Заголовок
Текст сообщения
День рождения Стаса.
Свет в банкетном зале был слишком ярким, бьющим по глазам хрустальными искрами огромных люстр. Сегодня Стасу исполнялось двадцать лет — первый юбилей моего сына, и я обязана была выглядеть безупречно. На мне было платье синего цвета, волосы собраны в безупречную причёску. В свои сорок пять лет я научилась выглядеть дорого. Моя главная роль — Валентина Берёза, идеальная, всепрощающая, законная супруга.
Я стояла у фуршетного стола, сжимая пальцами ножку бокала с шампанским, и смотрела через зал на своего мужа.
Илья Георгиевич Берёза, как обычно, был в центре внимания. Он увлечённо беседовал со своей новой любовницей — Ларочкой. Четвёртая по счёту «официальная» любовница, сменившая предыдущую всего пару месяцев назад. Длинноногая, красивая, молодая, с безупречной улыбкой. Три остальные его бывшие пассии, которых он тоже счёл нужным пригласить, прикрываясь «деловыми связями», шарились где‑то по залу, сверкая бриллиантами, купленными на его деньги. Какой любвеобильный! Всех притащил на юбилей собственного сына. Ни стыда, ни рамок.
У нас с ним двое детей. И у нас договорной брак. Правда — в одну сторону.
Правда, об этой «маленькой детали» я узнала только через четыре года после свадьбы, когда на руках уже были дочь Вероника и сын Стас. Узнала банально и грязно: приехала к нему в офис без предупреждения и застала его прямо с очередной секретаршей. Тогда мир рухнул. Я кричала, требовала развода, собирала чемоданы.
Илья лишь брезгливо поморщился, застёгивая ширинку, и лениво процедил:
— Какого развода, Валя? Угомонись. Развода не будет. Поезжай‑ка ты к отцу, охлади голову.
И я поехала. В слезах, ища защиты у самого близкого человека. Мой отец, Андрей Александрович, выслушал меня, молча докурил сигарету, а потом отрезвил:
— Все так живут, Валя. Вернись к мужу и не позорь семью. Ему изменять можно — он мужчина, он кормилец, на нём бизнес. А тебе — нет. Сиди тихо, воспитывай детей и не смей дёргаться.
Тогда я поняла, что заперта в золотой клетке, где стены сделаны из круговой поруки и больших денег. Сколько раз за эти годы я пыталась разорвать отношения, сбежать, подать в суд… Бесполезно. Достанут везде. У Ильи везде были связи, у отца — свои интересы в его бизнесе. В конце концов я просто смирилась. Поставила на себе крест как на женщине. Спать с мужем перестала сразу, переехав в гостевой дом на нашем общем участке. Он только был этому рад. Занялась исключительно воспитанием Вероники и Стаса. Сначала было больно, до физической ломоты в груди, когда я видела его очередную девку из окна своего дома. Потом привыкла. Отрастила толстую кожу.
В этом дерьме главное — держать лицо. Никогда не показывать выскочкам, что тебе больно.
— Валичка, дорогая, ну каков приём, а? — раздался рядом приторный голос.
Ко мне подошла Людмила, жена одного из крупных подрядчиков Ильи. На ней было слишком открытое платье, в глазах горело извечное бабское любопытство. Она придвинулась ближе, якобы поправляя свой браслет, и кивнула в сторону мужа:
— Посмотри на эту Ларочку… Ну вырядилась, ни стыда ни совести. Илья Георгиевич, конечно, мужчина видный, но эта девка совсем берега попутала, так и вьётся, так и вьётся. Ты как это терпишь, Валь? У меня бы уже нервы сдали.
Я хмурилась, глядя на неё. Мне было неприятно это навязчивое сочувствие, за которым скрывалось обычное злорадство. Все знали. Я открыла рот, чтобы осадить её, но боковым зрением заметила движение.
К нам уверенным шагом подходил мой муж.
Илья приблизился к нам. Людмила выпрямила спину, натянув самую услужливую улыбку. Но мой муж умел быть безжалостным, когда дело касалось его личных границ.
— Людочка, радость моя, — бархатным тоном произнёс он, даже не глядя на неё, а фиксируя взгляд исключительно на мне, — там твой супруг у дальнего стола в одиночестве скучает по твоей компании. Беги, не оставляй мужчину.
Людмила вспыхнула, деликатно проглотила обиду и, пролепетав что‑то невнятное, поспешила ретироваться. Мы остались одни.
Илья повернулся ко мне. Его взгляд изменился. Он смотрел на меня как‑то странно, напряжённо. В глубине его тёмных глаз промелькнуло неподдельное беспокойство, природа которого, кажется, была непонятна ему самому.
— Валь, что с лицом? — без привычной иронии спросил он. Он протянул руку, словно хотел коснуться моего плеча, но в последний момент отдёрнул пальцы. — Ты бледная. Тебе плохо? Вызвать врача?
Я недоуменно пожала плечами. Его искренняя тревога выглядела дико на фоне того, что в тридцати метрах от нас караулила его четвёртая любовница. Я отвыкла от того, что Илью вообще может волновать моё самочувствие. Это недоумение заставило меня сбросить привычную маску светской любезности. Я повернулась к нему, глядя прямо в его растерянное лицо.
— Не нужно врача, Илья. Всё в порядке, — я перевела взгляд на Стаса, который на другом конце зала смеялся в окружении друзей. — Сыну двадцать. Круглая дата.
Я сделала вдох, чувствуя, как внутри созрело решение, к которому я шла долгие, мучительные годы. В голосе не осталось ни обиды, ни злости — только усталость. Редкий момент, когда мы могли говорить просто как старые знакомые, без дележки бизнеса и взаимных упрёков.
— Отпусти меня, Илья, — тихо сказала я, глядя на него. — Пожалуйста. Я всё выполнила. Всё, что требовал твой статус, твой бизнес и мой отец. Дети выросли, они крепко стоят на ногах. Денег твоих мне не надо, оставь себе бизнес и доли. У меня есть квартира, мне хватит. Время пришло. Вы обещали с отцом.
Илья нахмурился. В его глазах промелькнула паника, сменившаяся глухим непониманием. Он открыл рот, чтобы перебить, но я коснулась ладонью его рукава, останавливая.
— Илья… я просто хочу обычного женского счастья. Хочу, чтобы меня любили. Хочу попробовать. Я заслужила право просто пожить для себя. Отпусти.
Илья замер. На секунду его лицо превратилось в неподвижную маску. В глубине его зрачков плеснулась растерянность — так смотрит лев, из‑под лапы которого внезапно ускользает добыча. Мои слова о квартире и «женском счастье» не укладывались в его картину мира.
Он сглотнул, повёл шеей, словно воротник рубашки резко стал ему мал, и глухо произнёс:
— Конечно… Мы поговорим об этом позже, Валя. Не здесь. Позже.
Он развернулся и поспешно отошёл в сторону гостей, бросая на ходу короткие взгляды через плечо.
Я сделала очищающий вздох. Впервые за двадцать лет в моей груди не появилось отвращение или страх. Внутри разлилась странная, пугающая, пьянящая лёгкость.
Я прошла через зал, миновала смеющихся людей и остановилась у огромного окна, выходящего во внутренний двор ресторана. Там, за стеклом, кружились крупные хлопья мартовского снега. Зима уходила, сыпала последним снегом на землю. В этом очищении природы я вдруг увидела себя. Я смотрела на снегопад и улыбалась — сама себе, своему отражению, своей обретённой свободе. Я уже мысленно паковала чемоданы.
Я не слышала, как он подошёл. Почувствовала. Воздух за спиной стал тяжёлым, пропитался запахом его табака, парфюма и… злобы. Отрезвление пришло к нему слишком быстро. Растерянность сменилась яростью.
— Ты что, блять, удумала? — его низкий, вибрирующий шёпот ударил мне в затылок.
Я не повернулась. Продолжала смотреть на снег.
Илья грубо схватил меня за локоть, разворачивая к себе. Его пальцы впились в мою кожу сквозь ткань — завтра там точно останутся синяки. Его тёмные глаза бешено блестели, дыхание было рваным. От прежней деликатности не осталось и следа. Мужчины вроде него не умеют отпускать — они могут ненавидеть, могут игнорировать, но вещь должна оставаться на своей полке. Но я выполнила договор. Они знали. Он и отец. Время пришло.
— Какое, нахуй, женское счастье, Валя?! — прошипел он, сдерживая голос, чтобы не привлечь внимание гостей. — Какая квартира? Ты совсем головой поехала на старости лет? Ты моя жена. Ты носишь мою фамилию, ты жрёшь с моих рук двадцать лет! Какого мужика ты себе нашла, сука? На кого ты меня променять решила?!
— Илья, отпусти, мне больно, — тихо сказала я, глядя прямо в его искажённое злостью лицо.
— Больно?! — он грязно выругался, вплотную приближая своё лицо к моему, так что я чувствовала жар его кожи. — Да мне поебать! Никуда ты от меня не уйдёшь. Никакого развода ты не получишь, поняла меня? Сгнить в гостевом доме захотела — сгниёшь там! Но моей вещью ты останешься до конца. Хлопьями она тут, блять, любуется… Улыбается она. Хрен тебе, Валя, а не свобода. Ты сдохнешь Берёзой.
Я тебя услышала.
Входная дверь распахнулась с грохотом. Илья влетел в гостевой дом, как разъярённый ураган, принеся с собой запах мартовского холода, дорогого табака и алкоголя. Галстук съехал набок, холёное лицо исказила гримаса — злая горилла. Боже, я от него отвыкла. Мы совсем не общались последние годы. Он жил свою жизнь, я — свою. Пересеклись перед юбилеем. Он буркнул про список гостей. Я сказала: «Пришлю». Всё. И сегодня… Дурацкий вышел разговор. Я забыла, какой он властный. Он не привык, чтобы ему перечили. Тем более — чтобы от него уходили посреди праздника.
Банкеты — отдельная тема. Я их не любила. За год я была на двух. Мне хватило. Высшее общество… Где сталкиваются богатые мужчины, их жёны и любовницы. Я их называю «свежее мясо». Жёны стоят кружком и обсуждают любовниц своих мужей. Грязь. Странно, у многих есть выбор. Они могли бы уйти, но не уходят. Деньги. Всё решают бабки. У меня такого выбора не было. Ладно. Я вытерплю словесный понос. Сама виновата. Действительно, не место и не время.
— Ты что, блять, удумала, Валя?! — заорал он с порога, надвигаясь на меня в кухонной зоне. — Что за цирк ты устроила перед гостями? Почему ты ушла? Думаешь, бессмертная, сохранилась?! Ты совсем на старости лет головой поехала?
Я стояла у кухонного острова. Боялась ли я его? Нет. Девятнадцать лет безразличия научили меня выстраивать стену между собой и его гневом.
— Ты моя жена! — Илья ударил кулаком по столешнице, так что посуда жалобно звякнула. — Ты носишь мою фамилию, ты должна уважать меня! Все должны видеть: вот жена Ильи Берёзы, а не задавать мне глупые вопросы!
Он кричал, матерился, исходил пеной, пытаясь задеть меня, выбить хоть какую-то эмоцию. Он брызгал ядом, припоминал мне деньги, статус, моего отца. А я смотрела на него и видела лишь уязвлённое самолюбие мужчины. На самом деле, я думаю, Илья сам давно хотел развестись. Но доли и этот чёртов семейный бизнес…
Когда он наконец выдохся и замолчал, тяжело дыша и буравя меня бешеным взглядом, на кухне повисла тишина.
Я посмотрела ему прямо в глаза. Спокойно.
— Я тебя услышала, Илья, — тихо сказала я. Мой голос прозвучал удивительно ровно. — Иди к гостям. Сегодня юбилей нашего сына. Признаю, была неправа. Потом поговорим.
Он открыл было рот, чтобы сказать что-то ещё, но лишь злобно сплюнул на пол, развернулся и вышел вон, захлопнув за собой дверь.
Я осталась одна. Вдохнула полной грудью. Наконец‑то свалил.
Я подошла к окну, выходящему на подъездную аллею нашего особняка. На улице по‑прежнему кружились крупные хлопья мартовского снега, мягко ложась на асфальт. Я смотрела на эту зимнюю сказку, пытаясь найти в ней утешение, как вдруг на дорожку въехал огромный чёрный внедорожник Ильи. Затем — ещё машины. Решили продолжить банкет у нас.
Машины затормозили перед крыльцом главного дома. Двери распахнулись, и из салона один за другим начали выходить люди. Друзья Ильи — бизнесмены, которые ещё час назад улыбались мне на банкете. А следом за ними, громко хохоча, посыпались их любовницы. Жёны разъехались по своим стойлам. Правильно, на оргии не берут жён.
Они шумно переговаривались, перекидывались снежками; их пьяный, разгульный смех, казалось, пробивал даже толстые стёкла моего гостевого дома. Они шли к парадному входу. Шоу должно продолжаться. Им было плевать на всё. Развлечения, деньги и похоть — вот цена этого гнилого общества. Главное — не умереть от скуки. А то, что прямо сейчас в каком‑нибудь доме плачет очередная жена… Им пофиг. У всего есть цена.
Они шли праздновать. Дерьмовое высшее общество.
Обещание.
Отец у меня был непростой. Типичный браток из девяностых, который позже, когда времена изменились, сумел перевести свои дела в легальный бизнес. Сколько себя помню, мама жила в постоянном, непреходящем страхе. Она панически боялась, что его убьют — подкараулят в подъезде или взорвут машину. В девяностые годы такие расправы происходили сплошь и рядом. Из‑за этого мы постоянно переезжали, меняя одну квартиру на другую.
Возле входа в наше очередное жильё всегда дежурил охранник — дядя Толя. Это я его так звала: мне тогда было всего восемь лет. Подруг у меня не было, поэтому играть приходилось либо с мамой, либо донимать своим вниманием дядю Толю.
Это уже потом я узнала, что в криминальном мире у него было прозвище Толя‑Крест, а на его счету числилась не одна загубленная жизнь. Но в детстве мне было абсолютно всё равно, что он выглядит как настоящий головорез — абсолютно лысый, массивный, со шрамом через всё лицо. Я просто подходила к нему со своими куклами, и мы играли в чаепитие. Он молча сидел, боясь пошевелиться, а я без умолку болтала.
А потом всё закончилось. В один из вечеров, когда мы возвращались домой, дядю Толю расстреляли прямо возле лифта — он принял удар первым. Отца тогда тоже ранило, но он успел закрыть собой нас с мамой. После этого нападения папа спрятал нас, и мы с матерью полгода жили на какой‑то чужой, облупленной квартире, пока он окончательно решал вопросы с конкурентами. Папа победил: вышел из этой войны победителем и стал крупным, влиятельным бизнесменом.
Илья появился в моей жизни, когда мне исполнилось девятнадцать. Я влюбилась в него — слепо, сильно, по‑настоящему. Мне казалось, что это судьба. Кто же знал, что, пока я летала от счастья, мой отец и Илья просто закрывали крупную бизнес‑сделку? Папа, привыкший никому не верить, решил подстраховать свои активы, чтобы молодой и амбициозный партнёр его не кинул. Наш брак стал живым залогом их договора.
Но об этой страшной детали я узнаю только через четыре года.
После того как я застала Илью с секретаршей, земля ушла у меня из‑под ног. В слезах, задыхаясь от боли, я примчалась к отцу, надеясь найти у него защиту. Но вместо утешения меня ждал холодный душ из сухих фактов. Отец молча выслушал мою истерику и спокойно объяснил то, во что я отказывалась верить: мой брак изначально был коммерческим контрактом.
А чуть позже в дом отца приехал и сам Илья. Его поведение добило меня окончательно. На лице мужа не было ни капли раскаяния, ни тени вины — один сплошной похуизм. Он лениво присел в кресло, поправляя манжеты, словно мы собрались обсудить покупку новой мебели, а не крах моей жизни.
Мои слёзы и крики их только раздражали. Чтобы прекратить эту сцену, отец и Илья раскрыли мне карты и озвучили своё обещание.
— Угомонись, Валя, — холодно произнёс отец. — Слушай сюда. У нас с Ильёй жёсткий договор. Когда Стасу исполнится двадцать лет, все наши совместные активы и доли в бизнесе перейдут ему. Моя часть и часть Ильи. Твой сын станет владельцем огромной империи. Но до этого дня ты обязана сохранять видимость идеальной семьи. Ради его будущего.
Я сквозь слёзы пыталась спорить. Память о девяностых и расстрелянном дяде Толе до сих пор жила внутри меня страхом.
— Это опять криминал?! — выкрикнула я, глядя то на отца, погрязшего в прошлом, то на мужа. — Вы втягиваете в это детей? Стаса?!
— Это точно не криминал, Валя, — отрезал отец, устало потерев переносицу. — Всё абсолютно чисто. Законный, легальный бизнес. Но репутация фирмы держится на нашей стабильности. Стерпишь. Ради сына.
Когда этот невыносимый разговор закончился и мы с Ильёй вышли из дома отца, на улице уже стемнело. Воздух казался ледяным. Я повернулась к человеку, которого ещё утром считала своей половинкой, и твёрдо сказала:
— Я возвращаюсь. Но спать я с тобой больше не буду. Никогда.
Илья даже не повернулся в мою сторону. Он нажал на кнопку ключа, снимая машину с сигнализации, и равнодушно бросил:
— Да и не надо. Тоже мне, потеря. Сиди тихо в своём углу, курица.
Слово «курица» было обидно. Было невыносимо обидно — внутри всё сжалось от унижения.
Всю дорогу назад, пока мы ехали в гробовом молчании, в моём мозгу одна за другой всплывали сцены из нашего прошлого. Картинки сменяли друг друга, причиняя почти физическую боль. Вот мы с Ильёй занимаемся любовью — страстно, нежно, как мне казалось, с огромным чувством. Вот он качает маленькую Веронику на руках, когда у неё резались зубы. Вот он учит Стаса ходить во дворе, искренне смеясь… Четыре года. Четыре года он был заботливым мужем и потрясающим отцом.
И всё это время, каждую секунду нашей совместной жизни, это была ложь. Просчитанная, оплаченная ложь.
Окончательно я дошла до ручки через полгода. Тайком собрала вещи, подхватила детей и рванула на вокзал, надеясь раствориться на бескрайних просторах нашей родины. Ага, размечталась. Курица решила взлететь, но забыла, что подрезаны крылья.
С поезда меня снимали с помпой. Отец для этого дела послал своих парней из личной безопасности. Ну как безопасности… Бывшие братки, которые теперь типа стали «легальной охраной» и пересели из треников в костюмы, хотя их лица всё так же просили кирпича. Проводница вагона чуть не родила прямо на перроне, когда в купе вежливо протиснулись двое шкафов.
Первым шёл амбал Иван Алексеевич — бывший Ваня‑Кипятильник, которого переименовали после легализации бизнеса, хотя повадки остались те же. За ним пыхтел Борис Анатольевич в лице Борьки‑Дуршлага. Борька получил своё погоняло за то, что в девяностых умудрился выжить после того, как его машину изрешетили из автоматов, и теперь при любой смене погоды его тело подвывало на разные лады.
— Валентина Андревна, ну ёб вашу мать, куда ж мы едем без билета? — укоризненно прогудел Ваня‑Кипятильник, забирая у меня из рук чемодан.
Борька‑Дуршлаг в это время аккуратно взял детей под мышки. Пассажиры поезда сидели тише воды, ниже травы, думая, что наблюдают операцию ФСБ по поимке особо опасного рецидивиста.
Нас привезли прямиком в загородный дом отца, где меня уже ждал тёплый семейный приём. Отец выглядел уставшим, а Илья — злым и замученным.
— Короче, Валя, достала, — без лишних прелюдий начал отец, нервно постукивая пальцами по столу. — Слушай меня внимательно и запоминай. До двадцатилетия Стаса ты сидишь на жопе ровно. Как только пацану стукнет двадцать и активы перейдут ему — всё. Ты свободна. Можешь идти на все четыре стороны.
— И хуярить куда глаза глядят, — любезно добавил Илья, даже не скрывая своего похуизма. — Хоть на панель, хоть в монастырь. Мне похуй. Но до этого дня ты, блять, образцовая жена. Мы дали слово. Пацан получит бизнес чистым, без шлейфа. Свободна, выполняй.
Когда мы вышли на парковку, Илья обернулся и вырвал у меня из рук Веронику. Дочка, которая отца просто обожала, радостно заулыбалась, обняла его за шею и залепетала что‑то ласковое. Она‑то не знала, что папа — первоклассный козёл. Стаса, который уже вовсю топал сам, Илья крепко взял за руку. Сын послушно пошёл рядом с ним, заглядывая в глаза.
Они выглядели как идеальная семья: успешный, красивый отец и двое прекрасных детей. А я? А я, как побитая собака, плелась сзади, волоча ноги, понимая, что следующие годы моей жизни превратятся в один сплошной, затянувшийся день сурка под надзором Вани‑Кипятильника и Борьки‑Дуршлага.
Ещё через десять лет на моём беспросветном горизонте наконец‑то забрезжил лучик надежды. В моду стремительно и беспощадно ворвался силикон, и Илья, как истинный ценитель прекрасного, тут же завёл себе постоянную любовницу с первыми в городе тюнингованными титьками. Сиськи были настолько круглыми и твёрдыми, что, казалось, о них можно колоть орехи. Наблюдая из окна гостевого дома, как эта грация дефилирует по нашему общему двору, я молилась только об одном: «Господи, пусть он влюбится. Пусть эта резиновая Зина заберёт его насовсем, и этот козёл наконец‑то попросит у меня развод!»
И как‑то ночью Илья действительно пришёл.
Услышав стук в дверь гостевого дома, я аж подпрыгнула на кровати. Сердце забилось от радостного предвкушения. Ну всё, подумала я, принёс бумаги на развод! Накинув халат, я выбежала в прихожую с блаженной улыбкой и огромной надеждой в глазах.
Но реальность, как обычно, скорректировала планы. Илья был в говно. Абсолютно пьяный, с мутным взглядом и расстёгнутой до пупка рубашкой. Вместо разговоров о свободе он завалился в коридор и сразу начал ко мне грязно приставать, пытаясь облапать.
— Илья, отвали от меня! Ты пьян, иди к своей Зине! — орала я, пытаясь отпихнуть эту тушу.
— Никуда я не пойду! — взревел он на весь дом, брызгая слюной. — Я имею полное право спать со своей законной женой! Имею право, блять!
Кое‑как я выставила его на крыльцо и захлопнула дверь. Но Илью понесло по кочкам. На шум из будки охраны уже выросли наши верные церберы — брутальные Ваня‑Кипятильник и Борька‑Дуршлаг. Илья, шатаясь, повернулся к ним и начал орать дурным голосом:
— Эй вы, блять! Кипятильник! Дуршлаг! А ну идите сюда! Вы мне ответьте — с кем из вас двоих спит моя жена?! С кем из вас эта сука мне изменяет?!
Парни стояли с каменными лицами, понимая, что у шефа окончательно потекла крыша на почве алкоголя и безнаказанности. Поняв, что ответа не будет, Илья с криком: «Я вас всех, нахуй, порешу!» — побежал в главный дом и выскочил оттуда с охотничьим ружьём наперевес.
Следом за ним, испуганно визжа на весь посёлок, выбежала девка. В панике она забыла одеться, поэтому её знаменитые силиконовые сиськи испуганно прыгали при каждом шаге, грозя пробить ей подбородок.
Илья с ружьём подлетел к ребятам, тыча стволом им в грудь и обещая устроить вторую волну девяностых. Паниковать Ваня и Борька не стали — они за свою жизнь и не такое видели. Ваня‑Кипятильник профессиональным движением перехватил ствол, а Борька‑Дуршлаг со звуком «пуньк» культурно и нежно вырубил моего благоверного точным ударом в челюсть. Илья красиво ушёл в нокаут прямо на газон, а его силиконовая муза унеслась обратно в дом.
После той ночи наши отношения с Ильёй сдохли окончательно. Мы вообще перестали общаться. Стопроцентный игнор. Виделись только на официальных приёмах, где нужно было натягивать улыбки и изображать идеальную пару ради бизнеса, ну и пересекались по вопросам детей.
Кстати, отцом Илья был действительно хороший. Тут не придерёшься. Детей он искренне любил, обеспечивал, баловал и всегда был для них авторитетом.
И сегодня Стасу исполнилось двадцать лет. Я понимала: контракт закрыт. Обещание выполнено. Илья помнит. Просто он такой, какой есть. Был не готов к разговору. Я поговорю чуть позже. Они дали слово.
Хрен тебе Валя.
Банкетный зал гудел, как растревоженный улей. Хрустальные люстры заливали помещение слишком ярким светом, от которого у меня к концу вечера всегда начинала трещать голова. Я стоял в центре зала, держа в руке бокал с виски, и лениво кивал очередному партнёру по бизнесу.
А сам не мог отвести взгляда от Вали.
Она стояла у стойки — безупречная, строгая, в синем платье. Моя идеальная, законная жена. Фасад, который мы с её отцом выстраивали годами. Но сегодня в её фигуре, в том, как её пальцы сжимали бокал, было что-то не то. Изменилась вся геометрия её движений. Какая-то опасная натянутость.
Когда я подошёл к ней, разогнав назойливых сплетниц, и спросил, что с лицом, она просто пожала плечами. Бесцветно. Пусто. А потом выдала: «Сыну двадцать. Отпусти меня. Я хочу женского счастья…» — и коснулась моего рукава. Холодно так, будто мы чужие.
И ушла. Скрылась в мартовской метели.
В тот момент у меня внутри, впервые за двадцать лет, зашевелилось странное беспокойство. Будто из фундамента моего дома выбили самый главный, несущий камень. Это было странно: с какого хрена я должен дёргаться из‑за женщины, которую сам же восемнадцать лет назад задвинул на дальнюю полку своей жизни? После того как она устроила бунт и переехала в гостевой дом на участке.
Но внутри точил червяк. Беспокойство, сука. Ненавижу это чувство. Какое, нахуй, мифическое счастье? Кого она решила найти на старости лет?! Столько лет сидела на жопе ровно, носила мою фамилию. Неужели помнит? Договор. Мы дали ей слово с её отцом — до двадцатилетия Стаса держать лицо. Срок вышел, и курица решила, что у неё выросли крылья?
— Илюш, ну ты чего завис? Пойдём к столу, там Головин такой анекдот рассказывает! — Ларочка навалилась на моё плечо грудью.
Я посмотрел на неё сверху вниз. Вспомнил, как десять лет назад ходили в церковь. Не то чтобы я верующий. Я вложился. Всё‑таки бюджет администрации.Мы пришли на открытие. Я стоял с открытым ртом, смотрел по сторонам. Смотрю — Валя подошла к одной из икон, крестится, делает поклоны. Ни фига себе. Я не знал, что у меня жена верующая. Я поближе подошёл. Думаю, услышу, о чём трёт с Господом. Выполню. Зачем его отвлекать по пустякам? Тачка ей новая или подарок хочет. Но моя сука молилась, чтобы очередная девка забрала меня насовсем. Да‑да, так и шептала: «Господи, пусть он полюбит так сильно женщину, чтобы меня отпустил. Пусть счастье встретит». Меня накрыло вечером. Обидно стало. Припёрся к ней в говно пьяный, качал права, кричал, что имею право спать со своей женой, а мои же охранники — Кипятильник и Дуршлаг — культурно вырубили меня прямо на газоне. Смешно, блять. Обхохочешься.
Я поднял бокал. Мы переместились в вип‑зону. За столом сидели мои партнёры, их разодетые бабы.
— Илья Георгиевич, за наследника! — Головин поднял стопку водки, он уже был бухой. — Стас у тебя орёл. Весь в отца. Пора в дело вводить. Половину забот на него скинешь. Нам пора о покое подумать.
— Покой нам только снится, Михалыч, — я пригубил виски, чувствуя, как алкоголь обжигает горло, но ни хрена не расслабляет. Мой взгляд то и дело косился на пустой стул рядом — место Валентины.
— А где супруга твоя, Илья? — подал голос другой партнёр, внимательно сканируя моё лицо. — Не приболела? В начале вечера вроде тут была.
— Голова разболелась у Вали, давление. Домой поехала, — ровно ответил я, хотя челюсти свело от напряжения. — Уехала отдыхать. Сами понимаете, организация юбилея — дело нервное.
— Ой, да ладно тебе, Илюша, — Ларочка капризно надула губы, поправляя пальчиками воротник моего пиджака. — Подумаешь, голова. Мы же только разогреваемся! Давай после банкета к нам на дачу? Девчонок позовём, караоке включим. Твоя Валя всё равно вечно как статуя, только праздник портить умеет.
Внутри меня что‑то коротко и страшно хлопнуло. Закоротило к ебеням. Я перехватил запястье Ларочки — намного сильнее, чем следовало. Она пискнула, округлив глаза от испуга.
— Рот закрой, Лара, — тихо процедил я, и весь стол мгновенно заткнулся. — И никогда больше не смей открывать его в сторону моей жены. Поняла меня?
Она испуганно закивала, втягивая голову в плечи. Партнёры поспешно отвели глаза, зашуршали приборами, переводя тему на поставки. А я больше не мог здесь находиться. Меня душил этот зал, эти рожи, этот пьяный смех. Мой сын сегодня забирает бизнес, а моя жена собирает чемоданы? Ну уж нет. Нехорошо. Очень нехорошо.
Я поднялся, швырнул салфетку на стол, бросил:
— Я на воздух.
Вышел в пустой коридор, дошёл до окна в конце галереи, выходящего на парковку и парковую зону. На улице бушевала настоящая мартовская чертовщина — крупные хлопья снега валились с неба. Зима дохла, но огрызалась.
Я посмотрел вдаль, туда, где за стеной деревьев угадывались контуры нашего загородного поместья. Гостевой дом Вали стоял чуть на отшибе от основного трёхэтажного особняка.
Она была там. Одна. В своей постели, где не было никого уже много лет. Я следил. Отчёт каждую неделю: с кем была, что делала. Я всерьёз не смотрел в эту папку. Был бы кто у ней — давно доложили. Помнит. Она всерьёз думает, что контракт закрыт, часики пробили полночь и она может просто взять, зачеркнуть мою фамилию и уйти искать какого‑то призрачного ебливого счастья?
«Хрен тебе, Валя», — подумал я. Мужчины вроде меня вещи со своих полок не отдают. Даже если эти вещи им давно не нужны.
Я развернулся и пошёл на парковку. Нам нужно было договорить. Прямо сейчас.
Я влетел в ворота нашего поместья так, что гравий из‑под колёс «Рэнджа» долбанул по забору. В башке набатом колотило виски вперемешку с чистой злостью. На ходу выскочив из машины, я даже дверь закрывать не стал — похуй. Мой взгляд был намертво прикован к гостевому дому, где на втором этаже горело это блядское тёплое окно. Валя там. Собирает шмотки. Сука, аж триггерило.
Я шёл по дорожке к её крыльцу, а перед глазами стоял тот её взгляд из банкетного зала: «Отпусти меня, Илья». Щас, блять, шнурки только поглажу.
Где‑то глубоко под слоем ярости заворочалась старая, сука, ржавая игла. Боль, которую я хоронил в себе целых девятнадцать лет.
Я помнил, как она свалила в первый раз. Через полгода после того, как вскрылась моя интрижка с секретаршей. Валя подгадала момент, схватила детей в охапку и рванула на вокзал. Когда мне позвонил её отец и спокойно так сказал: «Твоя дура с мелкими на поезд села», у меня, блять, сердце в пятки ушло и там сдохло. Я гнал по трассе, нарушая всё, что можно нарушить, а внутри всё просто выло. Маты изо рта сыпались со скоростью пулемёта. Я ж тогда, блять, реально испугался. Не за активы её папаши, не за бизнес‑контракт. Я испугался, что приеду в дом, а детей нет. Или свалит, а я не найду, и их обидят, им нечего будет есть. Странные картинки.
Помню, как её, плачущую, выковыривали из купе наши терминаторы — Ваня Кипятильник и Борька‑Дуршлаг. Дуршлаг Веронику держал бережно, как килограмм тротила, боясь сломать. А когда мы приехали к тестю, я от страха и облегчения не нашёл ничего умнее. Сказал ей: «Хуярь на все четыре стороны, но после двадцатилетия сына». Выдал этот бред с каменным еблом, а самого изнутри наизнанку выкручивало.
Потому что я, дебил, просто не знал, как, блять, подойти и попросить у неё прощения.
Ну вот как? Нас, выродков из девяностых, учили стрелять, тереть за бабло, держать удар и слать всех нахуй. Нас не учили говорить: «Малыш, я совершил херню, мне сорвало башню, прости меня, я тебя люблю». Для меня приползти на коленях и признать, что я мудак, — это было равносильно тому, чтобы добровольно встать под расстрел. Гордость фонтанировала из всех щелей. Вместо нормальных слов я начал таскать в дом шлюх, колотить понты и строить из себя хера, которому всё похуй. А Валя… Валя просто закрылась. Поставила между нами стену и ушла в этот грёбаный гостевой дом.
Даже когда десять лет назад я припёрся к ней в говно пьяный, я ведь шёл мириться! Ну, в моём специфическом понимании этого слова. Хотел обнять, завалить на кровать, доказать, что она моя. В итоге устроил шоу с ружьём, распугал мою силиконовую бабу, которая от страха чуть сиськи на моём газоне не растеряла, и словил леща. Романтик, блять, высшего разряда.
И вот теперь Стасу двадцать. Контракт, который держал её в этой золотой клетке, официально истёк.
Я взлетел на её крыльцо, рванул на себя входную дверь гостевого дома и с ходу, даже не разуваясь, заорал на весь коридор:
— Валя, блять! А ну иди сюда! Нам надо поговорить!
Я орал так, что жилы на шее вздулись, а сам внутри охреневал от собственного бешенства. Какое, нахуй, женское счастье? О чём она вообще городит?!
Да, я отвык от неё. Будем честны, я сто лет не воспринимал Валю как женщину, с которой можно лечь в постель или закрутить роман. Она давно стала частью интерьера этого загородного дома, привычной декорацией, матерью моих детей. Я привык, что она просто есть. Сидит в своём гостевом доме, занимается Вероникой и Стасом, не отсвечивает и молча держит лицо на раутах. Я жил своей жизнью, она — своей. Между нами была пропасть.
Но сейчас, когда она спокойно складывает шмотки в чемодан, у меня в башке закоротило все предохранители. Я понял: я не хочу её отпускать. Просто, блять, не хочу и не могу. Одно дело — знать, что твоя баба сидит на привязи в соседнем доме, и совсем другое — осознать, что она забирает паспорт и исчезает навсегда. И ладно бы требовала суды, делёжку имущества, бабло — к этому я готов, это легальная война.Но Валя не просит ничего. Ей просто похуй на мои миллиарды.
И от этого её «похуй» у меня внутри поднимается такая паническая жуть, какую я не чувствовал со времён разборок. Я отвык от неё до невозможности, но мысль о том, что её больше не будет на моём участке, выбивает у меня почву из‑под ног. Кто она без меня? Курица. Но кто, блять, я без неё?!
Бордель
Воздух был вонючим. Прям воняло алкоголем, сигаретами и жуткими духами. Блять, кто делает сейчас эти духи. Сдохнуть можно только от запаха. Все вокруг угарали. Я пытался тоже. Три часа ночи. Трезвых уже нет.
Человек пятнадцать — моя привычная свита, «высшее общество», блядь, — окончательно потеряли человеческий облик. Кто-то из парней, кажется, Паша, в грязной обуви растянулся на итальянском диване, целуя блондинку с надутыми губами. Я тоже её приметил на банкете. Ничего такая. Только перекаченная вся. В углу, у окна, спорили какие-то молодые мужики громко, перебивая друг друга, о крипте, взрываясь скотским хохотом. На паркете стояли недопитые бокалы, валялись сигареты, и рассыпанный лёд. Свиньи.
Здесь не было жён. Ни у кого. Сюда жён возить не принято — для них существовали семейные банкеты по воскресеньям и парадные выходы под камеры. А здесь приводили тех, кого не жалко. Тех, чьи имена забывались на следующее утро. Одноразовых, доступных.
Я сидел в кресле в самом центре этого разврата. В руке стакан с виски — лёд давно растаял, превратив скотч в безвкусную бурду. К моему плечу прижималась Лара. Она шептала мне на ухо, призывно тёрлась носом о мою шею, но её голос долетал до меня обрывками фраз, как сквозь толщу воды. Вспышка света от домашней диджей-стойки выхватывала из темноты её лицо — красивое, пьяное. Она доказывала мне что-то. Задрала юбку, повернулась ко мне жопой. Помахала ей перед моим лицом. Голая жопа кружила перед глазами. Охуеть. Меня не вставляло. Я потянулся к бутылке и чуть не упал. Ларка засмеялась и села на меня сверху.
«Смотри, сука. Смотри, как мне весело», — крутилась в голове одна-единственная пьяная мысль, направленная туда, через заснеженную аллею, к гостевому дому. К Вале.
Я притащил эту толпу сюда назло ей. Её равнодушие взбесило меня. Она посмела показать, что я больше не бог в этом доме. Что её не трогают мои деньги, мой статус, мои бабы.
Ну так получай.
Я обнял Лару за талию, притянул к себе и впился в её губы грубым, пьяным поцелуем. Вокруг тут же одобрительно загудели, кто-то свистнул. Лара победоносно улыбнулась прямо мне в губы. Дура. Она даже не понимала, что в этот момент я пытался затрахать, заглушить, уничтожить образ другой женщины.
Алкоголь не приносил расслабления. Он жёг желудок и превращал мысли в грязные вспышки. Я смотрел на эту пьяную орду, девиц, которые готовы были разбиться в лепёшку ради пайка и поездок в Дубай, и чувствовал жгучее, омерзительное презрение. К ним. К их спонсорам. И больше всего — к самому себе.
Я скупил этот мир с потрохами. Я мог уволить любого из этих парней одним щелчком пальцев. Мог купить Ларе квартиру, а завтра выставить её на улицу. Я был здесь хозяином. Королём этого дерьмового праздника жизни.
Так почему же тогда, среди пятнадцати человек, кричащих, пьющих за моё здоровье и вешающихся мне на шею, я чувствовал себя так, будто сижу на собственном кладбище?
— Илюш, пойдём наверх? — Лара потянула меня за руку, заглядывая в глаза с нежностью.
Я молча поднялся, едва не опрокинув кресло. Голова поплыла.
— Пошли, — хрипло бросил я, даже не глядя на неё.
Я шёл по лестнице на третий этаж, а в спину мне летел пьяный гомон, звон разбитого стекла и смех. Впереди была душная ночь с женщиной, внутри — чернота, которую не мог залить ни один алкоголь в мире. Я шёл убивать это время. Заебало всё. Ничего не хочется.
В спальне горел слабый свет. Я на ходу скинул пиджак и повалился на кровать прямо в одежде, уставившись в потолок. Лара скользнула следом. Её движения были эротичными; она опустилась передо мной, расстёгивая ширинку. Тонкие пальцы коснулись кожи, её горячее дыхание обожгло пах, а распущенные волосы рассыпались по моим бёдрам. Она вела себя как первоклассная сука, умело пытаясь сделать мне минет, лаская губами и языком.
Я закрыл глаза, ожидая возбуждения, но тело онемело. У меня тупо не встал. Голова была забита Валей, алкогольный угар добил либидо.
— Илюш, ну ты чего… — капризно прошептала Лара, поднимая на меня затуманенный взгляд и пытаясь продолжить.
— Отвали, — хрипло выдохнул я.
Я безжалостно оттолкнул её от себя за плечо. Лара обиженно выдохнула, отстраняясь. Перевернувшись на бок, я натянул на себя одеяло, отворачиваясь к стене. Сзади послышался её недовольный вздох и шуршание одежды. Тьма накрыла меня мгновенно, проваливая в тяжёлый, рваный сон.
Завтрак
Я открыл глаза от боли в висках. В комнату сквозь щели штор пробивался серый мартовский рассвет. Рядом со мной, завернувшись в одеяло, спала Лара. Она дышала мне прямо в лицо. Растрёпанная, с размазанной тушью под глазами, она пахла перегаром и сигаретами, которые курили под конец пьянки мои гости. Сейчас вырвет.
Вчерашний вечер пронёсся перед глазами: мой приезд в гостевой дом к Вале, наш скандал, её равнодушие… А потом все приехали сюда, в главный дом. Назло ей. Чтобы показать, что мне плевать.
Я сел на кровати, сдёргивая с себя одеяло. Внутри было паршиво, как никогда.
— Лара, вставай, — я бесцеремонно толкнул её в плечо. — Давай домой по-быстрому. Одевайся и на выход.
— Илюш, ну ты чего… — пробормотала она, пытаясь обнять меня за талию. Я перехватил её руку и сбросил с себя.
— Я неясно выразился? — Я грубил. — Праздник окончен. Чтобы через десять минут тебя здесь не было.
Она мгновенно всё поняла, обиженно надула губы и поползла искать свои вещи. Я вышел в коридор. Огромный трёхэтажный особняк потихоньку пустел: оставшиеся ночевать гости, помятые и сонные, один за другим вызывали такси и разъезжались. Во дворе шуршали шины, хлопали двери машин. Я зашёл в туалет, проблевался, умылся, надел чистую футболку.
Накинул куртку, даже не став бриться. Настоящая чертовщина внутри требовала выхода. Я не понимал, что со мной происходит. Впервые за много лет ноги сами понесли меня утром не в рабочий кабинет, а через заснеженную аллею — к гостевому дому. Мартовский снег, выпавший за ночь, хрустел под домашними тапками. На стыке зимы и весны воздух казался особенно пронзительным.
Я толкнул дверь гостевого дома. Она была незаперта.
Тихо пройдя по короткому коридору, я остановился на пороге кухни. И то, что я увидел, заставило меня застыть на месте. Я уставился на них.
Там была жизнь. Настоящая, тёплая, семейная жизнь, от которой меня технично отрезали все эти годы — или от которой я сам отказался.
За кухонным столом сидели Стас и Вероника, мои дети. Они сидели рядышком: Стас держал в руке телефон, они оба увлечённо смотрели какое-то видео, прижавшись друг к другу плечами, и громко смеялись. А у плиты стояла Валя.
Она только что достала из духовки противень с домашними булочками. По кухне плыл сумасшедший аромат выпечки, ванили и свежего чая. Валя была в шортиках и майке, волосы перехвачены крабиком. Она мазала горячую выпечку сливочным маслом и пританцовывала. В одном ухе был вставлен наушник. Они выглядели как счастливая семья — без главы семейства, правда.
Я сделал шаг вперёд.
— Доброе утро, — хрипло произнёс я.
В секунду всё прекратилось. Смех оборвался, будто у магнитофона выдернули шнур из розетки. Стас заблокировал телефон и убрал его в карман, выпрямляя спину. Вероника перевела на меня настороженный взгляд. А Валя замерла с ножом в руке, так и не донеся кусочек масла до следующей булочки.
На кухне повисла пауза. Они смотрели на меня как на чужака, как на опасного, непредсказуемого визитёра, который ворвался на их территорию. Они просто не привыкли, чтобы я появлялся здесь утром. Моё время всегда принадлежало бизнесу, встречам и другим женщинам, а здесь, в этом доме, у них был свой, защищённый от меня мир.
Глядя на их застывшие лица, я впервые в жизни почувствовал себя по-настоящему нищим.
Я подавил укол совести и сделал то, что умел лучше всего, — пошёл напролом. Скрывая растерянность за привычной маской хозяина положения, я нагло придвинул свободный стул и бесцеремонно уселся прямо между детьми.
— Пахнет у вас тут получше, чем в главном доме, — хмыкнул я, придвигая к себе блюдо с дымящимися булочками. — Ну-ка, налейте отцу чаю. Чего замерли? Ешьте, остынет же.
Дети переглянулись. Моя наглость была настолько привычной, что оцепенение мгновенно спало. Стас первым нарушил тишину, весело фыркнув:
— Пап, а что, жульё разъехалось уже? Почему меня не позвал на продолжение банкета? Юбилей вроде мой.
— Мал ещё для таких банкетов, — отрезал я. Стас фыркнул и отвернулся.
Я подался вперёд, заглянул в телефон Ники.
— Что смотришь? — спросила Ника, строя смешную рожицу и передразнивая меня.
— Ну у тебя и видок, пап.
— Поживите с моё — я на вас посмотрю.
— Вероника тут маме показывает, как один блогер пытался приготовить такие же синнабоны, а у него получился кирпич.
Вероника развернула телефон обратно к брату, и они снова дружно засмеялись. Моё появление, вопреки моим внутренним страхам, не разрушило их утренний мир. Они просто встроили меня в него, как редкую деталь.
Валя даже не дрогнула. Она спокойно закончила мазать последнюю булочку, подошла к столу. Она выглядела потрясающе. На её лице не было ни капли вчерашней усталости или обиды — она буквально цвела, словно сбросила с себя тяжёлый груз. В глазах светилась пьянящая свобода.
Она налила в кружку чёрный чай, вполне дружелюбно пододвинула её мне и села на своё место напротив.
— Смотри, чтоб чифир обратно не сплавило, — произнесла она, делая глоток из своей чашки. — Ешь, пока горячие.
— Мама, ты выражаешься, как дядя Боря! — Вероника засмеялась.
— Так с кем поведёшься, так тебе и надо. Илюш, я же права? — Валя подмигнула мне и дружески рассмеялась. Она меня подкалывала.
Вероника со смехом потянулась за выпечкой, задевая локтем брата.
— Пап, а ну ответь маме!
— Не переживай, чифирок прижился, — буркнул я.
Я отправил кусок булочки в рот. Выпечка была чертовски вкусной — она буквально таяла на языке. Я пил горячий чай, слушал, как Стас и Вероника подкалывают друг друга, и смотрел на Валю. Она смеялась вместе с ними — искренне, легко.
Они общались так, словно вчерашнего разговора и не было. Валя не пыталась уколоть меня, не устраивала сцен, не молчала с обиженным видом. Она вела себя абсолютно естественно. Она цвела. Она меня подкалывала. На жаргоне — Вани и Бори. Я не привык , что она со мной, так может общаться.
Её безмятежное состояние пугало меня сильнее любого скандала. Я понимал: она не злится на меня не потому, что простила. А потому, что ей действительно стало всё равно. Она мысленно уже ушла.
— Ладно, мам, пап, мы к себе, — Стас поднялся из‑за стола, потягиваясь. — Пойдём, Ника, досмотрим видео, пока этот «отец семейства» добрый и не выгоняет нас пинками в институт.
Вероника схватила со стола ещё одну булочку, чмокнула Валю в щёку, подскочила ко мне, обняла со спины.
— Пока, папуля! — со смехом толкнув брата в бок, она пошагала к выходу.
Шаги затихли на лестнице второго этажа, а затем наверху хлопнула дверь комнаты.
Мы остались одни. Шумный утренний мир покинул кухню. Слышно было, как за окном мартовский ветер шуршит.
Я отставил кружку и уставился на Валю. Она сидела напротив, подперев подбородок ладонью, и смотрела, как я дожёвываю булку. Взгляд — спокойный, без капли злости — просто выжигал во мне всё живое. Её новая манера общения, эти блатные подколки от Вани и Бори, которые раньше я от неё и представить не мог, стояли у меня поперёк горла. Она вела себя так, будто мы с ней старые кореша, а не муж и жена. Ей реально стало фиолетово.
Чертовщина внутри меня требовала ясности. Я подался вперёд, положив локти на стол, и в упор посмотрел в её глаза.
— Валь, хорош комедию ломать, — хрипло выплюнул я, намеренно переходя на жаргон, которым она меня только что поддевала. — Ты реально на лыжи встать решила? Без шуток, ты соскочить с темы хочешь?
Она даже бровью не повела. Не вздрогнула, не замкнулась. Улыбнулась уголками губ — словно смотрела на неразумного пацана, который пытается качать права там, где у него нет никакого веса.
— А ты как думал, Илюш? — тихо, уверенно ответила она, глядя мне прямо в глаза. — Всё, край. Базар окончен. Договор. Вы обещали. Я вчера, конечно, была неправа, что начала эту тему. Я прошу дать мне ответ: когда я смогу уехать?
Внутри меня полыхнуло. Её спокойствие вымораживало. Хотелось огрызнуться, рявкнуть, напомнить, кто здесь хозяин. И только я решаю, когда она сможет свалить. Слова уже вертелись на языке — злые, грязные.
Но я сдержался. Силой загнал ярость обратно в глотку. Наломать дров я всегда успею.
— Вечером поговорим, Валь. После работы отвечу на все твои «предъявы», — глухо произнёс я, поднимаясь со стула.
Она не стала спорить. Я уже дошёл до дверного проёма, когда её голос заставил меня остановиться.
— Илюш… — Валя повернула голову; в её глазах было усталое недоумение. — Зачем ты притащил всех домой? Зачем эту толпу сюда приволок? Можно же было в другое место поехать. В любой ресторан, в клуб… Зачем в дом? Дети взрослые. Все видят. Плохой пример.
Она била в самую суть. Вчера я хотел сделать ей больно, хотел растоптать её равнодушие, а в итоге нагадил в собственном доме.
Первым порывом было выдать гадость в моём стиле. Сказать, что это мой особняк и я волен звать сюда кого угодно и когда угодно. Но вместо этого я развернулся и пошёл обратно.
Я подошёл к ней вплотную. Так близко, что между нами почти не осталось воздуха. Валя не шелохнулась, не откинулась на спинку стула, только чуть подняла подбородок, глядя на меня снизу вверх. От неё пахло мятным шампунем.
Я наклонился к её уху, ощущая кожей тепло её шеи, и тихо, интимно произнёс:
— Я тебя услышал.
Выпрямился, развернулся и вышел из кухни, не оборачиваясь. Дверь гостевого дома хлопнула за моей спиной.
—
Мы скучать будем.
— Босс‑то наш, гляжу, совсем сдал за эти года, — Борька‑Дуршлаг проводил взглядом Илью, который вывалился из гостевого дома, смачно выматерился, пнул качелю и потащил своё помятое тело в сторону дома.
Ваня‑Кипятильник лишь хмыкнул, не отрывая глаз от мониторов:
— Так поживи как он, ёптыть. Это мы с тобой чё? Ходим, лысиной блестим, территорию караулим. А на них такие бабки висят — госконтракты, тёрки всякие наверху. От такой житухи у любого хавальник треснет, и вид будет, будто по нему катком прошлись.
Борька почесал затылок, где прятался старый шрам от осколка:
— Да ну, слышь, Ванян… Бухать ему меньше надо. И шкур поменьше менять.
Они были старые. Былые лихие деньки остались позади, но повадки… Повадки никуда не денешь. Илье они, понятное дело, никогда не подчинялись — так, делали вид ради приличия, чтоб авторитет зятька перед партнёрами не ронять. Их к Вале 19 лет назад приставил её отец — с чётким приказом. Сначала‑то, конечно, чтоб девка глупостей не наделала и с детьми не срулила куда глаза глядят. А вот потом… Потом он стареть начал, сентиментальным стал, Валюху им искренне жалко стало. Охрана плавно переросла в личную гвардию.
Их главной задачей было следить, чтоб ни одна пьяная тварь, включая законного муженька, не смела соваться в её сад за домом и топтать порог гостевого. Если какая девка из Илюхиных гостей путала берега — её вежливо, под белы рученьки, просили сквозить в сторону забора. Ну а если мужик какой рамсы попутал — просто летел красиво, с ускорением.
Года три назад крутой партнёр Ильи, из новых, приблатнённых, решил после баньки к Вале заглянуть. Распетушился, пальцы веером. Кипятильник его за шкирку взял, а Дуршлаг калитку головой коммерса открыл. Тот орал, Илье жаловался, слюной брызгал, обещал всех закопать. Но быстро утёрся, когда понял: эти двое вертели Илюхины приказы на одном месте, потому что подчиняются только лично тестю. А у Андреича разговор короткий.
Дуршлаг ткнул пальцем в экран:
— О, глянь, Ванян. Валюха в сад пошла. Погнали, воздухом подышим, а то засиделись.
Они бесшумно двинулись следом. Валя шла по дорожке, кутаясь в пальто. Март ещё кусался, но воздух пах весной. Она остановилась посреди сада, обернулась и обняла яблоню. Сама каждый кустик сажала, каждую веточку выхаживала, прячась здесь от бед и мыслей. Скоро апрель, всё начнёт просыпаться, зацветёт… А ей больше не придётся за этой красотой ухаживать. Она уедет.
Валя обернулась и тепло улыбнулась:
— Привет, мальчики.
Она реально к ним привыкла за эти годы. Они были единственные, как ни странно, кому она доверяла. Валя повернулась к ним спиной, снова погладила шершавый ствол яблони и тихо вздохнула:
— Единственное, по чему буду скучать, когда уеду… — она помедлила, а потом рассмеялась, повернув к ним заплаканное, счастливое лицо. — Ну и по вам, дуралеям, конечно. Как думаете, отпустят они меня? Отец с Ильёй? На волю‑то?
Ваня‑Кипятильник набычился, в глазах промелькнула теплота:
— Валентина Андревна, ну ты чё, в натуре, сырость развела? — прогудел он басом. — Кто тебя не отпустит? Контракт — он и в Африке контракт. Старому Андреичу имя дороже любых бабок, он слово держит. А муж твой… Да у него щас пукан так горит от проверок, что ему не до тебя. Он щас думает, как на Стаса всё переоформить, да свои портки удержать, чтоб с голой жопой на мороз не вылететь.
Борька‑Дуршлаг согласно закивал, шмыгнув носом:
— Во‑во, Валюх. Ты за нас не переживай. Мы своё отгорбатили, тебя до звонка довели в целости и сохранности. Если этот говнюк, Илья, пардон, рыпнется в твою сторону — мы ему быстро наваляем. Устроим ему, как в старые добрые. Будет лететь дальше, чем видит.
— Валюха, едь куда хочешь. Хоть на Канары, хоть на нары. Тьфу ты, блин. Ну ты поняла. Вольная птица теперь.
— А вы что делать будете?
Ни у кого из них детей не было. Нельзя. Старая привычка. Нельзя иметь слабое место. Даже когда с криминалом завязали. Оба опасались. Насмотрелись. Никто из них так семью и не завёл.
— А что мы? Я дом купил в деревне на Алтае. Там меня никто не знает. Уеду, буду жить. А Борька со мной. Да, Борис?
— Куда я денусь? Ты без меня вляпаешься во что‑нибудь, по пьяни загремишь ещё, — сказал Дуршлаг.
Они стояли втроём — уставшая женщина и двое побитых жизнью, стареющих бандитов, которые за эти годы стали для неё ближе, чем родной отец и муж.
Валя спрятала руки в карманы пальто, переводя взгляд с одного на другого. Март брал своё, пробирая до костей; у Борьки уже синели уши.
— Ладно, вольные птицы, — Валя шмыгнула носом и улыбнулась. — Пойдёмте, я вас покормлю. Борь, голова болит?
Борька поджал ухо, кривовато усмехнулся и неопределённо повёл плечом:
— Немного… Так, ноет на погоду, Валентина Андревна. Пройдёт.
— Знаю я твоё «пройдёт», — она покачала головой, повернулась ко второму охраннику. — А ты, Вань, в больницу ходил? Как язва?
Ванька при этих словах набычился, отвёл взгляд в сторону забора и стал всё отрицать:
— Да ладно тебе, Валюх, чего ты начинаешь сразу? Всё ровно там. Какие больнички, ты чего? Переболит и рассосётся.
Валя строго посмотрела на него. Ваня под её взглядом пару секунд поскрипел зубами, а потом обречённо вздохнул и сдался:
— Ну ладно, ладно… Был я у коновалов. Диету назначили. Суп-пюре, короче, тоска. Никакого нормального хавчика теперь, хоть зубы на полку клади.
— Ну вот и отлично, что сходил, — подытожила Валя, разворачиваясь в сторону дома. — Пошли. Борис булочки поест, а ты — супчик с курицей.
— Я тоже с курицей хочу! — неожиданно оживился Борис.
— И тебе, Борь, — добавила она, покосившись на бледного Дуршлага, — и тебе бульона налью. Горячего, с сухариками. Голова посвежеет, вот увидишь. Пойдёмте в дом, мальчики, хватит мёрзнуть.
Борька молча и благодарно кивнул, поплотнее запахивая куртку. Спорить сил не было — виски ломило.
Кипятильник, уловив затылком пьяный голос какого-то гостя, на секунду притормозил. Плечи его привычно качнулись, а кулаки в карманах сжались. Он обернулся, смерив гостя таким взглядом, от которого мгновенно наступало трезвое прояснение в мозгах. Но гость был слишком пьян, чтобы заметить угрозу. Он сыто рыкнул, зацепился ногой за порог и пошёл к такси, шатаясь.
— Тьфу, шушера, — вполголоса сплюнул Ванян.
Они зашли в дом. Пока мужчины стаскивали ботинки в прихожей, Валя уже хозяйничала у плиты. Чиркнула спичка, зашумел газ под кастрюлей.
Борька присел на стул у окна, стараясь не делать резких движений головой.
— Ну-ка, страдалец, держи, — Валя протянула ему стакан с водой и две белые таблетки. — Сначала это, а потом уже чай и булки.
— Премного благодарен, Валентина Андревна, — Борька закинул лекарство в рот и одним глотком опустошил стакан. — Прямо спасаешь. А то в башке десантники окопы роют.
Ванян тем временем устроился за столом.
— Диета, значит… — проворчал Кипятильник, глядя, как Валя разливает по тарелкам золотистый куриный бульон. — Борька вон булки точить будет, а мне водичку с укропом. Дожили, блин. Старость — не радость, Дуршлаг, да?
— Да ты не гунди, Ванян, — отозвался Борька, заметно повеселев после таблеток. — Зато ливер целее будет. На Алтае, на чистом воздухе да на домашнем супчике язву залатаешь. Там, говорят, бабки такие травы продают — мёртвого поднимут.
Валя поставила перед Ваней тарелку.
— Ешь давай, критик больничный. Курица домашняя, не магазинная, разварилась хорошо. Тебе сейчас только такое и можно, если не хочешь на операционный стол загреметь.
Ваня взял ложку, подул и сделал первый глоток. Лицо его разгладилось.
— Ну… за такое можно и криминальное прошлое простить, — одобрительно хмыкнул он. — Душевно, Валюх. Спасибо.
Они ели в тишине. Валя присела напротив, просто смотрела на них. Ей было странно, что эти двое — бывшие громилы из отцовской группировки, которых когда-то до смерти боялся весь район, — сейчас сидят на кухне, послушно едят суп и искренне переживают за её будущее. Она будет по ним скучать.
— Ребят, — тихо прервала она молчание, — а на Алтае-то… дом большой купили?
Ваня поднял глаза от тарелки, прожевал и вытер губы салфеткой.
— Да обычный, деревянный, из кругляка. Зато банька знатная, прямо на берегу речушки стоит. Места глухие, Валюх. Волки, конечно, не ходят, но сотовой связи почти нет. Самое оно, чтоб про нас все забыли, и мы про всех тоже. Огород разобьём. Козу, может, Борька заведёт, он у нас любитель фауны.
Борька жевал сдобную булочку; при этих словах он чуть не поперхнулся.
— Какую козу, Ванян?! Ты чего мелешь? Сам её доить будешь! Я максимум на собаку согласен. Овчарку возьмём, чтоб двор караулила по старой памяти.
Валя рассмеялась.
— Ладно вам, фермеры. Главное, живите мирно. Вы же как братья уже, столько лет плечом к плечу.
Она посмотрела в окно. Мысли снова потянулись к её собственному отъезду. Свобода была так близко, но поверить в неё до конца всё ещё казалось невозможным.
— Мы подождём, пока ты съедешь. Номерок и адрес тебе черкну. Если твой муженёк коры начнёт мочить — звони. Приземлим его сразу. Валь, за Стасом смотри. Я Андреечу сказал. Надо молодого охранника к нему поставить, чтобы незаметно смотрел за ним.
Мне нужна его доля.
Рабочий кабинет в главном офисе компании «Берёза» встретил тишиной. Илья сидел в кресле, полностью погружённый в графики и аналитику на мониторе. В бизнесе он действовал так же, как в личной жизни, — жёстко, напролом, выжимая из партнёров и конкурентов всё до последнего. Но сегодня его идеальная стратегия давала сбой. Перед глазами то и дело всплывало цветущее лицо Вали, заставляя его погружаться в мысли, о которых сейчас не хотелось думать.
Ему нужен был контроль. Над женой, над безопасностью, над делами. И особенно — над одним крупным строительным тендером, где на кону стояли миллиарды.
Проблема была в том, что блокирующий пакет и доля Петра Фролова в этом проекте связывали Илье руки. Пётр переиграл его, уйдя к честному в бизнесе Неклюдову. Илья этого не забыл. Через несколько лет он даже подсунул девку Петру на корпоративе: заплатил ей и снял его на камеру, а потом отправил видео жене. Он думал, что Петя передаст пакет Неклюдову, а сам будет улаживать свои дела с женой. Все знали, что Пётр был семьянином до мозга костей. Но не получилось. Пётр развёлся и ещё больше вцепился в работу, сминая всё на своём пути. Ему нужен был этот кусок бизнеса Петра, чтобы замкнуть цикл на себя и стать единоличным хозяином. И ради этого он уже несколько месяцев вёл тонкую, подковёрную игру.
Коротко пискнул селектор на столе.
— Илья Георгиевич, к вам Алёна, — раздался голос секретарши.
— Пусть войдёт, — коротко бросил Илья, откидываясь на спинку кресла. Его взгляд мгновенно стал холодным и расчётливым.
Дверь кабинета открылась, и вошла девица — красивая, статная. Алёна. Официально она числилась в структуре «Берёзы» ведущим специалистом, но неофициально выполняла особые поручения. Цепкая, хищная, с идеальной осанкой. И, что самое главное, теперь она была девушкой Бориса — сына Петра.
— Присаживайся, — Илья кивнул на кресло напротив, даже не пытаясь изображать гостеприимство. — Рассказывай. Как продвигается наша интеграция в семью твоего ненаглядного?
Алёна изящно села, закинув ногу на ногу, и положила на стол тонкую папку. На её губах играла деловая улыбка.
— Какой сухой приём. Даже не поцелуете меня, Илья Георгиевич? Ну ладно… Борис полностью под моим контролем, — ровно ответила она. — От семьи он практически изолирован. С матерью не общается, на звонки Петра отвечает через раз, делает вид, что строит самостоятельную жизнь, и страшно горд этим. Парень влюблён и верит каждому моему слову.
— Мне плевать на его чувства, Алёна, — жёстко перебил её Илья, подаваясь вперёд. — Мне нужна доля его отца. Пётр никогда не продаст её мне напрямую. Он скорее сожжёт свои активы, чем отдаст их «Берёзе». Но если Борис попросит у отца денег или долю под предлогом открытия собственного крупного дела… Пётр может пойти навстречу сыну, чтобы восстановить с ним отношения. Это его слабое место. Его вина перед парнем.
— Я знаю, — кивнула Алёна, и её глаза хищно блеснули. — Борис уже заглотил наживку. Я внушила ему мысль, что пора заявить о себе как о независимом игроке. Он собирается в ближайшие дни встретиться с Петром и попросить передать ему права на управление этой долей. Разумеется, оформлением всех документов со стороны Бориса буду заниматься я. А как только доля окажется у него, через цепочку наших офшоров она перейдёт к вам.
Илья медленно побарабанил пальцами по столу. План был красивым, грязным и абсолютно в его стиле. Самые опасные удары наносятся через тех, кого мы любим.
— Пётр — не дурак, Алёна, — напомнил Илья, и его взгляд сузился. — Он цепкий, как чёрт, и его голубые глаза видят людей насквозь. Если он хоть на секунду заподозрит, что за твоей спиной стою я, он уничтожит и тебя, и твою карьеру. Убедись, что комар носа не подточит. Месяц. У нас есть ровно один месяц, чтобы провернуть эту сделку.
Илья мысленно усмехнулся совпадению. Месяц на то, чтобы забрать бизнес Петра, и месяц, который он попытается сегодня выторговать у Вали, чтобы задушить её бунт. Ставки росли с каждой минутой.
Забыла.
Внедорожник Ильи с рёвом преодолел дорожные заносы, направляясь к загородному комплексу. Впервые за девятнадцать лет Илья сорвался с рабочего места посреди дня, чтобы приехать домой на обед. В его голове намертво засела утренняя картина цветущей Вали, и это беспокойство не давало ему дышать. Ему нужно было уладить всё, чтобы она дала ему месяц, проверить её, убедиться, что никакая тень постороннего мужчины не шныряет возле его собственности.
«О, бульдоги на месте», — покосился он на Кипятильника и Дуршлага, которые ржали и о чём‑то разговаривали у входа. «Верные псы на месте». Он вышел из машины и пошёл в сторону гостевого дома. Ваня и Борис замолчали и наблюдали. Под их тяжёлым взглядом ноги двигались кое‑как. «Вот пиздюки».
— Добрый день, Илья Георгиевич! Вы сегодня рановато. Последняя мадмуазель только‑только укатила. Вы к Валентине?
— Да, блять, я к Валентине, для вас — Андреевна. Или мне, чтобы к жене пройти, сука, пропуск у вас заказать надо?
Борис странно усмехнулся.
— Пообедать я решил с женой, можно? Или мне у вас разрешение надо спрашивать? Совсем попутали уже.
Кипятильник и Дуршлаг молчали. Только смотрели с презрением, без уважения.
— Боюсь, хавки не осталось: мы с Ваняном сожрали последний суп.
— Чего, блять? Вас моя жена ещё обедом кормит?
— Да лет десять уже. Да вы, Илья Георгиевич, не переживайте. Мы сильно не нагреем.
— Охуеть, оккупанты! — Илья пошёл вперёд, отпихивая Кипятильника в сторону. — Охренеть, к жене фиг пробьёшься, оказывается.
Выругавшись сквозь зубы, Илья широкими шагами пересёк аллею и без стука толкнул дверь гостевого дома. Снизу доносился ритмичный звук музыки. Он спустился в цокольный этаж, где располагался небольшой тренажёрный зал.
Валя была там одна. Она стояла вполоборота перед огромным зеркалом во всю стену, одетая в облегающие спортивные легинсы и короткий топ, обнажавший её плоский живот. На её коже блестели мелкие капли пота, а щёки горели румянцем. Она медленно вела ладонью по линии своего бедра, словно заново изучала контуры собственного тела, которое так долго спало.
Илья замер в дверях. Воздух застрял в горле. Внутри него со страшной силой столкнулись два полярных чувства: сокрушительное сексуальное желание, дремавшее годами, и обжигающая, как кислота, ревность. Для кого она так рассматривает себя?
Попытавшись взять эмоции под контроль, он напустил на себя привычный наглый вид, хотя челюсти свело от напряжения.
— Что, Валюш, готовишься к выходу в свет? — Илья усмехнулся, шагнув в зал и вальяжно облокотившись о стойку с гантелями. — Смотрю, программа «женское счастье» уже запущена на полную мощность. Для кого фигуру‑точишь?
Валя даже не вздрогнула от его внезапного появления. Она спокойно опустила руки, повернулась к нему и посмотрела прямо в его потемневшие глаза — открыто, легко, без зажима, словно перед ней стоял не грозный муж‑тиран, а старый, понимающий друг, с которым можно поделиться наболевшим.
— Ой, Илья, и не говори, — она весело, без обиды фыркнула и поправила волосы. — Я, представляешь, на днях поймала себя на мысли… что я чисто физически забыла, как мужской член выглядит. Ну вот просто стёрлось из памяти за столько лет. Сидела, вспоминала: анатомия перед глазами встаёт, а живых картинок — ноль.
Илью будто ударили наотмашь, полоснули ножом. Кровь ударила в барабанные перепонки. Сказать, что он разозлился, — не сказать ничего. Это было тотальное унижение его мужского самолюбия. Самая добропорядочная женщина в его жизни, его законная жена, сейчас стояла перед ним и абсолютно буднично, с весёлой улыбкой, рассуждала о сексе и его отсутствии в её жизни. Её шутка была сильнее любого грязного оскорбления. Ему захотелось сорвать с неё этот топ, доказать ей прямо здесь, на жёстком мате, у кого какая анатомия. Но её дружеский, невинный тон парализовал его, выставляя его ярость дурацкой и неуместной.
А Валя, видя, как его лицо бледнеет, а на шее вздуваются вены, лишь задорно рассмеялась, продолжая шутить дальше:
— Ты не бледней так, Илюша, я же любя. Я вот думаю, может, мне на курсы какие записаться? Ну, для общего развития. А то вдруг свобода нагрянет, а я перед каким‑нибудь приличным мужчиной опозорюсь — буду стоять и моргать, как первоклассница перед интегралом. Надо же квалификацию восстанавливать, как считаешь? Куда сейчас смотрят, когда знакомятся — всё ещё в глаза или стандарты поменялись?
Она искренне веселилась, проходя мимо него к кулеру с водой. Её бёдра покачивались в такт шагам. Илья стоял и впервые в жизни понимал, что эта женщина верно сводит его с ума.
Илья не выдержал. Этот будничный тон, которым она размазывала его мужское достоинство, сорвал последние предохранители. Шаг вперёд был молниеносным. Он перехватил руку и с силой дёрнул на себя.
Вода из пластикового стаканчика разлилась на пол — Илье было плевать. Он грубо припечатал её ладонь к своему паху. Там, под её пальцами, всё стояло колом — твёрдое, горячее, заряженное.
— Освежить память, Валя? — его голос упал до хриплого, опасного рыка, а тёмные глаза впились в её лицо, выжигая между ними любое пространство. — Вот он. Твой. Никуда не делся. Хватит нести эту херню про других мужиков. Тебе не нужны никакие курсы, потому что всё, что тебе нужно вспомнить, ты вспомнишь со мной.
Его дыхание обжигало её губы. Он ждал привычного страха, ждал, что она попытается вырваться, закричит. В его голове это был идеальный момент.
Но Валя снова сломала его сценарий. Она не отдёрнула руку. Её ладонь спокойно, равнодушно полежала на его вздыбленном мужском органе пару секунд — словно она оценивала качество обивки нового дивана. На её лице не отразилось ни испуга, ни вспышки страсти. Она лишь забавно приподняла одну бровь, а затем на её губах расцвела эта невыносимая улыбка.
— Ну надо же, — весело отшутилась она, высвобождая свои пальцы из его хватки. — Какая бурная реакция на обычный разговор об анатомии. Илюша, ты прямо как подросток в пубертате: стоит женщине произнести волшебное слово, и ты уже в боевой готовности.
Она сделала шаг назад, совершенно не смущаясь его близости, и лукаво окинула взглядом его напряжённую фигуру.
— За напоминание, конечно, спасибо, масштаб я оценила, — она иронично хмыкнула, поправляя топ. — Но, понимаешь, в чём проблема… За девятнадцать лет я поняла, что размер и твёрдость — это ещё не всё. К этому всему обычно должен прилагаться мужчина, который видит во мне человека, а не просто удобную мебель в своём гостевом доме. Так что твой… э‑э‑э, аргумент принимается к сведению, но квалификацию я всё‑таки пойду восстанавливать в другом месте. Там, где не нужно делить инструктора с целым гаремом.
Валя подмигнула ему, подняла с пола пустой стаканчик и, напевая под нос какой‑то весёлый мотив, пошла к выходу из тренажёрного зала, оставляя Илью стоять посреди матов с бьющим через край адреналином и полным непониманием, как вернуть контроль над женщиной, которая больше его не боялась.
Смертник.
Валя прошла мимо меня. Обернулась, посмотрела внимательно. Словно запоминала каждую черту моего лица.
— Мы за эти дни разговариваем больше, чем за последние лет десять, — тихо сказала она. — Ты никогда не приходил сюда. Илья, в чём дело? Ты приехал сказать мне, когда я могу быть свободна?
Меня аж вывернуло от её слов. Как будто я держал её на цепи все эти годы! А то, что мужика у неё не было, — так сама виновата. Могла в любой момент ко мне подойти, сказать прямо. Я бы удовлетворил. С удовольствием. Но Валя сама поставила рамки, а я не монах, и яйца люблю, когда пустые. И люблю женское тело. Я обычный мужик, который любит, чтобы под ним стонали, любит получать удовольствие.
— Я приехал поговорить. Вернее, попросить, — ответил я, стараясь вернуть контроль над голосом. — Но сначала я хочу поесть. Покормишь меня? Или суп весь съели?
Попытался уколоть её тем, что она охрану кормит. Совсем обнаглели эти телепузики. Валя рассмеялась.
— Суп точно съели. Илюша, тебе что, супа жалко?
— Да, блять, жалко.
— Но есть картошка тушёная, — продолжила она, улыбаясь. — Лобстеров, к сожалению, нет.
Опять подкалывает.
— Пойдёт картошка. Давай.
Валя отошла к плите и через минуту поставила передо мной глубокую тарелку с нежными голубыми цветочками по краям. От неё валил густой, умопомрачительный пар. Картошка была тушёная, с крупными мягкими кусками мяса в наваристом золотистом соусе. Рядом она положила несколько ломтей свежего серого хлеба и небольшую пиалу с тёмно‑жёлтой горчицей.
— Сама делала? — буркнул я, уловив знакомый резкий аромат.
— На огуречном рассоле, — тихо ответила она.
Я зачерпнул горчицу ножом, густо мазнул на хлеб и отправил в рот вместе с мясом.
Меня пробрало так, что в нос ударило, а на глазах выступили невольные слёзы. Крепкая, зараза, получилась — до самого мозга прошибло. Я замер, шумно втянув воздух сквозь зубы.
Валя искренне, по‑доброму рассмеялась.
— Ну, Илюша! Я же хотела предупредить, что она ядрёная, а ты сразу за нож, — от её смеха вокруг глаз собрались лучики мелких морщинок.
Я кое‑как сглотнул, чувствуя, как по телу разливается приятный яростный жар.
— Нормально… — хриплым голосом ответил я, вытирая выступившую слезу. — Охренительная горчица. Самое то.
Мне действительно понравилось. На секунду в груди потеплело, напомнив о тех временах, когда мы только начинали и всё у нас было просто.
Но наваждение быстро прошло. Воцарилась тишина. Я доел всё. Правда, очень вкусно. Ел бы каждый день. Но здесь, сука, скорее покормят старых уголовников, чем меня.
Я опёрся локтями о стол и посмотрел на неё в упор. Мой голос прозвучал жёстче, но без матерного лая.
— Валь, я подумал насчёт вчерашнего, — начал я, внимательно ловя каждое движение её ресниц. — Ладно. Я согласен. Я разрешаю тебе жить так, как ты хочешь. Занимайся своими делами, какими‑то хобби, трать сколько угодно денег, катайся куда вздумается. Я больше слова тебе не скажу. Свобода так свобода. Но с одним условием: ты остаёшься жить здесь. В этом доме. Для внешнего мира мы остаёмся семьёй.
Она подняла на меня свои серые глаза; в них не было ни капли радости или облегчения. Только жалость.
— Илья, ты так ничего и не понял… Я и так жила. Единственное — не ездила никуда, — почти шёпотом произнесла она. — То, что ты предлагаешь… это не то. Совсем не то. Как я могу остаться, если…
Она замолчала, прикусив губу, словно едва не сболтнула лишнего. В воздухе повисла недосказанность, которая ударила по моим нервам.
Внутри меня всё похолодело. Мой мозг, привыкший просчитывать ходы конкурентов на три шага вперёд, дорисовал финал её фразы: «Как я могу остаться, если я хочу быть с ним?»
До меня вдруг дошло с пугающей ясностью. Валя не просто бунтовала. В своей голове она уже давно оформила этот грёбаный развод. Она вычеркнула меня, стёрла, освободила место в своём сердце и… встретила кого‑то другого. Кого‑то, ради кого она сейчас так расцвела. Кто‑то уже прикасался к ней. Или собирался прикоснуться.
Тёмная ярость ослепила меня. Мне захотелось перевернуть чёртов стол. У неё есть кто‑то на примете? Кто этот смертник? Припереть её к стенке, чтобы созналась? Если я сейчас нажму — она просто сбежит через окно.
Нужно было менять стратегию. Я заставил свои мышцы расслабиться. Пошёл на хитрость. Ей нужна была моя слабость? Она её получит.
— Валь, подожди, — я выставил ладони вперёд в примирительном жесте, и мой голос дрогнул, имитируя искреннюю боль. — Не руби с плеча. Я знаю, что виноват перед тобой. Все эти девятнадцать лет… Договор. Я помню, что мы тебе обещали. Но дай мне хотя бы месяц. Всего один месяц — закрыть все дела по бизнесу, где завязаны доли твоего отца, и подготовить Стаса. Если через тридцать дней ты скажешь, что всё ещё хочешь уйти… я сам соберу твои вещи и подпишу любые бумаги. Пожалуйста. Ради сына.
Я смотрел на неё, пряча за маской просителя свой капкан. Этот месяц нужен был мне для одного — выяснить, кто этот смертник, вставший между мной и моей женой, и уничтожить его. А саму Валю — вернуть в свою постель, чего бы мне это ни стоило.
— Хорошо, Илья. Месяц, не больше. Ты дал слово.
Я вышел на крыльцо. Кипятильник стоял и наблюдал. Они тоже знали и ждали. Может, даже кто‑то из них попытается перерезать мне глотку. Может, кто‑то из них с ней спит. Нет, вряд ли. Я бы давно с кирпичом на дне реки плавал, а рыбки завтракали моими глазками. Они бы ждать не стали. Убрали.
Я сел в машину, со злостью вдавив педаль газа. Мой внедорожник послушно взревел, разрезая колёсами мартовскую снежную кашу.
Мысли метались в голове, как взбесившиеся псы. Я крутил руль и задыхался от собственной ярости, перебирая в уме всех, на кого эта тихая, покорная женщина могла положить глаз. Кого она, блять, замкнула в своей голове?
Я привык к тому, что Валентина — мой вечный тыл. Да, я задвинул её. Да, я запер её в этом гостевом доме с детьми. Но я всегда был на сто процентов уверен: куда бы я ни пошёл, с кем бы ни переспал, она будет там. На своём месте. Ждать, растить Стаса и Веронику, держать лицо перед моими партнёрами.
Где она могла кого‑то встретить? К ней же в дом никто не вхож, кроме пары её немногочисленных подруг и репетиторов детей! Наш фитнес‑тренер? Семейный юрист? Или, может, кто‑то из тех лощёных ублюдков на вчерашнем банкете посмел посмотреть на неё не как на жену Ильи Берёзы, а как на свободную женщину?
Я сжал пальцами кожаную оплётку руля. Зубы сводило от желания найти этого смертника и размазать по асфальту.
Чего я не знал и о чём даже не догадывался — так это того, что никакого мужчины не было. Все эти «отношения», из‑за которых она так преобразилась, были лишь её собственной фантазией. Валя ничего мне не говорила, не называла имён, не намекала. Она просто в своём воображении уже прожила этот развод, выстроила новую, счастливую жизнь, где её любят, и расцвела от одной только мысли о свободе. Она влюбилась в саму идею быть нужной и желанной. Влюбилась в своё будущее без меня.
Но для меня, привыкшего оперировать фактами и устранять реальных конкурентов, её внезапное сияние было неопровержимым доказательством измены. В моей отравленной голове её молчание расшифровывалось однозначно: она кого‑то скрывает.
«Ничего, Валя, — мрачно подумал я, идя на обгон попутной машины. Мои глаза превратились в две холодные щели. — Месяц пошёл. Я выверну наизнанку всю твою жизнь, проверю каждый твой шаг, каждый звонок и каждую переписку за последние пять лет. Я найду того, о ком ты думаешь.
Думаешь, обыграла меня, Валюха? Думаешь, вычеркнула нахуй из жизни, расцвела тут для кого-то, сучка, и всё — птица вольная?
Хуй тебе. Не на того напала. Ты моя была, моей и останешься, блять, до последнего вздоха. Ты даже не представляешь, в какую игру сейчас ввязалась. Но раз уж ты захотела поиграть — ладно, я принимаю вызов. Только правила тут устанавливаю я.
Я тебе устрою такую свободу, что ты дышать без меня разучишься. Этот месяц… этот грёбаный месяц ты запомнишь на всю жизнь. Я залезу к тебе под кожу, блять, каждую клеточку твою наизнанку выверну. Ты у меня по струнке ходить будешь и сама не заметишь, как начнёшь бредить мной одним.
Я заставлю тебя забыть всех, о ком ты там мечтаешь. Ты будешь думать только обо мне, слышишь? Только от одного моего голоса у тебя будут бежать мурашки! Ты засыпать будешь с мыслью обо мне и просыпаться с моим именем на губах. Ты вернёшься ко мне, и сама будешь умолять, чтобы я тебя не отпускал никуда. Ты гореть будешь от этой страсти, но кроме меня тебе никто нужен не будет.
Ты полюбишь меня заново, Валя. Из этой игры живым выйдет только один победитель. И это буду я».
Ника.
Ника
Детство у меня было счастливым. Мама оградила нас с братом от всего. Конечно, у неё были периоды: она запиралась в спальне, и я видела её потухший взгляд, направленный в окно — туда, где за высоким забором бурлила чужая жизнь. Мама была для меня примером: она не сломалась внутри, продолжала держать осанку. Она жила. Да, странно, но жила. Занималась танцами. Научилась готовить, наверное, все рецепты из интернета. Сажала сад. У нас самый красивый сад — благодаря маме. Отец редко бывал у нас в доме.
А я… я обожала отца. Для меня он был богом: красивый и успешный. Когда он брал меня на руки, у меня перехватывало дыхание от гордости. Я не знала, какой ценой куплен их брак с мамой. Не знала, что папа — первоклассный козёл, продавший свою семью за долю в строительной империи деда Андрея. Я просто его любила. Он баловал меня, как умел. Но постоянно работал.
В моей реальной жизни присутствовал совсем другой мужчина.
Борис Анатольевич. Борька‑Дуршлаг.
Он не носил итальянских костюмов, вернее, они сидели на его фигуре так, словно под пиджаком прятался бронежилет. Его лицо со шрамами могло напугать любого, но только не меня. Сколько себя помню, Борисыч всегда был рядом. Шаг в шаг. Моя личная, угрюмая, молчаливая тень. Он держал меня за руку, когда я училась кататься на роликах. Он молча стоял под проливным дождём у музыкальной школы, карауля меня с футляром виолончели. Мама пила успокоительные в гостевом доме, отец крутил бизнес, а Борисыч просто караулил мою жизнь.
Я начала бредить им, когда мне исполнилось восемнадцать.
Это случилось в ночь моего выпускного. Золотая молодёжь, пафосный ночной клуб, литры элитного алкоголя, который мы глушили, чувствуя себя взрослыми и безнаказанными. Кто‑то подмешал мне в бокал какую‑то дрянь. Помню, как земля ушла из‑под ног, как стены клуба поплыли, а чьи‑то наглые руки потащили меня в сторону тёмного коридора к вип‑кабинкам. Я пыталась кричать, но из горла вырывалось невнятное мычание.
Дверь кабинки вылетела с петель.
В проёме выросла огромная фигура Борисыча. В нём было столько пугающей мощи, что малолетние мажоры раскидались по углам от одного его рыка. Он не стал вызывать полицию. Он действовал по старым канонам. За шкирку вышвырнул парня, который держал меня, сгрёб меня в охапку и вынес на свежий воздух.
Помню ночь, переулок за клубом и Борисыча, который заставил меня встать на колени перед грязным газоном.
— Пей, Вероника Ильинична, — рявкнул он, вливая в меня бутылку минералки, которую вытащил из машины. — Пей и рыгай. Живо! Два пальца в рот, блять! Тебя отравили!
— Больно… Борисыч, не надо… — хныкала я.
— Надо! Из‑за твоих соплей меня твой дед в бетон закатает! Рожай давай!
Он держал мои волосы своей огромной пятернёй, пока меня выворачивало наизнанку прямо на газон. Это было унизительно, грязно, совершенно неромантично. Но когда всё закончилось, он бережно вытер моё лицо чистым носовым платком, завернул в огромную куртку и перенёс на заднее сиденье крузака.
Я лежала, уткнувшись носом в его куртку, вздыхала его запах: этот шрамированный бандюган — единственный мужчина на земле, который меня по‑настоящему спас. С той самой ночи я пропала.
Борисычу — пятьдесят. Боже, ему пятьдесят , у него седина на висках, пули в теле подвывают к дождю , а я схожу по нему с ума.
Каждый день он забирает меня из института. Обычный матёрый мужик из криминального прошлого, который абсолютно ничего не замечает.
— Борис Анатольевич, — я кокетливо поправила короткую юбку, выходя из дверей университета, и буквально вплыла в его личное пространство. — Как вам мои новые духи? Французские.
Борисыч даже глазом не повёл. Его взгляд профессионально сканировал парковку, вылавливая подозрительных лиц.
— Пахнет как керосин, Вероника Ильинична, — угрюмо буркнул он, открывая передо мной дверь внедорожника. — Прыгайте в салон, шевели поршнями. Там ваш отец звонил, у него опять какая‑то проверка, велено доставить вас домой без приключений.
Я села на сиденье, кусая губы от смеси злости и порочного восторга. Он называл меня по имени‑отчеству. Он видел во мне только «дочь босса» и охраняемый объект. А я смотрела на его спину, на его мощную шею со старым шрамом от скользнувшей пули и думала о том, как сильно хочу, чтобы эти огромные руки сжали меня. Только теперь не для того, чтобы спасать от наркотиков.
Но Дуршлаг крутил баранку, слушал по радио какой‑то древний шансон и оставался абсолютно, непробиваемо слеп.
Я решила его соблазнить. Подкараулила, когда он сидел в машине один.
— Борис Анатольевич, у меня кондиционер в комнате сдох. Духота. — Я заглянула в салон машины, придерживая дверцу и стараясь, чтобы мой голос звучал максимально беззащитно и с придыханием.
Борисыч даже бровью не повёл. Он лениво пережёвывал зубочистку.
— Окно открой, Вероника Ильинична.
— Не помогает мне сетка, Борис Анатольевич! — Я вздохнула так тяжело, что моя блузка с весьма смелым декольте опасно натянулась. — Мне физически плохо. Сердце прямо… стучит. Может, зайдёте, посмотрите? Вы же у нас мастер на все руки.
Борисыч тяжело вздохнул, нехотя вылез из машины. План «Альфа» сработал. Я мысленно потёрла ладошки. От мамы я научилась одной вещи: если хочешь чего‑то добиться от Дуршлага, действуй нахрапом. Что ж, Борис Анатольевич, добро пожаловать в мой личный омут.
Как только мы зашли в дом, я пустила в ход тяжёлую артиллерию. Пока Борисыч, кряхтя и шурша суставами, разувался в прихожей, я пулей взлетела на второй этаж. Сбросила джинсы, накинула шёлковый халатик и слегка растрепала волосы. Образ «томная нимфа в душном плену» был готов.
Когда Борисыч поднялся в мою комнату, я уже полулежала на кровати, красиво раскинув ноги и подперев голову рукой. Взгляд выражал призыв.
Борька‑Дуршлаг вошёл, заняв собой примерно половину комнаты. Его лицо со шрамом выражало глубокую скорбь по впустую потраченному времени. Он окинул меня взглядом. Я замерла, ожидая, что в его глазах наконец‑то вспыхнет порочное пламя, от которого у меня перехватит дыхание.
— Вероника Ильинична, ты дура или как? — грозно спросил Борисыч.
У меня внутри всё перевернулось. Неужели заметил? Неужели сработало?!
— В смысле, Борис Анатольевич? — прошептала я, облизывая губы.
— В прямом. На дворе май, ветер, а ты в одних трусах на сквозняке валяешься. У тебя балкон настежь открыт! Какой, к чертям, кондиционер? У тебя дует так, что шторы колышутся!
Он решительно подошёл к стене, с корнем выдернул шнур кондиционера из розетки и брезгливо осмотрел вилку.
— Тьфу, блять. Иван опять китайский переходник поставил. Говорил же ему, погорит к едрене фене вся проводка.
Я сидела на кровати, разинув рот. Мой шёлковый халат, призывно раскинутые ноги, моё декольте — всё это проиграло битву китайскому переходнику.
— Борис Анатольевич… — Я сделала последнюю отчаянную попытку. Я поднялась, подошла к нему вплотную, почувствовала жар, исходящий от его огромного тела, положила ладонь ему на грудь, прямо туда, где угадывалась кобура. — Мне не холодно. Мне… очень горячо. Неужели вы не видите?
Борисыч замер. Его глаза сузились. Он посмотрел на мою руку, потом на моё лицо. Сердце у меня заколотилось где‑то в районе горла. Ну давай же, матёрый ты бандюган, сделай хоть что‑нибудь! Прижми меня к стене, рявкни, поцелуй!
Борис Анатольевич аккуратно, двумя пальцами, словно брал грязную салфетку, снял мою ладонь со своей груди. На его лице отразилось искреннее, глубокое сострадание.
— Так, Вероника Ильинична. Всё ясно, — авторитетно заявил он. — У тебя жар. Точно тебе говорю. Вон, глаза блестят, бредишь, за пистолет хватаешься. Иван! — зычно крикнул он в коридор, так что стёкла задребезжали. — Ваня, тащи аптечку! Тут у мелкой сальмонеллёз или грипп свиной, горит вся!
— Борис Анатольевич, какой грипп?! — взвизгнула я, готовая разрыдаться от бессилия и смеха одновременно.
— Обыкновенный! Опять в своём институте дряни какой‑нибудь нажралась. В прошлый раз из клуба тебя полудохлую выносил, теперь тут прыгаешь. Ложись. Сейчас Кипятильник тебе аспирину выдаст и чаю с малиной набодяжит. А я к твоему отцу пойду, доложу, что объект временно недееспособен.
Он развернулся и медвежьей походкой направился к выходу, на ходу бубня под нос: «Развелось заразы… кондиционеры им… халаты… тьфу».
Я рухнула лицом в подушку и завыла. Этот мужчина пережил покушения, разборки со стрельбой и три десятка лет в криминале, но оказался абсолютно, пуленепробиваемо слеп к женскому соблазнению.
Через минуту в комнату заглянул Ваня‑Кипятильник, держа в одной руке стакан воды, а в другой — белую таблетку.
— Валентина Андревна сказала, если не выпьешь — она отца вызовет, — меланхолично сообщил Ваня. — Так что давай, Вероника, не балуй. Пей колёса.
Четыре года пролетели как один день. Мне двадцать два, и сегодня я вспоминаю свои глупые попытки соблазнения с краской стыда на щеках и облегчённой улыбкой. Боже, шёлковый халат, «свиной грипп», аспирин от Вани‑Кипятильника… Какая же я была дура. Сейчас я безмерно благодарна Борису Анатольевичу, что он проявил свою фирменную пуленепробиваемость. Это была гормональная детская влюблённость, слепое желание найти защитника в мире. Борисыч не сломал мне жизнь, не воспользовался девчонкой. Он просто сберёг меня. В том числе и от самой себя.
А сегодня мама за утренним кофе ошарашила меня новостью:
— Всё, Ника. Стасу двадцать, дела переданы. Отец отпускает стариков. Борис с Иваном уезжают на Алтай. Насовсем. На пенсию. Купили там домик у реки, хотят тайгу смотреть и рыбачить.
У меня внутри что‑то дрогнуло. Не от безответной любви, нет. От щемящего чувства, что уходит целая эпоха. Моя легальная, шрамированная охрана, которая была со мной всю жизнь, списывалась в утиль по собственному желанию.
Я нашла Борисыча на заднем дворе. Он стоял у открытого капота крузака. На дворе стоял март; солнце мягко освещало его седые виски.
— Борис Анатольевич, — позвала я, подойдя почти вплотную. Сейчас я уже не пыталась крутить бёдрами. Я смотрела на него как на родного человека. — Мама сказала, вы на Алтай уезжаете?
— Пора, Вероника Ильинична, — он обернулся, его лицо смягчилось. — Суставы от сырости воют, а на Алтае воздух чистый, горы. Будем с Кипятильником карасей гонять. Свою задачу мы выполнили — тебя вырастили, Стаса до ума довели. Теперь вы сами.
Я помолчала, разглядывая носки своих ботинок, а потом, набравшись смелости, задала вопрос, который мучил меня годами:
— Борисыч… а тогда, четыре года назад… ну, с кондиционером и халатом. Ты правда думал, что у меня грипп? Или просто вид сделал?
Борис Анатольевич замер. Он повернулся ко мне и вдруг хрипло рассмеялся. Это был первый раз в жизни, когда я видела его смех.
— Вероника, — впервые в жизни он назвал меня просто по имени, — мне пятьдесят четыре года. Я тридцать лет в криминале отпахал, пули из себя плоскогубцами выковыривал. Ты правда думала, что старый Борька‑Дуршлаг не отличит бабу, которая хочет, от бабы, у которой сальмонеллёз?
Я вспыхнула до кончиков ушей:
— Так ты всё понимал?!
— Конечно, понимал, — вздохнул он; взгляд его стал отцовским, тёплым. — И халат твой видел, и декольте. Симпатичная ты девка, Ника. Но ты внучка Андрея Александровича. Я тебя с пелёнок знаю, на руках носил, когда у тебя зубы резались. Мне честь дороже была, да и дурой ты бы осталась, если бы я на твои глупости повёлся. А сейчас вон — взрослая, умная, красивая. Рад я, что не испортил ничего.
Я сглотнула подступивший к горлу комок. Мне захотелось обнять его, но я сдержалась. Вместо этого я вспомнила, зачем вообще так отчаянно искала встречи с ним перед его отъездом.
— Борисыч… у меня к тебе просьба. Очень важная. Ты ведь у нас всё ещё… ну, авторитетный человек. Решать вопросы умеешь.
Борис нахмурился, мгновенно растеряв всю мягкость. На меня снова взглянул матёрый бандюган из девяностых.
— Что случилось? Отец? Илья?
— Нет, не у нас, — поспешно замахала я руками. — В институте. У нас же там не все мажоры, есть девчонки обычные. Моя одногруппница, хорошая очень. У неё отец — тварь последняя, бросил семью, набрал каких‑то левых кредитов на огромные суммы, повесил всё на её маму и скрылся в неизвестном направлении. А теперь к ним коллекторы приходят. Настоящие подонки, Борисыч. Дверь дёгтем мазали, матери угрожают, девчонку караулят у дома. Телефоны обрывают. Полиция ничего сделать не может — разводят руками, мол, состава преступления нет. А у людей жизнь в ад превратилась.
Борис Анатольевич молча выслушал меня, не перебивая. Он взял зубочистку, привычно покатал её в углу рта, глядя куда‑то поверх моей головы.
— Коллекторы, говоришь? — негромко переспросил он. — Новое поколение, значит. Телефонные герои. Бандитами себя возомнили, женщин прессуют.
Он повернул голову в сторону гаража и зычно крикнул:
— Иван! Хорош там ключами греметь, иди сюда. У нас тут дело нарисовалось, перед путёвкой в санаторий.
Из гаража, вытирая руки, неторопливо вышел Ваня‑Кипятильник. Его взгляд выразил ленивый интерес.
— Чего там, Анатольич? — прогудел Иван.
— Да вот, Вероника говорит, молодёжь берега попутала. Мать с дочкой кошмарят из‑за чужих долгов. Адресок надо пробить, Ваня. Навестить коммерсантов. Объяснить им правила хорошего тона в легальном бизнесе. Вспомнить молодость, так сказать, пока суставы окончательно не заржавели.
Ваня‑Кипятильник вдруг ухмыльнулся — так, что у любого нормального человека побежали бы мурашки по спине.
— О, это мы с удовольствием. А то я уже задолбался чемоданы на Алтай паковать. Думал, со скуки помру. Вероника, пиши адресок и телефоны этих деятелей. Сейчас мы им устроим экскурс в историю девяностых.
Хобби
Я сидел за столом и внимательно изучал отчёты службы безопасности. Перелистывал страницу за страницей, но не находил ничего подозрительного. Всё выглядело абсолютно чисто.
Перевернув страницу, я наткнулся на графу «Хобби» и едва не поперхнулся кофе. С удивлением узнал, что моя благоверная целых четыре года ходила на танец живота. Четыре года! Зачем? Или, что ещё интереснее, для кого?
Для меня это стало полной неожиданностью. Чуть ниже был указан адрес студии. Согласно расписанию, занятия проходили сегодня и должны были начаться ровно в три часа дня. Но это были ещё цветочки.
Маршрут её передвижений дальше вызывал ещё больше вопросов. После танцев водитель каждый раз вёз её в парк. Она там торчала каждый раз, катаясь на колесе обозрения. Один круг? Два? Сколько вообще можно на нём кататься, чтобы тебя не стошнило?
Я перелистнул ещё пару листов и окончательно выпал в осадок. Вторник и пятница — французский и китайский языки. На протяжении шести лет! Ни хрена себе. Она что, свалить из страны собралась? Причём транзитом через Париж прямо в Пекин?
Зачем человеку изучать сразу два сложных языка столько времени?
Раньше я никогда не вникал в эти папки лично. Просто вызывал людей, спрашивал, есть ли в её окружении кто‑то подозрительный, и, получив отрицательный ответ, закрывал дело. Мне это было неинтересно.
Мой палец упёрся в строчку: «Воскресенье, 17:00. Клуб БЖ».
БЖ? Это ещё что за клуб? Бальные жабы? Бешеные журавли?
Что это за аббревиатура, я не имел понятия.
Я нажал кнопку внутренней связи:
— Стас, зайди ко мне.
Начальник службы безопасности вошёл в кабинет почти сразу.
— Здравствуйте, Илья Георгиевич.
— Скажи мне, что это за клуб БЖ, в который ходит Валя? — спросил я.
Стас заметно занервничал и замялся. Было видно, что ему неловко отвечать на этот вопрос.
— Валентину Андреевну возит туда Дуршлаг, — произнёс он. — Это… в общем, клуб бывших жён.
Я молча переваривал услышанное.
— Чего? — переспросил я, не веря своим ушам.
— Каких ещё жён?
— Бывших, Илья Георгиевич. Это такое закрытое стендап‑кафе. Они там выходят на сцену и… ну… высмеивают мужиков своих. Бывших. И настоящих, кажется, тоже достаётся.
Я медленно откинулся на спинку кресла. Чего‑о?! Моя домашняя Валя по воскресеньям подрабатывает комиком и полощет моё грязное бельё перед толпой разведёнок?
— Так, ладно, — я захлопнул папку и встал, поправляя пиджак. — Колёса обозрения и китайский мы оставим на десерт. Вези меня на танцы. Прямо сейчас. Туда, где Валентина Андреевна жопой крутит. Посмотрим на этот восток в огне.
Я застегнул куртку и вышел из кабинета. Стас шёл следом, на ходу отдавая распоряжения водителю. Настроение было скверным. Вся скрытая от меня жизнь Вали — языки, колесо обозрения, странный клуб — не давала ответов, а только множила вопросы.
Дорога до студии заняла около двадцати минут. Машина остановилась у двухэтажного здания. На вывеске значилось лишь название школы танцев. Оставив Стаса в машине, я вошёл внутрь. На ресепшене меня никто не задерживал: то ли мой вид не располагал к расспросам, то ли здесь привыкли к случайным посетителям.
Поднявшись на второй этаж, я пошёл по коридору на звук восточной музыки. Нужная дверь оказалась в самом конце. В ней было небольшое смотровое окошко, и я осторожно заглянул внутрь.
В просторном зале перед огромным зеркалом тренировались несколько женщин, но я сразу увидел только её.
Валя двигалась в такт музыке. Плавно, с поразительной точностью контролируя каждое движение своего тела. В её движениях не было пошлости — только завораживающая грация. Она танцевала по‑настоящему красиво.
Музыка в зале сменилась на что‑то с ритмом барабанов, Валя начала двигаться.
Я застыл у стекла. Что творила моя жена, было искусством совершенно другого порядка. И, чёрт возьми, это было сексуально.
На ней были обтягивающие лосины и короткий топ. Мой мозг выдал экстренное предупреждение. Оказывается, у неё пластика пантеры. Плоский живот совершал такие волнообразные движения, будто внутри неё плавала маленькая, очень грациозная кобра.
Она плавно повела рукой вверх, плечи качнулись, по её телу прошла дрожь — от ключиц до самого низа живота. Я сглотнул. Валя резко дёрнула бедром в сторону — бум! — точно в удар барабана. В этот момент у меня в штанах кое‑кто начал пританцовывать.
Она двигалась, словно забыла о существовании гравитации и приличий. В её взгляде было столько уверенности и женственности, что я поправил воротник рубашки — в горле пересохло.
Валя развернулась, тряхнув бёдрами безумно возбуждающе.
Музыка оборвалась на финальном ударе, Валя эффектно прогнулась в спине и замерла.
Я дождался, пока музыка в зале окончательно стихла, и спустился на первый этаж. Из головы никак не шёл её финальный прогиб.
Я встал у самого выхода из здания, опёршись плечом о косяк. Вид у меня, наверное, был как у коллектора, который пришёл описывать имущество.
Минут через пятнадцать на лестнице послышались шаги. Валя выходила в обнимку со спортивной сумкой, на ходу закручивая влажные после тренировки волосы в небрежный пучок. На ней был свободный худи, полностью скрывавший великолепное безобразие, которое я только что наблюдал через стекло. Снова превратилась в приличную женщину.
Она сделала шаг к стеклянной двери, подняла глаза и увидела меня.
На её лице промелькнула целая гамма чувств: от искреннего недоумения до испуга.
— Илья? Что‑то случилось? — она остановилась в паре шагов от меня. — С детьми всё в порядке?
— С детьми всё в порядке.
— Совещание перенеслось, — я отлип от стены и сделал шаг к ней, намеренно сокращая дистанцию. Вблизи от неё отчётливо пахло цитрусовым гелем для душа и чем‑то горячим. — Решил лично проверить, как продвигаются дела у моей законной супруги.
Валя вздохнула и посмотрела на меня как на душевнобольного:
— И как? Проверил? Борис на улице ждёт, я поеду.
— Дуршлага я отпустил, — соврал я. (Дуршлаг со Стасом гипнотизировали нас из тонированного «Мерседеса» в тридцати метрах отсюда. Дуршлага хрен сдвинешь! Заебись — спрашивать разрешение у охранника. Я ему: «Ты свободен». А он, сука, не уходит и смотрит так нагло, ещё и зубочистку сосёт!)
— Поедешь со мной. Нам нужно поговорить.
— Илья, мы всё обсудили, — она попыталась обойти меня слева, но я заблокировал проход корпусом. — Дай пройти.
— Документы я не подпишу, — отрезал я. Поймав её удивлённый взгляд, я не удержался и добавил, слегка наклонившись к её уху:
— Во всяком случае, пока ты не объяснишь мне, зачем шесть лет учила китайский и для кого так чертовски красиво крутишь бёдрами.
— И знаешь, у меня появилось непреодолимое желание покататься на колесе обозрения. Прямо сейчас. Садись в машину.
Я все рассчитала.
Выходим из здания. Валя смотрит по сторонам, крутит головой. У неё звучит мелодия на телефоне — «Гоп‑стоп, мы подошли из‑за угла». Она довольно хмыкает, берёт трубку. Слышу голос Дуршлага. Она смотрит вправо, в сторону «Мерса». Дверь открывается, оттуда угрюмо вываливается Борис, показывает жест. Он рядом, он следит. Вот пиздюк. Она ему машет. Довольная.
— Боря без моего приказа не ушёл бы. Всё‑таки я объект номер один.
— Да я уже понял. У вас тут, блять, своя шайка‑лейка.
Садимся в машину, я за руль. Едем. Она молчит. Хоть слово бы сказала. Поддержала мужа. Нет. Сидит и смотрит в окно.
— Весна в этом году ранняя будет, — щурюсь от солнца. А внутри злой, как бультерьер, сожрал бы её.
Валя сидит — лёгкая, недосягаемая, словно меня нет. Оглядывается назад. На светофоре рядом пристраивается «Крузак». Окно открывается. Валя открывает со своей стороны.
— Валентина Андреевна, всё хорошо? — Дуршлаг смотрит мимо меня.
— Да, Боря, всё в порядке.
— Я за вами, если что.
«Крузак» пропускает нас вперёд и с наглостью лезет в наш ряд, чтобы встать прямо за нами. Ему все сигналят, а ему похуй. Долбоёб старый.
— Раз уж ты приехал посреди дня, давай поговорим. Хотя я считаю, мы всё обсудили, — Валя обернулась ко мне. На её губах невыносимая ухмылка. — Зоя Петровна, кстати, сегодня ушла, я её отпустила. У тебя дома срач. Никто не убрался. Ты её не ругай. У неё сын заболел. Вот я думаю, надо тебе твоих девочек пригласить. Как насрали, так и уберут. Справедливо ведь, Илюш?
— Ага, скачу галопом. Я Зое столько бабок плачу, но ругаться не буду. Поживу один день в хлеву. Хотя зачем? Я к вам приду.
Она ухмыльнулась. Она была искренне, мать её, весёлая. Это бесило меня так, что челюсти сводило. Где та женщина, которая бледнела от одного моего недовольного взгляда? Передо мной был чужой, незнакомый человек. А когда она бледнела? Лет десять назад.
Валя достала бутылку из сумки, отпила. Причмокнула.
— Что там у тебя? — смотрю на неё и тоже пить хочу.
Подъезжаем к парку. Идём. Покупаю два билета. Работает только колесо обозрения. Кабинки закрытые. Хорошее место для свиданий. Залез — несколько кругов потрахаться хватит.
Кабинка плавно отрывается от земли и ползёт вверх. Закрытое пространство, только я и она. Наклоняюсь к ней. Она теряется. А я облизываю её губы. Мягкие. По телу бежит истома. Завёлся, мать её.
— Компот? — беру из её рук бутылку, пью прямо из горлышка. Вкусно, из сухофруктов. — Сама варила? Хотя зачем я спрашиваю, да, Валь?
Я сделал ещё глоток и злился ещё больше — потому что этот компот был чертовски вкусным.
— Ладно, — я закрутил крышку, отодвинул бутылку и перевёл дух, решив прощупать почву. — Раз уж мы мирно гуляем, давай обсудим дела. Твой юрист уже готовит документы на развод? Сколько ты хочешь за своё молчание и «свободу»?
Я ждал, что сейчас начнётся стандартный делёж. В бизнесе я знал, как ломать людей через деньги. Активы её отца, доли, недвижимость — я был готов к жёсткому торгу.
Валя присела на противоположное сиденье кабинки, подперев подбородок ладонью и глядя на меня снизу вверх.
— Мне не нужно много денег, Илья, — спокойно произнесла она.
Я напрягся. Внутренний голос взвыл от опасности. «Не нужно много денег» в нашем кругу означало только одно — у неё появился кто‑то другой. Тот, кто полностью перекроет её расходы. Богатый, значит. Влиятельный. Сука, кто же он?
Валя на секунду задумалась, глядя сквозь стекло кабинки, словно что‑то высчитывала в уме.
— Я всё просчитала, — наконец выдала она, повернувшись ко мне и открывая в телефоне заметки. — Мне нужно тысяч сто в месяц.
Я криво усмехнулся, откидываясь на спинку сиденья:
— Сто тысяч баксов? Маловато, Валь. Для бывшей жены Берёзы это скромный аппетит. Можешь просить больше, я не обеднею.
Валя вдруг искренне засмеялась. Смех ударил по моим натянутым нервам. Кабинка слегка качнулась на высоте.
— Рублей, Илья. Сто тысяч рублей, — отсмеявшись, мягко поправила она.
Я замер. Бутылка чуть не выпала из моих пальцев.
— Ну вот, смотри, — она повернула ко мне экран телефона. — Я всё изучала в интернете. Коммуналка за небольшую двухкомнатную квартиру, продукты… Мне одной много не надо. Квартира там небольшая. Я сделаю ремонт. Сама поклею обои, какие мне нравятся, выберу цвет. Закажу шторы в спальню… Мебель заберу кое‑какую из дома. И я планирую выйти на работу.
Она говорила, увлечённо жестикулируя, её серые глаза горели азартом. Она планировала жизнь на сто тысяч рублей. Сама. Обои. Шторы.Работа . На высоте тридцати метров над землёй.
Я сидел, смотрел на неё и просто не узнавал. Она светилась от предвкушения того, что будет клеить обои в своей конуре, свободная от меня, от моих денег, от этого грёбаного золотого замка.
И это открытие пугало меня стократ сильнее, чем любой богатый любовник. Потому что от мужика я мог избавиться, а от её желания быть просто свободной — нет.
Колесо сделало круг, и кабинка плавно опустилась. Дверь открылась. Я первый вылетел наружу, чтобы вдохнуть воздуха и не задохнуться от собственной ярости. Готов был пойти к машине. Забыл обо всём, о чём хотелось спросить.
Валя остановила меня.
Она обошла меня, преграждая путь, и вдруг сделала то, чего я ожидал меньше всего. Шагнула крепко, доверчиво обняла меня за талию. Я замер, превратившись в каменное изваяние. Мои руки так и остались висеть вдоль тела, пока она прижималась ухом к моей груди. Она затихла на несколько секунд, словно проверяла, есть ли оно у меня вообще — сердце.
Отстранилась. Подняла голову и посмотрела мне прямо в глаза — пронзительно.
— Илья, месяц. Я выполню всё, о чём ты просил. И то, что вы с отцом когда‑то требовали, я тоже исполнила до конца, — её голос прозвучал как колокольчик посреди мартовской бури. — Но ты мне обещал. Ровно тридцать дней.
Она подняла руку и нежно провела пальцами по моей небритой щеке. Внутри всё окончательно перевернулось.
— Надо же… — Валя грустно, тепло улыбнулась, вглядываясь в моё лицо. — А глаза такие же, как и двадцать лет назад. Всё тот же Илья, который обещал мне весь мир, а потом построил из него клетку.
Она опустила руку, сделала шаг назад и пошла к машине. Дуршлаг уже открыл дверь.
Любишь его?
Дверь «Крузака» захлопывается, отсекая мартовский ветер. Салон сразу глушит все звуки. Воняет парфюмом и табачищем — Боря шмалит как не в себя, хоть при мне и стесняется.
Откидываюсь на сиденье. Закрываю глаза. Кожа на руке до сих пор горит — там, где я провела по его щетине. Илья… Двадцать лет коту под хвост. А глаза всё те же. Бешеный взгляд. Раньше я думала: любит так сильно, изнутри жжёт. Оказалось — обычный инстинкт собственника. И деньги.
Машина срывается с места. Боря крутит руль, вклиниваясь в поток. Молчит. От его широкой спины аж фонит напряжением. Он ведь всё видел. За каждым движением на колесе обозрения пас.
— Валентина Андреевна… плохо? — выдавливает Боря, косясь в зеркало.
Я молчу. Смотрю на грязный мартовский снег вдоль обочин. Да нет, не плохо. Наоборот. Внутри тихо, как на кладбище. Когда долго болеешь, а потом раз — и отпустило. Вот у меня сейчас так же. Отпустило. Дико. Дурацкий вышел разговор. Я думала, он просто отпустит, даже спрашивать не будет. Его слишком много за эти дни.
— Любишь его? — тихо, вкрадчиво спрашивает Дуршлаг.
От его вопроса внутри ничего не ёкает. Даже смешно. Продолжаю рассматривать серые панельки за окном. Люблю ли? Любила. Дура была. А этого зажравшегося зверя, который всё в баксах и шлюхах меряет… Я этого человека вообще не знаю. Чужой мужик. Связывают только дети.
Боря вздыхает, понимая, что ответа не дождётся. Делает шансон на магнитоле тише.
Я перевожу взгляд на его бритый затылок. Шрам от уха до воротника куртки — привет из прошлого. Боря всю жизнь рядом. Сначала тёрся у отца, потом отец его к нам с детьми приставил. Вся жизнь у человека — стрелки, тёрки, базары.
— А ты, Борь… любил когда-нибудь? — спрашиваю тихо.
Дуршлаг аж руль сильнее сжимает, не ожидая от меня таких заходов. На секунду зависает, подбирая слова, а потом коротко, по-бандитски хмыкает:
— Какая любовь, Валентина Андреевна? Вы о чём вообще? — цедит он, глядя на дорогу. — В нашей теме любовь — это косяк. Гнилой базар и лишний хвост. Если бабу к сердцу близко подпустишь, тебя через неё же и порешат на первой стрелке. Сентименты эти — для лохов. По малолетке, может, и дурковал, краем уха цеплял эту лабуду. А сейчас… Не, нахер. Сердце должно быть как броник — сухое и непробиваемое.
Он жёстко подрезает какую-то легковушку, сигналит ей и добавляет уже тише:
— Жить хочется, Валентина Андреевна. А любовь — это первый шаг к деревянному макинтошу.
Я снова отворачиваюсь к окну. На губах — кривая ухмылка. Броник вместо сердца. Илья себе такой же забабахал.
В этот момент экран телефона на моих коленях вспыхивает. От Ильи.
Я разблокирую экран.
«Слышь, Валя, я тут прикинул. Сто косарей деревянных? Кому ты тычешь этой туфтой в нос? Ты мне зубы не заговаривай. С каким нищебродом ты это счастье строить собралась? Кто этот лох, под которого ты лечь решила на старости лет?»
Его корёжит. Не может поверить, что от него уходят просто так. Ему везде чужие мужики мерещатся, потому что сам по себе он — пустое место.
Быстро стучу пальцами по стеклу: «Берёза, судишь по себе? Это у тебя в башке одни шлюхи и траходром. Мне никто не нужен. Я от ТЕБЯ ухожу, до тебя дойти не может? А если кто-то появится — это не твоё дело! Слово держи своё».
Ответ прилетает мгновенно. Он как будто караулил, держал палец над экраном.
«Да ладно пиздеть-то! Баба из золотого замка на сотку в месяц уходит в никуда? Обои она клеить сама собралась, шторки выбирать, сказочница хренова. Ты за кого меня держишь, Валь? У тебя завёлся кто-то, сто процентов. Какой-нибудь нищий романтик, стишки тебе читает? Ты смотри, я его из-под земли достану. И тебя зарою вместе с ним, если узнаю, что ты мне рога наставила, пока мы в браке».
Машина резко тормозит на светофоре. Я сжимаю трубку так, что костяшки белеют.
«Ты больной. Да даже если есть кто-то — это не твоё дело! Ты реально конченый параноик. Я просто хочу жить так, чтобы меня не тошнило каждое утро, когда я на твою рожу смотрю и через забор на твоих шлюх. Сто тысяч рублей — это цена моей свободы от тебя. На обои хватит. А ты катись к своим шлюхам».
Экран тухнет, но тут же взрывается новой строчкой. Илья уже не выбирает выражений, его несёт:
«Ты рот-то свой прикрой. Счастья она захотела.Полюбить!!!! Свободы. Да ты через две недели взвоешь, когда поймёшь, что ногти не на что накрасить. Посмотрим, как ты без моих бабок запоёшь. Потом по миру пойдёшь — я лично позабочусь, чтоб тебе ни одна падла руки не подала! И отец твой тебе не поможет.»
Я швыряю телефон на сиденье экраном вниз.
Боря деликатно смотрит строго перед собой, делая вид, что увлечён дорогой, но я вижу по его каменным плечам — он всё прекрасно понял.
— Ушлёпок, — тихо роняю я в пустоту салона.
Боря коротко хмыкает, перестраиваясь в левый ряд:
— Валентина Андреевна, вы бы не заводили его лишний раз. Берёза, когда на конях, берегов не видит. Ревнует он вас как бешеный. Докладики посмотрел. Его кое что смутило там, вот и бесится.
Я скептически кривлю губы и переворачиваю телефон, чтобы не видеть, как экран снова загорается от его очередного высера.
— Ревнует? — я нервно усмехаюсь, глядя в боковое стекло. — Да брось ты, Борь. Кого он ревнует? Свою собственность он ревнует — кусок золотого унитаза, который от него уплывает. Ему плевать на меня. Ему важно, чтобы Берёзу никто вокруг лохом не посчитал.
Боря молчит пару секунд. «Крузак» плавно тормозит на очередном перекрёстке, и Дуршлаг оборачивается ко мне вполоборота. Лицо у него серьёзное, без привычной бандитской ухмылочки.
— Валентина Андреевна, при всём уважении, вы в бизнесе и в тёрках — вообще мимо, — Боря качает головой и снова переводит взгляд на дорогу. — Я Илью двадцать лет знаю. Он баб никогда ни во что не ставил. Шлюхи, секретутки, модели одноразовые — для него это как резину на тачке поменять. Расходный материал. Поюзал и выкинул. Он на них даже взгляд не задерживает.
Боря перестраивается, обходя гружёную фуру, и продолжает:
— А на вас у него пунктик. Он как про развод услышал, у него ж крышу сорвало. Он ведь думал, вы забыли. Живёте и живёте. Он третьи сутки не спит, пацанов дёргает, заставляет ваших подруг пробивать, телефоны на прослушку ставить. Мне слили инфу. Ищет, под кого вы легли. Был бы это просто «кусок унитаза», как вы говорите, он бы вам юристов своих скормил и забыл, как звать. Уж поверьте, Берёза умеет людей под ноль умножать. А тут он сам не свой. Бесится, потому что боится. Из него как будто стержень вынули. Так что не говорите, что ему плевать. Он вас реально врубает. По-своему, по-дикому, но ревнует так, что готов полгорода пропахать, лишь бы этого воображаемого хахаля найти. Мне прям интересно за его службой безопасности смотреть, как он их дёргает.
Слова Бори ложатся тяжёлым грузом. Я молчу, переваривая этот расклад. Дуршлаг редко говорит так много, и если уж он разложил по полочкам — что-то заметил.
Привет. Соскучилась ?
Я не глушил мотор. Вышел, глубоко вздохнул. Сердце предательски стучало — как в молодости. В воздухе пахло чем-то, что вот-вот должно было случиться. Предчувствие?!
На крыльце торчали Дуршлаг и Кипятильник. Смолили одну за одной, суки. Увидели меня — даже ухом не повели. На их новые понятия мне было насрать с высокой колокольни.
Я прошёл мимо, специально задев Борю плечом. Нарывался. Мне сука хотелось подраться.
— Тачку отвезите на мойку, — бросил я сквозь зубы, не оборачиваясь. — И чтоб до рассвета меня здесь никто не беспокоил. Лично зарою.
Они промолчали. Боря только сделал затяжку поглубже и посмотрел на Кипятильника. Напряглись, сучары, но против меня не попёрли. Выжидают, пока в открытую зубы не скалят. Сели в машину и уехали.
Внутри дома было тихо. Не хотелось здесь находиться. Время — девять вечера. Дети ещё не спят, пойду к ним. Перешёл двор, немного постоял у двери и толкнул её. Свет нигде не горел. Тихо. Детей не было. И тут я вспомнил: они же укатили на днюху, я сам им бабки на карту скидывал. Значит, мы одни.
Сверху донёсся шум. Вода.
Я шёл по ступенькам прямо в грязных ботинках. Мне было плевать на её порядок. В башке стучало только одно: она уходит. Скоро этот дом напротив опустеет. Хрен там.
Дверь в ванную была приоткрыта. Из проёма повалил густой пар, пахнущий малиной. Её запах.
Я зашёл бесшумно. Комната утопала в белом тумане. За матовым, запотевшим стеклом кабины угадывался её силуэт. Валя принимала душ. Руки закинуты за голову, по спине течёт вода.
Меня накрыло. Какая-то тварь будет смотреть на неё так же? Будет трогать её? А я не трогал. Давно, очень давно. В груди всё запротестовало. Мне до безумия захотелось её трахнуть.
Вода стихла.
Стеклянная дверь отъехала в сторону. Валя шагнула на коврик, потянулась за полотенцем и замерла. В её взгляде не было страха. Одно, сука, недоумение. Смотрит на меня — мокрая, голая, а в глазах… Насмешка?
— Ты как сюда… — начала она, но я не дал ей договорить.
Шагнул вплотную. Она вздрогнула. Я посмотрел ей прямо в глаза.
— Тссс, тихо, Валь, — хрипнул я.
Моя рука легла ей на грудь. Я чувствовал, как бешено колотится её сердце. Повёл ладонью ниже, сжал пальцы, поймал сосок. Сдавил крепко, до её вскрика.
— Привет. Соскучилась? — процедил я, глядя ей в лицо. — Твоё тело помнит меня, слышишь? Каким бы ты святым воздухом ни дышала.
Валя вцепилась пальцами в полотенце и резко оттолкнула мою руку. На её губах появилась кривая ухмылка. У меня внутри всё перевернулось.
Я опустился перед ней на колени.
Она замерла, даже дышать перестала. Вытянулась струной.
Я обхватил её бёдра руками. Пальцы со всей дури впились в её задницу, прижимая к себе. Уткнулся носом в её мокрый живот. Из меня как будто весь воздух выпустили. Я целовал её кожу, кусал, ласкал, оставляя следы вокруг пупка. Полностью потерял контроль.
— Не отпущу, — прорычал я ей прямо в живот, задыхаясь от её запаха. — Сдохну, тебя зарою, но никакому ушлёпку не отдам.
Прижал её к себе ещё сильнее. Возбуждение стало невыносимым, до боли. Хотелось разрядки. Погрузиться в неё, взять здесь и сейчас. Я был на грани. Пальцы до синяков сжали её ягодицы. Я поднял голову, снизу вверх глядя на неё.
Валя стояла неподвижно, как мраморное изваяние — бледная, губы сжаты в нитку. Только грудь ходила ходуном, и капли воды с мокрых волос падали мне на плечи.
— Ты думала, в сказку попала, Валь? — мой голос звучал глухо. Едва касаясь губами, я провёл по её животу вверх, оставляя влажную дорожку. — Видишь, как мне нелегко тебя отпустить!
Я поднялся с колен, снова оказываясь вплотную к ней. Расстегнул замок кожанки и скинул куртку на пол.
Валя сделала шаг назад, упираясь поясницей в раковину.
— Илья, уходи, — тихо сказала она. Голос слегка дрожал, но взгляд она не отвела. — Мы всё решили. Разговор окончен.
— Да ни хера мы не решили, — я усмехнулся, шагнув ещё ближе и вплотную прижавшись к ней. Протянул руку, заправил мокрую прядь ей за ухо. Ладонь скользнула по шее. — Ты думаешь, можно вот так просто взять и выйти в дверь? Сказать: «Пока, Берёза, я пошла»?
— Можно, — Валя сглотнула, её пальцы сильнее сжали полотенце. — Если от человека тошнит, Илья. Если вместо мужа — чужой мужик.
Её слова полоснули по живому, но я сдержался. Не заорал. Вместо этого опустил ладонь на её талию и притянул к себе, заставляя полностью вжаться в моё тело.
— Чужой? — я наклонился к самому её уху, обжигая дыханием мочку. Пальцы раздвинули края полотенца. — Почему тогда дрожишь? Почему сердце из груди выпрыгивает? Скажи мне в глаза, что не хочешь меня.
Валя судорожно выдохнула. Мои пальцы коснулись её интимной глубины — уже влажной и горячей. Она закинула голову назад, прижимаясь затылком к зеркалу, и глухо застонала сквозь зубы.
— Ты... ты больной, Берёза... — прошептала она, закрывая глаза.
— Больной, — согласился я, целуя её в шею и слегка прикусывая кожу. — Тобой больной. И лечить меня не надо.
Она упёрлась ладонями мне в грудь и резко, со всей силы толкнула назад.
— Пусти! Хватит, Илья! Не смей! — в её голосе смешались слёзы и злость.
Она попыталась вывернуться, проскочить мимо меня к двери, но куда там. Я перехватил её за талию, как пушинку, и впечатал обратно. Усадил прямо на раковину. Зеркало за её спиной жалобно звякнуло.
— Никуда ты не пойдёшь, — выдохнул я ей в губы.
Валя попыталась что-то выкрикнуть, замахнулась, чтобы влепить мне пощёчину. Я на лету перехватил её руки, зафиксировал их над её головой, а второй ладонью намертво зажал её затылок. И впился в её рот голодным, яростным поцелуем.
Она мычала мне в губы, пыталась кусаться, крутила головой, но я только сильнее впивался в неё, выпивая всю её злость, всю её обиду. Мой язык по-хозяйски выжигал её изнутри, пока её сопротивление не начало плавиться.
И она уступила. Перестала рваться. Из груди у неё вырвался томный стон.
Я отпустил её руки, и Валя сама обняла меня за шею, вцепилась в волосы, притягивая ещё ближе. Ноги обвили мою талию. Ладонь скользнула вниз, между её бёдер. Хватило всего нескольких глубоких движений пальцев. Валя всхлипнула, выгнулась дугой в моих руках и громко, со стоном кончила, содрогаясь всем телом и пряча лицо у меня на плече. Она прерывисто, тяжело дышала, пока волны оргазма медленно отпускали её мышцы.
Я тяжело дышал ей в шею. В паху давило так, что темнело в глазах. Своё желание я едва сдерживал, но сейчас мне нужно было другое.
Я медленно отстранился. Валя приоткрыла затуманенные, влажные глаза, прерывисто хватая ртом воздух.
Я взял её ладонь, опустил вниз и грубо прижал к своему паху — туда, где под джинсами всё стояло колом.
— Почувствовала? — тихо спросил я. Мой голос вибрировал от дикого напряжения. — А теперь слушай меня сюда, Валя. За остальным ты сама ко мне придёшь. Надо только попросить. По-хорошему. Как положено. Я же твой муж.
Я отпустил её руку, подобрал с пола куртку и закинул её через плечо. Напоследок окинул взглядом её растрёпанные волосы и горящее лицо. Не говоря больше ни слова, я вышел из ванной.
Тело предало.
Он ушел. Взял и ушел. Я опустила взгляд на пол — на коврике осталась грязь от его ботинок. Свинья.
Громкий стук входной двери эхом разнёсся по первому этажу. Я прислушалась, ожидая привычного рёва мотора, но во дворе стояла тишина. Берёза не уехал. Он просто ушёл к себе — в дом напротив, окна которого круглый год пялились на мою половину участка.
В ванной комнате запахи перемешались. Забытые запахи. Мой запах и его запах. Меня била дрожь. Я за столько лет уже и забыла, как вкусно пахнет мой муж. Я сидела на краю раковины и пыталась собрать себя после оргазма. Ноги были ватными и дрожали. Там всё было в смазке, я хотела ещё, а он свалил. Козёл.
Девятнадцать лет.
Девятнадцать лет абсолютного, почти монастырского контроля над собственными инстинктами. С тех пор как наш брак превратился в выжженную пустыню, а Илья окончательно ушёл в бизнес и к шлюхам, я похоронила в себе женщину. Выстроила безупречный замок из гордости, чистоты и порядка. Никаких случайных связей, никаких взглядов в сторону других мужчин. Я искренне верила, что секс — это просто физиология, которую можно подавить железной силой воли.
И вот сейчас эта крепость рухнула от нескольких движений его пальцев.
Я медленно сползла с раковины. Ступни коснулись мокрого коврика — прямо там, где остался чёткий след от грязного ботинка. Чёрная земля въелась в светлый ворс. Но самое страшное было в другом: моё тело не просто подчинилось — оно ликовало.
Я повернулась к зеркалу и смахнула конденсат со стекла. Из затуманенной глубины на меня смотрела сексуальная женщина. Растрёпанные волосы, опухшие губы, счастливые глаза.
«Вот так, Валя, — подумала я с горечью, — трахнули пальцами, а ты и рада»
.
Опустила взгляд ниже. На коже живота и бёдер уже проступали засосы и красноватые пятна. Он хватал меня со всей дури, как свою вещь. Это должно было вызвать отвращение. Мой разум, моё воспитание, гордость — всё кричало об унижении. Но тело… тело предательски ныло от желания вернуть его руки назад. Девятнадцать лет голода вырвались наружу, сметая все барьеры морали.
Вспомнила, как Илья взял мою ладонь и заставил почувствовать его пах. Тяжёлый, твёрдый, горячий.
«За остальным ты сама ко мне придёшь. Надо только попросить. По-хорошему. Я же твой муж»
.
— Тварь, — прошептала я, и мой собственный голос показался мне чужим — слишком низким, с порочным надрывом.
Я не знала, кого ненавижу больше — Илью, который прочитал меня как открытую книгу, или себя за то, что эта книга оказалась такой тёмной. Он думает, что победил. Думает, что сломал меня, оставив одну томиться в пустом доме. Он сидит сейчас там, напротив, и ждёт, что я приползу к нему, умоляя о разрядке. Ещё раз.
Я натянула шёлковый халат. Ткань облепила тело, заставив соски болезненно сжаться. Каждое движение теперь отзывалось током.
Вышла из ванной и спустилась на первый этаж. В доме царил полумрак. Дети вернутся только завтра к вечеру. Впереди была долгая, невыносимая ночь.
Подошла к окну гостиной и осторожно отодвинула портьеру. В доме напротив, на втором этаже, горел свет. Илья был там. Возможно, он точно так же стоял у окна, всматриваясь в темноту двора. Эта близость — всего в пятидесяти метрах друг от друга — делала воздух между нами наэлектризованным. Возбуждение, смешанное со злостью, душило.
Я налила себе в бокал виски и сделала глоток, не морщась. Обожглась. Чувства обострились до предела.
Илья бросил мне вызов. Он заигрался.
Сделала ещё один глоток, глядя на светящееся окно его дома, и ухмыльнулась. Да, моё тело предало меня сегодня. Но разум остался при мне. Если Берёза хочет игру по новым понятиям, где ставки — подчинение, я приму этот вызов.
Давай Валя.
Выгляни в окошко, помаши ладошкой.
Я стоял у окна на втором этаже дома, не включая свет. В темноте была видна только багровая точка тлеющей сигареты. Я затянулся и выпустил дым в стекло. Пустил колечко.
Через двор, в доме, окна гостиной оставались тёмными, но я заметил, как на секунду качнулась портьера.
«Смотрит, сучка. Стоит там в темноте и пялится», — подумал я, и губы сами расплылись в хищной усмешке.
В паху всё ещё тупо, мучительно давило. Трусы врезались в кожу, напоминая о том, как близко я был к разрядке. Мне стоило огромных усилий не трогать её, отнести в спальню и заниматься любовью до утра, выбивая из неё всю спесь. Но я умел ждать. В бизнесе я научился главному правилу: побеждает тот, у кого крепче нервы.
Столько лет она строила из себя святую. Гордая, недоступная Валентина. Королева в своём гостевом доме. И мне было похуй. Это честно. Но не сейчас. Сейчас она смотрит на меня как на грязь под ногтями, брезгует моими делами, моими деньгами. Это нехорошо. Я не могу это допустить. Зацепила меня по полной. Думала, если ушла жить в гостевой дом, то она свободна.
Хрен там.
Сегодня я пробил её оборону. Я до сих пор чувствовал пальцами её влагу и то, как бешено колотилось её сердце под моей ладонью. Её тело помнило меня. Оно подчинилось мне против её собственной воли. Её оргазм был лучшим доказательством. Она хотела меня. Я знал это наверняка.
Я отошёл от окна, бросил бычок в пепельницу и сорвал с себя пропотевшую футболку. Швырнул её в угол. Прошёлся по комнате — злой, голодный, заведённый до предела.
Завибрировал мобильник. Я глянул на экран — Дуршлаг.
Я нехотя снял трубку, прижав аппарат к уху.
— Да, — коротко бросил я. Голос после сцены в ванной всё ещё был сиплым.
— Илья Георгиевич, тачку помыли, загнали в гараж, — отчитался Дуршлаг на том конце провода. Голос похуиста, как же они меня достали. — Я передал ключи парням из вашей охраны. Нам нужно отъехать. Андреич вызывает.
— Я же сказал: до рассвета меня не трогать, — процедил я, вглядываясь в темноту за окном. — Скажи охране, пусть меня не беспокоят. Если кто из городских объявится — валите на меня, скажите, Берёза занят. Серьёзными делами занят. Усёк?
— Понял, передам. Отдыхайте.
Я сбросил вызов и швырнул телефон на кровать. Отдыхайте. Какой, к чёрту, отдых, когда внутри всё выжигало. Малина. Сука, до сих пор этот сладкий аромат стоял в носу, перебивая запах табака.
Я подошёл к бару, крутанул крышку на бутылке коньяка, но пить не стал. Передумал. Мне нужна была чистая голова.
Я снова вернулся к окну. Раньше я знал Валю слишком хорошо. Но сейчас она изменилась. Она не побежит жаловаться к отцу, сто процентов, не закроется под одеялом и не станет плакать. В ней было слишком много моей собственной, берёзовской породы — упрямой и мстительной. Наверное, научилась за годы, насмотрелась. Она сейчас злится, скорее всего, ненавидит себя и меня, но сгорает от голода. Девятнадцать лет голода — это бомба с часовым механизмом. И я сегодня лично поджёг фитиль. Я упёрся ладонями в подоконник, вглядываясь в тёмный силуэт главного дома.
— Ну давай, Валя, — негромко произнёс в пустоту комнаты, глаза опасно блеснули. — Сделай свой ход. Посмотрим, на сколько тебя хватит.
Я ухмыльнулся, вспоминая, как пальцы скользили в ней. Святоша, а текла как сучка, только от одного моего голоса и руки между её бёдер.
Мне до безумия хотелось вернуться туда, зажать её рот ладонью, объяснить, кому принадлежит её тело. Она может сколько угодно мыть раковину. Валя будет вспоминать этот трах каждый раз, когда посмотрит в зеркало.
Я ухмыльнулся, чувствуя, как внутри всё сильнее разгорается пожар. В паху снова потяжелело. Её мысли сейчас были заняты только мной.
Я закрыл глаза, и перед глазами встала картинка — пошлая, от которой кровь бешено прилила к вискам.
Я слишком хорошо представлял, чего она хочет на самом деле, какая пошлятина сейчас крутится в её башке. Она стоит там, в темноте, и течет от одних воспоминаний.
Представляет, как я не выдерживаю, возвращаюсь, влетаю к ней в спальню.
Представляет, как я швыряю её на кровать, срываю к чертям шмотье и вбиваюсь в неё с ходу, грубо, по-животному, без лишних нежностей. Чтобы она задыхалась под моим весом, чтобы её пальцы впивались мне в плечи, раздирая кожу в кровь, а я бы вколачивал в неё всю накопившуюся злость и трахал до тех пор, пока из неё не вылетит вся эта дутая спесь.
До тех пор, пока она, захлебываясь собственным стоном, не прохрипит мне в лицо: «Илья, еще, пожалуйста, еще».
Она застряла в этих фантазиях.
Я открыл глаза и сплюнул в окно. Хватит. Пусть помучается. Пусть погорит еще немного, созреет как надо.
Я его пристрелю.
Странно, я думала, что не усну всю ночь. Но вырубилась, будто не спала неделю. Проснулась от шума — вернулись дети. Спустилась на кухню.
Солнце резало глаза. Я сделала кофе. Дети обсуждали новости. Дверь открылась, и Илья зашёл. Опять. «Ладно, Валя, соберись».
На кухне стало шумно — непривычная роскошь для моих одиноких будней.
— Пап, ну серьёзно, ты бы видел, какую тачку Стас присмотрел! — Ника, смеясь, потянулась за апельсиновым соком. Она была копией отца — те же глаза с вечным вызовом и уверенность в себе.
— И что там? — Илья сидел на краю кухонного стола, лениво листая что-то в телефоне. На нём были простые джинсы и серый свитер — домашний, расслабленный, привлекательный. Никаких следов вчерашнего безумия в ванной. — Опять спортивный гроб на колёсах?
— Эй! Она идеальная! — Стас ворвался на кухню, на ходу застёгивая часы. Копия меня по характеру, но ростом уже догнал отца.
Илья поднял взгляд и засмеялся по-доброму. С ними он был настоящим.
Я стояла у плиты, спиной к ним, механически переворачивая блины. Сердце было неспокойно: эта семейная идиллия казалась абсурдом.
— Мам, тебе налить кофе? — Стас чмокнул меня в щёку, забирая тарелку с блинами.
— Нет, милый, я уже пила, — соврала я, поворачиваясь.
Дети увлеклись спором о машинах. Илья поднялся и медленно, по-кошачьи, сократил расстояние между нами. Он двигался так, будто этот дом принадлежал ему, хотя последние девятнадцать лет здесь безраздельно правила я. Моя территория, защищённая Ваней и Борей — сейчас они, скорее всего, сидели на веранде, пили крепкий чай и краем глаза контролировали периметр. Бывшие братки, преданные мне до гроба, готовые спустить шкуру с любого. Но против Ильи они были бессильны: он — законный муж. И главный враг уже стоял на моей кухне.
Илья остановился слишком близко.
— Как спалось, Валя? — его голос прозвучал низко, интимно.
Он спросил это специально. В его глазах плясали черти. Он смотрел не на моё лицо, а чуть ниже, выискивая взглядом оставленные им засосы.
— Прекрасно, Илюша. Давно так не высыпалась, — я выдержала его взгляд. Ни один мускул на моём лице не дрогнул.
Он усмехнулся. Волоски на моих руках встали дыбом. Наклонился чуть ближе — его плечо коснулось моего. Дыхание перехватило.
— Рад слышать, — выдохнул он. — Сегодня день рождения у Тоцкого. Вечером приём. Быть обязательно.
Я внутренне поморщилась. Опять играть роль идеальной пары перед его партнёрами. И, конечно же, там будет Лара — его новая официальная любовница. Длинноногая, красивая. Впрочем, как и все остальные до неё. За девятнадцать лет нашей раздельной жизни я научилась не реагировать на его шлюх. Или думала, что научилась.
— Хорошо. Я буду готова, — сухо ответила я.
— Зайду за тобой в семь, — Илья отстранился, забирая салфетку. Он погладил мою руку.
— Не нужно, — я перехватила инициативу. — Я приеду сама. Зачем нарушать правила? Ваня с Борей меня отвезут.
Мы ездили на приёмы раздельно. Мы — чужие люди, которые просто живут на одном участке земли.
На секунду его расслабленность испарилась, обнажив жёсткого, опасного мужчину, который привык, что его приказы выполняются беспрекословно. Он посмотрел на меня сверху вниз, и в этом взгляде было столько решимости… Вчерашний вечер изменил всё.
— В семь, Валя, — повторил он, и его голос стал похож на приказ. — Кипятильник и Дуршлаг пусть караулят дом. Нарушать правила иногда очень полезно. Тебе ли не знать после вчерашнего.
Он развернулся к детям, снова надевая маску любящего отца.
— Ладно, банда, мне пора в офис. Стас, насчёт машины поговорим вечером.
До семи вечера время шло медленно. Хотелось быстрее отстреляться на этом приёме: два часа максимум — и вернуться домой.
Для этого вечера я выбрала шёлковое платье цвета серебра — с закрытым передом и полностью обнажённой спиной. Наглый, провокационный вызов. На шее — бриллиантовое колье, подарок отца на тридцатилетие.
Я спустилась на крыльцо дома, где меня ждал Ваня.
Ваня… Ваничка. Ему недавно исполнилось пятьдесят, он был до безумия красив и привлекателен. С возрастом стал ещё жёстче и сексуальнее.
У него были правильные черты лица с высокими скулами. Нос когда‑то сломали в драке, но это лишь добавляло ему крутизны. Волосы были седые. Седина шла ему просто невероятно, оттеняя короткие тёмные волосы.
Но самое крутое во внешности Вани — его глаза. Огромные, пронзительные, серые. Когда он злился, от этого взгляда хотелось спрятаться. Но когда он смотрел на меня, эти серые глаза становились тёплыми и до боли преданными.
При этом Ваня был настоящим шкафом: двухметровый, широкоплечий гигант. Дорогой чёрный костюм сидел на нём идеально, но даже ткань не могла скрыть мышцы. Руки, покрытые шрамами от ножей, — привет из его бандитского прошлого в девяностых.
Он двигался бесшумно и плавно. Мужчина‑магнит. От одного его присутствия рядом у любой женщины побежали бы мурашки по коже. Илья, глядя на него, прекрасно понимал, какого породистого и сексуального самца мой отец приставил ко мне в охрану. И от этого Берёзу штормило ещё сильнее.
Ваня посмотрел на меня. Этот взгляд я знала наизусть: он никогда не позволял себе лишнего слова или жеста, но в глубине его глаз всегда горело то, о чём мы оба молчали все девятнадцать лет. Преданность. Обожание. Он не умел красиво выражаться. Всегда жаргон.
Для него я была не просто охраняемым объектом. Я была его Валюхой — женщиной, которую он без колебаний закрыл бы собой от пуль.
— Прекрасно выглядите, Валентина Андреевна, — его голос, обычно хриплый и жёсткий, со мной всегда становился мягче. Он шагнул вперёд, протягивая руку, чтобы помочь мне сойти со ступеней.
— Спасибо, Ваня, как язва твоя? — я улыбнулась. Ваня не успел ответить.В этот момент из машины вышел Илья.
На нём был смокинг, белоснежная рубашка, бабочка. Он выглядел как оживший порок — холёный, уверенный в своей безнаказанности самец. Илья направился к нам, застёгивая пуговицу на пиджаке; его взгляд впился в мою обнажённую спину — оценивающе, по‑хозяйски.
Я почувствовала, как Ваня рядом со мной напрягся.
Ваня ненавидел Илью. Я это знала — глухой, чёрной ненавистью. За то, что променял меня на дешёвых шлюх, за то, что Илья был моим мужем. Он пытался это скрыть, но я видела. Кипятильник терпел Илью только по одной причине: таков был приказ моего отца. Но я знала: дай Ване волю, он прямо здесь, на этом газоне, голыми руками переломал бы Берёзе хребет.
— Ваня, — Илья кивнул ему, даже не глядя в лицо, словно Кипятильник был просто элементом ландшафта. — Свободен на сегодня. Валентину Андреевну я привезу сам.
Ваня не пошевелился.
— Валентина Андреевна? — Ваня проигнорировал слова Ильи, глядя только на меня. Он ждал моего приказа. Если бы я сейчас сказала «нет», он бы костьми лёг, но не подпустил бы Берёзу к машине.
Илья заметил эту заминку. Его глаза опасно сузились, а улыбка исчезла. Атмосфера мгновенно стала взрывоопасной.
Я положила ладонь на плечо Вани, чувствуя под пальцами напряжённые мышцы.
— Всё в порядке, Ваня. Отдыхайте. Боре привет, — сказала я, давая ему понять, что контролирую ситуацию.
Кипятильник медленно, через силу выдохнул. Ненависть в его взгляде, обращённом на Илью, была почти осязаемой — ею можно было порезаться. Он наклонил голову передо мной, сделал шаг назад и растворился в тени веранды. Я чувствовала, как его взгляд провожает нас до самой машины.
Илья открыл мне дверцу пассажирского сиденья. Когда я садилась, он наклонился слишком близко — его дыхание опалило моё ухо.
— Твой пёс когда‑нибудь сорвётся с цепи, Валя, — с опасной усмешкой произнёс муж, закрывая за мной дверь. — И мне придётся его пристрелить.
Вечеринка
Вечеринка у Тоцкого была блядством высшего разряда — залитым шампанским по пять тысяч баксов за бутылку. Дорогое, пафосное блядство в чистом виде.
В огромном зале загородного особняка яблоку негде было упасть: богатые, красивые и страшные, накачанные и заплывшие жиром мужики в смокингах и их длинноногие, перекроенные до неузнаваемости сучки. Весь этот светский бомонд слетался сюда, как мухи на дерьмо. Мужчины сканировали молодых девок сальными взглядами, бабы оценивали чужие бриллианты и мысленно пересчитывали миллионы в чужих карманах. Фальшь, секс в туалетах, шёпот за спинами. Мерзость, от которой меня всегда тошнило. Мне хотелось уйти — спрятаться или провалиться сквозь землю.
Всё пошло не так с самого начала.
Обычно на таких приёмах Илья сразу сваливал в вип‑зону к своим шлюхам, оставляя меня в одиночестве отдуваться перед прессой и жёнами его партнёров. Но сегодня Берёза словно приклеился ко мне. Его тяжёлая рука почти не покидала мою обнажённую спину. Он то и дело обнимал меня, притягивал к себе за талию, наклонялся к лицу, а один раз даже укусил мочку уха, отпускал пошлые комментарии про гостей, заставляя меня внутренне содрогаться. Он метил территорию. Показывал мне, чья я вещь. Мстил.
Его любовница, Лара, сидела у барной стойки и буквально захлёбывалась собственной желчью. На ней было короткое платье, едва прикрывавшее её накачанный зад, и тонна макияжа. Она уже третий раз нервно заказывала мартини и сверлила меня таким взглядом, словно хотела выцарапать мне глаза.Илья пару раз прошёлся по ней равнодушным взором, даже не кивнул. Кобель… Лару трясло от злости: её, официальную любовницу, швырнули ради законной жены, которую никто не принимал в расчёт. Все знали.
— Мне надоело это блядство, Илья. Нас сфоткали уже. Я уезжаю, — сказала я, когда мы отошли к лестнице на второй этаж. Воздуха не хватало, его близость душила.
— Никуда ты не поедешь, Валя, — буднично произнёс он и прижал меня к себе сильнее. — Ужин только начинается.
— Твоя подстилка сейчас лопнет от злости, — я кивнула в сторону барной стойки. — Иди к ней. Развлекайся.
— Похуй на Лару, — выдохнул Илья. В его глазах полыхнуло голодное желание, и мне стало страшно. Он наклонился близко, его губы почти коснулись моей шеи. — Ты посмотри на себя. Это платье… У меня крышу сносит от твоей спины. Я весь вечер думаю только о том… — он замолчал и сглотнул. — Ты останешься здесь. Со мной.
В этот момент к нам подошёл Тоцкий и ещё трое крупных бизнесменов.
— Берёза! Ну где ты ходишь? Стол накрыт, карты сданы. Ждём только тебя. Валентина Андреевна, разрешите украсть вашего мужа на пару партий в покер? Ставки сегодня горячие.
За большим круглым столом в углу зала уже сидели игроки. Среди них был Самойлов — скользкий, жирный тип, поднявшийся на госзакупках. Мой отец с ним воевал в девяностых. Сколько людей они тогда закопали, когда был передел? Но, в отличие от Самойлова, мой отец действительно завязал.
Я присмотрелась к тому, как он тасовал колоду. Движения пальцев, лёгкий, едва заметный сдвиг карты мизинцем… Чёртовски знакомый трюк.
Годы в гостевом доме не прошли даром. Когда мне хотелось выть от одиночества, Ваня и Боря часами сидели со мной на веранде. Эти двое знали о картах всё. Боря в девяностые крышевал картежников и катал, а Ваня умел читать лица людей. Они научили меня колоть шулеров на раз‑два.
— Хорошо, я пойду с тобой, — спокойно сказала я Илье.
Мы подошли к столу. Илья сел, я встала за его спиной. Игра началась. Ставки росли стремительно, на кону стояли сотни тысяч долларов. Прошло полчаса. Самойлов выигрывал одну раздачу за другой, прикидываясь везунчиком.
На очередной раздаче, когда Самойлов сдавал карты, я заметила, как его левый рукав слегка дёрнулся, а нижняя карта в колоде ушла в сторону. Секундный финт — и у него на руках идеальный расклад. Мухлюет. Тварь. Нагло и грязно.
Я наклонилась к Илье, сделав вид, что целую его в щёку, и прошептала прямо в ухо:
— Жирный мухлюет. Сдаёт снизу, карта в левом рукаве. У него сейчас фулл‑хаус на королях. Пасуй.
Илья даже не дрогнул. Он спокойно сбросил карты в пас. Самойлов сгрёб фишки, самодовольно ухмыляясь:
— Что, Берёза, удача сегодня не на твоей стороне? Или жена приносит несчастье?
Ларочка, стоявшая неподалёку, мерзко хихикнула, надеясь уколоть меня.
Илья медленно повернулся ко мне. В его глазах читался шок. Он понял, что я не шучу. Ваня и Боря вырастили из меня хорошего картежника.
— Знаете, господин Самойлов, — я отодвинула стул соседа, который только что вылетел из игры. Мой голос прозвучал громко, перекрывая гул голосов. — Мужу действительно сегодня не везёт. Пожалуй, я сыграю вместо него. Если никто не против.
Мужики за столом переглянулись и дружно заржали. Для них я была просто женой Берёзы.
— Ну давайте, Валентина Андреевна, порадуйте нас, — хохотнул Самойлов. — На что играем?
— Как всегда, господин Самойлов, — вслух лишь мило улыбнулась я, а мысленно произнесла: «На твои бабки, жирдяй».
Илья сел позади меня, его руки легли на спинку моего стула. Я чувствовала, как его бешено колотящееся сердце выдаёт его напряжение.
Боря Дуршлаг всегда говорил мне: «Валечка, главное в покере — не карты. Главное — заставить лоха поверить, что он бог, а потом умножить его на ноль».
Две раздачи я сознательно слила, показывая «женскую неуверенность». Самойлов окончательно расслабился. На третьей раздаче на кону стоял уже почти миллион. Самойлов снова потянулся к рукаву. Я перехватила его взгляд — точно так же, как это делал Ваня перед тем, как сломать человеку челюсть. Самойлов дрогнул. Его пальцы соскользнули. Карты легли честно.
— Ва‑банк, — спокойно сказала я, двигая всю гору фишек в центр стола.
У Самойлова задёргался глаз. Он посмотрел на свои карты, потом на меня. Я сидела с абсолютно каменным лицом, не выражавшим ни единой эмоции.
— Вскрываемся, — хриплым голосом выдохнул Самойлов и вывалил на стол две пары. — Твой ход, девочка.
Я медленно перевернула свои карты. Роял‑флеш. Чистая смерть для его кошелька.
За столом повисла мёртвая тишина. У Тоцкого выпал бокал из рук. Ларочка подавилась своим мартини. Самойлов побледнел, словно у него случился инсульт.
Я поднялась со стула, поправила колье на шее и посмотрела на Илью. Мой муж смотрел на меня, будто увидел привидение. Нет, хуже. Он смотрел на меня с бешеной гордостью и похотью.
— Забери фишки, Илья, — бросила я, направляясь к выходу. — Мне здесь больше не интересно.
Только намекни мне.
Мы вышли вместе, я держал Валю за руку. У самого входа она вырвала руку и пошла вперёд. Не стала даже ждать, когда ей подадут пальто. Лара двинулась ко мне навстречу. Я остановил её жестом.
— Стоять, сегодня не твой день.
Гадюшник Тоцкого остался позади. Я догнал Валю у машины.
Валя потянулась к задней двери. Пыталась сбежать на заднее сиденье. Стать невидимой. Забыть о моём существовании. Черта с два.
— Вперёд, Валя, — я не собирался устраивать шоу для парней из охраны, которые уже садились в джип сопровождения. — Садись вперёд. Рядом со мной.
Она качнула головой, но спорить не стала. Обошла капот, шурша платьем, и скользнула на пассажирское кресло. Я занял своё место, врубил передачу и с мясом выдрал машину с парковки. Парни сзади едва успели пристроиться в хвост.
Мы летели по ночному шоссе в молчании. Педаль в пол, мотор ревёт, а меня изнутри выжигало варево из ревности и злости.
— Кто? — я вытолкнул этот вопрос сквозь сжатые зубы, не отрывая взгляда от летящей навстречу трассы. — Кто научил тебя так играть, Валя?
Валя хмыкнула, пожала плечами. Интересная, недосягаемая. Будто не она только что раскатала миллионера на глазах у половины бомонда.
— Ваня и Боря, — её голос прозвучал просто. — Боря Дуршлаг в девяностые держал картежников. Они и научили. Вечером играли часами, когда мне было нечего делать.
Сука, как в порядке вещей. Двое грёбаных авторитетов учили её трюкам профессиональных шулеров. Боря, блять, Дуршлаг. Да я обоим руки повыдергиваю за эти уроки. Нашли себе ученицу.
Но вместе с ревнивой яростью меня накрыла волна извращённого восхищения. Жена только что в одиночку уничтожила Самойлова. Без лишнего шума. Жёстко. Она не просто умела играть — она видела людей насквозь. Она стала опасна. Она мне начинала нравиться, сильно нравиться. Внутри всё перекручивалось от какого‑то животного, голодного возбуждения.
Я убрал руку с руля. Плевать на дорогу. Моя ладонь легла на её ляжку, я задрал платье и начал гладить. Кожа — горячая и мягкая. Валя попыталась отодвинуться.
— Не надо, Илья. Прекрати, — процедила она.
Я даже не подумал убрать руку. Наоборот, пролез выше. Сжал в кулак нижнее бельё, попытался отодвинуть в сторону. Хотелось её поласкать. Так и ехали. Молча боролись. Она пыталась отодвинуть мою руку, чтобы я не залез к ней в трусы, а я кое‑как доехал до дома.
Минут через десять затормозил у ворот нашего особняка. Я не стал ждать: выключил фары, навис над ней. В темноте её глаза расширились.
— Илья, прекрати, сзади охрана… — в её голосе прозвучала паника.
— Похуй на охрану, я сегодня с женой, у меня праздник, — выдохнул я ей прямо в губы, задыхаясь от запаха её кожи. — У меня крышу сносит.
Я рванул подол её платья вверх, задрал до талии.
— Илья, пусти! Хватит! — она упёрлась ладонями мне в грудь. Сильная, упрямая сучка.
Я перехватил оба её запястья одной рукой, впечатывая их в сиденье над её головой. Вторая рука оттянула бельё в сторону.
— Какие на тебе красивые трусики, — прорычал я, впиваясь губами в её шею, кусая нежную кожу, ловя её вздохи. — Скользкие и влажные. Снимай их. Хочу попробовать тебя на вкус.
— Нет! Отвали от меня, Берёза! — Валя совершила безумный рывок, извернулась всем телом и с силой ударила мне локтем прямо в плечо. — Перестань меня лапать! Я тебе не Лара, чтобы прыгать под тебя по первому зову! Пошёл ты к чёрту со своими приказами!
От сопротивления я на секунду опешил, ослабил хватку. Этой заминки ей хватило. Она толкнула меня в грудь, вырвала руки, рванула ручку двери и вывалилась из машины.
Подол её блядского платья вернулся на место. Сучка. Непокорная, дикая сучка.
Я остался сидеть в салоне, тяжело дыша, а пальцы ощущали скользкий шёлк её белья. В плече ныло после её удара. Надо же, приложила от души. Меня разрывало от болезненного возбуждения. Она посмела сказать «нет». Мне.
Я рванул ручку, собираясь выскочить следом, перехватить её у самого крыльца. Но не тут‑то было.
Из тени дома, бесшумно, как грёбаный призрак, появилась огромная фигура.
Ваня. Кипятильник.
Он стоял у самого подножия лестницы — широкоплечий, как скала, и неподвижный. Свет упал на его лицо. Его глаза рассматривали меня. И в них не было страха. Там была жажда крови.
Валя сделала несколько быстрых шагов к нему.
Кипятильник перевёл взгляд с меня на Валю. На долю секунды его лицо дрогнуло. Я заметил, как его огромные кулаки сжались. Ткань пиджака натянулась на мощной спине. Он всё понял. Понял без слов, одним коротким взглядом оценив её растрёпанный вид и рваные движения.
Валя остановилась возле него, тяжело дыша. Ей не нужно было ничего объяснять. Она просто посмотрела на своего пса.
— Ваня… — одними губами произнесла Валя. Это было не жалобой. Это был приказ «стоять», предназначенный для зверя, который готов сорваться с поводка.
Я медленно обошёл капот, застёгивая пуговицу пиджака. Шаг за шагом сокращая дистанцию. Внутри меня всё клокотало от ревнивого, бешеного мата. Сука. Глянь на него: стоит, мышцами играет, защитник хренов. Только дернись, Кипятильник, только сделай шаг в мою сторону — и я сгною тебя в первой же канаве.
Но внешне я оставался спокоен. Я — Берёза. Хозяин этого дома и этой женщины.
— Проблемы, Кипятильник? — бросил я, останавливаясь в нескольких метрах от них. Мой голос прозвучал обманчиво лениво. Рука сама собой потянулась к карману брюк, где лежал ключ. Парни в «крузаке» сзади не глушили мотор. Они ждали.
Ваня даже не посмотрел в мою сторону. Он полностью проигнорировал моё присутствие, словно я был пустым местом. Его пронзительный взгляд был прикован только к Вале. Он ждал от неё одного‑единственного слова: «Взять» или «Убей». И, судя по тому, как он скрипел зубами, он сделал бы это с огромным удовольствием. Прямо здесь.
Атмосфера между нами трещала от напряжения, готовая взорваться от малейшего шороха.
Валя подняла руку и коснулась плеча Вани, сдерживая эту двухметровую гору мышц.
— Ваня, всё нормально. Иди, — её голос уже вернул прежнюю уверенность, хотя грудь под вырезом платья всё ещё высоко вздымалась.
Кипятильник через силу перевёл свои страшные глаза на меня. Ненависть в них была такой плотной, что её можно было потрогать руками. Он не двинулся с места, пока Валя не сделала первый шаг по ступеням вверх, направляясь в дом. Только тогда этот самец склонил перед ней голову и, сделав шаг назад, снова растворился в темноте веранды, оставляя последнее слово за мной.
Я посмотрел на пустую лестницу, куда только что ушла Валя, и зло сплюнул под ноги.
Я хочу на волю.
Я зашла в дом и поднялась в спальню.
Нет, я не стала, как в фильмах, запираться в ванной, включать воду и тереть кожу мочалкой до крови, пытаясь смыть прикосновения Ильи. Слишком много чести для Берёзы. За эти годы я научилась главному — видеть вперёд на два, нет, на три шага. Страдать и заламывать руки — непозволительная роскошь. Даже если наступит день, когда он принудит меня переспать с ним, я не сломаюсь. Я просто перешагну через это, заставлю себя получить удовольствие и пойду дальше. Я уже себя так настроила. Главное — выбраться отсюда.
Я подошла к окну и отвела портьеру.
Внизу, на скамейке у фонтана, сидел Ваня. Опустил голову на руки, сцепив пальцы на затылке. Он всегда так делал, когда переживал или о чём‑то напряжённо думал.
Ваня. Мой верный друг. Мой телохранитель.
Сколько раз он мог оказаться в моей постели? Стоило только пошевелить пальцем, только намекнуть, сбросить бретельку платья в его присутствии — и эта двухметровая гора мышц была бы у моих ног. Большой, красивый, преданный до безумия. Но между нами всегда стояло одно огромное, непреодолимое «но».
Он бандит. Причём самый настоящий, до мозга костей. Это Илья сейчас пытается играть в легального бизнесмена, натягивая костюмы. А Ваня… Именно он в своё время зачищал дорогу моего отца к этому самому «легальному» бизнесу. На его руках крови больше, чем на асфальте после бандитских разборок.
Я прижалась лбом к прохладному стеклу, вспоминая, как вообще всё началось. Это было после четырёх лет, как я переехала в гостевой дом.
Тогда мы возвращались с очередного приёма. Вернее, возвращалась я одна. Илья, как обычно, растворился где‑то в VIP‑комнатах с очередными шлюхами и важными партнёрами, швырнув мне ключи от машины и велев Ване отвезти меня домой. А меня трясло. По‑настоящему. Грипп подкосил внезапно: температура под сорок, горло нарывало, перед глазами всё плыло.
Я помню, как полулежала на заднем сиденье, кутаясь в тонкое пальто, и сквозь пелену слёз заметила, как Ваня тревожно всматривается в зеркало заднего вида. На очередном светофоре он не выдержал. Заглушил мотор, шумно выдохнул и повернулся ко мне всем корпусом.
— Валентина Андреевна, вам совсем плохо? — в его обычно пугающем голосе прорезались странные, непривычные нотки. Почти мальчишеская растерянность.
— Нормально, Вань. Доедем, — прохрипела я, пытаясь сглотнуть сухой ком в горле.
Он ничего не ответил. Просто вышел из машины, хлопнув дверью. Через пару минут вернулся, принеся с заправки большую бутылку тёплой воды и таблетки.
— Вот. Жаропонижающее. Выпейте, — он протянул мне таблетку на широкой ладони.
Я взяла таблетку, наши пальцы соприкоснулись, и меня словно током прошибло. Это была не похоть. Это была забота — то, чего я не видела от мужа годами. Ваня дождался, пока я запила лекарство, а потом сделал то, чего я от него вообще не ожидала. Он снял свой огромный пиджак, оставшись в одной футболке, перелез на заднее сиденье и молча укутал мои ноги.
— Поспите. Я повезу медленно, чтобы не трясло, — тихо сказал он.
В ту ночь я впервые разглядела в нём человека. А потом… Потом я стала ловить его взгляд всё чаще. На завтраках, на выездах, в зеркалах. В этих глазах горело то, что бандит не имел права чувствовать к жене босса.
Но стоило рядом оказаться Борису Дуршлагу, как Ваня тут же менялся. Он мастерски скрывал всё. Боря не прощал слабостей и строго следил за понятиями. Если бы Дуршлаг заметил хоть тень интереса Вани ко мне, его бы отстранили. И Ваня это знал. Поэтому играл роль безмолвной статуи даже перед своим другом.
Я отошла от окна и сбросила туфли.
Внутри меня росла ярость. Да, Ваня защитил меня сегодня. Да, он готов убить за меня. Но, глядя на него, я понимала страшную истину: он — часть того же дерьма. Часть этого брутального, бандитского мира, где женщин калечат, делят, используют или разменивают в картишках.
Боря Дуршлаг, научивший меня шулерским трюкам, и друг. Илья Берёза, мой муж. Ваня Кипятильник, готовый устроить кровавую баню прямо на пороге дома. Они все — из одной обоймы. Из мира, где вопросы решаются пулями и силой.
Мне не нужен был защитник‑бандит, потому что один бандит рано или поздно сменится другим. Я не собиралась переходить из рук Ильи в руки Вани, как переходящий кубок. Я хотела другого. Смыть с себя саму память об этих разборках, о браке, о сопровождении и о страхе. Я хотела вырваться из этого окружения. Сама. И так, чтобы ни одна сволочь больше никогда не посмела диктовать мне условия.
Я отошла от окна, тяжело опустившись на край кровати.
Вырваться самой — это только половина задачи. Но есть одно большое, самое болезненное «но». Дети. Ника и Стас. Всё, что я делала последние годы, преследовало лишь одну цель: дать им всё возможное, чтобы навсегда оградить от этой грязи.
С Никой было проще. Моя девочка поступила на врача. Я сама настояла на этом выборе. Профессия медика — это её защита. Что бы ни случилось в стране, как бы ни рушились империи, врач всегда сможет заработать себе на хлеб и встать крепко на ноги. К тому же спасать людей — это её истинное призвание, полная противоположность тому, чем занимались её дед и отец. Ника была такой с самого рождения.
А вот Стас… Со Стасом всё было гораздо сложнее. Те доли в бизнесе, которые сейчас перепишут на него, — это не благословение, это капкан. Они повяжут парня по рукам и ногам. Да, формально отец и Илья сделали бизнес легальным, отмыли до белизны. Но я с ужасом ждала дня, когда мой отец умрёт.
Отец — старый волк, он ушёл из криминала, но его имя до сих пор служило громоотводом. Стоит ему закрыть глаза навсегда, и все старые стервятники объявятся снова. Тот же Самойлов, которого я сегодня раскатала за столом, или Тоцкий — они только и ждут момента, чтобы откусить кусок от нашего пирога. И Стас окажется на передовой.
Я легла на постель, не раздеваясь, прямо в платье, и уставилась в потолок. Ночь обещала быть долгой.
Он тебя трогал?
Ваня.
Я сидел на скамейке у фонтана, уставившись в землю, и ждал, сам не зная чего. Просто сидел и ждал. Внутри привычно ворочалась старая злость. Надо было грохнуть этого ублюдка ещё пятнадцать лет назад. Пристрелить, как собаку, а Валю забрать, увести и спрятать так, чтобы ни одна тварь не нашла. А потом прийти к её отцу и кинуть предъяву. Сказать прямо в глаза: «Ты мне должен, старик. Всю грязную работу за тебя сделали мы с парнями, руки по локоть в дерьме, так что девочка — моя».
Я резко помотал головой, отгоняя наваждение. «Кого ты обманываешь, Ваня? Сунулся бы тогда — тебя бы в асфальт закатали за такие фортели. Нашли бы и убили. А с ней после этого обращались бы ещё хуже, затравили бы девку. А так… так ты хотя бы рядом. Смотришь за ней, прикрываешь спину. Хоть так».
Я поднял голову и посмотрел на тёмные окна второго этажа. За девятнадцать лет, что я знаю Валю, внутри выжгло всё, кроме неё. Помню, как впервые увидел её — тонкую, испуганную девчонку с двумя ребятишками в поезде. Она пыталась сбежать. А я… я же сам нашёл её и передал в руки этого кобеля. Тогда во мне впервые шевельнулось что-то, кроме звериного инстинкта выживания.
А потом, через четыре года, та ночь в машине. Температура зашкаливала, её трясло, а я смотрел в зеркало, и у меня сердце кровью обливалось. Когда я укутывал её ноги, её пальцы случайно коснулись моей ладони. Блядь, меня словно прошибло. До сих пор этот огонь под кожей ношу. Каждую секунду, когда стою тенью за её плечом, когда ловлю её мимолётный взгляд на завтраках или в зеркалах, — внутри всё полыхает. Любовь? Да какая у бандита любовь. Настоящая сука‑болезнь, от которой нет таблеток.
И сейчас, сука, ещё сложнее. Илья вроде как созрел, даст ей этот грёбаный развод. А у меня контракт кончается. Пенсия. Отвоевался. Через месяц я должен уехать на Алтай вместе с Борей Дуршлагом — завязать с делами, осесть в глуши. И как я буду там без неё? Да я сдохну в этой тайге от тоски.
Скрипнула дверь. Я поднял глаза. Из дома на крыльцо вышла Валя. Ночь окутала её силуэт; она куталась в пальто и вздрагивала от прохладного ветра. Подошла к скамейке.
— Ваня, ты почему не спишь? — спросила она, вглядываясь в темноту. — И, кстати, ты таблетки от язвы своей пьёшь? Так мне и не ответил.
— Пью, Валя, — отозвался я, поднимаясь на ноги.
— Это хорошо, — кивнула она.
Я сделал шаг вперёд. Потом ещё один. Сократил расстояние между нами до минимума — так, что почувствовал её запах, смешанный с ночной прохладой. Воздух между нами стал хоть ножом режь. Внутри меня всё натянулось, нервы давали сбой. Близость Вали сносила крышу, кровь хлынула к вискам. Я смотрел на её губы, на щёки — хотелось потрогать. Хоть раз. Чтобы запомнить, какая она на ощупь. Прижать к себе, обнять, спрятать от всех — и от себя в том числе.
Она почувствовала напряжение. В её глазах смешались жалость, усталость и злость.
— Только намекни мне, Валь… — выдохнул я, глядя на неё сверху вниз.
Она мгновенно поняла, о чём я. Повернулась ко мне, и её злость выплеснулась на меня.
— Ваня, что тебе намекнуть? — зло процедила она, сделав шаг в мою сторону. — Чтобы ты завалил отца моих детей? Это ты хочешь услышать? Скажи мне, Ваня!
Я стоял как вкопанный, впитывая её гнев, но отступать не собирался. Внутри всё клокотало от ревности и боли за неё.
— Он тебя трогал? — прямо спросил я, шумно сглотнув вставший в горле ком. — Без твоего согласия?
Валя отвела взгляд, дрогнула, но тут же взяла себя в руки и отвернулась.
— Ваня, перестань, — устало оборвала она. — Он мой муж.
Я промолчал. А что тут скажешь? Просто смотрел на её профиль, сжимая кулаки от бессилия. Валя сделала шаг обратно к крыльцу, у самой двери вдруг развернулась. На её губах появилась колючая усмешка.
— А может, ты его ещё и помучаешь перед этим? — с вызовом бросила она. — Не зря же у тебя кликуха Кипятильник.
И тут меня внезапно пробрало. Напряжение прорвалось наружу, лопнуло. Я не выдержал и засмеялся. Валя удивлённо вскинула брови. Она‑то думала, что это звучит грозно, по‑бандитски.
— Чего ты смеёшься? — недоумённо спросила она.
— Да так, Валь… Вспомнил просто, — я потёр подбородок, улыбаясь своим мыслям. — Ты что думаешь, что я людей кипятильником пытал? — засмеялся ещё громче.
Валя насупилась.
— А что мне думать? Ты никогда не рассказывал.
— Эту кличку мне ведь ещё в части дали, в Ростове, когда я срочную служил. Мы тогда молодые были, дурные. Я взял и вскипятил воду прямо в пластиковой бутылке, не расплавив её. Фокус такой. Я ведь в школе физику и математику всегда любил, соображал в этом деле. Думал, поступлю куда‑нибудь, учёным стану… Правда, в девяностые, да ещё после Чечни, никому эта моя физика на фиг не оказалась нужна. Вот и пошёл дороги чистить важным людям .
Валя молча смотрела на меня; злость в её глазах прошла. Смотрела с нежностью. Так только она умела и мама — у меня аж сердце заболело.
Мы оба знали: в этом жестоком мире мы оба потеряли свои настоящие жизни.
— Иди спать, Ванечка. Завтра сварю тебе бульон.
— Спокойной ночи, Валя.
Я передумал.
Приехал к дому. Ненавижу это место. Припарковал машину у массивных кованых ворот тестя. Ворота открылись без задержки — кто‑то, видать, из охраны успел маякнуть своим, что зять на подлёте.
В бизнесе я усвоил одно правило: если партнёр ломает сделку, нельзя орать. Нужно бить по ключевым точкам. Спокойно. Без лишней пены у рта. Я пришёл ломать эту чёртову сделку. Предупредить.
У крыльца меня встретили двое. Старая гвардия деда Андрея. Парни из личной безопасности, а по факту — всё те же терминаторы. Они были в дорогих костюмах свободного кроя — чтобы под пиджаками не так топорщились стволы. Насчёт легализации тесть мог тереть кому угодно, но эти рожи до сих пор просили кирпича. Короткие бычьи шеи, тяжёлые челюсти и взгляды, в которых не было ни капли интеллекта, — только исполнительность и готовность закопать любого по первому кивку хозяина. При моём приближении они даже не шелохнулись. Просто зафиксировали меня, как движущуюся мишень.
Я прошёл мимо них внутрь, не здороваясь.
Кабинет Андрея на втором этаже был музеем девяностых, который законсервировали посреди две тысячи двадцать шестого года. Здесь пахло страшно: табаком, деревом и заваренным до черноты чифиром. Никакого модерна, стекла или хрома. Дубовые панели на стенах, потемневшие от времени, массивный сейф, вмурованный в стену, и неизменные охотничьи ружья на резных подставках. В углу, под затянутой паутиной иконой, тускло поблёскивал старый японский телевизор, который, кажется, не включали со времён дефолта. Этот кабинет видел столько крови, слёз и пачек наличных, что стены, казалось, сами источали угрозу.
Дед Андрей сидел за своим огромным столом. Но он был не один.
Напротив него, развалившись в кресле, сидел поджарый седой мужчина в строгом сером костюме. На первый взгляд — приличный пенсионер, если бы не глаза. Абсолютно пустые, ледяные зрачки и пальцы, сплошь покрытые старыми, посиневшими от времени татуировками. На левом запястье угадывался контур перстня. Валет. Вор в законе, старый кореш тестя, державший под собой половину сибирских лагерей.
На столе лежала веером раскрытая колода карт. Они играли в деберц. На интерес. На кону стояла пузатая бутылка коллекционного коньяка и тяжёлый золотой портсигар.
При моём появлении Валет даже головы не повернул, продолжая лениво тасовать карты в левой руке. Пальцы у него двигались с неестественной скоростью.
— Андрей, — я прошёл к столу, расстегнул пиджак и сел в свободное кресло, не дожидаясь приглашения. Голос прозвучал ровно, как на совете директоров. — Разговор есть. Серьёзный. По поводу Вали.
Андрей медленно опустил свои карты. Старик посмотрел на меня из‑под кустистых бровей. Взгляд был тяжёлым, насквозь пронизывающим.
— Говори, Илья, — с прокуренной одышкой отозвался тесть. — Раз пришёл посреди дня, значит, припёрло. Мы с Валетом свои дела почти раскидали.
Я перевёл взгляд на вора, потом снова на тестя.
— Развода не будет, — спокойно и чётко заявил я, глядя ему прямо в глаза. — Я против. Ситуация изменилась. Я не подпишу бумаги.
Валет на секунду прекратил тасовать колоду. Карты замерли в его татуированных пальцах, но сам он по‑прежнему смотрел в окно, будто его это не касалось.
Дед Андрей долго молчал. На его лице не дрогнул ни один мускул, только челюсти сжались, и губы вытянулись в тонкую линию. Старая школа. Он не кричал, не махал руками. Он просто навалился грудью на край стола, посмотрел в глаза.
— Ты, Илюша, видать, берега попутал, — почти шёпотом произнёс старик, и от этого его шёпота у меня прошёл холодок по спине. — Ты перед кем тут права качаешь? Забыл, из чьих рук ты первые активы принимал? Слово моё и твой контракт обратного хода не имеют. Стасу двадцать. Всё. Сделка закрыта.
— Бизнес я отдам, — спокойно ответил я, держа удар. — Доли перепишу до копейки. Империя будет его, как и договаривались, шлейф уберу, всё чисто. Но Валя остаётся моей женой. Семья будет полной. Я так хочу. Рыпнется, если… Я по судам её затаскаю, адвокатов лучших намучу, апелляциями задушу. Но развод она не получит.
Андрей тяжело вздохнул, и вздох перерос в кашель. Он потянулся к чашке с чифиром, сделал глоток.
— Ты не можешь так поступать с моей дочерью, зять, — отрезал дед Андрей, и в его голосе прорезался металл, от которого в девяностые люди мочились в штаны. — Она не вещь, которую ты на дальнюю полку задвинул и вспомнил, когда она пылью покрылась. Она двадцать лет на жопе ровно сидела. Измену твою схавала. Шлюх твоих терпела. В гостевом доме, как в ссылке, жила, чтобы у пацана отец был образцовый. Она свой срок отсидела от звонка до звонка, Илья. Честно отсидела. И сейчас она уходит. По нашему уговору.
— Она жить собралась на сто тысяч рублей, Андрей, — впервые за разговор в моём голосе проскочила истерика. — В конуре! Она надо мной издевается! Над моей фамилией издевается!
Тут Валет рассмеялся. Он наконец повернул ко мне свою седую голову.
— Сто тысяч рублей… — негромко протянул вор, разглядывая перстень на пальце. — Хорошие деньги для честной женщины, Илюша. Скромные. Без понтов. Андрей, а девка‑то у тебя с характером оказалась. Вся в мать покойную. Та тоже бабло твоё кровавое презирала.
— Слышь, Валет, не лезь, — огрызнулся я, теряя контроль. — Это наши семейные тёрки.
Взгляд вора скрестился с моим. На долю секунды мне показалось, что из угла кабинета повеяло лагерным холодом.
— Ты мне не «слышь», коммерс, — без злости, с убийственной уверенностью произнёс Валет. — Я твоего тестя ещё с тех времён знаю, когда ты под стол пешком ходил и сухари сушил. Уважай седину. А то легализовался и решил, что ухватил Бога за бороду? Сила — она не в бабках, Илюша. Сила — она в слове. Ты слово дал? Держи.
Дед Андрей поднялся с кресла, опираясь на трость. Его сгорбленная, огромная фигура нависла над столом, закрывая свет от окна.
— Короче, так, зять, — Андрей ткнул пальцем в мою сторону. — Бумаги будут подписаны ровно через тридцать дней. По‑хорошему или по‑плохому — выбирать тебе. Если хоть один твой адвокат к ней сунется, если ты хоть одну карточку её заблокируешь — я вспомню молодость. У меня кости старые, но память хорошая. Кипятильник и Дуршлаг до сих пор на моём довольствии стоят. И поверь мне, они с превеликим удовольствием вспомнят, как бетон в тазах мешать и людей в лесу закатывать. Ты свой бизнес на чужой крови построил, забыл? Так я напомнить могу.
Я поднялся, застегнул пуговицу пиджака. Лицо горело, челюсти сводило от напряжения, я заставил себя улыбнуться — криво, с вызовом.
— Не запугаете. Времена изменились. Сейчас всё по закону. А по закону Валя замучится пыль глотать по судам. Развод не дам. Сделка обнулилась. Семья останется полной. Я так решил.
Я развернулся и пошёл к выходу.
— Сдавай, Андрей, — донёсся мне в спину спокойный голос Валета и шуршащий звук смешивающихся карт. — Коммерс твой совсем берега попутал. Продует он эту партию. Вчистую продует.
Я захлопнул дверь кабинета, так что задрожали стёкла в галерее.
Экскурсия
Ника
Я училась на втором курсе медицинского, и сегодня у нашей группы была первая, торжественная и незабываемая экскурсия в морг.
Утро не задалось с самого начала. Борисыч, как обычно, довёз меня до дверей корпуса, недвусмысленно намекнув, что, если я опять начну «курить», он лично промоет мне рот с мылом. Застал меня возле университета, опозорил перед девчонками. У всех отобрал сигареты — молчком. Показал жест: мол, я за вами слежу и уехал.
Так что к зданию судебной медицины я подходила уже слегка взвинченной.
На крылечке морга нас встречал местный бог и царь — патологоанатом. Мужик лет сорока в застиранном халате, с лицом человека, которого в этой жизни не удивит даже второе пришествие. В одной руке он держал надкушенную сдобную булочку с повидлом, а в другой — тетрапак «Снежка».
Он лениво окинул нашу стайку перепуганных второкурсников мутным взглядом, отхлебнул кисломолочку, прожевал и выдал напутственную речь:
— Значит, так, будущие светила науки. Правило одно: если кто-нибудь внутри обрыгается — убирать сами будете. Швабра в углу. Пошли.
Я нервно сглотнула. Внутри пахло формалином и хлоркой. Патологоанатом шёл впереди, продолжая методично жевать свою булку, словно мы гуляли не по царству мёртвых, а по ботаническому саду.
— Вот, любуйтесь, — махнул он рукой с надкушенной сдобной конструкцией на первый стол. — Классика жанра. Гражданин без определённого места жительства. Цирроз, отёк — полный букет.
Я посмотрела на стол, и мой желудок сделал первое предупредительное сальто. Гражданин выглядел так, будто перед смертью очень долго и упорно старался испортить себе внешность. Патологоанатом тем временем откусил ещё кусок булки, с аппетитом прожевал и потянул нас дальше.
— А вот тут у нас речной житель. Утопленник. Недельку в камышах полежал, рыбок покормил. Видите, какой цвет кожи интересный? Прям мраморный.
Доктор с удовольствием запил «мраморного» утопленника «Снежком». Сладкое повидло на его губах в сочетании с видом раздутого, синюшного «речного жителя» окончательно добило мою нервную систему. Мой завтрак категорически отказался оставаться внутри и рванулся на свободу.
Прикрыв рот рукой и мыча что-то нечленораздельное, я пулей вылетела из зала. Перспектива познакомиться со шваброй в углу мне не улыбалась, поэтому я на рекордной скорости выскочила на улицу и, едва не снеся мусорный бак, забежала за угол здания.
Меня вывернуло наизнанку так, что в глазах потемнело. Я стояла, уперевшись ладонями в кирпичную стену морга, и хватала ртом холодный воздух. Какой из меня врач, если я от первого же утопленника падаю в обморок?
— Эй, живая там? — раздался рядом низкий мужской голос.
Я с трудом повернула голову. Рядом стоял парень: высокий, плечистый, в спортивном костюме — видимо, вышел подышать из фитнес‑клуба, который располагался прямо в доме напротив. Он протягивал мне открытую бутылку обычной воды.
— Держи. Прополощи рот и попей маленькими глотками. Первый раз в гостях у патологоанатома?
Я благодарно кивнула, схватила бутылку и сделала пару спасительных глотков. Постепенно мир перестал кружиться. Я вытерла губы тыльной стороной ладони и наконец‑то смогла нормально разглядеть своего спасителя.
Парень был объективно красивым: правильные черты лица, открытый взгляд, широкие плечи — этакий добрый русский богатырь. И улыбался он так тепло и искренне, без всякой насмешки над моим позорным состоянием.
— Спасибо огромное, — выдохнула я, возвращая бутылку. — Я думала, прямо там и лягу рядом с речным жителем.
— Ничего, все через это проходят, — усмехнулся он. — Тебя как зовут, будущий доктор?
— Ника. Вероника Берёза.
— Очень приятно, Ника. А я Борис. Борис Фролов.
Я замерла с открытым ртом, глядя на него.
Борис. Серьёзно?!
«Надо же, как мне везёт на Борисов, — пронеслось в голове. — Только моя первая влюблённость — Борис, матёрый, шрамированный волк с повадками танка, а этот… Этот молодой и на доброго медведя похож».
В гости пришёл
Андрей Александрович (дед) отец Валентины.
Трость стучала по тротуарной плитке, отсчитывая мои шаги. Колени к вечеру крутило, и одышка душила — старость не радость, а с Валей по-другому нельзя. Не в кабинет же её вызывать на ковёр, как какого‑нибудь провинившегося бригадира.
Гостевой дом стоял в самом дальнем углу участка, за высокими туями. Илья в своё время отгрохал его с размахом, чтобы перед партнёрами не стыдно было, а в итоге сослал туда собственную жену и мою единственную дочь. Подальше от своих шлюх и пьяных бань. Смотрел я на эти окна, за которыми светился домашний свет, и был зол. Очень зол. Знал бы я двадцать пять лет назад, во что этот щенок превратится, — не в кресло генерального бы его усадил, а в багажник.
Я свернул на боковую дорожку. Из‑за угла, возле беседки, вышли двое. Бесшумно, как тени, — только гравий под тяжёлыми ботинками хрустнул.
Ваня и Борис. Кипятильник и Дуршлаг.
Для всего остального мира — начальник транспортного отдела и старший инженер по безопасности в моём холдинге. Приличные, мать их, пенсионеры с чистыми трудовыми книжками. А для меня — единственные люди на этой грешной земле, которым я мог доверить собственную спину и жизнь единственной дочери.
Постарели, конечно. Ваня, здоровый, стал похож на матёрого волка, только глаза всё такие же — серые, немигающие. А Борька раздался в плечах, заматерел: седой бобрик торчит ёжиком, но руки в карманах куртки держит так, что сразу ясно — пальцы помнят спусковой крючок лучше, чем ручку. Всегда наготове.
— Здорово, славяне, — хрипло бросил я, останавливаясь и опираясь обеими руками на трость.
— Здорово, Андрей Александрович, — отозвался Борис, чуть кивнув.
Ваня промолчал, только скользнул взглядом за мою спину, проверяя дорожку, и еле заметно качнул головой — чисто.
— Как она? — спросил я тише, кивнув в сторону крыльца.
— Спокойная, — ответил Ваня. — Вещи пока не собирает. Две сумки всего сложила пока. Ничего лишнего не берёт, даже шубы в гардеробной пока не упаковала, оставила. Илья днём звонил ей, орал в трубку — так, что даже на крыльце слышно было. Она трубку положила, чай пошла заваривать. Сильная. Вся в тебя.
Я усмехнулся, но усмешка вышла горькой. Вся в меня. Только я всю жизнь по головам шёл и чужую кровь не считал, а Валюша двадцать лет молчала, чтобы у Стаса семья была и фамилия чистая. Свой срок она отмотала честно.
— Приезжал он ко мне сегодня, — сказал я, глядя на тёмные кроны сосен. — Понты колотил. «Развод, говорит, не дам, по судам затаскаю». Забыл, видать, с кем за одним столом сидит.
Борис хмыкнул, а у Вани в уголках глаз собрались жёсткие морщины. Он молчал.
— Надо будет — затаскаем его самого, — без всякого выражения произнёс Борис. — В багажник ляжет и сам в ЗАГС заявление отнесёт, ещё и госпошлину оплатит. Только свистни. Лес большой, весна, снег сойдёт — никто и не спросит.
— Отставить лес, Боря, — отрезал я, хотя на душе от этих слов стало чуточку теплее. Старая гвардия не ржавеет. — Времена не те, да и Стасу отца‑жмура вешать не стану. Пацан ни при чём. Но если этот коммерс хоть раз сюда сунется без моего ведома или начнёт девке кровь сворачивать… Сработаете аккуратно. Чтобы без мокроты, но дошло до самых печёнок.
— Поняли. Сделаем в лучшем виде, — кивнул Борис. — Иди, ждёт она. Мы на периметре.
Я кивнул им и поднялся по ступенькам крыльца. Перед дверью остановился, перевёл дыхание, пригладил седые усы. Здесь я был не хозяином империи и не старым бандитом, которого до сих пор боятся. Здесь я был просто отцом, который много лет назад совершил самую главную ошибку в своей жизни — продал счастье дочери за красивый бизнес‑план зятя. И сегодня я пришёл этот долг закрывать.
Свобода .
Стук его трости всегда звучал одинаково — тук‑тук. Шаги, которые я узнаю из тысячи. Этот звук я знала с тех пор, как из нашей жизни исчезла мама. Она умерла во сне. Просто. Она не болела — просто уснула и не проснулась. Через три дня после похорон у отца случился инсульт. Он выжил, речь восстановилась, а хромота осталась. Мне тогда было шестнадцать. В тот год отец словно заколотил все окна в доме, оставив внутри бесконечную войну за выживание.
Дверь дома открылась, впустив ночной воздух. Отец вошёл в гостиную. Без своих вечных охранников за спиной он казался сгорбленным, огромным и очень‑очень старым.
— Илья ко мне днём приезжал, — начал он и остановился посреди комнаты. Всегда так: не приветствует, сразу по делу. — Распетушился. «Развод, говорит, не дам». Забыл, щенок, кто его из подворотни достал. Говорит, по судам затаскает.
Я даже не повернулась к нему. Продолжала смотреть, как в прозрачном чайнике оседают чаинки.
— Пусть таскает, папа. Мне всё равно.
Отец вздохнул, вздох перешёл в прокуренный кашель. Он опустился на диван и посмотрел на меня из‑под бровей. В его глазах я не увидела того капканного взгляда, которым он обычно просчитывал людей насквозь.
— Я ведь всю жизнь, Валя, только её одну любил, — вдруг негромко произнёс он, глядя куда‑то мимо меня, в тёмное окно. — Маму твою. Когда она ушла… у меня внутри словно все ставни закрылись. Осталась одна злость и паранойя. Я этот холдинг строил, зубами грыз каждого — думал, тебя от этого мира защищаю. Чтобы у моей дочери было всё. А в итоге… сам тебя в клетку к этому кобелю запер.
В груди заныло. Да, он любил маму. Но я слишком хорошо помнила, как его любовь пахла порохом, кровью и вечным страхом. Страхом, из‑за которого мы бежали из квартиры в квартиру, пока дядю Толю не расстреляли прямо у нашего лифта. А потом был передел.
— Что теперь говорить, папа, — сказала я. — Что сделано, то сделано.
Отец подался вперёд, навалившись грудью на трость:
— Чего ты хочешь, Валь? Контракт закрыт. Я всегда держал слово. Скажи мне, чего ты хочешь для себя? Каких адвокатов тебе нанять? Сколько денег на счёт перевести, чтобы ты ни в чём не нуждалась? Говори честно. Я голову Илье откручу, если надо.
Я повернулась к нему. Как бы я хотела, чтобы он меня спросил так девятнадцать лет назад. Подошёл, обнял. Принял обратно в своём доме. Врезал Илье по роже. Защитил, как отец. Но нет — этого не случилось.
— Я хочу быть свободной, папа, — произнесла я. — Свободной от двух миров. От твоего криминального прошлого, от братков, от ожидания, что под машину снова заложат бомбу. И от мира Ильи: его миллиардов, улыбок на камерах, от советов директоров и его шлюх. Я не хочу ни того, ни другого. Мне тошно от обоих.
Отец нахмурился, его челюсти сжались:
— Илья ведь… Я же вижу его, Валь. Он ведь бесится не только из‑за долей. Столько лет вместе. Привязался он к тебе, чувствует что‑то. По‑своему, по‑идиотски, но любит, наверное. Мужское самолюбие горит.
Я не выдержала и рассмеялась.
— Любит? Чувствует? Папа, не смеши меня. Какая любовь? Он обыкновенный закомплексованный собственник. Его уничтожает сама мысль, что его личная «курица», которую он двадцать лет держал в загоне и ни во что не ставил, вдруг сама открыла дверь и уходит. Причём уходит жить в конуру! Для его раздутого самолюбия это пощёчина: как это, его миллиарды променяли? Он не меня любит. Он любит свою власть надо мной, которой больше нет.
Отец молча переваривал мои слова. Морщины на его лице казались глубокими. Он так постарел.
— И как ты будешь одна? — спросил он. — В конуре?
Я откинулась на спинку стула и улыбнулась по‑настоящему. Крылья, которые они мне когда‑то так расчётливо подрезали, расправлялись.
— Да, папа. Одна. И я больше не хочу видеть никого. Вообще никого, кроме моих детей. Я хочу закрыть за собой эту дверь и остаться в мире, где всё правильно. Знаешь, есть особая, ни с чем не сравнимая прелесть в жизни женщин, которые живут одни и ни от кого не зависят.
Я заговорила быстрее, чувствуя, как внутри разливается тепло:
— Я хочу просыпаться в мире, где люди встают в шесть, едут на работу на общественном транспорте, и за ними никто не идёт следом проверить периметр, когда они хотят в туалет. Завести подруг. Считать дни до пятницы перед выходными. А в выходные сходить на каток или в кафешку. Посидеть в караоке. И, может, в том мире я встречу мужчину, с которым проживу оставшиеся дни. Обычного, не миллиардера и не бандита… Хочу ходить по квартире в старой футболке и вообще не думать, как выглядят мои волосы. Я хочу заново научиться слушать себя. Свои желания. Свои собственные мысли. Я хочу принадлежать только себе. Это не нищета, папа, и не ссылка. Это самая роскошная жизнь, которую только можно себе вообразить, — жить свободной. Когда ты ложишься спать и понимаешь: завтрашний день принадлежит только тебе. Без контрактов, без обязательств и без страха.
Отец смотрел на меня, в его глазах блестели слёзы. Впервые в жизни я видела его таким беззащитным.
— Свободной, — тихо, почти беззвучно повторил он мои же слова. В них не было издёвки. Только согласие. — Выполняй, Валюша. Завтра же юристы всё подпишут. Ни один адвокат Ильи к тебе близко не подойдёт.
Я подошла, наклонилась и поцеловала его в колючую седую щёку.
— Спасибо, папа.
Ты уже никто.
Никита Лагутин жил на широкую ногу — лучший друг Берёзы с института. Илья застал друга в просторной гостиной загородного дома. Никита, подтянутый, с аккуратной бородкой, красивый, как сам дьявол, лениво крутил бильярдный шар и выпивал виски.
В углу комнаты, как мышь, стояла его жена Люда. Они были в браке двадцать лет; она выглядела как забитая прислуга — виновато сжимала в руках какой‑то документ.
— Ты глухая, Люда? Или просто тупая? — Никита даже не повернул головы в её сторону; его голос сочился презрением. — Я тебе по‑русски сказал: пошла нахуй отсюда. Засунь себе эти чеки в задницу. У тебя три дня, чтобы собрать свои шмотки и освободить дом. Юристы подготовят бумаги — подпишешь не глядя. Пошла!
Люда вздрогнула; на глазах выступили слёзы. Она кивнула и бегом бросилась вон из комнаты, прижимая ладонь ко рту. Никита брезгливо фыркнул, отпил виски и повернулся к Илье.
— Знал бы ты, Илюха, как эта сука меня бесит, — Лагутин поморщился, словно съел лимон. — Рожа её опостылела так, что тошнит. Я этот развод уже месяца три как готовлю: выкину её на улицу голую — пусть поплачет. И вот смотрю я на тебя и не пойму: нахуй тебе вообще сдалась эта Валя? Ну хочет развода — блядь, да я бы на твоём месте отпраздновал это! Развёлся бы хоть завтра. Пусти её по миру — делов‑то.
Илья опустился в кресло, хмуро глядя на свои туфли.
— Тут другое, Никит, — отозвался Илья, и в его глазах блеснул опасный огонь. — Это дело принципа. Я не позволю ей уйти вот так, задрав хвост. Моя жена не будет скакать по хуям после развода, строить из себя свободную бабу. Она моя. Да и… трахнуть её охота напоследок пару раз. Жёстко, чтобы запомнила, чья она вещь.
Илья сжал кулаки; лицо его перекосило от давней обиды.
— А главное — дед Андрей. Этот старый хрыч меня всю жизнь лицом в дерьмо тыкал. Считал за шестёрку, за коммерсанта сопливого. Пришло время поставить его на место за все годы унижений. Хватит.
Лагутин оскалился. Он подошёл ближе и хлопнул Илью по плечу.
— О, вот это правильный базар! Вступи с Андреем в конфликт, Илюха. Давай, посмотри, на что ещё способен этот дедок. У него из оружия только воспоминания о девяностых остались. А у тебя сейчас реальная сила.
Никита прищурился, понизив голос:
— Кстати, что там с контрактом? Ты реально собираешься всю империю на Стаса переписывать, как дед требует?
— Хрен ему, а не империю, — зло выплюнул Илья. — Сука, блядь, старая… Думает, я всё на пацана скину? Стас ещё глуп и мал — он просрёт всё за месяц. К тому же ситуация в корне изменилась. Я недавно втихую выкупил долю у Фролова. Ту самую, на севере. Она же миллиарды принесёт в ближайшие годы! И я должен всё это отдать по какому‑то грёбаному уговору двадцатилетней давности? Заебётся забирать.
Никита довольно рассмеялся, обнажив ровные белые зубы.
— Красава, Илюха. Обнули эту сделку. Пусть старик умоется своей кровью, а Валя поймёт, кто в этом доме настоящий хозяин. Езжай и заяви им это прямо в лицо.
Илья поднялся, застёгивая пиджак. Внутри него клокотала уродливая уверенность. Он был готов ломать, крушить и доказывать свою власть.
— Так и сделаю, — процедил Илья. — Сейчас же поеду к ним. Пора закончить эту игру.
Илья вошёл в гостиную нагло, вальяжно, не снимая пальто. Уставился на Валю.
— Ну что, папаша твой уже всё растолковал? — ядовито выплюнул он. — Объяснил, что никакого развода тебе не видать? Я хочу полную семью, Валя! Слышишь? Ты моя жена. Будем до конца вместе.
Валя уставилась на него, сжав руками спинку кресла. Дед Андрей молча поднялся с дивана, опираясь на трость.
— Заткнись, Илья, — сказала Валя.
— А то что? — Илья оскалился. — Папа защитит? Да он инвалид старый, обычный дед, который вспоминает свои лихие годы. Быками себя тупыми окружил и думает, что ещё в деле. Твои друзья, Андрей, все на кладбище уже! Теперь я здесь закон!
Дед Андрей сделал шаг вперёд и наотмашь ударил Илью тростью по шее. Не сильно, максимально унизительно — как бьют наглую собаку.
— Кому сказал — молчать, шестёрка, — шёпотом отчеканил старик. — Забыл, как у меня в прихожей на полусогнутых стоял? Бабки тебя человеком не сделали.
Илью словно переклинило. Лицо налилось багровой кровью. С бешеным рыком он кинулся на тестя и с размаху врезал старику в челюсть. Дед Андрей повалился навзничь, снося журнальный стол.
— Папа! Нет! — истошно закричала Валя, бросаясь к отцу.
Илья уже заносил ногу для удара сверху, когда дверь вылетела.
В комнату влетел Ваня. Лицо Кипятильника было страшным — сорвался с цепи. Без лишних слов он с разбега впечатал кулак Илье в переносицу. Раздался отчётливый звук. Илью отбросило назад, он снёс торшер и рухнул на ковёр, заливая всё вокруг кровью.
— Убью, тварь! — взревел Ваня, прыгая сверху и вбивая кулаки в лицо.
В этот момент в дом хлынули двое телохранителей Ильи. Один здоровяк перехватил Ваню сзади за шею, пытаясь задушить, а второй полез под пиджак за стволом.
— Руку убрал! — из темноты коридора коршуном вылетел Боря Дуршлаг.
В его руке откуда‑то взялась пепельница. С чавкающим звуком она опустилась на затылок охранника со стволом. Тот мгновенно обмяк и рухнул лицом в паркет.
Начался кривой замес. Никакой красоты — только хрип, мат и треск мебели.
Ваня рванулся всем телом назад, увлекая за собой державшего его быка. Они вместе рухнули на массивный комод. Тот треснул, вазы посыпались им на головы. Ваня извернулся, схватил противника за ухо, сломал его, впечатал затылком в угол дверного косяка. Охранник взвыл, но успел ткнуть Ване пальцами в глаза.
— Блядь! — рявкнул ослеплённый Ваня. Они покатились по полу, молотя друг друга в пах, под дых и по рёбрам.
Илья, отплёвываясь кровью и держась за сломанный нос, выползал из‑под завала, пытаясь найти на полу хоть какое‑то оружие.
— Серёга, ствол прими! — заорал охранник, боровшийся с Ваней, пытаясь дотянуться до выпавшего пистолета.
Дуршлаг прыгнул сверху, наступил ботинком прямо на кисть амбала.
— Лежать! Порешу всех! — сипел Боря, вытирая со лба чужую кровь.
В гостиной стоял сплошной гул. Кругом валялись осколки стекла, разбитая мебель и пятна крови. Валя кричала, закрывая собой голову отца.
Наконец Ваня поднялся. Рубашка разорвана, из рассечённой брови хлещет кровь, заливая глаз. Настоящий Кипятильник. Он подошёл к Илье, который сидел, прижавшись спиной к стене. Ваня схватил его за шиворот и приподнял, как тряпку.
— Ещё раз, — выдохнул Ваня прямо в разбитое лицо коммерсанта с такой жутью, что Илья зажмурился. — Ещё раз ты к ней сунешься. Или к старику. Я лично тебя на куски порежу. Понял меня? Понял?!
Илья кивнул, глотая кровавые сопли.
Ваня брезгливо швырнул его на пол. В комнате воцарилась тишина, нарушаемая только стонами побитой охраны. Ваня повернулся к Вале. Его бешеный взгляд встретился с её полными слёз глазами.
Назад в прошлое.
Валя смотрела на Ваню. Она протянула к нему руку — дотронуться не успела. В дом хлынули шесть телохранителей Ильи. Они действовали чётко и безжалостно. Один из них, амбал, с ходу перехватил Ваню, рванул на себя, а второй с глухим звуком впечатал Ване в затылок рукоятку тяжёлого пистолета. Ваня обмяк и мешком рухнул на пол.
— Ваня! — истошно закричала Валя.
Боря Дуршлаг, поняв, что силы равны не в их пользу, не стал прыгать в самоубийственную драку. Он коршуном метнулся к дивану, закрывая собой Валю и деда Андрея. Боря расставил руки, заслоняя их собственным телом от стволов охраны, готовый поймать любую пулю.
— Назад! — сипел Боря, хотя оружия у него не было; в глазах стоял бессильный блеск.
Охрана стрелять не стала. Амбалы скрутили Борю, а Илья, вытирая рукавом кровь из сломанного носа, поднялся на ноги. Лицо его перекосила уродливая, бешеная уверенность. Он вцепился в локоть Вали и потащил её к выходу. Она пыталась вырваться, но шок и страх за близких парализовали её волю.
Уже у дверей Илья обернулся к своей охране и скомандовал, указав на мужчин:
— Этих троих — в тачки. Вывезите в лес.
Затем он взглянул на Валю, сжал её плечо до синяков и процедил:
— Чтобы к вечеру все твои вещи и вещи детей были в моём доме. А этот гадюшник закрыть и опечатать наглухо. Детям ни слова: мы, дорогая, помирились с тобой для них. Теперь у нас семейная идиллия. Пошла, быстро!
Очнулись Ваня, Боря и дед Андрей уже в ночном лесу. Вали с ними не было. Вокруг стояла гробовая тишина. Все трое сидели на холодной сырой земле, окружённые полукольцом из вооружённых охранников Ильи. В свете автомобильных фар их силуэты казались огромными и зловещими.
Внутри у мужчин похолодело. Мысль была одна на всех: это конец, сейчас их здесь и закопают. Дед Андрей сжал кулаки, Ваня тяжело дышал, готовый к последнему, пусть и бесполезному рывку. А Борис просто смотрел на звёздное небо и сокрушался, что не завалил Берёзу лет десять назад.
Но команды «огонь» не прозвучало. Охранники не стали доставать лопаты. Вместо этого они шагнули ближе и начали профессионально «стелить» — избивать их ногами и прикладами, калеча, но оставляя в живых. Это была показательная казнь без убийства, демонстрация силы. Ваню и Борю вбивали в грязь, деду Андрею досталось несколько точных, ломающих ударов под дых. Они делали это молча, с равнодушием .
Закончив, старший охраны сплюнул на землю, махнул рукой своим, и они быстро погрузились в джипы. Хлопнули двери, взревели моторы, и машины уехали, оставив покалеченных защитников Вали одних в кромешной темноте на лесной дороге.
Ваня лежал лицом в мокрой прошлогодней листве, слушая, как вдали затихает гул удаляющихся джипов. Тело горело от ломоты, во рту стоял вкус крови, но физическая боль была ничем по сравнению с той чернотой, что разрасталась в груди.
Валя. Перед глазами до сих пор стоял её испуганный взгляд там, в гостиной. Илья забрал её. Ваня физически ощущал своё бессилие, от которого хотелось выть. Что этот ублюдок сделает с ней? Как он отыграется за свой сломанный нос? Мысль, что Валя сейчас один на один с этим уродом, пугала. Он должен встать. Чего бы это ни стоило, он её вытащит.
Ваня с хрипом выдохнул, упёрся ладонями в грязь и заставил себя подняться на четвереньки.
Рядом послышался глухой стон. Боря Дуршлаг сидел, обняв колени, и сплёвывал кровь. Чуть дальше, привалившись спиной к старой берёзе, тяжело дышал дед Андрей, потирая отбитые рёбра.
— Ну что, туристы, — прохрипел Ваня, вытирая рукавом разорванную бровь. — Поход выходного дня объявляется открытым. У кого-нибудь есть компас? Или мох на деревьях посчитаем?
— Мох у тебя в голове, Кипятильник, — отозвался Боря, с трудом поднимаясь и шатаясь, как мачта в шторм. — Меня больше интересует, почему эти вежливые люди не оставили нам хотя бы комплимент от шеф‑повара. Ну там, водички попить. Чисто по‑человечески.
— Скажи спасибо, что они нам деревянные костюмы прямо тут не примерили, — подал голос дед Андрей. Он держался за бок; в его глазах, несмотря на побои, происходило что‑то страшное. Он думал. Старик опёрся о дерево и медленно встал. — Илья решил поиграть в авторитета. Думает, если в лес вывез — сразу крёстным отцом стал. Дешёвка. Правда, ошибся немного: следы надо заметать. Если вошёл в игру — играй до последнего вздоха. Эх, мой зять оказался лохом. Даже убить не смог.
— Дешёвка не дешёвка, а грушу из меня сегодня сделали натуральную, — Боря потрогал огромную шишку на затылке и поморщился. — Слышь, Ваня, у тебя лицо такое красивое стало, симметричное. Тебе идёт. Синяк под левым глазом прям гармонирует с рассечённой правой бровью. Стильно, модно, молодёжно. — И заржал.
— Рад, что мой фейс поднимает тебе настроение, Борь, — огрызнулся Ваня, осматривая темноту вокруг. — Главное, чтобы твои ноги сейчас гармонировали с асфальтом, когда мы до трассы доползём. Дед, идти сможешь?
— Я вас двоих ещё перешагну и дальше пойду, — процедил старик, через силу выпрямляя спину. — Рёбра целы, только дышать хреново. Куда топаем, Сусанин?
— Туда, где светлее, — Ваня махнул рукой в сторону, где сквозь чашу виднелся свет фар. — Берёза подписал себе приговор. Думает, что игра закончена.
— Ага, обнулил сделку, бизнесмен хренов, — Боря сплюнул под ноги и похромал вслед за Ваней, придерживая брюки, на которых лопнул ремень. — Ничего, сейчас дойдём до заправки, выпьем кофе, и я лично Илюше его контракт в одно место плашмя запихаю. За порчу моего любимого пиджака.
— В очередь встанешь, — мрачно подытожил Ваня, продираясь сквозь кусты.
Братки.
Зарево от шоссе маячило где‑то далеко за деревьями, а под ногами хлюпал талый снег с грязью и сухими ветками. Троица продиралась сквозь кусты, периодически оглашая лес сочными матюками.
— Блядь, ну сучьи ветки, прямо по глазам, — шипел Боря Дуршлаг, выковыривая из‑за шиворота очередной сухой прут. — Нет, я всё понимаю: романтика, свежий воздух. Но почему этот пидор Илюша не мог нас вывезти в какое‑нибудь приличное место? На пляж, например.
— Ага, на Лазурный берег, сука, — сплюнул кровью Ваня, придерживая разорванный бок. — Скажи спасибо, что этот коммерсант зассал грех на душу брать. Охрана у него, кстати, хуёвая. Бьют как девки. Мне в девяносто восьмом тольяттинские прикладом челюсть в трёх местах ломали — вот там был удар. А тут… Тьфу, массаж лица бесплатный.
Дед Андрей шёл посередине, опираясь на подобранную палку. Он сопел, но спину держал прямо.
— Вы оба заткнитесь, — шёпотом выдавил старик; в голосе прорезался авторитет. — У меня в голове не укладывается… Столько лет я этого сопляка пригревал. Деньги ему давал, бизнес поднимал, думал: ну, коммерсант, ну, скользкий, но хоть дело знает. А он оказался обычным лохом. Наглым, тупым лохом. Насмотрелся сериалов про бандитов, блядь, и решил в Грозного поиграть. Избить деда и вывезти пацанов в лес! Дешёвка. Какая же дешёвка… Мне перед пацанами на кладбище стыдно, что я такую гниду в дом пустил.
— Да ладно тебе, Андрей Александрович, не сокрушайся, — Боря приободряюще хлопнул старика по плечу и поморщился от боли в собственной кисти. — Лох — это судьба. Зато теперь у нас руки развязаны. Обнулил он, видишь ли, уговор. Мы ему это «обнуление» в крутую плоскость переведём.
Минут через сорок они наконец вывалились к обочине шоссе. Дорога была полупустой; редкие машины проносились мимо, обдавая их грязной водой.
Выглядела троица отпадно: грязные, в разорванной одежде, лица в багровых подтёках и засохшей крови. Ваня вышел к самому краю дороги, подняв руку.
Мимо со свистом пролетел «Мерседес». Водитель даже прибавил газу, завидев в свете фар трёх колоритных персонажей, похожих на восставших из ада. Следующая за ним «Тойота» резко вильнула на встречную полосу, обходя их по широкой дуге.
— Эй, шеф! Подвези! — заорал Боря в пустоту, когда мимо промчалась очередная иномарка. — Суки трусливые. Видят, что людям плохо, и хоть бы один притормозил.
— А ты бы сам остановился, Борь? — хмыкнул Ваня, утирая со лба свежую кровь из рассечённой брови. — Стоят три амбала, рожи кривые, в грязи — чисто черти из болота. Любой нормальный водила сейчас думает, как бы нажать в пол и не оглядываться.
Наконец из темноты, надрывно воя мотором, показался старый, обшарпанный КамАЗ‑самосвал. Ваня встал чуть ли не на пути машины, отчаянно маша руками. Тяжёлая машина, изрыгая клубы чёрного дыма, остановилась.
Из окна кабины высунулся помятый работяга. Окинув взглядом троицу, он присвистнул.
— Мужики, в кабину не пущу, у меня там чисто, — сразу отрезал водила. — Если надо — прыгайте в кузов, довезу.
— Идёт, командир! — крикнул Ваня.
Они кое‑как дотащили деда Андрея до борта. Старик кряхтел, матерился сквозь зубы, но Боря снизу, а Ваня сверху, перевалившись через край кузова, ухватили его и затащили внутрь. Следом запрыгнул Боря. Самосвал дёрнулся, загрохотал и покатил по трассе.
Они уселись на холодное дно, прижавшись спинами к борту, чтобы хоть как‑то укрыться от ветра.
Ваня смотрел на тёмное небо над головой, на то, как мимо пролетают верхушки сосен, и вдруг его выкинуло в воспоминания. Прошлое, которое он так долго пытался похоронить, вылезло наружу.
— Слышь, Борь… — сказал Ваня; его голос изменился, стал грустным. — Помнишь Моздок? Такой же точно ржавый кузов, только у «Урала». И ветер точно так же в ушах выл. Мы тогда пацанов везли… живых и не очень.
Боря замолчал. Он только глубже натянул рваный пиджак и внимательно посмотрел на друга.
— А потом окоп, — тихо продолжил Ваня, уставившись в одну точку. — Третьи сутки без жратвы, грязь по колено, пальцы к автомату присыхают. И туман этот сучий — ни хера не видно. Сидим, ждём. И тут из тумана… глухой такой стук. Прямо к нам в окоп падает что‑то круглое, в тряпку замотанное. Думали — граната. Прыгнули в стороны. А это не граната. Тряпка развернулась, а там… голова нашего старшего, капитана. Нам закинули, чтобы у нас очко сыграло. Чтобы мы сдались.
Ваня повернулся и посмотрел на деда Андрея, а потом на Борю. В его глазах была ярость. Бешеная ярость.
— Илюша думает, что пуганул нас, — процедил Ваня, рассматривая свои в кровь избитые руки. — Он, сука, понятия не имеет, с кем связался. Мы тогда из того окопа вылезли и тех, кто это сделал, достали. И эту гниду я лично выверну. Он мой.
Дед Андрей молча положил свою руку Ване на колено и коротко кивнул. Слова были не нужны.
Самосвал затормозил у поворота к посёлку. Троица выгрузилась из кузова, не обращая внимания на боль, и быстрым шагом направилась к особняку деда Андрея.
Как только они приблизились к кованым воротам, калитка распахнулась. Из темноты двора к ним мгновенно бросились трое крепких парней — личная гвардия старика, оставшаяся охранять периметр.
— Андрей Александрович! Что с вами?! Вовчик, тачку гони быстро! — закричал старший из братков, подхватывая деда Андрея под руку. На территории поднялся шум, захлопали двери.
В этот момент на высокое крыльцо особняка, залитое ярким светом, вышла женщина. Ей было около шестидесяти пяти — статная, с гладко зачёсанными назад волосами, в накинутой на плечи шалью. Это была Галина Степановна.
Она стояла на пороге и смотрела на них. Её взгляд был полон укора и смертельного беспокойства; все суетящиеся вокруг братки мгновенно притихли.
Дед Андрей остановился у подножия лестницы, поднял на неё глаза и виновато, как мальчишка, шмыгнул разбитым носом.
— Ну что, Андрей Александрович… — произнесла женщина. — Доигрался? Нашёлся‑таки на тебя хозяин?
Братки, как по команде, замерли и втянули головы в плечи. Это была Галина Степановна. С покойной женой деда Андрея они когда‑то дружили семьями, а последние лет семь она жила в особняке — официально числилась экономкой и ухаживала за стариком , а неофициально… неофициально она его просто любила. Эта волевая женщина была единственным человеком на земле, перед которым грозный криминальный авторитет Андрей Александрович пасовал без боя.
Дед Андрей замер у нижней ступени крыльца, опираясь на свою палку. С его разбитой губы капнуло на грязный пиджак. Он глянул на Галину, потом виновато, совершенно не по‑пацански шмыгнул носом и попытался спрятать лицо за плечом Вани.
Но Степановну было не остановить. Она медленно пошла вниз по ступеням, и её домашние тапочки шлёпали по мрамору с угрожающей чёткостью боевого барабана.
— Галочка, да мы тут это… — сипло завёл дед Андрей, пятясь назад и едва не сбивая с ног стоявшего сзади Борю. — В аварию попали. Дорога скользкая, машину занесло…
— Машину его занесло! — Галина Степановна остановилась прямо перед ним, уперев руки в бока. — Кому ты горбатого лепишь? Из какой такой машины выходят с отпечатком приклада и харей в болотной жиже? Думаешь, я слепая? Опять свои тёрки устроил, старый ты пень!
Она подошла ближе, и дед Андрей, который в своё время не моргая смотрел в стволы на стрелках, инстинктивно зажмурился.
— Тебе доктор что сказал? — вкрадчиво, с угрозой в голосе спросила Галина. — Никаких стрессов. Коньяк — нельзя. Солёное — нельзя. А тут что? Ты себя в зеркало видел, Кощей? Если у тебя сейчас давление под двести скаканёт, я тебя откачивать не буду! Я тебя прямо в этой грязной куртке в огороде закопаю, под смородиной, чтобы добро не пропадало! Слышишь меня?
— Слышу, Галь, слышу, — покорно пробормотал старик, окончательно растеряв весь свой зловещий авторитет. — Не шуми на весь посёлок. Пацаны же смотрят.
Стоявший рядом Боря Дуршлаг, у которого из‑за заплывшего глаза обзор был ограничен, повернул голову к старшему из охраны — Данил...-. Боря, стараясь не привлекать внимания разбушевавшейся женщины, ткнул Данила локтем в бок и шёпотом спросил:
— Слышь, Даня… А у вас всегда тут так? Она реально его под смородину определит, или это у неё метафора такая художественная? А то мне чё‑то резко обратно в лес захотелось, там безопаснее было.
Данил — огромный амбал под два метра ростом, прошедший с дедом Андреем не одну зачистку, — даже не повернулся. Он стоял по стойке «смирно», преданно глядя в землю, и только уголок его рта нервно подёргивался.
— Молчи, Боря, — так же шёпотом, одними губами процедил. — Лучше не дыши. Степановна в гневе страшнее ОМОНа. В прошлый раз, когда Александрович тайком с Валетом рюмку водки выпил, она у нас у всех стволы отобрала и в колодец скинула. Сказала: «Пока дед не протрезвеет, хрен нам, а не безопасность объекта». Мы потом полдня магнитиком их оттуда выуживали. Так что стой и кайся вместе со старшим.
— Понял, принял, обтекаю, — пробормотал Боря, мгновенно делая самое скорбное и невинное лицо, на какое только был способен мужчина с разбитой переносицей.
Тем временем Галина Степановна сменила гнев на милость; её взгляд всё ещё метал молнии. Она подошла к деду Андрею вплотную, осторожно взяла его под руку и повернулась к охране.
— Так, — скомандовала она. — Ваню и Бориса — на кухню. Смыть грязь, обработать перекисью. Парни, аптечка в верхнем шкафу. — Она посмотрела на Бориса, покачала головой. — И вы туда же. А ты, сирота казанская, — она строго посмотрела на деда Андрея, — шагом марш в дом. Будем мерить давление и пить таблетки. И не дай бог ты мне хоть одно слово про свои контракты вякнешь — ужинать будешь овсянкой. Месяц. И с Валетом в карты играть больше не будешь!
— Валета не трожь. Он мой друг, — попытался спорить дед Андрей. Но Галина Степановна даже ухом не повела.
Дед Андрей послушно поплёлся по ступеням, бросив на Ваню и Борю короткий, страдальческий взгляд, в котором явно читалось: «Спасайте себя сами, пацаны, меня взяли в плен».
Ваня, который всё это время молча стоял в стороне, провожая их взглядом, впервые за вечер тихонько хмыкнул. Чернота и злость, клокотавшие в нём после леса, на секунду отступили перед абсурдным уютом. Взгляд его снова стал серьёзным. Передышка окончена, они дома. Пора было собирать людей.
План.
Горячие струи воды колотили по плечам Вани, смывая грязь и кровь. Вода в сливе окрасилась в грязно‑бурый цвет. Ваня упёрся лбом в кафель, закрыл глаза и тяжело задышал. С каждым ударом сердца в голове стучало только одно: «Валя, Валя, Валя». Перед глазами вставала картина: она кричит его имя, тянет руку — и потом темнота. Только бы этот ублюдок не изнасиловал её, не сделал больно. Ваня потряс головой. Мысли жгли сильнее, чем разбитые рёбра и ноющая переносица.
Он выключил воду, вытерся полотенцем и подошёл к зеркалу. Из затуманенного стекла на него смотрел мужчина, готовый на всё: рассечённая бровь, чёрные гематомы на скуле, воспалённый блеск в глазах. Кипятильник вернулся. Он её вытащит — её и детей, — даже если придётся сесть за убийство. А если получится обойтись малой кровью… Он ей признается, а потом они уедут на Алтай, если она согласится. Он не будет больше скрывать свои чувства и намерения.
— Вань, мы привезли, что ты просил, с твоей хаты, — Даня поставил сумку и вышел.
Ваня начал одеваться: водолазка, широкие чёрные спортивные штаны. Надел куртку, которая не сковывает движения, — из очень прочного материала, который сложно порвать и разрезать ножом в заварухе. На ноги — проверенные армейские берцы; шнуруя их намертво, он следил, чтобы голеностоп держал любой удар и не подвёл при резком рывке.
Из заначки в сумке он достал своё снаряжение. Первым пошёл нож — надёжно сел в ножны на голени. Второй, поменьше, — тактический, — Ваня закрепил на поясе сзади, под курткой, так, чтобы достать одной рукой за долю секунды. Напоследок он взял пистолет. Проверил обойму, поставил на предохранитель и привычным движением убрал в кобуру. Вес оружия возвращал уверенность. Теперь он был готов ломать кости.
На просторной кухне особняка было шумно и пахло домашней едой. Галина Степановна, несмотря на недавнюю бурю, уже вовсю хозяйничала: на столе дымилась огромная кастрюля с куриным супом, стояли тарелки с нарезанным сыром, колбасой, хлебом и соленьями. Она буквально силой заставляла всех есть.
За столом сидели Боря с забинтованным затылком, дед Андрей, хмуро ковырявший ложкой в тарелке, Данил и ещё трое крепких, проверенных бойцов.
Ваня вошёл. Садиться за стол он даже не подумал.
— Какого хера мы сидим и пузо набиваем? — грубо, сорвавшись, выплюнул Ваня, обводя присутствующих бешеным взглядом. — Валя сейчас у этого гандона, а мы тут жрём? Собираем пацанов, стволы в тачки — и едем сносить этот гадюшник к ебеням матери! У меня руки чешутся Илюше его сломанный нос внутрь черепа забить!
В комнате повисла тишина. Ложка деда Андрея замерла на полпути. Старик поднял голову и впервые посмотрел на Ваню по‑особому. В этом безумном напоре Кипятильника, в этой личной, глубокой боли дед Андрей чётко, как под микроскопом, разглядел истинные чувства Вани к его дочери. Это был не просто долг бойца, не просто верность общему делу — Ваня любил Валю. Любил так, что готов был сжечь весь город. Старик ничего не сказал: в его глазах промелькнуло сложное, тяжёлое понимание.
Боря, заметив взгляд деда Андрея, отвёл глаза в сторону и принялся преувеличенно усердно жевать, чтобы не выдавать друга.
Двери кухни приоткрылись, и в помещение вошёл человек, чьё появление заставило даже Ваню на секунду прикусить язык.
Это был Валет — легендарный вор‑законник, авторитет старой закалки, который в своё время держал под собой едва ли не все сибирские лагеря. Его приезд означал только одно: дело приняло масштабный оборот.
— Здорово, Андрей, — негромко произнёс Валет, присаживаясь на свободный стул. Галина Степановна молча поставила перед ним чашку чая. — Слышал, тебя в лесу чуть не похоронили? Наглый коммерсант пошёл нынче.
Дед Андрей кивнул гостю и посмотрел на Ваню:
— Остынь, Кипятильник. Праведный гнев — это хорошо, но просто так заявиться к Илье в дом — это самоубийство. У него там сейчас куча охраны, камеры, полиция на прикорме. Нам нужен чёткий план. Штурмовать в лоб нельзя — Валю подставим. Надо знать, что внутри.
— Да чё тут думать? — подал голос Данил. — Надо пустить дезинформацию, выманить его шестёрок на дальний объект, а сами с тыла зайдём. Из окон пощёлкаем, кого надо.
— Не выйдет, — покачал головой Боря Дуршлаг. — Илья сейчас на измене: он из норы не вылезет и людей от Вали не уберёт. Нам нужен свой человек внутри. Или хотя бы тот, кто сможет зайти туда легально.
Все начали наперебой высказывать мнения, шуметь, спорить. Ваня мерил кухню шагами, едва сдерживаясь, чтобы не разнести стол.
— Так, тихо, стратеги, — вдруг перебила мужчин Галина Степановна. Она встала во главе стола.
— К Вале пойду я.
На кухне снова стало тихо, только Валет тихонько прихлебнул чай, с интересом глядя на женщину.
— Ты с ума сошла, Галя? — нахмурился дед Андрей. — Илья тебя на порог не пустит.
— Пустит, куда денется, — отрезала Галина Степановна, вскинув подбородок. — Я для него — прислуга, кухарка, старая баба. Скажу, приехала забрать лекарства, которые мне обещала Валя. Включу тупую бабушку. Про детей спрошу. Он меня не боится, для него я пустое место. Я зайду, спокойно поговорю с Валей, покажу ей, что вы все живы‑здоровы, чтобы у девочки сердце не разорвалось. Разведаю обстановку, посчитаю, сколько ублюдков в коридорах стоит. И главное — узнаю, где дети: увёз он их или они там же.
— Исключено! — рявкнул дед Андрей, стукнув кулаком по столу. — Я не пущу тебя туда, Галя! Этот щегол берегов не видит, он на меня руку поднял. Если он поймёт, что ты от нас, — он тебя там и положит! Я против!
Ваня остановился и внимательно посмотрел на Галину Степановну. Риск был огромным, но её план был единственной ниточкой, способной связать их с Валей без лишней крови.
Их больше нет.
В спальне было нечем дышать. Илья метался от стены к стене, прижимая к носу окровавленный платок. Переносица распухла, глаза заплыли — удар Вани превратил его лицо в кровавое месиво. Валя стояла у шкафа, вжавшись спиной в дерево. Её трясло, но она молчала, глядя на него как на сумасшедшего.
Почему-то перед глазами стояло видение, и она не могла его прогнать. Толя Крест лежит возле лифта и смотрит ей прямо в глаза. А потом рукой трогает свою шею, из которой хлещет кровь. Он не понимает, что умирает, — трогает и трогает, и смотрит на неё, восьмилетнюю девочку. Густая кровь льётся изо рта. Грудь вздымается высоко. Последний вздох. Он так и продолжал смотреть на Валю. Глаза не закрылись, как в кино.
— Всё, Валя. Отбегались твои защитники, — Илья резко остановился и уставился на неё воспалённым взглядом. — Нет больше твоего отца. И Кипятильника нет, и Дуршлага нет. Пацаны их прямо сейчас в лесу закапывают. Поняла? Увезли кончать. Твой отец — труп.
У Вали внутри всё рухнуло. Воздуха резко не хватило, в ушах зашумело так, что Илюхин голос стал казаться далёким. Ваня… Отец… Боря… Всё.
— Ты больной… Ты конченый психопат, — мёртвым голосом выдавила она. Видение пропало.
— Я больной?! — Илья вдруг страшно оскалился. Страх перед тем, что он натворил, и унижение от побоев выстрелили ему в голову. — Да ты знаешь, сколько унижения мне пришлось вытерпеть от твоего папаши? Я этот бизнес в одиночку поднимал, отмывал все кровавые деньги твоего отца и этих упырей. Они же собаки. А ты знаешь, что твой отец предложил с тобой замутить? Ну вспомни, вспомни, как и где мы с тобой познакомились. Я за тобой неделю ходил, ждал, пока этот чёртов каблук отвалится. Твой отец каждый день его потихоньку подпиливал, чтобы он у тебя на улице отвалился. А тут я — спаситель. Ты же ни с кем не общалась. Дура замкнутая была.
— А потом ты родила Нику, и я был счастлив по-настоящему. Потом — Стас. Ты думаешь, мне нравилось, как мы живём последние годы? Нормальной семьи меня лишила… именно ты! Из-за какой-то бабы? Ты ко мне прикоснуться брезгуешь, сука! Хватит. Всё, блядь, закончилась игра.
Он ринулся на неё, как животное. Валя попыталась рвануть к двери, но Илья сгрёб её за волосы и с ходу швырнул на кровать. Она ударилась головой о деревянную спинку. В глазах стало мутно, голова закружилась. Он навалился сверху всем весом, хрипя и пачкая её лицо своей кровью.
— Моя жена. Была и будешь, — шептал он, вжимая её в матрас.
Валя закричала, попыталась его спихнуть. Он схватил подушку, закрыл ей лицо. Воздуха перестало хватать — придушил. Валя вслепую нащупала на тумбочке декоративную статуэтку, схватила её и наотмашь ударила Илью прямо в голову. Он отпустил, подушка улетела. Валя смогла сделать вдох. Он закашлялся, завертел головой, теряя хватку. Валя попыталась сползти, но Илья перехватил её. Лицо его стало багровым. Он дёрнул из брюк ремень, намотал на кулак и попытался стянуть ей запястья.
— Лежать, мразь! Лежать! — орал он, заламывая ей руки.
Ремень больно полоснул по коже. Илья навалился ниже, потянулся к её блузке, рванул ткань с мясом. Его лицо оказалось в сантиметре от неё. Валя, собрав всю оставшуюся злобу, подалась вперёд и вцепилась зубами ему в шею.
Илья взвыл — нечеловечески. Он отпрянул назад, схватился за горло. Сквозь пальцы закапала тёмная кровь.
— Сука… Ты мне шею прокусила… — хрипел он, качаясь на коленях посреди измятой постели.
Снизу, из прихожей, бахнула входная дверь.
— Пап! Пап! Ты тут? Чего у ворот столько машин? А где мама? — крикнула Ника, топая каблуками по паркету.
— Слышь, пап, твоя охрана встала посреди проезда, — раздался следом голос Стаса. Шаги детей быстро приближались по лестнице. — Папа, ты где?
Этот звук подействовал на Илью как ушат воды. Безумие из глаз выветрилось, уступив место панике. Он замер, зажимая ладонью окровавленную шею, и испуганно посмотрел на дверь, а потом на жену.
Валя сидела на краю кровати. Блузка разорвана, на губах — его кровь, а взгляд стеклянный, пустой.
— Только попробуй хоть слово им вякнуть, — со свистом дыша, процедил Илья. Он судорожно запихивал ремень обратно в брюки и вытирал рукавом лицо от крови. — Слышишь? Рот раскроешь — убью.
Валя даже не повернулась. Она смотрела на своё пальто, которое валялось возле двери. Там был телефон. Господи, только чтобы сейчас никто не позвонил. Только бы он не увидел.
Они нас предали.
Илья быстро провёл ладонью по шее, вытирая кровь, натянул ворот джемпера повыше и открыл дверь спальни, выходя в коридор навстречу детям. На ходу он попытался придать лицу выражение глубокого шока и усталости, хотя его руки всё ещё мелко тряслись.
Ника и Стас замерли на верхней ступени лестницы. Завидев отца с разбитым, распухшим носом и багровыми пятнами на лице, Ника испуганно прижала ладонь к губам.
— Пап! Господи, что с тобой?! — вскрикнула она, бросаясь к нему. — На вас напали?
— Пап, чё за херня? — Стас насупился, его кулаки сжались. — Кто это сделал? Твоя охрана на воротах мычит, ничего не объясняют.
Илья тяжело вздохнул, опёрся о перила и покачал головой, разыгрывая перед ними драму всей своей жизни.
— Предали нас, — с надрывом произнёс Илья, мастерски симулируя душевную боль. — Борис и Ваня. Кипятильник этот конченый… Они ворвались к деду, а потом и меня подкараулили. Попытались меня убить. Прямо в гостиной. Если бы не моя охрана — не стоял бы я тут перед вами.
Стас перевёл взгляд на закрытую дверь спальни:
— А мама? Где мама?! Она цела?
— Тише, Стас, не ори, — Илья выставил вперёд ладонь. — С мамой всё нормально, физически она не пострадала. Но у неё была жуткая истерика. Сам понимаешь, увидеть такое… Я вызвал врача, ей вкололи сильное успокоительное. Она сейчас спит. Не вздумайте к ней заходить, пусть отдыхает. С этого дня всё меняется. С этого дня вы оба и мама живёте здесь, со мной. Никаких поездок к деду, никаких шатаний по городу.
Ника смотрела на отца округлившимися глазами. В её голове эта картина никак не укладывалась. Она знала Борю Дуршлага и Ваню столько, сколько себя помнила — они были частью их семьи, преданными.
— Пап, подожди… — покачала она головой, отступая на шаг. — Борисыч не мог нас предать! Это бред какой-то. Папа, может, их подставили? Ты уверен? Борисыч за деда и за нас жизнь бы отдал! Сколько раз он помогал, а Ваня… Он скорее руку себе отрежет, чем обидит маму.
Илья ядовито ухмыльнулся, глядя на дочь как на наивного ребёнка, и включил ложь:
— Ника, сними розовые очки. Борисыч твой всю жизнь псом ходил и злость копил на деда. У него с ним свои тёрки с нулевых. Ты просто не в курсе. А Ваня… Ваня обычный наёмник. Кипятильнику вообще похер, за что воевать: кто больше занёс — под того и лёг. Их перекупили, Ника. С потрохами. Нас просто продали.
Стас от злости на предателей побелел и залез в карман за телефоном:
— Суки… Надо деду набрать. Дед пострадал, сильно? Он где сейчас?
Илья даже глазом не моргнул. Ложь лилась из его рта как по маслу — уверенно и убедительно:
— К нему уже поехали мои люди. Деда сейчас перевозят в безопасное место, в загородный пансионат под усиленную охрану. Телефон у него отключён ради его же безопасности, так что звонить туда бесполезно — только линию запеленгуют.
Дети переглянулись. Зрелище избитого, но пытающегося казаться сильным отца вызывало у них искренний страх за его здоровье. Стас подошёл ближе, придерживая Илью за плечо.
— Папа, тебе к врачу надо. Нос сломан, шея вон синяя вся, кровь идёт. Давай скорую вызовем? — с неподдельным беспокойством спросил сын.
— Какая скорая, Стас, нельзя сейчас светиться, — отмахнулся Илья, морщась от боли. — Врач уже был, таблетки дал. Мне сейчас не до носа. Нам шкуру спасать надо.
Илья обвёл детей строгим взглядом и тоном, который не потерпит возражений, произнёс инструкции:
— Значит так. Чтобы ни один из вас никому не звонил. Телефоны — на беззвучный режим. Из дома — ни ногой. Ворота заблокированы. Сидите тихо, пока я лично не узнаю, кто конкретно меня заказал и кто стоит за спиной у этих двоих. Маму, повторяю, не беспокоить. Ей сейчас тяжелее всего. Всем всё понятно?
— Да, пап… — тихо ответила Ника, хотя в её глазах всё ещё было сомнение.
— Понял, бать, — кивнул Стас, полностью поверив отцу.
Илья коротко кивнул им, развернулся и пошёл вниз — делать вид, что раздаёт приказы охране. Внутри него ликовала уродливая, трусливая победа: дети были на его стороне, дом заперт, а Валя зажата в спальне, сломленная.
Звонок.
Я подползла к двери и слушала весь бред, который нёс Илья. Хорошо, пусть пока думают так — для них это безопаснее. Я вытащила телефон из кармана и на коленках заползла в туалет, прижалась к холодной стене. Соберись, Валя. Слёзы потекли, и я укусила своё запястье, чтобы унять душевную боль и не закричать от страха. Руки тряслись, экран сотового гас, связь была плохая. Этот телефон был моей последней соломинкой.
В голове набатом стучали слова мужа: «Увезли кончать. Твой отец — труп. Ваня. Боря».
Если отца и ребят повезли в лес убивать, я должна была успеть. Обязана! Но внутри всё выло от беспомощного отчаяния: я, дочь Андрея Александровича, не знала ни одного номера из его охраны. Ни Данила, ни других парней. Я вслушивалась в длинные, равнодушные гудки, молясь только об одном: чтобы Галина Степановна подняла трубку. Она точно должна была быть дома. Она единственная, кто сможет поднять на ноги всю оставшуюся охрану.
— Алло? Валичка, девочка моя, это ты? — раздался в динамике запыхавшийся голос Галины.
Слёзы обожгли мне глаза, сдавив горло мёртвой хваткой.
— Галя… Галочка, их увезли… Илья сказал, их в лес увезли убивать! Папу, Ваню, Борю… Подними парней, Галя, умоляю, их нужно спасти!.. Может, их уже убили… Господи… — зашептала я, давясь собственным плачем.
— Валя, послушай меня! — быстро перебила она. — Живы они! Все живы, слышишь меня? Добрались до дома. Жив твой отец: побили их сильно, но все целы! Я уже еду к тебе, девочка моя, я уже у ворот почти…
Слова Галины оглушили меня и принесли огромное облегчение. Живы. Господи, они живы. Жив папа… Жив Ваня.
Напряжение, которое копилось во мне и достигло пика, рвануло наружу. Я закрыла рот ладонью, но из груди вырвался такой истошный плач, что я чуть не выронила трубку. Моё тело содрогалось от рыданий, слёзы текли по лицу. Слёзы безумного, пьянящего облегчения.
На том конце провода раздался шорох, дыхание — и трубку у Галины кто-то бесцеремонно вырвал.
— Валя. Валя, слышишь меня? — в динамике раздался хриплый, до боли знакомый голос Вани.
Я замерла, боясь даже дышать.
— Ванечка… — просипела я сквозь слёзы.
— Тише, родная моя, тише, завязывай реветь, — его голос, жёсткий и пугающий, сейчас звучал с невероятной, ласковой мужской заботой, от которой у меня всё перевернулось внутри. В его грубоватом жаргоне было столько подлинного тепла, сколько я не видела за все годы брака. — Живой я, Валь. И отец твой живой: таблетки вон пьёт, матерится. Ты мне главное скажи: этот выродок тебя тронул? Сунулся к тебе? Живой он там вообще после моей подачи?
Я прижала телефон к уху так сильно, будто могла через километры дотянуться до его надёжного плеча. Мне хотелось кричать ему о том, что Илья пытался сделать, как я укусила его шею, как мне страшно в этом доме, но я лишь сглатывала слёзы, слушая его дыхание на том конце провода. Я чувствовала, как Ваня готов убивать, лишь бы оказаться рядом и закрыть меня от всего мира.
— Отбилась я, Вань… — выдохнула я в трубку, и мой голос сорвался на шёпот. — Треснула его по голове, закрывалась… Он ремнём пытался связать, а я его за шею укусила. Зубами. Сильно. Но он… он ведь сказал, что вас убили, Вань. Я думала, это всё. Конец.
На конце провода повисла зловещая тишина; на секунду мне показалось, будто связь оборвалась. А потом Ваня тяжело втянул воздух. Я кожей почувствовала, как у него внутри всё перевернулось от ярости.
— Защищалась, значит. Умница… — такого тона я от него никогда не слышала: сплошная нежность. — Значит так, моя родная. Слушай меня внимательно и ничего не бойся. Галина сейчас зайдёт в дом, она всё проверит и посмотрит, что там происходит. Ты сиди тихо, с Ильёй не спорь, ни в какой конфликт не вступай. Не нарывайся на удар, поняла меня? Просто жди. Я еду.
Как только он произнёс это короткое, весомое «я еду», плотина внутри меня окончательно рухнула. Силы, которые я из последних сил удерживала, чтобы не сойти с ума, просто испарились. Я разрыдалась — громко, навзрыд, больше не в силах сдерживать этот рвущий грудь плач.
— Ванечка… — давилась я слезами, глотая воздух. — Ванечка, ты правда целый? Живой? Прости меня, Господи, Илья сказал… он сказал, что вас закопали! Ванечка, мне так страшно… Я так хочу к тебе. Хочу прижаться к тебе и никогда не отпускать, слышишь? Забери меня, пожалуйста…
Я плакала взахлёб, уткнувшись лицом в колени. Впервые в жизни открыто, без оглядки на приличия и молчания, я кричала о том, что было у меня на сердце.
Ваня молчал — как будто он задохнулся от моих слов. Его разрывало от этой беспомощной женской любви, которая хлынула на него через динамик. Он, такой крепкий, сейчас едва мог дышать. Ваня сжал телефон в руке с такой силой, что в его глазах блеснули колючие, злые слёзы — слёзы бешеного бессилия от того, что он не может прямо сейчас, в эту секунду, обнять её и закрыть своей спиной от всего мира.
— Валя… Валюха, тихо, — голос дрогнул, стал совсем глухим и хриплым, потеряв всю уверенность. Он сглотнул вставший в горле ком и заговорил быстро, сбивчиво, почти умоляя: — Родная моя, не плачь, слышишь? Не надо, у меня сердце из-за твоих слёз кровью обливается. Живой я, целый, до единой косточки целый. Что мне будет? Как на собаке — всё заживёт. Всё, забудь, что этот ублюдок тебе наговорил. Слышишь меня? Соберись. Я уже лечу к тебе. Снесу дом к чёртовой матери, но вытащу тебя. Больше никто тебя не обидит, клянусь тебе. Слышишь? Хватит плакать, маленькая…
Я кивала в темноту туалета, вытирая слёзы с лица. От его родного голоса в груди разлилось спасительное тепло.
— Вань, здесь… Ника и Стас, — зашептала я, оглядываясь на запертую дверь туалета. — Илья им соврал, что вы с Борисом напали на него из-за денег, хотели ограбить и убить. Стас ему поверил, они закрыли ворота и выставили людей. Меня к ним не пускают, думают, что я сплю после успокоительного.
— Какая же он мразь. Всё перевернул, — Ваня выругался, и я услышала, как он сказал в сторону: «Борис, этот ублюдок детям голову забил, давай быстрее!». Потом снова заговорил: — Ладно, с его враньём потом разберёмся. Главное — ты цела. Всё, Валь, отключай телефон, пока он тебя у двери не застал. Я скоро буду. Я из-под земли тебя достану, он за каждую твою слезу ответит. Жди меня.
— Жду, — выдохнула я.
Я нажала отбой, отключила звук и спрятала телефон под раковину, а кран с холодной водой открыла.
Признание.
Чёрная «бэха» на бешеной скорости летела по ночной трассе, разрывая туман. Машину швыряло, колёса со свистом резали лужи, обдавая грязью дорожные знаки. Ваня вцепился в руль, вжав педаль газа в самый пол. Лицо его выглядело как маска смерти.
Рядом, на пассажирском сиденье, сидел Боря. Он держался одной рукой за потолочную ручку, а второй пытался на ходу прикурить сигарету. Зажигалка чиркала впустую из‑за бешеной тряски. Наконец Боря смачно выругался, бросил это дело и повернулся к другу. Его заплывший глаз и перекошенная физиономия выражали крайнюю степень вселенской обиды.
— Нет, Кипятильник, ты мне ответь, чисто по‑пацански, — громко, перекрикивая рёв мотора, заговорил Боря. — Ты меня за кого вообще держишь? За баклана глухого?
Ваня даже ухом не повёл, обходя по встречке фуру.
— Завали, Борь, не до тебя сейчас. Пристегнись лучше, а то катапультируешься к чертям.
— Не, я не завалю! — Боря аж на сиденье развернулся. — Я с тобой, сука, с первой чеченской в одном окопе вшей кормил! Я твои косяки перед дедом Андреем прикрывал! Мы с тобой, блядь, пуд соли сожрали и цистерну палёного спирта выпили! И тут я узнаю, что ты, оказывается, по Валюхе нашей сохнешь, как гимназистка?! «Ванечка, я хочу к тебе прижаться!» «Валюха, родная моя, не плачь!» Тьфу, блядь, у меня чуть суп обратно не полез! Вы там лавстори крутите по телефону, а Дуршлаг, как лох последний, сидит и глазами хлопает!
— Боря, блядь! — Ваня резко крутанул руль, уходя от лобового столкновения с выскочившей из тумана встречкой. Машину занесло, Боря больно приложился затылком о стекло и зашипел. — Я тебе сказал — рот закрой! Не было там ничего. Не было. Понял? Она замужем за этой гнидой жила, я близко не подходил. А сейчас её прорвало, Илья её до ручки довёл!
— Да я не про неё, я про тебя, партизан ты недоделанный! — Боря наконец‑то прикурил сигарету. — Мог бы другу‑то намекнуть? Мы бы этому Илюше ноги в другую сторону развернули много лет назад, чтоб чужое добро не лапал. А ты молчал, как пленный партизан на допросе. Кипятильник, блядь. Да ты не Кипятильник, ты партизан отряда имени Клары Цеткин! Ромео болотный.
— Слышь, Ромео, — Ваня бросил на него короткий бешеный взгляд. — Ты, если сейчас не заглохнешь, я тебя на ходу из тачки высажу. А сам‑то? Что‑то мне никто не сказал, что Ника за тобой бегает?
— Ты чё, блядь, дурак?! Ваня, да она мне как дочка!
— Да знаю я, просто сам факт. Не сказал.
— Вот же, блин ...всё‑таки… Бабы — это зло. Первый раз за столько лет разругались. Чтоб я когда‑нибудь из‑за бабы с ума сошёл… Ну на хуй!
— Всё, Боря, хорош! А то пешком до Илюхиного гадюшника бежать будешь, обиженный ты наш. Нам через пять минут быть на месте. Ствол проверил?
Боря переменился в лице. Юмор и обиды из него вылетели, уступив место собранности. Он залез под куртку, передёрнул затвор.
— Всё чётко, Вань. Полный магазин, — Боря зловеще оскалился, потирая пластырь на затылке. — Илюше привет передам личный. За порчу пиджака и за то, что у меня из‑за него лучший друг оказался тайным романтиком. Давай, поднажми, сейчас мы этот вольер вскрывать будем.
Машина свернула с шоссе на просёлочную дорогу, ведущую к элитному посёлку, и полетела вперёд, взметая грязь. До дома Ильи оставалось меньше километра.
Пока чёрная «бэха» со свистом резала ночной туман, Галина Степановна уже действовала. Данил высадил её за два поворота до особняка, она шла по обочине — спокойная, собранная. В руках она сжимала большую дорожную сумку, которую прихватила из дома для правдоподобности.
На кованых воротах особняка горели мощные прожекторы. Возле двух припаркованных джипов переминались с ноги на ногу четверо крепких парней из охраны. Завидев приближающуюся одинокую женщину, двое из них сразу шагнули навстречу, преграждая путь.
— Стоять! Сюда нельзя, частная территория, — грубо бросил старший, положив руку на пояс, ближе к кобуре. — Разворачивайся и топай, откуда пришла.
Галина Степановна даже шагу не сбавила. Она окинула быка таким презрительным взглядом, от которого у того инстинктивно опустилась рука. В этой женщине была порода.
— Рот прикрой, сынок, маме своей будешь «тыкать», — спокойно сказала Галина Степановна. — Я приехала помочь собрать вещи Вали и детей. Ваш хозяин сам приказал до вечера всё собрать. Пропускай давай, пока я Илье не набрала и он тебе башку за задержку не оторвал. У него и так нос сломан, нервный он сегодня.
Охранники переглянулись. Упоминание сломанного носа босса подействовало безотказно — об этом знали только свои. Старший буркнул что‑то в рацию, калитка щёлкнула, и Галину пропустили во двор.
Она вошла в дом без стука, по‑хозяйски. В просторном холле было тихо, со второго этажа доносились приглушённые звуки. Галина уверенно пошла вверх по лестнице.
Наверху, у дверей спальни, стояли Ника и Стас. Ника нервно кусала ногти, а Стас хмуро листал что‑то в телефоне. Увидев Галину Степановну, дети вздрогнули от неожиданности; на лицах у обоих промелькнуло облегчение.
— Галина Степановна! — Ника бросилась к ней, обнимая за плечи. — Господи, вы как здесь? Папа сказал… Папа сказал, что на него напали! Что Борис и Ваня — предатели!
Стас сделал шаг вперёд, подозрительно оглядывая коридор за спиной женщины:
— Галина Степановна, вы от деда? Как он? Папа говорит, деда в безопасное место увезли, пансионат какой‑то под охраной. Это правда? Что вообще происходит?
Галина Степановна отстранила Нику, поставила сумку на пол и посмотрела на детей. В её глазах не было паники. Она знала, что Илья промыл им мозги, и действовать нужно было аккуратно.
— Так, тихо, не шумите, — негромко произнесла Галина, погладив Нику по голове. — Посмотрите на меня, оба. Ваш отец вам соврал. От первого до последнего слова.
Дети замерли. Стас нахмурился, в его глазах появилось упрямство:
— В смысле — соврал? Папа весь избитый приехал! Нос сломан, шея в крови!
— Избитый, потому что заслужил, — отрезала Степановна. — Ваш отец оскорбил и ударил пожилого, больного человека в лицо так, что тот под стол упал. Ваня за деда заступился. А потом Илюхина охрана ворвалась, ребят скрутила и в лес вывезла. Думали — запугают. Но пацаны живы. Все живы, Стас. И дед Андрей дома сидит, таблетки от давления пьёт из‑за вашего папаши. Никто никого не предавал. Это ваш отец решил обнулить все старые уговоры и забрать себе чужие деньги.
Ника закрыла рот ладонью, из её глаз брызнули слёзы:
— Я знала… Я знала, что Борисыч не мог! Папа… Как он мог так поступить?
Стас стоял бледный как мел, переводя взгляд с Галины на дверь спальни. В его голове рушился мир — отец, которого он считал героем и пострадавшим, оказался подлецом, поднявшим руку на деда.
— А мама? — сипло спросил Стас. — Папа сказал, она спит под успокоительным.
— Не спит она, — Галина Степановна сделала шаг к двери спальни. — Ваш отец её силой запер. Издевался над ней здесь. Стас, Ника, слушайте меня внимательно. Сейчас сюда летят Ваня и Борис. И много кто ещё. Если ваш отец не отдаст Валю по‑хорошему, здесь будет бойня. Мне нужно знать: где Илья? И где ключи от этой комнаты?
В этот момент на пороге показался Илья. Увидев на этаже Галину Степановну, Илья замер, его заплывшие глаза сузились от бешеной злости.
— А ты какого хуя тут забыла, старая ведьма? — процедил он, делая шаг вперёд.
Штурм.
Ваня.
Чёрная «бэха» шла на взлёт. Я вдавил педаль газа в самый пол, мотор взвыл на пределе возможностей, а стрелка тахометра улетела в красную зону. Ночной туман рвался клочьями, и сквозь него впереди проступили мощные прожекторы и тяжёлые кованые ворота Илюхиного особняка. Галина Степановна нажала на вызов в кармане, и было слышно, что Илья начал перепалку со Стасом и Никой, заодно приструняя Галину. Другие ребята уже подъехали с другой стороны дома — если этот хмырь надумает свалить.
Возле двух джипов суетилась охрана коммерсанта. Завидев несущуюся на них, как безумный снаряд, тёмную махину, они бросились в стороны. Кто‑то успел выхватить ствол, но стрелять было поздно.
— Держись, Борька! — крикнул я, вцепляясь в руль.
— Врубай на полную, Кипятильник! Круши этот загон! — заорал Дуршлаг, сгруппировавшись на пассажирском сиденье и закрывая голову руками.
Машина на скорости с жутким грохотом врезалась точно в стык железных створок. Звук — будто столкнулись два поезда. Металл заскрежетал, лопаясь по швам, засов вылетел с мясом, и ворота с треском распахнулись внутрь двора, снося бетонные столбики.
Капот «бэхи» смяло в гармошку, лобовое стекло покрылось густой паутиной трещин, сработали подушки безопасности, на мгновение закрыв обзор, но я даже не затормозил. Тачка на остаточном ходу, разбрасывая бампером обломки железа, с визгом протаранила один из стоявших во дворе Илюхиных джипов, разворачивая его поперёк дороги, и замерла прямо у парадного крыльца.
Не успел дым рассеяться — я ударом ноги выбил водительскую дверь и вывалился наружу, на ходу выдергивая из‑под куртки пистолет. Рассечённая бровь снова лопнула, заливая левый глаз кровью. В моей голове звенел один сплошной набат.
Боря выскочил с другой стороны, мгновенно вскидывая свой ТТ. Илюхина охрана, оглушённая и растерянная после такого тарана, только‑только пыталась прийти в себя. Один из быков потянулся к карману куртки, но Боря с ходу, без лишних слов, с размаху приложил его рукояткой пистолета в челюсть. Амбал рухнул в грязь, как подкошенный.
— Лежать, суки! Оружие на землю, порешу каждого! — сипло заорал Боря, беря на мушку оставшихся двоих, которые испуганно подняли руки. — Ваня, чеши наверх, я их тут подержу!
Меня дважды просить не пришлось. Я взлетел на крыльцо, с ходу вышиб плечом входную дверь холла и ворвался внутрь дома. Кипятильник пришёл за своей женщиной, и теперь этот элитный особняк никто не спасёт. Я двинулся вперёд.
Навстречу из гостиной вылетали двое. Новая охрана Ильи — молодые, борзые, в тактических куртках. Один сразу попёр на меня, пытаясь перехватить на замах, а второй на ходу дёргал ствол из‑за пояса.
Времени на рукопашную у меня не было. Каждая секунда, пока Валя там, жгла мне лёгкие.
Я вскинул руку, ловя в прицел правое колено первого быка. Хлёсткий хлопок выстрела ударил по ушам в закрытом пространстве. Амбал на полном ходу споткнулся, дико взвыл и рухнул на пол, обхватив руками раздробленную коленную чашечку. Из‑под его пальцев сразу хлынула густая кровь, пачкая ковёр.
Второй охранник от неожиданности замешкался: ствол у него заклинило в кобуре, и он совершил глупость — вместо того чтобы лечь, попытался сделать шаг назад. Я сместил мушку чуть правее. Второй выстрел — точно в левую ногу, понизу. Парень хрипнул, ноги у него подкосились, и он с размаху приложился лицом об угол комода, сползая по стене и оставляя за собой багровый след.
— Не дёргайтесь! Шевельнётесь — в башку пущу! — хрипло крикнул я, не сбавляя шага.
Они и так не шевелились — оба катались по полу, матерясь и захлёбываясь от боли. Жёстко, профессионально, без трупов, но из игры выбыли. Убивать их мне было незачем: они просто мебель на часовой ставке, а вот коленки заживать будут долго. Будут знать, что в этом мире бывает очень больно от выбора профессии.
Я перешагнул через скулящего амбала, пачкая берцы в крови, и коршуном взлетел на второй этаж. Дыхалка срывалась. Кровь залила глаз, и я плохо видел. Сердце стучало только от одного имени: Валя. Вот увижу, что она в порядке, и успокоюсь. А сейчас плевать на боль и угрызения совести, что по моей вине, наверное, эти ребята навсегда останутся хромыми.
Наверху, на лестничной площадке, уже стоял ор. Я поставил пистолет на предохранитель и выскочил в коридор, готовый рвать эту гниду Илью на куски. Я его голыми руками заломаю. Огнестрел не для него. Он пули не достоин. Таких, как он, надо кулаками и унижением учить.
Стрельба в коридоре.
Выскочил в коридор второго этажа и сразу упёрся взглядом в дверь спальни. Из‑за неё доносился отчаянный стук и крик Вали:
— Откройте! Пустите меня! Илья, не смей их трогать, сволочь!
Возле двери стоял Илья. Вся его спесь слетела: лицо перекошено, волосы растрёпаны, на сломанном носу криво наклеен белый пластырь. Напротив него, вжавшись в стену, стояли дети и Галина Степановна. Пожилая женщина загородила собой Стаса и Нику, расставив руки в стороны, словно наседка. Ника вжалась в её спину и навзрыд плакала, закрыв лицо ладонями. Стас, бледный, сжимал кулаки, готовый вот-вот броситься на отца.
— Заткнитесь все! — рявкнул Илья, тыча пальцем в сторону сына. — Я сказал: вещи собрали — и в машину! Будете жить так, как я скажу!
— Хрен тебе, — произнёс я, делая шаг вперёд.
Илья дёрнулся, как от удара током. Увидев меня, он попятился назад. Глаза его бешено забегали.
— Ваня! — выдохнула Галина Степановна и ещё сильнее прижала к себе перепуганную Нику, буквально закрывая детей своим телом.
— Стоять, сука! — взвизгнул Илья, и его рука молниеносно нырнула за пояс брюк.
Я даже не удивился — от такой крысы другого ждать не приходилось. Он выхватил пистолет и, не целясь, дёрнул спусковой крючок.
Грохот выстрела разорвал тишину коридора. В воздухе запахло порохом.
Левое плечо обожгло так, словно туда воткнули раскалённый прут. Меня качнуло назад, пальцы на левой руке онемели, а по куртке расползлось горячее пятно. Пуля прошла по касательной, вырвав кусок мяса.
— Ваня! — истошно закричала Галина Степановна, пригибая головы детей к полу.
— Папа, нет! — захлебнулась криком Ника, сползая по стене.
— Отпусти! — Стас рванулся вперёд, пытаясь перехватить руку отца. Илья оттолкнул парня локтем — тот отлетел к перилам.
Илья снова вскинул ствол, целясь мне прямо в грудь. В его глазах плескался ужас загнанного зверя.
Но второго выстрела я ему сделать не дал. Боль в плече только подстегнула, добавив злости. Я рванул с места, сокращая дистанцию. Левая рука висела плетью, поэтому я работал правой.
Коротким ударом снизу я выбил пистолет из его рук. Пистолет отлетел в угол. Не давая Илье опомниться, я с размаху впечатал кулак ему в солнечное сплетение.
Илья сложился пополам, издавая сиплый хрип. Я схватил его за шкирку, рванул на себя и с силой вмазал лицом в стену. Штукатурка посыпалась на ковёр. Не выпуская его, я заломил ему обе руки за спину, скручивая так, что затрещали суставы, и прижал коленом к полу.
— А‑а‑а! Пусти! Сломаешь, сука! — завыл Илья, размазывая слёзы и кровь по полу.
— Лежать, падаль, — прохрипел я, чувствуя, как кровь стекает по рукаву и капает ему на затылок. — Стрелять вздумал, гнида? В кого ты ствол направил? При детях?!
За дверью спальни снова заколотили кулаками. Голос Вали срывался на крик:
— Что там происходит?! Стас! Ника! Откройте дверь! Помогите!!!
В этот момент на лестнице раздались тяжёлые, неравномерные шаги. Тук‑тук. Тук‑тук.
Галина Степановна обернулась к лестничной площадке и выдохнула.
На этаж, тяжело опираясь на свою трость, поднимался дед Андрей. За его спиной маячила широкая, окровавленная фигура Бори Дуршлага с ТТ в руке. Старик остановился на последней ступеньке, переводя дыхание. Его взгляд скользнул по простреленному плечу Вани, по плачущим внукам и остановился на распластанном на полу зяте.
— Ну что, коммерс, — произнёс дед Андрей, и в тишине коридора его голос прозвучал как крышка гроба. — Поиграл в войнушку? Теперь отвечать будешь. По всем правилам.
Своя жизнь.
Ваня
Боря Дуршлаг шагнул вперёд, молча перехватил скулящего Илью за шиворот, как паршивого кота, и наступил ему ботинком на спину, перенимая эстафету.
— Я держу, Кипятильник, — бросил Боря. — Иди открой.
Я поднялся на ноги. Левую руку будто залили кислотой, пальцы подрагивали, а кровь пропитала куртку насквозь и капала на ковёр. Но боли я не чувствовал — в ушах всё ещё шумел адреналин, а внутри билась только одна мысль.
Я подошёл к двери спальни, из‑за которой не прекращался отчаянный стук, и повернул ключ в замке.
Дверь распахнулась.
Валя вылетела в коридор. Глаза красные, волосы растрёпаны, лицо бледное, как мел. Она замерла на долю секунды, оглядывая разгром: распластанного на полу Илью под сапогом Дуршлага, отца и меня.
— Ваня… — выдохнула она. В этом одном слове было столько ужаса и облегчения, что у меня перехватило горло.
Она не бросилась к отцу и даже не сразу повернулась к детям. Валя ринулась ко мне и, всхлипнув, обхватила меня руками за шею, прижимаясь всем телом. Осторожно, словно боялась сделать ещё больнее.
Я боялся дышать. Неуклюже обнял её за спину, прижимая к себе. Вдохнул её запах — родной, тёплый. Ради этой секунды стоило словить пулю. Стоило столько лет стоять тенью за её спиной.
— Живой, Валь… Всё хорошо, я здесь, — проговорил я, чувствуя, как отпускает звериная ярость.
Валя подняла на меня заплаканные глаза, провела ладонью по моей щеке и вдруг, спохватившись, обернулась.
— Мама! — сорвалась с места Ника, бросаясь к ней.
— Дети! Мои хорошие! — Валя присела на корточки, раскрывая объятия.
Ника влетела в неё, уткнувшись лицом в плечо и громко, навзрыд рыдая. Следом подошёл Стас — парень пытался держаться по‑мужски, но губы у него дрожали, а по щекам катились злые слёзы. Валя обхватила их обоих, прижимая к себе так крепко, словно пыталась спрятать от всего этого проклятого мира. Галина Степановна стояла рядом и беззвучно крестила всех.
Они сидели на полу втроём, обнявшись, среди порохового дыма и крови — плачущие, напуганные, но наконец‑то свободные.
Дед Андрей подошёл к ним, остановился рядом, положил ладонь Вале на голову и глухо произнёс:
— Всё, Валюша. Кончилось. Собирай детей. Едем домой.
Я стоял чуть поодаль, привалившись плечом к косяку двери, и смотрел на неё. Моя работа здесь была закончена.
Чужое небо.
Ваня.
В больницу я поехал сам. В частную клинику — к старому проверенному хирургу, который ещё в девяностые пули из братков вытаскивал без лишних вопросов и звонков в ментовку. Врач поворчал для порядка, вычистил рану, наложил тугую повязку на плечо и вкатил лошадиную дозу обезболивающего.
К утру я вернулся к себе.
Я не поехал к деду Андрею — маячить перед глазами. Понимал: после того кошмара в особняке Вале сейчас нужно прийти в себя, обнять детей, выплакаться и всё им объяснить. А я там лишний. Тень, которая напомнит о крови, выстрелах и прошлом. Контракт закрыт. Моя работа сделана.
Моя квартира была полной противоположностью всему тому, где я провёл последние девятнадцать лет. Никакого золота, дубовых панелей и бронированных дверей. Обычная двухкомнатная квартира в новостройке. Я появлялся здесь редко.
Вся большая комната была заставлена стеллажами. На полках, под самым потолком, на рабочем столе у окна — повсюду замерли модели самолётов. Истребители, старые «кукурузники», реактивные лайнеры. Рядом, на верстаке, лежали разобранные миниатюрные движки, паяльник, штангенциркуль и пожелтевшие тетради с формулами по аэродинамике. Это был мой тайный мир. Тот самый, где я остался тем пацаном из школы, который любил физику и мечтал строить машины, способные отрываться от земли. В девяностые небо у меня отобрали, оставив только асфальт и порох. Но руками я всё равно пытался его вернуть.
Я стянул куртку, стараясь не задеть плечо, — больно, сука. Надел футболку и подошёл к виниловому проигрывателю в углу.
Достал из конверта пластинку — Цой, «Пачка сигарет». Опустил иглу. В динамиках зашуршало, а следом полилась мелодия.
«И билет на самолёт с серебристым крылом…
Но если есть в кармане пачка сигарет…»
Я сел в кресло у верстака, взял рукой маленький напильник и начал обтачивать деталь крыла для нового планера. Внутри было пусто и тихо. Впервые за много лет злость отпустила. Осталась только ноющая тоска: через пару недель нужно собирать вещи и уезжать на Алтай. В глушь. Без неё.
Мелодия на пластинке дошла до середины, когда в прихожей пронзительно затрезвонил дверной звонок.
Я замер. Напильник застыл в руке.
Борька? Нет, Дуршлаг всегда стучит по двери, звонками он не пользуется. Люди деда Андрея? Зачем?
Я поднялся, подошёл к двери и посмотрел в глазок. Сердце пропустило удар, а потом заколотилось так, что заложило уши.
На лестничной площадке стояла Валя. Без охраны. С дорожной сумкой у ног.
Я открыл замок и распахнул дверь.
Она стояла передо мной, уставшая. Посмотрела на мою перевязанную руку, потом обвела взглядом прихожую и заглянула дальше, в комнату, где под потолком висели мои самолёты.
— Привет, Ваня, — сказала она, и в её голосе прозвучала теплота, от которой у меня всегда подкашивались ноги. — Пустишь? Я тебе бульон привезла. Как обещала.
Я решила.
Ваня.
Я молча посторонился, пропуская её в прихожую. Валя вошла, поставила сумку у порога и стянула с плеч пальто.
Она прошла в большую комнату и широко распахнула глаза от удивления.
На виниловом проигрывателе всё так же пела пластинка. Валя подняла голову, разглядывая модели самолётов, подвешенные под потолком на лесках, потом перевела взгляд на верстак с паяльником, чертежами и маленькими моторчиками. Улыбнулась растерянно.
— Так вот где ты прятался всё это время, — произнесла она, подойдя к столу и осторожно коснувшись кончиком пальца деревянного крыла планера. — Я думала, у тебя дома пустые стены, сейф и пара стволов под подушкой. А тут… небо.
Я прислонился плечом к дверному косяку, смотрел на неё. Говорить не хотелось. Боялся спугнуть. Стояла она сейчас посреди моей холостяцкой берлоги — живая, настоящая, без охраны, без страха в глазах — и казалась миражом.
Валя обернулась. Встретившись со мной взглядом, она вдруг смутилась, отвела глаза и, нервно теребя свитер, пошла на кухню.
— У тебя тарелки где? — спросила она уже оттуда, стараясь придать голосу деловитость. — Я же бульон привезла. В термосе. Тебе есть надо, ты крови сколько потерял… Господи, плечо‑то как? Врач смотрел?
— Смотрел, Валь, — отозвался я, заходя следом и садясь на табурет. — По касательной прошло. Заживёт.
Она суетливо достала из пакета термос, нашла в шкафчике тарелку, налила горячий, золотистый бульон. По кухне сразу поплыл домашний запах курицы и укропа — запах нормальной, человеческой жизни, которого в этой квартире не было никогда.
Валя поставила тарелку передо мной, положила ложку, но сама садиться не стала. Встала у окна, обхватив себя руками за плечи. Её било нервной дрожью. Она явно прокручивала в голове тысячу мыслей, пытаясь сложить их в слова.
— Я с детьми поговорила, Ваня, — начала она негромко. — Долго говорили. Всю ночь почти. Ника сначала плакала, боялась, что папа вернётся и всех убьёт… А Стас… Стас вдруг повзрослел за один час. Сказал, что ноги его больше в компании отца не будет. Что он сам с нуля начнёт, без этих грязных денег. Стас на деда тоже обиделся, но отец с Валетом ему всё начали рассказывать. Отец с ними сейчас. Охрану удвоил, юристов поднял. Илью так прижали по всем фронтам, что он даже пикнуть не посмеет — подпишет развод завтра же, лишь бы живым остаться.
Я молча взял ложку, зачерпнул бульон. Вкус был невероятный. Я не ел, а смотрел на неё — на тонкую шею, на волосы, на то, как нервно вздымается её грудь.
Валя повернулась ко мне.
— Я ведь отцу сказала, что не хочу больше никого видеть, — заговорила она быстрее, словно оправдываясь сама перед собой. — Ни бандитов, ни миллиардеров. Что хочу проснуться в обычном мире. Я правда так думала, Ваня. Я так устала от этой клетки, от охраны за спиной, от вечного страха…
Она замолчала, переводя дыхание.
— А потом… потом выстрел, — голос её дрогнул, на глазах заблестели слёзы. — Когда Илья в тебя выстрелил, у меня внутри всё оборвалось. Я вдруг поняла, что мне плевать на свободу, если тебя в этом мире не будет. Понимаешь? Девятнадцать лет… Ты девятнадцать лет стоял за моей спиной. Я ведь всё видела, Ваня. Не дура. Видела, как ты смотришь, когда думаешь, что я не замечаю. Видела, как ты руки в кулаки сжимал, когда Илья на меня орал. Просто… я боялась. Боялась поверить, боялась, что если сделаю шаг — нас обоих убьют.
Я опустил ложку. В груди ворочалось что‑то огромное, горячее, от чего перехватывало дыхание. Все эти годы я молчал, глотал свою тоску и готовился сдохнуть в тайге. А она стояла сейчас передо мной и сама ломала ту стену, которую я не смел тронуть.
Валя подошла к столу, опустилась на соседний табурет и положила свою ладонь поверх моей руки.
— Боря мне сказал утром, — почти шёпотом продолжила она, заглядывая мне прямо в глаза, — что вы через две недели на Алтай уезжаете. Насовсем. Так скоро? Я думала, через два месяца только.
Я кивнул. Горло сдавило так, что слова не шли.
— И что ты там делать будешь? — она горько усмехнулась, смахивая слезу с щеки. — В тайге? Без меня?
— Сдохну от тоски, Валь, — выдохнул я, наконец разжимая губы. Накрыл её ладонь своей, переплетая пальцы. — Я же тебе говорил. Вся моя жизнь здесь, напротив сидит.
Валя выдохнула, будто сбросила с плеч неподъёмный груз.
— Значит, так, Кипятильник, — сказала она, сжимая мои пальцы. — Слушай меня внимательно, потому что повторять я не буду. Мы с тобой будем жить вместе. Не когда‑нибудь потом, не после развода и не на расстоянии. Прямо сейчас.
Под кожей.
Ночь опустилась на город тихо, укрыв дома темнотой. В комнате погас свет — только лунный свет пробирался через окно, и в полумраке парили замершие силуэты самолётов. Виниловая пластинка давно доиграла, игла тихо шуршала по последней дорожке, но вставать и выключать проигрыватель не хотелось.
Я лежал на спине, закинув руку за голову. Левое плечо туго стягивал свежий бинт — Валя перевязала его вечером, осторожно, словно боялась причинить лишнюю боль, и её пальцы каждый раз задерживались на моей коже чуть дольше, чем требовалось. Мы договорились, что она ляжет в спальне, а я останусь здесь, на диване. Я так решил сам — не хотел давить, пугать, торопить. Слишком долго я держал себя на коротком поводке, чтобы вот так сразу нарушить дистанцию.
Но уснуть я не мог. Кровь гудела в висках, а в воздухе всё ещё висел её запах — тёплый, родной, сводящий с ума.
Скрипнула дверь спальни.
Я повернул голову. На пороге стояла Валя. Босиком, в одной моей футболке, волосы рассыпались по плечам, в полумраке её глаза блестели — без страха или сомнений. Она постояла секунду, вглядываясь в темноту, а потом бесшумно шагнула ко мне.
У меня перехватило дыхание.
— Валь? — хрипло выдохнул я, приподнимаясь. — Что‑то случилось?
Она не ответила. Подошла к дивану, опустилась на край и положила руку мне на грудь, туда, где бешено колотилось сердце.
— Я к тебе… С тобой хочу, — прошептала она, наклоняясь ближе. — Обними меня. Я не хочу больше без тебя. Хватит.
Она потянулась ко мне и коснулась моих губ своими. Сначала робко, осторожно, словно проверяя, не сон ли это. Я боялся пошевелиться, боялся спугнуть эту невероятную нежность. Но когда Валя выдохнула мне в губы и прижалась плотнее, все тормоза внутри сорвало окончательно.
Огонь, который я носил под кожей все эти долгие годы, полыхнул так, что потемнело в глазах.
Я обхватил её здоровой рукой за талию, рывком притягивая к себе, укладывая рядом на диван, и ответил на поцелуй — жадно, глубоко, с отчаянной, голодной страстью, которую копил почти два десятилетия. Валя застонала, зарываясь пальцами в мои волосы, прижимаясь всем телом так близко, будто хотела раствориться во мне без остатка.
Я целовал её губы, щёки, тонкую шею, ключицы, чувствуя, как под ладонью дрожит её тело. Рука скользнула под футболку, ощущая невероятную мягкость её спины, изгиб талии. Каждое её прикосновение, каждый прерывистый вздох обжигали сильнее, чем пуля в плече, — эта выстраданная обоими нежность, смешанная с безумным желанием.
Валя сама стянула через голову футболку, отбрасывая её в сторону, и снова потянулась ко мне, целуя покрытое бинтом плечо, грудь, спускаясь ниже. Она касалась меня, изучала заново, стирала губами и ладонями всю грязь, кровь и боль прошлых лет.
— Ваня… — шептала она сбивчиво, задыхаясь, когда я накрыл её собой, осторожно опираясь на здоровую руку. — Мой… Ванечка.
-- Я люблю тебя, Валь. Всегда любил… Только ты, — прошептал в губы.
В ту ночь не осталось ни бандита Кипятильника, ни жены миллиардера. Были только двое людей, которые слишком долго шли друг к другу сквозь чужую жестокость и наконец‑то дошли. Мы ловили жадно, горячо, не отрывая взглядов, ловя каждое дыхание, каждый стон, пока мир за окнами не исчез окончательно, оставив только нас двоих под тихий шёпот пластинки.
Позже, когда дыхание наконец выровнялось, Валя лежала у меня на груди, положив голову на плечо. Я перебирал её волосы. Как же хорошо.
Билеты.
Утро началось с запаха кофе и яркого солнца, которое пробивалось сквозь шторы в комнату. Валя спала на моём плече, укрытая одеялом до самого подбородка.
Я лежал, смотрел на неё и чувствовал, как внутри разливается непривычное тепло. Вчера ночью мы долго говорили шёпотом в темноте и приняли решение. Никакого Алтая. Алтай — это первое место, куда сунутся искать и люди Ильи, если тот вдруг очухается, и старые знакомые. И даже дед Андрей, при всём уважении, должен остаться в неведении. Настоящая свобода начинается там, где тебя никто не знает.
Билеты с пересадкой через третью страну я заказал по телефону ещё на рассвете, пока она спала, — через старого проверенного человека, который умел делать документы тихо и без лишних следов.
Валя проснулась, потянулась, улыбнулась мне — открыто, счастливо, — и пошла на кухню варить кофе. Я натянул джинсы и рубашку.
В десять утра в прихожей раздался знакомый резкий стук костяшками по двери.
Я переглянулся с Валей. Она улыбнулась, кивнула — мол, всё по плану, — и пошла открывать.
На пороге стоял Боря с пакетом в руке и хмурым, озабоченным лицом. Увидев Валю, он на секунду растерялся, а потом крякнул и сгрёб её в медвежьи объятия.
— Здорово, Валюша, — прогудел Боря, отступая на шаг и оглядывая её с ног до головы. — Дед Андрей велел заехать, проверить, как вы тут. Сказал, вещи твои забирать не надо, он тебе всё новое справил. И это… билеты на поезд до Москвы взял на завтра, как ты просила. Стас с Никой тебя на вокзал провожать приедут.
Валя ни одним мускулом не выдала волнения. Она посмотрела Боре прямо в глаза — спокойно, чуть виновато.
— Спасибо, Боря. Передай отцу, что у меня всё хорошо. Илья вчера ночью все бумаги подписал через юристов, я уже видела копии. Хочу на пару месяцев в Москву уехать, к подруге старой. Проветриться, пожить обычной жизнью, в театры походить, отдохнуть от всего этого. Дети взрослые, справятся, мы на связи будем.
Дуршлаг почесал затылок, переводя взгляд с Вали на меня, вышедшего из комнаты.
— Ну, дело хозяйское, — проворчал он. — Главное, что этот упырь больше не сунется. Мы с ребятами его так прижали, что он теперь при слове «развод» крестится. А ты чего, Кипятильник? — Боря повернулся ко мне, щурясь. — Валим когда на Алтай? Я тачку уже подготовил, в пятницу выдвигаемся, как договаривались.
Я подошёл, хлопнул друга рукой по плечу и криво усмехнулся.
— Ты езжай первым, Борь. Мне тут дела доделать надо, рану подлечить, барахло распродать. Я через несколько дней подтянусь. Не скучай там без меня в тайге.
Боря внимательно посмотрел мне в глаза, потом снова перевёл взгляд на Валю, которая стояла рядом и улыбалась. Дуршлаг был старым волком и чуял подвох за версту, но лезть в душу не стал. Только хмыкнул и качнул головой.
— Ладно, смотри у меня, физик, — буркнул он, доставая из кармана пухлый конверт и протягивая мне. — Тут от деда. На билеты. Не вздумай отказываться, обидишь старика.
Я взял конверт, кивнул. Боря ещё раз обнял Валю, пожелал ей хорошо отдохнуть в столице и тяжело зашагал вниз по лестнице.
Как только за ним захлопнулась дверь, Валя прислонилась спиной к стене и рассмеялась. Я подошёл, обнял её за талию и поцеловал.
— Ну что, москвичка, — усмехнулся я, глядя на два загранпаспорта, спрятанных под чертежами на моём верстаке. — Собирай сумку. Через шесть часов наш рейс в лето.
Кокосы и участковый.
Шум прибоя накатывал на белый песок лениво и размеренно — совсем не похоже на тот тревожный гул ночного города, от которого мы сбежали три дня назад. В тени раскидистых пальм на веранде деревянного бунгало пахло солью, спелым манго и свободой.
Я сидел в плетёном кресле в шортах. Плечо уже не так ныло, а свежий океанский ветер выдул из головы остатки пороховой гари и многолетней злости. На столе передо мной стоял запотевший стакан со свежим соком, а рядом лежал купленный по случаю в местной лавке пластиковый конструктор — собирал из него кривенький, но вполне узнаваемый истребитель.
Но Валя места себе не находила. Она расхаживала по веранде босиком, каждые две минуты нервно поглядывала на экран своего нового телефона.
— Ваня, ну не нравится мне это, — снова заговорила она, останавливаясь у перил и кусая губу. — Сутки прошли. Он же обещал, как только доберётся до этого своего угла на Алтае, сразу скинуть сообщение. Тебе только звонил. А ты ? Почему не спросил, что там за война у него? Что за женщина? Абонент не в сети, и всё тут. Вдруг с ним что‑то случилось? Вдруг Илья своих шакалов за ним пустил? Или сердце прихватило в глуши?
Я отложил пластиковое крыло, посмотрел на неё и усмехнулся:
— Валь, успокойся. Это же Дуршлаг. Его лопатой по башке стукни — лопата погнётся. Ну связи там нет в горах, или загулял старый с радости, что на пенсию вышел.
— Нет, Ваня, я так не могу, — упрямо покачала головой она. — Он нам жизнь спас, прикрыл нас. Я должна знать, что с ним всё в порядке.
Не успел я опомниться, как Валя набрала номер, приложила трубку к уху и строгим, идеально поставленным голосом светской дамы заговорила в микрофон:
— Алло, дежурная часть? Здравствуйте. Я хочу оставить заявление на проверку по месту пребывания… Да, Алтайский край. Мой близкий друг уехал туда и перестал выходить на связь. Учитывая его сложное прошлое, я очень переживаю, что он может находиться в опасности или удерживаться… Да, диктую адрес.
Я сидел с открытым ртом, глядя на неё, а потом сдавленно фыркнул. Валя закончила разговор, отключила вызов и победно посмотрела на меня:
— Всё. Пусть участковый доедет и проверит. Мне так спокойнее.
Не прошло и сорока минут, как мой телефон на столе вдруг загудел и затрясся, высвечивая знакомый номер. На экране горело: «Боря».
Я переглянулся с Валей, нажал кнопку приёма и включил громкую связь.
Из динамика тут же вырвался такой отборный, многоэтажный мат, что у меня едва не завяли уши, а где‑то в кустах испуганно взлетели местные птицы.
— Кипятильник, сука! На капельницах, да?! — ревел Боря в трубку так, что динамик хрипел. — Овсяночку кушаешь, калека хренов?! Я тут, значит, в тайге от ментов отбиваюсь, меня участковый чуть мордой в грязь не уложил из‑за какой‑то бешеной бабы в бане, а вы там с Валюхой ментов на меня натравливаете из Москвы?!
Я посмотрел на Валю. Она зажала рот обеими ладонями, глаза её округлились от ужаса и смеха одновременно, а плечи затряслись.
— Борь, ты чего орёшь? — стараясь говорить сиплым, «больничным» голосом, выдавил я, хотя внутри уже всё разрывалось от хохота. — У меня давление скачет, врачи ругаются… Какой участковый? Какая баба?
— Такая, блядь, штампованная! Паша твой дом с живой хозяйкой продал! — рычал Дуршлаг. — Я её в бане запер, чтобы не мешала, а тут «Нива» с мигалками! Капитан Тележко! Заявление, говорит, от гражданки Берёзы! «Удерживается неустановленными лицами»! И эта дура из бани орёт, что у неё мочевой пузырь сейчас лопнет! Я еле отбрехался, сказал, что это жена моя двоюродная с характером! Валюха рядом?! Дай ей трубку, я ей сейчас скажу, куда ей своих участковых засунуть!
Валя не выдержала. Она рухнула в соседнее кресло, уткнулась лицом в подушку и зашлась смехом, так что слёзы брызнули из глаз. Я сам схватился за живот, забыв про забинтованное плечо, и захохотал в голос — громко, до слёз.
В трубке на секунду повисла тишина. Боря прислушался. На фоне нашего хохота в динамик явно просочился громкий, ни с чем не сравнимый шум океанского прибоя и крик какой‑то экзотической чайки.
— Погоди… — голос Дуршлага резко сменил тон с яростного на подозрительный. — Кипятильник… Это чё у тебя в палате так шумит? В Самаре море выкопали?!
Я вытер выступившие от смеха слёзы, глотнул сока и нажал отбой, выключив телефон и вынув из него сим‑карту.
— Ну всё, Валь, — отсмеявшись, выдохнул я, глядя на раскрасневшуюся, счастливую женщину напротив. — Считай, мы спалились. Он меня точно убьёт, если узнает, куда мы на самом деле улетели. Так что симку в океан, а через пару месяцев сами ему билет сюда купим. Пусть отдохнёт от своей бани.
Валя поднялась, подошла ко мне, села на колени, обвивая руками мою шею, и счастливо рассмеялась, прижимаясь лбом к моему лбу. Впереди была целая жизнь — и впервые в ней не было ни страха, ни чужих правил.
Сбор.
Шум океана в этот день был особенно громким, но перекрыть гомон, поднявшийся на веранде просторного белого бунгало, не мог даже он.
Я сидел на деревянных ступеньках, щурясь от яркого тайского солнца, и крутил в руках отвёртку, подтягивая винтик на крыле новой радиоуправляемой модели самолёта. Рядом на шезлонге сидела Валя — загорелая, спокойная и до невозможности красивая. Она потягивала холодный сок через трубочку, и мы оба, не отрываясь, пялились на то, что происходило в десяти метрах от нас на белом песке. Три года пролетели незаметно.
Честно говоря, у меня до сих пор в голове это не укладывалось. Я сидел с приоткрытым ртом и натурально обалдевал.
— Маша, не тяни кота за хвост, это местный кот, он правил не знает! — гремел на весь пляж знакомый прокуренный бас. — Мишка, куда попёр к воде? Папа сказал — за буйки не заплывать! Паша, ну скажи им!
Борис Дуршлаг — в нелепых ярких шортах, панаме, натянутой до самых ушей, и с обгоревшим красным носом — носился по песку за двумя шустрыми карапузами. В одной руке старый боевик держал надувной круг в виде розового фламинго, а в другой — детскую панамку и бутылку воды. Он трясся над этими мелкими так, будто они хрустальные: каждую минуту подбегал, щупал лобики, поправлял панамки и сдувал с них несуществующие пылинки.
Следом шла Павла, прикрывая глаза от солнца широкой соломенной шляпой, и смеялась. Боря тормознул возле неё, поправил ей бретельку сарафана, чмокнул в плечо и посмотрел на неё такими преданными, счастливыми глазами, что я едва не выронил отвёртку.
— Валь, ты это видишь? — пробормотал я, не сводя взгляда с этой картины. — Это же Дуршлаг. Он в девяностые троих в одиночку с одним кастетом раскидывал и глазом не моргал. А сейчас у дочери песок с коленки сдувает и над женой как над иконой дышит. Мистика какая‑то.
Валя рассмеялась, качнув головой, в её глазах мелькнула странная, щемящая нежность. Она смотрела на то, как Боря подхватил на руки сразу обоих двойняшек, а Павла счастливо засмеялась, прижимаясь к его широкому плечу.
Валя замолчала. Улыбка сошла с её лица. Она повернула голову ко мне, долго вглядывалась в моё лицо, а потом с хитринкой и лёгкой робостью в голосе спросила:
— А ты бы хотел, Ваня?
Я замер, сразу поняв, о чём она говорит.
Валя отвела взгляд обратно к океану, нервно покрутила соломинку в стакане и, лукаво прищурившись, добавила:
— Хотя… поздно уже будет, наверное. Передумывать.
Она положила ладонь на свой живот и посмотрела на меня из‑под ресниц, ожидая реакции.
У меня земля ушла из‑под ног, а сердце бухнуло так, что заложило уши. Я уставился на её руку, потом поднял ошалевший взгляд на её сияющее лицо. Отвёртка со стуком выпала из моих пальцев прямо на настил.
— Валь… Ты серьёзно?! — выдавил я севшим, хриплым голосом, вскакивая со ступенек. — У нас… Мы?!
Она рассмеялась — звонко, счастливо, смахивая выступившую слезу.
— Серьёзнее некуда, Кипятильник. Три месяца уже. Так что готовься, скоро сам будешь с панамками по пляжу бегать.
Я опустился перед шезлонгом на колени, обхватил её талию руками и осторожно, боясь сильно прижаться, уткнулся лицом в её живот. Внутри поднялась горячая, бесконечная волна счастья, что перехватило горло. Столько лет я жил в темноте, думал, что моя жизнь давно закончена, а она подарила мне целую вселенную.
— Эй, молодожёны! — крикнул снизу Боря, поднимаясь с колен и отряхивая песок с шорт. На каждом его плече сидело по счастливому, перепачканному в песке ребёнку. — Хватит миловаться! Ваня, тащи свой самолёт! Обещал пацану показать, как эта штука летает — давай запускай! Только смотри, в пальму не впили, а то я тебе сам крылья пообломаю!
Я поднял голову, поцеловал Валю в губы, вытер предательские слёзы, в которых было столько счастья, что даже стыдно чуть‑чуть, и счастливо ухмыльнулся.
— Иду, Борь! — крикнул я в ответ, подхватывая со ступенек модель истребителя. — Готовь взлётную полосу, папаша!
Впереди было бесконечное синее небо, тёплый океан, смех детей и любимая женщина за спиной. Прошлое осталось там, за тысячи километров, в сером тумане девяностых. А здесь мы были свободны. И наша настоящая жизнь только начиналась.
Эпилог.тихий дом.
В особняке деда Андрея впервые было тихо.
В гостиной за большим столом — тем самым, который перенесли сюда из бывшего «музея девяностых», — сидели трое. Дед Андрей, его старый кореш Валет и высокий, плечистый парень, который заметно нервничал, но старался держать спину ровно.
Борис Старший сын Петра Фролова, чью долю Илья когда‑то пытался втихую прибрать к рукам. Только, в отличие от отца и коммерсанта Ильи, Борис в криминал и большие деньги не полез: закончил экономический, помогал отцу, работал честно и встречался с Никой после лекций в медицинском университете. Они долго дружили. Пока Борис не понял или ему помогла понять Ника.? Осознать свои чувства к девушке. Заставила немного поревновать друга.!!!
— Значит, в деберц не играешь, Борис Петрович? — вкрадчиво поинтересовался Валет, с привычной, пугающей скоростью тасуя колоду своими татуированными пальцами. Ледяные глаза вора в законе буравили парня насквозь. — А как же ты, парень, за внучкой нашего друга ухаживать собрался? Без проверки на фарт? Давай по маленькой. На интерес. Посмотрим, какая у тебя выдержка.
Дед Андрей сидел рядом, опираясь подбородком на набалдашник трости, и сверлил парня капканным взглядом из‑под кустистых бровей. Старики явно решили устроить жениху проверку по всем понятиям старой школы: облупить в карты и посмотреть, как он держит удар.
Борис сглотнул, но не отвёл глаз:
— Если надо, сыграем. Правила знаю.
Только Валет занёс руку, чтобы сдать карты, как дверь гостиной распахнулась, и на пороге возникла Галина Степановна с кухонным полотенцем наперевес.
— Ах вы старые шулеры! — грозно всплеснула руками, наступая на стол, как танк. — Совсем совесть потеряли?! Парня только первый раз в дом привели, а вы уже свои воровские махинации развели! Уберите немедленно эту заразу! Я вам сейчас обоих этим полотенцем так отхожу, что никаких карт не захочется!
Валет замер с колодой в руке, растерянно моргнув. Дед Андрей крякнул, попытался нахмуриться для порядка, но под испепеляющим взглядом Степановны тут же сдал назад:
— Да мы ж просто, Галюня… Познакомиться поближе…
— Я тебе познакомлюсь! — отрезала она, бесцеремонно сгребая карты со стола в карман своего фартука. — Давление подскочит — кто скорую вызывать будет? Иди вон в беседку, шиповник заварен, пироги стынут. А ты, Боря, не слушай этих двух ископаемых, пойдём чай пить, Ника уже заждалась.
Борис сдержал улыбку, уважительно кивнул спасительнице и поднялся из‑за стола.
В просторной веранде уже накрывали на стол. Ника расставляла чашки. Она расцвела: с горящими глазами рассказывала деду про анатомию и практику в больнице. Увидев входящего Бориса, она счастливо улыбнулась.
Следом на веранду поднялся Стас. Парень за эти года изменился неузнаваемо: наотрез отказался брать от Ильи хоть копейку, ушёл из его офиса и с нуля запустил небольшую логистическую фирму. Работал сутками, похудел, а взгляд стал твёрдым и свободным. Поздоровавшись за руку с Борисом, Стас подошёл к деду и достал из кармана телефон.
— Дед, смотри. Мама открытку прислала. С нового номера, без геолокации, конечно, — Кипятильник конспирацию держит, как шпион.
Дед Андрей надел очки, взял смартфон в пальцы и приблизил экран.
На фотографии, на фоне ярко‑синего океана и белых лодок, стояла Валя. Загорелая, в белом сарафане, с распущенными волосами, которые трепал морской ветер. Рядом с ней стоял Ваня — с широкой, открытой улыбкой, от которой разгладились даже глубокие шрамы на лице. Одной рукой он обнимал Валю за плечи, а вторую бережно держал на её заметно округлившемся животе. Они щурились от солнца и выглядели абсолютно, неприлично счастливыми.
Долго смотрел старик на экран. В груди защемило, но эта боль была светлой, правильной. Он выполнил главное обещание, которое дал себе после смерти жены: сберёг дочь. А теперь у него будет ещё один внук или внучка — рождённые в любви, без контрактов и страха.
— Ишь ты, уехала… — хмыкнул дед Андрей, возвращая телефон внуку, и незаметно смахнул пальцем выступившую слезу. — Ох, хитрая девка. Вся в мать. А Кипятильник… Молодец. Слово сдержал. Прикрыл спину.
Галина Степановна заглянула через плечо Стаса, перекрестилась и улыбнулась:
— Слава тебе господи. Намучилась девочка, пусть теперь поживёт по‑человечески. Садитесь за стол, остынет всё.
А где‑то далеко, в другом городе, за высокими глухими заборами, в своём пустом, холодном доме сидел Илья. После той ночи в коридоре дед Андрей и Валет не стали его убивать — слишком много шума. Они перекрыли ему кислород по всем фронтам. Он проходил банкротство. От него все отвернулись.
А здесь, на веранде, звенели чашки, смеялись дети, Борис с Никой переглядывались за столом, а дед Андрей с Валетом мирно попивали шиповник под строгим присмотром Галины Степановны — спокойно, без пистолетов под подушкой и без страха за завтрашний день.
Девочки, приглашаю вас в мою новую остросюжетную историю любви и возрождения! ???? Развод. Бесов крест.➡️❤️
Меня зовут Люда, мне сорок пять, и еще недавно я считала себя самой счастливой женщиной. Но правда оказалась жестокой: для мужа я была лишь удобной прислугой, а для собственных детей — позором. Когда меня вышвырнули из дома с одним чемоданом, а следом накрыла тяжелая болезнь, казалось, что это конец.
Но судьба решила иначе и столкнула меня с тем, кого я когда-то трусливо променяла на «правильную» жизнь.
Паша «Бес».
Мужчина из моего далекого прошлого. Опасный, жесткий, привыкший брать свое. Он ворвался в мою жизнь без спроса и вынес свой приговор:
«Я тебя из-под земли достану, Люда»
.
Запасайтесь платочками и чаем — эмоций будет через край! Начинаем читать прямо сейчас ????
Конец
Вам необходимо авторизоваться, чтобы наш ИИ начал советовать подходящие произведения, которые обязательно вам понравятся.
Глава I
Новое начало
Мира
Ну надо же. Первый учебный день. На улице светит тёплое сентябрьское солнце. Новый город, новый этап жизни. Школа позади. Здесь меня никто не знает, никто не слышал распущенных обо мне слухов, кроме моей лучшей подруги ещё со школы.
А ведь последние три года школы преврат...
Глава 1. О БОЛИ, КОТОРОЙ НЕТ НАЗВАНИЯ
Вы знаете что-нибудь о настоящей боли?
Нет, не о той. Не о бытовой. Не о той, что приходит и уходит вместе с капелькой крови из порезанного пальца, когда вы ругаетесь сквозь зубы и заматываете ранку пластырем. Не о той, что вышибает дыхание на секунду и тут же...
Пролог.
Шесть лет назад.
Лето в этом городе всегда сжималось до одной короткой вспышки, и вот оно уже догорало. Над рекой Быстрой, темной веной города, повис воздух, пахнущий не августом, а влажным, ранним холодом. Арина поднималась по старой, пропахшей пылью лестнице, пальцы скользили по щербаты...
Глава 1
Лике двадцать четыре. Она работает в отделе закупок, пьёт растворимый кофе из бумажных стаканчиков и каждое утро гладит блузки. Она красивая, но не знает об этом. Она скромная, но не потому, что стесняется, — просто привыкла, что её не замечают.
До сегодняшнего дня.
Настя ворвалась в кабин...
Глава 1: Похищение
Сара
Я мечтала только о кровати и тишине. Университет выжал меня досуха: конспекты, семинар, кофе на голодный желудок — полный комплект. Я расплатилась с таксистом последними купюрами, вылезла на холод и… застыла.
У нашего подъезда стояли две чёрные, нагло блестящие машины. Так...
Комментариев пока нет - добавьте первый!
Добавить новый комментарий