Заголовок
Текст сообщения
Глава 1. Город Из Дыма.
Неизбежность. Книга 4. Крещендо.
Понять это сложно
Нам просто всё можно
Любить это больно
Ты будешь довольна
Omnimar "Садизм"
Глава 1.
«
В нём всегда было это... пламя. Такое, что либо греет, либо сжигает заживо. Третьего не дано
».
Сильвана
1
Дорога до лагеря растягивалась, как признание, которое держишь под языком до последнего. Мы ехали через поля, леса, фермерские угодья и земли лебронского дворянства. Война и разрушение сюда ещё не добрались, и я молилась про себя, чтобы их здесь никогда не было. Где-то впереди, за серой пеленой дождя, угадывался лагерь — невидимый, но ощутимый, как зверь, притаившийся за холмами.
Ночь мы провели на постоялом дворе — в разных комнатах. Я лежала в холодной постели, слушала, как дождь барабанит по крыше, и думала о нём. О том, что он сейчас где-то там, впереди. Злой. Возможно, не спит. Возможно, уже знает, что я еду.
Утром мы снова сели на лошадей и двинулись дальше. Роланд держался чуть впереди, но не настолько, чтобы между нами легло расстояние. Он всегда так делал — не вёл, а сопровождал. Его спина, затянутая в дорожный кожаный доспех, оставалась прямой, но не напряжённой. Он выглядел так, словно мы ехали не на войну, а в отдалённое имение, где подадут слишком много вина и слишком мало правды.
— Расскажи что-нибудь, — попросила я, когда тишина стала плотной, как вода перед грозой. — Только не о войне.
Роланд усмехнулся, не оборачиваясь. Ухмылка у него была ленивая, но не злая — так улыбается человек, который давно перестал бояться чужих мертвецов и собственных воспоминаний.
— О детстве? — уточнил он.
— О нём. Вы ведь росли вместе.
Он молчал, покачиваясь в седле. Пальцы рассеянно перебирали поводья. Наконец заговорил — тем тоном, каким вспоминают чужие грехи, за которые сам же и расплатился.
— Когда Диаманту было лет десять, он решил, что мы должны пройти обряд посвящения в мужчины. Сам придумал. Надо было ночью пробраться в конюшню, стащить у королевского конюха жеребца и проскакать вдоль стены Морвена, не попавшись. Я, конечно, должен был держать факел.
Он хмыкнул, покачал головой. В голосе прорезалась та особая интонация, с которой говорят о старых обидах, уже не причиняющих боли.
— В итоге конь сбросил меня в навоз. Прямо в свежий, Сильвана. Я лежал в темноте и слушал, как Диамант доскакал до самых ворот, будто принц из легенды. Стражники подняли тревогу, зажгли факелы. А он сидел в седле, весь такой величественный, и даже не смотрел в мою сторону. Потом, конечно, нас повязали. Меня высекли за кражу. А он пришёл ко мне в лазарет и сказал: «Ты не прошёл, но сражался достойно». Ему было десять. Десять, Сильвана.
Я засмеялась, откидывая голову, и на мгновение забыла, куда мы едем. Перед глазами встала картина: маленький Диамант с королевской осанкой и наглостью, от которой у взрослых опускались руки. От этой мысли стало тепло — будто я прикоснулась к чему-то, что принадлежало только ему. До меня. До всей той грязи, что между нами была.
— Он всегда был таким? — спросила я, всё ещё улыбаясь.
— Хуже, — ответил Роланд, и в его голосе звучала не злоба, а почти братская привязанность. — Гораздо хуже. Но именно поэтому за ним шли. Он не умел отступать. Даже когда был неправ. Особенно когда был неправ. В нём всегда было это… — он замялся, подбирая слово, и наконец произнёс с лёгкой усмешкой: — пламя. Такое, что либо греет, либо сжигает заживо. Третьего не дано.
Я молчала. Я знала это пламя слишком хорошо. Оно оставляло на мне следы. Я носила их на теле, как карту, по которой можно было прочесть всю историю моей гибели и воскрешения.
Ветер усилился, принёс запах дыма и машинного масла. Лагерь всё ещё прятался за холмами, но я уже чувствовала его — тяжёлый, гудящий, как паровой котёл перед взрывом. Где-то там был человек, ради которого я бросила всё. И у которого не было причин встречать меня с распростёртыми объятиями.
— Как думаешь, как он нас встретит? — спросила я, глядя вперёд.
Роланд повернул голову, и в его синих глазах блеснуло что-то похожее на веселье. Но только наполовину.
— Я же сказал: тебя изнасилует, а меня убьёт. — Он выдержал короткую паузу и добавил, почти нежно: — Хорошо, что не наоборот.
Я фыркнула, прикусив губу, но смех вырвался сам — нервный, лёгкий, как удар колокола в тишине. Ветер подхватил его и унёс в сторону лагеря, к палаткам и кострам, к человеку, который, возможно, уже знал о нашем приближении.
Страха не было. Он остался где-то в прошлом, среди сломанных зеркал и железных клейм. Вместо него в груди разгоралось иное — горячее, тёмное, как уголь в топке. Азарт. Предвкушение. Почти безумие. Я поймала себя на том, что улыбаюсь, глядя на серую линию горизонта. Улыбка была странная, чужая — будто принадлежала не мне, а той, кем я стала за эти месяцы. И от этого становилось ещё слаще.
— Ты не боишься, — сказал Роланд. Это не было вопросом.
— Нет, — ответила я. — И это пугает меня больше всего.
Он хмыкнул, но ничего не сказал. Лишь пришпорил коня, и мы поехали быстрее — навстречу дыму, железу и тому, кто умел сжигать заживо, не оставляя пепла.
2
Лагерь вынырнул из дыма, как зверь, ощетинившийся копьями и паровыми трубами. Сначала — лишь серая пелена, подсвеченная оранжевыми всполохами костров. Потом ветер на мгновение разорвал завесу, и перед нами раскинулся целый город: военный, грязный, живой. Палатки из промасленной кожи стояли ровными рядами, их тёмные бока блестели от влаги. Между ними вились проходы, утоптанные сотнями сапог до каменной твёрдости. Костры горели повсюду, выбрасывая в небо жирные клубы дыма, и в их неверном свете двигались фигуры солдат — кожаные доспехи с медными заклёпками, грубые шрамы, усталые глаза. Над лагерем развевались флаги с гербом рода Валентайн: змея, обвивающая меч. Пахло дымом, мужским потом, мокрой землёй и тем сладковато-химическим, что я научилась распознавать за время войны, — паровые котлы, масло, раскалённый металл, озон от электрических разрядов.
Нас заметили сразу. Часовые выросли из-за баррикады, перекрывавшей дорогу, — трое, с короткими клинками наголо. Лица в тенях, но по тому, как они двигались, я поняла: напряжены до предела. Пальцы лежали на спусковых крючках паровых винтовок, и лёгкий пар, поднимавшийся от стволов, казался дыханием змей, готовых ужалить.
— Стоять! — рявкнул тот, что стоял впереди, и ствол уставился мне в грудь. — Назовитесь!
Роланд осадил коня и поднял руку, показывая, что безоружен. Ладонь открытая, но я знала: он может выхватить клинок быстрее, чем часовой успеет моргнуть.
— Лорд Роланд Вейл, телохранитель его величества. Со мной леди Сильвана. Мы к королю. Немедленно.
Часовой не опустил оружие. Медленно перевёл взгляд с Роланда на меня, и я увидела, как сузились его глаза. Узнавание пришло почти мгновенно — сначала сомнение, потом что-то тёмное, скользкое, как масляное пятно. Он разглядывал меня так, как разглядывают трофей — с жадностью, к которой примешивалось презрение.
— Рабыня короля, — произнёс он тихо, и это прозвучало не как обращение, а как приговор.
— Клеймёная, — шепнул кто-то за его спиной, и шёпот пополз дальше, как огонь по сухой траве.
Я не опустила глаз. Сидела в седле с прямой спиной, позволяя им смотреть. Пусть видят. Пусть шепчутся. Когда-то их слова могли сломать меня. Теперь — только разжигали тот самый огонь, что тлел в груди с самого утра.
— Пропустите, — повторил Роланд, и в его голосе прорезался металл. — Или ответите перед королём за то, что задержали его телохранителя и его женщину.
Последнее слово он выделил едва заметно, но я услышала. Часовой тоже. Он нехотя опустил винтовку и отступил в сторону, но взгляда не отвёл. Я чувствовала его спиной, когда мы проезжали мимо.
— Оружие оставьте при себе, — буркнул он. — Но если дёрнетесь — пристрелим обоих.
Роланд тронул коня, и мы въехали в лагерь. Вблизи он оказался ещё уродливее и величественнее одновременно. Повсюду громоздились бочки с порохом и маслом, ящики с боеприпасами, сломанные механизмы, ожидающие починки. Ржавые шестерни валялись прямо на земле, и на них наступали сапогами, даже не замечая. В воздухе висел низкий гул — где-то работали паровые насосы, качающие воду, и время от времени его перекрывал резкий лязг металла. Над всем этим висел смог — жирный, плотный, он оседал на языке горьким привкусом и щипал глаза.
Солдаты оборачивались нам вслед. Я ловила их взгляды — любопытные, брезгливые, завистливые. Кто-то откровенно разглядывал, кто-то спешил отвести глаза, будто я могла быть заразной. Я слышала обрывки шёпота, и каждое слово прилипало к коже, как сажа.
— Это она?..
— Да, та самая. Говорят, он её приковал к кровати на неделю.
— А клеймо у неё где? На бедре? На шее?
— Да какая разница. Король её по кругу пускал. Или она его.
— Она сама приехала? Совсем больная.
— Едет, как королева. Хотя по сути — шлюха с клеймом.
Я улыбнулась краем губ, но ничего не ответила. Пусть говорят. Их слова — лишь дым, а я давно перестала задыхаться. Впрочем, внутри что-то всё же сжалось — не от обиды, а от странного, тёмного удовольствия. Они боялись. Завидовали. Презирали. И всё это значило одно: я всё ещё имела над ними ту власть, которую даёт близость к королю.
Мы ехали через лагерь, и он казался бесконечным. Ряды палаток сменялись площадками с осадными орудиями — паровые катапульты, чьи металлические суставы блестели в свете костров, как кости доисторических чудовищ. Дальше — кузни, где работали молоты, выбивая искры из раскалённого железа. Звук был ритмичный, тяжёлый, и от него гудело в груди.
В центре лагеря, на небольшом возвышении, стоял шатёр Диаманта. Он больше походил на передвижной командный пункт, чем на королевскую резиденцию: огромный, из тёмной прорезиненной ткани, усиленный металлическими опорами, с вентиляционными трубами, из которых струился пар. Вокруг — гвардейцы в полной броне, с алебардами, увенчанными не только лезвиями, но и электрическими разрядами, потрескивавшими в сгущающихся сумерках. Над входом горел масляный фонарь в медной оправе, и его свет дрожал на ветру, как беспокойное сердце.
Роланд спешился первым, я последовала за ним. Ноги после долгой езды были ватными, но я не позволила себе пошатнуться. Спина прямая, подбородок приподнят. Я знала, что за нами наблюдают — гвардейцы, солдаты, офицеры, выглядывавшие из-за палаток. Знала и то, что каждое моё движение будет передано из уст в уста ещё до наступления ночи.
Нас снова остановили — уже у самого входа. На этот раз гвардеец узнал Роланда, коротко кивнул, но всё же скользнул по мне цепким взглядом.
— Оружие оставите здесь. И вы, и… она.
Роланд без слов отстегнул пояс с мечом. Я расстегнула ремешок на запястье, где прятался тонкий стилет, и положила его на поднос у входа. Гвардеец приподнял бровь, но промолчал. Его взгляд стал ещё более изучающим.
— Доложите королю, — приказал Роланд. — Скажите, прибыли. Скажите, что она здесь.
Сердце ударило в рёбра — сильно, жарко. Я сжала пальцы в кулаки, вонзая ногти в ладони, чтобы не выдать волнения. Нет, это не страх. Это предвкушение, острое, как лезвие, прижатое к коже.
Полог шатра откинули. Изнутри пахнуло теплом, маслом и чем-то ещё — едким, как озон перед грозой. И ещё — им. Диамантом. Этот запах я узнала бы из тысячи: сталь, кожа, вино, гвоздика, корица и лёгкий, почти неуловимый мускус, от которого у меня подкашивались колени ещё в Рокуэлле.
Нас впустили внутрь. Шатёр оказался таким, как я представляла, и одновременно — больше, чем могла вообразить. Внутри было светло от масляных светильников, развешанных на металлических шестах. Тёплый свет падал на грубый стол, заваленный картами, свитками и механическими чертежами. В углу жужжали шестерёнки передатчика, отбивая какой-то неслышный ритм, и от этого жужжания воздух казался наэлектризованным. Пол устилали грубые ковры, приглушавшие шаги. У стен стояли стойки с оружием, сундуки с печатями, механизмы, о назначении которых я могла только догадываться. Всё здесь дышало властью, порядком и чем-то мрачным, что всегда окружало Диаманта, как тень.
Я не сразу осмелилась поднять взгляд. Сначала увидела его тень на полотне шатра — длинную, искажённую, будто сам шатёр не мог удержать его целиком. Потом услышала голос. Низкий, спокойный, как гром за холмами.
— Ты всё-таки приехала.
И только тогда я подняла глаза. Диамант стоял у стола, небрежно опираясь на край, и смотрел на меня так, будто я была картой, на которой он уже выиграл одну войну и собирался начать другую. Без камзола, в одной рубашке, расстёгнутой у горла, — я видела, как под тканью ходят мышцы. Волосы распущены, на скулах — тени от светильников, в глазах — тьма, смешанная с пламенем. Он не двинулся с места. Просто смотрел. И в этом взгляде было всё: гнев, облегчение и голод. Я сглотнула, но не отвела глаз.
— Я всё же приехала, — сказала я тихо, но твёрдо. — И тебе придётся с этим смириться.
Он медленно улыбнулся. Улыбка вышла кривой, тёмной, как трещина в камне. Я видела, как дрогнул уголок его рта, как в глазах вспыхнуло что-то опасное — то самое пламя, о котором говорил Роланд.
— Ну, — протянул он, и голос прозвучал ниже, почти вкрадчиво, — наконец-то война стала интересной.
Диамант
1
Я не смотрел на неё. Стоял у стола, опираясь бедром о край, и разглядывал карту так, будто на ней были начертаны судьбы всего континента. Отчасти так и было. Но сейчас линии границ и расстановка фигурок интересовали меня куда меньше, чем собственная способность дышать ровно. Злость поднималась от солнечного сплетения — густая, горячая. Растекалась по венам, оседала на языке горечью, и мне стоило немалых усилий держать лицо неподвижным. Не показывать ничего. Ни ярости, ни облегчения, ни того липкого страха, который сжал горло при виде её — живой, невредимой, стоящей в моём шатре с таким видом, будто это она выиграла войну одним своим появлением.
Пальцы сами потянулись к пачке сигарет. Я достал еë медленно, потянул время, собирая себя в кулак. Поднёс к губам. Пламя лизнуло кончик, и я затянулся, чувствуя, как дым обжигает лёгкие и притупляет остроту момента.
Роланд стоял в двух шагах от входа, прямой, с той особенной упрямой физиономией, которую я ненавидел с детства. Сильвана — чуть позади него. Я чувствовал её присутствие каждой клеткой, как чувствуют приближение грозы: воздух становился плотнее, искрил, цеплял за нервы. Её запах — пыль, дорога, разгорячённая кожа — пробивался даже сквозь табачный дым. И это бесило сильнее всего.
Я выпустил дым и заговорил, не глядя на неё. Только на Роланда.
— Какого чёрта тот, кого я оставил наместником, притащил сюда эту навязчивую суку?
Слова упали в тишину, как камни в колодец. Я услышал, как Сильвана резко втянула воздух. Услышал, как её пальцы сжались в кулаки — по едва уловимому шороху ткани. Но не повернулся. Не доставил ей этого удовольствия.
Роланд выдержал мой взгляд. В его глазах не было ни страха, ни раскаяния.
— Ты не спрашивал моего мнения, когда подсовывал мне эту ненавистную должность, — произнёс он ровно. — Значит, и я имею право поступать так, как мне вздумается.
Я медленно выдохнул дым, не сводя с него глаз.
— Наместником оставили Брестона, — добавил Роланд, и в его голосе впервые прорезалась тень усмешки.
Вот, значит, как. Брестон. Я мысленно произнёс это имя, пробуя на вкус, и почувствовал, как злость отступает на полшага, сменяясь досадой. Брестон — один из немногих, кому я доверял по-настоящему. Старый слуга, прямой, как клинок, и такой же несгибаемый. Он не станет сдавать город, не станет интриговать за моей спиной. Ладно. Уже легче.
— Брестон, — повторил я задумчиво, и в голосе зазвенел холод. — Значит, даже старый пёс не удержал поводок.
— Брестон — хороший наместник, — сказал Роланд. — А я не умею противостоять женщинам, которые решили ехать на войну.
Он осмелился улыбнуться. Я не ответил. Лишь затянулся глубже, позволяя дыму наполнить лёгкие до отказа.
Сильвана шагнула вперёд, открыла рот, чтобы что-то сказать, но я поднял руку — резко, не глядя в её сторону. Жест короткий, как удар. Она не сказала ни слова. Я чувствовал её взгляд на своей щеке, как прикосновение раскалённой иглы.
— Значит, ты привёз её сюда, — проговорил я, по-прежнему обращаясь только к Роланду. — Мимо патрулей. Мимо вражеских лазутчиков. И тебе даже в голову не пришло, что за это полагается?
— Пришло, — признал Роланд. — Но я решил, что лучше получить наказание от тебя, чем смотреть, как ты сходишь с ума в одиночку.
Я усмехнулся. Коротко, зло. Дым вился между нами, как недосказанное признание.
— А ты, значит, эксперт по моему безумию? — я сделал шаг вперёд, и полог шатра качнулся от сквозняка. — По моему гневу? По тому, что бывает с теми, кто ослушался?
Роланд не отступил. Это было достойно уважения — и невероятно раздражало.
— Я знаю, что ты можешь сделать с человеком, — ответил он. — Видел. Не раз. Но я также знаю, что ты никогда не наказывал того, кто приводил к тебе твою женщину. Особенно когда ты сам не мог перестать о ней думать.
Сильвана дёрнулась, будто хотела вмешаться, но я снова остановил её — теперь уже словом, не жестом.
— Молчи.
Она умолкла. Я наконец позволил себе повернуть голову и посмотреть на неё — короткий, хлёсткий взгляд, как пощёчина. Она стояла с горящими глазами, с приоткрытыми губами, и я видел, как в ней боролся стыд с гневом. Видел и то, как она сжимала бёдра, как дышала чаще, чем следовало бы. Даже сейчас. Особенно сейчас.
Я отвернулся. Подошёл к столу. Сбил пепел в бронзовую чашу.
— Ты хоть понимаешь, что привёз её в зону боевых действий? — спросил я глухо. — Что здесь не замок, не сад с фонтанами. Здесь смерть. И если её ранят…
Я осёкся. Не закончил. Потому что окончание этой фразы прозвучало бы признанием.
Роланд молчал. Сильвана тоже. Я чувствовал, как они оба смотрят на меня — он с пониманием, она с чем-то большим. От этого становилось только хуже.
— А что бывает с теми, кто тебя ослушался? — неожиданно спросила она, и её голос прозвучал тихо, но отчётливо. — Со мной. Что ты сделаешь со мной?
Я медленно повернулся. Она стояла, приподняв подбородок, и смотрела мне в глаза с той самой дерзостью, которую я не мог выбить из неё даже тогда, когда ломал её. И не хотел выбивать. В этом и была беда.
— А ты как думаешь? — спросил я, шагнув к ней. — Что я делаю с женщинами, которые ослушиваются меня? С женщинами, которые врываются туда, куда их не звали?
Она не отшатнулась. Наоборот — подалась вперёд, будто приглашая.
— Накажи меня, — прошептала она. — Я приехала за этим.
Я не двинулся. Внутри всё сжалось в тугой узел — злость, похоть, страх, облегчение. Она играла со мной. Играла так, как не смел играть никто. И хуже всего было то, что я позволял ей это.
— Ты понимаешь, что говоришь? — произнёс я тихо, почти у самого её лица.
— Понимаю.
— Здесь не спальня. Здесь мой лагерь. Мои люди.
— Я знаю.
— И ты хочешь, чтобы я наказал тебя при всех? Чтобы каждый солдат знал, что ты — моя шлюха, которую можно выпороть на глазах у всего войска?
Она не дрогнула.
— Я и так твоя шлюха. Все это знают. Так какая разница?
Я усмехнулся. Медленно, не отрывая от неё взгляда.
— Разница есть. И ты её узнаешь.
Я шагнул ещё ближе. Теперь между нами не было и ладони. Я чувствовал её дыхание — частое, тёплое. Чувствовал, как она дрожит — не от страха, от предвкушения. Она приехала. Она знала, на что шла. И она хотела этого так же сильно, как я.
— Хорошо, — сказал я, и голос прозвучал глухо, почти ласково. — Ты приехала за наказанием? Ты его получишь. Но не здесь. Не сейчас. Сначала — война. А потом — я. И тогда ты пожалеешь, что ослушалась.
Она смотрела на меня, не отводя глаз. В её взгляде не было ни капли страха. Только голод. Тот самый, который я в ней разжёг. Тот самый, который теперь пожирал нас обоих.
— Тогда, может, начнём? — прошептала она.
Я не ответил. Только улыбнулся. И от этой улыбки у неё перехватило дыхание. Я видел. И наслаждался.
Сильвана
1
Он смотрел на меня так, как смотрят на трофей, от которого пока не решили — избавиться или оставить на виду. В его глазах плясали отсветы масляных ламп, и я видела: он уже принял решение. И это решение мне не понравится.
Диамант холодно усмехнулся — одними губами, не разжимая челюстей — и сделал шаг назад, увеличивая расстояние между нами. Я почувствовала это как пощёчину. Будто он только что стоял вплотную, а теперь отстранился, чтобы лучше разглядеть мою реакцию.
— Боюсь, на этот раз наказание тебе не понравится, — произнёс он, и голос прозвучал ровно, почти скучающе.
Так он говорил, когда хотел унизить сильнее, чем криком. Когда хотел показать, что я для него — не угроза, не страсть, а всего лишь досадная помеха, от которой нужно избавиться с наименьшими потерями.
Он повернулся ко входу и коротко, не повышая голоса, окликнул:
— Лейтенант Айкен!
Полог шатра откинулся почти мгновенно, будто за ним всё это время стояли и ждали. Вошёл офицер — высокий, сутуловатый, с безликим лицом человека, привыкшего не задавать вопросов. Кожаный нагрудник скрипнул, когда он вытянулся по стойке, и этот звук резанул по нервам, как скрип несмазанной петли.
— Ваше Величество.
Диамант даже не взглянул на него, продолжая смотреть куда-то сквозь меня. Словно я уже перестала существовать, словно он вычеркнул меня из реальности одним движением.
— Проводишь леди Сильвану в отдельную палатку. Под охрану. Свобода передвижения — до линии кухни. Ни шагу дальше. Отвечаешь головой.
Каждое слово падало, как камень. Я слушала и чувствовала, как внутри поднимается знакомый, почти забытый гнев. Не тот, что кричит и ломает вещи. А тот, что застывает в груди ледяной коркой и заставляет улыбаться. Я не удержалась. Слова сорвались с языка раньше, чем я успела их обдумать.
— И шаг влево или вправо — попытка побега, а прыжок на месте рассматривается как попытка улететь?
Диамант медленно перевёл взгляд на меня. В уголках его губ дрогнуло что-то почти весёлое — крошечная трещинка в маске холода, — но тут же исчезло, как дым на ветру.
— Именно, — ответил он сухо. — Рад, что ты усвоила правила. Не рад, что пришлось повторять.
Он сделал паузу, и я почувствовала, как воздух в шатре становится плотнее, словно перед грозой.
— И раз уж Роланд оказался такой тряпкой, что повелся на уговоры хитрой маленькой сучки, — продолжил он, растягивая слова, как ядовитый мёд, — с этого момента он понижен до звания твоего сопровождающего.
Я услышала, как Роланд за моей спиной едва слышно выдохнул — не то сдержал смешок, не то скрипнул зубами. Но когда он заговорил, голос его был спокоен, лишь с лёгкой ленцой, будто весь этот разговор его забавлял не меньше, чем меня:
— Вообще-то я — твой телохранитель. И это, если мне не изменяет память, тоже твой приказ. Или уже нет?
Диамант повернулся к нему, и на его лице появилось выражение, которое я слишком хорошо знала: насмешка, смешанная с жестокостью, как вино с ядом.
— Телохранитель, — повторил он, будто пробуя слово на вкус. — Телохранитель защищает тело короля. А ты не уберёг даже собственное достоинство. Куда тебе до моего тела?
Он сделал шаг к Роланду, но смотрел при этом на меня. Это была игра на два фронта, и он вёл её безжалостно, как полководец, который знает, где фланг тоньше всего.
— Будешь нянчиться с ней. Следить, чтобы не сбежала, не порезалась, не натворила глупостей. В конце концов, — он склонил голову чуть набок, и в голосе прорезалась та особая, издевательская ласковость, — у тебя отлично выходит быть мальчиком на побегушках. Вспомни детство.
Роланд не ответил. Только поджал губы, и я увидела, как на его скулах заходили желваки. Он не злился. Он копил. Собирал каждое слово, как монету, чтобы однажды вернуть долг с процентами. Но вслух ничего не сказал — лишь коротко кивнул, будто принимая приказ. Я знала: он сделает это. Не потому, что сломлен. А потому, что понимает — сейчас любое слово было лишним шагом к краю.
Лейтенант Айкен кашлянул и повернулся к выходу, придерживая полог. Снаружи пахло холодом и дымом, и этот запах почему-то принёс с собой странное спокойствие.
— Прошу следовать за мной, — произнёс он безлично, как автомат, лишённый эмоций.
Я не двинулась сразу. Подняла голову выше, чем требовалось, и посмотрела Диаманту прямо в глаза. Он стоял у стола, расслабленный, как сытый хищник, и смотрел на меня с тем самым выражением, от которого у меня подкашивались колени и одновременно хотелось вцепиться ему в лицо. Я знала этот взгляд. Он означал, что игра началась. Что он снова будет испытывать меня на прочность, проверять, как далеко я готова зайти. И как долго смогу не сломаться.
— Я буду ждать в палатке, — сказала я тихо, но так, чтобы каждое слово отпечаталось. — На случай, если захочешь продолжить разговор.
Диамант усмехнулся. Медленно, лениво, как человек, который уже выиграл.
— В палатке, — повторил он, и голос опустился до интимного, оскорбительного шёпота. — Надеюсь, ты не ждёшь, что я приду читать тебе сказки на ночь. Или, может, любишь, когда тебя трахают под солдатские песни?
Я почувствовала, как щёки вспыхнули. Горячая волна поднялась от шеи к вискам, и на мгновение я возненавидела себя за это. За то, что его слова всё ещё имели надо мной власть. За то, что при мысли о нём в моей палатке сердце пропускало удар. За то, что где-то глубоко внутри я действительно этого хотела. Но я не позволила себе отвести взгляд. Демонстративно пожала плечами, насколько хватало самообладания, и произнесла с наигранной небрежностью:
— Я слышала, у тебя красивый голос. Но и солдатские песни сойдут.
Внутри всё дрожало. Каждая жила звенела, как натянутая тетива. Я надеялась, что он не видел, как сильно я хотела, чтобы он пришёл. Не ради слов. Ради чего угодно. Ради его злости, его холода, его рук — чего угодно, лишь бы остаться в этой опасной близости ещё немного.
Он ничего не ответил. Только смотрел, как я поворачиваюсь и выхожу из шатра вслед за офицером. Я шла с прямой спиной, хотя чувствовала его взгляд на затылке, на шее, на бёдрах. Этот взгляд был почти физическим — горячий, цепкий, требовательный. И я знала, что ночь ещё не закончилась.
Снаружи было темно, но костры разгоняли мрак, отбрасывая на палатки дрожащие тени. Лагерь жил своей угрюмой жизнью: где-то бряцало оружие, кто-то пел вполголоса, пахло горелым маслом и близким дождём. Земля под ногами была твёрдая, истоптанная сотнями сапог, и я старалась ступать по ней так, будто у меня есть право здесь находиться.
Роланд шёл рядом, чуть позади, и я чувствовала его молчаливое присутствие, как опору. Мы не говорили. Всё уже было сказано — или ещё ждало своего часа. И от этого было сладко и страшно одновременно. Сладко — потому что я знала, зачем вернулась. Страшно — потому что Диамант тоже это знал. И он не простит мне этого. Но именно на это я и надеялась.
2
Палатка оказалась меньше, чем я ожидала, но неожиданно уютной: походная кровать с грубым шерстяным одеялом, низкий столик, пара складных стульев и жаровня, от которой тянулось ровное, почти домашнее тепло. Пол устилал плетёный коврик, стены из промасленной ткани чуть подрагивали от ветра, и от этого всё вокруг казалось зыбким, ненастоящим. Пахло кожей, дымом и чем-то терпким — не то сушёными травами, не то старым воском, въевшимся в ткань.
Роланд осмотрелся первым, по-хозяйски, как человек, привыкший ночевать и в худших местах. Потом снял перевязь, бросил её на стул и повернулся ко мне с лёгкой усмешкой.
— А я, признаться, опасался более жёсткой реакции.
Я фыркнула, усаживаясь на край кровати. Пружины скрипнули.
— Куда уж хуже, — пробормотала я, расстёгивая дорожный плащ. — Он большую часть разговора меня игнорировал. Будто меня не существует. Будто я — пустое место, явившееся без приглашения.
Роланд хмыкнул и, привалившись плечом к деревянной опоре палатки, скрестил руки на груди. Он был спокоен, как человек, который уже успел пережить худшее и теперь наблюдал за чужим хаосом с ленцой зрителя в дешёвом театре.
— И поэтому ты злишься? — уточнил он. — Что он не кричал? Не угрожал? Не схватил за горло?
Я молчала, потому что отвечать не хотелось. Потому что правда была слишком неудобной, слишком липкой, чтобы произносить её вслух. Он прищурился, и в его глазах блеснуло то самое весёлое, мальчишеское, что иногда прорывалось сквозь военную броню.
— Или ты разочарована тем, что он не сделал того, о чём мы шутили по дороге? — спросил он со смехом, но мягко, без пошлости. — Что не изнасиловал тебя прямо там, у стола?
Я почувствовала, как вспыхнули щёки. Горячая волна поднялась от груди к вискам, и на мгновение стало душно. Я открыла рот, чтобы возразить, но слова застряли где-то в горле, и только пальцы сами собой вцепились в край одеяла. Потому что где-то глубоко внутри, под слоем оскорблённой гордости, я действительно чувствовала разочарование. Не то чтобы я хотела боли. Нет. Я хотела, чтобы он прикоснулся ко мне. Хоть как-то. Пусть грубо, пусть зло, пусть наказывая. Но он не сделал ничего. И это было хуже удара.
— Ты краснеешь, — заметил Роланд, и улыбка его стала шире, но осталась доброй, почти братской. — Значит, я прав.
— Ещё не вечер, — буркнула я, отводя взгляд.
— Именно, — сказал он. — Ещё не вечер.
Я встала, прошла по тесной палатке, обхватила себя руками. Ткань под пальцами была грубая, но приятная на ощупь, и я провела по ней ладонью, будто искала в этом грубом материале хоть какую-то опору.
— Дело не только в сексе, — произнесла я тихо, почти против воли. — Ты не понимаешь. Мне нужен он. Весь. Телом. Душой. Или что там у него вместо души.
Роланд замолчал. Я слышала, как он дышал, как потрескивали угли в жаровне, как где-то снаружи перекликались солдаты и звякало оружие. Тишина между нами была плотная, как туман, и в ней тонули все недосказанные слова.
— Знаю, — ответил он наконец, и голос прозвучал без обычной насмешки. — И это самое страшное.
Я повернулась к нему, но он не смотрел на меня. Глядел куда-то в сторону, и в его лице было что-то, чего я раньше не замечала: тревога. Или грусть. Или усталость, скрытая за шутками и ленивыми усмешками.
— Ты правда думаешь, что я обречена? — спросила я.
Он перевёл на меня взгляд и улыбнулся — тепло, но печально.
— Я думаю, что ты уже выбрала. И он это знает. И, судя по всему, ты ему ещё не наскучила. Вот только… — он замялся, подбирая слово, — с ним никогда не бывает просто. Ты же понимаешь, что он сожрёт тебя.
— Может, мне это и нравится, — ответила я, и сама не узнала свой голос. Он звучал слишком спокойно, слишком обречённо, как у человека, который давно перестал спорить с собственной тенью.
Роланд покачал головой, но ничего не сказал.
Вскоре нам принесли еду. Молоденький солдат, совсем мальчишка, с испуганным лицом и красными от холода руками, поставил поднос на столик и исчез, даже не подняв глаз. Я не винила его. Одно моё имя здесь было сродни проклятию.
Ужин был простой, но сытный: тушёное мясо с корнеплодами, свежий хлеб, кувшин разбавленного вина. Пахло так, что у меня засосало под ложечкой, и только теперь я поняла, насколько голодна. Мы ели молча, но это не было тягостное молчание, а почти мирное. Война была где-то за стенами палатки, а здесь, в тесноте и тепле, на короткое время можно было притвориться, что всё не так уж плохо.
— Знаешь, — сказал Роланд, отламывая кусок хлеба, — а из тебя вышел бы отличный солдат. Ешь, как после осады.
— Насмехаешься? — я подняла бровь, не переставая жевать.
— Ничуть. Мне нравится, когда у женщины хороший аппетит. Меньше проблем с нервами.
— У меня проблемы не с нервами, а с королём, — буркнула я.
— Ну, с этим не ко мне, — Роланд усмехнулся и плеснул мне вина в кружку. — Тут уж сама. Я по королевским проблемам не специалист.
Я фыркнула, но кружку взяла. Вино было кисловатое, чуть терпкое, и согревало изнутри не хуже углей. Мы смеялись — легко, искренне, как будто между нами не было ни войны, ни Диаманта, ни всего того тёмного, что привело меня сюда. Но смех быстро стих, оставив после себя горьковатый осадок.
После ужина мы вышли наружу. Вечер окончательно вступил в свои права: костры горели ярче, вокруг них сидели солдаты, кто-то чинил сапоги, кто-то точил клинки, кто-то просто смотрел в огонь с пустым лицом человека, который давно разучился удивляться. Пахло дымом, железом и сыростью, а небо над лагерем было низкое, тёмное, будто придавленное смогом. Где-то вдалеке работали паровые котлы, и их гул сливался с голосами и бряцанием стали, создавая ту особую, тревожную музыку войны, от которой не спрятаться.
Мы с Роландом медленно шли вдоль рядов палаток. Он что-то рассказывал — кажется, о том, как однажды проспорил и чистил конюшню королевским нагрудником, — но я слушала вполуха. Внутри росло странное напряжение, будто воздух перед грозой становился слишком плотным. Я знала это чувство. Оно всегда появлялось, когда где-то рядом был он.
И в этот момент я заметила движение у шатра Диаманта.
Полог откинулся, и наружу вышел он сам — расслабленный, в расстёгнутой рубашке, длинные волосы развевались на ветру. А рядом, прижимаясь к его плечу, шла девица. Светлые волосы растрёпаны, платье измято, губы растянуты в той особой улыбке, какая бывает у женщин, только что вышедших из королевской постели.
Воздух застрял в груди, а перед глазами на мгновение потемнело.
— Этот мерзавец, — прошипела я, чувствуя, как внутри всё вскипает. — Умудрился и здесь кого-то подцепить.
Роланд проследил за моим взглядом и лениво усмехнулся.
— Ну, — протянул он, — как другие люди питаются пищей, Диамант питается сексом. Это его натура. Ты же знала, на что шла.
— Знала, — процедила я, не отрывая глаз от этой парочки. — Но это не значит, что мне должно нравиться.
Девица что-то шепнула Диаманту, и он усмехнулся, наклонился к ней, будто отвечая на ухо. Она засмеялась, прикрыв рот ладонью. У меня внутри всё перевернулось. Гнев был острым, почти физическим, и я сжала кулаки. Я ненавидела её. Ненавидела его. И больше всего ненавидела себя за то, что стояла и смотрела, не в силах отвести взгляд.
— Может, вернёмся в палатку? — предложил Роланд, и в голосе прозвучало скорее сочувствие, чем насмешка.
— Нет, — отрезала я. — Хочу посмотреть, как далеко он готов зайти.
— Ты сама себя мучаешь.
— Знаю.
Диамант, будто почувствовав мой взгляд, поднял голову и посмотрел в нашу сторону. Наши глаза встретились. На мгновение — всего лишь, но этого хватило. Он улыбнулся — медленно, торжествующе, будто знал, что я стою и смотрю, и наслаждался этим. Потом положил ладонь на талию девицы и снова увёл её в палатку.
Я стояла, не в силах пошевелиться. Гнев душил. Но хуже гнева было другое — то самое тёмное, извращённое чувство, от которого становилось стыдно перед самой собой. Я ревновала. И это означало, что он всё ещё имел надо мной власть. Всю.
Диамант
1
Шатёр тонул в полумраке. Масляные лампы горели вполсилы, и их свет был тусклым, дымным. Я лежал на кровати, закинув руку за голову, и смотрел в полог над собой — туда, где дрожали тени от пламени. Простыни сбились, пахло потом, дешёвыми духами и чем-то сладковатым, от чего уже начинало мутить.
Рядом, привалившись к моему боку, ворочалась блондинка. Имя её я, как обычно, не помнил. Кажется, начиналось на «Л» или «М». А может, на «С». Всё это не имело значения. Невеста какого-то барона, который имел глупость привезти её в лагерь, а ещё большую — оставить без присмотра. Впрочем, «без присмотра» — неточное слово. Она сама пришла. Сама подняла полог. Сама опустилась на колени раньше, чем я успел решить, хочу ли я её вообще. И стоило мне лишь намекнуть на интерес — её целомудрие рассыпалось, точно карточный домик.
Скучно. До тошноты, до зубного скрежета. Она шевелилась, проводила пальцами по моей груди, и я позволял — без удовольствия, скорее из ленивого любопытства. Кожа тёплая, духи дешёвые, ласка заученная, как у провинциальной актрисы, повторяющей одну и ту же роль из года в год. Она старалась. Пожалуй, даже слишком. И от этого её старания были ещё более жалкими.
— Ваше Величество, — проворковала она, и её губы скользнули по моему плечу, — о чём вы думаете?
— О войне, — ответил я, не глядя на неё.
— О войне? — она приподнялась на локте, изображая обиду. — А разве я недостаточно отвлекаю вас?
Я покосился на неё. Хорошенькая. Свежая. Испорченная в достаточной степени, чтобы не изображать недотрогу. И всё же — пустая. Как бокал, из которого выпили слишком быстро и забыли наполнить. Её тело было красивым, упругим, податливым, но в нём не было ни огня, ни вызова, ни той искры, что заставляет мужчину терять рассудок. Ни того, что есть в другой.
— Ты отвлекла, — произнёс я ровно. — Но теперь мне скучно.
Она обиженно поджала губы, но не осмелилась спорить. И правильно. Барон получит её обратно. Возможно, чуть более опытной, чем она была этим утром. Возможно, с парой синяков на бёдрах и сломанным представлением о собственной невинности. Но это была его забота. Я своё дело сделал.
Я снова уставился в полог. Мысли, не спрашивая разрешения, вернулись к Сильване. Она стояла у входа с горящими глазами и дерзкой улыбкой, будто не боялась меня. Будто имела право. И это бесило. И заводило. И тянуло туда, куда я не собирался идти.
«Жду тебя в палатке». Как она это сказала? Тихо, но твёрдо. Так, будто не просила, а обещала. И где-то глубоко, под слоем злости и цинизма, мне хотелось пойти. Хотелось сорвать с неё эту дурацкую маску невозмутимости, вдавить её в жёсткую походную кровать и напомнить, кто из нас двоих устанавливает правила. Напомнить так, чтобы она забыла собственное имя. Чтобы её губы шептали не дерзости, а моё имя — с мольбой, с хрипом, с той обречённой страстью, которую ни одна другая не умеет подарить.
Но я не пойду. Потому что стоит мне переступить порог её палатки — и она выиграет. Она поймёт, что нужна мне. Что я не смог продержаться и одной ночи. А я не намерен позволять ей этого. Пусть сама приходит. Пусть ползает. Пусть кусает губы от злости и бессилия, глядя на мою палатку. Пусть задыхается от ревности, которую я сам ей подкинул, как голодной собаке — кость.
А она придёт. Я видел, как она смотрела на меня, когда я выходил с этой блондинкой. Видел её лицо, вспыхнувшее от ярости. Видел, как сжались кулаки, как задрожали ресницы, как приоткрылись губы. Она бесилась. И оттого, что она бесилась, мне было почти хорошо.
Я усмехнулся в темноту. Ревность — отличное топливо. Она сжигает остатки гордости быстрее, чем любое наказание. И теперь Сильвана была в ловушке, которую сама себе выкопала. Осталось лишь подождать, когда она созреет, как перезревший плод, и сама упадёт мне в руки.
— Вы улыбаетесь, — заметила блондинка, и в голосе её была робкая надежда. — Значит, я не так уж плоха?
— Ты безупречна, — солгал я. — А теперь будь добра, найди свой плащ.
Она задержала дыхание. Я чувствовал, как напряглось её тело — она всё ещё лежала рядом, тёплая, разомлевшая, не веря, что её выставляют.
— Вы… выгоняете меня?
— Возвращаю жениху, — поправил я с ленцой. — В целости. Почти.
Она села, придерживая сбившуюся простыню, и в глазах блеснуло что-то среднее между обидой и паникой. Я смотрел, как она поднимается, как тянется за платьем, как лихорадочно застёгивает крючки, и не чувствовал ничего. Даже лёгкого сожаления. Её бёдра всё ещё были мокрые, на шее алел след от моего укуса, но она уже перестала существовать для меня.
— Вы… вы ещё позовёте меня? — спросила она у самого выхода, обернувшись.
— Если вспомню твоё имя, — бросил я, не поворачивая головы.
— Меня зовут Линора, — пробормотала она.
Точно. Значит, на «Л». Очень важная информация. Настолько, что я через секунду выкинул её из головы.
Она ушла. Полог опустился, впустив в шатёр струю холодного ночного воздуха. И с ним — запах костров, сырой земли и отдалённый лязг оружия. Я остался один.
В тишине было слышно, как гудит лагерь, как потрескивают лампы, как где-то далеко перекликаются караулы. Я потянулся к сигарете. Закурил. Выпустил дым, глядя на вход. И стал ждать. Не её. Конечно, не её. Просто ждать. Утро, нападения Зигфрида, чего угодно. Но тишина казалась мне не союзницей, а пыткой. И я ненавидел её за это. И себя. И ту, что где-то в глубине лагеря, в тесной палатке, наверняка сейчас мерила шагами пол и кипела от злости.
Я представил, как она там: ходит из угла в угол, сжимая кулаки, ругаясь сквозь зубы. Как смотрит на полог, ожидая, что он вот-вот откинется. Как проклинает меня — и хочет ещё сильнее. И от этой мысли внизу живота снова стало горячо. Несмотря на блондинку. Вопреки ей.
Я затянулся глубже, позволяя дыму обжечь лёгкие. Пусть злится. Пусть ревнует. Пусть до крови искусает губы, глядя на мою палатку. А я подожду. И когда она всё-таки придёт — а она придёт, всегда приходила — я посмотрю на неё сверху вниз и спрошу, медленно, растягивая слова:
— Ну что, соскучилась?
И она соврёт. И я заставлю её сказать правду. Прямо там, на коленях, у входа. А пока — тишина. Сигарета. И тьма, которая пахнет ею.
Глава 2. Огонь И Лëд.
«
Некоторые костры не греют. Они только жгут. И мы всё равно тянем к ним руки».
Сильвана
1
Земля вздрогнула подо мной — резко, судорожно, словно по лагерю прокатился невидимый кулак. Не как при обвале. Не как при грозе. Иначе. За этим последовал звук: глухой удар, звон стали, чей-то сдавленный крик. Я села, отбросив одеяло, и в первое мгновение не поняла, где нахожусь. Пахло дымом. Но не костром. Дымом сражения — горьким, с привкусом железа и страха.
Роланд уже стоял на ногах. Сапоги натянуты, клинок выхвачен. Его лицо в неверном свете углей было собранным, жёстким — я видела такое выражение у людей, которые просыпаются от звуков боя не в первый раз.
— Оставайся здесь, — бросил он, не глядя. — Не выходи.
— Что происходит?
— Не знаю. Но это не учения.
Полог качнулся. Он исчез в темноте.
Тишина давила. Вернее, не тишина — её рвали отдалённые звуки: крики, лязг, топот, чей-то вой, похожий на звериный. Я сидела, сжимая край одеяла, и считала удары сердца. Раз. Два. Три. Тишина между ударами становилась всё громче. И она была хуже любого шума. Через несколько минут я встала.
Против воли. Против инстинкта. Против голоса рассудка, который твердил, что Роланд прав. Тело уже двигалось — натягивало плащ, нашаривало на столике короткий нож, совало его за пояс. Пальцы дрожали. Но не от страха. От азарта. От той самой тёмной, колкой дрожи, что поднималась во мне всякий раз, когда рядом был Диамант. Даже если он был в самом центре боя. Я выскользнула наружу.
Ночь встретила меня огнём и хаосом. Костры были опрокинуты, палатки горели, и в их свете как души проклятых метались тени. Воздух пах палёной кожей, свежей кровью и раскалённым железом. Лагерь превратился в арену: люди сражались в узких проходах, падали на колени, поднимались, снова падали. Звон стали бил по ушам, смешиваясь с хрипами и проклятиями. Где-то ржала лошадь, и её ржание оборвалось на самой высокой ноте — так, что внутри всё сжалось.
Я прижалась спиной к бочке, стараясь слиться с темнотой, и вгляделась в мелькающие перед глазами фигуры.
Люди Диаманта. Я уже научилась различать их даже в дыму — по осанке, по тому, как они двигались: экономно, зло, без лишних движений. Кожаные доспехи с медными заклёпками. А вот их противники были другие. Форма тёмно-красная, как запёкшаяся кровь. На груди — герб: две перекрещённые луны, серебристые, хищные, будто два изогнутых клинка, готовых сомкнуться на горле. Солдаты Зигфрида. Я поняла это раньше, чем успела осознать. Поняла кожей, интуицией, тем особым холодом, который приходит вместе с чужеродной угрозой.
Бой был жестокий. Никакого благородства — только грязь, крики и желание выжить любой ценой. Один из красных вонзил штык в живот солдату Диаманта и провернул, будто открывал бочку. Тот упал, захлёбываясь кровью, но рядом уже возник другой — с топором. Голова красного отлетела, прокатившись по земле, как перезрелый плод. Кровь брызнула на палатки, на землю, на лица стоящих рядом. Меня мутило. Но я не отводила взгляда.
Один из красных бросился к бочке, за которой я пряталась. Он не заметил меня — бежал, спасаясь, и в его глазах была только паника. Я вжалась в дерево, сжимая нож, но не успела даже выдохнуть: клинок солдата Диаманта пробил его насквозь, вышел из груди с мерзким хлюпаньем. Красный упал на колени, завалился на бок, и его предсмертный стон утонул в общем шуме.
Постепенно перевес склонился в сторону людей Диаманта. Они били слаженно, зло, как звери, защищающие логово. Последние из отряда Зигфрида пытались отступить, но их окружили. Кого-то сбили с ног, кого-то прижали к земле.
Пленных было немного — пятеро, может, шестеро, — и их уже волокли в центр, к шатру, подталкивая ударами в спину.
И тогда я увидела Диаманта.
Он вышел из темноты не спеша, будто сражение было для него лишь досадной помехой перед ужином. В одних кожаных штанах, босой, с обнажённым клинком, испачканным кровью по самую гарду. Свет костров плясал на его торсе, выхватывая рельеф мышц, блестящих от пота и чужой крови. Волосы растрёпаны. В глазах — тот самый тёмный огонь, который я узнала бы из тысячи. Он не выглядел уставшим. Напротив — возбуждённым. Голодным. Наслаждающимся.
Он остановился перед пленными. Те невольно попятились, хотя их держали. Я видела их лица: разбитые, грязные, но живые — и в каждом плескался страх. Не перед смертью. Перед ним. Диамант оглядел их лениво, как оглядывают скот на бойне. Задержал взгляд на одном — совсем молодом, почти мальчишке, с разбитой губой и дрожащими руками. Потом перевёл на другого — постарше, с дерзким взглядом, в котором ещё теплилась ненависть. Я видела, как дрогнул уголок его рта, как сузились глаза. Он выбирал.
— Оставьте мне парочку, — произнёс он, и голос его прозвучал так буднично, будто он заказывал вино. — Для допроса. И развлечений.
Пауза. Крошечная, но достаточная, чтобы все, кто стоял рядом, затаили дыхание.
— Остальных сжечь. Заживо.
Я вздрогнула. Холод пробежал по спине, но тут же сменился чем-то иным — жарким, постыдным, от чего перехватило дыхание. Я смотрела, как солдаты волокли пленных, как те начинали отбиваться, кричать, молить о пощаде. Один из них — тот самый мальчишка — упал на колени и зарыдал, вцепившись в ноги конвоира. Его ударили прикладом. Раз. Другой. Подняли и потащили дальше, к врытым в землю столбам.
Диамант наблюдал. Я не могла отвести от него глаз. Он стоял в свете огня, расслабленный, с клинком в опущенной руке, и смотрел на эту сцену так, как смотрят на произведение искусства. На лице его было удовольствие. Настоящее, глубокое, почти чувственное. Он наслаждался. Каждым криком. Каждой мольбой. Каждой каплей чужого страха.
Меня снова мутило. Но не от крови. Не от криков. А от того, что внутри меня что-то откликалось. Что-то тёмное, липкое, знакомое. Я ненавидела его за этот приказ. Всегда считала, что даже к врагам нужно проявлять хоть немного милосердия, особенно если ты победил.
Но вопреки всем моим прежним идеалам, чувствовала, как по телу растекался жар — отвратительный, постыдный, неправильный. Он не притворялся. Не играл. Он был такой. И я всё равно хотела его.
Диамант, будто почувствовав мой взгляд, повернул голову. Наши глаза встретились. Мгновение — и он ухмыльнулся. Кровожадно, медленно, с той самой улыбкой, от которой у меня слабели колени. Ухмылка говорила без слов: «Видишь? Вот кто я. И тебе нравится».
Он поднял клинок, провёл лезвием по собственному предплечью — не порезав, но оставив на коже кровавый след от чужой крови. Потом слизнул его. Медленно. Не сводя с меня глаз.
Я не отвела взгляда. Просто стояла и смотрела, как он уходит в свою палатку, оставляя за спиной крики и мольбы пленных. Вскоре за моей спиной раздались первые вопли. Я не обернулась. Знала, что увижу: языки пламени, лижущие ноги привязанных, чёрный дым, поднимающийся к небу. Знала, что запах палёной плоти въестся в одежду, в волосы, в кожу. И не могла пошевелиться.
Я должна была ужаснуться. Но вместо этого я сжала рукоять ножа и поняла: тьма во мне стала глубже. Потому что ужаса не было. Было только желание идти за ним. Следом. Всегда.
2
Я не помнила, как пересекла лагерь. Только смутно осознавала, что иду — быстро, почти бегу, спотыкаясь о верёвки и опрокинутые ящики, мимо горящих палаток, мимо солдат с окровавленными руками, мимо тел, лежащих на земле в неестественных позах. Всё это сливалось в сплошную, дымную муть, а в ушах стоял звон — не то от усталости, не то от криков, которые всё ещё доносились со стороны столбов. Крики горевших заживо. Они накатывали волнами, то затихая, то взмывая к небу с новой силой, и каждый звук отдавался в груди. Я слышала, как пламя шипит, пожирая плоть, как трещат кости, как кто-то выкрикивает чьё-то имя, а потом захлёбывается собственным воплем. Запах палёного мяса плыл над лагерем — густой, сладковатый, тошнотворный. Я чувствовала его на языке, на губах, в волосах. Он въедался в кожу, как клеймо. Как приговор.
Но я не оборачивалась. Не могла. Не хотела. Потому что, обернувшись, я бы увидела то, что уже нельзя развидеть. И потому что в этот момент меня вело вперёд не сострадание, не ужас, не жажда справедливости. Меня вело нечто иное — тёмное, жадное, липкое, как сажа. Я шла к его шатру. И мне было плевать.
Охрана выросла передо мной, когда я почти дошла. Гвардейцы сомкнули алебарды, и в их лицах я увидела растерянность пополам с угрозой. Один выставил руку, ладонь упёрлась мне в плечо.
— Стой. Король не принимает.
— Пропусти, — выдохнула я, даже не взглянув на него.
— Не велено. Отойди, или...
Он не договорил. Из темноты вынырнул Роланд — растрёпанный, с окровавленным рукавом, но живой. Его пальцы сомкнулись на моём запястье, крепко, как капкан.
— Сильвана, какого чёрта? — он развернул меня к себе, и в его голосе впервые за всё время появилось что-то похожее на испуг. — Ты куда? Что с тобой?
— Пусти.
— Ты видела, что там происходит? — он встряхнул меня, не сильно, но достаточно, чтобы я на мгновение сфокусировалась на его лице. — Ты вообще соображаешь, что несёшься в его шатёр в такое время? Он сейчас не в том состоянии, чтобы...
— Я знаю, в каком он состоянии, — перебила я, глядя ему в глаза. — Поэтому и иду.
Роланд помедлил. Его хватка ослабла на мгновение, но он не отпустил. Я видела, как в его взгляде боролись желание защитить меня и понимание того, что останавливать меня бесполезно. Его лицо, обычно насмешливое и ленивое, стало жёстким, осунувшимся, и в глазах — тревога, которой он никогда не показывал раньше.
— Сильвана, — начал он тише, и голос его дрогнул. — Не делай этого. Не сейчас. Он только что сжёг людей заживо. Он возбуждён, как зверь. Он сломает тебя.
— Может, я этого и хочу.
Слова сорвались с языка сами, и я сама не узнала свой голос. Он звучал хрипло, низко, как скрип несмазанной двери. Роланд побледнел. Открыл рот, чтобы ответить, но не успел.
— Пропусти, — раздался голос из шатра.
Низкий, спокойный, как гром за холмами. Он звучал негромко, но всё вокруг стихло, будто само время остановилось. Гвардеец опустил алебарду. Роланд отпустил моё запястье, но по его лицу я видела: он не смирился. Просто подчинился приказу.
— Пусть войдёт.
Полог шатра дрогнул, хотя никто к нему не прикасался. В проёме плясали отсветы ламп, и оттуда пахло теплом, вином и кровью. Я сделала шаг вперёд. Ещё один. И вошла.
За спиной остались крики, дым, звон стали и взгляд Роланда, полный тревоги. Внутри было тихо, как в звериной берлоге. Я переступила порог — и тьма сомкнулась за мной, как занавес. В шатре стояла жара. Масляные лампы горели неровно, отбрасывая на стены дрожащие тени, и в их свете всё казалось зыбким, нереальным. Воздух был густой от запаха вина, пота и крови — той самой, чужой, пролитой только что. Я стояла у входа, чувствуя, как колотится сердце, как пульсирует кровь в висках, как дрожат пальцы.
А снаружи всё ещё кричали. Один из горящих выкрикивал что-то неразборчивое — то ли молитву, то ли проклятие, — и голос его ломался на высокой ноте, как ветка под сапогом. Его товарищ уже не кричал, а выл — низко, утробно, по-звериному. Этот вой проникал под кожу, оседал в костях, смешивался с жаром, растекающимся по моему телу. Я не оборачивалась. Потому что знала: там, за пологом, корчатся в огне люди Зигфрида. Потому что знала: их боль — лишь фон для того, что я чувствовала сейчас. И от этого становилось страшно. И сладко. И мерзко.
Я сделала шаг вглубь.
Диамант стоял у стола, спиной ко мне, и медленно, не торопясь, вытирал клинок куском тёмной ткани. Его обнажённый торс блестел в свете ламп, и я видела, как ходят мышцы под кожей при каждом движении. Кровь на предплечье уже подсохла и потемнела, превратившись в бурые разводы. Он не поворачивался. Только когда крики снаружи на мгновение стихли, произнёс:
— Входи. Садись. Или стой. Мне всё равно.
3
Он так и не повернулся. Стоял у стола, всё так же небрежно протирая клинок, и его спина, залитая неровным светом ламп, была неподвижна, как каменная стена. Я видела, как под кожей перекатываются мышцы, как блестит пот на шее, как тёмные разводы чужой крови остаются на его предплечье. Крики снаружи то стихали, то вспыхивали вновь, но здесь, внутри, было почти тихо. Только наше дыхание. Только треск фитилей. Только напряжение, густое, как дым.
— Долго будешь стоять? — спросил он. Голос ленивый, но я слышала в нём ту особую, вибрирующую ноту, которую он всегда сдерживал до поры.
— Сколько захочу, — ответила я.
Он медленно положил клинок на стол, провёл пальцами по лезвию, будто проверяя, чистое ли оно. Потом всё же повернулся. Его глаза сверкали в полумраке — в них плясало пламя, отражение ламп и ещё что-то, более глубокое, более опасное.
— Ты хоть понимаешь, что я мог бы сделать с тобой? — он шагнул ближе. — Мог бы выпороть перед всем войском за прямое неподчинение. Оставаться в Морвене — это был приказ. Мой приказ.
— Так сделай, — я усмехнулась, и губы сами растянулись в дерзкой улыбке. — Чего ждёшь? Теперь я вижу, что ты способен на всё.
Он остановился в двух шагах. Его взгляд прошёл по мне — по лицу, по шее, по груди, по бёдрам — и в этом взгляде было всё: злость, голод, восхищение и ещё что-то, чему я не могла подобрать названия. Он смотрел так, будто раздевал меня, срывал одежду слой за слоем, обнажая не только тело, но и всё то тёмное, что я прятала внутри.
— Осторожнее, — произнёс он тихо. — Роланд не зря предупреждал тебя. Ты стоишь перед королём, который только что сжёг людей заживо. А ведёшь себя так, будто тебе позволено всё.
— А разве нет? — я шагнула ему навстречу, сокращая расстояние до одного удара сердца. — Ты сам дал мне это право. Тогда, в Рокуэлле. Когда решил, что я стану твоей. Я стала. И теперь не спрашиваю позволения.
Он усмехнулся — медленно, хищно, одними губами.
— Ты стала моей, — повторил он, и голос его опустился до низкого, вибрирующего шёпота. — Но «моя» — значит, подчиняешься. А ты, маленькая дрянь, сбежала. Ко мне на войну. Вопреки приказу. И теперь стоишь тут, смотришь на меня, как на равного.
Он сделал ещё один шаг — и теперь между нами не осталось ничего, кроме раскалённого воздуха.
— Думаешь, я не вижу, что ты хочешь, чтобы я тебя наказал? Хочешь этого так же сильно, как боишься.
Я не отвела взгляда. Воздух между нами накалился, стал плотным. Я чувствовала его запах, и он пьянил сильнее любого вина. Моё тело реагировало раньше разума: дыхание сбивалось, кожа покрывалась мурашками, низ живота наливался тяжёлым жаром. Я чувствовала, как соски болезненно сжимаются под тканью, как между бёдер становится горячо и влажно. И я знала: он видит. Он всё видит.
— Может, и хочу, — сказала я, и голос прозвучал ниже, чем я ожидала. — Но ты не сделаешь. Потому что тогда признаешь, что я нужна тебе. Что ты не можешь без меня. Даже здесь, на войне. Даже когда вокруг полно доступных женщин. Даже когда ты сжигаешь людей заживо и улыбаешься. Ты всё равно думаешь обо мне.
Он схватил меня за горло. Быстро, резко, как змея. Его пальцы сомкнулись на моей шее — не сжимая до боли, но достаточно крепко, чтобы перекрыть дыхание, чтобы заставить меня запрокинуть голову. Я ахнула, но не отстранилась. Наоборот — подалась вперёд, прижимаясь к нему всем телом, чувствуя, как его жар проникает сквозь одежду, как его запах затапливает лёгкие, как его возбуждение, твёрдое и неоспоримое, упирается в мой живот.
— Ты играешь с огнём, Сильвана, — прошипел он, и я почувствовала его горячее дыхание на своих губах.
— Я — твой огонь, — выдохнула я, глядя ему в глаза. — Ты сам меня зажёг.
Его пальцы сжались чуть сильнее. Я видела, как дрогнул его кадык, как потемнел взгляд, как медленно, почти болезненно, он притянул меня к себе и впился в мои губы.
Поцелуй был грубый, злой, отчаянный. Он целовал так, будто хотел наказать, — жёстко, глубоко, не оставляя ни сантиметра нежности. Его язык ворвался в мой рот, заполнил его, требовал подчинения. Его зубы прикусили мою нижнюю губу, терзали её, тянули, и я почувствовала вкус собственной крови, смешанный с его вкусом — соль, вино, дым. Его руки вцепились в мои волосы, сжимая до боли, заставляя запрокинуть голову ещё сильнее, открывая шею для новых укусов.
Я ответила с той же яростью. Кусала его губы, тянула за волосы, вжималась в его разгорячённое тело, словно хотела раствориться в нём. Мои ногти царапали его обнажённую спину, оставляя длинные красные полосы. Я стонала ему в рот — низко, жалобно, отчаянно — и не узнавала собственный голос. Всё, что осталось от моей гордости, плавилось в этом поцелуе, как воск. Оставался только он. Его жар. Его злость. Его голод.
Он оторвался от меня так же резко, как начал. Мы оба тяжело дышали. Его рука всё ещё сжимала мою шею, но уже без силы — будто он не мог решиться: оттолкнуть или притянуть ещё ближе. Его губы были красные, припухшие, и на них блестела моя кровь. Он облизнулся, смакуя, — и от этого зрелища у меня подогнулись колени.
— Ты сама не понимаешь, на что напрашиваешься, — хрипло сказал он, и голос его сорвался, выдавая, как сильно он возбуждён.
— Понимаю, — ответила я, облизнув припухшие губы. — Лучше, чем кто-либо.
Он смотрел на меня, и в его глазах было пламя. Настоящее, дикое, пожирающее. На мгновение мне показалось, что он сдастся — сорвёт с меня одежду, бросит на стол, возьмёт прямо здесь, под крики умирающих снаружи. И я хотела этого. Хотела так, что подгибались колени, так, что между бёдер всё сжималось в сладкой, мучительной судороге.
Но он не сделал этого. Он держал меня за горло, смотрел в глаза — и молчал. Только пальцы подрагивали, будто он сдерживал самого себя из последних сил.
— Так давай сгорим вместе, — прошептала я, и слова упали между нами, как вызов. Как обещание. Как приговор.
Он не ответил. Только ноздри раздулись, как у загнанного зверя, и я увидела, как в его глазах желание борется с чем-то, чего он сам не понимал. Я воспользовалась этой заминкой. Резко повернулась, выскользнула из его хватки и пошла к выходу. Каждый шаг давался с трудом — тело рвалось обратно, к нему, к его рукам, к этой проклятой, разъедающей страсти. Но я шла. С прямой спиной, с горящими губами, с сердцем, готовым разорваться.
Полог я откинула сама. Свежий ночной воздух ударил в лицо, пахнуло дымом и гарью. Я не обернулась. Знала, что он смотрит. Чувствовала его взгляд на своей спине, как ожог. И улыбалась. Потому что он отпустил меня. Но не выиграл. Он всё ещё стоял там, в полумраке, один, среди ламп и теней, сжигаемый изнутри. А я шла в ночь, унося с собой его огонь. И знала, что он не сможет уснуть. Что будет мерить шагами свой шатёр. Что мои слова — «сгорим вместе» — будут жечь его сильнее, чем любое пламя. И от этой мысли становилось сладко. Потому что теперь мы оба горели. И потушить этот пожар не могла даже смерть.
4
Ночной воздух не помог. Я вышла из шатра, чувствуя, как горит лицо, как дрожат пальцы, как тело всё ещё ноет от неутолённого желания. Ветер скользнул по разгорячённой коже, но не остудил — лишь раздул тот внутренний жар, что поселился во мне с первой минуты возвращения. Он путался в волосах, забирался под плащ, касался шеи, и от каждого его прикосновения становилось только хуже, потому что я представляла другие касания. Его. Я прижала ладони к щекам, к шее — туда, где всё ещё горели следы его пальцев, — и попыталась дышать ровно. Воздух пах дымом и гарью, но даже эта горечь не могла заглушить его вкус, оставшийся на моих губах.
Перед глазами стоял он. Его ярко-голубые глаза. Его губы, искривлённые в той самой ухмылке. Его тело — горячее, твёрдое, прижавшееся ко мне так, что между нами не осталось ни миллиметра. Я облизнула припухшие губы и зажмурилась. Бесполезно. Он был во мне — в крови, под кожей, в каждом ударе сердца. И это было страшнее любого пламени.
Где-то справа зазвучала музыка. Сначала едва различимая, потом громче: простая походная мелодия, наигрываемая на чуть расстроенной скрипке. К ней примешивались голоса — смех, выкрики, обрывки разудалых песен. Я повернула голову и увидела свет. Там, за рядами палаток, на открытой площадке у большого костра, пировали солдаты.
Я пошла на звук. Не потому, что хотела веселиться. А потому, что оставаться одной было невыносимо. Тишина палатки, холодные простыни — всё это свело бы меня с ума быстрее, чем любая пытка. А здесь, среди людей, среди шума и огня, можно было хотя бы сделать вид, что я не думаю о нём. Что я обычная женщина, уставшая после долгой дороги. Что моё сердце не разрывается от желания вернуться и постучать в его шатёр снова.
Солдаты сидели на ящиках, бочках, прямо на земле, подстелив плащи. В руках — кружки, куски хлеба, жареное мясо, нанизанное на прутья. Костёр полыхал, выбрасывая в небо снопы искр, и в его свете лица казались почти мирными, будто и не было никакой битвы. Будто смерть была далеко, а здесь — только тепло, вино и усталость.
Я подошла медленно, стараясь не привлекать внимания. Но внимание пришло само. Разговоры стихли. Головы повернулись. Я почувствовала на себе их взгляды — колючие, изучающие, настороженные. Они знали, кто я. Знали, чья я. И от этого между нами повисла невидимая, но ощутимая стена.
— Это же… — начал кто-то и осёкся.
— Да. Та самая, — пробормотал другой, и в голосе его не было ни злобы, ни презрения. Скорее — любопытство, смешанное с опаской.
Я сделала ещё шаг. Потом ещё. И села на свободный ящик у огня, как будто имела на это полное право. Ноги всё ещё были ватными после его объятий, но я заставила себя держать спину прямо.
— Не возражаете? — спросила я, глядя на ближайшего солдата — немолодого, со шрамом через бровь и руками, покрытыми старыми ожогами.
Он посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом, потом хмыкнул. Его глаза, выцветшие от лет и битв, изучали меня без враждебности, но и без тепла.
— Королевская гостья, — произнёс он наконец, и в голосе его было не то насмешка, не то смирение. — Садись, раз пришла. Только не жалуйся, что вино кислое.
— Переживу, — ответила я.
Мне налили. Кружка была грубая, глиняная, с щербатым краем, но вино в ней оказалось не таким уж плохим — терпким, густым, пахнущим дымом и травами. Я сделала глоток, чувствуя, как тепло растекается по груди, как медленно отпускает напряжение в плечах. Стало чуть легче. Совсем чуть.
Поначалу разговоры вокруг шли с оглядкой. Солдаты переглядывались, шептались, не решаясь обращаться ко мне напрямую. Я ловила обрывки фраз: «…с королём…», «…клеймо…», «…нельзя…». Но постепенно, глоток за глотком, атмосфера начала меняться. Кто-то затянул песню — нестройную, но искреннюю. Кто-то засмеялся над неудачной шуткой. А потом один из молодых, с перебинтованной рукой, набрался смелости:
— А правду говорят, что ты одна уложила трёх гвардейцев в Рокуэлле?
Я удивлённо вскинула брови.
— Кто это такое придумал?
— Да ходят слухи, — парень ухмыльнулся, и его товарищи оживились. — Говорят, ты королю чуть глаз не выцарапала, когда он тебя впервые… ну…
Он осёкся, но было поздно. Вокруг послышались смешки. Кто-то пихнул его локтем, кто-то ржал в открытую, а сам парень покраснел до корней волос.
Я молчала, глядя в огонь, потом усмехнулась.
— Глаз не выцарапала. Но вазой в него кинула. Промахнулась. Иногда думаю, что зря.
Смех стал громче. Напряжение, державшееся в воздухе, начало рассеиваться, как утренний туман. Солдаты смотрели на меня уже не как на чужачку, а как на живого человека, который не боится ни их, ни собственного прошлого.
— А как ты вообще тут оказалась? — спросил тот, со шрамом. — Женщина на войне — это ж верная смерть.
— Я не обычная женщина, — ответила я.
— Это уж точно, — вставил кто-то, и снова раздался смех.
Я не обиделась. Напротив — улыбнулась, подняла кружку и сделала ещё глоток. Они не приставали. Никто не пытался коснуться меня, никто не отпускал сальных намёков. Они понимали, чем это грозит. Знали, что за мной стоит человек, одно слово которого может превратить их в пепел. И всё же рядом с ними было почти тепло.
Постепенно разговоры стали смелее. Меня спрашивали о Колтрейне, о Рокуэлле, о Морвене, о том, как я пережила дорогу. Я отвечала уклончиво, но с лёгкостью, отшучиваясь от колкостей. Кто-то предложил табака — я не отказалась. Кто-то поделился лепёшкой — я съела её, хотя не чувствовала голода. Всё это было как сон — шумный, тёплый, почти уютный, и я цеплялась за него, как за спасительную соломинку.
Вскоре к костру подошёл Роланд. Я заметила его издалека — он стоял чуть в стороне, скрестив руки, и смотрел на меня с тем самым выражением, в котором смешивались облегчение и укор. Потом всё же приблизился, сел рядом, взял у кого-то кружку.
— А я уж думал, ты сбежала, — произнёс он вполголоса.
— Куда я сбегу отсюда? — пожала плечами я. — Тут кругом война, дым и пьяные солдаты.
— И ты среди них, — усмехнулся он. — Звучит как начало дурной баллады.
— Так спой, — предложила я, и впервые за вечер улыбнулась почти искренне.
Роланд покачал головой, но видно было, что он доволен. Что я не в шатре Диаманта. Что я здесь, рядом, целая. Хотя бы на время.
Мы сидели у огня, слушали музыку, перебрасывались шутками. Кто-то рассказывал байки о прошлых походах, кто-то спорил о том, чей клинок острее. Я смеялась, отвечала, вставляла колкости, и на какое-то время мне действительно становилось легче.
Совсем ненадолго.
Потому что мысли всё равно возвращались к нему. Я смотрела на пламя, на пляшущие искры и видела его глаза. Чувствовала его хватку на своей шее. Вкус его губ. Его голос: «Ты играешь с огнём, Сильвана».
И я знала: сколько бы я ни сидела у костра, сколько бы ни пила вина, сколько бы ни смеялась с чужими людьми, — этот огонь не погаснет. Потому что он горит не снаружи. Он горит во мне. И я сама не хочу его тушить.
А где-то там, за рядами палаток, в своём шатре, он, возможно, тоже не спал. Возможно, так же смотрел на пламя и думал обо мне. И от этой мысли по телу снова прокатилась волна жара — острая, сладкая, невыносимая. Я сделала ещё глоток. Но вино не помогло. Оно лишь разожгло то, что и так было невозможно погасить.
Диамант
1
Я вышел из шатра, потому что оставаться внутри больше не мог. Там, среди ламп и карт, всё ещё пахло ею. Её кожей, её дыханием, её возбуждением. Этот запах въелся в ткань, в воздух, в меня самого, и я задыхался от него, как от дыма. В руке была бутылка абсента. Прямо из горла. Глоток. Ещё один. Зелёная горечь обожгла горло, растеклась по венам, но не погасила того, что горело ниже. Страсть не стихала. Она пульсировала в висках, в паху, в кончиках пальцев, которые всё ещё помнили её шею. Хрупкую. Тёплую. Податливую. Я сжал и разжал кулак, будто мог стряхнуть это ощущение. Не вышло. Она была повсюду — в воздухе, в ночи, в каждом ударе сердца. И это сводило с ума.
Я стоял в тени, невидимый для большинства, и смотрел. Она сидела у костра, среди моих солдат, и смеялась. Её смех долетал до меня обрывками, как музыка, и каждый звук царапал изнутри. Она была расслаблена, почти счастлива, и это бесило. Как она могла? После того, что было между нами минуту назад. После того, как ушла, оставив меня с этим проклятым огнём в груди. Она сидела там, пила вино, шутила с моими людьми, будто ничего не произошло. Будто не она только что шептала: «Сгорим вместе». А я стоял и смотрел. И пил.
Абсент обжигал, но не помогал. Я смотрел на её губы, на то, как она облизывала их после каждого глотка, на то, как запрокидывала голову, смеясь. Видел её шею — ту самую, которую только что сжимал. Видел её пальцы, тонкие, обвивающие грубую глиняную кружку. И представлял эти пальцы на себе. На своих плечах, спине, бёдрах.
Солдаты затянули какую-то мелодию — медленную, тягучую, с лёгким восточным оттенком. Кто-то подхватил на скрипке, кто-то стучал ладонями по коленям. Ритм был простой, но в нём было что-то тёмное, почти неприличное. И я видел, как она покачивала головой в такт, как её тело едва заметно двигалось, отзываясь на музыку.
Плюнув на всё, я пошёл к ним. Шаг. Ещё шаг. Земля под ногами была твёрдая, но я почти не чувствовал её. В висках стучала кровь, в груди разгорался пожар, и с каждым шагом он становился сильнее. Я шёл, не отрывая от неё взгляда, и видел, как менялось её лицо — сначала лёгкое удивление, потом вспышка азарта, потом что-то тёмное, голодное, предназначенное только мне.
Заметили меня не сразу. Кто-то вскинул голову, кто-то попытался встать, поклониться, но я поднял руку, останавливая.
— Отставить церемонии, — бросил я, не сбавляя шага. — Пейте. Играйте.
Взгляды метнулись к Сильване, но она не смотрела на них. Только на меня. Наши глаза встретились, и я увидел, как она вздрогнула — едва заметно, но увидел. Её губы приоткрылись, щёки вспыхнули, пальцы сжали кружку сильнее. Она не ожидала. Или ожидала. С ней никогда нельзя было понять.
Я подошёл вплотную. Не сводя с неё глаз, выбил кубок из её рук. Вино расплескалось, зашипело на углях, а она ахнула — то ли от возмущения, то ли от чего-то ещё. Я рывком поднял её на ноги. Она не сопротивлялась. Стояла передо мной, запрокинув голову, и смотрела с вызовом, от которого у меня перехватило дыхание.
— Потанцуешь со мной? — спросил я, но это не было вопросом.
— А если откажусь? — её голос дрогнул, но взгляд остался дерзким.
— Тогда я унесу тебя прямо сейчас, — ответил я, и в моём голосе не было ни капли шутки.
Она улыбнулась — медленно, как кошка, знающая свою власть.
— Тогда танцуем.
Я притянул её к себе, и мы двинулись. Это был не танец. Это была битва. Наши тела сталкивались, отстранялись, снова прижимались друг к другу. Её бёдра касались моих, её руки скользили по моей груди, по плечам, по шее, зарывались в волосы, тянули, царапали. Я вёл, она отвечала, и каждое её движение было вызовом. Она тёрлась о меня, как дикая кошка, и я чувствовал, как по венам разливается жидкий огонь.
Мои ладони лежали на её талии, сжимали, притягивали, не давая отстраниться. Я чувствовал каждый изгиб её тела — хрупкие рёбра, мягкость бёдер, жар, исходящий от неё, как от раскалённой печи. Её грудь прижималась к моей, и я знал, что она чувствует моё сердце. Знал, что оно стучит слишком быстро, слишком громко, выдавая меня с головой. И мне было плевать.
Музыка ускорилась, и мы двигались быстрее. Наши ноги переплетались, дыхание сбивалось, пот блестел на коже. Я наклонился к её уху, коснулся губами мочки, и она вздрогнула всем телом.
— Ты делаешь это нарочно, — прошептала она, и её голос сорвался.
— Ты сама пришла ко мне, — ответил я, обжигая дыханием её шею.
— А ты сам пришёл сюда.
— Заткнись.
Она засмеялась — низко, хрипло, пьяняще. Её смех прокатился по моим нервам, как электрический разряд. Я сжал её бёдра сильнее, вдавил в себя, и она ахнула, запрокинув голову.
Солдаты затихли. Кто-то отвернулся. Кто-то смотрел, не в силах отвести глаз. Один из молодых — тот самый, с перебинтованной рукой, — покраснел до корней волос и уткнулся в кружку. Даже Роланд, сидевший у костра, смотрел на нас с тем выражением, с каким смотрят на приближающуюся катастрофу.
А мне было плевать. Пусть смотрят. Пусть завидуют. Пусть запомнят эту ночь, этот танец, эту женщину, которая принадлежала только мне. Я поцеловал её шею — открыто, при всех, не скрываясь. Она застонала, запрокинула голову, подставляя себя, и я услышал, как её дыхание сбилось, как её пальцы впились в мои плечи, оставляя следы.
— Ты моя, — шепнул я ей в губы.
— А ты — мой, — ответила она.
И я понял, что больше не могу. Музыка оборвалась, когда я подхватил её на руки. Она вскрикнула, вцепилась в меня, но не оттолкнула. Я нёс её через лагерь, мимо костров и палаток, мимо солдат, которые спешно отводили глаза. Её волосы рассыпались по моим плечам, её губы пахли вином и дымом, и мне казалось, что я не дойду до шатра. Но дошёл.
Полог откинул плечом. Внутри было тепло и темно. Я опустил её на походную кровать, навис сверху, и впервые за эту ночь позволил себе выдохнуть. Она лежала подо мной, растрёпанная, раскрасневшаяся, с горящими глазами, и смотрела так, будто ждала. Будто хотела. Будто знала, что всё закончится именно здесь.
— Теперь ты не уйдёшь, — сказал я.
— А ты не прогонишь, — ответила она.
Я не стал спорить. Потому что спорить с ней — всё равно что спорить с огнём. Я отыграюсь по-другому. Вот только не факт, что ей это не понравится.
Сильвана
1
Ремень впивался в запястья туже, чем казалось в первую секунду. Не шёлк, не бархат — жёсткая, слегка потёртая кожа, пропитанная чужим потом и временем. Пальцы уже покалывало. Кровь отливала, оставляя кончики пальцев белыми. Лодыжки разведены широко, зафиксированы у изножья так, что внутренние стороны бёдер ныли от растяжения. Я лежала голая на простыне, которая липла к лопаткам. Дрожь шла волнами — от низа живота вверх, к горлу, к мокрым уголкам глаз. Не холод. Жажда.
Диамант стоял у края кровати. Расстёгивал рубашку медленно, будто считал мои вдохи. Каждая пуговица щёлкала слишком громко в тишине. Наконец ткань соскользнула. Он не прикрывался. Смотрел на меня так, словно уже решил, сколько кусков с меня снять сегодня и в каком порядке.
— Открой рот.
Я открыла. Широко. Язык лёг на нижнюю губу сам. Слюны было много ещё до того, как он коснулся меня.
Ладонь ударила по щеке коротко, плотно, без замаха «для красоты». Голова мотнулась. Жжение рассыпалось по коже сразу — горячее, острое, до звона в ухе. Я не закрыла глаза. Облизала губу и подняла взгляд.
— Ещё.
Второй удар — с другой стороны. Третий — снова туда, где уже горело. Щёки пульсировали в такт сердцу. Между ног стало мокро так резко, что я почувствовала это как отдельное тепло: влага выступила, потекла по промежности, по внутренней стороне бедра. Стыдно не было. Было пусто и полно одновременно.
Он забрался на кровать. Колени по обе стороны от моих плеч. Член уже тяжёлый, налитой, головка блестящая от смазки. Запах — кожа, соль, немного металла. Он вцепился мне в волосы у самых корней, запрокинул голову до боли в шее и положил головку мне на нижнюю губу.
— Шире. Язык наружу. Зубы спрячь. Будешь сосать так, будто от этого зависит, получишь ли ты хоть что-то сегодня. А я, Сильвана, могу оставить тебя мокрой и пустой до утра. Поняла?
Я кивнула, насколько позволяла его рука. Открыла шире. Он вошёл сразу — не дал привыкнуть. Глубоко. Головка толкнулась в мягкое нёбо, потом дальше, в горло. Рвотный рефлекс ударил волной. Горло сжалось вокруг него. Слёзы брызнули сами, горячие, потекли дорожками к вискам. Я захлебнулась воздухом, попыталась оттолкнуться плечами — ремни на запястьях впились только глубже. Он не вышел. Держал. Пальцы в волосах стали железными.
— Дыши носом. Расслабь горло. Прими. Ну!
Я давилась. Слюна уже лилась по подбородку, стекала на шею, на грудь, щекотала соски. Горло горело изнутри — растянутое, занятое, полное. Когда он чуть отпустил, я судорожно втянула воздух и снова приняла его на следующем толчке. Он начал двигаться. Короткие, жёсткие фрикции. Не нежность. Использование. Член скользил по языку, по нёбу, снова упирался в глотку. Каждый раз, когда головка проходила глубже, мышцы сжимались, и я слышала собственный мокрый, давящийся звук — громкий, непристойный.
— Глубже. Хорошая сука умеет брать до конца. Ты умеешь или только красиво стонешь?
Я мычала. Вибрация шла ему в ствол. Слёзы мешали видеть, но я смотрела вверх — на его пресс, на бледную кожу, на то, как напряглись мышцы, когда он вгонял глубже. Когда он почти вышел, оставляя на губах только головку, я сомкнула рот и пососала сильно, втянула щёки, провела языком по уздечке. Солёно. Горячо. Пульс бил ему в руку — я чувствовала это губами.
Он выдохнул сквозь зубы. Единственная трещина.
— Ещё раз так — и я кончу тебе на язык раньше, чем ты успеешь выпросить пальцы. А ты будешь просить. Грязно. Внятно.
Он снова вошёл до упора. Темп вырос. Горло превратилось в сплошное жжение и слюну. Нос не успевал. Слюна хлюпала, стекала между грудей, смешивалась с потом. Я была связана, раздвинута, лицо мокрое от слёз и слюны — и между ног пульсировало так сильно, что каждый толчок в рот отдавался там тупой сладкой болью. Клитор ныл от пустоты. Бёдра пытались сомкнуться — ремни не давали. Я текла. Ощущение было физическим: горячая дорожка вниз, простыня под ягодицами уже влажная.
Он резко вытащил член. Нить густой слюны потянулась от моих губ к головке, тонкая, блестящая, потом оборвалась и упала мне на подбородок. Он провёл головкой по губам, размазал собственную смазку и мою слюну, шлёпнул членом по щеке — там, где ещё горело от пощёчин.
— Высунь язык. Шире. Глаза не закрывай.
Я высунула. Подбородок дрожал. Он встал на колени выше, обхватил ствол и начал дрочить быстро, жёстко, большим пальцем проходясь по головке. Его дыхание стало рваным. Несколько секунд — и он кончил.
Горячая струя ударила по языку, по верхней губе, щеке, переносице. Густая, солёная, чуть горьковатая. Попало на ресницы — мир смазался. Я не закрыла рот. Держала язык вытянутым, принимала, глотала то, что стекало назад в горло. Остальное ползло по щекам, к ушам, в волосы у висков. Тепло остывало на коже липкой маской.
— Не вытирай, — голос стал ниже. — Будешь лежать в этом. Почувствуешь, как стынет. Как пахнет. Пока я с тобой не закончу.
Он слез. Холод воздуха ударил по мокрой груди. Я услышала звяканье пряжки — он вытягивал ремень из шлёвок. Звук длинный, медленный, нарочитый. Мышцы живота сжались так, что стало больно. Пульс колотил в горле, в связанных запястьях, между ног — особенно там.
Первый удар пришёлся по груди наискосок. Кожа ремня горячая от его тела, край чуть жёстче середины. По соску. Боль вспыхнула яркая, белая, мгновенная. Сосок затвердел ещё сильнее от удара, потом залился жаром. Я выгнулась дугой, ремни на руках и ногах впились глубже. Крика не вышло — только рваный вдох.
— Считай.
— Один… — голос охрип.
Второй — по другой груди. Точно. Симметрия боли. Третий — ниже, по мягкой коже под грудью, где чувствительнее. Четвёртый — по рёбрам. Пятый — уже по животу, близко к лобку. Свист ремня я слышала за долю секунды до касания — и тело успевало сжаться, что делало удар ещё острее.
Потом он сместил цель.
Удар по внутренней стороне бедра. Близко. Кожа там нежнее. Жжение разлилось вверх, к паху. Я дёрнула ногой — бесполезно. Следующий — симметрично по другому бедру. Потом — прямо между ног.
Ремень лёг по половым губам через сомкнутые, но уже скользкие складки. Боль и удовольствие ударили одним комком. Не «боль, потом приятно» — сразу вместе. Клитор будто вспыхнул изнутри. Я вскрикнула — коротко, высоко — и бёдра сами поднялись навстречу следующему удару, насколько позволяли путы. Стыдно. Противно. Нужно.
— Шесть… семь… восемь…
Он не останавливался. Чередовал: грудь, уже горящая красными полосами, внутренние стороны бёдер, снова промежность. Удары по мокрому месту звучали иначе — влажнее, грязнее. Каждый раз, когда ремень целовал припухшие губы, внутри всё сжималось в пустую судорогу. Хотелось наполниться. Хотелось, чтобы вошёл. Хотя бы пальцами. Хотя бы грубо.
Сперма на лице подсыхала, стягивала кожу. Когда я облизывала губы, чувствовала соль — его и свою.
— Тебе это нравится, — не вопрос. Констатация. Он провёл краем ремня между ног, не ударив, просто снизу вверх, размазывая влагу. — Ты течёшь от порки. От того, что я трахал тебя в горло и кончил на язык. От того, что ты сейчас просто дыра на простыне. Скажи это. Вслух. Грязно.
— Нравится… — сорвалось. Дышать было трудно. — Нравится, когда бьёшь. Когда засовываешь в рот до упора и не даёшь воздуха. Когда кончаешь на лицо и запрещаешь вытирать. Хочу ещё. Хочу, чтобы ты вошёл, хочу —
Удар. Сильнее. Точно по клитору через складки. Боль вспыхнула так, что перед глазами потемнело. Я задохнулась, пальцы ног поджались.
— Не указывай. Ты сейчас не женщина, которая просит. Ты вещь, которую я решил наказать и использовать. Я не стану тебя трахать, пока не разучишься говорить со мной как равная. Пока не будешь просить правильно. Поняла?
— Да…
— Громче. И добавь, кто я.
— Да, Господин. Поняла.
Он отбросил ремень. Кожа на груди, животе, бёдрах и между ног пульсировала сплошным жарким полотном. Я чувствовала каждый след отдельно — припухлость, жар, тонкую боль при малейшем движении воздуха. Он наклонился. Пальцы — сухие, жёсткие — прошли по полосам на груди, нажали на горящий сосок. Потом ниже. По животу. Между ног.
Он не вошёл. Развёл пальцами уже припухшие, мокрые губы, провёл по скользкому от входа вверх к клитору, размазал мою влагу и то, что стекло с лица. Круговые движения — слишком лёгкие после ремня. Я дёрнулась бёдрами, пытаясь насадиться. Он убрал руку.
— Смотри на меня.
Я смотрела. Через слёзы, через засохшие белёсые следы на ресницах и щеках. Губы припухшие, горящие. Горло саднит. Тело в красных полосах. Ноги дрожат в фиксации. Между ног — пустая, ноющая, мокрая дырочка, которая билась в такт пульсу так сильно, что казалось: ещё немного — и я кончу просто от воздуха и стыда.
Он провёл большим пальцем по моей нижней губе, собирая остатки себя, и засунул этот палец мне в рот.
— Соси.
Я пососала. Соль. Кожа. Контроль.
— Неплохо. Пока что. Дальше будет хуже. И лучше. А сейчас лежи. Не смей тереться о простыню. Не сжимай бёдра. Кончишь без разрешения — в следующий раз привяжу тебя на сутки, разведу ноги и буду только смотреть. Иногда бить. Иногда трогать. Но трахать не стану. И кончать не разрешу. Ясно?
Я кивнула, всё ещё держа его палец губами. Он вытащил, вытер о мою щёку и отошёл. Остался в комнате — я слышала его дыхание, шаги, как он наливает что-то в стакан.
Я лежала. Связанная. С его вкусом на языке. С его спермой на лице. С огнём на коже от ремня. С пульсацией между ног такой сильной, что каждый удар сердца отзывался там тупой сладкой болью. Простыня под ягодицами холодела от моей влаги. Воздух касался горящих полос — и этого было почти достаточно, чтобы свести с ума.
Я ждала.
Не когда отпустит. Когда он решит, что делать со мной дальше.
Диамант
1
Она всё ещё лежала так, как я её оставил.
Руки вытянуты над головой, ремни впились в запястья до красных борозд — я знал, что к утру они станут фиолетовыми, а потом сойдут в жёлтый, и она будет носить их под рукавами, как украшение, о котором никто не догадается. Ноги разведены и притянуты к изножью кровати, лодыжки зафиксированы так, что она не могла сомкнуть бёдра, даже если бы захотела. А она хотела. Я видел это по тому, как напрягались мышцы под кожей, как она тянулась вверх, пытаясь сократить расстояние между ног, будто это могло дать ей хоть каплю трения.
На лице — засохшие следы моей спермы. Белёсые корочки на щеках, в уголках губ, на ресницах. Одна особо крупная капля застыла у неё под глазом, как чужое, уродливое украшение. Я мог бы стереть. Но не стал.
Грудь, живот, внутренняя сторона бёдер и промежность — всё было покрыто чёткими полосами от ремня. Припухшие, горячие, некоторые уже темнели, наливаясь тем особенным багровым оттенком, который я знал слишком хорошо. Я умел читать по коже, как по книге: вот эта полоса — за то, что огрызнулась утром; вот эта — за то, что смотрела на Роланда дольше, чем следовало; а эти три, перекрещённые на внутренней стороне бедра, — просто потому что мне так захотелось. Следы моей работы. Моей собственности.
Между ног блестело. Она текла настолько, что простыня под ягодицами потемнела влажным пятном, и я видел, как в свете лампы эта влага отражает огонь — маленькие дрожащие блики на раздвинутых губах, на клиторе, на внутренней стороне бёдер. Тело предавало её. Тело говорило то, чего она сама, возможно, ещё не готова была признать. Оно хотело. Оно текло. Оно было моим.
Я стоял у края кровати и просто смотрел.
Не трогал. Не говорил. Просто смотрел, как она дышит — коротко, часто, с тем особым надрывом, который появляется, когда человек одновременно хочет и боится. Её дыхание сбивалось каждый раз, когда мой взгляд останавливался на раздвинутой щели. Я видел, как она сжимается там, внутри, вхолостую, будто пытаясь удержать что-то, чего в ней нет. Видел, как пульсирует клитор — от одного только взгляда. Видел, как на её шее бьётся жилка, и как она сглатывает, и как язык скользит по пересохшим губам.
Я медленно пил воду из стакана. Простую воду, из кувшина, стоявшего на столике. Ледяную. Я чувствовал, как холод течёт по горлу, и это помогало. Помогало не броситься на неё сразу, не разорвать ремни, не вбиться в неё одним движением, как хотелось. Я не мог себе этого позволить. Потому что тогда — она выиграет. Тогда — она получит то, чего хочет, без усилий, без унижения, без той особой жертвы, которую я собирался из неё выжать.
Я поставил стакан на место. И заговорил.
— Ты хочешь, чтобы я тебя трахнул.
Не вопрос. Я знал ответ. Я знал его ещё до того, как она открыла рот, — по тому, как она лежала, как дышала, как текла. Но мне нужно было, чтобы она сказала это сама.
Сильвана сглотнула. Горло ещё красное после того, как я им пользовался — как держал её голову и вбивался в рот, пока она не начала задыхаться, и теперь на коже остались багровые отпечатки моих пальцев. Она знала, что это значит. Она знала, что я вижу. И всё равно не отвела взгляда.
— Да.
Слово упало между нами, тихое, хриплое. И я почувствовал, как в груди что-то сжалось — не нежность, нет. Что-то более тёмное. Голод.
— Нет, — сказал я ровно. — Так не считается.
Она моргнула. Едва заметно. Я видел, как в её глазах блеснуло что-то — растерянность? злость? — и как она подавила это, стиснув зубы.
— Ты будешь умолять. Грязно. Подробно. Пока голос не сорвётся. Пока я не решу, что ты достаточно жалкая, чтобы в тебя войти. Начинай.
Она молчала.
Слишком долго. Я отсчитал про себя пять ударов сердца. Шесть. Семь. Она смотрела на меня, и в её взгляде боролись гордость и желание — старая, как мир, война, которую я видел в ней каждый раз, когда затягивал ремни. Она хотела сохранить лицо. Хотела остаться той, кто не сдаётся. Ну нет уж.
Я взял ремень.
Сложил пополам. Медленно, не сводя с неё глаз. Кожа скользнула по коже, и этот звук — тихий, вкрадчивый — заставил её напрячься. Она знала, что будет. Знала, потому что я уже делал это раньше. Знала, потому что тело помнило.
Я не замахнулся. Не размахнулся, как для удара. Просто опустил ремень — коротко, точно, между её разведённых ног. Прямо по припухшим губам.
Влажный шлепок.
Она выгнулась. Вскрикнула — резко, сорванно, и этот звук прокатился по шатру, ударился о ткань стен, вернулся ко мне эхом. Её бёдра дёрнулись, пытаясь сомкнуться, но ремни держали крепко. Она только сильнее раздвинулась, и я увидел, как после удара из неё выступила новая влага — густая, прозрачная, блестящая.
— Начинай, Сильвана.
Она облизнула губы. Медленно. Язык прошёлся по пересохшей корочке, оставшейся от моей спермы, и это движение — простое, почти неосознанное — отозвалось в моём паху тупой, тяжёлой болью. Я хотел её. Хотел так, что пальцы на ремне побелели. Но я держался.
— Пожалуйста… — голос хриплый. Сорванный. — Пожалуйста, трахни меня. Хочу тебя внутри. Хочу, чтобы ты вошёл в меня жёстко, до конца…
Я покачал головой.
— Мало.
Она зажмурилась. Я видел, как на её скулах заходили желваки, как она стиснула зубы, сдерживая то, что рвалось наружу. Стыд. Злость. И — возбуждение. Особенно возбуждение.
— Что именно хочешь. Куда. Как. Какими словами ты себя называешь, когда мокнешь от ремня.
Слёзы выступили снова. Я видел, как они блеснули в уголках глаз, но не пролились. Она дёрнула бёдрами — вверх, вниз, пытаясь получить хоть трение о воздух, хоть что-то. Бесполезно. Воздух не даёт трения. Воздух только разжигает.
— Хочу, чтобы ты трахнул мою пизду, — сказала она. Голос дрожал, но слова были точные. Она умела. Она училась. — Жёстко. Глубоко. Чтобы растянул. Я уже вся мокрая, я теку из-за тебя, из-за того, что ты кончил мне на лицо и выпорол. Пожалуйста, Господин… используй меня. Я просто дыра, просто сука, которой нужно, чтобы её разъёбывали. Трахни. Вставь уже.
Что-то внутри меня дёрнулось. Услышать от неё эти слова — те самые, которые она ещё полгода назад не смогла бы произнести даже под пыткой, — было слаще, чем я готов был признать. Она не играла. Она говорила это потому, что это было правдой. Потому что она действительно так себя чувствовала в этот момент. И от этого член дёрнулся так, что я почувствовал, как ткань штанов стала тесной.
Я положил ладонь ей на лобок. Тёплый. Влажный. Большой палец скользнул по верхней части губ, развёл их, и я легко, почти издевательски, провёл по клитору. Она дёрнулась, будто от удара током. Вскрикнула. Я почувствовал, как клитор пульсирует под моим пальцем — быстро, часто, как второе сердце.
— Продолжай. Будешь говорить, пока я не окажусь в тебе по яйца. И даже тогда не заткнёшься, пока не разрешу.
Она зарычала. Настоящим рычанием — низким, гортанным, от которого у меня по спине прошла дрожь. И заговорила снова. Быстрее. Грязнее. Слова лились потоком, и в этом потоке уже не было стыда — только голод.
— Умоляю… Трахни меня. Хочу чувствовать, как ты входишь, как трёшь изнутри. Хочу, чтобы было больно и хорошо одновременно. Хочу, чтобы ты потом вынул и засунул мне в зад. Хочу обе дырочки заполненные тобой. Кончи в меня. Или на меня. Как захочешь. Только возьми уже. Пожалуйста, пожалуйста, блядь, Диамант…
Моё имя в её устах — сорванное, отчаянное — ударило в пах. Я больше не мог ждать. Не мог. Я забрался между её разведённых ног, и ремни натянулись, и она охнула, когда мои колени прижали её бёдра ещё шире.
Член уже ныл. Тяжёлый, полный, вены набухли, головка блестела — не от её смазки, от моей. Я провёл им по всей длине щели. Снизу вверх. Собирая влагу, чувствуя, как она скользит по члену, как обволакивает головку. Она застонала, пытаясь податься навстречу, но не могла — ремни держали. Только бёдрами дёргала, беспомощно, зло.
Я шлёпнул головкой по клитору. Легко. Она всхлипнула.
— Ещё. Последний раз. Кто ты сейчас?
— Твоя сука. Твоя связанная дыра. Вещь, которую ты можешь выебать и выбросить. Умоляю, трахни меня.
Я вошёл.
Одним длинным, жёстким толчком. До конца. До упора.
Она была горячей. Скользкой. Тесной — мышцы сжали меня по всей длине, обхватили, потянули, и я на секунду задержал дыхание, чувствуя, как головка упёрлась вглубь, как яйца шлёпнули по мокрой коже, как её тело приняло меня целиком. Она вскрикнула — сорванно, почти животно. Спина выгнулась дугой, ремни на запястьях и лодыжках заскрипели, натянувшись до предела. Я увидел, как на её животе проступил лёгкий бугорок — там, где я вошёл так глубоко, что почти вышел за пределы возможного.
— Вот так, — выдохнул я ей в лицо. Не двигаясь. Просто заполняя. — Чувствуешь, до куда дошёл?
Она кивнула. Слёзы текли по вискам, смешиваясь с засохшей спермой, и от этого её лицо стало мокрым, блестящим, почти чужим.
— Это ты выпрашивала. Теперь принимай.
Я начал двигаться.
Глубоко. Жёстко. Ускоряя темп с каждым толчком. Я вгонял до упора, вынимал почти полностью — так, что оставалась только головка, — и вбивал снова. Влажные хлопки заполнили шатёр. Смазка текла по моим яйцам, по её анусу, на простыню. Я держал её за бёдра, пальцы впивались в следы от ремня, и я чувствовал, как под моими руками её кожа горит — от порки, от трения, от меня.
— Громче стони. Пусть все слышат, как тебя ебут. Скажи, каково это — быть насаженной.
— Хорошо… — выдавила она. — Хорошо, Господин. Ещё. Пожалуйста, ещё…
Я ускорился. Удары бёдер о её разведённые ноги стали резче, громче. Одной рукой я нажал на низ её живота — сверху, прямо над лобком, — чтобы она ещё отчётливее чувствовала, как я вхожу. Она вскрикнула, когда давление усилилось, когда мой член внутри неё стал ещё ощутимее. Другой рукой я шлёпнул по уже красной груди. Потом сжал сосок и потянул — сильно, до предела, так, что она выгнулась ещё сильнее.
— Кончишь только когда разрешу. Попробуешь без спроса — выну и оставлю на краю до завтра.
Она кивала. Уже почти невменяемая. Я чувствовал, как она пульсирует. Как сжимается волнами. Как мышцы внутри неё начинают сокращаться в том особом ритме, который я знал слишком хорошо. Близко. Слишком близко.
Я вынул.
Резко. До конца. Она всхлипнула от пустоты — жалобно, зло, — и её дырочка на мгновение осталась приоткрытой. Розовой. Блестящей. Я видел, как она сокращается, пытаясь удержать то, чего в ней больше нет.
— Нет… не убирай…
— Тихо.
Я собрал пальцами её смазку. Много. Густо. Она текла так, что мои пальцы блестели. Я провёл ими по её промежности — вниз, к анусу, — и надавил на тугое кольцо. Палец вошёл относительно легко. Она была достаточно возбуждена, чтобы тело поддавалось без сопротивления. Второй палец — уже с усилием. Я растянул её, чувствуя, как кольцо сжимается вокруг моих пальцев, как она шипит и дёргается в ремнях, и как её бёдра пытаются сомкнуться, но не могут.
— Расслабь. Будешь давить на меня — будет больнее. А тебе ведь нравится, когда больно.
Она что-то прошептала — не разобрать. Я не стал вслушиваться. Приставил головку к анусу. Медленно, но без остановки, начал вдавливать. Кольцо сопротивлялось — тугое, горячее, — потом сдалось и соскользнуло по головке. Жар. Теснота. Почти судорожное сжатие. Она вскрикнула иначе — ниже, ломано, — и этот звук был не болью. Это был звук человека, который получает то, чего хотел, и одновременно боится этого.
Я продолжал входить. Сантиметр за сантиметром. Пока не оказался в ней полностью. Яйца прижались к её ягодицам, член вошёл до основания, и я почувствовал, как её тело содрогается вокруг меня — анус сжимает, киска пульсирует, и всё это вместе создавало ощущение, будто я внутри неё везде.
— Полная. Обе дыры отмечены. Теперь скажи спасибо.
— С-спасибо… — сквозь зубы. — Спасибо, что трахаешь меня в зад. Спасибо…
Я начал двигаться. Сначала короткие фрикции — только головкой, туда-сюда, — потом глубже. Анальные мышцы сжимали меня сильнее, чем вагина. Каждый выход почти до головки и обратный толчок заставляли её тело содрогаться, и я видел, как на её животе снова проступает тот самый бугорок — только теперь с другого угла. Одной рукой я нашёл её клитор и тёр жёстко, в том же ритме. Пальцами другой — вошёл спереди, двумя, и согнул их, трахая оба отверстия сразу. Она закричала. Настоящим криком — высоким, рваным, — и я почувствовал, как она сжалась вокруг моих пальцев и моего члена одновременно.
— Вот так тебя и нужно — связанную, со спермой на лице и после порки. Будешь кончать, когда я скажу. Сейчас двигайся навстречу. Насаживайся.
Она пыталась. Бёдрами, насколько позволяли ремни. Рычала. Плакала. Текла ещё сильнее — я чувствовал, как влага стекает по моим пальцам, которые были в ней спереди. Темп вырос. Я трахал её задницу жёстко, глубоко, шлепки кожи о кожу смешивались с её сорванными стонами и мокрыми звуками, и я уже не сдерживался. Не хотел.
— Ближе? Чувствуешь, как всё стягивает?
— Да… да, я сейчас… можно… умоляю, можно кончить…
— Держись. Ещё. Потерпи, сука.
Я убрал пальцы. Обхватил её за горло и вбился быстрее. Трение жгло. Она сжималась вокруг меня так, что почти больно. Её клитор под большим пальцем дёргался, и я чувствовал, как она балансирует на краю, как её тело рвётся туда, куда я пока не разрешал.
— Теперь. Кончай. И смотри на меня.
Она кончила.
С криком. Рваным, высоким, срываясь в хрип. Внутренности сжались в пульсирующих судорогах — мышцы сокращались, анус душил мой член волнами, вагина пульсировала вхолостую, — и она вся затряслась в ремнях. Пальцы ног поджались. Слёзы брызнули снова — но это были другие слёзы. Не от боли. От переизбытка. Я не останавливался. Продлевал. Трахал её через оргазм, пока она не начала скулить от сверхстимуляции, пока её тело не обмякло, пока она не перестала пытаться двигаться навстречу.
Только тогда я позволил себе.
Несколько жёстких, глубоких толчков — и я кончил в её задницу. Густые горячие спазмы. Каждый оставлял семя глубоко внутри. Я прижал бёдра, вдавил до конца, и на секунду остановился, чувствуя, как её тело продолжает сжимать меня в послеоргазменных судорогах.
Медленно вышел.
Анус остался приоткрытым на секунду — розовое кольцо, растянутое, блестящее, — потом сжался. Белёсая сперма сразу потекла наружу, смешалась с её смазкой и потекла ниже, к простыне, оставляя влажный след на внутренней стороне бедра.
Я провёл пальцами между её ног. Собрал влагу — смесь моей спермы, её смазки, пота. Засунул ей в рот.
— Вылижи. Всё.
Она пососала пальцы. Послушно. Глядя снизу вверх мокрыми глазами. Тело ещё подрагивало мелкой дрожью послеоргазменных волн, и я чувствовал эту дрожь через пальцы, через её губы, через язык, который скользил по моей коже.
Я сел на край кровати. Положил ладонь ей на внутреннюю сторону бедра — прямо на горячие полосы от ремня.
— Ты умничка, — сказал я. — На этот раз. Но в следующий ты начнёшь умолять о большем.
Она кивнула. Едва слышно:
— Да, Диамант.
Я остался рядом.
Не развязал ремни. Не укрыл. Не сказал больше ни слова. Просто сидел на краю кровати, чувствуя, как остывает пот на спине, как выравнивается дыхание, как возвращается та самая пустота, которая всегда приходила после. Я смотрел, как она лежит — использованная, меченая, всё ещё привязанная, с моим семенем, медленно стекающим между ягодиц, — и уже думал.
Думал о том, как именно сломаю её в следующий раз.
Думал о том, что она сказала: «Твоя сука. Твоя связанная дыра. Вещь, которую ты можешь выебать и выбросить». Думал о том, что она произнесла это без запинки. Без принуждения. Потому что сама хотела это сказать. Потому что это было правдой.
И думал о том, что где-то под всем этим — под ремнями, под слезами, под спермой и смазкой, — она осталась собой. Той самой девчонкой, которая когда-то смотрела на меня с ненавистью и плюнула в лицо. Той, что бросила мне в лицо: «Я люблю тебя». Той, что посмела поехать за мной несмотря на приказ. Той, что сейчас лежала связанная, но не сломанная.
Я не знал, что с этим делать.
И это бесило сильнее, чем всё остальное.
2
Я разрезал ремни. Не расстегнул — именно разрезал.
Нож скользнул по коже — не по её, по ремням, — и они лопнули один за другим. Запястья. Лодыжки. Я делал это молча, глядя на её руки, на красные борозды, на пальцы, которые даже сейчас, освобождённые, не разжались до конца. Сильвана не пошевелилась. Только когда последний ремень упал, безвольно осела на простыни, как тряпичная кукла, у которой разом перерезали все нити.
Нож выпал из моих пальцев. Глухо ударился о ткань шатра. Я не поднял его. Просто рухнул рядом, раскинув руки, и уставился в тёмный купол над нами.
Напряжение, державшее меня в стальном кулаке всё это время — с самой первой минуты, как я увидел её в своём лагере, — отступило. Не исчезло. Просто отпустило хватку. Оставило после себя звенящую пустоту и усталость, тяжестью разлившуюся по мышцам. Я лежал и слушал.
Её дыхание. Неровное. С присвистом. Чувствовал тепло, исходящее от её избитого тела. Оно проникало сквозь простыни, сквозь воздух, сквозь мою кожу, и заполняло меня изнутри чем-то, чему я не мог дать названия. Я не хотел это чувствовать. Но оно было там. И от него не было спасения.
Снаружи доносился приглушённый шум лагеря. Голоса стражников. Бряцание оружия. Треск костра. Чей-то пьяный смех. Всё это было далеко, за стенками шатра, и казалось почти нереальным. А здесь, внутри, был только наш собственный ад — душный, тесный, пропитанный запахом крови, пота и извращённого секса. Ад, который я сам построил. И в который она вошла добровольно.
Несколько минут мы лежали молча. Я не считал. Просто чувствовал, как тишина сгущается, как что-то живое, что дышит между нами. Я ждал. Чего? Не знаю. Может, что она скажет что-то. Может, что встанет и уйдёт. Может, что просто заснёт и оставит меня одного с этой пустотой.
Она заговорила.
— Ты, наверное, опять меня отвергнешь…
Голос был хриплый. Сломанный. Слова прорезали тишину, как нож — плоть. Я не повернулся. Продолжал смотреть в купол шатра, на тёмную ткань, на блики от ламп, которые дрожали на ветру.
— Но хоть ты и запретил говорить о чувствах… я люблю тебя, Диамант. Люблю.
Слова ударили наотмашь.
Не в грудь. Куда-то глубже. В то самое место, которое я считал давно выжженным дотла. Я вздрогнул. Всем телом. Каждая мышца отозвалась судорогой, каждая жила натянулась до предела. В горле мгновенно пересохло, словно я наглотался песка. В сознании вспыхнула картинка: Рокуэлл, залитый рассветным солнцем, витражные окна, её лицо — тогда ещё полное дерзкой жизни, — и эти же слова, сорвавшиеся с её губ. Тогда они пронзили меня ужасом. Паникой. Настоящим животным страхом, от которого хотелось бежать без оглядки. Я бежал. Бежал от них, как от чумы, как от проклятия, которое разъест меня изнутри, если я позволю ему проникнуть глубже.
А сейчас…
Сейчас я лежал на простынях в душном полумраке шатра, рядом с женщиной, которую только что избил и трахал всеми способами до полусмерти. И эти слова не пугали. Они звучали… правильно. Чудовищно, дико, но правильно. И от этого становилось ещё страшнее. Потому что если это правильно — значит, я не тот, кем себя считал. Значит, во мне есть что-то, что может это принять. И значит, я не могу это контролировать.
Я заставил себя усмехнуться. Натянул на лицо привычную маску цинизма, как старую, потрёпанную перчатку. Она всегда спасала. Всегда отгораживала от чужой, ненужной мне правды. Я ухмыльнулся шире, чувствуя, как губы растягиваются в неестественной, фальшивой гримасе.
— Я тоже себя люблю, — процедил я, растягивая слова, надеясь, что голос звучит достаточно лениво и безразлично. — И тебе советую. Меньше будет разочарований.
Шутка повисла в воздухе. Тяжёлая, как камень, брошенный в воду. Я ждал. Ждал, что она фыркнет. Закатит глаза. Ответит какой-нибудь колкостью — как делала всегда. Как умела только она.
Тишина.
Она молчала. Просто лежала, всё так же глядя вверх, и это молчание давило на грудь, как могильная плита. Я чувствовал его физически — тяжесть, которая не давала дышать. И слова снова потекли сами. Потому что тишина была невыносима. Потому что я должен был что-то сказать, должен был заполнить эту зияющую пропасть между нами.
— Нет, серьёзно, — продолжил я. — Ты выбрала на редкость неудачный объект для обожания. Могу порекомендовать пару-тройку более достойных кандидатов. Например, вон, Роланд — он хотя бы не садист.
Я говорил и ненавидел себя за каждое слово. За эту дешёвую браваду, за этот жалкий лепет. Во рту было горько, как от желчи. Мне хотелось заткнуться. Но я не мог. Слова лились сами, словно прорвало какую-то плотину.
— Или, знаешь, может, тебе вообще завести себе кого-нибудь… помягче? — продолжал я, глядя в тёмный купол шатра. — Кого-нибудь, кто не будет оставлять на твоей спине такие узоры. Кто не будет трахать тебя до потери пульса.
Я слышал себя со стороны и не узнавал. Это был не я. Это был кто-то другой — жалкий, трусливый, прячущийся за словами. Но остановиться я не мог. Каждая следующая шутка была хуже предыдущей. Каждая следующая попытка отмахнуться — всё более отчаянной.
— Хотя, признаться, у меня это неплохо получается, — хмыкнул я. — Могла бы платить мне за такие услуги. Уверен, казна Леброна значительно увеличилась бы.
Мерзость. Какая же это была мерзость. Я сам себе был противен. Но это было единственное, что я умел. Единственное, что держало меня на плаву все эти годы. Единственное, что не позволяло утонуть в том, что она мне предлагала.
Я повернул голову и посмотрел на неё.
В полумраке её лицо казалось бледным пятном с тёмными провалами глаз. Она лежала неподвижно, всё так же глядя вверх. Ни слёз. Ни злости. Ничего. Только бесконечная, всепоглощающая усталость. И я вдруг понял: она всё это время слышала не мои слова. Она слышала то, что я пытался ими скрыть.
От этой мысли стало нечем дышать.
Я замолчал. Резко. Так, что в ушах зазвенело. Слова застряли в горле, как кости, и я не мог их проглотить. Тишина навалилась с новой силой — теперь уже не давящая, а какая-то обнажающая. Словно с меня содрали кожу, оставив только оголённые нервы. Её слова не отравляли. Они обжигали, но это было… странно. Словно прижигали незаживающую рану. Словно то, от чего я бежал все эти годы, наконец догнало меня. И оказалось, что умирать от этого вовсе не больно. Больно было от того, что я слишком долго бежал.
Пальцы моей руки, лежащей между нами, дрогнули. Сначала сжались в кулак, сопротивляясь. Потом медленно, словно чужая конечность, потянулись к ней.
Я повернулся.
Её глаза блестели в темноте. Она смотрела на меня. Всегда смотрела. Даже когда я не заслуживал этого взгляда. Я подвинулся. Молча. Резко. Обнял её за плечи, притягивая к себе. Не грубо, как делал это всегда, а… почти нежно. Словно боялся, что она сломается в моих руках. Хотя сломал её я сам. Собственными руками.
Она не сопротивлялась. Её тело — горячее, вздрагивающее от боли — прижалось ко мне. Я почувствовал, как её лоб уткнулся мне в плечо. Моя ладонь скользнула по её спине, нащупывая свежие багровые полосы от ремня. Я медленно провёл по ним кончиками пальцев. Чувствуя каждую неровность. Каждую припухлость. Каждую каплю запёкшейся крови.
Это была карта моей жестокости, высеченная на её коже. Это я сделал с ней. Я — чудовище, которому она только что призналась в любви. И, Боги, какая же это была горькая, невозможная, всепоглощающая ирония.
Я молчал. Все слова, которые мог бы сказать — насмешки, грубость, ледяное презрение, — застряли в горле. Впервые за долгое время я не знал, что сказать. И поэтому просто держал её. Вдыхал её запах — смешанный с запахом крови, пота и дыма. Вёл пальцами по следам, которые оставил сам. Словно пытаясь стереть их. Словно пытаясь заново написать какую-то другую, невозможную для нас историю.
Где-то глубоко внутри, в той самой ледяной скале, что окружала моё сердце, росла трещина. Я слышал, как она расширяется — тонкий хрустальный звон. И в эту трещину проникало что-то тёплое. Живое. Пугающее до чертиков.
Я прижал её крепче. Уткнулся подбородком в её макушку. Её волосы пахли дымом и чем-то ещё — тем самым терпким, цветочным запахом, который преследовал меня во снах. Она не сказала больше ни слова. И я был благодарен ей за это. Потому что если бы она повторила те слова снова — я бы, наверное, разлетелся на куски прямо здесь. На этих проклятых простынях.
А может, именно этого я и хотел.
Глава 3. Зверь И Страх.
«
Зверь не боится ничего. Кроме одного: потерять то, что считает своим. И в этот момент он понимает, что это не слабость. Это — единственное, что делает его живым».
Сильвана
1
Я проснулась от боли.
Не от той, что выдёргивает из сна резко, как удар хлыста. А от той, что накатывает медленно, волнами, стоит лишь пошевелиться. Она жила в каждом сантиметре тела: в запястьях, где кожа до сих пор хранила память о ремнях; в бёдрах, разведённых вчера так широко, что мышцы ныли даже в покое; в груди и животе, исполосованных ремнём. И между ног — там, где всё горело, пульсировало и саднило так, будто меня разорвали изнутри и собрали заново. Неправильно. Наспех.
Но я была не одна.
Это осознание обрушилось резче боли. Тёплая тяжесть поперёк талии. Чужое дыхание — медленное, ровное — касалось затылка, и от этого простого ощущения по позвоночнику пробежала дрожь, не имевшая ничего общего с холодом. Его рука лежала на моём животе. Собственнически. Даже во сне. Я чувствовала жар его кожи спиной, ягодицами, ногами — мы лежали вплотную, переплетённые, как двое утопающих, выброшенных на один берег.
Он не отослал меня.
Я повторила это про себя, пробуя слова на вкус, и они отозвались в груди чем-то до боли сладким. Он не отправил меня прочь. Не выставил за полог с ледяным «тебе пора». После всего, что я сказала. После тех трёх слов, что сорвались с губ в темноту, когда я лежала избитая, обесчещенная, пустая и полная одновременно.
«Я люблю тебя, Диамант».
В Рокуэлле эти слова стоили мне всего. Он разбил меня ими, как разбивают ненужную вазу. А здесь… Здесь он просто прижал меня к себе и молчал. И от этого молчания было страшнее, чем от любой насмешки.
Я не шевелилась. Боялась, что любое движение разрушит этот хрупкий, невозможный миг. Просто лежала и слушала его дыхание. Вдыхала запах — пота, дыма, вчерашнего вина и чего-то ещё, того самого, что всегда сводило меня с ума.
Боль в теле не утихала, но теперь она ощущалась иначе. Как напоминание. Как доказательство того, что вчерашняя ночь не была сном. Что он снова был во мне — во всех смыслах, в каких мужчина может быть в женщине. Что я позволила ему сделать с собой всё, чего он хотел, и просила ещё. И что я была счастлива.
Наконец он шевельнулся. Я почувствовала, как напряглись мышцы его руки, как он медленно потянулся. Его ладонь скользнула по моему животу — ниже не стала, но от этого простого движения внутри всё сжалось.
— Уже проснулась, — произнёс он. Не спросил.
Голос хриплый со сна, низкий, и от его звука у меня пересохло во рту.
— Да, — ответила я, не оборачиваясь. — А ты, кажется, ещё нет.
— Я всегда просыпаюсь раньше. Просто не всегда об этом заявляю.
— Значит, ты лежал и притворялся?
Он усмехнулся — я почувствовала это кожей, лёгкую вибрацию, прошедшую от его груди к моей спине.
— Я наслаждался тишиной. Ты, к сожалению, её нарушила.
— Прости, — фыркнула я. — В следующий раз буду просыпаться молча.
— В следующий раз, — повторил он, и в голосе прорезалась та самая интонация, от которой у меня подогнулись пальцы на ногах, — ты, возможно, вообще не уснёшь.
Я улыбнулась, хотя он не мог этого видеть. Потом повернулась в его руках, чтобы оказаться с ним лицом к лицу. Движение отозвалось болью в избитых бёдрах, но я не поморщилась. Не хотела доставлять ему удовольствия видеть мою слабость. Хотя знала: он и так всё видит. Всегда.
Его глаза были открыты. Ярко-голубые, слишком ясные для человека, который проснулся минуту назад. Они смотрели на меня пристально, с тем самым выражением, в котором смешивались ленивое любопытство и тёмное, голодное предвкушение.
— Ты выглядишь так, будто тебя переехала телега, — заметил он.
— Спасибо. Ты умеешь делать комплименты.
— Я честен. — Он протянул руку и провёл кончиками пальцев по моей щеке, по припухшим губам, по подбородку. Лёгкое прикосновение, но от него по телу разлился жар. — Вчерашняя ночь оставила на тебе следы. Мне это нравится.
— Знаю, — выдохнула я.
Его пальцы скользнули ниже — по шее, по ключице, остановились на том месте, где начинались багровые полосы от ремня. Он обвёл одну из них. Медленно. С каким-то странным, почти нежным вниманием. Я закусила губу, чтобы не застонать. Его прикосновения к свежим следам были одновременно мучительными и невыносимо приятными.
— Болит? — спросил он.
— Да.
— Хочешь, чтобы я остановился?
Я посмотрела ему в глаза. Внутри всё дрожало — от боли, от желания, от той пугающей, всепоглощающей тяги, что всегда возникала рядом с ним.
— Нет.
Он кивнул. Его ладонь легла на мою грудь, сжала осторожно, словно проверяя, выдержу ли я. Я выдержала. Только дыхание сбилось, и ресницы дрогнули.
Мои руки, до этого смирно лежавшие между нами, ожили. Я провела ладонями по его груди — горячей, твёрдой, — чувствуя, как под пальцами перекатываются мышцы. Провела по животу, потом чуть ниже. Он не остановил. Только взгляд стал темнее. Я скользнула пальцами под простыню, туда, где его плоть уже наливалась тяжестью. Кончики пальцев коснулись гладкой, горячей кожи. Он вздохнул — едва слышно, но я услышала.
И вдруг его рука перехватила моё запястье.
— Стой.
Я замерла. Подняла на него взгляд, не понимая. Он смотрел на меня с той самой ухмылкой, в которой было больше тьмы, чем веселья.
— Две минуты, — сказал он. — Мне надо отлить.
Слова прозвучали буднично, грубо, но в его устах даже это казалось чем-то почти интимным. Он начал отстраняться, приподнимаясь на локте, и мир качнулся. Меня пронзило острое, иррациональное чувство потери — будто он сейчас уйдёт и больше не вернётся. Будто этот момент рассыплется, как пепел, и останется только пустота.
Я вцепилась в его предплечье.
— Подожди.
Он замер. Посмотрел на меня сверху вниз, и в его глазах мелькнуло удивление — быстрое, почти неуловимое.
— Что?
Сердце билось где-то в горле. Кровь шумела в ушах, заглушая все разумные мысли. Я открыла рот и сама не поняла, как слова сорвались с языка:
— Сделай это на меня.
Тишина. Он не двигался. Только смотрел. И от этого взгляда — тяжёлого, испытующего — мне хотелось провалиться сквозь землю и одновременно прижаться к нему сильнее.
— Что? — повторил он, но теперь в голосе было не непонимание, а что-то иное. Тёмное. Опасное.
Я сглотнула. Губы дрожали, но я заставила себя выдержать его взгляд.
— Или… в меня. Внутрь.
Он выдохнул. Его пальцы всё ещё держали моё запястье, и я почувствовала, как они сжимаются — не больно, но достаточно крепко, чтобы я поняла: он решает.
— Ты понимаешь, о чём просишь? — спросил он, и голос опустился до низкого, вибрирующего шёпота, от которого у меня волоски на руках встали дыбом.
— Понимаю.
— Нет, — он наклонился ближе, и его губы почти коснулись моих. — Ты не понимаешь. Ты просишь меня о том, о чём не просит ни одна женщина, если она в здравом уме. Ты просишь о самом грязном, что можно сделать с телом. И ты делаешь это утром, после того, как я вчера выпорол тебя до крови и трахнул во все дыры.
— Значит, я не в здравом уме, — прошептала я, не отводя взгляда. — Но я всё равно прошу.
Он смотрел на меня долго. Так долго, что я успела пожалеть о своих словах. Успела почувствовать, как жар стыда поднимается от щёк к вискам, как внутри всё сжимается от страха, что он сейчас рассмеётся, оттолкнёт, высмеет.
Но он не засмеялся.
Вместо этого поднял руку, провёл ладонью по моему лицу — по щеке, по подбородку, по губам, — заставляя меня запрокинуть голову и смотреть ему прямо в глаза.
— И почему, — произнёс он, и голос звучал почти лениво, но я слышала в нём натянутую, как тетива, угрозу, — я должен это сделать?
Я облизнула пересохшие губы. Слова давались с трудом, но я заставила себя говорить. Потому что знала: с ним нельзя показывать слабость. Даже когда сама стоишь на коленях.
— Ты сам приказал мне говорить о своих фантазиях. Всех. Без исключения. Помнишь? Это было одно из твоих правил. «Если ты чего-то хочешь — говори. Честно. Без стыда. Без оговорок».
Это твои слова, Диамант.
Он не ответил сразу. Только большой палец его руки прошёл по моей нижней губе.
— Я помню, — сказал он наконец. — Но одно дело — фантазии. И совсем другое — просить о таком, едва проснувшись, с моими следами на теле и моим вкусом во рту.
— А разве не ты учил меня, что фантазии существуют для того, чтобы их воплощать? — Я выдержала его взгляд, хотя сердце колотилось где-то у горла. — Ты же сам говорил, что грань между желанием и стыдом — это просто линия, которую нужно перешагнуть. И что только переступив её, можно понять, кто ты на самом деле.
Его глаза сузились. В них мелькнуло что-то — не злость, нет. Скорее удовлетворение. То самое, какое бывает у учителя, когда ученик наконец превосходит его ожидания.
— Какая прилежная ученица, — протянул он. — И как быстро ты усвоила мои уроки. Иногда мне кажется, что ты родилась для этого. Для всего этого. А иногда… — он наклонился ближе, и его губы коснулись моего уха, обжигая дыханием, — иногда мне кажется, что ты родилась именно для меня.
По телу пробежала дрожь — острая, сладкая, невыносимая. Я чувствовала его запах, его жар, его близость, и всё, чего я хотела, — это чтобы он не останавливался. Чтобы он сделал то, о чём я просила. Чтобы он сделал всё.
— Так почему же ты медлишь? — спросила я, и голос прозвучал тише, чем я хотела. — Боишься, что я не выдержу? Или боишься, что выдержу — и попрошу ещё?
Он отстранился, чтобы посмотреть мне в лицо.
— Я ничего не боюсь, — произнёс он. — А ты, судя по всему, забыла своё место.
— Тогда напомни мне, — выпалила я. — Сделай то, о чём я прошу. Или признай, что тебе не хватает духа.
Его рука снова легла мне на шею. Пальцы сомкнулись. Он наклонился так близко, что наши губы почти соприкоснулись.
— Осторожнее, маленькая сучка, — прошептал он. — Ты играешь с вещами, которые не понимаешь.
— Тогда объясни, — ответила я, не отводя взгляда. — Или покажи.
Он смотрел на меня долго. Потом вдруг усмехнулся — не зло, а почти весело, с тем самым мальчишеским блеском в глазах, который появлялся у него в редкие моменты, когда он позволял себе быть не только королём, но и человеком.
— У меня был такой опыт, — сказал он, и голос стал ниже, интимнее. — И не раз. Это… особое удовольствие. Не для всех. Требует полного подчинения. Полного доверия. И полной готовности принять не только жидкость, но и всё, что она означает. Унижение. Покорность. Принадлежность.
— Я всё это уже приняла, — прошептала я. — И ты это знаешь.
Он провёл костяшками пальцев по моей скуле — почти нежно.
— Знаю, — признал он. — Но подобные развлечения не для всех женщин. Некоторые ломаются. Некоторые теряют себя. А некоторые, наоборот, обретают. Вопрос в том, кем станешь ты.
— А кто, по-твоему, я сейчас? — спросила я.
Он медлил, разглядывая меня, будто видел впервые.
— Женщиной, которая просит меня о том, чего сама не в силах объяснить. И в этом, признаться, есть своя прелесть.
— Тогда дай мне то, чего я прошу. Хотя бы раз. Я хочу почувствовать себя твоей настолько, насколько это вообще возможно. Хочу, чтобы между нами не осталось ни одной границы, ни одного «нельзя». Хочу быть… — я запнулась, подбирая слова, — пропитанной тобой. Изнанкой и снаружи.
Он молчал. Потом медленно выдохнул и провёл ладонью по моему лицу — по щеке, по подбородку, по губам, — заставляя меня запрокинуть голову и смотреть ему прямо в глаза. Его большой палец скользнул по моей нижней губе, оттянул её вниз, приоткрывая рот.
— Скажи это ещё раз, — приказал он шёпотом. — Глядя мне в глаза. И объясни, почему я должен сделать это с тобой.
Я не отвела взгляда.
2
— Я хочу, чтобы ты обоссал меня.
Слова сорвались с языка раньше, чем я успела их обдумать. Ровно. Глядя ему прямо в глаза. Без запинки, без стыда, без той внутренней дрожи, которая должна была бы меня остановить. Я слышала собственный голос со стороны — чужой, низкий, охрипший, — и удивлялась тому, как спокойно он звучит. Как будто я говорила о чём-то обыденном. Как будто просила налить мне воды.
— Я хочу, чтобы ты встал передо мной, взял член в руку и пустил струю мне на лицо. На лоб, на щёки, на губы. Я хочу открыть рот и ловить её языком. Хочу, чтобы она стекала по подбородку на грудь, между грудей, на живот. Хочу, чтобы от меня воняло твоей мочой. Чтобы кожа была липкой от неё. Чтобы каждый раз, когда я сглатываю, я чувствовала твой вкус у себя во рту.
Он молчал.
Пальцы всё ещё лежали на моей шее, у основания горла, и я чувствовала, как они сжимаются чуть сильнее с каждым моим словом. Не душили, напоминали о себе. Просто давали понять, что он слушает. Что каждое слово падает в него, как камень в воду, и он считает круги.
— Продолжай, — приказал он.
Я сглотнула. Горло пересохло, но я заставила себя говорить дальше. Потому что остановиться сейчас означало бы отступить. А я не могла отступить. Не после того, как сама начала это.
— Потом я хочу, чтобы ты вошёл в меня, — продолжила я, и голос всё-таки дрогнул. Не от стыда. От возбуждения. — Чтобы ты размазал эту мочу по моей пизде своим членом. Чтобы трахал меня жёстко, насухо, пока я не начну течь ещё сильнее. Я приму. Я хочу чувствовать, как ты наполняешь меня изнутри. Как горячая жидкость растекается во мне, пока ты не вынешь.
Его глаза стали почти чёрными.
— Встань, — произнёс он.
Я поднялась. Ноги дрожали, но я встала. Он тоже поднялся — медленно, не сводя с меня глаз.
— Сними всё.
Я стянула через голову рубашку, в которой уснула. Сбросила на пол. Осталась обнажённой — избитой, в красных полосах от вчерашнего ремня, с синяками на бёдрах и запястьях. Я не пыталась прикрыться. Не отводила взгляда. Просто стояла и позволяла ему смотреть.
— На колени, — приказал он. — У кровати. Спину прямо. Руки за спину.
Я опустилась. Грубый ковёр впился в колени — вчерашние следы от ремней отозвались тупой болью, но я не поморщилась. Сцепила руки за спиной, как он велел, и выпрямилась. Его член оказался прямо перед моим лицом — тяжёлый, горячий, с выступившей на головке каплей. Пахло им. Мускусом, солью, вчерашним потом. Запахом, который я узнала бы даже в темноте.
Он взял член в руку. Не торопясь. Сжал у основания, направил на меня. Я видела, как напряглось его предплечье, как вздулись вены под кожей. Видела, как он смотрит — сверху вниз, с той самой ухмылкой, в которой больше тьмы, чем веселья.
— Открой рот, — сказал он.
Я открыла. Широко. Язык вытянула.
— Пока только на лицо, — произнёс он, и в голосе прорезалась та самая тёмная, издевательская ласка. — Захочешь, чтобы я кончил в тебя, — попросишь отдельно.
Он выдохнул, чуть напрягся. Прошла секунда. Другая. Я не дышала. Внутри всё сжалось в ожидании — тугой, горячий узел где-то под рёбрами.
Потом первая струя ударила мне прямо в лоб.
Горячая. Настолько горячая, что я вздрогнула всем телом. Жидкость потекла по лицу — по переносице, по вискам, по щекам. Я зажмурилась, но тут же заставила себя снова открыть глаза. Смотреть. Не отворачиваться. Струя сместилась ниже — на губы, на язык. Я поймала её ртом. Вкус резкий, солёный, с горечью, от которой рот наполнился слюной. Я глотала, но не успевала — жидкость лилась по подбородку, по шее, стекала между грудей, по животу, на лобок.
Он водил струёй по моему телу. По соскам. По рёбрам. По животу. Я чувствовала, как она щекочет кожу, как горячие дорожки ползут вниз, к промежности, смешиваясь с моей собственной смазкой, которая уже начала выступать от возбуждения. Затем на бёдра. На колени. Потом снова на лицо — на губы, в рот. Я давилась, глотала, кашляла, но не закрывалась. Смотрела ему в глаза и пила.
Наконец струя иссякла. Он встряхнул член, стряхивая последние капли мне на грудь. Я стояла на коленях — мокрая с головы до пояса, липкая, дрожащая. Моча стекала по телу, капала с сосков, с подбородка, собиралась в ямке между ключицами. Пахло резко, терпко — его запахом, смешанным с моим собственным возбуждением.
— Посмотри на себя, — произнёс он, и голос был низкий, довольный. — Обоссанная, мокрая, с моим запахом по всему телу. И при этом сжимаешь бёдра так, будто тебя уже трахают.
Я не ответила. Просто смотрела на него. Внизу горело, пульсировало, текло. Я хотела, чтобы он вошёл в меня прямо сейчас. Чтобы опрокинул на пол, развёл ноги и взял так, как умел только он.
— Нравлюсь тебе такая? — спросила я хрипло.
Он усмехнулся — довольно, хищно.
— Ещё как.
Неожиданно он опустился передо мной на корточки. Одной рукой взял за подбородок, приподнял лицо. Другой провёл по груди, собирая мочу, поднёс пальцы к моим губам.
— Оближи, — приказал он.
Я послушно провела языком по его пальцам, собирая с них всё до последней капли. Вкус всё тот же — терпкий, солёный, его.
— Умница, — прошептал он.
И вдруг резко, одним движением, опрокинул меня на спину.
Ковёр жёстко ударил в лопатки. Я не успела даже вскрикнуть, как он уже оказался между моих ног, развёл их широко, до боли в и так натруженных мышцах, и наклонился к промежности.
— Теперь я хочу попробовать, какая ты на вкус, — произнёс он. — У тебя там, должно быть, целое озеро.
Его язык коснулся меня.
Он не дразнил. Не начинал мягко. Просто провёл языком снизу вверх, от самого входа к клитору, собирая всё, что натекло за эти минуты, — мою смазку, его мочу, капли пота. Вкус, должно быть, был грязный, непристойный, но он не отстранился. Наоборот — застонал мне в плоть, и этот стон вибрацией отдался в самой глубине моего живота.
Я выгнулась дугой. Его язык работал быстро, жёстко, не оставляя времени на передышку. Он обводил клитор, сжимал его губами, всасывал — и я вскрикнула, хватаясь руками за его волосы. Он не остановился. Погрузил язык внутрь, вылизывая меня изнутри, жёстко, глубоко, потом снова вернулся к клитору и начал терзать его — сильно, безжалостно, в том самом ритме, который всегда сводил меня с ума.
— Диамант... — сорвалось с губ.
Он поднял на меня взгляд. Его губы блестели от моей влаги, подбородок был мокрым, и в этом было что-то до того порочное, что я чуть не кончила от одного этого зрелища.
— Не сдерживайся, — сказал он, не отрываясь от меня, и его дыхание обожгло клитор. — Кончи на мой язык. Я хочу, чтобы ты захлебнулась собственным криком.
Он снова впился в меня ртом. Язык работал безостановочно — то быстрые, короткие движения по клитору, то долгие, глубокие проникновения, то жёсткое посасывание, от которого перед глазами вспыхивали белые пятна. Его пальцы вцепились в мои бёдра, удерживая их разведёнными, не давая сомкнуться. Я извивалась под ним, стонала, всхлипывала, тянула его за волосы, но он не останавливался.
Оргазм накатил внезапно — резкий, ослепительный, как удар молнии. Я закричала, выгнувшись так, что оторвала лопатки от пола. Внутри всё сжалось в пульсирующих судорогах, бёдра тряслись, а он всё продолжал терзать клитор, вылизывая каждую каплю, продлевая агонию до тех пор, пока я не начала всхлипывать от переизбытка.
Только тогда он отстранился.
Я лежала на полу. Обессиленная. Дрожащая. С его мочой на лице и груди, с его слюной и собственной смазкой на бёдрах. Не могла пошевелиться. Только смотрела в потолок шатра и пыталась вернуть дыхание.
Он поднялся. Вытер рот тыльной стороной ладони. Посмотрел на меня сверху вниз — и в этом взгляде было что-то, от чего у меня снова всё сжалось внутри. Удовлетворение. Голод. И что-то ещё — тёмное, собственническое, что он не скрывал.
— А теперь скажи, — произнёс он, и голос его был хриплый, но довольный. — Скажи, как ты хочешь, чтобы я трахнул тебя после всего этого.
Я не отвела взгляда.
Диамант
1
Я смотрел на неё сверху вниз — мокрую, дрожащую, с моей мочой, размазанной по лицу, груди и животу, с припухшим от моего языка клитором, с бёдрами, блестящими от собственной смазки, — и не мог вспомнить, когда в последний раз хотел трахнуть женщину так сильно, как хотел её прямо сейчас.
Просьба всё ещё звучала у меня в голове. Она произнесла это без запинки, глядя мне в глаза. О моче на лице. О струе внутрь. О том, как она будет сжиматься вокруг меня, пока я наполняю её. И от этих слов у меня пересохло во рту.
Не потому, что я был шокирован. Меня давно ничем не удивить. А потому, что она просила именно о том, о чём я сам думал уже какое-то время, но не решался предложить. Боялся спугнуть. Боялся, что это окажется для неё слишком даже после всего, что между нами было. И вот она стояла на коленях и сама просила. Сама. Без принуждения. Без моих подсказок.
Я смотрел на неё, и в груди разливалось тёмное, тяжёлое удовлетворение — как у человека, который долго вытачивал клинок и наконец увидел, как тот режет.
— А теперь скажи, — произнёс я, и голос звучал хрипло, — как ты хочешь, чтобы я трахнул тебя после всего этого.
Она подняла на меня глаза. Мокрая. Растрёпанная. С обоссанным лицом и горящим взглядом. Красивая до одури. Сломанная ровно настолько, чтобы принадлежать мне целиком.
— Я знаю, что ты любишь сзади, — ответила она, и голос был тихий, но твёрдый. — Но после вчерашнего анальный будет слишком болезненным. Даже для меня. Поэтому... — она облизнула губы, — если ты не возражаешь против обычного способа, я бы предпочла его.
Я усмехнулся. Опустился перед ней на корточки, взял за подбородок, заставляя смотреть мне прямо в глаза.
— «Обычного»? — повторил я. — То есть ты, женщина, которую я вчера выпорол до крови и трахнул во все дыры, сейчас стоишь передо мной в моей моче и просишь «обычный» секс? В миссионерской позе, полагаю? С нежными поцелуями и взглядами в глаза?
Она усмехнулась — дерзко, несмотря ни на что. Мокрая прядь прилипла к щеке, и я поймал себя на том, что мне хочется убрать её. Не сделал. Только смотрел.
— Ну, если ты настаиваешь на нежности, — ответила она, — я, так и быть, поглажу тебя по голове. Но, зная тебя, ты скорее вгонишь член по самые яйца и будешь трахать, пока я не сорву голос.
Хм.
Я провёл большим пальцем по её нижней губе, собирая капли мочи. Потом засунул палец ей в рот. Она сосала его — без приказа, сама. Язык обвился вокруг пальца, горячий, влажный, и от этого у меня дёрнулся член. Она смотрела мне в глаза, и в этом взгляде была не покорность. Было знание. Она знала, что делает со мной. Знала, что я хочу её. И знала, что я не откажусь.
— А ты меня знаешь, — сказал я. — Приятно, когда женщина учится.
— У меня был хороший учитель, — ответила она, не отрывая от меня взгляда.
Я вытащил палец, вытер о её щёку и выпрямился.
— Тогда встань. И ложись на кровать. На спину. Ноги разведи.
Она поднялась. Ноги у неё дрожали — от боли, от возбуждения, от всего сразу, — но она держалась. Подошла к кровати, легла. Развела бёдра. Не стесняясь. Знает, что я вижу всё. Набухшие половые губы, блестящие от смазки и мочи. Припухший клитор. Тёмное отверстие, которое уже сжималось в ожидании. И между ягодиц — покрасневший, всё ещё растянутый анус, из которого вчера вытекало моё семя.
Я подошёл к кровати. Член был тяжёлый, налитый до боли. Головка блестела. Я забрался между её ног, положил ладони ей на колени и развёл ещё шире — до тех пор, пока она не вскрикнула.
— «Обычный способ», — произнёс я, глядя ей в глаза, — это когда женщина лежит подо мной и принимает всё, что я ей даю. Ты готова принять всё?
— Да, — выдохнула она.
— Громче.
— Да, Господин.
Я приставил головку к её входу. Она была горячая. Мокрая. Головка скользнула внутрь почти без сопротивления. Я вошёл одним длинным, жёстким толчком — до самого конца, до упора. Яйца шлёпнулись о её ягодицы. Она вскрикнула, выгнулась, вцепилась ногтями в мои плечи, и я почувствовал, как под ними выступает кровь.
— Вот так, — прошептал я ей в губы, не двигаясь. — Чувствуешь, как глубоко? Это ты хотела? «Обычный способ»?
— Да... — всхлипнула она. — Да, блядь, да...
Я начал двигаться.
Не медленно. Не нежно. Я трахал её так, как она и предсказывала: жёстко, глубоко. Её киска сжималась вокруг меня — горячая, мокрая, тесная, — и каждый раз, когда я входил, раздавался влажный хлюпающий звук, от которого у меня темнело в глазах. Я держал её за бёдра, впиваясь пальцами в свежие следы от ремня, и вколачивался так, будто хотел выбить из неё всё, что осталось от вчерашней боли.
Она стонала. Громко, не сдерживаясь. Её ноги обвились вокруг моей талии, пятки упёрлись в поясницу, подтягивая меня ближе с каждым толчком. Груди тряслись в такт движениям, мокрые от мочи и пота. Я наклонился и провёл языком по соску. Кожа была солёная, с тем самым терпким привкусом, который теперь заполнял весь шатёр.
— Тебе нравится? — спросил я, не сбавляя темпа. — Нравится, когда тебя трахают в мокрую от мочи пизду?
— Да... — стонала она. — Нравится... нравится, когда ты во мне... когда ты такой...
— Какой?
— Жёсткий. Грубый. Как будто хочешь разорвать меня.
— Потому что хочу, — выдохнул я ей в шею. — Хочу, чтобы ты запомнила, кто тебя трахает. Хочу, чтобы ты чувствовала мой член ещё неделю после того, как я из тебя выну.
Я ускорился. Влажные шлепки тел смешивались с её стонами и моими хриплыми выдохами. Кровать скрипела под нами, спинка билась о стенку шатра. Я вбивался в неё всё глубже, всё жёстче, чувствуя, как внутри неё всё сжимается, как она начинает дрожать, как её пальцы впиваются в мою спину до крови.
Она вскрикнула, когда я вошёл особенно глубоко, и её киска судорожно сжалась вокруг меня. Я увидел, как её лицо исказилось от наслаждения, как слёзы потекли из глаз, как губы приоткрылись в беззвучном крике. Она кончила — сильно, с рваным выдохом, впившись ногтями в мои плечи. Её внутренности пульсировали вокруг моего члена, сжимались волнами, выталкивая смазку, которая потекла по моим яйцам и на простыню.
— Рано, — рыкнул я, не останавливаясь. — Я не разрешал.
— Прости... — всхлипнула она. — Прости, я не могла...
— Могла. Но не захотела. За это получишь ещё.
Я не дал ей передышки. Продолжал трахать её — жёстко, глубоко, чувствуя, как её тело всё ещё содрогается от оргазма. Она стонала, скулила, цеплялась за меня, но я не сбавлял темпа. Сжималась и дрожала, но я вколачивался дальше, растягивая её удовольствие и боль до предела.
Потом я вынул. Резко, без предупреждения. Она вскрикнула от пустоты, но я уже переворачивал её на живот, рывком ставил на колени, задирал бёдра вверх и снова входил сзади — одним толчком, до конца. Она кричала в подушку, сжимая простыню кулаками. Я держал её за бёдра и вбивался так глубоко, что слышал, как её стоны превращаются в сплошной сбивчивый вой.
Я трахал её жёстко, безжалостно, вколачиваясь в мокрую, разгорячённую пизду, пока её крики не сорвались в хрип. Она кончила снова — на этот раз я почувствовал, как её внутренности сжались до судорог, как она задрожала всем телом и рухнула грудью на кровать, не в силах держаться.
— Ещё раз, — приказал я, не останавливаясь. — Кончи для меня ещё раз. Я не выну, пока не почувствую, как ты заливаешь мой член.
— Я не могу... — стонала она. — Пожалуйста... я больше не могу...
— Можешь. И будешь.
Я продолжил. Вбивался в неё так, что кровать ходила ходуном. Одной рукой сжал её ягодицу, другой нащупал клитор и начал тереть его — жёстко, быстро, в такт толчкам. Она закричала — высоко, отчаянно — и кончила в третий раз, содрогаясь всем телом, выкрикивая моё имя вперемешку с грязными ругательствами.
Только тогда я позволил себе.
Вынул почти до конца и вбился последний раз — глубоко, до самого основания. Семя выплеснулось горячими толчками, заполняя её до краёв. Я держал её за бёдра, не давая отстраниться, пока последняя капля не вытекла. Потом медленно вышел.
Она рухнула на кровать. Тяжело дыша. Её бёдра дрожали. По ним текла белая жидкость, смешанная с её смазкой.
Я лёг рядом. Повернул её лицо к себе и усмехнулся.
— Знаешь, — произнёс я, переводя дыхание, — я, конечно, понимаю, что научил тебя многому. Но не думал, что в список моих заслуг войдёт ещё и обучение сквернословию.
Она посмотрела на меня мутными от слёз глазами, но в них уже разгорался знакомый огонёк. Тот самый, который я ненавидел. Тот самый, который не мог выбить из неё даже вчера, когда она корчилась под ремнём.
— Ты научил меня не только этому, — ответила она хрипло. — Но это — одно из самых приятных твоих достижений.
— Не сомневаюсь, — я провёл пальцем по её припухшим губам, собирая слюну и слёзы. — Не так давно ты и слова такого не знала. А сегодня орёшь «блядь» так, что весь лагерь, наверное, в курсе, чем мы тут занимаемся.
— Пусть знают, — выдохнула она, прикрывая глаза. — Мне плевать.
— Вот как? — я усмехнулся. — А что скажешь, если завтра весь лагерь будет называть тебя не иначе как «та самая, что орёт под королём»?
— Скажу, что они завидуют, — пробормотала она. И в голосе была усталая, но знакомая дерзость.
Я засмеялся, чувствуя, как после оргазма отпускает напряжение. Она лежала рядом — разбитая, мокрая, — и всё равно умудрялась отвечать с вызовом. За это я её и держал. За это и не мог отпустить.
— Ты неисправима, — сказал я.
— А ты не хочешь меня исправлять, — ответила она, не открывая глаз.
Я не стал спорить. Потому что она была права.
Сильвана
1
Я вышла из шатра, когда солнце уже стояло высоко.
Тело болело так, будто меня всю ночь пинали сапогами. Каждый шаг отдавался в бёдрах, в пояснице, в затёкших запястьях. Между ног саднило, и я чувствовала, как остатки его семени, смешанные с моей собственной влагой, до сих пор липнут к внутренней стороне бёдер. Я не стала мыться. Не потому, что не хотела. А потому, что знала: он не приказывал смывать. И от этой мысли по телу снова расползся тот самый тёмный, постыдный жар.
В лагере пахло дымом, углём и близким дождём. После ночной атаки всё постепенно возвращалось к жизни: солдаты чинили палатки, таскали ящики, точили оружие. Пар от походных кухонь поднимался к небу, смешиваясь с угольным смогом. Я шла медленно, стараясь не хромать, хотя каждое движение отдавалось болью в избитых рёбрах.
Меня заметили.
Сначала — косые взгляды. Потом — короткие кивки. А потом, когда я проходила мимо группы солдат, сидевших на бочках у полевой кухни, один из них — тот самый, со шрамом через бровь, что вчера наливал мне вино, — вдруг окликнул:
— Гляньте-ка, живая. А мы уж думали, король тебя до смерти заездил.
Рядом с ним заржали. Молодой парень с перебинтованной рукой, тот самый, что вчера спрашивал про гвардейцев в Рокуэлле, подхватил:
— Да ладно, по ней видно — она довольна. Вон как улыбается. Или это гримаса от боли?
Я остановилась. Посмотрела на них, приподняв бровь.
— Одно другому не мешает, — ответила я, и голос прозвучал хрипло, но твёрдо.
Солдаты переглянулись. Потом тот, со шрамом, ухмыльнулся и поднял кружку:
— За короля! И за тех, кто под ним выживает!
Раздался дружный смех. Мне протянули кружку — щербатую, с чем-то мутным на дне. Я взяла, не раздумывая. Сделала глоток. Жидкость оказалась дешёвым пойлом — горьким, обжигающим горло. Я не поморщилась.
— Живучая, — заметил кто-то. — А говорили, что король её запер в шатре и не выпускает.
— Выпускает, — ответила я. — Когда ему надоедает.
— А ты сама-то как? — спросил парень с перебинтованной рукой. Он смотрел на меня уже без вчерашней робости, даже с каким-то мальчишеским любопытством. — Ну, после всего… ты как вообще?
Я молчала, глядя в кружку. На дне мутного пойла плавали какие-то тёмные хлопья, и я вдруг подумала, что за последнее время привыкла пить и есть всё, что дают, не задавая вопросов. Это тоже была часть адаптации. Часть выживания.
— Жива, — сказала я наконец. — Иногда этого достаточно.
Они кивнули с таким видом, будто поняли больше, чем я сказала. Потом кто-то сунул мне кусок хлеба с вяленым мясом, и я не отказалась. Ела стоя, среди них, слушая их байки о прошлых походах.
— А я тебя вчера не сразу признал, — вдруг сказал один из солдат, с рыжими усами и обожжённой бровью. — Думал, может, ты из этих… ну, которые за офицерами таскаются. А потом смотрю — сидишь у костра, как у себя дома, и вино хлещешь, как мужик.
— А как, по-твоему, должен выглядеть человек, который приехал на войну? — спросила я, откусывая хлеб.
— Да хотя бы испуганно, — хмыкнул он. — Но не ты. Ты, видать, из тех, кто пугает сам.
Я не удержалась от улыбки. Не потому, что он польстил. А потому, что он был прав. Страх во мне давно перестал быть чем-то, что я показывала. Он стал топливом. Тем, что заставляло идти вперёд, когда всё внутри кричало остановиться.
— Я часто бывала в Старом городе, когда жила в Колтрейне. Ну, до того, как Диамант… в общем, до того как попала в подвал Инквизиции, — сказала я. — Там, если будешь бояться, тебя сожрут раньше, чем ты успеешь добежать до ворот.
— Это где такой? — оживился кто-то из задних рядов.
— В Колтрейне, — повторила я. — Там узкие улочки, грязные канавы и люди, которые не умеют проигрывать.
— Так ты не из Сианона? Диамант тебя из самого Колтрейна привёз? Ты бунтарка, что ли? — прищурился рыжий. — Из тех, что там против короля шли?
Я почувствовала, как на меня снова устремились взгляды — уже не такие дружелюбные, но всё ещё не враждебные. Скорее оценивающие. Я знала этот взгляд. Так смотрят на человека, который может быть опасен, но пока не показал, друг он или враг.
— Была, — ответила я. — Пока не поняла, что война — это не романтика.
— И что же тебя заставило понять? — спросил парень с перебинтованной рукой.
Я молчала, глядя в огонь. Вспомнила подвалы Рокуэлла. Вспомнила Диаманта, стоящего в свете факелов, с ледяным спокойствием палача. Вспомнила его слова: «Боль — это просто язык, на котором говорит правда». Тогда я ненавидела его. И ненавидела себя за то, что эти слова находили во мне отклик. Теперь — просто приняла. Как принимают погоду.
— Жизнь, — ответила я. — И один человек.
Солдаты переглянулись, но расспрашивать не стали. Каждый из них понимал, что есть вещи, о которых не рассказывают за кружкой дешёвого пойла. Потом рыжий хлопнул себя по колену и заявил:
— А у нас в третьем отряде есть парень, который раньше в цирке работал. Так он на спор глотает горящие тряпки. Хочешь посмотреть?
— Зачем? — удивилась я.
— Ну а вдруг ты тоже так умеешь? — он подмигнул. — С тебя бы не удивились.
— Я умею только втыкать ножи в тех, кто на меня нападает, — ответила я. — Но это не очень зрелищно.
— О, это как раз зрелищно! — оживился парень с перебинтованной рукой. — Устроишь показательный бой?
— С кем? С тобой?
Он замялся, покраснел, а остальные заржали.
— Да он тебя боится, — заметил седой со шрамом. — Оно и правильно. Я бы тоже не полез против женщины, которую король трахает и до сих пор не убил. У неё, поди, и рука твёрдая, и яйца железные.
— Может, просто не стоит меня злить, — ответила я, но улыбнулась.
— Вот-вот, — кивнул седой. — Ты, главное, скажи нам, если кто из наших тебя обидит. Мы ему мигом…
— Вы ему мигом? — приподняла бровь я. — А как же король?
— А король ему ещё быстрее голову снесёт, — хмыкнул рыжий. — Так что мы даже стараться не будем. Просто посмотрим.
Я засмеялась — впервые за день. Легко. Искренне. Солдаты поддержали, и на какое-то время вокруг меня был не военный лагерь, а шумная, тёплая компания, в которой не было ни злости, ни похоти, ни страха. Только усталые люди, пытающиеся выжить. Такие же, как я. Только у них не было клейма на животе и ошейника под рубашкой.
Когда я наконец распрощалась с ними и пошла дальше, Роланд уже ждал меня.
Он стоял у одной из палаток, скрестив руки, и смотрел на меня с тем самым выражением, в котором всегда смешивались тревога и ленивая насмешка. Лицо усталое, под глазами тени, но он улыбнулся, когда я подошла.
— Ну и вид, — произнёс он вместо приветствия. — Как будто тебя переехал трактор. И не один.
— Вы сговорились, что ли? Диамант утверждал, что это была телега. И тебе доброе утро, Роланд, — огрызнулась я, останавливаясь рядом.
— Уже день, — поправил он. — Ты, видимо, не заметила.
— Я заметила. Просто не было сил выйти раньше.
Он хмыкнул, но взгляд остался цепким. Осмотрел меня с головы до ног — не пошло, а как осматривают раненого на поле боя, оценивая степень повреждений. Задержался на запястьях, где всё ещё краснели следы от ремней. На шее, где остались синяки от его пальцев. На походке, которая всё равно выходила чуть скованной, как бы я ни старалась.
— Ты хоть понимаешь, как выглядишь со стороны? — спросил он негромко.
— Понимаю, — ответила я.
— И как?
— Как женщина, которая провела ночь с мужчиной, который её трахает так, что она не может ходить. И которая вернётся за добавкой.
Роланд покачал головой. Не осуждающе, а с той самой усталой иронией, с какой смотрят на безнадёжно больного, который отказывается от лечения.
— Ты сама себя слышишь? — спросил он.
— Слышу.
Мы замолчали. Мимо проходили солдаты, и я ловила на себе их взгляды — теперь уже не враждебные, а скорее любопытные. Кто-то кивнул мне, кто-то улыбнулся. Роланд заметил это и приподнял бровь.
— Ты, гляжу, уже нашла общий язык с местными, — заметил он.
— Они неплохие, — пожала плечами я. — Когда не сжигают людей заживо и не насилуют пленных.
Он не ответил на провокацию. Только посмотрел на меня, и в его глазах было что-то тяжёлое, что он не произносил вслух.
— Куда ты идёшь? — спросил он наконец.
— Не знаю. Просто хотела проветриться. Побыть не запертой в четырёх стенах.
— Понимаю, — кивнул он. — Тогда прогуляемся. Если ты, конечно, не против компании.
Я не была против.
Мы пошли вдоль рядов палаток. Я старалась не хромать, но Роланд, конечно, всё видел. Он замедлил шаг, подстраиваясь под меня, и это было так ненавязчиво, так по-дружески, что у меня на мгновение защемило в груди. Я не привыкла к этому. К тому, что кто-то просто идёт рядом, не требуя ничего взамен. Не проверяя, не наказывая, не ожидая подчинения. Просто идёт.
— Ты не обязан со мной нянчиться, — сказала я.
— А я и не нянчусь, — ответил он. — Просто мне скучно, а с тобой весело. Ты хотя бы ругаешься забавно.
— Я вообще-то умею быть приятной собеседницей.
— Это когда? — он покосился на меня с ухмылкой. — Когда ты вчера швырялась вином в Диаманта? Или когда заявила мне, что я должен отпустить тебя на войну?
— Я не швырялась вином, — возразила я. — Это он выбил у меня кружку.
— Ну да, конечно. Ты просто стояла с видом королевы и ждала, когда он тебя накажет.
Я фыркнула, но не стала спорить. Потому что он был прав. Я ждала. И дождалась.
Мы прошли мимо кузницы, где двое солдат спорили о чём-то, размахивая молотами, мимо конюшен, откуда пахло сеном и лошадиным потом, мимо шатра, где лежали раненые, и откуда доносились приглушённые стоны. Я невольно замедлила шаг, прислушиваясь. Что-то внутри тянуло туда — не из любопытства, а из какого-то извращённого чувства сопричастности. Словно, разделив с ними их боль, я могла бы хоть немного оправдать всё, что сделала. Или хотя бы понять.
— Не заходи, — тихо сказал Роланд. — Там не то, что стоит видеть женщине. Даже такой, как ты.
— Я видела и хуже, — ответила я.
— Знаю. Но это не значит, что нужно это повторять.
Я замолчала. Он был прав. И всё же что-то во мне не отпускало. Может, чувство вины. Может, потребность в искуплении. А может — просто привычка искать боль, потому что только в ней я чувствовала себя живой.
— Ты слишком много берёшь на себя, — произнёс Роланд, будто прочитав мои мысли. — Это не твой крест, Сильвана.
— А чей же?
Он остановился. Я тоже. Мы стояли посреди лагеря, и вокруг нас кипела жизнь — солдаты, лошади, дым, звон металла, — но между нами вдруг повисла тишина, плотная, как туман.
— Зигфрида, — ответил Роланд, и в его голосе впервые прозвучала горечь. — Зигфрида, который решил, что развод Диаманта с его ненаглядной дочкой стоит жизни тысяч людей. Ты здесь ни при чём. И не смей взваливать на себя вину за то, что начал этот коронованный дурак.
Я сглотнула. Его слова ударили сильнее, чем я ожидала. Потому что в них была правда — грубая, неприкрытая, та самая, которую я слишком долго прятала от себя. Я привыкла быть виноватой. Привыкла нести ответственность за всех — за отца, за Теда, за Колтрейн, за людей, которых не смогла спасти. Но здесь, в этом лагере, среди чужих солдат и чужой войны, я была никем. Просто женщиной, которую трахает король. И от этого было и легче, и страшнее одновременно.
— И что ты чувствуешь? — спросил он, глядя мне в глаза. — После всего. После того, что он с тобой делал. После того, что ты сама просила. Что ты чувствуешь?
Я выдержала его взгляд. Ответ был у меня на языке. Гадкий. Неудобный. Раздирающий изнутри.
— Я упала, Роланд, — сказала я, и голос прозвучал глухо. — Ниже некуда. В самую грязь. В то, о чём я раньше даже думать не могла. И знаешь что?
Он молчал.
— Мне это нравится. Я не хочу останавливаться.
Он не отвёл взгляда. Не скривился. Не начал читать мораль. Просто смотрел на меня — спокойно, с той самой грустной мудростью, которая была у него всегда, сколько я его знала.
— Ты понимаешь, что он сожрёт тебя? — спросил он тихо.
— Понимаю, — ответила я. — И жду этого.
Он медленно выдохнул и покачал головой.
— Я не буду тебя отговаривать. Не потому, что мне всё равно. А потому, что ты уже всё решила. И потому, что я не вправе лезть в то, чего сам до конца не понимаю.
— А ты понимаешь хоть что-то из этого? — спросила я.
— Я понимаю, что вы двое — безумцы, — усмехнулся он, но в голосе не было веселья. — И что, возможно, только вы и можете друг друга выносить.
Я улыбнулась — невесело, но искренне.
— Спасибо, Роланд.
— За что?
— За то, что не осуждаешь.
Он пожал плечами.
— У меня нет на это права. Я не жил твою жизнь. И не знаю, что творится в твоей голове. Но, — он помедлил, глядя на меня серьёзно, — постарайся хотя бы не сдохнуть. Хорошо?
— Постараюсь, — пообещала я.
Мы пошли дальше — медленно, молча, но теперь между нами не было недосказанности. Было странное, почти родственное спокойствие. Я знала: он рядом. И от этого становилось чуть легче.
Совсем чуть-чуть.
Диамант
1
Я стоял у стола, разглядывая карту, разложенную поверх вороха донесений.
Масляные лампы горели ровно, наполняя шатёр тёплым, дымным светом. Снаружи доносился привычный шум лагеря: бряцание оружия, окрики караульных, далёкий стук молотов в кузнице. Всё как обычно. Но под этой обыденностью зрело то самое напряжение, которое я научился распознавать задолго до того, как оно превращалось в кровь.
Я провёл пальцем по линии восточного фланга, где карта была исчеркана пометками Вейса. Линии обороны, расположение орудий, предполагаемые пути атаки. Все эти значки и стрелки казались почти нелепыми на фоне простой истины: Зигфрид придёт. Рано или поздно. И тогда всё решится не за этим столом, а в грязи, под дождём, среди криков и лязга стали.
За пологом послышались шаги. Я не поднял головы.
— Ваше Величество.
Голос сухой, собранный. Полковник Маркус Вейс — человек, которого я ценил за прямоту и нелюбовь к пустым разговорам. Он вошёл и застыл у входа, ожидая позволения.
— Говори, — бросил я, не оборачиваясь.
— Разведка вернулась. Зигфрид стягивает силы к восточному флангу. Похоже, готовит удар.
— Похоже или готовит?
— Готовит, — поправился Вейс. — Донесения сходятся. У него было время оправиться после ночного провала. И есть повод.
— Повод? — я наконец повернулся и посмотрел на него.
— Мы сожгли его людей заживо, — произнёс Вейс. — Зигфрид не из тех, кто прощает публичные унижения. Он станет мстить. И месть его будет громкой.
Я усмехнулся. Медленно, с тем самым холодным весельем, которое всегда появлялось при упоминании этого имени.
— Старик всю жизнь воюет так, будто личная обида — это повод сжечь полмира, — произнёс я, выпуская дым от сигареты, которую успел прикурить. — Не удивлюсь, если он уже приказал вышить мой портрет на знамёнах, чтобы плевать в него перед сном.
Вейс не улыбнулся. Он вообще редко улыбался.
— Он хочет крови, — продолжил полковник. — И, судя по всему, не ограничится вылазкой. Возможно, попытается прорвать восточный край. У него есть паровые големы. Мы их ещё не видели в деле, но, по донесениям, это серьёзная сила.
Я отложил карту. Сигарета тлела между пальцев, дым вился к потолку, растворяясь в полумраке.
— Паровые големы, — повторил я задумчиво. — Старые игрушки. Громоздкие, медленные. Но, признаю, эффективные против толпы. Особенно если толпа безоружна.
— У нас есть орудия, способные пробить их броню, — возразил Вейс. — Но нужно время, чтобы развернуть их.
— Значит, готовь позиции. Восточный фланг укрепить. Выставь дополнительные караулы и снайперов. Если Зигфрид решит сунуться — он должен умыться собственной кровью.
— Будет исполнено.
Вейс коротко поклонился и вышел. Я снова остался один. Сигарета догорела. Я потушил её в бронзовой чаше и подошёл к столику у стены, где уже были расставлены тарелки, кувшин с вином и три кружки. Я не собирался устраивать пир. Просто ужин. Но даже в этом был свой расчёт: если Зигфрид решит ударить ночью, он должен видеть, что король Леброна не прячется в бункере, а сидит при свечах, как человек, у которого нет причин бояться.
Свечи уже горели. Я зажигал их сам, одну за другой, наблюдая, как огоньки разгоняют тени. От них пахло воском и чем-то сладковатым — не то мёдом, не то сушёными травами. Этот запах напоминал о доме. О Морвене. О тех вечерах, когда я был мальчишкой и ещё не знал, что однажды стану тем, от кого люди отводят глаза.
Глупости. Мальчишка давно умер. Остался я.
Через час в шатёр вошёл Роланд.
— Ты выглядишь так, будто собираешься ужинать, а не воевать, — заметил он, оглядывая накрытый стол.
— Одно другому не мешает, — ответил я, не оборачиваясь. — Война войной, а ужин по расписанию.
— С каких пор у тебя появилось расписание?
— С тех пор, как в моём лагере появилась женщина, которая не умеет вовремя жрать.
Роланд хмыкнул и подошёл ближе. Он был спокоен, но в плечах сквозила та особая собранность, которую он всегда носил с собой, даже когда улыбался. Его кожаный доспех поскрипывал при каждом движении, и этот звук я знал с детства — как знал и то, что Роланд никогда не снимает оружие, даже когда садится за стол.
— Ты говорил с Вейсом? — спросил он.
— Говорил.
— Зигфрид готовит удар.
— Я знаю.
— И что ты собираешься делать?
Я повернулся к нему.
— Ужинать, — сказал я. — А потом, возможно, разнесу его големов в щепки. Если они, конечно, появятся.
Роланд покачал головой, но спорить не стал. Он знал меня слишком хорошо, чтобы задавать вопросы, на которые я всё равно не отвечу. Вместо этого он прошёл к столу, налил себе вина из кувшина, сделал глоток и поморщился.
— Это что, то самое, что привозил тот купец из Сианона? — спросил он.
— Оно самое.
— Кислятина.
— Зато крепкое, — я усмехнулся. — После третьей кружки перестаёшь замечать.
— После третьей кружки перестаёшь замечать вообще всё, — парировал Роланд. — Включая то, что тебя сейчас зарежут.
— В этом и смысл.
Полог снова откинулся.
Она вошла.
Сильвана выглядела так, будто весь день собиралась с силами, чтобы просто переступить порог. Я заметил, как осторожно она ступает, как держит спину, как тени под её глазами стали глубже. Но взгляд был прежний — цепкий, живой, с той самой дерзостью, которая не гасла даже после всего.
— А вот и наша королевская шлюха, — произнёс я. — Ты не заблудилась?
Она не смутилась. Прошла к столу, опустилась на стул напротив меня, посмотрела прямо в глаза.
— Решила, что если король приглашает на ужин — надо идти. Вдруг это последняя нормальная еда перед очередной битвой.
— Не надейся, — усмехнулся я. — Ужин будет скучным. А битва, возможно, даже не состоится.
— Значит, у нас есть шанс просто поесть? — она приподняла бровь.
— У тебя — да. У меня — вряд ли.
Роланд сел рядом с ней, пододвинул ей кружку, плеснул вина. Она взяла её, поднесла к губам, сделала глоток. Я смотрел, как она пьёт, как двигается её горло, как тёплый свет свечей ложится на её ключицы. И не мог не отметить, насколько по-разному мы с Роландом воспринимаем всё происходящее. Роланд — как человек, который давно смирился с безумием мира. Сильвана — как женщина, которая сама стала частью этого безумия.
Свечи горели ровно, отбрасывая тёплые блики на их лица. Еда была простая — жареное мясо, хлеб, вино, — но пахла так, что даже я почувствовал голод.
— За что пьём? — спросил Роланд, поднимая кружку.
— За Зигфрида, — ответил я, усмехнувшись. — За его обиду. И за то, чтобы она стоила ему головы.
— Мрачно, — заметила Сильвана, но свою кружку подняла.
— Зато честно, — ответил я.
Мы выпили. Вино было терпкое, с лёгкой горчинкой. Я смотрел на Сильвану поверх края кружки и думал о том, что она всё ещё пахнет мной. Что под этим платьем, надетым наспех, всё ещё остались следы моего семени, моей мочи, моих ударов. И от этой мысли по телу снова расползся тёмный, собственнический жар.
Она поймала мой взгляд и не отвела. Только уголок её губ дрогнул в той самой улыбке, которую я знал слишком хорошо. Улыбка женщины, которая понимает больше, чем говорит.
Я отвёл взгляд первым. Только потому, что сам захотел. И, поднося кружку к губам, поймал себя на мысли, что, вопреки всему, мне, возможно, удастся провести этот вечер спокойно.
Ирония заключалась в том, что я почти в это поверил.
Сильвана
1
Ужин неожиданно оказался почти мирным.
Свечи горели ровно, наполняя шатёр тёплым дрожащим светом. Пахло жареным мясом, свежим хлебом и вином. Снаружи доносились привычные звуки лагеря, но здесь, внутри, они казались далёкими, приглушёнными, как шум моря за толстыми стенами. Я сидела за столом, поджав под себя одну ногу, и ловила себя на том, что улыбаюсь — не через силу, не по привычке, а по-настоящему.
— Расскажите ещё что-нибудь про ворона, — попросила я, отпивая вино. — Ну, про Моргана.
Роланд оживился. Откинулся на стуле, задумчиво пожевал губу, будто выбирая историю из множества.
— Морган был не просто вороном, — начал он. — Морган был паршивцем. Хитрым, злопамятным и на редкость изобретательным. Мы с Диамантом его спасли, выходили, а он в благодарность устроил нам такой ад, что ни один придворный не смог бы.
— Не преувеличивай, — бросил Диамант, не поднимая головы. Он резал мясо с тем невозмутимым видом, который сводил меня с ума. — Ад устроили мы. Он лишь помогал.
— Он помогал с энтузиазмом, — парировал Роланд. — Особенно когда речь шла о том, чтобы что-нибудь стащить. Он крал всё, что блестело. У старухи-кухарки утащил серебряную ложку. У жреца — какой-то крючок с рясы. А однажды принёс в твои покои, — он ткнул пальцем в Диаманта, — кольцо с рубином. Мы потом неделю не могли понять, чьё оно.
— Оказалось, графини фон Эльс, — добавил Диамант, не глядя на нас. — Она три дня рыдала, что это подарок покойного мужа, а кольцо в это время лежало у меня под подушкой.
Я засмеялась.
— И что вы сделали?
— Пришлось подбросить обратно, — ответил Роланд. — Через окно. Ночью. В её спальню. Это была самая нервная ночь моего детства. Если бы нас поймали, твой отец, — он снова указал на Диаманта, — не просто бы высек. Он бы лично проследил, чтобы нас четвертовали на главной площади.
— Не четвертовали, — поправил Диамант. — Повесили бы. За проникновение в покои графини.
— Тем более.
Я снова засмеялась. Смех получился лёгким, почти беззаботным, и от этого стало чуть страшно. Потому что я давно не смеялась так. Особенно здесь. Особенно рядом с ним.
— А как Морган ругался? — спросила я, подаваясь вперёд. — Вы же его научили. Расскажите подробнее.
Роланд усмехнулся, явно довольный вопросом.
— О, это было искусство. Мы начинали с простого. Повторяли при нём то, что слышали от конюхов. «Дурак», «болван», «чтоб тебя». Морган запоминал с первого раза. У него была потрясающая память и какой-то особый талант к интонациям. Он не просто повторял — вкладывал в слова столько презрения, что даже бывалые стражники вздрагивали.
— Он как-то назвал меня «гнилой задницей», — вставил Диамант, и я увидела, как уголок его рта дрогнул в улыбке. — Причём в тот момент я пытался его напоить. Стоял с блюдцем воды, а он посмотрел на меня и выдал. Отчётливо, по слогам: «Гни-ла-я зад-ни-ца».
Я прыснула.
— И что ты сделал?
— Обиделся, — ответил Диамант, пожимая плечами. — Мы не разговаривали два дня.
Роланд заржал.
— Да, я помню. Ты ходил по замку с таким лицом, будто ворон оскорбил твою честь перед всем королевством. А Морган сидел на балке и смотрел на тебя сверху вниз. Буквально.
— Он был невыносим, — признал Диамант. — Но мы его любили.
Я слушала, подперев подбородок ладонью, и не могла оторваться. Перед глазами вставала картина: два мальчишки в огромном замке и чёрный ворон с подбитым крылом, который стал им лучшим другом. Их тайной. Их маленьким бунтом против мира взрослых, который душил их правилами и церемониями.
— Он прожил с нами довольно долго. Умер буквально перед моим отъездом в Колтрейн, — тихо сказал Диамант. — Мы похоронили его в лесу, где и нашли. Подальше от людей. От их злобы и любопытства.
В его голосе проскользнуло что-то, что он редко показывал. Я не стала на этом задерживаться. Просто улыбнулась и подняла кружку.
— За Моргана, — сказала я.
— За Моргана, — повторили они хором, и мы выпили.
Вино было терпкое, с лёгкой горчинкой, но после этих историй казалось теплее. Я смотрела на них — на Диаманта, расслабленного, почти домашнего, и на Роланда, который наконец перестал хмуриться, — и думала о том, что война где-то совсем рядом, но на мгновение отступила. Этот вечер, украденный у неё, останется со мной надолго.
— Знаешь, — сказал Роланд, потягивая вино, — а из вас двоих вышли бы неплохие родители для какого-нибудь злобного попугая.
— Это комплимент? — уточнила я.
— Это предупреждение.
Диамант усмехнулся, не поднимая глаз.
— Роланд просто боится, что если у нас появится птица, она научится ругаться лучше него.
— Невозможно, — отозвался Роланд. — Меня не превзойти.
— Морган был лучше, — заметил Диамант.
— Морган был гением. Это другое.
Я засмеялась, слушая их перепалку. В груди было тепло — от вина, от свечей, от этих разговоров, в которых не было ни страха, ни боли, ни войны. Хотя бы на час.
Диамант поднял на меня взгляд. В его глазах, в отблесках свечей, мелькнуло что-то — не то одобрение, не то удивление. Будто он сам не ожидал, что этот вечер получится таким.
— Тебе идёт, когда ты смеёшься, — произнёс он негромко.
Я моргнула, не зная, как ответить. Комплименты от него всегда заставали врасплох — редкие, неожиданные, оттого ещё более обжигающие.
— Осторожнее, — вмешался Роланд, потягивая вино. — Ещё пара таких фраз, и она решит, что ты стал мягче.
— Я не становлюсь мягче, — отозвался Диамант, не глядя на него. — Просто констатирую факт.
— Ну да, — хмыкнул Роланд. — Факт есть факт. Особенно когда этот факт сидит за твоим столом и ест твой хлеб.
— И пьёт твоё вино, — добавила я, поднимая кружку.
— Вот именно. Так что пользуйся, пока он добрый. Обычно за такое он отрезает пальцы.
— Правда? — я притворно округлила глаза. — А я думала, он просто выставляет за дверь.
— Пальцы — это для своих, — пояснил Диамант с той самой ленивой ухмылкой. — Для чужих — дверь. Для тебя — особый случай.
— И что же мне грозит? — поинтересовалась я, отпивая вино.
— Тебе — всё, — ответил он, и голос опустился до низкого, интимного тона.
Роланд демонстративно закатил глаза.
— Вы опять за своё, — простонал он. — Я, конечно, всё понимаю, но можно хотя бы за столом без этих ваших взглядов?
— Каких взглядов? — спросил Диамант, не сводя с меня глаз.
— Вот этих, — Роланд махнул рукой между нами. — Как будто вы сейчас либо поубиваете друг друга, либо начнёте срывать одежду. И то, и другое я уже видел, и оба зрелища так себе.
— И кто, по-твоему, победил? — спросила я.
Роланд хмыкнул, глядя в кружку.
— Судя по тому, что вы оба сидите здесь и ужинаете как ни в чём не бывало, — ничья.
Я улыбнулась.
А потом Роланд отставил кружку и хлопнул ладонью по столу.
— А хочешь историю получше? — спросил он, и в его глазах загорелся мальчишеский огонёк, который я видела у него только в редкие моменты. — Про то, как наш великий король впервые прокатился на скейте.
Диамант поднял голову с тем выражением, которое обещало Роланду долгую и мучительную расплату.
— Не смей, — произнёс он.
— Смею, — отозвался Роланд, ничуть не смутившись. — Значит, слушай. Ему было двенадцать. Мы тогда гостили в поместье графа Дерроу — старого хрыча, который коллекционировал всё, что движется, и половину того, что не движется. У него в подвале стояли ящики с каким-то заморским хламом. И среди этого хлама — доска. Длинная, узкая, с колёсиками. Мы тогда решили, что это щит. Ну, знаешь, для катания с горы. Диамант, конечно, решил испытать первым.
— Я был уверен, что это щит, — вставил Диамант, не поднимая глаз от тарелки. — Логично было предположить.
— Логично, — согласился Роланд. — Только вот щит не имеет колёсиков, гений. В общем, он встал на эту доску, оттолкнулся и поехал. И надо же было такому случиться, чтобы прямо на его пути оказалась леди Барбара фон Хольц.
— Кто? — переспросила я.
— Леди Барбара, — с удовольствием повторил Роланд. — Престарелая фрейлина королевы-матери. Бабки Диаманта, если по-простому. Матери его отца. Старуха была глухая, как пень, и передвигалась с двумя тростями. И, что самое главное, терпеть не могла детей. Всех. Особенно нас.
— Мы не были детьми, — возразил Диамант. — Мы были подростками.
— Ты был двенадцатилетним подростком на доске с колёсиками, — отрезал Роланд. — Не перебивай. В общем, Диамант летит на этой штуке по коридору, а леди Барбара как раз выходит из своих покоев. Он пытается затормозить, но не знает как. И врезается в неё. Прямо в живот. С разбегу.
Я прыснула.
— И что случилось?
— А случилось вот что, — Роланд подался вперёд, явно наслаждаясь моментом. — Леди Барбара падает. Трости разлетаются в стороны. Она орёт так, что стекло в окнах звенит. Не от боли — от ярости. А Диамант… Диамант, вместо того чтобы извиниться, встаёт, отряхивается и говорит: «Осторожнее, бабуля. Надо смотреть по сторонам. Особенно при вашем росте».
— Это была правда, — вставил Диамант. — Она была маленькая. Как гном.
— Она была не маленькая, — возразил Роланд. — Она была просто старой и сгорбленной. Но не в этом суть. Суть в том, что леди Барбара поднимается, подбирает трости и начинает его лупить. Прямо по голове. Одной тростью. Потом второй. И приговаривает: «Ах ты, негодяй! Ах ты, выродок! Да я тебя, да я тебя…» И тут появляется королева-мать.
Я затаила дыхание.
— И что она сделала?
— Она посмотрела на это всё, — Роланд широко улыбнулся, — и сказала: «Барбара, дорогая, вы не могли бы бить его чуть ниже? Голову ещё жалко — вдруг из него что-нибудь выйдет».
Я расхохоталась. Диамант не изменился в лице, но уголок его рта предательски дрогнул.
— И что было потом? — спросила я, вытирая выступившие от смеха слёзы.
— Потом леди Барбара сказала, что подаст прошение королю о нашем изгнании из поместья, — ответил Роланд. — А Лагерт, выслушав всё это, приказал высечь нас обоих. Меня — за то, что не остановил. Диаманта — за то, что не извинился.
— Я извинился, — возразил Диамант.
— Ты сказал: «Осторожнее, бабуля». Это не извинение. Это насмешка.
— Я не сожалел. Она меня ударила первой.
— Вот именно поэтому тебя высекли.
Я не могла перестать смеяться. Картина стояла перед глазами так ярко, будто я сама там была: маленький Диамант, весь в пыли, с разбитым носом, и рассвирепевшая старуха с двумя тростями. И королева-мать — бабушка, а не мать, — которая вместо того, чтобы вступиться, предложила бить его пониже.
— А что стало с леди Барбарой? — спросила я, отсмеявшись.
— Ничего, — ответил Роланд. — Умерла через десять лет, во сне. Говорят, до последнего дня вспоминала «того мальчишку на колёсах». И каждый раз крестилась.
— Наверное, она меня ненавидела, — задумчиво произнёс Диамант.
— Она тебя боялась, — поправил Роланд. — Потому что ты был первым человеком, который врезался в неё и не извинился.
Диамант усмехнулся и покачал головой, но ничего не сказал. Я смотрела на него — и в этот момент он казался мне почти обычным. Не королём, не садистом, не чудовищем из чужих кошмаров. Просто человеком, у которого было детство. Смешное, нелепое, живое.
Роланд доел, откинулся на стуле и потянулся. Потом поднялся, одёрнул камзол и посмотрел на нас с той самой усмешкой, в которой всегда пряталась братская нежность.
— Ладно, — произнёс он, — благословляю вас, дети мои. И да пребудет с вами сила… ну, или хотя бы смазка.
Я поперхнулась вином.
— Роланд! — возмутилась я, но смех уже рвался наружу.
Диамант не смутился. Он медленно поднял кружку, отсалютовал Роланду и произнёс с тёмной, тягучей интонацией:
— Смазкой мы не пользуемся, Сильвана от природы легко возбуждается. А вот твоего благословения нам не хватало.
— Ну, теперь будет, — отозвался Роланд, направляясь к выходу. — Пользуйтесь, пока я не передумал.
Он уже взялся за полог, когда снаружи раздался крик.
Не тот, к которому привыкаешь в лагере. Не пьяный выкрик, не спор у костра, не окрик караула. Другой. Высокий, сдавленный, оборвавшийся на середине. Так кричат, когда в горло входит сталь.
Я так и не допила глоток. Кружка осталась у губ. Следом — второй крик. Третий. И вдруг, как по команде, лагерь взорвался звуками: лязг оружия, топот десятков ног, чей-то рёв, полный боли и ярости. Где-то грохнуло — не то взрыв, не то удар металла о металл, — и земля под ногами едва заметно дрогнула.
Диамант вскочил первым. Я не успела даже слова сказать, как он уже был у входа. Его лицо изменилось мгновенно — из расслабленного, почти домашнего стало тем, которое я видела в битве: собранным, холодным, с глазами, в которых не осталось ничего, кроме расчёта и ярости.
— Роланд, — бросил он, не оборачиваясь. — Останешься с ней. Защищай её.
— Но… — начал Роланд.
— Это приказ.
Голос был железный. Я знала этот голос. Он не оставлял места для споров.
Диамант выскользнул из шатра, и полог качнулся, впустив внутрь запах дыма и ночного холода. Я осталась сидеть за столом, сжимая кружку, чувствуя, как сердце стучит где-то в горле.
Снаружи уже гремело.
2
Тишина в шатре давила. Каждый новый звук снаружи — лязг стали, чей-то крик, далёкий грохот — резал по нервам, заставляя вздрагивать всем телом. Я металась из угла в угол, как загнанный зверь, не в силах ни сесть, ни остановиться, ни хотя бы заставить себя дышать ровно.
Роланд стоял у входа, скрестив руки, и следил за мной взглядом. Он не пытался меня усадить. Знал, что бесполезно. Только время от времени поглядывал на полог, будто прикидывая, сколько ещё продержится оборона.
— Сядь, — сказал он наконец.
— Не могу.
— Понимаю. Но ты хотя бы перестань метаться. От твоего шагания у меня уже рябит в глазах.
Я резко остановилась и повернулась к нему. В груди бушевало то самое чувство, которое я слишком хорошо знала: смесь страха, злости и бессилия. Оно поднималось откуда-то из живота, сжимало горло, мешало думать.
— Почему мы просто сидим здесь? — выдохнула я. — Там бой. Там он. А мы…
— А мы делаем то, что он приказал, — спокойно перебил Роланд. — Ждём.
— Ждём?! — я вскинула руки. — Роланд, ты слышишь, что там происходит? Это не вылазка. Это полноценная атака!
— Я слышу.
— И тебе не хочется пойти туда?
Он посмотрел на меня долгим взглядом. В его глазах было то же самое, что чувствовала я: тревога, напряжение, подавляемое желание действовать. Но он держался. Держался так, как умеет только тот, кто не раз смотрел в лицо хаосу.
— Хочется, — признал он. — Но у меня приказ. И у тебя, между прочим, тоже.
— К чёрту приказ! — выпалила я.
— Нет, — отрезал он. — Не к чёрту. Потому что если я его нарушу и с тобой что-то случится, Диамант не просто убьёт меня. Он сделает это медленно. Возможно, на протяжении нескольких недель. И, поверь, я не хочу давать ему такой повод.
Я сжала кулаки. Он был прав, и от этого становилось только хуже.
— Он умеет за себя постоять, — продолжил Роланд, уже мягче. — Лучше, чем кто-либо из тех, кого я знаю. Ты это понимаешь не хуже меня.
— Я знаю, — выдохнула я. — Я своими глазами видела, как этот мальчик один уложил шестерых здоровых разбойников.
Роланд фыркнул.
— Мальчик? — переспросил он с лёгкой усмешкой. — Если бы Диамант услышал, как ты его называешь, он бы обиделся. А когда он обижается, страдают все вокруг.
— Пусть обижается, — буркнула я. — Главное, чтобы живой остался.
— Останется, — сказал Роланд, но в голосе его я услышала ту же самую мольбу, что билась у меня внутри. — Этот ублюдок живучее таракана. Ты же знаешь.
— Знаю, — прошептала я.
Мы замолчали. Снаружи снова грохнуло — ближе, чем раньше. Земля дрогнула, и свечи на столе мигнули. Я снова начала мерить шагами пространство, но теперь уже не так яростно. Просто ходила, потому что не могла иначе. Потому что движение — единственное, что хоть немного заглушало эту проклятую беспомощность.
— Расскажи что-нибудь, — попросила я. — Что угодно. Только не молчи.
Роланд усмехнулся.
— Ты как моя мать, — сказал он. — Та тоже не выносила тишину. Вечно просила отца рассказывать ей сказки, даже когда за окном выл ветер.
— И что он рассказывал?
— Да разное. Про рыцарей, про драконов, про идиотов, которые лезут в пекло без оглядки. — Он покосился на меня. — Тебе бы понравилось.
Я невольно улыбнулась, хотя внутри всё дрожало.
— Ты сейчас назвал меня идиоткой?
— Ну, если ты узнала себя в описании — я не виноват.
— Роланд!
— Что? — он развёл руками с невинным видом. — Я просто сказал про сказки. А уж кого ты там видишь — дело твоё.
Я фыркнула. Напряжение не ушло, но стало чуть легче. Как будто эта глупая перепалка дала мне возможность хоть на секунду отвлечься.
— Знаешь, — сказала я, снова начиная ходить, — если бы я не знала тебя лучше, я бы решила, что ты меня боишься.
— Боюсь, — тут же ответил Роланд. — Очень. Ты, когда злишься, похожа на кошку, которую окунули в бочку с водой. Непредсказуемая и очень опасная. Это я ещё во время нашей первой встречи в пыточной заметил.
— Это лучший комплимент за вечер.
— Это не комплимент, а предупреждение. Не подходи ко мне с этой стороны.
— С какой?
— С любой.
Я не удержалась от короткого смешка. Роланд улыбнулся, но глаза остались серьёзными. Мы оба знали: это просто игра. Способ не сойти с ума, пока снаружи рвётся мир.
— Смотри на это с другой стороны, — продолжил Роланд, лениво потягиваясь, будто мы сидели в таверне, а не в эпицентре боя. — Если ты выживешь этой ночью, у тебя будет потрясающая история для внуков.
— Внуков? — я приподняла бровь.
— Ну, или для кого-нибудь, кто согласится слушать. Но с такими темпами у тебя, скорее всего, будут только вороны.
— Опять вороны, — фыркнула я. — Вы с Диамантом просто одержимы.
— Это Морган виноват. Он был не просто птицей, а наставником. Учил нас жизни. И ругательствам.
— И что же самое ценное он вам преподал?
Роланд задумался на секунду, прищурившись.
— Никогда не сраться с теми, кто сильнее. И никогда не поворачиваться спиной к тем, кто слабее. Потому что слабые бьют в спину.
— Мудрый ворон.
— О да. Особенно когда научился выкрикивать это в лицо стражникам.
Я снова засмеялась, но смех оборвался, когда снаружи раздался новый звук. Не крик. Не лязг. Что-то другое — низкий, вибрирующий гул, от которого завибрировала земля под ногами. Он был похож на стон огромного зверя, просыпающегося где-то в глубине.
Я обернулась на звук. Роланд тоже.
— Что это? — прошептала я.
Он не ответил. Но лицо его изменилось — стало жёстким, собранным, тем самым лицом человека, который за секунду до боя уже всё решил.
— Оставайся здесь, — сказал он.
— Нет.
— Сильвана…
— Я сказала — нет.
Я рванула к выходу раньше, чем он успел меня остановить.
Ночь встретила меня огнём.
Я выскочила из шатра и на мгновение ослепла. Лагерь пылал. Оранжевые языки пламени лизали небо, подсвечивая мечущиеся тени, и в этом свете всё казалось нереальным, как сцена из кошмара. Пахло гарью, раскалённым металлом, кровью. Воздух был плотный, обжигающий, и каждый вдох драл горло.
А потом я увидела их.
Паровые големы.
Они надвигались с восточного края — огромные, неуклюжие, но до ужаса неотвратимые. Металлические корпуса блестели в отблесках огня, из сочленений вырывался пар, свистел, окутывал их белыми клубами. Каждый шаг отдавался глухим ударом, от которого дрожала земля. На их спинах, как горбы, сидели операторы в белых масках, а в передних конечностях, похожих на растопыренные пальцы, горели сопла огнемётов.
Один из големов выбросил струю пламени в сторону палаток. Взвился столб огня, и по лагерю прокатился крик — не человеческий, а общий, разноголосый, полный ужаса и ярости. Кто-то бежал, кто-то падал, кто-то пытался отстреливаться из паровых винтовок, но пули отскакивали от брони, как горох от стены.
Рядом свистнула ракета — на угольной тяге, с дымным хвостом, — и врезалась в скопление телег, разметав их в щепки. Взрывная волна ударила меня в грудь, едва не сбив с ног. Я видела, как солдаты Зигфрида выскакивают из дыма — в белых масках, с электрическими дубинками в руках. Они двигались быстро, слаженно, добивая раненых и прорываясь вглубь лагеря.
Один из них обернулся ко мне, но в этот момент из-за палатки вылетел солдат Диаманта и снёс его с ног.
Я не думала. Тело сработало раньше разума. Я бросилась вперёд — туда, где у опрокинутой телеги лежал упавший солдат. Его меч валялся рядом, в грязи, и я выхватила его, чувствуя, как холодная рукоять ложится в ладонь. Тяжесть знакомая. Правильная. Словно клинок ждал меня.
— Сильвана!
Роланд вынырнул откуда-то сбоку. Лицо жёсткое, в руке — обнажённый клинок, по которому уже стекала чья-то кровь. Он заслонил меня собой, развернувшись лицом к наступавшим.
— Уходим! — рыкнул он. — Диамант приказал тебе оставаться в шатре!
— К чёрту приказы! — выкрикнула я, оглядываясь. — Где он?!
— Ты не поможешь ему, если сдохнешь!
Он схватил меня за плечи и встряхнул — сильно, до звона в голове. Я вцепилась в его запястья, попыталась вырваться, но он держал крепко.
— Ты слышишь меня? — шипел он мне в лицо. — Если с тобой что-то случится, он уничтожит всё. Понимаешь? Всё — и Зигфрида, и своих, и себя. Поэтому, блядь, уходим!
Я не успела ответить.
Из дыма, как призрак, выскочил солдат в белой маске. Электрическая дубинка со свистом рассекла воздух и обрушилась на Роланда. Удар пришёлся в висок. Он качнулся. Глаза закатились. Рухнул на землю, как подкошенный, — тяжело, беззвучно, с глухим стуком доспеха.
— Роланд!
Я бросилась к нему, но новый солдат встал на моём пути. Я не остановилась. Взмахнула мечом — неумело, но отчаянно — и клинок рассёк ему плечо. Он вскрикнул, отшатнулся, и я ударила снова. Ещё раз. Ещё. Меня окружали. Я билась, как училась когда-то в Старом городе: грязно, быстро, без правил. Отбросила одного, второго. Кто-то попытался схватить меня за волосы — я развернулась и врезала локтем в маску. Хрустнуло. Солдат отлетел. Но их было больше.
Удар пришёл сзади.
Мир взорвался белым. Колени подкосились, меч выпал из пальцев, и я рухнула на землю, хватая ртом воздух. Перед глазами плыло. Я не чувствовала ни рук, ни ног — только жгучую боль в затылке и глухой звон в ушах.
Кто-то схватил меня за волосы и рывком поднял на колени. Я застонала, попыталась дёрнуться, но тело не слушалось.
— Ну-ка, ну-ка, — раздался голос над самым ухом. Низкий, гнусавый, с лёгким акцентом. — Это та самая шлюха Диаманта?
Чужие пальцы сжали мой подбородок, задирая лицо к небу. Я не могла сфокусироваться. Только размытые вспышки огня да белые маски, плывущие перед глазами.
— Та самая, — ответил кто-то. — Живая лучше, чем мёртвая. Бери.
Меня рывком подняли.
А потом мир исчез.
Диамант
1
Я вышел из шатра и шагнул в войну.
Ночь встретила меня огнём. Лагерь горел. Оранжевые языки пламени вздымались к небу, лизали палатки, пожирали деревянные орудийные платформы, выли вперемешку с криками. Пахло гарью, раскалённым железом, свежей кровью и горелым мясом. Всё это ударило в ноздри, разлилось по телу горячей волной, и я почувствовал, как внутри просыпается то, что я слишком долго держал взаперти.
Зверь.
Он поднял голову, обнажил клыки и вдохнул. Глубоко. Жадно. Впервые за долгие недели я не сдерживал его. Не загонял обратно. Позволил ему смотреть моими глазами, дышать моими лёгкими, двигать моими руками. И зверь был счастлив.
Первый солдат выскочил из дыма слева. Белая маска, электрическая дубинка, чужая кровь на рукаве. Он заметил меня слишком поздно. Я перехватил его руку, сломал запястье — сухой хруст, как треск ветки под сапогом, — и вбил его собственную дубинку ему в горло. Разряд прошёл через тело, запахло горелой плотью, и солдат рухнул, дёргаясь, с маской, оплавившейся на лице. Я не остановился.
Следующий попытался замахнуться. Я ушёл вбок, схватил его за шлем, дёрнул на себя и ударил коленом в лицо. Хрустнуло. Кровь брызнула на белую маску, на мои сапоги, на землю. Я бросил тело и пошёл дальше, чувствуя, как в груди нарастает тот самый тёмный, пьянящий ритм, который всегда предшествует пику.
Ещё один. Я не тратил клинок. Просто схватил его за горло, сжал — и смотрел, как он дёргается, как его руки судорожно цепляются за мои, как жизнь уходит из глаз, затухая, как угли под дождём. Это было почти нежно. Почти интимно. Я чувствовал, как под пальцами бьётся его пульс, как хрип вырывается из раздавленного горла, как тело обмякает, превращаясь в бесполезный кусок мяса. Отпустил. Перешагнул.
Передо мной вырос голем.
Огромный, металлический, с паром, вырывающимся из сочленений, как дыхание доисторического чудовища. Его огнемёт развернулся в мою сторону. Я видел, как в недрах сопла разгорается оранжевое пламя, как воздух вокруг дрожит от жара. Я упал вправо, перекатился через плечо, чувствуя, как пламя проносится в сантиметрах от спины. Вскочил. Взбежал на опрокинутую телегу, оттолкнулся — и влетел на спину голема, туда, где сидел оператор в белой маске. Тот не успел даже крикнуть. Я вогнал клинок ему в бок, провернул, вырвал и столкнул тело вниз. Голем дёрнулся, потерял управление, завалился набок, сминая под собой палатки и людей. Я спрыгнул за секунду до того, как его корпус ударился о землю, подняв столб пыли и искр.
Зверь ликовал.
Он не знал ни страха, ни усталости, ни жалости. Он хотел ещё. Хотел рвать, ломать, вырывать из тел тот последний хрип, который звучит как самая честная музыка. И я позволял ему. Потому что впервые за долгое время чувствовал себя живым.
Я шёл сквозь бой, как нож сквозь гнилую ткань. Всё, что попадалось на пути, — солдаты в белых масках, паникующие, вопящие, пытающиеся спастись, — превращалось в кровавое месиво. Я рубил, колол, ломал. Чужая кровь заливала лицо, текла по губам, и я слизывал её, чувствуя вкус железа и соли. Это было отвратительно. Это было прекрасно. Это было то, ради чего стоило жить.
Одному я распорол живот — медленно, смакуя, — и смотрел, как его внутренности вываливаются на землю, как он хватается за них руками, как его лицо искажается от непонимания: почему так? почему я? Потом вогнал клинок ему в рот, обрывая вопрос. Другого поднял за волосы, заставил встать на колени и перерезал горло — не одним движением, а медленно, давая ему почувствовать, как лезвие входит в плоть, как из раны хлещет горячая кровь, как собственный крик превращается в бульканье. Отпустил. Он рухнул лицом вперёд, и земля жадно впитала его кровь.
Третий пытался бежать. Я догнал его, сбил с ног, прижал лицом к грязи и вогнал клинок между лопаток. Он дёрнулся, всхлипнул и затих. Я вытер лезвие о его спину и пошёл дальше.
Бой шёл повсюду. Мои солдаты дрались отчаянно, прижатые к огню, но не сломленные. Я видел, как они рвутся в контратаку, как втыкают штыки в белые маски, как голыми руками стаскивают врагов с големов. Я видел, как горит мой лагерь, и не чувствовал ни злости, ни горя. Только азарт. Только голод.
Ракета с воем пронеслась над головой. Врезалась в баррикаду. Взрыв разметал обломки, и я пошёл вперёд, переступая через тела, чувствуя, как горячий пепел оседает на волосах.
Второй голем рухнул не так изящно. Его оператор, обезумев, направил огнемёт в самую гущу — и поджёг своих. Вопль десятков голосов слился в один сплошной вой, от которого у меня по спине пробежала дрожь наслаждения. Люди горели, как факелы, бежали, падали, катались по земле, и я стоял, наблюдая за этим, как за спектаклем, поставленным специально для меня.
— Красиво, — прошептал я, улыбаясь.
Потом поднял обломок копья и метнул. Он пробил стеклянный колпак кабины, вошёл оператору в лицо, и голем замер, как сломанная кукла. Из его сочленений повалил чёрный дым.
Схватка была выиграна.
Я понял это за секунду до того, как последний голем рухнул на колени. Его броня была изуродована снарядами, пар вырывался из пробоин с шипением, и он замер, как издыхающий зверь, а потом завалился набок, вминая в землю всё, что было под ним. Крики стихли. Солдаты Зигфрида отступали — кто-то бежал, кто-то сдавался, кто-то уже лежал в грязи, глядя в небо мёртвыми глазами.
Я стоял посреди всего этого, тяжело дыша, с клинком, скользким от крови, и слушал, как бьётся сердце.
Закрыл глаза. На мгновение мир исчез. Остался только я, запах крови, жар огня — и та самая, почти оргазмическая волна, что поднималась откуда-то из недр, заполняла грудь, распирала рёбра, заставляла губы растягиваться в безумной, пьяной улыбке. Это была не похоть. Это было чище. Глубже. Это была власть. Власть над жизнью и смертью. Власть, которую я брал сам, своими руками, не спрашивая разрешения.
Я открыл глаза.
Передо мной стояли пленные. Их было немного — пятеро, может, шестеро. Солдаты Зигфрида, из тех, кто выжил. Они стояли на коленях, с руками, связанными за спиной, в порванных белых мундирах, с масками, сорванными с лиц. Страх сочился из них, как пот. Они смотрели на меня, и в их глазах я видел то, ради чего всё это было. Признание.
Я подошёл ближе. Остановился перед ними, оглядывая, как оглядывают скот перед бойней. Один из них — совсем молодой, с разбитой губой и трясущимися руками — поднял на меня глаза. В них было столько ужаса, что я на мгновение задержал на нём взгляд.
— Ну, — произнёс я, и голос прозвучал почти ласково, — и зачем вы пришли в мой лагерь?
Он не ответил. Просто смотрел, и по его щекам текли слёзы, смешиваясь с кровью и грязью.
— Молчишь, — я усмехнулся. — Понимаю. Слова — это для смелых. А ты, судя по всему, не из таких.
Я повернулся к Вейсу, который ждал приказа с каменным лицом.
— Оставшихся, — произнёс я, и голос прозвучал ровно. — Закопать живьём. Вниз головой.
Тишина. Даже огонь, кажется, на мгновение затих.
— Ваше Величество... — начал Вейс, но осёкся, встретив мой взгляд.
— Это не пытка, — пояснил я, вытирая клинок о полу мёртвого солдата у моих ног. — Это урок. Пусть видят. Пусть знают, что бывает с теми, кто приходит в мой лагерь без приглашения.
— И пусть Зигфрид увидит, — добавил я, не сводя глаз с пленных. — Когда его солдаты будут торчать из земли, как гнилые корни, он поймёт, что связался не с тем человеком.
Я развернулся и пошёл к своему шатру.
Тело всё ещё гудело от боя. Кровь — чужая, горячая — остывала на коже. Запах гари и железа стоял в ноздрях, но сквозь него я чувствовал другое. Её запах. Ждущий. Манящий.
Я улыбнулся — медленно, предвкушающе.
Сейчас я войду в шатёр. Сейчас я увижу её. И сделаю с ней всё, что захочу. А она примет. Потому что умеет. Потому что создана для этого. Потому что, когда я вхожу, пахнущий смертью и огнём, она смотрит на меня так, как не смотрит никто: без страха. С голодом.
И от этой мысли зверь внутри довольно рыкнул.
Я откинул полог.
2
Запах ударил сразу — не крови, не гари, а чего-то иного. Той самой тишины, которая бывает только после беды. Свечи ещё горели, бросая на стены дрожащие тени, но в шатре было пусто. Не так, как бывает, когда человек выходит на минуту. А так, как бывает, когда его уже нет.
Сердце ударило в рёбра. Я выскочил наружу, оглядываясь.
Сделал шаг. Потом ещё. И увидел его.
Роланд лежал на земле, недалеко от входа, лицом вниз, с раскинутыми руками. Его клинок валялся рядом, в луже чужой крови. Он не двигался.
В первый миг я похолодел. Не от страха — от чего-то более глубокого, того, что поднимается из недр и сковывает дыхание ледяной коркой.
— Роланд.
Он не ответил. Я бросился к нему, перевернул на спину. Голова безвольно мотнулась, и я увидел его лицо: бледное, в крови, с рваной раной у виска, откуда натекала тёмная лужица. Но грудь вздымалась. Дышит. Живой.
— Роланд, — повторил я, но теперь уже тише.
Его веки дрогнули. Он застонал, приоткрыл глаза, и в них, сквозь муть боли, проступило узнавание.
— Валентайн… — прохрипел он. — Я… не выполнил приказ.
— Заткнись.
— Её взяли… — продолжил он, не слушая. — Они выскочили… из дыма. Я не успел. Она выбежала… я не смог её остановить…
— Я сказал: заткнись.
Но он, казалось, не слышал. Губы шевелились, с трудом выталкивая слова:
— Прости… я должен был…
— Ты должен был не сдохнуть, — перебил я, склоняясь над ним. — Ты это сделал. Остальное — потом.
Он слабо усмехнулся — бледно, почти безжизненно.
— Она сражалась, — прошептал он. — Как дикая кошка. Они её оглушили… со спины… я видел, как её тащили.
Я стиснул челюсти. Внутри всё кипело — не та боевая ярость, что гнала меня через лагерь, а другая. Холодная. Острая, как обломок стекла. Она растекалась по венам, сковывала мышцы, превращала воздух в свинец.
— Им нужна была она, — сказал я, и голос прозвучал чужим. — Живая.
— Да, — выдохнул Роланд. — Они не убили. Потащили.
Я поднялся.
Зверь внутри молчал.
Это пугало больше всего. Тот самый, что ещё несколько минут назад ликовал, купаясь в крови, теперь притих, как загнанный пёс. Он не рычал. Не требовал. Он ждал. И я понимал почему. Потому что то, что я чувствовал сейчас, было сильнее ярости. Сильнее жажды. Это был страх.
Не за себя. За неё.
Я повернулся к Роланду. Тот всё ещё лежал на земле, тяжело дыша, и было видно, как ему плохо. Но он не жаловался. Никогда не жаловался.
— Врача! — выкрикнул я, не оборачиваясь.
Подбежал ординарец — бледный, перепуганный, с трясущимися руками.
— Ваше Величество…
— Врача к Роланду, — приказал я. — Немедленно. И если он не выживет, я лично вскрою глотку каждому, кто будет стоять рядом.
Ординарец метнулся прочь. Я снова присел рядом с Роландом, положил руку ему на плечо, сжал.
— Слышишь меня? — спросил я. — Ты мне нужен. Живой. Понял?
Он скосил на меня мутный взгляд.
— Тебе нужна она, — прошептал он.
— И ты, — ответил я, и сам не узнал свой голос. — Поэтому не сдохни. Извинениями ты не отделаешься.
— А если выживу? — он слабо улыбнулся.
— Тогда наказание будет… изысканным.
Он моргнул. Потом ещё раз. В его мутных от боли глазах появилось что-то похожее на панику.
— Ты… — Роланд облизнул пересохшие губы, и в голосе прорезался почти комичный ужас, — ты же не в том смысле, в котором я подумал?
Я приподнял бровь.
— А в каком смысле ты подумал?
— В том самом! — он попытался приподняться на локте, но застонал и рухнул обратно. — С твоими… изысканными наказаниями. Я не женщина, Диамант. И не мазохист. Учти это, когда будешь меня наказывать.
Я не удержался от усмешки. Короткой, но настоящей.
— Не мазохист? — переспросил я. — А кто тогда столько лет терпит мои выходки?
— Это вынужденная мера, — простонал Роланд. — Я не мазохист, я — жертва обстоятельств.
— Звучит как оправдание.
— Звучит как предупреждение.
Я покачал головой. В груди, под слоем льда и ярости, на мгновение шевельнулось что-то тёплое. Я смотрел на него — бледного, окровавленного, но всё ещё пытающегося шутить, — и понимал, что если бы он сдох, я бы не простил себе. И, возможно, не простил бы ему.
— Ладно, — произнёс я, не сводя с него глаз. — Наказание будет… подходящим. Для жертвы обстоятельств.
— Это как? — подозрительно спросил он.
— Заставлю тебя слушать мои лекции о власти. Много. Очень много. Без возможности сбежать.
Роланд слабо фыркнул.
— По-моему, это наказание для тебя.
— Может быть, — ответил я. — Но ты же не бросишь меня одного страдать.
— Нет, — он прикрыл глаза, и в голосе была усталость, но не без тёплой ноты. — Куда я денусь.
— Вот и славно.
Я снова сжал его плечо. Потом поднялся. Врач уже бежал через лагерь. Но прежде, чем он подошёл, я наклонился к Роланду и тихо произнёс:
— Спасибо.
Он не открыл глаз. Только уголок его губ дрогнул.
— За что? Я облажался.
— За то, что пытался её защитить. За то, что живой.
Он не ответил. Но я знал: он услышал.
Я выпрямился, посмотрел по сторонам. Внутри всё горело холодным, яростным огнём.
Я верну её. Чего бы это ни стоило. И когда верну — заставлю Зигфрида молить о смерти так, как не молил ещё никто.
Глава 4. Две Клетки.
«Крепость называли неприступной. Но она не знала, что значит "неприступная", пока не увидела, как он смотрит на неё. Стены можно разрушить. Это — нет».
Сильвана
1
Я пришла в себя не сразу.
Сначала боль — глухая, растекающаяся по затылку. Потом острая, в рёбрах, когда я попыталась приподняться. Потом ноющая, в запястьях, будто их слишком долго держали в одном положении. Я полежала неподвижно, пережидая, пока волна отступит. Потом снова открыла глаза.
Комната. Небольшая, но не камера. Никаких решёток на стенах, никакой сырости. Узкое окно с кованой решёткой, но за ним — не тьма каземата, а свет. Дневной. Бледный, горный. Кровать с чистым бельём. Стол у стены. Кувшин с водой. Таз. На стене — гобелен с охотой на оленя: выцветшие нити, тёмно-зелёные и багряные, олень с запрокинутой головой и свора собак у горла.
Чисто. Даже уютно, если не считать холода.
Это была не пыточная. Это была клетка для ценной птицы.
Я села. Движение далось с трудом, но я заставила себя. Голова кружилась, во рту было сухо, как после долгой лихорадки. Я спустила ноги на пол — холодный камень обжёг босые ступни, и от этого стало чуть яснее.
Я не знала, где нахожусь. Не знала, сколько прошло времени. Не знала, что с Диамантом, с Роландом, с лагерем.
Но первое, что я сделала, — не встала и не бросилась к окну. Я провела рукой по своему телу. По бёдрам. По животу. По шее.
Кожа была чистой.
Клеймо и ошейник — на месте. Но кожа... не была липкой. Не была мокрой. Без следов его семени, его слюны, его мочи. Без той невидимой, но ощутимой печати, которую он оставлял на мне каждую ночь. Без запаха — того самого, от которого у меня подгибались колени и просыпалась та, кем я стала.
Меня отмыли.
Кто-то раздел меня, вымыл, причесал, уложил в чистую постель. Кто-то смыл с меня всё, что делало меня его. Всё, что связывало меня с ним, осталось в той палатке, среди дыма, крови и огня.
Я сжала челюсти.
Первая мысль — не «где я?». Не «что со мной будет?». Не «как отсюда выбраться?».
Первая мысль: «Они смыли его с меня».
И от этого накатило не отчаяние, не страх, а глухая, тёмная злость. Та самая, что поднимается из низа живота, растекается по венам, заставляет пальцы сжиматься в кулаки. Злость на них — на всех, кто посмел прикоснуться ко мне без его приказа. Злость на себя — за то, что позволила себя взять. Злость на этот чистый, безликий холод, который заменил его тепло.
Я встала.
Ноги держали плохо. Колени дрожали, и я оперлась о край кровати, пережидая, пока мир перестанет качаться. В висках стучало, в ушах звенело, но я заставила себя сделать шаг. Потом ещё один. К окну.
Оно было узкое, с частым переплётом, и стекло в нём — мутное, с зеленоватым отливом. Я добралась до него, вцепилась в подоконник, прижалась лбом к холодной поверхности. Стекло обожгло, но я не отстранилась. Даже закрыла глаза на мгновение, позволяя холоду проникнуть глубже — туда, где всё ещё тлело.
За окном были горы.
Высокие, тёмные, со снежными шапками на вершинах. Склоны уходили вниз, в долину, где среди облаков и тумана угадывались очертания леса. Где-то далеко, на самом краю видимости, поднимался дым — тонкий, серый, размазанный ветром. Может, деревня. Может, лагерь. Может, его.
Я не знала, сколько прошло времени с той ночи. Может, день. Может, два. Может, неделя. Тело не помнило, а разум отказывался считать.
Я знала только одно: я далеко. Далеко от лагеря. От боя. От него.
И всё же — я чувствовала его.
Где-то в глубине, под этим проклятым чужим мылом, под чистотой, под холодом, под болью. Он был во мне — не запахом, не следами, а чем-то более глубоким. Тем, что нельзя смыть ни водой, ни временем.
Я открыла глаза, глядя на горы, на снег, на бесконечное серое небо.
— Диамант, — прошептала я.
Не как мольбу. Как заклинание.
Диамант
1
Я стоял посреди шатра.
Кровь на моих руках успела потемнеть и подсохнуть, стягивая кожу, как грязные перчатки. Одежда пропиталась ею насквозь, и от каждого движения в воздух поднимался запах железа, смешанный с гарью. Я не разделся. Не умылся. Не пошевелился, чтобы хоть как-то вернуть себе человеческий облик. Потому что внутри всё ещё горел огонь. Тот, который не гасится водой.
Свечи догорели почти до основания. Их огоньки вздрагивали, отбрасывая на стены длинные рваные тени. На столе — остывшая еда, три кружки. Три. Я помнил, кто из них пил. Помнил, как она подносила свою к губам, как двигалось её горло, как тёплый свет ложился на её ключицы. Помнил её улыбку — ту самую, ради которой я, кажется, и устроил этот проклятый ужин.
Я подошёл к столу. Протянул руку. Коснулся её кружки. Глина была холодной. Разумеется. Она не могла быть тёплой. Но на мгновение мне показалось, что я чувствую след её пальцев, что вот-вот она войдёт, сядет на своё место, подожмёт под себя ногу и скажет что-нибудь дерзкое.
Тишина.
Я сжал кружку. Потом медленно развернулся и подошёл к кровати. Простыни были сбиты. Пропитаны нами. Нашим запахом, нашей ночью, всем тем, что мы делали друг с другом до того, как мир взорвался. Я провёл рукой по ткани — там, где она лежала. Память. Не тепло. Просто память.
Я сел на край кровати, опустил голову, закрыл глаза. Передо мной встало её лицо. Не то, каким я видел его в последний раз — за ужином, с улыбкой, — а то, с каким она выбежала из шатра. Я не видел этого. Но представлял. Ярость в глазах. Губы, сжатые в упрямую линию. Рука, выхватывающая меч у упавшего солдата. Их было слишком много. А она — одна.
Внутри всё сжалось.
— Ты не могла остаться, — прошептал я в пустоту. — Не могла.
Тишина не ответила.
Я злился. Не на солдат Зигфрида, не на Роланда, не на судьбу, подкинувшую эту ночь. Я злился на неё. На Сильвану. На эту невыносимую, упрямую, сводящую с ума женщину, которая дважды сделала всё наперекор. Первый раз — когда сбежала из Морвена, чтобы притащиться на войну, которую я не хотел ей показывать. Второй — когда выбежала из шатра, вместо того чтобы сидеть и ждать.
Я приказал. Я, её король, её Господин, её… кто бы я ни был. И она снова плюнула на мои слова. Дважды. Дважды она поставила себя под удар. И дважды я не смог её остановить.
Я ненавидел её за это. Ненавидел её безрассудство, её дерзость, её неспособность подчиняться даже тогда, когда это вопрос жизни и смерти. Её вечное «к чёрту приказы», которое она бросала мне в лицо с таким вызовом, будто не понимала, что за этим стоит. Будто не понимала, что я приказываю не для того, чтобы унизить, а для того, чтобы защитить. Защитить её. От всего этого.
А она…
Я сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль была почти приятной. Хотя бы что-то реальное.
Но под злостью — глубже, там, где не место ни ярости, ни гордости, — я понимал. Они забрали бы её в любом случае. Если бы она осталась в шатре, как я приказал, — они бы ворвались внутрь. Роланд был ранен. Охрана сметена. Солдаты Зигфрида прорывались через восточный фланг, целенаправленно, как нож сквозь масло. Им нужна была она. Они знали, где искать. Знали, кто она. Знали, что она — единственное, чем можно ударить по мне так, чтобы я почувствовал. И она бы попала к ним в руки в любом случае.
Я знал это. И от этого злость на неё становилась только горче. Потому что некуда её было деть. Некого винить. Кроме себя. Я не обеспечил её безопасность. Не предвидел. Не раздавил Зигфрида раньше, чем тот успел протянуть свои грязные лапы к моему.
Я виноват. Не она.
Эта мысль обожгла, как пощёчина. Я открыл глаза, глядя на сбитые простыни, и снова увидел её. Как она сидела у костра. Как смеялась с солдатами. Как смотрела на меня через стол — с этим своим вечным вызовом, с этой проклятой нежностью, которую она не умеет прятать.
«Я люблю тебя, Диамант».
Её слова. Они всплыли в памяти неожиданно, как утопленник, отказавшийся лежать на дне. Вчера ночью, в темноте, среди запахов крови и секса, она произнесла это так просто, будто сказала, что ей холодно. И я не оттолкнул. Прижал к себе и молчал. Потому что не знал, что ответить.
А теперь эти слова висели в пустоте, как приговор.
Я заставил себя встать. Резко. Слишком резко. Комната качнулась, но я устоял. Подошёл к столу, опёрся на него обеими руками, глядя на остывшую еду, на три кружки, на свечи, догорающие в лужицах воска.
— Соберись, — произнёс я вслух. — Соберись, ты, жалкий, слюнтяйский ублюдок.
Голос звучал хрипло, как скрежет металла. Но помогал. Совсем чуть-чуть. Внутри что-то щёлкнуло, встало на место. Страх не ушёл. Он остался — глубоко, под рёбрами, как ледяной ком. Но я запер его там, задавил волей, как давил всё, что мешало выживать. Эмоции — для слабых. А я не имел права быть слабым. Не сейчас.
Полог откинулся. В шатёр вошёл Вейс. Остановился у входа, вытянулся. Лицо каменное, как всегда. Только в глазах — та самая настороженность, которую я слишком хорошо знал. Он боялся. Не меня. Моей реакции.
— Ваше Величество, — произнёс он. — Доклад.
Я не поднял головы.
— Говори.
— Потери уточняются, но предварительно — около шестидесяти убитыми и ранеными. Сожжено три платформы, часть восточных укреплений. Големы уничтожены. Пленные… — он запнулся. — Пленные допрошены. Те, кто выжил.
— Трофеи? — спросил я глухо.
— Оружие, боеприпасы. Несколько ракетных установок. Один голем не добит, но его можно восстановить. Инженеры уже работают.
Я машинально кивнул. Все эти цифры, все эти отчёты не значили ничего. Они проходили сквозь меня, как дождь сквозь решето. Я поднял голову и посмотрел на Вейса.
— Где она?
Он молчал. Это молчание было страшнее любого ответа. Оно длилось секунду, две, три. И с каждой секундой внутри меня что-то рушилось.
— Ты слышал вопрос, — произнёс я. Голос был тихий. Слишком тихий.
— Слышал, Ваше Величество, — ответил Вейс.
— Тогда отвечай.
Он выдержал мой взгляд. В его глазах мелькнуло то, что я редко у него видел: не страх, а сожаление.
— Её взяли, — сказал он наконец. — Люди Зигфрида. Во время атаки. Судя по всему, это была цель их вылазки. Не лагерь. Она.
Я молчал. Внутри всё заледенело.
— Они ушли через восточный сектор, — продолжил Вейс. — Воспользовались паникой и дымовой завесой. Свидетели говорят, что её тащили к големам. Живой.
Живой.
Это слово ударило, как пощёчина.
Живой. Пока что.
Я встал. Каждое движение давалось с трудом, будто воздух загустел. Подошёл к столу. Взял её кружку. Сжал в руке — так, что глина треснула.
— Найти её, — произнёс я, не глядя на Вейса.
— Ваше Величество…
— Найти её, — повторил я, и голос прозвучал как удар. — Живой. Или мёртвой. Но найти.
Вейс вытянулся.
— Будет исполнено.
Он развернулся и вышел. Полог опустился, отрезав меня от остального мира.
Я остался один. Кружка в моей руке треснула. Осколок впился в ладонь, но я не разжал пальцев. Кровь — своя и чужая — капала на пол.
— Я найду тебя, — прошептал я в пустоту. — И когда найду…
Я не закончил.
Слова были не нужны. Темнота знала.
Сильвана
1
Я вернулась к кровати.
Ноги держали плохо, но я заставила себя дойти. Села на край, упёрлась ладонями в колени, закрыла глаза. В комнате было тихо. Только дыхание, только шорох ткани, только далёкий вой ветра за окном.
И тогда я позволила себе вспомнить. Всё. Рваное. Как сон. Как падение в ледяную воду.
Дым. Огонь. Гул паровых големов, от которого дрожала земля. Этот звук я не забуду никогда — низкий, вибрирующий, проникающий в кости. Крики. Лязг стали. Запах горелого мяса и раскалённого металла, от которого рвотный ком подступал к горлу. Я видела, как горели палатки. Как люди, объятые пламенем, бежали и падали. Как тени плясали на стенах, и в этом аду всё казалось нереальным, будто я смотрела на мир сквозь мутное стекло.
Лицо Роланда. Его глаза, искажённые яростью. Его руки на моих плечах — сильные, до боли. Его голос, хриплый, отчаянный: «Ты не поможешь ему, если сдохнешь!» Я хотела ответить. Хотела крикнуть, что мне всё равно, что я не могу стоять и ждать, пока где-то там, в огне, он сражается один. Но слова застряли в горле.
А потом пришёл удар. Сзади. Белая вспышка. Звон в ушах — пронзительный, глушащий всё. Я не сразу поняла, что падаю. Просто колени подогнулись, мир накренился, и земля ударила в лицо. Меч выпал из пальцев. Я не чувствовала ни рук, ни ног — только жгучую боль в затылке и холод, растекающийся по телу.
Чьи-то руки схватили меня за волосы. Рывок. Голова запрокинулась, и перед глазами поплыли тени. Голос — низкий, гнусавый, с лёгким акцентом: «Это та самая шлюха Диаманта?» И второй, спокойнее, почти равнодушно: «Живая лучше, чем мёртвая».
Я помню, как вцепилась в чью-то руку. Как попыталась дёрнуться, вырваться, укусить. Но тело не слушалось. Меня подняли, потащили, и мир рассыпался на осколки.
Дальше — провал.
Я не помню, как меня везли. Только тряску, от которой тошнило, и холод, пробиравший до костей. Чужой запах — машинное масло, пот, дым. Он был повсюду: на руках, которые меня держали, на тряпке, которой мне то ли закрывали рот, то ли вытирали кровь с лица. Этот запах пропитал одежду, волосы, кожу. Он был чужой. И от этого внутри всё сжималось в тошнотворный ком.
Но я помню мысль. Одну и ту же. Повторяющуюся, как молитва. Как заклинание, которое я шептала про себя снова и снова.
«Он жив. Он жив. Он жив».
Я цеплялась за неё, как за верёвку над пропастью. Пока меня несли, пока связывали, пока тащили по каменным коридорам, я повторяла про себя эти два слова. И они держали меня. Не давали провалиться в темноту. Не давали сдаться. Потому что, пока он жив, всё остальное не имеет значения.
Я открыла глаза.
Слёз не было. Только сухость в горле и всё та же злость. Глухая, тёмная, выжигающая изнутри. Она была со мной с первой секунды пробуждения — и не уходила. Я не пыталась её гасить. Наоборот — держалась за неё, как за оружие. В этой комнате, в этом чужом, чистом, холодном месте, злость была единственным, что осталось моим.
Они смыли его с моей кожи. Они раздели меня, вымыли, уничтожили его запах. Но они не могли смыть то, что было глубже. То, что он оставил не на теле, а во мне. В том месте, куда не дотянутся ни чужие руки, ни вода, ни время.
Я всё ещё была его.
И буду оставаться ею, пока дышу.
Я до хруста сжала кулаки. Боль отрезвляла. Она возвращала меня сюда, в этот холодный каменный мешок, где мне предстояло выжить. Не ради себя. Ради него.
Он придёт. Я знала это так же твёрдо, как то, что солнце встаёт на востоке. Он разнесёт эти стены, разорвёт каждого, кто встанет у него на пути, и найдёт меня. Где бы я ни была. Что бы со мной ни сделали.
А пока он идёт — я буду жить. Назло им. Назло этой клетке. Назло страху, который пытался просочиться в меня вместе с холодом.
— Я выживу, — произнесла я вслух.
Голос прозвучал хрипло, но твёрдо. Он разнёсся по комнате, отразился от каменных стен, вернулся ко мне, как чужая клятва.
Я подняла голову. Посмотрела на гобелен с охотой — на оленя с запрокинутой головой, на собак, рвущих ему горло. И улыбнулась. Криво. Зло. Но по-настоящему.
— Пока он жив, жива и я.
Слова упали в тишину. Я сидела на краю кровати, с прямой спиной, с горящими глазами, и слушала, как бьётся сердце. Медленно. Ровно. Упрямо.
Жива.
Диамант
1
Я вышел из шатра.
Небо на востоке уже серело, разбавленное дымом и пеплом. Лагерь приходил в себя после боя: солдаты разбирали завалы, таскали раненых, тушили догорающие палатки. Пахло гарью, мокрой землёй и смертью. Но я не смотрел по сторонам. Я шёл вперёд, и все расступались.
Вейс ждал меня у места казни. Пленный стоял на коленях. Тот самый, с разбитой губой и трясущимися руками, которого я заметил ещё среди прочих. Его мундир был разорван, лицо перепачкано кровью и грязью, но глаза — живые, широко распахнутые от ужаса — не отрывались от меня. Он знал. Знал, зачем я иду. Знал, что пощады не будет.
Я подошёл медленно. Не потому, что наслаждался. А потому, что хотел, чтобы каждая секунда этого приближения врезалась в него, как нож. Хотел, чтобы он почувствовал, как уходит время. Как сужается мир до одной точки — до меня.
Я опустился перед ним на корточки. Наши глаза оказались на одном уровне. От него несло потом, страхом и мочой. Он уже успел обмочиться. Я это заметил. И улыбнулся — одними губами, почти ласково.
— Ты знаешь, кто я, — произнёс я тихо, почти доверительно.
Он не ответил. Только кадык дёрнулся, когда он сглотнул.
— Знаешь, — повторил я. — Поэтому ты сейчас будешь говорить. И если ты не ответишь на мои вопросы... — я сделал паузу, позволяя тишине дожать его, — участь твоих товарищей покажется тебе сладкой сказкой.
Он молчал. Губы дрожали, по лицу текли слёзы, смешиваясь с кровью из разбитой губы. Но он молчал.
Я вытащил нож.
Это был короткий, тонкий клинок, который я всегда носил с собой. Не для боя. Для работы. Для таких вот тихих, интимных разговоров. Я взял его за правую руку. Он попытался отдёрнуть, но двое солдат навалились сзади, прижали к земле. Я не торопился. Разогнул его указательный палец, положил на грязный деревянный чурбан, услужливо подставленный Вейсом.
— Это была моя женщина, — сказал я, глядя ему в глаза. — Та, что вы забрали. Её зовут Сильвана. И сейчас ты расскажешь мне, куда её увезли.
Он всхлипнул. Замотал головой, как будто этим можно было что-то изменить.
Я ударил. Нож отсёк палец у основания. Кровь хлестнула на чурбан, на землю, на мои сапоги. Пленный закричал — высоко, по-звериному, срываясь в вой. Солдаты, стоявшие вокруг, вздрогнули. Кто-то отвёл взгляд. Кто-то отступил на шаг. Я не обратил внимания.
— Куда? — повторил я спокойно.
Он выл. Давился слюной и кровью. Я взял его за средний палец. Он попытался сжать кулак, но я разогнул его с лёгким хрустом.
— Слушай меня внимательно, — произнёс я всё тем же ровным голосом. — У тебя десять пальцев. Потом — зубы. Потом — глаза. Потом я начну срезать кожу. И ты всё равно скажешь. Вопрос только в том, насколько тебе будет больно до этого.
Он захлёбывался. Трясся всем телом, как в лихорадке. Но не говорил.
Я отрезал второй палец.
Крик был такой, что где-то вдалеке заржали кони. Солдаты позади меня зашептались. Я слышал, как один из них — молодой, с перебинтованной рукой — судорожно выдохнул и отвернулся. Даже Вейс, стоявший в двух шагах, побледнел под своим загаром. Но я не остановился. Я взял его за безымянный палец и помедлил, глядя ему в глаза.
— Ты будешь умирать долго, — пообещал я. — Очень долго. И каждый твой крик будет музыкой для меня. Но если ты скажешь, где она, — я подарю тебе быструю смерть. Это хорошая сделка. Лучше, чем ты заслуживаешь.
Он сломался.
— Альтхорн! — выкрикнул он сквозь рыдания. — Крепость Альтхорн! В горах! Зигфрид... он лично велел привезти её туда! Живую! Пожалуйста... пожалуйста, хватит...
Я отпустил его руку.
Альтхорн.
Это название всплыло из памяти, как камень со дна реки. Старая крепость в горах. Почти на границе, но это территория империи Тэрас. Зубчатые стены, отвесные скалы, один-единственный путь, простреливаемый с трёх сторон. Её строили ещё до того, как мой прадед сел на трон, и с тех пор она ни разу не была взята. Ни штурмом. Ни осадой. Ни предательством.
Неприступная.
Зигфрид знал, что делал.
Я медленно выпрямился. Посмотрел на пленного сверху вниз. Тот всё ещё всхлипывал, прижимая к груди искалеченную руку, и его трясло так, что зубы стучали.
— Сжечь, — произнёс я.
Солдаты молчали.
— Ваше Величество... — начал Вейс.
— Я сказал — сжечь, — повторил я, не оборачиваясь. — Живьём. Остальных — как я и приказывал. Закопать заживо, вниз головой.
Пленного подхватили. Он кричал, бился, пытался уползти, но его тащили к врытому в землю столбу. Я слышал его мольбы, его клятвы, его обещания служить мне вечно, если я только позволю ему жить. Слышал, как он зовёт мать. Как выкрикивает что-то неразборчивое, захлёбываясь слезами. Я не оборачивался. Я смотрел, как разгорается костёр.
Пламя занялось быстро. Сухой хворост, пропитанный маслом, вспыхнул, как порох. Языки огня лизнули ноги пленного, поползли выше, к бёдрам, к животу. Он закричал — уже не по-человечески, а так, как кричат звери, попавшие в капкан. Потом крик перешёл в вой. Потом — в бульканье. Запах палёной плоти разлился над лагерем. Густой, сладковатый, тошнотворный. Я вдохнул его полной грудью и почувствовал, как внутри что-то медленно, очень медленно начинает распрямляться. Та самая пружина, сжатая с момента, когда я вошёл в пустой шатёр.
Рядом с первым столбом солдаты уже тащили остальных пленных к свежевырытым ямам. Тех, кому предстояло умереть не в огне, а в земле. Их заталкивали в могилы — вниз головой, как я приказал. Ноги торчали из земли, дёргались, стучали в воздухе. Кто-то пытался ползти, извивался, как червь, но лопаты уже бросали землю. Комья падали на тела, погребая их заживо. Я стоял и смотрел. Смотрел, как дёргаются ноги. Как гаснет крик под слоем почвы. Как земля перестаёт шевелиться.
И с каждой секундой этого зрелища внутри становилось тише. Спокойнее. Яснее.
Это было то, что я умел. То, в чём я был хорош. То, что возвращало меня к себе.
Смерть. Боль. Ужас. Они успокаивали. Они напоминали мне, кто я такой.
Я развернулся к Вейсу. Тот стоял в двух шагах, бледный, но собранный. В его глазах я видел не осуждение — понимание. Он знал, что я делаю. И знал, зачем.
— Альтхорн, — произнёс я. — Собери всё, что у нас есть об этой крепости. Карты, планы, донесения, легенды — всё. Мне нужно знать каждый камень, каждый переход, каждый тупик.
Вейс не шевельнулся.
— Ваше Величество, — сказал он ровно, — крепость Альтхорн считается неприступной. Она не была взята ни разу за триста лет.
Я посмотрел на него. Долго. Не мигая.
— Если ты не подчинишься, — произнёс я тихо, — ты окажешься там же, где и они.
Я кивнул в сторону ям, где последняя пара ног ещё слабо шевелилась под слоем земли. Вейс побледнел ещё сильнее. Но выдержал мой взгляд.
— Я не отказывался, Ваше Величество, — ответил он. — Я лишь предупреждаю.
— А я не спрашиваю, — отрезал я. — Исполняй.
Он вытянулся.
— Будет исполнено.
Я повернулся и пошёл к шатру. Позади меня догорал человек. Пахло горелым мясом, и в ямах затихали последние стоны. Всё это было как далёкий фон, как декорация к чужой пьесе.
А я шёл вперёд.
Альтхорн.
Я знал, куда идти.
Сильвана
1
Дверь открылась.
Я не обернулась. Стояла у окна, прижавшись лбом к холодному стеклу, и смотрела на горы. На снежные вершины, на серое небо, на далёкий дым, который ветер размазывал по горизонту, как грязное пятно. Я знала, что кто-то вошёл. Слышала шаги. Но не двигалась. Пусть смотрит. Пусть говорит. Пусть думает, что я сломана.
Шаги приближались. Тяжёлые, уверенные. Запах пришёл раньше слов: дорогой табак, кожа, что-то сладковатое — не то духи, не то лекарство. Неприятный. Чужой. Он заполнил комнату, вытеснил остатки воздуха, прилип к коже, как масло.
— Оставьте нас, — произнёс голос.
Низкий. С хрипотцой. Голос человека, который привык, что ему подчиняются ещё до того, как он закончил фразу. За спиной послышались удаляющиеся шаги. Дверь закрылась. Щёлкнул замок.
Я медленно повернулась.
Зигфрид стоял посреди комнаты. Он был немолод. Лет шестьдесят, может, больше. Седые волосы, аккуратная борода, лицо с резкими, но благородными чертами, какие бывают у старых вояк, привыкших к власти и почестям. Одет просто, но дорого: тёмный камзол, мягкие сапоги, перстень с печаткой. Глаза — серые, холодные, с прищуром охотника, который долго выслеживал добычу и наконец загнал её в угол.
Он смотрел на меня с тем самым выражением, с каким смотрят на трофей. Оценивающе. Спокойно. Без похоти, но с интересом.
— Вот ты какая, — произнёс он. — А я всё гадал, что за женщина смогла привязать к себе это чудовище.
Я не ответила. Просто смотрела на него, не отводя глаз.
— Я много слышал о тебе, — продолжил он, делая шаг ближе. — О единственном слабом месте распутного, кровожадного мальчишки, который занял трон Леброна. Говорят, ради тебя он сжигает людей заживо. Говорят, ты спишь в его постели. Говорят, он трахает тебя, как шлюху, а ты возвращаешься за добавкой.
Он остановился в двух шагах от меня. Прищурился.
— Скажи, это правда?
Я улыбнулась — медленно, краешком губ.
— А вы пришли убедиться лично? — спросила я. — Или просто любите слушать чужие сплетни?
Зигфрид усмехнулся. Не зло. Скорее с любопытством.
— У тебя острый язык, — заметил он. — Это хорошо. Значит, ты не сломана. Пока.
— И не буду, — ответила я. — Можете не тратить время.
— Не зарекайся, — он обошёл вокруг меня, как обходят статую на выставке. — Всем известно, как Диамант с тобой обращался. Поставил клеймо. Бил. Насиловал. Унижал перед всем двором. Ты забыла об этом? Или, может, он так тебя обработал, что ты уже не отличаешь боль от любви?
Я не дрогнула.
— А вы, я смотрю, хорошо осведомлены о наших постельных делах, — произнесла я с лёгкой насмешкой. — Не ожидала, что король Зигфрид интересуется такими подробностями. Может, вам тоже хочется попробовать?
Он остановился. В его глазах мелькнуло что-то — не злость, а скорее удивление. Он не ожидал, что я буду нападать.
— Дерзкая, — сказал он. — Но дерзость здесь тебе не поможет.
— Поможет, — возразила я. — Она уже помогла мне выжить.
Зигфрид замолчал, разглядывая меня. Потом прошёл к столу, провёл пальцем по краю кувшина, будто проверяя, на месте ли вода.
— Моя служанка отмыла тебя, — произнёс он небрежно. — От следов его спермы. И кое-чего ещё.
Он смотрел на меня с тем самым охотничьим прищуром. Ждал реакции. Ждал стыда, смущения, слёз. Я улыбнулась шире.
— Правда? — спросила я. — И как, понравилось? Она, наверное, долго тёрла. Его семя въедается в кожу, знаете ли. Особенно если он кончает глубоко.
Зигфрид приподнял бровь. Впервые за разговор в его лице появилось что-то похожее на уважение. Или на брезгливость.
— Ты говоришь о своём унижении так, будто гордишься им, — заметил он.
— А чего мне стыдиться? — я пожала плечами. — Я — женщина, которую хочет король. Пусть даже ценой собственной чести. А вы — старик, который воюет с молодым мужчиной, потому что тот не захотел спать с вашей дочерью. По-моему, это вам должно быть стыдно.
Его лицо не изменилось. Только глаза стали чуть холоднее.
— Моя дочь — принцесса, — произнёс он. — А ты — шлюха с клеймом.
— И тем не менее он выбрал меня, — ответила я. — А её отослал обратно. Интересно, что это говорит о вашей дочери?
Тишина. Зигфрид смотрел на меня долго. Потом улыбнулся — тонко, как лезвие.
— Ты умеешь бить словами, — признал он. — Но слова не защитят тебя от того, что будет дальше.
— А что будет? — я сделала шаг к нему, сокращая расстояние. — Пытки? Боль? Я прошла через такое, что ваши палачи покажутся мне мальчишками, впервые взявшими в руки кнут.
— Не сомневаюсь, — отозвался он. — Но у меня есть кое-что получше. Время. И терпение.
Он подошёл к окну, встал рядом, глядя на горы.
— Подумай сама, — продолжил он спокойно. — Что тебя ждёт, если ты останешься с ним? Он не женится на тебе. Не сделает королевой. Рано или поздно он остынет. Найдёт другую. А ты останешься тем, чем была: шлюхой с клеймом, которую он выбросит, как надоевшую игрушку.
Я молчала. Он бросил на меня быстрый взгляд и продолжил:
— Я же предлагаю тебе другое. Свободу. Имя. Состояние. Ты красива, умна, умеешь держать удар. Такие женщины, как ты, могут подняться высоко. Если, конечно, захотят.
— И что взамен? — спросила я.
— Немногое. Ты расскажешь мне всё, что знаешь о Диаманте. Его слабости. Его привычки. Его планы. Это всё.
Он повернулся ко мне лицом. Глаза его были спокойные, почти дружелюбные.
— Подумай, Сильвана. Он использовал тебя. Сломал. А я могу дать тебе новую жизнь.
Я слушала его, и внутри поднималось что-то тёмное. Не злость — то, что было глубже. Та самая тьма, которую Диамант разбудил во мне и которую я перестала бояться. Она растекалась по венам, как густое вино, и от неё становилось почти весело.
— Вы действительно думаете, что я предам его? — спросила я, глядя ему в глаза.
— Каждая женщина имеет цену, — ответил он.
— Возможно, — я улыбнулась. — Но моя цена — не деньги и не свобода.
— А что же?
— Он.
Я шагнула к нему, сокращая расстояние до одного шага.
— Хотите, я расскажу вам кое-что? — спросила я, и голос прозвучал ниже, чем я ожидала. — О том, что бывает с теми, кто пытается встать между мной и им.
Зигфрид молчал.
— У меня был жених, — продолжила я. — Хороший мальчик. Честный. Правильный. Он решил, что может меня вернуть. Что я всё ещё принадлежу ему. Он пришёл за мной. Перерезал целую деревню. Думал, что спасает меня.
Я выдержала паузу. Внутри всё горело — не от страха, а от того самого тёмного, пьянящего чувства, которое я слишком хорошо знала.
— А потом пришёл Диамант, — сказала я. — Убил его людей. И с одного удара уложил его самого. Просто. Быстро. Даже не запыхался.
Я смотрела Зигфриду прямо в глаза и улыбалась.
— А я стояла. И смотрела. И радовалась.
Зигфрид не отшатнулся. Но в его глазах что-то дрогнуло. Не страх. Понимание. Он смотрел на меня так, будто впервые видел не просто пленницу, а нечто иное. Нечто, что нельзя ни купить, ни сломать.
— Поэтому не надейтесь, что сможете использовать меня против него, — сказала я уже ровно. — Я скорее умру, чем предам его. А болью меня не сломить.
Он долго смотрел на меня. Потом медленно покачал головой.
— Ты и правда достойная шлюха малолетнего дьявола, — произнёс он.
Я улыбнулась — широко, почти радостно.
— Вообще-то это очень лестный комплимент, — ответила я. — Но вот за «малолетнего» Диамант вас точно убьёт. И на возраст не посмотрит.
Зигфрид сжал челюсти. В его серых глазах полыхнула злость — сдерживаемая, но настоящая. Он не привык, чтобы с ним так говорили. Не привык, чтобы женщина, стоящая перед ним в чужом платье, с клеймом на теле и без капли страха в голосе, смеялась ему в лицо.
— Посмотрим, — произнёс он наконец. — Посмотрим, как ты запоёшь через пару недель.
Он развернулся и пошёл к двери. У самого выхода остановился, но не обернулся.
— Еду тебе принесут. Воду тоже. Если захочешь яду — только скажи. Сэкономишь мне время.
— Я не тороплюсь, — ответила я. — Мне спешить некуда.
Он вышел. Дверь закрылась. Щёлкнул замок.
Я осталась стоять посреди комнаты, глядя на закрытую дверь, и чувствовала, как внутри разгорается что-то горячее, злое, живое. Не страх. Азарт. Он думает, что я сломаюсь. Пусть думает.
А я пока буду ждать. И каждую ночь, лёжа в этой чистенькой, чужой постели, буду представлять, как Диамант входит в эту дверь. Как его клинок поёт в воздухе. Как кровь Зигфрида заливает этот каменный пол. И от этих мыслей внутри становилось тепло.
Тьма отступила.
Теперь она была не внутри меня. Она была мной.
Диамант
1
Шатёр Роланда был меньше моего, но пахло в нём так же: кровью, травами и тем особым, кисловатым запахом, какой бывает только в жилище раненого. Сам он лежал на походной кровати — бледный, с перебинтованной головой, но уже в сознании и, судя по взгляду, вполне способный язвить.
— Выглядишь хуже, чем я, — заметил он, когда я вошёл.
— Я прекрасен всегда, — ответил я, усаживаясь на стул. — Даже в крови. Особенно в крови.
— Да-да, — Роланд скривился. — Твоя скромность, как всегда, ослепляет. Напомни, сколько портретов ты заказал в прошлом году?
— Три. Один — в полный рост, для тронного зала. Остальные — для личных покоев. Художник сказал, что я лучший натурщик, которого он видел.
— И ты ему поверил?
— Я платил ему за правду.
— Ты платил ему за то, чтобы он не сбежал с ужасом.
Я усмехнулся. Роланд тоже — но смех оборвался коротким стоном: рана дала о себе знать. Он поморщился, прикрыл глаза, и на мгновение в шатре повисла та самая тишина, которая всегда приходит после боли.
— Итак, — произнёс Вейс, деликатно кашлянув. Он всё это время стоял у стола с разложенной картой, ожидая, пока мы закончим перепалку. — Крепость Альтхорн.
Я поднялся и подошёл к столу. Карта была старая, но подробная. Пожелтевшая бумага, выцветшие чернила, аккуратные пометки, сделанные чьей-то рукой много лет назад. Крепость была изображена с высоты птичьего полёта: три кольца стен, внутренний двор, донжон в центре, башни по углам.
— Три оборонительных кольца, — начал Вейс, проводя пальцем по линиям. — Внешняя стена — самая высокая, с бойницами и площадками для стрелков. Вторая — ниже, но толще. Внутренняя — почти декоративная, но за ней цитадель. Если прорвёмся за первую стену, встретят на второй. Если дойдём до третьей — там уже рукопашная.
— Где могут держать Сильвану? Хотя бы теоретически? — спросил я.
— Скорее всего, в донжоне. Или в восточном крыле. Там есть комнаты, которые использовали для... гостей.
Он запнулся на последнем слове. Я не уточнял, что он имел в виду.
— Подходы? — я смотрел на карту, не поднимая головы.
— Восточный — отвесная скала. Взять штурмом невозможно. Западный — единственная дорога, которая простреливается с трёх башен. Северный склон — каменные осыпи. Слишком круто для осадных орудий, но, возможно, доступно для малого отряда.
— Возможно?
— По донесениям, там есть старая козья тропа. Узкая, не больше двух человек в ряд. И в любой момент может быть перекрыта.
— Значит, тропа — наш шанс, — произнёс я.
Вейс нахмурился.
— Это самоубийство, Ваше Величество. Даже если разведчики подтвердят, что тропа проходима, гарнизон наверняка знает о ней. Достаточно одного поста — и мы потеряем весь отряд.
— Мы, — повторил я, поднимая на него взгляд. — Значит, ты уже считаешь, что отряд будет.
— Разведчики отправятся в любом случае. Но основной отряд...
— Я лично поведу его, — перебил я.
Тишина. Вейс не шевельнулся. Роланд приподнялся на локте, не обращая внимания на боль.
— Ты с ума сошёл, — произнёс он.
— Возможно.
— Диамант, ты король. Если тебя убьют там...
— Если меня убьют там, — повторил я, глядя на карту, — значит, я был недостаточно хорош. Но этого не случится.
— Ты не можешь знать наверняка.
— Зато я знаю другое: я не собираюсь сидеть в лагере и ждать, пока кто-то другой спасёт мою женщину. Это сделаю я. Лично.
Роланд откинулся на подушку, тяжело выдохнув. По его лицу было видно: он хотел спорить, но знал, что бесполезно.
— Ладно, — произнёс он наконец. — Но я еду с тобой.
— Ты едва шевелишься.
— К тому времени, как вы соберётесь, я уже буду в форме.
— Ты сейчас на горшок без помощи не сядешь, — заметил я.
— Не твоя забота, как я справляю нужду, — огрызнулся Роланд.
Вейс, явно чувствуя себя лишним, снова кашлянул.
— Я подготовлю разведчиков, — сказал он. — И начну отбор людей для отряда. Если Ваше Величество лично возглавит вылазку, я подберу лучших.
— Подбери тех, кто умеет лазать по скалам и молчать в темноте. И самое главное — тех, у кого есть опыт подрывников, — приказал я. — Остальных не надо.
— Будет исполнено.
Он вышел. Полог качнулся, впустив внутрь запах дыма и сырой земли. Мы остались вдвоём. Роланд молчал. Я чувствовал его взгляд — цепкий, изучающий, несмотря на слабость. Он всегда так смотрел, когда хотел сказать что-то, что мне не понравится.
— И не вздумай ехать без меня, — произнёс он наконец.
— Я уже слышал.
— Я повторяю на случай, если ты решил, что я брежу.
— Ты всегда бредишь.
— Но не в этот раз.
Я не ответил. Просто смотрел на карту, на линии стен, на пометки, на старую козью тропу, которая могла стать либо спасением, либо братской могилой.
— Помнишь, как мы в детстве хотели сбежать в горы? — спросил вдруг Роланд.
— Помню. Ты тогда упал в ручей и простудился.
— А ты сказал отцу, что это была моя идея.
— Это была твоя идея.
— Но благородный человек взял бы вину на себя, — заметил Роланд с лёгкой обидой.
— Благородный человек не дожил бы до десяти лет в этом замке, — парировал я.
Он тихо засмеялся, но смех оборвался кашлем. Я подал ему кружку с водой. Он отпил, поморщился, вернул кружку.
— Знаешь, что я думаю? — произнёс он, глядя в потолок.
— Обычно ты думаешь не вовремя. Но говори.
Роланд замолчал. Потом перевёл взгляд на меня.
— Ты влюбился.
Я промолчал. На секунду в шатре стало тихо. Только потрескивал фитиль лампы, да где-то снаружи перекликались караульные.
— Что? — переспросил я, хотя расслышал.
— Влюбился, — повторил Роланд спокойно. — В Сильвану. По-настоящему. Не как в игрушку. Не как в рабыню. Как в женщину.
Я усмехнулся — натянуто, с той самой ленивой пошловатостью, которая всегда спасала меня в таких разговорах.
— Конечно, влюбился, — произнёс я, растягивая слова. — В женщину, которая кончает от порки и умоляет, чтобы я трахнул её жёстче. Это же идеальный роман. Может, нам ещё обменяться клятвами на крови?
— А разве вы ещё этого не сделали? — спросил Роланд.
Я покосился на него.
— Что ты имеешь в виду?
— Ты — садист. Она — мазохистка. Вы идеально подходите друг другу. Осталось только признать, что это не просто совпадение.
— Это удобно, — ответил я. — Удобно, когда женщина любит боль. Не нужно тратить время на прелюдии и нежности.
— А мне кажется, ты просто боишься нежностей.
— А тебе не кажется, что ты слишком много говоришь для раненого?
— Мне кажется, что это единственный момент, когда ты не можешь меня ударить.
Я усмехнулся.
— Не обольщайся. Я могу ударить и раненого. Я же садист, ты сам сказал.
— Знаю, — Роланд снова улыбнулся — бледно, но мирно. — Поэтому и пользуюсь моментом.
Я поднялся. Сделал шаг к выходу, но остановился.
— Я не влюбился, — произнёс я, не оборачиваясь.
— Разумеется, — отозвался Роланд. — Ты просто едешь в неприступную крепость, чтобы вытащить её оттуда. Исключительно потому, что она хорошо сосёт.
— Именно.
— Ну, тогда всё в порядке.
Я вышел.
Позади остался шатёр, раненый друг и слова, которые я не хотел слышать. Но они застряли в голове. Как заноза.
2
Я вернулся в свой шатёр, когда ночь уже перевалила за середину.
Внутри было темно. Только одна масляная лампа ещё горела, бросая на стены дрожащий, умирающий свет. Я сбросил плащ, плеснул в кружку вина, сделал глоток. Потом ещё один. Алкоголь обжёг горло, но не прогнал того, что сидело в груди с момента, как я вышел от Роланда.
И тут я услышал дыхание.
Чужое. Тихие, неровные вдохи — со стороны моей кровати. Я медленно повернулся.
Она лежала там, закутавшись в мои простыни, как в собственные. Светлые волосы разметались по подушке. Плечи обнажены. Глаза — широко распахнутые, с той смесью страха и предвкушения, которую я слишком часто видел у женщин. Та самая блондинка. Невеста барона. Имя её я, как обычно, не помнил. Кажется, начиналось на «Л». Или на «М». Или вообще на какую-то букву, которую я не потрудился запомнить.
— Ваше Величество, — прошептала она, приподнимаясь на локте. — Простите, что пришла без приглашения. Я просто... я не могла оставаться одна. После всего, что случилось.
Я смотрел на неё, не двигаясь.
Она была хорошенькая. Свежая. Испуганная ровно настолько, чтобы это выглядело мило. Кожа блестела в полумраке, плечи дрожали то ли от холода, то ли от возбуждения. Она пришла, потому что знала: после боя, после крови, после смерти мужчина либо хочет напиться, либо хочет трахаться. И решила, что второе — её шанс.
И, возможно, она была права.
Я не чувствовал к ней ничего. Ни влечения, ни отвращения. Только пустоту, которую хотелось хоть чем-то заполнить. Пусть даже этим. Пусть даже телом, которое ничего не значило.
— Раз уж пришла, — произнёс я, делая шаг к кровати, — используй своё время с пользой.
Она замешкалась. Потом облизнула губы — медленно, стараясь быть соблазнительной. Вышло неплохо. По-провинциальному, но неплохо.
— Что вы хотите, Ваше Величество? — спросила она, опускаясь на колени у края кровати.
— Рот, — ответил я коротко.
Она поняла. Её пальцы, тонкие и прохладные, легли на мой пояс. Она расстегнула его медленно, театрально, как будто играла роль. Я наблюдал за ней без интереса, но член уже отреагировал — сам, по привычке, по памяти тела, которому всегда было мало. Она стянула штаны, освободила меня, взяла в руку. Ладонь была холодная, и я поморщился.
— Согрей сначала, — бросил я.
Она засуетилась, сжала пальцы, начала двигать рукой, пытаясь вызвать твёрдость. Потом наклонилась, провела языком по стволу — от основания до головки. Медленно, слишком медленно, как будто боялась испачкаться. Я взял её за затылок и притянул ближе.
— Без церемоний, — произнёс я. — Открой рот. Возьми до конца.
Она открыла. Головка скользнула ей в рот. Она застонала — то ли от неожиданности, то ли от страсти. Я не стал разбираться. Просто подал бёдра вперёд, насаживая её глубже. Она закашлялась, упёрлась руками в мои бёдра, но я не отпустил. Держал крепко, направляя, задавая ритм.
— Соси, — приказал я. — И смотри на меня.
Она подняла глаза. В них блестели слёзы, тушь уже текла по щекам, но она слушалась. Втягивала щёки, двигала языком, пыталась подражать женщинам, которых видела в борделях или на постоялых дворах. У неё получалось посредственно. Но для того, чтобы спустить напряжение, сойдёт.
Я смотрел на неё сверху вниз и чувствовал, что внутри — ничего. Ровно ничего. Только механическое удовольствие от тёплого, мокрого рта, скользящего по члену. Я не чувствовал ни злости, ни страсти, ни желания. Только усталость и лёгкую, циничную скуку.
— Глубже, — произнёс я, надавив на её затылок.
Она поперхнулась, но взяла. Я почувствовал, как головка упёрлась в её горло, как мышцы сжались вокруг меня. Она всхлипнула, из глаз брызнули слёзы, но не отстранилась. Молодец. Не всё потеряно.
Я начал двигаться. Жёстко. Не давая ей времени на передышки. Входил в её рот, как в свободную дыру, не заботясь о том, удобно ли ей, дышит ли она, может ли вообще что-то соображать. Она давилась, слюна текла по подбородку, по груди, падала на пол. Её стоны превращались в сдавленное бульканье, но она всё ещё старалась.
В голове, против воли, мелькнула мысль: Сильвана бы сейчас...
Я оборвал её. Не позволил себе закончить.
— Быстрее, — приказал я.
Она ускорилась. Её губы покраснели, растянулись, по щекам текли чёрные дорожки. Я закрыл глаза и сосредоточился на ощущениях: тёплый язык, влажные губы, тугие стенки горла. Это работало. Кровь бежала быстрее, внизу живота разгорался тот самый грубый, животный жар, который не имел ничего общего с чувствами.
— Хорошо, — выдохнул я. — Ещё. Возьми всё.
Она сделала, как велено. Я кончил ей в горло — резко, без предупреждения, с силой вдавив её голову до конца. Она захлебнулась, задрожала, но проглотила. Я почувствовал, как её горло сжалось вокруг меня, выпивая всё до последней капли.
Когда я вышел, она упала на пол, хватая ртом воздух. Слюна и сперма стекали по её подбородку, лицо было красным, мокрым, жалким. Она смотрела на меня, и в её глазах была та самая преданность, которую я ненавидел больше всего.
— Спасибо, Ваше Величество, — прошептала она.
— Иди, — ответил я.
Она поднялась, натянула платье, собрала волосы и выскользнула из шатра, не сказав больше ни слова. Полог опустился. Тишина вернулась.
Я лёг на кровать. Простыни пахли ею. Дешёвыми духами. Чужим телом. Но под этим запахом, где-то в глубине, ещё оставался другой. Тот, который я не мог вытравить ни вином, ни чужими губами. Её запах. Сильваны.
Я закрыл глаза. Передо мной встало её лицо. Не такое, каким я видел его в последний раз, а другое — в полумраке, с припухшими губами и глазами, горящими вызовом. Она смотрела на меня так, как не смотрел никто. Даже когда стояла на коленях. Даже когда я делал с ней вещи, после которых другие женщины плакали.
«Ты просто едешь в неприступную крепость, чтобы вытащить её оттуда. Исключительно потому, что она хорошо сосёт».
Слова Роланда. Я усмехнулся в темноту. Да, Сильвана сосала лучше. Намного лучше. Она делала это так, что у меня темнело в глазах. Она знала, как взять до конца, как прижать язык, как смотреть при этом — с той самой порочной невинностью, от которой хотелось трахать её в горло до хрипа. Неудивительно, я ведь сам учил еë.
Та блондинка и рядом не стояла. У той даже техника была заученной, как у дешёвой шлюхи, прочитавшей пособие.
Я лежал и слушал тишину. И впервые за долгое время не мог себе соврать. Дело было в том, как она смеялась за ужином. В том, как поджимала под себя ногу. В том, как смотрела на меня, когда думала, что я не вижу. В том, как шептала «я люблю тебя» в темноту, не требуя ответа. Дело было в ней.
И я поеду в этот проклятый Альтхорн. Потому что не могу иначе. Потому что, пока она там, весь мир — просто декорация.
— Ты слышишь меня? — прошептал я в пустоту. — Я иду.
Тишина не ответила.
Но я знал: она услышит.
Глава 5. Тропа.
«
Есть только один путь к ней. Узкий. Каменистый. С обрывом с обеих сторон. Но он единственный. И он пройдёт по нему. Даже если придётся ползти».
Сильвана
1
Дверь распахнулась, ударившись о стену.
Я стояла у окна, но не стала ждать, пока гостья заговорит. Обернулась сразу. И встретила её взгляд.
Я сразу поняла, что это она. Амаранта.
Она была красива. Той самой холодной, отточенной красотой, которую не портят ни слёзы, ни время. Светлые волосы убраны в высокую причёску, платье тёмно-синее, строгое, но сидело идеально. Только глаза — серые, как у отца, — горели такой ненавистью, что воздух в комнате, кажется, стал плотнее.
Она шагнула внутрь. Дверь за ней закрылась, но я знала: стража рядом. Слышала шаги за стеной.
— Вот ты какая, — произнесла она, оглядывая меня с головы до ног. — А я всё гадала, ради кого он вышвырнул меня из своей постели.
Я прислонилась к подоконнику, скрестив руки. Улыбнулась — медленно, краешком губ.
— Ради той, кто умеет в ней удержаться, — ответила я.
Амаранта прищурилась. В её лице дрогнуло что-то острое, как лезвие.
— Удержаться? — переспросила она. — Ты — шлюха с клеймом. Он вытирает об тебя ноги. Трахает, как похотливую суку, и ты называешь это «удержаться»?
— А ты называешь это «быть женой»? — я наклонила голову чуть набок. — Четыре месяца, да? Четыре месяца ты была его женой. И что? Он спал с тобой? Или ты так и осталась декорацией в его замке? Хотя, наверное, переспал пару раз из любопытства. И, видимо, тебе понравилось. А ему нет.
Её щёки вспыхнули. Я попала.
— Он никогда тебя не полюбит, — процедила она, шагнув ближе. — Таких, как ты, он ломает и выбрасывает. Просто ты ещё не успела ему наскучить. А когда успела — он выбросил и тебя. Или ты забыла, как он отослал тебя перед нашей свадьбой? Я знаю об этом. Слышала от слуг.
Я не дрогнула. Только улыбка стала шире.
— Отослал, — согласилась я. — А потом вернул. И развёлся с тобой. Так что скажи мне, принцесса: кто из нас была временной?
Она сжала кулаки. Я видела, как дрожат её пальцы, как в глазах разгорается та самая бессильная ярость, которую я слишком хорошо знаю. Я сама когда-то так смотрела на людей, отнимавших у меня всё.
— Ты не знаешь, о чём говоришь, — произнесла она низко. — Ты не знаешь, каково это — быть его женой. Стоять рядом с ним, когда все видят, что он смотрит не на тебя. Слышать, как служанки шепчутся о его похождениях. Знать, что он трахает кого-то другого, пока ты...
— Пока ты что? — перебила я. — Плачешь в подушку? Молишься, чтобы он хотя бы посмотрел на тебя? Бедная маленькая принцесса. Как же тяжело тебе жилось в золотой клетке.
— Не смей, — прошипела она.
— Не смей что? — я шагнула к ней. — Говорить правду? Ты пришла сюда, чтобы унизить меня, но всё, что ты делаешь, — это показываешь, как сильно он тебя сломал. И знаешь что?
Я подошла почти вплотную.
— Ты никогда его не знала, — произнесла я, глядя ей в глаза. — Ты видела только красоту. Только эту дьявольскую улыбку, от которой у женщин подгибаются колени. Ты видела принца. Но не его.
— А ты, значит, знаешь его? — она усмехнулась, но голос дрогнул.
— Знаю, — ответила я. — Я видела его в крови. Видела, как он сжигает людей заживо и улыбается. Видела, как он ломает, уничтожает, рвёт на части. Видела его в темноте, когда он молчит, потому что не умеет говорить о чувствах. Я знаю его запах, его вкус, его дыхание на своей шее. Я знаю, какой он, когда думает, что я сплю.
Я наклонилась чуть ближе.
— А ты знаешь только то, что он позволил тебе видеть. Пустую оболочку. И поэтому ты злишься. Потому что он отдал мне то, что тебе даже не показал.
— Шлюха, — выдохнула она.
— Его шлюха, — поправила я. — И он не променяет меня на тебя. Никогда.
Она ударила меня по лицу.
Ладонь взлетела быстро, хлёстко, с той самой яростью, на которую способны только женщины, которых унизили до предела. Голова мотнулась, губа разбилась о зубы, во рту появился вкус крови. Я не отшатнулась. Медленно вытерла губу тыльной стороной ладони и посмотрела на неё.
— Слабовато, — произнесла я. — Диамант бьёт жёстче.
— Заткнись! — выкрикнула Амаранта. — Ты ничего о нём не знаешь!
— Не знаю? — я усмехнулась, чувствуя, как кровь стекает по подбородку. — А кто, по-твоему, стоял перед ним на коленях? Кого он порол до крови, а потом трахал так, что я не могла ходить два дня? С тобой он такое тоже делал, да? А потом выкинул.
Амаранта побледнела. Её лицо исказилось, и в глазах мелькнуло то, что я видела у многих женщин, которым причинили слишком много боли.
— Он трахал меня, — продолжила я, не сводя с неё глаз. — Жёстко. Глубоко. Во все дыры. И мне нравилось. Ты это понимаешь? Нравилось. Каждый раз. Каждую ночь. Он кончал в меня, на меня, и я вылизывала его дочиста. А потом он прижимал меня к себе и молчал. И это молчание было интимнее всего, что у тебя с ним когда-либо было.
— Ты спала и с его женщинами, — прошипела Амаранта. — Я знаю. Отец рассказывал. Ты и жена лорда Эрвина. Лианна. Втроём. Ты такая же развратная тварь, как и он.
— Да, — ответила я спокойно. — И мне понравилось. Хочешь, расскажу подробности? Или боишься, что возбудишься?
Она бросилась на меня.
Я ожидала этого. Но всё равно удар пришёлся быстро — не ладонью, а всем телом. Она вцепилась мне в волосы, рванула вниз, и я вскрикнула от боли, но тут же ответила — ударила локтем ей в солнечное сплетение. Она охнула, согнулась, но не упала. Тогда я ударила коленом ей в живот. Она застонала, но удержалась и вцепилась ногтями мне в лицо.
Мы повалились на пол.
Это была безобразная, грязная драка. Ни грации, ни благородства. Мы катались по каменному полу, вырывая друг у друга волосы, царапаясь, как дикие кошки. Её ногти расцарапали мне шею, мои — её щёку. Она попыталась ударить меня головой, я отпихнула её и оседлала, прижав к полу. Занесла кулак.
— Ты никто, — выдохнула я, глядя ей в лицо. — Ты — пустое место в дорогом платье. А я — та, кого он будет искать. Та, ради кого он убьёт твоего папочку и всех его псов. И тебя заодно.
Она плюнула мне в лицо.
Я ударила. Кулак пришёлся ей в скулу — сильно, с хрустом. Голова мотнулась, из носа брызнула кровь. Она закричала — не от боли, а от унижения. Попыталась сбросить меня, но я держала крепко. Занесла руку для второго удара.
— Ты даже дерёшься, как он, — прошипела Амаранта, глядя на меня снизу вверх. — Те же интонации. Тот же взгляд. Ты стала его отражением, шлюха.
Я на секунду опешила.
Её слова ударили не в грудь — куда-то глубже, в то место, где я хранила свои самые тёмные, самые честные мысли. Я действительно говорила, как он. Двигалась, как он. Даже эта улыбка, которую я чувствовала на своих губах, — его улыбка. И от этого стало не страшно. Стало... хорошо.
— Да, — произнесла я, наклоняясь к её лицу. — Я стала им. И это лучшее, что со мной случалось.
Но договорить я не успела.
Чьи-то руки схватили меня сзади, оттащили, прижали к стене. Стражники. Двое. Они ворвались в комнату, оттащили меня от Амаранты, заломили руки. Я билась, но их было больше.
Амаранта поднялась. Пригладила растрёпанные волосы, вытерла кровь с разбитого носа. Посмотрела на меня с холодной, торжествующей ненавистью.
— Ты умрёшь здесь, — произнесла она тихо. — Медленно. И никто не придёт.
— Он придёт, — ответила я, не отводя взгляда. — И когда это случится, я сама буду смотреть, как он режет тебя на куски.
Она улыбнулась. Тонко, зло.
— Посмотрим.
Развернулась и вышла. Дверь закрылась. Стражники отпустили меня и вышли следом.
Я осталась одна — с разбитой губой, с кровью на шее, с расцарапанными руками. Но я улыбалась. Потому что знала: я жива.
Я подошла к окну. Прижалась лбом к холодному стеклу, глядя на горы, на снег, на бесконечное серое небо. Где-то там, за этими вершинами, он собирал отряд. Он шёл за мной. И в этом не было ни капли сомнения.
— Ты слышишь? — прошептала я. — Я стала тобой. И мне это нравится.
Тьма внутри отозвалась тихим, довольным мурлыканьем.
Диамант
1
Клинок рассекал воздух с тихим, злым свистом.
Я вышел на тренировочную площадку ещё затемно, когда лагерь только начинал просыпаться. Небо на востоке серело, и в этом полусвете всё казалось плоским, ненастоящим. Только холод, пот и сталь были настоящими. Только они и держали меня в этом мире.
Тренировочный манекен — деревянный столб, обмотанный кожей и соломой, — уже не выглядел как человек. Я превратил его в месиво за первые десять минут. Но не остановился. Рубил снова и снова, пока щепки не полетели во все стороны, пока солома не посыпалась на землю, как выпотрошенные внутренности.
— Ещё один! — крикнул я, не оборачиваясь.
Солдаты, стоявшие поодаль, переглянулись. Один из них — тот самый рыжий, с обожжённой бровью, что развлекал Сильвану байками, — покатил новый манекен. Я не стал ждать, пока его установят. Перехватил клинок обратным хватом и вбил его в центр фигуры — туда, где у человека находится сердце. Дерево треснуло. Солома взорвалась облаком пыли.
— Если ты так же будешь бить по людям, они кончатся раньше, чем мы доберёмся до Альтхорна, — раздался голос сбоку.
Я обернулся. Роланд сидел на деревянном ящике у края площадки. Бледный, с перебинтованной головой, закутанный в плащ, но живой. И, судя по лёгкой усмешке, уже набравшийся достаточно сил, чтобы действовать мне на нервы.
— Ты почему не в постели? — спросил я.
— Там скучно, — ответил он. — А тут, глядишь, ты кого-нибудь покалечишь. Это же лучше, чем театр.
— Если ты пришёл смотреть, то молчи. Или уйди.
— Я пришёл поддержать, — Роланд растянул губы в улыбке. — Морально. И, возможно, вызвать врача, если ты переусердствуешь.
Я покачал головой и отвернулся. Не было времени на его подколы. Внутри всё клокотало, и единственное, что помогало, — это сталь, вгрызающаяся в дерево. Я вырвал клинок и развернулся к стоявшим рядом солдатам.
— Кто следующий? — спросил я, тяжело дыша.
Они молчали. По лицам было видно: никто не хотел выходить против короля, который уже полчаса кромсал манекены так, будто у них была голова Зигфрида. Но один всё же шагнул вперёд. Молодой, с перебинтованной рукой. Тот самый, что осмелился вчера подшучивать над Сильваной.
— Я, Ваше Величество, — произнёс он, сжимая тренировочный меч.
— Хорошо, — я усмехнулся. — Нападай.
Он бросился первым. Быстро, но предсказуемо. Я ушёл в сторону, подсек его ногу, и он рухнул на землю, выронив меч. Поднялся, снова бросился. Я отбил удар, второй, третий — без усилий, играючи, но с каждым разом бил жёстче. Он держался, но было видно: ему больно. Он не жаловался. Только стискивал зубы и снова вставал.
— Неплохо, — произнёс я, выбивая у него меч. — Но для Альтхорна этого мало.
Он выпрямился, тяжело дыша.
— Я пойду с вами, Ваше Величество, — сказал он.
Я посмотрел на него. Он выдержал взгляд.
— Ты даже не знаешь, куда мы идём, — ответил я.
— Знаю. За ней.
Я усмехнулся с той самой циничной ленцой, которая всегда появлялась у меня, когда я слышал подобное.
— За ней, — повторил я, пробуя слова на вкус. — И что, по-твоему, ты сделаешь, когда мы её вернём? Упадёшь на колени? Прочитаешь стихи? Или, может, попросишь её сбежать с тобой в закат?
Парень сглотнул, но не отвёл взгляда.
— Я просто хочу помочь, — ответил он.
— Помочь, — я кивнул, делая шаг к нему. — А что будет потом? Она ведь не посмотрит на тебя. Знаешь почему?
Он молчал.
— Потому что ей нравится, когда её трахают жёстко. Когда её порют до крови. Когда она стоит на коленях и просит ещё. А ты... ты можешь предложить ей разве что свою перебинтованную руку и дешёвые цветы.
Его лицо побледнело. Но он держался.
— Я знаю, кто она, — произнёс он тихо. — И знаю, кто вы. Мне ничего от неё не нужно. Просто... она не чужая. Она сидела с нами у костра. Смеялась. Шутила. Она относилась к нам как к людям. А это здесь редкость.
Я смотрел на него, не мигая. Потом медленно улыбнулся.
— Вот как? Ну, тогда добро пожаловать в отряд. Только не удивляйся, если она тебя не заметит. Она вообще редко замечает тех, кто не умеет делать ей больно.
Я развернулся и пошёл к чану с водой.
— Ты жесток, — тихо произнёс Роланд, когда я проходил мимо.
— Я честен, — ответил я.
— Это одно и то же. Просто ты не различаешь.
Я не обернулся. Окунул руки в ледяную воду, ополоснул лицо. Холод растёкся по разгорячённой коже, но не принёс облегчения. Внутри всё ещё кипело.
— Ты бы лучше тренировался, чем сидеть и комментировать, — бросил я, вытирая лицо.
— Я бы с радостью, — отозвался Роланд. — Но врач запретил мне поднимать что-то тяжелее кружки. Так что я буду просто наблюдать и отпускать едкие замечания. Это тоже своего рода искусство.
— У тебя явно талант.
— Я знаю.
Я снова взял клинок. Встал в стойку. Но прежде, чем успел ударить, у края площадки появился Вейс.
— Ваше Величество, — произнёс он, подходя.
— Говори.
— Разведчики вернулись. Они захватили двоих пленных.
Я поднял на него взгляд.
— Кто?
— Солдаты Зигфрида. Из гарнизона Альтхорна. Они выходили за пределы крепости — судя по всему, проверяли посты на северном склоне. Наши люди взяли их без шума.
Я медленно вытер руки, не сводя глаз с Вейса.
— Где они сейчас?
— В земляной яме у восточного края. Под охраной.
— Пытали?
— Нет. Ждали вашего приказа.
Я усмехнулся. Медленно, с той самой тёмной, предвкушающей радостью, которая всегда приходит перед работой.
— Значит, не будем заставлять их ждать, — произнёс я.
Я поднял клинок, вогнал его в землю у своих ног и пошёл туда, где ждали пленные. Вейс двинулся следом.
— Диамант, — окликнул меня Роланд.
Я остановился, но не обернулся.
— Не сломай их слишком быстро, — произнёс он. — Нам нужны ответы, а не корм для костра.
— Я знаю, что делаю.
— Именно поэтому и говорю.
Я усмехнулся — коротко, зло, — и пошёл дальше. На ходу я поймал взгляд того самого парня с перебинтованной рукой. Он всё ещё стоял посреди площадки, тяжело дыша, и смотрел на меня. В его глазах не было страха. Была решимость. Та самая, которую я слишком хорошо знал. Та, что появляется у людей, которым есть за кого умирать.
Я не остановился. Но запомнил.
Сильвана
1
Дверь открылась без стука.
На этот раз я не стояла у окна. Сидела на краю кровати, разглядывая свои сбитые костяшки — следы утренней драки. Они ещё саднили, но эта боль была приятной. Доказательство того, что я не сдалась. Что я всё ещё могу бить.
Вошёл Зигфрид. Он был одет проще, чем в прошлый раз: тёмный дорожный камзол, высокие сапоги. Но взгляд оставался прежним — холодным, оценивающим, с той самой охотничьей прищуркой. За его спиной стояли двое стражников.
— Встань, — произнёс он. — Пойдёшь со мной.
Я не двинулась.
— Боитесь, что я сбегу? — спросила я. — Так здесь и бежать некуда. Разве что в окно. А за окном горы. И снег. Здесь, конечно, тоже не лучше, но хотя бы тепло. Хоть какая-то компенсация за ваши скучные разговоры.
Он не улыбнулся.
— Я сказал — встань.
Я медленно поднялась. Не потому, что подчинилась. А потому, что любопытство пересилило. Хотелось узнать, что он задумал.
— Следуй за мной, — бросил он и вышел.
Стражники встали по бокам, едва я переступила порог. Мы шли по каменному коридору — холодному, с высокими сводами и редкими факелами. Свет дрожал на стенах, отбрасывая длинные тени. Я не знала, куда меня ведут. Но спину держала ровно и шагала так, будто это я решила прогуляться.
Мы спустились по лестнице. Потом ещё по одной. Воздух стал холоднее, запахло сыростью и старым железом. Наконец Зигфрид остановился перед тяжёлой дубовой дверью, отпер её и распахнул.
Внутри было светло. Десятки свечей горели на длинном столе, заваленном бумагами. Чертежи. Карты. Схемы. Они лежали повсюду — на столе, на стульях, даже на полу. Я переступила порог и огляделась.
— Впечатляет, — произнесла я. — У вас тут, оказывается, библиотека. А я думала, вы только и умеете, что похищать женщин.
— Сядь, — сказал он, указывая на стул.
Я села. Не потому, что он велел. А потому, что любопытство стало почти невыносимым.
Зигфрид подошёл к столу, выдвинул один из чертежей и развернул его передо мной. Это была машина. Огромная, уродливая, с длинным жерлом, похожим на глотку какого-то чудовища. Название было выведено внизу, под схемой: «Пламя Сурта».
— Знаешь, что это? — спросил он.
— Похоже на очень злую трубу, — ответила я.
— Это огнемётная пушка, — произнёс Зигфрид, не обращая внимания на мой тон. — Дальность — триста метров. Один залп — и стена огня высотой с трёхэтажный дом. Она выжигает всё. Людей, лошадей, дерево, металл. Не остаётся ничего. Только пепел.
Он провёл пальцем по чертежу.
— Я установил её на платформу. Сейчас она движется к моей армии. И когда я дам приказ, она сожжёт лагерь твоего любовника за одну ночь. Вместе с ним.
Я смотрела на чертёж. Внутри было пусто. Только лёгкий, знакомый холод.
— Зачем вы мне это показываете? — спросила я.
— Затем, что у тебя есть возможность его спасти, — ответил Зигфрид. — Напиши ему. Скажи, что с тобой обращаются хорошо. Что я готов к переговорам. Что если он согласится встретиться — никто не пострадает.
Я подняла на него взгляд.
— И вы думаете, он поверит?
— Он поверит, если письмо будет написано твоей рукой.
Зигфрид выдержал паузу, потом добавил:
— Подумай. Если он придёт сюда, у него будет шанс выжить. Если нет — «Пламя Сурта» превратит его в пепел. А его прекрасную мордашку, которой он так гордится, не узнает никто. Даже те, кто присягал ему на верность.
Я усмехнулась. Медленно, краешком губ.
— Вы так беспокоитесь о его внешности, — произнесла я. — Может, это вы влюблены в него, а не я? Вынуждена вас разочаровать. Его не интересуют мужчины. Я спрашивала.
Зигфрид прищурился.
— Ты играешь с огнём, девочка, — сказал он.
— Я уже давно в огне, — ответила я. — И, поверьте, мне там нравится.
— Напиши письмо, — повторил он жёстче. — Или ты увидишь, как он сгорит.
Я откинулась на спинку стула. Посмотрела на него долгим, изучающим взглядом.
— Вы хотите, чтобы я предала его, — произнесла я. — После всего, что между нами было. После всего, через что я прошла ради него. И вы думаете, что ваши чертежи и угрозы заставят меня это сделать?
— Я думаю, что ты не хочешь его смерти, — ответил он.
— Не хочу, — согласилась я. — Но я знаю Диаманта. И если он получит от меня письмо, в котором будет хоть слово о переговорах, он поймёт, что меня заставили. И тогда он не придёт мириться. Он придёт жечь.
Я встала. Подошла к столу, провела пальцем по краю чертежа.
— Хотите, я расскажу вам, как мы познакомились? — спросила я, не глядя на него.
Он молчал.
— Он захватил меня, когда искал моего отца. Отец был мятежным лордом в Колтрейне. Лидером сопротивления. Меня привели в пыточную. Он пришёл лично. Я бросилась на него с ножом, а потом плюнула в лицо. А он вздёрнул меня на дыбу, — продолжила я спокойно, будто рассказывала о прогулке в саду. — В первый же день. Подвесил, как кусок мяса, и смотрел. Мне было так больно, что я потеряла сознание.
Зигфрид молчал. Его лицо оставалось каменным, но я видела, как напряглись его плечи.
— А на следующую ночь, — продолжила я, — меня привели к нему. И он меня изнасиловал. Ну, — я сделала паузу и улыбнулась той самой ядовитой улыбкой, — не совсем изнасиловал. Скажем так: я сопротивлялась ровно столько, сколько нужно было, чтобы не признаваться себе, что мне нравится. В ту ночь я потеряла невинность. И стала его. Навсегда.
Я шагнула ближе.
— Он держал в подземелье моего отца. И моего жениха. Сделал меня своей рабыней, угрожая их жизни. Сначала я думала, что соглашаюсь на это ради них, но это неправда. Я согласилась потому, что хотела. А потом... потом он дал мне выбор: остаться с ним или уйти с ними. Знаете, что я сделала?
— Осталась, — произнёс Зигфрид.
— Осталась, — повторила я. — Я предала родных. Предала свою страну. Предала всё, во что когда-то верила. Ради него. Ради этого «распутного, кровожадного мальчишки», как вы его называете.
Я остановилась в шаге от Зигфрида. Посмотрела ему прямо в глаза.
— И вы думаете, что после этого я предам его из-за ваших чертежей?
Тишина.
Зигфрид смотрел на меня, и в его глазах, под слоем холода, я видела то, что он пытался скрыть. Страх. Медленный, липкий, въевшийся в него, как ржавчина.
— Ты сумасшедшая, — произнёс он наконец.
— Возможно, — согласилась я. — Но, как видите, это заразно. И теперь вы боитесь. Не меня. Его. И правильно делаете.
Он сжал челюсти.
— Ты напишешь письмо, — сказал он. — Добровольно или нет.
— Нет, — ответила я. — И знаете почему?
Он ждал.
— Потому что, когда он придёт, — а он придёт, — я хочу видеть ваше лицо. Хочу видеть, как вы поймёте, что проиграли. Хочу видеть, как огонь, который вы приготовили для него, сожжёт вас самого.
Я улыбнулась — широко, почти радостно.
— И, поверьте, я буду стоять рядом и смотреть. С удовольствием.
Зигфрид отступил на шаг. Впервые за всё время он не выдержал моего взгляда. Отвернулся, подошёл к столу, опёрся на него обеими руками. Свечи дрогнули, тени на стенах качнулись.
— Уведите её, — бросил он страже. — И усильте охрану.
Меня вывели. Я шла по коридору, всё ещё улыбаясь. Внутри горел тот самый тёмный, злой огонь, который не гасят ни страх, ни холод, ни одиночество.
Он боится.
А значит — он слабее, чем хочет казаться. И Диамант это знает.
Диамант
1
Яма была неглубокой, но достаточной, чтобы пленные не могли выпрямиться во весь рост. Они сидели там, прижавшись спинами к земляным стенам, и когда я подошёл, оба вскинули головы. Один — средних лет, с рассечённой бровь разбитыми в кровь костяшками. Второй — постарше, с упрямым взглядом, в котором ещё теплилась злость.
Я остановился на краю ямы. Посмотрел вниз.
— Добрый вечер, — произнёс я. — Надеюсь, вам уютно.
Молодой сглотнул. Старший сплюнул в сторону, но ничего не сказал.
— Поднимите их, — приказал я.
Солдаты вытащили обоих. Поставили на колени. Руки связаны за спиной, лица грязные, в крови. Они тяжело дышали, но не молили о пощаде. Пока что.
Я присел перед старшим. Вытащил нож — тот самый, короткий, с тонким лезвием, который всегда ношу с собой. Провёл остриём по его щеке, не нажимая, оставляя лишь лёгкий белый след на коже.
— Меня интересует крепость Альтхорн, — произнёс я. — И женщина, которую вы там держите. Расскажи мне о тропе. О постах. О том, где её комната.
Он молчал. Только желваки заходили под кожей.
— Ты же понимаешь, что я всё равно узнаю, — продолжил я почти ласково. — Вопрос только в том, сколько боли ты выдержишь до этого.
— Пошёл ты, — прохрипел он.
Я улыбнулся.
— Что ж, — произнёс я, — значит, начнём.
Солдаты прижали его к земле. Я взял его за руку, разогнул указательный палец. Нож лёг на сустав.
— Крепость Альтхорн, — повторил я. — Тропа. Посты. Комнаты. Где женщина?
— Не скажу.
Я надавил. Кровь хлынула мгновенно. Он закричал — низко, утробно, как раненое животное. Второй пленный, тот, что помоложе, задрожал так, что его зубы застучали. Я не обратил внимания. Дождался, пока крик стихнет, и снова наклонился к старшему.
— У тебя девять попыток, — произнёс я. — Потом — глаза. Потом — зубы. Потом — то, что останется, я скормлю собакам. Так что подумай.
Он дышал тяжело, по лицу текли слёзы, смешанные с кровью. Но молчал.
Я отрезал второй палец. Крик был громче. Младший всхлипнул, зашептал что-то неразборчивое — молитву или проклятие. Я снова выждал.
— Где женщина? — спросил я.
Он молчал. Я взял его за третий палец, но не стал резать сразу. Вместо этого поднёс нож к его глазу — медленно, давая прочувствовать близость стали.
— Скажи, — произнёс я, — и я позволю тебе умереть быстро. Или продолжай геройствовать, и тогда ты будешь умирать до утра.
Он сломался.
— В... восточном крыле... — выдохнул он, задыхаясь. — Третий этаж... комната с гобеленом... охотой на оленя...
— Тропа?
— Северный склон... за старой часовней... узкая... двое в ряд...
— Посты?
— Два... один у начала тропы, второй... у малого входа. Смена каждые четыре часа... ночью факелы...
— Гарнизон?
— Около трёх сотен... может, больше... после того, как привезли её... Зигфрид добавил людей...
— Где пушка? — спросил я. — «Пламя Сурта».
Он дёрнулся. По его лицу пробежала тень.
— Не знаю... — прошептал он. — Её не привезли ещё... ждут...
Я смотрел на него. Врёт? Или нет? Судя по тому, как дрожал его голос, — не врал. Или, по крайней мере, не во всём.
— Ждут, — повторил я. — Хорошо. Это всё, что мне нужно.
Я поднялся. Посмотрел на младшего. Тот уже не трясся — просто смотрел на меня пустыми, остекленевшими глазами, как человек, который понял, что смерть неизбежна.
— Этих — в расход, — бросил я, не оборачиваясь. — Быстро.
— Что, даже не сожжёшь? — раздался голос сзади.
Я обернулся. Роланд стоял в нескольких шагах, закутанный в плащ. Он смотрел на меня с той самой усталой иронией, которая всегда появлялась у него, когда он хотел уколоть.
— Ты размяк, — продолжил он. — Раньше ты бы их живьём закопал.
— Раньше у меня было больше времени, — ответил я. — А сейчас каждая минута на счету.
— А, ну да. Спешка — враг садизма.
— Спешка — союзник эффективности.
Я кивнул солдатам, и те потащили пленных к ближайшей яме. Младший начал вырываться, кричать что-то о пощаде, но его ударили прикладом, и он замолчал. Старший не сопротивлялся. Он смотрел на меня, пока его ставили на колени у края могилы, и в его глазах не было ни страха, ни ненависти. Только усталость.
Меч сверкнул. Голова покатилась по земле. Тело рухнуло в яму.
Роланд поморщился.
— Эффективно, — заметил он. — Но скучно.
— Не всем же быть такими ценителями, как ты, — отозвался я, вытирая нож о тряпку.
— Я просто люблю, когда у казни есть стиль.
— Стиль — это для тех, у кого есть время. У меня его нет.
Я развернулся и пошёл к шатру. Роланд двинулся следом, не отставая, хотя было видно, что каждый шаг даётся ему с трудом.
В шатре уже ждал Вейс. Он стоял у стола с разложенной картой, и его лицо, как всегда, было бесстрастным. Но я видел, как он напрягся, когда мы вошли.
— Докладывай, — бросил я.
— Судя по показаниям, — начал он, — тропа на северном склоне проходима. Но её охраняют. Если снимем посты тихо — сможем подойти к малому входу. Это задняя дверь. Она ведёт в восточное крыло, к лестницам для прислуги.
— Комната? — спросил я.
— Если пленный не соврал, она в восточном крыле, на третьем этаже. Это северная сторона, ближе к горам.
— От малого входа до третьего этажа? — уточнил Роланд.
— Три пролёта, — ответил Вейс. — Плюс коридор. Если идти быстро и без шума — минут десять.
— Десять минут в кишащей охраной крепости, — хмыкнул Роланд. — Звучит как самоубийство.
— Именно, — согласился я. — Поэтому пойдём ночью. В час смены караула. Когда посты расслаблены, а факелы догорают.
Роланд скептически приподнял бровь.
— И как ты планируешь снять два поста без шума?
— Ножом, — ответил я. — Или ты предпочитаешь прочитать им лекцию?
— Нож надёжнее, — он слабо усмехнулся. — Но если хоть один крикнет — вся крепость поднимется.
— Не крикнет.
— Ты уверен?
— Я знаю, куда бить.
Роланд покачал головой, но спорить не стал. Вейс кашлянул.
— Отряд должен быть небольшим, — продолжил полковник. — Двадцать человек, не больше. Лучшие. Те, кто умеет лазать и молчать.
— Собери их, — приказал я. — Но не говори, куда идём. И не спрашивай, кто пойдёт. Я решу сам.
Вейс кивнул.
— И ещё, — добавил я. — Если кто-то из них хоть слово скажет о том, что мы идём за женщиной, я лично вырежу ему язык. Понял?
— Понял.
Он вышел. Роланд проводил его взглядом, потом перевёл на меня.
— Ты же понимаешь, что шансов мало? — спросил он тихо.
— Понимаю.
— И всё равно идёшь.
— Иду.
Он замолчал. Потом усмехнулся.
— Ну, хотя бы умрём красиво.
Я посмотрел на него.
— Ты уверен, что выдержишь? — спросил я. — Дорога будет тяжёлой.
— Выдержу, — ответил он. — Я уже сказал: не езжайте без меня.
— Ты едва стоишь.
— К тому времени, как мы выдвинемся, я буду в форме. И вообще, — он слабо улыбнулся, — кто-то же должен прикрывать твою королевскую задницу. Вейс не справится. У него лицо слишком серьёзное.
Я усмехнулся.
— А у тебя, значит, достаточно наглости?
— У меня достаточно всего, — ответил Роланд. — Особенно желания увидеть, как ты снова разнесёшь всё в щепки.
Я покачал головой, но спорить не стал. Роланд всегда был упрямым. И, пожалуй, именно поэтому он до сих пор был жив.
— Ладно, — произнёс я. — Едешь. Но если свалишься с тропы — оставлю тебя там.
— Не свалюсь, — ответил он. — Я слишком красив, чтобы умереть в горах.
— Скромность, как всегда, твоя главная добродетель.
— Одна из многих.
Я усмехнулся и подошёл к карте. Впереди была крепость. Тропа. Посты. И она.
Мы идём.
2
Я вышел к месту сбора, когда солнце уже висело низко над горизонтом, заливая лагерь тусклым медным светом.
Отряд ждал меня у восточного края, возле коновязи. Двадцать человек. Они стояли молча, с оружием и заплечными мешками, и смотрели на меня с тем особым выражением, какое бывает у людей, решившихся на то, о чём не говорят вслух.
Я оглядел их. Седой со шрамом через бровь. Тот самый, что наливал Сильване вино у костра. Стоял в первом ряду, расправив плечи, как старый пёс, которого позвали на охоту. Рыжий с обожжённой бровью — рядом, сжимая древко копья. Парень с перебинтованной рукой — чуть позади, бледный, но решительный. И остальные — те, чьи лица я видел в ту ночь у огня, когда она смеялась с ними так, будто не было ни войны, ни меня, ни всего этого дерьма.
Они вызвались.
Я прошёл вдоль строя, медленно, разглядывая каждого. Не как командир, проверяющий выправку. Как человек, который хочет понять, кто из них доживёт до рассвета.
— Ну и сборище, — произнёс я наконец, останавливаясь. — Вы хоть понимаете, куда идёте?
— Понимаем, Ваше Величество, — ответил седой.
— И куда же?
Он выдержал мой взгляд.
— В Альтхорн. За ней.
— За ней, — повторил я, пробуя слово на вкус. — А если я скажу, что шансов вернуться у вас — один из трёх?
— Значит, пойдём так, чтобы шанс был наш, — отозвался рыжий.
Я усмехнулся.
— Смело. Но смелость — не замена дисциплине. Там, в горах, любая ошибка будет стоить жизни. Вашей. И, возможно, её.
Они молчали. Но никто не отводил взгляда.
— Поэтому, — продолжил я, — если кто-то из вас не уверен, что сможет идти тихо, бить быстро и не скулить, — пусть уйдёт сейчас. Я не держу.
Тишина. Никто не двинулся.
Я остановился напротив седого. Посмотрел на него внимательно. Я знал его в лицо — он был из старых, служил ещё до того, как я стал наместником в Колтрейне.
— Как тебя зовут? — спросил я.
Он моргнул. Удивлённо. Кажется, не ожидал, что король спросит.
— Гаральд, Ваше Величество, — ответил он. — Гаральд Скрим.
— Гаральд, — повторил я. — Ты воевал под началом моего отца?
— Так точно. Двадцать лет.
— Хорошо. Значит, знаешь, что такое дисциплина.
— Знаю, Ваше Величество.
Я кивнул и перешёл к рыжему. Он смотрел на меня настороженно, но без страха.
— А ты?
— Тибор, — ответил он. — Тибор Кестлер, Ваше Величество. Из четвёртого отряда.
— Почему ты здесь, Тибор?
Он сглотнул.
— Потому что она сидела с нами у костра, — ответил он. — И не смотрела на нас, как на грязь.
Я смотрел на него секунду. Потом кивнул.
Я остановился напротив парня с перебинтованной рукой. Тот сглотнул, но взгляда не отвёл.
— Ты, — произнёс я. — Рука зажила?
— Достаточно, чтобы держать меч, — ответил он.
— А достаточно, чтобы убить человека?
Он замялся.
— Убивал уже.
— Где?
— В ночной атаке. Двоих.
Я прищурился.
— Двоих, — повторил я. — А в Альтхорне будет больше. И они будут не в дыму. Они будут на своей земле, отдохнувшие и злые. Что будешь делать?
— То, что прикажете.
— А если я прикажу умереть?
Он сглотнул.
— Умру.
— Плохой ответ, — произнёс я. — Мёртвый солдат мне не нужен. Мне нужен тот, кто выживет. Тот, кто дойдёт до её двери и откроет её, даже если вокруг будет ад. Ты понял?
— Понял.
— Тогда не умирай. Пока я не разрешу.
Он кивнул. Я отвернулся.
— Все слышали? — спросил я громче. — Вы идёте не умирать за неё. Вы идёте, чтобы жить. И чтобы она жила. Всё остальное — дерьмо, которое я не принимаю.
Они зашумели — одобрительно, но сдержанно. Я поднял руку, и шум стих.
— Выходим через час, — сказал я. — Проверьте оружие. Перекусите. Попрощайтесь с жизнью, если хотите. Но в седле — молчать и слушать мои приказы. Ясно?
— Да, Ваше Величество, — раздался дружный, хоть и нестройный хор.
Я кивнул и отошёл. Роланд ждал у коновязи. Он уже был в дорожном плаще, с перевязанной головой, но в седле держался так, будто родился на коне.
— Ты гляди, — произнёс он, кивая в сторону солдат. — Она даже армию тебе завербовала. И это без единого приказа.
— У неё талант, — ответил я.
— У неё дар, — поправил Роланд. — Причём тот самый, которого у тебя нет: люди хотят идти за ней. А за тобой — бегут.
— Но сдохнут и за меня, и за неё, — ответил я. — В нашем случае это одно и то же.
Роланд хмыкнул.
— Романтично.
— Практично.
— Ну да, — он усмехнулся. — Особенно практично лезть в неприступную крепость с двадцатью людьми. Это, знаешь, звучит не как план. Это звучит как красивое самоубийство.
— Красивое — не значит безнадёжное, — ответил я. — Мы пройдём тропой. Снимем посты. Войдём через малый вход. Заберём её и уйдём до того, как гарнизон поймёт, что произошло.
— А если поймёт?
— Тогда я положу их всех.
— Ты и так можешь?
Я посмотрел на него.
— Я могу, — произнёс я спокойно. — И я сделаю. Если встанут между мной и ею — я пройду сквозь них.
Роланд смотрел на меня долго. Потом медленно покачал головой.
— Знаешь, — сказал он, — когда-нибудь твоя уверенность доведёт нас до могилы.
— Возможно, — согласился я. — Но не сегодня.
Мы подошли к коням. Элендил уже ждал. Я взялся за повод, вдел ногу в стремя.
— Что ж, — произнёс я, не оборачиваясь. — Пора.
Отряд двинулся.
Мы выехали за пределы лагеря, когда солнце окончательно село, и небо на востоке налилось чернильной синевой. Дорога уходила в горы — узкая, каменистая, с острыми скалами по бокам. Ветер был холодный, пахло снегом и хвоей. Я ехал впереди, глядя на тёмные вершины.
Где-то там, за этими хребтами, сидела в каменной клетке женщина, ради которой я, король двух королевств, рисковал собой.
И это было единственное, что имело значение.
Глава 6. Кровь И Чернила.
«
Некоторые пары созданы из нежности. Некоторые — из боли. А некоторые — из огня, крови и общей тьмы. И последние — самые прочные».
Сильвана
1
Сон не шёл.
Я лежала на узкой кровати, застеленной чужим бельём, и смотрела в потолок. Камень. Холодный, серый, с прожилками трещин, уходящих из одного угла в другой. Я уже выучила их все. Знала, что третья трещина от окна похожа на змею, а та, что над дверью, — на сломанный крест. Если смотреть долго, можно было забыть, где ты. Но забыть не получалось.
Крепость Зигфрида дышала вокруг меня — скрипом половиц, далёкими шагами стражи, воем ветра в бойницах. Она не была похожа на подземелья Рокуэлла. Здесь не пахло плесенью и застарелой кровью. Здесь пахло воском, старым деревом и чем-то сладковатым, что я не могла распознать. Но от этого было только хуже. Потому что эта мягкая, почти домашняя оболочка скрывала то же самое, что и любая тюрьма: насилие. Просто здесь оно носило другие маски.
Я закрыла глаза. И снова увидела тот момент. Как меня тащили по земле, как колени бились о камни, как белая маска наклонилась ко мне, и голос — гнусавый, с лёгким акцентом — произнёс: «Это та самая шлюха Диаманта?» Потом удар. Темнота. И пробуждение уже здесь, в этой комнате, за запертой дверью и внимательными взглядами служанок и стражи.
Роланд.
Я вспомнила, как он рухнул, сражённый дубинкой. Как его тело обмякло, как кровь потекла по виску. Я не знала, жив ли он. И эта неизвестность была хуже любой пытки. Если он погиб, если его больше нет, то я... то я не знала, как смогу с этим жить.
Но я не позволила себе утонуть в этой мысли. Не сейчас. Роланд бы не хотел, чтобы я лежала и жалела себя. Он бы, наверное, отпустил какую-нибудь ироничную шутку про то, что я опять вляпалась, и велел бы мне не расклеиваться. А потом заслонил бы собой.
Я повернулась на бок, подтянув колени к груди. За окном выл ветер, и звук этот напоминал далёкий стон.
Диамант.
Я позволила себе думать о нём. Сначала — тело. Моё тело, которое до сих пор помнило его, как помнят голод или жажду. Ремень впивался в запястья. Не шёлк, не бархат — жёсткая, потёртая кожа. Лодыжки разведены широко, зафиксированы, и внутренние стороны бёдер ноют от растяжения. Я лежу голая на простыне, которая липнет к лопаткам. Дрожь идёт волнами — от низа живота вверх, к горлу, к мокрым уголкам глаз. Не холод. Жажда.
Он стоит у края кровати и расстёгивает рубашку медленно, будто считает мои вдохи. Потом ладонь ударяет по щеке — коротко, плотно. Голова мотается. Жжение рассыпается по коже. Я не закрываю глаза. Облизываю губу и поднимаю взгляд.
— Ещё.
Ещё. И ещё. Щёки пульсируют в такт сердцу. Между ног становится мокро так резко, что я чувствую это как отдельное тепло. А потом он входит в мой рот. Глубоко, до упора, не дав привыкнуть. Горло сжимается вокруг него, слёзы брызгают, слюна течёт по подбородку, по шее, между грудей. Он держит меня за волосы, вколачиваясь жёстко, и я мычу, давлюсь, но не отталкиваю. Потому что между ног пульсирует так сильно, что каждый толчок в рот отдаётся там тупой сладкой болью.
Он кончает мне на лицо. Горячая струя ударяет по языку, по щекам, по ресницам. Я не закрываю рот. Держу язык вытянутым, принимаю всё. А он смотрит на меня сверху вниз и говорит:
— Не вытирай. Будешь лежать в этом. Почувствуешь, как стынет. Как пахнет. Пока я с тобой не закончу.
Потом был ремень. Я помню каждый удар. Грудь, живот, бёдра, между ног. Боль и удовольствие, сплетённые в один комок. Я считала вслух, выгибалась, стонала, просила ещё. А он не останавливался. Вбивал в меня понимание: я — его. Тело, воля, дыхание — всё его.
Моя рука невольно скользнула вниз. Пальцы коснулись живота, замерли у кромки белья. Я почувствовала, как там, внизу, уже стало горячо, влажно. Тело отзывалось на воспоминания, как отзывается струна на прикосновение. Ещё немного — и я бы...
Я отдёрнула руку. Не время. Сжала пальцы в кулак, прижала к губам, задышала ровнее. Не сейчас. Не здесь. Не в этой проклятой комнате, где каждая тень может быть соглядатаем.
А потом я вспомнила другое. Как он лежал рядом после всего. Как молчал, глядя в темноту. Как его пальцы, ещё недавно сжимавшие моё горло, медленно скользили по моей спине, обводили следы от ремня — почти нежно. Он не спрашивал, больно ли мне. Он просто был рядом. И это «рядом» значило больше, чем любые слова.
Как он рассказывал о Моргане. Его голос менялся, когда он говорил о вороне: в нём появлялось что-то мальчишеское, живое, чего я не видела в нём ни в бою, ни в постели. Он смеялся, вспоминая, как Морган обозвал его «гнилой задницей», и в этот момент был не королём, не чудовищем, не садистом. Он был человеком. Раненым, одиноким, спрятавшимся за бронёй цинизма.
И я любила его за это. Не только за то, что он делал с моим телом. Не только за боль, которая оборачивалась наслаждением. А за то, что где-то там, под всем этим мраком, жил тот самый мальчишка, который спас ворона и спрятал его от отца. Мальчишка, который не умел просить о любви и не верил, что достоин её.
Зигфрид не знает об этом. Он видит только шлюху Диаманта. Сломанную игрушку, которую можно переманить на свою сторону мягкими речами и обещаниями безопасности. Он не понимает, что я давно сделала выбор. Не между добром и злом. Не между свободой и клеткой. А между собой и Диамантом. И я выбрала его.
Я села. Босые ноги коснулись пола. Комната качнулась перед глазами — от усталости, от голода, от всего сразу, — но я удержалась. Встала. Подошла к окну. Ночь была чёрная, беззвёздная. Где-то далеко, за стенами, шумел лес. Тот самый лес, через который, возможно, уже шёл он. Или не шёл.
Я не знала. Но я не сомневалась, что он придёт. Потому что он всегда приходил. А я всегда ждала.
Но больше я ждать не собиралась.
Я вспомнила чертежи. «Пламя Сурта». Зигфрид показывал их мне с гордостью, как показывают смертельный подарок. Огромная огнемётная пушка. Он говорил о ней так, будто это не машина, а божество, которое сожжёт всё на своём пути. Его люди уже построили её. И если Диамант не узнает — не увидит эти листы, не поймёт, с чем столкнулся, — он проиграет.
Нельзя этого допустить.
Я прижала ладонь к холодному камню и прикрыла глаза.
— Держись, — прошептала я себе. — Держись, сука. Ещё не вечер.
Я должна выбраться. Не просто сбежать, не просто спастись. Я должна вынести отсюда то, что спасёт его. Потому что он спас меня. Не от Зигфрида — от меня самой. От той пустоты, в которую я падала, не видя дна.
Теперь моя очередь.
Дверь скрипнула.
Я обернулась. В проёме стояла Лианна.
2
Она не вошла сразу.
Сначала просто стояла, держась за ручку, будто не решаясь переступить порог. Свет из коридора падал на её лицо, и я видела, как она изменилась с нашей последней встречи. Не осунулась — скорее, стёрлась. Кожа бледнее, чем я помнила, под глазами залегли тени, губы потрескались, как у человека, который слишком долго молчал. Но взгляд остался прежним — живой, цепкий, с той самой искрой, которую я впервые заметила на коронации, когда Лианна стояла со свитой Эрвина и смотрела на Диаманта так, будто он был ответом на вопрос, который она боялась задать.
— Не спится? — спросила она тихо.
— Как видишь.
Она вошла и притворила за собой дверь. Движения осторожные, но не крадущиеся. Так двигаются люди, которые знают, что их не должны видеть, но при этом устали бояться.
— Я могу вывести тебя, — произнесла она без предисловий.
Я не ответила сразу. Смотрела на неё, пытаясь понять, что за игру она ведёт. Память услужливо подбросила образ: та же Лианна, но другая. Раскрасневшаяся, растрёпанная, с приоткрытыми губами, пока я целовала её плечи. Её тонкие пальцы, вцепившиеся в простыни. Её голос, срывающийся на стон, когда Диамант сжимал её горло. Она была с нами в ту ночь. Добровольно. Со всей своей невинностью, которая оказалась не такой уж невинной.
А теперь она стояла здесь и предлагала мне побег.
— С чего бы? — спросила я.
— Потому что я больше не могу, — ответила она, и в голосе её была усталость, которую невозможно подделать. — Этот замок, эта война, мой муж... Я хочу уехать. Хочу жить. И я могу тебя вывести.
— Просто так?
— Не просто. — Она покачала головой. — Возьми меня с собой.
Я прищурилась.
— Ты понимаешь, о чём просишь? Если нас поймают, Зигфрид не будет миловать. Ни тебя, ни меня.
— Понимаю. Поэтому и прошу. Мне надоело бояться.
Я молчала. В её лице не было ни фальши, ни притворства. Только отчаянная, почти безумная решимость человека, которому нечего терять. Но я слишком долго жила рядом с Диамантом, чтобы верить в такие простые мотивы.
— А как же твой муж? — спросила я. — Эрвин. Он ведь где-то здесь.
Лианна скривилась, как от боли.
— Эрвин — трус, — сказала она. — Он целует перстень Зигфрида и называет его «великим королём». А ночью плачет в подушку, потому что боится, что Диамант пришлёт за ним. Он мне противен.
— Противен? — я приподняла бровь.
— Всегда был, — ответила она, и в голосе её была горечь. — С первой ночи. Он старше меня на двадцать пять лет, Сильвана. Я вышла за него, потому что так решил мой отец. Потому что Эрвин пообещал ему золото и место при дворе. А меня продали, как красивую вещь, которую приятно показывать гостям.
Она замолчала, глядя в пол. Потом продолжила — тише, но твёрже:
— Я думала, что смогу с этим жить. Терпеть. Закрывать глаза. Он ведь не бил меня. Не оскорблял. Просто... существовал рядом. Иногда приходил ночью, делал своё дело и уходил. Я привыкла. Смирилась. Думала, что так живут все знатные женщины.
Она подняла на меня глаза.
— А потом появились вы.
Я молчала. Внутри что-то дрогнуло. Я помнила ту ночь. Помнила, как Лианна дрожала, как цеплялась за простыни, как впервые в жизни, возможно, почувствовала, что её тело может дарить не только боль и скуку, но и наслаждение. Диамант умел открывать в женщинах то, о чём они сами не подозревали. И в ту ночь он открыл это в Лианне.
— После того, что произошло между нами, — продолжила она, и голос её снова дрогнул, но не от слабости, а от подавленных эмоций, — я уже не могу его выносить. Не могу лежать рядом с ним. Не могу терпеть, когда он касается меня. Каждый раз, когда он протягивает руку, я вспоминаю, как было с вами. Как он... — она запнулась, сглотнула, — как ты целовала меня. Как он брал меня. Как я впервые за всё время почувствовала себя живой.
Она замолчала, прижав ладонь к губам, будто сама испугалась своих слов.
— И теперь, — прошептала она, — я не могу вернуться. Не могу притворяться, что ничего не было. Я лучше умру, чем снова лягу в его постель.
Я смотрела на неё, и впервые за всё время знакомства чувствовала что-то похожее на понимание. Не жалость. Нет. Понимание. Я знала, каково это — когда тебя касается мужчина, который тебе безразличен. И знала, каково это — однажды узнать, что бывает иначе. После этого невозможно жить по-старому.
— Он стал обращаться с тобой хуже? — спросила я. — После той ночи?
Лианна покачала головой.
— Нет. Но я знаю, что он завидует. И злится. Он же видел, как мы уходили. И ничего не смог сделать. Видел, что я не сопротивлялась. И хотя смотрит как на испорченную вещь, домогается ещё сильнее.
— И ты хочешь сбежать.
— Я хочу жить, — ответила она. — Хотя бы попытаться.
Я молчала. Потом медленно произнесла:
— Если я возьму тебя с собой, это не значит, что он примет тебя. Ты понимаешь?
— Понимаю.
— И не значит, что я буду делить его с тобой.
Она посмотрела мне в глаза. Не отвела взгляд.
— Я не прошу его. Я прошу свободу.
Я усмехнулась.
— Свобода и Диамант — вещи несовместимые.
— Знаю, — ответила она. — Но я видела, как ты смотришь на него. И как он смотрит на тебя. Если это и несвобода, то... — она запнулась, — хотя бы живая.
Я молчала. Она была права. И от этого становилось не по себе.
— Хорошо, — сказала я наконец. — Но у меня есть условие.
— Какое?
— Мне нужен кабинет Зигфрида. И кое-какие бумаги.
Лианна удивлённо подняла брови, но не отказалась. Только спросила:
— Какие?
— Чертежи, — ответила я. — Он зовёт это «Пламя Сурта».
Она побледнела.
— Ты знаешь, что это?
— Знаю. Огнемётная пушка. Если Диамант не увидит эти листы — он проиграет.
Лианна молчала. Потом кивнула.
— Я знаю, где они. Муж показывал мне.
— Показывал? — я вскинула бровь. — И ты молчала?
— Я не знала, что они для тебя важны, — ответила она. — Теперь знаю.
Я смотрела на неё, пытаясь понять, лжёт ли она. Но в её глазах не было ни хитрости, ни расчёта. Только всё та же отчаянная усталость. И где-то глубоко — искра.
— Тогда идём, — сказала я. — Времени мало.
— Нет, — она покачала головой и попятилась к двери. — Не сейчас.
Я нахмурилась.
— Почему?
— Сейчас в коридорах слишком много стражи. Зигфрид усилил посты после того, как тебя привели. Но через час будет смена караула. Тогда проще. Я приду за тобой. Жди.
Я впилась в неё взглядом.
— А если ты не придёшь?
— Приду, — ответила она твёрдо. — Я слишком долго ждала, чтобы отступить.
Она открыла дверь, выглянула в коридор, потом обернулась.
— Через час, Сильвана. Будь готова.
И исчезла за дверью, так же тихо, как появилась.
Я осталась одна. Сердце колотилось где-то в горле. Час. Целый час.
Я подошла к окну. Ночь всё так же чёрная, беззвёздная. Где-то там, за стенами, шумит лес.
— Час, — прошептала я. — Выдержу.
Диамант
1
Отряд вышел в сумерках, когда последний свет растворился в кронах деревьев, оставив после себя только запах хвои и сырой земли.
Я ехал впереди. Цепочка — двадцать лучших бойцов, отобранных лично мной, и Роланд, который ехал рядом, хотя знал: каждая тряска в седле отдаётся в его раненой голове. Он не жаловался. Никогда не жаловался.
Ночь была беззвёздной. Тучи висели низко, тяжёлые, как мокрый войлок, и луна не показывалась. Мы шли без факелов, ориентируясь по памяти и по карте, которую я выучил наизусть ещё в лагере. Где-то справа журчал ручей, слева стеной стоял лес — чёрный, молчаливый, будто затаивший дыхание. Ветки цеплялись за плечи, трава глушила шаги.
Тишина давила. Я слышал каждый звук: хруст ветки под копытом, дыхание коней, лёгкий звон упряжи. И в этой тишине мои мысли были слишком громкими.
Она где-то там. В этой каменной громаде, которая уже вырисовывалась впереди — чёрная, ощетинившаяся башнями, с редкими огнями на стенах. Крепость Зигфрида. Я видел её на картах, знал её слабые места, знал, куда бить, чтобы проломить оборону. Но сейчас я не думал о штурме. Я думал о том, что она, возможно, смотрит в такое же окно, в такую же тьму, и ждёт.
Я не имел права на ошибку.
— Ты опять молчишь, — раздался голос Роланда.
Я покосился на него. Он сидел в седле, пригнувшись к гриве коня, и выглядел так, будто мы выехали на ночную прогулку, а не на самоубийственную вылазку.
— Это плохо? — спросил я.
— Это пугает. Когда ты молчишь, значит, обдумываешь что-то особенно кровожадное.
— Значит, не мешай. Мне идёт.
Роланд хмыкнул.
— Идёт тебе не кровожадность, а корона. Но она, к сожалению, осталась в Морвене. Пылится.
— Зато меч при мне.
— Меч у всех при себе. Ты попробуй обаяние включить. Может, Зигфрид сам отдаст её, если ты ему улыбнёшься.
— Улыбка — не то, чем я собираюсь его одарить.
— Даже так? А я думал, ты пришёл с миром.
Я усмехнулся. Но через мгновение снова стал серьёзным.
— Я пришёл за ней. И если ради этого придётся разобрать эту крепость по камням, я сделаю это голыми руками.
Роланд замолчал. Потом произнёс — уже без обычной насмешки:
— Мы вытащим её. Она живучая.
— Знаю.
— И упрямая.
— Знаю, как никто другой.
— И, если честно, она сейчас, наверное, придумала такой план побега, что мы будем выглядеть бледно.
Я не удержался от ухмылки.
— Это было бы в её духе.
— Знаешь, — Роланд покачал головой, — я бы не удивился, если бы она уже довела старика Зигфрида до ручки. Она умеет.
— Да, — я усмехнулся. — Её упрямство — это оружие. Иногда пострашнее меча. Особенно если противник — чванливый старик, который привык, что все вокруг падают ниц.
— Вот увидишь, — Роланд усмехнулся, — когда мы ворвёмся, он будет сидеть в углу и просить, чтобы её забрали. Лишь бы она не открывала рот.
— Зигфрид? В углу? — я покачал головой. — Скорее он прикажет запереть её в самой высокой башне, чтобы не слышать. А она будет орать ему из окна, что он старый дурак.
— И будет права.
— Ещё бы.
Мы оба ненадолго замолчали. Я слышал, как Роланд дышит — чуть тяжелее обычного, — и понимал, что ему не следовало быть здесь. Но он здесь. И это значило больше, чем любые слова.
— Как голова? — спросил я.
— Варит. Иногда. А твоя?
— Гудит.
— Так это у тебя от злости. Или от того, что в прошлый раз тебя приложили.
— От злости, — ответил я. — Злость — это хорошо. Она не даёт заснуть.
— А вот это уже пугает.
— Потому что злой король — это не тот, с кем стоит иметь дело?
— Нет. Потому что злой король — это тот, кто лезет в самое пекло, а мне потом приходится его оттуда вытаскивать.
Я фыркнул.
— Ты драматизируешь.
— Я реалист, — парировал Роланд. — И у меня пока нет желания умирать. Особенно в такой компании.
— В хорошей компании.
— В компании короля, который орёт «за мной» и бежит первым, — он покачал головой. — Это плохая компания, Диамант. Но, к сожалению, я к ней привык.
— Ну, кто-то же должен бежать первым. Иначе остальные решат, что можно стоять.
— А если первым бежит король, остальные решат, что жить необязательно.
— Зато красиво.
— Красиво будет на твоих похоронах. Надеюсь, туда я не успею.
Я не ответил. Только усмехнулся уголком губ. Роланд умел разряжать обстановку, даже когда разрядка была сродни глотку воды перед казнью.
— Слушай, — произнёс он уже серьёзнее, — а что насчёт «Пламени Сурта»? Ты так и не сказал, что мы будем делать, если эта штука уже готова.
Я замолчал.
Зигфрид не подозревал, что мне известно о его любимой игрушке. Мои шпионы докладывали о ней ещё до отъезда: огромная огнемётная пушка, дальность — триста метров, способная выжигать целые отряды, как сухую траву. Старик носился с ней, как с наследником, и считал, что это его главный козырь.
Что ж, пусть считает.
— Эта штука, — ответил я, — не готова. По крайней мере, мои люди докладывали, что её только собирают. Но даже если её успели закончить, она громоздкая и медленная. Чтобы выкатить её на позицию, им понадобится время. А времени у Зигфрида не будет.
— Хотелось бы верить.
— Не верить, а знать, — я бросил на него короткий взгляд. — Я не для того сюда шёл, чтобы сдохнуть под огнемётом. Мне нужно понять, что это за машина, как она работает и куда бить, чтобы она не выстрелила. Если повезёт — прихватим чертежи или какую-нибудь деталь. Или разнесём мастерскую.
— Звучит как план, — кивнул Роланд. — План безумный, но план.
— Других не держим.
— Это точно.
Я снова уставился вперёд, на крепость. Мысли о «Пламени Сурта» отзывались в груди холодной тяжестью. Я знал, что это оружие — не просто пушка. Это символ. Символ того, что Зигфрид готов сжечь всё, лишь бы стереть меня с лица земли. И я не собирался давать ему такой шанс.
— Главное, — произнёс я, не оборачиваясь, — не дать ему воспользоваться этой игрушкой. Если придётся — уничтожим. Но, конечно, хотелось бы ознакомиться с этим механизмом.
— А если она где-то внутри крепости?
— Тогда тем лучше. Взрыв будет красивее.
Роланд хмыкнул.
— Ты просто мечтаешь о взрывах.
— Я мечтаю о том, чтобы у Зигфрида больше не было ни армии, ни оружия, ни надежды. А взрывы — это лишь приятное сопровождение.
Тропа сузилась. Мы спустились в низину, где пахло болотом и прелой листвой. Кони шли осторожно, ступая по мягкой земле, и каждый шаг отдавался чавкающим звуком. Впереди, за чёрной полосой кустарника, уже угадывались стены крепости — тёмные, мощные, с блестящими от влаги камнями.
Я поднял руку. Отряд остановился.
— Спешиваемся, — приказал я тихо.
Все соскользнули с сёдел. Кто-то взял коней под уздцы, кто-то уже проверял оружие. Я подошёл к краю кустарника и присел, вглядываясь вперёд. Крепость была на расстоянии полёта стрелы. Стены казались неприступными, но я знал: западная часть слабее. Её строили наспех, затыкая брешь после прошлой войны, и камень там крошился, а кладка шла трещинами. Достаточно одного хорошего взрыва, чтобы проделать проход.
— Подрывники, — позвал я.
Двое вышли из темноты. Молчаливые, с мешками, полными пороха и запалов. Я знал их лично — умелые, хладнокровные, не задающие лишних вопросов.
— Идите вдоль рва, — сказал я. — Заложите заряды у основания западной стены. Тихо. Стражники наверху не должны ничего услышать. Когда закончите — ждите сигнала.
— Какого? — спросил один.
— Увидите огонь на восточном краю.
Они кивнули и исчезли в темноте. Я остался стоять, глядя на крепость. Где-то там, за этими стенами, в одной из башен, она. Я не знал, в какой. Не знал, что с ней делали эти дни. Но я знал, что если с её головы упал хоть один волос по вине Зигфрида, я сожгу эту крепость дотла. Вместе со всеми, кто в ней находится.
— Ты опять смотришь, как будто хочешь прожечь в стене дыру взглядом, — заметил Роланд, подходя ближе.
— Я и хочу.
— Подожди. Сначала порох. Потом — взгляд.
Я не ответил. Просто сжал рукоять меча, чувствуя, как холод металла расходится по ладони.
— Я вытащу её, — произнёс я. — Чего бы это ни стоило.
Роланд встал рядом, скрестив руки.
— Знаю. И я буду рядом.
— Даже если я решу сжечь всё?
— Особенно если ты решишь сжечь всё, — ответил он. — Кто-то же должен поднести факел.
Я усмехнулся. Не от веселья. От той самой холодной, яростной решимости, которая заполняла меня изнутри.
— Тогда готовься, — сказал я. — Ночь будет длинной.
Сильвана
1
Лианна пришла, как и обещала.
Дверь отворилась бесшумно, и она скользнула внутрь — бледная, собранная, в тёмном платке на голове. В руке держала свёрток, который сунула мне без слов. Я развернула его.
Нож. Короткий, с костяной рукоятью и узким, остро заточенным лезвием. Я взвесила его в ладони, чувствуя, как холод металла проникает под кожу.
— Смена караула через десять минут, — прошептала Лианна. — У нас будет окно. Небольшое.
— Этого хватит.
— Должно хватить.
Она выглянула в коридор, махнула рукой. Я шагнула за ней.
В коридоре было темно. Только редкие факелы на стенах, горящие вполсилы, разгоняли мрак, отбрасывая на камень дрожащие тени. Мы шли быстро, но бесшумно, прижимаясь к стенам. Лианна знала дорогу: она сворачивала в узкие проходы, которых я не замечала, вела меня через подсобные галереи, где пахло пылью и старым деревом. Каждый её жест был точен, выверен, будто она репетировала этот путь не раз. Я не спрашивала, откуда ей всё известно. Я просто шла.
Мои ноги ступали по холодному камню, и каждый шаг отдавался в позвоночнике. Я не чувствовала ни усталости, ни страха. Только пульс, бьющийся где-то в горле, и тяжесть ножа в руке. Я не собиралась умирать этой ночью. И не собиралась уходить без того, за чем пришла.
— Здесь поворот, — шепнула Лианна. — Дальше — лестница для слуг. Она выведет к восточному крылу.
— А кабинет Зигфрида?
— В западном. Но туда идти опаснее. Там больше стражи.
— Мне нужен кабинет.
Лианна бросила на меня короткий взгляд, но спорить не стала. Только кивнула и свернула в другой проход.
Мы шли долго. Коридоры сменялись лестницами, лестницы — галереями. Я теряла счёт поворотам. В этом каменном лабиринте всё было одинаковым: серые стены, редкие факелы, холод, пробирающийся под одежду. Пахло сыростью, старой гарью и чем-то металлическим, что я не могла распознать. Крепость казалась бесконечной, как ночь за её стенами.
Где-то впереди раздались шаги.
Лианна остановилась, вскинула руку. Мы прижались к стене, вжались в тёмную нишу за старой гобеленовой занавесью. Я почувствовала, как её пальцы вцепились в мой рукав. Шаги приближались. Тяжёлые, размеренные — стражник. Я слышала, как звякает кольчуга, как он останавливается в нескольких метрах от нас. Он медленно провёл факелом вдоль стены. Свет скользнул по камню, по краю занавеси, замер.
Я не дышала.
Нож уже был в моей руке. Я сжимала его так, что костяная рукоять впивалась в ладонь. Если он сделает ещё шаг — я ударю. Быстро, в горло, пока он не успел крикнуть. Я уже видела это движение. Чувствовала, как лезвие войдёт в плоть. Как горячая кровь брызнет мне на пальцы. Как его тело осядет на камень, а мы побежим дальше, перешагнув через него.
Стражник постоял. Потом сплюнул на пол, развернулся и пошёл дальше.
Мы остались стоять, прижавшись друг к другу. Я слышала, как Лианна дрожит. Или это я дрожала. Потом Лианна выдохнула:
— Идём.
Мы продолжили путь.
У кабинета Зигфрида не было охраны. Это насторожило меня. Я ожидала увидеть хотя бы одного стражника у дверей, но коридор был пуст. Только факел на стене, потрескивающий от сквозняка, и тишина, густая, как вода перед грозой.
— Странно, — прошептала я.
— Он не держит здесь охрану, — ответила Лианна. — Говорит, что не доверяет солдатам. Боится, что они что-нибудь выкрадут.
— А слуги?
— Слуги не умеют читать.
Я усмехнулась. Старик боится собственных людей. Это было так в его духе — не доверять никому, кроме собственной паранойи.
Лианна толкнула дверь. Та отворилась без скрипа.
Внутри было темно, только лунный свет падал через высокое окно, выхватывая из мрака массивный стол, шкафы с бумагами, карты на стенах. Пахло воском, чернилами и чем-то терпким — не то табаком, не то сушёными травами. Кабинет был огромен, но не пуст: каждый предмет здесь дышал властью. Тяжёлые шторы, бронзовые подсвечники, глобус, испещрённый пометками, стопки писем, перевязанных шёлковыми лентами.
— Пусто, — прошептала Лианна. — Как я и говорила.
— Чертежи, — напомнила я.
Она метнулась к столу, открыла ящик, потом другой. Её руки двигались быстро, но не суетливо. Наконец она вытащила свёрнутые листы, перевязанные тёмной лентой.
— Вот, — выдохнула она.
Я взяла чертежи. Развернула. В лунном свете блеснули линии, цифры, пометки. «Пламя Сурта». Схемы подачи топлива, расчёт давления, конструкция сопла. Всё, что нужно, чтобы понять, как эта машина работает. И как её уничтожить.
Я подняла голову и оглядела кабинет. Карты на стенах. Планы наступлений. Пометки о передвижениях войск. Флажки, обозначающие позиции. Всё это было здесь, передо мной, как открытая книга. И я вдруг поняла: эту войну можно закончить быстрее. Если у Диаманта будут эти чертежи, если он поймёт, где Зигфрид строит свою машину, он сможет ударить точечно. Один удар — и у старика не останется ни козыря, ни надежды.
Я подошла к столу. Провела пальцами по столешнице. Здесь сидел он — Зигфрид. Пил вино, смотрел на эти карты, строил планы, как сожжёт армию Диаманта. Улыбался, наверное. Предвкушал. А теперь я стояла в его кабинете, в его крепости, и держала в руках его главный секрет.
— Он показывал мне эти чертежи, — сказала я, не оборачиваясь к Лианне. — Сидел вот здесь, разворачивал листы и говорил, как красиво будет гореть армия Диаманта. Как он сожжёт всё. До последнего солдата.
— И что ты ему ответила? — спросила Лианна.
— Рассказала о нашем с Диамантом знакомстве. Старика едва удар не хватил.
Я сунула чертежи за пазуху. Они легли между грудей, прижавшись к коже. Холодные. Многообещающие.
— А теперь он заплатит, — произнесла я. — За всё. За плен. За Роланда. За то, что смеялся.
Лианна молчала. Я повернулась к ней. В лунном свете её лицо казалось высеченным из бледного камня, но в глазах горел тот самый огонь, который я уже видела однажды — в ночь, когда Лианна переступила порог спальни Диаманта.
— Уходим, — сказала я.
Лианна уже была у двери. Я задержалась на мгновение, скользнула взглядом по столу, по креслу с высокой спинкой, по недопитому бокалу вина. Зигфрид сидел здесь. Пил. Строил планы. Не знал, что его война уже проиграна.
Я наклонилась и смахнула бокал на пол. Звон стекла прозвучал, как выстрел, и разлетелся по тишине кабинета.
— Гори в аду, старик, — прошептала я.
И вышла.
Мы снова двинулись по тёмным галереям, но теперь я шла первой. Нож всё ещё был в моей руке. Чертежи жгли кожу, как обещание.
Я вернусь к нему не с пустыми руками.
Мы закончим войну.
Диамант
1
Мы лежали в траве у самой кромки рва, слившись с темнотой.
Я слышал, как дышат мои люди — ровно, сдержанно, как дышат перед боем те, кто знает цену каждому вздоху. Никто не разговаривал. Никто не шевелился без нужды. Только ветер, холодный, пробирающийся за ворот, да далёкий крик ночной птицы, похожий на скрип несмазанной петли.
Подрывники ушли уже давно. Я не видел их, но знал: они у основания западной стены, крадутся вдоль рва, как тени, прижимая к груди мешки с порохом. Если всё пойдёт по плану, через четверть часа стена вздрогнет, выгнется огненным горбом и рухнет, открыв нам путь.
Если всё пойдёт по плану.
Страха не было. Я давно его не чувствовал перед боем. Только предвкушение. Оно растекалось по венам, разгоняло кровь, делало мир резче. Я слышал каждый шорох. Видел каждый камень на стене. Ощущал, как ветер касается скул, как рукоять меча ложится в ладонь, как мышцы сами, без приказа, готовятся к рывку.
Роланд лежал рядом. Я чувствовал его присутствие, как чувствуют опору. Он молчал. Только сжимал рукоять клинка, и этот звук — едва слышный скрип кожи о сталь — был единственным, что выдавало его напряжение.
— Долго, — прошептал он.
— Тихо.
— Я и так тихий.
— Ты шепчешь громче, чем орёшь.
Он фыркнул. Я не видел его лица, но знал: он улыбается. Нервно? Нет. Роланд никогда не нервничал перед боем. Он был из тех, кто улыбается, когда страшно. И это раздражало и успокаивало одновременно.
— Если нас заметят, — начал он.
— Нас не заметят.
— А если заметят?
Я замолчал.
— Тогда придётся импровизировать.
— Отличный план, — пробормотал Роланд. — Особенно часть про «импровизировать».
— У тебя есть другой?
— Есть. Не высовываться и ждать взрыва.
— Скучно.
— Знаю. Зато разумно.
Я не ответил. Вглядывался в стену, в тени часовых, в редкие огни, горевшие в бойницах. Тишина была почти осязаемой. Даже ветер, казалось, затаил дыхание.
А потом ночь взорвалась.
Не западная стена. Нет. Взвыл рог, залитый тревогой. Вспыхнули факелы — сразу, десятками, будто кто-то невидимый провёл огненной рукой по стенам. Крики. Топот. Свет, бьющий в глаза.
— Нас заметили! — выкрикнул кто-то из людей.
Я уже был на ногах.
— К бою!
Вся охрана крепости пришла в движение. Люди Зигфрида выскакивали из караульных помещений, бежали по стенам, выстраивались у ворот. Топот десятков сапог сливался в один гул, и в этом гуле, как в набате, звучало одно: успеть. Остановить. Убить.
Первого я встретил на мосту.
Он выскочил из темноты с алебардой наперевес, и я снёс ему голову одним ударом. Кровь брызнула на камень, на моё лицо, на его собственную белую маску, которая теперь навсегда останется красной. Он рухнул, голова откатилась в сторону, тело продолжало дёргаться. Любопытное зрелище.
Второго я поднял за шкирку и вбил лбом в стену. Хруст костей, влажный звук лопнувшей кожи. Его тело обмякло, сползло вниз, оставляя на камне тёмный след. Я перешагнул.
Третий попытался ударить сбоку. Я поймал его руку, вывернул — сустав щёлкнул, как сломанная ветка, — и вогнал клинок ему в бок, под рёбра, до самой рукояти. Он закричал, схватился за лезвие, порезав ладони, и я, глядя ему в глаза, провернул клинок. Крик сорвался в булькающий хрип. Я вырвал меч вместе с куском плоти и пошёл дальше.
Зверь внутри проснулся.
Но он не выл от голода. Он знал своё дело. Он двигался во мне, как опытный наездник, и я позволял ему вести. Удар. Уклон. Удар. Всё сливалось в один кровавый поток: лица, маски, факелы, сталь, крики, кровь. Моя рука убивала быстрее, чем мысль успевала оформиться. Я не считал. Не думал. Только дышал — глубоко, жадно, как дышит зверь, почуявший добычу.
Одного я перехватил за горло и, не останавливаясь, впечатал в каменную стену. Он хрипел, дёргался, ноги стучали по камню. Я сжимал сильнее, чувствуя, как под пальцами хрустит трахея, как его жизнь бьётся в конвульсиях и угасает. Отпустил. Он упал, как тряпичная кукла, с вывернутой шеей и лопнувшими в глазах сосудами.
Другому я распорол живот — снизу вверх, одним длинным движением. Кишки вывалились на мостовую, и он, не понимая ещё, что мёртв, пытался запихнуть их обратно. Я не стал ждать. Удар по шее — и его голова запрокинулась, едва держась на лоскуте кожи. Тело рухнуло в собственную кровь.
Всё это было как танец. Жестокий, кровавый танец, в котором я знал каждое движение. Я не испытывал ни злости, ни удовольствия. Только чистую, первобытную ясность. Вот — враг. Вот — сталь. Вот — смерть. Всё просто. Всё честно.
Но в самой глубине, под этим кровавым опьянением, билась одна-единственная мысль.
Она.
Я помнил, зачем пришёл. Не ради боя. Не ради крови. Ради неё. И каждый раз, когда мой клинок обрывал чью-то жизнь, я мысленно спрашивал: где ты? В какой башне? Слышишь ли это? Бежишь ли? Ждёшь ли?
И зверь понимал. Он не тянул меня в сторону. Не заставлял забыться. Он, наоборот, прокладывал путь — сквозь строй врагов, сквозь крики и пламя, туда, где она могла быть.
— Роланд! — рявкнул я, не оборачиваясь.
— Здесь!
— Прорываемся к внутреннему двору!
— А подрыв?
— К чёрту! Сейчас или никогда!
Роланд не стал спорить. Он возник рядом, с окровавленным клинком, и мы пошли вперёд, плечом к плечу, как в старые времена. Нас было двое против десятков, но я не сомневался: мы прорвёмся. Потому что иначе нельзя.
Слева выскочили трое. Я снёс первому руку — она отлетела, всё ещё сжимая меч. Второго проткнул насквозь, пригвоздив к деревянным воротам. Третий попытался бежать, но Роланд догнал его двумя ударами — по ноге, потом по затылку. Кровь хлестала на камни, заливала наши сапоги, делала землю скользкой.
Я рубил, колол, ломал. Мои руки были по локоть в крови. Чужой. Горячей. Она стекала по клинку, капала с пальцев, смешивалась с потом на лице. Я дышал ею. Я чувствовал её вкус на губах — солёный, железный. И зверь внутри ликовал.
Одного солдата я прижал к стене, вогнал клинок ему в рот и провернул. Другому размозжил голову о парапет моста — раз, другой, третий, пока череп не треснул, как переспелая дыня. Третьего сбросил в ров — он падал молча, только кольчуга звенела, ударяясь о камни.
— Я вытащу тебя, — шептал я. Не ей. Себе. — Даже если для этого придётся утопить эту крепость в крови.
И зверь внутри скалился. Потому что он был согласен.
Сильвана
1
Тревога застала нас на полпути.
Сначала — далёкий рог, прорезавший ночь, как нож. Потом — крики. Много криков. Топот десятков сапог по каменным плитам, лязг оружия, гул, похожий на поднимающийся из недр крепости стон. Всё это накатило разом, заполнило коридоры, заметалось между стен, как огонь по сухой траве.
Лианна сбилась с шага.
Она встала как вкопанная, вцепившись в мой рукав, и я почувствовала, как её пальцы дрожат. В полумраке её лицо побелело, губы приоткрылись, а в глазах заметался тот самый страх, который я слишком хорошо знала. Паника. Та, что лишает воли, подкашивает ноги, заставляет забыть, зачем ты вообще встала.
— Мы погибнем, — прошептала она. — Нас поймают... нас убьют...
Я схватила её за плечи и встряхнула — сильно, так, что у неё застучали зубы.
— А ну, взяла себя в руки! — прошипела я ей в лицо. — Быстро! Нет времени на истерику!
Она моргнула, как будто её ударили. Потом сглотнула, задышала чаще, но взгляд стал осмысленнее.
— Ты хотела сбежать? — продолжила я, не отпуская её. — Тогда беги. Хватит трястись. Поздно бояться.
— Я не... я просто...
— Ты просто будешь делать то, что я говорю. Поняла?
Она кивнула. Медленно, но кивнула.
— Тогда вперёд.
Мы побежали.
Лестница для слуг была узкой, круто уходила вниз, и наши шаги гулко отдавались в каменном колодце. Где-то внизу, всё ближе, слышался шум боя: лязг стали, крики, рёв пламени, удары такой силы, что стены, казалось, вздрагивали. И сквозь всё это — знакомый, ни с чем не сравнимый ритм. Ритм человека, который не отступает.
Он здесь.
Я почувствовала это раньше, чем поняла. Сердце ударило в рёбра — не от страха. Нет. От предвкушения. От той самой, острой, как лезвие, радости, что поднималась откуда-то из живота и разливалась по телу. Он пришёл. Пробрался сквозь ночь, сквозь стены, сквозь всё, чтобы найти меня. И теперь он где-то там, внизу, в огне и крови, и я, чёрт возьми, не могла дождаться, когда увижу его.
Я представила, как он сейчас выглядит. Растрёпанный, с безумным огнём в глазах, с окровавленным клинком, прокладывающий себе путь через чужие тела. Его ухмылка — кривая, яростная. И то, как он смотрит по сторонам, выискивая меня. Не потому, что волнуется. А потому, что знает: я где-то здесь. И я не подведу.
Нет, страх был не за себя. Он был за него. За то, что он снова бросился в самое пекло. За то, что он не умеет ждать. За то, что его ярость может сожрать его раньше, чем он доберётся до меня. Но и этот страх был странным — тёплым, почти нежным. Так, наверное, боятся за того, кто стал частью тебя.
— Быстрее, — выдохнула я, оглядываясь на Лианну. — Не отставай.
— Я стараюсь, — прошептала она, задыхаясь.
Я не стала её подгонять. Просто ускорилась, чувствуя, как воздух обжигает лёгкие, как камень летит из-под ног. Нож в руке. Чертежи жгли кожу за пазухой. Я не знала, что будет через минуту. Но я знала, что не умру этой ночью.
Мы выбежали на нижний ярус.
Здесь было светло от факелов и огня. Двор крепости кипел. Люди бежали в разные стороны, что-то кричали, падали, поднимались. Пахло гарью, раскалённым железом и свежей кровью. И в этом хаосе, как в сердце бури, угадывалось что-то неотвратимое.
А потом грохнуло.
Земля ушла из-под ног. Я не удержалась, схватилась за Лианну, и мы обе рухнули на камень. Взрывная волна прокатилась по двору, как кулак великана, — горячая, плотная, сбивающая с ног. На мгновение мир исчез: только грохот, звон в ушах и облако пыли, накрывшее всё, как саван.
Западная стена рушилась.
Я не видела этого, но знала. По звуку. По тому, как дрожала земля. По крикам, которые взметнулись к небу и захлебнулись в грохоте. Камень ломался, осыпался, летел вниз, и ночь наполнялась скрежетом умирающей крепости.
Пыль висела в воздухе, забивала нос, лезла в глаза. Я закашлялась, приподнялась на локте. Рядом стонала Лианна, цепляясь за мою руку.
— Что это... — выдохнула она.
— Это он, — ответила я, и голос мой прозвучал странно. Твёрдо. Почти радостно. — Это Диамант.
Я не сомневалась. Ни секунды.
Поднялась, пошатываясь. В ушах всё ещё звенело. Ноги дрожали, но я заставила себя стоять. Где-то там, за пеленой пыли, пролом. И где-то в этом проломе — он.
— Вставай, — я рванула Лианну вверх. — Бежим!
— Куда?!
— К стене! К пролому!
— Ты спятила! Там бой!
— Там он!
Я не стала ждать ответа. Схватила её за руку и побежала.
Вокруг творился ад. Огонь, камень, люди, крики. Кто-то пробежал мимо с горящим рукавом, кто-то упал и не поднялся. Один из солдат Зигфрида попытался преградить мне путь — я оттолкнула его плечом, и он, споткнувшись о камень, рухнул в грязь. Другой вскинул дубинку, но я уже проскочила мимо, увлекая Лианну за собой. Я не смотрела по сторонам. Не искала укрытий. Всё, что имело значение, — это пролом. И он.
Я снова представила его лицо. Как он обернётся, увидев меня. Как в его глазах вспыхнет та самая ярость, смешанная с облегчением, которую он никогда не умеет скрывать. Как он схватит меня — грубо, до синяков, — и, возможно, ударит. Или поцелует. Или и то, и другое. И я улыбнулась. Потому что мне было всё равно. Пусть злится. Пусть орёт. Пусть выбьет из меня дух. Главное — что мы снова будем вместе. А всё остальное — лишь детали.
— Держись, — выдохнула я, не зная, кому говорю — Лианне или себе. — Мы почти у цели.
И я побежала быстрее.
Диамант
1
Взрыв ударил, как кулак божества.
Земля рванула из-под ног. Западная стена вздыбилась огненным горбом, лопнула, выплеснула в небо снопы искр и каменной крошки. Грохот прокатился по крепости, как гром, и на мгновение всё исчезло — только пыль, пламя и звон в ушах.
А потом я уже бежал.
Мы ворвались внутрь через пролом, как свора голодных псов. Я не оглядывался. Не ждал остальных. Знал: Роланд прикрывает, мои люди не отстают. Впереди был двор — огромный, залитый светом горящих построек, кишащий людьми. И все они, казалось, вставали у меня на пути.
Первого я снёс ударом в шею. Второго — локтем в лицо. Третий замахнулся алебардой, но я поймал древко, рванул на себя и впечатал лбом в его переносицу. Хруст. Кровь. Тело мешком осело на камни.
— Где она?! — рыкнул я, не зная, к кому обращаюсь.
Ответа не было. Только крики, лязг и грохот. Я рвался к жилым корпусам. Они возвышались на той стороне двора — тёмные, с узкими окнами, с лестницами, уходящими вглубь. Я не знал, в какой из этих каменных сот прячут её. Не знал, на каком этаже, за какой дверью. И от этого внутри всё выло.
Зверь метался. Он рвал меня изнутри, требуя крови, требуя действий, требуя найти её — сейчас, немедленно, любой ценой. И я позволял ему. Я убивал всех, кто вставал между мной и этими проклятыми корпусами. Не разбирая. Не считая. Моя рука уже не принадлежала мне. Она была орудием. Слепым, безжалостным, не знающим усталости.
Одного я вбил в стену с такой силой, что его череп треснул, как яйцо. Другому перерезал горло — быстро, почти милосердно, — и пошёл дальше, оставляя за собой кровавый след. Третий попытался бежать, но я догнал его, схватил за волосы, развернул и всадил клинок под рёбра, чувствуя, как он дёргается на лезвии.
— Где она?! — снова выкрикнул я.
Он только хрипел. Я отбросил его.
Перед глазами всё смешивалось: огонь, пыль, фигуры, лица, маски. Я шёл вперёд, как слепой, ведомый не зрением, а чем-то иным. Чутьём. Животным, первобытным, необъяснимым. Я искал её не глазами — всем телом. Каждой клеткой. И не находил.
Я остановился у каменной арки, привалившись плечом к стене. Дыхание рвалось из груди. Пот заливал глаза. Кровь — чужая — стекала по лицу, по рукам, по рукояти меча. Передо мной была развилка: два тёмных прохода, уходящих вглубь жилых корпусов. Я не знал, какой из них ведёт к ней. Не знал, есть ли она вообще в этих каменных сотах. И на мгновение — лишь на одно — я почувствовал, как что-то внутри сжалось. Злость. На себя. На эту проклятую крепость. На то, что она, возможно, где-то совсем рядом, а я, как слепой дурак, мечусь по двору и не могу её найти.
И в этот момент из прохода выскочил солдат.
Он появился из темноты, как призрак, — с мечом наголо, с перекошенным от ужаса лицом. Лезвие мелькнуло в воздухе, и я едва успел отклониться. Сталь пронеслась у самого уха, срезав прядь волос.
Ну вот этого я точно не прощу.
Солдат попытался ударить снова, но я уже двигался. Перехватил его руку. Вывернул. Кость хрустнула, и солдат взвыл. Я не остановился. Ударил коленом в живот — тот сложился пополам, захлёбываясь криком. Потом схватил его за волосы, развернул и впечатал лицом в каменную стену. Раз. Ещё. Ещё. Его нос лопнул, зубы брызнули в стороны, и он уже не кричал, а только мычал, повисая в моей руке.
Я отшвырнул его на землю. Солдат корчился, хрипя, закрывая голову руками. Я наклонился над ним, вытащил из его же ножен короткий клинок, приставил к горлу.
— Ну зачем ты это сделал? — спросил я, глядя в его залитое кровью лицо. — Я вот рассердился.
Он попытался что-то сказать, но изо рта вырвался только булькающий стон. Я медленно, не сводя с него глаз, вдавил клинок в его горло. Он забился, застучал ногами, вцепился в мою руку, но я держал. Смотрел, как жизнь уходит из его глаз — постепенно, как угли под дождём. Только когда тело обмякло, я вытащил клинок и бросил его рядом.
Потому что никому не позволено трогать мои волосы. Они прекрасны. Как и всё во мне.
— Идиот, — произнёс я, вытирая руку о его мундир.
И снова пошёл вперёд.
И тогда я увидел их.
У восточной стены, там, где в темноте угадывалась низкая калитка, стояла карета. Запряжённая, с зажжёнными фонарями; их пытались заслонить плащами, но свет всё равно пробивался сквозь щели. Вокруг кареты смыкались солдаты в белых масках. Десятка полтора, может, больше. Они не дрались. Они прикрывали.
В середине стояли двое. Старик в дорожном плаще, с непокрытой седой головой. И женщина в тёмно-синем платье, которая то и дело оглядывалась, будто искала кого-то в дыму.
Зигфрид. И Амаранта.
Он уходил. Пока его люди умирали на стенах, пока горел его собственный двор, старик садился в карету и уходил через заднюю калитку, как крыса из затопленного подвала.
Я сделал шаг.
Зверь рванулся так, что у меня перехватило дыхание. Вот он. Двадцать шагов по двору, и я достану его. Не до кареты, до горла. Я успею. Я всегда успеваю. Один рывок, и у этой войны не будет второго акта.
Я сделал второй шаг.
И остановился.
За спиной, в жилых корпусах, запертая в одной из каменных сот, была она.
Старик никуда не денется. У него армия, крепость, имя, дочь. Он будет тащить за собой войну, но он будет. А её я мог потерять за эти двадцать шагов. Пока я резал бы охрану у калитки, пока вытаскивал старика за шиворот из кареты, её вывели бы через другую дверь. Или убили, чтобы не досталась. Или завалило бы камнем, когда рухнет очередная стена.
Я стоял и слушал, как во мне воет зверь, как рвётся из рук, как требует. И отпускал его не сразу. Стоял, пока карета не втянулась в калитку и фонари за ней не погасли.
Амаранта оглянулась в последний раз. Я не разобрал, в мою сторону или просто в огонь.
Створки закрылись.
— Живи пока, старик, — прошептал я. — Я найду тебя. Позже.
И пошёл к корпусам.
Роланд возник сбоку, окровавленный, но живой. Он не спросил. Просто пошёл рядом, прикрывая мой фланг, как делал всегда. Я слышал его дыхание — тяжёлое, рваное, — и знал: он выкладывался на пределе. Но он не отставал. Не бросал.
— Корпус справа! — выкрикнул он. — Проверь его!
Я повернулся. Сердце пропустило удар.
На дальней лестнице, у каменной арки, мелькнула фигура. Женская. Растрёпанная, в развевающемся тёмном платье, с ножом в руке. За ней — вторая, ниже ростом, в платке.
Я не видел лица. Не слышал голоса. Но я знал.
Это была она.
На мгновение я почувствовал, как внутри всё сжалось. Не от радости. Нет. От злости. От той самой, обжигающей, что поднимается из самой глубины и затопляет грудь до краёв. Живая. Стоит там. С ножом. Как будто так и надо. Как будто не она должна была сидеть в своей проклятой комнате и ждать, пока я вытащу её.
И в то же время — облегчение. Глухое, тяжёлое, как удар. Она жива. Она здесь. Она не сломана.
— Сильвана, — выдохнул я.
И рванул к ней.
Сильвана
1
Я увидела его.
Он возник из дыма, как порождение самой ночи, — окровавленный, растрёпанный, с клинком в руке, с глазами, горящими тем самым огнём, который я узнала бы из тысячи. Каменная крошка оседала на его плечи, кровь текла по скуле, и он шёл ко мне так, будто весь мир вокруг — лишь декорация, созданная для того, чтобы он мог до меня добраться.
Я остановилась. Дыхание сбилось. Не от страха. От того самого чувства, которое всегда возникает, когда он появляется вот так — живой, яростный, неотвратимый. На мгновение я забыла и о Лианне, и о чертежах, и о том, что мы всё ещё в горящей крепости. Всё исчезло. Остался только он.
— Стоишь, — произнёс он, подходя ближе.
Голос низкий, с той самой интонацией, которая не предвещала ничего хорошего.
— Жду, — ответила я.
— Чего?
— Когда ты перестанешь бегать по крепости и заметишь меня.
Он остановился в шаге. Его взгляд прошёл по мне — по лицу, по растрёпанным волосам, по ножу в руке, по разорванному подолу. И в этом взгляде было столько всего, что у меня перехватило дыхание.
— Ты хоть понимаешь, — произнёс он, и голос сорвался в злой шёпот, — что я должен был найти тебя в комнате? Что ты должна была сидеть там и ждать, пока я вытащу тебя?
— Я не умею сидеть и ждать.
— Знаю. Поэтому и бешусь.
Он ударил.
Первая пощёчина обожгла левую щёку. Голова мотнулась. Вторая — по правой. Звук вышел хлёсткий, как выстрел. Я не упала. Даже не пошатнулась. Просто медленно подняла голову, посмотрела ему в глаза — и улыбнулась. Облизнула разбитую губу. Почувствовала вкус крови.
— И это всё? — спросила я. — Я ждала большего.
Его зрачки расширились. На мгновение я увидела в них то самое, что он так старательно прятал: облегчение. Животное, голое, не оставляющее места для притворства. Он был зол. Он был в ярости. Но он был счастлив, что я жива.
Он схватил меня за волосы, притянул к себе и впился в губы.
Поцелуй не просто жёсткий — он был карающий. Его губы врезались в мои с такой силой, что я почувствовала вкус крови — своей, его, нашей общей. Его язык ворвался в мой рот, заполнил его, не оставляя места ни для дыхания, ни для мыслей. Он целовал так, будто хотел сожрать, выпить, вобрать в себя. Его зубы впились в мою нижнюю губу, потянули, и я застонала — не от боли, от того, что этот стон вырвался сам.
Он прижал меня к стене. Его тело вдавилось в моё — тяжёлое, горячее, пахнущее кровью, дымом и тем самым, что сводило меня с ума. Его рука всё ещё сжимала мои волосы, вторая легла на горло.
— Ты невыносимая, — прошептал он мне в губы.
— А ты не умеешь ждать, — ответила я, задыхаясь.
— Заткнись.
Он снова впился в меня. Поцелуй стал глубже, грязнее, откровеннее. Его язык трахал мой рот в том же ритме, в каком его бёдра прижимались к моим. Я чувствовала его возбуждение — твёрдое, неоспоримое, упирающееся в мой живот. И от этого всё внутри сжалось, стало влажным, горячим. Я хотела его. Здесь. Сейчас. Посреди огня и смерти. Мои пальцы вцепились в его плечи, зарылись в волосы, потянули. Он рыкнул, прижался сильнее, и его зубы прошлись по моей шее — до боли, до вскрика. Я выгнулась, подставляясь, и он, не отрываясь, прошептал:
— Потом. Я тебя накажу. Так, что ты неделю ходить не сможешь.
— Обещаешь? — выдохнула я.
— Клянусь.
Потом я отстранилась. Руки дрожали, но я заставила себя расстегнуть лиф платья и вытащить свёрток. Чертежи. «Пламя Сурта». Я сунула их ему в руки.
— Возьми, — сказала я, тяжело дыша. — Это то, чем Зигфрид собирался сжечь твою армию. Всё, что нужно, чтобы понять, как это работает. И как это уничтожить.
Он развернул свёрток. Пробежал взглядом по листам. Его лицо осталось неподвижным, но я увидела, как дрогнула жилка на виске.
— Ты украла это, — произнёс он.
— Да.
— Из его кабинета.
— Да.
Он поднял на меня глаза. И в них, поверх ярости, поверх злости, мелькнуло что-то, от чего у меня сжалось сердце. Гордость. Та самая, которую он никогда не высказывает словами, но которую я научилась читать.
— Ты ненормальная, — сказал он.
— Зато полезная.
Он не ответил. Только смотрел на меня, и в этом взгляде было всё, что он не мог произнести вслух. Потом его глаза скользнули за моё плечо.
— А это у нас кто? — спросил он, и в голосе прорезалась знакомая до мурашек интонация.
Я обернулась. Лианна стояла поодаль, прижимаясь к стене, бледная, с широко распахнутыми глазами. Она смотрела на Диаманта так, будто он не человек, а сошедшее с небес божество. Или демон. Для неё, пожалуй, одно и то же.
— Наша старая знакомая, — произнесла я. — Решила составить нам компанию.
— Лианна, — протянул Диамант, и её имя в его устах прозвучало как ласка и угроза одновременно. — А я всё думал, куда ты запропастилась. А ты, оказывается, по кабинетам лазишь и чертежи воруешь.
— Я не... — начала Лианна, но осеклась.
— Не оправдывайся, — он сделал шаг к ней. — Тебе идёт. Особенно этот испуганный взгляд. Помнится, в прошлый раз он был ещё выразительнее. Когда ты лежала между нами, раздвинув ноги, и умоляла, чтобы я вошёл глубже.
Лианна вспыхнула. Даже в неверном свете пожара я видела, как краска залила её щёки.
— Я... я просто хотела уйти, — прошептала она.
— Уйти, — повторил Диамант. — От мужа, от войны, от всего. И пришла за помощью к моей женщине. Это смело. Или глупо. Пока не решил.
— Может, и то, и другое, — вставила я.
— Помолчи, — бросил он, не оборачиваясь. Потом снова посмотрел на Лианну. — Значит, хочешь с нами? Решила повторить ту ночь?
— Я не... — она снова запнулась. — Я не просила...
— А зря, — он усмехнулся. — Просить полезно. Особенно когда тебя могут взять с собой. Или оставить здесь. Как думаешь, что с тобой сделает Эрвин, когда узнает, что ты помогла ей украсть чертежи?
Лианна побледнела так, что я испугалась, как бы она не рухнула.
— Диамант, — вмешалась я.
— Что?
— Хватит. Она помогла. Без неё я бы не выбралась.
Он перевёл взгляд на меня. Долгий, оценивающий. Потом усмехнулся и шагнул к Лианне. Взял её за подбородок, приподнял лицо.
— Ладно, — произнёс он. — Пойдёшь с нами. Но учти: если ты замедлишь нас хоть на секунду, я оставлю тебя. Даже не оглянусь.
— Я не замедлюсь, — выдохнула она.
— Посмотрим. А если будешь хорошо себя вести, — он наклонился к её уху, но заговорил достаточно громко, чтобы слышала и я, — может, мы повторим ту ночь. Втроём. Сильвана привыкла, она не будет ревновать. Так ведь, Сильвана?
Я фыркнула.
— Я ревную только к тем, кто стоит между мной и выходом.
— Умница, — он выпрямился, схватил нас обеих за руки и потащил за собой. — Уходим. Пока эта груда камней не похоронила нас.
И мы побежали.
Диамант
1
Я прорывался к конюшням.
Тащил их обеих за собой, не оглядываясь, не замедляясь. Ноги сами находили путь среди горящих обломков, мимо тел, мимо криков, мимо всего, что ещё недавно было крепостью Зигфрида. Сзади гремел бой: мои люди держали оборону, отрезая преследователей. Роланд орал что-то, раздавая приказы, и его голос, охрипший, но живой, был лучшим доказательством того, что мы ещё не проиграли.
— Быстрее! — выкрикнул я, не оборачиваясь. — Лошади слева!
Мы влетели в овраг, где оставили лошадей. Здесь было темнее, огонь ещё не добрался до этих мест. Животные беспокоились, били копытами, ржали.
— Седлать! — рявкнул я.
Мои люди уже были здесь — кто-то подхватывал лошадей, кто-то прикрывал отступление. Я вскочил на Элендила, подтянул подпругу и протянул руку Сильване.
— Садись.
Она вцепилась в мою ладонь, и я рывком втащил её на круп коня. Она обхватила меня за пояс, прижалась к спине, и это прикосновение — горячее, живое — отозвалось в груди глухим ударом.
— Держись крепче, — бросил я.
— Уже, — ответила она, и в голосе её была та самая дерзость, от которой я одновременно скрипел зубами и чувствовал, как уголок рта дёргается в ухмылке.
Роланд вынырнул из дыма. Он был на ногах, но его лицо заливала кровь из рассечённой брови, и он тяжело дышал. За ним, спотыкаясь, бежала Лианна.
— Коня! — крикнул я, и кто-то подвёл гнедую кобылу.
Роланд запрыгнул в седло, протянул руку Лианне. Она секунду колебалась, глядя на него, потом схватилась за его ладонь и неуклюже, но быстро взобралась на круп лошади.
— Держись за меня, — бросил Роланд. — И не свались.
— Я умею ездить, — огрызнулась она, обхватывая его за пояс.
— Да? А по тебе не скажешь.
— Зато по тебе видно, что ты сам едва держишься.
— Я держусь. Пока.
— Вот и посмотрим.
Она прижалась к его спине крепче, чем требовала необходимость, и я заметил, как Роланд на мгновение напрягся — не от неудобства, а от неожиданности. Потом расслабился, и, кажется, даже усмехнулся. Краем глаза я видел, как его рука накрыла её ладонь, сомкнутую на его поясе.
— Только не задуши меня, — бросил он через плечо.
— А ты не свались, — парировала Лианна.
— Если свалюсь, ты упадёшь вместе со мной.
— Тогда не свались.
Роланд хмыкнул, но в его голосе я услышал что-то новое. Лёгкую, едва заметную искру. Впервые за долгое время он не огрызался, не отшучивался. Просто держал её руку и молчал. И это молчание было красноречивее любых слов.
Я не стал задерживаться на этом. У меня были свои заботы.
— Уходим! — рявкнул я.
Мы рванули вперёд. Ночь встретила нас ветром и темнотой. Кони летели через пролом, через дым, через крики. Я не оглядывался. Знал: Роланд рядом, мои люди прикрывают. Впереди был лес — чёрный, спасительный, готовый принять нас. И мы неслись к нему, как звери, вырвавшиеся из капкана.
Лес поглотил нас. Ветки хлестали по лицу, копыта глухо стучали по мягкой земле. Погоня осталась где-то позади, но я не сбавлял темпа. Знал, что Зигфрид не отпустит просто так. Знал, что за нами пошлют. Но сейчас, в этой темноте, среди запаха хвои и ночной влаги, мы были почти в безопасности.
Сильвана прижималась к моей спине. Я чувствовал её дыхание на своей шее, её руки, сомкнутые на моём поясе, её сердце, бьющееся в такт моему. И впервые за эту бесконечную ночь я позволил себе выдохнуть.
— Ты опять меня ослушалась, — произнёс я, не оборачиваясь.
— Я спасла твою армию. И твоё прекрасное личико. Зигфрид обещал лишить тебя красоты, — ответила она.
— Это не меняет того, что ты должна была сидеть в комнате.
— Если бы я сидела в комнате, у тебя бы не было чертежей. И ты бы, возможно, уже горел.
— Возможно, — признал я. — Но это не значит, что я не накажу тебя.
— Жду с нетерпением.
Я усмехнулся. Против воли. Она всегда умела разрядить даже самую кромешную злость.
— Знаешь, — продолжила она, — если бы ты не пришёл, я бы, наверное, вышла сама. И ушла бы. С Лианной.
— Куда?
— К тебе.
— Пешком в другое королевство? Через войну?
— Ну, я же упрямая.
Я покачал головой.
— Ты сумасшедшая.
— И в этом меня упрекает главный псих королевства.
Я не ответил. Просто накрыл её руки, сомкнутые на моём поясе, своей ладонью. Прижал. Не нежно. Скорее, собственнически. Она не отстранилась.
— Ты мне нужна, — сказал я так тихо, что почти не услышал себя.
— Что? — переспросила она.
— Живой, — добавил я. — Ты мне нужна живой. Поняла?
Она замолчала. Потом прижалась щекой к моей спине.
— Поняла.
И впервые за долгое время это слово прозвучало не как вызов. А как обещание.
Мы скакали дальше. Ночь, лес, стук копыт. Где-то позади оставалась догорающая крепость, война, которую мы ещё не закончили. Но сейчас всё это не имело значения. Потому что она была здесь. Со мной.
— Ты хоть понимаешь, что я почувствовал, когда понял, что тебя нет? — спросил я, не оборачиваясь.
— А ты хоть понимаешь, что я почувствовала, когда меня тащили из лагеря как мешок? — парировала она.
Я стиснул челюсти.
— Я их убил, — произнёс я. — Всех, кто стоял между мной и тобой.
— Знаю, — ответила она. — Я слышала. И ждала.
— Чего?
— Когда ты дойдёшь до меня.
Я хмыкнул.
— Я дошёл, — сказал я.
— Да, — она прижалась щекой к моей спине. — Ты всегда доходишь.
Мы снова замолчали. Но теперь молчание было иным — тёплым, как дыхание, полным всего, что мы не могли сказать вслух. Лес шумел над нами, кони несли нас всё дальше, и в этой ночной гонке было что-то почти мирное. Почти.
— Что будешь делать с чертежами? — спросила она, прерывая тишину.
— Разберусь. Найду, где они строят эту игрушку, и сожгу её. Вместе с теми, кто над ней работает.
— А если она уже готова?
— Значит, сожгу её первой. Без разницы.
Она кивнула, но я не видел. Только чувствовал, как её руки сжимаются чуть крепче.
— Тебе не обязательно было лезть за чертежами, — произнёс я. — Тебе нужно было просто выжить.
— Если бы я просто выжила, — ответила она, — ты бы не узнал, как устроено оружие, которое может сжечь твою армию. И тогда, возможно, выживать пришлось бы уже тебе.
Я не стал спорить. Потому что она была права. И потому что я слишком устал, чтобы притворяться, что её правда меня не задевает.
— Ты очень упрямая, — произнёс я наконец.
— Я знаю.
— И очень безрассудная.
— Тоже знаю.
— И, наверное, единственная, кто мог это сделать.
Она не ответила. Только прижалась губами к моему плечу.
— Я вернулась, — прошептала она. — И я здесь.
Я накрыл её руку своей и сжал.
— И я тебя больше не отпущу.
— А я и не прошу.
Где-то позади, за нами, слышался стук копыт — Роланд и Лианна догоняли. Я не оборачивался, но краем уха уловил обрывок их разговора. Лианна что-то говорила, и её голос звучал уже не испуганно, а с той самой дерзостью, которая, видимо, была у неё в крови. Роланд отвечал — коротко, но без обычной язвительности. И в этом обмене репликами было что-то, что заставило меня усмехнуться. Искра. Та самая, которая иногда вспыхивает между людьми, даже если они сами этого ещё не поняли.
Мы скакали в темноте, и её руки на моём поясе сжимались всё крепче. И в этом безумном, кровавом мире, где всё горело и рушилось, она была единственным, что имело значение. Единственным, ради чего стоило идти вперёд.
— Мы вернёмся, — произнёс я. — И закончим это.
— Знаю, — ответила она. — Я с тобой.
И мы поскакали дальше. В ночь. В лес. В жизнь.
Глава 7. Передышка.
«
Затишье перед бурей обманчиво. Оно кажется миром. Но это не мир. Это дыхание. И когда оно закончится — всё сгорит».
Сильвана
1
Лагерь мы увидели ещё издалека.
Ночь была прорезана факелами — десятками, сотнями огней, дрожащих в темноте, как светлячки в траве. Ещё на подъезде я различала мечущиеся между палатками тени, слышала нарастающий гул голосов, похожий на растревоженный улей. Всадники осаживали коней у ворот, кто-то кричал, кто-то бежал, размахивая руками. В этом хаосе не было страха. Только нетерпение. Нас ждали. Нас видели. Нас встречали.
Я ехала, прижавшись к спине Диаманта, и чувствовала, как с каждым шагом коня внутри что-то отпускает. То самое, что держало меня в кулаке с ночи похищения — страх, холод, ожидание. Всё это отступало, вытесняемое простым и ошеломляющим чувством: я дома. Хотя какой это дом? Военный лагерь, пропахший дымом и конским потом, с рядами палаток и ржавыми бочками. Но здесь был он. Здесь были люди, которые приветствовали меня так, будто я действительно что-то значила. И этого, как ни странно, было достаточно.
Кони остановились. Диамант спешился первым, не глядя на толпу, и протянул мне руку. Я соскользнула вниз, и его ладонь сжала мою крепче, чем требовалось. На секунду он задержал меня — не обнял, не прижал, просто не отпустил, — и я поняла: он тоже ещё не до конца верил, что я здесь.
— Иди, — произнёс он негромко. — Не заставляй их ждать.
Я вскинула бровь.
— С каких пор ты беспокоишься о чужих ожиданиях?
— Я беспокоюсь о том, чтобы они не решили, будто я привёз твой труп.
— А я похожа на труп?
Он скользнул по мне взглядом — по растрёпанным волосам, изодранному платью, синякам и ссадинам, которые при свете факелов были особенно заметны.
— Пока нет, — ответил он. — Но выглядишь так, будто тебя сначала сожгли, а потом попытались закопать.
— Ну, — я усмехнулась, — значит, я ещё неплохо держусь.
Он не ответил, но уголок его рта дёрнулся в той самой ухмылке, которую я слишком хорошо знала. Он всё ещё злился. Но злость эта была с привкусом облегчения, как у человека, который не может поверить, что самое страшное уже позади.
Толпа росла. Солдаты выходили из палаток, подходили ближе, и я видела их лица — осунувшиеся, но оживлённые, освещённые оранжевым светом. Они не кричали. Не толкались. Просто смотрели. Кто-то сорвал с головы шапку и прижал к груди. Кто-то кивнул. Кто-то улыбнулся — не весело, а так, как улыбаются люди, увидевшие то, во что уже не верили.
— Живая, — прошелестело в толпе, и слово это пошло по рядам, как огонь по сухой траве. — Живая. Та самая.
Я подняла подбородок, расправила плечи и пошла вперёд. Ноги всё ещё дрожали, в боку кололо, но я не позволила себе и намёка на слабость. Не ради гордости. Ради них. Эти люди ждали не просто пленницу. Они ждали меня. Женщину, которая пила с ними вино, смеялась над их шутками и не боялась. Женщину, которая добровольно приехала в самое пекло войны. Которая вернулась. Которая выжила в плену у их врага.
Они смотрели на меня иначе, чем раньше. Я чувствовала это кожей. В их взглядах больше не было ни подозрения, ни пошлого любопытства. Было что-то иное — тепло. Грубое, мужское, почти застенчивое. Так смотрят на того, кто стал своим.
— Да ты героиня, — раздался голос Роланда.
Он возник сбоку, ведя под уздцы свою лошадь. Лицо его было в крови, рубашка порвана, но он всё равно умудрялся выглядеть так, будто мы вернулись с прогулки, а не из разгромленной крепости.
— Героиня с разбитой рожей? — уточнила я.
— Это сейчас модно, — ответил он. — Особенно если рожа разбита при спасении короля.
— Я не спасала короля.
— Ну, это как посмотреть. Ты вынесла чертежи. Без них он бы, возможно, ещё долго стоял и смотрел на карту, как баран на новые ворота.
Я фыркнула, но не сдержала улыбки. Роланд понизил голос:
— Ты же понимаешь, что Диамант этого не забудет? Он ненавидит, когда его спасают.
— Я не спасала. Я развлекалась.
— Да. Развлекалась. В кабинете Зигфрида. Ночью. С ножом за пазухой. А потом бегала по горящей крепости, пока Диамант прокладывал к тебе путь через толпу солдат. По-моему, это уже не развлечение. Это образ жизни.
— Скажи ещё, что завидуешь.
— Завидую, — признал он. — Но не так, как ты думаешь. Просто теперь на мою долю выпадет выслушивать, как он орёт на всех из-за того, что ты снова сделала по-своему.
— А разве это не твоё любимое занятие?
— Моё любимое занятие — пить. А для этого нужен повод. Ты его дала.
Он подмигнул, но даже в этом жесте было видно, как он вымотан. Под шутками, под ленивой иронией пряталась та же усталость, что и во мне. Он едва держался на ногах. Но не показывал. И я не показывала. Мы были похожи.
— Иди к лекарям, — сказала я. — У тебя из брови кровь течёт.
— Это украшение.
— Это повод, чтобы кто-нибудь смазал тебе голову.
— А ты не хочешь? — он состроил невинную физиономию.
— Я тебе не сиделка, Роланд.
— Жаль. Из тебя вышла бы отличная сиделка. Строгая. В чёрном.
— В чёрном тебя уже скоро понесут, если не займёшься собой.
Он засмеялся — негромко, хрипло, но искренне. Потом передал поводья подоспевшему солдату и отошёл, уводя Лианну к шатру лекарей. Та выглядела совсем бледной, но держалась. Она всё ещё сжимала его руку, и я заметила, как Роланд накрыл её пальцы своей ладонью — не по-солдатски, а почти нежно.
Я отвела взгляд.
Толпа не расходилась. Ко мне подходили — уже смелее, чем в прошлый раз. Кто-то хлопал по плечу, кто-то совал в руки кружку, кто-то просто стоял рядом и улыбался. Я принимала всё: и грубоватые шутки, и одобрительные взгляды, и вино, которое мне всучили, едва я успела перевести дух.
— Ну, рассказывай, — потребовал седой со шрамом, появляясь передо мной с той самой усмешкой, с какой когда-то предлагал мне «пить, как мужик». — Как там у Зигфрида? Говорят, ты ему всю плешь проела.
— Немного, — ответила я. — Но он сам напросился.
— Держу пари, ты и с его дочкой сцепилась.
— Правда. И, по-моему, победила.
— Не может быть! — воскликнул кто-то из задних рядов. — Принцессу отмутузила?
— У неё нос был разбит, — усмехнулась я. — А вот у меня — только губа. Так что считайте сами.
Солдаты зашумели, засмеялись, и в этом смехе было столько неподдельного восторга, что я невольно улыбнулась. Они не осуждали. Они принимали. И это было так неожиданно, так по-настоящему, что на мгновение у меня защипало в глазах.
Потом начался праздник.
Он возник сам, стихийно, как возникает огонь от искры. Костры вспыхнули ярче, в воздух взметнулись искры, и кто-то вытащил откуда-то скрипку. Музыка сначала была робкой, неуверенной, но вскоре к ней присоединились хлопки, стук кружек, свист. Люди плясали, обнимались, пили. Пахло жареным мясом, дымом и вином, и этот запах, смешанный с ночным холодом, почему-то казался мне родным.
Диамант стоял поодаль, наблюдая. Он не присоединялся, но и не уходил. Стоял, как каменное изваяние, с кружкой в руке, и смотрел на меня. Я чувствовала его взгляд — тяжёлый, собственнический, — и от этого по коже бежали мурашки.
Потом он отставил кружку и пошёл ко мне.
Толпа расступилась. Музыка не стихла, но стала словно тише, отодвинулась на второй план. Он подошёл вплотную, наклонился, и я услышала его голос.
— Потанцуешь со мной?
Это не был вопрос.
— А если откажусь? — спросила я.
— Тогда я всё равно заставлю.
— Тогда зачем спрашиваешь?
— Чтобы ты понимала, что у тебя нет выбора.
Я усмехнулась и вложила руку в его ладонь.
Музыка подхватила нас, но мы двигались вразрез ей — в собственном ритме, который был древнее и откровеннее любого танца. Его ладони легли на мою талию, сжали, притянули так близко, что я почувствовала его возбуждение — твёрдое, недвусмысленное, упирающееся в мой живот. Он не пытался это скрыть. Наоборот — прижался плотнее, позволяя мне ощутить, как сильно он меня хочет.
— Чувствуешь? — спросил он, наклоняясь к моему уху.
— Трудно не заметить, — ответила я, и голос мой дрогнул.
— Это всё твоя вина. Ты сбежала. Ты заставила меня ждать.
— Я не сбежала. Меня украли.
— Но ты не сидела в шатре, как было приказано, — его губы скользнули по моей шее, и я выгнулась, подставляясь. — Ты вышла. Ты сражалась. Ты рисковала. Что за привычка бунтовать против правителя?
— Это традиция. Если бы не бунтовала, мы бы не познакомились… ну, если нашу первую встречу можно назвать знакомством. И между прочим, в этот раз я спасла твою задницу.
— Мою задницу, — повторил он с усмешкой, и его рука скользнула ниже, на мой зад, сжала грубо, по-хозяйски. — Я ещё разберусь, что с твоей делать.
— Может, начнёшь прямо сейчас? — спросила я, глядя ему в глаза.
— Терпение.
Он развернул меня резко, прижимая спиной к своей груди. Его ладони легли на мои бёдра, сжали, направляя. Я почувствовала его член, упирающийся в ягодицы, и от этого между ног стало невыносимо жарко. Мы двигались как одно целое. Его дыхание обжигало мне затылок, губы скользили по шее, по плечу. Он вёл мои бёдра, заставляя тереться о себя, и каждое движение отдавалось внизу живота тупой, сладкой болью.
Я забыла о толпе, о музыке, о том, что на нас смотрят. Остался только он — его руки, его жар, его голос, шепчущий мне на ухо:
— Ты хочешь, чтобы я взял тебя прямо здесь? Чтобы все видели, как ты стонешь подо мной?
— А ты хочешь? — выдохнула я.
— Я хочу, чтобы ты признала, что принадлежишь мне.
— Ты и так это знаешь.
Он развернул меня лицом к себе. Его глаза горели — яркие, голодные, с искрой безумия.
— Скажи это, — потребовал он.
— Я твоя, — прошептала я, не отводя взгляда. — С головы до ног. Изнутри и снаружи.
Он впился в мои губы.
Поцелуй был не нежный — злой, голодный, как у изголодавшегося зверя. Его язык ворвался в мой рот, заполнил его, не оставляя места для дыхания. Он кусал, терзал, и я отвечала тем же, вцепившись в его плечи, притягивая ближе, ещё ближе, пока между нами не осталось ни миллиметра.
— Идём в шатёр, — шепнул он, отрываясь от моих губ.
— А если я не хочу?
— Я не спрашиваю.
Он схватил меня за запястье и потащил через толпу. Я не сопротивлялась. Даже не делала вид, что сопротивляюсь. За нами неслись свист, хохот, пошлые выкрики, но всё это тонуло в пульсе, бившем у меня в висках.
— Диамант! — раздался где-то сбоку голос Роланда. — Ты хотя бы дай ей поесть! Она же не железная!
— Обойдётся, — бросил Диамант, не оборачиваясь.
— Ну, как хочешь! — Роланд засмеялся. — Но если она свалится, ты сам её и тащи!
Диамант не ответил. Только крепче сжал моё запястье и ускорил шаг. Я едва поспевала за ним, но внутри всё пело. Ноги подгибались, сердце колотилось где-то в горле, а между ног уже было мокро.
Он толкнул полог шатра и втащил меня внутрь.
Полумрак. Только его дыхание. И моё.
И наконец-то — мы одни.
2
Он отпустил меня только у самой кровати.
Я успела сделать вдох, прежде чем его руки снова оказались на мне — жёсткие, нетерпеливые, срывающие одежду. Он не церемонился: рванул платье вверх, стянул через голову, отбросил в темноту. Оно упало где-то у входа. Я осталась в одном белье, но и его он разорвал — просто потому, что не хотел ждать, потому что время на пуговицы и завязки у него закончилось ещё там, на празднике.
— Стой, — произнёс он, когда я потянулась к нему.
Я опустила руки.
Он отступил на шаг, оглядывая меня — не как мужчина, а как оценщик. Медленно, тщательно, скользя взглядом по каждому сантиметру обнажённого тела. Я видела, как темнеют его глаза, как напрягаются скулы, как его пальцы сжимаются и разжимаются, будто он не мог решить, с чего начать.
— Повернись, — приказал он.
Я подчинилась.
Тишина. Только треск свечей и наше дыхание. Я стояла к нему спиной, чувствуя, как его взгляд прожигает кожу. Потом он шагнул ближе. Его пальцы коснулись синяка на моём плече, обвели его, надавили. Я поморщилась, но не отстранилась.
— Кто это сделал? — спросил он, и голос его прозвучал ровно, почти безразлично.
— Солдаты. Когда тащили.
— Они мертвы.
— Знаю.
Его пальцы скользнули ниже — по царапинам на лопатках, по ссадине на боку. Он вёл их медленно, нажимая ровно настолько, чтобы я чувствовала: он запоминает. Отмечает. Записывает каждую отметину, чтобы позже предъявить счёт тем, кто их оставил.
— А это? — он провёл ладонью по разбитой губе.
— Амаранта.
— Моя бывшая жена? Она умеет драться?
— Нет. Но царапается, как кошка.
Он усмехнулся.
— А ты?
— А я победила.
— Разумеется.
Он обхватил моё горло сзади — не сжимая, заставляя запрокинуть голову ему на плечо. Его дыхание обожгло мне ухо.
— Ты понимаешь, что я с тобой сделаю? — прошептал он.
— Надеюсь, то же, что обещал.
— Я обещал наказать.
— Так накажи.
Его свободная рука скользнула мне между ног. Пальцы прошлись по мокрым складкам, развели их, добрались до клитора. Я ахнула, когда он нажал — сильно, без подготовки. Не погладил. Не поиграл. Просто взял, как берут то, что принадлежит тебе.
— Ты уже течёшь, — произнёс он. — Грязная сука. Только что из плена, а уже готова.
— Для тебя — всегда.
— Для меня, — повторил он. — Это единственное, что тебя спасёт.
Его пальцы погрузились в меня — два сразу, без предупреждения. Я охнула, схватилась за его предплечье, но он не остановился. Двигая ими внутри, он наклонился к моему уху и прошептал:
— Ты сжимаешься так, будто хочешь меня удержать. Но я ещё даже не начал.
— Так начни, — выдохнула я, подаваясь бёдрами навстречу.
— Терпение.
Он вытащил пальцы, поднёс к моим губам. Я не стала ждать приказа — открыла рот и втянула их, облизала, чувствуя свой собственный вкус. Он смотрел, не отрываясь, и в его глазах разгоралось то самое пламя, которое я знала лучше любого огня.
— Ложись, — приказал он.
Я легла на спину. Он стянул с себя одежду, оставшись обнажённым. Его тело было покрыто кровоподтёками, свежими порезами, слоем пыли и чужой крови, но он не стал смывать. Просто навис надо мной, развёл мои ноги коленом и прижался всем телом. Его член упёрся в мой живот — горячий, твёрдый, пульсирующий.
— Ты хоть понимаешь, — произнёс он, глядя мне в глаза, — что я чувствовал, когда понял, что тебя забрали?
— Расскажи, — прошептала я.
— Сначала — ярость. Потом — страх. А потом… — он провёл ладонью по моей щеке, по шее, по груди, — потом пустоту. Как будто из меня вынули что-то, о чём я даже не знал.
— И что теперь?
— Теперь ты здесь. И я хочу стереть с тебя всё, что было за эти дни. Каждый взгляд, которым на тебя смотрели. Каждое прикосновение. Каждое слово.
— Тогда сделай это, — сказала я. — Заставь меня забыть.
Его рот впился в мой.
Поцелуй был жадный, злой, отчаянный. Он целовал так, будто хотел выпить из меня все воспоминания, оставив только себя. Его язык ворвался в мой рот, зубы прикусили губы, руки шарили по телу, сжимали, мяли, оставляли новые следы поверх старых. Я отвечала с той же яростью — царапала его спину, тянула за волосы, прижималась бёдрами, ища трение.
— На колени, — рыкнул он, отрываясь.
Я сползла с кровати на пол. Опустилась перед ним, глядя снизу вверх. Его член был прямо перед моим лицом. Я потянулась, но он перехватил мою руку.
— Нет, — произнёс он. — Сначала сзади.
Я поняла.
Развернулась, встала на четвереньки. Он опустился на пол позади меня, и его ладони легли на мои ягодицы, сжали, развели. Я почувствовала его дыхание на своей коже — горячее, неровное. Он не торопился. Провёл языком по моему копчику, спустился ниже, обвёл анус. Я задрожала, уткнувшись лбом в скрещённые руки.
— Не сжимайся, — прошептал он. — Прими.
— Я принимаю, — выдохнула я.
Он снова провёл языком — медленно, влажно, задерживаясь на каждом сантиметре. Его пальцы развели мои ягодицы шире, открывая доступ, и я почувствовала себя до неприличия беззащитной. Но именно в этой беззащитности было что-то невыносимо возбуждающее. Что-то, от чего между ног текло ещё сильнее.
Он работал языком медленно, тщательно, обводя тугое кольцо, надавливая, проникая внутрь. Я чувствовала каждый миллиметр его языка — влажный, горячий, настойчивый. По всему телу разливалась дрожь. Не отвращение. Нет. Что-то более глубокое. Более тёмное. Что-то, что заставляло меня выгибаться и подаваться назад, навстречу его рту.
— Хорошая девочка, — произнёс он, отстраняясь. — А теперь ты.
Он развернул меня к себе. Я поняла, что он хочет, и опустилась ниже — туда, где его член уже ждал. Но вместо того, чтобы взять в рот, я наклонилась ещё ниже и провела языком по его анусу.
Он застонал.
Этот звук — низкий, вибрирующий, полный наслаждения и удивления — отдался во мне горячей волной. Я работала языком, как он меня учил: широкие, медленные движения, потом быстрые, по кругу, потом снова глубокие. Его тело напряглось, пальцы впились в мои волосы, и я почувствовала, как он сдерживается, чтобы не толкнуться мне навстречу.
— Глубже, — выдохнул он. — Ещё.
Я подчинилась. Мой язык входил в него, вылизывал изнутри, а пальцы в это время обхватили его член и начали двигаться в такт. Он рычал, вбивался в мой кулак, и по его телу пробегала крупная дрожь. Я ощущала его вкус — солёный, мужской, с лёгкой примесью пота и дыма. И это было пьяняще.
— Хватит! — рыкнул он наконец.
Он рывком поднял меня с пола и бросил на кровать лицом вниз. Его ладонь легла мне на поясницу, вдавливая в матрас, а вторая направила член мне между ног. Он вошёл сзади — резко, до упора. Я вскрикнула, зарывшись лицом в простыни.
Он не дал мне привыкнуть. Начал двигаться сразу — жёстко, глубоко, с той животной силой, которую я знала слишком хорошо. Каждый толчок выбивал из меня воздух, каждый удар яйцами о клитор отдавался новой волной жара. Он держал меня за бёдра, не позволяя уйти, и трахал так, будто хотел наказать за каждый час, что меня не было рядом.
— Да… — простонала я. — Да, блядь, да…
— Громче, — приказал он. — Пусть слышат. Пусть знают, кто тебя трахает.
Я стонала громче. Уже не сдерживаясь. Его член входил в меня до основания, растягивая, заполняя, и с каждым толчком внутри нарастало то самое невыносимое, ослепительное напряжение. Я чувствовала, как течёт по бёдрам, как мокро хлюпает между нами, как дрожат мои ноги от переизбытка.
Он вынул.
Я скулила от пустоты, но он уже приставлял головку к моему анусу.
— Прими, — произнёс он, и в голосе не было вопроса.
— Да… — выдохнула я. — Входи.
Он надавил. Головка прошла тугое кольцо, и я ахнула от резкой, обжигающей боли, которая тут же смешалась с возбуждением. Он не остановился. Входил медленно, но неумолимо, сантиметр за сантиметром, пока не оказался во мне полностью. Я чувствовала его каждой клеткой — растянутая, заполненная, дрожащая.
— Дыши, — приказал он. — И расслабься.
— Не могу… — прошептала я.
— Можешь. Ты уже делала это. И не раз.
Я попыталась расслабиться, и он вошёл глубже — ещё немного, и ещё. Я чувствовала каждый дюйм его члена, каждую вену, каждое движение. Он двигался медленно, осторожно, но неумолимо — и постепенно боль начала отступать, уступая место чему-то другому. Чему-то тёмному, глубокому, заполняющему.
Я стонала, вжимаясь лицом в простыни, а он вбивался в меня всё сильнее, держа за бёдра, приговаривая:
— Твоя задница создана для меня. Чувствуешь? Как туго? Как горячо?
— Да… — всхлипывала я. — Да, чувствую…
— Хочешь кончить?
— Да… позволь…
— Ещё нет, — он шлёпнул меня по ягодице, и от этого удара по телу пробежала новая волна жара. — Сначала скажи, кто ты.
— Твоя, — выдохнула я. — Твоя сука. Твоя дыра.
— Умница.
Он ускорился. Его пальцы нашли мой клитор, начали тереть жёстко, в такт толчкам. Я уже не кричала — выла, вцепившись в простыни.
— Кончай, — приказал он.
И я взорвалась.
Оргазм накрыл меня, как волна, — мощный, слепящий, выгнувший тело дугой. Я кричала, содрогаясь, а он продолжал трахать мой анус, продлевая агонию, выжимая последние стоны. Потом, с глухим рычанием, кончил сам — глубоко, заполняя меня спермой.
Он вышел медленно, и я почувствовала, как его семя вытекает из меня, стекает по промежности на простыни. Он рухнул рядом, притянул меня к себе, и я прижалась к нему, всё ещё дрожащая, опустошённая, но счастливая.
Ладонь Диаманта легла мне на затылок, погладила. Я ощущала его дыхание на своей макушке, его сердце, бьющееся под моей щекой, его тепло, обволакивающее, как вторая кожа.
— Теперь ты пахнешь мной, — произнёс он тихо.
— А ты — мной, — ответила я.
— Это правильно.
— Да.
Он замолчал. Его пальцы перебирали мои волосы, распутывая спутанные пряди, и в этом движении было столько всего, что у меня сжалось горло.
— Если они ещё раз попробуют тебя забрать, — прошептал он, — я не просто сожгу их. Я сотру с лица земли всё, что им дорого. Каждый дом. Каждую могилу. Каждое имя.
Я не ответила. Просто прижалась крепче, вдавливаясь в него, будто хотела врасти.
— Я знаю, — сказала я наконец. — И я бы сделала то же самое.
Тишина. Только дыхание. Только треск свечей. Только тепло его тела.
Он не говорил. И я не говорила. Потому что слов не нужно. Тишина между нами не давила. Она была полной. Наполненной всем, что мы не могли сказать вслух.
Я закрыла глаза. И заснула без снов.
3
Я проснулась от тепла.
Оно окутывало меня со всех сторон — его руки, его грудь, его дыхание, касающееся моего затылка. Тело болело так, будто меня снова протащили по каменному полу, но боль эта не была враждебной. Она была знакомой. Почти родной. Каждая мышца, каждый синяк, каждый след на коже напоминал о том, что я жива. И о том, что я снова с ним.
Я не открыла глаза. Лежала, прислушиваясь к его дыханию, к биению его сердца под моей щекой, к тишине, которая больше не давила. Внутри разливалось странное, почти неуместное чувство — удовлетворение. Глубокое, тяжёлое, как вино, выпитое до дна. Я была избита. Изнасилована им же. Заполнена его семенем, которое до сих пор ощущалось между ног. И при этом — счастлива.
— Ты уже проснулась, — произнёс он.
Голос хриплый со сна, низкий, и от него по спине пробежала знакомая дрожь.
— Нет, — ответила я, не открывая глаз. — Я ещё сплю.
— Врёшь. Твоё дыхание изменилось.
— Ты следишь за моим дыханием?
— Я слежу за всем, что тебя касается.
Я улыбнулась, не разжимая губ.
— Это прозвучало почти романтично.
— Это прозвучало как предупреждение.
— Тогда мне страшно.
— Нет. Тебе не страшно. — Его рука скользнула по моей спине, по синякам, по царапинам. — Тебе нравится. Даже когда болит.
— Особенно когда болит.
Он усмехнулся. Я почувствовала, как дрогнула его грудь, как пальцы сжались на моём бедре.
— Посмотри на меня, — произнёс он.
Я открыла глаза.
Он смотрел пристально, изучающе. В его глазах не было ни сонливости, ни лени — только тёмное, спокойное обладание. Так смотрят на то, что принадлежит тебе безраздельно.
— Ты выглядишь ужасно, — сказал он.
— Спасибо.
— Я серьёзно. Синяки, ссадины, разбитая губа. Как будто тебя били неделю.
— Меня били. И не только били.
— Знаю. — Его большой палец прошёл по моей нижней губе, чуть надавил. — Но ты всё равно хочешь.
— Хочу, — признала я. — И не собираюсь извиняться.
— И не надо.
Он наклонился и поцеловал меня — не нежно, но и не грубо. Скорее утверждающе. Как ставят печать.
Ладонь легла мне на бедро и поднялась выше. Пальцы нашли припухшие, всё ещё влажные складки, и я ахнула, выгнувшись. Он не спешил. Вёл медленно, лениво, с той особой утренней неторопливостью, которая сводила с ума сильнее любой грубости.
— Ты до сих пор мокрая, — произнёс он, глядя мне в глаза. — И до сих пор полна мной.
— Я не смывала.
— Знаю. Поэтому и не могу оторваться.
Его пальцы погрузились внутрь, развели влагу, вытащили — и он поднёс их к моим губам. Я не стала ждать приказа. Открыла рот и втянула, облизала, чувствуя смесь наших вкусов.
— Вкусно? — спросил он.
— Да.
— Скажи, что ты хочешь. — Его голос опустился до шёпота, пальцы снова легли на мою шею, не сжимая, но напоминая.
— Я хочу сделать тебе минет, — произнесла я, глядя ему прямо в глаза.
Он улыбнулся — медленно, предвкушающе.
— Это не просьба.
— Это заявление.
— Мне нравится, когда ты заявляешь.
Я села, отбросив простыню. Его член уже был твёрдым, приподнятым к животу. Я наклонилась, провела языком по стволу — от основания до самого кончика, — чувствуя, как он вздрагивает подо мной. Мой рот накрыл головку, втянул, и он застонал, запуская пальцы в мои волосы.
Я работала медленно, смакуя. Брала его глубоко, до самого горла, отстранялась, обводила языком уздечку, втягивала щёки. Его бёдра начали двигаться мне навстречу, и я позволяла ему вести — жёстко, насаживая мою голову на себя. Слюна стекала по подбородку, по его стволу, по моим пальцам, сжимавшим основание. Я мычала, глотала, задыхалась — и не могла остановиться.
— Вот так… — выдохнул он. — Да… возьми глубже…
Я взяла. Он толкнулся до самого горла, и я сжала губы, чувствуя, как его пульс бьётся на языке. Ещё немного — и он бы кончил.
Но полог шатра откинулся.
— Диамант, — раздался голос Роланда.
Я оцепенела. Рот всё ещё был заполнен. Глаза метнулись вбок. Роланд стоял у входа, уже успевший вскинуть руку, чтобы откинуть полог, и застыл с этим жестом. Его лицо выражало одновременно усталость, досаду и какую-то обречённую насмешку.
— Ну конечно, — произнёс он, не отводя глаз. — Я искал короля, а нашёл его член у кого-то во рту. Классика.
Диамант не смутился. Даже не попытался прикрыться. Только перевёл на Роланда ленивый взгляд.
— Тебя не учили стучать?
— Тебя не учили запирать шатёр?
— Я не обязан запираться в собственном лагере.
— А я не обязан любоваться твоим утренним развлечением. Но, как видишь, приходится.
Я медленно, не отрывая глаз от Роланда, выпустила член изо рта. Раздался влажный звук. Роланд поморщился.
— Сильвана, — произнёс он, — ты хоть бы полог задёрнула. Или это часть спектакля?
— Я не знала, что у нас будут зрители, — ответила я, вытирая губы тыльной стороной ладони. — Но раз ты уже здесь…
— Нет, — отрезал Роланд. — Даже не продолжай. Я пришёл по делу, а не за приглашением.
— Какое дело? — спросил Диамант, всё ещё не двигаясь. Его член оставался стоять, мокрый от моей слюны, и он, казалось, совершенно не переживал по этому поводу.
— Военный совет, — ответил Роланд. — Через полчаса. Вейс уже собрал людей. И, судя по донесениям, лучше поторопиться.
— Поторопиться? — Диамант приподнял бровь. — Я, знаешь ли, был занят.
— Я вижу, чем ты был занят. И, поверь, впечатление неизгладимое.
— Так, может, подождёшь снаружи, пока я закончу?
— А ты успеешь за полчаса? — с сомнением спросил Роланд. — Потому что если ты опоздаешь, Вейс будет смотреть на меня так, будто это я виноват.
— Ну так скажи ему, что король задержался по важным причинам.
— По важным? — Роланд фыркнул. — Скажу, что ты задержался, потому что твоя женщина решила сделать тебе минет на завтрак. Это устроит?
— Вполне, — невозмутимо ответил Диамант.
Я не выдержала и засмеялась — негромко, хрипло, уткнувшись лбом в его бедро. Смех получился нервным, но искренним. Роланд перевёл на меня взгляд, и в его глазах мелькнуло что-то тёплое, несмотря на весь сарказм.
— А ты, — произнёс он, — могла бы хотя бы сделать вид, что смущаешься.
— Зачем? — спросила я, поднимая голову. — Я думаю, ты не в первый раз видишь такое.
— Его член у кого-то во рту? Не первый. Ну вот тебя в таком виде вижу в первый раз.
— Ну, — я облизнула губы, — всегда что-то бывает впервые.
Роланд закатил глаза.
— Вы оба невыносимы. Я серьёзно. Хуже, чем пара кроликов, только с садистскими наклонностями.
— Зато весело, — заметил Диамант, наконец садясь. — Ладно. Дай нам пять минут.
— Пять минут, — повторил Роланд, отступая к выходу. — Не больше. И, ради всего святого, закройте полог.
— Обязательно, — пообещал Диамант. — А ты постой снаружи. Помечтай.
— Пошёл ты, — бросил Роланд, но в голосе не было злости. Только усталость и лёгкая усмешка.
Он вышел. Полог опустился. Мы остались одни.
Диамант посмотрел на меня. Его член всё ещё был твёрдым, мокрым, и он, казалось, не собирался оставлять это просто так.
— Ну что, — произнёс он, — продолжим?
— А как же совет?
— Подождёт.
— Ты же сам сказал — пять минут.
— Я соврал.
Я улыбнулась и снова наклонилась к нему. Но он остановил меня, взяв за подбородок, заставив посмотреть ему в глаза.
— Ты не закончила, — произнёс он тихо. — А я не люблю незавершённых дел.
— Тогда доверься мне, — ответила я.
И снова взяла его в рот.
Диамант
1
В шатре пахло чернилами, воском и той особенной, предгрозовой тишиной, которая всегда повисает перед большим решением.
Я стоял у стола, разглядывая разложенные чертежи, и чувствовал, как внутри медленно, но неумолимо закипает знакомая ярость. «Пламя Сурта». Машина, способная выжечь всё на расстоянии трёхсот метров. Старик Зигфрид вложил в неё не только золото, но и всю свою злобу. И теперь эта злоба обретала форму стали и огня.
Вейс стоял по другую сторону стола, прямой, как штык, и водил пальцем по чертежу, указывая на узлы и соединения. Его голос был ровным, бесстрастным, но в нём слышалось напряжение.
— Оружие почти готово, — говорил он. — Строительство ведётся в восточных мастерских, здесь, — его палец упёрся в точку на карте, — у самой границы. Место выбрано не случайно: глубокий тыл, удобные дороги, доступ к углю и селитре. Если машину успеют закончить и выкатить на позиции, остановить её будет почти невозможно.
— Почти, — повторил я, не поднимая головы. — Мне не нравится это слово.
— Это не слово, Ваше Величество. Это оценка.
— Оценка, — я усмехнулся. — Оценка, которая может стоить нам армии.
Роланд, сидевший на краю стола с кружкой вина, лениво шевельнулся.
— Ну, раз «почти», значит, шанс есть, — произнёс он. — И шанс этот — ударить по мастерским, пока они не закончили. Сжечь всё к ебаной матери. Вместе с чертежами, с мастерами, с этой их чудо-машиной.
— Мастерские охраняются, — возразил Вейс. — По последним донесениям, там не меньше трёх сотен солдат. Плюс патрули, плюс дозорные вышки. Это не крепость, но и не лавка жестянщика.
— Триста, — отозвался Роланд, отхлёбывая вино. — Ну, это решаемо. Особенно если ударить быстро и ночью.
— Самоубийство.
— Вся эта война — самоубийство. Просто кто-то ещё не понял.
Вейс замолчал, но его челюсти сжались так, что под кожей заходили желваки. Он не любил, когда Роланд говорил таким тоном. Но ещё меньше он любил спорить с королём.
Я провёл ладонью по чертежу, разглаживая загнувшийся край. Бумага была плотной, дорогой. Зигфрид не экономил на смерти.
— Чтобы ударить по мастерским, — произнёс я, — сначала нужно понять, как эту машину перевозят. Она слишком громоздкая, чтобы таскать её по горным тропам. Значит, есть специальные платформы. Дороги. Возможно, разборные секции. И обязательно — склады с топливом. Без топлива эта штука — просто груда железа.
— Верно, — кивнул Вейс. — По донесениям, топливо хранят отдельно. Но где именно — пока неизвестно.
— Значит, узнаем.
Я оторвал взгляд от чертежа и посмотрел на них по очереди.
— Я сам возглавлю вылазку.
Роланд поперхнулся вином.
— Нет, — произнёс он, вытирая рот. — Нет. Ты не поедешь.
— Это не тебе решать.
— Нет, послушай. — Он встал, отставив кружку, и теперь смотрел на меня без тени привычной насмешки. — Ты — король. Король Леброна. И, нравится тебе это или нет, Колтрейн теперь тоже смотрит на тебя как на власть. Ты не можешь лично лезть в каждую задницу, в которой что-то взрывается. Ты уже сходил в Альтхорн. Один раз. И нам едва удалось тебя оттуда вытащить.
— Нас, — поправил я. — И вытащили мы её.
— Неважно! — отрезал Роланд. — Важно то, что будет с обоими королевствами, если тебя убьют. Ты подумал об этом? Подумал, что останется после тебя?
Я молчал.
— У тебя нет наследника, Диамант, — продолжил Роланд, и голос его стал жёстче. — По крайней мере, официального. А куча твоих бастардов по всему континенту — не в счёт. Они не удержат трон. Не удержат ни Леброн, ни Колтрейн. Всё развалится. Начнётся грызня, смута, а потом придут такие, как Зигфрид, и сожрут всё, что ты строил.
Я смотрел на него, не мигая. Он был прав. И от этого злость моя только крепла.
— Ты забыл, что я не для того строил, чтобы сидеть в шатре и ждать, пока другие рискуют, — произнёс я.
— А ты забыл, что твоя смерть — это не только твоя смерть. Это сотни тысяч людей. Ты не имеешь права так рисковать собой. Не сейчас.
— Именно сейчас и имею. Потому что, пока эта машина существует, она угрожает не только мне. Она угрожает всем. И если я не остановлю её, некому будет беспокоиться о наследниках.
Роланд выдохнул сквозь зубы. Его лицо, всё ещё покрытое ссадинами, стало жёстким, почти злым.
— Тогда поеду я, — сказал он.
— Нет.
— Почему?
— Потому что ты едва на ногах стоишь. Твоя голова перебинтована, твоя реакция замедлена. Ты не вытянешь эту вылазку.
— А ты вытянешь?
— Я вытяну, — ответил я спокойно. — Я всегда вытягиваю.
Роланд хотел что-то сказать, но осёкся. Только выдохнул сквозь зубы и отвернулся.
Вейс, всё это время молчавший, кашлянул.
— Если Ваше Величество намерены лично возглавить отряд, — осторожно начал он, — я подготовлю людей. Лучших. Тех, кто уже ходил в Альтхорн.
— Подготовь, — кивнул я. — И карты. Все, что есть. Мне нужно знать каждую развилку, каждый мост, каждый склад вдоль их пути.
Вейс кивнул и уже поворачивался, чтобы выйти.
Но в этот момент полог откинулся, и в шатёр вошёл стражник. Он был бледен, дышал тяжело, будто бежал через весь лагерь.
— Ваше Величество, — произнёс он, — прибыли послы Зигфрида.
Тишина.
Я поднял голову.
— Послы?
— Да, Ваше Величество. Они ждут у восточного края. С флагом перемирия.
Я перевёл взгляд на Роланда. Тот смотрел на меня с тем же выражением, какое, видимо, было на моём лице: удивление пополам с холодным подозрением.
— Интересно, — произнёс я, растягивая слово. — Очень интересно.
— Не нравится мне это, — пробормотал Роланд.
— Мне тоже, — ответил я. — Именно поэтому я с ними поговорю.
Я развернулся и пошёл к выходу.
— Вейс, — бросил я через плечо, — усиль посты. Роланд — ты со мной.
— Куда же я денусь, — вздохнул Роланд, поднимаясь.
Мы вышли из шатра. Над лагерем снова висела тишина — не та, что перед боем, а другая. Настороженная. Выжидающая. Как будто даже костры горели тише, прислушиваясь.
— Послы, — повторил я негромко, глядя на восточный край, где уже виднелись силуэты чужих всадников. — Ну-ну.
Роланд шёл рядом, и я слышал, как он сжимает рукоять меча.
— Что бы они ни предложили, — произнёс Роланд, — не соглашайся.
— Я не собираюсь.
— Вот и славно.
Мы шли к воротам, и с каждым шагом внутри меня разрасталось то самое холодное, хищное предвкушение. Послы Зигфрида. Человек, который похитил мою женщину и заманил меня в крепость, присылает переговорщиков.
Это могло значить только одно. Старик что-то задумал.
И я собирался выяснить, что именно.
Сильвана
1
Я вышла из шатра, когда солнце уже поднялось над лагерем, заливая палатки бледным светом.
Воздух пах дымом, сырой землёй и той особой смесью гари и пота, которая всегда остаётся после ночи, когда костры жгли до рассвета. Праздник кончился, но его отголоски ещё были живы: кое-где валялись пустые кружки, у потухшего костра спали двое солдат, привалившись друг к другу спинами. Над всем этим висела ленивая усталость, которая приходит после хорошей ночи.
Я шла медленно, не пытаясь скрыть хромоту. Тело болело, но по-другому — не так, как в плену. Там боль была чужой, навязанной, злой. Здесь — своей. Заслуженной. Оставленной им.
— Гляньте, сама к нам вышла! — раздался голос сбоку.
Я обернулась. Гаральд — седой со шрамом — стоял у походной кухни, помешивая что-то в котелке, и скалился в своей обычной манере.
— А я уж думал, король тебя до заката не выпустит, — добавил он.
— Король ушёл на совет, — ответила я, подходя ближе.
— А, ну да. Тогда понятно, почему ты ещё жива.
— Ты на что намекаешь?
— Ни на что, — он поднял руки в притворном испуге. — Просто говорю, что у него, видать, настроение с утра хорошее. Раз он тебя отпустил.
— Он меня не отпускал. Я сама ушла.
— Ну, тогда он точно в хорошем настроении. Иначе бы уже полыхал весь лагерь.
Я фыркнула, но спорить не стала. Солдаты вокруг улыбались, кто-то пододвинул мне ящик, кто-то сунул в руки кружку с глинтвейном, пахнущим травами. Я приняла. Обхватила ладонями тёплые стенки, сделала глоток. Отвар был горьковатый, но согревал.
— Ну, рассказывай, — произнёс Тибор, присаживаясь напротив. — Как там, у Зигфрида? Ты правда ему в лицо смеялась?
— Правда, — ответила я. — И не только смеялась.
— А что ещё?
— Сказала, что его дочь не смогла удержать Диаманта. И что он воюет из-за того, что её выставили из спальни.
Солдаты заржали. Громко, искренне, хлопая друг друга по коленям.
— Ну ты даёшь! — воскликнул молодой, с перебинтованной рукой. — Я бы дорого отдал, чтобы увидеть его лицо.
— Оно было… выразительным, — усмехнулась я.
— А принцессу ты правда избила?
— Она первая начала.
— И как?
— Я же здесь. А она — нет. Считайте сами.
Смех стал ещё громче. Кто-то поднял кружку за моё здоровье, кто-то хлопнул по спине так, что я едва не расплескала отвар. В их лицах не было ни жалости, ни подобострастия. Только то самое, что я уже видела ночью: принятие.
Я стала своей. И это было странно. Но приятно.
Потом я увидела Лианну.
Она стояла поодаль, у шатра лекарей, закутанная в чей-то чужой плащ, и смотрела на меня. Слуги успели привести её в порядок: волосы расчёсаны, лицо чистое, ссадина на скуле смазана чем-то прозрачным. Но глаза выдавали. В них была та самая растерянность, которая приходит, когда человек оказывается в чужом мире, среди чужих людей, и не знает, кто он здесь.
Я поднялась, отдала кружку Тибору и подошла к ней.
— Как ты? — спросила я.
— Лучше, — ответила Лианна, но голос дрожал. — Лекарь сказал, что ничего серьёзного. Просто усталость.
— Это пройдёт.
— Да. Наверное.
Она замолчала, глядя куда-то в сторону. Потом снова подняла глаза.
— Спасибо, — произнесла она тихо. — За то, что взяла меня. За то, что не оставила там.
— Ты сама себя не оставила, — ответила я. — Я лишь не мешала.
— Нет, — она покачала головой. — Ты могла пойти одна. Бросить меня. Но не бросила.
Я молчала, разглядывая её. Она была красива — той самой хрупкой, аристократической красотой, которая обычно не выживает в таких местах. Но в её подбородке, в том, как она держала спину, было что-то, чего я не замечала раньше. Что-то твёрдое.
— Здесь тебя не обидят, — сказала я. — По крайней мере, пока ты со мной. И пока он знает, что ты помогла мне.
— А если я останусь одна?
— Тогда не зевай. Лагерь — не дворец. Мужчины здесь грубые, но не звери. Никто не тронет тебя без причины. Но и на мягкость не рассчитывай.
Лианна слабо улыбнулась.
— Я уже поняла.
— Вот и хорошо.
Мы стояли рядом, не зная, что ещё сказать. Лианна всё ещё была чужой здесь. Я — уже нет. И эта разница ощущалась в том, как на нас смотрели: на Лианну — с любопытством, на меня — с уважением.
Потом Лианна вдруг спросила:
— А что будет со мной дальше?
Я хотела ответить, но не успела.
Где-то вдали, у восточного края лагеря, поднялся шум. Голоса, ржание коней, бряцание оружия. Я повернула голову и увидела их.
Всадники.
Их было немного — десятка полтора. Они въезжали через восточные ворота, над которыми развевались чужие флаги. Тёмно-красные, с перекрещёнными лунами. Флаги Зигфрида.
Послы.
Впереди ехали двое — видимо, сами послы. Оба в дорогих плащах, на откормленных конях, с той особой осанкой, какая бывает у людей, привыкших, что перед ними расступаются. За ними — охрана: солдаты в белых масках, с электрическими дубинками на поясах.
По спине пробежал холодок.
— Что это? — прошептала Лианна.
— Послы, — ответила я. — Видимо, Зигфрид решил поговорить.
— О чём?
— Не знаю. Но ничего хорошего.
Я смотрела, как они проезжали мимо, как солдаты Диаманта провожали их тяжёлыми взглядами, как у всех, кто их видел, менялись лица. Тревога разливалась по лагерю, как холодная вода.
— Иди к себе, — сказала я Лианне, не оборачиваясь. — И не высовывайся, пока я не вернусь.
— А ты куда?
— К шатру Диаманта.
Я уже не смотрела на неё. Развернулась и пошла через лагерь, ускоряя шаг, не обращая внимания на боль в бёдрах. Внутри росло то самое чувство, которое я слишком хорошо знала: предчувствие беды. Оно было почти осязаемым, как запах гари, принесённый ветром.
У шатра Диаманта стояла усиленная охрана. Гвардейцы с алебардами, мрачные, настороженные. Они пропустили меня без слов — уже знали, что я имею право входить.
Я откинула полог и вошла.
Внутри было пусто. Только карты на столе, чертежи, недопитое вино. Его запах ещё висел в воздухе, смешанный с воском и чернилами. Я остановилась у стола, глядя на разложенные бумаги, на испещрённые пометками карты, на остывший огарок свечи.
Где-то вдалеке снова раздался шум.
Я закрыла глаза, прислушиваясь к себе. К тому, как бьётся сердце. Как напрягаются мышцы. Как внутри, под всем этим, разгорается та самая тёмная, упрямая готовность.
Что бы ни задумал Зигфрид — я не позволю ему снова встать между нами.
Диамант
1
Я принимал послов в штабном шатре.
Не потому, что хотел оказать им честь. А потому, что хотел видеть их лица. Все эти улыбки, поклоны, заученные фразы — всё это должно было происходить на моей территории, под моими знамёнами, под моим взглядом. Пусть чувствуют себя гостями, которым в любой момент могут перерезать глотку.
Послов было двое.
Первый — пожилой, сутулый, с лицом человека, который слишком долго служил чужим интригам и растерял по дороге всё, кроме осторожности. Он держался позади, говорил мало, и его взгляд постоянно бегал по шатру, будто он искал запасной выход.
Второй — моложе, с надменной физиономией и слишком прямой спиной. Так держатся люди, которым приказали изображать силу, но забыли дать на это разрешение.
— Ваше Величество, — начал молодой, склонив голову ровно настолько, чтобы не уронить достоинства. — Король Зигфрид направил нас с предложением перемирия.
Я стоял у стола, опираясь на него ладонями, и смотрел на них. Долго. Молча. Пусть понервничают.
— Перемирия, — повторил я наконец. — После того, как ваши люди ворвались в мой лагерь, похитили мою женщину и сожгли мои укрепления? Любопытный выбор момента.
— Война — не лучший способ выяснять отношения, — произнёс пожилой, и голос его прозвучал сухо, как шелест пергамента. — Король Зигфрид осознаёт, что конфликт зашёл слишком далеко. Он готов к диалогу.
— К диалогу, — я усмехнулся. — А я уж подумал, что он готов лишь к тому, чтобы прятаться за спинами своих дочерей.
Молодой вспыхнул, но сдержался. Пожилой только поджал губы.
— Ваше Величество, — произнёс молодой, — король Зигфрид — ваш сосед и союзник по крови. Он не прячется. Он защищает свои земли. Как и вы.
— Защищает свои земли, — повторил я с ленивой усмешкой. — Вторгаясь в мои? Интересная манера защиты. Напомните, как далеко от границы находится мой лагерь?
— Конфликт разгорелся не по нашей вине, — осторожно заметил пожилой. — Развод с принцессой Амарантой был воспринят…
— Как оскорбление, — перебил я. — Знаю. Мне уже доложили. Старик так расстроился, что велел вышить мой портрет на знамёнах, чтобы плевать в него перед сном.
Молодой сжал челюсти.
— Король Зигфрид не плюёт в портреты.
— Значит, он делает это вживую. Что ж, это многое объясняет.
Пожилой закашлялся, прикрывая рот ладонью. Молодой бросил на него быстрый взгляд, потом снова посмотрел на меня.
— Мы здесь не для того, чтобы обмениваться оскорблениями, — произнёс он.
— А я думал, именно для этого, — я развёл руками. — Ну, раз вы так настроены на конструктив, давайте. Каковы условия?
Молодой выпрямился, явно обрадованный сменой темы.
— Обмен пленными, — начал он. — Отступление войск с обеих сторон. Признание границ в их нынешнем виде. И… — он замялся, — гарантии того, что вы не станете мстить за недавние события.
— Гарантии, — повторил я. — От меня.
— Это стандартное условие перемирия.
— Это стандартное условие для проигравших, — ответил я. — А вы, насколько я понимаю, проиграли. Крепость Альтхорн сгорела. Ваши големы — груда железа. Ваши солдаты лежат в земле. И после этого вы приходите и предлагаете мне гарантии?
В шатре повисла тишина. Послы переглянулись.
— Король Зигфрид не считает себя проигравшим, — произнёс пожилой, но голос его дрогнул.
— Разумеется, — я усмехнулся. — Проигравшие никогда себя таковыми не считают. Именно поэтому их и закапывают.
Молодой побледнел.
— Это угроза?
— Это констатация факта, — ответил я. — Вы пришли в мой лагерь, потому что ваш король испугался. И теперь пытаетесь выторговать то, что он не сможет удержать силой.
— Король Зигфрид не боится, — процедил молодой.
— Тогда почему он прислал вас, а не пришёл сам? — я наклонил голову. — Боится, что я его не отпущу? Правильно боится. Я бы не отпустил.
Пожилой заговорил, пытаясь сгладить:
— Ваше Величество, мы здесь, чтобы избежать дальнейшего кровопролития. Обе стороны понесли потери. Мир выгоден всем.
— Мир, — я усмехнулся. — Вы называете миром то, что я называю капитуляцией. Разница в том, кто диктует условия.
— И вы готовы их диктовать? — спросил молодой с вызовом.
— Я уже диктую, — ответил я. — Просто вы ещё не поняли.
Послы снова переглянулись. Я видел, как нервозность пожилого растёт, как молодой изо всех сил старается не выдать страх. Всё это было почти забавно.
Я оттолкнулся от стола и медленно подошёл ближе. Остановился в двух шагах, глядя на них сверху вниз.
— Скажите-ка, — произнёс я небрежно, — а как поживает ваш проект? Ну, тот самый. С огнемётной пушкой. «Пламя Сурта», кажется. Красивое название.
Послы напряглись.
Я смотрел на них, не мигая. Лица их стали белее мела. Молодой открыл рот, закрыл, снова открыл, но не издал ни звука. Пожилой судорожно сглотнул.
— Не понимаю, о чём вы, — выдавил он наконец.
— Не понимаете, — я кивнул, будто принимая ответ. — Ну, разумеется. Машина, способная сжечь триста метров за залп, — это же такая мелочь. Такое легко забыть. Особенно когда она почти готова. И особенно когда её строят у восточной границы, в мастерских, которые вы так старательно охраняете.
Их молчание было красноречивее любых признаний.
— Ваше Величество, — начал молодой, и я заметил, как у него дёрнулась щека, — я не понимаю, откуда у вас такие сведения.
— Сорока на хвосте принесла.
— Простите?
— Птица, — пояснил я с улыбкой. — Вы ведь знаете, что такое птицы? Пернатые такие. Летают. Иногда приносят очень интересные новости.
Молодой не нашёл ответа. Пожилой снова судорожно сглотнул.
— Вы… — начал он, но осёкся.
— Я, — подтвердил я. — А теперь слушайте внимательно, потому что повторять я не люблю. Передайте Зигфриду, что я знаю о каждой его игрушке. О каждой мастерской. О каждом складе с топливом. И когда я приду туда — а я приду — он поймёт, что такое настоящий огонь.
Молодой дышал так, будто его только что окунули в ледяную воду. Пожилой выглядел так, будто постарел ещё на десять лет.
— Это… — начал молодой.
— Это всё, — перебил я. — Можете идти. Ответ получите, когда я сочту нужным.
— Но король Зигфрид ожидает ответа в течение трёх дней, — выдавил пожилой.
— Король Зигфрид, — повторил я с ленивой усмешкой, — может ожидать. Он в этом хорош. Всё-таки всю жизнь только и делает, что ждёт, пока его назовут значительным.
Молодой хотел что-то сказать, но пожилой тронул его за рукав. Они поклонились — слишком поспешно, чтобы это выглядело достойно, — и вышли. Полог опустился.
Роланд, всё это время стоявший у стены, отлепился от неё и подошёл ближе.
— Ты им ни слова не сказал о перемирии, — заметил он.
— А зачем? — спросил я, не оборачиваясь.
— Ну, обычно на переговорах говорят о перемирии.
— Обычно, — я повернулся к нему. — Но это не переговоры. Это спектакль.
— Думаешь?
— Знаю. — Я подошёл к столу, плеснул вина в кружку, сделал глоток. — Ты видел их лица? Они не похожи на людей, чью крепость только что разнесли. Они нервничают, но не от страха. От нетерпения.
— Нетерпения?
— Да. Как будто ждут чего-то. Как будто им приказали тянуть время.
Роланд нахмурился.
— Тянуть время для чего?
Я посмотрел на него.
— Не знаю. Но узнаю.
Я поставил кружку и откинул полог, впуская в шатёр холодный воздух.
— Они что-то задумали, — произнёс я, глядя на удаляющиеся спины послов. — И нам нужно выяснить, что именно. До того, как это станет очевидным.
Глава 8. Огни На Горизонте.
«
Сначала — точка. Потом — река. Потом — море. Так приходит война. Не сразу. Но неотвратимо»
Сильвана
1
Я ждала его.
Свечи догорали. Их свет дрожал на стенах, выхватывая из полумрака разложенные на столе карты, чертежи, недопитое вино в остывшей кружке. Я сидела на краю кровати, подтянув ноги к груди, и прислушивалась к звукам лагеря. Где-то перекликались караульные, где-то ржала лошадь, и всё это тонуло в том особом, настороженном гуле, который повис над лагерем после прибытия послов.
Я не знала, сколько прошло времени. Может, час. Может, два. Но когда полог откинулся и он вошёл, я сразу поняла: разговор был непростым.
Диамант двигался, как раздражённый зверь. Слишком резко, слишком напряжённо. Плащ сбросил, не глядя, отбросил на сундук. Прошёл к столу, схватил кружку, сделал жадный глоток. Потом ещё один. Я наблюдала за ним молча, не торопясь с вопросами. Он сам заговорит. Всегда заговаривал.
— Зигфрид предложил перемирие, — произнёс он наконец, не оборачиваясь.
— И что в этом плохого? — спросила я.
— Условия, — он повернулся, и я увидела его лицо: скулы напряжены, глаза потемнели. — Обмен пленными. Вот только всех пленных я отправил на тот свет, но это детали. Отступление войск. Признание границ. И гарантии того, что я не стану мстить.
— Гарантии? — я приподняла бровь. — От тебя?
— Именно. — Он усмехнулся, но усмешка вышла злой. — Старик хочет, чтобы я подписал бумажку, в которой обещаю вести себя хорошо. Как будто это что-то значит.
— А ты?
— А я послал их к ебаной матери. Почти.
— Почти?
— Я не дал ответа. Пусть ждут. Пусть нервничают.
Он снова отвернулся, опёрся ладонями о стол, глядя на карту. Я видела, как напряжены его плечи, как белеют костяшки пальцев. Внутри него кипело то, что он не хотел выпускать.
— Но что-то не так, — произнесла я.
— Всё не так.
— Расскажи.
Он помолчал. Потом медленно повернулся ко мне.
— Послы, — начал он, и голос его стал ниже, жёстче, — слишком спокойны. Слишком уверены. Они пришли в лагерь человека, который только что разнёс их крепость и закопал их солдат живьём. И при этом они улыбались, кланялись и торговались, как на рынке.
— Может, они просто хорошие актёры. Дипломаты всё-таки.
— Может, — согласился он. — Но я видел их глаза. Они не похожи на людей, чью крепость только что разнесли. Они похожи на людей, которые ждут.
Я нахмурилась.
— Ждут чего?
— Не знаю, — он сжал челюсти. — Именно поэтому и бешусь.
Он снова потянулся к кружке, осушил её и со стуком поставил на стол. Я смотрела на него, и в моей голове что-то медленно, но неумолимо складывалось. Обрывки. Кусочки. Слова Зигфрида, сказанные в кабинете, когда он показывал мне чертежи. Его взгляд. Его улыбка. Та самая, которую я видела, когда он говорил: «Ты станешь свидетелем».
— Диамант, — произнесла я.
Он поднял на меня глаза.
— А если они уже знали, что ты ударишь? — спросила я.
Он перестал дышать.
— Что?
— Если крепость была не главной целью? — Я медленно поднялась с кровати, не сводя с него взгляда. — Что, если Зигфрид хотел, чтобы ты ушёл из лагеря?
Тишина.
Он смотрел на меня, не мигая. В его лице что-то дрогнуло — не страх, нет. Скорее ледяное, стремительное осознание, которое обрушивается, как лавина.
— Он знал, что ты пойдёшь за мной, — продолжила я, и голос мой звучал спокойно, слишком спокойно. — Знал, что ты не оставишь меня там. Знал, что ты бросишь всё и поедешь. И он дал тебе повод.
— Крепость, — прошептал Диамант, и в его голосе прозвучала ярость, — была приманкой.
— Не только крепость, — ответила я. — Я.
Он рванулся ко мне.
Быстро. Так, что я едва успела заметить движение. Его руки сомкнулись на моих плечах, прижали к стене, и его лицо оказалось в сантиметре от моего. Я почувствовала его дыхание — рваное, горячее, — и увидела, как в его глазах разгорается пламя, которое всегда предшествовало либо убийству, либо чему-то не менее разрушительному.
— Ты хочешь сказать, — произнёс он, и голос сорвался в злой шёпот, — что он использовал тебя как наживку, чтобы выманить меня?
— Я говорю, что это возможно, — ответила я, не отводя взгляда. — И что мы оба должны были понять это раньше.
— Раньше? — он усмехнулся, но усмешка вышла не весёлой, а какой-то судорожной. — Я не должен был оставлять тебя одну. Не должен был позволять им забрать тебя. Если бы я…
— Если бы ты, — перебила я, — они бы всё равно придумали что-нибудь ещё. Он знает, на что ты готов ради меня. И он этим пользуется.
Он отпустил меня. Резко, как будто моя кожа обжигала. Отступил на шаг, провёл ладонью по лицу.
— Значит, он знает, куда я ударю, — произнёс он. — Знает, что мне известны мастерские. И если послы здесь…
— То он тянет время, — закончила я.
— Да, — Диамант кивнул. — Тянет. Пока мы сидим и разговариваем, он делает ход.
Он подошёл к столу, склонился над картой, упираясь ладонями в столешницу. Его лицо стало сосредоточенным, жёстким. Я подошла ближе, встала рядом.
— Что будем делать? — спросила я.
— Для начала — перестанем делать то, чего он ждёт, — ответил он, не поднимая головы. — А потом — ударим туда, куда он не ожидает.
— И куда же это?
Он посмотрел на меня. В его глазах, поверх ярости, уже разгорался тот самый холодный, расчётливый огонь, который я слишком хорошо знала.
— Узнаю, — произнёс он. — Очень скоро.
Он выпрямился, взял плащ и направился к выходу.
— Ты куда? — спросила я.
— К Роланду. И к Вейсу. Нужно поднять разведку. Если Зигфрид задумал удар — мы должны узнать, откуда он придёт.
— Я с тобой.
Он остановился. Обернулся. Посмотрел на меня долгим взглядом.
— Нет, — сказал он. — Ты останешься здесь.
— Диамант…
— Останешься, — повторил он, и голос его прозвучал так, что я поняла: спорить бесполезно. — Я не хочу, чтобы ты снова оказалась в центре всего этого. Хватит. Не смей путаться у меня под ногами. Тем более сейчас.
Я хотела возразить. Слова уже поднимались к горлу. Но что-то в его лице — та самая, обнажённая на миг мука — заставило меня замолчать.
— Я не хочу быть в стороне, — произнесла я тихо.
— А я не хочу, чтобы тебя снова забрали, — ответил он. — И в этот раз я намерен сделать так, чтобы не пришлось выбирать. Перед выбором должен ставить я. А не меня.
Он вышел. Полог опустился. Я осталась одна.
Но внутри меня уже не было тишины. Там, под сердцем, росло то самое, что я не могла ни заглушить, ни спрятать. Предчувствие. И уверенность, что это ещё не конец.
Потому что Зигфрид начал игру.
И я не собиралась сидеть сложа руки.
Диамант
1
Я вышел из шатра в ночь, которая уже не казалась тихой.
Ветер переменился. Дул с востока, принося запах сырой земли и чего-то ещё — едва уловимого, металлического, будто где-то далеко точили клинки. Я стоял, вглядываясь в темноту, и чувствовал, как под рёбрами разрастается знакомая холодная готовность.
Ловушка. Зигфрид задумал что-то, и мы играли по его правилам. Пока что.
— Роланд! — позвал я, не оборачиваясь.
Он появился из темноты почти мгновенно, будто ждал.
— Что такое?
— Идём. Разбуди Вейса.
— Он не спит, — ответил Роланд, поравнявшись со мной. — После прибытия послов он, по-моему, вообще не смыкал глаз. Сидит у карт, как проклятый.
— Тем лучше.
Мы шли через лагерь быстро, не разговаривая. Ночные костры догорали, часовые провожали нас настороженными взглядами. В воздухе висело то напряжение, которое невозможно спутать ни с чем: все чувствовали, что что-то приближается. Даже лошади в загоне вели себя беспокойно — всхрапывали, били копытами, прядали ушами.
Вейса мы нашли в его шатре. Он сидел за столом, склонившись над картой, и при нашем появлении поднялся — собранный, несмотря на усталость. Только тени под глазами стали глубже.
— Ваше Величество, — произнёс он.
— Садись, — бросил я. — Докладывай.
Вейс не сел. Подошёл к карте, провёл ладонью по восточному краю.
— Разведка вернулась час назад, — начал он. — У границы замечены колонны. Небольшие. Разрозненные. По три, по пять телег. Идут не по главной дороге — просеками, через лес. Каждая с охраной, но не с той, что обычно ставят к ценным грузам.
— Значит, они не хотят привлекать внимание, — произнёс я.
— Да. Но движутся они в одном направлении. Сюда.
Я замолчал, глядя на карту. Маленькие точки, разбросанные по восточным тропам, стягивались, как нити, к моему лагерю. И вдруг всё встало на свои места.
— Пока я штурмовал крепость, — произнёс я, — он готовил удар в другом месте.
— Похоже на то, — кивнул Вейс.
— Он знал, что ты поедешь в Альтхорн, — добавил Роланд, стоя у входа. — Знал, что ты не оставишь её там. И использовал это.
Я не ответил. Смотрел на карту, на стягивающиеся нити, и чувствовал, как внутри разгорается знакомая ярость. Не слепая. Холодная. Та, что заставляет думать быстрее и бить точнее.
— А что с мастерскими? — спросил я, не поднимая головы.
Вейс помолчал.
— Пусты, — ответил он.
Я поднял на него взгляд.
— Что значит — пусты?
— Разведчики добрались до восточных мастерских пару часов назад. Там никого. Ни рабочих, ни стражи. Станки вывезены, склады вычищены. Всё, что можно было унести, — унесли. Остались только голые стены.
Роланд присвистнул.
— Быстро же они.
— Они знали, — произнёс я. — Знали, что мы узнаем о мастерских. И успели уйти до того, как мы туда добрались.
— Или им сообщили, — добавил Роланд.
Я посмотрел на него.
— Послы.
— Возможно. Они появились слишком вовремя. И слишком спокойно себя вели. Может, их задача — не переговоры, а разведка. Или отвлечение.
Я снова перевёл взгляд на карту. Колонны. Пустые мастерские. Послы, которые не боятся. Всё складывалось.
— Значит, оружие уже в пути, — произнёс Роланд.
— И оно идёт сюда, — ответил я.
Тишина.
Вейс кашлянул.
— Если «Пламя Сурта» действительно движется к лагерю, — осторожно начал он, — у нас мало времени. Нужно эвакуировать обозы, выставить заслоны, подготовить позиции для артиллерии…
— Нет, — перебил я.
Он осёкся.
— Если мы начнём суетиться, — произнёс я, — Зигфрид поймёт, что мы раскрыли его план. И тогда он ударит раньше. Или сменит направление. А я не хочу, чтобы он сменил направление. Я хочу, чтобы он пришёл сюда. Туда, где я его жду.
Роланд приподнял бровь.
— Ты хочешь, чтобы он пришёл? — переспросил он. — С огнемётной пушкой, способной сжечь триста метров за залп?
— Именно.
Роланд переглянулся с Вейсом.
— Ты совсем спятил.
— Возможно, — согласился я. — Но я не собираюсь бегать от старика с большой трубой. Если он хочет сжечь мой лагерь — пусть попробует. Но только пусть не удивляется, когда его собственное оружие обернётся против него.
Вейс нахмурился.
— Вы хотите захватить «Пламя Сурта»?
— Я хочу, — произнёс я, — чтобы Зигфрид увидел, как его самая большая надежда превращается в его самый страшный кошмар.
Роланд усмехнулся — устало, но довольно. С такой усмешкой он всегда принимал самые безумные планы.
— Ну, — сказал он, — хотя бы скучно не будет.
— Не будет, — пообещал я.
Я снова склонился над картой, разглядывая пометки разведки на восточных тропах.
— Вейс, — произнёс я, — подними всех разведчиков, кого сможешь. Мне нужно знать, где именно они собираются развернуть эту машину. Каждая поляна, каждый холм, каждая точка, с которой можно ударить по лагерю.
— Будет исполнено, — ответил он.
— И ещё. Усиль дозоры. Но тихо. Чтобы ни одна мышь не поняла, что мы ждём.
Вейс кивнул и вышел. Мы остались вдвоём.
Роланд подошёл ближе, встал рядом, глядя на карту.
— Ты же понимаешь, — произнёс он, — что если мы ошибаемся, лагерь сгорит.
— Знаю.
— И что если мы правы — тоже может сгореть.
— Знаю.
Я поднял на него взгляд.
— Именно поэтому мы не проиграем.
Роланд долго смотрел на меня. Потом медленно покачал головой и усмехнулся.
— Ну, раз так, остаётся только выпить за то, чтобы твоя самоуверенность снова нас спасла.
— Она нас ещё ни разу не подводила.
— Вот именно это меня и пугает.
Я не ответил. Смотрел на карту, на россыпь отметок вдоль восточной границы, на точку, где находился мой лагерь. Где-то там, в темноте, по лесным тропам шли колонны. Где-то там, на платформах, везли машину, способную стереть всё живое.
— Иди, — бросил я Роланду. — Проверь посты. И найди мне пару десятков людей, у которых хватит духу не обделаться, когда на горизонте появится огнемёт.
— Найду, — ответил Роланд. — Только учти: храбрецы в таких делах мрут первыми.
— Зато красиво.
— Красиво будет на твоих похоронах.
— Ты это уже говорил.
— Значит, это становится традицией.
Я усмехнулся. Роланд вышел. Я остался один.
Ночь дышала холодом и ожиданием. Я стоял над картой, но уже не смотрел на неё. В голове зрел план — безумный, рискованный, почти невыполнимый. Именно такой, какие я любил.
Зигфрид думал, что загнал меня в угол.
Что ж. Жаль разочаровывать пожилого человека, но у некоторых людей ум не приходит с возрастом. Только слабоумие.
Сильвана
1
Лагерь проснулся до рассвета.
Я почувствовала это ещё до того, как вышла из палатки: изменился сам воздух. Шаги стали быстрее, голоса глуше, лязг оружия — резче. Когда я откинула полог, в лицо пахнуло холодом и всё тем же, знакомым запахом — дымом, железом, тревогой.
Солдаты разбегались по позициям. Кто-то тащил ящики с боеприпасами, кто-то подтягивал орудия к восточному краю, кто-то седлал коней. Караулы усиливались на глазах: у ворот вырастали баррикады, на вышках появлялись лучники. Всё это двигалось, шумело, жило — и в этом движении не было паники. Только мрачная, собранная готовность.
Ночь я провела одна.
В своей палатке. Он так и не пришёл. Я ждала — сначала сидя, потом лёжа, глядя в темноту и прислушиваясь к шагам. Но шагов не было. Только гул лагеря, только голоса караульных, только ветер, который дул с востока и приносил с собой что-то металлическое, чужое. Я заснула под утро, так и не дождавшись. И проснулась с тем же чувством, с каким засыпала: он не пришёл. Не потому, что не хотел. Потому что не мог. Потому что что-то происходило. Что-то, о чём он не сказал мне.
Я шла через лагерь, уворачиваясь от бегущих солдат, и почти сразу наткнулась на Лианну. Та стояла возле полевой кухни и смотрела на происходящее широко распахнутыми глазами.
— Что случилось? — спросила она, едва я подошла.
— Война, — ответила я.
— Но... я думала, послы...
— Послы — это дым, — перебила я. — Настоящий удар будет не за столом переговоров.
Лианна побледнела. Закусила губу, и я увидела, как дрожат её пальцы, сжимающие края плаща.
— Мне страшно, — призналась она.
— Это нормально.
— А тебе?
Я замолчала, глядя туда, где за частоколом поднимался туман.
— Мне тоже, — ответила я. — Но я не даю страху мешать.
— Как?
— Злюсь.
Лианна слабо улыбнулась — так, как улыбаются люди, которым сказали правду, слишком похожую на них самих.
— Иди к врачам, — сказала я. — Будешь помогать. Руки у тебя есть, голова тоже. Если не можешь драться — перевязывай. Это тоже нужно.
— Я... я не умею.
— Научишься. Там, — я кивнула на шатёр лекарей, — уже полно раненых с ночной вылазки. Им не нужна твоя грамота. Им нужны руки.
Лианна сглотнула, но кивнула. В её глазах всё ещё плескался страх, но под ним уже проступало что-то иное. Решимость. Или отчаяние. Сейчас это было одно и то же.
— А ты? — спросила она.
— А я пойду туда, где решают, как не умереть.
Я развернулась и пошла к штабному шатру.
У входа стояли гвардейцы. Они пропустили меня без слов, и я вошла.
Он стоял у стола, склонившись над картой. Рядом — Роланд и Вейс. Их голоса смолкли, когда я появилась. Диамант не поднял головы. Только плечи его чуть напряглись.
— Ты должна была остаться в шатре, — произнёс он.
— Я и была в шатре, — ответила я. — А потом вышла.
— Зачем?
— Потому что здесь решается, что будет с нами.
— Здесь решаю я. Без тебя.
Я подошла ближе. Роланд покосился на меня с тем выражением, с каким смотрят на приближающуюся грозу. Вейс сделал вид, что изучает карту.
— Я не собираюсь прятаться, — произнесла я.
— Соберёшься, — ответил Диамант, наконец поднимая на меня взгляд. — Потому что я так сказал.
— А если я не подчинюсь?
— Тогда мне придётся напомнить тебе, что значит подчиняться.
Я усмехнулась — зло, с вызовом.
— Ты забыл, кто я? — спросила я. — В Колтрейне я была мятежницей. Я дралась на улицах. Я выживала в канавах. Я не из тех, кто сидит и ждёт, пока другие умирают.
— Нет, — произнёс он, и голос его прозвучал ровно, но в нём уже звенел металл. — Ты была тупой сукой, которую мои люди захватили в двух шагах от её собственного дома.
Воздух стал плотным.
Я смотрела на него, не мигая. Внутри всё кипело. Его слова ударили в самое больное — туда, где ещё жила та девчонка из Старого города, которая проиграла. Но я не отвела взгляда.
— Если я такая тупая, — произнесла я, — как я тогда выбралась из Альтхорна с чертежами?
— Тебе помогли, — ответил он. — А если бы не помогли — ты бы до сих пор сидела в камере. И, кстати, напомни: кто тебя оттуда вытащил?
— Ты. Но это не значит, что я без тебя не выжила бы.
— Выжила бы? — он приподнял бровь, и в его глазах мелькнула ядовитая насмешка. — В лучшем случае ты бы сейчас лежала под каким-нибудь офицером Зигфрида, раздвинув ноги, и умоляла, чтобы он не бил слишком сильно. А в худшем — твой труп уже бы склевали вороны.
— По-твоему, я настолько беспомощна?
— По-моему, ты переоцениваешь свои способности. И недооцениваешь тех, кто хочет тебя убить.
— Я сражалась с солдатами в ночь нападения, — напомнила я. — Я отбивалась, пока меня не оглушили.
— И тебя оглушили, — произнёс он. — Как телёнка на бойне. Ты стояла с мечом, который не умеешь держать, против людей, которые убивают с детства. И чем это кончилось? Тебя схватили за волосы и утащили, как мешок с мукой.
— Я хотя бы пыталась!
— Ты пыталась сдохнуть, — отрезал он. — И если бы Роланд не прикрыл тебя, тебя бы уже не было. Так что не надо мне рассказывать о своих боевых навыках.
Я сжала кулаки.
— Ты не имеешь права...
— Я имею всё, — перебил он. — Пока ты в моём лагере, под моей защитой, ты делаешь то, что я говорю. А я говорю: ты будешь сидеть в шатре, под охраной, и не высовываться. Ясно?
— Нет.
— Что?
— Я сказала — нет, — повторила я, глядя ему прямо в глаза. — Я не буду сидеть и ждать, пока ты сгоришь. Я не буду слушать, как ты орёшь приказы, а потом не знать, жив ты или мёртв. Я лучше сдохну в бою, чем сойду с ума от неизвестности.
Он смотрел на меня долго. Потом медленно, очень медленно улыбнулся.
— Какая трогательная речь, — произнёс он. — Жаль, что она ничего не меняет.
— Ты не можешь запереть меня.
— Могу. И запру.
— Я всё равно выберусь.
— Попробуй, — он усмехнулся. — Но учти: я прикажу привязать тебя к кровати. И, поверь, в этот раз никакого удовольствия не будет. Только ремни и тишина.
— Ты ублюдок, — прошипела я.
— Знаю, — ответил он. — Но ублюдок, который не даст тебе умереть. А теперь — стража!
Полог откинулся. Вошли трое. Двое гвардейцев с каменными лицами. И тот самый парень с перебинтованной рукой, который смотрел на меня с виноватым выражением, будто его заставили делать то, чего он не хотел.
— Уведите её, — приказал Диамант, не глядя на меня. — И заприте в моём шатре. Если она попробует выйти — держите силой. Если попробует бежать — вяжите. Если будет орать — пусть орёт. Но из шатра — ни шагу.
— Диамант! — воскликнула я.
— Выполнять, — бросил он.
Солдаты шагнули ко мне. Я попятилась, выставив руки.
— Не смейте меня трогать! — выкрикнула я.
— Ты сама выбрала, — произнёс он, не оборачиваясь. — Теперь пожинай.
— Я тебя ненавижу!
— Правда? — он повернул голову, и в его глазах блеснула насмешка. — А по-моему, ты уже течёшь от злости. Как всегда.
Я рванулась к нему, но солдаты перехватили меня за руки. Парень с перебинтованной рукой оказался ближе всех. Он держал меня крепко, но не грубо, и я почувствовала, как он напряжён — так, будто ему самому было тошно.
— Отпусти, — процедила я.
— Прости, — прошептал он, не глядя на меня. — Приказ есть приказ.
Меня потащили к выходу. Я упиралась, вырывалась, выкрикивала проклятия — такие, что даже Вейс поморщился. Но Диамант стоял не двигаясь, и только смотрел, как меня уводят. В его лице не было ни страха, ни сомнения. Только холодная, ядовитая уверенность.
— Ты ответишь за это! — крикнула я, уже у самого полога.
— Обязательно, — донеслось из-за моей спины. — Как только выживем.
Полог опустился.
Меня вели через лагерь, как пленницу. Солдаты расступались, отводя глаза. Я больше не кричала. Только шла, сжав челюсти, чувствуя, как внутри бурлит та самая ярость, которая всегда спасала меня от страха.
Но где-то в глубине, под этой яростью, я понимала: он прав.
И от этого было ещё больнее.
Диамант
1
Я стоял на окраине лагеря и смотрел в темноту.
Ночь была беззвёздной. Ветер, дующий с востока, приносил запах сырой земли и далёкого дыма. Где-то там, за этой чернотой, шли они. Колонны. Машины. Люди, посланные, чтобы сжечь всё, что мне дорого.
Я не видел их, но чувствовал. Каждой клеткой. Каждым ударом сердца.
Роланд стоял рядом, закутанный в плащ, и молчал. Его молчание было тяжёлым, но не давящим. Так молчат люди, которые давно научились ждать вместе.
— Она привела меня в ловушку, — произнёс я, не поворачивая головы.
Роланд покосился на меня.
— Сильвана?
— Неосознанно, — уточнил я. — Но именно она была приманкой. Зигфрид знал, что я пойду за ней. Знал, что я брошу всё. И я бросил.
— Ты не мог этого знать, — ответил Роланд.
— Мог, — я горько усмехнулся. — Если бы не сходил с ума.
— Ты не сходишь с ума, — произнёс Роланд, и в его голосе прозвучала спокойная, усталая твёрдость. — Ты просто любишь её.
Я не ответил. Тишина снова сомкнулась, как вода над камнем. Потом я медленно повернулся к нему.
— Знаешь, — произнёс я, и в моём голосе была всё та же горькая усмешка, — я в очередной раз убедился, что эмоции делают людей слепыми. И я не исключение.
— Все не исключение, — отозвался Роланд.
— Но я всегда считал иначе. Думал, что уж я-то… — я не закончил. Покачал головой. — Ошибался.
— И что теперь?
— Теперь — нет. Больше я этой ошибки не повторю.
Роланд смотрел на меня долго. Потом медленно кивнул.
— Ну-ну, — произнёс он с лёгкой усмешкой. — Посмотрим, как долго ты продержишься, когда она снова встанет перед тобой с этим своим взглядом.
— Каким?
— Тем самым. Когда злится и хочет одновременно. У неё это отлично получается.
Я фыркнул.
— Ты слишком много на неё смотришь.
— Невозможно не смотреть, — пожал плечами Роланд. — Она как пожар: либо греет, либо сжигает. Но отвести глаза не выходит.
Я не ответил. Потому что он был прав. И от этого не было легче.
Шаги за спиной. Мы оба обернулись.
К нам, кутаясь в плащ, шла Лианна. Она остановилась в нескольких шагах, переводя взгляд с меня на Роланда и обратно.
— Я ищу Сильвану, — произнесла она.
— Сильвана в моем шатре, — ответил я. — Под охраной.
— Под охраной?
— Она хотела героически погибнуть в бою. Я решил, что у меня другие планы на её задницу.
Лианна нахмурилась.
— Ей, наверное, страшно одной.
— Вот и составь ей компанию, — произнёс я с ехидной улыбкой. — Иди. Сиди с ней. Успокаивай. Если получится — расскажи, как мы тут доблестно истекаем кровью. Только без подробностей. А то она снова захочет кого-нибудь зарезать.
Лианна посмотрела на Роланда, будто ища поддержки. Тот развёл руками.
— Он сегодня в своём репертуаре, — сказал Роланд. — Но лучше идти. Серьёзно. Там безопаснее.
— Я не хочу быть в стороне, — произнесла Лианна, и в её голосе дрогнуло что-то упрямое.
Роланд улыбнулся — мягче, чем обычно.
— Ты и не будешь в стороне, — ответил он. — Раненых будет много. Лекарям понадобятся руки. Но до начала боя — иди к ней. Так будет лучше.
— А если начнётся раньше?
— Тогда ты будешь в шатре, а не под стрелами. Это и есть лучше.
Лианна замолчала. Потом кивнула, но не двинулась с места. Она смотрела на Роланда, и в этом взгляде было что-то, от чего я мысленно усмехнулся. Та самая искра. Робкая, но живая.
Роланд тоже её заметил — я видел, как он чуть выпрямился, как пальцы его левой руки сжались на рукояти меча.
— Обещай, что не полезешь в самое пекло, — неожиданно произнесла Лианна.
— Я вообще не лезу в пекло, — ответил Роланд с лёгкой ухмылкой. — Пекло само меня находит.
— Роланд.
— Ладно, — он поднял руку, будто сдаваясь. — Обещаю быть осторожным. Настолько, насколько это возможно, когда ты под началом короля, у которого в голове только секс, кровь и огонь.
— Я всё слышу, — заметил я.
— Знаю. Поэтому и говорю.
Лианна перевела взгляд на меня. В нём не было ни страха, ни подобострастия. Только спокойная, неожиданная решимость.
— Если с ним что-то случится, — произнесла она, глядя на меня, — я этого не переживу.
Я приподнял бровь.
— С Роландом?
— Да.
Роланд кашлянул. Я перевёл на него взгляд и увидел, как он отводит глаза, будто внезапно заинтересовался горизонтом.
— Ну, — произнёс я с ленивой усмешкой, — у моего телохранителя, оказывается, появился личный защитник. Точнее, защитница. Это даже мило.
— Заткнись, — буркнул Роланд.
— А что? Я рад. Хоть кому-то будет больно, если тебя убьют. Мне, знаешь ли, уже надоело быть единственным.
Лианна покраснела, но не отвела взгляда.
— Я пойду, — сказала она тихо. — К Сильване.
— Иди, — кивнул я. — И передай ей, что если она попробует выйти, я лично прикую её к кровати. И это не метафора.
— Она, наверное, уже в ярости.
— Это её нормальное состояние.
Лианна слабо улыбнулась, повернулась и пошла к шатрам. Я заметил, как Роланд проводил её взглядом — слишком долгим, слишком цепким. Потом он выдохнул, будто сбрасывая напряжение, и снова уставился в темноту.
— Она странная, — произнёс он.
— Она смелая, — ответил я. — И, кажется, неровно к тебе дышит.
— Не начинай.
— Я и не начинал. Просто констатирую факт.
Роланд покачал головой, но я видел, как уголок его рта дёрнулся в улыбке.
— Ты невыносим, — сказал он.
— Знаю.
Мы замолчали. Ночь снова сомкнулась, и только ветер шелестел в траве у частокола. Я смотрел в темноту, чувствуя, как внутри, под слоем цинизма и усталости, растёт то самое, что всегда приходило перед боем. Холодная, злая готовность.
А потом вдали вспыхнул огонь.
Я увидел его первым. Маленькая точка, дрожащая на самом краю горизонта. Потом — ещё одна. Ещё. Ещё.
— Роланд, — произнёс я.
— Вижу.
Огни множились. Они вспыхивали один за другим, выстраиваясь в длинную, извивающуюся цепь, которая растягивалась по всему восточному краю. Факелы. Тысячи факелов. Они горели, как змея, проснувшаяся в темноте, и с каждой секундой становились ближе.
Я смотрел на них, не мигая.
— Армия Зигфрида, — произнёс я.
— Похоже на то, — отозвался Роланд.
— Наконец-то.
Роланд покосился на меня.
— Ты вообще когда-нибудь волнуешься?
— Нет, — ответил я. — Волнение мешает целиться.
Я развернулся и пошёл к лагерю.
— Поднимай всех, — бросил я через плечо. — Пусть готовятся. Старик решил устроить световое шоу. Будет невежливо не ответить.
Роланд двинулся следом.
— Ты же понимаешь, что их больше? — спросил он.
— Понимаю.
— И что у них огнемёт?
— И это понимаю.
— И тебе всё равно?
Я остановился. Обернулся. Посмотрел на него.
— Мне не всё равно, — произнёс я. — Просто я не собираюсь сдохнуть.
Я снова пошёл вперёд. Огни позади разгорались, заливая восточный край неба оранжевым заревом.
Зигфрид пришёл.
Что ж. Добро пожаловать в мой ад.
Сильвана
1
В шатре было душно.
Свечи горели, и от их света тени на стенах казались длиннее, чем нужно. Я сидела на кровати, подтянув колени к груди, и ненавидела всё: этот свет, эти стены, эту тишину, которую нарушало только дыхание солдат у входа. Они стояли снаружи, но голоса доносились отчётливо — грубоватые, с ленивыми смешками.
— Ну что, королевская пленница, как тебе заточение? — поинтересовался один, заглядывая в шатёр.
Я узнала голос. Тибор. Рыжий.
— Пошёл ты, — ответила я, не поднимая головы.
— О, да она в настроении, — хохотнул второй.
— Она всегда в настроении, — вставил третий, тот самый, с перебинтованной рукой. — Просто сегодня особенно.
— А что, есть повод злиться? — снова Тибор. — Сидишь в тепле, под охраной. Король о тебе заботится.
— Заботится? — я вскинула голову. — Он запер меня, как собаку.
— Ну, как собаку… — протянул второй, почесав затылок. — Собаку бы на цепь посадили. А у тебя вон кровать, свечи. Даже вино, наверное, есть.
— Он меня унизил.
— Он тебя защитил, — возразил парень с перебинтованной рукой. — По-своему. Но всё же.
Я сжала кулаки.
— Меня не нужно защищать. Я сама могу.
— Знаем-знаем, — усмехнулся Тибор. — Ты ж у нас из Старого города. Бунтарка. Гроза Инквизиции.
— И вообще, — добавил второй, — если бы не ты, мы бы сейчас не знали, что у Зигфрида есть эта его огненная дура.
— Именно, — кивнула я, чувствуя, как внутри закипает. — И поэтому я должна быть там. Вместе с вами. А не сидеть здесь, как…
— Как королевская наложница, — подсказал Тибор.
— Как пленница, — отрезала я.
Солдаты переглянулись. Потом тот, что с перебинтованной рукой, покачал головой.
— Слушай, — произнёс он примирительно, — мы всё понимаем. Правда. Будь я на твоём месте, я бы тоже рвался в бой. Но король приказал тебя охранять. И мы будем охранять. А если попробуешь сбежать — догоним. Иначе он нас всех за твой побег по стенке размажет.
— Ага, — хмыкнул Тибор. — И тебя заодно. Но тебя не по стенке, а…
— Заткнись, — оборвал его парень.
— Да я ж шучу.
— Шути тише.
Я закатила глаза.
— Может, вы ещё анекдоты начнёте рассказывать?
— А надо? — оживился Тибор. — У меня как раз есть один. Про короля, священника и ворона.
— Нет, — ответила я, но губы дёрнулись против воли.
— Ну и ладно, — он притворно вздохнул. — А я хотел разрядить обстановку.
— Разрядил бы ты её лучше, если бы сходил за вином.
— О, а это идея! — он оживился. — Только король не велел тебя поить. Сказал, ты и так буйная.
— Он так и сказал?
— Дословно.
Я фыркнула.
— Передай ему, что он самодовольный ублюдок.
— Не передам. Я жить хочу. Хотя не факт, что до следующей ночи доживу.
— Доживёшь, — буркнула я. — Ты живучий.
— А ты откуда знаешь?
— По роже видно.
Солдаты заржали. Даже я не сдержала короткого смешка. На мгновение стало легче.
— А если серьёзно, — произнёс парень с перебинтованной рукой, — ты зря на него злишься.
— Он меня запер.
— Он тебя спрятал, — поправил он. — Это разное.
— Для меня — одно и то же.
— Ну да, — парень усмехнулся. — Только когда тебя в Альтхорне держали, ты сидела в камере с решётками. А здесь у тебя кровать, свечи и мы. По-моему, разница есть.
— Разница в том, кто запер, — проворчала я.
— И это всё меняет? — он приподнял бровь. — По мне, так лучше сидеть под замком у того, кто тебя трахает до визга, чем у того, кто хочет тебя убить.
Я резко вскинула голову.
Солдаты примолкли. Парень осёкся, будто сам испугался своих слов.
— Прости, — выдохнул он. — Я не хотел…
— Всё нормально, — перебила я. — Ты прав.
Он выдохнул, явно испытывая облегчение.
— Просто… — он замялся, подбирая слова. — Король, он, конечно, та ещё сволочь. Но он за тебя любого порвёт. Мы это ещё в Альтхорне поняли. Он не отступит. И тебя не отдаст. А ты… ну, ты единственная, кого он слушает.
— Он меня не слушает. Он никого не слушает.
— Слушает, — возразил солдат. — Просто делает вид, что нет.
Я покачала головой, но не стала спорить. Внутри было слишком тяжело.
Полог откинулся, и вошла Лианна.
Она выглядела бледнее обычного, но собранной. Куталась в плащ, будто ей было холодно, хотя в шатре горели свечи. Солдаты при её появлении вытянулись, но она не обратила на них внимания. Подошла ко мне, села рядом.
— Меня прислал Диамант, — произнесла она наконец.
— Знаю, — ответила я. — Он тебя отправил, чтобы ты меня успокаивала.
— А это поможет?
— Нет.
Она слабо улыбнулась.
— Тогда я просто посижу с тобой.
Я не ответила. Смотрела на свечи, на их дрожащие огоньки, на тени, пляшущие на стенах. Внутри было неспокойно. Не так, как перед боем, а иначе. Как будто что-то скреблось под рёбрами, что-то, чему я не могла дать названия.
— Лианна, — произнесла я.
— Да?
— Когда Зигфрид показывал мне чертежи… — я запнулась. — Он сказал: «Ты станешь свидетелем».
Лианна нахмурилась.
— Свидетелем чего?
— Я не знаю. Думала, он угрожает. Думала, просто издевается. Но теперь…
Я замолчала. В голове, как осколки, складывались куски: кабинет, чертежи, этот его взгляд. Тот самый, охотничий. Он знал, что я попытаюсь украсть. Знал, что Лианна мне поможет. Знал, что Диамант придёт за мной. Всё, что я считала своей победой, было частью его плана.
— Чертежи, — прошептала я. — Это не награда. Это приманка.
Лианна побледнела.
— Что?
— Он хотел, чтобы я их взяла. Хотел, чтобы я принесла их Диаманту. Чтобы Диамант узнал про мастерские. Чтобы он послал туда людей. А мастерские уже пусты.
— Но зачем?
— Затем, что это ловушка. — Я сжала виски, чувствуя, как нарастает пульсация. — Всё это. Крепость. Чертежи. Я. Всё было частью его игры.
— Но ты не могла знать…
— Могла! — выкрикнула я, и голос сорвался. — Должна была! Он смотрел на меня и улыбался! Говорил со мной так, будто всё уже решено! А я… я думала, что переиграла его. Думала, что украла его секрет. А он просто дал мне его. Поэтому никого не было в кабинете. Заходи и бери.
Лианна схватила меня за руку.
— Тише, — прошептала она. — Пожалуйста.
— Это я виновата, — продолжила я, не слушая. — Если бы не я, он бы не ушёл из лагеря. Если бы не я, он бы не попал в Альтхорн. Если бы не я…
— Прекрати, — перебила Лианна, и голос её прозвучал неожиданно твёрдо. — Ты бы до сих пор сидела в той комнате, а Диамант всё равно бы пошёл за тобой. Он бы пошёл, даже если бы ты не взяла чертежи. Даже если бы ты не сбежала. Понимаешь?
Я замолчала, глядя на неё.
— Ты не виновата в том, что он тебя любит, — произнесла Лианна. — И не виновата в том, что Зигфрид — чудовище. Он бы нашёл способ. С чертежами или без.
Я медленно покачала головой.
— Это я привела его в ловушку, — прошептала я. — Пусть и неосознанно. Но привела.
— Тогда помоги ему выбраться, — сказала Лианна.
— Как?
— Не знаю. Но ты же умная. Ты что-нибудь придумаешь.
Я посмотрела на неё, и в груди что-то медленно, очень медленно начало распрямляться. Ненависть к себе не ушла. Но рядом с ней, как всегда, встала другая. Та, что заставляла сжимать кулаки и дышать глубже. Злость.
На Зигфрида. На себя. На весь этот проклятый мир.
А потом, сквозь эту злость, проступило иное. Он был прав. Диамант был прав, когда запер меня. Прав, когда сказал, что я — та самая девчонка, которую захватили в двух шагах от дома. Прав, когда не позволил мне лезть в бой. Потому что я не воин. Я — женщина, которая думала, что может играть в игры королей, а на деле стала пешкой в чужой партии.
И теперь из-за меня он стоял там, в темноте, а к лагерю приближалась армия.
Я закрыла глаза.
— Да, — произнесла я, и голос прозвучал глухо. — Я что-нибудь придумаю.
Снаружи вдруг стало шумно.
Солдаты зашевелились, голоса смолкли. Я подняла голову. Прислушалась. Где-то вдалеке, за стенами шатра, слышался топот. Много ног. И звон оружия. И ещё что-то — далёкий, едва различимый гул, от которого по спине побежали мурашки.
— Что это? — прошептала Лианна.
Я не ответила.
Я уже знала.
Началось.
Диамант
1
Я вышел в центр лагеря и поднял руку.
Этого было достаточно. Движение, и без того кипевшее, стало организованным. Солдаты обернулись, ожидая приказа. Я видел их лица — бледные, собранные, с тем выражением, какое бывает у людей, понявших, что обратной дороги нет. Никто не паниковал. Никто не бежал. И это было хорошо. Паника — единственное, что может убить раньше врага.
— Вейс, — произнёс я, не оборачиваясь.
Он возник сбоку, прямой, как штык.
— Слушаю, Ваше Величество.
— Восточный фланг держать любой ценой. Никаких прорывов. Если сомнут строй — отходите к орудиям, но не дальше. Я не потерплю бегства.
— Будет исполнено.
— Стрелков — на вышки. Орудия — на прямую наводку. Порох экономить, но не жадничать. Пусть увидят, что у меня есть чем ответить.
Вейс кивнул и исчез в темноте.
Я повернулся к Роланду.
— Ты знаешь, что делать.
— Знаю, — ответил он. — Но всё равно скажи. Вдруг у меня сотрясение.
— Не смешно.
— А я и не шучу.
Я усмехнулся, но спорить не стал. Роланд был бледен, под глазами залегли тени, но взгляд оставался цепким. Он был готов. Всегда готов.
— Пойдёшь со мной, — сказал я. — Если начнётся рукопашная, держись рядом. Не геройствуй. Не лезь вперёд.
— Ты это мне говоришь? — он приподнял бровь. — Ты — единственный, кто лезет вперёд.
— Поэтому ты и рядом. Чтобы было кому меня вытащить.
— А если не успею?
— Значит, будешь скучать.
Он фыркнул.
— Я не скучать буду, а спиваться. Это разные вещи.
— Вот и не спивайся. Повод не дам.
— Ты каждый раз так говоришь, — заметил Роланд. — А потом лезешь на рожон, как мальчишка, впервые взявший меч.
— Зато красиво.
— Красиво будет, когда мы выживем. И когда я смогу сказать, что спас твою королевскую задницу в пятый раз.
— В шестой, — поправил я.
— Тем более.
Роланд обвёл взглядом лагерь. Лицо на мгновение стало серьёзным.
— Люди боятся, — произнёс он тихо. — Я вижу. Боятся, но держатся. За тебя.
— За нас, — ответил я. — Все мы здесь за одно.
— Ну, — он усмехнулся, — скажешь это им, когда они будут стоять под огнём.
— Скажу. Если будет нужно.
— А если не будет?
— Тогда просто убью достаточно врагов, чтобы они поверили.
Роланд покачал головой, но в его глазах мелькнула знакомая усмешка. Мы слишком давно знали друг друга, чтобы бояться. Он ушёл раздавать распоряжения. Я остался стоять.
Лагерь оживал.
Солдаты занимали позиции: кто-то тащил ящики с порохом, кто-то разбирал стрелы, кто-то точил клинки, глядя в темноту. Всё это двигалось, шумело, звенело — и в этом шуме было что-то почти музыкальное. Он отдавался в груди, в висках, в кончиках пальцев.
Я смотрел на восток.
Огни разгорались. Их было всё больше — сотни, тысячи. Они растянулись по всему горизонту, как огненная река, и текли к лагерю. Я видел отблески на древках копий, на шлемах, на боках лошадей. Слышал далёкий, но уже различимый гул: топот тысяч ног, скрип телег, лязг оружия. Земля начинала дрожать — едва заметно, как перед грозой.
Впереди, в первых рядах, я различал пехоту. Они шли плотным строем, закрывшись щитами, и их белые маски мерцали в свете факелов, как черепа. За ними — конница. Тёмные всадники, неторопливые, уверенные. А дальше, в самой глубине, где огни горели особенно ярко, угадывались очертания чего-то огромного. Оно двигалось медленно, тяжело, как зверь, выползающий из берлоги.
Платформа. «Пламя Сурта».
— Как думаешь, сколько их? — спросил Роланд, снова оказавшись рядом.
— Достаточно, чтобы было весело.
— А серьёзно?
— Десять. Может, двенадцать тысяч.
— Против наших трёх?
— Трёх с половиной, — поправил я.
— Это всё меняет, — хмыкнул он.
— Не меняет. Меняет только то, как быстро мы их положим.
Роланд посмотрел на меня, потом на огни, потом снова на меня.
— Ты сумасшедший, — произнёс он.
— Знаю.
— И тебе это нравится.
— Безумно.
Он выдохнул, покачав головой.
— Ладно. Тогда пусть идут. Я как раз наточил меч.
— Не раньше времени, — усмехнулся я. — Пусть подойдут ближе. Пусть увидят, что мы не бежим.
— А мы не бежим?
— Мы стоим, — ответил я. — И будем стоять.
Огни приближались. Теперь я слышал не только топот, но и голоса. Далёкие, как шум реки. Крики командиров, ржание лошадей, скрип осей. И над всем этим — низкий, вибрирующий гул, от которого дрожали стёкла в фонарях.
Големы. Или пушка. Или всё сразу.
Я улыбнулся. Не нервно. Не зло. А так, как улыбаются, когда долгожданная скука наконец сменяется делом.
Зигфрид пришёл. Привёл свою армию. Свои факелы. Свою проклятую машину. Что ж.
— Старик хочет сжечь мой лагерь? — произнёс я, не обращаясь ни к кому. Голос прозвучал тихо, почти ласково. — Пусть попробует. Я как раз в настроении сжечь что-нибудь сам.
Я развернулся и пошёл к своему шатру. За спиной остались огни. Тысячи огней. И тишина, которая вот-вот должна была взорваться.
— Наконец-то, — прошептал я в темноту. — Наконец-то что-то настоящее.
Глава 9. Пламя Сурта.
«
Они прошли через огонь. Через кровь. Через смерть. И вышли — держась за руки. Потому что тот, кто выжил в аду, уже не боится ни рая, ни ада. Ничего».
Диамант
1
С вала я ушёл, когда огни на горизонте перестали быть точками.
Армия Зигфрида ползла медленно, как всё, что он делал: с достоинством, с барабанами, с расчётом на то, что мы будем смотреть и бояться. Этого удовольствия я ему не доставил.
Я шёл вдоль позиций, и там, где я проходил, разговоры стихали, а люди выпрямлялись. Кто-то проверял тетиву, кто-то в третий раз подтягивал ремни на кирасе. Никто не спрашивал, что будет дальше. Все и так знали.
У орудий меня догнал Роланд.
— Ты так и не сказал, что мы будем с этой штукой делать, — произнёс он, кивнув на восток, где за строем угадывалась платформа.
— У этой машины есть слабое место, — произнёс я. — Вентиляционный клапан топливной системы. Один точный удар — и она взорвётся изнутри.
Роланд медленно повернул голову.
— И ты молчал?
— Чем меньше людей знает, тем меньше шансов, что узнает Зигфрид.
— А ты откуда знаешь? — он прищурился. — Я, конечно, не инженер, но ты-то и подавно. Сколько раз ты сбегал с уроков по механике? Кажется, каждый раз, когда у тебя была юбка под рукой. А юбка у тебя была всегда.
— Я не учил инженерию, — признал я. — Но я умею читать чертежи. Особенно когда под рукой есть инженеры, которые разбираются лучше. Они и указали на клапан. Зигфрид думал, что я — распутный кровожадный мальчишка на троне, который не заглядывает в бумаги, а полагается только на меч и член. В этом была его главная ошибка. Я заглядываю. Особенно в то, что может меня убить.
Роланд фыркнул.
— То есть ты собрал своих инженеров и заставил их разбирать вражеские чертежи?
— Я заставил их сделать то, за что им платят. Думать.
— И они нашли слабое место?
— Они его нашли. А я его запомнил. Этого достаточно.
— А если не сработает?
— Сработает.
— Откуда такая уверенность?
— Потому что иначе мы все умрём. А я не собираюсь умирать. По крайней мере, не сегодня.
Роланд покачал головой, но в его глазах мелькнула знакомая усмешка. Он слишком давно знал меня, чтобы спорить с моей самоуверенностью.
— А как же шпионы? — спросил он. — В лагере наверняка есть люди Зигфрида. Послы — не единственные, кто мог принести ему новости.
— Именно поэтому я молчал, — ответил я. — Доверие — роскошь, которую король не может себе позволить даже среди своих.
— Даже в отношении меня?
Я повернул голову и посмотрел на него.
— Ты — первый в списке тех, кому я доверяю, — произнёс я. — Но даже тебе не обязательно знать всё. Особенно то, что может стоить тебе головы.
Роланд выдержал мой взгляд. Потом медленно кивнул.
— Ну, хоть так, — сказал он. — А то я уж думал, что ты меня совсем за мебель держишь.
— Мебель не умеет так хорошо ворчать.
— Это мой главный талант.
— Один из, — поправил я.
— Остальные — не твоё дело.
Он помолчал, глядя на восток, и заговорил уже другим тоном.
— Значит, лазутчики, — сказал Роланд. — Сколько?
— Двое. Те, что умеют ползти и молчать. — Я посмотрел на восток. — Клапан под задней осью, за люком. Если они доберутся раньше, чем платформа подойдёт на выстрел, у нас будет шанс.
— А если не доберутся?
— Тогда дойду я.
— Это я и хотел услышать, — произнёс он с усмешкой, которая мне не понравилась.
— Иди, — сказал я. — Вейс на восточном фланге, орудия проверить до последнего ящика. И пришли мне тех двоих, о которых мы говорили.
Роланд кивнул и ушёл, не оборачиваясь. Я постоял ещё немного, слушая, как гудит под сапогами земля.
Потом пошёл к восточному краю — туда, где за рядами чужих факелов ждала платформа, а под её задней осью был люк, до которого кто-то должен был добраться раньше, чем старик отдаст приказ.
Сильвана
1
В шатре было душно.
Свечи горели неровно, отбрасывая на стены длинные дрожащие тени, и от их света всё внутри казалось зыбким. Я сидела на краю кровати, подтянув колени к груди, и прислушивалась. К тишине. К голосам солдат снаружи. К далёкому, но уже различимому гулу, который шёл с востока и нарастал с каждой минутой, будто сама земля начинала дрожать.
Лианна сидела рядом. Бледная, руки слегка тряслись, она то и дело вздрагивала от особенно громких звуков и сжимала пальцы на краю одеяла. Я не утешала её. Не видела смысла. Всё, что можно было сказать, уже сказано.
Снаружи переговаривались солдаты. Их голоса звучали нарочито лениво, но за этой ленью слышалось то же, что и у всех: напряжение. Густое, как смола. Даже их шутки стали другими — более плоскими, более нервными, будто они пытались заполнить словами то, что невозможно заткнуть.
— Ну что, королевская пленница, — раздался голос Тибора, — как тебе наше гостеприимство?
— Скучно, — отозвалась я. — И воняет дымом.
— Так это ж война, — хохотнул второй. — Тут всё воняет дымом. И не только.
— А я думала, у короля в лагере пахнет розами.
— Розами пахнет только от его величества, — отозвался седоусый с алебардой. — Точнее, какими-то цветочками и ещё чем-то.
— Гвоздика и корица, — поправила я.
— А от тебя, — вставил Тибор, — несёт, как от мокрого пса. Но мы же молчим.
— Потому что вежливые, — отозвался седоусый. — И потому что ты с ножом.
— Нож — мой главный аргумент.
— А у меня алебарда. Так что помолчи, щенок.
— Сам помолчи, старый козёл.
Солдаты засмеялись, но смех вышел сдавленным. Тибор хлопнул себя по колену, поправил ножны на поясе — и снова уставился на восток, будто там уже что-то было видно. Седоусый не отпускал древка и то и дело поворачивал голову, прислушиваясь к темноте.
— Долго ещё? — спросила я.
— А кто ж знает, — отозвался седоусый. — Они там стоят, как на параде. Не идут, не стреляют. Ждут чего-то.
— Или кого-то, — вставил Тибор.
— Кого? — не поняла я.
— Приказа, — он пожал плечами. — Или пока их машина не доползёт. Она же медленная, как беременная корова.
— Лишь бы не доползла, — пробормотал седоусый. — И взорвалась по дороге.
— Не надейся.
— А ты не каркай.
Я хотела ответить, но не успела.
Где-то вдалеке, поверх общего шума, прорезался новый звук. Низкий. Вибрирующий. Он шёл не из людских глоток и не из стали. Это был гул машины. Той самой. Он наполнял воздух, давил на уши, проникал под кожу, и от него внутри всё сжалось в тугой ледяной узел.
— Слышите? — прошептала Лианна.
— Да, — ответила я.
Солдаты снаружи замолчали. Даже их дыхание стало тише, будто они надеялись, что, если не шуметь, беда пройдёт мимо. Но беда не проходила. Она приближалась. Гул нарастал, раскатывался по лагерю, как гром перед бурей, и в нём уже слышалось нечто большее, чем просто механика. Обещание.
— Начинается, — произнёс седоусый.
И в этот момент небо взорвалось.
Я не сразу поняла, что произошло. Сначала — вспышка. Ослепительная, бело-оранжевая, залившая всё вокруг. Она была такой яркой, что я на мгновение перестала видеть — только белое пятно, в котором исчезли и шатёр, и солдаты, и весь мир.
Потом — звук. Не гром. Не грохот. Нечто среднее между ударом молнии и рёвом раненого зверя. Он обрушился на меня, как стена, — плотный, оглушающий, выбивающий из лёгких весь воздух.
А потом пришёл жар.
Он был не снаружи — изнутри. Как будто сам воздух вокруг раскалился добела. Я почувствовала, как жжёт кожу, как вспыхивают волосы, как дым и пламя врываются в шатёр, разрывая ткань, ломая шесты, опрокидывая всё, что было внутри. Меня подбросило, перевернуло, швырнуло куда-то вбок. Я не понимала, где верх, где низ. Только свист, грохот, жар. Только бесконечное, ослепляющее, раздирающее на части «ничто».
Я ударилась о землю.
Боль пришла не сразу. Сначала — глухой удар, от которого потемнело в глазах. Потом — острая, жгучая, растекающаяся по боку, по плечу, по голове. Я лежала на спине, глядя в небо, и не могла пошевелиться. Тело не слушалось. Всё болело так, будто меня сначала растоптали, а потом сожгли.
Я попыталась вдохнуть — и закашлялась дымом, который заполнял лёгкие, как вода.
Вокруг всё горело.
Шатёр был уничтожен. На его месте — груда горящей ткани, искорёженных шестов и тел.
Тела.
Я видела их. Солдаты, что ещё минуту назад шутили со мной, лежали на земле — кто-то неподвижно, кто-то ещё шевелился, но как-то неправильно, судорожно. Седоусый лежал на боку, раскинув руки, и его лицо было залито кровью. Тибор сидел, привалившись к обломку ящика, и смотрел перед собой пустыми глазами. Он не двигался.
— Сильвана! — голос донёсся откуда-то сквозь звон.
Лианна.
Я заставила себя перевернуться. Это было трудно. Каждое движение отдавалось болью в боку, в плече, в голове. Но я перевернулась, встала на четвереньки, потом на колени. Мир качался. Перед глазами плыло. В ушах всё ещё звенело, и этот звон заглушал даже треск пламени.
Лианна лежала в нескольких шагах, придавленная обломком шеста. Её лицо было в саже, из разбитой губы текла кровь, но глаза смотрели осмысленно. Она пыталась выбраться, но не могла.
Я поползла к ней. Потом встала — рывком, превозмогая боль, — и шатнулась, но удержалась. Упала рядом, схватилась за шест, потянула. Он не поддался. Я рванула сильнее, застонав от боли в плече. Ещё раз. Ещё.
— Давай! — выдохнула я, не зная, к кому обращаюсь.
Шест сдвинулся. Лианна вскрикнула, но высвободилась. Я подхватила её под руку, потянула вверх.
— Вставай! — рявкнула я. — Нужно уходить!
— Я не могу… — прошептала Лианна.
— Можешь! — я тряхнула её. — Вставай, или мы обе сгорим!
Лианна встала. Шаталась, но удержалась. Я обхватила её за талию, и мы побежали — прочь от огня, прочь от горящего шатра, прочь от тел.
Вокруг был ад: палатки пылали, солдаты бежали, кричали, падали. Небо заволокло дымом, и в этом дыму мелькали тени — неясные, жуткие, как призраки.
Мы добежали до уцелевшей палатки, рухнули за ней. Я прижала Лианну к земле, закрыла собой, хотя знала: если сюда прилетит ещё один снаряд, нас не спасёт ничего. Но другого укрытия не было.
— Что это было? — прохрипела Лианна.
— Не знаю, — ответила я, переводя дыхание. — Но это ещё не конец.
Я осторожно выглянула из-за палатки. Лагерь горел. То, что ещё недавно было домом, превратилось в огненный лабиринт. Люди метались, как тени, и в этом хаосе было трудно понять, кто свои, а кто чужие. Где-то вдалеке, на восточном краю, вздымался столб пламени — и я поняла: «Пламя Сурта» дошло.
Машина была здесь.
И где-то там, в этом огне, был он.
Я повернулась к Лианне. Та сидела, прижавшись спиной к палатке, и тяжело дышала. По её лицу текли слёзы, смешанные с сажей. Она не жаловалась. Просто смотрела перед собой, как человек, который вдруг оказался в чужом кошмаре.
— Послушай меня, — произнесла я, сжимая её плечо. — Ты должна идти к лазарету. Туда, где раненые. Там безопаснее.
— А ты?
— А я пойду к нему.
Лианна посмотрела на меня широко распахнутыми глазами.
— Ты с ума сошла? Там бой!
— Знаю. Поэтому я и должна быть там.
— Тебя убьют!
— Может быть, — ответила я. — Но если я останусь здесь, я сойду с ума. А это хуже смерти.
Лианна замолчала. Потом медленно кивнула.
— Тогда иди, — прошептала она. — Только… не умирай. Пожалуйста.
— Не дождёшься, — я слабо улыбнулась. — А ты беги. И не высовывайся.
Я поднялась. Ноги всё ещё дрожали, в ушах звенело, но я заставила себя двигаться. Встала, сделала шаг. Потом ещё. Вокруг полыхали палатки, кричали люди, падали стрелы.
Но я шла.
Я должна была найти его. Не потому, что он ждал меня. Не потому, что я не могла без него. А потому, что в этом огне, в этом хаосе, в этом мире, разлетающемся на куски, единственное, что имело значение, — это он.
Его жизнь. Его судьба.
Всё остальное — дым.
И я не собиралась дать этому дыму поглотить нас.
2
Мы бежали через горящий лагерь.
Вокруг был ад. Палатки полыхали, как бумажные фонарики, выстреливали в небо снопы искр, и дым застилал всё — густой, чёрный, с привкусом гари и раскалённого металла. Я тащила Лианну за руку, не давая ей остановиться, не позволяя оглядываться. Потому что знала: если она оглянется, то увидит то, что уже нельзя будет забыть. А забывать нам обеим нужно было, чтобы выжить.
Вокруг всё сливалось в один сплошной крик. Он мешался с лязгом стали, с топотом десятков ног, с рёвом пламени — и в этом шуме не было ни одного живого голоса, только сплошной, раздирающий уши вой. Земля дрожала под ногами. Где-то рядом рухнула горящая балка, взметнув столб искр. Я рванула Лианну в сторону, и мы упали за опрокинутую телегу, прижавшись к обугленным доскам.
— Не высовывайся, — выдохнула я, переводя дыхание.
Лианна дрожала. Она смотрела на меня широко распахнутыми глазами, и в этих глазах было столько ужаса, что я на мгновение сама почувствовала его вкус — горький, как зола. Но отступать было некуда. Я выглянула из-за телеги.
Отряд Зигфрида прорвался через восточный край.
Их было много — слишком много. Солдаты в белых масках двигались быстро, слаженно, как стая псов, натасканных на одно. Они убивали не ради победы — ради страха. Я видела, как один из них, не останавливаясь, вонзил штык в спину раненого, который полз к своим. Другой перерезал горло молоденькому солдату, попытавшемуся поднять руки. Они не брали пленных. Они пришли жечь.
— Они идут сюда, — прошептала Лианна.
— Тихо.
— Но они…
— Тихо, — повторила я, сжимая её руку.
Белые маски прошли в десятке шагов. Я слышала их голоса — резкие, гортанные, с тем самым акцентом, от которого у меня до сих пор пробегал холодок по спине. Один из них остановился, прислушался. Я не дышала. Сердце билось где-то в горле, заглушая всё. Прошла секунда. Другая. Потом солдат сплюнул и пошёл дальше.
Я выдохнула.
— Уходим, — прошептала я, потянув Лианну за собой.
Мы ползли вдоль телег, пригибаясь к земле, стараясь не поднимать головы. Вокруг всё горело, трещало, рушилось. Я не знала, куда идти. Знала только, что остановиться — значит умереть. И ещё — что он где-то там, в этом аду. И что я должна дойти до него.
Мы выбрались к узкому проходу между палатками. Здесь было тише, но ненамного. Впереди, за дымом, угадывался восточный край, где бой шёл особенно яростно. Оттуда доносился тот самый низкий гул, от которого дрожала земля, — «Пламя Сурта». Машина была там.
И он тоже.
Я повернулась к Лианне.
— Дальше я пойду одна, — сказала я.
— Но…
— Ты пойдёшь к лазарету. Там безопаснее.
— А если лазарет тоже горит?
— Тогда найдёшь другое место. Но со мной тебе нельзя.
Лианна смотрела на меня, и в её взгляде было что-то, от чего мне стало не по себе: не страх, а упрямство. То самое, которое я впервые заметила в кабинете Зигфрида. Она не хотела сдаваться. Не хотела быть обузой.
— Я боюсь за тебя, — произнесла она.
— Не надо. Бойся за себя. Это полезнее.
— Ты невыносима.
— Знаю. Поэтому и справляюсь.
Лианна слабо улыбнулась, но улыбка тут же погасла. Она обняла меня — быстро, порывисто, как будто прощалась навсегда. Я не оттолкнула. Сжала её в ответ, потом разомкнула руки.
— Беги, — сказала я. — И не оглядывайся.
Лианна кивнула, развернулась и исчезла за дымом. Я осталась одна.
Вокруг всё горело. Люди кричали. Где-то совсем близко раздался взрыв, и меня обдало горячим воздухом. Я прижалась к обугленной палатке, пережидая. Потом двинулась вперёд.
Я нашла его. Не сразу. Сначала — рог.
Он лежал на земле, в трёх шагах от тела убитого горниста. Молодой парень в красном мундире, с пробитой грудью, лежал, раскинув руки, и сигнальный рог всё ещё висел у него на шее, поблёскивая в отсветах пламени.
Я остановилась. Идея пришла не сразу — сначала страх, что кто-то из его товарищей может вернуться. Потом — холодный, расчётливый порыв.
Рог. Сигнал. Враги слушаются рога.
Я наклонилась, сдёрнула рог с мёртвого тела. Он был тяжёлый, отполированный до блеска, с медным раструбом. Я не знала сигналов. Не знала, что именно трубят в таких случаях. Но я слишком часто слышала их в крепости, чтобы понять: у страха есть свой язык. И если я дуну в этот рог, те, кто его слышал, хотя бы на секунду замешкаются.
А потом я увидела его.
Диамант.
Он был там, у платформы «Пламени Сурта», в самой гуще боя. Я прижалась к обломку палатки и смотрела, не в силах отвести взгляд.
Он сражался, как бог войны, — и в этом не было ни капли пафоса, ни капли показной храбрости. Только точность. Только холодная, отточенная до совершенства жестокость.
Он был красив. Даже сейчас. Особенно сейчас.
Он двигался среди огня и крови, как существо, рождённое для этого мира, но не принадлежащее ему. Чёрные волосы развевались от резких движений, и в отсветах пламени они казались ещё темнее. Лицо — будто вырезанное из мрамора: резкие скулы, идеальные черты, твёрдая линия челюсти. И глаза — ярко-голубые, как зимнее небо, с той самой искрой, которая вспыхивала в них, когда он был по-настоящему живым.
И его молодость. В этом был весь ужас. Ему был двадцать один год, но он убивал так, будто делал это всю жизнь. Его красота, его молодость, его почти девичья стройность — всё это так чудовищно контрастировало с тем, что он творил, что у меня перехватило дыхание.
Он не был воином. Он был чем-то иным. Чем-то, что невозможно ни понять, ни объяснить.
Я видела, как он распорол горло одному — не мечом, а каким-то коротким клинком, который выхватил откуда-то из-за пояса. Кровь брызнула ему на лицо, и он слизнул её с губ — быстро, по-звериному, — и улыбнулся. По-настоящему. Так, как улыбаются не на войне, а в постели. И от этой улыбки у меня всё внутри сжалось.
Он не просто убивал. Он упивался. Каждым ударом. Каждым хрипом. Каждой каплей крови, упавшей на его кожу.
Я видела, как он насадил одного солдата на меч и держал так, глядя в глаза, пока тот дёргался, как рыба на крючке. Видела, как он вырвал клинок и, не останавливаясь, вогнал его в горло другому. Видела, как он поймал третьего за волосы, развернул, притянул к себе и что-то прошептал — не разобрать что, но судя по тому, как побледнело лицо врага, лучше не слышать. А потом он перерезал ему горло. Медленно. Смакуя. Так, как будто у него было всё время мира.
И всё это — с тем же спокойным, почти нежным выражением лица, какое бывает у человека, занятого любимым делом.
И я не двинулась с места.
Не от страха. От восхищения.
Это было неправильно. Чудовищно. Но я не могла отвести взгляд. Потому что именно эта его кровожадность, эта его нечеловеческая, звериная жажда и делала его тем, кем он был. Именно она, а не красота. Именно она, а не власть.
Я любила в нём не короля. Я любила в нём зверя.
И глядя на то, как он убивает, как его тело танцует в огне, как его лицо остаётся спокойным даже тогда, когда чужая кровь заливает его по локоть, я не могла не признать: он был прекрасен. Несмотря на всё. Именно поэтому.
Я смотрела, как он отбивает атаку сразу троих, как уходит вбок, как перерезает сухожилия одному и добивает второго ударом рукояти. Он не видел меня. Но я видела его. И понимала, что он отрезан от своих. Что он сражается один против орды, и что если я не вмешаюсь, его может не хватить.
Я сжала рог.
Мысли метались, как испуганные птицы. Я не была воином. Не была стратегом. Я была женщиной, которая умела выживать. Но сейчас выживания было мало. Сейчас нужно было действовать.
Я поднесла рог к губам.
И дунула.
Диамант
1
Я вошёл в бой, как нож входит в гнилую плоть — быстро, глубоко, без колебаний.
Вокруг кипел ад. Платформа «Пламени Сурта» возвышалась за моей спиной, как спящий зверь, готовый проснуться, и я знал: если он проснётся, всё кончится. Поэтому я стоял здесь. Поэтому убивал. Поэтому каждый, кто пытался подойти к сапёрам, получал ровно столько времени, сколько нужно, чтобы понять — он уже мёртв.
Первый выскочил из дыма.
Я не видел его лица — только белую маску. Он замахнулся дубинкой, но я перехватил его руку, вывернул — сустав щёлкнул, как сломанная ветка, — и вогнал клинок ему в шею. Кровь брызнула мне на лицо, тёплая, липкая. Я слизнул её с губ, не сводя глаз с умирающего. Он дёргался, хрипел, цеплялся за мой рукав, и в его глазах, под белой маской, я видел то, что всегда искал в чужих зрачках перед смертью: понимание. Понимание того, что он никто. Что он лишь мясо, из которого я делаю искусство.
— Скучно, — произнёс я, вырывая клинок. — Неужели у Зигфрида не осталось никого, кто умеет умирать красиво?
Второй. Третий. Четвёртый.
Я не считал. Не было нужды. Рука двигалась сама, и каждый удар приносил то самое, ни с чем не сравнимое удовольствие, которое я не мог получить ни в постели, ни во сне. Только здесь. Только когда сталь входит в чужую плоть, когда кровь заливает пальцы, когда чей-то хрип обрывается на самой высокой ноте.
Это была музыка. Единственная, которую я любил по-настоящему. Ну, не считая готик и блэк-металла, но сейчас не об этом.
Одного я поймал за горло, сжал — и смотрел, как тот задыхается. Его лицо, перекошенное ужасом, было так близко, что я видел каждую прожилку в его глазах. Я мог бы убить его быстро. Но не стал. Слишком уж забавно было наблюдать, как он цепляется за мою руку, как его рот открывается и закрывается, как он пытается вдохнуть — и не может. Я сжимал медленно, смакуя. Потом хрустнул хрящ, и тот обмяк.
— Вот так-то лучше, — прошептал я, отбрасывая тело.
Роланд дрался где-то слева. Я слышал его ругательства, звон его меча. Он был хорош. Всегда был. Но даже он понимал: нас было слишком мало. Враги лезли со всех сторон, и с каждой минутой их становилось только больше. Мы держались, но я видел, как тают ряды моих людей. Как падают те, кого я знал по именам. Как их кровь смешивается с грязью.
— Они нас задавят! — крикнул Роланд, убивая очередного смертника.
— Не задавят, — ответил я, вонзая клинок под рёбра какому-то бедолаге, который слишком быстро бежал. — Просто нам нужно больше трупов. Это всегда помогает.
— Ты невыносим!
— Знаю. Именно поэтому я ещё жив.
Я выдернул клинок и развернулся — как раз вовремя, чтобы встретить двоих. Первый получил удар в лицо, опрокинулся на спину, и я наступил ему на горло, чувствуя, как хрустит под сапогом. Второй попытался ткнуть меня штыком, но я поймал оружие, рванул на себя и ударил его лбом в переносицу. Тот отшатнулся, заливаясь кровью, и я добил его ударом в затылок.
А потом я услышал рог.
Он прорезал шум боя — низкий, тягучий, с той особенной дрожью, которую невозможно спутать ни с чем. Сигнал. Вражеский сигнал. Я не знал его значения, но видел, как белые маски на миг остановились. Они обернулись. Замешкались.
Этого было достаточно.
Я использовал момент. Клинок взлетел, и за какие-то секунды я перебил троих, стоявших ближе всех. Они не успели даже поднять оружие. Только хрипели, оседая на землю, заливая её своей кровью.
А я улыбнулся. Потому что знал: этот рог — не их. Этот рог — её.
Я поднял голову.
Сильвана стояла у обломка палатки, сжимая в руках сигнальный рог. Она была грязная, растрёпанная, с разбитой губой и горящими глазами. И она смотрела на меня так, как смотрела всегда: без страха. С вызовом. С той самой, сводящей с ума дерзостью, которую я не смог выбить из неё ни поркой, ни унижениями, ни временем.
Она спасла мне жизнь. Не подойдя. Не заслонив. Просто дунув в мёртвый рог, как будто имела на это право.
— Надо же, — произнёс я, не сводя с неё глаз, — а я и не знал, что ты умеешь обращаться с таким длинным и твёрдым.
Она выдержала мой взгляд. Даже не моргнула.
— У меня есть опыт, — ответила она. — Довольно много тренировалась.
Я усмехнулся. Против воли.
— Мой длиннее, — заметил я.
— Зато мой громче. И все на него оборачиваются.
— Ты это о роге?
— А ты?
Я засмеялся — коротко, хрипло, и смех этот утонул в грохоте боя. Она смотрела на меня всё с тем же вызовом, но я видел: ей тоже было страшно. Просто она не позволяла себе этого показывать. Как всегда.
— Беги! — крикнул я. — Убирайся отсюда!
Но она не послушала.
Вместо этого она развернулась и побежала к платформе.
Я остановился. На одно мгновение — лишь на одно — я не понял, что она делает. А потом понял.
Она бежала к аварийному клапану. Туда, где сапёры так и не успели заложить заряд. Туда, где я сам собирался оказаться, как только расчищу путь.
— Сука, — выдохнул я.
И бросился за ней.
Сильвана
1
Я бежала к платформе, не оглядываясь.
Ноги вязли в грязи, дым жёг глаза, в ушах стоял звон от близких взрывов, но я не останавливалась. Передо мной, всё ближе, вырастала громада «Пламени Сурта» — огромная, чёрная, покрытая металлическими листами, из-под которых вырывался пар. Она гудела, вибрировала, как живое существо, готовое в любой момент изрыгнуть огонь. И где-то в этой стальной утробе было то, что могло её убить.
Аварийный клапан.
Я помнила чертежи. Помнила, как водила по ним пальцами в кабинете Зигфрида, как запоминала линии, цифры, пометки. Я не была инженером, но одна деталь врезалась в память: в задней части платформы, у самой оси, есть люк, за которым прячется вентиль сброса давления. Если открыть его — топливная система перегреется, и машина выйдет из строя. А если повезёт — рванёт сама.
Я добежала.
Платформа была высокая, с острыми краями и скользкими от копоти бортами. Я упала на колени у задней оси, провела руками по металлу, нащупывая едва заметный шов. Пальцы скользили по саже, по маслу, по чему-то липкому, но я не останавливалась.
Нашла. Крышка. Рванула.
Она поддалась не сразу. Металл был горячий, обжигал ладони, но я вцепилась крепче и потянула. Крышка отскочила с глухим лязгом, и из-под неё вырвался горячий пар, шипящий, как змея. Я отшатнулась, закашлялась, но тут же снова полезла вперёд. Внутри, в темноте, поблёскивал вентиль — массивный, медный, с поперечной рукоятью.
Я схватилась за неё. Крутанула. Вентиль не поддался.
— Давай, — прошептала я, налегая всем телом. — Давай, проклятый...
Он скрипнул, сдвинулся на пол-оборота. Пар ударил сильнее, горячий, обжигающий. Я закричала, но не отпустила. Крутанула ещё. Ещё.
— Эй!
Я обернулась.
Трое солдат Зигфрида. Они вынырнули из дыма, как призраки, — в белых масках, с оружием наголо. Один из них замахнулся дубинкой. Я не успела даже подумать, что делать.
А потом появился он.
Диамант возник между мной и солдатами, как стена, — окровавленный, растрёпанный, с клинком, с которого ещё капала чья-то кровь. Он не проронил ни слова. Просто убил.
Первого — ударом в горло. Второго — в живот, с разворотом, вырвав клинок вместе с куском плоти. Третий попытался бежать, но Диамант догнал его двумя шагами, схватил за шиворот и вбил лицом в борт платформы. Хруст. Тело сползло вниз, оставляя на металле кровавый след.
Он повернулся ко мне.
— Ты что, решила в одиночку разобрать машину? — спросил он, вытирая клинок о рукав.
— Решила, что тебе нужна помощь, — ответила я, снова хватаясь за вентиль.
— Мне нужна не помощь, а чтобы ты убралась отсюда.
— Обязательно. Как только закончу.
— Ты невыносима.
— Ты повторяешься.
Он встал рядом. Я почувствовала его запах — кровь, пот, дым — и от этого в груди что-то дрогнуло. Даже здесь, посреди ада, его присутствие действовало на меня так, как не действовало ничто другое.
— Ну и долго ты собираешься крутить? — поинтересовался он, глядя на вентиль.
— Пока не получится.
— У тебя руки дрожат.
— Это от возбуждения.
— От возбуждения? — он приподнял бровь. — Здесь?
— А что? — я выдержала его взгляд. — Вид у тебя... вдохновляющий.
Он усмехнулся.
— Если бы я знал, что ты так реагируешь на кровь, — произнёс он, — я бы чаще брал тебя с собой в бой.
— Ты и без боя справляешься.
— Но с боем — интереснее.
— С тобой всегда интересно.
— Польщён.
Он накрыл мои руки своими. Его ладони были горячие, скользкие от чужой крови, но хватка — крепкая, уверенная. Мы налегли вместе.
— Раз, два, — произнёс он. — Взяли.
Вентиль поддался, пошёл — сначала туго, потом всё легче. Пар вырвался наружу, заливая всё вокруг горячим туманом. Я почувствовала, как дрожит платформа, как металл под ногами начинает вибрировать, как гул перерастает в низкий, угрожающий рёв.
— Быстрее, — выдохнул он. — Ещё оборот.
— Я стараюсь!
— Старайся лучше.
— Ты на себя посмотри! — огрызнулась я, налегая на вентиль. — Стоишь тут, командуешь, а сам...
— А сам только что спас твою задницу, — перебил он. — Или ты забыла?
— Не забыла. Просто не хочу, чтобы ты снова считал меня беспомощной.
— Ты не беспомощная. Ты глупая. Это разные вещи.
— Отличное время для комплиментов.
— Я всегда делаю их вовремя.
— Ну да, — я фыркнула. — Особенно когда вокруг всё взрывается.
— Зато честно.
— Честность — не твоя сильная черта.
— А какая?
— Жестокость. И умение трахать мозги.
— Всего лишь мозги?
— Остальное проверю позже.
Он засмеялся — низко, хрипло, и смех этот вибрацией прошёл через наши сцепленные руки. Я не видела его лица, но знала: он улыбается. Той самой улыбкой, в которой было всё — и ярость, и азарт, и что-то ещё, что он не говорил вслух.
— Ты снова меня заводишь, — произнёс он, не прекращая крутить вентиль.
— Я? — я притворно удивилась. — По-моему, это ты стоишь сзади и дышишь мне в шею.
— А тебе не нравится?
— Я не говорила, что не нравится.
— Значит, нравится.
— Значит, не отвлекайся.
Вентиль поддался ещё. Теперь пар вырывался сплошным потоком, и в этом шипении мне слышался чей-то злой, предсмертный вой. Машина содрогнулась. Где-то внутри лопнула труба, потом ещё одна. Металл скрежетал, гудел, и платформа качалась, как пьяная.
— Всё, — произнёс он. — Уходим.
— Но ещё...
— Уходим!
Он схватил меня за руку и рванул прочь. Я едва успела вскочить, как он уже тащил меня за собой, не оглядываясь, не сбавляя шага. Вокруг свистело, грохотало, падали обломки. Позади, за нашими спинами, «Пламя Сурта» ревело — не как машина, а как раненый зверь.
Мы бежали.
Спотыкались, падали, снова вставали. Я не чувствовала ног. Не чувствовала ни рук, ни боли. Только его ладонь, сжимающую мою, как клещи. Только его дыхание, рваное, но ровное. Только бешеный стук моего сердца.
— Если выживем, — крикнул он на бегу, — ты мне должна!
— Что должна? — выдохнула я, задыхаясь.
— Ночь. Долгую. Очень долгую.
— И это всё?
— Нет. Ещё благодарность.
— За что?
— За то, что снова тебя спасаю!
— Я сама себя спасла!
— Ты крутила вентиль. Я убивал. Это командная работа.
— Ну, значит, с меня только половина ночи.
— С тебя — вся. Потому что я убил больше.
— Идиот!
— А вот за оскорбление королевской особы я тебя...
Он не договорил.
Всё кругом тряхнуло. Машина взревела. А потом рвануло.
Взрыв такой силы, что нас обоих оторвало от земли. Я не успела даже вскрикнуть. Мир перевернулся, вспыхнул белым, и я полетела в темноту, чувствуя, как горячий воздух обжигает спину, как осколки свистят над головой, как земля снова и снова уходит из-под ног.
Я ударилась о землю.
И всё стихло.
Диамант
1
Я лежал на земле, оглушённый, и смотрел, как мир горит.
Взрыв «Пламени Сурта» разорвал ночь на куски. Огненный столб взметнулся к небу — выше, чем я мог себе представить, — и ударная волна прокатилась по лагерю, как кулак разъярённого божества. Всё, что было вокруг, исчезло в реве и пламени: палатки, люди, оружие — всё слилось в один сплошной, раздирающий уши грохот.
Сильвана лежала рядом. Я чувствовал её локоть, её плечо, её прерывистое дыхание. Живая. Оглушённая, израненная, но живая. Я не поворачивал головы. Не проверял. Просто знал — если бы с ней что-то случилось, я бы почувствовал это раньше, чем увидел.
— Ну что, — произнёс я, не открывая глаз, — как тебе световое шоу?
Она закашлялась. Потом, сквозь звон в ушах, я услышал её голос:
— Слишком громко. И слишком жарко.
— Зато бесплатно.
— Ты ещё и шутишь.
— А что мне остаётся? Рыдать?
— Нет, — она замолчала. — Лучше убей кого-нибудь. Тебе это всегда помогает.
— Позже. Сейчас мне и без этого неплохо.
— Это потому что я рядом.
— Возможно.
— Всего лишь «возможно»?
— Не наглей. Ты и так знаешь.
Она тихо фыркнула, и этот звук был странно уютным посреди всего этого ада. Я открыл глаза. Небо над нами было оранжевым, как раскалённая медь, и по нему плыли чёрные клубы дыма, похожие на раненых птиц. Где-то вдалеке ещё гремело — это падали остатки платформы, разлетаясь на куски.
Я приподнялся на локте. Тело отозвалось болью — тупой, ноющей, — но я не обратил внимания. Взгляд скользнул по лагерю: горели палатки, метались люди, кричали. Но враг дрогнул. Я видел, как ряды Зигфрида, те, что были ближе всего к эпицентру, рассыпались, как сухие листья. Они бежали. Отступали. Некоторые горели заживо, как факелы, и их вопли сливались в один протяжный, нечеловеческий вой.
— Красиво, — произнёс я.
— Ты о чём? — не поняла Сильвана.
— О них, — я кивнул на горящих. — Они похожи на свечи. Только воняют хуже.
— Ты больной.
— Ты это говоришь так, будто это новость.
— Нет, — она села, держась за голову, и посмотрела на меня. — Просто каждый раз удивляюсь.
— Удивляйся молча. И без того шумно.
Она хотела ответить, но не успела.
Мой взгляд упал на край горящего лагеря — туда, где ещё недавно стояли палатки лекарей. И там, у одной из них, я увидел её.
Лианна.
Она лежала на земле, придавленная обломком балки, и не шевелилась. Вокруг полыхало пламя, и огонь уже подбирался к её ногам. А из дыма, спотыкаясь, к ней шёл солдат Зигфрида — в белой маске, с мечом в руке. Он не бежал. Он шёл. Медленно, уверенно, как человек, который знает, что его жертва не сможет убежать.
Но мы не успели ничего предпринять.
Появился Роланд.
Он вынырнул откуда-то сбоку, как разъярённый пёс, сорвавшийся с цепи. Я видел, как он бежит — не к нам, не к своим, а к ней. Как его лицо, залитое кровью, искажается от ярости. Как он врезается в солдата плечом, сбивает с ног, и, не останавливаясь, вгоняет клинок ему в грудь. Один удар. Точный. Смертельный. Солдат рухнул.
Роланд уже был у Лианны. Он отшвырнул балку, подхватил её на руки, оттащил подальше от огня. Потом упал рядом, накрыв её собой, закрывая от осколков, которые всё ещё свистели в воздухе. Я видел, как он лежит, прижимая её к земле, как его спина вздрагивает от близких разрывов, как его рука сжимает её затылок, будто он боится, что её снова отнимут.
— Ну вот, — произнёс я, глядя на них. — А говорил, что не умеет обращаться с женщинами.
Сильвана проследила за моим взглядом.
— Он не умеет, — ответила она. — Он просто делает то, что должен.
— И то, что хочет.
— Это одно и то же. Иногда.
Я усмехнулся.
— Ну-ну. Скажи это ему, когда он снова начнёт жаловаться, что я втянул его в очередное дерьмо.
— Он не жалуется. Он ворчит.
— Это его способ говорить «спасибо».
— Или «я тебя ненавижу».
— Или «я чуть не обделался, но я рад, что ты жив».
— Всё вместе, — заключила Сильвана.
Мы замолчали. Я смотрел, как Роланд поднимает Лианну, как она хватается за него, как он держит её за талию, ведя прочь от огня. Она была бледна, как смерть, но шла. И в её глазах, устремлённых на Роланда, было то самое выражение, которое я слишком хорошо знал.
— Кажется, мой телохранитель только что приобрёл себе поклонницу, — заметил я.
— Кажется, твой телохранитель сам не понимает, что с этим делать, — отозвалась Сильвана.
— Пусть разбирается. Главное, чтобы не начал писать стихи.
— Роланд? Стихи? — она фыркнула. — Максимум — пошлую частушку.
— Значит, всё будет в порядке.
Роланд, услышав наши голоса, обернулся. Его лицо было мрачным, но в глазах мелькала знакомая усмешка.
— Вы долго ещё будете там сидеть и обсуждать мою личную жизнь? — крикнул он.
— А что, это твоя личная жизнь? — отозвался я, приподнимаясь.
— Пока не знаю. Но если вы не заткнётесь, я вас обоих оставлю здесь.
— Ты не оставишь. Ты же у нас герой. Спасаешь прекрасных дам и всё такое.
— Прекрасных дам спасаешь ты, — парировал Роланд. — А я спасаю тех, кто попал под твою королевскую задницу.
— Ну, — я развёл руками, — кто-то же должен.
Сильвана не выдержала и засмеялась. Смех получился хриплым, с надрывом, но настоящим. Роланд покачал головой, но я видел: он рад. Что мы живы. Что она жива. Что всё это, чёрт возьми, наконец-то кончилось.
— Ладно, — произнёс я, поднимаясь на ноги. — Раз уж все живы, предлагаю убраться подальше от этого бардака, пока нас не накрыло второй раз.
— Поддерживаю, — кивнула Сильвана.
— А ты, — я посмотрел на Роланда, — продолжай обнимать свою даму. У тебя неплохо получается.
Роланд бросил на меня убийственный взгляд.
— Заткнись, — буркнул он.
— Ни за что, — ответил я. — Это было самое трогательное, что я видел за весь бой.
— А то, как ты убивал двадцать человек, было самым отвратительным, — вставил он.
— Двадцать одного, — поправил я. — Ты невнимателен.
— Прости, я отвлёкся на то, как ты собирался умереть.
— Я не собирался умирать. Я собирался побеждать.
— Ну, — Роланд усмехнулся, — почти получилось.
— Почти? — я приподнял бровь. — По-моему, получилось.
— Посмотрим, — он перевёл взгляд на горящий остов «Пламени Сурта». — Если у Зигфрида не осталось второй такой же игрушки.
— Не осталось, — ответил я. — Иначе он бы уже пустил её в ход.
— Ну, тогда можно выдохнуть.
— Выдохнем, когда старик будет лежать в земле.
— Значит, ещё не скоро.
— Значит, — согласился я, — есть повод дожить до утра.
Я повернулся к Сильване. Она стояла, обхватив себя руками, и смотрела на меня тем самым взглядом, в котором было всё: усталость, облегчение, жар и что-то ещё, чему я не мог дать названия.
— Идём, — произнёс я, протягивая ей руку. — Хватит на сегодня приключений.
Она вложила ладонь в мою.
— А я уж начала привыкать.
— Ничего, — я усмехнулся, — завтра будет ещё.
— Обещаешь?
— Клянусь.
Сильвана
1
Мы шли через лагерь, и он был почти мёртв.
Он не был разрушен до конца — палатки ещё стояли кое-где, и флаги, обугленные, но узнаваемые, трепетали на ветру, как раненые птицы. Но жизнь ушла из него. Остались только тела. И огонь. И дым, который стелился по земле, как саван, накрывая всё, чего касался.
Я шла, ступая по пеплу, по обломкам, по лужам, в которых отражалось пламя. Под ногами хрустело — то ли дерево, то ли кости. Я не смотрела вниз. Боялась, что если посмотрю, то не смогу идти дальше. Но всё равно видела: руки, ноги, лица, искажённые последним криком. Люди, которые ещё утром смеялись, пили, чинили сапоги. Теперь они лежали в грязи, и по ним ползали тени.
Воронка от взрыва зияла у восточного края, как разверстая пасть. Всё вокруг неё было выжжено дочерна: земля, обломки, даже камни. Там, где ещё вчера стояли шатры, теперь дымились груды угля. Бочки с порохом разлетелись в щепки. Орудия, что не успели выкатить, были искорёжены, как сломанные игрушки. Телега, на которой сидели солдаты у костра, превратилась в обгоревший остов, и колёса её всё ещё крутились — медленно, со скрипом, будто не могли поверить, что всё кончено.
Раненые стонали.
Этот звук был хуже криков. Крики громкие, отчаянные, живые. А стоны — тихие, протяжные, как скрип несмазанных колёс, — звучали так, будто их издавали уже не люди, а сама земля, уставшая от боли. Кто-то звал мать. Кто-то молился. Кто-то просил воды.
И никто не отвечал.
Я закашлялась. Дым лез в горло, выедал лёгкие, и кашель вырвался из меня с каким-то странным, хриплым смешком. Я сама не поняла, почему смеюсь. Наверное, потому, что если бы не засмеялась, то разревелась бы. А реветь было нельзя. Не сейчас.
Диамант покосился на меня.
— Ты чего? — спросил он.
— Не знаю, — ответила я, вытирая рот. — Просто... всё это. Какой-то безумный мир.
— Мир всегда был безумным, — произнёс он. — Просто сегодня ты увидела его без прикрас.
— Ну да, — я снова хмыкнула. — А до этого он был в розовых бантиках.
— Не говори ерунды. Ты никогда не верила в бантики.
— Это ты так думаешь.
— Я знаю.
— Откуда?
— Потому что иначе ты бы не выжила, — ответил он, не глядя на меня. — Ни в Колтрейне, ни со мной.
Я замолчала. Он был прав. И в этом было что-то невыносимо раздражающее.
Мы шли дальше. Миновали опрокинутую кухню, где ещё утром пахло кашей и дымом, а теперь — только гарью и смертью. Чей-то плащ висел на колу, тлел, и от него поднимался тонкий, ядовитый дымок. Я перешагнула через обгоревший труп, стараясь не смотреть в лицо. Потом — через другой. Потом — через лужу, которая была слишком тёмной, чтобы быть водой.
— Как ты догадалась про клапан? — спросил он вдруг, не глядя на меня.
— Я неплохо разбираюсь в чертежах, — ответила я.
— С каких пор?
— С Колтрейна, — я пожала плечами. — Мы с соратниками часто смотрели чертежи Рокуэлла. Твоей резиденции. Думали, как туда проникнуть.
Он медленно повернул голову.
— И что же вы там собирались делать?
— Убить тебя, — ответила я спокойно. — Раз и навсегда.
Он усмехнулся.
— Серьёзно?
— Вполне.
— И как успехи?
— Сам видишь.
— Вижу, — он снова усмехнулся, и в этой усмешке было что-то тёмное, но не злое. — Значит, не зря я тебя вздёрнул на дыбу в нашу первую встречу.
— Вообще-то, — я поёжилась, — было реально больно.
— Знаю. Я старался.
— Ты своё дело знаешь.
— А ты думала, я тебя цветами встречу?
— Нет, — я покачала головой. — Но дыба была лишней.
— Дыба никогда не бывает лишней, — произнёс он тоном знатока. — Она прекрасно прочищает голову.
— Мне она прочистила совесть.
— И что же тебе совесть сказала?
— Что я связалась не с тем человеком.
— А сейчас?
— А сейчас, — я бросила на него короткий взгляд, — я уже не слушаю совесть.
— Правильно, — он улыбнулся. — Совесть — удел слабых.
— Ну да. А ты у нас сильный. Компенсировал мою боль следующей ночью.
— Разумеется. Я умею быть щедрым.
— Щедрым, — я фыркнула. — Лишил невинности, сделав ещё больнее.
Он остановился. Я тоже.
Он смотрел на меня сверху вниз, и в его глазах плясали отблески пожарища.
— Зато, — произнёс он лениво, — ты с тех пор не задаёшь глупых вопросов о том, чего хочет твоё тело. Оно знает. И я знаю. А это, согласись, дорогого стоит.
— Ты говоришь так, будто сделал мне одолжение.
— А разве нет? — он приподнял бровь. — Вспомни себя тогда. Наивная дурочка с ножом и мечтами о справедливости. Долго бы ты прожила со своей невинностью? Неделю? Две? А так — жива до сих пор. Хочешь сказать, не благодарна?
— Ты самодовольный ублюдок.
— Возможно. Но ублюдок, который спас твою жизнь. И, заметь, не один раз.
— И что теперь? — я вскинула голову. — Хочешь, чтобы я встала на колени и поблагодарила?
— Вот насчёт встать на колени, это твоя самая разумная идея за весь вечер. Но это чуть позже. Сейчас мне нужны твои губы.
— Серьёзно?
— Вполне.
Я разозлилась. Не на него — на себя. На то, что он снова выворачивал всё так, будто был прав. На то, что его слова, какими бы ядовитыми они ни были, попадали в цель. На то, что даже сейчас, посреди этого ада, я хотела его так, что подгибались колени.
Я схватила его за волосы. Резко. Грубо. Так, как он сам учил меня. Дёрнула, заставляя наклониться, и впилась в его губы.
Поцелуй был жёсткий, как удар. Я целовала его со злостью, со страстью, со всем, что копилось во мне с той минуты, как я увидела его в бою. Мои губы врезались в его, язык ворвался в рот, не спрашивая, не прося. Я кусала, тянула, требовала.
И он отвечал.
Его рука легла на мою шею, сжала, не душа, но удерживая. Вторая — на талию, притягивая так близко, что я чувствовала его сердце, бьющееся в такт моему. Он отвечал на поцелуй так, будто мы не целовались, а трахались — языками, губами, зубами. Его дыхание обжигало, его вкус — кровь, дым, вино — сводил с ума, его близость заставляла забыть обо всём: о трупах, об огне, о войне.
Я оторвалась первой. Не хотела, но заставила себя. Отстранилась, хватая ртом воздух, глядя ему в глаза. Его губы блестели от моей слюны, по подбородку была размазана кровь — не то его, не то чужая. Он смотрел на меня, и в его глазах горело пламя, которое я узнала бы из тысячи.
— Довольна? — спросил он хрипло.
— Нет, — ответила я. — Но для начала сойдёт.
— Какая ты ненасытная.
— А ты какой-то медленный.
Он усмехнулся.
— Запомни эти слова, — произнёс он, наклоняясь к моему уху. — Я припомню их тебе, когда ты будешь умолять меня остановиться.
— Жду с нетерпением.
— Не сомневаюсь.
Он выпрямился. Его взгляд скользнул по лагерю — по горящим палаткам, по чёрным остовам, по дыму, поднимающемуся к небу, — и задержался на том месте, где ещё недавно стоял его шатёр. Теперь там была только воронка, заваленная обломками, и я поняла, о чём он думает.
— Там было хорошее вино, — произнёс он задумчиво. — И ещё две бутылки абсента.
— И кровать, — добавила я.
— И кровать, — согласился он. — Особенно кровать.
— Она была тебе дорога?
— Она была удобной, — он вздохнул, и в этом вздохе было что-то почти человеческое. — И на ней ты стонала громче всего.
— Диамант.
— Что? — он покосился на меня. — Я констатирую факт.
— Тебя не смущает, что вокруг трупы?
— А тебя?
Я замолчала. Потом покачала головой.
— Нет, — признала я. — Уже нет.
— Вот и славно, — он взял меня за руку, и наши пальцы сплелись. — Тогда не будем тратить время на лицемерие.
Мы снова пошли — сквозь дым, сквозь трупы, сквозь стоны. Его рука сжимала мою, как якорь, не дающий утонуть. И я сжимала его в ответ.
Диамант
1
Я стоял посреди дымящихся руин и смотрел, как догорает мой лагерь.
Пламя ещё плясало на восточном краю, там, где взорвалось «Пламя Сурта». Чёрный дым поднимался к небу, застилая звёзды, и в его клубах то и дело вспыхивали искры, как последние слова умирающих. Пахло гарью, железом и горелым мясом. Этот запах я знал слишком хорошо. Он был почти родным.
Битва была окончена.
Я не испытывал ни радости, ни горя. Только тяжёлое, вязкое опустошение, которое всегда приходит после боя. И где-то глубоко, под этим опустошением, — холодное удовлетворение. Машина уничтожена. Зигфрид отступил. А я всё ещё стоял на ногах.
Роланд подошёл первым. Он вёл Лианну, придерживая её за талию, и она выглядела так, будто её только что вытащили из могилы: бледная, дрожащая, с сажей на лице и безумным блеском в глазах. Но живая. Это было главное.
— Он ещё вернётся, — произнёс Роланд, глядя на восточный край, где растворялись в темноте последние отряды врага.
— Пусть, — ответил я, не оборачиваясь. — Теперь у него нет главного козыря. А у меня — есть.
Сильвана чуть задержалась позади, видимо осматривая лагерь, но я почувствовал её приближение раньше, чем увидел. Она подошла сбоку, встала рядом, и её плечо на мгновение коснулось моего. Я не повернул головы. Просто знал: она здесь. Как всегда.
— Идём, — произнёс я, наконец оглядев их всех по очереди. — Нужно привести всё в порядок.
— И первым делом, — добавил я Роланду, — отдай приказ восстановить мой шатёр. Желательно — к утру.
Сильвана посмотрела на меня так, будто я предложил станцевать на могиле.
— У тебя совсем нет совести, — произнесла она. — Вокруг люди умирают, а он про шатёр.
— Люди всегда умирают, — ответил я. — А я не собираюсь жить в грязи, как последний беженец.
— Он прав, — неожиданно подал голос Роланд. — Хоть и звучит это отвратительно.
— Вот видишь, — я усмехнулся. — Даже мой телохранитель, который только что спас даму и получил право на дешёвый пафос, согласен.
— Я не собирался произносить речи, — буркнул Роланд.
— А зря. Момент был подходящий. Она бы растаяла.
— Заткнись.
— Молчу.
— А ещё, — продолжил я, — как только растащат раненых, устроим праздник.
Сильвана, не выдержав, всплеснула руками.
— Праздник? — переспросила она. — Ты серьёзно?
— Вполне.
— Диамант, — она шагнула ко мне, и в её глазах загорелся тот самый гнев, который я так любил в ней разжигать, — вокруг сотни трупов. Люди потеряли друзей. А он хочет музыку и вино.
— Именно поэтому, — ответил я, глядя ей прямо в глаза, — праздник и нужен. Мёртвые не обидятся. А живым нужно напоминание, ради чего они выжили.
— И ради чего же? — она прищурилась. — Ради вина. Ради музыки. Ради того, чтобы трахаться до утра и не думать, что завтра может не быть.
— Ты циник.
— Я реалист, — поправил я. — И, в отличие от тебя, не боюсь в этом признаться.
— Ты хочешь праздник не для них, — произнесла Сильвана, не сводя с меня взгляда. — Ты хочешь его для себя.
— Разумеется, — я не стал спорить. — Я всегда всё делаю для себя. Это и есть секрет моего обаяния.
— Обаяние? — Роланд фыркнул. — Это так теперь называется?
— Завидуй молча.
— Нечему завидовать. У тебя вместо сердца — кусок угля.
— Зато он горит, — я усмехнулся. — И об него можно согреться.
— А ещё об него можно обжечься, — вставила Сильвана.
— Ты уже обожглась, — заметил я. — И, кажется, не жалуешься.
Она не ответила. Только посмотрела на меня, и в её взгляде было всё: злость, усталость, нежность, страсть. Она всегда так смотрела, когда хотела ударить меня и поцеловать одновременно.
— Ладно, — произнёс я, отворачиваясь. — Сначала — шатёр. Потом — праздник. А потом — разберёмся с Зигфридом.
— А если он успеет раньше? — спросил Роланд.
— Не успеет, — ответил я. — У него больше нет машины. А без неё он — просто старик с больной гордостью.
Я снова оглядел лагерь. Огонь, дым, разрушение. Всё это было только началом. Зигфрид вернётся. Война не была окончена. Но сегодня мы выстояли. И завтра начнём сначала.
— Идём, — повторил я, протягивая Сильване руку. — Нам ещё нужно найти, где спать.
Она вложила ладонь в мою.
— Надеюсь, не на пепелище.
— Ну, — я усмехнулся, — если повезёт, от моего шатра осталась хотя бы подушка.
— Ты опять про шатёр.
— А ты опять про совесть.
— Мы неисправимы, — вздохнула она.
— Это и есть лучшее в нас.
Мы пошли сквозь дым, держась за руки. Позади остался мёртвый лагерь, горящие обломки и сотни тел. А впереди — только ночь. И мы.
Но я знал: пока она рядом, мне не страшна ни эта ночь, ни та, что придёт после.
Глава 10. Лесная Нимфа.
«
Пять месяцев назад она была пленницей. Пять месяцев назад он был палачом. Пять месяцев назад её отец был узником. Всё изменилось. И ничего не изменилось. Потому что прошлое — это не время. Это люди. И они возвращаются»
Сильвана
1
Лагерь оживал.
Медленно, неуверенно, как человек, который только что очнулся после тяжёлой болезни и ещё не до конца верит, что жив. Но всё же — оживал. Костры горели по всему периметру, разгоняя сумерки, и в их неровном свете лица людей казались почти мирными. Почти. Слишком много теней под глазами. Слишком много свежих шрамов, перевязанных рук, пустых рукавов. Но они сидели. Пили. Говорили. И это уже была победа.
Я сидела у одного из костров, вытянув раненую ногу, и смотрела, как пляшет пламя. Боль в лодыжке то утихала, то вспыхивала с новой силой, но я не жаловалась. Просто сидела, прижавшись спиной к грубому ящику, и слушала, как вокруг разговаривают, смеются, звенят кружками. Пахло жареным мясом. Этот запах был странным — почти неуместным посреди обгоревших палаток и свежих могил. Но он был. И от него становилось легче.
— Ну, королевская пленница, — раздался голос сбоку.
Я повернула голову. Гаральт стоял рядом, держа в руках две кружки. Одну он протянул мне.
— Пей, — сказал он. — Ты заслужила.
— Разве я не под замком? — спросила я, но кружку взяла.
— Под замком? — он хмыкнул. — После того, как ты рванула их машину? Да тебя теперь на руках носить должны.
— Не надо на руках. У меня нога болит.
— А я и не собирался. Я, знаешь ли, не носильщик. Максимум — подержу кружку, пока ты пьёшь.
— Обойдусь, — я усмехнулась и отпила.
Вино было тёплое, терпкое, с лёгким привкусом дыма. Но оно согревало. И это было главное.
— Как лодыжка? — спросил Гаральт, кивнув на мою ногу.
— Жить буду.
— Это хорошо. А то король будет недоволен.
Я не ответила. Только сделала ещё глоток, глядя в огонь.
Диамант сидел напротив, по другую сторону костра. Он не участвовал в разговорах, не смеялся вместе со всеми. Просто сидел, откинувшись на обломок телеги, с кружкой в руке, и смотрел на меня. Его глаза блестели в свете пламени — яркие, как топаз в его ухе, цепкие, с ленивой, всепонимающей усмешкой.
Я сделала вид, что не замечаю.
— Знаешь, — произнёс седой, усаживаясь рядом, — я ведь думал, что всё. Конец. Когда эта их машина доехала до лагеря… — он покачал головой. — А ты взяла и рванула её. Как будто так и надо.
— Она сама рванула, — ответила я. — Я только помогла.
— Ну да, конечно. Просто мимо проходила, увидела вентиль, решила покрутить. Бывает.
— Именно.
Он засмеялся — негромко, хрипло, но искренне. Потом поднял кружку.
— За тебя, — произнёс он. — За самую сумасшедшую женщину этого лагеря.
— За меня, — я усмехнулась и отсалютовала кружкой.
К костру подходили другие. Парень с перебинтованной рукой — живой, хоть и бледный, — присел неподалёку, кивнул мне. Тибор появился из темноты, хромая, но с ухмылкой до ушей. К счастью, я ошиблась, приняв его за мёртвеца, — просто потерял сознание из-за контузии.
Кто-то просто проходил мимо, но задерживался, чтобы сказать пару слов. Благодарили. Желали здоровья. Шутили. Я отвечала — то резко, то с улыбкой, — и чувствовала, как внутри, под слоем усталости, разгорается что-то тёплое.
— Говорят, ты в одиночку разобрала их машину, — сказал кто-то из молодых.
— Говорят, — я пожала плечами. — Но рядом был король.
— А он что делал?
— То же, что обычно. Стоял и командовал.
Солдаты заржали. Диамант, сидевший напротив, приподнял бровь, но ничего не сказал. Только его улыбка стала чуть шире.
Потом один из них — тот самый молодой, с перебинтованной рукой, который всегда смотрел на меня с каким-то особенным, щенячьим любопытством, — набрался храбрости. Я видела, как он мнётся, как крутит кружку в пальцах, как переводит взгляд с меня на Диаманта и обратно. Наконец он набрал воздуха и выпалил:
— А правда, что король… ну… в постели садист?
Повисла тишина. Даже песня у соседнего костра, кажется, стала тише. Солдаты замерли с кружками у ртов. Гаральт поперхнулся и закашлялся.
А Диамант медленно перевёл взгляд на парня.
— Что? — переспросил он, но в голосе его не было угрозы. Скорее ленивое любопытство.
Парень побледнел, но не отступил.
— Ну… — он сглотнул. — Все говорят, что вы… что с женщинами вы… это самое… садист.
— Садист, — повторил Диамант, пробуя слово на вкус. — И кто же «все»?
— Ну… — парень обвёл рукой костёр, будто надеясь на поддержку, но все вдруг стали очень заняты своими кружками. — Люди… говорят…
— Люди, — Диамант усмехнулся. — Люди много чего говорят. Например, что я сплю с чужими жёнами и сжигаю деревни. И это, кстати, правда. Но садист я не в постели. Хотя некоторые, — он перевëл насмешливый взгляд на меня. — могут не согласиться.
Солдаты переглянулись. Рыжий, осмелев, подался вперёд:
— А где же?
— На поле боя, — спокойно ответил Диамант. — Там я садист. Там я получаю удовольствие от чужой боли. Огромное. Порой это схоже с оргазмом, только острее. А в постели… — он сделал глоток, не сводя с меня глаз, — в постели я доминант. Это разные вещи.
Повисла пауза. Солдаты явно не понимали.
— Это… как? — осторожно спросил парень.
— Садист, — начал Диамант с той самой терпеливой интонацией, с какой объясняют очевидное непонятливым, — причиняет боль ради боли. Ему всё равно, хочет этого партнёр или нет. А доминант… — он снова посмотрел на меня, и его улыбка стала медленной, как разогретое масло, — доминант берёт. Он устанавливает правила. Он решает, что будет, как будет и когда кончит жертва.
— Жертва? — переспросил рыжий.
— Ну, — Диамант усмехнулся, — та, кто отдаётся. По согласию. По доброй воле. И, главное, — с удовольствием. Нужен отклик. Взаимное желание. Иначе нет смысла.
Солдаты слушали, как зачарованные. Кто-то даже забыл про вино. Кто-то придвинулся ближе, чтобы не пропустить ни слова.
— И что, — не унимался парень, — они… то есть женщины… правда соглашаются?
— Ещё как, — ответил Диамант. — А некоторые сами просят. Правда, Сильвана?
Я почувствовала, как щёки вспыхнули. Он выворачивал всё так, будто мы одни. Будто не было ни костра, ни солдат, ни войны. Только его голос, его взгляд, его проклятая уверенность.
— Ты сейчас серьёзно? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
— Вполне, — ответил он. — Может, расскажешь им, как ты просила, чтобы я тебя выпорол?
Солдаты охали. Кто-то присвистнул. Парень с перебинтованной рукой стал цвета сырой земли, но глаза его горели любопытством.
— Просила, чтобы выпорол? — выдохнул Тибор. — Это ж как?
— Очень больно, — ответил Диамант, не сводя с меня глаз. — До крови. Но для этого нужно доверие. Если его нет — боль остаётся просто болью. А если есть… — он сделал паузу, — боль становится удовольствием.
— И как это работает? — спросил Гаральт, который, кажется, забыл про свой скепсис.
— Всё просто, — Диамант откинулся на обломок телеги, и в его голосе появились те самые нотки, с которыми он объяснял мне когда-то устройство их мира. — Тело умнее, чем кажется. Когда ты доверяешь, оно перестаёт бояться. Вместо того чтобы защищаться, оно открывается. И тогда то, что должно причинять боль, превращается в волну. Горячую, плотную, бьющую не в рану, а в самую глубину. И если ты готов, если твоя женщина готова, — он бросил на меня короткий взгляд, — то после каждой такой волны она мокрая, дрожащая и умоляет, чтобы партнёр не останавливался. Правда, Сильвана?
Я сжала кружку.
— Ты невыносим, — произнесла я.
— А ты не отрицаешь.
— Потому что не собираюсь перед ними отчитываться.
— А зря, — усмехнулся он. — Им интересно. Смотри, как слушают.
Я покосилась на солдат. Те действительно слушали, развесив уши. Кто-то сглотнул. Кто-то облизнул губы. Даже Гаральт, который обычно был скептичен, смотрел на Диаманта с каким-то новым, почтительным выражением.
— И что, — снова заговорил парень, — вы… то есть… а ей не больно?
— Ей больно, — спокойно ответил Диамант. — Но именно в этом и смысл. Боль — это язык, на котором говорит тело. И если ты понимаешь этот язык, — он прищурился, — твоя женщина будет просить тебя о том, о чём не просила никого.
— А если не понимаешь? — спросил рыжий.
— Тогда ты садист, — отрезал Диамант. — Тот, кем я и становлюсь по отношению к врагам.
Солдаты замолчали, переваривая. Я видела, как в их головах складывались новые, непривычные картины. Кто-то из них усмехнулся, кто-то нахмурился, кто-то просто смотрел в огонь, качая головой.
— Ну, — произнёс Гаральт, поднимая кружку, — за доминантов, мать их.
— И за тех, кто им отдаётся, — добавил Диамант, глядя на меня.
— И за тех, кто успеет сбежать, — вставила я.
Солдаты заржали. Напряжение лопнуло, и у костра снова стало легко.
Диамант смотрел на меня, и в его глазах плясали отблески пламени.
— Тебе не сбежать, — произнёс он одними губами.
Я не ответила. Только сделала ещё глоток.
И поняла, что нога уже почти не болит.
2
Праздник продолжался.
Костры горели всё ярче, будто сам огонь не хотел, чтобы ночь заканчивалась. Песни у соседних огней становились громче, где-то стучали в такт кружками, кто-то пытался пуститься в пляс, но, судя по звуку падения, не удержался. Солдаты смеялись. Пили. Жили.
И от этого — пусть на один вечер, пусть на несколько часов — война отступала.
Я сидела, вытянув ногу, и смотрела на них. На этих людей, с которыми делила еду, кровь и страх. Странно было думать, что ещё недавно они казались чужими. Теперь я знала их по именам. Знала, кто как смеётся, кто о чём молчит, кто кого ждёт у костра. Они стали моими. И я, кажется, стала их.
Диамант сидел рядом — теперь уже не напротив, а сбоку, так близко, что я чувствовала жар его плеча. Он не танцевал. Не пел. Просто смотрел на всех этим своим ленивым, всезнающим взглядом, будто весь праздник был устроен исключительно для его удовольствия.
И, честно говоря, так оно и было.
— О чём думаешь? — спросила я, не поворачивая головы.
— О том, что ещё немного — и кто-нибудь обмочится от счастья, — ответил он. — Смотри на них. Они уже на ногах не стоят, а всё туда же.
— Зато счастливы.
— Ненадолго.
— Пусть, — я пожала плечами. — Хотя бы сегодня.
Он усмехнулся, но не стал спорить. Мы снова замолчали, глядя на огонь, и в этом молчании было что-то почти мирное.
Потом я заметила их.
Роланд и Лианна сидели у соседнего костра, чуть в стороне от остальных. Их лица тонули в полумраке, но мне хватало света пламени, чтобы разглядеть главное: Роланд снял свой плащ и накинул его ей на плечи. Медленно, будто сам не заметил, как это сделал. А она не отстранилась. Наоборот — запахнулась в плащ, как в кокон, и подняла на него глаза. И в этом взгляде было столько всего, что я невольно улыбнулась.
— Глянь-ка, — произнёс Диамант, проследив за моим взглядом. — Наш герой проявляет невиданную галантность. Плащ. Ей. Добровольно.
— Тебя это удивляет?
— Роланд не из тех, кто делится плащом. Обычно он его на голову натягивает, чтобы не слышать чужих глупостей.
— Значит, она — особенная.
— Или у него началось размягчение мозга, — Диамант усмехнулся. — Надо будет сказать лекарям.
Роланд, видимо, услышал. Он обернулся, бросил на Диаманта тяжёлый взгляд.
— Я всё слышу, — произнёс он.
— Я знаю, — отозвался Диамант. — Поэтому и говорю.
— Может, ты ещё громче скажешь? Чтобы весь лагерь был в курсе?
— Зачем? Они и так видят. Ты бы ещё серенаду ей спел, чтобы закрепить впечатление.
Лианна вспыхнула, опустила голову. Роланд сжал челюсти.
— Заткнись, — бросил он.
— Вот смотрю на тебя, — продолжил Диамант, не обращая внимания на его тон, — и думаю: куда делся тот парень, который говорил, что женщины — это только источник проблем и пустых разговоров?
— Он устал, — буркнул Роланд. — И хочет побыть в тишине.
— В тишине, — Диамант хмыкнул. — Ну-ну. А плащ ей ты накинул, чтобы ей было тише?
— Ей было холодно.
— Разумеется. И, конечно, только поэтому.
Лианна подняла глаза. В них была неловкость, но и что-то ещё — лёгкий, едва уловимый вызов. Та самая искра, которую я заметила ещё в Альтхорне.
— Мне правда было холодно, — произнесла она, глядя на Диаманта. — И лорд Роланд был очень любезен.
— Лорд Роланд, — повторил Диамант, смакуя. — Ты слышал, Роланд? Ты уже лорд.
— Я всегда был лордом, — отрезал Роланд.
— Да, но она произнесла это так, будто ты как минимум спас её из горящей башни.
— Он спас, — тихо сказала Лианна.
Диамант посмотрел на неё, потом на Роланда, потом снова на неё. Его улыбка стала шире.
— Ах да, — протянул он. — Было дело. Он вытащил тебя из-под балки. А потом лежал сверху, закрывая от осколков. Очень… вдохновляющее зрелище. Думаю, теперь Лианна будет спать спокойнее. У неё есть свой личный герой.
— Я не просила героя, — негромко произнесла Лианна.
— А он и не спрашивал, — усмехнулся Диамант. — Это у нас семейное.
Я не выдержала и вмешалась:
— Может, оставишь их в покое?
— Я? — Диамант изобразил оскорблённое недоумение. — Я просто поддерживаю беседу.
— Ты её подогреваешь.
— Разве плохо? Вечер холодный.
— У меня болит нога, а не голова. Я вижу, что ты делаешь.
— И что же я делаю?
— Наслаждаешься.
— Разумеется, — он усмехнулся. — Это моё любимое занятие.
Роланд покачал головой, но в его глазах, несмотря на всё, мелькнула улыбка. Он уже не злился. Просто принимал игру, в которую его втянули. Лианна, кажется, тоже расслабилась: щёки её всё ещё горели, но она уже не опускала голову.
Мы просидели так ещё какое-то время. Говорили о ерунде: о том, что вино, кажется, разбавленное, о том, что Тибор опять спорит с кем-то о какой-то чепухе, о том, что завтра нужно будет разбирать завалы. Всё это было неважно. Важно было то, что мы сидели вместе, у одного огня, и никто не умирал.
Потом Роланд поднялся.
Он сделал это не резко, но решительно. Отряхнул плащ, в который всё ещё куталась Лианна, и протянул ей руку.
— Идём, — произнёс он.
Лианна посмотрела на его ладонь. Потом на него. В её глазах промелькнуло сомнение, но только на миг. Она вложила пальцы в его ладонь и поднялась.
— Куда? — спросила она.
— Отдохнёшь, — ответил Роланд. — Тебе нужно поспать.
— Я не устала.
— Устала. Я вижу.
Она не стала спорить. Только поправила плащ на плечах и шагнула ближе к нему. Роланд бросил на нас короткий взгляд — будто предупреждая, чтобы не смели комментировать, — и повёл её прочь, в темноту, туда, где стояли уцелевшие палатки.
Диамант проводил их взглядом.
— Ну, — произнёс он, когда они отошли достаточно далеко, — похоже, мой телохранитель сегодня не будет ночевать один.
— А ты бы хотел, чтобы он страдал? — спросила я.
— Нет. Но я бы хотел посмотреть на его лицо утром.
— Думаешь, он будет смущаться?
— Нет конечно. Но он будет делать вид, что ничего не было. А сам — улыбаться, как дурак.
Я фыркнула.
— Ты слишком много о нём думаешь.
— Он мой друг. Я обязан.
— Обязан думать о его постельных делах?
— Ну, кто-то же должен, — Диамант пожал плечами. — Вдруг у него не получится, и ему нужен совет.
Я засмеялась. Негромко, но искренне.
— Ты невозможен.
— А ты всё ещё сидишь рядом.
— У меня нога болит.
— Ну да, конечно. И это единственная причина.
Он повернулся ко мне. Его лицо, освещённое пламенем, было совсем близко. От него пахло вином и дымом. И ещё тем самым, что всегда сводило меня с ума.
— Знаешь, — произнёс он тихо, — а ведь у меня тоже есть плащ.
— И что?
— Если тебе холодно, я могу… накинуть.
— Ты? Накинуть на меня плащ? — я приподняла бровь. — Ты скорее сорвёшь его с меня.
— Одно другому не мешает.
— И что потом?
— А потом, — он наклонился ближе, и его дыхание коснулось моего уха, — посмотрим, что ты будешь делать. Замёрзшая. Без плаща. Со мной.
Я сглотнула. По телу пробежала дрожь, и она не имела никакого отношения к ночному холоду.
— Ты опять за своё, — прошептала я.
— А ты опять не уходишь.
— Может, просто не хочу, чтобы ты остался один у костра.
— Какая трогательная забота.
— Практичная, — поправила я. — Вдруг тебя украдут.
Он усмехнулся, и в его глазах блеснуло пламя.
— Попробуй, — произнёс он. — Прямо сейчас. Укради меня.
Я посмотрела на него, на его губы, на его шею, на то, как вздымается грудь. Внутри всё натянулось, как тетива. Ещё немного — и сорвётся.
Но я сдержалась.
— Не сегодня, — ответила я.
Он не стал спорить. Только улыбнулся шире, как человек, который уже выиграл.
— Посмотрим, — произнёс он. — Ночь длинная.
Я не ответила.
Но знала: он прав.
Ночь только начиналась.
Диамант
1
Я смотрел, как Роланд и Лианна исчезают в темноте, и усмехался про себя.
Ночь определённо удалась. Мой телохранитель, который годами строил из себя циника, теперь вёл женщину к своей палатке с таким видом, будто нёс хрустальную вазу. Это было почти трогательно.
Рядом шевельнулась Сильвана. Она сидела, вытянув раненую ногу, и вертела в пальцах кружку. Я чувствовал её взгляд — задумчивый, цепкий. Она о чём-то думала. И, зная её, я мог предположить, о чём именно.
— Диамант, — произнесла она наконец.
— М? — я не повернул головы, продолжая смотреть в темноту.
— То, что ты говорил солдатам... — она замолчала. — Объясни подробнее.
— Что именно?
— Разницу. Между садистом и доминантом. Ты объяснял... ну в Рокуэлле когда мы только начали, но я тогда была слишком напугана, чтобы понять. Попробуй ещё раз.
Я медленно повернулся к ней.
Она смотрела на меня серьёзно, без насмешки, без вызова. Но под этой серьёзностью я видел то, что она прятала: жадное, почти болезненное любопытство. То самое, которое я впервые заметил в ней ещё в Рокуэлле, когда она увидела мою пыточную.
— Тебе действительно интересно? — спросил я.
— Если бы не было, я бы не спрашивала.
Я усмехнулся и откинулся на обломок телеги, не сводя с неё глаз.
— Всё просто, — начал я. — Садист причиняет боль, потому что боль ему нравится. Ему неважно, что чувствует жертва. Вернее, важно — но только как источник его удовольствия. Он смотрит, как она корчится, и от этого возбуждается. Он не спрашивает. Не договаривается. Он берёт. Именно таким я становлюсь в схватке. Я действительно этим наслаждаюсь.
— А доминант?
— Доминант, — я сделал глоток из кружки, — берёт по-другому. Он тоже причиняет боль. Но делает это не ради боли, а ради власти. Ради контроля. И, если он не дурак, — ради удовольствия обоих.
Сильвана чуть нахмурилась.
— То есть доминант не садист?
— Может быть садистом, — ответил я. — Но не обязательно. Садизм — это про боль. Доминирование — про власть. Одно может существовать без другого. Но когда они соединяются... — я сделал паузу, глядя ей в глаза, — получается нечто особенное.
— Это ты о себе?
— И о тебе.
Она не отвела взгляда. Только облизнула губы — быстро, неосознанно.
— Объясни на примерах, — произнесла она тише.
— На каких?
— На наших.
Я улыбнулся. Она сама открывала дверь. И я не собирался её закрывать.
— Порка, — сказал я, не отводя от неё глаз. — Когда я выпорол тебя в первый раз, ты кричала. Но твоё тело говорило другое. Оно раскрывалось. Мокло. Просило. Это и есть доминирование: я бил тебя не потому, что хотел причинить боль, а потому, что знал — через боль ты почувствуешь больше. Острее. Глубже.
— А тебе нравилось смотреть? — спросила она.
— Нравилось. Но не сама боль. Твоя реакция. То, как ты выгибалась. Как стонала. Как умоляла ещё.
— Я не умоляла.
— Умоляла, — повторил я спокойно. — Может, не словами. Но бёдрами, дыханием, тем, как тянулась ко мне. Это было красноречивее любых просьб.
Сильвана сглотнула. Я видел, как поднялась её грудь, как пальцы сжали кружку крепче.
— А анальный? — спросила она, и голос её прозвучал чуть ниже, чем обычно.
— Анальный — это высшая форма подчинения, — ответил я. — Ты отдаёшь мне ту часть себя, которую обычно берегут. И когда я вхожу туда, ты чувствуешь не только боль. Ты чувствуешь, что принадлежишь мне целиком. Каждой клеткой. Каждым отверстием.
Я сделал паузу, позволяя словам осесть.
— На физиологическом уровне всё просто: боль заставляет тело выбрасывать больше крови, больше возбуждения. Мышцы напрягаются, сжимаются, и каждое прикосновение ощущается острее. А на психологическом... — я наклонился чуть ближе, — ты понимаешь, что отдаёшь себя не просто мужчине. Ты отдаёшь себя тому, кто может тебя уничтожить. И не делает этого. В этом и есть власть.
Она смотрела на меня, не мигая. Я видел, как у неё участилось дыхание, как побелели костяшки пальцев, сжимавших кружку.
— А золотой дождь? — тихо спросила она.
Я усмехнулся, глядя на неё.
— А вот это, — произнёс я, — уже интереснее. Потому что это была не моя прихоть. Это была твоя просьба.
Она покраснела. Я видел, как вспыхнули её щёки, как дрогнули ресницы.
— Я помню, — ответила она, и голос её прозвучал почти шёпотом.
— Ты попросила сама, — продолжил я. — Утром, после ночи, когда я выпорол тебя и трахнул во все дыры. Ты лежала рядом, избитая, мокрая, и сказала: «Сделай это на меня. Или в меня». Я лишь исполнил твою просьбу.
— Я знаю.
— И знаешь, что самое любопытное? — я наклонился ближе. — Ты сама не понимала, откуда в тебе это желание. Оно шло не из разума. Оно шло из глубины. Из того самого места, где живут самые тёмные, самые честные желания.
Она смотрела мне в глаза. В её взгляде была растерянность пополам с чем-то иным. С чем-то, что она не могла назвать.
— Я правда не знаю, откуда это взялось, — призналась она. — Я просто... захотела. И не могла думать ни о чём другом.
— Я объясню, — произнёс я. — Ты захотела этого, потому что это было последней границей. Последней стеной между нами. И твоё тело, твоя суть — они хотели, чтобы стена рухнула. Чтобы не осталось ничего, чего бы ты мне не отдала.
— Но почему именно это?
— Потому что это самое унизительное, — ответил я спокойно. — И самое интимное. Когда ты просишь меня о таком, ты говоришь: я твоя настолько, что даже это приму. Даже если это грязно. Даже если это стыдно. Даже если сама не понимаю почему.
— А ты? — спросила она. — Что ты почувствовал?
— Власть, — ответил я. — Чистую, ничем не разбавленную власть. Когда ты смотрела на меня и просила, я понимал: ты моя. Не потому, что я тебя сломал. А потому, что ты сама выбрала отдаться.
— Это тебя возбудило?
— Безумно.
Она сглотнула. Я видел, как она сжала бёдра, как её дыхание стало глубже.
— А если бы я не попросила? — тихо спросила она.
— Тогда бы я, возможно, предложил, — ответил я. — Но не сразу. И не так. В таких вещах важно, чтобы женщина сама открыла дверь. Тогда это становится не унижением, а даром. Понимаешь?
— Кажется, да.
— Не кажется, — я улыбнулся. — Ты всё понимаешь. Просто боишься признать, что тебе это нравится.
Она не ответила. Только смотрела на меня, и в её глазах было то самое, что я видел всегда, когда мы доходили до края: страх и голод. Смешанные так плотно, что не разобрать, где одно, где другое.
— А что сейчас? — спросила она вдруг.
— Сейчас?
— Сейчас ты садист или доминант?
Я наклонился. Близко. Ещё ближе. Мой нос почти коснулся её виска, и я почувствовал запах её кожи — дым, пот, что-то терпкое, как трава после дождя.
— Сейчас, — прошептал я ей на ухо, — я просто хочу разложить тебя на мху, задрать твоё платье и услышать, как ты стонешь подо мной так, чтобы весь лес знал, кому ты принадлежишь.
Она не отпрянула. Только повернула голову, и наши лица оказались в сантиметре друг от друга. Её глаза горели. Губы приоткрылись.
— И что тебе мешает? — спросила она.
— Ничего.
Я поднялся. Взял её за руку — крепко, как берут то, что не собираются выпускать, — и потянул вверх. Она встала, чуть поморщившись от боли в ноге, но не издала ни звука.
— Идём, — произнёс я.
— Куда?
— В лес.
Она не спросила зачем. Просто вложила ладонь в мою и пошла следом.
Солдаты, разумеется, всё поняли.
— Эй! — крикнул Тибор нам вслед. — Ваше Величество, а можно нам посмотреть? Ну, в образовательных целях!
— Образование — это святое! — подхватил кто-то ещё.
— Особенно когда учитель — король! — добавил Гаральт.
Кто-то свистнул. Кто-то зааплодировал. Я не обернулся. Только поднял свободную руку, отсалютовав им.
— Завидуйте молча, — бросил я через плечо.
Смех разнёсся по лагерю, но я уже не слышал его. Я вёл её в темноту, туда, где кончались костры и начинался лес.
Ночь была тёплая, но не душная. Пахло хвоей, сырой землёй и чем-то сладковатым, как будто где-то цвели ночные цветы. Я не оборачивался, но чувствовал её. Её пальцы, сжимающие мои. Её дыхание, ставшее быстрее. Её тепло, идущее сквозь одежду.
— Знаешь, что я сделаю с тобой? — спросил я, не замедляя шага.
— Скажешь? — отозвалась она, и в её голосе была улыбка.
— Сначала — выпорю. Крапивой. Чтобы ты почувствовала, как огонь растекается по коже.
— А потом?
— Потом — твой рот. Возьму глубоко. До слёз.
— И?
— И только потом, — я остановился, развернулся к ней, — трахну тебя так, что ты забудешь собственное имя.
Она смотрела на меня снизу вверх. Глаза её блестели в темноте, и в них было всё: вызов, желание, доверие. То самое, о котором я только что говорил.
— Ну, — произнесла она, — тогда веди. Чего ждёшь?
Я усмехнулся.
— Люблю, когда ты торопишься.
И мы пошли дальше, в лес, где нас ждала ночь.
Сильвана
1
Лес встретил нас тишиной.
Она была густой, вязкой, как вода перед рассветом. Мы шли по едва заметной тропе, и ветви смыкались над головой, пряча от нас остатки звёзд. Позади, за деревьями, ещё слышались голоса лагеря — смех, обрывки песен, звон кружек, — но с каждым шагом они становились всё глуше, всё дальше, пока не растворились в шуме ветра.
Диамант шёл первым. Его пальцы сжимали мою ладонь — крепко, уверенно, как будто он вёл не через ночной лес, а по собственным владениям. Впрочем, так оно и было. Весь мир был его владением.
И я — тоже.
Мы вышли на поляну.
Она открылась внезапно, как зал в старом замке: просторная, залитая лунным светом, окружённая высокими елями, что стояли, как немые стражи. Трава здесь была мягкой, нетронутой. Где-то рядом журчал ручей — тихо, монотонно, как дыхание спящего.
Я остановилась, огляделась. Красиво. Слишком красиво для того, что нас сюда привело.
Диамант отпустил мою руку и отошёл к краю поляны. Я смотрела, как он собирает сухие ветки, как складывает их в небольшой круг. Щелчок зажигалки и вспыхнул огонь. Движения его были точными, выверенными, и в них, как всегда, не было ничего лишнего. Вскоре костёр вспыхнул, разгоняя темноту, и по поляне заплясали тёплые, дрожащие тени.
— Садись, — произнёс он, не оборачиваясь.
Я подчинилась. Опустилась на траву у огня, вытянула раненую ногу, чувствуя, как земля всё ещё хранит дневное тепло. Диамант сел напротив. Его лицо, освещённое пламенем, было спокойным, но в глазах уже разгоралось то самое, что я слишком хорошо знала. Предвкушение.
— Тебе нравится здесь? — спросил он.
— Да, — ответила я. — Тихо.
— Я знал, что тебе понравится. Ты всегда любила природу.
— Откуда ты знаешь?
— Понял. Ещё в Рокуэлле. Когда ты предложила мне зимнюю прогулку.
Я усмехнулась, глядя в огонь.
— Не думала, что ты запомнишь.
— Я запоминаю всё, что ты говоришь.
— Даже когда я стону?
— Особенно когда стонешь.
Он поднялся. Обошёл костёр и встал рядом, возвышаясь надо мной.
— Встань, — приказал он.
Я подчинилась.
Ноги держали плохо: лодыжка ныла, а после долгого сидения всё тело казалось чужим. Но я встала. Прямо. Не отводя от него взгляда.
Он усмехнулся.
— Ты знаешь, зачем мы здесь?
— Догадываюсь.
— Скажи.
— За тем, чего не сделать в лагере.
— Это верно, — он склонил голову. — Но не только.
Он достал нож.
Это был тот самый, с костяной рукоятью, который я видела у него на поясе ещё в бою. Лезвие блеснуло в свете костра, и я невольно задержала дыхание. Диамант не торопился. Он обвёл взглядом край поляны, потом подошёл к густым зарослям, росшим у самых елей, и срезал пучок крапивы.
Я смотрела на него, и внутри всё сжималось в тугой, знакомый узел. Не страх. Нет. Возбуждение. Острое, жаркое, растекающееся по венам.
Он вернулся. В его руке были стебли крапивы — длинные, сочные, с мелкими жгучими иглами. Он провёл пальцем по одному из листьев, будто проверяя, насколько обжигает. Потом поднял на меня взгляд.
— Хочу выпороть тебя, — произнёс он. — Не за провинность. Не в наказание. А потому что хочу.
— И потому что я хочу? — уточнила я.
— Да.
— Тогда чего ты ждёшь?
— Разговора.
Я приподняла бровь.
— Разговора? Перед поркой?
— Именно, — он усмехнулся. — В кои-то веки мы одни. Без солдат, без слуг, без войны. И я хочу, чтобы ты рассказала мне что-нибудь интересное.
— Что именно?
— Какую-нибудь из твоих фантазий. Любую.
Я сглотнула.
— Например?
— О том, что тебя пугает. И одновременно заводит. О том, о чём ты думаешь, когда лежишь рядом и не можешь уснуть.
Он подошёл ближе, и жар его тела коснулся меня раньше, чем его рука легла на мою шею.
— Говори, — произнёс он. — Медленно. Честно. Я хочу слышать всё.
Я не отвела взгляда. Сердце билось где-то в горле, но я не собиралась отступать.
— В Морвене, — начала я, и голос прозвучал тише, чем я ожидала, — после игры в пыточной... ты обещал мне кое-что.
Он прищурился.
— И что же?
— «Колыбель Иуды».
Его глаза блеснули. Он не ответил сразу. Только смотрел на меня, и в этом взгляде было что-то острое, как лезвие. Потом он медленно усмехнулся.
— Помню, — произнёс он. — Ты тогда дёрнула меня за волосы и сказала, что я не добился от тебя признания.
— А ты сказал, что в следующий раз начнёшь ровно оттуда, где остановился.
— И получу своё.
— Да.
Он подошёл ещё ближе. Его пальцы прошлись по моей шее, по плечу, по руке, оставляя за собой дорожку жара.
— Здесь это невозможно, — произнёс он. — Нужна сталь, ремни, точная установка. Но как только мы вернёмся в Морвен...
— Что тогда?
— Тогда, — он наклонился к моему уху, — я привяжу тебя к «Колыбели Иуды» и посмотрю, как долго ты продержишься, прежде чем начнёшь умолять.
У меня перехватило дыхание.
— Расскажи, — прошептала я. — Как это будет.
Он отстранился, глядя мне в глаза.
— Сними с себя всё. Полностью. — приказал он.
Я сглотнула, но подчинилась. Расстегнула корсаж, сбросила платье, потом белой. Ночной воздух коснулся кожи, и по телу пробежала дрожь.
— Теперь раздвинь ноги, — продолжил он. — И ласкай себя. Медленно. Не торопись.
Я снова подчинилась. Мои пальцы скользнули вниз, коснулись влажных складок, и я едва не застонала. Я была мокрой. Такой мокрой, что это почти пугало.
— Слушай меня, — произнёс он, и голос его стал низким, тягучим, обволакивающим. — Ты войдёшь в зал, где я тебя жду. Там будет полумрак. Только свет из узкого окна, как в церкви. И в этом свете — она. Узкий металлический клин, отполированный до зеркального блеска. Острый. Холодный. Он будет стоять под углом, точно под тобой.
Я всхлипнула, мои пальцы двигались быстрее. Но он не остановил. Только продолжал:
— Я прикажу тебе раздеться. Медленно. Чтобы ты чувствовала, как каждый стянутый слой оставляет тебя беззащитной. А потом — на руки. Я сам усажу тебя. Почувствуешь, как холод металла касается самых нежных мест. Сначала — легко. Потом — всем весом.
Я застонала. Внизу всё пульсировало, горело, молило о большем.
— Ремни на бёдрах, на талии. Ни сдвинуться, ни приподняться. Только ты, этот клин и твой собственный вес. Каждый вдох — давление. Каждое движение — острая боль. И я буду стоять рядом. Смотреть. Ждать.
— А ты... — выдохнула я, — ты будешь трогать меня?
— Возможно. Если попросишь. Если заслужишь.
— А если я кончу?
— На «Колыбели Иуды»? — он усмехнулся. — Только с моего разрешения. А до этого — никакой разрядки. Будешь сидеть, течь, скулить. И умолять.
Мои пальцы снова ускорились. Я была на грани. Так близко, что перед глазами плыли круги. Ещё немного — и всё взорвётся.
— Стоп, — произнёс он.
Я замерла. Рука дрожала между ног, дыхание рвалось из груди. Я посмотрела на него, не понимая.
— Убери руку, — приказал он.
Я подчинилась.
— Теперь встань на колени.
Я опустилась на мягкий мох. Колени утонули в траве, и прохлада земли поднялась по бёдрам, смешиваясь с жаром, который всё ещё пульсировал между ног.
— Руки за голову. Колени раздвинь.
Я сцепила пальцы на затылке. Грудь подалась вперёд, соски затвердели от ночного воздуха. Я чувствовала себя открытой. Беззащитной. И от этого возбуждение только росло.
Он подошёл. Встал передо мной. В его руке всё ещё был пучок крапивы — длинные, сочные стебли с мелкими жгучими иглами. Он медленно провёл листьями по воздуху перед моим лицом, и я почувствовала, как жжение касается кожи — лёгкое, дразнящее.
— Ты дрожишь, — заметил он.
— Это от холода, — ответила я.
— Врёшь.
— Возможно.
Он усмехнулся. Потом отвёл руку и ударил.
Первый удар пришёлся по правой груди. Крапива обожгла кожу, как сотня маленьких игл, — резко, остро, горячо. Я вскрикнула, выгнулась, но руки не опустила. Только сильнее сжала пальцы на затылке.
— Хорошо, — произнёс он. — Ещё.
Он ударил снова. По левой. Теперь обе груди горели, и это жжение растекалось по коже, спускалось к соскам, которые затвердели до боли. Я дышала часто, глубоко, и каждый вдох отдавался в обожжённой коже новым уколом.
— Как ощущения? — спросил он.
— Жжётся, — выдохнула я.
— Это только начало.
Он ударил в третий раз. Ниже, по нижней части груди, туда, где кожа особенно нежная. Я застонала — громко, не сдерживаясь. Боль и возбуждение смешались в одно
— Ты мокрая, — произнёс он, глядя мне между ног. — Я вижу.
— Я знаю.
— И всё ещё держишь руки за головой.
— Ты приказал.
— Хорошая девочка.
Он отложил крапиву. Подошёл вплотную, и его рука легла на мою грудь — на обожжённую, горящую кожу. Прикосновение было почти невыносимым. Я зашипела сквозь зубы, но не отстранилась.
— А теперь, — произнёс он, — проверим, насколько ты готова к «Колыбели Иуды».
Он надавил на плечо, заставляя меня опуститься на спину. Трава была мягкой, прохладной, и она приняла меня, как вода. Он встал между моих ног, развёл их коленом, и я почувствовала, как ночной воздух касается самого сокровенного.
— Раздвинь ноги шире, — приказал он.
Я подчинилась.
2
Он встал между моих разведённых ног, заслонив собой звёзды.
В его руке снова была крапива. Я смотрела и не могла отвести взгляд. Внутри всё дрожало. Не от страха. От ожидания.
— Скажи, что ты хочешь, — произнёс он.
— Хочу, чтобы ты выпорол меня, — ответила я.
— Где?
— Везде.
Он усмехнулся.
— «Везде» — это не ответ.
— Между ног, — выдохнула я. — По грудям. По ягодицам. Везде, где кожа самая нежная.
— Хорошая девочка.
Он опустился на колени между моих ног. Крапива коснулась внутренней стороны бедра — сначала легко, почти невесомо. А потом он провёл ею по всей длине, от колена до самого паха, с силой вдавливая стебли в кожу.
Боль взорвалась, как искра, упавшая в сухую траву. Жгучая, острая, разливающаяся по коже горячими волнами. Я вскрикнула, выгнулась, но не сомкнула ног. Он не приказывал смыкать. А я не хотела останавливать.
— Ещё, — прошептала я.
— Знаю, — ответил он.
Удар пришёлся по второй ноге. Так же — от колена к паху, с оттяжкой, будто он хотел оставить на коже не просто ожог, а ещë одно клеймо. Кожа вспыхнула, запульсировала, и я почувствовала, как между ног становится ещё влажнее. Боль и возбуждение смешались в один раскалённый ком, и я застонала — низко, утробно, не узнавая собственный голос.
— Тебе нравится, — произнёс он. Не спросил. Утвердил.
— Да, — выдохнула я.
— Скажи это.
— Мне нравится. Мне нравится, когда ты жжёшь меня крапивой. Когда боль растекается по коже. Когда я чувствую, как всё горит изнутри.
Он провёл крапивой по моему лобку — медленно, с нажимом, задерживаясь на чувствительной коже у самого основания. Я вскрикнула, бёдра дёрнулись, но он уже прижал моё колено к земле, не давая закрыться.
— Не двигайся, — приказал он. — Принимай.
Я закусила губу, стараясь не вырываться. Он вёл стеблями по мокрым складкам — не входя внутрь, только по коже, по краям, по клитору. Каждое прикосновение было как удар током. Боль невыносимая. И невыносимо сладкая. Я текла, выгибалась, и слёзы брызнули из глаз — не от боли, а от переизбытка.
— Ты такая мокрая, — произнёс он. — Крапива тебя заводит.
— Да... — всхлипнула я. — Да, заводит...
— Повернись.
Я перевернулась на живот, встала на четвереньки. Он снова оказался сзади. Крапива обрушилась на ягодицы — один удар, второй, третий, каждый сильнее предыдущего. Я вскрикивала после каждого, но не просила остановиться. Только сжимала пальцами траву и подавалась назад, подставляясь.
— Ещё, — шептала я. — Пожалуйста... ещё...
— Проси, — произнёс он, занося руку.
— Пожалуйста... — я сглотнула. — Выпори меня ещё. Сильнее.
Он ударил. Ещё раз. Ещё. Крапива ложилась на ягодицы, на бёдра, на поясницу, оставляя после себя огненные полосы. Я уже не стонала — скулила, выгибаясь, как животное. Между ног было так мокро, что влага стекала по внутренней стороне бёдер.
— Разведи ноги шире, — приказал он.
Я подчинилась. Он снова провёл крапивой между ног — на этот раз снизу вверх, от клитора до самого ануса, с силой, не заботясь о том, что кожа там самая нежная. Я кричала, утыкаясь лицом в траву, но не смыкала бёдер. Наоборот — разводила их ещё шире, подставляясь.
— Хорошая сука, — произнёс он. — Тебе нравится, когда я жгу тебя между ног.
— Да... — рыдала я. — Да, нравится...
— А по анусу?
— Да... — я всхлипнула. — Везде.
Он ударил по анусу. Крапива лязгнула по сжатому кольцу, и я взвыла, выгнувшись дугой. Боль была острая, обжигающая, она растекалась вглубь, пульсировала, и от неё внутри всё сжималось так, что, казалось, ещё немного — и я кончу прямо от этой боли.
— Достаточно, — произнёс он.
Я не сразу поняла, что порка кончилась. Тело всё ещё дрожало, кожа горела, пульсировала. Он бросил крапиву в сторону и подошёл ко мне спереди. Его член уже был твёрдый, выпирал из штанов, и я видела, как он пульсирует.
Я потянулась к нему, но он перехватил мою руку.
— Открой рот.
Я открыла. Широко. Язык вытянула. Он взял меня за волосы, намотал их на кулак, и вошёл — одним длинным, жёстким толчком, до самого горла. Я захлебнулась. Слёзы брызнули из глаз, слюна потекла по подбородку. Но я не оттолкнула. Смотрела на него снизу вверх и принимала.
Он начал двигаться — быстро, глубоко, с той самой злой, животной силой, которую я знала слишком хорошо. Каждый толчок выбивал из меня воздух. Каждый выход оставлял на губах его вкус — солёный, мужской, с лёгкой примесью дыма.
— Глубже, — он откинул голову назад. — Возьми всё.
Я расслабила горло, позволила ему войти до конца. Он застонал и этот звук отдался во мне горячей волной. Я работала языком, втягивала щёки, сжимала губы. Слюна текла по подбородку, по груди, капала на траву. Я мычала, давилась, но не останавливалась.
— Хорошая сука, — выдохнул он. — Моя сука.
Он кончил мне в горло. Горячая жидкость заполнила рот, и я глотала, захлёбываясь, не успевая. Он держал меня за волосы, пока не опустошился до конца. Потом вышел, и я упала на четвереньки, хватая ртом воздух. Сперма и слюна стекали по моему подбородку.
— Не вытирай, — приказал он.
— Не буду, — ответила я.
Он обошёл меня сзади. Я почувствовала его руки на своих бёдрах, его член, снова твёрдый, упирающийся в мои ягодицы. Он провёл им по моим мокрым складкам, размазывая влагу, и я застонала.
— Хочешь? — спросил он.
— Да.
— Как?
— Жёстко.
Он вошёл сзади. Одним резким движением, до самого конца. Я вскрикнула, уткнувшись лицом в траву. Он был во мне — глубоко, горячо, и с каждым движением я чувствовала, как его член входит до предела, заполняя всё. Его руки сжимали мои обожжённые крапивой ягодицы, и от каждого прикосновения к горящим следам по телу пробегала новая волна боли и наслаждения.
— Да... — я всхлипнула. — Да, пожалуйста...
— Пожалуйста — что?
— Трахай меня. Жёстче. Глубже. Ещё...
Он ускорился. Его удары стали резче, злее, и я уже не стонала — кричала, срывая голос. Мои пальцы рвали траву, бёдра дрожали, и я чувствовала, как приближается оргазм — тот самый, ослепительный, от которого темнеет в глазах.
— Не кончай, — приказал он.
— Я... не могу...
— Можешь. Держись.
— Пожалуйста... — я задыхалась. — Пожалуйста, позволь...
— Ещё нет.
Он продолжал. Вбивался в меня так, что я слышала, как шлёпают его бёдра о мои ягодицы. Его пальцы нашли мой клитор, начали тереть жёстко, в такт толчкам. Я выла, извивалась, умоляла. И всё же держалась.
— А теперь, — выдохнул он, — кончи. И смотри на меня.
Я повернула голову, встретила его взгляд. Его глаза горели, как угли. И я взорвалась.
Оргазм накрыл меня, как волна, — мощный, ослепительный, выгнувший тело дугой. Я кричала, содрогалась, чувствуя, как внутри всё сжимается, пульсирует, выталкивает его. Но он не останавливался. Трахал меня через оргазм, продлевая агонию, пока я не начала всхлипывать.
— Пожалуйста, — прошептала я. — Выйди... и войди в меня сзади. В зад. Трахни мою задницу.
Он не остановился. Только усмехнулся — слышно было по дыханию.
— Не сегодня, — произнёс он, продолжая вбиваться.
— Почему?
— Потому что я и так слишком часто тебя использую туда.
— Но я хочу...
— Я знаю, что хочешь, — перебил он. — Но слишком сильно растягивать тебя не хочу.
Я всхлипнула, но не стала спорить. Он наклонился, прижался грудью к моей спине, и его дыхание обожгло мне ухо.
— Мне нравится, что у тебя там самое узкое место, — прошептал он. — И я хочу, чтобы так и осталось.
— Тогда... — я застонала, — хотя бы не останавливайся.
— Не остановлюсь.
Он продолжал трахать меня сзади, жёстко, глубоко, пока я не почувствовала, как его движения становятся рваными. Потом он вошёл до конца, замер, и сперма заполнила меня изнутри. Он кончал долго, вдавливаясь так глубоко, что я чувствовала его у самого горла.
Когда он вышел, я рухнула на траву, обессиленная. Он лёг рядом, тяжело дыша.
Мы лежали, глядя в небо. Где-то над нами шумели ели. Где-то, за лесом, всё ещё гудел лагерь. Но здесь, на этой поляне, была только тишина.
И мы.
— Тебе понравилось? — спросил он.
— Ты же знаешь.
— Хочу услышать.
— Понравилось, — ответила я. — Особенно крапива.
— А что больше всего?
— Когда ты водил ею по моим половым губам. Это было... — я сглотнула, — невыносимо и прекрасно одновременно.
— Завтра будешь ходить, как будто тебя отодрали дикие звери.
— Завтра я и так буду так ходить.
Он усмехнулся.
— Но, — произнёс он, — а вдруг придется сесть на лошадь?
— Я переживу.
— С обожжённой задницей?
— Значит, будешь подкладывать мне подушку.
— Размечталась, — он фыркнул. — Максимум — мой плащ.
— У тебя же есть плащ, — вспомнила я.
— Есть.
— Так дай.
Он приподнялся, подобрал сброшенный на траву плащ и накрыл меня. Ткань была тёплая, пропахшая им — дымом, вином, кожей. Я зарылась в неё, чувствуя, как дрожь медленно уходит из тела.
— Спи, — произнёс он.
— А ты?
— Я рядом.
Я закрыла глаза. Его ладонь легла мне на голову, пальцы зарылись в волосы. Он не говорил больше ничего.
И не нужно было.
Я засыпала.
Диамант
1
Я проснулся первым.
Свет только начинал пробиваться сквозь кроны — серый, разбавленный туманом, стелющимся по земле. Костёр давно догорел, и воздух был холодный, влажный, пахнущий хвоей и ночной сыростью. Но мне не было холодно.
Рядом, на траве, спала Сильвана.
Она лежала на боку, закутанная в мой плащ, как в кокон. Ткань сбилась, открывая плечо с багровыми следами от крапивы. Рядом, на шее, — синяки от моих пальцев. На губах — припухлость, оставшаяся после того, как я брал её рот. Волосы спутаны, на щеке — размазанная сажа. Она выглядела как человек, которого только что вытащили из боя и бросили на траву.
И при этом ни одна женщина в мире не казалась мне красивее.
Я смотрел на неё долго. На то, как вздымается её грудь под плащом. На то, как дрожат ресницы. На то, как она приоткрывает губы во сне, будто всё ещё стонет. И я чувствовал, как внизу живота снова разгорается знакомое, тяжёлое желание.
Хотелось взять её. Прямо сейчас. Разбудить не словами, а движениями. Перевернуть на спину, развести ей ноги, войти — резко, глубоко, пока она ещё не до конца проснулась. Чтобы её первый звук был не словом, а стоном.
Я даже потянулся.
Но она вдруг вздохнула — тихо, почти по-детски, — и прижалась щекой к траве. И что-то в этом жесте остановило меня. Не жалость. Нет. Скорее странное, почти чуждое мне чувство: не хотелось ломать этот момент. Она спала. Спала так, как не спала, наверное, с самого Альтхорна. И я, почему то, не хотел лишать её этого.
Я поднялся.
Медленно, стараясь не шуметь, собрал ветки, зажёг огонь. Костёр вспыхнул, затрещал, и по поляне поплыл тёплый дым. Я оделся, проверил оружие, застегнул пояс. Всё это время я не смотрел на неё. Не потому, что не хотел. А потому, что если бы посмотрел — уже не ушёл бы.
Война не ждала.
Я пошёл обратно через лес, оставляя её досыпать. Утро было тихое, как будто и не было никакого боя. Только пепел на траве и запах гари, добравшийся даже сюда, напоминали о том, что было вчера. И о том, что будет завтра.
В лагере уже не спали.
Солдаты разбирали завалы, лекари таскали бинты, кто-то чинил орудия. Уцелевшие палатки дымились, и над всем этим висело то самое утреннее, звенящее напряжение, которое всегда приходит после ночного боя. Люди были ещё живы. Но ещё не до конца в это верили.
Роланда я увидел почти сразу. Он стоял у походной кухни, с кружкой в руке, и выглядел так, будто его всю ночь жевали и выплюнули. Волосы всклокочены, на щеке — след от подушки, рубашка застёгнута криво. Но глаза ясные, и усталость в них смешивалась с чем-то иным. С чем-то, что я слишком хорошо знал.
— Ну, — произнёс я, подходя, — как спалось?
— Нормально, — ответил Роланд, не глядя на меня.
— Нормально? — я усмехнулся. — А по-моему, ты выглядишь так, будто тебя сначала полоскали в реке, а потом просушивали у костра.
— Очень смешно.
— Я старался.
Роланд сделал глоток, всё ещё не оборачиваясь. Я встал рядом, взял себе кружку, налил воды. Тишина между нами была почти мирная. Но я не был бы собой, если бы не нарушил её.
— Ну и как? — спросил я.
— Что — как?
— Лианна.
Он поперхнулся. Закашлялся, поставил кружку. Я видел, как у него дёрнулась щека, как он старается сохранить невозмутимость.
— А что — Лианна? — переспросил он.
— Ну, не знаю. Ты вчера так галантно увёл её с праздника. Накрыл плащом. Подал руку. Я уж подумал, что к утру вы обменяетесь клятвами.
— Никто ничем не обменивался.
— Значит, просто разговаривали?
— Да.
— Всю ночь?
— Тебя это не касается.
— Разумеется, — я усмехнулся. — Просто, знаешь, по тебе видно, что ночь была… насыщенной.
Роланд бросил на меня тяжёлый взгляд.
— У тебя всё? — спросил он.
— Нет, — ответил я. — Мне интересно. Она такая же отзывчивая, какой была с нами в Морвене? Или с тобой она другая?
Роланд стиснул челюсти. Он знал. Разумеется, знал. В Леброне к таким вещам относились спокойно, а от меня у него никогда не было секретов. И всё же я видел, как его пальцы сжали кружку сильнее.
— С нами, — повторил он. — То есть с тобой и Сильваной.
— Именно.
— И что ты хочешь услышать?
— Правду, — я пожал плечами. — Она в ту ночь впервые познала женщину. И впервые — мужчину не по обязанности. А теперь её уводит мой телохранитель. Мне просто любопытно.
— Тебе всегда любопытно.
— Это моё проклятие.
Роланд замолчал. Потом медленно выдохнул и посмотрел на меня.
— Она другая, — произнёс он наконец. — Не такая, как тогда.
— В смысле?
— Тогда в Морвене она была… потерянная. Заведённая. Но не своя. А теперь… — он запнулся. — Теперь она смотрит так, будто впервые понимает, чего хочет.
— И чего же она хочет?
— Не твоё дело.
Я усмехнулся.
— Значит, ты всё-таки что-то с ней сделал.
— Я с ней разговаривал.
— Всю ночь?
— Всю ночь, — отрезал он. — И это было лучше, чем всё, что могло бы быть.
Я приподнял бровь. В его голосе прозвучало что-то, чего я не слышал раньше. Не просто смущение. Скорее — спокойная, твёрдая уверенность. Та самая, которая появляется у мужчины, когда он понимает, что ему не нужно ни перед кем оправдываться.
— Ну, — произнёс я, — тогда я рад за тебя. Правда.
— Серьёзно?
— А что тебя удивляет? Ты мой друг. И она, — я сделал глоток, — она заслуживает кого-то, кто будет с ней разговаривать. А не только трахать.
Роланд удивлённо посмотрел на меня. Потом хмыкнул.
— Это ты сейчас про меня или про себя?
— Про всех нас, — ответил я. — Но ты хотя бы пытаешься.
— А ты?
— Я не создан для разговоров.
— А для чего?
— Для всего остального.
Роланд покачал головой, но в уголках его губ мелькнула улыбка. Та самая, усталая, но живая. Он не был на меня зол. Он был… почти благодарен. И от этого моё настроение, несмотря на всё, стало чуть лучше.
— А где Сильвана? — спросил он вдруг.
— В лесу. Спит.
— В лесу?
— Ей там лучше, — я пожал плечами. — Тихо. Никто не орёт.
— И ты оставил её одну?
— Она не одна. Весь периметр оцеплен снайперами. К тому же я рядом.
— Ты же здесь.
— Здесь — это тоже рядом. К тому же, — я усмехнулся, — она после вчерашнего вряд ли сможет быстро ходить.
Роланд покосился на меня.
— Ты опять за своё?
— Я всегда за своё. Это и есть моя суть.
— Бедная женщина.
— Она не жалуется.
— Потому что боится.
— Нет, — я покачал головой. — Потому что ей нравится.
Роланд хмыкнул, но не стал спорить. Мы стояли рядом, глядя, как лагерь медленно просыпается. Где-то вдалеке стучали молотки, пахло кашей и дымом, и всё это было такое обыденное, что на мгновение можно было забыть о том, что вчера здесь умирали люди.
— Нам нужны люди, — произнёс Роланд, и голос его стал серьёзнее.
— Знаю.
— Многие погибли. Войско сильно поредело. Если Зигфрид снова ударит…
— Ударит, — перебил я. — Но не сразу. Ему тоже нужны силы.
— И всё же. Нам нужна подмога.
Я замолчал, глядя на юг.
— Свяжусь с Брестоном в Сианоне, — произнёс я. — Пусть шлëт резерв. Но пока они доберутся…
— Пройдёт время, — закончил Роланд.
— Да. Время, которого у нас может не быть.
Роланд посмотрел на меня. В его глазах была тревога. Не за себя. За всех нас.
— И что будем делать? — спросил он.
— Держать оборону, — ответил я. — С теми, кто остался. И молиться, чтобы старик не успел быстрее.
Роланд усмехнулся.
— Ты же не молишься.
— Значит, будем надеяться, что он тупой.
— Это уже ближе к правде.
Я допил воду и поставил кружку.
— Ладно, — произнёс я. — Пока приведи себя в порядок. На тебя смотреть страшно.
— Это у меня после твоих разговоров.
— Моих?
— Ты опять начинаешь.
— А я и не начинал. Я просто уточняю.
— Уточняй реже.
— Тогда жить станет скучнее.
Я развернулся и пошёл к войску. За спиной слышалось, как Роланд что-то бурчит себе под нос. Я не оборачивался. Только улыбался.
День только начинался.
И, судя по всему, будет долгим.
Сильвана
1
Я проснулась от холода.
Кострище догорело, и от него осталась только горстка серых углей, едва дышавших под слоем пепла. Туман стелился по земле, цеплялся за траву, за стволы елей, и в этом сером, зыбком свете лес казался нереальным. Как сон, из которого я так и не до конца вынырнула.
Плащ Диаманта лежал на мне. Тяжёлый, грубый, пропитанный его запахом — дымом, вином, кожей.
Я не сразу заставила себя пошевелиться. Просто лежала, вдыхала этот запах и чувствовала, как внутри разливается странное, почти болезненное удовлетворение.
Тело болело. Ныла спина, горели ягодицы, саднило между ног. От крапивы на коже остались багровые полосы, и каждое движение отдавалось жжением. Но это была хорошая боль. Та, что напоминала: я жива. И прошлой ночью я принадлежала ему.
Я села. Поморщилась. Огляделась.
Его не было.
На траве, где он лежал, осталась только примятая вмятина. Рядом — следы сапог, уходящие к тропе. Он ушёл, не разбудив. И от этого было странно и тепло одновременно. Он не бросил. Он просто знал, что я досыпаю. И оставил мне свой плащ.
Я натянула платье. Одежда была влажной от ночной росы, прилипла к телу, но выбора не было. Плащ я накинула поверх, закуталась в него, как в защиту. И пошла.
Каждый шаг давался с трудом. Нога ныла, спина горела, и я невольно хромала, как старуха. Но внутри, под всей этой болью, пульсировало тёмное, сытое удовольствие. Я знала, что выгляжу как после битвы. И мне было всё равно.
Лагерь встретил меня шумом.
Едва я вышла из-за деревьев, как на меня обрушились голоса. Солдаты уже проснулись, разбирали завалы, таскали доски, звенели инструментами. И, разумеется, заметили меня.
— О-о-о! — раздался голос Тибора. — Королевская пленница вернулась! И как погодка в лесу?
— Тёплая, — ответила я, не останавливаясь.
— А по тебе и не скажешь! — хохотал он. — Хромаешь, как будто тебя стадо кабанов топтало.
— Одно стадо, — буркнула я. — Зато какое.
Солдаты заржали.
— Значит, король опять тебя куда-то утащил? — поинтересовался Гаральт, не поднимая головы от работы.
— Утащил, — согласилась я. — И, судя по всему, не последний раз.
— А что ж ты его не утащишь?
— Я женщина. Мне нельзя.
— Ну да, конечно, — он усмехнулся. — Женщина, которая рванула огнемёт. Тебе можно всё.
Я не ответила. Только поправила плащ на плечах и пошла дальше. В спину мне неслись смешки и ещё пара пошлых шуток, но я не оборачивалась. Пусть веселятся. Главное — они живы.
Лианну я нашла у шатра лекарей.
Она сидела на ящике, закутанная в чужой плед, и держала в руках кружку с чем-то горячим. Выглядела она иначе. Не так, как вчера. Бледность никуда не делась, но в лице появилось что-то новое. Мягкое. Почти светящееся.
Она улыбнулась, когда я подошла.
— Ты вернулась, — произнесла она.
— Как видишь, — я присела рядом, поморщившись от боли в спине.
— Ты хромаешь.
— Знаю.
— И у тебя… — она покосилась на мою шею, где из-под плаща выглядывали багровые следы. — Это он?
— Нет, — я усмехнулась. — Это я о дерево споткнулась.
— Сильвана.
— Что? — я посмотрела на неё. — Ты же не хуже меня знаешь, как это бывает. Или забыла ту ночь в Морвене?
Лианна вспыхнула. Щёки её залились румянцем, и она опустила глаза.
— Я не забыла, — тихо сказала она.
— Вот и славно, — я взяла у неё кружку, сделала глоток. — А что именно ты помнишь?
Она сглотнула.
— Всё, — прошептала она. — Как ты меня раздела. Как целовала. Как… — она запнулась, облизнула губы, — как твой язык был у меня между ног.
— Хорошая память, — заметила я.
— Такое не забывается.
— Что ещё помнишь?
— Потом… — её голос стал совсем тихим, — он взял меня сзади. Впервые. Туда. И было больно, но…
— Но?
— Но это была сладкая боль.— призналась она.
Я смотрела на неё, на её смущение, на то, как она неосознанно сжимала бёдра под пледом, вспоминая. И что-то в груди отозвалось — не ревность, не злость. Скорее тёплое, почти сестринское чувство.
— Значит, та ночь пошла тебе на пользу, — произнесла я. — Надеюсь, ты научилась не только принимать, но и просить.
— Просить?
— Да. Словами. Грязно. Так, как он любит.
Лианна покраснела ещё сильнее.
— Я… не уверена, что умею.
— Научишься, — я усмехнулась. — Роланд тебе поможет. Если, конечно, ты его не стесняешься.
— Я не стесняюсь. Просто…
— Просто что?
— Вчера ночью, — она замолчала, — мы просто разговаривали. Он держал меня за руку. И это было… как будто я впервые оказалась там, где мне на самом деле хорошо.
Я смотрела на неё, на её тихую, но уже не робкую радость. И что-то внутри меня медленно, но верно успокаивалось.
— Значит, не упусти его, — произнесла я. — Он хороший. Ворчливый, но хороший.
— А ты?
— А что — я?
— Ты не против?
Я фыркнула.
— С чего бы мне быть против? Ты мне не соперница. Роланд — мой друг. Мой единственный настоящий друг. Но не более.
— А в Морвене…
— В Морвене, — перебила я, — была игра. Красивая, грязная, но игра. А то, что у вас с Роландом, — это другое. И я за вас рада.
Лианна улыбнулась — светло, почти благодарно.
— Спасибо, — прошептала она.
— Не за что. Лучше допей, а то остынет.
Я поднялась, морщась, и пошла искать Диаманта.
Он стоял у восточного края, рядом с Роландом и Вейсом. Они склонились над картой, разложенной на обломке стола, и обсуждали что-то про укрепления. Я подошла не сразу — остановилась в нескольких шагах, разглядывая его. Он был собран, серьёзен, но в уголках губ пряталась та самая усмешка, с которой он всегда слушал чужие доклады.
Заметив меня, он поднял взгляд.
— Надо же, — произнёс он, оглядывая меня с ног до головы. — А я уж думал, ты решила остаться в лесу.
— Плащ твой захотелось вернуть, — ответила я.
— Оставь. Тебе он сейчас нужнее. Особенно с такой походкой.
— С какой?
— С такой, будто ты полночи скакала на необъезженном жеребце.
Роланд фыркнул. Вейс кашлянул, но я видела, как дёрнулся уголок его губ.
— Жеребец был вполне объезженный, — парировала я. — Просто очень усердный.
— Усердный, — повторил Диамант, и его улыбка стала шире. — Запомню. Может, рядом с клеймом ещё что-нибудь на тебе выжгу.
— Попробуй только.
— Непременно.
Роланд не выдержал и засмеялся. Даже вечно серьёзный Вейс хмыкнул, покачав головой.
— Ну, — произнёс Роланд, — с возвращением, лесная нимфа.
— Благодарю, — я изобразила лёгкий поклон. — Рада, что вы тут без меня не сдохли.
— Мы старались.
— Вижу.
Я подошла ближе и встала рядом с Диамантом. Он не сказал больше ничего. Только чуть подвинулся, освобождая мне место у карты.
И я почувствовала, как его плечо касается моего. Тепло. Молчаливое, но такое, какое бывает только между людьми, которые прошли через слишком многое.
И я осталась.
2
Сигнал тревоги разрезал утро, как нож.
Резкий, протяжный звук рога — не тот, что я держала в руках на поле боя, а другой, лагерный, полный паники, — пронёсся над палатками, заставляя всех замереть. На мгновение мир остановился. Потом всё пришло в движение разом: солдаты схватились за оружие, офицеры выкрикивали приказы, лошади ржали в загоне. Земля дрожала — уже не от машин, а от топота десятков коней, приближающихся с юга.
Диамант развернулся первым.
— К бою! — рявкнул он, и его голос перекрыл шум, как удар бича. — Вейс, восточный фланг! Роланд, со мной!
Все бросились по местам. Я осталась стоять, вглядываясь вдаль, туда, где за пеленой утреннего тумана уже угадывались тёмные силуэты всадников. Они шли быстро, плотным строем, и земля гудела под их копытами.
— Кто это? — спросила я, не оборачиваясь.
— Узнаем, — бросил Диамант, выхватывая клинок. — Стой позади.
Я не стала спорить. Но и не отошла. Просто стояла рядом, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.
Всадники приближались.
Их было много — не меньше пятисот. Они выныривали из тумана, как призраки, и я видела их мундиры: тёмно-синие, с серебряными кантами — не красные цвета Зигфрида, не белые маски его солдат. Другие. Чужие. Незнакомые.
— Это не Зигфрид, — произнёс Роланд, сжимая меч.
— Пока не стрелять, — приказал Диамант. — Ждать.
Отряд замедлился у самой границы лагеря. Всадники осадили коней, и в наступившей тишине я услышала, как скрипят сёдла, как фыркают лошади. У отряда не было ни знамён, ни каких-либо опознавательных знаков.
А потом вперёд выехал тот, кто их возглавлял.
Мир качнулся.
Я замерла. Сердце ухнуло куда-то вниз, в ледяную пустоту. Ноги приросли к земле. Я смотрела — и не верила.
Он стал старше. Старше, чем в моих воспоминаниях. Лицо, изрезанное морщинами, седина, которой не было раньше, — но та же прямая спина, тот же жёсткий, немигающий взгляд. Тот самый взгляд, который я помнила с детства. Который провожал меня в подземелье Рокуэлла, когда я сделала свой выбор.
Отец.
Лорд Джейкоб Этвуд. Тот, кого Диамант держал в застенках. Тот, кого вместе с Тедом отправили на другой континент. Тот, кто, уходя, просил только об одном: «Не убивайте её. Отправьте ко мне».
Он вернулся. С отрядом. И смотрел прямо на меня.
Я не могла пошевелиться. Не могла дышать. Всё, что было в подземелье, всё, что я похоронила в себе, поднялось разом — вина, стыд, боль, надежда, страх. Они захлестнули меня, сдавили горло, залили лёгкие, и на мгновение мир сузился до его лица.
Память ударила, как прилив.
Я снова стояла в том подземелье, среди холодного камня и дрожащих факелов. Снова слышала, как капает вода где-то в темноте. Снова видела его лицо — такое же, но моложе, хотя прошло чуть более пяти месяцев. Он стоял рядом с Тедом, и в его глазах была не ярость — печаль. Та самая, которая не бьёт, а разъедает изнутри.
«Сильвана, — сказал он тогда, — ты не понимаешь, с кем имеешь дело».
Я слышала его голос так ясно, будто это было вчера.
«Этот мальчишка — не человек, а чудовище. Тиран. Он не знает, что такое любовь. Не умеет любить».
А потом — тише, с болью:
«Я видел таких, как он. Они не меняются. Разве он дал тебе то, что ты искала?»
Я не ответила тогда. И не ответила бы сейчас. Потому что ответа не было. Был только выбор — и я сделала его. Не умом. Не сердцем. Чем-то более тёмным, что жило во мне и требовало выхода.
Вспомнила, как Тед схватил меня за плечи. Как тряс, выкрикивая слова, которые я не хотела слышать.
«Променяла нашу любовь, наши идеалы, нашу борьбу на… на член красавца Инквизитора?»
Я помнила, как его голос сорвался. Как боль исказила его лицо. Как он отшатнулся, будто я ударила его.
А я стояла и молчала. Потому что все слова были бы ложью.
И вот теперь отец снова был передо мной. Не в подземелье. Не пленником. А во главе отряда, на коне, с оружием у пояса. Он смотрел на меня — и в этом взгляде было всё, что он не сказал тогда. Всё, что я не услышала. Всё, что мы оба унесли с собой.
— Отец, — прошептала я.
Слово сорвалось с губ почти беззвучно. Но он услышал. Или понял. Его пальцы, сжимавшие поводья, дрогнули. Он не улыбнулся. Не двинулся. Только смотрел. Так, как смотрит человек, который слишком долго плыл к берегу и наконец увидел землю.
Рядом со мной Диамант медленно выдохнул.
— Ну надо же, — произнёс он, и в его голосе уже не было ни удивления, ни тревоги. Только знакомая до мурашек ленивая насмешка. — А я-то думал, куда запропастился старик. Оказывается, он не просто выжил, а ещё и нашёл себе армию. Как трогательно. Наверное, скучал по семейным посиделкам.
Я не ответила. Не могла.
— Знаешь, Сильвана, — продолжил он, не сводя глаз с моего отца, — а ведь я помню, как он стоял в подземелье и просил, чтобы я не убивал тебя, когда ты мне надоешь. Милый такой. Папаша года. А теперь он вернулся, чтобы проверить, не наскучила ли ты мне.
Он сделал паузу. Я услышала, как скрипнула кожа его перчаток, когда он сжал рукоять клинка.
— Что ж, лорд Этвуд, — произнёс он громче, — добро пожаловать к нам. Только учтите: ваша дочь до сих пор не наскучила мне. Так что ваша миссия, боюсь, провалена.
Я стояла, не в силах пошевелиться. Отец не ответил. Но его взгляд, устремлённый на меня, стал ещё тяжелее.
И в этот момент я поняла: моё прошлое вернулось.
За мной. Или за нами.
Глава 11. Гость.
«
Кровь связывает. Кровь разрывает. Кровь — это семья. Но выбор — это тоже кровь. Только своя. И она пролила её. Ради него
».
Сильвана
1
Отец спешился.
Не как старик — тяжело, с кряхтением, — а как человек, который долго сидел в седле и знал цену каждому движению. Сапоги глухо ударились о землю, плащ качнулся, и на мгновение он остановился, глядя на нас. Вернее — на меня.
Я всё ещё не могла пошевелиться. Стояла, вцепившись пальцами в край плаща Диаманта, и смотрела, как отец передаёт поводья подоспевшему солдату. Как идёт к нам — медленно, не сводя с меня глаз. Его лицо, изрезанное морщинами, было спокойным. Настороженным. Но не враждебным.
Он остановился в нескольких шагах.
— Я слышал о том, что здесь происходит, — произнёс он. Голос звучал глуше, чем я помнила, но так же твёрдо. — И привёл пятьсот воинов под командование герцога Валентайна.
Тишина.
Диамант не шевельнулся. Только чуть склонил голову, разглядывая отца с тем самым выражением, с каким рассматривают неожиданный, но не лишённый интереса экспонат.
— Под командование герцога Валентайна, — повторил он, и в голосе прорезалась знакомая ленивая усмешка. — Как трогательно. Только вот герцога Валентайна больше нет.
Отец нахмурился.
— В каком смысле?
— В прямом, — Диамант развёл руками, будто извиняясь. — Ныне я ношу титул короля Леброна и Колтрейна. Герцог — это для тех, кто ещё не дорос. Или для тех, кто уже не дожил.
— Я не следил за вашими титулами, — ответил отец. — Мне было не до них.
— Охотно верю. Другой континент, чужие берега… Там, наверное, было не до лебронской политики. Но вот вы вернулись. И, судя по отряду за вашей спиной, не с пустыми руками.
— Я вернулся не ради политики.
— А ради чего же? — Диамант скрестил руки на груди. — Ради дочери? Ради мести? Ради того, чтобы наконец увидеть, как я сдохну?
Отец выдержал его взгляд.
— Я вернулся, потому что моя дочь здесь, — произнёс он. — И потому что здесь война. А война — это то, что я умею.
— Возможно, — кивнул Диамант. — Но дело в том, что мне хватает одного разгневанного папаши. Зигфрид, отец моей бывшей жены, уже доставил мне массу удовольствия. Теперь, значит, и вы решили присоединиться? Воевать многие умеют. Но не все умеют выбирать правильную сторону.
— Я не выбираю сторону, — ответил отец. — Я выбираю дочь.
Я вздрогнула.
Слова отца повисли в воздухе, тяжёлые, как камень, брошенный в воду. Я видела, как дрогнул его подбородок, как сжались пальцы в перчатках. Он говорил правду. И от этой правды у меня перехватило дыхание.
Диамант замолчал. Смотрел на него так, будто оценивал. Потом медленно кивнул.
— Ну, — произнёс он, — раз уж вы привели пятьсот мечей, я, пожалуй, не стану их отвергать. Людей у меня, признаться, поубавилось. А вот врагов — нет.
— Значит, вы принимаете мою помощь? — уточнил отец.
— Принимаю, — Диамант кивнул. — Но не обольщайтесь. Это не делает нас союзниками. Скорее — временными попутчиками, у которых один враг.
— Меня это устраивает.
— Вот и славно. Тогда располагайтесь. Роланд покажет, где разместить ваших людей.
Отец коротко кивнул. Но не двинулся с места. Он снова посмотрел на меня — долго, внимательно, будто пытался прочитать что-то на моём лице.
— Ты изменилась, — произнёс он тихо.
Я сглотнула.
— Ты тоже, — ответила я.
Он хотел сказать что-то ещё. Я видела это по его лицу. Но Диамант, как всегда, не дал.
— Разговоры о том, кто как изменился, — произнёс он, — это, конечно, увлекательно. Но у нас война. Так что давайте отложим семейные посиделки на потом. Или навсегда. Как пойдёт.
Отец перевёл на него взгляд. В его глазах что-то мелькнуло — не злость, нет. Скорее знакомая мне с детства упрямая гордость.
— Вы всегда были таким, — произнёс отец.
— Каким?
— Жестоким. Уверенным, что всё принадлежит вам.
— Всё и принадлежит мне, — ответил Диамант. — Или принадлежит тем, кто хочет меня убить. Третьего не дано.
— А моя дочь?
— Ваша дочь, — Диамант растянул это слово, будто пробуя на вкус, — принадлежит себе. Но спит она в моей постели.
Я почувствовала, как кровь бросилась в лицо. Это было так похоже на него: вывернуть всё, свести к своему, поставить отца в положение, где любой ответ будет проигрышем.
Отец смотрел на него долго. Потом перевёл взгляд на меня.
— Она сама решит, где ей спать, — произнёс он. — Так же, как решила тогда.
И снова тишина.
Я стояла между ними, как между двух огней. Диамант — слева, с его вечной усмешкой и холодным блеском в глазах. Отец — справа, с его усталостью и настороженным спокойствием. Я чувствовала, как воздух между ними натягивается, как тетива.
— Ну, — произнёс наконец Диамант, — раз уж мы всё выяснили, предлагаю разойтись. Ваши люди наверняка устали с дороги. А мои — устали от всего сразу.
Отец кивнул.
— Я займусь своими людьми, — сказал он.
— Похвально, — Диамант усмехнулся. — Надеюсь, они умеют держать строй. Здесь это ценят выше, чем благородное происхождение.
— Умеют, — ответил отец. — Я учил их сам.
— Тогда, может, из вас выйдет толк, — Диамант повернулся к Роланду, который всё это время стоял поодаль. — Проводи их. Пусть разобьют лагерь у южного края.
— Будет исполнено, — кивнул Роланд.
Отец бросил на меня последний взгляд. В нём было всё: тревога, надежда, любовь, которую он не мог высказать словами. Потом развернулся и пошёл к своим людям.
Я смотрела ему вслед, чувствуя, как внутри всё переворачивается. Он вернулся. Он привёл воинов. Он стоял перед Диамантом и не склонил головы. И всё же, когда он уходил, я видела: его спина была чуть более прямой, чем тогда, в подземелье. И в этой прямоте было нечто, чего я не могла понять.
Надежда. Или вызов.
Диамант склонился ко мне.
— Ну что, — прошептал он мне на ухо, — рада?
Я не ответила. Я смотрела, как отец уходит, и думала о том, что он сказал.
«Я предпочёл бы, чтобы моя дочь была жива».
И я понимала: он здесь ради меня. Но я не знала, что это значит.
2
Лагерь оживал.
Солдаты двигались быстро, но без паники. Кто-то разбирал оружие, кто-то тащил тюки с припасами, кто-то просто стоял и смотрел, как отряд Джейкоба разворачивается у южного края. Всадники отца спешивались, расседлывали коней, ставили палатки. Всё это происходило чётко, слаженно, без лишней суеты.
Они знали, что делают. И от этого мне было не по себе.
Я отошла с Диамантом в сторону, туда, где нас не могли слышать. Он шёл рядом, заложив руки за спину, и выглядел так, будто появление отца его не удивило. Но я знала его слишком хорошо. Он думал. Просчитывал. И это означало, что всё только начиналось.
— Зачем он это сделал? — спросила я, когда мы остановились у обгоревшей ограды.
— Кто? — Диамант покосился на меня.
— Мой отец.
— А, — он усмехнулся. — Ты об этом.
— Ты ведь тоже об этом думаешь.
— Разумеется, — он не стал отпираться. — Пятьсот воинов не приводят просто так. Это не дружеский визит. Тем более что дружеских чувств он ко мне не испытывает.
— И что ты думаешь?
Он замолчал, глядя на отряд, разворачивающийся у южного края.
— Не знаю, — признался он. — И это мне не нравится.
— Ты не доверяешь ему.
— Я никому не доверяю. Кроме, может быть, Роланда. И то — с оговорками.
— А мне?
Он повернул голову. Его глаза блеснули в сером утреннем свете.
— Тебе я доверяю ровно настолько, насколько можно доверять женщине, которая способна вырвать тебе горло и поцеловать в тот же момент.
— Это почти романтично.
— Это честно.
Я отвернулась, глядя на солдат. Люди отца выглядели чужими. Другие мундиры, другие лица, другая выправка. Они не вписывались в этот лагерь. И всё же — они были здесь.
— Ты будешь это использовать? — спросила я.
— Что именно?
— Его воинов.
— Разумеется, — Диамант пожал плечами. — Я использую всё, что может убить Зигфрида. Особенно если это бесплатно.
— А если это ловушка?
— Тогда я узнаю. Рано или поздно.
— А если поздно?
Он усмехнулся.
— Знаешь, — произнёс он, — ты слишком много думаешь о моей безопасности. Это начинает напоминать заботу.
— А если и напоминает?
— Тогда я, пожалуй, испугаюсь.
— Ты? — я фыркнула. — Ты не умеешь пугаться.
— Умею, — он посмотрел на меня, и на мгновение в его глазах мелькнуло что-то серьёзное. — Просто не показываю.
Мы замолчали. Ветер трепал полы его плаща, приносил запах гари и сырой земли. Где-то вдалеке ржали кони, звенело оружие, и всё это сливалось в ту особую, тревожную музыку, которая всегда звучит перед новой бурей.
— Что бы он ни замышлял, — произнёс Диамант, не глядя на меня, — ты — моя.
Я не ответила.
— Не строй иллюзий, — продолжил он. — Твой отец может быть кем угодно: спасителем, мучеником, старым дураком с отрядом. Но ты не уйдёшь с ним. Не потому, что я запрещаю. А потому, что тебе некуда идти. Ты уже выбрала. И твой выбор — здесь.
— А если я передумаю?
— Тогда я верну тебя. Не из любви. Из принципа.
Я посмотрела на него. В его лице не было ни насмешки, ни угрозы. Только та самая холодная, непоколебимая уверенность, которая когда-то пугала меня, а теперь — странным образом — успокаивала.
— Ты даже не спросил, рада ли я тому, что он вернулся, — заметила я.
— У тебя плохо с памятью? Я спрашивал. И ты не ответила.
— Потому что сама не знаю.
— Вот как, — он склонил голову. — Ну, хотя бы честно.
— А ты? — я взглянула на него. — Ты рад?
Он усмехнулся.
— Я рад, что у меня теперь на пятьсот мечей больше. А всё остальное… — он сделал паузу, — посмотрим.
— Ты невыносим.
— Ты повторяешься.
— Потому что ты не меняешься.
— А зачем? — он приподнял бровь. — Мне и так неплохо.
Я покачала головой, но не сдержала лёгкой улыбки. Он всегда умел вывернуть разговор так, чтобы я не могла злиться на него по-настоящему. Даже когда должна была.
— Просто… — я запнулась. — Если это правда, если он пришёл ради меня…
— То что? — перебил Диамант. — Ты бросишь меня и уедешь с папочкой?
— Нет.
— Тогда к чему этот разговор?
— К тому, что мне нужно понять.
— Что именно?
Я посмотрела ему в глаза.
— Почему он вернулся. И что я чувствую.
Диамант выдержал мой взгляд. Потом медленно, почти лениво, провёл ладонью по моей щеке. Его пальцы были тёплые, несмотря на утренний холод.
— Чувства, — произнёс он, — это не то, что помогает выжить. Но раз уж тебе так важно… — он наклонился, и его дыхание коснулось моего лба, — просто помни: он может быть твоим отцом. Но ты — моя.
— Я знаю.
— Тогда не забивай себе голову.
— А если мне страшно?
Он не сразу ответил. Потом усмехнулся — но не зло.
— Ты боишься, что я убью его?
— Я боюсь, что он заставит тебя.
Диамант отстранился, глядя на меня сверху вниз.
— Я не убиваю без причины, — произнёс он. — Но если он даст мне повод — я не остановлюсь.
— А если повод дам я?
Он долго смотрел на меня. Потом покачал головой.
— Тогда я, наверное, наконец пойму, зачем вообще связался с женщиной, у которой в родне одни безумцы.
Я фыркнула. Он ухмыльнулся.
— А если серьёзно, — произнёс он, — не надейся, что я стану убивать твоего отца ради твоих душевных терзаний. У меня и без этого достаточно развлечений.
— Ты чудовище.
— Знаю. Поэтому и живу счастливо.
Он развернулся и пошёл к лагерю. Я осталась стоять, глядя ему вслед.
Он не оглянулся.
И в этом молчаливом уходе было всё, что он не сказал: он не тронет отца, пока тот не переступит черту. И он не отпустит меня, что бы ни случилось.
3
Я нашла его у края лагеря.
Он стоял на небольшом возвышении, откуда открывался вид на восточные холмы, и смотрел туда, где за серой дымкой терялась дорога. Ветер трепал его плащ, седина блестела в полуденном солнце. Он не обернулся, когда я подошла. Только чуть склонил голову, будто знал, что я приду.
Я остановилась в нескольких шагах.
— Нам нужно поговорить, — произнесла я.
— Знаю, — ответил он.
— И начну я, — я выдержала паузу, — с предупреждения.
Он медленно повернулся. Лицо спокойное, но под кожей скул ходят желваки.
— Какого? — спросил он.
— Если ты задумал что-то против Диаманта, — произнесла я, глядя ему прямо в глаза, — я убью тебя. Своими руками. Не посмотрев на то, что ты мой отец.
Он не вздрогнул. Только смотрел долго, тяжело, будто взвешивая каждое слово.
— Ты действительно так изменилась, — произнёс он наконец.
— Ты сам сказал.
— Сказал. Но одно дело — видеть, и совсем другое — слышать.
Он отвернулся, снова глядя на восток. Я стояла позади, сжимая кулаки, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.
— Я слышал о том, что он с тобой делал, — произнёс он. — Клеймо. Унижения. Публичные сцены. Всё то, о чём шепчутся за его спиной и о чём не говорят при тебе.
— И что? — спросила я.
— И я ждал, что ты будешь сломлена, — он повернулся, и в его глазах была знакомая мне боль. — Ждал, что увижу тень. Пленницу. Жертву.
— А увидел?
— А увидел тебя, — ответил он. — Живую. Сильную. И всё ещё рядом с ним.
Я замолчала. Слова застряли в горле.
— Я не понимаю, — продолжил он. — Честно. Не понимаю, как можно остаться с человеком, который сделал с тобой всё это. Но ты осталась. И не выглядишь так, будто тебя держат силой.
— Не держат, — подтвердила я.
— Значит, это твой выбор.
— Да. И всегда был.
Он медленно кивнул.
— Я пришёл не за тем, чтобы отнимать тебя, — произнёс он. — И не за тем, чтобы мстить. Я пришёл, потому что хочу защитить тебя. От этой войны. От всего, что может с тобой случиться.
— И от него? — спросила я.
Он замолчал.
— Может быть, — признал он. — А может, и нет. Я не знаю.
— Он не причиняет мне зла, — сказала я. — Не так, как ты думаешь.
— Я знаю, — ответил он. — И это самое странное.
Он подошёл ближе, и я увидела, как много морщин прибавилось на его лице за эти месяцы. Как глубже стали тени под глазами. Как осунулись плечи.
— Возможно, я ошибался насчёт него, — произнёс он тихо. — Возможно, в нём есть что-то, чего я не видел. Или не хотел видеть.
— Он спас мне жизнь, — сказала я. — Не один раз.
— Знаю. Поэтому я здесь.
— Не понимаю.
Он вздохнул.
— Я не могу принять то, что он с тобой делал, — произнёс он. — Но я вижу, что ты жива. Что ты борешься. Что ты стала сильнее, чем была. И если это его заслуга… — он запнулся, — то, возможно, я должен быть благодарен.
Я смотрела на него, чувствуя, как в груди всё сжимается. Он не осуждал. Не требовал. Просто говорил. И от этого было ещё тяжелее.
— А что с Тедом? — спросила я.
Он молчал. Долго. Так долго, что я успела пожалеть, что спросила.
— Тед мёртв, — произнёс он наконец.
— Я знаю. Я видела.
Он медленно повернулся ко мне. В его глазах что-то дрогнуло.
— Ты видела?
— Да, — ответила я. — Он вернулся. Вырезал целую деревню — Лардиллу. Жёг дома, убивал всех, кто попадался под руку. Он искал меня. Хотел забрать. Думал, что спасает.
Отец закрыл глаза. На мгновение его лицо исказилось — не гневом, не болью. Чем-то более глубоким. Виной.
— Я знал, что он сорвался, — произнёс он. — После того, как нас изгнали… он сломался. Я пытался его остановить. Но он не слушал. Он уже не был собой.
— Что с ним стало? — спросила я, хотя уже знала ответ.
— Он сошёл с ума, — ответил отец, и голос его был глухим. — По-настоящему. Я думал, что это пройдёт. Что он справится. Но то, что он видел в застенках Инквизиции… оно сломало его. Навсегда.
Он открыл глаза. Посмотрел на меня.
— Диамант убил его? — спросил он.
— Да, — ответила я. — И его наёмников. Он спас меня. И двоих детей — единственных выживших в этой резне.
Отец долго молчал. Потом медленно кивнул.
— Я не могу винить его за это, — произнёс он тихо. — После того, что Тед сделал… после того, что он собирался сделать с тобой… — он запнулся. — Он заслужил свой финал.
Я смотрела на него, не веря своим ушам.
— Ты серьёзно?
— Серьёзно, — ответил он. — Я пытался его спасти. Пытался вернуть. Но он выбрал тьму. И тьма его поглотила. Я не могу оплакивать человека, который убивал невинных. Даже если когда-то любил его как сына.
Я сглотнула. В груди что-то сжалось — не боль, не облегчение. Что-то среднее. Что-то, чему я не могла дать названия.
— Я предала тебя, — прошептала я.
— Нет, — он покачал головой. — Ты выбрала. Это другое.
— Но ты просил меня уйти. Просил одуматься.
— Просил, — согласился он. — Но я не имел права. Хотя я до сих пор считаю подобные отношения ненормальными.
Я почувствовала, как защипало в глазах. Закусила губу, чтобы не разреветься. Он смотрел на меня, и в его взгляде была та самая тихая, всепрощающая печаль, которую я помнила с детства.
— Ты не плачь, — произнёс он. — Всё хорошо.
— Ничего не хорошо, — ответила я. — Ты здесь, а я не знаю, что чувствую.
— Это нормально.
— Нет, — я покачала головой. — Ненормально то, что я готова убить за него. Кого угодно. Даже тебя.
Он смотрел на меня, не отводя глаз.
— И это тоже нормально, — произнёс он тихо. — Ты всегда защищала тех, кого любишь.
— Дело не в любви, — ответила я. — Дело в преданности. Я принадлежу ему. Не как вещь. А как человек, который сделал выбор и не отступит.
Он медленно кивнул.
— Я понимаю, — сказал он. — Пытаюсь.
Мы стояли друг напротив друга, и между нами была целая жизнь — та, которую мы прожили вместе, и та, которую прожили порознь. Он не протянул руки. И я не сделала шага. Но что-то между нами сдвинулось. Стало чуть легче.
— Я рад, что ты жива, — произнёс он наконец.
— Я тоже, — ответила я. — Рада, что ты вернулся.
Он кивнул.
— Я буду рядом, — сказал он. — По крайней мере, пока не кончится эта война.
— А потом?
— А потом, — он посмотрел на восток, — посмотрим.
Я не ответила. Просто стояла рядом, глядя туда же, куда смотрел он. На серые холмы, на дорогу, по которой могла прийти смерть.
Но сейчас, на мгновение, это было неважно.
Диамант
1
Вейс появился, как всегда, бесшумно.
Я стоял у восточного края, разглядывая посты, которые солдаты укрепляли после ночного боя. Люди работали быстро, но усталость висела над ними, как дым. Я чувствовал её кожей: в том, как они двигались, как переговаривались, как держали оружие. Ещё одна атака — и они продержатся. Но только одна.
— Ваше Величество, — произнёс Вейс, останавливаясь в двух шагах.
— Говори.
— Разведка заметила движение у восточной границы. Люди Зигфрида. Небольшие группы. Но движутся в нашу сторону.
— Опять, — я усмехнулся. — Быстро же старик оправился.
— Возможно, он не оправился, — возразил Вейс. — Возможно, он в отчаянии.
— Отчаяние — это тоже оружие. Просто тупое.
— Усилить посты?
— Усилить. Подготовить заслоны. Стрелков — на позиции. Пусть займутся делом, а не болтовнёй.
Вейс кивнул и ушёл.
Роланд, стоявший рядом, проводил его взглядом и покачал головой.
— Ты знаешь, что теперь у тебя два разгневанных папаши? — произнёс он.
Я покосился на него.
— Знаю. В первую очередь об этом подумал.
— Ну да, — Роланд загнул палец. — Зигфрид, отец твоей бывшей жены. И Джейкоб, отец Сильваны. Оба не в восторге от тебя.
— Сильвана — не моя бывшая жена, — заметил я.
— Я не это имел в виду.
— А что?
— Просто констатирую: у тебя проблемы с отцами женщин, которые рядом с тобой.
— Это не проблемы, — я усмехнулся. — Это развлечения.
— Развлечения? — Роланд приподнял бровь. — Один хочет сжечь тебя и твою армию. Второй... пока неясно.
— Второй привёл пятьсот мечей, — заметил я. — Это уже лучше, чем сжечь армию.
— Это пока лучше. А что будет завтра?
— Завтра, — я усмехнулся, — возможно, нас всех убьют. И тогда папаши смогут объединиться на моих похоронах.
Роланд хмыкнул.
— Ну, хотя бы умрём не скучно.
— Я не собираюсь умирать, — ответил я. — И тебе не советую.
— А что ты собираешься делать с Джейкобом? — спросил Роланд.
— Использовать, — я пожал плечами. — Как и всё, что может убить Зигфрида.
— А если он не согласится быть использованным?
— Тогда узнаю, зачем он пришёл. И, возможно, убью.
— Возможно? — Роланд приподнял бровь.
— Ну, — я растянул слово, — если он будет хорошо себя вести, оставлю в живых. Всё-таки он отец Сильваны. А у неё, как выяснилось, довольно острые зубки.
— Ты боишься её?
— Конечно, — я усмехнулся. — Вдруг она их использует при минете.
Роланд заржал.
— Тогда у тебя действительно есть повод нервничать.
— Я не нервничаю. Я принимаю меры.
— Какие?
— Держу её поближе. И не даю скучать.
— То есть ты просто трахаешь её так, чтобы у неё не оставалось сил кусаться?
— Что-то вроде того.
— Логично, — Роланд покачал головой. — Особенно если учесть, что её отец теперь здесь.
— Это ничего не меняет.
— Уверен?
— Вполне, — я посмотрел на него. — Она выбрала меня. И будет выбирать снова. А папочке придётся с этим смириться. Или умереть.
Роланд хотел что-то ответить, но не успел.
Звук пришёл с востока.
Сначала — далёкий, едва различимый, как гул приближающейся грозы. Потом — ближе. Тяжелее. Земля дрогнула под ногами, и я почувствовал, как воздух становится плотнее, будто перед бурей. За первым звуком пришёл второй — низкий, протяжный, похожий на вой раненого зверя. Потом третий.
Я замер.
— Тревога, — произнёс Роланд.
— Да, — я уже двигался. — Поднимай всех. Похоже, папаша номер один не стал ждать, пока папаша номер два распакует багаж.
— А может, они сговорились, — бросил Роланд, догоняя меня.
— Тогда им обоим не поздоровится.
— Ты в своём репертуаре.
— А ты хотел бы, чтобы я был другим?
— Нет, — он усмехнулся. — С другим я бы уже умер от скуки.
Мы шли быстро, и лагерь оживал вокруг. Солдаты хватали оружие, занимали позиции. Где-то за спиной ржали кони, впереди уже поднимался чёрный дым. Ветер приносил запах гари, раскалённого металла и чего-то ещё — сладковатого, тошнотворного, как запах смерти.
— Знаешь, — произнёс Роланд, — а ведь Джейкоб мог выбрать другое утро для визита.
— Он выбрал то, которое было, — ответил я. — И, возможно, это не случайно.
— Думаешь, он знал?
— Не знаю, — я сжал рукоять клинка. — Но теперь ему придётся доказать, на чьей он стороне.
— А если не докажет?
— Тогда разберусь с ним после боя. А пока — пусть берёт меч и делает то, ради чего пришёл.
Роланд ничего не ответил. Да и не нужно было.
Впереди, на восточном краю, уже разгоралось пламя.
Сильвана
1
Лагерь взорвался.
Крики ударили со всех сторон — не те, что во время ночной атаки, а другие: злее, отчаяннее, будто сама земля закричала. Я выскочила из палатки, едва успев натянуть платье, и остановилась на пороге. Вокруг уже метались люди. Солдаты хватали оружие, бежали к восточному краю. Где-то грохнуло — не взрыв, а удар стали о сталь. Потом ещё. И ещё. Воздух дрожал от топота, от криков, от рёва пламени, которое вдруг взметнулось над частоколом.
Я рванула вперёд. Не думая. Не рассуждая. Тело сработало раньше разума — вперёд, в бой, туда, где уже умирали. Я не знала, что буду делать. Знала только, что не могу стоять и ждать.
— Стоять!
Голос раздался сбоку. Диамант возник из дыма, как призрак. Растрёпанный, с клинком в руке. Его лицо было жёстким, собранным, и в глазах горело то самое, что я видела в ночь Альтхорна: ярость, смешанная с холодным, злым расчётом.
— Ты куда? — спросил он, вставая у меня на пути.
— В бой! — выпалила я.
— Нет.
— Диамант!
— Я за него. И я сказал — нет, — его голос прозвучал как удар. — Останешься в палатке. Иначе прикую наручниками.
— Ты не посмеешь.
— Посмею.
Я рванулась в сторону, но он перехватил меня за локоть. Его пальцы сжались крепко, до боли, но я не остановилась. Попыталась вырваться — бесполезно. Тогда я ударила его по груди свободной рукой. Он не пошатнулся. Только притянул меня ближе.
— Не испытывай моё терпение, — прошептал он, глядя мне в глаза.
— К чёрту твоё терпение! — я задыхалась от ярости. — Там умирают люди! Там твои солдаты! А ты хочешь запереть меня, как...
— Как женщину, которую я не хочу трахать посмертно, — перебил он. — Да. Именно.
Я опешила.
— Что? — прошептала я.
— Ты слышала, — его губы растянулись в знакомой усмешке. — Мне нравится, как ты стонешь. Как дышишь. Как сжимаешься вокруг меня. И я не собираюсь лишаться этого из-за того, что ты решила поиграть в героиню.
— Озабоченный! Извращенец! Ты говоришь это, чтобы разозлить меня!
— Я говорю это, потому что это правда, — он наклонился ближе. — Ты — моя. Твоё тело — моё. Твоя жизнь — моя. И я не позволю тебе сдохнуть в каком-то поле, от рук солдат старого ублюдка.
— Я не собираюсь...
— Ты — моя, — повторил он. — И останешься здесь. Даже если для этого придётся приковать тебя к кровати. И, поверь, в этот раз я не буду трахать тебя. Просто оставлю лежать. Мокрую. Злую. И очень, очень возбуждённую.
— Ты ублюдок, — прошипела я.
— Знаю. Но ублюдок, который хочет, чтобы ты жила.
Я снова рванулась. Он снова удержал. И вдруг я почувствовала, как между ног становится горячо. Влажно. Это было отвратительно. И невыносимо сладко. Его близость, его запах, его грубость — всё это действовало на меня так, как не действовало ничто другое.
— Сильвана, — раздался голос отца.
Я обернулась. Джейкоб стоял в нескольких шагах, уже с мечом в руке. Он смотрел на нас, и в его лице было то самое, чего я не ожидала: не гнев, не осуждение. Спокойствие.
— Послушай его, — произнёс он.
— Что? — я не верила своим ушам.
— Останься. Так будет лучше.
— Ты тоже? — я смотрела на него, задыхаясь от злости. — Вы оба против меня?
— Мы оба хотим, чтобы ты жила, — ответил отец. — А не рвалась под мечи.
— Я умею сражаться!
— Умеешь, — согласился Диамант. — Но сегодня ты не будешь.
— Это не тебе решать!
— Именно мне, — он развернул меня лицом к палатке. — И твоему папаше, кстати, тоже. Видишь, как удачно мы поладили?
— Вы оба ненормальные!
— Возможно, — он усмехнулся, но усмешка вышла злой. — Зато ты будешь жить.
Он втолкнул меня внутрь. Я споткнулась, упала на кровать, и прежде, чем успела вскочить, он уже оказался рядом. Наручники лязгнули. Металл сомкнулся на моём запястье. Второй конец — на спинке кровати.
Я рванулась. Бесполезно.
— Ты приковал меня, — прошептала я, не веря.
— Приковал, — подтвердил он. — И сделаю это снова, если понадобится.
Он наклонился. Его ладонь легла на мою шею — не сжимая, но достаточно, чтобы я почувствовала его власть. Дыхание обожгло ухо.
— Если сбежишь, — прошептал он, — накажу так, что забудешь своё имя. Но не удовольствия. От реальной боли.
— Ты чудовище.
— Знаю. Но ты всё равно моя.
— Я тебя ненавижу, — выдохнула я.
— Правда? — он провёл большим пальцем по моей нижней губе. — А по-моему, ты уже течёшь от злости. Как всегда, когда я тебя принуждаю.
— Это не...
— Не спорь, — перебил он. — Твои бёдра сжаты так, будто ты пытаешься удержать всё внутри. Но я же вижу.
— Тогда, может, останешься и проверишь? — я посмотрела на него с вызовом, хотя внутри всё дрожало.
— Не сейчас, — он усмехнулся. — Сначала — война. Потом — ты.
Он выпрямился. Бросил короткий взгляд на отца, стоявшего у входа. И, чёрт, кажется, Джейкоб прекрасно всё слышал.
— Присмотрите за ней, — произнёс он. — Если она попробует вырваться — не церемоньтесь.
— Присмотрю, — ответил Джейкоб.
Я смотрела на них, задыхаясь. Они говорили обо мне, как о непослушном ребёнке. И от этого внутри всё кипело.
— Я вас обоих ненавижу! — выкрикнула я.
— Переживём, — бросил Диамант и вышел.
Отец остался. Он стоял у входа, глядя на меня с той самой, знакомой мне тяжестью.
— Не смотри на меня так, — процедила я.
— А как?
— Как на сумасшедшую.
— Ты не сумасшедшая, — он покачал головой. — Ты в ярости. И это нормально.
— Нормально? — я рванулась, и наручники звякнули. — Меня приковали к кровати, как собаку!
— Он прав, — произнёс отец. — Я не хотел этого признавать. Но прав.
Я смотрела на него, не веря. Он — мой отец. Человек, который всегда учил меня свободе. И теперь он стоял и соглашался с тем, кто лишил меня этой свободы.
— Почему? — спросила я.
— Потому что я не хочу видеть, как ты умираешь, — ответил он. — И он, похоже, тоже.
Я отвернулась. Слёзы жгли глаза, но я не позволила им пролиться. Злость, возбуждение, унижение — всё смешалось в один тугой, раскалённый ком. Я лежала, прикованная, и слушала, как снаружи разгорается бой.
И как всегда не знала, чего хочу больше: убить его или отдаться ему.
Диамант
1
Бой разгорался, как пожар в сухом лесу.
Люди Зигфрида прорывались с востока — не так организованно, как ночью, но с той же звериной злостью. Они лезли через частокол, карабкались по телам своих же павших, орали, как бешеные псы, и рубили всё, что двигалось. Их было много, и они пёрли напролом, надеясь смять числом. Но мои солдаты держали строй. Плотный, ощетинившийся копьями и щитами. И каждый раз, когда враг бросался вперёд, он натыкался на стену стали и откатывался назад, оставляя на земле трупы.
Я был в гуще.
Первый нападавший выскочил из дыма слева — в белой маске, с перекошенным от ярости ртом. Он замахнулся топором, но я ушёл вбок, перехватил его руку, рванул на себя и вогнал клинок ему в живот. Лезвие вошло легко, как в масло, и вышло из спины, лязгнув о позвоночник. Солдат закричал — высоко, по-звериному, — и осел, заливая меня кровью. Я выдернул клинок, не глядя, и пошёл дальше.
Второй. Третий. Четвёртый. Они накатывали волнами. Я бил, резал, ломал. Моя рука уже не принадлежала мне — она была орудием, точным и беспощадным. Клинок рассекал воздух и плоть, кровь брызгала на лицо, на грудь, на сапоги. Я слизывал её с губ, чувствуя вкус железа и соли, и улыбался. Потому что это и был мой мир. Мир, где всё решали сталь и скорость.
Одного я поймал за горло и держал, пока он не перестал цепляться за мою руку. Второй замахнулся — я присел, замах прошёл мимо, и мой клинок вошёл ему под подбородок снизу, коротко и точно. Третий бросил щит, чтобы бежать быстрее, и от этого умер: я догнал его шагов через десять, и он даже не успел обернуться.
Двое подошли вместе, плечом к плечу, и это была их ошибка: так идут стеной, а стена не умеет разворачиваться. Я шагнул вбок и полоснул ближнего по сухожилию под коленом. Он осел, и второй на мгновение остался у меня на пути, прикрывая не себя. Этого мгновения хватило.
А потом я увидел его.
Джейкоб.
Он сражался недалеко, в первых рядах. Не как старик, которым я его считал. И не как человек, который пришёл отсидеться за чужими спинами. Он бился умело, жёстко, с той самой выучкой, какую не подделать. Его меч двигался экономно, точно, без лишних движений. Он не отступал. И от этого я испытал что-то странное. Не уважение. Нет. Скорее — подтверждение того, что я и так подозревал: в этой семье все были немного безумны.
А потом я увидел ещё одного.
Солдат Зигфрида — огромный, в белой маске, с тяжёлой секирой — заходил Джейкобу за спину. Тот не замечал. Он отражал атаку спереди, не видя, как сзади уже заносится смерть.
Я рванулся.
Быстро. Без раздумий. Моё тело сработало раньше, чем разум успел решить. Я врезался в солдата плечом, сбил с ног, и в следующий миг мой клинок уже входил тому в горло. Солдат захрипел, дёрнулся и обмяк.
Джейкоб обернулся.
Он стоял, тяжело дыша, и смотрел на меня с выражением, которое я не сразу разобрал. Потом до меня дошло. Он понял, что только что избежал смерти. И кто его спас.
— Я… — начал он, но осёкся.
— Рано вам умирать, лорд Этвуд, — произнёс я, вытирая клинок о форму убитого солдата. — Вы же только приехали. К тому же должны увидеть, чем всё кончится.
Он сглотнул.
— Я извиняюсь, — произнёс он наконец.
— За что?
— За то, что называл вас мальчиком. Дерётесь вы как мужчина.
Я усмехнулся.
— А за кровожадный и самовлюблённый не извинились, — заметил я.
— За правду не извиняются, — ответил он.
Я посмотрел на него. В его глазах, поверх усталости, мелькнуло что-то похожее на уважение. Или на признание. И от этого стало почти забавно.
— Ну, — произнёс я, — хотя бы честно.
Он не ответил. Только кивнул и снова поднял меч.
Бой продолжался.
Люди Зигфрида давили. Они пёрли через восточный фланг, как вода через прорванную плотину. Я убивал, но на месте каждого павшего вставал другой. Их маски, их крики — всё сливалось в один сплошной, кровавый гул. Земля под ногами становилась скользкой от крови, и я чувствовал, как с каждым шагом она чавкает, как будто само поле пило то, что мы проливали.
Одному я отрубил руку — она отлетела, всё ещё сжимая меч. Второго проткнул насквозь, пригвоздив к деревянному частоколу. Третий попытался ударить сзади, но я развернулся и снёс ему голову. Она покатилась по земле, как перезрелый плод, и её подобрал кто-то из своих, чтобы бросить в наступающих.
Но их было слишком много.
Я видел, как упал Вейс — не убит, но ранен, и его утащили в сторону. Видел, как Роланд отбивался от троих сразу. Видел, как люди Джейкоба, вставшие в строй вместе с моими, бились насмерть, не отступая ни на шаг.
И всё же — мы держались. Потому что иначе было нельзя.
А потом что-то изменилось.
Сначала — на самом краю. Люди Зигфрида дрогнули. Их строй сломался, рассыпался, и вскоре всё восточное поле покрылось бегущими фигурами. Они отступали.
Я стоял посреди этого, тяжело дыша, и смотрел, как враг уходит. Кровь текла по моему лицу, по рукам, по рукояти клинка. Вокруг лежали тела.
Но мы выстояли.
— Отступают, — произнёс Роланд, подходя.
— Вижу.
— Ты опять спас чью-то жизнь, — заметил он, кивая на Джейкоба, который всё ещё стоял неподалёку, переводя дыхание.
— Бывает, — я пожал плечами. — Я вообще добрый. Всех спасаю. Детей, зверей, умалишённых…
— Тебе бы благодарность принимать, а не отшучиваться.
— Благодарность — это скучно.
— А спасение стариков — весело?
— Зато он теперь должен мне, — я усмехнулся. — А долги я люблю.
Роланд покачал головой.
— Ты невыносим.
— Знаю. Поэтому и жив.
Он не стал спорить. Только оглядел поле боя, усеянное телами, и выдохнул.
— Ну, — произнёс он, — кажется, папаша номер один снова получил по морде.
— И, судя по всему, это ему не надоест, — ответил я. — Но пока — мы выиграли.
— А что с папашей номер два?
Я посмотрел на Джейкоба. Он стоял, опираясь на меч, и смотрел на восток, туда, где растворялись последние отряды Зигфрида.
— Пока жив, — произнёс я. — И, возможно, не бесполезен.
Роланд хмыкнул.
— Ну, хоть что-то.
Я не ответил. Смотрел, как догорают костры, как дым поднимается к небу, как солдаты начинают разбирать завалы и выносить раненых.
Схватка была выиграна.
Но я знал: она далеко не последняя.
2
Я шёл через лагерь, и он снова дымился. Это уже начинало надоедать.
Пахло гарью, свежей кровью и мокрой землёй. Раненые стонали, солдаты таскали бинты, кто-то кого-то звал. Всё это было привычно. Знакомо. Как вторая кожа. Я не смотрел по сторонам. Знал, что увижу: тела, огонь, усталые лица. Всё то, что остаётся после боя.
Полог палатки откинулся.
Она всё ещё была прикована.
Лежала на кровати, раскрасневшаяся, растрёпанная, с вызовом в глазах. Её рука, прикованная к спинке, была напряжена, будто она только что снова пыталась вырваться. Наручники звякнули, когда она дёрнулась при моём появлении.
— Наконец-то, — процедила она. — Я уж думала, ты сдох.
— И разочаровалась? — я приподнял бровь.
— Ещё как.
Я усмехнулся и вошёл. Она смотрела на меня, не отводя глаз, и в её взгляде было всё: злость, облегчение, желание. Последнее я заметил сразу. Оно выдавало себя в том, как она сжимала бёдра, как закусывала губу, как её грудь поднималась чуть быстрее, чем следовало.
— Ты выглядишь так, будто тебя тут не охраняли, а дразнили, — заметил я.
— Меня тут бесили, — ответила она. — Особенно мой отец. К счастью, он умчался помогать вам.
— А, — я усмехнулся. — И чем он тебя разозлил?
— Тем, что согласился с тобой!
— Разумный человек. Не всегда, конечно, но зачатки разума у него есть. В отличие от тебя.
— Он — мой отец! Он должен быть на моей стороне!
— Он на твоей стороне, — я подошёл ближе. — Просто твоя сторона — это не бежать в бой, а сидеть и ждать, пока я вернусь.
— Я не собака, чтобы сидеть и ждать!
— Нет, — согласился я. — Собаки не умеют так очаровательно беситься.
Она рванулась, наручники снова звякнули.
Я смотрел на неё сверху вниз, наслаждаясь. Тем, как она злилась. Как тяжело дышала. Как между её разведённых ног, под задранным платьем, блестела влага.
Она не замечала этого. А я — да.
— Ты течёшь, — произнёс я.
— Что?
— Между ног. У тебя мокро.
Она вспыхнула.
— Это не...
— Не спорь, — я опустился на корточки рядом с кроватью, оказываясь с ней лицом к лицу. — Ты лежишь здесь, прикованная, злая, и возбуждаешься всё сильнее. Оттого, что я тебя принудил. Оттого, что твой отец видел это. Оттого, что не можешь ничего сделать.
— Ты ошибаешься.
— Правда? — я провёл пальцем по её щеке, по шее, по ключице. — Тогда почему твои соски стоят? Почему ты дышишь так, будто тебя уже трахают?
— Потому что я злюсь!
— И потому что я тебе нужен.
Она не ответила. Только смотрела на меня, и в её глазах плясал тот самый огонь, который я узнавал из тысячи. Смесь ненависти и голода. Та самая, от которой у меня всегда тяжелело в паху.
— Отстегни, — произнесла она.
— А если не отстегну?
— Тогда я...
— Что? — я наклонился ближе. — Что ты сделаешь, Сильвана? Будешь лежать и молить? Будешь извиваться? Будешь просить?
— Я тебя убью, — прошептала она.
— Нет, — я улыбнулся. — Ты будешь лежать и ждать, пока я решу, что с тобой делать. И от этого ты возбудишься ещё сильнее. Потому что это и есть твоя суть. Подчинение.
— Ненавижу тебя.
— Знаю. Уже со счёта сбился сколько раз это слышал.
Я вытащил ключ из кармана. Медленно, не сводя с неё глаз, отстегнул наручники. Они упали на кровать, и в тишине прозвучал их глухой лязг.
Она не двинулась.
— Вот так, — произнёс я. — А теперь...
Я подхватил её. Одним движением. Она вскрикнула, но не успела ничего сделать — я уже перекинул её через плечо, как мешок с добычей. Её кулаки застучали по моей спине — но не всерьёз. Больше от неожиданности, чем от злости.
— Отпусти! — крикнула она.
— Нет.
— Ты не можешь просто так...
— Могу.
— Куда ты меня несёшь?!
— Туда, где ты не будешь орать на весь лагерь.
— Я не ору!
— Орёшь. И это, кстати, заводит.
Она затихла. Я почувствовал, как её тело напряглось, как пальцы вцепились в мою рубашку. Потом — тихий, сдавленный вздох. И я понял: она больше не сопротивлялась.
— Не благодари, — произнёс я, выходя за порог.
Она не ответила. Но я чувствовал, как она прижимается ко мне. Как её дыхание становится глубже. Как её бёдра, перекинутые через моё плечо, дрожат.
Я ухмыльнулся.
И понёс её дальше.
Сильвана
1
Мир качался.
Я висела на его плече, как добыча, и перед глазами проплывал разрушенный лагерь: дымящиеся палатки, обгоревшие балки, лужи, в которых отражалось пламя. Солдаты, попадавшиеся на пути, отворачивались слишком быстро, будто им вдруг становилось интересно что-то в другом месте. Только некоторые — самые смелые или самые глупые — позволяли себе короткие, любопытные взгляды. Но и те тут же гасили ухмылки, стоило мне встретиться с ними глазами.
Я злилась. Злилась так, что кровь кипела.
На него — за то, что снова приковал, как вещь. За то, что унёс, как тюк. За то, что все эти люди видели, как король тащит меня через лагерь, будто пойманную беглянку. И за то, что не могла ничего с этим сделать.
Но хуже всего было другое.
Его рука. Она лежала на моих бёдрах — тяжёлая, горячая, собственническая. Каждый шаг отдавался движением, и я чувствовала его пальцы сквозь тонкую ткань платья. Они сжимались, удерживая, и от этого прикосновения по телу разливался жар.
Неудобно. Стыдно. И до одури возбуждающе.
Я ненавидела себя за это. За то, что тело предавало меня. За то, что между ног снова становилось влажно. За то, что каждый его шаг отзывался где-то внизу живота тупой, сладкой пульсацией.
Я лежала, как тряпка, и при этом хотела его так, что перехватывало дыхание.
— Ты затихла, — произнёс он, не оборачиваясь.
— Я придумываю, как тебя убить, — ответила я.
— И как?
— Пока не решила. Слишком много вариантов.
— Польщён.
— Радуйся, пока можешь.
— Обязательно.
Я сжала кулаки. Он шёл, как ни в чём не бывало, и я чувствовала, как играли мышцы под его рубашкой, как пахло от него дымом, кровью и тем самым, что всегда сводило меня с ума. Его сила. Его власть. Его проклятая, невыносимая уверенность.
Мысленно я обещала себе: ничего не кончено. Пусть несёт. Пусть думает, что победил. Но когда он донесёт меня туда, где нет лишних глаз... я устрою ему. Я заставлю его пожалеть. Я...
— Ты опять возбуждена, — произнёс он.
— Заткнись.
— Я чувствую. Твои бёдра дрожат.
— Это от злости.
— Ну да, конечно. Злость у тебя всегда течёт по ногам.
Я задохнулась от возмущения. И от того, что он был прав. Я чувствовала, как влага проступает сквозь ткань, как бедро, прижатое к его плечу, становится липким.
— Ненавижу, — прошептала я.
— Знаю, — отозвался он. — И именно поэтому ты моя.
Он шёл дальше. Мимо палаток, мимо костров, мимо солдат, которые делали вид, что не смотрят. Начинало темнеть, но я всё равно видела их лица — усталые, любопытные, сдерживающие улыбки. Они всё понимали. И это унижение — публичное, сладкое, невыносимое — делало всё ещё хуже.
— Может, отпустишь? — спросила я, хотя знала ответ.
— Нет.
— Почему?
— Потому что мне нравится, как ты лежишь. Беспомощная. Злая. И при этом — готовая.
— Я не готовая.
— Готовая, — он сжал мои бёдра чуть сильнее, и я ахнула. — Твоя пизда, наверное, уже течёт так, что у меня плечо мокрое.
Я не ответила. Потому что не могла. Потому что он был прав. Потому что каждое его слово, каждое прикосновение, каждый шаг — всё это разжигало во мне тот самый пожар, который невозможно было погасить.
— Я ещё устрою тебе, — произнесла я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
— Устроишь, — согласился он. — Как только я донесу тебя туда, где нет лишних глаз.
Я обомлела.
— Что?
— Ты думала, я не слышу твоих мыслей? — он усмехнулся. — Ты лежишь и обещаешь себе, что отомстишь. Что заставишь меня пожалеть. Но знаешь, что будет на самом деле?
— И что же?
— Ты раздвинешь ноги. И будешь умолять, чтобы я взял тебя. Как всегда.
Я сжала зубы. Но ничего не ответила.
Потому что где-то глубоко внутри знала: он прав.
Он нёс меня прочь, и лагерь оставался позади. Тьма сгущалась. Звуки становились тише. И в этой тишине, среди дыма и ночи, оставались только мы двое.
И то, что должно было случиться.
Глава 12. Вода И Кровь.
«
Вода смыла всё. Кроме крови. И это было правильно. Потому что кровь — это не грязь. Это память. Та самая, которую нельзя смыть».
Сильвана
1
Он внёс меня в шатёр, как добычу.
Полог качнулся, отрезая нас от лагеря, от солдат, от чужих взглядов. Внутри было тепло. Свечи горели, наполняя воздух запахом воска и свежей ткани. Всё здесь было новое: кровать, стол, шкуры на полу. Пахло не гарью, а деревом и чем-то сладковатым.
Я висела на его плече, как мешок, и ненавидела этот запах. Ненавидела, что он успел всё восстановить. Ненавидела, что мир снова выглядел так, будто ничего не случилось.
Он остановился посреди шатра. Согнулся, опустил меня на ноги. Я шатнулась, но он не отпустил. Его ладонь легла на мою талию, придерживая, не давая отстраниться.
Я вскинула голову, встречая его взгляд. Он всё ещё был покрыт кровью. Чужой. Не своей. И от этого, чёрт возьми, я злилась ещё сильнее. Потому что он выглядел так, будто только что вернулся с боя, а не с прогулки, и при этом смотрел на меня, как смотрят на вещь, которую не собираются отдавать.
— Пусти, — процедила я.
— Не раньше, чем ты перестанешь трястись от злости, — ответил он.
— Я не трясусь.
— Трясёшься. И мне это нравится.
Я рванулась. Он не удерживал. Я отошла на шаг, обхватила себя руками, встала напротив. Внутри всё кипело. Злость, унижение, возбуждение — всё смешалось в один тугой, раскалённый ком, который давил изнутри и требовал выхода.
— Ты приковал меня, — произнесла я. — Как собаку.
— Как непослушную суку, — поправил он. — Это разные вещи.
— Для тебя, может быть.
— Для нас.
Я вскинула подбородок. Он стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на меня ленивой, невыносимой ухмылкой, как будто я была забавной зверушкой. Я ненавидела его за это. И за то, что моё тело, вопреки всему, отзывалось на его присутствие. На его голос. На его запах.
Я чувствовала, как между ног становится горячо, как влага собирается у входа, как соски болезненно сжимаются под тканью платья. И от этого злилась ещё больше.
— Ты не имел права, — продолжила я. — Ты не можешь просто запирать меня, когда тебе вздумается.
— Могу, — ответил он. — И буду. Пока ты будешь рваться туда, где тебя могут убить.
— Это моя жизнь!
— Нет, — он шагнул ко мне, и я невольно попятилась. — Твоя жизнь — моя. Я уже говорил. И буду говорить, пока ты не запомнишь.
— Я не вещь.
— А я не спрашиваю, вещь ты или нет. Я говорю, что ты моя. А моё я защищаю.
Я задохнулась от злости.
— Защищал бы лучше своих солдат! — выпалила я. — Они умирают там, а ты таскаешь меня через лагерь, как трофей!
— Мои солдаты знают своё дело. А ты — своё.
— И в чём же моё дело? Лежать и раздвигать ноги?
Он усмехнулся — медленно, с той самой тёмной, чувственной интонацией, которая всегда выбивала у меня почву из-под ног.
— В принципе да, — произнёс он. — Но сейчас твоё дело — не мешать мне.
Я сжала кулаки. Воздух в шатре стал плотным, наэлектризованным. Я слышала его дыхание. Видела, как вздымается его грудь. И понимала, что снова проиграла.
— Ты мне должен, — произнесла я.
Он приподнял бровь.
— Должен?
— За наручники. За то, что унизил перед отцом. За то, что нёс через весь лагерь, как мешок.
— И что же я должен?
Я выдержала его взгляд. Сердце колотилось где-то в горле, но голос звучал ровно.
— Игру.
— Какую?
— Ролевую.
Он не сразу ответил. В его глазах мелькнул острый, хищный блеск, который появлялся, когда он чувствовал, что игра вот-вот станет интересной.
— Продолжай, — произнёс он.
— Я — пленница, — сказала я, глядя ему в глаза. — Захваченная во время войны. Ты — мой победитель. Ты взял меня. И теперь решаешь, что со мной делать.
Он смотрел на меня, не мигая. Потом медленно усмехнулся.
— Заманчиво, — произнёс он. — И чего же ты хочешь от этой игры?
Я облизнула пересохшие губы.
— Хочу, чтобы ты допросил меня, — начала я, не отводя взгляда. — Грубо. Жёстко. Чтобы ты бил меня. Чтобы я кричала. Чтобы ты спрашивал, а я не отвечала.
Он сделал шаг ближе.
— И что дальше?
— Потом — порка. Настоящая. До слёз. До крика. Чтобы я молила остановиться.
— А потом?
— Потом — унижение. Хочу, чтобы ты заставил меня встать на колени. Чтобы я вылизывала тебя. Везде. И сзади. Чтобы ты кончил мне на лицо. Чтобы я была вся в тебе.
Он слушал, не перебивая. Я видела, как темнеют его глаза, как напрягается челюсть, как его пальцы сжимаются в кулаки. Он хотел. Я знала, что он хотел.
— Продолжай, — произнёс он, и голос его стал ниже, с хрипотцой.
— Потом — золотой дождь, — выдохнула я. — Хочу, чтобы ты обоссал меня. Чтобы я стояла на коленях, а ты лил на меня. Чтобы я ловила ртом. Чтобы с меня текло.
— И это всё?
— Нет, — я покачала головой. — Потом я хочу, чтобы ты взял меня. Как захочешь. Жёстко. Грубо. Как победитель берёт пленницу, которую презирает.
Он смотрел на меня долго. Молчал. Потом спросил:
— Ты хочешь изнасилование? Или что-то помягче?
Я не отвела взгляд.
— Я хочу насилие, — произнесла я. — Без всякой мягкости.
Тишина.
Он подошёл вплотную. Его дыхание коснулось моих губ.
— Ты понимаешь, о чём просишь? — спросил он.
— Понимаю.
— И ты этого хочешь?
— Больше, чем хотела чего-либо за последние дни.
— Детали, — потребовал он. — Я хочу знать всё. Что ты почувствуешь, когда я ударю тебя? Куда тебе бить, чтобы ты текла сильнее? Как ты будешь умолять?
Я сглотнула. Где-то внутри ещё оставалось нечто похожее на стыд, но я подавила это. Поздно.
— По лицу, — выдохнула я. — Пощёчины. Резкие. Без предупреждения. Чтобы я не успевала подготовиться. Чтобы моя голова мотнулась, а губа разбилась. Чтобы я почувствовала вкус крови.
— Дальше.
— Потом — за волосы. Тяни. Ставь на колени. Заставляй смотреть на тебя. Скажи, что я ничтожество. Что я пленница. Что моё тело принадлежит тебе.
— А что с поркой?
— Ремень, — прошептала я. — По спине. По ягодицам. По бёдрам. Чтобы полосы горели. Чтобы я не могла сидеть. Чтобы каждый удар отдавался между ног.
Он медленно кивнул, не сводя с меня глаз.
— А унижение? — спросил он.
— На колени, — ответила я. — Языком. Сзади. Хочу, чтобы ты заставил меня вылизывать тебя там. Чтобы я чувствовала твой запах, твой вкус. Чтобы ты кончил мне на лицо, пока я стою на коленях, как грязная шлюха.
— И золотой дождь?
— Да. После. Когда я уже вся твоя. Когда мне нечего будет прятать. Ты поставишь меня на колени и пустишь струю. На лицо. На грудь. Я открою рот и буду ловить.
Он смотрел на меня, и в его глазах разгоралось пламя, которое я знала лучше любого огня.
— А потом? — произнёс он, и голос его стал почти шёпотом.
— А потом, — я облизнула губы, — ты возьмёшь меня. Как захочешь. Сзади. Спереди. В рот. Куда угодно. Я буду сопротивляться.
Он смотрел на меня долго. Потом улыбнулся.
— Тогда, — произнёс он, — начнём. Пленница.
Я почувствовала, как по телу прокатилась дрожь. Не от страха.
От предвкушения.
Игра началась.
2
Он толкнул меня к столу.
Я ударилась бёдрами о край, вскрикнула — на этот раз по-настоящему, — и обернулась, глядя на него с вызовом. Он стоял в шаге, и в его глазах было то, что я слишком хорошо знала: холодная, ленивая жестокость, смешанная с предвкушением.
И я не собиралась сдаваться.
— Ну что, пленница, — произнёс он, растягивая слова, — расскажешь, что ты делала у восточного края?
Я рванулась в сторону, пытаясь обогнуть стол. Он поймал меня за локоть, развернул, прижал к стене. Я забилась, ударила его по груди, попыталась вырваться. Бесполезно. Он был сильнее. Намного.
— Пусти! — выкрикнула я, вырываясь.
— Не раньше, чем ты ответишь.
— Пошёл ты!
Он усмехнулся. Его ладонь легла мне на затылок, сжала волосы, дёрнула голову назад. Боль прошила шею, и я вскрикнула.
— Не тот ответ, — прошептал он мне в губы.
И ударил.
Пощёчина обожгла щёку. Голова мотнулась, перед глазами вспыхнуло. Я не успела опомниться, как вторая прилетела с другой стороны. Ещё. Ещё. Каждый удар был резкий, хлёсткий, и после каждого по коже разливался жар. Я чувствовала, как губа лопается, как во рту появляется вкус крови. И, чёрт возьми, я чувствовала, как между ног становится мокро.
— Ещё, — прошептала я, ненавидя себя за это.
— Ты просишь? — он сжал мои волосы сильнее, заставляя смотреть ему в глаза. — Пленницы не просят. Они умоляют.
— Тогда заставь меня.
Он ударил снова. На этот раз сильнее. Моя голова дёрнулась, и я вскрикнула. Он не остановился. Бил по лицу, по шее, один раз — по груди, прямо по соскам. Я выгнулась, застонала, и каждый удар отдавался внизу живота горячей, сладкой пульсацией.
— Скажи, что ты делала, — прошипел он, хватая меня за горло.
— Не скажу, — выдохнула я, хотя мне всё труднее было сдерживать возбуждение.
Он развернул меня лицом к столу. Навалился сзади, прижав мою грудь к дереву. Его рука скользнула между моих ног, задрала платье, и пальцы без предупреждения вошли в меня. Я вскрикнула, выгнулась, попыталась сжать бёдра, но он уже развёл их коленом.
— Ты мокрая, — произнёс он с насмешкой. — Тебя возбуждает, когда тебя бьют.
— Это не...
Я не договорила. Он вытащил пальцы и ударил меня по ягодице — сильно, с оттяжкой. Я вскрикнула. Потом ещё. Ещё. Его ладонь опускалась на мои ягодицы, на бёдра, на внутреннюю сторону бёдер, и после каждого удара кожа горела, а я текла всё сильнее. Я пыталась вырваться, но он держал меня за шею, вдавливая лицом в стол.
— На колени, — приказал он.
— Нет! — выкрикнула я, дёргаясь.
Он не отпустил. Только сжал шею чуть сильнее. Его дыхание обожгло мне ухо.
— Ты забыла, кто ты, — прошептал он. — Напомню. Ты — пленница. Захваченная в бою. Ты не имеешь права голоса. Ты не имеешь права на отказ. Ты — моя. И я решаю, что с тобой будет.
— Я не... — я попыталась вырваться, но тело не слушалось. Между ног пульсировало так, что я едва могла думать.
— Не спорь, — его пальцы скользнули обратно, раздвигая меня, входя глубже. — Ты мокрая. Ты дрожишь. Ты хочешь. И ты будешь умолять. Не сейчас. Но будешь.
Он вытащил пальцы. Поднёс их к моему лицу, размазал мою же влагу по щекам, по губам. Я чувствовала её вкус — солёный, терпкий, свой.
— Оближи, — приказал он.
Я не стала ждать. Провела языком по его пальцам, собирая всё до последней капли. Он смотрел на меня, не мигая.
— Хорошая девочка, — произнёс он. — Но это не ответ.
Он снова ударил меня — на этот раз по лицу. Я вскрикнула, и он воспользовался этим: схватил меня за волосы и потащил вниз. Я упала на колени, ударившись о деревянный пол. Боль прострелила колени, но я не издала ни звука.
— Спрашиваю ещё раз, — произнёс он, нависая надо мной. — Что ты делала у восточного края?
— Я... — я сглотнула. — Искала тебя.
Он замер. На мгновение в его глазах мелькнуло что-то — не злость, не насмешка. Что-то другое. Но он быстро спрятал это за усмешкой.
— Искала меня, — повторил он. — Значит, ты хотела меня найти?
— Да.
— Зачем?
— Чтобы... — я запнулась, потому что не знала, что сказать. Правду? Что я боялась за него? Что не могла сидеть и ждать, пока он умирает? — Чтобы быть рядом.
Он смотрел на меня долго. Потом улыбнулся.
— Быть рядом, — произнёс он. — Это можно устроить.
Он опустился передо мной на корточки. Взял за подбородок, приподнял лицо. Его большой палец прошёлся по моей разбитой губе, и я поморщилась от боли.
— Ты знаешь, что я делаю с пленницами, которые врут? — спросил он.
— Я не вру.
— Все врут, — ответил он. — Вопрос в том, насколько хорошо.
Он поднялся. И, не сводя с меня глаз, начал медленно расстёгивать ремень.
3
Его член был уже твёрдым, с блестящей от смазки головкой. Я смотрела на него снизу вверх, тяжело дыша, и не могла отвести взгляд.
— Открой рот, — произнёс он.
Я сжала губы, отворачиваясь. Он схватил меня за подбородок, развернул, сдавил щёки, заставляя открыть рот.
— Открой, — повторил он. — Или я открою его сам.
Я продолжала сопротивляться. Тогда он снова ударил меня по лицу — коротко, хлёстко, — и, пока я не опомнилась, вогнал член мне в рот.
Я захлебнулась. Слёзы брызнули из глаз. Он держал меня за волосы и трахал рот жёстко, глубоко, не давая ни секунды передышки. Я давилась, мычала, впивалась ногтями в его бёдра, пытаясь оттолкнуть. Но он не отпускал.
— Принимай, — прошептал он.
Он кончил мне в рот. Горячая жидкость заполнила горло, и я глотала, захлёбываясь, не успевая. Когда он вышел, по моему подбородку стекала сперма, и я не вытирала. Знала: он не разрешал.
— Теперь, — произнёс он, — повернись.
Я мотнула головой, попыталась отползти. Он поймал меня за лодыжку, подтащил обратно. Развернул, поставил на четвереньки. Его руки развели мои ягодицы, и я почувствовала его дыхание в самых чувствительных местах.
— Не смей, — прошептала я, но голос сорвался.
Его язык коснулся моего ануса.
Я застонала. Громко. Без стыда. Он вылизывал меня — медленно, влажно, с той самой грубой настойчивостью, от которой у меня подгибались локти. Его язык входил в меня, обводил, давил. Я стонала, уткнувшись лбом в пол, и не могла поверить, что это происходит. Ведь я не просила его об этом. Не осмелилась, сказать вслух. Но он снова понял мои желания без слов.
Потом он поднял меня, развернул, снова поставил на колени перед собой.
— Сзади, — приказал он. — Теперь — там.
Я не стала спорить. Наклонилась ниже, к его члену, но сначала — ещё ниже. Взяла его яйца в рот, обвела языком, потом спустилась к анусу. Он застонал, когда мой язык коснулся его. Я работала так, как он учил: широкие движения, потом быстрые, по кругу, потом глубже. Его пальцы вплелись в мои волосы, и он вбивался мне в лицо, рыча.
Но потом он отстранился.
— Вставай, — произнёс он.
Я поднялась, пошатываясь. Он взял меня за руку, подвёл к кровати и, не говоря ни слова, перегнул через край. Мои ягодицы оказались приподняты, ноги едва касались пола. Он встал позади.
Я услышала, как он снимает ремень. Кожа скользнула по ткани, и этот звук — тихий, вкрадчивый — заставил меня вздрогнуть. Я знала, что будет. Знала, что хочу этого. И всё равно напряглась.
Первый удар обрушился на ягодицы.
Кожа ремня, жёсткая, потёртая, оставила на ягодицах огненную полосу. Я вскрикнула, выгнулась, но он уже прижал меня ладонью к пояснице, не давая двигаться.
— Считай, — приказал он.
— Один, — выдохнула я.
Второй удар пришёлся по другому полушарию. Такой же хлёсткий, такой же беспощадный. Кожа вспыхнула, и я почувствовала, как по спине разливается жар.
— Два.
Третий. Четвёртый. Пятый. Он бил размеренно, с паузами, давая боли улечься, прежде чем обрушить новую. Каждый удар отдавался между ног горячей, сладкой пульсацией. Я считала вслух — голос срывался, дрожал, — а по бёдрам уже текла влага, и я чувствовала, как она липнет к коже, как блестит на внутренней стороне.
— Десять, — прошептала я.
Он остановился. Я слышала его дыхание — тяжёлое, неровное. Чувствовала, как он смотрит на мои ягодицы. Потом его пальцы коснулись разгорячённой кожи. Медленно, почти нежно провели по самой яркой полосе.
Я зашипела.
Он надавил. Я почувствовала, как на пальцах остаётся что-то липкое. Кровь. Кожа лопнула в нескольких местах.
— Ты кровоточишь, — произнёс он.
— Знаю.
— Тебе больно?
— Да.
— И ты хочешь ещё?
Я сглотнула.
— Да.
Он ударил снова. Ещё. Ещё. Пока я не сбилась со счёта, пока слёзы не потекли по щекам, пока голос не сорвался в хрип. Он бил не для того, чтобы наказать. Он бил для того, чтобы я почувствовала. И я чувствовала. Каждую полосу. Каждую каплю крови, стекающую по бедру. Каждый удар, отдающийся внизу живота.
Потом он отбросил ремень.
Я лежала, перегнувшись через кровать, тяжело дыша. Ягодицы горели, по бёдрам стекала кровь и влага. Я чувствовала себя разбитой. И в то же время — целой. Как никогда.
Он подошёл сзади. Я услышала, как он свернул штаны. Провёл головкой по моим мокрым складкам, размазывая влагу. Я вздрогнула.
— Достаточно, — выдохнул он. — Теперь — золотой дождь.
Я напряглась. Сердце забилось быстрее. Он развернул меня, поставил на колени перед собой. Я смотрела на него снизу вверх, тяжело дыша.
Он взял член в руку, направил на меня.
— Открой рот, — приказал он.
Я открыла. Высунула язык.
Первая струя ударила в лоб. Горячая. Я вздрогнула, зажмурилась, но тут же снова открыла глаза. Он вёл струёй по моему лицу — по щекам, по носу, по губам. Я чувствовала, как жидкость стекает по коже, как затекает в глаза, как щиплет разбитую губу. Он задержал струю на моём рте, и я ловила её языком, глотала, чувствуя резкий, солёный, слегка горьковатый вкус. Моча была горячей — горячее, чем я ожидала, — и от этого по телу разливалось странное, почти болезненное возбуждение.
Ниже — на шею, на грудь. Я чувствовала, как она стекает между грудей, как собирается в ложбинке, как капает на живот. Потом — на бёдра, на колени. Он словно рисовал на мне. Медленно. Тщательно. Каждую каплю — на своё место.
— Пей, — приказал он.
Я открыла рот шире. Он направил струю прямо туда, и я глотала, захлёбываясь, не успевая. Часть стекала по подбородку, капала на пол. Он не останавливался. Пока не вылил всё.
Когда он закончил, я стояла на коленях — мокрая с головы до пояса, липкая, дрожащая. Моча стекала по моему лицу, по шее, по груди, собиралась в ложбинке между ключицами. Запах был резкий, терпкий — его запах, смешанный с моим потом и возбуждением. Я чувствовала его на языке, на губах, в горле.
Он смотрел на меня сверху вниз. В его глазах было удовлетворение — глубокое, тёмное, собственническое.
— Вот так, — произнёс он. — Теперь ты пахнешь мной. Везде.
Он встряхнул член, стряхивая последние капли мне на лицо. Я так и осталась стоять на коленях, мокрая, грязная, с его вкусом на губах.
— А теперь, — произнёс он, — иди к кровати. Ложись. Разведи ноги.
Легла на спину — на обожжённые, кровоточащие ягодицы, — и от боли по телу прокатилась новая волна. Но я не поморщилась. Только развела бёдра.
Он навис надо мной. Развёл мои ноги ещё шире и вошёл сразу — резко, до конца. Я вскрикнула, выгнулась. Он начал двигаться — жёстко, глубоко, с той самой звериной силой, которую я знала слишком хорошо. Каждый толчок выбивал из меня воздух. Каждый удар его бёдер о мои разбитые ягодицы отдавался новой вспышкой боли, смешанной с наслаждением.
— Скажи, кто ты, — прорычал он.
— Твоя пленница, — простонала я.
— Скажи, что ты моя.
— Я твоя. Твоя сука. Твоя дыра. Твоя.
Он ускорился. Влажные шлепки, стоны, его рычание — всё слилось в один сплошной, жаркий гул. Я чувствовала, как подступает оргазм: он шёл снизу, из глубины, растекался по животу, стягивал всё внутри в раскалённый узел.
— Не смей, — приказал он. — Не раньше меня.
— Я не могу...
— Можешь. Досчитай до десяти.
Он вбивался в меня так, что кровать скрипела под нами. Я считала: раз, два, три... На седьмом счёт сбился. Ногти скребли по простыне, горло сводило, я выла и умоляла, но не кончала — потому что он велел не кончать.
— Смотри на меня, — сказал он наконец. — И только теперь.
Он взял меня за подбородок, повернул моё лицо к себе, и я разлетелась. Не волной, а как обрезанная верёвка: сначала пустота в ушах, потом всё разом обрушилось. Я кричала ему в лицо, содрогалась, сжималась вокруг него, и он смотрел, как это со мной происходит. Он не сбавил хода. Держал меня, пока я не начала всхлипывать.
Потом, не спрашивая, он вышел из меня и рывком перевернул на живот. Я вскрикнула от боли. Он задрал мои бёдра вверх, развёл ягодицы — и я почувствовала, как кровь снова выступила на лопнувшей коже.
Приставил головку к моему анусу.
— Не сейчас, — прошептала я, пытаясь отползти.
Он не ответил. Просто надавил.
Головка вошла. Я вскрикнула — резко, высоко, — и вцепилась в простыни. Он не остановился. Входил медленно, но неумолимо. Я чувствовала, как тугое кольцо растягивается, как сопротивляется, как сдаётся. Смазка — моя собственная влага, смешанная с его спермой и мочой, — помогала, но всё равно было больно. Резкая, обжигающая боль, которая растекалась вглубь, пульсировала, и от неё внутри всё сжималось.
— Дыши, — приказал он. — Расслабься.
Я попыталась. Вдохнула. Выдохнула. Мышцы чуть отпустило, и он вошёл до конца. Теперь я чувствовала его всего — заполняющего меня, растягивающего, пульсирующего. Каждое движение отдавалось в позвоночнике, в животе, в горле.
Он начал двигаться.
Медленно. Давая мне привыкнуть. Потом быстрее. Жёстче. Каждый выход почти до головки, каждый вход — до самого конца. Я чувствовала, как его яйца шлёпают по моим разбитым ягодицам, и от этого боль вспыхивала с новой силой. Кровь и смазка стекали по бёдрам, пачкали простыни.
— Ты просила, — произнёс он. — Помнишь? «Трахни мою задницу». Вот я и трахаю.
— Я не просила... — всхлипнула я.
— Просила. И я беру.
Он наклонился, прижался грудью к моей спине, и его дыхание обожгло мне ухо. Его рука скользнула под мой живот, пальцы нашли клитор. Он начал тереть — быстро, жёстко, в такт толчкам.
— Чувствуешь? — прошептал он. — Чувствуешь, как я тебя растягиваю?
— Да... — выдыхала я. — Да, блядь, да...
— Тебе нравится, когда тебя берут сзади. Когда трахают в зад, как грязную шлюху.
— Да... нравится... — я стонала, вжимаясь лицом в простыни.
Он ускорился. Я выла, извивалась, умоляла — и держалась, сколько могла.
Разрешения я так и не услышала. Просто его пальцы на клиторе сжались сильнее, и это оказалось разрешением. Меня выгнуло так, что затылок упёрся ему в плечо, из горла вырвалось что-то нечленораздельное, а внутри стискивало и стискивало, не отпуская.
Он вошёл до конца, остановился, и горячее семя заполнило меня изнутри. Он кончал долго, вдавливаясь так глубоко, что я почувствовала его у самого горла.
Когда он вышел, я рухнула на кровать, обессиленная. Ягодицы горели, между ног всё пульсировало. Я лежала, не в силах пошевелиться.
Он лёг рядом, тяжело дыша.
— Ну, — произнёс он, глядя в потолок, — кажется, пленница довольна.
— Пленница в восторге, — ответила я, не открывая глаз.
— Надеюсь, ты не ждёшь, что я теперь буду обращаться с тобой вежливо.
— Даже не мечтай.
— Вот и славно.
Я повернула голову и посмотрела на него. Он лежал, раскинув руки, с прикрытыми глазами, и на его губах играла знакомая ухмылка. Но в ней, как всегда, было что-то ещё. Что-то, что он не говорил.
— Знаешь, — произнесла я, — а ты неплохо справился с ролью.
— Разумеется, — ответил он. — Я же профессионал.
— Профессиональный насильник?
— Вообще-то обидно, — он бросил на меня ленивый взгляд. — При моей внешности мне никогда не приходилось никого насиловать.
Я фыркнула.
— Скромность, как всегда, твоя сильная сторона.
— Я просто констатирую факт. Женщины сами прыгают ко мне в постель. Иногда — буквально.
— Ну да, — я усмехнулась. — Особенно когда ты им угрожаешь, бьёшь и приковываешь.
— Это уже детали.
— Детали? — я приподняла бровь. — По-моему, это называется по-другому.
— Называй как хочешь. Главное — результат.
— Результат — это я, лежащая в твоей постели, вся в твоей сперме, моче и собственной крови.
— По-моему, отличный результат.
— Ты отвратителен.
— А ты всё ещё здесь.
— Потому что не могу встать.
Он усмехнулся, повернул голову, посмотрел на меня.
— Но признай, — произнёс он, — я всё-таки красив.
— Это правда, — ответила я. — Но ты и без меня это знаешь.
— Знаю. Но приятно слышать.
— Ты извращенец, — проворчала я.
— Ты тоже. Поэтому мы и вместе.
Я хотела ответить, но не успела. Он сел, потянулся, потом вдруг встал и протянул мне руку.
— Поднимайся, — произнёс он.
— Зачем?
— Пойдём. Искупаемся.
— Сейчас? — я непонимающе уставилась на него.
— Именно. Ты вся в моче, сперме и крови. Воняешь, как шлюха после ночи в борделе.
— И кто в этом виноват?
— Я. Поэтому и предлагаю исправить.
Я смотрела на него, пытаясь понять, серьёзно ли он. На его губах по-прежнему играла улыбка, но в глазах не было насмешки. Он действительно хотел, чтобы я пошла с ним.
— А если я откажусь? — спросила я.
— Тогда я отнесу тебя. Ты же знаешь, я умею.
Я вздохнула, но подала ему руку. Он потянул меня вверх, и я встала, пошатываясь. Тело болело, между ног всё горело, а по бёдрам стекала его сперма, смешанная с кровью. Я выглядела, наверное, ужасно. Но ему, кажется, было всё равно.
Он накинул на меня свой плащ, взял за руку и повёл к выходу.
— Идём, — произнёс он. — Пока никто не увидел, во что ты превратилась.
— А ты не боишься, что нас увидят?
— Пусть смотрят. Им полезно.
Я не стала спорить. Ночь была тёмная, прохладная, и где-то вдалеке слышался шум воды. Мы шли, держась за руки, и я думала о том, что, несмотря на всё, что он делал, именно такие моменты — тихие, странные, почти нежные — держали меня рядом с ним крепче любых цепей.
4
Он вывел меня из шатра, как был — в одних кожаных штанах, босой, — а меня за руку, едва прикрытую тканью его плаща.
Мокрую. Растрёпанную. С его спермой, ещё стекавшей по внутренней стороне бедра.
Я чувствовала её. Чувствовала всё: запах, липкость, жар, который ещё не остыл. И, чёрт возьми, мне не было стыдно.
— Приберитесь, — бросил он охране, не останавливаясь. — В шатре. Особенно простыни. И проветрите.
— Слушаемся, Ваше Величество, — отозвался один из гвардейцев, но я успела заметить, как он косится на меня и тут же отводит глаза, сдерживая улыбку. Второй просто кивнул, но щёки у него порозовели.
Я шла рядом с Диамантом, не опуская головы. Мимо проходили солдаты — кто-то с вёдрами, кто-то с оружием, кто-то просто курил у палаток. Они замечали нас. Не то что замечали — не заметить было невозможно. Я выглядела как женщина, которую только что жестоко трахнули.
Потому что так и было.
И по их лицам — кто-то ухмылялся, кто-то качал головой, кто-то смотрел с тем самым мужским пониманием — я понимала: они всё знали. И принимали.
Мой взгляд упал на костёр.
Отец.
Он сидел на бревне, с кружкой в руке, и смотрел на меня. Не на Диаманта. На меня. Лицо спокойное, но я видела, как напряглись его плечи, как пальцы сжали кружку. В его глазах было всё: усталость, тревога, что-то похожее на смирение.
И ни капли осуждения.
Странно. Ещё вчера я бы не поверила. А теперь — смотрела ему в глаза и не отворачивалась. Не потому, что хотела его ранить. А потому, что не собиралась стыдиться.
Я — его дочь. Но прежней меня больше нет. Той девушки, что краснела от слова «плоть» и прятала глаза, когда речь заходила о мужчинах. Я стала другой. И отец это видел. И, кажется, впервые по-настоящему принимал. Пусть не до конца. Пусть через боль.
Но принимал.
Я не улыбнулась. Просто прошла мимо с прямой спиной.
Диамант сжал мою ладонь.
— И не стыдно? — спросил он вполголоса, не оборачиваясь.
— Ни капли, — ответила я.
— Вот и правильно. Стыд — для тех, кто не умеет получать удовольствие.
— И для тех, кто не умеет его показывать.
— Ты умеешь. Даже слишком.
— Это плохо?
— Это возбуждает.
Я усмехнулась. Он повёл меня дальше, прочь от костров, к реке, и с каждым шагом лагерь оставался позади. Шум затихал, уступая место стрекоту ночных насекомых и далёкому журчанию воды. Пахло сыростью, травой, чем-то прохладным. Темнота стояла плотная, но я знала: впереди вода.
И он вёл меня туда.
— Ты отправил охрану убирать нашу постель, — произнесла я, когда мы вышли к берегу. — Им, наверное, сейчас очень весело.
— Пусть радуются, — отозвался он. — Не каждый день они могут прикоснуться к простыням, на которых король трахал свою женщину.
— Уверена, они уже соревнуются, кто заберёт их себе.
— Пусть. Может, научатся.
— Чему?
— Тому, как должно пахнуть настоящее удовольствие.
Я фыркнула.
— Ты чудовище.
— Знаю.
— И, кажется, тебе это нравится.
— Ещё бы.
Мы подошли к реке, и он сбросил плащ с моих плеч. Ткань упала на траву. Я осталась в одной короткой сорочке, мокрой от его семени и моей влаги. Ночной воздух коснулся разгорячённой кожи, и по телу пробежала дрожь.
Диамант стянул с себя штаны, бросил их рядом и вошёл в воду. Я смотрела на его обнажённую спину, на то, как лунный свет обводил мышцы, как вода касалась его бёдер, и чувствовала, что снова хочу его. Уже. Опять.
— Иди сюда, — позвал он, не оборачиваясь.
Я сбросила то, что осталось от разорванной сорочки, и вошла в реку. Вода была холодная. Она обожгла лодыжки, поднялась выше, к коленям, к бёдрам, и я ахнула, когда она коснулась обожжённой ремнём кожи. Холод проник в тело, вытеснил жар, но не до конца. Что-то внутри всё ещё горело. И этот контраст — ледяная вода и горячая кожа — был почти невыносим.
— Заходи глубже, — произнёс он.
— Холодно.
— Согреешься.
— Обещаешь?
Он обернулся. В его глазах, в отблесках лунного света, было то самое, что я знала слишком хорошо. Обещание. Тёмное, голодное, не оставляющее сомнений.
— Обещаю.
Я шагнула глубже. Вода поднялась до груди, и я наконец позволила себе опуститься, чувствуя, как холод смывает с меня всё: пот, сперму, мочу, усталость. Я провела руками по телу, смывая остатки, и зажмурилась от удовольствия.
Когда открыла глаза, он был совсем близко.
— Ну, — произнесла я, — привет, ходячая гормональная катастрофа.
— Это ты о чём? — он притянул меня к себе, разворачивая спиной к своей груди.
— О тебе, — я засмеялась, чувствуя, как его руки ложатся на мои бёдра, как он прижимается сзади. — Ты только что кончил. В меня. В мой рот. На моё лицо. И снова возбуждён.
— А что, — он провёл губами по моему плечу, — мне нельзя?
— Можно. Просто признай, что ты ненормальный.
— Я ненормальный, — прошептал он мне в ухо, и его голос был низкий, тягучий, как речной ил. — Но ты ведь тоже хочешь.
— Не отрицаю.
Я по-прежнему чувствовала его член — твёрдый, горячий, упирающийся мне между ягодиц. Вода холодила кожу, но его жар проникал глубже, туда, где всё уже ныло от желания. Его ладонь скользнула ниже, между моих ног, и пальцы вошли в меня без предупреждения.
— Ты всё ещё мокрая, — произнёс он. — Вода не смыла это.
— Потому что это не вода, — выдохнула я.
— Знаю.
Он начал двигать пальцами внутри меня — медленно, но глубоко, с той самой уверенностью, от которой у меня подгибались колени. Я стонала, откидывала голову ему на плечо, и он пользовался этим, чтобы впиться губами в мою шею. Вода вокруг нас шла кругами.
— Хочешь? — спросил он.
— Да.
— Как?
— Жёстко.
Он развернул меня лицом к себе, притянул за бёдра и поднял. Я обхватила его ногами, обняла за шею, и он вошёл в меня одним движением. Вода сопротивлялась, делая проникновение скользким, но от этого — ещё более острым. Я вскрикнула, и звук разнёсся над рекой, отражаясь от тёмных деревьев.
Он трахал меня, стоя в воде, — резко, глубоко. Каждый толчок подбрасывал меня вверх, и я хваталась за его плечи, царапала спину, стонала ему в рот. Его ладони сжимали мои ягодицы, направляли, подтягивали ближе, и я чувствовала, как он входил до конца, как вода проникала вместе с ним, как всё внутри меня сжималось и требовало большего.
— Глубже, — стонала я. — Ещё.
— Ты ненасытная, — шептал он, вбиваясь сильнее.
— Ты сам меня такой сделал.
— Знаю. И горжусь.
Я засмеялась, но смех перешёл в стон. Он ускорился, и я уже не могла ни говорить, ни думать. Только чувствовать. Только его. Его член внутри меня, его руки на моих бёдрах, его дыхание на моей шее. Вода плескалась вокруг, и звуки наших тел смешивались с её шумом, создавая ту самую порочную музыку, которую я не променяла бы ни на что.
— Кончи для меня, — приказал он.
— Ещё… — я задыхалась. — Ещё немного…
— Сейчас, — он ударил особенно глубоко, и я разлетелась на куски.
Меня накрыло так, что на секунду я перестала слышать реку. Я кричала, стонала, вцеплялась в него так, что ногти оставляли следы на его спине. Потом он вышел, развернул меня, прижал спиной к своей груди и снова вошёл — на этот раз в зад. Я вскрикнула, но не сопротивлялась. Он трахал меня сзади, держа за бёдра, вколачиваясь так, что вода вокруг нас кипела.
И когда он наконец кончил — глубоко, заполняя меня полностью, — я снова испытала облегчение. Такое глубокое, что не было сил даже на стон.
Он держал меня, пока я не перестала дрожать. Потом развернул, прижал к себе, и мы стояли в воде, обнявшись, тяжело дыша.
— Ну, — произнёс он, — и кто из нас гормональная катастрофа?
Я засмеялась — тихо, устало, но искренне.
— Ты, — ответила я. — Просто я уже привыкла.
Он усмехнулся, провёл ладонью по моим мокрым волосам.
— Тогда, может, ещё раз?
— Пошёл ты.
— Как скажешь.
Он поднял меня на руки и понёс к берегу.
Я не сопротивлялась.
Диамант
1
Я проснулся первым.
Сильвана спала, уткнувшись лицом в подушку и подобрав под себя ноги. Так она спала редко. Одеяло сползло до пояса, и по спине было видно всё, что я с ней делал: полосы уже наливались синевой, у ключицы отпечатались четыре пальца, на губе запеклась корочка.
Я поймал себя на том, что разглядываю её, как разглядывают собственную работу, — придирчиво, отмечая, где перестарался.
Я не стал будить. Поднялся, оделся, проверил клинок. Задержался на мгновение, глядя на неё. Потом откинул полог и вышел в серое, ещё не проснувшееся утро.
Лагерь уже жил. Солдаты продолжали разгребать последствия атак, но в целом лагерь постепенно приходил в норму. Пахло дымом, сырой землёй и близким дождём. Я шёл к штабному шатру, не оглядываясь, и думал о том, что предстояло обсудить на совете. Но мысли то и дело возвращались к ней. К её роли. К её просьбам. К тому, как она смотрела на меня, когда говорила: «Хочу насилие. Без всякой мягкости».
Эта женщина когда-нибудь меня доконает.
— Ваше Величество.
Я поднял голову.
Джейкоб. Он стоял у походной кухни, с кружкой дымящегося отвара, и смотрел на меня с выражением, какое бывает у человека, который провёл ночь без сна и не собирался это скрывать. Одет он был уже по-походному, собран, но под глазами залегли тени.
— Лорд Этвуд, — произнёс я, останавливаясь. — Вы сегодня рано.
— Я плохо сплю на войне, — ответил он.
— В этом вы не похожи с дочерью. Сильвана спит как убитая.
Он не поддался. Только поджал губы.
— Она устала, — произнёс он ровно.
— Ещё бы, — я усмехнулся. — Ночь выдалась… насыщенной.
Джейкоб сжал кружку так, что побелели пальцы. Но заговорил ровно. Впрочем, я и не сомневался. Старик умел держать себя.
— Вы не утруждаетесь даже делать вид, что уважаете её, — произнёс он.
— Уважаю? — я приподнял бровь. — Я её трахаю. И она в восторге. А уважение — для тех, кого боятся.
Он побледнел. Медленно, с расстановкой поставил кружку на край кухонного стола. Потом посмотрел на меня — так, как смотрят люди, которым только что нанесли удар, но они не имеют права ответить.
— Вы говорите о моей дочери, — произнёс он тихо.
— А вы пытаетесь читать мне мораль, — я пожал плечами. — Мы оба делаем то, что должны.
— Я не читаю мораль.
— Нет? — я прищурился. — А что же вы делаете, лорд Этвуд? Стоите тут с постной миной и ждёте, что я начну оправдываться?
— Я жду, что вы хотя бы изобразите уважение. Не ко мне. К ней.
— Она этого не требует.
— А вы не даёте ей повода требовать.
— Поверьте, — я усмехнулся, — она умеет требовать. Очень громко. И не только словами.
Джейкоб сжал челюсти. Я видел, как под кожей его скул заходили желваки. Он был на грани. Но держался. И за это я, пожалуй, мог его уважать. Вслух, разумеется, я этого не сказал.
— Знаете, — произнёс я, отворачиваясь, — мой отец, Лагерт, тоже любил читать мне мораль. Особенно после того, как я в очередной раз что-нибудь взрывал, ломал или трахал не ту, кого следовало.
Джейкоб не ответил, но я знал: он слушал.
— Это ни к чему не приводило, — продолжил я. — Я всё равно делал, что хотел. Просто начинал делать это тише. И злее. А он в итоге умер. Так и не поняв, что меня нельзя было переделать. Можно было только принять. Или сдохнуть.
Я обернулся.
— Так что не тратьте на меня свои проповеди, лорд Этвуд. Я всё равно останусь собой. А вот вы — решите, готовы ли вы с этим мириться.
Он смотрел на меня долго. В его глазах было что-то, чего я не ожидал: не злость. Усталость. Та самая, которая приходит к человеку, когда он понимает, что перед ним — стена. И эту стену не пробить.
— Я не собираюсь вас переделывать, — произнёс он наконец. — Я просто хочу, чтобы моя дочь была жива.
— И я хочу того же.
— Тогда почему вы таскаете её через лагерь в одних обносках, на глазах у сотен солдат?
— Потому что ей надо было искупаться, — ответил я. — Мне тоже. В моём шатре, знаете ли, было очень… жарко.
Джейкоб побледнел ещё сильнее. Его пальцы сжались в кулак, и я видел, как он борется с собой, чтобы не сорваться.
— Вы… — он задохнулся. — Вы говорите о моей дочери так, будто она…
— Ваша дочь, — перебил я, — уже давно не та девочка, которую вы помните. Она выросла. И, поверьте, ей нравится то, что происходит между нами. Даже если вам это не нравится.
— Это мерзко, — выдохнул он.
— Возможно, — я пожал плечами. — Но это правда. А правда, как известно, не всегда бывает приятной.
Он смотрел на меня, и в его глазах было столько всего — гнев, боль, бессилие, — что на мгновение мне даже стало почти жаль его.
— Ладно, — произнёс он. — Я не стану больше поднимать эту тему.
— Разумно.
— Но не потому, что согласен с вами. А потому, что не хочу терять дочь.
— Потерять её вы можете только в одном случае, — я поднял палец. — Если попытаетесь встать между нами.
Он выдержал мой взгляд.
— Я запомню.
— Вот и славно, — я развернулся и зашагал к штабному шатру. — Идёмте. Совет не будет ждать.
— Вы приглашаете меня?
— А что вас удивляет? — я бросил на него короткий взгляд. — Вы привели мне солдат. Вы умеете воевать. И вы — отец Сильваны. Если уж вы здесь, пусть от вас будет польза.
— Польза, — повторил он.
— Именно. Я не разбрасываюсь людьми. А вы, судя по вчерашнему бою, не бесполезны.
Он смотрел на меня, прищурившись, будто пытался найти подвох. Но подвоха не было. По крайней мере, явного.
— Хорошо, — произнёс он наконец. — Я пойду.
— Вот и славно.
Мы шли рядом. Я не торопился. Джейкоб шагал чуть позади, и я чувствовал его взгляд — цепкий, изучающий. Он не доверял мне. И правильно делал. Но он был здесь.
— Вы знаете, о чём пойдёт речь? — спросил он.
— Знаю.
— И?..
— И вам, возможно, понравится.
— Сомневаюсь.
Я усмехнулся.
— Это потому, что вы меня не знаете.
— А вы, — он покосился на меня, — думаете, знаете меня?
— Я знаю вашу дочь, — ответил я. — И этого достаточно.
Джейкоб замолчал. Мы проходили мимо коновязи, мимо палаток, откуда уже доносились голоса офицеров. У входа в штабной шатёр я остановился.
— Одна просьба, — произнёс я.
— Какая?
— Не пытайтесь читать мне нотации при моих людях. Это раздражает.
— А если я не соглашусь с вами?
— Тогда скажите. Но так, чтобы это не звучало как проповедь. Здесь не любят проповедей.
Он кивнул.
— Постараюсь.
— Прекрасно.
Я откинул полог и вошёл.
Джейкоб — следом.
2
В шатре уже собрались.
Вейс стоял у карты, как всегда прямой, с выражением лица, будто его только что оторвали от чего-то важного. Роланд сидел на ящике, лениво помешивая что-то в кружке, и выглядел так, будто спал не больше пары часов. Ещё двое офицеров — из тех, кого я знал по именам, — ждали у стола. И теперь с ними Джейкоб, который держался особняком, но уверенно. Он не пытался занять чужое место, не лез вперёд. Просто стоял, скрестив руки, и слушал. Но я видел: он цепко ловил каждое слово.
Я прошёл к столу, опёрся на него ладонями и обвёл всех взглядом.
— Итак, — произнёс я, — у нас есть проблема. Зигфрид отступил, но не сломлен. Его армия всё ещё превосходит нашу. Я связался с Брестоном, подмога будет, но не сегодня и, возможно, даже не завтра. Если мы будем просто сидеть и ждать, он снова ударит. И в этот раз у него может получиться.
— С чего вы взяли? — спросил один из офицеров.
— С того, что он в отчаянии, — ответил я. — А отчаяние — это топливо. Оно заставляет людей идти на то, на что они не решились бы в здравом уме.
— И что вы предлагаете? — спросил Вейс.
Я замолчал, разглядывая карту. Мысли снова вернулись к вчерашней ночи. К игре. К тому, как Сильвана стояла на коленях, изображая пленницу, и как легко было представить, что она — чужая, захваченная, что её жизнь в моих руках.
Это была игра. Но в ней было зерно правды. И это зерно сейчас прорастало в план.
— Мы выкрадем его дочь, — произнёс я.
В шатре стало тихо.
— Амаранту, — уточнил Роланд, прищурившись. — Твою бывшую жену.
— Да. Это заставит Зигфрида либо пойти на переговоры, либо начать ошибаться. А нам на руку и то, и другое.
Вейс нахмурился.
— Это рискованно, Ваше Величество. Её наверняка охраняют.
— Разумеется, — я пожал плечами. — Поэтому и нужно действовать быстро. Ночью. Малым отрядом. Проникнуть в лагерь Зигфрида, взять её и уйти до того, как поднимется тревога.
— А если поднимется? — спросил офицер.
— Тогда положим всех, кто встанет на пути, — ответил я.
Роланд усмехнулся.
— Как обычно.
— Как обычно, — согласился я.
Вейс всё ещё хмурился.
— А если Амаранту перевезут? — спросил он. — Или если она вообще не в лагере?
— Тогда узнаем, где. Но, судя по всему, Зигфрид держит её при себе. Он не доверяет ни крепостям, ни людям. Только собственному глазу.
— Или собственной паранойе, — вставил Роланд.
— Это одно и то же.
Джейкоб, всё это время молчавший, заговорил:
— Вам не впервой красть чужих дочерей, чтобы выманить их отцов.
В его голосе не было открытой злости, но я уловил ту самую сдержанную колкость, которая стоит дороже крика.
Я повернулся к нему.
— Вы о Сильване?
— О ней.
— Ну, — я усмехнулся, — сработало же.
Вейс кашлянул. Роланд прыснул, но быстро спрятал смешок в кружке. Джейкоб промолчал, но взгляда не отвёл.
— Вы невыносимы, — произнёс он.
— Я знаю. Но, в отличие от вас, я выигрывал войны.
— Ещё неизвестно, чем кончится эта.
— Вот поэтому я и предлагаю украсть Амаранту. Чтобы она кончилась быстро. И в нашу пользу.
Джейкоб шагнул вперёд. Лицо жёсткое, но голос ровный.
— А вы подумали о том, что это сделает с вами?
— В каком смысле?
— Похитить женщину. Дочь врага. Использовать её как разменную монету. Это низко. Даже для вас.
Я смотрел на него с интересом.
— Вы пытаетесь воззвать к моей морали?
— А она у вас есть?
— Нет, — ответил я спокойно. — Мне и без морали неплохо. Вам тоже советую от неё избавиться. Жить будет легче.
Джейкоб посмотрел на меня, как на сумасшедшего.
— И что с того? — я развёл руками. — Зигфрид похитил мою женщину. Он сжигал моих людей. Он привёл машину, чтобы стереть мой лагерь. И после этого вы хотите, чтобы я переживал о моральной стороне похищения его дочери?
— Я хочу, чтобы вы хотя бы признали, что это грязная игра, — произнёс Джейкоб.
— Разумеется, грязная, — согласился я. — Вся война грязная. И, поверьте, я не собираюсь отмываться. Меня устраивает моя грязь.
Джейкоб смотрел на меня, и в его глазах было то самое, что я видел у многих: разочарование пополам с бессилием. Он не мог меня изменить. Не мог переспорить. И от этого злился ещё больше.
— Вы когда-нибудь думаете о тех, кто пострадает? — спросил он.
— Постоянно. Именно поэтому я всё ещё жив. Потому что думаю о других ровно столько, сколько нужно, чтобы они не помешали мне жить.
— А Амаранта? Она ведь тоже живая. Её похищение может сломать её.
— Амаранта, — произнёс я медленно, — выдержит. Она дочь своего отца. А вот её отец — не выдержит. И это главное.
— Вы говорите о ней, как о вещи.
— Я говорю о ней, как о козыре, — поправил я. — А козыри не имеют чувств.
Джейкоб сжал кулаки. Потом медленно разжал. Я видел, как он борется с собой. И, надо признать, это зрелище доставляло мне извращённое удовольствие.
— Роланд, — произнёс я, не оборачиваясь.
— Я.
— Ты пойдёшь. И вы, — я перевёл взгляд на Джейкоба, — если хотите.
— Хочу, — ответил он.
— Вот и славно. Возьмёте пятнадцать человек. Лучших. Тех, кто умеет двигаться тихо и бить без промаха.
— И когда? — спросил Роланд.
— Как только разведка подтвердит, где именно держат Амаранту. Я не хочу, чтобы вы шли вслепую.
— А если её местонахождение изменится?
— Тогда дождёмся нового донесения. Но, судя по всему, она в лагере. Зигфрид не отпустит её от себя. Особенно после развода. Она — его главное оружие.
— Оружие? — переспросил Джейкоб.
— Разумеется. Дочь, за которой стоит армия. Её можно выгодно выдать замуж. Обменять. Использовать как символ. Она — не просто девушка. Она — возможность.
— Вы и мою дочь так рассматривали?
Я посмотрел на него.
— При первом допросе — да. Потом — как ту, кого хочу затащить в постель. Но теперь рассматриваю иначе.
— И как же?
— Как то, что принадлежит мне.
Джейкоб долго молчал. И я не мог не признать: у старика была выдержка.
— Ладно, — произнёс я, отворачиваясь. — Раз уж все согласны, предлагаю разойтись и готовиться. Вейс — отправь разведчиков. Роланд — отбери людей. Джейкоб — отдохните. У вас впереди длинная ночь.
— А вы? — спросил Джейкоб.
— А я, — я усмехнулся, — вернусь к тому, что оставил в постели.
Роланд фыркнул. Джейкоб отвернулся.
Совет был окончен.
3
Я вышел из штабного шатра и остановился, подставляя лицо утреннему ветру.
Он пах дымом, сырой травой и чем-то ещё — тем самым, что всегда остаётся после войны. Люди расходились. Вейс исчез первым, сразу за офицерами. Джейкоб прошёл мимо, не глядя на меня, и я не окликнул его. Роланд задержался у входа, поправляя ремень, и в этот момент я увидел Лианну.
Она вынырнула из-за палатки, запыхавшаяся, с растрёпанными волосами, и, не замечая никого вокруг, бросилась к Роланду. Остановилась в двух шагах, будто вдруг вспомнила, что на них смотрят. Но руки её уже тянулись к нему.
— Ты идёшь? — спросила она, и голос её дрожал.
— Иду, — ответил он.
— Я слышала. Я слышала, о чём вы говорили.
— Подслушивала?
— Нет. Стояла рядом с шатром. Ветер доносил.
Роланд усмехнулся, но как-то мягко, без обычной колкости.
— Значит, не подслушивала. Просто была слишком близко.
— Я боялась.
— Я знаю.
Она шагнула ближе. Её пальцы вцепились в его рукав, сжали, будто она боялась, что он исчезнет. Он не отстранился. Наоборот — накрыл её ладонь своей.
— Обещай, что вернёшься, — прошептала она.
— Не могу.
— Роланд.
— Я не умею давать обещания, которых могу не сдержать, — произнёс он, глядя ей в глаза. — Но я сделаю всё, чтобы вернуться.
— Это звучит как обещание.
— Это звучит как намерение.
Она не ответила. Только прижалась лбом к его груди и затихла. Он обнял её — неловко, но крепко, как человек, который не привык к нежности, но хочет её дать.
И я, глядя на них, почувствовал, как в груди шевельнулось что-то странное. Не зависть. Нет. Скорее — узнавание. Я видел в них то, что когда-то видел в себе и Сильване. Только в них было меньше боли. Или боль была другая.
Я подошёл.
— Ну, — произнёс я, — если вы закончили прощаться, я, пожалуй, украду у тебя пару минут.
Роланд поднял на меня взгляд.
— Иди, — тихо сказала Лианна, отстраняясь. — Я подожду.
— Не здесь, — ответил я. — Иди пока к лекарям. Или к себе. Вечером жду вас обоих у себя. На ужин.
Она удивлённо посмотрела на меня.
— Обоих?
— Обоих, — подтвердил я. — И Джейкоба. Будет весело.
— Джейкоба? — переспросил Роланд.
— А что? — я пожал плечами. — Он теперь наш союзник. Надо же как-то его развлекать.
— Он, по-моему, не в восторге от твоего общества.
— Вот именно. Поэтому мне и весело.
Роланд покачал головой. Лианна слабо улыбнулась, но всё ещё смотрела на Роланда с тревогой. Я видел, как она сжимает его руку, будто не хочет отпускать.
— Иди, — повторил я мягче, обращаясь к ней. — Тебе нужно отдохнуть. Вечером я хочу видеть тебя за своим столом. И не с такой бледной физиономией.
Она кивнула, бросила на Роланда последний взгляд и ушла. Мы остались вдвоём.
Роланд проводил её глазами. Потом повернулся ко мне.
— И о чём ты хотел поговорить? — спросил он.
— О Джейкобе, — ответил я. — И о тебе.
— Обо мне?
— И о Лианне.
Он вздохнул.
— Ну, начинай.
Мы пошли вдоль ряда палаток, не торопясь. Солдаты, попадавшиеся навстречу, расступались. Я видел, как Роланд то и дело поглядывал в ту сторону, куда ушла Лианна, и не мог не усмехнуться.
— Джейкоб недоволен, — произнёс я.
— Заметно, — отозвался Роланд. — Особенно когда ты говорил о Сильване.
— Пусть злится. Его злость — не моя забота. Хотя, признаться, его нравоучения меня изрядно развлекают.
— Развлекают?
— Ну а что? — я усмехнулся. — Старик с таким серьёзным лицом пытается достучаться до моей совести. Это даже трогательно. Как будто он верит, что она у меня есть.
— А ты, конечно, подтверждаешь обратное.
— Разумеется. Зачем разочаровывать человека раньше времени?
Роланд фыркнул.
— Ты садист.
— По отношению к его дочери я доминант. Понимаю, что старик не разбирается в терминологии, но пусть радуется.
— Он не выглядит радостным.
— Ничего. Привыкнет.
Где-то ржали кони, пахло сеном и мокрой землёй. Я думал о том, как Джейкоб будет сидеть за моим столом, поджимая губы и делая вид, что ему не противно. И от этой мысли мне становилось почти хорошо.
— Ты изменился, — произнёс я наконец, возвращаясь к Роланду.
— В смысле?
— С Лианной. Ты ведёшь себя иначе.
Он покосился на меня.
— Иначе — это как?
— Мягче. Осторожнее. Будто боишься сломать.
— Она не фарфоровая.
— Знаю. Но ты всё равно осторожничаешь.
Роланд пожал плечами.
— Она другая. Не такая, как все.
— Это я уже слышал. Но дело не только в ней. Ты сам стал другим.
— Может, я просто устал.
— Устал от чего? От женщин?
— От бессмысленных связей, — ответил он, не глядя на меня. — От пустоты, которая остаётся после. Когда просто трахаешься, без чувств, без смысла, — это как вода. Вроде утоляет жажду, но ненадолго.
Я приподнял бровь.
— С каких пор ты стал философом?
— С тех пор, как начал разговаривать с женщиной, которая слушает.
— Лианна?
— Она умеет слушать. И ей это нужно. Ей нужно, чтобы её слышали.
— И ты слушаешь.
— Стараюсь.
Я смотрел на него. В его лице не было ни смущения, ни бравады. Только усталость и что-то ещё — то самое, что появляется у людей, которые наконец-то нашли то, чего не искали.
— Знаешь, — произнёс я, — если ты продолжишь ограничиваться разговорами, Лианна снова окажется в моей постели. И не факт, что я опять поделюсь с Сильваной.
Роланд остановился. Посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом.
— Ты это серьёзно? — спросил он.
— Вполне, — я пожал плечами. — Она красивая. Горячая. И, как выяснилось, очень отзывчивая. Если ты не дашь ей то, чего она хочет, это сделает кто-то другой.
— Например, ты.
— Например, я, — согласился я. — Но, зная тебя, ты не позволишь.
Роланд фыркнул.
— Ты невыносим.
— Знаю. Поэтому и предупреждаю.
Он снова пошёл вперёд. Я — рядом.
— Я не собираюсь торопить её, — произнёс он наконец. — Она только вырвалась от мужа. Ей нужно время.
— Время, — повторил я. — У нас тут война, Роланд. Время — это то, чего может не быть.
— Поэтому я и не хочу, чтобы она бросалась в постель от страха или благодарности.
— А от чего хочешь?
Он замолчал.
— От желания, — ответил он. — Только от желания.
— Ну, — я усмехнулся, — судя по тому, как она на тебя смотрит, желание у неё есть.
— Это тебе показалось.
— Мне никогда не кажется.
Роланд покачал головой, но не стал спорить. Мы дошли до его палатки. Он остановился.
— Это всё? — спросил он.
— Нет, — ответил я. — Иди к ней.
— Куда?
— К Лианне. Она, наверное, уже извелась. Сходи. Успокой. И, если получится, перестань вести себя как мальчик из монастырской школы.
— Я не...
— Ты, — перебил я. — Ты с ней держишься как с хрустальной вазой. А она живая женщина. И, поверь, ей нужно не только слушать твои умные речи.
Роланд смотрел на меня, прищурившись.
— И что ты предлагаешь? — спросил он.
— Ты сам знаешь. Моему телохранителю нужно развеяться перед опасной операцией. А вечером я жду вас обоих в своём шатре на ужин.
— На ужин?
— Да. И не делай такое лицо. Сильвана будет рада. Лианна тоже. А Джейкоб... — я усмехнулся, — Джейкоб будет сидеть с постной миной и делать вид, что ему всё это неинтересно. А я буду наслаждаться.
— Ты жесток.
— Я просто хочу развлечься, — поправил я. — И, поверь, этот ужин будет ещё тем зрелищем.
Роланд вздохнул.
— Ладно, — произнёс он. — Но если ты опять начнёшь подкалывать...
— Не начну, — я поднял руку. — По крайней мере, до первой кружки.
— Ты неисправим.
— Знаю.
Роланд развернулся и пошёл к палатке Лианны. Я смотрел ему вслед, чувствуя, как внутри разливается что-то среднее между удовольствием и странной, почти отцовской тревогой.
Он был моим другом. И, наверное, единственным человеком, ради которого я мог бы отложить собственные дела.
Но только ради него. И, возможно, ради неё.
Если будет вести себя хорошо.
4
Свечи горели, и в их свете всё казалось почти мирным.
Почти.
На столе стояли тарелки с жареным мясом, хлеб, вино. Всё простое, по-походному, но слуги постарались. Или, вернее, постарались те, кого я отправил всё это организовать. Сам я сидел во главе, потягивая вино, и наблюдал за гостями.
Сильвана — рядом, по правую руку. Роланд и Лианна — напротив, слишком близко друг к другу, чтобы это можно было не заметить. Джейкоб — с другой стороны, прямой, как штырь, и с таким лицом, будто его посадили на кол.
Мне это нравилось. Его сдержанная злость приправляла вечер лучше любых специй.
— Ну, — произнёс я, поднимая кружку, — за союз. Хоть и вынужденный.
— За союз, — повторил Роланд.
Джейкоб поднял свою кружку с явной неохотой. Сильвана сделала вид, что не замечает этого. Лианна пригубила вино и тут же поставила кружку, будто боялась выпить лишнего.
Я сделал глоток, не сводя с Джейкоба взгляда.
— Вы сегодня задумчивы, лорд Этвуд, — заметил я.
— Просто не вижу повода для веселья, — ответил он.
— А его и не нужно. Повод — это роскошь. Достаточно того, что мы все ещё живы.
— И сидим за одним столом, — добавил он.
— Ну, — я усмехнулся, — это уже прогресс. Ещё неделю назад вы бы, наверное, предпочли за этим столом не сидеть, а зарезать кровожадного тирана. То есть меня.
Джейкоб поднял на меня взгляд.
— Неделю назад я не знал, что вы будете спасать меня в бою.
— А вы думали, я позволю вам сдохнуть практически на глазах у Сильваны? Это было бы невежливо.
— Вы и вежливость, — произнёс он, — вещи несовместимые.
— Ну почему же? — я развёл руками. — Я бываю чертовски вежлив. Особенно с теми, кого собираюсь использовать.
Роланд фыркнул в кружку. Лианна уткнулась взглядом в тарелку. Сильвана покосилась на меня с тем выражением, с каким смотрят на человека, который снова начал играть с огнём.
— Вы всегда так, — произнёс Джейкоб, — говорите правду с таким лицом, будто это шутка.
— А что мне остаётся? — я усмехнулся. — Если бы я говорил правду серьёзно, вы бы уже ушли.
— Возможно, — признал он. — Но я ещё здесь.
— И я ценю это. Правда, — добавил я, — особенно после того, как вы привели мне пятьсот мечей.
— Это не ради вас.
— Я знаю. Ради неё. И именно поэтому я терплю ваши нотации.
Сильвана не выдержала:
— Может, перестанете говорить обо мне так, будто меня здесь нет?
— А разве ты не хочешь быть предметом обсуждения? — я повернулся к ней.
— Не в таком ключе.
— В каком же тогда?
— В том, где я — не причина ваших перепалок.
— Но ты и есть причина, — я улыбнулся. — И, между прочим, самая приятная.
— Самая приятная, — повторила она, — и самая уставшая от ваших игр.
— Каких игр? — невинно встрял Роланд.
— Вот этих, — Сильвана обвела рукой стол. — Словесных. Когда каждый делает вид, что шутит, а на самом деле пытается укусить.
— Я не пытаюсь укусить, — заметил я. — Я кусаю. И обычно тебе это нравится.
— Диамант, — она бросила на меня предупреждающий взгляд.
— Что? Я честен.
— Ты невыносим.
— Знаю. Но тебе это нравится.
— Мне нравится вино, — она взяла кружку и сделала глоток.
— Ну, — я развёл руками, — вино действительно неплохое. Кстати, у нас с твоим отцом, оказывается, больше общего, чем я думал.
Джейкоб отставил кружку. Роланд, напротив, оживился.
— А вы что скажете? — спросил он у Джейкоба. — Как вам наш королевский ужин?
— Слишком много короля, — ответил Джейкоб.
— Это у нас фирменное блюдо, — усмехнулся Роланд. — Привыкайте.
— Я не собираюсь привыкать.
— А зря. Мы тут все когда-то так говорили. А потом как-то... смирились.
— Я не смирился.
— Ну, — Роланд поднял кружку, — лиха беда начало.
Джейкоб не ответил, но через паузу всё же сделал глоток. И, кажется, впервые за вечер его плечи чуть расслабились.
Разговор потёк дальше — неспешно, с паузами, с лёгкими подколками. Роланд что-то тихо сказал Лианне, и она улыбнулась, пряча улыбку в кулак.
— Ты совсем не ешь, — заметил Роланд, наклоняясь к ней.
— Не хочется.
— Надо. Завтра долгий день.
— Это у тебя долгий, — она посмотрела на него. — А я буду ждать.
— Ждать — не значит не есть.
— Ждать — значит не думать о еде.
Роланд вздохнул, но взял с тарелки кусок мяса и положил ей на край.
— Хотя бы это, — произнёс он.
Лианна улыбнулась, но спорить не стала.
— Знаете, — произнёс я, не сводя с них глаз, — а вы неплохо смотритесь.
Роланд вскинулся.
— Что?
— Ты и Лианна. Как парочка. Прямо идиллия.
— Диамант, — предупреждающе начал Роланд.
— А что? Я же не против. Наоборот. Вам идёт.
Лианна покраснела. Роланд нахмурился, но ничего не сказал. Джейкоб наблюдал за происходящим с тем самым выражением, с каким смотрят на чужую семейную свару.
— Вы всегда так смущаете своих людей? — спросил он.
— Только тех, кто мне дорог, — ответил я. — Остальных я просто убиваю.
— Это должно меня успокоить?
— Не знаю. Но вы ещё живы, так что делайте выводы сами.
Джейкоб усмехнулся — впервые за вечер.
— И что, — произнёс он, — мне теперь радоваться?
— А вот это уже по желанию.
Он покачал головой, но что-то в его лице изменилось. Не то чтобы потеплело. Но лёд дал трещину.
— Кстати, — произнёс Роланд, оживляясь, — раз уж мы все тут собрались. Хотите, расскажу пару историй из жизни славного лебронского двора? Для разнообразия.
— Валяй, — я откинулся на спинку.
Роланд сделал глоток и начал:
— Значит, лет пять назад. У нас был приём в честь какого-то посольства. И Диамант, тогда ещё герцог шестнадцати лет отроду, решил произвести впечатление. Приказал подать вино в новых бокалах. С гравировкой. Заказал у лучшего мастера. А мастер, видимо, был с юмором.
— Не начинай, — предупредил я.
— Так вот, — продолжил Роланд, не обращая на меня внимания, — бокалы принесли прямо к столу. И только когда гости подняли их, выяснилось, что на каждом выгравировано... слово.
Лианна приподняла бровь.
— Какое?
— «Ещё».
Джейкоб так и не донёс кружку до рта. Сильвана прыснула.
— И это, — продолжил Роланд, — было ещё не самое страшное. Потому что один из послов, старый барон, поднял бокал и с серьёзным лицом спросил: «Ещё чего?»
Лианна засмеялась — негромко, но искренне. Даже Джейкоб не удержался от усмешки. Я покачал головой.
— Ты забыл упомянуть, что я приказал выпороть мастера.
— И зря, — отозвался Роланд. — Он до сих пор рассказывает эту историю в тавернах. Говорит, что герцог Валентайн — единственный аристократ, который умеет шутить даже в бокалах.
— А ты, я смотрю, тоже умеешь шутить, — заметил я. — Только вот твои шутки обычно заканчиваются тем, что кто-то получает по морде.
— Потому что у меня нет твоего обаяния, — парировал Роланд.
— Обаяние — это когда человек умеет говорить гадости так, чтобы ты улыбался. Ты пока не научился.
— Зато я умею слушать, — Роланд поднял кружку. — И запоминать.
— Опасно.
— Зато весело.
Я усмехнулся, но спорить не стал.
— А вот ещё, — продолжил Роланд, разливая остатки вина по кружкам. — Примерно три года назад у нас был бал. Диамант тогда как раз вернулся из какой-то поездки. Уставший, злой, как тысяча чертей. И вот, представь, он заходит в зал, а там — целая толпа народу. И одна дама, очень почтенная, лет шестидесяти, с двумя дочками на выданье. Она его видит, подлетает и говорит: «Ваша светлость, а мои девочки так мечтают с вами потанцевать!»
— И что он? — спросила Лианна.
— А он посмотрел на неё и сказал: «Прекрасно. Пусть мечтают дальше».
Сильвана засмеялась. Лианна тоже, прикрыв рот ладонью. Джейкоб снова усмехнулся. Я вздохнул.
— Ты сегодня в ударе, — заметил я.
— Я стараюсь, — Роланд поднял кружку. — За короля, который умеет отшивать тётушек!
— За короля! — Сильвана подняла свою кружку.
Даже Лианна пригубила. Джейкоб, поколебавшись, тоже.
Некоторое время они смеялись, вспоминая старые истории — про балы, про послов, про то, как Роланд однажды умудрился уснуть прямо на совете и проснулся от того, что я бросил в него сапогом. Атмосфера стала проще, легче. Словно рядом с нами и не шло никакой войны.
Но потом я поставил кружку и посмотрел на Джейкоба.
— Лорд Этвуд, — произнёс я.
Он поднял на меня взгляд.
— Да?
— Расскажите мне о Колтрейне.
Он нахмурился.
— Что именно вы хотите знать?
— Каким он был. До того, как мой отец завоевал его.
Джейкоб молчал. Долго. Так, что даже Роланд перестал улыбаться.
— Он был другим, — произнёс он наконец.
— Каким?
— Свободным, — ответил он. — Гордым. У нас были свои законы. Свои традиции. Своя мораль. Мы не жили по чужой указке. Мы сами решали, что правильно, а что нет.
— И как долго это продолжалось? — спросил я.
— Достаточно долго.
— А потом пришли лебронцы, — я отпил вина, — и всё сломали.
— Да.
— Знаете, что я увидел, когда стал наместником?
Он молчал.
— Я видел трущобы.
Лианна подняла на меня взгляд. Сильвана окаменела с кружкой в руке.
— Новая часть города, которую так ненавидят жители Старого, — продолжил я, — была сточной канавой. Она была... грязной дырой. Гнилые дома, вонь, грязь. Ни дорог, ни канализации, ни освещения. Люди жили впроголодь. Дети умирали от болезней. И знаете, кто там правил?
— Кто? — тихо спросил Джейкоб.
— Никто. Разбойники. Бандиты. Те, кто чувствовал себя хозяевами, потому что никто не мешал. Они жгли деревни, грабили трактиры, убивали крестьян. И знаете, что случилось, когда я пришёл?
Он не ответил.
— Я построил дороги. Наладил промышленность. Открыл мастерские, где люди могли заработать. Магазины, казино, клубы, рестораны — где можно не бояться, что тебя зарежут. Я послал патрули Инквизиции в окрестности. Знаете, что они сделали?
— Что?
— Вырезали всех разбойников. До последнего. За три недели. Потому что те, кто жил грабежом, не умеют работать. А те, кто хотел жить, — пришли в город и начали зарабатывать.
Джейкоб помрачнел.
— А в это время, — произнёс он, — люди в Старом городе умирают от голода.
— Да, — согласился я. — И знаете, почему?
Он молчал.
— Потому что они держатся за свою мораль. За свои традиции. За то самое, о чём вы говорите. Они не хотят принимать новый мир. Они не понимают, что Колтрейн уже не тот, что был прежде. И никогда не будет.
— Вы не можете знать этого, — произнёс он.
— Могу, — я поставил кружку на стол. — Потому что я вижу, как они живут. Они голодают не из-за меня. Они голодают из-за себя. Из-за своей гордости. Из-за того, что предпочитают умереть, но не принять новое. И знаете, что самое печальное?
Он молчал.
— Они умирают не за свободу. Они умирают за то, чего уже нет. А того, что есть, они не хотят видеть.
Тишина.
Сильвана смотрела на меня, и в её глазах было что-то, чего я не мог разобрать. Роланд смотрел в кружку. Лианна — на Джейкоба.
А Джейкоб смотрел на меня.
— Вы говорите это, чтобы оправдать себя, — произнёс он.
— Возможно, — я пожал плечами. — Но это не делает меня неправым.
Он не ответил. Только медленно, с расстановкой, поднял кружку и сделал глоток.
— Ну, — произнёс я, откидываясь на спинку, — за Колтрейн. Какой он есть. И каким он мог бы стать.
Джейкоб долго смотрел на меня. Потом медленно поднял кружку.
— За Колтрейн, — произнёс он.
И выпил.
Сильвана
1
Я почувствовала это раньше, чем увидела.
В лагере что-то менялось. Воздух становился плотнее, шаги быстрее, голоса тише. Мы вышли из шатра. Люди у костров поднимали головы, прислушивались, и даже лошади в загоне прядали ушами, будто чуяли приближение.
Я стояла у входа в шатёр, накинув плащ, и смотрела, как мечутся тени между палатками. Когда из темноты показались всадники, я уже знала: это они. Разведчики.
Их было трое. Кони выглядели загнанными, но седоки держались в седле уверенно. Они осадили коней возле нас, спрыгнули, и один из них, не дожидаясь приказа, подошёл ближе.
Диамант выступил вперёд. За ним — Вейс, Роланд, Джейкоб. Меня не звали, но я пошла следом. Никто не остановил. Вместе с разведчиками мы пошли к штабному шатру.
В шатре уже разворачивали карту. Разведчик — молодой, с грязным от дороги лицом и бешеным блеском в глазах — водил пальцем по восточной части лагеря Зигфрида.
— Она здесь, — произнёс он. — В восточном секторе. Отдельная палатка, недалеко от королевского шатра. Охрана — до двадцати человек. Смена каждые три часа. Днём — усиленный пост, ночью — проще. Мы подходили близко. Очень близко.
— Насколько близко? — спросил Диамант.
— Метров на тридцать. Может, меньше. Нас не заметили.
— Хорошо. Вход? Выход?
— С восточного края — старый ров. Он почти высох. Можно подойти и уйти без шума. Но только пешими. Лошадей лучше оставить в лесу.
Диамант смотрел на карту, не мигая. Я видела, как его челюсть напряглась, как пальцы сжались в кулак. Он уже всё решил. Ещё до того, как разведчик закончил.
— Выступайте немедленно, — произнёс он.
Роланд кивнул, будто ждал этих слов. Джейкоб выпрямился. Вейс уже поворачивался к выходу, раздавая приказы.
— Отряд — пятнадцать человек. Пешими. Без факелов. Без лишнего шума. Выйдем через северный край, обойдём лес и к ночи будем у рва.
— А если тревога? — спросил Джейкоб.
— Тогда бьём быстро и отходим. Но сначала — тихо.
— Я пойду, — произнёс Роланд.
— И я, — добавил Джейкоб.
Диамант перевёл взгляд с одного на другого. Потом кивнул.
— Готовьтесь. Выход через час.
Он снова склонился над картой, и я увидела, как его пальцы впились в край стола. Ему не нравилось оставаться. Я знала это без слов. Он хотел пойти сам.
— Если хочешь, — произнесла я, — иди с ними.
Он поднял голову.
— Что?
— Ты хочешь пойти. Я вижу.
— Я нужен здесь.
— Ты нужен везде. Но ты рвёшься туда.
Он не ответил. Только отвёл взгляд, и в этом молчании было больше, чем в любых словах.
— Ваше Величество, — раздался голос Джейкоба.
Диамант обернулся.
— Вы король двух королевств, — произнёс Джейкоб. — И, нравится вам это или нет, обязаны относиться к своей жизни с осторожностью.
Диамант усмехнулся.
— Осторожность? Это вы о чём? О том, чтобы сидеть в шатре, пока другие рискуют?
— О том, чтобы не лезть в пекло, — ответил Джейкоб. — Ваша смерть — это не только ваша смерть. Это хаос. Это пустота, которую заполнят такие, как Зигфрид.
— Я знаю, что такое моя смерть. Лучше вас.
— Тогда ведите себя соответственно.
Я видела, как напряглись плечи Диаманта. Он смотрел на Джейкоба долго, не мигая. Потом медленно, с той самой интонацией, которая всегда предшествовала чему-то ядовитому, произнёс:
— Знаете, лорд Этвуд, ваши нотации всё больше напоминают мне моего покойного папашу. Тот тоже любил говорить мне, что я должен, кому я должен и почему я должен.
— И как, помогало? — спросил Джейкоб.
— Нет.
— Тогда, видимо, у вашего отца была крепкая нервная система, если он умудрялся терпеть такого сына.
Диамант усмехнулся — не зло, но со знакомой мне ледяной иронией.
— Крепкая, — согласился он. — До поры. А потом он умер. И, знаете, я до сих пор не знаю, что его доконало: возраст, болезни или собственные нотации. Но, судя по всему, все три причины сразу.
Джейкоб не отвёл взгляда.
— Вы говорите о смерти отца с улыбкой.
— А что мне, рыдать? — Диамант приподнял бровь. — Он был тираном, который умел только требовать и наказывать. Я не скорблю. Я унаследовал трон. И, заметьте, с тех пор всё стало… интереснее.
— Интереснее, — повторил Джейкоб. — Вы умеете подбирать слова.
— Я умею подбирать всё, что мне нужно. Включая слова. И включая людей.
Джейкоб ничего не ответил. Только выдохнул.
— Ладно. Я всё сказал. Поступайте как знаете.
— Именно так я и делаю, — Диамант развернулся к карте, но я видела: он ещё не закончил. Просто отложил.
Роланд, всё это время молчавший, кашлянул.
— Ну, если вы закончили обмениваться любезностями, я, пожалуй, пойду собираться.
— Иди, — бросил Диамант. — И отбери людей. Тех, кто умеет держать язык за зубами.
— Уже.
Роланд вышел. Джейкоб задержался на мгновение, бросил на Диаманта последний взгляд и тоже ушёл. Мы остались вдвоём.
Диамант стоял, глядя на карту, и молчал. Я подошла ближе, встала рядом.
— Ты действительно хочешь пойти? — спросила я.
— Хочу, — ответил он, не глядя на меня.
— Но не пойдёшь?
— Нет.
— Почему?
Он замолчал. Потом повернулся ко мне.
— Потому что твой отец прав, — произнёс он. — Я король. И, как бы мне ни хотелось, я не могу вечно лезть в самое пекло.
— Ты боишься?
— Я не боюсь, — он усмехнулся. — Я злюсь. Это разные вещи.
— А по-моему, одно и то же.
Он смотрел на меня. Долго. Потом покачал головой.
— Нет. Совсем нет.
Он провёл ладонью по моей щеке, потом развернулся и пошёл к выходу.
— Иди отдохни, — бросил он, не оборачиваясь. — Ночь будет длинной.
— А ты?
— А я буду ждать. Как и ты.
Он вышел. Я осталась стоять, глядя на опустившийся полог, и думала о том, что впервые за долгое время он признал чужую правоту. Пусть и без слов. Пусть и так, как умел только он.
Но признал.
Глава 13. Зеркало.
«Они смотрели друг на друга и видели себя. Разными путями. Но одно. И это было страшнее любой вражды. Потому что враг — это другой. А зеркало — это ты».
Сильвана
1
Ночь была тяжёлая.
Небо заволокло тучами, и луна не показывалась. Костры горели тускло, будто сам огонь нервничал вместе с нами. Солдаты сидели вокруг, переговаривались вполголоса, передавали друг другу кружки, но пили мало. Все ждали. Все слушали темноту. И от этого ожидания в воздухе висело напряжение, которое невозможно разогнать ни вином, ни шутками.
Я сидела рядом с Диамантом, прижавшись плечом к его плечу. Он молчал. Смотрел в огонь, и в его лице, подсвеченном дрожащим светом, не было ни тревоги, ни скуки. Только холодное, выжидающее спокойствие. Он умел ждать. А я — нет.
Мои пальцы лежали на его бедре, и он время от времени накрывал их своей ладонью — не сжимая, просто удерживая. От этого почти невесомого жеста по телу разливалось тепло. Мы сидели так уже больше часа, и я чувствовала, как между нами нарастает то, что всегда было сильнее слов.
— Сыграй, — произнесла я.
Он не сразу понял.
— Что?
— Сыграй, — повторила я, поворачиваясь к нему. — У тебя же была группа. Блэк-метал. Ты рассказывал.
Он покосился на меня с выражением, с каким смотрят на человека, который вдруг предложил что-то совершенно неуместное.
— Здесь? Сейчас?
— А почему нет? Все нервничают. Музыка отвлечёт.
— Отвлечёт, — повторил он, растягивая слово. — И кого я, по-твоему, должен развлекать? Смертников?
— Я не говорила «развлекать». Я сказала «отвлечь».
— Это одно и то же. Просто звучит благороднее.
— А тебе не хочется снова почувствовать себя семнадцатилетним?
— Мне и в двадцать один неплохо.
— Врёшь.
Он посмотрел на меня долгим взглядом. В его глазах, отражающих пламя, мелькнуло что-то — не злость, не раздражение. Скорее ленивое любопытство.
— Ты нарываешься, — произнёс он.
— Есть немного.
— И чего ты хочешь добиться?
— Чтобы ты вспомнил, каким был до короны. До всего этого.
Он замолчал. Потом медленно, с той самой интонацией, от которой у меня всегда подгибались пальцы, произнёс:
— Ты будешь должна.
— Что?
— За это. Ты будешь должна. И я сам напомню, когда придёт время.
— И что же это будет?
— Больно, — прошептал он. — Очень больно. И очень приятно.
Я сглотнула. Он отстранился, глядя на меня с ухмылкой.
Солдаты уже начали оборачиваться, прислушиваться. Тибор подался вперёд:
— Ваше Величество, а что, правда? У вас была группа?
Диамант перевёл на него ленивый взгляд.
— Была.
— И вы играли? — подхватил парень с перебинтованной рукой.
— Играл.
— А спойте! — выкрикнул кто-то из задних рядов. — Ну, раз такое дело!
— Да! Спойте! — подхватили ещё несколько голосов.
Я повернулась к нему и улыбнулась — невинно, как кошка, знающая, что мышь уже в лапах.
— Видишь? Народ требует.
Он смотрел на меня долго. Потом покачал головой.
— Ладно. Но помни: долг висит.
— Не забуду.
Он поднялся. Кто-то из солдат уже тащил ему гитару — я не понимала, откуда она взялась, но судя по тому, как бережно он её взял, как провёл пальцами по струнам, — для него это было важно.
Он сел обратно, но теперь — на ящик, лицом к костру. Проверил строй. Натянул ремень. И вдруг, без предупреждения, ударил по струнам.
Звук был низкий, тяжёлый, вибрирующий. Он пронёсся над лагерем, как порыв ветра, и всё стихло. Даже огонь, кажется, притих.
Диамант склонился над гитарой, и его пальцы двигались — быстро, уверенно, с той самой хищной точностью, с какой он двигался в бою.
А потом он запел.
Голос был низкий, с хрипотцой, и в нём было что-то, от чего у меня перехватило дыхание. Не красивый в привычном смысле. Тяжёлый. Тёмный. Именно в этом была его сила. Он пел, как человек, который давно не просит, а берёт. Пел о ржавчине, о карнавале, о пустоте, которая смотрит изнутри. Слова были чужие, но он вкладывал в них своё. И от этого песня звучала так, будто написана для него.
Я смотрела на него и не могла отвести взгляд.
Он был другой. Не король. Не чудовище с руками по локоть в крови. Он был юным. Тот самый семнадцатилетний мальчишка, который жёг церкви и писал злые песни о тщете всего сущего.
Я видела его — настоящего, спрятанного под слоями цинизма и власти. И от этого внутри что-то сжималось.
Солдаты слушали, как зачарованные. Кто-то закрыл глаза. Кто-то покачивал головой в такт. Тибор, сидевший ближе всех, смотрел на Диаманта с таким выражением, будто впервые видел.
И, наверное, так и было.
Песня кончилась.
Тишина висела мгновение — плотная, звенящая. А потом — взрыв. Солдаты хлопали, свистели, стучали кружками. Кто-то кричал «ещё!». Кто-то просто смеялся, не веря, что король — тот самый, что режет глотки на поле боя, — только что пел им у костра.
Диамант отложил гитару и повернулся ко мне.
— Ну, теперь твой долг вырос.
— Я думала, он и так уже достаточно большой.
— Он стал больше. И болезненнее.
Я улыбнулась.
— Расплачусь.
— Чем?
— Собой. Как обычно.
Он усмехнулся — с лёгкой язвительностью, но по-настоящему. Потом вдруг притянул меня к себе, и я оказалась прижатой к его груди, чувствуя, как бьётся его сердце — ровно, спокойно, как у человека, который наконец позволил себе расслабиться.
— Ты заставила меня петь, — произнёс он мне в волосы.
— И тебе понравилось.
— Не обольщайся.
— Но ты улыбаешься.
— Это гримаса боли.
Я засмеялась — тихо, уткнувшись лицом в его плечо. Он был тёплый, пахнущий дымом и вином, и в этом моменте, среди ночи, костров и ожидания, было столько всего, что хотелось замереть и не двигаться. Не думать ни о войне, ни о том, что ждёт нас завтра.
Только он. Только я. Только это тёмное, жаркое тепло между нами.
— Спасибо, — прошептала я.
— За что?
— За песню.
Он замолчал. Потом его ладонь легла на мой затылок, и он чуть сжал пальцы.
— Сочтёмся, — произнёс он. — Обязательно.
И я знала: это обещание он сдержит.
Диамант
1
Песня кончилась, а тишина всё ещё держалась.
Потом — как прорвало. Солдаты захлопали, засвистели, застучали кружками о ящики. Кто-то выкрикнул «ещё!», кто-то — «давай, Ваше Величество!». Я отложил гитару, поднял руку, и шум стих — не сразу, но достаточно, чтобы я успел перевести дух.
— Ну, — произнёс я, — не ожидал, что из вас выйдет такая благодарная публика.
— Да мы просто пьяные! — выкрикнул Тибор.
— Это заметно, — я усмехнулся. — Но даже пьяная публика — это публика.
— А правду говорят, что вашу группу разогнал ваш отец? — спросил парень с перебинтованной рукой.
Я перевёл на него взгляд.
— Правду, — ответил я. — Но это была не единственная причина.
— А какая ещё?
— Я стал слишком хорош для сцены, — я пожал плечами. — Талант надо было беречь для трона.
Солдаты заржали. Кто-то свистнул. Сильвана, сидевшая рядом, пихнула меня локтем.
— Ты невыносим, — произнесла она.
— Знаю, — я наклонился к ней. — Но тебе нравится.
— Самовлюблённый павлин.
— И снова — знаю.
Она покачала головой, но я видел: ей хотелось смеяться. И от этого внутри становилось почти хорошо.
Потом она вдруг повернулась ко мне, и в её глазах появилось то выражение, какое бывает, когда ей хочется узнать больше, чем я готов рассказать.
— А как ты собрал группу? — спросила она. — Ты рассказывал, но... там было больше про церковь и Лагерта. А как вы вообще нашли друг друга?
— Случайно, — ответил я. — Один из парней работал в конюшнях. У него был брат, который играл на ударных. Я как-то услышал, как они спорят о музыке, и понял, что они не безнадёжны.
— И ты просто подошёл и предложил?
— Сначала я подошёл и сказал, что их представления о риффе — дерьмо. А потом предложил.
— И они согласились?
— После того, как я сыграл. Я был... убедителен.
— Убедителен? — Сильвана приподняла бровь. — Или просто не оставил им выбора?
— Одно другому не мешает.
Она улыбнулась.
— А поклонницы? — спросила она, и в её голосе прорезалась знакомая насмешка. — У «Veil of Ashes» наверняка были поклонницы.
Я сделал вид, что задумался.
— Были, — признал я. — И довольно настойчивые.
— Расскажи.
Я покосился на неё.
— Тебе обязательно?
— Да.
— Ладно, — я вздохнул. — Однажды после выступления в каком-то грязном подвале ко мне подошла девица. Симпатичная, но с таким лицом, будто она только что вылезла из могилы. Белые волосы, чёрные губы. Типичная блэк-металлическая невеста.
— И?
— И она заявила, что готова отдаться мне прямо на сцене. В знак преданности. Или вдохновения. Не помню точно, что она там несла.
— И что ты сделал?
— Сказал, что у меня аллергия на дешёвую косметику.
Сильвана рассмеялась — негромко, но искренне.
— Бедная девочка.
— Она не расстроилась. Через неделю пришла снова. На этот раз без косметики.
— И?
— И я понял, что музыка открывает многие двери. Некоторые из них даже не стоит открывать.
Она смотрела на меня, и в её глазах было то самое, что я не сразу мог распознать. Тепло. И что-то ещё, что она не говорила вслух.
— А были те, кто нравился тебе? — спросила она.
— Пара, — я не стал отпираться. — Одна — дочь какого-то купца. Вторая — жена одного из музыкантов. Но это уже другая история.
— Жена музыканта? — Сильвана приподняла бровь. — Ты спал с женой своего же гитариста?
— Ударника, — поправил я. — И не только с ней.
— В смысле?
— Мы трахались, — произнёс я, глядя ей прямо в глаза. — Втроём. Ей понравилось двойное проникновение.
Сильвана так и не шевельнулась. Её губы приоткрылись, но она не издала ни звука. Потом медленно, с расстановкой произнесла:
— Ты... с ударником... и его женой?
— Да.
— И он был не против?
— Он предложил, — я пожал плечами. — Сказал, что хочет посмотреть, как я её трахаю. Ну а я никогда не отказывался от хорошего зрелища.
— И как? — она сглотнула. — Зрелище оправдало ожидания?
— Вполне, — я усмехнулся. — Она оказалась очень... отзывчивой. Особенно когда нас было двое.
Сильвана отвела взгляд, но я видел, как порозовели её щёки. Она не была шокирована — я слишком хорошо знал её, чтобы в это поверить. Но что-то в ней дрогнуло.
— И что было потом? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
— Ничего, — ответил я. — Продолжали играть. Иногда повторяли. Но без лишних драм.
— Значит, никакой ревности?
— Ревность — для тех, кто не умеет делиться.
— А ты умеешь?
— Могу поделиться и тобой, — произнёс я, глядя ей в глаза. — Если захочешь. Я ведь, кажется, уже предлагал.
Она перестала улыбаться. Лицо её изменилось — не сразу, но я видел, как погасла улыбка, как сжались губы, как в глазах мелькнуло что-то острое и ранимое.
— Это не смешно, — произнесла она тихо.
— А я и не шучу.
— Значит, ты готов.
— Я готов ко многому, — я не отвёл взгляда. — Но это не значит, что я настаиваю.
— Ты не понимаешь, — она отвернулась. — Я не хочу, чтобы ты делился мной. Не хочу быть одной из твоих историй.
— Ты не одна из историй.
— Тогда зачем ты это сказал?
Я помолчал.
— Затем, что хотел посмотреть на твою реакцию.
— И как, посмотрел?
— Да. И она мне не понравилась.
Она снова посмотрела на меня. В её глазах была обида — настоящая, не притворная. И что-то ещё, что она не могла скрыть. Страх? Или боль. Я не знал. Да и какая разница.
— Не говори так больше, — произнесла она.
— Не буду.
— Поклянись.
— Я не клянусь.
— Тогда пообещай.
— Обещаю, — ответил я. — Если это для тебя важно.
— Важно.
Я кивнул. Протянул руку, накрыл её ладонь. Она не отстранилась, но я чувствовал, как напряжены её пальцы.
— Расскажи ещё, — попросила она, и голос её прозвучал тише, чем обычно.
— Что именно? Вообще-то уже поздно.
— Нет. Расскажи.
Я вздохнул.
— Был случай, — начал я. — Мы играли в заброшенном амбаре. Народу набилось столько, что стены дрожали. И в первом ряду стояла девушка. Красивая, но слишком правильная. Из тех, что ходят на такие концерты из любопытства, а потом делают вид, что им не понравилось.
— И?
— И она не сводила с меня глаз. Всю ночь. А после подошла и сказала, что я — дьявол во плоти и что она должна меня ненавидеть.
— И что ты ответил?
— Что ненависть — это тоже страсть. Просто у неё плохая репутация.
— И она поверила?
— Она осталась, — я усмехнулся. — И через час уже стояла на коленях в подсобке.
Сильвана облизнула губы.
— А ещё?
— Ещё? — я посмотрел на неё. — Однажды ко мне пришла жена священника. Того самого, чью церковь мы сожгли. Сказала, что хочет, чтобы я... искупил грехи.
— И ты искупил?
— Несколько раз. Прямо на алтаре.
Она рассмеялась — громко, с придыханием, и этот смех отозвался во мне теплом.
— Ты самый аморальный тип, которого я встречала в жизни, — выдохнула она.
— Не сомневаюсь. Но тебе это нравится.
— Может быть.
Я повернулся к ней. Её глаза блестели, щёки порозовели, и она смотрела на меня так, как не смотрела уже давно: с жадностью, с восхищением, с той самой дерзостью, которая когда-то свела меня с ума.
— Что? — спросил я.
— Ничего, — она улыбнулась. — Просто... ты доверяешь мне.
Я не ответил. Только накрыл её ладонь своей. Она не отстранилась.
И в этом жесте, в этом тихом моменте между нами было больше, чем во всех словах.
Сильвана
1
Они вернулись неожиданно.
Я увидела, как напряглись солдаты у восточного края, как подобрались часовые на вышках, как стихли разговоры у костров. Все смотрели туда — в темноту, откуда должны были появиться они. И когда из-за полосы тумана вынырнули первые фигуры, по лагерю прокатился едва уловимый вздох облегчения.
Вернулись.
Роланд шёл первым. Его лицо было мрачным, но живым. Оружие в ножнах, плащ порван, на скуле — свежая царапина. Он двигался устало, но твёрдо, как человек, который выполнил приказ и теперь хотел только одного — сбросить с себя всё это.
За ним, по бокам от пленницы, шли Джейкоб и ещё несколько бойцов. Их шаги были тяжёлые, и я слышала, как хрустит под сапогами пепел.
А между ними — она.
Амаранта.
Я не сразу узнала её. Нет, я, конечно, знала, кого приведут. Но та женщина, что шла по лагерю, не была той Амарантой, которую я видела в Альтхорне. Та была надменной, злой, с горящими ненавистью глазами. Эта — бледная, с опущенными плечами, в разорванной одежде, с волосами, сбившимися в грязные пряди. Она шла, спотыкаясь, и даже не поднимала головы.
Я смотрела на неё и не чувствовала ничего. Ни торжества. Ни злорадства. Ни радости от того, что та, что обещала мне смерть, теперь сама стала пленницей. Только холод. Ровный, спокойный, как вода в зимней реке.
Она проиграла. И я не знала, что с этим делать.
Ветер донёс её запах — пот, страх, что-то сладковатое, как увядшие цветы. Он врезался в меня, и я вдруг вспомнила, как Амаранта стояла в моей комнате в Альтхорне. Как её духи пахли так же, но тогда к ним примешивался гнев. Теперь — только усталость.
И это было хуже.
Диамант стоял рядом со мной, у входа в штабной шатёр. Он не двигался. Только смотрел, как ведут Амаранту. Его лицо было неподвижным, как камень, и в этом спокойствии было что-то, от чего у меня по спине пробежал холодок.
Я знала это выражение. Он не злился. Он оценивал.
И это было страшнее любого гнева.
Роланд остановился перед ним.
— Взяли почти без боя, — произнёс он. — Она не сопротивлялась.
— Не сопротивлялась, — повторил Диамант, и в его голосе прозвучала насмешка. — Ожидаемо. Она вообще очень податливая. Даже скучно.
Амаранта вскинула голову.
Она сделала это резко, будто только сейчас поняла, кто перед ней. Её глаза — серые, как у отца, — впились в Диаманта. И на мгновение в них вспыхнуло то самое, что я видела в крепости: ненависть. Чистая, жгучая, не оставляющая места для страха.
— Ты, — выдохнула она.
— Я, — ответил он, не меняясь в лице. — А ты, смотрю, доехала не в карете.
— Тебе смешно?
— Немного, — он склонил голову. — Ты всегда так гордилась своими нарядами. А теперь — как дешёвая шлюха после неудачной ночи.
Она дёрнулась. Джейкоб удержал её за локоть, но она вырвала руку.
— Не смей меня трогать! — процедила она.
— Это не вам решать, — ответил Джейкоб ровно.
Амаранта посмотрела на него с ненавистью, но ничего не сказала. Только втянула воздух сквозь зубы и отвернулась.
А Диамант сделал шаг вперёд.
Я заметила это сразу — то, как изменилась его поза. Как он подался к ней, будто принюхиваясь. Как его глаза сузились, скользя по её разорванному платью, по грязным волосам, по опущенным плечам. Я знала этот взгляд. Видела его раньше. В Рокуэлле. Когда он смотрел на меня перед тем, как начать.
— Знаешь, — произнёс он почти ласково, — а ты всё ещё красивая. Даже грязная. Даже сломанная. Особенно сломанная.
Амаранта не двинулась.
Я тоже.
— Что ты сказал? — прошептала она.
— То, что слышала, — ответил он, не сводя с неё глаз. — Ты помнишь нашу первую брачную ночь? Как ты сопротивлялась? Как шипела, что скорее умрёшь, чем позволишь мне к себе прикоснуться? А потом... — он обвёл её взглядом, медленно, сверху вниз, — потом ты сосала мне так, будто делала это всю жизнь. И подставляла все свои дырки. Одну за другой. И просила ещё. Я помню, как ты стояла на коленях, с моей спермой на лице, и смотрела на меня так, будто я был твоим богом. А теперь... — он усмехнулся, — теперь ты стоишь передо мной в разорванном платье, и в твоих глазах нет ничего, кроме страха. И, знаешь, это тебе идёт. Больше, чем высокомерие.
Она не ответила. Только сжала кулаки, и я увидела, как задрожали её пальцы. По её лицу пошли красные пятна — не от стыда. От ярости. И от чего-то ещё, чего она не могла скрыть. Унижения. Того самого, которое он вбил в неё в первую же ночь. И которое теперь возвращалось.
И тут я увидела Джейкоба.
Он стоял в двух шагах, и я впервые поняла, что значит лицо, с которого содрали всё. Ужас. Открытый, ничем не прикрытый, какого я не видела на нём даже в подземелье. И рядом с ним отвращение — такое, будто он смотрел не на человека, а на то, что выползло из канавы.
— Довольно, — произнёс он.
Голос сел. Он прокашлялся и повторил громче, так, что обернулись солдаты поодаль:
— Я сказал, довольно. Я двадцать лет вожу людей на войну и знаю, как она выглядит. То, что вы сейчас делаете, — не война и не допрос. Это другое ремесло. И мне не нужно, чтобы моя дочь на него смотрела.
Диамант повернул к нему голову.
— А мне казалось, вы пришли воевать за меня.
— Я пришёл воевать против Зигфрида, — ответил Джейкоб. — Это, как выяснилось, не одно и то же.
Он не повышал голоса, но после его слов стало тихо так, что слышно было, как трещит костёр.
— Ваша дочь видела и не такое. А прочувствовала ещё больше. И ей понравилось. — сказал Диамант. — Спросите у неё.
А я почувствовала, как внутри что-то сжалось.
Не ревность. Нет. Скорее — что-то более тёмное. Знакомое. То самое, что я испытывала, когда он впервые заговорил со мной о своих правилах. О том, что боль — это язык. О том, что подчинение — это дар.
Он смотрел на неё так, как смотрел на меня.
И это было неправильно.
— Диамант, — произнесла я тихо.
Он не обернулся.
— Допрос будет сейчас, — сказал он, наконец отводя взгляд от Амаранты. — Отведите её в штабной шатёр.
— Что ты хочешь узнать? — спросила Амаранта, и голос её сорвался. — Я всё расскажу. Всё, что знаю.
— Это мы выясним, — ответил он. — И поверь, мне не придётся долго ждать.
Он развернулся и вошёл в шатёр. Амаранту повели следом. Она прошла мимо меня — так близко, что я почувствовала жар её тела, запах пота и страха. На секунду Амаранта задержала на мне взгляд. В её глазах не было ни мольбы, ни злости. Только пустота.
И от этого стало ещё холоднее.
Роланд остановился рядом.
— Ты как? — спросил он тихо.
— Нормально, — ответила я.
— Не похоже.
— А на что это должно быть похоже?
Он замолчал. Потом произнёс:
— Ты смотришь на неё так, будто узнала себя.
Я не ответила.
Потому что он был прав.
Но ещё больше я не ответила потому, что не хотела говорить о другом. О том, как Диамант смотрел на Амаранту. О том, как его голос стал мягким, почти нежным. О том, как он напомнил ей о первой брачной ночи.
И о том, что я вдруг поняла: он не просто собирался её допрашивать.
Он собирался её ломать.
Диамант
1
Её ввели в шатёр — и воздух сразу стал гуще.
Я стоял у стола, опираясь на него ладонями, и смотрел, как она идёт. Не как пленница. Как женщина, которая ещё не до конца поверила, что проиграла. Голова поднята. Спина прямая. Но глаза — пустые, с той самой затравленной глубиной, которую я слишком хорошо знал.
Она боялась. И очень старалась это скрыть.
Роланд вошёл следом, остановился у входа, скрестил руки.
— Взяли без боя, — повторил он. — Она не сопротивлялась.
— Слышал, — ответил я, не глядя на него. — Скучно.
Амаранта вздрогнула, но взгляда не опустила. Она смотрела на меня так, как смотрела в первый раз, когда я вошёл в её покои в Рокуэлле. Тогда в её глазах была надежда. Теперь — то, что от неё осталось.
Я не спешил. Медленно закурил, выпустил дым к потолку. Тишина повисла удавкой. Пусть повисит. Пусть она почувствует, как сжимается.
— Ты доволен? — спросила она наконец. Голос тихий, но ровный.
— Пока не решил. — Я пожал плечами. — Скажи что-нибудь полезное, и я решу.
— Что ты хочешь знать?
— Для начала — что делает твой отец. Сколько у него людей. Что он задумал.
Она сглотнула. Я видел, как дёрнулся её подбородок, как пальцы вцепились в край разорванного рукава.
— А если я скажу, что ничего не знаю?
— Тогда я решу, что ты бесполезна. — Я затянулся. — А бесполезные пленники у меня долго не задерживаются.
— Ты бы убил меня?
— Смотря как. — Я выдохнул дым и посмотрел ей прямо в глаза. — Быстро — если настроение будет хорошее. А если плохое… — Я сделал паузу. — Ты помнишь, как я умею медленно. И помнишь, чем это для тебя заканчивалось. Не заставляй меня пересказывать вслух. Тебе не понравится, а мне будет скучно.
Она сжала кулаки.
— Ты не можешь так со мной говорить.
— Могу. И, заметь, я ещё вежлив. Мог бы сказать точнее, что именно ты делала и о чём просила. Но я же джентльмен.
— Ты чудовище, — выдохнула она.
— Ты это уже говорила. — Я усмехнулся. — Но да. Я чудовище. И меня это вполне устраивает. Чудовищам проще. Они не обязаны притворяться.
Она смотрела на меня, и в её глазах медленно, как отрава, расползалось понимание. Что я не шучу. Что я не играю. Что я именно тот, кем себя называю. И что мне это нравится.
А я смотрел на неё и чувствовал, как под слоем холода шевелится что-то тёмное. Знакомое. То самое, что я испытывал в Рокуэлле, когда учил её. Я видел, как под разорванным платьем вздымается её грудь, как напряглись соски, как она сжала бёдра — то ли от холода, то ли от того, что её тело помнило лучше неё. И я знал: если я захочу, она снова окажется на коленях. Не потому, что я заставлю. А потому, что её тело помнит всё, чему я его научил. И это я не собирался упускать.
— Что ты хочешь узнать? — спросила она снова. Голос глухой.
— Уже лучше. — Я отложил сигарету. — Отец. Люди. Планы.
— Отец в восточном лагере. У него осталось около восьми тысяч. Может, больше. Он ждал подкрепления с востока.
— И?
— И он не отступит. Он скорее умрёт, чем пойдёт на мир.
— Это я и так знал. — Я усмехнулся. — А что с машиной? С «Пламенем Сурта»?
— Её больше нет. — Она покачала головой. — Вы уничтожили единственный рабочий прототип. Второй не успеют достроить.
— Значит, у твоего папочки остались только люди. И злость.
— И злость, — подтвердила она.
Я смотрел на неё. Потом медленно обошёл стол и остановился в шаге.
— Ты всегда была умнее, чем казалась, — сказал я. — Но не настолько, чтобы понять: со мной нельзя выиграть.
Она подняла голову. В её глазах снова что-то вспыхнуло.
— Я беременна.
Тишина.
Роланд перевёл на меня взгляд. Джейкоб, стоявший у входа, замер. Я чувствовал их внимание, но не поворачивал головы. Смотрел на неё. На её лицо, на дрожащие губы, на глаза, в которых, как последний уголёк, тлела надежда.
Я молчал. Долго. Потом усмехнулся.
— И что? — сказал я. — У меня полно бастардов. Одним больше, одним меньше.
Она вздрогнула, будто я ударил её.
— Это твой ребёнок, — выговорила она, и голос сорвался. — Твой наследник.
— Наследник. — Я попробовал слово на вкус. — Официального наследника у меня нет. И, поверь, в ближайшее время не будет. А твоя беременность… — Я выдержал паузу, глядя ей в глаза. — Ничего не меняет.
— Не меняет? — Она шагнула вперёд. Джейкоб удержал её за плечо, но она вырвалась. — Ты слышишь себя? Это твой ребёнок! Твоя кровь!
— Кровь. — Я усмехнулся. — У меня много крови. И большая часть её течёт в тех, кого я никогда не увижу.
— Ты не посмеешь отказаться от него!
— Я уже отказался. — Я смотрел на неё без тени сомнения. — В ту секунду, когда ты это произнесла.
Она подалась назад. Её лицо исказилось — не от боли, а от непонимания. Она ждала. Ждала, что я дрогну. Что хотя бы на мгновение стану тем, кем она меня когда-то считала. Но я не стал. И она это увидела.
— Ты конченая мразь, — прошептала она.
— Ты это уже говорила. — Я снова взял сигарету и прикурил. — Но спасибо. Мне приятно.
— Что?
— Когда меня называют столь лестными словами, — я выпустил дым ей в лицо, — значит, я всё делаю правильно.
Она отшатнулась. Слёзы текли по её щекам — не те, что выжимают для зрителей, а настоящие. Злые. Бессильные. Она проиграла. И только теперь, кажется, поняла это до конца.
А я смотрел на неё и думал о другом. Не о той ночи: о ней я помнил и без подробностей, они мне больше не были нужны. О том, что она стоит здесь, в моём шатре, и от неё теперь ничего не зависит. И я мог сделать с ней всё, что захочу. Не потому, что она этого хотела. А потому, что я мог. И это было самым сладким.
— Уведите её, — приказал я, не оборачиваясь.
— Что с ней делать? — спросил Роланд.
— В отдельную палатку. Под охрану. Пусть отдохнёт.
— А ребёнок? — тихо спросил Джейкоб.
Я повернулся к нему.
— Ребёнок, — сказал я, — если он вообще существует, ничего не меняет. И не изменит.
Джейкоб смотрел на меня долго. В его глазах было то же, что я видел с первого дня: смесь осуждения и усталости. Но он молчал.
Амаранту вывели. Она не сопротивлялась. Только у самого выхода обернулась.
— Ты сгоришь в своём холоде, — произнесла она.
— Возможно, — ответил я. — Но не сегодня.
Полог опустился. Я остался стоять, глядя на дым, поднимающийся от сигареты.
Внутри было пусто. Ни злости. Ни торжества. Только холодное, ровное безразличие.
Она была права. Я — чудовище. И меня это устраивало.
Я улыбнулся. Быть чудовищем у меня получалось лучше всего. Ну, ещё трахаться. И сражаться. В этом я тоже был хорош. И не собирался меняться.
2
Мы вышли из штабного шатра вдвоём.
Роланд остался внутри — разбирать бумаги, которые я ему оставил. Джейкоб ушёл раньше, не сказав ни слова. Амаранту уже увели в отдельную палатку у южного края лагеря. Я знал, где она. И знал, что охрана получила приказ никого не пускать.
Кроме меня.
Я закурил. Дым поднялся к ночному небу и растворился в тумане. Сильвана стояла рядом, обхватив себя руками. Молчала, но я чувствовал её взгляд. Тот самый — тяжёлый, изучающий. Так она смотрела на меня, когда пыталась понять, что я задумал.
— Я хочу её поиметь, — сказал я.
Сильвана медленно повернула голову.
— Что?
— Амаранту, — уточнил я, не глядя на неё. — Я хочу её поиметь. И, если захочешь, можешь присоединиться.
Она молчала. Долго. Я успел докурить сигарету до половины.
— Ты серьёзно, — произнесла она наконец. Это был не вопрос.
— Вполне.
— Нет.
Я поднял бровь.
— Что — нет?
— Я не пойду, — ответила она ровно, почти холодно. — И ты не пойдёшь.
— Это почему же?
— Потому что это не то же самое. — Она шагнула ко мне, и в её глазах вспыхнуло то, что я любил в ней больше всего. Ярость. Настоящая, не показная. — Зейнаб хотела нас обоих. Лианна тоже. А Амаранта — нет. Она не хочет. Ты сам это видел. Она не сдалась. Она проиграла. Это разные вещи.
— Ты уверена? — Я выпустил дым ей в лицо. — По-моему, она всё ещё хочет. Просто боится себе признаться.
— Она не хочет, — повторила Сильвана. — И если ты её тронешь, это будет не игра. Это будет насилие. Настоящее. Без её согласия.
— А если я докажу, что согласие есть? — Я посмотрел ей прямо в глаза. — Если она сама раздвинет ноги и попросит?
— Тогда это будет её выбор, — сказала она. — Но я не верю, что ты сможешь.
— Поспорим. — Я улыбнулся, и в этой улыбке было всё: азарт, вызов, голод. — Если она будет упираться по-настоящему, если я почувствую, что это не игра, — я не трону её. Обещаю.
Сильвана смотрела на меня долго. Так, как смотрела, когда решала, стоит ли мне верить.
— Зачем тебе это? — спросила она. — Зачем именно она? У тебя есть я. Есть другие. Почему Амаранта?
Я сделал последнюю затяжку и бросил окурок в грязь.
— Потому что она была моей, — ответил я. — И потому что она попыталась стать чужой. Она вышла за меня. Носила моё имя. Спала в моей постели. А теперь стоит передо мной сломанная, грязная, с моим ребёнком в животе — и делает вид, что ничего не было. — Я повернулся к Сильване. — Я хочу, чтобы она вспомнила. Всё, чему я её научил. И я хочу, чтобы ты это увидела.
— Зачем? — повторила она.
— Затем, что тебе будет интересно, — я наклонился к ней. — Посмотреть со стороны, как женское «нет» превращается в «ещё». Как сопротивление ломается. Как тело говорит громче разума. Ты ведь никогда этого не видела — только чувствовала. А я хочу, чтобы ты увидела.
Она молчала. Я чувствовал, как напряглась её рука под моей ладонью. Как сжались пальцы. Как она дышала — глубоко, неровно. Она думала. И я знал, что она скажет.
— Хорошо, — произнесла она наконец. — Но если ты соврёшь, если я увижу, что это не игра, а насилие… я вмешаюсь.
— Вмешаешься? — Я усмехнулся.
— Да. — В её глазах не было ни капли шутки. — Я не собираюсь смотреть, как ты насилуешь женщину. Даже её.
Я смотрел на неё долго. Потом медленно кивнул.
— Договорились.
Мы пошли к южному краю лагеря. Туман стал плотнее, пахло гарью и сыростью. Палатка Амаранты стояла на отшибе — маленькая, тёмная, с двумя часовыми у входа. Я махнул им рукой, и они отошли, не задавая вопросов.
Я откинул полог, и мы вошли.
Сильвана встала чуть поодаль. Я видел, как она скрестила руки на груди, как сжала кулаки. Она нервничала. Но не уходила.
Внутри было темно. На ящике горела одна свеча, отбрасывая дрожащий свет на стены. Амаранта сидела на походной кровати, накрытой грубым шерстяным одеялом. Всё ещё в разорванном платье. Всё ещё бледная. Всё ещё с грязными волосами. Но когда она увидела меня, её глаза вспыхнули.
— Ты, — произнесла она.
— Я. — Я кивнул Сильване, и она закрыла полог. — Соскучилась?
— Что ты здесь делаешь?
— Пришёл закончить разговор. — Я шагнул к ней. — Точнее, начать новый.
Она поднялась. Резко. Её лицо исказилось — не страхом и не яростью, а чем-то средним. Тем самым, что я видел в первую брачную ночь, когда она поняла: нежным я не буду. Тогда она тоже встала. И тоже сжала кулаки.
— Не подходи, — сказала она.
— Или что? — Я сделал ещё шаг. — Позовёшь отца? Он далеко. Кричать бесполезно. А если дёрнешься — я тебя свяжу. Как в первый раз. Помнишь?
Она вздрогнула. Я знал, что помнит. Как я привязал её к кровати. Как она сопротивлялась. Как я целовал её шею. Как она сначала кусалась, а потом стонала. Как я вошёл в неё в первый раз — резко, до конца, без подготовки. Как она плакала. Как через час просила ещё.
— Ты не посмеешь, — прошептала она, но я услышал дрожь.
— Посмею. — Я взял её за подбородок. — Ты забыла, кто я? Ты забыла, кто ты? Ты — моя жена. Даже сейчас. Даже после развода. Ты — моя. И я пришёл напомнить.
Она рванулась. Я поймал её за запястье и притянул к себе. Она ударила меня свободной рукой — по груди, по лицу, куда попало. Я не отстранился. Сжал её крепче. Прижал к себе так, чтобы она почувствовала всё, что я хочу. Всё, что я сделаю.
— Пусти! — выкрикнула она. — Я не хочу!
— Хочешь, — прошептал я ей в шею. — Ты всегда хотела. Просто забыла. Я напомню.
Я почувствовал, как она дрожит. Как её пальцы вцепились в мою рубашку — не отталкивая, а удерживая. Как её тело прижимается ко мне, несмотря на всё, что она говорила. Она не сдалась. Она боролась. Но её тело говорило другое. Оно помнило. Оно хотело. Оно ждало.
Я подхватил её на руки и бросил на кровать. Она упала на спину, раскинув руки. Я навис над ней — тяжёлый, голодный, не собирающийся останавливаться.
Амаранта дёрнулась подо мной, пытаясь выбраться. Но я уже прижимал её к кровати, уже разводил коленом её ноги, уже чувствовал, как её бёдра дрожат — от страха или от чего-то другого, я не хотел знать.
— Тихо, — сказал я, наклоняясь к её лицу. — В этот раз будет не так, как в первый. Будет лучше. Для нас обоих.
Она перестала вырываться. Её глаза впились в меня. И в них было что-то, чего я не ожидал. Не страх. Не ненависть.
Желание.
Она хотела. И она это знала.
А потом её взгляд скользнул в сторону. К пологу. Туда, где стояла Сильвана.
И лицо Амаранты изменилось.
Улыбка. Медленная, торжествующая. Та самая, которую я видел на ней в день нашей свадьбы, когда она думала, что победила.
— Убери её, — произнесла Амаранта, глядя мне в глаза. — Убери свою клеймённую шлюху. Я не хочу, чтобы она смотрела, как ты меня трахаешь.
Я замер.
Сильвана тоже не шевельнулась. Я чувствовал это. Чувствовал, как изменился воздух. Как напряглась тишина.
Амаранта смотрела на меня. И улыбалась.
— Что, — произнесла она, — не ожидал? Ты думал, я буду умолять? Думал, я сломаюсь? Нет, Диамант. Я не сломалась. И не сломаюсь. А ты… — Она приподнялась на локтях, и её лицо оказалось в сантиметре от моего. — Ты всё тот же. Мальчишка, который думает, что может поиметь весь мир.
Она снова посмотрела на полог.
— Убери её. Или ничего не будет. Ни сегодня. Никогда.
Тишина.
Я смотрел на неё. На её улыбку. На её глаза. На то, как она вдруг стала той самой Амарантой, которую я когда-то знал. Гордой. Холодной. Несломленной.
А потом я улыбнулся.
Так, как улыбался, когда игра только начиналась.
— Нет, — сказал я.
Её улыбка дрогнула.
— Что?
— Я сказал — нет. — Я наклонился к ней. — Сильвана останется. И мы развлечёмся втроём.
Она не ответила. Её тело напряглось подо мной. Я чувствовал, как её сердце забилось быстрее. Как её пальцы вцепились в одеяло. Как она пыталась осознать то, что я только что сказал.
— Ты… — прошептала она. — Ты не посмеешь.
— Посмею. — Я приподнялся, глядя ей в глаза. — Ты ведь сама сказала: я — мальчишка, который думает, что может поиметь весь мир. Так вот, Амаранта. Ты — часть этого мира. И я собираюсь поиметь тебя. А Сильвана… — Я повернул голову к пологу. — Сильвана посмотрит. И, возможно, присоединится.
— Я не… — начала Амаранта.
— Ты, — перебил я. — Ты будешь делать то, что я скажу. Потому что ты — моя. И потому что ты хочешь. Даже если сама себе в этом не признаёшься.
Она открыла рот, чтобы возразить, но не нашла слов. И не нужно.
Сильвана стояла в двух шагах. Бледная. С прямой спиной. С тем самым выражением, с каким смотрела на меня, когда я делал что-то, что ей не нравилось. Но она не ушла. Она осталась.
— Подойди ближе, — сказал я, протягивая ей руку.
Она смотрела на меня. Потом перевела взгляд на Амаранту — на кровати, растрёпанную, растерянную, с приоткрытыми губами.
И, к моему удивлению, улыбнулась.
— Хорошо, — произнесла она. — Подойду.
Она шагнула ближе. В палатке стало тесно — от воздуха, от запаха, от чего-то ещё, чему я не мог дать названия.
Амаранта смотрела на нас обоих. И в её глазах, поверх гордости, поверх злости, поверх всего, что она пыталась показать, медленно, как вода сквозь прорванную плотину, расползался страх.
Настоящий.
А я улыбнулся.
— Ну что, — сказал я, глядя на них обеих. — Начнём.
Сильвана
1
Я стояла у полога и смотрела.
Амаранта перевела на меня взгляд. Долгий. Тяжёлый. И в нём не было ни ненависти, ни презрения. Только усталость. Та самая, что приходит, когда человек решает сдаться — не врагу, а себе.
— Убери её, — тихо сказала она Диаманту.
— Нет, — повторил он.
Она закрыла глаза. На секунду. Потом открыла.
— Тогда я соглашусь, — произнесла она. — Но при одном условии.
Диамант приподнял бровь.
— Ты торгуешься? Со мной?
— Да. — Голос её не дрогнул. — Признай ребёнка. Официально. Перед всеми. Он — твой наследник. И я не позволю ему вырасти бастардом, как всем прочим твоим детям.
Тишина.
Сердце билось где-то в горле. Она торговалась. С ним. Не за себя. За ребёнка.
Диамант усмехнулся.
— Ты думаешь, что можешь что-то мне диктовать? — сказал он. — Ты — пленница. Ты — никто. Твоё слово ничего не стоит.
— Тогда зачем ты пришёл? — спросила она. — Зачем сидишь здесь? Зачем смотришь на меня так, будто хочешь съесть?
Он не ответил.
— Ты хочешь меня, — продолжила Амаранта. — Хочешь поиметь. Так вот, я дам тебе это. Всё, что захочешь. Но сначала — признай ребёнка.
Он смотрел на неё долго. Потом пожал плечами и произнёс:
— Я подумаю.
Это было не «да». И не «нет». Это была отсрочка. И я видела: она поняла. Но спорить не стала. Только кивнула.
— Хорошо. — Она положила ладонь на живот. — Но у меня есть ещё одно условие. Без плетей. Я беременна. Я не позволю тебе рисковать ребёнком.
Диамант вздохнул. Театрально. Так, будто его только что лишили любимой игрушки.
— Какие ещё ограничения? — спросил он.
И тут Амаранта сделала то, чего я не ожидала.
Она улыбнулась.
Медленно. Торжествующе. И притянула его к себе.
— Никаких, — сказала она. — Никаких ограничений. Делай всё, что хочешь.
Она прижалась к нему. Всем телом. Я видела, как её руки легли ему на грудь, как она запрокинула голову, подставляя шею. Как её губы приоткрылись.
И внутри у меня что-то оборвалось.
Не ревность. Нет. Что-то темнее. То самое, что я испытывала, когда он смотрел на неё. Когда напоминал ей о первой брачной ночи. Когда говорил: «Особенно сломанная».
Он хотел её. И она хотела его. А я стояла здесь. Смотрела. И не могла отвести взгляд.
Диамант бросил её на кровать. Она упала на спину, раскинув руки, и не сопротивлялась. Наоборот — потянулась к нему. К его рубашке. К поясу.
Он навис над ней.
— Ты сама этого хотела, — произнёс он низко, тягуче, как патока. — Сама попросила. Так что теперь не жалуйся.
— Я не жалуюсь, — выдохнула она.
Он наклонился. И поцеловал её.
Не так, как целовал меня. Иначе. Медленнее. Глубже. С той хищной нежностью, которая появлялась у него, когда он хотел растянуть удовольствие. Я видела, как его язык скользит по её губам, как он прикусывает её нижнюю губу, как она выгибается под ним.
Его рука легла ей на шею. Не сжимая. Просто удерживая. И она застонала. Тихо. Гортанно. Как животное.
Он разорвал на ней платье. Одним движением. Ткань лопнула, и её тело оказалось обнажённым — бледным, худым, с округлившимся животом. Она была беременна. Я видела это.
Он провёл ладонью по её груди. По животу. По бёдрам. Медленно. Изучающе. Так, будто видел её впервые. Она дрожала под его пальцами. Я видела, как её соски твердеют, как кожа покрывается мурашками, как она подаётся ему навстречу.
— Ты всё ещё красивая, — сказал он. — Даже беременная. Даже сломанная.
— Замолчи, — выдохнула она.
— Не замолчу. — Он наклонился, и его губы коснулись её соска. — Я буду говорить всё, что захочу. И делать всё, что захочу. Потому что ты — моя.
Он взял её сосок в рот. Потянул. Она вскрикнула. И я увидела, как её бёдра дёрнулись, как между её ног блеснула влага. Она хотела. По-настоящему. Не притворялась.
Он спустился ниже. Поцеловал её живот. Долго. Медленно. Так, будто просил прощения у того, кто был внутри. Или — так, будто хотел запомнить этот момент.
Потом его губы оказались между её ног.
Она закричала. Громко. Не сдерживаясь. Я увидела, как её пальцы вцепились в одеяло, как она выгнулась, как её ноги раздвинулись шире.
Он вылизывал её. Долго. Жадно. Так, как умел только он. Я видела, как его язык скользит по её складкам, как он входит в неё, как он сжимает её клитор губами. И чувствовала, как между ног становится горячо. Как мои колени слабеют. Как я дышу всё чаще.
Я ненавидела себя за это. Но не уходила.
Он поднялся. Расстегнул штаны. И вошёл в неё.
Резко. До конца.
Она вскрикнула — от боли или от чего-то другого. Но он не остановился. Начал двигаться. Жёстко. Глубоко. Так, как трахал меня.
Я стояла и смотрела. Чувствовала, как между ног становится мокро. Как соски болят под платьем. Как я хочу его. Прямо сейчас. Несмотря ни на что.
А потом он повернул голову. Нашёл меня взглядом.
— Иди сюда, — сказал он.
Я не двинулась.
— Иди, — повторил он, не переставая двигаться в Амаранте. — Я хочу тебя видеть.
И я пошла.
Не потому, что должна. Не потому, что он приказал. А потому, что хотела. Потому что ревность, жгучая, тёмная, смешалась с желанием, и я больше не могла их разделить.
Я подошла. Он протянул руку. Схватил меня за запястье. Потянул. И я упала на кровать рядом с ними.
Он перевернул Амаранту на живот. Вошёл сзади. И, не переставая трахать её, наклонился ко мне. Его губы нашли мои. Грубо. Жадно. Я ответила. Потому что не могла иначе.
Амаранта стонала под ним. Я чувствовала её тело рядом. Её руку, которая вдруг коснулась моей. Её пальцы, которые сжали мою ладонь.
Диамант отстранился от меня. Посмотрел на нас обеих. И улыбнулся.
— Вот так, — сказал он. — Вот так мне нравится.
Он вышел из Амаранты. Перевернул её на спину. Вошёл снова. И, глядя мне в глаза, начал двигаться. Медленно. Глубоко. Так, чтобы я видела. Чтобы я чувствовала.
Я не выдержала. Наклонилась. И поцеловала Амаранту.
Она вздрогнула. Её губы были мягкими. Тёплыми. Я почувствовала, как её язык касается моего. Как её рука ложится мне на затылок. Как она притягивает меня ближе.
Она пахла потом и чем-то сладковатым. Её кожа была горячей. Дыхание — сбивчивым. И когда мои пальцы коснулись её груди, она застонала мне в рот.
Диамант застонал. Громко. И это был тот самый звук, который я знала. Тот, который он издавал, когда был на грани.
Он кончил. В неё. Содрогаясь. Я видела это. Чувствовала это. И не могла поверить, что это происходит.
Амаранта лежала под ним. Тяжело дыша. И смотрела на меня.
Диамант откатился в сторону. Лёг между нами. И, глядя в потолок, произнёс:
— Ну что, — голос его был хриплым. — Кажется, я подумаю быстрее, чем планировал.
Амаранта не двигалась. Я тоже.
А потом он повернул голову. Посмотрел на неё. И сказал:
— Мой ответ — «нет».
Амаранта вздрогнула.
— Что? — прошептала она.
— Я сказал — нет. — Он сел на кровати, и в его голосе не было ни насмешки, ни злости. Только холод. — Я не признаю ребёнка. Ни официально. Ни как-либо ещё. Ты можешь сколько угодно торговаться. Можешь предлагать себя. Можешь раздвигать ноги. Это ничего не изменит.
Она смотрела на него. И я видела, как в её глазах медленно, как чернила в воде, расползается что-то тёмное. Не злость. Не ненависть. Отчаяние.
— Ты… — прошептала она. — Ты не можешь.
— Могу, — ответил он. — И делаю.
— Это твой ребёнок!
— Возможно. — Он пожал плечами. — А возможно, и нет. Ты была моей женой. Но я не знаю, что ты делала, когда мы развелись. Мне в принципе без разницы. Но наследник — вопрос серьёзный.
Она задохнулась. Её лицо исказилось. Слёзы брызнули из глаз — злые, бессильные, настоящие.
— Ты чудовище, — выдохнула она.
— Ты столько раз этого говорила. — Он встал с кровати, и я увидела, как его сперма стекает по её бедру, пачкает простыни. — Но спасибо. Мне приятно.
Он подошёл к пологу. Откинул его. Холодный ночной воздух ворвался в палатку.
— Ты останешься здесь, — сказал он, не оборачиваясь. — Еду принесут. Охрану я не сниму. Но и не трону. Пока.
Он вышел.
Амаранта лежала на кровати. Обнажённая. С его спермой на бёдрах. И плакала.
Я сидела рядом. И не знала, что делать. Зачем-то накрыла её руку своей.
Она вздрогнула. Посмотрела на меня. В её глазах было столько боли, что я почувствовала её вкус — горький, как полынь.
— Зачем ты… — прошептала она.
— Не знаю, — ответила я.
И это была правда.
2
Я вышла из палатки Амаранты следом за ним.
Ночной воздух ударил в лицо — холодный, сырой, с запахом гари и близкого дождя. Я обхватила себя руками, чувствуя, как под платьем всё ещё горит кожа.
Я не смотрела на Диаманта. Смотрела в темноту, на туман, стелющийся между палатками. И пыталась понять, что только что произошло.
Он отказался. Не признал ребёнка. Оставил её там. Обнажённую. Плачущую. С его спермой на бёдрах.
А я осталась. Села рядом. Накрыла её руку своей.
Зачем?
Я не знала.
Диамант остановился. Закурил. Дым поднялся к небу и растворился в тумане. Он не смотрел на меня, но я чувствовала, что он ждёт. Чего-то. Слов. Или молчания.
— Ты слышала? — спросил он наконец.
— Слышала, — ответила я.
— И что думаешь?
Я помолчала, подбирая слова. Не для него. Для себя.
— Я думаю, она в отчаянии.
— Мне плевать. — Он выпустил дым, глядя в темноту.
— Я знаю.
Он наконец повернулся. Его лицо было спокойным. Слишком спокойным. Но в глазах — под этим спокойствием — горело что-то тёмное. Не злость. Скорее интерес. Так он смотрел, когда хотел понять, что ты чувствуешь.
— Ты осуждаешь меня? — спросил он.
— Нет.
— Разочарована?
— Нет.
— Тогда что?
Я не отвела взгляда.
— Ты был жесток. Не только с ней. Со мной. Ты заставил меня смотреть. Заставил участвовать. А потом просто встал и ушёл. Как будто ничего не было.
Он усмехнулся.
— А разве было?
— Было. — Голос мой прозвучал твёрже, чем я ожидала. — Я стояла на коленях рядом с ней. Я целовала её. Я чувствовала её тело. Ты заставил меня это сделать. А потом отказался от неё. От ребёнка. От всего.
— Я не отказывался от тебя.
— Ну хоть за это спасибо.
Он внимательно посмотрел на меня. Потом произнёс:
— Ты знаешь, почему я это сделал?
— Скажи.
— Потому что я хотел, чтобы ты увидела. Не её. Меня. Настоящего. Того, кто берёт, что хочет, и уходит, когда наиграется. Ты должна была увидеть это. Своими глазами. Без прикрас.
— Зачем?
— Затем, что ты — единственная, кто ещё верит, что во мне есть что-то, кроме этого. — Он сделал затяжку. — Я хотел, чтобы ты перестала верить.
— И как? — спросила я. — Получилось?
Он не ответил. Только посмотрел на меня — долгим, тяжёлым взглядом. И в этом взгляде было что-то, чего я не ожидала. Не холод. Не насмешка. Что-то более глубокое. Более уязвимое.
— Нет, — признал он наконец. — Не получилось.
Ветер шевельнул полы его плаща. Где-то вдалеке, у костров, перекликались караульные. Я слышала их голоса, но они казались далёкими, чужими. Здесь, между нами, было только это — тяжёлое, звенящее молчание.
— Она сказала, что ты сгоришь в своём холоде, — произнесла я.
— Слышал.
— Это правда?
Он усмехнулся.
— Возможно. Но если я сгорю, то только вместе с тобой.
— Красиво звучит.
— Это обещание.
Он смотрел на меня, и в его глазах было то, что он никогда не говорил вслух. Не любовь. Нет. Что-то более тёмное, более собственническое. То, что не требовало слов.
— Знаешь, — сказала я, — иногда мне кажется, ты боишься, что я уйду.
— Я не боюсь. Я просто не позволю.
— Это и есть страх.
— Называй как хочешь.
Он развернулся, затянулся сигаретой. Потом снова посмотрел на меня.
— А тебе не страшно? — спросил он.
— Что я могу уйти?
— Что я тебя не отпущу.
Я сглотнула. Внутри всё сжалось. Не от страха. От правды. Той самой, которую я знала. Давно.
— Нет, — ответила я. — Потому что я не уйду.
Он улыбнулся. Не зло. Не насмешливо. Просто улыбнулся. И от этого стало не по себе.
— Вот и славно. — Он стряхнул пепел. — А теперь иди. Мне нужно подумать.
— О чём?
— О том, как использовать её. И как выиграть войну.
— А я?
— А ты будешь рядом. Как всегда.
Он не сказал больше ни слова. Развернулся и пошёл к штабному шатру. Я смотрела ему вслед. Как он идёт — ровно, уверенно, не оглядываясь. Как дым от его сигареты тает в темноте.
А потом развернулась и пошла в другую сторону. В свою палатку. Через лагерь. Мимо костров. Мимо часовых. Мимо всего.
Ночь дышала сыростью. Туман стелился по земле. Я шла и чувствовала, как внутри медленно, но верно оседает всё, что я слышала. Всё, что видела. Всё, что делала.
Он не знает, что такое любовь. Он сам это говорил. Но он не отпускал. И я не уходила.
И, возможно, в этом было больше, чем в любых словах.
Диамант
1
Они вошли вдвоём, и я уже знал, о чём пойдёт речь.
Роланд — с видом человека, который не хочет быть здесь, но обязан. Джейкоб — с тем самым выражением, какое бывает у людей, собравшихся читать мораль, но ещё не решивших, с чего начать.
Я сидел за столом, разливал вино по трём кружкам и не торопился. Пусть помолчат. Пусть соберутся с мыслями.
— Садитесь, — сказал я.
Они сели. Тишина повисла плотная, как туман перед рассветом. Я придвинул им кружки. Роланд взял свою сразу. Джейкоб — с задержкой, будто не хотел давать мне повода думать, что он расслабился.
— Говорите, — бросил я, глядя на Джейкоба.
Он поднял на меня взгляд.
— Что вы намерены делать с Амарантой?
— Использовать, — ответил я, делая глоток. — Как козырь.
— А ребёнок?
Я поставил кружку.
— Ребёнок ничего не меняет, — произнёс я. — Если он вообще существует. — О том, что её живот я видел своими глазами, я решил умолчать. Иначе Джейкоба хватит удар, а мне он был нужен живым.
— А если существует?
— Тем более ничего не меняет. Бастардов у меня хватает. Одним больше — не катастрофа.
Джейкоб стиснул зубы. Я видел, как под кожей скул заходили желваки. Он не был удивлён. Он был зол. И пытался это скрыть.
— Вы говорите о собственном ребёнке, — произнёс он.
— Я говорю о плоде, который может оказаться моим. Или не оказаться. Амаранта всегда умела врать. Особенно когда это было выгодно.
— А если это правда?
— Тогда он родится. Или не родится. Это решит природа. А я решу, что с ним делать потом.
— Вы чудовище, — произнёс Джейкоб.
— Если бы мне платили каждый раз, когда я это слышу, казна Леброна увеличилась бы вдвое. Да, я чудовище. — Я усмехнулся. — Но, в отличие от вас, я не позволяю чувствам мешать мне принимать решения.
— Чувства? — Он прищурился. — Вы называете человечность чувствами?
— Называю это слабостью. — Я откинулся на стуле. — Амаранта — дочь Зигфрида. Пока она у нас, он будет дёргаться. А когда он начнёт ошибаться, мы этим воспользуемся.
— А если он решит, что дочь — потеря, и ударит?
— Тогда мы будем готовы.
— Вы готовы жертвовать ею?
— Я готов жертвовать всеми. — Я посмотрел ему в глаза. — Кроме тех, кто мне дорог. Амаранта в этот список не входит.
Джейкоб не отвёл взгляда. Он был хорош в этом. Я видел, как он борется с собой — с желанием встать и уйти, с желанием ударить, с желанием продолжать спорить. Но он остался. И это, пожалуй, вызывало у меня что-то похожее на уважение.
— Вы хотя бы понимаете, что она — живая женщина? — спросил он.
— Понимаю. И именно поэтому использую её. Мёртвые бесполезны.
— Вы не оставляете ей ни шанса.
— Я оставляю ей жизнь. — Я поднял палец. — А это больше, чем она оставила бы мне на своём месте.
Джейкоб выдохнул. Роланд, всё это время молчавший, покосился на него, потом на меня.
— Он прав, — произнёс Роланд.
— Что? — Джейкоб повернулся к нему.
— Прагматично, — продолжил Роланд, не глядя на меня. — Не жестоко. Прагматично. Если Амаранта — козырь, её нужно держать. Но не убивать. Смерть дочери сделает Зигфрида зверем. А живая дочь сделает его уязвимым.
— Именно, — кивнул я. — А уязвимость — это то, что нам нужно.
Джейкоб смотрел на Роланда, будто не веря его словам. Потом медленно покачал головой.
— Вы оба безумны, — произнёс он.
— Возможно, — я пожал плечами. — Но мы выигрываем.
— Выигрываете ценой чужих жизней.
— А вы? — Я прищурился. — Вы привели пятьсот человек. И все они пойдут в бой. И многие не вернутся. Чем вы лучше?
— Я не прячусь за цинизмом, — ответил он.
— А я не прячусь за моралью. — Я усмехнулся. — Каждый из нас выбирает свой способ выживать. Просто мой — честнее.
Джейкоб поджал губы. Я видел, как он хочет возразить, но не находит слов. И от этого мне было почти хорошо.
Нет. Не почти.
Хорошо.
— Мораль, — продолжил я, — это роскошь. Её могут позволить себе те, кто не отвечает за тысячи жизней. А я отвечаю. И поэтому выбираю то, что работает. Даже если это выглядит грязно.
— А выглядит это отвратительно, — произнёс Джейкоб.
— Согласен. — Я поднял кружку. — Но, заметьте, вы всё ещё здесь. Пьёте моё вино. И завтра пойдёте со мной в бой. Так что, видимо, отвратительное вам тоже подходит.
Он не ответил. Отвёл взгляд, взял кружку, сделал глоток. И в этом жесте было что-то обречённое. Смирение.
Он не согласился. Но принял.
Полог откинулся. Вошёл Вейс.
— Ваше Величество, — произнёс он.
— Говори.
— Прибыли послы от Зигфрида. Он просит о переговорах.
Я усмехнулся.
— Быстро же он. Даже суток не прошло.
— Он просит встречи как можно скорее.
— Как можно скорее, — повторил я. — Ну, разумеется. Его дочь у нас. А он не привык ждать.
— Что передать?
Я помолчал, глядя на карту. Потом поднял взгляд на Вейса.
— Передай, что я приму послов завтра. Не раньше.
— Но они настаивают…
— Пусть настаивают, — перебил я. — Чем дольше они ждут, тем сильнее нервничает Зигфрид. А когда он нервничает, он ошибается.
Вейс кивнул.
— Будет исполнено.
Он вышел.
Я повернулся к Джейкобу.
— Видите? — произнёс я. — Всё уже работает.
Он смотрел на меня, и в его глазах было то, что он не мог скрыть: неохотное признание.
— Возможно, — произнёс он. — Но это не значит, что вы правы.
— А мне и не нужно быть правым. — Я усмехнулся. — Мне нужно, чтобы они боялись.
— Вы этого и добились.
— Нет. — Я покачал головой. — Я только начал. Дальше будет интереснее.
Джейкоб поднялся.
— Пожалуй, я пойду, — произнёс он. — Пока ваш цинизм не начал затягивать меня на дно.
— Поздно. — Я улыбнулся. — Вы уже здесь. И, сдаётся мне, вам это нравится.
Он не ответил. Только бросил на меня последний тяжёлый взгляд и вышел.
Роланд, оставшийся сидеть, тихо рассмеялся.
— Ты его когда-нибудь доведёшь.
— Надеюсь. — Я поднял кружку. — С ним веселее.
— Ты невыносим.
— Знаю.
Я сделал глоток, глядя на опустившийся полог.
Завтра придут послы. И Зигфрид, трясущийся над дочерью, будет играть по моим правилам.
Потому что так было всегда.
И так будет в этот раз.
Сильвана
1
Палатку охраняли двое.
Они не стали меня останавливать — знали, что я имею право входить. А может, просто не хотели связываться. Я откинула полог и вошла.
Амаранта сидела на походной кровати, закутавшись в грубое одеяло. Она подняла голову, и в полумраке её лицо показалось ещё бледнее. Волосы спутаны, губы потрескались. Но глаза — те самые, серые, — смотрели ясно. И в них не было страха. Только усталость.
— Зачем ты пришла? — спросила она.
— Посмотреть на тебя, — ответила я.
— И что видишь?
— Женщину, которая поставила всё на одну карту и проиграла.
Она усмехнулась — криво, невесело.
— Ты такая же, — сказала она. — Просто твоя карта ещё не бита.
— Разница в том, что я не прошу.
— Это пока.
— Может быть.
Она откинула одеяло, встала. Подошла к небольшому столику, налила воды в кружку, сделала глоток. Держалась она всё ещё прямо, но я видела: каждое движение даётся ей с трудом. Она была сломана. Но не до конца.
— Ты думаешь, что знаешь его, — сказала она, не оборачиваясь. — Думаешь, что он с тобой другой. Что ты — особенная.
— Я этого не думаю.
— Врёшь.
— Нет, — я покачала головой. — Я знаю, кто он. И знаю, что будет дальше.
— И что же?
— Он уничтожит твоего отца. И тебя, если понадобится.
Амаранта повернулась. В её глазах мелькнуло что-то острое.
— А тебя? — спросила она. — Тебя он не уничтожит?
— Возможно, — я пожала плечами. — Но это мой выбор.
— Выбор, — она усмехнулась. — Ты говоришь, как я когда-то.
— И что изменилось?
— Я узнала его, — она сжала кружку. — По-настоящему.
Она помолчала. Потом медленно, будто выдавливая из себя слова, сказала:
— Я была девочкой, которая провела в монастыре почти всю жизнь. Меня учили молитвам, вышиванию, покорности. Я мечтала о светлых, нежных чувствах. О мужчине, который будет беречь меня. О первой ночи, которая станет благословением, а не… — она запнулась, — не тем, чем она стала.
Я молчала. Смотрела куда-то мимо неё, в тёмный угол палатки.
— Знаешь, что он сделал со мной в нашу первую брачную ночь? — спросила она.
— Догадываюсь.
— Нет, — она покачала головой. — Ты не догадываешься. Он пришёл ко мне, как хозяин. Не как муж. Даже не как любовник. Он сказал, что я должна запомнить эту ночь. И сделал всё, чтобы так и было.
Она сглотнула.
— Сначала он велел мне раздеться. Медленно. И смотреть ему в глаза. А потом… — она закрыла глаза, будто вспоминая, — потом он привязал мои руки к изголовью. Кожаными ремнями. Сказал, что терпеть не может невинность.
Я слушала, не перебивая. Внутри всё сжималось, но я не показывала.
— Он не стал меня целовать, — продолжила она. — Вместо этого провёл ладонью по моему телу, как по вещи. По шее. По груди. По животу. А потом… — её голос дрогнул, — потом он развёл мне ноги и вошёл. Сразу. Без подготовки. Без нежности. Я кричала. А он сказал, что боль — это первый урок.
Она открыла глаза, посмотрела на меня.
— Он взял меня сзади, — сказала она. — В ту же ночь. Сказал, что я должна знать, каково это. Что так он будет брать меня каждую ночь. Что моё тело создано для этого.
Я молчала. Она продолжала:
— А перед рассветом он поставил меня на колени и приказал взять в рот. Так глубоко, что я задыхалась. Я не умела. Не знала, что делать. А он держал меня за волосы и говорил, что я учусь быстро. Что со временем мне понравится.
Она замолчала. Я видела, как дрожат её губы, как пальцы сжимают кружку.
— И знаешь, что самое страшное? — спросила она.
— Что?
— Мне понравилось, — прошептала она. — Не сразу. Но потом… да. Мне нравилось. Его грубость. Его власть. То, как он брал меня, не спрашивая. Я ненавидела его за это. И хотела ещё.
— Поэтому ты не была рада разводу, — сказала я.
— Поэтому, — согласилась она. — Но это ничего не меняет.
— А что меняет?
— То, что он сломает и тебя, — она посмотрела мне в глаза. — Ты поймёшь меня, когда окажешься на моём месте. А это обязательно случится.
— Не случится.
— Потому что ты особенная? — она усмехнулась. — Все вы так думаете. Сначала.
Я выдержала её взгляд.
— Нет, — покачала я головой. — Потому что я знаю, на что он способен. Он со мной сделал то же самое. Почти.
Амаранта подняла на меня глаза.
— Что? — прошептала она.
— Он отправил меня на дыбу в первый же день, — сказала я, глядя ей в глаза. — А на следующую ночь взял. Почти силой. И лишил невинности. Я кричала не меньше твоего. И так же, как ты, не сразу поняла, что мне это нравится. Точнее, мне понравилось, и это было самым страшным.
Она смотрела на меня, не мигая. В её лице что-то дрогнуло — не сочувствие, нет. Скорее узнавание. Как будто она впервые увидела во мне не соперницу, а отражение.
— Значит, ты знаешь, — сказала она.
— Знаю.
— И всё равно остаёшься.
— Да.
— Почему?
— Потому что мне это нравится, — ответила я. — И потому что я не жду от него нежности.
Она смотрела на меня долго. Потом медленно кивнула.
— Тогда, возможно, ты продержишься дольше, — сказала она. — Но конец будет тот же.
Я не ответила. Развернулась к выходу. И уже у самого полога она вдруг заговорила снова.
— То, что произошло, — сказала она, и голос её был глухим. — Между нами троими...
Я остановилась.
— И что?
— Я думаю об этом, — ответила она. — Как он вошёл в меня. Как ты смотрела. Как потом подошла. Как он заставил нас… — она замолчала. Сглотнула. — Как ты целовала меня. Как я отвечала. Как его сперма стекала по моему бедру, а ты была рядом.
Я стояла, не оборачиваясь. Чувствовала, как внутри всё сжимается.
— И что? — повторила я.
— И то, что это было унизительно, — сказала она. — И то, что мне понравилось. Я ненавидела себя за это. Но тело — оно помнит. Оно хочет ещё. Даже сейчас. И это самое страшное. Не он. Не ты. А то, что я больше не знаю, где кончаюсь я и начинается то, что он из меня сделал.
Я обернулась. Она смотрела на меня, и в её глазах было что-то, чего я не ожидала. Не злость. Не стыд. Отчаяние. Настоящее. Глубокое.
— Ты не одна, — сказала я.
Она усмехнулась — горько, невесело.
— Ты тоже, — ответила она. — Добро пожаловать в клуб.
Я ничего не сказала. Откинула полог и вышла.
Снаружи было холодно. Наступал рассвет, костры уже догорали. Я шла через лагерь, чувствуя, как её слова всё ещё звучат в голове.
Не как предупреждение. Как что-то, что я и так знала.
Она была права.
И от этого было не по себе.
Глава 14. Ничего.
«
Разум может забыть. Может простить. Может притвориться, что ничего не было. Но тело — оно помнит. Оно помнит всё. И это — проклятие. Не его. Её».
Сильвана
1
День был серый и влажный.
Туман так и не рассеялся — висел между палатками, цеплялся за полы плаща. Я шла через лагерь после разговора с Диамантом, и его слова всё ещё звучали в голове. «Не получилось». «Ты — единственная, кто ещё верит». «Ты будешь рядом. Как всегда».
Я не знала, что с этим делать. И не хотела знать. Просто шла.
Костры горели вяло. Солдаты сидели вокруг, передавали друг другу кружки, и их голоса пробивались сквозь треск огня. Я замедлила шаг. Не потому, что хотела остаться. А потому, что не хотела возвращаться в пустой шатёр. Не сейчас.
— О, гляньте, кто вернулся, — раздался голос Тибора. — Королевская пленница собственной персоной. И, судя по лицу, не с прогулки.
— С разговора, — ответила я, усаживаясь на свободный ящик.
— И как поговорили? — поинтересовался Гаральт.
— Продуктивно.
Солдаты заржали. Кто-то хлопнул себя по колену, кто-то пододвинул мне кружку. Я взяла. Сделала глоток. Вино было тёплым, терпким, с привкусом дыма. Согревало — но не выгоняло то, что сидело внутри.
— А король что, не с тобой? — спросил парень с перебинтованной рукой.
— У него дела.
— Дела, — Тибор хмыкнул. — После таких дел обычно спят без задних ног. А ты, вон, даже не присела нормально.
— А ты попробуй посиди после такого разговора. — Я усмехнулась. — Посмотрим, как у тебя получится.
— Ну, мне такое не грозит. — Он поднял руки. — Я мужчина скромный. И в разговоры с королями не лезу.
— А зря. Говорят, помогает от головной боли.
Солдаты снова заржали. Кто-то зааплодировал. Я улыбалась, поддерживая эту грубую, почти семейную игру, но внутри было пусто.
— Слушай, — Гаральт наклонился ближе и понизил голос. — Правда, что принцессу привезли?
Я кивнула.
— И что с ней будет?
— Не знаю. Пока сидит под охраной.
— Говорят, она беременна, — вставил Тибор. Слово прозвучало так нелепо в его устах, что кто-то фыркнул. — Ну, в смысле, брюхатая.
— Ты бы хоть язык за зубами держал, — буркнул парень с перебинтованной рукой.
— А что? Это все знают. Король-то наш, видать, не только на нас впечатление производит.
— Заткнись, — оборвал его Гаральт. — Не твоё дело.
Я сделала ещё глоток. Вино не помогало.
Амаранта. Её лицо, когда она сказала: «Я беременна». Её голос, сорвавшийся на последнем слове. И его — ровный, ледяной: «И что? У меня полно бастардов».
Я видела его глаза в тот момент. В них не было ничего. Ни злости, ни страха, ни даже скуки. Только пустота. И это пугало.
— Эй, ты чего затихла? — окликнул меня Гаральт.
— Устала, — ответила я.
— Ну, тогда шла бы спать. А то сидишь тут, как на похоронах.
— На похоронах веселее, — вставил Тибор.
— Ты и там небось шутки травишь, — огрызнулась я.
— А то.
Я допила вино, поставила кружку на землю. Поднялась.
— Спасибо за компанию, — сказала я.
— Заходи ещё, — отозвался Тибор. — Мы всегда тут.
— Обязательно.
Я пошла к шатру. Солдаты ещё что-то говорили вслед, но я уже не слушала. Шла, чувствуя, как влажный холод поднимается от травы к ногам. Туман лип к лицу, к волосам.
В шатре было тихо.
Свечи догорели. Пахло воском, кожей и им. Но его не было.
Я постояла у входа, глядя на пустую кровать, на сбитые простыни, на его плащ, брошенный на сундук. Всё напоминало о нём. Всё было им.
Я села на край кровати. Закрыла глаза. И снова — Амаранта. Её слова, её сломанная, пустая поза. Она была там, где могла оказаться я. Если бы не выбрала. Если бы не отдалась до конца. Если бы…
Если бы Диамант не питал ко мне слабость.
Или мне хотелось в это верить?
Я не знала. Я ничего не знала.
Сжала кулаки. Нет. Никаких «если». Я — не она. И не стану.
Но он не вздрогнул. Эта мысль билась в голове, как второй пульс. Он не вздрогнул, когда она сказала, что беременна. Не вздрогнул, когда она плакала. Не вздрогнул, когда трахал её, а после — когда сказал, что ребёнка не признает. Просто стоял и смотрел.
И в этом было что-то, от чего по моей спине пробегал холод.
Я заставила себя лечь. Закрыла глаза. Но сон не шёл.
А потом у входа раздались шаги. Торопливые. Знакомые.
— Сильвана!
Это была Лианна. Она откинула полог и вошла, запыхавшаяся, бледная. В её глазах стояла тревога.
— Что случилось? — Я села.
— Амаранте плохо, — сказала она. — Очень. Лекари уже у неё. Но она зовёт тебя.
— Меня? — Я нахмурилась.
— Да. И, по-моему, это серьёзно.
Я поднялась. Накинула плащ. Внутри всё сжалось — не от страха, а от предчувствия. Того самого, что не обманывает.
— Идём, — сказала я.
И мы вышли на улицу.
2
Мы вошли — и в нос ударил запах.
Тяжёлый, сладковатый, с металлическим привкусом, который я слишком хорошо знала. Кровь. Свежая, густая, смешанная с чем-то кислым — травами, потом, страхом.
В палатке было душно, несмотря на дневной холод. Туман снаружи, казалось, просочился внутрь вместе с нами, повис в воздухе, смешался с запахом крови и пота. Врачи суетились у кровати, их голоса звучали приглушённо, но в них уже слышалась та особая напряжённость, какая бывает, когда люди понимают: они не справляются.
Амаранта лежала на кровати. Бледная, как полотно. Волосы разметались по подушке, слиплись от пота. Губы посерели. Она не кричала — только дышала часто, рвано, будто каждый вдох давался ей с трудом. Руки, лежавшие поверх одеяла, дрожали, пальцы судорожно сжимали край ткани.
— Кровотечение, — сказала Лианна, останавливаясь у входа. — Началось час назад.
— Почему не сказали раньше? — спросила я, уже подходя к кровати.
— Она не хотела звать, — ответил один из лекарей. — Говорила, само пройдёт.
— Само, — повторила я, глядя на Амаранту.
Она приоткрыла глаза. В них не было ни злости, ни страха. Только боль. Она смотрела на меня, как смотрят люди, которые уже не надеются.
— Ты пришла, — прошептала она.
— Ты звала.
— Хотела увидеть… чтобы ты видела.
— Что?
— Это.
Она разжала пальцы, откинула одеяло. И я увидела.
Простыни под ней были тёмные, пропитанные. Кровь. Её было много — слишком много для простого кровотечения. Она растекалась, как зловещая тень, и в этом тёмном пятне было что-то окончательное.
Я смотрела, не отводя глаз, и чувствовала, как холод поднимается от живота к горлу.
— У неё выкидыш, — тихо произнёс врач. — Мы делаем всё, что можем, но…
— Но что? — Я повернулась к нему.
— Ребёнка не спасти. Слишком поздно.
Амаранта застонала. Негромко, но в этом стоне было столько боли, что у меня пробежал мороз по коже. Она сжала мои пальцы, и я почувствовала, как её ладонь холодна и липка от пота.
— Не уходи, — прошептала она.
— Я здесь.
— Я боюсь.
Я сглотнула. Не знала, что ответить. Просто держала её руку, чувствуя, как её тело периодически содрогается.
Лекари уже не суетились. Стояли, опустив головы. Один из них переглянулся с другим, и я поняла: всё кончено. Просто мне ещё не сказали.
А потом началось то, что я никогда не забуду.
Амаранта вдруг выгнулась дугой. Крик — рваный, высокий, полный животного ужаса — вырвался из её груди. Свободная рука вцепилась в простыню. Тело содрогнулось, и я увидела, как под одеялом что-то движется. Что-то тёмное, влажное, неумолимое покидало её.
— Держи её! — крикнул лекарь.
Я навалилась на неё, прижимая за плечи. Лианна бросилась с другой стороны. Амаранта кричала — не словами, а каким-то звериным воем, который, казалось, разрывал саму палатку. Её ноги дёргались, бёдра сводило судорогой, и из-под одеяла вытекало всё больше крови.
Запах стал невыносимым — сладким, удушливым, как гниющая плоть.
— Она истекает кровью! — выкрикнул второй врач.
— Жгут! Жгут, быстро!
Я не видела, что они делали. Только слышала — их голоса, её крики, собственное дыхание. Потом всё стихло.
Амаранта обмякла.
Её тело перестало бороться. Она лежала, раскинув руки, глядя в потолок, и по её лицу катились слёзы. Я всё ещё держала её за плечи, чувствуя, как под моими ладонями бьётся её сердце.
— Всё, — выдохнул лекарь. — Она стабильна. Но ребёнка больше нет.
Я медленно разжала пальцы. Выпрямилась. Взгляд упал на лекаря, который держал в руках что-то, завёрнутое в тряпку.
Я не хотела смотреть. Но посмотрела. И пожалела.
— Уберите, — сказала я, и голос прозвучал чужеродно.
Он кивнул и вышел.
Я снова повернулась к Амаранте. Та лежала не шевелясь. Слёзы текли по вискам, смешиваясь с потом. Губы шевелились, но слов не было. Только тихое, едва слышное дыхание.
— Я хочу, чтобы он увидел, — прошептала она наконец.
— Что? — спросила я.
— Пусть увидит, что он сделал.
Я не ответила.
Просто стояла, глядя на неё, на пропитанные кровью простыни, на эту страшную, мокрую тишину.
И понимала: что-то во мне тоже умерло в этот день.
И, возможно, это было к лучшему.
Диамант
1
Я стоял у карты, разглядывая позиции, когда вошёл Вейс. Его лицо, как всегда, было неподвижным, но я уловил лёгкую тень — ту самую, какая бывает у людей, которым приходится сообщать неприятное.
Впрочем, для меня неприятное было нормой. Как и для него.
— Ваше Величество, — произнёс он.
— Говори.
— Пленница Амаранта потеряла ребёнка.
Я не повернул головы.
— Когда?
— Сегодня днём. Началось кровотечение. Лекари не смогли спасти.
Я помолчал. Пальцы легли на фигурку, обозначавшую восточный фланг. Сдвинул её на дюйм.
— Жаль, — сказал я.
— Да, — Вейс помолчал. — Это потеря.
— Ещё какая. — Я усмехнулся. — Живой наследник был бы козырем. А теперь — просто пустая сука, у которой не осталось даже надежды.
Вейс не ответил. Но я чувствовал его взгляд. Осуждающий? Нет. Он давно перестал осуждать. Скорее изучающий. Он ждал, что я скажу дальше.
— Прикажи лекарям проследить, чтобы она не сдохла, — произнёс я. — Мёртвая она бесполезна.
— Будет исполнено.
Он вышел. Я снова повернулся к карте. Но мысли были уже не о позициях.
Амаранта.
Её беременность могла быть полезной. Ребёнок — тем более мой, если она не врала, — стал бы рычагом. И перед Зигфридом, и перед ней. Теперь этого не было.
И вместо досады… нет. Не досады. Скорее скуки. Она умудрилась потерять даже то, что могло продлить её никчёмное существование.
Я взял сигарету. Прикурил. Затянулся.
— Ну, — сказал я в тишину, — тем хуже для неё.
Я вышел из шатра.
Вечер был сырой, холодный. Пахло гарью и мокрой землёй. Я шёл через лагерь не торопясь, и солдаты расступались. Кто-то кланялся, кто-то отводил глаза. Мне было всё равно.
Я думал о том, как теперь это преподнести. Зигфрид всё равно узнает. И когда узнает — сорвётся. А срывающийся враг — это подарок.
У палатки Амаранты стояли двое. Они вытянулись при моём приближении.
— Как она? — спросил я.
— Жива, Ваше Величество.
— Уже хорошо.
Я откинул полог и вошёл.
Внутри было душно. Пахло кровью, потом, чем-то кислым. Лекари уже ушли, оставив после себя хаос: окровавленные тряпки, таз с тёмной водой, мятые простыни. Она лежала на кровати, бледная, как покойница. Волосы слиплись, губы потрескались. Но глаза были открыты. И смотрели на меня.
— Пришёл, — прошептала она.
— Должен же я был взглянуть. — Я склонил голову. — На то, что от тебя осталось.
Она сглотнула. Я видел, как дёрнулся её подбородок, как пальцы сжали одеяло.
— Ты доволен? — спросила она.
— Нет. — Я покачал головой. — Я разочарован.
— Чем?
— Ты потеряла единственное, что имело хоть какую-то ценность. Ребёнок был козырем. А теперь… — Я обвёл палатку взглядом. — Теперь ты просто пустой сосуд, в котором ничего не осталось.
Она смотрела на меня, и в её глазах, под слоем боли, разгоралась ненависть.
— Ты скотина, — прошептала она.
— Ты это уже говорила. — Я затянулся, выпустил дым. — Но, знаешь, в этот раз мне почти весело. Ты так тряслась над своей беременностью. Так надеялась, что это что-то изменит. А теперь — ни ребёнка, ни козыря, ни надежды.
— Это ты виноват, — сказала она.
Я приподнял бровь.
— Я?
— Ты. — Она приподнялась на локтях, и её лицо исказилось. — Ты устроил это. Вчера. Притащил её. Заставил меня… — она запнулась, сглатывая, — заставил меня делать это. С ней. С тобой. Втроём. Я была беременна. А ты…
— А я, — я пожал плечами, — дал тебе то, что ты просила. Ты сама сказала: «Никаких ограничений. Делай всё, что хочешь». Ты сама легла под меня. Сама раздвинула ноги. Сама просила не останавливаться. И теперь говоришь, что это я виноват?
— Ты знал, что мне нельзя, — прошептала она.
— Я знал, что ты беременна, — согласился я. — И знал, что ты хочешь меня. Ты хотела этого больше, чем думала о ребёнке. Ты хотела быть со мной. Ты хотела, чтобы я тебя трахнул. И я трахнул. Всё, как ты просила. А теперь ребёнка нет. И это твоя вина. Не моя.
Она смотрела на меня, и слёзы текли по её вискам. Но я не чувствовал ничего. Ни жалости. Ни вины. Только брезгливость. К её слабости. К её слезам. К этому запаху, который, казалось, въелся в ткань.
— Ты мог остановиться, — произнесла она. — Мог просто уйти.
— Мог, — согласился я. — Но не захотел. Потому что ты была горячей. И потому что ты сама этого хотела. Ты хотела быть частью этого. Ты хотела чувствовать себя нужной. Ты хотела, чтобы я тебя хотел. И я тебя хотел. А ребёнок… — Я пожал плечами. — Ребёнок был просто побочным эффектом.
Она задохнулась. Её лицо исказилось, и на секунду мне показалось, что она бросится на меня. Но она только откинулась на подушку, тяжело дыша.
— Ты не человек, — прошептала она.
— Никогда им не был, — ответил я. — И, знаешь, это очень удобно. Люди страдают. Люди чувствуют вину. А я — нет. Я просто живу. И беру то, что хочу.
— И что ты хочешь теперь? — спросила она, и голос её сорвался.
— Ничего, — ответил я. — От тебя — ничего. Ты больше не козырь. Ты пустое место. И, если бы не твой отец, я бы давно отдал тебя солдатам. Пусть бы развлеклись. Но пока ты нужна. Так что живи. Пей. Ешь. Восстанавливайся.
Она закрыла глаза. Слёзы текли по её щекам, но она не произнесла ни звука.
Я смотрел на неё и чувствовал только холод. Ровный, спокойный, без единой ряби.
— Не тебе нужно грустить, Амаранта, — произнёс я, делая ещё одну затяжку. — Это мне нужно. Потому что пропал такой козырь.
Она не ответила. Только лежала, как сломанная кукла, и дышала.
Я постоял ещё несколько секунд. Потом развернулся и вышел.
Сильвана стояла у входа.
Она смотрела на меня, и в её глазах было то, чего я не ожидал. Не страх. Не злость. Что-то иное. Что-то, что она не могла скрыть.
— Ты всё слышала, — сказал я.
— Да.
— И?
— И ничего.
Она отвернулась и пошла прочь. Я смотрел ей вслед, затягиваясь, и чувствовал, как вечер смыкается вокруг. Ни сожаления. Ни вины. Только холод.
И это было именно то, чего я хотел.
Сильвана
1
Я обернулась и посмотрела на него.
Он стоял в нескольких шагах от палатки Амаранты, уже раскуривая новую сигарету. Лицо спокойное — не каменное, не злое, а именно спокойное. Как у человека, который только что вышел из душного помещения и рад, что всё позади. Ни вины. Ни сожаления.
И это было страшнее всего.
Я вернулась к нему. Остановилась рядом.
— Что ты чувствуешь? — спросила я.
— Ничего. — Он выпустил дым.
— Совсем?
— А что я должен чувствовать? — Он покосился на меня. — Она потеряла ребёнка. Не моего, кстати. Или, может, моего. Но это уже неважно.
— Она едва не умерла.
— Но не умерла. — Он усмехнулся. — Значит, всё в порядке. Хотя польза от неё теперь равна нулю.
Я смотрела на него, не зная, что ответить. Слова застревали в горле. Он был прав. И в этой правоте не было ни капли человечности.
— Не смотри на меня так. — Он выдохнул дым. — Я не в церкви. И не собираюсь изображать скорбь ради твоего спокойствия.
— Я не жду скорби.
— Тогда что? Осознания? Раскаяния? — Он повернулся ко мне. — Этого не будет, Сильвана. Никогда.
— А жалости? — спросила я. — Хоть каплю?
— Жалость — для слабых. — Он шагнул ближе. — А я не слаб. И ты это знаешь.
— Знаю. — Я выдержала его взгляд. — Но иногда ты пугаешь меня больше, чем хотелось бы.
— Это хорошо. — Он притянул меня к себе. Резко, без предупреждения. Я ахнула, но не отстранилась. Его зубы сомкнулись на моём ухе — не до боли, но достаточно, чтобы я почувствовала укус. — Значит, ты ещё способна здраво оценивать.
— Иди в шатёр, — прошептал он. — Я приду позже. И тогда мы займёмся тем, что действительно имеет значение.
— А Амаранта?
— Амаранта пусть истекает слезами. — Он отстранился, глядя мне в глаза. — У неё это хорошо получается.
— Ты чудовище, — сказала я.
— А ты всё ещё здесь. — Он усмехнулся. — И, судя по твоему дыханию, уже ждёшь меня.
Он развернулся и ушёл. Я осталась стоять, чувствуя, как пульсирует ухо. Внутри было пусто. Не страх. Не обида. Просто пустота, в которую медленно просачивался холод.
— Сильвана.
Я обернулась. Джейкоб стоял в нескольких шагах. Усталый, но собранный. Плащ влажный от вечерней росы, и в глазах, как всегда, та самая знакомая тревога.
— Ты всё слышал? — спросила я.
— Частично. — Он подошёл ближе. — И видел.
— И что думаешь?
— Ничего. — Он пожал плечами. — Мы все знали, на что шли, когда остались рядом с ним. Даже я.
Я смотрела на него, не веря. Отец, который всегда осуждал Диаманта, теперь стоял и говорил это. Без злости. Без упрёка. Просто констатируя факт.
— Ты изменился, — сказала я.
— Возможно, — он не стал спорить. — Или просто устал бороться с тем, что не могу изменить.
— А если бы мог?
— Тогда бы я, наверное, увёз тебя отсюда. — Он посмотрел мне в глаза. — Но ты бы не поехала.
Я не ответила. Потому что он был прав.
— Она потеряла ребёнка, — сказала я.
— Я знаю.
— И он ничего не почувствовал.
— Я знаю, — повторил Джейкоб. — И ты знала. Ещё до того, как осталась.
Я отвернулась. Смотрела в темноту, туда, где за палатками угадывался восточный край. Внутри всё было спокойно. Слишком спокойно. Так бывает, когда перестаёшь ждать от человека того, чего он не может дать.
А потом вечер разорвал звук.
Сначала — далёкий, как гул поднимающейся бури. Потом — ближе. Топот. Много ног. Скрип колёс. Ржание лошадей.
Я вскинула голову. Джейкоб тоже.
— Это ещё что? — спросила я.
— Подмога, — ответил он, вглядываясь в темноту.
И тогда я увидела их.
Из-за восточного края, из тумана, выходили колонны. Длинные, плотные, ощетинившиеся копьями. Всадники впереди, за ними — пехота, обозы, орудия. Их были тысячи. И все они шли сюда.
Над колоннами колыхались знамёна. Тёмно-синие, с серебряным гербом — змея, обвивающая меч. Герб семьи Валентайн. Герб Леброна.
Я смотрела на них, и в груди что-то медленно, очень медленно разжималось. Не радость. Нет. Скорее осознание. Что теперь всё изменится. Что теперь Диамант получит то, чего ждал. И что война вступит в новую, последнюю фазу.
— Четыре тысячи, — произнёс Джейкоб. — Если не больше.
Я смотрела, как колонны вливаются в лагерь, как солдаты выкрикивают приветствия, как знамёна хлопают на ветру, и не могла отвести взгляд. Это была мощь. Настоящая, неотвратимая, готовая обрушиться на врага.
— Идём, — сказала я. — Он должен узнать.
Мы пошли к штабному шатру. Позади всё громче звучал марш. И где-то в этом вечере, среди лязга и топота, я снова услышала его слова: «Иди в шатёр. Я приду позже».
И знала: он придёт.
Диамант
1
Они входили в лагерь, как армия, которой не нужны разрешения.
Колонны растянулись по восточному краю, и земля гудела под их сапогами. Всадники, пехота, обозы — всё двигалось чётко, слаженно, с той особой мрачной уверенностью, какая бывает только у солдат, которых ведёт не страх, а приказ. Над головами хлопали знамёна с гербом моего рода.
Я стоял на возвышении, скрестив руки, и смотрел. Ветер трепал полы плаща. Пахло конским потом, сырой землёй и сталью. Этот запах я знал слишком хорошо. Он всегда предшествовал чему-то большому.
— Четыре тысячи, — сказал Вейс, останавливаясь рядом. — Как и договаривались. Может, даже больше.
— Отлично, — ответил я.
— Они готовы разбить лагерь к утру.
— Пусть. Но сначала — пусть увидят меня.
Я спустился вниз. Солдаты расступались, приветствуя. Я шёл сквозь их ряды, не замедляя шага, и чувствовал их взгляды — усталые, но полные того самого, ради чего они сюда пришли. Признания. Они смотрели на меня, как на короля.
И я был им.
Роланд и Джейкоб ждали у штабного шатра. Роланд — с ленивой усмешкой, Джейкоб — с постным лицом, но уже без прежней враждебности. Он привык. Или смирился.
— Ну, — сказал Роланд, — теперь у тебя хватит людей, чтобы не бегать по полю в одиночку.
— Я никогда не бегаю, — ответил я. — Я перемещаюсь с целью.
— Цель у тебя, как всегда, кровожадная.
— Зато эффективная.
Джейкоб кашлянул.
— Теперь, когда у нас достаточно сил, — сказал он, — можно диктовать условия.
— Именно. — Я усмехнулся. — И начнём с послов.
— Они ещё здесь? — удивился Роланд.
— Спят, — ответил я. — Как младенцы. Пора их разбудить.
— Сейчас? — Джейкоб приподнял бровь.
— Сейчас. — Я повернулся к Вейсу. — Приведи их. Пусть умоются, если хотят. Но пусть явятся.
Вейс кивнул и исчез. Роланд потянулся.
— Ты же понимаешь, что они решат, будто ты спятил? — спросил он.
— Пусть. Страх и растерянность — отличная пара. Они делают людей сговорчивыми.
— А если они начнут огрызаться?
— Тогда я улыбнусь. — Я обнажил зубы. — А они обделаются.
Джейкоб покачал головой.
— Всё-таки вы ужасный человек, — сказал он.
— Я знаю. — Я ухмыльнулся. — Но повторюсь, вы всё ещё здесь. И, сдаётся мне, начинаете находить в этом вкус.
— Не дождётесь.
— Ну, — я развёл руками, — как говорится, «никогда не говори никогда».
Роланд хохотнул.
— Слушай, — сказал он, — а может, не будить их? Пусть поспят. Вдруг им приснится, что Зигфрид победил.
— Тогда нам некому будет передать мои условия. — Я прикурил. — А я так люблю передавать условия.
— Это заметно.
Я затянулся, глядя на Роланда. Тот выглядел иначе. Не то чтобы счастливым — скорее, довольным, как сытый пёс, который наконец-то дорвался до кости.
И я знал, в чём дело.
— Ну, — сказал я, — как у тебя с Лианной?
Роланд покосился на меня.
— А что?
— Просто интересно. Вы всё ещё ограничиваетесь разговорами?
Он усмехнулся.
— Уже нет.
— Вот как? — Я приподнял бровь. — И давно?
— С того вечера, как ты посоветовал мне отдохнуть перед важным заданием, — ответил он, не глядя на меня. — После того, как я проводил её до палатки.
— И?
— И я остался.
— Подробнее.
— Это обязательно?
— Абсолютно.
Роланд вздохнул, но я видел: ему хочется рассказать. Он скосил взгляд, будто проверяя, нет ли рядом Лианны, и заговорил тише:
— Она была... не такой, как я думал. Тихая снаружи, а внутри — огонь. Мы целовались, и она вдруг сама потянула меня на кровать. Я даже растерялся.
— Ты? Растерялся? — Я усмехнулся. — Это что-то новое.
— Заткнись.
— Нет, продолжай. Это лучшее, что я слышал за день.
— Короче, — Роланд понизил голос, — она оказалась... жадной до этого. И не такой уж невинной, как можно подумать. Она сама расстегнула мои штаны. Сама взяла в руку. А потом...
— Молодые люди... — с укором начал Джейкоб, делая шаг вперёд.
В этот момент из темноты прилетела подушка.
Она ударила Роланда по затылку — не сильно, но точно. Он осёкся, обернулся, и я увидел Лианну. Она стояла в нескольких шагах, красная, как маков цвет, и в её глазах была смесь злости и смущения.
— Ты... ты!.. — она задохнулась. — Ты это обсуждаешь?!
— Я... — начал Роланд.
— Не смей! — она шагнула к нему. — Я всё слышала!
— Лианна, я не...
— Ты рассказываешь ему о том, что было между нами?! — она толкнула его в грудь. — Это наше! Не твоё с ним!
— Ну, — вставил я, — технически это уже наше.
— Ты вообще молчи! — она ткнула пальцем в мою сторону. — Это из-за тебя он такой!
— Я всего лишь спросил.
— И он начал рассказывать!
Роланд виновато развёл руками.
— Я не успел...
— Вот и не успевай! — она развернулась и зашагала прочь.
— Лианна, подожди!
Роланд бросился за ней. Я смотрел им вслед и смеялся. Негромко, но искренне.
Джейкоб, стоявший рядом, улыбнулся — впервые за долгое время.
— Это опять вы во всём виноваты, — сказал он.
— Разумеется. — Я затянулся. — Я же король. Мне положено.
— Вы невыносимы.
— Но согласитесь, весело.
— Не сказал бы, — он покачал головой, но улыбка с его лица не исчезла. — Лорда Роланда ждёт крупный скандал.
— Ну, — я выпустил дым, — зато теперь Роланду есть кого догонять. А это, знаете ли, тоже развлечение.
— Вашими стараниями.
— Всегда.
Я снова посмотрел туда, где в темноте мелькали фигуры Роланда и Лианны. Он что-то говорил, размахивая руками. Она не оборачивалась. Но я знал: к утру помирятся.
— Ладно, — сказал я, отбрасывая окурок. — Хватит с нас семейных драм. Пора поговорить с нашими спящими красавцами.
2
Их привели в штабной шатёр, когда вечер уже начал сереть.
Послы выглядели так, будто их вытащили из могил: помятые, бледные, с красными от недосыпа глазами. Молодой пытался держать спину прямо, но у него это плохо получалось. Пожилой и вовсе не скрывал тревоги.
Я сидел за столом, откинувшись на спинку стула, и курил. Мне нравилось, как они нервничают. Это было правильное начало.
— Ваше Величество, — сказал молодой, стараясь придать голосу твёрдость. — Вы пригласили нас в столь поздний час…
— Никакой не поздний, — перебил я. — Вечер только начался. И вам лучше выслушать меня внимательно. Повторять я не люблю.
Они переглянулись.
— Я долго думал, — продолжил я, выпуская дым. — Даже скучно стало. И вот что я решил: никакого мира на условиях Зигфрида не будет.
— Но… — начал пожилой.
— Молчать. — Я поднял руку. — Вы здесь не для того, чтобы спорить. Вы здесь, чтобы запомнить. Если Зигфриду нужна его дочь, пусть явится лично. Пусть встанет на колени. Может, тогда я подумаю.
Молодой побледнел.
— Король Зигфрид не станет…
— Король Зигфрид, — усмехнулся я, — скоро поймёт, что у него нет другого выбора. А пока передайте ему ещё кое-что.
Я сделал паузу. Дым вился к потолку.
— Внуков у него в ближайшее время не будет, — сказал я. — Амаранта потеряла ребёнка.
Послы замерли. Пожилой, кажется, перестал дышать. Молодой открыл рот, закрыл, снова открыл.
— Как… — выдавил он.
— Обычно. — Я стряхнул пепел. — Кровотечение. Слабость. Слёзы. Всё, как полагается. Так что, если Зигфрид надеялся на наследника, пусть забудет. От меня он его не получит.
— Это… — начал пожилой, но осёкся.
— Печально, — подсказал я. — Да. Особенно для вас. Но для меня, признаться, это просто досадная потеря козыря. Не больше.
Молодой сжал кулаки. Я видел, как он борется с собой. Но сдержался. И это, пожалуй, было единственное, что он сделал правильно за весь разговор.
— Мы передадим ваши слова, — сказал он.
— Не сомневаюсь.
— Это объявление войны?
— Это объявление реальности. — Я улыбнулся. — Война идёт уже давно. Просто ваш король ещё не понял, что проиграл.
Они поклонились — слишком поспешно, чтобы это выглядело достойно, — и вышли. Полог опустился.
Я затушил сигарету. Внутри было спокойно. Даже почти приятно. Игра переходила в финальную стадию.
Роланд и Джейкоб вошли почти сразу.
— Ну, — сказал Роланд, — ты только что развязал им руки.
— Я развязал им ноги. — Я усмехнулся. — Пусть бегут к Зигфриду и передадут. Пусть он мечется. Пусть решает, что хуже: потерять дочь или остаться без наследника.
— Думаешь, он сорвётся?
— Уверен.
Джейкоб покачал головой.
— Вы нарочно сообщили им о ребёнке, — сказал он.
— Разумеется.
— Зачем?
— Чтобы ударить. — Я откинулся. — Чтобы Зигфрид почувствовал, как у него уходит земля из-под ног. Внук был его последней надеждой. Теперь её нет. Если он потеряет и Амаранту — его род угаснет совсем.
— И что, по-вашему, он сделает?
— Ошибку. — Я улыбнулся. — Большую. Кровавую. И мы её используем.
Джейкоб смотрел на меня, и в его глазах было то самое, что я видел у него всё чаще: неодобрение, смешанное с неохотным признанием. Он не соглашался. Но понимал.
— Вам не кажется, что это жестоко? — спросил он.
— Конечно. — Я пожал плечами. — Но это война. А на войне жестокость — не порок. Это инструмент.
— А если он решит, что дочь уже не важна?
— Тогда мы убьём его в бою, — ответил я. — И Амаранта станет просто приятным дополнением к победе.
Роланд хохотнул.
— Ты, как всегда, умеешь найти светлую сторону.
— Я реалист.
— Ну да. Только твой реализм почему-то всегда пахнет кровью.
— Это аромат победы.
Джейкоб вздохнул.
— Вы неисправимы, — сказал он.
— А вы по-прежнему здесь. — Я ухмыльнулся. — И всё меньше этому сопротивляетесь.
— Не обольщайтесь.
— Никогда.
Я поднялся, подошёл к карте. Провёл пальцем по восточному краю.
— Теперь, — сказал я, — ждём. Зигфрид либо придёт сам, либо пришлёт армию. И в том, и в другом случае он проиграет.
— А если он окажется умнее, чем вы думаете? — спросил Джейкоб.
— Не окажется. — Я улыбнулся. — Потому что он уже проиграл.
Сильвана
1
Я не спала.
Свечи догорели почти до основания. Их свет дрожал на стенах, выхватывая из полумрака разложенные карты, пустые кружки, его плащ, брошенный на сундук. Я сидела на краю кровати, подтянув ноги к груди, и ждала.
Он велел ждать. И я знала: он придёт.
Вечер тянулся, как смола. Снаружи доносились звуки лагеря — приглушённые, но живые: шаги, окрики, далёкий лязг. Где-то ржали кони. Где-то пели. А я сидела и слушала, как бьётся моё сердце, и думала о том, что увидела в палатке Амаранты.
О крови. О её лице. О его безразличии.
Полог откинулся.
Он вошёл — тихо, как всегда, закрыл полог, задвинул шнурок, и в шатре стало теснее. Воздух сгустился.
Я не встала. Смотрела на него снизу вверх.
— Ждала? — спросил он.
— Да.
— Хорошо.
Он подошёл. Медленно. Не торопясь. Остановился в шаге. Посмотрел на меня — долго, тяжело.
— Встань, — произнёс он.
Я поднялась. Ноги были босыми, и камень под ними казался холодным. Но мне не было холодно. Внутри уже разгорался тот самый жар, который всегда приходил перед ним.
Он обошёл меня. Медленно. Я чувствовала его взгляд на затылке, на плечах, на спине. Он остановился позади. Его руки легли мне на плечи — тяжёлые, тёплые. Он провёл ладонями вниз, по рукам, до запястий. Сжал их. Потом отпустил.
— Сегодня, — произнёс он тихо, — ты не будешь видеть.
Что-то прохладное коснулось моих глаз. Ткань. Плотная, тёмная. Он завязал её сзади — крепко, но не туго. Я моргнула, и мир исчез. Осталась только темнота — и он.
— Так лучше, — сказал он. — Теперь ты не будешь думать. Только чувствовать.
Он снова обошёл меня. Я слышала его шаги. Слышала, как он остановился. Как его дыхание стало ближе. Как его пальцы коснулись моего подбородка — приподняли лицо. Большой палец прошёлся по моей нижней губе. Я приоткрыла рот, и он скользнул внутрь — по языку, по зубам. Я сомкнула губы и втянула его. Он затих.
— Хорошо, — выдохнул он. — Учишься быстро.
Он вытащил палец. Я услышала, как он расстёгивает ремень. Как кожа скользит по ткани. Как он складывает его пополам.
— Руки вверх, — приказал он.
Я подняла. Он снял с меня платье — одним движением, через голову. Ткань прошуршала, упала к ногам. Я осталась обнажённой, в темноте, и каждый вдох теперь ощущался острее. Я чувствовала, как воздух касается сосков, как он липнет к разгорячённой коже.
— Иди вперёд, — сказал он. — Два шага.
Я шагнула. Босые ступни скользнули по прохладной ткани ковра. Я остановилась, когда он сказал:
— Стой.
Я услышала, как он подходит сзади. Как его рука ложится мне на поясницу. Как вторая скользит по плечу, по шее. Он надавил, заставляя меня наклониться. Я нагнулась, и он вжал мои ладони во что-то мягкое — кровать. Простыни. Он поставил меня так, что бёдра оказались приподняты, а ноги едва касались пола.
— Не двигайся, — произнёс он. — И не отпускай.
Я вцепилась в простыни.
Он отошёл. Я слышала его шаги — туда, к столу. Как он что-то взял. Как вернулся. Потом его ладонь легла мне на ягодицу. Тёплая. Тяжёлая. Он сжал, развёл. И я почувствовала, как между ног становится влажно. От одного этого прикосновения. От одного его присутствия.
Свист.
Ремень обрушился на ягодицы. Я вскрикнула — резко, коротко. Кожа вспыхнула, и жар разлился по всему телу. Я не считала. Просто чувствовала. Как боль нарастает, как пульсирует, как уходит вглубь. И как между ног становится ещё горячее.
Второй удар. Ниже. По внутренней стороне бедра. Я дёрнулась, но не отпустила простыни. Только сильнее вцепилась.
Третий. По другой ягодице. Кожа горела. Я чувствовала, как под ремнём остаются полосы — припухшие, горячие. И как влага стекает по бедру. Медленно. Липко.
Он остановился. Его ладонь снова легла мне на ягодицы. Провела по разгорячённой коже. Я зашипела сквозь зубы. Он надавил на самую яркую полосу, и я вскрикнула. Но не отстранилась.
— Ты течёшь, — произнёс он. — Я чувствую.
Я не ответила. Не могла.
Он наклонился. Я почувствовала его дыхание на коже — на тех самых полосах, которые только что оставил ремень. Потом его язык. Он провёл по самой яркой полосе. Я застонала — громко, не сдерживаясь. Боль и влага его языка смешались в одно, и это было невыносимо.
Он выпрямился.
— Теперь на кровать, — произнёс он. — На спину.
Я разжала пальцы. Перевернулась. Легла. И снова — темнота. Только теперь я чувствовала, как простыни подо мной холодят разгорячённую кожу. Как он стоит где-то рядом. Как смотрит.
Его руки легли мне на колени. Развели. Я не сопротивлялась. Он провёл ладонями по внутренней стороне бёдер — по тем местам, где остались полосы. Я вздрогнула. Он надавил. Я застонала.
— Хочешь? — спросил он.
— Да.
— Скажи.
— Хочу.
— Что именно?
— Тебя. Внутри.
Он усмехнулся. Я услышала это по дыханию. Потом почувствовала, как он устраивается между моих ног. Как головка члена касается входа. Он провёл ею по мокрым складкам. Я выгнулась, пытаясь податься навстречу. Он не вошёл. Только дразнил. Проводил головкой по клитору. Круговыми движениями. И каждый раз, когда я думала, что он войдёт, он отстранялся.
— Пожалуйста, — выдохнула я.
— Пожалуйста — что?
— Войди. Пожалуйста.
Он вошёл.
Одним движением. До конца. Резко. Я вскрикнула и выгнулась, вцепившись в простыни. Он был внутри — глубоко, горячо, заполняя всё. Я чувствовала каждый сантиметр. Каждую вену. Каждую пульсацию.
Он не двигался. Просто заполнил меня. Я чувствовала, как моё тело сжимается вокруг него. Как оно пытается удержать. Как оно течёт.
Потом он начал двигаться.
Глубоко. Каждый толчок — до самого конца. Я чувствовала, как его бёдра касаются моих разгорячённых ягодиц, как трение отдаётся в полосах, как боль смешивается с наслаждением. Я стонала. Громко. Не сдерживаясь. Я не видела его лица. Только чувствовала. Его руки на моих бёдрах. Его дыхание. Его запах.
Он ускорился. Толчки стали резче. Я чувствовала, как внутри всё сжимается, как приближается оргазм. Как он нарастает — из глубины, из живота, из горла. Я почти кричала.
Он остановился.
— Не кончай, — произнёс он.
— Пожалуйста...
— Нет.
Он вышел. Я скулила. От пустоты. От холода. От того, что он не дал мне упасть. Потом почувствовала его пальцы — у входа. Он собрал мою влагу. Много. Провёл ими выше. К анусу. Надавил.
Я напряглась.
— Не нужно, — прошептала я.
— Нужно, — ответил он.
Он вдавил палец. Я почувствовала, как кольцо сопротивляется, потом сдаётся. Палец вошёл. Я зашипела. Он двигал им — медленно, растягивая. Потом второй. Я вцепилась в простыни. Больно. Но по-другому. Глубже. Я чувствовала, как он растягивает меня, как готовит.
— Дыши, — приказал он.
Я вдохнула. Выдохнула. Он вытащил пальцы. Я услышала, как он смазывает себя — моей влагой. Потом головка прижалась к анусу.
— Расслабься, — произнёс он.
Он надавил. Я почувствовала, как кольцо растягивается, как головка входит. Сантиметр за сантиметром. Боль была острой, обжигающей. Я закусила губу.
Он вошёл до конца.
Я чувствовала его всего. Как он заполняет меня. Как пульсирует. Он подождал несколько секунд, потом начал двигаться. Медленно. Глубоко. Я чувствовала, как его бёдра касаются моих разгорячённых ягодиц. Как полосы от ремня горят. Как он входит всё глубже. Я стонала. Скулила. Плакала. Не от боли. От переизбытка.
Он наклонился. Его грудь коснулась моей спины. Его дыхание обожгло моё ухо.
— Теперь ты понимаешь, — прошептал он. — Ты — моя. Вся. Целиком.
Я не отвечала. Только чувствовала. Как он двигается. Как я сжимаюсь вокруг него. Как всё внутри меня тянется, пульсирует, горит.
Он ускорился. Резче. Глубже. Я уже не скулила. Кричала. Он не останавливался. Вбивался в меня, пока что-то внутри не лопнуло и меня не накрыло с головой. Я закричала. Он держал меня, не сбавляя хода, и я всхлипывала, всхлипывала, пока не сорвалась на шёпот.
Потом он кончил. Глубоко. Заполняя меня. Я чувствовала, как горячая жидкость растекается внутри. Как он замирает. Как его дыхание выравнивается.
Он медленно вышел, лёг рядом. Снял с меня повязку. Мир вернулся — тусклый, дрожащий свет свечей, его лицо, его глаза. Он смотрел на меня. И в этом взгляде было что-то, чего я не ожидала. Не голод. Не превосходство. Что-то другое. Что-то, чему я не могла дать названия.
— Спи, — произнёс он.
Я закрыла глаза.
Глава 15. Пляски На Костях.
«
Ночь перед битвой всегда звучит иначе. Будто сам мир затаил дыхание. И в этой тишине слышно только одно: как бьётся сердце того, кого ты можешь потерять завтра».
Диамант
1
Утро пахло дымом и мокрой землёй.
Я стоял у стола, разглядывая карту, пока остальные рассаживались. Вейс — прямой, как палка, с неизменным лицом человека, который спит с открытыми глазами. Роланд — помятый, но довольный, будто ночь у него прошла не в одиночестве. И Джейкоб — с постной миной праведника, которого затащили в бордель и заставили смотреть.
— Итак, — сказал я, не поднимая головы, — Зигфрид собирает всех, кого ещё не успел закопать. Шесть тысяч. Может, чуть больше. Всё, что осталось от его гордости и паранойи.
— Это серьёзная сила, — заметил Вейс.
— Это толпа, — поправил я. — Толпа, которую ведёт обиженный старик. А толпа хороша только тогда, когда верит в того, кто её ведёт. А он уже не верит даже в себя.
— Откуда такая уверенность? — спросил Джейкоб.
— Оттуда, что он прислал послов. — Я наконец поднял взгляд. — Сильный не шлёт переговорщиков. Сильный бьёт. А Зигфрид торгуется. Значит, боится.
Джейкоб поджал губы. Ему не нравилось, когда я был прав. Но он учился с этим жить.
— И что вы предлагаете? — спросил он.
— Встретить его там, где земля играет за нас. — Я ткнул пальцем в карту. — Здесь. Узкая долина, прижатая к реке. Если он поведёт туда свои шесть тысяч, они растянутся, как кишки на бойне. Фланги зажмут холмы. Конница увязнет. А пехота окажется в мешке, из которого только один выход — назад. Но назад он уже не повернёт. Гордость не позволит.
Роланд хмыкнул.
— То есть ты хочешь заманить его в бутылку и заткнуть пробкой?
— Грубо, но точно, — кивнул я. — Только пробка будет из стали. Пусть радуется, что хотя бы не анальная.
Роланд поперхнулся вином, которое как раз подносил ко рту. Смех вырвался из него лавиной: он закашлялся, заколотил себя по груди и всё равно продолжал ржать, разбрызгивая капли.
— Ну ты и сукин сын! — выдохнул он, вытирая рот рукавом. — Я только представил: старик Зигфрид, вся его армия, и ты — с пробкой. Это была бы самая короткая война в истории.
— Они бы бежали, как от чумы, — подхватил я, усмехаясь. — Ещё и передавали бы друг другу: «Лучше в болото, чем к королю с пробкой».
— А я бы на это посмотрел! — Роланд всё ещё смеялся. — Боги, Валентайн, у тебя талант превращать военный совет в балаган.
— Это не балаган, — я развёл руками. — Это моральная подготовка. Если солдаты узнают, что я способен на такие шутки, они поймут: их король не боится ничего. Даже анальных пробок.
Джейкоб, всё это время сидевший с каменным лицом, наконец не выдержал.
— Это военный совет, — произнёс он, и в его голосе зазвенела с трудом сдерживаемая злость. — Не солдатский кабак. Вы обсуждаете стратегию, а не… это.
— А что — это? — Я приподнял бровь. — По-моему, анальные пробки — вполне стратегическая тема. Особенно если речь о вашем враге.
— Зигфрид — мой враг не меньше, чем ваш. Но я не собираюсь хихикать над пошлостями, когда на кону тысячи жизней.
— Ну, — я пожал плечами, — а я собираюсь. Потому что если не смеяться, останется только выть. А выть я не люблю. Это плохо сказывается на голосе.
Роланд снова заржал.
— Скажи ещё, что бережёшь связки для следующей песни у костра, — подколол он.
— Именно. — Я поднял палец. — У меня ещё будут поклонники. Живые. И лучше, чтобы они слышали короля, который шутит, а не короля, который скулит.
— Вы оба невыносимы, — выдохнул Джейкоб.
Вейс склонился над картой, изучая. Поднял руку — и от споров о достоинствах анальных пробок в условиях военного времени пришлось возвращаться к стратегии.
— Если он развернёт артиллерию на холмах, — начал он, — то сможет простреливать долину.
— Не сможет, — перебил я. — Холмы лесистые, склоны слишком крутые для орудий. Я уже отправлял туда людей. Они подтвердили: пушки не пройдут. Максимум — лёгкие мортиры, но с такого угла толку от них чуть.
— А если он пойдёт в обход?
— Не пойдёт. — Я покачал головой. — Обход — это ещё два дня марша. А он торопится. Хочет раздавить нас быстро, пока его армия не разбежалась. К тому же, — я усмехнулся, — я позаботился о том, чтобы все удобные обходы были… неприятными.
— Что вы сделали? — прищурился Джейкоб.
— Ничего особенного. — Я пожал плечами. — Всего лишь велел вырубить лес на западном перевале и завалить дорогу. Теперь там не пройдёт ни конница, ни обозы. А восточный путь упирается в болота. Он, конечно, может попробовать. Если захочет утопить половину армии.
Роланд ухмыльнулся.
— Значит, у него только один путь, — сказал он.
— Именно. — Я стукнул по карте. — Сюда. В нашу долину. И когда он там окажется, мы ударим с флангов. Здесь и здесь. А основной удар нанесём по центру, когда его строй растянется.
— Рискованно, — произнёс Вейс.
— Риск — это то, что делает войну интересной. — Я выпрямился. — Но если вы предпочитаете сидеть в лагере и ждать, пока он сам рассыплется, — пожалуйста. Только учтите: ждать придётся долго. А у меня, знаете ли, есть и другие занятия.
Джейкоб смотрел на карту. Я видел, как он мысленно просчитывает. Его пальцы подрагивали, губы сжимались. Он был военным. Настоящим. И он понимал, что план дерзкий, но рабочий.
— Долина, — произнёс он наконец, — слишком узкая для шести тысяч. Им придётся идти колоннами. Это значит, что атака с флангов будет смертельной. Но если они успеют развернуться до того, как мы ударим…
— Не успеют, — перебил я. — Потому что мы ударим, когда их голова уже увязнет в наших заслонах. Они не смогут ни отступить, ни развернуться. Им останется только умирать.
— Это если всё пойдёт по плану.
— Всё пойдёт, — я улыбнулся. — Потому что по-другому нельзя.
Роланд фыркнул.
— Ты повторяешь это перед каждой битвой, — заметил он.
— И пока что не ошибся.
— Пока что, — повторил Джейкоб, но без прежней язвительности.
Я повернулся к нему.
— Вы что-то хотите сказать, лорд Этвуд? — спросил я.
Он замолчал. Потом медленно, будто выдавливая из себя, произнёс:
— Вы лучший полководец, чем я думал.
Тишина.
Роланд застыл не донеся кружку до рта. Вейс даже бровью не повёл, но я заметил, как он чуть подался вперёд, будто хотел убедиться, что не ослышался.
— Простите? — переспросил я с самой честной своей улыбкой.
— Вы слышали. — Джейкоб стиснул зубы. — Я не собираюсь повторять.
— Нет-нет, повторите. Я, знаете ли, редко слышу от вас комплименты. Хочу запомнить этот момент.
— Это не комплимент, — отрезал он. — Это констатация факта.
— Которая прозвучала как музыка. — Я откинулся на спинку стула. — Роланд, ты записал?
— Я, к сожалению, не умею писать на ходу, — вздохнул он. — Но постараюсь запомнить. Для истории.
— Вот и славно. — Я снова посмотрел на Джейкоба. — А то, знаете, начнут говорить, что я самодовольный тиран, который не признаёт чужих заслуг. А тут — такое. Почти признание в любви.
Джейкоб побледнел, но сдержался. Лишь желваки заходили под кожей.
— Вы ужасны, — сказал он.
— Я знаю. — Я улыбнулся шире. — Но я лучший полководец, чем вы думали. Вы сами это сказали.
— Я уже жалею.
— Поздно. Слово — не воробей. Особенно на военном совете.
Роланд не выдержал и засмеялся. Даже Вейс позволил себе лёгкий выдох, который у него заменял смех. Джейкоб смотрел на нас, как на умалишённых, но в его глазах, под слоем раздражения, мелькнуло что-то, чего я не видел раньше. Принятие. Не полное. Но начало.
— Ладно, — сказал я, возвращаясь к карте. — Раз уж мы все согласились, что я — гений, предлагаю перейти к деталям. Вейс — конница. Роланд — фланги. Джейкоб — резерв. А я, как всегда, буду там, где пахнет кровью.
— То есть везде, — вставил Роланд.
— Именно.
Джейкоб покачал головой, но на этот раз в этом жесте не было осуждения. Только усталость. И, возможно, капля уважения.
Совет продолжался. А я уже представлял, как завтра долина окрасится в красное.
Сильвана
1
Я вышла из палатки, когда утро уже разогнало туман.
Лагерь гудел: солдаты чинили оружие, таскали дрова, у походной кухни уже собралась очередь за кашей. Пахло дымом, мокрой травой и свежим хлебом. Я поёжилась, натянула плащ поплотнее и пошла туда, где у костра сидели знакомые лица.
— О, королевская пленница явилась! — Тибор улыбнулся и подвинулся. — Садись, а то каша остынет.
— С каких пор вы едите кашу? — Я опустилась на ящик, приняла миску.
— С тех пор, как мясо кончилось, — вздохнул Гаральт. — Война, мать её. Ни пожрать, ни поспать.
— Зато весело, — вставил парень с перебинтованной рукой.
— Тебе всегда весело, — буркнул Тибор. — Тебя вчера чуть не прирезали, а ты ржёшь.
— Ну, не прирезали же.
— Повезло.
— Это не везение. — Парень гордо выпрямился. — Это мастерство.
— Мастерство — это когда ты не подставляешь бок под чужой меч. — Я отправила ложку в рот. — А когда подставляешь — это глупость.
— Вот! — Тибор поднял палец. — Слушай женщину. Она умная. Не то что некоторые.
Парень обиженно засопел, но спорить не стал. Солдаты засмеялись.
— А что король? — спросил Гаральт. — Говорят, опять совет собирал.
— Собирал, — кивнула я.
— И что? Будет драка?
— Будет. — Я помолчала. — Большая.
— Ну, наконец-то, — Тибор потянулся. — А то сидим, как сычи. Я уже начал забывать, с какой стороны меч держать.
— Ты его всю жизнь не с той стороны держишь, — заметил Гаральт.
— Зато я жив.
— Это чудо.
— Это талант.
Полог соседней палатки откинулся, и к костру подошла Лианна. Она куталась в плащ, но уже не выглядела такой бледной, как после Альтхорна. В глазах появился блеск. Тот самый, который я замечала у женщин, когда у них всё хорошо. Или почти всё.
— Можно к вам? — спросила она тихо.
— Садись. — Я подвинулась. — Каша, правда, так себе.
— Переживу.
Она взяла миску, села рядом. Солдаты затихли, косясь на неё с любопытством. Она была чужая, но уже не пугала их. А может, просто привыкли.
— Ты чего такая хмурая? — спросила я, отпивая из кружки.
— Я не хмурая, — ответила Лианна, но тут же поджала губы.
— Ну да, конечно. У тебя на лбу написано: «Роланд — дурак».
Тибор заржал.
— Так и есть! — выпалил он. — Он же вчера такое устроил!
— Ты ещё и знаешь? — Лианна вскинулась.
— Весь лагерь знает, — хмыкнул Гаральт. — Когда в телохранителя короля летит подушка, это сложно не заметить.
Лианна застонала, закрыв лицо ладонью.
— Боги, какой позор…
— Да ладно. — Я толкнула её плечом. — Зато теперь все знают, что ты не дашь себя в обиду.
— Я не хотела, чтобы об этом знали! — Она подняла на меня глаза. — Я хотела, чтобы он перестал болтать о… о том, что между нами.
— А он болтал?
— Он рассказывал Диаманту! — Лианна снова вспыхнула. — Про меня. Про нас. Про то, что было.
— И что именно было? — невинно спросил Тибор.
— Не твоё дело! — отрезала Лианна.
Солдаты заржали. Даже Гаральт ухмыльнулся.
— Ну, — сказала я, — Роланд — мужчина. А мужчины любят хвастаться. Особенно когда им есть чем.
— Мне всё равно! — Лианна сжала миску. — Это унизительно.
— А по-моему, это комплимент.
— Комплимент? — Лианна недоверчиво посмотрела на меня.
— Конечно. — Я пожала плечами. — Если он говорит о тебе, значит, ты его волнуешь. Если бы ему было всё равно, он бы молчал.
— Или говорил бы о другой, — вставил парень с перебинтованной рукой.
— Вот именно. — Я кивнула. — Так что радуйся.
Лианна замолчала, переваривая. Потом вздохнула.
— Всё равно он дурак, — сказала она.
— Согласна. — Я усмехнулась. — Но дурак, который тебя хочет.
— Сильвана!
— Что? Я честна.
— Ты ужасна.
— Знаю.
Она не выдержала и улыбнулась. Напряжение ушло. Мы ещё немного посидели, перебрасываясь шутками. Лианна ворчала на Роланда, но уже без злости. Солдаты подначивали её, но осторожно, без пошлости. Атмосфера была тёплая, почти домашняя.
Потом у костра появился Джейкоб.
Он подошёл неслышно, остановился в двух шагах, переводя взгляд с меня на Лианну и обратно. Солдаты притихли. Даже Тибор, который редко кого уважал, кивнул ему.
— Не помешаю? — спросил отец.
— Присаживайся. — Я подвинулась.
Он опустился на ящик рядом. Некоторое время просто смотрел в огонь. Я знала этот взгляд: он собирался с мыслями. Так было всегда, когда он хотел поговорить о чём-то важном.
— Ты долго не приходил, — сказала я.
— Был у Вейса. Обсуждали позиции.
— И как?
— Он толковый, — признал отец. — Но у него всё по уставу. Слишком… предсказуемо.
— А Диамант?
— А Диамант непредсказуем до безрассудства. Но, — он помолчал, — у него есть чутьё. Не знаю, откуда. Возможно, от его отца. Или от той жизни, которую он вёл.
— Ты это говоришь без отвращения, — заметила я.
— Я устал от отвращения, — ответил он. — Оно ничего не меняет.
Я смотрела на него. Он был старше, чем я помнила. И спокойнее. Будто война, плен, разлука — всё это перемололо его злость в нечто иное. В усталость. В принятие.
— Что будет после? — спросила я.
— После чего?
— После битвы. Если мы победим.
Он повернулся ко мне.
— Если мы победим, — сказал он, — многое изменится. Но не всё.
— Что ты имеешь в виду?
— Я не буду притворяться, что одобряю твой выбор. — Он выдержал паузу. — Но я его принимаю. Ты взрослая. И ты выбрала. Я не имею права тебя останавливать.
— Но?
— Но я не перестану беспокоиться. — Он посмотрел мне в глаза. — Ты моя дочь. И всегда будешь. Даже если рядом с тобой тот, кто когда-то держал меня в цепях.
Я сглотнула. В горле стало тесно.
— Я знаю, — сказала я. — И я не прошу тебя понимать.
— Хорошо. — Он кивнул. — Потому что я не понимаю.
— Но ты здесь.
— Да. — Он усмехнулся — невесело, но по-настоящему. — Я здесь. И, кажется, уже никуда не денусь.
Я взяла его за руку. Он не отстранился. Его ладонь была тёплая, сухая, с загрубевшей от оружия кожей.
— Спасибо, — шепнула я.
— За что?
— За то, что не ушёл.
Он сжал мои пальцы.
— Я ушёл однажды, — сказал он. — Больше не уйду.
Мы сидели рядом, глядя в огонь. Вокруг шумел лагерь, смеялись солдаты, пахло дымом и войной. Но на мгновение всё это отступило.
Были только он. И я. И тихое, хрупкое понимание, что мы оба сделали выбор.
И оба за него заплатим.
2
Я откинула полог и вошла.
В палатке пахло сушёными травами и чистым бельём. Никакой крови. Никакой вони. Слуги постарались. Или лекари. Или сам Диамант, которому не нужно было, чтобы его пленница умерла раньше времени.
Амаранта сидела на кровати, откинувшись на подушки. Бледная — почти прозрачная, как пергамент, — но в глазах уже не было той пустоты, что после выкидыша. Что-то возвращалось. Не сила. Скорее осознание.
Она подняла голову, когда я вошла, и усмехнулась — слабо, но по-настоящему.
— Решила проведать? — спросила она.
— Решила посмотреть, не сдохла ли ты, — ответила я, садясь на стул у входа.
— Живучая.
— Это хорошая новость. — Я пожала плечами. — Значит, выкарабкаешься.
Она смотрела на меня долго. Потом отвела взгляд, разгладила одеяло. Её пальцы были тонкие, белые, с голубыми прожилками вен. Красивые руки. Аристократические. Такие должны держать веер, а не цепляться за окровавленные простыни.
— Можно вопрос? — сказала она.
— Валяй.
— Как тебе удаётся удерживать его?
Я не сразу ответила. Вопрос повис в воздухе, тяжёлый, как камень. Амаранта смотрела на меня с той самой смесью любопытства и отвращения, с какой смотрят на человека, выжившего там, где другие гибнут.
— Ты про постель? — уточнила я.
— Про всё, — она покачала головой. — Но в постели — особенно. Он никогда ни с кем не оставался так долго. Я слышала. Ещё до свадьбы. Слуги шептались: «Король не спит с одной женщиной дважды». А ты… ты до сих пор здесь.
— Тебя это удивляет?
— Меня это бесит, — призналась она. — Но и интересует. Что ты делаешь такого, чего не делала я?
Я откинулась на спинку стула. Внутри было спокойно. Даже как-то пусто. Я могла бы соврать, уйти от ответа. Но зачем?
— Он открыл во мне то, о чём я сама не знала, — сказала я. — Он сломал меня. Не так, как ломают пленниц. А так, как ломают замок, чтобы увидеть, что внутри.
— И что внутри?
— Тьма. — Я посмотрела ей в глаза. — Желание. Жажда боли. Он открыл во мне мазохистку, Амаранта. И не просто открыл — вырастил. Выкормил. Теперь это часть меня.
Она сглотнула. В её глазах мелькнуло что-то — не страх. Узнавание.
— Мне тоже нравилось, — сказала она тихо. — Не сразу. Но потом — да. Когда он бил меня. Когда брал сзади. Когда заставлял стоять на коленях. Я ненавидела себя за это. И за то, что хотела ещё.
— Вот. — Я кивнула. — А он это чувствует. Он знает, когда женщина принимает боль не потому, что должна, а потому, что хочет. И это его держит.
— Но он всё равно меня бросил.
— Потому что ты не приняла себя, — сказала я. — Ты стыдилась. Ты плакала после. Ты смотрела на него, как на чудовище, даже когда он давал тебе то, чего ты хотела. А я — нет. Я не стыжусь. Я прошу. Я отдаюсь. И он это ценит.
Амаранта смотрела на меня, не мигая. Потом губы её дрогнули — не то в усмешке, не то в горечи.
— И что будет, — сказала она, — если он найдёт ту, кто будет принимать всё ещё лучше, чем ты?
Я замерла.
Вопрос ударил не в грудь — куда-то глубже. Туда, где живёт тот самый, тщательно спрятанный страх. Она попала. Точно. Безжалостно. Так, как умеют бить только женщины, которым нечего терять.
— Не знаю, — ответила я честно.
— А должна бы. — Она склонила голову. — Он же не остановится. Он всегда будет искать. Больше. Глубже. Темнее. Ты сейчас — его предел. Но надолго ли?
Я молчала. В горле пересохло. Я не хотела об этом думать. Но Амаранта заставляла.
— Знаешь, почему я спрашиваю? — продолжила она. — Потому что я тоже так думала. Что я — его предел. Что он не найдёт никого, кто будет смотреть на него так, как я. Но ты была до меня. Он сравнил. И выбросил меня, как ненужную тряпку.
— Я не ты.
— Это ты так думаешь. А он, — она усмехнулась, — думает иначе. Он вообще не думает. Он берёт. И когда ему надоест, он возьмёт другую.
Я сжала кулаки. Внутри всё кипело. Не от злости на неё — от того, что она говорила правду. Или почти правду. Я не знала. И именно это было страшнее всего.
— Может быть, — сказала я наконец. — Но пока — он мой.
— Пока, — повторила Амаранта. — Красивое слово. И главное, точное. Особенно про Диаманта.
Она откинулась на подушки, закрыла глаза. Разговор был окончен. Я встала.
— Отдыхай, — бросила я.
— И ты, — ответила Амаранта, не открывая глаз. — Пока он не нашёл ту, что принимает ещё лучше.
Я вышла.
Утренний воздух ударил в лицо, но не принёс облегчения. Я шла через лагерь, и слова Амаранты всё ещё звенели в ушах.
Что, если? Что, если? Что, если?
Я не знала ответа. И это пугало больше, чем вся война, вместе взятая.
У походной кухни я остановилась. Сердце колотилось так, что отдавалось в ушах. Перед глазами стояло его лицо — спокойное, холодное, с той самой ленивой ухмылкой, с какой он смотрел на Амаранту, когда она сказала про ребёнка. Он не вздрогнул. Не отвёл взгляда. Просто выдохнул дым и сказал: «И что?»
А если однажды он так же посмотрит на меня? Если в его постели окажется другая — моложе, смелее, грязнее, — и он поймёт, что я больше не его предел? Что тогда?
Я сглотнула. Воздух вдруг стал холодным и острым, как стекло. Я обхватила себя руками, но это не помогло.
«Она может быть права».
Эта мысль вгрызлась в меня, как голодный зверь. Я гнала её, но она возвращалась. Снова и снова.
Я вспоминала, как он смотрел на меня в шатре, как брал, как шептал, что я его. Но разве не то же он говорил Амаранте? Разве не то же он говорил сотням женщин до неё?
Я зажмурилась. Перед глазами — его руки. Его губы. Его голос, который умел быть то ледяным, то обжигающим. Я не могу без него. Не могу. И от этого страха только больше. Потому что если он найдёт ту, что принимает всё ещё лучше…
Я открыла глаза. Лагерь жил своей жизнью. Солдаты смеялись, кони ржали, дым поднимался к небу. Всё как всегда. Но внутри у меня всё дрожало.
Я не знала, что будет. И это было самое страшное.
Диамант
1
Я вышел на тренировочную площадку, когда солнце уже поднялось над лагерем, но воздух ещё не успел прогреться.
Пахло холодной землёй, потом и сталью. Идеально. Именно так должно пахнуть утро перед большой дракой.
Солдаты уже ждали. Стояли полукругом, разминая плечи, перебрасываясь ленивыми шутками. Кто-то точил клинок, кто-то наматывал тряпки на ладони. При моём появлении все подобрались. Даже те, кто ещё секунду назад изображал скуку.
Правильно. Я не любил, когда в моём присутствии расслаблялись.
— Ну, — сказал я, сбрасывая плащ, — кто сегодня хочет получить по морде?
Тибор хохотнул.
— А можно не по морде, Ваше Величество? — спросил он. — У меня на неё планы.
— Планы. — Я усмехнулся. — И какие же? Невеста ждёт?
— Невеста ждёт, когда я вернусь с войны. Так что морда нужна целой.
— Тогда защищай её. — Я взял тренировочный меч, взвесил в руке. — Или я снова сделаю из тебя пример для остальных.
— В прошлый раз из меня сделали отбивную, — напомнил Тибор.
— Значит, сегодня будет жаркое.
Солдаты заржали.
Я не стал ждать. Кивнул первому — молодому, с перебинтованной рукой, который уже успел зарекомендовать себя как живучий.
— Ты. В круг.
Он шагнул вперёд, сжимая тренировочный клинок. В его глазах была смесь азарта и осторожности. Хорошо. Значит, не совсем дурак.
— Нападай, — приказал я.
Он бросился первым. Быстро, но предсказуемо. Я ушёл вбок, подцепил его ногу, и он рухнул в грязь. Поднялся. Снова атаковал. Я отбил, сделал подсечку — он опять оказался на земле.
— Слишком прямо, — сказал я, не сбавляя темпа. — Ты дерёшься, как на параде. А здесь не парад. Здесь будут пытаться тебя убить.
— Я… стараюсь, — выдохнул он, вставая.
— Старайся лучше.
Третий заход. Он стал хитрее: попытался зайти сбоку, но я перехватил его руку, вывернул, и тренировочный меч отлетел в сторону. Сам он снова оказался на земле, на этот раз с моим коленом на груди.
— Всё. — Я убрал колено, протянул руку. — Живёшь. Пока.
Он поднялся, тяжело дыша, но в глазах горела не обида — злость. Правильная. Та, что заставляет учиться.
Дальше пошли по кругу. Я гонял их, как щенков: бил, ронял, поднимал, снова бил. Показывал, где они ошибаются. Иногда — на их же шкуре. Кто-то держался дольше, кто-то падал после первого удара. Но я не жалел никого. Война не будет жалеть. И я не собирался притворяться, что будет.
Краем глаза я заметил её.
Сильвана стояла у края площадки, закутавшись в плащ. Она смотрела. Не отводила взгляд. И в этом взгляде было то, что я узнавал безошибочно: восхищение, смешанное с голодом. Она видела меня в бою. Видела, как я убиваю. Но сейчас, на тренировке, во мне было другое — не ярость, а контроль. И это, кажется, заводило её не меньше.
Я сделал вид, что не замечаю.
Следующий противник — Гаральт — оказался крепче. Он не бросался сломя голову, а ждал, изучал, держал дистанцию. Мы ходили по кругу, и я чувствовал, как он ищет брешь. Умный. Но недостаточно.
Я сделал ложный выпад. Гаральт купился. Через секунду его меч был выбит, а сам он лежал на спине, глядя в небо.
— Неплохо, — признал я. — Но ты слишком много думаешь.
— А вы — нет? — прохрипел он.
— Я думаю быстрее. — Я усмехнулся. — Это другое.
Он принял мою руку, поднялся, отряхнулся.
— Ещё раз, — попросил он.
— Уже смелее. — Я кивнул. — Давай.
Мы сошлись снова. Он стал осторожнее, бил с оглядкой, не подставлялся. Но я всё равно достал его — на этот раз ударом по ноге, потом — по руке. Он выругался, но удержался на ногах.
— Хорошо, — сказал я. — Возможно, не сдохнешь в первые пять минут.
— Рад стараться, — он сплюнул в сторону.
Я снова бросил взгляд на Сильвану. Она не двигалась. Стояла, как изваяние, и смотрела. Ветер трепал её волосы, плащ обтягивал плечи. Она была бледна, но глаза горели.
Я знал этот взгляд. Она хотела меня. Прямо здесь. Прямо сейчас.
— Перерыв, — объявил я, не сводя с неё глаз.
Солдаты рассеялись. Кто-то пошёл к бочке с водой, кто-то упал на траву. Я направился к ней.
Она не отступила. Только вскинула подбородок, встречая мой взгляд.
— Любуешься? — спросил я, останавливаясь в шаге.
— Наблюдаю, — ответила она.
— И как?
— Впечатляет.
— Что именно?
— Всё. — Она облизнула губы. — Как ты двигаешься. Как держишь меч. Как смотришь на них. Как будто они уже мёртвые.
— Они не мёртвые. — Я покачал головой. — Пока. Но на войне это вопрос времени.
— Ты так спокоен.
— Я не спокоен. — Я наклонился к её уху. — Я возбуждён. И это разные вещи.
Она не отпрянула. Только дыхание её стало глубже.
— Я видела, как ты сражался, — сказала она. — В Альтхорне. И сейчас. Ты красив, когда дерёшься.
— А когда трахаюсь? — Я усмехнулся.
— Тогда ты ещё красивее.
— Запомни это. — Я провёл пальцем по её подбородку. — Возможно, я захочу, чтобы ты повторила это вслух. Позже.
— Повторю. — Она смотрела мне в глаза. — Если заслужишь.
Я рассмеялся — негромко, хрипло.
— А ты наглая, — сказал я.
— Ты меня такой сделал.
— И горжусь.
Я развернулся и пошёл обратно к солдатам, чувствуя, как её взгляд прожигает мне спину. Это было приятно. Как глоток крепкого вина перед дракой.
— Продолжаем, — бросил я, поднимая меч. — Кто следующий?
И тренировка продолжилась.
А я знал: она всё ещё смотрит.
И от этого мне хотелось драться ещё лучше.
Сильвана
1
Я стояла у края площадки и смотрела, как он дерётся.
Ветер трепал его волосы. Они были мокрые от пота, и солнце, уже поднявшееся над лагерем, зажигало в них тёмные отблески. Он двигался так, как не двигался никто из тех, кого я знала. Каждый шаг — точный, как удар. Каждый взмах меча — будто продолжение его воли. Он не тратил силы впустую. Не делал лишних движений. Он был как клинок: смертоносный, точный, завораживающий.
Я не могла отвести взгляд.
Он был красив, молод и жесток, и всего этого в нём было больше, чем отпущено человеку. Всё сплелось так, что невозможно было понять, где заканчивается человек и начинается оружие. Может, он и не человек вовсе. Может, что-то иное — существо, созданное для войны, для боли, для того, чтобы брать. И не отдавать.
Его плечи блестели от пота. Мышцы перекатывались под кожей с каждой атакой. Он не сражался — он танцевал. Смертельный танец, в котором каждый партнёр был обречён. Даже сейчас, на тренировке, когда мечи были деревянные, а удары смягчены, от него веяло той самой невыносимой силой, от которой у меня подгибались колени.
Я любила в нём это. И ненавидела. Потому что он был ненасытен. Потому что не мог принадлежать одной. Потому что его красота, его сила, его тьма — всё это требовало большего, чем могла дать одна женщина.
Даже я.
Слова Амаранты снова всплыли в голове, как отрава.
«Что будет, если он найдёт ту, кто будет принимать всё ещё лучше, чем ты?»
Я сглотнула.
Я смирилась с тем, что он не будет моим. Только моим. Смирилась, что он смотрит на других. Что спит с другими. Что его тело, его желание, его тёмная жадность никогда не будут принадлежать мне безраздельно.
Я смирилась. Почти.
Но вопрос был в другом.
Я смотрела, как он сбивает с ног очередного солдата, как ухмыляется, подавая ему руку. И вдруг, впервые за всё время, спросила себя: а любила бы я его, если бы он стал другим? Если бы не был этим — жестоким, кровожадным, самовлюблённым чудовищем? Если бы не причинял боль, не брал, не ломал? Если бы был нежным? Заботливым? Тем, кого называют «хорошим человеком»?
Я не знала.
Этот вопрос застрял где-то под рёбрами и не двигался. Честный. Неудобный. Я смотрела, как Диамант выбивает меч у Тибора, как смеётся над его ругательствами, и понимала: я не хочу его другим.
Не хочу нежного. Не хочу заботливого. Не хочу.
Но если бы он стал таким? Если бы перестал причинять боль? Если бы перестал смотреть на меня так, будто хочет сожрать? Если бы его руки больше никогда не сомкнулись на моём горле? Если бы он больше не швырял меня на кровать, не связывал, не бил, не трахал до потери сознания?
Любила бы я его тогда?
Я не могла ответить. И от этого было страшнее всего.
Потому что я не знала, люблю ли я его — или то, что он со мной делает. Люблю ли его — или ту тьму, которую он во мне открыл. Люблю ли его — или свою собственную сломанность, которую он кормит, как огонь кормят хворостом.
Он повернулся. Поймал мой взгляд. Ухмыльнулся.
И я поняла: даже если бы могла ответить на эти вопросы, это ничего бы не изменило. Он был тем, кем был. А я — той, кем стала. И мы оба не хотели другого.
Я выдохнула. В груди всё ещё саднило, но теперь — по-другому. Это была не тревога. Это было смирение.
Амаранта спросила, как мне удаётся удерживать его.
Может быть, никак. Может быть, я просто умею отпускать его ровно настолько, чтобы он возвращался. И, возможно, это и был ответ.
Я снова посмотрела на него. Он уже стоял в центре площадки, призывая следующего. Солдаты смеялись, подначивали друг друга. А я стояла и думала: пусть. Пусть будет таким. Пусть остаётся чудовищем. Пусть никогда не станет другим.
Потому что другого я, кажется, не полюбила бы.
И это было самое страшное, что я когда-либо о себе знала.
Диамант
1
Разведчики вернулись, когда солнце уже перевалило за полдень.
Я стоял у восточного края, наблюдая, как солдаты разбирают обоз, когда заметил движение у дальних ворот. Трое всадников въехали в лагерь, и по тому, как они держались в седле — устало, но собранно, — я сразу понял: новости есть.
— Роланд, — бросил я, не оборачиваясь.
Тот уже был рядом, как всегда.
— Вижу. — Он встал плечом к плечу. — В штаб?
— Да. И Джейкоба найди. И Вейса.
— Уже бегу. — Он развернулся и исчез между палатками.
Я шёл к штабному шатру не торопясь. Мимо сновали солдаты, кто-то отдавал честь, кто-то просто уступал дорогу. Я не смотрел по сторонам. Внутри уже зрело холодное, злое предвкушение, которое всегда приходило перед дракой.
В шатре я оказался первым. Стянул перчатки, бросил на стол. Закурил. Пахло воском, чернилами и пылью. К тому моменту, как полог откинулся, я успел выпустить первую струйку дыма.
Вошли Роланд, Джейкоб и Вейс. Следом — трое разведчиков. Грязные, потные, с красными от недосыпа глазами, но живые. И с цепкими взглядами людей, которые видели то, чего не видели остальные.
— Докладывайте, — сказал я, не сводя с них глаз.
Старший шагнул вперёд. Немолодой, с узким лицом и шрамом через бровь. Говорил мало, по существу, и за это я его ценил.
— Зигфрид двинулся, — произнёс он. — Идёт на юг. В нашу сторону.
— Сколько?
— Около шести тысяч. Может, чуть больше. Это всё, что у него осталось.
— Всё, — повторил я, и слово прозвучало как приговор.
— Он собрал всё, что мог. — Разведчик пожал плечами. — Пехота, конница, обоз. Даже стариков и мальчишек призвал. Видать, последний рывок.
— Значит, старик решил умереть красиво. — Я усмехнулся. — Что ж. Пусть.
Роланд хмыкнул.
— Красиво у него не получится. Если он сунется в долину, мы его там и положим.
— А он сунется, — я затянулся. — Потому что у него нет другого пути. И потому что он уже не думает. Он хочет крови. И получит её. Свою, по большей части.
Джейкоб перевёл взгляд с карты на меня.
— Вы уверены, что он не попытается обойти? — спросил он.
— Уверен. — Я подошёл к столу, ткнул пальцем в карту. — Западный перевал завален. Восточный путь упирается в болота. Ему остаётся только один маршрут. Через долину. И когда его армия туда втянется, мы ударим с флангов. Здесь. И здесь.
— А если он разделит силы?
— Не разделит. — Я покачал головой. — Он слишком напуган, чтобы распыляться. И слишком горд, чтобы отступать. Он бросит всё разом. В этом его слабость.
— Капкан захлопнулся, — произнёс Роланд, и в его голосе прозвучало то самое, что я и сам чувствовал.
— Именно. — Я кивнул. — Осталось дождаться, пока зверь засунет голову в петлю.
Я затушил сигарету, прошёлся по шатру. Все молчали. Даже Вейс, который обычно задавал уточняющие вопросы, просто стоял и ждал. Он знал: сейчас не время для лишних слов.
— Перед сражением, — сказал я, — устроим пир.
Джейкоб вскинул голову.
— Пир? — переспросил он. — Накануне битвы?
— Именно.
— Это же… — он запнулся, подбирая слова, — пляски на костях.
— Возможно. — Я не стал спорить. — Но людям, которым, возможно, предстоит умирать, необходимо отвлечься. Иначе они сойдут с ума от страха ещё до того, как увидят врага.
— Страх — это нормально.
— Страх — это полезно, — поправил я. — Но только если он под контролем. А чтобы его контролировать, нужно выпустить пар. Вино, мясо, музыка, лагерные шлюхи. Это работает лучше любых речей.
Джейкоб покачал головой.
— Вы говорите, как человек, который не верит в смерть.
— Я верю. — Я усмехнулся. — Просто не собираюсь умирать. И своим людям не советую. Но если уж кому-то суждено сдохнуть — пусть сдохнет сытым и пьяным. Это лучше, чем на пустой желудок.
Роланд хохотнул.
— В этом есть что-то, — признал он. — По крайней мере, последний ужин будет вкусным.
— А если это отвлечёт их от подготовки? — не унимался Джейкоб.
Я мысленно вручил ему орден за занудство.
— Не отвлечёт. — Я прищурился. — Они выспятся, нажрутся и будут злее. А злой солдат дерётся лучше.
— Это не по уставу.
— А у меня нет устава. — Я развёл руками. — У меня есть только война. И я знаю, как её выиграть.
Джейкоб дёрнул щекой, но промолчал. Роланд переглянулся с Вейсом. Тот едва заметно пожал плечами, будто говоря: «Он король. Ему виднее».
— Ладно, — произнёс Джейкоб наконец. — Но если эта ваша затея обернётся бардаком, я скажу, что был против.
— Я вам это ещё и напомню. — Я ухмыльнулся. — Особенно когда вы будете сидеть у костра с кружкой вина и делать вид, что вам не нравится.
— Я не буду пить.
— Будете.
— Нет.
— Посмотрим. — Я отвернулся к карте. — Вейс, распорядись. Мясо, вино, костры, шлюхи. Всё, что осталось на складах, — на стол. Завтра это уже не понадобится.
Вейс кивнул.
— Будет исполнено.
— И разведчиков наградить, — добавил я. — Они принесли добрые вести. Пусть тоже выпьют.
— Они не пьют, — заметил Вейс.
— Значит, пусть начнут. Завтра может не быть времени.
Вейс снова кивнул и вышел. Роланд задержался у входа, глядя на меня с усмешкой.
— Ты же понимаешь, что этот пир больше для тебя, чем для них? — спросил он.
— Разумеется. — Я не стал отпираться. — Но я король. Мне можно.
Роланд рассмеялся и вышел. Джейкоб ещё несколько секунд смотрел на меня, потом покачал головой и последовал за ним.
Я остался один.
Ночь предстояла долгая. А завтрашний день — кровавый.
Но сначала — пир. И, возможно, ещё кое-что, от чего у Сильваны подогнутся колени.
Сильвана
1
Костры разгорались, как обещание.
Их было больше, чем обычно. Они тянулись через весь лагерь, от южного края до восточного, и в их неровном свете лица солдат казались одновременно суровыми и почти счастливыми. Пахло жареным мясом, дымом, вином и чем-то ещё — тем самым, что всегда витает в воздухе перед большой бедой. Но сегодня этот запах не пугал. Сегодня он был как глоток крепкого вина: обжигал, но согревал.
Я сидела у одного из костров и смотрела, как солдаты передают друг другу кружки. Они смеялись. Громче, чем обычно. Свободнее. Будто кто-то снял с их плеч невидимую тяжесть — или, наоборот, заставил забыть о ней хотя бы на одну ночь.
Роланд и Лианна сидели рядом, почти вплотную. Она всё ещё делала вид, что обижена, но получалось плохо: уголки губ то и дело дёргались в улыбке, а рука лежала на его колене. Он что-то тихо говорил ей, наклоняясь к уху, и она то краснела, то смеялась, закрывая лицо ладонью.
— Так вы помирились? — спросила я, отпивая из кружки.
— Мы на пути к этому, — ответила Лианна, но голос её звучал мягче, чем утром.
— Она меня простила, — вставил Роланд с довольной ухмылкой. — Правда, пришлось пообещать, что я больше никогда не буду обсуждать наши… детали.
— И ты пообещал?
— Разумеется.
— И мы все знаем, как ты держишь обещания, — я усмехнулась.
— В этот раз сдержу. — Он бросил на меня быстрый взгляд. — Или она запустит в меня чем-нибудь потяжелее подушки.
— Правильная женщина. — Я подняла кружку.
Лианна улыбнулась и, осмелев, прижалась к боку Роланда. Он обнял её, но не по-солдатски, а почти нежно, будто боялся сломать. Я видела, как его пальцы гладили её плечо, как она поворачивала голову, подставляя губы. Они целовались — прямо здесь, у костра, при всех. Не таясь. Солдаты заулюлюкали, кто-то присвистнул, но Роланд только отмахнулся, не прерывая поцелуя.
— Вот это я понимаю, — сказал Тибор, глядя на них с одобрением. — А то сидят, как монахи.
— Завидуешь? — спросил Гаральт.
— Ещё как.
— Так найди себе кого-нибудь.
— Война. — Тибор развёл руками. — Все приличные женщины либо замужем, либо далеко. Да и невеста дома ждёт.
— А неприличные?
— Неприличные — при короле.
Солдаты заржали. Я тоже не сдержала улыбки.
Джейкоб сидел чуть поодаль, у соседнего костра, с кружкой в руке. Он не смеялся, но уже не выглядел таким напряжённым, как утром. Вино сделало своё дело: плечи опустились, морщины на лбу разгладились, и он даже позволил себе короткий смешок, когда один из офицеров рассказал какую-то пошлую байку. Я поймала его взгляд. Он едва заметно кивнул мне — не то одобряя, не то просто давая понять, что всё в порядке.
И от этого стало чуть легче.
А потом появился он.
Диамант вышел из темноты, как всегда, неожиданно. Без плаща, в одной рубашке, распахнутой у ворота.
Солдаты встретили его одобрительным гулом. Кто-то поднял кружку. Кто-то выкрикнул приветствие. Он не ответил. Только перевёл взгляд на меня.
И по моей спине пробежала дрожь.
Он подошёл. Остановился в шаге. Я не поднялась. Просто смотрела на него снизу вверх, чувствуя, как сердце ускоряется.
— Потанцуешь со мной? — спросил он.
— А если откажусь?
— Тогда я всё равно заставлю. — Он протянул руку. — Просто так будет дольше.
Я притворно вздохнула, но вложила ладонь в его. Он рывком поднял меня на ноги и притянул к себе так близко, что я почувствовала жар его тела сквозь одежду. Его рука легла на мою талию.
— Ты сегодня смотрела на меня, — сказал он.
— Ты заметил.
— Я всегда замечаю.
— И что?
— И мне понравилось. — Он наклонился, и его губы скользнули по моей скуле. — Ты смотришь так, будто уже представляешь, как я беру тебя. Прямо здесь. При всех.
— А ты хотел бы?
— Я хотел бы, чтобы ты признала это. — Его рука опустилась ниже, на моё бедро. — Вслух. Громко. Чтобы все слышали.
— Не дождёшься.
— Посмотрим.
Он развернул меня, прижал спиной к своей груди. Его ладони легли на мои бёдра, направляя. Я почувствовала его возбуждение — твёрдое, недвусмысленное, упирающееся мне в ягодицы. И от этого по телу разлился жар.
— Завтра, — произнёс он мне на ухо, — мы, возможно, умрём.
— Ты же говорил, что не умрёшь.
— Я не умру, — согласился он. — Но ты — можешь. Поэтому сегодня я хочу, чтобы ты помнила, кто ты. И кому принадлежишь.
— Я помню.
— Тогда потанцуй со мной так, будто завтра не существует.
Я закрыла глаза. Музыка, огонь, его руки — всё смешалось в одно. Мы двигались как одно целое, и в этом движении было больше, чем в любых словах. Его губы касались моей шеи, дыхание обжигало кожу. Его пальцы сжимали мои бёдра, вдавливались, оставляли следы. Я чувствовала, как между ног становится горячо, мокро, как его член упирается в меня сзади, и как он сам сдерживается, чтобы не взять меня прямо здесь.
Солдаты смотрели. Кто-то улыбался. Кто-то отводил глаза. Но мне было всё равно.
— Ты течёшь, — прошептал он мне на ухо. — Я чувствую.
— Это ты виноват.
— Знаю. И мне нравится.
— Ты больной.
— А ты мокрая.
Я закусила губу, чтобы не застонать. Он прижался сильнее, и его рука скользнула под мой плащ, под платье, между ног. Пальцы прошлись по мокрым складкам, сжали, и я едва не вскрикнула.
— Здесь, — шептал он. — Или в шатре. Выбирай.
— В шатре, — выдохнула я.
— Умница.
Он схватил меня за запястье и потащил прочь от костра. Я не сопротивлялась. За нами неслись смешки и подбадривающие выкрики, но всё это тонуло в пульсе, бившем у меня в висках.
— Завтра, — крикнул кто-то, — если не встанете с постели — война подождёт!
— Заткнись! — бросил Диамант, не оборачиваясь.
Смех стал громче. А потом полог шатра отрезал нас от всего.
И мы остались одни.
2
Он втолкнул меня в шатёр и сразу прижал к стойке, не давая опомниться.
Я ахнула, почувствовав его всем телом — твёрдого, горячего, пахнущего дымом и вином. Его рука сжала моё горло, вторая — уже под платьем, между ног. Пальцы нашли меня сразу, и я застонала, подаваясь бёдрами вперёд.
— Вся мокрая, — сказал он, и в голосе его было то самое знакомое довольство. — Ещё даже не начали, а ты уже готова.
— Это потому что ты смотрел на меня так, — выдохнула я.
— Как?
— Как будто хочешь сожрать.
— Я и хочу. — Он наклонился, прикусил мою нижнюю губу, потянул. — Но сначала — подготовка.
Он отстранился. Я осталась стоять, тяжело дыша, глядя, как он подходит к сундуку, достаёт что-то, раскладывает на столе. Кружка с водой. Длинная трубка. Масло. Ремни.
Я знала, что это. Знала, что он собирается делать. И от этого между ног становилось ещё горячее.
— Сегодня, — произнёс он, не оборачиваясь, — я хочу, чтобы ты была пуста. И полна одновременно. Хочу, чтобы ты чувствовала меня внутри ещё до того, как я войду.
Я сглотнула. В горле пересохло.
— Ты хочешь… — начала я.
— Клизму, — закончил он. — Да. Воду. В тебя. В задницу. А потом — я.
Он повернулся. В его глазах горело пламя. Он был возбуждён. Не как обычно. Сильнее. Глубже. Будто эта ночь, эта игра, эта граница, которую мы ещё не переходили, заводили его так, как ничто другое.
— Ты боишься, — заметил он.
— Нет.
— Врёшь. Я вижу.
— Я не боюсь, — повторила я, глядя ему в глаза. — Я хочу.
Он усмехнулся.
— Тогда раздевайся. Медленно. И смотри на меня.
Я подчинилась. Плащ упал первым. Потом платье — соскользнуло с плеч, осело у ног. Потом бельё, но и его я сняла, чувствуя, как его взгляд прожигает каждый сантиметр кожи. Он смотрел на меня, как на вещь, которую собирается использовать. И это заводило больше, чем любые слова.
— На кровать. — Он кивнул. — На бок. Колени к груди.
Я легла. Матрас был жёсткий, холодный. Я подтянула колени, развела бёдра, чувствуя, как воздух касается самых нежных мест.
Он подошёл. Встал рядом. Я видела, как он набирает воду в кружку, как смазывает наконечник маслом. Его движения были спокойные, точные, как у хирурга. И от этого было ещё страшнее. Грязнее. Безумнее.
— Расслабься, — сказал он.
Наконечник коснулся моего ануса. Я вздрогнула. Он надавил — медленно, неумолимо, — и трубка вошла. Холодная. Чужая. Я застонала, вцепилась в простыню.
А потом вода потекла внутрь. Тёплая. Почти горячая. Я чувствовала, как она заполняет меня, как растягивает изнутри, как живот наливается тяжестью. Это было странно. Больно. И до одури возбуждающе.
— Ещё, — шептал он, наклоняясь к моему уху. — Прими. Всю.
— Я… не могу… — я задыхалась.
— Можешь. И примешь.
Он влил ещё. Потом ещё. Я стонала, выгибалась, кусала губы. Мне казалось, что я вот-вот лопну. Но он не останавливался. Только гладил мой живот, надавливал, чувствуя, как я наполняюсь.
— Достаточно, — произнёс он наконец, вынимая трубку.
Я осталась лежать, дрожащая, с тяжёлым, распирающим чувством внутри.
Он не дал мне и минуты. Развернул, поставил на четвереньки. Его ладонь легла на мой затылок, заставила опуститься лицом в подушку.
— Теперь, — сказал он, — я буду трахать тебя. А ты будешь удерживать. Всё. До последней капли.
Он вошёл в меня спереди. Резко. Глубоко. Я вскрикнула, но он не дал мне привыкнуть. Начал двигаться сразу — жёстко. Каждый толчок отдавался в животе, и вода внутри колыхалась, давила, распирала. Я стонала, выла, цеплялась за простыню, но он не останавливался.
— Чувствуешь? — прошептал он. — Чувствуешь, как я тебя заполняю? С обеих сторон?
— Да… — всхлипывала я. — Да, блядь…
— Ты полна. И я ещё даже не кончил.
Он трахал меня долго. Жёстко. Без передышки. Я уже не понимала, где боль, а где наслаждение. Они сплелись в одно — раскалённое, невыносимое, пожирающее. Мне хотелось выпустить воду, но я сжималась изо всех сил, потому что знала: он не разрешал.
— Пожалуйста, — стонала я. — Я больше не могу…
— Можешь. — Он шлёпнул меня по ягодице. — Держи.
Он ускорился. Его дыхание на моей шее, мои крики, мокрые шлепки — я уже не различала их. Я чувствовала, как приближается оргазм, как внутри всё сжимается, как вода давит на стенки, делая каждое движение невыносимо острым.
— Сейчас, — выдохнул он. — Выпускай.
Я не сразу поняла. А потом — облегчение. Вода хлынула из меня, заливая простыни, мои бёдра, его ноги. Я закричала, выгнулась, и в тот же миг он вошёл в меня сзади — туда, где только что было пусто и мокро.
Он трахал мой анус жёстко, глубоко, с той самой звериной жадностью, от которой у меня темнело в глазах. Я не могла даже стонать. Только хрипела, вцепившись в простыню, чувствуя, как он вбивается в меня, как его пальцы сжимаются на моих бёдрах, оставляя синяки.
— Да… — выдавила я. — Ещё…
Он вошёл глубже. Я почувствовала, как внутри всё сжимается, как его член пульсирует, как он сам уже на грани. Но он не кончил. Вместо этого вынул, развернул меня на спину, навис сверху.
— Смотри на меня, — приказал он.
Я открыла глаза. Его лицо было совсем близко — мокрое от пота, с горящими глазами, с той самой безумной ухмылкой, от которой у меня всё внутри переворачивалось.
— Сейчас, — сказал он, — ты потеряешь сознание.
Его рука легла на моё горло. Сжала. Не сразу — постепенно, медленно, давая мне почувствовать, как уходит воздух. Я видела его глаза. Видела, как он смотрит на меня, пока я задыхаюсь. И от этого мне хотелось ещё.
Он вошёл в меня снова. Спереди. Глубоко. И одновременно сжал горло сильнее. Мир начал темнеть. Звуки стали глуше. Его лицо поплыло. Я чувствовала, как он двигается во мне, как его пальцы сжимаются на моём горле, как моё тело бьётся в судорогах, но уже не моё, уже не подчиняется.
Где-то на краю сознания я услышала его голос:
— Ты моя. Только моя.
И провалилась в темноту.
Когда я пришла в себя, он всё ещё был внутри.
Я лежала на спине, раскинув руки, и не могла пошевелиться. Голова гудела. В горле саднило. Между ног всё горело, и его член, всё ещё твёрдый, был во мне. Он не двигался. Просто смотрел.
И в этом взгляде было что-то, чего я не видела раньше.
Он наклонился. Накрыл мои губы своими. Поцелуй был не жёстким — настойчивым, глубоким, почти собственническим. Я не ответила. Не смогла. Только приоткрыла губы, принимая его.
— Ты вернулась, — прошептал он.
— Да…
— Я держал тебя.
— Я знаю.
Он начал двигаться снова. Медленно. Глубоко. Я стонала, но теперь это были не крики — тихие, сдавленные звуки, которые он выпивал поцелуями. Его ладонь лежала на моём горле, но уже не сжимала. Просто держала. Как будто он не хотел отпускать.
— Кончи для меня, — сказал он.
— Не могу… — прошептала я.
— Можешь. Я разрешаю.
Он ускорился. Его пальцы нашли клитор, начали тереть жёстко, в такт толчкам. Я вцепилась в его плечи и на этот раз не сдерживалась. Меня выгнуло и выкрутило, из горла вырвался хриплый крик. Я содрогалась, чувствуя, как он вбивается в меня, как его тело напрягается, как он кончает — глубоко, заполняя меня горячим семенем.
Он не вышел сразу. Лёг рядом, притянул меня к себе. Его рука легла на мой живот, погладила. Я чувствовала, как его семя и моя влага смешиваются, стекают по бёдрам. Простыни были мокрыми, но мне было всё равно.
Он провёл пальцами по моему подбородку, по горлу, где уже наливались синяки от его пальцев.
— Завтра все увидят, — сказал он.
— Пусть, — выдохнула я.
— Ты не сможешь сидеть в седле. Тебе в принципе и не надо, но имей в виду.
— Значит, будешь держать меня.
— Размечталась. — Он усмехнулся, но руку не убрал.
Я прижалась к нему, чувствуя, как его член всё ещё пульсирует у моего бедра. Внутри было пусто. Но не так, как раньше. Не как потеря. А как покой.
— Если завтра убьют, — сказала я, — я хочу, чтобы ты знал.
— Что?
— Что я ни о чём не жалею.
Он помолчал. Потом повернул моё лицо к себе, заставил смотреть в глаза.
— Никто тебя не убьёт, — сказал он. — Я не позволю.
— Ты не можешь контролировать всё.
— Могу. — Он притянул меня ближе. — И буду.
Его голос звучал ровно, но я слышала в нём то, что он не говорил. И от этого было и страшно, и тепло одновременно.
Я закрыла глаза.
3
Я лежала, глядя в потолок шатра, где дрожали тени от единственной свечи.
Тело всё ещё горело. В горле саднило от его пальцев. Между ног пульсировало. Простыни подо мной были влажные, липкие, но я не двигалась. Не хотела.
Диамант лежал рядом, закинув руку за голову. Дышал ровно. Я слышала, как снаружи затихал лагерь: голоса становились глуше, костры догорали. Ночь перед битвой всегда звучала иначе. Будто сам мир затаил дыхание.
— Не спишь, — сказал он.
— Не сплю, — ответила я.
— Думаешь о том, что будет завтра?
— О тебе.
Он усмехнулся, но ничего не сказал. Протянул руку к столику, взял сигарету. Чиркнул зажигалкой. Пламя на секунду выхватило его лицо — идеальные скулы, твёрдую линию челюсти. Потом темнота снова сомкнулась, только огонёк сигареты тлел в полумраке.
Я повернулась, вытянула руку. Он, не глядя, передал мне сигарету. Я затянулась. Дым обжёг горло, но почти не ощущался после всего, что было. Я выдохнула, вернула сигарету.
— Что? — спросил он.
— Ничего.
— Врёшь.
Я помолчала.
— Я боюсь за тебя, — сказала я наконец.
Он затянулся. Огонёк вспыхнул ярче.
— А я за тебя, — ответил он.
— Это правда?
— Я редко говорю правду. — Он выпустил дым. — Но сейчас — да.
Я повернулась к нему. Он лежал, глядя в потолок, и его лицо в полумраке казалось спокойным. Слишком спокойным для человека, который завтра поведёт людей на смерть.
— Ты не боишься? — спросила я.
— Нет.
— Совсем?
— Бояться — значит допускать, что можешь проиграть. А я не проигрываю.
— Ты самонадеян.
— Я реалист. — Он снова затянулся. — Я обязан вернуться. Хотя бы для того, чтобы сделать с тобой ещё что-нибудь интересное.
Я не сдержала короткой улыбки.
— И что же ты со мной сделаешь?
Он повернул голову. Глаза его блестели в темноте.
— Хочешь подробностей? — спросил он, и в голосе прорезалась знакомая ленивая усмешка.
— Ну, — я пожала плечами, — если ты готов.
— Я всегда готов. — Он стряхнул пепел на пол. — Сначала — рот. Ты будешь стоять на коленях, пока я курю. И будешь смотреть на меня. Только на меня.
— И что потом?
— Потом я кончу тебе на язык. И ты будешь глотать. Всё. До капли. Не вытирая.
Я сглотнула.
— А потом?
— Потом, — он затянулся, — я привяжу тебя к кровати. Лицом вниз. И буду трахать сзади. В задницу. Медленно. Чтобы ты чувствовала, как я растягиваю тебя. Как каждый сантиметр входит.
— А если я буду кричать?
— Будешь. — Он усмехнулся. — Но я не остановлюсь. Ты же знаешь, как я люблю твои крики.
Я сжала бёдра. Внизу снова стало горячо.
— А ещё? — спросила я.
— Ещё? — Он сделал паузу. — Ещё я помню про «Колыбель Иуды».
Я села на кровати. Сердце ударило в рёбра.
— Ты обещал, — сказала я.
— И сдержу слово. — Он затянулся, выпустил дым. — Как только вернёмся в Морвен, я привяжу тебя к этому клинку. И посмотрю, как долго ты продержишься, прежде чем начнёшь умолять.
— Я жду с нетерпением, — выдохнула я.
— Не сомневаюсь. — Он усмехнулся, и в его голосе было что-то тёмное, довольное. — Ты ведь любишь, когда я делаю тебе больно между ног.
Я приподнялась, схватила его за волосы, дёрнула — не сильно, но достаточно, чтобы он почувствовал. Он не отстранился. Только ухмыльнулся.
— Не только там, — сказала я, глядя ему в глаза. — Но в общем — да.
Он рассмеялся.
— Вот за это я тебя и держу, — сказал он.
— За что?
— За то, что ты единственная, кто дёргает меня за волосы и после этого остаётся жива.
— Значит, я особенная.
— Значит, ты моя.
Я затянулась его сигаретой, которую он всё ещё держал в руке. Выдохнула дым ему в лицо. Он не отстранился. Только смотрел на меня, и в его глазах плясало пламя.
— Если завтра тебя убьют, — сказала я, — я устрою тебе ад.
— А если тебя?
— Тогда ты устроишь мне ад. Мы это уже проходили.
— Верно. — Он забрал у меня сигарету, сделал последнюю затяжку, потушил. — Но до этого не дойдёт.
— Откуда ты знаешь?
— Потому что не люблю невыполненных обещаний.
— Ты и обещаний не даёшь.
— Значит, это исключение.
Я уткнулась лицом в его грудь. Его рука легла на мой затылок, пальцы зарылись в волосы. Я слышала, как бьётся его сердце. Ровно. Спокойно. Как будто завтра не будет никакой битвы.
— Я боюсь, — прошептала я.
— Знаю.
— И всё равно не уйду.
— А я и не отпущу.
Тишина. Я закрыла глаза. Его дыхание касалось моих волос. Внутри было тихо. Не пусто. А именно тихо. Так, как бывает, когда принимаешь всё: и страх, и боль, и надежду.
— Завтра, — сказал он, — когда всё кончится, мы снова будем здесь. И, возможно, я сделаю с тобой что-то, о чём ты даже не просила.
— Например?
— Не скажу. Пусть будет сюрприз.
— Ты меня пугаешь.
— Знаю. — Я ощутила его улыбку. — Поэтому и не говорю.
Я не ответила. Просто прижалась крепче. И заснула.
А где-то на краю сознания, сквозь сон, я услышала, как он шепчет:
— Ты моя. И ничто этого не изменит.
Глава 16. Цена.
«
Он сказал это, глядя на её лицо. Бледное. Холодное. С кровью на скуле. И в его голосе не было ни злости, ни приказа. Только отчаяние. Впервые за всю жизнь — отчаяние».
Сильвана
1
Утро началось с холода.
Серого, влажного, пробирающегося под одежду, как чужие пальцы. Туман стелился по земле, цепляясь за палатки и ноги солдат, и в этом тумане всё казалось зыбким, нереальным. Но лагерь уже не спал. Он гудел, как растревоженный улей: топот сапог, звон оружия, окрики командиров. Люди седлали коней, затягивали ремни, проверяли клинки.
Война больше не ждала. Она была здесь.
Я вышла из шатра, кутаясь в плащ, и сразу увидела его. Диамант стоял у коновязи, уже облачённый в лёгкий дорожный доспех. Чёрная кожа, серебряные пряжки, меч у пояса. Элендил нетерпеливо бил копытом, и Диамант, не оборачиваясь, положил ладонь ему на шею, успокаивая.
Он выглядел, как всегда, до отвращения прекрасно. Даже сейчас. Особенно сейчас.
Я подошла, когда он уже проверял подпругу.
— Ты рано, — сказал он, не глядя на меня.
— Как и все, — ответила я.
— Нет. Все — потому что должны. А ты — потому что не спишь рядом с королём. Это разные вещи.
— Я тоже должна.
— Ты должна лежать в моей постели и ждать. — Он выпрямился, повернулся. — Но ты снова ослушалась.
— Я не ослушалась. Я просто встала. Ты не запрещал мне ходить. Хотя после некоторых твоих действий это сложно делать.
Он усмехнулся. Его глаза, яркие, как зимнее небо, скользнули по моему лицу, по шее, где ещё темнели следы его пальцев. Потом — ниже. По плечам, по бёдрам, спрятанным под плащом. Он смотрел так, будто уже снимал с меня всё это.
— Знаешь, — сказал он, — когда я вернусь, я снова накажу тебя. За каждую минуту, что ты не спала этой ночью.
— Я провела эту ночь с тобой, — напомнила я. — Какая разница, спала я или нет?
— Большая. — Он наклонился, понизил голос. — Потому что, когда я вернусь, ты должна быть отдохнувшей. А ты будешь измученной. Хотя… может быть, это сыграет мне на руку. Но накажу в любом случае.
— Тебе всегда всё на руку.
— Разумеется.
Я не стала спорить. Просто смотрела на него, стараясь запомнить. Каждую чёрточку. Каждую тень на скулах. То, как он стоит, как дышит, как смотрит.
На случай, если…
— Перестань, — сказал он.
— Что?
— Ты смотришь, как будто я уже не вернусь.
Я сглотнула.
— Я просто запоминаю.
— Не надо. Я вернусь. И тогда тебе придётся смотреть на меня так же. Но уже снизу вверх. Стоя на коленях.
— Ты невыносим.
— Знаю.
Он поцеловал меня. Быстро, но крепко. Схватил за затылок, притянул, впился губами. Я ответила — не нежно, а так, как он учил: с жадностью, с вызовом, с обещанием. Когда он отстранился, мои губы горели.
— Иди, — сказал он. — Найди своего отца. И Роланда. Попрощайся с ними. А потом — к строю. Мне надо произнести напутственную речь. Правда, ничего высокопарного в голову не приходит, потому скажу как есть.
Я кивнула. Он отвернулся, снова занялся конём, и я пошла через лагерь, чувствуя, как сердце колотится о рёбра.
Роланда я нашла у его палатки. Он стоял, проверяя меч, и вид у него был собранный, почти суровый. Лианна — рядом, бледная, с покрасневшими глазами. Она уже прощалась. Я видела, как её пальцы сжимают его рукав.
— Не умирай, — сказала я, подходя.
Роланд поднял голову, усмехнулся.
— Ты тоже, — ответил он. — Особенно если снова решишь, что правила не для тебя.
— Я остаюсь в лагере.
— Ну да. Так я и поверил.
Я не стала спорить. Просто обняла его — коротко, по-солдатски. Он прижал меня к себе, и я почувствовала, как сильно он напряжён.
— Присмотри за ним, — шепнула я.
— Всегда, — ответил он. — Только этим и занимаюсь. Ещё с детства. А ты присмотри за Лианной.
— Обязательно.
Он отстранился, кивнул Лианне, и та бросилась ко мне, как только он ушёл. Я обняла её, чувствуя, как она дрожит.
— Он вернётся, — сказала я.
— Откуда ты знаешь?
— Потому что он — Роланд. А Роланд всегда возвращается.
Она всхлипнула, но кивнула.
Джейкоба я нашла у штабного шатра. Он стоял с картой в руках, но, увидев меня, отложил её. В его глазах была та самая знакомая тревога. И что-то ещё. Гордость, смешанная с болью.
— Ты не хочешь остаться? — спросил он.
— Я и остаюсь.
— Врёшь.
— Папа…
— Я знаю. — Он поднял руку. — Я знаю, что ты решишь. И не буду останавливать. Просто… — он замолчал, подбирая слова, — постарайся выжить.
— Ты тоже.
Он обнял меня. Крепко. Так, как обнимал в детстве, когда я падала с дерева и разбивала колени. Я прижалась к нему, чувствуя, как его сердце бьётся — ровно, сильно, как у человека, который слишком много пережил.
— Я горжусь тобой, — сказал он. — Что бы ни случилось.
— Не говори так, — шепнула я.
— Поздно. Уже сказал.
Я отстранилась. Он смотрел на меня, и в его глазах было то, что я не могла выдержать. Я отвернулась, чтобы не разреветься.
Потом я пошла к костру. Они уже собрались. Тибор, Гаральт, парень с перебинтованной рукой. Ещё несколько человек, с которыми я сидела вечерами, пила вино, смеялась. Они проверяли оружие, затягивали ремни, но, увидев меня, остановились.
— Пришла проводить, — сказал Тибор.
— Пришла сказать «удачи», — ответила я.
— «Удачи» — это для тех, кто не умеет держать меч, — хмыкнул Гаральт. — А мы умеем.
— Значит, вернётесь.
— Обязательно. — Парень с перебинтованной рукой улыбнулся, но улыбка вышла нервной. — А ты жди. Может, привезём что-нибудь интересное.
— Например?
— Ну, — он замялся, — может, их солдаты с собой шёлк возят. Или драгоценности.
— Привези лучше голову Зигфрида, — вставил Тибор. — Из неё выйдет отличный ночной горшок.
Солдаты заржали. Я не сдержала улыбки.
— Только попробуйте не вернуться, — сказала я. — Я вас из-под земли достану.
— Достанет, — кивнул Гаральт. — Она может. Она уже самого Диаманта достала.
Они поднялись. По очереди обняли меня — грубо, по-солдатски, как свою. Тибор хлопнул по плечу. Гаральт кивнул, как равной. Парень с перебинтованной рукой задержал мою ладонь чуть дольше, чем нужно, и я сжала его пальцы.
— Живи, — сказала я.
— Постараюсь.
Потом был строй.
Диамант выехал вперёд, на Элендиле, и остановился перед войском. Тысячи глаз устремились на него. Он оглядел их — неторопливо, с тем самым выражением, с каким смотрят на свою собственность. Потом заговорил. Голос его разнёсся над притихшими рядами, как удар меча о щит.
— Сегодня, — сказал он, — мы сделаем то, что должны. Мы загоним Зигфрида в его собственную могилу. И когда всё кончится, я обещаю вам три вещи. Трофеи. Вино. И женщины Тэраса.
Солдаты зашумели. Кто-то засмеялся. Кто-то поднял меч.
— Я не обещаю, что все вы вернётесь, — продолжил он, и шум стих. — Война не даёт таких обещаний. Но тем, кто вернётся, я обещаю всё, что у меня есть. А тем, кто не вернётся… — он выдержал паузу, — тем я обещаю, что их смерть будет не напрасной. Потому что Зигфрид сдохнет. И сдохнет от моей руки.
Рёв. Он поднял меч. Солдаты подхватили.
Я стояла у края строя, и меня оглушало — но не звуком. Им. Его властью. Его силой. Тем, как он умел заставить людей идти на смерть с улыбкой.
Потом он развернулся, подъехал ко мне. Элендил остановился в шаге. Диамант смотрел на меня сверху вниз, и в его глазах было то самое, что он не говорил при всех.
— Иди сюда, — сказал он.
Я подошла. Он наклонился, схватил меня за подбородок, заставил поднять лицо. И поцеловал.
Не быстро. Не для вида. А так, будто весь лагерь исчез. Будто не было ни солдат, ни войны, ни смерти, ждавшей за холмами. Его язык ворвался в мой рот, заполнил, выпил. Я ответила так же — жадно, зло, отчаянно. Мои руки вцепились в его плечи, потянули ближе, хотя он и так был слишком близко. Он застонал мне в губы — низко, с той самой вибрацией, от которой у меня всегда подгибались колени. Его ладонь сжала моё бедро через платье, другая — всё ещё держала за подбородок, не давая отстраниться.
Солдаты засвистели, заулюлюкали. Кто-то крикнул: «Давай, Ваше Величество!» Кто-то зааплодировал.
Он оторвался. Его губы блестели. Глаза горели. Он смотрел на меня так, будто прямо сейчас мог соскочить с седла и утащить в шатёр.
— Если я не вернусь, — сказал он, и на этот раз не понизил голос, — не смей кончать без меня.
Смех. Громкий, раскатистый. Солдаты заржали, кто-то присвистнул. Тибор выкрикнул: «Она у нас послушная, Ваше Величество!» Кто-то добавил: «Да уж, такое не забудется!»
Даже Джейкоб, стоявший поодаль, не сдержался: на его лице, вопреки всему, мелькнула лёгкая улыбка. Он покачал головой, но в глазах было не только неодобрение. Что-то почти тёплое.
Я смотрела на Диаманта, чувствуя, как горят щёки, и не могла вымолвить ни слова.
— Только попробуй, — добавил он, ухмыляясь, — и я узнаю. Даже с того света.
Он выпрямился. Ударил пятками в бока Элендила, и конь рванул с места. Следом двинулось войско. Тысячи копыт, тысячи сапог. Земля дрожала. Знамёна со змеями, обвивающими меч, взметнулись, закрыв небо. Воздух наполнился рёвом, лязгом, топотом — тем самым, что я уже слышала не раз, но к чему не могла привыкнуть.
Я стояла, глядя им вслед, и чувствовала, как его слова всё ещё горят где-то под рёбрами.
А потом я развернулась.
И пошла в лагерь.
В свою палатку, где лежала кольчуга.
И меч.
Диамант
1
Дорога была серая и пустая.
Копыта глухо стучали по мокрой земле. Войско растянулось позади, как змея, выползающая из тумана. Флаги обвисли — ветер ещё не проснулся. Только дым от факелов и дыхание тысяч людей. Всё как всегда перед большой дракой: тихо, зябко, и у всех внутри медленно, как пружина, сжимается одно и то же — выживу? Или нет?
Я ехал впереди. Роланд — слева. Джейкоб — справа, чуть позади, с прямой спиной и лицом человека, который всю ночь не спал, но не признается. Вейс держался сзади, у авангарда. Всё по плану.
— Как думаешь, сколько он успел собрать? — спросил Роланд.
— Шесть, может, шесть с половиной, — ответил я. — Но половина — мясо. Крестьяне, мальчишки, старики. Зигфрид уже не воюет. Он закапывает собственный народ.
— Тем опаснее, — вставил Джейкоб. — Люди, которым нечего терять, дерутся, как звери.
— Пусть дерутся. — Я пожал плечами. — Звери умирают так же, как люди. Иногда — даже охотнее.
— Вам бы всё шутить.
— А что остаётся? — Я покосился на него. — Плакать? Это плохо сказывается на стратегии.
Роланд хмыкнул.
— Ты сегодня особенно ядовит, — заметил он.
— Я всегда ядовит. Просто утром — особенно.
Джейкоб покачал головой.
— Знаете, — произнёс он, — я много думал. О том, что будет после.
— После чего? — уточнил я.
— После войны. Если мы выживем.
— Мы выживем.
— Допустим. Но что дальше? Вы удержите трон? Объедините земли? В случае вашей победы вы станете королём трёх империй. Сможете править, а не воевать?
— Я умею и то, и другое. — Я посмотрел на него. — Просто война — веселее.
— Веселее, — повторил он с горечью. — Для вас всё — игра.
— Не всё. — Я отвернулся. — Просто я не делаю вид, что мораль существует. А вы — делаете.
— Мораль существует.
— Конечно. — Я усмехнулся. — Поэтому вы привели ко мне пятьсот человек и поехали убивать. Потому что мораль. А я — потому что хочу. Чувствуете разницу?
Джейкоб стиснул зубы. Я видел, как он закипает. Но не остановился.
— Вы хотите сказать, что цель оправдывает средства? — спросил он.
— Я хочу сказать, что цель не нуждается в оправданиях. Оправдания — для слабых. И для тех, кто боится смотреть на себя без прикрас.
— А вы, значит, смотрите?
— Постоянно. — Я усмехнулся. — И мне нравится то, что я вижу.
Роланд тихо кашлянул.
— Может, не надо? — сказал он. — До битвы ещё как минимум несколько часов, а вы уже сцепились, как петухи.
— Это не ссора, — ответил я. — Это философская дискуссия.
— Это твоя любимая игра. — Роланд покосился на меня. — Ты же знаешь, что он не сдастся.
— Я и не жду.
— А вы, Джейкоб, — Роланд повернулся к нему, — не ведитесь. Он специально. Ему скучно, и он развлекается.
— Я развлекаюсь всегда, — вставил я.
— Вот именно. Поэтому, как говорится, не кормите тролля.
Джейкоб посмотрел на него. В его глазах была злость, но уже не такая острая. Скорее — усталость.
— Взять вашего Теда, — продолжил я, не дав ему ответить. — Жених Сильваны. Святой человек, борец за свободу. Знаете, что он делал? Учил её мечтать. Учил её быть революционеркой. И чем кончилось? Свихнулся, перерезал жителей ни в чём не повинной деревни, причём сделал это топорно, и сдох. А она всё равно со мной.
— Не смейте, — процедил Джейкоб. — Я отговаривал его. В том, что он натворил, есть и ваша вина.
— Почему? — Я приподнял бровь. — Вы же сами его помните. Хороший был мальчик. Правильный. Только вместо того, чтобы сделать из неё женщину, он сделал из неё бунтовщицу. И мне пришлось всё переделывать.
— Вы говорите чудовищные вещи.
— Я говорю правду. — Я пожал плечами. — Правда вообще редко бывает красивой. Особенно когда речь о женщинах. И о войне.
Роланд хмыкнул.
— А по-моему, — сказал он, — ты просто не можешь простить Теду, что он первым её поцеловал.
— В нашу первую ночь я понял, что он её даже в засос не целовал. Судя по тому, какой она была, он, скорее, читал ей стихи и говорил о свободе. А я пришёл и сделал всё как надо.
— Вы сломали её, — сказал Джейкоб.
— Я разбудил её, — поправил я. — И, заметьте, ей нравится.
— Нравится? — Он вскинулся. — Вы называете это «нравится»?
— А вы спросите у неё. — Я лениво повернулся. — Хотя нет. Не спросите. Вы боитесь ответа. Как и любой отец, который не хочет знать, кем выросла его дочь.
Джейкоб побледнел. Его пальцы сжали поводья так, что побелели костяшки. Он не знал, что ответить.
Я видел это. И от этого мне было почти приятно.
— Знаете, — сказал он наконец, — с вами тяжело. Но хотя бы есть о чём поспорить.
Я усмехнулся.
— Уже прогресс. Полгода назад вы бы меня прокляли и уехали.
— Полгода назад я бы вас убил.
— Попытались бы.
Он не ответил. Только отвернулся, глядя на дорогу. Но я заметил, как уголок его рта дрогнул. Почти улыбка.
— Кстати, — сказал Роланд, — если мы всё-таки выживем, предлагаю отметить это в Сианоне. Там есть таверна, где подают такое вино, что даже Зигфрид бы прослезился.
— Ты же не пьёшь перед боем, — заметил я.
— Я планирую после.
— Разумно.
— Вот видите, — Джейкоб покачал головой, — даже ваш телохранитель думает о будущем.
— Я думаю о выпивке, — поправил Роланд. — Это разные вещи.
— Не такие уж и разные. — Я усмехнулся. — Иногда выпивка — это и есть будущее.
Мы добрались до долины к полудню.
Она открылась внезапно — широкая, серая, зажатая между двумя грядами холмов. Я видел её и раньше, на карте, но вживую она была другой. Глубже. Уже. Идеальная ловушка.
Слева — река. Тёмная, быстрая, с обрывистыми берегами. Она шумела так, что заглушала шаги. Справа — лес, подступающий к самым склонам, чёрный, влажный, полный тени. Впереди — ущелье. Узкое, как глотка, с каменными стенами, которые сжимались к выходу. Если туда зайдёт армия, она растянется, потеряет строй, и фланги окажутся открыты.
Я осадил Элендила, оглянулся. Земля под копытами была мягкая, сырая. Пахло рекой, хвоей и чем-то ещё — тем самым, что всегда витает над местами, где скоро прольётся кровь.
— Идеально, — сказал я.
— Если он сюда сунется, — отозвался Джейкоб.
— Сунется. У него нет выбора.
— А если он остановится?
— Тогда мы выманим его. — Я усмехнулся. — Я даже готов сам выехать и помахать ему. Пусть увидит, кого должен убить.
— Вы безумец.
— Знаю. Именно поэтому он и придёт. Зигфрид не выдержит, если я буду маячить у него перед носом.
Вейс уже разворачивал авангард. Роланд вёл конницу на фланги. Джейкоб оставался рядом, вглядываясь в местность. Я смотрел, как мои люди занимают позиции: пехота выстраивалась у входа в ущелье, лучники уходили на склоны, конница пряталась за лесистыми холмами.
Я развернул коня, подъехал к строю. Солдаты ждали. Их лица были усталые, но собранные. Кто-то сжимал меч, кто-то проверял щит. Я знал этот момент: тишина перед тем, как всё взорвётся.
— Слушайте меня, — сказал я, и голос разнёсся над рядами. — Сегодня мы не обороняемся. Сегодня мы охотимся. Загоним их в ущелье, и тогда они поймут, что смерть — это ещё не самое страшное. Потому что я не оставлю им даже возможности сдаться.
Люди слушали. Я видел, как меняются их лица: страх уходил, уступая место злости и решимости.
— Зигфрид считает, что пришёл сюда победить, — продолжил я. — Но он уже проиграл. Осталось только объяснить ему это. Железом.
Рёв. Я поднял меч. Солнце вышло из-за туч, и сталь вспыхнула, как факел.
Я смотрел на них — на этих людей, которых завтра, возможно, не будет, — и чувствовал то самое, что всегда приходило перед боем. Ледяное, ясное, почти невыносимое.
А потом я подумал о ней.
О том, как она стояла у строя. Как целовала меня. Как её губы дрожали, хотя она делала вид, что не боится. О том, как она смотрела, когда я сказал: «Не смей кончать без меня».
Я ухмыльнулся. Она будет ждать. И я вернусь. Потому что обещал. Потому что у меня на неё ещё слишком много планов. И потому что Зигфрид сдохнет. От моей руки. Сегодня.
Я развернул коня.
— По местам, — приказал я. — И да начнётся охота.
Сильвана
1
Я не помнила, как дошла до палатки.
Только топот копыт всё ещё стоял в ушах. Он бился внутри, ровный, неумолимый, уходящий всё дальше. Войско ещё виднелось на дороге, но я уже не смотрела. Знала, куда иду. Знала, что должна сделать.
Палатка встретила меня холодом. Я откинула полог, вошла, огляделась. В углу, на сундуке, лежала кольчуга. Старая, но целая. Рядом — меч. Тот самый, который я выхватила у павшего солдата в ночь первой атаки. Я оставила его здесь, потому что думала, что больше не понадобится.
Думала. Дура.
Я сбросила плащ. Подошла к сундуку. Пальцы легли на холодный металл кольчуги. Она была тяжёлая. Гораздо тяжелее, чем я помнила. Но это не имело значения. Я натянула её через голову. Железные кольца обожгли холодом, прилипли к коже. Потом — пояс с ножнами. Затянула крепко. Меч лёг в руку, как старый знакомый. Тяжёлый. Надёжный. Смертоносный.
Полог откинулся.
— Сильвана?
Лианна стояла на пороге, и в её глазах был ужас.
— Что ты делаешь? — спросила она, хотя ответ был очевиден.
— Ты знаешь, — ответила я, не оборачиваясь.
— Нет. Нет-нет-нет. Ты не можешь.
— Могу.
— Сильвана, это безумие! — Она шагнула вперёд, схватила меня за руку. — Ты не воин! Ты не умеешь…
— Я умею, — перебила я. — И я не буду сидеть здесь, пока он там.
— Он приказал тебе остаться!
— И я снова ослушаюсь. Как и всегда.
Она смотрела на меня, и в её глазах было столько всего — страх, непонимание, отчаяние. Она не знала, что делать. И я её не винила.
— А если тебя убьют? — прошептала она. — Что тогда?
— Тогда я умру.
— Просто так?
— Не просто. — Я посмотрела ей в глаза. — Если с ним что-то случится, мне всё равно не жить. Понимаешь? Я не смогу. Я не хочу. Я не буду.
Она отпустила мою руку. Отступила на шаг. Посмотрела так, будто видела впервые.
— Это очень страшно, — сказала она.
— Что?
— Любить кого-то с такой силой. — Она сглотнула. — Настолько, что готова умереть.
— А ты бы не пошла за Роландом?
Она осеклась. Отвела взгляд. Потом медленно, почти беззвучно, произнесла:
— Пошла бы.
— Вот видишь.
— Но я не такая, как ты. — Она покачала головой. — Я боюсь. Я бы, наверное, упала на полпути.
— А я упаду, только если меня убьют.
— Сильвана…
— Лианна. — Я взяла её за плечи, заставила посмотреть на себя. — Я не герой. Я не храбрая. Я просто не могу иначе. Когда он рядом — я живу. Когда его нет — я существую. И если я сейчас останусь, я сойду с ума. Понимаешь?
Она смотрела на меня, и в её глазах стояли слёзы.
— Понимаю, — прошептала она. — И от этого ещё страшнее.
Она замолчала. Потом, будто решившись, сказала:
— Но это не нормально, Сильвана.
— Что?
— Так любить. — Она сглотнула. — Это… это как болезнь. Как безумие. Ты говоришь, что не можешь без него. Что не будешь жить, если он умрёт. Разве это любовь? Разве так бывает?
Я смотрела на неё. На её растерянное, бледное лицо. И вдруг поняла, что не могу злиться. Потому что она была права. Это не нормально. Но я перестала быть нормальной уже давно. Когда первый раз увидела Диаманта.
— Знаешь, — сказала я, — в Рокуэлле я читала «Грозовой перевал».
Лианна нахмурилась.
— Не понимаю…
— Там есть момент. Кэтрин признаётся: «Я — Хитклиф». Я помню, как прочитала это и подумала: «Я не могу так сказать о себе». Тогда мне казалось, что я — Кэтрин, а Диамант — Хитклиф. Что я разорвана между долгом и страстью. Что я жертва.
— И что?
— Позже я поняла. — Я выдержала её взгляд. — Я не Кэтрин. Я — Хитклиф.
Она молчала. Я видела, как она не понимает. Или боится понять.
— Это я одержима, — продолжила я. — Это я не могу отпустить. Это моя любовь превратилась в зависимость, в голод, в пламя, которое пожирает всё. Это я готова разрушить себя — и всех вокруг — ради одного человека, который никогда не будет моим.
— Сильвана…
— Это я — призрак. — Я не остановилась. — Бродящий по этим стенам, не способный ни жить, ни умереть. А он — моя Кэтрин. Моя недостижимая, невозможная, ядовитая страсть. И я — Хитклиф, который будет любить его до последнего вздоха, даже зная, что эта любовь — проклятие.
Лианна смотрела на меня. По её щекам текли слёзы, но она не вытирала их. Просто стояла и слушала.
— Это правда страшно, — прошептала она. — Ещё страшнее, чем я думала.
— Знаю.
— Но ты всё равно пойдёшь.
— Да.
— Потому что не можешь иначе.
— Потому что я и есть это. — Я вскинула подбородок. — Потому что я давно не отделяю себя от него. И если он умрёт — я умру. Не от меча. От того, что меня не станет. Изнутри.
Она зажмурилась. Потом, словно через силу, кивнула.
— Иди, — сказала она. — Я не буду тебя останавливать.
— Спасибо.
— Но если ты не вернёшься… — её голос сорвался.
— Я вернусь. — Я обняла её, коротко, крепко. — И он вернётся. Потому что я не позволю ему умереть.
Я отпустила её. Подошла к выходу. Лианна не пошла за мной.
У коновязи я выбрала гнедую кобылу. Не хотела рисковать Авророй. Седлала быстро, не давая себе времени на сомнения. Пальцы дрожали, но я затягивала ремни. Крепко. Надёжно.
— Ты правда вернёшься? — раздался голос за спиной.
Лианна вышла следом. Она стояла в нескольких шагах, бледная, с покрасневшими глазами.
— Обязательно, — ответила я.
— И он?
— И он.
Она кивнула. Потом вдруг шагнула вперёд, обняла меня — порывисто, крепко, будто в последний раз.
— Береги себя, — шепнула она.
— Ты тоже.
Я отстранилась, вскочила в седло. Кобыла заржала, ударила копытом. Я ударила пятками, и та рванула с места.
Ветер ударил в лицо. Лагерь остался позади. Впереди была дорога. И он. И, возможно, смерть.
Но я не боялась.
Потому что бояться — значит сомневаться. А я не сомневалась. Ни в нём. Ни в себе. Ни в том, что делала.
2
Я догнала их на подходе к долине.
Войско шло плотной, длинной колонной. Знамёна хлопали на ветру, и в их тени двигались тысячи людей. Я держалась позади, у самого хвоста, натянув капюшон низко, до бровей. Кольчуга была тяжёлой, меч бил по бедру. Я знала, что выгляжу как один из многих: без гербов, без знаков, без лица.
Просто тень среди теней.
Никто не оборачивался. Никто не спрашивал. Солдаты были заняты собой — своими молитвами, своими страхами, своими молчаливыми обещаниями. Я проезжала мимо них, не поднимая головы, и ловила обрывки голосов. Кто-то ругался. Кто-то смеялся. Кто-то молчал так, что это было громче крика.
Пахло сырой землёй и конским потом. Туман уже растаял, но воздух остался влажным, тяжёлым. Он лип к коже, забирался под кольчугу, и от этого было зябко. Я сжимала поводья, чувствуя, как грубая кожа врезается в ладони. Гнедая кобыла шла ровно, не сбиваясь, и я была ей благодарна за это.
У головы колонны, где развевались главные знамёна, я увидела их.
Роланд. Он ехал сбоку, то и дело поглядывая на строй, и что-то тихо говорил своему коню. Его лицо было собранным, но не напряжённым. Он выглядел как человек, который уже не боится. Просто устал ждать.
Отец. Джейкоб держался рядом с Роландом, прямой, как штырь. Его плащ развевался, и в этом движении было что-то до боли знакомое. Я смотрела на него и чувствовала, как в груди сжимается. Он не знал, что я здесь. И, возможно, никогда не простит мне этого. Его седина блестела на солнце, как сталь. Он был воином. Настоящим. И от этого мне было и горько, и странно спокойно.
А впереди, на несколько корпусов, — он.
Диамант.
Я не видела его лица. Только спину, затянутую в чёрную кожу. Он сидел в седле, как всегда, — небрежно, но так, что в этой небрежности была стальная собранность. Элендил шёл ровно, не сбиваясь. Он не оборачивался. Не проверял строй. Смотрел вперёд, туда, где скоро должна была появиться армия Зигфрида.
Я не сводила с него глаз. Всё остальное — солдаты, кони, знамёна — стало фоном. Он был центром. Единственным, что имело значение. И в голове, как молот, билась одна мысль: быть ближе. Быть рядом. Чтобы в нужный момент оказаться у его плеча.
А потом я увидела их.
Армия Зигфрида выходила из-за восточных холмов.
Сначала — тёмная полоса на горизонте. Потом — пятна. Потом — ряды. Их было много. Очень много. Они шли плотной массой, ощетинившись копьями, и над ними, как грязные тучи, ползли знамёна Тэраса. Красные, с перекрещёнными лунами. Они казались живыми — будто сама земля выплёвывала их из себя.
Почва подо мной задрожала. Я почувствовала это раньше, чем услышала: глухой, нарастающий гул, от которого закладывало уши. Тысячи ног. Тысячи копыт. Лязг железа, скрип обозов, ржание лошадей. Всё это сливалось в один сплошной, тяжёлый звук, который шёл изнутри и не отпускал. Сердце билось так, что отдавалось в висках.
Войско Диаманта остановилось.
Офицеры выкрикивали приказы. Строй перестраивался: пехота в центре, лучники на флангах, конница уходила за холмы. Всё это происходило быстро, чётко, как отлаженный механизм. Я видела, как Роланд уводил конницу влево, как Джейкоб занимал позицию у резерва, как Вейс разворачивал авангард.
А Диамант… он выехал вперёд. Один.
Элендил остановился на возвышении, и он замер, глядя на приближающегося врага. Ветер рвал его плащ, бросал волосы назад. Он был похож на статую. На тёмное божество, вышедшее навстречу буре.
Я смотрела на него и не могла отвести взгляд.
Армия Зигфрида всё приближалась. Теперь я уже различала лица — искажённые, грязные, с белыми масками на некоторых. Они шли как лавина, и казалось, что ничто не сможет их остановить.
Но я знала: он остановит. Он всегда останавливает.
Я сжала рукоять меча. Пальцы были ледяные, но хватка крепкая. Я не боялась. Или боялась, но этот страх был где-то далеко, за пределами тела. Внутри была только решимость. Только одна мысль.
Быть ближе. Быть рядом. Успеть.
Диамант
1
Я ждал, пока они подойдут ближе.
Не потому, что нервничал. Нет. Просто хотел, чтобы они увидели меня. Чтобы поняли, на кого идут. Чтобы страх успел пустить корни до того, как сталь сделает своё дело.
Армия Зигфрида надвигалась, как грязная река. Они шли плотно, плечом к плечу, и их белые маски уже не были похожи на маски. Они были похожи на лица мертвецов, которым забыли закрыть глаза. Знамёна Тэраса хлопали над ними, как крылья стервятников.
Красиво. По-своему.
Я поднял меч.
— Пора, — сказал я, и Вейс, стоявший рядом, тут же вскинул руку.
Рог. Низкий, протяжный звук разорвал тишину.
И всё началось.
Первый залп лучники дали, когда враг пересёк невидимую черту. Стрелы взмыли, как стая чёрных птиц, и обрушились на первые ряды. Крики. Падения. Люди Зигфрида даже не замедлились. Они шли вперёд, наступая на собственных раненых, давя их, как траву под колёсами.
— Какая самоотверженность. — Я усмехнулся. — Даже трогательно.
Роланд, стоявший слева, хмыкнул.
— Ты опять комментируешь.
— А ты опять не даёшь мне насладиться моментом.
— Наслаждайся потом. Сначала убей кого-нибудь.
— Всенепременно.
Я тронул Элендила. Конь пошёл вперёд, и мир сузился до стали и крови.
Первая волна столкнулась с нашей пехотой. Звук был такой, будто две скалы рухнули друг на друга. Я видел, как наши держат строй: щиты, копья, короткие мечи. Люди Зигфрида пёрли как бешеные, но их резали, кололи, топтали. Земля быстро становилась скользкой. Пахло железом, мочой и разорванной плотью.
Я врубился в их фланг.
Первого я снёс ударом в шею. Голова откинулась, кровь брызнула, как из разбитой бочки. Второго — рукоятью в лицо, вбив нос в череп. Третий попытался ткнуть меня пикой. Я перехватил древко, рванул на себя, и он полетел прямо под копыта Элендила. Конь даже не замедлился.
— Скучно. — Я вытер клинок о гриву. — Они умирают, как мухи. Без изящества.
— Ты невыносим, — донеслось откуда-то слева.
— Знаю.
Мы прорубались к ущелью. Зигфрид, как я и предполагал, тянулся в долину. Его люди шли колоннами, и фланги растягивались. Наши лучники били с холмов. Конница Роланда заходила с запада. Джейкоб держал резерв, но я знал: тот рвался в бой. Старик был голоден до войны не меньше меня.
Но он же был гуманистом. Не признавался.
Их загоняли. Медленно, но верно. Пехота наступала, сжимая кольцо. Люди Зигфрида понимали, что происходит. Я видел их лица: страх, злость, отчаяние. Они дрались всё ожесточённее, но выхода не было. Ущелье смыкалось позади, как глотка, и им оставалось только одно — умирать.
— Они сражаются, как крысы в мешке, — сказал Роланд, подъезжая ближе.
— Крысы и есть. — Я усмехнулся. — Только крупные.
— Ты собираешься лично до Зигфрида добираться?
— Разумеется. Я же обещал.
— Тогда поторопись. А то старик успеет удрать.
— Не успеет. Ему некуда.
Я пришпорил Элендила и пошёл вперёд, в самую гущу.
Вокруг творился ад. В прямом смысле. Люди горели — кто от факелов, кто от зажигательных стрел. Крики стояли такие, что закладывало уши. Кровь лилась по лицу, по рукам, по коню. Я не чувствовал ничего. Только азарт. Тот самый, холодный, злой, который приходил всегда, когда я был в центре боя.
Одного я снёс ударом сверху, разрубив от плеча до груди. Второго проткнул насквозь, пригвоздив к телеге. Третий попытался ударить коня — я снёс ему руку по локоть. Тот упал, воя, и я переехал его, даже не обернувшись.
— Ваше Величество! — крикнул кто-то. — Впереди засада!
Я поднял голову. Из-за обломков выскочили люди Зигфрида. Их было много — слишком много для фланга. Они бросились с мечами и топорами, и в их глазах я увидел то самое, что всегда появлялось у обречённых.
Безумие.
Они знали, что не выйдут. И потому дрались как звери.
Я засмеялся. Не потому, что было смешно. А потому, что это было прекрасно. Этот хаос, эта сталь, эта кровь — всё это было моим. Я двигался в нём, как рыба в воде. Убивал. Уворачивался. Снова убивал.
Одному я распорол живот. Кишки вывалились, дымясь на холодном воздухе. Он попытался запихнуть их обратно. Я не дал. Второму перерезал горло, и тот рухнул, заливая землю. Третий получил удар в пах и корчился, воя. Я добил его ногой.
Зигфрид был где-то впереди. Я чувствовал это. Как охотник чувствует зверя. Он был там, в глубине ущелья, окружённый своими последними людьми. И он ждал.
Не меня.
Смерть.
— Роланд! — крикнул я. — Держи фланг!
— А ты?
— А я — за стариком.
Я рванул вперёд, прокладывая путь. Меч стал продолжением руки. Я не считал ударов. Не замечал лиц. Только движение. Только смерть.
И всё это время я улыбался.
Потому что война — это единственное место, где я чувствовал себя по-настоящему живым.
Ну, ещё когда трахаюсь. Ладно, сейчас не до этого.
А жаль.
Сильвана
1
Я вступила в бой, когда первые ряды уже смешались.
Вокруг был ад. Не тот, что описывают в книгах, — с огнём и дымом, — а настоящий: мокрый, скользкий от крови, пропитанный запахом разорванных тел. Крики не стихали. Они были повсюду — справа, слева, сверху. Ввинчивались в уши, как гвозди. Люди падали, хватались за землю, за чужие сапоги, за что попало. Лошади визжали, как женщины. Это был звук, который невозможно забыть.
Я не смотрела по сторонам. Не искала знакомых лиц. Только одно лицо имело значение. Только до него я должна была добраться.
Первый нападавший выскочил сбоку. Я не думала. Тело сработало само: развернула кобылу, отвела удар, ответила. Меч вошёл под рёбра, легко, как в масло. Солдат хрипнул, осел. Я вырвала клинок и поехала дальше.
Внутри было тихо. Ни жалости, ни страха. Только холодная сосредоточенность. Та самая, о которой говорил Диамант, когда учил меня. «Ты не должна злиться. Злость заставляет ошибаться. Ты должна быть как клинок — холодной, точной, беспощадной».
Я помнила каждое слово. И теперь следовала им.
Ещё один. Я не дала ему замахнуться. Ударила в колено, потом — по шее. Он рухнул, заливая землю. Я проехала мимо, не оглядываясь. Ещё. Этот был крупнее. Я не стала мериться силой. Развернула кобылу, обошла сбоку. Удар по руке. Удар в бок. Он закричал, попытался развернуться, но я уже была позади. Меч вошёл ему в спину. Он упал лицом в грязь.
Я пробивалась вперёд. И всё время видела его.
Диамант был впереди, в самой гуще. Он сражался, как бог, — не останавливаясь, не сомневаясь. Его меч мелькал, как молния. Вокруг него падали тела. Он не смотрел на них. Он шёл к своей цели. К Зигфриду.
Я следовала за ним, как тень.
Солдаты Зигфрида бросались на него со всех сторон. Он убивал их одного за другим. Я видела, как его рука устаёт, как дыхание становится тяжелее. Но он не замедлялся. Не мог. Это был его бой.
Один из врагов зашёл ему за спину. Я рванулась вперёд, перехватила. Мой меч столкнулся с его, и я отбросила его в сторону. Диамант даже не обернулся. Не заметил. Или сделал вид.
Я продолжила пробиваться.
Передо мной вырос ещё один. Я попыталась атаковать, но он оказался быстрее. Ударил, и я едва успела отбить. Тогда я вспомнила.
Тренировочный зал в Рокуэлле. Тот самый приём, который Диамант показал мне, когда я думала, что победила. Я тогда припала кинжалом к его шее — на долю секунды. И в тот же миг он сбил меня коленом в живот. Резко. Коротко. Безжалостно.
Я сделала то же самое. Позволила солдату поверить, что он достал меня. На долю секунды замедлилась. Он дёрнулся вперёд, уже предвкушая. И тогда я ударила — коленом, коротко, точно в живот. Он охнул, согнулся. Я обрушила рукоять ему на затылок. Тело рухнуло, как мешок.
— Я училась у лучшего, — прошептала я. И поехала дальше.
Диамант всё приближался к ущелью. Я видела его — то в одном просвете, то в другом. Он был весь в крови. Чужой. Своей? Я не знала. Молилась, чтобы чужой.
Я пробивалась к нему. Убивала. Уворачивалась. Снова убивала.
И вдруг — увидела.
Впереди, на скалистом выступе, между валунами, солдат в белой маске вскинул ружьё. Длинный ствол блеснул в сером свете. Он целился.
Не в меня.
В Диаманта.
Тот стоял в десятке шагов, не видя. Он был занят — рубил кого-то, развернувшись боком. И я поняла: он не успеет.
Мир сузился.
Я не думала. Не размышляла. Кобыла уже несла меня вперёд. Через тела, через грязь, через крики. Я видела только дуло. И его спину. И расстояние, которое нужно было преодолеть.
— Диамант! — крикнула я, но голос утонул в шуме.
Он не обернулся.
Я гнала её. Быстрее. Ещё быстрее. И когда солдат нажал на спуск, я была уже рядом.
Диамант
1
Я прорубался к ущелью, как мясник, который знает, куда бить.
Вокруг всё смешалось: кровь, грязь, обломки щитов, тела. Они лежали повсюду — вповалку, друг на друге, с разинутыми ртами и остекленевшими глазами. Кто-то ещё шевелился. Кто-то пытался ползти, оставляя за собой тёмные полосы. Я не смотрел. Мне было не до этого.
Зигфрид был впереди. Я видел его. Впервые за всё время — не на карте, не в донесениях, а живьём. Старик сидел на коне посреди своих последних людей, окружённый гвардейцами. Его плащ был разодран, лицо — серое, как у покойника. Но он ещё держался. Ещё что-то орал, размахивая рукой. Наверное, про честь. Или про славу. Или про то, какие все вокруг идиоты. Не важно.
— Ты мой, — сказал я, и в этом слове было больше, чем я хотел сказать.
Я рванул вперёд.
Первого гвардейца я снёс, даже не замедлившись. Меч вошёл под шлем, в шею, и вышел с другой стороны. Второго сбил конём. Третий попытался ударить меня в ногу. Я отрубил ему руку. Он закричал, но я был уже дальше.
Они бросались на меня, как волки. Я убивал их одного за другим. Рука устала, но я не чувствовал. Только азарт. Только голод. Только эту проклятую, невыносимую близость цели.
— Ваше Величество! — раздался голос где-то сбоку.
Я не обернулся.
— Не мешай, — бросил я, не сбавляя темпа.
Очередной солдат вырос передо мной. Молодой. Совсем мальчишка. Он смотрел на меня с ужасом и восторгом, как на божество. Я убил его одним ударом. Он даже не успел замахнуться.
— Даже не замахнулся, — прошептал я, перешагивая через тело.
Зигфрид заметил меня. Я видел, как он побледнел ещё сильнее, как его глаза расширились. Он что-то крикнул своим людям, развернул коня. Попытался уйти. Пытался.
Но ущелье смыкалось позади, и ему было некуда бежать.
— Поздно, старик. — Я ухмыльнулся. — Поздно.
Я прорубался сквозь его последнюю стражу, как сквозь кустарник. Они падали. Я шёл. Всё как всегда: кровь, сталь, крики.
И вдруг…
Я заметил. Боковым зрением. Наверху, на скалистом выступе, среди камней, что-то блеснуло. Ствол. Длинный. Направленный на меня.
Я знал, что не успею. Время замедлилось. Я услышал, как щёлкнул курок. Услышал, как воздух рассекла пуля. И знал: эта пуля — моя.
Толчок.
Кто-то врезался в меня сбоку, сбивая с седла. Мы рухнули в грязь. Выстрел ударил в воздух. Пуля ушла в пустоту.
Я лежал на земле, оглушённый, но живой. Надо мной — тело. Чужое. Неподвижное.
Я сбросил его с себя. Легко. Без благодарности.
— Ну, — выдохнул я, поднимаясь, — герой. Отдал жизнь за короля. Запомню. Если вспомню.
Я отряхнулся. Взгляд уже был впереди, туда, где за рядами гвардейцев маячил Зигфрид. Он снова пытался уйти, и нужно было догнать его, пока старик не забился в какую-нибудь щель.
Я сделал шаг. Потом другой.
И остановился.
Потому что из-под капюшона того, кто лежал в грязи, выбивались волосы. Длинные. Платиновые. Знакомые.
Я смотрел. Просто стоял и смотрел, как они рассыпаются по тёмной, пропитанной кровью земле. Как запутываются в лямках кольчуги. Как ветер трогает их, будто боится разбудить.
Внутри что-то оборвалось.
Я медленно опустился на колено. Пальцы легли на край капюшона. Я не сразу смог его оттянуть — руки не слушались. Наконец потянул. Ткань поддалась, соскользнула.
И я увидел.
Бледное лицо. Глаза закрыты. Губы приоткрыты. По скуле текла кровь — тонкая, тёмная струйка, смешиваясь с грязью. Кольчуга на ней сидела нелепо, как чужая кожа. Но даже так, в крови, в грязи, в этом проклятом железе, я узнал её.
Сильвана.
Мир остановился.
Шум боя стал глуше. Крики — дальше. Зигфрид, гвардейцы, война — всё отступило, сжалось, потеряло смысл. Осталось только её лицо. И мои руки, которые всё ещё держали шлем.
Она не дышала. Или дышала так тихо, что я не слышал.
— Ты не могла, — сказал я. Голос был чужой. Хриплый. Почти шёпот. — Не могла.
Она не отвечала.
Я наклонился ниже. Ладонь легла на её щёку. Кожа была холодная. Слишком холодная.
— Нет, — повторил я. — Нет.
Я не узнавал себя. Мой голос дрожал. Мои пальцы, убивавшие без счёта, сейчас не могли удержать её лицо. Я смотрел на неё, на эту женщину, которая снова сделала всё наперекор, которая снова пошла за мной, которая снова…
— Ты сука, — прошептал я. — Ты же знала. Знала, что я бы не позволил.
Она не отвечала.
— Зачем ты пошла? — Я притянул её к себе, прижал к груди. — Зачем? Я же приказал. Я же сказал.
Вокруг нас кипел бой. Люди умирали. Сталь звенела. А я сидел в грязи, прижимая к себе её безвольное тело, и не мог пошевелиться.
Я — чудовище. Садист. Убийца.
Но сейчас, глядя на её платиновые волосы, рассыпавшиеся по моим рукам, я не мог сделать ни одного движения.
И впервые за всю свою жизнь я не знал, что делать.
Глава 17. Король Трёх Королевств.
«
Он не придёт не потому, что ему всё равно. А потому, что ему слишком не всё равно. Он не умеет быть рядом с теми, кто видел его слабым. А она видела. И он не простил ей этого».
Сильвана
1
Я вернулась в мир через звон.
Сначала — только звук. Высокий, тонкий, как натянутая струна, которая не хочет рваться. Он шёл откуда-то изнутри головы и заполнял всё, отсекая остальное. Потом — запах. Кровь. Грязь. Пот. И ещё что-то, едва уловимое, но знакомое до мурашек.
Его запах. Гвоздика. Корица.
Он был повсюду, обволакивал, проникал под кожу, и от этого становилось почти спокойно. И смешно от того, что Диамант умудрился набрызгаться своим одеколоном даже идя в бой.
А потом я почувствовала руки. Они держали меня. Крепко. Так, как держат то, что боятся уронить. Одна — под моей шеей, другая — на спине, прижимавшая меня к чужой груди. Горячей. Вздрагивающей. Я слышала, как бьётся сердце. Быстро. Слишком быстро для него.
— Ты сука, — донеслось откуда-то сверху.
Голос был хриплый, злой, с той самой вибрацией, которую я знала слишком хорошо. Но в нём было что-то ещё. Что-то, чего я не слышала раньше.
— Ты же знала. Знала, что я бы не позволил.
Я не могла ответить. Губы не слушались. Язык был чужой, тяжёлый. Но я слышала. И понимала. Он говорил со мной. Не с телом. Со мной.
— Зачем ты пошла? — продолжил он, и голос его сорвался. — Я же приказал. Я же сказал.
Вдох. Выдох.
Я попыталась открыть глаза. Веки были свинцовые. Мир расплывался. Серый. Красный. Чёрный. И его лицо — совсем близко. Искажённое. Бледное. С кровью, размазанной по скуле, как ритуальная краска. Чувственные губы цвета спелой вишни сжаты в тонкую линию. Глаза — яркие, как зимнее небо, и в них — то, от чего у меня перехватило дыхание.
Он не знал. Что я жива. Он смотрел на меня, как на мёртвую. И от этого в моей груди что-то сжалось, как кулак.
— Дьявол, — выдохнула я.
Это был не голос. Скорее хрип. Но он услышал.
Его руки замерли. Лицо застыло. Он перестал дышать. На долю секунды мир остановился. Потом его глаза расширились, и я увидела, как в них что-то сломалось. Не рассыпалось. Именно сломалось. Как лёд, по которому ударили изнутри.
— Что? — сказал он.
— Дьявол, — повторила я, с трудом разлепляя губы. — Ты… меня… задушишь.
Он моргнул. Потом ещё раз. А потом его лицо изменилось. Не так, как я ожидала. Не облегчение. Не радость. Что-то другое. Злое. Острое.
— Жива, — сказал он. Но теперь в его голосе не было ни дрожи, ни молитвы. Только холод. — Надо же. А я уж почти поверил, что ты наконец-то замолчала навсегда.
Я сглотнула. Внутри что-то сжалось.
— Обидно, да? — прошептала я.
— Не то слово. — Он усмехнулся, но усмешка вышла кривой, злой. — Я уже почти распланировал твои похороны.
— Какая… трогательная скорбь.
— А ты ждала слёз? — Он приподнял бровь. — Я не плачу. Даже над телом сучки, которую трахаю. Особенно над ним.
Я смотрела на него. Он смотрел на меня. И в этом взгляде был не страх. Нет. Гнев. Самый настоящий, ледяной, ядовитый гнев, который он копил все эти минуты, пока думал, что я мертва. И теперь, когда я оказалась жива, он выплёскивал его на меня. Грубо. Цинично. Так, как умел только он.
— Ты же ослушалась, — сказал он, и голос его стал ниже, опаснее. — Ты ведь снова всё сделала по-своему. Плевала на мой приказ. Ещё кого-то ограбила на кольчугу и меч. И полезла в бой.
— Ты… недоволен? — выдавила я.
— Я в ярости. — Он наклонился ближе, и его дыхание обожгло моё лицо. — Я должен был выигрывать бой, а вместо этого сидел в грязи и гадал, не сдохла ли ты. Ты украла у меня победу. Ты украла у меня Зигфрида. Ты украла у меня всё, включая покой.
— Ты… это о себе?
— Я это о тебе. — Его взгляд заледенел. — Ты хоть понимаешь, что если бы пуля прошла на дюйм выше, я бы сейчас не разговаривал, а подбирал тебя по частям? Понимаешь, что твоя смерть была бы не героической, а тупой? Как у глупой девки, которая решила, что кольчуга делает её воином?
Я хотела ответить. Но не могла. Голос пропал.
— Ты не воин, — продолжил он, и каждое слово било, как пощёчина. — Ты — моя женщина. Моя. А я не трахаю мёртвых. Я садист, а не некрофил, говорил же. Запомни уже.
— Тогда… не надо было… спасать, — прошептала я.
— Я и не спасал. — Он усмехнулся. — Я сидел и думал, не обоссать ли тебя на прощание, тебе же это нравится. Но ты очнулась и всё испортила.
Я закашлялась. Не от дыма. От смеха, который не вышел.
Он смотрел на меня, и в его глазах, под слоем злости, всё ещё тлело то, что он не говорил. И от этого было и больно, и сладко.
— Ты… ублюдок, — выдохнула я.
— Знаю. — Он провёл пальцем по моему виску, собрал кровь. — Зато живой. Благодаря тебе. И теперь я твой должник. Но не жди благодарности. Я очень не люблю быть должником.
— Я и не жду.
— Правильно. Потому что за неподчинение я тебя накажу. Так, что ты забудешь, как держать меч. И как ходить.
— Звучит… почти… возбуждающе.
— Почти? — Он приподнял бровь. — Старайся лучше. Я люблю, когда ты течёшь от страха.
Я хотела ответить что-то ещё. Но темнота снова подступала. Я чувствовала, как его рука сжимает моё плечо, как он что-то кричит — резко, зло, — и как его лицо на мгновение теряет всю свою ядовитую маску.
— Джейкоб! — рявкнул он. — Где тебя носит, старый осёл?! Врачей сюда! Быстро!
Я слышала шаги. Голоса. Но всё это было уже где-то далеко. Только его рука. Только его голос. Только эта проклятая, злая, невыносимая нежность, которая не имела ничего общего с лаской.
— Не смей снова отключаться, — сказал он.
— Не смей… указывать, — выдохнула я.
— Я король. Мне можно.
— Ты… невыносим.
— А ты всё ещё жива. Так что терпи.
Я хотела улыбнуться. Не вышло. Но я почувствовала, как его пальцы чуть крепче сжали моё плечо. И как он выдохнул — медленно, будто только теперь позволил себе.
— Ты снова сделала по-своему, — сказал он, и в голосе уже не было злости. Только усталость. — И снова меня спасла. Когда-нибудь это кончится плохо.
— Уже… кончилось, — прошептала я.
— Нет. — Он прижал меня к себе. — Ещё нет. И не кончится, пока я жив. А я живучий.
Я не ответила. Просто закрыла глаза. И позволила темноте забрать меня.
Но перед этим я услышала, как он тихо, почти неслышно, произнёс:
— Ты невозможная, Сильвана.
И в этих словах было всё.
Диамант
1
Она была жива.
Этот факт дошёл до меня медленно, как яд. Она лежала у меня на руках, дышала — рвано, но дышала, — и всё внутри, что сжалось в ледяной ком, когда я снял с неё капюшон, теперь распрямлялось. Не с облегчением.
С яростью.
С той самой, которая приходит после страха. Страха, которого я не имел права испытывать.
— Джейкоб! — рявкнул я, не оборачиваясь.
Он уже был рядом. Я слышал его шаги, тяжёлые, как удары молота. Он прорвался сквозь толпу раненых и грязных солдат, и его лицо, когда он увидел Сильвану на моих руках, стало белым, как полотно.
— Что с ней? — выдохнул он.
— Жива, — ответил я. — Контузия. Кровь на виске. Пуля застряла в кольчуге.
— Пуля? — Он побледнел ещё сильнее. — Откуда она здесь?
— Наденьте на неё ошейник с поводком — и она найдёт способ сорваться. — Я усмехнулся. — Ваша дочь, лорд Этвуд. Я бы сказал, что она пошла в отца, но тогда вам пришлось бы гордиться.
— Вы… — он задохнулся. — Вы хоть понимаете, что она могла погибнуть?
— Она могла погибнуть, потому что не умеет подчиняться. — Я посмотрел ему прямо в глаза. — И потому, что вы не научили её главному: приказ короля — это не приглашение к обсуждению.
— Вы сейчас серьёзно? — спросил он, и голос его сел.
— Абсолютно. — Я не отвёл взгляда. — Она снова сделала всё наперекор. Снова полезла туда, куда её не звали. И снова спасла мою задницу. Если бы она не врезалась в меня, я бы сейчас лежал с дыркой в черепе. Но я не собираюсь её за это хвалить.
Джейкоб смотрел на меня. В его глазах была смесь ярости, страха и чего-то ещё, что он не мог скрыть.
Благодарность.
Гадкая, неудобная, колючая.
Но она была.
— Я заберу её, — сказал он наконец.
— Заберёте. — Я кивнул. — И отойдёте с ней в тыл. Лекари уже идут.
— А вы?
— А я, — я медленно поднялся, держа Сильвану, — довершу то, что начал.
Он не спросил, что именно. И так знал.
Я передал её. Осторожно. Так, будто она была из стекла, которое я сам же и разбил. Джейкоб принял её, как принимают чужую жизнь, — с молчаливой клятвой. Он ничего не сказал. Просто развернулся и понёс её в тыл, расталкивая солдат.
Я остался стоять.
Внутри всё ещё дрожало. Не от холода. От того, что я не мог назвать. Я не смотрел ему вслед. Не смотрел на неё. Просто стоял и сжимал рукоять меча и скрежетал зубами от злости.
— Ваше Величество.
Я обернулся. Роланд. Он шёл ко мне, ведя коня за поводья. Его лицо было в крови, на руке — рана, но в глазах было то самое, что я ждал. Новость.
— Зигфрид схвачен, — сказал он. — Живой.
Я сжал рукоять крепче.
— Где? — спросил я.
— Ущелье. Его прижали к скалам. Гвардия полегла. Он пытался уйти по козьей тропе, но наши перекрыли.
— И он сдался?
— Не совсем. — Роланд усмехнулся. — Он упал с коня. Сломал ногу, кажется. Лежал и орал, что мы все сдохнем.
— Как мило. — Я выдохнул. — Ведите его.
— К тебе?
— К войску. — Я посмотрел на него. — Я хочу, чтобы все видели. Каждый. Даже раненые. Особенно раненые.
Роланд прищурился.
— Ты собрался казнить его прямо здесь?
— Я собрался вернуть долг. — Я вытер клинок о кафтан полумёртвого солдата. — Он объявил войну моей стране. Он хотел сжечь мой лагерь. Он похитил мою женщину. Его человек по его приказу стрелял в меня. И, что самое мерзкое, — я ухмыльнулся, — он испортил мне утро.
— Тогда веди сам. — Роланд кивнул. — Я распоряжусь, чтобы выстроили людей.
— И ещё. — Я задержал его. — Лекарей к Джейкобу. И палатку. И проследи, чтобы она не сбежала.
— Ты про Сильвану?
— Про кого же ещё.
Роланд хмыкнул.
— Ты передал её отцу. Это уже прогресс.
— Это не прогресс. — Я покачал головой. — Это перерыв. Пока я не решу, что с ней делать.
— И что ты решишь?
Я посмотрел на него. На его усталое, залитое кровью лицо. На коней, что фыркали в стороне. На дым, всё ещё поднимавшийся над ущельем. И усмехнулся — медленно, с той самой тёмной, предвкушающей ленцой, которая всегда появлялась, когда я знал, что сделаю.
— Для начала, — сказал я, — я закую её в цепи. Не потому, что сбежит. А потому, что ей идёт. Потом — всыплю плетей. Столько, сколько она выдержит. А потом, когда она будет мокрой, дрожащей и умоляющей, я трахну её в зад прямо на этих цепях. Медленно. Глубоко. Чтобы каждый толчок напоминал ей, что бывает с теми, кто смеет умирать без моего разрешения. Но перед этим, пожалуй, помучаю отсутствием своего внимания.
Роланд выдержал паузу. Потом хмыкнул.
— Бедная девушка.
— Она не бедная. — Я ухмыльнулся. — И давно уже не девушка. Она самая счастливая сука в этом лагере. Просто ещё не знает об этом.
— Ну, — Роланд покачал головой, — тогда Зигфриду, считай, повезло. Он сдохнет быстрее, чем она успеет сесть.
— Именно. — Я развернулся и пошёл к ущелью. — Поэтому и не будем заставлять старика ждать. Пожилой человек всё-таки. Невежливо.
Я слышал, как за спиной Роланд что-то бурчал про «садиста» и «чокнутого ублюдка». Но мне было всё равно.
Впереди был Зигфрид.
А после — она.
И я собирался получить своё.
Сильвана
1
Я пришла в себя от холода.
Он пробирался под одежду, под кольчугу, под кожу, и первое, что я почувствовала, — дрожь. Мелкую, противную, не поддающуюся контролю. Второе — боль. Голова гудела, как колокол. Висок пульсировал. Тело ломило так, будто меня протащили по камням, а потом для верности растоптали.
— Ты очнулась.
Голос отца. Рядом.
Я повернула голову — медленно, потому что мир плыл, — и увидела его. Он сидел на ящике у обломка телеги, к которой меня прислонили. Плащ, укрывавший меня, был его. Я поняла это по запаху: сухая шерсть, табак, что-то ещё, знакомое с детства.
— Где Диамант? — спросила я.
Голос был хриплый, как будто чужой. И не узнала я его ещё и потому, что прозвучал он торопливо. Жадно.
Отец поджал губы.
— Жив, — ответил он. — И, кажется, не собирается умирать. Этот кровожадный мальчишка, похоже, вообще не умеет.
— Мальчишка. — Я повторила слово, и губы дёрнулись в подобии улыбки. — Он бы тебе за это…
— Знаю, что бы он сделал, — перебил Джейкоб. — Поэтому не наговаривай.
Я хотела рассмеяться, но вышел только короткий, сдавленный вздох. Боль в груди напомнила о себе, и я замерла. Отец наклонился, поправил плащ, подоткнул край. Его движения были бережными, но лицо оставалось жёстким.
— Ты хоть понимаешь, что натворила? — сказал он.
— Спасла его.
— Ты чуть не погибла.
— Но не погибла.
Он выдохнул. Шумно. С той самой сдержанной яростью, которую я знала с детства. Когда я падала с дерева, когда возвращалась с разбитыми коленями, когда спорила с ним до хрипоты — он всегда так выдыхал. Сначала. Потом говорил.
— Ты бросилась под пулю, — сказал он. — Без приказа. Без единой мысли о том, что будет с теми, кто останется.
— На мне была кольчуга.
— Которую ты стащила из моего обоза!
— Из твоего? — Я моргнула. — Она была в моей палатке.
— Это одно и то же. — Он поморщился. — Я оставил её тебе не для этого. Думал, ты наденешь её, когда будешь выезжать из лагеря. Но ты надела её, чтобы лезть в бой.
— Значит, она должна была быть на мне в любом случае.
— Сильвана!
Я смотрела на него. Он был бледен, под глазами залегли тени. Я видела, как он борется с собой. Как хочет накричать, но не может. Потому что я была жива. Потому что он был рад. Потому что эта радость и была самым невыносимым.
— Я должна была, — сказала я. — Понимаешь? Я не могла сидеть в лагере и ждать. Не могла.
— Могла, — отрезал он. — И должна была. Ты не воин, Сильвана. Ты моя дочь. И ты чуть не сдохла из-за человека, который не стоит и твоего мизинца.
— Это тебе так кажется.
— Это так и есть.
Я не стала спорить. Просто отвернулась, глядя перед собой. Вокруг шумел лагерь. Солдаты таскали раненых, перекликались, где-то ржали кони. Но сквозь этот шум я уже слышала другое. Голоса. Крики. И топот.
— Ведут, — сказал отец.
Я подняла голову.
Его вели через лагерь. Зигфрида.
Он был совсем не такой, каким я помнила его, когда была пленницей. Шёл, хромая. Одна нога не слушалась — кажется, сломана. Руки связаны за спиной. Белый плащ, ещё недавно символ его власти, теперь висел клочьями, перепачканный грязью и кровью. Лицо разбито. Из рассечённой губы текла кровь.
Но глаза… глаза были живые. Загнанные, но не сломленные. Он смотрел перед собой, как человек, который знает, куда идёт. Или делает вид, что знает.
Я смотрела на него. И не чувствовала ничего. Ни жалости. Ни торжества. Ни злорадства.
Только усталость. И — где-то глубоко, под ней — радость. Не из-за него. Из-за Диаманта. Он был жив. Он победил. Всё остальное не имело значения.
— Ты слышишь меня? — Голос отца пробился сквозь шум.
— Что?
Он перевёл на меня взгляд.
— Я говорю, ты чуть не погибла. А ты смотришь на этого ублюдка так, будто он — не главный враг, а просто декорация.
— Он и есть декорация, — ответила я. — Уже.
Отец нахмурился.
— Ты даже не злишься на него. После всего, что он сделал.
— А зачем? — Я пожала плечами. — Он уже мёртв. Просто ещё идёт.
Джейкоб смотрел на меня. В его глазах было что-то, чего я не видела раньше. Не страх. Не осуждение. Скорее горькое понимание.
Он увидел во мне то, что боялся увидеть. И не знал, что с этим делать.
— Ты изменилась, — сказал он.
— Ты уже говорил.
— Теперь я это вижу по-другому.
Я не ответила.
Я смотрела, как Зигфрида уводят дальше, к центру лагеря, где уже собирали строй. И думала о том, что будет дальше.
Диамант не придёт. Я знала это. Знала его. Он не мог показать слабость, а я видела его сломленным. Поэтому он будет держаться на расстоянии. Будет злым. Будет циничным. Будет делать вид, что я — просто очередная проблема, которую нужно запереть под замок.
А я буду ждать.
Я этого не умела, но выбора не было.
Потому что это был единственный способ быть с ним.
Диамант
1
Строй замер.
Я стоял перед ним — перед войском, перед пленником, перед людьми, которые только что выиграли битву и ещё не до конца поняли это. Земля под ногами была мокрая от крови. Пахло железом, дымом и мокрой шерстью. Ветер доносил откуда-то запах палёного мяса.
Всё как я любил.
Зигфрида поставили на колени. Он не упал. Опустился сам — медленно, с трудом, потому что сломанная нога не гнулась. Но опустился. Лицо его было разбито, но подбородок всё ещё задран. Он смотрел на меня снизу вверх, и в его глазах, под слоем грязи и боли, я видел то, что и ожидал.
Страх. Но не только.
Гордость. Ту самую, которая не позволяла просить. Которая держала спину прямой, даже когда всё было кончено.
Я знал эту породу. Мой отец был из таких. Но я не собирался давать ему лёгкой смерти только потому, что он умел держать лицо.
— Ну, — сказал я, не повышая голоса, но так, что слышали все, — вот мы и встретились.
Зигфрид сглотнул.
— Ты думаешь, что победил, — сказал он. Голос был хриплый, сломанный, как и он сам.
— Я знаю, что победил. — Я наклонил голову. — Разница между нами в том, что ты думал, а я — знал. Твой род угас. Амаранта потеряла ребёнка. Корона Тэраса моя по праву победителя.
Он хотел что-то ответить, но я не дал.
— Ты пришёл в мой лагерь, — продолжил я, обходя его, как зверь, изучающий добычу. — Ты сжигал моих людей. Ты похитил мою женщину. И теперь ты стоишь на коленях, в собственной крови, с переломанной ногой, и думаешь, что смерть будет быстрой.
Я остановился за его спиной. Он не повернулся. Не мог. Но я видел, как напряглись его плечи.
— Она будет быстрой, — сказал я. — Но не из милосердия. А потому, что я устал. И потому, что твоя смерть — это даже не главное событие сегодняшнего дня. Так, разминка.
Он засмеялся. Тихо. Хрипло. Без веселья.
— Ты всё такой же, — сказал он. — Избалованный мальчишка с замашками зверя. Я помню тебя в детстве, когда приезжал к твоему отцу. Ты не изменился.
— И ты всё такой же. — Я не остался в долгу. — Старик, который проигрывает с гордым лицом. Это скучно, Зигфрид. Но предсказуемо.
— Ты сдохнешь, — он смотрел перед собой. — Может, не сегодня. Но сдохнешь. И когда это случится, рядом не будет никого.
Я ухмыльнулся.
— Зато сейчас, — сказал я, — рядом с тобой есть я. И, поверь, это куда хуже.
Я обошёл его, встал перед ним. Поднял меч. Сталь блеснула в сером свете. Толпа затаила дыхание.
— Скажи что-нибудь напоследок, — разрешил я. — Только коротко. У меня нет времени на драматические монологи.
Он посмотрел мне в глаза.
— Гори в аду, — сказал он.
— Взаимно, — ответил я.
Удар.
Меч рассёк воздух и плоть. Звук был влажный, тяжёлый, с коротким хрустом позвонков. Голова отлетела в сторону, покатилась по земле, оставляя тёмный след. Тело качнулось и рухнуло — медленно, как подкошенное дерево. Кровь хлестнула на сапоги, на подол моего плаща.
Толпа взорвалась рёвом.
Я не слышал его. Стоял. Смотрел на труп. На то, как кровь впитывалась в землю. На то, как голова замерла у ног какого-то солдата, который отшатнулся, будто она могла укусить.
Я вытер клинок. Медленно. Спокойно. О плащ того, кто недавно был королём Западных Земель, а теперь стал трупом у моих ног.
Всё это время я чувствовал её взгляд.
Она стояла где-то слева, у обломков телеги. Я не смотрел. Но знал.
А потом поднял глаза.
Она смотрела на меня. Не на труп. Не на голову. На меня.
Её лицо было бледное, но не испуганное. В нём не было ни ужаса, ни отвращения. Только то самое, от чего у меня всё внутри переворачивалось.
Понимание. Принятие.
Я отвёл взгляд первым.
Медленно развернулся и пошёл к шатру, оставляя за спиной рёв войска, тело Зигфрида и её глаза.
Внутри было холодно.
И только где-то глубоко, под этим холодом, билось что-то, что я не хотел признавать.
2
Я вышел к штабному шатру, не оборачиваясь.
За спиной всё ещё кричали. Не от боли — от восторга. Солдаты праздновали, размахивали оружием, поднимали чью-то отрубленную руку, как трофей. Кто-то уже делил добычу. Кто-то рвал знамёна Тэраса на лоскуты.
Всё это было правильно. Всё это было моим.
Вейс и Роланд ждали у входа. Джейкоб подошёл чуть позже — бледный, с плотно сжатыми губами. Он уже знал. Или догадывался. Я не собирался щадить ничьи чувства.
— Слушайте внимательно, — сказал я, останавливаясь. — Повторять не люблю.
Они замолчали.
— Остатки войска Зигфрида — сжечь. Всех. Живых вместе с мёртвыми. Пусть горят. Пусть запах стоит до самого горизонта. Пусть все, кто ещё думает, что может пойти против меня, почувствуют его заранее.
Роланд и Вейс переглянулись. Никто не спорил. Только Джейкоб шагнул вперёд.
— Это безумие, — сказал он. — Сжигать пленных? Без суда? Без разбора?
— Суд — это я. — Я посмотрел на него. — Разбор — это то, что я сделаю с ними. Огонь вполне подходит.
— Там могут быть невиновные.
— Невиновные? — Я приподнял бровь. — Среди тех, кто стрелял в меня? Среди тех, кто похищал мою женщину? Среди тех, кто жёг мой лагерь? Вы серьёзно, лорд Этвуд?
— Там могут быть солдаты, которых привели силой. — Он не отвёл взгляда. — Крестьяне. Мальчишки.
— Мальчишки. — Я повторил слово, будто пробуя на вкус. — Значит, пусть горят быстрее. Им меньше мучиться.
— Вы не можете…
— Я могу всё, — перебил я. — Я король трёх империй. И ещё я глава Инквизиции. Или уже забыли Колтрейн? Мой приказ — закон. А закон сегодня прост: кто был с Зигфридом — тот мёртв. Не важно, держал он меч или просто смотрел. Он был с ним. Значит, он против меня.
Джейкоб сжал кулаки. Я видел, как он борется. Но не отступал.
— А если среди них найдётся тот, кто спас вашу жизнь? — спросил он. — Как это сделала моя дочь?
Я усмехнулся.
— Мою жизнь спасла ваша дочь, — согласился я. — И за это я её выпорю до полусмерти. Но те, кто стрелял, — другое дело. И, заметьте, я не прошу вашего одобрения. Я ставлю вас в известность.
— Вы чудовище.
— Я знаю. Но чудовище, которое победило. А победитель не обязан быть добрым.
Джейкоб выдохнул. Я видел, как под его скулами заходили желваки. Но он отступил. Молча.
И это было его поражение. Ещё одно.
— Вейс, — продолжил я, не глядя на Джейкоба, — отправь гонца в Леброн. Пусть знают: Зигфрид мёртв. Тэрас пал. Третья корона — моя. И пусть готовят город к возвращению короля.
— Будет исполнено.
— И ещё. Выступаем на Ниамат. На рассвете.
— На рассвете? — переспросил Роланд. — Люди устали.
— Люди выспятся в седле, — отрезал я. — Если хотят, конечно. А если не хотят — пусть идут пешком. Мне без разницы.
Роланд хмыкнул, но кивнул.
— И о Сильване, — сказал я.
Все замерли.
— Поместить под усиленную охрану, — я смотрел куда-то поверх их голов. — Как пленницу.
Тишина.
— Как пленницу? — переспросил Роланд.
— У неё талант оказываться не там, где нужно. — Я пожал плечами. — Если понадобится — приковать. Но из лагеря — ни шагу. И на битву — больше никогда.
— Ты же знаешь, что она будет в ярости, — заметил Роланд.
— Пусть. — Я усмехнулся. — В ярости она особенно хороша.
Джейкоб подобрался. Я видел, как он хотел что-то сказать. Но не стал. И правильно. Его дочь была моей. И решать, где ей быть, буду я.
Потом я пошёл смотреть, как выполняют мой приказ.
Пленных уже выводили. Их было много. Гораздо больше, чем я думал. Те, кто выжил в ущелье, — грязные, в рваных мундирах, с пустыми глазами. Они шли, спотыкаясь, подгоняемые ударами копий. Кто-то плакал. Кто-то молился. Кто-то просто смотрел в землю, будто она могла разверзнуться и принять их.
Их связывали. Не всех — у кого-то уже не было рук, чтобы связать. Их толкали в ямы. Или к столбам. Или просто в груды тел, которые ещё не остыли.
Я стоял и смотрел.
Факелы. Костры. Крики.
Это было красиво. По-своему.
Огонь пожирал их, как голодный зверь. Одежда вспыхивала, кожа трещала, волосы горели, как сухая трава. Люди орали. Некоторые — так, что перекрывали шум пламени. Кто-то пытался бежать, но его догоняли и бросали обратно. Кто-то падал на колени и молился. Пламя заглатывало и тех, и других.
Я улыбался. Не потому, что был счастлив. Нет. Просто в такие моменты всё становилось на свои места. Смерть. Боль. Пламя. Это был мой язык. И я говорил на нём свободно.
— Ты доволен? — раздался голос сбоку.
Роланд. Он стоял рядом, скрестив руки, и смотрел на огонь. Его лицо было мрачным. Он не осуждал. Но и не разделял.
— Вполне, — ответил я.
— Они орут, как свиньи.
— А ты хотел, чтобы они пели?
— Нет. — Он покачал головой. — Просто… странно. Ещё утром они были людьми.
— Люди — это всего лишь мясо, которое умеет говорить. — Я пожал плечами. — А мясо горит. Особенно хорошо — живое.
Роланд покосился на меня.
— Иногда ты пугаешь даже меня, — сказал он.
— Значит, я всё делаю правильно.
Он не ответил. Просто стоял рядом, глядя, как огонь пожирает остатки армии Зигфрида.
Я смотрел на пламя и думал о том, что будет дальше.
Ниамат. Третья корона.
И она.
Под охраной. В цепях, если понадобится.
Моя.
Сильвана
1
В палатке было тихо.
Только полог слегка покачивался от ветра, и тени от лампы дрожали на стенах. Я лежала на походной кровати, закутанная в чужое одеяло, и смотрела в потолок. Рана на виске была обработана. Голова больше не кружилась. Но тело всё ещё было чужим: тяжёлым, слабым, будто его собрали из обломков и забыли приладить как следует.
Отец сидел рядом, на грубом ящике, и молчал. Он не уходил. Не задавал вопросов. Просто был. И от этого становилось одновременно и легче, и невыносимее.
Полог откинулся.
— Ну, — раздался голос, — жива, значит.
Роланд. Он вошёл, пригибаясь, и остановился у входа. Выглядел он так, будто и не было никакой битвы: только свежая повязка на предплечье да тени под глазами. Но улыбка была прежняя — ленивая, с той самой тёплой насмешкой, которую я знала с первых дней в Рокуэлле.
— Как видишь, — ответила я.
— А говорили, тебя контузило. — Он присел на корточки рядом. — Думал, застану тебя в бреду.
— Я и так почти брежу. Скучно.
— Это да. Лазарет — то ещё место. Хотя тебя сюда посадили отдельно. Видать, не хотели, чтобы ты пугала раненых.
— Чем это?
— Своим характером. — Он усмехнулся. — Им и без тебя страшно.
Я фыркнула. Вышло плохо, но он не подал виду.
— Как там… всё? — спросила я.
— Всё кончено. — Он пожал плечами. — Зигфрид мёртв. Его армия — тоже. Или почти. Остатки… — он осёкся, бросил быстрый взгляд на отца, — остатки разбирают.
— Ты не договариваешь.
— А зачем тебе подробности? Ты лежи. Отдыхай. Героиня, как-никак.
— Я не героиня.
— Ну, это ты так думаешь. А солдаты уже рассказывают, как ты бросилась под пулю и сбила короля с седла. Почти легенда.
— И что они говорят про то, что я ослушалась?
— Говорят, что ты сумасшедшая. Но это у нас комплимент.
Я не сдержала короткой улыбки.
— А где Диамант? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
Роланд отвёл взгляд. Слишком быстро.
— Занят, — сказал он. — Он всегда занят.
— Занят чем?
— Войной. — Он пожал плечами. — Трофеями. Приказами. Ты же знаешь, какой он. Сначала — дела, потом — всё остальное.
— И я — «всё остальное»?
Он посмотрел на меня. В его глазах мелькнуло что-то, чего он не сказал.
— Не начинай, — произнёс он. — Просто отдохни.
— Роланд.
— Сильвана.
Мы смотрели друг на друга. Он не отводил взгляда, но я видела: ему нечего было мне сказать. Или он не хотел. И от этого холод внутри становился гуще.
— Ладно, — сказал он наконец, поднимаясь. — Мне пора. Лекари сказали не засиживаться.
— Ты же не лекарям подчиняешься.
— С некоторых пор — подчиняюсь. Особенно когда они обещают мне остаток дня без твоих вопросов.
Он улыбнулся, но как-то натянуто. Потом вышел.
Полог опустился. Тишина вернулась.
Отец шевельнулся. Я не смотрела на него, но слышала, как он садится ближе. Как скрипит ящик под его весом. Как он выдыхает — медленно, будто собирается с мыслями.
— Я видел, — сказал он.
— Что?
— Как ты сбила его с седла. — В его голосе не было ни упрёка, ни одобрения. — Я стоял у резерва, когда это случилось. Видел, как бросилась. Просто не знал, что это ты.
— И?
— И я не понимаю. — Он помолчал. — Не понимаю, как можно так… не думать о себе.
— Я думала о нём.
— Вот именно. — Он вздохнул. — Ты думала о нём. А он — о войне. И пока ты лежишь здесь, он где-то там, среди огня и трупов, и не приходит.
Я сжала край одеяла.
— Он придёт.
— Ты веришь в это?
— Я знаю.
— Тогда почему ты лежишь и смотришь в потолок, как будто уже не ждёшь?
Я не ответила. Потому что ответ был бы правдой. А правда не имела слов.
Джейкоб поднялся. Подошёл, поправил одеяло, убрал упавшую на лицо прядь. Его ладонь была тёплая, сухая. Он не стал ничего говорить. Просто постоял рядом, потом отошёл к выходу.
— Я буду снаружи, — сказал он. — Если что — зови.
— Ты тоже думаешь, что он не придёт? — спросила я.
Он остановился. Не обернулся.
— Я думаю, — сказал он, — что ты заслуживаешь больше, чем ждать человека, который не умеет быть рядом.
— Ты его не знаешь.
— Я знаю достаточно.
Он вышел.
Я осталась одна.
Свеча догорала. Тени на стенах становились длиннее. Где-то снаружи смеялись солдаты. Пахло дымом и чем-то сладковатым, от чего тошнило.
Я лежала, глядя в потолок, и прислушивалась.
Шаги. Голоса. Смех.
Ни одного знакомого.
Я закрыла глаза.
Он не пришёл. И это было страшнее любой раны. Но не потому, что я сомневалась. А потому, что знала: он не пришёл не потому, что ему всё равно. А потому, что ему слишком не всё равно.
Он не умел быть рядом с теми, кто видел его слабым. А я видела. Видела его лицо, когда он смотрел на меня, как на мёртвую. И он не простил мне этого. Не простил того, что я застала его в момент, когда он был человеком.
Пусть.
Я перевернулась на бок, подтянула колени. Одеяло пахло пылью и чужими руками. Но даже это было лучше, чем пустота, которая разрасталась внутри.
— Я всё равно буду ждать, — прошептала я. В потолок. В темноту. В никуда. — Даже если ты не придёшь. Даже если решишь, что так правильно. Я буду ждать.
Слёз не было. Только сухость в горле. И холод. Он уже не пугал. Он был частью меня. Такой же, как всё, что я сделала ради него.
— Потому что я знаю тебя, — продолжила я. — Лучше, чем ты сам. И я принимаю всё. Твою жестокость. Твоё молчание. Твою трусость, которую ты прячешь за короной. Всё.
Я открыла глаза.
— Я не уйду.
И в этой тишине, среди дрожащих теней, я впервые не почувствовала себя брошенной. Потому что я выбрала. И мой выбор — он. Даже если он сам не знал, что тоже выбрал.
Диамант
1
Я сидел один.
Свечи горели, но их свет не помогал. Тени на стенах шатра были длинные, кривые, как чужие пальцы. Пахло воском, пылью и кровью — моей, чужой, уже не разобрать. Я не раздевался. Не умывался. Просто сидел за столом, глядя на карту, которую испещрили пометки Вейса.
Ниамат. Третья корона. Практически безраздельная власть.
Лагерт мог бы мной гордиться.
И всё это теперь казалось… неважным.
Я знал, что она ждёт. Знал, что лежит в своей палатке, закутанная в чужое одеяло, и смотрит в потолок. Знал, что рядом с ней сидит Джейкоб, как сторожевой пёс, и злится на меня. Знал, что Роланд уже побывал там, сказал какую-то чушь и ушёл, чтобы не отвечать на неудобные вопросы.
Я знал всё это.
И не пошёл.
Не потому, что не хотел. А потому, что боялся.
Нет. Не так. Я не боялся. Я просто… не находил слов. И это раздражало сильнее, чем любой враг. Сильнее, чем Зигфрид со всей его армией. Сильнее, чем пуля, которая могла разнести мне череп.
Она видела меня. Того, кто сидел в грязи, прижимая к груди её безвольное тело. Того, кто не мог пошевелиться. Того, кто почти… почти сломался.
Она видела. И, возможно, запомнила.
И от этого внутри всё сжималось.
Я резко поднялся. Прошёлся по шатру. Остановился у выхода. Откинул полог, вдохнул ночной воздух. Пахло дымом, сырой землёй и чем-то сладковатым, что я не мог распознать. Лагерь не спал. Где-то вдалеке ржали кони, слышались пьяные голоса. Солдаты праздновали.
Им было проще. Они умели радоваться после боя.
Я — нет.
— Вейс, — позвал я, не оборачиваясь.
Он появился почти мгновенно. Будто ждал.
— Ваше Величество.
— Охрану у палатки Сильваны удвоить. Нет. Утроить. И людей подбери таких, чтобы не пялились и не болтали.
— Будет исполнено.
— И если она попробует выйти — остановить. Вежливо. Но твёрдо.
— А если не поможет?
Я повернулся. Посмотрел на него. В его лице не было ни тени сомнения. Он привык. Ему было всё равно, кого охранять: короля или его пленницу.
— Тогда приковать, — сказал я. — Я не шучу.
— Я понял, Ваше Величество.
Он ушёл. Я снова остался один.
Приковать.
Слово осталось на языке, как глоток дешёвого вина — с горьким послевкусием. Я не хотел её приковывать. Я хотел… чего? Чтобы она лежала рядом. Чтобы её дыхание сбивалось от моих прикосновений. Чтобы она смотрела на меня снизу вверх, с этой своей проклятой дерзостью, и говорила, что я ублюдок. А я бы отвечал, что знаю.
Но вместо этого я стоял один.
И боялся.
Не за неё. За себя. Потому что она была единственной, кто видел меня без маски. Без короны. Без этого чёртова цинизма, за которым я прятался всю жизнь. И она не убежала. Не отвернулась. Осталась. Даже зная, кто я.
И это было невыносимо.
Потому что если она останется — мне придётся… что? Быть человеком? Чувствовать? Признать, что я не могу без неё? Что её смерть разорвала бы меня на части? Что я, король трёх империй, — всего лишь мальчишка, который чуть не умер от страха, когда держал её на руках?
Нет.
Я сжал кулаки.
Этого не будет. Я не позволю себе этой слабости. Не сейчас. Не с ней. Не с кем-либо.
Но даже когда я говорил себе это, я знал: где-то там, в палатке под утроенной охраной, лежит женщина, которая уже всё поняла.
И от этого мне было некуда бежать.
Сильвана
1
Ниамат, столица Тэраса, вырастал из тумана, как каменный зверь.
Сначала — только стены. Высокие, чёрные, с зубцами, уходящими в серое небо. Они были старые, но не дряхлые. В них чувствовалась сила. Та самая, что держала город на протяжении веков, не спрашивая, кто стоит у его ворот.
Потом — башни. Их было много, и каждая казалась выше предыдущей. Круглые, массивные, с бойницами, из которых выглядывали тёмные провалы. Над ними, как издыхающие птицы, хлопали знамёна Тэраса — красные, с перекрещёнными лунами. Они ещё висели. Но уже не имели значения.
И наконец — ворота. Огромные, окованные железом, с гербом, который уже не принадлежал никому. Они были открыты. Распахнуты настежь, как руки человека, который сдался, не дожидаясь удара.
Я сидела в повозке, закутанная в грубый плащ, и смотрела, как город приближается. Рядом покачивался солдат с копьём. Ещё двое — позади. Охрана. Усиленная. Та самая, которую он приказал приставить ко мне после битвы.
Я не спорила. Не было сил. Рана на виске затягивалась, но тело всё ещё ныло. А внутри… внутри было холодно. Не от ветра. От него.
Оттого, что он не пришёл. Ни разу. За все эти три дня, пока войско шло к Ниамату, он ни разу не появился. Не заговорил. Не взглянул.
Я видела его только издали. Впереди. На Элендиле. С третьей короной, которую ему поднесли ещё до входа в город. Она была тяжёлая, золотая, с рубинами, как капли крови. Он держал её в руках, не надевая. Будто взвешивал. Будто решал, достоин ли город увидеть его с ней.
Жители выходили встречать нас.
Их было много. Сотни. Тысячи. Они стояли вдоль дороги, прижимались к стенам, выглядывали из-за спин. Кто-то держал детей. Кто-то — факелы, хотя день был серый, промозглый, пахнущий дождём и мокрым камнем.
На их лицах был страх. Не тот, что бывает у побеждённых. А тот, что бывает у людей, которые слышали о своём новом короле слишком многое. Слишком страшное. Слишком кровавое.
Они знали, кто он. Или думали, что знают. И от этого им было ещё хуже.
Диамант ехал первым, и я видела, как на него смотрят. Как отводят глаза. Как кто-то закрывает лицо, будто от злого духа. Как женщины прижимают к себе детей и шепчут молитвы.
Он не смотрел на них. Смотрел вперёд, на город, который теперь принадлежал ему. И в его лице не было ни радости, ни усталости. Только холод. Тот самый, который я уже знала наизусть.
За ним — войско. Оно вливалось в ворота, как чёрная река. Копыта цокали по мостовой, лязгало железо, колыхались копья. Солдаты были грязные, усталые, но довольные. Они заслужили этот город. И знали это.
Я смотрела на всё это — на стены, на толпу, на знамёна, на его спину, — и понимала: всё изменилось.
Он больше не просто мой мучитель. Не просто мой господин. Не просто мой любовник. Он — владыка трёх империй. И я, возможно, потеряла его. Или он сам так решил.
Но я не собиралась сдаваться.
Повозка качалась на камнях. Я хваталась за борт, чувствуя, как вибрирует дерево. Ворота приближались. Они были такие высокие, что, казалось, поглощали само небо. Над ними, на площадке, стояли стражники — уже не Зигфрида, а его. Они смотрели вниз, на нас, и в их глазах было то же, что у всех: страх, смешанный с преклонением.
— Красивый город, — сказал кто-то рядом.
Солдат. Молодой, с рассечённой бровью. Он ехал слева от повозки, держа копьё, и тоже смотрел на стены.
— Красивый, — добавил он. — Говорят, внутри — дворцы из белого камня. И сады. И фонтаны.
— И подвалы. — Я усмехнулась. — В таких городах всегда есть подвалы.
Он покосился на меня, но ничего не ответил. Только сглотнул.
Двое всадников обогнали повозку и пристроились рядом. Тибор с замотанным через лоб платком и Гаральт, у которого рука висела на перевязи через грудь. Оба грязные, оба с тем чужим блеском в глазах, какой бывает у людей, которые вышли из боя и не до конца верят, что вышли.
— Ну что, королевская пленница, — сказал Тибор. — Дожили. Тебя теперь возят, как казну.
— Вас, я смотрю, до сих пор не убило, — ответила я.
— Нас? — Он фыркнул. — Мы в ущелье стояли. Там убивало, а нас миновало.
— Ты в обозе стоял, — поправил Гаральт.
— Я в первых рядах стоял.
— Ты под телегой лежал.
— Это тактика.
Гаральт подъехал ближе, заглянул мне в лицо. Сухости в его голосе не осталось.
— Ты как? По-настоящему.
— Жива.
— Это я вижу.
Я помолчала.
— Голова гудит. И всё.
— И всё, — повторил он. — Понятно.
— Он к тебе не приходил, — сказал Тибор. Не спросил. Сказал.
Я отвернулась к борту.
— Не приходил.
— Дурак, — сказал Тибор без злости. — Мы это и раньше знали.
— Тибор. — Я приподнялась на локте. — Где Мартин?
Тибор не ответил. Глянул на Гаральта, будто спрашивал разрешения. Гаральт смотрел на мостовую перед собой.
— Нет Мартина, — сказал он.
Мартин. Молодой, с перевязанной рукой. Тот, что обещал привезти мне шёлк и драгоценности.
— Как нет?
— В ущелье. — Гаральт сглотнул. — Он в первую линию пошёл, хотя лекарь его не пускал. Рука не зажила. Говорил, что с перевязанной рукой тоже можно держать щит.
— И можно?
— Нет. Нельзя.
Тибор дёрнул повод, конь мотнул головой и всхрапнул.
— Мы его вынесли, — сказал он тише. — Из ущелья вынесли. Он ещё говорил. Просил передать тебе, что это он сам, что ты тут ни при чём.
— Почему он так…
— Потому что знал, что ты полезешь обратно, — сказал Тибор. — Он тебя немного знал.
Я закрыла глаза. В голове стояло не лицо, а ладонь. Та, что задержалась на моей утром чуть дольше, чем нужно. И его голос: «Может, привезём что-нибудь интересное».
— Он мне руку держал, — сказала я. — Когда прощались.
— Он до обеда всем руки держал, — сказал Тибор, и голос у него сорвался. — Такой был.
— Ты не виновата, — сказал Гаральт.
— Знаю. — Я открыла глаза. — Не легче.
— Не легче, — согласился он. — Но ты не виновата. Держи это в голове, когда начнёшь себя грызть.
— Нам назад, — сказал Гаральт. — За обозом смотреть послали.
Тибор не двинулся.
— Придём, — сказал он. — Куда бы тебя ни заперли. Принесём вина.
— Меня караулят.
— И что? Мы тоже караульные. У нас копья.
— У них тоже.
— У них хуже.
Они отстали. Я слушала, как копыта уходят назад, и остались только скрип оси да шаги охраны по камню.
Я не заплакала. Только поплотнее закуталась в плащ, будто стало холоднее.
Мы въехали.
Город сомкнулся вокруг нас, как челюсти. Улицы были узкие, мостовые старые, стёртые тысячами ног. По обе стороны стояли люди. Они не кричали. Не приветствовали. Просто смотрели. Молча.
И это молчание было оглушительнее любого рёва.
Я видела их лица. Женщины с бледными щеками. Старики, опирающиеся на палки. Дети, которых держали за плечи, чтобы не выбежали. Все они знали, что их король мёртв. Что этот юноша на чёрном коне — теперь их судьба. И они не знали, чего ждать.
И от этого становилось ещё страшнее.
Диамант не улыбался. Не приветствовал. Не обещал. Он просто ехал, как нож, входящий в плоть. И город замирал вокруг него.
Я смотрела на его спину. На то, как расправлены плечи. Как падает на них плащ. Как сверкает в его руках третья корона, которой он ещё не надел.
И впервые за долгое время я не знала, что он сделает дальше.
Но я знала, что буду рядом.
Даже если он сам этого не хотел.
Диамант
1
Я въехал на площадь перед дворцом Урабас, резиденцией покойного Зигфрида, а ныне моей, и толпа расступилась.
Не из уважения. Из страха.
Это было видно по тому, как они шарахались, как вжимали головы в плечи, как не смели поднять глаз. Площадь была огромная, вымощенная серым камнем, и в центре её, перед воротами Урабаса, меня уже ждали.
Жрец. Старый, сгорбленный, в тёмных одеждах, с дрожащими руками. Мы оба знали, что это лишь фикция, но обряд необходимо было соблюсти. Я подъехал к нему. Передал корону. Его руки дрожали ещё сильнее, он не хотел здесь стоять. Но стоял. Потому что не стоять — значило умереть.
Я осадил Элендила. Конь всхрапнул, ударил копытом о камень. Звук разнёсся по площади, как удар. Толпа вздрогнула. Жрец тоже.
— Подойди, — сказал я.
Он шагнул вперёд. Ноги его дрожали. Колени, казалось, подгибались. Он поднял корону, и я наклонился. Металл лёг на голову. Тяжело. Холодно. Правильно.
— Владыка Леброна, Колтрейна и Тэраса, — произнёс он, и голос его сорвался. — Диамант из рода Валентайнов. Король трёх королевств. Да хранят вас боги.
— Боги. — Я выпрямился. — Пусть попробуют.
Он отшатнулся, будто его ударили. В толпе кто-то ахнул. Кто-то шептал молитву. Я слышал, как слова рассыпались, как дрожали голоса. И от этого внутри разливалось то самое тёмное, пьянящее чувство, которое всегда приходило после победы.
Я был королём этой империи. Не по праву рождения. Не по милости богов. А потому, что так захотел. И потому, что у меня хватило силы взять.
Я поднял руку.
Войско замерло. Наступила тишина. Та самая, которая бывает только перед грозой. Я слышал, как дышат солдаты, как скрипят сёдла, как где-то вдали кричит ребёнок и тут же замолкает. Я смотрел на город, на людей, на их лица — бледные, перекошенные, полные ужаса.
И чувствовал, как это поднимается во мне.
Холод. Азарт. Власть.
— Три дня, — сказал я.
Голос разнёсся над площадью, как удар меча о щит.
— Три дня, — повторил я, обращаясь к войску. — Трофеи. Вино. Женщины. Город ваш.
На мгновение — тишина.
А потом — рёв.
Он взорвался, как пороховая бочка. Солдаты кричали, поднимали оружие, трясли копьями. Кто-то уже рвался с седла, кто-то — в переулки, где прятались жители. Площадь вскипела, как котёл. Крики, смех, топот, звон. Всё смешалось в один сплошной, опьяняющий гул.
Я смотрел на это. И улыбался.
Не потому, что был счастлив. А потому, что обещание было сдержано. Они получили свой город. Свои три дня. Свою грязь. А я — третью корону.
Толпа передо мной рассыпалась, как сухие листья. Жители бежали. Кто-то спотыкался, падал, его затаптывали. Кто-то молил о пощаде, но его уже не слушали. Одна женщина упала на колени, протянула ко мне руки, что-то кричала — я не разбирал, что именно. Наверное, просила за ребёнка. Или за себя. Или за всех сразу.
Я отвернулся.
А потом мой взгляд упал на неё.
Сильвана.
Она стояла у повозки, под охраной. Бледная, закутанная в плащ, с распущенными волосами, которые трепал ветер. Она не бежала. Не плакала. Не отводила глаз.
Смотрела на меня. Долго. Пристально.
И в этом взгляде был вопрос, на который я не собирался отвечать.
Почему ты не пришёл? Что с нами будет? Ты всё ещё мой?
Я не ответил. Просто смотрел. И не мог отвести взгляд.
Она, как всегда, была прекрасна. Даже сейчас, среди этого хаоса, среди криков и насилия, она стояла, как тихая гавань. И от этого было только хуже.
На долю секунды мои пальцы сжали поводья крепче, чем нужно. Так, что кожа перчаток скрипнула. Я это почувствовал. И, кажется, она тоже.
Я ударил пятками в бока Элендила. Конь рванулся вперёд, к воротам Урабаса. Они были распахнуты. Над ними, на шпилях, ещё висели флаги Тэраса. Но, когда я въезжал, ветер рвал их, и они начали падать.
Один за другим. Красные, с перекрещёнными лунами. Они падали на камни, под копыта, в грязь. А на их месте уже поднимались наши. Чёрные, с серебряной змеёй, обвивающей меч. Знамёна Валентайнов.
Они взмывали над стенами, как крылья хищника.
Город больше не принадлежал Зигфриду. Империя тоже. Всё принадлежало мне.
Я въехал в ворота. Внутри было темно и прохладно. Пахло старым камнем, воском и влагой. Дворец ждал. Пустой. Молчаливый. Мой.
Я не оглядывался. Но знал: она всё ещё смотрела.
И это было единственным, что имело значение.
Глава 18. Пустота.
«
Он носил это с собой. Всегда. Как траурную ленту. Как петлю на шее. Как память о том, что любовь — это смерть. И он не станет таким. Никогда».
Сильвана
1
Я стояла на балконе и смотрела, как умирает город.
Он умирал медленно, но неотвратимо. Так, как умирает всё, что слишком долго считало себя неприкосновенным. Дым поднимался отовсюду — тонкий, жирный, ленивый. Он стелился над крышами, как грязное одеяло, и оседал на камнях, въедаясь в них навсегда. Костры горели прямо на площадях, и в их свете метались тени — не то живые, не то уже нет.
Пьяные солдаты шатались по улицам, горланили песни, били глиняные кувшины. Кто-то тащил за собой женщину. Та не кричала. Просто шла, опустив голову, как человек, который уже не надеется. Двое солдат спорили из-за отреза ткани. Третий сидел прямо на мостовой, привалившись к стене, и смеялся, глядя в небо. Над ним, на столбе, висело что-то, что когда-то было человеком.
Трупы не убрали. Они лежали вдоль дорог, у фонтанов, на ступенях домов. Их было так много, что иногда казалось, будто город вымощен не камнем, а телами. Где-то над ними уже кружили птицы. Где-то выли собаки. Где-то плакал ребёнок, и его плач оборвался так резко, что лучше было не думать, почему.
Я смотрела на всё это. И не чувствовала ничего. Ни жалости. Ни отвращения. Ни торжества. Только пустоту, которая разрасталась внутри, как трещина в камне.
Я знала, что должна что-то чувствовать. Должна ужасаться. Должна плакать. Но слёз не было. Было только это — тихое, ровное, почти спокойное опустошение.
Он не пришёл.
Три дня. Три дня я просыпалась в этой огромной, чужой постели, и каждый раз первым, что я чувствовала, была надежда. Глупая, робкая, как пламя на ветру. Может, сегодня. Может, сейчас. Может, он стоит за дверью и просто ждёт, пока я проснусь.
Но за дверью стояли только стражники. Они молчали. Смотрели в пол. Иногда приносили еду, которую я почти не трогала. Иногда — вино, которое я выливала. Иногда — просто смотрели, будто ждали, что я сделаю что-нибудь безумное.
Но я не делала. Я стояла у окна. Или на балконе. Или сидела на краю кровати, глядя в одну точку.
Я не знала, где он. В этом дворце? В этом городе? В чужой постели?
Я не спрашивала. Боялась, что мне ответят. Боялась, что ответ окажется тем, о котором я и так догадывалась.
И всё же — я чувствовала его. Где-то рядом. В этих стенах, пропитанных чужим страхом. В этом воздухе, пахнущем дымом и разорением. В этой тишине, которая не приносила покоя.
Он был здесь. Я знала это. Как знала, что ночью он не спит. Что он пьёт. Что он злится. Что он думает обо мне — и от этого злится ещё сильнее.
— Ты опять здесь.
Голос раздался сзади. Тихий, но врезался в тишину, как удар.
Я не обернулась.
— Я всегда здесь, — ответила я.
Роланд. Он вышел на балкон и остановился в шаге от меня. Я слышала его дыхание. Он не торопился говорить. Просто стоял рядом, глядя на город, как и я.
— Сегодня на закате будет пир, — сказал он наконец.
— Знаю, — солгала я.
— Ты не выглядишь радостной.
— А должна?
Он хмыкнул.
— Ну, — протянул он, — в другое время ты бы уже придумала, как испортить Диаманту вечер.
Я не ответила.
Ветер донёс снизу чей-то смех. Пьяный, надрывный, похожий на крик. Ему ответил другой. Потом — третий. И снова тишина, только треск костров и далёкий лязг оружия.
— Ты не осуждаешь его? — спросил Роланд.
— А должна?
— Некоторые осуждают.
— Я не некоторые.
Я повернула голову. Он смотрел на меня — не как на пленницу, не как на женщину короля. Как на человека, за которого волновался.
— Я не жду от него добра, — сказала я. — Не жду милосердия. Я просто… жду.
— Знаю.
— Тогда зачем спрашиваешь?
Он пожал плечами.
— Чтобы услышать, что ты ещё не сошла с ума.
— А если сошла?
— Тогда бы я принёс тебе вина. За компанию.
Я не сдержала слабой улыбки. Она вышла бледной, как этот день. Но Роланд, кажется, понял.
— Он придёт, — сказал он.
— Не обещай того, в чём не уверен.
— Я не обещаю. Просто… он не умеет иначе.
Я снова отвернулась к городу.
Внизу, на площади, какой-то солдат поджигал повозку. Пламя взметнулось, осветив изуродованные стены. Кто-то кричал — не от боли, а от восторга. Крики множились, накатывали волнами, и город снова стонал под ними.
— А если он придёт, — сказала я, — и снова уйдёт?
Роланд замолчал.
— Тогда, — сказал он, — ты будешь ждать снова. Потому что ты — это ты.
Я закрыла глаза.
Ветер коснулся лица, принёс запах дыма и чужого страха. Но где-то под этим запахом, где-то в глубине, я всё ещё чувствовала его.
И этой малости было достаточно.
Чтобы не сорваться вниз.
Диамант
1
Я сидел в кресле у окна, и город за стеклом всё ещё горел.
Не так, как в первый день. Теперь — лениво, устало, будто сам огонь утомился пожирать. Но дым остался. Он висел над крышами, просачивался даже сквозь камень, и от него не спасали ни вино, ни закрытые окна. Пахло гарью, разорением и смертью.
Три дня.
Три дня я не подходил к ней. Знал, что она ждёт. Знал, что стоит на балконе и смотрит на город, который я отдал своим солдатам. Знал, что ночами не спит. Что не плачет. Что не проклинает. Просто ждёт.
И от этого внутри всё скручивалось в тугой, ядовитый узел.
Я не шёл. Не потому, что не хотел. А потому, что не мог. Каждый раз, когда я представлял её лицо — бледное, с этим проклятым немым вопросом в глазах, — что-то внутри сжималось так, что перехватывало дыхание. И я заглушал это.
Женщинами. Вином. Властью. Всем, что всегда помогало.
Но не помогало.
Я брал их — одну, другую, третью. Они были податливы, как воск. Стонали, когда надо. Извивались, когда я приказывал. Делали всё, что я хотел. И после — я выгонял их, чувствуя не облегчение, а только растущую звериную пустоту.
Она поселилась где-то под рёбрами и выла по ночам. Как раненый пёс. Как что-то, что я не мог ни убить, ни приручить.
Спиртное. Я пил. Много. Абсент, в основном. Он обжигал, туманил, но не гасил. Только разжигал то, что и так горело.
Злость. Голод. Тот самый, который не утоляли ни чужие тела, ни чужие крики, ни чужая кровь.
Я думал о ней. Постоянно. Даже когда не хотел. Даже когда пытался выжечь её образ из головы. Она возвращалась. В запахе дыма, в случайном жесте, в женском смехе за стеной. Везде.
И от этого злость становилась только острее.
Я встал. Прошёлся по комнате. Тени на стенах качались, как немые свидетели. Я не смотрел на них. Знал, что увижу: запустение, которое я сам создал. Одежда, брошенная на пол. Кубки, которые не убрали. Простыни, смятые чужими телами.
Всё это было не моё. Всё это было дерьмом, которым я пытался заполнить пустоту.
Не вышло.
Я подошёл к столу. Налил абсента. Посмотрел сквозь зелёное стекло на огонь. Потом выпил. Зелень обожгла горло, растеклась по венам. Я снова налил. И снова выпил.
— Ваше Величество.
Голос Вейса. Он стоял у двери, не входя. Я не обернулся.
— Говори.
— Пир на закате. Всё готово. Прибывшие дамы уже размещены. Музыканты настроились. Ваши гости ожидают.
— Хорошо.
— И… — он замедлился.
— Что ещё?
— Леди Сильвана. Её тоже пригласить?
Я сжал кубок.
— Нет. — Я не обернулся. — Не приглашать. Но проследить, чтобы она была.
— Простите?
— В зале. Отдельно. Подальше от меня.
— Как прикажете.
Он вышел. Я снова остался один.
Как прикажете.
Я сам не знал, зачем это делал. Зачем ей быть там, если я не хотел её видеть. Или хотел. Или хотел, но не мог. Или мог, но не должен.
Всё смешалось в один сплошной, раскалённый ком, который не давал дышать.
Я допил абсент. Налил ещё. Внутри разгорался тот самый дикий голод. Не по плоти. Не по крови.
По ней. Только по ней.
И от этого было тошно, потому что я не мог утолить его ничем другим.
Я подошёл к окну. Уперся ладонями в холодный камень. Внизу, на площади, солдаты жгли мебель из разграбленных домов. Смеялись. Пели. Кто-то тащил за волосы женщину. Она не кричала. Она уже не могла.
Я смотрел. И не чувствовал ничего. Только её запах. Только её голос. Только то, как она смотрела на меня в тот момент, когда я отрубил голову Зигфриду.
Без страха. Без отвращения. С этой проклятой, невозможной преданностью, которая выжигала меня изнутри.
— Ты сводишь меня с ума, — прошептал я в пустоту.
Город молчал.
Я знал, что вечером увижу её. Знал, что она будет сидеть в зале, прямая, как струна, и смотреть на меня. И знал, что не выдержу. Что сорвусь. Что пойду к ней — поздно, пьяный, злой, как зверь, которого загнали в угол.
Потому что не мог иначе.
Потому что она — единственная, кто видел меня настоящим.
И потому что я не знал, что с этим делать.
Сильвана
1
Зал был огромен.
Он терялся в полумраке, где дрожали сотни свечей, и от этого казался бесконечным. Столы ломились от еды и вина — столько золота, серебра и стекла я не видела даже в Морвене. Гобелены на стенах изображали охоту: олени с выпученными глазами, собаки, рвущие плоть, всадники с копьями. Всё это было старое, чужое, пропитанное чужой славой.
И всё это теперь принадлежало ему.
Музыка не умолкала. Тягучая, развратная, с восточными мотивами, от которых воздух становился гуще. В центре зала танцевали женщины. Обнажённые. Или почти — на некоторых оставались только тонкие цепи, позвякивающие при каждом движении. Их тела блестели от масла и пота. Они извивались, как змеи, и смотрели на мужчин так, будто те уже заплатили.
Меня усадили отдельно.
Не за главным столом, не рядом с Роландом, не с отцом. В углу, у стены, за небольшим столиком, который поставили так, чтобы я видела всё, но оставалась невидимой. Охрана стояла за спиной. Двое. Молчаливые, как столбы. Они не смотрели на танцовщиц, не пили, не отвлекались. Только следили, чтобы я не встала.
Я сидела, выпрямив спину, и смотрела.
Диамант возлежал на возвышении, в окружении полуголых женщин. Одна наливала ему абсент. Другая что-то шептала на ухо, касаясь губами мочки, и её пальцы скользили по его груди, по плечу, где темнел Уроборос. Третья сидела у его ног, положив голову ему на колено, и её ладонь лежала на его бедре, медленно поглаживая. Она смотрела на него снизу вверх, приоткрыв губы, и в этом взгляде было столько откровенного, животного желания, что меня мутило.
Он не смотрел на них. Смотрел в зал, поверх голов, и в его лице не было ни веселья, ни скуки. Только холод. И что-то ещё, спрятанное глубже.
Он был слишком красив для этого места. Чёрные волосы до плеч, разметавшиеся по спинке кресла. Лицо, будто вырезанное из мрамора, — высокие скулы, твёрдая линия челюсти, полные губы, которых он то и дело касался краем кубка. Ярко-голубые глаза — ледяные — смотрели сквозь людей, не задерживаясь ни на ком. В ухе поблёскивала серьга с топазом, ловя свет свечей.
Он был как божество, спустившееся в бордель. И от этого было ещё невыносимее.
Одна из женщин осмелела. Придвинулась ближе, прижалась грудью к его плечу, провела губами по шее. Он не оттолкнул. Но и не ответил. Просто сидел, как изваяние, и пил. Абсент лился в его кубок, как вода. Он пил, не пьянея. Только взгляд становился всё тяжелее, всё мутнее.
Он не смотрел на меня.
Ни разу. За весь вечер — ни одного взгляда.
Я ждала. Считала удары сердца. Загадывала: если сейчас, если на счёт десять, если после глотка… Но он не поворачивался. Сидел и не замечал. Или делал вид, что не замечает.
И это было хуже всего.
Роланд сидел неподалёку. Рядом — Лианна. Она приехала только сегодня, и я видела, как она озирается, как жмётся к Роланду, как вздрагивает от каждого громкого звука. Он что-то говорил ей, наклоняясь к уху, и она кивала. Иногда — улыбалась. Но улыбка выходила бледной.
Джейкоб сидел по другую сторону, прямой, как меч. Не пил. Не смотрел на танцовщиц. Только на меня. В его глазах была та самая знакомая тревога, смешанная с бессилием. Я не выдержала его взгляда и отвернулась.
Вейс — как всегда, бесстрастный. Сидел чуть позади Диаманта, с кубком, к которому не притрагивался, и смотрел в зал, как смотрят на карту перед боем. Ни один мускул не дрогнул, даже когда одна из танцовщиц, пошатнувшись, упала на его стол.
Всё это было невыносимо.
Я смотрела на них, на этот разврат, на эти тела, на это золото — и невольно вспоминала другое.
Костры в лагере. Тот самый вечер, когда он взял гитару. Я помню, как сидела у костра, прижавшись плечом к его плечу. Помню, как его пальцы коснулись струн — сначала неуверенно, потом всё смелее. Как замерли солдаты. Как стихли разговоры. Как даже огонь, казалось, притих, слушая его.
Он пел низко, с хрипотцой. Пел о ржавчине, о карнавале, о пустоте, которая смотрит изнутри. И в этот момент он был не королём. Он был тем самым мальчишкой, который сжёг церковь и написал об этом песню.
Живым. Настоящим. Моим.
Рядом с ним тогда не было ни танцовщиц, ни золота, ни этого проклятого абсента. Только мы. Только солдаты, которые слушали, затаив дыхание. Только ночь, пахнущая дымом и хвоей. И он смотрел на меня — не сквозь, а в самую глубину, — и улыбался так, что у меня подгибались колени.
А теперь…
Я обвела взглядом зал. Золото. Шёлк. Голые тела. Вино, льющееся рекой. Всё это было его. Но он не был счастлив. Он даже не был пьян по-настоящему. Он был потерян. И я не знала, как до него достучаться.
Женщина у его ног подняла голову, потянулась губами к его пальцам. Он не отстранился. Но и не смотрел. Просто поднёс кубок к губам и сделал долгий глоток. Топаз в его ухе сверкнул, как ледяная капля.
— Отдала бы всё, — прошептала я, не замечая, что говорю вслух.
Всё это. Дворцы. Короны. Золото. Лишь бы вернуться на одну ночь туда, где он был другим. Где он был рядом. Где он смотрел на меня, а не сквозь.
Но никто не слышал. Музыка взвывала. Танцовщицы кружились быстрее. Кто-то из солдат хохотал, кто-то опрокидывал кубок. Женщина у его ног запускала руку выше, под подол его рубахи. Он не останавливал. Только прикрыл глаза, как человек, которому всё равно. И снова не смотрел.
А я сидела, как пленница, которой и являлась, и ждала.
Потому что больше ничего не умела.
Диамант
1
Хмель не приходил.
Абсент уже не обжигал. Просто тёк в горло, как вода, оставляя после себя тяжёлую, мутную пелену. Музыка долбила в висках. Женщины липли, как мухи к мёду, и от их духов, пота и дешёвого желания меня уже начинало мутить.
Я не смотрел на них. Не слушал. Только изредка улыбался — не им, а этой проклятой, гниющей роскоши, которая окружала меня со всех сторон.
Я знал, что она в зале.
Знал, что сидит в углу и смотрит. Не на танцовщиц. Не на гостей. На меня.
Я чувствовал её взгляд, как натянутую нить, которая впивалась в затылок. И не оборачивался. Потому что если бы обернулся — сорвался бы.
Я хотел её. До ломоты. До белых пятен перед глазами. До того самого животного, злого голода, который не гасили ни вино, ни чужие пальцы, ни чужие губы.
Она сидела в двух десятках шагов, и от этого близость была хуже пытки. Потому что я не мог ни взять её, ни уйти, ни перестать о ней думать.
— Ваше Величество.
Вейс. Голос тихий, но я услышал.
— Что?
— Привели Амаранту.
Я отставил кубок. Медленно выпрямился. Женщина, сидевшая у моих ног, отпрянула. Та, что шептала на ухо, — тоже. Я не смотрел на них.
Смотрел на вход.
Она вошла.
Амаранта.
Бледная, как полотно. Волосы сбились в неопрятные пряди, одежда висела мешком. Она шла, спотыкаясь, но не опуская головы. В её глазах не было ни страха, ни ненависти. Только пустота.
Та самая, которую я умел создавать.
Её подвели к возвышению и остановили. Танцовщицы замерли. Музыка сбилась, но не умолкла. Солдаты обернулись. В зале повисло жадное, порочное любопытство, какое всегда появляется, когда приходит время смотреть на чужое унижение.
Я поднялся. Спустился с возвышения, как зверь, который не торопится набрасываться. Обошёл её. Она не шевелилась. Только дыхание стало чуть громче.
— Ну, — сказал я, останавливаясь перед ней, — вот и ты.
Она молчала.
— Толку от тебя, как выяснилось, нет, — продолжил я, растягивая слова. — Ни короны, ни наследника, ни армии. Даже истерики, и той не вышло. Скучно.
Она не реагировала. Смотрела в пол.
Я наклонился, заглянул в её лицо.
— Но я, пожалуй, сохраню тебе жизнь. — Я выдержал паузу. — Для развлечения.
В зале кто-то захохотал. Жирный, пьяный смешок. Кто-то подхватил. Я не обернулся.
— Слышишь? — Я провёл пальцем по её подбородку, заставляя поднять голову. — Ты будешь жить. Будешь развлекать меня. И, возможно, моих гостей.
Она смотрела сквозь меня.
— Что, даже спасибо не скажешь? — Я усмехнулся. — А я ведь так старался быть милосердным.
Тишина.
И тогда я позволил себе то, чего не делал весь вечер.
Я посмотрел на Сильвану.
Она сидела, выпрямившись, и смотрела на меня. В её глазах не было ни укора, ни мольбы. Только ожидание.
Это проклятое, невозможное ожидание, от которого у меня внутри всё скручивалось.
Я отвёл взгляд.
— Ладно, — сказал я, снова глядя на Амаранту. — Пожалуй, ты кое для чего сгодишься.
Я схватил её за локоть и потянул к выходу. Она дёрнулась. Впервые за вечер. Попыталась вырвать руку. Слабо. Беспомощно. Я только сильнее сжал пальцы.
— Не надо, — прошептала она.
— Надо. — Я не обернулся. — Тебе же хуже, если будешь упираться.
— Отпусти.
— Отпущу. — Я дёрнул её вперёд, и она споткнулась. — Потом. Когда надоешь.
Она снова попыталась вырваться. Я остановился, развернул её к себе. Она оказалась совсем близко — бледная, дрожащая, с губами, сжатыми в тонкую линию.
— Попробуй ещё раз, — сказал я, — и я проведу тебя через весь зал на четвереньках. Хочешь?
Она замерла.
— Вот и славно. — Я улыбнулся. — А теперь иди. Сама. Ровно. И не вздумай упасть. Я не люблю, когда мои развлечения портятся раньше времени.
Она пошла. Я — следом.
За спиной снова играла музыка. Кто-то смеялся. Кто-то выкрикивал что-то пошлое.
Я не слушал. Только чувствовал, как взгляд Сильваны жжёт мне спину.
И от этого злость становилась только острее.
2
Я втолкнул её в покои и закрыл дверь.
Замок щёлкнул, как затвор. Она стояла посреди комнаты, не оборачиваясь. Плечи опущены, руки висели вдоль тела, как плети. Свечи уже горели — слуги постарались. Их свет падал на её бледную шею, на спутанные волосы, на тени под глазами. Она выглядела как покойница, которую забыли похоронить.
— На колени, — сказал я.
Она не двинулась.
— Я сказал — на колени.
Медленно, будто через силу, она опустилась. Не подняла головы. Не разжала губ. Просто стояла на коленях, глядя в пол, и ждала.
Я подошёл ближе. Остановился перед ней. Взял за волосы — не сильно, но достаточно, чтобы она почувствовала. Она не поморщилась. Не отстранилась. Только дыхание стало чуть громче.
— Посмотри на меня, — приказал я.
Она подняла глаза. В них не было ничего. Ни страха, ни злости, ни желания. Только пустота.
И от этого внутри что-то скривилось, как от кислого вина.
Я расстегнул штаны. Она не отвела взгляда. Только когда я взял её за затылок и подтолкнул вниз, она подчинилась. Опустилась ниже. Открыла рот. Приняла.
Сухо. Механически. Она двигалась, как кукла, не вкладывая ни капли чувства. Её губы скользили, язык работал, но всё это было мёртвое. Я смотрел на неё сверху вниз и не чувствовал ничего, кроме растущего раздражения.
— Старайся, — бросил я.
Она попыталась. Но вышло ещё хуже. Движения были заученные, пустые, как у шлюхи, которая давно ничего не чувствует. Я дёрнул её за волосы, заставил остановиться.
— Хватит, — процедил я.
Она отстранилась, вытерла губы тыльной стороной ладони. Всё так же молча. Всё так же пусто.
Я поднял её. Рывком развернул, толкнул к кровати. Она упала на живот, не вскрикнула. Я задрал её платье, стянул бельё. Она не сопротивлялась. Только сжала простыню.
Я вошёл в неё сзади. Резко. Без подготовки. Она ахнула, но не издала больше ни звука. Только пальцы сильнее сжали ткань.
Я двигался жёстко, грубо, с той самой злостью, которая жгла меня весь вечер. Но удовольствия не было. Ни капли. Только пустой, механический ритм. Плоть о плоть. Без жара. Без искры.
— Скажи что-нибудь, — прошипел я.
— Что? — Голос глухой.
— Что угодно. Скажи, что тебе нравится.
— Мне не нравится.
— Врёшь.
— Нет.
Я ускорился. Грубо. Зло. Она лежала, как мёртвая, и это бесило меня сильнее всего. Я хотел выбить из неё хоть какую-то реакцию. Хоть крик. Хоть стон. Хоть что-то.
— Ну же. — Я наклонился, схватил её за горло, сжал. — Покажи, что ты ещё жива.
Она всхлипнула. Один раз. Тихо. И снова замолчала.
Я кончил быстро. Пусто. Без вспышки. Просто опустошился в неё, чувствуя, как внутри разливается не облегчение, а только ещё большая злость. Вышел. Отстранился.
— Вон, — сказал я.
Она поднялась. Медленно. Одёрнула платье. Пошла к двери, не оборачиваясь.
— Амаранта.
Она остановилась.
— Ты даже для этого не годишься, — бросил я. — Свободна.
Она вышла. Дверь закрылась.
Я остался один.
Тишина звенела в ушах. Внутри было пусто. Так пусто, что, казалось, даже злость ушла, оставив после себя только холод.
Я подошёл к столу. Налил абсент. Выпил залпом. Налил ещё.
Она не была Сильваной.
Вот и всё. И от этого не спасал ни один кубок.
Я сжал его так, что стекло треснуло.
Впервые за двадцать один год я не довёл партнёршу до оргазма.
Двадцать. Один. Ебаный. Год.
Я, Диамант Валентайн, владыка трёх королевств, человек, который знал женское тело лучше, чем собственные инстинкты, — не довёл. Не потому, что не мог. Не потому, что она не хотела. А потому, что мои мысли были заняты другой.
Я швырнул кубок в стену. Тот ударился о камень, отскочил, покатился по полу.
Я смотрел на него и не видел. Перед глазами стояла она. Не Амаранта.
Сильвана.
Её лицо. Её губы. То, как она смотрела на меня в зале, когда я уводил другую. Без упрёка. Без мольбы. Только с этой проклятой, всепонимающей нежностью.
Это она виновата. Она.
Она сидела в этом чёртовом зале, как немая тень, и не делала ничего. Просто была. И этого хватило, чтобы свести меня с ума. Чтобы я не мог даже кончить нормально. Чтобы чужая плоть подо мной превращалась в вату. Чтобы каждое движение, каждый вдох, каждая секунда — всё было о ней.
Я налил ещё. Выпил. Голова слегка закружилась, и я ухватился за стол.
Абсент уже не жёг. Он просто заливал то, что должно было быть злостью. Но злость не уходила. Она разрасталась, как пламя, пожирая изнутри.
Я хотел её. Не просто. Не так, как хотел других. А до дрожи. До той самой грани, за которой я переставал быть королём и становился тем, кем был на самом деле.
Зверем.
Голодным. Злым. Одержимым.
Сильвана
1
Я ушла, не дождавшись конца пиршества.
Зал всё ещё гудел, смеялся, стонал. Музыка становилась громче, развязнее, будто сам воздух пропитался похотью. Но я больше не могла. Ни смотреть. Ни слушать. Ни сидеть с прямой спиной, делая вид, что мне всё равно.
Я встала. Охрана переглянулась, но не остановила. Они пошли следом — двое, как тени. Я не оборачивалась. Шла через коридоры Урабаса, мимо факелов, мимо чужих дверей, мимо стонов, доносившихся из-за стен.
Дворец был пропитан чужим развратом. И он был его.
Мои покои встретили меня тишиной. Я закрыла дверь. Прислонилась к ней спиной. Свечи не горели. Только лунный свет падал из высокого окна, расчерчивая пол на бледные квадраты.
Я не зажгла огонь. Просто сняла плащ, бросила на кресло и подошла к окну. Город внизу всё ещё жил. Уродливо. Шумно. Пьяно. Где-то кричали, где-то били посуду, где-то снова подожгли.
Я смотрела на это, не видя. Внутри было тихо. Так тихо, что эта тишина была страшнее любых слёз.
Он был с ней.
Я знала это. Знала с того самого момента, как он взял Амаранту за локоть и повёл к выходу. Знала, что происходит за этими стенами, где-то в другом крыле дворца. Знала, что он делает с ней то, что делал со мной.
И от этого внутри всё сжималось в тугой, ледяной ком.
Но я не плакала. Слёз не было. Только пустота. И ожидание. Глупое, бессмысленное, но такое живучее, что я не могла от него избавиться.
Я села на край кровати. Обхватила колени руками. Уставилась в темноту.
Время шло. Оно тянулось, как вязкая смола. Я не считала удары сердца. Не следила за луной. Просто сидела и дышала.
Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.
И в каждом вдохе — он. В каждом выдохе — надежда, которая отказывалась умирать.
Я думала о том, как он смотрел на меня в зале.
Нет. Он не смотрел. Смотрел сквозь.
И это было хуже, чем если бы он ударил. Потому что удар я бы поняла. Удар я бы приняла. А это равнодушие, это нарочитое, демонстративное невнимание — оно разъедало изнутри, как кислота.
Я вспоминала, как он уводил Амаранту. Как сжал её локоть. Как она дёрнулась. Как он улыбнулся — той улыбкой, которая раньше предназначалась мне.
Теперь эта улыбка была предназначена другой.
И от этого в груди что-то обрывалось.
Но я всё равно ждала. Потому что не умела иначе. Потому что любовь, которую я испытывала, давно перестала быть просто чувством. Она стала болезнью. Зависимостью. Чем-то, что не спрашивало, хочу ли я. Оно просто было. И я не могла от него отказаться.
Я закрыла глаза.
Передо мной всплыло его лицо. Не то, каким оно было в зале — холодное, чужое, почти враждебное. А то, каким я видела его в лагере, у костра. Когда он пел. Когда его пальцы касались струн, а губы кривились в лёгкой, почти мальчишеской улыбке. Когда он был не королём, не чудовищем, не садистом. А просто мужчиной, который смотрел на меня так, будто весь мир мог подождать.
Я хотела туда вернуться. В тот вечер. В тот час. В тот момент, когда всё было иначе. Когда между нами не было ни Амаранты, ни трёх корон, ни этого проклятого города.
Только костёр, ночь и мы.
Но время не возвращалось.
Я открыла глаза. Темнота. И в этой темноте я вдруг почувствовала, как внутри что-то надломилось. Не сердце. Нет. Что-то более хрупкое. То, что я берегла все эти дни.
Надежда.
Она не исчезла. Но стала тише. Слабее. Как пламя, у которого заканчивалось масло.
Я сжала колени сильнее.
— Где ты? — прошептала я.
Темнота не ответила.
— Почему ты не приходишь?
Тишина.
— Я же знаю, что ты тоже не спишь. Я чувствую.
Слова падали в пустоту, как камни в колодец. Без ответа. Без эха. Только тишина, которая сгущалась вокруг, как вода.
Я опустила голову на колени.
И тогда — шаги.
Я услышала их раньше, чем поняла. Они были тяжёлые, быстрые, неровные. Он шёл через коридор, и этот звук бился в висках.
Я замерла. Сердце пошло вскачь.
Дверь распахнулась.
Он.
2
Он ворвался, как буря.
Дверь ударилась о стену, и в проёме, на фоне дрожащего света факелов, возник он. Растрёпанный. Пьяный. С горящими, как угли, глазами. Он не сказал ни слова. Просто шагнул внутрь, захлопнул дверь и двинулся ко мне.
Я вскочила.
— Ты… — начала я.
Он не дал договорить.
Схватил за плечи, развернул, толкнул к кровати. Я ударилась бёдрами о край и вскрикнула. Попыталась вырваться, но он уже навалился сзади, прижимая меня к сбитым простыням. Его дыхание обожгло затылок. Пахло абсентом, чужими духами и той самой знакомой до дрожи яростью, которую он не мог больше сдерживать.
— Дёргайся, — шепнул он мне в ухо. — Мне нравится.
Я рванулась. Он перехватил мои руки, завёл за спину, сжал запястья. Я пнула его. Попала. Он хмыкнул, но не ослабил хватки. Наоборот — прижал сильнее, вдавливая меня в матрас.
— Отпусти! — выкрикнула я.
— Нет.
— Ты пьян!
— И это не помешает.
Его ладонь скользнула по моей шее, сжала, заставила запрокинуть голову. Я зашипела — не от боли. От того, как внутри всё мгновенно отозвалось на это прикосновение. Проклятое тело. Оно всегда знало, кому принадлежит.
Он развернул меня лицом к себе. Я ударила его по щеке. Звонко. Хлёстко. Его голова мотнулась, но он только улыбнулся — той самой безумной улыбкой, от которой у меня подкашивались ноги.
— Ещё, — сказал он.
Я ударила снова. Он перехватил мою руку, сжал, впился губами в мои губы. Это был не поцелуй. Это было наказание. Его язык ворвался в мой рот, зубы прикусили губу до крови. Я застонала, ответила, но тут же оттолкнула его. Он не сдвинулся. Только сильнее прижал меня к себе, и я почувствовала, как он возбуждён — твёрдо, недвусмысленно, до боли.
— Ты с Амарантой… — прошептала я.
— Заткнись.
— Ты был с ней!
— И что? — Он схватил меня за волосы, заставил смотреть ему в глаза. — Это что-то меняет?
— Для меня — да.
— Тогда тем более.
Он толкнул меня на кровать. Я упала на спину, попыталась отползти. Он навалился сверху, развёл мои ноги коленом, задрал платье. Я билась, царапалась, но он был сильнее. Намного. Его пальцы сорвали с меня бельё, коснулись мокрых складок, и я застонала — не от боли. От стыда. От того, что была готова, несмотря ни на что.
— Ты течёшь, — сказал он. — Вся. Для меня.
— Ненавижу, — выдохнула я.
— Знаю.
Он влепил мне пощёчину. Резкую. Злую. Моя голова мотнулась, и в глазах вспыхнуло. Он ударил снова. Потом ещё. Я всхлипнула, но не отстранилась. Наоборот — подалась ближе, как дура, как последняя сука, которая не могла отказаться от своего хозяина.
— Открой рот, — приказал он.
Я не подчинилась. Тогда он сжал мои щёки, заставил. Я смотрела ему в глаза, и он, не отводя взгляда, плюнул мне в рот. Я сглотнула.
Он улыбнулся.
— Вот так. — Он выдержал паузу. — Ты моя. Даже когда злишься. Особенно когда злишься.
Он перевернул меня, поставил на колени и вошёл в меня сзади. Я вскрикнула, вцепилась в простыни. Он не остановился. Трахал меня жёстко, глубоко, с той самой звериной силой, от которой у меня темнело в глазах. Его руки сжимали мои бёдра, оставляя синяки. Я стонала, выла, умоляла — но не остановиться, а ещё. Ещё. Глубже.
— Вот так, — рычал он. — Вот так тебя нужно. Только так.
Я выгибалась, вжимаясь в матрас. Каждый толчок отдавался внизу живота, каждый удар его бёдер о мои ягодицы выбивал из меня воздух. Я чувствовала, как он входит до конца, как заполняет меня, как его пальцы впиваются в мою плоть.
И в то же время я билась. Пыталась вырваться, оттолкнуть, сбросить. Но он держал.
— Ты всё ещё сопротивляешься. — Он усмехнулся. — Забавно.
— Ты… ублюдок, — выдохнула я.
— Знаю.
Он вышел. Развернул меня на спину. Навис. Его лицо оказалось совсем близко — мокрое от пота, с горящими глазами, с припухшими от моих ударов щеками. Я смотрела на него и ненавидела. И хотела как никого на свете.
— А теперь, — сказал он, — в зад.
— Нет.
— Да.
Он перевернул меня, прижал лицом к подушке. Я почувствовала, как его пальцы, смоченные моей влагой, касаются ануса. Сжалась. Он шлёпнул меня по ягодице.
— Расслабься, — приказал он.
— Не буду.
— Будешь.
Он надавил. Я застонала, вцепилась в простыню. Боль была острая, но смешанная с тем самым тёмным удовольствием, которое он умел вытаскивать из меня даже против воли. Он вошёл медленно, но неумолимо, и я почувствовала, как растягиваюсь вокруг него, как тело сдаётся.
— Вот так, — шептал он. — Умница.
Он начал двигаться. Жёстко. Глубоко. Я уже не сопротивлялась. Только стонала, сжимая простыню, и подавалась навстречу. Его руки дрожали. Я чувствовала это. Не от усталости. От чего-то другого. И от этого моё сердце сжималось.
— Кончи для меня, — приказал он.
— Ещё… — выдохнула я.
— Сейчас.
Он ускорился. Его пальцы нашли клитор, сжали до боли, потом начали тереть. Я выгнулась, закричала, и всё сорвалось разом. Я содрогалась, всхлипывала, а он всё продолжал, пока не кончил сам — глубоко, с глухим рычанием.
Потом он лёг рядом. Тяжело дыша. Я не двигалась. Просто лежала, забыв обо всём, слегка дрожа от последних волн, болезненных и сладких.
А потом я прижалась к нему. Он не отстранился. Я положила голову ему на грудь. Его сердце билось быстро, но ровно.
— Я стерплю всё, — прошептала я. — Всё, что угодно. Боль. Унижение. Твою злость. Других женщин. Всё.
Он молчал.
— Главное, — продолжила я, и голос дрогнул, — знать, что я хоть немного нужна тебе.
Тишина.
Я замерла. Прижалась сильнее. Ждала. Хоть слова. Хоть вздоха. Хоть движения.
Но он молчал.
И это молчание было страшнее всего, что он мог сказать.
Диамант
1
Она лежала на моей груди.
Тёплая. Дышащая. Живая. Её пальцы лежали на моём животе, и от этого прикосновения внутри что-то медленно, очень медленно начинало отпускать. Не до конца. Но достаточно, чтобы я почувствовал: ещё немного — и я сломаюсь.
— Я стерплю всё, — прошептала она. — Всё, что угодно. Боль. Унижение. Твою злость. Других женщин. Всё.
Я не ответил.
— Главное, — продолжила она, и голос её дрогнул, — знать, что я хоть немного нужна тебе.
Я смотрел в потолок. В тёмные балки, которые казались такими же холодными, как всё вокруг. Она ждала. Я чувствовал это каждой клеткой. Ждала хоть слова. Хоть вздоха. Хоть движения.
И моя рука сама потянулась к ней. Медленно. Почти против воли. Легла на её плечо. Чуть сжала.
Я хотел прижать её ближе. Хотел сказать то, что разрывало меня изнутри. Что она нужна. Что без неё всё это — короны, города, победы — не имеет смысла. Что я не могу дышать, когда её нет рядом.
Но перед глазами встало другое.
Комната. Высокий потолок. Запах воска и сухих цветов.
Мне восемь. Я вхожу без стука. Просто хотел позвать к обеду и показать ей камень, который нашёл в саду. Чёрный, блестящий, с вкраплениями слюды. Она любила такие мелочи. Всегда улыбалась, когда я приносил ей всякую ерунду.
Дверь была приоткрыта. Я вошёл.
И увидел.
Она висела. Верёвка. Балка. Тело, качающееся из стороны в сторону, как маятник. Лицо — синее, чужое, с вывалившимся языком. Глаза — открытые, выпученные, как у куклы, которую сломали и не починили. Ноги, висящие над полом, носки вытянуты вниз, будто она всё ещё искала опору.
И тишина. Такая, что я слышал, как скрипит верёвка. Как муха бьётся о стекло. Как громко стучит моё сердце.
Я не плакал. Стоял и запоминал.
Запоминал, что любовь — это смерть. Что привязанность — это петля. Что тот, кто отдаёт себя, — заканчивает, как она. С верёвкой на шее. В одиночестве. Отвергнутый тем, ради кого жил.
Она любила его. Любила так, что не смогла дышать, когда он в очередной раз ушёл к другой. Любила так, что оставила меня. Восьмилетнего. С камнем в руке и пустотой в груди.
Отец не пришёл даже на похороны. А я — пришёл. И понял: я не стану таким. Никогда.
Я убрал руку.
Холодно. Резко. Как будто обжёгся.
— Мне никто не нужен, — сказал я.
Она приподнялась на локте.
— Что? — прошептала она.
— Ты слышала.
Я сел. Спустил ноги на пол. Повернулся к ней спиной, потому что не мог смотреть. Потому что если бы посмотрел — увидел бы её глаза. А в них — всё то, от чего я бежал.
— Завтра ты уедешь, — сказал я. — Я распоряжусь.
— Диамант…
— Это не обсуждается.
Я встал. Натянул штаны. Пошёл к двери, не оборачиваясь.
— Ты не можешь так, — её голос сорвался. — Ты не можешь просто… Не можешь снова меня выкинуть.
— Могу, — перебил я.
— Ты же сам пришёл! — Она почти кричала. — Ты пришёл ко мне!
Я остановился. Рука уже была на двери.
— Я просто хотел тебя трахнуть, — сказал я. — Не принимай близко к сердцу.
И вышел.
Дверь закрылась.
Я не обернулся.
Потому что знал: если обернусь — вернусь. А вернуться — значит сдохнуть.
Как она. С верёвкой на шее. От любви, которая не умеет щадить.
Сильвана
1
Дверь закрылась.
Я осталась одна. Тишина сомкнулась, как вода. Тёмная, плотная, без единого лучика света. Я лежала на смятых простынях, всё ещё тёплая, всё ещё дрожащая, и смотрела в потолок.
Его запах был повсюду. На подушке. На моей коже. В моих волосах. Он въелся в меня, как клеймо, которое невозможно свести.
«Мне никто не нужен».
Слова всё ещё звучали в ушах. Повторялись, как заклинание, и с каждым разом врезались глубже. Не в сердце. Нет. В ту самую пустоту, которую я научилась носить в себе.
«Завтра ты уедешь. Это не обсуждается».
Я перевернулась на бок. Подтянула колени. Тело ныло. Губы горели. Между ног саднило, и его семя всё ещё вытекало из меня, смешиваясь с моей влагой. Я не стала вытирать. Не потому, что хотела сохранить. А потому, что это было последнее, что у меня осталось.
Он ушёл. Как всегда. Снова.
Я не плакала. Слёзы подступали, но не проливались. Застревали где-то в горле, как ком, который не проглотить. Я лежала в темноте и дышала. Медленно. Ровно. Считала вдохи, чтобы не сорваться.
Рокуэлл. Он уже выгонял меня. Тогда он дал мне карту, деньги и свободу. И я ушла. Потому что он так хотел. Или думал, что хочет. А потом — четыре месяца ада. Четыре месяца без него. Четыре месяца, когда я просыпалась с его именем на губах и засыпала с пустотой в груди.
И он вернулся. Не потому, что я позвала. Не потому, что обстоятельства сложились. А потому, что не мог иначе. Он нашёл меня. Убил Теда. Привёз в Рокуэлл. И снова сделал своей.
Теперь — то же самое. «Завтра ты уедешь».
Пусть.
Я прижала ладонь к животу, туда, где всё ещё пульсировало после него. Боль была тупая, но живая. И в ней было что-то, похожее на уверенность.
Он сломлен. Не я. Он боится. Не я. Он бежит. А я — остаюсь. И буду оставаться. Потому что это и есть любовь. Та самая, от которой он так отчаянно прячется. Та самая, что свела в могилу его мать.
Но я — не она. И он — не его отец. Мы другие. Хуже. Или лучше. Но точно — не они.
— Я люблю тебя, — прошептала я в темноту.
Слова упали, как камни. Без ответа. Но я не ждала ответа. Я знала.
Он вернётся. Пусть не завтра. Пусть не через неделю. Пусть тогда, когда решит, что достаточно наказал нас обоих. Но вернётся. Потому что он уже возвращался. И будет возвращаться всегда. Пока я жду.
А я умею ждать.
Я закрыла глаза.
Передо мной встало его лицо. Не то, каким оно было, когда он уходил, — холодное, чужое, с ледяными глазами. А то, каким я видела его в тот миг, когда его рука лежала на моём плече. Когда он почти сломался. Когда я почувствовала, как дрожат его пальцы.
Он нужен мне. А я — нужна ему. И ни одна корона, ни один город, ни одна другая женщина этого не изменят.
Я улыбнулась. В темноте. Беззвучно. Как человек, который знает то, чего не знает весь остальной мир.
— Возвращайся, — прошептала я. — Когда сможешь. Я подожду.
И, кажется, впервые за эту ночь мне стало легче.
Потому что я не сломалась.
И не сломаюсь.
Никогда.
Глава 19. Дорога Без Имени.
«
Я не могу жить с тобой и не могу жить без тебя»
Сильвана
1
Я проснулась одна.
Это было первое, что я поняла, ещё не открыв глаз. Рядом — пусто. Холодно. Только смятая простыня, хранившая вмятину от его тела, и запах. Его запах.
Он был повсюду: на подушке, на моей коже, в волосах. Гвоздика. Корица. Что-то терпкое, как дым. Я вдохнула, и внутри что-то сжалось — не от боли, а от того, что этого больше не будет. По крайней мере, не сегодня.
Я лежала, глядя в потолок. Тело ныло. Губы саднили от его укусов. Между ног всё ещё пульсировало, и я чувствовала, что его семя, смешанное с моей влагой, засохло на бёдрах.
Я не смыла. Не хотела. Это было последнее, что у меня осталось. Единственное доказательство, что он был здесь. Что приходил. Что я всё ещё его.
Свечи давно догорели. В комнате было серо, как перед дождём. Я не знала, сколько времени. Может, утро. Может, уже день. В этом дворце время текло иначе — густо, лениво, как кровь из раны, которую не перевязали.
Я заставила себя встать. Ноги держали плохо. Мышцы ныли, как после боя. Я подошла к умывальнику, плеснула в лицо холодной водой. Она обожгла, но не прогнала тумана.
Я посмотрела на своё отражение в мутном зеркале: растрёпанная, бледная. На шее — следы его пальцев. На плече — укус. На груди — пара багровых пятен от его губ.
Я провела по ним кончиками пальцев. Не из сожаления. Из памяти.
В дверь постучали.
Я не ответила. Просто накинула плащ, затянула пояс. Пусть видят, что мне всё равно. Пусть думают, что я сильная.
— Войдите, — сказала я.
Дверь отворилась. Вейс.
Он, как всегда, был бесстрастен. Лицо — каменное, спина — прямая, взгляд — чуть в сторону, будто он не хотел видеть меня такой. Впрочем, он никогда не смотрел на меня. Только сквозь.
— Леди Сильвана, — произнёс он.
— Я уже не леди, Вейс. — Я усмехнулась. — Или забыл?
Он не повёл бровью.
— Его Величество распорядились, — продолжил он. — Вы уезжаете сегодня.
Я смотрела на него. Внутри — ни злости, ни удивления. Только пустота, которая успела стать привычной.
— Куда? — спросила я.
— В Морвен. Под охраной.
Морвен. Его замок. Тот самый, где он обещал мне «Колыбель Иуды». Где была Зейнаб. Где он впервые позволял себе быть почти человеком.
Теперь он отправлял меня туда, как ссыльную. Или как вещь, которую убирают с глаз, чтобы не мешала.
— Когда? — спросила я.
— Через два часа. Машина и охрана будут готовы.
Я кивнула.
— Хорошо.
Вейс замедлился. Я видела, как он хотел что-то добавить. Но не стал. Только коротко поклонился и вышел.
Я осталась одна.
Два часа.
Я подошла к окну. Город внизу всё ещё дымился. Три дня пира и насилия не прошли бесследно: улицы пусты, дома — с выбитыми окнами, кое-где ещё тлели костры. Пахло гарью, сыростью и чем-то сладковатым, от чего тошнило.
Он не придёт попрощаться.
Я знала, что не придёт. Знала его. Он не умеет прощаться. Не умеет быть рядом, когда больно. Он умеет только брать, ломать и уходить.
И я принимала это. Потому что любила. Потому что уже не могла иначе.
Я отошла от окна, села на край кровати. Взяла подушку, на которой он лежал. Прижала к лицу. Вдохнула.
Гвоздика. Корица.
Я закрыла глаза.
— Я подожду, — прошептала я в ткань. — Как всегда.
Подушка не ответила. Но где-то глубоко, под слоем усталости, я знала: он услышит. Даже если будет делать вид, что нет.
2
Я вышла во двор, когда туман ещё не рассеялся.
Воздух был сырой, холодный. Пахло бензином, мокрым камнем и дымом, который всё ещё сочился откуда-то из-за стен. У машины уже стояли стражники — те самые, что сопровождали меня из лагеря. Они не смотрели на меня. Просто ждали.
Я шла медленно, не оглядываясь. Дворец давил на плечи, как надгробная плита. Но я не позволяла себе согнуться. Спина прямая. Подбородок поднят.
Пусть видят. Пусть знают: я ухожу, но не бегу.
— Сильвана!
Голос отца. Я обернулась.
Он шёл через двор быстрым, но не суетливым шагом. Рядом — Роланд и Лианна. У Роланда был вид человека, который что-то задумал. У Лианны — такой, будто она наконец решилась. У отца — который не собирался отпускать меня одну.
— Я еду с тобой, — сказал Джейкоб, останавливаясь передо мной.
— Папа…
— Это не обсуждается. — Он поджал губы. — Я уже говорил. Я больше не оставлю тебя.
Я смотрела на него. В глазах — та самая знакомая упрямая забота. Он не спорил. Ставил перед фактом. И я не возражала. Потому что, если честно, не хотела ехать одна.
— А вы? — Я перевела взгляд на Роланда.
Он усмехнулся. Лениво, с тёплой насмешкой, которую я знала с первых дней в Рокуэлле.
— А мы — твоя тайная группа поддержки, — сказал он.
— Группа поддержки?
— Именно. — Он пожал плечами. — И, с твоего позволения, я предлагаю сменить маршрут.
— Что?
— Морвен — не выход. — Он понизил голос. — Не для тебя. Не сейчас. Если ты вернёшься туда, будешь сидеть в его замке, как в клетке. И ждать. Снова. А он будет знать, где ты. И от этого ему будет спокойно.
— И что ты предлагаешь?
— Исчезнуть. — Роланд сверкнул глазами. — Я уже заплатил водителю. Он сделает вид, что едет в Морвен. А на деле — вы поедете совсем в другое место.
— Но охрана… — начала я.
— Охраной будут мои люди, — вмешался Джейкоб. — Выжившие, из тех, кого я привёл с собой.
Я смотрела на них, не веря.
— Вы понимаете, что он с вами сделает, если узнает?
— Ничего. — Роланд пожал плечами. — Тупая гордость не позволит. Это будет означать слабость. Скорее всего сделает высокомерную морду и будет делать вид, что ему всё равно.
Я не удержалась от улыбки.
— И зачем это? Зачем тебе рисковать?
— Потому что ты моя подруга, — он посмотрел на меня серьёзно. — И потому что, если ты хочешь вернуть Диаманта, лучший способ — оставить его в неизвестности. Пусть подумает. Пусть поволнуется. Пусть поймёт, каково это — не знать, где ты и что с тобой.
— Ты хочешь, чтобы я его наказала?
— Я хочу, чтобы этот упрямый длинноволосый мальчишка наконец понял, что он не один в этом мире. — Роланд склонил голову. — А для этого его нужно выбить из равновесия. И, поверь, твоё исчезновение сделает это лучше любой истерики.
Я сглотнула.
— А если он не станет искать?
— Станет, — он не сомневался. — Просто не сразу. Сначала будет пить. Потом — злиться. Потом — делать вид, что ему всё равно. А потом, — он выдержал паузу, — потом перевернёт всё, чтобы найти тебя. Потому что ты — единственное, что он не может контролировать.
Внутри что-то дрогнуло.
— Ты правда в это веришь? — спросила я.
— Я знаю, — ответил Роланд. — Я знаю его лучше, чем он сам. Он, конечно, тот ещё садист, нарцисс и временами просто невыносимая задница. Но даже такие, как он, иногда учатся. Правда, обычно — через боль.
Лианна взяла меня за руку. Её пальцы были тёплые, несмотря на холод.
— Это должно подействовать, — сказала она. — Даже на него.
Я смотрела на них. На отца, который молчал, но не возражал. На Роланда, который улыбался, как мальчишка, задумавший шалость. На Лианну, которая, кажется, впервые за долгое время не боялась.
И впервые за это утро я почувствовала, как внутри, под слоем пустоты, разгорается что-то похожее на надежду.
— Тогда рискнём, — сказала я.
Роланд усмехнулся.
— Давно бы так.
Двое отделились от стены у конюшни. Тибор с замотанным через лоб платком и Гаральт, рука на перевязи, — оба уже в дорожном, а не в лазаретном тряпье.
— Охраной будем мы, — сказал Тибор.
Джейкоб обернулся резко.
— Вам место в лазарете.
— Были, — ответил Гаральт. — Надоело.
— У тебя рука на перевязи.
— Левая. Я правша.
— Вас король не отпускал.
— А мы не спрашивали.
Тибор подошёл ближе и встал так, чтобы видеть меня, а не отца.
— Мы её знаем, — сказал он. — Она нас тоже. Кого вы ей дадите? Дворцовых, что смотрят в пол?
— Это не обсуждается, — начал Джейкоб.
— Вот и мы так решили, — согласился Тибор.
Я смотрела на них.
— Вас же за это…
— Повесят, — кивнул Гаральт. — Может, и не повесят. Ещё не решили.
— Мы не долг тебе отдаём, — сказал Тибор, и ухмылка с него сошла. — И не за него. Просто Мартин бы поехал.
Гаральт отвернулся к машине, будто ему стало важно, как блестит на ней краска.
— Вторая машина пойдёт следом, — сказал он. — Без гербов, без знаков. Кто увидит, тот решит, что обоз.
— Дорогу знает один водитель, — сказал Роланд. — Больше никто.
— Даже вы? — Тибор покосился на Джейкоба.
— Даже я, — сказал Джейкоб. — Я поеду с ней. А не впереди.
— Славно. — Тибор хлопнул ладонью по кузову. — И вот ещё что. Если что-то на дороге покажется не так, мы не бросаемся спасать. Мы её уводим.
— А если её нельзя увести? — спросил Гаральт.
— Тогда бросаемся, — сказал Джейкоб.
Тибор кивнул, будто другого ответа и ждал.
— И не смотри на нас так, — сказал он мне. — Мы тебе не подвиг.
— Спасибо, — сказала я.
— Вот этого не надо. Спасибо — когда доедем.
Роланд открыл дверцу машины. Я села. Отец — следом. Водитель, угрюмый мужчина с обветренным лицом, даже не обернулся.
Роланд наклонился к окну.
— И ещё. — Он посмотрел на меня. — Если ты вдруг захочешь вернуться, вернёшься. Но уже на своих условиях. Не на его.
— А если я не захочу?
— Тогда, — он усмехнулся, — тем лучше. Значит, он тебя не заслужил. А таких, как он, надо заставлять страдать. Хотя бы из педагогических соображений.
— Ты же его друг, — заметила я.
— Именно поэтому я знаю, что ему нужно. — Он подмигнул. — А нужно ему, как ни странно, чтобы его хорошенько встряхнули. Желательно — за волосы. Но это уже по твоей части.
Я не сдержала короткого смешка. Лианна улыбнулась. Даже Джейкоб, кажется, едва заметно качнул головой, но без осуждения.
Дверца захлопнулась. Машина тронулась.
Я смотрела, как дворец медленно отдаляется, как растворяются в тумане его окна, его стены, его холод. И наконец не чувствовала себя пленницей.
Я была свободна.
И это было почти невыносимо сладко.
Диамант
1
Я сидел в кресле у окна, пил абсент и смотрел, как она уезжает.
Маленькие фигурки. Машина. Стражники. Она — в плаще, с прямой спиной. Даже отсюда я узнавал её походку. И это бесило больше всего.
Между моих ног, на коленях, трудилась девица. Светловолосая, с приятным ртом и пустым взглядом. Я не знал, кто она и как её зовут. Просто попалась под руку, когда смотрела на меня полными восторга глазами. Как обычно.
Грех не воспользоваться.
Она так увлечённо вылизывала меня, что даже не замечала: я всё это время смотрел в окно.
— Не останавливайся, — бросил я.
Она что-то промычала в знак согласия.
Я прикрыл глаза. Но перед ними всё равно стояла она. Сильвана. Её лицо, её губы, её проклятая манера смотреть на меня так, будто я — единственный мужчина в мире.
Это раздражало. Злило. Возбуждало так, что даже чужие губы не помогали.
Дверь открылась без стука.
Я не шевельнулся. Только лениво поднял взгляд.
Роланд.
Вошёл, как всегда: с той самой небрежной уверенностью, которая позволяла ему не кланяться. Остановился посреди комнаты. Перевёл взгляд с меня на девицу, потом снова на меня. Ни один мускул на его лице не дрогнул.
— Я уезжаю, — сказал он.
— Ну и катись. — Я сделал глоток абсента.
Девица замерла на мгновение, но я положил руку ей на затылок и вернул к работе.
— Я серьёзно, — продолжил Роланд. — Мы уезжаем. Я и Лианна.
— Мы? — Я усмехнулся. — Как трогательно. Решили свить гнёздышко подальше от короля?
— Именно. Решили убраться подальше от твоей самодовольной рожи.
Я хмыкнул. Девица старалась. Я почти не чувствовал.
— И куда же? — спросил я. — В какую-нибудь глушь, где ты будешь пасти коз и читать ей стихи?
— Не твоё дело.
— Разумеется. — Я откинулся на спинку. — Но учти: если ты думаешь, что я стану тебя останавливать, — не стану. Мне без тебя будет даже проще.
Роланд смотрел на меня. Долго. Пристально. Так, как смотрят на человека, который тонет и не хочет, чтобы его спасали.
— Ты хоть понимаешь, что с тобой происходит? — спросил он.
— А со мной что-то происходит? — Я сделал ещё глоток. — Мне кажется, у меня всё отлично. Я король. У меня три короны. У меня вон, — я кивнул на девицу, — человек с занятым ртом. Что ещё нужно?
— Ты пьёшь с утра.
— Я пью всегда.
— Ты не спишь.
— Мне скучно спать одному.
— Ты выгнал женщину, которая спасла тебе жизнь.
Я перестал пить.
Девица, кажется, тоже. Но я снова надавил на её затылок.
— Я не выгонял, — сказал я. — Я отправил её в Морвен. Под охрану. Чтобы не путалась под ногами.
— Ты не попрощался.
— Я не умею прощаться.
— Ты умеешь. Ты просто боишься.
Я усмехнулся. Но смех вышел кривым.
— Я? Боюсь? — Я покачал головой. — Чего? Сопливой девки, которая решила, что кольчуга делает её воином?
— Её, — Роланд кивнул. — Себя. Того, что она — единственная, кто видит тебя настоящим. И того, что ты без неё — пуст.
Пальцы сжали подлокотник.
— Ты стал психологом, Роланд? — процедил я. — Или Лианна научила?
— Нет. — Он не отвёл взгляда. — Просто я устал смотреть, как ты себя хоронишь.
— Я себя не хороню. Я себя короную.
— Ты создаёшь империю, — сказал он. — Но разрушаешь всё остальное. И в первую очередь — себя.
Я молчал.
— Знаешь, — продолжил Роланд, — я ведь все эти годы надеялся, что где-то внутри тебя всё ещё жив тот мальчик. Тот, с которым мы сбегали в трактир. Тот, что выхаживал раненого ворона. Тот, что смеялся, как дурак, над грязными шутками конюхов.
Он сделал паузу.
— Тот, который поверил мне, когда я сказал, что мы — семья.
Я не ответил.
— Но, видимо, ошибался, — сказал он. — Ты похоронил его. Где-то между коронами, трупами и чужими женщинами.
Он смотрел на меня, и в его глазах не было злости. Только усталость. И что-то ещё, от чего мне становилось тошно.
— Ты стал тем, от кого мы когда-то убегали, — добавил он.
Я вскинул голову.
— Я стал королём, — сказал я. — А ты так и остался мальчиком, который ждёт, что всё будет по-честному.
— Лучше быть наивным мальчиком, чем мёртвым королём.
— Я не мёртв.
— А выглядишь как покойник. — Роланд склонил голову. — Только пьёшь больше.
Я усмехнулся.
— Зато в хорошей компании.
— Это не компания. — Он кивнул на девицу. — Это ширма. Ты прячешься за ней, как за стеной.
— Не твоё дело.
— Уже нет. — Он развернулся. — Потому что я ухожу.
Он подошёл к двери. Остановился. Не оборачиваясь, сказал:
— Пока, Валентайн.
— Катись, — бросил я.
— И ещё. — Он взялся за ручку. — Когда поймёшь, что потерял её, — не приходи ко мне плакаться. Я не буду слушать.
— Не дождёшься.
— Посмотрим.
Он вышел. Дверь закрылась.
Девица оторвалась от меня, подняла голову.
— Ваше Величество… — начала она.
— Заткнись и продолжай, — бросил я.
Она снова наклонилась.
Я пил абсент и смотрел в окно. Машина уже тронулась. Она уезжала. В Морвен. Под охраной. Как я и приказал.
И пусть. Пусть едет. Пусть ждёт. Пусть думает, что я о ней забыл.
Рано или поздно я верну её. Потому что я знал, где она будет. Знал, что она никуда не денется. И от этого становилось почти спокойно.
Почти.
Я отставил кубок. Схватил девицу за волосы.
— Глубже, — приказал я.
Она подчинилась.
А я смотрел, как за окном исчезает в тумане автомобиль. И впервые за долгое время мне было не всё равно. Потому что там, в этой машине, уезжала единственная, кто знал меня настоящим.
Но я не собирался за ней бежать. Пока нет.
Пусть потрясётся. Пусть поймёт, каково это — быть без меня.
А потом я верну её. И тогда она уже никуда не денется.
2
Я стоял у окна и смотрел на пустой двор.
Девицу я выгнал ещё пару часов назад. Она что-то лепетала, пыталась остаться, тянула ко мне руки, и от этих прикосновений мне становилось всё более тошно. Я сказал ей убираться. Она ушла. Дверь закрылась, и в комнате стало тихо.
Слишком тихо.
Абсент кончился. Бутылка стояла на столе, пустая, как и всё остальное. Роланд ушёл. Сильвана уехала. Двор внизу был пуст — ни машин, ни стражников, ни движения. Только мокрый камень, посеревший от тумана, да ветер, который гнал по нему обрывки какой-то бумаги.
Я остался один.
И это было отвратительно.
Я не хотел себя. Не хотел этих мыслей, которые лезли в голову, как крысы. Не хотел этой пустоты, которая разливалась под рёбрами, как ледяная вода. Но она была. И ни вино, ни чужие губы, ни власть, ни три короны на моей голове — ничто не могло её заполнить.
Я стоял и смотрел в окно, и в отражении на тёмном стекле видел себя. Растрёпанного. Бледного. С пустым кубком в руке. Короля трёх империй, который не мог заставить себя отвернуться.
Город внизу всё ещё дымился.
Гарь въелась в камень так, что её не брали ни закрытые окна, ни вино. Где-то кричали пьяные солдаты. Где-то горела очередная повозка, и пламя плясало на мокрых камнях, отбрасывая кривые тени на стены.
Всё это было моё.
Всё это я создал. Три дня разграбления. Казни. Короны. Империя, которая росла под моими ногами, как сорняк на трупах.
И всё это мне было не нужно.
Я сжал кубок. Пустой. Холодный. Бесполезный. Металл впился в ладонь, и я почти обрадовался этой боли — хоть что-то, кроме пустоты.
Роланд ушёл.
Я всё ещё слышал его голос. «Ты стал тем, от кого мы когда-то убегали». «Ты себя хоронишь». «Я устал смотреть». Он говорил это спокойно, без злости. И именно поэтому это застряло под кожей, как заноза, которую не вытащить.
Может, он был прав.
Но я не собирался это признавать. Даже перед собой. Особенно перед собой.
Я вспомнил, как она уезжала. Внизу, во дворе. Маленькая фигурка в плаще. Прямая спина. Подбородок поднят. Ни одного взгляда в моё окно. Она знала, что я смотрю. Знала. И не обернулась.
И от этого внутри что-то сжалось так, что перехватило дыхание.
Она уехала. В Морвен. Под охраной. Как я приказал. Я хотел, чтобы она была рядом — но не мог. Потому что рядом с ней я переставал быть королём. Переставал быть чудовищем. Переставал быть собой. И это пугало сильнее, чем любая война. Сильнее, чем смерть. Сильнее, чем всё, что я когда-либо чувствовал.
Я хотел её. До ломоты. До того самого животного, злого голода, который не гасили ни вино, ни чужие тела.
Но я не пошёл за ней. Потому что если бы пошёл — не вернулся бы.
Дверь открылась без стука.
Я не обернулся.
— Ваше Величество.
Вейс. Я узнал его по голосу — ровному, бесстрастному, как всегда.
— Говори, — бросил я, не отрывая взгляда от окна.
Он замедлился. Я услышал это — короткую, почти незаметную паузу, которой раньше не было. И от этой паузы что-то внутри напряглось.
— Автомобиль с леди Сильваной исчез с радаров, — сказал он. — Мы не знаем, куда они уехали.
Внутри всё остановилось.
— Что? — переспросил я, и голос вышел тише, чем я хотел.
— Водитель перестал выходить на связь. Последний сигнал — у восточного тракта. Потом — тишина.
Я медленно повернулся.
Вейс стоял у двери, прямой, как штырь. Но в его лице, под слоем бесстрастия, я видел то, чего не ожидал. Тревогу. Или её подобие.
— Что значит «исчез»? — произнёс я, и голос звучал ниже, чем обычно.
— Мы проверили дорогу на Сианон, — продолжил он. — Их там нет. Ни машины, ни следов. Похоже, они сменили маршрут.
Пальцы побелели на кубке.
— Как это возможно? — процедил я. — Ты лично отбирал охрану.
— Охрана здесь ни при чём, — Вейс не отвёл взгляда. — Они не сопровождали машину.
— Что?
— Ваш приказ был — отправить её под охраной, — сказал Вейс. — Кто именно её охраняет, вы не уточняли. Дворцовых отстранили ещё во дворе: лорд Этвуд поставил своих.
— Кто там был?
— Тибор и Гаральт.
Тибор. Тот, с невестой и с дурацкими шутками. И Гаральт, который на площадке продержался дольше остальных. Оба из тех, кто сидел с ней у костров.
— Значит, не мои люди.
— Ваши, — сказал Вейс. — Но сначала её.
— А Роланд? — Я шагнул к нему. — Роланд знал?
— Лорд Роланд уехал раньше. Со своей дамой. Он сказал, что вы в курсе.
Я смотрел на него. Внутри всё закипало.
— Значит, — сказал я, — ты хочешь сказать, что моя женщина, мой телохранитель и мой почти-тесть просто взяли и испарились?
— Судя по всему, — Вейс был невозмутим. — Да.
Я отшвырнул кубок.
Он ударился о стену, отскочил, покатился по полу. Металл звякнул о камень и затих. Я сжал кулаки. Хотел разнести что-нибудь. Хотел ударить. Хотел орать.
Но вместо этого рухнул в кресло. Уронил голову на руки.
Вейс не двигался. Ждал.
— Ну и пусть катятся к чёрту, — сказал я, не поднимая головы.
— Ваше Величество…
— Пусть, — повторил я. — Все. И она, и Роланд, и старик. Раз им так хочется — пусть. Я не собираюсь бегать за ними.
— Но…
— Это приказ. — Я поднял голову. — Никого не искать. Никого не возвращать. Пусть делают, что хотят.
Вейс молчал. Я чувствовал его взгляд — тяжёлый, как камень. Он хотел что-то сказать. Но не стал.
— Это всё. — Я отвернулся. — Иди.
Он вышел.
Я остался один.
В комнате снова стало тихо. Только сердце частило. Быстро. Неровно.
Она исчезла. Они все исчезли. И я не знал, куда. Не знал, что с ней. Не знал, жива ли она.
Но я не собирался искать.
Потому что она ослушалась. Потому что Роланд предал. Потому что Джейкоб снова влез, куда не просили. Потому что все они решили, что могут просто взять и уйти.
Ну и пусть. Пусть катятся.
Я злился. Не на себя. На них. На всех. На эту пустоту, которая не уходила, даже когда я повторял, что мне всё равно.
— Пусть, — шепнул я в темноту. — Пусть.
Но легче не становилось.
Сильвана
1
Машина ехала через лес.
Дорога была узкая, извилистая, и деревья смыкались над ней, как свод. Сквозь кроны пробивался серый, разбавленный туманом свет. В салоне пахло кожей, бензином и сыростью. Позади, не отставая, шла вторая машина — Тибор и Гаральт. Отец сидел рядом, глядя вперёд, и молчал. Водитель не оборачивался. Только иногда крутил ручку приёмника, но ловил лишь шипение.
Я смотрела в окно.
Мир за стеклом был тихий, почти нереальный. Стволы мелькали, как тени, и в их мелькании было что-то успокаивающее. Ни дворцов, ни стражи, ни криков. Только лес. Только дорога. Только мы.
Впереди была неизвестность. Роланд не сказал, куда мы едем. Наверное, и сам ещё не решил. Или решил, но не захотел говорить. Да это и не было важно. Я не спрашивала. Мне было всё равно.
Потому что впервые за много дней я не чувствовала ни страха, ни злости, ни пустоты. Внутри было тихо. И в этой тишине, как далёкий огонёк, теплилась надежда.
Он вернётся.
Или я вернусь. Но мы встретимся.
Я знала это. Не умом. Не сердцем. Чем-то более глубоким, что не ошибается. Так знают, что после ночи придёт рассвет. Так знают, что река найдёт море. Так знают, что человек, который однажды стал частью тебя, не исчезнет бесследно.
Он будет злиться. Будет пить. Будет делать вид, что ему всё равно. Но где-то глубоко, под этой бронёй, он будет помнить. И однажды, когда злость утихнет, а тишина станет невыносимой, он поймёт.
А я подожду.
Я улыбнулась.
По-настоящему. Не через силу. Не для кого-то. Для себя. Потому что знала: всё, что было, — не конец. Это только начало другой истории. Той, где я больше не тень. Той, где я сама решаю.
«Я подожду», — шепнула я.
Слова упали в тишину. Отец не обернулся. Водитель не слышал.
Я снова отвернулась к окну. Лес расступался. Впереди, за туманом, угадывался просвет. Дорога уходила вперёд, и в этом было обещание.
«Всё будет», — сказала я.
И, кажется, впервые мне было легко в это верить.
Отец шевельнулся.
Я почувствовала его взгляд — тёплый, тяжёлый, полный того, что он не говорил вслух. Он не спрашивал, о чём я думаю. Не убеждал, что я заслуживаю большего. Просто сидел рядом. И этого было достаточно.
— Ты знаешь, — сказал он наконец, — я ведь никогда не понимал, что ты в нём нашла. Ну, кроме внешности. Но в красоту не влюбляются. Ею восхищаются, желают, но не более.
Я не ответила. Просто смотрела на дорогу.
— И сейчас не понимаю, — продолжил он. — Но я вижу, как ты смотришь. Как дышишь. Как молчишь. И я… — он запнулся, — я не могу с этим спорить.
Я повернула голову. Он смотрел не на меня — вперёд, на дорогу. Лицо спокойное, но под этим спокойствием угадывалась усталость. Не от дороги. От всего.
— Спасибо, — шепнула я.
— За что?
— За то, что не осуждаешь.
Он хмыкнул.
— Я осуждаю, — сказал он. — Просто молча.
Я не сдержала слабой улыбки.
— Это тоже поддержка.
— Возможно. — Он бросил на меня короткий взгляд. — Но я хочу, чтобы ты знала: я рядом. И буду рядом. Даже если ты снова бросишься в этот омут.
— Я не бросаюсь. Я плыву.
— Ну, — он качнул головой, — хотя бы не тонешь.
Я смотрела на свои руки.
Пальцы всё ещё помнили его. Кожу. Волосы. То, как он сжимал моё горло. То, как шептал мне на ухо, когда думал, что я сплю. Всё это было во мне. И будет.
— Он нужен мне, — сказала я.
— Знаю.
— И я нужна ему.
Отец молчал. Потом вздохнул.
— Надеюсь, ты права, — сказал он. — Потому что если он этого не поймёт, я сам его найду. И тогда разговор будет коротким.
— Папа!
— Я серьёзно. — Он посмотрел на меня. — Я не позволю ему ломать тебя снова. Играть с тобой, как с вещью. Он либо поймёт, либо будет иметь дело со мной.
Я смотрела на него. В его глазах не было угрозы. Только решимость. Та самая, которую я знала с детства. Он всегда так смотрел, когда собирался защищать меня. И от этого становилось и тепло, и грустно.
— Я не сломаюсь, — сказала я.
— Знаю. — Он накрыл мою руку своей. — Поэтому и не вмешиваюсь. Пока.
Я перевернула ладонь, сжала его пальцы. Они были тёплые, сухие, как всегда.
Машина качнулась на повороте.
Лес расступился, и впереди, за полосой тумана, открылась долина. Серая, тихая, с редкими огнями где-то вдалеке. Дорога уходила к ней, как нить.
— Куда мы едем? — спросила я.
— Роланд сказал — на юг, — ответил отец. — К побережью. У него там, кажется, есть какой-то дом.
— Дом?
— Или хижина. — Он пожал плечами. — Не спрашивай. Он выразился туманно. Сказал только, что море лечит.
Я усмехнулась.
— Море, — повторила я. — Звучит… непривычно.
— Согласен. — Джейкоб кивнул. — Но, может, это то, что нужно. Шум волн. Ветер. Без дворцов и королей.
Я смотрела вперёд. Туда, где долина сливалась с небом. И мне хотелось узнать, что там.
— Море, — сказала я. — Хорошо.
— Вот и славно.
Он отпустил мою руку, но остался сидеть близко. И в этом было что-то, чего я не чувствовала давно. Защита. Не та, что душит. А та, что просто есть. Как плечо рядом. Как дыхание. Как тишина, которую не нужно заполнять словами.
Я снова посмотрела в окно. Дорога уходила вперёд. И где-то там, за этой дорогой, за туманом, за временем, был он.
Я не знала, когда мы встретимся. Не знала, как. Но знала, что это произойдёт. Потому что мы не умеем иначе.
— Я подожду, — снова шепнула я.
И в этот раз слова прозвучали не как мольба.
Как обещание.
Конец
Вам необходимо авторизоваться, чтобы наш ИИ начал советовать подходящие произведения, которые обязательно вам понравятся.
Глава 1. Стеклянный Кокон.
Неизбежность. Книга 3. Возрождение.
И на каждой стене виден свет колеи
Мы ложимся как хворост под колëса любви
Наутилус Помпилиус "Колëса Любви"
Глава 1.
«
Он остался с пустотой. Она — с ошейником на шее и чужими детьми на руках. Оба потеряли. Оба выжили. Пок...
Глава 1. Две Стороны Реки
«
В старом городе шептались. В новом — смеялись. И никто не знал, что станет искрой».
Сильвана
1
Я открыла глаза в тишине.
Не в той, что бывает перед рассветом, когда дом ещё спит, но уже слышно, как внизу на кухне осторожно двигают чугунок, как скрипит половица ...
Глава 1
Если бы кто-то попросил меня описать Варнесс в двух словах, я бы выбрала “безумие” и “магия”. Причём в такой пропорции, где здравый смысл — это давно забытая сказка, а безумие ходит буквально по улицам.
Я родилась здесь — в сердце самой древней магической державы, под куполом неба, которое...
Пролог.
В тот год лето выдалось тяжёлым, будто сама земля затаила дыхание и ждала чего-то недоброго. Солнце палило так, что земля трескалась, как старая кожа, а рожь стояла сухая, жёлтая, будто выжженная изнутри. В деревне Ветрень пересох даже старый колодец, и бабы ходили за водой аж к оврагу, за...
Пролог
Признаться, я долго билась с началом второй книги… Муза упиралась, переписывала всё по десять раз, но, к счастью, наконец сдалась — и пролог готов! Завтра вас ждёт полноценная первая глава, и я надеюсь, она вас зацепит с первых строк. Готовьтесь — история начинается, и будет жарко!
Горо...
Комментариев пока нет - добавьте первый!
Добавить новый комментарий