SexText - порно рассказы и эротические истории

Измена. Ответный ход. Из книги Измена жены эротические рассказы










 

Глава 1. Муж — одна штука

 

Проба — содержание драгоценного металла в сплаве.

Проверяется один раз, при покупке.

Всем привет. Я Ксения.

Для своих Ксюша. А вы, раз уж мы с вами надолго, считайте, уже свои.

Мне тридцать один.

Муж — одна штука. Красивый, с ямочками, финансовый директор.

Любимое дело, оно же бизнес, — одна штука. Маленькая ювелирная мастерская на Покровке.

Подмастерье — одна штука. Розовые пряди, колечко в брови, язык без костей.

Домашних животных — ноль. Кирилл говорит, что животные — это ответственность.

Ребёнок — пока ноль, но он у нас запланирован.

К весне

.

Ипотека — почти ноль. Последний платёж в декабре.

Запомните этот список. Он нам ещё пригодится.

***

Сейчас я расскажу вам про самую обычную субботу.

Чтобы вы потом понимали, с какой высоты я падала.

По субботам Кирилл спал до девяти, и эти два часа принадлежали мне.

Я варила кофе в турке.

Кофемашину он подарил мне на прошлый Новый год, и она до сих пор стояла в коробке на подоконнике, потому что я так и не простила ей звук.Измена. Ответный ход. Из книги Измена жены эротические рассказы фото

Кирилл называл это моей ювелиркой головного мозга: всё, что можно сделать руками, я делаю руками.

Кольца. Серьги. Кофе. Брак.

Семь лет, между прочим. В июне было ровно семь.

Мы отмечали в том же ресторане на Патриарших, где он когда-то сделал мне предложение. Он заказал то же вино и сказал тот же тост. Слово в слово.

Я тогда подумала, что это очень

надёжно

.

Человек, который помнит тост семилетней давности, никуда не денется. Логично же? Вот и мне так казалось.

Обручальные кольца я делала сама.

Восемь лет назад, в съёмной мастерской на ВДНХ, где зимой не работало отопление и горелка была единственным тёплым предметом на двадцать квадратных метров.

Белое золото, тонкая полоса, внутри гравировка, которую никто, кроме нас двоих, не видел.

На его кольце было написано «моя». На моём — «твоя».

Да, я знаю. Можете закатить глаза, я разрешаю.

Тогда это казалось мне страшно романтичным. А сейчас казалось просто правильным. Как хорошо подогнанная застёжка: ты её не чувствуешь, и это главное.

Кофе поднялся. Я сняла турку ровно за секунду до того, как пена перевалила через край.

Семь лет практики.

***

Как мы познакомились? О, это мило. Вам понравится.

Мне было двадцать три. Я продавала свои первые серьги на ярмарке в Сокольниках, за складным столиком под бабушкиной скатертью, и отчаянно делала вид, что мне всё равно, купят их или нет.

Кирилл подошёл в первую субботу. Посмотрел и ничего не купил.

Во вторую субботу тоже.

В третью он долго крутил в пальцах самое дешёвое колечко, серебряное, с крошечной насечкой, и спросил, правда ли я всё это делаю сама.

Я показала ему руки. В мелких ожогах, с полировальной пастой под ногтями. Совсем не красивые.

Он взял мою ладонь, посмотрел и сказал:

— Ничего себе.

В четвёртую субботу он купил то колечко и пригласил меня в кино.

Он был первым мужчиной, который заметил мои руки. Я решила, что этого достаточно, чтобы выйти замуж.

В двадцать три многое кажется достаточным.

***

Квартиру в Хамовниках мы взяли через год после свадьбы.

В ежедневнике на декабрь у меня заранее стояла жирная галочка — последний платёж. А под ней было написано: «Ребёнок».

Кирилл так и сказал, когда мы садились считать:

— Закроем ипотеку, котёнок, и можем начинать к весне.

Я так и записала.

К весне

. С точкой.

У нас вообще всё было записано. Отпуск в сентябре. Его мама в августе, мои родители на майские. Техосмотр, страховка, дантист.

Даже то, о чём в ежедневник не пишут, у нас тоже шло по своему календарю.

Тут я немного покраснею, но вы же все взрослые.

Раз в месяц. Обычно в субботу. Обычно после сериала, под одеялом, минут двадцать, если серия была длинная, и пятнадцать, если короткая.

Подруги жаловались, что мужья хотят их каждый день. Я кивала с лицом человека, у которого всё

под контролем

.

Так у всех, думала я. Через семь лет страсть превращается во что-то спокойное. Как платина: не блестит, зато и не темнеет.

Скажите честно, у вас тоже так думают? Или это только я была такая умная?

Сегодня была как раз та самая суббота.

Я даже купила новое бельё. Не потому, что мне хотелось. А потому, что старое мой муж видел реже, чем стиральная машина.

***

В девять ноль пять Кирилл вышел на кухню.

Светлые волосы дыбом, спортивные штаны, ямочки на щеках, которые проступали, даже когда он зевал.

Он у меня красивый. Я знала это так же, как знаю пробу металла: не нужно проверять каждый раз. Проверил однажды, а дальше просто доверяешь клейму.

Он поцеловал меня в висок. Всегда в висок, будто проверял, на месте ли я.

— Ты у меня золото, — сказал он и забрал свою чашку.

— Пятьсот восемьдесят пятой пробы, — ответила я.

Наша старая шутка. Он всегда смеялся.

В этот раз тоже засмеялся. Только смотрел при этом в телефон.

Телефон зажужжал у него в руке. Кирилл глянул на экран, бросил «это по работе» и вышел на балкон, прикрыв за собой дверь.

По работе он всегда говорил на балконе. Объяснял, что у меня от его цифр начнётся мигрень.

И это была правда. У меня

действительно

начиналась.

***

Вернулся он через пять минут уже другим человеком. Деловым. Озабоченным. С тем выражением лица, с которым мужчины сообщают о стихийных бедствиях, в которых не виноваты.

— Котёнок, прости. Ремезов собирает людей. Акционеры, отчётность, у них опять пожар.

— В субботу?

— У богатых нет суббот. У них есть

настроение

. — Он развёл руками, будто это лично его оскорбляло. — Вернусь поздно. Не жди.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

***

Ремезов

.

Я ни разу его не видела.

Четыре года мой муж был финансовым директором в «Ремезов Групп», и за четыре года я не побывала ни на одном их празднике.

«Тебе там будет скучно, — говорил Кирилл. — Одни цифры и жёны в мехах».

Мне и правда не хотелось к жёнам в мехах. Я

согласилась

.

Мне вообще всегда было легко соглашаться. Запомните и это тоже.

***

Он надел голубую рубашку. Ту, которую я гладила в четверг. Я машинально отметила, что воротник лёг хорошо.

Для совещания с акционерами он побрызгался туалетной водой, которую я дарила ему на годовщину.

Два раза. На шею и на запястье.

— Не скучай, — сказал он в дверях и снова поцеловал меня в висок.

Дверь закрылась.

И знаете, что я почувствовала первым делом?

Облегчение.

Не осуждайте. Ладно, осуждайте, я сама себя осудила. Секунды на четыре.

Потом я убрала новое бельё обратно в пакет, пакет в шкаф и подумала, что так даже лучше. Оно подождёт.

Как ребёнок.

К весне

.

***

К обеду Тома прислала в рабочий чат голосовое на две минуты сорок секунд.

Я знала, что там, даже не слушая.

Клиентка с кольцом-змеёй опять передумала. На прошлой неделе змея должна была быть изумрудной, позавчера рубиновой, а сегодня, судя по длине голосового, клиентка хотела, чтобы змея

улыбалась

.

Я написала: «Змеи не улыбаются».

Тома ответила через секунду: «Эта будет. За такие деньги она у нас ещё и подмигнёт».

Тома — это та самая подмастерье из списка.

Знакомьтесь.

Двадцать три года, руки, за которые я в её возрасте продала бы душу, и полное отсутствие тормозов.

Два года назад она пришла ко мне по объявлению с портфолио, нарисованным на салфетках, и с порога заявила, что умеет паять лучше меня.

Не умела. Через полгода научилась.

Она называла меня «шеф», хотя я просила этого не делать. И обсуждала мою личную жизнь, хотя я просила этого не делать вдвойне.

***

Я провела день так, как проводила все неожиданно свободные дни.

Разобрала эскизы. Перемыла кисти для эмали. Сварила суп, которого хватило бы на троих, и только потом вспомнила, что ужинать буду одна.

Позвонила маме, выслушала про давление и соседку, пообещала приехать на майские.

Посмотрела в окно на мокрые крыши и подумала, что в моей жизни нет ничего, что нужно было бы

чинить

.

Очень приятная мысль. Я думала её с удовольствием, как пьют тёплый чай.

Тома бы сказала, что это тоже диагноз. Но Томы рядом не было, и мне было

хорошо

.

***

В девять вечера я написала Кириллу: «Как совещание?»

Он ответил через сорок минут: «Ад. Ремезов лютует. Не жди, ложись».

Я отправила ему стикер с котом, который держит табличку «держись», и почувствовала себя хорошей женой.

Хорошая жена не дёргает мужа, когда у него

ад

.

***

А теперь признаюсь вам в одной привычке, которой немного стесняюсь.

По вечерам я листаю светские хроники. Не ради сплетен. Ради ушей.

Я разглядываю, что носят женщины, у которых украшения стоят как моя мастерская вместе с Томой, и записываю в заметки: камни, длину, форму замков, сочетание металлов.

Кирилл смеялся, что я единственный человек в Москве, который смотрит светскую хронику и не видит ни одного лица.

Это почти правда. Лица я не запоминаю. Зато по фотографии могу сказать, у кого бриллианты настоящие, а у кого муж сэкономил.

***

В десять я налила себе бокал белого, забралась с ногами в кресло и открыла свежий репортаж.

Открытие галереи на Остоженке. Сегодня. Фотографиям часа два, не больше.

Жемчуг на одной даме был слишком крупным, чтобы быть настоящим.

У другой в ушах висели бриллиантовые капли. Неплохие, только оправа тяжеловата.

Третья пришла в клипсах, и мне стало её жалко. Клипсы к такому платью надевают, только если утром потеряла серьги и не успела смириться.

Я пролистнула дальше.

И остановилась.

От автора:

Девочки, добро пожаловать в новую книгу!

Я ужасно рада, что вы здесь, и ещё больше рада, что вы теперь знакомы с Ксюшей: она будет болтать с вами всю книгу, так что не стесняйтесь отвечать.

Предупреждаю сразу: будет смешно, будет больно за Ксюшу, а потом будет очень, очень горячо. Мужа, конечно, жалко. Шучу, не жалко.

Ну что, погнали?

Целую, ваша Кира ❤️

 

 

Глава 2. Совещание у Ремезова

 

Клеймо — знак мастера на изделии. Подтверждает подлинность.

Можно сточить, если очень попросят.

Руки

поняли раньше головы.

Я ещё ничего не успела осознать, а пальцы уже поставили бокал на подлокотник так резко, что вино плеснуло мне на колено.

Высокая платиновая блондинка в чёрном платье.

Лицо, которое привыкло к камерам больше, чем к людям. Красивая той красотой, к которой начинаешь придираться и не находишь, к чему.

А в ушах у неё была золотая веточка с зелёными каплями.

Я увеличила фото.

Цаворит. Зелёный гранат, тёплый, с жёлтым отливом. Я неделю искала шесть камней одного оттенка, потому что мне хоть и привезли шесть, но шестой был на полтона светлее, и я не смогла с этим жить.

Тонкие листья, каждый прокован вручную.

Клейма на замке не разглядеть. Его там и нет. Я сама его сточила.

Левая веточка длиннее правой на три листа. Я сделала так нарочно. У живой ветки не бывает двух одинаковых сторон.

***

Три месяца назад Кирилл приехал ко мне в мастерскую. Впервые за полгода.

Сел на табурет Томы, покрутил в руках пинцет и сказал:

— Котёнок, маме шестьдесят. Сделай что-то особенное. Она любит зелёное.

Я растрогалась. Его мама любит зелёное, и он

запомнил

.

Я работала над этими серьгами две недели, по вечерам, после основных заказов. И была ужасно собой довольна.

Когда я показала готовую пару, Кирилл долго вертел коробочку под лампой. А потом спросил, нельзя ли убрать моё клеймо с замка.

— Зачем? — удивилась я.

— Мама не любит самодельное. Скажет, что я сэкономил. Пусть думает, что из магазина.

Мне стало обидно, но я поняла. Свекровь и правда считала мою работу хобби.

И я сточила клеймо. Две крошечные буквы, «К» и «Д», которые восемь лет ставила на каждое изделие.

***

Кирилл забрал серьги не в моей фирменной коробочке с тиснением, а в простом бархатном мешочке. Сказал, так

солиднее

.

Заплатил полную цену, переводом на счёт мастерской, «чтобы Тома не думала, что ты пользуешься служебным положением».

Тома, конечно, всё равно думала. Разглядывая серьги на свет, она сказала:

— Повезло же свекрови. Я бы за такие вышла замуж.

В августе Кирилл полетел к маме в Саратов один. «Ты же ненавидишь самолёты, котёнок».

Я правда ненавижу самолёты. Я

согласилась

.

Через неделю свекровь позвонила мне сама и долго благодарила:

— Такой подарок, Ксюшенька! Я его теперь

каждый день

ношу, на плечах.

Я решила, что она просто перепутала слова. Шестьдесят лет, давление, радость.

Я не переспросила.

Я вообще ни разу ничего не переспрашивала. За

семь лет

.

***

Под фотографией была подпись мелким шрифтом.

«Жанна и Давид Ремезовы».

Я посмотрела на мужчину рядом с ней. Клянусь вам, впервые за всю историю моих вечерних просмотров я посмотрела не на уши, а на человека.

Высокий, тёмный, седина только на висках.

Он не обнимал жену и не улыбался в камеру. Он смотрел в объектив так, будто фотограф ему задолжал и он пока не решил, чем взыщет долг.

Рядом с женой он стоял, как стоят рядом с дорогой машиной. Чтобы было понятно,

чья

.

***

Ремезов собирает людей. Акционеры. Отчётность. Пожар.

Ремезов

лютует

.

Ремезов в эту самую минуту стоял на открытии галереи с бокалом в руке и, судя по лицу, лютовал разве что на фотографа.

Тогда где мой муж?

Я начала листать дальше. Медленно. Как ищут камень, который закатился под верстак.

Седьмое фото. Девятое. Двенадцатое.

На четырнадцатом в центре кадра позировала какая-то телеведущая. А за её плечом, у барной стойки, чуть не в фокусе, стоял мужчина в голубой рубашке.

Лица почти не было видно. Мне и не нужно было.

Воротник лёг хорошо. Я ещё утром это

отметила

.

Он стоял в двух метрах от Ремезова. С бокалом. И смотрел туда же, куда смотрела я пять минут назад. На платиновую блондинку в моих серьгах.

Вот, значит, какое совещание.

Совещание, на которое нельзя брать жену. Потому что там цифры и жёны в мехах.

Одна жена.

Чужая

.

Вино стекало у меня по колену. Я не вытирала.

***

Я набрала его номер. Сама не знаю зачем. Наверное, хотела услышать, как он соврёт.

Гудок. Второй. Третий.

Сброс.

Через минуту пришло сообщение: «Котёнок, не могу говорить, совещание. Люблю».

Я смотрела на это «люблю».

Потом на фотографию, где мой муж держал бокал у барной стойки и смотрел на

чужую

жену.

Потом снова на «люблю».

Три гудка. Ему хватило трёх гудков, чтобы решить, что я подожду.

Я ведь

всегда

ждала.

***

Я вернулась к её фото и увеличила ещё раз, до зерна, до мутных пикселей. Как будто от этого что-то могло измениться.

Левая веточка всё так же была длиннее правой на три листа.

Второй такой пары нет на свете. Я знаю это

точно

.

Я сделала их сама.

Помните мой список из начала?

Можете взять ручку.

Муж — одна штука.

Под вопросом

.

От автора:

Суд присяжных в комментариях открыт.

Улика номер один — серьги. Номер два — бокал. Номер три — «люблю» после сброса. Виновен или Ксюша себя накрутила?

До завтра, Ваша Кира ❤️

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

 

 

Глава 3. Поцелуй в висок

 

Патина — налёт, который появляется на металле со временем.

Одни считают её благородной.

Другие — что металл просто давно не чистили.

Ну что, присяжные, совещались?

Пока вы решали, виновен он или нет, я

застирывала

джинсы.

Да. Сидела на краю ванны и тёрла пятно от белого вина хозяйственным мылом. Пятно от белого почти не видно. Его можно вообще не замечать, если очень постараться.

Как и всё остальное в моей жизни.

Потом я выключила свет, легла на свою половину кровати и уставилась в потолок.

***

Вы, наверное, ждёте, что, когда он вернётся, я устрою скандал.

Я тоже ждала. От себя. Раз сорок спросила себя, почему нет.

Скандал — это когда ты

уверена

. А я ювелир. Я не ставлю пробу на глаз. Серьги, бокал у барной стойки и сброшенный звонок — это много. Но это ещё не экспертиза.

Это первая причина. Красивая. Можете ею гордиться вместе со мной.

А вторая некрасивая.

Если я спрошу, он ответит. И что-то закончится. Прямо сегодня, прямо в этой спальне, где у меня на тумбочке стоит крем для рук, а у него зарядка, которую он вечно забывает в командировках.

Я не была готова, чтобы оно закончилось. Даже если оно уже закончилось без меня.

***

В час сорок семь в замке повернулся ключ.

Тихо. Очень аккуратно. Так открывают дверь люди, которым есть что

беречь

. Или есть что прятать.

Шаги в прихожей. Ботинки. Шорох куртки.

Он не включил свет. Раздевался в темноте, и я слушала каждый звук, как слушают двигатель, в котором что-то стучит. Ремень. Брюки на стул.

Рубашка

.

Голубая рубашка не полетела в корзину для белья. Он всегда бросает рубашки в корзину, я потом разбираю. А эту он повесил на спинку стула. Аккуратно.

Чтобы я не стирала её раньше, чем он посмотрит, нет ли на ней чего лишнего? Или я уже схожу с ума?

Не отвечайте. Я сама не знаю.

***

Матрас прогнулся. Кирилл лёг, повозился, повернулся ко мне.

И поцеловал меня в

висок

.

Как всегда.

От него пахло гелем для душа. Не нашим. Наш пахнет мятой, я покупаю его по три штуки, когда скидки. А этот был сладкий, дорогой и какой-то ничейный.

Гостиничный

.

— Спишь? — шепнул он.

Я не ответила. Я дышала ровно и медленно, как учили на йоге, на которую я ходила два раза и бросила.

Он выдохнул. Так выдыхают, когда

пронесло

.

Через четыре минуты он уже спал. Я считала.

Совесть у моего мужа, видимо, работала без перебоев. Как хорошая швейцарская механика.

***

Знаете, как ищут брак в изделии?

Не смотрят на всё сразу. На всё сразу смотреть бесполезно, глаз замыливается, и вещь кажется идеальной.

Берут лупу и идут по миллиметру.

Я лежала в темноте и шла по миллиметру.

По семи годам.

***

Миллиметр первый.

Рубашки

.

Год назад у Кирилла стали появляться новые рубашки. Хорошие, дорогие, с перламутровыми пуговицами. «Купил в обед, котёнок, старые совсем застирались».

Я гладила их по четвергам. Мне даже нравилось. Хорошая ткань под утюгом ложится, как металл под молотком: послушно и красиво.

Миллиметр второй.

Телефон

.

С весны он кладёт его экраном вниз. Всегда. На кухне, в машине, на тумбочке.

Я думала, это привычка с работы. У финансистов же секреты.

Отчётность

.

Миллиметр третий.

Отпуск

.

Помните мой список из первой главы? Отпуск в сентябре.

Мы так и не съездили. За неделю до вылета Кирилл сказал, что в компании аудит и без него никак. Я сдала билеты, получила назад шестьдесят процентов и утешила его, когда он расстроился.

Я

утешила

его.

Миллиметр четвёртый.

Субботы

.

Тут мне стыднее всего, поэтому скажу быстро.

Последние три месяца в «нашу» субботу он каждый раз уставал. Голова, работа, давление, «давай в следующий раз, котёнок».

И я радовалась.

Господи. Я

радовалась

. Я думала, мне повезло: можно спокойно досмотреть сериал.

Миллиметр пятый.

Подарки

.

На мой день рождения в марте Кирилл подарил мне сертификат в спа. На Новый год — ту самую кофемашину. На годовщину — цветы и сертификат в ювелирный магазин.

В

ювелирный

. Мне.

Тогда я посмеялась вместе с ним. Мол, сапожник без сапог, ювелир без чужих украшений.

Сейчас мне не смешно.

Видимо, на меня у него больше не хватало

фантазии

.

Миллиметр шестой.

Машина

.

Две недели назад я села к нему в машину, и оказалась почти на задних сиденьях.

Пассажирское кресло было отодвинуто вперёд. Сильно. Как для человека с очень длинными ногами, которому нравится сидеть, откинувшись.

«Коллегу подвозил, котёнок. Высокий парень, баскетболист бывший».

Я вспомнила платиновую блондинку на фото. Высокую. Очень высокую.

Баскетболист, наверное.

***

По отдельности всё это ничего не значит. Рубашки покупают. Телефоны кладут экраном вниз. Аудиты случаются. Мужчины устают.

Но я ювелир. Я знаю, что такое узор.

Это когда по отдельности каждый листик просто листик. А вместе —

ветка

.

И ещё одна мысль не давала мне уснуть. Совсем глупая.

Мужчина на фото. Ремезов. Тот, что смотрел в камеру так, будто ему все должны.

Он знает?

Человек с таким взглядом не может не замечать, что у него под носом. Или может? Я же не замечала. Семь лет.

Интересно, кто из нас двоих

глупее

.

***

Кирилл спал на спине, закинув руку за голову.

Ямочки у него проступали даже во сне. Раньше я считала это самым милым, что есть на свете. Он и сейчас был милым. Вот что страшно.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

На его безымянном пальце блестело кольцо. Белое золото, тонкая полоса.

Изнутри на нём было написано «моя».

Интересно, Жанна видела гравировку?

Наверное, нет. Наверное, он его

снимает

.

***

Его телефон лежал на тумбочке. Экраном вниз, конечно.

Я смотрела на него минут десять. А потом протянула руку. Ввела код.

Семь лет код от его телефона был датой нашей свадьбы. Ноль семь, ноль шесть, один девять. Он сам так поставил, в первый же месяц. Сказал, что это самая важная дата в его жизни.

Ноль семь. Ноль шесть. Один девять.

Экран мигнул.

«Неверный код».

Я положила телефон обратно. Экраном вниз. Как

лежал

.

Когда и зачем ты его сменил, Кирилл?

И главное: что же там за новая дата?

От автора:

Присяжные, улика номер четыре — гостиничный гель для душа.

Смена пароля тянет ещё на одну улику?

Или это незаконно добытое?

Ваша Кира ❤️

 

 

Глава 4. Какие серьги, деточка?

 

Брак — дефект изделия, из-за которого его нельзя продавать.

Иногда обнаруживается не сразу.

Утром мой муж жарил яичницу и

насвистывал

.

Я сидела за столом с кофе и смотрела, как он это делает. Три яйца, сыр, помидоры, щепотка соли сверху. Как всегда. Он даже сковородку держал так же, как всегда.

Знаете, что самое страшное?

Не то, что он врёт. А то, что ничего не изменилось. Совсем. Вчерашний Кирилл и сегодняшний Кирилл были одним и тем же человеком. Просто вчера я ещё

не знала

.

— Ты не представляешь, какой был ад, — сказал он, раскладывая яичницу по тарелке. — Ремезов два часа разносил отдел продаж. Два часа, котёнок! Я думал, у меня голова лопнет.

— Бедный, — сказала я.

— Потом ещё с юристами сидели. Потом акционеры. Потом ужин, отказаться было нельзя.

Он рассказывал и рассказывал.

Подробно

. С именами, с цифрами, с тем, кто что сказал и кто как посмотрел.

А я слушала и думала о подделках.

Мне приносят их иногда. Клиентки, которые купили «бабушкино кольцо» на барахолке и хотят оценку. И я давно заметила одну вещь. Хорошая подделка всегда

перегружена

. Лишние завитки, лишняя гравировка, лишний блеск.

Настоящему золоту не нужно доказывать, что оно золото.

***

Голубой рубашки на стуле уже не было.

В корзине для белья её тоже не было. Я проверила, пока он был в душе. Да, я теперь проверяю корзины. Добро пожаловать в мою новую жизнь.

— А рубашка где? — спросила я как можно небрежнее.

— Отвезу в химчистку. Там пятно от соуса, ты замучаешься отстирывать.

Он отвезёт в химчистку.

Сам

.

Семь лет я отстирывала его пятна от соуса. Вином, солью, хозяйственным мылом, перекисью. Я знаю про пятна всё. И за семь лет он ни разу не пожалел, что я замучаюсь.

— Какие планы на воскресенье? — спросил он с набитым ртом.

— Поеду в мастерскую. Срочный заказ.

— В воскресенье? — Он покачал головой с умилённым видом. — Трудоголик ты мой.

И поцеловал меня в висок.

Я

вздрогнула

. Первый раз за семь лет.

Он не заметил.

***

Мастерская на Покровке — это две комнаты в полуподвале, окно на уровне тротуара и вечный запах канифоли и кофе, который Тома варит на горелке, хотя я запрещаю.

Я люблю её

больше

, чем квартиру в Хамовниках. Всегда любила. Просто раньше не признавалась себе.

Тома была на месте.

Она сидела за своим верстаком в наушниках, с розовыми волосами под банданой, и доводила ту самую змею. Змея лежала на подставке и, клянусь вам, уже немного

улыбалась

. Тома умеет.

Увидев меня, Тома сдёрнула один наушник.

— Шеф? В воскресенье? Вас что, выгнали из дома?

— Срочный заказ, — сказала я.

— Какой?

Хороший вопрос. Срочных заказов у меня не было. Я взяла из сейфа первое, что попалось: мужское кольцо с ониксом, которое нужно было увеличить на полразмера. Работы на сорок минут.

Села. Включила лампу. Взяла горелку.

И через три минуты кольцо поплыло.

Я перегрела металл.

Я

. Которая не перегревала металл лет пять.

Я сидела и смотрела на это кольцо. На испорченное, перекошенное кольцо, которое ещё три минуты назад было

целым

.

Тома сняла второй наушник.

***

Ей понадобилось пятнадцать минут.

Я засекла, потому что смотрела на часы над дверью, лишь бы не смотреть на неё.

— Вы беременны?

— Нет.

— Налоговая?

— Нет.

— Вы кого-то убили?

— Тома.

— Шеф, я серьёзно. Вы испортили кольцо. Вы. Если бы вы кого-то убили, я бы поняла, у всех бывает. Но

кольцо

!

Я молчала.

Тома подкатила свой табурет к моему верстаку, села напротив и сложила руки на коленях, как первоклассница. Это у неё самый страшный вид. Это значит, что она будет сидеть так до вечера.

Я достала телефон, открыла фото и молча развернула к ней экран.

Тома посмотрела. Увеличила. Её брови поползли вверх, колечко в правой брови вместе с ними.

— Это же наши серьги.

— Мои.

— Наши! Я полировала замок! Три часа! — Она приблизила экран к самому носу. — А что они делают на этой... на этой

вешалке

?

Я пролистнула до четырнадцатого фото. Барная стойка. Голубая рубашка.

Тома долго молчала. Для Томы это рекорд.

Потом сказала:

— Я его

убью

.

— Тома.

— Нет. Сначала я его спаяю. Медленно. Оловянным припоем, чтобы держалось плохо и разваливалось долго. А потом убью.

Я засмеялась. Сама не поняла как. Смеялась и не могла остановиться, а Тома смотрела на меня испуганно и гладила по плечу, как гладят собаку, которая непонятно, укусит или нет.

***

— Может, я ошибаюсь, — сказала я, когда отсмеялась. — Может, есть объяснение.

— Какое? — Тома вскинула руки. — Он подарил маме серьги, мама сдала их в ломбард, а в ломбарде их купила жена его начальника?

— Ну... теоретически.

— Шеф.

— Теоретически возможно!

Тома посмотрела на меня так, как смотрит на клиенток, которые хотят изумруд размером с перепелиное яйцо за пятнадцать тысяч.

— Звоните свекрови.

— Сейчас?

— Сейчас. При мне. Иначе вы до вечера будете придумывать ломбарды.

***

Свекровь взяла трубку на втором гудке.

— Ксюшенька! Вот радость-то!

Валентина Петровна любит меня. Правда любит. По-своему, с поправкой на то, что считает мою работу «рукоделием» и до сих пор спрашивает, не хочу ли я устроиться куда-нибудь

нормально

.

Мы поговорили про давление. Про соседку снизу, которая опять затопила. Про то, что Кирюша похудел и, наверное, плохо ест.

— Он хорошо ест, — сказала я. — Я слежу.

— Ну ты уж следи, деточка. Он у меня так устаёт.

Тома беззвучно изобразила, как душит кого-то невидимого.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Валентина Петровна, — сказала я. — А как вам подарок на юбилей? Носите?

— Ой, ношу! Каждый день! Я ж тебе говорила. Тёплый такой, мягкий.

Тёплый

.

Мягкий

.

— Серьги?

— Какие серьги, деточка? — Она засмеялась. — У меня уши с девяносто третьего года заросли. Кирюша мне платок привёз. Кашемировый, зелёный, красота такая! Я в нём даже в поликлинику хожу.

Зелёный. Она любит зелёное. Он

запомнил

.

— Да, точно, — сказала я. — Платок. Я перепутала.

— Ты береги его там, Ксюшенька. Он у меня

один

.

— Конечно.

Я положила трубку.

***

В мастерской стало очень тихо.

Только гудела вытяжка и где-то на улице проехала машина, и её колёса прошуршали прямо у нас над головами, на уровне окна.

Я сидела и смотрела на испорченное кольцо с ониксом.

Брак. Так называется изделие, которое нельзя продать. Иногда его видно сразу. А иногда он прячется внутри, под красивой поверхностью, и проявляется, только когда металл нагреешь как следует.

Тома осторожно забрала кольцо у меня из рук и отложила.

А потом сказала. Тихо и очень серьёзно, совсем не своим голосом. Таким голосом Тома не говорила со мной никогда.

— Шеф.

Я подняла глаза.

— А её муж в курсе?

От автора:

Девочки, признаюсь: Тома — мой личный любимчик в этой книге. Хочу себе такую подругу, которая сначала спаяет, а потом убьёт.

А вопрос от Томы передаю вам: интересно, а её муж в курсе?

Ваша Кира ❤️

 

 

Глава 5. Пробный камень

 

Пробный камень — чёрный камень, о который трут металл, чтобы проверить.

Золото кислоту выдерживает. Всё остальное шипит.

Ну что, в курсе её муж или нет?

Вот и я не знала.

— Сходите к нему, — сказала Тома.

— К Ремезову? Ты с ума сошла.

— А к кому? К юристу? — Тома ткнула в мою сторону паяльником. — Юрист спросит доказательства. А у этого доказательства, извините, в одной кровати спят.

— Тома!

— Что «Тома»? Я неправа?

Она была права. Но я сказала ей, что это бред, что никуда я не пойду, и уехала домой.

Мне нужно было кое-что проверить

самой

.

***

Знаете, как проверяют золото по старинке?

Берут чёрный камень, проводят по нему металлом. Остаётся тонкая полоска. На неё капают кислотой. Настоящее золото даже не моргнёт. А подделка зашипит и исчезнет.

Сегодня вечером моим камнем был

ужин

.

Я приготовила утку с яблоками. Его любимую. Которую я делаю на Новый год и на его день рождения, потому что возиться с ней четыре часа.

Накрыла стол. Достала тарелки из сервиза, который нам дарили на свадьбу. Зажгла свечи.

Кирилл зашёл на кухню и остановился в дверях.

— Ого. Что празднуем?

— Ничего, — улыбнулась я. — Просто захотелось.

— Ты у меня

золото

.

Да. Сейчас посмотрим, кто из нас золото.

***

Капля первая.

— Как там твой Ремезов? — спросила я, разрезая утку. — Отошёл после вчерашнего?

— Да какое там. Он вообще не отходит. Робот.

— А жена у него какая? Говорят, красивая.

Полсекунды.

Полсекунды он держал вилку на весу и смотрел на меня. Потом засмеялся.

— Жанна? Да обычная. Кукла. Он её носит, как часы. Для

статуса

.

Знаете, что меня зацепило? Он сказал «обычная» слишком быстро. Так быстро, как говорят «не вкусно» про торт, который ели тайком ночью.

— Жалко её, — сказала я.

— Кого? — Он даже перестал жевать.

— Жену. С роботом жить, наверное,

одиноко

.

— Не знаю. — Он пожал плечами и потянулся за хлебом. — Я с ней почти не общаюсь.

Ложь номер один.

***

Капля вторая.

— А вчера вы где сидели? В офисе?

— Конечно. В большой переговорке на сорок втором. До полуночи, представляешь. Потом ещё в ресторан пришлось.

— В какой?

— Да не помню, какой-то японский. Ремезов выбирал.

Ремезов вчера выбирал галерею на Остоженке. Я видела его там. С бокалом. В двух метрах от тебя, дорогой.

— Бедный, — сказала я и положила ему ещё утки.

Ложь номер два.

***

А теперь самое главное. Последняя капля.

Я долго думала, как спросить. Чтобы просто. Чтобы между делом. Чтобы у него не было ни секунды подготовиться.

— Слушай, — сказала я, наливая ему вина. — А мама серьги носит?

— Какие?

Он правда не сразу понял. Вот что меня добило. Он даже не помнил, что именно

врал

.

— Ну, мои. Зелёные. На юбилей.

— А. — Вилка снова повисла в воздухе. Полсекунды. — Носит, конечно! Не снимает. Всем соседкам показала, говорит, у невестки золотые руки.

И улыбнулся. С ямочками.

— Я хотела ей к Новому году кольцо в пару сделать. Как думаешь, понравится?

— Котёнок, — он накрыл мою руку своей ладонью. Тёплой. С кольцом. — Ты у меня самая лучшая. Конечно, понравится.

Знаете, девочки, я ведь ждала, что почувствую боль. Или злость. Хоть что-нибудь.

А почувствовала я… профессиональный интерес. Как будто смотрю под лупой на очень хорошую подделку. И думаю: господи, какая чистая

работа

. Сколько лет практики.

Ложь номер три. Глядя мне в глаза.

Он даже не

моргнул

.

***

После ужина он лёг на диван с телефоном.

Я мыла посуду. Сервиз нельзя в посудомойку, только руками. За окном было темно, и в чёрном стекле, как в зеркале, отражалась гостиная.

И Кирилл на диване.

Он читал что-то в телефоне и улыбался. Не ямочками. По-другому. Мягко, почти глупо, как улыбаются мальчишки, которым первый раз написала девочка.

Так он не улыбался

мне

лет пять.

Я смотрела на его отражение и тёрла одну и ту же тарелку. Пока не поняла, что тру уже минуты три и что тарелка давно

чистая

.

— Котёнок, — крикнул он с дивана. — В следующую субботу наверстаем, да? Я вчера совсем никакой был.

Я поставила тарелку на сушилку.

— Конечно, — сказала я.

Меня

передёрнуло

. Хорошо, что он не видел.

***

Ночью я опять не спала.

Лежала и перебирала варианты, как перебирают камни перед закрепкой. Какой подойдёт.

Скандал? Он скажет, что серьги просто похожие. Что я ревнивая истеричка, у которой от работы испортилось зрение. И я, клянусь вам, сама в это поверю. Я семь лет

верила

.

Юрист? Развод, раздел квартиры, которую мы почти выплатили. Половина ему. А я — с испорченным кольцом с ониксом и Томой.

Свекровь? Валентина Петровна скорее поверит, что я украла серьги, чем что её Кирюша кому-то их подарил.

Подруги? Подруги будут жалеть. Я не хочу, чтобы меня жалели. Я хочу…

А чего я хочу?

Я лежала и прислушивалась к себе. Долго. И наконец поняла.

Я хочу, чтобы

ему

было так же. Чтобы он сидел за ужином со свечами и не понимал, почему земля уходит из-под ног. Чтобы он полсекунды держал вилку на весу.

И чтобы он узнал об этом

последним

.

***

В Москве был ровно один человек, который потерял в эти выходные столько же, сколько я.

Даже

больше

. Я теряла мужа. А он — жену и финансового директора, которому доверял свои деньги.

Я взяла телефон. Открыла поиск. «Ремезов Групп».

Башня в Сити. Сорок второй этаж. Приёмная с девяти.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Ровно та самая переговорка, в которой мой муж вчера «сидел до полуночи».

Телефон коротко вжикнул. Тома. В половине второго ночи, конечно.

«Шеф, вы спите?»

«Нет».

«Так и знала. Ну что? Идёте к нему?»

Я долго смотрела на экран. Потом написала:

«Иду».

Тома прислала три восклицательных знака, огонёк и сообщение:

«Наденьте тёмно-синее. В тёмно-синем вы

злая

. Мужики таких боятся».

Я не стала спрашивать, откуда у двадцатитрёхлетней Томы такие знания про мужиков.

Но встала, на цыпочках прошла к шкафу и повесила тёмно-синее платье на дверцу. Чтобы утром не передумать.

Кирилл спал рядом. Его телефон, как всегда, лежал экраном вниз.

А я поставила будильник на семь.

От автора:

Завтра знакомимся с Ремезовым. Ксюша идёт в тёмно-синем, а он ещё не знает, что его ждёт ????

Ваша Кира ❤️

 

 

Глава 6. Не с моей женой

 

Твёрдость — способность камня сопротивляться царапинам. Алмаз царапает всё.

Сам он не царапается. Почти.

Кириллу я сказала, что еду к поставщику.

Он кивнул, не отрываясь от телефона. Даже не посмотрел, во что я одета.

А зря. Тёмно-синее платье, чуть ниже колена, по фигуре. Я купила его два года назад на свадьбу подруги и с тех пор ни разу не надевала. Кирилл тогда сказал, что оно какое-то

строгое

.

Тома сказала бы, что оно злое.

Мне подходило и то и другое.

***

Лифт в башне ехал так быстро, что у меня заложило уши.

Сорок два этажа. Я смотрела на цифры над дверью и думала, что ещё можно нажать на любую кнопку, выйти, спуститься и поехать в мастерскую. Доделать кольцо с ониксом. Сделать вид, что ничего не было.

Двадцать. Двадцать пять. Тридцать.

Я не нажала.

Приёмная «Ремезов Групп» была из стекла и тишины. Секретарша за стойкой подняла на меня идеально накрашенные глаза.

— Вам назначено?

— Нет.

— Тогда, к сожалению…

— Передайте, что пришла жена Кирилла Дорохова, — сказала я. — По личному.

Бровь у секретарши поднялась ровно на миллиметр. Хорошая школа.

Она сняла трубку.

— Давид Аркадьевич, здесь… — пауза, — супруга Кирилла Андреевича. Говорит, по личному.

Ещё пауза. Длинная.

— Проходите, — сказала она, кладя трубку. — У вас десять минут.

***

Дверь в кабинет была приоткрыта, и я услышала его голос раньше, чем увидела его самого.

Он с кем-то заканчивал разговор по телефону.

Низкий голос. Ровный. Без единого лишнего звука, как хорошо отполированная поверхность, на которой не за что зацепиться.

Я не разобрала ни слова. Но интонацию узнала сразу.

Так разговаривают люди, которые никогда в жизни не слышали слова «нет».

Я

выпрямила

спину.

Если он привык, что перед ним все сутулятся, пусть начинает отвыкать.

***

Кабинет был огромный. Стекло от пола до потолка, за ним вся Москва, серая, мокрая, где-то внизу.

А он сидел за столом и не

встал

.

Просто поднял глаза и посмотрел на меня.

Медленно. Снизу вверх. От туфель до лица. Не торопясь, как смотрят на вещь, которую принесли на оценку и про которую ещё не решили, стоит ли она внимания.

Так в ломбарде оценщик разглядывает сломанную цепочку. Сколько за неё дать и стоит ли вообще связываться.

Меня так никто не разглядывал.

Никогда

.

По спине прошла волна злости.

Ну, держись, Давид Аркадьевич.

— Ксения, — сказал он. Не спросил. Утвердил. — Чем обязан?

Надо же. Успел узнать моё имя, пока я шла от приёмной до кабинета. Восемь шагов.

Впечатляет

.

***

Сесть он мне не предложил.

Хорошо. Я и не собиралась садиться.

— Ваша жена спит с моим мужем.

Вот так. Без подготовки, без «извините за беспокойство».

Я репетировала эту фразу всю ночь, и в итоге она вышла сама, короткая и острая.

Он даже не

моргнул

.

Только одна бровь чуть приподнялась. Ровно настолько, чтобы я почувствовала себя школьницей, которая сказала глупость на уроке.

— Смелое заявление, — сказал он.

— У меня есть доказательства.

— Неужели.

Я достала телефон.

***

И тогда он встал.

Только сейчас я поняла, какой он высокий.

Мне пришлось поднять подбородок, чтобы смотреть ему в лицо, а я не люблю поднимать подбородок перед мужчинами.

Это делает тебя уязвимой. Открывает шею.

Он обошёл стол и остановился рядом.

Слишком

близко. Ровно на том расстоянии, на котором стоят люди, которым

всё равно

, удобно ли тебе.

От него пахло не парфюмом. Чем-то холодным, как с улицы в январе, и немного кожей.

Он протянул руку за телефоном.

Его пальцы задели мои. На секунду. Даже меньше.

Сухие.

Горячие

.

Я отдёрнула руку. Быстрее, чем стоило.

Он это заметил. Скользнул взглядом по моей руке, потом по моему лицу.

Ничего не сказал.

Но вид у него был такой, будто я подтвердила какую-то его теорию про нервных жён.

***

Пока он смотрел фотографии, я смотрела на его руки.

Профессиональная привычка, честное слово. Я всегда смотрю на руки. Длинные пальцы. Ни одного кольца, даже обручального. Простые стальные часы, без камней и золота, на широком запястье. На костяшке старый белый шрам.

Хорошие руки. Рабочие, хоть и в дорогих манжетах.

Жаль, что хозяин —

баран

.

— Посмотрите на серьги, — сказала я. — Это моя работа.

— Похожих в любом магазине…

— Не

продаются

, — перебила я. — Левая веточка длиннее правой на три листа. Второй такой пары нет.

Он увеличил фото. Посмотрел. Долго.

На его скуле дёрнулся

желвак

.

Это было единственное, что в нём шевельнулось. Всё остальное оставалось гладким, как камень.

— Листайте дальше, — сказала я. — Четырнадцатое фото. У бара.

Он пролистал.

— Ваш финансовый директор, — сказала я. — На совещании. У вас. Которое вы, судя по всему, проводили с бокалом шампанского.

Пауза.

Тишина в кабинете стала такой, что я услышала, как где-то под потолком гудит кондиционер.

***

Он вернул мне телефон.

Держал его за самый край. Так, чтобы на этот раз точно меня не коснуться.

— Как вас зовут? — спросил он.

— Ксения. Вы произнесли это пять минут назад. Если с памятью проблемы, могу записать.

— Ксения, — повторил он так, будто ставил на мне

инвентарный

номер. — Ревнивая жена найдёт измену даже в чеке из химчистки.

— Я не ревную. Я констатирую.

— Не знаю, с кем спит ваш муж, — сказал он ровно. — Но точно не с моей женой.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он вернулся за стол. Сел. Посмотрел на часы.

— Разбирайтесь сами. Ваши десять минут закончились.

Вот так.

Меня выставили. Вежливо, спокойно, как выставляют из магазина покупательницу, у которой не хватило денег.

***

Я достала из сумки визитку мастерской. Белый картон, тиснение, маленькое клеймо в углу. «К.Д.».

Положила на край его стола.

— Это вам. На случай, если память снова подведёт.

Он посмотрел на визитку. Потом на меня.

У двери я обернулась.

— Когда поймёте, что я права, найдёте меня здесь. Мастерская на Покровке. Серьги на заказ. Для жён, мам и любовниц.

Без скидок

.

И тут он почти улыбнулся.

Не улыбнулся, нет. Просто один угол рта дёрнулся вверх. На полмиллиметра. Я бы не заметила, если бы не смотрела.

Но я

смотрела

.

И это взбесило меня больше, чем всё, что было до этого.

***

Сорок два этажа вниз.

В лифте я была одна, и это было очень хорошо. Потому что я высказала ему всё. Вслух. Зеркальной стене.

Напыщенный. Самовлюблённый. Баран в костюме за полмиллиона.

«Чек из химчистки». Ты посмотри на него. Знаток. Мой муж, между прочим, как раз вчера сам повёз рубашку в химчистку. Впервые за семь лет.

Колени дрожали. Щёки горели. Сердце колотилось где-то в горле.

Я бы сделала ему запонки, честное слово. В форме бараньей головы. Платиновые. Чтобы и дорого, и глупо. Ему бы подошло.

Из зеркала на меня смотрела красная, растрёпанная женщина в тёмно-синем платье. Тома ошиблась. Он меня не испугался. Он меня

выставил

.

Лифт мягко остановился на первом этаже.

И я почему-то вспомнила белый шрам у него на костяшке. Старый, неровный. Как будто когда-то он бил кулаком во что-то очень твёрдое.

Понятия не имею, зачем мне это помнить.

«Найдёте меня здесь». Ага. Как же.

Такие, как он, не ошибаются. И уж точно не приходят

извиняться

.

От автора:

Ну что, девочки, познакомились с Давидом Аркадьевичем?

Первое впечатление: бесит или?.. ????

И ещё ставки: придёт или?...

Ваша Кира ❤️

 

 

Глава 7. Опись

 

Опись — перечень всего, что есть в изделии: металл, камни, вес, дефекты.

Составляется до того, как изделие уйдёт из рук.

— Ну?! — Тома набросилась на меня прямо в дверях мастерской. — Ну?!

— Он не поверил.

— В смысле?

— В прямом. Посмотрел фото, сказал, что ревнивая жена найдёт измену даже в чеке из химчистки, и выставил меня. Десять минут. По часам.

Тома открыла рот. Закрыла. Снова открыла.

—

Баран

, — сказала она с чувством.

— Вот и я так думаю.

***

Я села за верстак. Кольцо с ониксом, которое я испортила в воскресенье, так и лежало на подставке, перекошенное. Я посмотрела на него и решила, что сегодня его переделаю. Хоть что-то в моей жизни должно стать

ровным

.

Тома подкатилась ко мне на табурете.

— А вы ему что сказали?

— Ничего особенного. Оставила визитку. Сказала, что когда поймёт, что я права, пусть приходит. Серьги на заказ, для жён, мам и любовниц. Без скидок.

Тома смотрела на меня секунды три.

Потом медленно приложила руку к сердцу.

— Шеф, — сказала она торжественно. — Я вас уважаю. Впервые за два года

по-настоящему

.

— Ну спасибо.

***

Мы немного поработали молча. Тома полировала змею, я распиливала шинку.

А потом Тома сказала, не поднимая головы:

— А может, он не поверил, потому что не хотел верить?

— В смысле?

— Ну. Вы бы на его месте хотели?

Я подумала про свою субботу. Про бокал белого, вино на колене, увеличенную до пикселей фотографию.

Нет. Я бы тоже

не хотела

.

Но я-то в итоге

поверила

.

***

Вечером Кирилл пришёл с цветами.

Пятнадцать розовых роз, длинные стебли, крафтовая бумага. Без повода.

— Просто так, котёнок. Соскучился.

Знаете, за семь лет он дарил мне цветы без повода раза три.

Последний раз — когда разбил мою машину.

Это были не цветы. Это была

совесть

. Упакованная в крафт.

И мне очень, очень захотелось взять этот букет за стебли и

хлестнуть

его по лицу. С размаху. Чтобы шипы.

Но я решила быть мудрее.

Сначала план. Бить морды потом. Желательно обоим.

— Какие красивые, — сказала я и поставила розы в вазу.

Он поцеловал меня в висок и пошёл переодеваться, насвистывая.

Насвистывая.

Значит, ему никто ничего не сказал. Ни Жанна, ни Ремезов.

Ремезов промолчал. Или правда не поверил. Или ему было

всё равно

.

Я не знала, какой вариант бесит меня сильнее.

***

Ночью я достала тетрадь.

Старую, в зелёной обложке. Мой первый журнал заказов, с тех времён, когда у меня ещё не было компьютера, а была только съёмная мастерская на ВДНХ и горелка вместо отопления.

Я открыла её на чистой странице и написала сверху одно слово: «Опись».

И пообещала себе записывать только факты. Даты. Время. Слова. Никаких эмоций.

Ювелиры не плачут над браком. Ювелиры его

фиксируют

.

Если Ремезову нужны доказательства — будут ему доказательства.

Я ювелир. А ювелиры умеют работать

медленно

.

***

Всю неделю я вела опись.

Вторник. Кирилл задерживается. «Квартальный отчёт, котёнок». Записала.

Среда. Спортзал. Записала.

Четверг. Он забыл телефон на кухне, пока был в душе. Экраном вниз, конечно. Экран загорелся от уведомления, и я успела увидеть два слова, прежде чем он погас: «Жду. Ж.»

Ж

. Записала. Рука, кстати, не дрожала. Я горжусь этим примерно так же, как ровной пайкой.

И ещё в четверг я нашла в кармане его куртки квитанцию из химчистки.

Девочки. Я клянусь вам.

«Рубашка мужская, голубая. Пятно:

косметика

».

Я стояла в прихожей с этой квитанцией в руках и

смеялась

так, что пришлось сесть на пуфик.

Давид Аркадьевич. «Ревнивая жена найдёт измену даже в чеке из химчистки».

Вы даже не представляете, как вы были

правы

.

Я сфотографировала квитанцию. Положила обратно в карман. Ровно так, как она лежала.

И записала.

***

Теперь признаюсь в том, в чём признаваться не хочется.

Всю эту неделю я вздрагивала от звонков с незнакомых номеров.

Во вторник это была доставка воды. В среду — банк, который очень хотел дать мне кредит. В четверг — опрос о качестве обслуживания в поликлинике, где я не была два года.

И каждый раз, когда на экране высвечивались незнакомые цифры, у меня что-то ёкало. Где-то под рёбрами.

Нет, я не ждала, что он позвонит. С чего бы? У него моя визитка, но он ясно дал понять, что она ему не понадобится.

Просто незнакомые номера

бесят

. Всех бесят. Это нормально.

А один раз, в среду, я поймала себя на том, что вспоминаю его голос. Как он говорил по телефону за приоткрытой дверью. Ровный. Гладкий. Без единой зацепки.

Я тут же включила горелку. На полную. И думала только о пайке.

Помогло.

Почти

.

***

В пятницу я задержалась в мастерской.

Срочный заказ, на этот раз настоящий. Помолвочное кольцо, которое нужно было отдать в субботу утром. Счастливый жених, бриллиант на полкарата, гравировка «навсегда» внутри.

Я гравировала это «навсегда» и старалась не думать ни о чём.

Тома ушла в восемь. На улице шёл дождь, и по окну на уровне тротуара то и дело мелькали ноги прохожих. Ботинки, кроссовки, мокрые каблуки.

В половине одиннадцатого в дверь постучали.

Я вздохнула. Тома. Конечно, Тома. Она забывает ключи примерно раз в неделю.

— Тома, если ты опять забыла ключи, я тебе их к руке припаяю, — сказала я, открывая дверь.

На пороге стояла не Тома.

На пороге стоял

Давид Ремезов

.

Плечи пальто мокрые от дождя. Волосы тоже. В пальцах моя визитка, белая, с клеймом в углу.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он посмотрел мимо меня, на мастерскую. На лампу над верстаком, на инструменты, на горелку.

Медленно, как будто тоже составлял

опись

.

Потом перевёл взгляд на меня.

— Сколько стоили серьги?

От автора:

Девочки, квитанция из химчистки — моя любимая сцена в этой главе ???? Давид Аркадьевич, накаркали!

А теперь он пришёл. Сам. Ночью. Под дождём. Посмотрим, умеет ли он извиняться ????

Ваша Кира ❤️

 

 

Глава 8. Без скидок

 

Сплав — когда два металла плавят вместе, чтобы получить третий.

Прочнее каждого по отдельности. Разделить обратно уже нельзя.

— Сколько стоили серьги?

Он стоял на пороге моей мастерской, мокрый, высокий, в пальто, которое стоило, наверное, как вся моя мастерская. И задавал вопрос таким тоном, будто это я пришла к нему, а не он ко мне.

Ну уж

нет

.

— Сто восемьдесят тысяч, — сказала я спокойно. — Ваш финансовый директор заплатил переводом. Надеюсь,

из своих

.

Он чуть прищурился.

Я не знаю, почему я это сказала. Просто вырвалось. Но он запомнил. Я

видела

, как он это запомнил.

— Можно войти?

— Вы уже наполовину вошли.

Он шагнул внутрь. И тут же задел головой лампу над входом.

Лампа закачалась. Тени по стенам поехали туда-сюда, как на корабле.

Я не засмеялась. Честно. Только

чуть-чуть

.

***

Моя мастерская — это полуподвал с низким потолком. Здесь отлично помещаемся я, Тома, два верстака, сейф, горелка и наш кофе.

Давид Ремезов здесь не

помещался

.

Он был слишком большой для всего.

Для двери, для потолка, для табурета Томы, на который он посмотрел, прикинул и решил не садиться.

Он стоял посреди комнаты, чуть пригнув голову, и от этого казалось, что мастерская стала в два раза меньше.

И пахло теперь в ней

дождём

.

— Я проверил, — сказал он.

Я ждала продолжения. «Простите». «Я был неправ». «Вы были правы». Хоть что-нибудь.

Он молчал.

— Это всё? — спросила я.

— Это

много

.

Нет, вы слышали? Это много.

Хорошо. Я взрослая женщина. Я умею работать с тем, что есть.

***

Я вернулась за верстак и включила лампу.

— У меня заказ к утру, — сказала я, не оборачиваясь. — Хотите говорить — говорите, пока я работаю.

Помолвочное кольцо лежало на подставке. Полкарата, белое золото, и внутри недописанное «навсегда». Я дошла до «навс».

Взяла гравёр.

За спиной было тихо. Потом скрипнули половицы. Он подошёл ближе и остановился у меня за плечом.

Не вплотную. Но достаточно близко, чтобы я перестала слышать гудение вытяжки и слышала только его дыхание.

— Когда вы узнали? — спросил он.

— В прошлую субботу. Вечером.

— И почти неделю молчали.

— Я ювелир, — сказала я. — Мы не торопимся.

Гравёр шёл ровно. Я следила за линией и чувствовала его взгляд. На своих руках. Как будто он смотрел, не дрогнут ли они.

Не

дрогнули

.

Хотя, признаюсь вам, я всерьёз прикидывала, сколько дают за убийство гравёром.

Думаю, немного. Это же самооборона. От чужого дыхания над ухом.

***

— Кстати, — сказала я, откладывая гравёр. — Раз уж вы здесь.

Я достала телефон, открыла фото и протянула ему через плечо, не оборачиваясь.

Квитанция из химчистки. «Рубашка мужская, голубая. Пятно: косметика».

Он смотрел на экран секунды три.

— Про чек из химчистки, Давид Аркадьевич, — сказала я сладко. — Помните?

И тут угол его рта снова дёрнулся. Уже не на полмиллиметра. На целый миллиметр.

—

Признаю

, — сказал он.

Одно слово.

Я развернулась на табурете целиком и посмотрела на него снизу вверх.

Девочки, это было

прекрасно

. Я бы повесила это «признаю» в рамочку над верстаком.

***

— Чего вы хотите? — спросил он.

Хороший вопрос. Я задавала его себе всю неделю.

— Развода, — сказала я. — Но не с порога и не со слезами. Я хочу положить перед ним бумаги так, чтобы ему нечего было сказать. Чтобы он ничего не успел спрятать. Ни деньги, ни квартиру. Ни

себя

.

Он кивнул. Медленно. Как кивают на правильно названную цену.

— Тогда у нас общая задача.

— У вас тоже развод?

Он не ответил. Сделал вид, что не услышал. Я сделала вид, что не заметила.

— У вас есть то, чего нет у меня, — сказал он. — Его ноутбук. Его карманы. Его телефон на тумбочке. А у меня есть юристы, люди и компания, через которую, я подозреваю, они делают не только

очевидное

.

— Что значит «не только очевидное»?

Он посмотрел на меня долгим взглядом. Таким, каким, наверное, смотрит на партнёров перед подписанием.

— Ваш муж — мой финансовый директор, Ксения. А моя жена очень

любит

деньги.

Мне стало

холодно

.

Прямо в тёплой мастерской.

***

— Условия такие, — сказал он. — Никто ничего не должен заподозрить. Вы остаётесь дома. Любящая жена. Всё как раньше.

— Как раньше не получится.

— Значит, лучше, чем раньше.

Я поморщилась. Он не обратил внимания.

— Всё, что найдёте, приносите мне. Лично. Никаких сообщений, никаких звонков с вашего телефона.

— Почему?

— Ваш муж финансист с техническим образованием. Он умеет читать то, что ему не показывают.

Тут он был прав. Кирилл три года назад восстановил мне удалённые фотографии с телефона за десять минут. Я тогда ещё восхищалась.

***

— И как мы будем видеться, чтобы это не выглядело странно?

— Через два месяца компании десять лет. Мне нужны подарки для правления. Именные. Вы их сделаете. Вы будете приезжать ко мне в офис, я к вам в мастерскую. Заказчик и ювелир. Ничего странного.

— Я дорого стою.

— Я помню. — Он опустил взгляд на мою визитку, которую всё это время держал в пальцах. — Без скидок.

И положил визитку на мой верстак. Рядом с кольцом.

Вот тут я поняла, что пора сказать ещё одну вещь. Пока не поздно. Пока всё ясно и чисто, как свежая пайка.

— Давид Аркадьевич. Чтобы не было недопонимания.

Он ждал.

— Мы с вами будем видеться тайно. От них. Это выглядит, — я поискала слово, — двусмысленно. Так вот. Мы с вами не они. Между нами

ничего

не будет.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Пауза.

— Вы мне льстите, — сказал он ровно, — предполагая, что я этого захочу.

Ах ты ж…

Я открыла рот. Закрыла.

Повернулась обратно к верстаку и взяла гравёр так, будто собиралась кого-нибудь им заколоть.

Баран. Я же говорила.

Баран

.

***

Я гравировала дальше. Он не уходил.

Стоял за плечом и смотрел. Я слышала его дыхание. Ровное. Спокойное. Бесит.

Пинцет соскользнул с края верстака и упал.

Я не успела наклониться. Он поднял его быстрее.

И протянул мне.

Я взяла. Между его пальцами и моими осталось сантиметра два. Не больше. Никто из нас их не

преодолел

.

Я вообще не знаю, зачем я вам это рассказываю. Пинцет как пинцет. Упал и поднял. Обычная

вежливость

.

— Я позвоню, — сказал он.

— Вы же сами сказали: никаких звонков.

— В мастерскую. Заказчик звонит ювелиру. Ничего странного.

Он пошёл к двери. На этот раз пригнулся заранее, у самой лампы.

— Спокойной ночи, Ксения.

— Доброй, Давид Аркадьевич. Голову берегите.

Клянусь, он фыркнул.

Дверь закрылась.

***

В мастерской пахло дождём.

Я открыла форточку. Пусть выветрится.

Постояла. Посмотрела в окно. Там шлёпали по лужам чьи-то мокрые ботинки.

Закрыла форточку.

Холодно же. Октябрь.

Вернулась за верстак, взяла кольцо и поднесла к лампе, чтобы проверить гравировку.

И замерла.

Внутри кольца, где должно было стоять «навсегда», две буквы поменялись местами. «Е» и «Г».

Я десять лет не

ошибалась

в гравировке. Десять лет. Ни разу.

Я положила кольцо на верстак и посмотрела на визитку, которая лежала рядом.

Придётся переделывать. Всю ночь.

Спасибо, Давид

Аркадьевич

.

От автора:

Ну что, девочки, сделка заключена: она — его глаза дома, он — её юристы и план. И одно правило: между ними ничего не будет.

Делаем ставки: сколько глав оно продержится? ????

Ваша Кира ❤️

 

 

Глава 9. Три лишних листа

 

Давид

Дверь за ней закрылась, а визитка осталась.

Белый картон. Тиснение. В углу клеймо, две буквы. «К.Д.».

Я смотрел на неё

дольше

, чем она того стоила.

«Для жён, мам и любовниц. Без скидок».

Наглость. Чистая, отполированная наглость. Пришла без записи, отняла десять минут, обвинила мою жену, оскорбила меня. А на выходе ещё и

прорекламировала

свою мастерскую.

Я не мог решить, что раздражает больше. Наглость. Или то, что это было

остроумно

.

***

Я запоминаю людей с первой встречи. Привычка, без неё в моём деле долго не живут.

Невысокая. Платье тёмно-синее, строгое. Такое надевают не чтобы понравиться, а как бронежилет.

Смотрела прищурившись, будто я камень на оценке. И, судя по лицу, с трещиной.

Не в моём

вкусе

. Мне всегда нравились высокие. Те, что знают, как стоять под камерами.

Когда я взял телефон, она отдёрнула руку так, будто я её

обжёг

.

Нервная

, решил я тогда.

Я вообще много чего решил в тот понедельник.

***

Борис зашёл через пять минут после вызова.

Бориса я знаю двенадцать лет. Он был со мной, когда у компании был один склад и два грузовика. Лысый, коренастый, в костюме, который на нём всё равно выглядит как форма. Говорит мало. Улыбается никогда.

— Жена Дорохова, — сказал я. — Утверждает, что Дорохов спит с Жанной.

Борис не изменился в лице. Он вообще не меняется в лице. Я подозреваю, что у него его нет. Есть только поверхность.

— Проверить? — спросил он.

— Проверь. Чтобы

закрыть

вопрос.

Борис кивнул и вышел.

Я вернулся к отчёту по поставкам. Прочитал одну и ту же страницу три раза. Потом закрыл ноутбук.

***

Вечером Жанна рассказывала про галерею.

Про художника, который выставлялся впервые. Про то, кто в чём пришёл. Про жену какого-то министра, у которой было ужасное платье. Она смеялась и крутила бокал за ножку, и свет от люстры ложился ей на плечи. Красиво.

Жанна всегда красивая. Это её

работа

.

Я женился на ней четыре года назад и ни разу не притворялся, что это любовь. Она тоже.

Мне нужна была женщина рядом на приёмах. Ей нужен был я.

Брачный контракт мы подписали за неделю до свадьбы, и она даже не стала его читать полностью. Сказала, что доверяет.

Это меня тогда насторожило. Люди, которые не читают контракты, обычно уже знают, как будут их обходить.

Ночью она была старательной. Как всегда. Как во всём, за что ей платили.

А я впервые за четыре года думал о другом.

Врёт ли она мне прямо

сейчас

.

***

Во вторник она вышла к завтраку в серьгах.

Золото. Тонкие веточки. Зелёные камни, тёплые, с жёлтым отливом.

— Новые? — спросил я.

— Подарок, — легко сказала Жанна, намазывая масло на хлеб. — От подруги.

Я посмотрел на левую серьгу.

Потом на правую.

Потом снова на левую. И начал считать.

Три

лишних

листа.

Я поставил чашку на стол. Очень аккуратно. Так, чтобы не было звука.

— Красивые, — сказал я.

— Правда? — Жанна улыбнулась. — Мне тоже нравятся.

Она доела бутерброд, поцеловала меня в щёку и уехала на пилатес.

Я сидел над остывшим кофе минут двадцать.

***

Борис пришёл в четверг.

Встал у стола. Положил передо мной папку. Не сел. Он никогда не садится, когда приносит плохие новости. Я не знаю, где он этому научился, но это работает лучше любого предисловия.

— Закрыть вопрос не получится, — сказал он. — Она права.

Я открыл папку.

Отели. Три за последний месяц. Оплачены корпоративной картой Дорохова, проведены как встречи с партнёрами. Партнёры в эти дни были в других городах.

Фотографии. Парковка у одного из отелей. Машина Дорохова. Через сорок минут — такси, из которого выходит Жанна. В тёмных очках и в платке.

Борис пошёл к двери. Взялся за ручку. Обернулся.

— И ещё, — сказал он. — С платежами кое-что странное. Пока не уверен.

— Что значит «странное»?

— Значит, пока не уверен.

Дверь закрылась.

***

— Блядь, — сказал я пустому кабинету.

Одно слово. Тихо. Потом снова стало тихо.

Меня не трогает, с кем спит Жанна. Я честно проверил это в себе, пока листал папку. Не трогает.

Трогает другое.

Четыре года она сидела за моим столом и улыбалась моим партнёрам. Четыре года он сидел на моих совещаниях и подписывал мои платёжки. А потом они вместе снимали номер на мои деньги и, судя по всему, смеялись надо мной.

Моя жена. Мой финансовый директор. Моя компания.

Моё

не трогают.

Никогда

.

***

— Съездить к ювелирше? — спросил Борис на следующий день.

— Я сам.

Борис поднял бровь. Для Бориса это примерно как для нормального человека упасть со стула.

— Меня она уже видела, — сказал я. — Чужого в десять вечера на порог не пустит.

— Конечно, — сказал Борис.

И вышел.

Я сделал вид, что не заметил, как он это сказал.

***

В пятницу шёл дождь.

Покровку я нашёл быстро. Мастерская оказалась в полуподвале старого дома, окно на уровне тротуара. В окне горел свет.

Я припарковался напротив и не стал выходить.

Сидел минут двадцать. Дворники ходили туда-сюда, стекло то заплывало, то становилось чистым. И в этом окне, внизу, я видел её.

Она сидела над лампой, склонив голову. Узел на затылке. Та же выбившаяся прядь. Руки двигались медленно, точно, будто там, под лампой, была вся её жизнь и она боялась сделать её криво.

Она ни разу не

подняла

головы.

Я думал, что скажу.

Что был неправ. Что она была права.

Я не

извиняюсь

. Никогда. Это не принцип, просто обычно не за что.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Но сегодня было за что. И я собирался.

***

Я постучал.

За дверью послышались шаги. И голос, усталый и раздражённый:

— Тома, если ты опять забыла ключи, я тебе их к руке припаяю.

Дверь открылась.

Она стояла на пороге в мужской рубашке с закатанными рукавами и в кожаном фартуке. На щеке след от чего-то серого. Глаза красные от лампы.

Совсем не похожа на ту, что была в понедельник в тёмно-синем.

И всё, что я приготовил, куда-то

делось

.

Я собирался

извиниться

.

Получилось: «Сколько стоили серьги?»

***

Из мастерской я вышел почти в полночь.

Сел в машину. Не заводил. Дождь стучал по крыше.

«Голову берегите».

Я поймал себя на том, что улыбаюсь. Один, в машине, в темноте, как идиот.

Я не помню, когда в последний раз кто-то со мной так разговаривал.

Партнёры не смеют. Жанна не умеет.

А эта стояла посреди своего подвала в фартуке и

воспитывала

меня.

«Ни деньги, ни квартиру. Ни себя».

Вот это я тоже запомнил. Она сказала это спокойно, между делом. Как будто речь шла о размере кольца. А у меня от этих трёх слов почему-то свело челюсть.

Я завёл машину.

В телефоне сохранил номер мастерской. Подписал: «Ювелир».

Подумал и исправил на «К.Д.».

Не в моём вкусе, напомнил я себе.

Повторил дважды. Для

надёжности

.

От автора:

Девочки, знакомьтесь с Давидом изнутри. Не в его вкусе, значит ????

Запомним-запомним...

Ваша Кира ❤️

 

 

Глава 10. Эскиз

 

Эскиз — первый набросок изделия.

Ещё ничего не решено. Но уже понятно, что получится.

В понедельник в мастерской зазвонил городской телефон.

У нас есть городской телефон.

Да, в двадцать первом веке.

Его поставил ещё прошлый арендатор, и я не стала отключать. На него иногда звонят пожилые клиентки, которые не доверяют мобильным.

Трубку взяла Тома.

Тома, когда берёт городской телефон, превращается в другого человека.

Голос падает на октаву, спина выпрямляется, и откуда-то появляется интонация бортпроводницы бизнес-класса.

— Ювелирная мастерская, администратор Тамара, слушаю вас.

Пауза.

— Да. Да, это мастерская Дороховой. А как вас пред… — Тома замолчала. Глаза у неё стали круглыми, как кабошоны. — Ремезов? Давид… Аркадьевич?

Я

выронила

напильник.

***

Тома повернулась ко мне, не убирая трубку от уха, и громко, на всю мастерскую, зашептала:

— Шеф! Это он! Ну тот!

Баран!

Я подлетела к ней и выдернула трубку. Слишком поздно. По тишине на том конце было понятно, что слышно было прекрасно.

— Слушаю, — сказала я.

— Передайте администратору Тамаре, — ровным голосом сказал Давид, — что баран её слышит.

Я закрыла глаза.

Тома закрыла лицо руками и сползла под стол.

— Она имела в виду эскиз, — сказала я. — Мы работаем над бараном. Знак зодиака. Для клиента.

— Я

Лев

.

— Тем более. Вас это не касается.

Пауза. Мне показалось, или в трубке раздался короткий

смешок

?

— Среда, одиннадцать утра, мой офис, — сказал он. — Обсудим коллекцию. Эскизы с собой.

И положил трубку.

Тома выглянула из-под стола.

— Шеф. Я уволена?

— Пока нет, — сказала я. — Но если ещё раз назовёшь заказчика бараном в трубку, я тебя отдам ему на запонки.

***

В среду я надела джинсы, белую рубашку оверсайз, которую сто лет назад утащила у папы, и белые кеды.

Никакого тёмно-синего. Никакой

брони

. Я ехала по делу, к заказчику, с эскизами. Волосы собрала в узел и, не думая, воткнула в него карандаш.

И знаете что? Выглядела я классно.

Так выглядят женщины, которым всё равно, как они выглядят. Мне, конечно, было не всё равно. Но об этом никому знать не обязательно.

Секретарша в приёмной узнала меня сразу. И на этот раз даже встала.

— Ксения, доброе утро. Давид Аркадьевич вас ждёт. Вам кофе? С молоком?

Девочки. Неделю назад она смотрела на меня, как на курьера, который ошибся этажом. А теперь «с молоком».

Вот что делает с людьми статус

«ювелир Давида Аркадьевича»

.

***

Когда я вошла, он встал.

Сам. Без напоминания. Обошёл стол и даже, клянусь, сделал движение, будто собирался отодвинуть мне стул.

— О, — сказала я. — Прогресс.

— Не обольщайтесь. Я засиделся.

— Конечно. Сидячая работа. Говорят, вредно для спины. И для характера.

Он посмотрел на меня. Я посмотрела на него.

— Эскизы, — сказал он.

— Эскизы, — согласилась я.

И разложила их прямо поверх его бумаг. Каких-то договоров, отчётов, графиков. Просто сдвинула всё в сторону и разложила. Он проследил взглядом, как его отчёт уезжает к краю стола.

Открыл рот. Закрыл.

Видимо, прикинул, что ему дороже: отчёт или спокойная среда. Отчёт проиграл.

Мне

понравилось

, как он проиграл.

***

Он смотрел на эскизы долго. Я ждала.

— Слишком просто, — сказал он наконец.

— Это не просто. Это лаконично.

— Есть разница?

— Огромная. Лаконично — это когда убрали всё лишнее. А просто — это когда лишнего и не было, потому что не хватило фантазии. — Я кивнула на его запястье. — Вот как у вас.

Он посмотрел на свои часы. Простые, стальные.

— Мои часы стоят как ваша мастерская.

— Зато выглядят как часы моего дедушки. Он был слесарем, если что.

И тут он издал звук.

Короткий, глухой. Где-то в груди. Если бы это издал любой другой человек, я бы сказала, что он засмеялся. Но это был Давид Ремезов, и я не уверена, что у него есть такая функция.

— Ваш дедушка, — сказал он, — разбирался в часах?

— Мой дедушка разбирался во всём, что тикает, скрипит и врёт. Кроме бабушки.

Вот тут он уже точно

засмеялся

. Коротко, почти беззвучно, но засмеялся.

А я поймала себя на том, что улыбаюсь в ответ.

Мне это нравилось. Не он, нет. Он по-прежнему был бараном. Мне нравилось

спорить

. Семь лет я ни с кем не спорила. Я соглашалась. И только сейчас поняла, как я по этому соскучилась.

***

— Камни? — спросил он, наклоняясь над эскизами.

— Никаких бриллиантов.

— Почему?

— У вас в правлении десять человек. Если каждому подарить по бриллианту, получится не подарок, а взятка.

Он поднял на меня глаза.

— Откуда вы знаете, что у меня в правлении десять человек?

— Муж рассказывал. — Я пожала плечами. — Он вообще много рассказывал. Про всё, кроме главного.

Секунду мы молчали. Совсем

по-другому

, чем до этого.

Потом он снял пиджак.

Повесил на спинку кресла. Расстегнул манжеты и начал закатывать рукава. Медленно, аккуратно, по два оборота. Чтобы лучше видеть эскизы, наверное. Или ему стало жарко. Или я не знаю зачем.

Предплечья у него были загорелые. С венами. Очень…

рабочие

.

Карандаш выскользнул у меня из пальцев и укатился под стол.

***

Он наклонился, поднял карандаш и протянул мне. Ничего не сказал.

Лучше

бы сказал.

— Это я проверяла вашу реакцию, — сказала я.

— И как?

— Медленная. Для вашего возраста нормально.

— Я вас тоже проверял.

— И?

— Вы

покраснели

.

— Здесь жарко.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Двадцать один градус, — сказал он и кивнул на панель на стене. — Я сам выставлял.

Я открыла рот. Закрыла. Воткнула карандаш обратно в узел на затылке, с силой, будто это был кинжал, а узел — его сердце.

Он смотрел, как я это делаю.

И, кажется,

наслаждался

.

***

Между эскизами я положила на стол конверт.

Он открыл. Внутри — копия моей описи. Даты, время. Фото квитанции. «Жду. Ж.». Всё, что я собрала за неделю.

Он прочитал. Внимательно, от начала до конца.

— Мало, — сказал он.

— Простите, что мой муж не ведёт дневник.

— Мне нужен его ноутбук. Он работает по вечерам из дома?

— Каждый вечер. До часу ночи. Я думала, он перерабатывает. — Я усмехнулась. — Он и перерабатывал. Только не то.

— Пароль?

— Не знаю. Код от телефона он сменил.

— На что?

— Если бы я знала, Давид Аркадьевич, я бы уже тут не сидела.

— Узнайте.

— Есть, товарищ генерал.

Он чуть сощурился.

— И перестаньте называть меня по отчеству. Я чувствую себя вашим завучем.

— Вы и ведёте себя как завуч.

— Давид.

— Нет уж, — сказала я. — Давид Аркадьевич вам идёт. Солидно. Сразу понятно, что человек ставит кондиционер на двадцать один градус и

гордится

этим.

***

Я собрала эскизы. Он выбрал два варианта и велел доработать оба.

У двери я обернулась.

— Что-то ещё?

— Да. Перстни именные. Надо снять мерки.

— Пришлите список размеров.

— Нет. Снимете сами. Со всего правления. Четверг, одиннадцать, переговорная на сорок втором. Все будут.

— Со всего?

— Со всего.

Я медленно опустила руку с дверной ручки.

— Мой муж — член правления.

—

Именно

, — сказал Давид.

Я смотрела на него. Он смотрел на меня. Спокойно, как смотрят на партнёра, который только что понял условия сделки.

— Вы

садист

, — сказала я.

— Я заказчик.

— И с вас тоже мерку снимать.

— С меня, — сказал он, — последним.

***

Сорок два этажа вниз я пыталась понять одну вещь.

Почему это его «последним» прозвучало как угроза.

И почему мне от этой угрозы было

не страшно

.

От автора:

Администратор Тамара передаёт привет барану ????

А завтра мерки. Со всех. При всех. Включая мужа.

Ваша Кира ❤️

 

 

Глава 11. Мерка

 

Мерка — точный размер, снятый с живого человека. Если снять наспех, кольцо будет жать.

Или спадёт в самый неподходящий момент.

Мерки — это такие кольца на связке.

Тридцать с лишним штук, от самого тонкого до самого толстого. Звенят, как ключи у завхоза.

В четверг, в одиннадцать, я стояла с ними в переговорной на сорок втором этаже.

Той самой. Где мой муж «сидел до полуночи».

Хорошая переговорная.

Длинный стол, двенадцать кресел, вид на всю Москву. Кофемашина в углу.

Ни одного следа ночной работы. Даже кофемашина выглядела

выспавшейся

.

***

Правление начало заполнять переговорную.

Кирилл вошёл третьим.

Он увидел меня и встал как вкопанный. Прямо в дверях.

Лицо у него стало такого цвета, как бывает у серебра, если его долго не чистить.

— Котёнок?! — сказал он. — Ты что здесь делаешь?

Девочки. Я так ждала этого момента. И он

стоил

того.

— Работаю, — сказала я.

— Мне порекомендовали мастерскую, — раздался спокойный голос за его спиной.

Давид вошёл последним и закрыл за собой дверь.

— Не знал, что это ваша супруга, Кирилл Андреевич. Тесен мир.

Кирилл обернулся к нему. Потом ко мне. Потом снова к нему. Я прямо видела, как у него в голове крутятся шестерёнки. Совпадение? Не совпадение? Что она знает? Что

он

знает?

А потом шестерёнки остановились. И Кирилл расплылся в улыбке. С ямочками.

***

— Вот это да! — Он обнял меня за плечи и развернул к правлению. — Господа, моя жена! Лучший ювелир в Москве, я вам сто раз рассказывал!

Не рассказывал.

Ни разу

.

Иначе хоть кто-нибудь из этих людей смотрел бы на меня не так, будто видит впервые.

Я улыбнулась. Через плечо мужа я увидела Давида.

Он смотрел на меня. Совершенно спокойно. Только в глазах было что-то такое…

Как будто мы с ним только что вдвоём услышали очень

плохую

шутку и оба решили не смеяться.

Это был наш первый общий взгляд при свидетелях.

Мне он понравился

больше

, чем стоило.

***

Я снимала мерки по очереди.

Руки у правления были очень разные. И очень говорящие. Я вообще считаю, что руки врут хуже, чем лица.

Первый, седой и вежливый, грыз ногти. До мяса. Я сделала вид, что не заметила, и подумала, что перстень ему нужен потяжелее. Пусть крутит его на нервах вместо ногтей.

У второго на мизинце сидела печатка с гербом. Герб был с орлом, короной и, кажется, львом. Я такие видела на рынке в Измайлово. По пятьсот рублей за штуку.

Третий носил обручальное кольцо так давно, что оно

вросло

. Палец вокруг него стал похож на перетянутую сосиску. Снять это кольцо можно было только вместе с пальцем.

Вот это я понимаю —

верность

.

Четвёртый спросил, можно ли сделать перстень с черепом.

Я сказала, что можно. Но не за счёт Давида Аркадьевича.

Давид Аркадьевич в углу переговорной уткнулся в телефон. Но я видела, как у него дёрнулись плечи.

И вот тут я поймала себя на странной вещи.

Я не смотрела на него. Честно. Я работала. Но всё это время я

знала

, где он.

Вот он отошёл к окну. Вот сел в кресло. Вот налил себе воды.

Как знаешь, где горит лампа, даже не поднимая головы. По теплу.

***

Кирилл был седьмым.

— На какую руку? — спросила я.

— На правую, — сказал он. — Рядом с обручальным. Солиднее будет.

— Тогда кольцо придётся снять. Мешает мерке.

Я взяла его ладонь.

Она была влажная. Тёплая, мягкая и влажная, как будто он держал её в кармане с самого утра. Я раньше этого не замечала. Семь лет держала эту руку и не замечала.

А сейчас

заметила

.

Я потянула обручальное кольцо. Оно соскользнуло само. Даже без мыла. Он похудел за этот год. Следил за собой. Спортзал три раза в неделю.

Я подержала кольцо на ладони.

Белое золото. Тонкая полоса. Внутри — «моя».

Моя гравировка. Мой почерк. Моя рука, которая когда-то вела по этому металлу и думала, что это навсегда.

***

— Аккуратнее, котёнок, — громко сказал Кирилл, на всю переговорную. — Мне этот палец ещё нужен!

Правление засмеялось.

— Не волнуйся, дорогой, — сказала я. — Палец

оставлю

.

Правление засмеялось ещё громче. Кирилл тоже. Он решил, что это

шутка

.

Давид не

засмеялся

.

Я надела мерку Кириллу на палец. Он что-то шептал мне про ужин, про то, что надо было предупредить, про какой-то сюрприз.

Я не слышала ни слова.

Я слушала, как в углу Давид перелистывает экран телефона. Один раз. Второй. И замер.

Я не поднимала глаз. Но знала, что он смотрит не в телефон.

Записала размер. Вернула мужу обручальное кольцо.

А потом, пока никто не смотрел, вытерла ладонь о джинсы.

***

Последним остался Давид.

Правление потянулось к выходу, обсуждая перстни, черепа и обед. Кирилл задержался в дверях. Я видела, как ему неспокойно. Оставить жену наедине с шефом, которого он обманывает. Интересная, наверное, задачка для финансиста.

— Котёнок, я тебя подожду?

— Кирилл Андреевич, — сказал Давид, не поднимая головы от телефона. — Вас ждут в бухгалтерии.

— Но…

— Ждут.

Кирилл постоял ещё секунду. Потом улыбнулся мне. С ямочками.

И ушёл.

Дверь закрылась.

***

Сел в кресло рядом с моим. Положил руку на стол. Ладонью вниз. Как кладут на стол документ, который сейчас подпишут.

— Левая, — сказал он. — Безымянный.

— Не на правую, как все?

— Правой я подписываю.

— Перстень мешает подписывать?

— Мне мешает всё, что

не моё

.

Я взяла его руку.

И, девочки, я вам сейчас скажу честно, только вы никому.

Это было

другое

.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Сухая. Тёплая. Тяжёлая. Спокойная. Она лежала у меня в ладонях, как хороший инструмент, который знает, для чего его сделали. После Кирилла это было как взять в руки молоток после мокрой рыбы.

Я сравниваю чисто профессионально. Если что.

***

Первая мерка не налезла.

Вторая налезла, но болталась.

Я потянулась за третьей. Быстрее, чем стоило.

— С мужем вы возились дольше, — заметил он.

— Муж ёрзал.

— А я?

— А вы

смотрите

.

— Это мешает?

— Это не входит в стоимость.

Третья мерка дошла до сустава и застряла. Пришлось чуть провернуть её, чтобы она прошла. Торопиться больше не получалось.

Он не отвёл глаз ни на секунду.

Я тоже. Из

принципа

.

***

— У вас крупный сустав, — сказала я, как можно более скучным голосом. — Кольцо будет либо проходить и болтаться, либо сидеть плотно и не сниматься. Выбирайте.

Он подумал.

— Второе.

— Оно не будет сниматься. Совсем. Только с мылом.

— Меня

устраивает

, — сказал он.

И я почему-то вспомнила гравировку, которую переделывала в пятницу всю ночь. «Навсегда».

Записала размер. Двадцать два.

Отпустила его руку.

И

не стала

вытирать ладонь о джинсы.

Не знаю почему. Не спрашивайте.

***

Вечером в мастерской Тома доделывала змею и ждала отчёта.

Я рассказывала скучно. По делу. Десять человек, десять размеров. Один с черепом, один с вросшим кольцом, один с гербом из Измайлово.

Кирилл чуть не упал в обморок в дверях. Давид последним, двадцать второй размер, левая рука, безымянный.

Тома слушала, подперев щёку кулаком. Змея лежала на верстаке и тоже, кажется, слушала.

— Он сам попросил, чтобы вы его последним, — уточнила Тома.

— Сам.

— И выставил вашего мужа в бухгалтерию.

— Ну да.

— И выбрал кольцо, которое не снимается.

— У него крупный сустав.

Тома положила змею. Посмотрела на меня долго, ласково и с жалостью, как смотрят на клиентку, которая уверена, что фианит — это бриллиант.

— Шеф, — сказала она. — Если это легенда, то я

королева Англии

.

От автора:

Девочки, Тома, как всегда, сказала вслух то, что мы все подумали.

Кольцо, которое не снимается. Давид Аркадьевич, вы точно про перстень? ????

Целую, ваша Кира ❤️

 

 

Глава 12. Пустотелое

 

Пустотелое изделие — снаружи выглядит как литое золото.

Внутри воздух. Зато лёгкое и недорогое.

Кирилл вернулся домой в семь.

Для него это примерно как для Давида Аркадьевича засмеяться. Случается, но редко, и все потом обсуждают.

В руках у него были пакеты из моего любимого грузинского ресторана. Хачапури, пхали, лобио. Всё, что я люблю. Он помнил. Он вообще отлично помнит, что я люблю.

Просто с некоторых пор это знание уходит ещё и на кого-то другого.

— Котёнок! — Он поставил пакеты на стол и обнял меня со спины. — Ну ты даёшь. Почему не сказала?

— Про что?

— Про Ремезова! Я чуть не умер, когда тебя увидел.

Я заметила. Цвет нечищеного серебра. Мне понравилось.

— Хотела сделать тебе

сюрприз

, — сказала я. — Ты же любишь сюрпризы.

Он засмеялся. Немного громче, чем нужно.

***

Мы ели хачапури прямо из коробки, как студенты. Кирилл был весёлый, разговорчивый и ужасно внимательный.

Слишком

внимательный.

— А как он вообще на тебя вышел? — спросил он, отламывая край с сыром.

— Сказал же. Порекомендовали.

— Кто?

— Понятия не имею. Может, кто-то из клиенток. У меня полгорода жён в серьгах ходит.

Полгорода. И одна из них — его жена. Но этого я, конечно, не сказала.

— А он… — Кирилл помолчал. — Он с тобой нормально? Ничего не спрашивал?

— Спрашивал. Металл, камни, сроки.

— А про меня?

Я подняла на него глаза. Медленно. Сделала их круглыми и немного глупыми.

Я так умею. Долгая практика.

— А что он должен был про тебя спросить?

— Да ничего. — Кирилл махнул рукой. — Просто он тяжёлый человек, котёнок. Ты с ним осторожнее. И… не говори ему лишнего. Про нас. Про мою работу. Он из всего делает выводы.

***

Девочки.

Мой муж, который спит с женой своего шефа,

предупреждал

меня, чтобы я не болтала лишнего его шефу.

Но смешно мне было только первую секунду.

Про нас — понятно. Боится, что я ляпну, как часто он «задерживается на совещаниях». А Ремезов сложит два и два.

Но про

работу

? Что я могу знать про его работу? Он с ней всегда уходит на балкон и закрывает дверь. Я не отличу отчёт от накладной.

Значит, он думает, что могу. Значит, есть что знать.

Ремезов тогда, в мастерской: «Не только очевидное».

Я улыбнулась мужу, а про себя записала в опись ещё одну строчку. Самую короткую.

Боится

.

Я взяла ещё одну хинкалину. Чтобы занять рот и не засмеяться.

— Конечно, — сказала я. — Я же только про кольца.

***

— А теперь мой сюрприз, — сказал Кирилл и вытер пальцы салфеткой. — В субботу я свободен. Весь день. Никакого Ремезова, никаких совещаний.

Он выдержал паузу, как фокусник перед кроликом.

— Я заказал столик. На Патриарших. Наш ресторан.

— Ого, — сказала я.

— Наверстаем, — сказал он и подмигнул. — Всё наверстаем.

Я знала, что значит «всё». Суббота. График. Мы его пропустили, и он об этом помнил.

Он вообще

всё

помнит, мой муж. Дни рождения, годовщины, любимые хинкали.

Он идеальный.

Как пустотелый браслет.

Тяжёлый на вид, блестит, и никто не догадается, что внутри

воздух

.

***

В пятницу я рассказала Томе про ресторан.

Тома выслушала, отложила паяльник и сказала:

— Не ходите.

— Тома, это мой муж. Я не могу не пойти.

— Скажите, что заболели.

— Он принесёт мне бульон и будет сидеть рядом. Это хуже.

Тома подумала.

— Тогда закажите самое дорогое, что есть в меню. Два раза.

Вот за это я её и

держу

.

***

В субботу на Патриарших было всё

как тогда

.

Тот же столик у окна. Та же свеча в стеклянном стаканчике. Тот же официант, кажется, только поседевший.

Кирилл заказал то же вино.

Я заказала самое дорогое, что было в меню.

Два раза

.

Он даже не моргнул. Ему было не до цен. Ему было хорошо. Он рассказывал смешные истории про коллег, держал меня за руку на скатерти и выглядел как человек, у которого в жизни всё

сложилось

.

А потом он поднял бокал.

И сказал тост.

Тот же. Слово в слово. Про то, что он самый счастливый человек на свете, про то, что я его золото, про то, что впереди у нас вся жизнь.

***

Помните, я говорила, что это очень надёжно? Человек, который помнит тост семилетней давности, никуда не денется?

Так вот.

Я слушала этот тост и впервые поняла, что он звучит как

шаблон

. Как письмо, которое отправляют сразу двадцати клиентам, меняя только имя в начале.

Интересно, Жанне он говорит такой же?

Только вместо «золото», наверное, «платина». Она дороже.

Я чокнулась с ним и улыбнулась.

***

Дома он поцеловал меня ещё в прихожей.

Новое бельё так и ждало в пакете с той самой субботы. Я его надела. Не для него. Просто потому что купила.

Он его даже не заметил.

Спальня. Темнота. Его губы у меня на шее, его руки на моей талии. Всё как всегда. Всё по графику.

И вдруг я подумала: а где были эти руки в четверг?

А в среду, когда «квартальный отчёт»?

А в тот вечер, когда «Жду. Ж.»?

Это было как сунуть палец в кислоту. Я лежала под собственным мужем и видела не его. Я видела гостиничный номер. Платиновые волосы на подушке. Свои серьги на чужой тумбочке.

Он трогал меня теми же руками. Он целовал меня тем же ртом.

***

Нет.

Нет

.

Я упёрлась ладонями ему в грудь.

— Подожди. Кирилл, подожди. Что-то живот…

— Что?

— Скрутило. Сильно. Наверное, ресторан.

Я ведь заказала самое дорогое. Два раза. Организм не выдержал. Очень правдоподобно, правда?

Он отодвинулся. Сразу. Даже не спросил, может, принести таблетку, может, полежать вместе.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Бедный мой котёнок, — сказал он, укрываясь. — Ну ничего. В следующий раз.

И я услышала в его голосе то, чего раньше не слышала. А может, просто не хотела слышать.

Облегчение

.

Ровно такое же, как у меня в ту субботу, когда за ним закрылась дверь.

***

Через четыре минуты он уже спал. Я опять посчитала.

А я лежала и смотрела в потолок, с бельём, которое никому не понадобилось.

И тут, совсем некстати, без всякого разрешения, в голову пришла

рука

.

Не его.

Большая. Сухая. Тёплая. Лежащая на столе переговорной ладонью вниз. С меркой на безымянном пальце, которую пришлось чуть провернуть, чтобы она прошла через сустав.

Я зажмурилась.

Девочки, это просто нервы. Неделя была тяжёлая. Это был последний человек, чью руку я держала, кроме мужа. Мозг подсунул первое, что нашёл. Я ювелир, я запоминаю

руки

.

Вот и всё объяснение.

Я повернулась на бок. Подальше от мужа. Поближе к краю.

И выключила ночник.

От автора:

Девочки, признаюсь: эту главу я писала с хинкали. Так что если где-то на странице жирное пятно — это не я, это вдохновение ????

До завтра!

Ваша Кира ❤️

 

 

Глава 13. Синтетика

 

Синтетический камень — выращен в лаборатории. По составу ничем не отличается от настоящего.

Просто его никогда не было в природе.

В воскресенье я уехала в мастерскую ни свет ни заря.

Кирилл спал. Мне не хотелось быть рядом, когда он проснётся и сочувственно спросит, как мой живот.

По воскресеньям мастерская закрыта, Тома отсыпается. Пусто, тихо, только гудит вытяжка.

Я включила лампу, сварила кофе и разложила эскизы. Второй вариант для правления, который надо было отдать в понедельник.

Работа не шла. Я стирала и рисовала заново. Стирала и рисовала.

В половине девятого в дверь постучали.

В окне на уровне тротуара стояли мужские ботинки. Дорогие. Знакомые.

Он пригнулся у лампы. Заранее. Запомнил.

— Проезжал мимо, — сказал Давид. — Увидел свет.

— Сегодня воскресенье, Давид Аркадьевич.

— Я знаю.

***

Он не сел. Постоял у двери, а потом подошёл и встал у меня за спиной. Так близко, что лампа отбросила на бумагу одну тень вместо двух.

Карандаш у меня в пальцах дрогнул.

Он протянул руку через моё плечо, забрал его и положил на верстак.

А потом взял мою руку. Перевернул ладонью вверх. Провёл большим пальцем по белому шраму на запястье. Медленно. Как будто проверял шов на пайке.

— Горелка? — спросил он.

— Мне было девятнадцать. Отвлеклась.

— На что?

Я не ответила. Я не могла вспомнить. Я вообще ничего не могла вспомнить, пока его палец лежал у меня на запястье.

Этот шрам никто никогда не замечал. Даже Кирилл. Ни разу не

спросил

.

***

Он наклонился.

Его дыхание коснулось шеи. Того места под ухом, которое я не люблю открывать. Где кожа тонкая и всё сразу видно.

— Между нами ничего не будет, — сказала я.

Это было моё правило. Я его придумала. Я сказала его первой.

— Я помню, — сказал он мне в шею.

И не отодвинулся.

Его руки легли на верстак. По обе стороны от меня. Я оказалась внутри. Между ним и лампой. Между ним и эскизами. Между ним и всем, что я когда-то считала своей жизнью.

Пахло холодной улицей и кожей.

Я развернулась на табурете.

Его лицо было совсем рядом. Седина на висках. Старый перелом на носу. И глаза, которые смотрели не так, как в переговорной.

Там он смотрел, как заказчик.

Здесь он смотрел, как человек, который пришёл

забрать своё

.

— Ксения, — сказал он.

Не утвердил. Не поставил инвентарный номер.

Попросил

.

***

И я не ответила. Я просто потянулась к нему первой.

Он поцеловал меня так, будто ждал этого с той самой минуты, когда я сказала «ваша жена спит с моим мужем».

Не нежно. Не осторожно. Как человек, которому слишком долго говорили «нет».

Табурет поехал назад. Он поймал меня раньше, чем я успела упасть, и поднял.

Просто поднял, как поднимают что-то лёгкое и своё, и посадил на верстак.

Эскизы полетели на пол. Все. Второй вариант для правления.

Мне было

всё равно

.

Его руки нашли у меня за спиной завязки фартука. Потянули. Кожаный фартук, который никто никогда с меня не снимал, соскользнул и упал вслед за эскизами.

— Давид…

— Тише.

***

Он стоял между моих коленей.

Его ладони легли мне на бёдра, поверх джинсов, и медленно пошли вверх.

Сухие, тяжёлые, горячие. Те самые, с которых я снимала мерку в переговорной.

Только теперь мерку снимали

с меня

.

Я вцепилась в его рубашку. Пуговица. Вторая. Третья не поддавалась, и я дёрнула так, что она отлетела и звякнула где-то в темноте, как упавший камешек.

Он засмеялся. Низко, у самого уха. Я никогда не слышала, чтобы он смеялся

так

.

Его рука скользнула под мою рубашку. По спине. Вдоль позвоночника, медленно, позвонок за позвонком, будто он их пересчитывал.

Я выгнулась ему навстречу и сама не узнала звук, который у меня вырвался.

Лампа над верстаком качнулась. Наверное, я её задела. Тени поехали по стенам.

Его губы на шее. Ниже. На ключице, там, где расстёгнутый ворот. Его пальцы на пуговице моих джинсов.

— Скажи «нет», — сказал он хрипло. — Скажи, и я уйду.

Я обхватила его ногами и притянула к себе.

***

Где-то совсем рядом зажужжало.

Резко, настойчиво, прямо над ухом.

Я открыла глаза.

Потолок. Наш. Серый рассвет в щели между шторами.

На тумбочке Кирилла вибрировал телефон. Экраном вниз, конечно.

И широкая спина в серой футболке на соседней подушке.

Кирилл

.

Я лежала и не двигалась. Сердце колотилось так, что, кажется, тряслось одеяло.

Щёки горели. Всё горело.

Бельё, которое вчера никому не понадобилось, сегодня было в таком состоянии, что лучше я не буду вам про него рассказывать.

***

Девочки.

Это был

сон

.

Я вам клянусь, я сама не сразу поняла. Секунд десять лежала и ждала, что он сейчас скажет «Ксения» ещё раз.

Кирилл, не открывая глаз, нашарил телефон. Глянул на экран. Отвернул его к стене.

— Спам, — пробормотал он. — Спи, котёнок.

Шесть сорок утра. Воскресенье. Спам.

Я встала и пошла в душ. В холодный.

Долго стояла.

Не

помогло

.

***

Вот что я вам скажу как ювелир.

Синтетический камень под лупой не отличишь от настоящего. Тот же состав, тот же блеск, та же твёрдость.

Разница только одна: его не было. Его вырастили.

Вот и у меня сегодня утром было так.

Ничего не было.

А ощущается как

настоящее

.

***

В мастерскую я всё-таки поехала. Воскресенье, но дома я бы не выдержала.

Тома уже была там. Клиентка со змеёй перенесла примерку на понедельник, и змея горела в прямом смысле: Тома паяла ей язык.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Тома дважды спросила, не заболела ли я. Один раз — не беременна ли. Я ответила, что если она спросит ещё раз, я её уволю, и Тома успокоилась, потому что это был мой нормальный голос.

Я села за эскизы. Для правления.

Линия не ложилась.

В одиннадцать в дверь постучали.

В окне на уровне тротуара стояли мужские ботинки. Дорогие. Знакомые.

И, девочки, я честно чуть не залезла под верстак.

Он вошёл и пригнулся у лампы. Заранее.

Ровно так же, как

во сне

.

**

— Проезжал мимо, — сказал Давид. — Увидел свет.

Я почувствовала, как краснеют уши. Сначала левое, потом правое.

— Сегодня воскресенье, Давид Аркадьевич.

— Я знаю. Эскизы готовы?

— Почти.

Я протянула ему папку. Не глядя. Он взял. Наши пальцы не соприкоснулись, я специально держала папку за самый край.

Как он тогда мой телефон.

Он заметил. Конечно, он заметил. Раскрыл папку и не смотрел в неё. Смотрел на меня.

— Плохо спали?

— Кошмары

мучали

.

Тома в углу перестала паять.

Давид чуть приподнял бровь. Посмотрел на меня ещё секунду. Как будто хотел что-то спросить и передумал.

***

— Ладно, — сказал он и наконец опустил глаза в папку. — По делу.

По делу мне было проще. По делу я умею.

Я рассказала ему про ресторан. Про тост слово в слово. И про то, как Кирилл в четверг за хинкали просил меня не болтать лишнего.

— Про нас — понятно, — сказала я. — Но он сказал «про мою работу». Что я могу знать про его работу? Я не отличу баланс от накладной.

Давид закрыл папку.

И стал другим. Я это уже видела однажды, когда он сказал «не только очевидное». Лицо у него становится как металл, который остыл: всё то же, но ничего живого.

— Он боится не за Жанну, — сказал он. — Он боится за деньги.

— Какие ещё деньги?

— Пока не знаю. Знаю, что Борис нашёл два платежа, которых не должно быть. И что подписывал их ваш муж.

Мне стало

холодно

. Второй раз в этой мастерской.

— Мне нужен ноутбук, Ксения, — сказал он тихо. — Быстрее.

— Я не знаю пароля.

— Узнайте. Но аккуратно. — Он помолчал. — Если он поймёт, что вы копаете, он поймёт и то,

с кем

вы копаете.

— Боитесь?

— За

вас

, — сказал он.

***

У двери он остановился.

Пригнулся у лампы. Взялся за ручку.

И обернулся.

— Ксения.

— Что?

— А какой я был? В кошмаре.

Я открыла рот.

Закрыла.

Да как?! Как он

догадался

? Я не сказала ни слова. Ни единого. «Кошмары мучали» — и всё.

Он ждал. Спокойно, терпеливо, как ждут, пока остынет металл, чтобы взять его голыми руками.

А, собственно, что я теряю? Я взрослая женщина. Мне может сниться кто угодно.

—

Вежливый

, — сказала я. — Сразу было понятно, что сон.

Угол его рта дёрнулся.

И он ушёл.

Тома медленно развернулась на табурете вместе со змеёй.

— Шеф, — сказала она. — У вас уши красные. Оба.

От автора:

Девочки, вот как он догадался?! Ксюша до сих пор в шоке. Я, честно говоря, тоже ????

Ох уж эти проницательные мужчины ????

А завтра чуть познакомимся с Жанной, хотите?

Целую, ваша Кира ❤️

 

 

Глава 14. Ж.Р.

 

Тайник — потайное отделение в кулоне или перстне. Снаружи его не видно. Открывается, только если знаешь, куда нажать.

В воскресенье вечером я открыла репортаж с галереи ещё раз.

Сама не знаю зачем. Наверное, как трогают языком больной зуб. Кирилл смотрел футбол, а я сидела на кухне и листала.

Я ведь тогда смотрела только на уши. На серьги, на руки, на воротник у барной стойки. А подписи под фото пролистывала.

Под девятым снимком было написано: «Виновница торжества Жанна Ремезова принимает поздравления».

Виновница торжества

.

Я нашла её страницу. Это было несложно, она не прячется. Платиновые волосы, яхты, завтраки, белые простыни в каких-то отелях. Белые простыни я пролистала быстро.

Пост от той самой субботы. Букет размером с неё саму. Подпись: «Двадцать девять. Спасибо всем, кто был рядом ❤️».

Всем, кто был

рядом

.

***

Значит, вот что это было.

Не совещание. Не акционеры. Не «Ремезов лютует».

День рождения

.

Мой муж в голубой рубашке, которую я гладила в четверг, побрызгался моим подарком и поехал поздравлять её.

А я в это время варила суп на троих и отправляла ему стикер с котом.

Держись.

Двадцать шестое сентября.

Я записала дату в опись. Ровным почерком, как пишу на бирках.

***

Кирилл уснул на диване во втором тайме.

Он всегда засыпает под футбол. Голова на подлокотнике, рот приоткрыт, пульт в руке. Раньше я накрывала его пледом. Сегодня

не стала

.

Ноутбук лежал на журнальном столике. Закрытый. Серебристый, тонкий, с наклейкой его банка в углу.

Я стояла над ним минуты три.

На экране телевизора кто-то бежал к воротам. Комментатор захлёбывался. Кирилл посапывал.

***

Давиду я сказала, что не знаю пароля. Это была правда.

Только пароль мне был не нужен. Ноутбук у Кирилла открывается отпечатком пальца. Он сам хвастался: «Котёнок, пароль — это прошлый век».

Я села на пол рядом со столиком. Тихо. Открыла крышку.

«Приложите палец».

Рука Кирилла свисала с дивана. Расслабленная, тёплая, с обручальным кольцом, которое теперь болтается. До столика сантиметров сорок.

Мои руки знают, как работать, когда страшно. Это как закрепка мелкого камня: нельзя дышать, нельзя торопиться, нельзя думать о том, что будет, если сорвётся.

Я подвинула ноутбук к краю стола. Ещё. Ещё чуть-чуть.

Взяла его указательный палец. Двумя пальцами, как пинцетом.

Он у него влажный, я помнила. Со времён мерки.

***

На экране судья свистнул штрафной.

Кирилл вздохнул во сне. Я замерла.

Не проснулся.

Я приложила его палец к датчику.

Экран мигнул.

И

открылся

.

Я аккуратно вернула его руку на место. Как была. Свисающей с дивана.

Девочки. Я никогда в жизни ничего не крала. Даже в детстве.

А сейчас сидела на полу собственной гостиной и чувствовала себя медвежатником.

И, честно сказать,

отличным

.

***

На рабочем столе было всё аккуратно. Как у него в шкафу. Папки по цветам, отчёты по месяцам.

«Бюджет», «Квартал», «Аудит». «Отпуск» — с нашими старыми фотографиями, которые он, видимо, забыл удалить. Или не посчитал нужным.

И в самом углу маленькая серая папка без значка.

«ЖР».

Внутри была одна таблица.

Я не финансист. Я не отличу баланс от накладной, я это уже говорила. Но таблицы я читать умею.

Таблица — это та же опись. Слева дата, справа сумма, посередине кому.

Кому — какая-то фирма. «Ласточка-Консалт». Название такое, будто его придумали за пять минут до регистрации.

Суммы были с

шестью

нулями.

А даты…

Я достала телефон и открыла фото своей описи из зелёной тетради.

Вторник, «квартальный отчёт, котёнок». Перевод.

Четверг, когда я нашла квитанцию из химчистки. Перевод.

Суббота, двадцать шестое сентября. «Совещание у Ремезова».

Перевод

.

***

Руки у меня стали ледяные. Совсем. Как будто я сунула их в ванночку для закалки.

Я сфотографировала экран. Строчку за строчкой. Потом целиком. Потом название файла и путь к нему, на всякий случай.

Я не знала, что из этого понадобится Давиду. Пусть будет

всё

.

На экране телевизора забили гол.

Комментатор заорал так, что задрожали колонки.

Кирилл дёрнулся.

Я захлопнула крышку. Беззвучно, ладонью, как закрывают шкатулку, чтобы не звякнула.

***

Кирилл открыл глаза. Мутно, сонно. Посмотрел на экран, потом на меня. Я сидела на полу у журнального столика.

— Котёнок? Ты чего не спишь?

— Воды попить вышла, — сказала я. — А тут гол.

— Кто забил?

Я понятия не имела, кто играет.

—

Наши

, — сказала я.

Кирилл удовлетворённо кивнул и закрыл глаза.

Иногда мне кажется, что меня от него спасает только то, что он никогда меня

не слушал

.

***

В понедельник в десять я была в башне.

Без звонка. Он же сам сказал: всё, что найдёте, приносите лично.

Я несла в сумке телефон с фотографиями, а ощущение было, будто несу слиток. Тяжёлый, горячий, только что из тигля.

Секретарша увидела меня и вдруг смутилась. Первый раз за всё время.

— Ксения, доброе утро… Вы не могли бы подождать? У Давида Аркадьевича сейчас… — она понизила голос, — супруга.

— Конечно, — сказала я.

И села в кресло у стены.

***

Дверь в кабинет была приоткрыта. Совсем чуть-чуть. Ровно настолько, чтобы было слышно.

Сначала его голос. Низкий, ровный. Слов не разобрать.

Потом её смех.

Звонкий, тёплый, рассыпчатый, как жемчуг, который рассыпали по мраморному полу. Красивый смех. Наверное, она его репетировала.

Я сидела и слушала.

Я пришла с доказательствами. С таблицей, в которой его деньги уходят на какую-то «Ласточку». С датами, которые совпадают с её днём рождения и её «отелями». А он там сидит и

развлекает

её.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Что он ей говорит, что она так смеётся?

Я сжала ремень сумки.

Это не ревность, девочки. Даже не думайте. Это профессиональное. Я пришла по делу, а меня заставляют ждать. Вот и всё.

Её смех снова рассыпался за дверью.

Ладно. Может быть, немного

ревность

.

Совсем чуть-чуть.

Но я вам этого не говорила.

***

Дверь открылась.

Она вышла первой.

Высокая. Ещё выше, чем на фото. Длинные ноги в бежевых брюках, кашемировый свитер, волосы цвета платины. Она была из тех женщин, рядом с которыми другие женщины начинают незаметно поправлять причёску.

Я

не стала

поправлять.

В ушах у неё висели золотые веточки с зелёными каплями.

Мои

.

Левая длиннее правой на три листа.

Она увидела меня. Остановилась. И медленно, сверху вниз, от узла на затылке до кед, окинула взглядом. Так же, как когда-то он, в первый день. Видимо, у них это семейное.

— О, — сказала Жанна Ремезова и улыбнулась. — Вы, наверное, ювелир?

— Наверное, — сказала я.

Она посмотрела на мои руки. На короткие ногти. На шрам на запястье.

И улыбнулась ещё шире.

— Как

мило

.

От автора:

Девочки, вот мы и встретились с Жанной лицом к лицу. Точнее, Ксюша встретилась. А я пока держу её за руку, чтобы не вцепилась ????

Как вам Жанна? Делимся первыми впечатлениями ????

До завтра, Ваша Кира ❤️

 

 

Глава 15. Ласточка

 

Лом — обрезки, опилки, крошки драгоценного металла. По отдельности ничего не стоят.

Если собирать год, хватит на кольцо.

Жанна ушла, оставив после себя облако духов.

Сладких, тяжёлых, с чем-то пудровым. Такие духи не пахнут, а

занимают

помещение. Как она сама.

Секретарша кивнула мне на дверь. Я встала, одёрнула рубашку и вошла.

Давид стоял у окна. Обернулся.

— Ксения. Доброе утро.

— Сорок минут, Давид Аркадьевич.

— Двадцать.

— Мне показалось сорок.

Он посмотрел на меня внимательно. Как смотрят на камень, у которого вдруг обнаружился новый цвет под другим светом.

И, по-моему, ему

понравилось

.

***

Я не собиралась спрашивать. Честно. Я шла сюда по делу. С таблицей. С датами. С серьёзным лицом.

— Что такого смешного вы ей рассказывали?

Вот.

Вырвалось

.

Он чуть приподнял бровь.

— Она просила новую машину. Я сказал, что подумаю.

— И это смешно?

— Ей — да.

— Удобно, — сказала я. — Жить с человеком, которого так легко рассмешить.

— А вас?

— Что меня?

— Вас легко рассмешить?

— Меня, Давид Аркадьевич, последние две недели вообще ничего не смешит.

Это была неправда. Меня смешил

он

. Почти каждый раз.

Только я скорее проглотила бы обручальное кольцо, чем ему в этом призналась.

***

Я положила телефон на стол. Экраном вверх.

— Таблица. С ноутбука мужа. Папка называется «ЖР». Переводы на какую-то «Ласточку-Консалт». Даты я сверила со своей описью.

Он взял телефон. Сел. Листал молча.

Я смотрела, как меняется его лицо. Точнее, как оно не меняется. Только на скуле снова дёрнулся желвак. Тот самый, который я видела в первый день, когда он смотрел на мои серьги в ушах своей жены.

Он долистал до двадцать шестого сентября. Остановился.

— День рождения Жанны, — сказал он.

— Я знаю. Я видела пост.

—

Восемь

миллионов в день рождения моей жены. — Он отложил телефон. — Щедрый у вас муж, Ксения.

— За ваш счёт — очень.

Он достал свой телефон, сфотографировал экран моего и кому-то отправил. Напечатал одной рукой, коротко. Я успела увидеть только одно слово: «Пробей».

— Это кому? — спросила я.

— Человеку, который умеет находить то, что спрятано, — сказал он. — Через полчаса будет знать больше, чем мы.

***

Он помолчал. Потом поднял на меня глаза.

— Как вы открыли ноутбук?

— Отпечатком.

— Чьим?

— Его. Он спал на диване. Футбол.

Давид смотрел на меня очень долго. Я выдержала. Я в последнее время много чего выдерживаю.

— Вы взяли руку спящего мужа, — медленно сказал он, — и приложили к ноутбуку.

— Указательный палец. Рука — это было бы слишком.

— Вы понимаете, что было бы, если бы он проснулся?

— Он не проснулся.

—

Ксения

.

Он сказал моё имя так, что я на секунду замолчала. Не громко. Даже тихо. Но так, будто положил тяжёлую ладонь мне на плечо.

— Вы сами сказали: быстрее, — огрызнулась я.

— Я сказал: аккуратно.

— Это было аккуратно. Я пинцетом работаю всю жизнь.

Он встал. Отошёл к окну. Постоял спиной ко мне, глядя на мокрую серую Москву.

— Больше так не делайте, — сказал он стеклу. — Без меня.

***

Без меня

.

Он сказал это и, кажется, сам услышал. Потому что плечи у него на секунду стали другими. Как будто он хотел забрать слово обратно и передумал.

Я тоже услышала.

Не «больше так не делайте». А «без меня».

То есть с ним —

можно

?

Что он собирался делать со мной? Сидеть рядом, пока я держу палец своего мужа? Стоять на стрёме у дивана?

Я представила Давида Ремезова у нас в гостиной. Под футболом. Рядом с храпящим Кириллом. Он бы не поместился. Он бы задел головой

люстру

.

И мне вдруг стало так смешно, что пришлось закусить щёку.

Он обернулся.

— Что?

— Ничего, — сказала я. — Вы же сказали, меня ничего не смешит.

— Это вы сказали.

— Тем более.

Он смотрел на мои губы. Секунду. Может, две. Дольше, чем смотрят на губы человека, с которым обсуждают таблицы.

— Не прячьте, — сказал он.

— Что?

— Улыбку. Вам идёт.

И отвернулся обратно к окну, как будто ничего не говорил.

А я сидела и не знала, куда деть

лицо

.

***

Минут через двадцать в дверь коротко постучали.

И, не дожидаясь ответа, вошёл человек.

Лысый. Коренастый. В костюме, который на нём выглядел как форма. С лицом, на котором ничего не было написано. Вообще ничего. Как на бетонной стене.

— Борис, — сказал Давид. — Моя служба безопасности. Борис, это Ксения.

— Знаю, — сказал Борис.

Я моргнула. Откуда он меня

знает

?

А потом вспомнила. «Я проверил». Конечно. Давид не сам проверял, кто такая жена Дорохова и не врёт ли она. Это был он.

Значит, этот бетонный человек знает про меня всё. Где я живу. Где работаю. Что ношу. Может, даже размер кольца.

Мне захотелось одёрнуть рубашку ещё раз.

***

Борис положил на стол один листок.

— «Ласточка-Консалт», — сказал он ровно. — Учредитель и директор — Сомова Галина Петровна. Шестьдесят один год. Пенсионерка. Город Тольятти.

И замолчал. Больше ничего не добавил. Видимо, считал, что и так всё понятно.

Давид взял листок. И впервые за всё время, что я его знаю, улыбнулся. По-настоящему. Широко. Нехорошо.

Так улыбаются шахматисты, когда противник сделал именно тот ход, которого от него ждали.

— Сомова, — сказал он. — Девичья фамилия Жанны.

Борис кивнул. Он, конечно, знал. Он просто ждал, пока догадается начальник.

И вышел так же, как вошёл. Без единого лишнего звука.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я сначала не поняла.

А потом

поняла

.

***

— Её мама, — сказала я.

— Её мама.

Он сел на край стола. Близко ко мне. Слишком близко для разговора о деньгах. Но я не отодвинулась.

— Смотрите, — сказал он. — У нас брачный контракт. Если я докажу измену, Жанна уходит с тем, с чем пришла. То есть ни с чем. Она это знает. Она его подписала.

— И поэтому…

— Поэтому ей нужны деньги заранее. Свои. Не мои. Чтобы, когда всё вскроется, уйти не с пустыми руками. А ваш муж — мой финансовый директор. Через него идут платежи. Он делает переводы на «консалтинговые услуги». «Ласточка» получает деньги и складывает их на счёт мамы-пенсионерки из Тольятти.

— А мама потом отдаст дочке.

— Мама потом отдаст дочке.

Я смотрела на свой телефон на его столе. На строчки с шестью нулями.

Мой муж не просто спал с чужой женой. Он

воровал

для неё.

И я знала, как он это объясняет себе. Не воровство. Справедливость. Он ведь заслуживает большего. Он всегда так думал.

***

— А ему что? — спросила я. — Кириллу. Что с этого получает он?

— Её, — сказал Давид. — Наверное, думает, что её. И часть денег. А потом, если повезёт, мою компанию. Через неё.

— Он не настолько умный.

— Он нет. — Давид чуть наклонил голову. — А она —

да

.

Я вспомнила её взгляд в приёмной. Сверху вниз, от узла на затылке до кед. И улыбку на моих коротких ногтях.

Да. Она —

да

.

***

Он вернул мне телефон. Пальцы не соприкоснулись. Он держал телефон за край.

Как я в воскресенье папку.

Мы оба это заметили. Мы оба

промолчали

.

Я пошла к двери.

— Ксения.

Я обернулась.

— В пятницу ужин с партнёрами. В «Белуге», в восемь.

— Поздравляю.

— Жанна попросила пригласить Дороховых.

Я так и

застыла

с рукой на дверной ручке.

— Зачем?

Он посмотрел на меня. Спокойно. Без улыбки.

— Сказала, что хочет посмотреть на ювелира

поближе

.

Я открыла дверь.

— И, Ксения.

— Что ещё?

— Наденьте тёмно-синее.

Я обернулась. Он стоял у стола и смотрел на меня так, будто сказал что-то про погоду.

Тёмно-синее платье. Я была в нём ровно один раз. В первый день. Когда он не предложил мне сесть и выставил через десять минут.

Он

запомнил

.

— Это пожелание заказчика? — спросила я.

— Это просьба, — сказал он.

От автора:

Девочки, мама-пенсионерка из Тольятти с минимум восемью миллионами на счету — это, конечно, сильно ????

А в пятницу ужин. Вчетвером. За одним столом.

Ставим попкорн? ????

Жду вас завтра, ваша Кира ❤️

 

 

Глава 16. Чужие серьги

 

Экспертиза — проверка подлинности. Ювелир смотрит не на блеск. Блестит и подделка.

Он смотрит, как изделие ведёт себя под нагрузкой.

Вопрос к залу.

Сколько времени нужно взрослой, умной, состоявшейся женщине, чтобы выбрать платье на ужин?

Правильный ответ: полчаса. Если она при этом стоит перед шкафом и злится.

На кровати уже лежали чёрное, бежевое и серое.

Чёрное слишком траурное. Хотя, если подумать, повод подходящий.

Бежевое из серии «я здесь для интерьера, не обращайте внимания».

Серое… Клянусь вам, я не помню, зачем его купила. Видимо, в тот день у меня тоже было настроение «не обращайте внимания».

Тёмно-синее висело в самом углу. И смотрело на меня. Платья умеют

смотреть

, если вы не знали.

***

Я сняла его с вешалки и сразу объяснилась. С вами, не с собой.

Это не потому, что он попросил. Ясно?

Просто это моё самое красивое платье. Закрытые плечи, открытая спина, ткань, которая течёт, а не висит. В нём я похожа на женщину, которая точно знает себе цену.

А мне сегодня очень надо быть на неё похожей.

То, что один человек в понедельник у себя в кабинете сказал «наденьте тёмно-синее», это совпадение.

Совпадения случаются.

Я в них не верю. Но они случаются.

***

Кирилл заглянул в спальню, уже в пиджаке. От него пахло парфюмом.

Новым

парфюмом. Я такой не дарила.

— Ты в этом?

— В этом.

— Оно какое-то строгое.

Опять.

— Это ужин с партнёрами, — сказала я, — а не выпускной.

— Ну да, — он посмотрел на часы. — Машина через десять минут. Не копайся.

И ушёл.

А я осталась перед зеркалом и поймала себя на том, что улыбаюсь.

Строгое, значит.

Ладно. Посмотрим, кому сегодня будет

строго

.

***

«Белуга» встретила нас тёмным деревом, хрусталём и тем особым шёпотом дорогих ресторанов, в котором даже вилки звенят вполголоса.

Длинный стол на десять персон. Белая скатерть до пола. Свечи. Карточки с именами на плотной бумаге, с тиснением.

Угадайте, кто занимался карточками.

Правильно. Хозяйка вечера.

Жанна стояла у стола в чём-то кремовом, обтягивающем и очень уверенном в себе. Расцеловала воздух у моих щёк. От неё пахло тем же, чем от моего мужа.

Ну, почти тем же. Женская версия.

Комплект

.

— Ксения, какая вы сегодня элегантная, — пропела она.

Перевожу с женского на русский: «скучно оделась». Кирилл сказал то же самое час назад. Только без перевода.

***

Рассадка оказалась по всем правилам.

Есть такой старый добрый этикет: супругов за столом разводят. Хозяин сажает справа от себя чужую жену, хозяйка — чужого мужа.

Чтобы гости знакомились, общались и не сидели весь вечер, уткнувшись в собственную вторую половину.

Хозяева садятся друг напротив друга, в центре.

Итого: Давид в центре стола, я справа от него.

Жанна напротив Давида. Мой муж справа от неё.

Всё прилично. Всё по правилам. Ни одна свекровь не придерётся.

Удобный этикет. Особенно для

некоторых

.

***

Давид отодвинул для меня стул. Как положено хозяину.

— Добрый вечер, Ксения Викторовна.

— Добрый вечер, Давид Аркадьевич.

Официально, как на подписании договора. Меня даже немного отпустило.

Я, знаете ли, весь день репетировала это «добрый вечер» и боялась, что голос дрогнет.

Не дрогнул. Молодец я.

А потом я села, расправила салфетку на коленях и поняла, что весь этот вечер буду сидеть очень близко к человеку, о котором последнюю неделю стараюсь не думать.

Стараюсь

— ключевое слово.

***

Первые полчаса прошли культурно.

Устрицы. Шампанское. Тост за партнёрство, за общие цели, за прекрасных дам.

Шмелёв, грузный партнёр с другого края стола, рассказал анекдот про налоговую, все посмеялись. Его жена Лариса, яркая блондинка с голосом радиоведущей, рассказала, как они летали на Мальдивы, и все тоже посмеялись, хотя смешного там не было.

Кирилл сидел наискосок от меня, через стол. Улыбался. Подливал Жанне вино.

Заботливый

.

Мне он последний раз подливал вино… Не помню.

Давид почти не говорил. Ел, слушал, кивал в нужных местах. Хозяин вечера с лицом человека, который пересчитывает в уме чужие ошибки.

***

Я потянулась за бокалом и задела локтем салфетку. Она соскользнула с колен.

Я наклонилась её поднять.

И увидела.

Под столом, под белой скатертью до пола, в мягком полумраке, стояла кремовая лодочка на шпильке. С красной подошвой.

Стояла на чёрном мужском ботинке.

На ботинке, который я сама покупала в прошлом марте. Потому что у Кирилла сорок четвёртый с широкой колодкой, и найти ему нормальную обувь — отдельный квест.

Лодочка медленно погладила ботинок носком. Вверх. Вниз.

Ботинок не

возражал

.

***

Я взяла салфетку. Выпрямилась. Положила её на колени и разгладила ладонью.

И улыбнулась.

Девочки, я не знаю, как я это сделала. Правда не знаю. Внутри у меня в этот момент кто-то бил посуду. Много посуды. Сервизами.

А снаружи я улыбалась, как на рекламе зубной пасты.

Давид посмотрел на меня. Один раз. Коротко.

И всё понял. Я видела, как он понял. Не по моему лицу, нет. По тому, какое оно было ровное.

Он наклонился ко мне, будто чтобы передать солонку, и сказал очень тихо, почти не разжимая губ:

— Улыбайтесь. Вы ему ещё

нужны

.

Я улыбнулась шире.

— Спасибо, — сказала я вслух. — Соль — это как раз то, чего мне не хватало.

***

Он хмыкнул.

А потом под столом его колено коснулось моего.

И вот тут, девочки, мне нужна пауза.

Потому что это было не «коснулось». Это было как схватиться за провод, на котором кто-то забыл написать «не влезай, убьёт».

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Короткий, сухой разряд — от колена вверх, по бедру, под рёбра, куда-то в затылок.

Через капрон. Через ткань его брюк. Через весь этот проклятый вечер.

Я на секунду забыла, как держать вилку.

Он его не убрал.

Я сидела и ждала, что он сейчас отодвинется. Случайность, тесный стол, всякое бывает.

Он не

отодвинулся

.

Колено было тёплым. Тяжёлым. Спокойным. Как будто оно там и должно быть.

И я тоже не отодвинулась.

Знаю. Знаю! Не надо мне писать в комментариях. Я сама всё про себя знаю.

Но вы попробуйте сидеть напротив мужа, у которого под столом чужая туфля гладит ботинок, и отодвинуть единственное колено в этом ресторане, которое на вашей стороне.

***

Подали горячее. Мне палтус, Давиду мясо с кровью. Кто бы сомневался.

Я почти успокоилась.

И тут Лариса, жена Шмелёва, прищурилась через стол и воскликнула на весь зал:

— Жанночка, какие серьги! Я весь вечер смотрю! Где брали?

Я подняла глаза. Лучше бы не поднимала.

Золотые веточки. Капли цаворита. Левая длиннее правой на три листа.

Жанна тронула серьгу пальцами и рассмеялась.

— Подарок. От поклонника.

И кокетливо кивнула через стол на Давида.

Все засмеялись. Шмелёв погрозил Давиду пальцем: балуешь, мол, жену.

А Кирилл подавился вином. Закашлялся, покраснел. Жанна заботливо постучала его по спине.

Я сидела и улыбалась.

Колено Давида под столом прижалось к моему. Плотнее. Коротко.

Держись

.

И снова прошило током. Только теперь иначе. Как будто меня заземлили. Как будто всё это время я висела в воздухе, а теперь появилась точка опоры. Одна. Под столом. Тёплая.

Держусь

, мысленно ответила я.

***

— Ксения! — Лариса хлопнула в ладоши. — Вы же у нас ювелир! Ну-ка, оцените. Хорошая работа или Жанночку надули?

Жанна повернулась к свету. Медленно отвела волосы от уха. Ей нравилось.

И я, при своём муже, при всём столе, стала оценивать собственные серьги в ушах его любовницы.

Голос не дрогнул. Он звучал так, как звучит с клиентами. Спокойно. Немного скучно.

— Хорошая работа. Цаворит чистый, закрепка аккуратная.

Пауза.

— Видно, что мастер

старался

.

Кирилл побледнел. В глазах одно: она поняла? Она знает?

А я уже кивнула Ларисе: не надули, всё честно.

И Кирилл выдохнул. Плечи опустились, рука потянулась к бокалу. Не поняла. Обошлось.

Вот это, девочки, было больнее всего. Не туфля. Не серьги.

Вот этот

выдох

.

Жанна смотрела на меня чуть дольше, чем нужно.

— Вы разбираетесь, — сказала она.

— Немного, — ответила я.

И отрезала кусочек палтуса.

Под нагрузкой я выдержала. Проба

подлинная

.

***

Только пальцы под столом всё-таки дрожали. Я сжала их в кулак, чтобы никто не видел.

Никто и не видел.

Кроме одного человека.

Его ладонь легла поверх моего кулака. Под скатертью. Тяжёлая, тёплая, спокойная. Накрыла целиком, как накрывают ладонью свечу, чтобы не задуло.

Он не сжимал. Не гладил. Просто держал.

А сам в это время отвечал что-то Шмелёву через весь стол и даже улыбался.

Секунд десять. Может, пятнадцать.

Потом убрал.

Пальцы у меня больше не

дрожали

.

Колено Давида оставалось рядом до самого десерта.

***

Разъезжались около одиннадцати.

Кирилл ушёл на улицу ловить такси: в пятницу вечером у «Белуги» его не дождёшься.

Жанна отправилась в дамскую комнату «попудрить носик».

Гости толпились у выхода, Шмелёв громко прощался со всеми по третьему кругу.

Я стояла у гардероба и ждала своё пальто.

Пальто мне подал не гардеробщик.

Давид держал его так, чтобы я могла просто шагнуть назад и продеть руки в рукава. Я шагнула. Продела.

Он поправил воротник.

И его пальцы на секунду коснулись моей шеи. Сзади, там, где кончаются волосы. Голая кожа.

Секунда. Даже меньше.

Мне показалось, что лампы в гардеробе мигнули. Честное слово. Хотя, скорее всего, мигнула

я

.

Он наклонился. Совсем близко, к самому уху, так, что я почувствовала его дыхание раньше, чем услышала слова.

— Тёмно-синее, — сказал он тихо. — Спасибо.

И отошёл. Кивнул кому-то из гостей. Пожал руку Шмелёву. Хозяин вечера, всё как положено.

А я стояла, застёгивала пуговицы и не попадала в петли.

Это не потому, что он попросил.

Я же вам говорила.

Говорила

ведь

?

От автора:

Я эту главу писала и сама сидела с прямой спиной, как Ксюша. До сих пор плечи болят ????

Колено, ладонь, «тёмно-синее, спасибо»… Девочки, держитесь там!

Целую, Ваша Кира ❤️

 

 

Глава 17. Правило

 

Давид

Жанна болтала всю дорогу.

Про Ларису, которая опять рассказывала про Мальдивы. Про её платье, которое ей не идёт. Про устриц, которые были «так себе, в прошлый раз лучше».

— А твой финансовый директор так смешно подавился, — сказала она и засмеялась. — Бедненький.

Я смотрел на дорогу.

Я тоже видел туфлю.

Ксения уронила салфетку, наклонилась, выпрямилась. С лицом, ровным, как полированная плита. Я знаю такие лица. Так выглядят люди за секунду до того, как подписать что-то, что им очень не нравится.

Я наклонился следом. Будто поправить брючину.

Кремовая лодочка на чёрном ботинке.

Моя жена весь ужин гладила под столом человека, который ворует мои деньги. А я сидел напротив них и улыбался.

***

— Ты чего молчишь? — спросила Жанна.

— Устал.

— Ты всегда

устал

.

Она отвернулась к окну и достала телефон. Экран осветил её лицо снизу. Она улыбнулась кому-то. Не мне.

Я знал

кому

.

Четыре года я считал, что это удобно. Красивая женщина рядом. Не задаёт лишних вопросов. Не требует того, чего у меня нет. Мы оба знали, на что подписались.

Я просто не думал, что она подпишется ещё и на моего финансового директора.

***

У подъезда я не стал глушить мотор.

— Мне в офис. Документы.

— Сейчас? В полночь?

— Сейчас.

Она пожала плечами. Даже не стала спорить. Поцеловала меня в щёку, мимо, в воздух, и ушла, цокая каблуками.

Кремовыми.

Я смотрел, как за ней закрывается стеклянная дверь. И не почувствовал

ничего

.

Это было даже

интересно

.

Четыре года рядом. Общая кровать, общие приёмы, общая фамилия. И ничего. Как будто закрылась дверь в чужой кабинет.

***

Ночью башня пустая.

Охрана на входе, свет на этаже включается по одной секции, пока идёшь. Мой кабинет в конце. Стекло от пола до потолка, внизу вся Москва в огнях.

Я не пью. Почти. Бутылка виски стоит в шкафу для партнёров, которые без этого не подписывают.

Я налил себе. Сел. Не включил свет.

Выпил.

Налил ещё.

И попытался понять, что меня так взбесило.

***

Не Жанна.

Жанну я вычеркнул в тот вторник, когда она вышла к завтраку в чужих серьгах. Дальше с ней работают юристы.

Не Дорохов.

Дорохов — бухгалтерская ошибка. Неприятная, дорогая, но поправимая. Борис уже поправляет.

Тогда

что

?

Я сидел в темноте и честно перебирал. Как Борис перебирает платёжки. По строчке.

И дошёл до того места, которое меня взбесило.

***

Она улыбалась.

Её муж в двух метрах от неё играл ногами с моей женой. А она улыбалась. Ровно, вежливо, как на рекламе.

И я видел, чего ей это стоит. Видел по тому, как она держала вилку. По тому, как разглаживала салфетку на коленях, слишком долго, слишком ровно.

А я ничего не мог сделать.

Ничего

.

Только колено.

Я, который построил компанию из одного склада и двух грузовиков. Который увольнял людей одним звонком. Который ни разу в жизни не сидел за столом, где ему было что-то нельзя.

Я сидел рядом с ней и мог только прижать колено.

И подать соль.

***

А потом эта дура Лариса с её «оцените».

И Ксения повернулась к моей жене. Посмотрела на свою работу у неё в ушах. И сказала своим скучным голосом: «Видно, что мастер старался».

Мне захотелось встать.

Взять её за руку. Вывести из-за стола. Из ресторана. Из этого вечера, из её квартиры в Хамовниках, из её брака, из всего.

Я не

встал

.

Я положил ладонь ей на кулак под скатертью и улыбался Шмелёву.

А её пальцы под моей ладонью дрожали. Мелко-мелко. Как у человека, который очень долго держал что-то тяжёлое и наконец разрешил себе устать.

И перестали дрожать.

Мне хотелось думать, что из-за

меня

.

***

Я допил второй стакан.

«Моё не трогают».

Я всю жизнь так жил. Это правило. Оно работало с компанией, с людьми, с Жанной.

А сегодня сидел и понял, что правило сместилось.

Мне

плевать

, кто трогает Жанну.

Мне не плевать, кто сидит рядом с Ксенией. Кто подливает ей вино. Кто целует её в висок. Кто сегодня поедет с ней домой в одном такси.

***

Сейчас они едут домой.

Я посмотрел на часы. Без двадцати час. Уже доехали.

Он, наверное, расслабился. Выпил лишнего после того, как подавился. Решил, что вечер удался: жена ничего не поняла, любовница рядом посидела, шеф подливал.

Он сейчас разувается в прихожей. В тех самых ботинках.

А она снимает пальто. То, которое я ей подал. И, может быть, он помогает ей расстегнуть платье. Там на шее одна-единственная пуговица, я заметил. Одна.

Стакан в руке хрустнул.

Я поставил его на стол. Посмотрел. Цел. Хороший хрусталь, партнёрский, выдержал.

Чего не скажешь

обо мне

.

***

А она не моя.

Она даже не в моём вкусе. Я это себе говорил. Дважды. Для надёжности.

Тёмно-синее. Голая спина, когда она наклонилась за салфеткой.

Шея под воротником пальто.

Пуговицы, в которые она не попадала.

Не в моём вкусе.

— Да ни

хрена

, — сказал я пустому кабинету.

***

Телефон лежал на столе.

Я сам ей запретил звонки. Сам сказал: никаких сообщений, никаких звонков на ваш номер. Ваш муж умеет читать то, что ему не показывают.

Правильное правило. Разумное.

Я его

придумал

.

Я взял телефон.

Номер мастерской был сохранён как «К.Д.». Её мобильный — тоже.

Борис принёс его ещё в первую неделю, вместе со всем остальным. Я его ни разу не набирал.

Час ночи. Пятница. Она дома. Он, наверное, рядом.

Я знал всё это.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я нажал

вызов

.

***

Гудок.

Второй.

Третий.

Положи трубку. Положи. Ещё не

поздно

.

— Алло? — шёпотом.

От автора:

Девочки, у Давида Аркадьевича, оказывается, тоже есть правила. Были ????

Что ему сейчас скажет Ксюша — завтра.

Целую, ваша Кира ❤️

 

 

Глава 18. Вода

 

Отжиг — металл нагревают и дают ему медленно остыть.

Чтобы снять напряжение. Если остудить резко — треснет.

В такси Кирилл положил руку мне на колено.

На

то самое

колено.

Он был навеселе и очень доволен собой. Вечер удался. Шеф улыбался, любовница сидела рядом, а жена ничего не поняла. Даже серьги похвалила.

— Ты у меня молодец, котёнок, — сказал он. — Лариса от тебя в восторге.

Его ладонь лежала у меня на колене, тёплая и влажная. А я сидела и чувствовала, как по коже ползёт что-то холодное. От колена вверх. Тем же путём, каким час назад шёл ток.

Только теперь это был не ток. Что-то липкое и холодное, как мокрая

губка

.

Я аккуратно переложила его руку обратно ему на брюки. Как кладут на место чужую вещь.

Он не заметил. Он смотрел в телефон. И

улыбался

.

***

Дома я сразу ушла в ванную.

— Смою макияж, — сказала я.

— Давай быстрее, — сказал Кирилл из спальни. Тем голосом, которым он говорит «давай наверстаем».

Я закрыла дверь на защёлку.

И включила воду. Сильно. В раковину и в ванну, обе.

Пусть шумит. Пусть он слушает этот шум, ждёт, зевает и засыпает. Он всегда засыпает, если ждать дольше десяти минут. Я знаю. Я

проверяла

.

Я села на край ванны. В тёмно-синем.

И поняла, что не могу его снять.

Глупо, да? Просто платье. Пуговица на шее, и всё. Одно движение.

А я сидела и не могла поднять руку.

Потому что тогда этот вечер

закончится

.

***

Телефон зажужжал в сумочке.

Я вздрогнула так, что чуть не свалилась в ванну.

Номер незнакомый. Без имени.

Час ночи. Пятница.

Я смотрела на экран. Он жужжал. Второй раз. Третий.

Я нажала «ответить», не знаю почему.

— Алло? — шёпотом.

Тишина. Только дыхание. Тяжёлое, медленное.

А потом:

— Это я.

Два слова. И мне не надо было спрашивать

кто

.

***

— Вы с ума сошли, — зашипела я в трубку. — Вы же сами сказали. Никаких звонков. Он умеет читать то, что ему не показывают. Это ваши слова!

— Я знаю, — сказал он. — Я это правило

придумал

.

Голос был другой. Не тот, что в кабинете. Не ровный, не гладкий. Тяжелее. Медленнее. Как будто каждое слово он сначала взвешивал, а потом всё равно отпускал, не дождавшись конца взвешивания.

— Вы пьяны, — сказала я.

— Немного.

— Вы где?

— В офисе. Один. — Пауза. — Тут виски для партнёров. Я его не пью. Обычно.

Я прижала телефон к уху сильнее. За дверью было тихо. Вода шумела.

— Давид Аркадьевич, положите трубку.

— Сейчас.

Он не

положил

.

***

— Знаете, что самое мерзкое? — сказал он вдруг.

Я молчала.

— Не то, что она его трогала. Мне плевать, кого она трогает. А то, что я сидел напротив них и улыбался. Весь вечер. — Он то ли засмеялся, то ли выдохнул. — Я построил компанию с нуля, Ксения. Я увольнял людей одним звонком. А сегодня всё, что я мог, это сидеть рядом с вами и

молчать

.

— И колено, — сказала я. Сама не знаю зачем.

Пауза.

— И колено, — согласился он тихо.

Я сидела на краю ванны и слушала его. И это было самое странное. Я впервые слышала его таким. Без брони. Без «Давида Аркадьевича». Просто усталый мужчина в пустом кабинете в час ночи, которому некому сказать, что ему плохо.

Кроме

меня

.

Почему-то кроме меня.

***

— Вы где? — спросил он.

— Дома.

— Где именно?

Я помолчала.

— В ванной.

Тишина. Очень долгая. Я слышала, как он дышит. Как там, у него, что-то звякнуло: стакан о стол.

— Вода шумит, — сказал он.

— Чтобы он не слышал.

— А он рядом?

— За стеной. Ждёт.

Пауза. И когда он заговорил снова, голос стал совсем низким.

— Ты ещё в нём?

На «ты». Он сказал мне «ты».

— В чём? — спросила я. Хотя знала.

— В тёмно-синем.

— Да, — сказала я. Еле слышно.

Он выдохнул. Медленно, так, что я услышала это через весь город.

***

— Знаешь, о чём я думал весь вечер?

— Не надо.

— О пуговице. — Он будто не слышал. — На шее. Одна. Я заметил её, когда подавал тебе пальто. Подумал: какая маленькая. Такую нельзя расстёгивать быстро.

— Давид Аркадьевич…

— Я бы расстёгивал её очень долго. Ты бы успела сказать «не надо» раз десять.

Я закрыла глаза.

Пальцы сами нашли пуговицу у меня на шее. Я её не расстёгивала. Просто держала. Как будто проверяла, на месте ли она ещё.

— И что бы вы сделали? — Я не знаю, кто это спросил.

Точно не я.

— Не послушал бы.

Я протянула руку и сделала воду сильнее. Холоднее. Чтобы шумела громче.

— А потом спина, — сказал он. — Ты весь вечер держала её так прямо, что мне хотелось положить на неё ладонь. Между лопаток. И вести вниз. Медленно. Пока ты не перестанешь держать её прямо и не начнёшь дрожать в моих руках.

***

Я сидела на краю ванны, и мне было жарко. Так жарко, что холодная вода в раковине казалась кипятком.

— Я бы прижал тебя спиной к двери вашей ванной, — сказал он тихо. — За которой он ждёт.

Я перестала слышать воду.

— И начал бы с шеи. С того места под ухом, которое ты прячешь. Думаешь, я не заметил? Ты весь вечер его прятала.

Я прятала. Я и сейчас прижала к нему плечо. Как будто он мог увидеть.

— А тебе пришлось бы молчать. Всё время. Ни звука, Ксения. Он же за стеной.

Пауза. Я слышала, как он дышит. Тяжело. Так же, как я.

— Ты бы не смогла, — сказал он. — Я знаю. Поэтому я закрыл бы тебе рот ладонью. И ты бы кусала её. Чтобы было

тихо

.

Я вцепилась пальцами в край ванны.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

***

— Дыши, Ксения.

— Дышу.

Я не дышала.

Я

задыхалась

.

Я прижалась лбом к холодному кафелю.

— А потом, когда ты уже не смогла бы стоять, я бы…

— Давид, — сказала я. Без отчества. В первый раз. —

Хватит

.

Он замолчал.

Секунду. Две.

— Повтори, — сказал он.

— Что?

— Имя.

Я не повторила. Я сидела, прижавшись лбом к кафелю, и слушала, как он дышит на том конце.

— Иди ложись, — сказал он хрипло. — И думай обо мне.

И положил трубку.

Первым.

***

Я сидела и смотрела на погасший экран.

Да как он

посмел

.

Пьяный. В час ночи. После своего же правила. Позвонил чужой жене и рассказывал ей про пуговицы.

Человек, который говорил мне «вы мне льстите, предполагая, что я этого захочу».

Захотел

, значит.

Я злилась на него так, что тряслись руки.

А ещё больше — на себя.

Потому что я могла положить трубку. На первой минуте. На второй. На словах про пуговицу. В любой момент.

И не

положила

.

***

Когда я вышла из ванной, Кирилл уже храпел.

Не дождался. Я же говорила: десять минут.

Я легла на самый край. Подальше. Так, чтобы ни одной клеткой его не касаться.

В темноте. В тишине. С его храпом за спиной.

«Думай обо мне».

Я не собиралась.

Девочки, честное слово, не

собиралась

.

Я пролежала так до трёх. Глядя в темноту. С закрытыми глазами. С открытыми.

И думала.

Догадайтесь, о

ком

.

***

Утром в субботу телефон снова зажужжал.

Тот же номер. Восемь утра.

Одно слово.

«Извините».

Я смотрела на него и не знала, что ответить. Через минуту пришло второе.

«Нет. Не извиняюсь».

Я положила телефон экраном вниз.

Как Кирилл.

И

улыбнулась

.

От автора:

Девочки, у Давида Аркадьевича закончились правила, а у Ксюши — отчества ????

«Извините». «Нет. Не извиняюсь». Вы бы ответили?

До завтра, ваша Кира ❤️

 

 

Глава 19. Трезвый

 

Холодная ковка — металл не нагревают, а сразу бьют молотком. Получается жёстче.

И честнее: нет огня, на который можно всё списать.

В субботу Кирилл проснулся в одиннадцать, с больной головой и в прекрасном настроении.

— Хороший вечер был, да, котёнок?

— Отличный, — сказала я и поставила перед ним кофе.

Он пил кофе и листал телефон. Я жарила ему яичницу. Три яйца, сыр, помидоры. Как он любит.

Мой телефон лежал на подоконнике.

Экраном

вниз

.

Я заметила это, только когда потянулась за солью. И у меня внутри всё сжалось. Потому что я сама так положила. Не задумываясь. Рука сделала это за меня.

Как у него.

Девочки, это было самое противное открытие за всю неделю. Не туфля под столом. Не выдох.

А то, что я начала класть телефон, как

Кирилл

.

***

Вечером, когда он ушёл в душ, я открыла список вызовов.

Пятница, час ноль семь. Незнакомый номер. Девять минут сорок секунд.

Девять минут. Мне казалось, это длилось

час

. Или наоборот

всего минуту

. Но точно не девять.

Я смотрела на эту строчку очень долго. А потом нажала «удалить».

И мне стало так стыдно, что пришлось сесть на край кровати.

Не за звонок. За то, что я его

прячу

. Удаляю. Как он удаляет свои «Жду. Ж.».

Я сидела и думала: вот так, значит, это начинается. Сначала кладёшь телефон экраном вниз. Потом чистишь вызовы. А потом в один прекрасный день стоишь в голубой рубашке у барной стойки и пишешь жене «люблю».

Нет.

Я не он. Я ни с кем не сплю. Я собираю доказательства. Это

разное

.

Просто иногда эти доказательства звонят мне в час ночи и рассказывают про пуговицы.

***

В понедельник в мастерской Тома посмотрела на меня один раз и отложила паяльник.

— Шеф, вы не спали.

— Спала.

— Не беременны, я уже поняла. Не заболели. — Она прищурилась. — Что случилось?

— Ничего.

— Шеф. У вас пуговица на рубашке застёгнута не на ту петлю.

Я опустила глаза. Застёгнута. Не на ту. Самая верхняя.

Я

перестегнула

.

Тома ничего не сказала. Вообще ничего, что для неё рекорд.

Просто снова взяла паяльник и начала паять с таким мрачным и понимающим лицом, что лучше бы она что-нибудь сказала.

***

К двенадцати я поехала в башню.

Повод был. Законный, официальный, с печатью: финальные эскизы перстней. Он сам выбрал два варианта, я довела, правление ждёт.

Заказчик и ювелир. Ничего странного.

А позвонить или написать я ему не могла. Сам запретил. Так что все претензии к нему тоже только

лично

.

Эскизы лежали в папке.

А в голове лежала речь. Готовая. Я сочиняла её два дня, пока жарила яичницу, пока стояла в душе, пока лежала ночью на краю кровати.

Пункт первый: никаких звонков. Это опасно.

Пункт второй: это непрофессионально.

Пункт третий: то, что было в пятницу, не повторится. Никогда. Мы взрослые люди, у нас общее дело, и…

— Ксения. Доброе утро.

Он встал, когда я вошла.

Трезвый. Гладкий. В тёмно-сером костюме, в белой рубашке, выбритый. Такой, будто в пятницу ночью никакого виски не было, никакой ванной не было, никакой пуговицы не было.

И «вы». Он снова сказал мне

«вы»

.

Я открыла рот. Пункт первый.

И

забыла

, что там было.

***

— Никаких звонков, — сказала я наконец. — Вы сами это придумали.

— Да.

— Это опасно.

— Да.

— Это непрофессионально.

— Безусловно.

— И то, что было в пятницу…

Я замолчала. Он ждал.

— Вы были пьяны, — сказала я.

— Был.

Я выдохнула. Ну вот. Сейчас он скажет, что был пьян, что ничего не помнит, что просит прощения. И мы сделаем вид, что ничего не было. И будем дальше спокойно работать.

— Я был пьян, — повторил он. — Но не настолько, чтобы

врать

.

***

У меня пересохло во рту.

— То есть, — медленно сказала я, — вы бы повторили?

Он обошёл стол. Остановился. Не близко. На расстоянии вытянутой руки. Ровно на таком, чтобы было понятно: он его соблюдает.

Специально

.

— Трезвым? — переспросил он.

— Трезвым.

— Не по

телефону

.

Ой девочки...

Я стояла посреди его кабинета и не знала, куда деть руки. Сумку. Себя.

— Это недопустимо, — сказала я. Голос вышел так себе.

— Согласен.

— Между нами ничего не будет. Это было моё условие.

— Я помню.

— И вы сказали, что я вам льщу.

— Сказал.

— И?

— Это была самая глупая фраза, которую я говорил в своей жизни.

Он сказал это спокойно. Как цифру в отчёте.

И я поняла, что проиграла этот разговор. Хотя он только что признал, что был неправ.

Как он это делает?

***

Мы вышли из кабинета вместе. Ему нужно было вниз, на встречу. Мне — домой, придумывать новую речь.

В лифте сначала были только мы. Зеркальные стены, тишина, сорок второй этаж.

Он стоял у одной стены. Я у другой.

Я смотрела на цифры. Он смотрел на меня. Я это чувствовала затылком.

Тридцать пять. Двадцать восемь. Двадцать.

На четырнадцатом двери открылись, и в лифт хлынула толпа. Обеденный перерыв. Менеджеры, айтишники, девочки с бейджами и стаканами кофе. Человек пятнадцать.

Меня оттеснили. Ещё. И ещё.

Пока я не упёрлась спиной в него.

***

Он не отодвинулся. Некуда было.

Я тоже.

Его подбородок оказался прямо над моей макушкой. Его рука легла на поручень у меня за спиной, у самой талии.

Не на меня. На поручень. Но так близко, что я чувствовала тепло его ладони через рубашку.

Кто-то впереди громко рассказывал про отчёт. Кто-то смеялся. Пахло кофе и чужими духами.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

А я слышала только одно.

Его

дыхание

. У себя в волосах.

Медленное. Ровное. Тёплое.

Тринадцать. Двенадцать. Одиннадцать.

Лифт качнулся, и меня чуть подбросило назад. Прямо в него. Плотнее.

Его ладонь на поручне сжалась. Я этого не видела. Я это

почувствовала

.

Десять. Девять.

Он наклонился. Совсем чуть-чуть. Так, что его губы почти коснулись моего виска. Почти.

— Дыши, Ксения, — сказал он едва слышно.

Ровно так же, как в

пятницу

.

Восемь. Семь.

Я не дышала до самого

первого

этажа.

***

На улице я чуть не упала с крыльца. Он поймал меня за локоть. Тут же отпустил.

— Кстати, — сказал он ровно. Голосом человека, который полминуты назад

не

дышал мне в висок. — Борис кое-что нашёл.

— Что? — Голос у меня был хриплый.

— В четверг у вашего мужа в рабочем календаре «аудит в Казани». На два дня.

— Он мне ещё не говорил.

— Скажет. — Давид чуть сощурился на серое небо. — А у Жанны в четверг «поездка к маме».

К маме-пенсионерке с восемью миллионами.

— Билетов нет, — продолжил он. — Ни у того, ни у другого. Ни в Казань, ни к маме.

— А что есть?

— Бронь. Отель на Пресне. Номер на двоих. С четверга на пятницу.

Он посмотрел на меня и спросил то, чего я не ожидала:

— Хотите

посмотреть

?

От автора:

Девочки, лифт с четырнадцатого этажа — это я бы на месте Ксюши тоже не дышала ????

А в четверг… отель на Пресне. Едем смотреть?

Целую, ваша Кира ❤️

 

 

Глава 20. Седьмой этаж

 

Окисление — когда металл темнеет от воздуха. Медленно, незаметно, годами. А потом смотришь на свою вещь и не узнаёшь.

В среду вечером Кирилл сказал мне про Казань.

Подробно. Рейс в четверг вечером, в девять, поэтому сумку он возьмёт с собой на работу и поедет в аэропорт прямо из офиса.

С названием гостиницы, которую ему «забронировала бухгалтерия». С жалобами на то, что аудиторы там звери. С обещанием привезти мне чак-чак.

Я кивала и думала: какой же он аккуратный. Всё продумал. Даже чак-чак.

Интересно, где он его купит. На Пресне, наверное, в «Азбуке вкуса».

— Не скучай, котёнок, — сказал он в четверг утром, закинул сумку на плечо и поцеловал меня в висок.

Я

не скучала

.

Я весь день считала часы.

***

Давид забрал меня в половине восьмого. Не у дома, конечно. В переулке за мастерской.

Чёрная машина. Без водителя. Он сам за рулём.

Я села рядом и пристегнулась. Он посмотрел на меня.

— Вы уверены?

— Нет, — сказала я. — Поехали.

Мы ехали молча. Мимо мокрых огней, мимо витрин. Он вёл машину так же, как разговаривает: ровно, без единого лишнего движения.

Я смотрела на его руки на руле.

Это уже, кажется,

диагноз

.

***

Отель стоял в глубине двора. Стекло, бетон, швейцар у входа. Из тех отелей, куда приезжают не туристы, а люди, которым нужен номер на одну ночь и тишина.

Давид встал напротив, через дорогу. В тени, под голыми липами. Заглушил мотор.

— Номер семьсот двенадцать, — сказал он. — Седьмой этаж. Окна во двор, на нашу сторону. Третье и четвёртое справа.

Я даже не спрашивала, откуда он знает.

Борис. Конечно.

— А если нас увидят?

— Тонировка, — сказал он. — И мы далеко. А они смотреть по сторонам вряд ли будут.

Мы сидели в темноте. Пахло кожей салона и немного им.

Восемь ноль пять.

Восемь двенадцать.

В восемь семнадцать к отелю подъехало такси.

***

Он вышел первым.

С дорожной сумкой. Той самой, которую я собирала ему в каждую командировку.

Он огляделся. Быстро, по-воровски. И вошёл.

Я сидела и смотрела на вращающуюся дверь, которая крутилась уже пустая.

Странно. Я думала, будет

больнее

.

А больно не было. Было как в мастерской, когда смотришь на изделие под лупой и наконец видишь трещину, которую искал. Облегчение. Вот она. Не показалось.

В восемь пятьдесят две подъехало второе такси.

Высокая. Тёмные очки. Хотя на улице ночь. Волосы под платком.

Она не огляделась. Она вошла так, будто это её отель.

Через шесть минут на седьмом этаже, в третьем и четвёртом окне справа, зажёгся свет.

***

Я смотрела на это окно.

Тёплый, жёлтый свет. Шторы не задёрнуты. Тени не видно. Просто свет.

Самый обычный свет в окне. В Москве таких миллион.

— Ксения, — сказал Давид.

Я не повернулась.

— Борис вчера восстановил часть их переписки. Старой. Летней. — Он помолчал. — Я долго думал, показывать вам или нет.

— Показывайте.

Он протянул мне телефон.

Скриншот. Переписка. Её имя сверху — «Ж.».

Сначала его сообщение. Фотография. Мои серьги на моём бархате, под моей лампой. Я узнала даже царапину на подставке. И подпись: «Жена доделала. Нравится?»

Ниже её ответ:

«Котик, серьги — огонь. Но пусть она сотрёт свои буквы. Не хочу носить на себе её имя ????»

И снова он: «Сделаю. Скажу, что для мамы».

***

Я прочитала это два раза.

Потом третий.

«Пусть она сотрёт свои буквы».

Две буквы. «К» и «Д». Которые я ставила на каждое своё изделие. Которые я сточила сама, своими руками, надфилем, за десять минут. Потому что муж попросил. Потому что маме так будет приятнее.

А это была

не мама

.

Это она. Это она

велела

.

И я сидела в мастерской, под лампой, и стирала своё имя, чтобы любовнице моего мужа было удобнее носить мою работу.

И он стоял рядом. И смотрел.

И сказал «спасибо, котёнок».

***

Я не заметила, как заплакала.

Не красиво. Не как в кино. Злыми, горячими слезами, которые просто текли сами, и я не могла их остановить, и от этого злилась ещё сильнее.

Две недели. Две недели я не плакала. Ни в ту субботу с вином на колене. Ни в ночь, когда искала брак в собственном браке. Ни под столом в «Белуге».

А тут — из-за

двух букв

.

— Ксения.

— Не надо.

— Посмотрите на меня.

— Не надо, я сказала!

Он отобрал у меня телефон. Резко. Бросил на заднее сиденье.

— Он того не стоит, — сказал он. Зло. Почти сквозь зубы. — Вы слышите? Он не стоит ни одной вашей слезы. Ни

одной

.

— Я знаю!

— Тогда перестаньте!

— Не могу!

Я повернулась к нему. Мокрое лицо, красные глаза, тушь, наверное, по щекам. Мне было всё равно.

Он смотрел на меня так, будто ему было больно. Ему. Не мне.

А потом я посмотрела на жёлтое окно на седьмом этаже.

И сказала:

— Им можно. А мне?

И поцеловала его

первой

.

***

Это был не поцелуй.

Это была злость. Моя. Его. Две недели злости, которые наконец нашли, куда деться.

Он на секунду замер. Одну. А потом его рука легла мне на затылок. Пальцы в волосах. Узел развалился, карандаш упал куда-то под сиденье.

И он ответил.

Не нежно. Не осторожно. Так, как отвечают люди, которые слишком долго держались. Жёстко, глубоко, так, что у меня перехватило дыхание и стукнуло в висках.

Я вцепилась в лацканы его пальто. Потянула к себе. Ещё. Ближе. Подлокотник между сиденьями врезался мне в бок, и мне было плевать.

Виски от него не пахло. Он был трезвый. Совсем. И от этого было в сто раз страшнее.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

И в сто раз

лучше

.

***

Его ладонь скользнула мне под свитер. На спину. Голой кожей по голой коже. Между лопаток.

Вот

сюда

. Как он сказал тогда по телефону.

И медленно вниз.

Позвонок за позвонком.

Меня будто окатило горячей водой изнутри. Снизу живота вверх, тяжело и сладко, так, что ослабли колени, хотя я сидела.

Я выгнулась ему навстречу. Сама. Даже не успев подумать.

Он оторвался от моих губ. Только чтобы найти шею.

То место под ухом. Которое я прячу.

Нашёл

сразу

.

***

У меня вырвался звук. Тихий, сдавленный, совершенно неприличный. Я никогда в жизни таких звуков не издавала. Ни разу.

Он услышал. Я почувствовала, как он улыбнулся мне в шею.

И прикусил. Легко. Ровно

там

.

Мамочки.

Я запустила пальцы ему в волосы. Жёсткие, короткие, седые на висках. Держала так, будто он мог куда-то деться. Хотя куда ему было деться.

Его рука на моей спине сжалась. Притянула ближе. Через подлокотник, через пальто, через всё.

Я слышала, как он дышит. Тяжело,

рвано

. Совсем не ровно. Совсем не так, как он говорит.

Значит, и у него тоже.

Значит, не только

у меня

.

***

Не знаю, сколько это длилось.

Минуту. Пять. Окна запотели. Где-то проехала машина, скользнула фарами по салону, и мне было всё равно, кто там в этой машине и что он видел.

Мне было жарко. Под свитером, под его ладонью, везде. Я хотела, чтобы он не останавливался. Я хотела быть ещё ближе к нему. Я хотела то, о чём он говорил мне по телефону, и мне даже не было за это стыдно.

Вот что страшно.

Мне не было

стыдно

.

Его ладонь ушла со спины. Вниз. На бедро.

И сжала. Сильно, через джинсы, так, что у меня потемнело в глазах.

Я откинула голову на подголовник.

И застонала. Его имя. Вслух.

— Давид…

Он замер.

Весь. Сразу. Как будто я не простонала, а

выстрелила

.

Как будто только сейчас услышал, где мы. И кто я.

И что будет через минуту, если он не остановится.

***

Он оторвался первым.

Резко. Будто его ударили.

Упёрся лбом мне в лоб. Дышал часто. Глаза закрыты.

Ладонь всё ещё на моём бедре, но уже неподвижная.

— Не

здесь

, — сказал он хрипло.

Я ничего не понимала. Губы горели. Всё горело.

— Не так, — сказал он. — Не из-за них.

Он убрал руку. Медленно. Как будто это стоило ему очень дорого.

Отстранился. Откинулся на своё сиденье. Посмотрел в лобовое стекло, на жёлтое окно на седьмом этаже.

— Я не хочу, чтобы это было

ответным ходом

, Ксения.

***

Я сидела и смотрела на свои руки.

Потом нашла под сиденьем карандаш. Кое-как скрутила волосы. Вытерла щёки рукавом. Тушь, наверное, осталась везде.

— Отвезите меня, — сказала я. — Пожалуйста.

Он отвёз.

До переулка за мастерской. Молча. Ни одного слова за всю дорогу. Только один раз, на светофоре, он сжал руль так, что побелели костяшки.

Я вышла. Закрыла дверь.

И через стекло, уже отходя, услышала, как он сказал что-то одно. Короткое. Глухое. В пустой салон.

Я не разобрала.

Но, судя по интонации, это было не «спокойной ночи».

***

Я не помню, как доехала домой.

Правда не помню. Такси, лифт, ключи. Всё как в тумане.

Помню только, как стояла в пустой прихожей, где не было Кирилла, его сумки и его куртки. И трогала пальцами шею.

То место. Под ухом.

Которое я больше никогда, кажется, не смогу

спрятать

.

От автора:

Давид Аркадьевич остановился сам. Сам, Карл! ????

Вот это выдержка. Или всё же глупость? Голосуем.

Целую, ваша Кира ❤️

 

 

Глава 21. Груша

 

Давид

— Идиот, — сказал я пустому салону, когда за ней закрылась дверь.

Не ей. Себе.

Она шла по переулку, не оглядываясь, с кое-как скрученным узлом на затылке. А я сидел и смотрел, пока она не свернула за угол.

Домой я не поехал.

Дома пусто. Жанна «у мамы». Я знал, в каком номере эта мама и на каком этаже.

Я развернулся на Садовом и поехал туда, где не был лет пять.

Зал на Бауманской. Полуподвал, запах резины и пота, лампы дневного света, которые моргают с тех пор, как я сюда пришёл в двадцать лет.

Михалыч, хозяин, когда-то сунул мне запасной ключ: «Приходи, когда совсем прижмёт». Я не вернул. Он не напомнил.

Я открыл

своим

.

Никого. Только груши в ряд, как висельники.

Я снял пальто. Пиджак. Часы. Закатал рукава.

Бинтов не было. Я не стал искать.

***

Первый удар вышел плохой. Смазанный. Рука отвыкла.

Второй лучше.

На десятом я перестал считать.

Я бил и видел жёлтое окно на седьмом этаже. Сумку, которую она ему собирала. Её мокрое лицо. Тушь на щеках. «Он того не стоит».

Не стоит. А она

плачет

.

Удар.

«Пусть она сотрёт свои буквы».

Удар.

«Им можно. А мне?»

И её губы. Солёные от слёз. Злые. Как она вцепилась мне в пальто. Как выгнулась, когда я провёл по спине. Как застонала моё имя, запрокинув голову, так, что у меня перед глазами поплыло, и я понял, что ещё минута — и я не остановлюсь. Прямо там. В машине. Напротив их окна.

Удар.

Удар.

Удар.

***

Когда я остановился, костяшки на правой были содраны до мяса.

Я посмотрел на них. Старый шрам, белый, неровный, теперь был весь в крови.

Почти двадцать лет назад я его получил ровно так же. Бил грушу, пока не увидел кость. Тогда мне было двадцать, отец ушёл из семьи к другой женщине, мать сидела на кухне и не плакала. Совсем. Неделю. Лучше бы

плакала

.

Я тогда поклялся себе, что никогда не буду таким, как он.

И не был. Женился на женщине, которую не любил, чтобы точно никому не сделать больно. Ни разу не изменил. Ни разу никого не обманул.

А сегодня сидел в машине с чужой женой и чуть не…

***

Я сел на лавку. Вытер руку о рубашку. Белую. Плевать.

Почему я

остановился

?

Не потому что нельзя. Мне давно плевать на «нельзя» с Жанной.

Не потому что она замужем. Её муж в эту минуту лежал в номере семьсот двенадцать.

Я остановился, потому что она сказала «им можно, а мне?».

Потому что это был не я. Это был ответ им. Пощёчина. Я был просто под рукой.

А я не хочу быть

пощёчиной

.

Я хочу, чтобы она пришла ко мне. Не

против

них. Ко мне.

***

В понедельник в половине десятого Дорохов вернулся «из Казани».

Свежий. Отдохнувший. В новой рубашке. С двумя пакетами чак-чака, которые он раздавал по этажу, как Дед Мороз.

— Давид Аркадьевич, это вам. — Он положил на мой стол коробку. — Казанский. Настоящий.

На коробке была наклейка «Азбуки вкуса». Маленькая, сбоку. Он её не заметил.

— Спасибо, Кирилл Андреевич, — сказал я. — Как аудит?

— Звери, — сказал он и засмеялся. — Но мы справились.

Мы

.

Я кивнул. Он стоял у моего стола, улыбался, а у меня на столе, прямо рядом с его коробкой, сжималась в кулак правая рука. Та самая. Перебинтованная.

— Что с рукой? — спросил он.

— Дверью

прищемил

.

— Аккуратнее надо, — сказал он участливо.

— Надо, — согласился я.

Он ушёл. Я смотрел на коробку чак-чака минуты три.

Потом отдал её

секретарше

.

***

Ксения пришла в четыре.

Я узнал её шаги в приёмной раньше, чем её голос. Быстрые, лёгкие. Кеды.

Чёрная водолазка под горло. Широкие светлые брюки. Пальто нараспашку. Волосы в узел, в ушах ничего.

Она никогда не наряжается. И при этом выглядит дороже всех женщин на этом этаже. Включая мою жену с её бриллиантами.

Она вошла, закрыла за собой дверь и остановилась у порога. Не подошла. Не села. Смотрела на меня так, будто я — изделие с дефектом, и она пока не решила, в браке он или это задумка мастера.

Потом увидела руку.

— Что это?

— Дверь.

—

Врёте

.

— Вру, — согласился я.

Она посмотрела на бинт. Потом на меня. Что-то в лице у неё дрогнуло. И тут же закрылось.

— Я по делу, — сказала она.

— Слушаю.

***

Она говорила ровно. Слишком ровно. Так она говорила с Ларисой про серьги.

Кирилл вернулся в пятницу вечером. С чак-чаком. Весь выходной был нежным. Как давно не был. Принёс цветы. Готовил завтрак. Сказал, что соскучился.

— А вчера, — сказала она, — вечером. Сказал, что хватит откладывать. Что ипотеку закроем в декабре и надо думать о ребёнке. Не к весне. Сейчас.

Я почувствовал, как напряглась челюсть.

— Зачем ему?

— Я не знаю. Может, совесть. Может, Жанна его бросает. Может, он хочет, чтобы у него была гарантия, что я никуда не денусь, когда… — Она пожала плечами. — Я ювелир, Давид Аркадьевич. Не психолог.

***

Я встал.

Обошёл стол. Остановился напротив. Близко. Ближе, чем в прошлый раз, когда я специально держал расстояние вытянутой руки.

К чёрту

расстояние

.

— Он тебя трогает?

Она подняла на меня глаза. Медленно.

— Он мой муж, — сказала она. — Имеет полное право.

И я понял, что она сказала это нарочно. Чтобы ударить. Чтобы проверить, насколько больно.

Больно

.

— Никто, — сказал я тихо, — блядь, не имеет права.

***

Она не отступила.

Стояла и смотрела на меня снизу вверх. Губы сжаты. В глазах что-то такое, от чего у меня под бинтом заныли содранные костяшки.

— А вы? — спросила она.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Что я?

— Вы с Жанной спите?

Я открыл рот.

И закрыл.

Потому что всё, что я мог сказать, было бы правдой. А правда звучала бы как оправдание.

***

«Нет. С того вторника, как она вышла к завтраку в твоих серьгах».

«Нет. Я не могу. Я закрываю глаза и вижу тебя».

«Нет. Но она моя жена, и пока я не докажу всё, что должен доказать, я не могу её выгнать из спальни, не насторожив».

«Нет. Потому что перед глазами только, как ты выгнулась под моей ладонью. Как бился пульс у тебя под ухом, когда я туда прикусил. Как ты простонала моё имя, запрокинув голову. И как я чуть не сорвал с тебя этот свитер прямо там, в машине, под их окном».

«Нет. Потому что, если бы ты не сказала тогда моё имя так, я бы не остановился. И ты бы меня не остановила».

Я молчал.

Секунду. Две. Три.

Слишком

долго

.

Я видел, как она это услышала. Моё молчание. Как оно упало ей куда-то внутрь и легло там холодным камнем.

— Понятно, — сказала Ксения.

Развернулась и вышла.

Не хлопнула дверью. Закрыла аккуратно. Тихо.

Лучше бы

хлопнула

.

От автора:

Пять «нет» в голове. Ноль вслух.

Мужчины… ????

До завтра, ваша Кира ❤️

 

 

Глава 22. Четыре секунды

 

Усадка — когда металл остывает, он уменьшается. Чуть-чуть.

Кольцо, которое было впору горячим, остывшим может уже не налезть.

Давайте честно. Раз уж мы с вами давно свои.

Зачем я поехала к нему в понедельник?

По делу, скажете вы. Рассказать про Кирилла и ребёнка.

Девочки. Про Кирилла и ребёнка можно было рассказать и через неделю. Ничего бы не сгорело.

Я поехала, потому что после машины прошло четыре дня. Четыре. И ничего. Ни звонка, ни «извините», ни «нет, не извиняюсь». Тишина.

Он поцеловал меня так, что я до сих пор чувствую, где были его пальцы. А потом сказал «не здесь» и отвёз обратно. И пропал.

Я хотела посмотреть ему в глаза. Понять, жалеет ли он.

А «он мой муж, имеет полное право» я сказала нарочно. Чтобы ему стало так же, как мне. Когда он остановился.

Не из-за них, сказал он тогда. А из-за чего?

Я пришла спросить. А получила три секунды молчания.

Иногда три секунды — это очень, очень

много

.

***

Во вторник Кирилл принёс витамины.

Коробочку с беременной женщиной на этикетке. Улыбающейся, в белом, на фоне ромашек.

— Я почитал, — сказал он. — Их надо пить заранее. За три месяца. Котёнок, ну правда, хватит откладывать.

Он поставил коробочку на кухонный стол, прямо рядом с моей чашкой. Как ставят букет.

Я смотрела на эту беременную женщину в ромашках. Она смотрела на меня. Ей было хорошо.

Почти месяц я не подпускаю его к себе. Живот, голова, устала, заказ. Он раньше не настаивал. Ему было не надо. Ему было

с кем

.

А теперь он вдруг стал

настаивать

.

Цветы. Завтраки. Витамины. Запись к врачу на следующую неделю, которую он сделал сам, без меня.

Кирилл, который за всю жизнь сам не записался даже к стоматологу.

Я ювелир. Я знаю: если изделие вдруг начинает блестеть слишком сильно, значит, его очень старательно

отполировали

. Чтобы не было видно царапин.

***

В среду днём я сделала то, чего обещала себе не делать.

Открыла её страницу.

Новый пост. Понедельник, вечер.

Камин. Два бокала красного на низком столике. Плед. И мужская рука на подлокотнике кресла. Широкое запястье. Длинные пальцы.

Перебинтованная

.

Подпись: «Уютный вечер дома ❤️».

Я узнала эту руку сразу. Я её мерила. Я её держала. Двадцать второй размер, левая, безымянный.

Правая — в бинтах.

***

Это ничего не доказывает. Я понимаю.

Он живёт в этом доме. Это его камин, его кресло, его рука. Он мог просто сидеть. Просто пить вино. Просто быть дома, где его жена делает фотографии.

Ничего не доказывает.

Только почему меня

тошнит

?

Физически. По-настоящему. Как будто я проглотила кусок металла, и он стоит где-то под рёбрами, холодный и тяжёлый.

Я смотрела на этот бинт полчаса. Увеличивала. Уменьшала. Снова увеличивала.

«Уютный вечер дома».

Она выложила это в понедельник вечером. Через три часа после того, как я ушла из его кабинета, тихо закрыв дверь.

Совпадение?

Совпадения бывают. Я в них не верю. Но бывают.

***

А вечером Кирилл положил передо мной бумаги.

После ужина, на кухне. Аккуратную стопочку, скреплённую степлером. И ручку сверху.

— Котёнок, тут для банка. Хотим закрыть ипотеку досрочно, им нужно твоё согласие. Подпиши, где галочки. В понедельник к десяти к нотариусу, я нас записал.

Он улыбался. С ямочками. Наливал мне чай.

И я, наверное, подписала бы. Раньше. Не глядя. Как подписывала всё, что он клал передо мной. Страховки, договоры, анкеты. Он же финансист. Он разбирается. А я ювелир.

Только ювелиры, девочки, читают мелкий шрифт.

Всегда. На сертификатах камней. На пробирных клеймах. На бирках. Потому что всё самое важное всегда пишут мелко.

***

«Нотариально удостоверенное согласие супруги на передачу в залог объекта недвижимости…»

Я перечитала.

Не закрытие ипотеки.

Залог

.

Он хотел заложить нашу квартиру. Ту, за которую мы платили шесть лет. Ту, где в моём ежедневнике в декабре стоит жирная галочка.

Под кредит. Срочный. Сумма — в приложении, которое он почему-то не принёс.

Я подняла глаза.

Он помешивал сахар в своей чашке и смотрел в телефон.

И я вдруг всё поняла. Цветы. Завтраки. Витамины. Беременная женщина в ромашках. Нежность, которой не было годами.

Это была не совесть.

Это была

полировка

.

Чтобы я подписала. Не глядя. Как всегда.

***

— Котёнок? — Он поднял глаза от телефона. — Что-то не так?

Я улыбнулась. Широко. С зубами.

— Всё так. Я просто без очков. Посмотрю на выходных спокойно и подпишу.

— Котёнок, там ничего сложного…

— Тем более. Быстро посмотрю.

Он помедлил. Секунду. Одну. Я видела, как он прикидывает, стоит ли настаивать.

— Ладно, — сказал он. — Только до понедельника. Не забудь. Там очередь, второй раз не запишут.

Не

забуду

, Кирилл.

Когда он ушёл в душ, я сфотографировала каждую страницу. Две копии: себе и в облако, которое он не знает.

А потом положила бумаги обратно. Ровно так, как они лежали. И ручку сверху.

Руки у меня не дрожали. Совсем.

Кажется, я начинаю к этому

привыкать

.

***

Зачем ему деньги? Срочно? Под залог квартиры?

Если Жанна выводит деньги через «Ласточку» и маму, то зачем Кириллу ещё и наша квартира?

Значит, что-то пошло не так. Значит, что-то горит.

Значит, мне надо к

Давиду

.

А я у Давида позавчера закрыла дверь. Тихо. Аккуратно. И поклялась себе, что больше туда не приду, пока он сам не…

Пока он сам

что

?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

***

В одиннадцать вечера, в ванной, под шум воды, телефон зажужжал.

Голосовое. Тот самый номер.

Четыре секунды.

Я смотрела на эту серую полоску очень долго. Потом нажала.

—

Ксения

.

Всё.

Больше ничего. Только моё имя. Его голосом. Низким, усталым, хриплым, как будто он его не сказал, а выдохнул.

И тишина. Две секунды тишины после имени, которые он не обрезал.

Как будто хотел сказать что-то ещё. И не смог.

***

Я прослушала его девять раз.

Я

считала

.

На третьем я села на край ванны. На пятом прижала телефон к уху так, чтобы было ближе. На седьмом поймала себя на том, что повторяю губами. Беззвучно. Его интонацию.

На девятом я поднесла палец к кнопке «удалить».

Подержала.

Не

удалила

.

Не ответила.

Просто положила телефон экраном вниз и смотрела на кафель. Тот самый, к которому прижималась лбом в ту пятницу.

***

В четверг Тома не выдержала.

— Шеф. — Она положила паяльник. — Вы третий день полируете одно и то же кольцо.

Я посмотрела на кольцо. Обычное, серебряное, с маленьким топазом. Заказ на двадцать минут.

— И?

— Оно уже прозрачное, — сказала Тома. — Ещё немного, и вы через него будете смотреть на мир.

Я отложила кольцо.

Тома подкатила табурет. Села напротив. Сложила руки на коленях. Её самая страшная поза.

И спросила. Тихо. Совсем без шуток. Таким голосом, каким Тома не спрашивала у меня никогда.

— Он вам

нравится

?

Я открыла рот.

И закрыла.

Ровно как он, в понедельник.

Тома смотрела на меня секунды три. Потом медленно кивнула.

Она всё поняла. Тома всегда всё понимает первой.

***

И тогда я ей рассказала.

Не про машину. Не про голосовое. Про это я не могла.

Про остальное. Про витамины с ромашками. Про то, каким нежным вдруг стал Кирилл. Про стопочку бумаг со степлером, «для банка, котёнок». И про мелкий шрифт.

Показала фотографии согласия. Не знаю зачем. Надо же было кому-то показать.

Тома читала долго, шевеля губами. Потом вернула телефон.

— Шеф, — сказала она. — Он хочет заложить вашу квартиру. До понедельника.

— Я знаю.

— А Ремезову сказали?

— Нет.

— Почему?

Я молчала.

— Вам надо к нему, — сказала Тома.

— Нет.

— Не потому, что вы три дня полируете кольцо. — Она кивнула на топаз, который уже прозрачный. — А по делу. Ваш муж до понедельника хочет заложить вашу квартиру, а вы тут гордость полируете.

— Я не полирую гордость.

— Полируете. Я вижу. Я же ювелир.

***

Тома ушла в восемь.

Я осталась. Кириллу написала, что задержусь, срочный заказ. Он ответил смайликом. Видимо, был занят.

Я сидела над прозрачным кольцом и не работала. Копия согласия лежала в телефоне. Голосовое лежало в телефоне. Всё лежало в телефоне, экраном вниз.

В половине десятого в окне на уровне тротуара показались ботинки.

Дорогие. Знакомые.

Они остановились у двери.

И я поняла, что ждала их три

дня

.

От автора:

Девочки, у Ксюши в телефоне сейчас: залог квартиры, голосовое на четыре секунды и фото чужого камина.

Я бы на её месте тоже полировала кольцо до прозрачности...

До завтра, ваша Кира ❤️

 

 

Глава 23. Пайка

 

Пайка — когда две детали соединяют огнём.

Если одна холоднее — не схватятся. Если обе раскалены — уже не разъединишь.

Он постучал один раз.

Я открыла не сразу. Сидела, смотрела на дверь и считала до десяти. Как будто это что-то меняло.

На семи встала.

Он стоял на пороге. Без пальто, в одном пиджаке, хотя на улице было градуса три. Рука всё ещё в бинте. Лицо уставшее, небритое. Таким я его ещё не видела.

Он не вошёл. Остался за порогом. Держался рукой за косяк.

— В понедельник ты спросила, — сказал он. — Я не ответил.

Я молчала.

—

Нет

, — сказал он. — С того вторника, как она вышла к завтраку в твоих серьгах.

Ни разу

.

***

Девочки.

Я стояла и держалась за дверь. Он держался за косяк. Между нами был порог моей мастерской. Сантиметров тридцать.

— А камин? — спросила я. Голос сел.

Он чуть дёрнул углом рта. Невесело.

— Я уснул в кресле. С бокалом. Первый раз за неделю. — Он помолчал. — Утром увидел пост. И понял, что ты его увидишь.

— Поэтому голосовое?

— Поэтому голосовое.

— Там было одно слово.

— Больше я не смог, — сказал он просто.

И вот тут что-то у меня внутри, что три дня стояло холодным камнем под рёбрами, вдруг

сдвинулось

. Как сдвигается камень в оправе, когда разгибаешь лапки.

Я отошла от двери.

Он вошёл. Пригнулся у лампы.

***

Я не дала себе раскиснуть. Честно. Я очень старалась.

— У меня к вам дело, — сказала я. Самым деловым голосом, какой нашёлся.

Достала телефон. Открыла фотографии. Протянула ему.

— Кирилл вчера положил это передо мной. «Для банка, котёнок, подпиши, где галочки». Нотариус в понедельник, в десять.

Он взял телефон.

Листал медленно. Страницу за страницей. Я видела, как меняется его лицо. Как тогда, когда он сказал «не только очевидное». Только хуже. Металл не остыл. Металл раскалился

добела

.

— Залог, — сказал он.

— Залог.

— Вашей квартиры.

— Нашей.

— Срочно. До понедельника.

— Да.

Он поднял на меня глаза.

— Вчера.

— Вчера.

— И ты целые сутки

молчала

?

***

— Вы тоже молчали, — сказала я.

— Это разное!

— Почему?

— Потому что я молчал про себя! — Он положил телефон на верстак. Слишком резко. Пинцеты подпрыгнули. — А ты молчала про него. Про человека, который ворует миллионы. Который сейчас горит. Который приносит тебе витамины, чтобы ты подписала бумаги не глядя. Ты понимаешь, что он может…

Он не договорил.

— Что? — спросила я тихо.

— Человек, который неделю назад перевёл восемь миллионов, не закладывает квартиру от хорошей жизни, — сказал он. Глухо. — Значит, у него горит. Значит, его кто-то торопит. И я пока не знаю кто.

Я смотрела на него.

— Человек, которого прижали, Ксения, способен на что угодно. А ты каждый вечер возвращаешься к нему домой.

Он отвернулся. Упёрся здоровой рукой в верстак. Я видела, как ходят у него желваки.

— Ты должна была позвонить мне сразу, — сказал он тише. — В ту же минуту.

***

— Я не знала, можно ли мне вам

звонить

, — сказала я. — После понедельника.

Он обернулся.

И я поняла, что сказала больше, чем хотела.

Он сделал шаг. Один. Я отступила. Спиной в верстак. Дальше некуда.

Он не остановился.

Его руки легли на край верстака. По обе стороны от меня. Как во сне. Только это был не сон. Пахло не дождём. Пахло им, холодной улицей, мокрой шерстью пиджака и бинтом.

— Ты не подпишешь, — сказал он.

Не спросил

.

— Не подпишу.

— Обещай.

— Обещаю.

***

Он наклонился. Лбом к моему лбу. Дыхание тяжёлое, горячее, у меня на губах. Он не целовал. Он просто стоял так и дышал. И я дышала. Одним воздухом на двоих.

— В понедельник у тебя

заболит

голова, — сказал он мне в губы. — Или потеряется паспорт. Юрист научит. А банк я возьму на себя. У компании там счета. Ему скажут, что нужна ещё одна справка. Потом ещё одна.

— Он не догадается?

— Он подумает, что ему не везёт. Пусть думает.

— А потом?

— А потом я его

закопаю

.

И это было так спокойно сказано, что у меня по спине прошли мурашки. И не только от страха.

***

Он поцеловал меня.

Сам. Первым. Как будто все эти три дня держался из последних сил, а сейчас силы кончились.

И я ответила. Сразу. Без «но», без «мы не должны», без единой мысли в голове.

Не так, как в машине. В машине была злость. Здесь было другое.

Жадное

.

Отчаянное

. Как будто он долго не пил, а я была водой.

Его ладони сорвались с края верстака. Одна на затылок, в волосы. Узел, конечно, развалился. Карандаш стукнул об пол.

Вторая, перебинтованная, легла мне на поясницу и притянула так, что между нами не осталось ничего. Ни воздуха. Ни сантиметров. Ни мужа, ни жены, ни понедельника.

Я вцепилась в лацканы его пиджака. Потом бросила лацканы и нашла его шею, горячую, с колючей щетиной под пальцами. Потом пуговицы на рубашке.

Первая. Вторая.

Он резко втянул воздух мне в рот.

***

Он поднял меня.

Просто взял за бёдра и усадил на верстак. Как во сне. Только во сне эскизы падали красиво.

А тут с грохотом полетели пинцеты, коробка с камнями, банка с полировальной пастой. Что-то покатилось, что-то разбилось. Мне было всё равно.

Мне было

всё равно

.

Он встал между моих колен. Его ладони на моих бёдрах. Через джинсы — горячо. Сильно. Пальцы сжимались так, что останутся следы. Я хотела, чтобы остались.

Он целовал мою шею.

То

место. Под ухом. Нашёл его сразу, как в машине. Только теперь не прикусил. Теперь провёл губами. Медленно. Вниз. По горлу. До ворота рубашки. До ключицы.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я выгнулась.

Звук, который у меня вырвался, отразился от низкого потолка мастерской, и мне не было стыдно. Совсем.

***

Его руки ушли с бёдер. Под рубашку. На талию. На голую кожу. Вверх по рёбрам.

Медленно

. Так медленно, что я стала дрожать. Не от холода.

Я обхватила его ногами. Притянула. Ближе. Ещё.

И почувствовала,

как сильно

он меня хочет. Всем телом почувствовала.

Он выдохнул моё имя мне в ключицу. Хрипло. Так, как говорят молитвы.

— Ксюша…

Он никогда меня так не называл.

Я запрокинула голову. Лампа над верстаком качнулась. Тени поехали по стенам.

Его пальцы нашли застёжку у меня на спине.

***

Телефон зажужжал на верстаке.

Громко. Мерзко. Прямо рядом с моей рукой. Вибрация гудела по металлической столешнице, как бормашина.

Мы оба замерли.

На экране: «Кирилл».

Под фотографией. Нашей. Из Сочи. Где мы на пляже, в обнимку, загорелые, и он целует меня в висок.

Давид посмотрел на экран. Потом на меня.

Он не убрал руки. Не отошёл. Его ладонь осталась у меня на спине, под рубашкой, на расстёгнутой застёжке.

— Возьми, — сказал он тихо. — До понедельника он ничего не должен заподозрить.

***

Я взяла трубку.

Глядя ему в

глаза

.

— Да, Кир.

Голос у меня был ровный.

Удивительно

ровный. Как с клиентками.

— Ты где? Уже десять.

— В мастерской. Заказ. Почти закончила.

Рука Давида на моей спине не двигалась. Совсем. Он стоял так близко, что я слышала его дыхание. А он слышал, конечно, каждое слово Кирилла.

— Приезжай скорее, — сказал Кирилл. — Я соскучился.

— Я тоже, — сказала я. — Скоро буду.

Потому что так надо. Потому что до понедельника.

Ладонь у меня на спине

сжалась

.

Я нажала «отбой».

***

Он отошёл.

Медленно. Убрал руку. Застегнул мне застёжку обратно. Сам. Одним точным движением, будто делал это сто раз.

Отступил на шаг. Ещё на один.

Застегнул две пуговицы на своей рубашке. Пальцы не слушались. Я видела.

Посмотрел на меня. Я сидела на верстаке посреди разгрома, с растрёпанными волосами, с припухшими губами, с расстёгнутым воротом.

И сказал ровным голосом. Таким ровным, что от него стало холоднее, чем от любого крика.

— В следующий раз ты не возьмёшь трубку.

Это не было вопросом.

Это не было

просьбой

.

Это было

обещанием

.

***

У двери он остановился. Достал из внутреннего кармана визитку. Положил на полку у входа.

— Это мой юрист. Позвони ему завтра. Не мне. Ему. Расскажи про согласие. Он скажет, что делать.

— Хорошо.

— И, Ксения.

— Что?

— Дыши.

И ушёл.

Не пригнулся у лампы. Ударился головой.

Я слышала, как он выругался за дверью.

И засмеялась. Сидя на верстаке, посреди разбитых банок и рассыпанных камней. В голос. До слёз.

А потом слезла, собрала с пола пинцеты, коробку с камнями.

Прозрачного кольца с топазом я так и не нашла.

От автора:

«В следующий раз ты не возьмёшь трубку».

Девочки, ничего сексуальнее я не слышала ????

Ваша Кира ❤️

 

 

Глава 24. Задаток

 

Давид

Я не спал.

Лежал в гостевой, смотрел в потолок и слушал, как в доме тикают часы. Жанна спала наверху. Или не спала. Мне было

всё равно

.

Закрывал глаза — и видел верстак.

Её волосы, рассыпанные по плечам. Карандаш, который стукнул об пол. Как она выгнулась, когда я дошёл губами до ключицы. Как

дрожала

под моими ладонями. Не от холода. Она сама так сказала бы. Я знал.

«Ксюша».

Я никогда её так не называл. Даже

в голове

. Оно вырвалось само, как стон. И она это услышала. Я видел по глазам.

А потом телефон.

«Я тоже».

Два слова. Спокойным, ровным голосом.

Ему

.

Я

сам

велел ей взять трубку. Сам сказал: до понедельника он ничего не должен заподозрить. Всё правильно. Всё разумно. Я бы на её месте сказал то же самое.

Только почему от этих двух слов мне до сих пор хочется разнести что-нибудь голыми руками?

Правая под бинтом заныла. Напомнила: уже разнёс.

***

В восемь я был в офисе.

Секретарь посмотрела на мою небритость, на мятую рубашку, ничего не сказала и молча принесла кофе. Двойной. Без сахара. Хорошая женщина. Выпишу ей премию.

Кирилла я встретил в лифте.

Он улыбнулся. С ямочками. Свежий, выбритый, в отглаженной рубашке. Пахнет дорогим одеколоном.

— Давид Аркадьевич, доброе утро. Отчёт по третьему кварталу к обеду будет у вас.

— Хорошо.

— Как рука?

— Заживает.

Девять этажей. Он стоял рядом и листал телефон.

Экраном к себе

.

Вчера вечером этот человек сказал ей «Я соскучился». А она ответила «Я тоже». А потом поехала к нему домой. В их квартиру. Которую он собирался заложить у неё за спиной.

Я смотрел на цифры над дверью и считал этажи.

Девять. Восемь. Семь.

Если бы этот лифт ехал на один этаж дольше, я не уверен, что вышел бы из него приличным человеком.

***

В одиннадцать позвонил Левин.

— Давид Аркадьевич. Ваша знакомая звонила.

Я замер с ручкой над документом.

— И?

—

Толковая

. Всё рассказала, фотографии прислала. Договорились так: в понедельник утром у неё температура. Справку я организую. Потом посмотрим по ситуации.

— Он не догадается?

— Если она не начнёт нервничать, нет. А она, по-моему, нервничать не будет. — Левин помолчал. — Голос у неё спокойный. Даже смешной немного. Спросила, сколько стоит моя консультация, и очень расстроилась, когда я сказал, что нисколько.

Я положил трубку.

И поймал себя на том, что улыбаюсь. Один, в пустом кабинете, над договором поставки.

Она

позвонила

.

Не мне. Ему. Как я и просил.

Почему-то от этого было одновременно

хорошо

и

обидно

.

***

Борис пришёл в два. Закрыл за собой дверь. Положил на стол папку.

Борис никогда не кладёт папку просто так. Если кладёт, значит, мне

не понравится

.

— Говори.

— Восемь миллионов на «Ласточку» — это не всё, — сказал он. — Это

задаток

.

— За что?

Он открыл папку. Фотография. Белый дом на склоне. Терраса. Внизу море. Синее, как на открытке.

— Будва. Черногория. Вилла, четыре спальни, свой причал. Предварительный договор подписан шестого сентября. Покупатель — Сомова Галина Петровна.

Я смотрел на это море.

— Мать Жанны.

— Мать Жанны. Которая ни разу в жизни не выезжала дальше Самары. — Борис перелистнул. — Остаток нужно внести до тридцать первого октября. Иначе задаток сгорает.

— Сколько остаток?

Он назвал сумму.

Я присвистнул. Тихо. Без всякого веселья.

***

— Через компанию столько больше не вывести, — сказал Борис. — После сентября я поставил на его платежи вторую подпись. Тихо, через бухгалтерию. Он не знает, что это я. Думает, банк перестраховывается.

— Поэтому квартира.

— Поэтому квартира. Своя. Жены.

Я перевернул фотографию. На обороте ничего не было. Почему-то я ожидал, что будет.

— Кто его торопит?

Борис посмотрел на меня. Долго. Так он смотрит, когда решает, сколько правды можно выдать за один раз.

— Переписка, — сказал он наконец. — Неделю назад. Её номер, его номер.

И положил передо мной распечатку.

«Котик, ну что там с деньгами? Агент пишет каждый день. Если сорвётся — я тебе не прощу. Ты обещал, что к Новому году мы будем там. Вдвоём. Без твоей мышки и без моего динозавра ????»

Я перечитал два раза.

—

Динозавр

— это я?

— Полагаю, да.

— А мышка…

— Ваша знакомая.

***

Странно.

Я думал, будет больно. Или хотя бы обидно.

Пусть без любви. Но один дом, одна фамилия, одни праздники.

А было пусто. Ровно. Как будто мне показали чужую жизнь в чужом окне.

Не Кирилл всё это придумал. Кирилл — руки. Удобные, услужливые, с ямочками. Голова —

она

.

Она выбирала дом. Она торопила. Она решила, что к Новому году они будут пить вино на террасе с видом на море, а мы с Ксенией останемся здесь, разбираться с дырой в бюджете и с заложенной квартирой.

«Мышка».

Женщина, которая своими руками сделала ей серьги. Которые та носит не снимая.

Вот тут меня наконец задело. Не за себя.

За неё

.

***

— Ещё кое-что, — сказал Борис.

— Хуже?

— Смотря для кого. Если он не получит деньги до конца месяца, дом сгорит. И ваша жена ему этого не простит. Она так и пишет. Он это знает. Он в панике, Давид Аркадьевич. Я таких видел. Человек в панике ищет, кто виноват.

Я молчал.

— Если он поймёт, что квартира сорвалась из-за жены…

— Я понял.

— Ему будет нечего терять.

— Я

понял

, Борис.

Я встал. Отошёл к окну. Внизу текла Пресня, мокрая, серая, в огнях. Где-то там, на другом конце центра, в полуподвале на Покровке, она сейчас сидит над своими камнями. Одна. Тома уходит в восемь.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Поставь кого-нибудь, — сказал я в окно. — На Покровку. Утром и вечером. И до дома.

— Чтобы она знала?

— Чтобы она

не

знала.

Борис кивнул и ничего не спросил. За это я ему и плачу.

***

Вечером я поехал к Михалычу.

Бить нельзя, правая ещё не зажила. Я взял скакалку. Прыгал, пока не загорелись лёгкие. Потом работал левой по лапам, которые держал сам Михалыч, ворча, что левой я бью как первоклассница.

Потом снова скакалка.

Не помогало.

Я прыгал и видел её на верстаке. Растрёпанную. С припухшими губами. С расстёгнутой рубашкой. Как она смотрела на меня, когда держала у уха телефон. Прямо в глаза. Не отводя.

И её ноги вокруг меня. И как она притянула меня ближе. Сама. Ещё ближе.

И как под моими пальцами поддалась застёжка.

Ещё секунда. Одна.

Я

сбился

. Скакалка хлестнула по голени.

— От кого бегаешь? — спросил Михалыч. Он сидел на скамейке и пил чай из термоса.

— От себя.

— От себя не убежишь, — сказал он. — Проверено. Я тридцать лет пробую.

— И как?

— Как видишь. Сижу, чай пью.

***

«В следующий раз ты не возьмёшь трубку».

Я сам это сказал. Вчера. Ровным голосом, как говорят на переговорах, когда условия окончательные.

Я не знаю, когда будет следующий раз.

Знаю только одно.

Если он будет, я

не остановлюсь

. Ни из-за звонка. Ни из-за мужа. Ни из-за того, что это неправильно.

Хватит с меня правильного. Всю жизнь было правильно. И вот куда оно меня привело — к фотографии дома в Будве и к слову «динозавр».

***

Борис позвонил в одиннадцать вечера.

Я уже был в машине. Мокрый, злой, уставший так, что гудели руки.

— Давид Аркадьевич. Мой человек сегодня встал на Покровке.

— И?

— И нашёл кое-что. Вчера вы там были. С половины десятого до десяти с чем-то.

Я сжал руль.

— Он видел?

— Не он. — Борис помолчал. — Напротив мастерской кафе. Официантка говорит, вчера вечером у окна сидел мужчина. Два часа. Один кофе. С фотоаппаратом. Ушёл через пять минут после вас.

Дворники ходили по стеклу. Туда. Обратно.

— Кто?

— Пока не знаю.

— Для кого?

— Тоже не знаю, — сказал Борис. — Но, Давид Аркадьевич. Кто бы это ни был, у него теперь есть вы. Входящий в её дверь. И выходящий через полчаса.

С растрёпанными волосами, подумал я. И с рубашкой, застёгнутой не на те пуговицы.

От автора:

«Мышка» и «динозавр»... Девочки, Жанна, конечно, поэтесса)

А кто, по-вашему, сидел в том кафе с фотоаппаратом? ????

Ваша Кира ❤️

 

 

Глава 25. Огранка

 

Огранка — камень сам по себе почти не блестит. Блестит то, как его огранили.

Один и тот же камень может быть стекляшкой, а может — сводить с ума.

Девочки, выходные я пережила на одной силе воли.

Кирилл был нежный. Нет, не так. Кирилл был

приторный

.

В субботу он принёс мне кофе в постель. С корицей, как я люблю. Я и забыла, что он знает, как я люблю.

В воскресенье мы гуляли по набережной. За руку. Он фотографировал меня на фоне реки и говорил «какая ты у меня красивая».

И три раза за два дня напомнил про понедельник.

— Котёнок, ты бумаги посмотрела?

— Посмотрела.

— И как?

— Всё понятно. Подпишу.

Он выдыхал. Целовал меня в висок. И через пару часов спрашивал снова.

***

А в воскресенье вечером случилось вот что.

Я вышла из душа, а он сидел на кровати с моим телефоном в руках.

Просто сидел.

Просто

держал.

— Слушай, — сказал он и улыбнулся. — У тебя пароль новый? Я хотел будильник поставить, а он не открывается.

У меня полотенце

чуть не упало

.

Пароль я поменяла в пятницу. После мастерской. После того как поняла, что в этом телефоне теперь живёт голосовое на четыре секунды и фотографии залога.

— Новый, — сказала я. Спокойно. Взяла телефон у него из рук. — Обновление прилетело, заставило поменять. Сама теперь путаюсь.

— А какой?

— Кир. — Я улыбнулась. Широко. — Ты что, ревнуешь?

Он засмеялся. Чуть

громче

, чем надо.

— Я? К кому?

И мы оба сделали вид, что это была шутка.

***

В понедельник в семь утра у меня было тридцать восемь и две.

Девочки, не спрашивайте как. Скажу только, что у нас в квартире очень горячие батареи, а я ещё в школе была отличницей.

Кирилл стоял над кроватью и смотрел на градусник. Потом на меня. Потом снова на градусник.

— Котёнок, ну как же так…

— Знобит, — сказала я из-под одеяла. Голосом умирающего лебедя. — Голова раскалывается. Кир, я не дойду. Правда.

— Там же десять минут. Подписала и всё.

— Кир, у меня температура.

Он постоял. Я видела, как у него ходят пальцы. Как он сжимает и разжимает телефон.

Потом вышел в коридор. Я слышала через дверь, как он звонит нотариусу. Как переносит на четверг. Как говорит «да, понимаю, да, очень нужно, нет, раньше никак?».

Голос у него

сорвался

. Один раз. На «очень нужно».

***

Я лежала под одеялом, слушала этот сорвавшийся голос и думала.

Я его знаю много лет. Я видела его пьяным, больным, счастливым, злым.

Но я ни разу не видела, чтобы ему было

страшно

.

А сейчас было.

И мне стало не по себе. Не жалко, нет. Жалко мне его уже не было.

А именно не по себе. Как бывает, когда понимаешь: ты совсем не знаешь, на что способен человек, с которым живёшь. Потому что его никогда раньше не прижимали.

Он вернулся. Сел на край кровати. Погладил меня по голове.

— Четверг, котёнок. Только выздоравливай, ладно? Очень тебя прошу.

— Ладно.

— Я тебя люблю.

— И я тебя, — сказала я.

И отвернулась к стене. Чтобы он не видел мои глаза.

***

Вечером он принёс домой конверт.

Плотный. Кремовый. С тиснением.

— Ремезов празднует десять лет компании, — сказал он. — В субботу. «Метрополь». Всех руководителей с жёнами.

Он вертел конверт в пальцах.

— Купи себе что-нибудь, котёнок. Красивое. Там все будут. Жанна Ремезова, Шмелёвы, все. Надо выглядеть.

Надо выглядеть

.

Жанна Ремезова. В моих серьгах, конечно.

Хорошо, Кирилл. Я

буду

выглядеть.

***

Платье я выбирала три часа.

Я, которая покупает одежду раз в год и только чёрную. Которая живёт в водолазках и кедах. Которая на свадьбу подруги пришла в рубашке с закатанными рукавами, потому что «так удобнее».

Три часа

. В четырёх магазинах.

И нашла.

Шёлк. Тяжёлый, струящийся, прохладный. Такой, который не надеваешь, а в который

входишь

, как в воду.

В пол. На тонких бретелях. Спина открыта до самой поясницы. Без застёжек вообще. Ни одной.

А цвет…

Я увидела его на вешалке и замерла.

Глубокий зелёный. Тёмный, живой, с отливом. Цвет цаворита. Тех самых камней, которые сейчас покачиваются в ушах у другой женщины.

Пусть посмотрит, подумала я.

Пусть посмотрит, кому этот цвет на самом деле идёт.

***

Мерила я в мастерской. Во вторник, после работы. Дома был Кирилл. А я не хотела, чтобы он увидел это платье первым.

Тома сидела на табуретке и ела мандарин.

— Шеф, вы долго?

— Сейчас.

Я переоделась за ширмой. Шёлк скользнул по телу, лёг на бёдра, на грудь, на живот. Как ладонь. Как будто кто-то провёл по мне сверху вниз — медленно, всем телом сразу.

Под это платье нельзя было надеть ничего.

Вообще

ничего.

Я поняла это, когда посмотрела в зеркало. И покраснела. Сама перед собой. Одна за ширмой.

Потом вышла.

***

Тома перестала жевать.

Мандарин застыл на полпути ко рту.

Она смотрела на меня долго. Сверху вниз. Снизу вверх. Потом сказала очень тихо, почти шёпотом:

— Шеф. Он

умрёт

.

— Кто «он»?

— Не надо, — сказала Тома. — Мы обе знаем кто.

Я повернулась к зеркалу спиной, чтобы посмотреть, как сидит сзади. Шёлк стёк по лопаткам и лёг ровно там, где начинается поясница. Ни на сантиметр ниже. Ни на сантиметр выше.

— Бретель поправьте, — сказала Тома. — Левая съехала.

Я подняла руку к плечу. Платье чуть сдвинулось на бедре.

И Тома вдруг замолчала.

Совсем.

***

— Шеф, — сказала она. Очень другим голосом. — А это что?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я посмотрела вниз.

На бедре, там, где шёлк сдвинулся, на коже темнели пятна. Неровные, лиловые, уже с желтизной по краям. Четыре в ряд.

Я сразу поняла, откуда. Его пальцы. Верстак. «Пальцы сжимались так, что останутся следы. Я хотела, чтобы остались».

Остались

.

— Ударилась, — сказала я. — О верстак.

Тома посмотрела на мои бёдра. На одно. Потом на другое. Там было то же самое.

— О верстак, — повторила она. — Восемью пальцами.

Я хотела умереть. Прямо там. В шёлковом платье за сорок тысяч, посреди собственной мастерской, перед двадцатитрёхлетней Томой с мандарином.

***

Тома медленно доела мандарин. Вытерла пальцы салфеткой. Встала.

Подошла ко мне, поправила левую бретель. Аккуратно. Как поправляют застёжку на чужом колье.

— Я ничего не видела, — сказала она. — Платье просто бомба. И шеф. Тональник возьмите. Плотный. На всякий случай.

— Зачем? Под платьем не видно.

Тома посмотрела на меня с бесконечной жалостью. Как на ребёнка.

— Шеф. Под

этим

платьем видно всё. Особенно если кто-то захочет посмотреть.

И ушла. Насвистывая.

***

Я осталась одна.

Стояла перед зеркалом в зелёном шёлке. Провела ладонью по бедру. Там, где под тканью были синяки. Нажала чуть-чуть.

Больно.

И

сладко

. Так сладко, что пришлось закрыть глаза.

Я вспомнила, как он сжал пальцы. Как выдохнул «Ксюша» мне в ключицу. Как под его рукой поддалась застёжка.

В этом платье застёжек нет.

Ему даже

искать

ничего не придётся.

***

Телефон зажужжал на верстаке.

Я вздрогнула. Как будто меня застали.

Давид.

«Завтра банк запросит у него новую оценку квартиры. Это две недели. Четверга не будет. Ты молодец».

И через минуту второе:

«В субботу я тебя увижу. Не подходи ко мне в зале. Не смотри на меня. Держись рядом с мужем».

Я прочитала. Перечитала. Внутри что-то холодно сжалось.

А потом пришло третье.

«И

выключи

телефон. Я обещал: в следующий раз ты не возьмёшь трубку».

***

Я перечитала его три раза.

И внутри что-то рухнуло. Горячо, тяжело, вниз, в самый низ живота. Как в лифте, когда трос обрывается.

Колени стали ватными. Я схватилась за край верстака. За тот самый край.

Шёлк вдруг оказался слишком тонким. Соски затвердели и проступили сквозь ткань. Бесстыдно. Отчётливо. Хотя в мастерской никого не было и смотреть было некому.

Я подняла глаза на зеркало.

Женщина в зелёном шёлке смотрела на меня с приоткрытыми губами. С тёмными глазами. С пятнами румянца на шее. Как будто её только что целовали.

А её никто не целовал. Ей просто

написали

.

Три строчки. Без единого нежного слова.

Я провела ладонью по шёлку. От груди вниз. По животу. По бедру, где под тканью прятались его следы.

И улыбнулась.

Суббота, Давид Аркадьевич.

Посмотрим, кто из нас

переживёт

это платье.

От автора:

Девочки, «восемью пальцами» — Тома, я тебя обожаю ????

Давид Аркадьевич явно не переживёт это платье...

Так что до горячего завтра, Ваша Кира ❤️

 

 

Глава 26. Закрепка

 

Закрепка — момент, когда камень встаёт в оправу. Тихий щелчок — и всё.

Обратно его уже не вынуть, не сломав.

В среду Кирилл пришёл домой серый.

Не бледный. Именно серый. Как металл, который долго лежал в кислоте.

Он сел в прихожей на банкетку и не стал снимать ботинки.

— Котёнок, четверг отменяется.

— Почему? — спросила я. Голосом заботливой жены. Я в последнее время в этом голосе прямо хороша.

— Банк. Хотят новую оценку квартиры. Говорят, старая устарела. — Он засмеялся. Нехорошо. — Две недели. Две недели, представляешь?

— Ну и ладно, — сказала я. — Подождём. Мы же никуда не торопимся.

Он поднял на меня глаза.

И вот на одну секунду, на одну, я увидела в них что-то такое, от чего у меня похолодели руки.

Потом он улыбнулся. С ямочками.

— Конечно, котёнок. Не торопимся.

***

Девочки, внутри я плясала. Честно. Я бы сплясала и снаружи, но пришлось варить ему пельмени и сочувствовать.

До субботы он почти не спал. Я слышала, как ночью он выходит на кухню. Как звонит кому-то шёпотом. Как ругается сквозь зубы.

А я лежала и думала про зелёный шёлк.

Стыдно? Немножко.

Но совсем немножко.

***

В субботу я собиралась три часа.

Кирилл уехал в барбершоп, и квартира была моя. Я заперла дверь в спальню. На всякий случай.

Сначала Томин тональник. Плотный, как она велела.

Я замазывала синяки на бёдрах и думала, что это, наверное, самое странное, что я делала в жизни. Прятать от мужа следы чужих пальцев.

Аккуратно. Слоем. Как грунт под эмаль.

Потом волосы.

Я всегда хожу с узлом на затылке и карандашом в нём. Но сегодня карандаш остался на тумбочке. Я собрала волосы высоко. Гладко. Открыла шею целиком. Всю. До самых плеч.

Пусть видно будет то место. Под ухом.

Пусть

помнит

.

***

Глаза темнее, чем обычно. Губы — нет. Губы почти без цвета, только блеск. На таких платьях красная помада — это перебор. Платье и так всё скажет.

Потом шёлк.

Он скользнул по мне, прохладный, тяжёлый, и сел так, будто его шили прямо на мне. Облепил грудь. Лёг на бёдра. Стёк до пола.

Под ним не было ничего.

Совсем.

Я знала это каждой клеточкой кожи. Каждым шагом.

***

И последнее.

Ночью, в мастерской, когда Тома ушла, я сделала себе одну вещь. Первую за много лет — для себя.

Тонкая золотая цепочка. Застёгивается на шее, сзади. И падает вниз. Вдоль позвоночника. По голой спине. До самой поясницы. А на конце — одна капля цаворита. Маленькая. Зелёная. Ровно там, где кончается шёлк.

Когда я иду, она качается. Чуть-чуть. Туда-сюда. По коже.

Как будто кто-то ведёт пальцем.

Я повернулась к зеркалу спиной и посмотрела через плечо.

Высокая шея. Голые плечи. Золотая нитка по позвоночнику. Зелёная капля на пояснице, которая притягивает взгляд, как стрелка.

Вниз

.

И впервые за очень долгое время мне понравилась женщина в зеркале.

Не жена. Не мастер. Не «котёнок».

Женщина

.

***

Кирилл вернулся, когда я уже стояла в пальто. Застёгнутом до горла.

— Готова? — спросил он, не глядя. Он смотрел в телефон.

— Готова, — сказала я.

Девочки. Если бы он знал,

насколько

.

***

«Метрополь» встретил нас светом.

Люстры, зеркала, лепнина, официанты с подносами. Живой оркестр играл что-то медленное. Пахло духами, цветами и деньгами.

Я сняла пальто в гардеробе.

И Кирилл замолчал на полуслове.

Он смотрел на меня так, будто увидел впервые. На плечи. На шёлк. На спину, когда я повернулась.

— Котёнок, — сказал он хрипло. — Ты… Это откуда?

— Ты же сказал: купи что-нибудь красивое.

— Я думал, ты купишь чёрное.

— Я тоже так думала, — сказала я. И взяла его под руку.

Вот так мы и вошли в зал. Финансовый директор «Ремезов Групп» и его жена. Красивая пара. Хоть на открытку.

***

Давида я увидела сразу.

Он стоял у дальней стены, с бокалом, в окружении каких-то мужчин в одинаковых костюмах. Высокий. В чёрном.

Седина на висках блестит под люстрой. Рука уже без бинта, только пластырь на костяшках.

Он говорил с кем-то. Кивал.

И не смотрел на меня.

Вообще. Ни разу. Как обещал.

Я тоже не смотрела. Как обещала.

Только вот кожа у меня на спине знала, где он стоит. Каждую минуту. Как будто у меня там выросли глаза.

***

А потом подошла она.

Жанна Ремезова. В белом. Тонкая, сияющая, с идеальной укладкой и бокалом шампанского.

И в моих серьгах.

Золотые веточки. Цаворит. Левая длиннее на три листа. Я делала их ночами. Я знаю каждый листик на ощупь.

— Кирилл Андреевич! — Она расцеловала его в обе щёки. Задержалась на второй чуть дольше, чем надо. Потом повернулась ко мне. — Ксения. Рада снова вас видеть.

— Взаимно, — сказала я.

Она посмотрела на моё платье. Потом на свои серьги в отражении зеркальной колонны. Потом снова на платье.

Улыбка у неё стала на один градус холоднее.

— Какой интересный цвет, — сказала она.

— Правда? — Я улыбнулась. — Мне тоже нравится. — И кивнула на её уши. — А подарок поклонника, смотрю, всё ещё радует.

— Каждый день.

— Видно. Вы их не снимаете.

— Хорошие вещи не снимают, — сказала Жанна.

— И правильно, — сказала я. — Носите. Пока носится.

Жанна моргнула. Один раз.

***

Кирилл стоял между нами с лицом человека, которого привязали к рельсам.

Жанна улыбнулась ещё раз и уплыла к другим гостям. А он залпом выпил свой бокал и взял второй с подноса.

— Котёнок, ты чего?

— А что?

— Ты как-то… странно с ней.

— Я? — удивилась я. — Мы говорили про серьги. Я же ювелир. Мне можно.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он ничего не ответил.

***

К десяти часам он выпил уже бокалов пять. Стоял со Шмелёвым у бара, громко смеялся, хлопал его по плечу. Пару раз приобнял меня за талию. Голой рукой по голой спине.

Мне хотелось вывернуться из-под этой руки. Как из-под мокрой тряпки.

Я терпела.

И чувствовала, как с другого конца зала на эту руку смотрят.

Я продержалась ещё минут пять.

А потом Кирилл наклонился и поцеловал меня в плечо. В голое плечо. При всех. Его ладонь съехала по моей спине ниже. До самого края шёлка. Туда, где начинается поясница.

И я не выдержала.

Подняла глаза.

***

Он смотрел прямо на меня.

Через весь зал. Через люстры, бокалы, чужие спины. Как будто между нами не было ни одного человека.

Он стоял очень прямо. Слишком прямо. Как стоят, когда держат себя изо всех сил. Желваки ходили под кожей. Пальцы на бокале сжались так, что пластырь на костяшках натянулся.

Он смотрел не на меня. На руку Кирилла у меня на спине.

А потом на меня.

И от одного этого взгляда у меня внизу живота всё скрутилось в тугой, горячий узел. Сразу. До боли.

Как будто он не смотрел, а трогал. Там, где сейчас лежала чужая рука.

Я перестала слышать оркестр. Шмелёва. Кирилла.

Только как стучит сердце. Где-то в горле.

Сколько это длилось? Секунду? Три?

Кто-то рядом с ним что-то сказал. Он не ответил. Поставил бокал на поднос официанта. Резко. Так, что тот покачнулся.

И отвернулся. Первым.

***

А потом к нему подошла Жанна.

Взяла под руку. По-хозяйски. Привычно. Поправила ему галстук. Сняла с лацкана невидимую пылинку. Что-то сказала на ухо, привстав на носки.

Мои серьги качнулись у его щеки.

И вот тут, девочки, меня накрыло.

Я не имела права. Я знаю. Она его жена. Это её рука. Её галстук. Её муж. А я стою в другом конце зала и сама держу за руку своего.

Но мне захотелось подойти и снять её пальцы с его рукава. По одному.

Я отпила шампанского. Оно было тёплое и кислое.

— Котёнок, ты чего? — спросил Кирилл.

— Ничего, — сказала я. — Душно.

***

Потом был тост.

Давид поднялся на небольшую сцену. Оркестр затих. Свет приглушили.

Он говорил коротко. Без бумажки. Про первый склад и два грузовика. Про людей, которые пришли, когда ничего не было. Про то, что за десять лет он многое построил.

— И понял одну вещь, — сказал он. — Строить легко. Труднее заметить, когда то, что ты построил, начинают растаскивать по кусочку. Тихо. Улыбаясь тебе в лицо.

В зале засмеялись. Решили, что это шутка про конкурентов.

Кирилл рядом со мной не засмеялся.

Жанна, у сцены, тоже.

А Давид поднял бокал и посмотрел в зал.

Поверх голов. Поверх Шмелёвых и одинаковых костюмов.

На меня.

Секунду. Две.

И отвёл глаза.

— За тех, кто остаётся верен, — сказал он. — Их всегда меньше, чем кажется.

***

Я вышла в коридор, когда заиграла музыка. Мне нужен был воздух. Хотя бы глоток.

Телефон я выключила ещё в машине. Как он и просил.

Я стояла у высокого окна, смотрела на мокрую площадь внизу. И почти не удивилась, когда рядом бесшумно возникла бетонная стена в костюме.

Борис.

— Ксения Викторовна, — сказал он негромко. — Вас просят посмотреть один подарок. Там вопрос по гравировке.

— Прямо сейчас?

— Прямо сейчас. — Он помолчал. — Седьмой этаж. Лифт для персонала справа. Этаж закрыт. Здесь вас никто не увидит.

Я посмотрела на него.

Борис смотрел мимо меня. Лицо каменное.

— Борис, — сказала я. — А если я не пойду?

— Тогда я скажу, что гравировка в порядке, — ответил он. — И никто ни о чём не узнает.

***

Лифт ехал вечность.

Я стояла в нём одна. Смотрела в зеркальную стену на женщину в зелёном шёлке. На её голые плечи. На пальцы, которые она сцепила так, что побелели костяшки.

Ты ещё можешь вернуться, сказала я ей.

Женщина в зеркале не ответила.

Двери открылись.

Длинный пустой коридор. Ковёр, глушащий шаги. Одна приоткрытая дверь в самом конце. Полоска тёплого света на полу.

Я шла по этому ковру, и мне казалось, что я слышу, как бьётся сердце.

Не моё. Его. Там, за дверью.

***

Он стоял у окна. Спиной ко мне. Пиджак брошен на кресло. Рукава рубашки закатаны.

Он не обернулся, когда я вошла.

Не обернулся, когда щёлкнул замок.

— Семь, — сказал он окну.

— Что?

— Семь раз. — Голос ровный. Слишком ровный. — Он тронул тебя семь раз за вечер. Талия. Спина. Плечо. Опять спина. Я считал.

— Зачем?

— Потому что больше ничего не мог сделать.

***

Он обернулся.

— Ты знаешь, каково это? Кивать каким-то идиотам про рынок. И видеть, как его ладонь едет по твоей спине. Каждый раз чуть ниже. — Желваки дёрнулись. — Я чуть не раздавил бокал. Шмелёв спросил, не плохо ли мне. Мне было

плохо

, Ксения.

— А она поправляла тебе галстук, — сказала я. Тихо. — Я видела.

Он помолчал.

— Ревнуешь?

— Мне хотелось подойти и снять её пальцы с твоего рукава. По одному.

Он усмехнулся. Невесело. И как будто с облегчением.

— Значит, не я один сегодня сходил с ума.

***

Сейчас он смотрел.

Медленно. Не стесняясь. От лица вниз. По открытой шее. По плечам. По шёлку. По бедру, где под тканью прятались следы его пальцев.

— Повернись, — сказал он тихо.

Я повернулась.

И услышала, как он выдохнул. Длинно. Как будто его ударили.

Голая спина. Золотая нитка вдоль позвоночника. Зелёная капля на пояснице. Там, где кончается шёлк.

— Ты это нарочно, — сказал он.

— Да.

— Зелёный.

— Да.

— Ксюша...

От автора:

Девочки, я знаю, на каком месте остановилась. Знаю ????

Сама не ожидала от себя, но завтра точно обещаю ????

целую, ваша Кира ❤️

 

 

Глава 27. Отжиг

 

Отжиг — металл раскаляют докрасна и дают медленно остыть.

После этого он становится мягким и послушным. Гни как хочешь.

Он подошёл сзади. Не тронул. Встал так близко, что я чувствовала его жар всей открытой спиной. Каждым позвонком.

Потом коснулся цепочки. Там, где она застёгивалась, на шее.

И повёл пальцем вниз. Вдоль неё. Звено за звеном. Медленно. Так медленно, что я чувствовала каждое.

Между лопатками.

Ниже.

Ещё ниже.

До самой капли на пояснице. До края шёлка.

Там палец остановился. И остался.

Я перестала дышать.

— Сама сделала? — спросил он мне в волосы.

— Сама.

— Для кого?

— Для себя.

— Врёшь.

— Вру, — сказала я.

***

— Дыши, Ксения.

— Не могу.

— Можешь.

Его губы коснулись плеча. Того самого, которое весь вечер целовал другой. Как будто стирал. Медленно. Сантиметр за сантиметром.

Потом шеи. Того места под ухом, которое я сегодня открыла нарочно.

Он нашёл его сразу.

И я поняла, что он тоже понял. Что нарочно.

Его ладони легли мне на бёдра. Поверх шёлка. Прямо на синяки под тональником.

Я охнула. Не от боли.

— Больно? — спросил он.

— Нет. Не останавливайся.

— Я не остановлюсь, — сказал он. — Я тебе обещал.

***

Он развернул меня к себе.

Поцеловал. Не так, как в машине. Не так, как в мастерской.

Медленно. Глубоко. Как будто у нас впереди была вся ночь. И вся жизнь.

Я вытянула рубашку у него из-за пояса. Пуговицы в этот раз поддались сразу. Все.

Ладони легли ему на грудь. Горячую. Сердце колотилось под ними так, что я чувствовала каждый удар.

Он поддел пальцем бретель.

Посмотрел мне в глаза. Спросил без слов.

Я кивнула.

Бретель соскользнула с плеча. Потом вторая.

И шёлк, тяжёлый, прохладный, послушный, стёк по мне вниз, весь, целиком, и лёг на ковёр зелёной лужей у моих ног.

На мне остались только туфли. И золотая нитка вдоль позвоночника.

Он смотрел на меня.

Долго. Молча. Так, как я смотрю на камень, который искала всю жизнь. И наконец нашла. И боюсь взять в руки, чтобы не оказалось, что это сон.

— Бля, — сказал он хрипло. — Ксюша.

***

Он поднял меня на руки. Легко. Как будто я ничего не весила.

До кровати было пять шагов. Он прошёл их медленно, глядя мне в лицо, и пальцы у меня под коленями сжимались всё крепче. Как будто я могла передумать и спрыгнуть.

Не передумала.

Покрывало под спиной оказалось холодным. Почти ледяным. А он опустился сверху — и это был уже не холод, а жар. Ровный, тяжёлый, живой. Контраст ударил по нервам так, что я вскрикнула.

Он замер.

— Холодно?

— Горячо.

Он усмехнулся мне в ключицу. И остался там. Губами.

Цепочка вжалась в спину, капля камня давила в поясницу. Я чувствовала её, как маленький гвоздик.

И мне это

нравилось

.

***

Потом он приподнялся на локтях и стянул рубашку с плеч. Не торопясь. Расстегнул манжеты. Одну. Вторую.

Я смотрела.

Широкие плечи. Грудь в тёмных волосах, без единой седой нитки, — и тёмная дорожка вниз, под ремень. Плоский живот, где под кожей ходили тени. Слева под ключицей — старый шрам. От чего-то, что было задолго до меня.

Рубашка полетела на пол. А я поняла, что опять забыла дышать.

— Дыши, Ксения.

— Ты всегда это говоришь.

— Потому что ты всегда забываешь.

Он расстегнул ремень одной рукой. Даже не глядя туда. Смотрел на меня. Брюки отправились на кресло, вслед за пиджаком.

И тогда я увидела его всего.

И не смогла отвести глаз. Даже не попыталась.

— Насмотрелась? — спросил он.

— Нет.

— Хорошо.

И опустился обратно.

***

Он начал с подбородка. Медленно. Горло. Ключица. Губы зависали над кожей так близко, что я сходила с ума от одного ожидания.

Между грудей. Я выгнулась ему навстречу, а он не спешил. Обвёл языком сосок. Взял в рот. Отпустил. Подул — и только потом втянул снова. Сильно.

Я запустила пальцы ему в волосы. Сжала.

Вторая грудь. Так же. Так же медленно. Так же

невыносимо

.

Ниже. Рёбра. Живот. Язык скользнул в пупок — я дёрнулась, и он придавил меня ладонью к покрывалу. Не ёрзай.

Бёдра. Синяки. Виднелись сквозь тональник.

Он нашёл их сразу. Каждый обвёл губами. Медленно. Будто ставил метки заново. Самый тёмный, на левом, поцеловал отдельно. Долго.

— Мои, — сказал он в кожу.

— Твои.

А потом его губы оказались между моих бёдер.

И вот тут я перестала соображать.

***

Он делал это медленно. Нарочно. Как будто изучал. Языком, губами, кончиками пальцев — то вместе, то по очереди, так, что невозможно было угадать, что будет дальше.

Возбуждение нарастало, тугое, горячее, поднимало меня всё выше, к самому краю.

И на самом краю он замедлялся. Отпускал. Давал опуститься.

Раз. Два. Три.

На четвёртый я начала просить.

— Давид.

— М?

— Пожалуйста.

Он только выдохнул — прямо в меня. И не сбавил темпа.

—

Давид

.

Громче.

Он поднял голову. Посмотрел на меня вдоль всего моего тела. Влажные губы. Тёмные, шальные глаза.

— Что, Ксения?

— Хватит дразнить.

— Ещё немного.

И вернулся.

***

Когда я сжалась вся, вот-вот, сейчас, он вдруг убрал губы — и вошёл в меня пальцами. Двумя. Медленно.

Глубоко

. Нашёл внутри то место, от которого у меня свело ноги, и начал давить. Ритмично. Не спеша. А большим пальцем — снаружи, по кругу.

Я стонала в голос. Не узнавая себя.

Он добавил третий палец. Стало тесно — так тесно, что я вцепилась в покрывало. И это было правильно.

Цепочка перекрутилась под лопатками. Он задел её свободной рукой, попытался распутать — и запутался сам.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

И засмеялся мне в шею.

Низко. Хрипло. Так, что вибрация прошла по мне до самых пяток.

Я никогда не слышала, как он смеётся. Оказывается, вот так. Коротко. Будто сам от себя не ожидал.

— Пусти, — выдохнула я. Тоже смеясь. Задыхаясь.

— Не пущу.

Он выпутал пальцы из цепочки. И из меня тоже. Я заскулила от пустоты.

***

Он поднялся на колени между моих бёдер. Посмотрел на меня сверху.

— Смотри на меня.

И вошёл.

Медленно.

Я чувствовала его всего. Как он растягивает. Как заполняет до конца, туда, куда раньше не доставал никто. Он остановился, весь во мне, и я почувствовала, как он пульсирует. Там. Глубоко.

Ногти сами вошли ему в предплечья.

— Больно?

— Нет. Двигайся.

Он двигался.

Сначала медленно. Длинно. Почти выходя — и обратно, до самого конца. Каждый раз до конца. Так, что у меня внутри всё поднималось и опадало, как вода.

Потом быстрее.

Одной рукой он держал меня за бедро. Прямо за синяки. Другой упёрся в изголовье. И

брал

.

Глубоко. Ровно. Как будто точно знал, что мне нужно. Как будто знал меня всегда.

Я обхватила его плечи. Ногти поползли по коже, оставляя полосы. В ответ на его следы.

Он зашипел. И не сбавил.

— Ещё, — сказал он.

Я впилась сильнее. Почти до крови. Он выдохнул мне в шею что-то короткое. Неразборчивое. Грубое.

Изголовье било в стену. И я подумала: там, внизу, никто не услышит. Седьмой этаж. Оркестр. Мой муж у бара. Его жена у колонны.

И от этой мысли меня подбросило ещё выше.

***

Он почувствовал. Замедлился на секунду.

— Смотри на меня.

— Смотрю.

— Не отводи.

И толкнулся до упора.

Меня накрыло.

Не сразу. Волнами. Первая — снизу, из самой глубины лона, длинная, тягучая. Вторая — выше, злее. Третья — и мир разлетелся на тысячу искр, как металл под горелкой. Красный. Белый. Слепящий.

Меня выгнуло дугой. Но я держала глаза открытыми. Потому что он сказал. Держала — и видела его лицо. Как оно ломается. Как он стискивает зубы.

Волны наслаждения шли одна за другой. Я тонула и не хотела всплывать.

И на последней, когда я сжалась вокруг него вся, до боли, — его тоже сорвало.

Долгий выдох. Хриплый.

— Ксюша.

Моё имя упало мне на грудь. Как будто он его выронил. И в нём было всё. Этот номер. Чужая жена. Мой пьяный муж внизу. Вся жизнь

до

.

***

Он ещё пульсировал во мне. Ещё держался на локтях — и я чувствовала, как он дрожит. Весь. От плеч до бёдер.

Он не вышел.

Опустился на меня. Тяжело. Щекой к моей щеке.

И остался так.

Одна рука у меня под лопатками. Другая поперёк, на талии, поверх цепочки. Он прижимал меня к себе так, будто я могла исчезнуть. Раствориться. Будто эти сорок минут могли кончиться прямо сейчас.

Не кончились. Пока.

Его сердце колотилось мне в грудь — и понемногу замедлялось. Я слушала, как оно выравнивается. Как его дыхание ложится мне в волосы. Ровное. Глубокое.

Капля камня впилась мне в спину. Но я бы не сдвинулась ни за что на свете.

А он держал. И не отпускал.

***

Где-то там, внизу, был зал. Люстры. Мой муж. Его жена. Его юбилей. Мой брак.

А здесь было тихо. Тепло. И пахло им.

Мне не хотелось никуда выходить.

Ни через десять минут. Ни через час.

Никогда.

От автора:

Девочки, я не знаю, что тут ещё сказать ????????

Просто дышите. Как он велел.

Сегодня было горячо. А завтра я ещё и растоплю ваши сердечки...

Целую, ваша Кира ❤️

 

 

Глава 28. Гравировка

 

Гравировка — буквы режут в металле вручную, резцом.

Ошибиться нельзя. Металл запоминает каждое движение руки. Навсегда.

Мы лежали долго.

Город шумел за окном. Где-то далеко внизу играл оркестр, звенели бокалы, мой муж пил шестой бокал со Шмелёвым.

А я лежала у Давида на плече. И мне впервые за много лет было некуда торопиться. Хотя торопиться было нужно.

Он перебирал цепочку у меня на спине. Звено за звеном. Как чётки.

— Борис сказал, там вопрос по гравировке, — вспомнила я.

— Так и есть.

Он потянулся к пиджаку на кресле. Достал из внутреннего кармана коробочку. Маленькую. Тёмную. Без логотипа.

Положил мне на грудь.

— Посмотри. Всё ли правильно.

***

Девочки.

Ювелиру никто не дарит украшения. Это закон. Все думают: она же сама может. Зачем?

Я открыла коробочку.

Тонкий золотой браслет. Простой. Гладкий. Без камней.

А на внутренней стороне — две буквы.

«К.Д.»

Неровные. Чуть разной глубины. «Д» слегка завалилась вправо. Резали явно не на станке. Резали руками. И руками не очень умелыми.

Я подняла глаза.

— Это кто делал?

— Я, — сказал он.

— Ты?

— Левой. Правая была в бинтах. — Он пожал плечом. — Три вечера у мастера на Арбате. Он сказал, что я безнадёжен.

Я смотрела на эти кривые буквы. На свои буквы. Которые мне велели стереть с серёг. Которые я стёрла сама, своей рукой, в ту ночь.

— Твои буквы спилили, — сказал он тихо. — Я вырезал новые. Эти никто не сотрёт.

***

Я не плакала.

Нет, вру. Я

ревела

. Тихо, позорно, ему в плечо. А он гладил меня по голове и молчал.

— «Д» кривая, — сказала я, когда смогла.

— Знаю.

— Буквы разной глубины.

— Знаю.

— Не переделывай, — сказала я. — Никогда.

Он поцеловал меня в висок. И долго не отрывался.

***

— Надень, — сказал он. — На минуту. Здесь можно.

Я достала браслет. Лёгкий. Почти невесомый. Прохладный, как всё золото, пока его не наденешь.

Застёжка щёлкнула.

Браслет лёг на левое запястье. Ровно на мой шрам. Старый, от горелки. Тот, который я обычно прячу под рукавом водолазки.

Он взял мою руку. Поднёс к губам.

И поцеловал. Не браслет. Шрам под ним. Медленно. Как будто это было самое красивое место на мне.

У меня опять защипало в глазах.

— Перестань, — сказала я. — Я и так вся в слезах.

— Не перестану, — сказал он.

И поцеловал ещё раз.

***

— Мне надо вернуться, — сказала я.

— Знаю.

— Он будет меня искать.

— Знаю.

Он не разжал руку.

Я провела пальцем по шраму у него на костяшке. Старому, белому. Под новым пластырем.

— Давид.

— М?

— Это была ошибка?

Он помолчал. Долго. Так долго, что я успела испугаться.

Потом повернулся. Посмотрел на меня.

— Ошибкой было бы снова остановиться, — сказал он.

***

Одевал меня он.

Поднял с ковра шёлк. Помог войти в него. Поднял бретели на плечи. Одну. Потом вторую. Поправил цепочку, чтобы легла ровно, по позвоночнику. Капля встала на своё место.

Он делал это так же точно, как тогда, в мастерской, застёгивал застёжку. Как будто делал это сто раз.

— Браслет, — сказала я.

— Сними. Он увидит.

— Знаю.

Я сняла его. Запястье сразу стало голым.

Я положила коробочку в клатч. На самое дно. Под пудреницу.

Самая опасная вещь, которую я когда-либо носила с собой. И самая дорогая.

— Иди первой, — сказал он. — Я через десять минут.

Он проводил меня до двери.

Я взялась за ручку. И не повернула.

Он стоял сзади. Близко. Я чувствовала его дыхание на шее. Того места под ухом он не коснулся. Специально. Я знала, что специально.

— Иди, — сказал он тихо.

— Иду.

Я не двигалась.

Тогда он развернул меня к себе. И поцеловал. Коротко. Жёстко. Прижав спиной к двери. Так, что ручка впилась мне в поясницу, рядом с каплей.

И сразу отпустил.

— Иди, — повторил он. Хрипло. — Пока я тебя ещё отпускаю.

Я вышла.

***

В лифте я посмотрела в зеркало.

И чуть не умерла второй раз за вечер.

Под ухом. На самом видном месте. На шее, которую я сегодня так старательно открыла. Красное пятнышко. Маленькое. Но очень, очень понятное.

Пусть видно будет то место, думала я сегодня днём. Пусть помнит.

Вот. Видно. Помнит.

Я выхватила из клатча Томин тональник. Хвала Томе. Я буду платить ей двойную премию до конца жизни.

Пальцы дрожали. Лифт ехал вниз. Шестой этаж. Пятый. Я замазывала и считала.

На втором пятнышко исчезло.

На первом из зеркала на меня смотрела приличная замужняя женщина в зелёном шёлке.

Только глаза её выдавали. Совсем чуть-чуть.

***

Я вернулась в зал через сорок минут.

Причёсанная. С подправленным блеском. В зелёном шёлке, который лёг на меня ровно так же, как раньше. Как будто ничего не было.

Оркестр играл что-то медленное. Пары танцевали.

Кирилл стоял у бара. Увидел меня, обрадовался пьяно и широко.

— Котёнок! Ты где была?

— Воздухом дышала.

— Сорок минут?

— Там хороший воздух, — сказала я.

Он засмеялся. Обнял меня за талию. Ничего не заметил.

— Пойдём танцевать, котёнок.

И потащил меня в центр зала.

Мы танцевали. Он держал меня за талию, дышал вином мне в висок и что-то рассказывал про Шмелёва. Я кивала.

А под его ладонью, на моей спине, ещё горели другие руки. Под его щекой, у моего уха, ещё было замазанное пятнышко. А в клатче, на самом дне, под пудреницей, лежал браслет с кривой буквой «Д».

Девочки, я никогда в жизни не чувствовала себя такой живой. И такой виноватой. Одновременно.

Музыка кончилась. Кирилл отпустил меня и пошёл к бару за седьмым бокалом.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

А вот Жанна стояла у колонны. Одна. С бокалом.

И смотрела на меня.

Не на платье. Не на серьги в отражении. На меня. Внимательно. Сверху вниз. На волосы. На губы. На шею.

***

Через десять минут, ровно через десять, в зал вошёл Давид. Застёгнутый на все пуговицы. Спокойный. С бокалом.

Без галстука.

Без того самого галстука, который она ему поправляла.

Я видела, как Жанна это заметила. Как остановился её взгляд у него на воротнике.

Как медленно-медленно повернулась её голова.

В мою сторону.

От автора:

Девочки, кто ревел на браслете вместе с Ксюшей? Я — да ????

Кривая «Д» теперь моя любимая буква.

Ваша Кира ❤️

 

 

Глава 29. План Б

 

Давид

Домой мы ехали молча.

Жанна сидела у своего окна. Я у своего. Между нами на заднем сиденье было полметра кожи. И тишина, к которой мы оба давно привыкли. Водитель включил радио, потом посмотрел в зеркало и выключил.

Она ни разу не повернула головы.

Только у самого дома, когда машина уже въехала в ворота, сказала. Ровно. В стекло.

— Красивый был галстук.

— Пролил вино. Выбросил.

— Жаль, — сказала она. И улыбнулась. Я видел отражение. — Я его тебе дарила.

Больше она ничего не сказала.

Мне и не нужно было.

***

Я не спал.

Лежал в гостевой и смотрел в потолок. Час. Второй.

Закрывал глаза — и был там. На седьмом этаже.

Как шёлк стёк с неё зелёной лужей. Как она стояла передо мной в одних туфлях и золотой нитке вдоль позвоночника. И не пряталась. Ни секунды.

Как она просила. Моё имя. Сначала шёпотом, потом нет.

Как смотрела на меня. До конца. Не отводя глаз. Потому что я сказал.

И как плакала мне в плечо над кривой буквой «Д».

Я давно живу на свете. Строил, покупал, продавал, увольнял, судился. Я думал, меня уже ничем не пробить.

А меня пробила женщина, которая сказала «не переделывай».

***

Около двух я услышал шаги.

Жанна прошла по коридору. Дверь в ванную. Шум воды. И под шум воды — голос. Тихий. Быстрый.

Слов было не разобрать. Только интонацию. Так не говорят с мамой из Тольятти. Так говорят с тем, кого торопят. Или кто торопит тебя.

Одно слово всё-таки долетело. Когда вода на секунду стихла.

«…тридцатого».

Потом снова вода.

Я лежал и смотрел в потолок. Тридцатого. Не тридцать первого.

Что-то сдвинулось.

***

Борис приехал в воскресенье. Ко мне в офис, где в выходной никого не было, кроме охраны и меня.

Положил на стол две папки.

Борис никогда не приносит две папки. Одна — значит, плохо. Две — значит, я сяду.

Я сел.

— Первое, — сказал он. — Вилла. Неделю назад Сомова договорилась с продавцом. Срок перенесли на тридцатое ноября.

— Как?

— Заплатили. — Он открыл папку. — Отсрочка стоила им почти треть того, что у них было. Они купили себе месяц, Давид Аркадьевич. Дорого купили. Теперь у них ещё меньше денег. И ещё меньше терпения.

Тридцатое. Вот что я слышал ночью.

— Второе.

Борис открыл другую папку. Фотография. Мужчина лет пятидесяти. Плотный, лысеющий, в куртке, которую носят люди, привыкшие часами сидеть в машинах.

— Гуськов. Бывший опер, двадцать лет в розыске. Теперь частный детектив. Сидел в кафе напротив мастерской. Его нанимали через третьи руки.

— Чьи?

Борис помолчал.

— Ларисы Шмелёвой.

Я откинулся в кресле.

Лариса. С голосом радиоведущей. Которая на том ужине на весь ресторан спросила Жанну про серьги. И попросила Ксению их оценить.

Лучшая подруга моей жены.

***

— Дальше вы сами знаете, — сказал Борис.

Я знал.

Брачный контракт. Я подписывал его не читая. Юристы читали. Пункт семь, подпункт три. При доказанной супружеской измене мужа жена получает компенсацию. Сумму я помню. Её помнит каждый юрист в Москве, который его видел.

Этой суммы хватило бы на виллу в Будве. С причалом. И ещё на две.

— Квартира Дорохова сорвалась, — сказал Борис. — Банк тянет. Выводить через компанию больше не выходит. Остался один быстрый способ. Снимки.

— Шантаж.

— Скорее всего. Тихо: вы платите, и никто ничего не видел. Или громко: суд, пресса, пункт семь-три. — Он закрыл папку. — Теперь вы её план Б, Давид Аркадьевич.

Я смотрел в окно. Внизу было серо и мокро. Ноябрь в Москве всегда начинается раньше, чем по календарю.

План Б.

Все эти годы она жила в моём доме. Носила мою фамилию. Ни разу ни о чём меня не попросила, потому что ей ничего не было нужно.

А теперь ей нужно. И она решила взять это мной.

И

ею

.

***

— Есть вариант проще, — сказал Борис.

— Какой?

— Прекратить. — Он сказал это ровно. Как говорят «закройте окно, дует». — Не видеться. Не звонить. Не ездить на Покровку. Месяц. Два. Пока не закроем их по закону. У Гуськова не будет ни одного кадра. У неё — ни одного рычага.

Я молчал.

— Это разумно, Давид Аркадьевич.

— Я знаю.

— Тогда…

— Нет, — сказал я.

Борис кивнул. Он не удивился. Он работает со мной двенадцать лет. Он знал, что я скажу, ещё когда клал на стол вторую папку.

***

Вечером от неё пришло сообщение.

Не про Кирилла. Не про банк. Не про залог.

«В среду лечу в Екатеринбург. На ярмарку, за камнем для клиентки. До субботы».

И через минуту второе:

«Просто чтобы ты знал».

Я перечитал. Три раза.

Просто чтобы я знал.

Так пишут не заказчику. Так пишут тому, кто должен знать, где ты. Потому что это теперь его дело.

Я сидел над этим сообщением и чувствовал, как внутри разливается что-то тёплое и тяжёлое. Как металл в форму.

А потом открыл календарь.

***

— Челябинск, — сказал я Борису по телефону.

— Склад? Открытие же на следующей неделе.

— Перенеси на эту. На четверг.

Борис помолчал.

— Челябинск, — повторил он. — От Челябинска до Екатеринбурга три часа по трассе.

— Я в курсе.

— Официально вы летите в Челябинск. Командировка, открытие, ленточка, фотографии в пресс-релиз. — Он думал вслух. — Вечером я вас забираю. Машина моя, номер на моё имя. Ни билетов, ни брони на вас. Для всех вы в Челябинске.

— Да.

— Давид Аркадьевич. — Он помолчал. — Вы понимаете, что делаете?

Я понимал.

Я понимал, что взрослый мужчина с юристами, охраной и брачным контрактом на пункт семь-три собирается тайком ехать по ночной трассе к чужой жене. Как мальчишка. Через окно.

И я хотел этого так, что сводило скулы.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Понимаю, — сказал я.

***

В понедельник Жанна спустилась к завтраку.

И налила мне кофе.

Сама. Из кофейника. В мою чашку. Впервые за… я не помню, за сколько. Кажется, впервые вообще.

— Ты в Челябинск летишь? — спросила она.

Командировку оформили час назад. Электронно. Согласовал её Дорохов. Финансовый директор.

— По делам. Склад открываем.

— Хорошо, — сказала она. — Ты давно никуда не ездил. Съезди. Развейся.

Она улыбнулась. Мягко. Заботливо. Серьги качнулись.

Я пил её кофе и думал, что за все эти годы она ни разу не сказала мне «развейся».

***

Борис позвонил вечером. Я был в машине.

— Давид Аркадьевич. Гуськов купил билет.

— Куда?

— В Екатеринбург. На среду.

Я сжал руль.

— Я лечу в Челябинск.

— Я знаю, — сказал Борис. — Он летит не за вами.

Дворники ходили по стеклу. Туда. Обратно.

— Он летит за ней.

От автора:

Девочки, Давид Аркадьевич собрался лезть в окно, как мальчишка ????

А Жанна... налила кофе. Я бы этот кофе не пила ????

Ваша Кира ❤️

 

 

Глава 30. Александрит

 

Александрит — камень с двумя характерами. Днём он зелёный, как молодая листва.

А вечером, при свечах, становится красным.

Кирилл обрадовался.

Девочки, я ждала чего угодно. Что он надуется. Что начнёт выспрашивать, с кем я лечу и зачем. Что вспомнит про оценку квартиры и скажет «котёнок, ну не сейчас».

А он обрадовался.

— Екатеринбург? На четыре дня? — Он даже отложил телефон. — Котёнок, это же отлично. Развеешься. Ты в последнее время такая напряжённая.

— Я по работе.

— Ну и по работе. Всё равно смена обстановки.

Он улыбался. С ямочками. Искренне.

И вот это искренне меня и напугало.

***

Вечером я пошла в ванную. А когда вернулась, Кирилл стоял у шкафа в прихожей. У той полки, где в синей папке лежат все наши документы. Свидетельство на квартиру. Договор ипотеки. Брачное свидетельство.

Он ничего не брал. Просто стоял и смотрел на папку.

— Ты чего? — спросила я.

— Зарядку ищу, — сказал он. — Не видела?

Зарядка торчала из розетки у кровати. Как всегда.

Я ничего не сказала.

Но ночью, когда он уснул, я встала, открыла синюю папку и сфотографировала каждый лист. Две копии. Себе и в облако.

Руки у меня уже совсем не дрожат. Я не знаю, хорошо это или плохо.

***

Тома собирала меня так, будто я лечу на Северный полюс.

— Шеф, там минус.

— Там минус два.

— Вот! — Она торжественно сунула в чемодан термобельё. — Минус. Я смотрела.

Потом шерстяные носки. Потом шапку, которую я не носила с института. Потом пачку пластырей, «а то вы там будете камни руками щупать».

Потом, молча, тональник. Тот самый. Плотный.

Я посмотрела на неё.

— Тома.

— Что? — невинно сказала Тома. — Мало ли. Ударитесь там. О верстак.

— Там нет верстака.

— Ну, о что-нибудь другое, — сказала Тома. И застегнула чемодан.

***

Браслет я взяла с собой.

Знаю. Знаю!

Глупо. Опасно.

Но оставить его дома, когда Кирилл стоит у полки с документами и ищет зарядку, которая торчит из розетки, я не могла.

Я положила коробочку в чемодан. На самое дно. Под Томино термобельё.

***

Кирилл отвёз меня в аэропорт сам.

Нёс чемодан. Поцеловал в висок у рамки досмотра.

— Позвони, как долетишь.

— Позвоню.

— Отдыхай, котёнок. Ни о чём не думай.

Я прошла досмотр и оглянулась. Он стоял за стеклом и махал. А потом, ещё до того как я отвернулась, уже смотрел в телефон. И быстро что-то печатал.

Кому-то, кому срочно надо было сообщить, что я улетела.

***

После моего «просто чтобы ты знал» Давид не написал ни слова.

Прочитал. Две серые галочки посинели. И тишина.

Я сидела у выхода на посадку, смотрела на эти синие галочки и злилась. Сначала на него. Потом на себя, что злюсь. Потом снова на него.

Взрослый мужчина. Генеральный директор. Мог бы написать хоть «ок». Хоть смайлик. Хоть точку.

Объявили посадку.

Я убрала телефон.

Весь полёт кто-то сзади, через пару рядов, шуршал газетой. Я ещё подумала: кто сейчас вообще читает газеты?

И уснула.

***

Екатеринбург встретил меня морозом и ветром. Тома была права насчёт шапки.

Ярмарка была огромная. Павильоны, павильоны, павильоны. Мужики с бородами и шкатулками. Старушки с бусами из змеевика. Перекупщики с честными глазами и кольцами на каждом пальце.

И камни.

Девочки, я на два дня забыла обо всём. О Кирилле. О залоге. О синей папке. Даже о синих галочках почти забыла.

Почти

.

Я ходила от прилавка к прилавку, брала камни в руки, смотрела на свет, торговалась. Купила для клиентки один александрит.

Маленький, чистый, с хорошей сменой цвета. На дневном свету — зелёный, как трава после дождя.

Продавец, старик с руками в старых ожогах, как у меня, завернул его в бумажку и сказал:

— Вечером посмотрите. При лампе. Он вам покажет второе лицо.

— А какое настоящее?

Старик пожал плечами.

— Оба настоящие, дочка. Это от света зависит. От того, кто рядом.

***

В четверг я вернулась в гостиницу в десятом часу.

Ноги гудели. Пальцы пахли камнем и металлом. Я позвонила Кириллу, сказала «всё хорошо, устала», выслушала «молодец, котёнок» и положила трубку.

Сняла свитер. Распустила волосы.

Достала из чемодана коробочку. Открыла.

Надела браслет. Первый раз с того вечера.

Он лёг на запястье. На шрам. Прохладный. Потом тёплый.

Я развернула бумажку с александритом. Положила камень на ладонь. Включила настольную лампу. И поднесла ближе.

И зелёный камень у меня на ладони медленно, как будто нехотя, стал красным. Тёмно-красным. Цвета вина. Цвета губ, которые долго целовали.

Я сидела на гостиничной кровати, в браслете с кривой «Д», с красным камнем на ладони, и думала про старика.

«От того, кто рядом».

А рядом никого не было.

Телефон молчал.

***

В половине двенадцатого в дверь постучали.

Один раз.

Я замерла.

Камень в ладони. Браслет на руке. Волосы распущены. Я в одной футболке.

Один раз. Негромко. Так стучат люди, которые не сомневаются, что им откроют.

Так в Москве стучал только один человек.

Но он был в Москве. За полторы тысячи километров отсюда.

Я весь вечер старалась о нём не думать. Весь вечер.

Я встала. Подошла к двери. Сердце колотилось где-то в горле.

И посмотрела в глазок.

От автора:

Девочки, а вы бы открыли? Вот так, в одной футболке? ????

Ваша Кира ❤️

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

 

 

Глава 31. Шинка

 

Шинка — нижняя часть кольца, которая обхватывает палец. Её почти никто не видит.

Но держит всё именно она.

В глазок я увидела его.

Пальто, мокрое от снега на плечах. Небритый подбородок. Усталые глаза. И то самое лицо, которое всегда спокойно, даже когда внутри у него всё горит.

Я открыла раньше, чем успела подумать.

Он вошёл. Закрыл за собой дверь. Повернул замок.

И просто стоял. Смотрел на меня. На распущенные волосы. На футболку. На браслет на запястье. На красный камень, который я так и сжимала в кулаке.

—

Ты

, — сказала я. Очень умно, девочки. Очень.

—

Я

, — сказал он.

***

— Ты же не ответил.

— Знаю.

— Я четыре дня смотрела на эти синие галочки, как дура.

— Знаю.

— Ты вообще умеешь говорить что-нибудь, кроме «знаю»?

Он снял пальто. Повесил на спинку стула. Медленно. Как человек, у которого очень долго не было возможности снять пальто.

— Если бы я ответил, — сказал он, — ты бы ждала. Смотрела бы на дверь. Оглядывалась на ярмарке. Улыбалась бы телефону. А тебе нужно было вести себя так, будто никого не ждёшь.

— Зачем?

Он помолчал.

—

Сядь

, Ксения.

***

Я села на кровать. Он на стул напротив. Колени почти касались.

И он рассказал.

Про человека из кафе напротив мастерской. Которого зовут Гуськов. Который двадцать лет искал людей, а теперь ищет их за деньги.

Про то, что этот Гуськов летел со мной одним рейсом. Сидел через пару рядов. Шуршал газетой.

Я вспомнила газету. И мне стало

холодно

. По-настоящему. Под футболкой, по спине.

— Он здесь? — спросила я. — В этой гостинице?

— Внизу. В лобби. Третий час пьёт кофе.

— А как же ты…

— Служебный вход. Через кухню. Борис договорился. — Он почти улыбнулся. — Я сегодня перерезал ленточку в Челябинске, улыбался в камеры, а потом три часа ехал по трассе и прошёл мимо мусорных баков, чтобы постучать в твою дверь.

Я смотрела на него.

— Это же ловушка, — сказала я. — Если он знает, что я здесь, он ждёт тебя.

— Знаю.

— И ты всё равно приехал.

— Ты была здесь одна, — сказал он. — С человеком, который за тобой ходит. Я

не мог

сидеть в Челябинске.

***

Девочки, я не заплакала. Честно. В этот раз я сдержалась.

Но что-то во мне тихо щёлкнуло. Как замок с секретом, когда наконец находишь, куда нажать.

Я разжала кулак. Камень на ладони был красный. Тёмно-красный, как вино.

— Покажи, — сказал он.

Я протянула ладонь. Он взял камень. Повертел под лампой.

— Рубин?

— Александрит. — Я забрала камень обратно. — Днём он зелёный. При лампе красный. Старик на ярмарке сказал, что оба лица настоящие. Просто зависит от света. И от того,

кто рядом.

Давид долго смотрел на камень у меня на ладони.

Потом накрыл мою ладонь своей. И закрыл мои пальцы.

— Это для клиентки?

— Для клиентки.

— А себе ты такой не взяла?

— Это дорого, — сказала я. — И мне некуда.

— Возьми. Завтра.

— Зачем?

Он чуть пожал плечом.

— Пусть будет. Потом придумаешь

куда

.

***

Мы разговаривали до двух ночи.

Я не помню, когда мы с Кириллом последний раз разговаривали до двух ночи. Кажется, никогда. Мы говорили «как день?», «нормально», «что на ужин?». Потом он смотрел в телефон. Я смотрела в потолок.

А тут мы говорили.

Он рассказал, как начинал. Один склад. Два грузовика. Ни одного выходного четыре года. Как спал в кабине, потому что домой ехать не было смысла.

Я рассказала, как снимала первую мастерскую в подвале на Соколе. Без окна. С крысой, которую звали Аркадий. Как первое кольцо продала за три тысячи и плакала от счастья в метро.

Он засмеялся. Тем самым смехом. Низким. Коротким.

— Аркадий, — повторил он. — Моего отца звали Аркадий.

— Ой.

— Ничего. Крысе подходит больше.

И я впервые увидела, как он говорит про отца. Без лица. Без камня. Просто

устало

.

***

Про шрам на костяшке я спросила сама.

Он долго молчал. Потом рассказал.

Двадцать лет. Отец ушёл к другой женщине. Просто собрал вещи, пока мама была на работе, и ушёл. Даже записки не оставил. А он, двадцатилетний, пошёл в зал на Бауманской и бил грушу, пока не разбил руку до кости.

— Я тогда решил, — сказал он. — Что никогда не буду таким, как он. Никогда не уйду так. Никогда не буду врать человеку, который ждёт меня дома.

— И не врал?

— Ни разу.

— А теперь?

Он посмотрел на меня. Долго.

— А теперь я сижу в гостинице в Екатеринбурге, — сказал он. — Почти в двух тысячах километров от дома. С чужой женой. И мне не стыдно. Вот это меня пугает больше всего.

***

К двум часам у меня начали слипаться глаза.

Я пыталась держаться. Правда. Мне было жалко засыпать. Как будто если я усну, он исчезнет. Окажется, что его не было. Что я сама себе всё придумала, сидя над красным камнем.

— Ложись, — сказал он.

— А ты?

— Я тоже.

Он снял ботинки. Рубашку оставил. Лёг поверх одеяла, рядом. Я лежала под одеялом, в футболке, и чувствовала его через ткань.

Всего

. Тёплого. Тяжёлого.

Он обнял меня со спины. Ладонь легла мне на живот. Поверх футболки. И осталась там. Просто осталась.

Я ждала, что она двинется. Ниже. Или выше. Тело ждало. Всё тело, от затылка до пяток, ждало и звенело.

Ладонь не двигалась.

— Давид, — сказала я.

— Спи, Ксения.

— Ты…

— Я знаю, — сказал он мне в волосы. Голос у него был

хриплый

. — Спи. Сегодня просто спи.

И я, представьте себе, уснула. Почти сразу. Как будто кто-то выключил свет.

Первый раз за много месяцев я спала, и мне не снилось ничего плохого.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

***

Проснулась я в пятом часу.

Рядом было пусто. Одеяло ещё тёплое.

Он стоял у окна. Тёмный силуэт на фоне фонарей. Чуть отодвинув штору. И смотрел вниз. На улицу.

— Давид?

— Спи, — сказал он, не оборачиваясь.

Я приподнялась на локте. Через щель в шторе было видно кусок улицы. Пустой. Снежный. И машину у тротуара напротив.

С выключенными фарами.

И работающим мотором.

От автора:

Девочки, кто думал, что они

не

удержатся, — признавайтесь ????

Я тоже думала. А они взяли и уснули ????

Но завтра не уснут, обещаю...

ваша Кира ❤️

 

 

Глава 32. Тихо

 

Давид

Машина стояла напротив уже сорок минут.

Серая. Неприметная. Фары выключены, мотор работает. Из выхлопной трубы шёл белый пар, и в свете фонаря он висел над снегом, как дыхание.

Я позвонил Борису. Он ответил после первого гудка. Он вообще когда-нибудь спит?

— Он, — сказал Борис. — С двух часов. Смотрит на окна.

— На её окно?

Борис помолчал.

— На её окно, Давид Аркадьевич. А в окне сейчас стоите вы.

И тут до меня дошло.

Я стою у окна. Со сдвинутой шторой. В освещённом фонарями проёме. В рубашке. В пятом часу утра. В номере женщины, которая прилетела сюда одна.

Я отступил от окна так резко, что штора качнулась.

Поздно? Не поздно?

Я не знал.

***

— Вам надо уходить, — сказал Борис. — Сейчас. Пока темно. Я за углом, в машине. Через кухню, как пришли. А его я отвлеку.

— Как?

— Мой человек. Ваш рост, похожее пальто. Выйдет через главный вход, сядет в такси до аэропорта. Гуськов за ним поедет. Он будет думать, что поймал вас на выходе. Пусть думает. — Борис помолчал. — У вас пятнадцать минут на сборы. Не больше.

— Понял.

Я положил трубку.

Пятнадцать минут.

Я обернулся.

Она не спала.

***

Лежала на боку, подложив руку под щёку, и смотрела на меня. Волосы по подушке. Одеяло сползло с плеча. Футболка задралась, и на талии белела полоска голой кожи. На запястье браслет. Она так и не сняла его на ночь.

— Уходишь, — сказала она. Не спросила.

— Надо.

Я надел пиджак. Взял пальто. Подошёл к кровати.

Только попрощаться. Поцеловать в висок. И уйти.

Я сел на край. Матрас прогнулся.

— Не уходи, — сказала она.

— Ксения.

***

Она не ответила. Просто протянула руку. Взяла меня за лацкан пиджака. И потянула.

Не сильно. Совсем не сильно. Я мог бы не поддаться.

Мог

.

Я поддался.

Она поцеловала меня. Медленно. Тёплыми губами, мягкими после сна. Как будто мы просыпались так каждое утро. Как будто это было самое обычное дело на свете.

Ничего обычного в этом не было.

Её ладонь скользнула мне под пиджак. По рубашке. По груди. Вниз. До ремня. И там остановилась. Легла. Тяжело. Горячо. Даже через ткань.

Я перестал дышать.

— Пятнадцать минут, — сказал я ей в губы.

— Много, — сказала она.

И стянула с меня пиджак.

***

Я не помню, как оказался под одеялом.

Помню её тепло. Сонное, накопленное за ночь, тяжёлое. Она прижалась ко мне всем телом, и я почувствовал его через тонкую футболку — живот, рёбра, грудь.

Пятнадцать минут. Внизу мотор, за стеной, наверное, люди. А здесь только темнота и её кожа.

Футболка поползла вверх под моими ладонями. Медленно. По рёбрам. Я считал их пальцами, как слепой. Одна, вторая, третья. Выше. Ткань задралась, собралась у неё под мышками.

Она выгнулась. И начала стонать.

Я накрыл ей рот ладонью.

— Тихо. Стены тонкие.

Она посмотрела на меня поверх моих пальцев. Глаза тёмные, шальные, совсем не сонные. И укусила. Не больно. Нарочно.

Меня прошибло током от пальцев до позвоночника.

***

Я убрал ладонь. Она дышала мне в шею — сбито, горячо. Её руки уже были у меня на спине, ногти царапали лопатки.

Я не видел её. Только чувствовал.

Пальцами — живот. Ниже. Ещё ниже. Она развела бёдра, и я нашёл её всю сразу, тёплую, влажную,

готовую

.

Она уткнулась лицом мне в плечо. Дыхание оборвалось. Её пальцы вцепились мне в волосы.

Я вёл по ней медленно. По кругу.

Вглубь

. Она подавалась бёдрами мне навстречу, и я чувствовал, как она дрожит, как сжимается вокруг моих пальцев.

Губами — по шее, по ключице, по груди. Сквозь темноту, на ощупь. Она выгибалась под каждым прикосновением.

Не было ни «ещё», ни имён. Только её тело, которое говорило вместо неё.

***

Браслет на её запястье звякнул о мою руку. Тихо. Металл о металл.

Она потянула меня за собой. Легла на спину. Развела колени.

Я вошёл. Медленно. Почти неподвижно — чтобы не скрипела кровать.

Она вся подалась навстречу. Вдохнула резко, втянула воздух. И задержала.

Я замер внутри неё. Глубоко. До конца.

Её ногти прошлись по моей спине. От лопаток вниз. Длинно. Я почувствовал каждую царапину.

Двинулся. Коротко. Глубоко.

Матрас скрипнул — один раз, тихо. Я сменил ритм. Медленнее. Плавнее. Поймал её бёдра и держал, чтобы она не подавалась так резко.

Она уткнулась лицом в подушку.

***

За окном гудела машина. Ровно, вхолостую. За стеной кто-то кашлял во сне. В Москве спала моя жена, спал её муж.

А я был внутри неё, в пятом часу утра, в чужом городе, и никогда никого не хотел так, как хотел её сейчас.

Ритм был мучительный. Сдержанный. Каждое движение — как под водой. Она дышала в подушку, рвано, глухо.

Я чувствовал, как она подбирается. Как её начинает трясти. Как сжимается вокруг меня — всё теснее, всё сильнее.

И тогда она впилась зубами в мою ладонь.

По-настоящему. До боли. Чтобы не закричать.

Её накрыло. Всю, от бёдер до пальцев. Она сжалась вокруг меня волной, задрожала, выгнулась и замерла.

Я держался, сколько мог. Секунду. Две.

И сорвался следом.

Беззвучно. Её имя застряло в горле, так и не вырвавшись. Я уткнулся ей в шею, в волосы, в запах её кожи, и держал. Пока не перестало трясти обоих.

***

Потом мы лежали. Минуту. Может, две.

Она дышала мне в ключицу. Медленно. Успокаиваясь.

На моей ладони остался след её зубов. Полукругом. Я смотрел на него и думал, что это, пожалуй, лучший шрам, который у меня будет.

— Сколько осталось? — спросила она шёпотом.

Я посмотрел на часы.

— Минус четыре.

Она тихо засмеялась мне в шею.

— Иди.

— Иду.

Я не двигался.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Давид. Иди. — Она подняла голову. — Пожалуйста. Я не хочу, чтобы он тебя увидел. Я не хочу, чтобы с тобой из-за меня что-то случилось.

Из-за меня.

Как будто это она во всём виновата. Как будто это не я приехал. Не я постучал. Не я стоял в окне, как идиот.

***

Я одевался в темноте.

Рубашка. Брюки. Пиджак с пола, из-под её футболки. Пальто.

Телефон завибрировал. Борис. «Мой человек выходит. Две минуты».

Я наклонился. Поцеловал её. В висок. Долго.

— Спи, — сказал я.

— Не усну.

— Попробуй.

И ушёл. Через коридор. Через служебную лестницу. Через кухню, где уже гремели первые кастрюли и повар в белом посмотрел на меня как на привидение.

Мимо мусорных баков.

В машину Бориса.

***

Через десять минут Борис сказал:

— Ушёл. За такси. В аэропорт.

Я выдохнул.

Посмотрел на правую ладонь. На полукруглый след её зубов.

И сжал кулак. Чтобы

не сошёл подольше.

***

В Москву я вернулся в субботу. Официально — из Челябинска. С фотографиями ленточки и складом, которым будут гордиться в пресс-релизе.

Дома было тихо. Жанна сидела в гостиной с книгой. Подняла глаза.

— Как съездил?

— Нормально.

— Развеялся?

— Вполне.

Она улыбнулась. И вернулась к книге.

***

Я поднялся в кабинет. Сел. Закрыл глаза.

И сразу оказался там. В темноте. Под одеялом.

Её дыхание у меня в ладони. Горячее, рваное. Её зубы. Как она сжималась вокруг меня, вся, беззвучно, и дрожала так, что у меня до сих пор при одной мысли об этом сводило живот.

Я разжал правую руку. На ладони ещё был виден полукруг. Бледный. Почти сошёл.

Жаль

.

Я бы хотел, чтобы он остался.

Телефон пискнул.

Номер незнакомый. Сообщение без текста. Только фотография.

Ночь. Снег. Фасад гостиницы. Ряд тёмных окон. И одно освещённое. Со сдвинутой шторой.

И в нём — мужской силуэт. Высокий. В рубашке. Чёрный против света. Лица не разобрать.

Через секунду пришло второе.

«Красивый вид из окна. Жаль, лица не видно».

И третье.

«Пока что».

От автора:

Девочки, кто ещё перечитал момент с ладонью? Я — три раза ????

Целую, ваша Кира ❤️

 

 

Глава 33. Пара

 

Пара — серьги всегда делают парой. Одинаковыми, как близнецы.

Если одна теряется, вторая перестаёт быть серьгой. Просто одинокая вещь в шкатулке.

Утром я лежала в постели, которая ещё пахла им, смотрела в потолок и улыбалась, как идиотка. Трогала шею. То место под ухом. Потом браслет.

Ночью я проснулась от холода, и он укрыл меня поверх одеяла своим шарфом. Тёплым, шерстяным, пахнущим им. Я так и уснула, уткнувшись в него щекой. А утром он ушёл, и шарф ушёл вместе с ним. Жалко. Я бы его не отдала.

Девочки, мне тридцать один год. Я ювелир с собственной мастерской. Я разбираю пробирные клейма с закрытыми глазами.

А тут лежала и улыбалась в потолок. Полчаса. Не меньше.

Потом встала. Пошла в душ. Посмотрела в зеркало.

В левом ухе была серёжка. Маленький золотой гвоздик с зелёной каплей.

В правом — ничего.

Я поискала. Простыни, подушки, под кроватью. Нигде.

Наверное, на ярмарке, решила я. Там столько народу. Сняла шапку, задела, упала. Ищи теперь в снегу.

Жалко. Я их сама делала. Ещё в той мастерской, на Соколе, с крысой Аркадием.

Я сняла вторую. Положила в коробочку к браслету.

Одна — уже не серьга.

***

Завтракать я спустилась в девятом часу.

Ресторан на первом этаже. Шведский стол, кофе из автомата, командировочные мужчины в одинаковых свитерах. Я взяла омлет, кофе и села у окна.

Сделала первый глоток.

И кто-то отодвинул стул напротив.

— Не занято?

Я подняла глаза.

Плотный. Лысеющий. В куртке, которую носят люди, привыкшие часами сидеть в машине. С чашкой чая и тарелкой, на которой лежали три сырника.

Ночью Давид показал мне его фотографию в телефоне. Чтобы я знала в лицо.

Я узнала.

***

— Занято, — сказала я.

— Я ненадолго, — сказал он. И сел.

Кофе у меня в руке не дрогнул. Вообще. Я сама удивилась.

Он полил сырники сметаной. Аккуратно. Как человек, у которого много времени.

— Ксения Викторовна, — сказал он. Не спросил. — Хорошо спалось?

— Прекрасно.

— Это хорошо. — Он отрезал кусочек сырника. — А то у вас окно до пяти утра горело. Я уж думал, бессонница.

Я не знаю, как я не выплеснула ему кофе в лицо. Правда не знаю.

— Читала, — сказала я.

— Читали, — согласился он. — Конечно. Я так и понял.

***

Он ел. Медленно. Я пила кофе. Тоже медленно. Мы оба делали вид, что это нормальный завтрак двух незнакомых людей.

— Чего вы хотите? — спросила я наконец.

— Я? — Он удивился. Вполне искренне. — Ничего. Я человек простой, Ксения Викторовна. Мне платят — я смотрю. Мне платят больше — я смотрю в другую сторону.

Он вытер губы салфеткой. Достал из кармана визитку. Положил на стол. Рядом с моей чашкой.

«Гуськов Олег Петрович. Частные услуги». И телефон.

— Это вам, — сказал он. — На всякий случай.

— Мне не нужно.

— Сейчас не нужно, — сказал он и встал. — А потом кто знает.

Он взял поднос. Сделал шаг. Остановился.

— И, Ксения Викторовна. — Голос у него был такой же спокойный. Будничный. Как про погоду. — Вы аккуратнее. На улицах гололёд. Скользко. Да и людей нехороших хватает.

Мало ли что.

И ушёл.

***

Я сидела над остывшим омлетом и смотрела на визитку.

«Мало ли что».

Это была угроза? Или предупреждение?

И если предупреждение — то о ком?

Я вспомнила, как Кирилл радовался моей поездке. Искренне. С ямочками. Как стоял у синей папки. Как печатал что-то в телефоне, едва я прошла рамку.

«Отдыхай, котёнок. Ни о чём не думай».

Мне стало холодно. Прямо там, в тёплом ресторане, с кофе в руках.

Я взяла телефон. Открыла чат с Давидом. Начала печатать.

«Он подсел ко мне за завтраком».

Посмотрела на это.

И стёрла.

Он ехал ко мне три часа по ночной трассе. Он и так рискнул всем, чтобы сюда приехать. Если я сейчас напишу, он сорвётся. Приедет. Сделает что-нибудь.

Нет

.

Хватит ему из-за меня рисковать.

Я сфотографировала визитку. Убрала её в кошелёк. И доела омлет. Холодный. Через силу.

***

На ярмарку я поехала к старику.

Он сидел там же, за тем же прилавком. Узнал меня сразу.

— Ну что, дочка? Показал второе лицо?

— Показал, — сказала я. — Мне нужен ещё один. Такой же.

— Клиентке мало?

— Это не клиентке.

Старик посмотрел на меня поверх очков. Долго. Как будто что-то понял. Потом полез под прилавок. Достал маленькую коробочку.

Камень был чуть больше первого. Чище. И когда он поднёс его к лампе, тот стал не просто красным. Он стал цвета вина, которое долго держали в темноте.

— Этот я никому не показываю, — сказал старик. —

Берёг

.

— Для кого?

— Не знаю. Видимо,

для вас.

Я заплатила за него больше, чем за всю поездку. Положила коробочку в сумку. Во внутренний карман. Рядом с браслетом. Застегнула.

«Пусть будет. Потом придумаешь куда».

***

Это случилось у выхода.

В павильоне было тесно. Толпа шла плотно, плечо к плечу. Кто-то толкнул меня справа. Сильно. Я качнулась.

И почувствовала рывок.

Сумку. С плеча. Резко, будто кто-то дёрнул за ремень.

Я даже не подумала. Руки сделали всё сами. Вцепилась в сумку обеими руками, прижала к себе. Ремень натянулся. Кто-то тянул его с той стороны.

Я обернулась.

Парень. Молодой. В капюшоне. Лица не видно. Только рука на моём ремне.

— Пусти! — крикнула я.

И в ту же секунду рука на ремне разжалась.

Потому что другая рука, большая, в чёрной перчатке, взяла парня за запястье. Спокойно. Без усилия. Как берут за руку ребёнка.

Парень дёрнулся. Охнул. Вывернулся. И исчез в толпе.

***

Мужчина в чёрной перчатке стоял рядом со мной. Высокий. Широкий. Незнакомый. Короткая стрижка, тёмное пальто.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он посмотрел на мою сумку. Потом на меня.

— Всё на месте, Ксения Викторовна?

Я машинально расстегнула сумку. Внутренний карман. Коробочка. Браслет. Кошелёк.

— На месте.

— Хорошо. — Он кивнул. — Вам лучше вернуться в гостиницу. Машину я вам уже вызвал. Белая, у входа.

— Вы кто?

Он чуть улыбнулся. Одними уголками рта.

— Меня попросили

присмотреть

, — сказал он. — Чтобы вы не скучали.

И отошёл. Не исчез — просто встал у стены, в паре метров. И остался там. Как будто так и надо.

Я стояла посреди толпы с сумкой, прижатой к груди. Сердце колотилось где-то в горле.

«Меня попросили присмотреть».

Он уехал в пять утра. Через кухню. Мимо мусорных баков.

И оставил мне человека.

***

Девочки, в такси я разревелась.

Не от страха. Страх был потом, ночью, когда я лежала в номере и вздрагивала от каждого шага в коридоре.

А в такси — от другого.

От того, что кто-то думает обо мне. Даже когда меня рядом нет. Даже когда сам уехал за полторы тысячи километров.

Кирилл за все годы ни разу не спросил, как я доехала из мастерской в одиннадцать вечера.

А этот оставил мне человека в чёрной перчатке. И ничего не сказал.

***

В номере уже убрали. Постель заправлена, полотенца свежие, на подушке шоколадка.

Я поставила сумку на стол. Сняла пальто. И остановилась.

Чемодан стоял у шкафа. Там же, где я его оставила.

Только молния была застёгнута до конца. До самого угла.

Я никогда не застёгиваю до конца. Никогда. Там бегунок заедает на углу, и я всю жизнь оставляю его на два пальца раньше. Тома надо мной смеётся.

Я открыла чемодан.

Всё на месте. Термобельё. Шапка. Свитер. Томины пластыри. Тональник.

Только всё лежало чуть-чуть не так. Как будто кто-то вынул и сложил обратно. Аккуратно. Очень аккуратно. Гораздо аккуратнее, чем я.

Горничные не открывают чемоданы.

Я села на кровать. Сумка стояла на столе. Внутренний карман, застёгнутый. Браслет. Камень. Всё, что было ценного, весь день было у меня на плече.

У меня на плече. За которое сегодня дёргали в толпе.

Я посмотрела на дверь. Повернула замок. Потом ещё раз проверила, что повернула. Потом подставила под ручку стул. Как в кино.

Глупо, наверное.

Но спала я в ту ночь в браслете. И с сумкой под подушкой.

***

В субботу утром, в аэропорту, я увидела Гуськова снова.

Он стоял в очереди на посадку. С газетой. Через пять человек от меня.

Увидел меня. Кивнул. Вежливо. Как старой знакомой.

Я кивнула в ответ.

А за его спиной, в самом конце очереди, стоял высокий мужчина в тёмном пальто. И смотрел в телефон.

Я отвернулась. Чтобы никто не увидел, как я улыбаюсь.

***

Перед самым вылетом позвонил Кирилл.

— Котёнок, ты когда прилетаешь?

— В два.

— Я тебя встречу.

Я замерла.

Кирилл. Встретит. Меня. В аэропорту.

За все годы он не встретил меня ни разу. Ни из командировки. Ни от мамы. Ни-ког-да.

— Не надо, — сказала я. — Я сразу в мастерскую.

— Я встречу, — повторил он. Мягко. Ласково. — Мне надо с тобой поговорить, котёнок. Это важно.

И положил трубку.

От автора:

Девочки, все пока живы. Выдыхайте ????

Но про «мало ли что» я бы на месте Ксюши подумала... ????

Ваша Кира ❤️

 

 

Глава 34. Ковка

 

Ковка — металл кладут на наковальню и бьют молотком.

С каждым ударом он становится плотнее. И твёрже.

Кирилл стоял у выхода из зоны прилёта. С цветами.

Девочки, с цветами. Белые розы. Мои нелюбимые. Я двенадцать раз ему говорила, что белые розы — это похороны. Он запомнил, что я говорила про розы. Цвет не запомнил.

— Котёнок! — Он обнял меня. Поцеловал в висок. Забрал чемодан. — Как долетела?

— Нормально.

Я оглянулась. Гуськов прошёл мимо нас к выходу. Не посмотрел. Как будто нас не существовало.

Мужчины в тёмном пальто я больше не видела.

***

В машине Кирилл молчал минут десять. Потом сказал, не глядя на меня. В лобовое стекло.

— Котёнок. Банк одобрил.

Я замерла.

— Что?

— Оценка прошла. Раньше, чем говорили. — Он улыбнулся. С ямочками. — Нотариус в среду. В десять. Я уже записал.

Среда.

Две недели превратились в четыре дня.

— Здорово, — сказала я. Голос получился почти нормальный. — Быстро как.

— Да. Повезло. — Он положил руку мне на колено. — Ты же подпишешь, котёнок? Без температуры в этот раз?

Он засмеялся.

Я тоже засмеялась.

А его рука лежала на моём колене. Тяжёлая. Тёплая. И совсем не ласковая.

***

Высадить меня у мастерской он отказался.

— Домой, котёнок. Ты устала. Отдохнёшь, поужинаем. Я всё приготовил.

Я написала Томе: «Буду завтра».

Тома ответила через секунду: «Шеф, всё хорошо?»

Я посмотрела на руку Кирилла на руле.

«Да», — написала я.

Камень в сумке, во внутреннем кармане, рядом с браслетом, весил, кажется, килограмм.

***

Сообщение пришло, когда мы стояли в пробке на Ленинградке.

Давид.

Я прикрыла экран ладонью. Кирилл смотрел на дорогу.

«Не пиши мне пока. Ни слова. Потом объясню».

Всё.

Вчера утром он закрывал мне рот ладонью, чтобы я не закричала. Вчера днём его человек в чёрной перчатке поймал чужую руку на моей сумке.

А сегодня — «не пиши».

Я знала, что у него причина. Я понимала. Я себе это повторяла всю дорогу.

Но где-то внутри всё равно сидела та, другая. Которая помнила машину. «Не здесь». И четыре дня тишины.

Я убрала телефон в сумку. Экраном вниз.

***

Дома было чисто. Слишком чисто. Как в гостинице перед заселением.

Ужин на столе. Свечи. Вино.

Мы поужинали. Кирилл рассказывал про банк. Про то, как всё удачно сложилось. Про то, что «вот увидишь, котёнок, весной поедем куда-нибудь на море».

Я кивала.

На море. Конечно. В Будву, Кирилл? С причалом?

А потом пошла в спальню.

***

Сначала я почувствовала

запах

.

Не сразу. Не явно. Просто что-то в воздухе было не так. Как будто в моей спальне кто-то побывал и ушёл, а воздух ещё не успел забыть.

Я подошла к кровати. Наклонилась к своей подушке.

Духи. Сладкие. Тяжёлые. Не мои.

Я знала эти духи. Я стояла рядом с ними в «Метрополе». У зеркальной колонны.

Я пошла в ванную. На полке наши чашки для зубных щёток. Моя и его.

Только моя стояла не на своём месте. Справа, а не слева. Чистая. Вымытая. Будто кто-то ею пользовался и аккуратно вернул на место.

Не туда.

***

Я села на край ванны.

Я всё знала. Я давно всё знала. Номер 712. «Котик». Серьги. Я читала их переписку.

Но это было где-то там. В гостиницах. В чужих номерах.

А это моя кровать. Моя подушка. Моя чашка.

Пока я в Екатеринбурге разговаривала с Давидом до двух ночи, она лежала здесь. На моей подушке. С моим мужем.

Меня затошнило. По-настоящему. Я сидела на краю ванны и дышала. Медленно.

Дыши, Ксения.

Я дышала.

***

Ночью я не могла уснуть.

Кирилл спал. На спине, раскинувшись, как всегда. А я лежала и не могла заставить себя положить голову на подушку. На свою подушку. Подложила под щёку свёрнутый свитер.

В голове крутилось одно: среда. Нотариус. Десять утра.

И «мало ли что».

Телефон сел. Зарядка осталась в чемодане, а чемодан в прихожей. Вставать мимо Кирилла не хотелось.

Я тихо открыла ящик тумбочки с его стороны. Там вечно лежит куча проводов.

Провод я нашла.

И под проводами — старый айпад.

Его айпад. Тот, который он купил лет пять назад, а потом забросил, когда появился новый. Я и забыла, что он ещё существует.

Я хотела только отключить от него зарядку.

Экран загорелся.

Он был всё ещё привязан к аккаунту Кирилла. И на нём, как на телефоне, приходили его сообщения.

Прямо при мне, в эту секунду, всплыло новое.

Жанна.

«Котик, фото есть. Теперь он никуда не денется. Тридцатого будем там ????»

***

Я смотрела на экран.

Фото есть.

Он никуда не денется.

И вдруг всё сложилось. Как камень в оправе. Щелчок.

«Не пиши мне пока. Ни слова».

Он не выключал меня.

Он меня закрывал.

Собой.

Я пролистала вверх. Медленно. Сообщение за сообщением.

И нашла ещё одно. От Кирилла. Жанне.

«Банк я решил. Через знакомого, за откат. В среду она подпишет. Не сомневайся. Подпишет».

И ниже, через минуту:

«А если опять начнёт тянуть — придумаю что-нибудь».

***

Я сидела в темноте, рядом со спящим мужем, с его айпадом на коленях.

«Придумаю что-нибудь».

«Мало ли что».

«Гололёд».

Слёзы текли сами. Но это были совсем другие слёзы.

Злые.

Очень злые.

А потом я вытерла лицо.

И сделала скриншоты. Каждого сообщения. Каждого. Его же айпадом. Отправила себе на почту, которую он не знает. Удалила из отправленных. Удалила скриншоты.

Руки не дрожали.

Совсем.

Выключила звук. Положила айпад обратно. Ровно так, как он лежал. Провода сверху.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Ты хотела фото, Жанна?

Хорошо.

Посмотрим, у кого их будет больше.

От автора:

Ксюша, кажется, перестала плакать и начала собирать скриншоты.

Кирилл, беги ????

Целую, ваша Кира ❤️

 

 

Глава 35. Химчистка

 

Давид

«Не пиши мне пока. Ни слова. Потом объясню».

Я отправил это через пять минут после фотографии окна.

И потом весь вечер смотрел на две синие галочки.

Она прочитала. И не ответила. Как я и просил.

Я сам это написал.

Сам

. Правильно написал. Если Гуськов следит за ней, значит, Жанна может видеть всё: звонки, сообщения, может, даже её телефон. Одно слово от меня сейчас — и у Жанны будет не силуэт в окне, а моё имя.

Всё правильно.

Только я представлял, как она читает это в такси. После той ночи. После «не уходи». После моей ладони у неё на губах.

И читает

«не пиши»

.

Я налил себе виски. Не выпил. Так и простоял с бокалом у окна до двух ночи.

***

В воскресенье утром позвонил Борис.

— Мой человек вернулся из Екатеринбурга. Есть подробности. Вам не понравится.

— Говори.

— В пятницу утром Гуськов подсел к ней за завтраком.

Я сжал телефон.

— Что он ей сказал?

— Он не слышал. Сидел далеко. Но разговор был минут десять. Гуськов оставил ей визитку.

— А она?

— Доела завтрак. — Борис помолчал. — Она молодец, Давид Аркадьевич. Ни разу не

обернулась

. Ни разу не дёрнулась.

Конечно. Она молодец. Она всегда молодец. Это я идиот.

— Это не всё, — сказал Борис.

***

— На ярмарке, — продолжил он, — её пытались ограбить. Парень в капюшоне дёрнул сумку. Мой человек его перехватил. Парень ушёл.

— Ограбить, — повторил я.

— Или сделать вид, что ограбить. — Борис говорил медленно. — Он не тянул кошелёк. Он тянул всю сумку. Сразу. Как будто

знал

, что в ней.

Я встал. Подошёл к окну. Сел обратно.

— А вечером, — сказал Борис, — пока она была на ярмарке, кто-то был в её номере. Мой человек видел, как из её коридора выходил мужчина в форме техника. Гостиничного техника в такой форме там нет.

Я молчал.

— Ничего не взяли, проверили. Она и не заметила, наверное.

Я молчал.

— Давид Аркадьевич?

— Она заметила, — сказал я. — Она

всё

замечает. И ничего мне не написала.

Потому что я ей

запретил

.

***

Я позвонил Михалычу. Сказал, что приеду.

Бить было нельзя. Правая только-только зажила. Я взял лапы, отдал Михалычу, и сорок минут бил левой. Левой, правой, левой. Пока плечо не загорелось.

— Опять от себя бегаешь? — спросил Михалыч.

— Нет, — сказал я. —

За ней

.

Михалыч опустил лапы. Посмотрел на меня.

— Ну хоть что-то новое, — сказал он.

***

В понедельник в одиннадцать позвонил Левин.

— Давид Аркадьевич. Ваша знакомая звонила. Утром. В семь.

— Что случилось?

— Прислала скриншоты. — Левин прокашлялся. Левин

никогда

не прокашливается. — Я перешлю. Посмотрите сами. Я бы на вашем месте сел.

Я сел.

Скриншоты пришли через минуту.

Переписка. Кирилл и Жанна. С какого-то старого устройства, со всеми датами и временем.

«Котик, фото есть. Теперь он никуда не денется. Тридцатого будем там ????»

Я прочитал это спокойно. Это я уже знал.

Дальше.

«Банк я решил. Через знакомого, за откат. В среду она подпишет. Не сомневайся. Подпишет».

Банк. Через знакомого. Значит, мои две недели — ничего. Он обошёл.

И ниже:

«А если опять начнёт тянуть — придумаю что-нибудь».

***

Я перечитал эту строчку раз десять.

«Придумаю что-нибудь».

Человек, который неделю назад стоял со мной в лифте. С ямочками. «Как рука, Давид Аркадьевич?»

Человек, к которому она каждый вечер возвращается домой. Ложится рядом. Засыпает.

«Придумаю что-нибудь».

А в Екатеринбурге «мало ли что». Парень в капюшоне. Техник, которого нет.

У меня похолодели руки. Совсем. Как будто я опустил их в снег.

Я много чего боялся в жизни. Банкротства. Налоговой. Плохих сделок. Я думал, это и есть страх.

Нет.

Страх

— вот он. Сидит в кресле напротив меня и читает строчку на экране.

Не за себя.

За неё

.

***

— Он нашёл кого-то в банке, — сказал я Борису через десять минут. — Найди кого.

— Уже, — сказал Борис.

Конечно. Уже.

— Сурков. Заместитель начальника кредитного отдела. Взял за оценку и одобрение. Наличными. Мы видели, как они встречались в четверг у метро.

— Он знает, что вы видели?

— Нет.

Я встал.

— Если я сейчас пойду напрямую, — сказал я, — Дорохов поймёт, что кто-то знает. Поймёт, что у кого-то есть его переписка. И начнёт думать, у кого.

— Да.

— А думать долго ему не придётся.

— Да, — сказал Борис.

Айпад. Её спальня. Её тумбочка.

Он поймёт за

пять минут

. Он не дурак, поэтому и финансовый директор.

***

— Служба безопасности банка, — сказал Борис. — У меня там есть человек. Плановая проверка кредитного отдела. Случайная выборка сделок. Его сделка случайно попадёт в выборку. Заморозят до конца проверки. Месяц минимум.

— Месяц — это после тридцатого.

— После тридцатого, — кивнул Борис.

— И Сурков?

— Сурков будет очень удивлён. И очень напуган. И ничего не скажет. Потому что ему тоже есть что терять.

Я кивнул.

— Делай.

— Давид Аркадьевич. — Борис помолчал. — Вы понимаете, что каждый такой раз делает его злее.

Я понимал.

Каждый раз, когда у Кирилла Дорохова срывается сделка, ему становится страшнее. А когда ему страшнее, он «придумывает что-нибудь».

И единственный человек, на котором он может это выместить, спит с ним в одной постели.

***

Во вторник утром я вышел из кабинета и увидел Жанну в прихожей.

Она стояла у вешалки. С моим пальто в руках. И с шарфом, перекинутым через локоть.

— Доброе утро, — сказала она. — Отвезу в химчистку. Пальто совсем помялось после твоего Челябинска.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Она улыбнулась.

Я посмотрел на пальто. Потом на неё.

Ни разу. Ни разу за все эти годы она не отвозила мои вещи в химчистку. Она вообще не знала, где у нас химчистка.

— Спасибо, — сказал я.

— Не за что, — сказала Жанна.

Ну-ну

, подумал я.

И поехал на работу в другом пальто.

***

Во вторник Кирилл пришёл на планёрку вовремя.

Свежий. Выбритый. С ямочками.

Отчитался по кварталу. Пошутил про водителей. Все посмеялись.

Я смотрел на него через стол и думал, что если сейчас встану, обойду стол и возьму его за горло, то меня, скорее всего, посадят. Лет на восемь.

И что я, наверное,

готов

.

Я не встал.

— Хорошо, Кирилл Андреевич, — сказал я. — Спасибо.

— Вам спасибо, Давид Аркадьевич.

Он улыбнулся.

Я улыбнулся в ответ.

***

Вечером я поехал на Покровку.

Не к ней. Мимо.

Медленно проехал по переулку. В полуподвале горел свет. Тот самый, тёплый, жёлтый. В окне на уровне тротуара была видна лампа над верстаком.

И её тень. Склонённая над работой.

Я не остановился.

Только сбросил скорость. До самого края возможного. Почти до нуля.

Я помнил этот верстак. Помнил, как она сидела на нём, с растрёпанными волосами, а у неё за спиной летели на пол пинцеты. Помнил, как она выгибалась. Как обхватила меня ногами.

Помнил её зубы у себя на ладони. В пятом часу утра. В Екатеринбурге.

Полукруг на правой ладони давно сошёл. Я всё равно сжал кулак.

И поехал дальше.

Одну минуту. Только одну минуту я смотрел на её тень в окне.

Больше было

нельзя

.

***

Дома было темно. Только в кабинете горел свет.

Я

точно

помнил, что выключал его утром.

Жанна сидела в моём кресле. За моим столом. В халате. С бокалом вина.

— Привет, — сказала она. — Садись. Нам надо поговорить.

Я не сел.

Она пожала плечами. Поставила бокал. Достала из кармана халата конверт. Вынула распечатку. Положила передо мной.

Ночь. Фасад гостиницы. Освещённое окно. Мужской силуэт у сдвинутой шторы.

— Красиво, правда? — сказала она. — Екатеринбург. Пятый час утра. Отель на Малышева. Номер, оформленный на Ксению Викторовну Дорохову.

Я молчал.

— Лица, конечно, не видно, — сказала Жанна. — Я понимаю. Силуэт — это не доказательство. Это ты сейчас скажешь. Правда?

Она полезла в другой карман.

И положила рядом с фотографией что-то маленькое. Блестящее.

Золотой гвоздик. С зелёной каплей.

— А это, — сказала она очень тихо, — я нашла в твоём шарфе. Сегодня утром. Когда понесла его в химчистку.

Она подняла на меня глаза.

— Узнаёшь? Это её работа. Тот же цаворит. Та же рука. Я эту руку узнаю, на себе

каждый день

ношу.

Серьги качнулись у неё в ушах.

— Пункт

семь-три

помнишь, Давид?

От автора:

Пункт семь-три… Девочки, есть предположения? ????

Целую, ваша Кира ❤️

 

 

Глава 36. Скол

 

Скол — когда от камня откалывается крошечный кусочек. От удара. Или от неосторожного движения.

Снаружи почти не видно. Но камень уже никогда не будет прежним.

Во вторник вечером позвонил Левин.

— Ксения Викторовна, — сказал он. — Завтра к нотариусу идите. Спокойно. Как будто собираетесь подписать.

— А если…

— Подписывать ничего не придётся, — сказал Левин. — Поверьте мне.

Я помолчала.

— Сергей Ильич. Почему не сразу в полицию? У нас же всё есть. Переписка. Откат. «Ласточка». Почему его просто не…

— Посадить? — Левин вздохнул. — Можно. Только тогда суд арестует его имущество. В счёт ущерба компании. А квартира у вас общая, Ксения Викторовна. Её арестуют

целиком

. Вместе с вашей половиной. И вас будут вызывать как жену. Про каждый перевод. «А вы не знали?».

Я молчала.

— Сначала развод, — сказал Левин. — И раздел. Чтобы ваша доля была ваша. Отдельно. А потом пусть сажают. Иначе вы его посадите, а сами останетесь на улице. Давид Аркадьевич так не хочет. Давид Аркадьевич дал ясно понять, что благосостояние Вас, Ксения, превыше всего. Поэтому впервые в делах с ним я отчитываюсь по каждому поводу.

***

— И ещё, — сказал Левин. — Он просил передать.

Я замерла.

— Он может вас увезти. Хоть сегодня. Квартира, охрана, никто не найдёт. Вам надо сказать только

«да»

.

Я сидела на краю кровати и держала телефон обеими руками.

Он не пишет. Не звонит. «Не пиши мне пока».

А сам спрашивает через юриста, можно ли меня спрятать.

— Нет, — сказала я.

— Ксения Викторовна…

— Если я сейчас исчезну, Кирилл поймёт всё за час. И пока меня нет, он с квартирой что-нибудь сделает. Продаст. Заложит. Подделает. Сожжёт... — Я выдохнула. — Я не буду

убегать

из собственной жизни. Передайте ему. Спасибо. Но нет.

Левин помолчал.

— Я так и думал, что вы это скажете, — сказал он. — Он тоже это знал. Потерпите чуть, мы хоть и в невидимом, но процессе.

Я поверила Левину.

Девочки, я вообще за последний месяц научилась верить людям, которые говорят мало. И перестала верить тем, кто говорит

«котёнок»

.

***

В среду утром я оделась как на праздник.

Серое платье. Каблуки. Помада. Даже серьги надела. Не те, с зелёной каплей, от них осталась одна. Другие. Простые.

Кирилл смотрел на меня из коридора и сиял.

— Котёнок, какая ты красивая.

— Важный день, — сказала я.

— Важный, — согласился он. — Закроем ипотеку, котёнок. Наконец-то.

Закроем ипотеку. Именно так он мне это и продавал с самого начала. «Для банка, котёнок, подпиши, где галочки».

Только в бумагах было слово «залог».

Он был в новом костюме. Я его раньше не видела. Тёмно-синий, дорогой. Наверное, купил на те деньги, которых у нас

не было

.

В машине он включил музыку. Подпевал. Барабанил пальцами по рулю.

Я смотрела в окно и считала светофоры.

***

Телефон у него зазвонил на Садовом.

Он посмотрел на экран. Улыбнулся. Взял.

— Да, Игорь Сергеевич, доброе утро! Мы как раз едем…

И замолчал.

Я видела его профиль. Как улыбка ещё держалась на лице. Секунду. Две. А потом начала

сползать

. Медленно. Как воск со свечи.

— Как —

заморожена

?

Пауза.

— Какая проверка? Какая выборка? Вы же… мы же с вами…

Пауза.

— Месяц?! Вы понимаете, что у меня…

Он замолчал. На том конце что-то говорили. Быстро. Испуганно. Я слышала голос, но не слова.

— Понял, — сказал Кирилл. Очень тихо. — Понял.

И нажал отбой.

***

Мы стояли на светофоре.

Кирилл смотрел перед собой. На красный свет. Телефон в руке.

А потом ударил по рулю.

Раз. Второй. Третий. Ладонью. Со всей силы. Так, что машина вздрогнула, а сзади кто-то коротко посигналил.

— Сука, — сказал он. — Сука. Сука. Сука.

Я

никогда

не слышала, чтобы он ругался. За все годы. Ни разу. Он даже когда палец прищемил дверью, сказал «ой».

Загорелся зелёный. Он не тронулся.

Сзади засигналили уже всерьёз.

— Кир, — сказала я. — Зелёный.

Он повернулся ко мне.

И я увидела его лицо.

***

Девочки, я не знаю, как это описать.

Это был не Кирилл. Не тот, с ямочками. Не тот, который приносил витамины и белые розы.

Это был какой-то другой человек. Бледный. С белыми губами. С глазами, в которых не было ничего. Совсем ничего. Как у рыбы на прилавке.

— Ты, — сказал он.

— Что?

— Ты кому-то говорила?

— Кир, о чём ты?

— О бумагах! — Он схватил меня за руку. За запястье. — Ты кому-то показывала бумаги? Своей Томе? Подружкам? Кому?!

Пальцы сжались.

Сильно.

Так сильно, что у меня хрустнуло что-то в запястье. Прямо там, где шрам.

***

— Кир, — сказала я. Тихо. Очень ровно. — Мне больно.

Он не отпустил.

— Кому ты говорила?

— Никому. — Я смотрела ему в глаза. Не отводя. Как

Давид

учил. — Я же тоже хочу закрыть ипотеку, как и ты! Так при чём тут я?

Сзади сигналили. Кто-то объезжал нас и кричал что-то в открытое окно.

Кирилл смотрел на меня.

И я видела, как он думает. Как прикидывает. Как перебирает в голове: она? Не она? Она бы не смогла. Она же ювелир. Она в бумагах ничего не понимает. Она подписывала всё не глядя. Котёнок.

Пальцы разжались.

— Прости, — сказал он. Голос вдруг стал другим. Обычным. — Котёнок. Прости. Нервы. Это просто нервы.

Он тронулся. Медленно. Как будто ничего не случилось.

— Я тебя довезу до мастерской, ладно? Мне надо в офис. Срочно.

— Ладно, — сказала я.

Я держала руку на коленях. Ладонью вверх. И смотрела, как на запястье проступают красные пятна.

Четыре

.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

В ряд.

***

У мастерской я вышла сама. Он даже не обернулся. Уехал раньше, чем я закрыла дверь.

Тома пила чай за своим столом.

Посмотрела на меня. На каблуки. На помаду. На лицо.

На руку, которую я держала у груди.

И медленно поставила чашку.

— Шеф, — сказала она. — Покажите.

— Тома, всё нормально…

— Покажите, — повторила Тома. Тем самым голосом. Каким спрашивала «он вам нравится?».

Я показала.

Тома долго смотрела на четыре красных пятна на моём запястье. Не трогала. Просто смотрела.

Потом встала. Взяла свою сумку. Мою сумку. Моё пальто.

— Вы сегодня ночуете у меня, — сказала она.

— Тома…

—

Не обсуждается

, — сказала Тома.

***

Тома живёт в Текстильщиках. В однушке на девятом этаже. С котом по имени Шеф.

Я не шучу. Кота зовут Шеф. Она завела его в первый месяц работы у меня. Сказала, что «надо же кого-то так называть и дома».

Шеф оказался огромным, рыжим и наглым. Он лёг мне на колени через две минуты после того, как я села на диван. И замурчал так, что задрожала чашка.

— Он вас признал, — сказала Тома. — Он никого обычно не признаёт.

Тома достала бутылку вина. Потом подумала и достала вторую.

— Это на всякий случай, — объяснила она.

***

К середине первой бутылки я рассказала про Екатеринбург.

Не всё. Не про ночь. Не про утро и ладонь.

Но про то, что он приехал. Через кухню. Мимо мусорных баков. Про человека в чёрной перчатке. Про шарф.

Тома слушала, поджав ноги, с бокалом в руках. И не перебивала. Ни разу.

Только когда я дошла до мусорных баков, сказала:

— Генеральный директор. Мимо баков.

— Да.

— Ради вас.

— Да.

Тома помолчала.

— Шеф, — сказала она. — Я, конечно, всё понимала ещё с верстака. Но баки — это

любовь

.

И я засмеялась. Впервые за весь день. До слёз. Шеф на коленях недовольно приоткрыл один глаз.

***

К середине второй бутылки я показала ей браслет.

Достала из сумки коробочку. Открыла. Тома взяла его осторожно, двумя пальцами. Повернула к свету. Увидела буквы.

— «К.Д.», — прочитала она. — А «Д»

кривая

.

— Он сам резал. Левой рукой.

Тома посмотрела на меня. Потом снова на браслет.

— Шеф, — сказала она очень серьёзно. — Если вы его

упустите

, я уволюсь.

— Тома.

— Я серьёзно. Таких, как он, второй раз не находят. Я знаю.

Я обняла её. Пьяно. Крепко. Шеф на коленях возмущённо мяукнул, но не ушёл.

— Он сейчас не пишет, — сказала я Томе в плечо. — Сказал, что потом объяснит.

— Значит, объяснит, — сказала Тома. — Мужик, который ходит мимо баков, объяснит.

***

В полночь Тома постелила мне на диване. Шеф лёг в ногах, как будто так и надо.

Телефон завибрировал.

Кирилл.

«Котёнок, ты где?»

«У Томы. Девичник. Останусь у неё».

Три точки. Долго. Потом пропали. Потом снова появились.

«Хорошо. Отдохни».

И через минуту:

«Завтра поговорим.

Серьёзно

».

Я смотрела на это «серьёзно» и чувствовала, как красные пятна на запястье начинают пульсировать.

***

Я встала попить воды. На кухне было темно. Я подошла к окну.

Девятый этаж. Внизу двор, заснеженные машины, фонарь.

И у подъезда напротив чёрный внедорожник. С выключенными фарами.

Дверь открылась. Из машины вышел человек. Высокий, широкий, в тёмном пальто. Закурил. Поднял голову. Посмотрел на наши окна.

Я узнала его. По росту. По тому, как он стоял.

Человек в чёрной перчатке. Из Екатеринбурга.

Он докурил. Сел обратно в машину. И остался.

Я стояла у тёмного окна и прижимала к груди руку с красными пятнами.

«Не пиши мне пока».

Он не писал.

Он просто

прислал

человека, который будет стоять под окнами Томы всю ночь.

***

Перед сном я по привычке открыла почту мастерской.

Там висело письмо. Пришло ещё днём, а я и не заметила. Официальное. С логотипом.

«Уважаемая Ксения Викторовна! Компания „Ремезов Групп“ приглашает вас на торжественное вручение именных подарков членам правления. Пятница, 18:00. Офис компании. Ваше присутствие как автора работ обязательно».

Я перечитала.

Пятница. Офис. Правление.

Там будут

все

.

Он.

Кирилл.

И Жанна.

Я выключила телефон. Обняла рыжего кота. И долго смотрела в темноту на чужой потолок в Текстильщиках.

От автора:

Девочки, кот Шеф теперь мой любимый персонаж ????

А у вас есть своя Тома? Без которой никуда? ????

До чуть захватываюшего завтра, Ваша Кира ❤️

 

 

Глава 37. Пусть смотрят

 

Давид

— Я не тороплю, — сказала Жанна.

Она допила вино. Поставила бокал на мой стол. Аккуратно, на подставку. Она всегда ставит бокалы на подставки. Сколько я её знаю.

— У тебя есть время до четверга, — сказала она. — Подумай.

— О чём?

— О двух вещах. — Она загнула палец. — Первое. Деньги. До тридцатого. Ты знаешь сумму, ты же умеешь считать.

— А второе?

Жанна улыбнулась.

— В пятницу у тебя вручение подарков правлению. Её подарков. Она там будет. Как автор. — Пауза. — Ты при всех скажешь, что она тебе никто. Что она ювелир. Что она что-то себе придумала. Громко. Чтобы все слышали.

Я молчал.

— Тогда я молчу, — сказала Жанна. — И серёжка остаётся у меня. А не у её мужа. Он, говорят, в последнее время очень нервный.

Она чуть наклонила голову.

— И не у журналистов. Представляешь заголовки? «Владелец „Ремезов Групп“ и жена его финансового директора». Приличные клиентки начнут обходить её мастерскую стороной. А неприличные будут заходить специально. Посмотреть. Пальцем показать. — Жанна вздохнула. — Бедняжка. Кто знает, что ей ещё придётся пережить.

***

Она ушла. Серёжку забрала с собой.

А я остался в кабинете. Сел в кресло, где она сидела. Оно ещё было тёплым. От этого стало противно.

«Скажешь, что она тебе никто».

Ей мало денег. Ей нужно, чтобы Ксении было

больно

. При всех. Моими руками.

***

У меня был план.

Хороший план.

Тихий

. Взрослый.

Левин уже готовил бумаги на её развод. Раздел имущества. Так, чтобы её половина квартиры стала её. Отдельно. Навсегда. Чтобы, когда Кирилла начнут сажать, а его начнут, ни один пристав не протянул руку к её дому.

Нотариус уже был готов заверить переписку. Протоколом. Законно. Оставалось только принести айпад.

Борис уже запросил записи камер отеля на Пресне. Через суд, медленно, но запросил.

Пункт семь-четыре, про который я забыл, а Левин напомнил. Зеркальный. Изменила жена — жена уходит с минимальной суммой. Мне нужны были только чистые доказательства. Не скриншоты с чужого айпада. Настоящие.

За ней всегда кто-то ходил. Мой человек в Екатеринбурге. Мой человек у Томы под окнами. Мой человек у мастерской.

Неделя. Мне нужна была всего неделя. Левин знал, кого и где поторопить. И всё закрылось бы само. Тихо. Без её имени в чужих ртах. Без «любовницы Ремезова». Без клиенток, которые перестанут звонить.

Я мог бы купить ей десять квартир. Двадцать. Любую. С видом на реку, на Кремль, на что угодно.

Она бы

не взяла

.

Она бы посмотрела на меня так, как смотрела в машине, когда я сказал «не здесь». И сказала бы: это моя квартира. Я за неё платила. Своими руками.

Поэтому квартира должна была остаться её. По закону. Без моих денег.

Это был хороший план.

***

В среду вечером Борис принёс фотографию.

Мой человек снял её через окно мастерской. Не нарочно. Просто был рядом.

Её рука. Запястье. Четыре красных пятна в ряд.

— Утром, — сказал Борис. — В машине. По дороге к нотариусу.

Я смотрел на это запястье.

На то место, где неделю назад лежал браслет с кривой «Д». Где я целовал шрам от горелки.

Четыре пятна.

Его

пальцы

.

— Давид Аркадьевич, — сказал Борис. — Сядьте.

Я понял, что стою. Не помнил, когда встал.

***

В четверг Жанна приехала в офис.

Сама. В половине одиннадцатого. В белом пальто. Секретарь не успела её остановить.

Она закрыла дверь. Села напротив. Положила ногу на ногу.

— Ну?

Я смотрел на неё. На её серьги. На её улыбку.

И думал про запястье.

— Я жду, Давид, — сказала Жанна. — Деньги. И пятница. Да или нет?

Я открыл рот.

И зазвонил телефон.

Борис.

Борис

никогда

не звонит просто так. Никогда.

Я взял.

***

— Давид Аркадьевич. — Голос у него был ровный. Слишком ровный. — Ксению Викторовну сбили. У мастерской. Пять минут назад.

Мир стал очень

тихим

.

Я не слышал, что ещё он говорит. Я слышал только кровь в ушах.

Сбили.

«Мало ли что».

«Придумаю что-нибудь».

Четыре красных пятна на запястье.

— Жива? — спросил я. Не узнал свой голос.

— Жива. Сидит на тротуаре. Наш человек держит того, кто сбил.

Я встал.

***

— Давид, — сказала Жанна. — Мы не договорили.

Я взял пальто со спинки кресла.

— Давид. — Голос у неё стал выше. — Если ты сейчас уйдёшь…

Я посмотрел на неё.

Впервые за весь разговор. Прямо. В глаза.

Она замолчала.

Не знаю, что она там увидела. Но замолчала.

Я

вышел

.

Не закрыл дверь.

Не обернулся.

***

Я не помню, как ехал.

Помню, что сам. Без водителя. Помню Садовое. Помню, что на одном светофоре проехал на красный, и кто-то сигналил мне вслед.

Помню, что думал только об одном.

Тихий план. Взрослый план. Неделя.

Какая неделя? Какая, к чёрту,

неделя

?! Она сидит на снегу, на тротуаре, у своей мастерской. А я в это время в кабинете слушаю, как моя жена считает деньги.

К чёрту Гуськова. К чёрту Жанну. К чёрту пункт семь-три, семь-четыре и все остальные.

К чёрту

всё

.

Я подумал это словами. Очень ясно. Как будто сказал вслух.

Я её люблю.

Я никогда не говорил этого ни одной женщине. Ни разу. Даже себе.

А сейчас сказал. В машине. На красный свет. Сорок минут назад я был уверен, что держу всё под контролем.

Я её

люблю

.

И если с ней что-то случилось, мне не нужны никакие планы.

***

Переулок на Покровке.

Я увидел её сразу.

Она сидела на ступеньке у входа в мастерскую. В пальто, без шапки. Волосы растрепались. Одна нога вытянута вперёд, неловко. Ладонь в крови — ссадина, содранная об асфальт.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Рядом стояла Тома. Белая, как мел. С аптечкой в руках.

А чуть дальше, у стены, мой человек в чёрной перчатке держал за шиворот какого-то пацана. Тощего. В куртке не по размеру. Рядом в снегу лежал велосипед.

Я остановил машину посреди переулка. Не у тротуара. Посреди. И вышел, не заглушив мотор.

Она подняла голову.

Увидела меня.

И я увидел, как у неё дрогнуло лицо.

***

Я опустился перед ней на колени. Прямо в снег.

— Где болит?

— Давид…

— Где болит, Ксюша?

— Нога, — сказала она. — Подвернула. И рука. Ерунда. Давид, ты что здесь…

Я взял её ладонь. Посмотрел на ссадину. Потом на запястье. Там, под рукавом, были видны те самые пятна. Уже синие.

Я сжал зубы так, что заболела челюсть.

— Давид, — сказала она тише. — Тебе нельзя здесь. Там… он же может…

Я знал. Знал, что Гуськов где-то рядом. Что, может быть, прямо сейчас он снимает. Как я стою на коленях в снегу. Как держу её руку.

Пусть

снимает

.

***

Я поднял её на руки.

Она охнула. Вцепилась мне в пальто.

— Давид! Я сама могу…

—

Не можешь

.

— Люди смотрят!

— Пусть

смотрят

.

Тома стояла с аптечкой и смотрела на меня, открыв рот. Потом закрыла. Потом кивнула. Один раз. Очень серьёзно. Как будто

благословила

.

Я пронёс Ксению мимо пацана.

Пацан ревел. В голос. Лет пятнадцать, не больше. Нос красный, сопли, слёзы.

— Кто? — спросил мой человек в перчатке. Тихо. Страшно. — Кто тебя послал?

— Никто-о-о! — выл пацан. — Я за шаурмой! Я опаздывал! Там скользко! Я тормозил!

— Кто платит?

— Мама-а-а!

***

Я усадил её на заднее сиденье. Укрыл своим пальто. Сел за руль.

— Борис, — сказал я в телефон. — Пацана проверить. Всё. Школа, родители, телефон, кому звонил за последний месяц.

— Давид Аркадьевич, он, кажется, правда за шаурмой…

— Проверить, — сказал я.

— Понял.

Я положил трубку и обернулся к ней.

Она смотрела на меня. Снизу вверх. Из-под моего пальто.

— Куда мы едем?

— Ко мне.

— К тебе? Там же…

— Не туда, — сказал я. — У меня есть квартира. Старая. Ещё с тех времён, когда был один склад и два грузовика. Там никого нет. Там никто не найдёт.

***

Квартира была на Бауманской. Через два дома от зала Михалыча.

Однушка на пятом этаже без лифта. Я купил её в двадцать шесть, на первые деньги. И так и не продал. Иногда ночевал здесь, когда «работал допоздна».

Я внёс её на руках. Все пять этажей.

Она перестала спорить на третьем. На четвёртом положила голову мне на плечо.

Я усадил её на диван. Снял с неё ботинок. Осторожно. Лодыжка опухла, но не сильно. Просто подвернула.

Принёс лёд из морозилки. Завернул в полотенце. Приложил.

Она смотрела на меня. Молча. Пока я обрабатывал ей ладонь перекисью. Пока дул на ссадину. Как когда-то мама дула мне на разбитые коленки.

А потом взяла меня за руку. Той, ободранной ладонью.

— Ты же всё испортил, — сказала она тихо. — Твой план. Я знаю, что у тебя был план. Левин рассказал. И Гуськов… он же наверняка снимал.

— Наверняка.

— И Жанна…

— Пусть.

— Давид.

— Я думал, тебя

убили

, — сказал я.

Она замолчала.

***

Её телефон зазвонил в восемь вечера.

На экране: «Кирилл».

Она посмотрела на телефон. Потом на меня.

Я сидел рядом с ней на старом диване. Её нога у меня на коленях. Лёд давно растаял.

Я вспомнил мастерскую. Верстак. Как она взяла трубку, глядя мне в глаза. «Да, Кир». «Я тоже».

«В следующий раз ты не возьмёшь трубку».

Телефон звонил.

Она смотрела на меня.

Я ничего не сказал.

Она протянула руку. Взяла телефон.

И нажала

«отклонить»

.

Потом выключила его совсем. И положила экраном вниз. На мой старый журнальный столик.

— Всё, — сказала она.

И положила голову мне на плечо.

От автора:

Девочки, кто там ждал от Давида действий? Достаточно? Хоть и немного опрометчиво ????????

Ваша Кира ❤️

 

 

Глава 38. Огонь

 

Огонь — так ювелиры называют игру света внутри камня.

В темноте его не видно. Камню нужен свет. И кто-то, кто на него смотрит.

Проснулась я от запаха.

Сначала кофе. Хорошего, крепкого. А потом чего-то горелого.

Я открыла глаза. Потолок незнакомый. С жёлтым пятном в углу, похожим на реку на карте. Диван узкий, продавленный. Нога на подушке. Под головой чужая подушка, которая пахнет им.

Я вспомнила всё сразу. Велосипед. Снег. Его колени в снегу. Пять этажей.

«Я думал, тебя убили».

И улыбнулась в потолок с пятном.

***

На кухне что-то зашипело. Потом раздался глухой звук. Потом очень тихое, очень чёткое слово, которое Давид Аркадьевич Ремезов, генеральный директор, при людях не говорит никогда.

Я села. Нога отозвалась, но терпимо.

— Давид?

— Лежи.

— Что там горит?

Пауза.

— Ничего не горит, — сказал Давид. — Всё под контролем.

Девочки. Если мужчина говорит «всё под контролем» из кухни, где пахнет дымом, значит, там всё очень плохо.

***

Я доковыляла до кухни, держась за стену.

Кухня была крошечная. Плита на две конфорки. Чайник, которому лет больше, чем Томе. На подоконнике — свёрнутые боксёрские бинты.

А у плиты стоял он.

В серой футболке. В спортивных штанах. Босиком. Небритый. С лопаткой в руке.

И смотрел на сковородку с таким лицом, с каким, наверное, смотрел на налоговую.

На сковородке лежали две яичницы. Снизу чёрные. Сверху сырые.

— Это что? — спросила я.

— Завтрак.

— Это не завтрак. Это

преступление

.

Он посмотрел на меня. Потом на сковородку. Потом снова на меня.

И засмеялся. Тем самым смехом. Низким, коротким. Который я слышала только в Екатеринбурге.

— Я сто лет не готовил, — сказал он. — Кажется, разучился.

— Кажется, ты и

не умел

.

— Кажется, да.

***

Я отобрала у него лопатку. Усадила на табуретку. Нашла ещё яйца, сыр, полпачки масла. Больше на кухне не было ничего.

Я жарила яичницу на одной ноге. Он сидел на табуретке и смотрел на меня.

Просто

смотрел

.

Я чувствовала этот взгляд затылком. Спиной. Каждым позвонком. Как тогда, в «Метрополе», через весь зал.

Только теперь между нами не было никого. Ни люстр, ни Шмелёвых, ни Кирилла. Только крошечная кухня и запах подгоревшего масла.

— Что? — спросила я, не оборачиваясь.

— Ничего, — сказал он. — Просто ты стоишь на моей кухне. В моей футболке. И жаришь мне яичницу.

Я посмотрела на себя.

Футболка правда была его. Огромная, серая, до середины бедра. Я не помнила, когда её надела. Кажется, ночью. Кажется, он сам мне её дал.

— И как? — спросила я.

— Я всю жизнь хотел, чтобы кто-нибудь так стоял, — сказал он. — Только не знал этого.

***

Мы ели на подоконнике. Потому что стол был завален бумагами, а стульев было два и оба шатались.

Я смотрела на фотографию на стене. Старую, выцветшую. Парень лет двадцати пяти в куртке. Худой, коротко стриженный. С переломанным носом. Стоит у грузовика и улыбается так, будто купил весь мир.

— Это ты?

— Это я. И первый грузовик. В кредит.

— Ты здесь жил?

Он помолчал.

— Здесь я был

собой

, — сказал он. — А потом стал Давидом Аркадьевичем.

Я посмотрела на него. Небритого. Босого. В серой футболке. С крошкой хлеба на щеке.

И протянула руку. Сняла крошку.

— По-моему, ты почти не изменился, — сказала я. — Только грузовиков стало больше.

***

Он взял меня за руку.

За ту, где были синяки.

Повернул запястье к свету. Посмотрел. Долго. Молча. Четыре пятна. Уже не красные. Сине-жёлтые. Некрасивые.

Лицо у него не изменилось. Совсем. Только желваки дёрнулись. Один раз.

И мне вдруг стало страшно. Не за себя.

За

Кирилла

.

— Давид, — сказала я.

— Я ничего не буду делать, — сказал он. Ровно. Не отрывая глаз от запястья. —

Пока

.

Он поднёс мою руку к губам. И поцеловал. Каждое пятно. По очереди. Медленно. Как тогда шрам под браслетом.

Раз. Два. Три. Четыре.

У меня перехватило дыхание.

***

Он поцеловал меня.

Осторожно сначала. Как будто я могла

сломаться

.

Я не сломалась.

Я обхватила его за шею и притянула к себе. Сильнее. Глубже. Мы сидели на подоконнике, на холодном пластике, за окном шёл снег, а его ладонь скользнула мне под футболку. Его футболку. По голой спине. Вверх, по позвоночнику. Туда, где у меня в «Метрополе» лежала цепочка.

Я выгнулась ему навстречу.

И нога, лежавшая на табуретке, съехала. Лодыжка ударилась о батарею.

— Ай!

Он отпрянул сразу.

— Больно?

— Нет. Да. Немного.

Он посмотрел на мою ногу. На моё лицо. На мои губы.

И выдохнул. Тяжело. Как человек, который бежал марафон и в метре от финиша наступил на шнурок.

— Ногу сначала вылечим, — сказал он хрипло.

— А потом?

Он посмотрел на меня так, что у меня загорелись щёки.

— А потом ты неделю не встанешь с кровати.

Ой-ой...

***

После завтрака он сказал:

— Ты сегодня никуда не идёшь.

Я поставила чашку.

— Сегодня вручение.

— Без тебя вручат.

— Без меня? — Я выпрямилась. Насколько можно выпрямиться на подоконнике в чужой футболке. — Давид. Это мои подарки.

Мои

. Я над ними два месяца сидела. Ночами. Я каждую гравировку резала сама. Это моя работа. Моё имя на клейме. Ты сам говорил: моё имя должно быть на мне.

— Там будет Жанна.

— Я знаю.

— Там будет Кирилл.

— Я знаю.

— Там будет Лариса Шмелёва с её голосом, — сказал он. — И все, кто видел, как я вчера нёс тебя по переулку.

— Я знаю, — сказала я. — Поэтому и пойду. Я не буду

прятаться

. Ни от него. Ни от неё. Ни от Ларисы с её голосом.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он долго смотрел на меня.

Я видела, как он думает. Как прикидывает. Как перебирает в голове: запереть? Уговорить? Приставить Бориса?

А потом что-то у него в лице сдалось.

— Тогда мы приедем вместе, — сказал он.

— Давид…

—

Вместе

, Ксения. Или никак.

***

В три часа в дверь позвонили.

Курьер. С огромной плоской коробкой. Матовой, чёрной, без логотипа. И с маленькой коробкой сверху.

Давид расписался. Занёс. Положил на диван рядом со мной.

— Это что?

— Открой.

Я открыла.

Под слоем шуршащей бумаги лежало платье.

Девочки.

Я ювелир. Я всю жизнь работаю с цветом. Я различаю двадцать оттенков зелёного и тридцать оттенков красного.

Но такого цвета я не видела никогда. Глубокий. Тёмный. Не красный и не бордовый. Цвета вина, которое долго держали в темноте.

Цвета

александрита

. Вечером. При лампе.

Я подняла глаза.

— Ты запомнил.

— «Оба лица настоящие», — сказал он. — «Просто зависит от того, кто рядом».

***

Платье было из тяжёлого бархата. Длинное. С закрытыми плечами и длинными рукавами. Которые закроют запястья. Все четыре пятна.

Он и это

продумал

.

А в маленькой коробке лежали балетки. Мягкие, бархатные, того же цвета. Без каблука. Для подвёрнутой лодыжки.

Я подняла глаза.

— Домой тебе нельзя, — сказал он. — Даже за платьем. Туда, где тебе больно, ты больше не поедешь.

Я сидела на продавленном диване в его старой квартире. С бархатом на коленях.

И ревела.

Я за этот месяц ревела больше, чем за всю жизнь. Но таких слёз у меня ещё не было.

***

Без пятнадцати шесть мы вышли из подъезда.

Я — в бархате цвета ночного александрита. С распущенными волосами. В браслете с кривой «Д» на запястье, под длинным рукавом. Он — в чёрном костюме. Выбритый. Спокойный. Давид Аркадьевич.

Он открыл мне дверь машины. Подал руку. Подождал, пока я сяду. Закрыл дверь.

Через дорогу, у соседнего подъезда, стояла серая неприметная машина.

Щёлкнул затвор.

Я услышала. Он тоже.

Давид обошёл машину. Сел за руль. Посмотрел на меня.

— Боишься? — спросил он.

Я подумала.

Посмотрела на свои руки. На бархат. На запястье, где под рукавом лежали четыре пятна и браслет с буквами, которые никто не сотрёт.

—

Нет

, — сказала я.

И это была

правда

.

От автора:

Девочки, цвет платья я выбирала дольше, чем Ксюша на ярмарке камень ????

А теперь держитесь. Завтра — вручение ????

Ваша Кира ❤️

 

 

Глава 39. Печатка

 

Печатка — мужское кольцо с плоской площадкой, на которой вырезают знак или буквы.

Раньше печаткой запечатывали письма. Её оттиск нельзя подделать.

Офис «Ремезов Групп» занимал три верхних этажа стеклянной башни на Пресне.

Я была здесь раньше. Много раз. С эскизами, с образцами, с коробочками. Через служебный вход, по пропуску. Ювелир. Заказ. Ничего странного.

А сегодня мы вошли через главный.

Вместе

.

Охранник на входе поднял глаза. Увидел Давида. Увидел меня. Увидел его ладонь у меня на пояснице.

И медленно, очень медленно, положил телефон экраном вниз.

***

Лифт поднимался на сорок второй этаж.

Я смотрела на наше отражение в зеркальной стене. Он в чёрном. Я в бархате цвета ночного александрита.

Его рука у меня на спине. Не на талии. Ниже. Там, где обычно не держат женщину, с которой просто пришли на работу.

— Давид, — сказала я. — Может, хоть руку уберёшь?

— Нет.

— Все же увидят.

—

Пусть

.

Лифт звякнул. Двери открылись.

И все

увидели

.

***

Зал был полон.

Правление. Жёны. Помощники. Официанты с подносами. На длинном столе у окна, под белыми салфетками, стояли мои коробочки. Двенадцать штук. Я узнала бы их с закрытыми глазами.

Гул голосов стих не сразу. Он стихал волнами. От лифта к окну. Как круги по воде.

Сначала замолчали те, кто стоял ближе. Потом следующие. Потом дальние, которые не видели, но почувствовали, что что-то не так.

Через десять секунд в зале было тихо. Только звякнул где-то бокал.

Я увидела Шмелёва. С открытым ртом.

Я увидела Ларису. С глазами, которые горели, как у кошки над миской сметаны.

Я увидела Жанну. В белом. У колонны. С бокалом. И с улыбкой, которая медленно застывала на лице, как гипс.

А потом я увидела Кирилла.

***

Он стоял у бара.

В том самом новом тёмно-синем костюме. С бокалом в руке.

Смотрел на меня. На моё платье. На руку Давида у меня на спине.

Он не побледнел. Нет. Он

покраснел

. Медленно, снизу вверх, от воротника до лба. Пятнами. Как будто его медленно наливали кипятком.

Он поставил бокал. Мимо стойки. Бокал упал и разбился.

Никто не обернулся на звук. Все смотрели на нас.

Кирилл пошёл ко мне. Через зал.

Давид не двинулся. Только рука у меня на спине стала тяжелее.

***

— Котёнок, — сказал Кирилл. Тихо. Сквозь зубы. С улыбкой, от которой стало холодно. — Где ты была? Я звонил. Всю ночь.

— Я знаю, — сказала я.

— Ты не взяла трубку.

— Не взяла.

Он перевёл взгляд на Давида. Потом снова на меня.

— Пойдём, — сказал он. — Поговорим. Дома.

И протянул руку. К моему запястью.

К

тому самому

.

Я не отдёрнула. Я просто посмотрела на его руку. Долго. Спокойно.

И он вдруг остановился. На полпути. Как будто вспомнил. Как будто увидел сквозь бархатный рукав то, что там было.

— Потом, Кирилл, — сказала я. — Сначала

моя работа

.

***

Давид отпустил меня только у стола с коробочками.

Вышел на середину зала. Ему подали микрофон. Он не взял.

— Добрый вечер, — сказал он. Без микрофона. И его было слышно в каждом углу. — Десять лет назад у меня был один склад и два грузовика. Сегодня нас здесь двенадцать человек, без которых «Ремезов Групп» не было бы. И я хотел, чтобы у каждого из вас была вещь, которая это помнит.

Он посмотрел на меня.

— Эти подарки сделала Ксения Викторовна Дорохова. Своими руками. Каждую букву. Ксения Викторовна, прошу вас.

***

Я делала эти печатки два месяца.

Двенадцать колец. Белое золото. Строгие. Тяжёлые. На каждой площадке — знак компании и инициалы. Размеры я снимала сама, с каждого, по одному. Гравировка ручная. Я резала её ночами, под лампой, когда Тома уходила домой.

Я подходила к каждому. Открывала коробочку. Говорила: «Поздравляю». Пожимала руку.

Шмелёв. «В.Ш.» Он надел кольцо, полюбовался и сказал: «Ну всё. Теперь жена не скажет, что я ничего ценного в дом не приношу».

Ещё один. Ещё. Ещё.

Одиннадцатая коробочка.

Двенадцатая.

Я знала, чья она.

«К.Д.»

***

Кирилл стоял в третьем ряду.

Я подошла. Открыла коробочку.

Тяжёлое кольцо из белого золота. На площадке знак компании. И две буквы.

«К.Д.»

Кирилл посмотрел на них.

Потом на меня.

— «К.Д.», — сказал он.

— Кирилл Дорохов, — сказала я. — Как

заказывали

.

Он смотрел на эти буквы. И я видела, как до него медленно доходит. Что это и

мои

буквы тоже. Ксения Дорохова.

Те самые, которые я ставлю на каждую свою вещь. Которые его любовница велела мне стереть.

Он взял коробочку. Пальцы у него дрожали.

— Поздравляю, — сказала я. И не протянула

руку

.

***

Я вернулась к столу.

Давид поднял бокал. Начал говорить что-то про следующие десять лет.

И тут раздался голос.

Звонкий. Поставленный. С интонацией радиоведущей.

— Ксения Викторовна!

Лариса Шмелёва. С бокалом. С улыбкой. С горящими глазами.

Зал повернулся к ней.

— Простите, что перебиваю, Давид Аркадьевич! — Лариса засмеялась. — Просто не могу удержаться. Ксения Викторовна, это правда, что вас вчера Давид Аркадьевич на руках из мастерской выносил? У меня приятельница на Покровке живёт, она всё видела! Говорит, прямо по снегу, при всех!

Тишина.

— И в Екатеринбург вы, говорят, вместе летали? — Лариса сделала круглые глаза. — Камни выбирать?

***

Тишина стала такой плотной, что её можно было резать.

Двенадцать членов правления. Их жёны. Официанты с подносами. Все смотрели на меня. Потом на Давида. Потом снова на меня.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Кирилл в третьем ряду сжимал коробочку с кольцом.

Жанна у колонны улыбалась. Спокойно. Удовлетворённо. Как человек, который знает, что сейчас будет.

Она

ждала

.

И я вдруг поняла, чего она ждёт.

Что он сейчас скажет: «Это ювелир. Она делала заказ для компании. Я не знаю, что она себе придумала».

Громко. Чтобы все слышали.

И знаете что, девочки?

Я его поняла.

Вот прямо там, за эти две секунды, поняла. Ему надо так сказать. Иначе завтра моё имя будет в каждом жёлтом паблике. Иначе Жанна заберёт половину всего, что он строил с одного склада и двух грузовиков.

Он вчера нёс меня на руках по снегу. А сегодня скажет, что я никто.

И это будет

правильно

.

Я готовилась. Честно. Изо всех сил.

Дыши, Ксения.

Думай о работе. О печатках. Двенадцать колец. Шмелёву понравилось, он даже надел. Ещё двоим понравилось, я видела, как они рассматривали гравировку на свету. Это хорошая работа. Это твоя работа. Её у тебя никто не отнимет.

Я ювелир. Я делала заказ для компании. Это даже правда.

Я стояла у стола с пустыми коробочками. Держала лицо. И ждала.

***

Давид поставил бокал.

Медленно. На поднос официанта. Тот самый звук, который я слышала в «Метрополе», когда он поставил бокал так, что поднос качнулся.

Вот. Сейчас.

Потом пошёл через зал.

Ко мне.

Зачем ко мне? Можно же было сказать оттуда. Издалека. Так было бы легче.

Двенадцать шагов. Я считала.

Сейчас он скажет. Ты кивнёшь. Улыбнёшься. Вежливо. Как с клиентками.

Пять шагов.

Попрощаешься. Выйдешь. А плакать будешь потом. В лифте. Нет, в такси. Нет, у Томы.

Два шага.

Только не здесь. Только не при ней.

Он остановился рядом.

Я подняла подбородок. Приготовилась.

От автора:

Девочки, я знаю. ЗНАЮ!

Но как думаете, что он сейчас скажет?

До завтра, Ваша Кира ❤️

 

 

Глава 40. Оттиск

 

Оттиск — след, который печатка оставляет на сургуче.

Его уже не сотрёшь. Можно только сломать печать.

Он остановился рядом.

Я подняла подбородок. Приготовилась.

А он взял меня за руку. Не за запястье. За ладонь. Ту самую, ободранную об асфальт. Осторожно.

Так не берут за руку женщину, которая тебе

никто

.

И повернулся к залу.

— Правда, Лариса Михайловна, — сказал он. — На руках. По снегу. При всех.

Лариса открыла рот.

— И в Екатеринбург — тоже правда, — сказал Давид.

Он посмотрел на Жанну. Прямо. Через весь зал.

— Это

моя женщина

, — сказал он. — Ещё вопросы?

***

Девочки.

Я не знаю, как описать эту тишину.

Шмелёв поперхнулся шампанским.

Лариса закрыла рот. Открыла. Снова закрыла.

У Жанны в руке треснул бокал. Не разбился. Просто по стеклу побежала тонкая белая линия. Она даже не заметила.

А Кирилл…

Кирилл шагнул вперёд. Красный. С коробочкой в кулаке.

— Ты, — сказал он Давиду. — Ты… с моей женой…

— С вашей женой, Кирилл Андреевич, — сказал Давид очень спокойно, — вы больше не будете разговаривать в машине. И больше

никогда

не будете хватать её за руку.

Он поднял мою руку. Чуть-чуть. Так, что бархатный рукав съехал.

И все в зале увидели четыре сине-жёлтых пятна на моём запястье.

***

Кто-то ахнул. Кажется, жена Шмелёва.

Кирилл остановился. Как будто налетел на стену.

Он смотрел на моё запястье. Потом по сторонам. На двенадцать членов правления, которые смотрели на него. Молча. По-другому. Совсем по-другому, чем пять минут назад.

Он открыл рот.

И ничего не сказал.

Развернулся. Пошёл к лифту. Быстро. Почти бегом. Коробочка с кольцом так и осталась у него в кулаке.

***

Жанна поставила треснувший бокал на подоконник.

Подошла к нам. Медленно. Цокая каблуками по мрамору.

Остановилась напротив Давида. Посмотрела на него снизу вверх. Улыбнулась.

— Поздравляю, — сказала она тихо. Только нам. — Пункт семь-три, Давид. Ты сам это сказал. При двенадцати свидетелях.

— Я знаю, — сказал Давид.

— Ты понимаешь, сколько это будет тебе стоить?

— Понимаю.

Жанна посмотрела на меня. На моё платье. На руку Давида, которая держала мою.

— Надеюсь, она того стоит, — сказала она.

—

Стоит

, — сказал Давид.

Жанна развернулась и ушла. Не к лифту. К гардеробу. Спокойно. Ровно. Как королева, которая уходит с бала, где только что проиграла корону, но ещё не поняла этого.

***

Мы вышли через сорок минут.

Через главный вход. Вместе.

На улице было темно, сыро и холодно. Под козырьком стояли трое с камерами. Не Гуськов. Другие. Кто-то уже успел позвонить.

Вспышки ударили в глаза.

Давид прикрыл меня плечом. Довёл до машины. Открыл дверь.

Я села. Он сел за руль.

Я достала из клатча телефон. Он был выключен со вчерашнего вечера. С того момента, как я нажала «отклонить».

Я включила.

Экран загорелся. И тут же пошли уведомления. Одно за другим. Пропущенные звонки. Сообщения. Ещё. И ещё.

Сорок семь пропущенных.

Я открыла последнее сообщение.

Не от Кирилла. С незнакомого номера.

«Ксения Викторовна, добрый вечер. Это Анна Сергеевна, мы заказывали у вас кольцо на годовщину. Мы, пожалуй, отменим заказ. Сами понимаете».

Я смотрела на это «сами понимаете».

Понимала. Конечно, понимала.

И впервые за весь вечер мне стало по-настоящему

страшно

.

***

В машине мы молчали.

Давид вёл сам. Одной рукой. Другой держал мою ладонь у себя на колене. И не отпускал. Даже на поворотах.

А меня трясло.

Не от холода. В машине было тепло. Просто

трясло

. Мелко, противно, изнутри. Как трясёт после того, как чуть не упал с высоты. Когда уже стоишь на земле, а тело ещё не поверило.

Я убрала телефон обратно в клатч. Он вибрировал не переставая.

— Выключи, — сказал Давид.

— Не могу. Там Тома. Там клиенты.

— Тогда

не читай

.

Я достала.

***

Кирилл. Кирилл. Кирилл.

«Ты пожалеешь».

Через минуту:

«Котёнок, давай поговорим спокойно. Я погорячился. Прости».

Через две:

«Квартира моя. Ты в ней ни копейки не заработала. Поняла?»

Я смотрела на эти три сообщения. Подряд. С разницей в минуту. Ты пожалеешь. Прости. Квартира моя.

Вот он. Весь. Как на ладони. Как камень на просвет, когда видно все пузырьки и сколы внутри.

Я платила за эту квартиру. Из мастерской. Из каждого кольца. Из каждой бессонной ночи над гравировкой.

«Ни

копейки

».

***

Тома. Двенадцать сообщений. Все капслоком.

«ШЕФ»

«ШЕФ ЭТО ПРАВДА»

«ШЕФ ВЫ В ТЕЛЕГРАМЕ»

«ТАМ ВИДЕО КАК ОН ВАС ЗА РУКУ»

«Я ПЛАЧУ»

«ШЕФ ОН СКАЗАЛ МОЯ ЖЕНЩИНА»

«Я ПЛАЧУ ОПЯТЬ»

И последнее, уже нормальными буквами:

«Шеф, вы как? Я с вами. Что бы ни было».

Я засмеялась. Сквозь слёзы. Давид покосился на меня.

— Тома, — объяснила я.

— Понял, — сказал он.

***

А потом ещё три сообщения. От клиенток.

Анна Сергеевна, кольцо на годовщину. Отменяет.

Марина, серьги для дочери на выпускной. «Ксения, мы, наверное, подождём. Пока всё уляжется».

И ещё одна. Которую я знала целую вечность. Которой делала обручальные кольца. Потом подвеску на рождение сына. Потом браслет на сорокалетие.

«Ксюша, я тебя не осуждаю. Но муж сказал, что пока лучше не надо».

Пока лучше

не надо

.

Я выключила телефон.

***

На Бауманской Давид опять понёс меня на руках. Все пять этажей.

Я уже не спорила.

Он посадил меня на диван. Снял с меня балетки. Сел рядом. Обнял.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

И я наконец заплакала. По-настоящему. Как не плакала ни в такси, ни у Томы, ни в ванной над чужой чашкой.

Он не говорил «не плачь». Он вообще ничего не говорил. Просто держал. Гладил по голове. Ждал.

Когда я смогла, я сказала ему в рубашку:

— Ты даже

не спросил

.

Он замер.

— Что?

— Ты меня не спросил, — сказала я. Тихо. Не обвиняя. Просто правду. — Можно ли. Готова ли я. Хочу ли. Ты просто вышел и сказал. При всех.

***

Он долго молчал.

— Ты стояла там и готовилась, — сказал он наконец. — Я видел. Ты стояла с таким лицом… как будто ждала, что тебя сейчас ударят. И собиралась улыбнуться.

Я молчала.

— Если бы я сказал то, что она хотела, — сказал он, — ты бы улыбнулась. Кивнула. Ушла. И никогда бы мне больше не поверила. Ни одному слову. Никогда.

— А так?

— А так у меня есть ты, а у тебя есть право на меня

злиться

, — сказал он. — Это лучше.

Я подняла голову. Посмотрела на него.

Он был серьёзен. Совсем.

— Я не злюсь, — сказала я.

— Злишься. Немного. И правильно.

Я подумала.

—

Немного

, — признала я.

Он кивнул. И поцеловал меня в висок.

***

Я уснула у него на плече. Прямо в бархатном платье. Он не стал меня будить.

А утром меня разбудил телефон. Давида.

Он вышел с ним на кухню. Говорил тихо. Коротко. Я слышала только «понял» и «да» и «нет, не надо, я сам».

Потом вернулся.

Сел на край дивана.

— Это Борис, — сказал он. — Ксения. Тебе надо кое-что увидеть.

И протянул мне свой телефон.

На экране была фотография.

Дверь моей мастерской. Та самая, тяжёлая, с латунной ручкой, на которую я каждое утро вешала табличку «Открыто».

И поперёк неё — красной краской из баллончика. Крупно. Криво. С подтёками.

«ПОДСТИЛКА РЕМЕЗОВА».

От автора:

«Это моя женщина. Ещё вопросы?»

Девочки, вопросы есть. Только теперь у Ксюши ????

Целую, ваша Кира ❤️

 

 

Глава 41. Не спрашивай

 

Давид

Бригаду Борис прислал через сорок минут после фотографии.

Трое. С растворителем, щётками и строительным феном. Я сказал: к девяти чтобы ни одной буквы. Борис сказал: к восьми.

Я поехал

проверить

.

Не потому что не доверял Борису. Борису я доверяю больше, чем себе.

Просто мне надо было увидеть своими глазами. Что этой надписи больше нет. Что никто, проходя по переулку, не прочитает это слово рядом с её именем.

***

Покровка в субботу утром была пустой и серой. Снег за ночь подтаял и снова замёрз. Тротуар блестел, как каток.

Дверь была чистой.

Тяжёлая, тёмная, с латунной ручкой. Чуть светлее, чем раньше, там, где прошлись растворителем. Но ни одной буквы. Ни одного подтёка.

Я стоял и смотрел на неё. Долго.

На эту дверь неделю назад я смотрел из машины. Когда проезжал мимо со скоростью пешехода и видел в окне её тень над верстаком.

— Давид Аркадьевич?

Я обернулся.

***

Тома стояла на тротуаре. В пуховике, в шапке с помпоном, с ведром в одной руке и скребком в другой.

Красная. Злая. Запыхавшаяся.

Она посмотрела на дверь. Потом на меня. Потом снова на дверь.

— Уже? — спросила она.

— Уже.

— Я хотела сама, — сказала Тома. И поставила ведро на тротуар. — Я этим скребком хотела…

Она махнула скребком в воздухе. Выразительно.

— Дверь? — спросил я.

— Того, кто писал.

— А.

Тома прищурилась.

— А потом вас, — сказала она. — Если вы её обидите.

Я посмотрел на скребок. Потом на Тому. Двадцать три года, шапка с помпоном, метр шестьдесят от силы.

И понял, что она

не шутит

.

— Понял, — сказал я.

***

Тома ещё немного постояла. Потом подошла к двери. Провела по ней ладонью. Там, где были буквы.

— Хорошо отмыли, — сказала она нехотя. — Чисто.

— Спасибо.

— Это не вам, это

им

. — Она кивнула на пустой переулок, будто бригада ещё была там. — Как она?

— Нога лучше. Спит.

— А вообще?

Я помолчал.

— Плакала, — сказал я.

Тома кивнула. Как будто так и надо. Как будто ей не нужно было объяснять.

— Это хорошо, — сказала она. — Она когда плачет, потом что-нибудь делает. Когда не плачет — хуже.

Она подняла ведро. Пошла к двери. Достала ключи.

У порога обернулась.

— Давид Аркадьевич.

— Да.

— Вы

правильно

сделали, — сказала Тома. — Вчера. При всех.

И ушла внутрь.

Я стоял на скользком тротуаре и думал, что меня в жизни хвалили министры, губернаторы и один раз — вице-премьер. И ни одна из этих похвал не стоила столько, сколько эти четыре слова от подмастерья в шапке с помпоном.

***

Борис позвонил, когда я садился в машину.

— Нашли, кто писал. Камеры кафе напротив. Пацан, лет семнадцать. Нанят через чат. Три тысячи за работу.

— Кто нанял?

— Сим-карта левая. Но куплена позавчера. В салоне у метро. В двух кварталах от дома Дороховых.

Я сжал руль.

—

Он

.

— Скорее всего.

Позавчера. В тот день, когда он хватал её за запястье в машине. Он уже тогда знал, что будет делать, если она уйдёт.

— Давид Аркадьевич, — сказал Борис. — Что делаем?

Я смотрел на чистую дверь.

— Пока ничего, — сказал я.

— Пока?

— Пока,

Борис

.

***

Левин позвонил в одиннадцать.

— Две новости, — сказал он. — Плохая и очень плохая.

— Давай очень плохую.

— Ваша жена подаёт на развод. В понедельник. По пункту семь-три. Её адвокат уже прислал мне уведомление. Очень вежливое. Двенадцать свидетелей, Давид Аркадьевич. Вы сами их ей

подарили

.

— Я знаю. А плохая?

— Дорохов нанял адвоката. Требует при разделе квартиру целиком. Утверждает, что жена не вносила денег. Что вся ипотека с его зарплаты.

Я молчал.

— Это враньё, — сказал Левин. — Но враньё, которое надо опровергать. Выписки, переводы, чеки. Месяцы.

***

— Пусть забирает, — сказал я.

— Кто?

— Жанна. Что ей положено по контракту. Мне всё равно.

Левин помолчал.

— Вам всё равно, — сказал он. — А мне, юристу в пятом поколении, нет. Я ничего ей не отдам.

— Каким образом?

— Пункт семь-четыре. Зеркальный. Если докажем, что она изменяла первой, — она уходит с минимальной суммой. И неважно, что вы там сказали при двенадцати свидетелях.

— У нас есть переписка.

— Есть, — согласился Левин. — Хорошая. «Котик». «Уютный вечер». «Без мышки и динозавра». Я бы под ней подписался. Но, Давид Аркадьевич, у нас скриншоты. А нужен сам айпад. Чтобы нотариус открыл его, при свидетеле, и заверил протоколом. Тогда это доказательство. А так — картинки.

— Айпад где?

— У Дорохова. В квартире. В тумбочке. — Левин вздохнул. — Если он про него вспомнит, сотрёт за минуту. И мы останемся с картинками.

— А что ещё?

— Фото. Суд любит фото. Камеры отеля на Пресне нам не дадут раньше весны. А Жанна подаёт в понедельник.

Я положил трубку.

У меня было всё. Борис, Левин, деньги, связи, охрана.

Не было только того, что

нужно

.

***

Я сидел в машине и думал о Жанне.

О том, что она получит. По пункту семь-три. Половину того, что я строил с одного склада и двух грузовиков. С кабины, в которой спал. Без выходных, без отпусков, без праздников.

И понял, что мне не жалко.

Правда не жалко. Я начинал с нуля один раз. Начну и второй. Грузовики — это железо. Склады — бетон. Деньги — бумага.

Жалко было другого.

Она узнает. Ксения. Она обязательно узнает, сколько это стоило. И будет считать. Она ювелир, она всё взвешивает. Каждый грамм. Каждую царапину.

И будет носить это на себе. Как чужую серьгу. Всю жизнь. «Из-за меня».

Вот этого я отдавать не хотел. Ни Жанне. Никому.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

***

Вечером она сидела за моим столом.

Тем самым, заваленным бумагами. Бумаги я сгрёб в угол. Она разложила на освободившемся месте эскизы. Чай в моей единственной чашке. Карандаш в волосах. Моя футболка.

Она рисовала. Медленно. Сосредоточенно. Время от времени стирала и рисовала снова.

Я сидел на диване и смотрел на неё.

Она не плакала. Не дулась. Не спрашивала, что будет дальше.

Она

думала

. Я видел по тому, как она прикусывала карандаш.

***

— Левин звонил, — сказал я.

Она подняла глаза.

Я рассказал. Про Жанну и понедельник. Про адвоката Кирилла и «ни копейки». Про пункт семь-четыре. Про айпад в тумбочке. Про то, что нужны фото, а их нет.

Она слушала. Молча. Не перебивая. Карандаш замер над бумагой.

Когда я дошёл до «ни копейки», у неё дрогнули губы. Только на секунду.

Когда я дошёл до айпада, она очень медленно положила карандаш.

— Он в тумбочке? — спросила она. — Ещё?

— Левин думает, что да. Иначе бы Жанна уже праздновала.

Она кивнула. И больше ничего не спросила.

Только посмотрела куда-то мимо меня. В тёмное окно. Долго.

***

— Мне надо вернуться, — сказала она потом.

— Куда?

— В мастерскую. В свою жизнь. — Она повернулась ко мне. — Давид, я тебе за всё благодарна. Правда. Ты меня нёс по снегу. Ты при всех… Ты мне платье привёз, чтобы я домой не ездила.

Она улыбнулась. Устало.

— Но я не могу жить у тебя на диване. В твоей футболке… Мне надо самой.

Мне хотелось сказать: нет.

Мне хотелось запереть дверь на все замки. Приставить к ней Бориса. Купить ей новую мастерскую. В центре. С окнами. С охраной на входе. Чтобы ни одна сволочь больше не подошла к ней с баллончиком.

Я ничего этого

не сказал

.

— В любом случае, дверь уже чистая, — сказал я.

Она подняла брови.

— Ты ездил?

— Проверить. Там была Тома. С ведром.

— С ведром?

— И со скребком. Сказала, что, если я тебя обижу, она меня этим скребком.

Ксения смотрела на меня секунду.

А потом засмеялась. Впервые за два дня. В голос. Запрокинув голову.

И я понял, что за этот смех отдал бы и пункт семь-три, и семь-четыре, и всю «Ремезов Групп» с двумя первыми грузовиками.

***

В воскресенье утром она встала раньше меня.

Я проснулся от того, что она одевалась. Тихо. В полутьме. Джинсы и свитер, которые вчера привезла Тома. Томины. На размер больше, зато не бархат.

Она застегнула сапог. Здоровую ногу. Потом больную, осторожно.

Подошла к дивану. Наклонилась. Поцеловала меня в висок.

— Мне сегодня надо съездить одной, — сказала она шёпотом. — По делам. Не спрашивай, ладно? И не ищи.

Я открыл глаза.

Она смотрела на меня сверху. Спокойно. Серьёзно. Так, как смотрела на камни на ярмарке. Когда уже знала, какой берёт.

Мне хотелось спросить. Куда. Зачем. С кем.

—

Ладно

, — выдавил я.

Она кивнула. Взяла сумку. И вышла.

Я слышал, как она спускается. Медленно. Чуть прихрамывая. Пятый этаж. Четвёртый. Третий.

Хлопнула дверь подъезда.

***

Я взял телефон.

— Борис.

— Да, Давид Аркадьевич.

— Человек за ней пусть будет. Но так, чтобы она его не видела.

— Как обычно.

— И ещё. — Я помолчал. — Что бы она сегодня ни делала, не вмешиваться. И мне не докладывать.

Пауза.

— Совсем? — спросил Борис.

— Если ей будет грозить опасность — вмешаться. Всё остальное — её дело.

Не моё

.

Борис долго молчал. Я слышал, как он дышит. Знали бы вы, чего мне это стоило.

— Понял, Давид Аркадьевич.

Я положил трубку.

И лёг обратно. Смотрел в потолок с жёлтым пятном, похожим на реку.

Всю жизнь я хотел знать всё. Про каждый склад. Каждую сделку. Каждого человека.

А сегодня впервые попросил

не говорить

мне правду.

От автора:

Девочки, Тома со скребком — это теперь мой личный оберег ????

А куда, по-вашему, поехала Ксюша? ????

До завтра, ваша Кира ❤️

 

 

Глава 42. Замок с секретом

 

Замок с секретом — застёжка, которую не откроешь, если не знаешь, куда нажать.

Снаружи обычная. А внутри ход, о котором знает только мастер.

Я не спала всю ночь.

Лежала у Давида на плече, слушала, как он дышит, и смотрела в потолок с жёлтым пятном.

И считала.

Девочки, я ювелир. Я всю жизнь считаю. Граммы. Караты. Сколько металла уйдёт на кольцо и сколько останется в опилках. Я умею взвешивать.

Вот я и

взвешивала

.

***

«Пусть забирает. Мне всё равно».

Он сказал это Левину. Я не слышала. Он мне сам пересказал. Спокойно так. Как будто про сломанный зонтик.

Ему всё равно.

А мне —

нет

.

Половина. Половина того, что он строил. С одного склада и двух грузовиков. С кабины, в которой спал, потому что домой ехать не было смысла. С фотографии на стене, где он худой, с переломанным носом и улыбается так, будто купил весь мир.

И всё это — ей.

Жанне. В белом. С идеальной укладкой. Которая ни разу в жизни не налила ему кофе, пока ей что-то не понадобилось. Которая называет его динозавром. А меня мышкой.

Которая носит

мои

серьги.

***

Нет, девочки.

Вот тут во мне что-то щёлкнуло. Как замок, когда наконец находишь, куда нажать.

Он нёс меня по снегу. При всех сказал «моя женщина». Подставился при двенадцати свидетелях. Поставил на кон половину всего, что у него есть. И даже не поморщился.

А я что? Буду сидеть у него на диване в его футболке, пить чай из его единственной чашки и смотреть, как грымза в белом уносит то, что он строил с нуля?

Из-за

меня

?

Нет.

Мне не всё равно. Мне

жалко

. Мне так жалко, что сводит зубы.

И ещё.

«Ни копейки».

Я платила за эту квартиру. Каждый месяц. Из мастерской. Из каждого кольца. Из каждой ночи над гравировкой. Я помню, как отдала первый взнос и плакала в метро, потому что это были все мои деньги.

«Ни копейки».

Хорошо, Кирилл.

Посмотрим.

***

Утром я поцеловала Давида в висок и ушла.

Он не спросил куда. Я видела, как ему хотелось. Видела, как он сжал челюсть. И всё равно сказал «ладно».

На лестнице я поняла, что у меня дрожат колени. Не от ноги. От того, что он меня отпустил.

Оказывается, когда тебя отпускают, это

страшнее

, чем когда держат.

***

Сначала я позвонила Томе.

— Шеф! Вы где? Вы как? Нога?

— Тома. Мне нужна твоя помощь. Ты умеешь говорить голосом из управляющей компании?

Тома помолчала секунду.

— Шеф, — сказала она очень серьёзно. — Я

родилась

с этим голосом.

***

Наш дом стоял там же, где всегда. Серая девятиэтажка, двор, детская площадка, на которой я когда-то думала, что буду гулять с коляской.

Я стояла за углом соседнего дома. В Томином пуховике. В Томиной шапке с помпоном. Нога ныла.

В 11:04 Тома позвонила Кириллу.

Я не слышала, что она говорила. Но через три минуты дверь подъезда открылась, и вышел Кирилл. В спортивных штанах, в куртке нараспашку, с телефоном у уха. Злой. Небритый.

Он пошёл за дом. К подвалу. Туда, где, по словам «управляющей компании», прорвало трубу и заливает кладовки жильцов.

Кладовка у нас правда есть. В подвале. С его зимней резиной и лыжами, на которых он ни разу не катался.

Я дождалась, пока он скроется за углом.

И пошла к подъезду.

***

Ключи у меня были. Конечно. Это мой дом. Я платила за него. «Ни копейки», да.

Лифт ехал вечность. Седьмой этаж.

Я открыла дверь. Тихо.

В квартире пахло чужим. Её духами. Немытой посудой. Перегаром.

Я прошла в спальню. Не включая свет. Открыла ящик тумбочки. С его стороны.

Провода. Зарядки. Наушники.

И под ними — айпад.

Старый. С сим-картой внутри. Кирилл когда-то купил его «для поездок, котёнок, сериалы в самолёте смотреть». Симку так и не вытащил. Платил за неё каждый месяц и даже не помнил зачем.

На

месте

.

Я выдохнула так, что закружилась голова.

***

Я сунула айпад в сумку. Потом подумала секунду и открыла шкаф в прихожей. Синяя папка с документами. Свидетельство на квартиру. Договор ипотеки. Мои выписки.

Её тоже в сумку.

А потом я не удержалась. Зашла в маленькую комнату, которую мы когда-то называли «детской», а потом я сделала там домашний верстак. Сняла с полки старую деревянную шкатулку. Мою. С первыми инструментами. Которые мне подарил мастер, у которого я училась. Сто лет назад.

Её Кирилл не получит.

Ни за что

.

Телефон завибрировал.

Тома.

«Шеф, он идёт обратно!!! Он понял, что там сухо!!!»

***

Я вылетела из квартиры. Закрыла дверь. Ключ дважды.

Лифт гудел внизу. Поднимался.

Ко мне.

Я побежала по лестнице. Вверх. Не вниз — вверх. На восьмой этаж. Нога взвыла. Я закусила губу и бежала.

Лифт остановился на седьмом.

Я стояла на площадке восьмого. Вжавшись в стену. С сумкой, прижатой к груди. Сердце колотилось так, что, казалось, он услышит.

Двери лифта открылись.

Шаги. Его шаги. Я узнала бы их где угодно. Шаркающие, тяжёлые, как у человека, который не выспался.

Звяканье ключей.

— Сука, — сказал он сквозь зубы. — Какая, к чёрту, труба. Сука.

Ключ повернулся в замке.

Один раз.

И остановился.

Тишина.

Я вдруг поняла. Я закрыла на два оборота. По привычке. Как всегда закрываю.

А Кирилл закрывает на один. Всегда. Сколько я его знаю. Я ему сто раз говорила, а он сто раз отмахивался.

Он уходил в подвал и закрыл на один.

А вернулся — а там два.

***

Ключ не поворачивался дальше.

Я слышала, как Кирилл дышит. Там, внизу, на седьмом. Тяжело. Часто.

Потом шаги. Не в квартиру. От двери.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

К лифту. Обратно. К лестнице.

Он остановился прямо подо мной. В пролёте. Я видела краешек его куртки между перилами.

— Котёнок? — сказал он.

Тихо. Почти ласково.

У меня по спине прошёл мороз.

— Котёнок, это ты?

Я вжалась в стену. Сумка у груди. В сумке айпад. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно на весь подъезд.

Он постоял.

Посмотрел вниз, в пролёт. Я слышала, как скрипнули перила под его рукой.

А потом посмотрел вверх.

И сделал шаг.

На ступеньку.

Ко мне.

От автора:

Девочки, вы тоже сейчас не дышите? ????

Целую, ваша Кира ❤️

 

 

Глава 43. Переплавка

 

Переплавка — старое изделие бросают в тигель, и от него ничего не остаётся.

Ни формы, ни клейма, ни царапин.

Только металл. Как будто его никогда и не было.

Ещё один шаг.

Ещё одна ступенька.

Я видела его руку на перилах. Белые костяшки. Обручальное кольцо. Которое я сама ему делала. Сто лет назад. С гравировкой внутри. «

Навсегда

».

Ещё два шага, и он поднимет голову. И увидит Томин пуховик. Томину шапку с помпоном. И меня под ней.

Я закрыла

глаза

.

***

Внизу послышался шум.

Где-то на третьем. Или на втором.

А потом шаги. Быстрые. Вниз. Кто-то бежал. Перепрыгивая через ступеньки.

Рука на перилах дёрнулась.

Кирилл замер. Я слышала, как он перестал дышать.

Внизу грохнула дверь подъезда.

— Котёнок! — заорал Кирилл. Уже не ласково.

Совсем

. — Стой!

И бросился вниз.

***

Я слышала, как он бежит. Седьмой. Шестой. Пятый. Топот, мат, скрип перил. Как будто по лестнице катится мешок с кирпичами.

Первый этаж.

Дверь подъезда. Снова грохот.

И тишина.

Я стояла на восьмом и не могла пошевелиться. Ноги стали ватными. Больная лодыжка горела так, будто в неё воткнули раскалённый штифт.

Кто это был?

Сосед? Ребёнок, который опаздывал в школу? В воскресенье? Курьер?

Я не знала. И, честно говоря, мне было всё равно. Но кто бы это ни был, я бы его

расцеловала

.

***

Я досчитала до ста. Потом ещё раз.

Подошла к окну на площадке. Осторожно. Выглянула краешком глаза.

Двор. Детская площадка. Кирилл стоял посреди неё. В спортивных штанах, в расстёгнутой куртке. Крутился на месте. Смотрел то в одну сторону, то в другую. К гаражам. К арке. К остановке.

Никого.

Он постоял. Пнул ногой качели. Качели жалобно скрипнули.

Достал телефон. Приложил к уху. Пошёл обратно к подъезду.

Я отпрянула от окна.

***

Он поднимался на лифте. Я слышала, как гудит трос.

Седьмой.

Двери открылись. Шаги. Ключ. Два оборота. Дверь хлопнула так, что, кажется, задрожал весь этаж.

И тишина.

Я подождала ещё пять минут. Самые длинные пять минут в моей

жизни

.

Потом спустилась на лифте. Мимо нашей двери. Мимо седьмого.

На первом я поняла, что плачу.

Но это было уже неважно.

***

В такси я сидела, вцепившись в сумку.

Айпад. Синяя папка. Шкатулка с инструментами. Всё, что я успела.

«Котёнок, это ты?»

Тихо. Почти ласково.

Я его знаю много лет. Я слышала, как он говорит «котёнок» сонным, пьяным, нежным, раздражённым.

Но так —

никогда

.

Так говорят, когда уже знают ответ. И когда ответ очень не нравится.

Он догадался. Не про айпад, нет. Про айпад он бы и не вспомнил. Но про то, что в квартире кто-то был. Что это была

я

.

Я посмотрела в окно на мокрую серую Москву.

У меня было часа два. Может, меньше. Пока он не полезет в тумбочку.

Надо было

успеть

.

***

Левин ждал меня у нотариуса на Чистых прудах. В воскресенье. Нотариус был его старым знакомым и открыл контору ради него.

Пожилой. Сухой. В очках. С портфелем, который, наверное, был старше меня.

Он посмотрел на мою шапку с помпоном. На мою сумку. На моё лицо.

— Принесли? — спросил он.

Я достала айпад.

Левин взял его двумя пальцами. Как берут редкую марку. Посмотрел на меня поверх очков.

— Ксения Викторовна, — сказал он. — Давид Аркадьевич знает?

— Нет.

— А.

Левин помолчал.

— Хорошо, — сказал он. — Это даже

лучше

.

***

Нотариус открыл айпад при мне. При Левине. При его помощнице, которую он позвал из соседнего кабинета.

Переписка была на месте. Вся.

Я выдохнула.

Нотариус начал читать вслух. Монотонно. Без выражения. Как читают прогноз погоды.

«Котик, серьги — огонь».

«Уютный вечер дома».

«Без мышки и динозавра».

Я сидела и слушала, как чужой равнодушный голос читает про меня. «Мышка». «Она подпишет». «Не сомневайся».

И мне не было

больно

.

Совсем.

Как будто это было про кого-то другого. Про ту, которая подписывала не глядя.

Её больше не было.

***

«Тридцатого будем там», — прочитал нотариус.

Перелистнул.

«Банк я решил. Через знакомого, за…»

И

замолчал

.

Экран мигнул.

Один раз. Как будто моргнул.

Переписка исчезла. Экран стал чёрным. Совсем.

— Что такое? — спросил нотариус. И постучал по стеклу пальцем. Как по старому телевизору.

Посреди чёрного экрана появилось белое яблоко.

А под ним тонкая полоска. Пустая. И она начала медленно заполняться.

***

Я схватила айпад.

Жала на кнопку. На все кнопки сразу. Держала. Отпускала. Снова держала.

Полоска ползла.

— Выключите его! — ахнула помощница.

— Не выключается!

Левин не двинулся. Он сидел и смотрел на экран поверх очков. Очень спокойно. Слишком спокойно.

— Не трудитесь, Ксения Викторовна, — сказал он. — Это удалённое

стирание

.

Полоска доползла до середины.

— Он заметил, — сказал Левин. — Ровно сейчас.

***

Я сидела в кабинете нотариуса на Чистых прудах. С айпадом в руках. И смотрела, как ползёт белая полоска.

И видела, как будто стояла там сама.

Нашу спальню. Тумбочку. Открытый ящик. Провода. Зарядки. Пустое место под ними.

И Кирилла. На краю нашей кровати. В спортивных штанах. С телефоном в руке. Как он смотрит на этот пустой ящик. Как до него доходит.

Как его палец жмёт «Стереть».

Он

знает

.

Он знает, что это была я.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

***

Полоска доползла до конца.

Экран погас.

А потом загорелся снова. Белый. Чистый. Пустой.

И по нему медленно поплыло: «Здравствуйте».

А потом то же самое. На десяти языках.

Как будто ничего никогда

не было

.

От автора:

Да, Кирилл оказался умнее, чем мы все думали…

До завтра, ваша Кира ❤️

 

 

Глава 44. Литьё

 

Литьё — сначала из воска вырезают модель. Тонко, вручную, часами.

Потом воск выжигают. От него не остаётся ничего. А на его место льют золото.

Я вышла на крыльцо нотариальной конторы и села на ступеньку.

Прямо так. На мокрый бетон. В Томином пуховике.

В руках у меня был айпад. Чистый. Пустой. Как новый. Только с царапиной на углу, которую Кирилл оставил, когда уронил его в аэропорту в Сочи.

Всё, что в нём было, исчезло. «Котик». «Мышка». «Придумаю что-нибудь». Всё.

Как воск в

печи

.

***

Левин вышел следом. Постоял рядом. Застегнул пальто.

— Скриншоты у вас остались? — спросил он.

— На почте.

— Это хорошо. Для вас. Чтобы помнить. — Он вздохнул. — Но для суда это картинки, Ксения Викторовна. Без устройства их никто не примет. Любой адвокат скажет: фотошоп.

Я кивнула.

— И что теперь?

Левин посмотрел на серое небо над Чистыми прудами.

— Теперь нужны фото, — сказал он. — Настоящие. С датами. Где видно лица. А их у нас нет.

Он надел перчатки. Кивнул мне. И ушёл к машине.

А я осталась сидеть на ступеньке.

***

Девочки, я плакала. Честно. Сидела на крыльце, на мокром бетоне, и ревела, как дура. Прохожие обходили меня по дуге.

Не от горя.

От

злости

.

Я так старалась. Тома говорила голосом управляющей компании. Я бегала по лестнице на больной ноге. Стояла, вжавшись в стену, пока он звал меня «котёнком» этим своим голосом.

И всё. Одно нажатие пальца. Его пальца. И ничего нет.

«Ни копейки».

«Придумаю что-нибудь».

Он

придумал

.

***

Я полезла в сумку за салфеткой.

И нащупала кошелёк.

А в кошельке, между скидочной картой магазина для ювелиров и чеком из аптеки, лежала визитка.

«Гуськов Олег Петрович. Частные услуги».

«Мне платят — я смотрю. Мне платят больше — я смотрю в другую сторону».

«Сейчас не нужно. А потом кто знает».

Я смотрела на эту визитку долго.

Потом вытерла лицо рукавом Томиного пуховика. И набрала номер.

***

Он ответил после второго гудка.

— Слушаю.

— Олег Петрович. Это Ксения Дорохова.

Пауза. Короткая.

— Я

ждал

, — сказал он.

— Чего?

— Вашего звонка. — Голос у него был такой же. Спокойный. Будничный. Как про погоду. — Кафе на Мясницкой. Через час.

И положил трубку.

***

Я пришла за десять минут.

Он уже сидел. У окна. С чаем. С тарелкой сырников.

Я не знаю, что у этого человека с сырниками. Но, кажется, он ест их всегда.

— Ксения Викторовна, — сказал он. — Садитесь. Нога как?

Я села.

— Вы знаете про ногу?

— Я всё знаю, — сказал он. — Работа такая.

***

— Вы говорили, — сказала я. — Кто больше платит, туда вы и смотрите.

— Говорил.

— Сколько стоит посмотреть в мою сторону?

Он отрезал кусочек сырника. Медленно. Обмакнул в сметану.

— Смотря что вы хотите увидеть.

— Жанну Ремезову, — сказала я. — И моего мужа. Вместе.

Гуськов поднял на меня глаза. Впервые за весь разговор. Внимательно.

— Вы умная женщина, Ксения Викторовна, — сказал он. — Я это ещё в Екатеринбурге понял. Когда вы мне кофе в лицо не плеснули.

Он назвал сумму.

Я даже не

моргнула

.

***

Девочки, это было почти всё, что я откладывала на новый станок.

Долго. По чуть-чуть. Из каждого заказа. Я мечтала о нём, как другие мечтают о машине. Я знала, какой хочу. Я даже место для него в мастерской освободила.

Я подумала об этом станке ровно секунду.

А потом подумала о Давиде. Как он стоит на коленях в снегу у моей двери. Как говорит «пусть забирает». Как будто про сломанный зонтик.

И о Жанне. В белом. С моими серьгами в ушах. Которая сейчас, наверное, уже выбирает шторы для виллы в Будве.

Станок

подождёт

.

Я перевела. Прямо там, при нём, с телефона.

***

Гуськов посмотрел на экран своего телефона. Кивнул.

Достал из внутреннего кармана куртки флешку. Маленькую. Чёрную. Положил на стол рядом с моей чашкой.

— Я всегда сначала проверяю заказчика, — сказал он. — Чтобы знать, кто мне потом не заплатит. Привычка. Когда меня наняли через госпожу Шмелёву, я три дня походил за самой госпожой Ремезовой.

Он отпил чай.

— Отель на Пресне. Номер семьсот двенадцать. Четвёртое октября. Седьмое. Девятое. Входят по одному. Выходят по одному. Но на седьмое у меня есть кадр в коридоре. Он целует её у двери. Очень хорошо видно лицо. Оба лица.

Четвёртое октября.

До «Метрополя». До Екатеринбурга. До всего.

Она изменяла

первой

. Мы это знали, но теперь могли и доказать.

Я взяла флешку. Она была тёплая. От его кармана.

Маленькая чёрная флешка. А весила, кажется,

больше

, чем весь мой станок.

***

— Спасибо, — сказала я.

— Не за что, — сказал Гуськов. — Это работа.

— И ещё. Мне нужен номер Жанны. Личный.

Он даже не спросил зачем. Достал телефон. Продиктовал. Я записала.

Он доел последний сырник. Вытер губы салфеткой.

— И, Ксения Викторовна.

— Да?

— Тот пацан с велосипедом, — сказал он. — Это

не мы

. Правда. Просто пацан. За шаурмой.

Он встал. Надел куртку.

— А то ваш Борис его уже второй день по базам гоняет. Жалко парня.

И ушёл.

Я сидела над остывшим чаем и смеялась. В голос. Как сумасшедшая. Официантка покосилась.

***

Вечером я сидела в мастерской.

Тома ушла в восемь. Обняла меня у двери. Крепко. Пахла мандаринами.

— Шеф, — сказала она. — Я не знаю, что вы задумали. И не говорите. Но я горжусь вами. А если вас посадят, я буду носить передачи.

— Меня не посадят.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Я на всякий случай. Сухари уже

сушу

.

И ушла. Насвистывая.

***

На верстаке передо мной лежало всё.

Флешка Гуськова.

Синяя папка с выписками. Каждый мой перевод за квартиру. Каждый месяц. Каждая копейка, которой

«не было»

.

Распечатка «Ласточки». Восемь миллионов. Двадцать шестое сентября.

И скриншоты переписки. Которые теперь просто картинки. Но я-то знаю, что там.

Я смотрела на это и думала о Давиде.

Он сейчас сидит в старой квартире на Бауманской. Смотрит в потолок с жёлтым пятном. И не знает, где я.

Он отпустил меня. Хотя мог не отпускать.

А я сейчас сделаю ход, о котором он не просил.

Я написала ему: «Скоро приеду. Только ничего не спрашивай сегодня, ладно? Завтра всё расскажу».

Он ответил через секунду. Одним словом.

«

Жду

».

***

Потом я позвонила в отель на Пресне.

— Добрый вечер, — сказала я самым вежливым голосом. Голосом для клиенток. — Я хотела бы забронировать номер на завтра. Семьсот двенадцатый. Да, именно его. Это

важно

. У нас там… годовщина.

Девушка на том конце сказала, что номер свободен.

Я продиктовала свою карту. Последние деньги, которые остались после Гуськова.

Годовщина. Ну а что. В каком-то смысле так и

было

.

***

Я взяла телефон.

Открыла чат с Кириллом.

Потом создала новый. С номером Жанны.

И написала им обоим. Одно и то же. Слово в слово.

«Завтра. 19:00. Отель на Пресне. Номер 712. Вы его хорошо знаете.

Не придёте — пожалеете оба».

Нажала «отправить».

Две галочки. Потом синие. У обоих. Почти одновременно.

***

Я выключила лампу над верстаком. Надела пуховик. Вышла на улицу.

Переулок был тёмный и пустой. Снег падал в свете фонаря. Тихо. Медленно.

Я закрыла дверь. Два оборота. По привычке.

И обернулась.

Через дорогу, у соседнего дома, стояла машина.

Тёмная. С выключенными фарами.

Я её знала. Я знала эту машину лучше, чем свою. Я сидела в ней тысячу раз. Мы ездили на ней каждое лето на дачу к его маме. Я выбирала для неё ароматизатор. Ваниль.

Машина

Кирилла

.

За рулём кто-то сидел. Не двигался.

Просто

смотрел

на меня.

От автора:

Девочки, а вы бы отдали свой «станок» ради такого? Я бы — да ????

Целую, ваша Кира ❤️

 

 

Глава 45. Сплав

 

Сплав — два металла плавят вместе. И получается третий.

Крепче, чем каждый из них по отдельности.

Я стояла у двери мастерской и не могла пошевелиться.

Машина Кирилла не двигалась. Фары выключены. Мотор работал, я видела белый пар из выхлопной трубы.

Он смотрел. Я смотрела.

Как два человека, которые прожили вместе много лет. И только сейчас по-настоящему друг друга разглядели.

Я достала телефон. Медленно. Не отводя глаз от тёмного лобового стекла.

Вызвала такси.

«Водитель будет через четыре минуты».

Это были очень

длинные

четыре минуты.

***

Такси подъехало. Жёлтое. С шашечками. Самое обычное такси в мире.

Я дошла до него, не оглядываясь. Села. Захлопнула дверь.

— Бауманская, — сказала я. — Побыстрее, пожалуйста.

Водитель кивнул. Тронулся.

Я обернулась.

Фары машины Кирилла вспыхнули. Он тронулся следом. Медленно. Держась метрах в двадцати.

— Девушка, — сказал водитель, глядя в зеркало. — За нами какой-то хмырь едет. Вы его знаете?

— Знаю, — сказала я. — Это мой

муж

.

Водитель посмотрел на меня. Потом снова в зеркало.

— Понял, — сказал он. И прибавил газу.

***

На Покровском бульваре загорелся красный.

Такси встало. Машина Кирилла останавливалась за нами.

И тут справа, с соседней полосы, плавно, как будто так и надо, между нами вклинился чёрный внедорожник.

Большой. С тонированными стёклами. Я его узнала. Он стоял под окнами Томы. Всю ту ночь.

Загорелся зелёный.

Такси тронулось.

А внедорожник остался стоять.

Прямо перед машиной Кирилла. На зелёном. Не двигаясь. Включил аварийку. И стоял.

Сзади засигналили. Кирилл засигналил. Длинно. Зло.

Внедорожник

стоял

.

Такси свернуло за угол. И я больше ничего не видела.

***

Я откинулась на сиденье. И засмеялась.

Нервно. Сквозь слёзы. Водитель покосился, но ничего не сказал.

«Не спрашивай. Не ищи».

Он не спрашивал. Не искал.

Но присматривать за мной

не перестал

.

Девочки, вот как на это злиться? Объясните мне. Я честно пыталась. Не получается.

***

Он открыл дверь раньше, чем я успела позвонить.

Стоял на пороге. В серой футболке. Босиком. Как в то утро с горелой яичницей.

Посмотрел на меня. На Томин пуховик. На шапку с помпоном. На моё лицо, наверняка зарёванное.

Ничего не спросил.

Просто протянул руку. Взял меня за запястье. Осторожно. Не за то место, где синяки. Выше.

И втянул в квартиру.

***

— Не спрашивай, — сказала я.

— Не спрашиваю.

— Я тебе завтра всё расскажу.

— Я знаю.

Он стянул с меня шапку. Пуховик. Сел на корточки и расстегнул сапог на больной ноге. Сам. Осторожно, как будто разминировал.

Я смотрела на его макушку. На седину на висках. На широкие плечи под серой футболкой.

— Давид.

— М?

— Там, на светофоре. Чёрный внедорожник.

Он поднял голову. Посмотрел на меня снизу вверх.

— Какой

внедорожник

? — спросил он. Совершенно серьёзно.

Я смотрела на него.

Он смотрел на меня.

Уголок его рта дрогнул. Чуть-чуть.

— Ты

невыносимый

, — сказала я.

— Я знаю, — сказал он. И поцеловал мою больную лодыжку. Прямо через носок.

***

Девочки.

Я весь день держалась. Правда.

Я держалась, когда Кирилл звал меня «котёнком» на лестнице. Когда полоска на айпаде ползла до конца. Когда отдавала станок за флешку. Когда писала им обоим. Когда увидела машину у мастерской.

А тут он поцеловал меня в носок.

И я

сломалась

.

Не в слёзы. В другое.

***

Я наклонилась. Взяла его лицо в ладони. Колючее. Тёплое.

И поцеловала.

Не так, как в мастерской. Не так, как в «Метрополе». Не так, как в Екатеринбурге, украдкой, под одеялом.

Как человек, который весь день бежал. И наконец

добежал

.

Он выпрямился. Не отрываясь от меня. Подхватил меня под бёдра, и я обхватила его ногами. Как тогда, на верстаке. Только теперь некому было звонить. И незачем было останавливаться.

— Нога, — сказал он мне в губы.

— К чёрту

ногу

.

— Ксения.

— Давид, — сказала я. — Я сегодня бегала по лестнице. С этой ногой. От мужа. Я выдержу диван.

Он засмеялся. Мне в шею. Низко. Хрипло. Тем самым смехом.

И понёс меня в комнату.

***

Он опустил меня на диван. Тот самый, старый, продавленный.

Навис надо мной. Опёрся на руки по обе стороны. Как тогда, в мастерской, у верстака. Только теперь не было ни бинта, ни телефона, ни Кирилла.

Был только он. Его лицо. Его глаза. Тёмные. Внимательные. Такие, как будто он видел меня насквозь. Всю. И то, что я прячу. И то, что задумала на завтра.

— Ты что-то решила, — сказал он тихо.

— Да.

— Опасное?

Я подумала.

— Да.

Он молчал. Долго. Я видела, как ходят у него желваки. Как он сдерживается, чтобы не спросить. Чтобы не запереть меня здесь. На все замки. Навсегда.

А потом наклонился. И поцеловал меня в висок.

— Тогда сегодня, — сказал он, — ты

моя

.

— А завтра?

— А завтра ты

своя

, — сказал он. — На денёк. Я подожду.

***

После этого я ничего не помню словами.

Только руками. Кожей. Каждым позвонком.

Томин свитер, который он стянул с меня через голову, застрял на локтях. Я дёрнулась — и застряла крепче. Мы оба засмеялись. Он стянул его до конца и швырнул куда-то в темноту. А я вцепилась в подол его футболки и сдёрнула её сама. Грубо. Задев ему ухо.

— Извини.

— Не извиняйся, — сказал он хрипло.

И больше мы не смеялись.

***

Его ладони легли мне на рёбра. Тяжёлые. Горячие. Он вёл ими медленно, как будто запоминал на ощупь. По бокам. Вверх. По груди. Большими пальцами вокруг, едва касаясь.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Так медленно, что я выгнулась и заскулила.

— Давид.

— М, — сказал он. И не ускорился.

Он опустился ниже. Целовал живот. Бёдра. Внутреннюю сторону колена. Щетина скребла кожу и оставляла на ней горячие полосы. Где-то в комнате тикали часы. Или это было моё сердце.

Потом он вернулся к моему запястью.

Взял его. Поднёс к губам. И поцеловал первый синяк. Потом второй. Третий. Четвёртый. Каждый отдельно. Долго. Как будто стирал их губами.

Я смотрела на его макушку. На седину. И в груди всё сжималось до боли.

Девочки, это нечестно.

Когда мужчина вот так целует твои синяки, по одному, ты больше не можешь ни злиться, ни думать, ни держать лицо.

Ты можешь только таять.

***

Его губы пошли ниже. По животу. Ниже.

Между бёдер.

Я вцепилась в плед. Сначала молча. Потом уже нет. Звук вырвался сам, длинный, сломанный. Здесь не было тонких стен. Не было Гуськова под окнами. Не было оркестра внизу.

Здесь можно было всё.

И я позволила себе

всё

.

— Давид, — громко. — Давид.

Он выдохнул мне в кожу что-то низкое, и вибрация прошла до самых пяток.

Он не спешил. Совсем. Вёл языком то шире, то уже, то почти останавливался. Я дёргала бёдрами ему навстречу, а он придерживал меня ладонью за живот. Тяжело. Тепло. Не отпуская.

А когда я была уже совсем на краю, он поднялся.

Посмотрел на меня сверху. Тем самым взглядом. Внимательным. Как будто видел насквозь.

— Теперь ты, — сказал он.

— Что я?

— Веди, — сказал он. — Сегодня твой день.

Низ живота натянулся в мучительном возбуждении.

***

Я села. Толкнула его в плечо.

Он лёг. Послушно. Как никогда.

Давид Аркадьевич Ремезов. Который всю жизнь решал за всех. Лежал на старом продавленном диване, на спине, и смотрел на меня снизу вверх. И ждал.

Я перекинула ногу. Устроилась сверху. Оперлась ладонями ему на грудь. Под ладонями колотилось его сердце. Быстро. Тяжело.

Больная лодыжка заныла. И я про неё забыла.

Его руки легли мне на бёдра. Большие. Горячие. Пальцы сжались.

— Руки, — сказала я.

Он посмотрел на меня.

— Убери руки, Давид.

Пауза. Долгая.

Он убрал. Положил ладони на плед по обе стороны от себя. Сжал плед в кулаки.

И я увидела, чего ему это стоило.

***

Я опускалась медленно.

Очень медленно. Сама. Чувствуя его всего. Каждую секунду.

Он запрокинул голову. На шее вздулась жила. Из груди вырвался звук. Не стон даже. Что-то глухое, хриплое, как будто его ударили.

— Ксюша, — выдохнул он.

Я замерла. До конца. Не двигаясь.

Смотрела на него сверху. На его лицо. Он стискивал зубы. Кулаки побелели на пледе.

— Смотри на меня, — сказала я. Его же голосом. Его же словами.

Он открыл глаза.

И я начала двигаться.

***

Медленно. Круговыми движениями. Подбирая угол. Так, как хотела я. Так, как было нужно мне.

С каждым движением из меня выходил новый звук. Громче. Ниже.

И с каждым моим звуком он горел сильнее. Я видела. Он дышал коротко, рвано, на выдохе хрипел. Мышцы на животе ходили под моими ладонями.

— Ксюша… — Голос сломался. — Быстрее.

— Нет.

— Пожалуйста.

Я наклонилась к нему. Близко. Губами к уху. К тому месту, которое раньше он находил у меня.

— Нет, — сказала я. — Сегодня мой день. Ты сам сказал.

Он застонал. По-настоящему. В голос. Впервые за всё это время.

И этот звук прошил меня насквозь. От уха до самого низа живота.

***

Я ускорилась сама. Когда сама захотела.

Он не выдержал. Руки сорвались с пледа и вцепились мне в бёдра. Не направляя. Просто держась. Как держится человек, который тонет.

Я разрешила.

Возбуждение нарастало, поднималось снизу, горячее, тугое. Я двигалась быстрее, глубже, и уже не могла думать ни о чём. Ни о завтра. Ни о номере 712. Ни о флешке.

Только о нём. Подо мной. Горящем.

А потом меня повело. Медленно. Волнами. Одна за другой, снизу, широко, как прилив на холодном море. Я выгнулась. Закричала. Его имя. Громко. На весь пятый этаж.

И почувствовала, как его срывает следом.

Он сел рывком. Обхватил меня. Прижал к себе так, что затрещали рёбра. Уткнулся мне в шею. И говорил. Хрипло. Сбивчиво. Снова и снова.

— Ксюша. Ксюша. Ксюша.

Я взяла его лицо в ладони. Как он держал моё. Тогда. Раньше.

И держала. Пока его не перестало трясти.

Долго. Очень долго.

***

Мы лежали на старом диване под пледом, который пах пылью и им.

За окном шёл снег. Где-то внизу проехала машина, и по потолку медленно прополз свет фар. Мимо жёлтого пятна, похожего на реку.

Он гладил меня по спине. По позвоночнику. Сверху вниз. Как тогда, в «Метрополе», по цепочке. Только цепочки не было.

— Ксюша, — сказал он.

— М?

— Что бы ты ни сделала завтра, — сказал он тихо, — я тебя дождусь.

Я подняла голову. Посмотрела на него.

— А если я сделаю глупость?

— Значит, дождусь, пока ты сделаешь

глупость

.

— А если опасную?

Он помолчал.

— Тогда у тебя будет чёрный внедорожник, — сказал он. — Которого нет.

Я засмеялась ему в грудь.

И впервые за весь этот бесконечный день мне стало по-настоящему

спокойно

.

***

Я уснула у него на плече.

А перед тем, как уснуть, подумала:

Завтра в семь вечера номер 712.

Кирилл. Жанна. Флешка. Выписки. «Ласточка».

Завтра я сделаю свой ход.

А сегодня я сплав. Не я и не он. Что-то третье.

Крепче нас

обоих

по отдельности.

От автора:

Девочки, «какой внедорожник?» — это теперь моя любимая реплика Давида ????

До завтрашнего отеля, Ваша Кира ❤️

 

 

Глава 46. Проба кислотой

 

Проба кислотой — на золото капают кислотой и смотрят.

Настоящее остаётся золотом. А подделка темнеет. Сразу. За секунду.

В номер я пришла в половине седьмого.

Портье на ресепшене улыбнулся мне, как улыбаются женщине, у которой годовщина. Протянул ключ-карту. «Семьсот двенадцатый. Хорошего вечера».

Хорошего вечера. Ну да.

Лифт. Седьмой этаж. Длинный коридор с ковром, глушащим шаги.

Та самая дверь.

Я стояла перед ней и думала, сколько раз сюда приходила Жанна. В белом. С идеальной укладкой. Пока я сидела в мастерской и делала ей серьги.

Я вставила карту. Щёлкнул замок.

***

Номер был красивый. Широкая кровать. Тяжёлые шторы. Кресло у окна. Маленький столик. На столике ваза с белыми розами.

Белыми. Мои нелюбимые.

Я засмеялась вслух. Одна. В пустом номере.

Потом убрала розы в ванную. Поставила на столик конверт. Села в кресло у окна.

Сняла пуховик. Под ним было моё платье. Моё, серое. Тома днём съездила за ним с моими ключами, пока Кирилл был на работе. Я надела его специально.

Не бархат. Не шёлк. Не Томин свитер.

Своё

.

Серое. Неприметное.

***

Без пяти семь в дверь постучали.

Три раза. Коротко. Уверенно.

Я знала, кто это. Так стучат люди, которые привыкли, что им открывают.

— Открыто, — сказала я.

Жанна вошла.

В белом пальто. С идеальной укладкой. С сумкой, которая стоила, наверное, как мой станок. В ушах — мои серьги.

Она остановилась на пороге. Огляделась. Номер. Кровать. Шторы. Я в кресле.

— Интересный выбор места, — сказала она.

— Вам должно быть

привычно

.

Жанна чуть приподняла бровь. И улыбнулась. Той самой улыбкой, от которой у неё никогда не двигались глаза.

— Я думала, вы позвали меня поговорить о деньгах, — сказала она. Сняла пальто. Бросила на кровать. Села на край. Положила ногу на ногу. — Давайте поговорим. У меня мало времени.

— Подождём Кирилла, — сказала я.

***

Он пришёл в пять минут восьмого.

Не постучал. Рванул дверь, как будто думал, что она заперта.

Небритый. В той же куртке, в которой бегал вчера по двору. Глаза красные. И запах. Я почувствовала его от кресла. Виски. Много.

Он увидел Жанну. Потом меня.

И остановился.

— Ты..., — сказал он мне.

— Я, — сказала я. — Закрой дверь, Кирилл.

Сквозит

.

Он закрыл. Остался стоять у двери. Спиной к ней.

Жанна посмотрела на него. Потом на меня. Улыбка у неё чуть-чуть дрогнула.

Кажется, она только сейчас поняла, что это будет не разговор о деньгах.

***

Я открыла конверт.

Медленно. Как открываю коробочку с камнем перед клиенткой. Чтобы было время посмотреть.

И положила на столик первую фотографию.

Коридор. Вот этот самый. Ковёр, глушащий шаги. Дверь с номером 712. И двое у двери. Он целует её. Её рука у него на затылке. Хорошо видно лицо. Оба лица.

Внизу, в углу, дата. 07.10.

Жанна посмотрела на снимок.

И вот тут, девочки, я впервые увидела, как у неё

двинулись

глаза. Как будто весь ботокс в секунду рассосался.

***

— Седьмое октября, — сказала я. — Четвёртое и девятое тоже есть. Задолго до «Метрополя». Задолго до Екатеринбурга. До всего.

Тишина.

— Пункт семь-четыре, Жанна, — сказала я. — Вы ведь знаете, что он есть? Зеркальный. Изменила жена — жена уходит с минимальной суммой.

Жанна не ответила.

Я положила на столик вторую бумагу.

— Это «Ласточка», — сказала я Кириллу. — Восемь миллионов. Двадцать шестое сентября. Учредитель — Сомова Галина Петровна. Шестьдесят один год, Тольятти. Мама Жанны. Ты переводил. Я видела в твоём ноутбуке.

Кирилл стоял у двери. Не шевелился.

— А это, — я положила третью стопку, — выписки. Мои переводы за квартиру. Каждый месяц. С моего счёта.

Я посмотрела ему в глаза.

— «Ни

копейки

», Кирилл?

***

Я сложила руки на коленях. Как Тома. Её самая страшная поза.

— Условия простые, — сказала я.

Повернулась к Жанне.

— Вы отзываете иск. Завтра. Иначе эти снимки увидит суд. А потом пресса. А потом Лариса Михайловна. И вилла в Будве, которую вы уже, наверное, обставили в мечтах, останется без хозяйки.

Повернулась к Кириллу.

— Ты подаёшь на развод. Тихо. Квартира остаётся мне. Ты пишешь заявление об уходе. И возвращаешь компании всё, что увёл через «Ласточку». Иначе всё это — в полицию.

Я помолчала.

— И да. Копии всего у юриста. Не надо ничего рвать. Это

бессмысленно

.

***

Тишина в номере стала густой. Как воск, который вот-вот застынет.

Кирилл молчал. Тяжело дышал у двери.

А Жанна…

Жанна медленно опустила ногу. Выпрямилась. Посмотрела на фотографию. Потом на меня.

И вдруг лицо у неё изменилось.

Улыбка ушла. Брови чуть приподнялись. Губы дрогнули. Глаза стали большими, влажными, растерянными.

Как будто передо мной сидела совсем другая женщина. Мягкая. Испуганная. Почти девочка.

— Ксения, — сказала она тихо. Голос задрожал. — Вы же понимаете… Это всё он.

***

Я молчала. А представление только начиналось.

— «Ласточка» — это его идея, — быстро заговорила Жанна. — Он всё придумал. Он сказал, что это временно, что он вернёт. Мама подписала, не глядя, она же ничего не понимает в этом. Я вообще не знала про деньги, честно. Он меня втянул. Я… я была одна. Давид меня никогда не любил, вы же знаете. А Кирилл был рядом, он был… внимательный. Я ошиблась. Я просто ошиблась.

Она протянула ко мне руку. Через столик. Как будто мы подруги.

— Вы же женщина, — сказала она. — Вы меня понимаете.

Я смотрела на её руку. С идеальным маникюром.

— Вы называли меня

мышкой

, — сказала я.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Жанна не моргнула.

— Это он так говорил, — сказала она. — Я повторяла. Мне стыдно.

***

Девочки.

Вот она. Кислотная проба.

Капнули — и подделка потемнела. За секунду.

— Давайте так, — сказала Жанна. Голос уже окреп. В нём опять появилась сталь, просто спрятанная под бархатом. — Иск я отзову, как вы хотите. Но я могу дать вам больше. Я дам показания. Против него. Про «Ласточку», про откат, про всё. Ему — суд. Вам — квартира целиком, без всяких разделов. Давиду — его деньги.

Она чуть наклонилась ко мне.

— А я просто уеду. С тем, что уже лежит на маме. Это ведь мелочь, Ксения. По сравнению со всем остальным. Маму вы трогать не станете. Она пожилой человек.

Восемь миллионов. «Мелочь».

Она сдавала его. Целиком. Со всеми потрохами. Только чтобы унести с собой деньги, которые он для неё украл.

Она посмотрела на Кирилла. Как будто только сейчас вспомнила, что он здесь.

И я увидела в её глазах то, что видела в глазах ювелиров, когда они отбраковывают камень.

Ничего. Пусто. Просто

брак

.

***

Кирилл засмеялся.

Тихо сначала. Потом громче. Хрипло.

Страшно

.

— Показания, — сказал он. — Против меня.

— Кирилл… — начала Жанна.

— «Котик», — сказал он. — Ты меня называла «котик». Ещё вчера. Ты мне писала: «Тридцатого будем там». Вдвоём. Я ради тебя… — Голос у него сорвался. — Я квартиру закладывал. Я у компании воровал. Я… дверь ей…

Он не договорил.

Он смотрел на Жанну. И я видела, как в нём что-то ломается. Медленно. С хрустом. Как ломается металл, который слишком долго гнули в одну сторону.

***

Он повернулся к двери.

Я подумала: уходит.

Но он не ушёл.

Он нажал на защёлку. Щёлк. Достал из кармана ключ-карту. Посмотрел на неё. И сунул обратно. Во внутренний карман куртки.

Потом медленно повернулся к нам.

— Никто никуда

не идёт

, — сказал он.

***

Жанна вскочила.

— Кирилл, ты с ума сошёл? Открой дверь!

Он пошёл к ней. Быстро. Через весь номер.

Она попятилась. Наткнулась на кровать.

Он схватил её за руку. Дёрнул к себе.

Другой рукой схватил за волосы. Она вскрикнула. Белое пальто упало с кровати на пол.

— Показания? — заорал он ей в лицо. — Против меня? Ты?!

Он дёрнул сильнее. Она рванулась. И я услышала тонкий металлический звук.

Серёжка. Моя

серёжка

. Золотая веточка с цаворитом. Зацепилась за его рукав. И вырвалась из уха.

Жанна закричала. Схватилась за ухо. Между пальцами показалась кровь.

***

Я встала.

Не знаю как. Ноги сами.

— Кирилл.

Он не слышал.

— Кирилл, — громче. — Отпусти её.

Жанна вырвалась. И бросилась ко мне. За меня. Вцепилась мне в плечи сзади. Я чувствовала, как она дрожит. Как её ногти впиваются мне в плечи через платье.

Жанна. В белом. С идеальной укладкой. Пряталась за

мышкой

.

Если бы мне месяц назад кто-то это рассказал, я бы рассмеялась.

Сейчас мне было не до смеха.

***

Кирилл стоял посреди номера. Тяжело дышал. Смотрел на нас. На меня. И на Жанну у меня за спиной.

— Кирилл, — сказала я. Тихо. Ровно. Как он когда-то говорил мне «котёнок» по утрам. — Посмотри на меня.

Он посмотрел.

— Это не ты, — сказала я. — Ты не такой. Я тебя знаю. Ты боишься пауков. Ты плакал, когда умерла твоя собака. Ты каждое лето возил маму на дачу и сажал ей помидоры, хотя ненавидишь помидоры. Ты не такой, Кир.

Что-то дрогнуло у него в лице.

На секунду. На одну.

Я видела его. Того. С ямочками. Которого когда-то

любила

.

***

А потом он посмотрел на столик.

На фотографию. На «Ласточку». На выписки.

На всё, что у него сейчас отнимут. Работу. Квартиру. Свободу.

И лицо у него снова закрылось. Как дверь.

— Флешка, — сказал он. — Где флешка?

— У юриста. Левина.

—

Врёшь

.

— Не вру.

— Врёшь! — заорал он. — Она у тебя! В сумке! Отдай!

Он сделал шаг.

Ко мне.

Ещё один.

Жанна за моей спиной всхлипнула и вжалась в стену.

А я стояла посреди номера 712. В своём сером платье. Между ней и им.

И смотрела, как на меня идёт человек, за которого я когда-то выходила замуж.

С таким лицом, какого я у него

никогда

не видела.

От автора:

Девочки, Жанна только что сдала своего котика за восемь миллионов. Любовь, что тут скажешь ????

А что бы вы сейчас сделали на месте Ксюши?

Целую, ваша Кира ❤️

 

 

Глава 47. Твой ход

 

Давид

Борис позвонил в восемнадцать сорок.

— Давид Аркадьевич. Вы сказали докладывать только при опасности.

Я сидел в кабинете. Над бумагами, которые не читал уже час.

— Говори.

— Она в отеле на Пресне. Номер семьсот двенадцать. Сняла его вчера вечером на своё имя.

Семьсот двенадцать.

Я знал этот номер. Я видел его на распечатках Бориса. Четвёртое октября. Седьмое. Девятое.

— Дальше.

— Ваша жена поднялась к ней без пяти семь, — сказал Борис. — Дорохов идёт следом. Он пьян, Давид Аркадьевич. Сильно.

Я уже стоял. С пальто в руке.

— Это опасность? — спросил Борис. Ровно. Как будто уточнял.

— Это

опасность

, — сказал я.

***

Я ехал сам. Опять.

По Садовому. Мимо витрин, мимо светофоров, мимо людей с пакетами, которые спешили домой ужинать.

Я думал о ней.

Она сняла этот номер. Сама. На свои деньги. Позвала их обоих туда, где они полгода врали нам в лицо.

Я не знал, что у неё в руках. Но знал её. Если она позвала их туда, значит, у неё было чем

бить

.

И я думал о нём.

Шестьдесят с лишним миллионов за год. Через фирмы-однодневки. По чуть-чуть. Борис раскопал всё ещё в сентябре. «Ласточка» была только последней в цепочке. Самой наглой. Той, на которой он попался.

Левин с юристами уже месяц готовили заявление. Тихо. Документ за документом. Суд будет. Обязательно. Просто сначала её половина квартиры должна была стать её. Чтобы, когда Кирилла начнут сажать, ни один пристав не протянул руку к её дому.

Человек, который воровал год и думал, что никто не видит.

А теперь у него отбирают всё.

Загнанные в угол люди, Ксения, делают странные вещи. Я ей это говорил. В мастерской. Ещё в октябре.

Я проехал на красный.

***

Борис ждал в лобби. У колонны. В своём неизменном костюме.

— Седьмой этаж, — сказал он вместо приветствия. — Мой человек в коридоре. Дорохов вошёл семь минут назад. Пока тихо.

— Карта есть?

Борис молча показал мне белую ключ-карту. Служебную.

— Администратор?

— Администратор, — кивнул Борис. — Он был очень понятливый.

***

Мы поднялись.

Коридор седьмого этажа. Ковёр, глушащий шаги. Длинный. Пустой.

В конце, у окна, стоял человек Бориса. Тот самый, в чёрной перчатке. Он кивнул мне. И отвёл глаза к двери.

Я подошёл. Остановился в шаге от неё.

И услышал её голос.

***

Она говорила спокойно.

Ровно. Негромко. Слов я не разбирал, дверь была толстая. Но интонацию слышал.

Так она говорила с клиентками. Так говорила со мной в первый день, когда я заказывал подарки для правления. «Ремезов, вы очень плохо описали, что хотите».

Спокойно. Уверенно. Как мастер, который знает, сколько весит каждый грамм.

У меня сжалось горло.

Я стоял под дверью номера, в котором моя жена полгода спала с её мужем. И слушал, как она, одна, против двоих, раскладывает перед ними всё. По полочкам. Как камни на бархате.

Я никогда в жизни ею так

не гордился

.

***

Потом заговорила Жанна.

Я узнал бы этот голос где угодно.

Только он был другой. Мягкий. Тонкий. Дрожащий. Как у девочки, которую застали за чем-то нехорошим.

Я слышал этот голос раньше. Каждый раз, когда ей что-то было очень нужно.

И каждый раз она это получала.

— Переобувается, — тихо сказал

Борис

у меня за спиной.

Я кивнул.

***

А потом засмеялся Кирилл.

Громко. Хрипло. Нехорошо.

Я выпрямился.

Смех оборвался. Кирилл что-то говорил. Быстро, зло, сбиваясь.

И я услышал щелчок.

Тихий. Металлический. Изнутри.

Защёлка.

Борис рядом со мной перестал дышать.

— Давид Аркадьевич…

—

Не сейчас

, — сказал я.

***

Это были самые длинные секунды в моей жизни.

Дольше, чем двенадцать шагов через зал. Дольше, чем сорок минут по Садовому, когда я думал, что её сбили. Дольше, чем утро в Екатеринбурге, когда я стоял у окна и смотрел на машину с работающим мотором.

Она просила не вмешиваться.

«Что бы ты ни сделала завтра, я тебя дождусь».

Я обещал.

Я стоял и ждал. Сжав кулаки так, что белый шрам на костяшке натянулся до боли.

***

Женский крик.

Высокий. Пронзительный. Испуганный.

Не её

.

Я знал её голос. Знал, как она кричит. Не так.

— Жанна, — сказал Борис.

Грохот. Что-то упало. Голос Кирилла, срывающийся на визг: «Показания?! Против меня?!»

Я положил ладонь на дверь.

— Давид Аркадьевич, — тихо сказал Борис. — Карту?

— Подожди.

Потому что за дверью снова зазвучал её голос.

***

Спокойный.

Тихий.

Твёрдый.

«Кирилл. Посмотри на меня».

Я замер с ладонью на двери.

Она говорила с ним. Долго. Я не разбирал слов. Только интонацию. Мягкую. Как будто она уговаривала испуганное животное. Как будто она знала его лучше, чем он сам.

Она и знала. Она прожила с ним все эти годы.

И я подумал: вот сейчас. Сейчас она его уговорит. Сама. Без меня. И я ей буду не нужен.

И мне стало от этого не обидно. Мне стало спокойно.

Пусть. Пусть сама. Пусть она будет

сильнее

меня.

***

— Врёшь! — заорал Кирилл. — Она у тебя! Отдай!

И шаги. Тяжёлые. Быстрые.

К ней.

— Карту, — сказал я.

Борис уже прикладывал её к замку. Зелёный огонёк. Щелчок.

Дверь открылась на три пальца.

И упёрлась в задвижку. Изнутри. Ту самую, которую он закрыл.

Я не думал.

Я отступил на шаг. И ударил

плечом

.

***

Задвижка выдержала первый удар.

Второй — нет.

Дверь распахнулась с треском. Ударилась о стену. Что-то посыпалось. Штукатурка. И кусок металла от задвижки.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я влетел внутрь.

И увидел.

Кирилл. Посреди номера. Красный, со вздувшимися на шее венами. С протянутыми руками.

В полуметре от неё.

Она стояла между ним и Жанной. В сером платье. Белая, как мел. Прямая, как струна. Не отступила ни на

шаг

.

Жанна вжималась в стену у неё за спиной. С окровавленным ухом. С размазанной тушью.

А на ковре, между ними, лежало что-то маленькое. Золотое. Веточка с зелёным камнем.

***

Кирилл обернулся на грохот.

Увидел меня.

И что-то в его лице сломалось окончательно.

— Ты, — сказал он. — Это всё ты.

Он бросился на меня.

Я не стал уклоняться.

Я ударил.

Правой. Той, где старый шрам. Той, которой в двадцать лет разбил грушу, когда ушёл отец. Той, которую неделю назад разбил снова, думая о ней.

Коротко. В челюсть.

Кирилл отлетел к кровати.

Я шагнул следом. Схватил его за ворот куртки. Поднял.

И ударил ещё раз. За запястье с четырьмя синяками.

И ещё. За дверь с красной краской.

Я замахнулся в третий раз. За «ни копейки». За витамины с ромашками. За «котёнка» на лестнице.

И кто-то перехватил мою руку.

— Давид Аркадьевич, — сказал Борис. Тихо. Мне в ухо. Держа мой локоть так, что я не мог его сдвинуть. — Хватит. Он того не стоит.

Он того не стоит.

Она когда-то сказала мне это. В машине. Про него.

Я разжал кулак.

Кирилл сполз по краю кровати на пол. И остался сидеть. Ошалело глядя на меня снизу вверх.

***

Борис был уже рядом. Взял Кирилла за плечо. Спокойно. Без усилия. Как берут за руку ребёнка.

— Сидите, Кирилл Андреевич, — сказал он. — Полиция будет через десять минут.

Кирилл не сопротивлялся.

Он сидел на полу номера, где полгода спал с чужой женой. Тёр челюсть. И вдруг засмеялся. Тихо. Потом заплакал. Потом снова засмеялся.

Я не смотрел на него.

Я смотрел на неё.

***

Она не двигалась.

Стояла посреди номера. В своём сером платье. С руками, сжатыми в кулаки. И смотрела на меня.

— Я же просила, — сказала она. Голос дрогнул. Первый раз за весь вечер. — Не искать.

— Я не искал, — сказал я. — Я

стоял

за дверью.

— Долго?

— Всё время.

Она смотрела на меня.

— Ты слышал?

— Всё.

— И ждал?

— До последнего.

У неё задрожали губы.

— Почему?

— Потому что это был

твой

ход, — сказал я. — Не мой.

***

Она сделала шаг ко мне.

Потом остановилась.

Наклонилась. Подняла с ковра серёжку. Золотую веточку с цаворитом. Испачканную кровью Жанны.

Посмотрела на неё. Повернулась к Жанне. Та всё ещё стояла у стены, прижимая ладонь к уху.

— Это моя

работа

, — сказала Ксения. Тихо.

И протянула Жанне раскрытую ладонь.

— И вторую тоже.

Жанна смотрела на неё. Долго. Потом медленно подняла руку к другому уху. Сняла серёжку. Положила Ксении на ладонь. Не глядя.

Две золотые веточки. Левая длиннее правой на три листа. С гладким местом на замке, где раньше стояли две буквы.

Ксения сжала их в кулаке.

Её работа вернулась к ней.

***

А потом Ксения подошла ко мне. И уткнулась лицом мне в пальто.

Я обнял её.

Она дрожала. Вся. Мелко, крупно, по-всякому. Как дрожат после того, как долго держались и вдруг разрешили себе перестать.

Я держал её и смотрел поверх её головы. На разгромленный номер. На выбитую дверь. На Кирилла на полу. На Жанну у стены.

И думал: она сама. Она всё сделала сама. А я только открыл дверь.

И этого

достаточно

.

***

Полиция приехала через двенадцать минут.

Двое. Молодые. Сонные. Со скучными лицами людей, которые видели много пьяных мужей в гостиничных номерах.

Борис говорил с ними тихо. Показывал что-то в телефоне. Лица у них постепенно переставали быть скучными.

Жанна вдруг отлепилась от стены.

— Я пострадавшая, — сказала она. Быстро. Громко. Уже совсем другим голосом. — Он на меня напал. Посмотрите на моё ухо. Я хочу написать заявление. И мне нужно идти. У меня…

— Сядьте, — сказал Борис. Не повышая голоса. — Вас тоже захотят послушать.

***

Кирилл поднял голову.

Он всё ещё сидел на полу. С разбитой губой. Со слезами на щеках. Посмотрел на Жанну. Долго.

И вдруг лицо у него стало спокойным. Почти трезвым.

— Пишите, — сказал он полицейскому. — Я всё расскажу.

— Про нападение?

— Про

неё

, — сказал Кирилл. И кивнул на Жанну. — Про «Ласточку». Про маму. Про виллу. Про то, чья это была идея с самого начала.

Жанна побелела.

Так, как белеет золото в кислоте. Когда оказывается, что это не золото.

— Котик, — сказала она тихо. — Ты не посмеешь.

Кирилл улыбнулся. С ямочками. Разбитыми губами.

— Посмотрим,

кошечка

, — сказал он.

От автора:

Девочки, Давид Аркадьевич ждал за дверью до последнего. Я бы так не смогла ????‍????

А «посмотрим, кошечка» — это, кажется, лучшее, что Кирилл сказал за всю книгу ????

Целую, ваша Кира ❤️

 

 

Глава 48. Полировка

 

Полировка — последний шаг. Изделие уже готово. Все швы пропаяны, все камни на месте.

Остаётся только снять с него всю грязь. И посмотреть, как оно засияет.

Полицейских стало четверо. Потом пятеро.

Номер 712 наполнился людьми, голосами, шорохом бумаг. Кто-то фотографировал выбитую дверь. Кто-то задавал мне вопросы, я отвечала. Ровно. Чётко. Как будто диктовала мастеру размеры кольца.

Давид стоял рядом. Не говорил ни слова. Просто стоял. Плечом к моему плечу.

Кирилл сидел на полу у кровати. Ему приложили лёд к лицу. Он держал этот лёд и смотрел в одну точку. На Жанну.

Жанна сидела в кресле у окна. В моём кресле. С ватным тампоном у уха. И смотрела на Кирилла.

Как два хищника в одной клетке. Которые только что поняли, что клетка

закрыта

.

***

— Ксения Викторовна, — сказал старший. Немолодой, усталый, с седыми усами. — Вы можете идти. Мы вас вызовем.

Я кивнула.

Взяла со столика конверт. Пустой уже. Всё, что было в нём, лежало в прозрачных пакетах у полиции. Взяла сумку. Пуховик.

У двери, у той самой выбитой двери, я остановилась.

И обернулась.

Кирилл. На полу. Со льдом у лица.

Жанна. В кресле. С окровавленной ваткой.

Белые розы. Я забыла, что убрала их в ванную. Они стояли там. В вазе. На краю раковины. Белые-белые.

— Номер оплачен до утра, — сказала я. — Вы же его так любите.

Они оба посмотрели на меня.

— С полицией. С виллой. С мамой из Тольятти. Друг с другом, — сказала я. — Дальше без меня.

Разбирайтесь сами

.

И вышла.

***

В лифте меня накрыло.

Двери закрылись. Давид нажал на кнопку первого этажа. И я вдруг поняла, что не могу стоять.

Ноги подкосились. Я сползла по зеркальной стене. Села на пол лифта. Прямо в сером платье.

И засмеялась.

Нет, заплакала.

Нет, и то и другое сразу.

Давид опустился рядом. На корточки. Ничего не сказал. Просто обнял. И держал, пока лифт ехал вниз. Седьмой. Шестой. Пятый.

Я разжала кулак.

На ладони лежали две серёжки. Золотые веточки. Левая длиннее на три листа.

— Я их сделала, — сказала я ему в пальто. — Ночами. Для неё. Для его любовницы. И сама стёрла с них своё имя.

— Знаю.

— А теперь они у меня.

— Знаю.

— Они

мои

, Давид.

— Твои, — сказал он. — Всегда были

твоими

.

***

Я сидела на полу лифта, уткнувшись ему в пальто, и думала про то, что сказала ему там, наверху.

«Я же просила. Не искать».

Девочки, я это ляпнула. Просто ляпнула. От нервов. От того, что всё ещё держала лицо и не могла сразу отпустить.

А на самом деле…

Когда дверь вылетела. Когда он влетел в номер. Когда я увидела его плечо, его лицо, его кулак.

Я никогда в жизни никому так не радовалась.

Я держалась. Да. Я говорила с Кириллом, и почти уговорила. Почти.

Но если бы не эта дверь…

Я не знаю. Я правда не знаю.

Я сыграла свой ход сама. А он стоял за дверью и ждал. До последней секунды. Пока я не могла уже сама.

Вот так, оказывается, бывает. Когда тебе не мешают. И не бросают.

***

Машина стояла у входа. Чёрная. Он открыл мне дверь.

И я увидела, что дальше, у тротуара, стоит ещё одна. Чёрный внедорожник. С тонированными стёклами.

Человек в чёрной перчатке стоял рядом с ним. Курил. Увидел меня. Чуть кивнул.

И тут до меня дошло.

Я вспомнила лестницу. Восьмой этаж. Кирилла на ступеньке подо мной. «Котёнок, это ты?» И хлопок двери внизу. Быстрые шаги. Кто-то бежал. Громко. Очень громко.

Я повернулась к Давиду.

— Это был он? — спросила я. — В воскресенье. В моём подъезде. Это твой человек бегал по лестнице?

Давид посмотрел на меня. Совершенно серьёзно.

— Какой

человек

?

***

Девочки.

Вот как с ним

жить

, а?

Я смотрела на него. Он смотрел на меня. Уголок его рта дрогнул.

— Борис потом сказал, — добавил он, глядя в лобовое стекло, — что кто-то в тот день очень громко бегал по лестнице. Прямо очень. На весь подъезд. Он даже удивился. Обычно его люди ходят тихо.

Я засмеялась. Сквозь слёзы. В голос.

— Ты обещал не вмешиваться!

— Я и не

вмешивался

, — сказал он. — Это была опасность. Он чуть не увидел тебя. Я сказал: при опасности — можно.

— Ты невыносимый.

— Я знаю.

Он тронулся. Одной рукой. Другой взял мою ладонь. С серёжками. И так и держал до самой Бауманской.

***

Пять этажей без лифта.

Он хотел понести меня. Я не дала.

— Сама, — сказала я. — Нога уже почти не болит.

Он кивнул. И шёл сзади. На ступеньку ниже. Всю дорогу. Как будто ловил бы, если что.

Я поднималась и думала, что ещё месяц назад не смогла бы подняться ни на один этаж с таким человеком за спиной. Не поверила бы, что кто-то будет так идти. На ступеньку ниже. Просто чтобы

поймать

.

***

На кухне он поставил чайник. Тот самый, старый, которому больше лет, чем Томе.

Я сидела на подоконнике. В его футболке. Серёжки лежали рядом со мной, на холодном пластике. Я смотрела на них.

И рассказывала.

Всё. С самого начала. С ночи, когда не спала и взвешивала. С Томиного голоса управляющей компании. С тумбочки, с айпада, с двух оборотов ключа. С лестницы. С нотариуса и белого яблока на чёрном экране.

Он слушал. Молча. Стоя у плиты. Не перебивая.

Только когда я дошла до айпада, у него дёрнулись желваки.

А когда я дошла до Гуськова, он поставил чашку. Медленно.

Слишком

медленно.

***

— Сколько? — спросил он.

— Что?

— Сколько ты ему заплатила?

Я назвала.

Он закрыл глаза. На секунду.

— Это же…

— Мои сбережения, — сказала я. — Да. На станок. Я долго копила. Ну и что. Станок подождёт.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Ксения.

— Давид, это была моя ставка. Не

твоя

. Я сама решила. Сама заплатила. Сама сыграла.

Он открыл глаза. Посмотрел на меня.

— Я знаю, — сказал он. — И я никогда в жизни не видел, чтобы кто-то сыграл лучше.

***

У меня защипало в глазах.

Он больше ничего не сказал.

Просто смотрел на меня. Долго. Как будто что-то взвешивал.

— Даже не думай, — сказала я.

— О чём?

— О том, о чём ты сейчас думаешь. Я тебя знаю. Ты сейчас думаешь, как вернуть мне эти деньги. Не вздумай, Давид. Мне не надо ничего возвращать. Я сама.

Он помолчал.

— Не вздумаю, — сказал он.

И отвёл глаза. К окну.

Слишком быстро.

Я тогда не обратила внимания. Девочки, зря.

***

Мы сидели на подоконнике. Пили чай из одной чашки. Его единственной.

За окном шёл снег. Где-то внизу проехала машина. Свет фар медленно прополз по потолку. Мимо жёлтого пятна, похожего на реку.

Две серёжки лежали между нами. Золотые веточки. С гладким местом на замке, где когда-то стояли две буквы.

— Я поставлю их обратно, — сказала я.

— Что?

— Клеймо. Свои буквы. Завтра. Первым делом.

Он посмотрел на серёжки. Потом на меня.

—

Правильно

, — сказал он.

Я положила голову ему на плечо.

И впервые за очень долгое время не думала ни о чём. Ни о Кирилле. Ни о Жанне. Ни о полиции, судах, разводах.

Только о том, что завтра утром я открою мастерскую. Переверну табличку на «Открыто».

И мне больше ничего не надо будет прятать. Ни серёжки. Ни браслет.

Ни

его

.

***

Телефон зажужжал у меня в кармане.

Я думала, Тома. Тома всегда пишет, когда я меньше всего жду.

Но это была не Тома.

Гуськов.

«Ксения Викторовна, вы спрашивали, откуда у меня те фото. Я всегда проверяю заказчиков. И людей рядом с ними.

Про Давида Аркадьевича у меня тоже кое-что есть.

Думаю, вам стоит это увидеть. Завтра в двенадцать. Там же, где сырники».

Я перечитала. Два раза.

Потом медленно подняла голову с его плеча.

Давид пил чай. Смотрел на снег. Спокойный. Тёплый. Мой.

— Что там? — спросил он.

— Ерунда, — сказала я.

И убрала телефон.

Я в нём уверена. Правда уверена. Больше, чем в ком-либо за всю свою жизнь.

Просто Гуськов ни разу не написал мне ничего просто так...

От автора:

Девочки, «не вздумаю», — сказал он. И отвёл глаза. Кто-нибудь ему верит? ????

А на сырники вы бы пошли? ????

До мастерской, Ваша Кира ❤️

 

 

Глава 49. Отбраковка

 

Отбраковка — когда изделие вынимают из партии, потому что в нём нашли дефект.

Иногда выясняется, что дефект был замыслом мастера.

Утром я открыла мастерскую.

Не торжественно. Не под музыку. Не с речью о новом этапе жизни.

Просто пришла, сняла с двери табличку «Закрыто» и перевернула её на другую сторону.

«Открыто».

Тома стояла рядом с двумя стаканами кофе и смотрела на меня так, будто я только что перерезала ленточку на открытии Большого театра.

— Ну что? — спросила она. — Как ощущения?

Я посмотрела на дверь. На витрину. На знакомый стол, на котором ещё вчера лежали инструменты, коробочки, эскизы и недоделанные заказы.

Всё было на месте.

Кроме меня прежней.

***

— Как будто я вернулась домой, — сказала я.

Тома кивнула. Протянула мне кофе.

— Ну и отлично. А то я уже устала изображать тут директора.

— Ты и так изображаешь.

— Я не изображаю. Я временно исполняю обязанности человека, который знает, где у тебя лежат накладные.

Я рассмеялась.

***

Первой пришла женщина с переделкой кольца.

Потом позвонили две из тех, кто отменял заказы на прошлой неделе, и осторожно спросили, нельзя ли «вернуться к разговору».

К обеду на столе лежали три новых заказа, а Тома успела поругаться с курьером, дважды переставить цветы на подоконнике и сообщить, что «у нас теперь совершенно другой уровень сервиса».

Я не стала спорить.

У нас действительно был другой уровень.

Я тоже.

***

Серьги я сделала первыми.

До кофе. До заказов. До всего.

Положила на бархат две золотые веточки. Левая длиннее на три листа. С гладким местом на замке, где восемь лет подряд я ставила буквы, а потом по чужой просьбе сточила за десять минут.

Надела лупу. Взяла клеймо. Маленький стальной штемпель, который лежит в коробочке с первого дня.

«К» и «Д».

Постучала молоточком. Раз. Два.

Тихо. Не громче, чем щёлкает застёжка.

Я поднесла серьгу к лампе. Буквы встали на место: чёткие, глубокие, мои. Как будто никуда и не уходили.

Фамилию Кирилла я оставлять не собиралась. Это я решила ещё вчера, в такси. А вот буквы…

«К» — понятно. Ксения.

А «Д» теперь требовала расшифровки.

Дорохова? Нет, спасибо.

Давид? Рано. Я сама ещё не знаю, что с этим делать.

Я подумала и решила, что пока «Д» — это «Дыши».

Мне подходит.

***

Гуськов назначил встречу на Мясницкой.

Разумеется, в кафе, где подавали сырники.

У него вообще была странная привязанность к этому блюду. Я уже начинала подозревать, что сырники в его жизни занимают место, которое у других людей занимают семья, религия или хотя бы здравый смысл.

Он сидел за столиком у окна.

— Ксения Викторовна, — сказал он, когда я подошла. — Вы пунктуальны.

— А вы предсказуемы.

Он посмотрел на меню.

— Сырники будете?

— Нет. Я пришла не завтракать.

— Я тоже, — сказал он и подозвал официанта.

***

Через пять минут перед ним стояла тарелка с сырниками, а передо мной — кофе.

— Ну? Что у вас?

Гуськов отложил вилку и достал из внутреннего кармана конверт.

— Сначала вот это.

Он положил его передо мной.

— Что там?

— Ваши деньги.

Я не сразу поняла.

— Какие деньги?

— Давид Аркадьевич вернул мне то, что я взял с вас. Так он распорядился.

***

Я медленно перевела взгляд на конверт. Потом на Гуськова.

— Простите, а с каких пор вы обсуждаете с Давидом наши дела?

Гуськов спокойно выдержал мой взгляд.

— С тех пор, как работаю на него.

Я замерла.

— Вы работаете на него?

— Да. С Екатеринбурга. Ну точнее, уже после него.

— И вы не собирались мне об этом сообщить?

— Повода не было.

— А теперь появился?

— Вы обратились ко мне насчёт Жанны и Кирилла. Я сообщил об этом Давиду Аркадьевичу.

— И что он сказал?

— Не мешать вам. Встретиться, передать всё, что вы просили. И взять деньги.

Я откинулась на спинку стула.

***

Вот ведь.

Давид знал. С самого начала знал, что я собираюсь делать, с кем встречаться и за что платить. И всё равно не вмешался.

Не стал отговаривать. Не стал забирать у меня дело. Не стал объяснять, что сам со всем разберётся.

Просто позволил мне поступить так, как я решила.

Потом ещё глаза прикрыл, когда я назвала сумму. Вот ведь

актёр

.

А теперь ещё и деньги вернул.

— Он мог хотя бы предупредить меня, — сказала я.

— Мог, — согласился Гуськов.

— Вы оба, я смотрю, не слишком разговорчивы.

— В некоторых вопросах молчание действительно бывает полезнее.

— Не для меня.

— Это я уже понял, — сказал Гуськов. — Но вы не дослушали.

***

Он аккуратно отодвинул тарелку.

— В Екатеринбурге я вас снял. Это моя работа. А через час мне позвонил Борис. Вы его знаете.

— И?

— И перекупил. Втрое дороже, чем платила подруга Жанны. Забрал исходники с лицами, а взамен дал новый заказ: вести вас и ваших… оппонентов дальше. И сливать им только то, что скажет он. Поэтому на том снимке с силуэтом нет лица. Силуэт к делу не пришьёшь, а нервы им попортить хватило.

Я молчала и смотрела на конверт с деньгами. Гуськов полез во второй карман, достал ещё один — толстый, крафтовый — и положил рядом.

— А это что?

— А это уже для вас, — Гуськов кивнул на стол. — То, что я за эти недели накопал по вашему мужу. Борис сказал: «В суде и при разводе наши люди светиться не должны, всё должно быть чисто, от её имени». И деньги за весь месяц вперёд закрыл.

Он усмехнулся — коротко, без всякого тепла, как человек, который просто уважает чужую хватку.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Я двадцать лет в наружке, Ксения Викторовна. Первый раз вижу, чтобы мужик платил не за то, чтобы за бабу всё порешать, а за то, чтобы ей никто не мешал самой гвозди забивать.

Я забрала оба конверта. Пальцы сжали плотный картон.

Самой.

Давид даже здесь не стал забирать у меня право на последний удар — просто расчистил площадку и отошёл в сторону.

— Спасибо, Гуськов.

Он посмотрел на меня поверх чашки:

— Надеюсь, Кирилл Андреевич сегодня не планировал спокойный день.

— Не планировал, — сказала я, направляясь к выходу. — Просто ещё не знает об этом.

— Или знает… — негромко сказал мне вслед Гуськов, когда я уже толкнула дверь.

***

На улице было холодно.

«Не мешать. Передать всё. Взять деньги».

Я злилась и улыбалась одновременно и никак не могла решить, чего во мне больше. Давид снова всё устроил, даже то, что я считала своим собственным решением. И всё же не стал решать за меня.

Такой разговор не по телефону. Я поймала такси и назвала адрес его офиса.

От автора:

Девочки, у нас тут мастерская снова открылась, буквы вернулись на серёжки, а Давид Аркадьевич опять решил, что деньги — это универсальный способ всё уладить.

Но Ксения, кажется, с этим не согласна. А вы бы как отреагировали?

До завтра, ваша Кира ❤️

 

 

Глава 50. Заказчик

 

Заказ-наряд — бумага, в которой мастер и заказчик записывают, что именно будет сделано.

Всё, что не записано, считается несогласованным.

В такси я репетировала.

Не речь, нет. Речь у меня была готова ещё на Мясницкой, пока я стояла на тротуаре с конвертом в сумке и злилась так, что щипало в носу.

Я репетировала лицо.

Потому что, девочки, знаю я себя. Стоит ему посмотреть на меня своим спокойным взглядом, и вся моя речь рассыплется, как плохо запаянное звено. Я начну говорить про станок, а услышит он совсем другое. И я это другое тоже услышу.

Поэтому лицо. Ровное. Деловое. Как у клиентки, которая пришла с претензией по гарантии.

Водитель посмотрел на меня в зеркало заднего вида и аккуратно прибавил громкость радио.

***

На сорок втором этаже секретарша поднялась из-за стойки раньше, чем я успела подойти.

— Ксения Викторовна. Проходите, Давид Аркадьевич вас ждёт.

Я замерла на полшага.

— Ждёт? Я не звонила.

Девушка посмотрела на меня с вежливым непроницаемым спокойствием человека, который давно перестал удивляться приказам шефа:

— С утра распорядился пропустить сразу, как появитесь.

Вот ведь. Даже приехать без предупреждения у меня не вышло — он и это просчитал заранее.

Я толкнула дверь кабинета с таким видом, будто собиралась вынести её с петель.

***

Он стоял у панорамного окна. Без пиджака, засунув руки в карманы брюк, и смотрел на серую Москву.

Обернулся. И всё моё отрепетированное лицо слетело за секунду.

— Ксюша, — сказал он.

Не «Ксения Викторовна». Просто имя — тихо, без нажима.

Я достала из сумки конверт с деньгами. Прошла через весь кабинет и положила на стол перед его креслом.

— Забери.

Он посмотрел на конверт. Потом на меня.

— Это твои деньги.

— Мои — на счёте, отложенные на станок. А это подачка.

В кабинете стало тихо. Гудел кондиционер, за стеклом ползли низкие тучи. Я ждала, что он начнёт спорить или объяснять, но он молчал — просто стоял и принимал удар.

***

— Ты знал с Екатеринбурга, — сказала я уже тише. — Знал, к кому я пойду. Знал сумму. И молчал.

— Да.

— Зачем?

— Потому что иначе ты бы не взяла. Сказала бы «сама» — и полезла бы в это одна. Дольше. Рискованнее.

Я упёрлась ладонями в край стола.

— Давид, меня семь лет берегли. По-доброму. Решали за меня, куда лететь, что подписывать и с кем дружить. Я только-только вылезла из этого аквариума — не сажай меня в новый, пусть даже с золотыми стенками. Я не хочу, чтобы за меня стелили соломку втихую.

У него дёрнулся желвак.

Попала

.

***

Он подошёл к столу, остановился напротив. Белый шрам на костяшке правой руки побелел, когда он сжал пальцы.

— Признаю, — сказал он глухо.

То самое слово. Из октября, из моей мастерской.

— Я не умею иначе, Ксения. Когда что-то бьёт по моему, я это закрываю. Двадцать лет так живу. А с тобой впервые не понимаю, где граница — где я тебя страхую, а где душу.

Он кивнул на конверт.

— Ты копила на этот станок два года. Я видел выписку, когда Борис проверял тебя в октябре. Я не мог смотреть, как ты отдаёшь эти деньги человеку в куртке. Из-за моего директора. Из-за моей жены. Из-за

меня

.

Вот тут мне стало по-настоящему трудно злиться. Он отобрал у меня самое удобное оружие — честность.

Но сдаваться без правил я больше не собиралась. Ни ему, ни кому-либо.

— Я знаю, зачем ты это сделал, — сказала я. — Мне важно другое.

***

Я обошла стол, вытянула из лотка принтера чистый лист и положила на столешницу. Взяла из стакана ручку. Он смотрел и не двигался.

Сверху я вывела крупно:

«Заказ-наряд»

.

— Ксения…

— Тише. Я работаю.

Писала чётко, как пишу на ювелирных бирках.

— Пункт первый. Ничего за моей спиной. Если дело касается меня — говоришь

до

. Не после.

— Принято.

— Пункт второй. Если мне грозит реальная опасность — вмешиваться можно. Но предупреждаешь в ту же минуту. Без «какого-то человека» и недомолвок.

— Я тогда не врал. Я уточнял.

— Давид.

— Хорошо. Врал.

Уголок рта у него дёрнулся, и я заставила себя не смотреть.

— Пункт третий. Не строй из себя бетонную стену, когда тебе самому паршиво или страшно. Я не хрустальная, я выдержу. Мне нужно знать, что рядом живой человек.

Он посмотрел на меня долго. Так, будто я только что нащупала у него под рёбрами то самое место, которое он всю жизнь прятал.

— И четвёртый, — закончила я. — Станок я выбираю и оплачиваю сама. Но едешь со мной. Будешь носить коробки.

Последний пункт я добавила для злорадства и протянула ему ручку.

***

Он взял её. Подержал над листом.

И расписался. Правой. Размашисто, без единой запинки — так он подписывает договоры, от которых зависят склады и грузовики.

«Правой я подписываю».

У меня защипало в горле. Я вспомнила его руку на столе переговорной, ладонью вниз. Двадцать второй размер.

«Меня устраивает».

— Заказ принят, — сказал он, кладя ручку. — Теперь по пункту первому. Говорю

до

.

Я подняла брови.

— В понедельник Левин встречается с адвокатом Жанны. Она, скорее всего, отзовёт иск. Я хочу, чтобы ты была рядом. Пойдёшь?

— Пойду.

— Дальше. Кирилл может выйти под залог раньше, чем мы рассчитывали. Человек в панике способен на глупости. — Давид посмотрел мне прямо в глаза. — Я хочу оставить у твоей мастерской человека Бориса ещё на две недели. И хочу, чтобы Гуськов до конца суда скидывал отчёты нам обоим. Решай.

Я смотрела на него.

Мужчина, который привык решать всё одним звонком, стоял передо мной и ждал моего слова. Вслух.

До.

— Человека оставляем, — сказала я. — Отчёты Гуськова — обоим. И сырники ему тоже пополам оплатим.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

***

Я забрала со стола свой конверт с деньгами и убрала обратно в сумку.

— Не задерживаю, Давид Аркадьевич.

Я вышла и, уже в лифте, поняла, что улыбаюсь. Широко, глупо, на все сорок два этажа вниз.

От автора:

Девочки, вот теперь правила согласованы и скреплены подписью. «Правой я подписываю» — кто вспомнил переговорную, тот молодец ????

А как вам пункт четвёртый? По-моему, носить коробки — идеальное наказание для генерального директора.

До завтра, ваша Кира ❤️

 

 

Глава 51. Под контролём

 

Давид

Я ненавижу ждать в коридорах.

Я двадцать лет строил жизнь так, чтобы ждали меня. Приёмные, секретарши с кофе, переговорные на сорок втором этаже. Но в понедельник в десять утра я сидел на жёстком стуле в коридоре юридической конторы на Тверской, под плакатом про налоговые вычеты, и считал плитки на полу.

Двадцать восемь по ширине.

Ксения сидела рядом. Серое платье, узел на затылке, карандаш в волосах, папка на коленях. Не смотрела на меня. Её колено касалось моего — специально или случайно, я не проверял.

— Ты дышишь? — спросила она, глядя прямо перед собой.

— Дышу.

— Я слышу. Ты дышишь как человек, который считает плитки.

— Двадцать восемь.

— Я знаю. Я тоже считала.

Я покосился на неё. Уголок рта у неё дёрнулся ровно на полмиллиметра. Моя школа.

***

Дверь кабинета открылась через двадцать минут.

Левин вышел первым, снял очки и протёр их о галстук. Он так делает, когда всё прошло проще, чем он закладывал в бюджет.

— Отозвала, — сказал он негромко. — Подписала соглашение. Минимум, как и договаривались. Ни копейки сверху.

— Без скандала?

— Вообще. Давид Аркадьевич, я двадцать лет сижу на таких встречах. Люди, которым нечем крыть, ведут себя именно так — хотят просто выйти из комнаты.

Следом вышла Жанна.

Без серёжек. На мочке левого уха — тонкий телесный пластырь. Волосы собраны просто, без привычной укладки. Она остановилась в дверях, увидела нас двоих, и я заметил, как у неё дёрнулось лицо.

Не злость. Скорее усталость человека, который слишком долго держал спину прямо и наконец разрешил себе ссутулиться.

Она задержала взгляд на Ксении — так смотрят на человека, которого не смогли просчитать. Кивнула коротко, почти незаметно, не проронив ни слова, и пошла к выходу. Каблуки стучали по плитке привычно, чётко, только без прежнего нажима.

Я смотрел ей вслед и впервые за четыре года не чувствовал вообще ничего. Ни раздражения, ни вины. Хорошее, чистое чувство — как когда вывозишь из квартиры последнюю коробку старых бумаг.

***

Левин на пороге надел очки.

— По Дорохову. В пятницу суд отказал в изменении меры. Залог поставили неподъёмный, остаётся в СИЗО до приговора. Минимум месяца на четыре, я всё закрою сам.

Ксения коротко кивнула. Без злорадства — как мастер, который проверил замок и убедился, что он защёлкнулся.

Борис позвонил, когда мы уже сели в машину.

— Давид Аркадьевич. Утром выходила на связь мать Жанны. Просила не давать ход заявлению, к пятнице вернёт всё до копейки.

— Вилла?

— Срок оплаты вышел, продавец оставил задаток себе. Сделки нет.

Я посмотрел на мокрый асфальт. Будва закрылась.

— Дай ей реквизиты. Вернёт — возьми расписку и закрывай вопрос.

— Принято. Всё чисто, Давид Аркадьевич.

Всё действительно закрылось. Только впервые в жизни я не чувствовал, что вытащил это на своих плечах. Самый важный удар нанесла она — сама, без моей страховки.

Мне осталось только не мешать. Оказалось, это сложнее, чем руководить холдингом.

***

В четверг мы поехали за станком. Пункт четвёртый заказ-наряда обжалованию не подлежал.

Склад-магазин на промзоне пах машинным маслом и холодным бетоном. Менеджер в жилетке, едва увидев меня, сразу шагнул навстречу с заученной улыбкой:

— Добрый день. Для супруги присматриваете? Вот у нас отличная модель, простая, компактная…

— Я не супруга, — сказала Ксения, даже не повернув головы. — Я покупатель. Покажите мне вон тот, с ременной передачей.

Через десять минут менеджер перестал улыбаться и начал записывать за ней в блокнот.

Она прикладывала ладонь к станине, слушала мотор на холостом ходу, задавала вопросы про биение вала и подшипники, от которых у парня медленно вытягивалось лицо.

В итоге она сбила цену на пятнадцать процентов, расплатилась своей картой и кивнула мне на две тяжёлые картонные коробки с оснасткой:

— Генеральный директор, ваш выход.

Я молча подхватил обе и понёс в багажник.

Спина ныла, руки пахли картоном и пылью, а я шёл следом за ней по разбитому асфальту промзоны и ловил себя на том, что давно не чувствовал себя настолько на своём месте.

***

Вечером яичницу жарил я.

Принципиально. Без подсказок. Через десять минут на сковородке лежало нечто, отдалённо напоминающее ужин, но вполне съедобное.

Ксения зашла на кухню, критически осмотрела результат.

— Прогресс.

— Снизу почти не пригорело.

— Давид, не скромничай, в прошлый раз ты умудрился спалить её даже сверху. Так что это исторический момент.

Мы ели на подоконнике, из одной тарелки — вторую лень было мыть. Она рассказывала про новый станок: про обороты, про то, куда поставит его в мастерской и какой заказ возьмёт первым.

Я слушал и смотрел, как она жестикулирует вилкой.

На полуслове она замолчала.

— Ты не слушаешь.

— Слушаю. Про подшипники.

— Ты смотришь так, что я забываю, о чём говорила.

— Я стараюсь, — не слукавил я.

***

Она отложила вилку, взяла меня за руку и потянула за собой.

Не я её. Она меня.

Я не торопился.

Это было непривычно. Раньше между нами всегда был таймер: пять минут в машине, закрытая дверь мастерской, номер в отеле, где в любой момент мог зазвонить телефон. Вечное ощущение, что время краденое.

Сегодня красть было не у кого.

***

Она стояла передо мной в моей старой футболке, босиком. Я вытащил карандаш из её волос — тяжёлая прядь упала на плечо. Поцеловал висок. Потом шею, там, где билась жилка.

Футболка скользнула вверх. Кожа под ладонями была тёплой, живой, и дышала она ровно — без той зажатости, с которой я впервые привёз её сюда месяц назад.

На левом запястье тускло блестел браслет. Она его не снимала. Я взял её руку, прижался губами к тому месту, где под золотом прятался старый шрам, потом к ладони.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Она тихо выдохнула:

— Щекотно.

— Терпи.

Моя старая кровать скрипнула, когда мы опустились на неё, и мы оба на секунду замерли — а потом она рассмеялась, тихо, в шею, и всё напряжение последних недель наконец отпустило.

Она сама расстегнула пуговицы на моей рубашке — неторопливо, аккуратно, как работала со своими застёжками. Провела ладонью по старому шраму под ключицей, задержала пальцы там, где колотилось сердце.

— Давид, — шепнула она, когда я накрыл её собой.

— Что?

— Дыши.

Я усмехнулся ей в висок. Месяц я повторял это ей. Теперь вернула.

***

Я выдохнул — медленно, до конца — и впервые за долгое время перестал куда-либо спешить.

Не нужно было ничего просчитывать, страховать и держать в кулаке. Все звонки, счета, чужие люди и чужие планы остались за дверью.

Только её тепло — плотное, живое, податливое — и ритм, который мы поймали на двоих: глубокий, тягучий, без оглядки на время.

Я чувствовал, как под моими ладонями сбивается её дыхание, как горячей становится кожа на пояснице, как тонкий золотой браслет на её запястье касается моего плеча при каждом движении.

Она не отводила взгляда. Смотрела прямо в глаза — открыто, без привычной защиты — и в этом взгляде было столько спокойного доверия, что у меня самого перехватывало горло.

Потом мысли кончились совсем.

Она подавалась навстречу, вцеплялась пальцами мне в лопатки, ловила губами каждый выдох, пока её не накрыло первой — короткой, горячей волной, от которой она выгнулась и тихо выдохнула моё имя, сжав меня так, что у меня потемнело в глазах.

Я удержался ровно на секунду — и ушёл следом, утыкаясь лбом ей в ключицу.

***

Потом мы лежали в темноте.

Она спала на моём плече, ровное дыхание грело ключицу. Браслет упирался мне в грудь.

На подоконнике лежал телефон. Экраном вверх.

Раньше я проверял его каждые десять минут — казалось, если отпущу контроль хоть на час, всё рухнет.

Сейчас он мог звонить хоть до утра.

Здесь, на пятом этаже без лифта, в комнате с жёлтым пятном на потолке, я наконец был не Давидом Аркадьевичем. Просто Давидом.

И впервые в жизни меня это полностью устраивало.

От автора:

Девочки, ну каков грузчик промзоны, а? ????

Жанна ушла без боя, Кирилл сидит, станок куплен, а Давид Аркадьевич наконец выдохнул и перестал всё контролировать.

Впереди финал. Готовы?

До хеппиэнда завтра, Ваша Кира ❤️

 

 

Эпилог 1. Проба

 

Проба — содержание драгоценного металла в сплаве. Раньше я думала, что её проверяют один раз, при покупке.

Оказалось, проверять надо каждый день. Просто по тому, что человек делает.

Меня разбудил звонок от организатора нашей свадьбы.

В семь сорок. В пятницу. Накануне свадьбы.

Я нашарила телефон, посмотрела на имя на экране и поняла, что не помню, зачем мы вообще её наняли.

Кажется, я думала, что это снимет с меня головную боль.

Не сняло.

— Ксения Викторовна, доброе утро! — Светлана говорила так бодро, как будто уже выпила три кофе и пробежала десять километров. — Вопрос по тостам. Давид Аркадьевич просит слово без бумажки. Мы поставили ему пять минут. Вы согласны?

Я посмотрела в потолок.

Потолок был новый. Белый, ровный, без единого жёлтого пятна, похожего на реку. Я до сих пор иногда по ночам ищу его глазами и не нахожу.

— Светлана, — сказала я. — Поставьте три. Потом он начнёт рассказывать про склады и грузовики.

Светлана помолчала.

— Хорошо, — сказала она тихо. — Скажу ему, что решение ваше.

Она положила трубку, а я лежала и улыбалась в белый потолок.

Давида рядом не было. Он встаёт раньше. Я слышала, как на кухне что-то тихо гремит и кто-то очень сосредоточенно

не

ругается.

Яичница, наверное. Он до сих пор умудряется подпалить её сверху.

***

Девочки.

Чтобы закрыть все хвосты, расскажу по порядку, чем всё закончилось.

Кирилл. Левин сдержал слово: залог поставили такой, что Кириллу его было не собрать и за десять лет. Суд прошёл в феврале. Условный срок, увольнение, возврат компании всего, что ушло через «Ласточку» и не только, до рубля. Он стоял на последнем заседании в том самом новом тёмно-синем костюме, который, оказывается, был куплен на украденные деньги. Меня он не заметил. Или сделал вид.

Жанна уехала к маме в Тольятти. Говорят, Галина Петровна встретила её молча.

Валентина Петровна, мама Кирилла, позвонила мне один раз, в январе. Сказала: «Кирюша нехорошо себя вёл, деточка. Но платок я всё равно ношу». И заплакала. Я тоже. Мы обе долго молчали в трубку, и это был самый честный разговор за все семь лет.

Развод был тихий. Ипотека закрылась в декабре, и я поставила в ежедневнике ту самую жирную галочку. Под ней раньше было написано «Ребёнок». Я зачеркнула и написала: «Свободна». Квартира осталась за мной по закону, на мои собственные деньги, и я её продала. Мне она не нужна. Слишком много в ней осталось чужого.

Мы с Давидом живём в новой квартире, в центре. Он не захотел приводить меня туда, где жил с Жанной. Сказал: «Там была другая жизнь. Эта будет нашей». Я не спорила — здесь мы с ним сошлись без слов.

Клиентки вернулись полностью. Тома сказала: «Шеф, они не вернулись. Они приползли». И подняла цены на двадцать процентов.

Станок мы купили. Я назвала его Аркадий. Давид сначала не понял, потом понял, потом долго молчал. «Мне нужно это переварить», — сказал он наконец. До сих пор переваривает.

Светлана, кстати, появилась в нашей жизни после одного вечера в мастерской. С него и начну.

***

Это было тридцатого декабря. Ещё до суда, до звонка Валентины Петровны.

В мастерской, в половине восьмого вечера, когда за окном на уровне тротуара шлёпали по снегу чьи-то валенки, а я дорабатывала последний заказ года.

Тома должна была уйти в шесть. Она не ушла. Сидела на своём табурете, красила ногти в мандариновый цвет и делала вид, что очень занята.

Я заметила. Я вообще всё замечаю. Просто решила, что Тома в очередной раз устроила «женский вечер» без моего ведома, и не стала спрашивать.

В дверь постучали. Один раз.

Тома подскочила так, что ногти размазались.

— Я открою!

На пороге стоял Давид. С пакетом мандаринов. Пригнулся у лампы заранее, как всегда.

— Проезжал мимо, — сказал он. — Увидел свет.

— Давид, у тебя три разные дороги домой. И ни одна не идёт через Покровку.

— Я знаю.

***

Он поставил пакет на стол. Тома схватила мандарин и отступила к стене с видом человека, который выполнил миссию и теперь хочет только одного: чтобы всё прошло быстро.

Я отложила пинцет.

Давид достал из внутреннего кармана лист бумаги. Сложенный вчетверо. Разгладил на моём верстаке, прямо рядом с эскизами.

Сверху стояло: «Заказ-наряд».

— Давид, — сказала я.

— Читай.

Я читала.

«Заказчик: Ремезов Давид Аркадьевич.

Исполнитель: мастер К.Д.

Содержание заказа: стать женой заказчика.

Срок исполнения: навсегда.

Стоимость: без скидок».

Внизу стояла подпись. Крупная. Правой. Как клеймо.

А рядом, там, где должна была стоять подпись исполнителя, оставалось чистое место.

***

Я подняла глаза.

Он стоял напротив. Без пафоса, без коленей, без торжественных слов. Просто стоял, чуть сутулясь, потому что низкий потолок, и смотрел на меня так, как смотрел в первый день, когда я сказала «ваша жена спит с моим мужем». Тот самый взгляд. Только без брони.

— Ты сказала однажды, — произнёс он тихо, — что оба лица настоящие. И что всё зависит от того, кто рядом. Я хочу быть рядом при любом свете, Ксюша.

У меня защипало в носу. Прямо как на Мясницкой.

Он достал из другого кармана коробочку.

Маленькую. Тёмную. Без логотипа.

Открыл.

Внутри лежало кольцо. Тонкая полоса белого золота. Без герба, без печатки. Простое, как та, что он любил в моей работе. А в оправе, на самом верху, лежал камень.

Под лампой над моим верстаком он горел тёмно-красным. Цвета вина, которое долго держали в темноте.

Я узнала его раньше, чем поняла, что узнала.

Александрит. Тот самый, из Екатеринбурга. Старик на ярмарке.

«Этот я никому не показываю. Берёг».

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

***

Я медленно повернула голову.

Тома стояла у стены, прижимая к груди мандарин. Красная, как камень.

— Шеф, — сказала она. — Вы же не против?

— Тома. Это мой камень. Он лежал в сейфе.

— Я знаю. Я его оттуда достала. — Тома судорожно вдохнула. — Он приходил три раза, шеф. Просил именно этот, сказал — по делу. Первый раз я его выгнала. Второй раз тоже. А на третий он принёс мандарины и сказал, что без него вы замуж не пойдёте. Ну я и сдалась!

Давид невозмутимо пожал плечом.

— Хорошие мандарины, — сказал он.

Я засмеялась. Не знаю как. Сквозь слёзы, в голос, прижимая ладонь ко рту. Тома заревела вместе со мной. Давид стоял и смотрел, и в уголке его рта наконец дёрнулась улыбка. Полная. Настоящая. Без полмиллиметра.

***

Кольцо я взяла в руки.

Навела на него лампу. Внутри, на полосе, были выгравированы две крошечные буквы. Ровные, аккуратные.

К.Д.

— Остальное вы расшифруете сами, — сказала Тома шёпотом. — Я так решила.

Я смотрела на эти две буквы.

«К» — это я. Ксения. Это всегда было понятно.

А «Д»…

Я столько месяцев не знала, что с ней делать. «Дорохова». Нет. «Давид». Рано. «Дыши». Пока что да.

Теперь знала.

— Давид, — сказала я.

— Что?

— «Д» — это ты.

Он молчал. Секунду. Две. Желваки дёрнулись.

— А «Дыши»?

— Оставлю на вечер.

Он выдохнул так, как выдыхают после марафона.

***

Я взяла со стола свою перьевую ручку, придвинула «заказ-наряд» и поставила росчерк рядом с его размашистой подписью.

— Заказ принят, — сказала я.

И надела кольцо.

Оно село идеально. Тома, мерзавка, всё продумала.

Светлану мы нашли на следующий день. Я поняла, что сама свадьбу организовать не смогу: Тома плакала над каждой салфеткой, а Давид хотел уложить свадьбу в два часа.

***

Из кухни донёсся запах гари.

Я открыла глаза. Белый потолок. Утро. Пятница. Накануне свадьбы.

И голос Давида из-за двери, очень спокойный, очень уверенный:

— Всё под контролем!

Я поднесла руку к окну.

Александрит на пальце в утреннем свете был зелёным. Как трава после дождя. К вечеру он станет красным.

Оба лица настоящие. Просто зависит от того, кто рядом.

А рядом, судя по запаху, кто-то снова жёг яичницу.

От автора:

Девочки, вот мы и дошли до момента, когда пора прощаться. Мне грустно, правда.

Было всякое: и слёзы, и злость, и «Дыши, Ксения», и баки с мусором, и скребок Томы.

Но без свадьбы я вас не оставлю! Ещё один эпилог завтра, и только потом будем плакать.

От счастья, конечно ❤️

До прощального завтра, Ваша Кира ❤️

 

 

Эпилог 2. Финал

 

Утро субботы началось не с шампанского.

Оно началось в ванной, в восемь пятнадцать, с пластиковой полоски на краю раковины и двух чётких розовых линий.

Я сидела на краю ванны в одном махровом халате, смотрела на них и думала о том, что у нас на десять утра назначена регистрация, в двенадцать — банкет на двадцать человек, а на воскресенье Давид заказал баню за городом с ледяной купелью.

Баню, судя по всему, придётся отменять.

Я умылась холодной водой. Посмотрела на себя в зеркало.

Никакой паники, никаких слёз в три ручья — только странное, очень тихое ощущение, будто в центре груди наконец встал на место последний, самый главный камень.

Тест я убрала в футляр из-под пинцета и сунула в сумочку.

Решила: не на бегу. Вечером, когда все разойдутся и мы останемся вдвоём.

***

ЗАГС мы выбрали без ковровых дорожек и тётенек с папками в золотых переплётах — просто тихий зал в старом особняке в центре.

Из гостей были только свои: Тома в платье, Борис с непривычно торжественным лицом, Левин и пара ближайших партнёров Давида.

Обручальные кольца я делала сама.

Две гладкие полосы белого золота, без насечек и камней. Только с внутренней стороны на каждом стояло моё стальное клеймо — «К.Д.», выбитое тем самым молоточком, который прошёл со мной через всё.

Когда Давид надевал мне кольцо на палец, его ладонь — тёплая, тяжёлая, со старым белым шрамом на костяшке — на секунду задержалась поверх моей.

— Не жмёт? — спросил он тихо, пока регистраторша что-то вещала про корабль семейной жизни.

— В самый раз, — ответила я. — По размеру.

***

На банкете Светлана честно включила таймер, когда Давид взял микрофон.

Он вышел в центр зала — без бумажки, в тёмно-синем костюме, который сидел на нём так, будто он в нём родился, — обвёл взглядом стол и посмотрел на меня.

— Я не умею говорить длинные тосты, — сказал он спокойно. — Двадцать лет я строил бизнес и привык думать, что всё в этой жизни держится на контроле. Потом встретил женщину, которая объяснила мне, что самый прочный сплав получается там, где никого не держат силой. Ксюша, спасибо, что разрешила мне быть рядом. За нас.

Он уложился в сорок две секунды.

Ни слова про склады и грузовики.

Зато Тома за соседним столом так громко шмыгнула носом, что Борис молча подвинул ей салфетницу.

Я пригубила из бокала минералку — Светлана по моей просьбе весь вечер наливала её в фужер для шампанского, — и поймала взгляд Давида.

Он прищурился на долю секунды, но спрашивать при всех не стал.

***

Ближе к девяти вечера в зале стало шумно и расслабленно. И тут я заметила, что у фуршетного стола назревает локальная

катастрофа

.

Главным действующим лицом был Макс Орлов — давний партнёр Давида.

Высокий, улыбчивый, вечный холостяк с репутацией человека, который меняет спутниц чаще, чем резину на спорткаре.

На свадьбу он тоже пришёл не один, но его очередная пассия ещё час назад закатила истерику из-за того, что ей принесли не тот десерт, и гордо уехала на такси.

Макс, ничуть не расстроившись, стоял с бокалом у стойки и явно решил применить своё фирменное обаяние на Томе, которая в этот момент пересчитывала коробки с бенгальскими огнями для финала.

— Девушка с таким характером не должна работать на чужом празднике, — услышала я его бархатный, отрепетированный голос, когда проходила мимо. — Позвольте похитить вас на танец?

Тома подняла на него глаза, оценила дорогой костюм, идеальную укладку и самодовольную ухмылку.

Ой девочки, вы бы видели взгляд Томы... У меня даже вырвался смешок.

— Молодой человек, — отрезала она на весь угол. — У меня тут сорок бенгальских огней, rкуча коробок и туфли на десятисантиметровом каблуке. Если руки свободные — берите вон ту коробку и несите к выходу. А танцы — после закрытия.

Ох Тома-Тома...

***

Макс замер с бокалом в руке. Заученная улыбка сползла с его лица, уступив место искреннему недоумению — он явно не привык, чтобы его вот так запросто отправляли в грузчики.

Пару секунд он молча смотрел Томе вслед, потом моргнул, поставил бокал на стол, подхватил коробку с пола и пошёл к выходу.

Давид, подошедший ко мне сзади, проследил за этой сценой и тихо хмыкнул:

— Орлов впервые за десять лет получил от ворот поворот. Даже жалко парня.

— Если Тома за него возьмётся, от его холостяцкой жизни через месяц камня на камне не останется. — усмехнулась я.

— Боюсь, пострадает и твоя мастерская, — сказал Давид, обнимая меня за плечи. — Поехали домой, жена. Хватит с нас праздников.

***

В нашу квартиру мы вернулись около полуночи.

В прихожей пахло свежестью, новыми стенами и цветами. Я скинула туфли, распустила узел на затылке и прошла в спальню.

Давид зашёл следом, расстёгивая запонки. Остановился у кровати, посмотрел на меня внимательно — тем самым взглядом, от которого ничего не спрячешь.

— Весь вечер пила воду, — сказал он негромко. — И на Светлану косилась, чтобы не проболталась. Что случилось, Ксюша?

Я достала из сумочки сложенный вчетверо листок. Протянула ему.

— Заказ-наряд. Вернее, дополнение. Читай.

Он развернул бумагу. Нахмурился

«Дополнительное соглашение № 1 к заказ-наряду от 30 декабря.

Исполнитель: мастер К.Д.

Содержание работ: изготовление нового изделия.

Срок сдачи: зима.

Гарантия: пожизненная. Возврату и обмену не подлежит».

Внизу стояла моя подпись, а рядом вместо печати лежал тот самый пластиковый тест из ванной.

***

В комнате стало очень тихо.

Давид смотрел на бумагу. Секунду. Две. Пять. Пальцы, державшие листок, чуть дрогнули — впервые на моей памяти.

Он поднял на меня глаза, и в них было столько всего сразу, что у меня самой перехватило горло.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Ты… — он сглотнул, словно забыл все слова, которым его учили на переговорах. — Давно?

— Утром узнала. — Я кривовато улыбнулась и добавила: — И баню на завтра придётся отменить.

Он осторожно положил бумагу на тумбочку, шагнул ко мне и обнял — так бережно, будто я вдруг стала сделана из тончайшего стекла. Уткнулся лбом мне в висок, выдохнул горячо и неровно.

Я положила ладонь ему на затылок, чувствуя, как колотится его сердце под тонкой тканью рубашки.

— Давид, — шепнула я.

— Что?

— Дыши.

Он тихо засмеялся мне в волосы и крепче прижал к себе.

***

Утром я проснулась первой.

За окном разгоралось чистое воскресное солнце, на белом потолке не было ни единого пятна, а с кухни уже доносился подозрительный запах подгорающего масла — кое-кто снова решил доказать миру, что умеет готовить завтрак.

Я потянулась, в который раз посмотрела на свою руку в утреннем свете и мысленно подвела итог. Как привыкла делать всегда, когда работа закончена.

Муж — одна штука. Упрямый, неидеальный, не умеющий жарить яичницу. Но мой.

Обручальное кольцо с клеймом «К.Д.» — одна штука.

Александрит на безымянном пальце — одна штука. Утром зелёный, вечером красный, и оба цвета — настоящие.

Браслет на левом запястье — одна штука. Напоминание о том, что я сама выбрала эту жизнь.

Мастерская на Покровке и станок «Аркадий» — по одной.

Незавершённых заказов — ровно один. Срок сдачи — зима.

Проба высшая. Подтверждено мастером.

От автора:

Девочки, вот и всё. Книга закончена.

Спасибо каждой из вас, кто был рядом с Ксюшей с самой первой главы — от чужого чека из химчистки до двух полосок на тесте.

Отдельное, огромное спасибо самым активным комментаторам, без которых эта история не была бы такой живой:

Ирине — за невероятную энергию, охоту за «завтра» и поиски прототипа Давида;

Юлии и Лиане — за детективные версии и разборы каждого шага героев;

Виталине и ЧуДо) — за веру в нашу «ювелирную девочку» и точные попадания;

Марине — ваш заказ на книгу про Тому официально принят в работу!

Огромное спасибо Елене, Irina, Диане, Polina и всем, кто делился эмоциями под главами.

И отдельное теплое спасибо тем, кто читал молча — без комментариев, но с реакциями и переживаниями по ту сторону экрана.

Если история вам откликнулась — оставьте книге лайк или комментарий на прощание. Для автора это лучшая награда и верный знак, что всё было не зря ❤️

И, кстати, ждать долго не придётся — первые главы новой истории

«Осторожно, злая невеста»

уже ждёт вас на странице!

Заглядывайте, там между Орловым и нашей Томой уже искры, но пока только от словесных перепалок ????

Обнимаю каждую. Ваша Кира ❤️

Конец

Оцените рассказ «Измена. Ответный ход»

📥 скачать как: txt  fb2  epub    или    распечатать
Оставляйте комментарии - мы платим за них!

Комментариев пока нет - добавьте первый!

Добавить новый комментарий


Наш ИИ советует

Вам необходимо авторизоваться, чтобы наш ИИ начал советовать подходящие произведения, которые обязательно вам понравятся.

Читайте также
  • 📅 30.10.2026
  • 📝 277.9k
  • 👁️ 9
  • 👍 0.00
  • 💬 0
  • 👨🏻‍💻 Алина Антоновна

Глава 1. Показ


— Вы не спросили, могу ли я себе это позволить. Почему?
Ни «здравствуйте», ни «простите, что опоздал». А опоздал он на сорок минут.
Сорок минут, которых у меня не было.
В шесть закрывается садик. Там ждёт моя пятилетняя дочь, в куртке, застёгнутой до подбородка, и смотрит на дверь. ...

читать целиком
  • 📅 09.11.2026
  • 📝 379.9k
  • 👁️ 36
  • 👍 0.00
  • 💬 0
  • 👨🏻‍💻 Горелько Валерия

Глава 1. Дьявол носит кашемир


Лифт поднимался на двадцать седьмой этаж с плавным, почти ласковым гулом, но Алиса чувствовала, как этот гул отдается не в ушах, а в позвоночнике. Каждая цифра на табло вспыхивала с мерзкой четкостью: 5... 8... 12... Она считала их, как заключенный считает шаги до эша...

читать целиком
  • 📅 22.10.2026
  • 📝 913.2k
  • 👁️ 2
  • 👍 0.00
  • 💬 0
  • 👨🏻‍💻 Рианна Дарк

Глава 1. Бар Комо


‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Связь на озере рвалась к вечеру. Я знала это уже третий день — стоило солнцу опуститься за горы на той стороне, и голос в трубке начинал плыть, дробиться, догонять сам себя с задержко...

читать целиком
  • 📅 25.09.2026
  • 📝 328.6k
  • 👁️ 147
  • 👍 0.00
  • 💬 0
  • 👨🏻‍💻 Белладонна

Глава 1


Соня
— Ваше приглашение, пожалуйста.
Охранник на входе огромный, как шкаф, и смотрит сквозь меня, будто я прозрачная. Я протягиваю ему плотную карточку с золотым тиснением и стараюсь дышать ровно. Карточку мне дал дядя Олег. Он сказал, что на это имя никто не придёт, что женщина, которой е...

читать целиком
  • 📅 01.11.2026
  • 📝 314.8k
  • 👁️ 7
  • 👍 0.00
  • 💬 0
  • 👨🏻‍💻 Анджелина Рэйвен

Глава 1. Цена спасения


Внутри этого глянцевого здания из стекла и бетона пахло дорогим парфюмом, свежемолотым кофе и большими деньгами. Чужими деньгами.
Я стояла посреди огромного холла «Воронов Групп», и мои недорогие туфли, купленные на распродаже, казались здесь карикатурой. Ноги гудели так, сл...

читать целиком