Неизбежность. Книга 3. Возрождение или Секс книга

Глава 1. Стеклянный Кокон.

Неизбежность. Книга 3. Возрождение.

И на каждой стене виден свет колеи

Мы ложимся как хворост под колëса любви

Наутилус Помпилиус "Колëса Любви"

Глава 1.

«

Он остался с пустотой. Она — с ошейником на шее и чужими детьми на руках. Оба потеряли. Оба выжили. Пока.»

Диамант

1

Колтрейн. Рокуэлл. Четыре месяца спустя.

Стук в дверь вырвал меня из вязкого транса — густого, как свернувшаяся на полу кровь. Я замер, так и не додумав мысль. Какой инструмент взять. Какой нерв задеть, чтобы она наконец сломалась и дала хоть что-то. Хоть секунду настоящего.

— Простите, милорд. Срочные вести из Леброна.

Голос за дверью — приглушённый, торопливый. Холод подземелья лизал шею, забирался под расстёгнутый ворот рубашки. Раньше я его не замечал. Он был частью этого места, как и всё остальное: сырой камень, бурые потёки на кандалах, кислый привкус чужого страха.

Я обернулся. Она стояла на коленях — там, где я её оставил. Восемнадцать, может, меньше. Тонкая, как тростинка, которую можно переломить двумя пальцами. В синеватом свете факелов кожа казалась полупрозрачной — я различал вены на висках, на горле, на запястьях, стянутых верёвкой. Тёмные спутанные волосы падали на лицо, но не скрывали глаз. В них плескался тот самый ужас, который я видел сотни раз. И поверх него — жалкий, едва тлеющий огонёк надежды.

— Секунду, дорогая.

Слова вышли гладкие, пустые. «Дорогая» — ни тепла, ни яда. Привычная маска. Я носил её так долго, что уже не помнил собственного лица. Вдохнул. Сырой воздух наполнил лёгкие, как болотная вода.

— Войдите.

Дверь застонала. В пыточную шагнул гонец — молодой, запыхавшийся, с пылью дальних дорог на плаще. Он поклонился, едва не ткнувшись лбом в щель между каменными плитами, и протянул письмо.

— От главного министра Леброна, ваше высочество.

Что за глупая привычка до сих пор слать гонцов, когда связь прекрасно работает. Традиции, мать их. Ладно, гонец, так гонец.

Печать тёплая от его ладони. Шершавый воск вдавился в пальцы. Гонец отступил и замер, глядя в пол. Очередной дрожащий, готовый рухнуть на колени от одного моего взгляда. Я коллекционировал таких, как другие — монеты. С той же мертвящей скукой.

Печать хрустнула. Я развернул лист. Мир остановился.

«Его Величество король Лагерт скончался на рассвете третьего дня. По завещанию и согласно древнему закону престол переходит к вам, наследнику и правителю двух королевств. Вам надлежит прибыть в Леброн для коронации в ближайшие сроки. Да хранит вас Небо, ваше величество».

Бумага дрожала в пальцах. Едва заметно. Но я чувствовал. Отец мёртв. Король Лагерт больше не дышит. Его холодные оловянные глаза — те самые, что я видел четыре месяца назад, — закрыты навсегда. А я — король. Правитель двух королевств. Власть безраздельная, абсолютная — всё, к чему я шёл через кровь, ложь и чужую боль.

Триумф должен был затопить меня с головой. Я ждал его. Жадно. Голодно. Не пришёл. Внутри — пустота. Знакомая, как собственное дыхание. Бездонная, как колодец во дворе замка, куда я мальчишкой бросал камни и никогда не слышал всплеска.

Когда-то власть и чужое тело давали иллюзию наполненности. На ночь. На несколько часов. Когда-то одна женщина задержалась в моей постели на недели — и я пил её, как вино. Её стоны, слёзы, дрожь подо мной. Пил — и не мог напиться…

Нет. Я поклялся не произносить её имя даже в мыслях. Теперь хватает пары часов. Дольше — невыносимо. Влажные губы, выгнутые спины, пальцы, цепляющиеся за мои плечи, — всё сливается в один тошнотворный хор. Я кончаю — и они становятся мне отвратительны.

Взгляд вернулся к девушке. Пальцы у неё тонкие, белые — она сжимала подол платья. В глазах — мольба. Не о пощаде. О чуде. Я мог бы сломать её за десять минут. Может, за пять. Сначала боль — точная, на грани выносимого. Потом нежность — внезапная, как удар. Контраст, от которого рвётся рассудок. Потом мои руки на её горле, губы у уха, тёмный шёпот — и она сама подастся навстречу. Сама раздвинет ноги. Сама будет просить. Они всегда просят. Я в этом совершенен.

Но. Как же я устал. Устал от игры. От ролей. От вечной необходимости доказывать — себе, им, пустоте внутри, — что я сильнее. Жёстче. Что я вообще что-то чувствую.

Тишина давила на барабанные перепонки.

Взмахом руки я отпустил гонца и шагнул к девушке. Присел на корточки, так что наши глаза оказались на одном уровне. Вблизи видно: у неё дрожали не только руки — губы, ресницы, даже зрачки метались, как у загнанного зверя. Колдовство. Её обвиняли в колдовстве. До чего же глупы мои подданные. Суеверие Колтрейна — как плесень на этих стенах: сколько ни скобли, прорастает снова.

— Как тебя зовут?

Я спросил тихо, почти шёпотом. Так я обычно говорил перед тем, как причинить боль. Она вздрогнула всем телом.

— Э-Элиана.

Голос треснул, как сухая ветка.

— Элиана, — повторил я.

Красивое имя. Я его не запомню. Слишком много было имён — они давно превратились в белый шум за стеной. Желание играть ушло. Испарилось, как вода с раскалённого железа. В голове — другое: отец в гробу, корона, дорога в Леброн. И ещё — Амаранта. Сегодня я скажу ей о разводе. Но об этом позже.

— Ты не колдунья, — сказал я ровно, глядя ей в глаза. — Ты просто девушка, которая оказалась не в том месте. Не в то время.

Я поднялся. Подошёл к столу — массивному, дубовому, с пятнами, которые не отмывались годами. Схватил ручку. Писал быстро, зло, вдавливая ручку в бумагу, будто хотел проткнуть стол насквозь.

— Ты свободна.

Протянул лист. Она взяла — наши пальцы соприкоснулись. Её кожа ледяная. Моя — не теплее.

— Это гарантирует безопасность. Уходи. И забудь это место.

Элиана смотрела на меня несколько ударов сердца. Потом медленно поднялась. Ноги не держали — пошатнулась, схватилась за стену. Но устояла. Дрожь сменилась другой — не страх, а облегчение, накатывающее волнами и выбивающее воздух из лёгких.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— С-спасибо, ваше высочество.

Она пошла к двери и не оглянулась. Умная девочка.

Я подошёл к узкому окну — каменной бойнице, сквозь которую сочился серый, больной свет. Внизу — крепостной двор, грязь, солдаты. Дальше — поля, леса, туман. А за горизонтом — Леброн. Трон. Корона. Новая жизнь. Я так долго этого ждал. И вот дождался. Радости не было. Была тяжесть. Корона, которую я ещё не надел, уже давила на плечи — свинцовая, вросшая в кости.

Я скомкал письмо и швырнул в угол. Оно упало в лужу и начало темнеть, впитывая воду. Я расправил плечи. Вдохнул. И впервые за годы почувствовал не голод, не азарт, не похоть — усталость. Глубокую, тектоническую. Усталость от маски, приросшей к коже, к мышцам, к черепу.

— Пора, — сказал я вслух.

Голос прозвучал глухо, без убеждённости.

— Пора стать тем, кем я должен быть.

Факел за спиной трещал, плевал искрами.

— Королём.

Но даже произнося это слово, я знал: маска не снимется. Пустота не заполнится. Круг не разомкнётся — потому что я сам и есть этот круг.

2

Дверь покоев Амаранты ударилась о стену — глухо, как крышка гроба, опущенная раньше срока. Я не стучал. Никогда не стучал. Замок давно признал моё право входить без приглашения, и петли не смели скрипеть. Она стояла у окна — тёмный силуэт в раме умирающего света. Последние лучи сочились сквозь витраж, окрашивая каменный пол бурыми пятнами, похожими на старую кровь. Золотое платье облегало её так плотно, что казалось не тканью, а расплавленным металлом, застывшим прямо на коже. Когда-то эти линии манили. Теперь я видел лишь искусную упаковку, в которой нечего разворачивать.

Она обернулась на звук шагов и пошла навстречу, приподняв подол, чтобы не запутаться в тяжёлых складках. Грация. Отточенная, почти звериная. Но — почти. Как у зверя, выросшего в клетке: движения правильные, а инстинкт мёртв.

— Милорд, вы наконец решили почтить меня своим присутствием.

В усмешке пряталась надежда. Тонкая, хрупкая, как ледяная плёнка на луже — наступи, и хрустнет.

Амаранта была красива. Той выхолощенной, породистой красотой, что при дворе ценится на вес золота и стоит примерно столько же: высокие скулы, тонкий нос, губы, созданные для коронационных поцелуев и для лжи, которую можно шептать, не размыкая их до конца. Волосы цвета тёмного мёда убраны в сложную конструкцию из шпилек и перламутровых гребней, но несколько прядей выбились и легли вдоль шеи, обнажая уязвимость, которую она так старательно замуровывала. В каждом жесте — расчёт. В каждом взгляде — партия, разыгранная против меня. Неплохо для воспитанницы монастырских стен. Но недостаточно.

В первые недели брака она оказалась неожиданно яростной в постели. Настолько, что почти заинтриговала. Почти отвлекла. На несколько дней. Я помнил её первый взгляд — голодный, дерзкий, точно она решила приручить меня собственным телом. Помнил ночи, когда она раскрывалась подо мной исступлённо, впивалась ногтями в лопатки, оставляя багровые борозды, стискивала бёдрами мои бёдра, будто хотела вплавиться, срастись, сделать разделение невозможным. Её дыхание срывалось в хрип. Пот блестел в ложбинке между грудей. Она стонала — не для меня, для себя, запрокинув голову, обнажив горло. И на одно тошнотворно честное мгновение мне казалось, что я чувствую что-то большее, чем трение плоти о плоть.

Но я слишком быстро добился покорности. И тут же остыл. Игра закончилась прежде, чем началась. Забавно, как стремительно гаснет азарт, когда добыча падает к ногам, не заставив тебя даже вспотеть.

Она бросилась ко мне. Распахнула руки, прижалась всем телом, вдавилась лицом в мою грудь. Я почувствовал запах — тяжёлый удар жасмина и сандала, смешанный с теплом её кожи и сладковатой горечью пудры. В первые дни этот аромат поднимал кровь. Теперь давил на горло, как мягкие пальцы удавки. Запах ловушки — приторной, липкой, из которой я давно вырвался.

Я отстранил её. Мягко, но с той неумолимостью, с какой отодвигают заслонку на печной трубе, — без злости, без усилия, просто потому что пора. Её тело замерло на секунду, не веря в отказ, затем обмякло, потеряв хищную упругость.

— Отец умер, — произнёс я, глядя ей в глаза. Ровно. Будто сообщал о перемене ветра.

Она вздрогнула. Отступила на шаг. Маска безупречной леди пошла трещиной — мелкой, но заметной, как на старом фарфоре. В глазах мелькнуло что-то живое, неуместное — сочувствие, пробившееся сквозь камень, как сорная трава сквозь могильную плиту.

— О, Диамант… — Она потянулась к моей щеке. — Прими мои соболезнования. Я знаю, как много он значил…

— Не стоит соболезновать тому, кто не чувствует утраты. Нихрена он не значил.

Я перебил её холодно, с лёгкой издёвкой, как перебивают ребёнка, сказавшего глупость за взрослым столом. Достал из внутреннего кармана пачку сигарет. Чиркнул зажигалкой. Пламя дрогнуло и на мгновение выхватило из полумрака два лица: её — сведённое болью, моё — неподвижное, как камень.

— Он был королём. Отцом. Тираном. Теперь его нет. — Затяжка. Дым вышел изо рта медленно, лениво. — Для меня ничего не изменилось.

Я наблюдал, как её лицо проходит сквозь стадии — недоумение, боль, отчаяние, — точно проявляющаяся фотография, на которой вместо портрета обнаруживается натюрморт с битой посудой.

— Мы разводимся, — произнёс я, стряхивая пепел в серебряную пепельницу на столике у двери. — Наша совместная жизнь не представляет для меня интереса. Никогда не представляла. Это было очевидно с первого дня, Амаранта. Просто ты предпочитала не замечать.

Её лицо побледнело — стало почти прозрачным, восковым, как у покойницы, которую ещё не успели обрядить. Губы дрожали.

— Что?.. — прошептала она. — Диамант, ты не можешь так… После всего, что было между нами…

— Было? — Я приподнял бровь. — Что именно было? Брак по расчёту. Несколько ночей, которые ты пыталась превратить в нечто значимое. Ты была хорошей женой — послушной, красивой, удобной. Но этого мало, чтобы удержать меня. Ты и сама это понимала. Просто не хотела произнести вслух.

— Ты не можешь просто отказаться от меня! — Голос дрогнул, сломался. Слёзы блеснули в уголках глаз. — Я твоя жена! Я люблю тебя! Всегда любила! Разве этого недостаточно?

Она шагнула ко мне, схватила за руку — пальцы впились в ткань рукава с силой утопающей, вцепившейся в край лодки. Я не шевелился. Смотрел сверху вниз на эту красивую женщину, вдруг ставшую невыносимо жалкой в своей обнажённой искренности. Её слёзы, её мольбы вызывали во мне лишь скуку — густую, вязкую, как стылый воск.

— Любовь? — Я усмехнулся и выпустил дым ей в лицо. Медленно. Прицельно. Сизое облако окутало её черты, на миг превратив в призрак, потом рассеялось, обнажив мокрое, разбитое лицо. — Ты путаешь любовь с зависимостью, дорогая. Ты привязалась ко мне, потому что я — наследник трона. Потому что я красив. Потому что я сделал тебя женщиной. Раздвинул тебе ноги. Научил кричать. Дал почувствовать собственное тело. И ты приняла благодарность за любовь.

Я наклонился к ней, почти коснувшись губами уха.

— Но ты никогда не знала меня настоящего. И тебе это было не нужно. Как и мне — ты.

Она отдёрнула руку. Отшатнулась, прижала ладони к лицу. Плечи тряслись — мелко, беспомощно. Беззвучный плач. Он громче любого крика и оттого — скучнее.

— Значит, всё, что между нами было… для тебя ничего не значило? — прошептала она сквозь мокрые пальцы. — Ни одна ночь? Ни одно слово?

Я молчал. Смотрел на её дрожащие плечи, на тёмные пятна туши, расползающиеся по тыльной стороне ладоней. Где-то глубоко — не в сердце, а в том месте, где сердце должно было быть, — шевелилась усталость. Тупая, свинцовая. От этой игры, от её слёз, от необходимости произносить очевидное вслух. Когда я женился на ней, то помимо Леброна и Колтрейна хотел корону Тэраса. Больше не хочу. А значит, Амаранта — балласт. Мёртвый груз, который нужно сбросить, пока он не утянул на дно.

— Ничего, — ответил я наконец.

Потушил сигарету о край пепельницы. Пепел осыпался на пальцы — тёплый и мёртвый.

— Прости, если это ранит. Но лучше правда сейчас, чем иллюзии до гроба. Наша связь всегда была формальностью. Печать на бумаге. Обряд без содержания.

Она подняла на меня глаза. Мокрые, воспалённые, с лопнувшими капиллярами у самой радужки — и всё равно в них горело что-то невыносимое. Надежда. Тупая, звериная, цепляющаяся за жизнь. От такой хочется отвернуться, как от раны.

— А если я уеду с тобой? — Голос дрогнул, но не сломался. — Если поеду в Леброн? Я буду рядом. Буду делать всё, что ты скажешь. Всё, что захочешь. Я могу быть…

— Нет.

Слово ударило, как пощёчина. Я отсёк фразу на полувдохе, и она захлебнулась собственным голосом.

— В Леброне мне не нужна жена. Мне не нужен никто. Ничьё тело под боком, ничьё дыхание в темноте. Я не собираюсь волочить за собой чужие чувства, как цепи. Это бессмысленно.

Амаранта замерла. Слёзы текли по щекам, размывая тушь чёрными ручьями — два неровных потёка от глаз до подбородка, как трещины в фарфоровой маске. Она отступила к окну, прижалась лопатками к стене. Ткань платья шуршала по холодному камню.

— Ты чудовище, — выдохнула она. Губы дрожали, но голос становился низким, почти спокойным. Так звучит отчаяние, перешедшее в ненависть. — Холодное. Бесчувственное. Чудовище.

Я не спорил. Я был с ней согласен. Пожал плечами. Окинул взглядом её искажённое болью лицо — припухшие веки, следы слёз на скулах — и направился к двери. Паркет скрипел под каблуками.

— Прощай, Амаранта, — произнёс я, сжимая холодную бронзовую ручку. — Найди того, кто сумеет дать тебе то, чего не дал я. Кого-то, кого трогают слёзы и мольбы. Меня — нет.

Дверь закрылась с глухим, плотным щелчком. В коридоре пахло свечным воском и сыростью. Тишина — густая, монастырская. Лишь где-то за поворотом шелестели юбки придворных дам и слышались торопливые шаги прислуги, мягкие, как шорох крысиных лап.

За окном расстилался сад. Снег почти сошёл, обнажив землю — чёрную, набухшую влагой, пахнущую гнилью и прелой листвой. Голые деревья стояли неподвижно, растопырив ветви, как обугленные кости. Серое небо давило — низкое, без единого просвета, словно кто-то натянул над Рокуэллом грязную холстину. Весна на подходе, но пока это выглядело не как рождение, а как вскрытие могилы.

В голове было пусто и чисто, как в комнате после выноса мебели. Только одна мысль — ясная, острая, как осколок:

Наконец-то свободен.

3

Поздним вечером я стоял на балконе, глядя в никуда. Ветер бил в лицо — мокрый, солёный, пахнущий болотной гнилью и мёрзлым камнем. Он сдирал с кожи всё: тепло, мысли, остатки притворства. Я почти не замечал холода. Как и многого другого в последние четыре месяца. Мысли были далеко — за горизонтом, за морем, там, где ждала корона. Коронация. Отъезд из Колтрейна. Наконец-то я оставлю эту ханжескую страну, пропитанную елеем и ложью. Оставлю всех — с их фальшивыми улыбками, показной преданностью и клятвами, которые воняли гнилью ещё до того, как слетали с губ.

Я сделал шаг вперёд. Руки на перила. Внизу, во дворе, суетились слуги — маленькие тёмные фигурки, похожие на жуков. Зажигали фонари: крохотные жёлтые точки в сгущающейся синеве, заблудившиеся искры, не знающие, что уже мертвы. Где-то лаяла собака. Скрипели ворота. Обычные звуки, которые скоро станут лишь эхом. Сейчас они только подчёркивали пустоту внутри — ту, в которой гулко, как в склепе, отдавался каждый удар сердца.

Сильвана. Опять. Я пытался выгнать её — из головы, из крови, из-под рёбер. Сотни раз. Четыре месяца она жила во мне, как заноза, загнанная под ноготь, и с каждым днём уходила глубже, туда, где нерв. Ничто не помогало. Ни женщины, чьи имена я не запоминал, — податливые тела, горячие рты, стоны, от которых не оставалось ничего, кроме кислого привкуса пустоты. Я брал их жёстко, молча, с закрытыми глазами и каждый раз искал в чужом дыхании её запах. Не находил. Ни абсент, от которого немел язык, ни прочие развлечения, когда-то казавшиеся смыслом, — ничто не могло вытеснить её.

Я помню её глаза. Спокойные. Почти просветлённые — так смотрят люди, принявшие приговор. Она сказала: «Я люблю тебя» — и это было сказано не для меня. Для себя. Как молитва. Как отпущение грехов. Три слова, от которых у меня подломились колени, хотя я стоял ровно. Три слова, выбившие почву из-под ног и оставившие лишь холод и животный, сосущий страх, что поселяется в костях.

Я отверг это. Растоптал. Убедил себя, что так будет лучше — для неё, для меня, для порядка вещей, выстроенного по кирпичику. «Это было для её же блага», — повторял я, и фраза звучала фальшиво, как заученная реплика в плохом спектакле. Внутри всё сжималось от осознания, что я убеждаю себя в том, во что не верю.

Плащ не помогал. Я закутался плотнее, но настоящий холод шёл изнутри — из груди, оттуда, где что-то упорно сопротивлялось моей железной логике. Что-то живое, тёплое, непокорное. Оно пульсировало тупой болью, как сломанная кость, которую неправильно срастили.

Снова и снова — то утро. Её фигура у лимузина. Светлое пальто. Тонкие пальцы на ручке двери. Как она не обернулась. Как растворилась в салоне — бесшумно, окончательно, словно её и не было.

Я убеждал себя: правильно. Любовь — слабость. Привязанность делает уязвимым. Я не могу позволить себе быть уязвимым. Но почему тогда её слова до сих пор звучат в голове — не эхом, а высеченные на кости? Почему я вижу не её слёзы, а её спокойствие? Тихое. Непоколебимое. Словно она знала что-то, недоступное мне. Это спокойствие было сильнее всех моих аргументов. Оно не спорило, не умоляло. Просто было — как скала, о которую разбивалась вся моя философия.

Пальцы крепче впились в перила. Металл под ними — ледяной, чужой, мёртвый. Внизу кто-то засмеялся, и звук поднялся вверх, как дым, — чья-то лёгкая, беззаботная жизнь. Когда-то мы с Сильваной тоже смеялись. Сидели на крыше этого самого замка, и я рассказывал ей непристойные истории, разъяснял философию гедонизма и порока, а она слушала, и в её глазах плясали звёзды — или мне так казалось. Мне было весело. Легко. Хорошо. А теперь — тяжесть. Свинцовая, неподъёмная, давящая на плечи, на грудь, на горло. Невидимая цепь, звенья которой впивались в рёбра при каждом вдохе.

Я надеялся, что время сотрёт. Что расстояние размоет контуры. Но образ стал только чётче — как шрам, который не бледнеет, а темнеет, наливается багровым. Каждый раз, закрывая глаза, я видел её улыбку. Слышал голос — низкий, чуть хриплый, с этой её манерой тянуть гласные. Чувствовал тепло её ладони на своей щеке — такое живое, такое настоящее, что становилось физически больно. Тело помнило то, что разум пытался забыть: изгиб её спины под моими руками, вкус кожи на шее, то, как она выдыхала моё имя, запрокинув голову, и всё переставало существовать.

Иногда я ловил себя на мысли: хочу с ней поговорить. Объяснить… что? Что не хотел ранить? Что всё было не так просто? Что я сам не понимал, что делаю? Что я глупый мальчишка, который испугался? Я отталкивал эту мысль, как раскалённый уголь. Всё, что мог, — сказал. Просить прощения не собираюсь. Не за это. Не перед ней. И вообще. Ей без меня хорошо. Некому бить и насиловать.

Ветер усилился, заставляя скрипеть сухие ветви. По двору несло обрывки бумаги, мёртвые листья — жалкие останки чьих-то забытых планов. Я смотрел на эту суету и думал: может, всё дело в том, что я слишком долго пытался быть камнем? Слишком долго отрицал то, что делает нас людьми? Но в моём положении — нельзя иначе. Этому меня учили с детства. Другого я не знаю. Другого мне не дали.

Корона ждала в Леброне. Власть. Признание. Всё, к чему я стремился, — там, за морем. Я так этого хотел. Так ждал. Но сейчас, стоя здесь, в холоде и сумраке, на балконе, пропахшем сыростью и старым камнем, я вдруг понял: я заплатил слишком много. Цена оказалась не в деньгах, не в союзниках. Она — в потерянной части себя. В той, что умела чувствовать. Надеяться. Любить.

Глаза закрылись сами. Её лицо. Улыбка. Взгляд. Голос, который говорит: «Я люблю тебя». И впервые за четыре месяца я не гнал это воспоминание. Просто стоял и позволял себе помнить. Позволял чувствовать. Хотя бы сейчас, когда никто не видел, когда темнота укрывала, как саван. В этом мгновении я — не наследник престола, не будущий король — просто человек. Уязвимый. Растерянный. С душой, изодранной собственными решениями, как плоть — ржавым железом.

«Скоро Леброн, — сказал я себе, глядя в небо. Звёзды казались холодными, далёкими, равнодушными — такими же, каким я пытался быть. — Скоро корона. И, может быть, я наконец забуду. Власть, ответственность, дела — всё вытеснит. Да. Конечно, забуду».

Но что-то внутри — тёмное, тихое, неистребимое — шептало: ни корона, ни трон, ни вся власть мира не спасут. Не от неё. Не от того, что я потерял. И, возможно, самое страшное — не потеря. А то, что я сам это выбрал. Своими руками. Осознание жгло, и я не знал, смогу ли когда-нибудь с этим жить.

Сильвана

1

Новый день. Но для кого? Бледный свет сочился сквозь тучи — не солнце, а его труп, раздутый и гниющий за пеленой облаков. Ветер знал обо мне больше, чем я сама. «Ты сломалась, — шептал он, забираясь под кожу, — и не знаешь, как собрать осколки».

Я проснулась от скрежета — будто ногти скребли по стеклу, медленно, настойчиво, с наслаждением. Ранняя весна висела за окном мёртвой декорацией: свинцовое небо, чёрные скелеты деревьев, лужи, в которых отражалась только пустота. Я сидела на краю кровати. Долго. Потом поднялась — рывками, как марионетка с перетёртыми нитями. Колени хрустнули. Ступни коснулись ледяного пола, и холод прошил до позвоночника, но не разбудил. Ничто уже не будило.

Тело стало свинцовым мешком, который приходилось волочить на себе: сколько ни спи, усталость не уходила, а прорастала глубже — в кости, в сухожилия, в самую сердцевину. Энергия вытекла давно. Осталась оболочка. Тёплая, мягкая, бесполезная.

Я подошла к окну. Прижала ладонь к стеклу — холод впитался в кожу, пополз по венам к локтю, к плечу, к груди. За стеклом раскинулся мир, который больше не был моим. Чужой воздух. Чужой свет. Чужие звуки. Всё слишком живое, слишком яркое для того, что от меня осталось. Я застряла в щели между мирами: ни здесь, ни там. Ни живая, ни мёртвая. Тень, скользящая по стенам чужого дома. На стекле остался влажный отпечаток ладони. Он таял, пока я смотрела, — медленно, с краёв, как всё, что я когда-либо держала.

Машинально я поставила чайник. Щёлкнула кнопкой телевизора. На экране — лица. Бодрые голоса рассказывали о надеждах, планах, новых начинаниях. Счастливые люди со счастливыми ртами. Я смотрела сквозь них. Слова доходили глухим гулом, как из-под воды, и раздражали своей лёгкостью, своей наглой уверенностью, своим правом на радость, которого у меня больше не было. Палец вдавил кнопку. Экран погас.

Наступила тишина. Но хотя бы честная. В ней не было лживых обещаний. Только голая правда: я одна. И мне так больно, что дышать приходилось мелко, осторожно, по глоточку, — чтобы не потревожить то, что ворочалось внутри.

Я достала из стола пачку сигарет. Вишнёвых. Да, я начала курить. Его сигареты. Не знала зачем. Может, чтобы заполнить пустоту: затянуться и почувствовать, как горячий дым дерёт горло, обжигает нёбо, напоминая, что нервные окончания ещё живы. А может — чтобы положить в рот то, что он клал в свой. Вдохнуть то, что вдыхал он. Ощутить на языке тот же горьковатый вишнёвый привкус, который я слизывала с его губ, когда он целовал меня — жадно, глубоко, — а я таяла, потому что он смотрел так, будто я единственная во всём мире.

Я закурила. Подошла к зеркалу. И не узнала себя. Под глазами — чернота, тёмная, как синяки после бессонных ночей с ним. Только тогда это была сладкая измотанность, а теперь — гниль. Кожа побелела до прозрачности: голубые вены на висках, на шее, на запястьях — карта рек, текущих в никуда. Щёки ввалились. Скулы выступили остро, болезненно, придавая лицу вид красивого черепа. Ключицы торчали над вырезом майки двумя хрупкими арками.

От прежней Сильваны не осталось ничего. Той, что смеялась. Той, что мечтала. Той, что верила и раздвигала ноги, подставляя горло, — с доверием, от которого теперь тошнило. Она исчезла. Истаяла, как дым от этой сигареты, — вьётся, редеет, растворяется, оставляя на языке только горечь.

Я глубоко затянулась. Выпустила дым. Он повис перед лицом — серая пелена, на секунду скрывшая отражение. Милосердная иллюзия. Но дым рассеялся, и я снова была здесь. Вся. Целиком. С каждой трещиной. С каждым осколком разбитой надежды, впившимся под кожу так глубоко, что не вытащить — только вдавить ещё дальше.

2

Я коснулась ошейника. Тонкий. Почти невесомый. Но он давил сильнее любой цепи — врастал в кожу, как клеймо, выжженное прямо на горле. Такое не вытравить, даже если содрать кожу до мяса. А снять его я могла. Пальцы не раз находили застёжку, обводили её, ощупывали край. И каждый раз отпускали. Каждый проклятый раз.

Кожа холодила ключицы, гладкая и безразличная, как его руки в последнее утро.

Я хорошо его помнила. Каждую секунду — впечатанную в тело, как пощёчина. Холод. Серое небо, распоротое снегом. Воздух пах железом и мёрзлой землёй, и каждый вдох обжигал ноздри. Будто сам мир знал, что случится, и начал гнить изнутри ещё до того, как он произнёс первое слово. Я была полна надежды — той отчаянной, животной надежды, которая делает человека слепым и глухим ко всему, кроме собственного пульса. Впервые решилась. Впервые открыла рот и выпустила то, что жгло рёбра изнутри.

— Я люблю тебя.

Голос сломался на последнем слоге. Сердце колотилось так, будто хотело проломить грудную клетку, вывалиться наружу и подползти к нему — окровавленное, пульсирующее, жалкое. А он стоял ко мне спиной. Широкие плечи, прямая линия позвоночника, чёрная ткань рубашки, натянутая на лопатках. Он даже не обернулся. Только чуть наклонил голову — так, как наклоняют, услышав что-то забавное от ребёнка.

— Ты такая же, как остальные, — сказал он спокойно, почти весело, будто обсуждал погоду. — Такая же никчёмная. Всё сводишь к чувствам.

Ни паузы. Ни колебания. Голос ровный, как линия скальпеля.

— Во дворе тебя будет ждать машина. Мой водитель отвезёт тебя туда, куда захочешь.

Не приказ. Не злость. Констатация — сухая, хирургическая. Так выносят мебель из комнаты: без сожаления, без второго взгляда. Вещь, которую переставляют с места на место, а потом забывают.

Я шла к двери. Руки дрожали. Челюсть свело. На пороге обернулась. Одно слово. Мне нужно было одно слово. Он смотрел на меня. Ярко-голубые глаза — прекрасные, ледяные, абсолютно пустые. Ни раскаяния. Ни тени боли. Зрачки — два колодца, на дне которых ничего, кроме темноты. Эта пустота хлынула в меня, как чёрная вода, заполнила лёгкие, затопила грудь. Я захлебнулась ею прямо там, стоя в дверном проёме, и вышла — уже мёртвая.

Водитель привёз меня к домику, оставшемуся от поместья отца. К месту, которое когда-то называлось домом. Теперь оно стало нежилым — сыростью, пылью, чужой тоской, въевшейся в стены. Несколько недель ушло на то, чтобы просто подняться с кровати.

Первые дни я лежала навзничь, уставившись в потолок, изучая его трещины, будто пыталась прочесть в них ответы на вопросы, которые не могла сформулировать. Свет менялся от серого к чёрному и обратно. Мир потерял цвет. Звуки доносились глухо, как сквозь толщу ила. Всё — на расстоянии. Всё — не моё. Я существовала в вакууме, где не было ни времени, ни смысла — только боль, густая, как дёготь, заливающая горло при каждом вдохе.

Потом — шаг. Ещё шаг. Ноги на холодном полу, пальцы, вцепившиеся в дверной косяк. Как ребёнок, заново учащийся ходить. Тело забыло, как быть союзником, — мышцы не слушались, колени подламывались. Иногда я падала, не дойдя до кухни, и лежала на досках, прижавшись щекой к занозистому дереву, слушая, как тишина пожирает мысли — медленно, методично, не оставляя ничего.

Вскоре я поняла: я стала чужой. От прежней Сильваны — дочери лорда Этвуда, женщины, которая дралась с несправедливостью голыми руками, — не осталось даже тени. Идеалы, за которые я готова была умереть, выцвели, как старая кровь на ткани. Они принадлежали кому-то другому. Девочке из чужой сказки, наивной и бесконечно далёкой. Они больше не давали сил — только вызывали горькую судорогу в горле, похожую на сухой смех.

Местные знали, кем я была. Шёпоты липли к спине, как мокрая паутина. Подстилка Инквизитора. Шлюха. Я слышала каждое слово. Видела брезгливые взгляды — торопливые, вороватые, как у людей, подглядывающих за чужим позором. Но они не трогали меня. Ничто не трогало. Я была чужой среди этих людей, чужой в городе, который когда-то считала своим, чужой в собственном теле — стянутом, тесном, как высохшая на солнце кожа.

Поэтому я воспользовалась картой. Безграничный лимит — один из его прощальных подарков. Она лежала в салоне лимузина, на сиденье из чёрной кожи, точно там, где он сказал. Я продала то немногое, что имело цену. Собрала вещи в одну сумку. Уехала.

Купила маленький дом на юге Колтрейна — подальше от столицы, от его тени, от всего. Тихое место у моря: белёные стены, черепичная крыша, выгоревшая солнцем до цвета старой кости. Ветер здесь пахнет солью и водорослями. По утрам кричат чайки — резко, пронзительно, будто оплакивают кого-то. Здесь никто не знает моего имени. Никто не шепчется. Я — просто новая учительница в местной школе.

Работа — как анестезия. Не лечит, но притупляет. Когда я стою у доски, черчу углы и дуги, читаю детям стихи, голос становится ровнее, руки перестают дрожать. На несколько минут мир обретает подобие формы — чёткой, понятной, управляемой. На несколько минут я забываю, что где-то существует человек, из-за которого моё сердце разучилось биться ровно.

Потом звенит звонок. И всё возвращается. Случайный взгляд в зеркало туалетной комнаты — ошейник, поблёскивающий в тусклом свете. Чьё-то слово, произнесённое с его интонацией. Запах корицы и гвоздики, похожий на его одеколон. И я снова там. Серое утро. Снег. Его спина. Его голос, ровный и страшный: всё кончено.

Боль накатывает — тяжёлая, физическая, как удар под дых. Грудь сжимается, воздух кончается. Я хватаюсь за край стола, впиваюсь пальцами в дерево до заноз и жду. Считаю секунды. Одна. Две. Семь. Двенадцать. Тишина становится оглушительной, и я вишу в ней, как в петле, пока приступ не отпускает — медленно, нехотя, оставляя после себя привкус крови на прикушенной губе.

По вечерам я сижу на крыльце. Закат заливает море густым багрянцем — тяжёлым, почти непристойным, как запёкшаяся рана. Солёный ветер треплет волосы, забирается под одежду, холодит кожу. Я смотрю, как солнце тонет, и думаю: а что, если это — всё? Не борьба, не подвиги, не идеалы. Просто дни, складывающиеся в месяцы. Просто уроки, дом, море. Просто попытка научиться дышать, когда часть тебя осталась в прошлом, рядом с ним, — сгорела дотла, и пепел давно разнесло по чужим дорогам.

Рука тянется к горлу. Пальцы находят ошейник, скользят по коже — медленно, как слепая, читающая молитву. Я закрываю глаза. Вдыхаю. Соль обжигает лёгкие — грубо, больно, живо.

Ещё один день. Ещё один вдох. Боль, может, утихнет. А может — врастёт так глубоко, что станет частью скелета. Но я буду идти. Потому что другого пути нет. Шаг за шагом. Вздох за вздохом. Пока бьётся сердце, которое он заставил трепетать — и раздавил в кулаке.

3

Я внезапно осознала — сегодня выходной. Я ненавидела их. Для остальных выходной — день, когда мир сужается до тёплых объятий и мелких радостей. Для меня он разверзается пустотой. Ни рук, в которые можно упасть. Ни дела, за которое можно спрятаться. Только я — и память, которая не знает пощады. Она приходит, как всегда, без стука: голос Диаманта, ровный, как нож, скользящий по стеклу. Его глаза — яркие, как топаз в серьге. Холодные. Неживые. Пустота хлынула из воспоминаний в вены, загустела, сковала мышцы. Я лежала под тяжестью этой невидимой воды и не могла вдохнуть.

«Я справлюсь». Слова — как камешки, которые бросаешь в колодец. Летят долго. Звука не слышно. «Я должна справиться». Я села. Заставила себя дышать — считая: вдох на четыре счёта, выдох на шесть. Прохладный воздух коснулся нёба, просочился в лёгкие, чуть разжал стальные обручи вокруг рёбер. За окном щебетали птицы. Ветер ворочался в кроне старого дуба, и ветви скрипели, как рассохшиеся половицы. Где-то у соседей ржаво стонала калитка. Мир дышал. Жил. А я висела внутри стеклянного кокона — прозрачного, запечатанного, — и чужие радости скользили по его стенкам, не проникая внутрь. Только блики. Только тени чужого тепла.

А потом стекло лопнуло. Крики. Не детский визг, не дневная перебранка торговок — что-то рваное, звериное, от чего горло перехватило раньше, чем я успела понять. Улица сорвалась с петель и покатилась в темноту. Я замерла. Хлопок — сухой, короткий, как щелчок сломанной кости. За ним второй. Потом — женский крик, разодравший воздух до мяса:

— Бегите! Они стреляют!

Голоса хлынули разом, наслаиваясь, перекрывая друг друга:

— В укрытие! — Закройте двери! — Где дети?!

Топот десятков ног по мостовой — дробный, панический, как стук града по жести. Лязг металла. Чей-то плач, оборванный на вдохе. Рёв мотора, прорезавший какофонию утробным рыком. Ни одного безопасного звука. Ни одной щели, в которую можно было бы вставить слово «нормально».

Прежде чем я добралась до окна, в дверь ударили — три быстрых удара, пауза, ещё два. Стук человека, который помнит условный сигнал, но уже почти забыл, зачем. И голос — тонкий, дрожащий, знакомый:

— Госпожа Сильвана, это Рэйн! Откройте, пожалуйста!

Сердце оступилось. Провалилось на один удар в чёрную яму — и тут же вырвалось обратно, толкнув загустевшую кровь по сосудам так резко, что в глазах мелькнули искры. Я вскочила. Босые ступни обожгло холодом половиц. Рывком открыла дверь.

На пороге стоял восьмилетний Рэйн — один из моих учеников. Лицо белое, как мел. Глаза — два тёмных колодца, до краёв залитых страхом. Пальцы впились в руку младшей сестры. Мия — пять лет, платье в жёлтый горох, залитое пылью — прятала лицо в складках его рубашки. Её плечи дёргались в рваном ритме: короткий всхлип — судорожный вдох — тишина — и снова всхлип, будто лёгкие забыли, как работать.

— Что случилось, Рэйн?

Голос вышел ровным. Я сама удивилась.

— Там… стрельба! — выпалил он, и нижняя губа поехала вниз, задрожала. — Какие-то люди с оружием. Много. Это не Инквизиция, госпожа Сильвана. Чёрная форма. Красные повязки на рукавах. Мама осталась в лавке, папа на работе. Мы гуляли с Мией, и вдруг — все побежали, закричали, и эти люди… Они стреляли в воздух. А потом…

Он запнулся. Сглотнул. Кадык дёрнулся на тонкой шее.

— Потом кто-то закричал по-другому. И мы побежали. К вам.

«По-другому». Я не спрашивала как. Я знала, как кричат люди, когда пуля находит плоть. С улицы — новые хлопки: частые, злые, как удары молота по раскалённому железу. Ближе. Отчётливее. Каждый вгрызался в остатки тишины и выплёвывал ошмётки. Всхлипы Мии переплетались с далёким воем сирены — её включили где-то в центре, и она тянула свою тоскливую ноту, как раненое животное. Рядом лаяла собака — хрипло, надрывно; лай переходил в скулёж, скулёж обрывался. Чей-то голос выкрикивал команды — слова не долетали, только интонация: жёсткая, лающая, нечеловеческая.

Паника подкатила к горлу, скребла изнутри ногтями. Кровь молотила в висках. В груди разрастался ледяной ком — тяжёлый, колючий, сдавливающий лёгкие. Вдох. Медленный. Сквозь стиснутые зубы. «Не сейчас. Не перед ними».

— Заходите. Быстро.

Рэйн влетел первым, втянув за собой Мию. Она цеплялась за его руку обеими ладонями, и он не отпускал — маленький, насмерть перепуганный, с дрожащими пальцами — но не отпускал, будто понимал: разожми он хватку, и сестру унесёт течением, которое уже утащило с этой улицы всё, что было нормальным. Дверь — на засов. Цепочка — в паз. Иллюзия, тонкая, как яичная скорлупа, но я вцепилась в неё, как в спасательный круг.

Тишина. Относительная. Звуки улицы упирались в толстые доски и обмякали, превратившись в глухие отголоски: далёкие крики, приглушённые хлопки, бормотание голосов — всё доносилось как сквозь толщу мутной воды, из мира, который стремительно переставал быть знакомым.

Я опустилась перед ними на корточки. Колени хрустнули. Холод пола просочился сквозь ткань юбки.

— Всё будет хорошо. Вы в безопасности. Я вас не отдам.

Рэйн кивнул, но его взгляд не останавливался — метался от окна к двери, от двери к окну. Он ждал, что опасность проломит стену и хлынет внутрь. Мия прижалась к его боку, плечи вздрагивали беззвучно — она боялась плакать в голос, будто крик мог позвать тех в чёрной форме сюда.

— Иди ко мне, Мия.

Девочка оторвалась от брата — медленно, по сантиметру, как отрывают пластырь от раны. Шагнула. Я обняла её, прижала к себе, погладила по спутанным волосам, пахнущим пылью и молоком. Она дрожала — мелко, неудержимо, и эта дрожь перетекала в мои руки, в мою грудь, врастала в меня. Рэйн стоял рядом. Сжимал кулаки.

— На кухню, — сказала я тихо. — Там окна во двор. Тише. Заварю чай. А потом решим, что делать.

Он выдохнул — длинно, рвано — и кивнул. Что-то невидимое соскользнуло с его плеч. Хотя бы на вдох. Мия подняла лицо. Мокрые ресницы. Глаза — огромные, тёмные, полные слёз и доверия настолько безусловного, что у меня сжалось горло. Она верила мне. Они оба верили. И это доверие было тяжелее любого камня, который я когда-либо несла.

Я улыбнулась. Не привычной гримасой, которую натягивала перед зеркалом по утрам, а чем-то настоящим — оно поднималось откуда-то из-под рёбер, из той глубины, где я давно похоронила всё живое. Оказывается — не похоронила. Присыпала землёй, но оно дышало. Ещё дышало. Я всё ещё могла быть опорой. Пусть для двоих перепуганных детей. Пусть ненадолго. Но могла.

4

Дети пили чай. Понемногу успокаивались — или делали вид. Мия уже не плакала. Она сидела, обхватив чашку обеими ладонями, словно та — последний тёплый предмет в остывающем мире. Глаза — огромные, влажные, с расширенными зрачками — смотрели на меня не мигая. Страх не ушёл. Он отступил вглубь, затаился, свернувшись в чёрной сердцевине радужки, как змея, готовая к броску. Рэйн старался держаться по-взрослому. Маленькие размеренные глотки. Короткие кивки — всё в порядке, я справляюсь. Но костяшки пальцев на чашке побелели, а мелкая дрожь бежала по запястьям, поднимаясь к локтям. Восемь лет — и уже учится лгать телом.

Их сбивчивое дыхание мешалось с мерным тиканьем настенных часов. Привычный звук — латунный маятник, медный циферблат с потрескавшейся эмалью — вдруг стал чужим, зловещим, словно часы отсчитывали не минуты, а то, что им оставалось. Я пыталась думать.

Не Инквизиция. Повторяла это, как заклинание. Впрочем, и без того было ясно. При всей своей изощрённой жестокости инквизиторы не обрушивались на целые поселения — они работали скальпелем, не топором. Тихо. Точечно. Забирали тех, кто, по их расчётам, представлял угрозу, — и растворялись в ночи, оставляя после себя лишь пустую постель и запах железа. Диамант при всём его садизме — при всей его чудовищной, почти интимной склонности к боли — не признавал бессмысленной резни. Он держал ищеек на коротком поводке. Предпочитал тонкие игры: шёпот, яд, нежное давление пальцев на горло, от которого жертва сама переставала дышать. Манипуляция, а не сила.

Крики за окном ударили снова — ближе. Гораздо ближе. Чей-то хриплый голос рвал воздух короткими командами, потом грянул взрыв — тяжёлый, утробный, — и дом вздрогнул. Стёкла дребезжали в рамах. С каминной полки сорвалась фарфоровая пастушка и разлетелась об пол: острые белые осколки брызнули по половицам, как выбитые зубы. Мия дёрнулась всем телом, чашка звякнула о блюдце — тонкий, жалкий звук. Рэйн мгновенно положил ладонь ей на плечо. Не сказал ни слова. Не нужно.

А потом — стук. Резкий. Властный. Три удара — тяжёлых, как удары кулаком в грудную клетку. Пауза. И снова — сильнее, злее, будто кто-то пробовал дерево и петли на излом, проверяя, сколько осталось между ним и нами. Это не просьба. Это предупреждение перед вторжением. Я прижала палец к губам. Указала на коридор — туда, где за поворотом начинался спуск в подвал. Рэйн понял без слов. Кивнул, перехватил сестру за руку, и они поднялись из-за стола. Стул под Мией скрипнул — негромко, едва слышно, — но оба замерли, переглянулись с таким ужасом, словно этот жалкий звук разнёсся на весь дом.

Стук нарастал. Теперь били ногой — ритмично, методично, как метроном казни. Дерево стонало. В створе появилась трещина — тонкая, рваная, похожая на старый шрам, расползающийся под напором. Ещё два-три удара — и двери не станет.

— Идите, — шепнула я. — Быстро. Тихо. В подвал, за стеллаж — там ниша. Забейтесь в неё и не выходите. Ни звука. Ждите меня.

Секунда. Нет — стой. Я метнулась к столу, рванула ящик. Пальцы нашли его сразу — тяжёлый перстень с чёрным ониксом в серебряной оправе. Компенсация за утраченную невинность — так Диамант это назвал, вкладывая перстень мне в ладонь с улыбкой, от которой кровь стыла в жилах. Камень обжёг кожу — ледяной, словно пролежал не в ящике, а в могиле.

— Если что-то пойдёт не так — сохраните. Покажите любому патрулю Инквизиции. Они узнают печать. Они вас защитят.

Рэйн хотел спросить. Я видела, как вопрос собирается у него на губах, напрягает скулы, — но он проглотил его. Кивнул. Серьёзно, по-взрослому, так, будто на худые мальчишеские плечи разом легло что-то непомерное — и он решил нести. Мия закусила нижнюю губу, но тоже кивнула, стараясь быть не слабее брата. Они скользнули к двери — бесшумно, как тени, — и растворились в тёмном зеве коридора.

Я выдохнула. Считала секунды. Шаги — всё тише, тише. Потом — приглушённый скрип подвального люка. Глухой стук крышки. Они внизу. В безопасности. Пока. Дверь содрогнулась от очередного удара — с потолка посыпалась штукатурная крошка, белая, как пепел. Я сглотнула. Ком в горле стоял — сухой, шершавый, — царапал изнутри при каждом вдохе. Тянуть больше нельзя. Если они вынесут дверь сами — войдут, обыщут дом, найдут детей. Лучше я. Пусть всё, что ждёт снаружи, обрушится на меня.

Я подошла. Повернула ключ — один щелчок. Сняла цепочку — звенья тихо лязгнули друг о друга. Пальцы подрагивали, но я заставляла каждое движение быть точным, словно репетировала это годами. Глубокий вдох. Запах дыма, пороха и чего-то сладковато-тошнотного, пробивающийся сквозь щели. Я открыла дверь.

На пороге стоял человек — и мир качнулся. Русые волосы, растрёпанные, потемневшие от пота, прилипшие ко лбу. Серые глаза — знакомые до боли, до спазма под рёбрами. Когда-то в них жила нежность. Та самая — тёплая, бездумная, пахнущая сеном и яблоневым цветом. Тед. Мой жених. Точнее — жених той Сильваны, что существовала до Диаманта. Наивной девочки, не знавшей ни настоящей боли, ни тёмной, удушающей страсти, ни предательства, после которого тело ещё помнит чужие руки, а душа — уже нет.

Прошлое и настоящее столкнулись на этом пороге, ударились друг о друга — и я на мгновение оглохла от этого беззвучного удара. И не знала, чего боюсь больше: того, что грохотало за его спиной, — или того, что стояло передо мной, глядя на меня глазами из другой жизни.

Глава 2. Территория.

«

Она грела, как последний уголёк в этой промозглой тьме.»

Сильвана

1

Перед мысленным взором встали воспоминания — яркие, болезненные, словно кто-то вскрыл едва затянувшуюся рану и присыпал её солью. Я снова в Рокуэлле. Гуляю по осеннему саду — одна. Листья шуршат под ногами, и в их сухом шёпоте мне слышится приговор: они знали о моём выборе раньше, чем я сама решилась его произнести. Воздух пахнет прелой землёй, дымом далёких каминов и чем-то сладковато-гнилостным — так пахнет конец всего привычного. Отец и Тед — в подземельях Инквизиции, в сырой темноте, среди крысиного писка и ржавого железа. Диамант поставил условие — простое, как удавка: я становлюсь его добровольной рабыней, и мои близкие будут жить. Но правда страшнее любого условия. Я уже была пленницей. И не желала свободы.

Он появился без предупреждения — как появляется гроза. Высокий. Прямой. Чёрный плащ с серебряной вышивкой облегал широкие плечи, и складки ткани двигались за ним, будто живые тени. Воздух вокруг него густел, становился вязким — хотелось вдохнуть глубже и одновременно не дышать вовсе. Осеннее солнце скользнуло по скулам, по жёсткой линии челюсти, вспыхнуло в глазах — ярко-голубых, холодных, как лёд над бездонным озером.

— Я их отпускаю, — сказал он. Голос ровный, лишённый интонаций, и оттого каждое слово падало тяжело, как камень на дно колодца. — Они уедут на другой континент. Там не смогут плести заговоры. Ты никогда их больше не увидишь.

Пауза.

— Ты можешь поехать с ними. Или остаться. Со мной.

Я молчала. Сердце билось так, что пульс отдавался в горле, в запястьях, везде. В голове — вихрь. Лицо отца: строгое, любящее, постаревшее за эти недели на десять лет. Тед — верный, преданный, обещавший защищать меня до последнего вздоха. И Диамант. Опасный. Жестокий. Тот, кто пробудил во мне страсть через боль, через насилие, через унижение — разбудил нечто тёмное и неутолимое, пламя, пожирающее собственный свет, и я горела в нём добровольно, с наслаждением, с жадностью.

Я осталась. Потому что уже тогда моё тело знало то, что разум отказывался принять: без него я — пепел. Без его рук на моём горле, без его голоса в темноте, без его жестокости, которая была единственной формой нежности, на какую он был способен, — я не существовала. И даже сейчас, после того как он растоптал всё, чем я жила, я поступила бы так же. Без колебаний. Без раскаяния.

Я помню боль в глазах отца. Помню, как он побледнел, когда я произнесла это вслух — что люблю человека, который держал его в клетке. Что не могу уехать. Что не хочу. Он взывал к разуму, но разум и влюблённая женщина — два континента без единого моста между ними. Он ушёл, опустив голову, и в этом была вся его горечь — горечь отца, потерявшего дочь не из-за смерти, а из-за чего-то худшего.

А Тед смотрел на меня так, будто я вырвала сердце из его груди голыми руками и показала ему — ещё бьющееся. В его глазах мешались недоумение, обида, отчаяние. Он наговорил обидных слов. Часть из них попала в цель. Но он не знал главного: с ним меня связывала лишь привычка, тёплая и безопасная, — а Диамант был пожаром, и я выбрала огонь. Я не жалела. Ни тогда. Ни спустя месяцы. Ни после всего, что случилось. Выбор стоил мне кожи, крови, рассудка — но я не жалела.

Треск ветки за спиной оборвал воспоминание, как нож обрывает нить. Я развернулась. Рука метнулась к кинжалу раньше, чем мозг успел отдать команду, — пальцы сомкнулись на рукояти с привычной, почти нежной твёрдостью.

— Это правда ты… — выдохнул Тед.

Три шага. Он стоял в трёх шагах — запыхавшийся, с каплями пота на висках, с грязью на сапогах и засохшей кровью на манжетах. Он пробирался сюда сквозь хаос, не замечая ни ран, ни усталости, — как зверь, идущий по следу.

Но глаза. Боги, его глаза.

В них не осталось ничего от прежнего Теда. Только лихорадочный блеск — горячечный, голодный — от которого по позвоночнику прополз холод, царапая каждый позвонок изнутри.

— Наконец-то я нашёл тебя, — повторил он и шагнул вперёд.

Я отступила. Инстинктивно закрыла собой вход в коридор, ведущий к подвалу, — будто могла заслонить детей собственной тенью. Его лицо мне не нравилось. Слишком восторженное. Слишком голодное. Он смотрел на меня не как на человека — как на добычу, как на трофей, и от этой жадной, пьяной победы в его чертах меня замутило.

— Что происходит, Тед? — Я заставила голос звучать ровно, хотя внутренности скручивало от дурного предчувствия. — Вы с отцом должны быть на другом континенте. Зачем ты вернулся? Это твои люди устроили резню?

Он мотнул головой. Провёл рукой по спутанным волосам — жест нервный, дёрганый, будто пытался стряхнуть с себя невидимую паутину. Его взгляд упал на мою шею. На ошейник. Тонкая полоска кожи с металлическими шипами. Символ принадлежности. Клеймо. Моя самая уродливая драгоценность.

Лицо Теда исказилось. Ненависть проступила на нём, как кровь сквозь бинт, — мгновенно, неостановимо. Передо мной стоял не мальчик, которого я знала. Его тень. Существо, сшитое из обиды и чужой злобы.

«Спокойнее. Это всего лишь Тед». Но лихорадочный блеск в его зрачках говорил обратное — и от него по коже ползли ледяные мурашки, как от прикосновения мертвеца.

— Это не резня, Сильвана. — Его голос стал ниже, глуше, словно шёл не из горла, а из грудной клетки. — Это способ устранить тех, кто стоял между мной и тобой. И заявить о возвращении в Колтрейн.

Он рассмеялся. Хриплый, надтреснутый звук — так смеётся человек, давно переступивший черту. Воздух вокруг него будто ломался от этого смеха, шёл трещинами.

— Ты ведь любишь тех, кто ведёт себя пожёстче, не так ли? — Его губы растянулись в улыбке, от которой захотелось отшатнуться. — Разве ты не впечатлена? Надеюсь, что да. Потому что я вернулся за тобой. И за тем, чтобы сдержать клятву.

Он смотрел мне в глаза — прямо, не мигая. И в этом взгляде не было ничего человеческого, только фанатичная, выжженная решимость, не оставлявшая места ни для сомнений, ни для жалости, ни для пощады. Ужас залил меня с головой — липкий, тяжёлый, парализующий. Я не узнавала его. Тот мальчик — добрый, честный, немного наивный — сгорел где-то по дороге сюда. Передо мной стоял мужчина с очерствевшим лицом, с жёсткими складками у рта, с хищной энергией, пульсировавшей в каждом жесте, в каждом вдохе.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Я убью Диаманта, — произнёс он тихо.

Тише шёпота. Тише ветра. Но эти три слова прозвучали громче любого крика — они заполнили собой всё пространство между нами, вытеснив воздух, свет, надежду.

— За всё, что он сделал с нашей страной. За то, что он сделал с тобой.

2

Из-за плеча Теда я видела то, от чего кровь свернулась в венах. Один из его людей — длинный, костистый, в чёрной форме с алыми повязками на предплечьях — целился из ружья в старика. Тот стоял, раскинув руки, прикрывая собой жену. Женщина тряслась за его спиной мелко, беззвучно, как загнанное животное.

— Пожалуйста… — хрипел старик. Голос срывался на свист, точно кто-то продавил воздух сквозь сломанную флейту. — У нас ничего нет. Мы простые люди…

Солдат засмеялся. И нажал на курок. Выстрел ударил по барабанным перепонкам — тугой, мокрый хлопок, от которого мир на мгновение стал ватным. Старик осел, и на его рубахе расплылось тёмное пятно — быстрее, чем должно быть, словно тело торопилось отдать всё разом. Жена кинулась к нему с воем. Наёмник шагнул вперёд и вогнал штык ей под рёбра. Коротко, деловито. Старуха выдохнула — единственный прерывистый звук, похожий на всхлип задутой свечи, — и сползла рядом с мужем. Их руки почти соприкоснулись в пыли.

Ужас сковал меня целиком — мышцы, связки, лёгкие. Воздух загустел, как вода в болоте, и каждый вдох приходилось продавливать сквозь горло силой. К языку прилип кислый привкус желчи. Ладони стали мокрыми, скользкими. Но я не дала страху пожрать себя. Десять. Девять. Восемь. Вдох — порох, гарь, горькая едкость, осевшая на нёбе. Выдох — семь, шесть. Ещё вдох — и вместе с воздухом в грудь вошла ненависть. Раскалённая, белая, ослепительная. Она поднялась от солнечного сплетения к горлу и выжгла ужас дотла.

Я бросилась к Теду. Вцепилась в его рукав так, что ткань затрещала под пальцами.

— Прекрати это. Сейчас. — Голос дрожал, но уже не от страха — от ярости, густой и горячей, стоящей в горле комом. — Останови своих ублюдков! Это не борьба за свободу — это бойня! Ты убиваешь собственных соотечественников! Если Диамант узнает, что ты устроил здесь, он сотрёт тебя в порошок. Сотрёт, и пепла не останется.

Он перехватил мой локоть — легко, почти играючи. Но хватка была стальная, пальцы вдавились в мышцу до кости. Он стал сильнее. Жёстче. Я смотрела на его руку на своей коже и чувствовала, как внутри что-то сжимается от брезгливости, будто к телу прижали дохлую крысу — мокрую, холодную, и след от неё не смоешь, сколько ни три.

— О, я очень надеюсь, что твой прекрасный милорд узнает. — Тед улыбнулся. Широко, влажно. Безумие плескалось в его зрачках, расширенных, как у отравленного белладонной. — Жду этого. С нетерпением. А ещё он узнает, что ты у меня. И придёт за тобой. Тогда я убью его. Медленно. Пока ты будешь смотреть.

По позвоночнику прокатился холод — от затылка до копчика, как капля ледяной воды по обнажённой коже. Я вырвала руку. Отшатнулась так резко, что каблук поехал по мокрой от крови земле, и я едва удержалась на ногах.

— Ты безумен. — Шёпот, но в нём всё: презрение, горечь, отвращение к тому, во что превратился человек, которого я когда-то считала другом. — Диаманту нет до меня дела. Он сам велел мне убираться из его жизни.

— Увидим, — бросил Тед. В его глазах танцевало что-то тёмное, голодное — не огонь, а его извращённая тень, пожирающая свет изнутри.

К нам подошёл один из наёмников. В руке — мешок, тяжёлый и мокрый от крови. Ткань потемнела, пропиталась насквозь. Меня передёрнуло — резко, до судороги в лопатках.

— С жителями покончено. Никто не ушёл. Дома обыскиваем, забираем всё.

— Прекрасно. — Тед кивнул, как хозяин, довольный работой псов. — Отправьте весть герцогу Валентайну. И главное — пусть знает: его шлюха у меня. Хочет увидеть её — пусть придёт сам. Сюда. На эти развалины.

Я застыла. Вокруг кипел ад, и я не могла от него отвернуться. Люди Теда обшаривали трупы — стаскивали кольца с негнущихся пальцев, выворачивали карманы, лезли в рты за золотыми зубами. Из домов тащили узлы с бельём, котлы, детские башмаки. Кто-то пнул мальчишку лет шести, который плакал, прижимая к груди деревянную лошадку. «Заткнись», — рявкнул наёмник. В его руке блеснул кинжал, и ребёнок замолчал навсегда.

Полыхал амбар. Пламя рвалось вверх, жадное, оранжево-чёрное, и выбрасывало в небо столб искр. Огненный свет ложился на лица мародёров — и лица становились масками. Плоские. Нечеловеческие. Запах дыма сплетался с железным привкусом крови и приторной сладостью горелой плоти. Эта смесь оседала в горле, как жидкая смола, и я поняла, что не забуду этот вкус, пока жива. Где-то вдали кричал ребёнок. Крик тонул в солдатском хохоте — пустом, механическом, как лай бешеных собак.

«И это Диаманта я считала тираном?» Мысль прожгла насквозь. Меня бросило в жар, потом в озноб, потом снова в жар — тело не знало, как реагировать на предательство собственных убеждений.

— Ты не понимаешь, с кем связался. — Я оторвала взгляд от горящего амбара и посмотрела Теду в глаза. Голос не дрожал — я не позволила ему дрожать, хотя внутри всё ходило ходуном. — Он не придёт. Ему плевать на меня. Но если придёт — ты пожалеешь, что родился. И я не стану его за это осуждать. А если ты рассчитываешь использовать меня — знай: я сдохну раньше, чем сделаю что-либо против него.

Теда перекосило.

— Не смей! — Он заорал, и слюна полетела мне в лицо, тёплая, отвратительная. — Не смей так говорить о нём! Ты до сих пор его защищаешь? После ошейника? После клейма, которое он поставил тебе как животному? После унижений? После того, как он переломал тебя по кускам?

Он шагнул ближе, и я почувствовала его дыхание — кислое, горячее, звериное.

— Он использовал тебя, Сильвана. Теперь я использую тебя против него. Убью его — и ты поймёшь, кто был прав. Ты будешь моей. Ты всегда должна была быть моей.

Он схватил меня за плечи и тряхнул — сильно, жёстко, как тряпичную куклу. Зубы клацнули, перед глазами рассыпались белые искры, а в черепе загудело.

— Ты пойдёшь со мной. Сейчас. Будешь делать то, что скажу. Попытаешься бежать — я сожгу ещё одну деревню. До последнего дома. До последнего ребёнка. Ты поняла?

Я закрыла глаза. За веками всплыли лица — Рэйн, сжимающий тонкую руку Мии. Их глаза, огромные, испуганные, когда я уходила. Перстень, оставленный в маленькой ладони. Один выбор. Одна жизнь — против многих. Воздух заклинило в лёгких. Мир замер, будто сама реальность задержала дыхание, ожидая, что я скажу.

Я открыла рот, чтобы послать его к дьяволу. Слова собрались на языке — горькие, точные, ядовитые. И сгорели, не родившись.

— Я пойду с тобой.

Голос — почти беззвучный. Но в этой тишине было лезвие.

— Но запомни: это не покорность. Это отсрочка. И ты заплатишь за каждую её секунду.

Тед разжал пальцы. На плечах остались вмятины от его хватки — я чувствовала, как там наливались синяки, горячие, пульсирующие. Двое наёмников взяли меня под локти — не грубо, но намертво, как тиски. Тед двинулся вперёд. Его шаг пружинистый, победный — он уже праздновал.

Я обернулась на мой дом, в подвале которого прятались дети. Перстень. Если они передадут его кому-то из инквизиторов — те узнают кольцо главы Ордена.

Мы шли через пепелище. Под подошвами хрустели угли, острые осколки глиняной посуды впивались даже сквозь кожу сапог. Посреди дороги лежала кукла. Фарфоровое лицо раскололось надвое. Один стеклянный глаз выпал и смотрел в небо — пустой, незрячий, и в этом расколотом взгляде была вся деревня, весь этот день, весь этот мёртвый мир. К запаху дыма примешивался сладковатый смрад горелого мяса, въедаясь в ноздри, заставляя желудок сжиматься в спазме. Где-то стонала женщина, но её голос тонул в хохоте солдат, жестоком и бесчеловечном. Я подняла голову. Над деревней висело багровое небо, будто сама природа окрасилась в цвет крови, оплакивая всё, что было потеряно.

Диамант

1

Я сидел в своих покоях в Рокуэлле — в тяжёлом резном кресле у камина, вцепившись пальцами в бархатную обивку. Будто эта потёртая ткань могла удержать меня от падения в бездну, что разрасталась внутри — медленно, неотвратимо, как чума. В бокале кружился абсент. Изумрудный. Горький, как всё, что я помню. Рядом, в таком же кресле, расположился Роланд. Мы отмечали отъезд Амаранты и мою свободу — или то жалкое подобие свободы, что остаётся после четырёх месяцев брака, в котором верность была не более чем декорацией. Она выжгла во мне что-то необходимое. Что-то тёплое и живое. Оставила только пепел, только холод — и глухой, ноющий голод по чему-то, чему я не могу дать имени.

Огонь потрескивал, выплёвывая искры, словно пытался вырваться из каменной пасти. Пляшущие тени скользили по стенам, искажая гобелены со стёршимися гербами старых правителей Колтрейна. Теперь они казались не символами власти, а призраками — цепляющимися за стены, за память, за прошлое, которого уже не вернуть. История. Просто история. Как их правление. Как мой брак.

— Через два дня мы покидаем Колтрейн, — произнёс я, не отрывая взгляда от зелёной мути в бокале. — Коронация в Леброне назначена на следующее полнолуние. Всё готово?

Роланд сделал глоток, поставил бокал на столик.

— Практически. Самолёт будет ждать в аэропорту, самое необходимое собрано. Даже погода благоволит: обещают солнце и безветрие. Вылетим без осложнений.

— Отлично.

Я сделал глоток и закурил. Дым потянулся к потолку, закручиваясь причудливыми спиралями, и на мгновение мне почудились в этих завихрениях лица — тех, кого я предал; кого использовал; кого сломал.

— Осталось решить вопрос с наместником.

Роланд приподнял бровь. В его взгляде мелькнуло предостережение — быстрое, как блик ножа.

— И кого ты планируешь оставить? Только не говори, что возьмёшь с собой Вестана. Он и дня не продержится без твоих указаний.

Я усмехнулся. Усмешка вышла холодной. Жёсткой. С привкусом железа.

— Вестан как раз останется. Предан, опытен, знает все тонкости управления. Но его власть будет чисто номинальной — он станет править под моим полным контролем. Я оставлю здесь своих людей. Они будут следить за каждым его вздохом и докладывать мне.

Роланд задумчиво крутил бокал, и свет огня отражался в стекле — крошечный пульсирующий глаз, немигающий, всевидящий.

— А если не Вестан? Есть и другие кандидаты…

— Есть. Но они либо слишком амбициозны, либо слишком глупы. Вестан — золотая середина. Предан, но не фанатичен. Понимает, что без моей руки его власть — пустой титул. И он достаточно стар, чтобы не строить долгосрочных планов.

В моих словах звучала сталь. Я слышал её сам — и не смягчал. Роланд прищурился. В этом прищуре таилось сомнение — то самое, которое я методично давил в себе уже не первую неделю.

— А если он решит сыграть на твоей удалённости? Подружится с соседями, начнёт чеканить свою монету…

— Тогда мои люди напомнят ему, кто платит его страже. — Я стряхнул пепел в камин. Крошечные искры взметнулись вверх, отчаянные, обречённые. — И кто может перекрыть поставки соли из Леброна.

Роланд громко захохотал. Эхо прокатилось по залу, заставив задребезжать хрустальные подвески люстры. Мёртвый зал на мгновение ожил.

— Он бледнеет, стоит тебе только посмотреть на него строго.

Я слегка улыбнулся и повернулся к другу. На мгновение тяжесть сползла с плеч — не исчезла, нет, просто отступила на шаг, как зверь, выжидающий момент.

— А что насчёт тебя? Хочешь эту должность? Будешь наместником в Колтрейне, пока я правлю в Леброне.

Он засмеялся так, что тени на стенах дрогнули и отпрянули.

— О, нет, Валентайн, иди ты нахер! Придворные церемонии — это не моё. И, честно говоря, я не меньше тебя хочу вернуться в Леброн. Там свобода. Там старые друзья. Там… — он подмигнул, и в этом жесте мелькнуло что-то почти мальчишеское, неуместное, живое, — та таверна у порта. Лучший эль во всём королевстве.

Я улыбнулся. По-настоящему. Тепло — тем редким, забытым теплом, что почти не появляется на моём лице.

— Та таверна… — Я откинулся в кресле, и память хлынула — солёная, хмельная, пропахшая дымом и морем. — Помнишь, как мы устроили драку с моряками из Саргона?

Роланд хлопнул себя по колену — простой, грубый, живой жест.

— Ещё бы! Они по пьяни перепутали тебя с девчонкой! Ты швырнул стол в окно, а я опрокинул бочку с элем прямо на этих здоровяков. Кир потом месяц с нами не разговаривал. А потом всё равно налил по кружке — в знак примирения.

Я фыркнул, и в этом звуке проскользнула тень прежней, давно похороненной беззаботности.

— Перепутать меня с девушкой… Это насколько надо оголодать по женскому обществу, чтобы спутать длинноволосого парня ростом под два метра с представительницей другого пола? Впрочем, они быстро осознали ошибку. Очень быстро.

Мы оба засмеялись. И на мгновение мир стал проще — таким, каким был в те дни, когда драка в портовой таверне казалась самой большой бедой. Но смех оборвался. Резко. Словно его срезали лезвием.

Я почувствовал это затылком раньше, чем услышал. Холод. Будто кто-то провёл ледяным остриём вдоль позвоночника. Потом — скрип двери. Слишком громкий. Слишком резкий. Он разорвал хрупкую иллюзию покоя, как нож — натянутый шёлк.

На пороге стоял слуга. Бледный. Глаза — испуганные, бегающие. Он кланялся так низко, что едва не касался лбом каменного пола, и голос его дрожал, как пламя на сквозняке:

— Простите за беспокойство, ваше высочество… Но к воротам замка подбросили это… — Он протянул лист бумаги, запачканный бурой, уже подсохшей кровью. — И… отрубленную голову. Неопознанного человека.

Я нахмурился. Бросил взгляд на Роланда — тот мгновенно посерьёзнел, и в его глазах отразилась та же тревога, которую я запирал за маской нарочитого безразличия.

— Того, кто это сделал, надеюсь, схватили? — Мой голос прозвучал небрежно, почти скучающе, будто речь шла о мелкой досадной неприятности.

— Да, ваше высочество. Он пытался уйти, сопротивлялся, но стража захватила его. Он сейчас внизу. В пыточной.

— Замечательно. — Я растянул это слово, как вязкую патоку, пропитанную ядом. — Обязательно лично поговорю с тем, в чью безумную голову пришло подбрасывать к моим воротам подобные подарки. Видимо, человек решил покончить с собой, но избрал уж слишком мучительный способ. Надо будет объяснить ему: проще было повеситься. Сэкономил бы всем время и нервы.

Я взял письмо за уголок — брезгливо, двумя пальцами. Бумага липкая от засохшей крови. Текстура — грубая, неровная, как содранная кожа. Буквы — корявые, пляшущие, будто руки писавшего тряслись от страха. Или от безумия. Судя по отрубленной голове у ворот — скорее второе.

Я вздохнул и начал читать. И вздрогнул. В комнате было тепло. Огонь в камине пылал, выбрасывая жаркие волны, но внутри меня разлился холод — густой, тяжёлый, парализующий.

Я читал. Медленно — потом всё быстрее. Кровь отступала от лица. Пальцы сжимали бумагу так, что она трещала, грозя разорваться. Как и мой контроль над ситуацией.

2

Я держал грязный клочок бумаги, перепачканный засохшей кровью — бурой, уже ломкой, как старая ржавчина. Пальцы дрожали. Я сжал кулак, вминая ногти в ладонь. Не сейчас. Не здесь.

«Твоя клеймёная шлюха у меня. Вот доказательство».

К бумаге прилип локон светлых волос, перевязанный красной нитью — тугой, как удавка. Этот оттенок я узнал бы в кромешной тьме: тёплый, почти платиновый, будто впитавший последние лучи умирающего заката. Я поднёс его к лицу. Пахло полынью. И чем-то ещё — кисловатым, железистым. Страхом.

«Если хочешь увидеть её целой — явись один на развалины старой мельницы у реки Вейн, что недалеко от деревни Лардила. Придёшь со своими людьми — она лишится пальца. Придёшь не один — лишится глаза. Придёшь поздно — лишится жизни. Время идёт. Я жду».

Мир сузился до этих строк.

Сильвана. Я сжал бумагу так, что она впилась в ладонь, — боль вспыхнула, резкая, необходимая, как пощёчина. Вдох. Выдох. Ещё раз.

— Это о ней, — голос прозвучал ровно. Но в груди что-то надломилось — тихо, необратимо, как лёд, который треснул, но ещё держит.

Роланд поднял голову. Он почуял перемену мгновенно — как зверь чует грозу. Секунду назад мы смеялись, вспоминая старые дни, а теперь воздух сгустился, отяжелел, и сама тишина между нами зазвенела, натянувшись до предела.

— Что? — спросил он. Коротко. В его взгляде мелькнул страх — не за себя. За меня. За то, что сейчас обрушится.

Я молча протянул ему письмо. Движения размеренные, нарочито неторопливые — каждый жест стоил усилия, которого никто не должен заметить. Ни один мускул на лице не дрогнул. Абсолютный контроль. Фальшивый, как позолота на медной монете.

Роланд взял лист. Пробежал глазами строки. Побледнел — кровь схлынула с лица разом, будто кто-то дёрнул невидимую пробку.

— Это… о Сильване?

— Кроме неё я никому клейма не ставил, — ответил я. Голос ровный. Внутренности горели, будто кто-то плеснул кислотой в живот.

Роланд поднял на меня взгляд — решимость и боль, сплавленные воедино, как два металла в тигле:

— Что будешь делать?

Я отвернулся к окну. Огни двора Рокуэлла мерцали в вечерних сумерках, равнодушные, как глаза мертвеца. Мозг уже работал, просчитывая, перебирая, отсекая лишнее с хирургической точностью. Кто? Врагов в этой стране — каждый второй, если не первый. Но Сильвана никому не причиняла вреда. Держалась в моей тени, когда жила со мной. Потом ушла — учила детей, жила тихо.

Да, я знал, где она. Знал каждый её шаг, её маршруты, даже её ежедневное расписание, хотя и не давал о себе знать. Это была моя маленькая слабость — единственная, которую я себе позволял. Нет. Тут что-то личное. Пропитанное горечью и злобой, как яд, который долго выдерживали в темноте, пока он не стал густым и смертельным.

— Прежде всего побеседую с тем, кто сейчас в пыточной, — сказал я, поворачиваясь к Роланду. Тон будничный, словно обсуждал завтрашний завтрак, а не судьбу единственной женщины, о которой я беспокоился. — Письмо подбросили вместе с отрубленной головой. Метод топорный. Тот, кто подкинул, — посланник. Пешка. Но пешки знают имя руки, которая их двигает. И он назовёт это имя. Все они в конце концов называют — когда боль становится достаточно красноречивой.

Роланд кивнул.

— Я с тобой. Ты знаешь, я дружил с ней, пока она была здесь. Не позволю, чтобы с ней что-то случилось.

Я посмотрел на него. Привычная насмешливость стёрлась с его лица, как мел с доски, — осталась голая решимость, холодная, беспощадная. Хорошо. Сейчас мне нужны верные, а не остроумные.

— Пойдём. Но помни: никаких порывов. Мы должны вытянуть из него всё до последней капли. Потом будем действовать.

Мы вышли из покоев. Коридоры замка сжались — узкие, тёмные, пропахшие сыростью и старым камнем. Факелы чадили вдоль стен, бросая на потолочные своды рваные оранжевые пятна, и тени дёргались, как повешенные на ветру. Стража отдавала честь — я их не замечал. Мысли уже были там, у старой мельницы. Сильвана. В темноте. Одна. Или не одна — что хуже.

Я представлял её: связанные руки, сбитые костяшки, прядь, прилипшая к разбитой скуле. И глаза — те самые, цвета абсента — горящие не страхом, а яростью. Она не станет плакать. Не станет умолять. Она будет швырять похитителям в лицо такие слова, что те пожалеют, что не отрезали ей язык первым. Мне самому приходилось выдерживать этот её ядовитый дар — и в этом была своя извращённая, болезненная прелесть. Как от ожога, к которому хочется прикоснуться снова.

Едва заметная улыбка. Горькая. Настоящая.

Роланд шёл рядом молча. Его напряжение ощущалось кожей — электрический гул перед разрядом. Но он держался, стиснув зубы так, что на скулах перекатывались желваки. В памяти всплыло — ярко, резко, как вспышка: таверна, мне шестнадцать, ему двадцать. Я пьян вдрызг, хвастаюсь силой, размахиваю руками. Роланд, трезвый, держит меня за шиворот на краю лестницы — единственное, что отделяет меня от полёта вниз по каменным ступеням.

— Ты мне как брат, — сказал я тогда, вцепившись в его рукав.

Роланд фыркнул:

— Лучше. Братья предают.

Сейчас он шёл рядом, сжимая рукоять кинжала. Не из-за награды. Не из-за долга. А потому, что помнил тот вечер. И все вечера после.

— Есть идеи, кто? — спросил он, когда мы начали спуск.

Ступени скрипели под нашим весом — старое дерево стонало, будто жаловалось на собственное существование. С каждым пролётом воздух густел, холодел, набирая сырость и тяжёлый, сладковатый запах — так пахнут места, где слишком долго и слишком часто проливали кровь. Камень стен блестел от влаги, и капли срывались откуда-то сверху, ударяясь о пол с мерным, настойчивым стуком.

Я пожал плечами. Не безразличие — признание.

— Слишком много вариантов. Старый враг, решивший ударить по тому, что считает моим уязвимым местом. Фанатик, убеждённый, что я оскверняю землю своим дыханием. Или кто-то, кто когда-то был близок к Сильване и теперь мстит за что-то, о чём я не знаю. Нам нужна правда. Быстро. От неё зависит всё.

Мы остановились у двери пыточной. Из-за неё сочились стоны — слабые, жалобные, похожие на скулёж раненого зверя. Тот, кто внутри, ещё считал, что знает, что такое боль. Он ошибался.

Рука замерла в дюйме от ручки. Мгновение растянулось — тягучее, густое, как смола.

— Готов? — спросил я. Не обернулся. Слушал его дыхание за спиной: ровное, глубокое, без единого сбоя.

Три секунды тишины. Капля ударила о камень где-то в глубине коридора. Твёрдый шаг вперёд.

— Всегда, — голос Роланда. Ни единой трещины.

Я повернулся. Мои глаза были ясными — два куска отполированного кремня. Никаких сомнений. Ни тени колебания. Я кивнул. И толкнул дверь.

3

Мы с Роландом вошли в пыточную — и воздух сомкнулся вокруг нас, как сырая могильная земля. Густой, вязкий, железистый — кровь, пот, и под ними сладковатая, почти интимная нота страха, тот особый запах, который источает тело, когда надежда покидает его окончательно. Он облепил кожу, проник в лёгкие, и я вдохнул его полной грудью — медленно, с наслаждением, как знаток вдыхает букет старого вина, в котором сплелись и мёд, и полынь, и обещание агонии.

Факелы метались в ржавых кольцах на стенах. Свет — рваный, нервный — выхватывал из темноты глубокие трещины в камне, влажные подтёки, похожие на засохшие слёзы, выбоины, в которых чернела застарелая кровь. Тени ползли по потолку, скручиваясь в силуэты, лишённые имён. В центре комнаты, на полу, залитом бурой жижей — кровь, моча, нечистоты, — лежал человек. Вернее, то, что от него осталось. Дыхание — хриплое, рваное, влажное — вырывалось из горла, как из раздавленных мехов. Загнанный зверь. Зверь, который уже знал.

Я осмотрел его. На теле болтались обрывки чёрной формы, на рукаве — красная повязка, потемневшая от засохшей крови. Братство «Шэквуд». Мясники без кодекса, без границ, без дна. Я и сам пользовался их услугами — когда требовалась работа, о которой не говорят при свете дня. Но сейчас это не имело значения. Сейчас значение имела только Сильвана.

Я подошёл ближе. Наёмник поднял глаза. В них плескался животный ужас — чистый, незамутнённый, тот самый, что превращает человека обратно в скулящее существо. Губы тряслись. По виску ползла струйка крови — густая, чёрная в неверном свете факелов, похожая на ленивого червя. Как же я люблю этот момент — миг, когда человек осознаёт свою абсолютную наготу перед чужой волей. Когда кожа ещё цела, но внутри уже всё разрушено. А при мысли, что это существо причастно к страданиям Сильваны, холод в моей груди сплавился с чем-то горячим, тёмным, почти сладострастным — удовольствием, от которого свело челюсть.

— Я хочу знать, кто тебя нанял, — произнёс я тоном, каким заказывают вино в трактире. — Тебя и твоих товарищей, которые, без сомнения, имеются. Хочу знать его планы, его местонахождение и вашу численность. Чем быстрее ответишь — тем меньше боли. И тем легче будет смерть. Ты ведь понимаешь, что смерть — это лучшее, на что ты можешь рассчитывать?

Молчание. Только частое, рваное дыхание — грудь вздымалась судорожно, рёбра проступали сквозь разорванную ткань, острые, как у дохлой лошади. Я склонился к нему. Приблизил лицо настолько, что почувствовал его дыхание — кислое, с привкусом крови. Увидел расширенные зрачки, капли пота в бровях, мельчайшую дрожь ресниц — крохотные, беспомощные движения, в которых билась агония рассудка.

— Если ты ещё не осознал, с кем разговариваешь: я — герцог Валентайн. Правитель этих земель и глава Инквизиции. Повелитель боли и удовольствий — так меня назвала однажды женщина, которую сейчас держит в плену тот, кто тебя послал. — Я чуть наклонил голову, разглядывая его, как насекомое в янтаре. — Но ты не женщина. Тебе достанется только первое. Вопрос в количестве. И поверь — я очень, очень точно умею его дозировать.

Он трясся. Зубы выбивали бессмысленную дробь — мелкую, костяную, как стук игральных костей в стакане мертвеца. Тело пыталось отползти, но мышцы уже не слушались — плоть предавала своего хозяина раньше, чем разум.

Я выпрямился. Пожал плечами — с той небрежностью, с какой выбирают перчатки.

— Привяжите его к колесу.

Двое солдат подняли наёмника и поволокли к моему любимому инструменту — тяжёлому кованому колесу, усеянному изогнутыми шипами, похожими на когти грифона. Руки и ноги зафиксировали цепями, растягивая тело в ломаной, неестественной позе — так распинают шкуры для просушки. Он стонал, пытаясь что-то произнести, но слова тонули в хрипе и слюне.

Роланд стоял у стены, скрестив руки. Наблюдал с тем холодным, сосредоточенным интересом, который я в нём ценил. Иногда он вёл записи во время допросов — но не таких. Я поймал его взгляд и коротко кивнул. Слова не нужны. Он понял: жалость — роскошь, а мы обнищали.

Я подошёл к жаровне. Угли дышали багровым жаром, и над ними дрожал воздух — горячий, маслянистый, искажающий очертания предметов. Я взял железный прут и опустил его в пламя. Огонь обвил металл — сначала робко, потом жадно, меняя его цвет от тёмно-вишнёвого к раскалённому оранжевому. Я следил за процессом с отстранённым любопытством. Как учёный за реакцией в тигле, где реагент — не человек, а лишь сосуд с нужной информацией. Да, метод грубый, первобытный. Но времени на изящество нет. Оно появится позже — когда в моих руках окажется тот, кто посмел причинить мне столько неудобств.

Прут сиял зловещим апельсиновым светом. Я снял его с подставки и двинулся к наёмнику — шаг за шагом, давая ему время. Время увидеть. Почувствовать жар, наползающий на лицо. Впитать ужас ожидания каждой порой, каждым нервом, чтобы он стал частью крови, частью костей. Его глаза закатились. С губ текла пена — тонкая, липкая, жёлтая, как у бешеной собаки. Тело дёргалось в цепях — бесполезно. Шипы входили глубже, и по спине расползались тёмные пятна.

Внутри меня вспыхнул азарт — знакомый, острый, как первый глоток после долгой жажды. Но под ним, глубже, пульсировала другая мысль: Сильвана. Я сжал прут. Раскалённый металл прожёг перчатку, впился в ладонь — боль яркая, точечная, реальная. Напоминание. Каждая секунда промедления — это она. Где-то в темноте. Ждёт. Или не ждёт, потому что слишком горда, чтобы ждать. Улыбка осталась на моём лице — но превратилась в нечто другое. В маску. Холодную. Безупречную.

— Погодите, милорд! — взвизгнул наёмник — пронзительно, режуще, как гвоздём по стеклу. — Подождите! Я расскажу!

— Он из Саргона! — выдохнул он, захлёбываясь словами. — Богатый купец… имени не знаю…

Я усмехнулся — коротко, беззвучно.

— Ложь. У купцов нет причин трогать Сильвану. Попробуй ещё раз.

Его глаза метались — по углам, по стенам, по тёмным нишам, где висели инструменты, которым он не знал названий. Искал спасение там, где его не существовало.

— Ладно, ладно! Это лорд Вестан! Он хочет захватить власть…

Я покачал головой.

— Вестан — трус. Он мочится при звуке моего имени. Ты либо говоришь правду, либо я начинаю проверять, сколько шипов на этом колесе войдут в твоё тело, прежде чем ты перестанешь врать. Я терпеливый человек. Колесо — тоже.

— Погодите! — снова крик, но в нём уже не было ничего человеческого — ни достоинства, ни воли, только голая, мокрая, животная потребность жить. — Я расскажу! Всё расскажу, что знаю!

Я остановился в шаге от него. Держал прут так, чтобы он видел оранжевое свечение, чувствовал жар, опаляющий кожу даже через воздух. Улыбнулся. Свободной рукой откинул прядь волос со лба, ощущая, как по шее сползает капля пота — тёплая, щекочущая, живая.

— Конечно расскажешь. Ты ведь не настолько глуп, чтобы испытывать моё терпение. Правда?

Он обмяк в цепях. Тело лишилось воли, стало тряпичным, бескостным — мешком мяса на крюке.

— Хорошо… я скажу правду…

Я кивнул. Улыбнулся шире. И прижал прут к его груди. Крик расколол тишину пыточной — животный, запредельный, такой, от которого сжимается что-то в основании черепа. Плоть зашипела. По комнате поплыл тяжёлый, сладковато-жирный запах горящей кожи — он осел на языке, забился в ноздри, и в нём была та страшная, первобытная честность, которой лишены все слова на свете. Я отступил на шаг. Разглядывал обугленный, пузырящийся след на коже — идеальный круг, чёткий, как печать. Достал сигарету. Чиркнул зажигалкой. Затянулся. Дым поплыл вверх, вплетаясь в чад горелого мяса и факельную копоть.

— Не смог удержаться, хотелось посмотреть твою реакцию, — спокойно произнёс я, выпуская дымное кольцо. — Ну, чисто научное любопытство, знаешь ли. Видишь, как интересно устроено человеческое тело? Оно так красноречиво отвечает на… стимулы. Ладно, рассказывай, если прокричался. Или, может, ещё раз? Мне прямо нравится, как ты кричишь. Такой музыкальный, почти мелодичный звук.

4

Захлёбываясь кровью и слезами, наёмник говорил. Слова выходили из него, как осколки — рваными, мокрыми, каждое царапало горло. Голос дрожал, захлёбывался, но страх делал своё: выжимал из разрушенного тела то, что ещё можно было выжать.

— Он заплатил золотом, — хрипел наёмник. Кадык дёргался. По подбородку тянулась нить слюны, розовая от крови. — За деревню. Лардила. Велел вырезать всех, но запретил трогать девушку с золотыми волосами, если найдём. Я сам видел — он говорил с ней. Сам нашёл… Больше ничего не знаю. Клянусь. Только… — Он запнулся. Язык прошёл по разбитым губам. — Он обмолвился, что у него счёт к вам. Личный. За то, что вы… Чёрт. Я просто передаю. За то, что сделали его невесту своей шлюхой.

Тишина. Я стоял неподвижно, позволяя словам осесть — тяжело, как ртуть на дно склянки. В голове складывалась картина: холодная, геометрически точная, пугающе завершённая. Деревня у мельницы на реке Вейн. Требование явиться одному. Слово «шлюха». Ну да. Мысль пришла с горьким привкусом, будто я раскусил ореховую скорлупу и добрался до гнили внутри. Я ведь действительно назвал её так — при нём. При этом… Тэд? Тод? Имя стёрлось, как и лицо. Остался только силуэт: бледный, с дрожащими кулаками, застывший посреди зала, словно мальчишка, которому показали, как выглядит настоящая власть. Тупоголовый идиот, не удосужившийся даже лишить её невинности. Всё приходится делать самому — и удовольствие получать, и последствия расхлёбывать.

— Опиши его.

Я произнёс это медленно. Каждый слог — как лезвие, которым проводишь по коже, ещё не надавливая.

— Как выглядит твой наниматель? Не торопись. Я хочу каждую деталь. Каждую черту.

Наёмник сглотнул — звук раздался в тишине пыточной, как щелчок взводимого курка. Глаза его метались, не в силах зацепиться за моё лицо. По виску ползла кровь — густая, тёмная, почти чёрная в рыжем неверном свете факелов. Она стекала в складку у уха и капала на каменный пол.

— Он… старше вас, милорд. Лет двадцать пять, может. Русые волосы. Серые глаза. Лицо… обычное. Ничего такого. Но взгляд — сумасшедший. Будто он уже всех приговорил и просто ждёт, пока они об этом узнают.

Я кивнул. Имя по-прежнему ускользало, но перед глазами встал тот наивный щенок, который когда-то смотрел на Сильвану, как на божество. Серые глаза — да, точно. Серые, влажные от обожания. Он глядел на неё так, будто готов был вырвать себе сердце и положить к её ногам, даже не спросив, нужно ли ей это. Меня это забавляло тогда. Сейчас — забавляло ещё больше. Я не стал его казнить. Проявил милосердие. Отправил на другой континент — подальше от Колтрейна, от заговоров. От Сильваны. Какой же я добрый. Какой великодушный. Святой почти. Но — не делай добра, не получишь зла. Мысль вонзилась, как шип. Вот чем обернулась моя милость: человек разозлился, обзавёлся деньгами, напитался местью, как губка — ядом. Но дурак так и остался дураком. Умные люди не переходят мне дорогу. А этот решил, что расстояние и время сделали его сильнее. Что ж. Пусть насладится последствиями.

— Роланд. — Я повернулся к другу. — Пора. Время — роскошь, которую я не стану тратить на… — Взгляд скользнул по наёмнику, и тот сжался, будто от удара. — …расходный материал.

Роланд кивнул. Лицо — каменное, собранное. Он понимал: время работает против нас. Но в его глазах мелькнула тень — не сомнение, нет. Боль. Тихая, как старый перелом, ноющий перед дождём. Он не одобрял моих методов. Его право. Пусть бережёт свою совесть, если сможет. Мне такая роскошь давно не по карману.

— Стража.

Я обернулся к солдатам.

— На костёр.

Наёмник дёрнулся. Всем телом. Глаза распахнулись — огромные, белые, как у лошади, почуявшей пожар.

— Но… вы обещали! Вы обещали лёгкую смерть! Я рассказал всё! Всё, что знал! Пощадите!

Я остановился в дверном проёме. Медленно обернулся. Улыбка пришла сама — неторопливая, почти нежная. Так улыбаются, прежде чем сомкнуть пальцы на крыльях бабочки.

— Я обещал лёгкую смерть. И она будет лёгкой — если задохнёшься от дыма раньше, чем огонь доберётся до кожи. Иногда это происходит быстро. Почти безболезненно. — Пауза. — А если нет — промучаешься минут пять. Не больше. В любом случае это будет милосерднее того, что ждёт твоего нанимателя.

Я сделал шаг к двери. Остановился.

— У нас с ним будет разговор.

Каждое слово — камень, брошенный в чёрный колодец. Гулко. Тяжело. Без эха.

— Я хочу, чтобы он был в сознании. Полностью. Чтобы понимал, что с ним происходит. Чтобы чувствовал каждую секунду. Каждый нерв.

Роланд нахмурился. В его взгляде — не просто несогласие. Боль, почти физическая, как от раны, которую бередят снова и снова.

— Ты планируешь…

— Я планирую, — оборвал я, — чтобы он прожил каждую секунду своей ошибки. Осознал, что переступил черту, за которой ничего нет. Но сначала — мельница. Сильвана ждёт.

Я шагнул за порог.

— Идём. Время — не роскошь. Время — её жизнь.

За спиной наёмник кричал. Захлёбывался. Голос срывался на визг — тонкий, нечеловеческий, как звук ногтя по мокрому стеклу. Он молил, клялся — что ничего не знал, что был лишь пешкой, расходной фигурой в чужой партии. Его крики бились о каменные стены, мешались с запахом сырой крови и чадящего факельного масла. Я не оборачивался. Не потому что не слышал. Слышал — каждый звук, каждый хрип, каждую оборванную мольбу. Просто они ничего во мне не затрагивали. Вообще ничего. Там, где у других людей отзывается жалость, у меня давно — выжженная земля. Гладкая, ровная, тихая. И мне с ней удобно.

5

Коридор ударил в лицо ледяным сквозняком — сырость, старая кровь, тление. Каменная утроба замка помнила каждый пролитый здесь глоток жизни. Я провёл ладонью по шершавому камню. Холод пробирался под кожу, впивался в вены, сковывал их ледяной коркой. Я не отдёрнул руку. Пусть. Пусть холод станет частью меня. Зверь проснулся. Но сейчас он будет послушным — ровно до того мгновения, когда я позволю ему вырваться.

Роланд шёл рядом. Его шаги звучали тяжелее — уверенные, мерные, но с привкусом настороженности, которую он не умел прятать. Я чувствовал его взгляд на своём затылке: напряжённый, изучающий, набухший немым вопросом.

— Что ты будешь делать? — спросил он, когда мы отошли достаточно далеко от пыточной и крики наёмника утонули за толщей стен, как тонет вопль в глубокой воде.

Я поправил тяжёлый плащ на плече — ткань скользнула по коже с шорохом, похожим на шёпот предвкушения. Повернулся к нему. Усмехнулся. В груди разгоралось забытое — охотничий азарт, густой и горячий, как расплавленный свинец, заливающий горло. Впервые за четыре месяца мне было почти весело. Боль наёмника не утолила жажду — она её распалила, разожгла что-то первобытное, голодное, жадное до мяса и крика. Зверь внутри поднял голову. Он почуял кровь и хотел больше. Хотел купаться в ней. Захлёбываться. Как и я сам.

— Теперь всё проще, чем я думал, — ответил я. Голос прозвучал почти игриво. — Поеду на заброшенную мельницу. Один. А дальше — импровизация. Это будет… весело.

Роланд нахмурился. Покачал головой — медленно, тяжело, будто каждый градус этого движения причинял ему боль.

— Там целый отряд наёмников. Это опасно. И ни хрена не весело.

Я засмеялся — коротко, хрипло, без единой крупицы страха. Эхо ударилось о стены и вернулось искажённым, будто коридор сам подхватил мой смех и сделал его чужим.

— Опасно? — Я наклонил голову, глядя на Роланда чуть исподлобья. — Они не столь опасны, как я. К тому же этот… как его… Род настолько глуп, что даже не указал времени. Значит, я сам выберу момент. Правила.

— Это ловушка, — настойчиво повторил Роланд, глядя мне прямо в глаза. В его зрачках плескалось что-то густое, почти осязаемое — не тревога, нет. Боль. Словно он уже видел, как эти стены смыкаются вокруг меня, давят, перемалывают кости.

— Столь же жалкая, как и тот, кто её устроил. — Я растянул губы в оскале, и воздух между нами сделался колючим, как наэлектризованная шерсть. — Представь: он думает, что может поймать меня. Диктовать мне условия. Мне. Он помешался настолько, что решил предъявить счёт за Сильвану. — Я покачал головой с притворным изумлением. — Да если бы каждый, чью жену или невесту я уложил в свою постель, решил разбираться…

Я захохотал — и в этом смехе было что-то звериное, сладострастное, непристойно откровенное, как стон в пустой церкви.

— Всё моё время уходило бы на разборки. Утомительно — но никогда не скучно. В этом есть своя извращённая прелесть, Роланд. Ощущать, как власть обжигает пальцы. Как она требует крови в обмен на каждый миг наслаждения. Как чужое тело под тобой — покорное, дрожащее — становится доказательством того, что ты можешь. Всё можешь. И никто — слышишь? — никто не смеет предъявлять счёт за то, что я беру по праву сильного.

Роланд вздохнул. Провёл рукой по лицу — пальцы скользнули по грубой щетине, не сумев стереть того, что засело глубже кожи, глубже костей.

— Я поеду с тобой.

Я вскинул бровь. В глазах уже плясали искры жестокого веселья — острые, стеклянные, способные вспороть кожу одним взглядом.

— Хочешь лишить меня половины удовольствия? Как нехорошо. — Я понизил голос до интимного полушёпота, будто делился постельной тайной. — Я планировал насладиться каждым мгновением. Каждым криком. Каждой каплей крови, стекающей по коже — тёплой, медленной, — пока она не станет липкой и не остынет под пальцами. Хотел почувствовать, как дрожит тело того, кто посмел бросить мне вызов. Это ведь почти интимно, знаешь? Держать чужую жизнь в ладони. Сжимать. Ощущать, как она бьётся, трепещет, — а потом одним движением оборвать. Как шёлковую ленту на чужом корсете.

Я облизнул губы. Медленно. И не стал делать вид, что мне это не нравится.

— Свои извращенские замашки оставь при себе. Но я не могу оставить тебя, — тихо сказал Роланд, — когда ты делаешь что-то… для другого человека. Пусть даже из охотничьего азарта.

Я замер. Посмотрел на него внимательнее. В его глазах было не просто беспокойство — понимание, и, может быть, уважение, горькое и тяжёлое, как свинцовый привкус на языке. Но я не собирался давать слабину. Ни ему. Ни себе.

— Для другого человека? — Я растянул слова, пробуя каждый слог на вкус, и каждый следующий звучал холоднее предыдущего — ледяные иглы, входящие под ногти. — Не романтизируй, Роланд. Я делаю это не ради Сильваны. Я делаю это потому, что кто-то посмел тронуть то, что принадлежит мне. — Голос упал до шёпота, и шёпот этот резал точнее крика. — И теперь он заплатит. Дорого. Так дорого, что золота не хватит. Он узнает, что бывает с теми, кто забывает, кому принадлежит власть. Узнает на собственной шкуре — буквально. Почувствует каждый удар.

Тишина. Капля воды сорвалась где-то в глубине коридора и разбилась о камень — звонко, как щелчок пальцев палача.

— Всё равно, — сказал Роланд. Упрямо. Негромко. Несокрушимо. — Я с тобой. Повеселимся вместе.

Я помолчал, разглядывая его.

— Хорошо. Но учти: если вмешаешься в мою игру — пожалеешь о своём благородстве. Оно станет для тебя тяжелее доспехов, пропитанных чужой кровью. А я умею делать так, чтобы тяжесть давила долго.

— Постараюсь сдерживаться. — Он криво улыбнулся, и в этой усмешке мелькнуло что-то мальчишеское, почти забытое — тень тех дней, когда мы ещё верили, что мир меняют словом, а не клинком. Тень давно мёртвого мира.

— Вот и славно.

Я хлопнул его по плечу — резко, жёстче, чем следовало.

— Распорядись снарядить лошадей. Выезжаем тихо — ни одна живая душа не должна знать, что мы покидаем Рокуэлл. Мне не нужны свидетели того, что произойдёт у мельницы. Меня и без того обвиняют в жестокости. — Я понизил голос, и слова упали, как капли горячего воска на кожу. — Пусть это будет моя собственная история. Без чужих домыслов. Без чужих ртов.

Мы двинулись по коридору. Каменные стены смыкались, сужались — челюсти древнего зверя, медленно сжимающего пасть. Факелы чадили, и их рыжий свет лизал мокрый камень, выхватывая из темноты трещины, похожие на старые шрамы. Внутри нарастало предвкушение — острое, почти непристойное. Привкус железа на языке. Горячая пульсация в висках, в горле, ниже — в самом нутре, где голод и похоть давно стали одним и тем же зверем. Четыре месяца тишины. Рутины. Тупой, выхолащивающей скуки, от которой хотелось скрести ногтями по стенам. И вот — наконец. Пусть от глупца. Лучше глупец, чем пустота.

А ещё — Сильвана. Мысль о ней прошила меня, как раскалённая игла: быстро, точно, до самого хребта. Её имя на языке — как первый глоток вина после жажды. Нет. Позже. Сейчас — охота. Потом — всё остальное.

— Знаешь, — бросил я через плечо, и собственный голос показался мне чужим — мечтательным, бархатным, с нотой, от которой у разумных людей холодеет затылок, — иногда мне кажется, что весь мир — арена. Люди — фигуры. Кто-то играет. Кто-то наблюдает. А я меняю правила посреди партии. И стираю с доски тех, кто осмеливается перечить.

Я обернулся. Посмотрел ему в глаза — прямо, не мигая.

— Их крики — музыка. Их кровь — краска, которой я пишу. В моей истории нет места милосердию. Только власть — такая же первобытная, как желание вскрыть, вывернуть, обладать.

Роланд не ответил. Покачал головой — медленно, тяжело, как человек, давно смирившийся с тем, что стоит рядом с чем-то, чему не следует существовать. Но уголки его губ дрогнули. Не улыбка — скорее судорога. Горькое, твёрдое понимание.

— Идём, шахматист.

Шаги зазвучали иначе — твёрже, чётче. Эхо множило их, отбрасывало от стен, и казалось, сам замок вторил мне, подчинялся ритму моей крови.

— Пора напомнить, кто здесь хищник. Те, кто забывает своё место, становятся кормом. Или развлечением. Зависит от настроения.

Я вдохнул глубоко — сырой воздух, дым факелов, собственный жар.

— А сегодня настроение у меня превосходное. Оно пахнет кровью и победой. И я намерен распробовать каждый глоток.

Сильвана

1

Пол был усыпан трухой сгнивших досок. Она хрустела под ногами, мешалась с осколками стекла — остатками окна, выбитого так давно, что рама успела почернеть и обрасти лишайником. Пыль висела в воздухе плотной пеленой, оседала на губах при каждом вдохе — сухая, мертвенная, со вкусом пепла и забвения. Я прижималась спиной к стене. Холодный камень не просто обжигал — он вытягивал тепло из тела по капле, добираясь до рёбер, до позвоночника, до самой сердцевины. Каждый нерв под кожей ныл, обнажённый, как оголённая жила. Где-то над головой скрипели остатки мельничного механизма — тяжёлый, прерывистый стон, будто само здание оплакивало то, что впитали его стены.

Я опустилась на пол, обхватив колени, вжавшись в собственное тело в бессмысленной попытке согреться. Дрожь пробивала насквозь — от ледяных сквозняков, свистящих в щелях, от воспоминаний, которые не отпускали, а рвались наружу раскалёнными углями, приложенными к живой плоти. Перед глазами вставали лица жителей деревни. Испуганные глаза, застывшие в последнем мгновении. Старики. Женщины. Дети. Все — по его приказу. От этой мысли к горлу подкатывала тошнота — горькая, едкая, как дым от сырых дров, — а следом накрывала волна ненависти, такой густой, что перехватывало дыхание. «И рядом с этим человеком я хотела бороться за свободу… против жестокости Диаманта? Глупая, наивная Сильвана. Ты идеализировала слабость, приняв её за доброту. А настоящую тьму увидела слишком поздно».

Я снова поднялась, скользнула к полуразбитому окну. Сквозь треснутое стекло — пьяные возгласы, хохот, треск костра. Наёмники пировали. Рвали мясо зубами, заливали глотки вином и ржали, запрокидывая головы, будто не они несколько часов назад вырезали целую деревню. Их смех резал слух — ржавое железо по стеклу, скрежет, от которого сводило челюсть. Я отшатнулась от окна. В груди закипала ярость: как можно веселиться, когда за спиной остывают тела?

Скрипнула дверь. Я резко обернулась. Сердце замерло — и рванулось, тяжёлыми гулками ударами отдавшись в висках, в запястьях, в горле. В проёме стоял Тед. Покачивался. Глаза мутные, как стоячая вода в канаве. От него несло спиртным — густой, тяжёлый запах, пропитанный гнилью и отчаянием.

Он ввалился внутрь и уставился на меня с жалкой, кривой ухмылкой. От его вида всё внутри сжалось: он одновременно жалок и опасен — загнанный зверь, которому нечего терять.

— Ну, как тебе здешние условия? — хрипло спросил он, обводя рукой обветшалые стены. — Конечно, не покои Рокуэлла. Но это временно.

Презрительный смех вырвался сам — резкий, горький, как глоток прокисшего вина.

— Даже в покоях Рокуэлла ты останешься никем, Тед. — Я смотрела ему прямо в глаза. — Ты всегда был пустым местом. Просто раньше я этого не видела. Я искала в тебе доброту, благородство… а нашла труса и убийцу. Смешно, правда? Я бежала от чудовища к чудовищу, только второе оказалось мельче. Гораздо мельче. И воняет дешёвым вином.

Его лицо перекосило. Он шагнул ко мне. Внутри поднялась волна холодной решимости. Страха не было. Только отвращение — острое и чистое, как лезвие.

— Этот «никто», — зашипел он, — вырезал целую деревню. Разве не впечатляет? Ты ведь любишь жестокость, Сильвана. Разве нет?

Я засмеялась — громче, холоднее. Смех отразился от стен мельницы и вернулся незнакомым, будто вырвавшимся из чьего-то чужого горла.

— Ты намекаешь на Диаманта? Пытаешься сравниться с ним? — В моём голосе было столько презрения, что он дёрнулся, будто от удара. — Ты не безумец, Тед. Ты идиот. Ты не достоин стряхивать пыль с его сапог. Ты — ничто рядом с ним. И убедишься в этом, когда он сотрёт тебя в порошок. Хотя нет. Ты и на пыль не потянешь. Он просто раздавит тебя — как клопа. С отвращением, но без особого труда.

Я сделала шаг вперёд. Внутри поднималась волна жестокости — не чужой, не навязанной, а моей собственной, давно дремавшей на дне и наконец разбуженной. Она была тёплая. Почти приятная.

— Дело не во мне. Обо мне он, может, даже не вспомнит. Но ты осмелился хозяйничать на его земле. Ты убил людей, которые принадлежали ему. Тебе конец. — Я помолчала, наслаждаясь тем, как дрогнули его зрачки. — И знаешь что? Мне тебя не жаль. Ни капли. Я с удовольствием посмотрю, как он будет вырывать из тебя позвонок за позвонком. И, может быть, даже попрошу оставить мне один — на память.

Я сама удивилась собственному голосу. Раньше я так не говорила — так холодно, так беспощадно, так спокойно. Но какая-то часть меня ликовала. Я почти видела, как Диамант явится сюда — спокойный, смертоносный, неумолимый, как сама судьба. И тогда всё закончится. Хотя нет. Для Теда — если ему не повезёт умереть сразу — всё только начнётся.

Тед багровел. Глаза наливались кровью. Жилы на шее вздувались, будто готовые лопнуть. В его взгляде мешались ярость и отчаяние — он понимал, что я права. Не мог с этим смириться. И эта беспомощность разъедала его изнутри, превращая в нечто уродливое.

— Помнишь, ты приходила ко мне в камеру? — Голос его стал тихим, хриплым, почти интимным — и от этого ещё более мерзким. — Когда я гнил в подземелье Рокуэлла? Уже тогда я понял — что-то не так. Ты шарахалась от меня. А потом явился он, и ты убежала. Знаешь, что он сказал мне, когда мы остались одни?

Тед шагнул ближе. Его дыхание — горячее, кислое — коснулось моего лица. Я не отшатнулась. Мне хотелось, чтобы он видел: мне не страшно. Мне противно.

— Он сказал, что ты стонала под ним. Добровольно. Что отсосала ему перед тем, как прийти ко мне. Что он дал тебе то, чего я никогда бы не смог дать. — Его голос дрожал, срывался. — Я не верил. Не мог поверить, что женщина, на которую я боялся даже поднять глаза, — просто шлюха садиста. Но потом ты сама сказала, что любишь его. И я понял: он не врал. Ты — конченая тварь, Сильвана. Это из-за тебя я пошёл на всё это.

Я смотрела на него. В груди — ни капли страха. Только ледяное презрение, такое плотное, что оно могло бы застыть смолой, запечатав этот момент навечно. Его слова не задевали. Они лишь подтверждали то, что я уже поняла: он слаб и жалок, а вся его ярость — предсмертная судорога.

— Поплачь, — сказала я тихо. — Это всё, что тебе осталось. Плакать над своей участью, пока Диамант не доберётся до тебя. И, знаешь, я даже не стану просить его о быстрой смерти тебе. Ты этого не заслужил. Ты заслужил долго. Очень долго. Чтобы каждый крик был как та деревня — чтобы ты чувствовал всё. До последнего.

Тед издал звук — не крик, а что-то животное, утробное, рвущееся из самого нутра. Бросился ко мне. Лицо исказилось, глаза горели безумием — в них не оставалось ничего человеческого. Только слепая, звериная потребность доказать, что он ещё существует.

— Но перед этим я поимею тебя, — прошипел он, хватая меня за руку. Пальцы впились в запястье до кости. — В конце концов, я получу хоть что-то.

Я отпрянула, но он уже вцепился в плечо. Пальцы вдавились в кожу — глубоко, больно, оставляя следы, которые будут синеть ещё несколько дней. Его дыхание обжигало — тяжёлое, влажное, провонявшее алкоголем и кислым потом. Запах въедался в ноздри, в слизистую, вызывая рвотный позыв. Но я не отвела взгляд. Смотрела ему в глаза — и видела всё: его ничтожество, его обречённость, его конец. Он уже был мертвецом. А Диамант — Диамант был силой, стихией, неотвратимой карой, которая приближалась где-то за горизонтом, неслышная и неумолимая.

— Ты уже мёртв, Тед, — прошептала я ему в лицо. — Просто ещё не упал. И когда упадёшь — я буду смотреть. С удовольствием. И, может быть, даже улыбнусь.

Он замер. Пальцы на моём плече дрогнули. В его глазах мелькнуло что-то — проблеск осознания, такого горького, что его невозможно проглотить. А внизу всё так же хохотали наёмники, не подозревая, что их время истекает с каждым ударом сердца.

Я закрыла глаза. Вдохнула глубоко — пыль, холод, гниль, далёкий запах дыма. В груди разливалась странная, тёмная уверенность: скоро всё изменится. И я больше не буду той наивной девушкой, что искала доброту там, где её никогда не было.

2

Рука взметнулась раньше мысли — тело знало. Кинжал выскользнул из-за корсета, лёг в ладонь привычной тяжестью, холодной и верной, как клятва. Остриё прижалось к горлу — туда, где под тонкой кожей бился пульс. Металл вошёл в плоть на волос. Выступила кровь — одна капля, алая, яркая, — скатилась по шее и замерла в ямке между ключицами, как рубин в оправе.

— Тронешь меня — и я вскрою себе горло. — Голос вышел ровным. Чужим. Будто не мой. Я смотрела Теду в глаза, не мигая, и видела, как в мутной глубине его зрачков рождалось что-то новое — не похоть, не злоба, а голый, скулящий страх. — Ты знаешь, что сделаю. И ты потеряешь единственное, ради чего всё это затеял.

Понимание пришло не вспышкой — тихим щелчком, как замок, вставший на место. Да. Я сделаю это. Перережу себе глотку здесь, на грязном полу этой мельницы, и моя кровь зальёт доски, и Тед останется ни с чем — с трупом, с провалом, с яростью, которую некуда будет излить. Лучше так. Лучше холод лезвия, чем его руки на моём теле. К моей коже имел право прикасаться только один человек, и этот человек сейчас был далеко. Мысль о Диаманте обожгла — не нежностью, нет. Чем-то более тёмным, более честным. Принадлежностью. Я принадлежала ему. Моё тело, мои стоны, мой страх, моя дрожь — всё это было его территорией, и никто, тем более Тед, не смел на неё ступить.

Пустота разлилась в груди — ледяная, прозрачная, почти красивая. Мир сжался до двух точек: лезвие у горла и взгляд напротив.

Тед отшатнулся. Споткнулся о доску — гулкий, нелепый звук, от которого захотелось рассмеяться.

— Что ты делаешь?! — Голос сорвался на хрип, ломкий, жалкий, как у мальчишки, пойманного за воровством. — Убери! Убери сейчас же!

Он махал руками — загнанный, побитый, ничтожный. Я смотрела на него и думала: что сделал бы Диамант на его месте? Выбил бы нож? Нет. Он подошёл бы ближе. Наклонился бы к моему уху. Сказал бы что-нибудь тихое, страшное, от чего всё тело покрылось бы мурашками — и пальцы сами разжались бы. Или просто рассмеялся бы — этим своим смехом, негромким, шелестящим, от которого кровь густеет в венах. Он не отступил бы. Ни на шаг. Никогда.

Тед не был Диамантом. Тед был ничем.

— Я не трону тебя, — выдавил он, и голос дрожал так, что слова расползались на слоги. — Клянусь. Опусти нож. Прошу.

«Прошу». Он просил. Меня. Женщину в ошейнике, запертую на заброшенной мельнице, — он просил. Что-то тёмное, злое, удовлетворённое шевельнулось в груди — и мне не стало стыдно. Мне стало хорошо.

Я не двинулась. Кинжал прижимался к горлу — тонкий стальной барьер между мной и его жадностью. Кровь стучала в висках, дыхание становилось мелким, рваным, но ни один мускул не дрогнул. Я ждала. Каждой клеткой тела ждала — прыжка, удара, крика.

Тед повернулся к двери.

— Сука. Ты пожалеешь.

Шёпот. Хуже крика. В нём скрежетала ненависть побеждённого — бессильная, ядовитая, вонючая, как гниющая рана. Дверь хлопнула. Звук расколол тишину пополам. Он ушёл.

Несколько секунд я стояла, вросшая в пол. Пальцы вцепились в рукоять — казалось, кинжал стал частью руки, частью скелета. Потом — медленно, как во сне — отвела лезвие от горла. Мир качнулся. В ушах звенело. Перед глазами плыли чёрные кляксы — тяжёлые, маслянистые, — и я схватилась за стену, впиваясь ногтями в сырой камень. Кинжал едва не выскользнул из мокрой ладони. Я сжала его крепче. Вдох. Ещё один. Воздух шёл в горло как битое стекло, резал лёгкие, — но с каждым глотком мир возвращался. Холодный. Чёткий. Настоящий.

Я сползла по стене. Камень тянул тепло из тела — жадно, равнодушно, — и я позволила ему. Дыхание выравнивалось. Я закрыла глаза. По щекам текли слёзы — не от страха. От облегчения. От того, что я сделала это: встала, выдержала, показала зубы. Не ему даже — себе. Себе показала.

Кинжал скользнул обратно за корсет — на место, будто и не покидал его. Я провела пальцами по царапине на горле. Кровь уже запеклась, но кожа горела — как клеймо, выжженное не железом, а решением. Пальцы нашли ошейник. Холодный. Гладкий. Безжалостный в своей простоте. Он не душил — он напоминал. Я — чья-то. И этот кто-то придёт. Не из любви. Из ярости. Из оскорблённой гордыни. Из-за того, что кто-то посмел взять то, что принадлежит ему. Но это всё равно была сила, на которую можно было опереться, как на стену за спиной.

Я подтянула колени к груди, обхватила руками. Дрожь уходила — её место занимала тяжёлая, горькая уверенность. В голове кружились обрывки: горящая деревня, гогот наёмников за стеной, лицо Теда в момент, когда он попятился, — перекошенное, мокрое от пота, жалкое. И на самом краю — Диамант. Спокойный. Смертоносный. Мой. Несмотря на всё, что он сделал. Несмотря на то, что для него я была вещью, знаком его власти, меткой на карте его территории. Была — пока не открыла то, что чувствую. Пока не стала чем-то, для чего у него нет названия.

Он придёт. Не ради моих слёз. Ради того, чтобы сломать каждую кость тому, кто посмел тронуть его собственность. Ради принципа, ради крови, ради утоления той чёрной, ненасытной гордыни, которая жила в нём, как второе сердце.

Он придёт.

Мысль встала в голове — как кинжал в ножнах. Плотно. Точно. Без зазора. В ней не было страха. Не было сомнений. Только уверенность — холодная, отточенная, режущая. Она грела, как последний уголёк в этой промозглой тьме.

Я вытерплю. Выдержу. Дождусь. Потому что теперь знала: я сильнее, чем думала. Сильнее Теда. Сильнее страха. Сильнее этой мельницы с её сыростью, мраком и крысиным шорохом в стенах.

Глава 3. Среди Пепла.

«Их крики — музыка. Их кровь — краска, которой я пишу».

Диамант

1

Я натянул поводья, и Элендил встал как вкопанный. Роланд поравнялся со мной. Его кобыла всхрапнула, мотнула головой, попятилась — лошади чуют смерть раньше людей. Он молчал. Я молчал.

Перед нами лежала Лардила — то, что от неё осталось.

Мы спешились у околицы. Я привязал Элендила к покосившемуся столбу, и тот прижал уши, косясь на деревню безумными глазами. Вечерние сумерки сгущались, наползали на руины.

Смрад ударил первым. Не запах — удар. Гарь, железистая свежесть крови и та тошнотворная сладость, что появляется, когда человеческая плоть начинает разлагаться. Она забилась в ноздри, осела на нёбе жирной плёнкой, и сколько ни сглатывай — привкус не уходит. Он впитывается в одежду, в кожу, в память.

Дома зияли развороченными дверями и пустыми глазницами окон. Некоторые ещё тлели — раскалённые остовы бросали на изуродованную улицу неровные багровые отсветы. Свет этот не был живым. Мертвенный, утробный, он шёл словно из самого нутра земли — отблеск преисподней, проступивший сквозь трещины мира. На дороге лежала детская сандалия. Маленькая. С вышитым цветком на пряжке — кто-то старательно выводил лепестки синей нитью, стежок за стежком. Нелепый, невыносимый осколок мирной жизни, брошенный в грязь. Рядом — опрокинутая телега. Яблоки раскатились по колее, и некоторые лежали в лужах крови, побуревшей и загустевшей, — красная кожура в красной жиже, и не сразу разберёшь, где плод, а где чья-то прежняя жизнь.

У колодца — женщина. Она обнимала ребёнка. Смерть не разжала её рук: пальцы так и остались впаянными в детское тельце, белые, восковые, со вздувшимися суставами. В этом окоченевшем объятии застыла боль такой густоты, что воздух вокруг них казался тяжелее, плотнее — будто горе имеет массу и давит на грудную клетку каждому, кто подходит ближе. Где-то трещали тлеющие балки — сухой, костяной звук. Вдалеке каркали вороны: рвано, хрипло, нетерпеливо. Они ждали, когда мы уйдём.

— Здесь было побоище, — тихо произнёс Роланд.

Голос его звучал глухо. Потерянно. Так говорят не о чужой трагедии — так говорят о собственной ране, которую вскрыли без предупреждения. Я скользил взглядом по трупам. Равнодушно, как по мебели. Старики. Женщины. Дети. Все — в неестественных позах, вывернутые, изломанные, будто тряпичные куклы, которые кто-то в припадке бешенства швырял о стены. Кровь пропитала землю — тёмные лужицы уже начали загустевать, покрываясь бурой коркой. Разбитые телеги. Вырванный из земли колодезный ворот. Следы копыт и подкованных сапог, впечатанные в грязь. Здесь не просто была резня — здесь устроили представление. Показательную расправу, нарочитую, жестокую, рассчитанную на единственного зрителя: того, кто придёт после.

«Не понимаю таких методов. Никакого изящества. Никакого стиля. Топорно. Грязно. Тошнотворно. Убивать нужно с фантазией — с чувством формы, с пониманием драматургии. Тогда это искусство. А это — мясницкая работа. Скотобойня».

Но под коркой равнодушия уже шевелилось другое. Не жалость — её во мне не было никогда. Жажда. Тёмная, вязкая, поднимающаяся из живота к горлу. Жажда уничтожить того, кто посмел ступить на мою землю. Кто осмелился пролить чужую кровь там, где кровь имею право проливать только я. В груди закипала ярость — не горячая, нет: ледяная, кристальная, от которой мысли становились острее, а мир — чётче. А вместе с яростью — азарт. Охотничий. Тот, что сжимает рёбра и заставляет раздувать ноздри, вбирая запах добычи.

Я усмехнулся — мысленно, одними глазами. Перед внутренним взором уже разворачивались картины возмездия. Медленного. Изобретательного. Такого, чтобы каждый, кто услышит о нём, просыпался по ночам в холодном поту и трижды, четырежды, до конца своих дней думал, прежде чем поднять руку на то, что принадлежит мне. Я покажу им, что значит — переступить черту. Их смерть станет уроком. Наглядным пособием. Шедевром, который будут пересказывать шёпотом.

Роланд остановился. Опустил глаза. У его ног лежала девочка. Лет пяти — не больше. Льняные волосы слиплись от крови в бурые сосульки. Платье задралось, открывая тонкие, уже посиневшие ноги в шерстяных чулках. Он наклонился медленно, будто каждый дюйм давался ему с болью, поднял с земли плюшевого медведя — обугленного, с оторванной лапой, с единственным стеклянным глазом, уставившимся в никуда, — и положил рядом. Вернул ей то единственное, что ещё мог.

— Они даже не дали им шанса, — прошептал он.

В его голосе звенела горечь — тонко, на грани слышимости, как лопнувшая струна. «Слишком много человечности, — подумал я, и в этой мысли не было злости. Только лёгкая досада — как от мозоли, которая натирает на марше. Человечность мешает. Мешает видеть ясно. Мешает резать без колебаний. Мешает быть тем, кем нужно быть, когда мир вокруг уже решил, что колебания — это смерть. Слабость. Красивая, благородная слабость. Но слабость».

— Идём, — бросил я ровным голосом. Даже не пытался замаскировать скуку. — Здесь больше нечего делать. Трупы не расскажут мне ничего, чего я не вижу сам. А скорбь… — Я помедлил, подбирая слова, как подбирают инструмент для вскрытия. — Скорбь — роскошь. Мне она не по карману. Да и не по вкусу.

Мы двинулись к лошадям. Шорох. Едва уловимый — скрежет подошвы по щебню, шелест ткани о камень. В мёртвой тишине разорённой деревни он прозвучал оглушительно, как треск кости в пустом склепе. Я замер. Рука взлетела вверх — сама, быстрее мысли. Роланд остановился в тот же миг, проследив за моим взглядом. Ни усталости, ни скуки в моих глазах уже не было. Только ледяная сосредоточенность — взгляд зверя, услышавшего хруст ветки в подлеске.

— Там кто-то есть, — выдохнул Роланд. Голос дрожал не от страха — от напряжения. Каждый мускул в его теле подобрался, как перед прыжком.

— Знаю, — ответил я тихо. — И прячутся давно. Достаточно долго, чтобы мне стало любопытно.

Я повернулся к полуразрушенному дому и вытянул меч из ножен. Клинок шёл с тихим шёлковым звуком, и сталь блеснула в угасающем свете — на миг поймав багровый отсвет догорающих крыш. Кроваво-алая полоса скользнула по лезвию, словно первая проба будущей крови.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Кто здесь? Выходите. Не заставляйте меня искать — поверьте, вам не понравится процесс. Я не люблю повторять. И я очень, очень не люблю, когда тратят моё время.

2

— Подождите!

Голосок — тоненький, надтреснутый, как стебель под сапогом — прорезал тишину пепелища.

— Мы выходим… Пожалуйста, не убивайте нас…

Я замер. Пальцы на рукояти меча не разжались. Из-за полуразрушенной стены, откуда тянуло сырой известью и горелым деревом, показались две фигурки. Маленькие. Дрожащие. Они шли по обломкам и пеплу так, будто ступали по битому стеклу — босыми ногами, вслепую, сцепившись друг с другом, как утопающие.

— Это дети, — тихо произнёс Роланд за моей спиной.

В его голосе звучала мягкость. Почти нежность. Та самая человечность, которую я давно вырезал из себя, как гнилое мясо из раны. Когда они подошли ближе, я разглядел их. Мальчик — лет восьми-девяти. Худой настолько, что ключицы торчали, как обломки костей из-под земли. Запавшие глаза, лицо, перепачканное сажей, с засохшей ссадиной на скуле. Он держал за руку девочку лет пяти. Она вцепилась в его рукав и беззвучно плакала — слёзы прокладывали светлые дорожки по грязным щекам. От них обоих пахло дымом, мочой и тем кислым, животным запахом, который издаёт только настоящий, вросший в кости страх. Каждый миг этого страха был впечатан в них — в подрагивание острых плеч, в судороги пальцев, в стеклянные, остановившиеся взгляды.

— Пожалуйста, не убивайте нас, — повторил мальчик.

Он смотрел на меня снизу вверх, широко раскрытыми глазами, в которых читался не детский страх, а ужас, который ребёнку видеть не положено. Ужас, выжигающий душу дотла, как пожар — эту деревню.

— Меня зовут Рэйн. А это моя сестра Мия. Не убивайте нас, пожалуйста, милорд…

Я смотрел на них молча. Что-то внутри дрогнуло — едва заметно, на самом дне, там, где я давно перестал копать. Не жалость. У меня её нет, я уже говорил. Но это были невинные. Те, кто не выбирал эту судьбу, не тянул жребий, не бросал вызов. А я никогда не убивал невинных. Один из немногих принципов, которые я позволил себе сохранить. Слабость? Возможно. Я предпочитаю слово «избирательность».

— Не будем, — произнёс я ровно. — Вы в безопасности. Расскажите, что здесь произошло.

Я не представился. Имя моё пугает взрослых мужчин — детям оно ни к чему. Рэйн сглотнул, бросил быстрый взгляд на сестру, убеждаясь, что она рядом, и заговорил. Голос дрожал, но мальчик старался — цеплялся за каждое слово, будто от точности зависела их жизнь:

— Всё было спокойно… Потом пришли люди в чёрной форме. С автоматами. Начали стрелять. Убивать всех. Мы с Мией побежали к нашей учительнице, госпоже Сильване…

Сильвана. Имя прошло сквозь меня, как лезвие — быстро, точно, до кости. Кровь побежала быстрее. Холодная. Злая. Голодная. Я вслушивался, и в голове уже складывались схемы — быстрые, жестокие, неотвратимые, как часовой механизм бомбы. Я представлял, как буду ломать кости тем, кто посмел тронуть то, что принадлежит мне. Как буду слушать их крики. Как они будут молить о пощаде — и не получат её. Картина не пугала. Она была правильной. Единственно верной.

— Она спрятала нас в подвале, — продолжил Рэйн. — Велела не выходить. Но потом пришёл главный над теми людьми… и увёл госпожу Сильвану. Когда они ушли, мы выбрались. Прячемся здесь с тех пор.

— Куда её увели? — Голос прозвучал резче, чем рассчитывал.

Чёрт. Ярость — холодная, расчётливая, смертоносная — поднималась из груди. Я уже знал, что сделаю с тем, кто забрал её. Медленно. Очень медленно. Так, чтобы он успел пожалеть о каждом вздохе, который сделал с момента рождения.

— На старую мельницу, — ответил мальчик. — Пожалуйста, помогите нам!

Мельница. Значит, они действительно там. И Сильвана — тоже. В руках глупца, решившего, что может играть по своим правилам на моей земле.

— Хорошо, — сказал я твёрдо. — Я помогу.

Рэйн выдохнул. В его глазах впервые мелькнуло что-то — хрупкое, тонкое, как трещина в стекле, сквозь которую пробивается свет. Надежда. Такая ценная в мире, перемолотом в пепел.

— И ещё… — Мальчик полез в карман. — Госпожа Сильвана сказала передать это Инквизиторам, если мы встретим патруль. Сказала — они поймут. Вы не из Инквизиции. — Он посмотрел на наши плащи. Мой плащ — обычный, без знаков, без герба. Я не собирался светиться. — Но, может быть, сумеете передать?

Я протянул руку. В ладонь упало что-то маленькое, холодное и до боли знакомое. Мой перстень. Тот самый, что я отдал ей при расставании — вместо слов, которые не умею говорить. Металл хранил чужое тепло. В груди что-то сжалось — резко, больно, как спазм. Я отбросил это ощущение, как отбрасывают ненужный хлам.

— В этом нет нужды, — тихо сказал я, сжав кольцо в кулаке. — Оно дошло по назначению.

Рэйн смотрел на меня — удивлённо, испуганно. Промолчал. Умный мальчик. Мия, до этого молча вжимавшаяся в брата, вдруг подняла на меня мокрые глаза. Перестала плакать. И произнесла — тихо, восторженно, с той бесстыдной прямотой, на которую способны только дети:

— Ты красивый…

Я мысленно усмехнулся. В который раз ловил эту реакцию — даже у маленьких девочек. Что ж. Я не виноват, что совершенен. В этом осознании — своей силы, своей власти, своей неотвратимости — было что-то звериное. Хищное. Правдивое.

— Ты тоже, — ответил я с лёгкой улыбкой. — Лет через двенадцать, возможно, обсудим это подробнее.

Роланд за спиной едва слышно хмыкнул. Я не обратил внимания. Надел перстень. Снял плащ и накинул на плечи Мии — тяжёлая ткань, ещё хранившая моё тепло, окутала её хрупкое тело, как кокон. Девочка утонула в ней.

— Ждите здесь. — Я указал на остатки сарая. — Внутри сено. Там теплее. Не выходите, пока не услышите мой голос. Я вернусь. Обещаю.

Рэйн кивнул. Прижал сестру к себе.

— Спасибо, милорд, — прошептал он.

Потом взял Мию за руку и повёл к сараю — осторожно, как ведут слепого, — туда, где ещё можно было спрятаться от холода. От тьмы. От мира, который уже сожрал их детство.

Я кивнул Роланду. Мы запрыгнули на коней. Элендил нетерпеливо переступал подо мной, вскидывал голову — он чувствовал моё настроение. Напряжение. Предвкушение. Жажду, гудящую в крови.

— Старая мельница, — бросил я, разворачивая коня. — Поехали.

— Думаешь, она всё ещё там? — спросил Роланд, поравнявшись со мной.

— Уверен, — отозвался я. — И тот, кто её увёл, сейчас жалеет, что родился на свет. Он просто ещё не понял почему.

3

Мы подъехали к мельнице, держась в тени деревьев — так близко к стволам, что ветви царапали плечи, роняя на нас капли ночной росы, холодные, как пот мертвеца. Лошади ступали мягко, будто и они чуяли кровь впереди. Мельница. Гнилой зуб в челюсти леса — перекошенная, вросшая в землю, источающая сладковатую вонь сырого дерева и плесени. Лопасти замерли, одна обломана, торчит в небо костяным пальцем. В окне верхнего этажа мерцал огонёк — слабый, неровный, дрожащий на сквозняке, как последний вздох. Скрипнула дверь. Изнутри — пьяный смех, потом грубый голос, сливающийся с хриплым хохотом.

— Сильвана там, — шепнул я. — Жива.

Язык не повернулся произнести «пока».

Я оглядел лагерь. Не больше двадцати человек. Большинство — в стельку пьяны, раскиданы у костров, как тряпичные куклы. Ни часового. Ни даже собаки. Пустые бурдюки валялись в грязи, рядом — объедки, блевотина, опрокинутое оружие. Они чувствовали себя здесь хозяевами — и оттого обмякли, размягчились, превратились в мясо.

— Привыкли, что им не дают отпора, — тихо произнёс Роланд. Его ноздри дрогнули — брезгливо, как у человека, вынужденного дышать над выгребной ямой. — Даже часовых не выставили. Это не наёмники, это сброд.

Я усмехнулся без тени веселья. Только расчёт, сухой и точный, как щелчок взводимого арбалета.

— Они пьяны и уверены в собственной безопасности, — произнёс я ровно, не отрывая взгляда от мельницы. — Вдвоём справимся. Внезапность на нашей стороне.

Пауза. Ночной воздух ложился на кожу мокрой тряпкой.

Роланд повернулся ко мне.

— Убивай всех, — сказал я. Каждое слово — отдельный удар. — Того, кто их нанял, оставь живым. Достаточно целым, чтобы разговаривать. Достаточно сломленным, чтобы не лгать. Главное — прорваться к мельнице. Сильвана там.

Роланд сжал челюсть. Кивнул. Потом — не удержался. Он всегда не удерживался — это была его единственная слабость и его единственное достоинство.

— Ты думаешь о ней, — сказал он тихо.

Не вопрос. Утверждение.

Я не ответил.

— Ты можешь сколько угодно убеждать себя, что это собственничество, — продолжил он, и голос его звучал ровно, без осуждения, без жалости — только констатация. — Но я видел твоё лицо, когда мальчишка протянул тебе перстень. Ты побледнел. На секунду. Может, меньше. Но я видел.

Я повернулся к нему.

— Если ты не заметил, у меня в принципе бледная кожа. А ты слишком много смотришь, Роланд. Это вредно для здоровья. Может стать смертельным.

Он не отвёл взгляда. Не отступил.

— Я твой друг, Диамант. Единственный, кто может тебя выносить. И потому скажу то, что должен. — Он шагнул ближе, и в темноте его глаза блеснули — синие, яркие, упрямые. — Если она что-то значит для тебя — не потеряй её снова. Ты можешь её потерять. Навсегда. И тогда никакая корона не поможет. Ты уже проходил через это. Четыре месяца. Ты думаешь, я не видел, что с тобой происходило?

Я молчал. Ночная тьма обступала нас плотным кольцом — тёплая, влажная, пахнущая гнилью и мокрой землёй.

— Я не собираюсь её терять, — сказал я наконец. Голос прозвучал глухо — не от эмоций. Просто ночь была сырой, и воздух давил на горло. — И не собираюсь обсуждать это с тобой. Мы здесь не для разговоров.

— Я знаю. — Роланд вздохнул. Отступил на шаг. — Просто… она хорошая, Диамант. Правда хорошая. Не как остальные. Не как Амаранта. Не как эта рыжая сука Ванесса. И уж точно не как эта шлюха Эрджебет. Она не заслуживает того, чтобы ты снова её оттолкнул. Вот и всё, что я хотел сказать.

Он замолчал. Потом добавил — тише, почти неслышно:

— А если ты её снова оттолкнёшь — я тебя не прощу. На этот раз — серьёзно.

Я усмехнулся. Волчья улыбка — узкая, без веселья.

— Не простишь? — повторил я, глядя на него в упор. — Ты мне угрожаешь, Роланд?

— Нет. — Он покачал головой. — Я тебя предупреждаю. Это разные вещи. Ты знаешь разницу.

Я знал. И именно поэтому не стал продолжать. Он был прав — и я это ненавидел. Ненавидел ту часть себя, которая понимала каждое его слово. Ту часть, которая четыре месяца не могла заснуть без абсента. Ту часть, которая, услышав имя Сильваны из уст ребёнка, почувствовала удар под рёбра. Он видел это. И не боялся сказать. За это я его и держал рядом. За это — и за многое другое.

— Хватит, — сказал я. — Сейчас не время для философии. Сейчас время для крови.

Роланд кивнул. Молча вытянул клинок из ножен — металл звякнул коротко, как последнее слово приговора. Я провёл ладонью по рукояти меча. Кожаная обмотка, влажная от росы. Под ней — холод стали, знакомый, как собственный пульс. В груди разливалась тяжесть — не ярость, нет. Что-то древнее. Предвкушение. Жажда, которой не утолить водой. Я не испытывал ненависти к этим людям. Ненависть — слишком щедрый дар для мух, залетевших в мой дом. Но они посмели коснуться того, что принадлежит мне. А за это платят. Всегда.

— Помни, — я посмотрел Роланду в глаза, и тот выдержал, хотя зрачки его дрогнули. — Никаких поединков чести. Бей в спину. Режь глотки спящим. Они не заслуживают честного боя — только крысиной смерти. Пусть последнее, что они почувствуют, — ужас.

Роланд сжал челюсть. Кивнул. Он знал эти правила. Милосердие — роскошь. Жалость — слабость. Слабость — грех.

— Я не буду их жалеть, — сказал он. Голос — ровный, каменный. — Может, я и не такой, как ты. Может, во мне ещё осталось что-то человеческое. Но я видел эту деревню. Я видел девочку с медвежонком. И теперь я хочу крови не меньше твоего.

Я кивнул. Хорошо. Злость — топливо. Даже праведная. Даже его. Я вытащил меч. Сталь выскользнула из ножен бесшумно — длинная, тусклая полоса, поймавшая отблеск далёкого костра.

— Начнём.

Мы спешились. Оставили лошадей в подлеске, привязав к осине — её белый ствол светился в темноте, как надгробие. Замерли. Слились с тенью. Ветер принёс запах — дым, перегар, прогорклый жир, и под всем этим, едва уловимо, медный привкус крови. Где-то ухнула сова. Звук упал в тишину, как камень в колодец. Я поднял руку. Роланд кивнул.

Мы двинулись вперёд — бесшумно, низко, растворяясь в ночи. Роланд — слева. Я — впереди, ведомый не зрением, а чем-то старше зрения: инстинктом, который не ошибается, потому что не думает. В висках стучала кровь. Разум оставался ясным — холодным, отточенным. Я слышал всё: храп спящих, бульканье недопитого вина, треск догорающих поленьев, чьё-то бормотание во сне. Нелепая, самодовольная симфония их последней ночи.

Их обречённости.

Сильвана

1

Я сидела в углу мельницы, вжавшись спиной в склизкую от сырости стену, обхватив себя руками — будто могла удержать в рёбрах остатки тепла. Холод здесь был не стужей. Он был существом. Он вгрызался в кости, протискивался между сухожилиями, высасывал жизнь — медленно, жадно, как паразит, присосавшийся к позвоночнику. Дрожь била крупной судорогой, челюсть ходила ходуном, зубы выстукивали неровный, почти безумный ритм. В голове крутилось одно — заклинание против отчаяния: «Он придёт. Диамант придёт». Я шептала это беззвучно, прокушенными губами, цепляясь за каждый слог, как утопающий за скользкую корягу.

Скрип двери вспорол тишину — резкий, ржавый, металлический. Я вздрогнула всем телом. Сердце подскочило к горлу, забилось там мокрым комком, перекрывая дыхание. В проёме стоял Тед. Ветер за его спиной швырнул внутрь горсть пыли — серые искры на миг окутали его фигуру, и он показался призраком, обугленным контуром того, кого я когда-то знала. Худее. Жёстче. Скулы выступили, под глазами — тени цвета старого синяка. Кинжал в моей руке дрогнул, лезвие холодно блеснуло — единственный проблеск жизни в этом царстве гнили и изморози.

— Не подходи.

Голос прозвучал твёрже, чем я ожидала. Будто принадлежал кому-то другому — сильной, безжалостной версии меня, которую я ещё не знала. Внутренности скручивались от страха, ладони взмокали, липкая влага ползла по рукояти, но я не могла показать слабость.

Тед замер. Поднял руки — примирительный жест, почти театральный. Сейчас он выглядел иначе: не фанатик с горящими глазами, а измотанный человек, в котором проступало что-то знакомое, далёкое — из тех времён, когда мы делили хлеб и секреты. Но я не позволила себе обмануться. За этой маской прятался убийца. Я чуяла его, как чуют запах гари под свежей побелкой.

— Я просто хочу поговорить, — произнёс он ровно. — Убери кинжал, Сильвана. Нам нужно выяснить всё. Раз и навсегда.

Я не опустила оружие. Пальцы крепко сжимали рукоять. В подушечках уже не было чувствительности — только тупое, упрямое давление.

— Ты даже не спросила о своём отце, — заметил Тед, и в его голосе прозвучала странная смесь упрёка и боли, будто он сам не верил, что произносит это. — Ты вообще помнишь, что он существует? Или у тебя в голове теперь только он — твой драгоценный Инквизитор?

— Обстоятельства не располагали, — отрезала я. — И, знаешь, если бы ты действительно заботился об отце — ты бы не устроил резню. А ты… ты просто нашёл повод убивать. Только признайся — тебе понравилось. Тебе понравилось чувствовать власть. Хоть над кем-то.

Он дёрнулся, будто от пощёчины. Отступил на полшага, но тут же выпрямился. В его глазах промелькнула боль — настоящая, почти детская. И тут же погасла, затянулась ледяной коркой, как вода в луже на морозе.

— Джейкоб пытался отговорить меня, — продолжил он, и голос дрогнул — обнажив ту человеческую слабость, которую он так отчаянно прятал. — Но… я до сих пор люблю тебя, Сильвана. Всё это — ради нас. Чтобы показать, на что я готов.

Смех поднялся из груди — горький, почти истеричный — и застрял в горле, превратившись в комок из слёз и ярости, в привкус пепла на языке.

— Ради нас? — повторила я. — Ты сжёг деревню. Ты убил детей. Ты держишь меня в гнилой мельнице, как собаку на цепи. И ты называешь это любовью? Знаешь, что я думаю, Тед? Я думаю, что ты просто не вынес того, что я выбрала не тебя. Что я легла под другого. Что я стонала под другим. Что я любила другого. И теперь ты хочешь доказать — себе, мне, всему миру, — что ты тоже можешь быть страшным. Что ты тоже можешь брать. Что ты не мальчик, которого я оставила.

Он побледнел. Черты заострились, словно кто-то провёл по ним резцом — лишнее отсекли, осталась только голая, выскобленная правда.

— А чем мои методы отличаются от методов твоего любимого Инквизитора? — Слова он не произнёс — выплюнул, как осколки стекла. — Он тоже убивает. Он пытает. Он держит людей в подземельях. Только у него это называется «порядок». А у меня — «безумие». Двойные стандарты, не находишь?

Металл рукояти впился в ладонь, оставив тонкие царапины. Ярость вспыхнула в груди — горячая, обжигающая, выжигающая страх дотла.

— Диамант при всей своей жестокости не стал бы вырезать детей и стариков. — Я смотрела ему прямо в глаза. Голос был ровным. Внутри кипела смола. — Он не трогает невинных. У него есть правила. Границы. Он убивает только тех, кто бросил ему вызов. Тех, кто встал на пути. А ты… ты убил тех, кто просто жил. Тех, кто ничего тебе не сделал. Ты даже не смотрел им в лицо, когда отдавал приказ. Ты просто хотел крови. И ты её получил. Насладился?

Тед шагнул вперёд. Замер, увидев вскинутый кинжал. Лезвие повисло между нами — тонкое, смертоносное, как последнее предупреждение.

— А знаешь, что самое смешное? — продолжила я, и голос сочился ядом — ровным, как ручеёк ртути. — Диаманту, скорее всего, плевать на меня. Он, может, даже не вспомнит. Ему принадлежит весь мир — а я была лишь одной из многих. Но даже он — при всей своей жестокости, при всём своём безразличии — никогда не опустился бы до того, чтобы убивать детей. Никогда. Потому что он не трус. А ты — трус, Тед. Жалкий, мелкий трус. И я смеюсь над тобой. Внутри. Прямо сейчас. Смеюсь.

Он задрожал. Всем телом. В его взгляде мелькнуло отчаяние, непонимание — будто он до сих пор не мог осознать, как мы оказались по разные стороны клинка.

— Я задавал тебе этот вопрос в тюрьме, когда мы прощались, — произнёс он глухо. — Тогда не получил ответа. Сейчас хочу услышать. За что ты его любишь? За то, что он бил тебя и насиловал? За то, что поставил клеймо на твоём теле, как на скотине? Надел ошейник? А потом, когда ты ему наскучила, — выкинул подальше? Объясни мне, Сильвана. — Он сглотнул, кадык дёрнулся. — А заодно — себе.

В груди всё сжалось. Каждое его слово било в цель, вскрывало раны, которые я так старательно зашивала грубыми стежками. Я закрыла глаза на мгновение — и память хлынула, как ледяная вода сквозь прорванную плотину.

Жёсткие руки Диаманта, сжимающие мои запястья до хруста — до тёмных, цветущих синяков, которые я потом рассматривала в зеркале с непонятным трепетом. Его взгляд — ледяной, проникающий под кожу, под рёбра, добирающийся до чего-то, что я и сама в себе не знала. Боль. Унижение. Солёный привкус собственной крови на прикушенной губе. Запах его кожи, от которого поджимался живот и подгибались колени.

И тут же — другое. Его голос в темноте во время ночных бесед, когда весь мир сужался до двух тел и одного пространства между ними. Никогда — ни с кем — я не чувствовала себя так свободно. Маски падали, и оставались только мы: два изломанных существа, понимающих друг друга без слов, на каком-то животном, дословесном уровне. Странная забота, которую он проявлял после жестокости. Те редкие случаи, когда он смеялся — искренне, по-мальчишески, и в эти секунды становился тем, кем мог бы быть, если бы мир не перемолол его раньше.

И — удовольствие. То самое, которое никто и никогда больше мне не даст. Удовольствие от боли и подчинения, от того, как сплетались страх и наслаждение, как каждый удар отзывался не только болью, но и пульсацией в самой сердцевине тела, как каждое его слово — грубое, властное, — пробуждало во мне что-то древнее, тёмное, жаждущее, ненасытное. Что-то, чего я стыдилась и чего жаждала с одинаковой силой.

Дыхание сбилось. Внутри боролись два чувства — ненависть к тому, что он со мной сделал, и тёмная, необъяснимая привязка к тому, кем он был в те минуты, когда стены между нами исчезали. Боль мешалась с нежностью, страх — с голодом, и этот ядовитый коктейль пульсировал в венах, гнал кровь рваными толчками.

Несколько минут я молчала. Тед ждал, не шевелясь. Его дыхание стало чаще, в груди слышался лёгкий хрип. Взгляд — неотрывный, жадный — ловил каждое моё движение, каждую тень на лице.

Наконец я подняла глаза.

— Это тот случай, когда любят не за что-то. А вопреки.

Каждое слово падало в тишину, как камень в воду.

— Вопреки рассудку. Вопреки боли. Вопреки страху и унижению. У меня нет ответа, Тед. Я просто люблю его. И буду любить — всегда. Что бы он ни сделал. Что бы ни сделал со мной. Даже если он меня не любит. Даже если он меня забыл. Даже если он сейчас на другом конце мира — трахает другую. Мне плевать. Потому что это — моё. Единственное, что принадлежит мне, а не ему. Моя любовь. Я сама выбрала её. И я не отдам её никому. Даже тебе. Даже ему. Особенно — тебе.

Тед смотрел на меня так, будто видел впервые — не ту Сильвану, которую помнил, а эту: изломанную, обожжённую, исполосованную шрамами и чужими руками, но не сломленную. В его глазах читалось отчаяние — отчаяние человека, который понял, что проиграл ещё до начала битвы. Что его любовь всегда была лишь бледной, выцветшей тенью того, что живёт во мне.

— Ты упрекаешь меня в безумии? — прошептал он. — Да ты сама безумна.

— Возможно. — Я не отвела взгляда. — Но это моя правда. Единственное, что у меня осталось нетронутым. Она не изменится — ни ради того, чтобы казаться нормальной, ни ради собственной шкуры. Это часть меня. Я скорее вырву её из себя с мясом, чем отрекусь. И знаешь, что ещё? Мне не нужна твоя жалость. Мне не нужно твоё понимание. Мне не нужно ничего от тебя. Ты — ничто. Пустое место. Человек, который был и сплыл. Ты можешь убить меня здесь — и ничего не изменится. Потому что я всё равно буду его. Мёртвая — буду его. И это единственное, что имеет значение.

Тишина легла между нами — плотная, влажная, как земля над свежей могилой. Воздух пах сырым деревом, медью крови и чем-то кислым, звериным — страхом, моим или его, я уже не различала. Пот полз по позвоночнику ледяными пальцами, забираясь под платье, прилипая к пояснице. Сердце колотилось в висках — глухо, упрямо, как кулак в запертую дверь. Пальцы на рукояти кинжала подрагивали. Не от страха. От готовности. Мышцы предплечья горели тупой ноющей болью — я сжимала оружие так долго, что кожа ладони онемела, и я уже не чувствовала, где заканчивается рука и начинается рукоять.

Но в груди — вопреки крови, вопреки поту, вопреки этому человеку, стоящему в трёх шагах от меня, — было тихо. Холодно и тихо. Спокойствие, твёрдое, как навершие клинка под большим пальцем. Я сказала правду. Голую. Содранную до кости. И правда дала силы. Не тёплые, не утешительные — острые. Такие, от которых режет нёбо, если попытаться проглотить.

Диамант

1

Мы подкрались к лагерю наёмников почти бесшумно — шаги глотала трава, перемешанная с пеплом и мелкими обломками, шершавыми, как осколки костей. Ночь безлунная, но костры давали достаточно света: пламя трещало, лизало темноту, отбрасывая рваные блики на лица пьяных ублюдков. В пляшущих сполохах их физиономии казались масками — нелепыми, уродливыми, будто кто-то вылепил из сырого мяса карикатуры на людей. Один храпел, уткнувшись лицом в землю. Другой горланил песню — фальшиво, хрипло, выдирая из глотки последние остатки голоса, будто блевал звуком.

Перегар, дым, моча, прогорклый жир. Вонь била в ноздри, оседала на нёбе, пропитывала одежду. Лагерь смердил, как выгребная яма после дождя. Я замер за стволом старого дуба. Кора впивалась в ладонь — грубая, растрескавшаяся, покрытая влажным лишайником. Пальцы ощущали каждую борозду, пока глаза считали тела. Около двадцати. Большинство спали, раскинувшись в собственной блевотине. Остальные пили, не подозревая, что веселье вот-вот оборвётся. Ни часовых. Ни дозоров. Ни единого шанса.

У меня аллергия на слабых. На дураков. На тех, кто осмелился топтать мою землю и при этом даже не удосужился выставить караул. Каждый из них заслуживал смерти — просто за то, что существовал. Роланд бросил на меня взгляд. Короткий. В нём читалась готовность — холодная, отточенная, как кромка лезвия. Я кивнул.

— Начинаем, — шепнул я.

Губы растянулись сами — не в улыбке, нет. В оскале. Предвкушение схватки разлилось по венам.

Мы двинулись одновременно. По разным сторонам лагеря. Я выбрал тех, кто сидел ближе к лесу: чуть более трезвые, чем остальные, но всё равно медлительные. Хмель сковывал их, делал неуклюжими, превращал мышцы в мокрую ветошь. В этом была их ошибка.

Первый удар — в горло. Клинок вошёл точно, рассекая плоть с влажным, интимным звуком, похожим на вздох. Сталь скользнула сквозь хрящ, задела позвонок. Тело осело мягко, как мешок с мукой. Ни звука. На мгновение я задержал взгляд на его лице — оно застыло в выражении тупого веселья, рот приоткрыт, будто он собирался рассказать анекдот. До последнего мгновения не верил, что смерть может быть такой тихой. Смешно.

Второй потянулся к мечу. Пальцы едва коснулись рукояти — я уже был рядом. Навершие клинка с силой вошло ему в висок. Хруст. Глухой, сочный, как треск спелого арбуза. Он рухнул, даже не поняв, что произошло. Жизнь покинула тело мгновенно — как пламя свечи, задутое резким выдохом.

Крик. Слишком поздно. Паника вспыхнула мгновенно, охватила лагерь, как огонь — сухой хворост. Кто-то вскочил, хватаясь за оружие трясущимися руками. Кто-то бросился бежать. Но Роланд уже перекрыл отступление. Его меч работал быстро, безжалостно, экономно — ни одного лишнего движения. До меня доносились хруст костей, глухие удары, предсмертные хрипы, слившиеся с треском костров в единую симфонию.

Я двигался между кострами. Тень среди теней. Жар пламени лизал щёку слева, холод ночи кусал справа. Третий наёмник бросился на меня с топором — замах размашистый, пьяный, читаемый за версту. Я ушёл в сторону, развернулся и всадил клинок ему под рёбра. Лезвие вошло глубоко, почти до рукояти. Я почувствовал сопротивление — сначала мягкое, потом твёрдое, когда сталь упёрлась в кость. Наёмник захрипел. Глаза расширились. В них мелькнуло осознание — короткое, как вспышка молнии.

— Пожалуйста… — начал он.

— Замолкни.

Я провернул клинок. Сталь скрежетнула по рёбрам. Наёмник дёрнулся, изо рта выплеснулась кровь — тёмная, пенящаяся. Я выдернул лезвие. Тело упало.

Четвёртый — сзади. Шаг, тяжёлый и резкий. Я обернулся, перехватил его руку. Запястье хрустнуло в моих пальцах — сухо, звонко, как сломанная ветка. Тот завизжал. Животный, пронзительный визг. Музыка. Чистый, безупречный звук победы.

— Ты же не думал, что сможешь меня достать? — прошипел я ему на ухо.

Кожа пахла потом и страхом — кислым, звериным. Я провёл лезвием по горлу. Медленнее, чем нужно. Кровь брызнула на плащ — горячая, липкая, с тяжёлым железным привкусом, который я ощутил даже на губах. Приятно.

Бой превратился в бойню. Зверь внутри ликовал, захлёбываясь чужой кровью, чужим страхом, чужой агонией. Свобода. Власть. Я чувствовал себя богом, вершащим суд над ничтожествами, — карающим не за грехи, а за саму дерзость существования.

Они двигались как во сне. Каждый шаг — ошибка. Каждый вдох — последний. Кто-то упал, получив удар в грудь, — лезвие прошло между рёбер, и я почувствовал короткий, едва уловимый толчок чужого сердца, бьющегося о сталь. Один удар. Два. Тишина. Другой схватился за горло — кровь хлестала сквозь пальцы, он булькал, захлёбывался, глаза вылезали из орбит, белки налились красным. Третий бросился бежать — Роланд настиг его одним прыжком, вогнал меч в спину и провернул. Наёмник упал лицом в грязь. Ноги дёргались конвульсивно, бессмысленно, как у раздавленного жука.

Тишина пришла внезапно. На поляне остались лишь стонущие, те, кто ещё цеплялся за жизнь. Их хрипы мешались с треском углей. Костры оседали, огонь терял силу, тени на земле становились длиннее, гуще — наползали на изуродованные тела, придавая им жуткую иллюзию движения. Воздух густел от запаха железа и внутренностей — тяжёлый, сладковатый, пьянящий. Он оседал на языке, забивался в ноздри, пропитывал кожу. Вкус победы. Горький и тёплый.

Я подошёл к одному из ещё дышащих. Он лежал на спине. Грудь вздымалась судорожно, рывками, рубаха потемнела от крови, прилипла к телу, обрисовывая рану — рваную, пульсирующую. Глаза полуоткрыты. В них тлела искра — слабая, но упрямая. Я остановился над ним. Смотрел сверху вниз. Пропасть между нами была абсолютной.

— Где тот, кто вас нанял? — Голос ровный. Безэмоциональный. Ни гнева, ни жалости. Только холодная необходимость.

Наёмник с трудом сфокусировал взгляд. Губы дрогнули. Из раны на груди вырвался кровавый пузырь и лопнул с тихим, мокрым щелчком.

— Он… — Хрип. Сглотнул, собирая остатки сил. — Внутри… мельницы…

Кашель выкрутил его тело. Кровь потекла изо рта — тёмная, густая, как вишнёвая смола.

— С… девчонкой… светловолосой… — Глаза закрылись. Открылись снова. Взгляд на мгновение стал осмысленным, почти человеческим. — Она… живая ещё… кажется…

Я кивнул.

— Спасибо за информацию.

Голос прозвучал отстранённо. Как приговор, зачитанный клерком. Я опустил ногу ему на череп. Медленно. Давя. Кость треснула под подошвой — сначала тихо, потом громче, — и лопнула. Мозги выплеснулись наружу, вязкие, тёплые, розовато-серые. Брызги попали на голенище сапога. Я задержал ногу, вдавливая глубже, ощущая, как подошва проминает мягкое, податливое. Удовольствие прошло по позвоночнику — не как от женского тела, нет, — другое. Более глубокое. Более чистое. Острое, пронзающее до нутра. Наёмник обмяк. Кусок мяса. Ничего больше.

Роланд выпрямился над последним. Вытер клинок о плащ убитого, не поднимая глаз.

— Слишком много крови, — пробормотал он. — Даже для войны.

Я посмотрел на него. Вгляделся. Тень сомнения скользнула по его лицу — быстро, но я успел поймать.

— Война — это кровь. Или ты забыл?

Он молча кивнул. Но взгляд задержался на лице мёртвого наёмника — совсем молодого, почти мальчишки. Скулы ещё мягкие, безбородые. Лицо хранило остатки невинности — нелепо, оскорбительно контрастируя с лужей крови, в которой оно лежало.

— Внутрь, Роланд, — приказал я, проводя клинком по плащу убитого. Ткань присосалась к стали — мокрая, тёплая, будто ещё живая. — Зайдём с разных сторон. Сильвану вытащить любой ценой. А Тед — кажется, так его зовут — мне нужен целым. Я хочу с ним побеседовать. Долго. Обстоятельно. С такими подробностями, от которых его будет тошнить собственными зубами.

Я обвёл взглядом поляну. Тишина — густая, влажная, как нутро раны. Тела валялись в нелепых позах: один с раскрытым ртом, в котором запеклась чёрная слюна; другой — на коленях, уткнувшись лицом в землю, словно молился чему-то, что не ответило. Мухи ещё не слетелись, но воздух уже отдавал той приторной медью, от которой першило в горле. Мрачный шедевр — кровь, грязь, свет костров. Жаль, не прихватил придворного живописца. Такой сюжет пропадал.

Костры оседали, превращаясь в раскалённые угольные дыры. Их свет полз по мёртвым лицам, и от этого казалось, что веки подрагивали, а губы шевелились — беззвучно, упрямо, точно покойники пытались о чём-то предупредить. Роланд обтёр лезвие о бедро, не глядя, и поднял голову. Мельница стояла на холме чёрным горбатым силуэтом. Ни одного огонька. Крылья застыли — растопыренные, как пальцы мертвеца. Пахло гнилым зерном и сыростью, которая бывает только в местах, где давно не бывает живых.

— Думаешь, он там? — Голос Роланда упал почти до шёпота. Среди этой тишины даже шёпот звучал непристойно громко.

— Должен быть. И Сильвана с ним.

Я втянул воздух — глубоко, до дна лёгких. Кровь. Мокрая земля. Дым.

— Готов?

Кивок.

— Ты с юга. Я с севера. Она выходит оттуда живой. Что бы ни случилось. Что бы ты ни увидел внутри.

Роланд ничего не сказал. Только перехватил меч удобнее — и этого было достаточно. Я двинулся первым. Тьма легла на плечи, обняла — не как плащ, а как любовница, которая знает, что ты уходишь убивать, и всё равно прижимается теснее. В груди ворочалось что-то холодное. Не гнев — гнев горит. Это было другое. Ледяная, ровная, хирургическая ярость. Та, что не трясёт руки, а делает их точными. Сильвана была там — за этими стенами, в темноте, в чужих руках. А тот, кто держал её, ещё не знал, что его время вышло. Что от этой ночи у него осталось ровно столько минут, сколько мне понадобится, чтобы дойти до двери.

Сильвана

1

Тишину ночи разорвали крики. Не человеческие — так кричит плоть, когда из неё выдирают душу. Резкие, захлёбывающиеся, они бились о стены мельницы, и казалось, сам воздух стал густым от боли.

Я подлетела к окну. Пальцы впились в трухлявую раму, щепа вошла под кожу — я почувствовала, как по пальцу скатилась тёплая капля. Плевать. Я сжала сильнее. Если отпущу — упаду, рассыплюсь, перестану существовать. Эта гнилая древесина была единственным, что держало меня в реальности.

А за разбитым окном творилось нечто, от чего рассудок раскалывался надвое. Кошмар. И самое прекрасное зрелище в моей жизни.

Крики наёмников, лязг стали, влажные хрипы умирающих — всё сплеталось в дикую, нестройную симфонию. От неё кровь густела и пульсировала в висках тяжёлым, пьянящим ритмом. Сердце колотилось у самого горла — больно, бешено, будто пыталось пробить рёбра и выпрыгнуть наружу. Во рту пересохло. Дышать было трудно. Оторвать взгляд — невозможно.

В центре хаоса — он. Высокая фигура в чёрном, вычерченная языками костров, будто вырезанная из самой тьмы. Диамант. Я узнала бы его из тысячи — слепая, умирающая, безумная — по этой нечеловеческой грации, по тому, как двигалось его тело: перетекая из удара в удар, из смерти — в следующую смерть. Каждый шаг — приговор. Каждый взмах меча — казнь. Лезвие вспыхивало в рыжем свете, как молния в крови, и люди падали — кто с воплем, кто беззвучно, не успев осознать, что их стёрли из бытия, как мел с грифельной доски.

«Он пришёл. Он здесь. Скоро я увижу его лицо».

Мысль ударила в сознание и выжгла всё остальное — страх, боль, унижение, саму память о том, что я пленница. Наплевать, если не обратит внимания. Наплевать, если посмотрит с презрением. Он — здесь. И от этого грудь затопило горячим, почти невыносимым восторгом, обжигающим изнутри, как глоток неразбавленного яда, которого хочется ещё.

Я забыла обо всём. О четырёх месяцах, которые провела, выжигая надежду из сердца — и так и не сумела убить её до конца. О Теде, который всё это устроил, невольно подарив мне встречу, которую я считала невозможной. Воспоминания хлынули — не мягким потоком, а осколками разбитого зеркала, каждый из которых резал до мяса: его голос — холодный, властный, от которого мурашки прошивали позвоночник насквозь. Его руки на моём теле — тяжёлые, горячие, оставлявшие невидимые ожоги, ноющие до сих пор. Его взгляд — тот, от которого сердце замирало, а потом срывалось в бешеный галоп, словно зверь, рвущийся из клетки.

Да, я была зла. За каждое слово, за то, что он сделал меня такой — сломанной, перекроенной по его меркам. Но что-то внутри — глубже злости, глубже гордости, глубже рассудка — трепетало при одной мысли о нём. Это была не привязанность. Это была зависимость — въевшаяся в плоть, в кровь, в костный мозг, — которую не могли уничтожить ни время, ни боль.

— Сильвана!

Окрик вонзился в сознание, как кинжал между рёбер. Я не успела обернуться. Тед подскочил сзади, рванул за руку — пальцы обхватили запястье тисками, с хрустом вдавливая кость. Кинжал вылетел из моей руки. Металл звякнул о доски пола — короткий, безжалостный звук, отозвавшийся пустотой в груди. Запястье вспыхнуло болью.

— Ты пойдёшь со мной, — прошипел Тед, пальцы впились в предплечье, продавливая кожу до мышц. Его лицо — потное, искажённое, — лицо человека, у которого отобрали последнюю иллюзию. Глаза горели не страстью. Не любовью. Слепой, разрушительной одержимостью, от которой воняло падалью. — Сейчас же!

Но я не собиралась сдаваться. Не теперь. Не когда Диамант был так близко, что сама его близость текла по венам жидким огнём, вытесняя страх, заполняя тело силой, которой во мне не должно было быть. Адреналин ударил в голову, оглушая, сметая всё лишнее. Ярость вспыхнула в груди — белая, обжигающая, переплавляющая боль в оружие. Резко, почти инстинктивно, я вбила колено ему в пах. Тед согнулся пополам. Хрип. Пальцы разжались. Лицо исказилось, утратив всякое сходство с человеческим — осталась только оскаленная, корчащаяся от боли маска.

— Что, ничтожество? — выплюнула я, и собственный голос показался чужим. — Понял, что не выстоишь против него? Решил бежать? Бросить своих людей подыхать, пока сам будешь скулить в темноте? Знаешь, что самое смешное? Ты даже не представляешь, насколько ты жалок. Ты думал, что можешь тягаться с ним. С ним. С человеком, который ломает таких, как ты, не задумываясь. С человеком, который даже не помнит твоё имя. Ты — пыль. Меньше, чем пыль. Ты — пятно на его сапоге, которое он даже не заметит, когда раздавит.

Я рванулась к двери. К свободе. К нему. Три шага. Два. Тед с рёвом перехватил меня за талию, рванул назад. Мы сцепились — не как враги, не как бывшие друзья, — как два изломанных существа, вцепившихся в последний шанс разными руками. Он был сильнее. Но я — быстрее и злее, и эта злость делала меня неукротимой. Я извивалась, била локтями в рёбра, ногтями рвала кожу на его руках. В голове — неуместно, абсурдно — мелькнуло: если бы я так же яростно сопротивлялась Диаманту в ту первую ночь, когда он взял меня, — он мог бы и не победить. Но разница была проста, как нож. Тогда — несмотря на страх, на стыд, на оскорблённую гордость — я хотела его. Хотела этой боли, этого унижения, этой тяжести его тела, вдавливающего меня в постель. Хотела его власти над собой так отчаянно, что сама мысль о сопротивлении казалась предательством собственной плоти. А Теда я ненавидела. Всей кровью, всеми внутренностями. За предательство. За жестокость. За его гнилую любовь, из-за которой гибли невинные, — любовь, обернувшуюся проклятием.

Тед схватил меня за волосы. Рванул голову назад — резко, жестоко. Позвонки хрустнули. Кожу на затылке обожгло, будто содрали полосу скальпа. Я стиснула зубы до скрежета, вонзила ногти в собственную ладонь — и боль внутренняя стала физической, управляемой, той, которую можно было выдержать.

— Ты всё испортила! — прошипел он мне в ухо. — Думаешь, он тебя спасёт? Он тебя сломает. Как ломал всех. Ты будешь валяться у его ног, как собака. Он вытрет об тебя ноги и выбросит. Ты для него — ничто. Ты всегда была ничем. Ты была ничем до него, ты стала ничем с ним, и ты будешь ничем после. Единственное, чего ты стоишь, — это то, что ты дала ему. Ты — шлюха. Клеймёная шлюха. И я, дурак, любил тебя. Любил. Тварь.

Я развернулась, вцепилась в его запястье. Под пальцами — жилы, натянутые, как канаты. Пульс — рваный, неровный, выдающий то, что голос пытался скрыть. Боль пульсировала в голове, растекалась по шее горячим воском, но я не отпускала. Взгляд скользнул в сторону — кинжал лежал в двух шагах, тусклый отблеск на лезвии мерцал, как обещание.

— Отпусти, — выдохнула я. — Он уже здесь. Ты проиграл. Ты всегда проигрывал. С самого начала.

Тед рыкнул. Толкнул меня к стене. Плечо врезалось в камень — боль прошила руку до ключицы, словно кость раскололась. Мельничная пыль взметнулась, забивая ноздри запахом прогорклой муки и сырости. Но я не позволила себе упасть. Оттолкнулась, бросилась вперёд — к кинжалу. Пальцы скользнули по холодной рукояти, но он лежал слишком близко к стене. Чтобы схватить — нужно было развернуться. Подставить бок. Я замерла. Секунда растянулась в вязкую, душную бесконечность. Тед проследил за моим взглядом.

— Думаешь, это поможет? — усмехнулся он. В усмешке не было ни веселья, ни торжества. Только горькое, ядовитое осознание проигрыша.

— Больше, чем твой скулёж, — бросила я и пнула его в колено.

Хруст. Он шатнулся. И тогда снаружи — крик. Пронзительный, захлебнувшийся на полуслове, будто кому-то перерезали горло на вдохе. Потом — тишина. А потом — шаги. Тяжёлые. Мерные. Чёткие, как удары метронома. Я знала эту поступь. Моё тело знало раньше разума — дыхание выровнялось само, дрожь в руках утихла, сменившись холодной, хрустальной ясностью. Страх ещё пульсировал где-то на дне груди, но его накрыло чем-то большим.

Я выпрямилась. Не от смелости — просто ступни нашли доски, а спина нашла стену, и этого хватило, чтобы стоять.

Шаги приближались. Тед услышал их тоже: кадык дёрнулся, пальцы на моём предплечье вцепились крепче. И я вдруг поняла, что за четыре месяца во мне истёрлось самое простое — ожидание. В первую неделю я ждала у окна, пока чайник остывал на плите. Ждала, когда скрипнет калитка, когда на улице остановится машина. Потом перестала. Теперь шаги за дверью не несли спасения. Они заканчивали ожидание, как точку ставят в конце фразы, которую устали переписывать.

— Слышишь? — сказала я. Голос не дрогнул. — Это за тобой.

Тед замер. Хватка ослабла — не от страха. От того, что ему нечего было на это ответить: он тоже слышал, кто идёт.

2

Дверь ударила о стену — звук раскроил тишину, как топор раскалывает кость. Эхо ещё дрожало в сыром воздухе, когда Тед рванулся к упавшему кинжалу. Пальцы сомкнулись на рукояти — побелевшие, жадные. В следующий миг он дёрнул меня вверх так резко, что хрустнуло в плече, а колени подломились, прежде чем выпрямиться.

Лезвие легло на горло.

Острый край рассёк кожу — тонко, ювелирно, одной линией. Кровь выступила не сразу: сначала был только холод металла, потом — жар, медленный и густой, потёкший к ключице. Я чувствовала, как каждая капля прокладывала дорожку по шее, щекотала, обжигала, и это ощущение было таким интимным, таким унизительно-телесным, что дрожь прошла сквозь меня от затылка до паха.

Но я не застонала.

Потому что дверь была открыта. И то, что стояло в проёме, вытеснило из меня всё — страх, боль, воздух.

Время стало вязким. Комната пропахла ржавчиной, мочой и мокрым камнем. Я не шевелилась. Не из-за кинжала. Не из-за пальцев Теда, впившихся в моё плечо так, что ногти прокололи ткань и вошли в мякоть.

Из-за него.

В проёме стоял Диамант.

Свет из коридора обтекал его силуэт, превращая в чёрный вырез на фоне тусклого золотистого мерцания факелов. Он не вошёл — он присутствовал, как присутствует трещина в стене: неподвижно, неизбежно. Плечи — широкие, неподвижные. Руки вдоль тела. Ни жеста, ни спешки.

Кинжал у горла, хватка Теда, скрип половиц, привкус крови на губах — всё перестало существовать. Осталось только его лицо.

Я знала эти черты. Линия челюсти — резкая, будто вырубленная из базальта. Скулы, на которых свет и тень сходились, как враждующие армии. Губы — чувственные, порочные, с жёстким изломом в углу, который я когда-то принимала за намёк на усмешку, пока не поняла, что это просто форма его презрения. Тени от ресниц ложились на скулы тонкими штрихами — как штриховка на карте местности, которую собираются сровнять с землёй.

Его глаза нашли меня.

Ярко-голубые. Цвет льда на глубине, где он уже не белый, а синий — прозрачный, плотный, смертельный. Я помнила этот цвет. Помнила, как он стоял надо мной, когда взял меня впервые — не спрашивая, не уговаривая.

Сейчас его глаза были такими же. Спокойными. Хирургически спокойными.

Холод продрал меня от рёбер до лопаток. Четыре месяца я училась обходиться без этого взгляда.

— Ни шагу ближе! Или я перережу ей глотку!

Голос Теда — хриплый, рваный, как ржавая пила по сырому дереву. Его рука дрогнула, и лезвие вошло глубже — на миллиметр, но я почувствовала, как кожа разошлась, как боль вспыхнула белой вспышкой за глазами. Я сглотнула — рефлекс, — и металл царапнул снова, вдоль, наискось, оставляя второй порез. Кровь побежала быстрее. Тёплая, липкая, она стекала в ложбинку между ключицами и дальше — вниз, по груди, пропитывая ткань.

Пульс стучал в ране. Я слышала его отчётливее, чем собственные мысли.

Диамант не двинулся.

Он перевёл взгляд на Теда. Секунду изучал его. Потом снова посмотрел на меня — и в этом взгляде я прочла то, от чего грудную клетку сдавило, будто её зажали в тиски и начали вращать винт. Он смотрел на меня так, как энтомолог смотрит на бабочку, уже пришпиленную к планшету, — с лёгким, прохладным интересом к тому, сколько ещё она будет дёргать крыльями.

— Допустим, — сказал он.

Голос — ровный, сухой, будто мы обсуждали сроки поставки зерна, а не мою жизнь, натянутую между лезвием и его безразличием.

— Но зачем? Ты всё равно отсюда не выйдешь.

Пауза. Он чуть склонил голову набок — птичий, нечеловеческий жест.

— Впрочем, убивай. Это твоё дело.

Раньше эти слова выбили бы из меня воздух. Теперь я услышала только их тон — ровный, аккуратный, каким говорят о вещи, которую можно заменить: эта не годится, возьмём следующую.

Я не стала искать в его лице трещину. Не потому, что выросла. Просто все счёты с его лицом остались в том сером утре, у машины, когда я стояла в дверях и ждала одного слова.

Кровь дошла до ошейника и темнела на чёрной коже.

Но я стояла прямо. Не дёргаясь. Чтобы он видел, кого держит Тед, и чтобы Тед под своей рукой чувствовал не тряпку, а живую, злую, считающую до десяти женщину.

Я больше не была ставкой в чужой игре. Ни в его, ни в Теда. Это оказалось холоднее, чем быть вещью, — и прочнее.

Я всё ещё хотела его. Это было хуже лезвия.

Диамант

1

Я замер на пороге. Впитывал каждую деталь. Воздух стоял густой, тяжёлый, пропитанный страхом и железистым привкусом крови. И ещё чем-то — горьким, едким. Пепел на языке. Так пахнет безысходность.

Тед вжался спиной в стену, будто хотел стать частью гнилых досок, врасти в эту сырую, провонявшую плесенью тюрьму. Кинжал в его руке подрагивал. Не от слабости — от ярости. Лезвие упиралось в горло Сильваны. На бледной коже уже проступила тонкая алая линия — беспощадная, точная, как приговор. Кровь набухла крошечными каплями и медленно поползла вниз по шее — туда, где под кожей бился пульс.

Мой взгляд скользнул ниже. На её шее по-прежнему был ошейник. Мой ошейник. Тяжёлая тёмная кожа, тускло поблёскивающие шипы, плотная хватка, обнимающая горло, как собственническая ладонь. Она не сняла его — ни после всего, что было, ни сейчас, когда чужой клинок прижимался к её коже прямо над пряжкой. Почему? Что-то шевельнулось внутри — не чувство, его отголосок, тёплый и колючий. Я задавил это сразу. Сантименты затуманивают взгляд. А в такой момент туман — смерть.

Сильвана стояла неподвижно. Почти не дышала. Лицо — бледное, восковое, с тёмными кругами у глаз и запёкшейся ссадиной на скуле. Но глаза горели. Упрямая, звериная решимость, от которой плавилась сталь. Я поймал себя на тени усмешки — холодной, едва уловимой. Даже сейчас она не сломалась. Не обмякла, не стала дрожащей куклой в чужих руках. В ней по-прежнему жила искра — обжигающая, неукротимая. Я намеренно отвёл взгляд. Сейчас она могла стать слабостью. А слабость острее любого клинка.

Мозг работал холодно. Тед загнан в угол, терять ему нечего — он мог перерезать ей горло одним рывком, без раздумий, просто чтобы утянуть за собой. Но если он отвлечётся — повернёт голову хотя бы на пол-оборота — я достану его броском. Расстояние подходящее. Реакция быстрее. Надо вывести его из себя. Разжечь гнев, заставить потерять контроль — но не слишком. Лишь на долю секунды. Этого хватит. В умении бесить людей мне нет равных. Я оттачивал это годами.

— Я ведь уже говорил тебе, — произнёс я нарочито лениво, будто мы обсуждали не жизнь и смерть, а скучный отчёт о налогах. — Ты безнадёжен. И своим поступком лишь доказал мои слова. Скажи — зачем? Покажи, что у тебя есть хотя бы зачатки логики. Или ты всерьёз рассчитывал, что я стану торговаться за её жизнь?

Лицо Теда исказилось. Черты заострились, скулы выступили резче, глаза потемнели — в них вспыхнул тот самый огонь, который я так старательно раздувал.

— Ты разрушил мою страну! — голос сорвался на хриплый крик, полный боли и бессильной ярости. Кинжал вжался глубже. — Сделал из моей невесты свою шлюху! Пытал моих соратников перед моими глазами, а потом сжёг их заживо!

Я едва сдержал усмешку. Эмоции захлёстывали его — это хорошо. Рассудок тонул, и я мог этим пользоваться.

— Всего-то? — равнодушное пожатие плеч. Медленный шаг — с ноги на ногу, незаметное смещение вбок, сокращение угла, дистанция таяла. — Ох, мне бы твои проблемы. Знаешь, в чём твоя главная ошибка, Тед? Ты слишком много думаешь чувствами и слишком мало — головой. Чувства — это слабость. А слабость — это смерть. Хотя не понимаю, как слабостью может стать женщина, которую ты даже не трахал.

— Ах ты!.. — вырвалось у Сильваны. Голос — резкий, возмущённый, с той самой ноткой ярости, которая всегда делала её живой. Даже с лезвием у горла.

Это почти повеселило меня. Не сломлена. В сознании. И злится — на меня. Отлично. Чем сильнее её гнев, тем тоньше нить его самообладания.

— Ну же, — я снова повернулся к Теду, растягивая слова, источая скуку, будто наблюдал за дешёвым ярмарочным представлением, — определился с дальнейшими действиями? Может, отпустишь её, и мы обсудим всё цивилизованно? Хотя нет… На что я надеюсь. Тебе же нужна драма. Показать, какой ты принципиальный. И безмозглый. Знаешь, что самое жалкое в тебе? Ты даже не можешь придумать что-то оригинальное. Убить свою бывшую невесту на глазах у соперника? Это же сюжет из третьесортной пьески. Тебя бы освистали даже в портовом балагане.

— Замолчи! — шипение, почти змеиное. Рука дрогнула — едва заметно, но я засёк. В глазах мелькнуло не ярость — отчаяние. Горькое. Беспомощное.

— О, наконец-то что-то живое, — усмехнулся я, позволив себе ледяной оскал. — А то я начал думать, что разговариваю с каменной статуей. Но нет. Всё-таки живой. Жаль, что ненадолго. Ты ведь понимаешь, что отсюда не выйдешь? Ни с ней, ни без неё. Я не оставляю свидетелей. Особенно таких громких.

Треск за спиной — сухой, резкий. Роланд должен был появиться тремя секундами раньше. Тед дёрнул головой, но лишь на миг. Хватка не ослабла — побелевшие пальцы впились в рукоять кинжала.

— Ждёшь подмоги? — хрипло засмеялся он. Без веселья. Только горечь и обречённость. — Так и знал, что ты не один.

Я стиснул рукоять своего кинжала. Холодный металл, гладкий, привычный — продолжение руки, продолжение воли. Нужно было действовать. Сейчас.

— Роланд! — голос резнул тишину. — Сзади!

Тед обернулся. Инстинкт. Всего мгновение. Этого хватило. Кинжал сорвался с пальцев — плавно, точно, без лишнего размаха, по идеальной дуге. Лезвие вошло в горло с глухим влажным звуком — коротким, окончательным. Тед захрипел. Выронил оружие. Пальцы скользнули по ране, по горячей крови — пытаясь удержать то, что удержать уже невозможно. Он рухнул на пол тяжело, без звука, словно весь его гнев и вся его боль вытекли вместе с кровью, впитались в грязные доски и стали ничем.

Шаг вперёд. Оценка. Идеально.

Жаль только, что не состоится у нас приватный разговор. А ведь было что обсудить. Я поднял взгляд.

Сильвана смотрела на меня. Широко раскрытые глаза, в них что-то среднее между ужасом и яростью. Странная, противоречивая смесь, от которой что-то натянулось внутри — туго, горячо. В её взгляде был вызов. И это нравилось мне куда больше, чем покорность.

— Жива? — коротко. Ровно. Без лишних интонаций.

Она сглотнула — резко, судорожно, — и выпрямилась, расправив плечи, словно сбрасывая с себя оцепенение. Кровь на шее ещё блестела, стекая к ошейнику, пропитывая кожу тёмными пятнами. Она бросила мне в лицо:

— Ты мог бы и раньше что-то сделать! Он чуть не перерезал мне глотку, пока ты стоял и разглагольствовал! Или ты получал удовольствие, наблюдая, как лезвие входит в мою кожу? Тебе ведь нравится смотреть, как я страдаю. Признайся.

Я позволил себе улыбку.

— Не хотел рисковать. Ты же знаешь — я всегда просчитываю ходы наперёд. Каждый. До самого конца. И, к твоему сведению, я не люблю, когда кто-то другой причиняет тебе боль. Это моя привилегия. Никто не смеет её отнимать. Даже идиоты с кинжалами и манией величия. Особенно идиоты с манией величия — они неаккуратны. Могли оставить шрам на твоей шее, а я предпочитаю, чтобы все шрамы на твоём теле имели моё авторство.

Она дёрнулась — от моих слов, от холода в моём голосе, от того, что я сказал правду. В её глазах мелькнуло что-то, чему она не хотела давать название. Я не стал задерживаться на этом. Время. Всегда время.

Сильвана

1

Дыхание рвалось из горла короткими хриплыми глотками, будто кто-то протащил по гортани мокрый песок. Пальцы дрожали. Я стиснула их в кулаки и спрятала руки в складках платья. Только не при нём. Гордость — единственное, что у меня осталось.

Роланд подошёл первым. Его лицо — открытое, немного обветренное — выражало ту неуклюжую тревогу, какая бывает у людей, не привыкших к нежности. Он тронул моё плечо — осторожно, кончиками пальцев, будто боялся обжечься. Прикосновение было тёплым и ровным, без подтекста, без яда. Просто рука живого человека.

— Сильвана, ты как? Держишься?

На секунду стало легче. Будто кто-то поднёс к обмороженным пальцам огонёк свечи. Я заставила себя улыбнуться. Улыбка вышла кривой, натянутой — стежок на живую нитку. Но это было лучше, чем показать то, что клокотало внутри: ярость, стыд и тёмную, влажную тягу к человеку, стоявшему в стороне.

— Да. Всё хорошо. Спасибо, Роланд. Рада тебя видеть.

Он выдохнул, улыбнулся — просто, по-человечески, без двойного дна. Потом нахмурился, глядя на мою шею.

— Он порезал тебя. Кровь ещё идёт. Нужно перевязать, пока не поздно. У меня в седельной сумке есть чистые бинты.

— Не нужно, — я мотнула головой. — Царапина. Заживёт. У меня были раны и похуже.

— Были, — согласился он тихо. И в этом единственном слове прозвучало всё: и то, что он знал о клейме, и то, какой видел меня в Рокуэлле, и то, что не осуждал. — Но эта — на горле. А горло — не место для экспериментов. Позволь хотя бы обработать.

Я вздохнула. Спорить с Роландом было бессмысленно — в этом он был похож на своего приятеля. Только мягче. Намного мягче.

— Хорошо. Но потом.

Он кивнул. Отошёл на шаг, давая мне пространство. И я посмотрела мимо него.

Диамант стоял у стены — одно плечо прижато к холодному камню, нога небрежно скрещена. Курил. Дым поднимался от его губ и тянулся к потолку, извиваясь длинным бледным телом, и он следил за ним с тем ленивым вниманием, с каким хищник следит за движением чужой тени. Поза расслабленная — почти вызывающая. Но я видела, как перекатывались мышцы под тканью, как подобрана каждая линия тела. Сжатая пружина, притворяющаяся усталой.

Его лицо было бесстрастным. Будто всё произошедшее его не касалось. Будто он наблюдал за пьесой, где ему не досталось роли. Сердце корчилось. Обида — горячая, стеклянная, с острыми краями: как он мог быть таким после всего? После стонов, вбитых ему в плечо, после ночей, когда он владел каждым моим вдохом, каждым содроганием, когда его пальцы знали моё тело лучше, чем я сама? И тут же — тёмная, постыдная радость: он здесь, он рядом, его рука остановила смерть в дюйме от моего горла.

Я стиснула зубы. По вискам прокатилась тупая, вязкая боль.

Не показывать. Не выдать, как тянет броситься к нему, вцепиться в ткань его рубашки, найти под ней твёрдое, горячее тело, уткнуться лицом в шею — туда, где пульс и запах кожи — и не отпускать. Никогда. Но я помнила. Его последний взгляд — холодный, окончательный, как щелчок замка. Взгляд человека, который смотрит на вещь. Удобную. Заменимую.

Он докурил. Бросил окурок на каменный пол — тот ещё дымился, тлеющий красный зрачок — и раздавил каблуком. Одно движение. Точное. Бесповоротное. Поднял глаза на меня. И всё внутри вспыхнуло — кровь ударила в виски, дыхание оборвалось, в груди разлилось жидкое, обжигающее тепло, от которого заныло внизу живота. Он смотрел — внимательно, оценивающе, как меняла, взвешивающий монету на ладони. Потом сказал:

— Здесь больше нечего делать. А ты, — короткий кивок в мою сторону, властный, как жест хозяина, указывающего собаке место, — поедешь с нами.

Радость полыхнула — слепая, горячая, детская. Я едва не улыбнулась. Но память тут же ударила под рёбра: его спина, его холод, прощание. Обида вошла тонко и точно — стилетом между рёбер.

Нет. Не поддавайся.

Я выпрямилась. Расправила плечи, хотя они горели от напряжения. Голос вышел жёстче, чем я ожидала, — чужой, металлический:

— Нет. Я не поеду.

Бровь дрогнула. Едва заметно — как рябь на воде. В глазах мелькнуло что-то: раздражение, а может, тень усмешки — на его лице одно от другого не отличить.

— Тебе некуда идти. — Голос ровный, спокойный, как констатация погоды. — Деревня сожжена. Негде переночевать. Ты чувствуешь? — он чуть повёл подбородком в сторону окна. — Гарь. Она уже въелась — в волосы, в кожу, в стены. В само это место.

Я стиснула зубы до хруста. Он был прав. И от этого злость поднималась гуще — горячая, тяжёлая, как кипящая смола.

— Я разберусь. Спасибо за заботу, милорд. У меня есть варианты.

— Какие? — Роланд вмешался тихо, но твёрдо. Он стоял чуть в стороне — между нами, как мост, который никто не решается перейти. — Сильвана, я не спорю, ты взрослая. Но ты ранена. Почти без сил. Поедем вместе. Хотя бы до Рокуэлла. Там решим.

Я посмотрела на него. В его глазах было тепло — простое, без подтекста. И в этом тепле было что-то, от чего горло сжалось.

— Спасибо, Роланд. Правда. Но я не могу вернуться в Рокуэлл. Не после того, как он меня выставил. Не после всего.

— Тогда куда? — спросил он мягко. — Куда ты пойдёшь? На пепелище? В лес, где возможно бродят остатки наёмников? Одна, ночью, с порезанным горлом?

Я молчала. Он был прав. И я ненавидела это. Ненавидела то, что не могу ответить.

Диамант молча смотрел на меня. И от этого взгляда — неподвижного, раздевающего — кожа покрылась мурашками, а щёки обожгло жаром. Он не прикасался. Ему не нужно. Его глаза делали то, что другим не удаётся руками: стягивали с меня всё — платье, гордость, кожу — обнажая каждую мысль, каждый грязный, стыдный секрет. Он шагнул ко мне. Я замерла. Воздух между нами сгустился — тяжёлый, предгрозовой, заряженный.

Ещё шаг. И ещё. С каждым — сердце громче, тяжелее, гулкие удары в горле, в висках. А потом запах — его запах — накрыл меня: вишнёвый табак, гвоздика, корица. Он ударил в голову, как неразбавленное вино.

Осколки воспоминаний впились в плоть. Ночи, когда он сидел у моей постели, пока я проваливалась в сон. Его голос — низкий, бархатный — рассказывал истории о землях, которых я никогда не увижу. Его рука поправляла одеяло — и кожа под тканью горела. Его улыбки — редкие, почти невидимые, — которые он отдавал только мне. Я хранила их, как ворованные драгоценности.

— Значит, нет? — голос тихий. Мягкий. Почти нежный. Та самая интонация — от которой колени слабели, а низ живота наливался тяжёлым, ноющим теплом. Будто из-под ног выбили последнюю опору.

Я сглотнула. Не смотреть. Не смотреть ему в глаза. Но взгляд сам скользнул по лицу — линия челюсти, тень под скулой, изгиб губ, тёмные ресницы. Каждая черта — как прикосновение к содранной коже.

— Нет, — повторила я. Голос дрогнул.

Диамант вздохнул. Покачал головой. Пожал плечами — усталый, почти скучающий жест, будто спорить со мной ему наскучило, как наскучивает ветер, который дует всегда в одну сторону.

— Вечно тебе надо всё усложнять, — произнёс он с лёгкой усмешкой. Без злости. С чем-то тёплым и опасным на дне.

Его рука метнулась к моей шее. Два пальца — точно, уверенно — нашли точку под челюстью. Без колебаний. Без предупреждения. Движение — молниеносное, хирургическое. Я не успела испугаться. Не успела вздрогнуть. Мир потёк. Пол ушёл из-под ног, стены качнулись и поплыли, звуки отступили — далёкие, ватные, будто я погружалась в тёплую воду. Ноги подломились. Тело стало чужим — мягким, податливым, больше не моим.

Последнее, что я увидела — его лицо. Спокойное. Ни тени сомнения, ни тени сожаления. Холодная, абсолютная уверенность — и за ней, глубоко, как тень на дне колодца, что-то ещё. Что-то, на что у меня уже не хватило времени.

И странное, постыдное облегчение — тёплой волной — от макушки до пяток. Будто кто-то наконец забрал у меня право выбирать. Будто можно было перестать держаться — и упасть.

В его руки.

Глава 4. Долг.

«Между нами было несколько шагов. Каждый — как по лезвию. И я сделала их все. Сама».

Диамант

1

Рассвет поднимался над развалинами медленно, неохотно — как труп, всплывающий со дна реки. Ночь скрывала больше, чем следовало. Я стоял на верхнем этаже мельницы у окна с выбитыми стёклами и смотрел, как грязно-лиловый свет заливает землю. Не свет — сукровица. Небо на востоке наливалось багровым, и в этом багрянце тонули остатки тьмы.

Воздух был густой, вязкий, пропитанный гарью и сыростью. Он оседал на языке пеплом, забивался в ноздри. Запах палёного дерева, мокрой глины и чего-то сладковатого, тошнотворного. Запах горелой плоти, если называть вещи своими именами.

Я перехватил Сильвану удобнее. Её тело обмякло, стало почти невесомым — но не хрупким. Даже без сознания в нём чувствовалась упрямая звериная сила: напряжённые мышцы под горячей кожей, как у хищника, который притворяется мёртвым и ждёт своего момента. Дыхание выровнялось — глубокое, ровное. От этого ритма в груди что-то странно сжалось. Не нежность. Что-то хуже.

Сжатие яремной вены — приём простой. Шесть-семь часов беспамятства, без вреда. Практично. Эффективно. Без драмы. Мы как раз успеем добраться до Рокуэлла, пока она не придёт в себя.

Ресницы отбрасывали угольные тени на бледные щёки. Пряди волос прилипли ко лбу — влажные, липкие от пота и чужой крови. Я поправил одну. Пальцы задержались. Мягкость. Ненужная мягкость, от которой кожу на загривке продрало ознобом. Что-то тёплое и неуместное шевельнулось внутри — солнечный луч в склепе, цветок, пробивающийся сквозь гниль.

«Не смей», — приказал я себе. Отдёрнул руку. Сентиментальность — роскошь, которую я не могу себе позволить. Не сейчас, когда воздух ещё тяжёл от крови и гари, а впереди — работа.

Роланд подошёл. Челюсть сжата, лоб в глубоких складках. Он всегда смотрел так, будто видел не меня, а мою тень — и эта тень ему не нравилась.

— Зачем ты это сделал? — спросил он, кивнув на Сильвану. Голос глухой, будто пробивается сквозь мокрую землю.

Я чуть приподнял бровь.

— Не хочу слушать её крики всю дорогу. Пусть спит, пока доберёмся до Рокуэлла. Она умеет быть невыносимой. Как капризный ребёнок, которому не дали конфету. Только вместо слёз у неё кинжалы.

— Я не о том. — Роланд шагнул ближе. Голос обрёл вес, как камень, падающий в колодец. — Зачем вести её в Рокуэлл? Она ясно сказала — не хочет. Ты видел, как она сопротивлялась. В её глазах была не злость. Гордость. И ты сейчас её топчешь.

Я усмехнулся — коротко, с ядом, который давно стал частью моего голоса.

— Она хочет. Просто не готова признаться. А главное — этого хочу я. Хочу развлечься с ней перед отъездом. Жизнь слишком коротка, чтобы отказывать себе в удовольствиях. Особенно когда удовольствие такое острое.

Последнее слово я произнёс медленно, перекатывая на языке, как виноградину перед тем, как раздавить. Роланд покачал головой. В глазах — усталое, обречённое: опять ты со своими играми. Он открыл рот, но я оборвал его взглядом.

— Идём, — бросил я, крепче прижав Сильвану к себе.

Её тело горячее. Жар пробивался сквозь ткань, обжигал грудь, рёбра, живот — даже сквозь мою броню равнодушия. Запах её волос ударил в ноздри, и я вдохнул глубже, чем следовало.

— Надо забрать детей из развалин. Они напуганы и голодны. А я не выношу детских слёз. Они звучат слишком похоже на раскаяние, а раскаяние мне ни к чему.

Роланд вздохнул. Смесь разочарования и смирения, горькая, как пепел. Он всегда так вздыхал, когда понимал: переубедить меня невозможно. А этого не получалось никогда.

Снаружи гарь стояла стеной. Ветер шевелил волосы Сильваны, бросал мне в лицо пряди, пахнущие потом и дымом. Её лицо белое, под глазами синеватые провалы, будто кто-то надавил пальцами на тонкую кожу. Губы потрескались. На скуле — подсохшая царапина, тёмная корочка крови, похожая на сломанную печать.

«Почему меня это волнует?»

Я отбросил мысль, как дохлую крысу, — брезгливо, двумя пальцами.

Лошади ждали в рощице неподалёку. Я устроил Сильвану впереди седла и закрепил ремнями — запястья, талию. Она не шевелилась. Дыхание ровное, глубокое. Тело тёплое и послушное, как чужое. Мне нравилось держать её такой — покорной, безвольной. Больше, чем следовало. Элендил обернулся, фыркнул — коротко, презрительно, — но возражать не стал. Даже конь знает, когда со мной лучше не спорить.

Роланд молча подошёл к своей лошади. Проверил подпругу. Поднял взгляд — тяжёлый, как надгробный камень.

— Ты понимаешь, что поступаешь нелогично? У неё есть чувства. Гордость. Воля. Ты выгнал её, а теперь силой везёшь с собой. Ты сломаешь её.

Я засмеялся — сухо, коротко. Звук вышел резким, как треск кости.

— Я не собираюсь её ломать. Просто хочу ещё раз поближе пообщаться. Напоследок. Бедняжке хотя бы будет что вспомнить. Может, напишет мемуары: «Как я провела незабываемую ночь с бессердечным мерзавцем». Звучит как бестселлер, не находишь?

Он не ответил. Только покачал головой — едва заметно. В этом движении читалась вся его усталость. От меня. От этой игры. От мира, который я ломаю и собираю заново, как ребёнок кубики.

Я тронул поводья.

— Поехали. Чем быстрее найдём детей, тем быстрее доберёмся до Рокуэлла. И тем быстрее я получу то, чего хочу.

Элендил шагнул вперёд. Сильвана качнулась в такт движению, прижимаясь ко мне плотнее. Член налился кровью. Блять. Не вовремя.

— Ты помнишь, — сказал я, не оборачиваясь, — как сказал мне: «Ты держись за неё. Крепко»? Помнишь, Роланд?

Пауза. Я слышал, как он напрягся в седле.

— Помню.

— Вот я и держусь. Крепко. Так крепко, что она без меня дышать не сможет. — Я усмехнулся. — Ты сам этого хотел. Я просто выполняю просьбу.

Роланд молчал. Долго. Потом вздохнул — тяжело, как человек, который понял, что его слова вывернули наизнанку и использовали против него.

— Я не это имел в виду.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Знаю. — Я прижал Сильвану крепче. — Но это то, что ты получил. И это то, что я собираюсь сделать. Потому что ты был прав. Я не могу её отпустить. И не собираюсь. Не сегодня уж точно.

Элендил фыркнул, мотнул головой. Впереди показались развалины деревни — чёрные, обугленные, мёртвые.

Утро пахло страхом, железом и чем-то сладким — тем, что прячется за маской гордости Сильваны. Тем, что я собирался содрать с неё. Слой за слоем. До самого дна.

2

Запах ударил раньше, чем я увидел первое тело. Сладковатая, жирная вонь — разложение, смешанное с мокрой гарью, — расползалась по воздуху, липла к коже, оседала в горле едкой горечью. Элендил коротко всхрапнул, дёрнул головой, попятился. Даже конь брезгует.

Груда почерневших балок. Рассыпавшиеся камни. И тела — уже вздувшиеся, облепленные мухами, уже не похожие на людей. Просто мясо. Просто то, что осталось.

«Надо выслать сюда отряд Инквизиторов. Пусть закопают крестьян и разберут то, что осталось от поселения. Неэстетично. Да и запах портит пейзаж».

Я натянул поводья и окликнул — громко, стараясь, чтобы голос звучал ободряюще, а не так, как обычно. То есть не так, чтобы от него хотелось забиться в щель:

— Рэйн! Мия! Выходите. Мы вернулись. Не пугайтесь. Хотя, признаться, после увиденного я бы на вашем месте боялся любого, кто заявится в эти руины.

Тишина тянулась несколько мгновений — вязкая, жирная, как дым над пепелищем. Я ждал. Не торопил. Пусть решают сами. Страх — интересная штука. Он либо парализует, либо заставляет бежать. Эти двое ещё не решили, к какой категории относятся.

Из-за груды камней показались две фигурки. Сначала осторожно высунулась Мия — тонкая, как тростинка, всё ещё замотанная в мой плащ. Огромные глаза на исхудавшем лице, в которых застыл тот первобытный, звериный страх, какой бывает у существ, впервые осознавших, что мир хочет их сожрать. За ней, чуть замешкавшись, вышел Рэйн — ещё более перепачканный, с коркой засохшей грязи на скулах, но с тем же настороженным взглядом. Цепким. Взрослым не по годам. Такие глаза бывают у дворовых псов — тех, которых уже били, но ещё не сломали.

«Дети. Всегда предсказуемые: страх, надежда, недоверие — написано на лицах, будто в дешёвой пьесе. И от этой прозрачности становилось почти неуютно. Как будто смотришь на оголённые нервы, и они ещё дрожат».

Рэйн первым заметил Сильвану — перекинутую через седло передо мной. Глаза расширились. Лицо озарилось такой неподдельной, такой отчаянной радостью, что на мгновение я почувствовал укол чего-то неприятного. Не раздражения. Скорее неудобство — от слишком яркого, слишком обнажённого проявления чувств. Не люблю этого. Не понимаю. И не хочу понимать.

— Госпожа Сильвана! Вы нашли её! — он подбежал ближе, чуть не споткнувшись об обломок стены. — А что с ней? Она… она в порядке?

— Устала, решила немного поспать по дороге, — я похлопал Сильвану по плечу. Жест вышел небрежным — успокаивающим для мальчика, но лишённым тепла. Как похлопывание по шее лошади. — Ничего страшного. Она поедет ко мне в гости, и вы тоже. Там о вас позаботятся, накормят, дадут тёплые постели. Всё будет хорошо. В отличие от тех, кто устроил здесь эту бойню. Но они уже никого не побеспокоят.

Я растянул губы в улыбке. Рэйн отступил на полшага. Инстинктивно. Правильно. Умный мальчик.

Мия молча подошла к Роланду. Подняла на него глаза — снизу вверх, как смотрят на статуи святых в храме. Он улыбнулся, протянул руку:

— Ну-ка, малышка, залезай вперёд. Не бойся. Не уроню.

Рэйн, всё ещё поглядывая на бессознательную Сильвану, неуверенно встал рядом со мной.

— А я? — тихо.

— Сзади, — я хлопнул по седлу. — Держись крепче. И не вздумай упасть — возвращаться за тобой у меня нет ни времени, ни желания.

Мальчишка ловко забрался на лошадь и вцепился в рубашку. Я почувствовал его маленькое тело за спиной — жёсткое от напряжения, горячее, скрученное в тугой узел из страха и голодной надежды. Готовое в любой момент сорваться в бегство. Мысленно я усмехнулся: как будто я не смогу удержать и его, и Сильвану, и всю эту жалкую компанию одной рукой.

«Бедные крошки. Верят, что мир полон добрых спасителей. Как мило. Как наивно. Но напрасно».

Мы тронулись. Сильвана всё ещё спала, но пальцы её слегка шевелились — медленно, слепо, будто пытаясь ухватить что-то. Реальность. Сон. Мою рубашку.

— Диамант… — прошептала она вдруг. Отчётливо. Как наяву.

Я замер. Пальцы сжались на поводьях. «Значит, даже в забытье она продолжает проклинать меня. Или звать. Иногда это одно и то же».

Я украдкой скользнул взглядом по её лицу: бледное, расслабленное, с тёмными полукружьями под глазами и запёкшейся ссадиной на скуле. Но даже во сне в чертах читалось упрямство — резкая линия скул, жёсткий изгиб губ, тень нахмуренных бровей. Как будто и не спит вовсе, а просто притворяется, чтобы не показывать, как ей на самом деле хочется быть здесь. Рядом. Со мной.

Я вспомнил, как она смотрела на меня перед тем, как потерять сознание: глаза горят, губы сжаты, скулы заострились от ярости — вся один сплошной вызов, одна сплошная натянутая струна. И всё же она хотела поехать со мной. Я видел это. По блеску в зрачках, по тому, как дрогнули её пальцы, когда я подошёл ближе. По тому, как участилось её дыхание — едва заметно, но я всегда замечаю.

Гордость. Такая хрупкая конструкция. Стоит надавить в нужном месте — и она рассыплется, как эти руины позади нас. А нужное место я знаю.

Я действительно был не слишком добр, когда отправлял её из Рокуэлла. И не собирался встречаться с ней снова. Но обстоятельства решили за нас — а я никогда не спорю с обстоятельствами, если они несут мне то, чего я хочу. Она, конечно, поупрямится. Будет фыркать, огрызаться, строить из себя неприступную. Но отдаст мне всё. Потому что хочет этого сама — глубоко внутри, под всеми слоями гордости и обиды, там, где тлеет тёмное, голодное, ненасытное. Где она ненавидит себя за то, что её тело отзывается на мой голос, на моё прикосновение, на сам мой запах, прежде чем она успевает это запретить. В этом мы похожи. Оба играем. Оба знаем правила. Только я всегда выигрываю. А она — всегда проигрывает красиво.

Дорога до Рокуэлла заняла около шести часов. Солнце взошло окончательно, но к концу нашего пути уже стало опускаться. Горизонт выглядел так, будто за ним догорал ещё один мир. И на фоне этого алого зарева проступили знакомые очертания замка — высокие башни, мощные стены, каменные зубцы, чёрные против пурпурного неба, словно застывший оскал хищника, терпеливо ждущего добычу.

— Это же… — голос Рэйна за спиной сорвался на полушёпот. — Это Рокуэлл. Замок герцога Валентайна.

Пауза. Пальцы впились в мой плащ сильнее.

— Он нас убьёт. Или замучает до смерти.

Я не сдержал короткого смешка.

— Да-да, и съест на завтрак. Он ещё и детьми питается, вы разве не слышали? Особенно любит тех, кто задаёт слишком много вопросов. Но пока что просто приглашает вас в гости. Так что не волнуйся — сегодня ты в безопасности. По крайней мере, пока.

Рэйн замер. Я чувствовал, как всё его тело каменеет. Тишина. Потом — медленный, страшный выдох. Он понял.

— Я герцог Валентайн, — подтвердил я уже серьёзнее, обернувшись к нему вполоборота. — И если что — я шучу. Вы в безопасности. Поверь мне. — Пауза. Подмигнул. — Хотя кто знает, что может случиться завтра?

Роланд бросил на меня короткий взгляд — что-то среднее между осуждением и невольной усмешкой. Я пожал плечами. Чёрный юмор — лучшее лекарство от страха. Или, по крайней мере, превосходный способ показать, кто здесь хозяин.

Я направил Элендила к воротам. Стража узнала меня, выпрямилась, отдала честь — резко, чётко, с тем оттенком рвения, который появляется у людей, когда они одновременно верны тебе и боятся тебя. Ворота медленно распахнулись. Петли исторгли тягучий, почти стонущий скрип — звук, от которого хочется поморщиться и который я втайне люблю. Голос моего дома. Точнее — места, которое было моим домом эти два года.

Мы въехали во внутренний двор — просторный, вымощенный серым камнем, с фонтаном посередине, в чаше которого стояла тёмная неподвижная вода. Клумбы по сторонам ещё спали — только чёрная земля и голые стебли, ждущие тепла, которое в этих краях всегда приходит слишком поздно.

— Вот мы и дома, — произнёс я негромко, оглядываясь. — Теперь пора устроить вас всех поудобнее. И разбудить одну упрямую особу, которая, кажется, слишком долго дремлет. Хотя, может, ей там и правда лучше, чем в реальности?

Рэйн, уже немного осмелев, оглядывался вокруг с любопытством. Мия, прижавшаяся к Роланду, впервые улыбнулась — робко, едва заметно, как первый луч солнца после долгой бури. А Сильвана всё так же безмятежно спала, не подозревая, что её ждёт, когда она очнётся в знакомых ей покоях Рокуэлла.

«О, это будет интересно. Очень интересно».

Сильвана

1

Я приходила в себя не потоком — рваными обрывками, болезненными, как осколки под кожей. Глаза ещё были закрыты, а память уже работала, выбрасывая картины одну за другой. Нападение наёмников Теда на деревню. Резня. Крики, сплавленные в один нескончаемый вопль, и огонь — жадный, ненасытный, — пожиравший дома, дерево, кости, судьбы. Запах гари всё ещё стоял в горле. Металлический привкус крови оседал на языке тяжёлой плёнкой, царапал нёбо, и я не могла понять, помню ли я его — или чувствую прямо сейчас.

Потом — мельница. Плен. Холод стен, проникавший не в кости даже — глубже, в сам костный мозг. Страх, липкий и всепроникающий, как ядовитый туман, от которого немеют пальцы и перестаёт работать разум. И наконец — Диамант. Роланд. Голос, произнёсший: «Ты поедешь с нами». Мой отказ — упрямый, отчаянный, бессмысленный. Его шаг ко мне. А потом — темнота. Густая. Бездонная. Проглотившая всё.

«Что он сделал?»

Мысль пронеслась в голове, и пальцы сами нашли край покрывала, вцепились в него. Ткань оказалась тяжёлой, бархатной, холодной — такой холодной, будто впитала в себя весь зимний воздух замка. Внутри всё сжалось. Тревога — да. Но под ней, глубже, — что-то иное.

Я открыла глаза.

Кровать. Огромная, тёмного дерева, с резным изголовьем — витиеватые узоры, похожие на когти хищной птицы, вцепившейся в добычу. Я узнала её мгновенно. Та самая. На ней он четыре месяца назад сделал меня женщиной — лишил не только невинности, но и всех иллюзий о том, что боль и наслаждение существуют раздельно. Тяжёлые бархатные шторы были задёрнуты наполовину, пропускали тусклый, болезненный свет, и он ложился на каменный пол рваными полосами, похожими на следы когтей. Зеркальный потолок отражал кровать, мою фигуру на ней, линии холодного интерьера — умножал пространство и одиночество, превращая комнату в ловушку, где не спрятаться даже от собственного отражения.

Запах. Вишнёвые сигареты и сандал — сладковатый, тёплый, тёмный. Он висел в воздухе, как невидимая паутина, и я вдохнула его прежде, чем успела запретить себе это сделать. Запах Диаманта. Его аура — власть, опасность, обещание чего-то, от чего хочется одновременно кричать и раздвинуть колени. Он будил во мне слишком многое: вечера у камина, его тихий голос, рассказывающий истории, пальцы, рассеянно перебирающие мои волосы, — и тут же, без перехода — холод, отчуждение, боль, вбитую в тело так глубоко, что она стала неотличима от удовольствия. Две стороны одной монеты. Нет — одна сторона. Просто я слишком долго не хотела этого видеть.

«Я в Рокуэлле. В его спальне».

Мысль обожгла изнутри, как глоток кипятка. Привёз. Всё-таки привёз. Сделал по-своему — как делал всегда. Но страха не было. Совсем. Вместо него — тепло, поднимающееся от груди к горлу, заставляющее пальцы дрожать, а кожу гореть, будто по ней провели раскалённым шёлком. Дыхание участилось. Щёки пылали.

«Спокойно. Это реакция тела. Не чувства».

Но сердце колотилось так, словно хотело пробить рёбра и броситься к нему — через комнату, через четыре месяца, через всё, что он со мной сделал.

«Кого я обманываю?»

Я резко отвернулась к стене.

«Нельзя поддаваться. Нельзя».

Перед глазами встало его лицо — холодное, отстранённое, безжалостное. Утро, когда он сказал, что всё кончено. Слова — как приговор, высеченный в камне. Боль пронзила грудь, свежая, будто это случилось вчера, будто рана и не думала затягиваться. Я тряхнула головой.

«Нет. Больше никогда».

— Не нужно притворяться спящей, дорогая.

Голос. Низкий. Спокойный. С насмешкой, которая царапала слух, как лезвие по стеклу.

— Я прекрасно знаю, что ты проснулась.

Я повернулась.

Он сидел в глубоком кресле у камина — расслабленно, нагло, откинувшись на спинку так, будто владел не только этой комнатой, но и каждой секундой моего существования. Чёрная шёлковая рубашка, расстёгнутая до середины груди, обнажала бледную кожу, на которой плясали отсветы пламени — золотые по белому, как ожоги на мраморе. Чёрные волосы рассыпались по плечам, и он выглядел не как благородный лорд — как хищник, пресыщенный охотой, но ещё не решивший, отпустить добычу или доесть. Вишнёвая сигарета между длинных пальцев. Дым поднимался к потолку тонкой змеёй, на мгновение окутывая его лицо полупрозрачной вуалью, — и сквозь эту вуаль на меня смотрели глаза цвета зимнего неба. Ярко-голубые, пронзительные.

Жар прилил к щекам, разлился по шее и груди алыми пятнами. Я сцепила зубы так, что в висках стучало, и вцепилась взглядом в резной узор на стене — якорь, спасательный круг, что угодно, лишь бы не смотреть на него.

«Ты не влюблённая дурочка. Ты Сильвана. Ты сильнее этого».

— Я сказала, что не хочу ехать с тобой, — голос вышел ровнее, чем я ожидала. Почти твёрдый. Почти.

Нельзя очаровываться — ни этими глазами-осколками, ни уверенной улыбкой, таящей обещание боли и наслаждения в равных долях, ни хищной грацией тела, привыкшего к власти и подчинению. Плата за это очарование в прошлый раз оказалась слишком высока: разбитые надежды, пустота, осознание, что для него я — игрушка. Взять, сломать, выбросить.

— Я тебя прекрасно слышал, — он затянулся, и кончик сигареты вспыхнул алым, как крошечный зрачок демона. Дым скользнул по его лицу, на мгновение стирая черты, но взгляд остался — насмешливый, ленивый, беспощадный. — И даже принял к сведению. Только мы оба знаем, что твоё «не хочу» не всегда соответствует тому, чего ты на самом деле хочешь. — Пауза. Короткая, точная, как удар. — Особенно в том, что касается меня.

Он выпустил дым в сторону — тонкая струйка рассеялась в воздухе призрачным обещанием — и наклонился вперёд, опираясь локтем о подлокотник. Шёлк рубашки натянулся на плечах, обрисовал рельеф мышц — тот самый, который я когда-то изучала пальцами, губами, языком, запоминая каждую впадину, а теперь запрещала себе даже вспоминать. Я задержала дыхание. Воздух застрял в груди — тяжёлый, горячий, — и я одёрнула себя, уставившись в потолок, будто отражение могло спасти меня.

— К тому же я подумал, что тебе будет стыдно, — продолжил он, и в его голосе слышалась уже не усмешка — издёвка, тонкая и точная, как остриё кинжала между рёбер. — Если ты не поблагодаришь меня за спасение. У тебя же, в отличие от меня, есть стыд и совесть.

Он чуть склонил голову, и свет камина высветил скулу, тень под ней, уголок рта, изогнутый в полуулыбке.

— Разве нет?

2

— Спасибо, — сквозь зубы. Слово вышло колючим, как осколок кости. И тут же — хлыстом по нервам — память выжгла перед глазами картинку: Рэйн и Мия. Перепуганные мордашки, мокрые от слёз. Пальцы, вцепившиеся в мою юбку так, что ткань трещала. Они прибежали ко мне за помощью, а я обещала, что всё будет хорошо. Солгала привычно, как дышала, — и спрятала их в подвале за минуту до того, как Тед забрал меня.

Я села рывком, вцепилась в покрывало.

— Перед тем как Тед увёл меня, ко мне подбежали двое детей. — Голос дрогнул, но я не позволила ему сломаться. — Я спрятала их в подвале. Они искали убежища от резни. Я понимаю, что тебе нет дела, но, Диамант, пожалуйста…

Он поднял ладонь. Небрежно. Почти лениво. Но жест обрубил мои слова чище ножа — в нём читалась привычка останавливать людей одним движением, привычка, въевшаяся в мышцы.

— Да, я знаю. Рэйн и Мия, — голос ровный, будничный, будто он перечислял содержимое шкатулки, а не называл имена двух детей, чудом избежавших смерти. — Двое мелких, которых кто-то до дрожи в коленках напугал одним моим именем. Мы нашли их. Они в Рокуэлле.

Я уставилась на него. Этого я не ожидала. Совсем.

Что-то в груди треснуло — глухо, тяжело, как лёд на реке в первый тёплый день. Трещина прошла глубоко, неровно, и сквозь неё хлынуло тепло — обжигающее, пугающее, ненужное. Я не хотела чувствовать к нему благодарность. Не хотела чувствовать к нему ничего.

— Они… живы? — голос сломался на полуслове. Каждый слог — осколок, который я выплёвывала, раня себе рот.

Диамант кивнул. Слёзы обожгли глаза — тяжёлые, едкие. Я отвернулась. Сжала покрывало в кулаках, выкручивая ткань, словно пыталась выжать из неё хоть каплю покоя.

— Спасибо, — повторила я твёрже. Голос всё равно дрожал — предатель. — Правда. Спасибо.

Он снова кивнул. И в уголках его губ мелькнуло нечто — не улыбка. Оскал.

— Не волнуйся. Ты ещё успеешь меня отблагодарить.

Двусмысленность ударила под дых. Меня бросило в дрожь — не от страха. От чего-то худшего.

Он был единственным, кто вызывал это: смесь ужаса и голода, от которой хочется одновременно бежать и раздвинуть перед ним ноги.

Я выпрямилась. Пальцы подрагивали.

«Спокойно. Дыши. Считай до пяти».

Цифры путались, сливались в гул, а сердце колотилось в ушах — глухо, тяжело, как кулак в запертую дверь.

— Дай сигарету, — выпалила я. Голос хриплый, надломленный — чужой. — Пожалуйста.

Мне нужен был якорь. Что-то, что пахло бы не его кожей и не опасностью, а просто дымом и горечью — понятной, ручной.

Диамант приподнял бровь — едва заметно, но выразительно, как штрих тушью. Секунду он изучал меня, разбирал взглядом на волокна, потом хмыкнул — сухо, коротко — и достал пачку. Вытянул сигарету, щёлкнул зажигалкой и протянул мне. Медленно. Нарочито. Растягивая момент, будто передача огня из его рук в мои была ритуалом подчинения.

— Давно куришь? — он смотрел, как я беру сигарету. Его взгляд скользил по моим пальцам, задерживался на дрожащих кончиках, впитывал. Я чувствовала этот взгляд кожей.

— Недавно, — я не подняла глаза.

Пламя дрогнуло, отразилось в его зрачках двумя крошечными кострами.

— Я не собираюсь читать лекцию о вреде дурных привычек, — в голосе скользнула насмешка, перемешанная с чем-то почти тёплым, почти нежным — как мягкая подкладка у стального капкана. — Это было бы лицемерием. Просто интересно.

Я затянулась и не ответила. Горький дым царапнул горло, осел в лёгких знакомой тяжестью. Я начала курить после того, как он отослал меня. Сигарета стала якорем — единственным напоминанием, что я сама выбираю, когда и как сгорать.

Диамант смотрел на меня — и в его взгляде не было насмешки. Что-то тёплое, почти интимное, будто мы делили не комнату, а тайну, которую ни один из нас не решался назвать вслух. Потом он поднялся — движение текучее, хищное, ни одного лишнего жеста — подошёл к столику у окна и налил в два бокала изумрудную жидкость. Она качалась в стекле — густая, маслянистая, как яд, прикидывающийся лекарством.

— Составишь компанию? — он протянул бокал. — Раз уж ты теперь мой союзник в дурных привычках. Да и поможет снять стресс после пережитого.

Я смотрела на бокал. На его пальцы, обхватившие ножку. На него.

«Не поддавайся. Не иди на поводу. Он играет с тобой».

Но глубже — глубже, чем осторожность, глубже, чем разум, — ворочалось тёмное, жадное любопытство. Оно шептало: сделай шаг. Узнай, насколько глубока пропасть. Желание перестать сопротивляться — хотя бы на выдох — накатывало волнами, сбивало дыхание, размягчало кости. Да и что я теряла? Себя? Я потеряла себя в ту ночь, когда впервые увидела его.

— Куда больший стресс я ощущаю от твоего присутствия, — бросила я колко, как лезвие. Но взяла бокал. Глотнула. Горько, терпко — полынь, сухие травы и что-то пряное, от чего язык немел. Тепло разлилось по венам мгновенно, приглушая дрожь, но не убирая напряжение.

Диамант усмехнулся. Откинулся в кресле, сделал глоток, и я заметила, как его кадык дрогнул — единственный знак того, что он тоже живой, тоже из плоти, а не из камня и тени. В его глазах плясало что-то неуловимое — насмешка, азарт, голод.

— Значит, будем считать это испытанием на прочность, — его голос звучал так, будто он уже знал исход. Будто я была не противницей, а добычей, которая ещё не поняла, что капкан уже захлопнулся. — Выдержишь — получишь приз.

Я нахмурилась, натягивая маску равнодушия, — но губы дрогнули, и улыбка выскользнула сама: дерзкая, отчаянная, самоубийственная.

— Какой ещё приз?

— Узнаешь, — он опустил голос на полтона, и это короткое слово прозвучало как обещание — тёмное, влажное, от которого по коже побежали мурашки, а внутри всё сжалось в тугой, нетерпеливый, голодный узел.

3

— Не надо мне твоих сюрпризов, — ответила я голосом, который сама едва узнала: тонким, стальным, будто выточенным из промёрзшего железа. — Отпусти меня. Я хочу уйти.

Диамант уставился на меня так, будто вскрывал взглядом слой за слоем, добираясь до мяса под кожей. В его глазах мелькнуло что-то нечитаемое: не насмешка, не любопытство — что-то голоднее. От этого по позвоночнику прополз холод, влажный и липкий, словно язык змеи по обнажённой шее. Я заставила себя не отводить взгляд. Внутри всё скручивалось в тугой жгут — но он этого не увидит. Не дождётся.

— И куда ты пойдёшь? — спросил он тихо.

— Куда угодно.

Я поднялась. Отставила бокал на столик — хрусталь звякнул о чёрный мрамор, и звук отозвался внутри, как удар по оголённому нерву. Пальцы тряслись. Ладони взмокли.

— Лишь бы подальше от тебя.

Он усмехнулся. Коротко. Одним углом рта. И в этом движении было столько спокойной, нечеловеческой власти, что у меня перехватило дыхание — будто кто-то сомкнул пальцы вокруг сердца и сжал. Не отпуская. К горлу подступил ком — горький, колючий, пропитанный обидой. Я стиснула зубы. Не показывать. Ни ему. Ни себе.

— Что ж, — он откинулся в кресле, скрестив руки на груди. Поза вышла небрежной, но под тканью рубашки перекатывались мышцы. — Я упрощу тебе задачу. Лагерт умер. Завтра я улетаю в Леброн — принимать корону, которая принадлежит мне по праву.

Мир треснул. Звуки провалились куда-то глубоко, словно комнату залило водой. В груди разлилась тяжесть — густая, смоляная, сковывающая рёбра. Комната качнулась. Я вцепилась в край стола. И поняла с жестокой, хирургической ясностью: я больше никогда его не увижу. На этот раз — действительно никогда.

Я злилась. Всё во мне кричало — беги, держись подальше, забудь. Но другая часть, та, что так отчаянно притворялась сильной, вдруг взвыла, как раненое животное. Теперь всё уйдёт вместе с ним. Растворится. Останется гнить где-то в памяти.

Я сглотнула — ком в горле царапнул, как битое стекло. Тишина между нами сгустилась. Чтобы не дать голосу сломаться, я выпалила первое, что пришло на язык:

— А как отреагировала твоя жена? Принцесса Амаранта, кажется?

Щёки вспыхнули. Жар прокатился от скул до ключиц, обжигая, выдавая. Вопрос прозвучал жалко — надтреснутый, почти завистливый, — и обнажил всё то, что я пыталась похоронить. Я замерла. Мысленно ругнулась. Отвела взгляд — но поздно. Диамант заметил. Его зрачки чуть сузились, как у кота, учуявшего кровь. Он нашёл трещину в броне — и теперь не отступит.

Он пожал плечами. Тряхнул головой — так стряхивают пепел с сигареты.

— Мы разводимся.

Просто. Буднично.

Я шагнула вперёд — раньше, чем успела себя остановить. Забыла про холод, про решимость, про всё. В груди полоснуло — острое, сладкое облегчение, смешанное с горечью, от которой хотелось одновременно рассмеяться и разрыдаться.

— Но ты был женат всего четыре месяца, — вырвалось у меня. Не вопрос. Обвинение.

— Более чем достаточно, — он усмехнулся, и в этой усмешке проступила усталость, как ржавчина на клинке. — Я окончательно убедился: брак не для меня. Хотя, признаться, никогда в этом и не сомневался. Женюсь снова, лишь когда понадобится законный наследник. А мне двадцать один. Время есть.

Внутри что-то оборвалось. Тонко. Беззвучно. То ли надежда — хрупкая, прозрачная, которой я не давала имени. То ли страх потерять то, что, возможно, никогда мне не принадлежало. Перед глазами промелькнуло будущее: он на троне в Леброне, холодный, мраморный, недосягаемый. Я — где-то далеко, выжигающая его из памяти, деталь за деталью, как вытравливают татуировку с кожи. А между нами — пропасть.

«Нет. Он этого не увидит».

Я сжала кулаки. Заставила себя улыбнуться. Криво. Вымученно. Так улыбаются, когда между рёбер уже стоит нож.

— Желаю счастливой дороги и удачного правления, — голос звучал ровно, почти безразлично, хотя внутри всё горело, разъедало, рвало на части. — Я рада, что ты возвращаешься домой. Знаю, как ты скучал по Леброну.

Диамант смотрел на меня. Долго. Неподвижно. Насмешка стекала с его лица, как воск со свечи, обнажая что-то иное — жёсткое, напряжённое, грозовое. Он поднялся — движение текучее, хищное, перетекающее из неподвижности в угрозу без единого лишнего жеста — и шагнул ко мне. Ещё шаг. Ещё. Пространство между нами сжалось, и вместе с ним сжались мои лёгкие.

— Рад твоему пониманию, — голос упал до шёпота. Не благодарность. Приговор. — Но мне нужно другое. Я хочу, чтобы ты скрасила мне эту ночь. Последнюю ночь. А ты знаешь — я всегда получаю то, что хочу.

Слова упали между нами, как камни. Тяжёлые. Неотменимые.

Я замерла. Гордость кричала — уходи. Обида шипела — не смей. Страх стискивал горло. Но глубже — под всеми слоями, под бронёй, под яростью, под болью — пульсировало другое. То, что заставляло меня искать его силуэт в любой толпе, впитывать обертоны его голоса, коллекционировать мгновения, когда маска падала и он становился настоящим. Не желание. Голод. Тёмный. Неукротимый.

Моё тело узнавало своего хозяина — до того, как разум успевал возразить. Внизу живота разлился жидкий жар, пульсирующий в такт сердцу, а кожа горела так, словно он уже провёл по ней пальцами — медленно, с нажимом, оставляя следы, которые не увидишь, но будешь ощущать ещё долго.

4

Я собирала последние силы, стараясь не поддаваться жару, вспыхнувшему после его слов. Он разливался по бёдрам, поднимался к рёбрам, обжигал горло. Колени дрожали. Дыхание сбилось. В висках стучала кровь — гулко, настойчиво, — напоминая, что я всё ещё жива. Всё ещё способна сгорать.

Я заставила себя выпрямиться. Расправила плечи. Посмотрела ему прямо в глаза — и вложила в этот взгляд всё: вызов, боль, отчаяние. И то, что пряталось за яростью, — безымянное, запретное.

— Ты действительно псих, если хоть на секунду подумал, что я соглашусь.

Голос вышел резче, чем я рассчитывала. Ломкий. Как треснувшее стекло, из-под которого сочится кровь. В нём было слишком много всего — четыре месяца тишины, четыре месяца бессонных ночей, четыре месяца ненависти, застывшей в груди свинцовой коркой.

Диамант пожал плечами. Полумрак спальни лежал на его лице неровными тенями, только подчёркивая яркую, вызывающую красоту. На губах играла усмешка — ленивая, привычная, — но взгляд оставался хищным, как отблеск ножа, повёрнутого к свету. Он наслаждался. Моей борьбой, моим сопротивлением — смаковал их, как вино, которое долго ждал.

— Ну, ты тоже не образец нормальности, — произнёс он спокойно. — Влюбиться в садиста, да ещё и признаться ему — такое себе доказательство адекватности.

Кровь ударила в лицо. Кожу опалило — от скул до ключиц. Внутри всё стянулось — гнев и стыд, сплавленные воедино, неразделимые. Гнев — потому что он посмел вытащить наружу то, что я похоронила под слоями безразличия. Стыд — потому что он прав. И я это знала. Знала так же точно, как чувствовала собственный пульс — частый, предательский — между бёдер.

— Это было помутнение рассудка. — Я сглотнула. — Оно прошло. Давно.

— Конечно, прошло.

Его взгляд опустился на мою шею. Медленно. Осязаемо. Он не касался — но кожа под ошейником вспыхнула, будто его пальцы уже легли на горло.

— Всё ещё носишь мой подарок, — голос стал мягче, глуше, и в этой мягкости было что-то непристойное, интимное, отчего по позвоночнику прокатилась волна — холод и жар одновременно.

Я замерла. Нежность? Или издёвка, натянутая на ласку, как перчатка на кулак?

— Он тебе идёт. Подчёркивает линию шеи. — Усмешка — короткая, жёсткая, разбившая хрупкий момент. — Хотя дело, конечно, не в эстетике. Ты понимаешь, о чём он на самом деле.

Пульс рванулся. Ладони стали влажными, липкими.

«Дыши. Считай до пяти».

Цифры путались, рассыпались, а в горле стоял ком, и глаза жгло от непролитых слёз. Гнев. Стыд. Отчаяние. Они не чередовались — они топили одновременно, тянули на дно. Я дёрнула ошейник, пытаясь ослабить его хватку. Кожа под ним горела — раскалённая полоса, вжавшаяся в плоть.

— Не твоё дело, что я ношу, — бросила я и спрятала руку за спину, будто это могло что-то скрыть.

Поздно. Его губы дрогнули.

— Разумеется. — Диамант кивнул с нарочитой учтивостью. — Хватит театра. Мы теряем время. Подойди ко мне.

Спокойно. Почти мягко. Но под мягкостью — приказ, тяжёлый, как рука на загривке. Мышцы напряглись, тело окаменело, а внутри разгорелась война: одна часть меня хотела шагнуть вперёд, упасть в его близость, в удовольствие, в боль, которую он причинит, — потому что я знала: она будет, и от этого знания низ живота сводило тягучей, мокрой судорогой. Другая часть молила бежать, выжечь его из памяти калёным железом. Первая побеждала. Слишком яркими были воспоминания о его руках. Слишком влажным — желание, предающее разум.

Я покачала головой.

— Нет. — Слово вышло хриплым, надломленным, почти беззвучным — выдох, а не слово. — Не стану.

Диамант смотрел долго. Его взгляд скользил по моему лицу, по напряжённым плечам, по дрожащим пальцам — разбирал меня на части, каталогизировал, собирал заново по собственным чертежам. В его глазах мелькнуло что-то неуловимое — раздражение? Восхищение? От этой мысли внутри всё перевернулось. Восхищение — мной? Той, что столько раз пыталась оттолкнуть его, ненавидела, презирала — и возвращалась, как мотылёк к пламени, зная, что крылья уже обуглены?

— Хорошо. — Он улыбнулся, и улыбка эта мне не понравилась. Или — слишком понравилась. — Тогда повторим нашу первую ночь. Можешь снова кинуть в меня вазой. — Он кивнул в угол, где на каменном постаменте стояла новая массивная фарфоровая ваза — её белизна в полумраке казалась мертвенной, как обнажённая кость. — Не поможет, но хотя бы совесть будет спокойна: сопротивлялась как могла. А потом прочтёшь мне очередную лекцию про «избил и изнасиловал». Я послушаю. Обещаю.

Та ночь. Эта комната. Мой страх, моя ярость, мои попытки сопротивляться. Не столько ему, сколько себе самой. Ваза, взорвавшаяся об стену в дюйме от его виска, — осколки разлетелись по полу. Его смех — низкий, хриплый, почти восхищённый. Его руки — жёсткие, непреклонные, вжимающие меня в постель с такой силой, что матрас прогнулся. Запах его кожи. Тогда я была уверена, что ненавижу его. Но даже тогда что-то трепетало при звуке его голоса — предательски, неукротимо. Тогда я кончила впервые в жизни — несмотря на боль, на ужас, на сопротивление, — кончила так, что прикусила губу до крови и выгнулась под ним, задыхаясь от собственного крика. Память об этом жгла. Смешиваясь со стыдом, она превращалась в яд.

— Ты думаешь, это смешно? — в голосе было больше горечи, чем гнева. Едкой, разъедающей. — Думаешь, повторив те же слова, те же жесты, вернёшь то, что было?

Он поднялся с кресла — одним движением — и шагнул ко мне. Расстояние между нами сжалось. Воздух сгустился, налился электричеством — я чувствовала его на коже: лёгкое покалывание, поднимающее волоски на предплечьях. Каждый вдох давался тяжелее предыдущего.

— Я не пытаюсь ничего вернуть, — сказал он тихо, почти шёпотом, и голос обволакивал, проникал под кожу, оседал в крови, как медленный наркотик. — Мне это не нужно. Я пытаюсь понять. Почему ты до сих пор здесь? Дверь открыта. Никто не держит тебя в Рокуэлле силой. Но ты не уходишь. Даже взгляд отвести не можешь. — Он наклонился ближе — его дыхание коснулось моей щеки, горячее, влажное. — Потому что не хочешь. Сопротивляется только разум. А тело… — его голос упал до хриплого шёпота. — Тело хочет меня. Как тогда. Как сейчас. Я чувствую это отсюда.

Я замерла. Его слова вскрывали меня, как скальпель — точно, безжалостно, слой за слоем, пока не обнажилось то, что я прятала даже от себя. Ком в горле. Жжение в глазах. Но я не позволила слезам пролиться. Внутри бушевала буря — гнев, стыд, отчаяние. А под ними, глубоко, в самом тёмном, самом честном месте — желание. Настоящее. Неподдельное. Оно пульсировало между бёдер, как второе сердце — влажное и требовательное, — и диктовало свои правила. Ломало меня.

Диамант

1

Я смотрел на Сильвану с ленивой усмешкой — и наслаждался. Её лицо было открытой раной. Всё наружу: злость, страх, гордость, дрожащая на самом краю. И под этим — глубже, в расширенных зрачках, в том, как она облизывала пересохшие губы, даже не замечая, — желание. Густое. Тёмное. Такое, от которого не избавиться ни молитвой, ни ненавистью. Я слишком хорошо знал женщин. И слишком хорошо знал её. Это делало всё дьявольски весёлым. Её сопротивление. Её упрямство. Жалкие обрывки гордости, за которые она цеплялась, будто они могли её спасти.

— Сегодня я настолько добр, — произнёс я, растягивая каждый слог, позволяя улыбке раздвинуться до чего-то непристойного, — что разрешу эту войну между разумом и телом за тебя. Пусть она будет короткой. И безболезненной. — Пауза. — Почти.

Она сжала кулаки. Но взгляда не отвела. В этом — вся Сильвана. Даже падая, она падает с прямой спиной. Гордая. Дикая. Именно это и вцепилось в меня — эта искра, которая сожжёт всё вокруг, включая себя.

— Решение…

Я смотрел, как её зрачки пожирают радужку, превращая глаза в два чёрных провала.

— Очень простое.

Вернулся назад, откинулся в кресле. Скрестил руки — медленно, позволяя ткани рубашки скользнуть по груди. Каждое движение — рассчитанное. Каждое — для неё.

— Помнишь тот вечер? Карточный поединок?

Её губы дрогнули. По лицу прошла тень — быстрая, ледяная, как чужие пальцы по позвоночнику. Помнит. Конечно, помнит.

— Я забираю долг. — Голос стал твёрже, тяжелее, как камень, ложащийся на грудь. — В качестве уплаты — ты проведёшь эту ночь со мной.

Тишина. На шее под тонкой кожей бешено билась жилка. Частый, рваный ритм.

— Ты… невозможный, — прошептала она. В голосе — столько яда, что хватило бы отравить колодец. — Я не буду спать с тобой.

Я засмеялся.

— Конечно, не будешь, — сказал я мягко и наклонился чуть вперёд. Слова соскользнули с губ шёпотом — тем самым, что ложится на кожу, как лезвие. — Не беспокойся. Спать тебе не придётся. Совсем.

Я видел, как расширяются ноздри, как учащается дыхание, как грудь поднимается, натянув ткань платья на каждом выдохе, — и не опускается до конца. Воздух между нами стал плотным, горячим, пропитанным желанием и страхом. Его можно было пробовать на вкус.

— Ну же. Взываю к твоей чести, — я изобразил серьёзность, но глаза жгли. — Сама говорила — карточный долг священен.

Сильвана уставилась на меня. И я видел это — отчётливо, как трещину в стекле: сквозь ярость проступала страсть. Та самая. Которую она отрицала, давила, прятала.

— Чести? — слово хлестнуло, как плеть. — От моей чести ты давно ничего не оставил.

— Тем более. — Я улыбнулся шире, и внутри поднялась волна — горячая, тёмная. — Терять нечего. Можно отдаться без остатка. До самого дна.

Она стояла, тяжело дыша. Ненависть. Желание. Они рвали её на части, и она позволяла — потому что не могла иначе. Я чувствовал это, как чувствуют близкий пожар: жаром на лице, гарью в горле. И это возбуждало сильнее любого триумфа.

Её пальцы дрогнули. Поднялись к верхней пуговице. Замерли. Она смотрела мне в глаза — ждала. Ждала, что остановлю. Я не шевелился. Рывок. Пуговица отлетела, ударилась о каменный пол, покатилась с тонким, издевательским звоном. Вторая. Третья. Быстрее, злее — будто сдирала с себя не платье, а кожу. Не ткань — маски, слой за слоем, до живого мяса.

— Забирай свой выигрыш и убирайся к дьяволу, — голос хриплый, сорванный, слова — как осколки стекла изо рта. — Он, без сомнений, твой ближайший кровный родственник.

Шаг. Ещё шаг. Половица скрипнула под каблуком. Остановился так близко, что чувствовал жар её тела через воздух, через одежду. Её пальцы дрожали на очередной пуговице. Грудь вздымалась рвано, неровно. Она пыталась казаться сильной — и от этого была ещё уязвимее. Ещё желаннее. Я обхватил её запястье. Мягко. Но так, что она замерла.

— Я вижу, тебе не терпится, — шёпот, почти касание губами мочки уха. Тепло её шеи обдало лицо, а с ним — запах, от которого потемнело в глазах. — Но подожди. Не сейчас. Пока — отдохни. Тебе понадобятся силы.

Наши взгляды столкнулись. В её глазах — шторм: ненависть, голод, отчаяние, всё вперемешку, всё на разрыв. В моих — я знал — читалось что-то хуже вызова. Что-то тёмное, терпеливое, голодное. Змея, свернувшаяся в траве, которая ждёт не потому, что не может, — а потому, что так вкуснее.

Она дёрнула запястье. Не вырываясь — проверяя. Я разжал пальцы. Пусть думает, что выбор есть. Иллюзия свободы — самая изысканная из клеток.

Я развернулся. Рука легла на дверную ручку — холодный металл обжёг ладонь контрастом. На мгновение замер. «Останься», — шепнуло что-то внутри, горячее, ненужное, опасное. Я сжал зубы и задавил это, как давят змею каблуком.

— Сейчас у меня дела, но я вернусь через пару часов, — бросил через плечо, и голос не дрогнул — ни единой трещины. — И заберу всё. Сполна.

Дверь закрылась тихо. Щелчок замка — как выстрел в пустом коридоре. Я прислонился к стене. Камень холодил лопатки сквозь рубашку. Глубокий вдох. Ещё один. Воздух здесь пах пылью, сыростью, остывшим воском — и ничего от неё. Но волнение не уходило. Тяжёлое, тягучее, незнакомое. Не предвкушение победы. Что-то другое. Что-то, что цепляло глубже, чем я готов был признать. Сильнее, чем до расставания. Опаснее.

«Не время».

Остаётся дождаться ночи. А потом — показать ей, что значит проиграть. По-настоящему. До самого края. И за него.

Глава 5. Жертва И Жрица.

«

Завтра он уедет. Надолго. Может быть, навсегда. Но этой ночи может хватить, чтобы изменить всё».

Сильвана

1

Я сидела у окна, вглядываясь в сумерки. Они не опускались — вползали, втекали в комнату, как чёрная патока, слизывая последние блики дня с каменных стен. Пахло пылью, нагретым камнем и чем-то ещё — звериным, что шло не снаружи, а изнутри меня. Пальцы теребили край платья. Ткань — тонкая, почти невесомая — льнула к бёдрам, и под ней кожа казалась обнажённой. Этот жест я знала за собой: так я выдавала волнение. Но сегодня руки выдавали другое. Капитуляцию.

Под рёбрами стягивался тугой, горячий узел — страх и предвкушение, сплавленные в одно. Каждый вдох давался с усилием, словно грудную клетку сжимал невидимый корсет.

«Он придёт».

От этих двух слов по коже прошла россыпь мурашек — острых, колючих. Грудь налилась, ткань стала тесной.

«Он придёт и возьмёт то, что захочет. Как берут вещь. Как берут добычу. Просто потому что решил».

Но я чувствовала не ужас. Внутри живота поднималось тепло — тягучее, как расплавленный воск. Оно растекалось по венам, пульсировало в горле. Почти постыдное в своей откровенности. И оттого невыносимо сладкое.

Я приказывала себе ненавидеть. Презирать. Гордость требовала хотя бы сопротивления — хотя бы его видимости. Но тело не слушалось. Оно помнило.

Разум ещё упирался: после всего, что он сделал. После того, что сказал.

Ты не должна сдаваться.

В памяти вспыхивали его слова — резкие, точные, оставившие на душе багровые рубцы.

Часы тянулись. Маятник бил мерно, гулко, и каждый удар вколачивался в череп, растягивая секунды в минуты, минуты — в часы.

Я схватила первую попавшуюся книгу. Как назло — «Жюстина». Маркиз де Сад, которого Диамант так нежно любит. Не лучший выбор, когда ждёшь ночи с человеком, вполне способным воплотить написанное. На моём теле. Превратив страницы в сценарий, а меня — в реквизит. Строки плыли, сливались. Но одна фраза впилась в сознание, будто выжженная калёным железом: «Покорность — это свобода».

Я захлопнула книгу. Страницы шелестнули — сухой, панический звук.

«Он хочет, чтобы я стала такой?»

И тут же — глубже, темнее, из самого нутра:

«А что, если я уже?»

Еда стояла нетронутой. На столике у камина — фарфоровая тарелка с остывшей рыбой, хлеб, виноград. Всё выглядело бутафорски, как реквизит для спектакля, который никто не собирался играть. Слуги принесли поднос час назад, поклонились, растворились в полумраке коридора — бесшумные, безликие. Желудок сводило. Всё моё существо стягивалось в один оголённый нерв, настроенный только на ожидание.

Я взяла виноградину. Покатала между пальцами — прохладная, упругая, с тонкой кожицей, готовой лопнуть от нажатия. Положила в рот. Раздавила языком о нёбо. Сок — кисловатый, терпкий — потёк по горлу. Вкус не имел значения. Всё, что имело значение, было за стенами этой комнаты, за линией горизонта, куда завтра унесёт его самолёт. Вместе с частью меня, которую я уже не верну.

Я прижалась лбом к оконному стеклу. Ледяное. Почти обжигающее. Холод на секунду привёл в чувство — и тут же отпустил. Фонари в саду горели тускло, и их свет не разгонял темноту, а лишь делал её гуще. Тени ползли по гравийной дорожке, цеплялись за кусты стриженого самшита, извивались между камнями. Одна — длинная, острая, как вытянутая рука — дотягивалась до самого окна.

«Так же и он. Свет и тьма. Обещание и угроза. Ласка и удар».

Вдалеке кричала птица — пронзительно, одиноко. Звук повисал в сыром воздухе и медленно истаивал. Пахло горьковатой свежестью — предвестием дождя, хотя для дождей было рано: начало весны, земля ещё не прогрелась. Эта горечь на языке казалась предзнаменованием. Я вдохнула глубоко, пытаясь унять дрожь. Пальцы подрагивали. Выдавали.

И тогда — как удар под дых — мысль: это последняя ночь. Завтра он уедет в Леброн. Надолго. Может быть, навсегда.

Я больше не услышу этот голос — низкий, с хрипотцой, от которого внутри всё сжималось и опрокидывалось. Не почувствую, как его пальцы скользят по моей щеке — жёстко, а потом внезапно нежно, будто он сам не решил, сломать или погладить. Не увижу, как в стальных глазах на долю секунды вспыхивает что-то, чему я не знаю имени, — но от чего сердце останавливается, а потом бьётся так яростно, словно хочет пробить рёбра. Ожог прошёл по позвоночнику. Ледяной холод — и сразу жар. Горло перехватило. Глаза обожгло влагой. Я смаргивала — жёстко, зло.

А потом пришло решение. Острое, отчаянное, как нож к горлу. Ни минуты на обиды. Ни секунды на страх. Никакого притворства. Я приму эту ночь. Всю целиком. Какой бы она ни была — грубой, нежной, жестокой, — я выпью её до дна, до последней капли, до последнего стона. Чтобы потом было что вспоминать. Четыре месяца я жила воспоминаниями. Проживу ещё столько же. И ещё. Видимо, таков мой удел — питаться призраками его рук на моей коже. Но призраки лучше, чем пустота. Лучше, чем ничего.

Зеркало. Я подошла и замерла. Из потемневшего стекла на меня смотрела девушка, которую я с трудом узнавала: бледная, с тёмными провалами под глазами, с лихорадочным блеском зрачков. Она выглядела так, будто уже прошла через эту ночь — и ночь оставила на ней свои метки.

Я запустила пальцы в волосы и вытащила шпильки. Одну. Вторую. Третью. Тяжёлые пряди обрушились на плечи, скользнули по шее, защекотали ключицы — как чужие пальцы, осторожные, пробующие. Расстегнула верхнюю пуговицу. Вторую. Ткань разошлась, обнажая впадинку между ключицами, тонкую линию шеи, начало груди. Кожа в зеркале отливала молочной белизной — жертвенной, алтарной. Пальцы дрожали. Я не останавливалась. Это был ритуал. Подготовка жертвы. Подготовка жрицы. Что-то священное — с привкусом крови и греха.

Камин. Я подбросила полено. Пламя взвилось, жадно впилось в сухое дерево, выбросив рой искр.

Опустилась в кресло. Подтянула колени к груди. Жар камина проникал сквозь ткань, сквозь кожу, сквозь мышцы — но не грел. Выжигал. В воздухе слоились запахи: горький дым, тяжёлая сладость оплывающего воска, и сквозь них — тонкий, настойчивый аромат роз из вазы на каминной полке. Вкрадчивый. Неотвязный. Как воспоминание, которое отказывается умирать.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Дыхание выравнивалось. Страх не ушёл — отступил, забился в угол, уступив место другому: острой, звериной жажде. Ощутить. Прожить. Запомнить. Каждую секунду, каждое прикосновение, каждый синяк — впитать в себя, как сухая земля впитывает кровь.

Я закрыла глаза.

«А если не придёт? Если решит — лишнее? Уедет молча, не оглянувшись?»

Раздавила эту мысль. Растёрла, как мокрицу под каблуком. Не имеет значения.

Я готова. Ко всему — к боли, к наслаждению, к тому, что между нами. К нему. Со всей своей жаждой, со всей своей слабостью, которую я перестала прятать.

2

Дверь отворилась — протяжный скрип, похожий на предсмертный стон. Сердце замерло. Не от испуга. От узнавания. Диамант шагнул через порог, и комната стала меньше. Воздух сгустился, пропитался его запахом. Я вдохнула — и почувствовала его на языке. Каждый следующий вдох давался с усилием, будто лёгкие забыли, как дышать без него.

Я смотрела из-под ресниц. Тело предало раньше, чем разум: жар хлынул вниз по позвоночнику, разлился по бёдрам, кожа покрылась мурашками. Мир сузился до одной точки. До него.

Чёрные волосы растрепались — одна прядь упала на лоб, и он не стал её убирать. Это небрежное несовершенство делало его опаснее любого клинка. В ухе холодно мерцала серебряная подвеска с топазом — камень горел ярко, будто впитал огонь камина. Шёлковая безрукавка обтягивала торс, и мускулы под бледной кожей перекатывались при каждом шаге — напрягались, жили собственной хищной жизнью, от которой пересыхало во рту. На плече — уроборос. Змея, пожирающая свой хвост. По спине прошёл холодок. Не страх. Что-то хуже страха — восхищение, в котором уже звучала беда.

В руке он держал тарелку, накрытую непрозрачной плёнкой. Взгляд скользнул к столику у камина — мой нетронутый ужин. Остывшая рыба. Засохший хлеб. Виноград, сморщившийся, потерявший форму, будто увядал вместе со мной. Я увидела эту картину его глазами и ощутила стыд — острый, горький. Я, застывшая в кресле, как каменное изваяние, и еда, к которой не притронулась. Бессмысленный протест. Против кого? Против себя.

— Решила уморить себя голодом, стать трупом и так избавиться от долговых обязательств? — бровь приподнялась.

Я выпрямилась. Пальцы впились в подлокотники. Под рёбрами натянулась струна — тронь, и лопнет криком. Или смехом.

— Как вариант. — Я растянула слова, вкладывая в них всю небрежность, которой не чувствовала. — Остаётся надеяться, что некрофилия не входит в список твоих предпочтений.

Он не засмеялся. Усмехнулся — одним уголком рта. И в этой усмешке было что-то интимнее прикосновения.

— Трупы не чувствуют ни боли, ни удовольствия. — Его голос стал ниже, глуше. — А мне нужно, чтобы ты чувствовала. Каждую. Секунду.

Слова осели на кожу, как пепел. Горячие. Невесомые. Неотмываемые.

— Кстати. Смотри, что у меня есть.

Он подошёл ближе. Шаги тихие, но каждый отдавался у меня в груди — глухо, тяжело, как второе сердцебиение. Поставил тарелку на столик. Снял плёнку. Аромат ударил сразу — густой, сладкий, с острой кислинкой.

Вишнёвый пирог. Свежий. Корочка — румяная, блестящая от масла. Сквозь разрезы проступали ягоды, налитые тёмным соком, похожим на кровь. Желудок сжался болезненно, и этот голод шёл не только из живота — глубже, темнее, почти непристойный.

Запах вишни — тот самый. Как у бабушки. Я почти услышала её: «Ешь, милая, пока горячий». На мгновение мне снова стало шесть лет, и хотелось одного — чтобы кто-то погладил по голове. Сказал, что всё будет хорошо. Но мгновение рассыпалось пеплом, стоило поднять глаза на Диаманта. Он не бабушка. Он не спасение. Он — что-то совсем другое.

— Вишнёвый пирог, — сказал он, опускаясь в кресло напротив, разводя колени, откидываясь назад. — Свежий. Обалденный. И, пожалуй, делиться я не стану.

Аромат заполнил комнату. Пробудил голод — не к еде. К прикосновениям. К боли. К удовольствию. Ко всему, что напоминало: я ещё жива.

Я сглотнула.

— Размечтался. — Я откинулась в кресле, скрещивая ноги, расправляя плечи, пряча дрожь в пальцах. — Отрежь половину.

Он засмеялся. Коротко, негромко, но — искренне. Этот звук ударил больнее любых слов. Я редко слышала его смех. Он звучал почти уязвимо — как признание в чём-то, чего он никогда бы не произнёс вслух.

Нож скользнул по тесту с тихим хрустом. Лезвие разделило пирог пополам, и из разреза потёк густой вишнёвый сок. Одну часть он пододвинул ко мне. Вторую оставил себе. Разлил вино — тёмная жидкость плеснула в бокалы и в свете пламени показалась живой.

— Нам бы досталось больше, — заметил он, протягивая мне бокал. Наши пальцы соприкоснулись на стекле — мимолётно, случайно, но я почувствовала это прикосновение всем телом. — Но часть пришлось отдать Рэйну и Мии.

— Как они? — Я взяла пирог. Вишни — сочные, кисло-сладкие, как я любила. Вкус вернул к чему-то настоящему, простому, детскому. На секунду. А потом — горечь. Не от ягод. Они там. Ждут. Надеются. А я сижу здесь, ем пирог напротив человека, который недвусмысленно дал понять, что просто использует меня. Кусок встал в горле. Сладость обернулась пеплом.

— В порядке. — Диамант отпил вина. — Грустят по родителям, но это пройдёт. Они сильные. Выживут.

«Выживут». Какое точное слово. Не «будут счастливы». Не «всё наладится». Выживут. Как и все мы.

Я кивнула. Откусила ещё. Рассыпчатая основа, много начинки, тонкий привкус корицы, смешанный с дымом камина и восковым духом свечей. Впервые за долгое время я просто ела — не думая, не боясь, не убегая. Просто была здесь. Вкус напоминал: тело хочет жить. Несмотря на всё. Несмотря на шрамы, которых не видит никто.

Диамант наблюдал. Его взгляд задержался на моих руках — пальцы дрожали, вилка чуть не выскальзывала. Я отложила её, сжала ладони. Он нахмурился. Промолчал. Потом его взгляд прошёлся по моему лицу — губы, скулы, глаза — и задержался. В них мелькнуло что-то неназываемое. Усталость. Желание. Что-то почти болезненное, почти нежное, чему не место между нами.

— Ты выглядишь уставшей. — Голос стал тише. Глуше. — Но всё равно красивой. До странности. Будто в твоей усталости — своя сила.

Щёки обожгло румянцем. Но я не опустила взгляд. Внутри что-то треснуло — ледяная стена, которую я возводила так долго, дала трещину, и сквозь неё хлынуло. Не свет. Не тепло. Сквозняк. Обещание холода. Или — жара. Я уже не различала.

— Спасибо, — тихо сказала я. Голос прозвучал непривычно мягко. Беззащитно.

Огонь в камине потрескивал, выбрасывая искры — крохотные звёзды, вспыхивающие и гаснущие, как все обещания, которые нам давали. Тени ползли по стенам, извивались, шептали что-то на языке, которого я не знала, но тело понимало. Мы сидели напротив друг друга. Два человека с тяжёлым прошлым и будущим, похожим на дым. Между нами не было ни оружия, ни угроз. Только пирог. Вино. И тишина, в которой я слышала два сердца — его и своё. Неровные. Сбивчивые. Пытающиеся сказать друг другу то, что губы не посмеют.

Я сделала глоток. Вино — терпкое, горькое и сладкое одновременно. Как всё, что было между нами.

— А где Роланд? — спросила я, просто чтобы заполнить тишину. — Я так толком и не поговорила с ним.

Диамант усмехнулся.

— Роланд сейчас утешается. Точнее — заливает горе. У него случилась любовь. Ну... то, что он называет любовью. — Он отпил вина, и в его глазах мелькнула искра веселья, не злая, не холодная. — Месяц назад он решил отвлечься от служанок и воспылал чувствами к придворной даме. Леди Ровена, кажется. Женщина с глазами лани и мозгами курицы. Роланд, конечно, этого не замечал. Он видел в ней трагическую героиню, жертву обстоятельств, нуждающуюся в защитнике.

— И что случилось?

— А что всегда случается с Роландом? — Он пожал плечами. — Он пришёл к ней с букетом роз. Стоял под балконом. Читал стихи. Свои собственные. Представь: двадцать четыре года, массивный, как бык, а под балконом декламирует про «очи, что сияют ярче звёзд». Она слушала. Дослушала до конца. А потом сказала, что он слишком грубый, слишком простой, и вообще — она уже дала согласие на ухаживания другого.

Я фыркнула. Не хотела — вырвалось само. Вино сделало своё дело: по венам растеклось тепло, и стены комнаты, обычно давящие, стали чуть мягче.

— Бедный Роланд.

— Бедный? — Диамант поднял бровь. — Он неделю ходил с лицом человека, потерявшего смысл жизни. Потом напился в таверне и устроил драку с двумя рыбаками. Один из них сломал ему нос. Он пришёл ко мне весь в крови, счастливый. Сказал, что наконец почувствовал себя живым. Я предложил ему снова заняться служанками, с ними у него получается лучше.

Я засмеялась. Тихо, коротко — и сама удивилась этому звуку. Смех вышел хриплым, как у человека, который давно не смеялся. Диамант посмотрел на меня. Внимательно. Будто запоминал.

— Ты смеёшься, — заметил он. — Реагируешь. Значит, ещё жива.

— А ты сомневался?

— В тебе — нет. — Он помолчал. — В себе — иногда.

Признание вышло неожиданно. Слишком откровенно. Он сам это понял — и отвёл взгляд, потянувшись за сигаретой.

Мы молчали. Огонь трещал. Пирог таял во рту — вишнёвая сладость, кислинка, корица. Я доела свою половину и отставила тарелку. Диамант докурил, потушил окурок о край пепельницы. Тишина между нами уже не была натянутой — она стала другой. Мягче. Будто мы оба устали держать оборону.

— Тед, — произнесла я наконец.

Имя упало в тишину, как камень в воду. Я не знала, зачем сказала это. Но что-то внутри требовало — произнести вслух. Закрыть.

Диамант посмотрел на меня. Без насмешки. Просто смотрел.

— Что — Тед?

— Я не чувствую жалости. — Слова выходили медленно, будто я пробовала их на вкус. — Он умер. Ты его убил. У меня на глазах. А я ничего не чувствую. Ни горя. Ни вины. Только… — я помолчала, подбирая точное слово, — облегчение. Будто что-то, что давило на грудь, наконец убрали. И теперь я могу дышать.

Диамант не ответил сразу. Он смотрел на меня так, будто видел впервые — и не мог решить, что с этим делать.

— Ты не должна ничего чувствовать, — сказал он наконец. Ровно. Без утешения. Просто констатация. — Он был убийцей. Он сжёг деревню. Он бы убил тебя, если бы я не пришёл. Жалость к нему была бы предательством тех, кого он зарезал.

— Я знаю. — Я кивнула. — Просто… удивилась. Что я такая. Что могу смотреть на смерть и не плакать.

— Ты не «такая». — Он подался вперёд, опершись локтями на колени. — Ты стала такой. Есть разница. И это не я тебя сделал. Это сделала жизнь. Война. Потери. Я ведь знаю, что после вторжения Лагерта твои мать и сестра умерли от лихорадки. Всё, что происходило с тобой до меня. Я только… — он усмехнулся, — помог завершить процесс.

Я засмеялась. Горько. Но — засмеялась.

— Ты сейчас оправдываешься?

— Я никогда не оправдываюсь. — Он откинулся в кресле, и в его голос вернулась привычная ленивая насмешка. — Просто говорю правду. Ты не жалеешь Теда, потому что он не заслуживал жалости. Это не делает тебя чудовищем. Это делает тебя живой. Он перестал быть человеком. Ты — нет.

Я посмотрела на него.

— А ты? — спросила я тихо. — Ты жалеешь кого-нибудь?

Он помолчал.

— Иногда, — сказал он наконец. — Жалею мальчика, которого знал когда-то. Который хотел быть астрономом. Но он умер задолго до того, как я его убил.

Слова повисли в воздухе. Тишина стала глубже. Я не знала, что сказать. И не нужно было. Мы просто сидели — он и я, напротив друг друга. Два человека, которые слишком давно не были настоящими.

Огонь трещал. Вино согревало изнутри.

— Спасибо за пирог, — сказала я. Глупо. Просто. Тихо.

Диамант посмотрел на меня. И в его глазах — на секунду, на один удар сердца — что-то дрогнуло. Не маска. Не холод. Что-то, что он сам не ожидал там увидеть.

— Ешь больше, — ответил он. — Ты слишком худая. Я не люблю трахаться со скелетами.

Я засмеялась. На этот раз — искренне. И в этом смехе было что-то, от чего стало легче дышать. Ночь впереди. И всё, что она несёт.

3

— Боишься меня? — спросил Диамант.

Он произнёс это так, словно вскрывал скальпелем шов — точно, без предупреждения, зная, где будет больнее всего. Я замерла. Вопрос вошёл под рёбра — тонко, раскалённо — и остался там пульсировать. Сердце сбилось, дёрнулось, потом застучало быстрее, будто пыталось выломать грудную клетку и упасть к его ногам.

Мой взгляд сам опустился к его рукам. Длинные пальцы, тяжёлые перстни — чернёное серебро и камни цвета запёкшейся крови. Я знала эти руки. Знала, как они сжимают горло — ровно до того предела, за которым темнеет в глазах. Знала, как они раздвигают бёдра — без просьбы, с уверенностью человека, который привык владеть. Знала, как они умеют касаться — жёстко, потом вдруг почти нежно, — и от этой нежности хотелось кричать громче, чем от боли.

Воспоминания поднимались из тела, не из головы. Его хватка на запястьях — такая, что утром оставались лиловые браслеты. Его голос — низкий, с хрипотцой, от которого мурашки шли по позвоночнику и оседали влажным жаром внизу живота. То, как он мог одним взглядом вдавить меня в постель, а следующим — заставить почувствовать себя единственной женщиной, ради которой стоило создавать этот мир.

Я смотрела на него долго. Разбирала собственные чувства, как ювелир — камни, перекатывая каждый между пальцами. Страх? Да. Но не перед ним. Перед тем, что случится, когда я снова впущу это безумие внутрь. Перед тем, как быстро сотрётся граница между «я» и «его». Перед собой — вот перед кем. Перед тем, как легко я раскрываюсь под его руками, как послушно поддаётся тело, как он щёлкает все потайные замки моей души одним движением пальца — и за каждым находит именно то, что я прятала глубже всего.

— Нет, — сказала я. Голос вышел тише, чем нужно. Дрогнул. Предал. — Точнее — боюсь. Но не тебя. Себя. Свою слабость. Твою власть надо мной.

Диамант кивнул — так, будто знал ответ до того, как я открыла рот. В этом кивке не было торжества. Было что-то бережное — пугающе бережное для человека, способного ломать. Его губы дрогнули в улыбке. Не насмешливой. Понимающей. Той, от которой внутри всё сжалось сильнее, чем от угрозы.

Он достал сигарету. Щёлкнул зажигалкой. Пламя вырвало из полумрака его лицо — резкие скулы, прямой нос, голубые глаза, в которых сейчас не было привычного льда. Вместо него плескалось что-то тёмное. Горячее. Голодное. Огонёк погас, и темнота сомкнулась теснее, пропитанная дымом — горьким, табачным, — который мешался с запахом его кожи и холодного металла перстней.

— Хорошо, — он затянулся и выпустил дым тонкой струёй, будто выдохнул само напряжение между нами. — Но себя тоже не бойся. Просто отпусти. Под мою ответственность.

Слова осели на коже, как тёплый пепел. Отпустить. Довериться. Мысль царапнула изнутри — грубо, как необработанный шёлк по содранной коже. Он видел, как дрожали мои пальцы. Его голос смягчился — настолько, что стало страшнее, чем от приказа:

— Ты знаешь — я не дам тебе упасть. Просто доверься.

В его глазах не было насмешки. Только тепло — почти нежность. И от этого контраста — нежности в том, кто умел избивать до крови и делать так, чтобы я сама этого хотела — по позвоночнику прокатился холод.

— Созрела? — поинтересовался он, и в улыбке мелькнуло хищное — оскал, едва прикрытый обаянием.

Я вспомнила. Его руки, держащие меня за волосы. Его уверенность — абсолютную, тяжёлую, как свинец. То, как он брал ответственность за всё, что происходило между нами, — за каждый мой крик, за каждую слезу, за те минуты, когда я не могла вспомнить собственного имени и лежала, вздрагивая, мокрая, пустая, принадлежащая ему до последней клетки. Он не причинит настоящего вреда. Не из доброты — из расчёта. Я нужна ему целой. Ему нравилось другое: натянуть поводок до предела, заставить балансировать на самом краю — и поймать за горло в момент падения.

— Справишься? — я улыбнулась, пряча за шуткой дрожь, разъедающую нервы изнутри. Пульс бился в висках. Ладони стали влажными, липкими — я провела ими по ткани платья, пытаясь стереть эту постыдную готовность тела, которое уже сдалось раньше разума. Но под страхом, под сомнениями, под всем — поднималось предвкушение. Острое. Как лезвие, которое ещё не коснулось кожи, но я уже горела в том месте, где ляжет порез.

— А вот это обидно, — сказал Диамант. В голосе — тень настоящей обиды, но глаза смеялись — холодно, ярко, беспощадно. Он смотрел сквозь меня. Видел всё: страх, борьбу, тёмную жадность. Он всегда читал меня — легче, чем собственный почерк.

— Я хоть раз давал повод сомневаться? — лениво спросил он.

Я качнула головой. Нет. Не давал. В этом-то и была ловушка. Он всегда безупречен — в решениях, в контроле, в том, как держит мир за горло. И в том, что делает со мной, — тоже. Абсолютный хозяин, которому подчиняется всё: ситуация, пространство, моё сердцебиение, мои бёдра, мои самые чёрные желания — те, что я не решалась произнести вслух, но которые он доставал из меня голыми руками, одно за другим, безжалостно и точно, словно хирург, вскрывающий нарыв.

Диамант поднялся. Ни одного лишнего движения. Ни тени колебания. Каждый жест — выверенный, как у человека, привыкшего владеть чужим телом прежде, чем коснётся его. Подошёл к стене, надавил на едва заметный выступ — и деревянная панель бесшумно ушла в сторону, обнажив проём потайной комнаты.

Той самой. Той, что являлась мне в бессонные ночи — не воспоминанием даже, а фантомной болью, впечатанной в кожу и кости. Когда я лежала в темноте, мокрая от пота, и мысли о нём рвали меня на части, как когти, загнанные под рёбра.

Из проёма тянуло холодом — и чем-то ещё. Старое дерево. Пыль, которой сто лет. Запах кожаных ремней и воска, въевшийся в стены. И под всем этим — тяжёлый, звериный, дух чужого пота и чужих слёз. Я задержала дыхание. Пульс рванул вверх, кровь ударила в лицо, хлынула к скулам — и тут же отступила, оставив ледяной след, будто кто-то провёл мокрым пальцем по щеке.

Этот проём когда-то казался мне входом в изнанку мира, где не существовало правил — только его голос, только его воля. Мир, в котором я могла быть кем угодно — сломанной, яростной, послушной, дикой — и всё равно принадлежать ему. Целиком.

— Ну что? — он обернулся. Голос ровный, почти ленивый. Но в глазах — в этих потрясающих, нечеловечески внимательных глазах — плясало что-то голодное. Вызов. Насмешка. И глубже, на самом дне, — тепло, настоящее, почти болезненное. То, которое он прятал от всех, как уродство. — Вспомним старые времена?

Я тяжело выдохнула. Внутри всё раскалывалось надвое. Одна часть — трезвая, осторожная, битая жизнью — орала, что это ловушка. Что нельзя лезть в могилу, которую он сам засыпал землёй. Что я сдохну, если он снова вывернет меня наизнанку и бросит. Но другая — голодная, измученная годами самоконтроля, та, что помнила его руки, его зубы на своей шее, тот особенный звук, с которым его ладонь встречается с моей кожей, — шептала: «А зачем ты ещё жива? Чтобы бояться? Чтобы засыхать? Позволь себе. Хотя бы сейчас. Хотя бы это. Сгори — но почувствуй».

И я сдалась. Не ему — себе. Отпустила поводья. Пусть ведёт. Пусть берёт то, что хочет, — если хватит сил удержать. У него было единственное, чего я не могла дать себе сама: ощущение абсолютной свободы внутри его хватки. Наслаждение, заточённое в клетку из боли. Страсть без утра. Без последствий. Без имени.

— Да, — сказала я. Встала и пошла к проёму. Шаги ударяли в тишину — гулко, тяжело. Каждый — как удар молотка по гвоздю. Приговор. Обещание. Клятва, которую нельзя взять назад. Пульс молотил в висках. Пальцы дрожали. Дыхание рвалось.

— Давай поиграем.

Диамант улыбнулся. Широко. По-настоящему. Он отступил, пропуская вперёд. Жест галантный, почти церемонный — как палач, придерживающий дверь для осуждённого. Я переступила порог. За спиной — тихий, мягкий щелчок вставшей на место панели.

Воздух здесь был другой. Плотный. Пропитанный тем, что впечаталось в эти стены за годы: потом, страстью, слезами, невысказанными словами и криками, которые когда-то бились о потолок — и так и остались висеть в темноте, как призраки. Запах кожи и металла лёг на язык, и я почти ощутила его вкус — горький, медный, знакомый. Я обернулась к Диаманту. И поняла. Что бы ни случилось — я готова. К игре. К боли. К тому, что он сделает со мной в этой комнате. К каждому его прикосновению, каждому приказу, каждому удару. Ко всему, что он решит забрать.

4

Диамант приблизился сзади. Шаги — мягкие, выверенные. Каждый отдавался у меня в позвоночнике, и дыхание рвалось на куски — жалкое, хриплое, почти беззвучное. Его выдох коснулся затылка.

Руки обхватили талию. Горячие. Уверенные, как тиски, обтянутые шёлком. Что-то внутри меня — тёмное, голодное, загнанное в самый дальний угол — подняло голову и оскалилось.

Ладони поползли вверх. Пальцы нашли застёжки платья, и я ощущала каждое движение: нажим, скольжение вдоль позвоночника — будто он выцарапывал на мне руны, значение которых знал только он. Несколько рывков. Ткань шелестнула по плечам, скользнула по спине холодным поцелуем и осела у ног. Я осталась в белье. Спиной к нему. Каждая мышца стянулась, как перед ударом.

Холодный металл у плеча. Кинжал. Лезвие едва тронуло кожу, и дрожь прокатилась от макушки до пяток. Одно движение — хлопок перерезанной нити, и бретелька обмякла, ткань сползла с плеча. Второй разрез. Тонкая ткань соскользнула с груди. Холодный воздух хлынул на обнажённую кожу, и та покрылась мурашками — каждый волосок встал дыбом, реагируя на невидимую угрозу. Или на обещание. Лезвие скользнуло по бедру, перерезало тонкую полоску ткани — и та соскользнула вниз. Я стояла голая. Кровь бросилась в лицо. Сердце колотилось так, будто пыталось проломить рёбра. Каждый нерв был натянут до предела — оголённые провода, готовые искрить от малейшего касания.

Он развернул меня к себе. Я не подняла глаз. Смотрела на его грудь, на тёмный шёлк безрукавки, на вырез, обнажающий ключицы, на белое плечо с татуировкой. Он взял меня за подбородок — пальцы твёрдые, но не грубые — и приподнял лицо. В этом жесте читалась власть, холодная, безупречная, как лезвие, и что-то почти нежное, от чего стало страшнее, чем от любой угрозы.

Потом — осмотр. Медленный. Тщательный. Он изучал каждую линию, каждый изгиб, запоминая, как карту, по которой собирался вести меня в самые тёмные места. Взгляд остановился внизу живота — на клейме. Его метке. Я напряглась. Вспышка в памяти: запах палёной кожи, крик, застрявший в горле, а потом — тёмное, запретное наслаждение, от которого до сих пор перехватывало дыхание.

Он взял меня за руку. Я инстинктивно дёрнулась.

— Тише. Ты сама пришла. Сама выбрала. Твоё тело уже всё решило за тебя — я чувствую, как ты дрожишь. И это не страх.

Пальцы сжались крепче. Не до боли. Ровно настолько, чтобы я ощутила его силу, но не сломалась. Я замерла.

«Остановись», — тонкий голос внутри, как треск льда. Но ноги шагнули вперёд. Сами. Один шаг. Другой.

Перекладина в центре комнаты — тяжёлая, кованая, с тёмными потёками ржавчины и чужих историй, въевшихся в металл. Он поднял моё запястье. Холод наручника обхватил кожу. Щелчок замка — короткий, окончательный, как приговор. Второе запястье. Я повисла на цепях, распятая, лишённая даже иллюзии выбора.

«Боже, как я скучала по этому. По сладкой, почти болезненной капитуляции. По ощущению, что я больше не принадлежу себе». Ладони вспотели, пальцы сжались, но дрожь проникала глубже — в кости, в кровь. А внизу живота уже пульсировало тепло, густое, тяжёлое, растекающееся по венам, превращающее кровь в расплавленный металл.

Он отступил на шаг. Обошёл вокруг. Я слышала его дыхание — ровное, контролируемое — и ненавидела его за этот контроль, и хотела его ещё сильнее. Тепло его тела окутывало меня, как душный плащ. Пальцы коснулись живота. По коже пробежал разряд — глубокий, до мышц, до самой мякоти. Низ живота сладко сжался. Ладонь скользнула к груди. Пальцы нашли сосок, сдавили — коротко, жёстко. Сосок затвердел мгновенно, и острая волна удовольствия прошила тело от груди до промежности. Я прикусила губу, чтобы не застонать. Вкус крови.

Он отпустил. Оказался за спиной. Пальцы прочертили линию вдоль позвоночника — от шеи до поясницы, — медленно, как будто ставил на мне новые метки поверх старых. Каждое касание вырывало из меня судорожный вдох. Стон царапал горло изнутри, рвался наружу. Кожа горела, будто его пальцы оставляли ожоги — невидимые, но более ощутимые, чем клеймо. Он замер. И потом — шёпот у самого уха, хриплый, обволакивающий:

— Кроме клейма на тебе не осталось ни одного следа. — Пауза. Кончик языка прошёл по краю ушной раковины. — Это мы исправим.

Голос звучал как обещание. Боли. Удовольствия. Того, что всегда заставляло меня забыть собственное имя, стереть себя до чистого листа, чтобы он мог написать на мне заново. Дрожь пробежала по спине — не от страха. От голода. Я хотела ощутить всё, что он готов дать, даже если это сожжёт меня дотла. Особенно — если сожжёт.

Он коснулся снова — жёстче, без игры. Пальцы впились в плечо, скользнули вдоль руки, вернулись к шее. Сжали. Я чувствовала, как его ладонь давит на сонную артерию — не перекрывая воздух, но обозначая границу: между сознанием и забытьём, между мной и тем, кем он хотел меня сделать.

Я выгнулась навстречу. Тело решило за меня — та его часть, которую я считала мёртвой, оказалась самой живой. Его тихий смешок — низкий, удовлетворённый — перевернул всё внутри.

— Хорошая девочка. — Губы прижались к мочке уха, прикусили — коротко, больно. Жар и холод одновременно. — Ты даже не представляешь, как красиво выглядишь вот так — голая, мокрая, в цепях.

Я закрыла глаза. На самом краю сознания мелькнуло: «Это ошибка». Мелькнуло. И пропало.

— Теперь я готова, — сказала я, и голос не дрогнул. В этих словах не было покорности. Вызов. Ему. Себе. Всему.

Диамант

1

Я подошёл к столу. Не торопясь. Перебирая взглядом разложенные предметы — так гурман изучает меню, заранее зная, что закажет, но наслаждаясь самим процессом выбора. Иглы — нет. Слишком окончательно для первого блюда. Она отвыкла, а я не хотел насыщения раньше времени. Прищепки — может, потом, когда воздух загустеет от пота и мольбы. Плётка — позже, когда она перестанет считать удары и начнёт считать выдохи.

Металлические зажимы, скреплённые цепочкой. Хирургическая сталь, отполированная до зеркального блеска, — холодная, лаконичная, безжалостная. Проводник между её нервными окончаниями и моим удовольствием. Мост из боли в одну сторону. Идеально.

Я повернулся. Сильвана висела на перекладине — запястья стянуты наручниками, руки разведены, рёбра проступали под кожей при каждом вдохе. Испарина покрывала её тело тонкой плёнкой, превращая в скульптуру из мокрого мрамора: блики ламп скользили по ключицам, собирались каплями в ложбинке между грудей, стекали по животу к выступающим тазовым костям. Она дышала неровно. Быстро. Грудь вздымалась, соски уже затвердели — от холода ли, от ожидания — и торчали, маленькие, тёмные, беззащитные. Её взгляд — напряжённый, горящий, провоцирующий. «Ну? Удиви меня». Молчаливый вызов, от которого кровь густела и ударяла в виски.

Я подошёл вплотную. Жар её тела — плотный, животный — обдал лицо. Я вдохнул: горьковатый мускус пота, сладкая пряность возбуждения, едва различимый медный привкус страха. Запах, от которого темнеет в глазах.

Она увидела зажимы. Короткий рваный вдох — почти всхлип, — который она тут же задавила, сжав челюсти. Но я услышал.

— Не бойся, — я склонился к её уху, губами почти касаясь мочки, ощущая языком пульсацию тонкой голубой жилки под кожей. — Это только начало. И почти не больно.

Моё дыхание на её шее.

— Почти.

Она дёрнулась назад — инстинкт, рефлекс, бессмысленная попытка бегства. Цепи лязгнули. Звук разнёсся по комнате, как захлопнувшаяся дверь тюремной камеры.

— Тише, — я положил руку ей на плечо. Пальцы легли твёрдо, без нежности — как ложится ошейник. — Доверься мне. Или притворись, что доверяешь. Это тоже по-своему честно.

Её пальцы вцепились в перекладину. Первый зажим. Металл сомкнулся на соске — медленно, неумолимо. Я чувствовал, как сталь сжимает плоть, как кожа натягивается, бледнеет, а потом наливается розовым. Она выдохнула сквозь стиснутые зубы — тонкая струйка воздуха, ни звука, ни стона, будто пыталась не отдать мне ни капли. Второй. Плечи дрогнули, мышцы живота свело судорогой. Но глаза — в глазах уже не было страха. Жадное, тёмное любопытство. Ребёнок, заглянувший в пропасть и шагнувший вперёд.

Я отступил на шаг. Полюбоваться. Бледная сталь на бледной коже. Цепочка свисала между грудей, подрагивая в такт дыханию, — живая, пульсирующая, как второе сердцебиение. Кожа вокруг зажимов порозовела, налилась цветом, покрылась мурашками — тело пыталось защититься, отвергнуть чужеродный металл, и не могло. Я взялся за цепочку. Потянул — едва ощутимо, как пробуют на прочность паутину. Сильвана выдохнула.

Ещё раз — сильнее. Первый звук: тихий, сорвавшийся стон, который она оборвала, испугавшись собственного голоса.

Я не остановился. Рывок — пауза. Рывок — пауза. Ритм ускоряющегося сердца. С каждым движением её тело отзывалось ярче: спина выгибалась, губы раскрывались, обнажая кромку зубов, дыхание становилось рваным, жалким, прекрасным. Цепочка натягивалась, сталь впивалась глубже, и я видел, как кожа вокруг зажимов темнеет — багровая, воспалённая, натянутая до предела. Сосок, зажатый металлом, стал тёмно-вишнёвым, распухшим, и каждое движение цепочки заставляло её грудь вздрагивать — крупно, всем телом, как от удара током.

— Вот так, — шепнул я, не отрывая взгляда от её лица, ловя каждую тень, каждый спазм. — Громче. Я хочу слышать. Не сдерживайся. Не передо мной. Я ценю искренность — даже в крике. Особенно в крике.

Она застонала — низко, утробно, с дрожью, которая отдалась у меня в паху. Я потянул сильнее, выдерживая такт: пауза — рывок, пауза — рывок. Её грудь вздрагивала, соски вытягивались под сталью, кожа шла красными пятнами — и в этой раскрашенной боли было что-то непристойно красивое, как фреска в борделе.

Свободной рукой я провёл по её губам — медленно, подушечками пальцев, едва касаясь. Она приоткрыла рот — рефлекторно, послушно, — и я воспользовался: два пальца скользнули внутрь, надавили на язык, упёрлись в мягкое нёбо. Влажное тепло обхватило фаланги. Слюна потекла по подбородку. Я наклонился к самому уху. Цепочку не отпустил — натянул чуть сильнее, так что она вздрогнула всем телом, и стон вибрацией прошёл по моим пальцам.

— Соси, — тихо. Твёрдо. Слово упало в тишину, как камень в колодец. — Покажи, на что способна. Покажи мне, что ты не кукла. Что ты — женщина, которая знает, чего хочет.

Она подчинилась мгновенно — будто ждала. Губы сомкнулись на пальцах плотно, горячо. Язык обвился вокруг — влажный, настойчивый. Щёки втянулись от усилия. Она сосала жадно, с тем сосредоточенным остервенением, с каким тонущий хватается за верёвку, — и в то же время в каждом движении языка прятался вызов, скрытый оскал, напоминание: «я позволяю тебе это. Я». Глаза закрыты. Ресницы мокрые. Дыхание — хриплое, прерывистое — мешалось с влажными звуками, и этот ритм затягивал, как водоворот.

Несколько секунд я просто стоял, впитывая: её покорность, её голод, тепло её рта вокруг моих пальцев. Сила и слабость. Власть и жертва. Игра, правила которой мы оба знали — и оба нарушали. Потом выдернул пальцы — резко, жёстко. Мокрые от слюны, я провёл ими по её лицу: по щеке, по скуле, по губам — размашисто, грубо, оставляя влажный блестящий след. Она не успела вдохнуть, когда моя ладонь врезалась в щёку. Голова мотнулась вбок, волосы хлестнули по лицу.

Я смотрел. Ждал. Ресницы дрогнули. Зрачки — огромные, затопленные чернотой. На щеке проступил отпечаток — сначала белый, потом розовый, потом багровый, наливающийся цветом, как кровоподтёк на спелом персике. Губы разъехались в улыбке — не покорной, не сломленной. Хищной. Она повернула голову обратно, подставляя лицо. Потянулась к моей руке.

— Ещё.

Одно слово. Хриплое. Мокрое от слюны и желания. Я усмехнулся. Что ж. Кто я такой, чтобы отказывать. Удар. Ещё один. Ещё. Голова дёргалась, волосы разлетались золотым ореолом, на щеках расцветали алые пятна, и она не отворачивалась — подставлялась, запрокидывая голову, обнажая горло, открывая лицо моей ладони, собирая каждый удар. Губы разомкнуты, язык касается верхних зубов, из горла — сиплый, задыхающийся звук, не стон и не смех, что-то между.

Потом она посмотрела на меня. Глаза — плавленое стекло. Вызов. Покорность. Голод. Всё сразу, всё одновременно, — и от этого коктейля потемнело в глазах, и единственное, что осталось, — больше, глубже, дальше.

Я склонился к её уху. Её дыхание — частое, рваное — обожгло мне шею.

— Видишь, как просто? Ты хочешь — я даю. Ты просишь — я беру. Но это моя игра. Мои правила. И если нарушишь — я напомню. Так, что тело запомнит раньше, чем разум.

Она не ответила. Только кивнула — медленно, тяжело, как кивают перед прыжком в темноту. И в этом кивке было больше, чем в любом слове. Больше, чем я ожидал. Больше, чем планировал.

2

Я осмотрел Сильвану. Тщательно. Так, как запоминают карту перед тем, как сжечь её, — впечатывая каждый изгиб в память, чтобы воспроизвести потом на ощупь, в кромешной тьме, по одному лишь запаху. Испарина покрывала её тело тонкой плёнкой, и в дрожащем свете ламп кожа казалась восковой, почти прозрачной — под ней проступали голубоватые русла вен, словно реки на карте неизведанной земли, которую мне ещё предстояло завоевать. Грудь вздымалась. Губы припухли, потемнели от недавних прикосновений — как свежий ожог, как клеймо, которое ещё не успело затвердеть. А в глазах горело то, что я знал лучше собственного имени: страх, возбуждение и отчаянная, оголённая жажда — меня, моей власти, моей жестокости, моих рук на её горле.

Я склонился к уху. Почти коснулся губами мочки. Вопрос — формальность. Я знал ответ. Но мне нужно было, чтобы она произнесла его сама — вслух, чётко, без двусмысленностей. Чтобы взяла на себя ответственность за собственную жажду. Чтобы своими губами подписала приговор.

— Хочешь ещё? — шёпот, горячий, влажный, прямо в ушную раковину. — Хочешь острее? Хочешь почувствовать плеть?

Лёгкая насмешка. Кот, поигрывающий с мышью, прежде чем распороть ей брюхо. Но под насмешкой — предвкушение.

Она замерла. Взгляд скользнул к стене — туда, где висели плети, тёмные, свернувшиеся, как спящие гадюки. В зрачках на мгновение полыхнул страх — настоящий, тот, что пахнет железом и мокрым камнем. Но затем она сглотнула. Расправила плечи, будто натянула на себя броню из собственной решимости. И посмотрела мне в глаза — прямо, без укрытия.

— Да. — Голос сломался на полуслове, и этот надлом был почти трогателен — треск тонкой корки льда под сапогом. — До крови.

Последний слог — твёрже. Она вбила это слово в собственную грудь, как гвоздь в сырое дерево.

— Пожалуйста.

Почти шёпот. Но это «пожалуйста» — не мольба о пощаде. Требование. Права на боль, права на эту грань, за которой кончается всё, что она знала о себе. Я кивнул. Внутри сжалось — азарт, восхищение, короткая вспышка нежности, которую я тут же раздавил, как тлеющий уголёк каблуком. Не время. Не место.

До крови? Без проблем. Не отказывать же даме — особенно когда в её отчаянии слышится не слабость, а сила, дикая и голодная.

Я подошёл к стене. Снял многохвостку. Кожаные хвосты шуршали по ладони — сухо, интимно, как шёпот старого сообщника, с которым не нужно слов. Вес. Баланс. Холод металлической рукояти, впившийся в ладонь. Всё идеально — будто отлито по слепку моей руки. Я провёл большим пальцем по одному из хвостов, ощущая шероховатость жёстких волокон, и представил, как они лягут на её кожу — не лаская, а вспарывая, оставляя рубцы, которые не смоет ни вода, ни время, ни раскаяние.

Развернулся. Подошёл. Схватил за волосы — не грубо, но с той мерой твёрдости, которая говорила яснее слов: сейчас даже твоё дыхание принадлежит мне. Поднёс рукоять к её губам. Провёл холодным металлом по нижней — медленно, с нажимом, вминая мягкую плоть, заставляя ощутить тяжесть, безжалостность, неизбежность.

— Поцелуй.

Одно слово. В нём — вся моя власть, вся тьма, которую я носил в себе, как яд в склянке, и теперь предлагал ей выпить до дна. Она подчинилась мгновенно, без колебаний — будто ждала этого приказа. Губы коснулись металла — нежно, влажно, почти благоговейно. Язык скользнул по холодной поверхности, оставляя блестящий след. В этом жесте было столько покорности и одновременно вызова, что я на мгновение замер, впитывая картину: как она принимает, как отдаётся, как готова идти до самого дна. Это царапнуло изнутри — сильнее, чем я ожидал. Кровь ударила вниз, горячая, тяжёлая.

— Теперь поцелуй меня. — Её шёпот сорвался, надломился. — Прошу тебя.

Не просьба. Мольба. Почти агония — она пробивалась сквозь гордость, как корень сквозь камень, медленно и неостановимо. Я не целовал её больше четырёх месяцев. Не сделал этого, когда вытащил с той проклятой мельницы. Будто поцелуй мог обрушить хрупкую стену между спасением и одержимостью. Но сейчас стена уже не имела значения.

Я склонился и впился в её рот — жёстко, жадно, раздвигая губы, как вскрывают рану. Язык вторгся без предупреждения — глубоко, властно. Я прикусил её язык, потом нижнюю губу — до боли, до металлического привкуса, который тут же смешался с её вкусом. Она застонала мне в рот — коротко, хрипло — но не отстранилась. Ответила с той же яростью, с тем же голодом, вцепилась зубами в мою губу, втянула мой язык глубже, будто хотела сожрать меня заживо. Поцелуй стал схваткой — борьбой, в которой победитель получал всё, а побеждённый — ещё больше.

Я отстранился. И тут же — пощёчина. Хлёсткая, звонкая, с отчётливым хлопком, расколовшим тишину комнаты, как выстрел. Её голова мотнулась в сторону, но взгляд вернулся ко мне мгновенно — глаза горели ярче, зрачки расплылись до краёв радужки, обращая их в сплошную тьму. Ни капли страха. Только вызов и жажда — безумная, всепоглощающая, от которой воздух между нами потрескивал, как перед грозой.

— Это бонус, — я оскалился, и в этом оскале было всё: ирония, цинизм, власть — не только над её телом, но над желаниями, над волей, над каждым ударом её сердца.

Я отступил на три шага. Поднял плеть. Взмах — короткий, злой свист рассёк тишину, и тьма в углах комнаты качнулась, словно одобряя. Первый удар лёг поперёк груди. Кожа вспыхнула — не румянцем, а жаром. Тонкая полоса проступила мгновенно, набухла, запульсировала собственным сердцебиением. Второй — на живот, резче, глубже. Покалывание вгрызлось в нервы и тут же расцвело жжением. Она выдохнула сквозь стиснутые зубы. Не застонала. Только пальцы на перекладине сжались.

Третий — по внутренней стороне бедра, туда, где кожа тоньше, где вены просвечивают голубым. След лёг сразу — багровый, с белёсым ободком по краям.

Я остановился. Дал ей впитать. Дал жжению просочиться сквозь мышцы, глубже — в кровь, в кость, в самую суть. Наблюдал. Подрагивание ресниц. Судорогу мышц на животе — сжатие, расслабление, снова сжатие. Волну мурашек, пробежавшую от ключиц к лобку, будто под кожей шевелилось что-то живое, что-то голодное. Она не закрывалась. Наоборот — выгибалась навстречу, подставлялась, раскрывалась, нарочито, бесстыдно, будто хотела вобрать каждый удар в себя, переплавить боль в силу. Стоны учащались, становились рваными, влажными. Дыхание сбивалось в хрип. Но в глазах — ни тени сожаления. Только желание. Густое, тёмное, раскалённое, как расплавленная смола. Она хотела этого. Хотела меня — не мягкого, не нежного. Жестокого. Того, кто не спрашивает, а берёт.

Ещё удар. Ещё. Ритм нарастал, становился почти музыкальным — свист рассекаемого воздуха, мокрый шлепок кожи о кожу, её стон, моё тяжёлое дыхание, стук пульса в висках. Всё сливалось в единую, безумную литанию, которая затягивала, не давала думать, не давала остановиться. Адреналин бурлил в крови, горький на вкус, и каждый её вздох отдавался во мне — в паху, в рёбрах, в горле. Мы становились одним существом: два тела, одно сердце, бьющееся на пределе разрыва. Ощущать такую власть и такую отдачу одновременно — это пьянило сильнее любого яда.

— Нравится? — бросил я между ударами. Насмешка. Но под ней — что-то другое. Что-то, что царапало изнутри, не давало оставаться хладнокровным, разжигало огонь, превращало каждый взмах плети в клятву.

— Да! — она запрокинула голову, обнажив горло, словно подставляя и его. — Ещё. Сильнее.

Плеть взлетела. Удар лёг по бедру — тяжелее, злее, с оттяжкой. Она вскрикнула. На мгновение в её глазах мелькнула настоящая боль — острая, оголённая, без прикрас. Но она закусила губу, выдохнула, сбросила боль, и посмотрела на меня.

— Ещё, — прошептала она. Голос дрожал, но в нём не было страха. Только жажда — та, что старше языка и разума.

Конечно, сильнее. Она просила — я давал. Всё, что просила, и больше. Но на моих условиях. Только на моих. Следующий удар — точный, расчётливый, с той мерой жестокости, которую она выпрашивала всем телом. Я искал грань — ту тонкую, раскалённую линию, где боль опрокидывается в наслаждение. Её тело содрогалось, выгибалось дугой мне навстречу, и я понимал: мы оба на краю. На краю безумия. На краю того, чему нет названия — запретного, опасного, такого, от чего темнеет в глазах и мир теряет очертания.

Я продолжал. Плеть пела в воздухе, удары ложились один за другим — гипнотично, неумолимо. Не было больше ничего: ни комнаты, ни времени, ни имён. Только свист кожи, влажный звук столкновения, дрожь воздуха, запах пота и крови, и мир, сжавшийся до размеров этого мгновения. Только мы. Только игра. Только страсть, которая сжигала нас — медленно, до костей, до пепла, до желания начать сначала, снова и снова, пока не останется ничего, кроме тьмы и нас в ней.

Сильвана

1

Тело, мои нервы, каждый вздох — всё стало его собственностью, зажатой в тиски из стали и льда. Диамант не просил разрешения. Он забирал. С каждым ударом плети клетки просыпались — резко, болезненно, словно сквозь кожу прорастали раскалённые иглы. Четыре месяца без него я не жила. Существовала в сером безвоздушном коконе, где не было ни вкуса, ни запаха, ни пульса. Просто тело без хозяина — опустевший дом с заколоченными окнами. А сейчас я возвращалась. Каждое пробуждение отзывалось вспышкой — белой, слепящей, как разряд в позвоночник.

Тело выгибалось навстречу ударам. Не от боли — от голода. Кожа требовала ещё, мышцы кричали об этом, влажная плоть между бёдер пульсировала в такт свисту кожаных хвостов. Я чувствовала, как тёплая кровь — густая, почти горячая — сочилась по рёбрам, стекала к животу, смешивалась с потом, и этот запах — медный, животный, интимный — кружил голову сильнее любого вина. Я не хотела, чтобы это прекращалось. Я хотела глубже. Сильнее. До хруста. До того, как мир треснет пополам.

Зажимы на сосках превращали каждый вдох в пытку и молитву одновременно. Металлические челюсти сжимали набухшую плоть, и при каждом движении — даже при дыхании — по нервам прокатывалась тягучая волна жара, спускавшаяся вниз, к лону, скручивавшаяся там раскалённой спиралью. Боль была почти священной. Она делала каждую секунду невыносимо, безжалостно настоящей. Я взглянула на Диаманта. Он отошёл. Взял бутылку с водой. В голове мелькнуло: «Передышка» — и эта мысль была предательством. Слабостью, которую он бы не простил.

Он не простил. Ледяная вода обрушилась на разгорячённое тело — разом, без предупреждения. Я захлебнулась воздухом. Холод ударил по рассечённой коже, как тысяча игл, — там, где секунду назад горело, теперь жгло по-другому: остро, пронзительно, будто сама вечность провела по моим рёбрам ледяными пальцами. Кровь смешалась с водой и потекла вниз бледно-розовыми ручейками. Покалывание сменилось онемением, кожа пыталась отрешиться от реальности — но новый удар плети вернул всё назад. Жар — концентрированный, точечный, как пламя, которое лижет открытую рану. Я вскрикнула. Мышцы на спине сократились судорогой, колени стали чужими, мягкими, бесполезными.

— А-а-ах!

Крик вырвался без стыда. Без страха. Он прозвучал в тишине комнаты как исповедь: я больше не пряталась. Я была голой плотью, обнажённым нервом, чистым желанием, распятым на его перекладине. Низ живота скрутило. Глубоко внутри всё сжалось, запульсировало, намокло — требовало разрядки с такой силой, что я стиснула зубы до скрежета. Я поняла с пугающей ясностью: чем сильнее он бил, тем отчаяннее я хотела, чтобы он вошёл в меня. Чтобы перестал держать на этой грани — и столкнул в бездну, которую сам же вырыл.

Боль перестала быть болью. Она стала ключом. Каждый удар отпирал что-то внутри — тёмное, спрятанное. Кожа горела не от рассечений — от жажды его рук, его губ, его тяжести на мне, жажды его члена во мне. Я хотела чувствовать его не как палача — как хозяина. Того, кто владеет не только моим телом, но и тем, что под ним. Тем, что глубже костей. Я хотела, чтобы палач стал любовником. Нет. Я хотела, чтобы он остался и тем, и другим. Чтобы боль не сменилась наслаждением, а сплавилась с ним — в единый тёмный, кровавый узор, в ткань, которую можно соткать только из жестокости и нежности одновременно.

Он наблюдал. Неподвижно. Холодно. Как скульптор, который лепит из криков и содроганий нечто совершенное. Плеть висела вдоль его бедра, кончик мокрый от моей крови. Его лицо — точёное, жёсткое — не выдавало ничего. Но в глубине зрачков что-то тлело: азарт хищника, который загнал добычу и теперь наслаждается последними секундами перед тем, как сомкнуть челюсти. Он знал, что я на пределе. Что ещё удар — и я сорвусь. И он тянул это мгновение, смакуя мою агонию, впитывая каждую каплю моего отчаяния.

— Пожалуйста… — прошептала я голосом, которого не узнала. Хриплым. Рваным. Мокрым от слёз и желания. — Диамант… Прошу…

Он не ответил. Шагнул ближе. Обошёл меня кругом. Остановился за спиной. Я слышала его дыхание — ровное, контролируемое, — и ненавидела его за этот контроль. Кончик плети коснулся основания шеи и поехал вниз по позвоночнику — медленно, невесомо, как перо, как обещание, как приговор, написанный на коже. Дрожь прошла по всему телу, от затылка до щиколоток. Колени подогнулись. Мышцы тряслись. Я держалась только благодаря наручникам на перекладине — и эта беспомощность была слаще любой ласки.

— Что — «прошу»? — его голос скользнул по уху. Шёлк его волос коснулся моей щеки, и от этого невыносимо нежного прикосновения посреди всей этой жестокости меня пронзило насквозь — как клинком, вошедшим между рёбер. — Говори. Чётко. Чего ты хочешь? Чтобы я остановился? Или чтобы я показал тебе, насколько глубока эта тьма?

Я закрыла глаза. Собрала то, что осталось от воли. Выдохнула:

— Тебя. Хочу тебя. Сейчас. Без игр. Без границ. Войди в меня.

Тишина. Густая, такая, что можно потрогать, можно задохнуться. Она отрезала нас от мира, замкнула в пространстве, где существовали только двое, кровь и жажда. А потом — его руки. Уже не карающие. Горячие. Жадные. Почти отчаянные — так хватают то, без чего невозможно дышать.

Он резко развернул меня к себе. Плеть свистнула — и зажимы сорвались с сосков одним точным ударом. Кровь хлынула в истерзанную плоть, и боль — последняя, самая острая, самая чистая — вспыхнула белым, а затем взорвалась наслаждением, которое прокатилось по телу сокрушительной волной, выбивая воздух из лёгких, мысли из головы, имя из памяти.

Его рот накрыл мой — грубо, властно, жадно, как я и мечтала. Он целовал так, будто хотел стереть все эти четыре месяца тоски, всё, что было до этой комнаты. Язык, зубы, вкус крови на его губах — моей крови. Его руки — на моих бёдрах, на пояснице, между ног — везде, сразу, безжалостно. И я отвечала с той же яростью, с тем же звериным голодом, с которым минуту назад принимала удары, потому что мы оба знали: боль и страсть — не две стороны монеты. Это одна и та же сторона. Отчеканенная в аду. И я приняла её целиком — если она идёт от него. В этом разрушении я нашла свою свободу. Своё наслаждение — тёмное, беспощадное, абсолютное. Моё.

2

Диамант сбросил безрукавку. Ткань соскользнула с плеч и упала на каменный пол. Потом — молния на штанах. Резкий металлический звук рассёк тишину, и я вздрогнула всем телом, будто этот звук прошёл не по ткани, а по мне — от горла до паха.

Его пальцы легли на мои бёдра. Горячие. Властные. Почти обжигающие — будто выжженные буквы его имени на моей коже. Моё дыхание принадлежало ему. Каждый вдох — дар. Каждый выдох — повиновение. Он прижал меня к себе, и я ощутила его — целиком, всей поверхностью тела: жар его груди, твёрдость мышц, тяжёлое, ощутимое давление его возбуждения у моего живота. На мгновение мне показалось — сейчас. Сейчас он возьмёт меня, заполнит, сотрёт.

— Нет. Не так быстро.

Шёпот прозвучал как щелчок кнута. Он отпустил меня — и воздух между нами стал ледяным. Я не успела выдохнуть. Резкое движение — он освободил мои руки от оков. Металл лязгнул о камень, и звук оказался оглушительным в плотной, вязкой тишине, пропитанной потом и свечным жаром. Прежде чем я осознала свободу, его ладони надавили на мои плечи. Вниз. Колени ударились о каменный пол. Ледяной. Шершавый. Мелкая пыль въелась в кожу, мышцы свело от контраста — но внутри всё пылало. Дрожь не унималась — она проникала глубже, в кости, в кровь, в мозг.

— Если хочешь получить всё до конца — заслужи.

В его голосе — цинизм и чувственность, сплавленные воедино, как яд и мёд в одном кубке. Внизу живота всё сжалось ещё туже — предвкушение, смешанное с чем-то почти болезненным. Я подняла взгляд. Он стоял надо мной — обнажённый до пояса, с расстёгнутыми штанами, тёмные волосы падали на лоб, а в глазах горел не холод, а вызов. Не унижение. Игра. Игра, правила которой я выбрала сама, но диктовал — он. И я хотела играть. Хотела быть такой же беспощадной. Такой же тёмной.

Я медленно протянула руку. Коснулась его бедра — кожа обожгла, мышцы под ней твёрдые, жилистые, готовые к рывку. Пальцы скользнули вверх, вдоль рельефа пресса к ремню. Он не двигался. Но я чувствовала: дыхание участилось, пальцы у его бёдер едва заметно подрагивали. Эта дрожь. Эта маленькая, почти незаметная дрожь делала его не богом — мужчиной. Мужчиной, которого можно сломать.

Я резко дёрнула штаны вниз. Нижнего белья он не носил. Никогда. Его член — прямо передо мной, тяжёлый, большой, налитый, горячий даже на расстоянии. Я ощутила его запах — мускусный, густой, тёмный, пропитанный потом и возбуждением. Запах, от которого у меня сжалось всё — горло, живот, влажная, пульсирующая плоть между ног.

Я наклонилась. Коснулась губами внутренней стороны его бедра. Он вздрогнул. Короткий прерывистый вздох — без масок, без прикрас, голый, как нерв. Я улыбнулась. Значит, правильно. Значит, могу заставить его забыть собственное имя. Подняла глаза. В его взгляде — не только вызов. Восхищение. Удивление. И тёмный, звериный голод, от которого у меня подкосились колени. Я больше не боялась. Я хотела.

Мои губы обхватили его член — сначала головку, осторожно, пробуя на вкус солоноватую, горячую кожу, ощущая языком каждую пульсирующую вену. Потом — глубже. Увереннее. Я приняла его в себя, чувствуя, как он заполняет мой рот, как напрягается его тело, как из горла вырывается тихий, сдавленный звук — не стон, нет, — рык, подавленный сжатыми зубами. Мои пальцы впились в его бёдра, ногти оставили на коже белые полумесяцы, и он вздрогнул снова — резче, глубже.

Я двигалась ритмично. Нежность — напор. Медленно — быстро. Ведя его по краю, не давая сорваться, держа на грани, где наслаждение становится мукой. Язык скользил по всей длине — от основания к вершине, обводя, лаская, мучая. Его пальцы нашли мои волосы. Не толкали. Не направляли. Просто сжимали — крепко, почти до боли, — и это было красноречивее любых слов. Он одобрял. Наслаждался. Сдавался. Его дыхание стало рваным. Короткие глухие стоны вырывались из груди, как признания, вытянутые под пытками.

Я спустилась ниже. Язык скользнул по стволу, обвёл основание, и я коснулась губами его яиц — сначала одного, потом второго. Влажно, медленно, вбирая в рот, посасывая, ощущая, как кожа под моим языком натягивается, как они тяжелеют, наливаются. Он дёрнулся. Резко. Всем телом. Из горла вырвался звук — глубокий, утробный, почти животный. Его пальцы в моих волосах сжались сильнее, до боли в скальпе, и эта боль только разожгла меня. Я лизала его — долго, тщательно, не пропуская ни миллиметра, пробуя на вкус, запоминая. Он был горячий, солёный, живой. И то, как он реагировал — вздрагивал, сжимал мои волосы, дышал рвано и хрипло, — было лучшей наградой.

Я вернулась к члену. Обхватила губами, принимая глубже, чем прежде. Помогала рукой — сжимала, двигала, чувствуя, как он пульсирует, как натягивается кожа. Головка касалась нёба, и я подавилась, но не отстранилась — наоборот, усилила напор. Глубже. Жёстче. Влажное, плотное давление языка. Он резко выдохнул, скрутил мои волосы в кулаке, запрокинул голову. Боль прошила скальп, но я лишь усилила всё — каждое ощущение, каждый нерв, каждый влажный, скользкий звук в тишине.

Его пальцы дрогнули. Он замер — на самом краю, прислушиваясь к чему-то внутри, к той черте, за которой возврата нет. Потом наклонился. Его губы коснулись моего уха.

— Сильвана. — Голос хриплый, сломанный, почти неузнаваемый. Страсть. Восхищение. Мольба. — Ты…

Он не договорил. Но я поняла. Он сдавался. Мне. Пусть на миг. Пусть не до конца. Но в этот миг он был — мой. У меня перехватило дыхание. По коже — волна жара, смешанная с ледяным холодом каменного пола, с шершавостью под коленями, с собственной влагой, текущей по внутренней стороне бедра. Реальность стала невыносимо яркой — каждая тень, каждый блик свечи, каждая капля пота на его животе. Я чувствовала, как нарастает напряжение в его теле, как оно перетекает в меня — дрожью в коленях, тяжёлой пульсацией между ног, стеснением в груди, словно каждая клетка ждала этого момента с рождения. Всё моё существо сосредоточилось на единственном ритме — нашем общем, — диком, безжалостном, прекрасном в своей темноте.

Он отстранился. Резко. Взял меня за подбородок — жёстко, почти грубо — и заставил поднять голову. Наши глаза встретились. В его взгляде не осталось ничего прежнего — ни холода, ни отстранённости, ни расчёта. Только голод. Только я. Зрачки расширены, радужка — узкое тёмное кольцо, и в этом кольце — целая вселенная, принадлежащая мне.

— Достаточно.

Слово прозвучало хрипло — как приговор и как благословение.

— Встань.

Он поднял меня. Руки скользнули по плечам, по спине, по пояснице — притягивая, удерживая. Я прижалась к нему всем телом — его жар, его дрожь, его член, твёрдый и влажный от моих губ, прижатый к моему животу. Его кожа пылала. Я впитывала это тепло, позволяя ему выжечь изнутри всё — холод, страх, одиночество.

— Ты заслужила, — выдохнул он мне на ухо, и от этих слов по позвоночнику прокатилась волна, от которой подкосились колени. В груди расцвело что-то огромное, тёмное, почти невыносимое — триумф, гордость и желание, которое больше не нуждалось в словах. — Всё. До конца.

Его губы нашли мои. Не грубо — жадно. Отчаянно. Я почувствовала на его языке собственный вкус, и от этого внутри что-то оборвалось и вспыхнуло одновременно. Я ответила с тем же голодом, с той же яростью, с которой только что стояла перед ним на коленях, — зная, что теперь мы играем вместе.

3

Я едва успела вдохнуть — Диамант перевернул меня. Не попросил. Не предупредил. Его ладони — горячие, безжалостные — впились в плечи, прошлись по позвоночнику, сгребли за бёдра и развернули одним рывком, как зверь переворачивает добычу. Воздух вышибло из лёгких. Сердце споткнулось. Он направлял моё тело так, как хотел, — молча, властно, с точностью хищника, который не спрашивает разрешения. Который берёт.

Колени ударились о камень. Ладони — следом. Мурашки хлынули вдоль позвоночника, стянули кожу на лопатках. Камень под пальцами — шершавый, пыльный, пропитанный чужими криками, чужой болью, чужой похотью. Этот пол помнил всё. Теперь запомнит и меня.

Диамант замер. Я ощутила его взгляд — не увидела, а именно ощутила. Он стекал по изгибу спины, задерживался на пояснице, скользил по напряжённым бёдрам. Тяжёлый. Осязаемый. Жадный. Будто из его зрачков сочилась тьма и ложилась на мою кожу чёрным воском, клеймила без огня. Секунда растянулась в вечность. Ожидание сгустилось вокруг нас, спрессовало воздух до состояния патоки — горячей, пропитанной запахом пота, железа, мускуса и моей собственной влаги. Комната дышала вместе с нами. Стены слушали.

Удар. Ладонь обрушилась на ягодицу — сухо, с коротким мясным звуком, от которого по пространству прокатилось эхо. Я вскрикнула. Не от боли. От того, как точно боль легла на удовольствие — раскалённой монетой на открытую рану. Электрический разряд прошил тело от копчика до затылка, выгнул позвоночник. Второй. Сильнее. Третий — ещё сильнее. Кожа вспыхнула, запульсировала, налилась жаром. Каждый удар вколачивал в меня что-то тёмное, что-то древнее — то, что живёт ниже разума, ниже стыда, ниже имени. Пламя растеклось по венам, вскипятило кровь, превратило дыхание в рваные хрипы.

Я выгнулась навстречу его руке, подалась назад, раскрылась. Боль стала языком. Единственным, на котором моё тело могло сказать: ещё.

За спиной — его дыхание. Частое, тяжёлое, рваное, пробивающееся сквозь стиснутые зубы, почти рык. Пальцы впились в мои бёдра — десять раскалённых точек, десять будущих синяков, лиловых, как печати.

Он замер на долю секунды — я почувствовала это по тому, как воздух между нами натянулся и зазвенел. Он больше не играл. Правила сгорели. Осторожность — сгорела. Осталась только голая, звериная потребность — наша общая, неразделимая, — как буря, которая не разбирает, что ломать.

Он вошёл — резко, глубоко, до упора.

Мир треснул. Перед глазами вспыхнуло белое, слепящее, и я впилась ногтями в камень, пытаясь удержать реальность, но она уже разлеталась на осколки ощущений. Его руки на бёдрах — железные тиски. Его движения — жёсткие, глубокие, беспощадные, как удары кулаком в грудную клетку, только изнутри. Каждый толчок прокатывался по телу волной жидкого огня, стекал вниз, скапливался в тугой, раскалённый узел между бёдер. Всё, что существовало, — это он. Его сила. Его член внутри меня — твёрдый, горячий, безжалостный. Я растворялась. Теряла имя, теряла кожу, становилась частью чего-то тёмного — тьма наконец принимала меня, и я раскрывалась ей навстречу.

— Диамант… — голос не мой. Хриплый, сорванный, мокрый, будто слова продирались сквозь горло, обдирая стенки.

Он ответил не словами — стоном. Звуком, который шёл не из горла, а из груди, из живота, из той же тьмы, что жила в нём. Пальцы сжались на бёдрах до белых костяшек, движения стали яростными, рваными, почти отчаянными — он догонял что-то, что уже ускользало, ловил секунду, которая становилась прошлым. Я выгибалась навстречу каждому толчку, насаживалась на него, хотела глубже, жёстче, больнее — хотела слиться, срастись, стать одним телом, одной содранной кожей, одним хрипом.

Кульминация накатила — не волной, а обвалом. Пульсация заполнила каждый нерв, каждый сосуд, отдалась в висках, в пальцах, в пересохших, искусанных губах. Разум отключился. Остался только инстинкт — голый, слепой, жадный. Всё сжалось. Мышцы живота свело судорогой. Пальцы на ногах скрючились. Спина выгнулась так, что хрустнуло — будто тело ломало себя, чтобы переродиться. Из горла вырвался крик — долгий, протяжный, нечеловеческий, свободный от всего: от стыда, от имени, от собственного лица. Тело тряслось, спазмы прокатывались волнами, дыхание оборвалось, а потом вернулось рваным, мокрым хрипом — как у утопленницы, которая вынырнула не в воздух, а в новую глубину.

Пот стекал по вискам, мешался с пылью, въедался в кожу солёной грязью. Мышцы обмякли, стали чужими, ватными, лишёнными воли. И тогда я почувствовала — он тоже на краю. Его движения сломались, потеряли ритм, стали судорожными, отчаянными, как хватка человека над пропастью. Он вжался в меня — глубоко, до боли — замер на мгновение, на самом острие —

— Сука… — выдохнул он.

Не оскорбление. Молитва. Единственное слово, которое тьма внутри него выпустила наружу, — хриплое, рваное, полное всего, что он держал под замком. Признание, исторгнутое из-под рёбер. Несколько секунд мы не двигались. Дышали — тяжело, рвано, в унисон. Тело ещё пульсировало, ещё вздрагивало от отголосков, будто нас продолжало бить током после того, как цепь уже разомкнули. Его пальцы медленно разжались на моих бёдрах, губы коснулись моего плеча.

Я сползла на пол и перевернулась на спину. Потолок плыл. Диамант опустился рядом — грудь ходила ходуном, по рёбрам стекали тёмные дорожки пота, смешанного с пылью, будто каменные слёзы. Он повернул голову и посмотрел на меня. Цинизма не было. Холода — не было. Насмешки — не было. Только усталость. Только страсть, догорающая в зрачках.

Я подняла руку. Провела пальцами по его скуле — осторожно, едва касаясь, как трогают трещину в стекле. Он перехватил мою ладонь, поднёс к губам. Поцеловал — коротко, сухо, но с такой неожиданной трепетностью, что у меня перехватило горло. В этом жесте было всё, что он никогда бы не произнёс вслух: благодарность, уязвимость, признание — не менее обнажённое, чем то, что сделали наши тела.

Мы лежали молча. Близко. Кожа к коже. Соединённые не только потом и усталостью, а чем-то большим — общим ритмом, общим дыханием, общей тьмой, которая больше не пугала, а укрывала, как шкура зверя, ставшего ручным. Воздух густел, остывал, и в нём появлялось что-то новое — тепло без огня, тишина без пустоты, ощущение, что битва окончена и неважно, кто победил.

Диамант приподнялся на локте. Посмотрел сверху вниз. Усмехнулся — но мягче, чем раньше, с усталостью в уголках глаз, которая делала его почти человечным.

— Ну что, — голос севший, низкий, — заслужила?

Я улыбнулась. Устало. Счастливо. Каждая клетка гудела покоем — тем особенным покоем, что наступает после шторма. Не мёртвая тишина. Живая. Дышащая. Моя.

— Да, — прошептала я. — Всё. До конца.

4

Я смотрела, как Диамант поднимается. Неторопливо.

Пальцы скользили по ширинке — застегнули молнию. Каждое движение было выверенным, спокойным. Будто то, что минуту назад выламывало меня изнутри, было для него не более чем размять шею после сна. Рутина. Привычка тела. Хотя — для него так оно и было.

Мысль впилась под рёбра, как осколок стекла. Я ощутила её физически — тупую, жгучую тяжесть, растекающуюся от грудины к горлу. Сколько таких, как я? Сколько тел лежало на этом же полу, в этой же позе — мокрых, разломанных, задыхающихся? Память услужливо вытащила его голос, тот самый — с ленивым цинизмом, с привкусом скуки: «На двухсотой я перестал считать. Мне тогда было семнадцать. С тех пор… добавилось значительно больше».

Я тогда усмехнулась. Изобразила равнодушие. А внутри что-то хрустнуло — тихо, как тонкая кость, — и ледяные пальцы сомкнулись вокруг сердца.

Он повернулся. Свет упал на его лицо — резко, наискось, высекая тени под скулами, обрисовывая жёсткую линию челюсти. Тёмные волосы, влажные у висков, прилипли к коже. Глаза — непроницаемые, как подёрнутая ледком вода.

— Нужно смыть кровь. — Голос ровный, деловитый. — Негигиенично.

Вот так. Ни перехода, ни паузы. Секунду назад его зубы впечатывались в мою шею — а теперь он говорил о гигиене, как врач на осмотре. Меня качнуло, когда я попыталась встать. Голова поплыла — не от слабости, от перепада: раскалённое — в ледяное. Пол дёрнулся из-под ступней, колени подломились, и я вцепилась в стену — ногтями по холодному камню. Кожа на запястьях горела от наручников. Между бёдрами — влажно, горячо, саднило. Я была открыта. Разобрана. Беспомощна.

— Не мучайся.

Два шага. Его руки подхватили меня — под колени, за спину, — и он поднял меня так легко, будто я весила не больше сброшенного платья. Но прикосновения изменились. Жёсткость, которая минуту назад вминала меня в пол, исчезла.

Я прижалась щекой к его груди. Под кожей — размеренный, тяжёлый удар сердца. Ни сбоя, ни учащения. Он не волновался. Он никогда не волновался. От его тела шёл жар — сухой, звериный, — и в нём тонули ноты гвоздики и тёмной корицы. Я закрыла глаза, втянула запах глубже, впуская его в лёгкие, в кровь, в ту часть памяти, которая будет мучить меня потом ночами. Аромат обволакивал, убаюкивал, подбрасывал крохотный огонёк надежды — и я тут же давила его, как давят искру каблуком.

Он вынес меня из потайной комнаты. Из темноты — в свет. Из мира, где время сворачивалось в спираль боли и наслаждения, — в его спальню, где всё было нестерпимо обычным. Шёлк покрывала. Холодный блеск зеркал. Чистый, стерильный воздух без привкуса крови и пота. Пространство отторгало меня — отстранённое, чужое, — и напоминало: ты здесь гостья. Ты здесь эпизод.

Ванная. Белый кафель. Свет — яркий, хирургический. Диамант опустил меня на ноги возле душевой. Мои ступни коснулись гладкого пола — холод прошил до позвоночника. Он потянулся к крану, повернул, и тёплые струи ударили по дну кабины, заполнив пространство мягким, монотонным шумом. Этот звук отчего-то сделал одиночество невыносимым — словно стена из воды отрезала меня от всего, что было минутой раньше.

— Справишься сама? Или помочь?

Он отступил на шаг. Отстранился. Физически — на расстояние вытянутой руки. Эмоционально — на световые годы. Я выпрямилась. Расправила плечи. Стиснула зубы, натягивая на лицо подобие спокойствия. Не сейчас. Не перед ним. Если он увидит, как меня трясёт, если уловит хоть тень того, что билось в рёбрах, рвалось наружу, — он развернётся и уйдёт. Оставит меня здесь. Одну с содранной кожей, мокрыми глазами и запахом гвоздики на теле.

— Справлюсь сама.

Голос — ровный. Почти. Диамант кивнул. Отошёл к дальней стене, опустился на низкий пуф — расслабленно, по-кошачьи, закинув ногу на ногу. Достал пачку сигарет, выбил одну, щёлкнул зажигалкой. Он смотрел на меня. Не как раньше — не с голодом, не с властью. Иначе. С какой-то тяжёлой, задумчивой нежностью, от которой внутри всё путалось и сердце начинало частить.

Я шагнула под воду. Тёплые струи обрушились на плечи, потекли по спине, по рёбрам, по бёдрам. Розовые разводы поползли к сливу — кровь, пот, его слюна, мои слёзы, — всё смешивалось и уходило, закручиваясь в воронку. Я провела ладонями по коже — медленно, как слепая, читающая собственное тело заново. Вот здесь — синяк от его пальцев. Здесь — след зубов. Здесь — содранная кожа от верёвки. Мышцы расслаблялись нехотя, дыхание выравнивалось, но мысли — мысли не отпускали.

Он уедет.

Голос внутри — тихий, безжалостный. Он уедет. А ты останешься. С воспоминаниями. С болью. С призраком запаха гвоздики на подушке, который будет являться в три часа ночи и выдирать тебя из сна.

Я отвернулась, подставив лицо под струи. Вода заливала глаза, губы, и я не могла понять — то ли плачу, то ли просто мокрая. Пальцы дрожали, когда я касалась собственного горла — там, где недавно лежала его ладонь.

«Не смей. Не смей ничего говорить. Проглоти. Задави. Сожми зубы».

Но слова выскользнули — как кровь из раны, которую не успели зажать:

— Я буду скучать по таким моментам, когда ты уедешь…

Голос сломался на последнем слоге. Я замерла. Перестала дышать. Вода стекала по лицу, и тишина за ней была оглушительной.

«Глупо. Безнадёжно глупо. Зачем».

— Ну, знаешь… — я судорожно подбирала осколки, склеивала небрежный тон. — Острые ощущения. Адреналин. Такое сложно найти.

Прикусила язык. До крови. Металлический привкус заполнил рот — знакомый, резкий, как напоминание: четыре месяца назад ты уже раскрылась. Ты уже говорила ему — честно, отчаянно, всем нутром, — и он отшвырнул это, как использованную вещь. Он презирает слабость. Он презирает чувства. Он презирает всё, что не поддаётся контролю.

Я опустила голову. Спрятала глаза за мокрыми прядями. Вода била по затылку, по плечам, по спине — безразлично, монотонно. Я чувствовала его взгляд — тяжёлый, как ладонь на загривке. Он прожигал кожу сквозь пар и воду, сквозь расстояние, сквозь все мои жалкие щиты. Звук затяжки. Медленный выдох.

Он долго молчал. Смотрел сквозь сизую пелену, и в его глазах двигалось что-то, чего я не умела прочитать, — то ли изумление, то ли решение, которое рождалось прямо сейчас, в эту растянутую, невыносимую секунду. Моё сердце остановилось.

— Тебе не придётся скучать.

Его голос — непривычно тихий. Мягкий. Ласковый — и от этой ласки по коже прошла дрожь сильнее, чем от любого удара.

— Ты летишь со мной.

Глава 6. Ночной Портье.

«

Это не история о жестокости. Это история о власти и подчинении, о двух людях, спаянных прошлым намертво. О том, как влечение прорастает сквозь боль, как лоза сквозь трещину в стене».

Сильвана

1

Его слова всё ещё звучали во мне — вибрировали где-то в рёбрах, в горле, в кончиках пальцев. «Ты летишь со мной… летишь со мной…» Я закрыла глаза и позволила себе утонуть: в этом звуке, в жаре, что растекался от солнечного сплетения вниз — к животу, к бёдрам. И всё равно боялась поверить. Впервые за долгие месяцы я чувствовала что-то, кроме пустоты. Надежду. Настоящую, живую. Она прорастала сквозь слои горечи и страха, как первый весенний росток сквозь растрескавшийся асфальт.

А потом — ледяным потоком — память. Четыре месяца назад. То утро. Я помнила всё: косой солнечный луч на паркете, запах его одеколона, свою безумную, задыхающуюся надежду. И его голос — ровный, безразличный, с ленивой ноткой насмешки, будто он отпускал прислугу.

— С тобой было весело. Ты действительно иногда меня развлекала — больше, чем кто-либо за последнее время. Во дворе тебя будет ждать машина, водитель отвезёт куда скажешь.

Так спокойно. Так буднично. Словно речь шла о погоде, а не о том, чтобы вырезать меня из своей жизни. Я помнила, как сидела в кресле — позвоночник прямой, а по щекам текли слёзы, и я даже не пыталась вытереть. Помнила, как внутри всё трескалось — крупно, медленно, как лёд на реке весной. Как пол уходил из-под ног. Как уходила я сама — через коридор, мимо его охраны, в чёрный лимузин у входа, — и с каждым шагом что-то во мне гасло. Любовь. Надежда. Часть меня, которую я оставила там, рядом с ним. Бесхозную. Ненужную.

И теперь — «Ты летишь со мной». Как будто ничего не было. Как будто те слова не вспарывали меня, не оставляли рубцов, которые до сих пор ноют при малейшем прикосновении памяти. Сердце сжалось — коротко, зло, до боли в рёбрах. Если он сделает это снова — если снова стряхнёт меня с себя, как пепел с сигареты, — это убьёт меня. Не метафорически. По-настоящему. Что-то внутри сломается окончательно, и я уже не соберу себя обратно. Не смогу больше притворяться сильной. Не смогу больше притворяться живой.

Вода струилась по плечам — тёплая, почти ласковая, — но я не чувствовала ничего, кроме собственного пульса. Мысли сталкивались, рвали на части. Одна половина кричала: «Да! Хватайся! Это твой единственный шанс!» Другая шептала — тихо, ядовито, трезво: «Остановись. Ты знаешь его. Он не меняется. Он не умеет меняться. Это закончится тем же — тобой, плачущей в чужой машине».

Слова уже стояли на языке — «Да, я поеду» — я даже открыла рот, и воздух обжёг губы. Но перед глазами вспыхнуло: его лицо — красивое, равнодушное, слегка скучающее. «Ты действительно иногда меня развлекала». И тишина, от которой звенело в ушах.

Нет. Твёрдо. Как дверь на засов. Не повторяй.

— Извини… Я никуда не поеду.

Голос вышел тихий — едва слышный за шумом воды. Но в кафельных стенах ванной он прозвучал оглушительно, как приговор. Диамант замер. Спина напряглась — я видела, как мышцы на обнажённом торсе на мгновение каменеют. Я ждала удара — резкого, обидного, окончательного. Ждала подтверждения: я для него — эпизод, мимолётная забава, красивое тело в его коллекции.

Но он обернулся, и в его взгляде мелькнуло что-то незнакомое. Не раздражение. Не холод. Удивление — глубокое, настоящее, — будто породистый хищник впервые увидел, как добыча оскалилась в ответ.

— Обсудим позже. Когда выйдешь. — Он поднялся, и воздух сгустился вокруг его фигуры — высокой, занимающей слишком много пространства. — Жду в спальне.

Дверь щёлкнула за его спиной. Тихо. Аккуратно. Так закрывают, когда сдерживают себя. Тишина. Шум воды. Моё рваное дыхание. Капли — по дну душевой кабины — раз, два, три… Как обратный отсчёт.

Больше всего на свете я хотела поехать с ним. Хотела — животно, нутряно, всем телом. Представляла: его рука на моём бедре утром, тяжёлая, собственническая. Его дыхание в моих волосах — горячее, сонное. Как мы просыпаемся в одной постели, и он смотрит на меня — не сквозь, не мимо, а на меня — и в его глазах я вижу себя, а не пустоту. Как пьём кофе на террасе, и его пальцы касаются моего запястья — рассеянно, привычно, — и от этого жеста внутри всё переворачивается. Хотела верить, что на этот раз он увидит во мне не развлечение — женщину. Ту, которую стоит удержать.

Но страх. Холодный. Липкий. Он шептал: «Он уже это делал. Он сделает снова. Ты останешься одна — с разбитым нутром и воспоминаниями, которые будут жечь. Будешь лежать ночами без сна, вспоминая его руки, его запах, его голос — и понимать, что всё это больше не твоё. Никогда не было твоим».

Я провела ладонью по лицу. Вода — или слёзы. Солёное на губах. Неважно. Пальцы сжались на краю стеклянной перегородки — до побелевших суставов. Глубокий вдох. Ещё один. Но мысли разбегались — стайкой вспугнутых птиц: «А что, если в этот раз — правда? Что, если он действительно хочет, чтобы я была рядом? Что, если это не игра?»

Где-то в глубине — под страхом, под болью, под обидой — я знала: если Диамант что-то решил, он это сделает. Он не из тех, кто просит. Он говорит. Не уговаривает — забирает. И если он сказал «ты летишь со мной», значит, так оно и будет. Вопрос только во мне. Готова ли рискнуть. Готова ли снова открыться — зная, что он может разорвать.

Вода текла и текла, смывая следы — чего? Прошлого? Стыда? Страха? Но что дальше? Новая рана — или начало? Я закрыла глаза. Прислушалась. Где-то очень глубоко, под всеми слоями — упрямое, горячее, несгибаемое. Не надежда даже. Голод. По жизни. По нему. По чему-то, что могло бы стать настоящим.

Кран повернулся с протяжным скрипом. Я вылезла из ванной, вытерлась. Натянула халат — махровая ткань царапнула влажную кожу. Подошла к зеркалу. Бледная. Тёмные тени под глазами — как синяки. Губы дрожали. Мокрые волосы облепили шею, ключицы — светлыми змейками.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

В глазах что-то изменилось. Там больше не было покорности. Там был вызов. И ещё — робкая, едва различимая, упрямая искра.

Диамант

1

Я аккуратно закрыл дверь ванной. Опустился в кресло. Достав сигарету, щёлкнул зажигалкой. Пламя дрогнуло. Я смотрел на него долго — так долго, что перед глазами поплыли тёмные пятна. Маленький жёлтый язык, бьющийся в стальной пасти зажигалки, — и в этом было что-то правильное. Наконец я поднёс огонь к сигарете, втянул дым — горький, плотный, царапающий горло — и выпустил его в потолок. Сизые кольца расплылись в полумраке и растворились без следа.

Я не ожидал, что Сильвана откажется. Её тихое «Извини… я никуда не поеду» до сих пор стояло в ушах — как фальшивая нота посреди безупречной мелодии. Мир на мгновение сбился с ритма. С моего ритма. Но её отказ не имел значения. Я всегда получал то, что хотел. Ещё не было случая — ни одного, — чтобы кто-то встал у меня на пути и устоял.

Я затянулся снова, рассеянно наблюдая, как дым ложится слоями в неподвижном воздухе. До последнего момента я не собирался брать её в Леброн. Даже когда вёз сюда — хотел просто развлечься напоследок. Вспомнить старые времена, когда удовольствие было чистым, незамутнённым, когда оно не путалось с какой-то нелепой сентиментальной дрянью. Но потайная комната всё изменила.

Она не такая, как остальные. Её боль — не инструмент. Она не терпит — она принимает. Впитывает. Живёт этим. В её глазах, когда я бил, — не покорность жертвы, а что-то другое. Почти безумный восторг, от которого у меня самого перехватывало дыхание. И в этой уязвимости, в этой жадной потребности быть разрушенной — сила. Настоящая, звериная сила, способная вывести нас туда, куда я ещё не заходил ни с кем. Туда, где границы стираются. Где боль и наслаждение сплавляются в единый раскалённый поток, а страсть мешается с чем-то большим — почти пугающим в своей откровенности. Партнёрша, с которой можно заглянуть за грань. И шагнуть дальше. Мы оба этого хотели. Пока она не испортила всё разговорами о чувствах.

Как же это по-женски — всё усложнять. Романтизировать. Искать смысл там, где есть только плоть, жар и тьма. Но я не позволю ей разрушить то, что едва начало складываться. Пока она так реагирует на боль — она останется со мной. Потому что я так решил. Потому что мне нужна именно такая игрушка. Ничего больше. К тому же я нужен ей не меньше, и в глубине души она это знает: без меня её жизнь — пустая оболочка, серая, лишённая единственного, что делает её живой.

Дверь ванной тихо открылась. Я поднял взгляд. Сильвана стояла на пороге — в белом халате, наброшенном на мокрое тело. Влажные волосы прилипли к вискам. Лицо бледное, почти восковое, тени под глазами — глубокие, как синяки. Но глаза были другие. В них больше не было покорности. Там был вызов.

Что-то горячее шевельнулось у меня внизу живота. Я должен был сломать это упрямство — как ломал всегда. Потому что сопротивление — лучшая часть игры. А я любил игры. Особенно те, где правила писал я.

— Я могу узнать причины твоего отказа? — спросил я.

Голос прозвучал ровнее, чем я себя чувствовал. Внутри бурлила смесь раздражения и любопытства.

Она замялась. Опустила взгляд на свои босые ноги — бледные, с проступающими венами на подъёмах, — потом снова подняла его на меня. В зрачках мелькнула растерянность.

— Колтрейн — это моя родина, — начала она тихо. — Здесь моя жизнь. Здесь всё, что у меня есть.

— Ответ не принят.

Я не повысил голос. Не было нужды. Слова упали между нами, как лезвие на стол.

— Тебя здесь ничто не держит, и мы оба это знаем. Попробуй ещё раз. И на этот раз — что-нибудь поубедительнее.

— Рэйн и Мия, — выдохнула она, и что-то в её лице сломалось, обнажив нерв. — Их родители погибли от рук наёмников Теда. У этих детей никого нет. Я не могу их бросить.

Она замолчала, глядя мне прямо в глаза. Столько боли в одном взгляде — настоящей, не разыгранной, — что я на мгновение забыл, зачем злился. Она действительно заботилась о них. Мысль мелькнула и тут же отбросилась — как сбрасывают с кожи севшее насекомое.

— И снова мимо, — я усмехнулся, возвращая прежний тон. — Мы возьмём их с собой. Будут жить при дворе, ни в чём не нуждаясь. Поверь, свобода Леброна понравится им куда больше этой колтрейнской грязи.

Затянулся. Выпустил дым.

— Последняя попытка, Сильвана.

Она вздрогнула — всем телом, как от удара, — но не отступила. Смотрела на меня, и в этом взгляде я видел всё разом: страх, боль, упрямство, сцепленные намертво, как пальцы того, кто висит на краю обрыва. Завораживающее зрелище.

Молчание затянулось. Я не торопил. Пусть скажет правду. Пусть покажет то, что прячется за хрупкостью, за влажными ресницами, за дрожащими пальцами. Я хотел увидеть её настоящую — без масок, без щитов. Хотел, чтобы она перестала прятаться даже от самой себя.

Я затянулся в последний раз. Затушил сигарету в пепельнице — вдавил окурок с такой силой, что стекло скрипнуло под пальцами. Поднялся. Сделал шаг к ней. Она не отступила. Я видел, как ей хотелось это сделать — как мелко дрожали её пальцы, как напрягались сухожилия на шее, — но она держала спину прямо. Полы халата чуть разошлись на груди, обнажив ключицы и тонкую полоску кожи между ними — влажную, розоватую от горячей воды. Запах мыла, мокрых волос и чего-то ещё — её собственный запах, тёплый, с горьковатой нотой страха — ударил в ноздри.

— Сильвана, — сказал я тише, почти на выдохе, склоняясь к её лицу так близко, что видел крошечные капли воды на её скулах. — Ты можешь врать себе сколько угодно. Но мне — не стоит. Я вижу тебя насквозь. Я знаю, что ты хочешь поехать со мной. Так почему сопротивляешься?

Я почти коснулся её губ. Чувствовал её дыхание — частое, горячее, сбивающееся. Видел, как билась жилка на шее — тонкая, напряжённая, пульсирующая, — и мне хотелось прижать к ней большой палец. Просто чтобы почувствовать этот бешеный ритм под кожей. Она пыталась найти слова. Новые отговорки, новые стены. Но я уже видел правду в её расширенных зрачках: она хотела этого. Хотела так же отчаянно, как и я. Просто боялась признать — и эта борьба, последний обречённый рубеж сопротивления, возбуждала меня сильнее, чем любая покорность.

Сильвана

1

Я подняла голову. Диамант смотрел на меня в упор — и в этом взгляде не было ничего человеческого. Только сталь. Уверенность человека, привыкшего, что мир прогнётся. Тьма, принявшая облик мужчины и давно решившая, что жалость — излишество. Но глубже, за этой бронёй, пряталось другое — тихое, терпеливое ожидание. Словно он давно знал, что я сдамся, и ждал, когда перестану сопротивляться и скажу правду.

Лгать тому, кто видит тебя насквозь, не просто бесполезно. Это унизительно. Каждая клетка моего тела сопротивлялась, отказываясь произносить слова, которые обнажат меня сильнее любой наготы.

— Я не хочу, чтобы ты снова выкинул меня из своей жизни.

Голос прозвучал чужим. Ломким, как треснувшая кость.

— Когда я тебе надоем. Когда найдёшь кого-то ещё. Когда стану… ненужной.

Каждое слово выходило из горла медленно, как осколок стекла. Диамант пожал плечами.

— Если бы ты мне надоела, я бы не предлагал тебе ехать со мной, — голос ровный, холодный, отполированный до хирургического блеска. Ни тепла. Ни злости. Только факт, поданный с бесстрастностью человека, привыкшего, что его слова — закон. — Неужели ты до сих пор этого не поняла?

Слова ударили по оголённым нервам. Я не отвела взгляда, хотя внутри всё вибрировало.

— Тогда почему… четыре месяца назад ты прогнал меня? — голос дрогнул на последнем слове. Предательски. Непростительно. — И сказал именно эти слова — «с тобой было весело»?

Он усмехнулся. Коротко, сухо — оскал, а не улыбка. Что-то хищное мелькнуло в линии рта, в прищуре глаз, в том, как свет упал на острые скулы.

— Даже то, что произошло, трудно назвать изгнанием, — произнёс он. — И я не собираюсь просить прощения. Я не вышвырнул тебя среди ночи в никуда. Машина с водителем. Карта без лимита. Ты могла поехать куда угодно и жить как угодно.

Он посмотрел мне прямо в глаза — так, что воздух стал вязким.

— И все эти четыре месяца я знал, где ты находишься.

Знал. Всё это время — знал. Мысль обрушилась, как удар под дых. Зачем? Зачем следить за человеком, который тебе безразличен? Прежние выводы рассыпались, как пепел, и на их месте осталась звенящая пустота. Во рту пересохло. Я спрятала руки за спину — инстинктивно, жалко, как зверёк, прячущий раненую лапу. Сердце колотилось о грудную клетку — рвано, неровно. Внутри проклёвывался крошечный росток надежды — и тут же захлёбывался страхом. А вдруг это просто игра? Очередной виток его безупречной, ледяной логики, где мои чувства — переменная, которую можно вычеркнуть?

— Скажу откровенно: я не собирался с тобой видеться, — добавил он. Голос ровный, как линия горизонта. — Если бы не экстренная ситуация, если бы тебя не пришлось спасать, мы вряд ли встретились бы снова. Скажу больше: даже привезя тебя сюда, я не планировал брать тебя в Леброн. Мне хотелось просто провести с тобой время перед отъездом.

Он помолчал. Одна секунда. Две.

— Но теперь я передумал.

Каждое слово — удар плетью по голой коже. Невидимые рубцы поверх настоящих. Я сжимала пальцы за спиной, пытаясь унять пульс, который бился в висках, в кончиках пальцев, в пересохших губах. Боль мешалась с недоумением, а где-то в самой глубине — горькая, обжигающая благодарность: он хотя бы не лгал. Говорил прямо, жёстко, безжалостно. Правду. Как и всегда. Правда — его единственная форма уважения.

Он откинулся в кресло — тяжело, по-хозяйски. Скрестил руки на груди. Посмотрел на меня в упор — и этот взгляд был физической силой, давлением, которое вжимало меня в пол.

— В том, что случилось тогда, виновата ты сама, — голос стал жёстче. — Я терпеть не могу разговоров о чувствах. И, по-моему, довольно ясно дал это понять ещё тогда, когда ты спрашивала меня о количестве партнёрш. Своим признанием ты меня взбесила.

Он подался чуть вперёд.

— А я говорил тебе: те, кто играют не по правилам, — проигрывают.

Мысли путались, наползали друг на друга рваными краями: он знал, где я… мог связаться… но не стал… четыре месяца тишины… пока не возникла «экстренная ситуация»…

— Правила? — едва слышно. Шёпот в тишине комнаты — как капля крови на белой простыне.

— Да. Правила, — он чеканил каждый слог. — Теперь ты сама убедилась, что бывает, если их нарушить. Но я сделаю исключение. Один раз. В Леброне мы начнём всё сначала. С чистого листа.

Его глаза сузились.

— Но помни: ты больше не заговариваешь о чувствах. Никогда. Это единственная тема, которая находится под запретом.

Он произнёс это, как приговор. Точка — окончательная, бесповоротная, и её лезвие прошло по самому больному, самому живому во мне. Я поняла: он не шутил. Не проверял. Не играл. Для него чувства — граница, за которой начинается наказание. Внутри бушевало. Хотелось закричать: «Но чувства есть! Они никуда не денутся, сколько бы ты их ни запрещал! Ты можешь запретить мне говорить о них, но не можешь запретить мне чувствовать!» Хотелось напомнить, как он смотрел на меня сегодня — не как на вещь, не как на игрушку. Как держал на руках. Как сказал: «Ты летишь со мной» — и в этих трёх словах было что-то, что не вписывалось в его собственные правила. Или мне хотелось это видеть. Хотелось так отчаянно, что я уже не отличала реальность от желания.

Я закрыла глаза. В темноте под веками вспыхнули картинки — обжигающие, острые: его руки, подхватившие меня, вынесшие из той комнаты, где время теряло смысл. Его силуэт рядом, пока я стояла под душем — сломанная, мокрая, дрожащая. Был ли в этом намёк на тепло? Или это просто его метод — сломать, подлатать, а потом сломать снова, глубже и точнее?

Я молчала. Понимала: одно лишнее слово — и он замкнётся. Или, что хуже, оттолкнёт окончательно. И тогда не будет никакого «в Леброн». Никакого «начнём сначала». Ничего.

— Хорошо, — прошептала я, и даже это короткое слово обожгло горло. — Я поняла. Никаких разговоров о чувствах.

Диамант кивнул. Коротко. Удовлетворённо. Так кивают, принимая капитуляцию.

— Умница, — почти одобрительно. В этом слове ласка и унижение были сплавлены воедино. — Так будет лучше. В первую очередь для тебя.

Он встал, шагнул ко мне. Протянул руку. Я колебалась. Одну секунду. В этой секунде умещалась вся моя прежняя жизнь — все надежды, все страхи, все ожоги, все шрамы. А потом я вложила свою ладонь в его. Его пальцы сомкнулись — крепко, властно, собственнически. Не приглашение. Констатация. Он уже решил, что я никуда не денусь, и моё согласие было лишь формальностью — красивым жестом, который он позволил мне совершить.

И, может быть, он был прав. Может быть, я действительно никуда не денусь. Потому что, несмотря на все его условия — на жёсткость, на запрет, который вспарывал меня изнутри, — я всё равно хотела быть рядом. Хотела верить, что на этот раз будет иначе. Что за его холодом прячется что-то живое.

— В Леброн, значит, — сказала я. Голос ровный. Ни одной трещины. Я держала его, как держат стакан с водой на краю стола: осторожно, почти не дыша.

— В Леброн, — подтвердил он.

Улыбка тронула уголок его рта — неширокая, хищная, с привкусом предвкушения. Так улыбаются перед первым глотком чего-то крепкого.

— И да, Сильвана… — он чуть наклонил голову, и свет упал на скулу. — Постарайся не разочаровать меня.

Я кивнула.

— Постараюсь.

Слово вышло суше, чем я хотела. Обглоданное до кости. А внутри уже шевелилось сомнение — холодное, липкое. Что, если за этим проблеском — пустота? Что, если я придумала свет там, где его нет? Я опустила взгляд на его руку, всё ещё сжимавшую мою. Бледная кожа, длинные пальцы — пальцы, которые умели и удерживать, и ломать. Тепло его ладони просачивалось в мою.

Если я сейчас отступлю — не узнаю никогда. Я сделала вдох. Глубокий. Такой, от которого рёбра раздвигаются и в груди становится больно.

— Я готова попробовать.

Голос не дрогнул. На этот раз — не дрогнул.

Хотя бы ради того, что мелькнуло сегодня в его глазах — сырое, незащищённое, на долю секунды, прежде чем он снова задёрнул шторы. Ради того, как он произнёс «Ты летишь со мной» — не спрашивая, не предлагая, а утверждая, будто моё место рядом с ним было решено задолго до этого разговора. Ради крошечной, идиотской, самоубийственной надежды, что однажды он поймёт: чувства — не слабость. Не помеха. Не трещина в броне. А может быть — единственное, что способно сделать броню ненужной.

2

Я стояла напротив Диаманта. Он смотрел на меня с лёгкой усмешкой, читая мои сомнения так же легко, как собственное отражение. Не спешил ничего развеивать. Смаковал мою неуверенность — медленно, как терпкое, тяжёлое вино. В его взгляде было что-то хищное. Удовольствие от того, как я пыталась сохранить лицо, хотя внутри всё вибрировало. Тени падали на его лицо резкими угловатыми мазками. Будто сама тьма вылепила его — пугающего, завораживающего, невозможного.

— Тебе понравится в Леброне, — сказал он. — Там нет ханжеской морали Колтрейна. Ты сможешь отбросить свои предрассудки. — Пауза. — И там невероятно красиво. Надеюсь, у меня будет время до коронации — хочу показать тебе хоть немного.

Его голос стал мягче, когда он говорил о Леброне. Почти мечтательный. В нём проскользнуло что-то тёплое. Или мне снова показалось? Я попыталась представить это место — страну без привычных мне ограничений, где всё устроено иначе. Где он станет королём. Сердце билось чуть сильнее — не то восторг, не то страх, не то предвкушение чего-то неотвратимого, как первый раскат грома над головой.

— Не представляю, как ты обойдёшься без своей потайной комнаты и пыточной, — бросила я, и слова сорвались прежде, чем я успела их остановить. Не просто колкость. Отчаянная, острая попытка удержать хоть каплю контроля.

Диамант рассмеялся. Неожиданно, искренне, почти по-детски. Этот смех сбил меня с толку. В нём не было насмешки. Только чистое, странно беззаботное веселье — неуместное в этой тяжёлой комнате. И от этого стало тревожнее: искренность или новая, более изощрённая ловушка?

— Потайная комната есть и в моих покоях в Морвене, — ответил он, всё ещё улыбаясь. — Это в Сианоне, столице Леброна, в замке Морвен. Там мы и будем жить. Надеюсь, пока меня не было, отец её не нашёл. — Улыбка стала шире. — И пыточных хватает. Скучать не придётся.

Он вдруг подался вперёд, притянул меня к себе и усадил на колени. Руки легли на талию — уверенно, жёстко. Пальцы впились в бока чуть сильнее, чем нужно. Не ласка — напоминание. О власти.

Тепло его тела проникало сквозь ткань, мешалось с запахом тёплой кожи, пряных масел и чего-то металлического — едва уловимого, как привкус крови на языке. Даже его запах нёс в себе отголосок власти и боли. И я с пугающей ясностью осознала, как мне не хватало этого — не просто тепла, а этой опасной, обжигающей близости, в которой можно либо сгореть дотла, либо переплавиться во что-то новое.

— Есть несколько моментов, которые нам надо обсудить, — его голос стал серьёзнее, хотя в глазах всё ещё стояли холодные, острые, как осколки льда, смешинки.

Я молчала. Ждала. Тревожное предвкушение нарастало в груди — тугая спираль, закручивающаяся всё плотнее. Какие новые правила он установит? Стоять на краю пропасти — вот что это было. Один шаг вперёд — и никаких карт, никаких ориентиров. Только ветер и пустота. Он провёл пальцами по подбородку, взвешивая слова, выбирая самые точные, самые болезненные. Потом посмотрел мне прямо в глаза. Взгляд тяжёлый — почти физический, — словно он вдавливал каждое слово в мою кожу ещё до того, как произносил его.

— Во-первых, — начал он медленно, растягивая слоги, — я не хочу слышать нытья по поводу других женщин.

Пальцы на моей талии сжались. Не больно. Но достаточно, чтобы я почувствовала: эта хватка в любую секунду может стать железной.

Я вздохнула — глубоко, протяжно. В тишине комнаты это прозвучало почти как стон. Тема давно перестала быть болезненной. По крайней мере, я очень старалась в этом себя убедить. Но где-то на дне тлел уголёк, который не гасили ни разум, ни время, ни вода. Я давила его. Заставляла голос звучать ровно:

— Я примирилась с тем, что ты бабник, — сказала я, и это должно было прозвучать равнодушно.

Усмешка.

— Не совсем верное определение. Ну да ладно. Главное — не ной. — Пальцы скользнули чуть ниже по моим бёдрам, и голос стал тише, глуше. — Затем. Ты помнишь, что мы пересмотрели правила?

Я помнила.

— Теперь я обязуюсь не наносить тебе травм, несовместимых с жизнью, — произнёс он, и в этих словах не было ни капли иронии. Констатация. Контракт. Граница, прочерченная ножом.

— Других запретов на использование твоего тела нет.

Каждое слово падало, как капля горячего воска на обнажённую кожу — тяжело, медленно, оставляя жгучий след.

— Но помни: мои желания должны вписываться в твои рамки. Если ты решишь, что что-то выходит за границы, что-то тебе действительно неприятно, или омерзительно, или выше твоих сил — мы это обсудим. Просто скажи. Поняла?

Взгляд стал пронзительным, испытующим. Он не просто смотрел — он лез под кожу, под рёбра, туда, где билось сердце, пульсировала кровь, дрожали нервы.

Я кивнула. В груди что-то сжалось — боль, гнев, отчаянное желание доказать, что я не вещь, не инструмент, не тень.

— Да, — тихо ответила я. — Я доверяю тебе. Полностью.

Не совсем ложь. Я действительно доверяла — настолько, насколько вообще возможно доверять человеку, в котором нежность и жестокость переплетены так туго, что не отличишь одно от другого. Доверяла в том, что он не перейдёт черту, которую сам же обозначил. Но это доверие было тонким, как первый лёд на реке. И я не знала, выдержит ли оно следующий шаг — или я провалюсь в чёрную, ледяную воду.

— Последнее, — он наклонился ко мне так близко, что его дыхание коснулось моих губ. — Если ты чего-то хочешь — говори. Честно. Без стыда. Без оговорок. Поняла?

Что-то в его взгляде изменилось. Насмешка исчезла. Осталось только напряжённое ожидание — почти голод. Он действительно хотел услышать мои желания. Не угадать. Не додумать. Услышать. От этой мысли стало страшно — потому что я никогда не позволяла себе думать о том, чего хочу на самом деле. Эти мысли жили в самых тёмных, самых запретных углах сознания, куда я загоняла их, как зверей в клетку. И волнующе — потому что он протягивал руку к дверце этой клетки. В наших играх вёл всегда он. За единственным исключением — «Вавилон», где он приказал мне сказать, чего я хочу. И мои неуклюжие попытки изобразить госпожу после того, как он проиграл в «Монополию».

Я замолчала. Пальцы дрожали. Я сжала их. Но холод всё равно пробирался под кожу, мешался с жаром, поднимающимся откуда-то из живота, из глубины, из тьмы.

«Скажи. Он сам попросил».

Но слова не шли. В горле встал ком — плотный, раскалённый, как кусок расплавленного железа. Страх. Стыд. Неуверенность.

Диамант ждал. Не торопил. Не давил. И от этого становилось ещё труднее: тишина давила сильнее любых криков.

Наконец я вдохнула — медленно, глубоко. Воздух царапнул горло, будто даже дышать стало сложнее.

— У меня есть фантазия, — произнесла я тихо, почти беззвучно. Собственный голос показался чужим, ломким, будто я говорила не своими губами. — Которую хотелось бы воплотить.

Диамант потянулся к пачке. Достал сигарету, другую протянул мне. Я взяла — пальцы подрагивали, тонкая бумага казалась горячей.

— Я тебя слушаю, — серьёзно сказал он. — Внимательно.

Я сделала глубокую затяжку, выпустила дым и посмотрела ему прямо в глаза. В этот момент я решила: будь что будет. Если он хотел честности — он её получит. Я больше не стану прятаться за маской покорности, не буду сглаживать углы, не стану делать вид, что не чувствую боли, не вижу тьмы, не хочу власти — хотя бы над собственными желаниями.

3

Я смотрела на Диаманта — и память вскрывала меня, как нож вскрывает рану. Не воспоминание — наваждение. Запах ржавого железа, ледяной камень под босыми ступнями, ритмичный скрип цепей и его шаги — размеренные, хозяйские, — отдающиеся у меня в животе.

Та Сильвана. Узница его пыточной. Дрожащая, покрытая гусиной кожей от каждого шороха, с пересохшими губами и расширенными от ужаса зрачками. Но даже тогда между рёбрами ворочалось что-то иное. Что-то, чему не было названия на языке жертв. Влечение — слепое, звериное, бесстыдное, — будто сама тьма запустила пальцы мне под кожу и шепнула: «Он твой. Ты его. Не сопротивляйся». Я не понимала тогда, как можно мокнуть от страха и желания одновременно. Как рука, способная раздробить тебе пальцы, может вызывать фантазии о том, куда ещё она ляжет. Но тело не спрашивало разрешения. И тот уголёк — тёмный, стыдный, неубиваемый — до сих пор тлел под рёбрами, отзываясь жаром каждый раз, когда его взгляд задерживался на мне чуть дольше.

— Помнишь, как мы познакомились? — начала я тихо. Голос не слушался. Дрожь пробивалась сквозь слова, тонкая, как трещина в стекле. — Я была там. В твоей пыточной. И ты потом признался, что хотел взять меня. Сразу. Прямо на том каменном полу. Несмотря ни на что.

Диамант кивнул. Не отвёл глаз — ярких, немигающих, с отблеском стали. Они не смотрели — вскрывали. Забирались под кожу, под рёбра, добирались до того, что я прятала даже от собственного сознания, и вытаскивали наружу. Медленно. Безжалостно. От этого взгляда кожа горела и леденела одновременно. Мурашки кололи спину, как россыпь мелких игл. Ладони становились влажными — и эта влага казалась предательством, будто тело уже сдалось, пока разум ещё торговался.

— И? — одно слово. Короткое, как щелчок затвора. Оно легло мне на плечи свинцовой тяжестью.

Вдох. Глубокий, рваный. Язык лип к нёбу. Во рту — сухо, как в склепе.

— Я хочу реализовать эту фантазию.

Голос сорвался на последнем слове. Уязвимость, которую я так отчаянно запирала внутри, вывалилась наружу — голая, беспомощная.

— Но так, чтобы всё закончилось иначе. Так, как ты хотел тогда. Без Роланда. Без дыбы. Только ты и я.

Тишина. Он смотрел — молча, неподвижно. Секунды растягивались. Я искала хоть что-то в его лице — тень эмоции, дрожь мышцы, намёк. Ничего. Мрамор. Запечатанный сейф.

А потом его рука сомкнулась на моей груди — резко, грубо, с силой, от которой в глазах вспыхнули белые точки. Боль прошила тело — острая, звенящая, — и тут же, без паузы, обернулась чем-то другим. Чем-то тёмным, вязким, что поднялось из живота и затопило грудь огнём. Сосок затвердел под его пальцами. Я не отстранилась. Не шевельнулась. Это было больше, чем согласие. Это была капитуляция — осознанная, жадная, окончательная.

— Значит, хочешь ролевую игру в допрос с пристрастием? — голос низкий, сиплый, с хрипотцой. Каждый звук — как шершавый язык по оголённому нерву.

— Хочу. — Я сглотнула. — Очень хочу.

Его пальцы чуть разжались — не отпустили, но ослабили хватку, словно он пробовал мои слова на вес, на вкус, на опасность. Потом сжались снова — медленнее, расчётливее. Давление нарастало ровно, как поворот винта. Боль и возбуждение сплелись в одну пульсирующую нить. Жар залил щёки, шею, грудь. Дыхание участилось. Кровь стучала в висках, в губах, между ног — требовательно, ритмично, как далёкий барабан. Он отпустил грудь. Провёл пальцами по плечу — медленно, едва касаясь. Подушечки пальцев скользнули к шее. И сомкнулись. Не сильно. Ровно настолько, чтобы я ощутила кольцо его руки вокруг горла — и поняла: он решает, когда мне дышать. Когда — нет.

— Значит, хочешь побыть моей подследственной? — слова падали на кожу, медленные, обжигающие, неотвратимые. Его дыхание — тёплое, с горьковатой табачной горечью и привкусом железа — коснулось моих губ. — Чтобы я тебя допросил. Помучил. А потом выебал, как ты заслуживаешь?

Удар током. Всё тело — одна оголённая жила. Позвоночник прошила горячая волна, колени обмякли, мышцы живота напряглись. Дыхание — рваное, мелкое, звериное. Между бёдер — влажно, горячо, пульсирующе. Я сглотнула. Собрала остатки воли в кулак.

— Да. — Твёрдо. Глядя ему в глаза. И в этом «да» не было покорности. В нём был вызов. Приглашение. И голод, равный его собственному.

Он замер. Изучал моё лицо — медленно, как читают приговор. Сначала недоверие: брови дрогнули, ноздри раздулись, словно он учуял ложь и не нашёл её. Потом губы шевельнулись — не усмешка, не оскал, а что-то совсем другое. Уважение. Голодное, опасное уважение.

— Ты серьёзно? — голос упал до шёпота. — Хочешь именно этого?

Я кивнула. И в его глазах что-то вспыхнуло. Не похоть — узнавание. Он видел меня. Всю. Без кожи, без стыда, без лжи. И не отвернулся. От этого сердце билось так, будто хотело выломать рёбра.

— Хорошо. — Пауза. — Но учти: я допрашиваю жёстко. Особенно с пристрастием. А при минимальных ограничениях на воздействие… — пауза, в которой уместилось обещание, — тебе будет очень больно.

Я кивнула снова. В груди бушевала буря: страх скручивал внутренности в узел, предвкушение растекалось жаром по низу живота, а под этим — странное, стеклянное облегчение. Наконец выпустила то, что так долго гнило в темноте. Больше не нужно было притворяться.

— Что поделаешь, милорд, — прошептала я. В обращении звенела не покорность — издёвка. Над собой, над ним, над этой игрой, в которую мы оба рвались с обнажёнными зубами. — Я сама напросилась.

Он рванулся с места — резко, как зверь, которому перерезали привязь. Сдёрнул меня с колен. Пальцы впились в плечи — горячие, жёсткие. Движения стали рваными, хищными: сила, которую он слишком долго давил в себе, выламывалась наружу, проступала в каждом жесте, в каждом вздохе. Провёл рукой по моим волосам. И я поймала в его глазах то, чего раньше не замечала. Не жестокость. Не похоть. Восхищение. Как у волка, нашедшего волчицу, которая не побежала.

— Блять, сука, ты меня завела, — голос сорвался в хрип. В этой грубости было больше правды, чем в любом признании. Больше нежности, чем в любой ласке. — А сейчас, как назло, нет времени на полноценную игру.

Он замер. Выдохнул сквозь стиснутые зубы. Когда заговорил снова, голос звучал ровнее, но под этим спокойствием была натянута струна.

— Ну ладно. Как только мы будем в Сианоне — а это вторая половина дня, — ты пожалеешь. Или не пожалеешь. Это как посмотреть.

Он бросил взгляд на часы. Подошёл к окну. Утренний свет упал на его лицо — жёстко, как нож: высокие скулы, резкая линия челюсти. Профиль, высеченный из мрамора. Я видела, как ходили желваки, как пальцы белели на подоконнике, как на виске билась тонкая синяя жилка — быстро, зло. Это напряжение перетекало в воздух, оседало мне на кожу, забиралось внутрь. Каждый вдох становился тяжелее. Каждый взгляд — как прикосновение к оголённому нерву.

— Мы вылетаем немедленно, — бросил он, обернувшись. — Собирайся… хотя тебе нечего собирать. И… — взгляд впился в меня, тяжёлый, как камни на дне колодца, — даже не надейся отступить.

Я сглотнула. В горле — пустыня. На языке — металлический привкус: кровь или адреналин, не разобрать. В груди сжалось что-то хрупкое.

«А если не выдержу?»

Мысль мелькнула и сгорела. Я вспомнила годы — годы притворства, правильности, нормальности, годы, когда душила себя собственными руками, чтобы не стать тем, кем хотела быть. Нет. Не отступлю.

— Не передумаю, — тихо. Твёрдо.

Внутри всё дрожало — мелко, сладко, как перед прыжком в пропасть. Но я стояла. Потому что впервые сама. Шагнула к краю не потому, что столкнули, — потому что захотела.

Он подошёл вплотную. Взял меня за подбородок. Заставил поднять лицо. Я посмотрела ему в глаза — и увидела на самом дне, под слоями жестокости и контроля, трещину. Что-то уязвимое, почти живое.

— Уверена? — почти беззвучно. В шёпоте дрогнуло то, чего я от него не ждала, — сомнение. — Последний шанс.

Я выдержала его взгляд. Не отвела глаз, не моргнула. В этот момент поняла: дело не в его условиях. Я принимаю себя. Всю — со страхами, голодом, тьмой, противоречиями. И от этого внутри что-то встало на место — как кость, которая наконец срослась, со щелчком, с болью, но правильно.

— Уверена.

Голос не дрогнул. И в этой твёрдости я услышала собственную новую силу — рождённую не вопреки страху, а из него. На его губах проступила улыбка. Не жестокая. Не насмешливая. Гордая. Он кивнул.

— Отлично. Идём.

Отпустил подбородок. Развернулся. Пошёл к двери — широкие плечи, прямая спина, шаг хозяина, который знает, что за ним пойдут.

— Вылетаем раньше, вдвоём, — бросил, не оборачиваясь. — Рэйна и Мию привезёт Роланд, он будет позже. Думаю, ему только в кайф побыть нянькой.

Я встала. Колени подгибались, мышцы горели, каждый шаг давался через силу — но я шла. Потому что пути назад больше не было. Был только вперёд. В Сианон. В новую главу нашей странной, жестокой, невозможной истории. И впервые за долгое время внутри пульсировала не просто тревога и не просто возбуждение, а жизнь — настоящая, тёмная, полная, готовая хлынуть через край.

Диамант

1

Я распахнул дверь самолёта и сделал приглашающий жест:

— После тебя.

Сильвана ступила на борт — и замерла. Зрачки расширились, губы приоткрылись.

Она пыталась охватить всё разом — и не могла. Не верила. Правильно. Этот салон и не был рассчитан на веру. Он был рассчитан на капитуляцию. Кресла кремовой кожи — мягкие, почти непристойно мягкие, с безупречной строчкой, похожей на хирургические швы, — приглашали утонуть. Забыться. Сдаться. Панели тёмного ореха отливали тяжёлым маслянистым блеском, будто дерево пропиталось чужими тайнами и не собиралось их отдавать. Свет — приглушённый, янтарный — стелился по поверхностям как дым, превращая салон в нечто среднее между будуаром и камерой. По центру — стол с глянцевой столешницей, холодный, как хирургический поднос. Рядом — бар: бутылки коллекционного алкоголя поблёскивали в полумраке гранями, как осколки чужих вечеров, которые никто не помнил до конца. Вдоль стен — встроенные шкафы с книгами. Напротив зоны отдыха — плазменная панель во всю стену, чёрное зеркало, в котором отражалось только то, что ты боишься увидеть. И кровать. Не такая, как в Рокуэлле, но достаточная. Её присутствие ощущалось даже с закрытыми глазами — как запах, как жар, как тихий, настойчивый шёпот из угла.

Впрочем, то, что предложила Сильвана — от чего у меня застучало в висках — должно произойти не здесь. Не на высоте десяти тысяч метров. Так что я заставил себя не смотреть на кровать. Не помогло. Мысли возвращались — предательские, подробные: её дыхание, ломающееся на выдохе. Дрожь бёдер. Сдавленный стон, застревающий в горле, как кость. Я играл в похожие игры раньше. А иногда это были вовсе не игры, и заканчивалось печально. Не для меня, конечно, а для тех, кто попадал в застенки Инквизиции. Но с Сильваной всё будет иначе. Она станет самой любопытной моей подследственной — не просто телом на допросном столе, не просто жертвой, которая плачет по команде. Она — та, кто смотрит мне в глаза и не отводит взгляда, даже когда под рёбрами становится холодно от страха. Это — чуть позже.

Я закрыл дверь. Активировал герметизацию. Щелчок. Металлический, окончательный.

Мир остался снаружи. Сильвана двигалась по салону медленно, осторожно — как по чужому сну. Коснулась кончиками пальцев обивки кресла, и я увидел, как дрогнули фаланги — кожа под подушечками пальцев была слишком нежной для такой грубой роскоши. Она будто пыталась впечатать это ощущение в себя, сохранить под кожей. Провела ладонью по столешнице — холод стекла против тёплой ладони — словно проверяя, не растает ли всё это при касании. Взгляд скользил по салону настороженно, оценивающе.

— Красиво, — произнесла она наконец. — Очень… продуманно.

Плечи чуть опустились. В глазах — не просто любопытство. Голод. Желание понять, что скрывается за этой безупречностью, какая гниль прячется под лаком.

— Впечатляет, — добавила тише, почти шёпотом, и в этом шёпоте мелькнуло что-то обезоруживающе искреннее.

— Ещё бы, — я усмехнулся, и усмешка вышла тяжелее, чем хотелось: больше цинизма, чем веселья, больше клыков, чем губ. — Мой дом в небе. Мой мир. Мои правила.

Я шагнул ближе. Остановился так, чтобы она чувствовала моё тепло, но не касалась. Внутри шевельнулось тёмное, жадное удовлетворение: она поддаётся моему притяжению, но не ломается. Пока — не ломается. А это куда вкуснее.

— Летала когда-нибудь? — я скинул плащ, швырнул на кресло.

Сильвана качнула головой:

— Мой первый полёт.

— Тогда запоминай каждое ощущение, — я улыбнулся — хищно, обнажая зубы больше, чем следовало. — Взлёт — это всегда особенное. Приземление тоже. Особенно когда знаешь, что последует после.

Мы сели у окна. Сильвана — у иллюминатора, прижалась лбом к стеклу. Холодному. Гладкому. Мелко вибрирующему от рёва турбин, который отдавался в черепных костях низким, утробным гулом. Её пальцы подрагивали на подлокотнике — волнение, предвкушение, а может, что-то третье: тело наконец разрешило себе чувствовать. Я отметил это. Она всё ещё училась доверять — не мне. Себе. Забавно. Словно невинность — вещь, которую можно вернуть, если достаточно сильно зажмуриться.

Разбег. Рёв. Толчок. Земля отпустила. Сильвана резко вдохнула — и в её распахнутых глазах отразилось всё: небо, облака, мир, который за секунду стал огромным, чужим и совершенно безразличным. Она смотрела вниз — на съёживающиеся здания, на дороги-нити, на машины-игрушки, утратившие всякий смысл с высоты. На губах появилась улыбка — лёгкая, почти детская. И в этот момент она выглядела такой чистой, что захотелось показать ей изнанку. Что красота всегда идёт под руку с пороком. Что за каждым видом из иллюминатора — чья-то боль, чья-то гибель, чья-то сломанная хребтина.

Дверь за спиной открылась бесшумно. Стюардесса — тёмно-синий костюм, волосы в тугом пучке, лицо, отлитое в форму безупречной, стерильной вежливости. Я скользнул по ней взглядом, пытаясь вспомнить: трахал я её или нет? Вроде нет. Впрочем, я никогда не запоминал случайных лиц. Они были декорацией — красивой, функциональной, заменяемой, как мебель, которую можно переставить, сломать, выкинуть на свалку и не заметить пустоты. С коротким поклоном она поставила на стол бутылку абсента, два бокала, тарелку с оливками и сыром. Запах оливок — солёный, маслянистый — на мгновение перебил кожу и дерево, но тут же утонул в полумраке.

— Приятного полёта.

Исчезла. Бесшумно, как не было. Я мысленно отметил: познакомиться ближе. Если не забуду. Если Сильвана не сожрёт всё моё внимание до последней крошки. Затянулся. Выпустил дым — он пополз к потолку, свиваясь в ленивые кольца, будто пытался сложиться в слова, которые я не собирался произносить вслух. Сильвана посмотрела на меня, чуть приподняв бровь. В этом взгляде — вызов, тонкий, как лезвие: говоришь, твой мир? Докажи.

— В самолёте нельзя курить, — тихо заметила она.

Я пожал плечами.

— Это мой самолёт, Сильвана, — я растянул каждое слово, укладывая их на неё одно за другим. — Мои правила. Здесь я решаю, что можно. Что нельзя. Если мне хочется курить — я курю. Если захочется содрать с тебя одежду прямо здесь — я сдеру. Поняла?

Она улыбнулась — чуть смущённо, но без страха, и от этой улыбки что-то внутри меня сжалось, а потом развернулось рывком, как взведённая пружина. В этот момент я увидел её другой. Не испуганной узницей. Не покорной куклой с пыточного стола. Живой. Настоящей. Дерзкой. Той, кто готова идти со мной — в Леброн, и дальше, и туда, где нет ни карт, ни ориентиров, только тьма, ветер и запах крови. И от этой мысли шевельнулось внутри что-то — не сердце, нет. Глубже. Темнее. Голоднее.

Моя.

Я взглянул на часы.

— Полтора часа лёту.

Плеснул абсента — себе, ей. Капля упала мимо, расползлась по глянцевой столешнице тёмным пятном. Маленькая рана. Неважно.

— Выбери фильм. Только без мелодрам. Слюни, фальшивые чувства, надрывное вытьё под рояль — от этого у меня сводит челюсть.

Сильвана поднялась, подошла к панели. Провела пальцем по сенсорному экрану — боевики, триллеры, научная фантастика мелькали под подушечкой. Иногда задерживалась, закусывала нижнюю губу, хмурила брови — и листала дальше. Я наблюдал. Каждое движение. Каждую микропаузу. Всё это — часть игры. Моей игры. И я знал, что выиграю. Всегда выигрывал. Потому что правила писал я — а потом переписывал, если мне того хотелось.

Сильвана

1

Я листала каталог. Постер за постером — пёстрая, бессмысленная рябь. Боевики — дешёвая бутафория крови. Триллеры — заезженные до скрипа. Фантастика — стерильная и холодная, никакого отношения к тому, что бурлило внутри. К той густой, тягучей смеси страха и голода, что пульсировала в венах, поднималась к горлу, оседала на языке привкусом меди. Пальцы скользили по сенсорному экрану, оставляя влажные следы. Будто я метила его собой — своей дрожью, своим жаром. Мысли возвращались к разговору. К словам, которые я сказала, глядя Диаманту в глаза. К тому, как руки тряслись, но я не отступила. Эта мысль — о собственной дерзости, почти безумной, почти самоубийственной — гнала кровь быстрее.

И вдруг — стоп. На экране постер: молодая девушка с короткой стрижкой. Нацистская фуражка, сдвинутая набок. Длинные перчатки до локтя, прижатые к обнажённой груди — не столько прикрывающие, сколько подчёркивающие наготу. «Ночной портье». Сердце споткнулось. Пропустило удар. Потом заколотилось — рвано, сбивчиво, будто пыталось проломить рёбра и сбежать от этого выбора. От этой правды.

Мне было шестнадцать. Родители в отъезде. Экран старенького ноутбука в темноте спальни — единственный источник света: голубоватый, мертвенный, как свет операционной. Я смотрела урывками, перематывала вперёд, замирала на сценах, от которых внутри что-то сжималось до боли. Многое казалось непонятным. Пугающим. Почти отвратительным. Но в этих кадрах пряталось нечто — запретное, болезненно-сладкое, — от чего по позвоночнику пробегал электрический разряд, мышцы живота каменели, а кожа покрывалась мелкой колючей дрожью. Сейчас воспоминания вспыхнули разом — выжженные на сетчатке, такие чёткие, что я снова ощутила тяжёлый, затхлый воздух полутёмной комнаты на экране, запах пыли и железа.

Её пальцы — дрожащие, в чёрных перчатках — скользят по шерстяной форме. Осторожно, благоговейно, как по мощам. Каждое прикосновение — ритуал. Каждое движение — молитва и святотатство одновременно. Его взгляд — властный, почти жестокий. Но за жестокостью — тоска. Одиночество. Потребность, такая обнажённая, что от неё физически больно, будто кто-то провёл лезвием по рёбрам. Танец в полумраке — медленный, гипнотический. Тела сплетаются в ритме, которому нет названия. Они говорят кожей то, что язык произнести не может. И тот момент, когда она смотрит на него. В глазах — ужас, отвращение и желание такой силы, что оно сжигает изнутри. Оставляет на коже невидимые ожоги, от которых хочется кричать. Не от боли — от того, что боль неотличима от наслаждения.

Тогда я не понимала, что меня зацепило. Теперь понимаю. Это не история о жестокости. Это история о власти и подчинении, о двух людях, спаянных прошлым намертво и продолжающих свою игру даже после того, как мир вокруг рассыпался. О том, как влечение прорастает сквозь боль — как лоза сквозь трещину в стене. О том, как в самых тёмных расщелинах души рождаются самые сильные чувства. Те, что пугают больше всего, потому что они единственные настоящие.

Дыхание участилось. Щёки горели. По спине прокатилась волна жара — и тут же сменилась дрожью, которая опустилась ниже, осела внизу живота тяжёлым, тягучим теплом, от которого свело бёдра. Этот фильм — зеркало. Отражение того, что я предложила Диаманту. Того, что уже пережила с ним, и того, что предстоит. Игра, где есть власть и есть сдача. Где страх не убивает желание — он его питает. Где боль обостряет наслаждение до звона в ушах. Где границы тают, и ты вдруг обнаруживаешь в себе силу, о которой не подозревала.

Ладони взмокли. Я сжала пальцы — но дрожь проникла глубже: в суставы, в кости. Вдохнула — воздух царапнул горло, будто даже дышать стало актом капитуляции.

«Выбрать что-то другое?»

Мысль мелькнула и сдохла. Я убила её — быстро, жёстко, без сожаления. Нет. Это именно то, что нужно.

Я выдохнула. Не поворачиваясь, произнесла тихо:

— Прости, но я всё-таки предложу мелодраму. Не совсем обычную. «Ночной портье». Ты как?

Голос чуть дрожал — но я держала его ровно, на коротком поводке, чтобы Диамант не услышал, как сердце бьётся о рёбра.

Что он ответит? Сочтёт мой выбор слишком тёмным, слишком обнажающим? Или оценит? Почувствует то же, что и я, — этот жар, эту жажду, этот голод?

Его взгляд лёг на меня — тяжёлый, осязаемый, как ладонь. Скользнул по шее, по плечам, по лопаткам — медленно, изучающе, словно он раздевал не тело, а душу. Слой за слоем. Казалось, он видел всё: воспоминания, стыд, возбуждение, ту девчонку, которой я была, — перед экраном в темноте, столкнувшуюся с чем-то запретным и не отвернувшуюся. И от этого стало ещё жарче — кровь прилила к лицу, в ушах зашумело, а в животе затрепетало что-то. Не бабочки, нет. Что-то с острыми, зазубренными крыльями: царапало изнутри, оставляло тонкие порезы, от которых хотелось не отдёрнуться, а подставиться ближе.

Секунда растянулась в вечность. Я не оборачивалась. Пальцы вцепились в край платья, вминая ткань глубокими складками, — будто я держалась за последнюю точку опоры, чтобы не сорваться: не броситься к нему, не убежать. Рядом — тихий звук: глоток. Диамант пил абсент. Горький, полынный запах дотянулся до меня, смешался с ароматом кожи и тёплого дерева.

Пульс отдавался в висках, в кончиках пальцев, в пересохших губах, которые я непроизвольно облизнула.

«А если скажет „нет“?»

Я отогнала эту мысль как пощёчину. Выбор сделан. Я готова к любому исходу. Потому что в этот раз я не иду за ним — я предлагаю свою игру. Свою правду. Свой страх, обнажённый, как нерв. И если он отвергнет — приму удар в открытую грудь, не закрываясь. А если примет — тогда границы сотрутся окончательно. И мы окажемся там, где нет правил. Нет оправданий. Нет пощады.

Диамант

1

Я несколько минут молча смотрел на Сильвану. В голове не укладывалось. Она — с этими осторожными взглядами исподлобья, с робкими улыбками, будто сошедшая с витрины «Идеальная девочка для строгого папы», — знает о «Ночном портье»? Не просто знает — предлагает посмотреть его со мной. В груди вспыхнул первобытный азарт, перемешанный с циничным весельем.

— Не знал, что такие хорошие девочки, как ты, вообще слышали о подобных фильмах, — сказал я, и голос вышел острым, как хирургический скальпель. — Или благородный лорд Джейкоб Этвуд в юности увлекался артхаусом и забыл спрятать коллекцию DVD?

Сильвана не повернулась. Только сжала пальцы на краю экрана.

— Ты против? — тихо спросила она.

Столько хрупкой надежды в двух словах. Мне почти стало её жаль. Почти. Но жалость размыла бы грань, на которой мы балансировали, — а эта грань была единственным, что делало происходящее настоящим. Я откинулся в кресле.

— Против? — я усмехнулся. — Ты шутишь. Я — только за. Просто не ожидал такого от столь… благонравной барышни. Так что включай. И иди сюда.

Я похлопал ладонью по сиденью рядом. Не приглашение. Приказ.

— Посмотрим, насколько глубока кроличья нора.

Она нажала «воспроизвести» и села близко. Так близко, что тепло её тела проступило сквозь тонкую ткань платья и легло на мою кожу живым жаром. Цветочный запах волос смешался с запахом кожаных сидений. Я втянул воздух. Не скрываясь. Пусть слышит. Пусть знает: каждый её вздох, каждая дрожь, каждое движение пальцев проходят сквозь меня, как ток.

На экране появились первые кадры. Тусклый свет гостиничного номера. Тени, ползущие по стенам. Шаги в коридоре — тяжёлые, мерные. Камера скользила по деталям: пепельница с окурками, стакан с мутной водой, смятая простыня с тёмными пятнами, которые могли быть чем угодно — вином, потом, кровью. Всё говорило: здесь уже что-то произошло. Или вот-вот произойдёт. Это «вот-вот» висело натянутой струной, и я почти слышал, как оно вибрирует.

Мы смотрели молча. Краем глаза я наблюдал за Сильваной. Свет экрана превращал её лицо в фарфоровую маску — бледную, с резкими тенями в углублениях скул и глазниц, красивую и мёртвую. Пока в зрачках не вспыхивали искры — мокрые, горячие, живые. Она не просто смотрела фильм. Она примеряла. Лючию — на себя. Макса — на меня. Я видел это по тому, как сбивалось её дыхание.

Фильм я знал по кадрам — смотрел раз десять, не меньше. Но ни разу — с кем-то, кто так реагировал. Кто краснела при откровенных сценах, но не отводила взгляд. Вздрагивала от жестокости, но продолжала смотреть — упрямо, жадно, будто пыталась доказать себе, что способна выдержать больше, чем позволяет её хорошо выдрессированное тело. Это было опасно. Потому что в её реакции я видел не любопытство — я видел отклик. Тёмный, утробный, тот, что живёт ниже рёбер и не подчиняется разуму.

Макс вошёл в номер Лючии. Каждый его шаг — тяжёлый, неотвратимый. Пространство между ними сжалось. И вдруг — пощёчина. Сухой, хлёсткий звук прорезал тишину салона, как удар кнута. Сильвана вздрогнула всем телом. Не от испуга — от узнавания. От того, как точно и грубо этот удар обнажал суть их связи: боль как валюта, жестокость как язык, на котором они единственно умели говорить друг другу правду.

На экране Макс замер. Его рука дрогнула — потянулась к Лючии и тут же отдёрнулась, будто от раскалённого металла. Сильвана замерла тоже. В её глазах мелькнуло что-то — голодное, испуганное, — и она медленно повернулась ко мне.

— Как ты думаешь… — голос вышел хриплым, низким, будто слова царапали ей горло изнутри. — Что Макс на самом деле чувствовал к ней?

Это не вопрос о фильме. Это вопрос о нас. О власти и подчинении. О том, где кончается боль и начинается близость. О том, существует ли вообще эта граница — или она давно стёрта, затоптана, залита чем-то тёмным и липким.

Я повернулся к ней. Свет экрана упал на её лицо — бледное, напряжённое, с приоткрытыми влажными губами. Она стояла на краю. Ждала, что я либо протяну руку, либо толкну.

— Он боялся, — ответил я шёпотом. Насмешка в голосе — тонкая, как плёнка льда над водой. — Боялся того, что она с ним делает. Боялся, что она его вскрывает. Что под маской жестокости он — просто слабый, голодный мальчишка, который не может справиться со своим желанием.

Я выдержал паузу. Слова падали медленно, тяжело, как звенья цепи.

— Власть — это не только контроль, Сильвана. Это уязвимость. Когда ты позволяешь кому-то иметь над тобой такую силу — ты голая. Даже если пытаешься прикрыться грубостью. Жестокостью. Кожей и цепями.

Ещё одна пауза.

— Но знаешь, в чём разница между Максом и мной? Макс не справился. Уничтожил и себя, и её. А я — справлюсь. И сделаю это красиво.

Тишина. В её глазах — страх и восхищение, сплавленные в нечто настолько густое и тёмное, что от него становилось физически жарко, будто кто-то поднёс пламя к коже. Отлично. Именно этого я добивался. Она не отвела взгляд. По её рукам бежали мурашки — я видел их даже в полумраке, мелкие, как рассыпанное зерно. В её глазах что-то сдвинулось — будто она услышала не ответ, а клятву, произнесённую на языке, который понимают только кровь и кожа.

«Надо бы добавить яда. Сбить с неё эту нежность. Вернуть нас туда, где нет места сентиментам — только голод, только грань».

На экране Лючия подняла руку к щеке. Медленно. Словно не верила, что боль реальна. Словно пробовала её на ощупь — можно ли удержать? Можно ли сохранить?

А я вдруг понял: то, что происходит между нами, опаснее любого фильма. Потому что это — настоящее. И я не знал, кто из нас потеряет больше. Но отступать было поздно. Да и не хотелось. В конце концов, разве не в этом суть? Играть с огнём, зная, что кожа уже горит, — и всё равно тянуть руку глубже в пламя.

Глава 7. Первый Шаг Внутрь.

«

Мир здесь был слишком живой. Слишком откровенный. Сюда нельзя было войти и остаться прежней».

Сильвана

1

Я смотрела в окно лимузина и не могла оторваться. Сианон, столица Леброна, проплывал мимо — живой, тёплый, залитый летним светом. После Колтрейна с его вечно хмурым небом, сыростью и улицами, пропахшими отчаянием, всё здесь казалось другим. Воздух был тёплый, но не душный. Он двигался, дышал, нёс запахи цветущих лип, скошенной травы, пионов и лаванды. Я вдохнула глубже и на секунду закрыла глаза. Будто смывала с себя слой копоти — тот, что въелся в кожу за месяцы, проведённые в промозглости и сырости.

По обе стороны дороги тянулись сады. Пионы — алые и пурпурные — клонились под тяжестью собственных бутонов. Лаванда отливала сиреневым. Дальше, на холмах, раскинулись виноградники: лозы вились ровными рядами, и в солнечном свете листья казались почти прозрачными. Высокие деревья бросали на дорогу пятнистую тень. Где-то вдали журчала вода — ручей или небольшой водопад. Над цветами порхали бабочки. Одна, сапфировая, села на край окна, расправила крылья и через мгновение исчезла среди зелени.

Я украдкой взглянула на Диаманта и замерла. Он смотрел в окно, и на его лице не было привычной насмешки. Ни расчёта, ни холода. Только тихое, почти мальчишеское восхищение. Губы чуть тронула улыбка — настоящая, без иронии. У меня внутри что-то сжалось.

Он умеет видеть красоту. Значит, в нём есть что-то, кроме жестокости и власти.

— Красиво, — сказала я тише, чем собиралась. Словно боялась спугнуть это хрупкое ощущение, которое вдруг возникло между нами.

Диамант повернулся. На мгновение его взгляд стал мягче — без оценки, без игры. Просто признание. Красоты. И, может быть, меня.

— Ты ещё ничего не видела, — улыбнулся он. — Я покажу тебе всё: и столицу, и страну. Обещаю.

В груди дрогнуло. Обещает. Мне. Это слово прозвучало так весомо, что я на секунду позволила себе поверить: может, всё действительно будет иначе.

Лимузин плавно поднимался в гору. Дорога виляла между деревьями, и с каждым поворотом открывался новый вид. Внизу блестело озеро, отражая небо. Вдоль берегов белели беседки, тянулись прогулочные дорожки. Вдалеке, на фоне голубого неба, вырисовывались горы — снежные вершины под прозрачной дымкой.

Машина преодолела последний поворот — и я перестала дышать. Белый замок. Огромный, величественный, но при этом удивительно лёгкий, словно сотканный из облаков. Светлый камень переливался на солнце. Башни и шпили устремлялись вверх. Широкие лестницы украшали статуи крылатых львов. Вокруг раскинулись сады с фонтанами: вода искрилась, рассыпалась бликами, а между дорожками росли розы — от нежно-розовых до тёмно-бордовых. Окна отражали небо и зелень, и казалось, что замок меняется вместе с погодой. У входа, на мраморной площади, ждали всадники в парадных мундирах.

Лимузин замедлил ход и остановился у подножия главной лестницы. Диамант повернулся ко мне. В его глазах было что-то новое — почти торжественное, словно он и сам на миг ощутил вес этого места.

— Вот мы и дома, — сказал он. — Это Морвен, цитадель нашего рода. Резиденция правителей Леброна. Добро пожаловать, Сильвана.

Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Внутри всё смешалось. Восхищение — потому что замок был прекрасен. Тревога — потому что я не знала, что ждёт меня за этими стенами. И предвкушение — потому что впервые за долгое время я чувствовала: я стою на пороге чего-то настоящего. Не игры. Не пытки. Не выживания. Жизни. Этот замок, этот город, эта страна и Диамант рядом — всё это теперь часть моей истории. Я была готова сделать первый шаг внутрь.

2

Водитель открыл дверь. Мы с Диамантом вышли из лимузина. Яркий солнечный свет ослепил на мгновение, а в нос ударил густой пёстрый букет: розы, жасмин, лаванда — и под ними горячий камень, нагретый солнцем, и что-то пряное, незнакомое, похожее на смесь корицы с гвоздикой и восточными благовониями. Почти как одеколон Диаманта. Я глубоко вдохнула и замерла на секунду, позволяя запахам заполнить лёгкие, вытеснить из памяти морозный дух Колтрейна — его ледяную тишину и въевшуюся в кожу сырость.

Во дворе собралась целая толпа: слуги в ярких ливреях, гвардейцы в парадных мундирах с плюмажами, придворные дамы в струящихся платьях с глубокими декольте, мужчины в камзолах с расшитыми рукавами. Я окинула взглядом их наряды — все одеты куда откровеннее, чем в Колтрейне. Там даже в летнюю жару женщины носили закрытые платья с высоким воротом, а мужчины — строгие сюртуки, подчёркивающие суровость нравов. Здесь ткани лёгкие, почти невесомые, линии — плавные и свободные, цвета — сочные, будто каждый хотел крикнуть о своей жизни. От этого зрелища закружилась голова: я словно попала в иной мир, где правила совсем другие, где позволено быть ярким, смелым, живым.

Пальцы сами сжали край моего платья — простого, скромного, совсем не подходящего к этой обстановке. В груди шевельнулось странное чувство: смесь восхищения и тревоги, острая, как укол тонкой иглы.

«Что я здесь делаю? Кто я среди этих людей?»

Вперёд вышел старик в парадной ливрее: седые волосы аккуратно зачёсаны назад, осанка прямая, несмотря на возраст. Он склонился перед Диамантом и начал торжественную речь:

— Ваше Величество, милорд Диамант, наследник рода Валентайн, повелитель южных и северных земель и хранитель традиций Леброна! Мы, верные слуги и подданные, с великой радостью встречаем вас в стенах родовой цитадели после долгого отсутствия. Да будет ваше правление благословенно, да принесёт оно процветание и славу дому Валентайн! Добро пожаловать домой, Ваше Величество!

Голос его звучал ровно, уверенно — слова лились, будто он повторял их сотни раз. Остальные склонили головы: кто-то поклонился до земли, кто-то лишь почтительно опустил подбородок. Я стояла чуть позади Диаманта и чувствовала на себе десятки взглядов — изучающих, оценивающих, любопытных, но не злобных. Внутри всё сжималось. Я ощущала себя чужой в этом ярком мире — птицей, случайно залетевшей в слишком шумный чужой сад.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Диамант жестом прервал старика — мягко, но решительно — и подошёл к нему вплотную.

— До официальной коронации пока что «Ваше Высочество», — поправил он негромко. — А ты, Брестон, постарел ещё сильнее. — В голосе прозвучала неожиданная теплота, которую редко можно было от него услышать. — Рад тебя видеть, старый плут. Как и всех вас, — добавил он, обращаясь уже ко всей толпе. — Вы свободны, увидимся вечером на приёме.

Собравшиеся понемногу расходились: первыми отступили гвардейцы, чеканя шаг, за ними — придворные, перешёптываясь и бросая на нас любопытные взгляды, следом — слуги, ловко скользя между колоннами. Вскоре остались только мы, Брестон и караульные.

Но прежде чем толпа рассеялась окончательно, к Диаманту подошёл невысокий мужчина в тёмно-синем камзоле с золотой вышивкой. Лет пятидесяти, с аккуратной седой бородкой и цепким, острым взглядом. Главный министр — я поняла это по тому, как расступились перед ним придворные.

— Ваше Высочество, — он склонился коротко, по-деловому. — Рад видеть вас в добром здравии. Прошу простить за беспокойство, но дела не ждут. Совет соберётся завтра утром. Есть несколько вопросов, требующих вашего участия: земли в восточном округе, которые оспаривает дом Керваль, и прошение гильдии виноделов о снижении пошлин.

Диамант кивнул — коротко, без раздражения.

— Завтра в девять. Подготовьте все документы. И передайте Кервалю, что если он ещё раз попробует решить вопрос через голову короны, я лично пересмотрю его права на землю. — Голос ровный, но в нём — сталь, от которой министр чуть побледнел. — Что-то ещё?

— Лорд Докманд просил аудиенции, — министр понизил голос. — Сказал… по личному поводу.

Что-то мелькнуло в лице Диаманта — тень, быстрая, как промелькнувшая в воде рыба. Он бросил на меня короткий взгляд — я это заметила, хотя он отвернулся почти сразу.

— Позже. Сейчас не время. Передайте, что я приму его после коронации.

Министр поклонился и отступил. Но не успел он уйти, как к Диаманту подошёл ещё один — молодой мужчина в ярко-изумрудном камзоле, расшитом золотыми нитями, с ленивой улыбкой и слишком смелым взглядом. На поясе — фамильный герб: орёл, держащий в когтях молнию.

— Ваше Высочество. Позвольте засвидетельствовать почтение. Слышал, вы вернулись не один. — Его взгляд скользнул по мне — оценивающе, без стеснения, задержался чуть дольше, чем следовало. — Осмелюсь спросить — кто эта прелестная особа?

Диамант не повернулся ко мне. Но его рука — я заметила краем глаза — чуть сжалась в кулак.

— Лорд Кассиан, — голос прозвучал ровно, но в нём была та особенная, обманчивая мягкость, от которой у меня по спине пробежал холодок. — Вы, кажется, забыли, что не всё, что привозит наследник престола, подлежит публичному обсуждению. Леди — моя гостья. Её статус я озвучу, когда сочту нужным. И, поверьте, вам не понравится, если я решу сделать это раньше, чем вы успеете отойти на приличное расстояние.

Кассиан побледнел. Улыбка сползла с его лица, как подтаявший воск.

— Прошу прощения, Ваше Высочество. Я не хотел… — он попятился, склонился ещё раз и быстро затерялся в толпе.

Диамант повернулся ко мне.

— Сильвана, это Брестон, — кивнул он на старика. — Этот старый плут был управляющим замка ещё когда мой дед был подростком. Если тебе что-то понадобится — обращайся к нему. Он знает здесь всё и всех.

Брестон повернулся ко мне, слегка склонил голову и улыбнулся — не подобострастно, а по-доброму, по-домашнему.

— Для меня большая честь приветствовать вас в Морвене, миледи, — произнёс он, и голос его был уже не таким торжественным, как при встрече Диаманта, — тёплым, приветливым.

— А это леди Сильвана Этвуд, — продолжил Диамант, и я чуть вздрогнула, уловив иронию на слове «леди». В груди что-то ёкнуло — то ли обида, то ли тревога, острая и колючая. Но я постаралась не подать виду: выпрямила спину и кивнула Брестону, стараясь выглядеть увереннее, чем чувствовала себя на самом деле.

— Моя… — Диамант сделал паузу, будто взвешивая слова, и эта пауза повисла в воздухе, тяжёлая и многозначительная, — впрочем, её статус я действительно озвучу позже.

Я поймала на себе взгляд Брестона — внимательный, без осуждения, скорее изучающий, спокойный, как у человека, привыкшего ждать и понимать без лишних слов. Он слегка поклонился мне ещё раз, я ответила тем же. В этом коротком обмене поклонами я ощутила что-то вроде молчаливого соглашения: он готов помочь, готов принять меня, но будет ждать, пока ситуация прояснится. И стало чуть легче — будто я получила негласную поддержку, тонкую, но прочную нить, за которую можно держаться.

Мы втроём направились к главному входу. Высокие мраморные ступени вели к массивным дверям, украшенным резьбой: змеи, обвивающие меч, — символ рода Валентайн. По бокам тянулись живые изгороди, подстриженные в геометрические фигуры, и фонтаны, из которых струилась прозрачная вода, рассыпаясь на солнце мириадами искр. Пока мы поднимались, я украдкой оглядывалась: слуги уже суетились, готовясь к вечернему пиру, садовники поправляли клумбы, гвардейцы проверяли посты. Всё двигалось, дышало, жило — и я впервые отчётливо поняла: теперь это мой мир. Не Колтрейн с его холодом и страхом, а новый, яркий, сложный — и пока ещё пугающий своей неизвестностью. Но рядом был Диамант. Пусть в его словах порой звучала ирония, пусть его намерения оставались для меня неясны — сейчас я чувствовала: он не собирается бросать меня на произвол судьбы. По крайней мере, пока.

Я глубоко вдохнула и расправила плечи.

«Справлюсь. Научусь жить здесь. Разберусь в правилах. Найду своё место».

И этого пока было достаточно.

Диамант

1

Я шёл по коридорам Морвена — широким, залитым солнцем, пронизанным сквозняками, которые несли запахи садов снаружи. И невольно замедлял шаг, впитывая ощущение возвращения. Грудь распирало от странного, почти забытого чувства — не триумфа власти и не удовлетворения от завершённой миссии, а чего-то куда более простого: я дома.

Воздух здесь был особенный. Пахло старым камнем, полированным деревом, воском и едва уловимо — лавандой, которую слуги раскладывали в шкафах. Этот запах действовал как ключ: мгновенно переносил в детство, когда всё казалось огромным и полным чудес. Высокие сводчатые потолки украшали фрески — сцены древних битв, аллегории времён года, звёзды и созвездия, значимые для рода Валентайн. Под ногами расстилался мозаичный пол из разноцветного мрамора: завитки, геометрические фигуры, стилизованные змеи и мечи. Каждый шаг по этим камням ощущался как прикосновение к собственной истории.

Боковым зрением я наблюдал за Сильваной. Она восхищённо оглядывалась, чуть приоткрыв рот, — в глазах неподдельный восторг. Взгляд скользил по резным карнизам, задерживался на витражных окнах, в которых преломлялись солнечные лучи, бросая на пол разноцветные блики. Красные, синие, золотые пятна танцевали вокруг её ног, подчёркивая её чужеродность и одновременно вплетая в эту картину какую-то волшебную гармонию. На мгновение она замерла перед старинным гобеленом — коронация первого правителя Леброна. Я заметил, как её пальцы чуть вздрогнули, будто она хотела прикоснуться, но сдерживалась. И мне вдруг захотелось взять её за руку и сказать: «Трогай. Будь как дома. Прими этот мир».

Брестон шёл чуть впереди, привычно указывая путь. Я поймал себя на том, что сейчас совсем не думаю о власти, о делах государства, о предстоящих переговорах с Советами провинций и коронации. Впервые за долгое время я просто радовался. Радовался вернуться. В груди разливалось тепло, не имеющее ничего общего с амбициями или планами, — чистая, почти детская радость.

Перед глазами мелькали воспоминания. Вот я, лет семи, бегу по этому самому коридору, а за мной несётся воспитатель, грозя наказанием за очередной побег с уроков каллиграфии. Сердце колотится от азарта, ноги сами несут вперёд — прочь от скучных чернил и пергаментов, туда, где интересно. Вот подростком стою у окна, глядя, как во дворе гвардейцы отрабатывают приёмы фехтования, и мечтаю стать таким же сильным и бесстрашным. Представляю, как выхожу на поле боя, как мой меч сверкает на солнце — и как отец, стоящий на балконе, кивает мне с гордостью. Вот мы с Роландом прячемся за массивной статуей льва, подслушиваем, как отец обсуждает с советниками политику на восточных границах, а потом смеёмся, воображая себя правителями целого мира. Тогда всё казалось простым: достаточно быть смелым, умным и справедливым — и мир у твоих ног. Вот впервые надеваю парадный камзол с родовыми знаками — мне одиннадцать, и я чувствую себя взрослым, почти равным отцу, хотя руки всё равно чуть дрожат от волнения. Брестон тогда поправил мне воротник и шепнул: «Ты справишься, молодой господин. Род Валентайн в надёжных руках».

Эти стены помнили меня маленьким, неуклюжим, испуганным, дерзким, разочарованным — они видели все мои метаморфозы. И теперь, когда я вернулся, словно приветствовали: шёпотом сквозняков, отблесками солнца на полированных поверхностях, знакомым скрипом половиц. Я глубоко вдохнул и на мгновение закрыл глаза, впитывая это ощущение. Дом.

Сильвана тихо ахнула, заметив огромную люстру из горного хрусталя, свисавшую с потолка в главном холле. Запрокинула голову, и по её лицу прошла целая гамма чувств: восхищение, изумление, какой-то детский восторг. В этот момент она казалась такой открытой, беззащитной — совсем не той сдержанной, настороженной Сильваной, которую я привык видеть. Что-то внутри дрогнуло — ледяная корка на сердце дала трещину.

«Возможно, она примет Леброн, — подумал я. — Хотя это совершенно другой мир для неё».

В Колтрейне всё было строго, серо, подчинено правилам и условностям. Два года в этом ханжеском, почти лишённом чувственности мире были, откровенно говоря, одними из самых ужасных в моей жизни — даже несмотря на абсолютную власть. Там я чувствовал себя запертым в клетке, где каждое движение регламентировано, каждый взгляд выверен, каждая эмоция должна быть уместной. Здесь же — простор, роскошь, вековые традиции, переплетённые с живой, пульсирующей жизнью. Сможет ли она найти здесь своё место? Примет ли эти стены как дом?

— Здесь… невероятно красиво, — тихо произнесла Сильвана, не отрывая взгляда от люстры, игравшей бликами на стенах. Голос её дрожал от восхищения, и в этом звуке было что-то до боли трогательное.

— Это только начало, — улыбнулся я, и улыбка получилась не язвительной, не расчётливой, а искренней, почти мальчишеской. — Ты ещё не видела сады, библиотеку, башню с обсерваторией. И зимний сад, где орхидеи цветут круглый год.

Она повернулась ко мне, и на мгновение в её глазах я увидел нечто новое — не страх, не настороженность, а искренний интерес. И от этого внутри стало теплее, будто кто-то разжёг маленький костёр в самой глубине души. Может быть, этот дом действительно станет домом не только для меня.

Брестон обернулся и бросил на меня понимающий взгляд — старый слуга всегда умел читать мои мысли без слов. На его лице промелькнула едва заметная улыбка, и он чуть кивнул, будто подтверждая то, что я не решался произнести вслух.

«Да, — подумал я, чувствуя, как что-то давно забытое, почти похороненное, начинает оживать внутри. — Возможно, всё только начинается».

Сильвана

1

Пока я оглядывалась по сторонам, Диамант повернулся к Брестону. Голос прозвучал ровно, без тени колебания:

— Выдели Сильване покои в западной части замка. Подбери что-нибудь достойное.

Я сохранила невозмутимость, но внутри всё сжалось. Где-то в глубине тлела искра надежды — глупой, наивной, почти детской, — что он позволит мне остаться в его комнате. Мне хотелось быть ближе. Почувствовать, что я что-то значу. Не просто спутница, не временная фигура в его игре, а кто-то важный. Ощущать его дыхание на своей коже, слышать, как замедляется его пульс, когда он наконец расслабляется.

Но я тут же одёрнула себя. Диамант слишком ценит личное пространство — он ни за что не станет делить его с кем-то. Даже со мной. К тому же я не единственная в его жизни; он ясно дал это понять ещё в Рокуэлле. И я смирилась — насколько вообще можно смириться, когда каждая клетка тела хочет остаться рядом.

Брестон склонил голову в поклоне:

— Как прикажете, милорд. Найдём лучшие комнаты, что есть в Морвене.

Он отступил, бросил на меня короткий, почти сочувствующий взгляд и направился к выходу. В этом взгляде я уловила молчаливое утешение: «Так бывает. Привыкнешь».

От него стало ещё горше — словно по свежей царапине провели грубой тканью. Но я выпрямилась, расправила плечи и постаралась улыбнуться — пусть не губами, хотя бы глазами. Здесь так светло, так солнечно. Не время печалиться.

Диамант жестом пригласил меня следовать за ним. Мы поднялись по винтовой лестнице с резными перилами, украшенными позолотой. Ступени были устланы мягким ковром с высоким ворсом, приглушающим шаги, и от этого тишина казалась густой, почти зловещей. Воздух здесь стал другим — более тёплым, с лёгким ароматом сандала и табака. Этот запах вдруг показался мне домашним, хотя я никогда прежде не знала такого дома. Он пах властью, терпкостью, мужским присутствием — и от этого по коже бежали мурашки, то ли от холода, то ли от предвкушения.

Мы оказались в самом роскошном крыле замка. Высокие потолки с лепниной, стены, обитые шёлковыми обоями с тиснением, картины в массивных рамах — сцены охоты и баталий. Каждая деталь говорила о богатстве, власти, вековых традициях, но не подавляла, а словно приглашала стать частью этого мира, раствориться в нём, потерять себя и обрести заново.

Диамант открыл дверь одной из комнат и кивком пригласил войти. Я замерла на пороге. Сразу поняла — его спальня. Обстановка напоминала комнату в Рокуэлле: зеркальные стены и потолок, отражающие каждый луч света, огромная кровать с балдахином на четырёх столбиках, массивная дубовая мебель, бархат на портьерах и покрывале, плазменная панель, стереосистема с огромными колонками. Но здесь всё выглядело иначе. Теплее. В Рокуэлле его спальня была шикарной, но холодной — витрина ювелирного магазина: всё блестит, сверкает, но не греет. А здесь — здесь было жильё, живое, дышащее, наполненное чьим-то присутствием, хотя владелец этих покоев отсутствовал больше двух лет.

Диамант подошёл к небольшому бару у стены, достал бутылку абсента и два хрустальных бокала. Закурил сигарету — дым тонкой струйкой потянулся к потолку. Один бокал он наполнил до половины и протянул мне:

— Выпьем за приезд. И за возвращение домой.

Я приняла бокал, стараясь не коснуться его пальцев, но воздух между нами был такой плотный, что, казалось, даже лёгкое движение могло вызвать разряд. Наши взгляды встретились. В его глазах мелькнуло что-то, чего я не сумела распознать, — мягкое, почти уязвимое, но тут же скрытое привычной маской отстранённости.

«Он тоже не так прост, как хочет казаться, — подумала я. — У него тоже есть слабости. И, может быть, я когда-нибудь увижу их по-настоящему. Увижу, как он теряет контроль, как становится настоящим».

Мы чокнулись. Хрусталь издал чистый, мелодичный звон, отразившийся от зеркальных поверхностей и многократно усиленный ими — будто само пространство праздновало этот момент. Или предупреждало о чём-то.

— С возвращением домой, милорд, — тихо произнесла я, глядя ему прямо в глаза. И в этот раз не отвела взгляд. Пусть видит всё — и восхищение, и страх, и желание, которое я пыталась спрятать.

Он кивнул и улыбнулся. Не язвительно, не иронично — по-настоящему. От этой улыбки внутри что-то дрогнуло, будто лёд, сковывавший сердце, дал первую трещину.

— Спасибо, Сильвана.

Я сделала глоток. Абсент обжёг горло, оставив горьковато-сладкое послевкусие, смешавшееся с привкусом ожидания — терпким и острым. В комнате пахло дымом, полынью, деревом и чем-то ещё, неуловимым. Им.

Диамант сделал затяжку, выпустил дым в сторону окна, за которым уже сгущались сумерки. Фиолетовые и розовые полосы заката прорезали небо, окрашивая облака в цвета, которых не бывает в Колтрейне. На мгновение всё замерло — время, дыхание, мысли. Только огонь в камине трепетал, отбрасывая пляшущие тени на стены, а зеркала множили их фигуры, создавая иллюзию бесконечности, будто мы не два человека, а целая галерея отражений — переплетённых, сливающихся, теряющих границы.

И в этот миг я вдруг поняла: неважно, в какой комнате я буду жить. Неважно, насколько роскошны или скромны окажутся мои покои. Важно, что я здесь — в его замке, в его мире, рядом с ним. Что он позволил мне увидеть его убежище, его дом. Это уже дар. Но ещё и ловушка. И я входила в неё с открытыми глазами.

2

Я отошла к окну, чтобы стряхнуть оцепенение. Сад внизу раскинулся неприлично, бесстыдно — после выцветшего, серого Колтрейна он казался галлюцинацией. Дорожки вились между клумбами. Пионы — алые, пурпурные, тёмно-розовые, налитые до предела, — раскрывались навстречу уходящему солнцу тяжёлыми влажными головками, и в них было что-то непристойное, что-то от плоти, выставленной напоказ. Фонтаны выбрасывали острые струи, разбивающиеся на мириады искр. Мир здесь был слишком живой. Слишком откровенный. Сюда нельзя было войти и остаться прежней.

Я вдохнула — воздух застрял в груди, колючий и густой, пропитанный запахом цветочного мёда и чего-то горького, подгнившего, спрятанного под сладостью. Слишком много границ было перейдено за последние часы. Слишком много слов повисло в воздухе — тяжёлых, как свинцовые пломбы на запечатанных письмах.

Диамант подошёл бесшумно. Я почувствовала его раньше, чем услышала. Кожа стала слишком тонкой, будто с неё содрали верхний слой, обнажив нервы, — каждый звенел, откликаясь на его близость. Я задержала дыхание.

— Сегодня вечером будет приём по случаю моего приезда, — произнёс он. Голос — непривычно мягкий, почти ласковый. Внутри всё сжалось туже. — Коронация через неделю. Чуть позже тебя отведут в покои. Приведут в порядок. Ты должна прилично выглядеть.

Я резко повернулась. Кровь ударила в виски. Он говорил так, будто распоряжался нарядом для куклы. Не со мной — с женщиной, которая минуту назад стояла на грани между страхом и желанием. С вещью.

— Чем тебя не устраивает мой внешний вид сейчас?

Голос вышел резче, чем я хотела. Он приподнял бровь. В глазах мелькнул хищный интерес. Сердце дёрнулось. Не от страха. От понимания: я ему интересна. Как загадка. Как добыча, которая огрызается.

— Моя рабыня должна выглядеть достойно.

Два слова — «моя рабыня» — прошли насквозь, оставив после себя странный, двойной след: унижение и жар. Одновременно. Я сжала кулаки, пытаясь понять, почему не чувствую чистого гнева. Потому что привыкла? Или — что страшнее — потому что начала хотеть этих цепей?

— Значит, ты всё-таки определился с моим статусом? — голос должен был звучать ровно. Не вышло. Горло пересохло, и последние слова сорвались хрипло, обнажённо.

— Я никогда над ним и не заморачивался.

Бросил — коротко, жёстко. И тут же смягчился, и эта смена тона была почти физической, как внезапный порыв тёплого ветра после ледяного сквозняка.

— Здесь не Колтрейн, Сильвана. Никто не станет тебя осуждать. В Леброне свободные нравы, особенно при дворе. Ты сама поймёшь, когда увидишь. — Он помолчал, затем продолжил. — Обещаю. Тебе понравится приём. И то, что будет после.

По позвоночнику скользнул озноб — сверху вниз, медленно, — а следом, как тёплая смола, разлилось предвкушение.

— Что будет после? — спросила я, хотя уже знала.

Он улыбнулся. Не насмешливо. Иначе. С обещанием чего-то, от чего внутри всё оборвалось и одновременно натянулось, как кожа на барабане. Я перестала дышать.

— Познакомишься с пыточной Морвена. Ты сама предложила мне эту игру в Рокуэлле. Помнишь? Ты будешь моей подследственной.

Воспоминание вспыхнуло — яркое, обжигающее. Дерзкий вызов. Слова, сказанные в порыве откровенности, когда язык бежал впереди разума. Теперь они обретали плоть. Становились цепями, которые я сама на себя надела — звено за звеном, добровольно.

— Уже придумал тему для допроса? — я старалась, чтобы голос звучал легко. Игриво. Получилось — надломленно.

— С этим проблем нет.

В его глазах вспыхнуло пламя — тёмное, ровное, уверенное. Взгляд человека, который точно знает, что сделает со мной и когда.

Он шагнул ко мне. Одно движение — и расстояния не стало. Его пальцы сомкнулись на моём предплечье — жёстко, по-хозяйски — и рывком притянули к себе. Я ощутила всё разом: жар его тела сквозь тонкую ткань рубашки, твёрдость мышц под ней, запах — табак, гвоздика, корица, кожа.

Его рот накрыл мой — жёстко, жадно, безо всякого предисловия. Не поцелуй — захват.

Разум крикнул: «Остановись!» Тело ответило иначе — губы раскрылись, пальцы вцепились в его плечи, впились в мышцы, будто я тонула и он был единственным, за что можно держаться. Он углубил поцелуй — язык скользнул по моему, властно, ритмично, — и мир схлопнулся. Остались только его рот, его дыхание, его хватка. Жар затопил вены, поднялся к вискам, бросился в низ живота. Кровь стучала в ушах. Колени подогнулись. Я перестала понимать, где заканчиваюсь я и начинается он.

Он оторвался от моих губ и опустился к шее. Целовал — жёстко, влажно, прикусывая кожу, оставляя следы. Зубы. Язык. Горячее дыхание у самого уха. Я вздрогнула — и вместо того чтобы отстраниться, прогнулась к нему, вжалась, подставляя горло. Тело требовало — ещё, сильнее, не останавливайся, — и мне было уже всё равно, как это выглядит, как это звучит, что это значит.

Стук в дверь. Диамант отстранился — резко, одним движением. Его глаза — потемневшие, с расширенными зрачками — задержались на моём лице. Я знала, что он видит: раскрасневшуюся кожу, припухшие влажные губы, грудь, вздымающуюся слишком часто.

— Войдите, — произнёс он. Голос хриплый, севший на полтона.

На пороге появился Брестон. Поклон. Невозмутимое лицо — ни тени, ни намёка. Его взгляд на мгновение встретился с моим: спокойный, понимающий, почти отеческий. И от этого стало не стыдно, а неловко. Как будто меня застали за чем-то, чего я ещё сама не успела назвать.

— Покои для леди Сильваны готовы, милорд.

Диамант кивнул. Его ладонь скользнула по моему плечу — лёгким, почти невесомым жестом. Подушечки пальцев — по ключице, по шее, по краю челюсти. Мимолётно. Но кожа под его прикосновением горела ещё долго после того, как рука убралась.

— Следуй за Брестоном. Вечером за тобой зайдёт Роланд — он через пару часов прибудет в Морвен вместе с двумя мелкими. Проведёт тебя на приём.

Я кивнула. Известие о Роланде слегка ослабило хватку внутри — как глоток прохладной воды после ожога. Бросила на Диаманта последний взгляд. Он смотрел на меня — и в этом взгляде было всё: власть. Обещание. Вызов. Намёк на нежность, спрятанную так глубоко, что можно решить — её нет. И тёмная, пугающая глубина, в которой хотелось утонуть.

Брестон сделал приглашающий жест. Я расправила плечи. Шагнула к двери. Походка ровная, уверенная — снаружи. Внутри всё дрожало. За порогом я глубоко вдохнула, и вкус его поцелуя — горький, пряный, въевшийся в губы — пошёл следом, как тень.

«Что ждёт вечером? Какую игру мы начали — без правил, кроме наших собственных? И кто из нас первым сломается?»

Назад дороги не было. Я это знала. И шла — вперёд.

3

Я шла за Брестоном, впитывая каждую деталь. Шаги звучали приглушённо — мягкий ковёр с замысловатым узором гасил звук, а высокие потолки словно поглощали эхо, превращая его в густую тишину. Вдоль стен висели гобелены с баталиями: кровавые схватки, застывшие в нитях, будто замок хранил память о каждой пролитой капле. На подоконниках стояли вазы с цветами, но их свежесть казалась почти вызывающей рядом с вековой пылью.

Мы свернули в очередной коридор — более узкий и тихий. Здесь было меньше украшений, зато больше окон. Сквозь витражные стёкла лился рассеянный свет, окрашивая каменный пол в нежно-голубой, персиковый, лавандовый. Неровные пятна ложились на трещины в камне, и на мгновение я залюбовалась этой игрой цвета. В груди что-то дрогнуло — я ощутила не напряжение, а лёгкое, почти забытое любопытство. Хрупкое, как тонкий лёд.

Брестон замедлил шаг и чуть повернулся ко мне:

— Не волнуйтесь, миледи. Морвен примет вас, как и весь Леброн.

Я удивлённо подняла брови и остановилась. В горле пересохло.

— О чём вы? — спросила я, чувствуя, как внутри шевельнулось что-то вроде смущения. Почему он заговорил об этом? Что он заметил в моём взгляде, в том, как я вздрагивала от каждого шороха?

— Не бойтесь этого замка и его двора. И не бойтесь милорда, — сказал Брестон, и в его голосе прозвучала почти отеческая забота. — Этот мальчик… Он сложный, но не такой плохой, как иногда кажется.

На мгновение я замерла, обдумывая его слова. В памяти всплыли последние дни: жёсткость Диаманта, резкие приказы, холодный взгляд, от которого по спине бежал озноб, — и тут же другие картины: его улыбка, когда он показывал мне замок, тепло в голосе, когда он говорил о возвращении домой, поцелуй, от которого всё внутри переворачивалось. Противоречивые чувства нахлынули волной. Где-то глубоко всё ещё жила обида за те месяцы одиночества, за то, как он просто взял и оставил меня, услав прочь, словно надоевшую вещь. Но рядом с обидой — странное, пугающее притяжение, которое я не могла ни понять, ни отрицать, как не могла бы отрицать собственное дыхание.

— Я уже поняла это, — тихо ответила я, и голос прозвучал чуть дрожаще, выдавая ту уязвимость, которую я так старалась спрятать. — И спасибо за поддержку.

Брестон улыбнулся — чуть заметно, будто остался доволен моим ответом.

— Не за что. А то, что не боитесь, — это прекрасно, — кивнул он. — Я знал милорда с самого детства. Он бывает очень разным: то озорной мальчишка, который прятался у меня за спиной, когда его искали за очередную шалость, то серьёзный юноша, часами просиживавший в библиотеке над историей рода. А теперь вот — будущий правитель. Избалованный, властный, временами жёсткий. Но не всегда жестокий.

Он бросил взгляд на ошейник у меня на шее, но ничего не сказал. В его глазах мелькнуло что-то, чего я не смогла распознать, — то ли сочувствие, то ли понимание, то ли тихая грусть человека, который видел слишком многое и уже ничему не удивлялся.

Мы остановились перед массивной дверью из тёмного дуба, украшенной тонкой резьбой — узоры сплетались в сложный орнамент, напоминавший то ли корни старого дерева, то ли вены на руках старика. Брестон положил ладонь на резную ручку и обернулся.

— Давно вы знакомы с милордом?

— Около полугода, — ответила я, намеренно опуская четыре месяца, когда Диамант оставил меня одну, и все подробности нашего знакомства. Слова застряли в горле, горькие и тяжёлые, и я поспешно опустила взгляд, боясь, что Брестон прочитает в моих глазах то, что я так старательно прятала.

— У него ни одна женщина не задерживалась больше недели, — заметил Брестон, внимательно глядя на меня. — Так что делайте выводы сами. Вы с ним дольше, чем кто-либо.

Его слова прозвучали не как предупреждение, а скорее как осторожное напоминание — будто он хотел, чтобы я была готова ко всему, даже к тому, чего не смогу вынести.

Брестон открыл дверь, и я невольно ахнула. Передо мной раскинулись мои новые покои — просторные, светлые, наполненные теплом. Большие окна выходили в сад, и сквозь прозрачные шторы пробивались лучи заходящего солнца, рисуя на полу золотистые квадраты. У стены стояла кровать с резным изголовьем, покрытая мягким покрывалом. Рядом — небольшой письменный стол с чернильницей и стопкой бумаги, а напротив — камин с мраморной полкой, на которой стояли фарфоровые статуэтки и ваза со свежими пионами. Их аромат — густой, почти дурманящий — смешивался с запахом воска и дерева. В углу притаился шкаф из тёмного дуба, а рядом — мягкое кресло с пуфом, обитое бархатом. На полу лежал пушистый ковёр. Всё здесь дышало заботой, словно кто-то заранее предугадал каждую мелочь. И от этой мысли на глаза навернулись слёзы — я так давно не чувствовала, что кто-то обо мне заботится. Что кто-то видит во мне не инструмент, не средство, а человека.

— Отдыхайте, — мягко произнёс Брестон, делая шаг назад. — Если что-то нужно — обращайтесь ко мне. И ещё раз: ничего не бойтесь. Морвен не место для страхов. Здесь можно быть собой.

Он поклонился и направился к выходу. Уже на пороге остановился, будто вспомнив что-то, и добавил:

— И помните: милорд… Он просто не привык, что кто-то долго находится рядом, кроме Роланда разве что. Его воспитывали во вседозволенности, с детства готовили как правителя, учили, что весь мир у его ног. Примите это.

Дверь тихо закрылась, оставив меня одну. Я сделала несколько шагов, провела рукой по покрывалу, ощущая его мягкость, и этот простой жест вдруг показался невероятно интимным — будто я впервые позволила себе что-то для себя. Слова Брестона всё ещё звучали в ушах: «Ничего не бойтесь».

Может быть, в этот раз я действительно попробую. Попробую отпустить страхи, которые так долго сковывали меня, как ошейник на шее. Попробую поверить, что здесь, в Морвене, всё может быть иначе. Что я могу быть не просто чьей-то рабыней, не просто временной спутницей, а кем-то большим. Кем-то, кто имеет право на счастье — даже если оно будет хрупким, как стекло, и таким же опасным.

Я глубоко вдохнула и оглядела комнату новыми глазами — глазами того, кто готов начать сначала, даже не зная, куда ведёт эта дорога.

Глава 8. Второй Шанс.

«Они кружились — по кругу, по кругу, по кругу, будто затягивали петлю на собственных шеях и наслаждались каждым витком».

Сильвана

1

Я стояла у зеркала, а вокруг хлопотали служанки: поправляли складки платья, наносили последние штрихи. Их осторожные прикосновения скользили по коже, не оставляя следа. Мысли витали где-то далеко — то возвращались к предстоящему приёму, то убегали к смутным, но светлым надеждам, которые робко прорастали во мне с самого прибытия в Леброн. Тонкие побеги, пробивающиеся сквозь трещины в камне.

Платье было удивительным: откровенное, но без тени вульгарности. Лёгкая ткань цвета тёмного янтаря струилась по фигуре, подчёркивая силуэт и не сковывая движений. Глубокий вырез на спине обрамляли изящные узоры вышивки — тонкие ветви плюща, оплетающие кожу. Бретели казались почти невесомыми, а подол, чуть приподнятый сзади, приоткрывал лодыжки при каждом шаге. В воздухе витал едва уловимый запах пудры и свечного воска — холодный, почти стерильный запах подготовки к торжеству.

В дверь постучали — три коротких, почти робких удара.

— Войдите, — разрешила я, оборачиваясь.

На пороге стояли Рэйн и Мия. Глаза горели восторгом, щёки раскраснелись, будто они только что вбежали сюда после весёлой игры. Мия сжимала маленький букетик полевых цветов, Рэйн — новенькую игрушечную птицу с затейливой резьбой. Я не сдержала улыбки и шагнула вперёд, распахивая объятия. Дети бросились ко мне, и я крепко прижала их к себе, ощущая тепло маленьких тел, их прерывистое, взволнованное дыхание. От Мии пахло лавандой — должно быть, её недавно купали, — а от Рэйна — чем-то неуловимо детским, живым, словно ветер с луга.

— Простите, что не успела навестить вас в Рокуэлле, — тихо сказала я, ощутив укол вины. Погладила Мию по волосам. — Всё как-то не складывалось…

— Ничего, ничего! — перебил Рэйн, отступая на шаг. В его глазах не было ни тени обиды — только чистое, безграничное доверие. — Зато мы теперь здесь!

— В Леброне! — подхватила Мия, подпрыгивая. — Сильвана, ты не представляешь, какая здесь красота! А в Колтрейне взрослые говорили, что здесь живут не люди, а демоны. Но это же неправда!

Они заговорили одновременно, перебивая друг друга, и голоса слились в радостный гомон, заполнивший комнату. Рэйн размахивал руками, описывая небо над Леброном — такое яркое, совсем не похожее на хмурые тучи Колтрейна. Рассказывал, как облака казались ему огромными белыми зверями, плывущими над крышами. Мия восторженно говорила о первом в их жизни полёте: как они смотрели в окно, как видели внизу поля и леса, как волновались и смеялись одновременно, чувствуя, как мир раскрывается перед ними с каждой секундой.

— А когда мы прилетели! — выпалил Рэйн. — Тут всё другое! Совсем-совсем! В Колтрейне всё серое, а здесь… здесь всё цветное, яркое!

Мия кивнула, подхватывая:

— И деревья зелёные-зелёные, и цветы такие яркие, и даже воздух пахнет по-другому! Как будто… как будто праздник.

Я слушала их, и сердце наполнялось теплом — почти до боли острым. В их словах звучало то, что я сама лишь начинала осознавать: Леброн действительно другой. Не просто страна на карте, не просто замок с высокими башнями, а место, где можно начать заново.

— Вам нравится здесь? — спросила я, стараясь скрыть дрожь в голосе.

Дети посмотрели на меня синхронно. Глаза — у Рэйна тёмно-карие, у Мии светло-голубые — светились одинаковым восторгом, чистым и незамутнённым, как утреннее небо.

— Очень! — воскликнули они хором.

Я опустилась на колени, чтобы быть с ними на одном уровне, и взяла их за руки. Ладони маленькие, тёплые, доверчивые. Мия тут же вложила в мою ладонь свой букетик — лепестки уже чуть увяли, но всё ещё хранили запах сада. Рэйн протянул игрушечную птицу — тонкая работа, в которую вложили терпение и заботу.

И в этот момент я вдруг отчётливо поняла: не я одна найду в Леброне новый дом. Для них эта страна может стать чем-то большим, чем просто новое место на карте. Здесь они впервые почувствуют себя по-настоящему свободными — смогут дышать полной грудью, не оглядываясь на тени прошлого. А значит, и у меня есть шанс. Маленький, едва заметный, как первый луч после долгой ночи, — но такой необходимый.

Мы стояли так несколько мгновений — трое людей, чьи судьбы только начали сплетаться в одну историю. В комнате, наполненной светом, шорохом ткани и тихими хлопотами служанок, мне вдруг стало удивительно спокойно. Все тревоги разом отступили, спрятались в тёмные углы, боясь нарушить эту хрупкую гармонию. За окном щебетали птицы, а в воздухе витал аромат цветущих кустов из сада Морвена — сладкий, густой.

Впервые за долгое время я вдохнула полной грудью — и воздух Леброна показался мне сладким, как обещание, которому хочется верить, даже если знаешь, что мир редко держит свои слова.

Диамант

1

Я трахал её сзади — жёстко, размеренно, без единого лишнего движения. Она стояла на четвереньках на краю кровати, вцепившись пальцами в покрывало, и подавалась назад, насаживаясь на меня с торопливой, почти жадной готовностью. Каждый толчок отдавался глухим шлепком кожи о кожу — сухим, механическим, как удары метронома. Её спина выгибалась, позвонки проступали под бледной кожей, и я видел, как напрягаются мышцы — она старалась, правда старалась, — подавалась назад резче, чем нужно, будто хотела доказать, что заслуживает. Заслуживает чего — я не знал. Меня это не касалось. Я не слушал её стонов — высоких, с придыханием, которые должны были звучать страстно, но звучали как заученная реплика из дешёвой пьесы. Закрыл глаза и позволил телу делать то, что оно умело, — без мыслей, без желания, на голом рефлексе.

Оргазм пришёл быстро, пустой и острый, как укол иглы. Я выдохнул сквозь зубы, вжался в неё на последнем толчке — до конца, до судороги в бёдрах, — и на секунду замер, чувствуя, как тело отпускает напряжение. Вместе с ним уходило всё, что могло бы называться удовольствием. Осталась только липкая испарина на коже, тяжесть в паху и раздражение — смутное, ноющее, как заноза под ногтем. Я отстранился резко, почти грубо — она охнула, качнулась вперёд, ловя равновесие, — и сел на край кровати. Сперма стекала по внутренней стороне её бедра, собиралась на покрывале мутной каплей. Мне было противно смотреть. На неё. На себя.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Она обернулась через плечо — раскрасневшаяся, с улыбкой, в которой голод смешался с надеждой. Всё ещё надеялась. На что — на нежность? На объятие? На то, что я поправлю ей волосы, скажу что-нибудь тёплое?

— Одевайся.

Слово упало сухо, без интонации. Я отвернулся, потянулся к пачке на прикроватном столике, выбил сигарету и щёлкнул зажигалкой. Затянулся, глядя в зеркальный потолок. В отражении она засуетилась, собирая разбросанные вещи, натягивая платье — торопливо, неуклюже, то и дело бросая на меня быстрые взгляды. Ткань прилипла к влажной спине, и она поморщилась, одёргивая подол. Я проследил за движением её руки — и остановился взглядом на полосах. Там, где багровели следы от плети. Полосы неровные, чуть припухшие, с тёмной каймой засохшей крови по краям. Одна — через всю лопатку, тонкая, ровная, как почерк хирурга. Другая — ниже, перечёркнутая крест-накрест, с запёкшимися точками на месте рассечённой кожи. Не слишком жестоко — ровно настолько, чтобы кожа запомнила. Чтобы каждый раз, касаясь спинки стула, она вспоминала, кто здесь хозяин.

А влетела она ко мне без стука — рассчитала момент с точностью тени, притаившейся за дверью. Имя её выветрилось раньше, чем она переступила порог, — Лея? Лия? — растворилось в дыму, в тяжёлом мускусе её духов, в монотонном журчании голоса, от которого хотелось заткнуть уши. Теперь она суетилась у зеркала, щебетала что-то восторженное, то и дело оборачиваясь с улыбкой, которая, видимо, должна была казаться соблазнительной, но лишь обнажала отчаянный, почти животный голод — быть замеченной, быть нужной, быть хоть чем-то. Она поправила бретельку, и я увидел, как под тонкой тканью проступили бусины крови — одна, вторая, — просачиваясь сквозь платье, оставляя на шёлке тёмные точки. Она этого не замечала.

За такую наглость — ломиться ко мне, как к себе домой, — она получила сполна. Не то чтобы я старался. Просто не люблю, когда нарушают мои границы. Плеть была ближе, чем слова. И теперь, глядя на её спину, я чувствовал только одно — раздражение. Оно сидело под кожей, зудело, как комариный укус. Она уже была здесь слишком долго. Её голос, её духи, её присутствие — всё это заполняло комнату, как вода трюм, и я ощущал, что тону в чужой, никчёмной, липкой пустоте.

Болтовня всё не кончалась. Она рассказывала, как скучала, как мечтала снова увидеть меня, как «всё было так волшебно в прошлый раз, а теперь ещё лучше». Про «прошлый раз» я не помнил ничего. Видимо, переспал и тут же стёр её лицо, как ненужную запись.

— Довольно.

Я не повысил голоса. Но она замерла на полуслове — так замирает насекомое, когда чувствует вибрацию приближающейся подошвы.

— Убирайся. От твоей трескотни у меня раскалывается череп.

Она вздрогнула. На миг потерялась, но быстро взяла себя в руки. И вместо того чтобы обидеться, подошла вплотную, обхватила за шею горячими влажными пальцами и прижалась ртом к моему — жадно, мокро, слишком долго. Не поцелуй. Попытка выжечь себя в чужой памяти. Её язык скользнул по моей нижней губе, влажный и настойчивый, и я почувствовал приторную сладость помады, липкую, как патока. Я поморщился, отстранился — резко, ладонью в её плечо. Она отшатнулась.

— До новых встреч, — прошептала она с интонацией, в которой мольба и угроза сплелись в одну удавку.

Дверь закрылась. Запах её духов — мускус, пудра, что-то цветочное и гнилое одновременно — ещё висел в воздухе, оседал в горле, как пепел после пожара. Я провёл тыльной стороной ладони по губам, стирая помаду. На коже остался жирный след — розоватый, чужой. Я потушил сигарету о край пепельницы — резкий скрежет стекла по металлу — и откинулся на подушки. Зеркальный потолок показал моё отражение — пресыщенное, но не удовлетворённое. Тело осталось равнодушным. Разум — холодным. Она была трением без искры, движением без цели, пустым звуком.

Настоящее ждало вечером. После приёма я уведу Сильвану в пыточную. В голове уже разворачивались подробные сценарии: её сопротивление, упругое, почти красивое в своей тщетности; дрожь, пробегающая по бёдрам, когда кожаный ремень касается их впервые — не ударом, нет, лёгким скольжением, обещанием; её взгляд — широко распахнутые глаза, в которых страх смешивается с чем-то, что она сама боится назвать. Я почти слышал её прерывистое дыхание — рваное, влажное, горячее. Видел, как пальцы впиваются в собственные ладони, сдерживая крик, как приподнимается грудь, как позвоночник выгибается, когда боль и что-то иное — тёмное, запретное — сталкиваются внутри неё, рождая звук, который она не хочет издавать, но издаст. Обязательно издаст. И этот звук будет настоящим. Не заученным. Не купленным. Её тело не умеет лгать — оно отвечает раньше, чем разум успевает выстроить стену.

Я резко встряхнул головой. Образы цеплялись за сознание, как крючки за сырое мясо. Не сейчас. Пора готовиться к приёму. Терпение — моё главное оружие. Не самое благородное, зато самое точное.

Я поднялся. Медленно натянул рубашку, застегнул все пуговицы, кроме двух верхних, и бросил взгляд в зеркальную стену. Тёмные волосы чуть растрёпаны. Небрежность, которую можно выдать за стиль. Я поправил манжету, провёл ладонью по подбородку и улыбнулся отражению. Безупречно. Как и должно быть.

«Да, сегодня будет интересный вечер».

Где-то внутри шевельнулось предвкушение — холодное, расчётливое, но оттого лишь более острое. Лезвие, уже чувствующее тепло будущей раны. Сильвана. Она была другой. В ней не было этого липкого голода, этой жалкой потребности нравиться. В ней была сталь, прикрытая шёлком. Сталь, которая звенит, когда по ней проводишь ногтем. Сталь, которая раскаляется добела, если знать, где приложить пламя. А я знал. Ломать сталь — наслаждение. Мять глину — скука.

Сильвана

1

Я всё ещё стояла на коленях, держа за руки Рэйна и Мию, когда дверь тихо приоткрылась. В комнату вошёл Роланд — в парадном тёмно-синем бархатном костюме. Солнечные блики играли на манжетах и воротнике, выхватывая из полумрака тонкие нити узора. От него веяло спокойствием — будто он одним своим присутствием мог уравновесить любой хаос.

— Добрый день, — улыбнулся он. — Похоже, здесь без меня уже весело.

Рэйн тут же выпустил мою руку и бросился к нему:

— Роланд! Мы рассказывали Сильване про самолёт! И про деревья — они здесь такие зелёные, ярче, чем в Колтрейне, будто светятся изнутри!

Мия подхватила, чуть ли не подпрыгивая:

— И про цветы! Их тут столько, сколько у нас в Колтрейне не бывает никогда!

Роланд засмеялся — глубоко, уютно. Присел на корточки, чтобы быть с детьми на одном уровне, и потрепал Рэйна по волосам, взъерошив тёмные кудри.

— Они тебя не утомили? — я с улыбкой посмотрела на Роланда. — Диамант, помимо должности писаря и телохранителя, свалил на тебя ещё и обязанности няньки. Тебе следует требовать повышения жалованья.

— Ничуть не утомили, — ответил он, поднимаясь и протягивая мне руку. Его ладонь легла на мою легко, но уверенно. — Наоборот, с ними я будто снова оказался в детстве. Помнишь, Мия, как мы прятались в оранжерее от Брестона?

Девочка хихикнула и кивнула, а Рэйн тут же потребовал рассказать эту историю целиком — с подробностями, «как было на самом деле». Роланд на мгновение задумался, и взгляд его стал мечтательным, далёким, будто он и впрямь переносился в те годы, где не было ни дворцовых интриг, ни тяжёлых решений.

— Знаешь, — сказал он, глядя куда-то в сторону окна, за которым раскинулся сад, — у меня вдруг появилось сильное желание остепениться, обзавестись семьёй. Теперь, когда я вернулся на родину, это кажется не такой уж несбыточной мечтой. Будто воздух здесь помогает решиться на что-то важное, сбрасывает с плеч груз лишних сомнений.

Я искренне улыбнулась. В этот момент он выглядел таким настоящим — не придворным, не исполнителем чужих приказов, а просто человеком, который вдруг понял, чего действительно хочет, и не побоялся об этом сказать.

— Это прекрасная идея, — сказала я. — И, глядя на то, как к тебе льнут Рэйн и Мия, могу с уверенностью сказать: из тебя выйдет прекрасный отец.

Он слегка покраснел — едва заметный румянец вспыхнул на щеках и тут же угас, словно Роланд стеснялся собственной уязвимости, — и благодарно кивнул.

— Спасибо. Приятно слышать это от тебя.

Чуть погодя он перевёл взгляд на меня:

— А тебе нравится здесь? Успела осмотреться?

Я на секунду задумалась. Перед глазами промелькнули залитые солнцем улицы Сианона, башни Морвена, сады, где цветы казались настолько живыми, будто вот-вот заговорят.

— Видела немного, — призналась я, — но дворец и природа просто потрясающие. Ещё я познакомилась с Брестоном. Он… очень внимательный и мудрый. С ним сразу становится спокойнее.

— О, Брестон — это настоящее сокровище, — усмехнулся Роланд. — Он не раз спасал меня и Диаманта от гнева короля Лагерта, когда мы что-нибудь вытворяли. Бывало, спрячемся в библиотеке, а он сделает вид, что не заметил, или придумает какую-нибудь историю, чтобы нас не наказали. Однажды мы с Диамантом устроили гонки на велосипедах по коридорам — представляешь? Брестон тогда убедил Лагерта, что это была тренировка ловкости: мол, будущий правитель должен быть проворным, а верный друг — поддерживать его во всём.

Я невольно улыбнулась, представив юных Роланда и Диаманта, прячущихся от королевского гнева. В этот образ трудно было поверить, глядя на нынешнего Диаманта — холодного, расчётливого, привыкшего держать всё под контролем.

— Не сомневаюсь, тебе понравится Леброн, — добавил Роланд, глядя мне в глаза. Взгляд его был прямой, без тени лукавства. — И я искренне рад, что Диамант взял тебя с собой. Это хороший знак.

Я хотела было спросить, что он имеет в виду, но Роланд уже поднялся и хлопнул в ладоши — бодрый, резкий звук разогнал остатки задумчивости.

— Так, а теперь нам пора на приём. Рэйн, Мия — вы с нами?

Дети запрыгали от восторга и тут же схватили нас за руки — Мия вцепилась в мою ладонь, Рэйн ухватился за Роланда. Её пальцы были такие маленькие и тёплые, что сердце невольно сжалось от нежности.

Роланд протянул мне свободную руку. Пальцы его были крепкие, а пожатие — уверенное, но бережное, словно он чувствовал, как хрупок этот миг спокойствия.

— Готова? — спросил он с лёгкой улыбкой, в которой не было ни спешки, ни давления — только тихая поддержка.

Я кивнула, чувствуя, как внутри разливается непривычное, но приятное ощущение — будто я действительно начинаю становиться частью чего-то большего. Не просто спутницей Диаманта, не просто гостьей в чужом замке, а кем-то, кто может здесь остаться. Кто имеет право на этот свет, на эти голоса, на этот воздух, пахнущий цветами и надеждой.

Мы вышли из комнаты вчетвером — я посередине, дети по бокам. Коридор, залитый золотистым светом вечернего солнца, распахнулся перед нами. Тёплый свет лёг на каменные плиты, сглаживая их суровость, и на мгновение замок перестал казаться неприступной крепостью — он стал домом, который осторожно протягивал нам руку.

Где-то вдалеке уже слышались голоса придворных, звон бокалов, музыка — приём начинался. Но в этот миг всё это казалось далёким и неважным. Важны были только тёплые детские ладони в моих руках, улыбка Роланда и ощущение, что, возможно, Леброн и правда станет моим домом — не по воле случая и не по чужой прихоти, а по собственному выбору.

2

Мы с Роландом и детьми вошли в пиршественный зал Морвена — и у меня перехватило дыхание. Высокие сводчатые потолки терялись в полумраке. Фрески на них казались живыми: герои в сияющих доспехах сражались с чудовищами, правители протягивали друг другу руки над картой страны. Прошлое не ушло — оно притаилось и наблюдало за каждым, кто переступал порог. Между массивными колоннами, увитыми плющом и розами, мерцали факелы в кованых подсвечниках. Пламя вздрагивало от каждого дуновения, отбрасывая дрожащие блики на мраморный пол. Воздух был напоён ароматами цветов, благовоний и пряных блюд. От этого дурманящего запаха праздника кружилась голова.

В дальнем конце зала играли музыканты. Тяжёлые, почти гипнотические ритмы барабанов переплетались с переливами флейты, скрипка выводила чувственные, волнующие мелодии, а время от времени в общую гармонию врывались резкие аккорды электрогитары — странное, но завораживающее сочетание древнего фолка и современности. Звуки окутывали, как тёплый вечерний туман, заставляли сердце биться чаще, а дыхание — замедляться. Само время здесь текло иначе.

Я оглядела гостей. Наряды дам оказались ещё более откровенными и изысканными, чем те, что я видела во дворе. Блестящие ткани облегали фигуры, кружева и шёлк переливались в свете огней, драгоценности сверкали на шеях, запястьях и в волосах. Мужчины в строгих, но элегантных костюмах перемещались между группами гостей, смеялись, обменивались шутками, поднимали бокалы. В их движениях чувствовалась непринуждённость, которой так не хватало в чопорном Колтрейне, где даже улыбка казалась рассчитанной.

Рэйн и Мия, обгоняя друг друга, бросились к огромному столу. Пирамиды фруктов — пурпурные гранаты, янтарные груши, рубиновые яблоки. Дымящиеся блюда с дичью, украшенные зеленью. Пирожные, блестящие глазурью. Серебряные кувшины с разноцветными напитками. Дети замерли перед этим великолепием, раскрыв рты, и в их глазах отражались огни зала — два зачарованных путника, впервые увидевших чудо.

Не успели мы с Роландом сделать и нескольких шагов, как к нам подошли придворные — мужчины и женщины, чьи лица светились искренним дружелюбием без тени фальши.

— О, вы, должно быть, Сильвана! — воскликнула изящная брюнетка с изумрудными серьгами и веером из павлиньих перьев. Голос её звенел, как тонкие хрустальные колокольчики. — Мы так рады видеть девушку из другой страны! Вы просто обязаны рассказать, каково это — быть подругой самого Диаманта! В его глазах всегда такая глубина, вы не находите?

Блондинка в платье цвета лаванды тут же подхватила:

— Вы же родом из Колтрейна? О, это такая загадка для нас — эта серая, туманная земля! Поделитесь, там правда всё настолько… монохромно? Или это просто слухи?

Третья, постарше, с тёплой улыбкой и в платье глубокого бордового оттенка, мягко коснулась моего локтя. Пальцы прохладные, но прикосновение оказалось на удивление успокаивающим.

— Не стесняйтесь, дорогая. В Леброне мы ценим искренность и живость. Расскажите, что вас больше всего поразило в нашем дворце? Может быть, сады? Или библиотека с древними манускриптами?

Я потерялась под натиском внимания — слова рассыпались где-то на полпути к языку. Но в их взглядах не было насмешки или высокомерия, только живой интерес. Это сбивало с толку: в Колтрейне подобные встречи всегда сопровождались холодными взглядами и скрытыми оценками, где каждое слово приходилось взвешивать.

Роланд наклонился ко мне и произнёс тихо, почти на ухо:

— Не смущайся. В Леброне не придают такого значения титулам, как в Колтрейне. Здесь ценят личность, а не положение. Я искренне надеюсь, что ты найдёшь здесь друзей.

Его слова согрели изнутри. Волнение постепенно отпустило, уступая место лёгкости и любопытству. Я улыбнулась даме в бордовом и ответила:

— Больше всего меня поразила природа Леброна — такая яркая, живая. И сад замка… он словно сошёл со страниц волшебной книги. Там есть дерево с пурпурными листьями — я никогда такого не видела!

— О, вы обязательно должны посетить оранжерею на закате! — воскликнула блондинка, и глаза её загорелись. — В это время цветы пахнут особенно сильно, а свет проходит сквозь витражи так, что всё вокруг кажется золотым! Я сама каждый вечер нахожу там минутку для размышлений. Ну, или для более интересных дел, если прихожу туда не одна. — Она лукаво подмигнула, и в этом жесте было столько непринуждённой дерзости, что я невольно улыбнулась в ответ.

Постепенно я расслабилась, начала отвечать на вопросы, задавать свои. Разговор лился легко, непринуждённо — никто не оценивал каждое слово, не искал скрытого смысла, не пытался поймать на ошибке. Я чувствовала, что могу просто быть собой. И самое удивительное — все они видели ошейник на моей шее, а значит, понимали мой статус. Но я не замечала ни одного презрительного или осуждающего взгляда. Они общались со мной как с равной. Эта простая, почти незаметная деталь значила больше любых громких слов.

Где-то вдалеке я заметила Диаманта — он стоял в окружении знатных особ, но его взгляд на мгновение скользнул в мою сторону. Что-то в его выражении заставило сердце сжаться: то ли ревность, то ли расчёт, то ли привычная отстранённость, в которой пряталась целая буря. Но тут Мия подбежала ко мне с куском фруктового пирога и воскликнула:

— Сильвана, попробуй! Он такой вкусный, с малиной и миндалём!

Я засмеялась, взяла кусочек и откусила. Сладость малины и лёгкая горчинка миндаля взорвались на языке, оставив тёплый, густой вкус. На секунду я забыла обо всём: о титулах, статусах, чужих взглядах и собственных страхах.

— Действительно вкусно, — сказала я, погладив девочку по голове.

Роланд подмигнул мне, а Рэйн уже тащил Мию к фонтану с лимонадом. Я глубоко вдохнула — цветы, музыка, свобода. Здесь можно было дышать полной грудью, смеяться вслух, быть собой — и не бояться, что кто-то попытается это отнять.

3

Я стояла чуть в стороне, вжавшись в тень колонны, как нож в ножны. Наблюдала за Диамантом. Его красота не ласкала — вскрывала. Лезвие, отточенное до той остроты, когда уже не чувствуешь пореза, только видишь кровь. Он стоял в центре зала — высокий, хищно элегантный в чёрной рубашке, чьи серебряные вставки на манжетах и воротнике ловили свет канделябров так, будто были вшиты прямо в кожу. Длинные тёмные волосы отбрасывали медные отблески. Скулы — резкие, безжалостные, высеченные не из камня, а из привычки быть выше всех в любой комнате. Улыбка появлялась редко. Когда появлялась — это было не тепло. Это было оружие. Женщины вокруг него трепетали, тянулись, бросались в эту бездну с разбегу, надеясь, что он поймает. Он не ловил.

Они кружились — смеялись слишком звонко, касались его рукава кончиками пальцев, шептали на ухо что-то, от чего их собственные щёки розовели. Их шёпот сплетался в настойчивый гул, похожий на жужжание голодных ос над вскрытым плодом. Рыжеволосая в платье цвета спелой вишни — чертами неуловимо похожая на Ванессу — повисла на его руке, прижимаясь так откровенно, будто хотела впечатать себя в него. Блондинка с жемчужным ожерельем, лежавшим на ключицах как молочная змейка, томно вздыхала, ловя каждое его слово.

Ревность ударила не в голову — в солнечное сплетение. Острая. Металлическая. Она обожгла грудь, впилась когтями под рёбра и потянула вниз, к чему-то тёмному и унизительному. Но я стиснула зубы. Я помнила обещание: не ныть из-за других женщин. Не устраивать сцен. Не обнажать мягкое подбрюшье на виду у стаи. Вдохнула глубже. Расправила плечи. Сосредоточилась на музыке, на ароматах пира — розы, вино, пряности. Всё это оседало горькой пылью где-то в гортани, там, где застрял невысказанный крик.

Чьи-то пальцы коснулись моей руки. Роланд. Его улыбка была ободряющей, но в ней лежала тяжесть понимания: он видел всё. Знал, что мне больно. Просто не хотел, чтобы я сломалась здесь — на мраморном полу, под хрустальным светом, на глазах у всех этих сытых красивых хищников. Без единого слова он взял меня за руку и повёл за собой. Его ладонь была сухая, уверенная. Просто человеческое тепло.

— Пойдём, — сказал он, наклонившись так близко, что я уловила запах его одеколона. — Пора представить тебя кое-кому из важных гостей. — Пауза. Лёгкая, точно рассчитанная. — И Диамант будет рад видеть тебя рядом.

Мы подошли к группе. Диамант заметил нас мгновенно — чуть приподнял бровь. Жест почти неуловимый, но я уже научилась читать его микродвижения. Вопрос. И глубже, на самом дне зрачков — что-то тёплое, мимолётное. Отблеск далёкого костра в чёрной воде.

— Сильвана. — Он чуть склонил голову. Голос — низкий, густой, обволакивающий — проник под кожу и остался там, как ожог. — Ты выглядишь… впечатляюще.

Это слово в его устах прозвучало как прикосновение — не к щеке, а к горлу.

— Спасибо, — ответила я ровно, удерживая голос, но внутри всё билось. — Приём удался на славу. Никогда не видела ничего подобного.

— Рад, что нравится. — Кивок короткий, тяжёлый, пропитанный привычной властью. — Леброн умеет удивлять.

— И люди здесь другие, — добавила я осторожно. — Более открытые, чем я ожидала.

— Да. — Усмешка. В ней скользнуло что-то хищное, сытое. — В Леброне меньше условностей, чем в Колтрейне. Плюс и минус одновременно.

— Но всё же плюс, — вставил Роланд, и голос его прозвучал твёрдо. — Иначе Сильвана не чувствовала бы себя так свободно.

Диамант перевёл на него взгляд — холодный, рентгеновский. Потом снова на меня. По коже пробежал ледяной ток, словно кто-то провёл остриём ножа от ключицы до запястья, не надавливая, но обещая.

— Согласен. Свобода — всегда плюс. Если умеешь ею пользоваться.

Я уже открыла рот, чтобы ответить, но воздух между нами рассекло чужое движение. Она появилась — нет, обрушилась, — как шторм в синем шёлке. Невероятно красивая девушка азиатской внешности, и слово «девушка» было слишком мягким для того, что я увидела. Волосы — чёрные, густые, заплетённые в сложную косу, прошитую серебряными нитями и мелкими сапфирами, мерцавшими, как холодные звёзды. Высокие скулы, миндалевидные глаза цвета тёмного гречишного мёда, полные губы, изогнутые в улыбке, в которой озорство и опасность были замешаны в равных долях. Платье из переливающегося синего шёлка облегало тело как вторая кожа — разрез до бедра обнажал ногу при каждом шаге, а вышитые вдоль рукавов драконы, казалось, дышали. Двигалась она плавно, текуче, по-звериному — дикая сила, не скованная ни одним правилом, не приручённая ни одним этикетом.

Она не подошла. Она бросилась. Обхватила Диаманта за шею, впечаталась в его губы — жарко, жадно, уверенно, нисколько не стесняясь, — словно весь зал существовал лишь затем, чтобы стать свидетелем. Это был не поцелуй. Метка. Заявление. Укус, замаскированный под ласку.

Он не отстранился. Его руки легли на её талию — привычно, властно, с тем уверенным нажимом, который приходит от долгого опыта обладания. Я видела, как в его глазах что-то оттаяло — нечто, что обычно лежало за ледяной маской, — и это мгновенное тепло, предназначенное не мне, обожгло сильнее любой ревности. Сильнее — потому что ревность можно задушить. А вот понимание, что ты не единственная, кто способна его растопить, — нельзя.

— Привет, Зейнаб, — сказал Диамант, отстраняясь, но не отпуская. Его пальцы сомкнулись на её запястьях чуть крепче, чем требовал жест. — Давно не виделись.

Зейнаб засмеялась — звонко, свободно, разнузданно. Смех заполнил зал, заглушил музыку и голоса. Она скользнула взглядом по мне — быстрым, оценивающим, чуть насмешливым, но без яда. Так смотрят на соперницу, которую пока не приняли всерьёз, но уже взяли на заметку.

— Привет, изверг, — протянула она, и в голосе звенела дерзость, настоянная на чём-то интимном, на каком-то общем секрете, в который мне не было входа. — Вижу, ты не один. — Бровь поднялась — выразительно, театрально, но точно. — Кто эта очаровательная леди с невероятным цветом волос?

4

При звуке имени «Зейнаб» память вскрылась разом, как нарыв. История, рассказанная Диамантом, хлынула в сознание ледяным сквозняком, выстудила кожу, подняла волоски на руках. Мы сидели на крыше Рокуэлла, и Диамант был непривычно откровенен — почти задумчив, будто сам удивлялся тому, что позволяет словам покидать рот.

Он говорил о наложнице правителя Нэллэйда. Девушку звали Зейнаб. Правитель привёз её ко двору Леброна, как везут трофейную лошадь — показать, что сломал. Но он не просто насиловал её. Он разбирал её на части — методично, палец за пальцем, нерв за нервом, испытывая пределы плоти и духа, наслаждаясь тем, как она сжимается под ним, как в её глазах гаснет свет. Он вбивался в неё, как вбивают гвоздь в живое дерево, и каждый раз ждал треска. Но дерево не трескалось. Она ненавидела его — открыто, бесстыдно, с такой силой, что ненависть стала для него невыносимее любой покорности. Он почти приговорил её к смерти. Не за непослушание — за то, что не смог ни потушить её глаза навсегда, ни заставить их гореть от страсти.

Диамант поспорил с правителем. Сказал, что добьётся от Зейнаб взаимности без принуждения. Если она не захочет — отступит. Правителю стало любопытно. Он согласился — как соглашаются на зрелище, не веря, что зверь подойдёт к чужой руке сам. И вскоре Зейнаб стала другой женщиной. Не счастливой — освобождённой. Они провели ночь без насилия, но это не была нежность. Это была власть — голая, раскалённая, честная. Танец на лезвии, где каждое прикосновение обжигало до кости, каждый стон был признанием, каждый укус — клятвой. Он держал её за горло — и она подставляла горло сама. Она призналась, что всегда чувствовала тягу к боли — но только к той, которую выбирала. Только с тем, кому позволяла стоять над собой. Держать поводок. Но не душить.

Правитель Нэллэйда отпустил её. Не великодушно — с досадой: его утёр нос шестнадцатилетний мальчишка, и это жгло сильнее, чем потеря наложницы. Но слово он сдержал. Какое-то время Зейнаб была любовницей Диаманта. Потом он устал. Её ревность впивалась в него, как шип, — даже ласка становилась колючей, даже близость отдавала железным привкусом собственничества. Расстались мирно. Оба знали цену боли и не хотели её множить.

Теперь я понимала, кто передо мной. Эта женщина с диким, завораживающим взглядом. С улыбкой, в которой сила и уязвимость сплелись так туго, что разделить их мог бы только нож. Её присутствие заполняло пространство невероятной энергией — казалось, она способна разжечь огонь одним движением зрачков. От неё веяло жаром и холодом одновременно — как от раскалённого лезвия, только что вынутого из горна.

— Сильвана, — произнёс Диамант, поворачиваясь ко мне. Голос ровный. Но в нём — едва уловимое натяжение, как в тросе, который держит что-то тяжёлое над пропастью. — Позволь представить тебе Зейнаб, мою давнюю подругу. Зейнаб, это Сильвана. Она пока никого не знает при дворе, и я буду благодарен, если ты возьмёшь её под покровительство. Покажешь, как здесь всё устроено, познакомишь с нужными людьми.

Зейнаб окинула меня взглядом — не оценивающим, не враждебным. Изучающим. Острым, как хирургический инструмент. В её миндалевидных глазах мелькнуло предвкушение — или узнавание, словно она уже видела таких, как я, и знала, чем это заканчивается. Она шагнула ближе. Сердце дёрнулось.

— С удовольствием, — улыбнулась она, протягивая руку.

Ладонь тёплая. Сухая. С едва заметными мозолями — эта женщина не боялась пачкать руки. Пальцы сильные, хватка уверенная — не жёсткая, но такая, от которой не вырвешься, если она не захочет отпустить.

— Буду рада. В Леброне много странных правил, но ещё больше — возможностей. Ты быстро освоишься, Сильвана.

Она произнесла моё имя так, словно пробовала его на вкус. И вкус ей нравился.

В этот момент Роланд наклонился к Диаманту и что-то шепнул ему на ухо. Слова тонули в музыке, но я видела, как напряглись жилы на его шее, как на долю секунды сузились зрачки. Диамант усмехнулся. Кивнул. Повернулся к нам.

— Простите, дамы, — лёгкая улыбка, но без тепла. Отточенная вежливость — маска, которую он надевал, когда нужно было скрыть нетерпение или ярость. — Должен оставить вас. Важное дело. И прошу — не слишком сплетничайте обо мне.

Он подмигнул — нарочито, почти издевательски — и направился вглубь зала, туда, где его ждали несколько мужчин в строгих костюмах. Их лица были непроницаемы. Позы расслаблены. Но в этой расслабленности чувствовалась угроза — как в тишине перед ударом хлыста. Я проводила его взглядом, ощущая странную смесь: облегчение, настороженность, пустоту. С уходом Диаманта воздух стал чуть легче — но и чуть опаснее. Теперь я оставалась наедине с тем, чего не понимала.

Рядом стояла Зейнаб. Женщина, чья история переплелась с историей Диаманта глубже, чем я могла вообразить. Их прошлое — не глава в книге. Карта шрамов. По ней можно было прочесть, где они обжигали друг друга, где сдавались, где кончали одновременно, а где — каждый в своём одиночестве.

Музыка менялась. Скрипка выводила плавную, гипнотическую линию, а барабаны отбивали медленный ритм. Свет канделябров скользил по её платью из переливающегося шёлка, очерчивая изгиб талии, линию бёдер, тёмную ложбинку между ключицами. Сапфиры в косе мерцали, как холодные звёзды, — и в этом мерцании было что-то ритуальное, зловещее, жертвенное.

Зейнаб заметила мой взгляд. Улыбнулась — чуть шире, чуть медленнее, чем раньше.

— Не переживай, — тихо сказала она, и голос прозвучал интимно, словно мы стояли не в переполненном зале, а в тёмной спальне, где слышен только пульс. — Я знаю его дольше, чем ты можешь вообразить. Но я не буду мерить тебя его мерками. В Леброне каждый пишет свою историю. Твоя — только начинается.

Она произнесла это без снисхождения. Как факт. Как обещание. Я кивнула, пытаясь собраться. И вдруг почувствовала: возможно, здесь, в этом ярком, жестоком мире, у меня появится союзник. Неожиданный. Опасный. Но, кажется, честный. Или — по крайней мере — тот, кто не станет делать вид, что не замечает моих трещин.

— Спасибо, — ответила я искренне.

Зейнаб подмигнула и взяла меня под руку. Её пальцы сомкнулись на локте — чуть крепче, чем нужно. Как будто проверяла, не растворюсь ли я. Или — как будто уже решила, что не позволит мне исчезнуть.

— Тогда пойдём, — сказала она, и в улыбке мелькнуло хищное — не враждебное, а азартное, голодное. — Здесь подают потрясающий земляничный ликёр. Зная этого оболтуса, — она кивнула в сторону Диаманта с короткой тёплой усмешкой, в которой сквозила привычная близость, — он наверняка подсадил тебя на свой абсент. Но в Леброне есть кое-что поинтереснее. Напитки, которые сначала обжигают язык. Потом — разум. А потом… открывают двери, которые лучше бы оставались на замке.

Она облизнула нижнюю губу — быстро, машинально, но я заметила. И поймала себя на том, что тоже хочу попробовать, что за вкус она прячет за этой улыбкой.

5

Зейнаб перехватила с подноса проходившего слуги два бокала — тонкостенных, хрупких, словно выточенных из застывшего льда, — уже полных рубиновой жидкостью. Один протянула мне — кончики её пальцев мазнули по моим, тёплые, сухие.

— Земляничный ликёр, — её голос упал до полушёпота, будто она делилась тайной. — В Леброне делают лучший. Сладкий, но не приторный — с кислинкой и горьковатым травяным послевкусием, от которого немеют губы. Ягоды собирают на склонах Элариона, где они впитывают утреннюю росу и солнце. Говорят, сама земля шепчет им, когда пора созревать.

Мы чокнулись. Хрусталь тонко звякнул, и этот звук на миг вырезал из зала всё остальное: гул голосов, музыку, шарканье подошв по мрамору. Я сделала глоток. Сначала — горячая, сочная волна спелой земляники, яркая до боли, словно ягоду раздавили прямо на языке. Затем — терпкость горных трав, густая, хвойная, впитавшая холод ветров и жар полуденного камня. Сладость стекла по горлу тёплой, тягучей полосой, а следом пробежал озноб — от затылка вниз по позвоночнику. Я прикрыла глаза.

— Потрясающе, — выдохнула я. Тепло разлилось по телу, размягчая мышцы, разгоняя скованность, которая жила во мне так долго, что стала казаться частью скелета. — Никогда не пробовала ничего подобного. У нас в Колтрейне всё куда более… сдержанно. Даже радость подают холодной, будто боятся, что она обожжёт.

— О, в Леброне много таких находок, — Зейнаб подмигнула, и в зрачках её мелькнуло что-то дерзкое, почти хищное. — Есть пирог с лавандой и мёдом — странное сочетание, но стоит откусить, и ты уже требуешь ещё. А есть «закат Леброна» — гранатовый сок, апельсиновый сироп, капля миндального ликёра. Подают в янтарных бокалах, и когда солнце бьёт под нужным углом, напиток светится. Как живой закат в ладони. В такие минуты кажется, что время можно удержать — сжать пальцами и не отпускать.

— Звучит волшебно, — я засмеялась, и смех вышел легче, чем я ожидала. Что-то невидимое соскользнуло с плеч — осыпалось, как сухая глина.

— А из еды — что первым делом?

— Запечённая форель с травами, — Зейнаб склонила голову, прислушиваясь к собственным воспоминаниям. — Её готовят в сезон цветения горного тимьяна. Рыба пропитывается его ароматом — густым, пряным, он оседает на языке и не отпускает. Мясо тает, распадается, ластится к нёбу. Или тартар из молодого оленя с можжевельником — дикость и утончённость: резкий, почти звериный вкус мяса и ледяная кислинка ягод. Как укус и поцелуй одновременно.

— Ты так рассказываешь, что я хочу всё и сразу, — я почувствовала, как внутри просыпается что-то давно уснувшее. Жадность. Не до еды — до ощущений, до жизни, которая не прячется в тени.

— Так и надо! — Зейнаб засмеялась, и её смех пробился сквозь шум зала, сквозь музыку и звон бокалов, как луч, прорезавший тяжёлые шторы. — В Леброне нельзя сдерживать желания. Иначе зачем вообще жить?

Она помедлила. Взгляд потемнел — словно кто-то задёрнул штору за её глазами.

— Кстати… Правда, что ты из самого Колтрейна?

— Из самого сердца серых туманов, — кивнула я. — Там всё монохромное. Даже цветы кажутся приглушёнными — словно их нарочно обесцветили, чтобы не нарушали тишину.

Зейнаб задумчиво крутила бокал. Рубиновая жидкость переливалась, ловила свет — крошечные искры вспыхивали и гасли в её толще, как далёкие сигнальные огни.

— Я тоже чужестранка, — произнесла она, и голос стал тише, глуше — будто она обращалась не ко мне, а к чему-то внутри. — С восточных земель. Если бы не Диамант…

Пауза. Короткая, но тяжёлая, как камень, брошенный в глубокий колодец. В её глазах проступило нечто болезненное — тень, которую не спрячешь ни улыбкой, ни блеском драгоценностей.

— …меня бы здесь не было. Скорее всего, меня вообще не было бы.

Я знала её историю. Молчала. Если захочет — расскажет сама. Вместо этого сказала:

— Похоже, Леброн умеет давать второй шанс.

— И не только второй, — Зейнаб тряхнула головой, и напряжение, повисшее между нами, истончилось, растаяло. — Иногда десятый. Двадцатый. Главное — не отшатнуться, когда он протягивает руку.

Мы засмеялись, и мне стало удивительно легко рядом с ней — с этой женщиной, которая минуту назад казалась загадкой и даже угрозой. В её присутствии не нужно было подбирать слова, прятать сомнения, притворяться крепче, чем я есть.

— А ты видела оранжерею Морвена? — спросила Зейнаб, и что-то в ней переключилось — глаза ожили, тело подало́сь вперёд.

— Ещё нет. Я пока видела совсем немного. Всё кажется чужим сном, из которого боишься вывалиться раньше времени.

— Решено, — Зейнаб хлопнула в ладоши — звук сухой, резкий, и я невольно вздрогнула, улыбнувшись. — Завтра после завтрака зайду за тобой. Покажу сад, окрестности, потайные уголки, где можно спрятаться от придворных. Мой муж не в столице, так что я вся твоя. — Её губы изогнулись, и в этих словах прозвучало что-то, от чего у меня потеплели уши. — Там даже воздух другой. Густой. Пахнет влажной землёй и цветами, которые раскрываются только ночью — когда некому смотреть.

— Буду рада, — я улыбнулась. — Спасибо, Зейнаб.

В этот момент музыка изменилась. Скрипка повела тему — низко, настойчиво. Барабаны ударили следом, задавая ритм — чёткий, тягучий, проникающий под кожу, заставляющий кровь бежать быстрее. Мелодия не звучала — она трогала. Скользила по рёбрам изнутри. Зейнаб вскинула голову. Глаза вспыхнули — как угли, на которые дунули.

— Мой любимый танец! Сильвана, идём.

Она схватила меня за руку и потянула в центр зала.

— Не считай шаги. Слушай музыку. Она сама поведёт, если позволишь.

Я засмеялась и позволила. Водоворот подхватил: кружились пары, мерцали канделябры, звенел хрусталь, шелестел шёлк. Тело двигалось само — без приказа, без мысли. Впервые за долгие месяцы я почувствовала, как с меня сползает броня, которую я носила так долго, что приняла за собственную кожу. Зейнаб кружилась рядом. Платье струилось в такт, облепляя бёдра на поворотах, вспыхивая золотом в свете свечей. Её улыбка была настолько бесстыдно настоящей, что я улыбнулась шире — отдаваясь ритму, теплу, запаху земляничного ликёра на чужих губах и этому странному, живому ощущению зарождающейся близости.

Я перестала думать о тревогах. О разнице между Колтрейном и Леброном. О том, что ждёт меня завтра. В этот миг — только музыка, смех Зейнаб, жар её ладони в моей. И ощущение, острое, как первый вдох после удушья, что, возможно, всё действительно будет стоить того.

Диамант

1

Я поднёс бокал к губам. Анис ударил в ноздри — едкий, почти хирургический. «Осторожнее. Абсент развязывает не язык — он отпирает клетку, в которой спят самые голодные мысли».

Рядом вещал министр Сельвад. Лицо — печёное яблоко, забытое на солнце: жёлтое, сморщенное, со складками у рта, придававшими ему выражение вечной кислой обиды. Пальцы дёргали край камзола — мелко, судорожно. Голос тянул про «оптимизацию посевных площадей» и «перспективы экспорта» — ровный, безводный, лишённый малейшего признака жизни. Я кивал. Вставлял «весьма впечатляюще» и «непременно стоит рассмотреть». Слова министра доносились издалека, как шум воды за каменной стеной, — что-то булькало, но смысл терялся задолго до того, как достигал сознания.

Мой взгляд скользнул в центр зала. И застыл. Там танцевали Сильвана и Зейнаб. Они двигались так, будто между ними не осталось воздуха — плавные повороты, лёгкие касания рук, взгляды, в которых тлело что-то невысказанное. Сильвана, обычно затянутая в броню сдержанности, сейчас выглядела обнажённой без единого снятого шва: движения обрели текучую, почти кошачью раскованность, улыбка стала шире, а глаза ловили блики канделябров и возвращали их — влажные, мерцающие. Зейнаб — другая. Её платье из переливчатого шёлка жило собственной жизнью: ткань то обнимала бёдра, то отступала, приоткрывая стройную ногу, — кожа под ней мерцала в полумраке, словно смазанная маслом.

Внутри сжалось — остро, низко, почти болезненно. Следом поднялась волна желания, густая и тяжёлая, как ртуть. Мысль пришла сама, хищная и конкретная: хочу обеих. Одновременно. Видеть, как их тела сплетаются на моих простынях. Слышать, как стон одной переходит в стон другой. Чувствовать под ладонями четыре бедра, две спины, два разных жара — сухой, сдержанный жар Сильваны и влажный, ненасытный жар Зейнаб. В Колтрейне Сильвана отрезала эту тему одним взглядом. Там ханжество пропитывало даже постельное бельё, и я отступил, не желая ломать то, что ещё не окрепло. Но здесь — Леброн. Здесь границы существовали лишь для того, чтобы их стирать.

Память подбросила вспышку: Зейнаб, моя бывшая любовница. При всей её звериной ревности — а она умела ревновать так, что воздух трещал, — мне удавалось втягивать её в эксперименты, от которых потом горели и кожа, и совесть. Она могла кричать, царапаться — её ногти оставляли на моей спине тонкие алые борозды, саднившие потом целую неделю. Но в конце она всегда подчинялась. Не потому что ломалась — потому что в этом подчинении находила собственный, жгучий вид наслаждения.

Если намекнуть ей… Может быть, Зейнаб даже возьмёт на себя Сильвану. У неё дар — проникать под чужую кожу, разжигать то, что казалось давно и безнадёжно остывшим. Я смотрел на их танец и не мог отвести глаз. Откровенные прикосновения, приглушённый смех, обмен взглядами, в которых плескалось что-то непристойное, — всё это било в кровь крепче абсента. Министр Сельвад ещё шевелил губами, но его голос тонул в шуме пульса, стучащего в висках.

Мелодия оборвалась. Пары разошлись. Но они остались — стояли близко, почти соприкасаясь плечами, о чём-то переговаривались и смеялись. Смех — звонкий, дерзкий. Я поймал себя на том, что хочу услышать его снова. Рядом. В тишине спальни, где не будет ни министров, ни интриг, ни чужих глаз — только тепло обнажённой кожи, сбившееся дыхание и шёпот, который не нужно глотать.

Пора. Я поставил бокал на столик. Хрусталь стукнулся о дерево — сухо, коротко. Расправил манжеты. Шаг. Ещё шаг. Расстояние таяло.

Я остановился за спиной Зейнаб и коснулся её плеча — пальцы задержались на тонком шёлке, ощутив под ним жар, упругость, мелкую дрожь мышцы. Наклонился к уху. Мои губы почти задели мочку.

— Забираю у тебя твою даму.

Не дожидаясь ответа, протянул руку Сильване. Её взгляд метнулся к моей ладони. Удивление — и что-то под ним, глубже: искра, намёк, тонкая грань между «нет» и «попробуй».

— Позволь на следующий танец.

Она замерла. Наши глаза встретились, и в этом коротком столкновении натянулась нить — тугая, зудящая. Потом она улыбнулась. Вложила ладонь в мою.

— С удовольствием, — произнесла она тихо. Голос опустился на полтона, стал слегка хрипловатым, будто слова пришлось протаскивать сквозь что-то тесное и горячее.

Зейнаб засмеялась, отступая. В этом смехе звенела не обида — узнавание. Она знала эту игру. Она в ней выросла.

— Смотри не загони её, изверг, — бросила вслед. Взгляд — почти заговорщический, с хищным прищуром. — Она нужна мне завтра. Для экскурсии по саду.

«По саду» прозвучало так, будто подразумевало совсем другой маршрут. Я подмигнул ей — короткий жест, в который уместились благодарность, вызов и обещание, — и повёл Сильвану в центр зала.

Музыка началась. Виолончель тянула низкую ноту, от которой вибрировал воздух и что-то глубоко в животе. Я притянул Сильвану ближе, чем позволяли приличия. Её тело на долю секунды каменело — и сдавалось, подчиняясь ритму и моим рукам. Моя ладонь легла на поясницу, туда, где под тканью угадывался изгиб позвоночника.

— Ты сегодня невыносимо красива, — шепнул я, наклоняясь так близко, что видел мельчайшее: дрожь ресниц, золотистые крапинки в глубине радужки, румянец, медленно заливающий скулы. — Этот цвет делает с тобой что-то жестокое. Подчёркивает глубину глаз, нежность кожи… Такая нежность, что страшно тронуть. И невозможно удержаться.

Мои пальцы чуть сместились по её спине — ниже, к границе дозволенного. Она не отстранилась. Её рука сжала мою ладонь крепче — и в этом сжатии было не сопротивление, а хватка.

— Спасибо, — выдохнула она. Голос дрогнул, обнажив что-то уязвимое, и от этой уязвимости меня повело сильнее, чем от абсента. — Ты тоже выглядишь… впечатляюще. Словно Леброн наделил тебя своим светом.

Я усмехнулся. Леброн. О да. Эта страна определённо открывала горизонты. Воздух вокруг нас густел — пряный дым свечей, запах разогретого воска, горячего вина, чужих духов, чужого пота. Магия, которая превращала случайные встречи в неизбежности, а мимолётные взгляды — в обещания, которые уже не забрать. Я чувствовал её пульс через ладонь — быстрый, рваный, выдающий то, что не решался произнести рот. Краем глаза я поймал Зейнаб: она стояла у колонны с бокалом в руке, наблюдала за нами. На губах — лёгкая улыбка. В глазах — понимание. Почти одобрение. Одобрение той, кто знала цену желаниям и давно перестала притворяться, что их не существует.

В Леброне возможно всё. И сегодня границы раздвинутся так далеко, что назад дороги не будет.

Сильвана

1

Диамант притянул меня ближе. Не рывком — плавно, лениво, как хищник, которому некуда спешить. Но в этой медлительности пряталась сталь: холодная, выверенная до миллиметра. Его ладонь легла между лопаток, пальцы сомкнулись на ткани платья — чуть сильнее, чем позволяли приличия. От этого прикосновения кожу обожгло, будто к спине прижали нагретый клинок. Вторая рука сжала мою ладонь — крепко, собственнически. Не так держат то, что берегут. Так держат то, чем владеют.

Мы начали кружиться. Шаг вперёд. Полуоборот. Наклон. И снова — по кругу, будто затягивая петлю на собственных шеях и наслаждаясь каждым витком. Его жар проникал сквозь шёлк — густой, тяжёлый, оседающий на рёбрах, на бёдрах, на каждом позвонке. Я вдыхала и захлёбывалась его запахом: гвоздика, корица, что-то дымное и горькое под ними, как угли под пеплом. Раньше этот аромат кружил голову. Теперь он вламывался внутрь, заполнял лёгкие, растворял волю.

Его глаза не отпускали. Ярко-голубые, с отблесками свечного пламени на дне зрачков, они смотрели не на платье, не на улыбку — глубже. Туда, где я прятала от себя самой вещи, которым не давала имён. Тёмные. Голодные. Стыдные. Он видел их все. И ему нравилось то, что он видел. Я отвечала тем же. Мой взгляд скользил по его лицу — по резкой линии челюсти, по губам, изогнутым в ленивой, почти жестокой полуулыбке, по венам на запястье, вздувшимся под кожей, как русла рек, несущих раскалённую кровь. Желание вспарывало низ живота — острое, почти болезненное, похожее не на жажду, а на рану, которая пульсирует и требует, чтобы к ней прикоснулись снова. Хотелось вжаться в него. Стереть границу между его телом и моим. Раствориться — в танце, в музыке, в нём, в той тьме, что сгущалась вокруг нас с каждым тактом.

Его ладонь на моей спине сместилась — выше, медленнее, пальцы прочертили линию вдоль позвоночника сквозь тонкий шёлк. Не ласка. Обещание. Я выдохнула — громче, чем следовало, и звук повис между нами, непристойный в своей откровенности. Он улыбнулся. Одним изгибом губ.

Наши тела двигались в унисон — слитно, жадно, будто знали друг друга задолго до того, как разум согласился это признать. Я ловила каждый его вздох, каждое микродвижение бёдер при повороте, каждое едва ощутимое усиление хватки — и понимала, что контроль давно утерян. Зал исчез. Гости, этикет, сама реальность — всё смылось, как акварель под дождём. Остались его рука на моей талии. Его дыхание у виска. Его запах, проросший под кожу и ставший частью моей крови.

Музыка умерла. Последние ноты истаяли, как дым от погашенной свечи, и тишина, хлынувшая на их место, оказалась оглушительной — звенящей, плотной, такой, в которой слышно всё: стук сердца, шорох ткани, чужое дыхание в сантиметре от губ. Мы замерли. Его пальцы по-прежнему вжимались в мою спину. Моя грудь вздымалась слишком часто. Где-то далеко — в другом мире, в другой жизни — звенели бокалы и переговаривались голоса, но всё это не имело значения. Мы больше не принадлежали этому залу.

Я подняла голову. Посмотрела ему в глаза. И произнесла — тихо, на грани шёпота, но это не было просьбой. Это был вызов:

— Ты обещал мне игру.

Он не удивился. Только усмехнулся — и в глубине его зрачков вспыхнул тот самый хищный огонь, от которого у меня всегда одновременно немели колени и горело между бёдер. Пламя, к которому я тянулась, зная, что оно сожжёт. Желая, чтобы сожгло.

— Помню. — Голос низкий, хриплый, бархат, пропитанный дымом. — И знаешь что? Я больше не намерен ждать.

Я вскинула брови и оглянулась — скорее по привычке, чем из подлинной тревоги. Зейнаб наблюдала за нами с улыбкой, в которой читалось не просто понимание — соучастие. Роланд разговаривал с каким-то вельможей, но его расслабленная поза выдавала: он знал. Рэйн и Мия махали руками — легко, беспечно, не подозревая о тяжести того, что натягивалось между мной и Диамантом. Но все они уже казались тенями на дне колодца — размытыми, немыми, бесконечно далёкими.

— Что подумают гости? — я произнесла это, цепляясь за слова, как утопающий за обломок доски, хотя знала: доска уже уходила под воду. — Ты не можешь просто уйти и оставить всех.

Он коротко засмеялся. Хрипло, глухо, и этот звук ударил в солнечное сплетение, растёкся волной жара от горла до кончиков пальцев.

— Я видел всех, кого хотел видеть. — Он наклонился ко мне так близко, что его дыхание коснулось моих губ, как почти-поцелуй. — А сейчас я забираю то, что моё.

Его пальцы сомкнулись на моей ладони. Не больно. Неотвратимо. Так сжимают поводок. Прежде чем я успела вдохнуть, он уже повёл меня за собой — сквозь зал, сквозь чужие взгляды, сквозь всё, что ещё минуту назад казалось важным. Твёрдо. Неумолимо. Словно мир сузился до одной прямой линии между нами и тем, что ждало впереди. Невидимая нить, связывавшая нас, с каждым шагом тяжелела, превращалась в цепь — и я чувствовала, как звенья смыкаются на запястьях, и не хотела, чтобы они разомкнулись. Никогда.

Краем глаза я уловила: Зейнаб подмигнула, Роланд качнул головой с усмешкой. Но это были уже отзвуки чужой жизни — той, что осталась за порогом. Коридор проглотил нас. Шаги стучали по камню — гулко, ритмично, как второй пульс. Музыка из зала таяла за спиной, уступая тяжёлой, давящей тишине.

Он обернулся. Один взгляд. Короткий. В нём было всё: обещание, угроза, голод, тёмная обжигающая правда, от которой подкашивались колени, а внутри всё стягивалось в тугой раскалённый узел.

Что будет дальше? Но я уже не хотела знать заранее. Не хотела останавливаться. Не с ним. Не сейчас. Возможно — никогда.

Глава 9. Воск И Сталь.

«

Если я скажу то, чего он ждёт, — я проиграю не допрос. Я проиграю себя. Стану эхом. Тенью без имени».

Сильвана

1

Диамант вёл меня за собой. Пальцы сжимали мою ладонь — не как хрупкую вещь, а как добычу, которую выпускать не намерены. Хватка зверя, обёрнутая в учтивость. Мы спускались в подвалы замка. Каменные ступени под мягким ковром гасили шаги, превращая их в глухие, почти утробные толчки.

Я не испытывала страха. Только влечение — горячее, пульсирующее в каждой клетке, липкое, как лихорадочный пот.

Лестница кончилась. Длинный коридор подземелья Морвена принял нас в себя. Воздух здесь был другой — прохладный, плотный. Он ложился на кожу влажным саваном. Пахло сырым камнем, и ещё — травами: горький шалфей, выдохшаяся лаванда, пропитанная вековой пылью. Горечь мешалась с сыростью, густела, становилась почти тошнотворно сладкой. Стены из грубо обтёсанного камня чередовались с панелями тёмного дерева. Металлические вставки покрывал геометрический узор — резкие линии, похожие на следы когтей. Будто кто-то царапал металл снова и снова, пока боль не стала орнаментом. Вдоль прохода стояли старинные сундуки с коваными уголками, потемневшими до черноты, а рядом — изящные напольные светильники с матовыми абажурами. Их тусклый свет не разгонял тьму. Он выделял крохотные островки видимости — и от этого мрак вокруг казался гуще, плотнее, голоднее. Странный контраст. Грубый камень спорил с резным деревом. Сундуки, хранящие чужие секреты, стояли бок о бок со светильниками — будто кто-то пытался облагородить то, что по природе своей оставалось диким, жестоким, и потерпел изящное поражение. Всё здесь дышало запретом. Притягивало именно поэтому.

Мы остановились перед массивной железной дверью. Тяжёлый засов. Кодовый замок. Металл — холодный, потемневший, покрытый тонкой коркой ржавчины, похожей на запёкшуюся кровь. Диамант развернул меня к себе. Рывком. Коротким, точным, хозяйским. Его глаза блестели в свете лампы — огонь плясал в зрачках, и казалось, горело внутри, а не снаружи. На губах — усмешка: лёгкая, но полная скрытого вызова.

— Мы возле пыточной камеры Морвена. — Голос низкий, обволакивающий, как шёпот перед ударом. — Надеюсь, ты оценишь её по достоинству.

Пульс участился. Дыхание стало рваным — короткие, жадные глотки воздуха.

— Если она окажется достойной — обязательно. — Я старалась, чтобы голос звучал ровно, но хрипотца просачивалась сквозь слова. — И какую тему для допроса ты придумал?

— Ты — шпионка. Поймана в моём замке при передаче секретных сведений. — Спокойный тон. Стальной. Не допускающий возражений. — Если сознаешься — это сигнал закончить. До того момента я буду делать с тобой всё, что захочу.

Его взгляд изменился — стал хищным, голодным, оценивающим, будто он уже видел меня сломленной, мокрой от пота, покорной.

— И для полного погружения в этот… скажем так, квест, — он провёл языком по нижней губе, — не должно быть никаких «ты» и «Диамант». Только «господин» и «пленница».

Я замерла. Впитывала правила новой реальности. Ощущала, как они ложатся на тело — холодными цепями, звено за звеном. Запястья. Рёбра. Горло.

— Согласна.

Он улыбнулся шире. Провёл большим пальцем по тыльной стороне моей ладони.

Прикосновение скользнуло вверх по руке, по хребту, рассыпалось мурашками, а следом прокатилась волна жара. Между ног стало горячо и тесно.

Он повернулся к двери, но прежде чем набрать код, обернулся. Взгляд — тяжёлый, внимательный. Он видел всё: и мою дрожь, и мой голод, и то, как я старалась держать спину прямо.

— Сильвана. — Голос стал тише. Мягче. — Помни: что бы ни случилось за этой дверью, ты в безопасности. Я чувствую тебя. Я знаю, где твоя граница. И если ты сознаешься — я остановлюсь. Это игра. Только игра.

Я кивнула. Вдохнула глубже, чувствуя, как его слова оседают в груди теплом.

— Я помню, — сказала я тихо.

Он отвернулся. Набрал код. Сухой щелчок — резкий, как выстрел. Засов сдвинулся с протяжным скрипом — металл сопротивлялся, будто камень помнил крики тех, кто переступал этот порог, и не хотел добавлять к ним новые.

— Зайди внутрь и осмотрись.

Не просьба. Приказ. Холодная, абсолютная власть. Я вгляделась в тёмный проём. Полумрак внутри клубился — густой, вязкий, живой. Обещал тайну. Обещал боль. Обещал, что в какой-то миг одно станет неотличимо от другого.

— Почему ты не пойдёшь со мной? — голос сам собой стал тише. Стены здесь слушали. Даже шёпот казался слишком громким.

— Так будет естественнее. — Насмешливая улыбка. Обещание чего-то неотвратимого. — Я войду через несколько минут. К тому моменту ты уже должна быть в роли.

Я задержала дыхание — как перед прыжком в воду, когда не знаешь, есть ли дно. И шагнула внутрь. Тьма приняла меня. Обступила. Коснулась кожи ледяными пальцами — шея, ключицы, обнажённые предплечья. Обняла, как любовник, которому не нужно согласие.

И на миг — на один короткий, жаркий, головокружительный миг — я перестала быть актрисой в чужой игре. Стала пленницей. Настоящей. Затерянной в лабиринте чужих желаний, где мои собственные — самые тёмные, самые стыдные — уже ждали меня, притаившись в углах.

2

Я замерла на пороге. На миг показалось, что пространство пыточной существует по иным законам: реальность искривлялась, словно отражение в треснувшем зеркале, где каждый осколок показывал свою версию кошмара. Окон не было. Ни одного. Только круглые лампы, утопленные в грубый каменный свод, — они горели безжалостно, ровно, хирургическим светом, который не прощал теней. Этот свет не освещал — он обнажал. Сдирал покровы с каждой трещины, каждого пятна, каждой царапины. Я прищурилась, давая зрачкам сузиться, и в этой беспощадной резкости комната раскрылась передо мной целиком — не зловещая, нет. Вывернутая. Мир, в котором мораль обратилась в пыль, а привычные законы истлели, не оставив даже пепла.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

В центре — столб. Грубый, деревянный, намертво вмурованный в каменный пол. Его древесина почернела до цвета свернувшейся крови — от времени, от влаги, от всего, что ей довелось впитать. Пот. Кровь. Слюна. Отчаянные выдохи, осевшие в волокнах и ставшие частью его плоти. Я шагнула ближе. По поверхности змеились борозды — глубокие, рваные, — следы ногтей, вцепившихся в дерево с такой силой, что под ними, должно быть, лопалась кожа. Хаотичные письмена. Язык, который понимали лишь те, кто уже перешагнул черту, за которой крик перестаёт быть просьбой и становится молитвой. Я провела кончиками пальцев по одной из борозд. Дерево было тёплым.

Над столбом с потолка свисали цепи — тусклые, тяжёлые, оканчивающиеся металлическими кольцами с отверстиями по краям. Гладкие, стёртые до матового блеска прикосновениями запястий. Я не сразу поняла их назначение, но когда поняла — мысль прошла по телу медленно, как ледяной палец вдоль позвоночника. Не страх. Что-то острее.

Рядом со столбом — другие приспособления. Конструкция с ремнями и зажимами, от которой пахло старой кожей и чем-то медным. Рычаги, соединённые с пластинами из воронёной стали. Стойки с крюками — одни загнутые нежно, как пальцы любовника, другие прямые и тупые, как равнодушие. Всё это было пугающе функционально. Ни одного лишнего элемента, ни одной декоративной детали. Каждый предмет — продолжение чьей-то воли, холодное воплощение желания владеть чужой болью, распоряжаться ею, как дыханием. Каждый молчал о своей цели — и этим молчанием манил приблизиться, коснуться, узнать, как звучит металл, когда встречается с обнажённой кожей.

На стенах — плётки. Аккуратными рядами, как хирургические инструменты в операционной. Одни — тонкие, с длинными кожаными хвостами, мягкими, как шёпот на ухо в темноте. Другие — тяжёлые, плетёные, с узлами, которые обещали не ласку, а откровение. Третьи — с металлическими шипами на кончиках, маленькими и острыми, как клыки. У каждой был свой характер, своя интонация. Я провела взглядом по всей коллекции, отмечая различия в длине, толщине, фактуре, и поймала себя на том, что примеряю — не глазами, а кожей. Какая оставит тонкую красную нить? Какая — рваную борозду? Какая заставит закричать, а какая — только стиснуть зубы и выгнуться навстречу? От этих мыслей по позвоночнику прокатилась волна — ледяная и обжигающая одновременно.

Дальше — стол. Металлический. Поверхность отполирована до зеркального блеска, в котором тусклые лампы дрожали размытыми точками, похожими на зрачки, наблюдающие из глубины. На нём лежали инструменты — каждый в своём углублении, каждый вычищенный до стерильного холода, будто их готовили не для пыток, а для таинства. Клещи с рифлёными губками. Щипцы с изогнутыми, почти ласковыми концами. Зажимы — от крошечных, обещавших точечную, ювелирную боль, до массивных, предлагавших давление, от которого темнеет в глазах. Держатели, утыканные иглами: одни — тонкие, как осиные жала, другие — с зазубринами, третьи — гладкие, полированные не ради красоты, а ради хирургической точности. Рядом лежали предметы, чьё назначение ускользало от понимания: пластины с насечками, цилиндры, пружинные механизмы, винты с головками разного диаметра. Не случайный набор — арсенал. Коллекция возможностей, терпеливо ожидающих своего часа.

Я невольно вспомнила пыточную Рокуэлла. То место, где мы встретились. Где потом… проводили время. Там всё было грубее — первобытнее. Неровные каменные стены, ржавые инструменты, тяжёлый дух сырости и гнили, въевшийся в каждую пору. Средневековая жестокость без претензий на эстетику. Здесь — иное. Здесь была продуманность. Элегантность. Холодная, отточенная до бритвенной остроты. Каждый инструмент ухожен, отполирован, уложен на своё место — не из заботы, а из уважения к его предназначению. Это была не пыточная. Это была лаборатория ощущений. Храм, где поклонялись не богам, а пределам человеческой выносливости — тому рубежу, за которым тело перестаёт быть телом и становится чистым нервом, чистым криком, чистой капитуляцией.

Холод. Температура здесь была ниже, чем в остальном Морвене, — ощутимо, на несколько градусов. Прохлада проникала под одежду, облизывала кожу, покрывая её мелкой дрожью. Но не от страха. От той остроты, что приходит на самом краю — где боль и наслаждение переплетаются так тесно, что невозможно отличить одно от другого, где грань между ними растворяется, как соль в крови. Я медленно втянула воздух через рот, чтобы распробовать его на вкус. Старое дерево. Ледяной металл. Тонкий, едва уловимый аромат масел, которыми натирали клинки и зажимы — чтобы не ржавели. Чтобы металл оставался безупречным, даже когда плоть под ним теряла целостность.

«Диаманту здесь точно скучать не придётся».

Я улыбнулась — коротко, хищно — и тут же одёрнула себя. Выпрямилась. Повернулась к двери. В груди стянулось что-то острое, сладкое, нетерпеливое.

Резкий щелчок замка. Как приговор, не подлежащий обжалованию. Звук вошёл в кости, прокатился по нервам, выбивая из тела последние остатки сомнения. В дверном проёме — силуэт. Чёткий, тёмный, будто вырезанный из ночи ножом. Диамант. Он стоял неподвижно одно мгновение — достаточно долго, чтобы я ощутила его взгляд на своей коже, а потом шагнул внутрь. Дверь за ним закрылась.

Мир за пределами этой комнаты перестал существовать. Остались только стены, инструменты, воздух, густой от ожидания, — и он. Человек, чья воля решала, где заканчивается игра и начинается истина.

3

Я смотрела на Диаманта — и не узнавала его. Всё исчезло. Лёгкость, смех, насмешливая игривость — сгорели в одном коротком вдохе. Передо мной стоял глава Инквизиции. Властный. Отстранённый. Пугающе собранный. Таким я увидела его в первую встречу — не человек, а приговор. В его взгляде не осталось ни искры тепла. Только беспощадная, ровная решимость, от которой внутри всё сжалось, а кожа покрылась ледяной рябью.

Он прошёл мимо, намеренно задев моё плечо. Жёсткое, расчётливое касание. Мурашки побежали по коже — не от нежности. От понимания: игра обрела новые правила, и цена ошибки измеряется уже не словами, а плотью. Диамант остановился у стола с инструментами. Его длинные пальцы — бледные, с чётко очерченными костяшками — скользнули по холодному металлу: плавно, с той сосредоточенной нежностью, с какой оружейник поглаживает клинок перед тем, как проверить, насколько чисто тот рассечёт кожу. Металл тихо звякнул. Короткий, сухой звук ударил по нервам, заставив сердце споткнуться.

Не оборачиваясь, он произнёс — и каждое слово упало, как осколок льда:

— В центр комнаты. Сейчас.

Я замерла на долю мгновения. Этого хватило. Он развернулся, и голос хлестнул, рассекая воздух:

— Ты слышала приказ?

Затем небрежно опёрся бедром о край стола. Поза расслабленная, обманчиво ленивая — но в каждой линии его тела угадывалась стальная готовность сорваться, ударить, схватить. Чёрный камзол обтягивал широкие плечи, ворот расстёгнут на две пуговицы, обнажая впадину между ключицами. Его взгляд больше не напоминал лёд. В нём не было ничего текучего, ничего способного растаять. Непроницаемая, тёмная гладь. Ни одного отражения. Глаза инквизитора, для которого жест, слово, молчание — инструменты, а чужая воля — материал, который можно гнуть, выворачивать, ломать.

— Сними всё, — произнёс он жёстко, почти буднично, словно речь шла о плаще, а не о последней преграде между моей кожей и его волей. — До последней нитки. Я не стану повторять.

Он подхватил со стола короткий нож с изогнутым лезвием. Сталь скользнула по свету и выплюнула на стену узкий дрожащий отблеск — тонкую полоску, похожую на свежий порез. Мне показалось, что металл дышит, что лезвие само тянется к теплу кожи. Я сглотнула. В горле встал колючий комок, и я заставила себя выровнять дыхание, хотя грудь вздымалась слишком часто, слишком откровенно — выдавая то, что я пыталась спрятать.

Глубокий вдох. Я вжилась в роль.

— Я ни в чём не виновата, — голос прозвучал с хрипотцой, которая прорезалась сама собой, непрошеная, как трещина в стекле. Слова отдались глухо, как удары в барабан. — Обвинения ошибочны. Вы совершаете ошибку, господин…

Пауза. Язык споткнулся о формальность, и я вспомнила его условие: никаких «ты», никакого «Диамант».

— …милорд Инквизитор.

В обращении прозвучал не страх. Вызов. Тонкая, хрупкая грань между покорностью и сопротивлением, по которой можно идти — но нельзя удержаться. Раздеваться я не торопилась. Вместо этого выпрямилась, расправила плечи, подняла подбородок. Пусть видит. Пусть знает, что даже под угрозой я не стану покорной тварью, которую можно раздеть одним приказом. В этом и была суть — противостояние. Борьба. Танец власти и сопротивления, где каждый шаг мог оказаться последним.

Его взгляд задержался на моём лице — оценивающий, тяжёлый, как ладонь, лёгшая на горло. Он взвешивал мою дерзость, будто кузнец, решающий, хватит ли слитка на клинок. Уголок губ дрогнул — не усмешка. Предвкушение. Запах добычи, которая ещё сопротивляется. Медленно — невыносимо медленно — он провёл подушечкой большого пальца вдоль лезвия. Не отрывая от меня взгляда. Металл отозвался тихим шёпотом, едва уловимым, как вздох.

— Мы проверим, — произнёс он ровно. Без интонаций. Эта бесстрастность пугала сильнее любого крика. — Ложь здесь не спасёт. Правда выйдет наружу — так или иначе. Её не удержать ни клятвами, ни гордостью. Ни одеждой.

Пульс участился. Кровь загустела, застучала в висках, отдалась жаром внизу живота. Игра становилась опаснее. Острее. Горячее. Но отступать было поздно. И — что пугало по-настоящему — я не хотела отступать. Внутри разгоралось что-то тёмное, голодное, бесстыдное — готовность принять эти правила до конца, даже если они сожгут меня.

Диамант не двигался. Только смотрел, впитывая каждую деталь: мелкую дрожь в пальцах, напряжённые плечи, блеск в глазах. Его лицо оставалось каменным, но что-то в зрачках менялось — мелькало едва заметное одобрение. Признание. Так мастер смотрит на ученика, в котором распознаёт скрытый дар.

— Начинаем допрос, шпионка, — произнёс он, и от этого слова — «шпионка» — по спине пробежал холодок, а следом вспыхнула горячая волна. — Первое обвинение: передача секретных сведений врагам короны. Признаёшься?

Я выдержала его взгляд.

— Не признаю, милорд Инквизитор, — голос прозвучал твёрже, чем я ожидала, будто стены подхватили его и вернули мне, усилив. — Я верна короне. И никогда не предавала её.

Усмешка — короткая, сухая, лишённая веселья. Холоднее клинка в его руке.

— Очень хорошо.

Он сделал шаг ко мне. Я чувствовала тепло его тела — он стоял так близко, что я различала каждую тёмную крапинку в радужке, каждую едва заметную тень под скулами.

— Тогда мы найдём способ развязать тебе язык, — голос стал ниже, интимнее. — Есть много путей к истине. Некоторые из них… весьма красноречивы. Некоторые оставляют следы. А некоторые, — он наклонился ближе, — некоторые заставляют просить.

Я не отступила. Смотрела в эти беспощадные глаза и чувствовала, как внутри поднимается что-то, что я не могла назвать словами. Не страх. Голод. Тот самый, что живёт ниже рёбер, ниже разума, ниже стыда. Я видела в нём палача. Настоящего. Того, кто не играет — или играет так, что игра становится реальностью. И это возбуждало сильнее, чем я готова была признать. Это пугало — и заводило. Отталкивало — и притягивало. Я хотела, чтобы он сломал меня. И боялась, что он сможет. И ещё больше боялась, что не станет.

— Так попробуйте, милорд, — произнесла я, и голос не дрогнул. — Развяжите мне язык. Посмотрим, кто из нас первым скажет больше, чем хотел.

Его глаза сузились.

— Хорошо, — сказал он тихо. — Посмотрим.

Он выпрямился. Отступил на шаг — и от этого расстояние между нами стало невыносимым. Воздух, лишённый его тепла, хлынул в лёгкие холодом. Он вернулся к столу, положил нож на место. Медленно. Аккуратно. Так, чтобы я видела: это не конец. Это пауза. Он даёт мне время — прочувствовать, испугаться, захотеть.

— Начнём с простого, — произнёс он, и голос снова стал ровным, деловым, почти скучающим. — Кто тебя послал?

Игра началась по-настоящему. Я стояла в центре комнаты, под хирургическим светом, в котором не было ни одной тени, куда можно спрятаться. Каждое его слово, каждый взгляд, каждое движение — всё стало частью этого танца. Власти и подчинения. Боли и наслаждения. Где грань между ними стиралась с каждым ударом сердца, а сопротивление становилось самой сладкой формой капитуляции.

4

— Никто меня не посылал, — сказала я, и голос прозвучал твёрже, чем я ожидала. — Я не шпионка. Я здесь не по чьей-то воле. Я здесь потому, что захотела сама.

Я подняла голову, не отводя взгляда от его ярких, немигающих глаз. Внутри всё дрожало, но внешне я держалась. Пусть видит. Пусть знает: это не сломленная жертва. Это вызов.

— А если вы не верите — что ж. — Я обвела взглядом комнату: цепи, инструменты, столб с бороздами. — У вас есть способы убедиться. Только знайте: чем сильнее давите, тем меньше правды получите. Я не из тех, кто ломается от первого удара. Можете проверить.

Диамант смотрел на меня долго. Ни один мускул не дрогнул на его лице. Но что-то в зрачках изменилось — мелькнуло, как тень от лезвия, повёрнутого к свету. Он не ожидал этого. Или ожидал — но не так. Не с такой прямотой.

— Смело, — произнёс он наконец. Ровно. Без интонации. — Посмотрим, надолго ли тебя хватит.

Он шагнул ко мне. Каждый шаг отдавался внутри глухим ударом колокола — низким, раскатывающимся по рёбрам.

В звенящей тишине его голос прозвучал почти нежно, и от этой нежности по коже побежал настоящий холод — до сухожилий, до самого нутра.

— Снимай всё. Или я срежу сам. Лезвие не слишком острое. Так что будет грязно. Будет рваться, цепляться, тянуть за собой кожу. Ты почувствуешь каждую неровность.

Пальцы дрожали — я не пыталась это скрыть. Дрожь была частью игры, её обязательным условием, признанием уязвимости. Платье соскользнуло с плеч, цепляясь за кожу, как за остатки воли, — царапая, не желая отпускать. Бельё упало к ногам глухим комком. Тишина, последовавшая за этим, оказалась страшнее любого приговора — легла на плечи свинцовым плащом. Я стояла перед ним обнажённая. Воздух пыточной — густой, стылый, пропитанный сыростью и запахом старого камня — обжёг кожу тысячами крошечных иголок. Холод осел в костях, сделал движения деревянными, будто суставы покрылись инеем.

Он оглядывал меня медленно. Без спешки. В его взгляде не было ни страсти, ни желания — только расчёт, холодный и беспощадный, как у мясника, прикидывающего, где сделать первый надрез. Стыд смешался с ужасом, разъедал изнутри кислотой. Я пыталась удержать взгляд где-то над его плечом, не смотреть в глаза, но тело выдавало: мурашки, рваное дыхание, кровь, пульсирующую в висках, отсчитывающую секунды до следующего приказа.

— На колени, — бросил он коротко, без эмоций.

Я едва успела шевельнуться. Он схватил за волосы у самого корня и рывком опустил вниз. Боль вспыхнула ярко и грязно, взорвалась за глазами, разлилась по затылку жгучей волной. На миг ослепила. Колени ударились о камень — жёстко, до звона в ушах. Под ними лежала старая солома, сбитая в комки, перемешанная с чем-то липким и холодным. Я не хотела думать, что это. Но запах въедался: затхлость, сырость, тонкий металлический привкус — будто здесь проливали кровь и не потрудились смыть. Я знала, что это игра. Знала, что я в безопасности. Но я уже стала частью этого места. Как ржавчина становится частью металла.

Диамант не отпустил волосы. Наклонился ближе.

— Ты будешь очень красиво кричать сегодня. — Шёпот лёг на кожу, как ледяные пальцы. — Я обещаю.

Слова ударили не в слух — глубже. Туда, где страх уже не просто страх. Он смешался с чем-то тёмным, горячим, пульсирующим в паху, и это пугало сильнее боли. Страшнее всего было не то, что мне причинят боль, а то, что тело знало её заранее, отзывалось раньше прикосновения, сплетая стыд и предвкушение в один узел — который хотелось одновременно развязать и затянуть потуже.

Он отпустил меня на мгновение — ровно настолько, чтобы подойти к столу. Там лежал тонкий железный прут с мелкими зазубринами по всей длине, тускло поблёскивающими в скудном свете. Когда он вернулся, прут чуть подрагивал в его руке. Или дрожала реальность. Мир стал зыбким, ненадёжным, и единственным, что оставалось неизменным, были холод металла и тяжесть его взгляда.

Прут скользнул по коже. Холодный. Безжалостно точный. Зазубрины цепляли плоть, оставляя тонкие красные следы — не письмена, а метки, подтверждающие: боль реальна, она здесь, её нельзя отрицать. Каждая царапина вспыхивала, растекалась под кожей огнём, и вместе с ней приходило постыдное, неизбежное — тело не просто терпело. Оно отвечало. Тяжестью внизу живота. Влажным жаром между бёдер, который пугал сильнее боли, потому что вырывался из-под воли, как зверь из клетки.

— Правило простое, — произнёс он буднично. Эта обыденность делала слова страшнее крика. — Чем дольше тянешь с правдой, тем меньше изящества. Тем грязнее результат. Тем больше шрамов — на теле и в памяти.

Он раздвинул ногой мои колени.

Резкий нажим — и металл прижался к самой чувствительной точке. Холодный. Зазубренный. Не оставляющий иллюзий. Воздух вырвался из лёгких коротким рваным выдохом — без театральности, без позы. Просто реакция тела на острую границу между «можно» и «нельзя». Боль впилась в мышцы — острая, требовательная, — и сквозь неё пробилось постыдное тепло. Горячее. Тяжёлое. Лишающее опоры. Колени подрагивали не от холода. От того, как тело предавало разум.

Металл скользнул ниже. По внутренней стороне бедра — медленно, с нажимом, — и остановился там, где кожа была самой тонкой. Зазубрины цеплялись, тянули, оставляли за собой влажный след. Я почувствовала, как он прижал прут сильнее — ровно настолько, чтобы боль стала невыносимой и одновременно желанной. Чтобы я выгнулась — не отстраняясь, а навстречу.

— Признаёшься? — спросил он спокойно. Не ускоряясь. Не замедляясь. Просто удерживая давление, будто проверял не тело, а прочность моей лжи, искал трещины, чтобы расширить их до разлома.

— Н-нет, — выдохнула я. Звук царапнул горло, как металл царапал кожу: грубо, неизбежно. Голос прозвучал чужим, надломленным. Я сама не знала — гордость это, упрямство или просто то, что признание означало бы капитуляцию. Сдачу не только тела, но и того, что ещё оставалось моим. А ещё — конец игры. А я хотела, чтобы она продолжалась.

Его глаза потемнели от удовольствия. В них вспыхнул холодный огонь — тот, что не жжёт, а выстуживает изнутри. Он резко убрал прут. Холод металла сменился пустотой, которая на миг показалась облегчением. Лишь на миг.

В его руке оказались маленькие клещи. Металлические челюсти поблёскивали, обещая новую боль — более точную, более личную, проникающую туда, где стыд становится плотью. Они выглядели почти изящно. И от этой обманчивой красоты стало ещё страшнее — как от яда в хрустальном флаконе.

— Тогда начнём по-настоящему, — сказал он.

И в этих словах прозвучал не вопрос, не обещание. Приговор.

Диамант

1

Я подошёл к Сильване. Не как человек к человеку — как часовщик к механизму, в котором вот-вот треснет шестерёнка. В полумраке её кожа утратила цвет. Стала бледным, влажным продолжением тьмы. На плечах поблёскивали дорожки пота. Дыхание — рваное. Рёбра ходили неровно, с присвистом. Она пыталась скрыть дрожь, но тело выдавало всё: каждый спазм, каждый срыв, каждую попытку удержаться на краю.

Я не искал, где ей больнее. Я искал, где точнее. Где надавить — и сопротивление рассыплется чище. Где удержать — и воля провисит на волоске ещё секунду, пока гордость не станет слишком тяжёлой. Не красота — безупречность исполнения. Слышать, как рушится опора за опорой, как остатки достоинства теряют вес и осыпаются сухой пылью, — это не удовольствие. Это подтверждение метода. Идеальный тон клинка, коснувшегося точильного камня.

Щипцами я потянул сначала левый сосок. Потом правый. Ровно настолько, чтобы ощущение пробило стену. Сильвана выгнулась. Спина — дугой. Пальцы вцепились в воздух, в невидимую нить, которая ещё могла удержать её в реальности. Она дёрнулась не от боли — от предательства собственного тела, которое реагировало раньше, чем разум успевал выстроить защиту. Мышцы бёдер напряглись. Челюсть стиснута. Разум цеплялся за последнюю тень контроля. Соски под пальцами набухли, затвердели, собрались в тугие комочки — кожа вокруг них пошла мелкой рябью, собралась морщинками, и от каждого движения воздуха она вздрагивала.

— Ты слишком быстро ломаешься от удовольствия, шпионка, — сказал я. Буднично. Как отмечают, что в комнате холодно. — Значит, пытать тебя будем именно тем, от чего ты течёшь сильнее всего.

Пощёчина словом. В её глазах вспыхнул стыд — острый, разъедающий, — и тут же сменился диким, упрямым блеском. Она ещё сопротивлялась. Тело — давно нет. Между бёдер было мокро, и она это знала, и ненавидела себя за это знание. В этом противоречии была вся прелесть: наблюдать, как человек борется с собственной природой, стоя на скользком камне, под которым — пустота.

Я рывком поднял её за волосы. Поставил на ноги. Колени подогнулись. Дрожь прошла по всему телу — натянутая струна, один щелчок до разрыва. Она едва стояла, и эта слабость была бы почти трогательной, если бы во мне осталось что-то, способное отзываться на чужую боль. Запах страха мешался с запахом возбуждения — терпким, густым, почти маслянистым.

Кресло стояло у стены. Деревянное, с широкими подлокотниками и грубыми кожаными ремнями, потемневшее от времени и впитавшихся чужих криков. Ремни пахли пылью и чем-то затхлым, давно забытым, но не исчезнувшим — памятью тех, чья воля тоже когда-то казалась нерушимой. Я усадил Сильвану. Широко развёл ей ноги. Пристегнул бёдра. Щиколотки. Запястья. Каждый щелчок пряжки прозвучал в тишине как приговор. Теперь она была раскрыта полностью: распята в кресле, выставлена напоказ, и в этой абсолютной уязвимости была своя безжалостная геометрия.

Мой взгляд опустился ниже. Её половые губы были красные, набухшие, блестящие от влаги. Плоть пульсировала мелко и часто — непроизвольно, бесстыдно, выдавая то, что рот отказывался произносить. Я видел, как кожа под ремнём взмокла, как она лоснится в свете ламп. Не боль. Не возбуждение. Капитуляция. Написанная на теле, в каждом миллиметре, в каждой капле. Я видел, как стыд жёг её изнутри, как он сплавлялся с тем постыдным удовольствием, которое она не могла подавить, — вода сквозь треснувшую плотину.

Со стола я взял две тонкие серебряные цепочки с зажимами на концах. Металл — ледяной. Приятно холодил пальцы. Серебро тускло блестело в неровном свете, обещая не размашистую боль удара, а другую — тонкую, точечную, въедающуюся под кожу, туда, где стыд становится плотью, а желание — повинностью. Я наклонился. Намеренно медленно. Не ради театра — чтобы она успела осознать: момент неизбежен, от него не уйти, не спрятаться. Её грудь ходила короткими толчками. Зрачки расширились, поглощая свет. В них — страх. И ещё кое-что. Не предвкушение. Тёмное, упрямое любопытство: как далеко можно зайти, пока от тебя не останется только реакция нервных окончаний, пока сама идея выбора не растворится в боли и влаге.

Зажим сомкнулся на левом соске. Сухой щелчок — как треск сломанной ветки. Серебро стиснуло плоть, впилось зубцами в самые чувствительные точки, и сосок — уже набухший, тугой — сжался под металлом, побелел по краю, налился кровью в центре. Сильвана дёрнулась всем телом, ремни натянулись, скрипнули. Кожа вокруг зажима собралась в мелкие складки, покраснела, пошла мурашками — и я видел, как по груди прошла волна: сначала от соска к ключице, потом обратно, вниз, к животу. Мышцы пресса сжались, потянули кожу, и живот втянулся резко, судорожно. Волна дрожи прокатилась до кончиков пальцев на ногах — я видел, как они поджались, как напряглись сухожилия на подъёме стопы. Боль — резкая, точечная, невозможная для игнорирования — впилась в нервы. Губы разошлись. Крик застрял в горле и вышел сдавленным стоном, в котором перемешались унижение и облегчение, — стон человека, который наконец перестал притворяться.

Я выпрямился. Позволил себе усмешку. Не от радости. От холодного удовлетворения мастера, подобравшего ключ к замку, казавшемуся несокрушимым. Второй зажим сомкнулся на правом соске — симметрично, точно. Тело Сильваны дёрнулось. Из горла вырвался короткий, хриплый звук — не крик, но что-то близкое. Я потянул за цепочку. Серебро звякнуло. Сосок вытянулся под зажимом — кожа натянулась, побелела, пошла тонкими трещинками у самых зубцов, и я знал, что если потянуть ещё чуть сильнее, она лопнет, выступит кровь — одна капля, вторая, — и это будет уже другая боль, острая, режущая.

Сейчас её боль была тупой, тянущей. Она растекалась по груди, спускалась ниже, к животу, к бёдрам. Тело отвечало. Я видел это: как напряглись мышцы, как сжались кулаки, как влага между бёдер стала ещё заметнее, ещё обильнее, как она блестела, стекая по промежности, собираясь на дереве под ней.

— Ты знаешь, что самое забавное? — сказал я, не отпуская цепочку. — Ты можешь врать сколько угодно. Но тело уже сказало всё за тебя. Оно не умеет лгать. Оно не умеет притворяться. Оно просто реагирует — честно, бесстыдно, откровенно.

Я потянул сильнее. Цепочка натянулась до предела. Зажимы впились в плоть — зубцы вошли глубже, кожа натянулась вокруг них, побелела до пергаментной тонкости, и я видел, как под ней проступили тонкие синие жилки. Соски вытянулись, стали длинными, красными, блестящими. Сильвана выгнулась — насколько позволяли ремни, — и стон, сорвавшийся с её губ, был уже не сдавленным. Он был глубоким, гортанным, почти животным. Её спина оторвалась от спинки кресла, лопатки свело, шея напряглась. В этом стоне не было боли. Или была — но такая, что слилась с удовольствием в одно неразделимое целое.

Я отпустил цепочку. Серебро звякнуло, повисло. Сильвана обмякла, тяжело дыша. Пот стекал по её телу — по вискам, по шее, по груди, между ключицами, в ложбинку, к животу. Я смотрел, как он блестит на коже, как впитывается в дерево кресла. Грудь ходила ходуном, соски под зажимами пульсировали в такт сердцу — я видел, как они вздрагивают при каждом вздохе.

Игра только начиналась. Чем дольше она будет цепляться за свою ложь — тем чище прозвучит признание. Тем точнее будет звук, когда последняя стена рухнет.

А пока я мог позволить себе смаковать каждый миг, вдыхая густой, спёртый воздух комнаты, пропитанный потом, металлом и тем запретным, тёмным желанием, которое превращало допрос в искусство — безупречную композицию из боли, стыда и правды.

Сильвана

1

Лёгкая острая боль от первого зажима не утихла — перетекла в пульсирующее тепло, властное, собственническое. Не растеклась, не растворилась. Захватила. Вытеснила из головы всё, кроме одного: под кожей разгорался тяжёлый, тягучий жар.

Время перестало быть линейным. Секунды набухли, тяжелели, растягивались в бесконечность. Воздух истончился — каждый вдох приходилось вырывать из тишины комнаты, тянуть в себя, как последнюю каплю из пересохшего колодца.

Второй зажим щёлкнул на правом соске. Коротко. Сухо. Без театральности — как точка в незаконченном приговоре. Боль вспыхнула и тут же потекла вниз жидким жаром, скручивая внутренности в пьянящий, болезненный клубок. Я застонала громче, выгибаясь в ремнях. Дерево скрипнуло — жалобно, надтреснуто, будто само кресло сочувствовало. Или насмехалось. Кожа на запястьях горела от натяжения, и эта резкая, почти бытовая боль удерживала меня на границе — не давала провалиться окончательно, служила тонкой нитью к реальности, которая таяла с каждым ударом сердца.

— Хорошо… — выдохнула я.

Слово прозвучало не как согласие. Как первый шаг в пропасть. В груди на долю секунды кольнул стыд. Острый. Ледяной. Но его тут же накрыло тёмной волной наслаждения — плотной, тяжёлой. Стыдиться уже было некого. Та Сильвана, что хотела выиграть в этой безумной игре, исчезла где-то между первым и вторым зажимом. Растворилась в нарастающем жаре. Возвращаться к ней не хотелось.

Диамант поднял третью цепочку. Зажим крупнее. Тяжелее. При одном взгляде на него внутри всё сжалось — боль или удовольствие, разницы уже не было. Они слились в одно. Он неторопливо раздвинул пальцами мои половые губы, обнажая набухший, пульсирующий клитор. Движение не было грубым — пугающе точным, как жест хирурга, который не сомневается ни в чём. Тишина. Только моё рваное дыхание и тяжёлый, густой стук сердца в ушах — громче любого звука.

Щёлк. Зажим сомкнулся на клиторе — и меня накрыло. Крик вырвался сам, без воли, без попытки сдержать: дикий, обнажающий, выворачивающий наизнанку. Металлические зубцы впились в самую чувствительную плоть, и боль сплавилась с удовольствием в одну жгучую массу, которой невозможно сопротивляться. Она просто была — как воздух, как холод ремней, как этот неподвижный, бесстрастный взгляд Диаманта, прожигающий насквозь. Тело дёрнулось в ремнях. Мышцы сжались — и тут же сдались, уступая ощущению, позволяя ему пройти насквозь, раствориться в каждой клетке.

Диамант наблюдал. Без спешки. Без лишних движений. Фиксировал каждую реакцию, каждую дрожь, как человек, проверяющий точность механизма, — прислушиваясь к каждому его скрипу. В его глазах не было эмоций. Только расчёт — сухой, точный. И от этой отстранённости становилось страшнее, чем от любой ярости. Она лишала происходящее всякого смысла, кроме одного: он владел каждым моим вдохом, каждым спазмом, каждым стоном. Он не дал мне времени прийти в себя.

Взял толстую свечу из тёмного воска. Чиркнул зажигалкой. Пламя вспыхнуло рывками, отбрасывая по стенам дёрганые тени — будто сами стены пытались вырваться из этой комнаты. В неровном свете лицо Диаманта было не бесстрастным — пустым. Маска, за которой не угадать ни мысли, ни намерения, ни даже намёка на человечность. Воск начал плавиться. Тонкая нить дыма поднялась к потолку — сладковатый, душный запах, в котором чудилась гарь.

Диамант наклонил свечу. Первые капли упали на соски — горячие, тяжёлые. Они стекли по коже узкими струйками, оставляя вспышку жжения, тут же сменившуюся тягучим, глубоким теплом, которое тянулось по телу, как расплавленный шёлк. Холодный металл зажимов и жидкий огонь воска создали контраст, который не разорвал сознание, а сделал его предельно острым. Я чувствовала каждую миллисекунду. Каждый миллиметр кожи. Каждую границу между болью и удовольствием. В этой чёткости не осталось места ни для мыслей, ни для лжи. Стоны вырывались из горла сами — всё более отчаянные, всё более откровенные. Это пугало. Но приносило странное, горькое облегчение — будто я наконец перестала притворяться, что могу держаться. Что во мне ещё осталось что-то, что стоит защищать.

Диамант чуть склонил голову. В его взгляде мелькнула тень иронии — холодной, отточенной, как лезвие.

— Ну что, шпионка, — произнёс он спокойно, почти лениво. — Готова признаться? Или тебе нужно ещё немного… вдохновения?

Я качнула головой. Не из стойкости. Просто не хотела, чтобы это прекращалось. Признание ощущалось не как сдача позиции — как предательство самого этого чувства. Острого. Тёмного. Заставляющего сердце биться так, будто от этого зависит жизнь. Одно слово — и всё исчезнет. Я снова стану прежней Сильваной: той, что прячет взгляд и сжимает кулаки, пытаясь удержать себя в узде. А сейчас я эту узду сбросила. Позволила ей упасть на пол, где она стала бесполезной, забытой вещью.

— Нет, — выдохнула я. Голос сорвался на хрип. — Ещё.

Он не ответил. Только наклонил свечу чуть ниже. Капли воска упали на живот — на напряжённые мышцы, которые судорожно сжались под горячей струёй. Я выгнулась, насколько позволяли ремни, и стон вырвался из горла — глубокий, гортанный, почти животный.

Капли воска упали на внутреннюю сторону бёдер. А потом — прямо на раскрытое, влажное, пульсирующее влагалище. Горячий воск залил клитор под зажимом, стек по набухшим губам, обжигая нежнейшую кожу. Контраст — жгучий холод металла и жидкий огонь воска — разорвал меня на части и собрал заново. В кого-то нового. В кого-то, кого я не узнавала, — сотканную из боли, желания и пугающей ясности. Каждая капля оставляла мгновенное жжение, тут же сменявшееся тягучим, почти болезненным удовольствием, и переходы были настолько резкими, что сознание цеплялось за реальность, как за нить, готовую вот-вот порваться. Крик вырвался не от боли — от силы ощущения, которое накрывало целиком.

Оргазм пришёл тяжёлой волной. Мышцы судорожно сжались — в поисках опоры, которой не существовало. Которая была иллюзией с самого начала. И в этом отсутствии опоры было своё освобождение: не нужно ни за что держаться. Нет прошлого, долга, вины. Ничего, кроме тела, боли и удовольствия, сплетённых в тугой узел.

Волна прокатилась по позвоночнику — от затылка до кончиков пальцев на ногах. Тело выгнулось, натянуло ремни до скрипа, и стон — долгий, протяжный — заполнил комнату. Он отразился от каменных стен, от металлических инструментов, от застывшей фигуры Диаманта. Меня трясло. Мышцы сокращались, отпускали, снова сокращались. Я чувствовала, как влага стекает по бёдрам, как воск застывает на коже, как зажимы продолжают пульсировать в такт сердцу.

Когда я открыла глаза, Диамант смотрел на меня. Всё так же. Без эмоций. Но что-то в его взгляде изменилось. Что-то, что он сам, возможно, не хотел показывать. Я не стала гадать. Просто лежала в кресле — раздавленная, опустошённая, но не сломанная. Позволяя узлу боли и удовольствия быть. Не пытаясь его распутать.

— Признания не будет, — произнесла я тихо. Голос сорвался, но слова прозвучали твёрдо. — Ни сейчас. Ни потом. Можешь продолжать.

Он не ответил. Только задул свечу. Дым поднялся к потолку и растворился в полумраке.

Диамант

1

Я смотрел на Сильвану. Её тело выгибалось дугой. Жилы проступали под тонкой кожей шеи, натянутые до предела. Дыхание давно сорвалось в рваные хрипы, потеряв ритм и расчёт — осталась только физиология, обнажённая до кости.

Контраст бил наотмашь. Я помнил её в пиршественной зале — каждый поворот выверен под десятки придворных взглядов, каждый жест просчитан, как ход в шахматной партии. Сейчас от той Сильваны не осталось ничего. Ни грации. Ни игры. Только судорога. Только тело, переставшее слушаться разума. И это завораживало — не как порок, не как зрелище, а как демонстрация хрупкости: слои самоконтроля оседали пылью, обнажая простые, безусловные импульсы, которые всегда жили под ними.

Дрожь становилась реже. Дыхание выравнивалось. Но в этой кажущейся тишине таилась опасность — переходный момент, когда человек пытается собрать себя из осколков.

Я шагнул ближе. Не ради эффекта. Чтобы зафиксировать реакции: как сужаются зрачки, как холодный пот выступает на висках, как по лицу пробегает короткое, почти детское замешательство. Она пыталась осознать, что только что потеряла контроль. Что пол ушёл из-под ног, а она не заметила падения. В глазах ещё жила надежда — не на достоинство, нет. На иллюзию. На тонкую плёнку веры в то, что она ещё способна сопротивляться. Именно эту плёнку я собирался проткнуть.

— Ну что, шпионка, — произнёс я ровно, без иронии, без желания ранить — просто констатация, сухая, как протокол. — Первичная реакция сошла. Говори прямо: ты собирала сведения для моих врагов?

Пауза. Я позволил ей повиснуть.

— В твоём танце было слишком много внимания к вещам, которые не должны были тебя интересовать. Ты замечала то, мимо чего проходили другие. Это не талант. Это выучка.

Она качнула головой — и в этом жесте было столько автоматизма, что он казался рефлексом, попыткой удержать привычный контур личности, уже трещавшей по швам.

— Я не шпионка, — прошептала она.

Голос — надломленный, будто каждое слово сдирало горло изнутри. Но в нём ещё звенела упрямая нотка. Не убеждение — инерция. Остаточное сопротивление, которое я собирался стереть до нуля.

— Разминка закончена.

В голосе ни гнева, ни страсти. Сухой переход от одной фазы к другой.

— Дальше реакции перестанут быть автономными. Ты больше не будешь действовать по инерции — ты будешь выдавать информацию в ответ на стимулы. И точность ответов будет расти по мере того, как порог сопротивления падает. Я уберу из тебя всё, что стоит между мной и прямым сигналом. Гордость. Стыд. Страх. Саму идею выбора. Останется только реакция — чистая, безусловная, как у механизма.

Резким движением я отстегнул ремни. Дерево скрипнуло — жалобно, надтреснуто, будто само кресло знало, что сейчас произойдёт. На коже Сильваны проступили алые полосы и белые вмятины от пряжек — чёткие границы, где кончалась её воля и начинался мой контроль.

Без паузы я перевернул её и поставил на четвереньки. Холодный камень ударил по ладоням. Она вцепилась пальцами в стыки плит, пытаясь найти трещину, за которую можно было бы ухватиться. Камень шершавый, злой, впивался в кожу мелкими осколками, и этот дискомфорт работал точнее любого слова — напоминание, где она находится и кто здесь решает.

Я прижал её лицо к соломе. Запах ударил в ноздри — пыль, затхлость, старая кровь, впитавшаяся в эти стены, как чернила в пергамент. Жёсткие стебли впились в щёку, и она замерла, словно впервые по-настоящему поняла, где оказалась. Не в бальном зале. Не под взглядами придворных. Здесь. В темноте. В холоде. В месте, где красота не имеет веса, а воля — цены.

Я приподнял её зад и развёл ягодицы — широко, грубо, без церемоний. Не ради унижения. Чтобы отнять последнее: иллюзию контроля, возможность стратегии, попытку сохранить хоть какой-то образ. В этой позе ничего не оставалось — ни маски, ни щита. Только тело, обнажённое не кожей, а уязвимостью. Объект. Материал. Открытая рана, ждущая прикосновения.

Я взял со стола плеть. Короткую, с тяжёлыми кожаными хвостами. Кожа рукояти чуть шероховатая, пропитавшаяся запахами чужого пота и чужого страха. Я провёл по ней большим пальцем, проверяя хват, и задержал взгляд на Сильване. Дрожащие плечи. Напряжённые мышцы спины — канаты под тонкой кожей. Рёбра ходили ходуном: она пыталась выровнять дыхание, будто контроль над вдохом ещё что-то решал. Будто, удержав ритм, можно было удержать себя.

Слабый сквозняк шевелил солому — и даже этот шорох казался оглушительным. По её спине пробежала мелкая дрожь. Тело пыталось сжаться, уйти в себя, спрятаться от неизбежного — и это было красноречивее любого крика. Откровеннее любого признания.

— Готовься.

Одно слово. Тихое. В тишине, заполненной только её прерывистым дыханием, оно упало тяжелее приговора.

Сильвана

1

Первый удар пришёлся точно по клитору, и мир сжался до точки, где сошлись жжение и что-то другое. Тёмное. Тягучее. То, от чего внутри всё поджималось и одновременно раскрывалось. Вспышка растеклась по нервам и обернулась предательским удовольствием — густым, горячим, от которого хотелось сжать зубы до хруста. Я сама вела себя к краю. Сама толкала — к пропасти, от которой нельзя отвести взгляд.

Стон вырвался раньше, чем я успела стиснуть губы. Тело выгнулось дугой — без приказа, без согласия, — и в этом изгибе не осталось ни расчёта, ни гордости, ни той Сильваны, что просчитывала шаги и держала дистанцию. Только реакция — голая, непристойная, как обнажённая плоть под хирургическим светом. Я слышала этот звук и не узнавала его. Он принадлежал кому-то, кто рассыпался на осколки с каждым новым ударом, — кому-то, кого я ещё пять минут назад отказалась бы признать собой.

— Нравится, шлюха?

Голос — ровный. Без нажима. Без страсти. Без ненависти. Именно эта ровность пугала сильнее крика: уверенность, отточенная до стерильности, не нуждающаяся ни в подтверждении, ни в ответе. От неё внутри всё проваливалось, будто пол уходил из-под ног.

Второй удар — сильнее. Резче. Кончик плети врезался во влажную, набухшую плоть, и стон вырвался снова — хриплый, надломленный. Плеть опускалась снова и снова — по половым губам, по клитору, по нежной коже внутренней стороны бёдер, где кожа тоньше пергамента. Каждый удар отдавался внутри острой, звенящей дрожью, и тело откликалось — мокрое, податливое, жадное. Будто искало в этой боли опору — единственную нить, ещё связывающую меня с чем-то реальным. Стенки влагалища сжимались судорожно, ритмично, вокруг пустоты — и эта пустота была невыносимее боли. Я цеплялась за иллюзию контроля, а она крошилась в пальцах, как сухая глина.

Плеть упала на каменный пол. Глухой, будничный стук — будто жестокость здесь была рутиной, не заслуживающей даже интонации. Секунда тишины. Ложная. Ядовитая.

Три пальца вошли разом — резко, без предупреждения, — раздвигая, растягивая, вторгаясь туда, где ещё теплилась тень приватности. Я услышала, как мокро, непристойно хлюпнула плоть, принимая их. Четвёртый — следом. Ощущение стало плотнее, острее, вытесняя мысли, стирая их, как мел с мокрой доски. Пятый палец заставил завыть — не от боли, а от того, как безжалостно исчезала дистанция. Последние стены рухнули. Не осталось ни укромного уголка, ни тени, куда спрятаться — даже от себя.

Его кулак внутри меня. Целиком. Мышцы горели сладкой, тягучей болью, и каждый толчок его руки делал меня мокрее — обильнее, бесстыднее. Смазка стекала по бёдрам, каждая капля — приговор. Каждая — доказательство: той Сильваны, что пришла сюда с планом и гордостью, больше нет. От неё остались обрывки — тонкие, как паутина, готовые рассыпаться от дыхания.

Он медленно двигал рукой. Продавливая, растягивая, заполняя собой всё пространство внутри. Я чувствовала каждую костяшку, каждую складку его кулака, каждую вену на запястье, которое входило в меня всё глубже. Тело подавалось навстречу — не по приказу, а по инстинкту, — и я ненавидела себя за это. Ненавидела и хотела ещё. Ещё. Глубже. Сильнее. До конца. До того места, где не останется ни имени, ни прошлого, ни этой упрямой мысли, что ещё цепляется за остатки меня.

Но мысль оставалась. Где-то внутри, за волной ощущений, за стыдом, за мокрым, хлюпающим звуком его руки во мне, — одна фраза. Маленькая. Упрямая. Твёрдая, как камешек на дне реки, который вода не может обточить.

«Я не шпионка».

Не правда и не ложь. Игра. Последнее, что ещё принадлежало мне. Единственное слово, которое нельзя вырвать — ни болью, ни стыдом, ни рукой, вбитой по запястье в самую сердцевину моего тела. Если я скажу то, чего он ждёт, — я проиграю не допрос. Я проиграю себя. Стану эхом. Тенью без имени.

Запах пота, железа, моей собственной смазки — тяжёлый, животный — оседал на языке, забивался в ноздри. Тело больше не слушалось. Но оставалось моим. Последней территорией. И в нём — среди стонов, среди боли, среди ощущений, которые накатывали и отступали, как прибой, бьющийся о скалы, — я держала эту фразу.

«Я не шпионка».

Не заклинание. Не молитва. Факт. Маленький, упрямый — единственное, что ещё не сломано.

Диамант

1

Не вынимая пальцев из её набухшей, пульсирующей киски — горячей, как нутро жаровни, — я расстегнул молнию и приставил головку члена к тугому кольцу ануса. Она вздрогнула: не от боли ещё — от обещания боли. Одним ударом — коротким, точным — я вошёл до упора. Мышцы сопротивлялись секунду, может, две — и сдались, смыкаясь вокруг меня раскалённым жгутом, тесным до звона в висках. Из горла Сильваны вырвался звук — не стон, не слово, не имя. Чистый, звериный, лишённый языка. Боль, перемолотая в необходимость.

Я трахал грубо. Глубоко. Без паузы, без нежности, без единого слова, которое можно было бы принять за ласку. Каждый толчок — на всю длину, так что бёдра врезались в ягодицы с мокрым, тяжёлым звуком, а каменные плиты под нами отдавались гулом. Пальцы левой руки продолжали работать внутри её киски — растягивали, давили на переднюю стенку, вжимались до костяшек, — и тонкая перегородка между двумя каналами превращала её тело в инструмент, настроенный на одну частоту: полное заполнение. Ни миллиметра пустоты. Ни щели, куда могла бы забиться воля. Её смазка стекала по моему запястью — густая, тёплая, с тяжёлым, железистым запахом, в котором не оставалось стыда, только капитуляция. Стоны сплавлялись в одну рваную, непрерывную ноту — прерывистый крик без гордости, без расчёта, без имени. Голая физиология, обнажённая до нерва.

Мне стало мало. Я хотел видеть лицо. Видеть, как трескается маска. Как гаснет последнее. Рывком я перевернул её на спину. Каменный пол ударил между лопаток — она ойкнула, но не успела вдохнуть: я уже закинул её ноги себе на плечи. Мышцы бёдер подрагивали мелкой дрожью, кожа блестела от пота — скользкая, холодная на ощупь, покрытая бисером, который тут же высыхал от жара моих ладоней. Одним мощным движением я вошёл в её истекающее влагалище. После анала теснота стала удушающей — стенки обхватили член так, будто тело пыталось не впустить и не отпустить одновременно. Жар проник глубже плоти, глубже мышц — в кость, в хребет, в ту часть сознания, которая ещё помнила, зачем всё это.

Не сбавляя ритма — жёсткого, глубокого, вколачивающего — я нащупал рядом плеть. Кожаные хвосты рассекли воздух с коротким свистом и обрушились на её грудь. Первый удар лёг поперёк соска — набухшего, тёмного, налитого кровью. Красная полоса проступила мгновенно, как надпись на коже, — чернильная, яркая, горячая. Я хлестал без пощады. Левая грудь, правая, снова левая — рисунок из рубцов разрастался, как корни, как трещины в сухой земле. Каждый удар прошивал её насквозь: тело дёргалось, стенки сжимались судорогой, и боль сплеталась с удовольствием в один узел — тугой, мокрый, неразделимый. Он рос. Он не давал дышать.

Её глаза начали стекленеть. Зрачки расширялись. Дыхание ломалось — короткие, рваные всхлипы, похожие на рыдания без слёз. И тогда оргазм ударил. Не накатил — ударил. Сильвана выгнулась дугой, позвоночник оторвался от камня, влагалище сжалось мощными ритмичными спазмами, и она закричала. Громко. Протяжно. Абсолютно. Крик, в котором не было слов, не было мысли — только тело, выброшенное за край, только глотка, разорванная звуком, который целился в стены, в потолок, в самую ночь. Её лицо — искажённое, потерянное, залитое потом и слезами, которых она не замечала, — сломало меня. Последняя опора, за которую я держался, треснула и рассыпалась.

Я излился глубоко, с низким, утробным рыком — не человеческим, не вполне звериным, — заполняя её горячими, тяжёлыми толчками, каждый из которых отдавался в позвоночнике. Волна прошла снизу вверх — выжгла нервы, стёрла границу между моей плотью и её, между болью и наслаждением, между тем, кто берёт, и тем, кто отдаёт.

Потом — тишина. Липкая, плотная, пропитанная запахом соли, железа, спермы и чего-то ещё. Чего-то тёмного и окончательного, как земля, брошенная на крышку гроба.

Мы застыли — мокрые, дрожащие, опустошённые. Дышали тяжело, в унисон, и ни один из нас не двигался, потому что двигаться — значит вернуться. А возвращаться некуда. Её ноги всё ещё лежали на моих плечах. Я чувствовал, как по её бёдрам стекает моя сперма, смешиваясь с её влагой, как застывает на коже пот, как медленно выравнивается дыхание. Каменный пол под нами был холодным. Воздух — спёртым. Где-то в углу догорала свеча, и её свет дрожал на стенах, как последний вздох.

Я не сказал ни слова. Она — тоже. Слова были бы ложью. Или правдой. А правда сейчас была не нужна. Нужна была только эта тишина — тяжёлая, плотная, окончательная, как всё, что происходит между двумя людьми, которые перестали притворяться.

2

Спустя пару минут я пришёл в себя. И посмотрел на Сильвану — пристально, жадно, так, как смотрят на вещь, которую только что сломали и хотят понять, насколько глубоко прошла трещина. Той колючей воли, что ещё недавно бросала мне вызов, царапала, как лезвие по стеклу, — не осталось. Ни следа. Ни тени. Она пребывала в том зыбком, опасном состоянии, которое знающие люди называют сабспейсом, — на самой кромке, где реальность теряет очертания, боль и покой сплавляются в одну тягучую массу, и человек перестаёт быть собой, становится чистым веществом — мягким, податливым, ещё горячим от переплавки.

Дыхание выровнялось, но покоем в нём не пахло. Только усталость, въевшаяся до костей. Между вдохами повисали короткие паузы — будто тело на долю секунды забывало ритм и возвращало его по инерции. Зрачки поглотили радужку почти целиком. Глаза превратились в два тёмных провала, в которых не осталось ни вызова, ни страха — ничего, что можно было бы назвать чувством. Прежняя гордая осанка, собранность хищницы — всё рассыпалось, оставив после себя эту пугающую, неживую мягкость, будто из тела вынули позвоночник. Тонкий слой холодного пота покрывал кожу, смешиваясь с остаточным теплом, и от этого контраста плоть казалась хрупкой до неприличия — будто любое касание могло её расколоть. Следы ремней. Тонкие полосы от ударов. Лёгкие покраснения, переходящие в тёмно-розовые мазки на рёбрах, бёдрах, внутренней стороне предплечий — каждая отметина фиксировала отдельный шаг вниз, отдельную главу её поражения. Я не стал их пересчитывать. История и так читалась слишком ясно — проступала на теле, как текст на промокшей бумаге, которую уже не высушить.

Она не осознавала происходящего. Это было очевидно. Реальность для неё загустела, стала непрозрачной: звуки доходили с опозданием, мысли рассыпались, не успев оформиться. В таком состоянии не бывает ни уловок, ни защиты.

Продолжать сейчас — не игра. Жестокость. Не скажу, что жестокость мне претит. Но не та, что бьёт в пустоту. Не та, что обрушивается на тело, которое уже не чувствует, и разум, который уже не сопротивляется. Это не удовольствие. Это работа мясника.

Холодный расчёт, который всегда направлял мои руки, на миг дрогнул. Я поймал себя на мысли — неприятной, как заноза под ногтем, — что не хочу видеть её такой. Не потому, что она стала слабее. Потому что эта слабость лишала происходящее смысла. Победа, купленная ценой чужого безумия, — не победа. Пустая форма. Я привык ценить не покорность — осознанное признание поражения. Мне нужен был её взгляд, в котором ещё тлеет упрямство. Её голос, в котором звенит надломленный, но не сломленный вызов. Без этого всё превращалось в эхо — гулкое, пустое, бессмысленное, как крик в заброшенном зале, который некому услышать.

Игра окончена. На сегодня.

Я поднял её — осторожно, без спешки. Она была совсем лёгкой: так бывает, когда из тела уходит всё напряжение и остаётся только усталость. Голова склонилась к моему плечу без сопротивления. Влажные пряди коснулись шеи прохладным шёлком, и на миг — один короткий, непрошеный миг — я увидел в ней не противника, не женщину, пытавшуюся меня переиграть, а просто человеческое существо, чьи силы иссякли. Она не сопротивлялась. Не пыталась выпрямиться. Не искала в себе остатки гордости. Лишь ресницы дрогнули — едва заметно, как крылья мотылька, попавшего в паутину, — будто она пыталась зацепиться за реальность. Но тут же опустились. Сдались. Без слов.

Я нёс её через тёмные коридоры. Мимо закрытых дверей. Мимо теней, которые тянулись по стенам — длинные, липкие, настойчивые, как чужие взгляды, от которых не отмахнёшься. Холодный камень под босыми ступнями вонзался в кожу колючим ознобом. Тишина стояла такая плотная, что каждый шаг отдавался гулким ударом, и эхо бежало впереди, предупреждая пустые комнаты о приближении. Время застыло. Ни прошлого. Ни будущего. Только этот тяжёлый, неподвижный миг, растянутый до бесконечности.

Спальня встретила полумраком — не мягким, не милосердным, а просто другим. Он не смягчал, а перекраивал пространство под себя, менял его правила. Здесь не было ремней. Не было инструментов. Не было следов чужих испытаний. Тяжёлые бархатные шторы поглощали свет без остатка, словно пили его. Широкое ложе под тёмным покрывалом. Тишина иного свойства — не давящая, а замкнутая, удерживающая каждый звук внутри себя, как сосуд держит воду. Воздух теплее, чем в коридорах, и пахнет воском, старым деревом и тонким, сухим оттенком сандала — сдержанный запах, под стать комнате, созданной стирать острые углы.

Ногой я распахнул дверь в ванную. Массивная джакузи — тёмный камень, гидромассаж, широкие округлые формы, — похожая на ритуальную чашу для омовения. Включил воду. Она ударилась о дно с глухим, влажным звуком, взметнулась брызгами, и пар тут же поплыл по воздуху, размывая контуры, превращая комнату в зыбкое, белёсое пространство без границ.

Я уложил Сильвану в воду. Подсунул под голову мягкую подушку. Её тело скользнуло вниз — безвольно, послушно, — и вода приняла его, сомкнулась вокруг, как тёплые ладони. Сам сбросил одежду и скользнул рядом. Вода обняла тело — тяжёлая, горячая, — и от этого объятия по коже прошла короткая дрожь, похожая на вздох. Пар осел на лице мельчайшими каплями. Её плечо коснулось моего под водой — невесомо, почти случайно, — и в этом прикосновении не было ни вызова, ни покорности. Просто два тела рядом. Просто тепло.

Я знал, что сабспейс длится не больше двадцати минут, у кого-то меньше, у кого-то дольше. У меня было достаточно женщин, доходивших до этого предела, и я видел, как меняется их взгляд, когда реальность возвращается по частям — сначала звуки, потом свет, потом осознание, накатывающее тошнотворной волной. Но сейчас мне было интересно другое. Что она скажет, когда придёт в себя. Какими будут первые слова. Какой будет первая эмоция — стыд, злость, благодарность, ненависть. И от этой мысли внутри шевельнулось нечто, чему я не сразу нашёл название. Не желание. Не голод. Нетерпение. Чистое, острое, почти детское нетерпение — как перед вскрытием запечатанного письма, содержание которого может всё изменить.

Глава 10. Нежность И Сталь.

«Ты будешь знать. Будешь видеть. Будешь частью — а не призраком за стеной, который придумывает ужасы страшнее любой реальности».

Сильвана

1

Я вынырнула — не из сна. Из бездны. Из того места в себе, где нет ни формы, ни имени, ни единого слова, способного зацепиться за реальность. Пустота не отпускала. Тянула назад, вязкая, голодная. Но тело уже чувствовало другое — тёплую воду, обволакивающую кожу с той пугающей нежностью, с какой обращаются с вещью, которая только что чуть не разбилась. И рядом — его тепло. Плотное, звериное, безжалостное в своей неотвратимости. Он не сомневался ни на миг, что я вернусь.

Я разлепила веки. Свет не резал — он стекал по телу бархатной тьмой, слизывая острые углы мира, делая всё мягким, податливым, почти ненастоящим. Диамант сидел рядом со мной в джакузи, опершись локтем о бортик, и смотрел на меня с этой своей полуулыбкой — ленивой, лишённой даже тени милосердия. Ни торжества. Ни снисхождения. Только терпеливое ожидание: он знал, что мне нужно время — собрать себя из осколков, которые он же и создал.

Вода едва колыхалась. Я ловила её шёпот, как откровение. Тело ныло — каждая мышца, каждый нерв кричал о том, что жив, что боль — это тоже форма истины, может быть, самая честная. В голове было пусто и звонко: всё липкое, тяжёлое смыло, и осталось только эхо ощущений — острое, как осколок стекла под языком.

Я потянулась к нему. Не за утешением. Чтобы проверить — реален ли. Не растворится ли, если коснуться. Его плечо оказалось твёрдым. Горячим. Живым. И от этого простого контакта реальность хлестнула по лицу — жёсткая, неумолимая, настоящая.

— Это было прекрасно, — выдохнула я без тени стыда. — Ты был великолепен.

Уголки его губ дрогнули. Он притянул меня к себе — обнял так, что я чувствовала одновременно силу, способную сломать, и бережность, способную удержать сломанное. В этом сочетании было что-то чудовищное. Что-то, что могло принадлежать только ему.

— Ты тоже была ничего, — пробормотал он, и его ладонь скользнула по моему плечу вниз, задев ключицу, задержавшись на секунду у основания шеи.

В этом «ничего» звучало больше, чем в любых клятвах. Я фыркнула, уткнувшись носом ему в шею.

— «Ничего»? После всего, что ты со мной вытворил? Я заслуживаю как минимум «невероятно». И оваций стоя. С оркестром.

Он засмеялся — тихо, низко. Этот звук вошёл в меня вибрацией, прокатился по позвоночнику, отозвался в паху тупым горячим толчком. Мир сжался до его смеха, до тепла его руки, до капли воды, медленно сползающей по моей ключице.

— Овации потом. А «ничего» — это комплимент от главы Инквизиции. Цени. Я раздаю похвалу реже, чем помилования.

Я придвинулась ближе. Прижалась к нему всем телом — грудью, животом, бёдрами, — чувствуя, как его жар выжигает последние остатки холода, цеплявшиеся за кожу. Вода лениво качала нас, но внутри всё ещё гулко билось эхо пережитого — страх и восторг, спаянные в одну ядовитую, сладкую массу. И вдруг слова вырвались сами — потому что это царапало изнутри, не давало дышать:

— Скажи честно. В нашу первую встречу… ты бы действительно сделал со мной всё это? Пытки. Анал. Всё.

Он помолчал. Пальцы его медленно прочертили линию по моей ключице — от горла к плечу, от плеча к впадинке у основания шеи. Не чтобы сломать. Чтобы запомнить.

— В нашу первую встречу, — произнёс он спокойно, почти буднично, — ты была виновна лишь в том, что скрывала местонахождение отца-мятежника. Противодействие власти, но не то преступление, ради которого стоит ломать неподготовленную девчонку. Так что нет. Я бы просто трахнул тебя. Жёстко. Грубо. Так, чтобы ты запомнила телом. Как, в принципе, и сделал потом — в спальне.

Внутри вскипела старая обида — упрямая, горячая, обжигающая сильнее любой внешней боли.

— Я правда не знала, где он! — выпалила я с вызовом, будто мне было жизненно необходимо, чтобы он услышал это именно сейчас, когда между нами не осталось стен, ролей, одежды — только вода, тепло и голая правда.

Диамант чуть наклонил голову. Посмотрел так, словно видел не моё лицо — а всё, что за ним: страхи, ложь, полуправду и ту упрямую искру на самом дне, которую никто не сумел погасить.

— Я понял это почти сразу, — сказал он без тени раскаяния, и каждое слово вошло точно, как нож между рёбер. — Но это бы меня не остановило.

Я замерла. Потом вцепилась в его плечо — не от страха. От горького, тошнотворного понимания: моя невиновность для него не была бы преградой. Он хотел не справедливости. Он хотел увидеть, как человеческая воля ломается — и собирается заново. Хотел мою реакцию. Мой крик. Моё тело, выгнутое болью и сдачей.

Он притянул меня ещё ближе. В его объятиях не было обещания безопасности. Не было клятвы защитить. Только молчаливое признание: мы оба знали, на какую грань ступили. И оба не собирались отступать.

— Не смотри на меня так, — прошептал он. — Ты думаешь, я монстр. Но я просто знаю, чего хочу. И никогда не притворяюсь, что это что-то другое.

Я подняла на него глаза. В этот момент между нами не было ни власти, ни подчинения, ни Инквизитора и шпионки. Двое людей, зашедших слишком далеко, чтобы найти дорогу назад.

— А чего ты хочешь сейчас? — спросила я, и собственный голос показался чужим — слишком тихий, слишком открытый, слишком голый.

Он улыбнулся. Иначе. Без насмешки. Большой палец скользнул по моей щеке, стирая каплю воды, задержавшуюся дольше, чем положено.

— Сейчас я хочу, чтобы ты посидела вот так. Рядом. Пока мир снова не станет похож на нормальный. А потом… потом разберёмся.

Я кивнула. Уткнулась ему в плечо. Закрыла глаза. Вода обнимала нас. Свет стекал по стенам. И на несколько мгновений весь остальной мир перестал существовать, оставив только это: тепло, дыхание и ощущение, что я жива.

Возможно, пока этого достаточно.

2

Диамант первым выбрался из джакузи. Вода стекала с него тяжёлыми ручьями, будто не хотела отпускать — цеплялась за мышцы, за каждую впадину тела, которое выглядело так, словно его вырезали из чего-то более плотного, чем человеческая плоть. Капли разбивались о каменный пол, оставляя тёмные пятна. Похожие на кровь. Он протянул руку. Твёрдую. Без лишней суеты. Я вложила в неё свою ладонь — пальцы ещё подрагивали, но не от холода. Это была та дрожь, что остаётся после шторма, когда тело всё ещё помнит каждый удар волны, каждую вспышку, каждый разряд боли, перетекающей в наслаждение. Он вытянул меня из воды, не разжимая хватки ни на секунду — будто знал: стоит отпустить, и я соскользну обратно в ту зыбкую черноту, из которой только что вынырнула.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он отошёл к резному сундуку у стены. Достал халат — тяжёлый, из грубой ткани, пропахшей воском, сухими травами и дымом, словно впитавшей в себя запах самого замка, его древних камней и старых, нерассказанных грехов. Я набросила его на плечи. Ткань царапнула кожу — жёстко, почти зло. Мне это было нужно. Боль напоминала, что я здесь. Живая. Настоящая. Не приснившаяся самой себе.

Диамант натянул узкие кожаные штаны — чёрные, тугие, с тусклыми металлическими заклёпками, поблёскивающими в свете ламп. Каждое движение — скупое, выверенное. Он не просто одевался. Он снова надевал на себя власть, как доспех: пряжка, лёгкий поворот головы, проверка — всё ли на месте. Застегнул ремень. Скользнул взглядом по комнате, убеждаясь, что ни одна деталь не выбивается из порядка. И только потом посмотрел на меня. Ни спешки. Ни суеты. Терпеливое ожидание. Он знал — мне нужно время, чтобы собрать себя. Даже если осколки режут ладони.

Мне стало невыносимо одиноко — в двух шагах от него. Не пустота страха, нет. Звенящая усталость, когда тело помнит каждое мгновение, каждую грань удовольствия и боли, а разум ещё не успел разложить пережитое по полкам. Слова вышли тише, чем хотелось. Почти шёпотом.

— Можно я останусь здесь? На эту ночь.

Он замер. Мои слова ударились о что-то невидимое в нём и не сразу нашли путь внутрь. Тяжёлый вздох — не раздражённый, не досадливый. Так вздыхают, принимая на плечи ещё один груз, когда они и без того тянут вниз. Но лицо его чуть смягчилось, и в голосе проступило что-то почти человеческое:

— Это твоя первая ночь в Леброне. Пожалуй, можно.

Я выдохнула. Плечи опустились.

Мы вернулись в спальню. Я вошла первой — и тут же подняла голову. Зеркальный потолок. Тот же, что в Рокуэлле. Отражения раздробились, замешались тени и свет, и на мгновение показалось, что здесь не двое, а целая галерея — каждое отражение чуть более уязвимое, чуть более обнажённое, чем предыдущее. Я невольно усмехнулась.

— Знаешь, я начинаю думать, что ты всё-таки помешан на своём отражении. В Рокуэлле — зеркальный потолок. Здесь — зеркальный потолок. Может, тебе просто нравится смотреть на себя сверху?

Диамант вошёл следом и, услышав это, коротко хмыкнул. Поднял взгляд к потолку — будто впервые заметил. Или сделал вид.

— Нравится, — согласился он ровно. — Особенно когда на меня смотрят. Ты же не думала, что я позволю тебе смотреть на меня снизу вверх без возможности увидеть то же самое?

Он бросил это так буднично, что я не сразу поняла — это шутка. Или не шутка. Он подошёл к кровати — она оказалась предательски мягкой, и контраст с тем, что было до, ударил по нервам, как переход от ледяного ветра к тёплому дому, который вдруг показался ловушкой.

Я упала на спину. Над головой — зеркала. В них — моё отражение: растрёпанные волосы, тёмные круги под глазами и новый, острый блеск внутри — маленький упрямый огонь, не собирающийся гаснуть.

«Сильвана. Ты всё ещё ты. И ты всё ещё можешь улыбаться».

— Знаешь, — я повернулась к нему, упёрлась локтем в подушку, — ты так и не добился от меня признания в шпионаже. Ни слова. Ни намёка. Ты проиграл.

Уголок его губ дёрнулся — то ли улыбка, то ли усмешка, которую он сам не до конца признавал. Он откинулся на спину, скрестил руки за головой, посмотрел на меня с этим своим ленивым, острым вниманием, от которого по коже побежали мурашки.

— Не добился, — спокойно признал он. — Но это ничего не значит. В следующий раз мы начнём ровно оттуда, где остановились. И я получу своё.

Смех вырвался нервный, звенящий — но с настоящей искрой, упрямым «я всё ещё могу». Я потянулась и дёрнула его за прядь тёмных волос. Не сильно. По-детски. Чтобы сбить эту его невозмутимость, чтобы увидеть хоть тень удивления в холодных глазах.

— Не дождёшься. Я упрямая.

Он приподнялся на локте. Навис — не давя. Дразня. Как кот, который знает, что мышь ещё не устала бегать. В его глазах плясали тени, и власть в них ощущалась физически — давление воздуха перед грозой, от которого сжимаются лёгкие и сердце начинает стучать быстрее, отзываясь на близость чего-то, от чего надо бежать, но ноги не слушаются.

— Вряд ли ты будешь столь смелой, когда познакомишься с «Колыбелью Иуды».

Название упало как удар — низкий, глухой, отозвавшийся под рёбрами. Уютный полумрак комнаты съёжился, стал тесным, колючим. Наполнился невидимыми шипами.

— Что это?

Мой голос уже не был уверенным. Диамант сел, опёрся на колено. Заговорил спокойно. Буднично.

— Пыточный инструмент. Для тех, кто забывает, с кем имеет дело. Представь узкое, острое основание — клин из металла, отполированного до зеркального блеска. Его устанавливают под углом так, чтобы весь вес тела приходился на самую чувствительную точку. Между ног. Или сзади. Жёсткие ремни фиксируют бёдра и талию — ни шанса сдвинуться. Иногда по бокам добавляют шипы. Неглубокие, но достаточные, чтобы каждый вдох напоминал, где ты находишься. Любое движение усиливает давление. Это не про быструю боль. Это про терпение. Про то, как долго ты сможешь держаться, прежде чем начнёшь говорить.

Ни пафоса. Ни театральных интонаций. Он не пытался напугать. Он описывал реальность, в которой жил, — буднично и точно, как описывают маршрут. Я видела, как он мысленно раскладывал картину по деталям, будто вспоминал не инструмент, а старого знакомого, с которым у него свои, тёмные, сложные отношения.

— И это… для таких, как я? — прошептала я.

Холод пробежал по позвоночнику. А следом — что-то горячее, тёмное, пугающе притягательное. Пламя, к которому хочется поднести руку, чтобы проверить — насколько глубоко обожжёт.

— Для тех, кто осмеливается дёргать за волосы правителя двух королевств и главу Инквизиции. — Он склонил голову, оценивая мою реакцию, и в этом жесте было столько спокойной, абсолютной уверенности, что у меня перехватило дыхание. — Хочешь попробовать? Ничего серьёзного я не допущу. Но будет больно. Хотя… — пауза, короткая, тяжёлая, — я знал женщин, которые кончали на этой штуке.

Перед глазами мелькнуло: острые грани, холодный металл, жёсткие ремни, собственное тело — зафиксированное, раскрытое, беспомощное, — и боль, сплетённая с удовольствием в один тугой, безжалостный узел. Кошмар, который хочется досмотреть до конца, даже зная, что потом не забудешь ни одной детали. Я вздрогнула. Но не отвернулась. Не закрыла глаза. Сжала пальцами край подушки так, что ткань врезалась в кожу.

— Да. Хочу. Но… чёрт, ты умеешь испортить момент.

Усмешка. Он лёг рядом, притянул меня к себе — не грубо, но так, что сопротивляться было бессмысленно. Прилив не останавливают голыми руками.

— Я умею делать моменты настоящими. Ты просто ещё не привыкла.

Я прижалась к нему. Слушала, как стучит его сердце — ровно, уверенно, как стучит что-то, что не знает сомнений. Мир вокруг был тёмный, острый, опасный. Но здесь, в этой спальне, под зеркальным потолком, в котором множились наши переплетённые тени, я чувствовала странное спокойствие. На краю сознания шевелилась мысль: я хочу знать, насколько далеко мы зайдём, прежде чем один из нас скажет «хватит». Но в ту ночь я не хотела произносить это слово. Я хотела лежать рядом. Чувствовать его тепло. Слышать этот стук. И верить — хоть на несколько часов, — что мир перестанет быть враждебным. Что утро не наступит. Что ночь будет длиться ровно столько, сколько нужно, чтобы забыть всё, кроме тепла, дыхания и тяжести его руки на моём бедре.

Диамант

1

Я всё ещё сжимал её — жёстко, собственнически, так, чтобы тело поняло раньше разума: вырваться не выйдет. Да и незачем. Она сдалась. Не покорилась — хуже. Та пружинистая настороженность, что держала её натянутой, как тетива, стёрлась. Растворилась. Сильвана уткнулась мне в плечо и впервые позволила себе не быть бронёй. Признание слабости. А слабость я любил почти так же, как власть над ней. Может, больше.

Тишина в комнате висела густая, тёплая, липкая. Она не давала дышать свободно, требовала ритма — иначе начинала скрестись по краям сознания. Я дёрнул руку, вдавил палец в сенсор у изголовья. Комната взорвалась звуком. Низким. Тягучим. Знакомым до судороги. На плазменной панели вспыхнул клип — Marilyn Manson, «Tainted Love». Кадры плыли, дробились в бликах стекла и металла, искажались, будто отражали не картинку, а саму суть того, что было между нами: горькую, ядовитую, невыносимо притягательную.

Сильвана шевельнулась. Приоткрыла глаза, скользнула взглядом по экрану — проверяя, не растворится ли реальность в секунду. Потом снова уткнулась мне в плечо. Крепко. Отчаянно. Её дыхание выравнивалось, становилось глубоким, без той рваной спешки, что терзала её недавно. Я слушал этот ритм, как слушают пульс поверженного врага. Он говорил: она здесь. Тёплая. Живая. Моя.

— Завтра с утра я обещала Зейнаб пойти в оранжерею, — пробормотала она сонно, почти невнятно.

Слова про завтра. Про обычный день. Про прогулки и разговоры ни о чём. Обезоруживающая простота — и от контраста с тем, что недавно происходило между нами, стало почти больно. Внутри шевельнулся острый, звериный импульс. Я спрятал его за ровным тоном.

— Хорошо. Передам страже — пусть Зейнаб зайдёт за тобой сюда.

Она улыбнулась. Не смутилась — успокоилась, будто в том, что кто-то придёт и заберёт её из этой комнаты утром, была своя странная надёжность. В этом тоже была её сила — находить опору в местах, где другие видели только обломки. Но я знал: настоящая опора — не в чужих обещаниях. Она здесь. Под моей рукой.

И мысль вспыхнула снова. Та самая — резкая, бесцеремонная, грубая в своей откровенности. Впервые она скользнула ещё на приёме, когда Зейнаб стояла рядом с Сильваной и их плечи почти соприкасались. Когда я наблюдал за их танцем. Теперь она вернулась — жёсткая, оформленная, с пугающей ясностью деталей.

Я. Сильвана. Зейнаб.

Не нежность. Не игра. Столкновение тел и желаний, где никто не притворяется. Я видел это: Сильвана между нами — на коленях, выгнутая, мокрая, — одновременно в центре и на грани. Зейнаб за её спиной, мягкие руки на чужих бёдрах, губы у основания шеи. Я — напротив, держу Сильвану за подбородок, заставляю смотреть. Их голоса, сплетённые в рваном ритме. Их взгляды — сталкивающиеся и расходящиеся. Мои пальцы на одной, мой член — в другой, и обе не способны ни спрятаться, ни остаться прежними. Картинка складывалась деталь за деталью. Внутри всё чуть дрожало — не от волнения. От предвкушения, холодного и точного, как лезвие.

Вслух я произнёс другое. Будто невзначай.

— Тебе Зейнаб понравилась?

Сильвана зевнула, потянулась, не отрывая головы от моего плеча.

— Она интересная. Кажется, мы нашли общий язык.

Внутри у меня всё встало на место — тихий щелчок, как при вхождении последнего элемента в замок. Узор сложился. Я кивнул, будто соглашаясь с чем-то незначительным, а мысленно уже строил следующий ход. Завтра я поговорю с Зейнаб. Намекну. А лучше скажу прямо. У меня есть способы говорить так, что отказ звучит как оскорбление, а согласие становится неизбежным. А Зейнаб умеет убеждать по-своему — мягко, настойчиво, с той женской уверенностью, что проникает под кожу. Она сумеет склонить Сильвану, не сломав, а предложив ей самой сделать этот шаг. Будто это будет её собственный выбор. Почти.

Я провёл ладонью по волосам Сильваны — медленно, от виска к затылку. Под пальцами дрожала тонкая, упрямая жизнь. Кожа вздрагивала от одного моего прикосновения. Я улыбнулся. Всё складывалось — не как приказ, не как неизбежность. Как узор, который я наконец видел целиком.

На панели клип сменился чем-то более тягучим, и комната стала мягче. Тише. Но тишина больше не давила — она обрела ритм. Сильвана уже почти спала. Дыхание глубокое, ровное. Ни страха. Ни напряжения. Только усталость — честная, заслуженная, выжженная до дна.

Я смотрел на неё. В эту ночь мне не хотелось ничего решать. Хотелось лежать вот так, чувствовать её тепло и знать: пока она здесь, мир держится. С этой мыслью я и заснул — с ощущением, что завтрашний день будет не продолжением сегодняшнего, а его неизбежным развитием. Ни одна из них не уйдёт, не узнав, каково это — стоять на грани, где страх и желание сливаются в одно. Где нет ни «до», ни «после». Только момент — острый и настоящий, как лезвие, как свет, как тишина, наконец обретшая свой ритм.

2

Я проснулся от осторожного стука — будто кто-то боялся спугнуть тишину. В щель просунулась голова Зейнаб. Глаза блестели, поймав отсвет лампы. На губах — лукавая полуулыбка, знакомая до судороги в пальцах. Старая игра. Времена, когда мы не прятали желания за масками.

Сильвана рядом крепко спала. Дыхание ровное, глубокое, без малейшей тревоги — будто мир мог рассыпаться в прах, а она не открыла бы глаз. В этом спокойствии таилась почти оскорбительная доверчивость. Она доверяла мне. Пусть неосознанно. Пусть только на эти часы. И от этого внутри всё сжималось — не от нежности. От власти, густой и тяжёлой, как расплавленный свинец.

Я поднялся, стараясь не потревожить её, и кивнул Зейнаб, прижав палец к губам. Она скользнула взглядом по моему обнажённому телу. Медленно. Сверху вниз. Без стыда, без подобострастия — только чистый, неприкрытый женский интерес. Я умел ценить такой взгляд. Он признавал не просто плоть — а власть, которая в ней жила. Я не смутился. Давно привык: тело и власть во мне неразделимы, и это то, мимо чего не проходит никто. Спокойно натянул штаны. Застегнул пряжку с привычной точностью. Не просто одежда. Часть роли. Часть образа, который заставлял других склоняться или бросать вызов. Металл щёлкнул — холодный и резкий.

Мы вышли в смежные покои. Просторные, с высокими окнами, сквозь которые пробивались косые лучи солнца. Пылинки кружились в них, как крошечные секреты, цепляющиеся за свет. Тяжёлые бархатные портьеры приглушали сияние, но не гасили — оно ложилось на мебель, на ковры, на наши лица, выдавая каждую тень. Мы упали в глубокие кресла. Кожа скрипнула, приняла нас, как старая знакомая, знавшая все наши слабости и постыдные желания.

— Видимо, ты совсем затрахал Сильвану, изверг, — негромко заметила Зейнаб, кивнув в сторону спальни. — Уже почти полдень, а она не шевелится.

Я засмеялся — не громко, но искренне. В её словах не было осуждения. Привычная дерзость. Та самая искра, которая когда-то и притянула меня к ней.

— У неё был насыщенный вечер, — ответил я, доставая сигарету и щёлкая зажигалкой. Запах табака смешался с жасмином, который всегда тянется за Зейнаб, — горечь и сладость, яд и лекарство в одном вдохе.

— Как дела с супругом?

— Всё в порядке, — коротко. Чуть приподнятая бровь, будто она сама удивлялась, как просто это прозвучало. Ни горечи. Ни напряжения. Спокойная констатация. Почти безразличие.

Я поднялся. Обошёл её кресло. Встал позади. Склоняясь, почти коснулся губами волос, вдыхая жасмин и что-то терпкое, присущее только ей. Этот запах возвращал к временам, когда желания казались чище. Но теперь в чистоте сквозила ржавчина — и она нравилась мне куда больше.

— Не хочешь вспомнить прошлое? — шёпот. Не предложение — воспоминание, которое можно оживить, как старую рану, которую приятно бередить.

Она чуть повернула голову, глядя снизу вверх. В её взгляде — понимание. Она знала: за этим вопросом стоит больше, чем ностальгия.

— Я хочу, чтобы мы были втроём, — сказал я прямо. Без намёков. Без обёрток. Слова — как камни, брошенные на стол. — Ты. Сильвана. Я.

Зейнаб вздохнула. Покачала головой.

— Я замужем, Диамант.

— Мужу знать об этом не обязательно.

Ни цинизм. Констатация. В моём мире власть давала не только привилегии, но и право на тайны, и я давно научился пользоваться этим правом — быстро, без лишних слов. Я сел на подлокотник её кресла. Наклонился ближе. Так, чтобы видеть каждую тень на её лице, каждую дрожь, выдающую борьбу между «хочу» и «нельзя».

— Сильвана слишком долго жила в клетке собственных запретов, — продолжил я. Голос — ровный, прозрачный, холодный. — Но она к тебе потянулась. Вы нашли общий язык. Это упрощает дело. Мне нужно, чтобы ты помогла ей сделать шаг, который она сама себе не позволит. Чтобы она думала — это её выбор.

Зейнаб вздохнула глубже, будто выдыхая из себя остатки сомнений. В глазах мелькнуло что-то новое. Не согласие. Не отказ. Любопытство, смешанное с предвкушением.

— Ты никогда не изменишься, — усмешка, в которой не было осуждения. Усталое признание моей природы. — И однажды ты за это поплатишься.

Но в голосе уже не было твёрдого «нет». Там мелькало другое — принятие неизбежного, переплетённое с собственным желанием, которое она прятала за иронией.

— Твоё предложение… искушает, — призналась она, чуть склонив голову. — Я поговорю с Сильваной. Если она не против — может быть, сегодня вечером мы поужинаем втроём. У меня свободный вечер. И, может быть… финал ужина станет интересным.

Я улыбнулся. Внутри разлилось знакомое тепло — не от страсти. От ощущения, что узор, который я чертил с приёма, обретает очертания. Сплетается из взглядов, вздохов, полуслов.

— Ты чудо, — произнёс я и, не удержавшись, положил руки ей на плечи. Размял — не грубо, но уверенно, напоминая, кто задаёт ритм. Под пальцами — напряжённая, упрямая сила. Та самая, что делает её не просто красивой, а опасной. Почти равной мне.

Зейнаб отклонила голову, подставляя шею. На мгновение повисла та тишина, что бывает перед чем-то важным. Ни слов. Ни обещаний. Только понимание, что мы оба знаем, куда идём. Мои пальцы скользнули ниже — по ключицам, к вырезу платья. Не дальше. Ровно настолько, чтобы по коже пробежала дрожь, чтобы она вспомнила, как это было. Как будет.

Стук в дверь — твёрдый, настойчивый. Реальность напомнила, что у неё тоже есть права. Что даже у порока есть расписание. Я не убрал рук.

— Войдите.

На пороге — Брестон. Прямой, собранный, с выправкой человека, привыкшего исполнять приказы, а не обсуждать их. Его взгляд скользнул по Зейнаб и тут же вернулся ко мне — будто её присутствие было лишь деталью обстановки.

— Милорд. Через неделю коронация. Нужны распоряжения по протоколу, охране, списку гостей. Время не ждёт. К тому же вы пропустили совет, назначенный на девять утра.

Я на секунду прикрыл глаза. Попытался удержать в себе тот тягучий момент, что был между мной и Зейнаб. Потом улыбнулся ей — без сожаления — и поднялся.

— Скучные государственные дела, — пробормотал я. Не насмешка. Привычное раздражение человека, вынужденного делить себя между властью и тем, что горит внутри.

— Сейчас оденусь. Десять минут.

И, уже выходя, бросил через плечо, глядя на Зейнаб:

— С нетерпением жду вечера.

Дверь закрылась. За спиной — мягкий полумрак, запах жасмина и ощущение, что день, несмотря на протоколы и списки, обещает быть куда интереснее. В голове уже складывались сухие, чёткие фразы распоряжений. Но на краю сознания пульсировало другое — как этот вечер может изменить всё. Или, по крайней мере, сделать ночь очень приятной.

Сильвана

1

Мы с Зейнаб бродили по оранжерее Морвена, и с каждым шагом мир отступал — интриги, приказы, клятвы растворялись за толстыми стеклянными стенами. Здесь время текло иначе. Медленнее. Гуще. Сладкий дурман фиалок сплетался с пряной горечью розмарина, медовым шлейфом жасмина и чем-то первобытным — то ли запахом влажной земли, то ли самой жизнью, пробивающейся сквозь камень. Над клумбами лениво вились пчёлы. Бабочки перепархивали с цветка на цветок — без страха, без спешки, будто здесь не существовало ни власти, ни долга, ни грядущей коронации. Солнце пробивалось сквозь стеклянные своды, ложилось на лепестки золотыми каплями, рассыпалось бликами по мраморным дорожкам — словно пыталось позолотить даже тень.

Я вдыхала этот воздух и чувствовала, как понемногу уходит напряжение, въевшееся в кожу, в нервы, в сам ритм дыхания. Мы шли не торопясь. Останавливались у красивых кустов, трогали пальцами бархатистые лепестки — и в этом касании было что-то почти запретное, будто мы крали у мира крошечные мгновения покоя. Один из павлинов важно шествовал мимо — будто сам здесь главный садовник, проверяет порядок в своём зелёном царстве. Зейнаб заметила, что он очень похож на Диаманта. Мы засмеялись. Но даже в этом смехе сквозила усталость — от вечного ожидания удара, от привычки держать спину прямой даже во сне.

Потом мы сели на деревянную скамейку под раскидистым лавром. Пахло старой древесиной и смолой — запах, который возвращал к чему-то простому, настоящему, существовавшему до титулов и ошейников. Слуга бесшумно поставил на столик резную бутылку мятного ликёра, два хрустальных бокала и так же тихо исчез, будто боялся спугнуть тишину, ставшую вдруг драгоценной. Зейнаб плеснула ликёр. Протянула бокал. Мы чокнулись без пафоса, без громких слов — просто как две женщины, которым захотелось немного тепла перед погружением в тёмную воду.

— За то, чтобы хоть сегодня ничего не решалось, — улыбнулась Зейнаб, прищурившись.

Я засмеялась. В этих словах было столько правды, что она обжигала. Мы пили маленькими глотками. Мятная прохлада растекалась по горлу, смешиваясь с теплом, которое медленно возвращалось в тело. Болтали о пустяках: о дворцовых часах, которые будто нарочно шли медленнее, растягивая каждый миг в вечность; о садовнике, который явно был влюблён в свои розы и разговаривал с ними, как с живыми; о том, что в Леброне даже воздух пахнет властью — и это не всегда плохо, иногда это просто запах силы, которая держит стены. Мы смеялись. Без злобы. Без напряжения. Только облегчение — будто обе наконец позволили себе быть просто женщинами, а не пешками в чьей-то игре.

Потом я подняла голову и посмотрела сквозь стеклянные стены во двор. Там суетились слуги: тянули верёвки, развешивали знамёна, расставляли факелы, проверяли ровность трибун для почётных гостей. Подготовка к чему-то огромному, неизбежному — событию, которое изменит порядок вещей, как гроза меняет русло реки.

— Это всё к коронации Диаманта, — тихо сказала Зейнаб, проследив за моим взглядом.

Спокойно. Без пафоса. Но от самого имени внутри что-то дрогнуло — струна, которую тронули слишком резко. Вибрация прошла по всему телу, до кончиков пальцев. Я невольно поднесла руку к шее. Теребила ошейник. Не потому, что он давил — он давно стал частью меня, как шрам, который уже не болит, но всегда напоминает о себе. Холодная кожа касалась пальцев. В этом касании — вся моя история: решения, поражения, странная горькая свобода, купленная ценой чужой боли.

Зейнаб заметила. Наклонила голову, разглядывая меня с той особой внимательностью, которая не ранит, а даёт почувствовать, что тебя видят целиком — без прикрас, без осуждения. Даже то, что ты сама стараешься не замечать.

— Красивый подарок, — сказала она спокойно. Без насмешки. Без жалости. Просто факт — будто говорила о броши, а не о символе подчинения, ставшем второй кожей.

— Да, — прошептала я.

Слова вдруг стали тяжёлыми, застряли в горле, царапая изнутри. Зейнаб молчала. Дала тишине сделать то, что не могут слова. Потом спросила — так же спокойно, будто речь шла о чём-то обыденном:

— Если не секрет… как ты познакомилась с ним?

Я замерла. Внутри всё сжалось, как всегда при этом вопросе. Обычно я отшучивалась, уводила разговор. Но сейчас, в тёплом воздухе оранжереи, среди запахов цветов и мятного ликёра, слова вдруг захотели вырваться наружу — перестать быть тайной, которую носишь, как груз. Какое-то время я молчала, глядя на суетящихся во дворе слуг. А потом поняла — мне хочется рассказать. Не всё. Не до конца. Но хоть часть. Кому-то, кто не станет осуждать, кто просто выслушает и не будет делать из этого ни драмы, ни легенды.

И я начала.

О том, что в Колтрейне была дочерью предводителя мятежников. О том, как Диамант захватил меня, когда искал моего отца. О том, как при первой встрече плюнула ему в лицо, а он отправил меня на дыбу — и я запомнила не боль. Его взгляд. Холодный. Внимательный. Он изучал каждый мой спазм, каждое движение, каждую слезу, будто составлял карту моих пределов. Тело выворачивалось на верёвках, суставы горели белым огнём, а он стоял и смотрел — как учёный смотрит на препарат. Без злости. Без удовольствия. С чистым, ледяным интересом.

О том, как во вторую встречу он взял меня. Грубо. Не считаясь с сопротивлением. Вжал в кровать, приковал наручниками, раздвинул ноги коленом, вошёл одним рваным движением — и мир сузился до одной точки боли, слепящей, белой, невыносимой. Но именно там, на дне этой боли, я впервые почувствовала странное, пугающее освобождение — будто, лишившись невинности, лишилась и права притворяться, что могу быть кем-то другим.

О том, как постепенно научилась различать оттенки его жестокости. Как по одному движению пальцев угадывала, что будет дальше. Как полюбила наслаждение и боль, которые он давал, — нераздельные, сплавленные, перетекающие одно в другое, пока граница не стёрлась совсем. О том, как полюбила его самого — так сильно, что добровольно променяла на него отца и жениха. Не выбор. Признание поражения, которое я приняла как победу.

О том, как столь же добровольно приняла клеймо и ошейник, став его рабыней. Раскалённый металл впечатался в кожу — я закричала, но не отдёрнулась. Он держал меня за подбородок, заставлял смотреть ему в глаза, пока запах горелой плоти заполнял пыточную. И в этом подчинении я нашла свободу, которой не знала раньше, — горькую, звериную, настоящую.

О том, как четыре месяца назад он вышвырнул меня из Рокуэлла. Потому что я имела неосторожность сознаться в своих чувствах. Эта откровенность стала страшнее любой пытки — потому что пытку можно перетерпеть, а отвержение выжигает изнутри, не оставляя даже шрама, за который можно зацепиться.

О том, как потом он спас меня от Теда и привёз в Леброн — будто хотел доказать, что только он имеет право решать, когда и как я умру. Когда и как я буду жить.

2

Я подняла голову — неуверенно, будто ждала увидеть в глазах Зейнаб знакомый холод. Тот, каким меня столько раз награждали чужие люди, не знавшие ни меня, ни моей правды. Сердце билось в горле. Тяжело. Неровно. Будто хотело вырваться и крикнуть: не суди, ты не была там, не чувствовала, как боль становится языком, на котором говоришь с миром.

Но вместо отчуждения я увидела восторг. Живой. Почти жадный. Будто Зейнаб смотрела не на мою боль, а на полотно, сотканное из огня и теней, — легенду, которую хочется пересказывать шёпотом, чтобы не спугнуть магию.

— Твоя история с Диамантом достойна романа, — произнесла она, чуть наклонив голову. Не любопытство сплетницы. Искреннее восхищение. — Честное слово. В ней столько огня, столько противоречий — ни один сочинитель не придумает лучше.

Я сглотнула. Пальцы потянулись к шее: привычный, почти бессознательный жест. Прикосновение к ошейнику вернуло опору. Напомнило, где кончается моя воля и начинается его власть.

Зейнаб проследила за движением, но не заострила внимание. Вместо этого заговорила твёрдо, будто рубила невидимые цепи, которые я сама на себя надела:

— Ты не должна себя осуждать. Ни в чём. — Она смотрела мне прямо в глаза. Без жалости. С той редкой, пугающей прямотой, которая бывает только у людей, познавших собственную тьму и не сбежавших от неё. — Ты не «неправильная». Не странная. Ты такая, какая есть. Как и я. Мне тоже нравится находить удовольствие в боли. Это не делает нас чудовищами. Это делает нас живыми.

Слова упали в тишину между нами, как камни в воду. Круги пошли по всему телу, снимая напряжение, которое я даже не замечала — въевшееся в мышцы, в дыхание, ставшее второй кожей.

— Знаешь, — добавила Зейнаб тише, но не менее уверенно, — изверг… — она хихикнула, и в этом смешке сквозила странная, почти интимная близость, будто мы делили не только боль, но и право называть вещи своими именами. — Я так иногда называю Диаманта. Он вроде и не злится. Так вот… при всех своих недостатках он не стал бы брать тебя силой. Не потому, что он моралист. Скорее уж антиморалист. Просто ему это не нужно. Ему нужна твоя воля. Даже если ты отдаёшь её по кусочкам. Даже если каждый раз стискиваешь зубы до хруста. Ему важно, чтобы ты сама сделала этот шаг. Пусть и дрожа. Пусть и с мокрыми от слёз щеками.

Я кивнула. Внутри что-то тихо встало на место — будто чья-то уверенная рука распутала узел, который я безуспешно дёргала месяцами.

— Да, — прошептала я. Впервые не как оправдание. Как правду. Горькую, как полынь. — Я хотела его с первого взгляда. Просто боялась. Боялась самой себя. Того, как сильно он на меня действовал. Я ощутила это мгновенно — как только его увидела. Страх и желание сплелись так тесно, что я не могла отличить одно от другого. Не могу до сих пор.

Зейнаб улыбнулась — не широко. Так, будто мы обе наконец сбросили тяжёлые маски и остались просто двумя женщинами, которым не нужно прятать шрамы под шёлком и титулами.

— Я понимаю, — сказала она мягко. — И не осуждаю. Потому что я такая же.

Она помолчала, глядя куда-то сквозь стеклянные стены — будто видела не суетящихся слуг, а другую картину, выцветшую от времени, но не стёршуюся из памяти. Солнечный луч скользнул по её лицу, высветил тонкую сеть морщинок у глаз — не от возраста, а от пережитого.

— Я впервые увидела его, когда ему было шестнадцать, — произнесла она, и голос стал тоньше, будто возвращался в то время. — Совсем юный. Но такой… поразительный. Самое красивое существо, что я видела на свете. Тело ещё юношеское — узкие бёдра, гладкая кожа. Но помимо внешности… в нём уже жила эта сила. Не показная. Не кричащая. Спокойная, как лезвие, которое не нужно размахивать, чтобы все его боялись. Когда он посмотрел на меня, у меня пересохло во рту. Мне было двадцать один. Я была рабыней. И я хотела этого юношу так, что у меня тряслись руки.

Я слушала, хотя знала эту историю от самого Диаманта. Но из уст Зейнаб она звучала иначе — не как рассказ победителя, а как исповедь той, кто тоже когда-то стояла на краю и сделала шаг в неизвестность.

— Я была рабыней, — повторила она, и в голосе проскользнула старая, упрямая горечь, которую не стирает время — она просто становится частью голоса, придаёт ему глубину. — Но не так, как ты. Не добровольно. Меня продали правителю Нэллэйда. Он держал меня как зверя в клетке. Насиловал. Каждую ночь. Грязными руками, провонявшими вином и потом. Вдавливал лицом в подушку, чтобы не слышать моего плача. Так что, поверь, — она посмотрела мне в глаза, — я знаю, что такое настоящее насилие. Я знаю его запах, его звук, его вкус. Знаю, как тело перестаёт быть твоим.

Каждое слово падало тяжело. Я слушала, не отводя взгляда, потому что отвести его сейчас было бы предательством.

— Старик считал, что может делать со мной всё, что захочет. Я ненавидела его. Его прикосновения. Его запах. Его власть надо мной. Каждый день — клетка. Каждая ночь — испытание, которое я не выбирала. — Она сделала паузу. Отпила ликёр. — А потом пришёл Диамант. И он взял меня. Не чтобы унизить. Не чтобы сломать. Он раздел меня медленно, как разворачивают что-то хрупкое. Потом ударил — открытой ладонью, по бедру, — и от этого удара по телу прошла волна, которую я не ожидала. Не боль. Жар. Он дал мне боль, наслаждение и свободу — в одном движении, нераздельно. С ним я впервые кончила. С ним я впервые почувствовала, что моё тело — моё. Что я могу дышать.

Она замолчала. Смотрела в свой бокал, будто видела там что-то, чего не видела я. И потом добавила — тихо, почти неслышно:

— Знаешь, что было самое странное? Первые несколько вечеров он со мной просто разговаривал. Не трогал. Не заставлял. Просто сидел рядом и говорил. Обо всём. О звёздах — он тогда хотел быть астрономом, представляешь? О книгах. О том, что ненавидит отца. О том, что боится стать таким, как он. Он говорил, а я слушала. И сама не заметила, как открылась. Как начала отвечать. Как рассказала ему то, чего не рассказывала никому — ни до, ни после. О том, как меня продали. О том, как я мечтала убежать. О том, что иногда хотела умереть, но что-то держало. Он не утешал. Не жалел. Просто слушал. И в какой-то момент я поняла, что не боюсь его. Впервые за долгие годы — не боюсь мужчину. А потом… — она усмехнулась, — потом он перестал просто разговаривать. И я была благодарна ему за это больше, чем за все слова на свете.

Я смотрела на неё. Внутри что-то дрожало — тихо, глубоко. Диамант говорил со мной. Ночами. На крыше. Рассказывал о вороне Моргане, о библиотеке, о фильмах, которые любил. Сидел рядом и просто говорил. Тогда я не понимала, что это значит. Теперь — начинала понимать.

— Он спас тебя, — тихо сказала я. Не вопрос. Констатация.

— Да, — кивнула она. — В своём стиле. Без фанфар и клятв. Просто забрал то, что считал своим, и тем самым вырвал меня из клетки. Знаешь, я не жалею. Ни о боли. Ни о том, какой ценой пришла свобода. Моё тело было полем битвы, и он выиграл его — но впервые я не чувствовала себя проигравшей.

Мы молчали. Не было ни неловкости, ни необходимости объяснять. Обе знали: мир не делится на чёрное и белое. Свобода приходит странными путями. Любовь и боль иногда идут рука об руку — не разрушая, а выковывая. Солнечный свет ложился на резную бутылку, играл в гранях хрусталя, рассыпался искрами — будто превращал обыденность в ритуал.

Зейнаб потянулась, плеснула ликёр в мой бокал, потом в свой. Движения неторопливые, почти литургические. Налить. Предложить. Разделить. Маленькая клятва: мы здесь, мы рядом, мы не одни.

— Давай не будем сегодня ни рабынями, ни госпожами, ни заложницами, — она улыбнулась чуть криво, но искренне. В этой улыбке было столько силы, что она казалась щитом, выкованным из боли и пепла. — Давай будем просто двумя женщинами, которые знают, чего хотят. И не стыдятся этого.

Я засмеялась. Тихо, но свободно — без тяжести, которая столько месяцев тянула вниз, цеплялась за плечи, мешала поднять голову. Смех вышел хриплым, непривычным, будто я давно не позволяла ему вырваться. Но настоящим.

— Давай, — я подняла бокал. Хрусталь звякнул о хрусталь — тонко, как обещание: не забыть себя. Не предать свою правду. Не стыдиться ни желаний, ни шрамов.

Глоток. Мятная прохлада по горлу, и следом — тепло, медленное, глубокое, прогоняющее холод, въевшийся в кости. Рядом жужжала пчела, лениво кружа над лавандой. Далеко во дворе кто-то громко отдавал приказы. Контраст — интимная тишина оранжереи и грохот большого мира за стеклом — вдруг показался правильным. Две стороны одной монеты. Нежность и сталь. Покой и буря. Как мы сами.

— Знаешь, — тихо сказала Зейнаб, глядя на меня прищурившись, будто пытаясь разглядеть что-то, спрятанное глубже глаз, — ты сильнее, чем думаешь. Не потому, что подчинилась Диаманту. А потому, что сумела найти в этом свой путь. Принять то, кто ты есть, когда весь мир говорит, что ты должна быть другой, — это требует больше мужества, чем любой мятеж.

Я хотела возразить. Сказать, что никакая я не сильная, что просто плыла по течению, цепляясь за то, что давало хоть немного тепла. Но слова застряли в горле. В её взгляде не было лести. Признание. Она видела меня. Настоящую. Со всей грязью, со всей похотью, со всем стыдом, который я ношу как второй ошейник — невидимый, но теснее первого. И этого оказалось достаточно.

— Спасибо, — прошептала я. Простое слово — самое тяжёлое и самое ценное из всех, что я произносила.

— Не за что, — так же тихо ответила Зейнаб. — Иногда нам просто нужно, чтобы кто-то сказал: «Ты не одна. И ты не плохая». Остальное — тело помнит само. Как помнить. Как хотеть. Как дышать после того, как тебя научили задыхаться.

Я закрыла глаза. Солнце лилось сквозь стекло, красное под веками, тёплое на коже. Рядом дышала женщина, чьё тело тоже помнило — как боль становится языком, как шрамы становятся картой, как подчинение становится единственной свободой, которую не могут отнять. Впереди — коронация. Ошейники. Короны. Тёмная вода, в которую рано или поздно придётся нырнуть. Но сейчас — несколько минут покоя. Настоящего. Украденного. Ради которого стоит дышать.

3

Я смотрела на Зейнаб, ловя в её лице каждую тень, каждую морщинку — будто в этих чертах прятался ответ на вопрос, который я не решалась задать. В оранжерее стояла особая тишина — та, что бывает только среди растений, где мир сужается до одного укрытого пространства. Сквозь стеклянные своды лился рассеянный свет, дробился в гранях бокалов, рассыпался золотом по тёмной древесине. Пахло влажной землёй, пряной зеленью и чем-то неуловимым — самой жизнью, пробивающейся сквозь страх.

И вдруг — не в силах больше удерживать жгучий ком — я выпалила. Слова полетели вперёд, опережая страх, врезаясь в воздух:

— Самое сложное — подавить ревность. Я обещала Диаманту не высказывать претензий насчёт других женщин. Держать всё в себе. Не устраивать сцен. Но внутри всё вопит. Каждый раз, когда я думаю о том, что он может быть с кем-то ещё, — чужие пальцы, влажные, на его коже, чужие губы на его члене, чужой стон в его ухе, — меня разрывает изнутри. Физически. Как будто кто-то медленно вспарывает живот.

Голос дрогнул. Я опустила взгляд. Пальцы скользнули по ошейнику — ледяной, резкий, отрезвляющий. Привычная опора. Напоминание: я здесь. Дышу. Принадлежу ему — но хотя бы в это мгновение принадлежу и себе.

— Я понимаю, что при его красоте, при его аппетитах он не сможет оставаться со мной одной, — продолжила я тише, почти шёпотом, будто боялась, что слова, произнесённые вслух, сделают боль осязаемой. Придадут ей плоть. Вес. Лезвие у горла. — Умом я это принимаю. Но не сердцем.

Зейнаб молчала. Склонила голову, будто взвешивала каждое моё слово, примеряла его к своим старым шрамам. Потом медленно кивнула. В её глазах мелькнуло что-то — та самая боль, которую я пыталась спрятать так глубоко, чтобы даже сама не натыкалась на неё по ночам.

— Знаешь, мы с Диамантом прекратили быть любовниками именно из-за этого, — сказала она спокойно, без надрыва. В простоте было больше правды, чем в любых клятвах. — Я тоже не смогла. Думала, что справлюсь. Что сумею смотреть сквозь пальцы — ну, просто его натура, просто часть его голода, можно же отделить страсть от привязанности, можно приручить боль, как дикого зверя. Не вышло. Я просыпалась среди ночи с его запахом на коже и думала: сейчас он пахнет кем-то другой. Сейчас его руки сжимают чужие бёдра. Сейчас кто-то другая кусает губу, чтобы не кричать от того, что он с ней делает. И меня выворачивало — не от отвращения. От желания. В какой-то момент я поняла: либо сойду с ума, либо разорву всё до основания. Выбрала второе.

Она наклонилась и лёгким, почти материнским движением отвела локон с моего лица. От прикосновения по коже пробежало тепло. На мгновение стало легче — будто кто-то погладил по голове ребёнка, которому страшно. Но я давно не ребёнок. И жестокость давно перестала быть чем-то внешним.

— Не бойся показывать эту боль, — тихо сказала Зейнаб. — Она настоящая. А всё настоящее имеет право быть. Даже уродливое. Даже то, от чего хочется содрать с себя кожу.

Я сжала пальцы в кулаки. В груди теснилось столько противоречий, что казалось, они вот-вот разорвут рёбра.

— Сегодня утром, когда ты ещё спала, я говорила с Диамантом, — неожиданно сказала Зейнаб. Прямо в глаза. Без утайки, но и без жестокости — будто выкладывала карты на стол и позволяла мне самой решить, брать ли их. — Он просил меня поговорить с тобой. О сексе втроём.

Слова ударили как пощёчина. Я застыла. Внутри вскипело всё разом: ревность, обида, стыд, злость — на него, на неё, на себя за то, что сижу здесь и слушаю, за то, что моё тело отозвалось на одно лишь упоминание его имени.

Тишина звенела натянутой струной. Даже жужжание пчелы прозвучало как далёкий насмешливый шёпот.

— Я не смогу, — голос вышел глухим, как из колодца. — Просто не смогу. Пусть будет что угодно. Но не это.

Зейнаб не стала спорить. Не давила. Просто заговорила — ровно, уверенно, с той убедительностью, которая рождается только из пережитого:

— Тебя никто не станет принуждать. Ни я, ни тем более он. Если твой ответ «нет» — он останется «нет». Но подумай: для тебя это могло бы стать выходом. Не потому, что ты должна его делить. А потому, что ревность перестанет грызть тебя в темноте, когда ты одна, когда лежишь и представляешь чужие руки на его теле, чужой рот на его члене, чужие стоны в его ухе. Ты будешь знать. Будешь видеть. Будешь частью — а не призраком за стеной, который придумывает ужасы страшнее любой реальности.

Она взяла мой бокал — мой, не свой, — и плеснула в него ликёра. Медленно. Словно давала мне время.

— Я не претендую на него, — продолжила она. — Я привязана к Диаманту. Благодарна — пусть даже он спасал меня, чтобы потешить собственное эго. Но я люблю своего мужа. Моё место рядом с ним. То, что было между мной и Диамантом, осталось в прошлом. Я не хочу его возвращать. Я хочу, чтобы ты не мучилась так, как мучилась я. Если ты согласишься — я буду рядом. Не как соперница. Как проводник. Как та, кто знает его тело и его правила. Я не позволю ему пойти дальше, чем ты готова. И не позволю тебе остаться одной в этом.

Она пододвинула бокал ко мне. Настойчиво. Не как приказ. Как предложение выпить — не ликёр, а саму правду.

4

— Подумай, что страшнее, — сказала она тихо. — То, что будет в реальности, если ты согласишься, — или то, что ты придумываешь сама каждый раз, когда его нет рядом.

Я искала подвох. Жестокость, которая всегда прячется в мягких интонациях, в заботливых жестах, в красивых словах. Не находила. Только усталость. Только понимание, выстраданное годами, — шрамы, которые не видны, но чувствуются в каждом движении.

— Что ты предлагаешь? — спросила я наконец. Тишина стала слишком тяжёлой. Давила на грудь, на виски, на горло.

— Давай просто поужинаем сегодня втроём в покоях Диаманта, — ответила она спокойно. — Без ожиданий. Без обязательств. Посидим, поговорим, посмотрим, как ты себя чувствуешь. Дальше решать тебе. Не ему. Не мне. Тебе.

Я закрыла глаза. Мысли разлетались испуганными птицами — ударялись о невидимые стены, падали, взмывали, падали снова. Отказаться. Сбежать. Спрятаться. Сделать вид, что ничего не было, что эти слова не вонзились в меня, как иглы, что от них не стало жарко внизу живота, что я не представила — на долю секунды, против воли — его руки на нас обеих, его голос, приказывающий, его взгляд, от которого хочется и раздвинуть колени, и зажмуриться навсегда.

Но рядом сидела Зейнаб. Женщина, которая не осудила. Которая поделилась болью и теперь протягивала руку там, где я ожидала удара. И я понимала: если есть хоть малейший шанс справиться с ревностью — он лежит в этой откровенности. В этом ужине. В возможности посмотреть правде в лицо, пусть даже уродливой. Даже такой, от которой хочется содрать с себя кожу.

Пальцы снова скользнули по ошейнику. Цепь, которая удерживает на краю. Глубокий вдох. Воздух наконец прошёл в грудь.

— Хорошо. Давай попробуем.

Зейнаб улыбнулась — не широко. Так, будто видела, чего стоил мне этот кивок. Не торжество. Тихое облегчение — как у того, кто долго держал тяжёлую ношу и наконец опустил.

— Спасибо, — сказала она. И в этом слове было столько тепла, что оно на мгновение согрело даже те уголки, которые я считала навсегда промёрзшими.

Мы посидели ещё немного. Тишина менялась. Становилась легче — как передышка перед чем-то важным. Пчела вернулась к лаванде. Зейнаб крутила в пальцах пустой бокал, и в стекле дробились зелёные отблески. Где-то за стенами снова загремели голоса, но здесь они теряли силу, оседали на листьях и гасли. Нежность и сталь. Покой и буря. Два языка, на которых говорит одна и та же жизнь.

Глава 11. Veil Of Ashes.

«

Так странно. Так неправильно. Так сладко. Всё внутри сжалось и разжалось одновременно».

Сильвана

1

Я стояла перед зеркалом и не узнавала себя. Платье, которое принесли служанки, было тоньше паутины. Тёмно-зелёный шёлк струился по телу, обнимая каждый изгиб, но не скрывая ничего. Вырез спускался почти до пупка, открывая ложбинку между грудей и острые края ключиц. Разрез на бедре начинался так высоко, что при каждом движении обнажалась полоска кожи, бледной в полумраке спальни. Ткань скользила по соскам, и они уже напряглись — то ли от прохладного воздуха, то ли от предчувствия. Я провела ладонями по бёдрам. Шёлк прохладный, почти ледяной, и от контраста с горячей кожей по телу пробежала дрожь. В этом платье я чувствовала себя одновременно уязвимой и опасной.

За окном догорал закат. Багровый свет заливал комнату, ложился на стены, на пол, на мои обнажённые плечи — и в нём моё лицо выглядело чужим. Заострившиеся скулы. Потемневшие глаза, в которых плясали отблески заката. Губы, тронутые помадой цвета запёкшейся крови. Я смотрела на эту женщину и не могла понять, кто она. На шее — ошейник. Он часть меня, как шрам, как дыхание, как тень, которая не отстаёт даже в темноте. Я коснулась его кончиками пальцев. Кожа тёплая — впитала тепло моего тела.

Служанка застегнула последнюю застёжку на спине и бесшумно исчезла, растворилась в полумраке, как призрак. Я осталась одна. Подошла к окну. Внизу, во дворе, всё ещё суетились слуги — развешивали гирлянды, проверяли факелы. Их фигурки казались крошечными, незначительными, будто игрушки, разыгрывающие чужой спектакль. А я стояла здесь, наверху, в шёлке и ошейнике, и должна была через несколько минут идти на ужин, после которого всё изменится. Если я позволю этому случиться.

Я закрыла глаза. Вдохнула. Воздух пах жасмином, свечным воском и чем-то ещё — неуловимым, пряным, от чего ноздри раздувались, а лёгкие наполнялись тёмным предвкушением. Каждый вдох отдавался в груди, как удар. Сердце билось где-то в горле — не быстро, но тяжело, будто кто-то сжимал его в кулаке. Мысли возвращались к Зейнаб. Её слова в оранжерее не выходили из головы. «Ты сильнее, чем думаешь». Но сейчас я не чувствовала себя сильной. Я чувствовала себя обнажённой — и дело было не в платье. Я собиралась сделать то, чего никогда не делала. То, что пугало меня до дрожи. И в то же время — то, что отзывалось тяжёлым, влажным теплом, от которого сводило бёдра.

Я открыла глаза. В зеркале — та же женщина. Тёмный шёлк. Ошейник. И новый блеск в зрачках — голодный, дикий, чужой.

«Ты сама это выбрала».

Эта мысль пришла не как обвинение. Как констатация. Я могла отказаться. Могла остаться в своей комнате, задуть свечи, лечь спать. Могла сделать вид, что этого вечера не существует. Но я стояла здесь, в платье, которое ничего не скрывало, и ждала стука в дверь.

Я поправила прядь волос, упавшую на плечо. Пальцы дрожали. Сжала их в кулак, разжала. Потом подошла к столику, взяла бокал с водой, сделала глоток. Вода ледяная, но не остудила. Жар уже поднимался — от живота к груди, от груди к горлу.

Стук в дверь. Три коротких удара. Сердце толкнулось в горле. Расправила плечи. Вздёрнула подбородок. Пальцы на мгновение коснулись ошейника — привычный жест, который вернул опору.

— Войдите.

Дверь открылась, и на пороге появилась Зейнаб. Она была в чёрном — простое платье, которое сидело на ней как вторая кожа, подчёркивая каждый изгиб. Тонкие бретели, глубокое декольте, разрез сбоку — всё то же самое, что у меня, но носила она это иначе: не как уступку, а как оружие. Волосы распущены, падали на плечи чёрным потоком. Губы тронуты тёмной помадой — почти чёрной в полумраке. В ушах — тяжёлые серебряные серьги, похожие на капли ртути. Она выглядела не как гостья — как хозяйка, которая знает, что ей принадлежит каждая секунда этого вечера.

Зейнаб остановилась в дверях и окинула меня взглядом от распущенных волос до босых ступней на холодном полу. Её глаза задержались на ошейнике, на вырезе платья, на губах. И она улыбнулась — не широко, но так, что по спине пробежала дрожь.

— Ты прекрасна, — сказала она. Без лести. Как факт, который не требует подтверждения.

— Спасибо, — голос прозвучал тише, чем хотелось.

Зейнаб шагнула ближе. Её ладонь легла мне на щёку — тёплая, сухая, неожиданно нежная. Большой палец провёл по скуле, как по краю хрупкой чаши.

— Ты нервничаешь, — заметила она.

— Немного.

— Это хорошо. Значит, ты живая.

Она убрала руку. Взяла меня за подбородок, чуть приподняла лицо, заглянула в глаза. В её взгляде не было ни насмешки, ни превосходства — только понимание, глубокое, как колодец.

— Если захочешь уйти — уйдёшь. Никто тебя не остановит.

Я не ответила. Потому что уходить не хотела. И это пугало больше всего.

Мы вышли в коридор. Шли молча. Только мягкий шорох платьев и стук каблуков по каменному полу. Коридоры Морвена в этот час были пусты, но не мертвы — в них жило что-то, что подслушивало, запоминало, дышало в затылки. Тени от факелов метались по стенам, как чёрные языки. Я смотрела вперёд, но краем глаза видела Зейнаб: её плавную походку, её расслабленные плечи, её спокойствие. Оно должно было успокаивать. Вместо этого оно напоминало, как далеко мне до этой уверенности.

— Я помню свой первый раз с женщиной, — неожиданно сказала Зейнаб.

Я повернула голову. Она смотрела вперёд, но уголки губ были тронуты лёгкой усмешкой.

— Мне было семнадцать. В доме правителя Нэллэйда была рабыня. Мы спали в одной каморке, на соседних тюфяках. По ночам я слушала её дыхание. Однажды она просто перебралась ко мне. Без слов. Без разрешения. Её пальцы были такими мягкими… — Зейнаб на мгновение прикрыла глаза, будто воспоминание всё ещё жило в ней. — Это не было любовью. Это было утешением. Но я запомнила каждое прикосновение.

Я сглотнула. В горле пересохло. Внизу живота что-то сжалось — от её слов, от её голоса, от того, как просто она говорила о вещах, которые я даже в мыслях боялась назвать.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— А ты когда-нибудь была с женщиной? — спросила она.

— Нет. Диамант — первый и единственный человек, с которым я… — я вздрогнула, каким-то чудом не покраснев.

— Боишься?

Я помедлила. Потом ответила честно:

— Не знаю. Может быть.

Зейнаб кивнула, будто этот ответ её устраивал.

— Страх — это часть игры. Он делает всё острее. Без него было бы скучно. Да ты и сама это знаешь.

Мы остановились перед дверями покоев Диаманта. Тяжёлые створки из тёмного дерева, украшенные резьбой — змеи, обвивающие мечи. Символ рода Валентайн. Символ власти, которая не знает пощады. Я смотрела на этих змей и думала о том, что одна из них — я. Зейнаб подняла руку и постучала. Три удара. Так же, как у двери моей комнаты.

Изнутри раздался голос — низкий, ровный, пропитанный властью:

— Войдите.

Зейнаб толкнула дверь, и мы переступили порог. Покои Диаманта встретили нас полумраком и запахом вишнёвого табака, смешанного с сандалом. Он стоял у окна, спиной к нам, и смотрел на закат. Тёмные волосы, собраны в низкий хвост. Этот момент удивил меня — впервые за всё время знакомства я видела его с собранными волосами. В пальцах — сигарета, от которой поднималась тонкая струйка дыма. Он обернулся не сразу. Дал нам несколько секунд, чтобы мы почувствовали его присутствие — и своё собственное, отражённое в этом пространстве.

Потом медленно повернулся. Его взгляд прошёл по мне — от ошейника до босых ног — и задержался на бедре, выглядывающем из разреза. Потом скользнул к Зейнаб, и в его глазах мелькнуло что-то, чего я не смогла распознать.

— Девочки, — произнёс он. В этом слове было всё: и приветствие, и приказ, и обещание. — Проходите. Ужин стынет.

Диамант

1

Сильвана и Зейнаб вошли — и воздух в покоях стал другим. Плотнее. Слаще. Опаснее. Я стоял у окна и курил, позволяя дыму подниматься к потолку тонкими, ленивыми кольцами. Закат за стеклом догорал, заливая комнату багровым, и в этом свете обе женщины выглядели как сошедшие с полотна, которое написал бы безумец, познавший слишком много. Сильвана — в тёмно-зелёном шёлке, который струился по её телу, обнимая каждый изгиб, но не скрывая ничего. Её кожа — бледная, почти прозрачная в полумраке. Ошейник на шее — моя метка, моя собственность, моя самая красивая жестокость. Хотя нет. Ошейник можно снять. А вот клеймо с её живота она не снимет никогда. Она шла чуть позади Зейнаб, и в её походке всё ещё читалась та осторожная грация, которая сводила с ума: будто она в любой момент готова либо сбежать, либо подставить горло. И то и другое возбуждало одинаково.

Зейнаб — чёрная, как ночь, из которой её когда-то вытащили. Платье сидело на ней как вторая кожа, и она носила его не как украшение, а как доспех. В её движениях не было ни капли сомнения — только уверенность женщины, знающей, что в этой комнате она не гостья, а участница. И, возможно, соперница. Я обернулся не сразу. Дал им несколько секунд, чтобы они почувствовали меня. Чтобы воздух, пропитанный вишнёвым табаком и сандалом, сделал своё дело. Чтобы их сердца забились чуть быстрее. Потом повернулся.

— Девочки, — произнёс я, растягивая слово, как конфету на языке. — Проходите. Ужин стынет.

Они сели за стол. Я — во главе. Сильвана слева, Зейнаб справа. Идеальная геометрия: я в центре, они по обе стороны, как две луны вокруг одного тёмного солнца. Свечи горели в серебряных канделябрах, отбрасывая на стены дрожащие тени. Еда была расставлена с той нарочитой безупречностью, которая делала ужин похожим на декорацию, а не на трапезу.

— Выглядит восхитительно, — заметила Зейнаб, поднимая бокал. — Изверг, ты сам выбирал меню?

— Разумеется. Я не доверяю слугам то, что касается моих удовольствий.

— Звучит зловеще, — Сильвана улыбнулась, но в её голосе я услышал ту самую дрожь, которая выдавала её с головой. — Мне начинать бояться еды?

— Нет. Еда — единственное, что сегодня не причинит тебе боли.

Зейнаб засмеялась — низко, чувственно. Этот уверенный смех подействовал на меня, как первый глоток хорошего вина.

— Слышишь, Сильвана? Единственное. Значит, остальное — под вопросом.

Я отсалютовал бокалом.

— За вопросы. И за ответы.

Мы выпили. Вино терпкое, с привкусом вишни и тёмного шоколада. Я смотрел на них поверх бокала: Сильвана осторожно отпивала, Зейнаб — жадно, как пьют после долгой жажды. Две противоположности. Два полюса.

— Кстати, — Зейнаб поставила бокал и посмотрела на меня с лукавым прищуром, — мы тут говорили о тебе.

— Не сомневаюсь. И что же вы решили?

— Что ты родился не тем, кем должен был, — сказала Сильвана. Её щёки розовели от вина, и в глазах зажигались искры, которых я не видел со времён Рокуэлла. — Тебе бы быть вокалистом какой-нибудь готической группы. У тебя для этого всё есть: внешность, голос, мрачность. И тексты про страдания, наверное, писал бы гениальные. В особенности про страдания других.

Я усмехнулся.

— Ты удивительно проницательна.

Зейнаб резко повернулась ко мне, и в её глазах вспыхнул азарт.

— Погоди. Изверг, ты что, не рассказывал ей?

— Не рассказывал что? — Сильвана перевела взгляд с меня на Зейнаб.

— О, это моя любимая история, — Зейнаб откинулась на спинку стула, как кошка, растягивающаяся на солнце. — Изверг, ты обязан. Либо ты расскажешь, либо расскажу я. А моя версия будет гораздо более… пикантной.

Я вздохнул. Так вздыхают, когда вынуждены уступить женщине, но на самом деле наслаждаются моментом.

— Ну, раз вы настаиваете.

Я сделал глоток вина, поставил бокал и откинулся на спинку стула. Память вскрылась сама — как нарыв, из которого течёт не гной, а слегка абсурдное прошлое.

— Мне было семнадцать. Я был юн, зол и считал, что мир — это театр, в котором все, кроме меня, играют роли. В то время я слушал блэк-метал. Громкий, быстрый, злой. Ну, собственно, как и сейчас. И, как любой уважающий себя принц, я решил, что мне нужна группа.

— Группа? — Сильвана подалась вперёд. Глаза у неё блестели.

— Да. Мы назвали её «Veil of Ashes». Звучало достаточно пафосно, чтобы никто не усомнился в нашей серьёзности.

— «Покрывало пепла», — перевела Зейнаб. — Правда, красиво?

— Очень в духе, — кивнула Сильвана.

— Мы репетировали в подвалах Морвена. Наша музыка была громкой настолько, что у слуг начинались головные боли. Тексты — о тщете всего сущего, о пустоте, о том, что смерть — единственная честность. Ну и об удовольствиях в цепях. Всё, что положено в семнадцать лет.

Я сделал паузу. Воспоминания обрели форму, и я позволил себе насладиться ими.

— А потом нам понадобился клип. Мы решили, что лучшей декорацией будет сгоревшая церковь. Но, увы, все сгоревшие церкви Лагерт сравнял с землёй. В наличии были только вполне себе целые.

Сильвана ахнула. Зейнаб захохотала.

— Только не говори, что вы её подожгли! — воскликнула Сильвана.

— Подожгли, — признал я. — Правда, мы не учли, что она была не заброшенная. Местный священник оказался крайне привязан к своему приходу.

— И что было дальше?

— Дальше была стража. Потом — мой отец. Он был в ярости. Причём не из-за церкви — ему было плевать на религию. Его взбесило, что я не смог замести следы. Сказал, что если уж я решил заниматься глупостями, то должен делать это так, чтобы не позорить род.

— И группа распалась? — спросила Сильвана.

— Распалась, — кивнул я. — Вместе с моей музыкальной карьерой. Лагерт запретил мне даже прикасаться к гитаре. Сказал, что наследник престола не будет скакать по сцене, как уличный пёс. И что от наших песен у него мигрень, а это ещё большее преступление, чем сгоревшая церковь и моё неумение заметать следы.

— Какой деспот, — Зейнаб покачала головой, но в её голосе не было осуждения.

— Да. Но справедливый. Я действительно был уличным псом. Только в хороших сапогах. Впрочем, папашина мигрень доставила мне удовольствие.

Сильвана засмеялась. Искренне. Я видел, как напряжение уходило из её плеч, как она расслаблялась, как в ней просыпалось то, что я так любил в ней, — живая, дерзкая, жадная до впечатлений женщина.

— А сыграешь что-нибудь? — спросила она.

— Да! — подхватила Зейнаб. — Изверг, сыграй! Я помню, у тебя были пальцы, созданные для грифа.

Я поднял бровь.

— У моих пальцев есть и другие таланты.

— Мы знаем, — ответила Зейнаб, не моргнув глазом.

Я усмехнулся.

— Нет. Сегодня я не в настроении для музыки. Может быть, в другой раз.

— Обещаешь? — спросила Сильвана.

Я посмотрел на неё. На её приоткрытые губы. На её глаза, в которых горели свечи.

— Обещаю.

Повисла пауза. Не неловкая — предвкушающая. Я наполнил бокалы снова. Вино красное, как кровь, и густое, как то, что творилось между нами.

— Знаешь, — Зейнаб провела пальцем по краю бокала, и этот жест был почти непристойным, — я всё ждала, когда ты снова займёшься музыкой. У тебя был этот… как его… голос. Такой, что хотелось делать очень плохие вещи.

— Ты всегда хотела делать очень плохие вещи, — ответил я.

— С тобой — да.

Сильвана перевела взгляд с меня на неё, и я видел, как её пальцы сжались на ножке бокала. Ревность? Нет. Скорее — любопытство, смешанное с возбуждением. Она впервые видела нас вместе, да ещё в такой обстановке, и это завораживало её.

— А что ещё ты скрываешь? — спросила она. — Кроме поджога церкви и музыкального прошлого?

— Многое. Но всему своё время.

— Он любит интриги, — Зейнаб отпила вина, не сводя с меня глаз. — Если бы ты знала, сколько ночей я провела, пытаясь вытащить из него хоть слово о прошлом.

— И много вытащила?

— Достаточно, чтобы понять: он никогда не рассказывает всё. Он был таким ещё в шестнадцать. Не думаю, что с тех пор что-то поменялось.

Я развёл руками.

— Я — человек тайн. Так интереснее.

— Интереснее для кого? — спросила Сильвана.

— Для всех. Тайна — это обещание. А обещание — это то, что держит людей рядом.

— Или сводит их с ума, — заметила Зейнаб.

— Одно не исключает другого.

Я поднялся из-за стола. Подошёл к бару, достал бутылку абсента. Зелёная жидкость плеснулась в стакан, заполняя комнату запахом полыни и аниса.

— Кто хочет ещё?

— Я, — Зейнаб протянула бокал.

— Я, — Сильвана сделала то же.

Я наполнил их бокалы. Наши пальцы соприкоснулись — сначала с Зейнаб, потом с Сильваной. Обе вздрогнули. Обе попытались это скрыть. И обе не смогли. Я сел обратно и поднял свой стакан.

— За музыку. За огонь. И за то, что никто из нас не знает, чем закончится эта ночь.

Мы выпили. Игра ещё не началась. Но воздух уже звенел от невысказанного. От взглядов, которые длились чуть дольше, чем нужно. От прикосновений, которые были случайны только по виду. Я знал: ещё немного — и все стены рухнут. И я этого ждал.

Сильвана

1

Ужин продолжался, но я уже не чувствовала вкуса еды. Всё, что я ощущала, — это его взгляд. И её. И то, как они скрещивались на мне, будто лезвия, которыми играют, не надавливая, но обещая. Вино согревало изнутри, разливалось по венам, размягчало мышцы, но не разгоняло дрожь. Она жила где-то под кожей — не страх, не возбуждение, а их ядовитая смесь, от которой пересыхали губы и тяжелел низ живота. Я ловила себя на том, что сжимаю бёдра под столом, и от этого становилось только хуже — ткань платья слишком тонкая, слишком близкая к телу. Я смеялась. Отвечала на вопросы. Даже шутила. Но всё это было как будто не со мной — с кем-то другим, кто прятался внутри и говорил за меня. А настоящая я сидела, вцепившись в край стола, и пыталась не думать о том, что будет дальше. Хотя, конечно, думала.

— Сильвана, — вдруг произнёс Диамант, и моё имя в его устах прозвучало как приговор. — Ты сегодня необычно тихая. О чём думаешь?

Я подняла глаза. Он смотрел на меня поверх бокала, и в его взгляде не было ни насмешки, ни давления — только спокойное, ленивое любопытство.

— О том, как сильно изменилась моя жизнь за последние дни, — ответила я, не отводя глаз.

— И как тебе изменения?

— Пока не знаю.

— Честный ответ, — он усмехнулся. — Я ценю честность.

— Особенно за этим столом, — добавила Зейнаб, глядя на меня с лёгкой улыбкой. В её голосе было что-то тёплое, почти сестринское, и от этого становилось ещё страннее. — Не бойся. Мы не кусаемся. Ну, по крайней мере, не за ужином.

— Жаль, — отозвался Диамант. — А я бы не отказался.

Я фыркнула, и это вышло таким естественным, что я сама удивилась. Напряжение ненадолго отступило. Осталась игра — лёгкая, дразнящая, как сквозняк. Мы выпили ещё. Потом ещё. Абсент горький и обжигающий, он пробирался в голову, размывал границы, делал всё вокруг чуть более зыбким — и чуть более настоящим. Я смотрела на Зейнаб, на то, как она смеётся, запрокидывая голову, как её пальцы касаются бокала, как пламя свечей играет в её серьгах. Смотрела на Диаманта — на его руки, на его губы, на то, как он переводит взгляд с одной из нас на другую, будто ещё не решил, как именно распорядиться своей властью. И в какой-то момент перестала притворяться, что не хочу этого.

— А давайте сыграем, — предложил Диамант, откидываясь на спинку стула. — Правда или вызов.

— Я знала, что ты это предложишь, — Зейнаб засмеялась. — Ты предсказуем, как дождь в твоём Колтрейне.

— Зато ты — нет.

— Это комплимент?

— Это констатация.

— С ним не соскучишься, — Зейнаб повернулась ко мне. — Ну что, Сильвана? Рискнём?

Я сделала глубокий вдох. Пальцы сжали бокал — холодное стекло немного отрезвило.

— Рискнём.

— Тогда я начну, — Зейнаб отпила вина и задумалась, будто выбирая жертву. Потом её взгляд остановился на Диаманте. — Изверг. Правда или вызов?

— Правда.

— Трусливо, — заметила она.

— Рационально.

— Ну ладно. Скажи, — она наклонилась ближе, и в её глазах вспыхнули искры, — какую из нас ты бы выбрал, если бы мог оставить только одну?

Пальцы свело на ножке бокала. Вопрос повис в воздухе, как лезвие. Диамант не дрогнул. Он смотрел на Зейнаб с той невыносимой, ленивой уверенностью, которая сводила с ума.

— Это нечестный вопрос, — сказал он.

— Почему?

— Потому что я не собираюсь выбирать. Я хочу обеих.

Зейнаб засмеялась. Но я заметила, как её пальцы чуть сильнее сжали бокал.

— Хорошо, — сказала она. — Тогда мой ответ — правда. И это правда, которая тебя не спасёт.

— О, я и не надеялся.

Зейнаб повернулась ко мне.

— Теперь ты, Сильвана. Правда или вызов?

— Правда, — ответила я, надеясь, что это безопаснее.

— Расскажи, — она прищурилась, — что ты чувствовала, когда я вчера поцеловала Диаманта на приёме. Прямо при тебе.

Кровь прилила к щекам. Я открыла рот, потом закрыла. Ответ был там, внутри, и я не знала, как его произнести.

— Ревность, — наконец сказала я. — И… возбуждение.

Зейнаб подняла бровь.

— И то и другое одновременно?

— Да.

— Это нормально, — она улыбнулась уголком губ. — С тобой всё в порядке.

Диамант смотрел на меня с нескрываемым интересом. Я ощущала его взгляд на своей коже, как прикосновение.

— Теперь мой вопрос, — сказала я, набираясь смелости. — Зейнаб. Правда или вызов?

— Правда.

— Ты сказала, что любишь мужа. — Слова дались мне с трудом, но я всё же произнесла их. — Тогда почему ты здесь?

Она не обиделась. Даже не напряглась. Просто улыбнулась — мягко, как улыбаются тем, кто задаёт слишком серьёзные вопросы не в то время.

— Потому что любовь к мужу и желание быть с вами — не одно и то же, — ответила она. — Я люблю его. По-настоящему. Но в нём нет того, что есть в этой комнате, в этих свечах, в том, как вы смотрите на меня. А во мне есть голод. И этот голод не виноват, что он — часть меня.

Она перевела взгляд на Диаманта.

— Он понимает. Правда, изверг?

— Понимаю, — кивнул он. — Поэтому тебя и позвал.

— И ты знал, что я соглашусь.

— Знал.

— Самоуверенно.

— Честно.

Они смотрели друг на друга, и в этом взгляде было всё: прошлое, страсть, расставание, привязанность, которая никуда не делась, но перестала быть болью. Я ощутила укол — не ревность, нет. Скорее, острое любопытство. Каково это — знать кого-то так глубоко, как знают друг друга они?

— Продолжим, — сказала Зейнаб. — Диамант. Правда или вызов?

— О, надо же… ты назвала меня по имени. Вызов.

— Поцелуй меня. Так, как целовал тогда, в нашу первую ночь.

Диамант усмехнулся. Отставил бокал, поднялся. Зейнаб не двинулась с места — только подняла лицо, подставляя губы. Он наклонился к ней, и поцелуй получился медленным, тягучим, слишком откровенным, чтобы быть просто игрой. Их языки сплелись, и я услышала, как Зейнаб тихо выдохнула ему в рот. Я смотрела. Не могла отвести взгляд. И понимала, что возбуждение, затопившее тело, уже не спрятать. Он отстранился. Провёл большим пальцем по её нижней губе.

— Довольна?

— Почти, — она улыбнулась. — Но ты потерял сноровку.

— Ты так не думаешь.

— Не думаю.

Они оба повернулись ко мне. И я поняла: пришла моя очередь.

— Сильвана, — Диамант сел обратно, не сводя с меня глаз. — Правда или вызов?

— Вызов, — ответила я, сама не зная почему. Может, захотелось быть смелой.

— Поцелуй Зейнаб.

Сердце стукнуло где-то в висках.

— Что?

— Ты слышала.

Я посмотрела на Зейнаб. Та смотрела на меня — спокойно, без давления, но с чем-то другим, спрятанным во взгляде. С ожиданием. С мягкостью, от которой становилось ещё страшнее. Я встала. Ноги дрожали, но я заставила себя шагнуть к ней. Зейнаб поднялась навстречу. Остановилась в шаге. Так близко, что я почувствовала её дыхание на своих губах. Время замерло. Я наклонилась.

Поцелуй получился не мягким — но и не грубым. Я вжалась в её рот, будто пыталась выпить её, и Зейнаб ответила тем же. Её губы тёплые, с привкусом вина, а пальцы легли мне на шею — туда, где под ошейником бился пульс. Я ощутила, как её язык скользнул по моему, и по телу прокатилась волна — от губ до кончиков пальцев, от затылка до низа живота. Так странно. Так неправильно. Так сладко. Всё внутри сжалось и разжалось одновременно. Я чувствовала, как её грудь прижалась к моей. Чувствовала, как Диамант смотрит на нас, и от этого возбуждение становилось только сильнее, острее, темнее.

Зейнаб отстранилась первой. Её глаза блестели. Она облизнула нижнюю губу, будто пробуя меня на вкус.

— Неплохо для первого раза, — прошептала она.

Я не нашла, что ответить. Колени подрагивали. Между ног было влажно и горячо. А в груди — ощущение, будто я только что перешагнула черту, за которой пути назад уже нет.

Диамант по-прежнему сидел в кресле, как зритель в театре. Только теперь в его глазах горело то самое — тёмное, голодное.

— Продолжим? — спросил он.

И я поняла: это ещё даже не начало.

2

— Поцелуй — это только начало, — произнёс Диамант. Голос ровный, но под ним угадывалась сталь. — Сильвана, раздень её.

Дыхание остановилось. В комнате было тихо, только свечи потрескивали, отбрасывая на стены дрожащие тени. Зейнаб стояла передо мной — расслабленная, с лёгкой улыбкой, будто происходящее её не пугало, а забавляло. Она ждала. И от этого ожидания воздух между нами стал гуще, тяжелее — вино, воск, общее возбуждение.

— Ты слышала, — тихо добавил Диамант. — Действуй.

Я шагнула к Зейнаб. Пальцы дрожали, когда я коснулась её плеч. Бретели тонкие, почти невесомые — я потянула одну вниз, потом вторую. Ткань скользнула, обнажая ключицы, плечи, начало груди. Зейнаб не помогала — просто стояла, не отводя взгляда, будто давала время привыкнуть к её телу.

— Не бойся, — прошептала она. — Я не разобьюсь.

От этих слов дрожь прошла. Вместо неё пришло другое — спокойная, почти отстранённая сосредоточенность. Я провела ладонями по обнажённым плечам, ощущая жар кожи. Затем — по спине, к застёжке. Молния тонкая, как змейка. Я тянула её вниз медленно, слыша, как каждый зубчик расходится с тихим вкрадчивым звуком. Ткань расходилась, обнажая узкую полоску спины — позвонок за позвонком. Платье соскользнуло с бёдер и упало к ногам, оставив Зейнаб в одном чёрном кружевном белье.

— Дальше, — подсказала она, и в голосе не было ни поощрения, ни насмешки. Только терпение.

Я расстегнула лифчик. Он упал на пол, и её грудь обнажилась — полная, с тёмными, уже напряжёнными сосками. Я на миг замерла, разглядывая её. В этом теле была сила — не хрупкая, не девичья, а зрелая, знающая, чего оно хочет. Затем трусики — я спустила их по её бёдрам, и Зейнаб перешагнула через них, как через ненужную вещь. Теперь она стояла передо мной полностью обнажённая. В свете свечей её кожа отливала золотом, а тени подчёркивали каждую линию тела — сильного, гибкого. Я сглотнула, не зная, куда смотреть. Внизу живота было тяжело и горячо, а между ног — влажно до неприличия.

— Теперь на кровать, — приказал Диамант. — Обе.

Зейнаб легла первой, раскинув волосы по подушкам. Я села рядом, на колени, как просительница, ожидающая следующего приказа.

— Сильвана, поиграй с её сосками.

Я наклонилась над Зейнаб. Её грудь вздымалась — спокойно, ровно, будто она не лежала обнажённой перед двумя людьми, которые собирались сделать с ней всё, что захотят. Я коснулась одного соска кончиками пальцев, и он затвердел мгновенно. Зейнаб тихо выдохнула. Я осмелела — сжала сильнее, перекатила между пальцами, потянула. Зейнаб прикрыла глаза, её губы приоткрылись, и из груди вырвался низкий, тягучий звук — не стон, а предвестник стона.

— Ртом, — раздался голос Диаманта. — Возьми в рот.

Я наклонилась и обхватила губами её сосок. Он тёплый, упругий, с едва уловимым солоноватым привкусом. Я провела языком — сначала медленно, кругами, потом настойчивее, надавливая, посасывая. Зейнаб застонала — низко, протяжно, так, что у меня самой всё сжалось внутри. Её пальцы зарылись в мои волосы, прижали ближе. Я чувствовала, как она выгибается навстречу, как её дыхание становится рваным, как её бёдра начинают двигаться, ища ритм.

— Второй, — приказал Диамант.

Я перешла ко второму соску, втянула его в рот, посасывая, покусывая. Зейнаб вскрикнула — тихо, сдавленно, будто не хотела показывать, насколько ей хорошо. Но её тело говорило громче: спина выгнулась, ногти впились в мои плечи, оставляя тонкие полумесяцы.

— Хорошая девочка, — прошептал Диамант. — А теперь вниз. Отлижи ей между ног.

Сердце рухнуло куда-то вниз, в самый живот. Я подняла голову, встретилась с его взглядом. Он сидел в кресле, откинувшись, но при всей видимой расслабленности я чувствовала его напряжение.

— Ты слышала, — сказал он. — Действуй.

Я сползла вниз. Зейнаб раздвинула ноги, и я увидела её — влажную, набухшую, раскрытую. Запах её возбуждения ударил в ноздри, тёплый и терпкий. Я склонилась, коснулась её губами. Зейнаб вздрогнула. Язык скользнул по её клитору, и из неё вырвался стон. Я провела медленно, снизу вверх, ощущая её вкус — солоноватый, чуть сладковатый, ни на что не похожий. Зейнаб застонала громче. Её бёдра качнулись навстречу.

— Глубже, — шепнул Диамант. — Возьми её клитор в рот. И не останавливайся.

Обхватила губами набухшую плоть, начала посасывать. Зейнаб выгнулась, её пальцы вцепились в простыни. Я двигалась ритмично, надавливая языком, чувствуя, как она дрожит, как её дыхание срывается в хрип. Она уже не сдерживалась. Стоны становились громче, откровеннее. Её бёдра двигались в такт моему языку. Я чувствовала, как она течёт, как её плоть пульсирует у моих губ. Запах, вкус, звуки — всё смешалось в одно, и я уже не понимала, где заканчиваюсь я и начинается Зейнаб.

Я подняла голову. Губы блестели, дыхание было рваным.

— Ты присоединишься? — спросила я хрипло, глядя на Диаманта.

Он усмехнулся.

— Позже. Не отвлекайся. Работай языком.

Я снова опустила голову. Зейнаб уже была на грани — её тело дрожало, всхлипы переходили в непрерывный стон. Я ускорила ритм, сильнее надавливая языком, и через несколько секунд Зейнаб выгнулась дугой, вскрикнула, и её оргазм прокатился по ней волной — судорожной, долгой, вырывающей из горла хриплые, бессвязные звуки. Я отстранилась. Зейнаб лежала, раскинувшись, тяжело дыша. Её грудь вздымалась, кожа блестела от пота.

Диамант медленно поднялся с кресла.

— Неплохо, — произнёс он. — Очень неплохо.

И шагнул к нам.

Диамант

1

Я поднялся с кресла медленно, как поднимается зверь, который слишком долго ждал и наконец почувствовал запах крови. Мышцы налились тяжестью — той самой, что приходит перед охотой. Сбросил рубашку одним движением, не заботясь, куда она упадёт. Ткань скользнула по коже и осталась лежать на полу. Кожаные штаны сползли с бёдер. Пряжка звякнула о камень, и этот звук прозвучал в тишине как первый удар колокола. Я остался обнажённым — возбуждённым до предела, член стоял, прижатый к животу, горячий, пульсирующий в такт сердцу. Тяжесть в паху была почти болезненной. Я сжал себя у основания, провёл ладонью вверх, размазывая выступившую смазку. Кожа скользила легко, и я на мгновение прикрыл глаза, позволяя ощущению пройти по позвоночнику.

Распустил волосы. Тёмные пряди упали на плечи, коснулись груди, защекотали соски. Стало легче. Будто вместе с одеждой я сбросил и остатки сдержанности, которая весь вечер держала меня в узде. Подошёл к столу. В нём был ящик, который я не открывал с самого приезда. Внутри — футляр из тёмного дерева, выстеленный чёрным бархатом. Я достал клиторальный зажим. Серебро с мелкими зубцами по краям, отполированное до блеска. Холодное. Безжалостное. Я сжал его в ладони, позволяя металлу согреться от моего жара. Зубцы впились в кожу — легонько, почти ласково, но я знал: на нежной плоти они будут беспощадны. Повернулся к кровати.

— Сильвана, — произнёс я, и слова упали в тишину. — На спину. Ноги раздвинь.

Она посмотрела на меня. Глаза блестели, губы приоткрыты, грудь вздымалась неровно. На мгновение мне показалось, что она спросит «зачем». Но она не спросила. Перевернулась на спину, раскинула волосы по подушке и медленно раздвинула ноги, открывая мне себя — влажную, набухшую, истекающую соками.

— Шире, — приказал я.

Бёдра дрожали, но она развела их так широко, как только могла. Я видел всё: набухшие половые губы, блестящие от смазки, тёмный, пульсирующий клитор, вход, сжимающийся в ожидании.

— Зейнаб, — я повернулся к ней. — Иди сюда. Отсоси мне.

Она усмехнулась — так, будто ждала этих слов. Поднялась с кровати, опустилась на колени. Её губы коснулись моего члена, и я почувствовал, как тёплый рот обхватил меня, как язык скользнул по головке, как она втянула меня глубже — с тем мастерством, которое не забывается. Она не подчинялась — она утверждала своё право на меня. И это делало всё ещё острее. Голова двигалась ритмично. Я чувствовал, как её губы сжимаются вокруг ствола, как язык обвивает головку, как щёки втягиваются. Слюна стекала по моему члену, по её подбородку, капала на грудь. Она смотрела на меня снизу вверх, не отводя глаз, и в этом взгляде было всё: желание, покорность, вызов.

Я положил ладонь на её затылок, направляя, задавая ритм. Она приняла меня глубже — до самого горла, и я почувствовал, как её глотка сжимается вокруг головки. Короткий, сдавленный звук вырвался из её груди, но она не отстранилась. Только усилила напор, заглатывая так глубоко, что мои бёдра дрожали.

— Продолжай, — шепнул я. — Возьми ещё глубже.

Нос уткнулся в мой лобок. Я чувствовал, как она давится мной, как её горло сжимается, как слёзы выступают на глазах. Но она не остановилась. Это было её собственное желание — такое же сильное, как моё.

Я склонился над Сильваной. Она лежала, распахнув ноги, и я видел, как пульсирует её клитор, как блестит влажная плоть. Мне хотелось сжать её горло. Впиться в неё. Сломать. Но вместо этого я наклонился к её уху и прошептал:

— Ты ведь этого хотела, шлюха. Лежать раскрытой, пока другая женщина делает мне минет. Твоё тело тебя выдаёт. Оно течёт от одной мысли о том, что я сейчас с тобой сделаю.

Она всхлипнула. Бёдра дрогнули, будто тело отзывалось на каждое слово. Я прижал зажим к её клитору.

— Сейчас будет больно, — предупредил я. — Но ты будешь благодарить меня за это.

И сжал. Она вскрикнула. Пронзительно, отчаянно. Спина выгнулась, ноги дёрнулись, но я уже держал её за бёдра. Зажим впился в самую чувствительную плоть, и боль, смешанная с наслаждением, прошла по её телу, как разряд. Я видел, как расширяются её зрачки, как из глаз брызжут слёзы, как она закусывает губу, пытаясь сдержать крик.

— Больно, правда? — шепнул я. — А теперь держись.

Я развёл её ноги шире и вошёл сразу тремя пальцами. Она была такая мокрая, что пальцы скользнули внутрь без сопротивления. Сильвана закричала. Я начал двигаться — жёстко, быстро, без пощады. Каждый толчок отдавался в её теле, заставляя извиваться подо мной. Одновременно Зейнаб продолжала сосать мне член. Её ритм совпадал с ритмом моих пальцев, будто мы были одно существо. Я чувствовал её тёплый рот, её язык, её слюну, стекающую по моему члену. Чувствовал, как она заглатывает глубже, как её губы сжимаются вокруг основания. Мои пальцы в Сильване двигались быстро, жёстко. Я надавливал на переднюю стенку влагалища, находя ту самую точку, от которой она выгибалась дугой. Её стоны становились громче, отчаяннее. Она уже не контролировала себя — только тело, бьющееся в моих руках.

— Тебе нравится, шлюха? — спросил я, наклоняясь к её лицу. — Нравится, когда тебя трахают пальцами, пока другая женщина сосёт мой член?

Она не могла ответить. Только стонала, хватая ртом воздух.

— Отвечай, — потребовал я.

— Да! — выкрикнула она. — Да, господин!

Я усмехнулся. Господин. Ей нравилось это слово, хотя я никогда не настаивал на нём. Оно срывалось с её губ так естественно, будто она всегда ждала, когда сможет произнести его вслух.

Зейнаб внизу захлебнулась и отстранилась, тяжело дыша. Её губы блестели, подбородок был мокрый, но в глазах горел тот самый огонь, который я так хорошо знал.

— Хочу, чтобы ты кончил мне в рот, — прошептала она.

— Позже, — ответил я. — Сначала она.

Я вынул пальцы из Сильваны. Она застонала от потери. Но я уже поднял её ноги выше, раздвинул шире и направил член к её истекающему входу. Одним резким движением вошёл до конца. Она закричала. На этот раз громче — во весь голос. Я начал трахать её жёстко, как и обещал. Каждый толчок отдавался в её теле, в её горле, в её стонах, которые становились всё более отчаянными, всё более бессвязными. Я смотрел на неё — на запрокинутую голову, на мокрые щёки, на губы, приоткрытые в беззвучном крике. И одновременно чувствовал Зейнаб, которая ползла к нам, прижималась к моему бедру, целовала мою спину.

— Трахай её, — шептала она. — Жёстче. Она это любит. Я вижу.

Я подчинился. Ускорил ритм, входя глубже, резче, безжалостнее. Сильвана уже не кричала — выла. Её ногти впивались в простыни, тело выгибалось, бёдра дрожали. Зажим на клиторе делал своё дело: каждое движение моего члена отзывалось в нём острой, слепящей болью, которая тут же переходила в наслаждение.

— Кончай, — приказал я. — Кончай для меня, шлюха.

И она кончила. Тело сжалось в судороге, влагалище сжалось вокруг моего члена с такой силой, что я едва не потерял контроль. Она закричала — протяжно, хрипло, без слов. Её оргазм прокатился по ней, как ураган, и я почувствовал, как мои собственные мышцы напряглись, как член пульсировал внутри неё.

— Зейнаб, — хрипло сказал я. — Рот.

Она поняла без лишних слов. Опустилась на колени, и я вышел из Сильваны, чтобы вонзиться в её рот. Она приняла меня целиком, до основания, и я кончил — с глухим, звериным рыком, заполняя её горло спермой. Она проглотила всё. До последней капли. Потом облизнула губы и посмотрела на меня.

— Теперь, — произнёс я, переводя дыхание, — начнём по-настоящему.

Сильвана

1

Я лежала на спине, раскинувшись, и пыталась поймать дыхание. Тело горело. Между ног всё ещё пульсировало — отголоски оргазма прокатывались по нервам, как электрические разряды. Простыни подо мной были влажные, липкие. Комната плыла перед глазами. Свечи расплывались в золотые пятна, тени на стенах дёргались, будто жили собственной жизнью. Зейнаб стояла на коленях у края кровати, облизывая губы. Она слизывала последние капли его спермы — медленно, почти лениво, будто смакуя вкус. Язык прошёл по нижней губе, затем по верхней. Глаза полуприкрыты, на губах играла улыбка, которая могла означать всё, что угодно.

А он стоял над нами — обнажённый. Его член всё ещё был полувозбуждён, блестел от слюны Зейнаб. Мышцы перекатывались под кожей при каждом движении, а в глазах горел тот самый огонь, который обещал: он ещё не закончил. И когда он произнёс «Теперь начнём по-настоящему», я почувствовала, как внутри что-то сжалось — не от страха, а от предвкушения, которое было сильнее меня.

— Не хочешь передохнуть? — спросила я, и голос прозвучал хрипло, но с вызовом. — Ты ведь только что кончил.

Диамант засмеялся. Низко, глубоко. Этот смех прошёл по моему телу, как вибрация, оседая внизу живота.

— Какая забота, — произнёс он, глядя на меня сверху вниз. — Но не стоит переживать.

— Он может продолжать всю ночь, — подала голос Зейнаб, слизывая с губ последнюю каплю. — Без остановки. Без усталости. Без жалости. Так что советую собраться с силами.

Она посмотрела на меня с лёгкой усмешкой, и в этой усмешке было что-то одновременно сестринское и хищное. Будто она предупреждала — но не жалела.

— Ты и сейчас собираешься давать мне советы? — отозвалась я.

— Я собираюсь помочь тебе выжить в этой постели, — ответила она. — Большего не обещаю.

Он не ждал, пока мы закончим пикировку. Подошёл к столу. Я услышала, как открывается ящик, как что-то звякает — металл о металл. Когда он повернулся, в его руках были плеть и наручники. Плеть многохвостная — короткая рукоять, кожаные хвосты. Наручники — стальные, с тёмными царапинами на внутренней стороне. Он перебирал их пальцами, будто взвешивал, будто раздумывал, как именно использовать.

— Зейнаб, — произнёс он, — ложись на живот.

Она не сказала ни слова. Поднялась с колен, забралась на кровать, легла лицом в подушки. Её спина длинная, гладкая, блестящая от пота. Ягодицы — крепкие, округлые. Она раскинула руки в стороны, будто приглашая. Диамант защёлкнул наручники на её запястьях, приковал их к изголовью. Металл лязгнул — сухо, резко, как выстрел. Зейнаб не шевелилась. Только повернула голову, чтобы я видела её лицо: спокойное, почти умиротворённое. Она была готова.

— Сильвана, — он повернулся ко мне. Глаза блестели в свете свечей. — Подойди.

Я поднялась. Ноги слушались плохо, но я заставила их двигаться. Он протянул мне плеть. Рукоять тёплая от его ладони, шершавая, обмотанная старой кожей. Хвосты скользнули по моему бедру, и я вздрогнула — от неожиданности, от того, как это прикосновение отозвалось внутри.

— Высеки её, — приказал он. — Но не перегибай. Зейнаб не такая экстремалка, как ты.

Я сжала рукоять.

— Я поняла.

— Надеюсь, — он усмехнулся. — У неё кожа чувствительная. И она не любит, когда её превращают в кровавое месиво. По крайней мере, не в первую ночь.

— Это было один раз, — отозвалась Зейнаб из подушек.

— Было, — согласился он. — Но ты потом неделю не могла сидеть. Разве не так?

— Ты ещё и гордишься этим.

— Конечно.

Он сел в кресло напротив кровати. Достал сигарету, щёлкнул зажигалкой. Затянулся, выпустил дым в потолок и откинулся на спинку, будто собирался наслаждаться представлением.

— Начинай, — сказал он.

Я повернулась к Зейнаб. Она лежала, расслабленная, прикованная, но не побеждённая. Её спина мерно вздымалась. Ягодицы были такие, что у меня на мгновение перехватило дыхание. Первый удар получился неуверенным. Плеть прошла по воздуху и шлёпнула по её бедру — не сильно, почти ласково. Зейнаб не шелохнулась.

— Слабо, — заметил он. — Ты не погладить её пришла.

Я стиснула зубы. Второй удар — сильнее. Третий — ещё. Хвосты оставляли на её коже розовые полосы, которые быстро темнели. Зейнаб дышала ровно, но я видела, как её пальцы сжимались в кулаки, как напрягались мышцы спины. Она не стонала. Терпела. И это терпение подстёгивало больше, чем любые слова. Я вошла во вкус. Ритм стал ровнее, удары точнее. Плеть свистела в воздухе. Чувствовала себя странно — будто через эту плеть из меня выходило что-то тёмное, что копилось месяцами. Не злость. Скорее, освобождение.

— Достаточно, — раздался его голос.

Дыхание сбилось. Плеть дрожала в руке.

— Видишь? — он встал, подошёл ко мне, забрал плеть. — Ты слишком увлеклась. Ей уже больно, а ты даже не заметила.

Я посмотрела на Зейнаб. Её ягодицы покрывала сетка красных полос, кожа припухла, кое-где выступили капельки крови. Я почувствовала укол вины — острый, неожиданный.

— Тебе надо учиться лучше чувствовать партнёра, — продолжил он, и в его голосе не было осуждения. Скорее, поучение. — Запомни это.

— Да, — прошептала я.

— А теперь, — он кивнул на Зейнаб, — разведи в стороны её ягодицы. И отлижи между ними.

Сердце бухнуло в грудь.

— Что?

— Ты слышала.

Я перевела взгляд на Зейнаб. Та по-прежнему лежала, прикованная, но теперь в её глазах появилось что-то новое — предвкушение, смешанное с тёмным любопытством.

— Не бойся, — прошептала она. — Мне понравится.

Я встала на колени между её ног. Пальцы дрожали, когда я коснулась её ягодиц. Они были горячие, припухшие после порки. Я развела их в стороны, открывая узкую полоску тёмной плоти. Склонилась и провела языком. Зейнаб застонала — низко, протяжно. Её бёдра дрогнули. Я повторила движение, уже смелее, надавливая языком на сморщенное колечко. Ощущение было странное — непривычное, но возбуждающее. Я слышала, как её дыхание становилось рваным, как она начинала двигаться, насаживаясь на мой язык. Диамант стоял рядом и смотрел. Я чувствовала его взгляд на своей спине, на своих бёдрах, на том, как мой язык скользил по телу другой женщины. И от этого возбуждение становилось только сильнее.

— Глубже, — приказал он.

Мой язык проник дальше, и Зейнаб уже не сдерживалась — стоны переходили в хриплые вскрики. Её тело извивалось, бёдра дрожали, а я продолжала, не отстраняясь, не останавливаясь.

— Хорошая девочка, — прошептал он. — А теперь добавь палец.

Я поколебалась мгновение. Потом, не давая себе времени на сомнения, прижала палец к её анусу и медленно ввела внутрь. Зейнаб закричала — не от боли, от наслаждения, от того, как глубоко я в неё проникла. Я двигала пальцем, чувствуя, как она сжимается вокруг меня, как её стоны становятся всё более отчаянными.

— Вот так, — его голос звучал низко, удовлетворённо. — Очаровательно. Почти.

2

Зейнаб вдруг подняла голову. Волосы прилипли к вспотевшему лицу, губы распухли от стонов, но в глазах горело то, что не имело ничего общего со смирением. Напротив — желание, осознанное и настойчивое, требующее своего.

— Изверг, — хрипло сказала она, облизнув пересохшие губы. — У меня есть одна просьба.

Диамант оторвал взгляд от меня и лениво повернулся к ней.

— Слушаю.

— Я не хотела бы совсем уж изменять мужу, — произнесла она, и в голосе её была странная смесь вины и азарта. — По крайней мере, не в классическом понимании.

Он усмехнулся. Медленно подошёл к кровати, обвёл взглядом её распластанное тело, покрытое багровыми полосами, и покачал головой.

— Ты так говоришь, будто взять у меня в рот — не измена.

— Я знаю. Но есть границы, которые я хочу оставить.

— Похвально, — произнёс он с лёгкой издёвкой, в которой, впрочем, не было жестокости. — Поэтому я и приказал Сильване подготовить тебя в другом месте.

Пальцы, всё ещё лежащие на её ягодицах, дрогнули. Он всё знал с самого начала. Конечно, знал. Диамант никогда не делал ничего без расчёта.

— Ты с самого начала планировал это? — спросила я, хотя ответ был очевиден.

— Я планирую всё, — ответил он. — А теперь добавь ещё один палец. Растяни её как следует.

Я сглотнула. Указательный палец всё ещё был внутри Зейнаб — в тепле, в тесноте, в пульсации её возбуждённого тела. Я осторожно прижала второй палец ко входу. Зейнаб всхлипнула, когда я начала вводить его, медленно, сантиметр за сантиметром.

— Да, вот так, — прошептала она, упираясь лбом в подушку. — Глубже.

Я двигалась, растягивая её, чувствуя, как мышцы сначала сопротивляются, а потом подаются. Её анус сжимался вокруг моих пальцев — горячий, тесный, требовательный. Я наклонилась ниже, скользнула губами по её пояснице, прикусила покрасневшую кожу. Зейнаб застонала — рвано, отчаянно, — и эти звуки пробудили во мне что-то звериное, жадное.

— Ты чувствуешь, как она раскрывается? — раздался голос Диаманта. Он стоял рядом и наблюдал с видом хозяина, проверяющего работу. — Чувствуешь, как её тело просит большего?

— Да, — выдохнула я, не узнавая собственный голос.

— Тогда не разочаруй меня.

Я увеличила ритм. Пальцы скользили глубже, раздвигая, растягивая. Зейнаб больше не сдерживалась — выкрикивала что-то бессвязное, вжималась в матрас, сжимала простыни. Её ноги дрожали, бёдра разъезжались в стороны. Но вдруг Диамант положил ладонь мне на плечо.

— Остановись.

Рука остановилась. Дыхание рвалось из груди. Пальцы всё ещё были внутри, но я не двигалась.

— Уступи мне место, — тихо сказал он.

Я медленно вытащила пальцы. Зейнаб всхлипнула от потери, но тут же почувствовала его присутствие — как он поднялся на кровать, как раздвинул её бёдра шире, как пристроился сзади.

— Не бойся, — шепнул он, наклоняясь к её уху. — Я не войду в тебя по-настоящему. Только в то место, которое твой муж не трогает.

Она дрожала. Ответ был тихий, почти беззвучный:

— Да.

Он приставил головку к растянутому входу и толкнулся. Зейнаб вскрикнула. Тело напряглось, но он не остановился. Вошёл медленно, давая ей привыкнуть, но не позволяя отстраниться. Сантиметр за сантиметром — глубоко, плотно, неумолимо. Я слышала, как срывалось её дыхание, видела, как пальцы сжимались на прутьях изголовья, как по спине пробегала дрожь.

Он начал трахать её. Жёстко, глубоко, с той самой уверенностью, которая делала его опасным. Каждый толчок отдавался в её теле, вырывая из горла рваные стоны. Её ягодицы ударялись о его бёдра, кожа покраснела от порки и напряжения. Запах секса наполнил комнату, тяжёлый и пьянящий.

Я сидела в стороне, не в силах отвести взгляд. Ревность всё ещё жила где-то на дне, но её заливало другое — возбуждение, тяжёлое, пульсирующее, растекающееся по венам. Я смотрела, как он трахает её в зад, как её тело извивается под ним, как она кричит его имя, и моя рука сама потянулась вниз.

Я коснулась клитора. Он был набухший, горячий, дрожащий от каждого прикосновения. Начала двигать пальцами — сначала медленно, потом быстрее, в такт его толчкам. Смотрела на них, на их сплетённые тела, на то, как он вколачивался в неё снова и снова, и понимала: я никогда не чувствовала ничего более извращённого и одновременно более правильного.

Он тоже заметил. Обернулся через плечо, не сбиваясь с ритма.

— Умничка, — хрипло сказал он. — Поласкай себя. Наблюдай, как я трахаю её зад, и представляй, что будешь следующей.

Его слова прошили меня насквозь. Я ускорила движения. Стоны Зейнаб сливались с моими, заполняли комнату, превращали её в один сплошной животный звук. Он вбивался глубже, всё жёстче, и в какой-то момент я увидела, как его мышцы напряглись, как он откинул голову и со стоном излился в неё. Зейнаб кончила следом — с криком, с судорогами.

А я, глядя на них, на их переплетённые тела, на влажный блеск его члена, выходящего из неё, — кончила от собственной руки. Оргазм был слепящим.

И в этот момент поняла: пути назад больше нет. И не будет.

3

Я лежала, всё ещё дрожа после оргазма. Тело казалось чужим — слишком лёгким, слишком чувствительным, как оголённый нерв. Простыни подо мной пахли нами троими: потом, спермой, женскими соками. Запах стоял плотный, обволакивал, проникал в лёгкие, оседал на языке. Я не могла перестать смотреть на них — на Зейнаб, распластанную на животе, с багровыми следами порки на ягодицах, и на Диаманта, который стоял у края кровати, вытирая член тёмной тканью. Они были такие… естественные. Будто это была их привычная ночь, а не моя первая.

— Ну что, — голос Зейнаб звучал хрипло, но в нём уже слышались смешинки, — ты жива?

Я с трудом приподнялась на локте. Голова кружилась. Между ног всё ещё пульсировало, а кожа горела в тех местах, где его руки оставили следы. Каждый вдох отдавался в теле, как эхо недавних толчков.

— Не уверена.

— Это нормально, — она усмехнулась, переворачиваясь на бок. Наручники всё ещё поблёскивали на её запястьях, но она не просила их снять. Кожа блестела от пота, волосы спутались, а между ног всё ещё влажно блестело. — Значит, всё было правильно.

Диамант бросил ткань на кресло и повернулся к нам. Его член снова начал наливаться — медленно, но неотвратимо. Я видела, как он твердел, как набухала головка, как вздувались вены. И не могла понять, откуда в нём столько сил. И столько голода.

— Ты ещё не закончил? — спросила я, и в моём голосе было что-то среднее между страхом и восхищением.

— Разве я давал тебе повод думать, что мы закончили? — он приподнял бровь.

Зейнаб засмеялась и потянулась к нему, как кошка, разморённая солнцем. Её пальцы прошлись по его бедру, коснулись члена, обхватили у основания.

— Я знала, что он не отпустит нас так просто, — мурлыкнула она, не сводя с него глаз.

— Ты говорила, что устала, — напомнила я.

— Я соврала.

Диамант подошёл к кровати и сел на край. Его ладонь легла на бедро Зейнаб, сжала его, прочертила дорожку вверх, к распухшим от порки ягодицам. Она вздрогнула — не от боли, от удовольствия. Он сжал сильнее, раздвинул её ягодицы, обнажая растянутый, блестящий от смазки анус.

— Сильвана, — произнёс он, глядя на меня. — Иди сюда.

Я подползла ближе, не сводя с него глаз. В груди билась дикая, необъяснимая смесь страха и предвкушения. Его взгляд скользнул по моему телу — по груди, по животу, по мокрым бёдрам, — и я почувствовала, как снова начинаю течь.

— Сядь на её лицо, — приказал он.

Воздух застрял в горле. Я уставилась на него, не в силах поверить.

— Что?

— Ты слышала. Сядь на её лицо. И пока она лижет тебя, я буду трахать её в зад.

Он отстегнул наручники. Зейнаб уже перевернулась, раздвинула ноги, устроилась поудобнее. Её губы блестели в полумраке. Она смотрела на меня снизу вверх, и в её глазах было только нетерпение.

— Иди сюда, — прошептала она. — Я хочу попробовать тебя.

Я медленно, как во сне, перекинула ногу через её лицо и опустилась. Её язык коснулся меня сразу же — горячий, влажный, настойчивый. Я вскрикнула, не сумев сдержаться. Её руки обхватили мои бёдра, притянули ближе, и её рот принялся за работу: лизал, посасывал, проникал внутрь. Ноги дрожали, я опиралась ладонями о спинку кровати, пытаясь не упасть. Сзади раздался сдавленный стон Зейнаб, когда Диамант вошёл в неё. Она продолжала лизать меня, но её ритм сбивался, прерывался её собственными стонами. Я чувствовала его толчки через её тело, через её рот, через всё, что связывало нас троих.

— Двигайся на ней, — приказал он. — Трахай её лицо.

Я начала двигаться, насаживаясь на её язык, чувствуя, как он проникает в меня, как её губы сжимаются вокруг клитора. Возбуждение росло с каждым движением, с каждым толчком, с каждым стоном, который вибрировал в её горле.

— Детка, — хрипло сказал Диамант, — ты создана для этого.

Он ускорился. Я слышала, как его бёдра шлёпали о её ягодицы, как она мычала мне между ног, как мои собственные стоны смешивались с их звуками, превращаясь в единый, животный ритм.

— Кончи для меня, — сказал он, и я не поняла, кому адресован приказ.

Но кончила первой — я. Тело сжалось, выгнулось, излилось на её язык. Я закричала, вцепившись в спинку кровати, и в этот момент он вбился в Зейнаб особенно глубоко. Она содрогнулась, стиснула бёдра, и её стон пронзил меня насквозь.

А потом — он вышел из неё и резко вошёл в меня. Я не успела даже вскрикнуть, как оказалась прижатой к матрасу. Он трахал меня жёстко, без перехода, без пощады. Зейнаб перевернулась, прижалась губами к моей шее, зашептала что-то неразборчивое, и её пальцы нашли мой клитор.

Он вбился до упора, и мы кончили все разом — как единое существо, состоящее из трёх тел, трёх голосов, трёх желаний. Я упала лицом в подушку, не в силах пошевелиться. Всё плыло. Простыни ходили ходуном. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться.

— Ну вот, — раздался голос Диаманта, — теперь вы обе знаете, что такое настоящий голод.

Зейнаб засмеялась — тихо, устало. А я закрыла глаза и позволила тьме накрыть меня.

4

Я проснулась в своей спальне — одна. Простыни холодные, чужие, не сохранившие ни тепла, ни запаха. Солнце уже поднялось и заливало комнату резким, почти безжалостным светом. От этого всё, что случилось ночью, казалось нереальным — будто приснилось. Но тело помнило. Каждая мышца ныла. Между ног саднило. На бёдрах проступали синяки — от его пальцев, от чужих губ, от собственной дрожи, которая не отпускала до самого утра. Я медленно села. Голова тяжёлая. В висках стучало. В горле пересохло, а губы всё ещё хранили вкус — не то вина, не то чужой кожи, не то его спермы, смешавшейся с моими соками. Я провела рукой по лицу. Пальцы дрожали.

И тут же накатило воспоминание о том, как всё закончилось. Мы лежали, сплетённые, мокрые, обессиленные. Я не могла пошевелиться, не могла открыть глаза, только чувствовала, как его дыхание постепенно выравнивается, как он перекатывается на спину, отстраняясь, разрывая контакт.

— Всё, — произнёс он. — Мне нужно поспать. Одному.

Я помню, как эти слова ударили. Не сильно. Не жестоко. Но точно. Будто дверь, которую тихо, но неумолимо закрыли перед носом.

— Ты гонишь нас? — спросила я, и голос прозвучал слишком резко для той, кто только что кричала под ним.

— Я не гоню. Я прошу оставить меня одного.

Зейнаб уже поднималась — без обид, без вопросов. Она набросила платье, поправила волосы, будто её только что не трахали двое, будто она уходила с обычного ужина.

— Не бери в голову, — шепнула она мне, проходя мимо. — Он всегда так. Ему нужно пространство. Неужели ты этого ещё не поняла?

Её слова должны были успокоить. Но не успокоили. Я лежала ещё несколько секунд, не в силах поверить, что всё закончилось вот так — буднично, почти равнодушно. Потом тоже поднялась. Натянула платье. Не глядя на него. Вышла. В коридоре Зейнаб уже не было. Я вернулась к себе. Легла в холодную постель. И смотрела в потолок.

И вот теперь — утро. А я всё ещё смотрю. Только уже в окно. Обида не острая. Она глухая, тягучая, как боль от старой раны, которую бередишь неосознанно. Я вспоминала его руки. Его член. Его голос. Вспоминала, как он был внутри меня — и как я смотрела на это, не в силах отвести глаз. Вспоминала, как он кончил в неё, а потом вошёл в меня, будто я была продолжением, частью одной бесконечной ночи. Ревность, которую я пыталась заглушить, никуда не делась. Она изменилась. Стала холоднее. Осознаннее. Я понимала: эта ночь не убила её. Она её накормила. И теперь этот голод будет расти.

Я поднялась. Подошла к окну. Внизу уже суетились слуги. Мир просыпался, не зная, что во мне что-то сломалось — или, наоборот, встало на место. Пальцы нащупали ошейник. Сжали кожу. Небо за стеклом было красным как кровь. Как то, что осталось между нами. Я смотрела на него, и единственная мысль пульсировала в висках, тихая, но неумолимая: «Теперь я знаю цену. И всё равно заплачу её снова».

Глава 12. Тень Войны.

«

Я не был в этом городе больше двух лет. И только теперь, на скорости, с ней за спиной, понял, как сильно по нему скучал».

Сильвана

1

Свет не сочился сквозь шторы — врывался, наглый, беспощадный, заливал комнату до последнего угла, выбеливал стены, выжигал тени, в которых ещё прятались обрывки прошедшей ночи. Я зажмурилась и перевернулась на бок, натянула одеяло до подбородка, но свет пробивался даже сквозь веки — красноватый, пульсирующий. Тело помнило всё. Не так, как помнил разум — смутными картинками, рваными кадрами, обрывками фраз. Тело помнило иначе: каждой мышцей, каждым нервом, каждой клеткой, которую вчера вывернули наизнанку и оставили заживать без повязки. Бёдра ныли. Внутренняя сторона горела, будто к ней всё ещё прижимались чужие губы. Запястья саднили, и, проведя по ним пальцами, я нащупала тонкие полосы — следы не то от хватки, не то от ногтей, не то от моей собственной дрожи, которая не отпускала до самого конца.

Я села. Медленно, преодолевая сопротивление собственного тела. Движение отозвалось тупой болью в пояснице, внизу живота, в том месте, где он был так глубоко, что, казалось, оставил внутри отпечаток. Голова кружилась. В висках стучало, и я на мгновение прикрыла глаза, пережидая. В голове был туман. Густой, вязкий, пропитанный вчерашними запахами: воск, вино, жасмин, пот, сперма. И под всем этим — его запах. Тот, что въелся в кожу, в волосы, в подушку. Который не выветрится, сколько ни мойся.

Я спустила ноги на пол. Камень обжёг ступни холодом. Я вздрогнула, но не отдёрнула — наоборот, замерла, позволяя холоду проникнуть глубже, вытеснить из тела остатки ночного жара. Подошла к окну.

Внизу уже кипела жизнь. Слуги сновали по двору с охапками цветов и рулонами ткани. Гвардейцы проверяли посты. Где-то далеко, за стенами, слышался стук молотков — размеренный, неутомимый, как сердце огромного механизма, готовящегося к коронации. Мир не остановился. Ему не было дела до того, что этой ночью я перешагнула последнюю черту. Я прижала ладонь к стеклу. Оно было прохладное, чуть запотевшее от дыхания. На нём остался влажный отпечаток — как доказательство того, что я ещё здесь, ещё дышу.

Дверь открылась. Просто распахнулась, впуская в комнату его — и воздух сразу стал другим. Плотнее. Горячее. Опаснее. Я не обернулась. Знала, кто это. Узнала по шагам — твёрдым, уверенным, не терпящим возражений. По запаху, который дотянулся до меня раньше, чем он успел что-то сказать: корица, гвоздика, табак, кожа.

— Доброе утро, — произнёс он.

Голос звучал ровно. Без ленивой насмешки, без холодной отстранённости. Просто — утро, и он здесь. Я не ответила. Стояла и смотрела на его отражение в оконном стекле. Он был одет просто: тёмные кожаные штаны, чёрная футболка, сапоги. Ни перстней, ни шёлка, ни этой его мрачной придворной роскоши. И от этой простоты внутри всё перевернулось. Так выглядел не правитель, не инквизитор, не хозяин. Так выглядел человек, который в кои-то веки не играл роль.

— Собирайся, — сказал он.

Я повернулась.

— Что?

— Ты слышала. Собирайся. Я обещал показать тебе Сианон.

Он стоял у двери, засунув руки в карманы. Плечи расслаблены. Взгляд — прямой, внимательный. Ни тени смущения за вчерашнее. Ни попытки объясниться.

— Ты серьёзно? — мой голос прозвучал хрипло, будто я не разговаривала неделю.

— Вполне.

— После вчерашнего?

— А что вчера?

Я усмехнулась. Криво, зло. Внутри поднялась волна — горячая, колючая, перемешанная с обидой.

— Вчера ты выставил нас за дверь, — произнесла я медленно, чеканя каждое слово. — Сказал, что хочешь спать один. И даже не посмотрел вслед.

Он приподнял бровь.

— Ты злишься из-за этого?

— А ты думал, я буду в восторге?

— Я думал, ты поймёшь.

— Что именно? Что я — вещь, которую можно использовать и убрать в ящик, пока она не понадобится снова?

Диамант не изменился в лице. Только в глазах что-то дрогнуло — быстро, почти неуловимо, как тень птицы за окном.

— Тебя никто не убирал, — сказал он ровно. — Ты ушла сама.

— Потому что ты попросил!

— Я не просил. Я сказал, что хочу спать один. Это не одно и то же.

Я сжала зубы. Воздух между нами натянулся, зазвенел.

— Ты невыносим, — выдохнула я. — Вечно всё переворачиваешь с ног на голову.

— Знаю. Но собираться всё равно придётся.

Он прошёл вглубь комнаты, к окну, и остановился рядом со мной. Близко. Слишком близко. Я чувствовала тепло, исходящее от его тела, и этот чистый, утренний запах, который сводил с ума, потому что не вязался с тем, чем он был на самом деле.

— Я не обязана ехать с тобой, — сказала я, глядя в окно.

— Обязана.

— Почему?

Он повернулся ко мне. Его глаза оказались совсем близко — огромные, ярко-голубые.

— Потому что я так решил, — ответил он. — И потому что вчера ты сама хотела этого. Не меня. Не Зейнаб. А того, что мы делали. Ты хотела этого так, что до сих пор дрожишь.

Его слова попали точно, без промаха, в ту самую точку, которую я старалась не трогать.

— Не льсти себе, — прошептала я.

— Я не льщу. Я констатирую.

Он наклонился. Его губы почти коснулись моего уха.

— Если бы я хотел просто трахнуть тебя, — произнёс он тихо, — я не пришёл бы сейчас.

У меня перехватило дыхание. Слов не было. Только гулкое, тяжёлое биение сердца где-то в горле. Он отстранился. Достал из кармана пачку сигарет, затянулся, выпустил дым в сторону окна и снова посмотрел на меня — уже спокойнее, без вызова.

— Одевайся, — повторил он. — Что-нибудь попроще. Джинсы, футболка. Ты ведь умеешь носить джинсы?

— А если я скажу «нет»?

— Тогда поедешь в том, в чём есть.

— Я не одета.

— Я умею ждать. Но недолго. Так что если будешь сильно медлить… ну что ж, на улице тепло. И в белье не замёрзнешь.

Я смотрела на него, пытаясь найти в его лице хоть что-то — раскаяние, неловкость, раздражение. Ничего. Только спокойная, почти скучающая уверенность человека, который знает, что всё будет по его.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Ты мог хотя бы извиниться, — сказала я, ненавидя себя за то, что голос дрогнул.

— За что?

— За вчерашнее.

Он затянулся. Выпустил дым через ноздри.

— Вчера всё было правильно, — ответил он. — Ты кончила. Она кончила. Я кончил. Все остались довольны. И не по одному разу.

— Кроме того, что нас выставили, как…

— Как кого? — перебил он. — Как двух женщин, которые получили то, что хотели, и ушли спать в свои постели? Это называется нормально, Сильвана.

Я замолчала. Не потому что нечего было ответить. Просто в его словах была своя, извращённая логика, которую я не могла опровергнуть, не показавшись жалкой.

— Десять минут, — сказал он, разворачиваясь к двери. — Потом вернусь и вытащу тебя в чём есть.

Дверь закрылась. Я осталась у окна, чувствуя, как внутри борются злость, обида и предательское, тёплое предвкушение, от которого подкашивались ноги.

— Ненавижу тебя, — прошептала я.

Но уже шла к шкафу. Там было всё, что может понадобиться. Слуги Морвена знали своё дело: вещи висели ровными рядами, рассортированные по цвету, по ткани, по назначению. Я провела пальцами по плотной джинсовой ткани, по мягкому хлопку, по прохладной коже куртки. Всё это было чужое, но подходило идеально, будто сшито по моим меркам. Тело снова отозвалось — глухо, тягуче, — когда я натянула джинсы. Они обхватили бёдра, как вторая кожа. Футболка легла мягко, почти невесомо, но вырез был глубже, чем я ожидала. Кожаная куртка пахла новой кожей и чем-то едва уловимым — то ли дымом, то ли духами, которыми здесь пропитывают вещи. Я подошла к зеркалу. Из отражения смотрела не та Сильвана, что вчера входила в покои Диаманта в шёлковом платье. И не та, что лежала под ним, задыхаясь, пока другая женщина целовала её шею. Эта другая. Проще. Бледнее. Со свежими синяками на ключицах и усталостью в глазах. Но в ней было и что-то новое — лёгкая, почти незаметная дерзость, которой раньше не было.

Я затянула волосы в небрежный хвост. Пара прядей выбилась и легла вдоль лица. Поправила ошейник — пальцы скользнули по тёплой коже. Он был на месте. Всегда на месте. Глубокий вдох. Выдох.

Диамант

1

Я ждал её во дворе. Стоял у мотоцикла, засунув руки в карманы, и смотрел, как утреннее солнце ползёт по каменным стенам Морвена, вылизывая каждый выступ, каждую трещину, каждую тень, оставшуюся от ночи. Воздух пах нагретым камнем и свежей зеленью. Где-то за спиной слуги всё ещё гремели поддонами, таскали цветы, перекрикивались, не подозревая, что я стою в двадцати шагах и впервые за долгое время не хочу, чтобы меня нашли. Мотоцикл ждал. Чёрный, низкий, хищный. Он стоял в тени боковой галереи, куда редко заглядывали лишние глаза, и от этого казался не просто машиной, а зверем, притаившимся в засаде. Я провёл ладонью по баку. Металл прохладный, гладкий, без единой пылинки — механики знали своё дело. Два года без движения, а он выглядел так, будто только вчера вернулся с трассы.

«Зачем я пришёл за ней?»

Вопрос всплыл сам, царапнул изнутри, как заноза под ногтем, и тут же утонул в утреннем гуле двора. Я не знал ответа. Точнее, знал, но не хотел облекать его в слова. Вчера всё зашло слишком далеко. Не в смысле тел — тела как раз справились безупречно. Дальше зашло то, что я не привык пускать внутрь. А именно — она. И вот теперь я стоял у мотоцикла, как мальчишка, сбежавший с уроков, и ждал, когда она выйдет. Брестон будет ворчать. Это я знал наверняка. Будет стоять в дверях, смотреть своим вечно уставшим, всё понимающим взглядом и цедить что-нибудь про «безответственного мальчишку», про то, что правитель не имеет права исчезать без охраны за три дня до коронации. А я отвечу что-нибудь ленивое, отмахнусь — и всё останется как было. Потому что Брестон ворчал с тех пор, как я впервые сбежал из замка в шесть лет, и до сих пор это ни разу меня не остановило.

Я достал сигарету. Прикурил, затянулся, выпустил дым в сторону каменной стены. Он поплыл вверх, растворяясь в солнечном свете. Мысль о Брестоне снова шевельнулась, но я отбросил её. Сегодня не тот день, чтобы думать о протоколах.

Дверь открылась. Я поднял голову — и забыл, что нужно выдохнуть. Она вышла из тени галереи в утренний свет, и на мгновение всё вокруг потеряло резкость: двор, слуги, солнце, даже вес собственного тела. Осталась только она. Джинсы обтягивали её бёдра, как вторая кожа. Тёмно-синие, почти чёрные на свету, они делали её ноги ещё длиннее, чем они были. Футболка с глубоким вырезом обнажала ключицы — те самые, что вчера были в следах от моих губ. Кожаная куртка висела на плече, волосы собраны в небрежный хвост, из которого выбилось несколько светлых прядей. Она выглядела так, будто собралась за пять минут, не глядя в зеркало, — и именно поэтому была до одури красива.

Я усмехнулся.

— Джинсы тебе идут.

— Заткнись, — бросила она, не сбавляя шага.

— Я серьёзно.

— Я тоже.

Она подошла ближе и остановилась в паре шагов, окинув взглядом мотоцикл, потом меня. В её глазах было всё сразу: усталость, недоверие, злость, которую она не успела до конца раздавить, и что-то ещё — тёплое, любопытное, предательское. Это «что-то» она, конечно, пыталась спрятать, но у неё никогда не получалось. По крайней мере, не от меня.

— Это твой? — спросила она, кивнув на мотоцикл.

— Мой.

— Я думала, правителям положено ездить в лимузинах с охраной.

— Правителям много чего положено. Мне на это плевать.

Она хмыкнула, склонила голову к плечу. В этом жесте было что-то детское, но взгляд остался взрослым, колючим.

— А Брестон знает?

— Узнает. Обязательно.

— И что скажет?

— Скажет, что я безответственный мальчишка, который когда-нибудь сломает себе шею.

— И будет прав.

— Возможно. В таком случае поплачешь на моей могиле.

Она фыркнула. Я заметил, как её пальцы сжались на ремешке куртки, как она перенесла вес с одной ноги на другую, будто не могла решить — остаться или развернуться и уйти.

— Ну и? — спросил я, снимая с руля шлем и протягивая ей. — Так и будешь стоять?

Она не сразу взяла. Сначала посмотрела на шлем, потом на меня, потом снова на шлем. Он был чёрный, матовый, с тонкой серебряной полосой по бокам. Она взвесила его в руках, будто решая, можно ли вообще доверять человеку, который даёт тебе шлем, но не спрашивает, хочешь ли ты ехать.

— А ты? — спросила она наконец.

— А я умею обходиться.

— Вполне в твоём духе.

— Зато честно.

Она качнула головой, но шлем надела. Медленно, будто каждое движение давалось с усилием. Я не торопил. Судя по всему вчерашняя ночь оставила следы не только на теле — в глазах тоже. И мне это нравилось.

— Сзади, — сказал я, садясь на мотоцикл. — Держись крепче.

Она забралась сзади. Я почувствовал, как она устроилась, как её ноги коснулись моих бёдер, как руки неуверенно легли на пояс. Ладони у неё были тёплые, даже сквозь футболку. Я уловил её запах — мыло, кожа, лёгкий след вчерашнего жасмина, который не выветрился до конца. Он проник в лёгкие, смешался с утренним воздухом и бензином, и в этом сочетании было что-то до тошноты правильное.

— Крепче, — повторил я, оборачиваясь. — Ты не на прогулке.

— Я не знала, что это экзамен, — отозвалась она, но руки сжала сильнее.

— Всё, что ты делаешь со мной, — экзамен.

— Это ужасно.

— Зато честно.

Она фыркнула, и я почувствовал, как её грудь прижалась к моей спине. Тепло растеклось между лопатками, спустилось ниже, в поясницу, в пах. Я не стал об этом думать. По крайней мере, попытался. Нажал кнопку на панели. Магнитола ожила. Первые аккорды ударили в утреннюю тишину — низкий, тягучий бас, гитарный перебор, а потом голос, чистый и резкий, как лезвие. Moonlight Haze. «Never Say Never». Музыка заполнила двор, впиталась в камень, в воздух, в кровь. Мотор взревел. Мы сорвались с места.

Ветер ударил в лицо — горячий, быстрый, с привкусом пыли и нагретого асфальта. Дворец остался за спиной, и вместе с ним — вчерашняя ночь, тяжёлые разговоры, недосказанность, ревность, тьма, которая всё ещё ползла за нами по пятам. Город распахнулся навстречу: улицы, дома, витрины, люди — всё слилось в один цветной поток. Мы летели сквозь него, как нож сквозь шёлк. Её руки сжимали мой пояс. Я чувствовал их тепло даже сквозь ткань, чувствовал, как она прижимается ко мне на поворотах, как её дыхание сбивается от скорости. Ветер трепал её волосы, бросал их мне на шею, и в этом было что-то до боли простое. Человеческое.

Я не был в этом городе больше двух лет. И только теперь, на скорости, с ней за спиной, понял, как сильно по нему скучал.

Свобода. Настоящая, без прикрас, без охраны, без церемоний. Та, о которой я забыл в Колтрейне, где даже ветер пах затхлостью и страхом. Здесь всё было другое: свет — ярче, воздух — слаще, движение — быстрее. И на короткое мгновение я позволил себе быть просто парнем на мотоцикле, у которого впереди целый день, а за спиной — женщина, которую он, кажется, не хочет отпускать. То есть пока не хочет. То есть… В общем, не важно.

Я прибавил скорость. Она взвизгнула, вцепилась в меня крепче, и я услышал сквозь рёв мотора её смех — звонкий, настоящий, без вчерашней тяжести. Мы выехали из центра, и город сменился широкими улицами, а потом — зелёными аллеями и первыми рядами домов, за которыми начиналась дорога. Я не смотрел назад. Знал, что она держится. И знал, что сейчас, в это мгновение, я никуда не хочу от неё убегать.

Сильвана

1

Мотоцикл замедлился и остановился у края площади. Я не сразу поняла, куда мы приехали. Мотор ещё вибрировал подо мной, ветер гудел в ушах, а ноги, когда я сползла с сиденья, оказались ватными, будто я сошла на сушу после долгого плавания. Диамант спрыгнул следом, встряхнул волосами — тёмные пряди рассыпались по плечам, — и убрал мой шлем в багажник. Только после этого я подняла голову и увидела.

Площадь дышала. Она не была похожа на парадные открытки, которыми встречал нас Морвен. Здесь не было мраморной торжественности и вышколенных слуг. Здесь жизнь была громкой, цветной, бесстыжей, как уличная танцовщица. Пёстрые шатры тянулись вдоль мостовой, разукрашенные лентами и флагами. Между ними сновали люди — местные, туристы, дети, старики. Воздух пах жареными каштанами, карамелью, свежими цветами и чем-то ещё — тёплым, пряным, что я не могла назвать.

— Что это? — спросила я, всё ещё оглядываясь.

— Ярмарка, — ответил Диамант, закуривая. — Добро пожаловать в живой Сианон.

Я не нашла, что сказать. До этого я видела город лишь из окна лимузина, как декорацию за стеклом. А теперь он шумел, дышал, толкался локтями и смеялся так заразительно, что у меня сами собой приподнялись уголки губ. Диамант взял меня за руку и повёл в толпу. Его хватка была тёплая, уверенная, но не собственническая. Не как ночью. Сейчас он держал меня так, будто мы просто пара, решившая провести утро среди людей. И от этой простоты у меня сжалось горло.

— Не отставай, — бросил он, не оборачиваясь.

— Я не отстаю.

— Тогда перестань глазеть по сторонам, как провинциалка.

— Я и есть провинциалка.

— О, я знаю.

Я пихнула его локтем в бок. Он хмыкнул, но не обернулся. Только сжал мою ладонь чуть крепче.

Мы шли сквозь толпу, и я не знала, куда смотреть. Уличные музыканты на углу играли что-то быстрое и весёлое — флейта, барабан, гитара. Девушка с огненно-рыжими волосами танцевала у шатра с лентами, и её юбка вилась вокруг бёдер, как пламя. Торговцы выкрикивали цены, размахивали связками бус, платками, игрушками. Пахло жареным тестом и сахарной ватой. Где-то ржала лошадь. Смеялся ребёнок. Я вдруг поймала себя на том, что улыбаюсь — по-настоящему, не ради маски.

Диамант остановился у прилавка с украшениями. Торговец, сухонький старик с морщинистым лицом, сразу оживился.

— Милорд! — воскликнул он, кланяясь так резко, что чуть не сшиб лоток. — Какая честь! Мы слышали, что вы вернулись! Но я не думал, что вы придёте. Вас так давно не было…

— Давно, Марко, — ответил Диамант с лёгкой улыбкой. — Надеюсь, у тебя остались не только подделки.

— Обижаете, милорд! Всё лучшее — для вас.

Он засуетился, перебирая товар. Диамант наклонился, разглядывая украшения. Его пальцы скользнули по серебряным цепочкам, задержались на чём-то — и я увидела, как он поднял браслет. Тонкий, серебряный, с маленькими подвесками в виде звёзд. Простой, но на свету он мерцал так, будто внутри него была заключена капля ночного неба.

— Дай руку, — сказал Диамант.

Я не успела возразить. Он взял моё запястье и застегнул браслет. Металл был прохладный, но кожа под ним тут же вспыхнула теплом.

— Зачем? — спросила я.

— Захотелось.

— Это не ответ.

— Это единственный ответ, который имеет значение.

Я хотела съязвить, но слова застряли. Браслет был до нелепого красив. И то, как он смотрел на меня — без издёвки, почти мягко, — выбивало почву из-под ног.

— Спасибо, — пробормотала я.

— Не за что.

Мы пошли дальше. Я то и дело косилась на браслет, на то, как он блестит на запястье, и думала о том, как он сочетается с ошейником. Два знака. Один — клеймо, второй — почти дар. И от этого соседства становилось странно, будто внутри меня встретились две разных женщины.

У лотка со сладостями Диамант купил два пакета каштанов. Протянул мне один. Каштаны были горячие, пахли дымом и мёдом. Я разломила один, положила в рот. Вкус был тёплый, сладковатый, немного землистый. Я зажмурилась от удовольствия.

— Вкусно, — сказала я.

— Рад, что тебя так легко осчастливить.

— Не наглей.

— Молчу.

И он действительно молчал, но улыбка у него была такая, что мне хотелось то ли ударить его, то ли поцеловать.

Когда мы проходили мимо уличного фокусника, я снова почувствовала это — взгляды. Женщины. И молодые, и постарше. Одни смотрели открыто, с восхищением, почти с вызовом. Другие — украдкой, краснея, отводя глаза. Третьи не сводили с него взгляда, будто он был произведением искусства, которое можно разглядывать безнаказанно. И я понимала их. Понимала слишком хорошо.

Диамант, казалось, не замечал. Или делал вид. В его походке, в том, как он двигался, в том, как небрежно держал сигарету, было что-то, что притягивало взгляд помимо воли. Не только красота. Власть. Уверенность. Сила. И он знал это. И не делал ничего, чтобы это изменить.

— Тебя кто-нибудь учил быть скромнее? — спросила я, не удержавшись.

— Ты о чём?

— О женщинах, которые готовы прожечь в тебе дыру.

Он выпустил дым и усмехнулся.

— А, ты об этом. Давно пора привыкнуть.

— Это не ответ.

— Это реальность.

Мы остановились возле фокусника. Мужчина в бордовом плаще показывал карты, ловко заставляя их исчезать и появляться снова. Вокруг собралась толпа. Я засмотрелась на его руки — быстрые, как у пианиста. Диамант встал рядом, скептически приподняв бровь.

— Хочешь, покажу лучше? — спросил он тихо.

— Ты умеешь показывать фокусы?

— Я умею всё.

— И стреляешь, наверное, без промаха.

— А ты сомневаешься?

Я кивнула на тир через дорогу — ряд мишеней, плюшевые призы, бородатый хозяин с охотничьим ружьём на стойке.

— Докажи.

Диамант прищурился. Выбросил окурок, растёр его каблуком.

— Идём.

У тира он выбрал не ружьё, а дротики — тяжёлые, с металлическими наконечниками. Хозяин подозрительно оглядел нас, но когда Диамант бросил на стойку пару монет, сразу расцвёл.

— Все мишени, — заявил Диамант. — Если выбьешь меньше — я разочаруюсь.

— Не дави на меня.

— И в мыслях не было.

Первый дротик. Второй. Третий. Каждый ложился ровно в центр, с сухим хрустом втыкаясь в доску. Толпа вокруг начала оборачиваться. Кто-то присвистнул. Пожилая торговка всплёснула руками.

— Это бессмысленно, — заметила я.

— Почему?

— Потому что ты красуешься.

— А зачем ещё жить?

Он метнул последний дротик, не глядя. Тот вошёл в соседнюю мишень, в самое яблочко. Хозяин тира побледнел, потом хмыкнул, покосившись на ряд плюшевых зайцев с печальными глазами.

— Выбирай, — бросил Диамант.

— Что?

— Приз. Заслужила.

— Ты выиграл. Тебе и выбирать.

— Я выиграл для тебя. Пользуйся моей безмерной добротой. Сегодня твой день.

Я вздохнула, но пошла вдоль полок. Взяла не плюшевого зайца и не розового медведя, а маленького чёрного дракона с блестящими крыльями. Хозяин протянул его мне с таким лицом, будто прощался с сокровищем.

— Дракон? — Диамант приподнял бровь.

— Он напоминает мне тебя, — сказала я, разглядывая игрушку. — Тоже чёрный, злой и с завышенным самомнением.

— Приятно знать, что у тебя романтические ассоциации.

— Это не романтика. Это диагноз.

Он засмеялся — в голос, искренне, и от этого смеха у меня в груди что-то дрогнуло. Тепло. Острое, незнакомое. Мы снова двинулись сквозь толпу, и я прижимала к себе этого дурацкого дракона, как самое ценное, что у меня было. В какой-то момент Диамант остановился, глядя на меня с тем самым выражением, которое я боялась разгадывать.

— Что? — спросила я.

— Ничего. Ты смеёшься.

— И что?

— Давно не слышал.

Я не нашла, что ответить. Он развернулся и снова взял меня за руку. Его пальцы переплелись с моими — без слов, без приказа. Просто так. И я вдруг поняла, что не хочу, чтобы этот день заканчивался.

2

— Есть хочешь? — спросил Диамант, когда мы отошли от тира и снова нырнули в толпу.

Я покосилась на него. В одной руке он держал так и не прикуренную сигарету, другой по-прежнему сжимал мою ладонь. Вид у него был до отвращения довольный, и, наверное, именно поэтому мне хотелось то ли дать ему затрещину, то ли прижаться ближе. Я всё ещё не решила, что из этого правильнее.

— Ты спрашиваешь, потому что заботишься? — уточнила я, поддев его локтем.

— Я спрашиваю, потому что одними каштанами тебя не прокормить.

Он произнёс это с серьёзным лицом, но в уголках губ пряталась та самая усмешка, от которой у меня всё внутри переворачивалось.

— Звучит так, будто ты собираешься кормить меня чем-то ещё, — заметила я.

Диамант растянул губы в медленной, до неприличия сытой улыбке.

— Я говорил о еде. А вот о чём подумала ты, мне, конечно, безумно интересно.

— Я подумала, что у тебя дар превращать любую фразу в пошлость.

— Это не дар. Это талант. Я его развивал годами.

— И всё ради публики?

— Ради человечества.

Я фыркнула, но не выдержала и улыбнулась. Он умел обезоруживать. Это раздражало. И одновременно — странно успокаивало.

— Ладно, — сдалась я. — Поесть было бы неплохо.

Он развернул меня за локоть и повёл в боковую улочку, уводившую в сторону от ярмарочного шума. Здесь было тише. Дома стояли плотнее, увитые плющом, балконы нависали над головой. Пахло нагретой листвой, свежемолотым кофе и выпечкой. Где-то в глубине двора звучала детская песенка, и звук этот был такой далёкий, такой незнакомый, что я на мгновение почувствовала себя не в столице, а в маленьком приморском городке, где время течёт медленнее.

Мы остановились у небольшого кафе с кованой вывеской. Буквы, выведенные от руки, складывались в название: «У Золотой Обманки».

— «Золотая Обманка»? — переспросила я. — Что это вообще значит?

— Это значит, что здесь можно выпить кофе и на время забыть, что мир катится к чёрту.

— Глубоко.

— Я здесь ради тарталеток, а не ради философии.

Он толкнул дверь, и над головой мелодично звякнул колокольчик. Внутри пахло ванилью, карамелью и тёплым хлебом.

Кафе было маленькое, но уютное, будто чужая, хорошо обжитая комната. Тёмное дерево, латунные лампы, полки с книгами, которые явно читали не только для вида. У окна стояли три столика, покрытые клетчатыми скатертями. За одним сидела пожилая пара и о чём-то тихо переговаривалась, за другим — девушка с тетрадью и чашкой остывшего шоколада. Мы выбрали место в углу.

Диамант сел напротив, закинул ногу на ногу, расслабленно откинулся на спинку стула. Его тёмные волосы растрепались после поездки, футболка обтягивала плечи, и в этом полумраке он был так отвратительно красив, что я на секунду забыла, о чём мы говорили.

— Здесь лучший кофе в мире, — сообщил он.

— Скромно.

— И пирожные лучшие. Я вообще редко преувеличиваю.

— Конечно. Ты же само смирение.

Он усмехнулся.

— Знаешь, я заподозрила, что ты сладкоежка, ещё тогда, — я помолчала, перебирая пальцами край салфетки, — когда ты подсунул мне шоколадку. После нападения разбойников. Сказал, что это средство от истерики.

Диамант чуть наклонил голову, будто вспоминая.

— Сработало, насколько я помню.

— Я не об этом.

— А о чём?

— О том, что у тебя в карманах, кроме оружия и порока, водится ещё и шоколад.

Он театрально вздохнул, развёл руками.

— Что поделать. Даже у такого совершенства, как я, есть недостатки.

— Сладкое — недостаток?

— Слабость. А мне нельзя быть слабым.

— Но шоколадку всё равно носишь.

— Как напоминание. Что даже слабость можно контролировать, если знать ей цену.

Я покачала головой, но не сдержала улыбки. Он говорил это так серьёзно, что невозможно было понять, шутит он или и правда рассуждает о шоколаде как о допустимой уступке собственной природе.

Подошла официантка — молодая, тёмноволосая, с усталой, но тёплой улыбкой. Диамант заказал, не глядя в меню: два кофе, пирожное с шоколадом и карамелью, тарталетки с малиной, ещё что-то с кремом, название которого я не разобрала, и «может, булочку с корицей — на ваше усмотрение». Было очевидно, что его здесь знают.

— Ты собираешься накормить целую армию? — спросила я, когда девушка ушла.

— Я закажу и съем ровно столько, сколько захочу. Ты можешь просто попробовать.

— Не доверяешь мне выбор?

— Я доверяю себе.

— Какая же ты заноза.

— Да. Но красивая.

— Самовлюблённый павлин.

— И снова — да, но красивый.

Я засмеялась. Легко, без напряжения. Это было странно — сидеть с ним в крошечном кафе, в чужом городе, среди обычных людей, и смеяться, как будто мы не прошли через всё, что с нами было. Я ловила себя на том, что впервые за долгое время не думаю, как выгляжу со стороны, не жду удара, не подбираю слов.

Когда принесли кофе и тарелки, я на минуту перестала дышать. Пирожные выглядели как ювелирные украшения. Шоколадный ганаш блестел, карамель тёмными лентами стекала по бокам, малина алела в креме, как капли крови. Я взяла тарталетку, откусила — и на секунду перестала жевать. Вкус был невозможный. Хрустящее тесто таяло на языке, малина взрывалась кислотой, крем обволакивал, как бархат. Я прикрыла глаза.

— Что? — спросил Диамант.

— Я, кажется, в жизни не пробовала ничего вкуснее.

— Это потому, что ты жила в Колтрейне.

— Может, и так.

Я открыла глаза. Он наблюдал за мной с выражением человека, который только что выиграл невидимый спор. Я показала ему язык.

— Ну и вот, — произнёс он, поднося к губам чашку, — а ты спрашивала, зачем я сбежал из дворца.

— Разве это был не подвиг ради меня?

— Нет, конечно. Исключительно ради кофе с пирожными. Просто, по доброте душевной, взял тебя за компанию.

Я откусила ещё. Потом ещё. Он смотрел на меня с ленивым удовольствием, как на картину, которая наконец заняла нужное место в раме. За окном по улице прошла компания детей с воздушными шарами. Их смех пробивался сквозь стекло, смешивался с ароматом корицы, и на мгновение всё это — кафе, кофе, его взгляд, детский смех — стало слишком ярким, слишком настоящим, будто я смотрела на чужую счастливую жизнь изнутри.

— Сильвана, — вдруг произнёс Диамант.

— М?

— Какие у тебя ощущения после вчерашнего?

Я чуть не поперхнулась. Вот так. Без перехода. Прямо. В лоб. Он смотрел не с вызовом — с любопытством, почти мягко. Так, будто это и правда было важно. Я помедлила. Повертела в пальцах чашку, провела языком по губам.

— Мне понравилось, — признала я наконец. — Всё понравилось. Кроме финала.

— Это потому, что я люблю спать один.

— Я знаю. И всё равно злюсь.

— Почему?

— Потому что это было… унизительно. Не само то, что ты нас выставил. А то, как ты это сделал. Будто мы — прислуга.

Он откинулся на стуле. Несколько секунд молчал, покручивая кофейную чашку в пальцах.

— Я не хотел, чтобы это выглядело так.

— А как ты хотел?

— Я не хотел, чтобы вы остались. Это правда. Но не потому, что вы мне мешали. Просто я не могу спать, когда рядом кто-то есть. Сразу становится… тесно.

Я прищурилась.

— Со мной ночевал. И не раз.

Он вздохнул и, к моему удивлению, слегка улыбнулся.

— Ты — другое дело. Но когда я хочу побыть один… в общем, просто прими это. У меня не было цели задеть тебя или Зейнаб. Она знает меня лучше, поэтому поняла. Я надеюсь, и ты поймёшь. Для твоей же пользы.

— А сегодня?

— Сегодня я снова хочу, чтобы ты была рядом. Поэтому и пришёл.

Я смотрела на него, пытаясь найти подвох. Не находила. Он был спокоен, расслаблен, и в этом спокойствии было что-то обезоруживающее.

— Ты меня когда-нибудь перестанешь бесить? — спросила я.

— Надеюсь, что нет. Иначе тебе станет скучно.

— Может, я мечтаю о скуке.

— Это не про тебя.

Я хмыкнула. Он был прав, и от этого было одновременно легко и страшно.

— Знаешь, — сказала я, отламывая кусочек пирожного, — у тебя странный способ добиваться расположения.

— Я не добиваюсь. Я беру.

— А кофе и пирожные?

— Это оружие массового поражения.

Я засмеялась — тихо, с теплом. Он улыбнулся в ответ, и на мгновение всё вокруг стало слишком простым, слишком правильным. Я почти забыла, где мы, кто он, кто я. Почти.

— Ладно, — выдохнула я. — Скажу честно. Вчера я впервые за долгое время почувствовала, что живу. И одновременно — что я теряю себя. Одно без другого, наверное, не работает.

Он молчал. Потом накрыл мою ладонь своей. Медленно, без нажима. Его пальцы были тёплые, и от этого простого касания у меня сбилось дыхание.

— Потерять себя — не всегда плохо. Особенно если рядом есть тот, кто поймает.

Я сглотнула.

— А ты поймаешь?

Он посмотрел мне в глаза.

— Если захочешь, чтобы поймал.

Ответа у меня не было. Я просто сидела, сжимая его пальцы, и понимала, что снова проваливаюсь. В него. В этот день. В это тёплое, зыбкое, пугающее чувство, которое не имело названия и не желало уходить.

Диамант

1

Мы выехали за город. Ярмарка осталась позади, как пёстрое пятно на краю сознания. Толпа, музыка, крики — всё растворилось в рёве мотора. Я вёл мотоцикл по старой дороге, которая серпантином уходила вверх, в зелень, и с каждым поворотом дышалось всё легче. Сильвана сидела сзади, прижавшись ко мне, и молчала. Молчание не было тяжёлым — наоборот, каким-то правильным, как передышка после долгого разговора. Я знал, куда везу её. Это место я нашёл ещё ребёнком. Мне было восемь или девять, когда я впервые сбежал сюда от нянек, от уроков, от отцовского холода, который пропитывал даже самые солнечные комнаты Морвена. Дорога тогда была хуже, но мне было всё равно. Я гнал старый велосипед по корням и камням, пока не услышал воду. Потом возвращался сюда снова и снова. Один. Иногда с Роландом. Мы сидели у края обрыва, болтали ногами над пропастью, пили дешёвую газировку, а чуть позже — что покрепче, и орали на лес, проверяя эхо. Тогда всё было проще. Или мне просто так казалось.

Дорога сузилась. Асфальт сменился утоптанной землёй, по сторонам поднялись деревья — высокие, старые, смыкающие кроны над головой, как свод. Солнце пробивалось сквозь листву пятнами, дрожало на коже, слепило. В воздухе стоял запах смолы, прелой листвы и речной воды — густой, тёплый, такой знакомый, что на секунду я снова почувствовал себя мальчишкой. Я сбавил скорость.

— Долго ещё? — спросила Сильвана, и её голос прозвучал глухо из-за шлема.

— Терпение.

— У меня его нет.

— Я знаю.

Она ткнула меня кулаком между лопаток. Я хмыкнул, но не обернулся. Ветер бил в лицо, приносил запах мокрой земли и папоротника. Где-то впереди уже слышался ровный, глубинный гул, который не спутаешь ни с чем. Мы выехали на небольшую площадку, и я заглушил мотор.

— Приехали.

Сильвана сползла с сиденья, сняла шлем и огляделась. Я наблюдал за ней. Она стояла лицом к деревьям, за которыми начинался спуск. Потом сделала шаг, другой, вышла из тени — и ахнула. Тихо, по-детски. Так ахают, когда видят что-то, к чему невозможно подготовиться. Водопад был не самый высокий, не самый мощный — но живой. Вода падала с каменного уступа в широкую чашу, поднимала брызги, превращала воздух в серебряную пыль. Вокруг — сплошная зелень: папоротники, мхи, цветы, которых я не знал по именам. Всё мокрое, блестящее, дышащее.

— Ну? — спросил я, снимая перчатки. — Это то, что ты себе представляла?

— Я не представляла, — ответила она, не оборачиваясь. — Я думала, ты преувеличиваешь.

— Я же говорил — я редко преувеличиваю.

Она наконец повернулась. В её глазах был тот самый восторг — детский, незащищённый, который она не умела и, кажется, не хотела прятать. Солнце падало ей на волосы, дробилось в каплях, запутавшихся в прядях, и на секунду она показалась нереальной. Будто не из этого мира. Будто её кто-то нарисовал здесь, у воды, и забыл забрать.

— Так вот о чём ты рассказывал, — произнесла она. — Той ночью. После пира.

Я прищурился.

— Той ночью было много всего. О чём именно?

— О водопадах. О Леброне. О закатах. Об Элендиле. Обо всём.

Я помнил. Помнил тот разговор. Точнее, помнил, что он был. Где-то между потайной комнатой и абсентом. Между её смехом и её стонами. Тогда я думал, что эти слова утонут в темноте, как и всё, что было сказано до.

— Ты это запомнила? — спросил я, доставая сигарету.

— Я помню и то и другое, — ответила она. — Одинаково отчётливо.

— Что — «и то и другое»?

— Тайную комнату. Плеть. Всё, что было после.

Я щёлкнул зажигалкой. Пламя дрогнуло, хотя ветра почти не было.

— Странно, — заметил я, выпуская дым. — Обычно мои партнёрши запоминают только первое.

— Я не твои партнёрши.

— Заметил.

Она отвернулась к водопаду, скрестила руки на груди. Я смотрел на неё — на прямую спину, на влажные от брызг плечи, на то, как она щурилась от солнца, — и не мог отвести взгляд.

— Значит, не так уж плохо я тогда говорил, — сказал я.

— Ты вообще неплохо говоришь, когда не играешь.

— А когда играю?

— Тогда тоже. Но по-другому.

— И как?

Она помолчала.

— Будто за каждым словом — расчёт. А здесь… не знаю. Ты говорил, как человек, который по-настоящему скучает по месту, где вырос.

— Я и скучал.

— Значит, не всё в тебе — сталь.

Я не ответил. Просто стоял, курил и смотрел, как она спускается к кромке воды. Камни под её ногами были мокрые, скользкие, но она шла легко, будто родилась среди этой зелени. Вода шумела, заглушая шаги, и на мгновение мир сузился до одного кадра: она, наклонившаяся, зачерпнула воду ладонью, рассмеялась, когда брызги полетели ей в лицо.

Я потушил сигарету и медленно пошёл следом.

— Осторожнее, — бросил я.

— Что, боишься, что упаду?

— Боюсь, что потом придётся тащить тебя обратно на руках.

— О, какой кошмар.

— Тебе бы понравилось.

Она обернулась, приподняв бровь.

— Уверен?

— В том, что тебе понравится быть у меня на руках? Абсолютно. Практикой уже доказано. Не раз.

Она покачала головой, но улыбка выдала её. Я подошёл ближе, остановился рядом. Вода шумела так, что хотелось молчать. И мы молчали. Долго. Просто стояли у воды, как двое людей, у которых впереди весь день и ни одной причины возвращаться.

— Красиво, — наконец сказала она.

— Да, — согласился я, не глядя на водопад. Потому что смотрел на неё. И это было намного честнее.

Она запрокинула голову, подставляя лицо брызгам. Капли оседали на ресницах, на губах, на коже, и она облизывала их — медленно, неосознанно, — и я чувствовал, как внутри натягивалось что-то тугое, горячее.

— Ты сейчас выглядишь так, будто сбежала сюда из сказки, — сказал я.

— Это комплимент?

— Это констатация.

Она улыбнулась, не открывая глаз.

— Тогда, может, это ты сбежал со мной из сказки. Или наоборот — завёл меня сюда, чтобы убить и бросить в воду.

— Не лишено логики.

— Утешает.

Она открыла глаза и посмотрела на меня. В этом взгляде было слишком много всего, чтобы я мог разобрать по отдельности. Я подошёл вплотную. Теперь между нами не было и ладони.

— Хочешь, покажу, что я ещё помню из той ночи? — спросил я негромко.

— Зависит от того, что именно.

— Как ты дрожала. Не от холода. От желания.

Её дыхание сбилось. Совсем чуть-чуть, но я заметил.

— И как ты это докажешь? — спросила она.

— Могу напомнить.

— Попробуй.

И я поцеловал её. Медленно, глубоко, без спешки. Она ответила сразу — не так, как ночью, отчаянно и жадно, а иначе. Будто мы оба знали, что время ещё есть. Будто нам некуда спешить. Её пальцы легли на мою шею. Я прижал её к себе, вдохнул запах её волос. Она тихо вздохнула мне в губы, и этот звук растворился в шуме водопада. Я отстранился первым — на несколько сантиметров. Дал себе посмотреть на неё. Влажные ресницы. Припухшие губы. Зрачки, в которых плясали блики воды.

— Ну? — спросил я.

— Ну, — передразнила она. — Допустим, ты кое-что помнишь.

— Кое-что?

— Не зазнавайся.

Я усмехнулся и снова потянулся к ней, но она отступила — к самой кромке. Ещё шаг, и она оказалась бы в воде.

— Сильвана.

— Что?

— Ты в шаге от того, чтобы искупаться в одежде.

— Это угроза?

— Это предупреждение.

Она улыбнулась — светло и дерзко. А потом сорвала с ноги ботинок, за ним второй, и шагнула в воду.

— Ты невозможная, — сказал я.

— А ты стой и смотри.

Так я и сделал. Стоял и смотрел, как она идёт по колено в воде, как мокрая ткань джинсов облепляет её ноги, как она смеётся, раскинув руки, как солнечный свет дробится в брызгах вокруг. И вдруг подумал, что, может быть, именно так и выглядит то, чего я не искал, но почему-то нашёл.

Подумал. И тут же отмахнулся.

Сильвана

1

Я повернулась к нему. Он всё ещё стоял на берегу, засунув руки в карманы, и смотрел на меня с тем выражением, которое я не умела читать до конца. Вроде бы насмешливо, а вроде бы — с чем-то тёплым, спрятанным под этой насмешкой, как камень под водой. Солнце падало на его плечи, запутывалось в мокрых от брызг волосах, и он был так раздражающе, так невозмутимо красив, что мне хотелось сделать что-нибудь глупое.

— Идёшь? — спросила я.

— Нет.

— Почему?

— Предпочитаю оставаться сухим.

Я развела руками, отчего с пальцев сорвалось несколько капель и упало обратно в воду.

— Ты боишься воды?

— Нет. Я боюсь замёрзнуть.

— Здесь не холодно.

— Зато мокро. А мне и одной мокрой курицы достаточно.

Я сузила глаза.

— Мокрой курицы?

— Я выразился фигурально.

— Ну, раз курица, — я набрала в ладони воду и плеснула в него, — то у неё должен быть петух!

Брызги долетели до его груди. На футболке появились тёмные пятна. Диамант не шелохнулся. Только посмотрел на себя, потом на меня — медленно, очень медленно, как человек, который ещё не решил, как именно меня убить.

— Зря, — сказал он.

— Что?

— Ты зря это сделала.

— И что теперь?

— Теперь будет месть.

Он скинул сапоги. Одним движением стянул их, отбросил в сторону, и звук упавшей на камень кожи показался мне зловещим. Потом шагнул в воду. Она дошла ему до щиколоток, потом до колен. Я пятилась, не сдержав смеха.

— Стой, — выставила я ладонь. — Мы можем договориться!

— Поздно.

— Диамант!

— Уже ничего не спасёт.

Он сделал ещё шаг. Я отступила, но поскользнулась на мокром камне и взмахнула руками, едва не упав. Он поймал меня — одной рукой за талию, другой за запястье, — и в следующую секунду мы оба оказались по пояс в ледяной воде.

— Вот видишь, — он наклонился к моему уху, — к чему приводит непослушание.

— Это была случайность!

— Это была карма.

Он отпустил меня не сразу. Я почувствовала, как его пальцы сжались на моей талии, прежде чем разжаться. На одно короткое мгновение стало слишком тихо, даже сквозь шум водопада. Потом он поднял ладонь, зачерпнул воду и медленно вылил её мне на голову. Воздух застрял в горле. Вода потекла по волосам, по лицу, по шее, за воротник футболки. Холодная. Отрезвляющая. До дрожи.

— Ну всё, — выдохнула я.

— Что, опять?

— Теперь ты труп.

— Снова угроза представителю королевской династии? Да я тебя…

Он не договорил. Не успел. Я налетела на него. Он был выше и сильнее, но я вцепилась в его плечи с яростью человека, которому больше нечего терять. Он пошатнулся — скорее от неожиданности — и на мгновение мы потеряли равновесие. Я успела заметить, как мелькнуло его удивлённое лицо, а потом мы оба рухнули в воду.

Мир взорвался брызгами. Холод окатил всё тело разом — резкий, слепящий, выбивающий воздух из лёгких. На несколько секунд я перестала понимать, где верх, где низ, пока его рука не сжалась на моём предплечье и не выдернула меня на поверхность. Мы сидели по пояс в воде, друг напротив друга, мокрые до последней нитки, и тяжело дышали.

— Ты в своём уме?! — рыкнул он.

— А нечего было обливать меня!

— Это была месть.

— Месть была ещё до того, как ты на меня упал!

— Я не падал. Это ты меня утянула.

— Ах, я?

— Ты!

Я зачерпнула воду и снова плеснула в него. Он зажмурился, встряхнул мокрыми волосами, и капли разлетелись во все стороны, сверкнув на солнце, как стеклянная пыль.

— Хватит, — сказал он.

— Сам начинаешь, сам потом жалуешься.

— Я не жалуюсь. Я оцениваю ущерб.

Он стащил футболку — мокрая ткань прилипла к телу, и ему пришлось приложить усилие, чтобы её снять. Я задержала взгляд дольше, чем стоило. Вода стекала по его груди, по плечам, по рукам. Солнце играло на мокрой коже, высвечивая каждую линию мышц, каждую тень. Я отвернулась, но не сразу.

— Это несправедливо, — пробормотала я.

— Что именно?

— Ты и мокрый выглядишь так, будто сошёл с обложки.

Он усмехнулся, отжимая футболку.

— А ты — как мокрая курица.

— Спасибо!

— Ты сама начала с курицы.

— Я думала, петух — это комплимент.

Он вскинул бровь.

— Петух? Комплимент?

— Ну, для тебя — да.

Он засмеялся — низко, искренне. Смех отозвался эхом от пригорков, смешался с шумом воды. Я смотрела на него и сама не заметила, как начала улыбаться.

— Ладно, — сказал он, всё ещё улыбаясь. — Считай, что я тебя простил.

— За что? Это ты должен просить прощения!

— Я никогда не прошу прощения.

— Я знаю. Но попробовать стоило.

Он поднялся, протянул мне руку. Я ухватилась за неё, и он вытянул меня из воды, как пушинку. Мы оба стояли мокрые, насквозь пропитанные ледяной водой, но мне было тепло. Даже слишком. Особенно когда он смотрел на меня так — без насмешки, почти мягко.

— Ещё раз полезешь в драку — оставлю тебя здесь, — пригрозил он, впрочем, совершенно беззлобно.

— Врёшь.

— Возможно.

Он снова надел мокрую футболку, она тут же облепила его тело, как вторая кожа. Я поймала себя на том, что смотрю слишком пристально, и заставила себя перевести взгляд на воду.

— Ты всё ещё злишься? — спросил он.

— На что?

— На вчерашнее.

Я помолчала. Вода шумела, ветер холодил мокрую кожу, но внутри было тихо.

— Уже меньше, — призналась я.

— Это потому что я упал с тобой в воду?

— Может быть. Ты стал чуть менее невыносимым.

— Значит, месть сработала.

— Какая месть?

— Ты улыбаешься. Значит, всё не зря.

Я качнула головой, но спорить не стала. Мы выбрались на берег, оставляя за собой мокрые следы на камнях. Солнце уже поднялось высоко, время перевалило за полдень, но воздух оставался свежим. Я села на плоский камень, вытянула ноги, посмотрела на свои босые ступни. Кожа бледная, а на запястье — серебряный браслет, который он купил на ярмарке. Казалось, с тех пор прошла целая вечность. Или наоборот — всего одно мгновение, растянутое в бесконечность.

— Знаешь, — сказала я, глядя на водопад, — если бы мне вчера сказали, что сегодня я буду сидеть здесь, мокрая, босая, — я бы не поверила.

Диамант сел рядом, откинулся на локти.

— А если бы сказали, что я поеду с тобой на мотоцикле и вымокну по твоей вине?

— Ты бы убил посланника.

— Возможно.

Я усмехнулась. Он повернул голову.

— Тебе идёт быть обычной, — произнёс он.

— Обычной?

— Живой. Настоящей.

У меня перехватило дыхание. Я не знала, что на это ответить, поэтому просто сидела, чувствуя, как тёплый ветер трогает мокрые волосы, и надеялась, что он не слышит, как громко бьётся моё сердце. Мы сидели так долго. Вода шумела, ветер шевелил листву, солнце медленно ползло по небу, укорачивая тени. Я прикрыла глаза и вдруг поймала себя на том, что впервые за много недель не жду ничего плохого.

— Хочешь есть? — спросил он.

— После кафе? Ты серьёзно?

— Я спросил на будущее. Вдруг ты из тех, кто вечно голодает.

— Из тех? Ты меня вообще за кого держишь?

— За женщину, которую нужно кормить.

— Звучит как начало пошлой шутки.

— Я не против её услышать.

— Пошёл ты.

Он засмеялся, и я почувствовала, как его плечо коснулось моего.

— Я рад, что привёз тебя сюда, — произнёс он.

— Я рада, что согласилась.

— Ты не соглашалась. Ты села на мотоцикл, потому что я так сказал.

— Это и есть согласие. В моей системе координат.

Он хмыкнул.

— У тебя странная система координат.

— Зато честная, — ответила я его же словами.

Он повернулся, посмотрел на меня. В его глазах было столько всего, что я на секунду забыла, где нахожусь.

— Так что, — тихо сказала я, — продолжим?

— Что именно?

— День. Прогулку. Всё это.

Он улыбнулся.

— Продолжим.

И я улыбнулась в ответ, чувствуя, как внутри разливается что-то, чему я ещё не придумала названия. Что-то слишком хрупкое. И слишком настоящее.

2

Я поёжилась. Мокрая ткань прилипала к телу, холод уже пробрался под кожу, и, хотя солнце стояло ещё высоко, вечер подбирался медленно, но неумолимо. Ветер, ещё недавно тёплый, теперь казался ледяным. Я обхватила плечи руками и покосилась на Диаманта. Он тоже был мокрый — футболка облепила его так, что видна была каждая линия мышц, — но держался так, будто ему было всё равно.

— Надо просушиться, — сказал он, поднимаясь.

— Каким образом?

— Разведу костёр. Иначе в мокрой одежде на мотоцикле мы простудимся.

— И это тебя волнует?

Он бросил на меня короткий взгляд.

— Мне перед коронацией простуда ни к чему. Ты будешь присутствовать, так что тебе тоже.

— Как романтично.

— Реалистично.

Он отошёл к деревьям и начал собирать сухие ветки. Двигался спокойно, размеренно, без суеты, и я невольно залюбовалась тем, как ловко он ломает сучья, как перекатываются мышцы под мокрой тканью. Вода всё ещё стекала по рукам, оставляя на коже влажные дорожки, которые блестели в угасающем свете. Я заставила себя отвести взгляд и принялась разглаживать несуществующие складки на джинсах.

Через несколько минут он вернулся, сложил ветки в аккуратную пирамиду, достал зажигалку. Огонь занялся не сразу — ветки были влажные от вечерней сырости, — но когда занялся, я почувствовала, как тёплый воздух коснулся лица. Запах дыма смешался с запахом речной воды и смолы. Я вдохнула глубже. В этом запахе было что-то успокаивающее, как напоминание о том, что мир не всегда состоит из замков, ошейников и чужих приказов.

— Одежду надо снять, — сказал Диамант.

Я не сразу нашлась с ответом.

— Что?

— Ты слышала. Если оставить мокрую одежду на теле, она будет сохнуть слишком долго. А на огне — быстрее.

Он смотрел на меня без тени смущения, и именно это смущало больше всего. Я почувствовала, как щёки начинают гореть — не от огня, а от того, как спокойно он говорил о том, что мы оба понимали без слов.

— А ты не боишься, что на нас кто-нибудь наткнётся? — спросила я, переступая с ноги на ногу.

— Здесь никого нет.

— Ты уверен?

— Я знаю это место. Сюда не ходят случайные люди.

— Кроме нас.

— Мы не случайные.

Он стянул футболку через голову, не дожидаясь моего ответа. Вода всё ещё блестела на его коже, и в свете костра тело выглядело так, будто высечено из мрамора. Я заставила себя отвернуться, но было поздно. Образ уже впечатался в память: широкие плечи, узкая талия, рельеф, который не спрятать ни под какой одеждой.

— Сильвана.

— Что?

— Раздевайся.

Я сглотнула. В голосе не было приказа — но и просьбы тоже. Просто спокойная, уверенная интонация человека, который знает, что всё будет так, как он сказал. Медленно, стараясь не думать о том, что делаю, я стянула футболку. Кожа тут же покрылась мурашками — то ли от вечерней прохлады, то ли от того, что я чувствовала его взгляд, хотя стояла к нему спиной. Джинсы поддались труднее: мокрая ткань липла к бёдрам, и мне пришлось буквально выдирать себя из них. Бельё я оставила.

Когда я повернулась, он как раз вешал свою футболку на ветку у огня. Потом скинул кожаные штаны и остался обнажённым. А я просто стояла и смотрела. И не могла отвести взгляд.

— Не думал, что ты у нас скромница, — заметил он, покосившись на меня.

— Я не скромница. Просто замёрзла.

— Подойди ближе.

Я сделала шаг, ещё один. Огонь дышал мне в лицо, и я наконец почувствовала, как тепло пробирается под кожу, разгоняет холод по венам. Мы стояли рядом, почти касаясь плечами, и тишина между нами была не тяжёлая, а какая-то обволакивающая.

— Ты смотришь, — сказал он.

— Я не смотрю.

— Врёшь.

Я подняла голову и наткнулась на его улыбку — лёгкую, тёплую, без привычной язвительности. От этого стало ещё более неловко.

— Мне просто интересно, как человек может выглядеть так, будто его нарисовали, — пробормотала я.

— Это комплимент?

— Вроде того.

— Приятно.

Он сел на плоский камень у огня, вытянул ноги. Я села рядом, подтянув колени к груди. Огонь трещал, выстреливал искрами, и в его свете наши тени качались на траве, сливаясь в одну. Всё было слишком просто. Слишком тихо. Слишком правильно.

— О чём думаешь? — спросил он.

— О том, что впервые за долгое время мне не хочется бежать.

— А раньше хотелось?

— Всегда.

Он покосился на меня.

— Даже со мной?

— С тобой — особенно. Но я не знала… от тебя или к тебе.

Он хмыкнул.

— И почему?

— Потому что ты опасен. Потому что рядом с тобой я не знаю, кто я. И это пугает.

— А сейчас?

— Сейчас уже не так.

— Почему?

— Не знаю. Может, потому что ты мокрый, без футболки и без штанов. Тоже уязвимый.

Он засмеялся, и я почувствовала, как его смех вибрацией прошёл по моему телу.

— Уязвимый — последнее слово, которым можно меня описать.

— Ну, у костра, в лесу, без охраны… Ты выглядишь почти человеком.

— Почти?

— Ну, не всё сразу.

Он покачал головой, но улыбка не исчезла. Я смотрела на огонь и слушала, как вода шумит в отдалении, как трещат ветки, как что-то просыпается внутри меня — тихо, осторожно, будто после долгой спячки. Мы молчали. Долго. А потом он повернулся ко мне.

— Иди сюда, — сказал он.

Я подняла голову. В его глазах сверкали блики костра, и я не могла ответить. Просто пододвинулась ближе, и он обхватил меня за плечи, притянул к себе.

— Замёрзла? — спросил он.

— Немного.

— Я согрею.

Он наклонился, и его губы коснулись моего виска. Потом щеки. Потом уголка губ. Я закрыла глаза, чувствуя его дыхание на коже, его ладонь на своей спине. Поцелуй начался медленно. Глубоко. Жёстко. Его губы накрыли мои, и весь мир исчез — шум водопада, треск огня, холод, сырость. Остались только его руки, его запах, его язык, который требовал ответа, и мой стон, тонущий в нём. Я вцепилась в его волосы, притянула ближе, ощущая, как внутри поднимается то самое — тёмное, голодное, невыносимо сладкое. Он целовал так, будто хотел стереть вчерашнее, будто всё, что было до, — лишь предыстория к этому мгновению. Его руки скользнули ниже, к бёдрам, сжали, прижали меня к себе так, что я почувствовала его желание. Мы оба ещё дрожали от холода, но жар между нами был сильнее.

— Сильвана, — шепнул он, отрываясь на секунду.

— Что?

— Я хочу тебя. Сейчас.

Эти слова ударили сильнее, чем любые. Я посмотрела на него — на мокрые волосы, на припухшие губы, на дикий, тёмный огонь в глазах, — и потянулась к нему снова.

— Я здесь, — выдохнула я.

И он поцеловал меня снова. Жёстче. Глубже. Так, что мир вокруг перестал существовать. Остались только огонь, его руки — и моё желание, которое уже невозможно было спрятать. Я запустила пальцы в его мокрые волосы, ощущая, как он вздрагивает от прикосновения. Его ладони легли на мою спину, скользнули вниз, подхватили под бёдра, усадили к себе на колени. Я не сопротивлялась. Наоборот, подалась навстречу, чувствуя, как его член упирается в меня сквозь ткань моих трусиков. Его губы нашли моё горло — там, где под кожей бился пульс. Он целовал медленно, посасывал, прикусывал, оставлял влажные следы, и я уже не могла сдерживать стонов. Огонь плясал у наших ног, но настоящий жар разгорался внутри. Моя рука скользнула по его груди, вниз. Он поймал её, переплёл наши пальцы, сжал до лёгкой боли.

— Не спеши, — шепнул он.

— А если хочу?

— Тогда я тем более не отпущу тебя быстро.

Он уложил меня на траву, на мою же расстеленную куртку, навис сверху. Огонь золотил его кожу, тени плясали на скулах, и он смотрел на меня так, как не смотрел ни разу за всё время — без масок, без насмешки, только с голодом и чем-то ещё, чему я не могла дать имени.

— Ты красивая, — сказал он. — До дрожи.

Я потянула его вниз, и он накрыл меня собой — тяжёлый, горячий, пахнущий дымом, рекой и чем-то своим, что я узнала бы из тысячи. Его губы снова нашли мои, и мир вокруг исчез окончательно. Остался только он. Только мы. Только этот вечер.

Диамант

1

Я услышал их раньше, чем увидел. Лес изменился — не вдруг, не резко, но достаточно, чтобы тело отреагировало прежде разума. Птицы замолчали. Ветер всё так же шевелил листву, вода всё так же билась о камни, но за этими привычными звуками прорезалось другое — слишком правильное, слишком слаженное, чтобы принадлежать природе. Шаги. Или дыхание. Или лязг металла, приглушённый тканью. Я остановился.

Сильвана потянулась ко мне, но я уже выпрямился и прижал палец к её губам. Они были тёплые, ещё влажные после поцелуя. Она вздрогнула — не от моего прикосновения, а от того, как изменилось моё лицо. В её глазах вспыхнул испуг. Сначала непонимание, потом медленное, липкое осознание. Она не слышала того, что слышал я. Просто чувствовала, что что-то не так.

— Молчи, — одними губами произнёс я.

Она кивнула. Я поднялся. Двигался медленно, без рывков — резкое движение могло спровоцировать. Схватил кожаные штаны, ещё влажные, натянул. Кожа скрипнула, облепила бёдра. Мышцы гудели от недавнего жара, но разум уже был холоден.

— Встань, — шепнул я, не оборачиваясь. — Медленно.

Она встала. Я услышал, как зашуршала трава, как она тихо ахнула, прикрывая грудь руками, — но не оглянулся. Встал так, чтобы закрыть её собой, хотя знал: если их больше, чем я могу вынести, это не поможет.

Из-за деревьев вышли люди. Тёмно-зелёные мундиры. Сначала один — рослый, с каменным лицом, с винтовкой на изготовку. За ним ещё двое. Потом ещё. Они выходили из теней без спешки, обученно, занимая позиции полукругом. Отрезали путь к дороге, к мотоциклу, к любому выходу, который имел бы смысл. Я не считал. Я оценивал. Их движения были выверенные, как у людей, которые делали это сотни раз. Ни одного лишнего жеста. Ни одного случайного взгляда. Каждый знал, где встать и как держать оружие, чтобы выстрелить без колебаний. Не наёмники. Военные.

— Не двигаться, — раздался голос. — Руки так, чтобы я их видел.

Я не шевельнулся.

— Вы понимаете, с кем говорите? — спросил я.

— Понимаем, ваше высочество.

Они знали. За спиной Сильвана сдавленно вдохнула — и этот звук ударил по нервам сильнее, чем появление отряда.

— Прикройся, — бросил я, не оборачиваясь. — И стой за мной.

Я перевёл взгляд на говорившего. Лет сорок. Военная выправка, спокойные глаза, седеющие виски. Командир.

— Чего вы хотите? — спросил я.

— Передать послание.

— И для этого нужно было являться с оружием? Есть тронный зал. Все послания я принимаю там.

— Нам сказали, что вы не любите лишних церемоний.

Я усмехнулся. Получилось жёстко, без веселья.

— Что ж, раз вы проделали такой путь — слушаю.

Командир выдержал паузу. Потом произнёс, медленно, с достоинством:

— Король Зигфрид, правитель Тэраса, отец принцессы Амаранты, недоволен вашим решением о разводе. Очень недоволен.

Я не ответил. Только смотрел на него, не моргая.

— Он считает, что вы нанесли оскорбление не только его дочери, но и всему роду, — продолжил он. — И он намерен получить компенсацию.

Тишина. Даже вода, казалось, стала тише. Я не поворачивался к Сильване. Не проверял, слышит ли она. Знал, что слышит.

— Стой за мной, — процедил я, не разжимая челюстей. — И молчи.

Она не ответила. Только подошла ближе. Я чувствовал её дрожь — не от холода. Снова посмотрел на командира.

— Передайте королю Зигфриду, что я подумаю.

— Когда?

— Когда сочту нужным.

— Он будет настаивать.

— Мне всё равно. — Я чуть наклонил голову. — Но если вы ещё раз посмеете явиться ко мне без предупреждения, я расценю это как нападение.

Командир не отвёл глаз.

— Это не угроза, ваше высочество. Это предупреждение.

— Как и моё.

Он посмотрел на меня. Потом на Сильвану, прячущуюся за моей спиной. Взгляд задержался на ней на секунду дольше, чем следовало, — и этого хватило, чтобы у меня внутри всё сжалось в холодный узел.

— Мы уходим, — сказал он наконец.

Они растворились так же бесшумно, как появились. Тени сомкнулись за ними, и лес снова стал лесом. Но я не двигался. Стоял и смотрел в темноту, пока не убедился, что мы одни.

— Диамант, — выдохнула Сильвана.

— Молчи.

Она замолчала. Я обернулся. Она стояла, прижимая мокрую футболку к груди, бледная, дрожащая. Глаза широко распахнуты, но она держалась. Молодец. Я шагнул к ней, взял за подбородок, приподнял лицо.

— Ни звука, — повторил я. — Одевайся. Мы уезжаем.

Она кивнула. Я отпустил её, поднял куртку, протянул. Она торопливо натянула её, не сводя с меня глаз. Я не объяснял. Сейчас было не время. Но внутри, в самой глубине, уже зрело понимание: этот день закончился. И вместе с ним — короткая, почти невыносимая иллюзия, что мы можем быть просто людьми.

Я сгрёб свои вещи, влез в сапоги, не потрудившись зашнуровать. Потом взял её за руку и повёл к мотоциклу. Она шла молча, спотыкаясь на камнях, но я держал крепко. Её пальцы были ледяные. Мои — не теплее.

У мотоцикла я обернулся, окинул взглядом лес. Никого. Но это не значило, что их нет.

— Садись, — приказал я.

Она надела шлем. Мотор взревел, разрывая тишину, и мы сорвались с места, оставляя за спиной водопад, костёр и тот короткий миг, который уже стал воспоминанием. Я знал, что впереди — не только дворец. Впереди коронация, король Зигфрид и длинная тень войны, которая только что легла между мной и тем, что осталось от этого дня.

Глава 13. На Моей Земле.

«

Она счастлива. Это неправильно, она понимает. Но ей всё равно. Пусть одержимость. Пусть ненормально. Пусть она когда-нибудь заплатит за это — она не хочет думать об этом сейчас».

Диамант

1

До Морвена мы долетели быстрее, чем следовало. Дорога в темноте казалась бесконечной, но я гнал мотоцикл так, будто за нами всё ещё неслись тени в зелёных мундирах. Фара выхватывала из мрака то стволы деревьев, то белые камни у обочины, то собственные мысли, которые я безуспешно пытался заглушить рёвом мотора. Ветер бил в лицо — холодный, злой, — но я не сбавлял скорость. Наоборот, прибавлял, будто мог уехать от того, что уже поселилось внутри. Сильвана сидела сзади, прижимаясь ко мне, и молчала. Всю дорогу. Ни слова. Только пальцы, сжимающие мою куртку, и дыхание, которое я чувствовал затылком, — слишком частое, слишком рваное для человека, который просто замёрз. Она не спрашивала, не требовала, не пыталась достучаться. И от этого было ещё хуже. Потому что я знал: она всё понимает. И ждёт. Ждёт, что я скажу хоть что-то. Я не сказал.

Ярость поднималась от живота к горлу, как кислота. Медленно, неотвратимо, разъедая всё на своём пути. В лесу я держал её в узде — холодную, послушную, направленную только на оценку обстановки. Но теперь, когда опасность осталась позади, зверь внутри очнулся и начал рвать поводок. Я чувствовал его каждой клеткой: в сжатых челюстях, в побелевших костяшках, в том, как сердце билось не быстрее, а тяжелее, будто с каждым ударом вгоняя в кровь новую порцию яда. Они пришли на мою землю. Без разрешения. Без предупреждения. С оружием. И говорили со мной так, будто имели на это право. Люди короля Зигфрида. Они не просто передали послание. Они показали, что могут подойти ко мне вплотную, когда я без охраны, без свиты, без брони. Показали, что знают, где я. С кем я. Что я делаю. И они видели Сильвану.

При одной мысли об этом я сжал руль до боли в костях. Они смотрели на неё. Оценивали. Запоминали. И командир — тот, с седеющими висками и спокойными, пустыми глазами, — позволил себе задержать на ней взгляд. Не как на случайной спутнице. Как на уязвимом месте. За это он умрёт. Не сегодня. Но обязательно. Я запомнил его лицо. Я запомнил всё.

Мы въехали во двор Морвена. Факелы горели ровно, стража у ворот вытянулась по стойке смирно, но я почти не замечал их. Заглушил мотор. Тело гудело от напряжения — от скорости, от злости, от того, что я слишком долго сдерживался, и теперь каждая мышца звенела, как натянутая струна. Я сжимал и разжимал пальцы. Не помогало.

Сильвана сползла с мотоцикла и встала рядом. Волосы растрёпаны, губы посинели от холода, но она не жаловалась. Смотрела на меня — прямо, настороженно, будто пыталась угадать, что я сделаю в следующую секунду. В её глазах было всё сразу: страх, усталость, упрямство. И ещё что-то, от чего мне становилось только труднее.

— Диамант… — начала она.

— Иди к себе.

Слова вышли резче, чем я хотел. Как удар хлыста.

— Но я…

— Ты слышала.

В глазах мелькнула обида — быстрая, острая, как порез. Потом она вздёрнула подбородок.

— Я хочу знать, что происходит.

— Происходит то, что я тебе сказал: иди к себе.

— А если я не хочу?!

— Мне всё равно.

Я не смотрел на неё. Боялся, что если посмотрю, то сорвусь. Не на неё — при ней. А это было недопустимо.

— Ты снова это делаешь, — её голос дрожал. — Снова закрываешься. Снова отталкиваешь. Думаешь, я не вижу?

— Я не отталкиваю. Я приказываю.

— Это одно и то же!

Я резко повернулся. Внутри всё кипело, рвалось наружу, искало выход. Воздух между нами наэлектризовался до предела — ещё слово, и полыхнёт.

— Сильвана, — произнёс я, понижая голос до того уровня, когда он становится опаснее крика. — Я сейчас не в состоянии быть рядом с тобой. Не потому что ты что-то сделала. А потому что если я останусь рядом, я причиню тебе вред. Не физический. Хуже.

Она смотрела на меня, не отводя глаз. В её зрачках плясали отблески факелов.

— Мне не страшно, — прошептала она.

— А должно быть.

— Почему? Потому что ты злишься? Я уже видела тебя злым.

— Ты не видела. Ты видела только то, что я позволял видеть.

Я шагнул к ней. Она не отступила. Только подняла лицо, будто бросая мне вызов.

— Уйди, — сказал я почти ласково. — Пока я не сделал то, о чём ты потом пожалеешь.

Она вздрогнула. Не от холода. От того, что было в моём голосе. И, кажется, наконец поняла. Отвернулась и пошла к дверям. Спина прямая, шаг ровный, но я видел, как дрожали её плечи. Она уходила, а мне хотелось догнать её, схватить, встряхнуть — и одновременно прижать к себе так, чтобы перестала дрожать.

Я не сделал ни того, ни другого. Просто стоял и смотрел, пока тяжёлые створки не закрылись за ней. Звук глухой, окончательный, как приговор. Я слышал, как затихали её шаги в глубине коридора. А потом тишина сомкнулась вокруг меня — плотная, вязкая, пропитанная факельным дымом и запахом нагретого камня.

Я стоял посреди двора, один, и внутри меня медленно, но неотвратимо поднималось то, что я не мог больше сдерживать. Зверь. Тот самый, которого я годами учился держать на коротком поводке. Тот, которого кормил ровно столько, сколько нужно, чтобы он не сожрал меня самого. Сегодня он был голоден. И не собирался ждать.

Я развернулся и пошёл к боковому входу — туда, где каменные ступени уходили вниз, в темноту, пропитанную сыростью и запахом старого железа. Туда, где ждали ржавые цепи, холодные инструменты и чужой страх, который должен был заглушить мой собственный. Каждый шаг отдавался в висках. Я спускался в пыточную.

2

Пыточная встретила меня запахом сырого камня, старого железа и того, что не выветривается даже спустя годы. Я знал этот запах. Он был частью меня, как дыхание, как пульс, как вкус крови на языке, который не спутать ни с чем. Здесь было тихо. Только пламя факелов потрескивало, отбрасывая на стены рваные тени, которые дёргались при каждом шаге, будто узнавая хозяина. Я снял куртку и бросил на деревянный стул у стены. Ткань упала тяжело, пропитанная холодом ночной дороги и запахом леса, который уже казался чужим. Потом подошёл к столу, провёл пальцами по холодному металлу. Инструменты лежали ровными рядами — не как оружие, а как обещание. Каждое из них знало своё дело. Каждое ждало. Я знал их все: по весу, по форме, по тому, как они ложатся в ладонь. Они были продолжением меня.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Дверь позади открылась.

— Милорд.

Я не обернулся.

— Приведите осуждённую. Любую, чья вина доказана.

Стражник исчез. Я остался один. Закрыл глаза, сделал вдох. Зверь внутри ворочался — нетерпеливо, голодно, — но я пока удерживал его. Ещё немного. Ещё несколько минут.

Дверь открылась снова. Шаги. Двое стражников, между ними — женщина. Я услышал их ещё до того, как увидел: тяжёлые сапоги, лязг цепей, сбивчивое дыхание. Она шла неровно, спотыкалась, но не плакала. Уже интересно.

— Осуждённая, милорд, — произнёс один из стражников. — За убийство.

— Кого?

— Любовницы мужа.

Я медленно повернулся. Она была средних лет. Не молодая, но и не увядшая. Тёмные волосы, сбившиеся в спутанные пряди, бледное лицо, острые скулы. На щеке — старый шрам, тонкий, как нить. Глаза тёмные, настороженные, но не пустые. В них ещё теплилась жизнь. Это было хорошо. Зверь не любил, когда добыча сдавалась раньше времени. Я окинул её взглядом. Сойдёт.

— Оставьте нас, — приказал я.

Стражники переглянулись, но подчинились. Дверь закрылась. Засов лязгнул, отрезая нас от мира. Женщина стояла посреди комнаты, не делая попытки отойти к стене. Руки её были скованы, но плечи расправлены. Она смотрела на меня — не с мольбой, не с истерикой. С чем-то другим. С тем, что я видел сотни раз, но что никогда не перестаёт быть забавным.

— Ты знаешь, кто я? — спросил я.

— Да.

— И?

— Вы — герцог Валентайн. Будущий король.

— Верно.

Я подошёл ближе. Она не отшатнулась. Только подняла подбородок, будто пыталась доказать, что не боится. Зря. Я видел, как билась жилка на её шее. Как пальцы, скованные цепью, подрагивали. Как зрачки, несмотря на всю её браваду, расширены до предела.

— За что ты убила ту женщину?

— Она спала с моим мужем.

— И что ты почувствовала, когда узнала?

Она замолчала. Я ждал, не торопил. Пусть привыкает к этому месту. Пусть вдохнёт его воздух, пропитанный чужим страхом, и поймёт: отсюда не выходят. Во всяком случае, не она.

— Боль, — наконец произнесла она.

— Только боль?

— И ярость.

— А ещё?

Она сглотнула. Горло дёрнулось на тонкой шее.

— Унижение.

Я кивнул.

— Это всё?

Она посмотрела на меня. В её глазах что-то дрогнуло — не страх. Понимание. Она начинала понимать, куда я веду, и это понимание пугало её сильнее, чем кандалы на запястьях.

— И… — она запнулась, облизнула губы. — Возбуждение.

Я усмехнулся.

— Интересно.

Я сделал ещё шаг. Теперь между нами было не больше ладони. Я чувствовал её запах — немытое тело, страх, но под ним — что-то ещё. Тонкое, едва уловимое. Так пахнет женщина, которая давно не чувствовала к себе интереса.

— Расскажи, — произнёс я тихо. — Как ты их застала?

— Я… — она отвела взгляд, потом снова подняла его. — Я вернулась раньше. Услышала стоны из спальни. Я знала, кто там. Знала, что он с ней. Но не ушла. Стояла у двери. Слушала.

— И что ты слышала?

— Его дыхание. Её крики. Шлепки. Она стонала, как… как будто её убивали. Как будто ей было больно и хорошо одновременно.

— И что ты делала?

— Стояла. Слушала. И…

— Что?

— Трогала себя.

Её голос стал тише. Но не от стыда. Скорее от того, что слова выходили из неё с трудом, будто она сама не ожидала, что скажет их вслух. Я видел, как её грудь поднималась чаще, как на скулах проступал румянец. Она заново переживала ту ночь. И это возбуждало её.

— И что ты чувствовала в тот момент? — я наклонился ближе, почти к самому её уху. — Когда стояла под дверью, пока твой муж трахал другую? Когда слышала, как она кончает? Что происходило с тобой?

— Мне было… — она закрыла глаза. — Мне было хорошо. И от этого становилось ещё хуже.

— Почему?

— Потому что я ненавидела их. И хотела. Хотела быть там. Хотела быть ею. Хотела, чтобы он так же…

— Чтобы он так же трахал тебя?

— Да.

Я отстранился. Она открыла глаза. В них уже не было настороженности. Там появилось то, что я знал до дрожи: липкая, болезненная смесь ужаса и желания. Она смотрела на меня иначе — не как на палача, а как на мужчину, который мог бы дать ей то, чего не дал муж. Очень зря.

— Ты хочешь меня, — сказал я. Не спросил. Констатировал.

— Я…

— Не лги. Я вижу.

Она сглотнула.

— Да.

— И что бы ты сделала, чтобы остаться в живых?

— Всё.

— Всё — это слишком размыто.

— Я бы отдалась вам, — прошептала она. — Прямо здесь. На этом полу. Сделала бы всё, что вы скажете. Всё, что захотите.

Она смотрела на меня, и в её глазах плясали отблески факелов. Голод. Отчаяние. Надежда. Всё то, что я видел в женщинах, которые были до неё. Они всегда одинаковы, что в Колтрейне, что в Леброне. Сначала ужас, потом восхищение, потом болезненное притяжение. Они хотят, чтобы я трахнул их, чтобы боль смешалась с удовольствием, чтобы смерть стала последним, самым ярким оргазмом. Скучно.

Я отвернулся. Зверь внутри не шевелился. Ему было неинтересно. Её тело, её покорность, её откровенность — всё это было лишь жалкой попыткой обменять плоть на жизнь. Сексом и даже самой жёсткой игровой сессией его не накормить. Иначе я остался бы с Сильваной. Зверю нужна была настоящая кровь. Настоящие муки. А эта женщина — она уже была мертва. Просто ещё не знала об этом. Её страх был слишком пресным. Её желание — слишком предсказуемым.

Я подошёл к столу. Взял первый попавшийся инструмент — длинный, тонкий, с изогнутым концом. Провёл пальцами по холодному металлу. Женщина за моей спиной затаила дыхание. Я слышал, как она сглотнула. Как напряглась, готовая к боли. Как в её теле проснулась надежда — на то, что всё закончится быстро, или на то, что она всё-таки сможет меня соблазнить. Мне было всё равно. Я положил инструмент обратно. Медленно, аккуратно, на то же самое место. И обернулся к ней.

— Ты хочешь жить, — произнёс я.

Она кивнула. Быстро, жадно.

— Тогда я дам тебе шанс.

В её глазах вспыхнула надежда. Та самая, глупая, животная надежда, которая делает человека слепым и глухим ко всему, кроме собственного пульса.

— Спасибо, милорд…

— Не благодари. Пока не узнаешь, что тебя ждёт.

Я подошёл к полке в углу, где за инструментами лежали мотки: проволока, цепь, свёрнутые ремни. Взял верхний — тонкая сталь, серая, без блеска. Её не полируют, потому что на неё не смотрят. Отмотал несколько метров; проволока шла туго, с сухим шорохом, и ложилась на пол тяжёлыми кольцами. Поднял моток и показал ей.

Она смотрела на проволоку, и в её глазах медленно, как масло по воде, расползался ужас. Настоящий. Не тот, что был раньше.

— Ты сказала, что трогала себя, пока твой муж трахал другую, — произнёс я ровно. — Ты сказала, что тебе было хорошо. Что ты хотела быть на её месте. Хотела, чтобы он трахал тебя так же.

Она молчала. Грудь вздымалась часто, неровно. По вискам текли капли пота.

— Я хочу знать, насколько глубоко это желание, — продолжил я. — Насколько сильно ты хотела. И насколько сильно готова заплатить за то, что сделала.

— Ты будешь висеть на этом. Не на руках. На рёбрах. Я проведу проволоку под кожей, под двумя нижними рёбрами, выведу концы за спиной и скручу. Потом подниму тебя на цепи. Дальше всё сделает твой собственный вес: мышцы будут рваться, кости разойдутся под сталью. Ты будешь дышать ровно настолько, насколько позволит проволока, и ни вдохом больше. Медленно. Час за часом. И если ты выдержишь до рассвета — ты будешь жить.

Она побледнела. По-настоящему. Кровь отлила от лица, оставив серую восковую маску.

— Милорд… — прошептала она.

— Ты хотела быть на её месте, — напомнил я. — Она кончила под твоим мужем. Ты — повисишь на проволоке. Разница только в том, что оргазм длится несколько секунд, а это — всю ночь. Может быть, ты кончишь. Может быть, нет. Но ты будешь чувствовать. Каждую секунду. Каждый миллиметр стали внутри тебя.

Я подошёл к ней. Она не отступала — не могла. Ноги приросли к полу. Я взял её за подбородок — жёстко, так, чтобы кости черепа отозвались под пальцами. Заставил поднять лицо. Заглянул в глаза. Там был ужас. Настоящий. Тот, который не купить, не сыграть, не обменять на плоть. Тот, который рождается в самой глубине человека, когда он впервые по-настоящему понимает, что умрёт.

— Ты готова? — спросил я.

Она не ответила. Только смотрела на меня. И в этом взгляде было всё: мольба, ненависть, страх, и — где-то на самом дне — то самое возбуждение, которое она не могла подавить, даже сейчас. Даже зная, что умрёт.

Я отпустил её подбородок. Отмотал ещё несколько метров, ровно столько, сколько понадобится, и опустил проволоку на скамью — пусть смотрит. Вернулся к ней. Проволока не режет сразу. Входит медленно, миллиметр за миллиметром, и оставляет на коже тонкие, почти невидимые порезы, которые начинают болеть потом. Она стояла, не двигаясь. Только дрожала — мелко, часто, как в лихорадке.

— Снимай платье, — приказал я.

Она медленно, непослушными пальцами, расстегнула пуговицы. Ткань упала на пол. Она осталась в одной сорочке — тонкой, серой, пропитанной потом. Я видел под ней её тело: не молодое, не красивое, но живое. Пока ещё живое.

— Ложись на скамью, — я кивнул на длинную деревянную скамью у стены. — На живот.

Она подошла. Легла. Медленно, как человек, который уже не верит, что может быть хуже. Я подошёл. Присел рядом на корточки. Провёл пальцами по её спине — от шеи до поясницы. Кожа тёплая, влажная. Она вздрогнула от прикосновения.

— Не двигайся, — сказал я. — Если будешь дёргаться, проволока порвёт тебе лёгкое. Ты захлебнёшься собственной кровью за минуту. И тогда я не смогу тебе помочь. Даже если захочу.

Она вжалась в скамью. Я взял проволоку и намотал её конец на правую ладонь, чтобы держать натяжение, — так рыбак держит леску. Левой рукой нащупал на её спине то место, где рёбра расходятся, образуя небольшой промежуток. Нашёл. Нажал. Она охнула.

— Здесь, — сказал я. — Здесь пройдёт сталь.

Я поднёс кончик проволоки к её коже. Она втянула воздух сквозь зубы. Я чувствовал, как под моими пальцами бьётся её пульс — частый, неровный, животный. И в этот момент зверь внутри меня наконец пошевелился. Он потянулся, разминая лапы. И я позволил ему взять поводок.

Проволока вошла под кожу. Медленно. Миллиметр за миллиметром. Кровь выступила сразу — тонкой тёмной полосой. Женщина закричала. Не громко — сдавленно, как будто у неё разом кончился воздух. Её тело выгнулось дугой, но я прижал её к скамье ладонью. Держал крепко. Продолжал вводить проволоку. Я чувствовал, как сталь проходит сквозь мышцы, как цепляется за сухожилия, как рвёт тонкие волокна. Её крик стал тише. Потом совсем стих. Только хрип. Только судорожные вдохи.

Я провёл конец под ребром — там, где кость всего ближе к коже, — и вывел обратно. Она выдохнула так, будто её держали под водой и наконец отпустили. Значит, ещё здесь. Ещё дышит.

Второй конец я провёл с другой стороны — то же место, симметрично. Чтобы тело висело ровно. Чтобы ни одна сторона не осталась в покое. Проволока вошла в плоть с влажным, тошнотворным звуком. Она уже не кричала. Только смотрела на меня — широко раскрытыми глазами, в которых ужас смешался с чем-то, чему я не знал названия. И в этом взгляде было всё, что мне нужно было увидеть. Настоящий страх. Настоящая боль. Настоящая смерть. Та, которую нельзя купить. Та, которую нельзя обменять на секс.

Я свёл оба конца над её спиной и скрутил. Проволока подалась, натянулась, кожа вокруг проколов собралась в складки и побелела. Женщина ахнула — тихо, будто сквозь сон. Кровь шла по её бокам двумя ровными струйками и капала на доски.

Я выпрямился. Отряхнул руки. Кровь на пальцах — тёмная, липкая, тёплая. Я поднёс их к лицу, вдохнул. Медный запах. Запах жизни, которая уходит. Зверь внутри меня наконец насыщался.

Цепь свисала с потолочной балки, прямо над скамьёй. Я подтянул её, зацепил скрутку и проверил, как легла сталь. Спокойно, без рывка. Пока — просто проверил.

Я подошёл к стене с рычагами. Положил ладонь на холодный металл. Один рывок — и она повиснет над скамьёй. Тело растянется. Мышцы порвутся. Кости вывернутся. Она будет кричать, пока хватит голоса. А потом будет только хрип. А потом — тишина.

Я обернулся. Посмотрел на неё — на её распластанное тело, на проволоку, впившуюся в её кожу, на кровь, которая уже заливала деревянную скамью. Она смотрела на меня. И в этом взгляде уже не было ничего. Только животное. Только страх. Только ожидание.

— Ты хотела быть на её месте, — произнёс я. — Теперь ты на нём.

И потянул рычаг.

3

Я вышел из пыточной, когда первые проблески рассвета уже сочились сквозь узкие окна подземного коридора. Свет был серый, жидкий, как вода, в которой развели пепел. Он не освещал — только подчёркивал темноту, оставшуюся за спиной. Дверь закрылась за мной. Тяжело, с глухим стуком, от которого дрогнул воздух. Я не обернулся. Знал, что там осталось. Знал, что больше не увижу её. И, если честно, не хотел. Стражники у входа вытянулись, отводя глаза. Они не спрашивали. Только смотрели в пол и ждали, когда я пройду. Я прошёл. Медленно, размеренно, чувствуя, как с каждым шагом тяжесть в груди становится меньше, а зверь внутри затихает, сворачивается клубком, сытый и довольный.

Коридоры Морвена были пусты. Только шаги по каменному полу и факелы, бросающие на стены рваные тени. Я шёл и не думал ни о чём. Мысли растворялись где-то между пыточной и спальней, оставляя после себя только вязкую, приятную пустоту.

В моих покоях было тихо. Я запер дверь, сбросил одежду прямо на пол. Ткань тяжёлая, пропитанная запахом железа, пота и того, что не выветривается. Я не стал разглядывать. Прошёл в ванную, включил воду. Горячая. Почти обжигающая. Встал под неё, закрыл глаза и позволил потокам смыть с меня эту ночь. Вода стекала по телу, и вместе с ней уходило напряжение. Я стоял неподвижно, упираясь ладонями в холодный кафель, и слушал, как капли разбиваются о пол. В голове было пусто — почти. Только обрывки. Лезвие ножа. Хрип. Её глаза в последний момент, когда она поняла, что не выйдет отсюда. Не слова — звуки. Не картина — тени, которые никак не гаснут.

Она кричала. Не сразу. Сначала держалась, цеплялась за остатки гордости, за надежду, что всё ещё можно изменить. Но когда поняла, что нет, — закричала. Долго. Протяжно. Так, что стены, казалось, впитывали этот звук, как сухая земля впитывает воду. Я смывал кровь с волос. Она липла к пальцам — тёмная, густая, уже остывающая. Я смотрел, как вода уносит её в слив, закручивая воронкой. Розовые разводы на белом кафеле. Ржавые капли на коже. Я тёр ладони одну о другую, пока они не стали чистыми. Хотя чистыми они не были никогда.

Перед глазами снова вспыхнуло. Её лицо. Искажённое, мокрое от слёз и пота. Рот, распахнутый в беззвучном крике, когда голос уже сорвался. Я не помнил, сколько это длилось. Время в пыточной текло иначе — густое, вязкое, как чужая кровь. Оно не имело значения. Имел значение только результат. Зверь был спокоен. Я чувствовал это по тому, как дышалось. По тому, как сердце билось ровно, без глухих ударов в висках. По тому, как тьма внутри больше не рвалась наружу, а лежала тихо, удовлетворённая, готовая снова ждать. Это было то самое спокойствие, которое приходит только после. Когда голод утолён, а внутри остаётся лишь тишина.

Я выключил воду. Вышел, накинул халат, не вытираясь. Тело ещё горело после горячей воды, кожа дымилась в прохладном воздухе спальни. Свет за окном становился гуще, золотистее — утро набирало силу. Я не смотрел на него. Дошёл до кровати, упал лицом в подушку и закрыл глаза.

Сон пришёл сразу. Без сновидений. Без теней. Без воспоминаний. Беззаботный. Почти детский.

Сильвана

1

Я не спала. Всю ночь пролежала, глядя в потолок, слушая, как ветер бьётся в окно, как замок дышит, поскрипывая старыми балками, как где-то вдалеке перекликаются стражники. Сон не шёл. Стоило закрыть глаза, как перед ними вставало его лицо — жёсткое, чужое, с тем ледяным блеском, который я так ненавидела и так хорошо знала.

«Уйди. Пока я не сделал то, о чём ты потом пожалеешь».

Его голос до сих пор стоял в ушах. Не грубый, не злой — хуже. Сдержанный. Так он говорил, когда сам был на грани. Он думал, я этого не вижу. Но я видела. И это должно было пугать. Но не пугало. Пугала только его отстранённость.

Я села на кровати. Одеяло соскользнуло с плеч, и холод утреннего воздуха коснулся кожи. В комнате было тихо. Слишком тихо. Я обхватила колени руками, прижала их к груди, пытаясь собрать мысли в кучу. Вчерашний день начался так, будто принадлежал другой жизни. Ярмарка. Кофе. Водопад. Его смех. Его руки. А закончился — людьми в тёмно-зелёных мундирах, холодным ветром и этой невыносимой тишиной между нами. Я знала, что он злится. Не на меня — на них. Но от этого было не легче. Потому что вместо того, чтобы позволить мне быть рядом, он снова оттолкнул. Снова закрылся. Снова оставил одну.

Стук в дверь. Я вздрогнула. Сердце стукнуло где-то в горле.

— Сильвана, ты не спишь? — раздался голос Зейнаб.

— Нет, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Входи.

Дверь открылась, и Зейнаб шагнула в комнату. На ней было лёгкое домашнее платье цвета разбавленного вина, волосы распущены, в руках — поднос с двумя чашками и чем-то сладким. Она выглядела так, будто утро было обычным, будто мир не перевернулся вчера вечером.

— Доброе утро, — сказала она, окинув меня внимательным взглядом. — Ты выглядишь так, будто не спала всю ночь.

— Потому что не спала.

— Я так и подумала. И причина недосыпа в этот раз, видимо, не самая приятная.

Она поставила поднос на столик у кровати, села рядом и протянула чашку. Чай пах мятой и мёдом. Я взяла её, сделала глоток. Тепло растеклось по горлу, но не согрело.

— Рассказывай, — сказала Зейнаб.

Я не стала притворяться, что не понимаю.

— Вчера, когда мы были на водопадах, к нам вышли люди, — начала я. — В тёмно-зелёных мундирах. Они знали, кто он. Знали, где мы. И передали послание от короля Зигфрида. Тот недоволен разводом. Очень недоволен.

Зейнаб нахмурилась.

— Вот как.

— Да. Они стояли там, в темноте, с оружием. И говорили с ним так, будто имеют право. Будто он не будущий король, а… не знаю. Вассал. Провинившийся мальчишка.

— И что Диамант?

— Он держался, — я помолчала. — До тех пор, пока мы не вернулись. А потом… он отослал меня. Просто велел идти к себе. Я пыталась поговорить, но он не стал слушать.

Зейнаб вздохнула, отпила из своей чашки.

— Изверг есть изверг, — сказала она. — Не принимай на свой счёт.

— Я не принимаю.

— По тебе видно, что принимаешь.

Я замолчала. Зейнаб смотрела на меня с той мягкой, но проницательной внимательностью, от которой невозможно спрятаться.

— Дело не в том, что он отослал меня, — тихо сказала я. — Дело в том, как. Он снова отдалился. Снова поставил между нами стену. И я… — я запнулась. — Я боюсь, что он снова сделает это. Как тогда в Рокуэлле. Что однажды он скажет, что всё кончено. И я снова останусь одна.

Зейнаб поставила чашку на поднос и повернулась ко мне.

— Послушай, — сказала она. — Диамант не из тех, кто что-то делает без причины. Если он отослал тебя, значит, считал, что так будет лучше. Не для него — для тебя. Иногда он отталкивает не потому, что не хочет видеть. А потому, что не хочет, чтобы ты видела его в такие моменты. Я не знаю почему. Просто вот так.

— Но я не хрупкая, — возразила я. — Я бы справилась.

— Он знает. Но это не меняет его природу.

Она помолчала.

— Ты же понимаешь, что вчерашнее его сломало не меньше, чем тебя. Просто он не умеет показывать это иначе.

Я прикрыла глаза. Знала. Но от этого было не легче.

— Мне страшно, Зейнаб, — прошептала я. — Страшно, что однажды он снова решит, что я — лишняя.

Зейнаб тронула меня за руку. Её пальцы были тёплыми, сухими, уверенными.

— Тогда не позволяй ему решать это за вас. Если боишься потерять — борись. Ты не та девочка, которую он выставил из Рокуэлла. Ты уже другая. И он это знает.

Я смотрела на неё, чувствуя, как к глазам подступает предательская влага.

— А если этого недостаточно?

— Тогда спроси у него. Прямо. Или дождись, пока он придёт. Он придёт, Сильвана. Ты нужна ему. Иначе он не привёз бы тебя в Леброн.

Она улыбнулась — мягко, по-доброму, но в этой улыбке было и что-то грустное. Словно она знала, о чём говорит. Словно сама проходила через это.

— Спасибо, — прошептала я.

— Не за что. Я всего лишь ненадолго побыла голосом разума.

Я слабо улыбнулась.

— И как, помогает?

— Обычно нет. Но я стараюсь.

Мы помолчали. Чай остыл, но мне уже было всё равно. Где-то за окном поднималось солнце, заливая комнату мягким золотистым светом. Я смотрела на этот свет и думала о том, что, может быть, Зейнаб права. Может быть, он действительно придёт. И, может быть, тогда у меня хватит смелости не отступить.

Диамант

1

Я проснулся поздно. Солнце уже стояло высоко, заливая спальню светом, но вчерашней тяжести не было. Тело лёгкое, голова ясная. Зверь спал. Впервые за сутки внутри было тихо. Не пусто — именно тихо. Так бывает после долгой грозы, когда воздух ещё пахнет озоном, но небо уже чистое. Я поднялся, оделся. Медленно, без спешки. Чёрная рубашка, кожаные штаны, сапоги. Пальцы сами застёгивали пряжки, затягивали ремни — привычная механика, не требующая участия разума.

К тому моменту, когда я вышел из покоев, в коридорах уже ждали. Брестон, Роланд, пара советников. В глазах старого Брестона и Роланда — тревога. Они уже знали. Или догадывались.

— Совет, — бросил я, не останавливаясь. — Через полчаса. Все в малом зале.

Брестон догнал меня у лестницы.

— Милорд, я должен…

— Позже.

— Но…

— Я сказал: позже.

Он замолчал. Я знал, что он хочет спросить — куда я вчера уехал, почему не готовился к коронации. Знал, что отвечу. Но сначала — совет. Власть не любит тишины. А после вчерашнего тишина в замке стала невыносимой.

Малый зал встретил запахом старого дерева и свечного воска. За длинным столом уже сидели советники. Шестеро, все в тёмных камзолах, с каменными лицами. Увидев меня, поднялись. Поклонились. Сели обратно. Я прошёл во главу стола. Не сел. Уперся ладонями в столешницу, закурил и обвёл взглядом присутствующих. Каждого по очереди. Медленно. Так, чтобы они почувствовали: сегодня я не настроен на церемонии.

— Вчера, — произнёс я, — на землях Морвена, в лесу у восточных водопадов, ко мне вышли люди короля Зигфрида.

Тишина. Такая, что слышно, как потрескивают свечи.

— Они явились без предупреждения, с оружием, — продолжил я. — Передали послание. Посмели угрожать. На моей земле. Под моим небом.

Я выдержал паузу. Пусть прочувствуют. Пусть каждый представит: незнакомые люди входят в их дом без спроса, встают у постели, смотрят на их женщин. Пусть им станет так же тошно, как было мне.

— Я хочу, чтобы этот отряд нашли, — сказал я. — Достаньте их хоть из-под земли. Прочешите леса, дороги, постоялые дворы. Допросите всех, кто мог их видеть. Они не могли уйти далеко. Мне нужен каждый. Живым или мёртвым. Предпочтительно — живым.

Советники переглянулись. Лорд Элмонт подался вперёд:

— Ваше высочество, если они уже пересекли границу, мы не сможем…

— Тогда достаньте их из-за границы, — перебил я. — У вас есть люди. У меня есть Инквизиция Колтрейна. Пусть работают.

— Но это может быть расценено как…

— Мне плевать, как это будет расценено.

Элмонт осёкся. Я видел, как он сжал пальцы на подлокотнике. Ему было страшно. Хорошо. Страх делает людей расторопнее.

Я перевёл взгляд на остальных.

— Коронация, — сказал я. — Она должна пройти через два дня. Не через неделю. Через два дня.

По залу прокатился едва слышный ропот. Кто-то поёрзал на стуле. Кто-то опустил глаза.

— Но, ваше высочество, — подал голос министр двора, — подготовка не завершена. Гости не все прибыли. Церемониальные залы ещё…

— Значит, завершите. Прибудут те, кто сможет. Залы будут готовы. Я хочу, чтобы эта коронация была самой пышной в истории Леброна. Каждый должен увидеть: трон занят. Власть не пошатнулась. Ни один король Зигфрид, ни один внешний выскочка не в силах поколебать то, что принадлежит роду Валентайн по праву крови.

Я наклонился ниже. Голос упал до шёпота, но в тишине зала прозвучал громче крика.

— Я не собираюсь прятаться. Не собираюсь ждать. Не собираюсь делать вид, что ничего не произошло. Если Зигфрид хочет войны — он её получит. Но сначала он увидит, как я надеваю корону. И пусть ему станет страшно. Я больше не наместник в Колтрейне. Я правитель Леброна и Колтрейна. Король двух королевств.

Тишина стала осязаемой, как воск, остывающий на коже. Кто-то сглотнул. Кто-то отвёл взгляд. Я слышал их дыхание — сбивчивое, испуганное, как у людей, которые вдруг осознали, что сидят за одним столом с хищником.

— Всем всё ясно?

Советники кивнули. Почти синхронно.

— Тогда идите. И помните: о вчерашнем не должен знать никто. Ни слуги, ни двор, ни тем более гости. Те, кто знает, пусть молчат. Тех, кто не умеет, — я научу.

Они начали подниматься. Тяжёлые стулья скрипнули по полу. Я выпрямился, наблюдая, как они выходят — один за другим, стараясь не встречаться со мной взглядом. Только Брестон задержался на пороге, бросил на меня короткий взгляд, в котором читалось всё, что он не сказал вслух, и вышел.

— Роланд, — позвал я, не глядя на него. — Останься.

Он остался. Когда дверь за последним советником закрылась, я наконец сел. Провёл ладонью по лицу. В зале было тихо, только свечи потрескивали, догорая.

— Ты уверен насчёт двух дней? — спросил Роланд.

— Абсолютно.

— Это рискованно.

— Рискованно было вчера, — я поднял на него взгляд. — А теперь я хочу, чтобы этот ублюдок увидел: я не боюсь. Никогда не боялся. И не ему учить меня, как править.

Роланд замолчал.

— А Сильвана?

Я не ответил сразу.

— Что Сильвана?

— Она была там. Она слышала. Ей наверняка страшно.

— Она сильнее, чем кажется.

— Я знаю. Но всё же.

Я откинулся на спинку стула.

— Я разберусь.

Роланд кивнул, не став развивать тему. Он знал, когда стоит остановиться.

— Будь осторожен, — сказал он.

— Не дождёшься.

Он усмехнулся, покачал головой и вышел. Я остался один. В зале пахло воском и старым деревом. Солнце лилось сквозь высокие окна, разбиваясь о мраморный пол. Я смотрел на этот свет и думал: через два дня я стану королём. И тогда ни один Зигфрид не посмеет даже посмотреть в мою сторону. А если посмеет — я вырву ему глаза. Собственными руками.

Сильвана

1

Вечер опускался на сад мягко, как дым. Солнце уже село, но небо ещё тлело над кронами — розовое, золотое, с фиолетовыми подпалинами у горизонта. Воздух пах вечерней травой, жасмином и чем-то сладким, что слуги жгли в маленьких жаровнях, отгоняя москитов. Я сидела на низкой каменной скамье, подобрав ноги, и смотрела, как Рэйн и Мия носятся по дорожкам, поднимая тучи светлячков. Рядом сидела Зейнаб. Она лениво обмахивалась веером из тёмного дерева, но на губах у неё была та самая улыбка, которая появлялась, когда она смотрела на детей. Тёплая. Почти материнская.

— Я начинаю понимать, зачем Диамант привёз их сюда, — сказала она, провожая взглядом Мию с охапкой ромашек. — Они оживляют этот мавзолей.

— Ты про Морвен? — улыбнулась я.

— Про всю эту каменную громадину. Без них тут было бы слишком тихо.

— Тишина не всегда плоха.

— Тишина в замке, где живёт наш изверг, — плоха. Значит, он что-то задумал.

Я тихо засмеялась. Напряжение, весь день сидевшее под рёбрами, понемногу отпускало. С Зейнаб было легко. С ней не нужно было притворяться сильной, подбирать слова, прятать глаза. Она видела меня — и не осуждала.

Рэйн подбежал к нам, запыхавшийся, с растрёпанными волосами.

— Смотрите! — он разжал ладонь. На ней сидел светлячок, крошечная живая искра. — Он не улетает!

— Значит, доверяет тебе, — сказала я.

— А можно его оставить?

— Лучше отпусти, — мягко произнесла Зейнаб. — Ему нужно к своим.

Рэйн вздохнул, но послушно поднял руку. Светлячок сидел ещё секунду, а потом сорвался в темнеющее небо, оставляя за собой тонкий светящийся след.

— Вот так, — сказала я. — Зато он тебя запомнит.

— Думаешь?

— Уверена.

Он улыбнулся и снова убежал к Мии. Я проводила его взглядом и только собралась что-то сказать Зейнаб, как почувствовала это. Изменение в воздухе. Лёгкое, едва уловимое, но такое знакомое, что сердце сжалось раньше, чем я успела подумать.

Он появился на садовой дорожке. Диамант шёл к нам — медленно, но не расслабленно. В его движениях было то самое напряжение, которое я научилась распознавать безошибочно. Тёмная рубашка, кожаные штаны, волосы распущены и струятся по плечам тёмным водопадом. Он выглядел так, будто весь день провёл не в советах, а на охоте. И добыча ему всё ещё была нужна.

— Сильвана, — произнёс он, остановившись в нескольких шагах. — Иди за мной.

Голос ровный. Но я слышала то, что пряталось под ним: не просьбу. Приказ. Я вздрогнула. Пальцы сжались на краю скамьи. Дети, почувствовав перемену, притихли. Рэйн обернулся первым, настороженно, как зверёк, учуявший хищника. Мия прижала ромашки к груди и застыла, глядя на нас широко распахнутыми глазами. Даже светлячки, казалось, погасли на миг.

— Может, дашь ей спокойно провести вечер? — подала голос Зейнаб. Она не повышала тон, но в нём прорезалась сталь. — Она устала. Ты не видишь?

Диамант перевёл на неё взгляд.

— Я вижу, — сказал он. — Поэтому и забираю.

— Как романтично.

— Я не за романтикой.

— Заметно.

Он шагнул ближе. Теперь между ним и Зейнаб было не больше двух шагов.

— Не лезь, — произнёс он тихо. — Сегодня я не в настроении для твоих нравоучений.

— А я не в настроении смотреть, как ты пугаешь её до полусмерти.

— Она не боится.

— Спроси у неё.

Они оба повернулись ко мне. Я сидела, вцепившись в каменную скамью, чувствуя на себе два взгляда — острый, предупреждающий взгляд Зейнаб и тяжёлый, тёмный взгляд Диаманта, от которого внутри всё дрожало. Воздух стал гуще. Я слышала собственное сердце — гулкое, частое, отдающееся в висках.

— Я сама, — сказала я, поднимаясь.

— Сильвана, — начала Зейнаб, но я качнула головой.

— Всё в порядке.

Ноги не слушались, но я заставила себя шагнуть. Сначала к нему. Потом — мимо него, к тёмной аллее, уводившей в глубину сада. Я не оборачивалась, но знала: он идёт следом. Я слышала его шаги — тяжёлые, уверенные, как удары сердца. Дети молчали. Даже Рэйн, который всегда находил слова, на этот раз не сказал ничего. Только смотрел нам вслед.

Мы шли в темноте, и я не знала, куда он ведёт меня. Но не чувствовала страха. Вместо него в груди разгоралось другое — тёмное, знакомое, почти голодное. Я сама хотела пойти за ним. И он это знал.

2

Он закрыл дверь за нами, и звук этот — глухой, окончательный — прокатился по позвоночнику. Я остановилась посреди спальни, не оборачиваясь, чувствуя его присутствие за спиной.

— Зачем ты привёл меня сюда? — спросила я, не поворачиваясь.

— Ты знаешь.

— Нет. Не знаю. Объясни.

Он не ответил. Я услышала его шаги — медленные, обходящие меня. Каждый шаг отдавался в теле глухим ударом, и я ненавидела себя за то, что уже дрожала. Не от страха. От предвкушения.

Он остановился передо мной. Близко. Слишком близко. Я чувствовала жар его тела, видела, как в полумраке блестели его глаза — не злые, но яркие, ледяные, полные чего-то, от чего перехватывало дыхание.

— Ты злишься, — сказал он.

— Да.

— На меня?

— На себя.

Он чуть наклонил голову.

— И почему?

— Потому что позволяю тебе делать со мной всё, что ты захочешь. И не могу остановиться.

Его губы дрогнули. Не усмешка. Скорее, тень удовлетворения.

— А ты хочешь остановиться?

— Не знаю.

— Я знаю.

Он шагнул ближе, и теперь между нами не осталось воздуха. Его ладонь легла на моё бедро, сжала, притянула к себе. Я ахнула — не от боли, от неожиданности, от того, как мгновенно тело отозвалось на это прикосновение.

— Ты хочешь меня, — произнёс он, наклоняясь к самому уху. — Прямо сейчас. Хочешь, чтобы я взял тебя. Жёстко. Без разговоров.

— Это ничего не меняет.

— Меняет всё.

Он прижал меня к стене. Я почувствовала холод камня сквозь тонкую ткань платья, а спереди — его жар, его твёрдость, его нетерпение. Всё внутри сжалось, а потом разлилось горячей волной, от которой подкосились колени.

— Отпусти меня, — прошептала я, но голос дрогнул, предал.

— Зачем? Чтобы ты сделала вид, что не хочешь этого?

— Я не хочу.

— Посмотри мне в глаза и повтори.

Я подняла голову. Его глаза были напротив — яркие, жёсткие, безжалостные. И я поняла, что не смогу. Не смогу соврать. Не перед ним.

— Ты — моя, — сказал он. — Моя. Когда я хочу, как я хочу, где я хочу. И ты не уйдёшь, потому что сама этого не хочешь.

— Ты самоуверенный ублюдок.

— А ты — мокрая от одной мысли обо мне.

Я замахнулась, чтобы ударить его. Он поймал мою руку, прижал к стене над головой, наклонился и впился в мои губы. Поцелуй был жёсткий, злой, без нежности. Его язык ворвался в мой рот, его рука уже задирала подол, его бедро раздвигало мои ноги. Я кусала его губы, царапала плечи, но он только рычал мне в рот и сильнее вжимал в стену.

— Ненавижу тебя, — выдохнула я, когда он оторвался.

— Взаимно.

Он рванул платье вниз. Ткань треснула, сползла с плеч, обнажая грудь. Я попыталась оттолкнуть его, но он перехватил мои запястья, завёл их за спину, сжал одной рукой так, что вырваться стало невозможно. Второй рукой сжал мою грудь — грубо, жадно — и наклонился к уху.

— Не сопротивляйся, — шепнул он. — Всё равно ведь течёшь.

Я застонала, ненавидя его за правоту. Его пальцы скользнули вниз, под подол, и я почувствовала, как он касается меня там, где всё уже горело и пульсировало. Он усмехнулся, поднёс влажные пальцы к моим губам.

— Видишь? — сказал он. — Ты сама себя выдаёшь.

— Иди к чёрту.

— После. Сначала — ты.

Он развернул меня лицом к стене. Я упёрлась ладонями в холодный камень, чувствуя, как он задирает платье до талии, как срывает трусики, как разводит мои бёдра. Его дыхание было рваным, но движения — уверенные, точные, как у человека, который знает, что добыча не сбежит.

— Скажи, что хочешь, — рыкнул он, прижимаясь сзади.

— Иди к чёрту!

— Скажи!

— Хочу! — выкрикнула я, задыхаясь. — Хочу! Только не останавливайся!

Он вошёл в меня резко, глубоко, до упора. Я вскрикнула, вцепилась в стену, чувствуя, как тело сжимается вокруг него, как боль смешивается с наслаждением, как мир сужается до одного ощущения. Он трахал меня жёстко, без передышки, вколачиваясь с такой силой, что из глаз брызгали слёзы, а из горла вырывались рваные стоны.

— Вот так, — рычал он, впиваясь пальцами в мои бёдра. — Вот так ты должна была кричать. Не сбегать, не прятаться. А быть здесь. Со мной.

Его ладонь скользнула вперёд, на мою грудь, сжала сосок до боли, и я выгнулась, всхлипывая. Тело больше не слушалось. Оно принадлежало ему — каждому толчку, каждому рывку, каждому хриплому слову. И я ненавидела себя за то, что мне это нравилось. За то, что я хотела ещё.

— Ещё, — прошептала я.

— Что?

— Ещё! Сильнее!

Он ускорился. Мои ладони скользили по камню, колени подкашивались, но он держал меня, не давая упасть. Одна его рука легла на мою шею, сжала — не перекрывая воздух, но заставляя почувствовать его власть. Перед глазами потемнело, и оргазм накрыл меня — резкий, слепящий, вырывающий из горла крик. Тело содрогнулось, сжалось вокруг него, и я почувствовала, как он кончил следом — с глухим, звериным рыком, вбиваясь в меня до последнего.

Но он не остановился. Развернул меня, подхватил под бёдра, усадил на край стола, даже не дав отдышаться. Я вцепилась в его плечи, чувствуя, как он снова входит в меня — уже не так грубо, но глубоко, до самого конца, будто хотел оставить в моём теле новую метку.

— Ты не уйдёшь, — прошипел он, вколачиваясь. — Не отвернёшься. Не спрячешься. Ты — моя. И останешься моей, пока я сам не решу иначе.

Я выгибалась, стонала, впиваясь ногтями в его спину. Слёзы текли по щекам, но это были не слёзы боли. Всё внутри сжималось, пульсировало, рвалось наружу. Он был везде — внутри меня, вокруг меня, в самой моей крови.

— Хочешь ещё? — прошептал он.

— Да! — выкрикнула я, уже не контролируя голос. — Да! Ещё!

Он ускорился, вбиваясь так глубоко, что я перестала понимать, где заканчиваюсь я и начинается он. Мир разлетался на осколки: его запах, его голос, его тело, его власть. И когда оргазм накрыл меня снова — уже сильнее, больнее, ослепительнее, — я закричала, не сдерживаясь, и услышала, как он рычит мне в шею, кончая снова.

Мы не двигались. Тяжело дыша, прижимаясь друг к другу, покрытые потом, дрожащие. Он держал меня, и его руки всё ещё были жёсткие, но теперь в них не было злости. Только усталость.

— Ну? — шепнул он, не поднимая головы. — Всё ещё ненавидишь меня?

— Да, — ответила я. — Но это ничего не меняет.

Он тихо засмеялся и поцеловал меня в шею.

— Знаю. Потому что и я тебя ненавижу.

Диамант

1

Я перенёс Сильвану на кровать и рухнул рядом. Закурил, глядя в потолок. Отражение с равнодушным видом посмотрело на меня. Дым поднялся вверх, закручиваясь в ленивые кольца, и растворился в полумраке, подсвеченном одинокой лампой у изголовья. Сильвана лежала рядом — тихая, тёплая, с рассыпавшимися по подушке волосами. Её дыхание было ровным, но я знал, что она не спит. Знал по тому, как она время от времени касалась меня — то кончиками пальцев, то коленом, будто проверяла, что я ещё здесь. Я сделал ещё одну затяжку, выпустил дым в сторону и наконец заговорил.

— Нужно кое-что обсудить.

Она не шевельнулась.

— О вчерашнем? — спросила тихо.

— О том, что будет дальше.

Пауза. Я услышал, как она перевернулась на бок, и почувствовал её взгляд на своём лице. Даже не глядя, знал: в этом взгляде сейчас любопытство, смешанное с тревогой, которую она так старалась спрятать.

— Зигфрид, — произнёс я. — Он не отступит. То послание — не просто оскорблённый отец. Это проверка. Он хочет посмотреть, как я отреагирую.

— И как ты отреагируешь?

— Уже отреагировал. Коронация через два дня. Отряд ищут. Если понадобится — вытащу их из-под земли.

Сильвана замолчала. Я чувствовал, как она перебирает слова, прежде чем произнести их.

— А если будет война?

— Возможно, — я не стал смягчать. — Я не исключаю. Старик слишком долго сидел у власти, чтобы смириться с тем, что его дочь отвергли. Особенно теперь, когда я вот-вот надену корону. Он понимает, что теряет влияние.

— И что ты будешь делать?

— Не дам ему того, чего он хочет.

Она снова замолчала. Я слышал её дыхание — ровное, но слишком сосредоточенное, чтобы быть сонным.

— Может… — начала она и осеклась.

— Что?

— Может, тебе не стоит разводиться с Амарантой? Хотя бы официально.

Я повернул голову. Её глаза блестели в полумраке — большие, настороженные, но не испуганные.

— Ты серьёзно? — спросил я.

— Я просто… если это поможет избежать войны…

— Нет.

— Но…

— Нет, — повторил я жёстче. — Я не верну её. Не стану плясать под дудку старика. Если он решит, что может давить на меня через дочь, — он очень сильно ошибается.

Сильвана приподнялась на локте. Её волосы скользнули по обнажённому плечу, и я на мгновение отвлёкся на это движение.

— Тогда что?

— Тогда будет весело, — я усмехнулся. — Я не учёл честолюбие старика. Он узнал о смерти Лагерта, о моём возвращении — и решил, что через дочку сможет подобраться ближе к короне Леброна. А тут я со своим разводом спутал ему все карты. Он в ярости. И это хорошо.

— Хорошо?

— Злой противник делает ошибки.

Она смотрела на меня, и в её глазах медленно проступало что-то, от чего внутри разливалось тепло. Не страх. Не тревога. Что-то другое.

— Значит, будет война, — сказала она.

— Возможно.

— И что нам делать?

Я потушил сигарету в пепельнице на прикроватном столике и повернулся к ней.

— Нам? — переспросил я.

— Ну, — она чуть улыбнулась. — Я же всё ещё здесь. Или ты собирался отослать меня?

— Нет.

— Поэтому и спрашиваю.

Я усмехнулся.

— Ты понимаешь, что это может быть опасно?

— Понимаю.

— И тебя это не пугает?

Она взяла мою руку и сжала. Её пальцы были тёплые, уверенные. Большой палец скользнул по моей ладони.

— С тобой — нет, — сказала она.

Я смотрел на неё. На её припухшие губы, на светлые пряди, прилипшие к вискам, на глаза, в которых горело то, что я не решался назвать. И мне не хотелось спорить.

— Я вообще за любой кипиш, — добавила она, и губы её дрогнули в улыбке. — Кроме голодовки.

Я засмеялся. Тихо, но искренне.

— Голодной ты точно не останешься, — сказал я, притягивая её к себе.

— Это угроза?

— Это обещание.

Она хмыкнула, устраиваясь у меня под боком. Её дыхание коснулось моей шеи, тёплое и щекочущее. Я закрыл глаза, чувствуя, как внутри — впервые за эти долгие сутки — становится по-настоящему спокойно. Где-то там, за стенами Морвена, зрела война. Но сейчас, в этой тишине, с ней рядом, мне было всё равно.

Сильвана

1

Я лежала рядом с ним и не могла успокоиться. Его близость всегда действовала на меня странно — будто внутри просыпалось что-то голодное, нетерпеливое, что невозможно было ни унять, ни спрятать. Мы только что говорили о войне, о короле, о том, что мир вокруг трещит по швам, а я чувствовала только одно: его тепло рядом, его запах на своей коже и это тянущее, пульсирующее возбуждение, которое снова разгоралось внизу живота. Я скользнула ладонью по его груди. Медленно, едва касаясь, подушечками пальцев. Почувствовала, как напряглись мышцы, как он задержал дыхание, как его рука легла на моё бедро.

— Что ты делаешь? — спросил он.

— Проверяю, — ответила я невинно.

— Что?

— Твою выдержку.

Он усмехнулся, но в этой усмешке было что-то тёмное, предупреждающее. Я не остановилась. Наоборот, осмелела: скользнула ладонью ниже, к животу, потом ещё ниже, пока пальцы не нащупали то, что уже было твёрдым и горячим.

— Сильвана, — произнёс он.

— М?

— Ты играешь с огнём.

— Знаю.

Мои пальцы сомкнулись вокруг него, и он издал низкий, сдавленный звук. Я видела, как дёрнулся кадык, как потемнели глаза, как пальцы на моём бедре сжались сильнее. Внутри всё ликовало. Эта власть — на краткое мгновение — опьяняла. Я медленно провела ладонью вверх, потом вниз, сжимая ровно настолько, чтобы он почувствовал, но не получил достаточно.

— Хочешь, чтобы я был груб? — спросил он, и голос упал до хриплого шёпота.

— Хочу.

— Насколько?

— До предела.

Он перехватил мою руку, отвёл её от себя, потом рывком притянул меня к себе. Его губы впились в мои — жёстко, жадно, без тени нежности. Я застонала ему в рот, прижимаясь всем телом, чувствуя, как его руки уже блуждают по моей спине, по ягодицам, по бёдрам. Его пальцы впивались в кожу, оставляя следы, и от этой грубости внутри всё плавилось.

— Маленькая сучка в течке, — рыкнул он мне в губы. — Чего ты хочешь? Просто секса пожестче или полноценную сессию?

Я опустила глаза. Не потому что стало стыдно. Наоборот. Мне хотелось растянуть этот момент, поиграть с ним, почувствовать, как он теряет терпение.

— Это решать тебе, — прошептала я покорно.

— Тогда держись.

Он перевернул меня на живот одним движением. Я оказалась лицом в подушку, а его вес уже прижимал меня к матрасу. Его колени раздвинули мои бёдра, одна рука завела мои запястья за спину, сжала их так, что я не могла пошевелиться. Второй он намотал мои волосы на кулак и потянул назад, заставляя выгнуться.

— Вот так, — шепнул он мне на ухо, прижимаясь сзади. — Это то, чего ты хотела?

Я не могла ответить. Только застонала, когда его свободная рука скользнула между моих ног. Наглая, уверенная, не спрашивающая разрешения. Его пальцы прошлись по влажной плоти, раздвинули складки, и я всхлипнула, когда он коснулся самого чувствительного места.

— Мокрая, — констатировал он. — Течёшь, как сучка. Значит, всё правильно.

Он не дал мне отдышаться. Его пальцы двигались быстро, жёстко, без ласки — так, как я любила, но боялась признаться. Он прижимал меня к матрасу всем телом, не позволяя вырваться, и я чувствовала его член, упирающийся в мой зад, его дыхание на своей шее, его голос, от которого всё внутри сжималось.

— Скажи, что ты моя, — прорычал он, наматывая волосы сильнее.

— Твоя, — выдохнула я.

— Громче.

— Твоя! — выкрикнула я, уже не сдерживаясь. — Только твоя!

Его пальцы скользнули внутрь, заполняя меня, и я застонала, выгибаясь, насаживаясь на них, как на член. Он двигал ими быстро, глубоко, одновременно надавливая большим пальцем на клитор, и перед глазами уже плыло. Наслаждение скручивалось в тугой узел, пульсировало, рвалось наружу.

— Вот так, — шептал он мне в ухо. — Хорошая девочка. Моя девочка.

Я чувствовала, как его зубы касаются моего плеча, прикусывают, оставляя след. Как хватка на запястьях становится крепче. Как его тело вжимается в моё, и я больше не могу отличить, где заканчиваюсь я и начинается он.

— Я хочу, чтобы ты кончила, — прошептал он. — Сейчас.

И я кончила. С криком, содрогаясь всем телом, сжимаясь вокруг его пальцев, захлёбываясь собственным стоном. Волна накрыла меня с головой, выбила воздух, разбила на осколки. Но он не остановился. Продолжал двигать пальцами, растягивая, не давая спуститься с пика, пока я не забилась под ним, умоляя о пощаде.

И в этот момент раздался стук. Я вздрогнула. Диамант — нет. Его пальцы всё ещё были внутри, но он остановился, прислушиваясь.

— Диамант! — раздался из-за двери голос Роланда. — Отряд пойман.

Тишина. Диамант не спешил убирать руку. Я чувствовала, как он медленно выскальзывает из меня, как отпускает мои волосы, как разжимает хватку на запястьях.

— Все? — спросил он громко.

— Все, кто был в лесу. Девять человек. Держат в восточной башне.

Пауза. Я чувствовала, как бьётся его сердце — быстро, тяжело, в такт моему.

— Я сейчас буду, — произнёс он.

Шаги Роланда затихли. Диамант медленно слез с меня. Я осталась лежать — обессиленная, мокрая, дрожащая, с руками, всё ещё сведёнными за спиной. Он наклонился, развернул меня, взял за подбородок.

— Продолжим, — сказал он, глядя мне в глаза. — Никуда не денешься.

Быстро оделся и вышел.

2

Я осталась одна. Дверь закрылась за ним, и тишина стала плотным коконом. Но в этой тишине не было пустоты. Наоборот — всё внутри звенело, гудело, пульсировало, словно послевкусие недавней близости всё ещё жило под кожей, в мышцах, в самой крови.

Я перевернулась на спину. Простыни подо мной были сбиты, влажны, пропитаны нашими запахами. Тело ныло — знакомой, сладкой болью, от которой хотелось потянуться, как кошка на солнце. Запястья горели от его хватки. На бёдрах наверняка останутся следы. На плече — отпечаток его зубов. Я провела пальцами по шее, по ключице, по груди, будто заново собирая себя из этих отметин. И улыбнулась.

Я была счастлива. Неправильно, понимала. Где-то там, за стенами Морвена, зрела война. Король Зигфрид посылал своих людей, Диамант готовился надеть корону, а в его подземельях ждал пойманный отряд. Мир за окном не просто трещал по швам — он уже рвался, и этот разрыв мог дойти до нас, до меня, до всего, что мы построили за эти дни. А мне было всё равно. Я лежала, смотрела в потолок и чувствовала, как внутри разливается тепло — тихое, но невыносимо яркое. Рядом с ним я не боялась. Ни войны, ни Зигфрида, ни Амаранты, ни завтрашнего дня. Все эти страхи, которые ещё утром грызли меня изнутри, отступили, съёжились, стали ничем.

«Это ненормально», — мелькнуло в голове.

«Это одержимость», — добавил внутренний голос, который ещё недавно казался голосом разума.

Я отбросила эти мысли, как отбрасывают скомканное одеяло. Пусть одержимость. Пусть ненормально. Пусть когда-нибудь я за это заплачу — не хотела думать об этом сейчас. Он был рядом. Совсем недавно его руки держали меня, его голос приказывал, его тело вдавливало меня в матрас. И он придёт снова. Обязательно придёт. Потому что он сам это сказал: «Никуда не денешься».

Я закрыла глаза. Улыбка так и не сошла с губ. Пусть весь мир летит к чёрту. Пусть король Зигфрид собирает армии, пусть война стучит в ворота, пусть завтра всё изменится. Главное — он рядом. А остальное не имеет значения.

Глава 14. Корона И Кровь.

Недопустимо. Странное слово для человека, который только что объявил мне войну».

Диамант

1

Восточная башня встретила меня запахом сырости, старого камня и застарелого страха. Здесь не пытали — здесь держали. Пока. Но воздух уже был пропитан ожиданием, тем самым, которое появляется, когда человек знает: его время на исходе. Я шёл первым. За мной — Роланд, Брестон и двое стражников. Шаги отдавались от стен глухим эхом. Я не торопился. Не потому, что сомневался. Просто хотел, чтобы те, кто сидел за решёткой, услышали, как я приближаюсь. Чтобы успели испугаться.

Командира держали отдельно. Он сидел в углу камеры, прикованный к стене за запястья. Мундир разорван на груди, на лице — запёкшаяся кровь, но глаза, когда я вошёл, остались спокойными. Пустыми. Так смотрят люди, которые уже попрощались с жизнью.

— Выйдите, — приказал я страже.

Они подчинились. В камере остались только я, Роланд, Брестон и он.

— Имя? — спросил я.

— Капитан Дрейк. Служба королевской разведки Тэраса.

— Ты знал, кто я.

— Знал.

— И всё равно пришёл.

— У меня был приказ.

Я чуть наклонил голову.

— Приказ, — повторил я. — Передать послание. Ты это сделал. Ещё что-то?

Он не ответил. Я выждал. Тишина в камере стала плотной, как вода. Роланд стоял у двери, скрестив руки. Брестон — чуть позади, бесстрастный, как старый каменный святой.

— Зигфрид, — произнёс я. — Что он задумал?

— Я не уполномочен обсуждать планы моего короля.

— А я не спрашиваю разрешения.

Я подошёл к столику у стены, где уже лежали приготовленные инструменты. Провёл пальцами по холодной стали. Взял тонкий нож с узким лезвием. Повернул в руке. Металл лёгкий, послушный, как продолжение пальцев.

— Ты видел, что я делаю с теми, кто приходит на мою землю без приглашения? — спросил я.

— Слышал.

— И всё равно явился.

— У меня был приказ.

Я усмехнулся.

— Преданность — это трогательно. Но бесполезно. Потому что ты всё равно заговоришь. Рано или поздно. Лучше — рано. Меньше боли.

Он поднял на меня глаза. В них не было страха. Пока.

— Я знаю, что умру, — сказал он.

— Это очевидно.

— Тогда какая разница?

— Большая. — Я шагнул ближе. — Можно умереть быстро. Почти безболезненно. А можно — очень, очень долго. Я умею растягивать такие вещи. И поверь, мой зверь сегодня терпелив.

Он побледнел. Совсем чуть-чуть. Но я заметил.

— Что задумал Зигфрид? — повторил я.

— Он… — капитан сглотнул. — Он готовит объявление.

— Какое?

— Официальное. Война. Он объявит её после вашей коронации. Или на ней. Точно я не знаю.

Я не удивился. Но внутри что-то сжалось — не от страха, от осознания. Значит, старик решил идти до конца.

— Зачем ждать коронации?

— Чтобы удар был… громче.

Я кивнул.

— Кто ещё участвует?

— Не знаю.

— Врёшь.

— Нет. Я всего лишь капитан. Мне не докладывают о союзниках.

Я посмотрел на него. Он не врал. По крайней мере, в этом.

— Где сейчас твои люди?

— Остальные? — он криво усмехнулся. — Вам же их уже привели.

— Не всех. Вы шли не одним отрядом.

Тишина. Его глаза дрогнули.

— Я не знаю, о чём вы.

— Знаешь.

Я сделал знак Роланду. Тот подошёл, развернул командира лицом к стене и снова зафиксировал — руки над головой, ноги широко. Цепи натянулись, врезались в запястья. Я услышал, как он дышит — уже не так ровно, как минуту назад. Взял нож, провёл остриём по его спине, не надавливая, просто давая почувствовать холод металла. Кожа под лезвием дёрнулась, покрылась мурашками.

— Скажи, капитан, — произнёс я почти ласково, — как ты думаешь, что будет с твоим телом, когда я закончу?

Он не ответил. Но дыхание сбилось.

— Я слышу, как бьётся твоё сердце, — продолжил я. — Это страх. Хорошо. Значит, ты ещё жив.

Я отступил на шаг.

— Роланд, Брестон, — позвал я. — Останьтесь. Я хочу, чтобы вы видели.

Я поднял нож. Первый надрез вышел неглубоким — вдоль лопатки, ровная красная линия. Капитан дёрнулся, но не закричал. Второй — глубже, с нажимом. Я вёл лезвие медленно, давая ему почувствовать каждый сантиметр. Третий — уже не линия, а узор, который я чертил на его коже. Он закричал. Звук низкий, хриплый, сорванный. Я не остановился. Продолжал резать — не глубоко, чтобы не убить раньше времени, но достаточно, чтобы боль была невыносимой. Капитан дёргался в цепях, пытался отстраниться, но стена не отпускала. Его спина превращалась в красное месиво, а я всё вёл и вёл лезвием.

— Где второй отряд? — спросил я, не повышая голоса.

— Я… не знаю…

Я надавил сильнее. Лезвие вошло под ребро, скользнуло вдоль кости. Он завыл.

— Где?

— Западный тракт! — выкрикнул он. — Они идут по западному тракту! Должны были встретиться с нами у перевала…

— Сколько?

— Двадцать человек. Может, больше. Я не знаю!

— Что им приказано?

— Ждать. Если мы не вернёмся через три дня — идти к границе и передать донесение.

— Какое?

— Что вы отказались от переговоров. Что война неизбежна.

Я вытер лезвие о его плечо.

— Имя посла, который прибудет на коронацию?

— Лорд Эрвин. Советник короля.

— Он будет один?

— Со свитой. И с женой.

— Что он должен сделать?

— Объявить о начале войны. Публично. Перед всеми.

Я кивнул. Всё складывалось.

— Что-нибудь ещё?

Капитан всхлипнул. Изо рта потекла слюна, смешанная с кровью.

— Пощадите… — прошептал он.

Я наклонился к самому его уху.

— Пощады не будет. Но ты можешь умереть быстрее. Если ответишь на последний вопрос.

— Что… что вы хотите?

— Кто из людей Зигфрида видел мою женщину?

Он перестал дышать. Я почувствовал, как напряглось его тело.

— Я… я не понимаю…

— В лесу. На водопадах. Кто-то из твоих людей смотрел на неё слишком долго. Кто?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Я… не…

Я прижал нож к его шее. Не надавливая. Просто давая почувствовать.

— Ты видел её, капитан. Стоял и смотрел. Я запомнил. И теперь хочу знать: кто ещё?

— Все, — выдохнул он. — Все смотрели. Она была… красивая. И беззащитная.

Что-то внутри щёлкнуло. Холодное, тёмное, окончательное.

— Беззащитная, — повторил я.

— Да…

Я отступил. Посмотрел на него — на изуродованную спину, на дрожащие плечи, на лицо, мокрое от слёз и крови. Потом перевёл взгляд на Роланда.

— Отойди.

Роланд не двинулся.

— Диамант…

— Я сказал: отойди.

Он отступил. Брестон тоже. Я взял тяжёлый крюк со стола. Подошёл к капитану, схватил за волосы, запрокинул голову. Он смотрел на меня снизу вверх, и в его глазах наконец появилось то, ради чего я пришёл. Чистый, животный ужас.

— Ты прав, — сказал я. — Она беззащитная. Но не перед тобой. Перед вами. А вы — передо мной.

Я вогнал крюк ему под челюсть. Крик оборвался, захлебнулся кровью. Тело дёрнулось, цепи загремели, ноги заскользили по каменному полу. Я держал. Медленно, без спешки. Пока он не перестал дёргаться. Потом вытер руки о его мундир, повернулся к Роланду.

— Ты всё запомнил?

— Да, — тихо ответил он.

— Западный тракт. Двадцать человек. Лорд Эрвин на коронации. Война. Всё сходится.

— И что теперь?

— Теперь — пусть найдут остальных. А его, — я кивнул на тело, — на площадь. Пусть все видят, что бывает с теми, кто приходит на мою землю без приглашения.

Брестон посмотрел на меня. В его старых глазах не было осуждения. Только усталость.

— Вы уверены? — спросил он.

— Абсолютно.

Я вышел из камеры. За спиной остался запах крови, железа и того, что скоро станет легендой. А впереди — ночь, коронация и война, которую мне только что объявили на языке пытки.

Сильвана

1

Я ждала. Свеча на прикроватном столике почти догорела, и по стенам ползли длинные дрожащие тени. Я лежала на кровати, натянув одеяло до груди, но не спала. Знала, что он придёт. Знала ещё до того, как услышала шаги в коридоре. И когда дверь открылась, я уже сидела, вглядываясь в темноту.

Диамант остановился на пороге. В полумраке его лицо казалось вырезанным из теней — острые скулы, жёсткая линия губ, глаза, в которых отражался догорающий огонёк свечи. Но я чувствовала не это. Я чувствовала запах. Железо. Сырость подземелий. И что-то ещё — тёмное, металлическое, от чего воздух в комнате становился тяжелее. Он смыл кровь, но не до конца. Она осталась в складках одежды, под ногтями, в самих порах его кожи. Я втянула этот запах, и по телу прокатилась дрожь — не от отвращения. От чего-то другого.

— Ты ждала, — сказал он.

— Ждала.

Он сделал шаг в комнату. Потом ещё. Я не отвела взгляда. Он был другой. Не тот, что до ухода, не тот, что в саду. Сейчас от него исходило то, что я чувствовала каждой клеткой: тёмная, голая, необузданная сила, которая искала выход.

— Ты знаешь, где я был, — произнёс он, останавливаясь у кровати.

— Знаю.

— И что ты чувствуешь?

Я не ответила сразу. Вместо этого медленно откинула одеяло, поднялась, встала перед ним. Ноги босые, на теле — только тонкая сорочка. Я видела, как его взгляд скользнул по моим плечам, по груди, по бёдрам. В нём не было ни нежности, ни сомнения. Только голод.

— Я чувствую, что хочу тебя, — сказала я. — Ещё сильнее, чем раньше.

— Даже зная, что я там делал?

— Именно поэтому.

Он усмехнулся — коротко, жёстко.

— Ты ненормальная.

— Как и ты.

Он схватил меня за подбородок, притянул к себе. Его пальцы пахли железом. Я не отшатнулась. Наоборот, прижалась ближе, вдохнула этот запах, позволила ему проникнуть в лёгкие, в кровь, в самую глубину. Это было неправильно. Но именно эта неправильность заставляла всё внутри пылать.

— Тебя должно было бы тошнить, — шепнул он мне в губы.

— Меня и тошнит. От самой себя. Но не от тебя. Никогда от тебя.

Он впился в мой рот. Жёстко, жадно, без тени нежности. Его руки сжали мои бёдра, приподняли, прижали к себе. Я обхватила его ногами за талию, чувствуя, как его член упирается в меня сквозь ткань. Он не раздевался. Не стал. Просто держал меня так, будто имел право.

— Ты понимаешь, что я сейчас сделаю с тобой? — рыкнул он.

— Понимаю.

— И не боишься?

— Боюсь. И хочу.

Он развернулся, впечатал меня спиной в стену. Я ахнула — не от боли, от силы, с которой он это сделал. Его бедро раздвинуло мои ноги, его рука уже сжимала мою грудь через тонкую ткань. Я выгнулась, застонала, и он накрыл мой рот своим, заглушая звук.

— Тебе нравится, — сказал он, отстранившись. — Нравится, что я пришёл к тебе после того, что делал там.

— Да.

— Скажи это.

— Нравится. Мне нравится, что ты пришёл ко мне. Что ты ещё весь пропитан этим. Что твои руки ещё помнят. Что ты не смыл всё до конца.

Он сжал мою шею. Не душил, но достаточно, чтобы я почувствовала его власть. Я не отвела взгляда. Его зрачки были огромные, тёмные, голодные.

— Ты моя, — произнёс он.

— Твоя.

— И если я захочу сделать с тобой всё, что делал там, — что ты скажешь?

— Я скажу: да.

— Ты даже не знаешь, о чём просишь.

— Не знаю. Но хочу знать.

Он снова поцеловал меня. Глубже, злее. Его руки блуждали по моему телу, оставляя следы — не от ласки, от хватки. Я стонала ему в рот, впивалась ногтями в его плечи, чувствуя, как возбуждение растекается по венам.

— Я хочу, чтобы ты знала, — шепнул он, отрываясь от моих губ. — Там, в башне, я убил человека. Своими руками. Медленно. И когда я закончил, я подумал о тебе.

Его слова упали между нами, как раскалённые камни. Я не отшатнулась. Наоборот, прижалась крепче.

— И что ты подумал?

— Что ты — единственная, к кому я хочу возвращаться. Даже после этого.

Внутри всё перевернулось. Я запустила пальцы в его волосы, притянула к себе.

— Тогда возвращайся, — выдохнула я. — Всегда возвращайся.

Его глаза вспыхнули. Он снова прижал меня к стене, и на этот раз в его движениях не было ни капли сдержанности. Только тьма, голод и желание, которое не оставляло места словам. Я чувствовала, как его руки рвут на мне сорочку. Ткань треснула, сползла с плеч, упала к ногам. Он не ждал. Его губы нашли мою шею, впились, оставили след. Я вскрикнула, но не от боли — от того, как его зубы касались кожи, как его язык скользил по венам, как его пальцы уже были между моих ног, наглые, требовательные, не спрашивающие разрешения.

— Мокрая, — выдохнул он мне в шею. — Снова.

— Заткнись.

— Зачем? Тебе нравится, когда я говорю.

— Нравится.

— Что именно?

— Всё. Твой голос. Твои руки. То, что ты пахнешь кровью. То, что ты не смыл её до конца.

Он рыкнул и подхватил меня, не дав договорить. Я обвила его ногами, прижалась всем телом, чувствуя, как его член вжимается в мой живот. Он сделал несколько шагов, бросил меня на кровать. Я упала на спину, раскинув руки, и он навис сверху — тяжёлый, тёмный, как сама ночь.

— Сейчас, — произнёс он, — я сделаю с тобой то, чего ты не забудешь.

— Сделай.

— Ты пожалеешь.

— Уже жалею. Что так долго ждала.

Он усмехнулся — жёстко, хищно. Потом наклонился, взял мои запястья и прижал их к подушке над головой. Я почувствовала, как его колено раздвигает мои ноги, как его дыхание касается моего живота, как его губы скользят ниже — к груди, к рёбрам, к бедру. Он не спешил. Растягивал момент, наслаждался моей дрожью.

— Ты моя, — повторил он. — Скажи.

— Твоя.

— Ещё.

— Твоя! — выкрикнула я, выгибаясь. — Твоя, твоя, твоя!

И только после этого он коснулся меня по-настоящему. Рукой. Ртом. Всем телом. Без пощады. Без остановки. Так, что я перестала понимать, где заканчивается боль и начинается удовольствие, где заканчиваюсь я и начинается он.

2

Он не спрашивал, как я хочу. Он просто взял меня — грубо, уверенно, так, как умел только он. Я лежала на спине, раскинув руки, а он возвышался надо мной, и в этом взгляде, в том, как он смотрел, я видела не мужчину, а саму тьму, принявшую форму, чтобы трахать меня до беспамятства.

— Перевернись, — приказал он.

Я подчинилась. Не отрывая от него взгляда, перевернулась на живот. Подушка ещё хранила его запах, и я вжалась в неё лицом, чувствуя, как внутри всё сжимается в ожидании. Его ладонь легла на мою поясницу, придавила к матрасу. Потом — тишина. Только его дыхание и шорох. Я знала, что он делает. Знала, что сейчас последует. Свист рассекаемого воздуха. Удар.

Я вскрикнула, вцепилась в простыни. Плеть обожгла ягодицы, оставила на коже горящую полосу. Я не успела перевести дух, как второй удар пришёлся ниже — по самому чувствительному месту. Боль вспыхнула, разлилась по телу, и я застонала, выгибаясь, подставляясь под следующий.

— Считай, — рыкнул он.

— Один… — выдохнула я.

— Громче.

— Один!

Удар. Ещё. Ещё. Я считала, захлёбываясь стонами, чувствуя, как кожа горит, как между ног становится мокро, как всё внутри скручивается в тугой узел боли и удовольствия. Плеть опускалась снова и снова — по ягодицам, по бёдрам, по спине. Я уже не считала. Просто кричала, утыкаясь в подушку, и мои крики становились всё более отчаянными, всё более бесстыдными.

— Неплохо для мокрой сучки, — шепнул он, останавливаясь. — Теперь покажи, на что ты готова ради меня.

Он схватил меня за волосы, развернул, потянул вниз. Я оказалась на полу у его ног. Он уже расстегнул штаны, и его член был прямо перед моим лицом — твёрдый, налитый, блестящий от выступившей смазки.

— Оближи, — приказал он. — Целиком. Не торопись.

Я обхватила его губами. Сначала головку, медленно, пробуя на вкус. Потом глубже, до середины, чувствуя, как он напрягается под моим языком. Я скользила вверх и вниз, облизывала, посасывала, втягивала его всё глубже, пока мои губы не касались основания. Он рычал, сжимая мои волосы, направляя меня, задавая ритм. Я чувствовала, как он пульсирует у меня во рту, как натягивается кожа, как его дыхание становится рваным и хриплым. Я двигалась быстрее, жаднее, чувствуя, как слюна стекает по подбородку, как мои колени дрожат на холодном полу, как между ног всё горит и пульсирует.

— Ниже, — прошептал он. — Я сказал — ниже.

Я поняла. Отстранилась на мгновение, потом развернула его, подтолкнула к краю кровати. Он сел, раздвинул ноги, и я опустилась перед ним на колени. Мои пальцы скользнули по его бёдрам, развели ягодицы. Я наклонилась и коснулась языком самого запретного места. Он выдохнул — низко, сдавленно. Я продолжила. Медленно, тщательно, без стыда, чувствуя, как он дрожит под моим языком, как его пальцы сжимаются на моих волосах. Я лизала его, входила языком внутрь, слушала его рваное дыхание и понимала, что снова теку — от его реакции, от его власти, от того, как он позволял мне это делать. Я чувствовала его вкус — солёный, терпкий, животный, — и не могла остановиться. Мои руки лежали на его бёдрах, и я чувствовала, как напрягаются его мышцы, как он сдерживается, чтобы не кончить прямо сейчас.

— Хватит, — выдохнул он, оттаскивая меня за волосы. — Встань.

Я поднялась. Он развернул меня, согнул пополам, упёр лицом в кровать. Его рука снова легла на мою поясницу, придавила. Я почувствовала, как он приставляет член к моему анусу, как надавливает.

— Не сжимайся, — прошептал он. — Расслабься, или будет только хуже.

Я попыталась, но тело не слушалось. Тогда он смазал себя моей слюной, собрал её с моих губ, размазал по члену, приставил снова. И одним резким движением вошёл. Я закричала. Боль была ослепляющей. Острой. Она прошила меня насквозь, выбила воздух, заставила тело сжаться, но он не остановился. Наоборот — вошёл глубже, до конца, и замер, давая мне привыкнуть. Я чувствовала его внутри — каждый сантиметр, каждую вену, каждую пульсацию. Боль медленно отступала, сменяясь чем-то другим — тёмным, тягучим, почти невыносимым.

— Твоя задница такая тугая, — шепнул он, наклоняясь к моему уху. — Сжимает меня, как кулак. Тебе нравится, шлюха?

— Да… — выдохнула я, хотя слёзы текли по щекам.

— Скажи.

— Нравится! Нравится, как ты трахаешь меня в зад!

Он начал двигаться. Сначала медленно, потом быстрее, глубже, жёстче. Его бёдра врезались в мои ягодицы, его пальцы впивались в мои бока, его член вбивался в меня до самого конца. Я уже не кричала — выла. Запах крови, его пота и моего возбуждения заполнял комнату. Я чувствовала, как он растягивает меня изнутри, как каждый толчок отдаётся в позвоночнике, как боль и удовольствие сплавляются в одно.

— Тебя трахают в зад, а ты течёшь, как сучка, — прошипел он. — Посмотри на себя. Посмотри, какая ты мокрая.

Его пальцы скользнули между моих ног, вошли в меня спереди. Я вскрикнула, забилась, но он держал крепко. Двойное проникновение разрывало меня на части — боль и наслаждение, стыд и голод, всё сплавлялось в один сплошной огонь. Я чувствовала его пальцы внутри, как они двигаются, надавливают, растягивают, и его член сзади, который вбивался всё глубже, всё жёстче, всё безжалостнее. Я была переполнена. Заполнена до краёв. И всё равно хотела ещё.

— Кончи, — приказал он. — Сейчас.

И я кончила. С криком, с содроганием, сжимаясь вокруг него всем телом. Он продолжил вбиваться, пока не излился — глубоко, с утробным рыком, о котором я знала: он теперь часть меня. Навсегда. Я думала, что всё закончилось. Но он снова вошёл в меня — всё ещё твёрдый, всё ещё голодный, — и я поняла: эта ночь только начиналась. Он трахал меня в зад снова и снова, жёстко, без остановки, пока я не перестала понимать, где нахожусь. Мои крики стали хриплыми, тело дрожало, но я не просила пощады. Я хотела ещё. Хотела, чтобы он сломал меня до конца.

И когда он кончил снова, заполняя меня до краёв, я почувствовала, как внутри что-то ломается — окончательно, бесповоротно. И это было самое сладкое разрушение в моей жизни.

3

Два дня пролетели, как дым. Я почти не видела Диаманта. Только иногда — во дворе или в парадных залах, когда он проходил мимо, окружённый советниками и гвардейцами. Эти две ночи я провела одна. Не обижалась. Но скучала — безумно. По его запаху. По голосу. По тому, как он смотрит на меня, будто знает обо мне больше, чем я сама. Он готовился. К коронации. К войне. К тому, о чём не говорил, но что висело в воздухе Морвена, как невидимая петля. Я не спрашивала. Знала: когда нужно будет, он скажет. А если не скажет — значит, так надо.

Чтобы не сходить с ума от его отсутствия, дни я проводила с Зейнаб, Рэйном и Мией. Мы гуляли по саду, пили чай в оранжерее, играли с детьми. Зейнаб была рядом — лёгкая, острая на язык, но тёплая, как нагретый солнцем камень. Она рассказывала о Леброне, о дворе, о том, как здесь всё устроено. Я слушала и постепенно начинала понимать этот мир. Его правила. Его тени. Его соблазны.

На второй день к нам присоединился её муж. Граф Дайсон оказался высоким, сутуловатым мужчиной с мягкими чертами лица и добрыми, чуть усталыми глазами. Он был вежлив, сдержан, говорил негромко, но в его голосе не было ни слабости, ни неуверенности. Просто спокойствие. То самое, которое бывает у людей, давно принявших своё место в мире.

— Рад познакомиться, — сказал он, целуя мою руку. — Зейнаб много о вас рассказывала.

— Надеюсь, только хорошее, — улыбнулась я.

— Исключительно.

Зейнаб фыркнула.

— Не верь ему. Я рассказывала, что ты слишком красивая, чтобы жить с нашим извергом.

— Это комплимент?

— Это сочувствие.

Дайсон мягко рассмеялся. В его смехе было что-то домашнее, уютное. Я сразу поняла, почему Зейнаб выбрала его. Он был хорошим. Настоящим. Безопасным. Но когда я смотрела на них вместе — на то, как он касается её руки, как она улыбается ему, — я видела то, что Зейнаб, наверное, сама не хотела признавать. Ему не хватало огня. Он был тёплым, но не обжигал. Добрым, но не сводил с ума. Рядом, но не заставлял сердце биться быстрее, не выбивал почву из-под ног, не оставлял на коже следов, которые потом хочется трогать снова и снова. Он не был Диамантом. И в этом была вся разница.

Я видела, как Зейнаб смотрит на него — с нежностью, с благодарностью, с искренней тихой любовью. Но не с той дрожью, которая появлялась в её глазах, когда она говорила о Диаманте. Не с тем голодом, который просыпался в ней от одних воспоминаний. Мне не было жаль её. И не было жаль его. Просто впервые я по-настоящему поняла, что значит быть с человеком, который не может дать тебе то, что нужно твоему телу. Я как будто видела саму себя, ту, какой была всего пять месяцев назад. С Тедом. И со своим голодом, которому тогда не знала названия. То, что Зейнаб оставалась с ним, говорило о ней больше, чем любые слова.

Я вспоминала её рассказ. О правителе Нэллэйда, о клетке, о насилии. О том, как Диамант вытащил её из этого кошмара, показав, что боль может быть другой — выбранной, желанной, освобождающей. Тогда я не до конца понимала, что это значит. Теперь, глядя на неё рядом с Дайсоном, понимала всё. Он давал ей безопасность. Диамант давал ей огонь. И она выбрала безопасность. Но её тело помнило огонь. Я видела это по тому, как она дышала, когда Диамант появлялся в поле зрения. По тому, как напрягалась её спина. По тому, как она смотрела на него — украдкой, быстро, будто боялась обжечься. И я знала: Зейнаб всё ещё голодна. Всё ещё хочет. Всё ещё помнит.

Может, поэтому она так легко согласилась на ту ночь втроём. Эта мысль не вызывала ни ревности, ни злости. Только странное, горькое понимание. Мы все были одинаковыми — те, кто однажды попробовал огонь. Мы могли уйти от него, могли выбрать спокойствие, могли построить жизнь на безопасном берегу. Но где-то внутри всегда будет тлеть уголёк. И от одного взгляда, от одного прикосновения, от одного запаха он вспыхнет снова.

— Он хороший, — сказала я Зейнаб вечером, когда Дайсон ушёл, а дети убежали в сад.

— Знаю.

— Ты его любишь.

— Люблю.

— Но тебе с ним скучно.

Зейнаб помолчала. Потом усмехнулась — криво, горько.

— Скучно, — повторила она. — Какое точное слово. Да. Скучно. Но зато спокойно. Иногда это важнее.

— Разве?

— Не знаю. Но я выбрала.

Она посмотрела на меня, и в её глазах было что-то, от чего у меня сжалось сердце. Не сожаление. Понимание.

— Ты выбрала Диаманта, — сказала она. — И это не про скуку. Это про огонь. Но помни: огонь не только греет. Он сжигает.

— Я знаю.

— И всё равно.

— И всё равно.

Она улыбнулась, взяла меня за руку. Мы сидели в оранжерее, среди цветов и теней, и молчали. Каждая о своём.

Ночь перед коронацией я почти не спала. Лежала в темноте, слушала, как дышит замок. Где-то внизу ещё шуршали слуги, готовя залы к церемонии. Ткани, цветы, серебро — всё это должно было завтра засиять. А я не могла отделаться от ощущения, что над нами сгущается не только праздник, но и что-то другое. Тёмное. Неизбежное.

Диамант не пришёл. Я ждала. Сначала лежала, прислушиваясь к каждому звуку в коридоре. Потом села, обхватила колени руками. Потом подошла к окну и долго смотрела на ночной сад. Его не было. Может, он был занят. Может, решал то, о чём не мог рассказать. Может, проводил ночь с очередной любовницей. Или с несколькими. Я не знала. И это незнание было хуже всего.

Вернулась в кровать, легла. Уткнулась лицом в подушку и закрыла глаза, представляя, что он рядом. Что его рука на моём бедре. Что его дыхание на моём затылке.

— Завтра, — прошептала я в темноту. — Завтра всё закончится.

Хотя сама не знала, что именно.

А утром наступил день коронации. Я проснулась рано, ещё до рассвета. В комнате было холодно и тихо. Я закрыла глаза и почувствовала, как внутри поднимается странная звенящая тревога. Сегодня всё изменится. Я знала это так же точно, как знала, что солнце взойдёт. И, одеваясь, поймала себя на том, что улыбаюсь. Сегодня он станет королём. А я буду рядом. Что бы ни случилось.

Диамант

1

Коронация началась ровно в полдень. Зал был залит светом. Тысячи свечей, хрусталь, золото — всё сверкало так, будто сам Морвен решил показать, насколько глубоки его недра. Гости заполнили пространство от стен до стен: лорды в тяжёлых мантиях, леди в платьях, расшитых серебром, послы, генералы, торговцы, которым хватило связей купить место у трона. Все они стояли, задрав головы, и смотрели на меня.

Я медленно шёл по красной дорожке. Не потому что волновался. Потому что знал: чем дольше они ждут, тем сильнее запомнят. Корона уже ждала у алтаря. Тяжёлая, золотая, с тёмными камнями, выкованная ещё для первого короля Леброна. Я видел её тысячу раз в детстве. Она казалась тогда чем-то вроде проклятия — слишком большая для головы мальчишки, слишком чужая. Теперь она была моей.

Я не улыбался. Не кланялся. Шёл вперёд, чувствуя на себе сотни взглядов, и знал: каждый из них — страх, зависть, обожание или ненависть — сегодня работал на меня. Стены Морвена были одеты в алое и золотое. Ткани ниспадали с колонн, как реки расплавленного металла, и в их складках дрожали тени, рождённые пламенем свечей. Пахло ладаном, воском и свежими цветами, но под всем этим — власть. Я вдыхал этот запах, и он был слаще любых благовоний.

У алтаря меня ждал верховный жрец. Старый, ссохшийся, как пергамент, на котором написаны молитвы, которых никто не помнит. Он что-то говорил — о богах, о роде, о долге, — но я почти не слушал. Мои мысли были заняты другим. Я смотрел на зал. На тех, кто имел значение.

Роланд стоял в первом ряду, у колонны. Спокойный, собранный, в тёмно-синем камзоле. Он был похож на клинок, который не нужно доставать из ножен, чтобы все понимали: он здесь. Я знал, о чём он думает. Знал, что он видит не просто коронацию, а начало. Война уже стояла за дверями, и он был готов.

— Примешь ли ты корону, как принимали её предки твои? — голос жреца прозвучал над залом, как скрип старого колеса.

— Принимаю.

— Клянёшься ли ты хранить земли Леброна и Колтрейна?

— Клянусь.

— И править ими в мире и войне, во славе и горе?

— Клянусь.

Слова падали с губ легко, как монеты. Я не верил ни в богов, ни в клятвы. Но зал слушал, и зал хотел верить. А я хотел, чтобы они видели: перед ними не мальчишка, не наследник, не наместник. Король.

Зейнаб стояла рядом с мужем. Она выглядела так, будто весь этот блеск для неё был лишь декорацией. Я видел, как она смотрит на меня — не с трепетом, не с завистью. С пониманием женщины, которая знала меня ещё до того, как я стал тем, кем стал. И с тенью голода, который она так старалась спрятать. Я усмехнулся про себя. Даже теперь, даже рядом с мужем, она не могла до конца погасить то, что я когда-то в ней разжёг. Граф Дайсон стоял чуть позади, держал её под локоть, как держат дорогую вазу. Бережно. Без страсти. Я не испытывал к нему ни ненависти, ни презрения. Только лёгкое любопытство: каково это — жить с женщиной, которая внутри пылает, а с тобой остывает?

А потом я увидел Сильвану. Она стояла в третьем ряду, среди придворных дам, но казалось, что вокруг неё пустота. Свет падал на её волосы, на плечи, на лицо, и она была слишком бледная, слишком напряжённая. Но глаза — её глаза смотрели только на меня. И в них не было ни страха, ни подобострастия. Только вызов. Тихий, упрямый, принадлежащий только мне. Я отвёл взгляд не сразу. Мне нравилось, что она здесь. Что она видит. Что она — часть этого, несмотря ни на что. Моя женщина. Моя шлюха. Моя единственная, кто знал меня настоящим и не сбежал. Ну, почти настоящим.

Жрец поднял корону. Она была тяжёлая, и его руки дрожали — от старости или от того, что он считал, что возлагает её не на того человека. Мне было всё равно. Я наклонил голову, и золото легло на мои волосы. Тяжесть. Плотная, абсолютная. Я почувствовал её сразу — не как украшение, как груз. Но груз приятный. Так давит рука на горло, когда знаешь, что можешь остановить в любой момент.

— Диамант Валентайн! Король Леброна и Колтрейна! — провозгласил жрец.

Тишина. Совершенная. Звонкая. Почти хрупкая. А потом — рокот. Голоса, аплодисменты, крики. Они хлопали, кланялись, смотрели на меня с обожанием и ужасом. Кто-то плакал. Кто-то улыбался слишком широко, чтобы это было искренне. Кто-то уже просчитывал, как подобраться ближе. Я стоял и принимал это. Не как дар. Как должное.

Мой взгляд снова нашёл Сильвану. Она не хлопала. Просто смотрела. И в её глазах я видел то, что не увидел бы ни в одном из этих сотен лиц. Она видела не короля. Она видела меня. И от этого внутри что-то дрогнуло — настолько неожиданно, что я на мгновение перестал слышать зал. Но только на мгновение.

2

Бал начался сразу после церемонии. Ещё пышнее, чем сама коронация. Зал, залитый светом тысяч свечей, наполнился музыкой, смехом и звоном бокалов. Придворные кружились в танце, как стая экзотических птиц, и каждая норовила подлететь ко мне поближе. Я стоял у трона, принимая поздравления, и раздавал улыбки, как милостыню. Скупо. Точно дозируя.

Ко мне подошли Зейнаб и её муж. Граф Дайсон — сама вежливость: поклонился, прижал руку к груди.

— Ваше величество. Для меня честь присутствовать на этом торжестве.

— Граф, — я кивнул, не сводя с него взгляда. — Как вам Леброн после долгого отсутствия?

— Прекрасен, как и всегда. Жена много рассказывала о столице.

— Надеюсь, ничего плохого?

— Разумеется.

Зейнаб улыбнулась — светски, безупречно, но в её глазах плясали искры, которые я знал слишком хорошо.

— Она рассказывала, что в Морвене подают лучший абсент, — добавил Дайсон.

— Лучший — в моих покоях, — ответил я. — Зейнаб знает.

Она не моргнула. Только чуть сжала губы.

— Знает, — подтвердила она. — И всё ещё помнит вкус.

Я едва сдержал усмешку.

— У вашей жены отличная память, граф.

— О да. Она у неё выдающаяся.

— Особенно на детали, — я отпил из бокала. — Напитки, запахи, прикосновения…

Дайсон засмеялся, не уловив ничего.

— Вы правы, ваше величество. Она удивительная женщина.

— Я всегда это знал.

Я не смотрел на Зейнаб. Знал, что она сейчас мечет в меня молнии. Но мне было весело. Давно не получал такого удовольствия от простого разговора.

Чуть позже ко мне подошла Сильвана. Бледная, но собранная, в тёмно-синем платье, которое подчёркивало каждый изгиб. Я смотрел на неё дольше, чем позволяли приличия, и мне было плевать.

— Ты нарываешься, — тихо сказала она, когда мы отошли к колонне.

— На что?

— Ты подставляешь Зейнаб. Её муж не дурак. Просто вежлив.

— Он не дурак. Он глуп.

— Это не одно и то же.

— Почти.

Она покачала головой, но в её глазах не было злости. Только усталость.

— Ты можешь хоть раз не превращать всё в игру?

— Нет.

— Почему?

— Потому что это скучно.

Я протянул ей руку.

— Потанцуй со мной.

Она посмотрела на мою ладонь, потом на меня.

— Это приглашение или приказ?

— И то и другое.

Она вложила свою руку в мою, и я повёл её в центр зала. Музыка сменилась — медленная, тягучая, с низкими виолончельными нотами, от которых дрожал воздух. Я притянул Сильвану ближе, чем позволял этикет. Моя ладонь легла на её поясницу, пальцы сжали тонкую ткань, под которой чувствовалось тепло её тела. Я вёл её медленно, не сводя глаз, и весь зал — все эти разряженные павлины, послы, лорды — отступил, стал фоном, декорацией. Осталась только она.

— Ты выглядишь сегодня так, что мне хочется закончить этот бал прямо сейчас, — прошептал я.

— Это комплимент?

— Это предупреждение.

Она чуть улыбнулась.

— И что же будет, когда бал закончится?

— Жаркая ночь, — я прижал её к себе. — Очень жаркая. Я уже продумал каждую деталь.

— Уверена, что продумал.

— Разумеется. Я всегда всё продумываю.

— Тогда скажи, что будет.

— Ты. На моей кровати. Без одежды. С руками, связанными за спиной. И с моим именем на губах.

Её дыхание сбилось. Я почувствовал, как она дрогнула в моих руках.

— Ты слишком самоуверен, — прошептала она.

— А ты слишком хочешь проверить, прав ли я.

— Может быть.

— Не может быть. Точно.

Она подняла на меня глаза. В них горел тот самый огонь, который я так любил видеть. Голод. Вызов. Страх. Всё сразу.

— Тогда дотерпи до конца бала, — сказала она.

— Постараюсь.

— Постарайся. Или тебе придётся объяснять гостям, почему их король ушёл раньше всех.

— Я никому ничего не объясняю.

— Значит, уйдёшь?

— Возможно.

Она засмеялась — тихо, с той интимностью, которая была только нашей. Я прижал её к себе крепче, чувствуя, как её тело льнёт к моему, как её сердце бьётся у моей груди. Весь зал смотрел на нас. И пусть. Я хотел, чтобы смотрели. Пусть знают, кто она. Пусть знают, кто я. И пусть у всех, кто посмеет даже подумать о том, чтобы подойти к ней, отсохнут руки.

— Знаешь, — прошептал я, наклоняясь к её уху, — когда закончится этот бал, я сделаю с тобой всё, о чём ты боишься мечтать.

— А если я не боюсь?

— Тогда я придумаю то, чего ты ещё не знаешь.

Она снова засмеялась. Музыка уносила нас, и на мгновение весь мир сузился до её дыхания, её запаха, её тела в моих руках. Я наклонился ближе, так, что мои губы почти коснулись её виска.

— Я смотрел на тебя весь день, — признался я. — Во время церемонии. На балу. И каждый раз думал о том, как сорву с тебя это платье.

— Здесь? — она подняла бровь.

— Везде. Но начну в спальне.

— А если я не захочу?

— Захочешь.

— Ты невыносим.

— А ты уже течёшь.

Она вздрогнула. Совсем чуть-чуть, но я почувствовал. Её пальцы сжались на моём плече, и я знал, что попал точно.

— Мы в зале, — прошептала она.

— И что?

— Тут люди.

— Пусть смотрят. Мне плевать.

Я прижал её ещё ближе, так, что между нами не осталось воздуха. Моя ладонь скользнула ниже, к бедру, и я почувствовал, как её дыхание сбилось.

— Ты сведёшь меня с ума, — выдохнула она.

— Не хочу признавать, но, кажется, это взаимно.

— Тогда зачем ждать?

— Потому что хорошие вещи нужно смаковать. А я умею ждать, когда знаю, что получу всё.

Она подняла на меня глаза. В них было столько всего, что у меня на мгновение сбилось дыхание.

— И что ты получишь? — спросила она.

— Тебя. Всю. Без остатка.

Музыка стихла, но мы не разомкнули объятий. Зал зааплодировал, кто-то что-то говорил, но я не слышал. Только её дыхание. Только её сердце. Только её губы, которые она приоткрыла, глядя на меня.

— Тогда закончим с этим балом, — прошептала она.

— Давно пора.

Я взял её за руку и повёл прочь из зала — сквозь толпу, сквозь взгляды, сквозь весь этот блеск, который теперь не значил ничего. Впереди была ночь. И она обещала быть долгой.

Сильвана

1

Мы почти вышли. Я чувствовала его ладонь на своей руке — горячую, уверенную, ведущую сквозь толпу, и всё вокруг уже не имело значения. Зал плыл перед глазами, музыка, голоса, смех — всё отступало, как отступает прилив перед бурей. Ещё несколько шагов — и мы растворились бы в коридорах Морвена, в темноте, в той ночи, которая принадлежала только нам. Но у самых дверей Диамант остановился.

Я почувствовала это раньше, чем поняла. Изменение в воздухе. Его пальцы на моей руке сжались.

Двери распахнулись.

— Посланник короля Зигфрида, правителя Тэраса! — раздался голос глашатая. — Лорд Эрвин!

Зал притих. Сотни лиц повернулись ко входу. Музыка оборвалась на полуноте, и тишина накрыла торжество, как саван. Я не дышала. Чувствовала, как сердце бьётся где-то в горле, как по позвоночнику ползёт холод. Диамант не обернулся. Только медленно выпрямился, и в этом движении было столько спокойной, ледяной уверенности, что мне стало страшно не за него — за них.

В зал вошёл человек. Высокий, сутуловатый, в тёмно-зелёной мантии, расшитой серебром. Лицо — бледное, вытянутое, с тонкими губами и глубокими складками у рта. Он шёл, глядя прямо перед собой, но я видела, как подрагивали его пальцы, сжимающие свиток. За ним — свита: шестеро вооружённых людей, замерших у дверей, как тени. И с ними девушка, испуганно оглядывающаяся по сторонам.

Лорд Эрвин прошёл вперёд. Медленно. Слишком медленно. Каждый его шаг по мраморному полу отдавался в тишине, как удар по стеклу. На него смотрели все — лорды, леди, послы, слуги. Никто не шевелился. Даже пламя свечей, казалось, застыло.

— Ваше величество, — произнёс он, останавливаясь в нескольких шагах от Диаманта и меня. — Я прибыл по поручению его величества короля Зигфрида, правителя Тэраса.

Диамант повернулся. Не поспешно. Не резко. С грацией зверя, который знает, что добыча уже в зале.

— Говорите, — произнёс он.

Голос звучал ровно. Даже скучающе.

Лорд Эрвин сглотнул. Я видела, как дрогнул его кадык, как пальцы сжались на свитке.

— Мой король просил передать, что ему нанесены два оскорбления, — начал он. — Первое — ваш развод с принцессой Амарантой, его дочерью. Второе — убийство его посланников.

Тишина. Такая, что слышно, как потрескивают свечи.

— И что же? — голос Диаманта звучал всё так же ровно.

Лорд Эрвин вздрогнул.

— В связи с этим, — он запнулся, облизнул губы, — король Зигфрид… он просил передать его слова в точности…

— Так передавай.

— Король Зигфрид объявляет войну, — выпалил он, и голос сорвался. — Войну Леброну… и… — он сглотнул, — и распутному мальчишке на троне.

Зал ахнул.

Диамант

1

Я стоял и смотрел на посланника. Он произнёс слово «война» так, будто это должно было заставить меня побледнеть. Забавно. Мне стало скучно уже на третьем слоге. Мужчины его типа всегда считают, что чужие слова, произнесённые с дрожью в голосе, имеют вес. Ошибка. Вес имеют только действия. А действия этого человека не стоили даже грязи на моих сапогах.

Правление началось весело. Мысль мелькнула и растворилась, оставив лёгкую ироничную улыбку. Война. Что ж. Пусть будет. Я не собирался тратить время на пустые угрозы, но и упускать случай позабавиться не собирался. Тем более что случай сам пришёл ко мне в зал.

Сильвана сжала мою руку. Я почувствовал это — её пальцы, тёплые, напряжённые, вцепившиеся в мою ладонь. Она не произнесла ни слова, но этого и не требовалось. Я знал, о чём она думает. Знал, что в ней сейчас борется страх и злость. И знал, что она не отступит. Она никогда не отступала.

Я медленно перевёл взгляд с Эрвина на его свиту.

И увидел её.

Девушка. Юная, русоволосая, с огромными голубыми глазами и нежной, почти прозрачной кожей. Она стояла чуть позади остальных, будто пыталась слиться с тенями, но у неё не получалось. Слишком красивая. Слишком живая. Слишком заметная, чтобы остаться незамеченной.

Жена лорда Эрвина.

Мои шпионы докладывали о ней. Молодая супруга, которую старик возит с собой повсюду, потому что ревнует к каждому столбу. Какая прелесть. Он боится, что кто-то посмотрит на неё дольше, чем положено. А я посмотрел. Открыто. Долго. Оценивающе.

Мой взгляд скользнул по её лицу, задержался на губах, опустился к шее, к ключицам, к тому месту, где ткань платья едва сдерживала грудь. Я не торопился. Позволил ей почувствовать. Позволил себе насладиться.

Девушка вспыхнула. Румянец залил щёки, спустился к шее, к ключицам, скрылся в вырезе платья. Она опустила глаза, но не отвернулась. И это было красноречивее любых слов.

Я заметил, как Эрвин стиснул кулаки. Челюсть напряглась, на скулах заходили желваки. Он видел. Понимал. И ничего не мог сделать. Это доставляло мне удовольствие — острое, почти физическое, как глоток хорошего вина.

— Принято, — произнёс я вслух.

Эрвин вздрогнул.

— Что?

— Вы передали слова своего короля. Я принял их.

Я сделал шаг вперёд, не выпуская руки Сильваны.

— И раз уж я теперь официально «распутный мальчишка на троне», — я растянул слова, смакуя каждое, — то просто обязан оказать гостеприимство посланникам. Особенно лорду Эрвину. И его прекрасной супруге.

Я снова посмотрел на девушку. Прямо. Нагло. Так, что она отвела взгляд, но её дыхание участилось. Я видел, как поднимается её грудь, как дрожат ресницы, как пальцы сжимаются на складках платья.

— Ваше величество, — начал Эрвин, — мы не можем остаться. Нам приказано возвращаться немедленно.

— Возвращаться? — я приподнял бровь. — В ночь? После такого долгого пути? Это было бы негостеприимно с моей стороны.

— Но…

— Стража, — позвал я, не оборачиваясь. — Проводите лорда Эрвина и его супругу в отдельные покои. Они останутся на ночь.

— Ваше величество! — в голосе Эрвина зазвучала паника. — Это недопустимо!

— Недопустимо, — повторил я. — Странное слово для человека, который только что объявил мне войну.

Я перевёл взгляд на него. Холодный. Ровный. Без тени улыбки.

— Вы пришли в мой дом с оскорблениями. Теперь вы останетесь здесь как гость. И будете благодарны, что я позволяю вам уйти на своих ногах. Наслаждайтесь гостеприимством, лорд Эрвин. Оно может быть очень… запоминающимся.

Он открыл рот, но не произнёс ни звука. Я видел, как страх борется в нём с яростью. Страх победил. Я сделал знак страже. Они выступили вперёд, окружили посланника и его свиту. Девушка бросила на меня короткий взгляд — испуганный, но не враждебный. Я окинул её последним, откровенно раздевающим взглядом, от которого она покраснела ещё сильнее, и отвернулся.

— Идём, — произнёс я, не глядя на Сильвану.

Она не двинулась.

— Ты это серьёзно? — тихо спросила она.

— Абсолютно.

— Ты только что объявил войну и взял в заложники посла с женой.

— Я не брал их в заложники. Я предложил им гостеприимство. И войну, между прочим, объявил не я.

— Это одно и то же.

— Возможно.

Она посмотрела на меня — долго, внимательно, будто пытаясь понять, где заканчивается игра и начинается что-то другое. Потом покачала головой, но в её глазах я заметил то, что мне нравилось: не осуждение. Любопытство.

— Ты невозможен, — выдохнула она.

— Я знаю.

Я взял её за руку и повёл к выходу. За нашими спинами зал молчал, и это молчание было лучшей музыкой. Впереди была ночь, полная обещаний. И где-то на краю сознания — сладкое, тёмное предвкушение, от которого внутри всё сжималось. Война началась. Но сначала я получу своё.

Глава 15. Пока Дышу.

«

Она сама её убила. Не одним ударом — медленно, с наслаждением. Губами, языком, стонами. Каждым „да, господин“».

Сильвана

1

Мы шли по коридору. Его рука сжимала мою ладонь. Пульс бился в горле, ноги едва касались пола, всё внутри звенело от предвкушения. Коронация и бал остались позади, но их отголоски ещё жили во мне — музыка, свет, его голос, его взгляд, который весь вечер не отпускал. Мы шли к его спальне. Я знала, что там будет. И хотела этого. Но у самой двери он остановился. Резко. Так, что я едва не врезалась в его спину.

— Что? — я подняла голову.

Он не обернулся. Стоял, глядя вперёд, и в его позе было что-то, от чего внутри всё натянулось. Я слишком хорошо знала это молчание. Оно ничего хорошего не обещало.

— Диамант.

— Давай трахнем жену посла, — произнёс он.

Я опешила.

— Что?

Он медленно повернулся. В его глазах плясали тени от факелов, и это придавало лицу что-то дьявольское. Он не шутил. Я видела это по тому, как он смотрел на меня — спокойно, оценивающе, будто ждал, что я скажу.

— Вместе, — добавил он.

— Ты в своём уме?

— Абсолютно.

Я выдернула руку.

— Нет. Ты не можешь это серьёзно.

— Я всегда серьёзен, когда предлагаю такие вещи.

— Диамант, мы только что были на балу. Ты коронован. Объявлена война. А ты хочешь…

— Именно поэтому.

Я уставилась на него. В голове не укладывалось. Он стоял передо мной, расслабленный, как хищник после удачной охоты, и предлагал то, от чего у меня земля уходила из-под ног.

— Эрвин оскорбил меня, — произнёс он. — Публично. В моём замке. В день моей коронации. Неужели ты думаешь, что я оставлю это без ответа?

— Ответ — это война!

— Война и так начнётся. А Эрвин… — он растянул губы в усмешке, — Эрвин получит ответ. Скорее всего, ему не понравится, но c’est la vie.

— И что это значит?

— Такова жизнь. На французском. Невежда.

— Я прекрасно знаю, как это переводится, — вскипела я. — Я спрашиваю о том, что за ответ получит Эрвин.

— Это значит, что я уведу его драгоценную жену. Прямо у него из-под носа. Мы уведём её с собой, в мою спальню. И он ничего не сможет сделать. Только смотреть, как она уходит.

Я сглотнула.

— Ты хочешь… просто увести её?

— Именно. Красиво. Нагло. Так, чтобы он до конца жизни помнил этот вечер.

— А если она не захочет?

— Тогда ничего не будет.

— Врёшь.

— Нет. Я не насилую. Ты это знаешь.

Я знала. Он не брал женщин силой. Ему это было не нужно. Он брал их так, что они сами умоляли. Я знала это по себе. И это пугало ещё сильнее.

— И ты хочешь, чтобы я… — я запнулась.

— Хочу, чтобы ты была со мной. Чтобы помогла мне. Чтобы попробовала её. Она нежная. Юная, не старше нас с тобой. А Эрвин — старик. Ей понравится. Заодно оценишь моë обаяние в действии.

— А если она откажется?

— Тогда мы просто уйдём.

— И всё?

— И всё.

Я смотрела на него, пытаясь понять, где правда, а где игра. Не могла. В его глазах было что-то, от чего внутри разливался жар. Не только у него были тёмные желания. Я сама только что поняла, что эта идея — безумная, дикая, отвратительная — уже разбудила во мне что-то.

— Зачем тебе я? — спросила я.

— Потому что ты — моя, — ответил он. — И я хочу разделить это с тобой.

— Разделить?

— Всё. И эту ночь тоже.

Я опустила взгляд. Пальцы дрожали. Внутри боролись страх, ревность и то самое, тёмное, чему я не могла найти названия. Но «разделить с тобой»… Только ради этих слов я готова была сделать для него всё, что угодно.

— Я не понимаю, что мной движет, — прошептала я.

— Не важно. Главное — что ты чувствуешь.

— А что я чувствую?

— Азарт.

Я подняла голову. Он смотрел на меня так, будто знал ответ заранее.

— Скажи «да», — произнёс он.

Я молчала. Потом, сама не понимая, почему, кивнула.

— Да.

Он улыбнулся — не широко, но так, что у меня всё сжалось внутри. Затем взял меня за руку и повёл обратно по коридору — туда, где ждали покои лорда Эрвина и его жены. Шаги отдавались от каменных стен, и каждый из них звучал, как обещание. Я шла рядом с ним, чувствуя, как внутри нарастает странное, пьянящее чувство. Это было не возбуждение. Пока нет. Это было ожидание. Острое, как лезвие, которое ещё не коснулось кожи, но уже холодило.

— Ты понимаешь, что будет, если она согласится? — спросил Диамант, не глядя на меня.

— Понимаю.

— И тебе не страшно?

— Страшно.

— Но ты идёшь.

— Иду. Потому что ты рядом.

Он чуть сжал мою ладонь. В этом жесте не было нежности. Только уверенность.

Мы остановились перед дверью. Тёмное дерево, золотая ручка, тишина за створками. Я слышала, как где-то за стеной потрескивают свечи, как шумит ветер за окном, как бьётся моё собственное сердце.

— Готова? — спросил он.

— Нет.

— Это правильный ответ.

Он толкнул дверь. И мы вошли.

Диамант

1

Я толкнул дверь без стука. Сильвана вошла следом и остановилась у порога.

Покои лорда Эрвина были залиты мягким светом свечей — слишком мягким для человека, который сегодня объявил мне войну. Тяжёлые шторы, тёмное дерево, серебро на столе. Всё чинно, благопристойно, как у людей, которые верят, что правила всё ещё что-то значат. Эрвин поднялся из-за стола. Растерянность мелькнула в его глазах — и тут же сменилась плохо скрытой злостью.

— Ваше Величество, — произнёс он, поклонившись. — Чем обязан?

— Решил навестить своих гостей, — ответил я, проходя внутрь. — Гостеприимство — мой долг.

— Вы… не предупредили.

— Короли не предупреждают. Иначе теряется эффект.

Он сжал челюсти, но промолчал. Его жена поднялась из-за стола медленно, и я сразу понял: она не из пугливых. Скорее — заинтересована. Смотрит из-под ресниц, румянец тронул щёки, пальцы теребят край скатерти.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Лианна, — представилась она, приседая в реверансе. — Супруга лорда Эрвина.

— Лианна, — повторил я, смакуя имя. — Знаете, что оно значит?

— Нет.

— Свет. Или, если верить старым книгам, — та, что светится изнутри.

Она подняла на меня глаза. В них вспыхнуло что-то — быстрое, любопытное.

— Вы читаете старые книги?

— Я читаю всё, что может оказаться полезным. — Я шагнул ближе, чем позволяли приличия. — Особенно когда речь идёт о красивых женщинах.

— Ваше Величество… — начал Эрвин.

— Вы позволите мне побеседовать с вашей женой? — перебил я, не глядя на него. — Обещаю, ничего неприличного. По крайней мере, в первые минуты.

Он не пошевелился. Я чувствовал, как в нём закипает ярость, но он не смел её выпустить. Лианна смотрела на меня, и в её взгляде боролись страх и любопытство — как две птицы в одной клетке.

— О чём вы хотите поговорить? — спросила она.

— О вас. — Я сел напротив, не дожидаясь приглашения, и откинулся на спинку стула. — О том, как вы оказались в этой холодной комнате с человеком, который годится вам в отцы и который смотрит на вас так, будто вы — его собственность, а не женщина.

Эрвин дёрнулся.

— Это возмутительно!

— Это правда, — ответил я, не сводя с неё глаз. — Скажите, Лианна, когда он в последний раз смотрел на вас так, будто вы — единственное, чего он хочет?

Она покраснела. Губы приоткрылись, но слова не вышли.

— Я не обязана отвечать на такие вопросы, — прошептала она.

— Не обязаны. Но отвечаете. — Я улыбнулся. — Значит, вам есть что сказать.

— Я люблю своего мужа.

— Я не спрашивал о любви. Любовь — это чувство. Я спросил о желании. Это другое. Любовь может быть тихой, спокойной, безопасной. А желание… — я наклонился ближе, так, что между нами осталось не больше ладони, — желание не бывает безопасным. Оно всегда требует больше, чем ты готова дать. И всегда оставляет след.

Лианна сглотнула. Пальцы вцепились в скатерть.

— Вы говорите так, будто знаете обо мне больше, чем я сама.

— Возможно, знаю. — Я отпил вина из её бокала. Медленно. Не сводя глаз. — Вы молоды. Красивы. И замужем за человеком, который обращается с вами, как с фарфоровой вазой. Он ставит вас на полку и любуется издалека. Но вы не ваза, Лианна. Вы — пламя. А пламя задыхается на полке.

— Это неправда…

— Правда. — Я подался вперёд. — Я вижу, как вы смотрите. Как дышите. Как реагируете на мой голос. Вы хотите чего-то большего, чем эти покои и этот ужин. Хотите чего-то, что разбудит вас.

— Что именно?

— Не знаю. Это вы должны мне сказать.

Она замолчала. Дыхание участилось. Эрвин смотрел на нас, и на его лице было выражение человека, который видит, как его жизнь разбивается на осколки, но не знает, чем её склеить.

— Я хочу… — прошептала она, и голос дрогнул. — Я хочу почувствовать, что живу.

— Это я могу устроить.

Эрвин наконец взорвался.

— Немедленно прекратите! — рявкнул он, отбрасывая стул. — Это моя комната, моя жена, и вы…

— Это мой замок, и моя страна, — перебил я, даже не повышая голоса. — И вы — мой гость. А гость, который забывает своё место, рискует больше, чем потерей жены.

Он побледнел. Я встал. В упор посмотрел на Лианну. Она уже стояла, прижимая к груди салфетку, будто та могла её защитить. Я протянул руку — открытую ладонь, ни малейшего принуждения.

— Идёмте со мной, — сказал я мягко. — Просто поужинаем. Поговорим. Если захотите уйти — уйдёте. Никто вас не удержит.

— А если не захочу?

— Тогда, — я улыбнулся уголком губ, — вы узнаете то, чего не забудете.

Она смотрела на мою руку долго. Слишком долго. Эрвин что-то кричал, голос срывался, но это было уже не важно. Я видел, как в её глазах страх отступает, уступая место голоду. Тому самому, который она прятала — может, даже от себя.

— Я… — она сделала шаг назад. — Я не могу.

— Не можете — или не позволяете себе?

— Это неправильно.

— Правильно — это то, что не оставляет после себя сожалений. Вы можете остаться здесь, с мужем, и всю жизнь гадать, что было бы. А можете сделать шаг. Один шаг. И потом, если захотите, вернуться обратно. Но вы уже будете знать.

Она закрыла глаза. Я видел, как она борется. И видел, что борьба проиграна ещё до того, как она её начала.

— Хорошо, — выдохнула она. — Хорошо.

Но когда я снова протянул руку, она не взяла её. Отступила к мужу, вцепилась в его локоть, будто искала там спасение. Я не стал давить. Кивнул, развернулся и пошёл к двери. Сильвана ждала там. Смотрела на меня с тем самым азартом, который я в ней любил. Я взял её за руку.

— Жаль, — сказал я громко, чтобы слышали. — Я думал, у вас больше смелости.

И мы вышли.

Не успели пройти и десяти шагов, как за спиной раздались быстрые шаги. Я обернулся. Лианна бежала к нам — растрёпанная, с пылающими щеками, с решимостью в глазах, которая перебивала страх.

— Подождите!

Я остановился. Она подбежала, тяжело дыша, посмотрела на меня, потом на Сильвану. Потом на дверь своих покоев, откуда слышался голос Эрвина — срывающийся, полный бессильной ярости.

— Я… я иду с вами, — выпалила она.

Сильвана улыбнулась — не насмешливо, а как-то по-сестрински. Взяла её за руку.

— Не бойся, — сказала она тихо. — Я тоже когда-то так стояла.

Я смотрел на них обеих — на испуганную, но решившуюся Лианну и на Сильвану, которая уже знала, что будет дальше. И улыбнулся.

— Пойдёмте, — сказал я. — Ночь только началась.

Мы пошли дальше по коридору, и наши шаги — три пары — отдавались от каменных стен. Голос Эрвина остался позади, но я знал, что он ещё будет кричать. И что его крик — только начало.

Сильвана

1

Мы привели её в спальню Диаманта. Лианна шла между нами — бледная, с горящими щеками, со сбившимся дыханием. Я видела, как дрожат её пальцы, как она то и дело облизывает пересохшие губы, как взгляд мечется от пола к стенам. Но она не убегала. Не просила отпустить. И это говорило больше любых слов. Диамант закрыл дверь. Щелчок замка прозвучал как приговор.

— Садись, — произнёс он, указывая на кровать.

Лианна села. Её платье — тёмно-зелёное, с серебряной вышивкой — разметалось по покрывалу. Она была такая юная. Такая нетронутая. И всё же в ней уже просыпалось что-то, чему она сама не могла дать имени. А я знала. То же самое проснулось во мне, когда я впервые увидела Диаманта.

— Вы обещали ужин, — вдруг сказала она, и голос дрогнул. — Вы говорили… про ужин.

Диамант усмехнулся — коротко, с той ленивой, опасной иронией, от которой у меня всегда сжималось внутри.

— Ужин будет. Позже. Когда ты проголодаешься по-настоящему.

— А если я уже голодна?

— Тогда ты не за тот стол села, детка.

Он подошёл к ней, встал за спиной. Его дыхание коснулось её затылка, и я увидела, как по её телу прокатилась дрожь.

— Она боится, — шепнул он, глядя на меня. — Раздень её.

Я повернулась.

— Я?

— Ты. Она доверится тебе быстрее, чем мне.

Я сглотнула. Внутри всё боролось — ревность, растерянность и что-то ещё, тёмное, что поднималось из глубины. Я сама не ожидала, что это «что-то» окажется азартом. Настоящим. Жарким.

Я подошла к Лианне. Опустилась перед ней на колени. Она смотрела на меня сверху вниз, и в её глазах было столько всего, что на мгновение я увидела в ней себя — ту, какой была пять месяцев назад, когда впервые оказалась в комнате с Диамантом.

— Не бойся, — прошептала я. — Я не сделаю больно.

Лианна кивнула, не отводя взгляда. Я протянула руки к её плечам. Платье держалось на тонких бретелях. Я потянула одну вниз, потом вторую. Ткань скользнула, обнажая плечи, ключицы, грудь. Лианна не шелохнулась. Только дыхание стало глубже, чаще.

— Медленнее, — раздался голос Диаманта. — Не спеши. Дай ей почувствовать.

Я помедлила. Потом наклонилась и поцеловала её обнажённое плечо. Кожа горячая, гладкая, с лёгким привкусом соли. Лианна вздрогнула. Я провела губами по ключице, вниз, к груди, одновременно стягивая платье всё ниже.

— Вот так, — одобрил Диамант. — Сними его полностью.

Я потянула ткань вниз. Платье соскользнуло с её тела, оставив Лианну в одном белье. Её кожа была бледная, почти прозрачная, и на ней уже выступил румянец — не только на щеках, но и на груди, на шее, на животе.

— Теперь бельё, — приказал он. — Медленно.

Я расстегнула её лифчик. Он упал на пол, и её грудь обнажилась — небольшая, с тёмными, уже напряжёнными сосками. Я не удержалась и коснулась одного губами. Лианна ахнула, когда мой язык обвёл сосок.

— Хорошая девочка, — шепнул Диамант. — А теперь трусики.

Я спустила их по её бёдрам. Они были влажные. Я почувствовала это пальцами, и по моему телу прокатилась волна жара. Лианна осталась полностью обнажённой, и я на мгновение залюбовалась ею: тонкая талия, округлые бёдра, гладкая кожа, на которой ещё не было ни единого следа.

— Красивая, — произнёс Диамант, обходя кровать. — Теперь попробуй её.

Я подняла голову.

— Что?

— Попробуй. Губами. Языком. Пальцами. Всё, что захочешь. Она твоя.

Внутри всё перевернулось. Я смотрела на Лианну — на её раскрытые губы, на дрожащие бёдра, на глаза, полные страха и желания. И понимала, что хочу этого. Не потому что он приказал. Потому что внутри меня проснулся голод, который я больше не могла игнорировать.

— Начни с шеи, — подсказал Диамант. — Потом грудь. Потом ниже. Не торопись.

Я подчинилась. Мои губы коснулись шеи Лианны — мягко, почти невесомо. Она вздрогнула. Я поцеловала ниже, у ключицы, у груди. Её кожа пахла цветами и чем-то тёплым, девичьим. Я обхватила губами её сосок, втянула, провела языком. Лианна застонала — тихо, сдавленно, будто сама испугалась этого звука.

— Тебе нравится, — прошептала я.

— Да… — выдохнула она.

— Скажи громче, — приказал Диамант. — Я хочу слышать.

— Да! — выкрикнула она.

— Молодец, детка. Продолжай, Сильвана. Раздвинь ей ноги.

Я спустилась ниже. Мои губы скользили по животу Лианны, по выступающим косточкам бёдер, по нежной коже внутренней стороны бедра. Я раздвинула её ноги шире и увидела её — влажную, раскрытую, пульсирующую.

— Полижи её, — приказал он. — Медленно. Я хочу видеть.

Я наклонилась и провела языком. Лианна вскрикнула. Её бёдра дёрнулись, но я удержала их. Я лизала медленно, тщательно, пробуя её вкус — солоноватый, чуть сладковатый, ни на что не похожий. Лианна стонала всё громче, её пальцы вцепились в простыни, голова запрокинулась.

— Введи палец, — раздался голос Диаманта. — Один.

Я подчинилась. Она была тесная, горячая, влажная. Стенки сжались вокруг моего пальца, и Лианна застонала громче.

— Второй.

Я ввела второй. Лианна вскрикнула, выгнулась, забилась. Я двигала пальцами, одновременно лаская клитор языком, и чувствовала, как она приближается к краю.

— Скажи, что хочешь кончить, — приказал Диамант.

— Хочу! — выкрикнула она. — Пожалуйста! Я хочу кончить!

— Кончи, — разрешил он.

И она кончила. С криком, с содроганием, сжимаясь вокруг моих пальцев, заливая мою ладонь своими соками. Я не остановилась. Продолжала ласкать её, пока она не забилась в моих руках, умоляя о пощаде. Только тогда я отстранилась.

Лианна лежала, раскинувшись, тяжело дыша. Её тело блестело от пота, грудь вздымалась, глаза полуприкрыты. А я стояла на коленях между её ног и жаждала продолжения.

— Теперь моя очередь, — произнёс Диамант.

Я подняла голову. Он смотрел на меня — не на Лианну. На меня. И в его глазах было то, от чего у меня перехватило дыхание. Он был доволен. Но ещё не насытился.

2

Я почувствовала, как матрас прогнулся рядом, и поняла: Диамант сел. Не на кровать — над нами. Как судья, который собирается вынести приговор. Его присутствие давило, заполняло комнату, вытесняло воздух. Свечи догорали, отбрасывая на стены дрожащие тени, и в их свете он казался ещё выше, ещё темнее, ещё неотвратимее.

— Лианна, — произнёс он, и её имя в его устах прозвучало почти ласково. Но я знала: эта ласка — перед ударом.

Лианна вздрогнула. Она лежала рядом со мной, голая, растрёпанная, всё ещё раскрасневшаяся после нашей близости. Грудь вздымалась неровно, соски были напряжены, между ног — влажно. Она смотрела на Диаманта снизу вверх, как смотрят на того, кто в любой момент может либо наградить, либо уничтожить.

— Да? — прошептала она.

— Ты когда-нибудь делала минет мужчине?

Она не поняла. Брови сошлись к переносице. Губы приоткрылись, будто она пыталась перевести его слова на какой-то другой язык.

— Что?

— Я спрашиваю, — он наклонился, опираясь локтем на колено, — ты когда-нибудь брала в рот член? Сосала? Давала мужчине кончить себе в горло?

Лианна покраснела — не от смущения, от непонимания. Её лицо стало растерянным, почти детским.

— Я… я не понимаю, о чём вы…

Диамант перевёл взгляд на меня. Его губы тронула улыбка.

— Знакомо, да? — сказал он. — Покажи ей.

Я поднялась. Сердце билось где-то в горле. Каждое его слово ложилось на меня, как приказ, которому я не могла — и не хотела — сопротивляться.

— Да, господин.

Он расстегнул штаны и вытащил член. Уже твёрдый. Уже готовый. Я склонилась, не раздумывая, и взяла его в рот. Лианна ахнула. Я услышала, как сбилось её дыхание. Услышала, как она неосознанно придвинулась ближе. Я двигалась медленно, показательно. Мой язык скользил по стволу, губы сжимались вокруг него, я смотрела на Лианну краем глаза — та не отводила взгляд. Её глаза стали огромными, тёмными, в них рождалось что-то новое.

— Видишь? — Диамант провёл пальцами по моим волосам. — Это не унижение, Лианна. Это власть. Она держит меня во рту — и одновременно держит меня за горло.

Лианна облизнула губы. Нерешительно. Потом — сама, без приказа — склонилась ниже. Её губы коснулись моего плеча, потом шеи. Она поцеловала меня, пока я сосала его. Её пальцы скользнули по моей спине, по пояснице, задержались на ягодицах.

— Умничка, — шепнул Диамант. — А теперь ты.

Лианна заколебалась. Потом, подражая мне, коснулась языком его члена. Неуверенно. Робко. Её язык прошёл по головке, и Диамант тихо выдохнул.

— Смелее.

Она взяла его в рот. Неумело, но старательно. Я гладила её по спине, шептала, направляла:

— Вот так. Глубже. Не бойся.

Она стонала, когда он запускал пальцы в её волосы и направлял её голову. Он не был нежен. Он брал — жёстко, глубоко, вбиваясь в её горло. Лианна давилась, хватала ртом воздух, но не отстранялась. Наоборот — прижималась ближе, будто хотела заглотить его целиком.

— У неё отличный рот, — пробормотал он. — Узкий. Горячий. Она ещё не умеет, но хочет. А это главное.

А потом его ладонь легла на моё бедро.

— Встань, — приказал он. — Лианна продолжит. А я займусь тобой.

Я выпрямилась. Его пальцы сжали мои ягодицы, развели. Удар — резкий, неожиданный, обжигающий. Я вскрикнула, и звук слился со стоном Лианны, которая всё ещё держала его во рту. Он бил меня — по бёдрам, по ягодицам, по внутренней стороне. Каждый удар отдавался в клиторе, в животе, в горле. Я выгибалась, извивалась, а Лианна смотрела на меня — и в её глазах было то самое, что я когда-то увидела в зеркале: голод, который невозможно утолить.

— На четвереньки, — скомандовал он.

Я упала на кровать. Он вошёл в меня сзади — жёстко, без перехода. Я вскрикнула и подалась назад, насаживаясь на него. Лианна, всё ещё у его ног, обхватила губами его руку, потом моё бедро. Она целовала, лизала, шептала что-то бессвязное. Он трахал меня сильно, глубоко, с каждым толчком выбивая из меня стоны. Я впивалась пальцами в простыни, чувствуя, как оргазм подступает — тугой, неумолимый. Лианна смотрела на нас, не отрываясь, и её рука скользила между собственных ног.

— Ей можно? — выдохнула я.

— Пусть, — ответил он. — Пусть учится.

Лианна начала ласкать себя — неуверенно, неловко, подражая ритму, который он задавал. Её стоны становились громче, отчаяннее. Я слышала их, чувствовала её дрожь, и это подталкивало меня к краю.

— Кончишь, — приказал он мне. — Кончишь, когда я скажу.

Я держалась на самой грани. Тело дрожало, мышцы сводило, внутри всё сжималось. Лианна, глядя на нас, выгнулась и закричала — её оргазм накрыл её, как удар. И в этот момент Диамант произнёс:

— Сейчас.

И я разлетелась на осколки. Он вышел из меня. Я услышала, как он перевернул Лианну на живот, как раздвинул её ягодицы. Та всхлипнула, когда его смазанный член упёрся в её анус.

— Ты когда-нибудь это делала? — спросил он, и голос его был ровным, почти деловым. — Анал?

Лианна напряглась. Повернула голову, посмотрела на него через плечо. В её глазах — непонимание.

— Что?

— Задницу, — сказал он грубее. — Тебя когда-нибудь трахали в задницу?

Она вздрогнула. Щёки вспыхнули — уже не румянцем, а настоящим пожаром. Она попыталась отползти, но его рука удержала её на месте.

— Нет, — выдохнула она. — Я… я не…

— Никогда?

— Никогда.

Он усмехнулся. Я видела, как его пальцы сжали её ягодицы сильнее, как он развёл их, обнажая узкое, сжатое кольцо мышц.

— Значит, ты девственница и здесь, — констатировал он. — Что ж. Тогда мы это исправим. Но сначала…

Он повернулся ко мне.

— Сильвана. Иди сюда. Подготовь её языком.

Я подползла. Тело ещё дрожало после оргазма, но внутри уже разгорался новый голод. Я опустилась между её ног, чувствуя, как колени касаются холодных простыней. Лианна лежала на животе, раскинувшись, и её ягодицы были прямо передо мной. Она смотрела на меня через плечо, и в её глазах смешались страх, стыд и что-то ещё — то самое, что я видела в ней с самого начала. Любопытство.

Я положила ладони на её ягодицы. Кожа была горячая, гладкая, чуть влажная от пота. Я развела их медленно, открывая тёмную ложбинку. Лианна вздрогнула, когда прохладный воздух коснулся самого интимного места. Я наклонилась и провела языком — сначала по краю, потом глубже.

Она ахнула. Её бёдра дёрнулись, но я удержала её. Я лизала медленно, тщательно, обводя языком колечко мышц. Чувствовала, как оно сжимается под моим языком, как сопротивляется, но потом — расслабляется. Я надавила сильнее, вводя кончик языка внутрь. Лианна застонала — громко, уже не сдерживаясь. Её пальцы вцепились в простыни.

— Вот так, — раздался голос Диаманта. — Продолжай. Слюней больше.

Я собрала слюну во рту и выпустила её на её анус, потом снова провела языком, размазывая, размягчая. Я входила языком глубже, чувствуя, как её мышцы расслабляются с каждым движением. Лианна уже не просто стонала — она всхлипывала, извивалась, тёрлась бёдрами о простыни. Я добавила палец. Один. Смазанный слюной, он вошёл легко. Я двигала им внутри, одновременно продолжая лизать её, и чувствовала, как она сжимается вокруг него.

— Ещё, — прошептала она. — Пожалуйста.

Я ввела второй палец. Она была тесная, горячая, но податливая. Я растягивала её медленно, тщательно, пока её тело не начало принимать их без сопротивления. Диамант наблюдал. Я чувствовала его взгляд на своей спине, на своих ягодицах, на том, как мои пальцы двигаются внутри неё.

— Достаточно, — сказал он наконец.

Я отстранилась. Лианна лежала, тяжело дыша, раскрытая, влажная, готовая. Диамант подошёл ближе. Его член был смазан — не только её слюной, но и чем-то ещё, что он взял со стола. Он приставил головку к её анусу. Лианна вздрогнула.

— Смотри на Сильвану, — приказал он. — Не на меня.

Она повернула голову. Я легла рядом, взяла её за руку, притянула к себе. Мои губы коснулись её виска, щеки, уголка рта.

— Дыши, — прошептала я. — Просто дыши.

Он надавил. Мышцы сопротивлялись — узкое кольцо не пускало. Лианна всхлипнула, её пальцы сжали мою ладонь до боли.

— Расслабься, — сказал он.

Он толкал — медленно, неумолимо. Головка проталкивалась внутрь, растягивая её. Лианна вскрикнула. Пронзительно. Спина выгнулась, тело напряглось, но я держала её за руку, шептала, целовала.

— Всё хорошо. Ты справишься. Просто дыши.

Он вошёл глубже. Ещё сантиметр. Ещё. Она плакала — слёзы текли по щекам, капали на простыни. Но не просила остановиться. Её ногти впивались в мою ладонь, дыхание сбивалось, но она принимала его. Я видела, как её тело сдаётся, как кольцо мышц растягивается, как анус обхватывает его член — плотно, до основания.

— Вот так, — выдохнул он, когда оказался внутри целиком.

Он начал двигаться. Сначала медленно, потом быстрее, глубже, жёстче. Его бёдра врезались в её ягодицы, и звук — влажный, тяжёлый — заполнял комнату. Лианна всхлипывала, стонала, её тело извивалось под ним. Каждый толчок отдавался в её позвоночнике, в горле, в криках. Я целовала её — в губы, в щёки, в шею. Я чувствовала её боль, её страх, её голод. И одновременно — что-то ещё. То, что она сама, возможно, ещё не понимала.

Он трахал её долго. Жёстко. Без пощады. Пока крики не стали бессвязными, пока слёзы не смешались со слюной, пока тело не перестало сопротивляться. Только тогда он кончил, сжав еë бëдра до синяков.

Лианна содрогнулась. Глаза закатились, тело обмякло. Когда он вышел, его сперма потекла по её бёдрам, смешиваясь с чем-то ещё — с кровью или просто смазкой, я не разобрала.

Лианна лежала, не двигаясь. Только грудь вздымалась — часто, неровно. Я прижалась к ней, чувствуя, как её сердце колотится так же, как моё.

— Вы обе, — произнёс Диамант, поднимаясь, — сегодня принадлежите мне. И этой ночью я не позволю вам забыть об этом.

3

Я проснулась первой. Солнце пробивалось сквозь шторы, резало комнату на полосы света и тени. Пылинки висели в воздухе, медленно кружась. Пахло воском, потом и нами. Нашими телами. Нашей ночью.

Диамант лежал на спине, одна рука за головой, вторая — на бедре Лианны. Он спал, и во сне его лицо теряло вечную маску: ни холода, ни цинизма, ни власти. Только усталость. Дыхание ровное, почти невесомое. Ресницы отбрасывали тени на скулы. Он выглядел почти человеком.

Лианна свернулась рядом с ним, как зверёк, ищущий тепла. Дыхание тихое, прерывистое. На бёдрах — следы его пальцев. На спине — тонкие красные полосы. Губы припухли, приоткрыты. Она спала так, будто заслужила этот покой.

Я смотрела на них, и во мне не было ни ревности, ни злости. Ничего из того, что должно было быть. Только странное, спокойное удовлетворение. Как будто этой ночью что-то во мне встало на место. Или, наоборот, окончательно сломалось. И то, и другое ощущалось одинаково.

Я поднялась. Осторожно, чтобы не разбудить. Пол был ледяной. Каждый шаг отдавался болью — между ног, в пояснице, в запястьях. Я чувствовала, как внутри ещё пульсирует, как саднит там, где он был. И сзади. И на коже — везде. Я шла к зеркалу, не замечая холода. Тело ныло. Мышцы горели. Но эта боль не была врагом. Она была доказательством. Доказательством того, что всё это было на самом деле.

Я остановилась перед зеркалом. На меня смотрела чужая женщина. Волосы спутаны. Губы распухли, на нижней — тёмный след от укуса. На шее — ошейник, который я уже не замечала, как не замечают собственного пульса. Грудь в синяках — багровые пятна, оставленные его пальцами. Соски всё ещё припухшие, тёмные. Рёбра — в полосах от плети. Некоторые уже бледнели, другие наливались синевой.

Я провела ладонью по ключице. Кожа горячая. Чувствительная. Каждое прикосновение отзывалось не болью — эхом. Эхом его рук, его губ, его приказов. Я повернулась боком. На ягодицах — сетка красных линий, переходящих в тёмные пятна. Я коснулась их кончиками пальцев. Воспоминание ударило мгновенно: его голос, его член, входящий туда, куда до него не входил никто. Тело сжалось в ответ — рефлекс, память, желание.

Я снова посмотрела в глаза отражению. И вдруг поняла, что не хочу искать ту, прежнюю. Ту Сильвану. Дочь лидера сопротивления. Девушку, которая верила в справедливость, в долг, в честную войну. Она носила закрытые платья и не знала, что такое боль, превращённая в наслаждение. Она вообще не знала, что такое наслаждение. Она смотрела на мир глазами, которые ещё не видели настоящей тьмы.

Я не хотела её искать. Не хотела находить. Я хотела, чтобы она осталась там, где я её оставила. В той ночи. В той плети. В том первом «да», которое я произнесла сама. Я убила её не одним ударом — медленно, с наслаждением. Губами, языком, стонами. Каждым «да, господин». Каждой прогнутой спиной. Каждым разом, когда я кончала под ним, зная, что это неправильно, и не останавливалась.

И знаете что? Я не жалела. Во мне не было ни капли горечи, ни сожаления, которое, наверное, должна была испытывать нормальная женщина. Вместо этого — гордость. Тяжёлая, тёмная, звериная. Она поднималась изнутри, как жар, и заполняла грудь. Я выжила. Я перешла черту, о которой другие даже не смеют думать. Я стала его. И он стал моим — пусть не так, как я когда-то мечтала, но так, как мог.

Я снова посмотрела на себя. На синяки. На следы. На клеймо с гербом Валентайнов внизу живота. На ошейник. И на губах у меня расползлась улыбка. Не та, которой я улыбалась раньше, когда притворялась, что всё в порядке. Другая. Широкая, спокойная, почти счастливая. Сумасшедшая улыбка. Улыбка женщины, которая только что поняла, что падать можно не в бездну, а в объятия. И что в этих объятиях ей, оказывается, нравится.

— Ты прекрасна, — прошептала я своему отражению. — Ты его. И этого достаточно.

В зеркале позади меня шевельнулся Диамант. Он приподнялся на локте. Смотрел на меня — заспанный, с тёмными волосами, упавшими на глаза. Его взгляд прошёл по моей спине, по ягодицам, по ногам. Не жадно. Скорее — с тем самым собственническим спокойствием, которое я так хорошо знала.

— Иди сюда, — сказал он тихо.

Я не обернулась. Просто стояла, голая, избитая, счастливая. И ждала. И в этом ожидании было всё, что мне нужно было знать о себе. Я больше не боялась. Ни его. Ни себя. Ни того, что могло случиться дальше. Я стояла перед зеркалом, смотрела на своё разбитое тело и улыбалась. И это было самое честное, что я чувствовала за всю свою жизнь.

Диамант

1

Утро пахло войной. Я почувствовал это ещё до того, как вошёл в зал совета: в коридорах стояла слишком напряжённая тишина, слуги двигались слишком быстро, отводя глаза. Воздух звенел от невысказанного, как натянутая тетива. За окном кричали птицы — надрывно, будто предупреждая о чём-то. Я шёл неспешно. Впервые за долгое время мне было по-настоящему хорошо. Ночь с Сильваной и Лианной выжгла из тела всё напряжение, оставив приятную, звериную лёгкость. На запястье — едва заметные царапины, оставленные чьими-то ногтями. На бёдрах — слабые отголоски чужой страсти. Я чувствовал их при каждом шаге, и это ощущение было лучше любого вина.

Роланд уже ждал у стола. Лицо — каменное. Он всегда так выглядел, когда знал, что новости не понравятся.

— Говори, — сказал я, садясь во главе.

— Сначала Эрвин.

— Что с ним?

— Он уезжает. Сегодня.

Я усмехнулся. Эрвин был из тех, кто умеет красиво говорить о верности, но при первых признаках бури начинает искать, куда бы спрятаться. Впрочем, его жену это не спасало.

Дверь открылась. Вошёл советник — сухой, как старая кость, с лицом человека, который всю жизнь питался чужими секретами. Он поклонился:

— Эрвин с супругой покидают столицу, Ваше Величество. Он подал прошение ещё ночью.

— Ночью? — я откинулся в кресле, разглядывая свои ногти с видом человека, которому скучно. — Любопытно. А его жена, Лианна, была этой ночью со мной. Наверное, вернулась, разбудила его и заявила, что им нужно срочно уезжать.

Советник побледнел. Роланд бросил на него предупреждающий взгляд.

— Не смотри так, — сказал я. — Я лишь представил эту семейную сцену. Бедняга Эрвин. Сначала его жена ушла, чтобы провести ночь с двумя, а теперь ему нужно бежать из столицы. Два несчастья за одно утро. Слишком много для одного мужчины. Тем более в его возрасте.

Я засмеялся. Не зло — весело. Так смеются над удачной шуткой. Смех вышел низким, раскатистым, и отразился от стен, как удар. Роланд не присоединился. Он стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на меня с тем выражением, которое я слишком хорошо знал: «Ты снова за своё».

— И что же Эрвин сказал? — спросил я.

— Ничего, — ответил советник. — Он собирает вещи. Его жена… — он запнулся.

— Плачет? — подсказал я.

— Да, Ваше Величество.

Я усмехнулся.

— Пусть плачет. Слезами горю не поможешь. Война не спрашивает, кто готов, а кто нет. Но, по крайней мере, у неё сохранятся приятные воспоминания о гостеприимстве Леброна и его короля.

Советник поклонился и исчез. Роланд проводил его взглядом, потом повернулся:

— Ты не должен был.

— Не должен был — что?

— Отправлять её к нему. В таком состоянии.

— Она сама захотела вернуться, — я пожал плечами. — Я не держу. Хочет быть примерной женой — пусть будет. Только Эрвину от этого не легче.

— Ты хоть понимаешь, что он может бросить её? — спросил Роланд. — После такого?

Я поднял бровь.

— Бросить? После того, как она провела ночь с королём и его рабыней? Роланд, ты плохо знаешь мужчин. Эрвин не бросит её. Он будет смотреть на неё и думать: «Она была с Диамантом». И это будет его мучить. И возбуждать. И он никогда не сможет забыть.

Я сделал паузу, наслаждаясь собственными словами.

— Он будет целовать её и думать о том, как она сосала мне. Будет входить в неё и представлять, как я брал её сзади. Это не наказание, Роланд. Это подарок. Я подарил ему самую острую фантазию в его скучной жизни. Хоть какое-то развлечение на старости лет.

Роланд покачал головой.

— Ты циник.

— Я реалист.

— Это одно и то же, когда речь о тебе.

Я засмеялся снова. Мне нравилось это утро. Нравился этот разговор. Нравилось, что война близко, что воздух звенит, что впереди — кровь и огонь.

— Ладно, — Роланд развернул карту и указал на западную границу. — Войска Зигфрида скоро выдвинутся. Уже собираются. Три полка. Пехота, конница, осадные орудия. Максимум через неделю они двинутся на Сианон.

В зале зашептались. Я поднял руку — и все замолчали.

— Я поеду лично. Мы перехватим их. Они не успеют приблизиться.

Повисла пауза. Роланд нахмурился. Один из военных за его спиной подал голос:

— Ваше Величество, это слишком опасно. Вы нужны здесь. В столице.

— Здесь? — я усмехнулся. — Протирать задницу на троне, пока мои земли горят? Нет уж.

— Твои предки… — начал Роланд.

— Мои предки прославились не тем, что сидели в замке и читали донесения, — перебил я. — Их имена знают только потому, что они выходили на поле боя. С мечом. С огнём. С кровью.

Я обвёл взглядом собравшихся. Их лица были напряжены. Кто-то боялся. Кто-то не одобрял. Но никто не смел возразить.

— Если Зигфрид хочет войны — он её получит. И я лично привезу ему ответ. На острие клинка.

Роланд вздохнул. Я знал этот вздох. Он означал: «Ты снова делаешь по-своему, и мне придётся тебя спасать».

— Мы выезжаем, как только донесут, что войско Зигфрида выдвинулось, — сказал я. — Роланд, собери людей. Ты сам остаёшься здесь. В качестве наместника.

Я поднялся. Совет окончен. Война началась. И где-то в глубине души я чувствовал, как просыпается то, что слишком долго дремало. Голод. Не к женщинам. Не к власти. К крови. К огню. К тому, что делает мужчину живым.

Зигфрид сам подписал себе приговор. Осталось только вручить его.

Сильвана

1

Вечером за мной пришли. Слуга постучал — негромко, но настойчиво, — поклонился и, глядя в пол, произнёс:

— Его Величество приказал вам спуститься в конюшню, госпожа.

Я не спросила зачем. В последние недели я научилась не задавать лишних вопросов. Диамант всегда знал, что делает, и почти всегда это знание оборачивалось для меня чем-то, чего я не могла забыть. Я накинула лёгкий плащ и вышла. Замок дышал вечерней прохладой. В коридорах пахло воском и старой древесиной. Где-то хлопали двери, слышались голоса прислуги, но всё это было далёким, как звук из другой жизни. Я шла через двор к конюшне, и под ногами шуршал гравий.

Дверь была приоткрыта. Внутри горели лампы, и их жёлтый свет выхватывал из полумрака фигуру Диаманта. Он стоял рядом с Элендилом — своим вороным конём. Огромным, как сама тьма, с блестящей шкурой, на которой играли отблески огня, и глазами, в которых отражался свет. Диамант гладил его по шее, что-то негромко говорил, и конь слушал, склонив голову, будто понимал каждое слово. В этой сцене было что-то странно интимное — не человек и животное, а два существа, говорящие на одном языке.

А рядом с ними стояла Аврора. Моя лошадь. Белоснежная, с длинной гривой, ниспадающей на шею, как шёлк. Та самая, которую он подарил мне в Рокуэлле. Я не видела её с тех пор, как уехала оттуда. И вот теперь она стояла передо мной, как призрак из прошлой жизни, — живая, настоящая, пахнущая сеном и свежей соломой.

Я остановилась в дверях. Горло перехватило.

— Аврора, — прошептала я.

Лошадь подняла голову. Уши дрогнули. Она узнала меня. Я бросилась к ней, не помня себя. Обняла за шею, уткнулась лицом в тёплую шерсть, вдохнула её запах — сено, кожа, что-то из той жизни, где ещё не было ошейника. Аврора всхрапнула, ткнулась мордой мне в плечо, и в этом простом, животном жесте было столько нежности, что на глаза навернулись слёзы. Я не сдержала их. Они текли по щекам, тёплые, солёные, и я не вытирала.

— Коней сегодня наконец привезли из Колтрейна, — раздался голос Диаманта.

Я повернула голову. Он смотрел на нас, прислонившись плечом к столбу стойла. В его взгляде была не обычная насмешка. Что-то мягкое, почти тёплое. Так он смотрел редко — и каждый раз этот взгляд пробивал меня глубже, чем любая боль.

— Спасибо, — сказала я.

— Не за что. Она скучала по тебе.

— Я тоже скучала.

Слова вырвались раньше, чем я успела их остановить. Диамант не ответил, только чуть склонил голову, будто принимая их. Я снова обняла Аврору. Та была тёплая, живая, настоящая. Как и я. Как Диамант. Как всё вокруг.

— Прокатимся? — предложил он.

Я обернулась. В его руке уже была уздечка.

— Только если ты не будешь снова соревноваться со мной, — ответила я, и голос прозвучал неожиданно твёрдо.

Диамант усмехнулся.

— Я и не собирался. Ты всё равно проиграешь.

— Это было один раз.

— На самом деле два. Но первый ты помнишь до сих пор.

Я не стала спорить. Вместо этого взяла уздечку и подошла к Авроре. Та стояла смирно, будто ждала меня все эти месяцы. Я провела ладонью по её морде, по переносице, по тёплой шее. Лошадь прикрыла глаза от удовольствия.

Мы вывели коней во двор. Ночь пахла летом: скошенной травой, пылью, далёким дымом. Над башнями Морвена висели первые звёзды. Где-то в саду заливался соловей, и его песня была такой чистой, что казалась невозможной в этом мире.

Я взобралась в седло. Аврора переступила с ноги на ногу. Диамант сел на Элендила — без седла, с той небрежной грацией, которая отличала его от всех. Он был частью этого коня, частью этой ночи, частью всего, что я не могла понять и не хотела отпускать.

— Готова? — спросил он.

Я кивнула. Он тронул поводья, и Элендил медленно пошёл к воротам. Аврора — следом. Копыта стучали по камню, высекая искры. Замок оставался позади, и с каждым шагом я чувствовала, как невидимые оковы, державшие меня, ослабевали. Впереди была ночь. И ветер. И он. Я вдохнула полной грудью и улыбнулась.

2

Мы ехали недолго. Лес сомкнулся над нами, как свод огромного собора. Деревья стояли близко, переплетая ветви, и лунный свет пробивался сквозь них рваными пятнами — на тропу, на траву, на наши лица. Пахло мхом, сырой землёй и чем-то сладким — то ли ночными цветами, то ли самой тьмой, решившей надеть маску нежности. Диамант остановил Элендила у края поляны. Небольшая, круглая, как чаша, она пряталась между деревьями, залитая серебром. Трава здесь была низкая, мягкая. Над цветами порхали светлячки — крошечные живые искры, вспыхивающие и гаснущие в темноте.

Он спешился первым, протянул мне руку. Я приняла её, спустилась, чувствуя, как его пальцы сжимают мои — крепко, но не грубо. Аврора фыркнула и принялась щипать траву. Элендил отступил в тень, как чёрный страж.

— Здесь красиво, — сказала я.

— Я знал, что тебе понравится.

Он достал из седельной сумки бутылку абсента и два бокала. Зелёная жидкость плеснулась, заполняя воздух запахом полыни и аниса. Он протянул мне бокал. Я взяла, и наши пальцы соприкоснулись. По телу прошла дрожь — как всегда, когда он касался меня. Мы сели на траву. Пили молча. Над нами висели звёзды, яркие, как осколки стекла. Где-то ухнула сова. Мир был тихий, но не мёртвый — живой, дышащий.

— Скажи, — произнесла я, — почему ты привёз меня сюда?

— А ты не догадываешься?

— Нет.

Он повернулся ко мне.

— Я подумал, что тебе нужно хоть раз увидеть Леброн не через окно замка.

— Я видела его с мотоцикла.

— Это не то.

— А что — то?

— То, что можно вдохнуть. Ощутить. Запомнить.

Я смотрела на него и не могла отвести взгляд. Он говорил о простых вещах так, будто это были заклинания.

— Ты умеешь говорить красиво, — сказала я.

— Я умею многое.

— Например?

— Например, — он наклонился ближе, и голос упал до шёпота, — сделать так, чтобы ты забыла собственное имя.

Я засмеялась, но смех вышел нервным. Он был слишком близко. Слишком реален. Слишком опасен.

— Ты предсказуем, — сказала я, пытаясь скрыть дрожь.

— Предсказуемость — это тоже оружие.

Он отстранился, сделал глоток абсента. Потом посмотрел в сторону, на деревья, и что-то изменилось в его лице. Улыбка исчезла. Осталась только усталость — та, которую он редко позволял себе показывать.

— Мне придётся уехать, — сказал он.

Внутри всё замерло.

— Куда?

— На запад. К границе. Войска Зигфрида начали сборы. Если они ускорятся, я уеду раньше, чем через неделю.

Я смотрела на него, не в силах произнести ни слова. Неделя. Семь дней. А может, и меньше. Мир, который только начал обретать краски, снова грозил стать серым.

— А что будет со мной? — спросила я, и голос прозвучал тише, чем хотелось.

— Ты останешься в Морвене, — ответил он. — Ждать меня. Роланд в моё отсутствие будет за главного, так что тебе не о чем волноваться.

— Нет.

Он повернулся ко мне. В его взгляде мелькнуло удивление — короткое, почти неуловимое.

— Нет? — переспросил он.

— Я поеду с тобой.

— Исключено.

— Но…

— Это не обсуждается, Сильвана.

В его голосе прозвучал металл. Тот самый, который я знала слишком хорошо. Металл приказа, который не терпел возражений.

— Война — не место для тебя, — продолжил он. — Там не будет ни шёлка, ни ванн, ни безопасности. Там будут кровь, грязь и смерть. И ты останешься здесь.

— Я не боюсь.

— Я знаю. Но это не значит, что я позволю тебе рисковать.

Я открыла рот, чтобы возразить, но он поднял руку.

— Я вернусь, — сказал он. — И перед отъездом я постараюсь провести с тобой столько времени, сколько смогу.

Я смотрела на него и понимала: спорить бесполезно. Он уже всё решил. Так же, как решал всегда. Мой голос для него был лишь шумом, который нужно переждать, прежде чем снова наступит тишина.

— Хорошо, — сказала я вслух.

Но про себя — про себя я поклялась. Ты не уедешь без меня. Я не знала, как это сделаю. Не знала, что придумаю. Но внутри, под страхом, под смирением, под всем тем, что он во мне вылепил, росло что-то упрямое. То, что не сломали ни пытки, ни боль, ни даже наслаждение.

Я найду способ. Он мог приказывать. Мог запирать. Мог оставить меня в Морвене под охраной. Но у меня было то, чего не было у него: ярость. Тихая, холодная, терпеливая. Та самая, которая заставляет женщину идти за мужчиной туда, куда он запрещает.

Я смотрела на него. Он сидел, откинувшись на траву, и смотрел на звёзды. Красивый. Опасный. Мой — хотя бы на эту ночь.

— О чём ты думаешь? — спросил он.

— О том, что не хочу отпускать тебя.

Он повернул голову. В его глазах было что-то, чего я не видела раньше. Не нежность. Не жалость. Скорее — признание.

— Ты и не отпустишь, — сказал он.

И в этот момент я поняла: он знал. Знал, что я не смирюсь. Знал, что найду способ. И, возможно, именно этого он и хотел. Потому что, если бы он действительно хотел оставить меня, он бы не сказал мне ни слова. А он сказал. Значит, где-то в глубине, под всей своей сталью, он хотел, чтобы я пошла за ним.

Я улыбнулась.

— Нет, — прошептала я. — Не отпущу. Пока дышу, ни за что не отпущу.

И впервые за долгое время я точно знала, что делать.

Глава 16. Триста Ступеней.

«

Там ты — правитель. А здесь... просто парень, который когда-то шлялся по портовым тавернам. — Просто здесь можно не притворяться»

.

Сильвана

1

Первый день я ещё умудрялась себя обманывать. Проснулась поздно, в душной, прогретой солнцем комнате. Лежала с открытыми глазами, прислушиваясь к замку: где-то далеко стучали молотки, во дворе перекликались слуги, под окнами проходили гвардейцы. Подковы звенели по камню, как чужие шаги по чужой жизни. Всё дышало делом и движением. Всё, кроме меня.

Я встала, накинула халат и подошла к окну. Внизу таскали ящики, разматывали полотнища ткани, сколачивали что-то похожее на трибуну. Военный поход приближался, и Морвен гудел, как растревоженный улей. Я постояла, глядя на эту суету, и поймала себя на нелепой мысли: вот бы тоже быть при деле. Хоть каком-нибудь.

День тянулся долго и бессмысленно. Я гуляла по саду, смотрела на павлинов, сидела у фонтана, перебросилась парой слов с садовником. Потом зашла в библиотеку, взяла книгу о травах Леброна и не прочитала и десяти страниц. Строки расползались, будто написанные на воде. Я закрыла книгу, поставила её на место и ушла. Вечером села у окна и стала смотреть на ворота. «Это глупо», — сказала я себе. И отошла. Но через час снова стояла у подоконника, потирая локоть, будто замёрзла. Мне не было холодно. Мне было неспокойно. Как будто я что-то забыла. Что-то важное. А вспомнить не могла.

На второй день я сердилась. Не на него. На себя. Потому что снова проснулась с мыслью о нём, снова прислушивалась к звукам за дверью, снова ждала, что вот-вот войдёт, как обычно не постучав. Он не пришёл. Тогда я заставила себя подняться и пойти к детям. Рэйн и Мия встретили меня так, будто мы не виделись год. Мия с порога бросилась обниматься, вцепилась в моё платье и потащила показывать рисунок: корявый замок с башнями, жёлтое солнце и три фигурки. Одна высокая, две поменьше.

— Это мы, — объяснила она. — Ты, я и Рэйн.

У меня горло сдавило. Я обняла её, поцеловала в макушку, пахнущую мылом и чем-то сладким, и на какое-то время стало легче. Рэйн держался сдержаннее, но глаза у него блестели. Он рассказывал про уроки, про то, что учится читать по-лебронски, и что буквы тут «мягче, чем дома». Я слушала, кивала, улыбалась. И ловила себя на том, что улыбка настоящая. Потом мы гуляли втроём по саду. Дети носились по дорожкам, прятались за кустами, кидали камешки в фонтан. Я сидела на тёплой мраморной скамье и смотрела на них, и внутри было тихо. До тех пор, пока я не поймала себя на мысли: «Жаль, что его здесь нет». И тут же разозлилась.

К вечеру объявилась Зейнаб. Мы столкнулись в розовой галерее, и она, окинув меня взглядом, хмыкнула:

— Ты выглядишь так, будто тебя неделю не кормили, не давали спать и не трахали.

— Спасибо, — буркнула я.

— Это не комплимент.

— Тем более.

Зейнаб предложила выпить чаю. Я согласилась. Мы устроились в беседке у южного крыла, где тень была густая, а воздух пах разогретым камнем и липовым цветом. Зейнаб разливала чай, рассказывала о своём муже — спокойно, без придыхания, но и без холода. Я слушала, перекатывая в пальцах прохладную чашку, и думала о том, что Зейнаб умеет говорить о близком человеке без оглядки — без страха, что это окажется лишним.

— Ты сегодня молчаливая, — заметила она.

— Просто задумалась.

— О чём?

Я пожала плечами. Зейнаб не стала настаивать. За это я была ей благодарна.

Ночью я снова не спала. Лежала в темноте, смотрела в потолок, где отражалась луна — мутная, размытая, как пятно на стекле. Считала вдохи. Прислушивалась. Каждый раз, когда в коридоре раздавались шаги, я вся обращалась в слух. Шаги приближались, на секунду задерживались у моей двери… и уходили дальше. Мимо. Всегда мимо.

На третий день я перестала притворяться, что мне всё равно. Не то чтобы я сидела и рыдала в подушку. Нет. Я занималась обычными вещами: принимала ванну, расчёсывала волосы, выбирала платье. Но каждая мелочь отдавала горечью. Я ловила себя на том, что одеваюсь тщательнее, чем нужно, — на случай, если он всё-таки придёт. Что поправляю причёску, глядя в зеркало. Что брызгаю духами — совсем чуть-чуть, на шею. Так, на всякий случай.

Вечером я не выдержала. Спустилась в малую гостиную, где, как мне сказали, иногда собирались приближённые Диаманта. Но там было пусто. Только Роланд сидел у камина с бумагами и при виде меня поднял голову.

— Сильвана, — он улыбнулся. — Не спится?

— Я не искала его, — выпалила я быстрее, чем подумала.

Роланд приподнял бровь.

— А я и не спрашивал.

Я потупилась, чувствуя, как щёки заливает жар. Потом села в кресло напротив и уставилась в огонь. Роланд молчал. Только не торопясь шелестел бумагами.

— Его нет в Морвене? — спросила я наконец, не глядя на него.

— В Морвене. Но ты его вряд ли увидишь.

— Почему?

— Он занят. Война, подготовка, союзники. Ну, сама понимаешь.

Я понимала. Умом — да. Но это не помогало.

— Мог бы хотя бы записку прислать, — пробормотала я.

— Записку? — Роланд усмехнулся. — Ты слишком высокого мнения о нём.

Мы посидели ещё немного. Потом я поднялась и ушла к себе. В комнате было душно и пусто. Я открыла окно, впустила ночной воздух, пахнущий жасмином и нагретой землёй. Села на подоконник, подобрав ноги, и стала смотреть на двор. Там всё ещё горели факелы, всё ещё сновали люди. Мир не собирался останавливаться ради моих дурацких ожиданий.

«Завтра, — подумала я. — Если завтра он не придёт, я перестану ждать».

Я не верила в это. Но очень хотела, чтобы это было правдой.

2

Он пришёл на четвёртый день. Я сидела на кровати, поджав ноги, и бессмысленно листала книгу, которую так и не начала читать. За окном догорал закат — густой, багровый, словно кто-то небрежно опрокинул на горизонт бокал тёмного вина. В комнате стояла тишина, только страницы шуршали под пальцами, и я почти убедила себя, что мне всё равно. Что я давно перестала ждать.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Дверь распахнулась без стука.

Я вздрогнула. Книга соскользнула с колен и шлёпнулась на пол, раскрывшись на какой-то пыльной гравюре. Сердце дёрнулось к горлу и застряло там — горячее, неудобное. Диамант стоял на пороге, засунув одну руку в карман, и разглядывал меня с тем самым выражением, которое я так ненавидела и так хорошо знала: ленивая насмешка, спрятанная под маской скуки, и что-то ещё — почти неуловимое, тёплое, как отсвет огня.

— Ну и видок, — произнёс он вместо приветствия.

Я моргнула.

— Что?

— Волосы. У тебя на голове гнездо.

Я машинально потянулась к волосам, нащупала растрёпанный узел, из которого выбились пряди, и с вызовом вскинула подбородок.

— Я не ждала гостей.

— А зря. Гости приходят без предупреждения.

— Ты не гость.

— О? — он шагнул в комнату. — А кто?

— Наказание.

Он хмыкнул, прошёл к креслу и опустился в него с той наглой, хищной расслабленностью, которая всегда выбивала меня из колеи. Откинулся на спинку, закинул ногу на ногу. Достал пачку сигарет, выбил одну, прикурил. Дым поплыл к потолку, смешиваясь с багровым светом заката.

— Собирайся, — бросил он.

— Что?

— Ты слышала. Поедем.

Я смотрела на него, пытаясь понять, шутит ли он. Он не шутил. Курил, выпуская дым через ноздри, и смотрел на меня с ленивым ожиданием.

— И куда? — спросила я.

— Увидишь.

— Я не поеду.

— Поедешь.

— Диамант, уже вечер.

— Именно. Самое время.

Я недоверчиво прищурилась. Он выглядел усталым. Под глазами залегли тени, ворот рубашки расстёгнут, будто он весь день провёл в душных кабинетах. Но глаза блестели. И этот блеск мне не нравился.

— Ты не появлялся три дня, хотя обещал уделять мне больше времени, — сказала я, скрестив руки на груди. — А теперь врываешься и требуешь, чтобы я ехала неизвестно куда. Знаешь, как это называется?

— Последовательность, — он выпустил дым. — Или своеволие. Мне больше нравится второе.

— А мне — первое. Кажется, в переводе с твоего языка это значит «наглость».

— Ты становишься остроумной.

— Я всегда была остроумной. Просто рядом с тобой у меня не было шанса вставить слово.

— Потому что ты слишком много болтаешь.

— Я?!

— Ты.

Я фыркнула, развернулась к окну, но уже знала, что проиграла. Потому что внутри, под слоем обиды, уже шевелилось это дурацкое, невыносимое предвкушение. Сердце стучало быстрее. Пальцы подрагивали. И он, конечно, это видел.

— Знаешь, что мне нравится в тебе, Сильвана? — вдруг спросил он.

Я покосилась через плечо.

— Что?

— Твоя уверенность, что у тебя есть выбор.

Я промолчала. Он смотрел на меня с той самой улыбкой. Не злой. Не насмешливой. Скорее — удовлетворённой, как у кота, который только что опрокинул вазу и теперь с любопытством наблюдает, как ты будешь реагировать.

— Собирайся, — повторил он. На этот раз мягче. Почти ласково.

Я не двинулась. Стояла, обхватив себя руками, и разглядывала его. Усталого. Довольного. Нереально красивого в этом багровом полумраке.

— А если не поеду? — спросила я.

— Тогда я поеду один. Будет скучно.

— Скучно тебе?

— Мне — вряд ли. А вот ты будешь сидеть здесь, смотреть в потолок и злиться на себя за то, что не согласилась.

Я прищурилась.

— Ты невыносим.

— Знаю. Поэтому и поедешь.

Я вздохнула. Тяжело, картинно, как вздыхают, признавая поражение. Потом развернулась и направилась к шкафу, не глядя на него. За спиной послышался тихий смешок.

— Что надеть? — спросила я, распахивая дверцы.

— Что-нибудь попроще. Мы поедем на лошадях.

— На лошадях? — я обернулась. — Так поздно?

— Это лучшее время.

— Для чего?

— Для всего.

Я покачала головой и вытащила из шкафа брюки, лёгкую блузу и короткие сапоги. Быстро переоделась, не обращая внимания на его взгляд, который чувствовала спиной — тяжёлый, внимательный, никуда не спешащий. Раньше я стеснялась представать перед ним обнажённой. Теперь стыд ушёл. Осталось только странное, почти спокойное осознание: он видел меня всякой. И всё ещё был здесь.

Когда я затянула пояс, он поднялся с кресла, потушил сигарету в пепельнице и подошёл.

— Готова?

— Нет.

— Отлично. Идём.

Он взял меня за руку. Пальцы были тёплые, сухие, и от этого простого прикосновения по коже побежали мурашки. Я дёрнулась — скорее по привычке, чем всерьёз, — но он только сжал ладонь крепче.

— Не вырывайся, — сказал он, не оборачиваясь.

— Я и не вырываюсь.

— Ещё как.

— Это рефлекс.

— Рефлекс на что?

— На тебя.

Он обернулся. Глаза блеснули в полумраке.

— Это не рефлекс, — произнёс он. — Это здравый инстинкт.

— И почему же я тогда иду?

— Потому что тебе нравится, когда тебя ведут.

Я хотела возмутиться, но слова застряли. Потому что он был прав. Потому что его ладонь была тёплая, а шаг — уверенный, и я шла за ним, не зная, куда мы едем, но уже не желая отступать.

Мы спустились во двор. Лошади уже ждали: Элендил и Аврора. Я легко коснулась её морды. Та фыркнула, ткнулась бархатными губами в мою ладонь, и я невольно улыбнулась.

— Смотри-ка, — заметил Диамант, беря поводья, — она тебя всё-таки любит.

— Животные чувствуют хороших людей.

— А как же тогда ты села на Элендила в прошлый раз?

— Это твой конь. Он просто боялся тебя расстроить.

Он засмеялся — тихо, низко, и смех этот прокатился по двору, как тёплый ветер.

— Ловко, — признал он. — Но помни: с лошадьми у тебя получается лучше, чем с людьми.

— С людьми получается нормально. Проблема только с одним.

— С кем?

— Догадайся.

Он снова хмыкнул, покачал головой, но спорить не стал. Я поставила ногу в стремя, оттолкнулась и легко взлетела в седло. Аврора тут же встрепенулась, затанцевала подо мной, но я натянула повод, и та успокоилась. Диамант вскочил на Элендила одним плавным движением и повернулся ко мне.

— Неплохо для девчонки из Колтрейна.

— Я выросла в поместье, Диамант. Или ты забыл, что мой отец — лорд? Лошади у меня были раньше, чем первый бал.

Он ничего не ответил. Тронул поводья, и жеребец пошёл к воротам. Я направила кобылу следом.

Вечер встретил нас тишиной — такой, какая бывает только за городом: ни голосов, ни суеты, только ветер, шорох листвы и мерный стук копыт по каменной дороге. Факелы у ворот остались за спиной, и тьма сомкнулась вокруг, но не пугала. Наоборот, она была мягкая, почти живая, пахнущая тёплой землёй, сухой травой и чем-то терпким, что я не могла назвать.

Я поравнялась с ним. Он повернул голову, и в темноте блеснули его глаза.

— Ну что? — спросил он.

— Ну что? — передразнила я.

— Рада, что поехала?

Я молчала. Потом улыбнулась — едва заметно, уголками губ.

— Пока нет.

— Лгунья.

И он был прав. Потому что в этот момент, на пустой дороге, под чёрным небом, рядом с ним, я чувствовала себя живой. И это пугало меня куда меньше, чем раньше.

Диамант

1

Дорога стелилась под копыта тёмной лентой, и лошади шли ровно, без спешки. Ночь стояла тёплая, почти душная, пахла нагретой за день землёй, сухой травой и далёким дымом — где-то на окраине жгли листву. Ветер лениво трогал волосы, приносил запах реки, и я ловил себя на том, что впервые за несколько дней не думаю ни о войне, ни о советах, ни о Зигфриде с его дешёвыми угрозами. Сильвана ехала рядом. Я слышал её дыхание, ровный перестук копыт её кобылы, шорох поводьев. Она молчала, но это молчание не было тяжёлым. Скорее — настороженным, как у человека, который ещё не решил, можно ли расслабиться.

— Так куда мы едем? — спросила она наконец.

— В Сайгон.

— Это что?

— Порт. Точнее, портовый район Сианона. Грязные улицы, солёный ветер, таверны, где не спрашивают, кто ты и откуда.

— Звучит заманчиво.

— Так и есть.

— И что мы там забыли?

— Одну таверну. Я знал её ещё подростком.

Она чуть придержала кобылу, поравнялась со мной. Я почувствовал её взгляд — острый, любопытный.

— Ещё подростком? — переспросила она. — Ты хочешь сказать, что наследный принц Леброна в юности шлялся по портовым тавернам?

— Я хочу сказать, что наследный принц Леброна в юности знал толк в хороших местах.

— Без охраны?

— Охрана была в курсе. Иногда.

Она фыркнула.

— То есть вы с Роландом сбегали.

— Мы называли это «полевой практикой».

— И чему вы учились? Как заказывать эль, не вызывая подозрений? Или как снимать в портах женщин не тяжёлого поведения?

— Первому — да. Что же касается второго… за двадцать один год моей жизни я ни разу не платил женщине за секс. Это единственный вид сексуального опыта, которого у меня нет.

Она покачала головой, но я видел: ей смешно. И любопытно. Она больше не злилась за эти три дня — по крайней мере, не так, как злилась в замке. Обида ещё тлела, но уже не жгла.

— И как, получалось? — спросила она. — Ну, я имею в виду насчёт первого.

— Поначалу нет.

— Расскажи.

Я усмехнулся. Память услужливо вытащила старые картинки — яркие, как будто это было вчера. Мне было пятнадцать или около того. Мы с Роландом впервые выбрались в порт без присмотра. Оба наглые, уверенные, что мир принадлежит нам. Спустились в какую-то таверну — самую шумную, разумеется. Ту, где собирались моряки с востока.

— Это был первый раз, когда нам удалось вырваться без охраны, — начал я. — Мы с Роландом вошли, сели за стол, заказали выпивку. И всё шло хорошо. Ровно до тех пор, пока один из моряков не посмотрел на меня слишком пристально.

— И что?

— Сказал, что я похож на девушку.

Сильвана поперхнулась смехом. Искренним, звонким, почти детским.

— Что?!

— У него были причины. Я был молод, лицо ещё не успело огрубеть, а в полумраке таверны, под свечами, видимо, выглядел… смазливым.

— Смазливым, — повторила она, давясь смехом. — Диамант, с тех пор, если что, ничего не изменилось. Ты действительно слишком красив для мужчины. Это факт. Ладно. Так что он сказал?

— «Эй, куколка, не хочешь потанцевать?»

Она захохотала. Так, что кобыла под ней насторожила уши. Я покосился на неё — раскрасневшаяся, глаза сверкают, зубы блестят в темноте, — и на секунду забыл, о чём рассказывал.

— И что ты сделал? — выдавила она сквозь смех.

— Бросил ему в лицо кружку эля.

— Кружку?

— Целиком. Со всем содержимым. Попал, кстати, точно в лоб. Потом началось то, что портовые хроники впоследствии назовут «дракой у бочки с кальмарами».

— У бочки с кальмарами?

— Ты ещё смеёшься, а я, между прочим, получил тогда по лицу веслом.

— Веслом?!

— Видимо, у моряка было плохое настроение и отличная реакция. А у меня — трагедия. Неделю ходил с синяком под глазом.

Сильвана снова засмеялась. На этот раз так громко, что с ближайшего дерева сорвалась птица и метнулась прочь, хлопая крыльями. Я смотрел на неё и не мог сдержать ухмылку.

— И чем всё закончилось? — спросила она, всё ещё посмеиваясь.

— Мы выбрались через заднюю дверь. Роланд тащил меня за шкирку, как котёнка, а за нами бежали человек шесть, включая того, с веслом. Я успел запрыгнуть на лошадь и ускакать. Роланд — следом. Добрались до замка под утро, грязные, мокрые, пахнущие рыбой.

— Боже, — она покачала головой. — И после этого ты всё равно туда возвращался?

— Возвращался. В конце концов, хозяин таверны привык к нам.

— И что он говорил?

— Что мы — бедствие. Но если уж нам суждено избивать его посетителей, то он просит хотя бы платить по счёту.

— И вы платили?

— Иногда. Чаще — нет.

— Значит, ты и в юности был невыносимым.

— Я был обаятельным. Невыносимым я стал позже.

— Врёшь.

— Проверь.

Она хмыкнула, но не нашлась с ответом. Какое-то время мы ехали молча. Ветер усилился, принёс запах соли и рыбы — значит, порт уже близко. Где-то впереди мерцали первые огни: редкие, тусклые, рассыпанные по склонам, как угли.

— Знаешь, — вдруг заговорила она, и в голосе появилась та особенная, осторожная интонация, которая обычно предшествует какой-нибудь гадости, — а тебе не приходило тогда в голову… ну, попробовать? Для разнообразия?

Я медленно повернул голову.

— Попробовать что?

— Ну, раз уж тебя принимали за девушку… может, стоило хотя бы раз сменить… ориентацию? Для опыта.

Она смотрела на меня невинно, но в уголках губ пряталась улыбка, которую она так старательно пыталась сдержать. Я выдержал паузу. Потом усмехнулся.

— У меня бывали предложения, — ответил я. — И не только от моряков.

— И что?

— И ничего. Мне нравится определённый вид… проникновения. Ориентация тут ни при чём. И мужчины меня не интересуют. От слова «совсем». Дело не в морали, я спокойно отношусь к таким вещам. Просто отсутствие интереса.

Она так и не ответила сразу. На секунду в темноте повисла тишина, только копыта стучали по дороге и где-то далеко кричала ночная птица.

— Ты сейчас серьёзно? — спросила она.

— Абсолютно.

— То есть предпочтения не зависят от того, с кем ты спишь?

— Именно. Некоторым нравится, когда их имеют. Некоторым — когда имеют они. А некоторым, — я посмотрел на неё в упор, — нравится и то, и другое, но с правильным человеком.

Она приоткрыла рот, будто хотела что-то сказать, но передумала. Потом набрала воздуха и всё же спросила:

— И к какой категории относишься ты?

— К той, которая не делит людей на категории.

— Как удобно.

— Зато честно.

Она фыркнула, но я видел: щёки у неё порозовели, и дышала она чаще, чем минуту назад. Я ухмыльнулся и отвернулся, делая вид, что поправляю поводья.

— А я-то всё думала, — пробормотала она себе под нос, но достаточно громко, чтобы я услышал, — почему тебе так нравится… анальный секс.

— Нравится, потому что это приносит удовольствие, — спокойно ответил я. — Не больше и не меньше. В этом нет ни извращения, ни отклонения. Только физика. И немного таланта.

— Немного?

— Ладно. Много.

Она прыснула.

— Твоя скромность меня когда-нибудь убьёт.

— Надеюсь, не раньше, чем я покажу тебе таверну.

— Знаешь, — она покачала головой, но уже без яда, — с тобой невозможно разговаривать о простых вещах. Обязательно всё сведёшь к…

— К чему?

— К этому самому.

— Это ты спросила, не думал ли я сменить ориентацию, — напомнил я. — Я просто поддержал беседу.

— Поддержал так, что мне теперь неловко сидеть в седле.

Я не смог сдержать смех. Низкий, короткий, но искренний.

— Это плата за любопытство.

— Ты невыносим.

— Знаю. Поэтому тебе и нравится со мной ездить.

— Я не говорила, что мне нравится.

— Ты здесь. Этого достаточно.

Она не нашлась с ответом. Только поджала губы и отвернулась, но я видел: она улыбалась. Даже в темноте, даже сквозь ветер и стук копыт — я видел.

Впереди уже разгорались огни порта. Жёлтые, неровные, дрожащие в солёном воздухе. Запах рыбы усилился, к нему примешивался дым, ром, водоросли, и я вдыхал полной грудью. Может, и правда, я здесь за этим. За запахом свободы.

— Не отставай, — бросил я через плечо.

— Я и не отстаю.

— Тогда пошевеливайся. А то бочка с кальмарами заждалась.

Она засмеялась — снова, свободно, светло. И этот смех был лучшим, что я слышал за последние дни.

Сильвана

1

Таверна называлась «Слепая чайка». Вывеска скрипела на ветру, и на ней, выцветшая от солнца и соли, была намалёвана птица с одним глазом — нелепая, кривая, но в этом и было её очарование. Мы спешились у коновязи. Диамант бросил поводья мальчишке, который выскочил откуда-то из темноты, как чёрт из коробки, и небрежно кинул ему монету. Тот поймал её на лету, сверкнул щербатой улыбкой и увёл лошадей за угол. Я стояла, вдыхая запах порта: рыба, смола, соль, мокрый камень. Всё это смешивалось в один густой, терпкий аромат, который щипал ноздри и липнул к коже. Где-то вдалеке кричали чайки. Из раскрытых дверей таверны доносился гул голосов, звон кружек, смех и обрывки пьяной песни.

— Идём, — Диамант взял меня за руку и потянул ко входу.

Я ожидала мрака и духоты. Так и оказалось — но в этом мраке было что-то живое, почти уютное. Низкий потолок, потемневшие от копоти балки, крючья для ламп, с которых свисали старые фонари с трепещущим пламенем. Деревянные столы, заляпанные воском и пивом, сдвинутые в беспорядке, будто их никогда не расставляли. Вдоль стен — скамьи, бочки, какие-то сети, развешанные под потолком, как напоминание о море. Пахло жареным мясом, элем, дымом и чужими судьбами.

Нас заметили не сразу. Может, из-за двери, может, из-за того, что Диамант был в простой тёмной одежде, без гербов и перстней. Но когда заметили — по залу прокатилась лёгкая рябь. Кто-то опустил кружку. Кто-то толкнул соседа локтем. А от стойки, обтирая руки о засаленный передник, уже спешил к нам хозяин — плотный, лысоватый, с седыми усами и красным, как морковь, носом.

Он подошёл, запыхавшись, вгляделся в Диаманта — и сбился с шага. Я видела, как его лицо менялось. Сначала недоверие. Потом изумление. Потом что-то, похожее на почти религиозный ужас, смешанный с восторгом. Он открыл рот, закрыл, снова открыл — и наконец выдавил, заикаясь так, что слова скакали, как пьяные матросы:

— Ваше… Ваше Величество?!

— Добрый вечер, Кир, — Диамант улыбнулся. Широко, почти по-мальчишески. — Я не ослышался? Ты, кажется, забыл, как меня зовут.

— Ваше Величество… я… да как же… я не… — лепетал тот, то ли кланяясь, то ли пытаясь одёрнуть передник. — Да разве ж я…

— Кир. — Диамант шагнул к нему. — Отставить церемонии.

И тогда случилось то, чего я не ожидала. Хозяин всхлипнул, заулыбался во все оставшиеся зубы и… обнял Диаманта. По-настоящему. По-медвежьи. Хлопнул по спине так, что у меня самой отдалось в груди. Диамант не отстранился. Он тоже обнял его — коротко, крепко, по-мужски. И зал, притихший было, разразился одобрительным гулом.

— Ну ты и вымахал, — бормотал Кир, отстраняясь и вытирая лицо ладонью. — Я уж думал, не доживу. Сколько ж тебя не было, мальчик мой…

— Два года, — ответил Диамант. — Пришлось навестить скучные северные земли.

— Скучные, значит. — Кир кивнул. — Слышали мы, слышали. Наместник в Колтрейне, глава Инквизиции! В девятнадцать-то лет! С ума сойти. А всё туда же — по тавернам шастать.

— Куда я денусь.

Кир вдруг перевёл взгляд на меня. Цепкий, но не враждебный. Прищурился, разглядывая. Потом расплылся в улыбке:

— А это кто ж такая?

— Сильвана, — ответил Диамант. — Моя… спутница.

— Спутница, — повторил Кир, будто пробуя слово на вкус. Потом подмигнул мне. — Ну, милая, повезло тебе. Хотя… с этим парнем не соскучишься.

— Я уже поняла, — ответила я, не сдержав улыбки.

Кир проводил нас к столу у окна — лучшему, по его словам, — и тут же засуетился, прогнав какого-то задремавшего моряка. Через минуту перед нами уже стояли две кружки с элем, блюдо с жареными мидиями, хлеб и копчёная рыба.

— За счёт заведения, — объявил Кир, и взгляд у него был такой, будто он сам себе не верил.

— Я заплачу, — возразил Диамант.

— Ещё чего. Я два года ждал, когда тебя увижу. Не порть мне радость.

Диамант развёл руками, как бы говоря: «видишь, что он со мной делает». Я усмехнулась и откусила хлеб. Он был грубый, чуть кислый, но тёплый. И удивительно вкусный.

Кир не ушёл. Присел рядом, сложил руки на коленях, как человек, который собрался рассказывать долго и с удовольствием.

— Вот ты, милая, смотри на него, — начал он, кивнув на Диаманта. — А я его помню вот такусеньким. Ну, не совсем, конечно. Красавец, но злой, как чертёнок. Вваливался сюда как к себе домой. И всегда с этим… ну, с другом своим. С Роландом.

Я улыбнулась.

— Знаю его.

— Хороший парень. Только уставал с этим. — Кир снова кивнул на Диаманта. — Один раз, помню, этот чертяка поспорил с моряками, что перепьёт их всех. И перепил бы, между прочим. Но на третьей кружке затеял драку — не поделил, кто сильнее, видимо. Роланд его сзади за шиворот, а он отбивается и орёт: «Я им покажу! Они оскорбили мою честь!» Если б не Роланд, добром бы всё не кончилось.

Я засмеялась. Диамант сидел с невозмутимым видом, отпивая эль.

— Преувеличиваешь, старик.

— Я?! — Кир возмутился. — А кто сломал мою любимую скамейку? Кто угодил головой в бочку с рассолом? Кто ухаживал за дочкой боцмана, а потом сбежал, потому что «она слишком громко дышит»?

— Она не дышала. Она сопела. Причем в постели.

— О! — Кир победоносно поднял палец. — Признание.

Я уже смеялась в голос. Диамант смотрел на меня, и в его взгляде было что-то, отчего смех застревал в горле. Не насмешка. Не вызов. Просто удовольствие. Будто ему нравилось, что я смеюсь.

— А вот ещё случай, — продолжал Кир, распаляясь. — Однажды он притащил сюда кота. Говорит: «Смотри, какой зверь. Будет ловить крыс». Кот, между прочим, оказался рысью. Маленькой ещё, но всё же. Я как увидел эти лапы… так и сел.

Я закрыла лицо ладонью, давясь от смеха. Диамант фыркнул.

— Она честно ловила крыс.

— Она разодрала мне ползала! — возмутился Кир.

— Значит, работала.

— Ты невозможен, — выдохнула я сквозь смех.

— Ты это уже говорила сегодня.

— И скажу ещё не раз.

Кир смотрел на нас с каким-то почти отцовским умилением.

— Ну-ну. Вижу, ты и с ней не сахар, — сказал он Диаманту. — Но раз привёл — значит, дело серьёзное.

Диамант ничего не ответил. Только поднёс кружку к губам и сделал глоток, но я видела: уголки его губ дрогнули.

— А помнишь, — Кир вдруг подался вперёд, понизив голос, — как ты впервые пришёл сюда с гитарой?

Я поперхнулась элем.

— С гитарой?

— О да, — Кир расцвёл. — Притащил старую, обшарпанную. Сел вон там, у камина. И давай бренчать. Половина зала выла, вторая половина кидала в него пробками.

Я посмотрела на Диаманта. Тот закатил глаза.

— Я учился, — сказал он.

— Учился он, — передразнил Кир. — А народ думал, что корабль тонет.

Я не выдержала и захохотала, уронив голову на руки. Плечи тряслись, слёзы выступали на глазах. Кир сиял, как человек, который рассказывает любимую историю в сотый раз и всё ещё наслаждается.

— Но потом-то выучился, — заметил он, отсмеявшись. — Через пару лет так играл, что женщины из порта сбегались слушать.

— Женщины сбегались, — поддакнул Диамант, — а бочка с элем оставалась полной. Идеальный вечер.

Я вытерла глаза, всё ещё всхлипывая от смеха, и покачала головой.

— Ты полон сюрпризов.

— Я полон талантов, — поправил он.

— И скромности.

— Она тоже талант. Просто спит.

Кир хлопнул себя по колену и поднялся.

— Ладно, голубки. Пойду гляну, как там рыба жарится. А вы пока… отдыхайте. И вот что, — он погрозил Диаманту пальцем, — если опять что-нибудь сломаешь, платить будешь. По-королевски.

— Я и не сомневался.

Кир подмигнул мне и растворился в полумраке. Я откинулась на спинку стула, всё ещё улыбаясь, и оглядела зал. Люди смеялись, пили, играли в кости. Свечи дрожали, и их свет ложился на столы, на лица, на потемневшие балки. Я чувствовала, как расслабляются плечи, как внутри становится легко и просторно. Я совсем не думала о том, кто я и что будет завтра.

— Тебе идёт, когда ты смеёшься, — негромко сказал Диамант.

Я повернулась. Он смотрел на меня, и взгляд у него был тёплый, совсем не такой, как в замке.

— С тобой это случается чаще, чем кажется, — призналась я.

— Хорошо.

Он снова отпил эля. Я провела пальцем по краю кружки, собирая капли.

— Кир хороший, — сказала я.

— Его таверна — одно из немногих мест, куда можно вернуться, — ответил Диамант. — И не жалеть.

Меня это царапнуло. Чем-то мягким, как ноготь по коже. Он говорил о себе — я понимала. О том, что у него почти не осталось таких мест.

— Спасибо, что привёз меня сюда, — сказала я.

Он улыбнулся — одними губами, но глаза остались тёплыми.

— Это только начало.

И я ему поверила.

2

Кир вернулся быстрее, чем я ожидала. Следом за ним шла служанка — румяная, крепкая, с подносом, уставленным так, что у меня брови поползли вверх: жареная рыба с хрустящей корочкой, миски с рагу, от которого поднимался пар, свежий хлеб и две глиняные кружки, запотевшие от холодного сидра.

— Вот, — Кир поставил поднос с видом человека, исполняющего священный долг. — Ешьте. А то ходишь как тень, прости господи. И девочку голодом моришь.

— Я её не морю, — отозвался Диамант, лениво отламывая кусок хлеба. — Она у меня вообще капризная.

— Я не капризная, — я толкнула его локтем. — Я избирательная.

— Даже в еде?

— Особенно в еде.

Кир захохотал, махнул на нас рукой и ушёл, бормоча что-то про «молодёжь» и «словами не накормишь». Я проводила его взглядом и вдруг поймала себя на том, что улыбаюсь. Не вежливо, не натужно. Просто потому, что внутри было тепло и как-то по-домашнему спокойно.

— Попробуй вот это, — Диамант подтолкнул ко мне миску с рагу. — Здесь его готовят с элем и травами. Больше нигде такого не найдёшь.

Я зачерпнула ложкой. Густой соус, мясо, тающее во рту, и что-то терпкое, согревающее изнутри. Я прикрыла глаза.

— Ну? — спросил он.

— Обалденно.

— А то.

— Ты, конечно, скромен.

— Я реалистичен.

Я покачала головой, но не сдержала улыбку. Он сидел напротив, развалившись на стуле, как у себя в спальне: рука на спинке, голова чуть наклонена, в пальцах — сигарета, от которой поднималась тонкая струйка дыма. В полумраке таверны его лицо казалось другим: мягче, без той вечной печати власти, которая в замке делала его похожим на высеченного из камня бога. Здесь он был просто молодым парнем. Красивым, расслабленным, живым.

— Ты чего смотришь? — спросил он, не оборачиваясь.

— Разглядываю.

— И как?

— Ты другой здесь.

— Другой?

— Не такой, как в Морвене.

Он повернул голову. В глазах мелькнуло что-то — не насмешка, а интерес.

— Какой же?

— Там ты — правитель. А здесь… просто парень, который когда-то шлялся по портовым тавернам.

— Звучит как оскорбление.

— Это комплимент.

Он хмыкнул, потушил сигарету и потянулся к кружке.

— Просто здесь можно не притворяться, — сказал он.

— А в Морвене ты притворяешься?

— Не притворяюсь. Просто исполняю другие функции.

Я не нашлась с ответом. Потому что он был прав, и от этого становилось немного горько. Он жил в мире, где каждое слово могло стать оружием, каждый жест — шагом в чужой игре. И только здесь, среди пьяных моряков и запаха рыбы, он позволял себе выдохнуть.

— Знаешь, что я ещё помню? — спросил он вдруг.

— Что?

— Твой танец. В Рокуэлле. На пиру в честь отцовских послов.

Я чуть не поперхнулась сидром.

— Это было… неожиданно.

— Это было откровенно.

— Всего лишь танец.

— Ты так думаешь? — он чуть наклонил голову, и в его взгляде вспыхнуло то самое, отчего у меня всегда сбивалось дыхание. — Тогда потанцуй со мной ещё раз. Здесь. По-настоящему.

Я оглянулась. В углу, у старого камина, музыканты — трое мужчин с гитарой, скрипкой и чем-то, похожим на бубен, — уже начали новую мелодию. Медленную, тягучую, с густым, почти пьяным ритмом. Пары в зале поднимались, двигались, кто-то пел, кто-то просто покачивался.

— Здесь? — переспросила я.

— А почему нет?

— Ты серьёзно?

— Я похож на шутника?

Я смотрела на него. Он смотрел в ответ — прямо, спокойно, с той уверенностью, которая не оставляла места для отказа. И я поняла, что не хочу отказывать. Он поднялся, протянул руку. Я вложила ладонь в его, и тёплые пальцы сомкнулись вокруг моей. Он повёл меня в центр зала, не глядя на других, будто их не существовало. Толпа расступилась перед ним — не из страха, а из какого-то почти суеверного уважения, словно сама ночь шла с ним под руку.

Мы остановились. Музыка обняла нас, как тёмная вода. Его ладонь легла на мою талию, прижала ближе. Я почувствовала его дыхание на виске, жар его тела сквозь тонкую ткань. И мир сузился до этого зала, до этих звуков, до его рук на моём теле.

— Двигайся со мной, — шепнул он.

И я двинулась. Это не было похоже на тот танец в Рокуэлле. Тот был игрой, вызовом, демонстрацией. Этот — чем-то другим. Чувственным, тягучим, почти интимным. Его бёдра касались моих, его пальцы скользили по пояснице, по спине, и от каждого прикосновения по коже пробегало тепло. Я забыла, что на нас смотрят. Забыла, что мы в портовой таверне, среди рыбаков и моряков. Остались только музыка, его дыхание и это бесконечное, сладкое покачивание.

— Ты пахнешь солью, — сказал он, наклоняясь к моему уху. — И элем.

— А ты — дымом и наглостью.

— Тебе нравится.

— С чего ты взял?

— Твоё сердце бьётся слишком быстро.

Я задрала подбородок, стараясь сохранить лицо.

— Это из-за сидра.

— Лгунья.

Он развернул меня — резко, но плавно, как волна. Я оказалась прижата спиной к его груди, его рука снова легла на мой живот, вторая скользнула по бедру. Я выдохнула — громче, чем хотелось. Он ухмыльнулся мне в затылок.

— Ну что, всё ещё сидр?

— Ты невозможный.

— Знаю.

Мы снова повернулись друг к другу. Его глаза потемнели, в них плясали отблески свечей. Он притянул меня ближе — так, что я почувствовала его всего: тепло, силу, желание.

— Если бы мы были одни, — произнёс он, — я бы уже снял с тебя эту блузу.

Я вздрогнула. Не от страха. От того, как сильно хотела, чтобы он продолжал.

— Ты всегда так говоришь, — прошептала я.

— Нет. Только когда ты так на меня смотришь.

— Как?

— Будто хочешь, чтобы я тебя взял.

Дыхание сбилось. Я облизнула губы, не отводя взгляда. Он улыбнулся — медленно, хищно, и от этой улыбки внутри всё скрутило.

— Потанцуем ещё? — спросил он.

— Музыка ещё играет.

— Отлично.

И мы продолжили. Всё так же близко, всё так же жарко. Я не чувствовала ни усталости, ни времени. Только его руки, его дыхание, его запах — дым, соль, тепло. В какой-то момент я закрыла глаза и позволила себе просто плыть по течению, не думая о том, куда оно вынесет.

Когда музыка начала стихать, он наклонился и коснулся губами моего уха.

— Нам пора.

— Куда?

— Отсюда. Пока я не сделал то, о чём потом придётся жалеть. Тебе. Потому что в отличие от меня в тебе ещё осталась скромность.

Я открыла глаза. Он смотрел на меня — темно, жадно, но в глубине зрачков плясали искры смеха.

— А ты умеешь жалеть? — спросила я.

— Нет. И не жалею об этом.

Я улыбнулась — легко, счастливо, сама не заметив, как.

— А мне здесь понравилось, — призналась я.

— Правда?

— Да.

Он сжал мою ладонь.

— Тогда обещаю: когда вернусь из похода, привезу тебя сюда снова.

Слова про поход впились куда-то под рёбра — остро, болезненно. За всей этой лёгкостью, за смехом, за танцем я почти забыла, что это — не навсегда. Что он уйдёт. Что завтра, или послезавтра, или через неделю я останусь одна. Но сегодня он был здесь. И он обещал вернуться.

— Ты не умеешь возвращаться, — тихо сказала я.

— Я умею. Просто не всегда хочу.

— А сейчас?

Он помолчал. Потом наклонился и поцеловал меня — коротко, но так, что внутри всё оборвалось.

— Сейчас хочу.

И я поверила. Потому что хотела верить. Потому что его пальцы всё ещё сжимали мою ладонь, а глаза были ближе, чем когда-либо.

— Пойдём, — сказал он.

— Куда?

— Я покажу тебе ещё кое-что.

Я не спросила, что. Просто пошла следом, чувствуя, как с каждым шагом сердце стучит всё громче, а улыбка не сходит с губ, сколько бы я ни пыталась её спрятать.

3

Мы вышли из таверны, когда небо уже было чёрным, а воздух — солёным и прохладным. Я всё ещё чувствовала его руку на своей талии, хотя он уже не прижимал меня к себе. Внутри было тепло, будто я выпила не сидр, а что-то крепче — то, что растеклось по венам, размягчило мышцы, сняло с плеч ту невидимую тяжесть, к которой я так привыкла, что перестала замечать.

Кир догнал нас на пороге. Раскрасневшийся, сияющий, как начищенная монета, он впихнул мне в руки свёрток — тёплый, пахнущий выпечкой.

— Пирог с рыбой. Возьми, милая. Нагуляешься — проголодаешься.

— Спасибо, — я невольно улыбнулась.

— Смотри мне, — он погрозил Диаманту пальцем. — Чтоб девочка ни в чём не нуждалась. А то я тебя, чертяку, знаю: наобещаешь с три короба, а потом и след простыл.

— Я никогда не обещаю того, чего не могу сдержать, — ответил Диамант.

— Ага, — Кир фыркнул. — А кто говорил, что вернётся через месяц, а приехал через два года?

— Обстоятельства.

— «Обстоятельства»! — передразнил Кир. — Ты мне это не рассказывай. Я тебя ещё помню, как ты сюда ввалился: глаза горят, губа разбита, а за пазухой кот.

— Рысь, — поправил Диамант.

— Один чёрт!

Я засмеялась. Кир подмигнул мне и хлопнул Диаманта по плечу.

— Ладно, идите. Ночка-то какая. Только не потеряйтесь. А то знаю я, как вы, портовая молодёжь, гуляете.

— Мы не молодёжь, — заметил Диамант. — Мне уже двадцать один.

— Очень, очень солидный возраст, — Кир захохотал. — Ну всё, ступайте. И не сворачивайте в подворотни.

— Постараемся, — Диамант взял меня за руку.

— А если и свернёте, — Кир захохотал, — то потом не жалуйтесь.

Я почувствовала, как щёки вспыхнули. Диамант только усмехнулся, сжал мою ладонь крепче и потянул за собой. Мы шли по набережной. Море справа — чёрное, тяжёлое, с серебряной дорожкой от луны. Слева тянулись дома: белые, с тёмными окнами, с балконами, на которых сушились рыбацкие сети. Где-то вдалеке скрипела лодка, швартуясь к пирсу. Пахло солью, мокрым деревом и свежим хлебом из свёртка, который я прижимала к груди.

— Здесь тихо, — сказала я.

— Да.

— Я думала, порт всегда шумит.

— Ночью он засыпает. Почти.

Он смотрел вперёд, и в его лице было что-то, чего я не видела раньше. Не тоска — скорее, покой. Будто он вернулся туда, где ему было хорошо, и не спешил уходить.

Мы шли не спеша. Иногда он останавливался, указывал на что-то: старый маяк, причал, где когда-то разгружали специи, дом с разбитым окном, о котором рассказывал какую-то историю. Я слушала вполуха. Гораздо интереснее было наблюдать за ним — расслабленным, тёплым, без вечной маски. Он рассказывал, как они с Роландом ночевали на пляже, как жгли костёр, как пили ром с моряками и пели песни, которых не знали до конца. Слова лились легко, и я ловила себя на том, что улыбаюсь, как дурочка.

— Вот, — он остановился у высокой каменной башни, поднимавшейся над набережной, как часовой. — Смотровая башня.

— Зачем?

— А вот и узнаешь.

Он потянул дверь. Петли скрипнули, и мы вошли в прохладный полумрак. Внутри пахло камнем, пылью и морем. Винтовая лестница уводила вверх, и я, не раздумывая, стала подниматься первой. Ступени были узкие, стёртые тысячами ног, и я опиралась ладонью о стену, ощущая её шершавый холод.

— Устанешь — скажи, — бросил Диамант за спиной.

— Не дождёшься.

— Ты хотя бы знаешь, сколько здесь ступеней?

— Хочешь сказать, что считал?

— Именно.

— И сколько же?

— Три сотни.

Я резко обернулась.

— Триста?

— Ты сама спросила.

Я вздохнула и продолжила подъём. Ступени всё вились, и каждый поворот открывал лишь новый пролёт — тёмный, узкий, пахнущий старым камнем и морем. Наконец впереди блеснул свет — неяркий, рассеянный, — и я вышла на широкую площадку под самой крышей. Ветер ударил в лицо — свежий, морской, с привкусом водорослей и чего-то сладковатого, как ночные цветы.

У меня перехватило дыхание. Сианон лежал внизу, как рассыпанное ожерелье из огней. Тысячи, десятки тысяч окон горели и мерцали, улицы вились светящимися змеями, фонари россыпью тянулись вдоль набережной, а дальше, за городом, угадывались тёмные холмы и смутные очертания гор. В порту покачивались мачты кораблей, и огни на них дрожали, как свечи на воде. Всё это дышало, мерцало, жило.

Я подошла к каменному парапету и вцепилась в него пальцами.

— Боже, — выдохнула я.

Диамант встал рядом. Близко, плечо к плечу.

— Красиво?

— Это не слово. Это… — я покачала головой, не в силах подобрать ничего достойного.

— Я знал, что тебе понравится.

— Почему?

— Потому что у тебя глаза, как у ребёнка, когда ты видишь что-то настоящее.

Я повернулась к нему. Он смотрел не на город. Он смотрел на меня. Ветер шевелил его волосы, и они падали на лицо, путались в ресницах. Свет далёких огней ложился на скулы, на губы, на шею. Он был до боли красив, и от этого становилось трудно дышать.

— Ты часто сюда приходил? — спросила я, отводя взгляд.

— Раньше.

— Один?

— Иногда. А иногда с Роландом. Мы сидели здесь, свесив ноги, и смотрели на город. Верили, что когда-нибудь он будет нашим.

— И что теперь?

— Теперь он мой.

Я улыбнулась.

— А как ощущения?

— Странно. Лучше, чем я думал. И хуже.

— Почему хуже?

Он помолчал. Потом повернул голову к городу.

— Потому что, когда всё твоё, уже нечего завоёвывать. Остаётся только удерживать. А это скучно.

— Ты не любишь скуку.

— Ненавижу.

Ветер усилился. Я поёжилась, и Диамант, заметив, придвинулся ближе, заслонив меня от порыва.

— Замёрзла? — спросил он.

— Немного.

— Иди сюда.

Он притянул меня к себе. Я не сопротивлялась. Встала лицом к нему, упершись ладонями в его грудь. Его сердце билось ровно, сильно. Я подняла голову.

— Диамант…

— М?

Ветер выл, трепал мои волосы, забирался под одежду. Но мне было тепло. Я смотрела в его глаза и чувствовала, как слова поднимаются изнутри, как что-то огромное, светлое, готовое сорваться с языка. Три слова. Они стояли у самого горла, дрожали на губах, рвались наружу.

И тогда я вспомнила. «Ты больше не заговариваешь о чувствах. Никогда. Это единственная тема, которая находится под запретом». Слова рассыпались, не успев родиться. Осталось только тяжёлое, горячее послевкусие.

— Что ты хотела сказать? — спросил он.

— Ничего. Просто… ничего.

Он прищурился. Он, конечно, не поверил. Слишком хорошо меня знал.

— Ну-ну, — произнёс он, и в голосе его было не раздражение, а что-то тёплое, почти грустное.

Он наклонился и поцеловал меня. Не мягко, не нежно. Жёстко. Чувственно. Так, будто хотел вытащить из меня то, что я не посмела сказать. Его губы впились в мои, язык вторгся без предупреждения, и я ответила так же — жадно, отчаянно, с той же невысказанной силой, что копилась внутри. Его руки скользнули под мою блузу, нашли голую кожу, сжали. Пальцы — горячие, грубые, требовательные. Я застонала ему в губы, вцепилась в его плечи, притянула ближе. Он прижал меня к парапету, отрывая от мира, и весь Сианон внизу стал лишь россыпью далёких огней, на которую мы не смотрели.

— Сильвана, — выдохнул он, отрываясь на секунду.

— Что?

— Не сдерживайся.

И я не стала. Запустила пальцы в его волосы, притянула к себе, поцеловала так, будто в этом поцелуе было всё, что я не могла произнести вслух. Он зарычал, подхватил меня под бёдра, усадил на парапет — так, что за спиной была пропасть, а впереди только он. Ветер трепал подол моей блузы, холодный воздух касался обнажённой кожи, но мне было всё равно. Его руки, его губы, его дыхание — всё это было важнее.

— Если ты не остановишь меня сейчас, — хрипло сказал он, — я не остановлюсь.

— Тогда не останавливайся.

Он посмотрел на меня. В его глазах горело что-то тёмное, голодное. Потом он усмехнулся — коротко, почти зло, — и прижался лбом к моему.

— Здесь? — спросил он.

— А почему нет?

— Нас могут увидеть.

— Мне всё равно.

Он снова усмехнулся. Но в этот раз в усмешке было что-то другое. Удовольствие. Он провёл ладонями по моим бёдрам, раздвинул колени, встал между ними. Я обхватила его ногами за талию, чувствуя, как его тело прижимается к моему. Ветер, огни, город внизу — всё растворилось. Остались только его руки, его губы на моей шее, его дыхание, горячее и рваное.

— Ты понимаешь, что мы делаем? — прошептал он.

— Понимаю.

— И не боишься?

Я притянула его к себе, коснулась губами его уха.

— С тобой — нет.

Он застонал — низко, глухо — и накрыл мои губы своими. Ветер выл, город спал, а мы были на вершине мира, одни, в кольце далёких огней. И в этот момент я поняла, что слова не так уж важны. Он и так знал. Знал, что я хотела сказать. И, может быть, — где-то там, под всей его бронёй, — хотел ответить тем же. Просто не умел. Пока не умел.

Диамант

1

Я снова поцеловал её. На этот раз жёстче — без той осторожной нежности, которую позволил себе секундой раньше. Хватит. Она стояла передо мной, взъерошенная ветром, с припухшими губами и глазами, в которых горело то, что она так отчаянно пыталась спрятать. И я целовал её так, будто хотел выбить это признание — не словами, так дрожью, не дрожью, так стоном.

Она ответила сразу. Без промедления, без раздумий. Её пальцы впились в мои плечи, ногти царапнули ткань, и это было лучше любых слов. Языки столкнулись, дыхание смешалось, и на несколько бесконечных секунд не осталось ничего, кроме неё: вкуса сидра на губах, запаха соли в волосах, жара, который она больше не пыталась гасить.

Я прижал её к парапету. Камень был холодный, но ей, казалось, было плевать. Она выгнулась навстречу, и мои руки сами легли на её талию, сжали, притянули. Она тихо застонала мне в рот — тот самый звук, который я любил вырывать из неё раз за разом. Я чувствовал, как быстро бьётся её сердце — или, может, это моё колотилось так, что рёбрам было тесно. Когда мы оторвались друг от друга, оба дышали так, будто пробежали вверх по этой лестнице дважды. Её глаза блестели. Губы распухли. Волосы растрепались окончательно, и в этом хаосе она была до безобразия красива.

— С ума сойти, — выдохнула она.

— Рад, что впечатление осталось.

— Ты всегда всё сводишь к шуткам?

— Только когда у меня трясутся колени.

Она моргнула.

— У тебя?

— Скажешь кому-нибудь — убью.

Она засмеялась — тихо, хрипло, и этот смех осел у меня в груди, тёплый, как глоток рома. Я смотрел на неё и понимал: отпускать не хочу. Совершенно. Абсолютно.

Я перевёл взгляд вниз, на чёрную воду, на неровную линию берега, где белели маленькие дома, точно рассыпанные по песку ракушки.

— Видишь пляж?

Она проследила за моим взглядом.

— Вижу.

— Там есть один дом. Ничей, если не считать пары крабов и очень дерзкой чайки.

— И?

— Не хочу возвращаться в Морвен.

Она нахмурилась, непонимающе.

— Совсем?

— На эту ночь. Переночуем там.

Она перевела взгляд на меня. В глазах — удивление, недоверие, а под ними — надежда.

— А как же… всё? — спросила она. — Война? Совет? Ты же сам говорил, что дел невпроворот.

— Дела подождут. А вот если я прямо сейчас не останусь с тобой наедине, то, боюсь, действительно начну срывать с тебя одежду прямо на этой башне.

Она приоткрыла рот, но не нашлась. Я ухмыльнулся.

— Молчишь? Значит, согласна.

— Я не говорила, что согласна.

— Но и не отказалась.

— Это ещё ничего не значит.

— Это значит, что ты уже думаешь о том, как мы будем спускаться.

Она фыркнула, но не отвела глаз.

— Ты невыносим. Да, я знаю, что повторяюсь, но ты правда невыносим.

— Знаю. Поэтому тебе и нравится.

— Я такого не говорила.

— Зато подумала.

Она замахнулась, чтобы толкнуть меня в плечо, но я перехватил её руку, притянул к себе и поцеловал снова — коротко, но так, чтобы она забыла, о чём спорила. Когда я отстранился, её щёки горели, а губы беззвучно приоткрывались.

— Ну так что, — шепнул я, наклонившись к её уху, — идём?

Она медленно кивнула.

— Идём.

Я взял её за руку, и мы начали спускаться. Ступени те же, но теперь я шагал быстрее, ведя её за собой, как мальчишка, который боится, что ночь кончится раньше, чем он успеет. Снаружи ветер стал мягче. Море пахло йодом, солью и чем-то сладковатым, как лето. Мы шли по тропе, спускающейся к берегу, и я слышал, как она тихо смеётся у меня за спиной.

— Ты ведёшь себя как преступник, сбегающий от стражи, — сказала она.

— Я и есть преступник. По мнению половины моих подданных. Особенно тех, кто в Колтрейне.

— А по мнению второй?

— Вторая половина просто ещё не слышала обо мне всего.

Она снова засмеялась. Я сжал её ладонь крепче.

— А дом точно пустой? — спросила она.

— Надеюсь.

— Что значит «надеюсь»?

— Значит, если там кто-то есть, мне придётся либо договариваться, либо выкупать дом. Второе — быстрее.

— Ты собираешься выкупать дом посреди ночи?

— Я собираюсь провести с тобой ночь. Остальное — детали.

Она покачала головой, но, кажется, уже не спорила. Тропа вывела нас на песок. Ноги утопали в нём, идти стало труднее, но я не сбавлял шага. Море шумело ровно, спокойно, и лунная дорожка дрожала на воде, как расплавленное серебро.

— Здесь красиво, — тихо сказала она.

— Видела бы ты это на рассвете.

— Ты видел?

— Однажды. С Роландом. Мы тогда сбежали из замка и просидели на берегу до утра. Солнце вставало прямо из воды.

Она замолчала.

— И какое оно?

— Будто весь мир заново родился.

Она взглянула на меня так, как никогда раньше. Долго. Серьёзно. Будто увидела что-то, что не замечала все эти месяцы.

— Знаешь, — сказала она, — тебе бы писать стихи.

— Я и так слишком опасен. Не хватало ещё, чтобы мои стихи цитировали на официальных приёмах.

— Тогда просто покажи мне рассвет.

Я остановился и повернулся к ней.

— Обещаю.

Она улыбнулась. Мы пошли дальше. Маленький дом уже виднелся впереди — белый, с тёмными окнами, с крыльцом, заросшим сухой травой. Луна освещала его так, будто он и правда ждал нас. Я сжал её ладонь.

— Ну вот, — сказал я. — Почти пришли.

— Почти?

— Ещё пара шагов. И ты моя до утра.

— Я и так твоя, — вырвалось у неё.

Она осеклась, будто испугалась собственных слов. Я обернулся. Она смотрела на меня — испуганно, но не отводила взгляда.

— Да, — сказал я. — Моя.

И повёл её к дому.

Глава 17. Я Не Жалею.

«

Мы ненормальные. — Мы — это мы».

Сильвана

1

Домик стоял на дюнах, как старый, уставший от жизни человек, который отошёл от суеты и поселился у моря, чтобы доживать дни в тишине. Стены из выцветшего дерева, крыша, поросшая мхом, пара окон, смотрящих на воду. Вокруг — только песок, трава и бесконечный шум прибоя, звучащий как медленное, вечное дыхание.

Мы поднялись по скрипучим ступеням, и Диамант толкнул дверь. Она подалась с тихим стоном, будто нехотя, и мы вошли. Пахло деревом, солью и чем-то ещё — то ли сушёными травами, то ли старым воском. Камин был холодный, но зола в нём лежала свежая — значит, здесь недавно кто-то был. На столе — оплывшие свечи, на полке — бутылки с вином, покрытые тонким слоем пыли, но не настолько, чтобы считать их забытыми. На подоконнике — выцветшая от солнца ракушка. На полу — тёмный след от босых ног, ведущий к двери.

— Уютно, — пробормотала я, оглядываясь. — Даже слишком.

— Тебя это пугает? — спросил Диамант.

— Нет. Скорее, настораживает.

— Здесь безопасно. Так что можно не осторожничать.

Он прошёл внутрь, скинул плащ на спинку стула и подошёл к окну. Ветер ворвался следом, принося запах моря и крики птиц. Он остановился, глядя на подоконник.

— А вот и ты, — произнёс он.

Я проследила за его взглядом. На подоконнике сидела чайка. Видимо, та, о которой он говорил. Наглая, с белым оперением и чёрным, как уголь, глазом. Она смотрела на Диаманта с видом существа, которое не знало ни страха, ни почтения. Только голод и любопытство.

— Эта та самая? — спросила я.

— Она, — он усмехнулся. — Явилась за данью.

Он подошёл к кухонному столу, нашёл каравай хлеба, отломил кусок. Вернулся к окну и протянул его птице. Чайка склонила голову, будто раздумывая, потом резко выхватила хлеб из его пальцев и взмыла в воздух.

— Ты, по-видимому, раньше её подкармливал, — заметила я.

— Нет. Я платил ей за молчание.

Я засмеялась.

— Чем же она тебе обязана?

— Тем, что не рассказывала остальным, где я прятался. И тем, что здесь иногда происходило.

— Ты не прятался.

— Это вопрос точки зрения.

Я смотрела на него, не в силах отвести взгляд. Диамант — король, садист, тот, кто собирается воевать с другой империей, — кормил чайку хлебом. И в этом было что-то настолько противоречивое, настолько неправильное, что внутри всё переворачивалось.

— Ты опять удивляешь меня, — сказала я.

— В этом вся прелесть, — ответил он, не оборачиваясь.

Я прошла вглубь домика. Здесь не было ни слуг, ни охраны, ни чужих глаз. Только мы. И это ощущение — странное, почти забытое — медленно заполняло меня. Облегчение. Я не боялась. Не играла. Просто была.

— Здесь есть вино, — сказала я, подходя к полке.

— Нашёл бы и без тебя.

— Конечно. Ты же всё знаешь.

— Не всё, — он повернулся, облокотился о стол. — Например, я не знаю, какого цвета на тебе бельё.

Я фыркнула.

— А ты проверь.

— Успею.

Он подошёл к камину, наклонился, разжёг огонь. Пламя вспыхнуло, отбросив на стены тёплые тени. Я сняла бутылку с полки, протёрла горлышко и поставила на стол.

— Ты умеешь разжигать камины, — заметила я.

— Я умею всё, что приносит тепло.

— И жар.

— Особенно жар.

Он выпрямился, отряхнул руки. Я поймала его взгляд — в полумраке он казался темнее, глубже. Между нами повисло что-то невысказанное, и это «что-то» было слаще любого вина.

— Ну что, — произнёс он, — выпьем?

Я кивнула. Он взял бутылку, открыл её одним движением. Разлил вино в два глиняных бокала, которые нашёл на полке. Протянул один мне.

— За что пьём? — спросила я.

— За то, что мы здесь. И за то, что никто не знает, где нас искать.

— Звучит как заговор.

— Так и есть. Мы — заговор двоих.

Я улыбнулась.

— За это стоит выпить.

Мы чокнулись. Бокалы звякнули — тихо, как обещание. Вино было терпкое, с привкусом моря и дыма. Я сделала глоток и почувствовала, как по телу разливается тепло. Впереди была ночь. И он. И море за окном, которое шептало что-то, чего я ещё не понимала.

— О чём ты думаешь? — спросил он.

— О том, что здесь слишком тихо.

— Тебе не нравится тишина?

— Я отвыкла от неё.

— Как и я.

Он сел на подоконник, упершись спиной о раму. Ветер трепал его волосы. Он выглядел так, будто принадлежал этому месту больше, чем всему, что осталось позади.

— Может, останемся здесь? — вдруг спросила я.

— Навсегда?

— Хотя бы на пару дней.

Он усмехнулся.

— Ты начинаешь мечтать, Сильвана. Это опасно.

— Почему?

— Потому что мечты делают нас мягкими. А мягкость — это смерть.

— Тогда почему ты привёз меня сюда?

Он замолчал. Потом перевёл взгляд на море.

— Потому что даже у хищников бывают передышки.

Я подошла к нему, встала рядом у окна. Наши плечи почти соприкоснулись. Море шумело, и в этом шуме было что-то, от чего хотелось закрыть глаза и просто дышать.

— Знаешь, — тихо сказала я, — я не хочу, чтобы эта ночь заканчивалась.

Он повернул голову. Его глаза блеснули в полумраке.

— Она ещё даже не началась.

И в этот момент я поняла: что бы ни ждало нас дальше, эта ночь будет нашей. До самого конца.

2

Мы вышли к морю, когда на небе взошла полная луна. Пляж был пуст — только песок, вода и тёмное бескрайнее небо, на котором светились яркие звёзды. Волны лизали берег лениво, как сытые звери. Ветер был тёплый, солёный, он путался в волосах, трогал кожу, будто живой. Мы сели на песок. Диамант расстелил свой плащ, я сняла туфли и зарылась босыми ногами в тёплые, нагретые за день песчинки. Они осыпались между пальцами, щекотали ступни, и от этого простого ощущения хотелось смеяться. Я и засмеялась — легко, без причины, запрокинув голову.

— Что тебя так развеселило? — спросил Диамант.

— Песок. Он тёплый.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— И это всё?

— А что ещё нужно?

Он посмотрел на меня как-то странно — не с насмешкой, не с оценкой. Просто посмотрел. Потом достал из сумки пирог с рыбой, который дал Кир, разломил пополам, протянул мне.

— Выглядит съедобно, — сказала я, откусывая.

— Более чем. Это местная кухня.

— А это что — местная кухня?

— Это кухня Кира. Поверь, она лучше королевской.

Я засмеялась снова. Пирог был тёплый, с хрустящей корочкой и сочной начинкой — рыба, лук, какие-то травы. Вкус простой, но настоящий. Таким бывает вкус у еды, приготовленной не для церемоний, а для жизни. Я откусила ещё, и крошки посыпались на одежду, но мне было всё равно.

Мы пили вино. Из той самой бутылки, что нашли в хижине. Я чувствовала, как алкоголь разливается по телу, размягчая мышцы, разгоняя тревогу. Всё, что было до этого — война, страх, ревность, — отступало, как волна, оставив после себя только тишину. И его.

— Расскажи что-нибудь, — попросила я.

— Что именно?

— Что-нибудь из твоего опыта. Что-то… из жизни.

Диамант усмехнулся. Откинулся на песок, опёршись на локоть. В ночном полумраке его лицо казалось выкованным из меди и тени. Он был так красив, что у меня на мгновение перехватило дыхание.

— Из какого именно опыта? — уточнил он с той самой интонацией, от которой у меня всё перевернулось.

— Из того, о котором ты любишь вспоминать.

— А ты уверена, что готова это слушать?

— Уже спрашиваешь — значит, боишься, что я сбегу.

Он засмеялся. Низко, раскатисто, и этот смех был как глоток горячего вина.

— Ну, слушай. Был у меня однажды интересный случай. Мне было восемнадцать, и я считал, что знаю о женщинах всё. Одна из придворных дам, вдова, решила это проверить. Пригласила меня в свои покои — разумеется, чтобы показать коллекцию гравюр.

— И ты поверил?

— Я сделал вид. Это же часть игры.

Я хмыкнула, отпила ещё вина. Оно уже не обжигало — согревало изнутри, делало всё вокруг чуть более зыбким и чуть более настоящим.

— И что дальше?

— Гравюры оказались… откровенными. Очень. Она объясняла каждую, не сводя с меня глаз. А потом спросила, не хочу ли я попробовать то, что видел. И я попробовал. Всё. За одну ночь.

— Всё?

— Почти всё. Некоторые вещи требуют практики.

Я засмеялась, запрокинув голову. Волна подкатилась к ногам, обдала холодом, но я не отстранилась. Мне было хорошо. По-настоящему, до дрожи хорошо. Так хорошо, как не было уже очень давно.

— А ещё? — попросила я.

— Ещё был случай с двумя сёстрами в Леброне. Они поссорились из-за меня и решили, что лучший способ решить спор — поделить меня пополам. В буквальном смысле.

— И как они тебя поделили?

— Поровну. Но я всё равно не помню их имён.

— Ты никогда не помнишь имён.

— Потому что мне это не нужно. Я запоминаю другое.

— Что?

— Запах. Вкус. Звук. Как женщина дышит, когда приближается к краю. Как сжимаются её пальцы. Как она смотрит после.

Я смотрела на него, не отводя глаз. Внутри разливался жар — не от вина. От того, как он говорил. От того, что он говорил это мне. Сейчас. Здесь.

— Ты хочешь меня смутить? — спросила я.

— Нет. Я хочу, чтобы ты понимала: всё, что я делаю, я делаю осознанно. И если я с тобой — значит, я выбрал быть с тобой.

— Даже если скоро начнётся война?

— Особенно в этом случае.

Я замолчала, глядя на море. Оно стало тёмным, почти чёрным. Где-то кричали чайки — резко, пронзительно, будто приветствовали ночь.

— А что будет после войны? — спросила я.

— Не знаю. Но я предпочитаю не загадывать.

— Это так на тебя похоже.

— А ты хотела бы знать?

Я повернулась к нему. Его лицо было совсем близко — я видела каждую ресницу, каждую тень, каждую линию. От него пахло вином, солью и чем-то ещё, неуловимым, но таким знакомым.

— Нет, — ответила я. — Не сейчас.

Он улыбнулся.

— Вот и умница.

Волна подкатилась ближе, коснулась моих ног. Я не отстранилась. Холод отрезвил, но не погасил того, что разгоралось внутри.

— Поцелуй меня, — сказала я.

— Зачем?

— Потому что я хочу.

Он наклонился. Сначала я почувствовала его дыхание — тёплое, с запахом вина и моря. Потом его губы коснулись моих — мягко, почти невесомо, будто он давал мне время отступить. Я не отступила. Наоборот — подалась вперёд, вцепилась пальцами в его рубашку и притянула ближе. Поцелуй стал глубже. Его язык скользнул по моей нижней губе, потом проник внутрь — не грубо, но настойчиво. Я застонала, не сдержавшись. Его рука легла на мою шею, сжала — не больно, но властно, напоминая, кто здесь хозяин. Я ответила тем же: запустила пальцы в его волосы, потянула, и он тихо засмеялся мне в губы.

— Ты становишься смелой, — шепнул он.

— Ты меня портишь.

— Взаимно.

Он целовал меня снова и снова — жадно, глубоко, отчаянно. Волны докатывались до нас, омывали ноги, но я не замечала. Весь мир сузился до его губ, его рук, его дыхания. Я чувствовала, как внутри всё плавится, как исчезают последние барьеры, как я перестаю быть собой — и становлюсь кем-то, кто может просто быть рядом с ним.

Когда он отстранился, я едва могла дышать. Мои губы горели. Голова кружилась. А он смотрел на меня так, будто хотел запомнить каждый миг.

— Что? — спросила я.

— Ничего. Просто смотрю.

— И что ты видишь?

— Женщину, которая больше не боится.

Я улыбнулась. Просто улыбнулась, потому что была счастлива. Так счастлива, как не была, пожалуй, с тех пор, как мама пела мне колыбельные. Как давно это было… И как странно, что это вернулось здесь, на этом пустом пляже, рядом с человеком, которого весь мир считал чудовищем. Но мне было всё равно. Потому что этой ночью я была счастлива. И я хотела, чтобы это длилось вечно.

Диамант

1

Мир погрузился во тьму. Море стало гладким, как обсидиан, только гребни волн вспыхивали серебром в лунном свете. Я смотрел на Сильвану — на её расслабленное лицо, на блестящие от вина губы, на растрёпанные волосы, в которых застряли песчинки. Она была красива. Не той красотой, которую я привык подчинять, ломать, подводить под собственные стандарты. Другой. Той, что появляется у женщины, когда она впервые за долгое время перестаёт бояться.

— Пора возвращаться, — сказал я.

Она не ответила. Только чуть сжала пальцы на бокале. Я заметил это. Как всегда замечал всё.

— Ты не хочешь идти? — спросил я.

— Нет, — призналась она. — Не хочу.

Я усмехнулся.

— Боишься, что ночь закончится?

— Боюсь, что закончится это. — Она обвела рукой пляж, море, небо. — Всё это.

— Это не исчезнет. Оно просто будет ждать.

Она покачала головой.

— Дело не в месте. Дело в том, что я не хочу, чтобы сегодняшний вечер закончился.

Я сел рядом, взял её за подбородок, повернул к себе. Её глаза блестели в темноте — влажные, огромные, полные всего, что она сама не решалась произнести.

— Ты хочешь нежности, — сказал я.

Она вздрогнула. Отвела взгляд.

— Я не знаю.

— Знаешь. Просто боишься попросить.

Я отпустил её, откинулся на песок, глядя на звёзды.

— Я понимаю. После всего, что между нами было, — в твоём положении любая женщина захотела бы немного романтики. Свечи, поцелуи, медленный, «ванильный» секс. Всё как положено. Я мог бы попробовать. Один раз. Ради тебя.

Она молчала. Я слышал её дыхание — неровное, прерывистое.

— Но я должен быть честным, — продолжил я. — Это не доставит мне удовольствия. Не настоящего. Я слишком глубоко увяз в другом. В боли. В подчинении. В контроле. Это не прихоть, Сильвана. Это то, что я есть. И менять я ничего не хочу.

Тишина. Волна накатила на берег, отступила, оставив на песке тёмную полосу.

— Мне тоже не нужно по-другому, — тихо сказала она.

Я повернул голову.

— Что?

— Я не хочу нежности. Не хочу «как положено». Я хочу тебя. Такого, какой ты есть.

Я приподнялся на локте. Она смотрела прямо, не отводя глаз.

— И я тоже увязла, — продолжила она. — В тебе. В том, что ты со мной делаешь. В боли. В подчинении. В том, что я чувствую, когда ты…

Она замолчала. Ветер подхватил её слова и унёс в море.

— Когда я — что? — спросил я.

— Когда ты ломаешь меня. Когда я позволяю тебе. Когда я сама этого хочу.

Я смотрел на неё. Внутри что-то медленно, тягуче переворачивалось. Не похоть. Не гордость. Что-то другое, чему я не давал определений.

— Это моя заслуга, — сказал я.

— Что?

— Всё это. Твоя тяга к боли. К подчинению. То, что ты сейчас произнесла. Я это создал.

Она покачала головой.

— Я хотела тебя с самого начала.

— Хотела, — согласился я. — Но хотела не так. Ты хотела физически. А морально ты была в ужасе. Ты была невинной девушкой, которую я сначала отправил на дыбу, а на следующую ночь взял силой. Грубо. Без подготовки. Без объяснений.

Она сглотнула. Я видел, как напряглась её шея, как пальцы впились в песок.

— Это был шок, Сильвана. Для твоего тела и для твоей души. Возможно, мне стоило подождать. Или действовать тоньше. Но я не умею ждать. Я привык получать то, что хочу. Сразу.

— Ты жалеешь? — спросила она.

— Нет.

Она смотрела внимательно, пристально.

— Ты чувствуешь вину?

— Нет.

— Тогда почему ты это говоришь?

— Просто говорю по факту.

Она долго молчала. Потом села, подтянула колени к груди, обхватила их руками.

— Знаешь, что самое странное? — тихо сказала она.

— Что?

— Я не жалею. Ни о чём. Даже о той ночи.

Я сел рядом. Наши плечи соприкоснулись.

— Я знаю, — ответил я.

— Откуда?

— Потому что, если бы ты жалела, ты бы сбежала. А ты здесь.

Она повернула голову. Её лицо было совсем близко.

— А если бы я сбежала?

— Я бы вернул тебя.

— Силой?

— Так, как ты любишь.

Она засмеялась. Тихо, хрипло, но искренне. И этот смех разлился по моему телу теплом.

— Мы ненормальные, — сказала она.

— Мы — это мы.

— Тебя это устраивает?

— Более чем.

Она наклонилась и поцеловала меня. Медленно, но без нежности. В её поцелуе было то, что она только что признала: голод, тьма, желание. И я ответил — так же. Так, как умел. Так, как хотел. Когда она отстранилась, её губы были припухшие, а глаза — тёмные.

— Пойдём в дом, — сказала она.

— Уверена?

— Никогда не была так уверена.

Я поднялся, протянул ей руку. Она приняла её, и мы пошли по песку к дому, где ждала ночь. Наша ночь. И на этот раз я знал: она не сбежит. Потому что ей больше некуда бежать. И потому что она сама этого не хочет.

Сильвана

1

Мы вошли в дом, и дверь за нами захлопнулась от порыва ветра — резко, как удар. Темнота сомкнулась вокруг, густая, плотная, пропитанная запахом дерева и соли. Я не успела сделать и шага, как Диамант прижал меня к стене. Его тело было горячим, тяжёлым, неотвратимым. Одна рука легла на моё горло. Вторая сжала бедро, и я почувствовала, как его пальцы впиваются в кожу, оставляя синяки, которые я буду чувствовать ещё несколько дней.

— Ты хоть понимаешь, что делаешь со мной? — шепнул он, и его дыхание обожгло мои губы. — Сидишь там, на песке, смотришь на меня своими невинными глазами. Но я знаю, чем ты пахнешь, когда хочешь меня. Я знаю, как ты сжимаешь бёдра, когда думаешь, что я не вижу. И я всё вижу, Сильвана. Всё.

— Скажи, что ты хочешь сделать, — выдохнула я.

— Всё. — Его пальцы скользнули выше, под подол, нашли влагу и остановились, лениво размазывая её. — Всё, что ты боишься попросить. И даже то, чего ещё не знаешь.

Он рванул ткань. Платье треснуло, разошлось по швам, упало к ногам. Я осталась в одном белье. Его взгляд прошёл по мне — медленно, оценивающе, как у мясника, прикидывающего, где сделать первый надрез. Он отступил на полшага, и его глаза в темноте блеснули.

— Повернись, — приказал он.

Я подчинилась. Медленно, чувствуя, как его взгляд скользит по моей спине, по лопаткам, по талии. Он снова прижал меня к стене — уже лицом. Мои ладони упёрлись в шершавое дерево, щепки впились в кожу. Он сорвал лифчик — одним движением, так что застёжка звякнула и отлетела. Его руки сжали мою грудь сзади, пальцы нашли соски, сжали — грубо, без предупреждения. Я вскрикнула, но он не остановился. Продолжал сжимать, выкручивать, пока я не застонала в голос.

— Любишь, когда тебе больно? — спросил он.

— Люблю.

— Скажи полностью.

— Я люблю, когда ты делаешь мне больно, господин.

— Умница.

Он задрал мои трусики вверх, так что ткань врезалась между ягодицами, натянулась и стала тонкой, как тетива. Я почувствовала, как его палец проникает между ними, раздвигая, проталкиваясь внутрь — сухой, без смазки, но настойчивый. Не глубоко. Ровно настолько, чтобы я поняла: он знает все мои дыры и ещё не решил, какую использовать первой. Боль была острой, пронзительной, и от неё по всему телу прокатилась волна жара.

— Вот здесь, — шепнул он. — Здесь я тебя трахну. Но сначала — наказание. Ты слишком много улыбалась сегодня. Слишком много смеялась. Я видел, как ты смотрела на меня, будто мы не в замке, а где-то на прогулке. Будто ты моя жена, а не рабыня.

Первый удар обрушился на ягодицу. Громкий, обжигающий. Я вскрикнула, и мои пальцы вцепились в стену. Второй — по другой. Третий — по внутренней стороне бедра, где кожа тоньше, чувствительнее, где удар отдаётся прямо в клитор. Я выгнулась, застонала, но не попросила остановиться.

— Тебе нравится, шлюха? — его голос был низким, хриплым.

— Да! Нравится!

— Что тебе нравится?

— Мне нравится, когда ты меня бьёшь, господин!

Он ударил снова. Сильнее. Ещё. Ещё. Я сбилась со счёта, перестала различать, где заканчивается боль и начинается удовольствие. Кожа горела, но внутри всё сжималось в тугой узел. Его пальцы снова оказались внутри меня — сначала один, потом два. Он двигал ими жёстко, без жалости, раздвигая, растягивая. Его большой палец надавил на клитор, и я закричала.

— Тише, — сказал он. — Или ты хочешь, чтобы нас услышали?

— Здесь никого нет, — выдохнула я.

— Значит, можешь кричать. Но помни: твой голос — мой. И я решаю, когда ты им пользуешься. Скажи «спасибо».

— Спасибо, господин.

— За что?

— За то, что ты меня бьёшь. За то, что ты меня трогаешь. За то, что ты позволяешь мне чувствовать.

Он вынул пальцы. Я застонала от потери. Но он уже прижал меня к стене сильнее, раздвинул мои ноги коленом, сдёрнул трусики вниз, так что они повисли на одной лодыжке. Я почувствовала его член — твёрдый, горячий, упирающийся в мой вход. Он провёл головкой по мокрым складкам — туда-сюда, дразня. Я попыталась податься назад, но он сжал моё бедро, удерживая.

— Нетерпеливая, — усмехнулся он. — А кто говорила, что не хочет нежности?

— Я не хочу нежности, — выдохнула я. — Я хочу тебя. Жёстко.

— Насколько жёстко?

— Настолько, насколько ты можешь.

— Плохой ответ.

Он отстранился, и я почувствовала, как его член скользит вниз — мимо входа, ниже. Я вцепилась в стену, понимая, что он делает. Знала, что он делает. И хотела этого.

— Скажи «пожалуйста», — приказал он.

— Пожалуйста.

— Что «пожалуйста»?

— Пожалуйста, возьми меня туда, господин.

Он надавил. Медленно, сантиметр за сантиметром, растягивая узкое кольцо мышц, которое отказывалось его пускать. Я закусила губу, впилась ногтями в дерево. Боль была ослепляющей, горячей, заполняющей всё тело. Но я не просила остановиться. Наоборот — подалась назад, насаживаясь глубже. Он вошёл до конца — резко, на последнем толчке. Я закричала. Он зажал мне рот ладонью.

— Тихо, — прошипел он в ухо. — Ты хотела жёстко. Получай.

Он начал двигаться. Каждый толчок был как удар — глубокий, беспощадный, выбивающий из лёгких воздух. Моё тело сжималось вокруг него, сопротивлялось, но он не сбавлял темпа. Его рука сжимала моё горло, другая — бедро, впиваясь пальцами до синяков. Я была распята между его телом и стеной, и в этой беспомощности было столько свободы, что я почти рыдала от наслаждения.

— Ты моя, — рычал он. — Скажи это.

— Я твоя.

— Громче.

— Я твоя, господин! Только твоя! Всегда твоя!

Он ударил меня по щеке — не сильно, но ощутимо. Я вскрикнула, и мой крик перешёл в стон, когда он ускорился. Его толчки стали резче, злее. Мои ноги дрожали, пальцы сжимались, тело трепетало.

— Кончишь, когда я разрешу, — приказал он.

— Да, господин.

— Не раньше.

— Не раньше...

Он двигался во мне, и я чувствовала каждый сантиметр, каждую вену, каждую пульсацию. Боль давно смешалась с наслаждением. Я была на грани. Тело горело, внутри всё пульсировало. Я сжимала стену, пытаясь удержаться, но каждый толчок подбрасывал меня всё ближе к краю.

— Сейчас, — сказал он.

И я разлетелась на осколки. Оргазм был слепящим, жестоким, выбивающим из лёгких весь воздух. Я кричала, не сдерживаясь, и моё тело билось между стеной и ним, как пойманная птица. Он кончил следом. Я почувствовала, как его член пульсирует, заполняя меня, как его пальцы до синяков сжимают мои бёдра. Он застонал мне в затылок — низко, утробно, как зверь, который наконец получил своё.

Мы стояли так несколько секунд, не двигаясь. Дышали. Он вышел, и я почувствовала, как его сперма стекает по моему бедру. Ноги подкосились. Он развернул меня к себе. Прижал к стене, удерживая. Наклонился, провёл языком по моей шее, собирая пот. Потом по плечу, по ключице.

— Это был только первый раз, — шепнул он. — Ночь только начинается.

Я закрыла глаза и улыбнулась.

— Я надеюсь.

— Не сомневайся.

Он подхватил меня на руки — легко, как пушинку. Я обвила его шею, уткнулась лицом в плечо. Он понёс меня куда-то вглубь дома. Я слышала, как скрипят половицы, как шумит море за окном, как бьётся его сердце — ровно, сильно, под моей ладонью. И в этот момент я поняла, что не боюсь. Ничего. Ни его, ни себя, ни того, что будет дальше.

— Куда ты меня несёшь? — спросила я.

— В кровать.

— Здесь есть кровать?

— Есть. Я знаю этот дом.

— Конечно, знаешь.

Он толкнул дверь плечом, и мы оказались в маленькой комнате. Кровать была старой, деревянной, с продавленным матрасом. Но мне было всё равно. Он положил меня на неё, и я почувствовала, как его тело накрывает меня.

— Ты устала? — спросил он.

— Нет.

— Хорошо. Потому что я ещё не закончил.

Он наклонился, и его губы нашли мои. Поцелуй был жёстким, требовательным, но в нём было что-то ещё — то, что он не говорил словами. Я ответила. Так же. Он отстранился, и я встретила его взгляд. Не голод. Не власть. Что-то другое, глубокое, тёмное, но не пугающее.

— Что? — спросила я.

— Ничего. Просто смотрю.

— И что ты видишь?

— Женщину, которая больше не боится.

Я улыбнулась.

— Я не боюсь.

— Я знаю.

Он поцеловал меня снова. И на этот раз ночь действительно только началась.

Диамант

1

Она лежала на спине, раскинув волосы по подушке, и смотрела на меня снизу вверх — с вызовом, с ожиданием. Её грудь вздымалась неровно, соски затвердели, между ног блестело. Она ждала.

Я выдернул все ещё остававшийся в штанах ремень. Кожа скользнула по петлям с тихим шорохом, и этот звук в тишине дома прозвучал как обещание. Я сложил его пополам, хлопнул по ладони. Она вздрогнула. В её глазах вспыхнуло что-то — не страх. Узнавание. Я бросил ремень на пол, и он упал с глухим стуком.

— Теперь, — сказал я, — ты будешь сопротивляться.

Она приподнялась на локтях.

— Что?

— Ты слышала. Сопротивляйся. Брыкайся. Пытайся вырваться. Делай вид, что не хочешь.

— Зачем?

— Потому что так будет честнее, — я стянул рубашку через голову, отбросил её в сторону. — Тебе ведь нравится, когда берут силой? Так вот — я даю тебе то, о чём ты не решаешься попросить. Всё, что ты прятала за своим «да, господин». Всё, чего ты боялась признать. Сегодня — можно. Сегодня — нужно.

Её глаза вспыхнули. Я увидел, как в них мелькнуло что-то — не страх. Узнавание. Она медленно села, подтянула колени к груди, обхватила их руками. В этом жесте была не защита — насмешка.

— А если я сбегу? — спросила она.

— Попробуй.

Она рванулась в сторону — резко, неожиданно быстро. Я едва успел схватить её за лодыжку. Она закричала, начала вырываться — по-настоящему, яростно. Её ногти впились в моё предплечье, оставляя алые борозды. Я не остановился. Дёрнул её на себя, развернул на живот, прижал коленом к матрасу. Она билась подо мной, извивалась, молотила кулаками по подушке.

— Вот так, — рыкнул я. — Борись.

— Отпусти! — выкрикнула она, пытаясь сбросить меня.

— Нет.

Я завёл её руки за спину, сжал запястья одной ладонью — сильно, до хруста. Её кожа была горячей, влажной от пота. Я сжал её ягодицы, развёл их — широко, грубо. Она застонала, когда прохладный воздух коснулся самого интимного места.

— Ты вся дрожишь, — сказал я, наклоняясь к её уху. — Но это не страх. Это предвкушение.

— Ненавижу тебя, — выдохнула она.

— Конечно. Поэтому ты такая мокрая.

Я ударил её — хлёстко, по всей поверхности ягодиц. Звук получился громким, как выстрел. Она вскрикнула, выгнулась. Я ударил снова — по другой ягодице, с той же силой. Потом по внутренней стороне бедра. Она застонала, и этот стон был глубже, откровеннее.

— Ещё, — сказал я.

— Да, — выдохнула она. — Ещё.

Я ударил снова. Ещё. Ещё. Я не считал. Я просто бил — по ягодицам, по бёдрам, по пояснице. Её кожа розовела, покрывалась красными полосами. Она билась подо мной, но её бёдра уже двигались в такт ударам, насаживаясь на мое колено. Она больше не притворялась. Не боролась. Она брала.

— Ты хотела сопротивляться, — сказал я, останавливаясь. — А теперь сама подставляешься.

— Заткнись.

Я усмехнулся. Мои пальцы скользнули между её ног. Она была мокрой. Я провёл пальцами по её складкам, собрал соки, размазал по клитору. Она всхлипнула, подалась назад.

— Ты готова, — констатировал я.

— Да.

— Проси.

— Пожалуйста...

— Что «пожалуйста»?

— Трахни меня. Пожалуйста. Жёстко.

Я ввёл в неё два пальца — грубо, без предупреждения, до костяшек. Она закричала. Её тело сжалось вокруг меня, принимая. Я двигал пальцами быстро, жёстко, раздвигая, растягивая, чувствуя каждый спазм её мышц. Большим пальцем я надавил на клитор — сильно, до боли. Она забилась подо мной, пытаясь уйти, но я держал крепко.

— Нет, — сказал я. — Ты останешься здесь. И ты примешь всё, что я дам.

— Да... да...

— Что «да»?

— Да, господин!

Я вынул пальцы. Она застонала от потери. Но я уже приставлял член к её входу. Я провёл головкой по её мокрым складкам — туда-сюда, дразня, не входя. Она подавалась назад, пытаясь насадиться, но я держал её за бёдра, не позволяя.

— Скажи, чего ты хочешь.

— Тебя. Внутри. Пожалуйста.

— Хорошо.

Одним движением я вошёл до конца. Она закричала — громко, отчаянно, — и попыталась отползти. Я держал её за бёдра, вбиваясь глубже, жёстче. Каждый толчок вырывал из неё стон. Её тело сжималось вокруг меня, горячее, тесное, идеальное. Я чувствовал каждый сантиметр её изнутри — каждую вену, каждую складку. Она была создана для меня. Создана, чтобы принимать меня. Везде. Всюду.

— Сопротивляйся, — простонал я. — Покажи, как ты меня ненавидишь.

— Ненавижу... — выдохнула она, но её бёдра подавались навстречу.

— Вот так. Предай себя. Это то, что ты любишь.

Я ускорился. Её стоны стали громче, бессвязнее. Она уже не пыталась вырваться — наоборот, насаживалась на меня, выгибалась, требовала большего. Я схватил её за волосы, потянул назад, заставляя прогнуться. Её спина выгнулась дугой, и я почувствовал, как её внутренние мышцы сжались вокруг меня.

— Скажи, кто ты.

— Твоя шлюха!

— Ещё.

— Твоя рабыня!

— Ещё.

— Твоя! Только твоя! Всегда твоя!

Я ударил её по ягодице — звонко, оставляя красный след. Она вскрикнула. Я ударил снова. И снова. Её кожа горела, блестела от пота. Она стонала, как раненое животное, и этот звук сводил меня с ума.

Я вынул член — резко, так, что она вскрикнула от пустоты. Приставил смазанный палец к её анусу. Она напряглась. Я чувствовал, как сжались её мышцы, как сбилось дыхание.

— Да, — прошептала она. — Прошу.

Я ввёл палец. Она застонала, сжалась. Я двигал им медленно, растягивая, пока её дыхание не стало рваным. Затем добавил второй. Она вскрикнула, но не попросила остановиться. Я растягивал её долго, тщательно, чувствуя, как кольцо мышц расслабляется, принимает. Мои пальцы двигались внутри неё, и я чувствовал, как её тело готовится.

— Ты готова? — спросил я.

— Да, господин.

Я вынул пальцы, смазал член её соками — обильно, так, что влага стекала по стволу. Приставил головку к анусу. Она напряглась, но я не дал ей времени на страх. Толкнул — медленно, но неумолимо. Головка проталкивалась внутрь, растягивая её. Она закричала. Настоящим, рваным криком. Я вошёл глубже, давая ей привыкнуть, но не останавливаясь. Её тело сжималось вокруг меня, горячее, тесное. Я чувствовал, как её мышцы сопротивляются, как они пускают меня сантиметр за сантиметром. Я начал двигаться — сначала медленно, потом быстрее, жёстче.

— Вот так, — шипел я. — Вот такой ты должна быть. Полная мной. Везде. Всегда.

Она стонала, извивалась, её пальцы сжимали простыни. Я чувствовал, как её боль превращается в наслаждение, как страх уходит, уступая место тому, что мы оба понимали без слов. Её тело дрожало, покрывалось мурашками. Я входил глубже, жёстче, чувствуя, как её плоть обхватывает меня.

Она кончила. Её тело содрогнулось, сжалось вокруг меня с такой силой, что я едва не потерял контроль. Она кричала, и её крик заполнил комнату. Я кончил следом — глубоко внутри, заполняя её, чувствуя, как моя сперма растекается в ней. Я рычал, вжимаясь в неё всем телом, пока последняя волна не отпустила меня.

Мы рухнули на кровать. Дышали. Её спина блестела от пота. Мои руки всё ещё сжимали её бёдра. На короткое мгновение повисла тишина.

— Это было... — она не договорила.

— Да, — ответил я. — Это было.

Она повернула голову. Её глаза были тёмные, усталые, счастливые.

— Ты всегда знаешь, что мне нужно, — сказала она.

— Я знаю тебя.

— Это опасно.

— Это неизбежно.

Она улыбнулась — медленно, лениво. Потом перевернулась на бок, прижалась к моему плечу. Я чувствовал, как её дыхание выравнивается, как её тело расслабляется рядом с моим. Море шумело за окном. Луна светила сквозь щели в ставнях. И в этой тишине, пропитанной запахом секса и соли, я понял: мы наконец совпали. Не только телом. Но и той правдой, которую сказали друг другу на берегу.

Сильвана

1

Я проснулась первой. Солнце только вставало, и его первые лучи уже пробивались сквозь щели в ставнях, рисуя на полу тонкие золотые линии. В доме стояла тишина. Только море за стеной дышало — медленно, глубоко, как огромный зверь, который не спит никогда. Я лежала, не шевелясь, и смотрела на Диаманта.

Он был рядом — на боку, лицом ко мне. Одна рука покоилась на моём бедре, тяжёлая, тёплая. Во сне он выглядел иначе: не король, не садист, не человек, который вчера заставил меня кричать и сдаться. Просто молодой мужчина. Уставший. Настоящий. Прекрасный.

Я улыбнулась. Не потому, что было смешно. А потому, что чувствовала себя живой. По-настоящему. Каждой клеткой, каждым нервом, каждым вдохом. Тело ныло, кожа горела, между ног всё ещё саднило. Но эта боль была лучшим напоминанием: я здесь. С ним. И никуда не денусь.

Он открыл глаза. Медленно. Сначала посмотрел на меня — затуманенным, ещё сонным взглядом. Потом его губы дрогнули.

— Ты смотришь на меня, — сказал он хрипло.

— Ты обещал рассвет.

— Я помню.

Он сел. Потянулся, как зверь, разминая мышцы. Я не могла отвести глаз от его тела — от того, как играли мышцы под кожей, как свет ложился на плечи, как извивался уроборос на татуировке.

— Пошли, — сказал он, протягивая мне свой плащ. Сам ограничился тем, что натянул штаны.

Мы вышли босиком. Песок был прохладный, влажный от ночной росы. Он осыпался под ногами, щекотал ступни. Я шла впереди, чувствуя, как он смотрит на меня. Ветер трепал мои волосы, приносил запах соли и далёких водорослей. Всё вокруг было пропитано этим утром — свежим, чистым, невозможным.

Море лежало перед нами, как расплавленное золото. Солнце поднималось из-за горизонта, разливая по воде жидкий огонь. Небо горело — от нежно-розового у самого края до глубокого, почти фиолетового над головами. Облака были тонкие, будто нарисованные одним движением кисти. Каждая волна, накатывая на берег, вспыхивала и гасла, унося с собой отражение неба.

— Красиво, — прошептала я.

— Я знал, что тебе понравится.

Он встал за моей спиной. Его руки легли мне на талию, притянули ближе. Я почувствовала его тепло, его дыхание на своей шее, его тело, прижавшееся к моему. Мир сузился до этого прикосновения, до этого утра, до этого мгновения.

— О чём ты думаешь? — спросил он.

Я помолчала. Потом заговорила — тихо, глядя на воду.

— Знаешь, когда я была в Рокуэлле, я читала «Грозовой перевал». Ты, наверное, не читал.

— Читал, — ответил он. — Давно. И что?

— Я тогда думала, что Хитклифф — это ты.

Он хмыкнул.

— Хитклифф, несмотря на жёсткость, всё же романтик. А я этим не страдаю.

— Не в этом смысле, — я невольно улыбнулась. — Я имела в виду не романтику. Я имела в виду… его суть. Одержимость. Голод. Способность любить так, что это становится разрушением. Я смотрела на тебя и думала: вот он. Человек, который не остановится ни перед чем. Который готов сжечь мир ради одного чувства.

— Лестно.

— Подожди.

Я помолчала, собираясь с духом. Потом продолжила — уже медленнее, честнее.

— Позже я поняла, что ошибалась. Хитклифф — это не ты. Хитклифф — это я.

Он не перебивал. Только его руки на моей талии чуть сжались — не сильно, но ощутимо.

— Это я одержима, — сказала я. — Это я не могу отпустить. Это моя любовь превратилась в зависимость, в голод, в пламя, которое пожирает всё. Это я готова разрушить себя — и всех вокруг — ради одного человека, который никогда не будет моим. По-настоящему моим. Это я — призрак, бродящий по этим стенам, не способный ни жить, ни умереть.

— Сильвана…

— Дай договорить.

Он замолчал. Море шумело. Солнце поднималось выше, и его свет заливал берег, делая всё резким, настоящим, беспощадным.

— Ты — моя Кэтрин, — тихо сказала я. — Моя недостижимая, невозможная, ядовитая страсть. Тот, кого я никогда не смогу удержать до конца. Тот, кто уйдёт на войну, и я не знаю, вернётся ли. Тот, кто может бросить меня снова, как уже бросал. И я всё равно буду любить тебя до последнего вздоха. Даже зная, что эта любовь — проклятие. Даже зная, что она меня убьёт.

Он молчал долго. Так долго, что я начала бояться, что сказала слишком много. Что нарушила правило. Что он сейчас отстранится, усмехнётся и снова превратится в короля — холодного, недосягаемого, чужого.

Но он не отстранился.

— Знаешь, — произнёс он наконец, и в голосе было что-то, чего я не ожидала услышать: не насмешка, не лёд, а глухое, почти растерянное тепло. — Я не привык, когда меня сравнивают с женщиной из книжки. Обычно меня сравнивают с чем-нибудь пострашнее. Дьяволом. Драконом. Грифоном, который жрёт невинных дев.

— Ты бы съел.

— Съел бы, — согласился он. — Но Кэтрин — это уже перебор.

— Почему?

— Потому что Кэтрин — это я, по твоей же логике. А я не привык быть женщиной. Даже в метафоре. — Он повернул меня к себе, заставил посмотреть в глаза. — Я не Кэтрин, Сильвана. Я вообще не из этой книги. Но если ты хочешь знать, что я чувствую, когда ты рядом, — скажу. Красиво не умею. И не буду. Просто слушай.

Он замолчал. Потом сжал мои плечи — крепко, почти до боли.

— Мне не нужно, чтобы ты сгорала за меня. Мне не нужно, чтобы ты была призраком. Мне нужно, чтобы ты была живой. Здесь. Со мной. Такой, какая есть. — Он выдохнул. — Это всё, что я могу тебе дать. И этого достаточно.

Я смотрела на него. Ветер трепал его волосы, и солнце зажигало в них тёмное золото. Его глаза были ярко-голубые, почти прозрачные на свету, и в них не было ни насмешки, ни расчёта, ни маски. Только он. Настоящий. Такой, каким я его любила. Такой, каким я его выбрала.

— Знаешь, — сказала я, и голос дрогнул, — когда я читала ту книгу, мне казалось, что любовь Хитклиффа — это проклятие. Что она разрушает всё, к чему прикасается. Я думала: как можно так любить? Как можно хотеть кого-то настолько, что перестаёшь быть собой?

— И как? — спросил он.

— Теперь я знаю. — Я улыбнулась — слабо, но искренне. — Это не проклятие. Это просто правда. Моя правда. Я не умею любить иначе. И не хочу. Если это значит сгореть — что ж. По крайней мере, я сгорю не зря.

Он молчал. Потом наклонился и поцеловал меня — медленно, глубоко, не так, как ночью. Без голода. Без власти. Просто поцелуй. Просто он и я. Просто рассвет, который принадлежал только нам.

— Я не отпущу тебя, — сказала я, когда он отстранился. — Никогда. Даже если уедешь. Даже если бросишь. Даже если весь мир встанет между нами.

— Я знаю, — ответил он.

— И ты не боишься?

— Боюсь, — сказал он. — Но не тебя. Того, что однажды ты поймёшь, что я не стою такой любви.

Я покачала головой.

— Поздно, — сказала я. — Я уже всё решила.

Он обнял меня сзади. Мы стояли, глядя на море, и солнце поднималось всё выше, заливая мир светом, стирая тени, делая всё вокруг настоящим, бесконечным. Волны накатывали на песок, омывая наши босые ноги. Где-то вдалеке кричали чайки. И в этот момент, стоя на мокром песке, в его объятиях, я поняла: этот рассвет — мой. И его. И никому его не отнять.

Я не отпущу его. Никогда. Не потому, что не могу. А потому, что не хочу. Он — моя Кэтрин. И я — Хитклифф. Та, кто будет любить его до последнего вздоха. Даже если весь мир скажет, что это безумие.

Я не отпущу. Потому что я не умею отпускать. Не его. Никогда.

Глава 18. Дочь Мятежника.

«Я догоню тебя. Даже если для этого придётся пройти через весь Леброн. Ты больше меня не отвергнешь».

Сильвана

1

Мы подъехали к воротам Морвена, когда солнце уже поднялось над башнями, заливая камень резким светом. Я смотрела на эти стены — высокие, неприступные, равнодушные, — и чувствовала, как покой, найденный в домике у моря, утекает из меня, как вода сквозь пальцы. Там, на берегу, мир был простым: песок, волны, его дыхание рядом. Здесь всё возвращалось: камень, стены, люди. Их взгляды, их шёпоты, их ожидания.

Диамант молчал. Я знала это молчание. Оно появлялось всегда, когда он снова надевал маску короля. Ещё вчера он кормил чайку хлебом, смеялся над моими словами, целовал меня на песке. А теперь сидел на Элендиле, прямой, и смотрел вперёд — туда, где нас ждали.

Ворота открылись. Мы въехали во двор. Там уже собрались люди. Роланд стоял впереди, рядом с ним — советники, военные, слуги. Все смотрели на Диаманта с той смесью страха и надежды, которая всегда появлялась при его возвращении. Но на этот раз в их лицах было что-то ещё. Напряжение. Тревога. Война висела в воздухе, как грозовая туча, готовая разразиться ливнем.

Элендил остановился, переступил с ноги на ногу, будто чувствовал то же, что и все. Диамант не спешился сразу. Он обвёл взглядом собравшихся, как хозяин, вернувшийся в свой дом и уже знающий, что за время его отсутствия здесь что-то сломалось.

Роланд шагнул вперёд. Он был бледен. Не испуган — именно встревожен. Так бледнеют, когда несут весть, для которой нет хорошего ответа.

— Ваше Величество, — произнёс он. — Войска Зигфрида выдвинулись.

Диамант наконец спешился. Передал поводья слуге, снял перчатки, не глядя на Роланда.

— Когда?

— Прошлой ночью. Они идут на Сианон. Через две недели будут у стен.

— Сколько?

— Три полка. Пехота, конница, осадные орудия. По нашим сведениям, около десяти тысяч человек.

Диамант выслушал это так, будто речь шла о погоде. Только я видела, как на его скулах заходили желваки.

— Поднять войско, — приказал он. — Все, кто готов к маршу, выступают сегодня.

Советники зашептались. Один из них, самый старый, с лицом человека, который всю жизнь прятался за чужими приказами, выступил вперёд:

— Ваше Величество, это слишком быстро. Нужно время на сборы, на провизию, на оружие…

— Мы выезжаем сегодня, — повторил Диамант. В его голосе звучал металл. — Если Зигфрид хочет крови, он её получит. Но не в Леброне.

Он повернулся к Роланду.

— Собери людей. Не менее шести тысяч. Выбери лучших. Остальные останутся защищать Морвен.

— А как же столица? — спросил Роланд. — Если они обойдут нас с фланга…

— Не обойдут. Я встречу их раньше, чем они успеют подойти. А столицу будешь защищать ты.

— Ты не можешь знать наверняка.

— Я знаю Зигфрида. Он стар, но не глуп. Он не станет дробить силы. Пойдёт прямо. И я буду ждать его на западных границах.

Роланд сжал челюсти. Я видела, как он боролся с желанием возразить — и как проиграл эту борьбу. Он слишком хорошо знал: когда Диамант так говорил, переубеждать было бесполезно.

— Я подготовлю людей, — сказал он наконец.

— Не только людей. Лошадей, провизию, оружие. Всё должно быть готово через пару часов.

— Может хотя бы к вечеру?

— Я сказал — через пару часов.

Роланд кивнул. Советники засуетились, разбежались, как муравьи, чьё гнездо потревожили. Слуги бросились исполнять приказы. Военные начали отдавать распоряжения. Всё вокруг пришло в движение, и я стояла посреди этого хаоса, чувствуя, как в груди растёт что-то — не страх. Решимость.

Война началась. И на этот раз я не собиралась оставаться в стороне.

2

— Я поеду с тобой.

Слова вырвались раньше, чем я успела их обдумать. Но я не жалела. Я стояла посреди двора, перед ним, перед Роландом, перед всеми этими людьми, которые только что слушали его приказы, — и говорила то, что должна была сказать.

Диамант, уже развернувшийся к дверям замка, остановился. Так, как останавливается человек, который не привык, чтобы его прерывали. Он повернулся ко мне.

— Что?

— Я поеду с тобой, — повторила я. Голос не дрогнул. Я сама удивилась.

Вокруг всё затихло. Слуги обернулись с тюками в руках, конюхи остановились, советники переглянулись. Тишина повисла такая, что стало слышно, как ветер гудит в башнях. Даже лошади, казалось, перестали переступать копытами.

Диамант смотрел на меня. В его глазах не было ни удивления, ни злости. Только холод. Тот самый, который появлялся, когда он уже всё решил и не собирался обсуждать.

— Ты остаёшься, — произнёс он.

— Нет.

— Сильвана.

— Я поеду с тобой. Я не останусь здесь.

Он шагнул ко мне. Всего один шаг, но расстояние между нами сжалось, как пружина. Я почувствовала его запах — пыль, вино, кожа, гвоздика, корица. Тот самый, который ещё вчера сводил меня с ума. Сейчас он давил, как удавка.

— Ты забываешь своё место, — сказал он тихо. Но в этой тишине его слова слышали все. — Ты — рабыня. И останешься там, где я скажу.

Внутри что-то оборвалось. Не гордость. Не обида. Что-то глубже. То, что я так долго прятала за подчинением, за «да, господин», за прогнутыми спинами и раздвинутыми бёдрами. Ярость. Она поднялась от живота к груди, к горлу, застилая глаза красным. Передо мной был не король. Не садист. Не мужчина, которого я любила до дрожи. Передо мной был тот, кто только что растоптал всё, что было между нами на берегу. Все его слова о том, что «мы — это мы». Все поцелуи. Всё, что я считала общим.

— Значит, вот как? — сказала я, и голос сорвался. — Ты просто берёшь и решаешь за меня? Как всегда?

— Именно.

— А то, что было? На берегу? Ты сказал…

— Я много чего говорил. — Он перебил меня, и в его голосе не было ни капли тепла. — Это ничего не меняет. Ты остаёшься. Я уезжаю. И это не обсуждается.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— А если я не хочу оставаться?

— Твои желания никого не интересуют.

— А твои, значит, интересуют?

— Мои — закон.

Я задохнулась. Не от слов — от того, как он их произнёс. Будто я была вещью. Будто всё, что было между нами, — ничто. Будто я — снова та девчонка в пыточной, которую он мог разложить на камне и не спросить, хочет ли она этого.

— Ты обещал, — сказала я тихо. — Ты обещал, что я не буду одна. Что мы — это мы.

— Я передумал.

— Передумал?

— Да.

— Просто так? Взял и передумал?

— Именно.

— Ты лжец.

Он приподнял бровь.

— Что?

— Ты лжец, — повторила я, и голос стал громче. — Ты говорил мне, что я — твоя. Что ты выбрал меня. Что мы вместе. А теперь ты стоишь здесь, при всех, и говоришь, что я — рабыня. Что мои желания никого не интересуют. Что ты передумал.

— Сильвана, — в его голосе появилась угроза. — Замолчи.

— Нет.

— Я сказал — замолчи.

— А я сказала — нет!

Я ударила. Рука взлетела сама. Я не думала. Не решалась. Просто ударила. Пощёчина прозвучала звонко, разнеслась по двору, как выстрел.

Толпа ахнула. Кто-то вскрикнул. Советник, стоявший ближе всех, попятился. Роланд шагнул вперёд, но задержался на полушаге, сжимая рукоять меча. Слуги застыли, как изваяния. Конюхи переглянулись, не веря своим глазам.

Диамант не шевельнулся. Только голова его чуть повернулась от удара. На щеке проступил красный след — чёткий, как оттиск моей ладони. Я видела, как он наливался цветом, как кожа вокруг него белела. Он медленно поднял руку. Коснулся щеки. Кончиками пальцев провёл по следу, будто проверяя, настоящий ли он. Потом посмотрел на меня. В его глазах не было злости. Не было обиды. Только что-то, от чего у меня перехватило дыхание. Что-то, чего я не могла назвать, но знала: это не предвещало ничего хорошего.

— В комнату, — произнёс он. — Сейчас.

Я не двинулась.

— Ты слышала, что я сказал.

— Или что? — выкрикнула я. — Запрёшь меня? Выпоришь при всех? Давай. Я не боюсь тебя.

— Зря.

Он схватил меня за предплечье — резко, безжалостно. Пальцы впились в кожу, оставляя синяки. Я дёрнулась, попыталась вырваться, но он держал крепко, как капкан.

— Отпусти, — прошептала я.

— Нет.

— Ты делаешь мне больно.

— Я знаю.

Он потащил меня через двор. Я спотыкалась, но он не замедлялся. Люди расступались, отводя глаза. Никто не смел вмешаться. Даже Роланд, который всегда был готов встать между нами, остался стоять на месте. Я видела его лицо — бледное, напряжённое, полное того, что он не решался произнести вслух.

— Диамант, — бросил он, когда мы проходили мимо.

— Не сейчас, Роланд.

— Ты не должен…

— Я сказал — не сейчас.

Роланд замолчал. Я услышала, как он выдохнул — тяжело, сдавленно. Но не двинулся. Диамант втащил меня в замок. Коридоры были пусты, только наши шаги отдавались от каменных стен. Я пыталась вырваться, но его хватка была железной.

— Ты не можешь так со мной, — сказала я. — Не после всего.

— Могу.

— Ты сам говорил, что мы — это мы!

— Я говорил. Но ты забыла главное.

— Что?

Он остановился перед дверью моей комнаты. Толкнул её. Втолкнул меня внутрь.

Я оказалась в комнате. Он вошёл следом, закрыл дверь.

Я стояла посреди комнаты, тяжело дыша, и смотрела на него. На его щеке всё ещё горел красный след от моей ладони. Он не пытался его скрыть. Не отворачивался. Просто смотрел на меня. И в этом взгляде было что-то, от чего мне хотелось закричать.

— Ты понимаешь, что ты натворила? — спросил он.

— Я сказала тебе правду.

— Ты ударила короля при всех. На глазах у всего двора. Ты понимаешь, что это значит?

— Мне плевать.

— Тебе не плевать. — Он шагнул ко мне. — Ты понимаешь, что теперь я не могу просто так тебя оставить? Что я должен ответить? Что все эти люди ждут, что я сделаю с тобой?

— Тогда сделай.

— Не искушай.

— Я не искушаю. Я говорю тебе, что не боюсь. Ни тебя, ни твоих людей. Я поеду с тобой, и ты меня не остановишь.

Он схватил меня за подбородок. Сжал так, что кости отозвались болью. Притянул к себе. Его лицо было совсем близко — я видела каждую ресницу, каждую тень, каждую линию.

— Ты не поедешь, — сказал он тихо, и в этом шёпоте было больше угрозы, чем в любом крике. — Ты останешься здесь. В этой комнате. И будешь ждать меня. Потому что я так решил.

— А если я сбегу?

— Попробуй.

— Я найду способ.

— Не найдёшь.

— Ты не можешь знать наверняка.

— Могу. — Он отпустил мой подбородок, но не отступил. — Потому что я знаю тебя. Ты не сбежишь. Не потому, что не сможешь. А потому, что не захочешь. Ты останешься здесь, потому что я так сказал. И потому что где-то в глубине ты понимаешь: я прав.

— Ты не прав.

— Прав. — Он наклонился к моему уху. — И ты это знаешь.

Я не отстранилась. Он был так близко, что я чувствовала его дыхание на своей коже. И в этом прикосновении — не нежность. Не желание. Только власть. Та самая, которую он только что продемонстрировал при всех.

— Ты не можешь так со мной, — прошептала я.

— Могу. — Он отстранился. — Я решаю, кто мы. И когда. И как.

Диамант

1

Я втолкнул её в комнату, не заботясь о том, что она спотыкается. Дверь захлопнулась, отрезая нас от остального мира. Я слышал её дыхание — рваное, злое, прерывистое. Она смотрела на меня, как смотрят на врага. И в этом взгляде было столько ненависти, что я почти улыбнулся. Почти.

— Ты запрёшь меня? — выкрикнула она. — Давай. Сделай это. Покажи всем, какой ты на самом деле.

— Они и так знают. А вот тебе, кажется, надо об этом напомнить, — ответил я, шагнув к ней.

Она попятилась. Я схватил её за плечи, развернул и швырнул на кровать. Она упала на живот, тут же попыталась вскочить, но я уже навалился сверху, прижимая её к матрасу всей тяжестью.

— Отпусти! — она билась, молотила кулаками, лягалась. Её пятки ударяли меня по голени. — Ненавижу тебя!

— Ненавидишь? — я усмехнулся, задирая её платье. — Твоё тело говорит другое.

— Урод! Мерзавец! Ты...

Я не дал ей договорить. Резко сдёрнул с неё бельё. Ткань треснула, разошлась по швам. Я раздвинул её бёдра коленом, прижал запястья к кровати одной рукой. Она была влажной. Всегда влажной, когда злилась. Это сводило меня с ума.

— Видишь? — я провёл пальцами по её клитору, и она дёрнулась, как от удара током. — Ты течёшь, Сильвана. Даже сейчас. Даже когда кричишь, что ненавидишь.

— Это ничего не значит!

— Это значит всё.

Я расстегнул штаны. Она снова начала вырываться, но я держал крепко. Её ногти впились в моё предплечье, оставляя алые борозды. Я не остановился.

— Скажи, что не хочешь, — шепнул я ей на ухо.

— Не хочу!

— Врёшь.

Я вошёл. Грубо. Без подготовки. Она вскрикнула, и её тело напряглось, пытаясь вытолкнуть меня. Но я был сильнее. Я вбивался в неё жёстко, глубоко, не заботясь о том, что ей может быть больно.

— Прекрати! — выкрикнула она. — Пожалуйста!

— Пожалуйста — что? — я ускорился. — Пожалуйста, продолжай? Пожалуйста, трахни меня сильнее?

— Ненавижу тебя!

— Я знаю.

Я трахал её так, как она заслуживала: без жалости, без нежности, без единого намёка на то, что между нами было что-то, кроме этого. Она кричала, проклинала меня, рвала простыни. Её тело выгибалось, бёдра дёргались, но она не могла вырваться. Я держал её за горло, за волосы, за бедро — где попало, лишь бы она чувствовала, кто здесь хозяин.

— Ты моя, — рычал я. — Скажи это.

— Нет!

— Скажи!

Я ударил её по щеке. Звонко, хлёстко. Она вскрикнула. Я ударил снова. И снова. Её кожа горела, покрывалась красными пятнами.

— Скажи, — повторил я, не сбиваясь с ритма.

— Твоя! — выкрикнула она, задыхаясь. — Твоя, господин!

— Вот так.

Я перевернул её на спину. Она смотрела на меня снизу вверх — глаза мокрые, губы распухшие. Я развёл её ноги шире и вошёл снова. На этот раз она не сопротивлялась. Её тело принимало меня, сжималось, требовало большего.

— Кончи, — приказал я.

— Нет...

— Кончи, Сильвана. Ты же хочешь. Я знаю твоё тело лучше, чем ты.

Я надавил на клитор. Она закричала — не от боли, от того, что её тело предало её. Её оргазм был сильным, судорожным, рвущимся из неё против воли. Я кончил следом, заполняя её.

Когда всё закончилось, я поднялся. Она лежала, уткнувшись лицом в подушку. Я слышал её всхлипы. Видел, как дрожали её плечи. Мне было плевать.

Я застегнул штаны. Посмотрел на неё сверху вниз.

— Может, теперь до тебя дойдёт, — произнёс я. — Ты — моя. И будешь делать то, что я скажу. Хочешь ты этого или нет.

Она не ответила. Только всхлипнула. Я подошёл к двери. Бросил через плечо:

— Теперь посиди и подумай. Если есть чем. А то у меня иногда складывается впечатление, что я выбил из тебя остатки мозговых клеток. Если, конечно, они вообще когда-то у тебя были.

Я вышел, захлопнул дверь и повернул ключ. За моей спиной раздался её крик — полный боли, ярости и бессилия. Но я не обернулся.

— Охрану, — бросил я первому же стражнику. — Двое у двери. Никого не впускать, никого не выпускать.

— Слушаюсь, Ваше Величество.

Я пошёл прочь. Внутри всё ещё кипело. Но не из-за неё. Из-за того, что она посмела. Посмела сделать то, чего не позволяла себе ни одна женщина. Из-за того, что я не смог её сломать. Из-за того, что где-то глубоко я не хотел её ломать. Но это был мой выбор. И я собирался его придерживаться.

Сильвана

1

Я лежала на кровати, не в силах пошевелиться. Тело горело. Между ног саднило, на бёдрах расплывались синяки, на запястьях — следы его пальцев. Платье было разорвано, простыни сбиты в ком. В комнате пахло им. И мной. И тем, что он только что со мной сделал.

Я смотрела в потолок и ненавидела его. Ненавидела за то, что он унизил меня перед всеми. За то, что назвал рабыней так, будто это единственное, что я заслужила. За то, что трахнул меня, не спрашивая, — и за то, что моё тело ответило. Предало меня. Я снова кончила под ним, как последняя шлюха.

Я сжала кулаки и стукнула ими по подушке.

— Ублюдок, — прошептала я в пустоту. — Ты ещё пожалеешь.

Слёзы подступили, но я сдержала их. Не теперь. Не из-за него. Я не дам ему этого удовольствия — знать, что он сломал меня, даже когда его нет рядом.

Я заставила себя подняться. Ноги дрожали. Колени подгибались. Между ног всё ещё пульсировало, и каждый шаг отдавался болью. Я подошла к умывальнику, плеснула в лицо холодной водой. Стало легче. Совсем немного. Потом подошла к окну.

Во дворе кипела подготовка. Солдаты строились в колонны, конюхи седлали лошадей, повозки грузились провизией. Знамёна развевались на ветру — чёрные, с серебряными змеями. Война, о которой он говорил, становилась реальной. И он был в центре этого хаоса.

Я увидела, как Диамант вышел из замка. Высокий, прямой, собранный. На нём уже был походный камзол, на бедре — меч. Он отдавал приказы, и люди вокруг него двигались, как фигуры на шахматной доске. Он был в своей стихии. В своей войне. И ему было плевать на меня и на то, что он со мной сделал.

Я смотрела на него и ненавидела. И хотела. Оба чувства сплетались в один узел, от которого перехватывало дыхание. Он был так красив, так уверен, так неотвратим. Вчера на берегу он говорил, что мы — это мы. А сегодня бросил меня, как вещь. Как надоевшую игрушку. Как рабыню.

«Рабыня». Это слово всё ещё жгло. Не потому, что ложь. А потому, что правда. Я сама выбрала этот путь. Сама надела ошейник. Сама приняла клеймо. Сама позволяла ему всё. Но это не значило, что я перестала быть собой. Не значило, что я сломалась настолько, чтобы сидеть в запертой комнате, пока он уезжает на войну.

Он подошёл к Элендилу. Конь всхрапнул, переступил с ноги на ногу, будто тоже рвался в бой. Диамант легко взобрался в седло. Бросил последний приказ Роланду, который стоял рядом с каменным лицом. И тут он обернулся. Нашёл моё окно.

Сердце бухнуло в грудь. Его взгляд был холодным, но в нём мелькнуло что-то — то ли насмешка, то ли вызов. Он прижал два пальца к губам. И послал мне воздушный поцелуй. Медленно. Нарочито. Издевательски. Прямо как в первую ночь, когда он лишил меня невинности, вдоволь поиздевался над моей истерикой и ушёл, хлопнув дверью.

Я стояла, вцепившись в подоконник, не в силах отвести взгляд. Внутри всё рушилось и одновременно вставало на место. Злость, обида, решимость — всё смешивалось в один раскалённый вихрь.

«Ты думаешь, это конец? Ты думаешь, я останусь здесь и буду ждать, как послушная собака?»

Он развернул коня.

«Нет. Я не останусь. Я догоню тебя. Даже если для этого придётся пройти через весь Леброн».

Он скакал к воротам.

«Ты больше меня не отвергнешь».

Войско двинулось следом — длинная, тёмная змея, выползающая из замка. Я смотрела на них, пока последний всадник не скрылся за холмом. И только тогда отвернулась.

В комнате было тихо. Только моё сердце билось — громко, ровно, решительно. Я подошла к двери. Подергала ручку. Заперто. Конечно. Я усмехнулась. Он думал, что запереть меня — это решение. Он думал, что стены и охрана могут меня остановить. Он ошибался.

Я вернулась к окну. Двор опустел. Только слуги сновали туда-сюда, убирая то, что осталось после сборов. Я посмотрела на небо. Солнце стояло ещё высоко. До темноты у меня было время.

«Я догоню тебя. Я никогда тебя не отпущу. Я люблю тебя, мерзавец».

2

Я не медлила. Подошла к шкафу, распахнула дверцы. Свет из окна упал на ряды платьев — шёлк, бархат, кружево. Всё то, что он любил срывать с меня. Всё то, что делало меня красивой в его глазах. Теперь оно казалось чужим, ненужным. Я долго копалась в одежде и наконец вытащила из глубины то, что действительно было необходимо: джинсы, простую чёрную футболку, кепку. Бросила на кровать. Следом достала кинжал — тонкий, острый, с рукоятью, обмотанной потемневшей кожей. Он был старый. Он помнил мою ладонь.

Я скинула разорванное платье. Оно упало на пол, как тряпка. Натянула джинсы — грубая ткань царапнула кожу, но это было правильно. Так, как должно быть. Футболка села свободно, скрывая грудь. Волосы скрутила в тугой узел и спрятала под кепку. Кинжал — за пояс, под футболку.

Посмотрела в зеркало. На меня смотрела не та Сильвана, которая ещё вчера лежала на песке и смеялась. И не та, которую он несколько часов назад швырнул на кровать. Из зеркала глядела другая женщина. Та, которую я давно похоронила, но которая, оказывается, не умерла.

Та, что пробиралась по трущобам Колтрейна с донесениями для отца. Та, что карабкалась по стенам, пряталась в подвалах, уходила от погони. Та, что не боялась ни темноты, ни высоты, ни чужих глаз. Я помнила, как это было. Помнила, как пахло в переулках — сыростью, гнилью, дымом. Как под ногами хрустели осколки стекла, и каждый шаг казался слишком громким. Как я прижималась спиной к холодному камню, когда мимо проходили патрули Инквизиции, и молилась, чтобы они не услышали стук моего сердца.

Тогда я была другой. Хотя это было всего пять месяцев назад. Чистая, дерзкая, голодная до жизни. По-своему наивная. Я верила, что справедливость существует. Что если бороться, то можно победить. Что отец прав, а Диамант — воплощение зла. Теперь всё было иначе. Но где-то внутри, под слоями боли, подчинения и любви, та девушка всё ещё была жива. И сейчас она просыпалась.

Я видела её в зеркале. Она смотрела на меня с вызовом, с упрямством, с той самой искрой, которую не смогли погасить ни пытки, ни унижения, ни даже наслаждение.

«Вспомни, кто ты».

Я сжала рукоять кинжала. Металл был холодный, но быстро согрелся от моей ладони.

«Вспомни, как ты выживала».

Перед глазами встали ночи в подвалах, когда я сидела в темноте, затаив дыхание, и ждала, пока уйдут солдаты. Помнила, как перелезала через заборы, цепляясь за гнилые доски. Как бежала по крышам, чувствуя под ногами шаткую черепицу. Как однажды просидела в колодце три часа, пока над головой не стихли шаги.

Я подошла к окну. Внизу, под карнизом, шла узкая полоска стены — старая кладка, выступы, трещины. Я знала, как по ним спуститься. Знала, где ставить ногу, где цепляться пальцами, где переносить вес. Тело помнило всё — как помнит то, что однажды спасло ему жизнь.

Ветер ворвался в комнату, когда я распахнула створки. Он пах дымом, лошадьми и надвигающейся грозой. Я перекинула ногу через подоконник, вдохнула полной грудью. И начала спуск.

Камень был шершавый, холодный. Пальцы цеплялись за выступы, ступни находили опору. Я двигалась медленно, но уверенно. Вниз. Ещё ниже. Пока под ногами не оказалась земля. Я присела за кустами, прислушалась. Двор был пуст — все ушли провожать войско. Только где-то вдалеке слышались голоса стражи, да ветер шумел в кронах старых дубов.

Я скользнула вдоль стены к конюшне. Тень прятала меня, ветер заглушал шаги. Каждый мускул был напряжён. Я знала, что делаю. Знала, чем рискую. И не отступала.

«Ты не уедешь без меня. Клянусь».

3

Я кралась вдоль стены, стараясь держаться в тени. Конюшня была уже близко. Я видела её тёмный силуэт и приоткрытую дверь, из которой падал слабый свет. Аврора ждала меня. Я знала это так же твёрдо, как знала, что не вернусь. Я скользнула внутрь. И сразу увидела его.

Роланд стоял у стойла Авроры. Он не седлал её, не держал поводья — просто стоял, скрестив руки, и смотрел на меня. В его глазах не было ни удивления, ни злости. Только усталость. Та самая, которую я видела в нём всё чаще.

— Я знал, что ты придёшь, — сказал он.

— Тогда почему не остановил?

— Пытаюсь решить, стоит ли.

Я шагнула ближе. Аврора всхрапнула, узнав меня, и ткнулась мордой в моё плечо. Я погладила её, не отрывая взгляда от Роланда.

— Я еду за ним.

— Нет.

— Что?

— Нет, — повторил он, и в его голосе прозвучал металл. — Ты не едешь.

Он оттолкнулся от стойла, подошёл ближе. Он был выше меня, шире в плечах, и в его присутствии всегда было что-то успокаивающее. Но не сейчас. Сейчас он был стеной, которую мне предстояло либо обойти, либо сломать.

— Он приказал тебе оставаться здесь, — сказал он. — И ты останешься.

— А если я не подчинюсь?

— Тогда я тебя остановлю.

Я посмотрела на него. В его глазах не было ни капли сомнения. Только каменная решимость. Тот самый Роланд, который всегда делает то, что должен. Который никогда не отступает.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно.

— Роланд, я не останусь здесь. Я не буду сидеть в этой комнате, как собака, пока он воюет. Пока он может умереть. Пока он…

— Пока он что? — перебил он. — Пока он делает то, что должен? Пока он защищает королевство? Пока он воюет с Зигфридом?

— Пока он воюет без меня.

— Именно. Без тебя. Потому что там опасно. Потому что там смерть. Потому что он не хочет, чтобы ты пострадала.

— Это не его решение!

— Это его приказ. И мой долг — проследить, чтобы он был выполнен.

Я сжала кулаки. Ярость поднималась во мне — горячая, живая. Та самая, что я только что выплеснула на Диаманта. Но Роланд был не Диамантом. Его нельзя было ударить. Его нельзя было сломать. Он был скалой.

— Ты не понимаешь, — сказала я, и голос дрогнул. — Я не могу остаться. Я не могу сидеть здесь и ждать. Я не могу дышать без него. Он — всё, что у меня есть. Ты это понимаешь? Всё. Абсолютно всё.

— Понимаю.

— Тогда почему ты меня останавливаешь?

— Потому что, если с тобой что-то случится, он не переживёт. — Роланд шагнул ко мне, и его голос стал тише, глуше. — Я знаю его всю жизнь. Я видел его разным. Но таким, как с тобой, — никогда. Ты — не просто рабыня. Ты — та, кого он выбрал. Единственная. И если ты погибнешь на этой войне, он сломается. Я однажды видел, как он ломается. Больше не хочу.

— Я не собираюсь погибать.

— Никто не собирается. Но умирают все.

Я смотрела на него. В его глазах была не жалость. Не презрение. Только правда. Та самая, от которой некуда деться.

— Роланд, — сказала я тихо. — Я не могу остаться.

— Сможешь. Ты сильнее, чем думаешь.

— Дело не в силе. Дело в том, что я не хочу. Я не хочу быть в стороне. Я не хочу ждать. Я не хочу быть той, кого защищают. Я хочу быть с ним. Даже если это опасно. Даже если это смерть.

— А он не хочет, чтобы ты была с ним. Он хочет, чтобы ты была жива.

— Это его эгоизм.

— Это его любовь.

Слово упало между нами, как камень. Мы оба молчали. Он впервые произнёс это вслух. Не Диамант. Он. Роланд.

— Он никогда не скажет этого, — продолжил он. — Ни тебе, ни мне, никому. Но это так. Он любит тебя. Так, как умеет. И поэтому хочет, чтобы ты была в безопасности. И поэтому я не могу тебя отпустить.

Я смотрела на него и чувствовала, как ярость утихает. Медленно, неохотно, но утихает. Потому что он был прав. Во всём.

— Тогда поехали со мной, — сказала я. — Если ты не можешь меня отпустить — поехали. Ты будешь рядом. Ты сможешь меня защитить. И я не буду одна.

Он долго молчал. Я видела, как в нём борются долг и что-то другое. То, что он прятал за маской верного солдата.

— Нет, — сказал он наконец. — Я не поеду. Я остаюсь здесь. И ты останешься. Потому что так надо. Потому что так правильно. Потому что я не могу иначе.

Я сжала зубы. Он не отступал. И я знала, что, если понадобится, он применит силу. Не из злобы. Из долга. Из верности. Из любви к своему другу, который был ему дороже всего на свете.

— Ты не понимаешь, — сказала я.

— Понимаю. Лучше, чем ты думаешь.

— Тогда пропусти меня.

— Нет.

— Роланд…

— Нет, Сильвана. Нет.

Он стоял передо мной, скрестив руки, и в его глазах не было ни капли сомнения. Он был стеной. И я не знала, как её обойти. Я смотрела на него, чувствуя, как внутри всё закипает. Я не могла его ударить. Не могла переубедить. Не могла обойти. Но я и не могла остаться. Я стояла и смотрела на него. А он молчал. И не отступал.

4

— Отпусти её.

Голос раздался из темноты — спокойный, негромкий, но такой, что мы оба вздрогнули. Я обернулась. Из-за угла конюшни, куда не доставал свет фонаря, вышла Зейнаб. Тёмный плащ, распущенные волосы, на лице — то выражение, которое я уже научилась узнавать. Спокойная, почти ледяная решимость. Та самая, что появлялась у неё, когда она больше не собиралась играть.

— Зейнаб, — выдохнул Роланд. — Какого чёрта…

— Я знала, что она сбежит, — перебила она, подходя ближе. — И знала, что ты будешь её ждать.

— Я не ждал.

— Ждал. Иначе бы выполнял обязанности наместника, а не крутился на конюшне.

Роланд сжал челюсти. Я видела, как напряглись его плечи, как пальцы стиснули поводья. Он был загнан в угол — между приказом, который не мог выполнить до конца, и правдой, которую не хотел признавать.

— Она не может ехать, — произнёс он. — Это опасно.

— Всё, что связано с Диамантом, опасно, — ответила Зейнаб. — Но она не останется. Ты сам это знаешь. Она перелезет через стену, украдёт лошадь, пойдёт пешком, если придётся. И тогда будет ещё опаснее.

— Я могу запереть её.

— Можешь. И она возненавидит тебя за это.

Роланд замолчал. Я слышала, как он дышит — тяжело, рвано. Он смотрел то на меня, то на Зейнаб, будто надеялся, что одна из нас исчезнет, растворится в темноте и оставит его в покое.

— Ты не понимаешь, что делаешь, — сказал он наконец.

— Понимаю, — ответила Зейнаб. — Больше, чем ты думаешь.

Она подошла ко мне, встала рядом — как союзник, как стена, за которой можно укрыться. Её пальцы коснулись моего плеча — легко, почти невесомо, но в этом прикосновении была сила. Она не просто поддерживала. Она вставала между мной и всем миром.

— Эта женщина, — продолжила она, глядя на Роланда, — отдала за него всё. Отца. Дом. Прошлую жизнь. Ты хоть раз видел, чтобы кто-то так любил?

Роланд отвёл взгляд.

— Это безумие, — тихо сказал он.

— Может, и так. Но это её безумие. Её выбор.

Повисла тишина. Ветер шумел в кронах, где-то ржала лошадь. Я слышала, как колотится моё сердце.

— Я не хочу, чтобы она пострадала, — произнёс Роланд.

— Она уже пострадала, — ответила Зейнаб. — Сильнее, чем ты можешь представить. И всё равно идёт. Так не мешай ей. Или иди с ней. Но не стой на пути.

Роланд смотрел на неё долго. Слишком долго. В его глазах боролись долг, дружба и что-то ещё, чему он сам не находил названия. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но Зейнаб покачала головой.

— Ты боишься за неё, — сказала она. — Это нормально. Но твой страх не даёт тебе права решать за неё.

— А если с ней что-то случится?

— Тогда это будет её выбор. Не твой.

Роланд замолчал. Я видела, как он борется с собой. Как что-то внутри него ломается — медленно, неохотно, но ломается. Он посмотрел на меня. Долго. Пристально. Потом перевёл взгляд на Зейнаб. Потом снова на меня. И в этом взгляде было всё: страх, уважение, бессилие и — где-то на самом дне — понимание.

— Я не смогу тебя остановить, — сказал он наконец. — Даже если захочу. Ты всё равно найдёшь способ.

Я кивнула. Он был прав.

Зейнаб посмотрела на меня. В её глазах было что-то, чего я не ожидала увидеть, — гордость. Она кивнула мне — коротко, едва заметно. И это было лучше любых слов.

— Спасибо, — прошептала я.

— Не благодари, — ответила она. — Просто не сдохни там.

5

Я уже взялась за поводья, готовая выехать, когда Роланд вдруг поднял руку.

— Подожди.

Я обернулась. Он стоял, опустив голову, будто разглядывал что-то на земле. Потом поднял глаза.

— Я не создан для трона. А Диамант сделал меня наместником, — произнёс он. — И я терпеть не могу всю эту дворцовую чушь. Приёмы, церемонии, советники… Меня от этого тошнит с тех пор, как мы вернулись.

— Роланд…

— Дай договорить, — перебил он. — Я остаюсь наместником только потому, что Диамант приказал. Но он уехал. А я не хочу сидеть здесь и делать вид, что мне есть дело до того, как правильно кланяться послам.

Он подошёл ближе, взял поводья гнедого жеребца.

— Подожди меня здесь. Я вернусь через двадцать минут.

— Куда ты?

— Соберу провизию. И поговорю с Брестоном.

Я смотрела на него, не веря.

— Ты едешь со мной?

— А у меня есть выбор? — он усмехнулся, но в этой усмешке было больше усталости, чем веселья. — Диамант тебя изнасилует, а меня точно прибьёт, когда узнает. Тебе-то в кайф, а я жить хочу. Но если ты поедешь одна и с тобой что-то случится, он убьёт меня медленно. А так, по крайней мере, есть надежда на быструю смерть.

Я засмеялась. Нервно, но искренне.

— Ты оптимист. Мне кажется, он прибьёт обоих.

— Ну вот и узнаем, кто прав.

Он развернулся и скрылся в темноте. Я осталась с Зейнаб, которая всё это время молча стояла рядом. Снаружи было тихо, только где-то далеко перекликалась стража.

— Он хороший человек, — тихо сказала Зейнаб.

— Знаю.

— Надеюсь, Диамант это ценит.

— Надеюсь.

Зейнаб повернулась ко мне. На её губах играла та самая улыбка, которую я уже научилась узнавать: тёплая, но с хитринкой.

— Знаешь, — произнесла она, — я рада, что ты сбежала. Мне бы не хватило духу сидеть здесь и ждать, пока он где-то там рискует своей красивой задницей.

Я фыркнула.

— Задница и правда красивая.

— О да. Я бы не отказалась от неё ещё разок. Но теперь она твоя.

— Боюсь, Диамант с тобой не согласится.

Зейнаб засмеялась — низко, чувственно.

— Девочка, ты взрослеешь.

Она шагнула ко мне и обняла. Её руки легли на мою спину, притянули ближе. От неё пахло жасмином и тёплой кожей. Я прижалась к ней, чувствуя, как от её объятий становится спокойнее. Потом она отстранилась, посмотрела в глаза. И поцеловала. Медленно. Нежно. В этом поцелуе не было страсти — только прощание. Но когда её язык коснулся моего, внутри что-то дрогнуло. Я ответила, не думая, просто позволяя себе этот момент. Когда мы отстранились, Зейнаб улыбнулась.

— Если Диамант узнает, что я целовала тебя без его разрешения, он снова захочет нас втроём.

— Может, мы и не будем против.

— Не зарекайся. Он ревнив, как чёрт. Хотя и ни за что это не покажет.

— Он сам нас свёл.

— Это другое. Тогда он был рядом. А теперь мы целовались без разрешения его Величества-изверга. Это меняет всё.

Я не нашлась, что ответить. Зейнаб только усмехнулась, поправила выбившуюся прядь моих волос.

— Ладно. Поезжай. И передай этому извергу, что я жду его обратно. С войной он, конечно, разберётся, но пусть не забывает, что после неё его тоже ждут. И не только на троне.

Я засмеялась.

— Обязательно передам. Спасибо, Зейнаб. Спасибо за всё. Поцелуй от меня Рэйна и Мию.

Прошло двадцать минут. Роланд вернулся с двумя набитыми сумками и длинным плащом, перекинутым через руку. За его спиной маячил Брестон — старик выглядел так, будто его только что разбудили, но в глазах его не было ни удивления, ни упрёка. Только понимание.

— Я всё уладил, — сказал Роланд. — Брестон примет наместничество. Он знает замок лучше меня.

— И людей, — добавил Брестон. — Не волнуйтесь, миледи. Я присмотрю за всем.

Я кивнула.

— Спасибо.

— Не за что. Просто вернитесь живыми. И мальчика привезите назад. И… — старик вдруг взял меня за руку, — не отпускайте его. Никогда не отпускайте. Даже когда он сам не ведает, что творит.

Я обняла Брестона. Мы с Роландом переглянулись. Потом он взобрался на коня, я — на Аврору. Зейнаб отступила в тень, но перед этим подняла руку в прощальном жесте.

— Удачи, — сказала она. — И не дай ему умереть. А то я на тебя обижусь.

— Не дам, — ответила я.

— Вот и славно.

Мы выехали из конюшни, пересекли пустой двор, миновали ворота. Стражники, узнав Роланда, не остановили нас — только проводили хмурыми взглядами. Солнце уже клонилось к западу, но Роланд знал дорогу. Впереди был Диамант.

Я не собиралась останавливаться.

«Я догоню тебя. Даже если для этого придётся пройти через Ад и вернуться обратно. Даже если ты будешь в ярости. Я не отпущу».

Конец