SexText - порно рассказы и эротические истории

Мужская работа. Эротические рассказы aka Ххх рассказы










 

Пролог

 

Дорогой читатель, ели ты зашел сюда почитать про любовь, слезы и эмоциональные качели, ты ошибся. Загляни на страницу автора и найди себе роман по душе.

!ТУТ ТАКОГО НЕ БУДЕТ!

«Мужская работа» — это сборник эротических рассказов о мужчинах в форме. Жестких, горячих, без соплей и слез. Только мощь, только сила, только страсть.

Там, где другие пасуют, эти идут напролом. Сквозь огонь, воду, вверх по опасным склонам. У них нет страха, нет сомнений.

Это истории о настоящих мужчинах (в жанре жесткая эротика), которые матерятся, грубят и крепко шутят.

Рассказы между собой не связаны.

Но могу сказать одно: у некоторых рассказов будет продолжение (я просто была не в силах закончить историю так).

(По продолжению буду прислушиваться к вашим пожеланиям♥

️

)

Ну что, смелые мои, поехали…

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

 

 

КРИЧИ ГРОМЧЕ. Глава 1

 

День первый

Туман в горах в конце августа — это что-то похожее на зиму где-то в Сибири. Это дыхание остывающей земли. Он рождается из ниоткуда, выползая из ущелий седыми, влажными щупальцами, и облепляет все вокруг мокрой, тяжелой ватой, пахнущей прелой листвой и недавним дождем.Мужская работа. Эротические рассказы aka Ххх рассказы фото

Для меня, привыкшей к гулким, стерильным помещениям московских больниц, где даже кислород имеет противный запах, этот туман стал каким-то освобождением с запахом свободы, невинным очищением.

И мне было необходимо это ощущение.

Полгода прошло с момента, как Илья порвал со мной. Долгих и мрачных полгода, которые загнали меня в депрессию, в беспробудную тоску. Я была разбита, раздавлена, унижена и снова раздавлена.

Мой жених отменил свадьбу за три дня до назначенной даты. Как сейчас помню его слова: «Ты никакая. Ты как чертово приведение, что бесшумно передвигается по квартире. Я хочу жизни, развлечений, смеха, а ты будто мертвая. Свадьбы не будет, Алиса. Я ухожу…»

И он ушел, а с ним и все мои мечты о семье, детях и совместной старости. И я впрямь будто умерла. Как женщина, как врач, как личность.

Но две недели назад мама принесла мне листовку. Там было: «Набираем группу любителей в экспедицию на Кавказ». Сначала я отнекивалась и всячески отрицала необходимость смены обстановки, но сейчас я убеждена, что мне это было необходимо. И вот я здесь. На Кавказе, в горах с малознакомыми людьми, и я счастлива. Впервые за долгое время хоть немного, но счастлива.

Нашу группу привезли сюда на большом вертолете. С нами инструктор, а также любители подобного отдыха. Ну и я, новичок всего того, что касается походов, леса, костра и так далее. Вы поняли.

Никогда не думала, что я в состоянии пройти столько километров ногами с тяжеленным рюкзаком на плечах. Ночевать в палатке и питаться сухпайком. Но все оказалось куда лучше, чем я себе представляла, не считая тяжелой поклажи.

Мы идем по тропе на какой-то там перевал — его название я не запомнила. Оно такое длинное, кажется, что-то связано с грозой.

Но это неважно. Все становится неважным, когда видишь то, что сейчас вижу я, стоя у обрыва. Мощь, сила гор открывается перед взором, и я утопаю в этой красоте девственной природы.

И мы снова идем, пока в пути нас не настиг мелкий дождик. Ночь в сырой палатке и снова в путь. Остается пройти еще совсем чуть-чуть, и у нас будет суточный отдых. Мы сможем разбить лагерь и задержаться на одном месте дольше обычного.

На рассвете мы двинулись в путь. Я шла вместе с новой подругой Мариной. Она из Санкт-Петербурга. Дома ее ждет муж и трое детей, а этот поход для нее что-то типа перезагрузки.

Трое детей…

Марине тридцать четыре, она старше меня всего на три года, но уже состоялась и в браке, и в материнстве — не то, что я. Вечная девочка, как называл меня Илья. Низкий рост, худощавая, да еще и черты лица слишком детские для взрослой женщины. Я даже подумывала перекрасить свои светло-русые локоны в более темный цвет, чтобы выглядеть старше. На работе меня часто упрекают за возраст. Пациенты думают, что я неопытная девчонка и не знаю, как лечить их детей. А это не так…

Но тут, в кругу незнакомцев, я часть экспедиции, часть команды. Ко мне никто не относится, как к хрупкому созданию. Тут я единица небольшой группы, которая имеет право голоса.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

 

 

КРИЧИ ГРОМЧЕ. Глава 2

 

День второй

Сегодня было туманное утро. Холодное, сырое и такое красивое. Деревья будто в дыму. Они были окутаны плотным белым воздухом, и вокруг все было словно волшебным. Марина ушла чуть вперед, попросить сопровождающего немного задержаться у мыса Железный Рог, а я замыкала нашу цепочку.

На мгновение я разглядела в тумане красивый цветок, и мне сильно захотелось его сфотографировать. Мама любит цветы, весь ее дом обставлен горшками с разными растениями, поэтому все эти фото для нее. Парень передо мной всего в двух метрах, а значит, у меня есть пара секунд, чтобы сфотографировать «розовый восторг». Так я для себя назвала эти цветы.

Фокусирую камеру и делаю пару снимком. На миг зависаю на экране телефона — сети нет. Вчера еще была, видимо, тут не ловит, но ничего, нас предупреждали об этом. И в миг, будто по волшебству, прямо над моей головой слышится громкий раскат грома над горами.

Мне даже захотелось закрыть уши, чтобы не оглохнуть, настолько было шумно. И ровно десять секунд спустя на голову стеной полился сильный ливень. Я никогда еще не стояла под таким дождем.

Срываюсь с места и возвращаюсь на тропу. Натягиваю капюшон от куртки сильнее на лицо и пытаюсь вглядеться вперед. Ничего не видно. Ускоряю шаг. Земля под ногами становится липкой и скользкой. Пытаюсь торопиться, но иду медленно. Тяжело передвигать ногами по жиже. В моменте все мое тело прошибает импульсом страха. Сжимает, скручивает. Я пытаюсь бежать, но не могу догнать свою группу. Я начинаю кричать, звать на помощь, но не слышу ответа. Ничего не слышу, лишь шум ливня, что усиливается с каждой секундой.

Я ведь всего на пару шагов отошла, отвлеклась на минуту. Но этой минуты хватило, чтобы мир исчез…

***

К вечеру, когда солнце, скрытое за пеленой, окончательно сдалось, я тоже была готова сдаться. Я шла в никуда. Я не знала, что делать и как правильно действовать.

Мне обещали совсем другое. Я думала, это просто прогулка по живописным местам. Да — природа, да — приключение, да — нам провели инструктаж, на всякий случай. Но я никак не думала, что этот самый случай произойдет со мной. Да и этот самый инструктаж я почти не помню. Ни одного напутствия не могу вспомнить.

А еще мне непонятно, почему меня никто не ищет?

А может, и ищет, только я уже ушла неизвестно куда. Туда, куда меня ведут ноги. Возможно, прямиком во врата смерти.

Ливень никак не прекращается, и мне кажется, я промокла до трусов. Нет, мне не кажется, я буквально чувствую, как трусы прилипли к заднице, и это меня раздражает. И о чем думает моя уставшая голова? О трусах и о собственной жопе, какой бред.

Дошла до какой-то скалы. Кажется, мы ее проходили с группой. А может, и нет. Тут повсюду эти скалы, горы, похожие друг на друга, и я понятия не имею, в какую сторону нужно двигаться.

Но кое-что я все же понимаю: идти вниз — худшая из идей. Склон становился все круче.

Нахожу относительно ровную… Что это? Полка? Выступ под скальным козырьком, похожий на клык древнего чудовища. Села, обхватив колени руками, натянув капюшон на лицо, и пытаюсь удержать остатки тепла.

Холод и влажность были не просто погодой — они были физическим существом, которое лезло под куртку, щекотало позвоночник и заставляло зубы выбивать жалкое «помогите».

Я точно умру здесь, прямо на этом месте. Сначала от холода, а потом еще раз от голода, ведь в моем рюкзаке нет ни грамма еды. Еще там, на месте отправления, мы собирали рюкзаки по значению. В моем рюкзаке есть спальник, аптечка и что-то еще, я уже не помню что. Мозг замерз, а может, его выдолбили мерзкие капли дождя. Вот бы сейчас развести костер. Но как это сделать без единой сухой веточки? Все вокруг насквозь промокло.

Не знаю, сколько я просидела в этой позе. Не знаю, сколько прошло времени и прошло ли. Но где-то неподалеку, сквозь жуткие звуки леса, дождя и непогоды я услышала голоса. Да, точно, я отчетливо слышу голоса.

Спешно стягиваю с головы капюшон и пытаюсь вглядеться в плотную стену из дождя. Вижу нечеткие очертания, но это явно люди. Да, самые настоящие живые люди, что пришли мне на помощь!

Господи, спасибо! Спасибо за то, что я не умру в этих чертовых горах. Боже…

Они вышли из тени не как люди, а как материализовавшиеся духи гор. Двое мужчин. Высокие, широкоплечие, в штормовках цвета хаки, которые казались броней на их крепких телах. Один, постарше, с суровым лицом, немного нахмуренный. С густой, как проволока, бородой. Второй, моложе, с резкими, почти хищными чертами лица и рваным белым шрамом, перечеркнувшим левую бровь. Тот, что помоложе, расплывался в широкой улыбке, которая для меня стала лучом яркого солнца в этой непроглядной мгле.

— Живая? — спросил старший, опускаясь передо мной на корточки с грацией льва. — Замерзла? Руки покажи.

Его пальцы были такими горячими, как раскаленные угли, и я зашипела, когда он сжал мои ледяные ладони. Он профессионально, быстро осмотрел меня так, будто я не живая, а просто бесформенное тело, валяющееся на земле. В это время младший, тот, что со шрамом, уже расправлял ярко-оранжевое, режущее глаз, термоодеяло.

— Я Данила, — представился мужчина постарше. Голос у него был низкий, вибрирующий. — А этот оболтус — мой младший брат Матвей.

Матвей только хмыкнул.

Данила сгреб меня в охапку и поднял на ноги, в то время как Матвей накинул на меня одеяло. Данила протянул мне армейскую термокружку, от которой валил пар, пахнущий травами.

Мужчины действуют очень слаженно, будто они одно целое или будто у них один мозг на двоих.

— Пей, — голос Данилы не терпит возражений. — И не вздумай вякнуть, что тебе не холодно. Вранье в горах убивает.

Делаю глоток и даже не чувствую кипятка, что налит в кружку. Чай сладкий до одури, с привкусом чабреца и чего-то еще.

— Тебя как угораздило, лапуль? — спрашивает Матвей и широко улыбается. Есть в его улыбке что-то пугающее.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Алиса, — отвечаю дрожащим голосом и делаю еще один глоток.

— Что-что? — наигранно переспрашивает Матвей и подходит ближе. — Не расслышал сквозь стук твоих зубов.

— Я — Алиса, не лапуль.

— Ну простите, ваша светлость. — Матвей театрально шаркает мокрым ботинком по камням. — Мы парни обычные, все эти ваши манеры не знаем.

— Отвали от нее, видишь, девчонка продрогла до костей, — отталкивает младшего брата старший. — Попробуй выйти на базу по рации, скажи, что нашли потеряшку. Вернем, как сможем.

Матвей фыркает и демонстративно отходит в сторону, а Данила остается стоять вплотную. Его присутствие занимает слишком много места.

— Согрелась немного? — В его голосе хоть и нет доброты, но какая-то мягкость все же присутствует.

— Не-а, — отвечаю и вновь делаю глоток чая. Как же мне хочется оказаться в теплом, а главное, в сухом месте. Но сейчас меня больше волнует другое. — Почему как сможем? Мы не пойдем назад?

— Не вариант сейчас. Там гроза на подходе, нужно дойти до укрытия. Тут недалеко. Идти сможешь?

— Смогу, наверное, — отвечаю и лишь крепче сжимаю края одеяла.

Грусть, на меня нападает грусть от того, что я не окажусь сегодня… А где я хочу оказаться?

Хочу домой, к маме. Одеться в пижаму и есть пирог с чаем, закутавшись в плед. Но этому не бывать.

Перспектива такова: я в горах с двумя незнакомыми и невежливыми мужчинами. Пойду сейчас с ними в какое-то укрытие и буду пережидать грозу. Это кошмар, но ведь могло быть и хуже. Я могла просто умереть, замерзнуть насмерть, сидя на мокрой земле у скалы…

Путь оказался той еще пыткой. Мы пошли туда, откуда пришли эти двое.

Матвей сообщил по рации, что меня нашли и доставят на место высадки вертолета, как только гроза утихнет.

Но когда она утихнет? И где это самое место высадки?

Тропа, по которой мы идем, если ее можно так назвать, была и не тропой вовсе. Это просто грязное месиво, состоящее из земли, травы и воды. Я глянула на свои кроссовки и ужаснулась. Я их никогда в жизни не отмою. Их можно сжечь в костре.

Костер…

Как же хорошо было бы сидеть у костра, смотреть на языки пламени и пить горячий шоколад, а не вот это все.

Но мы идем. Данила впереди. Идет так быстро, уверенно, несмотря на то что на его плечах висит нереальных размеров рюкзак. Я и рюкзаков-то таких никогда не видела.

Матвей идет позади меня, и, если я чуть притормаживаю, его ладонь ложится мне на поясницу. Такая тяжелая, горячая, не дающая запаниковать. Да, эти двое и впрямь вселили в меня надежду на хороший исход моего «приключения». Пусть я их и не знаю, но доверяю. Доверяю самое ценное — свою жизнь. Видимо, гипотермия отлично отключает инстинкт самосохранения.

Не знаю, сколько времени мы были в пути. Начало темнеть и довольно стремительно, когда я услышала заветное: «Мы на месте». Данила объявил.

И этим местом, укрытием оказалась пещера. Но это была не просто дыра в скале, а небольшой грот, уходящий вглубь скалы, с куполообразным сводом.

Матвей протискивается первым. Еле-еле, закинув сначала рюкзак внутрь. Теперь моя очередь.

— Смелей, — подгоняет меня Данила и протягивает руку. И я готова идти туда, куда меня будет тянуть эта мощная ладонь. Она вселяет уверенность.

Отдаю мужчине свой рюкзак и захожу внутрь. Пахнет сыростью и какой-то древностью. Смотрю на Матвея, который подходит к стене нашего убежища и включает фонарь. Через секунду в пещере становится почти светло.

— Откуда тут лампа? — спрашиваю негромко.

— Мы с братом частенько бываем здесь, лапуль. За последние годы нанесли кое-чего нужного. Фонари, запас дров, даже тент приволокли. Ща организуем тебе номер «люкс», потерпи чуток.

И закипела работа. Данила, глухо матерясь, затягивал вход брезентом, отсекая сквозняк.

Матвей разложил палатку…

— Раздевайся, лапуль, — хитрым голосом говорит Матвей откуда-то из темноты и начинает поджигать газовую плитку.

Сердце пропускает удар и проваливается в пятки.

— В смысле? — холодею от его указания. Чувствую, как кожа покрывается мурашками уже не от холода, а от страха.

— В прямом, лапуль. Мокрые шмотки снимай, надевай сухие. Ща ужинать будем.

Я все еще стою посреди пещеры и не знаю, куда себя деть. Подтягиваю рюкзак и начинаю доставать содержимое. Непромокаемый пакет с сухой одеждой, тапочки с плотной подошвой и влажные салфетки, которые послужат мне душем.

Хватаю все это и закрываюсь в палатке.

Пять минут, и я чувствую благодарность, отдачу в виде тепла от своего уставшего тела. Сухой костюм, сухие трусы и носки — идеально. В такие моменты начинаешь ценить блага куда сильнее, чем раньше.

Выбираюсь из палатки и вижу, что Матвей как раз вскрывает ножом банку с тушенкой. Мастерски. Жестко и резко, будто он делал это сотню раз. А может, оно так и есть.

Жир аппетитно шипит на раскаленном дне маленького котелка.

— Гречка с мясом, — объявил он, не поднимая глаз. — Королевский ужин. Будешь?

— Буду, — говорю хриплым голосом. Кажется, я не ела целую вечность и только сейчас, от приятного запаха, осознала, как сильно голодна.

— Давай свое барахло, — Данила возникает рядом так внезапно, что я вздрагиваю. Опять нарушает дистанцию. Ему явно плевать на мои границы. Подаю куртку, штаны. — А нормальных вещей у тебя нет? Ты же в горы пошла, а не на прогулку по городу. — Бубнит мужчина и вешает мои вещи на выступ. Что-то типа природной сушилки для белья.

Оглядываю свой спортивный костюм и не понимаю, что с ним не так.

— Нам сказали взять спортивный костюм, я и взяла, — отвечаю спокойно и сажусь на раскладной стул, что стоит около Матвея. Ближе к плите теплее.

— Так и сказали? Берите белые костюмы, с короткой кофтой. Чтобы задница примерзла к валуну при первом же порыве ветра?

— А я не думала, что будет такая погода. А в этом костюме вполне себе удобно сидеть у костра.

— Это горы, лапуль, — включается в разговор младший брат. — Тут нет постоянства. Сейчас солнце, а через пять минут гроза. Ты же большая девочка, должна головой думать, а не другими частями тела.

— А вы спасатели? — решаю сменить тему. Я не намерена выслушивать то, как эти два мужика меня отчитывают.

— Типа того. Три года назад ушли со службы. У нас частная кантора. Мы то здесь, то там. Но сейчас типа в отпуске, — поясняет Матвей.

— Ну вы же пришли за мной…

— Ха-ха-ха, — начинает смеяться младший из братьев и протягивает мне пластиковую тарелку с гречкой и тушенкой. В обычной жизни я бы ни за что не стала такое есть, но запах горячей еды завораживает. — Мы просто мимо шли. Услышали, что гражданский отбился от группы, решили пройти по туристической тропе, а там ты.

— Спасибо, что пришли за мной.

— Да не за что, лапуль. Это типа наша работа. Ты жуй давай. Ща чая налью…

Мужчины быстро наяривают гречку, а я наблюдаю за ними. Они очень похожи внешне, но в то же время такие разные. Данила — как скала. Основательный, спокойный. Монотонная речь, немного хриплый голос и какая-то возрастная мудрость. Говорит рублеными фразами, смотрит исподлобья, глубоко за сорок, скорее к пятидесяти. Весь из себя всепоглощающая надежность.

А вот Матвей — как пламя. Резкий, дерганый, опасный. Его серые глаза смотрят прямо на меня, не моргая, и под этим взглядом хочется то ли спрятаться, то ли шагнуть им навстречу.

Данила, жуя, рассказывал, как в прошлом году вытаскивали лыжника со сломанным позвоночником. Жуткая история, но с хорошим концом.

Потом они поочередно начали вспоминать смешные истории друг о друге. Истории — одна постыднее другой, вперемешку с отборным матом. Глухая пещера наполнилась нашим безудержным смехом.

— А ты, лапуль, как оказалась в горах? Кто по профессии? — спрашивает Матвей.

— Я врач, педиатр.

— Похвально, — отвечает Данила. — А сюда каким ветром?

— Перезагрузка. Жених меня бросил. Сказал, что я недостаточно веселая для него. Обозвал мертвой и отменил свадьбу, — говорю вслух и понимаю, что меня это уже почти не трогает. Да, поначалу меня ранили слова бывшего, почти уничтожили, но после сегодняшнего мое восприятие проблем кардинально изменилось.

— Ха-ха, мертвая? По мне, очень даже живая. — Матвей сгибается пополам, хлопая себя по колену. Он весельчак, в отличие от брата. Данила даже смеется сдержанно. — А знаешь что, лапуль, пошел он на хер, — заявил младший брат и протянул мне свою железную кружку. Чокнулись и хохочем.

Надо же, пьем чай, а ощущение, будто мы уже крепко напились.

— Ну хватит вам, — тормозит наш безудержный смех Данила на правах старшего. Пора ложиться спать. Будем надеяться, гроза пройдет быстро.

Мужчины начали сворачивать застолье, а я пошла стелиться в палатке. Спальник, малюсенькая подушка…

Закрылась и лежу. А закрылась, потому что парни решили принять душ. Да-да, импровизированный душ. Небольшой ручеек стекал по стене пещеры и ручейком утекал куда-то в глубь грота.

Вода была ледяная, я потрогала. И как они собрались в ней мыться?

Лежу в палатке, согрелась, но любопытство прям раздирает. Я же их слышу, прекрасно слышу. Их разговоры, то, как брызжет вода.

Тихонько приподнимаюсь и вглядываюсь в маленькую щелочку палатки. Замок не до конца закрыт. И то, что я вижу, должно быть запрещено законом.

Я вижу обнаженного Матвея. Он стоит спиной ко мне, зачерпывая воду в ладоши, и ополаскивается. Он словно Бог в этом свете тусклого фонаря. Широкая спина с четким рельефом. Сильные мышцы то и дело ходят ходуном от его движения. Капли чертят дорожки по татуировке на лопатке.

А когда он поворачивается ко мне лицом…

Господи…

Я ведь врач. Я видела сотни голых мужчин. Тогда почему у меня пересохло во рту? Почему сердце колотится где-то в горле, пульс отдается в ушах?

А все потому, что у Матвея такой большой? Это вообще как возможно?

Он же льет на себя ледяную воду, но член совсем не малюсенький. Наоборот. Огромная махина между ног, окруженная аккуратно подстриженными волосами.

Вот же черт…

Но на этом мое испытание не закончилось. Только Матвей отошел в сторону, к воде подходит Данила. Матерь божья, у этого член еще больше и толще, чем у брата.

Я даже не смотрю на его тело, глаза прикованы только к самому интересному месту. Данила, видимо, не приемлет интимные стрижки. Его лобок покрыт густыми волосами, пах и вся эта растительность уходит в ноги. А ягодицы…

Такие упругие ягодицы я никогда не видела. Сплошные мышцы, сплошной тестостерон, сплошной секс.

Чувствую, как между ног начинает сводить от желания. От дикого, невыносимого желания, а я лишь взглянула.

Снова забираюсь в спальник. Ложусь на бок, закрываю глаза и пытаюсь уснуть, но перед глазами лишь эти два аполлона. Ворочаюсь какое-то время, кажется, засыпаю и снова просыпаюсь. Вошкаюсь. Начинаю замерзать и злиться на себя, что не могу уснуть.

Минут пять еще дергаюсь, как вдруг замок на палатке громко лязгает и в нее заглядывает Данила. В полумраке его лицо кажется еще грубее — тяжелый взгляд, острые скулы.

— Ты чего тут? — тихо говорит сквозь темноту.

— Не могу уснуть. Холодно.

— Все из-за твоего костюма недоделанного. Всегда нужно с собой брать теплые вещи, — ворчит и уходит, но через минуту возвращается и засовывает в мою палатку свой спальник.

Резкий рывок замка, и его спальник превращается в матрас.

— Перелезай. — Уступает мне место и проделывает то же самое с моим спальником. Он стал нашим одеялом.

Данила садится рядом, накидывает на себя одеяло и притягивает меня ближе. Действует точно так же, как тогда, когда меня осматривал. Крутит взад-вперед, будто я кукла. Никакой нежности, сплошная логистика.

И вот сейчас: разворачивает меня к себе спиной и сгребает в охапку. Пара секунд, и я согреваюсь. Тут же.

Прижата к нему вплотную, и по спине пробегает тепло, что исходит от этого очень крупного мужчины. Я чувствую каждую мышцу его пресса и грудной клетки даже сквозь двойной слой ткани.

Где-то минуту лежу и не двигаюсь, но в итоге начинаю потихоньку отвоевывать территорию. Он меня неудобно пристроил. Я не могу спать по линейке. Мне нужно попу чуть назад и голову вперед…

— Что на этот раз? — сухо спросил старший из братьев прямо над моим ухом.

— Сейчас лягу удобно и больше шевелиться не буду.

— Ну давай…

Я извиваюсь змеей, проползая глубже в капкан его рук. На секунду замираю, наслаждаясь тем, как идеально моя поясница вписывается в изгиб его бедра. Так еще теплее.

— А Матвей всегда так громко храпит? — Его храп эхом раздается по пещере.

— Всегда.

— А ты?

— Я не храплю. Я рычу, если мешают спать, — абсолютно серьезно отвечает он.

— Отлично, — выдыхаю с облегчением. Придвигаюсь к Даниле поближе, устраивая голову где-то между его плечом и шеей.

— Слушай, ты уже пять раз по моему члену задом проехала. Ты намекаешь на что-то?

Он спросил, а я молчу. Чувствую, как начинают гореть кончики ушей, щеки, шея. Жар ползет вниз, к ключицам.

В смысле намекаю? На что я могу намекать? О чем он вообще?

— Я? Нет, да. Нет, — несу чушь.

— Так да или нет? — уточняет Данила, а у меня и вовсе дар речи пропал. Сразу вспомнила его голое тело и аполлонский член. Кровь моментально отливает от лица и приливает куда-то значительно ниже, пульсируя в такт его пальцам.

— Н… н… нет.

— Ясно, — заключает Данила и чуть убирает руку. Раньше я была в его охапке, а теперь его ладонь прижата к моему животу. Горячая. Более того, она чуть напряглась, пальцы медленно сгибаются, захватывая край футболки. Большой палец начинает небыстрое, гипнотическое движение — вверх-вниз, чертя линию вдоль моего ребра.

Мужчина придвигается еще ближе, сокращая расстояние до предела, и я начинаю чувствовать тепло от его дыхания около шеи.

Закрываю глаза и расслабляюсь. Случайно, а может и нет, еще раз подвинула попу, как мужчина внезапно схватил меня за бедро. Зафиксировал и сам прижался.

Твердый член сквозь плотные штаны тычет мне прямо в зад, и я могу думать только об этом.

А еще о его мощном теле, что будто высечено из горного камня. Каждая линия, каждый изгиб подчинены только функции: защищать, держать, ломать преграды.

О горячей ладони, что внушает мне абсолютную безопасность и полное доверие. Об обжигающих губах, что только что прижались к моей коже на шее. Сначала это было едва ощутимое, почти целомудренное касание — проверка границ. Но потом Данила чуть прикусил кожу. Несильно, но достаточно чувствительно, чтобы оставить после себя желание.

— А-а-а, — выдыхаю стоном. Мое тело уже на пределе, а он меня даже не коснулся как следует.

Я чувствую каждую выпуклость его мышц, прижатую к моему позвоночнику. Чувствую своим копчиком, насколько он возбужден.

Мысли сплетаются в узелки, и я могу думать только о страхе, который сегодня меня почти поглотил. О надежде, когда я впервые увидела их. О желании, которое переполнило меня до верхов, когда я наблюдала за братьями.

Сильная рука ныряет под кофту. Он не гладит, не трогает, он берет свое. Будто имеет право. Но я ему позволяю делать это со мной. И, более того, я хочу, чтобы он делал это со мной.

Мужчина небрежно тянет мой топ вниз, освобождая грудь. Накрывает ее своими пальцами и сдавливает, сжимает. Его бедра начинают движение, и он елозит по моей попке, наращивая темп.

И снова я будто марионетка…

Данила просовывает под меня руку, чуть приподнимает и рывком стягивает мои штаны до колен, вместе со спортивными трусиками.

Громкий лязг ширинки, и в меня уже тычет его толстый горячий член, пугая размерами. Его обжигающая плоть проскальзывает между ножек и начинает тереться о складочки. Быстро, жестко, уверенно. Его ладонь накрывает мой лобок, палец подталкивает член в нужное направление, и за секунду Данила заполоняет собою все пространство во мне.

Член вошел в одно движение. Полностью, до основания. Так быстро, что я даже не осознала, лишь почувствовала давление и сильное распирание. Таких размеров достоинство я еще не принимала в себя, никогда.

Ноги начинают подергиваться и мышцы внутри сокращаться. Им непривычно, они натянуты до предела.

Мужчина не двигается какое-то время, дает мне привыкнуть к размеру, но в итоге начинает действовать. Сначала не быстро, подгоняя мое сопротивляющееся, слишком узкое тело под свои габариты. Я впиваюсь зубами в его плечо прямо через плотную кофту.

— Дыши, — выдыхает Данила мне в висок. Его голос вибрирует от напряжения, но звучит ровно. — Не сжимайся.

Легко сказать. Мое тело будто сплошной спазм, оно пытается защититься от вторжения такой мощи. Но я послушно глотаю воздух ртом, пытаясь расслабить мышцы бедер.

И в итоге он начинает двигаться.

Сначала — медленно. Потом быстрее. И каждое скольжение сопровождается влажным, неприлично громким звуком, который кажется оглушительным в тишине пещеры.

Он больше не сдерживается. Хищник вырвался на свободу. Ритм становится рваным, мощным, поршневым. Удары выбивают из легких воздух рывками. С каждым толчком он задевает ту самую точку глубоко внутри, от которой по нервам бежит ток, лишая воли и всякого стыда.

Его ладонь хватает меня за волосы, оттягивает голову назад, открывая доступ к шее, и он вбивается в меня так глубоко, что перед глазами темнеет. Мир схлопывается до размеров нашего общего дыхания и хлюпающих звуков кожи о кожу.

Данила хрипит. Стонет от кайфа, заглушая мое жалкое мычание. Я не в силах вынести то, что он делает. Как он это делает. Мне кажется, я готова отключиться в любую секунду.

Данила хватает меня, переворачивает на живот, не вынимая член, и садится сверху. В такой позе трения еще сильнее. Его рука давит на мою спину, и становится тяжело дышать. А может, и не от этого.

Может, от того, что это лучший секс в моей жизни. Во всех смыслах. Начиная с первобытной мужской красоты этого самца, заканчивая его огромным членом во мне.

Данила до боли сжимает мои бедра. Уверена, завтра там выступят синяки, но мне все равно. Я просто хочу, чтобы он не снижал темп. Не ускорял — ничего. Просто двигался так же ровно, методично, как гребаный отбойный молоток на сраной стройке.

И он движется…

Он натягивает меня на себя до самого основания, прижимая мои ягодицы к себе так плотно, что, кажется, мы вот-вот сломаем друг другу кости таза.

Раз, два и до основания. Три, четыре и снова до основания. Пять…

Мышцы живота скручивает тугим узлом. Воздух застревает в горле стеклянными осколками.

— Охренеть! — негромко взвизгиваю, уткнувшись лицом в спальник, и чувствую, как земля уходит из-под ног. Тело начинает неконтролируемо сокращаться, пульсирует и выматывает меня окончательно…

Это еще не конец дорогие. А пока можете разжечь огонь в комментариях или поставить "Нравится"

 

 

КРИЧИ ГРОМЧЕ. Глава 3

 

День третий

Сегодня я проснулась довольно резко. Быстро открыла глаза, и картинки, будто конфетти из хлопушки, одна за одной начали всплывать в моей голове. Сначала голые братья в своем импровизированном душе, а потом все то, что мы делали с Данилой в палатке.

Накидываю себе на лицо одеяло-спальник, будто этот дебильный жест спасет меня от воспоминаний.

Вот же черт! Как я могла вообще?..

Занялась сексом с незнакомым мужчиной. Со взрослым мужчиной. С… с…

И пусть он красив внешне. Пусть он такой хмурый, такой весь из себя броня, защита и мощь. Но он незнакомец. Да я же о нем совсем ничего не знаю! А вдруг…

Мы ведь даже не предохранялись. Вот же безмозглая идиотка, а еще врач называется. Секс с первым встречным, в антисанитарных условиях, без презика — полное безумие.

Убираю с лица одеяло и открываю палатку. В пещере никого. Почему?

Они же не ушли без меня?

Нет. Рюкзаки стоят на своих местах, вещи тоже. Значит, просто пошли провериться. Надеваю тапки и иду к выходу. Отгибаю край брезента, что служит нам дверью, и выглядываю наружу.

Матвей сидит неподалеку. Развалился на стуле и потягивает… Что он потягивает? Чай, наверное.

— Доброе утро, — говорю хриплым голосом и пытаюсь откашляться.

— О, проснулась лапуля. Как спалось? — вопрос задал и смотрит хитренькими глазами. Неужели он нас слышал вчера?

— Хорошо. А где Данила?

— Соскучилась? — снова спросил с ухмылкой, чем лишь подтвердил мои подозрения. Он что, и впрямь слышал нас? Господи, какой стыд…

— Хочу помыться. Можешь не заходить внутрь и брату сказать…

— Легко. Наслаждайся. Только горячую воду отключили. Ха-ха-ха, — шутит Матвей и сам же смеется над своей шуткой. Я же чисто из вежливости улыбнулась мужчине и вновь задернула брезент.

Ему смешно, а мне придется мыться в холодной воде. И как они вчера не отморозили свое достоинство.

Достоинство…

Черт подери, я снова думаю об их достоинстве. Прям перед глазами стоят и никак не отойдут в сторону.

А еще Данила. Боже, какой же он вчера был усердный. Только подумала, живот тут же в узел скрутило, в такой тугой.

Последний раз меня касался мужчина почти семь месяцев назад. Мой жених. И он был совсем не таким. Да он в подметки не годится спасателю. Илья чересчур нежный. Ему неизвестно слово «скорость» и «темп». А вот Данила…

Мать моя женщина…

Это не мужчина, это гребаная машина, состоящая из упругих мышц и тестостерона, который рвется на волю. И вчера он вырвался. Вырвался и довел меня до оргазма в считаные минуты. Такого со мной никогда не было. И, видимо, больше никогда и не будет.

Беру чистые вещи, маленькие бутылки геля 10в1 и к пещерному душу. Вода —лед. Пальцы свело еще на стадии чистки зубов. А дальше было экспресс-окупывание всего тела, быстрое одевание и мытье головы. Не знаю, насколько хорошо я помыла голову, но она, по крайней мере, теперь пахнет шампунем, а не костром и сыростью.

Когда я собиралась в этот поход, я была готова отказаться на целую неделю от всех благ. Была готова пользоваться только влажными салфетками и покорно смирилась с немытой головой. Но, после того что вчера было в палатке, мне хочется освежиться. Смыть грех, хотя я таковым и не считаю наше действие.

— Лапуль, ты закончила? — кричит снаружи Матвей.

— Да. Заходи! — кричу в ответ, и в пещеру вваливаются оба брата. Один за другим.

Мои щеки вспыхивают, как две сигнальные ракеты, когда я вижу глаза Данилы.

Он смотрит вполне себе обычно. Без намека на ехидство или что-то подобное. Совсем не подает вида.

А вот Матвей…

Его взгляд — тяжелый, требовательный, с тем самым превосходством опасного хищника. Его глаза медленно ползут по моей шее, задерживаются на ключицах и спускаются ниже. Я инстинктивно обхватываю себя руками за плечи, чтобы отгородиться.

Он все слышал. Слышал каждый мой сорванный вдох, каждую мольбу «тише», которая тонула в дыхании Данилы. Он точно слышал. Теперь у меня не осталось сомнений.

Данила же…

Господи, он просто включает газовую плитку. Его движения отточены до автоматизма: щелчок, синее пламя, шипение. Ни тени смущения. Да на его каменном лице вообще нет эмоций, кроме легкой сосредоточенности. Будто вчерашний взрыв тестостерона был чем-то абсолютно незначимым, рутиной.

Это злит меня и одновременно сводит с ума.

— Кофе будешь? — говорит мне старший из братьев, не поднимая глаз. Голос хриплый, но абсолютно ровный. Я киваю.

— Прижимай зад, лапуль, — приказывает Матвей, делая большой глоток из металлической кружки.

Я делаю шаг, второй, переступаю через рюкзак, запинаюсь и буквально падаю в объятия Матвея. Он прижимает меня к своему боку, даже кружку не расплескал. Вот это непоколебимость…

Горячий, огромный, пахнущий костром и чем-то хвойным. Его рука ложится мне на талию, а большой палец будто начинает поглаживать.

— Держи, — Данила протягивает мне железную кружку. Наши пальцы соприкасаются. Они у него шершавые и такие горячие. Ощущение, что я все еще чувствую, как он вчера хватал мои бедра этими самыми пальцами.

Я беру кружку, стараясь не коснуться его взглядом. Если наши глаза встретятся, я просто расплавлюсь прямо здесь, на этом самом складном походном стуле.

— Вкусно, — выдавливаю я, обжигая губы.

— Сахар нужен? — спрашивает Данила.

— Она сладенькая и без сахара, — усмехается Матвей, и его рука на моей талии сжимается чуть сильнее, откровенно притягивая меня плотнее.

Да, он все еще меня прижимает к себе, а я и не сопротивляюсь.

Почему?

Данила никак не реагирует на провокацию брата. Он берет свою порцию, делает глоток и начинает намазывать паштет на хлеб.

Мы завтракаем в оглушающей тишине. Каждый кусок застревает в горле. Я чувствую себя третьей лишней в их многолетнем симбиозе, этаким инородным телом, которое они решили использовать для развлечения во время затянувшегося похода.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Когда кружки опустели, Данила молча встал, собрал посуду и пошел проверять состояние тропы. Мы с Матвеем остались вдвоем, и меня это немного пугает.

— Пойдем выйдем на воздух, тут уже совсем нечем дышать, — предлагает мужчина, и я киваю в согласие.

Он хватает меня за руку и тащит к выходу. Я едва успеваю схватить свою кофту. Брезент отлетает в сторону, ослепляя нас полуденным солнцем. На миг я закрываю глаза и наслаждаюсь солнечными лучами, что согревают мое лицо. Куда подевалась вся хмурость неба?

Матвей тянет меня куда-то в сторону, на небольшую каменистую площадку, скрытую от основной тропы огромным валуном и зарослями. Как тут красиво. Очень красиво при дневном свете. Когда лил дождь, я и не заметила природу вокруг.

Но сейчас…

Матвей резко дергает меня за руку, и я буквально впечатываюсь в его здоровую грудь. Прижимаю ладони к грудной клетке и чувствую, как напряжены его мышцы. Боже, по этому телу можно и нужно изучать анатомию.

— Крепко тебе спалось сегодня, лапуль? — шепчет он снизу-вверх, а я почему-то не отвожу глаза в сторону. Смотрю смело. Ему интересно, как я спала? Отлично.

— Д-да. Может, мы…

— Иди сюда, — мягко приказывает он и присаживается на камень.

Я оказываюсь между ног мужчины, и теперь наши глаза на одном уровне.

Его ладонь ложится мне на бедро поверх тонкой ткани штанов. Медленно, с садистской неспешностью, которой позавидовал бы любой мануальный терапевт, он ведет руку вверх по моему бедру.

— Матвей… твой брат… — шепчу я, цепляясь пальцами за его запястье. Сил оттолкнуть этого медведя у меня нет. Адреналин после секса с Данилой все еще гуляет в крови диким коктейлем, и тело откликается на грубую ласку младшего брата мгновенным жаром внизу живота.

— Что брат? — ухмыляется Матвей, наклоняясь ниже. Его щетина царапает мою скулу. — Данила — мужик понятливый. Он сейчас кайфует от того, что наконец-то согрел тебя ночью. А вот мне грустно, доктор. Чем вы можете помочь пациенту?

Я не успеваю ответить. Его рот накрывает мой — жадно, требовательно, не так, как целовал Данила. Тот брат целовал уверенно, где-то бережно. Этот — пожирает. Зубы задевают нижнюю губу, язык бесцеремонно вторгается внутрь, исследуя пространство. Одной рукой он держит мое лицо, не давая отвернуться, другой начинает стягивать с меня штаны.

— Ты же врач, — бормочет он между поцелуями, прихватывая зубами нижнюю губу. — Должна знать, что грусть лечится радостью. Порадуй меня, лапуль.

Мое здравомыслие трещит по швам. Семь месяцев целибата, ледяной душ пять минут назад, вкус языка во рту — все это нахрен отключает мне мозг.

Я отвечаю на поцелуй отчаянно, неумело, вкладывая в него весь свой стыд и дикое, первобытное возбуждение. Мои ладони скользят под его плотную футболку, натыкаясь на литые мышцы шеи, спины.

Внезапно Матвей отстраняется. Глаза у него черные, расширенный зрачок почти полностью поглотил радужку. Мужчина встает, резко разворачивает меня спиной к себе и дергает вниз мои штаны вместе с мокрыми трусиками до самых щиколоток.

Ветер нежно проходится по моей попке, задувая прямо между ножек. Охлаждает пожар, что там бушует.

Матвей одним движением спускает свои штаны, освобождая тяжелый, горячий член, который уже смотрит багровой головкой вверх. Никакой нежности. Никакой подготовки. Он просто разводит мои бедра, прижимается и грубо входит сзади.

Зной снаружи и невыносимый жар внутри создают чудовищный контраст. Я вскрикиваю, но сухой воздух тут же запечатывает крик, превращая его в жалкий стон.

— Спокойно, доктор, я знаю, что делаю, — рычит Матвей, начиная двигаться. Ритм рваный, быстрый, лишенный всякой жалости.

Упираюсь руками в огромный камень, и мне кажется, он нагревается под моими ладонями.

Каждый толчок выбивает из головы остатки мыслей. Фразы «врачебная этика» и «санитарные нормы» выветриваются с этим легким дуновением.

Остается только ладонь Матвея, зажимающая мне рот, когда я начинаю всхлипывать от острого, запретного удовольствия. Матвей ускоряется. Кажется, он пытается выбить из меня душу, но я только этого и желаю. Не шевелюсь, лишь дергаюсь от его толчков, сильнее напрягая ноги.

Руки дрожат, ноги тоже, и пламя внизу живота разгорается с новой силой. Где-то, остатком здравого смысла, я понимаю, что еще вот-вот и я снова…

— Кричи громче, лапуль… — хрипит Матвей, жадно глотая воздух.

А я и кричу. Слышу, как эта природа, скала эхом разносят мой голос по местности.

Чуть напрягаюсь, будто вытягиваю удовольствие из мужчины и себе забираю. Хочу все, без остатка.

Матвей чувствует меня, мое состояние. Он вгоняет свой член до основания, и я получаю разрядку, которая буквально сбрасывает меня с высоты Эльбруса, и я лечу вниз с невероятной скоростью.

Пару секунд спустя Матвей резко вынимает свой член, притягивает меня одной рукой, крепко сжав. Он дышит мне в макушку, пару раз дергает за влажный орган и громко, ревом дикого зверя кончает прямо на камень, что был мне опорой.

Не успела я перевести дыхание, как тут сзади, со стороны входа в пещеру, послышался хруст. Оглядываюсь на звук. На площадку выходит Данила. Он окинул быстрым взглядом открывшуюся картину: меня, стоящую перед Матвеем со спущенными штанами, и брата с такими же спущенными штанами. Ни один мускул на его лице не дрогнул.

— Северный склон просох, — спокойно говорит Данила. Гроза на восток ушла, по рации передали. Завтра выходим.

— Понял, — отвечает Матвей, не двигаясь.

Я же натягиваю штаны трясущимися руками, стараясь не смотреть в сторону Данилы.

Стыд накатил удушливой волной. Куда более невыносимой, чем только что пережитый оргазм. Это не просто смущение от того, что меня застали врасплох. Это какой-то животный ужас от осознания реальности.

Данила спокойно скрывается в пещере. Он повел себя так равнодушно, будто я не я стояла с голой жопой, только что спрыгнув с члена его родного брата. Будто мы просто обсудили прогноз погоды.

Матвей тяжело выдыхает мне в затылок. Его горячее дыхание контрастирует с прохладным вечерним бризом, который начинает спускаться в ущелье.

— Что стоим? — спрашивает Матвей, хлопая меня по ягодице. — Иди собирай дрова, лапуля.

***

Костер трещит ровно и уютно. Мы сидим втроем вокруг маленького пламени, которое жадно пожирает сухие ветки. Солнце окончательно село за острые пики хребта, принеся прохладу и сырость. Я грызу походный хлеб с тушенкой, старательно глядя исключительно в огонь.

Сегодняшний день был крайне странным. Парни ушли часа на четыре, бродили где-то. Я же старалась не покидать пределы пещеры. Так и томилась в океане своего смущения и стыда.

Единственное, что меня поддерживало, это то, что сегодняшний вечер и ночь — последний раз, когда я вижу братьев. Завтра они отведут меня к зоне высадки вертолета, и я их больше никогда не увижу. И слава богу. Я и так уже достаточно начудила.

Искоса смотрю на Данилу. Он сидит с другой стороны огня, максимально далеко от меня, словно между нами выросла невидимая стена из толстого стекла.

Матвей, напротив, как всегда весел и беззаботен. Он развалился на стуле, вытянув свои длинные ноги почти в самый центр пламени, расстегнул штормовку и теперь задумчиво крутит в пальцах фляжку с коньяком.

— А мелкий-то мой сейчас, поди, по девкам таскается, — неожиданно говорит он, ни к кому конкретно не обращаясь. Голос у него становится мягче, глубже. — Восемнадцать лет исполнилось. Весь в меня пошел, зараза. Только ростом повыше будет.

Мы с Данилой синхронно поднимаем глаза. Для меня это откровение звучит как гром среди ясного неба. Женатый мужик? С сыном?

— Чего уставились, лапуль? — ухмыляется Матвей, заметив мое замешательство.

— Ты женат? — выдавливаю из себя еле слышно.

— Ха, не. Бывшая. Хорошая баба, правильная, устала ждать. Когда я дома — ей надо внимания. А когда сезон… — он машет рукой в темноту ущелья. — В общем, алименты платил исправно, пацана с собой берем иногда, прогуляться. А так звонит, когда денег надо. Кидаю.

Он делает большой глоток и протягивает фляжку брату. Данила берет ее, но пить не торопится.

— Мы живем одним днем, Алиса, — вдруг говорит он, впервые за вечер подавая голос. Он смотрит прямо в огонь, и оранжевые блики пляшут в его темных глазах. — Не наше желание, просто наша работа… Трудно что-то планировать, когда сегодня ты в горах, а завтра лезешь в ущелье, не зная, вытащат тебя или это твоя будущая могила.

Он переводит тяжелый взгляд на меня. От этого взгляда снова слабеют колени, хотя я сижу на стуле, основательно так.

— Поэтому нет никаких жен. Нет постоянных отношений. Женщина хочет стабильности, гнезда, уверенности, что в субботу вы пойдете в магазин за продуктами. А какая стабильность может быть со мной? Или с ним? — Данила едва заметно кивает на Матвея и делает глоток коньяка. Даже не морщится. Пойло то крепкое.

Матвей громко хмыкает, принимая фляжку обратно.

— Золотые слова, братишка. Так что бери от жизни все, пока есть, лапуль. Ты вон тоже думала, наверное: институт, красный диплом, Илюша с цветами, свадьба в усадьбе, ипотека. А Илья твой раз — и свалил. Так чего тогда заморачиваться? Будет еще хорошо. Жизнь слишком короткая, чтобы тратить ее на херню всякую. Выпей лучше.

Он протягивает мне фляжку. Коньяк обжигает горло, проваливается горячим комком в желудок и мгновенно ударяет в голову.

— Спать, — командует Данила, поднимаясь. — Завтра выходим в пять утра.

— Кто проспит — догоняет сам, — снова шутит Матвей, и на этот раз я хихикаю от смеха. Шутка удалась.

Парни гасят костер. Темнота обрушивается резко. Я иду к палатке и…

Братья идут за мной. Матвей по пути хватает спальник и к моей палатке. Обходит меня, закидывает спальник внутрь и:

— Давай, доктор, ложись посредине. — Матвей бесцеремонно хлопает ладонью по моему спальнику. — Будем тебя греть…

Мысли скорым поездом проносятся в голове. Что мне ответить? А главное, как поступить?

Не успеваю подумать, сзади меня хватает горячая рука Данилы и буквально засовывает в палатку.

Матвей устраивается с одной стороны, лицом ко мне. Я лежу на спине, чувствуя, как бешено колотится сердце где-то в горле. Данила лезет последним. Ложится рядом и тоже поворачивается ко мне лицом. Жар от их тел тут же обволакивает меня с двух сторон, создавая плотный, влажный вакуум. Воздуха не хватает.

И темнота…

Теснота прижимает меня к Даниле, поворачиваюсь. Моя грудь упирается в его предплечье, бедра соприкасаются сквозь ткань одежды. Он лежит на боку и просто дышит. Я чувствую каждую его ресницу, когда он опускает голову чуть ниже, касаясь носом моих волос.

Сзади начинается движение. Матвей явно устраивается поудобнее на жестком спальнике. Его огромная рука по-хозяйски падает на мою талию, притягивая мою спину плотно к его груди. Я оказываюсь зажата между двумя монолитными плитами. Твердая сталь пресса Данилы впереди и горячая каменная масса мышц Матвея сзади.

— Удобно? — шепчет Матвей мне в самое ухо. Его щетина царапает мочку. Вторая его рука, тяжелая и уверенная, скользит с талии вниз, накрывая мой живот. Я могу только судорожно кивнуть, хоть они этого и не видят. Фонарь далеко, да и светит он слишком тускло.

Пальцы Данилы находят мои. Он не сжимает их, просто переплетает наши руки. Это выглядит почти невинно, если не брать во внимание твердый бугор его возбуждения, упирающийся мне точно в бедро.

Матвей, видимо, замечает мое окаменевшее напряжение. Его губы касаются шеи сзади. Медленно, влажно, оставляя горячий след.

— Расслабься, лапуль, — выдыхает он. — Мы тебя не съедаем. Пока что. — Снова ухмыляется мужчина, а я и не обижаюсь.

Я буду скучать по его тупым и пошлым шуточкам, я к ним уже привыкла.

Его ладонь на моем животе начинает медленное движение. Вверх, задевая ребра, затем вниз, ныряя под резинку спортивных трусов. Пальцы впиваются в кожу над лобком, жестко удерживая меня на месте, пока Данила впереди наклоняется ниже. Его рот накрывает мой. Мягко, изучающе, пробуя на вкус остатки коньяка и сладковатого бальзама для губ.

Я зажата. Распята между ними. Впереди — требовательные губы и язык Данилы, сбивающий мое дыхание. Сзади — тяжелое тело Матвея, чья рука уверенно спускается между ножек, раздвигая их, и движется все ниже, туда, где трусики предательски намокли от одного только осознания происходящего.

— Хорошая девочка, — бормочет он, и его средний палец проскальзывает между складочек. Размазывает желание играючи, быстро.

Палец Матвея находит то, что искал, слегка надавливая на возбужденный клитор круговыми движениями. Настолько медленно, издевательски нежно, что хочется взвыть. В палатке становится жарко до одури. Воздух пахнет сыростью, мужским потом и моей собственной похотью, которая сейчас, кажется, окончательно поглотила мой разум.

— Вот так, — одобрительно рычит Матвей, когда я непроизвольно выгибаюсь ему навстречу, насаживаясь на его палец.

Матвей больше не играет в нежность. Он понял, что я перестала сопротивляться, и становится собой. Первобытным, наглым, небрежным. Он бесцеремонно стаскивает мои штаны вместе с бельем одним рывком. Холодный ночной воздух ударяет по горячей плоти, вызывая легкую дрожь.

Впереди Данила отрывается от моих губ. Одним резким движением он расстегивает молнию на моей кофе. Я сама помогаю стянуть с меня бесполезную тряпку. Мужчины одновременно освобождают меня от футболки и спортивного топа. Пара быстрых рывков, и теперь я зажата между двумя обнаженными телами красавцев-мужчин, чей жар обжигает.

Я зажата между ними, как начинка в сэндвиче, который вот-вот разорвет пополам. Твердая сталь пресса Данилы давит на меня спереди. Раскаленная плита груди и живота Матвея придавливает мою спину. Он огромен. Он весит целую тонну. И, кажется, они меня раздавят.

— Ты слишком громко думаешь, доктор, — хрипло говорит Данила, накрывая мои соски поочередно своими губами. Он всасывает плоть, прикусывает внутри рта и снова всасывает. — У тебя сейчас мозг закипит от мыслей. Выключай его нахер…

Мужчины касаются меня одновременно. Один спереди, исследуя каждый сантиметр кожи, другой сзади, смело орудуя у меня между ног. От этого давления внизу живота скручивается тугой стальной узел.

Данила поднимается выше, нависая надо мной. В полумраке палатки его глаза кажутся абсолютно черными, бездонными. Он берет мое лицо в ладони с двух сторон, обездвиживая.

— Смотри на меня, — приказывает он тихо, властно. Я смотрю. — Ноги шире, — командует Данила и сам помогает мне, грубо разводя мои бедра.

Головка члена Данилы упирается в меня настойчиво, требовательно потираясь о вход. Никакой подготовки, никакой жалости, просто констатация факта. Он входит сразу наполовину. Толстый, горячий, растягивающий.

Данила начинает двигаться. Медленно, тягуче, выходя почти полностью и тут же вбиваясь обратно до основания. Каждый толчок заставляет меня подаваться вперед.

Матвей отстраняется, встает на колени, берет меня за голову. Он не приказывает, не умоляет, просто говорит негромко:

— Открой рот, лапуль.

И я делаю это. Распахиваю губы и солоноватый, огромный член тут же заполняет мой рот.

Воздуха не хватает. Перед глазами плывут черные точки.

— Дыши, лапуль, — хрипло выдыхает Матвей, на секунду освобождая мой рот, и снова заполняет его до самой глотки. Не настаивает, двигается небыстро. Но я ничего и не делаю. Его член так велик, что я губами пошевелить не могу, кожа натянута, скулы сводит от сильного давления. Я могу лишь касаться его языком, когда он проезжает по нему, вбиваясь все глубже.

Через секунду братья входят в идеальный, пугающий резонанс. Вперед-назад. Толчок Матвея совпадает с движением бедер Данилы. Они трахают меня синхронно, превращая мое тело в живой прибор для получения удовольствия. Меня имеют два спасателя посреди гор, и я теку от этого так, что залила весь спальник.

Мои руки мечутся между ними. Левой я впиваюсь в мокрые от пота мышцы живота Данилы, чувствуя, как они каменеют при каждом движении. Правой я держусь за основание члена Матвея, чуть сжимая его.

Ритм нарастает. Матвей больше не сдерживается. Хватка на моем горле становится жестче, фиксируя голову, а его бедра начинают вбиваться в мой рот мощными, размеренными ударами.

Данила вновь ускоряется, выжимая свой темп до предела. Касается клитора, и это прикосновение становится последней каплей. Мозг отключается. Меня скручивает судорогой. Дикой, неконтролируемой. Мышцы влагалища сокращаются в спазме, намертво зажимая внутри себя член Данилы.

— Кричи громче, — рычит мне Матвей, и я кричу во весь голос. Это чистейшее безумие.

Первым сдается Данила, не выдержав моих сокращений. Он делает еще несколько рваных, резких движений, и из его горла вырывается глухой, звериный рев. Поток обжигающей спермы заливает весь мой живот.

Матвей делает еще два быстрых движения бедрами навстречу моему языку и кончает следом. Резко вынимает член, и его семя смешивается с вязкой лужей, оставленной братом на моем животе.

И вот мы просто лежим втроем в палатке — три чужих человека, связанных самым грязным и честным секретом этих гор.

 

 

КРИЧИ ГРОМЧЕ. Глава 4

 

День четвертый

В пять утра горы Кавказа уже не спят, и мы вместе с ними. Воздух настолько холодный и разреженный, что каждый вдох обжигает легкие. Я вылезаю из палатки последней. Внутри осталось тепло трех тел и влажный запах секса. Братья собраны.

Данила молча протягивает мне кружку с дымящимся чаем. Мы пьем обжигающую жидкость без слов. Говорить не о чем.

Ярость вчерашнего желания сменилась звенящей пустотой.

Мы идем…

Матвей идет первым. Он периодически оглядывается, проверяя темп, и когда наши взгляды встречаются, он подмигивает, напоминая о ночи. Данила и вовсе молчит и не смотрит.

— Ну что, лапуль, будем прощаться, — говорит Матвей, когда мы оказываемся на месте. Вертолет уже прилетел и ждет меня.

— Угу, — заключаю я неуверенно. Грусть будто обволакивает меня изнутри.

— То, что было в горах, — остается в горах, лапуль. Не теряйся больше, — подмигивает Матвей и сгребает меня в охапку. Сжимает сильно, чуть приподняв в воздухе, и ставит на место.

Я оборачиваюсь и подхожу к Даниле. Глаза его хмурые, печальные, смотрят грубо. Тяну руки к его шее и прижимаюсь. Мужчина нежно, почти не касаясь, обнимает меня за талию и целует в щеку.

Я хочу сказать многое. Хочу извиниться за то, что была такой дурой и отбилась от группы. Хочу спросить, увидимся ли мы когда-нибудь. Хочу попросить номер телефона…

Но не делаю этого. Матвей верно сказал: «Что было в горах — остается в горах».

Их силуэты становятся меньше, когда вертолет поднимается вверх. Земля проваливается вниз. Слеза стекает по моей щеке, и я смахиваю ее пальцами.

Наверное, я никогда не забуду этих двоих мужчин, которые спасли меня, накормили, согрели и трахнули так, что неделю будет сводить мышцы пресса.

У этой истории есть проддолжение)) Переходите по ссылке:

Отмена свадьбы за два дня до торжества — отличный повод собрать рюкзак и сбежать на Кавказ. План был идеальным: горы, адреналин и компания таких же туристов-любителей.

Что могло пойти не так?

Я отбилась от группы, потеряла тропу и надежду. А потом в темноте появились они. Два брата, которые спасли меня.

— Давай, доктор, ложись посредине. — Матвей бесцеремонно хлопает ладонью по моему спальнику. — Будем тебя греть…

Не успеваю подумать, сзади меня хватает горячая рука Данилы и буквально засовывает в палатку.

— Расслабься, лапуль, — выдыхает Матвей мне в затылок. — Мы тебя не съедаем. Пока что…

То, что было в горах, должно было там и остаться. Так я думала, пока эти двое не оказались на пороге моей московской квартиры.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

 

 

«КАРМАННИЦА» И ПОДПОЛКОВНИК - Глава 1

 

(Повествование от главных героев)

Юля:

Сегодняшний день обещал быть жирным. Во всех смыслах. Не просто удачным, а именно жирным, сочным куском.

В Питере стартанул форум «Наука и Инновации», и это не какая-нибудь региональная сходка для нищебродов с плакатами, а лакомый кусочек для таких, как я. Ну почти для таких…

На форум съезжается куча народа. И это не только батаны-задроты, но и очень эксклюзивные экземпляры. Фармагиганты шныряют по этажам, хищно принюхиваясь к чужим патентам. Инвесторы высматривают новые игрушки для своих миллионов. А среди этих лысеющих пузатых кошельков попадаются весьма любопытные представители…

Ботаны, опять же…

Это с виду он неприметный мальчишка тридцати лет, в линзах и полосатой рубашке, а на деле все куда интереснее. У этого ботана может быть «золотой» папочка или милфа, которая пропихнула своего задротика прямиком в высшую лигу на драгоценном блюде. В общем, этот форум — нечто. В одном месте такие разные и такие «вкусные» особи.

Кстати, о месте…

Три года назад в Санкт-Петербурге начали строить масштабный проект. Не буду вдаваться в подробности, думаю, вам это неинтересно. Но скажу одно: здание, в котором я сейчас нахожусь, — это будущее. Будущее, которое уже наступило и брезгливо смотрит на нас сверху вниз.

Умный, сука, дом. Да только этот самый домик — в восемьдесят этажей. Карл фон Дрез, создавший прототип велосипеда, перевернулся бы в гробу от зависти, увидев, до чего додумался человек.

Это здание напичкано наворотами от и до. Начиная с парковки. Камеры везде, абсолютно. Слепых зон почти нет. Автоматизированная парковка по спецпропускам — ну это пока, на период огромного стока людей. Первый этаж — чисто административный. Ресепшионист — что-то типа нашего доброго и любимого консьержа в юбке-карандаше, которая трещит по швам, с сиськами не менее второго размера и пухлыми нюдовыми губами.

Тут рестораны, где бокал вина стоит как моя почка, тренажерный зал, бассейн цвета сапфира и конференц-зал размером с футбольное поле.

И посреди всего этого великолепия — я.

Я готовилась к этому событию…

Сколько?

Полгода. Полгода жизни ушло на подробное изучение всех приезжающих делегаций, всех сопровождающих, всех организаторов. Да я даже поименно знаю всех местных ментов из УМВД, что были направлены на этот объект. Я подготовлена на все сто, а значит, непредвиденных обстоятельств не должно быть. Их физически не могло случиться.

Так я думала. Ха, наивная дура. Всегда нужно иметь план Б, В и Г на всякий случай. И у меня они были, но судьба разыграла джокера и пошел весь наш план по тому самому месту…

Сегодня утром я встала с отличным настроением. Макияж чуть ярче обычного, оформила губы красной помадой. Но не той, что искрит и отдает похабщиной, а благородным красным, может, немного винным оттенком. Надела красивое черное белье — чисто для поднятия самооценки, которая у меня и так в небесах. Короткая юбка и пиджак. Волосы собрала в элегантный пучок на макушке, а на руку повесила большую дамскую сумочку.

«Документы, телефон, пропуск на форум…» — перечислила перед выходом из машины. Подмигнула своему отражению в зеркало заднего вида и полетела на работу.

— Ты опоздала, крошка, — Гарик встречает меня у служебного входа, нервно теребя свой бейдж. Пальцы у него короткие, волосатые, вечно влажные.

— Пробки…

— Раньше нужно было выезжать. Морду ты успела накрасить, — фыркает, а потом как ни в чем не бывало улыбается всем подряд. Контраст тошнотворный.

«Как же ты меня достал, урод. Последний день, и мы с тобой больше никогда не увидимся», — произношу в своей голове и поворачиваюсь к мужчине.

— Гарик, ну не ругайся. Ты что такой напряженный? С Лилькой, что ли, разосрался опять?

— Да пошла она, сука… все мозги мне уже отымела. Я ее вчера послал на хер.

— Помиритесь, — поддерживаю самый тупой разговор в моей жизни. Любой разговор с Гариком — это спуск в выгребную яму.

Хотя он и сам — дно. Бывший зэк и бандит, каких поискать. И он совсем не из тех, кто ездит на дорогой тачке, окруженный охраной. Он больше конченый бандит, которому разок фартануло. Как бы там ни было, голова у него иногда да соображает. Это он придумал план, как наживаться на подобных мероприятиях. Собрал группу щипачей, девочек, что уже не годятся в эскорт, и громил, которые умеют угрожать и выбивать деньги. Я привела к нам Серегу-техника, и теперь мы почти группировка. И нам пора как следует поживиться…

— Может, я не хочу. — Его вонючее дыхание касается моего уха. — Может, я тебе присунуть хочу, ты как? — Смотрит на меня Гарик, а я улыбаюсь ему в ответ. Блевать тянет от его рожи, но я подыгрываю ублюдку.

— После дела, сладкий. Сначала работа, потом бонусы.

— Может, нахер дело? Пошли в сортир, пять минут делов.

— Угомонись. Все, я пошла. Вон у того пузатого в заднем кармане лежит толстый лопатник…

Гарик сглатывает слюну, облизывая свои мерзкие губы.

— Вот смотрю на тебя, Юлька, и встает сразу. Ты та еще сучка. А как глаза горят, когда видишь олуха пузатого. Кайф. Все, иди, набери как можно больше бумажников.

Тут же подмигиваю Гарику и ухожу прочь.

Выпить бы сейчас чего-нибудь, да покрепче, но не время. Запру дверь на оба замка. Наберу ванную до краев, высыплю туда соль с запахом морского бриза. И раздавлю бутылочку ледяного белого сухого. В одну каску. Заслужила.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

 

 

«КАРМАННИЦА» и ПОДПОЛКОВНИК – Глава 2

 

Вадим Федорович:

Я стою с этим дурацким бокалом ослиной мочи, которое стоит, как моя квартальная премия в Москве, и чувствую себя конченым идиотом. Шампанское кислое, пузырится, отдавая в нос, и совершенно не вставляет. А мне это сейчас физически необходимо. Да и держать в руке что-то надо, иначе я кому-нибудь врежу. А я не при исполнении, и агрессия может иметь херовые последствия.

Форум этот — балаган для богатых придурков. И моя Алинка где-то трясется у своего стенда. Представляет свой любимый исследовательский институт. Умная девка растет, вся в покойницу-мать, только характер мой. Если что-то втемяшит себе в башку, хрен выбьешь. Попросила прийти, поддержать, а я опоздал, кажется. Обещал быть к одиннадцати. Уже почти полдень.

А все потому, что башка другим под завязку забита. Главное для меня — это отмазаться от этого мудака-полковника…

Я перевелся из Москвы в Питер полгода назад. Думал, поближе к дочери буду, да и город красивый, продышаться после последней командировки.

А тут сидит оно.

Полковник, мать его, Сурков. Новый начальник управления. Сука такая. Лощеный, зубы фарфоровые, улыбается так, будто только что выиграл в лотерею. И ведь, падла, сразу учуял во мне конкурента. Хочет сбагрить на меня наркоотдел. Весь, целиком. Думает, я лох столичный, да только он не на того напал.

Ага, щас прям. Разбежался. Я двадцать лет землю топтал. У меня половина старых шрамов — от заточек барыг. Даже два пулевых успел словить. Я знаю, как «баранов» выслеживать, как наживку забрасывать, как колоть бывалых…

Наркоотдел…

Это же болото. Тоска зеленая. Сидеть в кабинете, перекладывать бумажки, слушать, как молодые лейтенанты дрочат на статистику раскрываемости, пока реальные курьеры работают через закладки. Там нет работы. Там есть имитация бурной деятельности. Дно. И Сурков это знает. Он хочет убрать волкодава с глаз долой, посадить в золотую клетку и заставить жрать комбикорм.

— Вадим Федорович, ты бы впрягся, — говорил он мне вчера, дыша в лицо перегаром от дорогущего коньяка. — Ты же матерый опер. Наведи там порядок.

Матерый…

Да, я старый. Мне сорок семь, левое колено скрипит к дождю, а печень помнит все новогодние корпоративы московской управы за последние десять лет. Порядок он хочет… Хер ему в ухо, а не порядок.

Пиджак, падла, душит, галстук давит на кадык. Ненавижу эту гражданскую одежду. Ощущение, что я в сраной клетке, без отверстия для кислорода… Толпа густеет. Какой-то жирный хряк в костюме за полмиллиона вещает со сцены про инновации в квантовой физике. Кому ты впариваешь эту дичь, мальчик? Тут половина зала либо пилит бюджет, либо ищет, кого бы развести.

И вдруг сквозь всю эту тупоголовую толпу я вижу ее. Она плывет через наглаженные пиджаки. Не идет, а именно плывет. Блядская грация пантеры, которая высматривает антилопу, да пожирнее. Короткая юбка открывает ноги, от которых пересыхает в горле даже у такого старого пса, как я. Черный пиджак расстегнут. Волосы собраны в пучок, открывают длинную, беззащитную шею. На этой шее хочется затягивать удавку. Медленно. Красная помада. Взгляд сканирует карманы.

Мозг щелкает быстрее, чем предохранитель только что почищенного ствола. Тело делает шаг вперед, забыв про больное колено. Профессиональный инстинкт — штука неизлечимая.

Я видел тысячи таких фокусов. Она не просто красивая девочка, которой повезло с генетикой. Она — инструмент. Отмычка.

Вот она сокращает дистанцию до какого-то лысеющего паренька. Он весь такой важный, очки съехали на кончик носа, увлеченно тычет пальцем в дорогущий планшет. И начинается магия…

Классика жанра. Правило трех секунд. Отвлечение внимания. Ее правая рука ныряет мужику за спину. Одно движение — такое легкое, текучее. Лопатник тяжелый, кожаный, уже у нее. Она не прячет его в сумку. Она прижимает его локтем к ребрам, чуть горбится, делая вид, что потеряла равновесие, и уплывает дальше. Растворяется в потоке людей.

Картина маслом…

Парнишка еще долго будет хлопать себя по карманам. Потом начнется легкая паника. Потом он попрется к охране. Только заяву у него никто не примет, потому что форум федерального значения, здесь ФСО пасется и местное УМВД, скандал никому не нужен. Мужик посмотрит на охрану, охрана разведет руками. А красотка уже спустится на парковку, сядет в такси и откроет свою добычу. Сколько там? Десять тысяч? Двадцать? Часы?

Сучка работает чисто. Высший пилотаж. Не ширпотреб с Казанского вокзала, который заговаривает зубы. Это хищница. А во мне постепенно просыпается тот самый майор из прошлого, который жил засадами и погоней. Адреналин бьет в голову покруче шампанского.

Беру еще один бокал кислой мочи. Теперь он служит мне прикрытием. Я просто скучающий посетитель, который решил промочить горло. Делаю глоток и начинаю преследование. Держусь метрах в десяти, идеально выдерживаю темп толпы. Если обернется — увидит уставшего мужика. Ничего примечательного.

И тут красавица меняет траекторию. Заходит в зону отдыха, где стоят мягкие кресла и бар для посетителей. Цель ясна — поживиться теми, кто присел отдохнуть.

Подхожу к барной стойке. Спиной к ней. Заказываю минералку. Чувствую ее затылком. Жарит, как печка. Девочка нервничает. Не сильно, но пульс у нее точно учащенный. Опытный карманник всегда немного на взводе первые пятнадцать минут после дела. А она девка опытная, по движениям вижу и по лицу…

Она берет себе кофе. Стоит, медленно помешивает сахар длинной ложечкой. Демонстрирует запястье. Дорогие часики. Явно не из лопатника того чудака. Значит, работает давно, клиентура стабильная.

Пора заканчивать этот балет. Я допиваю воду, ставлю стакан и разворачиваюсь. Делаю два шага вправо, намеренно смещаю центр тяжести на левую ногу, словно оступился на блестящем полу. Мой правый локоть описывает широкую дугу. Столкновение получается смачным. Прямо в грудь мне вошла девочка. А кофе свой на себя опрокинула, прямо в декольте залила. Надеюсь, не обожгла свои прелести.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Ох, твою мать! Прошу прощения, ради бога! — голос у меня звучит пьяновато-растерянно. — Девушка, вы не обожглись?

Она вскидывает на меня глаза. Секундное замешательство. Идеальная актерская игра. Губы дрожат, ресницы хлопают.

— Ой! Вы посмотрите, что наделали! Это же кошмар! Что теперь делать?!

В нос бьет запах дорогого цветочного парфюма и легкий, едва уловимый аромат адреналина. Руки картинно взлетают к груди. Левая сжимает мокрую ткань, правая тянется к сумочке. Только вот правую руку я перехватываю. Моя ладонь, сухая и жесткая, смыкается на ее предплечье чуть выше локтя. Пальцы входят глубоко в мышцу. Захват профессиональный, стальной. Дернется — сустав вылетит.

— Тихо, красавица, — шепчу я ей прямо в ухо, закрывая наши фигуры корпусом от взглядов остальной толпы. Лицо мое тут же меняется. Исчезает растерянный олень, появляется бетонная маска опера. Глаза холодные, зрачки плавят ее насквозь. — Ручонки расслабила. Быстро.

— Я вас не понимаю… Вы о чем? Мне больно! — Пытается вырваться. Тело напряжено, готова бежать. Но понимает, что шансов против туши весом под сто килограммов у нее ноль.

— Очкарик с планшетом, лопатник…

Она замирает. Зрачки расширяются. Поняла, что попала не на случайного лоха. Оценивает форму моих плеч, посадку головы. Понимает, что форма гражданская, но повадки — волчьи. Секунда слабости проходит. Ее губы растягиваются в наглой усмешке.

— Мужчина, вам плохо? Перебрали игристого? Какой такой лопатник?

Ах ты маленькая дрянь. Ресницами хлоп-хлоп, но на меня такое не действует. Я не зеленый капитан краля, я повидал столько, что эти красные губы, расстегнутая блузка и милый взгляд хрен прошибут мою броню.

Левой рукой лезу во внутренний карман ее пиджака. Она дергается, шипит от боли в захваченной руке, но достать ничего не успевает. Подцепляю пальцами плотный картон. Пропуск на форум. Фото серьезное, взгляд дерзкий.

«Юлия Степанова».

Второй заход. Сумочка. Расстегиваю молнию одним движением. Внутри — пудреница, помада, пачка тонких сигарет. И пухлый кожаный прямоугольник. Достаю. Тяжелый. Открываю. Кредитки на имя Маргариты Павловны, стопка купюр. Около сорока тысяч. Показываю ей раскрытый кошелек.

— Ай-яй-яй. Как некрасиво. Дамочка, а пойдемте-ка прогуляемся. Нам нужно с вами серьезно поговорить.

— Вы все не так поняли…

Крепче сжимаю ее локоть. Свободной рукой достаю из кармана свой телефон, демонстративно включая запись диктофона и направляя микрофон в ее сторону.

— Итак, гражданка…

— Ладно-ладно! — она сдается. Игра окончена. Морщится, понимая, что обложалась по полной программе. — Хорошо, пусти. Я все верну.

— Поздно пить боржоми, солнце, почки отказали.

Я не отпускаю ее. И не думаю даже об этом. Она попала и поедет со мной в ближайший отдел…

Веду сквозь редеющую толпу к лифтовому холлу. Нажимаю кнопку вызова. Створки разъезжаются. Заталкиваю ее внутрь первой, небрежно. Мне некогда с ней сюсюкаться, мне к дочке надо. Но и красотка наказания не избежит. Слишком умело она свое дельце прокручивала, а значит, давно в этом варится. Может, она в розыске, надо б пробить…

Вхожу следом в кабину, тесновата для меня. Сюда я поднимался на просторном лифте.

Загораживаю собой выход и нажимаю кнопку «1».

Лифт бесшумно ползет вниз. Юлька эта, если она и впрямь Юлька, прикусывает губу, немного размазывая помаду. Не нервничает сучка, даже слова не говорит, не вырывалась. Ничего. Покорно пошла и сейчас прихорашивается. Глядя в зеркало в кабине лифта.

Почему?

И только я задал этот вопрос, как свет в лифте пару раз дернулся, а потом и вовсе погас. Кабина резко тормознула, и красотка прям в меня вошла, жопой своей в мою ширинку воткнулась, когда стала назад падать. Но я поймал, подхватил вовремя.

Табло лифта погасло, и включился странный красный свет. Аварийный. Теперь кабина стала напоминать мне шарм дешевого борделя в Таганроге. В котором я… Да неважно.

Из динамика под потолком раздался безжизненный голос искусственного интеллекта здания, которое только что превратилось в груду мертвого железа:

«Внимание, уважаемые посетители. Произошел критический сбой энергосистемы. Здание перешло в режим консервации. Все системы безопасности отключены. Всем посетителям и персоналу просьбы срочно эвакуироваться через пожарные лестницы. Сохраняйте спокойствие и медленно двигайтесь к выходу».

— Твою мать! — выдыхаю прямо Юльке в макушку, все еще сжимая ее хрупкое тельце в своих руках.

 

 

«КАРМАННИЦА» и ПОДПОЛКОВНИК – Глава 3

 

Юля:

Мое главное правило гласит: «Ври до конца». До самого дна. Даже если тебя взяли за жопу так, что кожа белеет, даже если стальные клешни смыкаются на твоей талии, как сейчас — правду говорить нельзя. Правда — это билет в один конец до КПЗ с видом на промзону и «ласковые» беседы с операми.

Да и этому красавчику, что стоит позади меня, правда нахер не сдалась. Уверена, ему подавай что-нибудь сладенькое.

Раздался оглушительный металлический скрежет где-то над головой, и кабина лифта, в которой мы стоим, дернулась вверх. Меня швырнуло чуть вбок, прямо на широкую грудь мужчины, и его хватка на моей талии стала просто адской.

Я видела его бейдж краем глаза. Вадим Федорович…

Лицо волчье, но породистое. Морщины у глаз глубокие — такие бывают от прищуривания, когда долго смотришь в оптический прицел, или от чтения протоколов при тусклой лампе в допросной. Аккуратная стрижка, седина на висках серебрится дорого, платиной. Губы жесткие, сжаты в тонкую линию. Пахнет от него… правильно пахнет. Дорогим табаком, горьким одеколоном и властью. Настоящей, тяжелой, которая не дается по блату. От такого запаха у меня внизу живота начинает вибрировать похоть. Член у такого самца тоже наверняка эксклюзивный. Чувствую его задницей, эту каменную твердость, а он ведь пока в расслабленном состоянии. Или уже нет?

Сначала мертвый голос обозначил наши перспективы на будущее. А следом включилась живая связь. Охрана пульта.

— Кабина номер четырнадцать? Вы там живые? Видим вас в камеру, — прохрипел динамик голосом уставшего парня-диспетчера. — У нас полный системный обвал, ребята. Умный дом стал пещерой. Генераторы встали колом. Вас немного протащило по шахте, автоматика клинанула конкретно.

— Какие предпринимаются действия? — уточняет мой спутник и все еще меня держит, хоть мы и стоим на месте. Лифт неподвижен. Думаю, он просто забыл, что прижимает меня к себе. А может, ему это нравится.

— Решаем вопрос. Ждите. Конец связи.

Динамик щелкнул и умер. Мы остались в глухой тишине. Только слышно, как тяжело дышит мужчина и как громко стучит моя собственная кровь в висках. Красная лампа пульсирует, окрашивая стальной гроб то в цвет крови, то в цвет дешевой помады. Пространство кабины такое узкое, тесное, интимное. А как по мне, отличный расклад. Хорошо, что я тут не одна, а с ним…

— Может, вы перестанете тереться о мой зад? — выдаю серьезным голосом, и Вадим Федорович тут же отпихивает меня от себя.

Рычит. Злится. Уверена, у него были другие планы на мой счет, но сбой системы явно играет мне на руку.

— Кто тебя навел? — Голос у него низкий, вибрирует. — У нас с тобой появилось время, чтобы все обсудить.

Смотрю ему прямо в зрачки. Они светлые, стальные. В них нет злости. Там холодный, исследовательский интерес. И похоть. Такая густая, что ее можно мазать на хлеб вместо масла. А мужчина не так-то прост, как может показаться на первый взгляд. Самец. Вожак стаи.

А я за последние полгода совсем позабыла, какого это — ощущать на себе сильные мужские руки. Ловить порочный взгляд и фантазировать…

Но наша ситуация будет круче любой фантазии. А может, это мои мысли материализовались?

Я на стрессе. Полгода на стрессе и в постоянном напряжении, нужно бы его скинуть. И сейчас самое время. Приватность, сексуальный незнакомец и атмосфера…

— Никто меня не наводил, — шепчу я, медленно поднимая свободную руку. Я стою близко к нему. Касаюсь пальцами его пиджака. Расстегиваю верхнюю пуговицу его рубашки одним быстрым движением, дразня кончиком пальца выпирающую ключицу. — Я работаю соло. Индивидуальный предприниматель. Увидела пухлого придурка, и рефлекс, знаете ли, сработал. Но я обещаю, что больше так делать не буду. Правда.

Его ноздри едва заметно дрогнули. Он заметил расстегнутую пуговицу. Чувствует мой палец на своей шее. И смотрит мне прямо в глаза. Лицо каменное, холодное, но вот под ним…

— Со мной эти игры не пройдут, красавица. Знаешь, сколько шлюх пыталось меня соблазнить? Сбился со счета.

— Да только я не шлюха, Вадим Федорович. Я одинокая девушка, которая немного запуталась. Связалась не с тем и оказалась тут, в горячих руках полицейского.

— Будешь эту бурду оперу в отделении заливать. Руки убрала, — приказывает, но сам не двигается. Ничего не делает. Наблюдает за реакцией моего лица, и я даю ему то, что он хочет. Они все этого хотят.

Я легонько облизываю свои губы, закусываю одну зубами и снова поднимаю глаза на него.

Лампочка мигает, бросая тени на его тяжелый подбородок. Господи, какой же он красивый. Опасный. Животный. Сейчас он должен достать наручники. Должен зачитать мне права. Но вместо этого он просто смотрит на мои губы. И я понимаю — тактика правильная. Мозг всегда проигрывает химии.

Я чуть отстраняюсь, отхожу назад, медленно запускаю руку в сумку, он мгновенно ее перехватывает, сократив расстояние между нами до неприличного.

— Тише-тише, Вадим Федорович, я хочу достать салфетки, — шепчу ему в лицо. — Как вы могли заметить, я пролила на себя кофе, и теперь мои соски прилипают к белью, неприятно. Вы позволите?

— Без глупостей… — рявкает мужчина, чем только подтверждает мои мысли. Я думаю, он голоден и очень сильно. А значит, соблазнить его мне не составит труда, как бы он ни сопротивлялся.

— Можете мне помочь, если хотите, — вновь говорю негромко, глядя на мужчину. Мои пальцы находят в сумке салфетки, достаю и бросаю сумку на пол, слегка небрежно.

— Пас, — холодный ответ, но голос его предает. Можно контролировать все: походку, мышцы на лице, но не желание, что пробивается из недр мощного тела.

Скрип упаковки, и я медленно вынимаю салфетку. Все еще стою перед мужчиной, да и он отходить не собирается.

Мои ловкие пальцы расстегивают две пуговки на белой блузке, делая декольте неприлично открытым. Я упираюсь взглядом в его глаза и жду, когда же он сдастся. Когда опустит свой взгляд на мою слегка оголившуюся грудь и бюстгальтер, что выглядывает наружу.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Холодная, влажная салфетка касается кожи, и я резко вдыхаю. Чувствую, как начинают твердеть соски то ли от прохлады, то ли от ситуации.

Вадим Федорович хрипло выдыхает, и это уже не отказ, это капитуляция.

Его тяжелый взгляд, наконец, сдается. Скользит ниже, жадно, разглядывая открывшейся вид: кружево лифчика, пульсирующую ямку у основания шеи. Мышцы на его челюсти чуть дергаются. Он шумно втягивает носом воздух.

Я сокращаю расстояние до минимума. Подхожу совсем близко, но он даже не шелохнулся. Резко отшвыриваю салфетку в сторону и снова тяну ладонь к его груди. Касаюсь пальцами рубашки и чуть протягиваю их под пиджак. Жар, истинно мужской жар обжигает пальцы.

Вторая рука, что до этого безвольно висела вдоль моего бедра, медленно, почти демонстративно приблизилась к его ширинке. Мои пальцы ложатся на твердую, натянутую ткань его брюк.

Он вздрагивает. Не отстраняется. Вздрагивает всем телом, как от удара током, и его ноздри немного раздуваются от неискреннего возмущения.

— Не надо, — голос звучит низко, с надрывом, но это не приказ. Это мольба, в которую он сам не верит.

Я не отвечаю. Слегка сжимаю пальцы, чувствуя под плотной тканью его четкий ответ. Резкий, каменный. Его самоконтроль, которым он так гордится, рассыпается, трещит по швам.

Его рука резко хватает меня за локоть, как там, в баре. и я больше не достаю пальцам до ширинки.

— Играешь с огнем, девочка, — рычит он мне в лицо.

— Ты же пас, — выдыхаю я, и в моем голосе звенит откровенная, ядовитая насмешка. — Но твое тело говорит мне совсем другие слова.

— Чего ты добиваешься? — спрашивает, и это снова гол в его ворота. Теперь мы перешли на диалог, а там и до торгов недалеко.

— Ничего. Мне одиноко и уже давно. И в данный момент мне плевать, что будет, когда двери лифта откроются. Хочешь — поедем в отдел, хочешь — разойдемся в разные стороны, будто мы незнакомцы, но сейчас…

Слово «сейчас» повисает в спертом воздухе кабины.

Мои колени подгибаются. Резко, без предупреждения. Я соскальзываю вниз по его телу. Его руки инстинктивно следуют за мной, пытаясь удержать мое равновесие. Я встаю перед ним на колени, прямо на жесткий пол.

— Ты чего творишь? — рычит он, сжимая мои плечи до боли. — Встала быстро. Кому сказал. На счет три применю силу.

— А если не встану? — Я кладу ладони ему на бедра поверх плотной ткани брюк, чувствуя, как дрожат мышцы под моими пальцами. Дрожат от ярости или от желания? Неважно. Главное, что реагируют. — Вызовете подкрепление? Наденете браслеты? Будете писать протокол?

Я наклоняюсь ближе. Так близко, что могу лизнуть пряжку его ремня.

— Встань, — приказывает он. Но это не голос начальника. Это голос мужчины, который стоит на краю пропасти и пытается удержать от падения нас обоих. Он убирает руки, крепко обхватывая пальцами поручень, что позади него. Инстинктивно подает бедра чуть вперед, и я понимаю — он дал разрешение.

— Давайте будем честными, Вадим Федорович, — мурлычу я, быстро расстегивая ремень. Металлический язычок щелкает оглушительно громко в замкнутом пространстве. — Вам тоже одиноко, а значит, это судьба свела нас в этой кабине…

Расстегиваю ширинку, вижу черные боксеры. Я прижимаю ладонь к члену, и он тут же отзывается на мое касание. Подергивается, будто просит выпустить его на свободу. И я прислушиваюсь к его мольбам. Тяну резинку трусов вниз, выпуская горячую плоть.

Он огромный, тяжелый, идеальный. Головка багровая, влажная на кончике. Обхватываю его ладонью. Горячий. Бархатистая кожа туго натянута на стальную плоть. Вадим вздрагивает всем телом, когда мои пальцы смыкаются у основания. Моя маленькая, изящная ручка кажется такой жалкой на фоне этого внушительного великолепия.

Он глухо стонет сквозь зубы. Запрокидывает голову. Красная лампа заливает его кадык кровавым светом.

— Твою мать… — его голос садится окончательно, превращается в звериный хрип. Он наклоняет голову и смотрит прямо в мои глаза.

Я не отвечаю, не разговариваю с ним больше. Просто смотрю на него снизу-вверх самым развратным взглядом из своего арсенала. Облизываю губы, оставляя на них влажный блеск. Наклоняюсь ниже, обдавая жаром дыхания самую чувствительную головку.

И беру его в рот. Глубоко, сразу до самой глотки. Пальцы мужчины вплетаются в мои волосы на макушке, мертвой хваткой сжимая пучок. Насаживают меня все сильнее, задавая первобытный, рваный ритм.

Властный толчок бедрами навстречу моему рту. Мои руки держат его за ягодицы сквозь брюки, притягивая к себе, впитывая эту невозможную тяжесть. Я глотаю, дышу носом, смотрю на него исподлобья.

Боже, как же ему нравится терять контроль. Этот суровый мент, гроза бандитов и воров, сейчас матерится сквозь стиснутые зубы, потому что какая-то воровка приняла его глубоко в горло.

Его бедра начинают двигаться сами по себе, чуть ли не врезаясь мне в лицо. Он пытается сдерживаться, но природа берет свое. Толчки становятся жестче, слюна течет по моему подбородку, смешиваясь с красной помадой.

И в этот момент именно я чувствую свою власть над ним, а не наоборот. Вадим пытается сохранить лицо, быть подполковником юстиции, но шея уже багровая, а кадык судорожно ходит вверх-вниз. Он борется сам с собой, и эта борьба делает процесс еще более страстным. Пот выступает на его висках. Одной рукой он держится за поручень, чтобы не рухнуть на меня всей массой, а второй буквально трахает мой рот, крепко держа за волосы.

 

 

«КАРМАННИЦА» и ПОДПОЛКОВНИК – Глава 4

 

Вадим Федорович:

Я кончаю ей в горло с таким рычанием, что закладывает уши. Тело пробивает судорога от макушки до пяток. Девчонка давится, но глотает все, что я ей даю. Послушно, жадно, работая языком по головке так, будто делала это всю свою жизнь.

Вытирает рот тыльной стороной ладони, размазывая остатки помады и мою сперму по подбородку. Смотрит снизу-вверх наглыми, хитрыми глазами.

В этот момент пелена безумия спадает с моих глаз. Остается только ее надменное лицо перед глазами и холодный пот на лбу.

— Сука… — выдыхаю, облизывая пересохшие губы. Голос — будто наждачная бумага, царапает горло.

Терпение лопается в одночасье. Хватит этого цирка. Моя рука, та самая, что только что мертвой хваткой держала ее волосы, хватает Юльку за руку. Ставлю на ноги перед собой и резко за шею. Не душу. Просто фиксирую.

Одним рывком разворачиваю ее спиной к себе. Она такая легкая, почти невесомая. Задираю ее юбку вверх до самого пояса. Глаза притягивают изящные кружевные трусики.

Я прижимаюсь к ней всем телом сзади. Сразу, без пауз. Накрываю собой, впечатываю в холодную стену.

Одним, тем самым больным коленом, раздвигаю ее ноги. Грубо, властно. Ставлю их шире, занимая доминирующую позицию, лишая любой возможности дернуться или сжаться. Теперь она распята между холодной стеной и моим раскаленным телом.

Дышу ей в макушку. Тяжело, обжигая кожу горячим воздухом. Одной рукой продолжаю держать за горло, слегка массируя артерию. Второй хватаю свой член, на котором еще ее слюна не подсохла.

Член стоит снова. Каменный. Зверский. После такого отсоса он просто обязан был умереть, но эта маленькая дрянь умудрилась завести механизм заново одной лишь своей упругой задницей.

— Ты напросилась, Юля, — шепчу ей на ухо. Губы скользят по мочке, зубы вонзаются в нежную кожу. Это должно быть больно, судя по тому, как она вздрагивает. — Потому что… — замолкаю. Вместо слов моя правая рука опускается с ее горла ниже, проходя по ключице до груди. Нащупываю сосок через тонкое кружево лифчика и сжимаю его так сильно, выкручивая, что из нее вырывается непроизвольный стон. Между ее ног моментально становится горячо настолько, что член будто сам тянется к ней. Словно магнитом.

Пальцы спускаю еще ниже. Один палец касается влажных складок. Не входит. Просто давит сверху. Проверяю реакцию.

Она инстинктивно подается назад, прижимаясь ко мне своей сладкой, холодной попкой.

— Что «потому что»? — шепчет она пересохшими губами. — Потому что тебе понравилось смотреть, как я глотаю? Или потому что теперь ты хочешь проверить глубину другим способом?

Усмехаюсь ей в шею. Зубами оттягиваю кожу на плече. Оставляю след. Запах ее возбуждения забивает ноздри, перебивая парфюм. — Умная слишком, — шепчу я, и в следующее мгновение мой средний палец толкается внутрь.

Один длинный, медленный толчок до самой костяшки. Там тесно, жарко и невероятно мокро. Господи, да она течет ручьем. Замираю внутри, позволяя ей почувствовать всю длину пальца, пока вторая рука жестко держит за горло, напоминая, кто здесь хозяин положения.

А затем начинаю двигать им. Размеренно, глубоко, задавая ритм, от которого ее колени начинают дрожать мелкой дрожью.

Трахаю пальцами медленно, издевательски. Вдавливаю до упора, касаюсь шершавым кончиком какой-то точки внутри, от которой ее тело выгибается дугой, и замираю. Просто держу его там, пульсируя костяшкой в такт ее сбившемуся дыханию.

— Глубоко берешь, — хриплю ей в макушку.

Она пытается ответить, но получается только жалобный скулеж. Я же чувствую себя хищником, который наконец загнал добычу в угол. Пальцы скользят легко, слишком легко. Она настолько мокрая, что мне самому становится стыдно за свою выдержку. Звук влажной плоти эхом отражается от стен кабины. Порочный, грязный звук. Музыка для двух психов в этом сломанном гробу.

— Нравится? — рычу я, наращивая темп пальцев. Теперь я буквально долблю, вбивая пальцы жесткими, короткими ударами. Ее бедра непроизвольно дергаются навстречу моей руке. — Нравится стоять раком перед ментом, который поймал тебя за руку? Отвечай.

— Да… — выдыхает она чужим, сорванным голосом. — Да, нравится…

Вытаскиваю пальцы. Резко, оставляя внутри мучительную пустоту и холод.

— Руки на стену, — командую я. — На уровне плеч.

Она подчиняется мгновенно. Прилипает ладонями к стене, прогибается в пояснице, выставляя зад максимально бесстыдно. Юбка собралась на талии гармошкой. Поза абсолютной покорности.

Одной рукой впиваюсь ей в бедро, разводя ноги шире. Второй рукой направляю себя. Толкаюсь вперед. Медленно. Невыносимо медленно.

Она шипит сквозь сжатые зубы. Я намного, намного толще моих пальцев. Стенки растягиваются, принимая мой размер.

— Дыши, — бросаю я, входя еще на пару сантиметров.

Она выдыхает, и в этот момент я делаю резкий, властный толчок бедрами. Вхожу сразу на всю длину. До самого основания. Впечатываю ее пахом в свои ягодицы. Из ее горла рвется глухой крик.

Мы замираем. Стоим так секунду. Я в ней. Весь. Я чувствую пульсацию ее сердца где-то глубоко внутри себя, вокруг моего ствола.

— Узкая, — констатирую я почти удивленно. — Как девчонка. А ведешь себя как конченая блядь.

И начинаю двигаться. Сначала плавно, выходя наполовину, и тут же вбиваюсь обратно. Потом быстрее. Хлопки плоти о плоть сливаются с миганием красной лампы. Я натягиваю ее на себя, как куклу, жестко фиксируя за бедра. Каждый удар отдается звоном в зубах.

— Вот так, — рычу я, наклоняясь над ней.

Правую руку опускаю ей на бедро и ползу выше, ныряя под полурасстегнутую блузку. Грубо мну грудь прямо через кружево лифчика, перекатываю сосок между пальцами, выкручиваю его.

Ритм становится рваным, животным. Хватка на бедре оставляет синяки, которые будут сходить неделю. Она насаживается сама, подыгрывая мне в такт, потеряв всякий стыд. Сжимается с такой силой, что я чую: второй заход неизбежен. У меня, а у нее?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Хочу что-то сказать, но не успеваю. Юля запрокидывает голову назад и кончает. Бесшумно, только судорожно вцепившись пальцами в мою руку. Мышцы влагалища сжимаются вокруг моего члена тисками, выдавливая из меня остатки разума. Я делаю еще три глубоких, рваных толчка и кончаю следом. Заливая ее зад горячим семенем. Мы замираем, тяжело дыша, мокрые от пота, прилипшие друг к другу.

И тут здание решает, что мы достаточно повеселились. Пол под ногами резко дергается вверх. Раздается оглушительный гул заработавших магнитных направляющих. Красный свет мигает в последний раз и сменяется белым люминесцентным сиянием. Лифт выравнивается и начинает плавный, стремительный спуск.

Юлька тут же отталкивает меня руками в грудь. Несильно, просто чтобы создать дистанцию. Дыхание ровное, будто не ее только что драли в хвост и в гриву у стенки.

— Время вышло, гражданин начальник, — говорит она снова тем дерзким тоном, что и вначале…

Пока я лихорадочно заправляю рубашку в брюки и застегиваю проклятую ширинку, Юля действует еще быстрее. Это занимает всего минуту. Сначала она одергивает юбку. Хватает сумку, достает пудреницу и одним движением прикрывает покрасневшую кожу. Салфетками начисто вытирает губы, а затем быстро красит той же красной помадой. Последний штрих — волосы. Несколькими движениями пальцев собирает волосы обратно в идеальный, строгий пучок на макушке. Ни один локон не выбивается. Передо мной снова стоит ледяная принцесса, а не растрепанная шлюха из лифта.

Лифт мелодично сообщает о прибытии на первый этаж. Створки разъезжаются абсолютно бесшумно. И первым, кого я вижу, — полковник Сурков. Мой новый начальник. В идеально сидящем кителе, при полном параде. Он смотрит прямо на нас.

Я делаю шаг вперед, выходя из кабины. Ноги ватные. Пытаюсь принять стойку «смирно», но получается плохо. От меня несет сексом за километр.

— Товарищ полковник… — начинаю, но Сурков даже не смотрит на меня. Его давящий взгляд направлен мимо моего плеча, внутрь кабины. Я оглядываюсь непроизвольно.

Юля выходит следом. Делает два шага вперед и останавливается ровно перед полковником. Они смотрят друг на друга. Почему?

Проходит секунда. Две.

Полковник медленно склоняет голову в легком кивке.

— Капитан.

— Отец, — отвечает Юля своим чистым, звонким голосом. И улыбается ему самой теплой улыбкой дочери, которую я когда-либо видел.

Землю выбивает из-под ног одним махом.

Отец? Капитан?

Мой мозг, все еще опьяненный оргазмом и адреналином, пытается сложить пазл воедино.

Меня развели. Меня, матерого опера, сделала девчонка, которая едва ли старше моей дочери. Сделала красиво, жестко и до самого конца.

— Вольно, капитан, — бросает Сурков, переводя, наконец, свой убийственный взгляд на меня. — Вадим Федорович, вот это совпадение. Хорошо, что вы оказались тут, за дочкой моей приглядели…

— Так точно, товарищ полковник, — выжимаю из себя и вижу, что Юля поворачивается ко мне. Ее глаза снова холодные, профессиональные. Никакой красноты, никакого припухшего рта. Только уголок губы чуть заметно дергается в усмешке.

Я открываю рот, но оттуда не вылетает ни звука. Лишь кадык судорожно дергается. Я смотрю на полковника, потом на нее. На идеальную укладку, на спокойное дыхание, на то, как естественно она стоит рядом, будто ничего не было.

— Познакомились уже? — полковник снова ко мне обращается. — Капитан УМВД Юлия Борисовна Суркова. Работает в особом отделе, я тебе расскажу, чуть позже, а сейчас работы много, идем. — Сурков разворачивается и уходит, в то время как рядом со мной Юлька нарисовалась. Я дернулся от испуга. Зачем подходить так близко?

— Расслабься, подполковник. Здесь все свои, — нахально играет со мной девчонка.

— Ты почему… — начинаю рычать на нее, но она мне не позволят. Мало того что наплела мне с три короба, трахнула меня в этом лифте, так еще и рот затыкает.

— Тише, потом поговорим. Реши вопрос с видеозаписью из кабины лифта. Не хотелось бы, чтобы ее папа увидел…

Сказала и пошла вперед, медленно вырисовывая восьмерку своим задом.

Мне одной хочется продолжения? Конечно нет!

Переходи по ссылке и читай полноценный роман про наших героев.

"Операция "Лифт"

 

 

ПОЖАРНАЯ ЧАСТЬ №4 - Глава 1

 

Я ненавижу тишину.

Для большинства людей тишина означает покой, душевное равновесие, отдых. Свечи, плед, закрытые глаза. Для меня тишина — это вакуум, черная дыра, которая всасывает в себя все звуки мира, оставляя только оглушительный стук моего собственного сердца в ушах и громкий звук мыслей.

Но все изменилось в один день. Даже в один миг. Тогда я готова была выть в небеса, умоляя вернуть мне эту самую, мать ее, тишину.

Моя квартира находится на втором этаже старого кирпичного дома

Три года я копила на нее, отказывая себе в отпуске и новой обуви. Отказывала во всем, что не считалось первостепенным и жизненно необходимым.

И вот она моя. Не предел мечтаний, зато до работы идти ровно восемь минут неспешным шагом.

Тихий район на отшибе. Никакой промышленности и без оживленных проспектов. Что, собственно, мне было и нужно.

Я работаю в небольшом издательстве и мысленно проклинаю свою работу. Когда-то я грезила мечтами о журналистике, о приключениях. Но мой план свернул не туда, и я оказалась в заднице.

А именно в небольшом кабинете, где я читаю разные тексты, исправляю ошибки и примеряю на себя жизнь главных героев. Иногда, зачитавшись до полуночи, я падаю в кровать и представляю, как к тротуару подкатывает черный джип. Из него, конечно же, вылезают бритоголовые парни и засовывают меня в машину. Потом они везут меня к своему боссу, и тот с первого взгляда в меня влюбляется. Естественно, его парни перепутали меня с какой-нибудь должницей, и ему приходится меня отпустить. Но потом он понимает, что не может дышать без меня… Счастливый конец.

Жаль, что это лишь мои мечты. А на деле я — одинокая тридцатилетняя баба, без отношений и без планов на будущее.

***

Когда я купила эту квартиру, парень-риелтор умолчал, что окно моей спальни выходит на фасад пожарной части № 4.

Меня это не смутило, поначалу. Первые две недели я даже умилялась.

Романтика, блин.

Настоящие герои, красные машины, бравые парни.

Но все изменилось на третью неделю. Конкретно в среду, в 03:17 ночи.

Это не был звук. Это был физический удар. Инфразвук, который разбудил меня так, что я подлетела до потолка. Который прошел сквозь кирпичные стены, сквозь подушку, даже сквозь мои кости, и взорвался прямо в мозгу.

У-у-у-у-у! Стекла в старой раме задребезжали, и, казалось, потолок вот-вот рухнет.

Я спрыгнула с кровати, быстро пробежала босыми ногами по прохладному линолеуму и уставилась в окно.

Красная лампочка горела у ворот пожарной части, а из них быстро выезжали две большие машины…

Следующие месяцы превратились в войну на выживание. Я закупила беруши. Настоящие, анатомические, с рейтингом шумоподавления в 33 дБ. Продавец в аптеке уверял, что в них не слышно даже перфоратор. Перфоратор — может быть. Но когда среди ночи улицу прошибает этот истошный, животный, рвущий перепонки вой, от которого, казалось, вибрирует даже воздух, желтые кусочки поролона казались просто жалкой насмешкой надо мной.

Я слышала все. Каждый скрип тормозов, каждый мат старшего смены, когда машина не хотела заводиться.

Я пробовала спать в наушниках. Я выучила наизусть все звуки океана. Я знала, как именно кричит чайка над побережьем в приложении для сна. Я засыпала под шум тропического ливня, но сквозь этот монотонный, искусственный гул всегда, всегда прорывался их механический, бездушный рев.

Ненависть разрасталась во мне, как тесто на дрожжах. Она распирала меня изнутри, требуя выхода. И я нашла для нее идеальную отдушину — местный паблик моего нового района обитания. Он стал моей исповедальней, моим сортиром, куда я сливала свой яд ежедневно.

«Уважаемые огнеборцы! — Стучала я по экрану телефона в два часа ночи, кутаясь в одеяло, пока они на улице прогревают двигатели. — Вам не кажется, что включать сирену в два часа ночи, когда вы едете просто проверить задымление мусоропровода из-за того, что баба Маня с пятого этажа сожгла сковородку, — это перебор? Вы пугаете детей и будите целый квартал! Нормальные люди в это время спят».

Или: «Может, кто-то знает, куда жаловаться на этот круглосуточный цирк? Они ездят с мигалками, как на пожар, даже когда едут в круглосуточный за шаурмой! Чтоб вы провалились со своими сиренами прямо в преисподнюю!»

Я сидела в темноте, и мое лицо, подсвеченное синим экраном, было перекошено от злости. Я представляла их. Грубых, неотесанных мужиков в пропахших гарью брезентовых робах. Они сидят там, пьют свой мерзкий растворимый кофе, ржут, как кони, и получают извращенное удовольствие от того, что мешают спать порядочным, уставшим гражданам.

Я не спала совсем. Пару недель уж точно. Я даже уснула на рабочем месте в пятницу днем. Хорошо, начальник не видел.

Я копила яд. И этот яд начал отравлять меня саму. Я стала дерганой. На работе сорвалась на стажерку только за то, что она слишком громко щелкала мышкой. Мой начальник, тихий интеллигентный Борис Аркадьевич, посмотрел на мои синяки под глазами и спросил, здорова ли я.

Но я не здорова! Я на грани! На грани нервного срыва.

В эту среду я легла поздно. Зачиталась очередную историю, глаза слипались, в голове гудело от количества букв. Было около двух ночи. Я рухнула на кровать, не раздеваясь. Только-только начала проваливаться в вязкую, тяжелую дремоту, как меня вырвал из нее… не звук.

Запах.

Резкий, тошнотворно-сладковатый, от которого мгновенно свело желудок. Запах… Запах смерти.

Газ.

Я села на кровати. Голова тут же поплыла, стала тяжелой и такой чужой.

Я ставила чайник…

Я забыла закрыть...

Паника ударила под дых. Я дернулась, но тело меня больше слушалось. Оно стало ватным, ленивым.

Я попыталась сползти с кровати…

Я, задыхаясь, доковыляла до окна, но в глазах потемнело. Комната качнулась. Я сползла по стене на ледяной пол, понимая, что сейчас просто усну здесь навсегда. Тихо. Без боли. Просто усну в своей квартире, и никто обо мне не вспомнит…

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

А потом — свет.

Неоновый, синий, мечущийся по потолку, рисующий на обоях безумные, рваные узоры. И звук. Тот самый, ненавистный мне звук.

Но сейчас он не бесил. Он не казался издевательством. Он был музыкой.

Я услышала грохот. Топот тяжелых ботинок по лестнице. Старые перекрытия дрожали. Удар. Еще один. Дверь моей квартиры, моя дубовая, надежная дверь, затрещала под натиском лома.

— Откройте! Пожарный расчет! Газ!

Я не могла ответить. Язык не слушался. Я могла только слабо царапать пол пальцами. Голова стала абсолютно ватной. Дверь затрещала и рухнула внутрь, подняв облако старой пыли. В проеме возникли две фигуры.

— Газ! — прохрипела я, показывая рукой на кухню.

Одна крупная фигура, даже не посмотрев на меня, рванула на кухню. Спасатель на ходу срывал с пояса рацию и кричал в нее что-то про эвакуацию подъезда.

Второй, еще больше первого, бросился ко мне. Он не шел — он летел, перепрыгивая через обломки двери. В полумраке я видела только его широкие плечи и каску. Он упал передо мной на колени, его руки, затянутые в грубые перчатки, обхватили меня подмышки. Он подхватил меня так легко, словно я была не женщиной, а мягкой игрушкой, не имеющей веса. Мою щеку обожгло колючей, жесткой тканью его куртки. Я вдохнула его — запах едкого дыма, мужского пота, жженой резины и чего-то нестерпимо притягательного.

Он вынес меня на улицу. Посадил на облупленную деревянную скамейку у подъезда. Августовская ночь была прохладной, от земли тянуло сыростью, и от этого холодка я окончательно пришла в себя.

Мигалки заливали наш тихий двор психоделическим красным и синим светом. Соседи, похожие на привидения в своих пижамах и накинутых наспех куртках, толпились у подъезда.

— Живы? — спросил он. Голос был хриплым, сорванным. — Ничего не болит? Голова не кружится? Сколько вдохов сделали до нас?

Я смотрела на него, и чувствовала, как земля уходит из-под ног во второй раз за эту ночь.

Я знала это лицо.

Я видела его сотни раз. Это он, именно он всегда терся на улице у ворот пожарной части. Это его тяжелый, резкий профиль я видела в свете уличного фонаря, когда он, стоя на подножке, что-то там орал в рацию. Это ему, старшему смены, спасателю Андрею, я писала в комментариях: «Чтоб вы провалились со своими сиренами»…

 

 

ПОЖАРНАЯ ЧАСТЬ №4 - Глава 2

 

Я открываю рот, чтобы извиниться. Чтобы сказать, что я дура, что я не знала, что я больше никогда…

Но вместо слов из меня вырвался только булькающий, хриплый звук. Горло сводит спазмом, руки начинают дрожать.

— Меня сейчас вырвет, — только успела предупредить, как спазм скрутил меня, заставив грудью прижаться к коленкам. Сплошные позывы и ничего больше.

Пустой желудок…

— Тихо-тихо. — Андрей даже не отодвинулся. Его рука легла мне на спину, между лопаток, удерживая. — Это нормально. Отравление. Дышите носом.

Пару секунд спустя мужчина резко соскочил с лавки, на мгновение скрылся из поле зрения и тут же оказался рядом. Лавка вновь противно скрипнула, когда он приземлился рядом со мной. Одним резким рывком Андрей накинул на меня какое-то старое, вонючее одеяло. Рванул пробку на пластиковой бутылке и протянул воду.

Он оказался совсем не таким, как в моих озлобленных, бессонных фантазиях. Не хамом, не солдафоном с одной тонкой извилиной. Он такой спокойный. В каждом его движении есть пугающая уверенность.

Глотки давались с трудом. Мое тело все еще меня не слушалось.

— Андрюх! — кричит кто-то неподалеку. — Газ перекрыл. Там конкретно рвануло.

— Понял. Проветривайте и запускайте народ…

— Рвануло? — жалобно пищу я, выглядывая из-под одеяла. — Это не я виновата?

— Нет. Газопровод виноват. Вы ни при чем…

Огромная бетонная плита свалилась с моей груди, открыв доступ кислороду.

«Вы ни при чем», — повторила я несколько раз в своей голове, утоляя жажду водой.

— Где еб*** скорая? Они как обычно, — бубнит мужчина, закусывая слова, которые, видимо, должны были быть матерными. Андрей поднимает на меня свои серые глаза. И в них мелькает… — Это вы! Автор поэм в Интернете? Про мусоропровод и шаурму? Это же вы?

Я закрываю лицо руками и начинаю тихонько постанывать. Меня трясет. Стыд сжигает меня куда сильнее, чем сегодняшний животный ужас, который я пережила, сидя на полу собственной квартиры. Он физический, я чувствую его всем своим телом.

— Су**, — выдыхает мужчина, и в этом «съеденном» слове нет злости, только издевка. Уголок его губ дергается вверх. — Значит, это вы желали нам провалиться в ад вместе с нашими мигалками?

Я убираю руки от лица. Пальцы дрожат так, что пластиковая бутылка в них ходуном ходит.

— Я… я не знала, что это вы, — шепчу я, чувствуя, как горят уши. — Я думала, вы все там… ну… одинаковые.

— Какие? — Он чуть склонил голову, разглядывая меня, как диковинное существо. Глаза прищурил и прожигает насквозь своим взглядом, а я хочу провалиться сквозь землю. Лучше бы я отключилась, чем все это…

— Грубые. — Я громко сглотнула, и мой живот проурчал странную мелодию. — Неотесанные. Которые ржут, когда баба Маня вызывает вас из-за сгоревшей яичницы, а потом врубают сирену на всю улицу просто ради смеха.

И зацепила же меня эта баба Маня. Героиня из романа, что я читала на выходных. Кажется, я уже полностью погрузилась в несуществующую реальность романтических историй и перестала различать реальность и вымысел.

Андрей запрокинул голову назад и расхохотался. Громко, раскатисто. И что я такого смешного сказала? Мне вот совсем не смешно, я не спала кучу времени.

— Баба Маня, ну вы даете, — говорит и подталкивает горлышко бутылки к моим губам. — Пейте, Лидия. А сирену мы врубаем, потому что по ПДД с ней проезжаем на красный.

— А откуда вы знаете, как меня зовут?

— Читать умею. А ваши комменты под постом о задымлении читает вся часть. У нас там знатный литературный кружок образовался. Особенно всем понравилось то, как вы написали про «растворимый кофе, выжираемый ведрами, чтобы не уснуть…»

Стыд ударил меня в голову еще сильнее. Это был не просто стыд. Это было полное, абсолютное уничтожение моей гордости. Он знал, кто я. Он читал мои ночные истерики, написанные трясущимися руками в три часа ночи. Он знал, что я — та самая озлобленная, одинокая баба, которая проклинает их.

— Мы даже распечатали…

— Вы… вы распечатали? — убито спросила я, закрывая глаза руками в очередной раз. Будто это мне сейчас поможет. Все же сквозь землю было бы провалиться лучше или хотя бы под эту вонючую лавку.

— Обижаете, — хмыкнул Андрей. — Мы их заламинировали. У нас в каптерке висит стенд «Советы от местного населения». Ваша колонка про шаурму и засоренный гидрант — гвоздь программы.

Я утыкаюсь лбом в собственные колени. Меня затрясло снова, но теперь не от страха и не от спазмов. От унижения. От того, насколько жалкой я, должно быть, сейчас выгляжу.

— Я больше не буду, — поднимаю глаза и вновь смотрю на моего спасителя. —Извините.

— Да пишите на здоровье, — он вдруг перестал улыбаться. Его рука снова легла мне на спину, тяжелая и горячая. — У нас и так работа не очень веселая, но с вашими замечаниями…

— Я не желала вам сдохнуть, — попыталась защититься я, но голос предательски дрогнул. — Я желала сдохнуть вашей сирене.

— Сирена — она как жена, — философски заметил он. — Громкая, сварливая, но когда ее долго нет, начинаешь дергаться.

Я рискнула выглянуть из-под челки. Он смотрел на меня без насмешки. Такой серьезный сейчас, хотя минуту назад он смеялся. У Андрея тяжелая челюсть, покрытая жесткой щетиной. На переносице красовался старый, бледный шрам, уходящий под левую бровь, а сами глаза, цвета мокрого асфальта, смотрели тяжело. Красивый мужчина, очень красивый, но меня привлекло в нем не это. А то, как он держится, как ведет себя, как говорит.

Он — скала. Одинокая, мощная скала, что, кажется, может защитить от любой беды, от стихии. Он так спокоен, так сдержан…

— Почему вы не уезжаете? — тихо спросила я. — Ваши ребята вон носятся, а вы тут.

— Я не на смене. Отсыпной у меня. Так, решил парням своим подсобить, да и газ я первый учуял.

— Учуял?

— Ну, живу в 48 квартире. Соседи. — Он ухмыльнулся, и в свете синей мигалки его лицо стало хищным. Его рука легко подхватила меня под локоть, отрывая от лавки.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

А, значит, он и в нашем сраном домовом чате есть. И там Андрей тоже прочел весь мой ночной словесный понос. Про шаурму, про мусоропровод, про то, как я желаю им всем сдохнуть в огне. Ужас сжал ледяными пальцами горло.

— Вставай. Опирайся. И держи одеяло, а то мои ребята сейчас слюной подавятся. Прелести работы. Если ночью пожар — значит, бесплатный стриптиз обеспечен.

— Как вы так можете? — возмущаюсь его неуместным высказыванием и чуть приспускаю одеяло с плеч, чтобы прикрыть зад. Да, на мне короткие домашние шорты, которые носятся на голое тело. Но я не планировала гулять в них по улице, не собиралась быть эвакуированной из своей квартиры.

— Работа такая. Веселья мало, поэтому черпаем его где придется. О, а вон и скорая…

Мужчина довел меня до кареты, где сонный фельдшер за тридцать секунд померил мне давление, посветил в глаза фонариком и отпустил домой.

Домой…

Обхватываю края одеяла и пытаюсь найти глазами здоровую мужскую фигуру. Расчет уехал. Сирены взвыли в последний раз и затихли где-то вдалеке, оставив нашу улицу в оглушительной, звенящей тишине. Соседи расходились по квартирам, и в этой серой, дрожащей толпе я выцепила его.

— В норме? — четко спросил Андрей, распахивая свою тяжеленную куртку. Я знаю, что форма пожарных практически неподъемная для обычного человека. Но Андрей с легкостью скидывает ее с себя, сминает и вешает на руку.

— Все хорошо, — почему-то продолжаю пищать, потеряв всю грубость своего голоса.

— Отлично. Можно снова в кроватку, — резко улыбнулся и снова стал серьезным.

— Нет, — вылупляю глаза и останавливаюсь на входе в подъезд. — Я не пойду туда.

— Там уже проветрено. — Андрей придерживает железную дверь подъезда, но я даже не дернулась.

— Там двери нет. Как я буду спать без двери? Я боюсь…

— Я сейчас поставлю дверь. До завтра как-нибудь перекантуешься, а утром мастера тебе отправлю. Да и жильцы у нас все нормальные, я всех знаю. Бояться нечего, — убеждает меня мужчина, но я стою на своем.

— Я не пойду, — мой голос сорвался на визг. — Я не останусь там одна. Я сдохну от страха. — Кажется, меня накрыло. Недосып, одиночество и полное разочарование своей жизнью вылились в капельки слез, что по щекам побежали. Это был предел. Нервная система, державшая меня на адреналине последние два часа, просто не выдержала.

— Так, — его голос стал стальным, тем самым, которым он, наверное, отдает приказы на пожаре. — Ты прекращай тут сопли разводить. Возьми себя в руки, вытри морду и чеши спать. Хватит истерить.

— Я не пойду домой, — упрямо повторяю я, размазывая слезы по грязным щекам.

Андрей на секунду закатил глаза, шумно выдохнул сквозь стиснутые зубы. А потом вдруг расслабился и:

— Ладно, — соглашается мужчина. — Ко мне пойдешь…

 

 

ПОЖАРНАЯ ЧАСТЬ №4 - Глава 3

 

Смотрю на Андрея и понимаю: он не спрашивает, он констатирует факт. Поднимаю на него мокрые, опухшие глаза и вижу, что он смотрит в упор. Прямо на меня, без тени смущения или похоти. Просто как человек, который только что вытащил девушку с того света и теперь несет ответственность за то, чтобы она не сдохла от инфаркта на собственной кухне.

— Ладно, — соглашаюсь и хрюкаю носом. Тут же вытираю глаза, но слезы продолжают из них выливаться, как из переполненной чашки. Нервы…Проскальзываю около него внутрь подъезда и поднимаюсь на свой этаж по лестнице. Ноги болят, пальцы примерзают к полу, но я иду, кажется, из последних сил.

Он идет следом.

Как же ужасно выглядит моя квартира без двери. Ее будто осквернили, а я так долго создавала уют.

На цыпочках пробегаю в спальню. Хватаю с тумбочки телефон. Достаю из шкафа шорты и чистую футболку. В ванной сгребаю с полки зубную щетку и расческу. Пулей вылетаю обратно в коридор. Ощущение, будто я ограбила собственное жилище и теперь хочу поскорее отсюда убраться.

Обуваю сланцы, в которых я обычно выбрасываю мусор, и выхожу в подъезд. Андрей в это время поднял мою дверь с пола и одним, с виду простым движением, вставил ее обратно в дверной проем.

— Готово. До утра не откроется, — усмехается мужчина, разворачивается и тихонько идет к своей двери. Он идет так, будто я не перебираю ногами чуть позади, чтобы нагнать его.

Может, он забыл, что предложил мне убежище в своей квартире?

Его жилище встречает меня ароматом мужского дома: запахом кофе, табака и какой-то гари. Классическая холостяцкая берлога. Никакого уюта.

Это не квартира, это пространство, явно не соответствующее плану строения. Все перегородки отсутствуют, лишь несущая стена осталась на месте. Так вообще можно делать? Дом не рухнет из-за этого горе-строителя? Это законно?

Не уточняю, продолжаю осматриваться.

В углу комнаты, во всю стену, стоит огромный стеллаж с инструментами, мотки каких-то проводов и куча бесполезных железок. На полу валяются ботинки и раскидана одежда. В центре помещения — кожаный диван, продавленный ровно посередине. На журнальном столике красуется пустая бутылка из-под виски, пепельница, полная окурков, и пульт от телевизора. Ни одной лишней детали. Сугубо мужская атмосфера.

Андрей тяжело выдыхает и бросает куртку прямо на пол.

— Ща, — говорит он, дергая молнию на кофте. — Душ приму, потом чаем тебя напою.

Он начинает быстро скидывать с себя одежду. Кофта падает на пол, звонко ударившись железной застежкой. Резкий рывок липучки на штанах…

Я стою в коридоре, прижимая к груди свой жалкий узелок с вещами, и просто смотрю. Я не могу оторвать взгляд.

А все потому, что это не жалкое тело из моих фантазий про бритоголовых парней из джипов. Это грубая, тяжелая, мужская работа, которая слепила из его костей, мышц и связок этот прекрасный силуэт.

Широченная спина, перекрещенная старыми, белыми рубцами от ожогов. Глыбы мышц, которые двигаются под кожей, когда он стягивает через голову мокрую от пота футболку. Волосатая грудь, что сползает дорожкой на живот и ниже, под пояс штанов. А еще пресс… Не четкий рельеф, как у моделей на обложках журналов, но, когда Андрей чуть напрягается, я замечаю очертания мышц.

Этот вид полуголого мужчины вызывает у меня новый приступ головокружения. Андрей кажется таким сильным, опасным, живым…

— Где это тебя? — мой голос звучит неестественно громко в тишине. Киваю на его правую руку.

От запястья до самого локтя, разрывая кожу, ползет уродливый, бугристый шрам, стянувший мышцы. Андрей замирает, опустив руки. Медленно оборачивается. В его серых глазах совсем нет смущения.

— Пару лет назад. Хрущевка горела, первый этаж. Дымина, хоть топор вешай. Мы пацана достали. Лет двадцать, в сиську пьяный, с сигаретой в зубах уснул. Когда вытаскивать начали, он очнулся. Брыкался, орал, что мы его грабим. Дебил. Вцепился мне в руку зубами, а потом сверху балка рухнула. Пришлось его вместе с куском перекрытия на себе тащить. Еле вытащили.

И тут меня будто током ударило. Вся моя истерика, мой страх за свою выбитую дверь и испорченный дверной проем показались такими ничтожными, такими жалкими проблемами.

Делаю шаг. Потом еще один. Иду будто под действием препаратов. Не в полной мере осознаю, что именно хочу сейчас сделать. Мои пальцы все еще немного дрожат, но касаются этого бугристого, мертвого на ощупь шрама. Медленно провожу ладонью по предплечью мужчины, чувствуя под кожей напряженные мышцы.

— Больно? — шепчу негромко.

— Уже нет, — его голос становится тихим, слегка шершавым. И этот взгляд…

Андрей смотрит на меня в упор, но молчит и ничего не делает. Он наблюдает за мной, за тем, что буду делать я.

А у меня не было отношений больше года. Я с головой ушла в свои, порой очень тупые, любовные романы, с выдуманными боссами и их черными джипами, и забыла, каково это — чувствовать запах мужчины. Не парфюма, а живого, горячего, потного мужского тела. А Андрей пахнет как надо. Дымом, усталостью и силой. Он настоящий.

У меня резко, до тошноты начинает кружиться голова. То ли от газа, то ли от того, что я стою в сантиметре от полуголого пожарного.

— Мне… мне нужно в душ, — выдавливаю я, убирая руку. — Голова кружится. И я вся провоняла этим вонючим одеялом.

— Душ только один, — хрипло отвечает Андрей, не пытаясь отойти.

Почему-то мне показалось, что это предлог. Немного грязный, но все же предлог.

Я хочу смыть с себя этот день. И смыть с себя ту одинокую, озлобленную дуру, которая писала комментарии в Интернете. А еще я хочу тепла. Мужского тепла. И пусть это будет краткосрочная связь, мимолетная, мне плевать. Мне очень одиноко, и это одиночество меня буквально сжирает изнутри.

Но сейчас рядом он…

Грех не воспользоваться моментом, даже если он подумает, что я обычная шлюха, доступная женщина. Плевать. Я знаю, чего хочу в эту самую минуту.

Иду в ванную, не оборачиваясь назад. Включаю свет и прохожу внутрь. Останавливаюсь на мягком, пушистом коврике. Бросив свои вещи так же небрежно, как и Андрей, на корзину с бельем, которая вряд ли используется по назначению.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Стягиваю через голову грязную футболку. Откидываю ее на кафельный пол. Следом слетают шорты с ног. Бюстгальтер летит в ту же кучу грязных вещей. Открываю кран.

Зашумела вода, наполняя тесную комнату паром.

Слышу скрип позади. Резко оборачиваюсь, инстинктивно прикрывая грудь руками, хотя мне совсем не стыдно. Андрей стоит на пороге. Он уже избавился от остатков формы. Босой, в одних трусах, сидящих низко на бедрах. Он медленно обводит взглядом мою спину, мои ягодицы и пристально смотрит в глаза. В его взгляде нет издевки или призрения, даже удивления нет, лишь интерес, выдержка.

А я, стоя перед незнакомым мужчиной абсолютно голая, тоже не испытываю ни грамма стыда или угрызений совести. Я расслаблена, спокойна и, возможно, слегка возбуждена…

— Почему ты не говоришь, что я сошла с ума? — выдыхаю, чувствуя, как горит кожа под его тяжелым взглядом.

— Потому что я никогда не откажу бабе, если ей сильно надо, — отвечает и трусы рывком вниз, потоптался по ним, чтобы снять, и на меня надвигается…

Андрей грубый, неотесанный мужлан, состоящий из сплошных мышц и старых ожогов, но глаза у него добрые. В них плещется не похоть, а океан заботы.

Я это вижу так. Он — настоящий мужчина. С животными инстинктами, но огромным, большим сердцем. Я поняла это за то время, что мы провели вместе на той скрипучей лавке у подъезда.

Андрею плевать на прелюдии. Он подходит сзади, хватает меня и одним легким движением заталкивает в душевую кабину. Его ладони жестко, почти до боли впиваются в мои мокрые бедра. Он подхватывает меня под зад, отрывая от пола. Я быстро обхватываю его торс ногами, сцепив их в замок на его пояснице. Холодная плитка касается моей спины, потому что мужчина жестко впечатывает меня в стену.

— Держись, — рычит он мне в губы. Его рот накрывает мой. Жадно, требовательно.

И это совсем не поцелуй из моих книжек. Это захват территории. Язык, зубы, вкус никотина и дешевого кофе. Одной рукой он все еще держит меня за задницу, вдавливая в свой твердый пах, а второй, свободной, дергает ручку душа. Резко, неожиданно на нас обрушивается ледяной поток. Вода хлещет по лицу, по голой груди, смешиваясь с нашим сбившимся дыханием.

— Господи, как холодно, — всхлипываю ему прямо в рот.

— Сейчас согрею, — обещает Андрей, и я ему верю. Верю и полностью доверяю.

Он дергает меня на себя, делает шаг назад, под струи воды. Ледяной удар сменяется обжигающим кипятком. Пар мгновенно заполняет душевую, мои легкие. Андрей снова впечатывает меня в кафель так, будто пытается выбить из меня что-то. Его тело такое горячее, твердое, состоящее из стальных мышц, и оно стало моей единственной точкой опоры.

— Какая же ты… — он прерывается, втягивая воздух сквозь стиснутые зубы. Его серые глаза потемнели еще сильнее.

Андрей накрывает мой сосок губами. Не нежно, жадно, почти жестоко, втягивая в жаркий рот, прикусывая зубами. Я вскрикиваю, выгибаюсь, вжимаюсь в него животом. Его свободная рука ложится мне на горло, прижимая затылок к ледяному кафелю.

— Смотри на меня, — рычит он. — Не смей закрывать глаза, — приказ спасателя.

И я смотрю. Смотрю сквозь пар, сквозь струи воды, бьющие по макушке, сквозь пелену абсолютного, животного безумия. Его пальцы скользят вниз, по мокрому животу, по тонкой дорожке волос. Он не церемонится. Его большой палец грубо, уверенно ложится на мой клитор.

— Ты же этого хотела, да? — его голос хриплый, сорванный. — Чтобы пришел мужик и просто вышиб из тебя всю эту интернетную дурь?

Я не отвечаю. Не могу просто. Язык не слушается. Я могу лишь вцепиться ногтями в его мокрые плечи, чувствуя под пальцами старые, бугристые шрамы, и судорожно кивать. Я уже не в себе, снова.

— Вот и получай, — выдыхает Андрей, и его палец скользит ниже. Раздвигает набухшие, чувствительные складки. Он входит в меня сразу — глубоко, резко, без предупреждения. На всю длину. Я вскрикиваю, впиваясь зубами ему в плечо, чтобы не оглохнуть от собственного крика. Внутри все пульсирует, сжимается вокруг его пальцев, слишком плотно, слишком остро, слишком хорошо, чтобы быть реальностью.

— Тише, девочка. — Он целует меня в висок, не прекращая жестких, рваных движений рукой. — Расслабься. Я никуда не тороплюсь.

Но он врет. Его бедра дергаются вперед, вдавливая меня в стену. Я чувствую его огромный, твердый член, упирающийся мне в живот.

Он подхватывает меня под ягодицы еще выше, заставляя буквально нанизаться на него.

Толчок. Головка уперлась в тугое сопротивление, а потом он входит. Одним длинным, заполняющим до самого предела движением.

Мир взрывается. Это не похоже на секс. Это похоже на короткое замыкание в мозгу. Боль от растяжения смешивается с таким диким, ослепительным облегчением, что из глаз снова брызгают слезы.

— Отличное завершение дня, — ухмыляется Андрей, и я, наверное, могла бы обидеться, но я совсем не в том состоянии сейчас. Мне слишком хорошо, чтобы обращать внимание на его грубость.

Я выдыхаю, впуская его еще глубже. Он заполняет меня всю, до самого конца. А потом начинает двигаться.

Уверена, это не выглядит красиво, как на страницах любовных романов. Никакой романтики под шум воды. Это первобытный, грязный, животный трах.

Андрей вбивается в меня короткими, мощными ударами, от которых моя спина скользит по мокрому кафелю, а голова бьется о плитку. Звук оглушительный. Шлепки влажной кожи, шум хлещущей воды, мое сорванное «а-а» на каждом толчке и его глухой рев.

— Будешь теперь по ночам спать, поняла? А не строчить херню в Интернете, — прорычал он, меняя угол, находя ту самую точку внутри меня, от которой перед глазами поплыли черные мушки.

— Да… господи, да… — Я задыхаюсь, царапаю его спину, чувствую, как под пальцами вибрируют напряженные мышцы.

Его рука, которой он держит меня за задницу, скользит ниже, между нашими телами. Его большой палец снова находит мой клитор, начинает тереть его в такт рваным толчкам. Это слишком. Слишком глубоко, слишком жестко, слишком сладко.

Напряжение внизу живота скручивается в тугую, раскаленную спираль. Мышцы живота сводит судорогой.

— Давай, — приказал он снова, глядя мне прямо в зрачки. — Кончи для меня. Выплесни всю свою желчь.

И слово «желчь» становится последней искрой. Я кричу, впиваясь ему в шею, и буквально падаю в пропасть. Меня выгибает дугой, пальцы на ногах сводит, а мир рассыпается на тысячи горячих осколков. Я кончаю долго, пульсируя вокруг него, выплакивая в его плечо весь свой страх, одиночество и стыд за свои комментарии.

Андрей рычит. Низко, по-звериному. Делает еще несколько глубоких толчков. Его движения становятся хаотичными.

— Лидок… — выдыхает он, назвав мой никнейм в домовом чате. Его лицо исказилось, серые глаза почернели, и он кончает с таким мощным, глубоким стоном, что, кажется, весь дом заходил ходуном.

Он вдавливает меня в себя до предела, изливаясь глубоко внутри, и замирает, тяжело дыша мне в шею…

Мы стоим в душе целую вечность. Андрей медленно, нехотя выходит из меня. Ставит меня на пол, упираясь рукой в стену. Он все еще тяжело дышит, когда спрашивает:

— Голова кружится?

— Нет, — шепчу я, чувствуя, как предательски дрожат колени. — Больше нет…

***

Сирены по ночам больше меня не бесят. Я начала их различать. Вот этот, короткий звук, — это они возвращаются с ложного вызова, смеются, наверное. А вот этот, долгий, протяжный, будто на одной ноте, — авария на трассе, там все серьезно.

Теперь, когда я просыпаюсь от воя сирены, я больше не сжимаю зубы от злости. Я сажусь на кровати, смотрю в темноту на мигающий за окном синий свет и жду. Жду, пока звук не начнет удаляться, становясь все тише. И только когда он затихает совсем, я снова ложусь в постель, натягиваю одеяло до подбородка и засыпаю.

Тишина в квартире стала совсем другой. Не пустой и звенящей от тревоги, а плотной, наполненной ожиданием.

— Ты выйдешь за меня? — спрашивает Андрей в четыре утра, когда я уже почти засыпаю. Его голос такой сонный, но абсолютно серьезный. Я открываю глаза. За окном снова воет сирена, а значит, кто-то в беде. Красный свет мигалок хаотично мечется по потолку.

— Ты делаешь мне предложение под вой пожарной машины? — фыркаю я на своего мужчину.

— А под что еще? — Он целует меня прямо в губы, нежно. — Это же наш саундтрек, Лидок.

— Я выйду…

Вот это отклик! Спасибо вам, дорогие читатели, за такое внимание))

 

 

ПОЛНЫЙ ДОСТУП. Глава 1

 

— Женщина. — Тяжелая, как свинец, лапища вцепляется в мой локоть мертвой хваткой.

— Не могли бы вы пройти со мной?

Резко оборачиваюсь, когда меня внаглую хватает за локоть какой-то мужик в официальном костюме. На первый взгляд кажется, что он из фильма «Люди в черном», только слегка перекаченный. Грудь широкая и пиджак из-за этого внатяг. Еще немного, и пуговицы начнут отлетать одна за одной.

Но возмутило меня это самое «женщина». Он серьезно? Мне тридцать шесть, а на вид дашь не больше тридцати, а этот перекаченный шкаф меня женщиной назвал? Что за наглый тип?

— Не могла. Руки уберите. — Одергиваю локоть, но он сжимает пальцы крепче. Сдавливает сильнее, до самых костей. Буквально смертельной хваткой вцепился и взгляд такой суровый, с долей отвращения.

Что я ему сделала? Не понимаю.

— Идите за мной. — Начинает тянуть меня в сторону мужик, а меня уже такое дикое возмущение захлестнуло, что я готова по голове его шарахнуть своей тяжелой сумкой.

Я пришла в банк не просто так. Я не карту банковскую пришла перевыпустить и не кредит оформить — у меня с собой кипа бумаг, включая красный диплом и толстенный ежедневник.

— Вы русский язык понимаете, мужчина? Руки убрал! — говорю так громко, что некоторые посетители банка и даже работники обернулись. Девочка в окошке номер четыре перестает жевать жвачку. Все смотрят на нас. Отлично. Публичная порка — то, чего мне сегодня не хватало.

— Не орите, пожалуйста. Пойдемте. — Снова начинает небрежно тянуть меня за руку противный мужик, и снова я ему не поддаюсь.

— Вы знаете слово «пожалуйста»? Удивительно, — меняю тон на унизительно-оскорбительный. — Если вы меня сейчас не отпустите, я позову охрану, и вы отсюда выйдите в наручниках за свое хамское домогательство. Я понятно объясняю?

— Тише, женщина, — вновь он произносит это слово, и я чувствую, как комок ярости подпирает мое горло. Ну все. Этот мужик сам подписал себе приговор. — Я начальник безопасности банка, и вы в данную минуту помогаете нам взять преступника. Пойдемте.

И в этот раз я поддаюсь. Делаю шаг за мужчиной и снова дергаю руку.

— Я сама в состоянии двигаться, — говорю, потирая место его захвата. Уверена, завтра там выступят багровые синяки от его сильных пальцев. Схватил со всей дури, козел.

Мы проходим пару метров к выходу. За огромным, во всю стену, стеклом — улица. И асфальт. На асфальте мордой в сырую брусчатку, лицом вниз лежит мужик. Вокруг него — целый кордон полиции, вспышки, суета.

— Видите, женщина… — Закатываю глаза. Думаю, это его любимое слово. А ничего, что оно оскорбляет меня? — Мы этого урода неделями пасли. Ходил, вынюхивал, рядом с вами, кстати, стоял.

— И что? — Я скрещиваю руки на груди, чувствуя, как меня начинает мелко трясти от адреналина.

— А то, что я к вам подошел, взял вас за руку специально, чтобы его спугнуть. Он сразу на улицу метнулся, ну а там уже ребятки его приняли. Минимизировали риски.

Чувствую, как подергивается глаз. Снова. А значит, успокоительные вновь перестали мне помогать.

— Вы меня за руку что сделали? — переспрашиваю шепотом. — Взяли? Вы схватили! Нагло схватили меня, еще и напугали до чертиков. Вы в себе вообще? Разве можно так делать?

— Не хватал я вас. — Он морщится, как от зубной боли. — Это вы вырывались и дергались. Подыграли бы, и все нормально было б. Я посмотрел на вас, вроде с виду не дура, специально брюнетку выбрал. А вы…

— Я откуда могла знать вообще о ваших намерениях? — возмущаюсь и чувствую, как тряска усиливается. Вот же вывел меня из себя этот тип недоразвитый.

— Догадаться не вышло? — препирается мужик, не признав свою неправоту. Козел он и в Африке козел.

— Идите-ка вы знаете куда?

— Ха, где я только не был, милочка. Куда бы вы меня не отправили, я там был.

— Значит сходите еще разок. Вам на пользу пойдет, — фыркаю, разворачиваюсь и прочь от этого клоуна. Тоже мне, представление устроил. Тупой, самодовольный, перекачанный клоун.

***

Двери лифта бесшумно смыкаются, отсекая гул банка. Пятый этаж. Я нервно тереблю в пальцах временный картонный пропуск — визитку, по которой меня пустили внутрь.

Начальник безопасности банка…

Очень интересно.

Мне этот мужик показался слишком молодым для начальника безопасности. Думаю, ему немного за сорок, а уже такая должность. Либо по знакомству, либо у него впечатляющий список заслуг, что вряд ли, учитывая его манеру разговаривать и действовать необдуманно. Но ничего, этот козел ответит за свое поведение, за хамство. За эту самую «женщину» и за мои синяки.

Поднялась на пятый этаж, оттуда налево, пара офисов позади, и вот я у нужной двери с надписью: «Управляющий».

Негромкий стук, и я захожу внутрь.

— Аринка, привет, — расплывается в улыбке Фадей. Я тоже ему улыбаюсь, но эта моя неестественная улыбка. Так я улыбалась, когда муж попросил развод в прошлом году. Так же я лыбилась, когда его адвокат отжимал у меня машину, доказывая в суде, что куплена она была на «средства, полученные от продажи его добрачной квартиры». Так же я растягиваю рот, когда сын спрашивает шепотом, почему папа опять не звонил на день рождения. Это не улыбка. Это титановая броня, сваренная из стыда, унижения и боли, которую мне раз за разом причиняли близкие люди.

— Привет, Фадей Иванович, крутой у тебя офис, — мой голос звучит неестественно мило. Никто не представляет, как нужно было пренебречь своей гордостью и чувством собственного достоинства, чтобы прийти на работу к человеку, которого ненавидишь всем сердцем.

— Почему у тебя? У нас. Директор подписал все документы, а значит, ты новый зам управляющего. Поздравляю.

— Спасибо. У меня тоже будет такой же кабинет? — оглядываюсь по сторонам, пройдя вглубь.

Неплохое место работы. Стеллажи с минимумом бумажных документов, классный диванчик, на котором можно вытянуть ноги в обеденный перерыв, и вид из окна. Отдельное, извращенное удовольствие — смотреть отсюда вниз, на суетливых людишек-муравьев, и чувствовать себя на вершине пищевой цепи.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Твой кабинет через две двери, — Фадей кивает в сторону выхода. — Он почти такой же. Так что можешь располагаться. Держи ключ. — Протягивает мне маленький ключик с зеленым чипом.

Смотрит на меня своей мерзкой ухмылочкой, от которой меня тошнит.

— Уже сегодня?

— Ну официально твой рабочий день с завтрашнего дня, но в кабинет заглянуть можно уже сегодня. Пообедаем потом? Отметим. Я угощаю.

— Я бы с радостью, но мне надо по делам съездить. Может, на днях?

— Конечно. Мы теперь рядышком, можем хоть каждый день обедать, только не в столовке на цоколе. Там пусть кассиры едят да охрана. Через дорогу открылся прекрасный ресторанчик. Вкусная еда, вино, неприличный чек. Вот там можно обедать.

— Я тебя поняла. Ну тогда я пошла? — Хочу свалить отсюда как можно скорее.

— Да, хорошо, — хотел было меня отпустить начальник, но вспомнил. — Хотя нет, стой. Тебе нужно у начальника безопасности взять новый пропуск. Ты сейчас по визитному зашла, а тебе нужен корпоративный. С чипом, биометрией и правом доступа в хранилище. Игорь Витальевич в курсе, он знает, что нужно делать. Просто позвони ему по внутреннему. Триста три.

— Триста три, — повторяю я. — Хорошо, — теперь я растягиваю по лицу очень-очень хитрую улыбку. Искреннюю как никогда.

Выхожу из кабинета, и каблучки звонко цокают по пустому коридору с идеальным, чистым полом.

А в голове лишь: «Ну что, Игорь Витальевич, нам есть, о чем поговорить. И разговор у нас будет очень, очень предметный. О субординации. О физическом насилии на рабочем месте. О том, как опасно называть тридцатишестилетнюю женщину «женщиной», когда она только что стала твоим непосредственным начальством. И о том, что мой локоть до сих пор горит от жестких пальцев…»

Как вам начало

?

Неплохое

?

Мне захотелось добавить немного остренького сюжета, уверена, вам понравится

♥️

 

 

ПОЛНЫЙ ДОСТУП. Глава 2

 

Мой новый кабинет не вызвал у меня должного восторга. Обычная офисная обстановка, примитивная мебель. Только что вид из окна прекрасный.

Подхожу к прозрачному стеклу и смотрю на город.

Новый город…

Мой развод прошел максимально унизительно и грязно. Я и подумать не могла, что после шестнадцати лет брака мужчина, от которого я когда-то потеряла голову, сможет так подло со мной поступить. С нами…

Он забрал все: машины, дачу, крытые парковки, даже ячейку на цоколе в нашей элитке. Все, кроме квартиры. И за это спасибо моей подруге из банка, которая помогла в суде. Все платежи по ипотеке уходили с моей банковской карты. Я смогла доказать, что именно я выплачивала кредит, и бывший муж сдался. Как сейчас помню, когда он подошел ко мне в суде и сказал всего одно слово: «Подавись».

Вот, что мы заслужили с сыном. И ладно я. Разлюбил, всякое бывает, но что ему сделал родной сын? Мне этого не понять никогда.

Но все уже в прошлом. И пусть там и остается. У бывшего мужа новая семья, а мы с Денисом продали квартиру и уехали жить сюда.

Новый город, новая школа и теперь новое место работы.

Работа…

Не в восторге я, конечно, от начальника в лице Фадея, но у меня не было выбора. Такую должность, как я сейчас имею, очень трудно получить лишь своими мозгами. А Фадей…

Есть у нас общее прошлое. Мимолетное, краткосрочное, позорное. Но, запихав свои принципы глубоко в задницу, я все же ему позвонила. И теперь я заместитель управляющего крупнейшего филиала банка в городе.

***

Постояла у окна, в очередной раз пожалев себя как следует, и решила поехать домой. Дел невпроворот. Я даже еще вещи не разложила по местам, так и стоят в коробках в прихожей. Раз я работаю с завтрашнего дня, то завтра и приду на работу.

Спускаюсь на третий этаж и, важно вышагивая, крутя бедрами, стучусь в кабинет начальника безопасности. Кабинет триста три.

— Войдите, — громкий, противный голос слышится из-за двери.

Я опускаю ручку вниз и с наглым лицом вхожу в кабинет. Хотя это трудно назвать кабинетом. Больше похоже на пустую коробку со столом, стулом, компьютером и одним единственным человеком внутри.

— И снова здравствуйте, — говорю, шагнув внутрь. Прикрываю за собой дверь и со всем своим отвращением, которое я только смогла из себя выжать, смотрю по сторонам. Резко перевожу взгляд на мужика, а тот мне:

— Кто вас сюда впустил? — Слышу возмущение в его голосе.

— Сама прошла.

— А теперь сами разворачиваетесь и марш отсюда, — он небрежно машет рукой в сторону двери, словно отгоняя муху. — Посторонним запрещено находиться в отделе безопасности.

Я медленно отлипаю от косяка. Делаю шаг к его столу. Мои шпильки звонко цокают по кафелю.

— А я не посторонняя…

— Я сказал, вышли отсюда, — мужчина говорит так громко, что из меня невольно вырывается смешок. — Если вы сейчас же не исчезнете, я вызову…

— Вызывай, — перебиваю мужика и бросаю ему на стол свой временный, бумажный пропуск. — И пусть валерьянку с собой захватят, а то у них начальник безопасности какой-то дерганый.

Он смотрит на картонку, потом на меня. В его глазах начинает разгораться нехороший, тяжелый огонек.

— Так, — он подается вперед, упираясь кулаками в столешницу. От него пахнет дешевым кофе и терпким мужским лосьоном после бритья. — И что за цирк? Внятно не могла сказать, что ты работник банка?

Я обхожу его стол. Мужчина чуть подается назад, облокачиваясь на спинку кресла.

— Слушай сюда, Игорь Витальевич. — Я нависаю над ним, опираясь обеими руками о край его убогого стола. — Во-первых, я не «женщина». Я Арина Викторовна. Новый заместитель управляющего банка. И непосредственно ваш начальник.

Он моргает. Раз. Второй. Его мозг, привыкший решать вопросы силой и хамством, явно зависает.

—Я не знал, что вы… — перебивает меня безопасник, чем распаляет еще сильнее.

— Во-вторых, не нужно меня перебивать. Вы вообще включаете голову или действуете только мышцами и хамством? Вы хоть понимаете, что если бы я оказалась нервной беременной клиенткой или проверяющим из Центробанка, вы бы уже сегодня писали заявление по собственному?

— Я ловил преступника! — рявкает безопасник, ему не нравится мой тон и то, как я с ним разговариваю. Но я еще и не так могу. — Я действовал по инструкции!

— Ваша инструкция, Игорь Витальевич, начинается с пункта «включи мозги». В интересах банка будет лучше, если я сейчас же переведу ваше личное дело в юридический отдел. Там очень любят разбирать случаи превышения полномочий. Но я сегодня добрая. На первый раз прощаю. Где мой электронный пропуск? — Смотрю на него в упор, а он на меня.

— Завтра с утра будет готов.

— Вот и отлично. — Разворачиваюсь и уже у самой двери: — И да, вызовите уборщицу. У вас тут пахнет, как в казарме.

И выхожу, не дожидаясь ответа. Хлопаю дверью.

«Хм, казарма… — усмехаюсь, прислонившись к холодной стене коридора. — Вот это я дала».

Ну что, Игорь Витальевич, будем знакомы по-настоящему.

***

Ровно в восемь ноль пять утра, когда я только успела снять свое кашемировое пальто и включить компьютер, тонюсенькая дверь моего кабинета содрогнулась от удара. Не постучали — именно вломились. Внаглую.

— Доброе утро, Арина Викторовна, — голос Игоря Витальевича сочится приторным, дерзким ядом. — Согласно регламенту филиала, я провожу внеплановую проверку безопасности рабочих мест руководящего состава.

Я медленно поднимаю глаза от монитора. Он стоит на пороге, затянутый в туго застегнутую рубашку. Лицо каменное, скулы играют.

— Доброе, Игорь Витальевич. — Я откидываюсь в кресле, закидывая ногу на ногу. — Какая приятная неожиданность. Приказ покажете? Без него вы дальше порога не пройдете.

— Приказ у меня в планшете. — Он делает шаг внутрь, и следом за ним в кабинет просачивается щуплый парень в растянутом худи с логотипом IT-отдела.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Взгляд безопасника намертво прилипает к моим коленям, открытым узкой юбкой. Он смотрит так, словно хочет прожечь в капронках дыру.

— Я только пришла на работу. Сегодня первый день в должности. Какая может быть проверка? Что за бред?

— Я ни при чем, — пожимает плечами здоровяк, а парень-айтишник за его спиной вжимает голову в плечи, делая вид, что он всего лишь предмет интерьера.

— Слабо верится. Я думаю, вам нравится портить мне жизнь. — Смотрю пристально и вижу, как у Игоря Витальевича еле заметно дернулся глаз.

Ну ладно, раз так, значит, война. Скоро у него не только будет глаз дергаться, но и неконтролируемый тремор конечностей я ему организую.

Показательно поднимаю трубку внутреннего телефона и набираю номер управляющего.

Игорь даже не напрягается. Ему совсем не страшно? Он что, не дорожит своим рабочим местом?

— Фадей Иванович? — Улыбаюсь я, когда говорю с начальником, но глаза мои все еще прожигают Игоря. — Доброе утро. У меня тут ваш приказ в действии. Проверка безопасности. А я только компьютер включить успела. Это обязательно?

— Дай мне Игоря, — говорит Фадей, и я начинаю улыбаться сильнее прежнего. — Вас, — протягиваю трубку мужчине.

Огромная туша подходит к моему столу, упирается ладонью в столешницу и оказывается слишком близко. Только он перехватил трубку, как я откатилась подальше на кресле.

Минута быстрого разговора и по итогу:

— Пошли, — командует безопасник худощавому пареньку. — Позже придем.

— Лучше никогда, — говорю им вслед. — И дверь закройте с той стороны. Плотно. А то мне дует.

Они вышли из кабинета и закрыли дверь. Наконец-то.

Я улыбаюсь. Искренне, впервые за долгое время. Кажется, я выиграла этот бой, но, думаю, война только началась.

***

Утро четверга началось с глухого удара «лбом о стекло». Я стояла в холле первого этажа, прижимая к считывателю свой новенький, глянцевый корпоративный пропуск. Красный огонек датчика мигнул, пискнул и равнодушно моргнул надписью:

«Доступ закрыт».

«Сука…» — прошипела я себе под нос.

Я попробовала еще раз. Приложила под другим углом. Результат не изменился. А без пропуска мне не пройти на свой этаж и не попасть на свое рабочее место.

— Женщина, у вас проблемы? — пробасил охранник, которого я вижу впервые. И тут в моей голове произошел очередной взрыв.

Кто, вашу мать? Женщина?

Я медленно поворачиваю голову. Смотрю на охранника так, что тот немного пятится назад.

— Я не «женщина», — цежу я сквозь зубы. — Я заместитель управляющего. И если мой пропуск не работает, значит, кто-то в этом здании очень хочет лишиться работы.

Достаю из кармана связку ключей с чипом и биркой банка. Парень тут же открывает мне дверь своим пропуском.

Прохожу к лифту, но и тут неудача. Лифт не работает. Кабина была заблокирована на первом этаже, а в шахте торчали головы монтажников в касках.

Придется пешком…

К третьему этажу у меня болели икры, а легкие, отвыкшие от физической нагрузки, горели огнем. Я остановилась на лестничной площадке, чтобы перевести дыхание, поправила выбившуюся блузку и пошла по коридору.

Кабинет триста три.

Я не стала утруждать себя стуком. Просто толкнула тяжелую дверь от себя.

Игорь Витальевич сидел в той же позе, что и всегда. Но в этот раз, увидев меня, он немного дернулся.

— О, Арина Викторовна, доброе утро. — растягивает ухмылку на гладковыбритом лице.

На меня смотрят прозрачные серые глаза, в которых, кажется, никогда не бывает тепла. Сегодня на нем темно-синяя рубашка, и туго затянутый воротник будто вот-вот перережет толстенную шею. Он сидит, развалившись в дешевом офисном кресле, которое жалобно скрипит под его весом. Еще и ногу на ногу закинул.

— Ты. — Я шагнула внутрь и с грохотом захлопнула за собой дверь. — Ты заблокировал мой пропуск? — мой голос звенит от ярости.

— Серьезно? — он изобразил на лице высшую степень удивления. Рожа такая фальшивая, что сводит зубы. — Нет. Наверное, ваш профиль случайно стерся. Бывает.

— Не прикидывайся идиотом. — Я обошла стол, вставая прямо перед ним. — Ты это специально!

— Я этого не делал, Арина.

— Арина Викторовна! — я чеканю каждый слог, впиваясь в мужчину взглядом. Поправляю наглеца.

— Просто ты ко мне на ты, вот и я на ты, — решил доконать меня головоломкой.

— Издеваетесь?

— Никак нет, — говорит с явным издевательским лицемерием.

— Ждите дисциплинарное взыскание! — рявкаю на мужлана. — За нарушение устава!

Воздух между нами сгустился, превратившись в густой дым. Ненависть была такой плотной, что ее можно было резать ножом. Она звенела в ушах, пульсировала в венах, пробегала импульсами под кожей.

— С нетерпением. Так вам что, пропуск разблокировать? Лично займусь. С большим удовольствием.

— Сейчас же… — задыхаюсь я от бессилия.

Разворачиваюсь, пара шагов и хватаюсь за ручку двери, но останавливаюсь. Обернулась через плечо.

— Еще одна подобная выходка, и твоим карьерным ростом в этом банке будет должность ночного сторожа на парковке.

Выхожу, хлопнув дверью чуть тише, чем могла бы.

Поднимаясь по лестнице на пятый этаж, я чувствую, как дрожат колени. Не от страха. От переизбытка яда.

Я врываюсь в свой кабинет, задыхаясь от возмущения.

— Козел, — говорю в пустоту. — Самовлюбленный, перекачанный, тупой козел.

И почему-то от этого слова, от этой грязной, унизительной ругани мне становится легче дышать.

 

 

ПОЛНЫЙ ДОСТУП. Глава 3

 

Месяц пролетел как один бесконечный, дерганый день. Я жила в состоянии бесконтрольного тремора, разрываясь между цифровыми сводками филиала и ремонтом

Квартира, которая должна была стать нашим новым началом, высосала из меня все силы. Денег после раздела имущества осталось впритык, поэтому ни о каком капитальном ремонте и речи не было. Подмазали тут, переклеили там, и пойдёт на первое время. Единственное — я привела в порядок комнату сына. Точнее он сам сделал в ней все, что душе угодно. А моя спальня подождет стабильной зарплаты с нового места работы.

Единственным светлым пятном во всем этом хаосе был мой Дениска. Сын, казалось, только и ждал, когда мы сбежим из того города, где каждый угол напоминал ему об отце и о вечных ссорах родителей. В новой школе он мгновенно влился в коллектив. Но настоящей отдушиной для него стала секция карате.

— Мам, у нас тренер — просто зверь! — восторженно кричал в трубку сын, пока шел после тренировки домой. — Он вчера Саню, который на год старше меня, через бедро кинул! Я тоже так хочу!

— Постарайся не покалечиться, — пыталась разделить радость сына.

— Хорошо. Тут куда круче, чем… — и десять минут несвязных фраз прямо мне в ухо. О кимоно, о бросках, о ребятах. Ну хоть кто-то из нас счастлив.

Я слушала его, прижимая телефон плечом к уху, и улыбалась. Ради этого звона в его голосе я готова терпеть и Фадея, и безопасника, и даже вонючее метро.

Денис с пяти лет занимается карате, и то, что здесь его сразу же приняли, было маленькой, но важной победой.

А вот на работе победой даже не пахло. Фадей совсем не изменился. Каким был тогда, в студенческие годы, таким ублюдком и остался. Он впился в меня в первый же день и не отпускает. Его «приглашения на обед» превратились буквально в пытку. Я лишний раз боялась на глаза ему попадаться, но это трудно, когда наши кабинеты на одном этаже.

— Арин, бросай свои циферки, — его писклявый голос звучал мерзко. — Поехали в «Грильницу». Там стейки сегодня исключительные…

А я снова улыбаюсь и отказываю ему. Сколько можно. Мы и так уже трижды обедали вместе. И каждый раз, когда он под столом касался моего колена своей влажной ладонью, меня начинало мутить. Я смотрела на его и видела не успешного банкира, а мерзкого, похотливого козла.

Может, он думает, что я должна ему за свою должность? За то, что он помог мне пробиться в этот банк?

Я ему ничего не должна.

Но если Фадей был просто надоедливой мухой, то Игорь Витальевич был той еще занозой в заднице.

Я узнала, что ему сорок пять лет, он бывший военный и что он решает все проблемы ударом кулака. Высокий — выше меня на полторы головы, даже когда я на шпильках. Широченные плечи, которые не скрывал пиджак. Мощная шея, плавно переходящая в затылок. Он всегда двигается с обманчивой медлительностью крупного хищника, но если нужно кого-то поймать, он делает это молниеносно. Как, например, на прошлой неделе он скрутил в холле карманника и одного неадекватного вкладчика.

Вот он делал мою жизнь невыносимой. Между нами шла тихая бюрократическая война.

Он перекрыл мне доступ к камерам, сославшись на «обновление протоколов безопасности». Теперь, если мне нужно было хоть какое-нибудь видео, приходилось писать служебную записку, чтобы это мужик соизволил скинуть пятисекундный ролик. Он утащил мой кулер с водой в конец коридора.

«Нарушение пожарной безопасности, Арина Викторовна».

Он трижды за месяц присылал ко мне своих горилл в костюмах для «внеплановой инвентаризации хранилища». А еще ко мне постоянно припирался парень с IT-отдела, достал уже.

Но как-то на днях я поймала его в лифте. Мы ехали вдвоем. Кабина была тесной, и его запах… дешевый парфюм и мой адреналин заполнили все пространство.

— Почему моя подпись не проходит на сервере службы безопасности? — Без приветствия. Начинаю разговор сразу с наезда и прожигающего взгляда.

— Усиление мер, Арина Викторовна, — отвечает и даже не смотрит на меня. — Теперь вход в систему только по двойному подтверждению.

— Я зам управляющего. У меня совещание через пять минут.

— Значит, опоздаете, — он пожимает могучими плечами. — Или попросите Фадея Ивановича подтвердить вход. Он для вас все подтвердит, — сказал и вышел на третьем, небрежно толкнув меня плечом. Удар был несильный, но оскорбительный. Он сделал это специально, вкладывая в касание всю свою сдерживаемую ярость.

И эта ярость была взаимной.

Почему он постоянно усложняет мне жизнь? Ставит палки в колеса, унижает при любой возможности, называя это «соблюдением протокола безопасности». Он заставляет меня чувствовать себя не руководителем, а зеленкой девчонкой. Да я краснею при нем, как студентка перед симпатичным преподавателем.

Но самое страшное не это, а то, когда я вижу его в коридоре. Как он идет, как натягивается ткань на его спине, как играют мышцы на лице, когда он злится. Это безумие, но моя ненависть граничит с желанием. Я понимаю, что у меня долго не было мужчины, не было секса, именно поэтому мое тело так реагирует при виде физически совершенного экземпляра.

«Это все стресс, недосып и усталость. Во мне все накопилось и никак не может найти выход. Может, стоит напиться?» — рассуждала я всю неделю.

Но в пятницу все изменилось кардинально.

Случилось то, чего я боялась с первого дня, пряча страх за броню из отчетов и презрения. День не заладился с самого утра: полетел наш сервер, и айтишники разводили руками. Фадей требовал объяснительную по недостаче в кассе, которой, как в итоге оказалось, не было, а Денис позвонил и сказал, что его отпустили домой, так как у него поднялась температура.

К трем часам дня я чувствовала себя выжатой как лимон. Хотелось снять эти проклятые шпильки, лечь прямо на пол в кабинете и выть.

Я вышла в пустой коридор просто постоять у окна, глотнуть холодного воздуха.

— Арина, подожди. — Фадей Иванович вывернул из-за угла архива.

От него пахло дорогим коньяком и мятной жвачкой — значит, обедал он не один. Он перегородил мне путь, уперевшись ладонью в стену над моей головой.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Фадей, мне нужно… — начала я, пытаясь проскользнуть под его рукой.

— Брось, — он усмехается, и его глаза, обычно мутные, сейчас блестят нездоровым блеском. — Мы же не на собрании. Третий раз за месяц, Арин. Третий раз ты мне отказываешь. Я, по-твоему, совсем урод?

Он наваливается сильнее.

— У меня много дел, — мой голос звучит жалко, пискляво. Я дергаюсь влево. Он тут же подается в сторону, отрезая мне путь.

— Какие дела? — Его рука опускается со стены мне на талию. — С цифрами? Я тебя умоляю. Поехали в ресторан прямо сейчас. А я закрою глаза на твой косяк с кассой.

— Фадей, убери руку. — Вжимаюсь в стену. — Домогательства — это статья.

— Да плевать я хотел на статью, — выдыхает на меня перегаром. Его вторая рука ложится мне на бедро и медленно, нагло ползет вверх, задирая край юбки. — Я тебя хочу, Арин. С того самого дня, как ты вошла в мой кабинет. Я же вижу, как ты на меня смотришь. Ты же хочешь, чтобы тебя просто нагнули, чтобы ты перестала быть железной леди. Расслабься…

Он пытается притянуть меня к себе, но я упираюсь ладонями в его потную грудь, отталкивая. В голове тут же проносится мысль: может, мне крикнуть «Помогите»? Что тогда будет? Меня уволят со скандалом? Я опозорюсь и опозорю управляющего? Что, черт возьми, делать?

И в этот момент, откуда ни возьмись, в конце коридора возникает Игорь Витальевич.

Он не бежит. Он идет тем самым быстрым, хищным шагом. Лицо серьезное, каменное. Он не произносит ни слова. Подходит, вклинивается своим плечом между мной и Фадеем и резким движением берет начальника за локоть.

— Игорь… ты чего… — хрипит Фадей, пытаясь сохранить лицо перед подчиненным. Он испугался.

— Фадей Иванович, — голос Игоря звучит тихо, но так, что у меня волосы на затылке зашевелились. В нем нет эмоций. Только собранность и расчет. — Арина Викторовна срочно нужна мне в серверной. Там критическая ситуация.

— Какая ситуация… — начал было Фадей, но Игорь уже даже не смотрит на него. Его взгляд уперся в меня. — Арина Викторовна. За мной. Живо.

Мужчина хватает меня за запястье и тащит за собой. Я едва успеваю за ним, спотыкаясь о собственные ноги.

Мы пролетели мимо моего кабинета, в лифтовой холл и в лифт.

Двери отъехали. Он буквально вбрасывает меня внутрь, заходит следом и бьет по кнопке верхнего этажа.

Тишина.

Я прижимаюсь спиной к стене, так как мне срочно нужна опора. Меня начинает мелко, неконтролируемо трясти. Адреналин, который, кажется, должен был дать силы драться, теперь выходит ледяным потом.

— Куда мы едем? — мой голос звучит жалко.

— В секретное место… — не балует меня подробностями безопасник.

Мы поднялись на самый верхний, технический этаж, а оттуда, приложив пропуск к считывателю, вышли прямо на крышу.

Вид потрясающий. Дух захватило с первой секунды. Голова вдруг стала ясной. Думаю, это от ледяного ветра, который треплет мои волосы и забирается под тонкую блузку.

Мы стоим, смотрим в никуда и просто молчим. Мне это и было нужно. Никаких разговоров, никаких оскорблений и взаимных «укусов». Просто пять минут тишины…

Мы так же молча вернулись на мой этаж. Я пошла в свой кабинет, а Игорь куда-то еще. Я была в смятении. Надо же, за маской сурового качка скрывается довольно мудрый, пугающе проницательный мужчина. Как он схватил Фадея…

Пусть козел знает, что ему не все дозволено. Нужно бы видео с камеры видеонаблюдения на этаже взять да сохранить на всякий случай. Вдруг Фадей Иванович оскорбится и решит меня уволить.

Совещание с головным офисом проходит как в тумане. Я чеканила цифры, показывала графики статистики и тараторила без остановки. По итогу мне не задали ни одного вопроса. Лишь похвалили за хорошую работу и прервали связь.

***

За окном давно сгустились сумерки. Я созвонилась с сыном, температура у него была почти в норме, и он, лежа на диване, смотрел телевизор. Пора бы и мне ехать домой…

Банк опустел час назад. На пятом этаже осталась только я. Я сидела за столом, в десятый раз перепроверяя квартальный отчет. Цифры плыли перед глазами. Виски ломило. Я закрыла файл, нажала «отправить» и откинулась на спинку кресла, закрыв глаза. Как же я устала…

Тишину разорвал тихий, но уверенный стук в дверь. Не робкий, а тяжелый, ритмичный.

Я вздрогнула. Сердце только начало успокаиваться, как снова пустилось вскачь. Фадей? Охрана?

— Войдите.

Дверь открывается резко, быстро. Я не слышала щелчка ручки. На пороге стоит Игорь Витальевич.

Он выглядит иначе. Без пиджака. Рубашка на груди расстегнута на две верхние пуговицы. Виднеется край темной татуировки, уходящей под ключицу. В руках он держит тяжелую бутылку темного коньяка и два низких толстостенных стакана. Не стопки, а именно стаканы.

— Я стучал, — говорит он вместо приветствия. Его голос в пустой тишине кабинета звучит оглушительно. — Ты не ответила. Решил, что ты либо спишь, либо уже вышла в окно.

Тупо шутит, что я кривлю лицо и на мгновение закрываю глаза.

— Что вам нужно, Игорь Витальевич? — Выпрямляюсь в кресле. — Я собираюсь домой.

— В банке никого, — он игнорирует мой вопрос, проходит внутрь и плотно прикрывает за собой дверь.

Щелчок замка прозвучал слишком интимно.

Он подходит к моему столу, садится на кресло напротив и ставит бутылку и стаканы.

Он молчит. Лишь медленно разливает коньяк в стаканы и пододвигает ко мне один из них. Я беру его машинально. Сейчас мне нужно именно это.

— Зачем вы здесь? — спрашиваю, глядя, как преломляется свет в алкоголе. — Пришли добить?

— Я пришел выпить, Арина. Потому что пить в одиночку — это первый шаг к алкоголизму, а я не хочу считать себя алкоголиком. Глянул, что только ваш пропуск не прошел проходную, вот и решил подняться.

Его прямота сбивает меня с ног. Я делаю глоток. Коньяк обжигает пищевод, медленно спускаясь в желудок.

— У меня и так жизнь нелегкая, — слова вырываются сами, хлынули, как прорвавшаяся плотина. Я не попыталась их остановить. — Тяжелый развод. Бывший муж — подонок, каких поискать. Забрал все до последней ложки. Я поменяла город, чтобы начинать с нуля. Я сплю по шесть часов…

Я говорила все быстрее, глотая окончания, глядя в одну точку где-то на его груди. — Мне тридцать семь лет. Я одна тяну ребенка, делаю карьеру, которой обязана Фадею, чтоб он провалился, козел. А теперь он еще и домогается, считая, что если он посадил меня в это кресло, то я обязана раздвигать ноги по первому щелчку. — Я поднимаю свои злые глаза. — А вы… вы постоянно вставляете мне палки в колеса! Пропуска, проверки, камеры, сраный кулер! Вы делаете мою жизнь невыносимой! Зачем? Вам нравится это? Вы же видите, что я на пределе! — Я вдруг встаю со своего места и подхожу к нему ближе. Будто бы мне нужно сократить расстояние между нами, чтобы он, наконец, меня услышал. — Кем вы себя возомнили?! Начальник службы безопасности?! Господь Бог?! Вы издевались надо мной целый месяц, а теперь притащили коньяк и думаете, что мы станем лучшими друзьями? — я наступаю на него, выплевывая слова ему прямо в лицо. Я хочу видеть, как он злится. Как снова дернется его глаз. — И если вы еще раз…

Я замолкаю на полуслове.

Потому что подошла вплотную.

Потому что посмотрела ему в глаза. Вблизи. И в его светлых глазах не было ни ярости, ни раздражения. Там было что-то другое.

Игорь тяжело дышит. Его грудная клетка буквально ходуном ходит. Его ноздри раздуваются, втягивая запах моего гнева, моих духов и коньяка.

Вся моя заготовленная речь вылетела из головы. Остался только этот взгляд.

— Что? — выдохнул он. — Что ты сказала?

Я не успеваю повторить. Да я даже моргнуть не успеваю.

Он резко встает. Одним рывком Игорь дергает меня на себя, сократив дистанцию до нуля. Мои пальцы упираются ему в грудь. Я чувствую жар его тела сквозь рубашку, запах его кожи. Он не дал мне опомниться.

Секунда, и его губы впились в мои.

И это был не поцелуй. Это было жесткое, властное наказание. Он не спрашивает моего разрешения. Он берет то, что хочет, сминая губы, втягивая нижнюю так сильно, что мне становится больно. Его щетина царапает мою кожу, оставляя огненный след. Язык грубо, требовательно врывается в мой рот, напрочь лишая воли.

Я задыхаюсь. Пальцы, упиравшиеся в его грудь, разжимаются и сами собой впиваются в его плечи, царапая ткань. Мой мозг отключается, передав управление телу, которое отвечает на этот дикий напор мелкой дрожью.

— Все еще хочешь поговорить? — хрипит Игорь мне прямо в губы.

— Нет, — выдавливаю из себя жалобные три буквы. — Игорь… — выдыхаю.

Но он больше не слушает. Его губы оторвались от моего рта и нашли шею.

Первое касание было нежным. Он прижался щекой к моей коже, вдыхая запах. А потом его губы раскрылись. Он прошелся по линии челюсти влажным, горячим поцелуем и впился зубами чуть ниже уха. Не до крови, но достаточно сильно, чтобы оставить след, чтобы я зашипела и выгнулась в его руках, инстинктивно прижимаясь к нему.

— Тише. — Его губы двинулись ниже, к ключице, прихватывая тонкую кожу. — Вы же сами хотели, чтобы я перестал вставлять вам палки в колеса. Вот я и перестал…

Его рука на моем бедре сжимается, вонзаясь пальцами в плоть. Он чуть приподнял меня и без малейшего усилия усадил на край рабочего стола.

Бумаги, мой ежедневник — все посыпалось на пол с глухим стуком.

Я сижу перед ним, тяжело дышу с задранной юбкой и горящей от его укусов, а он стоит между моих раздвинутых ног, глядя на меня сверху вниз темными, абсолютно животными глазами.

— Что ты там говорила про дисциплинарное взыскание? — усмехается безопасник.

— Я… я напишу на тебя рапорт, — шепчу я сквозь дыхание.

И тут Игорь кладет свои огромные ладони на мои колени и с силой разводит их в стороны. Я судорожно втягиваю носом воздух, пытаясь сохранить остатки рассудка.

— Рапорт, значит. — Он наклонился и вновь касается шеи, прошептав: — Я жду. Пиши.

Его руки скользнули выше, под задравшуюся ткань, хватая бедра жесткими, уверенными движениями.

— Игорь… — снова стону его имя.

— Что? Мне остановиться? — задает вопрос, и тут же его пальцы касаются кружевных трусиков. Он чуть надавливает. Не проникая.

Я выгибаюсь дугой, вцепившись в его плечи, но он мне не позволяет двигаться, к себе прижимает.

— Ненавижу, — выдыхаю ему в губы, сама не веря своим словам. — Господи, как же я тебя ненавижу.

И он входит в меня. Резко. Одним движением. Палец, который только что дразнил, скользнул внутрь, заполняя, растягивая. Я вскрикиваю. Громко, жалобно, неприлично.

— Тише. — Он снова накрыл мой рот своим, поглощая крик.

Его палец двигается внутри меня в жестком, размеренном ритме, не давая передышки, не позволяя привыкнуть. Большой палец находит чувствительный бугорок и начинает описывать медленные круги, давя ровно с той силой, от которой мир перед глазами начинает расплываться.

— Даже сейчас… ты… издеваешься… — шепчу, чувствуя, как внизу живота туго скручивается раскаленная спираль.

— Я не издеваюсь, — его голос становится ниже, глубже, вибрируя вместе с движением его пальца.

Он добавляет еще один. Я зажмурилась, закусывая губу до крови, чтобы не закричать. Его большой палец нажал сильнее, а пальцы внутри достигли того самого темпа.

Мир взорвался…

Тело выгнуло. Я закричала ему в рот, когда судорога прошлась по всему моему телу. Это было не просто удовольствие. Это было болезненное, унизительное освобождение. Месяц сплошного стресса, прошлогодний развод, вещи в коробках и этот ремонт — все это вышло одним долгим, громким стоном.

Но на этом Игорь не остановился. Он не дал мне перевести дыхание. Его тяжелая ладонь ложится мне на колено и с силой надавливает, заставляя раздвинуть ноги еще шире, открывая его взгляду все. Абсолютно все. Юбка скомкалась на талии, кружевные чулки немного сползли. Мне кажется, я еще чувствовала спазмы во влагалище от только что пережившего оргазма. Но безопаснику было все равно…

Его рука, влажная после меня, ложится на пряжку ремня. Щелчок металлической пряжки. Рывок язычка молнии. Звук резкий, рваный.

Одной рукой он направил себя, приставляя головку к моим влажным, пульсирующим складкам.

Он чуть подался бедрами вперед. И только головка раздвинула набухшие складки, я вскрикнула, впиваясь ногтями в полированную столешницу.

Он вошел быстро, жестко, растягивающе. Он не дал мне времени привыкнуть. Он просто толкнулся бедрами, вгоняя себя до основания одним глубоким, властным движением. Я закричала в голос, когда он заполнил меня до предела. Боль от растяжения смешалась с оглушительным удовольствием.

— Тише ты. Мы же не хотим, чтобы весь банк узнал, как ты орешь, когда тебя трахают на рабочем столе.

— Ты же сказал, никого нет.

— Я врал…

Его лоб коснулся моего. Мы дышали одним воздухом. Я чувствовала, как бешено бьется его сердце, прижимаясь к моей груди.

— Ненавижу тебя, — шепчу я.

— Знаю, — выдохнул он и начал движение.

Первый толчок был неглубоким, но я все равно зашипела, впиваясь пальцами в его бицепсы. Второй — сильнее. Третий — он вышел почти полностью и ворвался обратно с такой силой, что даже стол чуть проехал назад.

Игорь включил жесткий, звериный ритм. Удары его бедер о мои были влажными, громкими. Они эхом отражались от стен. Он брал меня грубо, по-хозяйски, вбиваясь так глубоко, что перед глазами плясали черные точки.

Одной рукой он снова нашел мой клитор, начав тереть его с безжалостной скоростью, синхронизируя с собственными толчками.

И для меня мир вокруг снова взорвался. Мышцы влагалища сжались в такой мощной судороге, что Игорь зарычал громче прежнего. Я билась под ним, царапая столешницу. Захлебывалась своими же стонами.

Он сделал еще несколько рваных, глубоких толчков и замер. Я почувствовала, как внутри меня запульсировал его горячий, твердый член.

Мы замерли. Стояли все в той же позе и не двигались. Дышали и молчали.

В кабинете пахло сексом и коньяком.

Он все еще был во мне, когда тихо, шепотом задал вопрос:

— Скажи мне, Арина, это ты банковская крыса или я ошибаюсь?

 

 

ПОЛНЫЙ ДОСТУП. Глава 4

 

Игорь Витальевич:

— Скажи мне, Арина, это ты банковская крыса или я ошибаюсь? — спрашиваю и смотрю в ее черные, чуть расширенные зрачки.

Член еще пульсирует в ней, но мой мозг чист и почти трезв, информацию считываю мгновенно.

Я вижу, как она быстро моргает своими длинными ресницами. Грудь высоко вздымается, а на шее, чуть ниже мочки уха, наливается багровый след от моих зубов. Она пытается сфокусировать взгляд, собрать свое строгое «Арина Викторовна» в кучу, но у нее не получается. Она все еще тут, на этом столе, отходит от моего темпа.

Я делаю шаг назад. Между нами снова появляется дистанция, но воздух искрит от недавней разрядки. Я застегиваю ширинку. Металлический щелчок пряжки звучит в тишине кабинета, как взводимый курок.

Я застегиваю ремень, возвращаю себе форму. На лицо натягиваю каменную маску начальника службы безопасности.

Утечка. Три месяца. Слитые данные по крупным корпоративным клиентам. Схемы движения активов, которые знали только самые главные, приближенные к пьедесталу. И она в том числе…

Но внутри меня тлеют угли. Я все еще чувствую ее — влажную, горячую, туго сжимающую меня там. Это мешает. Сбивает оптику.

Но вопрос задан. Я смотрю ей прямо сквозь радужку, в самую подкорку, а она молчит. Только глазами хлопает, на меня глядит и молчит.

Красивая после секса…

Идеальная шишечка на голове распалась, и на лице теперь лежат две тонких пряди. Губы бардовые от моей щетины, щеки отдают румянцем. Нет, эта женщина слишком правильная, слишком искренняя, да у нее все на лице написано. Всегда написано.

Ходит тут с грустными глазами и злится. Каждый раз так яростно злится, когда я ей пропуск отключаю. Нет, я сомневался немного, но сейчас уверен на все сто.

Фадей использовал ее код доступа. Он входил в ее кабинет, ссыковал, оглядывался на камеру и воровал, гнида.

Фадей… Похотливый, жадный Фадей. Он сливает активы, чтобы вывести деньги перед тем, как свалить куда-нибудь далеко-далеко. Увяз он по самую глотку. Коньяк, бабы, покер…

Не рассчитал свои силы дружок, думал, ни кризис его не коснется, ни бывшие жены, ни алименты. Красиво жить любит, но денежка — она же не вечная, ее зарабатывать нужно. А этот проходимец зарабатывать ох как не любит, только спускать в стрипухе. Я все про него знаю…

А Арину он притащил сюда не потому, что она умная и делает всю работу за него. А потому что она идеальная жертва. Если запахнет жареным, Фадей сдаст ее с потрохами как «протеже, которая заворовалась», и выйдет сухим из воды. Якобы ей деньги нужны после развода, сын, все дела. Бедная моя Арина Викторовна…

И тут неожиданно мне такая оплеуха по лицу прилетает. Не нежная, не ласковая, которой иногда дразнят любовников. А учитывая размер ее ладони и всю ту ярость, что копилась в ней месяцами, это был дерзкий, хлесткий удар открытой ладонью прямо по моей наглой роже.

Рывком к ней и руки в тиски. Рычу. Сам слышу, что рычу на нее за дерзость, но я не в обиде. Наоборот, чувствую, как член снова крепнет, пульсирует в брюках, становясь каменным.

— Как ты можешь? Ты… Как ты посмел? Да я… — начинает возмущаться Арина и руки вырывает, но я смертельной хваткой держу, не убежит.

— Тише, — перехожу на шепот, чтобы снизить градус. Я тоже, конечно, молодец. Наехал на Аринку, а она еще в себя не пришла. Но сейчас-то уже точно… — Поехали, я тебя домой отвезу, в машине поговорим.

Поездки было мало. Живет совсем радом, поэтому разговор закончили у подъезда.

Паника, истерика, переговоры — это если кратко о том, что было в моей машине десять минут назад. Ну и поцелуй, от которого Арина свела колени, а я снова почувствовал тугой дискомфорт в штанах.

Она зашла в подъезд, а я все не уезжаю. Так и стою, всматриваясь в темень двора.

Может, не стоило ее отпускать в таком состоянии? Она и правда испугалась, но ей не стоит бояться, я рядом, а вот Фадейке пора начинать паниковать.

***

Сегодня я ехал на работу, как на праздник. Пара звонков с утра, и я уже в банке, в своем кабинете. Сижу, всматриваюсь в идеально белую стену и ни о чем думать не могу, кроме как об Арине, сидящей на столе, и о ее стонах. Отвечаю, что слышу хруст ткани брюк. Одна мысль, и я снова готов долбить, как проклятый. Вот это баба меня тряханула как следует.

А я уже десять лет один. Так, иногда нахожу себе для развлечения даму, но чисто поверхностно. Дети выросли, бывшая жена поздравляет с днем рождения раз в год. Недавно виделись с ней, на свадьбе дочки, она с мужиком была, вроде счастливая, один я все скитаюсь. Война позади, но я все воюю. Не могу без этого…

Мысли прервал стук в дверь. Надо же, Аринка стучаться научилась, а мне больше нравилось, когда в кабинет разъяренная фурия залетала.

— Доброе утро, Игорь Витальевич, — говорит дрожащим голоском и проходит внутрь. — Я пришла, что нужно делать?

— Доброе, Арина Викторовна, — подражаю ее официальному тону. — Нам нужны доказательства, а еще лучше признание, и мне ты его добудешь.

— Я? — Ее плечи поникли и глаза округлились. Стала красивей, чем прежде. А сегодня она и одета иначе. Ярко-красная блузка, юбка, думаю, что и чулки…

Поплыл начальник, мать его, безопасности.

Встаю со стула и подхожу к ней. В руке у меня маленькая черная «таблетка» — микрофон последнего поколения. И тонкий, гибкий проводок.

— Нужно будет надеть это…

Она смотрит на микрофон, потом на меня. В глазах снова паника.

— Прямо сейчас?

— Прямо сейчас. — Я протягиваю к ней руку и касаюсь ее тонких пальцев. Холодные. Она слишком сильно нервничает, а это нехорошо. — Под блузку, — уточняю, и, клянусь, улыбка сама по себе на морде выступила. Я держался, но как только сказал «блузка» — все, остальное побоку.

— А если он заметит? — Она дрожит, но не отстраняется, перебирает своими пальцами мои.

— Не заметит. Он сейчас слишком уверен в себе. Он считает, что ты у него на крючке. Он будет смотреть на твою грудь, а не искать подвох. — Я наклоняюсь к ней. Мое лицо снова в сантиметре от ее. — Ты боишься, Арина? — шепчу я. — Не бойся. Пока ты со мной, тебя никто не тронет. Но ты должна сделать это. Ты должна пойти к нему. Попросить прощение за вчера. Пощебетать, сиськами перед ним посверкать, в общем все, что мы вчера обсуждали.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Она медленно кивает.

— Хорошо, — выдыхает она еле слышно.

— Расстегни блузку. Я сам закреплю. Так надежнее.

Она не колеблется. Медленно, с какой-то пугающей грацией, она расстегивает пуговицу. Я вижу бюстгальтер. Черный, кружевной, совершенно не офисный наряд. Но я знаю: он для меня.

Мои пальцы замирают в миллиметре от ее кожи. Сейчас я как вербовщик, как кукловод. Но я все еще мужчина, которого эта женщина свела с ума.

Я касаюсь пальцами ее шеи, ползу вниз. Кожа под моими пальцами горячая, шелковая. Я чувствую, как женщина вздрагивает, но не отстраняется.

— Игорь… — ее голос звучит тихо.

— Не шевелись, — приказываю я.

Я распахиваю ее блузку и замираю. Мозг отключается. Остается только зрение.

Черное кружево. Это произведение искусства, созданное, чтобы его срывать. Плотные чашки едва сдерживают тяжелую, совершенную грудь.

И тут во мне включается чистый, животный инстинкт. Я забываю про микрофон. Забываю про прослушку, про службу безопасности, про Фадея, который сейчас сидит в своем кабинете и думает, что у него все на мази.

Я кладу ладони ей на талию, а затем веду вверх. Мои большие пальцы огибают тугой край ткани, касаясь мягкой, горячей плоти. Арина резко, судорожно вдыхает, выгибаясь мне навстречу.

— Ты слишком… — Я прикусываю ее мочку уха. — …правильно одета для шпионки.

Мои руки накрывают ее грудь поверх белья. Сжимают. Чувствую, какие они упругие. То, как твердеет сосок под моими ладонями. Арина стонет тихонько, и этот звук самый приятный на свете.

Я тянусь к ее ключице. Аккуратно, почти профессионально, прижимаю липучку микрофона чуть ниже, под самым краем черного кружева. Провод прячу глубоко в ложбинку между грудей, он исчезает под чашкой.

Прослушка на месте.

Миссия выполнена.

Но мой мозг все еще плавится.

Я не могу остановиться.

Я резко прижимаю ее к себе. Она не сопротивляется. Я не даю ей времени опомниться. Ее зрачки расширены. В них нет ничего, кроме меня.

Я не целую ее нежно. Я не спрашиваю разрешения. Я нагло вторгаюсь в ее рот.

И снова рывок. На этот раз я поворачиваю ее спиной к себе и прижимаюсь сзади. Ее идеально круглая задница вплотную притиснута к моему паху.

Мои руки ложатся ей на бедра. Тонкая ткань юбки-карандаш скользит под пальцами. Я сжимаю ее плоть, мну, а Арина выгибается, подстраивается под мои ладони.

Мои руки скользят по ее ногам вниз, задирая подол. Узкая юбка ползет вверх, собираясь складками на талии. Обнажаю бедра.

Останавливаюсь.

Провожу ладонями по внутренней стороне ее ног, заставляя расставить их пошире. Она подчиняется, разводя колени, и ее поза становится абсолютно развратной, доступной, открытой.

Я стою вплотную. Мой все еще затянутый в брюки член упирается прямо между ее ягодицами. Я трусь об нее, давая ей почувствовать мой размер, мою твердость, мой настрой.

Она тяжело вдыхает воздух, когда мои ладони ложатся на ее обнаженные ягодицы. Сжимаю их, разводя в стороны.

Одной рукой я хватаю ее за бедро, удерживая таз, а второй давлю на спину, прижимая ее лицом к столу. Теперь она стоит раком на моем рабочем столе, задрав задницу, полностью открытая моему взгляду.

— Вот так, — выдыхаю я. — Не двигайся.

Я встаю на колени. Мой взгляд скользит по ее промежности. Черное кружево насквозь мокрое, прилипшее к плоти.

Я наклоняюсь.

Мои руки разводят ее ягодицы максимально широко. Хватаю полоску трусиков и увожу в сторону. Она вся блестит.

Я не целую ее. Я не ласкаю языком. Я просто прижимаюсь губами к ее мокрой плоти и начинаю тереться об нее. Небритый, жесткий, грубый. Моя щетина царапает нежную кожу половых губ. Я трусь, вдавливаюсь, размазывая свою слюну и ее соки.

Она насаживается сама. Она подается назад, пытаясь получить еще больше трения, больше этой болезненной, сладкой пытки.

— Ненавижу тебя, — стонет она в столешницу.

— Знаю, — рычу я ей в промежность.

Она вскрикивает, когда мой язык, горячий и широкий, проходится от ануса до клитора одним долгим, влажным движением.

Я впиваюсь в нее. Жадно. Жестко. Как зверь, дорвавшийся до добычи. Языком раздвигаю набухшие складки, нахожу вход и вхожу в нее, чувствуя, как ее мышцы судорожно сжимаются вокруг моего языка. Пульсируют. Выдавливают. Принимают. Это рефлекс, который она не может контролировать. Ее тело признает меня своим хозяином.

А я пью ее. Глотаю ее вкус, вбиваясь языком все глубже, и для меня это тоже пытка.

Я резко подскакиваю, судорожно расстегиваю пряжку, ширинку и приспускаю брюки вместе с трусами до колен одним рывком. Тяжелый, налитый кровью член, который пульсировал все это время, болезненно упираясь в ткань, наконец-то свободен. Он стоит колом, багровый.

Я прижимаюсь к ее мокрому входу. Провожу головкой сверху вниз, размазывая соки по своему стволу, дразня чувствительный клитор. Она выгибается, крутит задом. В сладостном ожидании.

Вхожу…

Одним длинным, властным, неотвратимым толчком.

Она вскрикивает. Скребет ногтями по столешнице. Я чувствую, как ее плоть туго обхватывает меня, сопротивляясь, а затем поддается, принимая меня целиком, до самого основания.

Выхожу почти полностью, оставляя только головку внутри, и резко вбиваюсь обратно. Мои бедра шлепают по ее ягодицам с влажным, громким звуком.

Я начинаю долбить ее. Жестко. Грубо. Безжалостно.

— Кончи, — приказываю я, ускоряя темп до бешеного, животного ритма. — Сейчас же.

Она срывается. Ее тело выгибается дугой, и влагалище сжимается вокруг меня в такой мощной судороге, что я теряю контроль. Я делаю еще три рваных, глубоких толчка и замираю, всадив в нее член по самые яйца. Чувствую, как горячие струи моего семени заполняют ее изнутри.

Мы все еще стоим в той же позе, когда я говорю:

— Ну а теперь пойдем ловить крысу.

ЭПИЛОГ

Прошло уже три года, как я стала управляющей этого банка. Жизнь потихоньку наладилась, и я в хорошем настроении иду с обеденного перерыва на работу. Прикладываю пропуск, а там снова этот красный крестик. Волна ярости тут же пронзает меня до самой макушки.

Я глубоко вдыхаю и быстрым шагом иду в кабинет триста три.

Врываюсь без стука. Буквально выбиваю дверь и вваливаюсь в кабинет безопасника.

— Игорь Витальевич…

— Опять вы, Арина Викторовна! — Удивленно смотрит на меня наглый мужик.

Я захлопываю за собой дверь и поворачиваю защелку. Мы взаперти.

Подхожу вплотную, смотрю строго, прямо ему в глаза.

— Ты не мог подождать до вечера? Дома…

— У нас дома дети, Арин, а тут только ты, я и серверы, — усмехнулся и усадил меня на свой стол…

Не забывайте радовать автора сердечком))) и может быть огонечек в комметарии))

 

 

ЗАКАЗ НА ОХОТНИКА - Глава 1

 

Дорогие читатели!

Как же я рада, что мои рассказы вам нравятся) Спасибо за лайки и за комментарии)

Они меня вдохновляют на новые идеи.

ЗАКАЗ НА ОХОТНИКА - Глава 1

(Очень грубый главный герой, но только когда злится. Все остальное время — истинный джентльмен и лапочка

????

)

Думал ли я, что в тридцать восемь лет буду тем, кто я есть?

Нет.

Такого я даже и представить не мог.

Хм, в детстве мне хотелось быть как отец — блюстителем порядка, офицером. На всех детский фотографиях я либо в отцовской фуражке, либо в его кителе. Кареглазый мальчишка с широкой улыбкой, который подавал большие надежды.

«Будущий генерал!» — гремел дед, ударяя рюмкой о край стола. Это был девяносто восьмой.

Последний Новый год, когда мы были все вместе. А потом дед умер, отец словил пулю на очередном задержании и мать сдалась окончательно. Запила, и я оказался в детском доме.

А дальше жизнь понеслась стремительно, снося берега. Выпуск. Армия. Контракт. Она текла, как весенняя горная река — грязная, ледяная, сносящая все на своем пути. И я все время прокручиваю в голове этот чертов фильм, пытаясь найти тот самый монтажный стык.

Когда именно все сломалось? В какой момент я забыл хриплый голос отца: «Сын, делай все по совести» — и свернул на эту тропу? Как я оказался по ту сторону закона, который сам когда-то клялся защищать?

Все просто. Я с детства любил оружие. Не как инструмент власти, а как совершенный механизм. Щелчок затвора. Холод металла. Идеальные грани ствола. Миг, когда пуля вылетает и пронзает цель. Один выстрел — одна жертва и ни единого промаха.

Десять лет я был призраком с идеальной статистикой. До сегодняшнего вечера.

***

Калининград.

Двадцать шестое июля, разгар лета, но вечер не приносит прохлады. Столбик термометра намертво прилип к отметке плюс двадцать два.

Порывы ветра с Балтики совсем мне не на руку, но и не в таких условиях я работал. Вспомнить ту же Испанию три года назад. Думал, мой первый провал, но нет, выстрел был меткий, несмотря на помехи. И сегодня все будет идеально, как и всегда.

Десятый этаж.

Банкетный зал заполнен гостями.

Благотворительный ужин, организованный толстыми, пузатыми кошельками и их престарелыми женами. Официальная часть позади, и я жду выступление главного гостя и, собственно, моей цели.

Я ждал этого дня двадцать лет. Ведь именно этот человек, Федоров Степан Ильич, виноват в смерти моего отца. Именно Федоров тогда трухнул, сдал позиции, и моего отца, честного опера, застрелили в грязном подъезде. Но я пришел сюда не ради мести. Месть — это для сопляков. Я пришел сделать мир чище.

Федоров последние годы совсем зажрался. Бизнес, яхты, бабы и наркота. Ох, как я не люблю наркоту. Насмотрелся в свое время.

А этот… пузатый хрен в свою же страну пустил новый трафик. Нет, так делать нельзя, дядя. И я тебя остановлю…

Надо же, я никогда не верил в совпадения. А тут вон как.

Заказ получил с биографией цели, чисто мои условия. Я парень хороший, людей не убиваю. Только ублюдков да мудаков, что не заслуживают больше ни дня на земле провести. И выяснил, абсолютно случайно, что отец мой, оказывается, погиб не по своей вине или глупости — товарищ предал. Предал и забыл, а у меня тем временем вся жизнь перевернулась с ног на голову. Ну вот и карма настала спустя столько лет. Хм, не зря говорят, что все возвращается. И Федорову вернется.

Где-то через минуту…

Поворот головы вправо — щелчок. Шею последнее время клинит. Давно на массаже не был. Прилечу домой и сразу к массажисту. Не молод я уже по три часа в засаде лежать на холодном бетоне.

Ну вот и пора…

Смотрю в оптику. Федоров на трибуне. Рожа багровая, тройной подбородок трясется от смеха, в руке пузатый стакан с виски. Три кубика льда. Приближаю. Картинка становится кристальной.

Десять, девять…

Всегда считаю. Мне нравится точность. В моем деле без нее никуда.

Семь, шесть…

Федоров поднимает стакан вверх.

Четыре, три…

Бах!

Брызги крови заливают лицо его жене, что стоит по левую руку. Сто тридцать килограмм Федорова падает на трибуну, и она складывается под его весом. Гости в разброс, в разные стороны бегут, как крысы с тонущего короля.

А я в ахуе. Лежу и не пойму, какого хуя Федорову в башку не моя пуля влетела?

Сука…

Ну как так-то?

Какая мразь перехватила заказ?

Блять…

Руки работают на автомате. Скидываю винтовку, сворачиваю ее за секунды, заталкиваю в жесткий чехол и в ящик с инструментами. Курьер вывезет завтра из здания и доставит по адресу. А мне нужно испариться. Сейчас же.

В полный рост. Поправить узел галстука. Застегнуть пиджак. Лицо кирпичом. Я — один из них. Гость, которому стало душно.

Слышу сирены. Так быстро? Сколько прошло? Минута?

Попахивает подставой. Какой-то ебучей подставой. И кто будет лохом в итоге?

Не-е…

Я им точно становиться не собираюсь. Нужно слиться с толпой, затеряться среди этих толстосумов и раскрашенных, силиконовых баб.

Шестой этаж, пятый…

Бегу. Перепрыгиваю через ступеньки и к черному ходу.

Миную проулок, замедляю шаг, чтобы привести дыхание в норму. Носом вдох, ртом выдох. Заворачиваю за угол резко, быстро, полный уверенности, что там никого.

Бах.

Вторая подстава за последние пять минут.

Прямо в грудь мне врезается что-то мягкое, но плотное. Удар отбрасывает меня назад, я инстинктивно хватаю это, чтобы не сбить с ног.

Реакция срабатывает сразу. Удар, руки вперед, фиксирую.

Первое, что чувствую еще до момента, когда глаза увидели образ и мозг обработал информацию, — холод. Пальцы прижаты к ее холодным рукам. Девчонка замерзла. Под пальцами прощупываются мурашки. Бедняга…

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Теперь зрительный контакт. Сначала поднимаются ресницы, а уж потом я вижу светло-голубые глаза, будто прозрачные, чистые. Да, эти глаза могут свести с ума любого…

— Простите меня, — щебечет птенчик, а я на секунду впал в омут ее голубого бриза. Надо же, интересная…

Рыжая девчонка, конопушки на всем лице, даже на кончике носика. Еще и форма такая — сердечко. На вид не соплячка, но взгляд будто детский, ни грамма косметики. Откуда такой экземпляр? Где макияж, метровые ресницы?

У этой нет ничего такого. Губы блестят. Прозрачный блеск…

— Это вы меня простите, — говорю я, ослабляя хватку, но не отпуская ее плечи. — Я тут заблудился. Не знаете, где здесь музей?

— Через улицу, — она глотает воздух, — Вы рано свернули с проспекта. Нужно пройти… Там человека убили, — выдает на середине фразы, и глаза начинают темнеть. Клянусь, бриз сменился приливом. Синие волны бушуют, и щеки чуть порозовели.

— Да вы что? — Отпускаю девушку и делаю шаг назад, в тень.

— Я там была. — Она обхватывает себя руками, пытаясь согреться. — На банкете. Подруга позвала, ее отец… да неважно. А потом тот мужчина упал, и столько крови, столько крови… И все побежали, и я побежала. Женьку потеряла, это моя подруга. Я ей уже три раза позвонила, а она не берет… — девушка тараторит. Говорит быстро, слова, как из пулемета, из ее рта вылетают. Дрожит ко всему, сумку в руках сжимает, а руки трясутся, испугалась бедняга.

— А может, мне нельзя было уходить? Все побежали, и я тоже. Там же полиция сейчас приедет? Может, им будут нужны свидетели? А я вообще ничего не видела. Господи, папа меня убьет. — Закрывает лицо руками и опять на меня глаза. — Я же сказала, что все будет хорошо и эта поездка — просто смена локации. Я обещала, что со мной ничего не случится, а тут такое. Что мне делать?

Вопрос задала и в лицо мое смотрит, как птенчик, что из гнездышка выпал. Щебечет и помощи просит.

И вдруг мне в голову приходит гениальная идея. А почему бы нам не помочь друг другу?

 

 

ЗАКАЗ НА ОХОТНИКА - Глава 2

 

Снимаю пиджак и кивком, будто бы спрашиваю разрешения, протягиваю к ней руки.

— Спасибо огромное, я так замерзла, — стучит зубами рыжеволосая девушка и тут же хватает мой пиджак, как спасительную соломинку.

Просовывает руки в рукава и запахивает на животе.

— Да не за что. Проводить вас? Куда вы идете? — врубаю первоклассного мужика, а у самого страшные мысли в голове вертятся. Концентрируюсь на вое сирен.

Она — свидетель. Меня никто не видел, я не засветился ни на одной камере, потому что я профи. Но всегда есть возможность нарваться на исключение. И сейчас моим исключением стала эта беззащитная пташка, что мерзнет и смотрит на меня, как на архангела, что спустился с небес и решит все ее проблемы. И я бы с радостью, но у меня другие планы и утренний рейс на юга ближе к нормальному, теплому морю. И по-хорошему бы свернуть пташке ее тонкую шейку и свалить в закат, как говорится, но…

— Если честно, я даже не знаю, куда я иду. Там такая суматоха была. Куда толпа побежала, туда и я. А потом я из здания выскочила и хотела двинуть в съемную квартиру. Она тут, совсем недалеко… — щебечет не переставая. Люблю болтливых. Они и впостели не замолкают, а мне такое нравится.

Черт, опять я думаю не о том. Трудно трезво оценивать ситуацию, когда передо мной стоит совершенное создание. Бледная кожа, глаза…

Да в жопу глаза. Последнюю минуту я только и думаю, какого цвета ее соски? Уверен, они у неерозовые: и грудь острая, такая, что чуть вверх задрана, с пиками посередине. Интересно, а там, на молочной коже, есть конопушки?

— А может, составите мне компанию? Мне в музей на выставку надо, у меня там деловая встреча. Ненадолго, буквально на полчаса, а после я вас лично до дома доставлю? М?

Девчонка не ожидала такого предложения. Сказу видно, что растерялась. Глаза округлила, ресницами хлопает. Но мне трудно отказать. Мало того что я первоклассный стрелок, так я еще и лицом вышел. Не мое мнение, так девушки мне говорили, и не одна.

И судя по тому как эта рыженькая глаза опускает, смущаясь, она тоже так думает.

— Я же вас не знаю. Даже имени.

— Эмиль, — срочно исправляю косяк. От мысли о еесосках забыл элементарные правила этикета. А такие хрупкие создания, как она, любят искренность, честность. Пусть и фальшивую в моем случае. — Меня зовут Эмиль. А вас?

— Агата, — выдыхает воробушек, а я позволяю себе улыбку.

Агата…

Царапает слух. Интересное имя. Редкое в наши дни, но конопатой идет.

Агата…

— Очень приятно. Ну так что, идем? — Выставляю локоть чуть в сторону, чтобы она его обхватила. И она осторожно своей тонкой, дрожащей ручкой хватает меня за рукав белой рубашки.

— Пойдемте. Только давайте срежем здесь, я не хочу возвращаться. — Выбирает идеальный маршрут для отхода. Узкий, вонючий проулок. — Если отец узнает, что я опять в заварушку влезла, он меня убьет. — Сворачиваем за угол и вдоль проулка.

— Вы уже дважды упомянули своего отца, он у вас что, такой страшный человек? Тиран?

— Нет, вы что! — Слышу легкое возмущение. — Он очень добрый, просто он прокурор…

— О как. — Вечер обещает быть куда веселее, чем заказ. А я уже было расстроился, что мужичка не я приговорил к долгим терзаниям в аду.

— Да. И у него на работе, знаете, столько нервов, что он частенько срывается, но он это не со зла. Устал просто, на пенсию хочет, а его не отпускают. Мало таких честных, как папа. Сейчас же кругом одни воры да бандиты. А он у меня порядок в стране держит.

Смешно. Агата лепечет, а я жирную параллель провожу между мной и ее отцом. Мы с ее папашей заняты одним делом. Он по-своему наводит порядок — упаковывает уродов в клетки, а я по-своему. Ещеи деньги налогоплательщиков экономлю, чтобы преступные рты не кормить. Я их сразу в могилу. Так и бюджет целее.

— Похвально. А вы кто по профессии или по призванию? — спрашиваю, и мы на проспект вышли. До музея — светофор и две улочки.

Нахер мне в этот музей? Но легенда у меня железобетонная, а значит, от сценария не отходим.

— Я не знаю, кем хочу быть, когда вырасту, — шутит птенчик, и я даже смеюсь. Искренне. — Папа настаивает, чтобы я по его стопам шла. А я… я…

— Можете не отвечать, — снова вырубаю ее панику. Эта растерянность в голосе меня добивает. Надо же,нарвался на такую невинную деву.

Сколько ей лет?

На вид двадцать с хвостиком, но в наше время картинка врет безбожно. Как же хочется содрать с нее это дурацкое платье. Как хочется…

«Все, Фантом. Сбрось обороты. Держи себя в руках, а член в расслабленном состоянии», — мысленно разговариваю сам с собой. Хотя про член я уже опоздал. Он, тварь автономная, живет своей жизнью и плевать хотел на мой профессионализм.

— А вы кем работаете? Вы местный?

— Я тут по работе. Проездом. Выполняю заказы людей, — тут я с ней честен.

— Картины? Мы за этим идем в музей?

— Бывают и полотна. — Аналогия так себе, но птенчик будет клевать все, что я ей предложу. — Бывают крупные заказы, на целую серию экспонатов.

— Значит, вы ценитель искусства?

— В какой-то степени да.

— Это очень здорово. Я считаю, что искусство, живопись, да и просто красивые вещи делают наш мир лучше.

Ну вот. Прямо в яблочко. Я определенно делаю этот мир лучше.

— Хочется верить, что я вношу хоть какой-то вклад в общество, — отвечаю, и пташка тяжело вздыхает. Погрустнела будто. Конопатый нос опустила, под ноги себе смотрит.

Такая печальная, даже жалкая. Да, такую я точно не смогу пустить в расход. Такую хочется, наоборот, реанимировать. Сделать так, чтобы эти нежные губы были искусаны до крови от удовольствия. Чтобы щеки краснели и громкие стоны рвали ее хрупкую грудь на куски.

Нельзя ходить на дело с полными яйцами. Знаю же, что нельзя. Твою мать, я профи. Второй во всем мире. Лучший в своем ремесле, но, сука, мужик. А такие эксклюзивные, невинные экземпляры, как Агата, попадаются крайне редко. Почти никогда в наше время. Папу она боится, не знает, кем хочет стать, — ну жертва, ей богу. И я эту жертву сегодня подомну под себя.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— А я так устала, Эмиль. Хм, — хмыкает девчонка и вдруг расплывается в улыбке. То ли плачет, то ли смеется — шизофрения какая-то. Красивая и нездоровая — все, как я люблю.

— Знаете, я даже ходила к психологу. Рассказывала ей все, но меня так никто и не понял. Она вроде бы слушала, но не помогла мне.

— Я могу выслушать. Мы с вами почти незнакомы, так легче. Клянусь, что не буду осуждать.

— Мой папа всегда на меня давил. Он ас в своем деле. Лучший блюститель правопорядка и хотел, чтобы и я стала лучшей. Нет, не так. Он хотел, чтобы его сын шел по его стопам, но родился не сын, а я. И я стараюсь. Правда. Папа гордится мной, я это знаю, но я хочу быть сама по себе.

— Я вас понимаю… — отвечаю птенчику. Включаю протокол «Беспроигрышный флирт». Встретил девушку — выслушай, превознеси до небес, трахни. Пока что я на первом этапе.

— Вот я и уехала. Якобы к подруге, которую я сто лет не видела. А я бы и еще сто лет не видела, она у меня парня три года назад увела. Знала, что у нас вот-вот все начнется, и соблазнила его.

— Идиот… — выплевывается само. Случайно. Впервые за годы практики я теряю контроль над речью, обычно я более собран.

— Кто идиот?

— Тот парень. Который променял вас на другую. Вы — совершенство, Агата, — только сказал, и пташка вспыхнула. Щеки — два маковых лепестка, шея в пятнах. Бледная рыжая кожа всегда так реагирует на перегрузку.

— Спасибо, — лепечет и стреляет в меня глазками исподлобья.

Ну вот и все. Я могу выдохнуть и насладиться победой. Сейчас круг почета по залам, потом в хороший ресторан, а после в койку. И завтра к обеду я буду греть зад на пляже. Купаться в лучах солнца и выяснять, какая мразь перехватила мой заказ.

 

 

ЗАКАЗ НА ОХОТНИКА - Глава 3

 

Тяжелые дубовые двери музея глотают нас с тихим скрипом. Внутри пахнет старым паркетом и тем самым специфическим музейным духом — смесью пыли, лака и застывшего времени.

Агата ежится, но уже не от холода. От контраста. С шумной грязной улицы, где визжали тормоза и пахло мокрым асфальтом, мы провалились в стерильную тишину.

Неторопливо проходим через рамку металлоискателя, и я киваю сонному охраннику. Тот почти не реагирует на нас.

— Я на секунду, — шепчет девушка, дергая плечом, и возвращает мой пиджак. — В уборную.

— Встретимся в этом зале, — киваю на указатель. Слева выставка современного искусства. Уверен, муть полная, но ей я об этом не говорю.

— Хорошо, — она кивает и, не дожидаясь ответа, ускользает.

Каблуки ее туфель цокают по мрамору слишком громко для этого места, выдавая ее нервозность.

Я провожаю спутницу взглядом до самого поворота. Идеальная линия спины, длинные рыжие волосы, широкие бедра. Возможно слишком широкие для такой тонкой талии, но мне в кайф. Даже просто смотреть на нее. Сейчас, при теплом музейном свете, она выглядит еще более хрупкой. И еще более… съедобной.

Нужно работать…

Вспоминаю план здания и уверенным, быстрым шагом иду на второй этаж по широкой мраморной лестнице. Мне нужно укромное место, где не трется персонал и посетители.

Технический коридор за пожарным выходом на лестницу. Идеально.

Достаю телефон, который купил вчера в переходе специально для этого дела. Симка сгорит через час, телефон отправится в урну. Включаю.

Ни одного сообщения.

Ни одного пропущенного.

Я стою в полумраке лестничного пролета и медленно выдыхаю. Странное, тревожное чувство расползается где-то под ребрами. Это не страх. Я не знаю, что такое страх.

Это недоумение.

Я не отработал заказ. Точнее цель повержена, но не мной. А есть разница?

Заказчик молчит. Уверен, он уже в курсе того, что произошло. Тогда почему тишина?

Я захожу в банковское приложение с другого, основного телефона. Счет обновился. Остаток суммы упал на кошелек еще двадцать минут назад.

Значит, он точно в курсе.

Но есть нюанс… Не мою пулю словил пузатый ублюдок.

Я впервые в такой ситуации. За годы работы впервые не знаю, как поступить правильно. Вернуть деньги? Объясниться?

Смысл?

У меня четкие правила: минимум контакта с заказчиком и до, и после выполнения заказа. Я не отчитываюсь, я не присылаю фото. Моя репутация позволяет мне работать так, как я хочу. Без лишней болтовни, только действия.

По сути, работа сделана, пусть и не мной. А значит…

Разбираю телефон на куски, ссыпаю все в карман и в туалет. Тут, на втором этаже, он тоже есть. Чтобы не возиться с пальчиками, кидаю его прямо в унитаз.

— Ну вот и все, — говорю себе, стоя у раковины. Я могу брать билет. Прямо сейчас. Этот сырой, промозглый Калининград давит на легкие своей серостью и унынием. Через несколько часов я окажусь на пляже. Солнце, ледяное белое вино и абсолютное спокойствие.

Но сначала Агата…

Я прячу телефоны во внутренний карман пиджака и не спеша спускаюсь вниз по лестнице. Пара метров, и я в нужном зале.

Пространство современного искусства всегда напоминает мне городскую свалку. Холодный бетон, неон и инсталляции из вонючего пластика. Люди здесь ходят медленно, с видом глубокомысленных идиотов, пытаясь понять, почему куча дерьма в углу стоит дороже их квартиры.

Прохожу внимательным взглядом по залу и нахожу ее у огромного, во всю стену, полотна. Черный холст, по которому кто-то размазал белую краску длинными, рваными мазками.

Агата стоит перед этой мазней. Плечи все еще мелко подрагивают — то ли от остаточного холода, то ли от пережитого шока. Ей бы выпить…

Я подхожу сзади.

Не крадусь. Я умею двигаться абсолютно беззвучно, это мышечная память. Я просто оказываюсь рядом с ней.

Слишком близко.

Нарушаю все нормы социальной дистанции. Нормы приличия. На ее месте любой нормальный человек уже начал бы нервничать. В десяти сантиметрах, как я сейчас, люди обычно шарахаются или бьют по лицу. Но Агата не такая. Возможно, она, как и я, немного другая. Особенная.

А еще эта обстановка… Все эти люди вокруг.

Они стоят с отстраненными лицами, пялясь на брызги краски. До Агаты им нет дела. До нас — тем более. Мы для них — просто еще одна парочка эстетов, обсуждающих глубину замысла художника.

Я встаю рядом с ней, подхожу вплотную и будто случайно касаюсь пальцами ее пальцев. Она вздрагивает, но не отстраняется. Только замирает, как зверек, учуявший хищника, бежать от которого нет смысла.

— Что вы видите? — спрашиваю негромко.

— Я? — она сглатывает. Звук получается влажным, громким в тишине зала. — Я думаю, это про то, как человек пытается выбраться из темноты, но только делает себе больнее.

— А как по мне, это мазня в пьяном бреду, — выдыхаю я. — Дешевая попытка эпатажа.

— Вы не любите искусство? — Агата тихонько посмеивается.

— Я люблю искусство. Но мне по душе четкие линии. Вся эта абстракция не для меня. Мне нравится, когда точка поставлена ровно. Когда нет лишних движений. — Касаюсь пальцами чуть настойчивей, и она не против. Податливая. Отвечает взаимностью и не одергивает руку, когда я переплетаю наши пальцы там, внизу.

Хочу содрать с нее это платье. Хочу развернуть ее лицом к этой дурацкой картине, задрать юбку прямо здесь, среди бетонных стен и слепящего неона, и вбиваться в нее до тех пор, пока она не перестанет лепетать и не начнет кричать.

Мой член снова живет своей жизнью, упираясь в ширинку. Я буквально изнемогаю и хочу закончить этот спектакль прямо сейчас.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Мы молчим. Держимся за руки, смотрим на мазню на стене и молчим. Но я устал тут стоять.

— Ты голодна? — спросил я и сам удивился, как хрипло прозвучал мой голос в полупустом зале.

— Умираю, — честно призналась она, прижимая сжатую в руке сумочку к животу. — Кажется, я не ела со вчерашнего вечера.

Я не сдержал легкую улыбку, глядя на ее смущенное лицо. Надо же, воробушек смущается, даже когда о еде говорит.

— Пойдем, — я кивнул в сторону выхода. — Я знаю отличное место в паре кварталов отсюда.

— Нет, — Агата мотнула головой, и я подумал сначала, что она против. Но нет, она решительно перехватила инициативу. — В доме, где я снимаю квартиру, есть ресторан. На первом этаже. С виду приличный, там панорамные окна, кожаные кресла, — быстро заговорила она, увлекая меня за собой.

Я послушно шел за ней, но на последних ступеньках крыльца музея меня словно током ударило.

Щелк.

Мозг, до этого вяло обрабатывавший информацию об искусстве и усталости, вдруг включился на полную мощность.

Она не просто хочет есть. Она не предлагает вызвать такси до моего любимого места. Она зовет меня к себе. Домой…

Новиночка! Мини-роман: «Кричи громче»

*МЖМ

*Любовь на троих

*Настоящие мужчины

Отмена свадьбы за два дня до торжества — отличный повод собрать рюкзак и сбежать на Кавказ. План был идеальным: горы, адреналин и компания таких же туристов-любителей.

Что могло пойти не так?

Я отбилась от группы, потеряла тропу и надежду. А потом в темноте появились они. Два брата, которые спасли меня.

— Давай, доктор, ложись посредине. — Матвей бесцеремонно хлопает ладонью по моему спальнику. — Будем тебя греть…

Не успеваю подумать, сзади меня хватает горячая рука Данилы и буквально засовывает в палатку.

— Расслабься, лапуль, — выдыхает Матвей мне в затылок. — Мы тебя не съедаем. Пока что…

То, что было в горах, должно было там и остаться. Так я думала, пока эти двое не оказались на пороге моей московской квартиры.

 

 

ЗАКАЗ НА ОХОТНИКА - Глава 4

 

Следующий час был для меня пыткой. Медленной, бесконечно тянущейся пыткой. Мои мысли постоянно подкидывали варианты развития событий того, как может закончиться этот вечер.

Сидя в ресторане за угловым столиком рядом с ней, я только и делал, что представлял ее под собой. В своей голове я уже общипал птенчика, да не один раз, от души кончил и лежу в кресле бизнес-класса самолета, что летит в рай.

Но пока я тут. Давлюсь суховатым филе цыпленка, запивая все это белым сухим…

— Принесите счет, пожалуйста, — говорю девушке официантке и буквально ощущаю себя на старте.

Мы уже здесь, в ее доме, а там, на восьмом этаже, ее квартирка. А в ней… Кровать, стол, стена, пол — плевать. Нужно просто, чтобы она попросила меня проводить ее до квартиры. И она попросит. По глазам ее вижу, что попросит, хоть она и пытается их спрятать. Но от Фантома не спрячешься, я любого могу найти. И то, что я вижу в ее бирюзовых глазах, — мне очень нравится. Так нравится, что терпения почти не остается, когда мы выходим из ресторана на улицу.

Я вижу, как она ежится от ветра, и снова стягиваю с себя пиджак, накидывая ей на плечи. Агата не спорит, только благодарно кивает и принимает мою заботу. Мы молчим. Слова после ужина казались лишним, неуместным шумом.

Мы целый час говорили. Болтали о жизни, о целях и о том, что жизнь одна и нужно прожить ее так, как хочется тебе, а не как хотят другие, ограничивая порыв рамками. Я сделал все. Сказал все, что требовалось, чтобы пташка расправила перышки и позволила мне к ним прижаться.

И она позволит…

— Мы можем подняться, — лепечет воробушек. Тихонечко, голосок нежный, тонкий, тот, что за душу берет, да только у меня, скорее всего, нет души. А может, и есть, да зачерствела она за последние годы.

— Я бы хотел этого, — отвечаю негромко, глядя в ее глаза. Именно они меня покорили, а потом все остальное. Не улыбаюсь, чтобы не спугнуть. Но, кажется, она и не пугается больше.

Думаю, пташка решила использовать свой побег от отца и его пресса по полной. Оторваться с первым встречным — ее цель на сегодня. А я только за. Помогу чем смогу.

Дом старый. Без камер, без консьержа, без света на первом этаже. Лифт, восьмой этаж, дверь в ее съемную хату…

Агата достает ключи, и ее пальцы заметно подрагивают. Не от холода — на улице мы пробыли от силы пять минут. А от того самого напряжения, которое копилось между нами весь вечер. Она толкнула дверь, впуская меня внутрь.

Здесь жарко. Слишком жарко после уличной свежести. И тесно. Я сразу понял, что это жилище не для жизни, а для ночлега. Крохотная студия с одним окном. Кухня, спальня — все в одной комнате. Дверь в уборную…

В углу лежит на пузе распахнутый чемодан с одеждой. Около розетки брошен фен и стоит косметичка — на банкет она собиралась. Кровать встревожена, не заправлена. Это даже лучше, в нее-то мы сейчас и завалимся.

Дверь за моей спиной захлопнулась с глухим стуком, отрезая нас от реальности. Теперь есть только эта невзрачная квартирка, я и Агата.

Пташка тут же скинула туфли. Раздался мягкий стук каблуков о ламинат, и она, подхватив с полки зарядное устройство, быстро прошла в единственную комнату.

— Телефон сдох, — бросила она через плечо, не глядя на меня. — Папа будет звонить, волноваться. Надо воткнуть в розетку…

Я прислонился плечом к дверному косяку, скрестив руки на груди, и наблюдаю. Люблю наблюдать. Я могу так часами.

А еще я знаю этот тон. Знаю это суетливое движение, когда человек пытается занять руки, чтобы не выдать дрожь. Это самый старый и самый прозрачный предлог на свете. Мы оба понимаем, что ее отец — последнее, о чем она сейчас думает. Мы оба осознаем, что это приглашение — финишная прямая, на которую мы выходим вместе.

Я отталкиваюсь от косяка и иду следом.

Шаг. Еще шаг. Я чувствую себя хищником, преследователем, который загнал добычу в угол, но в моем случае добыча сама выбрала место, где оказаться. Я до сих пор чувствую азарт погони, да только я уже поймал свою птичку.

Агата пихнула блок зарядки в розетку у кровати, положила телефон на столик и резко развернулась.

И оказалась прямо передо мной.

Настолько близко, что я почувствовал тепло ее дыхания. Настолько близко, что мог пересчитать каждую веснушку на ее лице. Она запрокидывает голову, чтобы смотреть мне в глаза, и ее розовые губы чуть приоткрыты.

А глазки…

Вся ее смелость, весь этот огонь, который я видел в ней весь вечер под маской смущения, теперь рвется наружу. Она тяжело дышит. Кажется, она готова избавиться от своего платья, и я готов ей в этом помочь.

— Возможно, я сейчас наглею, но мне так хочется… — начал я и протянул руки вперед. Чуть коснулся пальцами ее талии.

Ткань платья тонкая и скользкая. Я приоткрыл рот, хотел сказать что-то еще, спросить, уверена ли она, но договорить я не успел.

Агата сама прижимает свои горячие ладони к моим щекам. Ее пальцы впиваются мне в скулы, жестко фиксируя голову, не давая отстраниться. А потом она, с той же яростью и напором, впивается в мои губы.

Куда делась та робкая девушка?

Ведь то, что она делает сейчас, это… это…

Это голод, который, кажется, она сдерживала все три часа после нашего знакомства.

Она целует меня требовательно, глубоко, почти отчаянно, прикусывая мою нижнюю губу, словно теперь она стала хищником. Но я отвечаю мгновенно, теряя остатки контроля. Обхватываю руками тонкую талию пташки и рывком притягиваю к себе, впечатывая ее тело в свое.

Агата начинает тихонько стонать, обвивает мою шею руками, запуская пальцы в волосы на затылке. И в этот момент я окончательно срываюсь с цепи. Хватит игр, хватит прелюдии, хватит этих взглядов и разговоров ни о чем. Мне от нее нужен секс. И если пару часов назад я хотел наслаждаться ей, ласкать ее тело, каждый сантиметр, конопушка за конопушкой, то сейчас я хочу ее просто трахнуть. С яростью, с диким напором, со всей своей злостью на стрелка, что перехватил мою цель. Я хочу выпустить зверя, и Агата мне в этом поможет.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Крепче сжимаю ее талию и приподнимаю птенчика. Шаг… второй, и мы вплотную приблизились к постели. Мгновение, и я уже лежу сверху, а беззащитный воробушек глядит на меня. И что я вижу в ее глазах?

Смущения больше нет. Густые ресницы больше не прячут ее взгляд. Наоборот, она смотрит прямо широко распахнутыми, потемневшими от желания глазами. В них плещется тот самый огонь, который я поймал в полумраке ресторана, но теперь он вырвался, сжигая последние преграды между нами.

Мои пальцы сами тянутся к молнии на ее платье. Я видел, что она находится сбоку, мысленно я ее уже давно расстегнул, а сейчас…

Лязгнул металл, и я просовываю пальцы внутрь, под платье, наконец-то касаюсь этой белой кожи.

— Эмиль, — шепчет она, и ее голос дрогнул, когда я провел ладонью чуть выше ребер, дотронувшись до груди. Без белья — птенчик меня удивляет.

Наклоняюсь, чтобы поцеловать ее снова, и она тянется мне навстречу. Вот же дает девчонка. Нравится ей. А мне-то как. Она еще целуется так…

Рваными, хаотичными касаниями. Такое впечатление, что девочка целуется чуть ли не в первый раз, а может, просто неудержимая.

Мои руки возвращаются к платью. Стягиваю широкие лямки, обнажая хрупкие плечи, а за ними и грудь.

Она именно такая, какой я себе и представлял. Крупные ореолы и торчащий сосок нежно-розового цвета. Ну как перед таким устоять. Грудь большая, упругая, вверх торчит — идеальная.

Агата выгибается мне навстречу, когда я касаюсь губами впадинки у основания ее шеи. Она запускает пальцы в мои волосы, притягивая меня ближе, когда я обхватываю губами ее сосок. Крепко сжимаю и лижу языком во рту. Всасываю в себя, поглубже. Вторая рука ложится на правую грудь. Большим и указательным пальцем сжимаю сосочек птенчика и в ответ получаю стон.

Смотрю на нее. Хочу смотреть. В полумраке комнаты она выглядит нереально. Раскрасневшаяся, с припухшими от наших поцелуев губами, с растрепанными волосами. Шикарная.

— Пожалуйста, — тихонько стонет она, и это слово окончательно срывает с меня последние остатки благоразумия.

Я рывком поднимаюсь на колени, чтобы стянуть с себя всю одежду. Расстегиваю рубашку и смотрю ей в глаза. Я опьянен ее красотой, ее мнимой невинностью, ее нежностью и дрожащими руками. Расстегиваю рубашку и бросаю ее на пол. Тянусь к брюкам, но Агата не стала ждать. Она садится на край постели, вцепляется в пряжку моего ремня, и в ее движениях больше нет ни капли робости. Только потребность.

Когда мои брюки падают на пол, съехав по ногам, Агата жадно проводит ладонями по моему животу вниз. Она изучает меня, мое тело, и я вижу в ее взгляде лишь восторг и голод. Тянусь к пиджаку, что лежит на краю постели, и достаю из внутреннего кармана презерватив. Ну вот теперь назад пути нет…

Она стягивает с себя платье и мостится назад, пока я наступаю. Колено на постель, и я движусь медленно, будто загоняю свою добычу в угол, откуда ей не сбежать больше.

Снова опрокидываю ее на спину. Теперь между нами нет ничего, кроме трусов. Но и они не нужны.

Ее я раздеваю первой. Мне хочется насладиться красотой всего ее тела. И только кусочек ткани оказывается у меня в руках, невинная пташка расставляет свои ножки в стороны. Ну что за умница?

Я больше не сдерживаю себя. Пристально смотрю прямо в ее глаза, иногда перевожу взгляд на губы, на которые у меня тоже есть планы, но им не судьба сбыться. Было бы здорово почувствовать прикосновение ее губ к головке. То, как она обхватит ее, как лизнет, как втянет плоть в рот и потом начнет ритмично сосать, заглатывая все глубже и глубже. Но это так и останется моей фантазией, а сейчас…

Мои ладони исследуют каждый сантиметр ее тела, от бедер до груди, пока я наваливаюсь сверху. Агата очень трепетная, отзывчивая на любое мое прикосновение. Она отвечает на каждое движение: выгибается, когда я целую ее живот, впиваясь ногтями в мои плечи. Она горит. И я с удовольствием бросаюсь в этот огонь. Бросаю себя в это пламя, чувствуя, как сам начинаю плавиться.

Границы стерты окончательно. Нет больше случайных знакомых, нет неловкости первого свидания. Есть только мы, мужчина и женщина в крохотной съемной квартире, которые наконец-то позволили себе снять не только одежду, но и кожу, в которой было слишком тесно.

Я вхожу в нее медленно, давая привыкнуть к себе, чувствуя, как плотно и горячо она сжимает меня внутри своего тела. Узкая пташка, невероятно узкая, от того и ощущения бесподобные.

Агата вскрикивает, когда я заполняю ее целиком. Все эти игры на самую медленную скорость и трепетные ласки уже позади. Мне нужен трах. Жесткий, быстрый, вровень отбойному молотку. И я начинаю раскачку.

Агата качает бедрами мне навстречу, едва заметно, но этого движения мне достаточно.

Я начинаю двигаться. Сначала плавно, глубоко, задавая ритм, в котором она еще пока может дышать. Агата закусывает губу, пытаясь сдержать стоны, но с каждым моим толчком ее контроль тает.

Я меняю угол, и она вдруг судорожно вцепляется в мои волосы, распахнув глаза.

— Да… — выдыхает птенчик. — Вот так.

Ее ноги взлетают выше, скрещиваясь у меня на пояснице. Я подчиняюсь, наращивая темп. Ритм становится жестким, рваным, диким. Тесная комната наполняется влажными звуками поцелуев, нашим сбитым дыханием и бесконечным, сводящим с ума скрипом кровати.

Я вижу только ее — раскрасневшуюся, с волосами, прилипшими ко лбу, с искусанными губами. Она стонет в голос, открыто, не пытаясь прятаться, и этот звук сносит мне крышу лучше любого крепкого алкоголя.

— Эмиль… — ее голос срывается, становясь уверенным, громким. Тело подо мной выгибается дугой, — я сейчас… о боже…

Она кончает с громким, заглушенным криком, впиваясь ногтями мне в спину. Ее внутренние мышцы сжимают меня в такой мощной, пульсирующей волне, что я теряю остатки рассудка. Я проваливаюсь следом за ней, делая еще несколько глубоких толчков, изливаясь в нее. Клянусь, я слышу свои же стоны. Давно со мной не приключалось такого…

Я падаю на нее, тяжело дыша, но успеваю опереться на локти, чтобы не придавить своим весом. Мы лежим неподвижно. Мокрые от пота, дрожащие и точно счастливые.

Проходит, кажется, целая вечность, прежде чем я нахожу в себе силы перекатиться на бок, увлекая ее за собой. Я не вышел из нее сразу, оставаясь внутри, чувствуя, как мы все еще пульсируем в унисон.

Агата судорожно выдыхает и тут же прячет лицо у меня на груди, вцепившись в мои плечи так, словно чего-то боится. Ее плечи мелко дрожат от отходняка. Адреналиновый спад. Птичка моя…

Я глажу ее по спутанным волосам, по влажной спине, пока ее дыхание не начинает выравниваться.

— Это было… — она облизывает пересохшие губы, пытаясь подобрать слово.

— Волшебно, — использую излюбленное девичье слово.

— Ага, — отвечает и снова утыкается носом мне в грудь. Все еще часто дышит.

Наконец-то я рухнул на матрас, раскинув руки. Мышцы гудят, по венам течет жидкий огонь, но на смену животной похоти приходит спокойствие, расслабление. Агата спрыгивает с кровати и молча, перебирая идеальными ножками, торопливо скрывается за дверью ванной, щелкнув задвижкой.

Слышу, как зашумела вода.

Переворачиваюсь на бок, подминая под себя тонкое одеяло. Оно пахнет нами и тем, что тут только что было. Голова подозрительно легкая, но во рту пересохло так, словно я неделю бродил по пустыне.

Оглядываюсь и замечаю, что на прикроватной тумбочке стоит пара пластиковых бутылок. Обычная негазированная вода, как ее оставляют в отелях. Какой заботливый арендодатель, будто бы знал, что вода будет нам жизненно необходима сегодня.

Скручиваю крышку с одной из бутылок. Пластик сухо хрустит под напором. Приподнимаюсь на локте и делаю пару внушительных, жадных глотков. Вода теплая, но все же она принесла мне мгновенное облегчение. Облизываю губы, собираясь сделать еще глоток, и замираю.

На языке остался странный, едва уловимый привкус. Не металла, не пластика. Что-то сладковато-химическое, похожее на аспирин, или…

Щурюсь, пытаясь распознать вещество. Слишком знакомое, но уставший мозг отказывался давать название. Рука тут же ослабевает, и я роняю бутылку прямо на пол. Глухой звук. Мое тело становится невыносимо тяжелым.

Перевожу взгляд. Из ванной, кутаясь в махровое полотенце, выходит Агата. Она больше не смотрит на меня с нежностью. Приближается, я замечаю ее мокрые волосы, что лежат на плечах, и…

И улыбку.

Это совершенно другая улыбка. Не та робкая с ямочками на щеках, от которой у меня снесло крышу в музее. Не та довольная, которой она одарила меня минуту назад перед тем, как сбежать в ванную.

Уголки ее губ дрогнули и поползли вверх в холодной, почти надменной усмешке. В ее глазах больше нет огня. Теперь там блестит лед и презрение.

— Стареешь, Фантом, — ее голос звучит ровно, только будто вдалеке. — Ты даже не представляешь, насколько облегчил мне задачу.

Мое имя, сказанное ею, звучит как приговор.

Я пытаюсь приподняться. Спросить, что за шутки, почему она смотрит на меня так, словно я таракан, которого она только что раздавила. Но шея отказывается держать голову.

Мутный силуэт Агаты качнулся и поплыл перед глазами. Тело перестало слушаться окончательно. Мозг все еще кричит об опасности, о странном привкусе, о ее ледяном взгляде, но веки сами собой закрываются.

Я хочу закричать, вскочить, схватить ее за горло и вытрясти правду, но могу издать только тихий хрип.

Агата перестала улыбаться. Она просто смотрит, как я заваливаюсь на спину. Наклоняется, оперевшись на край кровати, и говорит:

— Спи, Фантом, — тихо, почти ласково. — Пусть тебе приснится очень плохой сон.

А потом темнота…

***

В сознание меня включила ледяная сталь, впившаяся в оба запястья. Я дернулся, пытаясь сесть, но тяжелая волна противной боли ударила в затылок. Во рту стоял отвратительный, химический привкус, а язык прилип к небу. Голова гудела так, словно я вчера выпил пару бутылок коньяка в одно рыло, но тело… тело было легким и ясным. Эффект от той дряни, что была в воде, прошел, оставив после себя лишь мерзкую похмельную ломку.

Открыл глаза.

Белый потолок. Та самая комната, та же постель.

Я снова дергаюсь, инстинктивно пытаясь подтянуть ноги, и слышу холодный, отчетливый лязг металла.

Левое и правое запястье плотно схвачено стальными браслетами. Я рванул руку на себя, но кровать не поддалась. Не смог выломать основание.

— Доброе утро, — раздался спокойный голос, и я воткнулся в нее взглядом.

Агата стоит рядом с кроватью и смотрит на меня. Вчерашней женщины, которая задыхалась в моих руках, больше не существует. Передо мной совершенно чужая, незнакомая мне личность. На ней обычные темно-синие джинсы и толстый бордовый свитер с высоким горлом. Волосы собраны в шишку на макушке.

Никакого кружева, никакой спрятанной сексуальности. Только собранность и функциональность.

Она отходит от постели и начинает складывать свои вещи в тот чемодан, что вчера стоял в углу комнаты.

— Что за шутки? — мой голос сорвался на хрип. Я сглатываю, пытаясь смочить горло. — Сними это. Сейчас же.

Она даже не поднимает головы, продолжая утрамбовывать вещи.

— Это не шутка, Эмиль. Это реальность.

— Какая реальность? Ты больная? Сними наручники. — Начинаю нервно дергать руками, но ничего, кроме болезненных ощущений, я не добиваюсь. — Ты кто такая? — мой вопрос заставил ее отложить сборы и подойти ближе.

Нет, я знаю жизнь, я знаю девок, но эта…

Сейчас она смотрит так, как ни разу не взглянула на меня за вчерашний вечер. Вчера она была невинной, глупой, доверчивой, а сейчас…

Сейчас мне страшно. Мне, человеку, которому никогда не бывает страшно. Но этот взгляд. Да, она не простая девушка, уверен, она знает, что такое — лишить кого-то жизни. И, возможно, ее следующая цель — я.

— Неважно, кто я, Фантом, но ты… — Агата начинает так заразительно хохотать, что и у меня сама собой расплывается на лице улыбка. Она точно чокнутая. Вот же я влип. — Ты позоришь нашу профессию, Эмиль. Я, конечно, слышала, что ты первоклассный стрелок и все такое, но так позорно вестись на баб… пф-ф… ты меня разочаровал.

— Нашу профессию? — Услышал я только это. — Это ты вчера перехватила мой заказ?

— Еще и тупой, — отвечает Агата и закатывает глаза. Они у нее больше не бирюзовые. Они потемнели от надменности. Стали какими-то синими. — Это я заказала того мужика. Это я скинула тебе бабки и следила за тобой. И да, это я прострелила ему башку, — говорит и упивается своей славой. Так открыто, так показательно.

— И зачем? — Мне вдруг становится совсем не смешно. Осознание того, что меня нагнула молодая девица, крепко ударяет по эго.

— Чисто профессиональный интерес. — Агата прижимает ладонь к груди, когда говорит это. Лживая манипуляторша.

— Трахалась ты тоже чисто из интереса? — Вопрос задан, и я сканирую ее своим взглядом. Я окончательно отбросил влечение к конопатой. Сейчас передо мной соперник, которому нужно было свернуть шею еще в том проулке.

— Мм, нет. Трахалась я с тобой, потому что знаю, что ты, Фантом, искусный любовник. Слава тебя опережает. И это правда, ты отлично трахаешься, но вот как исполнитель — провал. Ты никогда не станешь лучшим во всем мире, если будешь думать членом, а не мозгами. — Она застегивает чемодан, ставя его на колеса. — Зря папа переживал, что ты затмишь его. Нет, этому не бывать. Ты просто животное, а не стрелок.

— Кто твой отец? — не обращаю внимание на оскорбления. Мне нужно выудить как можно больше инфы, потому что я планирую мстить. Долго и жестко.

Но Агата не отвечает. Хватает сумочку, вытягивает длинную ручку из чемодана и идет к выходу.

— Кто твой отец? — кричу я громче и дергаю руками в надежде, что выломаю кусок кровати и освобожусь. Девушка останавливается, поворачивает голову и натягивает на лицо самую наглую и победоносную улыбку, что я когда-либо видел.

— До встречи, красавчик. Найди меня, я буду ждать…

Дверь за ней закрылась, замок щелкнул дважды. Квартира погрузилась в абсолютную тишину, нарушаемую только моим тяжелым дыханием и мыслями.

Я лежу в незнакомой квартире в постели в одних трусах, прикованный наручниками кровати. Но сейчас я думаю не о том, как пущу пулю в лоб этой негоднице, не о том, как буду искать ее и ее папашу.

А о том, как же мне хочется еще разок ее трахнуть…

 

 

ПОРА В ПОЛЕТ, МОЙ КАПИТАН. Глава 1

 

Канун Нового года. Впереди новогодние праздники, мой долгожданный отпуск и бессмысленное, плоское лежание на диване. Такие планы меня ожидали, но песчаная буря в Дубае решила по-своему. Рейс EK-254 в Москву отменили в последнюю секунду.

Мы узнали об этом не по громкой связи, а по мертвому, испуганному лицу менеджера на стойке.

Еще бы она не испугалась. Перед ней стоял сам Артур Исаев. Командир нашего воздушного судна. Хороший пилот, профессионал своего дела, но как человек…

Угрюмее, строже и надменнее я в жизни не встречала. Исаев не из тех пилотов, что скажет: «Леночка, будь добра, принеси кофейку. Засыпаю за штурвалом…»

А потом еще: «Благодарю, золотце. Что бы мы без тебя делали».

Нет. Артур совсем не из таких.

Когда он вызывает старшего бортпроводника в кабину пилота, он сначала молча слушает мое приветствие. Потом поворачивает голову и смотрит, кто перед ним. Пара секунд пристального, пренебрежительного взгляда. Именно в этот момент он узнает мое лицо и выдает:

— Кофе, как обычно.

И все. Да-да. Без «пожалуйста», без «доброго дня». Только это сухое, черствое «как обычно». Ненавижу сноба. За три года я выучила все его ритуалы, и меня от них тошнит. Каждый раз, заходя в кабину, я внутренне содрогаюсь, готовясь к виду этой холодной физиономии. А он даже не смотрит на кружку, которую я ставлю на боковую панель. Для него я — просто функция. Рука, подающая кофе.

И вот сейчас он стоит у стойки менеджера и лишь своим лицом и отвратным взглядом безжалостно унижает бедную девушку. Была б моя воля, я бы высказала этому мужику все, что у меня накипело за столько лет. А накипело ох как много.

Я припомню ему Сингапур. То, как он по-хамски со мной разговаривал и не извинился. А я, между прочим, всегда несколько раз проверяю состав готовой еды, чтобы предотвратить его анафилактический шок. У этого… этого… Артура аллергия на кучу продуктов. А тут он меня отчитал из-за помидоров, которых в той подливке не было.

А-а, как сейчас помню. Хоть и случился этот конфликт три года назад. Но ничего. Это наш последний с ним рейс. После Нового года и моего долгожданного, выстраданного, вымоленного отпуска я увольняюсь. Ухожу работать в другую авиакомпанию, где не будет Артура Исаева.

— Экипаж триста тридцать второго, — говорит Артур пожилому мужчине, которого вызвала девушка-менеджер. Да, наш капитан устроил целый скандал и потребовал начальства. А мы должны стоять и краснеть за его истерики.

— Все рейсы встали. Ближайшее окно — через сорок восемь часов, — в пятый раз объясняет ему мужчина. Он боится Артура, я вижу, как дрожат его пальцы, но Исаев, кажется, непробиваем.

— Сорок восемь часов? — его голос прозвучал обманчиво ровно, но я знала этот тембр. Так он разговаривает со вторым пилотом перед тем, как написать на него рапорт. — Вы в своем уме? У меня завтра утром приемка нового судна в Шереметьево. Я должен быть в Москве.

Пожилой мужчина лишь виновато разводит руками, протягивая нам запечатанные конверты с новыми ваучерами. — Песок, капитан. Небо закрыто. И… — он замялся, глядя на грубое лицо капитана, — вы и ваша команда остаетесь здесь. Вас уже ждут в отеле…

И тут меня накрыло глухим, злым торжеством. Артур злобно выхватил стопку бумаг у мужчины из рук и резко повернулся ко мне. Его глаза, обычно прозрачно-голубые и пустые, потемнели от бешенства. Он ненавидит терять контроль. Ненавидит песок, ненавидит Дубай, ненавидит эту чертову авиакомпанию, которая посмела остановить его. Самого Артура Исаева.

«Прекрасно. Просто великолепно. Так тебе и надо, Артур».

Он смотрит сквозь меня, как и всегда, но сегодня его взгляд ощущается физически тяжелым.

— Не расстраивайтесь так, капитан, — я позволяю себе легкую, почти незаметную улыбку, застегивая верхнюю пуговицу форменного жакета. — Сорок восемь часов в шикарном отеле. Бассейн, шведский стол. Для простых смертных это называется отпуском.

— Для простых смертных, которые не несут уголовную ответственность за допуск к управлению, — отрезал он. — У вас, Лена, видимо, в жизни настолько пусто, что двое суток в отеле — уже праздник. Можете идти пить мохито у бара. Разрешаю.

Он развернулся и пошел к выходу из терминала, чеканя шаг. Даже его спина выражала презрение, да так сильно, что у меня свело скулы. Артур не обернулся. Для него мы пустое место.

«…пусто…»

Да, он попал в самое яблочко. Дома, в съемной однушке в Пушкино, меня действительно никто не ждет. Только холодная постель, пыль на подоконнике и…

И больше ничего. Моя жизнь последние пять лет была чередой гостиничных номеров, одинаковых завтраков и облаков за иллюминатором.

Но сейчас, стоя под кондиционерами дубайского аэропорта, после его слов я почувствовала эту пустоту физически. Я ощутила это одиночество, это бесконечно текущее расписание полетов и абсолютную никчемность. Пропасть, в которую летит моя жизнь.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

 

 

ПОРА В ПОЛЕТ, МОЙ КАПИТАН. Глава 2

 

Трансфер от аэропорта до отеля был сорокаминутной пыткой. Присутствие Артура невыносимо для меня, и я старалась смотреть в окно, что завешано пыльной черной шторкой. А от кондиционированного воздуха мне дико ломило виски.

Я сижу у окна, прижимаюсь лбом к прохладному стеклу и делаю вид, что меня здесь нет. Впереди, через два ряда, Исаев нервно тыкает в телефон, пытаясь дозвониться кому-то.

Но кому он хочет позвонить?

Тридцать первое декабря, послеобеденное время. Все уже давным-давно заняты подготовкой к бессонной ночи. Кто-то строгает салаты, кто-то спит, чтобы не заснуть под бой курантов, кто-то судорожно носится по магазинам, забыв купить какую-нибудь мелочь типа зеленого горошка.

Но Артур не унимается. Он не из тех, кто сдается или отступает. И в конце концов он все же дозванивается. Громко предъявляет кому-то за испорченный Новый год и все в этом духе…

Вот же человек-инструкция.

В салоне тихо и душно. Бортпроводники клюют носами. Вика прислонила голову к плечу второго пилота Славику. А я впервые за пять лет захотела выпить.

Да, пять лет назад, поддавшись какой-то тупой истерии об отказе от алкоголя, я перестала пить. И поначалу мне даже нравилось. Потом я была завалена бесконечной работой, и желание выпить меня так и не посещало. Но сегодня…

Да, сегодня определенно есть повод. И не один. А значит, сегодня я точно напьюсь.

— Внимание, — говорит Исаев, обернувшись к нам лицом, и голос у него как из динамика в аэропорту: ровный, служебный, без единой живой нотки. — Отели города переполнены. Часть экипажа — Виктория, Вячеслав, Ольга… — он перечислил всех, кроме меня. Почему? В этот момент мы подъехали к отелю и остановились у парадного входа. — Кого перечислил, выходят, а мы со старшим бортпроводником едем в другой. Всё битком. Вопросы?

Вопросов не было. Всем плевать, где жить, главное — горячий душ и безлимит на еду. А, ну чтобы еще был приличный бар, хотя это не самое важное.

Не в восторге осталась только я. Почему меня селят отдельно от экипажа? Не скажу, что с девочками мы прям подруги, но лучше уж быть в их компании, чем с этим… этим… душнилой.

Ребята радостно выскочили из машины, а мы поехали дальше. Ехали еще минут десять, не больше.

Отель встретил нас сияющим холлом, запахом сандала и огромной елкой из белых веток. На ресепшен девушка в форменном платке очень долго смотрела в один компьютер, потом еще дольше — во второй, затем извинилась и ушла куда-то. Исаев стоял рядом ровно, как памятник Ленину, руки за спину и лицо будто у статуи. Он молчал, и от этого молчания даже елка, кажется, начала нервничать.

Девушка вернулась с менеджером. Менеджер улыбался так широко, что становилось ясно: новости будут не из хороших. А мне и лучше. Чем хуже вечер, тем сильнее будет злиться капитан. А чем сильнее он злится, тем радостней мне.

— У нас остался один номер, — сказал он, и у меня похолодело внутри. — Точнее два номера, но они смежные. Это единственное, что есть, господа. Город заполнен полностью.

— Смежные, — повторил Исаев, а у меня отлегло.

Ну не могла же судьба мне подкинуть такую подставу в виде ночевки в одном номере с ненавистным типом.

— Смежные, — повторил менеджер чуть тише. Этот бедолага немного побледнел от сурового лица капитана.

Неужели ему нравится то, что люди его побаиваются?

— То есть я и она, — Артур не повернул головы в мою сторону, когда сказал это, — будем жить в номерах с общей дверью?

— Дверь запирается с обеих сторон, — поспешил заверить менеджер. — Это два полноценных не зависимых друг от друга номера.

— Прекрасно, — сказал Исаев таким тоном, будто ему предложили не два номера в шикарном отеле, а койку в коридоре общежития с клопами.

Ну что за человек? Ему вообще можно угодить? Он бывает хоть когда-нибудь доволен? Хоть чем-нибудь?

Как же трудно его жене или подружке…

Да сто процентов у него нет ни того, ни другого. Кто будет терпеть такое хамское поведение? Это ж какие нервы нужно иметь? Или яйца? Нет, этот мужик точно живет один. Ходит по квартире и злится на мебель, отчитывает телевизор и все в этом духе. А лучшая его подружка — это его рука. Другого и быть не может.

А вот меня новость о том, что у меня будет почти собственный номер, ничуть не расстроила. Перспектива прекрасная. Два дня в Дубае. Два дня без Москвы, где сейчас минус восемнадцать, на минуточку, ветер и пустая квартира, в которой я планировала встретить Новый год с ведерком мороженого и сериалом. И так уже не один год. Поэтому я не прочь даже стена к стене с капитаном Исаевым. Все лучше, чем дома.

— Чего вы улыбаетесь? — неожиданно спрашивает он, когда мы отходим от стойки. Я слегка опешила от вопроса.

Какое ему дело до моей улыбки?

— Вам кажется, — огрызаюсь в надежде, что разговор на этом и закончится, но Артур, видимо, захотел пообщаться. И я оказалась под рукой.

— Мне не кажется. Я двенадцать лет с экипажами работаю.

— Значит, за двенадцать лет можно было научиться не шипеть в лифте на уставшего человека, — в край наглею я и говорю с ним так, как бы никогда себе не позволила. Но мне терять уже нечего. Не думаю, что этот мужик решит подать на меня рапорт или написать жалобу. Да даже если и решит — плевать я на него хотела. Мы сейчас не на работе, а он не в кабине пилотов, поэтому между нами нет никаких должностных инструкций и официоза. Разговаривать могу как хочу. Только я вообще не хочу с ним разговаривать.

И, что удивительно, Артур ничего не ответил. Ткнул кнопку этажа, и мы простояли шестнадцать пролетов в полной тишине, глядя в разные стороны. Он — себе под ноги, я — на свежий маникюр, который сделала перед вылетом. И все бы ничего, но запах сандала, масел и его одеколона в замкнутом пространстве смешивался во что-то неимоверно раздражающее. Скорее бы открылись двери. Дышать этим просто невыносимо.

По коридору до номера мы шли так же молча. Он шел первым, а я чуть позади, катя маленький чемоданчик.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он открыл свой номер без скрипа и лишних движений, будто всю жизнь только этим и занимался. Я открыла свой с третьего раза. Чертова карточка все никак не срабатывала.

Но в итоге я захлопнула дверь и оглядела свое жилище на ближайшие сорок восемь часов.

Мой номер был… прекрасен. Я остановилась в дверях и просто смотрела.

Пол из крупной светлой плитки. Кровать широкая, застеленная белым пледом, и над ней — приглушенная лампа в форме полумесяца. Окно от пола до потолка, а за ним — шикарный вид на город. Стеклянная перегородка в ванной, огромная душевая, махровый халат на крючке с вышитыми инициалами отеля. На туалетном столике все, что нужно для мытья, начиная от шампуня и заканчивая какой-то масочкой для лица. Вот это сервис…

Я включаю душ, смываю с себя самолет, аэропорт и сорок минут дороги на машине. Заворачиваюсь в халат, ложусь на кровать и вслушиваюсь в тишину. За стеной дверца шкафа хлопнула так, что я невольно вздрогнула. Потом еще раз, сильнее. Потом что-то звякнуло: как мне показалось по звуку, чемодан поставили слишком резко. Ну вот, о чем я и говорила. В замкнутом пространстве при отсутствии рядом людей Артур Исаев издевается над мебелью и вещами. Неадекватный тип.

А я? А я просто уснула…

***

Глаза резко открылись, и я поняла, что наступает ночь.

— Черт, который час? — Вскакиваю с кровати и бегу к телефону. — Хоть бы я не проспала Новый год, хоть бы…

Я резко выдыхаю. Облегчение тут же наполняет все мое тело, и я еще какое-то время пялюсь на экран. Десятый час, а значит, у меня в запасе целых два часа, чтобы напиться и встретить праздник в бессознательном состоянии.

Как же хорошо, что я взяла с собой легкий сарафан. Как знала, что застряну в городе и он мне понадобится. А если честно, я постоянно вожу с собой некоторые вещи, которые нет-нет да пригодятся, как этот несчастный сарафан. В багаже бортпроводника всегда должен быть комплект вещей, которые не связаны с работой напрямую. Если я лечу в теплые страны, я беру платье и босоножки. Если в холодные, то вакуумирую толстый свитер и шерстяные носки. Знаем, проходили.

Пять лет назад, в Мадриде… Да в задницу Мадрид.

Натягиваю на себя платье, распускаю волосы и спускаюсь в бар. Макияжа ноль — мое лицо и так было целый день намазано тональником и всем остальным. Не хочу.

В ресторане играло что-то негромкое, смутно знакомое, и пахло цитрусом и смесью духов. Столики были заняты, и я направилась прямиком к бару.

За стойкой вижу молодую девушку славянской внешности с лицом человека, который все понимает.

— Добрый вечер, — приветствует она меня по-русски.

— Так заметно, что я русская? — Забираюсь на барный стул и кладу руки на столешницу, будто я школьница, севшая за парту.

— Угадала, — мило улыбнулась девушка. — Что будете?

— Что-нибудь, что не разбавляют…

Она налила. Я выпила. Она налила снова.

А дальше я, честно говоря, помню не все. Помню, что звали ее Кристина, что она из Новосибирска, что здесь третий год работает. Что Новый год она тоже встречает на работе, только по своей воле. Помню, как я рассказывала ей про Исаева и не фильтровала базар.

— Он не человек, — говорила я, и голос у меня был уже не мой, а какой-то плавающий. Растекался по этой блестящей барной стойке. — Он ходячий регламент. Ты понимаешь? У него вместо крови — самолетное топливо. А вместо мозгов — сухари. Он вечно злой, недовольный. Скандалит и скалится. Меня однажды девочка-стажер спросила, улыбается ли он вообще. А я не знаю. Лично я не видела такого. — Кристина смеялась. Кивала и наливала еще.

— Я его ненавижу, — сообщаю я ей, уверенно тыча пальцем в стойку. — Вот честно. Я бы его придушила во сне. Взяла бы подушку и придушила гада. Тихо так, аккуратно, без свидетелей. И знаешь что? Никто бы и не удивился. Следователь бы пришел, посмотрел на его каменное лицо и написал в отчете: «Умер от собственной невыносимости».

— А за что именно? — спросила Кристина, вытирая стакан.

И тут я задумалась. Надолго. За что именно я ненавижу Исаева?

— Да за все! Он всем своим видом меня раздражает. А я люблю свою работу. Люблю небо, люблю летать. Но он… он…

Он забирает у меня эту любовь. Каждый раз, когда я вижу его недовольную рожу, я хочу вцепиться в него когтями и разодрать ее к чертовой матери.

И только я замолчала, где-то там, в ресторане, часы дошли до двенадцати. Кто-то кричал «Happy New Year», кто-то целовался, кто-то аплодировал и визжал. Кристина чокнулась со мной краем бокала.

— С Новым годом, Лен.

— С Новым годом, — ответила я, и, кажется, мы обе немного задумались, но каждый о своем.

А дальше сплошные белые пятна. Лифт. Кнопки плыли, и я очень старательно пыталась попасть в цифру «16». Коридор качался. Ковер под ногами был мягкий, слишком мягкий, я сняла бы сандалии, если бы помнила, что на мне именно сандалии. Я иду вдоль дверей, считаю их, потому что номера сливаются в единое пятно и цифр не разобрать. Наконец я нахожу свою дверь буквально на ощупь и достаю карточку.

Не подходит.

Пробую еще раз. Потом другой стороной. Потом перевернув буквами вниз, что особенно не логично. Зеленая лампочка не загорается, дверь не поддается. Нужно было еще до похода в бар подойти на ресепшен. Знала же, что она барахлит.

— Да что ж такое, — произношу я двери, когда та в очередной раз не открылась.

— Вам помочь? — голос из ниоткуда.

Горничная. Невысокая, в форме, с тележкой. Она говорит что-то менеджеру по рации, я не разобрала, потом прикладывает к замку свой ключ, и дверь открывается с мягким щелчком. Будто по волшебству.

— Спасибо, — благодарю я невероятно милым голосом, который бывает только у очень пьяных людей. А я сейчас именно такая.

— Спокойной ночи, — вежливо отвечает она и катит тележку дальше.

Я вхожу, не включая свет. Кровать прямо по курсу. Иду по прямой траектории до самой постели. По ходу снимаю сандалии и падаю лицом в подушку, поверх одеяла. Мысли еще поворочались немного и, наконец, затихли.

Я лечу…

***

Уже под утро мне снился чудесный сон. Такой правдоподобный. Я лежу в постели, с мужчиной. Он теплый и большой.

А потом это теплое и большое шевельнулось рядом со мной, и я резко открыла глаза…

 

 

ПОРА В ПОЛЕТ, МОЙ КАПИТАН. Глава 3

 

Я лежу секунду. Другую. Улыбка с моего лица сползает медленно. Я открываю один глаз, за ним второй.

Рядом, спиной ко мне, под тем же одеялом, на той же кровати лежит человек. Широкие плечи. Коротко стриженный затылок. Родинка на шее в форме ромба.

Первые десять секунд мозг играет со мной, прокручивая различные варианты развития событий этой ночью. Но я не настолько была пьяна, что забыла, с кем трахалась. Нет, я точно ничего такого. Или…

Перевожу взгляд чуть в сторону. На стуле у окна висит форменная рубашка, капитанские погоны сверху, идеальные стрелки брюк, и на нем, ровно по центру, лежит телефон экраном вверх.

Я узнала затылок раньше, чем осознала, что происходит. И эту самую родинку, которую я видела сотню раз.

Я точно запомню это первое января нового года. Такого со мной еще никогда не было.

Мужчина, что лежит рядом, медленно переворачивается на спину, открывает глаза и смотрит на меня. Долго. Без единого слова. Взгляд у него абсолютно трезвый, не затуманенный. Ну, разумеется, такой, ведь Исаев точно не пьет.

— Елена, — говорит он наконец. — У вас ровно пять секунд, чтобы объяснить мне, что вы делаете в моей постели.

— В вашей, — пищу и натягиваю одеяло до глаз. — Это не мой номер? — Озираюсь по сторонам и начинаю осознавать всю тупость ситуации.

Конечно, я вчера не могла открыть дверь, да потому что это была не моя дверь. Боже, как стыдно. Как же стыдно.

Но…

Ему мне нельзя это показывать. Свой стыд, смятение и все остальное. Всем известно, что лучшая защита — это нападение.

— Не ваш. Вы заявились посреди ночи, завалились в мою постель и захрапели.

— Я не храплю. — Таращу глаза на Артура. Что-что, а это ложь. Я точно не храплю.

— Храпите. А еще болтаете во сне. Всю ночь требовали правду от кого-то. Спать мне мешали, — в его словах слышится издевка. Это он так шутит?

— А вы почему не сказали, что это ваш номер, когда я пришла?

— Наверное, потому что я спал, — голос все так же звучит ровно. — До того, как вы рухнули на мою постель. И когда я проснулся, то не смог вас разбудить.

— Ясно, — говорю спокойно и выбираюсь из-под одеяла. Вижу на полу свои разбросанные сандалии, подбираю их и иду к смежной двери.

— И это все? Вы больше ничего не хотите сказать? — Исаев садится и упирается в меня своим острым взглядом. Острым и пренебрежительным.

— Что, например?

— Для начала неплохо бы извиниться. Я ваш начальник, а вы…

— Сейчас вы мне не начальник. Вы душный сосед, который парит мозг с утра, а у меня и без того похмелье. Потому что я нормальная. И как все нормальные люди, я отмечала Новый год, — пыталась держаться, но слова сами собой пробиваются через барьер вежливости.

— Вы все сказали? — хмурится на меня Артур, и я замолкаю.

Мне хочется наорать на него, сказать, что он душнила, что он безэмоциональный сухарь с комплексом Бога. Что он нифига не лучше меня. Что он мерзкий, гадкий и скучный…

Хочется, но я не говорю. А все потому, что Артур распахивает одеяло и с абсолютно непоколебимым видом встает с постели. Он проходит комнату до окна и тянется к брюкам. Он делает это так, будто я исчезла, будто меня тут нет и не было. Будто я пустое место. Он даже не смотрит. А вот я смотрю.

Смотрю, потому что у него такое телосложение…

Такое…

Черт, все слова вылетели из головы из-за похмельного синдрома. Или не из-за него? Может, из-за широкой спины, на которую я сейчас нагло пялюсь?

Он застегивает ремень — медленно, с таким невыносимым, методичным спокойствием, которое хочется разбить о стену. А лучше ему о голову. Даже звон его пряжки меня раздражает, голова раскалывается так, что еле слышный щелчок кажется раскатом грома.

— Вы закончили свой утренний стриптиз? — мой голос хрипит, игнорируя его вопрос. Но я стараюсь звучать громко и уверенно. — Могли бы попросить отвернуться.

Исаев не реагирует. Застегивает брюки, но надевать рубашку, или что он там обычно носит, не планирует.

— Елена. — Он берет телефон со стула, не удостоив меня своим взглядом. — Я ценю вашу… непосредственность. Но врываться в чужой номер, падать на кровать и дышать перегаром — это, пожалуй, новый рекорд даже для вас.

Я сжимаю сандалии в руке так сильно, что могу сломать подошву пополам.

— Я не дышала перегаром, — огрызаюсь, пятясь к той самой двери.

Уголок его губ едва заметно дергается. Не улыбка, нет. Скрытое раздражение.

— Еще как дышали. И руки распускали. Мне приходилось вас отодвигать несколько раз. Так и тянуло вас на мою половину кровати.

Уголки его губ снова слегка дернулись, и если бы я не знала капитана, я бы подумала, что он хочет улыбнуться. Но я его знаю. Это не улыбка, это пренебрежение.

А у меня кончилось терпение…

— Да заткнитесь вы! — взрываюсь. Стыд, который тлел где-то внутри меня, вдруг начал разгораться сильнее. — Вы невыносимы! Вы хоть когда-нибудь бываете просто человеком? Не капитаном, не начальником, не ходячей инструкцией?

Можно было просто посмеяться над этой ситуацией и разойтись. Но нет, вы предпочитаете унижать всех вокруг. Только это не делает вас лучше или умнее других. Наоборот. Вы жалкий, грубый неудачник.

Он отрывает взгляд от экрана. Смотрит прямо на меня. И в его серых глазах нет ни похмелья, ни растерянности — только холодное презрение.

Я выговорилась. Выговорилась и надеялась, что он что-то ответит. Но капитан лишь хладнокровно кивает на дверь.

Прогоняет…

И я иду. Быстрым шагом прямо к двери, распахиваю ее и закрываю. Хлопаю с такой силой, что, кажется, с косяка осыпалась штукатурка.

***

Весь день первого января я провела в состоянии человека, который старательно делает вид, что ничего не произошло.

Завтрак я пропустила. Вернее, шведский стол. Я спустилась, увидела Исаева за столиком у окна с чашкой черного кофе и планшетом, развернулась и убежала. Заказала завтрак в номер.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Меня посещали разные мысли и желания: то мне хотелось прогуляться по городу, то посидеть в ресторане, то пробежаться по магазинам. Но ни одному из вариантов так и не суждено было сбыться. Я, как и следует нормальному человеку, все первое января пролежала в постели, страдая от головной боли и пялясь в телевизор.

Но к шести вечера я поняла, что до завтрашнего вылета буду сидеть в четырех стенах, думать и окончательно себя измотаю. И это затворничество совсем не выдержка, а трусость.

Ничего такого не произошло. Ну наговорила я ему всякого, и ладно. Нам осталось лишь вернуться в Москву, а там каждый пойдет своей дорогой. Я — весело и со всей своей любовью к жизни, а Исаев — хмуро и сердито куда-то там.

Но почему-то мне не хочется так заканчивать наше долгое трудовое сотрудничество бок о бок. Нехорошо это. Почему-то именно сейчас в голове крутилась фраза о «тяжелом сердце». А у меня оно очень тяжелое. Я вообще добрая. Всегда с пониманием отношусь к людям и никогда ни с кем не ругаюсь. Но этот…

А вдруг у него есть причины быть таким? Может, у него какое расстройство? Психологическое там? Или у него что-то случилось в жизни и он стал сухарем?

И почему я о нем думаю? Зачем? Сутки, и я его больше никогда не увижу. Но надо бы извиниться. Артур прав, я завалилась к нему в номер, и он вправе разозлиться. Кому такое понравится?

Вот если бы ко мне кто-то завалился в номер, я бы, наверное, устроила истерику, а может быть и избила бы незваного гостя. Но Исаев ничего такого…

Он проспал всю ночь рядом со мной. Это я на него наехала. А из-за чего? Из-за того, что человеку были нужны извинения?

Ну хорошо, я извинюсь.

Я стучу в его дверь ровно в половине восьмого. Три раза, коротко, деловым стуком, как стучат в кабинет начальника, а не в личный номер.

— Открыто.

Естественно, открыто. Это же смежная дверь. Я осторожно щелкаю ручкой и захожу.

Он стоит у окна. Рубашка расстегнута сверху на две пуговицы, рукава подвернуты. Непривычно видеть его таким. Обычно он одет с иголочки, в пиджаке, все дела. Но сейчас передо мной не капитан воздушного судна. Передо мной грустный мужчина, смотрящий в окно.

— У вас две минуты, — сказал он, не оборачиваясь. — Говорите.

— Я пришла извиниться.

Он повернулся. Медленно. С тем выражением, с каким смотрят на человека, который сделал великое открытие.

— За что именно? — спросил он явно с издевкой, и я забыла, зачем пришла. Желание извиниться испарилось, а на его место пришла пылающая злость.

Я чувствую, как у меня начинает гореть шея, как краснеет лицо, но я все еще стараюсь держаться и не вспылить. Снова.

— Ключ не подошел. Горничная открыла мне не тот номер. Я не знала, что это ваш. Вот и все.

— «Вот и все», — повторил он. — То есть вы считаете, что этого достаточно?

— А что, по-вашему, достаточно? — Я сделала шаг вперед, сама не заметив. — Встать на колени?

— Не думаю, что вы сегодня хотите этого, но вот вчера ночью… — сказал он спокойно, и у меня внутри что-то щелкнуло. Он что, намекает на то, что я могла по пьяни ему..?

— Не смейте, — сказала я тихо.

— Что «не смейте»? Говорить правду? Вы пришли в мой номер, легли в мою постель. И что, я должен посмеяться и сказать «ничего страшного»?

— А вы вообще хоть раз в жизни кому-то сказали «ничего страшного»? Хоть раз? Или у вас все всегда очень страшно, фатально?

— А я не из таких людей. Я люблю порядок и соблюдение правил. Потому что когда кто-то из экипажа ведет себя так, как вели себя вы — вчера и до вчера, — то я единственный в этой цепочке, кто не имеет права на эмоции. Я за это деньги получаю. В том числе за то, чтобы у вас была возможность напиваться в баре и просыпаться с мужчинами по утрам.

— Да что я вам сделала? — кричу на капитана. — Я не понимаю? Вы всегда на меня так смотрите, как будто я вам жизнь сломала. Я старалась быть терпеливой, любезной, но в ответ лишь ваше гавканье вечное.

— Идите в свой номер, Елена. Потому что еще минута, и я скажу такое, что вам не понравится. А я, в отличие от вас, стараюсь держать себя в руках.

— Ах, вы стараетесь! — Я шагнула еще раз, оказываясь совсем близко. — Артур Юрьевич, вы просто должны признаться себе, что не испытываете эмоций. Вы ущербный, злой и… и… И вообще, вы прикрываетесь дисциплиной, а на деле просто боитесь быть настоящим. Боитесь быть искренним и делать то, что вам хочется. Вы всех вокруг ненавидите и называете это порядком. Вы человек или так, голос из динамика?

— Замолчите, — сказал он очень тихо.

— Не замолчу.

— Елена, — капитан чуть напрягся.

— Что «Елена»? Что вы мне сделаете? Уволите? Жалобу на меня накатаете? Вперед.

Теперь Артур шагнул ко мне. И тут я увидела, как у него на скуле дернулась мышца. Один раз. И это было все, и этого было достаточно, чтобы я поняла, что я перешла какую-то черту. Перегнула.

— Вы, — сказал он, — женщины, постоянно делаете мою жизнь невыносимой. То вам подавай спокойствие, то стабильность, то шутки. Одной нужны деньги, второй — чтобы я дома сидел, третья вообще дура. Что вам всем от меня надо? — капитан сорвался. Но понял он это не сразу, а пару секунд спустя. Он округлил глаза и стал выглядеть растерянным. Он не хотел говорить то, что сказал, но теперь мне все стало понятно.

— Вас кто-то обидел? Поэтому вы такой? — говорю негромко. Я так и знала, что он просто обиженный, возможно, преданный мужчина.

— Нет, — грубо отрезал он.

— С женщинами не везет?

— Еще как везет. Попадаются такие же, как вы. Неуравновешенные, истеричные бабы…

И тут, как по волшебству, моя рука взлетает вверх, чтобы залепить ему по роже. Но только я ею дергаю, капитан хватает меня за запястье.

— Вы меня ударить хотите? — он тихо спрашивает, разглядывая меня сверху вниз, и в его голосе совсем нет ярости.

— Отпустите, — отвечаю, но выходит неубедительно, потому что я даже не пошевелилась.

— Не думал, что вы такая. — Он чуть сильнее сжал мое запястье и прищурил глаза, будто пытаясь вглядеться в мое лицо. — Вы кажетесь глупой, вам бы смеяться с бортпроводниками и шутки шутить. Но теперь я вижу, что ошибался. — Он сильнее сжимает запястье, и вместо боли я чувствую что-то другое. Что-то странное.

Запах его парфюма, моей ярости и сандала. А еще — боль в руке от его сильных пальцев. Все это смешивается во мне и ярко вспыхивает. Но теперь уже не злость, это…

— Артур Юрьевич… — мой голос стал тише. Я смотрю в глаза капитана и забываюсь.

— Артур, — поправляет он. — Здесь нет экипажа.

И это все. Меня как будто выключили и включили на другой частоте: я вдруг услышала, как громко у меня бьется сердце, и как громко шумит за окном ветер, и как в этом номере стало слишком мало воздуха.

— Я не принимаю ваши извинения, — продолжает капитан. — Но мне бы хотелось разорвать это напряжение. Не хочется иметь в команде человека, который может вот так взорваться, как вы. Я ценю спокойствие и подчинение. И готов вас научить этому, — говорит он так монотонно, будто объявляет время, которое самолет проведет в небе. — По-своему. Не по протоколу. И вы будете молчать об этом.

— А если не буду? — спрашиваю я и сама не узнаю свой голос. А еще я не узнаю Исаева.

Его лицо полностью изменилось. Оно все такое же грубое и черствое, но взгляд стал опасным, немного хитрым и скулы расслабились. А еще он странно дышит. Делает вдох носом и ртом одновременно, рот чуть приоткрыт и слегка кривится в одну сторону.

— Тогда вы прямо сейчас уйдете отсюда, и мы встретимся завтра, в кабине пилотов, когда вы принесете мне кофе. — Он отпускает мое запястье, делает шаг назад и не двигается. Молчит. Он ждет моего ответа, и я отвечаю. Еле заметно киваю в согласие, и Исаеву этого достаточно…

Капитан молча, в своей привычной сухой манере, идет к стулу, берет свой галстук и возвращается ко мне. Я беззвучно наблюдаю, как перекатываются мышцы под его рубашкой, как он берет галстук, как приближается. Исаев подходит вплотную, очень близко. Берет мою руку и обматывает ее скользким шелком.

Узел ложится на мое запястье не туго, но надежно. Резкий рывок, и я подаюсь вперед. Моя свободная ладонь прижимается к его груди, прямо туда, где под тканью тяжело и часто бьется сердце.

— Вот так, — выдыхает он мне в висок. — Теперь вы никуда не денетесь, Елена. Нужно было это сделать еще ночью, но вы были слишком пьяны…

— Не напоминайте…

— Я буду напоминать. Еще очень долго буду напоминать. А вы продолжайте мне перечить и огрызаться. Это… — капитан замолкает, и я слышу лишь легкий скрип его зубов. Складывается ощущение, что он сдерживает себя, свой порыв.

А мне дико интересно, что же скрывается за его сухостью и собранностью. Понимаю голову вверх, вглядываюсь в его глаза и вижу в них что-то абсолютно демоническое. Вроде бы все те же глаза Артура, но сейчас они другие. Увлеченные, чуть прищуренные, даже дикие. Ну что за мужчина такой?

В этот момент его вторая рука ложится мне на затылок, пальцы зарываются в волосы, лишая возможности отвернуться. Он хватает меня за собранные в хвост волосы и тянет назад. Чувствую натяжение корней, но мне не больно. Артур крутит свое запястье, и его галстук лишь сильнее сжимает мое.

Он наклоняется медленно, методично, и его губы находят мои — жесткие, требовательные, не терпящие возражений. Я вдыхаю запах сандала и закрываю глаза.

Язык капитана властно раздвигает мои губы, требуя полного подчинения, соблюдения всех инструкций и правил. Я отвечаю неумело, отчаянно, эмоционально, как и всегда. Пытаюсь цепляться за его плечи, но шелковая удавка галстука не дает это сделать.

— С вами столько проблем, Елена, — хрипло выдыхает он, на секунду отрываясь от моих губ только для того, чтобы тут же впиться поцелуем в шею. — И решать мы их будем очень долго.

Его зубы слегка прикусывают кожу, и я выгибаюсь, теряя остатки здравого смысла и профессиональной субординации, на которую я давным-давно забила.

— Докажите, — шепчу я пересохшими губами, не узнавая свой голос. — Что вы не просто… голос из динамика.

Артур замирает. Его темные глаза распахиваются, в них на долю секунды мелькает что-то похожее на удивление, а затем усмешка и легкая улыбка. Все же капитан Артур Исаев умеет улыбаться, но остальному экипажу об этом знать необязательно.

Он отпускает мои волосы и галстук тоже. Подхватывает меня под колени. Я вскрикиваю, крепко цепляясь за его шею. Артур несет меня к кровати, и я впервые за столько лет совместной работы вижу на его идеально выбритом лице настоящую, ничем не прикрытую улыбку.

Он опускает меня на край, но не отпускает. Мои колени все еще сжимают его бедра, а руки намертво вцепились в жесткие плечи. Артур замирает, тяжело дыша, и его нос касается моего. Взгляд пристальный. Улыбка исчезает с лица, сменяясь сосредоточенной линией губ.

— Вы же понимаете, на что идете, — его голос звучит низко, словно угроза. — Я не из тех, кто трется о шелковые простыни и шепчет глупости на ушко. Я делаю это так же, как управляю самолетом. Четко. Жестко. До полной потери контроля с вашей стороны.

Его пальцы впиваются в мои бедра, заставляя податься ближе. Я чувствую, как упираюсь в твердую, натянутую ткань его брюк, и громко вздыхаю.

— Артур… — начинаю я, но он не дает договорить.

— Молчать, — приказывает капитан, и это слово бьет по нервам сильнее любого удара.

Исаев небрежно скидывает меня на кровать, и я пружиню на мягком матрасе. Он рывком тянет мою блузку вниз, и пуговицы с треском разлетаются в разные стороны. Холодный воздух кондиционера касается моей обнаженной кожи, но тут же сменяется жаром его ладоней. Артур накрывает мою грудь рукой, большим пальцем задевая напряженный сосок, и я выгибаюсь от приятных ощущений.

Его свободная рука ложится на мое горло, демонстрируя свое обладание. Он чуть сжимает пальцы, контролируя мой вдох, пока его рот снова не накрывает мой, сминая, наказывая за каждое дерзкое слово, за каждый вызывающий взгляд. Я тону в этом поцелуе, в этой пугающей власти мужчины, понимая, что обратного пути нет.

Он забирается выше. Связывает мои запястья галстуком и поднимает мои руки вверх.

— Так и держи. Не двигайся, — приказывает Артур, и я следую его приказу. Я могу быть не согласна, но всегда следую приказу. А сейчас я еще и хочу этого.

Мужчина стаскивает с меня юбку, и я остаюсь перед ним в одном кружевном белье, дрожа то ли от холода, то ли от ужаса перед его абсолютным спокойствием. Артур не торопится. Он выпрямляется, нависая надо мной всей своей тяжелой, широкоплечей массой, и просто смотрит. Изучает.

Его взгляд — это лезвие, которое медленно скользит от моих припухших губ вниз, по ключицам, задерживается на груди и опускается еще ниже. Я инстинктивно пытаюсь свести колени, но он, вклиниваясь между ними, лишает меня последней возможности спрятаться.

— Двести тридцать один рейс, — произносит Артур, и его голос заполняет собой все пространство этого номера. — Столько раз я смотрел, как вы порхаете по проходу. Улыбаетесь пассажирам, разносите шампанское, строите глазки второму пилоту.

Он резко подается вперед, упираясь обеими руками в матрас по обе стороны от моей головы. Я вздрагиваю, когда его лицо оказывается в сантиметре от моего.

— Думали, я не вижу, как вы провоцируете меня? Как специально задеваете бедром мою руку, когда передаете полетную документацию?

Его колено давит на шелк моих трусиков, жестко, требовательно, заставляя меня вскрикнуть и дернуть руками.

— Руками не двигать, — хрипло выдает он. — Поняла?

— Да, — шепчу я, глядя в его глаза.

Он дергает за кружевную бретельку моего лифчика. Ткань трещит, и мое тело выгибается дугой от смеси шока и пронзительного, острого желания. Его рот накрывает затвердевший сосок, и я запрокидываю голову назад от удовольствия.

— Я сказал — смотреть на меня, — выдыхает он в мою грудь, поднимая голову.

И я смотрю. Его глаза кажутся абсолютно черными от желания.

— Я поняла, капитан, — шепчу я пересохшими губами, и уголок его рта дергается в опасной, довольной усмешке.

— А теперь скажи мне, бортпроводница Калинина, кто управляет этим полетом?

— Вы, — выдыхаю я, теряя остатки гордости.

— Громче.

— Вы, мой капитан! — кричу я, когда его бедро с силой вжимается между моих ног, находя самую чувствительную точку через тонкую ткань.

— Правильно, — рычит он, наконец начиная снимать свою одежду.

Он подается назад, становясь на колени между моих ног. Его брюки спущены до середины бедер, и я вижу, насколько сильно он хочет меня.

— Ты этого хотела? — Он грубо проводит ладонью по своему животу вниз и стягивает с себя остатки одежды. — Этого, Калинина?

— Да, — выдыхаю я.

Артур удовлетворенно кивает, словно получив подтверждение полетному плану. Он хватает меня за бедра, с силой вжимая матрас, и подается вперед.

Первое движение заставляет меня закричать. Не от боли, а от шока, от того, как плотно он заполняет меня. Он не дает мне привыкнуть. Сразу задает жесткий, рваный ритм, вбивая меня в скользкие простыни.

Артур держит меня за бедра с такой силой, что завтра на коже точно проступят синяки, и я впервые в жизни хочу, чтобы они остались. Хочу носить на себе его отметины как доказательство того, что мне это не приснилось.

— Руки, — рычит он, не сбавляя темпа. — Я сказал, держи их над головой.

Я снова поднимаю руки вверх, крепко вцепляясь в подушку. Артур наклоняется, упираясь лбом в мое плечо, и его грубый, ледяной фасад окончательно рушится. Из его груди вырывается низкий стон, который вибрирует где-то во мне, посылая волну огненного спазма от пяток к самому горлу.

— Моя, только моя стюардесса, — хрипит капитан, и это последнее, что я слышу, прежде чем темнота накрывает меня с головой.

Сознание вышибает с такой силой, что на мгновение кажется, будто я выпала из самолета на шести тысячах над землей. Всепоглощающая вспышка уносит меня высоко в небеса, туда, где я и хочу быть…

***

В кабине пилотов пахнет старым пластиком и едва уловимым дорогим парфюмом.

— Кофе, капитан, — мой голос звучит ровно. Слишком ровно.

Я подаю ему чашку, и он берет ее прямо из рук. Наши взгляды на миг встречаются, и он тут же отворачивается, сделав суровое лицо. Я поправляю высокий воротник-стойку форменной блузки, который скрывает багровый засос. Это он оставил его два часа назад, вжимая меня в изголовье кровати.

— Спасибо, Исаева, — говорит капитан без капли эмоций и его пальцы уже бегают по тумблерам предполетной проверки. — Свободны.

Разворачиваюсь и покидаю кабину. Улыбаюсь внутри себя, не показывая скрытый восторг на своем лице. Этому меня научил мой муж…

 

 

СОВЕТ ДА ЛЮБОВЬ, ДОРОГИЕ. Глава 1

 

И жили они счастливо, но недолго.

В нашем Быдлогорске, который на карте области выглядит как случайно разлитый кофе, новости разносятся быстрее, чем работает вайфай. У нас тут даже не сарафанное радио, а прям-таки сарафанный 4G. Если у тети Жанны из третьего подъезда с утра муж опять в запое, к обеду об этом знает весь поселок. Поэтому я, Екатерина Воробьева, а для друзей просто Катька, до последнего не верила своим глазам.

Встреча выпускников. Нелюбимая школа и затянувшаяся официальная часть. Я сваливаю из актового зала от завуча, который присел мне на ухо, и мчусь в туалет.

Туалет для девочек теперь на втором этаже, и я гордо иду по коридору. Сколько воспоминаний…

Не особо приятных, но все же. Я плохо училась. Подчиняться и выполнять приказы не для меня. Но школу я закончила. Потом был колледж, и вот я учитель начальных классов. Смешно.

Но я так и не проработала ни дня по специальности. Тружусь на местном заводе, фасовщицей. Платят больше, да и коллектив адекватный, не то что эти училки.

Ой, что-то я не туда свернула. Задумалась о прошлом.

Прохожу коридор, в котором раньше мы постоянно сидели на подоконниках и ждали начала урока, и слышу…

Явно что-то слышу. И это что-то не шорох и даже не шаги. Это ритмичный скрип и…

Дверь в кабинет химии приоткрыта. А там, на столе, заваленном старыми книжками, мой жених Димка Синицын трахает химичку и мою лучшую подругу в одном лице.

Знаете, есть такая стадия отношений, когда вы уже выбрали кольца, но еще не утвердили количество гостей. Вот мы с Димкой как раз были на стадии составления «списка проблемных персон». Свадьба через месяц. Моя мама заказала каравай в виде лебедя, а свекровь каждый раз выносила мозг, что платье у меня слишком короткое для приличной невесты. А Димка кивал, гладил по коленке и клялся, что любит только меня.

И вот этот любящий мужчина, будущий отец моих гипотетических троих детей, вдалбливает свой кривенький член в мою лучшую подругу Светку и радостно стонет в придачу.

Мой мир не просто развалился. Он хрустнул, а потом разлетелся во все стороны, как разбитая вдребезги ваза. Два года отношений коту под хвост.

Но я не стала кричать. Я не стала расцарапывать морды предателей. Я вообще ничего не стала делать в тот вечер. Я просто пошла домой, выпила полбутылки вина и уснула в обнимку с котом. Кот, кстати, единственный мужик в моей жизни, который меня еще не предавал.

Отец свалил к теть Любе из соседнего дома, когда мне было лет десять. Как же мама убивалась. А потом забила и закрутила любовь с Семеном, который на десять лет ее моложе. Живут по сей день…

Потом брат уехал в большой город и приезжает раз в год, а то и реже. И теперь мой драгоценный женишок присунул другой. Это поражение по всем фронтам, товарищи.

Но эта ситуация еще полбеды. Крах моей гордости наступил двадцатого июля две тысячи двадцать шестого года, мать его.

Утром, где-то в обед, пока я сладко отсыпалась в постели после ночной смены на заводе, мне в мессенджер прилетает открытка. Розовые сопли, два голубка и сраная каллиграфия: «Дорогая Катюша! Ждем тебя на нашей свадьбе в следующую субботу! Подарки в конвертах! Светик и Дима».

Я перечитала сообщение раз двадцать, не меньше.

Сначала подумала, может, это розыгрыш? Но ниже было еще одно сообщение, от Светки: «Кать, не дуйся! Мы же подруги! Платье — любой расцветки, только не красное».

Подруги. Она назвала нас подругами? Совсем долбанутая?

И это еще не все. Окончательно добил мое состояние звонок где-то ближе к вечеру. Звонила моя двоюродная сестра Ленка. А Ленка все и про всех всегда знает, она в больнице работает.

— Кать, ты в курсе, что Светка-то того? — прожужжала она в трубку. — Ну, в положении? Третий месяц. Димка, говорит, как узнал, так сразу решил узаконить, чтобы ребенок в браке родился. Благородный какой, а! Ты там держись…

Трубка в моей руке превратилась в кусок раскаленного угля и выпала прямо на пол. Третий месяц. Это значит, что в школе был далеко не их первый раз, не случайный перепихон, а настоящая, мать ее, длительная измена. И тут меня накрыло с головой.

Ярость. Такая, что оглушает и долбит в голове, как колокол на нашей старой церквушке.

И тут я не стала плакать. Я быстро надеваю старые лосины, нахожу на верхней полке шкафа коробку с надписью: «На дачу» и достаю оттуда два баллончика с краской. Знала, что они мне еще пригодятся. Один — кислотно-зеленый, второй — вырвиглаз-розовый.

— Тимошка, — говорю я коту, который смотрит на меня своими глазами разного цвета, — мама идет совершать преступление. Если через час не вернусь, звони бабушке, она о тебе позаботится, но это не точно…

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

 

 

СОВЕТ ДА ЛЮБОВЬ, ДОРОГИЕ. Глава 2

 

Баллончик, ментовка и Валера.

Машина Димки стояла во дворе. В нашем дворе. Он живет через три дома от меня. Белая «Тойота», предмет его бесконечной гордости и любви. Кредит за нее мы, кстати, платили напополам. Козел.

Я подхожу к водительской двери. Руки не трясутся, совсем. Наоборот, я творю с какой-то пугающей, хирургической точностью.

«ПОЗДРАВЛЯЮ, МУДАК!» — вывожу я зеленым по капоту. Буквы получились ровные, почти печатные. Никогда так красиво не писала. «ТУТ СИДИТ МРАЗЬ» — украсила я пассажирскую дверь. А на багажнике розовым: «ИДИТЕ ВЫ НА ХУЙ».

Я как раз выводила сердечко на заднем стекле, когда из-за угла вырулил патрульный «УАЗик».

— Девушка, а что это вы тут делаете? — лениво спросил сержант, высунувшись из окна.

— Тюнинг, — честно отвечаю мужчине. Я вообще честная. И глупая, как оказалось. — Хотите, и вам сделаю?

Сержант посмотрел на машину, потом на меня, потом снова на машину. В его глазах читалась тяжелая работа мысли. С одной стороны — порча имущества. С другой — наш маленький поселок, где все друг друга знают. И этого мента я тоже знаю, не лично, правда. Он сын теть Вали — парикмахерши, что стрижет меня буквально с рождения.

— Пройдем, художница, — вздыхает сержант, и я послушно следую за ним.

***

В обезьяннике нашего ОВД пахло хлоркой и, кажется, заварной лапшой. Дошиком воняло так вкусно, что у меня живот начал издавать звуки раненого кита. Надо было поесть перед тем, как садиться в тюрьму.

Я сижу на лавочке и пытаюсь осознать глубину своего падения и абсолютного равнодушия к своей дальнейшей судьбе. Нет, не на сегодняшнюю ночь. В принципе.

Я знаю, что мама сейчас позвонит теть Вале и меня, скорее всего, отпустят, но я не хочу, чтобы прям скоро. Тут слишком хорошо думается.

— Воробьева! — позвали меня, и я поднимаю голову.

На меня в упор, по ту сторону клетки, смотрит Валера Громов. Наш с Димкой и Светкой одноклассник. Я не видела его много лет, и на встрече выпускников его не было, а может, я просто не узнала? Передо мной стоит не тот Громов, которого я помнила.

Валера в школе был тем самым парнем, который всегда знал, где достать ответы на контрольную, но списывать давал только за шоколадку. А еще он был толстым. Нет, не так — он был мягким. Мы называли его «холодец» за глаза, да и в глаза тоже, он не обижался. Кажется. Но сейчас…

Передо мной стоит симпатичный, крупный парень с выпирающими мышцами. Короткостриженый и слишком милый для мента.

— Ну здорово, Воробьева, — ухмыляется он, оглядывая меня с ног до головы. — Ты как обычно…

Говорит так, будто знает меня. Хотя я совсем не изменилась со школы. Я всегда была немного чудная и громкая. Возраст прибавился, а вот характер мой как был взбалмошным, так и остался.

— Громов, вытащи меня отсюда, — прошипела я. — Я Димке колеса не успела проколоть.

— Колеса — это уголовка, Катюх. — Валера открыл дверь в клетку. — А краска — это штраф и мелкое… Пошли.

Выхожу из клетки и иду по длинному коридору. Захожу в кабинет, видимо, это кабинет Валерки. Одноклассник садится за стол, указав мне на стул напротив.

— Рассказывай, за что Синицына разукрасила?

И я рассказала. Точнее выговаривалась как, наверное, никогда раньше. Про встречу выпускников, про Светку. Про третий месяц, про беременность и про приглашение на свадьбу.

Валера слушал, не перебивая. Только брови его ползли все выше и выше. Когда я закончила, он долго молчал, глядя в окно на серую стену соседнего дома.

— То есть, — медленно произнес он, — они тебя кинули, заделали ребенка, женятся через неделю и тебя же пригласили на это торжество лицемерия? — очень точно подобрал сравнение Громов.

— И подарки в конвертах! — добавляю я. — Я им еще и должна осталась, прикинь?

Валера расхохотался. Громко, от души.

— Знаешь, Кать, — сказал он, отсмеявшись. — Я бы на твоем месте не просто тачку раскрасил, а битой по лобовухе. И что, ты идешь на свадьбу?

— Я иду, — твердо говорю я. — Я должна посмотреть ему в глаза. И Светке. Совет да любовь пожелать, все дела.

— И нафига тебе это? — хмурится опер. — Забила на них, да и все.

— А я не хочу забивать.

— Тогда пошли вместе. Меня тоже позвали, — предлагает он неожиданно.

— А тебе это зачем? — подозрительно спрашиваю я. — Ты же типа правильный, мент.

Валера ухмыльнулся, и в этой ухмылке было столько подросткового озорства, что я на секунду увидела в нем того самого десятиклассника со жвачкой.

— Чисто пожрать, Воробьева. Ты видела меню? Там икра, семга, шампанское… У меня зарплата — три копейки, а так хоть поем на халяву.

Я смотрела на него и понимала, что сейчас, сидя в кабинете ОВД с зелеными пальцами от краски, я впервые за долгое время улыбнулась. По-настоящему улыбнулась.

— По рукам, Громов. Будешь моим типа парнем, — растягиваю улыбку.

— Только типа? — шутит опер.

— Там поглядим, — подмигиваю старому другу.

— Ладно, отпускаю под подписку о невыезде. И не вздумай докрашивать машину, — грозно говорит одноклассник, но за этой угрюмостью скрывается легкий флирт.

— Обещаю. Спасибо и пока, — вновь подмигиваю парню и бегом из ОВД.

Пока иду домой, рассуждаю вслух. Тихонько, себе под нос.

— Так, парня я нашла, осталось купить красное платье и подарок. Ох, какой же я им куплю подарок. — Идеи в голове завертелись, как конвейер на моем заводе.

Нужно набросать план. Хороший, подробный, с икрой и публичным унижением. В нашем Быдлогорске давно не было такого веселья, которое я им устрою.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

 

 

СОВЕТ ДА ЛЮБОВЬ, ДОРОГИЕ. Глава 3

 

Гора мышц, дымовая шашка и тупик

Субботнее утро началось с тихой войны. Я стою перед зеркалом, втягивая живот до позвоночника, и пытаюсь застегнуть молнию на старом красном платье. Ткань натянулась с таким звуком, будто вот-вот лопнет по швам. В последний раз я надевала его на ту безумную вечеринку в колледже. Тогда к нему еще прилагалась накидка на плечи, но сегодня я без нее обойдусь. Минимум ткани, максимум уверенности.

— Спасибо, Димасик, — цежу я, глядя на свое отражение в зеркале. — Нервотрепку ты мне, конечно, устроил мама не горюй.

Стресс-диета — вещь эффективная, но непредсказуемая. Я похудела, но как-то неравномерно. Щеки впали, ключицы торчали, а вот бедра, кажется, решили сохранить стратегический запас мяска на случай холодной зимы. Но я влезла в платье. Маленькая, но все же победа.

Ткань в обтяг, вырез такой, что при глубоком вдохе я рискую продемонстрировать всем гостям свои шикарные сиськи. Крашу губы ярким красным цветом, чтобы уж наверняка соблюсти дресс-код. Это не тот скромный нюд, который я выбирала себе на свадьбу, — это цвет хищника, вышедшего на охоту. Цвет свежей крови на снегу. Но в моем случае на асфальте.

— Тимоша, — говорю я коту, который спит на диване и не смотрит на мои метания от зеркала к шкафу и обратно. — Если я не вернусь, бабуля тебя покормит. Но лучше молись, чтобы я вернулась. Потому что если я сяду, ты, скорее всего, станешь бродячим. Бабушка твоя котов на дух не переносит, сам знаешь.

Тимоха мне не ответил. Он даже не среагировал на мой с ним разговор. Ленивое животное.

Без десяти шесть под окном раздался гудок. Я выглянула с балкона, вцепившись пальцами в ледяной металл перил. Там стояла патрульная машина. А рядом с ней, прислонившись плечом к капоту, стоял Валера. И я поняла, что план «плюнуть в рожу предателям» трещит по швам, потому что челюсть у меня отвисла гораздо раньше.

В школе Валерку Громова, помимо «холодца», звали еще и жиртресом. Не со зла, просто озвучивали факт. Он был крупным, рыхлым парнем, который вечно потел на физре и прятал двойной подбородок за высоким воротником. Мы списывали у него алгебру, подкармливали его булками в столовке и искренне считали, что Громов — это такой удобный, добродушный шкаф.

Но этот шкаф, который подпирал собой тачку, был выкован из благородного металла.

Та уродская кожаная куртка, которую он носил в школе не снимая, сейчас бы просто не сошлась на его широченной груди. Белая рубашка натянулась так, что, казалось, пуговицы вот-вот полетят в разные стороны. Черные брюки, туфли блестят.

Валера не просто похудел. Он переродился. Весь тот подростковый жир трансформировался в плотную, тяжелую массу мышц. Он стал огромным. Не толстым, а именно большим.

И лицо. Подростковая припухлость ушла, оставив резкие скулы, тяжелый волевой подбородок. А глаза…

В школе они казались просто хитрыми. Сейчас в них плескалась спокойная уверенность человека, который может скрутить в бараний рог любого.

— Воробьева, рот закрой, муха залетит! — крикнул он, и этот голос, ставший ниже и гуще, пробрал меня до мурашек.

Я вылетела из подъезда, цокая каблуками по растрескавшемуся асфальту.

— Ты что, на работе? — кивнула я на его машину.

— Тачка моя закудахтала. Рабочую взял. Когда ты еще покатаешься на патрульной машине? Хотя не отвечай. В «Бобике» ты уже каталась, — начинает смеяться Валера, и я вместе с ним. Чувство юмора он сохранил. Всегда был смешным. Мы его дразнили, а он все равно улыбался и был душой любой компании.

Громов открывает пассажирскую дверь и протягивает мне руку. Вот же кавалер достался. Еще и двери открывать будет. Мечта, а не спутник.

— Ты типа если что, меня сразу арестуешь? — спрашиваю я, забираясь в салон.

— Это твоя ролевая фантазия? — Громов захлопывает дверь, обходит машину и садится за руль.

— Это факт. Я им такое сегодня устрою… — говорю и забираюсь в машину.

— Платье — огонь, — бросил он, не отрывая глаз от дороги. — Если бы я не знал, что ты идешь убивать, решил бы, что идешь сниматься для обложки. Светка слюной захлебнется.

— Я на это и рассчитываю. — Поправляю лямку. — Слушай, Громов, а как ты так… изменился? В смысле накачался. Ты же был тюфяком. Без обид.

Валера хмыкнул, поворачивая руль.

— Армия, Кать. Потом ППС. Когда на тебе висит три комплекта зимнего обмундирования и пьяный дебошир, жирок как-то сам испаряется. Да и жрать за троих в столовке я перестал. Ну и плюс зал еще.

— Круто. Правда круто. Ты молодец, — заключаю я и отворачиваюсь к окну.

Погружаюсь в свои мысли, которые мне уже несколько дней не дают покоя. Я застряла. Застряла в этом поселке, застряла на своем заводе, застряла в своей мести.

У всех в жизни что-то происходит: кто-то женится, кто-то качается, кто-то покупает квартиры. А я так и живу со своим котом. С ним я, походу, и состарюсь, обсуждая по утрам цены на наполнитель.

Мы подъехали к ресторану через пару минут. Поселок у нас небольшой. Из одной точки в другую максимум десять минут.

Мы с Валерой, как полагается нерадивым гостям, на роспись в ЗАГСе забили. Мы ж пожрать пришли, а там еды нет, поэтому сразу в ресторан.

У входа уже курил Димка. В дорогом костюме, с идеальным пробором. Он увидел Валеркину машину, потом меня. Его челюсть повторила траекторию моей пять минут назад.

Я вышла, покачивая бедрами. Пусть подавится, сука. Пусть захлебнется собственной желчью.

— Ты куда? — Валера поймал меня за локоть, когда я двинулась к центральному входу.

— Плюнуть в рожу. У нас же такой план. Ты забыл?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Отставить, — он покачал головой. — План меняется. Мы — счастливая пара. Мы пришли жрать и пить шампанское. Улыбайся.

И я улыбнулась. Так, как улыбаются акулы перед атакой.

Свадьба гудела. Светка и правда чуть не села мимо стула, когда увидела меня. Она была в каком-то облаке из фатина, похожая на зефир-переросток. Димка не сводил с меня глаз весь первый час. Он бледнел, краснел и постоянно пил воду. Валера же времени не терял. Он методично, с обычным спокойным видом, опустошал тарелки с красной икрой и нарезкой.

— Ты бы жрал помедленнее. — Толкнула я его ногой под столом. — Нас выгонят за обжорство.

— У меня стресс, — прошамкал он с набитым ртом. — На мою девушку все пялятся. Вот и заедаю.

— Я не твоя девушка.

— Типа, — говорит и засовывает кусочек оранжевой семги в рот.

— Типа…

В разгар вечера, когда тамада начал вызывать свидетелей для кражи невесты, я поняла, что просто сидеть я не могу. Яд внутри требовал выхода. А значит…

— Я в туалет, — бросила я Валере, поднимаясь со стула.

— Я с тобой, — напрягся он.

— Громов, я не собираюсь вешаться в кабинке. Я просто хочу подкрасить губы и пописать, если тебе нужны все подробности.

Туалет был рядом с раздачей. А тут никого. Я проскользнула внутрь и открыла сумочку. Кроме помады и телефона, там лежала маленькая дымовая шашка в форме свечи. Я ее заказала в начале недели, все боялась, что не успеют доставить к «важнейшему торжеству». Но удача мне улыбнулась. Хоть где-то повезло.

Только я хотела воткнуть ее в торт, как сзади:

— Я так и знал, что ты не в туалет! — говорит и лыбится. Черт, этот опер читает меня, как открытую книгу. — Ты что надумала?

— Он испортил мне жизнь, Валера! — зашипела я. — Я должна им что-то сделать!

Валера тяжело вздохнул. Он шагнул в тесную подсобку, и мне вдруг стало нечем дышать. Не от дыма, от него. Он подошел вплотную, взял у меня из рук шашку-свечку и поменял назад. Ну это он так думал.

— Слушай меня, Воробьева, — его голос стал совсем низким. — Ты сейчас на адреналине. Тебе кажется, что если ты не сделаешь гадость, то проиграешь. Но ты уже выиграла. Ты пришла сюда в платье, от которого у Димки скоро штаны лопнут. Ты выглядишь как королева. А он — как мудак, который женится по залету.

Он взял меня за подбородок, заставляя посмотреть ему прямо в глаза.

— Забей, Кать. Просто выдохни. Жизнь слишком короткая, чтобы тратить ее на гадости. Пошли отсюда? Возьмем пива, кальмаров и набухаемся как следует.

Я смотрю на него и вдруг понимаю, что не слышу ни слова из того, что он говорит. Я вижу только его губы. Вижу, как на мощной шее бьется жилка. Вижу, как в полумраке комнаты его глаза кажутся почти черными.

В школе он был жиртресом. Сейчас передо мной стоит мужчина. Опасный, теплый, пахнущий невероятно вкусно. Тот, кто только что вселил в меня уверенность в себе, который будто открыл мне глаза, что пелена застелила.

И мне дико захотелось выпустить пар. Только не с шашкой, а с ним.

— Пиво, говоришь? — переспрашиваю я хрипло.

— Ага, — кивает он, все еще не убирая руку от моего лица.

Я положила ладонь ему на грудь. Ткань рубашки была горячей. Под ней перекатывались стальные мышцы.

— Валера, — сказала я. — А поехали.

Он моргнул. Один раз. Второй. А потом его губы медленно растянулись в той самой школьной улыбке из десятого класса.

— Это правильное решение. Сваливаем.

Мы вышли из подсобки через черный ход, пока гости орали «Горько!» Валера взял меня за руку, освободив ее от бутылки шампанского, которое я прихватила по дороге. Точнее я прихватила две. Он уводил меня за собой, а я была совсем не против.

Ментовская тачка рванула с парковки. Мы промчали по ночным улицам Быдлогорска, мимо спящих хрущевок, до круглосуточного ларька. Валера купил мне шоколадку, чтобы я хоть чем-то заедала шампанское, которое я пила прямо из горла в патрульной машине.

Паркуемся в старом промышленном тупике, где стоят ржавые гаражи. Он глушит мотор. Вокруг тишина, ветерок сквозь открытые окна и стрекот сверчков. Романтика, мать ее…

— Приехали, — сказал он, поворачиваясь ко мне. В темноте салона его лицо казалось таким серьезным, но и хитрым в то же время. Он точно что-то задумал. И оказалось…

Валера не стал ждать, когда я открою рот, чтобы сболтнуть очередную глупость. Его губы накрыли мои — уверенно, крепко, без всякой школьной робости. И это был самый вкусный поцелуй в моей жизни.

 

 

СОВЕТ ДА ЛЮБОВЬ, ДОРОГИЕ. Глава 4

 

Работа ртом и планы на будущее.

Воздух в тачке накалился. Пахло летней свежестью и Валериным одеколоном — терпким, мужским, от которого хотелось сойти с ума. Его поцелуй был совсем не похож на те, что дарил мне Димка. Димка всегда целовался как-то суетливо, словно куда-то спешил. Валера целуется как опер, берущий преступника с поличным: жестко, уверенно, не оставляя путей к отступлению. Одной рукой он держит мой затылок, не давая отстраниться, второй обхватывает мою талию, и мое и без того откровенное платье задралось еще выше.

Я вцепилась в его рубашку, пытаясь то ли оттолкнуть, то ли притянуть ближе. Голова кружилась. Или от нехватки кислорода, или от того, что школьный жиртрес вдруг оказался самым желанным мужчиной для меня в радиусе ста километров.

Он оторвался от моих губ, только чтобы пройтись поцелуями по шее, к ключице.

— Кать, — хрипло выдохнул он мне в кожу. — Я, конечно, понимаю, что у тебя посттравматический синдром, адреналин и все такое… Но, если мы сейчас продолжим, я за себя не ручаюсь.

Я открыла глаза и взглянула на парня. Его глаза горели опасным, темным огнем.

— А знаешь что, Громов? — мой голос прозвучал низко, строго. Я провела пальцем по его губам, которые только что творили со мной такое, от чего не только намокает белье, но и сидушка патрульной тачки. — Мой бывший всегда говорил, что я не умею работать ртом.

Валера замер. Его рука на моем колене напряглась. Он поднял на меня тяжелый, вопросительный взгляд.

— В смысле, разговаривать? — уточнил он на всякий случай. — Ну, это он зря. Уверен, ты…

— Заценишь? — перебиваю опера и упираюсь в него чуть пьяным взглядом. Шампанского я всадила прилично, но это не мешает мне мыслить трезво. Руки тянутся к пряжке его ремня, и Валера не пытается меня остановить.

В салоне вдруг становится совсем тихо. Так, что слышно, как где-то под капотом тикает остывающий двигатель. Валера смотрит на мои пальцы, расстегивающие тяжелую металлическую пряжку. Он не шевелится. Только кадык на его мощной шее дернулся, когда он сглотнул.

— Воробьева, — его голос слегка подрагивал. — Ты пытаешься сделать минет в патрульной машине посреди улицы, пусть и тупиковой. Это, конечно, очень патриотично, но…

— Заткнись. — Я наконец справилась с ремнем и потянула вниз молнию. — Просто заткнись и зацени. А то вдруг Димка был прав, и я действительно безнадежна. Тогда я, наверное, самоуничтожусь. А если нет…

Я недоговорила и не дала ему ответить.

Пальцы скользнули под ремень, потянули ткань вниз, и Валера перестал быть опером. Теперь он просто мужчина, у которого ходуном ходит грудная клетка. Мужчина с ладонью, которую он сначала держал жестко, а потом вдруг запутался, не зная, куда ее деть. Вся его служебная выдержка улетучилась, слетела за одну секунду, оставив только сбитое дыхание.

Я спешно спустила его боксеры вниз, чтобы скорее добраться до члена. Интерес меня разрывал на куски.

Какой он? Может, малюсенький? Почему-то мне всегда казалось, что у пухлых парней очень маленький приборчик. Но я ошибалась. Боже, как же я ошибалась…

Только отогнула резинку трусов, как оттуда выползает внушительная дубинка. Да, это сравнение теперь навсегда со мной. Полицейский жезл и член Валерки.

Одной рукой придерживаю резинку трусов, а второй тянусь через подлокотник к толстому жезлу. Не смотрю на Валеру, ну в смысле в глаза ему не смотрю. Мой взгляд будто приклеил к себе его толстый член. Я даже задумалась на секунду: а он в рот-то мне влезет? Сейчас и узнаем. Приближаюсь и хватаю рукой жезл. Немного сдавливаю, будто проверяю его напряжение. Но проверка здесь лишняя, член давно в строю. Стягиваю вниз бархатистую кожицу, оголяя головку.

— Ну Громов, — говорю вслух, не глядя на опера. — Ты меня сразил наповал…

— Ты пьяная, Кать, может, не надо? — включил он какой-то странный джентльменский голос. Надо, не надо. Кто вообще об этом рассуждает со спущенными штанами и стоячим членом?

Не отвечаю ему. Вообще ничего не говорю, игнорируя тупой вопрос одноклассника. Походу, он растерялся немного, а я ему предлагала выпить. Был бы сейчас поспокойнее, как я.

В последний раз глянула на Валерку строже обычного, чтоб он под руку не говорил всякую чушь, и опустила голову ниже. Медленно и нежно обхватила розовую головку губами.

— Мать моя женщина, — простонал Валера, запрокинув голову назад. — Катька, если нас сейчас ППС заберет, я скажу, что это была спецоперация. Внедрение в банду, бля-я-я…

Последнее слово Валерка пропел, потому что я жадно впилась в головку, запустив ее в рот. А там уже и язык присоединился к данному баловству.

— Скажешь, что со свидетелем «языками зацепились», — на миг отрываюсь от своего увлекательного занятия, хихикаю и вновь приступаю.

— Ага, языками. Язык о чле… М-м, Кать, — замычал Валерка подавая бедра вперед. Кажется, ему нравится то, что я делаю.

Нравится же?

А я стараюсь, я правда стараюсь, вспомнив все, что я когда-либо слышала и читала об оральном сексе. И я теперь понимаю, почему Димка был не в восторге. Да его червячка только что на язык и пробовать. А этого гиганта хочется облизывать без остановки.

Салон наполнился звуками, которые никак не связаны с мигалками и рацией на панели. Я исполняла на полную, громко причмокивая, пока не подвела опера к самому краю.

Рановато он…

— Ну как? Что бы ты мне поставил? — Смотрю на парня, вытирая рот ладонью.

— Тебе оценка нужна? Сейчас? — говорит немного растерянно.

— Конечно, сейчас. Прямо сейчас. Шкала пятибалльная, — уточняю. Кажется, Громов туго соображает.

— Пять. С плюсом, Воробьева. Но на внеурочную деятельность все равно придется остаться… — ответил и на себя меня тянет.

Валера откидывает спинку сидения, одной рукой подхватывая меня за бедра. Я оказываюсь у него на коленях за долю секунды, платье окончательно сдалось и собралось где-то на талии. Второй рукой он сгребает мои волосы, отводит чуть назад, заставляя смотреть ему прямо в глаза.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Скажи, что трезвая, — не уймется никак.

— Да трезвая я, трезвая. Я пьяная так-то вообще ебанутая, — говорю честно и начинаю непроизвольно ерзать, сидя на его влажном жезле.

Само прям. Инстинкты какие-то там сработали. Член уперся в стринги, и меня понесло. Мышечная память.

— Куда уж сильней, — видимо, шутит Валерка, но шутка тупая, за что он получает легкий удар в грудь.

Я хватаю его за грудки и прижимаю к своим губам его губы. Что-то он притормаживает. Скромный стал. И давно?

— Скажи, что не пожалеешь утром, — шепчет мне.

— Не пожалею, — отвечаю уверенно, и он кивает. Коротко, как ставят подпись под постановлением.

Его рука нырнула под задравшееся платье, подцепила край трусиков и с силой потянула их вниз, по моим ногам, пока они не зацепились за каблук. Валера просто рванул тонкую ткань. Раздался тихий, влажный треск.

— Вещдок, — прошептал он, бросая лоскуток ткани на пол. — Приобщим к материалам дела.

Я закатилась. Вплоть до момента, когда он вошел в меня одним длинным, медленным толчком. Насадил меня сверху, заполнив собой все пространство. Плотно, жарко. Я закусила губу, чтобы не заорать от переизбытка чувств. Патрульная тачка хоть и не была старой, но она скрипела, стонала вместе с нами. Каждый толчок отдавался глухим металлическим звоном где-то под капотом.

Валера двигался тяжело, рвано. На его лбу и шее блестел пот. Он подкидывал меня вверх и снова надевал на себя, задавая темп — глубокий, злой, без права на передышку.

Меня накрыло жестко и неожиданно. Я впилась зубами ему в плечо через плотную ткань рубашки, чтобы не завизжать, и задрожала, сжимая его внутри так, что он сбился с ритма.

Валера толкнулся еще дважды, замер, вжимая меня в себя и выдыхая в шею длинное глухое ругательство.

Мы сидим в тишине. Слышно только, как по крыше барабанит внезапный ночной дождь и как бешено стучит его сердце рядом с моим. Он все еще во мне, тяжелый, горячий, и, кажется, не собирается выходить.

— Жиртрес, — шепчу я, проводя носом по его ключице.

Валера долго молчит. Я уже думала, что он уснул прямо во мне. Но он, наконец, засмеялся.

— Во-первых, уже не жиртрес. Во-вторых, походу, я на тебе женюсь, Кать.

— Я согласна…

— Пять минут и поедем, — снова прижимает меня к себе. — В ЗАГС прямо в таком виде, а свидетелем возьмем бомжа с гаражей.

— А можно с мигалкой? — поинтересовалась я.

— С мигалкой я тебя только до отдела могу довезти.

— А до дома?

— До дома без мигалки.

— Скучный ты человек, Валерий Сергеевич.

— Я честный человек, Катюх, — поправил он, и, черт возьми, в его устах это прозвучало почти неприлично.

— Честный-то честный. — Приподнимаюсь, смотрю на Громова, сделав серьезное лицо. — Да только ты Димке со Светкой свадьбу испортил, — интригующе говорю оперу.

— Как испортил? — Валерка вновь меня чуть отодвигает, чтобы в глаза взглянуть.

— Ну ты им вместо свечки шашку в торт воткнул, — говорю невинно. — Я-то не успела поставить, когда ты зашел. Так что…

— Это подстава, Екатерина.

— Жаль, я не увижу, как у них торт бомбанет. Но если что, ты мое алиби.

— И что мы скажем?

— Правду, Валера. Ты же честный. Честно и скажем, что трахались в тупике, когда у них торт взорвался, что мы ни при чем.

— Ну, Воробьева… — выдохнул он и воткнулся лбом мне в плечо.

***

Но алиби нам не пригодилось. Дело до торта так и не дошло. Как говорят, Димка со Светкой разосрались в середине гуляния и свернули пьянку. Потом помирились, конечно, куда они денутся — но лишь для того, чтобы через полгода разбежаться окончательно. Теперь Светка снова в активном поиске, а Димка — профессиональный алиментщик. Да и плевать на них с высокой колокольни. Главное — это мы с Валеркой.

И то, что мы с Валеркой свалили из нашего Быдлогорска в большой город. Теперь мой Валера — опер в убойном отделе. А я — генерал в вечном декрете. Хотела троих? Получите, распишись. Старший уже таскает двойки по русскому, средняя разрисовала фломастерами ипотечный договор, а младший ест песок на детской площадке. Романтика…

Но когда мой опер, мой уставший герой вваливается в квартиру, а трое маленьких пиратов с визгом бросаются ему на шею, разнося прихожую в щепки, я понимаю, что мы все сделали правильно.

 

 

ВОЛЬНО, МАЙОР. Глава 1.

 

«Детский сад»

Зал для занятий номер четыре пах не стерильностью, а хлоркой, въевшейся в дешевый старый линолеум. Его не меняли со времен прошлого века точно. Этот запах впитывался намертво: он цеплялся за волосы, ворот халата, и вечером, дома, я стояла под струями воды в душе, пытаясь смыть и запах, и всю тяжесть смены.

Я аккуратно протерла стол в кабинете, поправила кушетку, выстроила валики по росту и вдруг вспомнила папу. Я часто его вспоминаю, потому что видимся мы все реже и реже. Мой папа — военный до мозга костей. Он служил в забытом богом гарнизоне, где жизнь измерялась не годами, а расстоянием до следующего построения. И меня он так же воспитывал по уставу, без сантиментов и лишних слов: «Спину держи, Яна. Голову не опускай. Сказали — сделай». Мать сбежала, когда мне стукнуло одиннадцать, и с того дня слово «не могу» просто испарилось из моего словарного запаса, вымерзло вместе с теплом и материнской любовью.

А потом отец сломался. Нет, не на войне, не в горячей точке — на крутой лестнице в штабе. Неудачно оступился, рухнул и остался лежать. Я тогда уже училась в медицинском, на третьем курсе. Возила его по разным клиникам, слушала, как по ночам он скрипит зубами от боли и молчит. Он всегда молчал. А потом я и сама не заметила, как переключилась с терапии на монотонную реабилитацию. Мне хотелось понять: почему тело, способное подтягиваться на одной руке, вдруг отказывается шевелить пальцами.

С тех пор я работаю здесь, в реабилитационном центре для военнослужащих на окраине. За высоким бетонным забором, куда отправляют бывших бойцов «на ремонт». Но я их не ремонтирую. Скорее всего, я воюю. И почти всегда выхожу победителем, потому что я упрямая, как отец.

Именно он был моим первым пациентом. Мы пережили с ним все: от непринятия ситуации до ругани и криков друг на друга. Но в итоге он вставал и шел заниматься. Сейчас, почти десять лет спустя, он до сих пор говорит мне «спасибо» при каждой встрече. Он полностью вернул подвижность ног, заново научился ходить и несет свою службу с гордостью.

Но я никакая не волшебница, я просто знаю один грязный секрет: человек ломается не тогда, когда ему больно. Боль — это чувство, с ней можно договориться. Человек ломается тогда, когда ему страшно. А вот страх — это уже работа.

***

В девять пятнадцать дверь содрогнулась от удара, и в проеме возник мой новый пациент.

Я изучила его карточку вдоль и поперек: Евгений Павлович, сорок один год, майор. Осколок в позвоночнике, две операции, правая рука и правая нога — нарушение подвижности, хватательный рефлекс отсутствует. По фото Евгения Павловича я сразу поняла, что это будет за пациент. Короткая стрижка, тяжелый подбородок и взгляд человека, привыкшего, что пространство расступается перед ним.

Но в жизни он оказался еще хуже.

В первый день он вошел, даже не кивнув. Рухнул на стул и бросил больную руку на колено — демонстративно, как пистолет на допросный стол.

— Здравствуйте, — говорила я тогда ровно. — Я — Яна. Будем работать вместе.

Он измерил меня взглядом. Долгим, в упор. Так обычно смотрят на стену, которую не собираются обходить, а планируют пробить ее из крупнокалиберного.

— Мне сказали, тут реабилитация, — процедил он. — А я вижу младшую группу детского сада.

— А вам сколько лет? — спросила я своим обычным тоном.

— Не понял, — уточнил майор и больше насупился.

— Что непонятно? — задала вопрос, глядя ему в глаза. — Если это детский сад, я должна знать, в какую группу вас записывать. Скоро обед и сончас…

Пауза сгустилась, стала плотной. Воздух вокруг накалился с нуля до точки воспламенения.

Я не отвела взгляд. За столько лет в этом центре я научилась не отступать на первом же выпаде.

Майор дернул углом рта. То ли усмешка, то ли предвестник мата, но стояла тишина. Звенящая, оглушающая тишина.

Первые три дня он не издал ни звука.

Я видела его в коридоре, у окна на втором этаже, где он часами смотрел на глухой забор. Он приходил на каждое занятие. Всегда за три минуты до начала. Садился на стул и складывал руки на коленях. И, конечно, молчал.

— Разомните кисть, — говорила я. Он разминал. Медленно, с такой злобой, словно хотел вырвать сухожилия. Смотрел в стену. — Еще раз.

Он разминал опять.

Но в пятницу все изменилось. В пятницу я решила, что хватит играть в молчанку.

— Встаньте. Держитесь за поручень. Согните колено.

Он встал. Вцепился в сталь длинными пальцами. И не согнул.

— Согните колено, Евгений Павлович.

— Оно не гнется, — рявкнул разъяренный майор.

— Оно гнется. — Я подошла вплотную. — Я видела вашу выписку. Я видела ваш рентген. Сустав цел. Механика в порядке. Гнется. Вперед, майор.

— Девушка, — сказал он тихо, и в этом слове было столько спрессованного презрения, что я на секунду почувствовала испуг, — я вам не девочка, чтобы меня за ручку водить. Я двадцать лет в строю. Я думал, что через два месяца буду бегать кроссы.

— Через два месяца вы будете бегать, если сегодня согнете колено, — говорю таким милым голосом, будто я сотрудник горячей линии психологической помощи.

— Не гнется, — повышает тембр до оскорбительно-устрашающего.

— Тогда какого черта вы сюда приперлись? — срываюсь.

Впервые чувствую такое дикое раздражение от разговора с пациентом. Я всегда была терпеливой, внимательной. Но этот…

Он выводит меня из себя своим тупым, твердолобым упрямством. Своими капризами. Черт возьми, передо мной взрослый мужик, а я его уговариваю, как ребенка.

Майор молчит. Стоит, вцепившись в поручень, и на багровой шее у него надувается толстая жила.

Я шагаю вперед. Ближе, чем позволяют протоколы, ближе, чем позволяют приличия. Присаживаюсь на корточки и кладу ладонь ему на бедро, чуть выше колена, и чувствую, как мышца под пальцами каменеет.

— Вот здесь, — говорю, подняв глаза вверх, — у вас все в порядке. Мышца живая. А вот здесь, — накрываю ладонью сам сустав, — здесь у вас бетон. Страх. И он сейчас сильнее желания бегать. Чего вы боитесь, майор?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Я не боюсь.

— Отлично. — Надавливаю всем своим весом. — Тогда согните.

Он зашипел сквозь зубы — так шипят, когда резко, без предупреждения выдергивают глубоко засевшую занозу из раны. Колено дрогнуло и пошло. Медленно, но все же. Пять градусов. Десять. Он вцепился в поручень так, что его лицо раскраснелось. И смотрел он не на свою ногу. Он смотрел на меня. В упор. И в этом взгляде не было ни капли благодарности. Там была чистая, неразбавленная ненависть.

— Вот видите, — говорю и улыбаюсь от восторга. Победа пациента — это и моя победа тоже.

— Вижу, — хрипло отвечает он. — А теперь верните обратно. Живо.

Я начинаю смеяться. Не громко, но искренне. Я думала, он пошутил, но это не так, и я тут же замолкаю.

Вновь поднимаю голову и вижу недовольное лицо майора. Он вдруг нахмурился, и на одну секунду его взгляд соскользнул с моих глаз и задержался на губах. На долю секунды дольше, чем позволяет устав. На долю секунды дольше, чем можно списать на случайность.

— В понедельник, — сухо говорю я и отпрыгиваю в сторону. — Девять пятнадцать.

Ну а дальше все совсем пошло наперекосяк и вышло из-под моего контроля. Мы начали воевать по всем фронтам. Спорили об упражнениях, о правильном диафрагмальном дыхании, о том, можно ли ему травить легкие никотином, о том, врал ли хирург, обещавший полное восстановление руки. Каждое движение становилось предметом яростной дискуссии, будто на кону стояла не мышца, а судьба государства. Я приводила аргументы из учебников, он огрызался уставными фразами. Я повышала голос, он тоже, и через двадцать минут на наш ор сбегался весь центр. Но он делал. Упрямился и все равно всегда делал все упражнения.

А в среду я случайно поймала себя на том, что смотрю на часы в девять десять. В девять пятнадцать в коридоре все еще было пусто. В девять двадцать тоже.

— Яна Сергеевна, — в дверь просунулась голова медсестры, — там ваш майор во дворе. Курит. Идет ледяной дождь, а он в одной рубашке.

Я метнулась к окну. Он действительно стоял рядом с урной, а на улице моросил дождь. Евгений Павлович был без куртки. Плечи опущены. И взгляд в никуда.

Я сорвала с крючка свою куртку, даже не застегнув ее, вылетела в коридор и быстро пробежала два этажа по лестнице. Магнитный замок пискнул за спиной, отрезая меня от тепла. Выбежала на улицу. Ледяной ветер ударил в лицо, а еще капли дождя противно стекали по коже.

— Евгений Павлович! — крикнула я, но он не обернулся. Он стоял, вжимая сигарету в урну так, словно это была глотка врага.

— Вам нельзя на холод, — говорю, пока бегу на носочках, огибая лужи. — Вы простудитесь и оттянете свое восстановление… Ай…

Последнее, что я успела выкрикнуть перед тем, как моя нога угодила в грязь и просто уехала вперед. Мозг сработал на опережение.

Сначала я представила, как я, в бежевой куртке и светло-голубых штанах, упаду в эту грязь, и потом подумала о возможных травмах.

Но в миг, откуда ни возьмись, крепкая рука майора хватает меня за предплечье, и я всем телом врезаюсь в его мощную грудь.

Чувствую горячие пальцы даже через толстую куртку, но не это сейчас меня привлекает. А то, что Евгений Павлович очень резко и профессионально поймал меня той самой рукой, которая еще вчера почти не шевелилась…

 

 

ВОЛЬНО, МАЙОР. Глава 2.

 

Устав и протокол

Грязь была ледяной. Она моментально пропитала мои светло-голубые брюки, обожгла кожу на щиколотке и затекла в кроссовки. Но холода я не чувствовала. Я чувствовала только его.

Евгений Павлович держит меня за предплечье правой рукой. Той самой, с атрофированными мышцами, с нарушенным хватательным рефлексом, которая еще в пятницу безвольно висела вдоль тела. Сейчас его пальцы сжимали мой рукав с силой слесарных тисков. Горячих тисков. Жар шел от его ладони такой, словно под кожей у него не кровь, а расплавленный свинец.

Я врезалась в него всем своим весом, но он даже не шелохнулся. Стоит как стена. Мягкая стена. От него пахнет табаком и ледяным октябрьским дождем, который беспрепятственно льет ему на голову.

Его грудная клетка, широкая и каменная, содрогается, ходит ходуном. Он тяжело дышит, и я чувствую эту вибрацию всем своим телом, прижатым к его рубашке.

— Отпустите, — выдыхаю я, упираясь ладонями ему в грудь, чтобы оттолкнуться.

Он не разжимает пальцы. Наоборот, сжимает сильнее, подтягивая меня вверх, вытаскивая из грязной лужи, в которой я уже успела оставить глубокий след.

— Ногу подвернули? — его голос прозвучал над самым ухом. Хриплый, спокойный, лишенный привычных уставных ноток и язвительности.

— Поскользнулась, — шиплю я, наконец обретя опору.

Мы стоим посреди больничного двора под мелким дождем. Два идиота. Он — в насквозь мокрой рубашке с сигаретой, прилипшей к нижней губе. Я — в мокрых, забрызганных штанах и в грязных кроссовках.

— Вы меня сейчас уроните, майор, — сказала я, пытаясь вернуть себе профессиональную дистанцию. — Разожмите руку.

Он медленно, словно нехотя, разжал пальцы. По моей руке, от плеча до кончиков пальцев, тут же побежали колючие мурашки — кровоток возвращался в сдавленные ткани.

— Благодарю… — говорю я, отступая на шаг, — …за спасение. И вообще идите в корпус, — приказываю мужчине. — Бегом.

— Я не на плацу, генерал, — огрызнулся он и затушил сигарету.

— Не заставляйте добавлять вам физические нагрузки. Я ведь могу заставить бегать вокруг корпусов. — Глянула в его глаза, развернулась и пошла в тепло. Пошла и даже ни разу не обернулась.

Я думала лишь об одном: майор притворялся, что рука неподвижна, или же он сам не ожидал такого?

В раздевалке сдираю с себя мокрую запачканную одежду. Руки дрожат. Не от холода — от злости. На него, на себя. Надо же какой!

Занятия прогуливает, лжет, что рука не двигается, или…

Хм, а может, он не лжет? Может, я права и в его голове бардак, поэтому и тело не реагирует? Но сегодня же среагировало. Он, как истинный защитник, сработал на автомате. Инстинкт, реакция — все было. Он поймал меня, выстроил щит из своей груди, буквально спас. А значит, он может, и я ему это докажу.

— Ну держись, майор! — говорю негромко. — Мое терпение лопнуло…

Выхожу из раздевалки. В коридоре тихо. Часы на стене показывают девять сорок пять.

Евгений Павлович сидит на лавке у процедурного кабинета. На нем сухая одежда: серые штаны и футболка. Он сидит, вытянув длинные ноги, и смотрит в одну точку.

— Подъем, майор, — командую я, подойдя ближе.

Он медленно поднимает голову. Взгляд у него необычный какой-то. Он всегда хмурый, задумчивый, отстраненный, а сейчас… Веселый? Глаза бегают.

— Я устал, доктор. Можно мне в палату? Спать хочу.

— В процедурную, — отрезаю я. — Бегом.

Он тяжело, нехотя поднимается. Плечи, которые на улице казались опущенными от безнадеги, просто расслаблены. Майор мог бы плюнуть на мои указания, развернуться и уйти. Да он мог бы вообще не подходить к моему кабинету сегодня, но нет, он все же пришел.

Открываю дверь процедурной и все тем же, командирским тоном:

— Снимите футболку и ложитесь на кушетку. На живот. — Он молча прошел в центр комнаты, разулся, стянул футболку и лег. Кушетка под его весом жалобно скрипнула. — Руки вдоль тела.

Подхожу к шкафчику, достаю флакон с массажным маслом. Лаванда и мята. Самый раздражающий запах для человека, который привык пахнуть порохом и табаком.

— Что вы делаете? — спрашивает он в маленькую подушку.

— Собираюсь вернуть вам вашу руку, — отвечаю я, выливая холодную жидкость себе в ладони и растирая их.

Я села на край кушетки, он напрягся.

— Яна Сергеевна, — его голос стал ниже на полтона. — Если вы решили отблагодарить меня за спасение, то выбрали крайне неудачный ракурс. Я на животе.

Внутри у меня все оборвалось. От стыда, от злости, от того, как легко он это сказал. Все то время, что мы с ним тренировались, он не позволял себе ничего подобного. Никогда. Ни разу. Но сейчас эта пошлая шуточка взорвала во мне комок смущения. И теперь неловкость между нами ощущается физически.

Я делаю глубокий вдох. Спокойно. Я — врач.

— Ваше чувство юмора, майор, атрофировалось вместе с бицепсом. Расслабьте плечо.

Кладу ладони ему на правую лопатку. Мышцы твердые, как доска. Он зажат так, словно ждет удара.

— Дышите, — командую я. — Диафрагмой.

— Я умею дышать, — огрызается он, и наше общение снова встает на привычные рельсы.

— Я знаю, что умеете. Но сейчас мне нужно, чтобы вы дышали правильно, иначе я просто сломаю вам ключицу, пытаясь пробиться через этот панцирь.

Я начала с разминки. Сначала — легкие, поглаживающие движения, чтобы согреть кожу. Масло оставляло на его спине темные, влажные полосы. Я работала предплечьями, вкладывая вес своего тела.

— Тут пахнет, как в кабинете психологической разгрузки, — говорит Евгений Павлович через пять минут.

— Это называется ароматерапия. Расслабляет нервную систему.

— У меня нет нервной системы. У меня есть устав и приказ, — и только он это сказал, как я надавила большим пальцем на точку у основания шеи. Он резко втянул воздух сквозь сжатые зубы.

— Вот она, — слышу, как звонко звучит мой голос. — Точка входа.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Больно, — рычит майор.

— Это не боль, Евгений Павлович. Это ваша жизнь отражена в мышцах. Постарайтесь не сопротивляться.

Я спускаюсь ниже, к широченным мышцам спины. Здесь он чуть мягче. Я работаю методично, сантиметр за сантиметром, разминая узлы, которые он копил годами. Двадцать лет в строю, бронежилет, экипировка, постоянный спазм от ожидания выстрела. Его тело рассказывает мне об этом.

— Мой первый пациент, — говорю я, просто чтобы заполнить тишину, которая вдруг стала слишком тяжелой, — был военным, мой отец. — Мои руки замирают на секунду, но я продолжаю, не давая ему возможности задать вопрос. — Он неудачно упал. Врачи говорили, что он сядет в инвалидное кресло до конца дней.

— И что? — голос из подушки звучит глухо.

— И то, что он орал на меня матом каждый раз, когда я приносила ему утку. Называл меня предательницей за то, что я заставляла его шевелить пальцами ног. Он ненавидел меня полтора года.

— А потом?

— А потом он встал. — Я перемещаюсь еще ниже. Мои ладони ложатся на его поясницу. Я чувствую каждый его позвонок. — Вы думаете, я не вижу, как вы на меня смотрите? — спросила я, надавливая на крестец.

— Я на вас работаю, доктор. Мне некогда смотреть.

— Врете. Вы смотрите на меня, как на врага. Будто я зла вам желаю, будто люблю мучить и получаю от этого удовольствие. Но это не так… — мой голос срывается.

И в этот самый момент я осознала, что никогда раньше не хотела доказывать свою значимость пациенту. Я просто работала, и мне было плевать на то, как на меня смотрят и смотрят ли. Но этот майор как-то по-особенному тронул мое сердце.

— Вы не правы. Я смотрю на вашу улыбку и восторг от того, что вы заставляете меня подчиниться. Вы эмоциональный наркоман, Яна Сергеевна. Вам нравится ломать людей об колено.

Кровь бросилась мне в лицо. Хорошо, что он лежал лицом в подушку и не видел, как я покраснела до корней волос.

— Мне нравится, когда пациенты выздоравливают, и ничего больше, — отрезала я, злясь на саму себя за дрожь в теле.

Перехожу к руке. К той самой руке. Беру кисть. Она тяжелая и горячая. Я начинаю разминать ладонь, разрабатывая каждый сустав. Надавливаю на ладонь.

— Сожмите, майор. — Простой приказ. Получилось раз, получится и второй.

Мышцы его предплечья напрягаются, и пальцы медленно, мучительно медленно сжимают мою руку. Слабо, неуверенно, но это было живое, осознанное движение. Он держит мою руку.

Я замираю. Его ладонь такая огромная, что мои пальцы полностью утонули в ней.

— Отпустите, — шепчу я негромко.

Он не отпускает. Наоборот, сжимает сильнее, и в этом невинном, терапевтическом касании отражается что-то темное, интимное. То, что я никак не могу себе позволить.

Я — доктор. Я ремонтирую сломанных людей. Я не в праве…

Дергаю рукой, и он не удерживает, позволяет мне вырваться. Мои пальцы горят огнем, как и лицо, как и все мое тело.

— Время вышло, — мой голос звучит хрипло. — На сегодня вы свободны.

Я резко поднимаюсь, буквально срываюсь с места. В четверг, в девять пятнадцать, — говорю на бегу и вылетаю из процедурной…

Спасаюсь бегством.

 

 

ВОЛЬНО, МАЙОР. Глава 3

 

Прогул

В городе пахнет бензином, мокрым асфальтом и чужой жизнью. Я вывалилась из душного автобуса на привокзальную площадь, поправила лямку сумки и на секунду зажмурилась от бьющего в глаза солнца.

Иду по городу и понимаю, что он не ждал меня. Ему плевать. Люди бегут по своим делам. Проходящий рядом мужик орет в телефон, женщина в ядовито-желтом плаще толкает коляску, из открытой двери кофейни валит густой сладкий пар. Все это слишком громкое, слишком быстрое, слишком цветное.

Я смотрю на улицу, а перед глазами всплывает картинка: майор на брусьях, лицо в профиль, зубы сжаты так, что челюсть ходит ходуном.

«Я не девочка, чтобы меня за ручку водить», — его любимая фраза.

Тут же улыбка ползет по лицу, но я не позволяю ей пробиться дальше. Неправильно это. Неправильно даже думать о нем, не говоря уже…

Киваю самой себе, соглашаясь с внутренним голосом, и думаю в тот же миг: сегодня он придет ровно в девять пятнадцать. Будет ждать у кабинета, пока я не приглашу на занятие. А я не приглашу. Мы столько времени провели вместе, столько было ругани, столько криков — мне нужна передышка.

Именно поэтому я вызвалась решить вопрос с документами. Мне необходимо было вырваться из реабилитационного центра и посмотреть на жизнь людей извне.

Я застряла.

Я давно это поняла, но лишь вчера ощутила физически. Я застряла. В своем кабинете, на вечных занятиях, в комнате душного реабилитационного центра. В какой-то степени я тоже пациент. Только всех так или иначе выпишут, а меня нет.

***

Корпус встретил меня тишиной. В коридоре горит ровно половина ламп, мигая в конце у запасного выхода. На сестринском посту дежурит Марина — рыжая веселушка с вечно распухшим от недосыпа лицом. Медсестрам тут тоже порой приходится непросто.

— Ты чего так поздно? — спрашивает она, подняв глаза на секунду, и вновь утыкается взглядом в экран смартфона.

— Автобус не спешил, — говорю и прохожу мимо. Мне не терпится оказаться под струями воды в душе. В автобусе было жарко, и моя кожа нуждается в свежести.

Пробегаю в свою комнату, бросаю сумку на пол и, пока раздеваюсь, исследую знакомую обстановку.

Сколько я здесь живу?

Слишком долго, чтобы начать обрастать барахлом. Да только это не мой случай. У меня аккуратно застеленная кровать — одноместная, как и у всех остальных пациентов. Маленький шкаф, комод и тумба у подушки. Ничего больше.

Ничего, что бы говорило, что эта комната молодой женщины. Лишь больничная атмосфера и никакого намека на счастливое будущее.

На часах девять вечера, и я почти закончила с картами, что отложила еще с утра. Скоро проверка, а значит, бумаги должны быть в полном порядке. Не хватает пять карт, они в кабинете. Накидываю халат поверх пижамы и в коридор. По дороге замедляю шаг у поста. О самом главном забыла спросить Марину.

— Все были сегодня?

— Все, кроме твоего майора. — Марина наконец подняла голову. — Не вышел даже к ужину. Сказал, мол, не голоден, отстаньте.

Щурюсь. Злюсь. А точнее вспыхиваю в эту самую секунду. Вот же… ну я ему…

Быстрым шагом иду в свой кабинет. Включаю свет, щелкнув выключатель. Журнал посещения лежит на столе, раскрытый на сегодняшней странице, и напротив его фамилии — прочерк. Я замерла, глядя на эту черту. За три месяца он не пропустил ни одного занятия. Ни единого. Приходил с температурой, приходил после бессонной ночи. Приходил, падал на стул, стискивал зубы и делал. Даже когда огрызался. Даже когда молчал по три дня и отвечал односложно, глядя куда-то в стену.

А сегодня что, прочерк?

Я медленно закрываю журнал, аккуратно, почти нежно, словно укрываю спящего, и выхожу в коридор.

Мне надо бы пойти в комнату, допроверять карты, выпить чаю, разобрать сумку с покупками. Все это я собиралась сделать, но вместо этого я разворачиваюсь и иду по коридору в противоположную сторону.

Комната сорок два.

Дверь закрыта, но из-под щели внизу выглядывает тонкая желтая полоска света. Я стучу. Раз. Два. Тишина, а потом глухой голос, откуда-то из глубины комнаты:

— Открыто.

Я толкаю дверь, не успев подумать как следует, и замираю в дверях, намертво вцепившись в ручку.

Майор стоит ко мне спиной у старого шкафа. Вода на его теле еще не высохла — она блестит на широких плечах.

Полотенце на бедрах завязано небрежно, на один жалкий оборот. Ткань почти не держится, грозя соскользнуть вниз от одного неосторожного вдоха. Острые лопатки, позвонки и полоса свежего, еще розового рубца, будто тонкая, туго натянутая струна.

Он оборачивается.

И на одну секунду, ровно на одну, пока время застывает, я забываю, зачем пришла. Просто стою и смотрю, как он поворачивается всем корпусом, как капля воды сбегает по его шее и исчезает где-то ниже. В висках пульсирует. А в ушах — гул, оглушительный и громкий.

Улавливаю звук. Позади, в коридоре, Марина громко хохочет над чем-то с охранником, а потом мы встречаемся взглядом с майором. Секунда закончилась.

— Дверь закройте, — говорит он ровно. Почти безразлично.

И я закрываю. Но остаюсь стоять у двери, вжимаясь лопатками в холодное дерево. Руки в карманах казенного халата — это единственное, что сейчас держит меня прямо, не давая рухнуть на пол.

— Вы пропустили занятие, Евгений Павлович, — говорю куда мягче, чем собиралась.

— В курсе.

— А еще ужин…

— И что? — его вопрос звучит вызывающе. Он берет с полки чистую футболку, но не надевает. Сминает в сильной руке, как грязную, пропотевшую тряпку. И пока он это делает, я вижу все остальное. Правое плечо неестественно подтянуто вверх, будто он все эти дни пытался в одиночку удержать тяжелый груз. Смотрю на шею, трапецию справа.

Мой взгляд идет по нему сам, без спроса. Как по учебной карте анатомии, которую я вызубрила до тошноты. Старые шрамы, более свежие, мелкие.

Мой профессиональный взгляд, отточенный годами, ломается ровно на середине.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Ломается, потому что полотенце слишком низко, а он слишком близко. Потому что я вижу, как у него поднимается и опускается грудь, и понимаю, что это не от упражнений. Потому что он не прикрывается, не просит меня выйти и закрыть за собой дверь, не прогоняет.

Он смотрит на меня. И в этом взгляде нет ни капли того привычного, колючего огрызания, которым он отстреливался все эти месяцы. Есть что-то другое. Тяжелое, темное, неправильное. То, от чего у меня пересохло во рту.

— Так и будите смотреть, Яна Сергеевна? — он усмехается коротко, хищно. — Говорите. Вы же за этим пришли.

Но я продолжаю молчать. Фраза, которую я придумала, пока шла по пустому коридору, про дисциплину, про то, что если он хочет сгнить в этом центре, то пусть сгнивает, только не в мою смену, рассыпается в пыль. Все это правда, но не про то.

Я пришла сюда не как врач. Врач бы подождала до утра. Отметила нарушение в журнале. Вызвала к себе в кабинет, говорила бы ровно, смотрела в карту и не видела перед собой мужчину. Врач бы не стояла сейчас в чужой комнате, глядя на полуголого Евгения и чувствуя, как у нее горит не только лицо. Горит все тело под тонким халатом.

Я пришла как человек, как женщина. И он знает.

— У вас трапеция, — говорю я наконец. Ровно. Почти по протоколу, но голос все равно вздрагивает на последнем слоге. — Справа. Каменная. Нужно еще разминать…

Я делаю шаг вперед, в центр комнаты, сокращая расстояние.

— Сядьте. На кровать, Евгений Павлович.

Он не двигается, лишь:

— Яна…

Впервые по имени. Не «доктор», не вежливое «вы», не официальное «Яна Сергеевна». Просто Яна.

От этого короткого слова становится физически нечем дышать, стены будто сдвигаются. Еще чуть-чуть, и они раздавят меня.

Мы стоим посреди комнаты и смотрим друг на друга. Майор не отводит взгляд, не отступает и не дает мне ни единого шанса, ни единой лазейки сделать вид, что я пришла по делу.

Он не садится. Просто стоит, смотрит, и по его лицу медленно, будто нехотя, расползается что-то, что я не сразу узнаю. Не усмешка. Издевка. Настоящая.

— Трапеция? — спрашивает он. — Пришли лечить? В девять вечера? В мою комнату?

— А что вас не устраивает, Евгений Павлович?

Он сминает футболку окончательно и отбрасывает ее на спинку стула — резко, будто та его чем-то обидела. Плечо при этом дергается, и я вижу, как он стискивает челюсть. Тот самый жест. Лицо в профиль, зубы сжаты. Только сейчас я не со стороны это вижу, не в памяти, а в полутора шагах.

— Не устраивает, что вы мне приказываете.

— Смиритесь уже, — отвечаю, и он делает шаг навстречу. Я не отступаю. И это, кажется, единственное, чего он не ожидал.

— Смириться, значит? Хорошо. Тогда лечите. — Он расставляет руки чуть в стороны, ладонями вверх, и полотенце делает попытку съехать. — Я весь ваш. Начинайте.

— Прекратите.

— Что именно? — строит из себя идиота, кем далеко не является.

— Валять дурака.

— Я не валяю, — голос внезапно падает, становится низким, без всякой игры. — Я, кажется, впервые за три месяца говорю серьезно.

Где-то далеко в коридоре хлопает дверь, Марина все хохочет, но в комнате тихо. Тут словно какой-то другой, отстраненный мирок.

— Тогда садитесь. — Я киваю на кровать, и он садится. Медленно, всем весом, придерживая полотенце, и я заставляю себя смотреть только на плечо.

Но, кажется, он заметил…

— Может, мне снять полотенце? Оно не мешает? — он поднимает бровь. Медленно. Издевательски.

— Евгений Павлович, — фыркаю возмущенно.

— Молчу. — Но не молчит. — Все-таки странный у вас протокол, Яна Сергеевна.

И теперь я фыркаю внутри себя. Он заметил мой взгляд. Конечно, заметил. И почти улыбается, и это хуже всего, потому что от этой улыбки у меня под ребрами что-то переворачивается.

Я сажусь на край кровати рядом с ним. Между нами минимум расстояния. Кладу ладонь ему на плечо. Он втягивает воздух сквозь зубы.

— Больно? — вырывается у меня раньше, чем я успеваю вжать врача обратно в рамки. Обычно я цежу ему сквозь зубы что-то вроде «терпите, майор, не сахарные».

— Нормально.

— Не врите мне. — Я нажимаю чуть выше, пальцами нахожу нужное место. — Вот здесь?

— Да.

— И здесь?

— Да.

Я разминаю мышцу медленно, вглубь, чувствуя, как она поддается, миллиметр за миллиметром.

Он молчит. Я чувствую под ладонью, как у него сбивается дыхание, как он держит плечо напряженным.

— Яна… — его тихий шепот кажется нежным прикосновением.

— Мм?

— У вас руки холодные, — и это снова издевка. Ну не может он промолчать.

— У меня руки всегда холодные. Специально, чтобы таких горячих, как вы, приводить в чувство. И вообще, зачем вы это делаете?

— Что именно? — говорит так, будто и впрямь не понимает меня.

— Достаете меня. Вы же вполне адекватный мужчина, но нет, вы постоянно со мной ругаетесь. Знаете, рядом с вами трудно сдержаться.

— А вы держитесь?

— Держусь.

— Плохо выходит.

— Знаю.

Он оборачивается ко мне всем корпусом — резко, и я слышу, как он снова скрипит зубами от боли, но все равно оборачивается и смотрит прямо. Полотенце съехало вниз, к самому бедру. Он не поправляет.

— Тогда перестаньте, — говорит он тихо. — Здесь никого нет. Ни протокола, ни вашего глупого журнала. Скажите мне прямо, как человек человеку: вы пришли из-за прогула?

— Нет, — слово выходит само. Без подготовки, без защиты. И после него становится так тихо, что я слышу, как у меня в ушах бьется кровь.

— Я так и думал, — говорит он и подается вперед. Губы майора находят мои, и он яростно, почти грубо впивается в них, стирая остатки моего сопротивления. Это не поцелуй — это захват власти, отчаянный и голодный. И я сдаюсь.

Майор подхватывает меня, шипит сквозь стиснутые зубы, но не отпускает. Усаживает на свои колени, прижав вплотную. Я выдыхаю ему в рот, когда он разрывает поцелуй, чтобы судорожно глотнуть воздух. Его глаза вдруг стали черные, с расширенными до предела зрачками. Они смотрят на меня в упор.

От него пахнет мылом и еще чем-то своим, упрямым, тем самым, от чего в кабинете всегда учащался пульс. Пальцы сами находят его плечо, то самое, больное, и он коротко выдыхает мне прямо в губы.

— Больно? — спрашиваю я еле слышно, поглаживая кончиками пальцев сведенные мышцы.

— Плевать, — говорит он шепотом, не отрываясь.

— Я врач. Мне не плевать.

— Яна…

Он произносит мое имя так, что я вздрагиваю. Ладонь на пояснице сползает ниже, и он прижимает меня сильнее.

В коридоре снова хлопает дверь. Шаги. Марина что-то громко говорит охраннику, смеется, и звук ее каблуков плывет мимо, ближе, еще ближе…

Я замираю на коленях майора, вцепившись в его плечи. Он тоже замирает. Оба смотрим на дверь. Шаги ускоряются и становятся еле слышны. Я выдыхаю и упираюсь лбом ему в ключицу. Сердце колотится где-то в горле.

— Адреналин? — спрашивает майор.

— Замолчите.

— Вы мне приказываете?

— Да.

И он впервые за три месяца смеется. Тихо, почти беззвучно, но у меня внутри все переворачивается.

— Яна Сергеевна, — говорит Евгений Павлович, глядя в мои глаза. — У меня действительно спазм. — Кивает, намекая мне на ту самую мышцу, что выпирает сквозь полотенце. — Кажется, вы что-то недолечили.

— А вы готовы подчиняться, товарищ майор?

— Командуйте… — Получаю тихое позволение и расплываюсь в совершенно дикой, победной улыбке.

Он прав. К черту устав. К черту инструкции. К черту все. Тут только мы. Стоит и впрямь отбросить погоны и просто починить друг друга. Но только по моим правилам.

— Евгений Павлович, не могли вы бы правой рукой расстегнуть все эти пуговицы на моем халате? — говорю серьезным голосом, чуть отклонившись назад.

Надеюсь, майор меня удержит. Во мне всего-то пятьдесят два килограмма, а он мужчина крупный, даже несмотря на свои шероховатости в коленном суставе.

— Вот как вы захотели, Яна Сергеевна, — подыгрывает мне мужчина. — Ну, приступим.

Его пальцы тянутся к пуговицам, а для меня это уже наивысшая степень интимности. Дыхание вырывается резкими выдохами, и тело слегка подрагивает.

Но он держит. Крепко держит меня здоровой рукой и одну за другой открывает пуговицы. Халат уже сбрасываю самостоятельно.

— Отлично, Евгений Павлович, а теперь посложнее. — Я поднимаю руки вверх, вытягиваюсь в струнку, чувствуя, как прохладный воздух кабинета скользит по животу. — Снимите с меня футболку. Обеими руками.

Он замирает. Я вижу, как он смотрит — не на вырез, не на ткань, а мне в глаза, будто проверяет, не шучу ли.

Он берет край футболки у пояса. Я чувствую, как его пальцы, шершавые и теплые, касаются кожи над резинкой, и мне приходится сделать вдох через нос, чтобы не дернуться. Он ведет ткань вверх медленно, будто слой за слоем снимает что-то более серьезное, чем хлопок. Я остаюсь перед ним в одном бюстгальтере, с открытыми плечами и руками, поднятыми над головой, как мое собственное признание.

— Все, — говорит он хрипло. — Готово.

— Не совсем, — отвечаю я, опуская руки. — Теперь ваша очередь. Кто из нас врач, Евгений Павлович?

Глаза его сужаются, но не от боли.

— Вы, Яна Сергеевна, — говорит тихо, — хотите меня обследовать?

— Хочу, — киваю я и кладу ладонь ему на грудь. — А вы хотите?

Он молчит ровно столько, сколько нужно сердцу, чтобы сделать один лишний удар.

— Хочу, — отвечает мужчина и снимает свою здоровую руку с моей талии, чтобы положить ее мне на затылок и притянуть к себе.

Тут же он подхватывает меня под бедра. Я инстинктивно обхватываю его ногами, скрещивая лодыжки у него за спиной. Полотенце, наконец, падает, и я чувствую его твердую, горячую эрекцию. От этого ощущения у меня темнеет в глазах.

Он разворачивается, пока его колени не упираются в край кровати. Мы падаем на нее неуклюже. Кровать ледяная, она обжигает обнаженные лопатки, но сверху меня придавливает его раскаленное тело.

Майор тянет лямку лифчика с моего плеча. Легкое, почти невесомое движение пальцев, но ему все удается. Он усвоил правила игры. Они простые: нужно разогреть тело как следует и работать той рукой, что малоподвижна.

И у него все получается — бюстгальтер теперь надет мне на живот, а прохладный воздух касается моих сосков. Они мгновенно твердеют, отзываясь на выдох мужчины.

— Какая же ты, — он не заканчивает фразу, заменяя слова поцелуями. Он спускается по моей шее, оставляя влажный, горящий след. Его щетина царапает нежную кожу, и это болезненное, острое ощущение сводит меня с ума. Он берет в рот мой сосок, ласкает его пару секунд, пока я не…

— Евгений Павлович… — я задыхаюсь.

Он замирает. Поднимает голову. В его глазах на секунду проскальзывает что-то похожее на отрезвление.

Он садится на кровать, между моих разведенных коленей, а я не могу отключить доктора. Замечаю, как легко он сгибает колено и без единого хруста в суставе.

Но я продолжаю осмотр. Замечаю шрам на его ключице. Старый, белый. Я провожу по нему пальцем.

— Это что?

— Мотоцикл. Двадцать лет назад. Глупость. — Он перехватывает мою руку и целует ладонь. — Не отвлекайся.

— И правда, что это я, — продолжаю свою игру. — Команды «вольно» не было, майор. На мне еще слишком много одежды…

Его руки возвращаются ко мне. Стягивают штаны пижамы вместе с трусиками. Все летит к чертовой матери в сторону стула, но не долетает. Хихикаем вместе. Теперь между нами нет никакой преграды. Мужчина вновь наваливается сверху, трется о меня, и каждый толчок его бедер отдается искрами где-то внизу живота. Я чувствую, как намокла, как стало влажно между нами.

— Яна. — Он упирается лбом в мой лоб. Его глаза закрыты. — Я сейчас кончу, как мальчишка, просто от трения.

— Так не терпи. — Я целую его в подбородок, в колючую щеку и расставляю колени в стороны. Я хочу его. Так сильно, что, кажется, никого и никогда в жизни я еще так не хотела.

Он входит в меня одним долгим, тянущимся движением. Я настолько готова, что майор скользит по мне, как по маслу, но все равно растягивает процесс.

— Господи, — стонет он мне в шею, замирая на секунду, и начинает двигаться. Сначала медленно, выходя почти полностью и толкаясь обратно до основания. Но потом он находит тот самый ритм. Глубокий, размеренный, безжалостный. Эта узкая, односпальная кровать под нами ритмично стучит металлической спинкой о стену, прямо в такт его бедрам.

Его рука спускается вниз, к моему клитору. Пальцы накрывают его, начинают тереть мелкими, быстрыми кругами. Эти движения тут же сводят меня с ума. Я чувствую, как оргазм подступает не волной, а цунами. Стремительно и неотвратимо.

— Я сейчас… — зачем-то предупреждаю я, но слова тонут в стоне.

— Давай, — рычит он, ускоряя движения бедрами, вбиваясь в меня так глубоко, что я вижу звезды, хотя мои глаза закрыты.

Его слова становятся последней каплей. Меня выгибает, я вжимаюсь в его плечо и кричу, глухо, сдержанно, чтобы персонал не сбежался. Все тело бьет крупная дрожь, мышцы сокращаются, выжимая из меня все до последней капли, сжимая его внутри. Евгений Павлович делает еще несколько быстрых толчков, вжимается до основания и изливается прямо в меня пульсирующими толчками.

Мы лежим, сплетясь, на узкой постели. Он тяжело дышит мне в макушку, а я легонько поглаживаю шрамы на его груди.

— Ты понимаешь, что мы только что натворили, майор? — отбрасываю я все официальные обращения.

— Проходили курс реабилитации, — закатывается от смеха мужчина, и я смеюсь вместе с ним.

— У нас впереди еще месяц…

— Жду с нетерпением завтрашнего занятия, Яна Сергеевна.

ЭПИЛОГ

Через месяц мы вместе покинули реабилитационный центр. Он вернулся на службу и прихватил меня с собой. Еще через месяц мы расписались. А еще через семь у нас родился сын. Вывод таков: реабилитация не чинит сломанное. Она просто учит заново собирать из осколков нечто совершенно иное. Прочное, живое и настоящее. Она подарила нам новую жизнь.

 

 

ДВАДЦАТЬ МИНУТ НА ЭВАКУАЦИЮ. Глава 1

 

(Герой скотина, но не судите его слишком строго. У него работа тяжелая

????)

— Это шутка? Вы надо мной прикалываетесь? — новый травматолог орет на заместителя главврача так, будто тот — его личный подчиненный, какой-то ординатор-первогодка, забывший дома стетоскоп. — Мне нужны руки выгребать последствия землетрясения, а вы мне девчонку в помощники? Сколько в ней, килограмм сорок пять? Херню-то не творите, Семен Валерьевич.

— Константин Николаевич, нет у меня травматологов. Нет, — заместитель разводит руками, и в этом жесте столько бессилия, что мне даже становится его жалко. — Я и вас не хотел отпускать, но у меня приказ… — оправдывается заместитель, а я лишь глазами хлопаю. Какая-то странная смена ролей приключилась, непонятная мне.

— Давайте тогда санитара. Да хоть кого, только чтоб сила была. Мне с этой что делать? Сопли ей вытирать? Ну не творите фигню.

— Рита Витальевна — отличный специалист, вот увидите… — защищает меня начальник, а я рассуждаю молча:

«С утра я была вроде как доктором, а сейчас — девчонка, фигня и сопли».

— Твою мать, Рита Витальевна. Еще и имя такое… — он выдыхает сквозь зубы, машет рукой, будто отгоняя муху. — Да пошло оно все, мне лететь нужно. Вертушка уже двадцать минут как должна была отчалить.

— Так летите, — говорит замглавврача Константину Николаевичу, и тот на меня вдруг уставился. А я так и стою с рюкзаком в руках, глазами хлоп-хлоп и молчу.

В голове повторяю, как мантру: «Рита, молчи. Только молчи. Пошел на хрен этот самовлюбленный гондон. Ты выше этого. Поорет и перестанет, только молчи».

— Черт с ним, пошли…

Морев хватает рюкзак, медицинский чемодан и уносится вперед. Зам кивает мне, чуть поджимает губы, будто извиняясь за все сразу, и напутственно улыбается.

Я тоже хватаю свой рюкзак, тяжеленный медицинский чемодан и бегом догонять своего нового начальника.

Сколько их у меня уже было?

Сбилась со счета. Кидают то туда, то сюда, надоело. Но выбор у меня не велик, и в этом виновата лишь я.

***

Дорога до места назначения была утомительно долгой. Сначала мы летели на вертолете до аэропорта. Там нас усадили в самолет и спецрейсом отправили в Турцию. Самолет битком. Врачи, спасатели, волонтеры — люди в одинаковых куртках, с одинаковыми усталыми лицами и разными историями. А еще — медикаменты, оборудование и гуманитарная помощь: коробки стоят в проходе, их приходится перешагивать, и кто-то постоянно извиняется, задевая чью-то сумку.

На все про все ушло часов восемь, не меньше. И если в вертолете меня колошматило от страха, то в самолете удалось даже поспать, пусть и недолго. Но состояние после всех этих маневров было так себе. Мутило немного, да и голова начала поднывать где-то ближе к стволу мозга, а еще Морев добавил нервозности. Этот выскочка весь полет смотрел на меня, как на медицинские отходы после липосакция всего тела. Кажется, не только мое присутствие его раздражало, но и мое существование в целом — сам факт того, что я дышу с ним одним воздухом и занимаю кресло, которое могло достаться кому-то с более широкими плечами.

Но я молчу. Все еще молчу. Сжимаю зубы до скрипа, напрягаю губы, чтобы рот не открыть, и отворачиваюсь к иллюминатору. Пусть думает что хочет, пусть говорит что хочет — я больше не сорвусь. Пятилетний срок подходит к концу, и я снова начну заниматься любимым делом. Я не позволяю этому самодовольному петуху все испортить.

Полевой госпиталь расположился недалеко от обрушенного здания. Палатки стоят криво, растянутые на скорую руку. Между ними тянутся кабели, гудят генераторы. Спасатели то и дело вытаскивают из завалов пострадавших, но их очень много. Оно и понятно. Огромный отель был набит туристами и работниками.

Работы ждет много…

— Итак, — начинает инструктаж Константин Николаевич, и в его голосе появляется что-то новое, собранное, почти уважительное. — Действуем по ситуации. Врачей не хватает, поэтому помогайте друг другу. Смотрите в оба. Не геройствуйте, но и не стойте.

Народ кивает, и у меня складывается ощущение, что они — слаженная команда, где все давно знают, кто где встанет и кому первому подадут инструмент. А я так, новичок. Лишняя деталь, которую забыли вынуть из устройства.

Люди начинают расходиться, и около меня возникает он. Морев подходит вплотную, подозрительно близко. Такая близость нужна, если хочешь придушить кого-то или… ну…

Но он решил начать с угроз.

— Ты, — смотрит в упор, поджав губы. Отвращение ко мне из него так и лезет, он даже его контролировать не пытается. — Если убьешь кого-то — пеняй на себя. Я тебя знать не знаю и в деле не видел, поэтому никакого самоуправства. Держись рядом и обходи стороной трудные случаи. Твоя задача — измерять давление и ставить капельницы с физраствором. Уяснила?

— Да, — отвечаю спокойно, а у самой желание сломать нос этому мужику. И не только нос. Сначала бы я ударила его в горло, ладонью, как папа учил на занятиях по самообороне. Потом бы он начал задыхаться и хвататься за шею, и я бы врезала в нос. Он сразу в дребезги. А в конце зазвездила бы ему прямо по яйцам — прием нехороший, но папа говорил, что девочкам можно. Папа многое говорил, и почти все оказывалось правдой.

— Принимайте…

Вдалеке раздается громкий крик спасателя, и Морев срывается на голос. Все срываются. Спасателям наконец удается укрепить стены, и пострадавших начинают доставать одного за другим: на носилках, на руках, на каких-то самодельных щитах из досок.

И тут начинается…

Не забывайте подписываться на автора))

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

 

 

ДВАДЦАТЬ МИНУТ НА ЭВАКУАЦИЮ. Глава 2

 

Первое, что я почувствовала, выйдя из палатки, — запах. Бетонную пыль. Она повисла в воздухе и садилась на язык, на зубы, на ресницы.

Второе — как под ногами дрожит земля, хотя никакого второго толчка нет.

Где-то там спасатели вгрызаются в завал, и звук идет не по воздуху. Он передается через подошвы кроссовок, в колени, в тазовые кости, в самый позвоночник. Земля под этим полевым госпиталем гудит, и от этого страшно.

Первые сорок минут я ставила капельницы.

— Физраствор, — Морев не поворачивал головы, он просто бросал в мою сторону слова, как бросают ненужные инструмент в лоток. — Физраствор. Физраствор. — Слышала я раз за разом.

Я не огрызалась. Я считала: один, два, три…

А потом начался поток. Бесчисленный поток раненых. Пространство между коек исчезло, превратившись в узкий коридор.

Мужчину принесли на дверях. Не на носилках — на снятой с петель двери, и держали ее двое спасателей, а третий шел рядом и держал его голову ладонями. Так бережно, как держат что-то хрупкое, что может в любой момент покатиться в пропасть.

— Мужчина, сорок примерно, — выдохнул тот, что держал голову. — Из-под плиты. Ногу придавило, мы вытащили. Он без сознания был, сейчас вроде в себя приходит.

Голову в сторону, Морев уже стоит рядом. Он положил ладони пострадавшему на живот, посчитал что-то одними губами, поймал взгляд, спросил имя. Потом отрывисто, мне:

— Давление. Пульс. Дыхалка.

Я не стала отвечать «да». Я уже прикладывала манжету.

Сто шестьдесят на сто. Пульс — сто двадцать, нитевидный, и кожа под моими пальцами была сухая и прохладная.

— Тахикардия, — говорю быстро. — Кожа сухая. Он в сознании, но отвечает с задержкой…

— Вижу, — отрезал Морев, не дав мне договорить. — Декс, доступ, гемостатик на бедро. Повязку сюда…

Он просунул руку под голень пациента, и тот вдруг дернулся — всем телом, коротко, страшно — и заорал.

Морев вдруг замер.

Одна секунду. Мне хватило одной секунды, чтобы увидеть, как у врача меняется лицо: не злость, не раздражение, а что-то гораздо более взрослое. Он понял, что делает больно, и остановился — не потому, что пожалел, а потому, что ошибся.

— Ну-ка, — сказала я и слегка небрежно отодвинула Морева в сторону.

Беру мужчину за руку. Не за запястье, чтобы считать пульс, а просто за руку, как берут за руку человека, а не пациента. Он крепко сжал мои пальцы.

— Как зовут? — спрашиваю я.

— Азиз.

— Азиз, ты сейчас в полевом госпитале. Видишь, тут палатки? Сейчас доктор осмотрит тебе ногу, будет больно, но недолго. Считай про себя. Со ста. И вслух считай, мне слышно должно быть.

Он начал считать. Хрипло, сбиваясь. «Сто… девяносто девять… девяносто восемь…»

— Ты что делаешь? — тихо, почти шепотом спрашивает Морев.

— Отвлекаю.

— Я не просил.

— А меня не надо просить…

Он не ответил. Он работал. И я увидела то, чего не видела до этого, — как он работает. Не быстро, но точно. Каждое движение настолько экономное, что не оставляло ни одной лишней секунды и ни одного лишнего движения. Он не суетился, не орал «быстрее», не требовал себе инструмент дважды. Просто делал, и все вокруг него делалось само.

— Девяносто… — выдохнул Азиз. — Девяно-о-о…

— Молодец, — сказала я. — Восемьдесят девять называй.

Рядом кладут второго. Морев, не поднимая головы, говорит: «Ты. Сиди здесь. Не отходи». И — «Маша? Тимур?» — кому-то в сторону.

А дальше понеслись бессчетные часы…

Ночь сменил день, а пострадавших все доставляли. В палатке было душно, переносные кондиционеры не справлялись, генераторы дохли, и нам доставляли другие.

Постоянно слышался гул вертолета, сирены машин. Пострадавших приносили в палатку и по возможности увозили в больницы, тяжелых на вертолете. В какой-то момент я окончательно потеряла счет времени.

Знаю, что ночь сменил день и то, что я всего один раз бегала в туалет и даже что-то успела съесть на ходу. Но жалеть себя времени нет.

Артур, один из спасателей и по совместительству сын моей двоюродной тетки, сказал пробегая:

— Сейчас мясо пойдет, — бросил он, даже не сбавляя шага, кивая в сторону завала. — Мы докопали до основания перекрытия. Самых тяжелых достаем, там плита легла плашмя…

Меня передернуло от этого слова. «Мясо». Но в его устах это не было цинизмом. Это была просто констатация факта, краткое описание ситуации.

Я рывком открутила пробку от теплой пластиковой бутылки. Вода была противной, пахла нагретым пластиком, но я глотала ее, чувствуя, как ледяные струйки текут по подбородку, на шею, под воротник. Отбрасываю пустую бутылку в угол, где уже выросла целая гора мусора.

Протянула руку, взяла из вскрытой, стерильной на вид, но покрытой бетонной пылью коробки пару новых перчаток.

Брезентовая палатка вновь распахнулась…

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

 

 

ДВАДЦАТЬ МИНУТ НА ЭВАКУАЦИЮ. Глава 3

 

МОРЕВ:

Как знал, что в херню ввязался. И что мне в Азии не сиделось?

На родину тянет, как магнитом. Прилетаю, а тут с порога, с трапа прям:

— Константин Николаевич, бедствие в Турции. Вы возглавите группу.

И нахер мне это?

Я стар для таких поездок. Молодым тут скакать надо, а мне пора в приемном осесть и сопли детишкам лечить. Но нет, меня, старого дурака, все еще тянет в пекло, да погорячей. Только сил уже нет работать, как раньше. Погас я. После всех своих горячих командировок. Выгорел дотла.

Живу на работе…

Нет, не так. Моя работа — моя жизнь, и другого никогда не было. Сначала армия, потом технарь, потом институт. И все время параллельно работал. От санитара до травматолога. Но, походу, выгорел, мать его. Так мне психолог сказал.

«Съездите, отдохните…» — говорил мне дебил в дорогих очках, который, кроме своего уютного кабинета с кожаным креслом, ничего в жизни не видел.

Ну я и съездил. В таких местах побывал, где не то что врачей не хватает, у них даже медикаментов нет. Мрут от простейших болезней, инфекций.

И как после такого нормальным быть?

Хрен. Не быть мне нормальным. Всю жизнь я скитался по горячим точкам и дальше буду, пока у самого сердце стучит. Как мне эту работу оставить, если заменить меня некому?

Кто, блять?

Девчонка эта с огромными глазами? Как там ее, Рита? Тоже мне врач. Бледная, худая, вот-вот сама свалится. Доктор, блять, смотреть тошно.

Халат на ней висит, как на вешалке, рукава закатаны до острых локтей. Кожа белая, почти фарфоровая, с синевой — видно, гемоглобин на нуле.

А глаза… Господи, глаза огромные, в пол-лица, серые, испуганные. Ресницы мокрые, слиплись от пыли. Волосы русые, выжженные солнцем, собраны в кривой пучок на затылке, и из него выбились мокрые прядки, прилипли к высокой, напряженной шее.

— Наш! — крик позади, но я на него не рвусь. У меня тут девчонка молодая с кровотечением. Если по-быстрому не заштопать, хана ей.

Глазами по палатке…

Нет никого свободных. Кто? Ну кто, мать вашу?!

Смотрю, эта самая Рита бежит. На встречу носилкам. А на них — один из спасателей. Рукой за плечо держится, стонет.

Я девчонку штопаю, быстро, сам одним глазом смотрю. Контролирую на расстоянии.

Мужика на кушетку кладут, эта его на себя тянет, помогли ей усадить беднягу.

Куртку долой, плечо ему пальцами быстро так пропальпировала. Пальцы работают четко, вминаются в мышцы. Все правильно делает, азы знает.

А дальше я тупо впадаю в шок. Нет, я прям-таки в ахере от новенькой.

Она по сторонам головой повертела — раз, два — оценила поле боя. И вдруг сорвалась с места. Мимо меня к простыням.

Я замираю с иглодержателем в руке. Кровь девчонки на столе пульсирует в такт моим пальцам, я почти закончил, пара стежков — и можно в эвакуацию. Но смотреть на Риту я не перестаю.

Она перехватывает запястье спасателя рукой. Коленями упирается в край кушетки для упора, вся подается вперед, нависая над этим здоровым, стокилограммовым мужиком. Халат на ее хрупкой спине натягивается, готовый лопнуть по швам.

— Дыши, — бросает она ему. — Просто дыши. На счет три.

И я, старый дурак, который видел сотни вывихов, вдруг холодею. Она не тянет по оси, как учат в учебниках. Она фиксирует его предплечье, создать рычаг, потому что своей силы ей вряд ли хватит.

И вот вся ее маленькая, прозрачная фигурка превращается в натянутую струну. Пальцы на его плече белеют от напряжения.

— Раз… — не голос звенит. Она делает короткий вдох.

— Два…

Я бросаю иглодержатель. Металл звякает о металл.

— Три!

Рывок. Резкий, короткий, абсолютно безжалостный.

Тишина.

На секунду в палатке останавливается все. Даже раненые перестают стонать. Время будто остановилось.

А потом — сухой, оглушительный щелчок. Хруст. Кажется, его слышит вся округа. Звук такой, будто кто-то с размаху переломил сухую, толстую ветку.

Спасатель дергается всем телом, его глаза вылезают из орбит. Из горла вырывается не крик — животный рев. Проходит секунда и они уже разговаривают. Дело сделано…

Я смотрю на ее удаляющуюся спину, на этот кривой пучок, из которого окончательно выбились все волосы, и понимаю, что только что меня, старого, битого пса, стерли в порошок. Хрустнула не только плечевая кость спасателя. Хрустнул весь мой гребаный мир.

И в этот момент я понимаю, что я не выгорел. Просто топливо кончилось. А она… кажется, только что плеснула мне в пустой бак полную канистру. Есть достойная смена, но и я еще тут, сваливать не собираюсь.

Интерес разгорелся. Такое мне нравится. Наблюдать, как эта серая мышь превращается в зверя.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

 

 

ДВАДЦАТЬ МИНУТ НА ЭВАКУАЦИЮ. Глава 4

 

МОРЕВ:

— Че, Кость, выдохся? — Артур скидывает с себя куртку, и следом летит насквозь мокрая футболка.

Жара стоит. Тут у каждого второго уже перегрев. Хорошо хоть ветер к вечеру немного поднялся, принес с моря прохладу. Дышать стало легче, хотя легкие до сих пор саднит от бетонной пыли.

— Отдыхаю… — выдавливаю я. Язык ворочается во рту неохотно.

— Скоро начнем собираться. Смена приедет завалы разгребать, а мы домой. — Он тяжело падает рядом со мной на кусок деревяшки, бывший когда-то частью чьей-то кухни. Деревяшка жалобно хрустит под его весом. Протягиваю ему бутылку с водой.

— Пациенты тоже все пристроены, — говорю я, глядя на свои ботинки, заляпанные бурой грязью. — Остались только с поверхностными.

— Ты б себя подлатал, — Артур на мою руку кивает.

Порез там. Глубокий. Кровь почти остановилась, запеклась черной коркой. Помогал спасателям и на арматуру напоролся.

— Пустяк. — Но ноет, сука. Как больной зуб, только во всю руку.

— Ритку попроси. Она тебя на раз-два… — Артур утирает пот со лба, размазывая по нему серую пыль.

— Знакомы? — я поворачиваю голову.

— Родственница. Седьмая вода на киселе, но родня. Хорошая девчонка, жаль ее, на мудака нарвалась и теперь во вторых рядах.

— А подробнее? — Я чувствую, как внутри просыпается привычное, холодное любопытство.

— Да лет пять назад это было. Девушка после аварии, через лобовуху вылетела, метров на десять. В областную доставили, в приемник. Ритка ее принимала. А там парень с этой девчонкой был, ну и напиздел, что девчонка за рулем была, скорость не рассчитала, а он вообще пассажир и не при делах. Ну они с Риткой что-то потявкались в коридоре, слово за слово, и та ему нос разбила…

— Рита? — я удивленно вскидываю брови.

— Ну, она знаешь какая дерзкая была. Это сейчас молчит, в пол смотрит, слова лишнего не скажет, потому что… — Артур тушуется, подбирая слова. — Короче, папаша этого паренька, мажора, оказался каким-то там родственником замминистра. Там полиция подтянулась, прокуратура. В аварии еще пострадавший был, летальный. Выяснилось, что пацан этот сбил мужика, девчонку свою покалечил и хотел сухим из воды выйти. Ну Ритка и дала показания, что травмы у девчонки никак не могли быть такими, если бы она за рулем была. И посыпались тогда головы…

— Как именно? — я подаюсь вперед. История затянула.

— Паренек в тюрьму поехал, на семь лет строгого, а Ритку на пять лет от скальпелей отстранили. По статье, за превышение полномочий и нанесение побоев. Ты же знаешь, как у нас быстро такие дела делаются, когда сверху позвонят. И вот она из ведущего хирурга чуть ли не в медсестры была разжалована.

— Она хирург? — из всей истории слышу только это. Мозг цепляется за единственное важное.

— Ну да. Этот, как его, торакальный… — Артур машет рукой в воздухе, очерчивая грудную клетку.

— Нихуя, — выдаю на выдохе. Не ожидал. Ну никак не ожидал. Думал…

Не думал я. Судил только, но никак не думал.

— Жалко ее, такой врач пропадает. Да и так она девка хорошая. Всегда выручит, всегда поможет. Вы с ней, кстати, похожи. — Артур как-то подозрительно на меня взглянул после сказанного.

— Похожи? И чем же?

— Ты тоже та еще сука, — он говорит это без злобы, констатируя факт. — О тебе даже легенды ходят, как ты всех строишь. Тебя боятся и Ритку тоже боялись. Она за словом в карман не полезет, на хуях всех оттаскает, а потом пациента с того света достанет. Сломали девчонку, но она у нас сильная, переживет.

Это она сейчас молчит, ждет, когда в должности восстановят, а так бы она тебя одной левой.

— В нос?

— Ха, типа того… Иди давай, рукой своей займись. Херово выглядит, сепсис словишь, кто тогда нас тут лечить будет?

— И не только выглядит, — киваю я, с трудом поднимаясь. Ноги ватные. — Ладно, пошел…

В душевых вроде бы посвободнее стало. Полотенце схватил и воду на всю. Еле теплая, но мне такая и нужна. Смыть всю эту пыль и кости чуть остудить. Вода бьет по плечам, по затылку. Я подставляю под струю раненую руку. Щиплет зверски.

Ненавижу этот так называемый пересменок. Скитаемся без дела и ждем…

Чего ждем?

Что нас отсюда сгребут и отвезут или домой, или в новое место. Дохрена неизвестных, а я так не люблю. Мне бы по делу, чтоб четко.

А тут непонятно, то ли спать лечь прямо здесь, отключиться на пару часов, то ли сборы организовать, чтоб быстро сгрести все барахло в баулы и в самолет.

В палатку свою захожу. Грязные шмотки в пакет — потом разберусь. Из аптечки достаю лидокаин, иглу, нитку, хлоргексидин.

Сука, рука не та. Я левой шить не могу, но придется. За помощью не пойду, отдыхают все, сам справлюсь.

И только я об этом подумал, брезент распахивается и в палатку вваливается Рита…

Бывает у меня такое… Какой-то один рассказ выбивается из общей концепции и уходит в романтику))

Но я добавлю огня))

Листайте дальше…

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

 

 

ДВАДЦАТЬ МИНУТ НА ЭВАКУАЦИЮ. Глава 5

 

РИТА:

Молча вваливаюсь в его палатку без стука. Да и стучать тут не выйдет, повсюду тряпка да пластик.

Первое, что бьет по глазам, — голый торс Морева. Смотрю на него, и хочется рассмеяться, но я сдерживаю свой порыв. Мужчина сидит на раскладном стуле, в одних трусах. Перед ним — импровизированный операционный стол. Тумбочка, а на ней медицинские инструменты, бинты…

В руке замечаю маленькую иглу, которой он, видимо, планирует себя штопать. Зрелище странное, но у меня вызывает лишь уважение. Я бы на его месте тоже себя сама зашивала, по мере возможности.

Делаю пару шагов и оказываюсь рядом. Кладу свой лоток с инструментами на тумбочку и упираюсь взглядом в начальника.

Как же не хочется, чтобы он открывал рот и начинал грубить или отчитывать. Мое самообладание уже на грани, не горю желанием сорваться под конец моего пятилетнего воздержания.

«Молчи, Рита. Просто молчи», — бегущая строка беззвучно пробегает в моей голове, и я даже смогла выдавить из себя что-то вроде улыбки.

— Артур подослал? — Морев бьет первым. И голос у него, вопреки ожиданиям, не уничижительный.

— Сказал, что вам помощь нужна…

— Можно на ты, мы коллеги. Хм, — усмешка, но, кажется, не оскорбительная. — Ты даже покруче будешь, если считать наши специальности званием.

— Артур растрепал? Балабол, — злюсь на горе-родственника. Он совсем не умеет держать язык за зубами, хотя у нас это, вероятно, семейное.

— Не растрепал, так, просветил. Сама почему не сказала? — слышу обвинительные ноты в его словах.

— Что не сказала? — делаю вид, что не понимаю, о чем он.

— Что ты торакальный хирург? — говорит так, будто уличил меня во лжи.

— Хирург без скальпеля в руках не хирург.

— Это временно.

Он глядит исподлобья, тяжело.

— Так ты мне дашь тебе руку зашить или будем и дальше смотреть друг на друга?

Морев чуть развернулся, и я смогла оценить рану. Глубоко он порезался, наверное, рука дико саднит.

— Я уже обезболил, — он кивает на пустой шприц, валяющийся в лотке.

— Супер, — отвечаю и взглядом по сторонам. У постели стоит высокий ящик, и я быстро подтаскиваю его к пациенту. Антисептик-перчатки-антисептик. Тут такие условия, что лучше переборщить, нежели не дообрабатывать.

Я обрабатываю края, а он продолжает буравить меня своим взглядом. Это дико раздражает. Он изучает каждое мое движение, словно я какой-то подопытный.

— Ну что? — не выдерживаю.

— Да ничего. Ты меня впечатлила, когда руку спасателя на место поставила, — в его тоне нет лести.

— Я сделала что нужно. Никого впечатлять не планировала, — огрызаюсь, хотя секунду назад хотела промолчать. Усталость сказалась, а еще недосып и голод. Я хоть и поела полчаса назад, но сытости не ощущаю.

— Голосок прорезался? — Костя снова стал козлом. И зачем он вколол себе обезболивающее? Наживую мне было бы куда приятнее его зашивать.

— Что тебе надо? А? Потерпи пять минут, я зашью тебя и пойду. — Игла прокалывает кожу, и я тяну нить, выравнивая края.

— Не спеши. Артур мне много что про тебя рассказал, вот хочу узнать, правда или нет. Сказал, что мы похожи… — он делает паузу, наблюдая за моей реакцией.

— Ха-ха, — не выдерживаю и начинаю смеяться. — Похожи? Разве я похожа на невоспитанного мужлана, который плевал на чувства других?

— По-твоему, я такой? — он не обижается. Он удивлен. Искренне удивлен.

— Еще хуже. Но я, пожалуй, заткнусь.

— Нет, не молчи. Со мной ты можешь быть собой. Я за честность.

— Ага. За честность. А потом на меня жалобу в Минздрав.

— Никогда такого не сделаю. Я за своих порву, неважно, какая ситуация и кто будет мне угрожать. Главврач твоей больницы так же должен был сделать. Как работать врачу, когда за ним нет защиты, стены? Позор такому начальнику.

Костя еще что-то говорит, но я уже смотрю на него иначе. Да, он самодовольный, да, резкий и грубый. Но как врач, как мужчина говорит вполне себе правильные вещи.

— Извиняться будешь? — Игла снова входит в кожу.

— За что? — Дергает он рукой, и я начинаю шипеть. Еще раз дернется, и я ему рот зашью вместе с порезом.

— За то, что разговаривал со мной, как с собакой. Для начала. — Я затягиваю второй узел.

— Не-а. Не буду. Был не прав, тут согласен, — он усмехается уголком губ. Ему нравится моя дерзость.

— Эгоист, — заключаю и делаю очередной стежок.

— А ты?

— Что я?

— Уверен, ты тоже с персоналом не люлюкаешься. У тебя взгляд тяжелый…

— Этим взглядом я тебя и прибью, если еще раз дернешься.

— Больше не буду, — говорит чуть тише. — Красиво шьешь.

— Знаю. Косметический шов, шрама не будет. Кровь уже остановилась. Сейчас заклеим и повязку… — я бормочу это автоматически, по протоколу.

— В жопу повязку, и так сойдет.

— Не хочу, чтобы швы разошлись, пока мы будем заниматься сексом, — мой голос звучит ровно, будто я предлагаю измерить ему температуру.

Пауза. Я работаю, он молчит.

— Мы будем заниматься сексом? — спрашивает обычным тоном. Со стороны бы показалось, что мы обсуждаем уровень влажности воздуха.

— А почему нет? Ты свободен, как я знаю, я тоже. Говоришь всегда четко, по делу, не мямлишь. Тело у тебя в хорошей физической форме, а еще ты грубый. Думаю, ты отличный любовник. В меру дерзкий, но очень горячий, — я говорю это, глядя ему прямо в зрачки.

— Неожиданно, — отвечает мне Морев, но это ложь. Его дыхание становится глубже, я вижу по вздымающейся груди.

— То-то ты на мою грудь пялишься, не отрываясь. Неожиданно ему. Видимо, не такой уж ты и честный, — я киваю на его глаза, которые действительно опустились ниже.

— А ты какая? — он переводит взгляд обратно на мое лицо.

— Уставшая. Не за эти дни, вообще. Устала быть тем, кем я не являюсь. Устала молчать и улыбаться, когда хочется сказать: «А не пошли бы вы на хер? Все вы». Но я молчу, и это меня добивает.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— У меня встал, — говорит травматолог, и я на секунду прерываюсь. Поднимаю глаза, вглядываясь в его лицо. Сейчас он смотрит иначе. Не так, как за эти дни. Нет в нем пренебрежения, нет злобы. Веки нависшие, взгляд тяжелый — это усталость так сказывается. Губы сжаты, чуть подрагивают, будто на старте уже. Лицо чуть обросло щетиной, и кое-где проблескивают седые волоски. Красивый мужчина, поэтому и наглый.

— Значит, давление мерить не будем. Оно у тебя и так в норме. — Заканчиваю шить, завязав узелок.

И как только я откладываю иглу, Морев хватает меня за футболку и на себя тянет. Расставляю руки в стороны, чтобы не коснуться его стерильными перчатками, и припадаю прямо ему в губы.

Костя набрасывается, как я на еду полчаса назад. Да и пожирает мои губы с тем же желанием. Поддеваю перчатки и снимаю одну за другой, они падают на пол позади нас. Хватаюсь за плечи и усаживаюсь чуть поудобнее. Лишь бы стул выдержал.

Он сватает футболку жадно, сминая тонкую ткань в кулаке, и тянет на себя.

— Швы разойдутся, — констатирую ему в губы, но вместо того чтобы отстраниться, сама подаюсь навстречу, упираясь коленями в его бедра. Стул под нами издает жалобный скрип.

Костя не отвечает. Его пальцы уже поддевают край ткани, задирая ее до ребер, касаются горячей кожи поясницы. Я выгибаюсь, цепляясь за его плечи. Он стягивает футболку вверх, и мои руки огибают его шею. Я вжимаюсь в мужчину всем телом, чтобы избавиться от всех мыслей, от напряжения, от усталости. Хочу, чтобы он исцелил меня настолько, насколько это возможно.

Встаю со стула и быстро, почти ненормально стягиваю с себя шорты вместе с трусами, переступая через скомканную ткань. Костя не дает мне сделать и шага. Его ладони жестко, до синяков впиваются в мои ягодицы, притягивая обратно, заставляя оседлать его бедра снова. Стул под нами издает предсмертный, протяжный скрип, когда я вжимаюсь в него, чувствуя сквозь тонкую ткань его трусов, насколько он готов. Ткань кажется невыносимо грубой, разделяющей нас лишней преградой.

Его пальцы жадно скользят по моим ребрам к застежке лифчика. Он дергает — раз, второй. Застежка сдается. Лифчик падает на колени, и я отшвыриваю его в сторону.

Его рот накрывает мой сосок, язык кружит по мгновенно затвердевшей вершинке, зубы едва ощутимо прикусывают кожу, посылая искры прямиком вниз живота. Из меня вырывается тихий стон. Я запускаю пальцы в его волосы, чувствуя, как он подается навстречу каждому моему движению, вжимаясь в меня твердой плотью.

— Двадцать минут на эвакуацию, — слышится с улицы крик, и мы на мгновение останавливаемся. Смотрим с Костей друг на друга, и никто из нас не хочет останавливать начатое.

Тут же срываемся, и наши губы снова сплетаются в поцелуе. Я еле-еле достаю ногами до пола, чтоб приподняться, пока травматолог спускает свои трусы вниз.

Я помогаю ему, нетерпеливо дергая ткань по бедрам, чувствуя, как освобождается его жар. Я направляю его сама, обхватив ладонью, чувствуя, как он упирается в меня, горячий и бархатистый, как растягивает, заполняя меня до предела.

В глазах на секунду темнеет. Боль от резкого вторжения смешивается с облегчением. Я замираю, давая себе привыкнуть к этому ощущению, чувствуя, как он пульсирует внутри, как напряжены его бедра подо мной. А потом начинаю двигаться. Сама. Сначала медленно, поднимаясь и опускаясь, опираясь руками на его плечи. А затем — быстрее, наращивая темп, используя его бедра и плечи как опору.

Костя рычит, подхватывает меня под ягодицы, приподнимает и насаживает сам, вбиваясь так глубоко, что перед глазами все меркнет, а из груди рвутся хриплые стоны.

Тело прижато к телу, а мне хочется еще ближе. Вбиваю его шею, чувствую поцелуи около ушка и ниже. Закрываю глаза, чуть отклонив голову, и проезжаю вниз последний раз до…

Оргазм накрывает быстро, горячей, ослепительной волной, скручивая мышцы живота в тугой узел. Я сжимаюсь вокруг него, выгибаясь, и прерывисто выдыхаю. Звук нашего секса становится оглушительным. Влажные звуки соития, мой сорванный хрип и ритмичный, сводящий с ума стук его бедер о мои. Костя делает еще несколько резких толчков, прежде чем замереть, вжимая меня в себя. Его тело содрогается, он изливается глубоко внутри, и я чувствую каждую пульсацию, каждое подергивание. Он тяжело дышит мне в грудь, а я медленно скольжу ладонями по его немного влажной спине.

Тишину нарушает скрип брезента, и в палатку вторгается Артур. Первые три секунды он просто смотрит. Смотрит на Морева, что сидит на стуле со спущенными трусами. Смотрит на меня, которая сидит на коленях мужчины, прижимаясь к его груди.

Родственник несколько раз моргает и выдает в итоге:

— Ладно, вы тогда на втором вертолете, — сказал, развернулся и вышел.

Я прижимаюсь лбом ко лбу Морева и впадаю в громкий истеричный хохот. Ну а что?

Только два идиота посреди бедствия могут заняться сексом на складном стуле.

— Поехали со мной? — говорит Костя, не давая мне встать.

— Куда?

— Я набираю команду, и мне бы пригодился торакальный хирург. Большие деньги не обещаю, но доброе дело мы точно сделаем.

— Мне нельзя оперировать… — слова даются с трудом. Ком подступает к горлу.

— А если я решу этот вопрос. — Он подается вперед, сокращая последние сантиметры между нами. — Ты поедешь со мной? — спросил и в глаза смотрит. Ждет ответа, а я не затягиваю.

— Поеду, — выдыхаю я и понимаю, как же мне сильно хочется сбежать от своей прошлой жизни.

Дорогие читатели. Кажется, я еще никогда не получала такой отклик, как на этот сборник рассказов. Мне безумно приятно, спасибо вам за добрые слова, за ваши лайки и за награды

♥️

Впереди нас ждет еще один рассказ, и он будет финальным в этой части.

Но…

Конечно же, есть «но». В преддверии Нового года нас будет ждать продолжение цикла «Мужская работа».

Если у вас есть пожелания (про попаданок я уже поняла, сделаю), вы можете написать мне о них в комментариях. Порой ваши «сделай» заставляют МУЗ выдавать что-то нереальное на больших оборотах.

Увидимся в следующей части, а пока вы можете заглянуть на страницу автора и выбрать историю под свое настроение

♥️

Ваша Руби Райт

????

 

 

СВИДАНИЕ ПОСЛЕ СМЕНЫ. Глава 1

 

Врываемся в заключительный рассказ нашего сборника рассказов

♥️

Героиню не осуждаем, у каждой из нас бывает плохой день, а у нее так и вовсе многие годы…

14 февраля 19:17. Где-то в баре…

Сраное, самое сраное четырнадцатое февраля в моей жизни. Наисраннейшее просто.

А такое слово есть вообще?

Да насрать мне.

«На все и на всех. Заебалась до тошноты. Как же я заебалась», — говорю вслух, сидя за высокой стойкой бара. Но на меня даже бармен уже не реагирует. Сразу сказала: разговоры мне не нужны, я здесь, чтобы медленно, долго и много пить. До тех пор, пока жалость к себе не растворится в спирте, а образ начальника не превратится в размытое, ничего не значащее пятно.

Так. Стоп. Где я? Куда меня занесло?

Смотрю по сторонам и начинаю замечать то, что не замечала весь проведенный здесь час. Замечаю небольшие столики в углу. За ними сидят тошнотворно сладкие парочки, которые то и дело слипаются в одно целое, норовя буквально сожрать, облизать лицо друг друга.

Замечаю уставших официантов с пустыми глазами, которые явно ждут закрытия заведения. Замечаю, как из отдельного помещения вываливается пьяное трио девиц с яркими лентами на груди, а за ними идет девушка, ковыляя на высоченных каблуках. У этой — лента белого цвета с надписью «невеста». Фу, какие они все мерзкие и счастливые.

Дверь бара снова с грохотом распахивается, впуская порыв ледяного ветра, и внутрь вваливаются два парня в полицейской форме. Девицы с визгом бросаются к ним. Смеются так громко, что закладывает уши. Форма у парней кажется вполне обычной, если не считать идиотский розовый водяной пистолет, торчащий из-за пояса одного из них.

Все ясно — это стриптизеры. В какой же стремный бар я зарулила.

Возвращаю взгляд к своему бокалу с вином. По счету какой он? Третий? Пятый? А пошло оно все к черту. Плевать.

Поднимаю глаза выше, упираясь взглядом в старые настенные часы. Массивные, из темного исцарапанного дерева, с римскими цифрами. Где они такие откопали?

Крестик, палочка…

Без четверти восемь. Почти? Всего лишь восемь вечера. А я уже в абсолютное, недвижимое говно.

— Можно мне чашку чая, — говорю бармену, а тот лишь безмолвно кивает.

Мне нужна передышка. Сейчас выпью чая, может, съем что из их скудненького меню, и можно по новой вливать в себя море кислого вина.

Бармен ставит передо мной белую чашку, и я тут же прижимаю к ней свои ладони. Хоть немного согреться, пусть и этим мертвым, бесчувственным теплом керамики.

— Добрый вечер, — слышу хриплый голос справа от себя. — Коньяка плесни. Двойной. И безо льда.

Медленно поворачиваю голову и вижу мужчину в пожарной форме на стуле рядом со мной.

Господи, как же это все приторно до тошноты. Сплошной дешевый карнавал.

Уже давным-давно пожарные и полицейские не ассоциируются с шикарным телом и красивым лицом. Меня постоянно тормозят пузатые гаишники или, еще чего хуже, зеленые пацаны. Стоит весь такой на перекрестке худенький, бледненький, смотри-ка ветром вот-вот сдует. А пожарные…

Это только в глянцевых фильмах тебя выносит из горящего дома брутальный, бородатый качок, пахнущий тестостероном и дымом, а на деле… Ой, даже представлять не хочу, чем они там на самом деле пахнут после смены.

А рядом сидит весь из себя такой секси. Плечи метр в длину, здоровый, блин, мощный. Квадратная, тяжелая челюсть и ладони такие огромные, что кажется, он может переломить мою шею одним щелчком. И борода. Идеальная. Не отросшая колючая щетина, но и не волосатая метла до ключиц. Все в меру — волосок к волоску. Барберу он явно отваливает приличные деньги.

И нет бы мне дальше сидеть, уткнувшись в кружку с чаем, я возьми да ляпни:

— Стопочку для куража? — киваю на янтарный коньяк, который бармен только что выставил перед ним.

— Расслабиться, — хмыкает он устало.

— А разве можно перед работой? — спрашиваю я и сама морщусь от того, как осуждающе прозвучали мои слова.

— Рабочий день закончен…

— Уже потушили всех девчонок? — зачем-то продолжаю разговор. От горячего чая начала трезветь, и мне дико захотелось поговорить с кем-нибудь. Так почему бы и не с этим… ходячим клише в форме МЧС.

— Не понял? — Мужчина слегка сводит густые брови, щуря покрасневшие глаза. В баре снова взревывает басами музыка, а из угла доносятся истеричные визги с девичника, и он просто не расслышал.

Подаюсь вперед, навстречу ему, почти ложась грудью на стойку, и он делает то же самое, сокращая расстояние.

— Говорю, вас полицейские сменили, ну там, на девичнике? — киваю в сторону визга девчонок. — Ненасытные девушки попались. Сначала пожарный для них задницей тряс, потом полицейские подтянулись. Интересно, кто следующий? Может, врачи скорой придут…

Мужчина вдруг растягивает губы в настоящей, широкой улыбке, обнажая ровные зубы, прикусывает нижнюю губу и тянется к своей стопке.

— Ясно, — негромко хихикает и поднимает стопку с коньяком. — Выпьем? За этот чертов праздник?

— Нет, — качаю головой, отодвинув чай в сторону и крепче сжимая ножку бокала с вином. — В задницу такие праздники. Давайте лучше выпьем за легкие деньги? Вам их за резинку трусов суют, мне тоже кое-что перепало. Так что за деньги.

— Пойдет, — соглашается мужчина и стукает стопкой о мой бокал. Резким движением опрокидывает стопку с коньяком, даже не поморщившись. — Кстати, я Юра.

— Юра? — я приподнимаю бровь, делая крошечный глоток вина. — Стриптизер Юра? Как-то слишком просто. Я ожидала что-то типа «огненный Марк»…

— А я простой парень. А вас как зовут?

— Можно без «вас». Я Люба. Просто Люба.

— Очень приятно Люба, — он кивает, и в его взгляде мелькает что-то оценивающее, но уважительное. — Ждешь кого? Я не нарвусь на неприятности?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я фыркаю и качаю головой.

— Не, я никого не жду. Я тут одна и планировала пить в гордом, трагическом одиночестве. Но раз ты подсел и у тебя такая подходящая случаю форма… — Я смотрю на его широкую грудь, потом снова в глаза. Алкоголь окончательно смел остатки моей обычной зажатости. — Юр, а давай просто напьемся? Я угощаю.

 

 

СВИДАНИЕ ПОСЛЕ СМЕНЫ. Глава 2

 

— Ты уверена? — он смотрит на меня с неуместной заботой. — Мне кажется тебе уже хватит, — несет чушь стриптизер. Ну это он пока, вот знал бы, что у меня произошло, точно бы согласился. Еще как согласился бы, и плевать ему было бы на мои промилле.

— Когда кажется, милый, креститься нужно, говорили тебе так? — произношу я, не отрывая тяжелого взгляда от его лица, пока делаю глоток вина. — Говорили?

— Ха, я говорил, — улыбается еще шире, почти до ушей. Видимо, вспомнилось что-то. — А знаешь, Люба, давай. У меня тоже день выдался… на редкость дерьмовый.

— Расскажешь?

Не скажу, что мне жизненно необходимо знать его подноготную, но послушала бы. Мое сегодняшнее происшествие он явно не переплюнет, как бы ни старался, но все же. Хочется убедиться, что мир еще способен удивлять не только мерзостью.

— Может, за стол пойдем? Я голодный… Да и ты платишь, — говорит последнее с каплей восторга. Наверное, нынче стриптизеры не купаются в золоте, раз парнишка так искренне радуется халяве. А мне не жалко, деньги все равно грязные, от них нужно избавляться.

— Легко. Халявные деньги нужно прогуливать с размахом, иначе карму себе испортишь. Да и я бы тоже поела…

А дальше мы пересели за свободный столик в углу зала. И это, черт возьми, самый классный столик. У окна, в полумраке, а огромный пыльный вазон с искусственной высокой травой надежно закрывает нас от остальных посетителей. Если бы мы с Юрой были реальной, нормальной парой и пришли в этот мерзкий бар просто выпить, я бы точно выбрала именно этот стол.

Официант принес меню, и мы тут же сделали заказ, не откладывая. Мясо и овощи гриль, два салата, мясную нарезку и мини-брускетты для закуски. Юра, не глядя, ткнул пальцем в строчку «Коньячный сет», состоящий из шести стопок, а я заказала целую бутылку сухого красного.

— Сколько тебе лет, Юр? — спрашиваю с набитым ртом. Я и впрямь дико голодная, даже несмотря на то, что мой желудок уже переполнен вином. Жареный стейк на углях с кровью и розмарином заходит только так.

— Тридцать шесть, — отвечает мой спутник, жадно вгрызаясь в такой же сочный стейк. Сок течет по его подбородку, и он даже не думает его вытирать.

— Много. А у стриптизеров вообще есть какие-то ограничения по возрасту? Или, пока не обвиснешь, можно плясать?

— Обвиснешь? — он давится мясом, но берет себя в руки. — Ну да. Типа того.

— Ну ты вроде пока ничего, — окончательно расслабляюсь я и обхватываю ладонью предплечье Юры. Не то чтобы обхватываю, так, прислоняюсь. Мне и двух рук не хватит, чтобы обхватить этот столб. Но под пальцами чувствуются жесткие, напряженные жгуты мышц. Мужчина в отличной физической форме. Ну это и понятно, ему по профессии положено.

— Спасибо, — кажется, немного смутился мужчина. Ну потрогала я и что? Ему, я уверена, не привыкать. Девчонки обычно лапают стриптизеров, как товар на рынке. А такие пьяные, как эти, точно его всего уже истискали. — Я в тренажерку хожу.

— И я хожу. Получается всего раз в неделю, но все же. Сейчас буду чаще ходить… — я осеклась, вспомнив, что осталась без работы, и поспешно залила горечь вином.

— Так что у тебя случилось? — он отставляет пустую тарелку и подается вперед, опираясь локтями о стол. Весь во внимании.

— О, это трэш, Юр. — Отхлебываю вина и чувствую, что опять чуть-чуть захмелела. — Короче, мой папа, как только я закончила институт, устроил меня работать к своему другу. Они вроде вместе учились когда-то. Ну не то чтобы прям друзья-друзья, но частенько общались. Помню, он пару раз в гости к нам приезжал.

— Короче, друзья, — поторапливает меня Юра, и мне это не нравится. Чтобы он понял весь ужас ситуации, я должна посвятить его во все тошнотворные подробности.

— Да. Ну вот, я устроилась на работу, хотела, конечно, на должность дизайнера, но кто возьмет молодую девицу без нормального портфолио и хотя бы одного крупного сданного проекта?

— Никто, — уверенно отвечает на мой риторический вопрос Юра.

— Зришь в корень. Конечно, никто. Ну вот Сергей Сергеевич, это папин друг, взял меня на место секретаря. И я работала, год, другой. Делала все и больше. Чтобы ты понимал, я даже дизайн проекты делала коллегам, а они их за свои выдавали и продавали клиентам. Но это фигня. Я все ждала, что меня заметят, мой рабский труд оценят, повысят.

— Но не оценили и ты психанула? Уволилась? — он тянется к стопке.

— Нифига подобного. Не беги вперед паровоза, Юрок. Ты давай стопарь накати и слушай внимательно. Ты тут для этого. Для эмпатии.

— Понял, — тут же серьезно ответил стриптизер и резво всадил в себя порцию коньяка.

— Так, про что я… А, вспомнила. Фирма у нас крупная, два филиала есть в других городах. Оборот бешеный, клиентов полно. И вот я все жду, жду, а годы идут. И так прошло шесть гребаных лет, Юр. Шесть. Это же дохренища, если вдуматься.

— А ты не разговаривала с начальником? В лоб?

— Конечно, разговаривала, — бычусь на стриптизера. — И не раз. А он мне постоянно отвечал, что офис без меня загнется. Что я его правая рука, что я все знаю. И я ему больше нужна в управлении, чем в рядовых исполнителях. Заебись звучит? Ой, прости, — затыкаю рот ладонью, потому что осознала, что выругалась.

— Ничего, — он машет рукой. — Я и не так умею. Продолжай.

— Так я еще проработала два года. И нет, зарплата у меня была огромная. Я серьезно. Уверена, тебе такая и не снилась. Без обид…

— Да какие обиды, — поддерживает Юрок и наяривает салат «Цезарь» прямо ложкой, забыв про вилку. Не выпендривается мужик, свой в доску.

— У меня постоянно были премии, деньги в конвертах и все такое. Короче, по деньгам вообще без претензий. А еще Сергей Сергеевич всегда со мной так ласково разговаривал. Не ругал, не приказывал, знаешь, по-отцовски. По-доброму.

И я к нему со всем уважением. Подарки ему дарила и жене его. На праздники к ним в гости приходила, на ужин. Но сегодня… — ком подступил к горлу, перехватывая дыхание. Пока вся эта ситуация была только в моей голове, она была просто ужасной. Но озвученная вслух она стала конченной, мерзкой до тошноты.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Что сегодня? Он тебя уволил? — Юра хмурится, и его квадратная челюсть становится еще жестче.

— Уволил? — переспрашиваю я и закатываюсь от смеха. — Ха-ха-ха, Юр. Лучше бы этот старый хрен меня уволил. Не, все было куда круче…

— Ты будешь рассказывать или нет? Мне же интересно, — снова торопит меня мужчина. Ему и впрямь зашла моя история.

А мне сейчас зашли его глаза. Не похотливые, не оценивающие, не завистливые, а именно живые. У Юры они кажутся синими, темнеющими к самому зрачку. И такие… такие… добрые. Да, именно добрые. Такой не поступит, как мой начальник. Точно нет.

— Сегодня праздник. Офис опустел уже к трем, а я задержалась, чтобы закончить с документацией. Не суть. Часов в шесть, уже в сумерках, я зашла к Сергею Сергеевичу в кабинет, чтобы он подписал последние акты, но он отмечал. Он вообще частенько бухает на работе, обычно его быстренько водитель под ручки и домой, а сегодня и водителя он отпустил. Короче, решил нажраться мужик в одиночестве. И все бы ничего, но тут я со своими бумажками. Захожу. Он расписывается, дышит на меня перегаром, а потом сует мне конверт. А там наличка. Двести штук, Юр. И я ему, наивная: «За что? За что такая сумма, Сергей Сергеевич?»

А он мне: «Любочка, ты ангел. Что бы я без тебя делал».

Ну я улыбаюсь и говорю: «Да вы бросьте… бла-бла-бла».

А он такой: «Хочешь, я тебя главным дизайнером сделаю?»

А я, конечно, хочу. Главный дизайнер — это же высший пилотаж, Юр. Никому отчитываться не надо, твори и твори ради своего удовольствия. Свобода. И я ему, идиотка: «Хочу, Сергей Сергеевич. Очень хочу».

— А он? — снова влез Юра со своим вопросом, перебив меня на самом интересном.

— А он… — Я делаю огромный глоток вина, чтобы смыть этот привкус во рту. — А он: «Соси».

— В смысле? — У Юры сейчас такие глаза, какие и у меня были в кабинете начальника после его предложения.

— В прямом смысле. Так и сказал: «Соси». И от стола на своем кожаном стуле отъехал.

— А ты что?

— Меня чуть не вырвало, Юр. Во-первых, он папин друг. Это вообще за гранью. А, во-вторых, ему шестьдесят лет, он толстый, мерзкий и старый.

— Я в ахуе… — теперь уже Юра затыкает себе рот ладонью, словно боясь, что мат осквернит воздух.

— И я была. Я прям в ступор впала. Чего-чего, а такого я точно не ожидала.

— И что ты сделала? — он тянется за второй стопкой из сета.

— Схватила конверт с деньгами покрепче. Как моральную компенсацию за шесть лет. Развернулась и бежать из офиса. Вот сюда прибежала. Точнее, приехала, машина у бара припаркована. И теперь пью.

— На работу вернешься? — он смотрит серьезно.

— Конечно, нет. Пошел он, старый пердун. Я еще и папе все расскажу. Пусть он его пристрелит к чертовой матери.

— У твоего папы есть пистолет? — Юра искренне, по-детски удивляется.

— И не один, Юрочка. Он у меня военный, полковник в отставке. На пенсии уже давным-давно, но стреляет регулярно. На охоту ездит, а по выходным на стрельбище пропадает.

— С тобой опасно иметь дело, — он усмехается, но в глазах пляшут чертики.

— Не ссы, Юрок. Если сосать мне не будешь предлагать, то ничего с тобой не случится. Живи спокойно.

— Я и не собирался…

— А жаль. Такому, как ты, я, может, и согласилась бы, — мы расхохотались со стриптизером, и напряжение начало отпускать. Классный он. Веселый, неглупый и какой-то… милый. Мне дико не хватало простого, человеческого общения. — А знаешь что, Юр, — резко прерываю я наш смех, сделав лицо максимально серьезным. Алкоголь требовал действий.

— Что? — он тоже мгновенно посерьезнел, уловив перемену в моем голосе.

— Хочешь в бассейне поплавать?

— Ты перебухала уже? Какой бассейн?

— Торопишься куда-то? Блин, а ты случайно не женат? Девушка есть? — вываливаю на мужчину все накопившиеся вопросы. И чего это я? Нужно было в самом начале спросить о второй половинке. Сразу же после приветствия.

— Я свободен. Как ветер. Никуда не тороплюсь, у меня завтра выходной.

— Отлично. Тогда сейчас расплачиваемся и едем купаться. Или мне тебе заплатить надо?

— Ты хочешь заплатить? — в его голосе слышится явный подтекст.

И теперь у меня двоякое ощущение внутри. Он намекает, что готов взять деньги, или нет?

— Я могу. — У меня с собой конвертик с деньгами так-то. Легкие деньги жгут карман.

— И за что ты хочешь мне заплатить? — он подается вперед, опираясь грудью о край стола.

И тут наступает момент икс.

Или я пьяная, что соображаю плохо, или все-таки стриптизер со мной флиртует?

Нет, мое алкогольное опьянение здесь ни при чем. Женщина всегда знает, когда с ней флиртуют, а когда нет. И сейчас я могу с уверенностью сказать, что стриптизер в пожарной форме со мной сто пудово флиртует.

— Юра, давай договоримся на берегу, чтобы не было никаких недопониманий. Не знаю, какие ты услуги предоставляешь, просто стриптиз или с продолжением… Так вот, меня продолжение не интересует. Мне погано. Обидно, может, немного неприятно, но не прям чтобы бросаться на первого встречного. Поэтому секса не будет, не мечтай. Я хочу плавать, пить шампанское из горла и жаловаться на жизнь.

— Ты очень доходчиво объясняешь, — он расслабляется и откидывается на спинку дивана.

— Да я вообще умная. Красный диплом на минуточку. Так, сейчас не об этом. Я просто предлагаю тебе развлечься, без интима, как друзья. Идет?

— Договорились, — соглашается стриптизер и решительно замахивает последнюю, шестую порцию коньяка, даже не поморщившись.

— Официант! — громко зову я, поднимая руку. — Принесите нам, пожалуйста, счет! И побыстрее.

 

 

СВИДАНИЕ ПОСЛЕ СМЕНЫ. Глава 3

 

Таксист, пожилой хмурый дядька в кепке, косится на нас в зеркало заднего вида.

Мы с Юрой смеемся весь путь. Он рассказывает истории из детства, и я искренне хохочу, брызжа слюной во все стороны, чем явно смущаю водителя.

За окном проносится город, мигая неоновыми вывесками баров, а потом резко проваливается во тьму. Начинается малоосвещенное загородное шоссе.

— Нам налево, после высокого забора из красного кирпича, — командую я, когда навигатор в телефоне водителя начинает путаться в улочках нового коттеджного поселка.

— Ничего себе сарайчики, — присвистывает Юра, подаваясь вперед, вглядываясь в окно авто. — Люба, куда ты меня притащила?

— Потерпи, — криво усмехаюсь я, глядя на приближающийся дом. — Скоро ты все увидишь и обалдеешь еще сильнее.

Мы подъезжаем к массивным кованым воротам. Вылезаем из такси, и я набираю код на панели. Дом современный, без замков и ключей. Сенсорные панели и удаленный доступ ко всем плюшкам дома, доступно с телефона. Новая игрушка моего старого начальника.

Ворота медленно, с тяжелым гидравлическим вздохом разъезжаются в стороны. Мы с Юрой идем по идеально ровной брусчатке прямо к дому. Перед нами — двухэтажный коттедж из темного бруса. Никакой лепнины, никаких золотых куполов. Строгая, дорогая эстетика и огромные панорамные окна.

— Заходи, — говорю я и открываю дверь. Прохожу внутрь, включаю свет, и в нос бьет запах свежего дерева и кофейного освежителя воздуха. Сама подбирала.

Я и впрямь отлично подготовила дом к приезду гостей. Только тогда я и не подозревала, что этими гостями стану я и мой, теперь уже знакомый, стриптизер.

Юра послушно кивает и начинает снимать ботинки.

— Проходи, — я тыкаю в телефон, и по периметру потолка вспыхивает скрытая подсветка. — Добро пожаловать в наш райский уголок, Юрка.

Мы проходим в гостиную, и Юра замирает на пороге, открыв рот.

— Люба, — говорит он очень тихо. — У нас точно не будет проблем?

— Точно. Гости сюда заедут только через сутки, а мы завтра с утра уже свалим.

— А начальник твой? Он не может заявиться? — трусит мужчина, и это странно. Мне он казался порывистым и смелым.

— Нет. Когда я уходила, он уже был в говно, а сейчас и подавно. Так что расслабь свои упругие булки, Юрок, и наслаждайся. Когда ты еще побываешь в таком доме?

Мой вопрос остался без ответа. Юра лишь кивнул, соглашаясь.

Да я и сама вряд ли побываю в этом доме снова. Завтра выйду из рабочего приложения и отдам контроль кому-нибудь из компании. Нужно бы еще личные вещи забрать из офиса… Хотя обойдусь и без них. Ничего такого, без чего бы я не смогла жить, там нет. Так что плевать.

И вообще, зачем я опять думаю о работе? Время развлечься.

Оглядываю гостиную и не перестаю удивляться красоте этого дома.

Здесь минимум мебели, но каждая вещь стоит как мой годовой доход. Огромный, мягкий диван графитового цвета, перед ним — черный мраморный камин, в котором пляшут вполне настоящие, но не оставляющие золы языки пламени. И тишина.

— Нравится? — спрашиваю у Юры, который подзавис, разглядывая интерьер, и прохожу к барной стойке.

— Очень…

— Еще бы. Я лично вылизывала его неделю. Так что здесь сейчас стерильнее, чем в операционной. А запись с камер я потом удалю. Расслабься.

Я открываю холодильник. Он встроен в стену так, что его не видно. Внутри — идеальный порядок.

— Так, — бормочу я, разглядывая полки. — Что тут у нас… Есть хочешь? — спрашиваю я, не оборачиваясь.

— Не, я бы выпил, — честно говорит Юра, подходя ближе.

— А ты понял правила игры, — подмигиваю стриптизеру. — Значит, будем пить. — Держи, — вручаю мужчине две бутылки шампанского. — Открывай, будем пить прямо с горла.

И мы пьем, пока спускаемся по лестнице на цокольный этаж. Проходим через небольшой спортивный зал с беговой дорожкой и сверкающими хромом тренажерами и останавливаемся перед дверью в СПА-зону.

— Как ты относишься к сауне? — бормочу я, и мой голос отдает эхом, когда мы попадаем в просторное помещение с огромным бассейном.

— Хорошо. Тут и сауна есть?

— Ну да. — Смотрю на экран телефона. — Разогревается. Пока всего пятьдесят градусов. Ты как, готов раздеться? — улыбаюсь я стриптизеру без какого-либо намека. И он это понимает.

— Всегда готов, — быстро отвечает и выпрямляет спину, будто по стойке смирно. Вжился он, однако, в образ как следует.

— Отлично. Ты только не забудь про наш договор. Без интима. И да, если я переусердствую с алкоголем и скажу тебе: «Юра, возьми меня прямо на этой полке» — не соглашайся, — хмурю брови на мужика. Не думаю, что выгляжу угрожающе, но все же.

— Заметано, — кивает мужчина, и мы снова начинаем смеяться.

— Там душевые, — я указываю на две одинаковые двери из темного стекла. — Встречаемся тут через десять минут. И, Юра…

— М? — он оборачивается, уже взявшись за ручку.

— Никаких пошлых шуток про белье. Я не планировала сегодня устраивать спортивный заплыв, поэтому купальник с собой не брала. А белье… — делаю я паузу и чуть кривлю лицо, вспоминая, какой неподходящий комплект на мне надет. — Короче представь, что на мне купальник. Ладно?

Он смеется, кивает и скрывается за дверью.

Я захожу в свою дверь. Пол с подогревом приятно греет ступни. Я сбрасываю одежду прямо на белую кожаную лавку. Сначала снимаю блузку, потом брюки. Остаюсь в одном белье. Подхожу к огромному, во всю стену, зеркалу. На меня смотрит растрепанная женщина с лихорадочным блеском в глазах и размазанной тушью. Выгляжу так себе. А еще белье…

Не могла поприличней надеть? Спортивное там?

Да, надеюсь, Юра не обратит внимание, что у меня соски просвечивают через белое кружево? Твою мать, опускаю глаза ниже пояса. И не только соски…

Мылюсь, смываю пену и заматываюсь в полотенце. Накручиваю волосы на макушке, сделав из них подобие шишки, и окончательно смываю косметику. Свобода…

Разматываю полотенце, повесив его на крючок, хватаю бутылку с шампанским и с жадностью делаю пару глотков.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Ну, пошла…

Юра уже ждет меня, стоит у бассейна спиной. Он тоже в одних трусах, и почему-то они у него вполне обычные. Без пайеток и страз. Типичные мужские серые боксеры. Вода капает с его мокрых темных волос на плечи, стекает по широкой спине и исчезает под резинкой трусов.

— Я думал, ты там утонула, — говорит он, и его голос звучит ниже, чем в баре. Юра оборачивается и упирается в меня взглядом.

Я так и знала, что он не сможет смотреть на меня как друг, а не как мужчина. Увидел сиськи и все, поплыл парень, глаза засверкали.

— Смывала грехи, — фыркаю я и подхожу ближе.

— Ха, — усмехается Юра и отворачивается к воде.

Бассейн огромен. Подсветка на дне горит глубоким синим цветом, отчего вода кажется похожей на жидкий сапфир. Я подхожу к самому краю. Пробую воду пальцами ноги — идеально. Теплая, как парное молоко.

— Господи, красота-то какая, — выдыхаю я.

И в этот момент сзади раздается тяжелый, гулкий шлепок. Юра прыгает в воду с разбега.

Трехметровый фонтан брызг разлетается в разные стороны и окатывает меня с ног до головы. Его темная голова выныривает на поверхность. Он откидывает мокрые волосы со лба, проводит ладонью по лицу и лыбится во все тридцать два зуба.

— Температура что надо! — орет он, перекрывая шум воды. — Ныряй, Любка! Хватит жопу морозить!

— Скотина! — визжу я, но внутри все расцветает от этого детского, дикого восторга. — Я тебя сейчас утоплю!

Я разбегаюсь и прыгаю, подняв брызги не хуже его. Я открываю глаза под водой — синие огни, пузырьки воздуха и его размытый силуэт. Выныриваю, откидывая мокрые пряди с лица.

— Я тебя сейчас утоплю! — Я гребу к нему.

— А ты догони сначала! — Он отплывает назад.

Мы начинаем носиться по бассейну, как два идиота. Я пытаюсь схватить его за ногу, он уходит в глубину, я ныряю следом. Мы сталкиваемся телами под водой, выныриваем, хохоча и отплевываясь. Это самая чистая, самая правильная эмоция за весь этот проклятый день. Мы не думаем о том, кто мы, сколько нам лет и что будет завтра. Мы просто играем и ржем над этим.

Я переворачиваюсь на спину, раскинув руки. Вода держит меня, мягко покачивая. Юра тоже замирает рядом, тяжело дыша.

— Охренеть, — говорит он в потолок. — Я сто лет так не дурачился.

— Я тоже, — признаюсь я, глядя на его профиль в свете синей подсветки.

Мы молчим какое-то время, просто плавая. — Пойдем греться, — наконец говорю я.

— Пошли, — отвечает Юра, и мы выбираемся из воды. Капли стекают по моей коже, по груди, по плоскому животу. Я уже не стесняюсь.

Юра выходит следом. И вот тут воздух в помещении, кажется, загустел.

Он чуть наклоняется, чтобы выжать воду из волос. Но мой взгляд притянут только к его трусам, что прилипли к нему и обтягивают все его мужское достоинство.

Я замираю с полотенцем в руках.

Он выпрямляется, замечает мой взгляд и усмехается. Но не делает попыток прикрыться. Стоит, расставив ноги, позволяя воде стекать по мощному, покрытому темными волосами животу ниже.

Я не могу оторвать глаз от него. От того, как играют мышцы на его прессе при каждом вдохе. От того, как опасно натягивается серая ткань трусов.

— П-пойдем в сауну, — мой голос предательски сипит. Я резко разворачиваюсь и дергаю дверь.

Мы заходим в парилку. В просторную комнату из кедра. Полки в два яруса. Я забираюсь на самый верх, сажусь.

Юра закрывает за нами дверь. Темнота здесь не абсолютная — сквозь матовое стекло пробивается свет из зоны бассейна, а еще мутная лампа под потолком тускло светит.

Он не садится. Он стоит в центре кабины, прислонившись спиной к горячим доскам. И смотрит на меня.

Он не просто смотрит. Он пожирает меня глазами. В полумраке белки его глаз кажутся неестественно яркими, а зрачки — огромными, черными дырами. Его взгляд такой тяжелый. Он скользит от моего лица к шее, задерживается на ключицах, медленно опускается ниже. Я физически чувствую, как глазами он касается моей груди, живота и бедер.

Я сглатываю. Во рту вдруг пересохло.

— Что? — хрипло спрашиваю я. — Никогда не видел полуголую женщину?

— Видел. — Он отталкивается от стены и делает шаг ко мне. Деревянный пол скрипит. — Но обычно они не смотрят на меня так, будто хотят съесть.

— Я просто думаю, — пытаюсь сохранить остатки самообладания. — О том, что ты слишком красивый. Это раздражает.

— Это комплимент? — Он делает еще один шаг и забирается на полку, чуть ниже меня, прямо напротив.

Взгляд Юры снова опускается. На этот раз он смотрит прямо мне между ног. Я сижу, разведя колени, и в этом полумраке, в этом густом паре я абсолютно, непристойно открыта его взгляду.

Его кадык дергается. Он шумно втягивает носом раскаленный воздух.

Но и я продолжаю смотреть на мужчину. На его густые черные полосы на груди, на волосяную дорожку ниже пупка и, о черт, на стоячий член. Он совсем уже? Он же обещал без приставаний и интима. Он что, не может себя контролировать?

Он сидит передо мной пугающе возбужденный. Я перевожу взгляд с его паха на лицо. Он понимает, что я увидела, но вместо смущения на его губах появляется животная ухмылка.

— У тебя это… — пытаюсь указать взглядом на бугор между ног. — Ты прекращай тут, — приказываю и пытаюсь сдержать улыбку, но выходит у меня неважно. Да и Юра сидит улыбается.

— Люб, — его голос становится совсем низким. — Я ни при чем, он сам.

— Мне сегодня прям везет, — выдавливаю я. — Сначала старый хрен в кабинете, теперь ты в бане. У меня день открытых дверей для озабоченных?

— Озабоченных? — он тихо смеется. — Я не железный просто. Я пытался, клянусь. У тебя… ну, грудь видно. И…

— Не продолжай, Юрок, — торможу мужчину и чувствую легкое оживление у себя внизу живота. Он так смотрит… а еще эти слова. — Я, между прочим, тоже не железная. Но себя в руках держать пока могу. И ты давай, не расслабляйся. То есть не напрягайся, — смешок сам по себе из меня вырывается. Надо бы снова выпить. А может, и в бассейн еще раз упасть, чтоб остыть и перестать съедать стриптизера глазами.

— Ты чего задумалась? — спрашивает Юра, и я понимаю, что ненадолго ушла в себя.

— Короче, представляй, что я твоя коллега, — выпаливаю я, резко отодвигаясь. — Типа я тоже стриптизерша. Хочешь кровать посмотреть? — выдаю невпопад, быстро сменив тему. Но переход получился нифига не плавным, а наоборот, манящим и провокационным.

— Кровать? — уточняет мужчина, вскинув брови.

— Ты опять не о том. Пошли. — Спрыгиваю с полки. — Еще один заплыв, чтобы смыть этот чертов жар, и на экскурсию…

***

— Нихера! — Юра замирает на пороге, присвистнув. — Люба, это не кровать. Это вертолетная площадка. — Глотает он шампанское прямо из горла своей бутылки. И я тоже. Игристое дорогое и очень вкусное. А еще пьется легко.

И он, кстати, прав. Кровать в самой большой спальне и впрямь большая. Огромный подиум из темного ореха занимает почти половину комнаты. Изголовье во всю стену мягкое, графитовое. А само ложе кажется бескрайним.

Я подхожу к прикроватной тумбочке, нащупываю гладкий пластик пульта. Палец ложится на кнопку с изображением волнистых линий. Я нажимаю ее, глядя через плечо на Юру.

Сначала ничего не происходит. А потом по тяжелому матрасу пробегает едва уловимая, низкочастотная дрожь.

Тишину комнаты разрывает громкий, раскатистый хохот Юры. Он сгибается пополам, упираясь руками в колени.

— Ты серьезно? — Он вытирает выступившие от смеха слезы. — Я будто попал в плохое немецкое кино. «Горячая домохозяйка и сантехник, часть третья»!

Я тоже начинаю смеяться. Это истерика, чистая, истерика после сегодняшнего дня. Мы хохочем вдвоем, глядя друг на друга.

— Заткнись, я больше не могу смеяться, — протягиваю к нему руку.

Он делает шаг, другой. Его смех стихает. Он хватает меня за запястье, дергает на себя и говорит:

— Мадам, я буду драть вас на этой кровати, как Сидорову козу.

Я врезаюсь в его твердую грудь, но он не дает мне упасть. Я уже буквально закатываюсь от смеха, когда Юра подхватывает меня на руки. Он делает это легко, как будто я ничего не вешу. Чуть встряхивает, а потом делает два широких шага к кровати.

— Держись, — говорит он мне в лицо.

Я успеваю только вцепиться пальцами в его влажную кожу, прежде чем он с силой толкает меня в центр матраса.

Я падаю спиной в пушистую мякоть постели. Вибрация, которая секунду назад казалась смешной, теперь проходит сквозь все тело, заставляя мышцы предательски расслабиться.

Юра не дает мне опомниться. Он падает следом, нависая надо мной на вытянутых руках. Его лицо серьезное, сосредоточенное, дыхание сбито. Он сверху, и эта поза совсем не дружеская. Он смотрит мне прямо в глаза, и я смотрю в ответ.

И в этот миг я окончательно забываю о предложении начальника, забываю о том, что нужно будет искать работу, забываю обо всем на свете. Я вижу только красивое лицо Юры, его острые клыки сквозь приоткрытый рот и желаю лишь одного. Хочу, чтобы этот малознакомый стриптизер нарушил свое обещание. Хочу, чтобы он сорвался и сорвал с меня полупрозрачное белье. Хочу его, но не знаю, как сказать об этом.

Я слишком пьяна, чтобы флиртовать. Я слишком устала, чтобы добиваться расположения. Я просто хочу, чтобы этот красивый, сильный, веселый мужчина как следует трахнул меня на вибрирующем матрасе. Но мозг тупит. В него не приходит ничего стоящего, кроме:

— Презервативы в тумбочке, — говорю негромко, и Юра лишь слегка ведет бровью, но потом хмурится.

— И не надейся, Люб. Я помню, что ты просила остановить тебя, если ты…

— Хочу тебя, — перебиваю мужчину и прижимаюсь ладонями к его горячему торсу.

— Люб, походу, мы заигрались и перепили. Давай…

— Хочу тебя, Юр, — вновь перебиваю, не отводя свой взгляд. Я лежу неподвижно и жду, что он наконец-то поймет, что это не алкоголь во мне говорит, а чистое женское желание и тоска по мужскому телу.

— Черт… — бубнит Юра и прижимается к моим губам. Пожар его тела вдруг вырывается наружу, поглощая меня с каждым движением его губ все сильнее. Он целует. Так жадно, так быстро, будто сдерживался весь вечер. Но так оно и было, наверное, учитывая его теперешний напор. И мы только сейчас это поняли. Осознали действительность.

Его вес обрушивается на меня сверху. Юра подминает меня под себя, впечатывая в вибрирующий матрас. Одно его колено вклинивается между моих ног, раздвигая их. Тяжелая ладонь ложится мне на бедро, не сильно сжимая. Я чувствую каждую мышцу его груди своей грудью, каждый его вдох.

Он больше не смеется. Да и я тоже.

Смех испарился, оставив после себя лишь тяжелое напряжение. Он опирается на локти по обе стороны от моей головы, чтобы не раздавить меня своим весом, но его бедра вжимаются, начинают тереться, и из меня вырывается тихое мурлыканье.

Он целует меня там, где плечо переходит в шею, — жестко, влажно, оставляя жгучий след.

Вибрация матраса массирует его колени, мои бедра и попу. Ощущения странные, но приятные. Руки стриптизера-пожарного скользят по моему телу, захватывают край трусиков, и стягивают их вниз.

Он стоит у меня между ног, когда снимает серые боксеры, демонстрируя стояк. Кажется, его член в напряжении давно. Такой темный, как наливное яблоко, только форма другая. Но цвет…

Да, этому прибору точно нужна разрядка. По виду он вот-вот лопнет от напряжения. И я спасу его.

Приподнимаю лопатки от матраса и дергаю застежку бюстгальтера. Выходит, только со второго раза. Переворачиваюсь на живот и ползу к тумбочке. Достаю оттуда презерватив и не успеваю повернуться назад, когда чувствую тяжесть на ногах. Юра забирается сверху, садится на мои ноги, утыкаясь членом прямо в мой зад.

— Держи. — Подаю ему презик и прижимаюсь лицом к белоснежной постели.

— Я давно хотел признаться, — говорит мужчина, и я слышу, как рвется обертка.

— Может, признания потом? — Не хочу сейчас отвлекаться. Я уже горю от идеи, что пересплю с малознакомым стриптизером, и не могу дождаться этого. Приподнимаю ягодички вверх в ожидании самого сладкого. Чувствую, как Юрин член приближается к эпицентру, прижимается и начинает вторгаться.

Мужчина ложится сверху, прижимается грудью к моей спине и тихонько на ушко:

— Я правда пожарный, — говорит громко и входит в меня без предупреждения. Мои пальцы до боли сминают плед, что укрывает кровать, а из пересохшего горла вырывается рваный стон.

— Что? — переспрашиваю сквозь собственные хрипы. Я не расслышала от оглушающего всплеска эмоций. Он уже полностью во мне, заполнил до предела.

— Я в бар зашел после смены. Я настоящий пожарный, не стриптизер, — хрипит Юра в ответ и начинает наращивать темп.

— Какой к черту пожарный?! — возмущаюсь я, комкая влажную от пота простыню, но мой протест тонет в новом толчке. — Господи, как приятно…

— Обычный. Начальник караула в тридцать девятой части, — пыхтит мужчина. Его голос срывается.

— А что не сказал? — спрашиваю и тут же говорю ему, — Быстрее. Пожалуйста, Юра, еще быстрее.

— Тебе было так весело, не хотел огорчать… — Он замирает на секунду, тяжело упираясь лбом в мое плечо, а затем снова начинает двигаться. Медленно, почти мучительно, словно давая время осознать его слова.

Секунду спустя мужчина резким движением хватает меня за бедро сильнее и тянет на себя, ставя на колени. Руками я упираюсь в вибро-матрас, создавая упор, а сзади меня поддерживают руки, как оказалось, настоящего пожарного.

— А сейчас мне еще веселее, — хохочу я сквозь стоны. — Теперь мы в кино про домохозяйку и горячего пожарного, часть первая. Потуши меня, Юра…

И Юра потушил. Аж три раза за ночь. Но этими сутками мы решили не ограничиваться.

***

…В детских сказках на фразе «долго и счастливо» обычно ставят жирную точку. В нашей с Юрой истории это оказалось лишь началом новой главы. Маленький спойлер: в ней было гораздо больше смеха.

Принцесса больше не сидела в шумном баре, а дракон сменил огнедышащую пасть на привычку мирно похрапывать на моем плече. Наше «долго» — это тихое утро с отпечатком пожарной пряжки на моей коже. А «счастливо» — это когда спустя пять лет он все так же тушит меня по первому зову. И я все так же готова вспыхивать от одного его «Юрок на месте, приступаю к ликвидации огня».

КОНЕЦ

Не забудьте поставить ♥

️

и подписаться на автора.

Скоро нас с вами ждет второй том рассказов о сильных, крепких и очень горячих мужчинах.

Я постараюсь учесть все ваши пожелания и сделать истории еще вкуснее

????

Еще раз спасибо вам за награды и до встречи!

Конец

Оцените рассказ «Мужская работа. Эротические рассказы»

📥 скачать как: txt  fb2  epub    или    распечатать
Оставляйте комментарии - мы платим за них!

Комментариев пока нет - добавьте первый!

Добавить новый комментарий


Наш ИИ советует

Вам необходимо авторизоваться, чтобы наш ИИ начал советовать подходящие произведения, которые обязательно вам понравятся.

Читайте также
  • 📅 17.11.2026
  • 📝 517.0k
  • 👁️ 0
  • 👍 0.00
  • 💬 0
  • 👨🏻‍💻 Элис Эванс

1


– Оливия, ты не видела Билла?
– Нет. А что, опять сбежал со смены?
– Этот придурок меня скоро доведет! Сейчас время его смены. Где он шляется?
– Жаль тебя расстраивать, Хейзел, но, видимо, смена снова твоя.
– Капец! – вздыхаю я, опустив голову на барную стойку.
Такими темпами мне и дом скоро не ...

читать целиком
  • 📅 13.10.2026
  • 📝 545.2k
  • 👁️ 73
  • 👍 0.00
  • 💬 0
  • 👨🏻‍💻 Каролина Куликова

1


– А что, так можно было? Взять и просто заменить твоего жениха за три дня до венчания? – бойкий, удивленный голос моей подружки невесты Ланы звучит непривычно глухо в вертолетных наушниках.
Тяжелый, монотонный гул мощных лопастей за стеклом кабины глушит все внешние звуки, пока мы летим высоко н...

читать целиком
  • 📅 02.06.2025
  • 📝 508.1k
  • 👁️ 27
  • 👍 0.00
  • 💬 0
  • 👨🏻‍💻 Бибис Битер

Пролог


Здесь нет места любви и нежности, есть только свирепая ненависть и ярость.
Райан Тайлер. Это имя так идеально подходит ему. Имя убийцы. Смертоносец. Мой палач. Ему плевать на желания других, собственные превыше всего. Он привык получать все беспрекословно. Его ничем не запугаешь. Он сам ког...

читать целиком
  • 📅 31.08.2025
  • 📝 695.9k
  • 👁️ 678
  • 👍 0.00
  • 💬 0
  • 👨🏻‍💻 Дейзи К Хартвелл

Глава 1. Джордан



Двадцать седьмое сентября

Холодный воздух пустой хоккейной арены царапает легкие и щекочет кожу под формой, будто проверяя меня на прочность. Я выигрываю вбрасывания не смотря на усталость — пальцы скользят по клюшке, хватка крепкая, лопатки сводит, но я не позволяю себе сдатьс...

читать целиком
  • 📅 01.10.2026
  • 📝 409.1k
  • 👁️ 6
  • 👍 0.00
  • 💬 0
  • 👨🏻‍💻 Каролина Куликова

1


- Все, я больше не могу! – Аля машет рукой. – У меня ноги сейчас отвалятся. Поехали домой?
Я киваю. Некоторое время пробираемся сквозь толпу. Охрана на выходе вежливо кивает. Дочь строительного магната и ее вечная спутница – желанные гости, пока ведут себя прилично.
На улице обдает ночной прохла...

читать целиком