беззвучно, в панике, и потом до утра сидела в углу кровати с открытыми глазами.

Поэтому в эту ночь я сделал другое. Я лёг на пол. Взрослый мужик, миллиардер, гроза советов директоров, сто девяносто сантиметров роста. Подлез под рояль так, что голова и плечи были внутри, а ноги торчали наружу на полметра, и лёг рядом с дочерью, не трогая, просто рядом.

Над нами было чёрное деревянное брюхо рояля, как небо без звёзд.

И я стал рассказывать. Тихо, почти шёпотом, как рассказывают самому себе.

Про кораблик. Кирин кораблик, про который я слышал из-за двери детской. Который плывёт по ночному морю и везёт сон. Я не знал слов и придумывал свои. У меня кораблик попадал в шторм, и у него сломалась мачта, и капитан чинил её из старой лыжи. И ещё у него была корабельная собака без одной лапы, которая всё равно была самой смелой собакой на свете. А маяка всё не было и не было, и капитан думал, что маяк погас навсегда.

Я не знал, слышит ли она меня. Дыхание у неё было ровное, сонное.

— А потом, — сказал я чёрному брюху рояля, — потом капитан увидел вдалеке огонёк. Маленький такой. Это был маяк. Он не погас. Просто его закрыл туман. Очень густой и очень злой туман. И капитан понял, что туманы не бывают вечно. И что кораблик обязательно…

Маленькая холодная ладошка легла мне на руку.

Я замер. Я перестал дышать. Я боялся, что если пошевелюсь, она исчезнет.

— …доплывёт, — досказала Соня. Тихо-тихо, сипло, в темноту. — Кира говорит… кораблики всегда… доплывают.

У меня по вискам потекли слёзы прямо в уши. Смешно и неудобно. Я не стал их вытирать.

— Всегда, — сказал я. — Кира всегда говорит правду. Даже когда трогает ухо.

Соня помолчала. А потом спросила, и голос у неё дрожал:

— Она… вернётся?

Я повернул голову. В темноте под роялем блестели два огромных мокрых глаза.

И я решил, что тоже нарушу приказ, свой собственный. Ракета с микрофоном стояла наверху, в детской. А моя дочь лежала под роялем и думала, что её снова бросили.

— Вернётся, — прошептал я. — Это секрет, Сонь. Очень большой секрет. Кира и Тёма прячутся. Как в прятках. Потому что в доме есть один очень плохой человек. И я должен его поймать. А когда поймаю, они вернутся. И Хромыча Тёма заберёт. Но сначала ему придётся попросить у тебя разрешения.

Соня долго смотрела на меня. А потом очень медленно, осторожно, как по тонкому льду, подвинулась ко мне, и уткнулась лбом мне в плечо.

А потом сказала. Так тихо, что я скорее почувствовал, чем услышал. Слова тонули у меня в рубашке.

— Папа. Плохой человек… она сказала… если я скажу… то ты тоже упадёшь. Как мама. С террасы.

Над нами было чёрное деревянное небо без звёзд. А я лежал под ним и понимал, что восемь месяцев моя пятилетняя дочь молчала не от горя.

Она молчала, чтобы я остался жив.

Я обнял её, сначала одной рукой, осторожно. Она не отстранилась. Потом двумя. И она вцепилась в меня и заплакала, впервые за восемь месяцев в голос, тоненько, страшно, как плачут очень маленькие дети, когда им наконец разрешили.

— Я не упаду, — шептал я ей в кудряшки, качая её под роялем, неудобно, скрючившись, ударяясь головой о дерево. — Слышишь? Я никогда не упаду. И ты больше никогда не будешь бояться. Никогда, Сонь. Папа обещает.

Мы так и уснули там, под роялем. Она у меня на груди, с Хромычем и голубым шарфом. А я с ногами, торчащими наружу на полметра.

Утром нас нашла Инга.

Я проснулся от её взгляда. Она стояла над роялем в Аниной шали и смотрела на нас. На мои руки, обнимавшие Соню. На Соню, спавшую у меня на груди.

И на её лице было написано такое, чего я не видел даже у партнёров, проигравших мне миллиарды.

А через секунду на её лице снова была улыбка на миллион.

— Как трогательно, — сказала она. — Максим, а я вот что подумала. Сонечке так плохо без няни… Может, пусть она приедет к детям на Новый год? На один вечер. Ради Сонечки. И мальчика пусть привезёт. И Элеонору Викторовну позовём. Семейный праздник. Я всё организую. Я же не чудовище.

И улыбнулась мне, тепло, сладко, мягко, как сливочный крем.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

 

 

Глава 21. Кира

 

Глеб приехал в избушку в полночь, на своём «УАЗе» с выключенными фарами. Дядя Лёша встретил его на крыльце с охотничьим ружьём, и минуту они просто смотрели друг на друга. Два профессионала. Потом дядя Лёша кивнул и посторонился. А Глеб кивнул в ответ. На этом их знакомство и дружба были скреплены навеки.

Тёма наблюдал эту сцену с печки и потом шёпотом сообщил мне:

— Я же говорил. Агенты. Они сейчас поговорили без слов. Как мы с Соней.

Глеб долго сидел за столом над старым белым телефоном. Пролистывал фотографии. Перечитывал сообщение от «Г.Б.», и лицо у него становилось всё темнее.

— С этим в полицию нельзя, — сказал он наконец. — То есть можно, но первое, что спросит любой адвокат: откуда телефон. И тогда Валентина Петровна сядет за кражу, а Инга скажет, что телефон ей подкинули. А сообщение от какого-то «Г.Б.» написали вы. Как и аудио склеили вы. У неё всё сходится, у неё всегда всё сходится.

— А если сделать так, чтобы не сходилось? — спросила я.

Глеб поднял на меня глаза.

— Тогда нужно, чтобы она сделала то, что задумала. При свидетелях. С полицией за дверью. И чтобы при этом никто не пострадал. А для этого, Кира Андреевна, вам придётся приехать на Новый год. И сыграть свою роль. Роль той, на кого всё свалят.

У меня соскользнула рука со стола.

— А если не получится? Если она успеет? Элеонора Викторовна…

Я сама удивилась, услышав в своём голосе страх, за неё. За женщину с жемчугом, которая семь лет назад выгнала меня из жизни своего сына. За бабушку моего сына.

— Не успеет, — сказал Глеб. — Но нам нужно больше, чем телефон и слова пятилетней девочки. Нам нужна та ночь. Тринадцатое апреля. Хоть один живой взрослый свидетель. В доме в ту ночь были Инга, Анна, Соня, Борисыч в сторожке и… — Он заглянул в блокнот. — И садовник. Николай Иванович Петренко. Дядя Коля. Он жил тогда во флигеле. На допросе сказал, что спал и ничего не слышал.

Дядя Коля. Тот самый, который в день находки серёг так интересно разглядывал потолок. Тихий старик в ватнике, который всегда отводил глаза, когда мимо проходила Соня.

— Я поеду к нему, — сказала я.

— Кира Андреевна, вам нельзя…

— У меня подписка о невыезде из города. Сестрорецк — это город. И со мной поедет Валентина Петровна. Она его двадцать лет знает. А вас он испугается. Вы похожи на того, кто задаёт вопросы в подвале.

Глеб обиделся. Но спорить не стал.

* * *

Дядя Коля жил в Сестрорецке, в старом деревянном доме с зелёными ставнями, с котом и с женой, которая сразу поставила на стол чайник и варенье из крыжовника и деликатно удалилась в другую комнату. Кот не удалился. Кот сел на стул и смотрел на нас, как присяжный заседатель.

Дядя Коля сидел напротив нас, в старой кофте с заплатами на локтях, и крутил в руках чашку. Он её крутил уже десять минут и не сделал ни глотка.

— Не знаю я ничего, Петровна, — в пятый раз повторил он. — Спал я. Во флигеле спал. Старый я, глухой…

— Глухой ты, как же, — фыркнула Валентина Петровна. — Ты ж в сентябре дятла в корне сирени услышал с другого конца участка. У тебя, Коля, уши, как у лиса.

Дядя Коля смотрел в чашку.

И тогда я сделала то, что не планировала. Я достала из сумки конверт и выложила на стол перед ним кусочки бумаги. Сонин рисунок. Я склеила его скотчем в избушке, ночью, при свече. Получилось не всё, кусков не хватало. Но главное было видно. Дом. Терраса. Две женщины, в голубом и в белом. Голубая фигурка в синем снегу. И чёрная краска, до дыр.

И ещё одно. В углу рисунка, внизу, среди деревьев, была маленькая коричневая фигурка с длинной палкой. Раньше я её не замечала. Заметила только вчера, когда склеила кусочки. Фигурка в коричневом, с лопатой.

— Это Соня нарисовала, — сказала я тихо. — Восемь месяцев она молчала. А потом нарисовала это и порвала на сто кусочков. И вот тут, в углу, кто-то с лопатой. В таком же ватнике, как у вас. Она вас видела, Николай Иванович. Она видела, что вы там были. И все эти месяцы проходила мимо вас и смотрела. И ждала, что вы скажете. Потому что сама она сказать боялась.

Чашка в руках дяди Коли задрожала. Чай плеснул на клеёнку.

Он смотрел на коричневую фигурку с лопатой долго. Минуту. Две. А потом его старое морщинистое лицо вдруг смялось, как бумажный комок, и он заплакал. Беззвучно, по-стариковски, закрыв лицо заскорузлыми ладонями с чёрной землёй под ногтями.

— Я снег чистил, — сказал он сквозь пальцы. — В полночь. Заметало вечером, а утром Анна Степановна Сонечку в садик должна была везти, я и вышел дорожки прочистить. А на террасе свет горит. И голоса. Женские. Анна Степановна плачет и говорит: «Я всё ему расскажу, всё, он имеет право на сына». А вторая смеётся. Тихо так… И говорит: «Не расскажешь, Анечка. Ты всегда была трусихой». И потом…

Он замолчал. Кот на стуле перестал вылизываться.

— И потом она её толкнула, — прошептал дядя Коля. — Обеими руками. В спину. Через перила. Вторая, в белом. Инга Степановна. Я её по волосам узнал, светлые такие, в свете фонаря. А наверху, в окне детской, Сонечка стояла. В пижамке с зайцами. И смотрела. И Инга её увидела. Подняла голову и увидела. А меня не увидела. Я за сиренью был.

Валентина Петровна рядом со мной издала звук, похожий на стон раненого зверя, и схватилась за сердце.

— А потом пришёл Борисыч, — дядя Коля вытер лицо рукавом кофты. — Утром. Ко мне во флигель. Сел вот так, напротив. И сказал: «Николай Иванович, у тебя внук в кадетском училище. Хороший мальчик. Жалко будет, если с ним что случится. А ты спал. Ты старый и глухой. Понял?» И я… — Он снова закрыл лицо руками. — И я спал. Восемь месяцев я спал. А она ходит мимо, девочка, и смотрит… И молчит… И я молчу… Господи, прости меня, старого дурака…

Я протянула руку через стол и накрыла его заскорузлую ладонь своей.

— Вы расскажете это следователю? — спросила я. — После Нового года. Когда будет безопасно. Вашего внука будут охранять. Я вам обещаю.

Он поднял на меня мокрые выцветшие глаза и кивнул.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Расскажу, дочка. Хватит. Наспался.

Кот спрыгнул со стула, подошёл к дяде Коле и потёрся о его ногу. Присяжный заседатель вынес свой приговор: невиновен.

* * *

Мы ехали обратно в темноте, на местном такси. Валентина Петровна молчала всю дорогу и смотрела в окно. А потом сказала тихо, не поворачивая головы:

— Я её кашей кормила. Ингу. Из ложечки. Она манную не любила, только гречневую. Как же так, доча. Как же так получается.

Я не знала, что ей ответить. Просто взяла её за руку и держала до самого Зеленогорска.

А у крыльца избушки у меня зазвонил телефон, не старый, не Ингин. Мой. Номер, которого не было в моих контактах, городской, питерский.

Я взяла трубку.

— Кира Андреевна, — сказал женский голос. Знакомый. Холодный, как жемчуг, и странно дрожащий. — Это Элеонора Соколова. Нам нужно встретиться. Вам, мне и моему сыну. Завтра. В Комарово.

Пауза, долгая, тяжёлая. Слышно было, как она дышит.

— Я знаю, кто на самом деле написал вам то сообщение. И я семь лет молчала. Больше не могу.

 

 

Глава 22. Максим

 

Мать назначила встречу в Комарово, на той самой даче.

Я не был там семь лет. После той весны дача стояла заколоченной, мать платила сторожу и не продавала её, хотя покупатели приходили каждый год. Я думал, это из сентиментальности. Отец строил этот дом своими руками, когда ещё не был никем, когда «Соколов Групп» помещалась в одной комнате на Лиговском.

Теперь я понимал, что дело было не в сентиментальности.

Я приехал первым. Ушёл от Инги через гараж, на «Волге», сказал, что еду на встречу с банкирами. Инга поцеловала меня в щёку и поправила мне воротник. Как жена. Я улыбнулся ей. Как муж. Мне начинало казаться, что я заслуживаю «Оскара», но вручать его будут в зале суда.

Дом пах холодом и сухими яблоками. На веранде стоял тот же плетёный стол. На подоконнике лежала та же книга, Паустовский, раскрытый на той же странице. Кира читала его в последнюю ночь, когда мы были здесь вдвоём. Загнула уголок. Никто его так и не отогнул.

Я стоял и смотрел на этот уголок, когда во двор въехало такси.

Кира вышла из машины в старом пуховике дяди Лёши, огромном, до колен, в котором она была похожа на сердитого пингвина. Шапка съехала на одно ухо, щёки красные от мороза. Она увидела меня на крыльце и остановилась.

Мы не виделись девять дней. Девять дней я разговаривал с ней только через Глеба, короткими фразами, как шпионы. Девять дней я засыпал под звук её голоса в записи с жучка, которую не стирал, хотя должен был.

— Привет, — сказала она.

— Привет, — сказал я.

И мы оба стояли, как дураки, на расстоянии пяти метров, и снег падал между нами крупными медленными хлопьями, как в плохом новогоднем кино. А потом она сказала:

— Если ты сейчас скажешь «нам надо поговорить», я тебя ударю. Я девять дней ела дядилёшину уху. Из ершей. С косточками. Я на пределе, Соколов.

Я засмеялся. Впервые за девять дней. И она тоже. И пять метров вдруг кончились.

* * *

Мать приехала в шесть, когда уже стемнело, без водителя. Сама за рулём своего старого «Мерседеса», который она отказывалась менять двадцать лет.

Я никогда не видел её такой, без жемчуга, в простом сером свитере. Седые волосы, которые она всю жизнь красила в пепельный, были убраны под платок. Она выглядела на свой возраст. Впервые в жизни на свой возраст и даже старше.

Она села за плетёный стол на веранде и долго смотрела на Киру. Кира смотрела на неё. Я стоял у стены и скрестил руки на груди.

— Вы похудели, — сказала мать наконец.

— Вы тоже, — ответила Кира.

— Я принесла… — Мать полезла в сумку и достала коробку из «Севера». Эклеры. Поставила на стол. Руки у неё дрожали. — Глупо. Вы же сами печёте. Я не знала, что принести женщине, которой сломала жизнь.

Кира посмотрела на коробку, потом на мать.

— Эклеры в «Севере» хорошие, — сказала она ровно. — Заварное тесто у них правильное. Крем пересахаривают.

И мать вдруг закрыла лицо руками.

Я видел её плачущей один раз в жизни, на похоронах отца. Тогда она плакала красиво, беззвучно, в чёрной вуали, и держала спину. Сейчас она плакала некрасиво. Плечи тряслись. Из-под ладоней вырывались звуки, от которых у меня свело живот.

— Это Инга, — сказала она сквозь пальцы. — Это Инга написала то сообщение. Не я.

Я знал. Я знал это уже две недели, с того дня, как Глеб разблокировал белый телефон. Но услышать это от неё было как удар под дых.

— Она пришла ко мне той ночью, — мать отняла руки от лица. Глаза у неё были страшные, красные, старые. — В три часа. С твоим телефоном, Максим. Плакала. Сказала, что сделала глупость. Что эта девочка из кондитерской тебя погубит, что она охотница за деньгами, что она забеременела нарочно. Что она, Инга, спасла тебя. Что я должна её понять.

— И вы поняли, — тихо сказала Кира.

— Я обрадовалась.

Тишина на веранде стала такой, что было слышно, как падает снег.

— Я обрадовалась, — повторила мать, глядя Кире в глаза. — Я сама хотела, чтобы вас не было. Девочка из Купчино, без отца, мать продавщица. Не та партия. Не тот уровень. Я думала, что Инга сделала то, на что у меня не хватило бы духу. И я взяла телефон, стёрла у тебя, Максим, и её сообщение, и ответ, и положила телефон обратно в твою куртку. А утром, когда ты уехал на свою практику, позвонила вам, Кира, и назначила встречу в кафе. С фотографиями. Их тоже принесла Инга, в ту же ночь, вместе с твоим телефоном. Она сама села тебе на колени, когда ты уже едва держал глаза открытыми, и попросила официанта сфотографировать. Смеялась, что это шутка. А я наутро напечатала эти снимки и понесла вам. И сказала про вашу маму и про ребёнка. Чтобы наверняка. — Голос её сорвался. — Я, Элеонора Соколова, продала внука за то, чтобы у моего сына была правильная невестка.

Кира не шевелилась. Только пальцы, лежавшие на столе, медленно сжались в кулак.

Я отлепился от стены.

— А потом? — спросил я. Голос был чужой. — Потом, когда я женился на Ане, Инга осталась рядом. Ты знала, что она сделала. И ты пускала её в мой дом. К моей жене. К моей дочери.

— Я думала, она успокоилась. — Мать посмотрела на меня, и в её глазах было что-то, от чего мне захотелось отвернуться. — Она была такая милая. Такая заботливая. Она говорила, что рада за Аню. А когда Аня… когда Аня упала… — Её затрясло. — Я ни секунды не подумала. Ни одной секунды, Максим. До того дня, как ты привёз этого мальчика. Я увидела его и поняла, что он твой. С первого взгляда. Он щурит левый глаз, как ты. Как твой отец. И я вспомнила ту ночь, и Ингу с твоим телефоном, и то, как она тогда улыбалась сквозь слёзы. И мне стало страшно. Впервые за семьдесят лет мне стало по-настоящему страшно.

Кира медленно разжала кулак.

— Элеонора Викторовна, — сказала она. — Вы знаете, что она собирается сделать с вами в новогоднюю ночь?

Мать замерла.

Кира достала телефон и положила его перед ней. Скриншот. «Г.Б.» «Всё готово к Новому году. Камеры в полночь отключу на час. Препарат у вас. После старухи будут искать няню. Няня должна быть там любой ценой».

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Мать читала долго. Потом перечитала. Потом подняла глаза, и я увидел, как с её лица уходят последние краски.

— Старуха, — сказала она. — Это я.

— Это вы, — сказала Кира. — А виноватой будет няня. Женщина, которой есть за что вас ненавидеть. У которой вы отняли семь лет. Очень удобно, правда?

И тогда моя мать, Элеонора Викторовна Соколова, гроза благотворительных балов и попечительских советов, женщина, перед которой трепетали губернаторы, сделала то, чего я не мог представить даже во сне.

Она протянула руку через стол и взяла Киру за руку.

— Девочка, — прошептала она. — Скажи мне, что делать. Я сделаю всё. Только скажи. Я хочу увидеть его ещё раз. Внука. Я хочу, чтобы он назвал меня бабушкой. Хотя бы один раз. А потом пусть она делает со мной что хочет.

Кира смотрела на их руки. На морщинистую руку моей матери с одним-единственным обручальным кольцом поверх своей обветренной, с ожогом от противня на запястье.

— Он вас уже называет, — сказала она наконец. — За глаза. «Бабушка Жемчуг». Говорит, вы похожи на королеву из мультика, которая сначала злая, а потом оказывается, что её заколдовали.

Мать издала звук, похожий одновременно на смех и на рыдание.

— А меня заколдовали?

— Не знаю, — честно сказала Кира. — Это мы узнаем на Новый год.

* * *

Мать уехала в девять. Глеб встретил её у шлагбаума и повёз сам. С этой минуты у неё было два человека охраны, о которых Инга не знала, и новый телефон.

А мы с Кирой остались одни.

В доме было холодно. Я растопил печку, неумело, отец когда-то учил меня, но я забыл. Кира стояла рядом и комментировала. Дрова не так. Заслонку открой. Газету не комкай, скручивай. Господи, Соколов, как ты управляешь холдингом, если не можешь разжечь печку?

— Холдинг не надо разжигать, — огрызнулся я, стоя на коленях перед печкой с чёрными от сажи руками. — Он сам горит. Синим пламенем. Каждый квартал.

Она засмеялась. Огонь наконец занялся, затрещал, бросил на её лицо рыжие отсветы, и я посмотрел на неё снизу вверх, с колен, и понял, что больше не могу.

Не могу ещё одну минуту на расстоянии вытянутой руки.

Она поняла это раньше меня. Она всегда понимала раньше. Перестала смеяться. Протянула руку и стёрла большим пальцем сажу с моей скулы.

— Ты весь грязный, — сказала она тихо.

— Я знаю.

— Я семь лет тебя ненавидела.

— Я знаю.

— А ты не знал, за что.

— Теперь знаю.

Она опустилась передо мной на колени. Мы стояли так, лицом к лицу, на старом домотканом половике, который ткала ещё моя бабушка, перед печкой, в которой гудел огонь. Её глаза были совсем близко. Серые, как залив в ноябре. Я помнил эти глаза. Я семь лет пытался их забыть.

— Здесь, — сказала она. — Именно здесь. Мы были тут в феврале, вдвоём, твоя мама уезжала в Москву. Ты тоже не мог растопить эту печку, а я читала Паустовского и смеялась над тобой. А через месяц из этого дома мне пришло «Сделай аборт». Семь лет я ненавидела этот дом.

— А теперь? — спросил я.

— Не знаю, — сказала она. — Проверь.

И поцеловал её.

Сначала осторожно. Так, как целуют в первый раз. Как будто проверяют, можно ли. Её губы были холодными с мороза и пахли мятной жвачкой, которую она жевала всю дорогу, чтобы не нервничать. А потом она вздохнула мне в рот, коротко, прерывисто, и вцепилась пальцами мне в волосы, и семь лет закончились.

Они закончились в одну секунду. Как будто их не было.

Я стянул с неё огромный пуховик дяди Лёши, и он упал на пол, как подстреленный пингвин. Под пуховиком оказался свитер. Под свитером оказалась ещё одна кофта. Под кофтой — водолазка.

— Кира, — простонал я, — сколько на тебе слоёв?

— Я кондитер, — выдохнула она мне в шею, расстёгивая мою рубашку непослушными пальцами. — У меня всё в несколько слоёв. Как в «Наполеоне». Терпи.

Я терпел. Я снимал с неё слой за слоем, и с каждым слоем она становилась всё ближе, всё теплее, всё настоящее. Пока не осталась передо мной в свете огня совсем без защиты, тоньше, чем я помнил. С новым шрамом внизу живота, тонким, белым, которого семь лет назад не было.

Я замер. Посмотрел на него, потом на неё.

— Тёма, — сказала она тихо, не прикрываясь. — Он шёл неправильно. Пришлось резать. Я была одна. Мама была на смене. Я подписывала согласие сама и всё думала: а если бы ты был рядом, ты бы держал меня за руку?

У меня перехватило горло. Я наклонился и коснулся губами этого шрама. Медленно, от одного края до другого. Как будто мог этим что-то исправить. Как будто мог вернуться в ту ночь и держать её за руку.

Она запустила пальцы мне в волосы и тихо всхлипнула.

— Я здесь, — сказал я в её кожу. — Слышишь? Я теперь всегда буду здесь.

Она потянула меня к себе. Вниз, на половик, к огню.

Я помнил её тело. Оказалось, что помнил всё. Как она выгибается, когда целуешь ямку над ключицей. Как задерживает дыхание, когда ладонь ведёт вниз по её боку. Как вздрагивает от прикосновения к внутренней стороне колена, смеётся и злится, что смеётся. Семь лет я думал, что забыл. А руки помнили. Губы помнили. Всё во мне помнило её, как помнят дорогу домой.

Но она была и другой. Взрослее, смелее. Она больше не была той девочкой, которая краснела и закрывала глаза. Она смотрела на меня. Прямо, не отводя взгляда, пока её руки скользили по моей спине, по плечам, по груди, изучая заново, как карту страны, в которой давно не была. Она нашла шрам на моём плече, от аварии на Мурманском шоссе, о которой не знала. Поцеловала. Нашла седину на висках. Поцеловала. Нашла морщину между бровей, ту, что появилась за этот год, и разгладила её губами.

— Ты постарел, Соколов, — прошептала она.

— Спасибо.

— Тебе идёт. Ты был слишком красивый. Это раздражало.

Я засмеялся ей в губы. А потом перестал смеяться. Потому что она обхватила меня ногами и притянула к себе, и в её глазах больше не было ни смеха, ни слёз. Только огонь. Отражение огня из печки, или её собственный.

Когда мы стали одним целым, она закрыла глаза и выдохнула моё имя. Не «Соколов». Не «Максим Сергеевич», как она язвительно называла меня весь последний месяц. А так, как называла семь лет назад, только она одна во всём мире.

— Макс.

И у меня внутри что-то сломалось, или, наоборот, срослось. Я не понял.

Мы двигались медленно. Мы никуда не торопились. Впервые за много лет у меня была ночь, в которой никуда не нужно было торопиться. Огонь трещал в печке, снег шуршал по окнам. Её пальцы впивались мне в плечи, и она шептала что-то бессвязное, и я шептал ей в ответ, и я не помню, что мы говорили. Помню только, что я говорил «прости», много раз. А она каждый раз отвечала «молчи» и целовала меня, чтобы я замолчал. И я замолкал. А потом снова говорил.

А потом стало не до слов.

Она выгнулась подо мной, запрокинув голову, и её волосы рассыпались по бабушкиному половику, и свет огня лёг на её горло, на плечи, на приоткрытые губы, и я подумал, что если бы мне сейчас сказали, что я должен отдать за эту минуту всё, холдинг, деньги, дом, я бы отдал не думая. Потому что всё это было ничем. Пеплом в печке. А это было всем.

Она вскрикнула, коротко, удивлённо, как будто не ожидала, и вцепилась в меня так, словно я был единственным, что держало её на земле. И я пошёл за ней следом, через край, в темноту, в огонь, туда, где не было ни Инги, ни семи лет, ни смс, отправленной в два часа четырнадцать минут ночи из этого самого дома.

Только она. Только мы.

* * *

Потом мы лежали на половике, накрывшись пуховиком дяди Лёши, потому что ничего другого рядом не оказалось. Он был огромный и пах рыбой, дымом и, почему-то, валерьянкой.

— Он поит валерьянкой Агента Рыбу, — сонно пояснила Кира, уткнувшись носом мне в шею. — Когда тот нервничает. Агент Рыба очень нервный кот. У него была тяжёлая молодость.

— У нас у всех была тяжёлая молодость, — сказал я, глядя в потолок, на котором плясали отсветы огня.

Она помолчала.

— Макс. А если не получится? На Новый год?

Я повернулся и посмотрел на неё. Её лицо было совсем близко. На щеке остался след от половика. Ресницы слиплись.

— Получится, — сказал я. — Потому что после Нового года я хочу кое-что сделать. И мне нужно, чтобы ты была на свободе. А не под следствием. И не под подпиской. Это очень важно для того, что я хочу сделать.

— Что? — Она приподнялась на локте, и пуховик сполз с её плеча.

Я щёлкнул её по носу.

— Секрет. Как в прятках.

— Соколов, ты невыносим.

— Я знаю.

Она снова легла. Положила голову мне на грудь, прямо туда, где колотилось сердце, и сказала, уже засыпая, так тихо, что я едва расслышал:

— Я тебя не разлюбила. Ни на один день. Вот что было хуже всего. Ненавидела и не разлюбила.

Я лежал и смотрел на огонь, и на загнутый уголок страницы Паустовского на подоконнике, и на снег за окном. И держал её всю ночь. Не отпуская ни на минуту.

Как будто наконец держал её за руку там, в той больнице, семь лет назад.

 

 

Глава 23. Кира

 

Возвращаться в дом Соколова было в сто раз страшнее, чем приезжать туда впервые.

Тогда я хотя бы не знала, что внутри живёт убийца. Тогда я боялась только Максима, его матери, его денег и того, что Тёма скажет что-нибудь не то за ужином. Теперь я везла сына в дом, где женщина с голосом как сливочный крем семь лет назад толкнула в спину свою сестру. И везла его туда на праздник.

На праздник, Карл.

— Мам, — сказал Тёма с заднего сиденья, — у тебя лицо как у Агента Рыбы перед ветеринаром.

— Нормальное у меня лицо.

— Нет. Ты трогаешь ухо.

Я отдёрнула руку от уха. Глеб, который вёз нас на своём «УАЗе», хмыкнул в усы. У Глеба не было усов. Но хмыкнул он именно в усы, такое у него было выражение лица.

Тёме мы объяснили всё. Почти всё. Что мы возвращаемся «под прикрытием». Что Максим и я «по легенде» поссорились, а на самом деле нет. Что тётя Инга — главный злодей, а Новый год — финальная операция. Что его задача — не отходить от Сони ни на шаг и делать вид, что он ничего не знает.

Про «толкнула» и «препарат» мы ему не говорили. Шесть лет. Хватит с него и «главного злодея».

— Я понял, — серьёзно кивнул Тёма, выслушав инструктаж. — Мне нужно быть как разведчик в тылу врага. Улыбаться и есть пирожки. А сам всё запоминать.

— Именно.

— А можно мне рацию?

— Нет.

— А пистолет с присосками?

— Тёма.

— Ладно. Тогда я возьму Хромыча. Он у Сони, но он тоже агент. Он вообще-то всё это время был там под прикрытием. Как я раньше не догадался.

* * *

Инга встретила нас на крыльце.

В белом. Конечно, в белом. Белое кашемировое пальто, белые сапоги, белый мех на капюшоне, белые зубы. Она выглядела как Снегурочка, если бы Снегурочка была завучем элитной школы и в свободное время топила котят.

— Кирочка! — воскликнула она и раскинула руки так, будто мы были лучшими подругами. — Как я рада! Как я рада, что вы согласились! Сонечка так скучала! Мы все так скучали!

И обняла меня, крепко, по-сестрински. Пахнуло дорогими духами, Аниными, я теперь знала этот запах по дневнику, где Аня писала, что Инга «опять взяла мои духи без спроса».

И прямо мне в ухо, пока её руки ласково гладили меня по спине, Инга прошептала тем же сливочным голосом:

— Только попробуй что-нибудь выкинуть, кондитерша. Только попробуй. Ты здесь на одну ночь. А твой мальчик тут навсегда не задержится. Я об этом позабочусь.

И отстранилась. И улыбнулась. Улыбкой на миллион.

— Проходите, проходите! Холодно же!

У меня внутри всё оборвалось и рухнуло. Вниз, в живот, в колени, в сапоги. Но я тоже улыбнулась. Я семь лет работала с клиентами, которые заказывали торт на свадьбу за три часа до свадьбы и потом говорили, что крем «не того оттенка белого». Улыбаться в лицо людям, которых хочешь утопить в ганаше, я умела.

— Спасибо, Инга, — сказала я. — Вы так добры.

А за моей спиной Тёма поднял палец к виску. Инга идёт. Как будто я сама не видела.

* * *

Соня вылетела из гостиной, как маленький торпедный катер. Не к Тёме. Ко мне.

Она врезалась мне в ноги и обхватила их руками, и уткнулась лицом в мои колени, и стояла так, не двигаясь, не говоря ни слова, только плечи вздрагивали. Я присела, обняла её, и она обвила руками мою шею так крепко, что стало трудно дышать.

— Я вернулась, — прошептала я в её кудряшки. — Видишь? Как папа обещал.

Она отстранилась и посмотрела на меня. Огромные мокрые глаза. И кивнула.

А потом, очень тихо, так, что слышала только я, сказала одно слово:

— Доплыл.

Я чуть не разревелась прямо в прихожей. В куртке, в шапке, на корточках, на глазах у Инги. Но Тёма спас ситуацию, как он спасал все ситуации в своей жизни.

— Соня! — заорал он на весь дом. — Где Хромыч? У меня для него секретное задание! Секретнее не бывает! Его будут награждать!

И Соня отпустила мою шею, схватила Тёму за руку и потащила наверх. А Тёма на ходу обернулся и подмигнул мне, левым глазом, с прищуром.

Как отец.

* * *

Максим вышел из кабинета, когда я снимала сапоги.

Мы договорились заранее. Холодно, вежливо. Как два человека, которые расстались плохо и теперь вынуждены терпеть друг друга ради детей. Глеб сказал, что Инга будет смотреть за каждым нашим взглядом, и если увидит хоть искру, вся операция полетит к чертям.

— Кира Андреевна, — сказал Максим. Ледяным голосом. Руки в карманах.

— Максим Сергеевич, — сказала я. Ещё более ледяным.

И мы посмотрели друг на друга ровно секунду. Ровно секунду я видела в его глазах вчерашний вечер, огонь в печке, бабушкин половик и пуховик дяди Лёши, пахнущий валерьянкой.

И я покраснела до ушей. Я почувствовала, как горят уши, как горят щёки, как краска ползёт вниз по шее под свитер. Сорок килограммов профессионального самообладания, семь лет капризных невест, тёща из Купчино, которая орала на меня из-за торта для свадьбы дочери, и всё это сгорело за секунду от одного его взгляда.

Максим скрестил руки на груди.

Он терпел. Он терпел изо всех сил. Я видела, как дёргается мышца у него на скуле.

— Надеюсь, вы хорошо добрались, — сказал он, и голос у него сорвался на последнем слове.

— Отлично, — выдавила я. — Дороги чистые.

— Рад слышать.

— Взаимно.

Инга стояла у лестницы и смотрела на нас. Я видела её краем глаза. Она смотрела, как кошка на мышиную нору.

И вдруг удовлетворённо улыбнулась.

Потому что она увидела то, что хотела увидеть. Красные щёки, сорванный голос, скрещённые руки. Два человека, которым неловко находиться в одной комнате. Два человека, которые ненавидят друг друга.

Она не знала, что так выглядят и люди, которые вчера вечером любили друг друга на полу у печки. Просто она никогда никого не любила. Ей не с чем было сравнить.

* * *

Вечером, когда дети уснули, она пришла ко мне.

Я ночевала в своей старой комнате, рядом с детской. Инга сама настояла. «Чтобы Сонечка чувствовала, что вы рядом». На самом деле, конечно, чтобы я была на месте, когда понадобится. Чтобы на камерах, которые не отключат, было видно, что няня ночевала в доме.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Она постучала. Вошла, не дожидаясь ответа. Села на край моей кровати в шёлковом халате, Аниного цвета, голубого.

— Мы так и не поговорили по-настоящему, — сказала она мягко. — Ты и я.

— О чём?

— О тебе. О твоём мальчике. О том, что будет дальше.

Она взяла с тумбочки мою расчёску. Повертела в руках. Положила обратно, но не туда, где лежала, а чуть в стороне. Мелочь. Маленькая, мерзкая, хозяйская мелочь.

— Видишь ли, Кира, — сказала Инга, разглядывая свои ногти. — Я знаю, что твоё дело в полиции ещё не закрыто. Подделка документов, шантаж. Это серьёзно. Это до пяти лет. А тут ещё Новый год. Праздник. Алкоголь. Нервы. Мало ли что может случиться с женщиной в таком состоянии. Мало ли что она может сделать. Например, с пожилой дамой, которая её когда-то оскорбила. Люди такие непредсказуемые.

Она подняла на меня глаза.

— А твой мальчик тогда, конечно, останется здесь. С отцом. И со мной. Я буду ему хорошей мамой. Я ведь такая хорошая тётя для Сонечки. Все так говорят.

Я сидела в кресле у окна. Руки лежали на коленях. Я не трогала ухо. Я сто раз репетировала с Глебом этот разговор.

— Инга, — сказала я спокойно. — А можно вопрос? Вы хомячка тоже так долго планировали? Или сразу в форточку?

Она замерла.

Её лицо на секунду стало совсем другим, пустым. Как у куклы, у которой разом выключили улыбку и глаза. И в этой пустоте было что-то такое, от чего у меня похолодел затылок.

А потом улыбка вернулась на место.

— Аня тебе рассказала, — сказала Инга. — В дневнике, да? Я так и думала, что ты его нашла. Бедная Аня. Она всегда была слишком чувствительной. Плакала над хомячком две недели. Две недели, представляешь? Из-за грызуна. А грызун был бракованный. Он кусался.

Она встала. Поправила халат, подошла к двери.

— Спокойной ночи, Кира. Отдохни. Завтра большой день. Я так хочу, чтобы этот Новый год запомнился всем.

И вышла.

Я сидела в кресле и смотрела на дверь. Руки у меня, оказывается, всё-таки дрожали, мелко-мелко, как в лихорадке.

В кармане завибрировал телефон. Сообщение от Глеба: «Записали всё. Каждое слово. Вы молодец. Только про хомячка зря, она теперь насторожится».

Я написала: «Не могла удержаться».

Он ответил через минуту: «Понимаю. Я бы тоже не удержался. Спите. Мы рядом».

А ещё через минуту пришло сообщение с номера, которого не было в контактах, без подписи. Одно слово.

«Горжусь».

Я прижала телефон к груди и закрыла глаза.

И впервые за этот бесконечный день улыбнулась по-настоящему.

 

 

Глава 24. Максим

 

Инга хотела кольцо.

Она не говорила об этом прямо. Она никогда ничего не говорила прямо. Она оставляла на моём столе журнал, открытый на странице с ювелирной рекламой. Она вздыхала, глядя на руку Валентины Петровны с тонким золотым ободком. Она рассказывала за ужином, как её подруга Лика получила предложение на Новый год, ровно в полночь, под бой курантов, «и это было так красиво, Максим, ты не представляешь, все плакали».

— Даже официанты, — сказала она. — Лика сказала, даже официанты плакали.

— Потому что Лика им не заплатила, — сказал Тёма с другого конца стола, не поднимая глаз от тарелки. — Официанты всегда плачут, когда им не платят. Мама говорит.

Кира подавилась чаем. Соня спрятала лицо в салфетку, и плечи у неё затряслись. Я смотрел в тарелку очень сосредоточенно.

Инга улыбнулась.

— Какой остроумный мальчик, — сказала она. — Весь в маму.

И я увидел, как Тёма под столом показал Соне два пальца у виска. Двойная тревога.

* * *

Мы играли в эту игру с Глебом каждый вечер. Он называл это «радиоспектаклем».

Ракета стояла на полке в детской. Красная, с белой полосой, с крошечной дырочкой в иллюминаторе. Инга думала, что мы о ней не знаем. Поэтому каждый вечер, уложив детей, я заходил в детскую и разговаривал по телефону. С Глебом, который изображал то юриста, то банкира, то начальника службы безопасности.

— Нет, — говорил я ракете, раздражённо, устало. — Нет, Глеб, ты не понимаешь. Новый год пройдёт тихо. Никакой охраны в доме, я не хочу, чтобы дети видели людей с оружием. Только Борисыч на воротах. Камеры? Камеры пусть работают в обычном режиме, Борисыч справится.

Глеб на том конце провода издавал звуки, которые можно было принять за протестующее бормотание. На самом деле он грыз сушку.

— И ещё, — говорил я ракете. — Насчёт Беловой. Я всё решил. После праздников она уезжает. Окончательно. Мальчик останется со мной. Адвокаты уже готовят документы. Да, я понимаю, что это жестоко. Но я не могу доверять женщине, которая подделывала документы. Пусть её дело доведут до конца.

Пауза. Хруст сушки.

— Нет. Инга ничего не знает. Я хочу сделать ей сюрприз. В полночь. Да. Кольцо уже у меня.

Кольцо действительно было у меня. Я купил его в тот же день в ювелирном на Большой Конюшенной. Самое дорогое, какое там было. Огромный бриллиант, похожий на кусок льда, холодный и бессмысленный. Продавщица смотрела на меня с восторгом. Я смотрел на кольцо и думал, что никогда в жизни не покупал вещи, которая была бы мне настолько противна.

Но Инга должна была его увидеть. Она должна была поверить, что всё идёт по её плану. Что в новогоднюю ночь она станет невестой Максима Соколова. Что старуха умрёт, няня сядет, мальчик останется в доме, и она, Инга, наконец получит всё, что считала своим с тех пор, как ей было восемь лет и она выбросила хомячка в форточку.

* * *

Спектакль сработал на третий день.

Я узнал об этом от Глеба. Он позвонил мне в офис в одиннадцать утра.

— Она купила платье, — сказал Глеб. — Белое. В «ДЛТ». Свадебного покроя, но не свадебное, чтобы не выглядеть дурой, если вы не сделаете предложение. Сто восемьдесят тысяч.

— Откуда ты знаешь, сколько стоит платье?

— Я много чего знаю, Максим Сергеевич. Я знаю, что она записалась к стилисту на тридцать первое в девять утра. Я знаю, что вчера она звонила вашей матери и приглашала её прийти пораньше, к десяти вечера, «чтобы спокойно посидеть вдвоём, по-женски, у камина». И я знаю ещё кое-что. — Он помолчал. — Борисыч вчера ездил в аптеку на Приморском. Не в ту, что рядом с домом. В дальнюю. Расплатился наличными. Камера в аптеке его сняла.

Я стоял у окна своего офиса на двадцать третьем этаже и смотрел на город. Внизу ползли машины, по Неве шёл лёд. Где-то там, в этом сером декабрьском городе, человек, который учил меня водить, который сидел со мной ночами, когда умер отец, который держал Соню на руках в день её рождения, покупал за наличные яд для моей матери.

— Двенадцать лет, — сказал я. — Двенадцать лет, Глеб. Он был мне как дядька.

— Я знаю.

— Почему?

Глеб молчал долго. Потом сказал:

— У него сын в Испании. Вы знаете? Игорь. Я пробил. Три года назад он влез в долги, серьёзные, к серьёзным людям. Двенадцать миллионов. А через месяц долги закрыли. Наличными. Кто-то закрыл. И после этого, Максим Сергеевич, на счёт Борисыча каждый месяц приходит перевод. От компании «Северный бриз». Знаете, на кого зарегистрирован «Северный бриз»?

Я не ответил. Я и так знал.

— Она его купила, — сказал Глеб. — С потрохами. Как покупает всех. Только с вами не вышло. И с Анной. И с Кирой Андреевной.

— И с Соней, — сказал я.

— И с Соней, — согласился Глеб.

* * *

Вечером я сидел в гостиной у камина. Голая ёлка стояла в углу. Восемь месяцев я не мог заставить себя её нарядить. Аня всегда наряжала её сама, двадцатого декабря, ни днём раньше, ни днём позже. Включала Синатру, пила глинтвейн. Разрешала Соне вешать игрушки куда попало, даже на нижние ветки по пять штук.

В этом году ёлку привезли, и она просто стояла. Пахла лесом, осыпалась на паркет.

Инга присела на подлокотник моего кресла. Положила руку мне на плечо.

— Давай нарядим её завтра, — сказала она мягко. — Вместе. Я всё куплю. Новые игрушки. Белые с серебром. Будет так стильно.

Я посмотрел на ёлку.

— Нет, — сказал я. — Не завтра.

— Но ведь Новый год через три дня…

— Тридцать первого, — сказал я. — Мы нарядим её тридцать первого. Все вместе. Это будет… — Я подобрал слово. — Это будет символично.

Инга помолчала. А потом наклонилась и поцеловала меня в висок.

— Символично, — повторила она тихо, и в её голосе я услышал счастье. Настоящее. Глубокое. Страшное. — Да. Ты прав. Это будет очень символично, милый.

Она ушла наверх, напевая. Синатру. Аниного Синатру. Я сидел и смотрел в огонь.

На лестнице мелькнула маленькая фигурка в пижаме с зайцами. Соня. Она остановилась на четвёртой ступеньке, той самой, с которой прыгал Тёма, и посмотрела на меня.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я поднёс палец к губам.

Она кивнула, серьёзно, по-взрослому. И поднесла палец к губам в ответ.

А потом спустилась ещё на одну ступеньку и прошептала, так тихо, что я скорее прочитал по губам, чем услышал:

— Пап. Я готова.

И я понял, что она знает. Не всё, конечно. Но знает, что тридцать первого случится что-то важное. Что-то, ради чего она молчала восемь месяцев. И что она больше не будет молчать.

Я поднялся по лестнице, взял её на руки и отнёс в детскую. Тёма спал, раскинувшись звездой поперёк кровати, с рукой, свисающей до пола. Я положил Соню рядом с ним, укрыл обоих. Соня обхватила рукой Хромыча и закрыла глаза.

На полке стояла красная ракета.

Я подошёл к ней и сказал, очень чётко, очень спокойно:

— Спокойной ночи, Инга.

И вышел.

Потом я, конечно, полночи не мог уснуть и проклинал себя за эту глупость. Глеб утром орал на меня по телефону минут десять. Но в восемь утра пришло сообщение от него: «Запись прослушали. С её телефона в 23:47 зашли в приложение жучка. Прослушала последние пять минут. Реакции ноль. Решила, что вы говорили с дочерью. Повезло, Максим Сергеевич. В следующий раз оторву вам голову».

Я прочитал и засмеялся. Впервые за много дней мне было не страшно. Мне было почти весело.

Так, наверное, чувствуют себя люди перед прыжком с парашютом. Когда уже стоишь у открытой двери самолёта. Когда ветер бьёт в лицо. Когда назад дороги нет.

И остаётся только шагнуть.

 

 

Глава 25. Кира

 

Тридцатого декабря мы пекли пряники.

Это была моя идея. Глеб сказал, что накануне операции дети должны быть заняты чем-то мирным, домашним, скучным. Инга сказала, что пряники — это «так мило и по-деревенски», и уехала на маникюр. А Валентина Петровна, которая «вернулась из Гатчины на праздники», потому что Инге нужен был кто-то, кто накроет на пятнадцать персон, сказала, что на её кухне пряники пекут только через её труп.

Потом понюхала тесто и сказала, что труп может подождать.

Тёма лепил пряники в форме ракет, все до одного. Ракеты получались толстые, кривые и похожие на морковку, которая недавно пережила серьёзное разочарование.

— Это морковка? — спросила Валентина Петровна.

— Это «Союз МС», — обиделся Тёма.

— А почему у него хвостик?

— Это не хвостик. Это антенна.

— А почему антенна сзади?

— Потому что ракета летит в космос, а сигнал посылает на Землю, — терпеливо объяснил Тёма, как объясняют несмышлёным взрослым. — Земля сзади. Валентина Петровна, это же физика.

Валентина Петровна посмотрела на меня поверх его головы. Я пожала плечами. Физика. Отец-космонавт. Вы чего хотели.

А Соня вырезала звёзды, много звёзд. Аккуратно, сосредоточенно, высунув кончик языка. И одну большую. Она вырезала её ножом, сама, без формочки, и долго подравнивала края.

— Это чья звезда? — спросила я.

Соня подняла на меня глаза.

— Мамина, — сказала она. Тихо. Но вслух. При Валентине Петровне. При Тёме. При духовке. — Она на ёлке будет висеть. Наверху.

Валентина Петровна уронила скалку.

Скалка покатилась по полу, стукнулась о холодильник и остановилась. Никто её не поднял. Валентина Петровна стояла и смотрела на Соню, и по её лицу, по глубоким морщинам у рта, текли слёзы, а она даже не вытирала их, потому что руки у неё были в муке.

— Сонечка, — сказала она и больше ничего не смогла.

А Тёма спокойно подобрал скалку, вытер её о футболку и положил на стол.

— Она с нами давно разговаривает, — сообщил он Валентине Петровне снисходительно. — Просто шёпотом. А вы не слышали. Взрослые вообще мало что слышат. У вас уши засорены взрослыми проблемами.

* * *

Пока пряники пеклись, Валентина Петровна увела Тёму в кладовку искать пищевые красители. Красители лежали у меня в сумке. Валентина Петровна это знала. Тёма, по-моему, тоже. Но пошёл.

А мы с Соней сидели на полу перед духовкой и смотрели, как поднимается тесто. Стекло было тёплым. Пахло корицей, имбирём и мёдом. Пахло домом.

Соня прижалась ко мне боком. Она долго молчала. А потом заговорила. Шёпотом, не глядя на меня, глядя в оранжевое окошко духовки, как в телевизор.

— Мама в ту ночь пришла ко мне. Поздно. Я уже спала. Она села на кровать и гладила меня. И плакала. Я проснулась, а она сказала: «Спи, солнышко. Завтра мама сделает одно хорошее дело». И ещё сказала: «У тебя, наверное, есть братик».

У меня остановилось сердце.

— А потом она ушла. И я не могла спать. Потому что лежала и думала про братика. Какой он. И где. И почему я не знала. И потом услышала, как они ругаются на террасе. Мама и тётя Инга. И подошла к окну.

Её голос стал совсем тихим. Я наклонилась к ней.

— Тётя Инга смеялась. А мама плакала. А потом мама повернулась и хотела уйти. И тётя Инга её… она её…

Соня замолчала. Её пальцы вцепились в мой фартук. Я обняла её, и она дрожала вся, с головы до пяток, как воробей на морозе.

— Толкнула, — сказала Соня. — И мама упала. И не встала. И снег был синий. А тётя Инга подняла голову и увидела меня. И улыбнулась. Она мне улыбнулась, Кира.

Я закрыла глаза. У меня не было сил смотреть даже на оранжевое окошко.

— А потом она пришла ко мне в комнату. И села на кровать. Там же, где мама сидела. И гладила меня. Так же, как мама. И сказала: «Сонечка, мама упала. Это бывает. Когда люди много говорят, они падают. И папа тоже упадёт, если ты будешь много говорить. И тогда ты останешься совсем одна. Ты же не хочешь, чтобы папа упал?»

Соня подняла на меня глаза. Огромные, мокрые, пятилетние глаза, в которых было восемь месяцев одиночества.

— И я не хотела. Я не хотела, чтобы папа упал. И я молчала. Я сильно молчала, Кира. Даже когда хотелось кричать. Даже когда было больно. Даже когда Инга надевала мамину шаль. Я порвала рисунок, потому что испугалась. Вдруг рисунок — это тоже говорить? Вдруг папа из-за рисунка упадёт?

И тут я расплакалась.

Не красиво. Не как в кино, с одной слезой по щеке, как в жизни. С красным носом, со всхлипами, с соплями, которые я вытирала рукавом в муке. Я плакала за Аню, которую никогда не видела, и которая в последнюю ночь своей жизни собиралась рассказать Максиму правду про моего сына. Я плакала за себя, за семь лет, за больницу, где подписывала согласие одна. Но больше всего я плакала за маленькую девочку, которая восемь месяцев держала на своих плечах жизнь своего отца. Сильно молча. Пять лет. Пять.

Соня смотрела на меня с испугом. А потом вдруг протянула маленькую ладошку и стала вытирать мне щёки, серьёзно, осторожно, слева направо, как мама. Как, наверное, вытирала ей Аня.

— Не плачь, — сказала она. — Ты чего. Папа же не упал. Он обещал, что не упадёт. Под роялем. А если папа обещает под роялем, это честное слово. Это как честное пионерское. Мне Тёма объяснил.

Я засмеялась сквозь слёзы. Это был самый странный звук, который я когда-либо издавала, полусмех, полувсхлип, полуикание.

— Сонь, — сказала я, взяв её ладошку в свои руки. — Завтра на празднике будет много людей. И полицейские будут. Тайно. И если ты захочешь… только если сама захочешь… ты сможешь сказать им то, что сейчас сказала мне. И никто не упадёт. Ни папа, ни бабушка, ни Тёма, ни я. А если не захочешь, не говори. Дядя Коля всё скажет. Он тоже видел. Ты не одна видела, Сонь. Ты больше не одна.

Соня долго думала. Так, как думают дети: всем лицом, нахмурив брови, шевеля губами.

— Дядя Коля старый, — сказала она наконец. — Ему могут не поверить. Взрослые не верят старым. И маленьким не верят. А если старый и маленькая скажут одно и то же, тогда поверят. Это тоже физика. Мне Тёма объяснил.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

И вдруг сделала то, чего я не ожидала. Подняла мизинец.

— Только ты будешь стоять рядом. И держать меня за руку. Обещаешь? По-честному-пионерскому?

Я сцепила свой мизинец с её.

— По-честному-пионерскому.

И в этот момент запищал таймер духовки, и из кладовки вылетел Тёма с воплем «Мои ракеты! Не дайте им сгореть в плотных слоях атмосферы!», а за ним Валентина Петровна с красными глазами, которая явно всё это время стояла за дверью и слушала.

Ракеты не сгорели. Они получились румяные, пузатые и ещё больше похожие на морковку. А звёзды — идеальные, особенно большая.

Я сделала для неё глазурь, голубую, самую вкусную, какую умела. И Соня сама расписала её, сосредоточенно, высунув кончик языка, и вывела посередине кривую белую букву.

«А».

А на ракетах Тёма написал глазурью: «СССР», «ПАПА», «МАМА», «СОНЯ», «БАБУШКА ЖЕМЧУГ» и «ХРОМЫЧ». На последней ракете места не хватило, и получилось «ХРОМ».

— Это такой химический элемент, — сказал Тёма невозмутимо. — Хромыч не обидится. Хромыч сам из хрома. Наполовину. На ту половину, где нога.

А вечером Глеб прислал мне последнее сообщение перед операцией, короткое, как всегда.

«Завтра. Бокал Элеоноры Викторовны — ваша забота. Она будет пить только из ваших рук. Дети — забота Валентины Петровны. Остальное — наша. С Наступающим, Кира Андреевна».

Я смотрела на экран долго. Потом написала:

«И вас, Глеб. И ещё. Спасибо».

Он не ответил. Но я знала, что прочитал. И что где-то там, в своём «УАЗе» с выключенными фарами, с сушками и термосом, он хмыкнул в усы, которых у него не было.

 

 

Глава 26. Максим

 

Тридцать первого декабря в семь утра в мой кабинет постучали.

Я думал, это Инга. Или Тёма, который последние дни взял моду приходить ко мне на «утреннюю планёрку» и серьёзно докладывать, что объект «И» пил кофе с овсяным молоком и читал телефон двадцать три минуты, а объект «ВП» сказал слово, которое ему, Тёме, повторять нельзя, но он его записал.

Но это был Борисыч.

Он вошёл и закрыл за собой дверь. Посмотрел на меня. Потом на камеру в углу потолка, потом снова на меня.

— Выключена, — сказал он. — Я выключил. На десять минут. С своей учётной записи. Пусть ваш вояка запишет.

Я сидел за столом и смотрел на него. На человека, который учил меня водить на отцовской «Волге». Который говорил: «Сцепление плавно, Максимка, как девушку обнимаешь», и мне было четырнадцать, и я никогда не обнимал девушек, и краснел до ушей. Который сидел со мной в больничном коридоре в ночь, когда умирал отец, и молча подавал мне кофе из автомата, один стаканчик за другим, до самого утра.

За этот месяц он постарел на десять лет.

— Садись, Виктор Борисович, — сказал я.

Он не сел.

— Вы всё знаете, — сказал он. Не спросил. Констатировал. — Уже давно. Я вижу. Вы на меня смотрите не так, Максим Сергеевич. Уже неделю. Раньше вы смотрели как на мебель. Так, знаете, как на старый шкаф, который всегда тут стоял. А теперь вы на меня смотрите как на человека. И это хуже.

Я молчал.

— У меня сын, — сказал Борисыч.

— Игорь. В Испании. Я знаю.

Он вздрогнул. Потом кивнул, медленно, как будто голова весила тонну.

— Дурак он. Проигрался. В долги лез к таким людям, которые… — Он махнул рукой. — Мне прислали фото. Игоря. С лицом… с лицом, как у боксёра после двенадцати раундов. И сказали: неделя. А у меня двенадцати миллионов нет. И тут приходит Инга Степановна. С чаем. С пирожным. И говорит: «Виктор Борисович, дорогой, что же вы молчите, мы же семья».

Он замолчал. А потом сказал, глядя в пол:

— Я не знал. Про Анну Степановну. Вот вам крест. Она мне сказала камеру выключить. Сказала, хочу с сестрой поговорить, чтобы без свидетелей, семейное. Я и выключил. А утром… А утром я пошёл к Коле во флигель. И сказал ему то, что сказал. Про внука. Я, Максим Сергеевич. Я ему это сказал. Своим ртом. Коле, с которым мы двадцать лет в домино…

Он сел. Не на стул. На корточки, у стены, как садятся очень старые или очень уставшие люди.

— Сегодня ночью, — сказал он. — Я должен отключить камеры в полночь. Вы знаете. И про аптеку вы знаете. И про бокал. Ваш вояка хорошо работает. Но вот чего вы не знаете, Максим Сергеевич.

Он поднял на меня глаза. Мокрые. Старые.

— Бокал — это для вас. Чтобы вы смотрели на бокал. А на самом деле… Она вчера сказала мне: «Виктор Борисович, если вдруг что-то пойдёт не так, если старуха не выпьет, есть терраса». В полночь все выйдут на террасу смотреть фейерверк. И темно, и грохот, и на ступеньках лёд. Она приказала мне не посыпать ступеньки песком. А вчера вечером велела полить их водой. И перила на левом краю, где обрыв к заливу… перила там старые. Она ещё осенью сказала их не менять. Что весной поменяем.

У меня по спине прошёл холод.

— И ещё, — Борисыч сглотнул. — Она спросила меня, как думаете, Виктор Борисович, если ребёнок, который молчит, вдруг соскользнёт на льду рядом с бабушкой, кто из них упадёт первым? И засмеялась. И сказала: «Шучу, вы что, Виктор Борисович, шучу же».

Он закрыл лицо руками.

— Я Соню на руках держал, — сказал он сквозь пальцы. — В тот день, когда вы её из роддома привезли. Вы её мне дали, пока Анне Степановне дверь открывали. Она была вот такая. — Он показал руками, совсем немного. — И смотрела на меня. И я подумал: вот, Витя, тебе шестьдесят, а тебя ещё никто так не смотрел. Я не могу, Максим Сергеевич. Пусть они из Игоря душу вынут. Он сам виноват, дурак. А её я держал. Вот этими руками. Я не могу.

Я встал из-за стола. Подошёл к нему и сел рядом, на корточки, у стены. В костюме за двести тысяч.

Мы сидели так долго. Два мужика, старый и не очень, на корточках, в кабинете, где выключена камера.

— Когда всё закончится, — сказал я наконец, — тебя арестуют, Виктор Борисович. Я не смогу этого остановить. Да и не стану. Ты выключил камеру в ту ночь. Ты заставил Колю молчать. Ты купил в аптеке то, что купил.

— Знаю.

— Но Игоря я вытащу. Сегодня же. Мои люди в Мадриде его заберут и спрячут. А с теми, кому он должен, я разберусь сам. Деньгами или не деньгами.

Борисыч повернулся ко мне. Долго смотрел.

— Зачем? — спросил он. — Я же вас… Я же вашу жену…

— Потому что сцепление плавно, — сказал я. — Как девушку обнимаешь. Помнишь?

И старый Борисыч, который семь лет назад отключил камеру на сорок минут, а потом семь лет жил с этими сорока минутами, заплакал у меня на плече, громко, по-деревенски, с причитаниями. А я держал его за плечи и смотрел в потолок, на выключенную камеру, и думал о том, что Инга сломала не только мою жизнь. Она прошлась по этому дому, как косилка, и срезала всех. Кого у корня, кого по колени.

— Отключишь камеры в полночь, — сказал я, когда он затих. — Как она велела. Только системные. А вояка поставил свои. Вчера. В гостиной, на террасе, на лестнице. А ступеньки — ступеньки посыпь песком. Прямо сейчас. А в восемь вечера полей водой, чтобы она видела. Поверх песка. И перила…

— Перила я ночью сделаю, — сказал Борисыч и вытер лицо рукавом. — Сегодня. К вечеру. Чтобы снаружи старые были, а внутри арматура. У меня в гараже есть. Сварка есть. Я, Максим Сергеевич, в армии сварщиком был. Как девушку…

Он не договорил. Встал, кряхтя. Посмотрел на часы. Посмотрел на камеру.

— Десять минут, — сказал он. — Мне пора.

У двери он обернулся.

— А мальчика вашего я сразу узнал. В первый день. Когда он ворота проверял, на какой высоте скрипят. Вы в шесть лет точно так же делали. В точности.

И ушёл.

* * *

Тёма пришёл на планёрку в девять, без доклада. Забрался на стул напротив меня, положил локти на стол, как бизнесмен на переговорах, и сказал:

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Пап, нам надо поговорить. По-мужски.

Я отложил телефон.

— Слушаю.

Тёма сунул руку в карман пижамы и выложил на стол кольцо.

Пластмассовое. Золотистое, с огромным розовым камнем, похожим на леденец. Из тех, что выпадают из автоматов с игрушками в торговых центрах за сто рублей.

— Это что? — спросил я.

— Это для мамы, — сказал Тёма. — Я слышал, как ты ракете говорил про кольцо для Инги. Я знаю, что это дезинформация. Мама сказала. Но настоящее кольцо для мамы у тебя есть?

Я помолчал.

У меня было десять миллиардов рублей, дом в Репино, холдинг, квартира в Москве, яхта, которую я ненавидел, и алмаз размером с ноготь в бархатной коробочке в кармане пиджака.

Настоящего кольца для Киры у меня не было.

— Я так и думал, — вздохнул Тёма, и подвинул ко мне своё. — Взрослые всё время думают про дезинформацию, а про важное забывают. Вот. Бери. Я его давно купил. В прошлом году. Когда ещё думал, что ты космонавт. Думал, ты вернёшься из космоса, а у тебя нет кольца, потому что в космосе магазинов нет. И купил. На свои деньги. Мне бабушка на день рождения дала. Не Жемчуг, другая. Та, которая в Купчино.

Я взял кольцо. Оно было тёплым от его кармана. На внутренней стороне была надпись. Нацарапанная иглой или циркулем, кривыми печатными буквами, часть из которых была повёрнута задом наперёд.

«МАМЕ ОТ ПАПЫ».

Буква «Ы» не поместилась и заехала на боковую сторону ободка.

Я смотрел на эту надпись и не мог ничего сказать. Ничего. Ни одного слова. Гроза советов директоров сидел и держал на ладони кольцо за сто рублей и часто моргал.

— Ты чего, пап? — испугался Тёма. — Не нравится? Можно поменять. Там ещё было с черепом. Но я подумал, маме с черепом не понравится. Хотя она сильная. Может, и понравилось бы.

— Нравится, — сказал я. Голос не слушался. — Это самое лучшее кольцо, которое я видел в своей жизни.

Тёма просиял.

— Только ты должен встать на одно колено, — строго предупредил он. — Я в кино видел. И сказать красиво. Не как ты обычно говоришь, «Василий Петрович, пришлите отчёт к пятнице». А красиво. Про любовь. И про то, что ты дурак. Это обязательно. Мама любит, когда признают, что дураки.

— Это я смогу, — сказал я. — В этом у меня большой опыт.

Тёма спрыгнул со стула, но у двери остановился.

— Пап. А сегодня всё будет хорошо?

Я посмотрел на него. На моего сына в пижаме с ракетами, с вихром на макушке. С моим прищуром левого глаза.

— Всё будет хорошо, — сказал я. — Честное пионерское.

— Под роялем?

— Под роялем.

Тёма кивнул, удовлетворённый, и убежал. А я остался сидеть с кольцом на ладони.

Потом достал из кармана бархатную коробочку. Открыл. Вынул из неё бриллиант размером с ноготь. Положил его в ящик стола, не глядя, как кладут степлер. И аккуратно, осторожно, как самую дорогую вещь на свете, вставил в бархатную щель пластмассовое кольцо с розовым леденцом.

Оно вошло идеально.

В шесть вечера Глеб прислал: «Позиции заняли. Крюков с людьми в флигеле. Перила готовы, старик работал всю ночь. Песок под льдом. Дед Мороз наш».

Я написал: «В каком смысле наш?»

Ответ пришёл через минуту.

«В прямом. Инга заказала Деда Мороза для детей из агентства. Агентство теперь тоже наше. Дед Мороз — капитан Стас. Снегурочка — Вадим. Он очень просил не выбирать его, но у него самый маленький размер ноги».

Я перечитал это три раза. Потом положил телефон на стол, закрыл лицо руками и смеялся так, что из коридора заглянула Валентина Петровна и спросила, не вызвать ли врача.

До Нового года оставалось шесть часов.

 

 

Глава 27. Кира

 

Дед Мороз приехал в десять вечера и сразу застрял в дверях.

Не потому что был толстый. Потому что был широкий. Ниндзя Стас в красной шубе выглядел как шкаф, на который надели чехол и приклеили бороду. Борода была на резинке и съезжала на сторону. Он втиснулся в проём боком, как в дверь бронетранспортёра, и пробасил:

— Хо-хо-хо. Здравия желаю. Дети есть? Предъявите.

За ним вошла Снегурочка.

У Снегурочки были длинные белые косы из синтетики, голубой кокошник со стразами, голубая шубка до пят и недельная щетина. Снегурочка смотрела в пол с выражением человека, который прошёл две горячие точки и не знал, что третья будет такой.

— Здравствуйте, ребята, — сказала Снегурочка басом. Потом кашлянула и повторила фальцетом: — Здравствуйте, ребята.

Тёма стоял посреди прихожей, сложив руки на груди, как отец, и долго изучал сказочных гостей. Потом подошёл к Снегурочке вплотную, задрал голову и сказал доверительным шёпотом, который слышал весь дом:

— Вадим, я вас узнал. Но я никому не скажу. У вас очень красивые косы.

Снегурочка закрыла глаза. Дед Мороз затрясся всем своим шкафом. И только Инга, спускавшаяся по лестнице в белом платье за сто восемьдесят тысяч, ничего не заметила.

Инга никогда не смотрела на прислугу.

* * *

Гостей было пятнадцать.

Подруга Лика, та самая, у которой плакали официанты, с мужем, который за весь вечер не оторвался от телефона. Два партнёра Максима с жёнами, похожими друг на друга, как две сахарницы из одного сервиза. Какой-то искусствовед с бородой. И стол на пятнадцать персон, накрытый Валентиной Петровной так, что ножки стола тихо поскрипывали от тяжести.

И торт. Мой торт.

Инга хотела заказать из кондитерской. Элеонора Викторовна сказала по телефону одно слово: «Нет». И ещё два: «Пусть няня». Инга улыбнулась сострадательно, как улыбаются чудачествам пожилых людей, и согласилась. Она думала, это ей на руку. Няня на кухне, няня с едой, няня с ножами и бокалами.

Я испекла «Наполеон», двенадцать коржей. По рецепту маминой мамы из Купчино, с заварным кремом на желтках и каплей коньяка. Наверху — крошка и пряничные звёзды. И в самом центре — большая, с голубой глазурью и кривой буквой «А».

Инга увидела её и замерла на секунду.

— Какая прелесть, — сказала она. — А почему «А»?

— Это Соня делала, — сказала я. — Вы у неё спросите.

Инга не спросила.

* * *

Элеонора Викторовна приехала ровно в десять, как и просила Инга.

Она снова была в жемчуге, в тёмно-синем бархате. С идеальной причёской и с идеально прямой спиной. Гроза благотворительных балов. Никто, кроме нас с Максимом, не знал, что три дня назад эта женщина рыдала на плетёной веранде в Комарово.

Она прошла мимо Инги. Поцеловала её в воздух рядом со щекой. Прошла мимо меня. Кивнула холодно, сверху вниз, как кивают прислуге.

А потом увидела Тёму.

И вся её грозная жемчужная броня дала трещину. Я видела это. У неё дрогнул подбородок, всего один раз.

Тёма подошёл к ней, посмотрел снизу вверх и протянул руку, как взрослый.

— Здравствуйте, — сказал он. — Артём Максимович. У вас красивые бусы. Они настоящие?

Элеонора Викторовна взяла его ладошку в свою. Держала дольше, чем нужно для рукопожатия.

— Настоящие, — сказала она. Голос дрогнул. — Их достали со дна моря. Мне их подарил твой… — Она осеклась. Инга была в двух шагах. — Мне их подарил один очень хороший человек. Он тоже щурил левый глаз.

Тёма тут же сощурил левый глаз, на пробу.

И Элеонора Викторовна Соколова резко отвернулась и ушла в столовую, не сказав ни слова. А там долго стояла спиной ко всем у окна и смотрела в темноту, и плечи у неё были прямые-прямые. Слишком прямые.

* * *

Весь вечер Элеонора Викторовна была со мной невыносима.

Мы так договорились. Она должна была давать мне поручения. Чтобы все видели: старуха помыкает няней, а няня терпит, стиснув зубы. У няни есть мотив. Няне оскорблена. Инга должна была поверить, что всё идёт по плану.

Но вот что я не учла. Элеонора Викторовна Соколова вошла во вкус.

— Няня, — сказала она через весь стол таким тоном, что искусствовед с бородой поперхнулся оливкой. — У меня в тарелке вилка лежит не той стороной. Вас что, в Купчино сервировке не учат?

— Учат, Элеонора Викторовна, — сказала я, перекладывая вилку. — Но в Купчино вилку обычно держат в руке. А не гадают по ней, какой стороной она лежит.

Муж Лики оторвался от телефона, впервые за вечер.

— Няня, — сказала Элеонора Викторовна через десять минут. — В салате мало майонеза.

— Это не салат, Элеонора Викторовна. Это рататуй.

— В рататуе мало майонеза.

Валентина Петровна на кухне уронила крышку от кастрюли, по-моему, нарочно. Чтобы никто не услышал, как она смеётся.

А Тёма с Соней сидели рядом на дальнем конце стола и каждый раз, когда «Бабушка Жемчуг» говорила мне гадость, переглядывались и прятали лица в салфетки. Им я тоже сказала, что бабушка играет роль, для дезинформации. Тёма сказал, что бабушке надо дать оскара. Или хотя бы значок «Отличник дезинформации».

Инга слушала всё это и улыбалась, мягко, сочувственно. А глаза у неё были довольные, как у кошки, которая слышит, как в кухне открывают банку со сметаной.

* * *

В десять минут двенадцатого Инга встала из-за стола.

— Я сама принесу шампанское, — сказала она. — Специальное. Для первого тоста. Я заказала его из Шампани.

И ушла на кухню.

Я посмотрела на Максима. Он сидел во главе стола и разговаривал с партнёром о курсе юаня. Руки спокойно лежали на столе. Но левый глаз у него чуть сузился.

Инга вернулась с подносом. На подносе стояли бокалы, уже наполненные. Пятнадцать бокалов с золотыми пузырьками. И один — чуть в стороне. С тонкой серебряной ленточкой на ножке.

— Элеонора Викторовна, — сказала Инга с улыбкой. — А это особенный. Для самой главной женщины в этом доме. С ленточкой. Чтобы не перепутать.

И протянула ей бокал.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

И тут Элеонора Викторовна сделала то, что мы репетировали.

— Инга, дорогая, — сказала она ледяным тоном. — Вы же знаете, что я не беру бокалы из чужих рук. Это принцип. Няня. — Она щёлкнула пальцами в мою сторону, не поворачивая головы. Шёлкнула. Пальцами. Как официантке. — Подайте мне бокал.

Я встала. Взяла с буфета свой поднос, на нём стоял графин с водой для Элеоноры Викторовны. Подошла к Инге. Взяла у неё из рук бокал с серебряной ленточкой и поставила на поднос, перед графином. Инга отдала его легко, почти радостно. Конечно. Теперь на бокале будут мои отпечатки. Нянины. Это было даже лучше, чем она планировала.

Я понесла поднос вокруг стола, медленно, мимо искусствоведа, мимо сахарниц. Мимо ёлки, всё ещё голой, потому что мы ждали полуночи. И в тот момент, когда я подошла к Элеоноре Викторовне, из-за ёлки, с нижней ветки, с грохотом и воем выпрыгнул Тёма.

— ААА! — заорал он. — АТАКА КОСМИЧЕСКИХ ПИРАТОВ! ВСЕ ПОД СТОЛ!

И все посмотрели на Тёму.

Пятнадцать человек. Инга. Искусствовед с бородой. Муж Лики, который второй раз за вечер оторвался от телефона.

А дальше всё заняло одну секунду, как мы отрабатывали сто раз на кухне в избушке с дядей Лёшей. За графином на моём подносе с самого начала стоял точно такой же бокал. С точно такой же ленточкой, с тем же шампанским, только без добавки. Я просто поменяла их местами. Бокал Инги спрятался за графином и потом уехал со мной на кухню, дожидаться полиции, а чистый оказался впереди. Бокалы из этого сервиза Глеб добыл неделю назад. Ленточку Валентина Петровна вытащила из мусорного ведра после того, как Инга отрезала её от целого мотка.

Потому что Инга никогда не смотрела на прислугу.

— Тёма! — сказала я строго. — Пираты отменяются. Иди на место.

— Ну-у-у, — сказал Тёма и ушёл. И по дороге бросил на меня взгляд, в котором была такая гордость собой, что ей можно было осветить небольшой город.

Я поставила бокал перед Элеонорой Викторовной. Она подняла на меня глаза, и на одну секунду, на крошечную секунду, я увидела в них то, чего там никогда не было.

Спасибо.

А потом она сказала вслух:

— Пальцы на стекле оставили, няня. Неумеха.

— Простите, Элеонора Викторовна.

Заиграли куранты.

* * *

На двенадцатом ударе все подняли бокалы. Элеонора Викторовна выпила свой до дна. Медленно, не отрывая глаз от Инги.

Инга смотрела на неё с улыбкой. Ждала.

Максим поднялся. Инга немедленно перевела взгляд на него. Ждала кольца. Ждала колена. Ждала своего часа.

— Друзья, — сказал Максим. — Прежде чем… прежде чем я скажу кое-что важное, предлагаю выйти на террасу. Фейерверк. Дети ждали весь год.

Инга просияла. Конечно. На террасе, под фейерверк. Как у Лики, только лучше.

И все повалили на террасу. В шубах наскоро, с бокалами, с бенгальскими огнями. Дед Мороз нес в руках ящик с фейерверком. Снегурочка несла зажигалку и терпение.

Ступеньки поблёскивали льдом. Я знала, что под льдом песок. Я знала, что перила на левом краю только выглядят старыми. Я знала, что во флигеле сидит следователь Крюков с тремя людьми, а Глеб стоит за кустами сирени, там же, где семь лет назад стоял дядя Коля с лопатой.

Я всё знала.

И всё равно у меня дрожали колени.

Валентина Петровна держала Тёму за руку. Соня стояла рядом со мной, в белой шубке, с Хромычем за пазухой. Я держала её за руку, крепко, по-честному-пионерскому.

Первая ракета ушла в небо со свистом и раскрылась золотым дождём над заливом.

Вторая — красными звёздами.

Третья разорвалась прямо над нашими головами, с таким грохотом, что все присели, а муж Лики уронил телефон в сугроб, и на секунду стало совсем темно, от дыма, от вспышки, от грохота в ушах.

И в эту секунду кто-то резко и сильно толкнул меня в плечо.

Я поскользнулась. На единственном месте террасы, где под льдом не было песка. Потому что кто-то полил его водой совсем недавно. Сегодня, после Борисыча.

Я упала на колени.

И рука Сони выскользнула из моей.

Когда я подняла голову, над заливом раскрывался синий цветок, и в его свете, синем, неживом, как свет на Сонином рисунке, я увидела Ингу.

Она стояла у левого края террасы. У перил, за которыми был обрыв к заливу. В белом платье, в белой шубе. И крепко держала за запястье Соню.

А Соня смотрела на меня огромными глазами. И молчала. Снова, как восемь месяцев подряд.

— Сонечка, — сказала Инга. Нежно. Сливочно. Так спокойно, будто над нами не грохотал фейерверк, будто на неё не смотрели пятнадцать человек. — Смотри, как тут высоко. Смотри, какой синий снег внизу. Ты ведь помнишь синий снег, да? Скажи всем, что ты ничего не помнишь. Скажи, что ничего не видела. Или молчи. Как раньше. Ты же у нас умная девочка.

И чуть потянула её к краю.

 

 

Глава 28. Максим

 

Я был в семи шагах.

Семь шагов по льду. Я посчитал их потом, на суде, когда адвокат Инги просил меня точно указать, где я стоял. Семь. А тогда, на террасе, мне казалось, что между нами километр. И что если я сделаю хоть один шаг, километр превратится в пропасть.

— Инга, — сказал я.

Она посмотрела на меня и улыбнулась, нежно. Так, как улыбалась мне каждое утро за завтраком, на Анином месте.

— Максим, милый, — сказала она. — Не подходи. Здесь скользко. Ты же видишь. Няня уже упала. А вдруг и мы упадём? Я и Сонечка.

Фейерверк грохнул снова. Зелёный. На её лице заплясали зелёные тени, и на секунду она стала похожа на утопленницу.

Позади меня кто-то из гостей тонко вскрикнул, кажется, Лика. Искусствовед сказал «Инга, вы что…» и замолчал. И стало тихо. Так тихо, как бывает только между двумя залпами салюта.

Я краем глаза видел, как в кустах сирени двинулась тень. Глеб. Видел, как из флигеля без звука вышли три фигуры. Видел, как Дед Мороз медленно поставил ящик с фейерверком на снег и снял рукавицы.

Но все они были дальше, чем я. А я был в семи шагах. И Инга держала за руку мою дочь у края обрыва.

И тогда из-за моей спины вышла мать.

* * *

Она шла медленно, прямо. В тёмно-синем бархате, в жемчуге, без шубы. Каблучки стучали по льду. Она не скользила. У моей матери была такая походка, что лёд бы не посмел.

Инга увидела её, и улыбка на её лице дрогнула.

Потому что мать должна была уже лежать. Пятнадцать минут после бокала. Так было рассчитано. Так сказали в аптеке Борисычу, и так Борисыч передал ей.

— Ты ждёшь, что я упаду, — сказала мать. Спокойно. Так, как зачитывала доклады на попечительских советах. — Не дождёшься, деточка. Я слишком старая, чтобы падать по чужому расписанию.

Инга перевела взгляд с неё на меня. Потом на Киру, которая поднималась с колен. Потом на сирень, потом на флигель. И я увидел, как она поняла.

Это было страшно. Я видел, как люди проигрывают состояния. Видел, как рушатся компании и карьеры. Но я никогда не видел, как с человека сползает лицо. А с Инги оно сползло. Сливочная улыбка, мягкие глаза, Анин узел волос. Всё сползло, как грим под дождём, и под ним оказалась восьмилетняя девочка у форточки, с хомячком в кулаке.

— Вы все знали, — сказала она. Голос был чужой. Плоский, высокий, детский. — Вы все знали. И играли со мной. Как… как с дурой.

— Отпусти ребёнка, — сказала мать. Она была уже в трёх шагах от них. В двух. — Отпусти. И возьми меня. Ты же меня хотела. Старуху. Вот она я. Иди сюда.

И в эту секунду случилось два события одновременно.

Маленькая фигурка в куртке с ракетами вырвалась из рук Валентины Петровны и с разбегу, головой вперёд, как маленький таран, врезалась Инге в живот.

— НЕ ТРОГАЙ МОЮ СЕСТРУ!

И Инга, потеряв равновесие, отпустила Соню и с каким-то звериным звуком, не криком, а шипением, слепо толкнула обеими руками вперёд. Туда, где были дети. Обоих. К перилам.

Обеими руками. Как семь лет назад.

И моя мать бросилась между ними.

Я помню это кадр за кадром, до сих пор, каждую ночь. Как семидесятилетняя женщина в бархате и жемчуге встаёт спиной к Инге и лицом к обрыву. Как раскидывает руки и сгребает обоих детей, мальчика и девочку, внука и внучку, к себе, в бархат, в жемчуг, в себя. Как руки Инги бьют её в спину.

Как она летит вперёд с детьми на руках. И ударяется о перила.

Перила выдержали.

Снаружи старые, деревянные, с облупившейся краской. Внутри — стальная арматура, которую старый сварщик Виктор Борисович варил всю прошлую ночь в своём гараже. Плавно. Как девушку обнимают.

Перила выдержали.

А мать — нет.

Я услышал звук, с которым её тело ударилось о балку, сухой, короткий, как ветка ломается. И она медленно сползла по перилам на лёд, не выпуская детей. Даже там, даже падая, она держала их так, чтобы они упали на неё, а не на лёд.

Нитка жемчуга лопнула. И жемчужины покатились по льду, во все стороны, в синем свете фейерверка, медленно, бесшумно, как слёзы.

* * *

Дальше всё было быстро.

Глеб взял Ингу так, что она даже не успела обернуться. Дед Мороз подхватил её с другой стороны. Следователь Крюков, маленький, лысый, в куртке нараспашку, кричал что-то про право хранить молчание. А я стоял на коленях на льду и разжимал пальцы матери.

Она не отпускала детей. Она была в сознании, глаза открыты, и она смотрела на меня и не отпускала. И губы у неё были серые.

— Мам, — сказал я. Впервые за двадцать лет. Не «мать». Не «Элеонора Викторовна», как я называл её на переговорах. — Мам. Отпусти. Всё. Всё уже. Они целы.

И тогда она разжала руки.

Тёма выкатился из её объятий и сел на лёд, белый как снег. Разбитая губа, шапка съехала. И сразу, не глядя на меня, ползком к Соне. Соня сидела рядом с бабушкой, вцепившись в Хромыча, и смотрела на жемчужины, катящиеся по льду.

А потом подняла голову.

И нашла глазами Ингу. Ингу, которая билась в руках Глеба и Деда Мороза и кричала что-то про адвоката, про провокацию, про то, что она спасала ребёнка, что няня сама толкнула, что все видели, что…

И Соня встала.

Маленькая, в белой шубке, с одноногим динозавром в руке. На том самом месте, где семь лет назад стояла её мама. Под окном детской, из которого она смотрела в ту ночь.

Кира уже была рядом. Она не сказала ни слова. Просто взяла Соню за руку. По-честному-пионерскому.

И моя дочь, которая восемь месяцев не сказала ни слова вслух, набрала в грудь воздуха.

И сказала.

Громко. Так громко, что её услышали все. Пятнадцать гостей, следователь, оперативники, Валентина Петровна, Дед Мороз и Снегурочка. И, наверное, соседи на соседней даче. И, может быть, кто-то ещё, там, наверху, над заливом, среди залпов салюта.

— ЭТО ОНА! ОНА ТОЛКНУЛА МОЮ МАМУ! В СПИНУ! ОБЕИМИ РУКАМИ! А ПОТОМ СКАЗАЛА, ЧТО ПАПА ТОЖЕ УПАДЁТ, ЕСЛИ Я СКАЖУ! А ПАПА НЕ УПАДЁТ! ОН ОБЕЩАЛ! ПОД РОЯЛЕМ!

И заплакала.

Инга замолчала сразу, как будто её выключили.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

И в этой тишине из-за угла дома вышел дядя Коля. В ватнике, с лопатой. Глеб привёз его вечером и спрятал во флигеле, но он не усидел. Он подошёл к Соне, встал рядом с ней, старый, сгорбленный, с лопатой, как с копьём, и сказал следователю Крюкову:

— Так и было, начальник. Я за сиренью стоял. Всё видел. Я старый, она маленькая, а говорим одно. Записывай.

А потом из темноты у ворот вышел Борисыч. Подошёл к Крюкову и молча протянул ему руки, запястьями вверх.

Ингу уводили мимо меня. В белом платье за сто восемьдесят тысяч, со слипшимися от снега волосами. С лицом, на котором больше ничего не было, ни улыбки, ни ненависти. Пустота.

Она остановилась у меня. Глеб позволил.

— Я всегда была второй, — сказала она. Тихо. Даже удивлённо. — Всегда. Всё Ане. Хомячка — Ане. Пианино — Ане. Тебя — Ане. А потом пришла какая-то кондитерша из Купчино, и ты смотрел на неё так, как на меня никто никогда… Я просто хотела хоть раз быть первой, Максим. Хоть раз.

Я посмотрел на неё.

На женщину, которая убила мою жену. Которая украла у меня семь лет с сыном. Которая восемь месяцев держала мою дочь в молчании, как в клетке. Которая только что толкнула моих детей к обрыву.

И не нашёл в себе ничего. Ни злости, ни жалости. Ничего.

— Уводите, — сказал я Глебу.

И отвернулся к матери. И больше ни разу в жизни не посмотрел Инге в лицо, даже на суде.

* * *

Мать лежала на льду, и Кира стояла рядом на коленях и подкладывала ей под голову свой свёрнутый фартук. Валентина Петровна укрывала её своей шубой. Снегурочка Вадим сорвал с себя кокошник и косы и говорил по телефону с скорой короткими чёткими фразами.

— Бедро, — сказала Кира, и голос у неё был как струна. — И ещё что-то с рукой. Не двигайтесь, Элеонора Викторовна. Слышите? Только не двигайтесь.

Мать посмотрела на неё. На серых губах дрогнуло что-то похожее на улыбку.

— Няня, — сказала она едва слышно. — У меня… фартук под головой… не той стороной.

Кира засмеялась. Сквозь слёзы, громко, некрасиво, на коленях на льду посреди рассыпанного жемчуга.

— В Купчино, Элеонора Викторовна, — сказала она, — фартуки под голову кладут любой стороной. Лишь бы мягко было.

Тёма и Соня сидели с другой стороны от неё, в обнимку, и держали её за здоровую руку. Оба. И Тёма серьёзно и тихо сказал:

— Бабушка. Вы теперь не Жемчуг. Вы теперь бабушка Крепость. Как Петропавловская. Вы нас закрыли.

Мать перевела взгляд на него, и по её виску, по идеальной причёске, скатилась слеза, одна, как жемчужина.

— Скажи… ещё раз, — прошептала она.

— Бабушка Крепость?

— Нет. Первое слово.

— Бабушка, — сказал Тёма.

— Бабушка, — сказала Соня. Вслух.

И мать закрыла глаза.

Я стоял над ними всеми и не мог дышать. Сирена скорой уже завывала на повороте с Приморского шоссе. А над заливом, над всем Курортным районом, над всем городом, гремел новогодний салют. Люди кричали «ура», чокались, целовались, загадывали желания.

А в моём кармане лежала бархатная коробочка с пластмассовым кольцом за сто рублей.

И я тоже загадал желание.

Первое за семь лет.

 

 

Глава 29. Кира

 

Операция длилась четыре часа двадцать минут.

Я знаю точно, потому что смотрела на часы над дверью операционной каждые десять секунд. Часы были круглые, белые, с треснувшим стеклом. Секундная стрелка на цифре девять каждый раз запиналась, как будто думала, идти ли ей дальше. К четырём утра я её ненавидела. К пяти уговаривала шёпотом. К шести мы стали друзьями.

Максим сидел рядом на пластиковом стуле. В смокинге, на котором были пятна от льда, от крови и от моего крема «Наполеона», невесть как попавшего туда. Он держал меня за руку четыре часа двадцать минут, не отпуская. Когда мне нужно было в туалет, он пошёл со мной до двери и ждал снаружи, как часовой, и снова взял за руку, когда я вышла.

Дети спали на диванчике напротив, под курткой Глеба, в обнимку. Тёма с заклеенной губой, Соня с Хромычем. Хромыч спал тоже. У динозавров, как объяснил мне Тёма ещё в скорой, тоже бывает стресс, и им нужно хорошенько выспаться.

Валентина Петровна приехала в три с термосом и бутербродами. В четыре приехал дядя Лёша на своём ржавом «УАЗе» и с Агентом Рыбой в переноске, потому что Агента Рыбу не с кем было оставить, а один он нервничает. Охранник больницы попытался не пустить кота. Дядя Лёша посмотрел на него. Кота пустили.

А в шесть двадцать дверь операционной открылась, и вышел хирург. Усталый, пожилой, с маской на подбородке.

Максим встал. И я встала. И мы стояли, держась за руки, как два школьника у доски.

— Жива, — сказал хирург. — Шейка бедра, перелом предплечья, три ребра. Сотрясение. В её возрасте это… — Он потёр переносицу. — Слушайте, я тридцать лет в травматологии. У неё кости как у сорокалетней. И характер… Она перед наркозом сказала анестезиологу, что у него криво завязан халат. Выкарабкается. Ходить будет не сразу. Но будет.

Максим сел обратно на пластиковый стул, тяжело, как мешок. Закрыл лицо ладонями, и я увидела, как затряслись его плечи, тихо-тихо.

Я встала перед ним, и он уткнулся лбом мне в живот, в тот самый шрам. И я держала его голову и гладила по волосам, с сединой на висках, пока хирург неловко не ушёл, а Валентина Петровна не заревела в голос прямо в термос, а дядя Лёша не сказал Агенту Рыбе строго: «Вот так. А ты переживал».

* * *

К Элеоноре Викторовне пустили в полдень, и сначала она попросила меня, одну.

Максим удивился. Валентина Петровна удивилась. Я удивилась больше всех.

Она лежала в отдельной палате, среди пищащих приборов, с рукой в лубке, с ногой под какой-то хитрой конструкцией, с синяком на скуле, без жемчуга, без причёски. Седые волосы разметались по больничной подушке.

И всё равно, как только я вошла, она посмотрела на меня так, что я автоматически поправила свитер.

— Садитесь, Кира, — сказала она. Голос был слабый, хриплый. Но это был её голос.

Не «няня». Кира.

Я села на стул рядом с кроватью. Она долго смотрела на меня. А потом сказала:

— У меня сегодня ночью было много времени подумать. Под наркозом хорошо думается. Никто не мешает. И я подумала вот что. Я должна вам семь лет. Семь лет и все дни рождения мальчика. И все его первые слова. И ту ночь, когда его везли в реанимацию. Максим рассказал мне. Про пневмонию. Вы там были одна. И если бы… если бы он…

Она не договорила. Закрыла глаза.

— Этого не вернуть, — сказала она, не открывая глаз. — Я не стану просить у вас прощения. Вы не обязаны меня прощать. Я бы себя не простила. Я хочу сказать другое.

Она открыла глаза.

— Вы вырастили его так, что он сегодня ночью бросился на женщину вдвое выше себя, чтобы спасти девочку, которую знает три месяца. И кричал «мою сестру». Я всю жизнь воспитывала Соколовых, Кира. Мужа, сына. Я воспитывала их сильными. А вы воспитали смелого. Это разное. Я поняла это вчера на льду.

Я молчала. У меня дрожал подбородок.

— И ещё, — сказала Элеонора Викторовна, и в голосе вдруг появилась настоящая, живая, стальная интонация. — Ваш «Наполеон». Я съела кусок, пока вы были на кухне. До полуночи. Тайком. Он лучше ленинградского «Наполеона» из «Севера» восьмидесятого года. А лучше него я ничего в жизни не ела. Так что… — Она перевела дыхание. — У вас нет своей кондитерской. Это неправильно. Я хочу это исправить. Не подарить, нет. Подарки вы не принимаете, это я уже поняла. Инвестировать. Безвозвратно и с рассрочкой на сто лет. В обмен на одно условие.

— Какое? — спросила я через слёзы.

— Каждое воскресенье мне кусок «Наполеона». И чтобы приносил внук. И внучка. Оба. И сидели со мной час. Нет, два.

Она протянула мне здоровую руку, ладонью вверх. Морщинистую, с синей венкой, с катетером и одним-единственным обручальным кольцом.

— Договорились?

Я взяла её руку в обе свои и прижалась к ней лбом. И расплакалась. Так, как плачут не от горя. А когда горе наконец кончилось.

— Договорились, — сказала я в её ладонь. — Только три часа. И не поправлять меня, какой стороной лежит вилка.

— Этого не обещаю, — сказала Элеонора Викторовна, и её пальцы чуть-чуть сжали мои.

* * *

Потом в палату ввалились все.

Тёма и Соня забрались на край кровати с здоровой стороны, и медсестра попыталась их снять, и Элеонора Викторовна посмотрела на медсестру, и медсестра вспомнила, что у неё срочные дела в другом конце коридора. Валентина Петровна расставляла на тумбочке контейнеры с бульоном. Дядя Лёша стоял у двери с переноской. Из переноски на всё это с глубоким презрением смотрел Агент Рыба.

А Максим стоял посреди палаты в испачканном смокинге и смотрел на Тёму.

А Тёма смотрел на Максима.

И вдруг Тёма насупился, слез с кровати, подошёл к отцу и дёрнул его за рукав.

— Пап, — сказал он строгим шёпотом, который слышала вся палата и, наверное, половина травматологии. — Ну? Ты чего ждёшь? Все в сборе. Бабушка живая. Инга в тюрьме. Ты обещал. Под роялем.

Максим покраснел.

Я никогда не видела, как Максим Соколов краснеет. Даже семь лет назад, даже в первый раз. А тут он покраснел так, что уши стали пунцовыми. Как у четырнадцатилетнего мальчика, который никогда не обнимал девушек.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он сунул руку в карман. Достал бархатную коробочку. Коробочка была мятая, с пятном от снега.

И встал на одно колено, на больничный линолеум, в палате травматологии. Перед своей матерью в гипсе, перед двумя детьми, перед пожилой кухаркой с бульоном, перед бывшим пограничником с котом в переноске.

У меня поехал пол под ногами. Как тогда, в первый день, в его прихожей. Только тогда пол уезжал в пропасть. А сейчас — куда-то вверх.

— Кира, — сказал Максим. И замолчал.

Тёма толкнул его локтем в плечо.

— Красиво, — прошипел он. — И про дурака.

Максим сглотнул.

— Кира. Я дурак. Я семь лет был дураком. Я поверил чужим словам, а не тебе. Я не искал тебя, потому что был трусом и гордецом. Я пропустил, как родился мой сын. Пропустил его первые шаги. Пропустил ночь, когда ты одна сидела у реанимации. Я не держал тебя за руку, когда тебя резали. Этого не вернуть. Но… — Голос у него сорвался. Он помолчал. — Но у нас ещё много всего впереди. Школа. Первый зуб у Сони. Первая двойка у Тёмы.

— Эй! — обиделся Тёма.

— По поведению, — уточнил Максим, не сводя с меня глаз. — И я хочу быть рядом на каждом. Каждом шаге. Держать тебя за руку. До конца. Кира Андреевна Белова… ты выйдешь за меня?

И открыл коробочку.

В бархатной щели дорогой ювелирной коробочки сидело пластмассовое золотистое колечко с розовым камнем, похожим на леденец.

Я посмотрела на кольцо, потом на Максима. Потом на Тёму, который стоял рядом с отцом, задержав дыхание, и сиял так, что им можно было осветить всю травматологию.

— Это моё, — гордо сказал Тёма. — В смысле, я покупал. На мои деньги. Но надпись сделал от папы. Посмотри внутри.

Я посмотрела внутри. «МАМЕ ОТ ПАПЫ». С буквой «Ы» на боку.

И тут я заревела, в голос, второй раз за день, в палате травматологии, перед всеми. И сквозь слёзы, сквозь сопли, сквозь то, что не могла дышать, сказала:

— Да. Да, Соколов, дурак ты, да!

Он надел мне кольцо. Оно было мало и застряло на средней фаланге. Мы оба на него посмотрели.

— На мизинец, — подсказала Соня с кровати. Вслух. Деловито. — Как пионерское.

Оно вошло на мизинец идеально.

Валентина Петровна рыдала в контейнер с бульоном. Дядя Лёша отвернулся к окну и очень внимательно изучал парковку. Агент Рыба сказал «мрряу». А Элеонора Викторовна с кровати, из гипса, с катетером в руке, произнесла с бесконечным достоинством:

— Свадьба в июне. Когда я смогу танцевать. И торт печёт невеста. И это не обсуждается.

* * *

Мы уехали в избушку вечером первого января, вдвоём.

Детей забрала Валентина Петровна. Сказала, что у неё план: пирожки с капустой, «Ирония судьбы» и честный рассказ о том, как в три года Максим съел красную краску для пасхальных яиц и неделю был розовым. Тёма сказал, что это лучший новогодний подарок в его жизни. Соня сказала, что хочет фотографии. Вслух.

Дядя Лёша отдал нам ключи, посмотрел на Максима долгим взглядом и сказал: «Баня истоплена. Веники в предбаннике. Обидишь — приду». И уехал к сестре в Выборг вместе с Агентом Рыбой.

И мы остались одни, впервые, по-настоящему. Без жучков, без камер, без Инги за стеной, без подписки о невыезде. Утром следователь Крюков позвонил мне лично и сказал сухо, как на протокол: «Преследование в отношении вас прекращено, гражданка Белова». И помолчав, добавил совсем другим голосом: «И передайте девочке… что она молодец».

Максим растопил печку с первого раза. Я аплодировала. Он поклонился. А потом сказал:

— Баня.

И посмотрел на меня так, что у меня загорелись уши.

* * *

В бане пахло берёзой, смолой и чем-то старым, деревянным, добрым. Маленькое запотевшее окошко смотрело на залив. Залив был белым и тихим, и над ним висела большая низкая луна, похожая на жемчужину.

Я стояла в предбаннике, завернувшись в простыню, и чувствовала себя девчонкой. Глупо. Мы же уже… у печки в Комарово… Но то было как прыжок в холодную воду, с разбегу, с закрытыми глазами, потому что иначе не решишься. А это было другое. У этого было завтра. И послезавтра. И вся жизнь.

Максим вышел из парилки. В полотенце на бёдрах, с веником в руке и в войлочной шапке дяди Лёши, на которой было вышито «ПОГРАНВОЙСКА — 1987».

Я посмотрела на шапку и засмеялась.

— Не смейся, — сказал он очень серьёзно. — Это серьёзное снаряжение. В ней проведена не одна пограничная операция.

— Соколов, ты выглядишь как гном.

— Я выглядел бы как гном, если бы был метр двадцать. А при моём росте я выглядит как… — Он подумал. — Как очень большой гном. Ладно. Ты права.

Он снял шапку. Подошёл ко мне. И просто стоял и смотрел. И перестал улыбаться.

— У тебя на носу сажа, — сказал он тихо.

— Это мука.

— Откуда у тебя мука? Мы ничего не пекли.

— У меня всегда мука. Это профессиональное.

Он стёр её большим пальцем, медленно. А потом палец пошёл ниже, по щеке, по губам, по подбородку. И остановился на краю простыни, там, где я придерживала её на груди сжатым кулаком.

На мизинце у меня блестело кольцо с розовым леденцом.

Он взял мою руку. Поцеловал кольцо. Потом каждый палец, по очереди. Потом внутреннюю сторону запястья, где стучал пульс, быстро-быстро, как у птицы.

И простыня соскользнула на пол. Сама. Честное пионерское. Я ни при чём.

В парилке было жарко и темно. Только через маленькое окошко падал синеватый лунный свет и ложился на его плечи, мокрые от пара. Мы сидели на верхнем полке, и дерево под нами было горячим и гладким, и пар стоял густой, как сливки, и каждый вдох обжигал горло.

Он целовал меня медленно. Так, словно у нас была вся жизнь впереди. Потому что она была. Шею. Плечи. Ключицы. Ямку между ними, от которой у меня всегда подгибались колени, и он это помнил, чёрт бы его взял, он помнил всё. Его ладони скользили по моей мокрой коже легко, как по шёлку, и там, где они проходили, оставался след, горячее пара.

Я сама не заметила, как оказалась у него на коленях, лицом к нему, обхватив его руками за шею. Как мои пальцы зарылись в его мокрые волосы. Как он запрокинул голову и смотрел на меня снизу вверх, и в его глазах было такое, что я чуть не заплакала снова, третий раз за день.

— Не смей, — сказал он хрипло. — Не смей плакать. Ты всё время плачешь, а у меня сердце не каменное.

— Я от счастья, дурак.

— Тем более.

И поцеловал меня так, что я забыла, о чём хотела плакать.

Мы стали одним целым там, на верхнем полке, в пару и лунном свете, неторопливо, глубоко. Так, что у меня перехватило дыхание и не вернулось. Я двигалась, а он держал меня за бёдра, не торопя, не подгоняя, просто держал. Как будто боялся, что я исчезну. И смотрел. Всё время смотрел, не закрывая глаз. Словно семь лет не видел и теперь хотел досмотреться на семь лет вперёд.

Пар окутывал нас. Где-то за стеной трещали дрова. Где-то далеко над заливом запоздалый кто-то запустил одинокую ракету, и она раскрылась в окошке крошечным золотым одуванчиком, и я думала о том, что семь лет назад я думала, что у меня всё отняли. А у меня просто всё отложили на потом. Как тесто, которое должно постоять. Как коржи, которые должны пропитаться кремом. Хороший «Наполеон» всегда должен постоять.

А потом я перестала думать совсем.

Потому что волна, которая поднималась во мне медленно, как прилив, вдруг накрыла меня с головой, и я вцепилась в его плечи, и выдохнула его имя, и услышала, как он выдохнул моё. Одновременно, в одну секунду. Как будто мы семь лет практиковались. Раздельно. В разных концах одного города.

Потом мы выбежали на снег.

Прямо так. Крича. И упали в сугроб на берегу залива, и снег был обжигающе холодным, и луна смотрела на нас сверху с вежливым удивлением, как старая интеллигентная соседка. И Максим Соколов, миллиардер, гроза советов директоров, лежал голый в сугробе и хохотал так, что с берёзы слетела ворона.

— Я тебя люблю, — сказал он снегу, небу, луне и мне. — Я тебя люблю, Кира Белова. Слышишь? Я тебя семь лет люблю. И ещё семьдесят буду.

— Мало, — сказала я, лязгая зубами.

— Сто.

— Уже лучше.

И мы побежали обратно в тепло, держась за руки.

 

 

Глава 30. Максим

 

Ёлку мы нарядили второго января.

Она простояла голой весь декабрь. Пережила Ингу, следствие, два обыска, Деда Мороза-ниндзя и новогоднюю ночь, после которой на паркете в гостиной остались следы от носилок. Она осыпалась, кренилась влево, пахла лесом и терпеливо ждала.

И дождалась.

Кира принесла с чердака старые коробки. Анины. Я не открывал их семь лет, с тех пор, как Аня их сложила. Стеклянные шары, старые, советские, ещё её бабушки. Космонавт на прищепке, шишки с серебряным напылением, сосульки. И стеклянный кораблик, маленький, с отбитой мачтой.

Соня взяла его в ладони и долго смотрела.

— У него сломана мачта, — сказала она. — Как в папиной сказке.

— Починим, — сказал Тёма деловито. — Из старой лыжи. Пап, у нас есть старая лыжа?

— Нет.

— Как можно быть миллиардером и не иметь старой лыжи, — вздохнул Тёма и пошёл искать пластилин.

* * *

Пластилин понадобился не только для мачты.

Хромычу предстояла операция.

Операция проходила на кухонном столе, на расстеленной салфетке. Хирургом был Тёма в фартуке Валентины Петровны, достававшем ему до щиколоток. Ассистентом — Соня. Анестезиологом назначили меня. Моя задача была держать Хромыча за руку и говорить ему успокаивающие вещи.

— Всё будет хорошо, Хромыч, — говорил я, держа его за пластмассовую клешню. — У тебя очень опытный хирург.

— Я впервые, — сказал Тёма.

— У тебя очень смелый хирург.

— Вот это да.

Бинт с розовой резинкой сняли торжественно, как ленту при открытии моста. Соня свернула его и спрятала в карман. «На память», — сказала она. Вслух. Она теперь всё говорила вслух. Немного, осторожно, как будто пробовала слова на вкус. Новый психолог, настоящий, не Ингин, сказал, что торопить не надо. Что слова вернутся сами, как птицы весной. И они возвращались, по одному, по два, каждый день.

Вместо ноги Тёма вылепил Хромычу новую, из пластилина, радужную. Потому что одного цвета не хватило, и он смешал все. Нога получилась кривая, толстая, на полсантиметра длиннее старой, и Хромыч теперь стоял чуть накренившись, как ёлка в гостиной.

— Он не хромает, — сказала Соня, разглядывая результат.

— Хромает, — честно сказал Тёма. — Только в другую сторону.

— Тогда он теперь не Хромыч.

Тёма задумался, всерьёз, с прищуром левого глаза. Я смотрел на него и видел себя в шесть лет, с зеркальной точностью. А ещё видел Киру. То, как он смеётся. То, как он не сдаётся. То, как он всегда знает, что сказать, чтобы всем стало легче.

— Тогда он теперь Радужный Хромыч, — решил Тёма. — Это как повышение. Как из лейтенанта в капитаны. Он же герой спецоперации. Он восемь месяцев был под прикрытием.

Соня подумала и кивнула. И поцеловала Радужного Хромыча в пластмассовую голову.

— Поздравляю, — сказала она ему. — Капитан.

* * *

Потом мы наряжали ёлку.

Кира включила Синатру. Посмотрела на меня. Я кивнул. Анина Синатра больше не была Ингиной. Она снова была Аниной. И теперь ещё немного нашей.

Соня вешала игрушки на нижние ветки. По пять штук на каждую, так, как разрешала мама. Тёма вешал на средние свои пряничные ракеты, похожие на морковки, и каждую объявлял вслух. «ПАПА» повесили рядом с «МАМА». «БАБУШКА ЖЕМЧУГ» Тёма сперва положил обратно в коробку, подумал, а потом достал валик с глазурью и переделал надпись. Буквы полезли поверх старых, налезли друг на друга, и в итоге на ракете стало написано что-то вроде «БАБУШКА КРЕПОСТЬ», если прищуриться.

Мы сфотографировали её и отправили матери в больницу. Через минуту пришло сообщение. Одно слово, набранное одной рукой, с опечаткой.

«Благодарюю».

Мать никогда в жизни не делала опечаток.

Кира стояла на стремянке и вешала на верхние ветки стеклянные сосульки. А я держал стремянку и смотрел снизу вверх на её руки, на пальцы, на мизинец с пластмассовым кольцом, которое она отказалась снимать, даже когда месила тесто, даже в душе. Когда я предложил купить настоящее, она посмотрела на меня так, что я извинился дважды.

— Это и есть настоящее, Соколов, — сказала она. — Настоящее кольцо не то, которое дорогое. А то, которое шестилетний мальчик купил для папы, которого ни разу в жизни не видел. На всякий случай. Вдруг папа вернётся из космоса.

Папа вернулся.

Не из космоса. Откуда-то из более далёкого и более холодного места. Из дома как в рекламе ипотеки. Из семи лет в костюмах за двести тысяч. Из восьми месяцев вдовства рядом с молчащей дочерью. Из места, где не было маяка, потому что его закрыл очень густой и очень злой туман.

Туманы не бывают вечно.

— Пап, — сказала Соня, дёрнув меня за штанину. В руках у неё была пряничная звезда. Большая. С голубой глазурью и кривой буквой «А». Она простояла в коробке с Нового года, и Валентина Петровна стерегла её, как стерегут святыню, и не дала никому её съесть, даже Деду Морозу, который очень просил. — Пап. Подними меня. Наверх.

Я поднял её.

Высоко, на вытянутых руках. Мимо Киры на стремянке, которая перестала вешать сосульки и замерла. Мимо Тёмы, который перестал объявлять ракеты. Мимо Валентины Петровны в дверях кухни, с полотенцем у рта. Мимо стеклянного кораблика с пластилиновой мачтой.

И Соня надела звезду на верхушку.

Звезда была из пряничного теста, и сидела криво, и слегка прогибала верхушку, и наверняка упала бы через час, если бы Кира не закрепила её потом тайком проволочкой. Но в ту минуту она была самой красивой звездой на свете.

Соня посмотрела на неё сверху. А потом сказала ей, звезде, тихо, но вслух, так, чтобы слышали все:

— Мам. Я рассказала. И папа не упал. Видишь? И у меня есть братик. Как ты говорила. И он хороший. Он меня спас. И ещё есть Кира. Она тоже хорошая. Она делает крем. Ты не сердись, что… — Она помолчала. — Что я её тоже люблю. Ладно? Я тебя тоже всегда буду любить. Всегда-всегда. Честное пионерское.

У меня задрожали руки. Кира спустилась со стремянки, подошла и положила ладони мне на локти, не чтобы помочь держать, просто чтобы быть рядом. А Тёма подошёл с другой стороны и обнял меня за ногу, как обнимают дерево.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

И мы стояли так, четверо, у ёлки, под Синатру. Под кривой пряничной звездой с буквой «А».

А в дверях тихо плакала в полотенце Валентина Петровна и приговаривала, что у неё пирожки сгорят. И не уходила.

Пирожки сгорели. Мы их всё равно съели. С капустой.

* * *

 

 

Эпилог

 

Инге дали четырнадцать лет. На оглашении приговора она была в белом. Я знаю это от Глеба. Сам я на неё не смотрел.

Борисыч получил три года условно — суд учёл сотрудничество со следствием, перила и показания дяди Коли, который встал на суде и сказал: «Простил я его. И вы простите. Он же не для себя». Игорь теперь работает автомехаником в Выборге, у знакомого дяди Лёши, и каждое воскресенье звонит отцу. Дядя Лёша проверяет.

А воскресенье у нас вообще стало особенным днём.

Каждое воскресенье Тёма и Соня везут бабушке Крепости кусок «Наполеона». Из кондитерской «Кира и крем» на Рубинштейна. Там очередь по утрам. Там на стене висит фотография радужного динозавра в рамке. Там есть пряник «Капитан Хромыч», его раскупают до обеда. И все кредиторы Киры получили свои деньги до копейки. Сама, из выручки. Она не дала мне заплатить за неё ни рубля. Говорит, это принцип. Говорит, это у неё от свекрови.

Мать ходит с тростью. Трость чёрная, с серебряным набалдашником. Её подарил дядя Лёша, и с тех пор они с матерью ведут долгие загадочные разговоры о рыбалке, о границе и о том, как испортилась молодёжь. Агент Рыба их одобряет. Я не знаю, что между ними, и не хочу знать. Валентина Петровна знает. И улыбается.

А Глеб уволился с службы и открыл своё агентство. Ниндзя Стас и Вадим у него. На корпоративах Вадима по традиции наряжают Снегурочкой. Вадим против. Вадима никто не слушает.

* * *

Свадьба была в июне. В ночь с двадцать первого на двадцать второе. В самую короткую и самую светлую ночь в году. На берегу залива, у избушки дяди Лёши, потому что Кира сказала, что не хочет никаких дворцов. Хочет там, где мы спрятались от всего мира и нашлись.

Невеста была в голубом, не в белом. В белом, сказала она, пусть ходят другие. Соня была в голубом тоже, и на шее у неё был голубой шарф, мамин. В июне. Она его не снимала весь вечер, и никто не сказал ей ни слова.

Торт пекла невеста. Это не обсуждалось.

Тёма был свидетелем и произнёс тост. Он готовил его месяц. Он написал его на листочке печатными буквами, половина из которых смотрели в другую сторону. Он встал на стул, потому что иначе его было не видно, развернул листочек, посмотрел на него, сложил обратно и сказал:

— Я тут много написал. Но скажу коротко. Когда мне было пять, я думал, что мой папа космонавт. Потом оказалось, что нет. Он просто дурак. — Гости засмеялись. Мать сказала «Артём!». Тёма поднял руку, как дирижёр. — Но это ничего. Потому что мама говорит, что дурак — это не навсегда. Дурак — это как туман. А туманы не бывают вечно. А папа говорит, что мама — это маяк. А Соня говорит, что кораблики всегда доплывают. Вот. Поэтому я предлагаю выпить за кораблики. И за маяки. И за Радужного Хромыча. Он сегодня не смог прийти, он на задании. Горько!

И спрыгнул со стула. С четвёртой ступеньки. В смысле, с высоты четвёртой ступеньки. Потому что так правильно.

И все кричали «Горько!», и мать с тростью кричала громче всех, и Валентина Петровна плакала, и дядя Лёша очень внимательно смотрел на залив, и Глеб хмыкал в усы, которые он всё-таки отрастил, и дядя Коля с женой танцевали вальс на песке.

А я целовал мою жену.

А она прижалась ко мне и сказала в ухо, так, чтобы слышал только я:

— Соколов. У меня для тебя новость. Только ты сядь.

Я не сел. Я посмотрел на неё. На неё саму, на её глаза. На руку, которую она вдруг положила себе на живот, на тот самый шрам.

И у меня поехал песок под ногами.

— Я же сказала, сядь, — вздохнула она. — Декабрь. В этот раз ты будешь держать меня за руку. Договорились?

Я сел, прямо на песок, в свадебном костюме.

И смеялся. И плакал. Одновременно, как дурак. На берегу залива, в самую светлую ночь в году, среди людей, которые кричали «Горько!».

Над заливом так и не стемнело. В июне в Петербурге не бывает ночи. А далеко, на краю воды, на фортах, мигал маяк, настоящий. Маленький такой огонёк.

И кораблики доплывали.

Все до одного.

Конец

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Конец

Оцените рассказ «Няня для миллиардера»

📥 скачать как: txt  fb2  epub    или    распечатать
Оставляйте комментарии - мы платим за них!

Комментариев пока нет - добавьте первый!

Добавить новый комментарий


Наш ИИ советует

Вам необходимо авторизоваться, чтобы наш ИИ начал советовать подходящие произведения, которые обязательно вам понравятся.

Читайте также
  • 📅 22.11.2026
  • 📝 389.9k
  • 👁️ 2
  • 👍 0.00
  • 💬 0
  • 👨🏻‍💻 Кира Северина

Глава 1. Муж — одна штука


Проба — содержание драгоценного металла в сплаве.
Проверяется один раз, при покупке.
Всем привет. Я Ксения.
Для своих Ксюша. А вы, раз уж мы с вами надолго, считайте, уже свои.
Мне тридцать один.
Муж — одна штука. Красивый, с ямочками, финансовый директор.
Любимое дело, о...

читать целиком
  • 📅 30.10.2026
  • 📝 277.9k
  • 👁️ 9
  • 👍 0.00
  • 💬 0
  • 👨🏻‍💻 Алина Антоновна

Глава 1. Показ


— Вы не спросили, могу ли я себе это позволить. Почему?
Ни «здравствуйте», ни «простите, что опоздал». А опоздал он на сорок минут.
Сорок минут, которых у меня не было.
В шесть закрывается садик. Там ждёт моя пятилетняя дочь, в куртке, застёгнутой до подбородка, и смотрит на дверь. ...

читать целиком
  • 📅 09.11.2026
  • 📝 379.9k
  • 👁️ 36
  • 👍 0.00
  • 💬 0
  • 👨🏻‍💻 Горелько Валерия

Глава 1. Дьявол носит кашемир


Лифт поднимался на двадцать седьмой этаж с плавным, почти ласковым гулом, но Алиса чувствовала, как этот гул отдается не в ушах, а в позвоночнике. Каждая цифра на табло вспыхивала с мерзкой четкостью: 5... 8... 12... Она считала их, как заключенный считает шаги до эша...

читать целиком
  • 📅 25.09.2026
  • 📝 328.6k
  • 👁️ 147
  • 👍 0.00
  • 💬 0
  • 👨🏻‍💻 Белладонна

Глава 1


Соня
— Ваше приглашение, пожалуйста.
Охранник на входе огромный, как шкаф, и смотрит сквозь меня, будто я прозрачная. Я протягиваю ему плотную карточку с золотым тиснением и стараюсь дышать ровно. Карточку мне дал дядя Олег. Он сказал, что на это имя никто не придёт, что женщина, которой е...

читать целиком
  • 📅 01.11.2026
  • 📝 314.8k
  • 👁️ 7
  • 👍 0.00
  • 💬 0
  • 👨🏻‍💻 Анджелина Рэйвен

Глава 1. Цена спасения


Внутри этого глянцевого здания из стекла и бетона пахло дорогим парфюмом, свежемолотым кофе и большими деньгами. Чужими деньгами.
Я стояла посреди огромного холла «Воронов Групп», и мои недорогие туфли, купленные на распродаже, казались здесь карикатурой. Ноги гудели так, сл...

читать целиком