Беги, Лисица

Глава 1. О БОЛИ, КОТОРОЙ НЕТ НАЗВАНИЯ

Вы знаете что-нибудь о настоящей боли?

Нет, не о той. Не о бытовой. Не о той, что приходит и уходит вместе с капелькой крови из порезанного пальца, когда вы ругаетесь сквозь зубы и заматываете ранку пластырем. Не о той, что вышибает дыхание на секунду и тут же отпускает, оставляя лишь глухую пульсацию в рёбрах. И не о той, что кто-то нечаянно ранит словом, а вы улыбаетесь, поджимаете губы и говорите: «Всё нормально», — хотя внутри только что обвалилось что-то очень хрупкое.

Я не об этом.

Я спрашиваю вас вот о чём.

Вы когда-нибудь чувствовали боль, которая не имеет ни формы, ни цвета, ни последнего срока годности? Которая прорастает в грудной клетке медленно, как плющ по старой стене, обвивает лёгкие и сердце, и вы дышите — да, вы всё ещё дышите, — но каждый вдох отдаёт где-то глубоко, там, где врачи называют «психосоматикой», а поэты — «душой»?

Вы знаете эту боль — когда смотрите на женщину, которую любите, и понимаете это с кристальной, беспощадной ясностью:

Она никогда не будет вашей.

Не будет сидеть напротив за завтраком, спросонья путая вашу чашку со своей. Не будет звонить вам среди ночи просто потому, что услышала странный звук и испугалась. Не подарит вам детей, которые унаследуют её смех. И даже её слёзы — когда ей будет больно — вытрут другие пальцы.

А она стоит рядом. Смеётся. Заправляет прядь за ухо. Дышит. Живёт. В двух шагах от вас. Но пропасть между вами — не в сантиметрах. Она вымощена годами молчания, правилами, которые вы сами себе написали, и одним огромным «нет», которое не произносили вслух ни вы, ни она. Оно просто всегда было там.

И пока вы стоите, сжимая в кармане монетку или край собственной рубашки, ваш лучший друг — ваш брат, ваша кровь, человек, которому вы отдали бы последнее — берёт её за руку. Пальцы встречаются с пальцами. Так просто. Так естественно. А вам остаётся только смотреть. И делать вид, что где-то внутри, в самом тёмном углу, ничего не разрывается.

Вы знаете эту боль?

Я — да.

Потому что я — Егор Зимин — прожил с ней три года.

Три года, четыре месяца и двенадцать дней.

Я считал. Не потому что надеялся. Нет. Если вы ждёте истории о надежде — вы ошиблись дверью, друг мой. Я считал потому, что боль, когда у неё есть срок, становится почти лекарством. Почти. Каждый прожитый день — это маленькая смерть. И ты отмечаешь их, как надзиратель в тюремном коридоре. Двести семьдесят восьмой. Ты всё ещё жив. Ты всё ещё любишь. Ты всё ещё трус.

Каждую минуту. Каждый вздох. Каждый раз, когда она смотрела на него, а не на меня — а она всегда смотрела только на него, — время останавливалось, чтобы я мог рассмотреть свои мучения в мельчайших деталях.

Она даже не знала.

Никто не знал.

В тринадцать лет нас с Марком привезли в детский дом.

Обоих. С разных концов города. С разных вокзалов, с разной болью, с разными именами в личном деле. Мы не были знакомы. Не были родственниками. Просто два пацана, которых судьба, уставшая от нас на расстоянии, решила столкнуть лбами в одном прокуренном коридоре казённого учреждения.

И если бы не Дима…

Дима был старше. На два года, что в том мире значило — на вечность. Жулик с вечно пустыми карманами, с руками, которые могли украсть что угодно, и нелепым, ничем не заслуженным золотом внутри. Не золотом даже — чем-то более редким. Тем, что не крадут, не пропивают и не теряют в драке. Он просто взял нас под крыло. Без вопросов. Без «вы мне должны». Он посмотрел на нас — и мы перестали быть мишенью.

Дима научил нас не бояться.

Не в смысле «стать крутыми». А в смысле: когда темнота сжимается вокруг и начинает дышать тебе в затылок — ты всё равно делаешь шаг вперёд. Потому что назад только хуже. Он научил бить первым, если нет другого выхода. И молчать, если выход есть, но он унизителен.

А мы… мы просто выживали.

Цеплялись за каждый нормальный день, как за обрывок тёплого одеяла зимой. И держались друг за друга. Не потому что нас кто-то просил. А потому что если не держаться — рассыплешься по швам, и никто даже не обернётся.

Так мы и стали братьями.

Без подписанных бумаг. Без капельки общей крови на генетической экспертизе. Это случилось однажды ночью — той самой, когда в спальне на тридцать человек погасили свет, и мир исчез, оставив только шёпот, скрип кроватей и чьё-то тяжёлое дыхание за стенкой. И в этой темноте мы вдруг поняли: тот, кто слева — прикроет. Тот, кто справа — не сбежит. Просто потому что это мы.

Не обещали. Не клялись. Просто знали. Внутри. Там, где не врут.

Мы дрались за каждого. До крови. До хруста. До того момента, когда уже не понимаешь, чья это боль — твоя или его.

Мы падали за каждого. Не потому что были героями. Просто рядом кто-то падал — и ноги сами несли тебя в ту же грязь, потому что вдвоём падать легче, чем одному.

Мы поднимались — тоже за каждого. Зубами вцеплялись в воздух. Рвали связки, но вставали. Потому что если ты упал и не встал — значит, тот, кто тебя прикрывал, ошибся в тебе.

Дима ушёл первым.

Забрали в армию. Потом — в другую жизнь. В другую историю, где мы встретимся снова, и начнём наш нелёгкий путь падений и взлётов. Но когда хлопнула дверь за его последним «держитесь, пацаны, скоро увидимся», в комнате стало тише. И холоднее. Как будто из стены вынули самый тёплый кирпич.

А мы остались.

Двое.

Связанные не кровью. Тем, что не выветривается. Ни через десять лет, ни через двадцать. Общей стеной, на которую опираешься спиной, когда вокруг чужие. Общими шрамами — не только на костяшках, но и там, где не видно. Общим, молчаливым, железобетонным пониманием того, что такое настоящий страх — и что такое настоящая верность.

Верность, которая не требует слов.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Потому что слова — для чужих.

А своим достаточно просто быть рядом. Даже когда ты сгораешь заживо. Даже когда молчание убивает быстрее любого ножа.

---

Марк — мой брат. Марк — моё продолжение, моё отражение, моя совесть. Он не знал. Он понятия не имел, что каждый раз, когда он целует её при мне, я сгораю. Не в переносном смысле. Буквально — кожей чувствую, как что-то внутри обугливается и осыпается чёрным пеплом.

Что я сжимаю кулаки так, что ногти впиваются в ладони, когда она шепчет ему что-то на ухо. Что в эти секунды воздух превращается в стекло, и я дышу им — порезами изнутри.

Что я ненавижу себя за эту любовь так сильно, как, наверное, не ненавидел ещё никто. И при этом не могу остановиться. Даже если бы мне предложили выбор: забыть её или потерять руку — я бы, не моргнув, выбрал второе.

Потому что любовь не выбирают.

Понимаете? Никто не просыпается однажды утром и не говорит: а давайте-ка я сегодня влюблюсь в жену своего брата, это отличная идея, она точно принесёт мне море счастья. Нет. Она приходит сама. Как дождь в неподходящий день. Как снег в апреле, когда уже распустились почки. Она приходит — и рушит всё, что вы строили годами. Перекраивает карту вашего мира так, что старые дороги ведут в пропасть.

А вы стоите над этой пропастью. Смотрите на пепел. На то, что осталось от вашего спокойствия, ваших правил, вашего «я никогда не сделаю больно брату». И понимаете:

это всё, что у вас теперь есть.

Я не герой. Не спасатель. Не тот красивый мужчина с обложки, который эффектно бросается под пули ради синих глаз. И даже не тот, кто потом, истекая кровью, шепчет: «Я люблю тебя», — и падает в закат.

Я просто человек. Который слишком долго молчал. Который привык, что его счастье — это когда счастливы другие. Который в детстве, когда делили последнюю конфету, всегда отдавал брату. Который научился улыбаться так, что никто — слышите? — никто ни разу не заметил, что внутри всё разрывается.

Я — Егор Зимин — профессиональный хранитель чужого счастья. И любитель сгорать заживо в полной тишине.

---

Это история не о любви.

Если вы открыли эту книгу ради нежных признаний, прогулок под луной и букетов алых роз — отложите её. Пожалуйста. Не мучайте ни себя, ни меня.

Это история о страхе.

О том, как трудно поверить, что ты достоин счастья, когда всю жизнь стоял на вторых ролях. Когда тебя учили уступать, но не учили брать своё. Когда ты настолько привык быть фоном для чужой яркой жизни, что собственная кажется тебе или враньём, или ошибкой.

О том, как легко разрушить, когда не умеешь строить.

О том, как привыкаешь к боли, как к плохой погоде. О том, что можно три года, четыре месяца и двенадцать дней любить женщину, которая даже не запомнила цвета твоих глаз, потому что ей это было не нужно.

О том, как больно терять то, чего никогда не имел.

Парадокс, правда? Нельзя потерять то, что не твоё. Но сердцу, поверьте, плевать на законы логики. Оно рыдает над пустой комнатой. Оно заворачивается в одеяло посреди летней ночи и слушает, как за стенкой смеются двое. Оно просит об одном: чтобы всё кончилось. Но не может приказать себе перестать любить, потому что любить — это единственное, что оно умеет по-настоящему.

Если вы хотите историю с хэппи-эндом — закрывайте книгу прямо сейчас.

Здесь его не будет.

По крайней мере, в первой части.

Потому что я — Егор Зимин — не заслужил счастья.

Или просто боялся в это поверить.

Но об этом — чуть позже.

А сейчас… сейчас налейте себе чего-нибудь тёплого. Сядьте поудобнее.

Потому что дальше будет только больнее.

И почему-то — очень, очень красиво.

Глава 2. КАК ВСЁ НАЧИНАЛОСЬ

Всё началось с форума.

Мы сидели в «Мяте» на Конюшенной. Нашем баре. Не потому что там лучшие коктейли в Петербурге — хотя и они тоже. А потому что нас туда пускали без вопросов. Даже если мы выглядели так, будто только что с драки. Даже если Марк был пьян в ноль и готов был перевернуть стол. Даже если я сидел молча и смотрел в одну точку уже сорок минут.

«Мята» была для нас чем-то вроде нейтральной территории. Местом, где мы не работали, не спорили, не доказывали друг другу, кто круче. Мы просто… были.

Кожаные диваны цвета старого виски. Приглушённый свет, который делает любую женщину красивой, а любую ночь — уютной. Бармен по имени Лукас, который никогда не спрашивал, что нам налить. Он просто ставил три одинаковых бокала с «Лафройгом» — восемнадцатилетней, потому что младшую Марк называл «водой для бедных» — и исчезал в полумраке, как воспитанный призрак.

В тот вечер Дима уже откинулся на спинку, поигрывая своей серебряной зажигалкой. Щёлк-щёлк-щёлк. Монотонный ритм, который действовал на меня как колыбельная. Я смотрел в свой бокал, потому что смотреть больше было не на что. Рисунок на потолке я изучил за прошлые три года. Жизнь за окном — тем более.

А Марк… Марк был похож на кота, который только что сожрал трёх канареек и даже не подавился. Довольный. Сытый. Опасный.

Он залетел в бар с таким видом, будто принёс под мышкой не победу даже, а целую чужую жизнь, аккуратно упакованную в крафтовую бумагу. Пиджак расстёгнут, галстук ослаблен до неприличия, глаза горят тем особым маслянистым блеском, который у Марка означал одно: он кого-то уничтожил. Раздавил. Прошёлся катком. И ему это, сука, понравилось.

— Вы не поверите, — сказал он вместо приветствия, плюхаясь на диван так, что подушка чуть не улетела на пол.

Дима поднял бровь. Я тоже. Это был наш молчаливый рефлекс — когда Марк начинал с «вы не поверите», дальше всегда следовало что-то, во что действительно было трудно поверить. Но обычно — в хорошем смысле. Сделки. Победы. Разводы партнёров по бизнесу. Деньги.

В этот раз всё было иначе.

— Я сегодня в жюри сидел, — продолжил Марк, отхлёбывая виски так, будто у него в горле полыхал лесной пожар, а «Лафройг» был единственной водой на десятки километров. — На этом вашем дурацком форуме стартапов.

— На каком ещё «нашем»? — лениво спросил Дима.

— Да хуй его знает. На каком-то. Там эти все… эйчары, стартаперы, и остальная хуета. Скука смертная. Тупые презентации. Кандидаты, которые заучили речи как попугаи. А на вопросы — ноль реакции. Я уже хотел свалить после обеда.

— И? — я подал голос, хотя внутри уже начало что-то ёкать. Не предчувствие. Так. Лёгкое беспокойство.

— А там была одна, — Марк сделал паузу. Театральную. Будто мы должны были аплодировать стоя только за то, что он вообще снизошёл до рассказа. — Блядь, как её назвать-то?

— По имени, — подсказал Дима.

— Пошёл ты. Я серьёзно. Она… стерва. Из тех, кто умнее всех. Из тех, кто смотрит на тебя так, будто ты у неё на пути внезапно вырос, а ей, суке такой, надо просто пройти. И ты — не препятствие. Ты — пыль под её туфлями.

— Звучит увлекательно, — сухо заметил я.

— О, поверь, Егор. Это было… — Марк поискал слово, перебрал в голове штук пять, остановился на единственно верном. — Ахуительно.

Он откинулся на спинку, вытянул ноги на журнальный столик — Лукас даже бровью не повёл, привык — и принялся рассказывать. Жестикулировал так, что чуть не сбил мой бокал. Перебивал сам себя. Хохотал — зло, с каким-то надрывом. И чем дольше он говорил, тем яснее я понимал: это не его обычная история про победу.

— Тая Лебедева. Двадцать четыре года. Проект — криптовалютные риски, хуйня с ушами. Она вышла на сцену — такая маленькая, худая, в этом своём деловом платье, которое, блядь, с её зарплатой, наверное, два года копила. И начала.

— Что начала? — спросил Дима.

— А нихуя. Она просто начала говорить. И всё. А я сижу в жюри и понимаю: она шарит. Не как те, кто книжки читали. Она реально шарит. Но мне-то похуй, что она шарит. Я решил её утопить. Просто так. Для развлечения.

Марк допил виски одним глотком и жестом показал Лукасу «ещё». Лукас кивнул, и через двадцать секунд новый бокал уже стоял на столе.

— Я начал задавать вопросы. Жёстко. С подъёбом. А она смотрит мне в глаза. Спокойно так. Без истерики. Без этих женских штучек с ресничками. И отвечает: «Я готова защитить каждый свой тезис».

— И ты? — спросил я.

— А что я? Я продолжал. Блядь, она на каждый мой, сука, выпад лишь меня там взглядом расчленяла. Я уже сам не понимал, что спрашиваю. Я просто давил. Топил её. Потому что она меня взбесила.

— Чем? — тихо спросил Дима. В его голосе не было любопытства. Был диагноз.

— Тем, что стояла и смотрела на меня, — Марк на секунду замолчал, и в этой тишине я услышал то, чего он не сказал. — Смотрела на меня, как на гавно на своих туфлях. Понимаешь? Меня, блядь, Орлова. Которого все боятся. Который может купить и продать любую из этих дышащих проектов. А она смотрела так, будто я — мелкая неприятность, которую она уже забыла.

Мы с Димой переглянулись.

Дима чуть заметно скривил губы — тот самый его жест, который означал: «Чем-то попахивает. И нехорошим». Я кивнул. Молча. Потому что слова были лишними.

Марк был на крючке.

Не влюблён — нет. Он вообще не верил в эту хуйню. Он был зацеплен. Как рыба, которая проглотила наживку вместе с крючком и теперь мечется, не понимая, почему вода вдруг стала её врагом.

— Потом в фойе её отловил, — продолжал Марк, и его голос стал тише. Опаснее. — Сказал пару ласковых. Типа «нечего лезть туда, где не потянешь, девочка». А она посмотрела на меня. Молча.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— И всё? — спросил я.

— Нет. У неё ресницы были мокрые. Я заметил. И она… блядь, она пахла. Так. Я не знаю, чем. Не цветами. Не этой парфюмерной хуйнёй. Чем-то… своим. Я её на работу возьму, — сказал Марк так, будто озвучивал приговор. — Сломать её хочу. Посмотреть, как она заплачет. По-настоящему. Не на сцене. А передо мной. На коленях.

Марк не замечал наших взглядов. Он был уже в своей голове, в своём новом мире, где существовали только он и она. Игра в кошки-мышки, в которой кошка даже не подозревала, что мышка может оказаться драконом.

Я тогда подумал: бедная девочка.

Если Марк взял кого-то на прицел — тот не открутится. Никогда. Он либо сломает её. Либо… я даже не хотел думать, что «либо». Потому что второе означало бы, что Марк влюбился. А Марк Орлов не влюбляется. Марк Орлов захватывает.

---

В понедельник утром я пришёл в офис.

Якобы по делам. На самом деле — посмотреть. На неё.

Офис у нас на двадцать девятом этаже. Стекло, бетон, тишина, которую нарушает только шелест дорогих костюмов и клавиатуры, по которой стучат с такой скоростью, будто от этого зависит чья-то жизнь. Охранники в холле кивают мне, как старому знакомому. Ресепшн улыбается, хотя я ни разу не запомнил её имя.

Я поднялся на лифте, прошёл по коридору — и ещё из приёмной услышал его голос.

Марк орал.

Не так, как орут на подчинённых. Не профессионально. Хуже. Он орал как человек, который хочет не наказать, а уничтожить. Медленно. Со вкусом. С наслаждением.

— Ты не у себя в песочнице, девочка! Здесь люди работают, а не страдают хернёй!

Я толкнул дверь.

Марк стоял у окна, спиной ко мне, но я видел, как напряжены его плечи. Руки сжаты в кулаки. Он был в своей стихии — в моменте власти. А она — Тая — стояла перед столом. Смотрела на его спину. Вот же засранец. Стояла прямо. Не сжавшись, не вжав голову в плечи, не пряча глаза. Спина — струна. Руки по швам. Лицо — белое, но спокойное. Только глаза… глаза смотрели в пол. И в этом молчании было больше достоинства, чем во всём его крике.

— Опять ранние экзекуции, Цезарь? — сказал я с порога.

Марк обернулся. На секунду в его глазах мелькнуло раздражение — я помешал, я влез, я испортил ему удовольствие. Но только на секунду. Потом он взял себя в руки, и махнул рукой:

— Егор, не начинай.

Он попытался отмахнуться от меня как от назойливой мухи. Продолжить. Но я уже подошёл ближе.

А Тая подняла голову.

И я… я не влюбился с первого взгляда.

Нет. Не надо этого романтического дерьма. Не было никаких ангелов, труб и внезапной музыки из ниоткуда.

Я просто перестал дышать.

На секунду. Может, на две. Как будто кто-то нажал паузу внутри моего грудного отростка, где прячется всё, что я называю «жизнью». Мои пять лет в детдоме. Мои драки. Мои шрамы. Моя вера в то, что я никому не нужен, — всё это замерло, потому что в комнате появилось что-то более важное.

У неё были усталые глаза.

Тот особый сорт усталости, который не купишь за деньги и не скроешь тоналкой. Когда человек уже столько раз падал и поднимался, что ему больше не страшно. Когда он видел такое дерьмо, что крик какого-то Марка Орлова — просто фоновый шум.

Чёрные волосы собраны в хвост. Немного небрежно, будто она торопилась или ей было плевать. И эти огромные глаза. Синие. Такого глубокого, почти неприличного оттенка, в котором можно было утонуть, даже не заметив, как захлебнулся.

Простая белая блузка. Чёрная юбка. Туфли. Никакой «дорогой девочки». Никакой «стервы», которую описывал Марк. Никакой позы, никакой игры.

Она смотрела на меня спокойно. Без вызова. Без надежды. Без той дурацкой женской уловки «спаси меня, рыцарь на белом коне». Просто — ещё один человек в этой башне из стекла и бетона. И, может быть, самый настоящий из всех, кого я здесь встречал.

В этот момент я понял две вещи.

Первая: эта женщина мне не светит. Никогда. Даже если бы Марк не успел на неё глаз положить. Даже если бы она была свободна. Даже если бы я был другим человеком — не тем, кто привык молчать и уступать.

Вторая: я бы отдал всё, что у меня есть, чтобы просто смотреть на неё дольше. Хотя бы минуту. Хотя бы одну чёртову минуту, пока Марк не начал снова орать.

Я протянул руку. Она пожала. Ладонь у неё была холодной и сухой.

— Егор, — сказал я.

Уголок её губ чуть дрогнул.

— Тая, — ответила она.

— Я знаю. Мне уже рассказали.

Марк хмыкнул за спиной. Я не обернулся.

— Держись, — сказал я ей тихо. — Он не всегда такой.

И в этот момент я понял, что она не дура. Она знала, куда шла. И пошла осознанно. Зачем? Я не знал. Но это было уже не важно.

Я сказал ещё какую-то глупость. Она кивнула. Я ушёл.

Но спустился не на улицу. Остался в фойе на первом этаже. Сел в кресло. Взял журнал, который не собирался читать. И стал ждать.

Через двадцать минут лифт открылся, и вышла она.

Я встал. Подошёл к ней.

Она обернулась. Настороженно. Как зверёк, который уже привык, что от людей можно ждать только боли.

— Я просто хотел сказать… — я запнулся. Потому что не знал, что, блядь, сказать. — Он сам тебя боится.

Потом добавил ещё кучу какой-то ерунды, о том, что не надо вестись на провокации Марка и пожелал удачи.

Она посмотрела на меня. Долго. Потом сделала то, что я запомнил на всю жизнь.

Она улыбнулась.

Первый раз.

Не вежливо. Не через силу. Не потому что так надо. А по-настоящему. Тепло. С каким-то облегчением, будто она вдруг поняла, что в этой башне есть хотя бы один человек, с которым можно не играть.

У меня внутри что-то ёкнуло.

Не сердце. Нет. Сердце — это для романтиков. У меня внутри что-то ёкнуло там, где я похоронил все свои чувства много лет назад. В детском доме. В драках. В ночах, когда я учил себя не плакать, потому что слёзы — это роскошь для тех, у кого есть тыл.

Я не влюбился тогда.

Но я уже знал, что пропал. Что этот день станет точкой невозврата. Что с этой секунды я буду жить в мире, где есть Тая Лебедева и все остальные. И остальным придётся потесниться.

---

Через несколько дней мы сидели в «Анаконде».

Та же компания: я, Марк, Дима. Кожаные диваны, только другого цвета, какой-то бармен с безмолвными бокалами. Тот же «Лафройг», который пах дымом и деньгами. Но воздух был другим. Тяжёлым. Как перед грозой, когда небо ещё чистое, а птицы уже попрятались.

Марк был возбуждён.

Не так, как в прошлый раз. По-другому. Как зверь, который за несколько вёрст учуял запах крови и теперь рвётся с цепи, не чуя ни боли, ни усталости. Как голодный пёс, который облизывает пустую миску и помнит вкус мяса — помнит до дрожи в хвосте, до скулежа по ночам, до того, что начинает кидаться на каждого, кто проходит мимо.

Он был пьян. Не в стельку — Марк никогда не напивался до полного отключения. Но до того состояния, когда язык развязывается, а тормоза отказывают.

Он орал.

На весь бар. На всю «Анаконду». И ему было глубоко похер, что он транслирует свой спектакль на весь бар.

— Я видел её сегодня! — орал Марк, стуча бокалом по столу. — В этой её мокрой блузке! Мы с ней ругались, я её ёбаный пиджак порвал, который сказал больше не надевать, а она мне губу разбила, а я её облил. И что, блядь, я там увидел? Она лифчик не надела! Понимаете, что это значит? Она специально! Бельё не надевает, ходит, сучка, соблазняет!

Я поперхнулся виски.

Дима замер с бокалом на полпути ко рту.

— Я, блядь, подошёл и потрогал её сиськи! — продолжал Марк, и его глаза горели безумным огнём. — Просто так. Мял их. Чуть на месте не кончил. А она отпрыгнула от меня как ошпаренная!

— Марк, — сказал я. Голос не дрожал, но внутри всё оборвалось. — Ты ахуел вообще?

Мы просто сидели с Димоном выпучив глаза, слушали, смотрели, как он сходит с ума. Но с ума сходил не только он.

— Да пошли вы! — Марк отмахнулся. — Она такая же, как все. Им всем надо одно. Деньги, внимание, член. Я знаю этих баб. Она ничем не лучше. Она просто ломается дольше.

Он говорил и говорил. Про свой план. Про то, как он её опередит. Про то, что она сначала будет ломаться, а потом сама приползёт. Я слушал и чувствовал, как во рту появляется привкус металла. Как кулаки сжимаются под столом так, что ногти впиваются в кожу.

— Она меня бесит! — орал Марк.

— И что тебя бесит? — спросил Дима лениво. Слишком лениво. Я знал этот его тон — он проверял, далеко ли зашёл Марк.

— То и бесит! — Марк стукнул ладонью по столу так, что бокалы подпрыгнули. — Она не ломается! Понимаешь? Другие через три дня начинают плакать, проситься обратно, лебезить, подлизываться. А эта — как стена. Я её — а она стоит. Я её ещё — а она только молчит. И смотрит. Ненавижу этот взгляд.

— Может, она просто хороший специалист и умная баба? — заметил я.

Марк посмотрел на меня так, будто я сказал, что земля плоская.

— Хороший специалист? Егор, она — никто. Без связей. Без денег. Она сама пришла в мою компанию. Сама. Потому что ей нужны деньги. И я дам ей эти деньги. А потом…

Он замолчал. Потом процедил сквозь зубы, с каким-то почти физическим усилием:

— Потом трахну и выкину нахуй. Как всех.

Дима кашлянул в бокал.

Я почувствовал, как что-то рвётся у меня в груди. Не от ревности — нет. Ревность — это когда ты боишься потерять то, что твоё. А у меня не было ничего. Никакого права на неё. Никакой надежды. Я просто стоял рядом и видел, как человек, которого я люблю как брата, собирается уничтожить другого человека. Не за дело. А за то, что она посмела быть сильной.

— Марк, — сказал я. — Она не такая. Отпусти её. Не надо её ломать. Просто… найди другую игрушку.

Он уставился на меня.

— Ты серьёзно?

— Да. Она не заслужила.

— А ты откуда знаешь, что она заслужила, а что нет? — в его голосе зазвенел лёд.

Я хотел ответить. Сказать ему всё. Про то, что он превращается в монстра. Про то, что эта женщина не заслужила его грязных рук. Про то, что я…

Я не договорил.

Потому что Дима пнул меня в колено под столом. Легко. Почти незаметно. Но я понял.

Я посмотрел на Диму. Он смотрел на меня. В его глазах я прочитал всё, что он не мог сказать вслух при Марке:

«Остановись. Ты себя выдашь. Ещё слово — и он поймёт. И тогда будет война. Такая, из которой никто не выйдет живым. Мы никогда не делили баб. Ты же знаешь. Остановись».

Я замолчал.

Сделал большой глоток. Виски обжёг горло — и это было хорошо. Боль помогла сосредоточиться.

— Ладно, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Твоя жизнь. Твои игры. Делай что хочешь.

Марк облегчённо рассмеялся. Потряс меня за плечо.

Я просто притворился, что мне глубоко похуй на неё и на её страдания.

Никогда в жизни я не врал так отвратительно.

Марк не заметил. Он уже переключился на разработку плана. План был простой: уничтожить Таю Лебедеву. Морально. Профессионально. А потом — физически, в самом грязном смысле этого слова.

Я пил и ржал над его шутками. Я поддакивал. Я говорил «да, брат, конечно, брат, она сама напросилась». Потому что если бы я не делал этого, Марк бы заподозрил. А если бы Марк заподозрил…

Мы никогда не делили женщин. Никогда. Это было наше негласное, железное, высеченное в граните правило. Ещё с детдома. Ещё с тех времён, когда у нас ничего не было, кроме друг друга. И я не собирался его нарушать. Даже ради неё. Даже если это убивало меня заживо.

Дима не пил. Он сидел, сжимая свой бокал, и смотрел на меня. Долго. Тяжело. Так смотрят люди, которые знают тебя лучше, чем ты сам. Которые видели, как ты плакал по ночам. Как дрался до хруста костей. Как мы закрывали собой друг друга, когда было страшно.

Потом Марк ушёл в туалет — пошатываясь.

И Дима сказал одну фразу.

— Ты в неё влюбился.

Это не был вопрос.

— Нет, — сказал я.

— Егор.

— Я сказал — нет.

Дима покачал головой. Вздохнул. Посмотрел в потолок, где крутились ленивые тени от люстры. И сказал то, что я запомнил навсегда. То, что будет стоять у меня перед глазами каждый раз, когда я увижу Таю.

— Тогда почему ты сжимаешь бокал так, что он сейчас лопнет?

Я посмотрел на свои пальцы. Они были белыми. Мёртвыми. Костяшки побелели так, будто я пытался выдавить из стекла жизнь.

Я разжал руку.

— Держи себя в руках, — тихо сказал Дима. — Если Марк узнает… ты же знаешь, что будет. Блядь... Егор... Она его. Это такая жопа. Вмазаться в одну тёлку.

Я кивнул. Я знал.

Будет война. Не та, где можно победить. Та, в которой не будет победителей. Только пепел. Только два брата, которые когда-то делили одну подушку на двоих, а теперь делят одну женщину. И никому из них не достанется даже её тени.

Дима допил свой виски — тот самый, который держал в руке всё это время. Поставил бокал на стол. Посмотрел на меня уже не как на брата. Как на солдата, который идёт на верную смерть и знает это.

— Бедный ты человек, Егор, — сказал он почти ласково. Как тогда, в детдоме, когда я разбил губу в драке, а он перевязывал мои костяшки своей футболкой. — И бедная она. Если Марк решил её сломать — он сломает. Он всегда ломает то, что хочет. А ты будешь смотреть. И молчать.

— Я знаю, — ответил я.

И это было самое страшное.

Что я знал. Что я видел весь этот поезд, который нёсся под откос. Что я мог бы дёрнуть стоп-кран, но не имел права. Потому что стоп-кран — это предательство Марка. А Марк для меня — не просто брат. Он — моё второе имя. Моя стена. Моя совесть.

И всё равно — с каждым днём, с каждым её взглядом, с каждой её тихой улыбкой в пустом фойе, с каждым «спасибо, Егор», сказанным так, будто она правда имела в виду — я буду любить её всё сильнее.

Хотя не имел на это никакого права.

Этот день меня сломал.

Не сразу. Не в ту секунду. А потом, ночью, когда я сидел в своей пустой квартире, смотрел на потолок и понимал: я только что принял участие в разработке плана по уничтожению женщины, которую люблю. Я пил за это. Я ржал над этим.

Я научился молчать.

Я научился скрывать.

Я научился улыбаться, когда внутри — пепелище.

Ради него.

Ради брата, который даже не знает, какую цену я плачу за его счастье.

---

С тех пор я научился молчать.

Смешно, правда? Двадцать семь лет жизни, из них пять — в режиме «жри, что дают, и не вякай». Детдом — хорошая школа. Лучший в мире университет по специальности «терпи и улыбайся». Там нас быстро отучили от громких слов. Сказал лишнее — получил по зубам. Пожаловался — никто не пришёл. Заплакал — до утра будешь клоуном в палате, пока кто-нибудь не вмажет снова, чтобы заткнулся.

Мы с Марком и Димой эту школу закончили с отличием.

Мы умели молчать так, что никто — слышите, блядь? — никто, ни разу за все эти годы не догадался, что у нас внутри творится. Мы улыбались, когда хотелось выть волком на пустой двор. Мы шутили, когда хотелось разбить чью-то рожу об стену. Мы жили — дышали, ели, спали, трахались, подписывали контракты — когда хотелось просто лечь лицом в подушку и не вставать. Никогда. И чтобы никто не трогал.

Я просто добавил Таю в этот список.

Одной тайной больше. Одной раной больше. Ещё одна причина не спать по ночам — просто смотреть в потолок и считать трещины, которые никто не заделывал уже пять лет. Трещины в бетоне и трещины внутри — они очень похожи. И те, и другие расширяются со временем. И те, и другие не заделать никаким ремонтом.

---

Иногда Дима спрашивал.

Мы сидели в каком-нибудь баре. Вдвоём. Без Марка. Марк в это время или на переговорах — закатывал очередную сделку, которую другие тянули бы годами, а он заканчивал за час, просто потому что он Орлов и он всегда прав. Или у очередной бабы — той, которую он забудет на следующее утро. А Дима всегда был рядом. Как тень. Как стена. Как тот самый кирпич в стене, который держит всё.

Лукас ставил перед нами бокалы, не спрашивая. Он уже знал: для Димы — виски, для меня — тоже виски, потому что пиво я не любил, водка напоминала детдомовские поминки по непьющим воспитателям, а коньяк мы пили только когда Марк был в ударе. Лукас ставил, кивал и исчезал в полумраке, оставляя нас наедине с нашими старыми бокалами и новыми вопросами.

Свет был тот же — приглушённый, уютный, лживый. Как женщина, которая улыбается, когда ей больно.

— Ну как ты? — спрашивал Дима.

Не «как дела». Не «как жизнь». А именно — «как ты?». С ударением на последнем слове. С тем его особым, фирменным Диминым взглядом, от которого невозможно было спрятаться. Потому что он знал. Он всегда знал. Он был тем человеком, который видел меня насквозь, как рентген. Который знал все мои скелеты в шкафу, потому что сам помогал некоторые из них туда засовывать.

— Нормально, — отвечал я.

— Егор.

— Всё нормально, Димон.

— Ты врёшь, — он не спрашивал. Он утверждал.

— А ты не лезь.

Этот разговор повторялся раз в неделю. Как заезженная пластинка. Как песня, которую ты ненавидишь, но напеваешь, потому что она засела в голове. Дима вздыхал, качал головой, откидывался на спинку дивана и замолкал. На минуту. На две. На пять. Потом смотрел на меня снова — и я видел, что он хочет сказать ещё что-то. Что он подбирает слова. Что он боится их произнести, потому что слова — это не вода. Словами можно убить.

Он знал, что меня не пробить. Не потому что я был таким сильным. А потому что я привык. Привык, что моя жизнь — это бесконечное «подыграть», «сделать вид», «поржать в нужный момент» и «заткнуться, когда хочется кричать». Привык настолько, что это стало мной. Не бронёй. Не маской. А второй кожей, которая приросла к лицу так, что уже не понять, где настоящее, а где — для других.

Иногда он не удерживался.

— Ты её видел сегодня?

— Видел.

— И как?

— Никак.

— Егор, блядь…

— Дима, — я поднимал на него глаза. И в этот момент в моих глазах не было ничего. Пустота. Та самая пустота, которую я научился включать по команде, как лампочку. Слишком спокойные. Слишком пустые. Слишком похожие на глаза человека, которому уже всё равно. Таким глазам меня научил детдом. — Если ты ещё раз спросишь про неё — я встану и уйду. Прямо сейчас. Просто встану и уйду. И ты меня не найдёшь.

Он замолкал.

Потому что знал — я не шучу. Я никогда не шутил про такие вещи. И однажды после того, как я неделю не брал трубку — он перестал меня об этом спрашивать. Вообще. Насовсем. Отстал. Я выдохнул. Впервые за долгое время выдохнул свободно.

Но он смотрел.

Он всегда смотрел. Тем своим тяжёлым, как свинцовая плита, всё понимающим взглядом, от которого у меня внутри всё переворачивалось. От которого хотелось или врезать ему — просто так, чтобы перестал, — или разрыдаться, как пацану, у которого отобрали единственную игрушку. Я не делал ни того, ни другого. Я просто пил виски, смотрел в свой бокал и молчал. Потому что молчать — это единственное, что я умел по-настоящему хорошо.

---

А Марк… Марк сходил с ума.

Это было видно невооружённым глазом. Он таял. Не в хорошем смысле — не становился мягче, добрее, человечнее. Нет. Он сгорал. Как спичка, которую зажгли с двух концов. Он всё чаще срывался на подчинённых. Всё чаще исчезал из офиса в середине дня. Всё чаще смотрел в одну точку, когда мы сидели в баре, и я видел — он не здесь. Он там. У неё в голове. У неё под кожей. У неё в мыслях, которые он не мог прочитать, но отчаянно пытался.

Он приходил в бар после работы — каждый вечер, без пропусков. И рассказывал. Нет, не рассказывал. Выплёвывал. Как рвоту. Как будто внутри него скопилось столько этой отравы, что если не выплюнуть — захлебнёшься. Он говорил о ней часами. О том, как она ходит. Как поправляет волосы, когда думает, что никто не видит. Как дышит — глубоко, ровно, даже когда он орал на неё. Как смотрит на него — с ненавистью, которую он упрямо, бешенно, до скрежета зубовного называл притворством.

— Она притворяется, — рычал Марк, стуча бокалом по столу. — Не может она меня ненавидеть. Не может. Я же чувствую. Она хочет меня. Она просто ломается.

— Орлов, ты влюбился! — ржали мы с Димоном.

Мы ржали специально. Чтобы он отвлёкся. Чтобы перестал на минуту жечь глаголом и просто выпил. Но Марк отмахивался от нас, как от назойливых мух. Он не слышал. Он вообще перестал нас слышать в последнее время. Он был в своей голове, в своём мире, где Тая Лебедева перестала быть просто человеком. Она стала идеей. Наваждением. Болезнью, от которой нет лекарства.

А я сидел. Молчал. Сжимал бокал так, что костяшки белели, как мел. Пил виски — глоток за глотком, надеясь, что алкоголь притупит хоть что-то. Ржал над его шутками, когда он их рассказывал — ржал громко, искренне, так, что сам себе верил. Кивал. Говорил: «Да, брат, она реально стерва», «Да, брат, таких надо ставить на место», «Да, брат, ты прав — все они одинаковые».

И каждое слово было глотком яда. Медленного. Верного. Того, который не убивает сразу, а разъедает изнутри, годами, по миллиметру. Я травил себя каждый раз, когда открывал рот. И продолжал улыбаться.

Потому что улыбаться — это единственное, чему я научился лучше, чем молчать.

---

Кульминация этого пиздеца пришла не в баре.

Она пришла ночью. Телефонный звонок разорвал тишину в моей пустой квартире — и я сразу понял, что это не к добру. Марк никогда не звонил просто так. Марк писал сообщения. Короткие. По делу. А если он звонил ночью — значит, случилось что-то, что не влезало в сообщение.

Я взял трубку.

— Егор, — голос у него был странный. Не пьяный — нет, Марк в голос не напивался. Он был какой-то… расплавленный. Как стекло, которое нагрели до предела и вот-вот прольётся. — Конец света. Жду в «Кузнице». Приезжайте с Димоном. Срочно.

И бросил трубку.

Я посмотрел на телефон. Потом на часы. Час ночи. Я не хотел никуда ехать. Я хотел лечь и смотреть в свой любимый потолок с трещинами. Но это был Марк. А Марка не бросают. Никогда. Даже если он несёт хуйню. Даже если он звонит в час ночи и говорит про конец света.

Я позвонил Димону. Коротко: «Марк в "Кузнице". Что-то случилось. Выезжай». Дима не спросил, что именно. Он сказал: «Буду через двадцать».

Мы приехали почти одновременно. Переглянулись. Не сказали ни слова. Потому что слова были не нужны. Мы оба чувствовали — сейчас что-то случится. Что-то, после чего уже ничего не будет как прежде.

Марк сидел за столом. Глаза у него горели. Нет — не горели. Они полыхали. Как два факела, в которые плеснули бензина. Он был похож на человека, который только что убил дракона. Или на самого дракона, которого только что убили, но он ещё не понял этого. Он сидел, сжимая бокал, и улыбался. Страшно. Предсмертно. Победно. Весь какой-то взлохмаченный, воротник рубашки расстёгнут, на шее — ссадина, будто кто-то царапал его ногтями.

— Ну, — сказал он, когда мы сели. — Я это сделал.

— Что — сделал? — спросил Дима осторожно.

— Я её трахнул.

Тишина. Такая густая, что можно было резать ножом. Я смотрел на Марка. Дима смотрел на Марка. Марк смотрел на нас — и улыбался всё шире, будто только что выиграл войну.

— Что, блядь, прости? — переспросил Дима.

Я не мог говорить. У меня внутри всё оборвалось. Не упало — оборвалось. Как канат, который держал меня над пропастью, перерубили одним ударом.

— Трахнул, говорю, — Марк откинулся на спинку, закинул ногу на ногу. — Ну… пальцами пока. Но это только начало.

Дима выдохнул — я услышал этот выдох, короткий, рваный. Я же не дышал вообще. Лёгкие отказали. Сердце встало где-то в горле и колотилось там, как птица в клетке.

— Сегодня было мероприятие, — продолжал Марк, и его голос стал тише, вкрадчивее, почти шёпотом. — Благотворительный вечер. Она пришла. Точнее, я заставил её туда придти. Сорвал её свидание с ебланом Андрюшей. В чёрном платье. Знаете такие — длинные, облегающее, с разрезом до бедра. Туфли на таких каблуках, что я смотрел на неё и думал: блядь, как она вообще ходит в этом?

Он допил бокал.

— Я весь вечер за ней следил. Она пила шампанское. Смеялась с какими-то мудаками. Танцевала. И каждый раз, когда она поворачивалась ко мне спиной, я видел эту ложбинку между лопаток. Знаете, да? Когда у девушки платье с открытой спиной, и кожа там такая… гладкая. И хочется провести пальцем — просто провести, блядь, от шеи до самого низа.

Он замолчал. Сделал глоток. Глаза у него стали масляными, бешенными, голодными.

— Я подошёл к ней. Пригласил на танец. Наговорил какой-то пошлой хуйни, чтобы посмотреть её реакцию. И она, блядь, пацаны была. Потом она убежала.

— Марк, — сказал Дима. — Ты её домогался.

— Заткнись, — не глядя, бросил Марк. — Дослушай.

Он отставил бокал. Подался вперёд. Глаза — близко, бешеные, шальные.

— Я догнал её, впихнул в подсобку. А она не особо сопротивлялась. Только дышала часто. Я не дал ей опомниться. Я стянул платье с её плеч, и сиськи — блядь, Егор, сиськи у неё — я их лизал, кусал, а она стонала и выгибалась, подставляя их ещё больше.

— Я залез ей под платье, — продолжал он, и голос его стал низким, почти мурлыкающим.

— Что? — спросил я. Голос прозвучал чужо, хрипло, будто не мой.

— А она пришла без трусов. В этом своём чёрном платье. На мероприятие. Полный зал людей. Без белья. Она хотела этого. Она хотела, чтобы я её нашёл. Чтобы я её трахнул. Она меня провоцировала весь вечер — и добилась своего.

Марк усмехнулся. Довольно. Победно. И мне захотелось врезать ему. Впервые в жизни — своему брату. Просто врезать по этой его довольной роже.

— Пальцы скользнули — и там мокро. Сразу. Понимаете? Она была мокрая, как кошка. В секунду. Я даже пальцы засовывать не стал, я её клитор трахнул, а она застонала. А она… она сама тереться начала. Об мои пальцы. Представляете?

Он покачал головой, будто сам не верил в то, что говорил.

— Я её трахал пальцами минут пять. Она уже кончать начала — я чувствовал. Целовались. С языком.

Он провёл ладонью по лицу. Сжал челюсть.

— А потом… потом она оттолкнула меня и убежала. Просто открыла дверь и вышла. А я стоял с мокрыми пальцами и понимал, что это было нихуя не то. Что пальцы — это не член. Что я хочу по-настоящему. Внутри. Всё. До конца. Чтобы она кричала подо мной, царапала спину, молила не останавливаться.

Он посмотрел на меня. Прямо. Бешено. Почти безумно.

— Я её трахну. По-настоящему. Скоро. Это неизбежно.

— Марк, — я наконец нашёл голос. — Ты слышишь себя? Ты говоришь о ней как о вещи.

— А она и есть вещь, — отрезал он. — Такая же, как все. Просто ломается дольше. И она сама этого хочет. Если бы не хотела — не пришла бы без трусов. Не стояла бы и не стонала. Не убежала бы — не дразнила бы меня дальше.

— Ты больной, — сказал Дима тихо.

— Возможно, — согласился Марк. — Но она — тоже. И мы созданы друг для друга.

Он замолчал. Допив коньяк, уставился в пустой бокал.

— Я ненавижу её, — сказал он потом, тихо. — Ненавижу за то, что не могу остановиться. За то, что думаю о ней каждую секунду. За то, что она — в моей башке, в моей крови, под моей кожей. И себя ненавижу, потому что я — Орлов, блядь, — а веду себя как школьник, который впервые увидел сиськи.

Он сжал голову руками. И замолчал.

А я сидел напротив. И смотрел на своего брата. На человека, который прошёл со мной через ад. Который заслонял меня спиной. Который научил меня не бояться. И я понимал: он сейчас не просто сходит с ума. Он рушится. С ним происходит то же, что и со мной — только он не понимает этого. Он думает, что это охота. А это — пропасть. И он уже летит в неё. И она — с ним.

И внутри меня — там, где должна быть душа, если она вообще есть у таких, как я — что-то умирало вместе с ним. Не сердце. Сердце давно уже было похоже на кусок мяса, который пережевали и выплюнули. Умирало что-то другое. То, что я даже назвать не мог. Та последняя, самая крошечная, самая спрятанная надежда, которая теплилась где-то в самом тёмном углу — там, куда я не заглядывал годами. Надежда на то, что я ещё могу быть счастлив. Что у меня есть шанс. Что я не опоздал.

Я опоздал.

Я родился опоздавшим. На три года. На четыре месяца. На двенадцать дней. На всю свою грёбаную жизнь.

И дело было не в том, что Марк увидел её первым. Дело не в том, что он влюбился первым. Дело в том, что она выбрала его. Она дала ему. Сама.

Она выбрала его.

Точка.

Димка стал впрягаться за Таю. Наехал на Марка, что он ведёт себя как скот. Они драку затеяли. Еле их разнял. Марк был в неадеквате.

Уже после я допил свой бокал. До дна. Виски обжёг пищевод, глаза защипало. Но я не заплакал. Я не умел плакать. Я только умел улыбаться.

Распрощавшись я вышел на улицу. Сел на лавку у входа. Достал сигарету, закурил. Сделал затяжку. И смотрел на ночной Питер, который виднелся где-то вдалеке, который не знал и никогда не узнает, как я сейчас себя чувствую.

Через пять минут вышел Дима. Сел рядом. Молча. Не спрашивая. Просто сидел и смотрел туда же, куда и я.

— Всё плохо? — спросил он наконец.

— Всё как всегда, — ответил я.

Дима не ответил. Он просто положил руку мне на плечо. И мы сидели так — два мужика, два брата, два свидетеля чужого счастья — пока сигарета не догорела до фильтра, пока окурок не обжёг пальцы, а я даже не заметил.

Потому что это была единственная боль, которую я мог контролировать. Всё остальное — не мог. И никогда не смогу.

Но это был далеко не финал. Дальше только хуже...

Глава 3. ПОСЛЕДНИЙ РЫВОК

А потом было полное крушение.

Ночь. Тишина. Я уже почти уснул — тот самый край, когда сознание отключается, а тело ещё помнит, что оно живое. Мягкая темнота, тепло одеяла, последние мысли, которые тают, как дым. И в эту секунду — звонок.

Дима.

Я взял трубку, и голос у него был такой, какого я не слышал никогда. Дима всегда был спокоен. Как удав. Как бетонная стена. Как тот самый кирпич в кладке, который держит весь дом. А тут… тут в его голосе было что-то, от чего у меня похолодело в груди. Какая-то надломленность. Как будто трещина пошла по тому самому кирпичу.

— Егор, — сказал он. Не спросил, сплю ли. Не поздоровался. Просто бросил в трубку, как камень в воду. — Марк отпиздил жениха Таи. Увёз её силой.

Я сел на кровати. Сердце — тудун-тудун-тудун, как тахограф у перегруженной фуры перед спуском. В голове — пустота. Ни одной мысли. Только страх. Густой, липкий, как смола.

Я уже натягивал штаны. Одной рукой — штаны, другой — телефон зажат плечом.

— Давно?

— Недавно, Егор. Пока догоним — два часа форы у него.

Два часа.

Я закрыл глаза. Два часа Марк с ней. Два часа темноты, две машины на ночной трассе, два брата, которые мчатся невесть куда — спасать кого? Её? Его? А может, себя? Два часа, за которые он мог сделать всё что угодно. От того, что сломает её окончательно — до того, что сломается сам.

— Выезжаю, — сказал я. — Встречаемся на выезде.

Я не помнил, как оделся. Не помнил, как схватил ключи. Не помнил, как выбежал из квартиры, хлопнув дверью. Не помнил, как сел в тачку. Не помнил, как гнал по ночному Питеру — на красный, дворы, вылеты на встречку, сигналы клаксонов, которых я не слышал. Всё это было как в тумане. Как во сне. Как в том самом кошмаре, который снится раз в жизни — и от которого не проснуться.

Я помнил только одно: два часа. Два часа он был с ней там. Два часа, за которые может случиться всё что угодно.

От самого страшного до самого непоправимого.

Ехали мы в его дом на заливе. Больше идей у нас не было. И мы не ошиблись.

---

Дорога на залив — это не дорога. Это тоннель во времени. Фонари пролетают мимо, как спицы в колесе. Как секунды, которые я больше никогда не верну. Дима впереди — я вижу его габариты. Красные огни. Он гонит так же, как я. Мы не обгоняем друг друга. Мы просто летим. Два чёрных силуэта в ночи, два брата, у которых внутри всё горит. У которых в груди — пожар, который не потушить ни водой, ни виски, ни молитвами, которым нас не учили.

Я прокручивал в голове варианты. Марк в ярости. Марк пьяный. Марк после драки — когда он в ударе, он не останавливается. Я видел его таким много раз. Он агрессивен, очень. Он не умеет контролировать эмоции. Он делает не думая то, что щёлкнет у него в голове. Сначала бьёт — потом думает. Сначала ломает — потом плачет. Если вообще плачет. Марк не плакал никогда. Даже в детдоме, до Димы, когда нас зажимали в углу и били ногами. Он сжимал зубы и молчал. А потом, когда мы оставались одни, я видел кровь на его губах — он прокусил их, чтобы не закричать.

Сейчас — я боялся его ярости.

Не потому что она могла обратиться против меня. А потому что я не знал, на что она способна. Без тормозов. Без границ. Без того внутреннего стоп-крана, который останавливает нормальных людей перед пропастью.

А ещё я боялся другого. Того, что Марк — мой брат, моя кровь, моя стена — мог стать тем, кого я не узнаю. Тем, кого я не смогу защитить. Тем, от кого придётся защищать других. Потому что если он перейдёт черту — я должен буду выбирать. Между ним и ней. Между братом и правдой. Между тем, что я чувствую к ней, и тем, что я должен ему за все эти годы.

Я не знал, что выберу.

И боялся узнать.

Два часа.

---

Мы доехали. Его одинокий дом, и на сотни метров никого. Только сосны, темнота и охрана, которая знает — не лезь, не твоё дело. Сосны стояли как солдаты — чёрные, молчаливые, равнодушные. Звёзды — такие яркие, будто кто-то рассыпал соль на чёрной скатерти. Они смотрели на нас сверху, и им было всё равно. Им всегда всё равно.

Дом Марка показался из-за поворота. Тёмный. Ни одного светящегося окна. Только луна отражалась в стёклах — холодная, равнодушная, как судья на том свете. Как та самая справедливость, в которую мы перестали верить ещё в детдоме. Охрана нас пустила сразу.

И фигура на крыльце.

Он стоял.

Марк.

В лунном свете он выглядел чужим. Не братом. Не другом. Не тем человеком, с которым я делил хлеб и подушку. Кто-то другой. Чужой. Опасный.

Голый торс, волосы — спутаны, на лице — тени, которые делали его похожим на того, кого я не знал. На штанах — тёмные пятна. Я подошёл ближе. Кровь. Засохшая. Чужая. На руках — царапины, будто кто-то отбивался.

Я не смог тогда сдержаться. Внутри меня что-то щёлкнуло — тот самый предохранитель, который я в себе берегу годами. Я шагнул к нему, сжал кулаки, и если бы Марк был сейчас на этой планете — в своём обычном, человеческом, а не в этом бешеном состоянии — он бы догадался. Всё. В один момент. Понял бы, что я чувствую. Что я прячу. Что сжирает меня изнутри каждую ночь.

Но он не был. Он был где-то далеко — в своём аду, из которого только что попытался выйти и, кажется, провалился ещё глубже.

Димка пытался пройти в дом. Марк не пустил. Стоял как вкопанный, как пёс, который охраняет кость и готов порвать любого, кто приблизится. В его глазах — не агрессия даже. Безумие. Тот самый блеск, который появляется у человека, когда он уже перешёл все границы и ему нечего терять.

— Она там, — сказал. — Она в порядке.

Сказал, что это её кровь. Но она в порядке. Он её… короче, она была девственница.

Марк был в ахуе.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я видел это по его лицу — смесь шока, ужаса и какого-то первобытного, животного торжества. Он считал её распутной девкой, у которой одно на уме — залезть к нему в штаны. Играл с ней, как кошка с мышкой, думал — ещё немного, и сама приползёт. Строил планы, уничтожал, топил — и наслаждался каждым моментом. И хуй там.

Девственница.

Понимаете? Женщины не дарят это первому встречному. Не дарят тому, кого считают мусором. Не дарят просто так, от безысходности, от страха. Она берегла это. Для кого-то. Для чего-то. Может, для того парня, которого Марк отпиздил. Может, для какой-то идеальной любви, которую рисовала в голове по ночам.

А он взял.

Не спросил. Не заслужил. Просто взял.

У меня внутри всё оборвалось. В ту секунду я понял окончательно. Бесповоротно. Можно ставить точку. Самую жирную, самую чёрную, как та ночь за окном. Между мной и ней больше ничего не будет. Даже надежды. Даже глупой, детской веры в то, что однажды она посмотрит на меня иначе. Потому что она отдала ему то, что нельзя отдать дважды. И неважно, как это случилось — по любви, по принуждению, по ошибке. Важно только одно: это был не я.

— Ты её, блядь, что, изнасиловал? — орал Дима.

Я никогда не слышал, чтобы Дима орал. Он всегда был спокойным. Как скала. Как тот самый берег, о который разбиваются волны. Но тут скала треснула. Я увидел, как его лицо перекосилось, как побелели костяшки на сжатых кулаках. Дима, который никогда не лез в чужие отношения, который всегда говорил «разбирайтесь сами» — он был готов убить Марка. Прямо здесь. На крыльце этого проклятого дома.

А Марк… Марк рассказал нам всё.

В деталях, от которых у меня стыла кровь. Про то, как увёз её — силой, не спрашивая, не слушая. Про то, как зажимал её в доме. Про то, как она отбивалась. Про то, как потом сама пришла к нему в объятия.

Он рассказал — и замолчал. Провёл рукой по лицу. И я увидел — его пальцы дрожали. Марк Орлов, который держал в руках миллиарды, который не боялся ни бандитов, ни конкурентов, ни смерти, который шёл на таран и никогда не оглядывался — его пальцы дрожали, как у пацана, который только что разбил чужую жизнь и не знает, как склеить обратно.

Он посмотрел на меня. В его глазах я увидел то, что хотел бы забыть до конца своих дней. Ужас. Не перед кем-то. Перед собой.

Клялся, что не насиловал. Что она была согласна. Что он не чудовище. Я смотрел в эти глаза — и не знал, верить или нет. Потому что, с одной стороны, передо мной стоял мой брат. Тот, кто никогда не врал мне. Тот, кто делился последним. Тот, кто заслонял меня спиной. А с другой — я видел кровь на его штанах. И знал, что она была девственницей. И понимал, что женщина не кричит от радости, когда в неё входят в первый раз, да ещё и так — ночью, в чужом доме, после того как её увезли силой.

Марк замолчал. Я стоял и смотрел на него, и не узнавал. Вся его показная агрессия, вся эта броня из цинизма и похуизма, которой он прикрывался годами — она куда-то исчезла. Остался просто мужик. Обычный мужик, который только что понял, что натворил нечто такое, что уже не исправить. Даже если она сама сказала «останься». Даже если она обняла его. Даже если завтра она скажет «я тебя люблю».

Он перешёл черту. И обратной дороги не было.

Я смотрел на него и чувствовал странную, неправильную вещь. Жалость. Не к ней — к нему. Потому что он только что потерял себя. Того Марка, которым мы гордились. Которого боялись враги. Которого любили женщины. Он умер здесь, на этом крыльце, под этими звёздами. А этот новый — я не знал, кто он.

Мы уехали. Сказали — вернёмся утром. Он нам её покажет. Живую. Здоровую. Не тронутую — кроме того, что уже случилось.

Я не спал всю ночь. Смотрел в потолок. Считал трещины — старых друзей, которые не предадут. И думал о том, как она там. Одна. С ним. В этом доме, где стены помнят её крик. Думал о том, что она чувствует сейчас. Страх? Боль? Ненависть? Или то самое странное, неправильное, всепоглощающее чувство, которое заставляет женщину обнимать того, кто её сломал?

Я не находил ответа. Искал — и не находил. И от этого было ещё больнее.

---

Мы вернулись утром.

Солнце только вставало над заливом — розовое, нежное, лживое. Такое красивое, что хотелось верить — вчерашней ночи не было. Что это просто кошмар, который рассеется с первыми лучами. Вода была спокойной, как зеркало, в которое никто не хочет смотреть — потому что боится увидеть правду. Чайки кружили над пирсом, и их крики казались мне смехом. Смехом над нами. Над всей этой грязной, неправильной историей.

Она сидела на кухне. Живая. Здоровая.

В его футболке — огромной, серой, которая доходила ей до колен. Волосы растрёпаны. Бледная — как полотно. Под глазами — тени, как после недели бессонницы. Но глаза… глаза были спокойными. Не пустыми. Не сломанными. Я смотрел в них и искал следы того ада, через который она прошла. И не находил.

Она смотрела на Марка, который стоял за её спиной, как тень. Как стена. Как пёс, который нашёл хозяина и никому не отдаст. И в её взгляде было что-то, от чего у меня сжалось сердце. Доверие. Нежность. Что-то очень хрупкое — как первый лёд на луже, который треснет от одного неосторожного слова.

Они обнимались. При нас. При Димке, при мне. Она положила голову ему на грудь — он обнял её. Осторожно. Как будто боялся сломать. Как будто она была из стекла. Как будто он сам не верил, что она здесь, с ним, живая, тёплая, настоящая.

И были они похожи на обычную счастливую парочку. Не на тех, кто ещё день назад был готов перегрызть друг другу глотки. Не на палача и жертву. Не на насильника и ту, кого украли.

На любовников. На тех, кто прошёл через ад и вышел с другой стороны — держась за руки.

Это пиздец.

Я смотрел и не верил своим глазам. Как так? Как можно обнимать того, кто сделал с тобой это? Как можно смотреть на него с нежностью, когда ещё вчера ты кричала от боли и страха? Как можно стоять в его футболке, на которой, возможно, ещё не высохли твои слёзы — и улыбаться?

Я не понимал. И не хотел понимать.

Потому что если это — любовь, то я никогда не хотел её знать. Если это — счастье, то пусть я останусь несчастным навсегда.

Мы с Димоном отработали за шутников и клоунов. Улыбались. Хлопали Марка по плечу. Ржали над его шутками — хотя внутри у меня всё переворачивалось. Делали вид, что всё нормально. Что мы не гнали два часа по ночной трассе, чтобы спасти её от него. Что мы не стояли на крыльце и не слушали, как у него дрожит голос. Что мы не видели кровь на его штанах.

Я смотрел на неё, и каждый раз, когда наши глаза встречались, я чувствовал, как что-то во мне умирает. Маленькими кусочками. По миллиметру. Навсегда.

Она улыбнулась мне. Сказала: «Привет, Егор». Обычно. Как будто ничего не случилось. Как будто её лицо не было мокрым от слёз несколько часов назад. Как будто она не кричала от боли.

Я ответил. Тоже обычно. Улыбнулся. Пошутил что-то. Она засмеялась. А я стоял и думал: как же так? Как вы можете быть счастливы после того, что произошло?

Но я не спросил. Потому что боялся ответа.

Мы откланялись. Сказали, что у нас дела. Я помню только её улыбку. Когда она смотрела на него. Не на меня. На него. И в этой улыбке было всё — надежда, прощение, любовь. Всё то, что я хотел бы увидеть, когда она смотрит на меня.

Но она смотрела на него.

И будет смотреть всегда.

Мы сели в машины. Я завёл двигатель. Посмотрел в зеркало заднего вида — на них, стоящих на крыльце, обнявшихся, чужих и таких далёких. И мы уехали. Оставив их там — в доме на заливе, в их новом мире, куда нам с Димоном больше не было входа.

Я смотрел, как огни дома превращаются в точки, как эти точки растворяются в утреннем тумане, как сосны смыкаются за ними, как будто закрывают дверь.

И в этот момент я понял: это было началом конца.

Не их конца — нет. У них только начиналось что-то новое. Страшное. Неправильное. Но — живое. Какой-то новый, чудовищный, непонятный мне мир, где любовь и боль идут рука об руку. Где можно ненавидеть и обнимать одновременно. Где можно кричать от боли — и просить не уходить.

Моего конца. Того Егора Зимина, который когда-то верил, что у него тоже есть шанс. Который когда-то думал, что если молчать и терпеть достаточно долго — счастье придёт само. Который надеялся, что однажды она посмотрит на него так же, как сейчас смотрит на Марка.

Оно не пришло.

И уже не придёт никогда.

Я ехал по трассе, слушал, как шуршат шины по асфальту, и чувствовал, как внутри меня разрастается пустота. Та самая, которую я знал с детства. Только теперь она была больше. Глубже. Безнадёжнее.

---

А дальше всё пошло кувырком.

Мы — вернулись в свою жизнь. В офис. В бары. В дела, которые надо делать, даже когда внутри у тебя всё рухнуло. День прошёл. Второй. Я не звонил. Не писал. Димка — тоже. Мы решили: пусть сами. Пусть разбираются. Их жизнь. Их ад. Их рай — если это можно так назвать.

Я почти успокоился. Насколько это вообще возможно — успокоиться, когда женщина, которую ты любишь, в доме у твоего брата. В его футболке. В его постели. Но я держался. Как умел. Сжимал зубы, работал, пил виски по ночам и смотрел в свой потолок с трещинами.

А потом — звонок.

Это был вечер. Позвонил Дима.

— Егор, алло? — сказал он. Голос — не передать словами. Таким голосом говорят, когда внутри уже всё умерло. Когда человек уже прошёл через панику и страх и вышел с другой стороны — пустым, как выжженное поле. — Егор… пиздец. Полный. Абсолютный. Ебаааать… горе. Настоящее. Конец света. Всё...

Пауза. Тяжёлая. Как свинцовая плита.

— Марк… хлопнулся. На машине. В стену.

Я выбежал из квартиры. Гнал по городу не глядя на светофор, на встречные машины, я не слышал ничего. Всё снова было как в тумане. Как ещё а одном кошмаре. Ещё одном за последние три дня.

Помнил только одно: стена. При смерти. Операция. Долго. Страшно. И... Неизвестность.

---

Я приехал в больницу.

Коридоры — белые, пустые, пахнут хлоркой и смертью. Этот запах — он въедается в память. Я его ненавижу. С детства. С детдома, где хлоркой отстирывали простыни после тех, кто не выдержал. Дежурная медсестра — усталая, равнодушная, с глазами, которые видели слишком много — показала на третий этаж.

Я поднялся. Сел на пластиковый стул у дверей реанимации. Один. Стул был холодным — как всё в этом мире, где нет её. И нет его. И есть только ожидание. Бесконечное, как ночь в детдоме, когда ты лежишь и слушаешь, как плачет кто-то в углу, и боишься закрыть глаза, потому что завтра будет новый день, а в новом дне — новые удары.

Потом приехал Дима. Привёз Таю.

Она была похожа на смерть.

Белая. Как стены. Как простыни, на которых, наверное, сейчас лежит Марк. Как та самая хлорка, которой всё это пропитано. Волосы — растрёпаны, под глазами — синяки, как после недели бессонницы. Глаза — красные, опухшие, но сухие. Как будто она выплакала всё ещё по дороге. Или вчера. Или всю жизнь до этого момента.

Она шла по коридору, шатаясь, как будто каждый шаг давался ей с боем. Дима поддерживал её под локоть — иначе она бы упала. Просто рухнула на этот холодный кафель и больше не встала.

Она села рядом со мной. Не поздоровалась. Не посмотрела. Просто села и уставилась в одну точку на противоположной стене. И начала шептать.

Тихо. Почти беззвучно. Как молитву. Как заклинание. Как будто если повторять это достаточно долго — боль станет меньше.

— Это я виновата. Это я. Если бы не я… Это я. Это я. Это я.

Снова. Снова. Снова.

Я смотрел на неё и не узнавал. Ту Таю, которая стояла прямо перед Марком, не сгибаясь под его криками. Ту, которая улыбалась в фойе, когда я сказал какую-то глупость. Ту, которая сидела в его футболке и выглядела почти счастливой.

Сейчас — её не было. Была тень. Была оболочка. Был человек, который взял на себя чужую вину и теперь сгорал в ней заживо. И я не мог на это смотреть.

Я хотел что-то сказать. Успокоить. Сказать, что это не её вина. Что Марк всегда был психом. Что он сам выбрал эту стену. Но слова застряли в горле. Потому что я не знал — чья это вина. Может, ничья. Может, всех. Может её. В таких историях никогда не бывает одного виноватого. Только боль. Только кровь на асфальте. Только женщина, которая шепчет «я виновата», и брат, который не может её обнять, потому что не имеет права.

---

Там была суета.

Врачи бегали, медсёстры с капельницами, кто-то кричал, кто-то плакал в соседней палате. Нервы — на пределе. У меня внутри всё кипело. Как котёл, который вот-вот взорвётся. Я смотрел на неё — на эту белую, дрожащую, шепчущую — и не мог больше.

Меня понесло.

Я сорвался. Встал, схватил её за плечи — резко, больно, не рассчитав силы — и тряханул. Чтобы очухалась. Чтобы перестала. Чтобы сказала наконец, что произошло. Почему он въехал в стену. Что она ему сказала. Что он сделал. Где предел, за которым уже ничего не исправить.

— Скажи, — рыкнул я. Голос — чужой, хриплый, страшный. — Скажи мне, что у вас случилось?

Она не ответила. Только смотрела на меня — пустыми, мокрыми глазами. И продолжала шептать своё «это я виновата».

Я хотел тряхануть её ещё раз. Сильнее. Чтобы дошло. Но в этот момент Дима перехватил мою руку.

— Егор, — сказал он тихо. Но так, что я услышал. — Остановись.

Я посмотрел на него. Он посмотрел на меня. В его глазах было что-то, что отрезвило лучше пощёчины. Не осуждение. Не злость. Понимание. Он знал, почему я сорвался. Он знал всё. И он знал, что если я не остановлюсь сейчас — потом будет поздно.

Я разжал руки. Отошёл. Сел на свой пластиковый стул.

Тая сидела, сжавшись в комок, и дрожала. Ей сделали укол, она заснула в соседней палате.

А я сидел и чувствовал, как внутри меня — там, где должна быть душа — разрастается пустота. Та самая, которую я знал с детства. Только теперь она была больше. Глубже. Безнадёжнее.

---

Марка оперировали долго.

Часы. Много часов. Я потерял счёт. Время в больнице течёт по-другому. Не как у нормальных людей. Оно растягивается, как резина, и каждые пять минут кажутся вечностью. Мы сидели в коридоре — я, Дима. Не говорили. Не ели. Не пили. Только ждали.

Тая проснулась через пару часов. Вернулась к нам. Села, как сидела — сжавшись в комок, уставившись в одну точку. И опять зашептала. Только тише. Будто голос садился. Или надежда.

Я не пытался больше её трясти. Не пытался говорить. Просто сидел рядом и чувствовал, как её боль перетекает в меня. Как она разъедает меня изнутри. Как становится моей.

Потом дверь открылась. Вышел врач — усталый, в зелёной шапочке, с глазами человека, который видел слишком много смертей. Слишком много операций. Слишком много семей, которые ждут в коридоре и надеются на чудо.

Сказал, что очень серьёзный случай. Обыденно. Как будто сообщил, что на завтра обещают дождь. Но организм молодой, крепкий. Нужно надеяться.

Он рассказал все подробности. Про черепно-мозговую. Про отёк. Про переломы. Про то, что чудом осколком не задело сердце. Про то, что первые дни — критические. Про то, что если выкарабкается — реабилитация. Потом повернулся и ушёл. Просто развернулся — и ушёл в свои операционные, в свой мир, где люди умирают и воскресают каждый день.

Всё.

А мы остались. В коридоре. С этими «если». С этой надеждой, которая хуже любого приговора. Потому что приговор — это точка. А надежда — это бесконечное «а вдруг». Которое выматывает сильнее, чем любая боль.

---

Марк выкарабкался.

Не сразу. Не быстро. Не геройски — как в кино, когда он открывает глаза и сразу шутит. Нет. Он был без сознания несколько месяцев. Целая вечность. Время, за которое можно забыть, как он выглядит. Как звучит его голос. Как он смеётся.

Всё это время Тая сидела с ним.

Она переехала в больницу. Буквально — переехала. Спала на стуле рядом с его кроватью. На том самом неудобном пластиковом стуле, который я ненавижу теперь всей душой. Ненавижу его скрип, его холод, его форму, которая не подходит ни для одной человеческой спины. Ухаживала за ним — меняла капельницы, протирала лицо влажными салфетками, разговаривала с ним. Часами. Бесконечно. Хотя он не слышал. Или слышал — кто знает. Может, там, в коме, он слышал её голос и держался за него, как за соломинку.

Она таяла на глазах.

Сначала просто похудела. Скулы заострились, ключицы выпирали, как крылья у птицы, которая забыла, как летать. Потом стала бледной — такой, что сливалась с простынями. Потом — полупрозрачной. Как будто её тело сдавало позиции день за днём, уступая место чему-то другому. Горю. Отчаянию. Той самой пустоте, которая пожирала меня — а теперь пожирала её.

Мы с Димой приносили еду. Коробки с фруктами. Салаты. Горячее из ресторанов — дорогое, вкусное, то, что она, наверное, никогда не заказывала для себя. Она почти не ела. Могла взять яблоко, откусить раз — и положить обратно. Могла открыть контейнер с супом, размешать ложкой — и забыть.

Потом у неё начались обмороки. Сначала редкие. Потом — чаще. Она падала прямо в палате. Прямо у его кровати. Мы её поднимали, откачивали, кормили насильно — всовывали в рот куски, заставляли пить. Врачи ругались. Говорили, что если она не начнёт есть — её положат в другую палату. А она возвращалась к нему и снова не ела.

Я приносил ей кофе. Иногда она пила. Иногда — нет. Я приносил тёплые вещи — свитера, пледы, носки. В больнице было холодно. Она накидывала их на плечи и не замечала. Для неё это была просто ткань. Для меня — её запах на моих вещах. Её тепло, которого у меня никогда не будет.

Я смотрел на неё каждый день. Как она сидит у его кровати. Как держит его за руку — даже во сне не отпускает. Как шепчет что-то — я не слышал, что именно, но догадывался. И с каждым днём любил её всё сильнее. И ненавидел себя за эту любовь. Потому что она была безнадёжна. Совсем. Как тот самый поезд, который ушёл без тебя, а ты стоишь на платформе и смотришь вслед. И рельсы уходят в никуда. И проводник не машет тебе рукой.

---

А потом настал тот день.

День, который я запомню навсегда. Не потому что он был счастливым. А потому что он сломал всё окончательно. Потому что после него уже нельзя было сделать вид, что всё нормально. Нельзя было вернуться в «Мяту» и заказать виски. Нельзя было смотреть на Таю и делать вид, что она просто сотрудница. Это было начало конца. Того самого, о котором я писал в начале.

Я зашёл в палату утром. Дима был там. Тая вышла в аптеку. Марк лежал с закрытыми глазами — как всегда. Трубки. Провода. Тишина, которую нарушал только писк кардиомонитора.

Его вывели из комы накануне. Врачи сказали — есть реакция, но когда очнётся — неизвестно. Может, сегодня. Может, через неделю.

Он открыл глаза.

Не сразу. Сначала просто веки дрогнули. Потом — ресницы задрожали. Потом — он посмотрел на меня. Взгляд был мутный, непонимающий, как у человека, который только что вернулся из другого мира и ещё не понял, зачем.

А потом он сфокусировался. Узнал меня.

И первое, что он спросил:

— Тая... Где она?

Не «как я здесь», не «что случилось», не «сколько я спал». Где Тая. Она. Та, ради которой он въехал в стену. Та, из-за которой он сходил с ума. Та, которую он, кажется, любил больше жизни.

— Здесь, — сказал Дима. — В аптеку вышла. Сейчас вернётся.

Марк закрыл глаза. На секунду. Другую. Я подумал — снова ушёл в себя. Но нет. Он снова открыл их. И сказал то, от чего у меня всё внутри перевернулось.

— Пацаны... Если вы мне братья… — голос — хриплый, слабый, но в нём была сталь. Та самая, орловская, которую ничем не сломать. — Не пускайте её.

Мы с Димоном ахуели.

Я смотрел на него и не верил своим ушам. Девяносто дней она сидела у его постели. Девяносто дней не ела, не спала, молилась за него. Теряла сознание от голода и усталости. Она чуть не умерла вместе с ним — по доброй воле, по своей дурацкой, бесконечной любви.

А он сказал — не пускайте.

Ни «спасибо». Ни «как она». Ни «передайте, что я её люблю». Просто — не пускайте.

— Ты… — начал Дима. — Ты охренел, Марк? Она же…

— Я сказал, — перебил Марк. И закрыл глаза. Разговор был окончен.

Мы вышли. Закрыли дверь. Стояли в коридоре, переглядывались, и не знали, что делать. Как сказать ей. Как посмотреть в глаза.

Она вернулась через пять минут. С пакетом из аптеки. С надеждой в глазах — той самой, которую я не видел в ней девяносто дней.

— Он очнулся? — спросила. Голос дрожал.

Мы молчали. Но сказать пришлось.

Тишина.

Такая тишина, что я услышал, как пыль падает на пол.

А потом — этот крик.

«Мааарк...»

Он разнёсся по всей больнице. По всему этажу. По всему зданию, наверное. Он вывернул душу наизнанку нам всем троим. Я никогда не слышал ничего подобного. И никогда не хочу услышать снова.

Крик, в котором было всё. Боль. Отчаяние. Любовь. Ненависть. Вопрос «за что?». И ответ, который никто не мог дать. Она кричала так, будто умирала. Будто её тело разрывали на части. Будто она сама въехала в ту стену — и сейчас догорала в том же огне.

Я держал её. Не знаю, как. Не помню. Я не мог ничего сделать. Только держать. И чувствовать, как её боль прожигает меня насквозь.

В тот день мы впервые с Димкой увидели, как плачет Марк Орлов. Он лежал на кровати и сжимал простыню так, что казалось кожа треснет на костяшках. И по его щекам текли слёзы. Первый раз, сука, в жизни. Марк Орлов, который никогда не плакал — ни в детдоме, когда его били, ни в бизнесе, когда терял миллионы. Плакал. Беззвучно. Не вытирал. Просто лежал и смотрел в потолок, и слёзы текли по вискам в подушку.

И никто из них не сказал, что произошло. Ни она. Ни он. Мы так и не узнали, из-за чего он въехал в стену. Что случилось в тот день?

Тайна. Которая останется с ними навсегда.

---

Я вёз Таю домой.

Она сидела на пассажирском, сжавшись в комок, и дрожала. Даже в машине, даже под тёплой курткой, даже когда я включил печку на полную. Она дрожала. Не от холода. От того, что внутри у неё всё сломалось. Окончательно. Бесповоротно.

Слёзы текли по её щекам — тихо, беззвучно. Она не вытирала их. Не пыталась остановиться. Просто сидела и плакала. И смотрела в окно на пролетающие фонари.

А мне хотелось остановить машину.

Прямо посреди дороги. Выехать на обочину, заглушить двигатель, повернуться к ней. Взять её за руки — холодные, дрожащие, чужие. Прижать к себе. Так, чтобы она уткнулась носом мне в грудь и просто дышала. Спрятать её лицо у себя на плече. Погладить по волосам — осторожно, как будто она из стекла. Сказать: «Всё будет хорошо. Я здесь. Я никуда не уйду». Сказать: «Я люблю тебя. С первого дня. С первого взгляда. Я не спал ночей. Я врал брату. Я пил и ржал над тем, что разрывало меня на части. Всё — ради тебя. Просто чтобы ты была рядом».

Я хотел поцеловать её. Так, как Марк никогда не целовал. Не грубо. Не как вещь, которую надо взять. А как единственное, что имеет значение в этой чёртовой жизни.

Я не сделал этого.

Она чужая. Хоть он её и выгнал — чужая. Она принадлежит ему. Не телом — неважно. Душой. Каждой своей клеткой. Каждой слезой, которую она пролила по нему. Пользоваться ситуацией, когда она разбита, когда она не в себе, когда она плачет по другому мужчине — это было бы дном. Тем самым, ниже которого уже некуда.

Я вёл машину. Смотрел на дорогу. И молчал.

---

Потом был месяц реабилитации Марка.

Он учился ходить заново. Как ребёнок. Сначала сидеть. Потом вставать. Потом делать шаг. Второй. Третий. Падать. Вставать снова. Он злился, орал на врачей, кидал костыли об стену. Но он шёл. Как всегда — напролом, не оглядываясь. Без Таи. Без её поддержки. Без её голоса по ночам.

Про Таю мы больше не говорили.

Ни я, ни Дима — не произносили её имени при Марке. Он тоже молчал. Спрашивать боялись. Открывать эту рану — тем более. Она заживала сама — или не заживала, кто знает. Но Марк делал вид, что всё в порядке. А мы делали вид, что верим.

Но между собой мы говорили. Часто. По ночам в баре, когда Марк уже спал, а мы с Димоном сидели и пили виски в полной тишине.

— Что будем делать? — спросил Дима однажды.

— Не знаю, — ответил я.

— Она сохнет там. Без него.

— Я знаю.

— Он сохнет здесь. Без неё.

— Я знаю, Дима.

Он замолчал. Потом сказал то, что мы оба думали:

— Надо их мирить.

Я посмотрел на него. Он на меня.

— Когда он встанет на ноги, — сказал я. — Когда будет готов. Устроим им встречу.

Дима кивнул. Поднял бокал.

— Пусть сначала оклемается.

— А потом — хоть война, — усмехнулся я.

— Хоть война, — согласился он.

Мы выпили. Не чокаясь. Потому что чокаются за победу, а у нас её пока не было.

И между собой решили. Когда он встанет на ноги, устроим им встречу.

День выписки пришёлся на январь. Петербургский январь — когда снег уже не белый, а грязно-серый, и небо висит так низко, что давит на плечи. Марк был в порядке. Не тем порядком, когда человек здоров и счастлив. А тем, когда он собрал себя заново из осколков и склеил как смог. Прежний Марк — собранный, жёсткий, с горящими глазами, как у волка, который отлежался в норе и снова вышел на охоту. Реабилитация сделала своё дело. Он прошёл через огонь и вышел закалённым. Как клинок, который опустили в ледяную воду.

Он сам сказал: «В «Кузницу». Наше место». Туда, где когда-то всё начиналось. Где мы были молодыми, пьяными и бессмертными. Где пили за победы, а потом — за поражения. Надо было ехать. Отметить его воскрешение. Закрыть эту чёртову главу.

Я повёз. План по спасению их отношений мы запустили ещё утром. В Кузнице сидели вдвоём, Димка сказал, что подъедет позже — дела. Всё как всегда: старый кожаный диван, приглушённый свет, бухло. Только между нами теперь стояла тень. Тая. Авария. Та ночь. Всё, что случилось за эти месяцы. Я болтал о чём попало — бизнес, новости, тачки. Обо всём, кроме неё. Марк кивал, иногда шутил, пил. Делал вид, что живёт. Я делал вид, что верю в это.

Димка приехал через час. Я увидел его лицо и понял — не один. Он просто посмотрел на меня, и мы обменялись тем беззвучным взглядом, который заменяет нам тысячи слов. Тая ждала на улице. Январь, мороз, снег — а она стояла там, потому что таков был план.

Мы выманили Марка на улицу. Снег хрустел под ногами. Горел один фонарь — жёлтый, больной, холодный. Она стояла в своём тонком пальто — не по погоде, она всегда мёрзла, но одевалась так, будто в Питере вечное лето. Волосы распущены, лицо белое, как та простыня, на которой он лежал в коме. Только глаза горели — те самые синие, в которых можно утонуть, если не держаться за берег. Она дрожала. Но стояла прямо. Не сгибалась.

Марк увидел её — и я почувствовал это кожей. Как он напрягся, как выпрямился, будто пружина распрямилась. Как дыхание переменилось — с ровного на звериное. Он подошёл к ней, медленно, как к раненому зверьку. Он заговорил. Не громко, но каждое слово врезалось в морозный воздух, как нож в замёрзшее мясо. Шлюха. Убийца. Пустое место. Я стоял рядом, не вмешивался — мы с Димой решили, что пусть выговорятся. Но были наготове. В шаге. На случай, если Марк сорвётся по-настоящему.

Она молчала. Стояла под снегом, который падал на волосы, на ресницы, на плечи, и не стряхивала. Не плакала. Не перебивала. Просто слушала. А когда он выдохся — сказала единственную фразу. Тихим голосом, который мы едва разобрали за шумом ветра. Сказала, что беременна.

Я не знаю, что со мной случилось в ту секунду. Земля ушла из-под ног. Снег, фонарь, «Кузница» — всё исчезло. Осталась только она. И эти слова. Марк замер. На мгновение. На два. А потом его лицо перекосила усмешка — та самая, ледяная, которой он пугал партнёров по бизнесу. Он сказал, что она врёт. Что ребёнок не его. Чужой выблядок. От того жениха-еблана. Или от кого-то ещё, пока он в коме лежал. Что она хочет повесить на него чужого ребёнка, чтобы срубить бабла. Сказал, что даст денег на аборт — холодно, как приказ.

Это был пиздец. Настоящий. Я никогда не думал, что разбитый мужик способен на такое. Что любовь может обернуться такой грязью. Если за это такая цена — я не хочу её. Я буду обходить любую женщину за километр, если меня когда-нибудь отпустит эта.

Я сжал кулаки так, что костяшки побелели. Хотелось врезать ему — в челюсть, в зубы, в эту его ледяную усмешку. Но я сдержался. Не моя война. Не моя женщина. Не моя жизнь.

А потом она сделала то, чего я не ждал. Шагнула вперёд — маленькая, дрожащая, но прямая, как копьё — и влепила ему пощёчину. Звонко. Так, что эхо ударилось о стены «Кузницы». Марк даже не покачнулся. Замер. А потом его перекосило. Ярость — та самая, которую я боялся больше всего. Та, которая делает из человека зверя. Он схватил её за горло. Начал душить.

Мы с Димой бросились к ним. Хватали его за руки, кричали — не помню что, пытались разжать пальцы. Бесполезно. Он был сильнее. Он был в аду. А она… она не издала ни звука. Ни крика. Ни стона. Ни «помогите». Только слёзы текли по щекам — тихие, беззвучные, как тот снег, который всё падал и падал. И глаза — спокойные, открытые, будто она уже всё решила. Будто готова была умереть от его рук. И, может, даже хотела этого.

Потом он вдруг разжал пальцы. Сам. Я не знаю, что щёлкнуло в его голове. Может, увидел её лицо. Может, услышал, что она не кричит. Может, понял, что делает. Тая упала на снег. Как тряпичная кукла. Я стоял и смотрел на неё. На Марка. На свои руки, которые тряслись как у алкоголика после запоя.

Сука. Как же я ошибался, что ниже дна ничего не бывает. То, что сделал в тот вечер Марк Орлов — это ниже дна. Это туда, куда даже крысы не ходят. И я буду молить всех богов, которых не знаю, чтобы меня уберегли от такого падения.

Димка не сказал ни слова. Поднял её, усадил в машину и увёз.

Вернулся через час. И заставил Марка рассказать. Всё. Что случилось той ночью. Почему он въехал в стену. О чём молчал все эти месяцы.

Марк сломался. Рассказал. Про то, как вернулся к ней домой и нашёл её в кровати с женихом. Как тот ржал ему в лицо и говорил, что она просто хотела отомстить — за унижения, за приказы, за то, что он её не сломал. Про то, как он отпиздил жениха — до крови, до хруста. Как уехал. Как сел в машину и влетел в стену на полном ходу. Потому что жить без неё не хотел. И до сих пор не хочет.

Мы с Димоном переглянулись. И поняли. Всё. Что-то здесь нечисто. Что Таю подставили. И мы должны это проверить.

А Тая молчала. Все эти месяцы — молчала. Ни слова в своё оправдание. Ни «я не была с ним». Ни «меня подставили». Почему? Гордость? Отчаяние? Или думала, что Марк должен верить ей без доказательств? Или просто устала — так, что уже не осталось сил ни на что? Я не знал. Знал только одно: она носила его ребёнка. А он назвал его чужим выблядком. И послал на аборт.

Мы сидели втроём. Три брата, которые прошли через ад. И не знали, что делать дальше. Потому что правда приоткрылась. А легче не стало. Стало только больнее. В тысячу раз.

---

На следующий день я сидел с Марком в его кабинете. Заставил его пиздовать на работу. Димка поехал по своим делам — нашёл того пидора женишка. Отвёз к "себе". Свои пытки он записывал на видео. Мудила признался, что всё подстроил. Что не было у них с Таей никакого секса. Ни в тот день. Никогда. А он затаил обиду. И когда понял, что она ушла к Орлову — решил отомстить. И всё подстроил. Идеально. Грязно. Сработало.

Эту запись Димка привёз и показал Марку.

И мир Марка рухнул второй раз.

Первый раз он разбил машину о стену. Второй раз — правда разбила его самого. Когда дошло осознание. Когда он понял, что натворил вчера вечером. Что назвал её шлюхой. Что назвал своего ребёнка чужим выблядком. Что предложил деньги на аборт. Что душил её. За что? За то, чего не было. За ложь, которую подсунул ему ублюдок.

Он поехал к ней. Летел, как на пожар. Звонил по дороге — не брала. Ворвался в подъезд, позвонил в дверь — тишина. Соседка сказала, что Тая уехала. Собрала вещи и уехала. Куда — не знает. Не сказала. В итоге он дозвонился. Услышал её голос — сломанный, тихий, но острый, как лезвие. Такой, какой он любил и ненавидел в ней одновременном.

Она сказала коротко. Холодно. Как ножом отрезала. Что сделала аборт. Как он и хотел. Что бы он больше её не искал. И бросила трубку.

Всё. Финал, блядь. Можно опускать занавес. Занавес, который не поднимется долгие дни, недели, месяцы, годы. А может, никогда.

Ахуели все. Что творилось с Марком — не описать словами. Он метался как зверь в клетке. Он клял себя — за то, что поверил, за то, что не разобрался, за то, что душил, за то, что назвал чужаком своего же ребёнка. А потом — клял её. За то, что убила его ребёнка. Не простила его. Не выслушала. Просто взяла и сделала. Он кричал, что никогда ей этого не простит. Что найдёт её. Что убьёт. Без шуток. Я смотрел в его глаза и верил. Он был похож на демона. На того, кто потерял всё и готов сжечь этот мир, только чтобы найти её.

Он искал. Долго. Отчаянно. Каждый день. Поднимал свои связи, свои каналы, свои деньги. Нанимал людей. Результат — ноль. Как сквозь землю провалилась. Мы с Димоном договорились тихо, без лишних слов: помогать ему не будем. Если она так решила — значит, так надо. Мы примем её решение. И сделаем всё возможное, чтобы он её не нашёл. Её спокойная жизнь — даже если это жизнь без него, без нас, в каком-то другом городе или другой стране — была нам дороже его мести. Потому что месть — это не любовь. И она ничего не вернёт.

Он умолял Диму. Сотни раз. Приходил к нему, звонил по ночам, писал сообщения — по одному, по десять, по сто. «Найди её через свои каналы», «ты можешь», «ты знаешь людей», «сделай это для меня», «умоляю». Димка был неприступен. Ни разу не дрогнул. Ни разу не сказал «ладно, попробую». Просто молчал. Или говорил «нет». Твёрдо. Как скала.

В этой агонии прошло два с половиной года. Его и моей. Но моя была другой. Он искал — я сгорал. Он надеялся — я уже давно перестал. Был ли я рад, что они не вместе? Нет. Никогда. Если бы её счастье было рядом с ним — я бы принял это. Сквозь зубы, с болью, с ночными кошмарами — но принял бы. Потому что любовь — она не про счастье того, кто любит. Она про счастье того, кого любишь. А она была бы счастлива с ним. Я видел. Но таких мучений — таких, какие переживал Марк, — я не желал и не хотел даже врагу. Он не жил. Точнее, он существовал на работе. Приходил в офис первым, уходил последним. Закрывал сделки, которые другие не могли закрыть годами. Рубил сплеча, не боялся никого. Превратился в чудовище. В машину без тормозов. И искал. Каждый день. Каждую ночь. И поклялся — если найдёт, пустит ей пулю в лоб. Без разговоров. Без объяснений. Пиздец. А мы с Димоном молились — каждый на своём языке, каждый по-своему, — чтобы этот день никогда не настал. Чтобы она была далеко. Чтобы он никогда её не нашёл. Чтобы она жила без него. Без нас. Без этой проклятой любви, которая сжигает всё вокруг.

Но параллельно с поисками в нём росла ещё одна дрянь — ревность. К Димке. Он всегда думал, что Димка питает к Тае какие-то чувства. Постоянная Димина "Корфетка" в адрес Таи. Что он смотрит на неё не так. Что помогает ей не потому, что она женщина его брата, а потому, что хочет её сам. Марк иногда тыкал этим в разговорах. Грязно. Колко. «Ты, смотрю, её сильно опекаешь», «Может, тебе с ней остаться, раз ты такой заботливый?», «Себе захотел то, что моё?». Димка молчал. Отшучивался. Знал — Марк просто болеет. И не злился.

А мне было с одной стороны забавно. Потому что Димка действительно полюбил Таю. Но не так, как Марк боялся. Он полюбил её как младшую сестру. Как ту, кого надо защищать. Как ту, ради которой можно впрячься, но спать с которой — никогда. Димка был из тех, кто чувствует грань. Железно. А к тому, кто действительно любил Таю — ко мне, блядь, — не было никаких подозрений. Ни у Марка. Ни у кого. Потому что я умел держать лицо. Не прятаться — держать. Смотреть в глаза и врать так, что сам верил. Улыбаться, когда хотелось крушить всё вокруг. Это не жалость к себе. Это контроль. И я его никогда не терял. Даже когда внутри всё выло.

Никто не знал. Никто не догадывался. А кто не догадался — тот и не узнает. Такая у меня игра. И я в неё играл лучше всех.

---

Как я жил все эти годы? Никак. Дни слились в один длинный, серый, бесконечный поток. Работа. Бар с Димоном. Иногда приходил Марк — садился в угол, заказывал виски, смотрел в одну точку, молчал. Мы не спрашивали. Он не рассказывал. Мы просто пили рядом — три мужика, у которых внутри у каждого своя бездна.

Бесконечная череда женщин. Рыжих, блондинок, брюнеток. Высоких, низких, худых, пышных. Дорогих и не очень. Тех, кто хотел замуж, и тех, кто хотел только одну ночь. Я менял их, как перчатки. Зачем? Не знаю. Может, пытался забыть. Может, заполнить пустоту. Может, просто убить время.

Но чем больше их было, тем больше меня тошнило. От запаха чужих духов. От чужих волос на моей подушке. От чужих глаз, которые смотрели на меня и не видели ничего. Потому что я сам не видел их. Я видел только одни глаза — синие. Те самые, в которых можно утонуть. И не хотел выплывать.

Любовь к ней не проходила. Не становилась слабее. Не тускнела. Она просто замерла — как та больница, как тот снег, как тот фонарь. Ждала. Чего? Я не знал. Может, того дня, когда она вернётся. Может, того дня, когда я перестану дышать. Что наступит раньше — я не гадал.

Я просто жил. Нет. Не жил. Существовал. В работе. В виски. В баре с Димкой. В бесконечной череде чужих тел, которые не могли согреть.

Потому что тепло было только у неё. И оно ушло вместе с ней.

---

Наши дни.

Марк поехал во Владивосток. Собрался, никого не слушал. Сказал, что узнал — под наш бизнес кто-то копает оттуда. Едет разобраться. И приказал нам остаться здесь. Не ехать за ним. Справится сам. Мы переглянулись с Димкой — и поняли. Он и так был псих. Последние два с половиной года превратили его в ходячее напряжение, он стал просто неадекватом. Оставлять его одного было нельзя.

Мы не послушались. Собрались через пару часов и вылетели следом. Всю дорогу молчали. Димка смотрел в иллюминатор, я прокручивал в голове, чем это всё кончится. Хорошим — точно не кончится.

Во Владивостоке мы прятались первый день. Не показывались ему на глаза. Наблюдали издалека. Марк ходил по городу, встречался с кем-то, что-то вынюхивал. Выглядел как зверь, который учуял след и не остановится, даже если его начнут резать. Но когда мы поняли, что тут намечается какая-то жопа — полная, абсолютная, — мы пришли к нему. Объявились. Сказали: хватит прятаться, мы с тобой. Он злился, орал, что он не маленький. Мы не ушли. Потому что братьев не бросают.

Там мы и узнали про семейку Маре. Лили Маре. Какая-то странная баба, которая попалась на слежке за нами. Она лично следила. За ним. За нами. За всем, что мы делали в этом городе.

---

Мы увидели её на аукционе. Марк сидел в зале, в первом ряду. Мы с Димой — в тени, у колонны, откуда всё видно и где нас не видно.

Внешность у неё была — странная. Не скажу, что красивая. Не скажу, что страшная. Притягательная, но холодная. Как лёд, который хочется потрогать — и понимаешь, что обожжёшься. Волосы короткие, белые — крашеные, это сразу видно. Цвет такой неестественный, будто она специально выбрала этот оттенок, чтобы забыли её родной. На лице — тонна штукатурки, всё как у куклы. Как маска, под которой прячется хуй знает что.

Глаза карие. Но не тёплые, не живые. Стеклянные какие-то. Смотрят — и не видят. Или видят сквозь тебя. В них ничего не прочитать. Ни радости. Ни злости. Ни страха. Пустота. И очки. Толстая оправа, она не снимала их никогда. Я подумал тогда — прячет глаза. Не хочет, чтобы её читали.

Она притягивала и отталкивала одновременно. Хотелось стоять и смотреть — и хотелось развернуться и уйти. Как будто в ней было что-то неправильное. Неестественная какая-то. Словно настоящую женщину вынули из этого тела, а вместо неё вставили копию — с идеальными движениями, с идеальной речью, с идеальной пустотой в глазах. Красивая. Но неживая. Как восковая фигура. Как та самая кукла, которая улыбается, когда ей больно.

Марк её ненавидел. С первого взгляда. Она была замешана в этом дерьме. А врагов Орлов не прощал. Мы думали, он с ней разберётся быстро и грязно. Как умел.

---

А на этом ёбаном аукционе Марк провоцировал Лили весь вечер. Говорил ей гадости — про её внешность, про её семейку, про то, что она охотится на чужих мужиков. Она отвечала ему. Едко. Остро. Так, как он не любил. Так, как умела только одна женщина в его жизни. Он заводился с пол-оборота. Она смотрела на него сквозь свои очки — спокойно, пусто, как на мебель. Как на пустое место. Как на того, кто ей неинтересен. А он не выносил этого взгляда.

Потом начал говорить про секс. Грязно. Пошло. Спросил, как она в постели. С кем спит. Что ей нравится. Станет ли кончать, если он её трахнет. У него точно поехала крыша. Я смотрел на Димку, Димка на меня — и мы оба молчали. Потому что не знали, что сказать. Но Марк знал, как вытащить самку из женщины. Это была его суперсила. И эта тема — постель, секс, тело — была тем самым крючком. Беспроигрышным. Он проверял её. И она клюнула. Не словами. Взглядом. Тем самым, который он ждал. Живым.

И тут он купил кулон за пять миллионов. Пять лямов, блядь. Просто так. С молотка. Потому что её муженёк, решил потягаться с Орловым. Повышать ставку. Играть на публику. Марк посмотрел на него — и просто назвал сумму, от которой у того отвисла челюсть. А потом, когда кулон был у него, подошёл к Лили. При всех. В зале. И надел ей его на шею.

Мы с Димой ахуели. Стояли как вкопанные. Он ненавидел эту Лили — и тут такое. Пять лимонов. Не за что. Просто чтобы унизить её мужика. Или чтобы унизить её. Или чтобы… я не знал. Ничего не понимал.

А Марк потом стал каким-то ёбнутым. Ржал, шутил, выглядел как будто был в хлам. Но он не пил почти. Глаза горели — тем самым бешенным, орловским огнём. Мы отвели его спать. Он не сопротивлялся. Улыбался и бормотал что-то про рыбу, про аукцион, про то, как она смотрела.

---

Утром мы пришли к нему в номер. Зашли — он спал голый, поперёк кровати. Простыни сбиты в комок, подушки на полу. В воздухе пахло влагой. Потом. Женским телом. Сексом. И чем-то ещё — горьким, знакомым. Я не мог понять, чем.

Спина Марка была вся разодрана. Длинные царапины, как от когтей. Кровь запеклась, но следы были свежими. Глубокими. Страстными. Такие оставляет женщина, которая не хочет отпускать. Или которая ненавидит и любит одновременно.

Мы разбудили его. Он сел на кровати, посмотрел на нас мутными глазами. Не сразу понял, где он, кто мы, который час. А потом выдал.

Сказал, что всю ночь ебал Таю Лебедеву. Но в комнате у него была Лили Маре. Он ничего не понимал. Мы — тоже.

Я не поверил сначала. Димка — тоже. Решили, что у него поехала крыша. Окончательно. Бесповоротно. Два с половиной года поисков, ненависти, проклятий — и вот результат. Он настолько хотел её найти, что увидел её в этой бабе с белыми волосами и карими глазами. А эта Лили — холодная, как рыба. Откуда там Тая? Тая была огонь. Живая. Настоящая. Со слезами, с криками, с улыбкой, от которой у меня сердце останавливалось. А эта — как кукла. Как манекен. Как будто душу вынули и заморозили.

Мы решили — бред. Безумие. Больное воображение. Он столько лет искал её — и вот нашёл в первой же странной бабе, которая попала под руку.

Но нас прервало синхронное сообщение. На мой телефон и на Димкин. В ту же секунду. Один текст: «Подземная парковка ТЦ «Галерея», 6:30». Всё. Без подписи. Просто время и место. Хуй знает от кого.

---

Мы сказали охране не выпускать Орлова из номера. Если он попытается — держать силой. Охрана кивнула. Мы с Димкой вышли, сели в одну машину и помчались. Время было в обрез. До 6:30 оставалось двадцать минут. Мы летели по Владивостоку, сжимая руль, обгоняя всех. Димка рядом, молчит. Я молчу. Оба думаем об одном — кто нас ждёт? Кто знает наши номера? Кто знает, что мы здесь?

Мы успели к назначенному времени. Поставили машину на парковке. Вылезли и пошли. Блядь. Мы с Димкой давно так не очковали. Парковка была тёмной. Пустой. Лампы мигали — то включались, то гасли. Тусклый, больной свет. Тишина, нарушаемая только гулом вентиляции и нашими шагами.

А сердце колотилось так, что я слышал его в ушах. Я смотрел на Димку. Он смотрел на меня. Ни слова. Всё и так понятно.

Мы не знали, что здесь нас ждёт. Смерть — или хуй пойми что. Засада. Пуля. Подстава. А может, пустота. Может, нас просто разыграли. Мы не знали ничего. И это было страшнее всего.

Но мы были готовы ко всему. Потому что отступать некуда. Потому что братьев не бросают. Потому что эта история — наша.

Мы шли в темноту. И ждали.

Глава 4. ЛИСИЦА

Они въехали в полумрак подземной парковки указанного торгового центра. Несмотря на ранний, неестественный для встреч час, здесь, в бетонных недрах, было припарковано немало машин — служебных фургонов с логотипами, личных дорогих седанов с тонировкой, нескольких внедорожников. Воздух спёртый, пахнет бетонной пылью, старым бензином, сыростью и озоном от ламп дневного света. Они заглушили двигатель, и тишина, наступившая после, оказалась ещё более зловещей. Вышли. Двигались синхронно, легко, как одно тело с двумя головами — спины прямые, плечи расправлены, взгляды острые как бритвы сканируют пространство, выискивая малейшее движение, тень, аномалию. Руки свободно висят вдоль корпуса, но пальцы чуть согнуты, готовые в любую миллисекунду взять оружие из-за пояса или нанести удар.

Медленно, почти бесшумно, они углубляются в лабиринт из массивных бетонных колонн и призрачных силуэтов машин. Ни души. Тишина такая громкая, что давит на уши, нависает физической тяжестью. И вдруг, в тот момент, когда Егор поравнялся с особенно толстой, испещрённой граффити колонной, из-за её тёмного ребра резко, как пружина, вынырнула тонкая, но сильная рука в рукаве дорогого пальто и вцепилась мёртвой хваткой в рукав его куртки и дёрнула на себя.

Реакция отработана до состояния чистого рефлекса. Егор, не думая, даже не видя противника, сделал резкий шаг назад и в сторону, крутанул захватившую его руку против сустава, и в следующее мгновение уже стоял сзади, прижимая согнутый локоть к горлу невидимого противника в смертельном удушающем захвате, готовый одним движением сломать шейные позвонки. Дима в это же время, будто его вторая тень, выхватил пистолет из-за пояса и с полуоборота, не целясь, навёл прямо в лоб тому, кого держал в стальных объятиях напарник.

И оба замерли.

Перед стволом Димы, прижатая спиной к холодному бетону локтем Егора, стояла Лили Маре. Та самая, вчерашняя. С той же безупречной причёской, с тем же бесстрастным, кукольным лицом. Но что-то было не так. И это «что-то» проявилось в следующую секунду. На её подкрашенных губах медленно расцвела улыбка. Не та, светская, холодная. А другая. Искренняя, широкая, тёплая, до боли знакомая, с ямочками на щеках.

— Димкаа… — сказала она. И голос был другим. Живым.

— Конфетка?.. — прошипел он, и его глаза, казалось, вот-вот вылезут из орбит. — Блядь… Тая? Это… это ты? Настоящая?

Егор отпустил её. И в этот момент мир вокруг него рухнул.

Не громко. Не с треском. А как-то тихо, вязко, будто его затягивало в болото с головой. Он отпрыгнул назад, на автомате, но тело перестало слушаться. Ноги стали ватными. Руки — чужими. Он смотрел на неё. На эту женщину с белыми, крашеными волосами, с карими глазами за толстыми очками, с лицом, залитым тональным кремом, как маска. Смотрел — и не узнавал. Но сердце уже узнало. Оно пропустило удар. Один. Второй. А потом забилось так, что застучало в висках, в горле, под рёбрами — везде, где только можно.

Тая. Живая. Здесь. Стоит в двух шагах.

У него внутри всё перевернулось. Не как у Димки — братская нежность, защита. У него по-другому. Тот самый пожар, который он тушил два с половиной года, который заливал виски, забивал работой, топил в бесконечной череде чужих тел — он вырвался наружу. Вспыхнул в одно мгновение. Обжёг лёгкие, пищевод, горло. Егор почувствовал, как желваки заходили ходуном. Как пальцы сжались в кулаки сами собой — не от злости. От желания. От дикого, животного, невозможного желания схватить её. Прижать к стене. Вдохнуть этот её запах — тот самый, который он помнил спустя годы. Почувствовать, что она настоящая. Что не снится. Что не очередной глюк, который приходит по ночам после третьего бокала виски.

Он стоял и смотрел на неё. На её дрожащие губы. На слёзы, которые потекли по этому кукольному лицу, размазывая тональный крем. На улыбку — ту самую, его, которую он ни с чьей другой не спутал бы. И внутри него — там, где два с половиной года была пустота, выжженная земля, пепелище — что-то щёлкнуло. Не надежда. Не любовь. Что-то пострашнее. Понимание. Что он никогда от неё не избавится. Что она в нём — навсегда. Что сколько ни бегай, ни меняй баб, ни заливай боль алкоголем — хрен чего изменится.

Он ненавидел себя за это. За то, что не может просто обрадоваться, как нормальный человек. За то, что вместо «ты жива, слава богу» в голове — «ты рядом, и я снова сгораю». За то, что смотрит на неё — и хочет. Не как брат. Как мужик. Который не имел на неё права никогда. И не будет иметь.

Он стоял, сжимал челюсть и молчал. Потому что если бы он открыл рот — из него вырвалось бы не то, что надо. Совсем не то.

---

Тая кивнула, и вдруг слёзы, крупные, настоящие, брызнули из её глаз, скатившись по идеально наложенному тональному крему, но улыбка при этом не исчезла, а стала только печальнее и нежнее. Она шагнула вперёд, и Дима, на автомате, инстинктивно, раскрыл объятия. Она бросилась ему на шею, вжалась в его грудь, и он, всё ещё не веря, подхватил её.

— Блядь, Конфетка, — повторял он. — Блядь… как? Почему? Где ты была все эти годы? Марк искал тебя...

— Пиздец, — констатировал Егор, стоя рядом и оглядываясь по сторонам. Его тело всё ещё было напряжено, готовое к любой опасности. — Полный, окончательный и бесповоротный пиздец. Тая… мы думали… Марк там чуть с катушек не съехал, он… он тут такое понарассказывал… Объясни, чё за цирк с конями? Чё за маскарад?

Тая вытерла ладонью слёзы, оставив на коже размазанные тёмные дорожки туши, и её лицо снова, с усилием, стало серьёзным. — Дима, Егор... — она посмотрела на них обоих. — У меня мало времени. Считайте минуты. Вы — единственные, к кому я могу обратиться. Кому могу доверять. Я не спрашиваю, согласны ли вы. Я говорю как приказ: вы должны кое-что спрятать. Вернее, кое-кого.

— Надеюсь, не трупешник в багажнике, уже порезанный на куски? — попытался пошутить Дима, но шутка прозвучала плоско.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Обещаем, спрячем, — без тени колебания сказал Егор. Голос — жёсткий, чёткий. Он переключился. Режим «задание». Всё личное — в долгий ящик. — Говори. Кого? И, главное, от кого прятать? И что с Марком, Тая? И почему ты, блядь, в конце концов, Лили Маре? И так… так выглядишь?

— Одни «почему»… — она грустно, криво ухмыльнулась.

Егор смотрел на эту ухмылку — и внутри снова всё сжалось. Он узнал её. Эту её привычку — кривить губы, когда больно, но не показывать. Он знал, что сейчас она скажет что-то, от чего у него всё перевернётся. И он не был готов. Совсем не был готов. Но кто его спрашивал?

Потом она развернулась и быстрыми шагами подошла к стоящему рядом большому чёрному внедорожнику и открыла заднюю дверь.

— Вот… — Тая показала рукой внутрь.

На кожаном сиденье, в полумраке, сидела девушка. Очень красивая, с огненно-рыжими волосами, собранными в небрежный хвост. Она сидела, откинувшись на спинку, и смотрела на них оценивающим, чуть насмешливым взглядом ярко-зелёных глаз.

— Ну и кто это? — ухмыльнулся Егор, скрестив на груди руки. — И почему мы, два серьёзных мужика, должны её прятать? Хотя… видок, надо признать, ничего так, лисичка рыжая.

Тая покачала головой, нетерпеливо.

— Да нет же, не она…

Рыжеволосая девушка, явно услышав реплику, фыркнула, вылезла из машины и, цокнув языком, закатила глаза. — О, боги, мужской взгляд, однообразный, как лапша «Доширак» — только «ничего так» да «лисичка», — проворчала она, скрестив руки на груди. — Мозги включайте, кретины! Не на меня смотреть надо, а вглубь салона!

Егор нахмурился от её дерзкого тона, но Дима, не обращая внимания, уже заглянул в салон. И обомлел.

На заднем сиденье, прижавшись спиной к дверце, сидел мальчик. Лет двух с хвостиком. Белокурый, с вьющимися мягкими прядями. Он был одет в аккуратные тёмные джинсы и тёмно-синюю куртку. И глаза. Серые, холодные, ясные. Взгляд не ребёнка, а маленького волчонка. Точь-в-точь Марк.

— Пиздеееец… — протянули Дима и Егор на одном выдохе.

У Егора внутри снова всё оборвалось. Сын. Марка. И Таи. Живой. Настоящий. Он смотрел на этого пацана — и видел брата. Маленького, такого же упрямого, с таким же твёрдым подбородком. И понимал: вот оно. То, из-за чего Тая исчезла. То, ради чего она молчала два с половиной года. То, что она спасала. А Марк, всё это время ненавидел её за аборт. Думал, что она убила ребёнка. А она — сберегла. Спрятала. Уберегла от него. От Марка. От всего этого ада.

— Пиздеец, — повторил он. Тихо. Без эмоций. Потому что если бы он позволил эмоциям вылезти — его бы разорвало.

Тут Егору, стоявшему ближе всего к рыжей, прилетел резкий, звонкий подзатыльник. Он дёрнулся, как от удара током, и обернулся к ней, глаза вспыхнули. — Что за нах…? Ты, стерва, вообще в своём уме?

— Ещё захотел ругнуться при ребёнке, тупой бычара? — фыркнула Алиса. — Тупой, как сибирский валенок, и так же воняешь табаком и глупостью.

— Ахуеть, — прошипел Егор, наклоняясь к ней. — Дикие, рыжие лисицы меня ещё не пиздили. Предлагаю не начинать, а то закончишь плохо, красавица.

Димка не сдержал короткого, нервного смешка.

— Извини, я просто не знаю, что сказать, — обратился Дима к Тае. — Сказать, что мы просто ахуели, — это ничего не сказать.

— Тоже захотел матом крошить при малыше? — рявкнула на него Алиса. — Для особо тупых объясняю: при Тимофее ругаться матом нельзя! Он всё понимает и повторяет! Вы вообще в своём уме, идиоты? Он же ребёнок, а не ваш кореш!

Егор и Дима переглянулись. Дима едва заметно мотнул головой: не связывайся. Они оба подняли ладони вверх.

— То-то же… — кивнула Алиса.

— Мальчики, — тихо позвала их Тая, отводя чуть в сторону. — Эта девушка… Лисичка. В смысле, Алиса. Она мой друг. Самый настоящий. И Тимофей… — она сделала паузу, голос дрогнул. — Сын. Мой и…

— Мы видим, Тая, — тихо сказал Дима. — Вылитый Марк. Даже взгляд — один в один.

Тая кивнула. — В рюкзаке у него… его документы. Лебедев Тимофей. По моей фамилии. Спрячьте его у себя. Если вечером я с вами не свяжусь… просто садитесь в самолёт и улетайте. Увезите Тимофея. И Марка… — она схватила Егора за полы куртки, вцепившись так, что костяшки побелели. — Если со мной что-то случится... Марк будет хорошим отцом... Только умоляю, уговорите Марка улететь с вами! Обещайте, что спасёте Марка. Ему здесь опасно. Я сама чуть не погубила его вчера. Я не знала, что он здесь! Вам нельзя тут! Пожалуйста! Лисичка присмотрит за Тимофеем.

— Тая… — Егор положил ладонь ей на плечо. И почувствовал, как она дрожит. Ему захотелось сжать эту руку. Притянуть её к себе. Убрать с её лица эти дурацкие слёзы, которые размазывают тональный крем. Сказать: «Ты не одна. Я здесь. Я всегда был здесь». Он не сказал. Только спросил: — Что с Марком? Ты была с ним сегодня ночью? Это правда была ты?

Она закрыла глаза. По её лицу пробежала судорога. — Да. Это была я. Всю ночь. Передайте ему… не сейчас, не сразу… что я не хотела его ранить.

Егор слушал и чувствовал, как внутри закипает. Не злость. Ревность. Та самая, которую он не имел права испытывать. Она была с Марком. Всю ночь. Это она царапала его спину в момент страсти. И Егор стоял здесь, смотрел на неё — и ничего не мог с этим сделать. Как всегда.

— Успокойся, Конфетка, — Дима обнял её. — Всё уладится. Мы сейчас поедем, заберём Марка. Если он узнает, что ребёнка ты сберегла…

— Он меня никогда не простит, — перебила она, вырвавшись. — А даже если простит… я себя не прощу. Никогда! Умоляю вас! Улетайте!

— А ты, Тая? — спросил Егор. Голос — ровный, спокойный. Но внутри — буря.

— Мне нужно сейчас ехать. У меня есть дело.

Она вытерла лицо, пошла обратно к машине. Алиса вышла, взяв за руку Тимофея. Тая наклонилась, взяла сына на руки, прижала к себе. Шептала что-то ему на ухо. Потом опустила, присела перед ним на корточки.

— Тима… Помнишь, ты говорил, что большие, сильные мальчики не плачут?

Он кивнул, сжимая губы.

— Ты побудь с этими дядями и Лисичкой. Мы как будто играем в прятки. Я тебя люблю, мой мальчик.

— Я люблю тебя, мамочка, — прошептал Тимофей.

Тая встала. И тут её взгляд упал на Егора. Она сделала шаг к нему — и обняла. Крепко, по-родному, прижавшись щекой к его груди. Егор застыл. Сердце — выпрыгивало. Пульс — в ушах, в горле, в каждой точке, где их тела соприкасались. Она пахла так же. Или почти так же. Через этот запах косметики, через чужую одежду, через два с половиной года — он чувствовал её запах. Тот самый. От которого у него кругом шла голова.

— Егор.. берегите их. Берегите всех, — сказала она.

Он медленно поднял руки. Положил ей на спину. Похлопал. Неловко. Сдерживаясь изо всех сил, чтобы не прижать её к себе по-настоящему. — Тая… Мы же… мы же семья, — выдавил он. Больше ничего не смог. Потому что если бы сказал ещё слово — оно было бы не тем, что он может себе позволить.

Она отпустила его, бросилась обнимать Алису. Прошептала что-то ей на ухо. Потом развернулась и побежала к машине.

— Я с тобой! — рявкнул Дима.

Но Тая запрыгнула за руль, захлопнула дверь. Димка подбежал, схватился за ручку — заблокировано. — Тая, открывай!

Она посмотрела на него через тёмное стекло. И медленно покачала головой. Её губы беззвучно сложились в одно слово: «Нет». Потом «Лексус» взревел и рванул с места.

На часах было ровно семь часов утра.

Егор стоял, смотрел вслед уходящей машине, и чувствовал, как внутри него — там, где только что что-то ожило — снова наступает тишина. Не пустота. Нет. Тишина перед бурей. Потому что он знал: это не конец. Это только начало. Самого страшного. Самого опасного. Того, что либо убьёт их всех, либо, наконец, всё решит.

— Ну что, — сказал он, поворачиваясь к мальчику, который смотрел на него снизу вверх огромными Марковыми глазами. — Пойдём, Тимофей. Будем знакомиться. Я твой дядя. Самый вредный.

Тимофей молчал. Только смотрел. Волчонок. Вылитый Марк. Тот же взгляд исподлобья, та же складка между бровями, даже губы сжаты одинаково — в тонкую, упрямую линию. Егор усмехнулся. Внутри всё кипело — от встречи с Таей, от этих новостей, от того, что два с половиной года они жили во лжи, а ребёнок всё это время рос без отца. Но руки не тряслись. Он взял Тимофея на руки — легко, почти невесомо, как пушинку, — и пошёл к машине. Мальчик не сопротивлялся. Только обхватил его за шею маленькими, но цепкими пальцами и затих. Доверился. С первой минуты. Как будто знал, что свои.

Дима с Алисой шли за ним. Алиса молчала — впервые за всё время. Просто смотрела, как Егор несёт ребёнка, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на уважение. Или на удивление. Егор не стал разбираться.

У машины он открыл заднюю дверь, посадил Тимофея на сиденье. Алиса забралась следом, устроилась рядом. Егор пристегнул мальчика — аккуратно, но надёжно, как умел, — и захлопнул дверь. Сел за руль. Дима — рядом. Двигатель завёлся с пол-оборота. Они отъехали.

В салоне — тишина. Только шум шин по асфальту и редкие сигналы машин снаружи. Тимофей молчал, смотрел в окно на проплывающие огни, потом устало прикрыл глаза, положил голову на колени Алисе и через минуту уже спал. Сопел тихо, по-детски, и в этом сопении было что-то такое, от чего у Егора сжалось сердце. Маленький. Совсем маленький. А уже столько вокруг него дерьма.

— Димон, — сказал Егор, не отрывая глаз от дороги. Голос — жёсткий, рубленый. — Надо что-то решать. Куда Тая поехала? Блядь. Надо Марку мальчика показать. Не слушать её бред. Кто защитит его лучше родного отца? Я не знаю таких. Даже если этот отец — ёбаный псих.

Дима слушал молча. Кивал. Смотрел вперёд, на лобовое стекло, и что-то прокручивал в голове. Егор знал этот его режим — когда Димка молчит, значит, он уже всё решил. Просто ещё не созрел сказать.

— Давай отвезём их в наш номер, — сказал наконец Дима. — А там по ходу дела будем разбираться. Таю найдём. И улетим все вместе в Питер. А там будем разбираться, кто кому что задолжал. Точка.

Егор кивнул. Сжал руль крепче. — А эту... — он кивнул в сторону заднего сиденья, на Алису, и сказал еле слышно, чтобы ребёнок не услышал, если вдруг проснётся. — С собой что ли потащим? Нахуя она нам сдалась? За мальчиком сами присмотрим. Не первый день на свете живём.

Он бросил взгляд в зеркало заднего вида. Алиса сидела с каменным лицом, щёки побелели, глаза сузились. Она смотрела прямо на него — в упор, через это зеркало, как будто могла прожечь взглядом. На коленях у неё спал Тимофей, доверчиво подложив голову, и она придерживала его рукой, чтобы не скатился.

— Ты... придурок... — прошипела Алиса. Тихо, чтобы не разбудить мальчика, но так, что каждое слово было слышно. — Я вообще-то всё слышу. Какого хрена ты тут решаешь? Ты кто такой, а?

Егор не выдержал. Прыснул со смеха — коротко, зло, с каким-то облегчением. — Не, Димон, ты это слышал? — он повернул голову к Диме, глаза горят, усмешка до ушей. — Сама же за мат отчитывала как школьника. «Нельзя при ребёнке!», «Тупой бычара!», «Валенок сибирский!». А сама? «Придурок», блядь? Ты рот сама сходи помой, красавица, а то Тимофей проснётся и услышит, как его любимая Лисичка плохие слова говорит.

Он специально назвал её «Лисичка» — тем самым, Таиным прозвищем, — и сказал это едко, растягивая гласные. Алиса аж задохнулась от возмущения, но промолчала — только глаза сверкнули в зеркале, как у разъярённой кошки.

Дима не выдержал. Засмеялся — сначала тихо, потом громче, запрокинув голову. — Егор, угомонись, — выдавил он между приступами смеха. — Ты её сейчас доведёшь, она нас обеих тут поубивает.

— А пусть, — Егор не унимался, чувствуя, как злость и напряжение последних часов наконец находят выход в этой дурацкой перепалке. — Ты вообще кто такая, чтобы тут умничать? Школу сама давно закончила? Выглядишь так себе... Класс десятый, не больше. А туда же — учить нас, как жить, как говорить, как детей воспитывать.

Алиса сжала свободную руку в кулак. Её лицо в зеркале было перекошено от ярости, но она молчала. Только дышала тяжело, через нос, чтобы не разбудить Тимофея.

Дима пнул Егора локтем — коротко, но ощутимо, в рёбра. Егор понял. Перебор. Успокоился. Скинул усмешку с лица, снова стал серьёзным, собранным. Посмотрел на дорогу.

— Ладно, — сказал он уже нормальным голосом.

Алиса ничего не ответила. Только отвернулась к окну. Но руку с плеча Тимофея не убрала. Гладила его по волосам — машинально, нежно, как мать. И Егор вдруг подумал: а ведь она с ним два с половиной года. Рядом. Вывозила. Пока он, Егор, пил виски в баре и менял шлюх, эта рыжая соплячка, наверное, меняла Тимофею памперсы и учила его первым словам. Имела право голосить. Имела право называть его придурком. Потому что если бы не она — неизвестно, кто помог бы Тае.

— Дима, — сказал Егор тихо, чтобы не разбудить мальчика. — Таю найдём. Улетим. Разберёмся. Но сначала — показать Марку сына. Без вариантов.

— Согласен, — ответил Дима. И больше они не говорили до самого отеля.

Егор вёл машину, смотрел на дорогу, и думал. О Тае. О том, как она стояла на парковке, дрожащая, но прямая. О том, как она обняла его — по-родному, как брата. О том, что она никогда не узнает, как он сжимал кулаки, чтобы не прижать её к себе по-настоящему. О том, что она никогда не узнает, как он любил её все эти годы. И не узнает никогда. Потому что это не её правда. Это его крест. И он понесёт его дальше. Как нёс всегда.

Сзади тихо сопел Тимофей. Алиса смотрела в окно на просыпающийся Владивосток. Дима сидел рядом, молчал, но Егор чувствовал — брат думает о том же. О том, что сейчас они ввяжутся в такое, из чего не вылезут без потерь. Но выбора нет. Потому что Тая попросила. Потому что Марк — брат. Потому что этот ребёнок — их кровь.

Они подъехали к отелю. Егор заглушил двигатель. Посмотрел на небо — серое, низкое, владивостокское, — и подумал: «Ну, здравствуй, новая жизнь. Или прощай, старая. Хуй его знает».

---

Здание стояло серое, холодное, владивостокское — ни тебе питерского размаха, ни московской наглости. Просто ещё одна бетонная коробка на берегу Тихого океана, в которой прятались люди с деньгами и проблемами. Егор заглушил двигатель, вышел первым. Огляделся — чисто. По крайней мере, внешне. Дима вылез следом, взял на на руки Тимофея — мальчик спал, уткнувшись носом ему в плечо, даже не шевелился. Уснул мертвецким сном, как спят только дети, у которых всё внутри перегорело от усталости и стресса. Алиса выбралась с заднего сиденья, поправила куртку, одёрнула джинсы. И снова — плечом к плечу с Егором.

Они поднялись на нужный этаж. Лифт ехал медленно, как назло. Егор смотрел на цифры, которые загорались одна за другой, и считал про себя. Не от нервов — от привычки. Дима переминался с ноги на ногу, придерживая ребёнка. Алиса стояла сзади, сжавшись в комок, и её зелёные глаза смотрели на Егора с таким вызовом и с такой ненавистью, что это можно было резать ножом.

Всю дорогу до номера он на неё подглядывал. Краем глаза. Сквозь отражение в стеклянных дверях. Везде, где мог. И ехидно улыбался — той самой своей улыбкой, от которой Алисе хотелось то ли врезать ему, то ли убежать. В этой улыбке было всё — наглость, уверенность, опасность и какая-то дикая, почти животная самоуверенность самца, который знает, что ему всё позволено. Алиса чувствовала этот взгляд кожей. Он буквально раздевал её — нет, не так. Он изучал её. Как соперника. Как добычу. Как то, что ещё не решил, куда деть: ударить, трахнуть или просто выкинуть из головы.

— Чё ржёшь, дебил? — зашипела Алиса, не поворачивая головы. Голос — тихий, но злой, как у разъярённой кошки, которую зажали в угол и не выпускают. Она не смотрела на него, но чувствовала — он ухмыляется ещё шире. И от этого её внутренности скручивало в узел.

Егор не ответил. Он вообще редко отвечал на слова. Он действовал. И сейчас — действовал.

В коридоре, когда Дима чуть отвлёкся, Егор вдруг остановился. Алиса, шедшая следом, чуть не налетела на него — и в следующую секунду его тяжёлая ладонь легла ей на затылок. Пальцы — жёсткие, горячие, с въевшейся в кожу татуировкой — сжались. Не больно. Не грубо. Властно. Так, что дёрнуться было невозможно. Он нагнулся к самому её уху — так близко, что она почувствовала его дыхание: тёплое, с горьковатым запахом кофе и табака. От этого дыхания у Алисы мурашки побежали по позвоночнику — противные, холодные, непрошенные. Она ненавидела себя за эту реакцию, но ничего не могла с собой сделать. Её тело прогнулось под него. Отказывалось слушаться.

— Если ты не перестанешь выёбываться, Лисица, — прошептал он, и голос его был низким, почти ласковым, но в этой ласке сквозила такая угроза, что у Алисы пересохло во рту. — Получишь под хвост. И это будет не ремень.

Он сказал это так спокойно, так буднично, как будто обсуждал погоду. Но от этих слов у неё внутри всё перевернулось — от злости, от стыда, от этого гадкого, непонятного, запретного чувства, которое она ни за что не признала бы даже самой себе.

Он легонько оттолкнул её — почти небрежно, как надоевшую кошку, которую скидывают с колен. И пошёл дальше, даже не оглянувшись. Алиса осталась стоять посреди коридора. Сердце колотилось где-то в горле. Щёки горели огнём. Она была зла — зла так, что готова была вцепиться ему в спину ногтями. Но что-то — стыд? страх? — удерживало её на месте.

— Ну ты и мудак, — прошептала она ему вслед. Голос дрогнул — против воли, на самом кончике. Она ненавидела себя за эту дрожь.

Егор не обернулся. Только усмехнулся — она видела, как дрогнули его плечи под курткой. Он слышал. И ему было наплевать.

---

Они поравнялись с номером Марка. Дима кивнул охране — двое крепких мужиков в чёрном, с каменными лицами, стояли у двери, как изваяния. Проверенные. Свои. Те кивнули в ответ.

— Марк в порядке? Не сходил с ума? — спросил Дима, придерживая Тимофея одной рукой.

— У него сейчас Лили Маре, — ответил один из охранников. Голос — равнодушный, профессиональный. Но в глазах — лёгкое беспокойство.

— Твою мать... — вместе, на одном выдохе, прошептали Егор с Димой.

Они переглянулись. И без слов поняли друг друга. Тая была там. С Марком. После всего, что было. После этой ночи. После вчерашнего вечера. Зачем она пришла к нему? Господи, что там сейчас происходит? Он её ненавидит. Она его боится. Или не боится? Или они уже выяснили всё по-другому? Спина Марка вчера была разодрана в клочья. И это была она. Тая. И от этого чувства у Егора внутри всё кипело — ревность, злость, бешенство, желание ворваться в номер и разобраться со всеми разом. Но нельзя.

— Пошли быстрее в номер, — сказал Егор, и голос его был стальным, рубленым, командирским. — Оставим Тимофея и Лисицу — и вернёмся. Нужно решать, что делать с Таей. Она там одна, с ним. А он... Марк сейчас неадекватен. Мало ли что ему взбредёт в голову. Надо быть рядом.

Дима кивнул. Они ускорили шаг.

---

Они дошли до своего номера. Дима открыл дверь, зашёл первым, осторожно положил Тимофея на широкую кровать — ту самую, на которой Егор лежал и смотреть в потолок, думая о том, как ему жить дальше. Мальчик даже не проснулся — только всхлипнул во сне, поджал колени к животу и затих. Пальцы сжались в маленькие кулачки. Он спал с таким напряжением, будто даже во сне боялся, что его обидят.

Алиса села рядом с ним на край кровати, поправила одеяло, погладила по голове. Движения — мягкие, нежные, совсем не похожие на ту фурию, которая только что шипела на Егора в коридоре. Её зелёные глаза смотрели на мальчика с такой теплотой, с такой защитой, что Егор вдруг подумал: «А ведь она любит его. Не как нянька. Как мать. Вторая мать. Которая была рядом, когда первой приходилось рисковать своей жизнью».

Он стоял в дверях. Наблюдал за ней. И внутри у него кольнуло что-то — не жалость, не нежность. Холодное мужское уважение. Если Тая оставила с ней сына — значит, верит. А Тая в людях разбиралась. Это Егор знал точно.

— Лисица, — сказал он, и голос его был ровным, без привычной издёвки. — Присмотри за ним. Мы скоро.

Алиса подняла на него глаза. Зелёные. Яркие, как молодая трава, как изумруд, как те глаза, в которые можно смотреть вечно — если ты не дурак, конечно. В них была усталость — та самая, которая бывает у людей, которые слишком долго живут на нервах. И тревога — за Таю, за Тимофея, за себя. И что-то ещё — то, что она не показывала никому. Слабость, может быть. Или страх. Или что-то другое, чему Егор не хотел давать имя.

Он уже развернулся, чтобы уйти, но на пороге остановился. Бросил на неё взгляд через плечо. Тяжёлый. Опасный. Тот самый, от которого у неё внутри всё переворачивалось.

— И не вздумай высовываться из номера, — добавил он. — Поняла? Если с Тимофеем что-то случится — я тебе лично шею сверну.

Алиса сжала губы. Внутри всё кипело — от его тона, от его угроз, от того, что он смотрит на неё как на прислугу. Как на девчонку, которой можно приказывать. Как на ту, у которой нет права голоса.

Она не выдержала.

Медленно, не торопясь, с вызовом, от которого у Егора внутри всё вспыхнуло, она подняла руку. Вытянула средний палец — так, чтобы он точно видел, чтобы понял — она не боится. И замерла, глядя ему прямо в глаза. Зелёные в карие. Выстрел в упор.

Егор усмехнулся. Не обиделся. Даже, кажется, оценил. В его глазах мелькнуло что-то — не злость, не удивление. Интерес. Чистый, животный, мужской интерес к женщине, которая не сломалась под его взглядом. Которую не испугали его угрозы. Которая ответила ударом на удар.

— За это ответишь, — сказал он тихо. И в голосе его была не злость — что-то другое. Опасное. Обещание. То, от чего у Алисы внутри всё сжалось в тугой узел, а сердце пропустило удар.

Он развернулся и вышел. Дверь закрылась с тихим щелчком. Алиса осталась одна.

---

Она сидела на краю кровати, смотрела на спящего Тимофея и не могла успокоить дыхание. В голове крутились мысли — быстрые, злые, колючие, как осколки стекла, которые режут изнутри и не дают вздохнуть полной грудью.

«Что это за мудак такой? Тая рассказывала, что он очень добрый. Весёлый. Что он всегда поддерживал её. Что он приносил ей еду в больницу. Добрый? Весёлый? Да это же дебил. Конченый отморозок, у которого вместо мозгов — кубики пресса, а вместо сердца — кусок льда. Он нефига не добрый и не весёлый. Он...»

Она не могла подобрать слово. В голову лезли совсем другие эпитеты. Опасный. Наглый. Слишком близко наклонялся. Слишком низко говорил. Слишком тяжело дышала она, когда его пальцы сжали её затылок. И этот запах — кофе, табак, мужской. Он въелся в лёгкие, осел где-то внутри и не выветривался.

«

Какая я ему школьница? Мне двадцать три. Я прошла через такое, что ему и не снилось. Мы втроём столько лет прячемся. Играем не пойми в какие игры. А он... он смотрит на меня как на пустое место. Как на девчонку, которую можно поставить в угол. Как на ту, которая не доросла до его уровня».

Она встала, прошла к окну, упёрлась лбом в холодное стекло. Владивосток просыпался — серый, туманный, чужой. В этом городе не было ничего родного. Только Тая. И Тимофей. И эта банда отморозков, в которую она вляпалась по своей воле.

Где-то совсем рядом Тая. Одна. Без неё. Без Тимофея. Снова бежит. Зачем? Что она задумала? И успеют ли они её спасти?

«

Красивый... сволочь...» —

пронеслось в голове, и Алиса тут же одёрнула себя. Зажмурилась. Замотала головой, как от наваждения.

«

Нет. Не смей. Он враг. Он мудак. Он угрожал тебе — и это было не смешно, это было... »,

она даже не знала, что это было. Но от одного воспоминания — от его шёпота, от того, как его пальцы сжали её затылок, от того, как он смотрел на неё — у неё внутри всё переворачивалось. И это чувство было таким чужим, таким неправильным, таким... живым. Слишком живым для человека, который обращался с ней как с мусором.

Она открыла глаза, посмотрела на своё отражение в стекле — растрёпанную, бледную, с горящими щеками. На губах застыл полустон-полувздох. Сердце колотилось где-то в горле. И она тихо, одними губами, почти беззвучно, прошептала:

— Егор…

И сама испугалась того, как прозвучало это имя. Как просьба. Как молитва. Как признание. Как первый шаг в пропасть, из которой нет возврата.

Она отошла от окна, села на стул рядом с кроватью Тимофея, взяла его маленькую тёплую ладошку в свои — холодные, дрожащие, чужие самой себе. И закрыла глаза.

«

Тая… ты знала, что он такой? Ты знала, что он может одним взглядом заставить сердце биться так, что рёбра трещат? Ты знала, что когда он злится, он становится красивее, чем когда улыбается? Ты знала, что я не хочу этого чувствовать? Ты знала, что я всё равно…»

Она не договорила. Даже мысленно. Потому что дальше была правда, которую она не была готова принять. Слишком больная. Слишком страшная. Слишком не вовремя. И слишком похожая на ту, которая когда-то сломала Таю и Марка.

А Егор с Димой сейчас шли к Марку. И что они скажут? Как скажут? И что будет, когда Марк узнает, что Тая — это Лили?

Алиса сжала руку Тимофея крепче. Крепче, чем нужно. Почти до боли. Мальчик заворочался во сне, нахмурился, но не проснулся. Она ослабила хватку, погладила его по ладошке. И почувствовала, как внутри неё — в том месте, где только что расцветало что-то новое, зелёное, опасное — всё снова сжалось в холодный комок страха.

За Таю. За Тимофея. За себя. И, чёрт возьми, за этого наглого, опасного, невыносимого мудака, который сейчас идёт по коридору и даже не знает, что она думает о нём. Что она не может выкинуть его из головы. Что его образ въелся под кожу быстрее, чем любая любовь в её жизни.

— Тимофей, — прошептала она, глядя на спящего мальчика, на его светлые волосы, на его сжатые во сне кулачки. — Твоя мама вернётся. Я обещаю. Мама и папа. Нужно только подождать.

Мальчик только вздохнул во сне и перевернулся на другой бок. Доверчивый. Беззащитный. Единственный, ради кого она готова была на всё.

Алиса закрыла глаза, прижалась щекой к спинке стула и стала ждать.

Ждать — самое страшное. Хуже пули. Хуже драки. Хуже любой правды. Потому что когда ждёшь — ты ничего не контролируешь. Только надеешься. А надежда — это ерунда. Надежда не спасала никого. Никогда.

Но она всё равно ждала. Потому что больше ей ничего не оставалось.

Глава 5. КЛЕТКА

Коридор тонул в полумраке. Егор и Дима замерли у двери — два тёмных силуэта на фоне тусклого света дежурных ламп. Охрана стояла в отдалении, но даже их присутствие не снимало ощущение — здесь, за этой дверью, сейчас решается что-то страшное. Воздух был тяжёлым, как перед грозой, когда небо уже налилось свинцом, а грома всё нет, и тишина давит на виски, заставляя слышать собственный пульс.

Тишина. Полная, звенящая, почти осязаемая. Егор прижался ухом к холодной двери — ничего. Ни шагов, ни голосов, ни всхлипов. Дима поймал его взгляд и чуть кивнул — без слов, по-братски, как умеют только те, кто прошёл через один ад на двоих.

— Димон, кажись, тихо, — прошептал Егор, и голос его сел от напряжения. — Давай подождём. Может, они там… поговорят. Тая сама скажет про сына. Решат всё — и полетим домой.

Дима не ответил. Только желваки заходили на скулах. Он не верил в «поговорят». Но другого выхода не было.

Они привалились к стене, скрестили руки на груди. Время потекло — вязко, медленно, как патока в феврале. Секунды складывались в минуты, минуты — в часы. Егор то и дело поглядывал на циферблат. Дима курил — одну за одной, хотя в коридоре было нельзя.

Егор думал о Тае. О том, что там, за дверью, происходит. О том, успеют ли они, если что. Но мысли, как назло, сворачивали не туда. Алиса. Её зелёные глаза — дерзкие, насмешливые, с прищуром. Её фигура, обтянутая джинсами. То, как она стояла перед ним, не отступая ни на шаг, когда он в коридоре взял её за затылок. Её губы, которые она кусала, чтобы не закричать. Егор усмехнулся своим мыслям — зло, жёстко, с каким-то самобичеванием. Тая на волоске от смерти, а он, блядь, о рыжей заднице думает.

А потом тишина кончилась.

Она взорвалась голосом Марка — страшным, звериным, нечеловеческим. В его крике не было ничего, кроме голой, первобытной ярости. Сейчас — было то же самое.

— Ты никуда не уйдёшь!

Егор и Дима переглянулись. Внутри у обоих — как ножом полоснули.

— Брось нож, дура!

Короткая пауза — секунда, растянувшаяся в вечность.

— Ты снова меня предала!

И следом — Таин крик, пробивший дверь:

— Стреляй!

Егор и Дима заорали в унисон. Хором. Дико, отчаянно, так, что охрана вздрогнула и схватилась за кобуры.

— Блядь!

Не слово — выдох. Констатация того, что привычный мир только что рухнул, а они, два мужика, стоят на пепелище.

— Орлов, сука! — орал Егор. — Открой дверь!

— Марк, блядь! — Дима бил рядом. — Отпусти Таю, мудак!

Егор отскочил, оттолкнул Диму в сторону. Разбежался снова.

— Отойди, блядь, Димка! — заорал он.

Егор не думал. Он разбежался, вложил в удар ногой всю свою массу, всю злость, весь страх, всю любовь, которую прятал годами, и ненависть к себе за то, что молчал так долго. Первый удар — дверь хрустнула, но выдержала, только замок жалобно звякнул. Второй — косяк треснул, по дереву побежала паутина трещин. Третий — дверь отлетела внутрь с грохотом, от которого заложило уши, ударилась о стену, и Егор ворвался в номер, готовый ко всему.

То, что они увидели, остановило сердце.

Номер был разгромлен. В щепки. Стулья валялись на боку, ваза разбита вдребезги, подушки разбросаны, белые простыни сбиты в комья. В воздухе пахло страхом — острым, как лезвие, потом и медным привкусом. Кровью.

А посередине этого ада, залитого холодным уличным светом, стояли двое.

Тая. Губа разбита в кровь, из уголка рта течёт алая струйка по подбородку, по бледной шее. На шее — порез, открытая рана, кровь заливает воротник, растекается по ключицам алыми разводами. Волосы — мокрыми прядями прилипли ко лбу, к щекам. Очки валяются на полу, растоптанные, с треснувшими стёклами. А глаза — синие, настоящие, те самые, в которых можно утонуть, — полны ужаса и боли. В правой руке — нож. Марков нож. Опасный, с тонким лезвием.

А напротив — Марк. В одних штанах, босой, растрёпанный, чужой. Пистолет в его руке смотрит прямо между глаз Таи. Ствол чёрный, холодный, бесстрастный. Марк не дрожит. Его рука мертвой хваткой сжимает оружие. Но на лице — нет победной ухмылки, нет той страшной усмешки, которую Егор видел в «Кузнице». На лице Марка — растерянность. И злость. И страх. Страх загнанного в угол зверя, который сам не знает, нажмёт он на спуск или нет. Который хочет одного — чтобы боль кончилась. Любой ценой.

— Господи... Тая... — вырвалось у Егора.

Ошибка. Смертельная ошибка.

Потому что в этом «Тая» — в том, как он произнёс её имя, — было всё. Не братская забота. Не жалость. Любовь. Та самая, которую он прятал три года в молчании, в виски, в бесконечной череде чужих женщин, в работе, в драках. Она вырвалась сейчас, когда он увидел ствол у её головы. Когда понял — теряет её навсегда. И плевать, что узнает Марк. И плевать, что будет война. И плевать, что его жизнь превратится в пепел.

Марк услышал. И услышал то, чего не было.

— ТАЯЯЯ...? — заорал он, и в этом крике было столько боли, что у Егора зазвенело в ушах. — Вы сговорились? Вы все заодно? Ты с ней? Ты, брат? И ты, Дима? Все против меня? Все?

Ствол не дрогнул. Марк смотрел на Егора, на Таю, на Диму — и его лицо перекашивалось. От непонимания к ярости. От ярости к отчаянию. Он решил — они заодно. Все трое. Это спасло Егора.

— Марк, остановись, — сказал Дима тихо, спокойно, голосом сапёра, который видит перед собой детонатор. — Никто ни с кем не сговаривался. Мы здесь, чтобы помочь.

Но Марк уже не слышал. Он смотрел на Таю. И глаза его были пустыми — как выжженное поле, как та самая стена, в которую он въехал три года назад.

— Прощай, моя любовь...

Голос — не злой. Не бешеный. Спокойный, как вода в болоте. Тихий. Таким голосом говорят, когда всё уже решено. Когда назад дороги нет. Когда последний шаг отделяет от пустоты.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Дима понял — это конец. Финальный аккорд их жизни.

Он не думал. Он бросился вперёд — всей массой, всей яростью, всей болью, которую накопили эти годы. Врезался в Марка, перехватил руку с пистолетом, рванул её в сторону. Выстрел грохнул, короткий и резкий, как удар хлыста. Пуля ушла в стену — в сантиметре от головы Таи. Но она не моргнула. Даже не вздрогнула. Только смотрела.

И началось то, что нельзя забыть.

Егор бросился следом. Кулак его взметнулся в воздухе и с дикой, нечеловеческой силой врезался прямо в челюсть Марка — точно, жестоко, без капли сомнения. Звук удара — глухой, мясной, как топор по сырому — разнёсся по комнате. Из разбитой губы Марка брызнула кровь, голова дёрнулась назад, тело качнулось, но он устоял. Не для того, чтобы отбить — для того, чтобы убить. Потому что этот человек только что чуть не застрелил женщину, которую Егор любил. И плевать, что это его брат. И плевать на всё.

Но Марк вывернулся из захвата Димы, вскочил, как ужаленный, и бросился на Егора. Два огромных мужика, два брата, два друга — столкнулись в центре разгромленного номера, как два быка, как две стихии, которые не могли ужиться в одном пространстве.

Это было жуткое зрелище.

Два брата. Два друга. Два мужика, которые делили хлеб, кров и детдомовскую беду — они вцепились друг в друга, как два зверя. Без правил, без тормозов, без жалости.

Они не дрались по правилам. Не было никаких «ударил-отступил-оценил обстановку». Был мордобой. Грязный, страшный. Егор бил — Марк бил в ответ. Егор рычал — Марк рычал громче. Кровь брызгала на стены, на мебель, на пол. Мебель трещала, стекло звенело, падая на пол. Они катались по ковру, сжимая друг друга, нанося удары куда попало. В воздухе запахло потом, железом и безумием. Дима пытался их разнять, но они отшвыривали его, как щенка. Охрана стояла в дверях, не зная, что делать.

Кое-как, всем миром — Дима и четверо охранников — их разняли. Оттащили в разные углы. Егор стоял, тяжело дыша, с разбитой бровью, с рассечённой скулой, с кровью, текущей из носа. Марк — с разбитой губой, с ссадинами на лице, хрипел, как загнанный зверь. Они смотрели друг на друга через комнату, и в их взглядах была не ненависть. Была боль. Та самая, от которой не лечат. Марк смотрел на Таю. Только на неё.

А Тая всё это время — стояла. Смотрела, как два брата убивают друг друга. Слёзы текли по её лицу — тихо, беззвучно, как тогда, на снегу в Питере. Она не вытирала их. Не пыталась остановить. Просто смотрела и плакала. Потом, когда драка кончилась, она медленно, дрожащими руками, надела пальто. Поправила воротник, прикрывая порез на шее. Посмотрела на Диму. На Егора. На Марка — дольше всего.

— Дима, Егор... — голос тихий, но твёрдый, как сталь клинка. — Увезите их. Вы обещали.

И убежала. Не обернулась. Исчезла.

Марка держали, он кричал ей в след, что бы её остановили. Но никто не исполнил его безумия. О чём потом не раз пожалеют.

Егор и Марк молча вытирали разбитые лица. Ни слова. Ни взгляда. Только кровь, пот и тяжёлое дыхание. Дима стоял посреди разгромленной комнаты, смотрел на них — и сплёвывал на пол. Не от злости. От бессилия.

Потом началась та самая кутерьма — с погонями, с поисками, с криками. Таю силой увёз, украл Руслан Ткачук — старый враг, который ждал своего часа много лет. Пацаны успели к взлётной полосе, но вертолёт взмыл в небо прямо перед их носом — лопасти взвизгнули, ветер ударил в лицо, и Тая исчезла в небе, как призрак.

Им пришлось вернуться в отель. Собрать вещи. Улетать. В этом городе их история была окончена. Навсегда.

По дороге в отель — тишина. Тяжёлая, как могильная плита. Каждый молчал о своём. Марк мучился на заднем сиденье — глядел в окно на владивостокское небо, сжимал кулаки, не проронил ни слова. Егор сидел на пассажирском рядом с Димой, смотрел на дорогу и думал об одном: как сказать Марку про сына? Как рассказать, что три года он жил во лжи?

— Собираемся, улетаем, срочно, — сказал Дима, не поворачивая головы. Голос севший, хриплый.

—Да, — ответил Егор. — И показать скорее кое кого. Пока он совсем крышей не поехал.

— Алиса как?

Егор усмехнулся — криво, одними губами. — Насрать на Алису. Но придётся тащить с собой мелкую дрянь.

Дима покосился на него, хотел что-то сказать, но передумал.

Они приехали в отель. Поднялись на этаж. Дима позвал Марка в номер — под предлогом, что его там ждут, что-то срочное. Марк, пустой и безвольный, кивнул. Ему было всё равно.

Он вошёл.

И мир его рухнул.

На полу сидел мальчик. Светловолосый, с серыми глазами — точная копия Марка с детской фотографии из альбома, который он хранил. Тот же разрез глаз, тот же подбородок, та же складка между бровями — серьёзная, взрослая, не по годам. Тимофей смотрел на вошедшего мужчину без страха. С любопытством. Как будто ждал — всю свою маленькую жизнь ждал этого момента.

Марк опустился на колени. Просто рухнул, как подкошенный, не чувствуя боли от разбитых рёбер, от ссадин на лице. Руки его дрожали — крупно, неприятно. Он протянул их к сыну — и не мог дотронуться. Боялся. Боялся, что мальчик исчезнет, как сон, как мираж, как Тая.

— Папа, — сказал Тимофей. Голос тонкий, детский, но серьёзный.

Марк не смог ответить. Только сжал сына в объятиях — так, что мальчик охнул, но не вырвался. Только уткнулся носом ему в плечо и замер. И Марк заплакал — при всех, не скрываясь, не стыдясь, не сжимая зубы. Просто слёзы текли по его щекам, смешиваясь с кровью, капали на светлые волосы Тимофея. И он целовал их — эти волосы, эту макушку, это чудо, которое он считал потерянным навсегда.

Алиса стояла у дверей. Она отошла в сторону, когда Марк вошёл, — дала ему пространство, не мешала, просто наблюдала. И в этот момент она оказалась прямо перед Егором.

Он прислонился к косяку, сложил руки на груди. Смотрел не на Марка с сыном — смотрел на неё. На её напряжённую спину, на её сжатые кулаки, на её профиль — острый, красивый, с этой вечной, непокорной складкой у губ. На рыжие волосы, падающие на плечи. На зелёные глаза, которые следили за Марком, но краем сознания ощущали его взгляд.

— Чего уставился? — прошептала Алиса, не оборачиваясь. Голос — тихий, злой.

Егор не ответил. Он шагнул к ней. Один шаг. Оказался прямо за её спиной. Она замерла — всем телом, каждым мускулом, каждой клеткой. Он чувствовал, как она напряглась. Как дыхание перехватило.

Он нагнулся. Его руки легли ей на ягодицы — тяжело, грубо, властно, без капли нежности. Сжал сквозь джинсы — больно, жёстко, оставляя следы пальцев. Она дёрнулась — всем телом, как от удара током, — но не издала ни звука. Только резко, судорожно вдохнула — и замерла, не дыша. Не вырывалась. Не шипела. Стояла и ждала.

Егор наклонился к её уху. Почти касаясь губами — горячими, обветренными. Его дыхание опалило кожу.

— Ммм... Лисица... — голос низкий, вкрадчивый, опасный — как рык зверя, который уже загнал добычу. — А хвост у тебя ахуенный. Будешь хорошей девочкой — я тебе туда вдую.

Слова упали в тишину. Грязные. Запретные. Возбуждающие. Такие, от которых у Алисы подкосились колени.

Её бросило в жар — мгновенно, нестерпимо. Кровь прилила к щекам, к шее, к каждой точке, где пальцы Егора сжимали её тело. От его рук, от его голоса, от того, как он стоял за спиной — большой, горячий, чужой и такой желанный, что хотелось выть. Она резко отпрыгнула, вывернулась, отскочила в сторону — и спряталась за Диму. Как за щитом. Как за стеной.

Егор не двинулся с места. Только посмотрел на неё. И улыбнулся — медленно, хищно, с намёком. С тем самым взглядом, от которого у неё внутри всё переворачивалось. Взглядом волка, который знает — добыча никуда не денется.

— Ты охренел? — прошипела Алиса из-за спины Димы. Голос дрожал — против воли, против разума.

— Успокойся, у меня не встал, — ответил Егор. Коротко. Спокойно. Как приговор.

Дима поднял бровь, перевёл взгляд с Егора на Алису, потом обратно. И ничего не сказал. Только хмыкнул — себе под нос — и отвернулся к окну.

Через час они были в небе — высоко, над облаками, там, где шум моторов сливается в ровный, убаюкивающий гул, а земля внизу кажется игрушечной, ненастоящей. Самолёт летел на запад, в Питер. Домой. Марк сидел с Тимофеем на руках — мальчик уснул, уткнувшись носом в его грудь, сжимая в маленьком кулачке край его рубашки. И Марк смотрел на сына — не отрываясь, не мигая — как на свет в конце тоннеля, который он уже не надеялся увидеть. Дима пил виски — маленькими, жадными глотками — и глядел в иллюминатор на проплывающие внизу огни провинциальных городков.

Егор сидел через проход.

Алиса всю дорогу не спускала с него глаз.

Она смотрела — и не могла отвести взгляд. На его тяжёлые руки, лежащие на подлокотниках. На его разбитые костяшки, которые только что сжимали её тело. На свежие ссадины на лице, которые не портили его, а делали ещё более опасным, ещё более настоящим. На его губы — те самые, которые шептали ей на ухо эти грязные, возбуждающие слова. Он чувствовал её взгляд. Он знал — каждой клеткой, каждым нервом. И ухмылялся. Не открывая глаз — просто уголки его губ ползли вверх, медленно, уверенно, хищно. Как у кота, который наелся сливок и теперь дремлет, зная, что следующая порция никуда не денется.

Алиса сжимала подлокотники. Старалась дышать ровно — глубоко, спокойно, не показывать, что у неё внутри всё кипит. Злилась на себя — за эту реакцию, за этот жар, за то, что не может выкинуть его из головы. Ненавидела себя — за то, что не хотела выкидывать.

Она понимала: это только начало. Что он не отстанет. Что между ними только что началась война, в которой у неё нет ни оружия, ни шанса. Потому что оружие у него. А шанс — это когда ты не хочешь того, чего хочешь на самом деле.

Она смотрела на его профиль — жёсткий, с острыми скулами, с тяжёлой челюстью. На его мощную шею, покрытую татуировками. На его широкие плечи, распирающие куртку. И ненавидела себя за то, что это всё — это грубое, опасное, невозможное — она хотела. Хотела так, что внутри всё горело.

Егор открыл глаза. Неспеша, лениво, как после долгого сна. Посмотрел на неё — прямо, в упор, не мигая. Его карие глаза — тяжёлые, как свинцовая плита — смотрели в её зелёные, и в них не было ничего, кроме уверенности. Уверенности в том, что она никуда не денется. Что она уже его. Что всему своё время.

Он усмехнулся — чуть шире, чуть наглее — и снова закрыл глаза. Медленно, не торопясь. Как будто говорил: «Всё, Лисица. Игра началась. И правила здесь мои».

Алиса отвернулась к окну. Но в тёмном стекле, в отражении, висело его лицо. Его наглая, спокойная улыбка. Его закрытые глаза. И она поняла — она не отвернётся. Не сможет. Не захочет.

Самолёт ревел двигателями, нёс их через ночное небо навстречу чему-то новому — страшному, неизведанному, неизбежному. Впереди был Питер. И новая жизнь. Но сейчас — сейчас был только этот салон, этот гул моторов, эти два ряда кресел, разделяющих полтора метра, и две пары глаз — карие и зелёные — которые не могли оторваться друг от друга.

---

Самолёт коснулся взлётной полосы Пулково — жёстко, с глухим рычанием шасси, будто Питер встречал их неласково, как и полагается. За иллюминаторами — низкое серое небо, привычное, родное. Егор смотрел в окно и молчал. Рядом — Дима. Через проход — Алиса, которая так и не отвела от него глаз за весь полёт. Сзади — Марк, который держал на руках спящего Тимофея.

Они вышли из самолёта — молча, без лишних слов. Охрана уже ждала с машинами. Марк коротко бросил водителю адрес — своей квартиры. Те самые апартаменты, где живут те, кто может купить пол-Питера и не заметить. Стекло, бетон, высота, охрана на въезде — всё как положено для людей, у которых деньги решают всё. Кроме одного — боли.

Всю дорогу по городу молчали. В салоне — тепло, уютно, но давяще. Тимофей проснулся, посмотрел на отца сонными глазами и снова закрыл их, доверчиво прижимаясь. Марк гладил его по голове, и это движение было таким осторожным, таким новым для него, что Егору стало не по себе. Он никогда не видел брата таким.

---

Квартира встретила их тишиной. Огромная, дорогая, холодная — как музей. Панорамные окна, дорогая мебель, идеальный порядок. И ни одной живой детали. Никто здесь не жил по-настоящему. Марк отнёс Тимофея в свою спальню — ту самую, где спал сам, где стены помнили его кошмары, — уложил на кровать, накрыл пледом. Вернулся в гостиную, где уже сидели Егор, Дима и Алиса. Все молчали, не зная, с чего начать. Слишком много всего случилось за последние дни. Слишком много крови, слёз, боли и правды.

Марк опустился в кресло, провёл рукой по лицу — по разбитой скуле, по заживающим царапинам. Посмотрел на Алису. Она стояла у окна, сжавшись, как будто ждала приказа. Чужая в этом доме. Чужая в этой жизни. Рыжая, злая, красивая.

— Алиса, — сказал Марк. Голос усталый, севший, но командный. — Егор покажет тебе комнату. Располагайся. Отдыхай. Тебе здесь ничего не угрожает.

Алиса хотела возразить — Егор видел, как дёрнулось её плечо, как она сжала губы. Но она промолчала. Только кивнула.

---

Она шла за Егором по длинному коридору и чувствовала, как колотится сердце. Этот дом пугал её. Не своей роскошью. Пугал Марк. Этот человек — громадный, разбитый, с пустыми глазами и стальными пальцами, которые могут легко выстрелить в того, кого любят больше жизни. Алиса видела, на что он способен. И если он скажет «сидеть тихо» — она будет сидеть тихо. Потому что перечить ему — значит подписать себе приговор.

«И что только Тая в нём нашла? — пронеслось в голове. — Это же не человек, а машина для убийств. Он... Господи, Тая, зачем ты его любишь? Зачем ты оставила нас с ним?»

А ещё — Егор. Идущий впереди, широкий, наглый. Сволочь. Козёл. Настоящий мудак, который в номере сжал её так, что синяки останутся на неделю. И эта его ухмылка — хищная, самодовольная. Он смотрел на неё как на кусок мяса. Как на игрушку. Как на ту, которую можно сломать, потому что она слабее.

«

Ничего

, — думала Алиса, сжимая кулаки в карманах пальто. — Ты

ещё пожалеешь, что связался со мной. Я не сломаюсь. Я буду стоять, даже когда больно. Я не отступлю».

Но внутри, глубоко, там, куда она не хотела заглядывать, было страшно. Не за себя — за Тимофея. За Таю. За то, что они все в этом доме — как в клетке. И она должна быть умной. Должна молчать. Должна не провоцировать.

А этот… этот смотрит на неё так, что хочется то ли вцепиться ему в глаза, то ли убежать. И бесит то, что убегать не хочется.

Егор толкнул дверь спальни — просторной, светлой. Алиса вошла, остановилась посреди комнаты. Егор стоял в дверях, прислонившись к косяку, и смотрел на неё — тяжело, зло, с тем самым хищным прищуром.

— Всё, — сказал он. — Сиди здесь. Не высовывайся. Если что — кричи. Но я надеюсь, что не придётся.

— Спасибо, — ответила Алиса тихо. Искренне, без обычной дерзости.

Егор задержался на секунду. Посмотрел на неё ещё раз — и вышел. Закрыл дверь.

Алиса слышала, как затихают его шаги. И только тогда выдохнула. Опустилась на край кровати, сжала голову руками.

«

Мудак. Конченый. Что он себе позволяет? Прихватывает, лапает, сжимает. Я ему кто? Пустое место? Игрушка? Скотина. Думает, что если он — брат того психопата, то ему всё можно. Вот увидишь, Егор Зимин, ты ещё пожалеешь. Будешь просить прощения. Но я не прощу. Ничего. Никогда».

Она подняла голову, посмотрела в окно на серое небо. И тихо, одними губами, прошептала:

— Тая… где ты? Зачем ты нас оставила? Зачем ты вернулась туда? Мы же всё наладили бы. Мы были бы в безопасности. А теперь я здесь. В его доме. С этими… — она не договорила. Просто закрыла глаза и приказала себе: «Сидеть тихо. Не высовываться. Ждать».

---

В гостиной Егор вернулся к братьям. Марк сидел в кресле, Дима — на диване, откинувшись на спинку, с бокалом виски в руке. Егор опустился на стул напротив. Молча взял бутылку — предложенную Димой, налил себе, выпил одним глотком. Обжёг горло. Хорошо.

— Слушай, Егор, — сказал Марк, и в его голосе появились привычные, стальные нотки. — Алиса остаётся на тебе.

Егор замер. Бокал застыл у губ. А потом он поперхнулся воздухом от возмущения, закашлялся, поставил бокал на стол.

— Ты чё, блядь, с дуба рухнул? — рявкнул Егор, вытирая губы. — Нахуя мне она сдалась, Марк? Эта малолетка? Пускай Димон за ней смотрит. У него, вон, опыта больше. Он как раз животных любит. Помнишь к нам в хату кота притащил с помойки?

— У Димы сейчас по горло работы, — отрезал Марк. — Дима будет по своим каналам искать Ткачука этого. А у тебя пока дел нет. Ты свободен. Будешь за ней присматривать. Если что понадобится — поможешь. Всё. Блядь, Егор, ну пара дней. Потерпишь. Чего тебе стоит?

— Пошёл ты в пизду! — Егор вскочил, упёрся руками в стол, навис над Марком. — Ты слышишь меня, Орлов? НЕ ХОЧУ я с ней возиться! Я не нянька! Пусть сама о себе заботится! Мне тебе помогать надо, а не с рыжей возиться!

— Тише, блядь, — лениво протянул Дима, с ухмылкой. — А то она услышит, как ты тут орёшь. И тогда точно прибежит и пизды тебе даст.

Дима заржал. Егор хотел швырнуть в него бокал, но передумал.

— Да пошли вы оба нахуй! — заорал Егор. — Я не извращенец какой-то, чтобы с малолетками связываться! Нахуй мне это надо? Нахуй? Мне своих баб хватает! Взрослых, нормальных, без этих её заёбов!

Дима поднял бровь. Ухмыльнулся шире — той самой своей дьявольской ухмылкой.

— Видел я, как ты её булки мял, — сказал Дима спокойно. — Руки у тебя тряслись, блядь. И слюни висели. Я думал, ты сейчас слюной захлебнёшься от восторга.

— Заткнись, блядь, Димон! — Егор заорал на него. — Я тебе сейчас въебу так, что потом зубы вставлять придётся! Чего ты доебался до меня, как банный лист?

— Успокойся, — Дима даже не дрогнул. — Или рыжая придёт посмотреть, как ты тут корчишь из себя крутого. А потом будет ржать над тобой весь вечер.

Марк, несмотря на всё своё печальное положение — на разбитое лицо, на горе от потери Таи, на только что обретённого сына, — усмехнулся. Первая усмешка за весь этот ад последних дней. Потом фыркнул. А потом заржал. Громко, искренне, почти истерически. Смех вырывался из него, как вода из прорванной плотины.

— Блядь, Егор, — выдавил он сквозь смех, хватаясь за живот. — Ты даже не представляешь, как ты выглядишь сейчас со стороны! Ты на придурка похож! Стерва и долбаёб! Идеальная пара!

— Завали ебало! — заорал Егор, поворачиваясь к Марку. — Ты! Я не посмотрю сейчас, что у тебя горе, и ещё раз ёбну тебя!

— Что? — Марк перестал смеяться, но в глазах ещё прыгали чёртики. — Бить будешь? Давай, если хочешь, если тебе легче станет. Но Алиса остаётся на тебе. Решено.

Егор сел обратно, тяжело дыша. Схватил бутылку, налил себе ещё, выпил залпом. Обжёг пищевод. Посмотрел на братьев. Они смотрели на него — Дима с усмешкой, Марк с усталой, но твёрдой решимостью.

— Сколько ей лет, блядь? — спросил Егор тихо, почти с мольбой. — Ты хоть знаешь? Мне с ней жить под одной крышей, а я даже не знаю, сколько этому зверю лет!

Марк пожал плечами, развёл руками.

— А я ебу? — сказал он. — Я её первый раз в жизни вижу, Егор. Ну, лет двадцать, двадцать два. По виду — точно не школьница. У неё глаза, блядь, взрослые. Слишком взрослые. Такие не у школьниц бывают.

— Двадцать два, говоришь? — переспросил Егор. — А выглядит на шестнадцать. Пиздец. Меня за педофила сочтут, если я с ней рядом в городе появлюсь. Стыдно будет перед людьми. «Егор, ты чё, с малолеткой связался?».

— Это не её проблема, что ты старый мудак, — заметил Дима, не удержавшись.

Егор метнул в него бокал — благо, пустой. Дима увернулся, бокал упал на мягкий ковёр и не разбился.

— Мне тридцать лет, блядь! — заорал Егор. — А она малолетка, с которой мне стыдно рядом идти!

— Успокойся, ёбаный ты в рот! — рявкнул Дима. — Она тебя бесит только потому, что ты её хочешь. Признай уже, мудак. Ну, хочешь ты её, хочешь! И чё? Миллион мужиков хотят молодых и рыжих!

— Я НЕ ХОЧУ ЕЁ! — заорал Егор, вскакивая. — Я НИКОГО НЕ ХОЧУ! Я ВАС ОБОИХ НЕНАВИЖУ! Вас бы нахуй послать и забыть!

— Ага, — кивнул Дима. — А сам лапал её так, что она подпрыгнула. Аж искры летели. Я думал, что сейчас дым пойдёт от трения.

— Я НЕ ЛАПАЛ! — Егор взбесился окончательно, сжал кулаки, готовый броситься на Диму. — Я ПРОВЕРЯЛ! Я хотел убедиться... НАХУЙ ОНА МНЕ СДАЛАСЬ? Я ТЕБЕ ГОВОРЮ: МНЕ НИКОГО НЕ НАДО! ОСОБЕННО ЭТУ РЫЖУЮ ДРЯНЬ! ПОНЯЛ?

— Понял, понял, — успокаивающе поднял руки Дима. — Ты её ненавидишь. Всё. Мы поняли. Ты ненавидишь её. Сильно. Страстно. До дрожи.

— СУКА! — Егор развернулся к Марку, уставился на него бешеными глазами. — Я СОГЛАШАЮСЬ! Только чтобы она сидела в своей комнате и не высовывалась! Я с ней разговаривать не собираюсь! Я просто буду проверять, что она не сдохла! И всё! И если она хоть раз выйдет оттуда без моего разрешения — я её закопаю!

— Договорились, — кивнул Марк. — Идеально.

Егор стоял, тяжело дыша. Внутри всё кипело. Он смотрел на двух идиотов, которые, несмотря на всё, что произошло, умудряются ржать. И чувствовал, как внутри закипает. Не злость. Что-то другое. Он любил их. Даже когда они бесили. Даже когда смеялись над ним. Даже когда всё рушилось.

— Я пойду, — сказал он хрипло и направился к двери. — Вещи соберу. С тобой жить буду, пока Таю не найдём. И надеюсь эта рыжая скоро свалит из моей жизни.

— Егор, — окликнул Марк. — Спасибо. Я быстро дом куплю. Пару дней тут придётся потерпеть.

Егор обернулся. Посмотрел на брата — разбитого, уставшего, но с каким-то новым светом в глазах.

— Угу, — сказал Егор тихо. И вышел.

---

В коридоре он нос к носу столкнулся с Алисой. Она стояла, прижавшись к стене — подслушивала. Её лицо было красным, глаза горели тем самым зелёным огнём, от которого у него внутри всё переворачивалось. Она слышала всё. Каждое слово.

— Малолетка, значит? — прошептала она. — Шестнадцать? ДРЯНЬ? Неинтересна? А сам, мудак, лапал меня так, что синяки останутся!

Егор остановился. Посмотрел на неё сверху вниз. В его глазах — ни тени смущения. Только холод и злость.

— Подслушивать нехорошо, — сказал он.

— А насиловать задницы — хорошо? — ответила она, и голос её дрожал от злости. — Руки у тебя тряслись, да? А сам говоришь, что я тебе не нужна. Скажи это мне в глаза, мудак. Скажи, что я тебе никто.

Егор шагнул к ней. Она попятилась, упёрлась спиной в стену. Он навис над ней — большой, горячий, злой. Одной рукой упёрся в стену рядом с её головой, загоняя в угол. Наклонился к самому лицу. Она не отвела взгляда.

— ТЫ. МНЕ. НИКТО. Ты мне нужна, как прошлогодний снег, — сказал он тихо, но жёстко, почти шепотом. — Сиди в своей комнате. Не высовывайся. И мы не будем друг друга видеть. Всё понятно, Лисица?

— Всё, — ответила Алиса. — Я тебя ненавижу, мудак! И когда-нибудь ты за всё заплатишь!

Она проскользнула под его рукой, как рыба, и побежала к своей комнате. Дверь закрылась с громким хлопком.

Егор стоял в коридоре, смотрел на закрытую дверь и чувствовал, как внутри всё горит. Не от злости — от чего-то другого, что он не хотел признавать. Она смотрела на него — с вызовом, с ненавистью, с той самой зелёной искрой, от которой у него внутри всё переворачивалось. И он ненавидел себя за то, что ему это нравилось. Что он хотел большего. Что он хотел не просто её гнева.

Он вышел в холодный питерский вечер. Глубоко вдохнул ледяной воздух. Закурил, глядя на серое небо. И понял: эта рыжая не отстанет. Она будет пить его кровь. И он не знал, сколько у него хватит терпения.

А может, не хватит никогда.

И это было самое страшное.

Глава 6. СРЫВ

Алиса сидела на подоконнике в своей комнате и смотрела на серый питерский залив. Третий день. Третий день в этом доме, в этом городе, в этой жизни, которая была ей чужой, как чужая одежда. Она сжимала кружку с остывшим чаем и смотрела на горизонт, где небо сливалось с водой в одну бесконечную серую стену. За окном падал снег — медленно, бесшумно, равнодушно. Он укрывал землю белым одеялом, стирал следы, делал мир чистым и пустым. Но внутри Алисы было нечисто. И непусто. Там кипела злость.

Она знала, что нравится ему. Не догадывалась — знала. Видела это в его глазах, когда он смотрел на неё в коридоре. Чувствовала это в том, как он сжал её в номере. Слышала в его голосе, когда он говорил с братьями. Он хотел её. Всё его тело кричало об этом. Каждый раз, когда он проходил мимо, каждый раз, когда их взгляды встречались, она видела, как он напрягается. Как сжимает челюсти. Как его руки сами собой сжимаются в кулаки. Он хотел её — и ненавидел себя за это.

И всё равно он отворачивался. Называл малолеткой. Дрянью. Говорил, что она ему никто. Бросал эти слова, как камни, и уходил. А она оставалась стоять с этими камнями внутри.

«

Почему

? — думала Алиса, и злость закипала внутри, горячая, как расплавленный свинец. —

Почему он так со мной? Я что, недостаточно хороша? Или он просто боится? Боится, что я не такая, как его шлюхи, которых он меняет как перчатки? Боится, что я заставлю его чувствовать что-то настоящее? Или он просто трус?»

Она встала, прошлась по комнате. Шаги гулко отдавались в пустом пространстве. Она закусила губу, глядя на своё отражение в тёмном окне. Зелёные глаза горели злостью и решимостью. В них было что-то опасное — то, что она сама боялась в себе признать.

«Я сделаю так

, — сказала она себе твёрдо. —

Я сделаю так, что он меня захочет. Так захочет, что выть будет. Я заставлю его страдать так же, как он заставляет страдать меня. Он не отвернётся. Я не позволю. Я не буду ждать, когда он соберётся с духом. Я сама сделаю первый шаг. Пусть потом не жалуется».

Она усмехнулась своим мыслям, и в этой усмешке было что-то хищное, опасное. Она знала, как заставить мужчину сходить с ума. Она просто не делала этого раньше. А теперь — хотела. И это пугало её сильнее, чем любой Марк с пистолетом.

---

Прошло ещё несколько дней. Марк купил дом. Не квартиру — настоящий дом, с садом, с высокими потолками, с комнатами, в которых можно потеряться. Дом, в котором они будут жить все вместе, пока не вернётся Тая. Место, где можно спрятаться от мира. Или сойти с ума в одиночестве.

Дом стоял в пригороде — трёхэтажный особняк с участком, окружённый соснами. Тишина, снег, только редкие огни соседских домов. Идеальное место, чтобы ждать. Или чтобы бежать. Алиса выбрала комнату на втором этаже, в самом конце коридора. Егор выбрал спальню в другом крыле — подальше, чтобы не пересекаться. Он вообще старался не появляться там, где могла быть Алиса. Специально обходил её комнату, специально выбирал другое время для завтрака, специально уходил в офис, как только мог. Дом был большим, но он чувствовал её присутствие за километр. Как запах крови, который чует зверь.

Он не хотел её видеть. Она раздражала его. Бесила до зубного скрежета. Всё в ней было неправильным — её наглый взгляд, её рыжие волосы, её зелёные глаза, которые смотрели на него с вызовом. Она была как заноза, которая впилась под кожу и не вылезала. Как зубная боль, которая не проходит и не даёт нормально жить. И чем больше он пытался её игнорировать, тем сильнее она лезла в его голову. Тем чаще он просыпался по ночам, думая о ней. Тем злее становился.

«

Нахуй мне это надо?

— думал он, сидя в своём кабинете в офисе и глядя на гору бумаг. —

Я не хочу её. Не хочу никаких отношений. Не хочу этого дерьма. Я знаю, что такое любовь. Я прошёл через это дерьмо. Я горел, блядь. Я сгорал заживо, когда смотрел на Таю с Марком. Я молчал три года, три месяца и двенадцать дней. Я научился улыбаться, когда хотелось выть. Я научился сжигать себя изнутри, чтобы другие были счастливы. Я не хочу повторять этот ад. Никаких чувств. Никакой любви. Ничего, кроме банального, животного желания. А это просто бешенство. Просто злость. Она бесит меня до такой степени, что хочется придушить её, чтобы она заткнулась. Или трахнуть. Или и то, и другое — по очереди».

Он сжал ручку так, что она хрустнула. Злость поднималась изнутри, горячая и липкая, как смола. Она заливала лёгкие, мешала дышать. Он ненавидел себя за то, что позволяет какой-то девчонке влиять на него. Он, который прошёл через ад, который держал удар, который учился молчать, когда хотелось выть. Он не должен был поддаваться. Не должен был думать о ней. Она — никто. Пустое место. Малолетка, которая просто играет с ним. Играет, потому что не знает, что такое настоящая боль. Потому что не видела, как её любимый человек целует другую женщину. Потому что не сжимала кулаки до крови, когда кто-то другой забирал её счастье.

«

Люблю я, блядь, —

усмехнулся он горько, откидываясь на спинку кресла. —

Я знаю, что такое любовь. Я знаю, как это — смотреть на женщину и понимать, что она никогда не будет твоей. Как это — улыбаться, когда внутри всё рвётся на части. Я это прошёл. И не хочу повторять. Никогда. Эта рыжая — не любовь. Это просто бешенство. Просто злость. Она бесит меня до такой степени, что я готов на всё, лишь бы она исчезла. Для меня она — никто. Пустое место. Она не стоит ни моих мыслей, ни моего времени. И я ей это докажу. Я заставлю её понять, что я не тот, с кем можно играть

».

Он встал, подошёл к окну. Смотрел на серый питерский день, на снег, который падал на улицу, на прохожих, которые куда-то шли. И чувствовал, как внутри кипит. Как кровь стучит в висках. Как кулаки сами собой сжимаются.

«

Я не хочу любить

, — сказал он себе, глядя на своё отражение в стекле. —

Её тем более. Я не хочу страдать снова. Я не хочу быть тем, кто ждёт у телефона. Не хочу быть тем, кто смотрит на дверь и надеется, что она войдёт. Я уже был этим идиотом. Хватит. Максимум, на что она может сгодиться, — это раз трахнуть. И то надо очень постараться, чтобы я на это решился. Потому что даже это — слишком много чести для неё».

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он ездил в офис потому что работать кому-то надо было. Марк временно не у дел — он дома с сыном и занят поисками. Егор и Дима активно подключились к поискам Таи. Каждый по своим каналам. Дима по криминальным — у него связи в тех кругах, где не задают лишних вопросов. Егор — он хакер, лучший. С ранней молодости он взламывал системы, которые другим и не снились. Он мог найти человека по одному следу в сети, мог пробить любую базу, мог прочитать чужую переписку, как открытую книгу. Это его спасало. Это был лишний повод не натыкаться на Алису. Основное время дома они проводили на верхнем этаже, в кабинете Марка, где оставаясь в одиночестве он сходил с ума. Где он сидел часами, вгрызаясь в данные Димы и Егора.

Егор искал её с неменьшим желанием, чем Марк. Не для себя. Для неё и него. Для их семьи. Для него это было не только помощью другу, но и личной трагедией. Потому что он всё ещё любил её. Или думал, что любил. Или просто привык, что боль — это нормально. Что жить с разбитым сердцем — это его единственный способ существовать. Он не знал, что будет делать, если найдёт её. И не знал, что будет делать, если не найдёт. Он просто искал. Чтобы занять голову. Чтобы не думать. Чтобы не чувствовать.

---

Однажды вечером, когда за окнами уже легла зимняя ночь, а в доме было тихо, в комнату к Алисе постучал Марк и сказал, что хочет поговорить с ней в гостиной. Она шла по коридору и чувствовала, как колотится сердце. Марк пугал её. Всегда. С первого взгляда. Он был как тайфун, который не замечает, что сметает на своём пути. Он мог быть нежным с сыном — и в ту же секунду убить любого, кто встанет у него на пути. Алиса видела это. Она знала, что он способен на всё.

Она спустилась в гостиную. Он сидел на диване, смотрел на неё — усталый, разбитый, но всё ещё опасный. Как волк, который потерял стаю, но не потерял клыки. Как старый воин, который видел столько боёв, что смерть для него стала просто соседкой.

— Садись, Алиса, — сказал Марк. — Не бойся. Я не кусаюсь.

Она села в кресло напротив, стараясь держать спину прямой. Марк усмехнулся — не зло, скорее с какой-то грустной иронией. В этой усмешке было столько боли, что Алиса на мгновение перестала дышать.

— Слушай, — начал он, наливая себе виски. — Ты не обязана рассказывать, если не хочешь. Но я хочу понять, кто ты. Как ты оказалась с Таей. Что случилось. Ты ей друг. Единственный, кто был с ней всё это время. И я хочу знать. Расскажи о себе.

Алиса сглотнула. Молчание затягивалось.

— Тая… — начала она, и голос её дрогнул. — Мы встретились два года назад. Во Владивостоке.

Алиса остановилась, голос её дрожал.

— Продолжай, — сказал Марк. — Как вы встретились?

Алиса сглотнула, заставила себя говорить дальше. Слова давались ей с трудом, как будто она вытаскивала их из себя по кусочкам.

— Тая пришла в один клуб. С ним. С Русланом. По каким-то делам бизнеса. Просто случайно местом встречи оказался именно этот клуб. Там был аукцион. Я… — она замолчала. — Мой дядя хотел продать меня. Продать мою девственность. Там были люди с деньгами. Извращенцы. Они платили за то, что нельзя купить в обычной жизни. Я была там. Я ничего не могла сделать. Он держал меня взаперти. Мне некому было пожаловаться. У меня никого больше не было. Только этот дядя-алкоголик, который проиграл все деньги в карты и решил, что я — его последний шанс. Они уже всё решили. Я была обречена.

Она замолчала, чувствуя, как слёзы подступают к горлу. Она не плакала долго, очень долго. Но сейчас, рядом с этим человеком, который сам прошёл через ад, она не могла сдерживаться. Слёзы текли по её щекам, горячие и солёные, и она не вытирала их.

— Тая увидела меня, — сказала Алиса. — Она поняла, что происходит. Она просто встала и сказала Руслану: «Я хочу эту девушку». Он был в бешенстве, но она настояла. Она заплатила за меня. Огромные деньги. Просто чтобы вытащить меня оттуда. Она сказала: «Ты будешь жить со мной. Помогать мне. Присматривать за ребёнком». И она дала мне свободу. Впервые в жизни я была свободна. И это была она. Тая. Человек, который спас меня. Потом она рассказала кто она, свою... Вашу историю...

Марк слушал молча. Его лицо ничего не выражало. Только глаза — в них было что-то, что Алиса не могла прочитать. Что-то тёмное, тяжёлое, почти нечеловеческое.

— Потом мы жили в её квартире. Она, я и Тима, — продолжила она. — Она просто пряталась там. Она боялась, что ты найдёшь её. Она говорила, что ты будешь искать её чтобы убить.

Марк ничего не ответил. Только волна ледяных мурашек прошла по телу. Потому что каждое слово Алисы было правдой. Он хотел убить. Он был готов. Он едва не сделал это. Его пальцы помнили, как сжимали пистолет. Его глаза помнили, как смотрели в её глаза через прицел.

Алиса посмотрела на него. На этого большого, страшного, сломанного человека, который держал в руках пистолет у головы женщины, которую любил. И вдруг она поняла, что он тоже был жертвой. Жертвой своей любви. Жертвой своей боли. Он не был монстром — он был человеком, который потерял всё и готов был сжечь мир, чтобы вернуть хотя бы часть.

Они помолчали. Марк глубоко вздохнул, отпил виски. Потом посмотрел на Алису пристально, как смотрит человек, который знает, что задавать такие вопросы нельзя, но не задавать — ещё хуже.

— Что у вас с Егором происходит? — без всяких церемоний спросил Марк.

Алиса не ожидала такого прямого вопроса. Замялась. — Эммм....

— Алиса... Я не съем тебя. Ты можешь сказать что считаешь нужным. — спокойно сказал Марк. Он видел, как она отреагировала, когда услышала имя Егора. Он понял, что она к нему неровно дышит. Или неровно злится. С Марком это одно и то же. Он знал, как это бывает, когда человек занимает всё твоё сознание — даже если ты ненавидишь его всеми фибрами души.

— Он бесит меня! — выпалила Алиса. — Мы друг друга ненавидим. Всё. Больше ничего не происходит.

Марк улыбнулся, кивнул. Он знал, что это не «всё». Он з

нал, что когда люди так говорят, они уже на полпути к тому, чтобы убить друг друга или переспать. А иногда и то и другое. Он видел это в глазах Алисы. В том, как она сжала кулаки. В том, как её голос дрогнул, когда она произнесла его имя.

— Я так и понял, — сказал он. — Иди ложись. Завтра Егор отвезёт тебя. Купишь одежду и игрушки Тимофею и себе тоже. Всё что необходимо.

Она кивнула, встала и вышла. Она чувствовала его взгляд на своей спине. Но почему-то больше не боялась.

---

Егор вернулся из офиса поздно вечером. Дом был тихим — Марк с Тимофеем уже спали, Дима уехал по своим делам. Только Алиса сидела в гостиной и смотрела телевизор. Она услышала его шаги, обернулась. Улыбнулась. Так, что Егору захотелось разбить что-то об стену.

— О, какие люди, — сказала она. — Долго тебя не было, придурок. Надеюсь, на работе было интересно. Хотя куда уж интересней, чем разглядывать стены в этом доме?

— Отъебись, — бросил он, проходя мимо. Голос — стальной, рубленый. Он даже не смотрел на неё. Но чувствовал её взгляд кожей.

— А если не хочу? — ответила она, вставая и подходя к нему. — Боишься меня, Егор? Боишься, что я скажу что-то, от чего твой ледяной мир рухнет?

Егор остановился. Повернулся к ней. Посмотрел на неё — на её наглую улыбку, на её зелёные глаза, которые смотрели на него в упор. Она была так близко, что он чувствовал её запах. Тот самый, от которого у него внутри всё переворачивалось. Он сжал челюсть так, что желваки заходили ходуном.

— Послушай, Лисица, — сказал он тихо, но жёстко, наклоняясь к ней так, что она упёрлась спиной в стену. — Я не знаю, какую игру ты затеяла. Мне насрать на твои игры. Я не буду с тобой играть. Я тебя не хочу. Я тебя не люблю. Я даже не думаю о тебе. Ты для меня — пустое место, поняла? И знаешь, что я тебе посоветую? Беги, Лисица. Беги от меня подальше. Если не хочешь потом собирать себя по кусочкам. Я не добрый. Я не нежный. Я не буду тебя жалеть. И я не тот, кого можно приручить. Я сломаю тебя. Не потому что злой. А потому что я не умею иначе и не хочу.

Алиса смотрела на него. Её лицо было красным. Глаза горели — от злости, от унижения, от чего-то ещё, что она не хотела показывать. Её дыхание сбилось. Она сжала кулаки. И вдруг усмехнулась — той самой усмешкой, от которой Егору стало не по себе.

— Ты думаешь, что я хочу тебя? — прошептала она. — Ты думаешь, я играю? Ты просто мудак, Егор. Обычный мудак, который боится себя. Ты боишься, что я заставлю тебя чувствовать. Боишься, что я не такая, как твои шлюхи. Боишься, что я не исчезну после того, как ты меня трахнешь. Потому что ты знаешь — я не исчезну. Я останусь. И это тебя пугает больше всего.

Она оттолкнула его и выбежала из гостиной. Егор слышал, как хлопнула дверь её комнаты. Он стоял посреди пустой гостиной, сжимал кулаки и чувствовал, как внутри всё кипит. Она права. Она во всём права. Он боится. Боится, что если подойдёт к ней — не сможет остановиться. Боится, что его тело победит разум. Боится, что эта рыжая дрянь, эта малолетка станет его слабостью.

Он ушёл в свою комнату, закрыл дверь и сел на кровать. Закрыл глаза. И долго сидел так, слушая, как стучит его собственное сердце. Как кровь пульсирует в висках.

«

Я не хочу тебя

, — повторил он. —

Я просто хочу, чтобы ты ушла из моей жизни. Навсегда».

Но он знал, что она не уйдёт. Она будет лезть. Она будет провоцировать. Она будет сводить его с ума. И рано или поздно он сорвётся.

А может, уже сорвался.

---

На следующее утро Марк поймал Егора в коридоре, когда тот снова собирался сбежать в офис. Схватил за плечо, развернул к себе. Взгляд — усталый, но стальной, тот самый, который не терпел возражений.

— Егор, — сказал Марк без предисловий. — Ты сегодня никуда не едешь. Отвезешь Алису по магазинам. Ей нужно купить одежду, Тимофею игрушки. И себе — всё, что надо.

Егор замер. Посмотрел на друга так, будто тот только что предложил ему прыгнуть в ледяную воду с высоты пятого этажа. Внутри всё вскипело мгновенно — злость, раздражение, бешенство.

— Ты чё, блядь, Марк, ахуел в конец? — рявкнул он, отталкивая руку Марка. — Нахуй я с ней куда-то поеду? Я в офис собрался. У меня дела. Ты сам вези. Или Димку попроси. Я не нянька.

— У Димона дела, — отрезал Марк. — Я с Тимофеем. Остаёшься ты. И не ной, как баба. Просто отвезёшь её, подождёшь, привезёшь обратно. Всё. Не доёбывай, Егор. Хватит с меня твоих истерик. Ты взрослый мужик, а ведёшь себя как подросток, которому сказали идти в школу.

Егор сжал кулаки, желваки заходили ходуном. Он хотел сказать, что пошлёт Марка куда подальше, что он лучше в окно выпрыгнет, чем будет сидеть с ней в одной машине. Но Марк стоял с таким выражением лица, что Егор понял: спорить бесполезно. Он не отступит.

— Да пошёл ты, — выплюнул Егор. — Сделаю. Но ты мне должен, сука. Я это не забуду.

— Запомню, — усмехнулся Марк, уже разворачиваясь.

Егор стоял в коридоре, смотрел, как брат уходит, и чувствовал, как внутри закипает злость. Холодная, липкая, как грязь. Он ненавидел Алису за то, что она заставила его тратить на неё время. Ненавидел Марка за то, что он заставил его это делать. Ненавидел себя за то, что внутри, где-то глубоко, он был рад, что увидит её сегодня. И ненавидел себя за эту радость вдвойне.

---

Машина ехала по заснеженным улицам Питера. Егор от злости сжимал руль. Молчал. Алиса сидела рядом — на пассажирском, сложив руки на коленях, и смотрела в окно. В салоне — тишина, тяжёлая, как свинцовая плита. Каждый из них думал о своём.

Алиса чувствовала его злость. Она буквально исходила от него, как жар от раскалённой печи. Она видела, как он сжимает руль, как его челюсти стиснуты, как он старается не смотреть на неё. И это забавляло её. Он пытался делать вид, что она ему безразлична, что он её не замечает. Но она знала правду. Она видела его взгляд. Чувствовала, как он напрягается, когда она проходит мимо. Слышала, как срывается его голос, когда он говорит с ней. Он хотел её. Всё его тело кричало об этом. Каждый его мускул, каждое его движение выдавало его с головой.

Алиса усмехнулась, глядя в окно. В стекле отражалось её лицо — счастливое, довольное, почти торжествующее. Она знала, что сегодня выведет его. Сегодня он сорвётся. Сегодня он перестанет притворяться. И она добьётся своего.

«

Ты ещё пожалеешь, что назвал меня малолеткой,

— думала она, чувствуя, как внутри разливается тепло. —

Ты ещё будешь просить меня, Егор Зимин. Будешь молить о том, чтобы я на тебя посмотрела. И я заставлю тебя страдать так же, как ты заставляешь страдать меня».

Она повернула голову, посмотрела на его профиль. Тяжёлый, жёсткий, с выступающими скулами. Он был опасным. И от этой опасности у неё внутри всё переворачивалось.

— Ну что, Егор, — сказала она, нарушая тишину. — Рад, что проведешь со мной день?

— Совсем ебанулась? — бросил он, не поворачивая головы.

— Ой, какие мы злые, — усмехнулась Алиса. — Боишься, что я тебя съем?

Он ничего не ответил. Только крепче сжал руль.

Алиса снова улыбнулась. Она любила, когда он злился. Любила, когда он сжимал челюсти, когда желваки начинали ходить ходуном. Это значило, что она попала в цель. Что он чувствует. Что он не безразличен.

«

Давай, Егор,

— подумала она. —

Покажи мне, какой ты на самом деле. Сорвись. Я жду».

---

Они приехали в торговый центр. Дорогой, стеклянный, с витринами, где цены такие, что хватает на годовую зарплату обычного человека. Егор заглушил двигатель, вылез из машины. Алиса — следом. Она не сказала ни слова. Просто пошла вперёд, и он, скрипя зубами, пошёл за ней.

Она покупала вещи. Много. Он стоял рядом, насупившись, сжимая пакеты, и бурчал. Но мысли его были далеко от одежды. Он смотрел на неё. На то, как она двигалась, как наклонялась, как поправляла волосы. Он пытался не смотреть, но не мог оторваться. Она была красивой. Слишком красивой. И это бесило его до зубного скрежета.

Потом она зашла в магазин нижнего белья.

— Сюда я не пойду, — сказал он резко. — Нет. Всё. Хватит. Сама пиздуй если надо. Тут подожду.

— Что, боишься? — улыбнулась она, оборачиваясь. — Боишься, что в штанах станет тесно?

— Заткнись, — прошипел он. — Я просто не пойду в магазин трусов с малолеткой. Мне ещё репутацию не хватало потерять.

Она усмехнулась и пошла внутрь. Через минуту высунулась и помахала ему рукой.

— Егор, иди сюда! Мне нужна твоя помощь!

Он стоял, сжимая пакеты, и чувствовал, как внутри закипает злость. Она играла с ним. Она знала, что он не сможет уйти, потому что у него её вещи. Она специально заставила его ждать, специально затащила в этот магазин. Чтобы провоцировать. Чтобы он смотрел на неё. Чтобы он хотел.

— Я не пойду туда! — рявкнул он.

— Тогда я не выйду отсюда! И мы будем стоять здесь до закрытия! Выбирай!

Егор выругался — грязно, длинно, с чувством. Он переступил порог.

Магазин был полон кружева, шёлка и белья, которое было даже не бельём — так, пару лоскутков ткани. Егор стоял посреди всего этого и чувствовал себя слоном в посудной лавке. Алиса ходила между рядами, хватала вешалки и бросала их ему в руки.

Она набрала целую гору белья — кружевного, шёлкового, прозрачного — и направилась к примерочным.

— Я пойду мерить, — сказала она, бросая ему свои пакеты. — Ты постоишь здесь. И не уходи.

— Я не буду стоять здесь и ждать, пока ты будешь мерить трусы! — заорал Егор. — Покупай всё и пошли отсюда!

— Я буду мерить, — отрезала она.

Она скрылась за шторкой примерочной. Егор остался стоять с пакетами.

---

Прошло несколько минут. Егор стоял и слушал, как она перебирает вешалки за шторкой. Как шелестит ткань. Как она вздыхает. Он пытался не думать о том, что она там делает. Что она — голая, за этой тканью. Что он может просто дёрнуть штору и увидеть её.

И тут штора распахнулась. Полностью. Алиса стояла полностью голая. Она протянула Егору руку с вешалкой.

— Это не подошло, — сказала она. — Возьми, отнеси обратно.

Она стояла перед ним абсолютно голая. Егор смотрел на неё и не мог отвести взгляд. Она была стройной, с тонкой талией, с округлыми бёдрами, с небольшой красивой грудью, с белой, фарфоровой кожей, которая светилась в мягком свете ламп. Волосы рассыпались по плечам. Зелёные глаза смотрели на него с вызовом и — он готов был поклясться — с торжеством.

Она знала. Она сделала это нарочно. Открыла штору, зная, что он стоит рядом. Чтобы он увидел её голую. Чтобы он сломался. Чтобы он хотел её так, как она хотела, чтобы он хотел.

Его дыхание остановилось. Глаза расширились. Рот приоткрылся. Внутри него — там, где его тело не слушалось разума — член встал мгновенно, болезненно, почти невыносимо. Кровь прилила к лицу, к шее, к каждой точке, где он чувствовал себя живым. Он не мог скрыть этого. Не мог спрятать. Он стоял как идиот, с открытым ртом, с пакетами в руках, и чувствовал, как его тело предаёт его.

Он смотрел на неё — и в голове не было ничего, кроме бешенства. Ни капли нежности. Ни капли любви. Только злость. Только понимание, что она его провоцирует. Она играет с ним. Она хочет, чтобы он сорвался. Чтобы он потерял контроль. Чтобы он сделал то, о чём потом пожалеет. И она почти добилась своего. Она видела, что он её хочет. Видела, как он смотрит на неё. Видела, что он не может отвести взгляд.

«

Она знает, —

пронеслось в голове. —

Она знает, что я её хочу. Она нарочно открылась. Она хочет, чтобы я сломался. Чтобы я сделал что-то, о чём потом пожалею».

Он зажмурился на секунду, пытаясь взять себя в руки. Но образ стоял перед глазами — её тело, её кожа, её зелёные глаза, которые смотрели на него с победой.

— ЗАКРОЙ ШТОРКУ, ДУРА! — зашипел Егор. Он схватил с пола первый попавшийся пакет и прижал его к себе, скрывая то, что выдавало его с головой. — ТЫ ОХРЕНЕЛА? ХОЧЕШЬ, ЧТОБЫ МЕНТОВ ВЫЗВАЛИ ЗА СОВРАЩЕНИЕ НЕСОВЕРШЕННОЛЕТНИХ? ТЫ БАШКОЙ ДУМАЙ, ДЕБИЛКА!

Алиса смотрела на него. Она видела его реакцию. Видела, как он замер. Видела его глаза, его расширенные зрачки, его дыхание, которое сбилось. Видела, как он прижимал пакет к себе. И она знала — она победила. Он хотел её. Так, что не мог скрыть. И это было именно то, чего она добивалась.

Она медленно, не торопясь, закрыла шторку. Не отрывая от него взгляда. Её зелёные глаза горели — торжеством, насмешкой, победой.

— Ты прав, — сказала она из-за шторки. — Я не подумала. Прости.

Но в голосе её не было ни капли сожаления. Только улыбка.

Егор стоял, прижимая пакет к паху, и чувствовал, как внутри всё кипит. Она сделала это нарочно. Она хотела, чтобы он видел. Она хотела сломать его. И она почти сломала. Он знал, что должен ненавидеть её за это. И он ненавидел. Но тело — тело хотело её. И это была самая большая подстава в его жизни. Потому что он не мог контролировать своё тело. А она знала это. И пользовалась этим.

«

Она просто провоцирует меня,

— сказал он себе, стараясь успокоить дыхание. —

Она хочет, чтобы я сорвался. Чтобы я сделал что-то. Чтобы я потом жалел. Не дай ей. Не дай. Держи себя в руках. Она малолетка. Ты мужик. У тебя есть мозги. Не дай ей победить».

— Одевайся, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Мы уезжаем. Немедленно.

Она вышла через минуту. Уже одетая. С улыбкой, которая сводила его с ума. С той самой улыбкой, которая говорила: «Я знаю, что ты хочешь меня. И ты ничего не можешь с этим сделать». Она подошла к нему, взяла свои пакеты, и её рука на секунду задержалась на его плече.

— Ну что, Егор, — спросила она тихо. — Тебе понравилось?

Он отшатнулся, как от огня.

— Нет! Пошли, — сказал он и пошёл к выходу, не оглядываясь.

---

Они ехали домой в полной тишине. Егор сжимал руль, смотрел на дорогу, старался не поворачивать голову. Алиса сидела рядом, сложив руки на коленях, и улыбалась — счастливая, довольная, торжествующая.

Она не могла перестать улыбаться. Каждый раз, когда она вспоминала его лицо — его расширенные глаза, его открытый рот, то, как он прижимал пакет к себе, — она чувствовала победу. Она видела, как он хочет её. Видела, что он не может контролировать своё тело. И она будет использовать это против него. Она будет доводить его до белого каления, пока он не сломается. И она знала — она добьётся своего. Потому что она хитрая. И она знает, как играть.

Она повернула голову, посмотрела на него. На его сжатые челюсти, на его руки, которые белели на руле. Он был зол. До бешенства. И это было именно то, что ей было нужно.

«

Давай, Егор, —

подумала она. —

Злись. Бесись. Ты всё равно не сможешь устоять. Я заставлю тебя приползти ко мне. Я заставлю тебя умолять. Ты ещё пожалеешь, что назвал меня малолеткой. Ты ещё будешь целовать землю, по которой я хожу».

Она усмехнулась своим мыслям и отвернулась к окну.

Когда они приехали, Егор заглушил двигатель, вылез из машины и направился к дому. Быстро, почти бегом.

— Егор! — окликнула его Алиса из машины. — Спасибо за поездку. Мне понравилось.

Он не обернулся. И пошёл дальше.

Егор влетел в свою комнату, и дверь за ним захлопнулась с глухим, тяжёлым звуком, который эхом разнёсся по пустому коридору, будто захлопнулась крышка гроба. Он прислонился спиной к холодной деревянной поверхности, закрыл глаза, и всё его тело сотрясала дрожь. Не от холода — от той липкой, звериной ярости, что закипала в крови, отравляя каждую клетку его существа. Он чувствовал себя загнанным зверем, которого заставили бежать по кругу, и каждый раз он возвращался к одной и той же точке — к ней. К Алисе. К этой рыжей, наглой, невозможной девчонке, которая умудрилась пробраться под его кожу, в его мысли, в его тело, в каждую клетку его существа. Внутри всё кипело. Он хотел её. Так, что болели зубы. Так, что руки тряслись. Он хотел пойти к ней, сорвать с неё одежду, прижать к стене и взять. Жестоко, грубо, по-звериному. И он знал — если он сделает это, назад дороги не будет.

«

Беги, Лисица

, — сказал он себе, глядя в потолок. —

Беги от меня подальше. Пока я ещё могу контролировать себя».

Но он знал, что она не убежит. Она будет крутиться перед его носом. Она будет сводить его с ума. И рано или поздно он сорвётся. Не от любви. От бешенства. От того, что она доведёт его до точки кипения. И тогда он не остановится. Он сорвётся, и ей не поздоровится.

Он закрыл глаза и представил её — голую, с этими зелёными глазами, с этой торжествующей улыбкой. И почувствовал, как внутри снова закипает. Не нежность. Не любовь. Голое, животное желание. И злость. Злость на себя за то, что он позволяет ей делать это с ним. Злость на неё за то, что она играет с ним, как с игрушкой. Злость на весь мир за то, что он допустил, чтобы она появилась в его жизни.

«

Ты ещё пожалеешь, Лисица

, — подумал он. —

Ты ещё пожалеешь, что начала эту игру».

Но он знал — она не пожалеет. Она будет играть до конца. И он не знал, кто победит в этой игре.

«

Сука

, — прошептал он, ударяя кулаком по стене. —

Ёбаная сука. Что ты сделала со мной?».

Он рванул в ванную, срывая с себя одежду с такой яростью, будто она была его врагом. Футболка полетела в угол, джинсы упали на пол, бельё — всё летело в беспорядке, как последние остатки его контроля над собой. Он включил воду, повернул кран до упора, и ледяные струи ударили по его разгорячённой коже, заставив его вздрогнуть и выдохнуть сквозь зубы. Егор встал под воду, упёрся руками в стену, опустил голову, позволяя холоду вгрызаться в его тело. Но холод не помогал. Он не смывал с него образ, который стоял перед глазами — белая, фарфоровая кожа, зелёные глаза, горящие торжеством, и та улыбка, которая сводила его с ума. Она была везде. В каждой капле воды, в каждом звуке, в каждом ударе его сердца.

Егор ударил кулаком по кафельной плитке, и боль от удара на секунду отрезвила его. Но только на секунду. Вода стекала по его лицу, по шее, по груди, по напряжённым мышцам, но он всё ещё чувствовал её прикосновения. Он всё ещё слышал её шёпот в ушах. Он всё ещё видел её — голую, беззащитную, но такую уверенную в своей победе. Она знала, что он хочет её. Она знала, что он слаб. И она использовала это против него. Она играла с ним, как кошка с мышкой, и ей это удавалось.

«

Ты не победишь

, — сказал он себе, сжимая кулаки так, что ногти впились в кожу. —

Ты не сломаешь меня, Лисица. Я не позволю. Слышишь? Нихуя ты не добьёшься. Я сильнее. Я мужик, блядь. Я не сдамся какой-то малолетке».

Но тело не слушалось. Оно требовало разрядки. Требовало выбросить это всё из себя — любым способом, неважно каким. Егор прислонился лбом к холодной плитке, одной рукой обпёрся о стену нчдом с головой, зажмурился, и его рука сама собой опустилась вниз. Он сжал свой член — огромный, твёрдый, напряжённый до предела, пульсирующий в его ладони. Он чувствовал, как кровь стучит в каждой вздувшейся вене, как головка, гладкая и набухшая, пульсирует от каждого его прикосновения. Он провёл большим пальцем по влажной головке, собирая капельку прозрачной жидкости, и застонал — тихо, сквозь зубы, почти рыча. Он начал двигать рукой — медленно, тяжело, чувствуя, как напряжение нарастает в каждом мускуле его тела, как тело требует освобождения. В голове — только она. Её тело, её запах, её голос. Закрыл глаза и просто позволил себе представить, как берёт её прямо там, в примерочной. Как прижимает к стене, как входит в неё, как она стонет ему в ухо, как царапает спину, как кончает от него. Ритм ускорялся, дыхание сбивалось, стон уже рвался из груди.

«

Блядь

, — думал он, чувствуя, как тело плавится от желания. —

Блядь, сука, что ты делаешь со мной? Почему я не могу выкинуть тебя из головы? Почему я хочу тебя так, что готов сдохнуть?»

---

Алиса поднялась к себе, но не могла усидеть на месте. Она ходила по комнате, сжимая кулаки, кусая губы до крови, и в голове крутился один и тот же образ — его глаза, его руки, то, как он смотрел на неё. Она видела его реакцию. Он хотел её. Он не мог скрыть этого. Его тело выдавало его с головой, и это возбуждало её до дрожи, до ломоты в костях, до того, что она готова была сорвать с себя одежду прямо здесь и ждать, пока он придёт за ней. Она хотела его. Хотела так, что внутри всё горело огнём, который невозможно было потушить.

«

Он хочет меня, —

думала она, сжимая кулаки. —

Я видела это. Я чувствовала это. Он не может устоять. Я заставлю его сломаться. Я заставлю его прийти ко мне. Я не дам ему спрятаться».

Но он не пришёл. Проходили минуты, а он всё не появлялся. И она поняла — он там. Один. В душе. И она знала, что он делает. Она чувствовала это каждой клеткой своего тела. Она знала, что он там, один, и его руки касаются того, что она так хотела увидеть. Она представила это — и внутри всё сжалось от возбуждения.

Алиса не выдержала. Она вышла в коридор, прошла к его комнате, прислушалась у двери. Звуки душа смешивались с тяжёлым, прерывистым дыханием, и она узнала бы это дыхание из тысячи. Он был там. И она знала, что должна войти. Что это её шанс. Что она должна показать ему, что не боится. Что она готова. Что она не отступит.

Толкнула дверь ванной — та оказалась незапертой. Приоткрыла тихонько, бесшумно, на пару сантиметров. Заглянула внутрь и замерла, чувствуя, как воздух уходит из лёгких.

Егор стоял к ней спиной, под струями воды. Его тело было напряжено, как струна, мышцы перекатывались под кожей, татуировки стекали по спине на бёдра, рисуя невероятные узоры. Вода стекала по его позвоночнику, по ягодицам, по ногам, делая его кожу блестящей и влажной. А его рука двигалась быстро, грубо, почти зло, сжимая его член, который был огромен и прекрасен. Она видела, как его пальцы сжимают толстый ствол, как большая, тёмно-розовая головка появляется и скрывается в его кулаке. Видела, как он сжимает челюсти, как желваки ходят ходуном, как стон рвётся из его груди, и этот стон пробирал её до дрожи, до мурашек, до желания упасть на колени.

«

Боже

, — подумала она, чувствуя, как внутри всё сжимается от возбуждения. —

Он такой... огромный. Такой красивый. Я хочу его. Я хочу его внутри себя»

.

Она разделась быстро, почти не думая, срывая с себя одежду, как будто она горела. Футболка упала на пол, джинсы, бельё — всё в одну кучу. Она шагнула вперёд, бесшумно, как кошка, и оказалась прямо за его спиной. Её грудь прижалась к его спине, и она почувствовала, как его тело напряглось. Её руки обвили его торс, пальцы скользнули по его животу, по твёрдым кубикам пресса, по дорожке из тёмных волос, которая вела вниз, к тому, что она так хотела увидеть.

Егор вздрогнул, когда почувствовал её прикосновение. Вода лилась сверху, её тело прижималось к его спине, и он чувствовал каждую её клетку, каждое биение её сердца, каждый её вздох. Он должен был оттолкнуть её. Должен был вышвырнуть из своей ванной и запереть дверь на все замки. Но он не мог. Его тело отказывалось слушаться. Он стоял, сжимая кулаки, и чувствовал, как её руки скользят по нему, разжигая в нём огонь, который он не мог потушить.

«

Блядь

, — думал он, чувствуя, как его член пульсирует от её прикосновений. —

Блядь, сука, что ты делаешь? Остановись. Просто остановись. Не дай ей победить».

Алиса обхватила его член, когда его рука всё ещё сжимала его. Её пальцы легли поверх его пальцев, мягкие, тёплые, уверенные. Она чувствовала, какой он огромный под её ладонью — твёрдый, горячий, пульсирующий от каждого удара сердца. Его член был толстым, длинным, с вздувшимися венами, которые пульсировали в её руке. Головка была гладкой, набухшей, влажной от предсеменной жидкости, и она провела по ней большим пальцем, ощущая каждую складку, каждую текстуру. Егор выдохнул так, будто его ударили под дых, и его тело содрогнулось.

Она начала двигать их руками вверх-вниз, медленно, нежно, чувствуя, как он набухает в её руке, как становится ещё твёрже, ещё больше. Его кожа была мокрой и горячей, и она скользила по нему легко, как по шёлку. Она чувствовала, как каждая пульсация отдаётся в её ладони, как его дыхание становится всё более прерывистым, как его мышцы напрягаются под её руками. Она сжимала его член с каждым движением, чувствуя, как он дрожит в её руке, как он пытается сдержать стоны, но не может.

«

Ты мой

, — думала она, чувствуя, как внутри всё разгорается. —

Ты будешь моим, Егор. Ты не сможешь устоять. Я не позволю».

Она ускорила ритм, скользя по его члену быстрее, сильнее, чувствуя, как предсеменная жидкость смазывает их руки, делая движения более лёгкими, более скользкими. Его член был огромным, и от ощущения этого размера у неё внутри всё сжималось от возбуждения. Она чувствовала каждую вену, каждый мускул, каждую пульсацию, и это сводило её с ума. Она вела их руки вверх и вниз, касаясь большим пальцем головки при каждом движении, и чувствовала, как он становится ещё твёрже, ещё больше, ещё горячее.

— Егор… — прошептала она, и голос её дрожал от желания.

Она продолжала двигать их руками, чувствуя, как он приближается к пику. Его стоны становились всё громче, всё более рваными, и она чувствовала, как он дрожит в её руках, как его тело напрягается до предела. Она ускорила ритм, сжимая его член всё сильнее, всё быстрее, и чувствовала, как пульсация становится почти невыносимой. Его дыхание сбилось, мышцы спины напряглись, и она знала — он на грани.

Она ждала, что он обернётся. Ждала, что он схватит её, прижмёт к стене, войдёт в неё так глубоко, как только может. Она представляла себе, как его губы встретятся с её губами, как он будет целовать её жадно, грубо, беря то, что она сама ему предложила. Она была готова. Она хотела этого. Всё её тело кричало о том, чтобы он развернулся и взял её. Она хотела почувствовать его руки на своей груди, его дыхание на своей шее, его поцелуй, который она так долго ждала. Она была мокрой от желания, и ей казалось, что она сейчас умрёт, если он не прикоснётся к ней.

Но он не обернулся. Он просто стоял, позволяя ей вести, и это было мучительно. Она хотела видеть его глаза. Хотела чувствовать его руки на своём теле. Хотела, чтобы он поцеловал её так, как она мечтала. Хотела, чтобы он обернулся и взял её.

Но он не обернулся.

Он кончил.

Его член дрогнул в их руках, и из головки вырвалась густая, горячая струя спермы, ударившая в стену душа. Ещё одна. Ещё. Он кончал сильно, долго, содрогаясь всем телом, и его стон, рваный и глухой, эхом разнёсся по ванной. Его тело выгнулось, мышцы напряглись, и он прикусил губу так, что почувствовал вкус крови. Алиса чувствовала, как каждая пульсация отдаётся в её ладони, как его тело расслабляется, как он обмякает, упираясь руками в стену. Она стояла, обнимая его сзади, и чувствовала, как дрожит его спина, как он пытается восстановить дыхание, как его член пульсирует в её руке, истекая последними каплями.

Она замерла и ждала. Сердце колотилось так сильно, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Она думала, что сейчас он развернётся. Что он возьмёт её лицо в свои руки, посмотрит в глаза, поцелует, прижмёт к себе и продолжит то, что они начали. Она представляла, как его губы находят её губы, как его язык проникает в её рот, как он прижимает её к мокрой стене и входит в неё. Она ждала этого с такой надеждой, с таким отчаянным желанием, что готова была закричать от нетерпения. Она хотела почувствовать его руки на своей груди, его дыхание на своей шее, его поцелуй, который она так долго ждала.

Но вместо этого Егор медленно, очень медленно повернул голову через плечо и посмотрел на неё. Взгляд его был тяжёлым, пустым, без капли нежности — только холодная злость, только ледяное презрение, только сталь, которая резала без ножа.

— Ты довольна, Лисица? — спросил он хрипло, и в голосе его не было ничего, кроме презрения. — Насмотрелась? Наигралась? Получила, что хотела, сучка?

Алиса отступила на шаг, и её руки, всё ещё мокрые, безвольно упали вдоль тела. Она не ожидала этого. Она ждала поцелуя, ждала объятий, ждала продолжения. А он смотрел на неё так, будто она была пустым местом. Будто она была грязью на его ботинках, которую нужно стряхнуть. Её мечты о том, что он развернётся и продолжит, разбились о его холодные слова, как хрусталь о бетон.

— Я… — начала она, но слова застряли в горле, как комок грязи. В груди разрасталась пустота, холодная и липкая, как болотная тина. Она думала, что он хочет её так же, как она хочет его. Она думала, что этот момент — начало чего-то большего. А он просто использовал её. Просто сбросил напряжение, как делал это с бесконечной чередой шлюх в своей жизни. И это осознание ударило её сильнее, чем любая пощёчина.

Егор выпрямился, медленно, повернулся к ней лицом. Он был полностью голым, мокрым, его член всё ещё был возбуждён, хотя и начал опадать, но всё ещё был огромен и красив. Вода стекала по его татуировкам, по его мышцам, по его груди, но в его глазах не было желания. Только холодная сталь и ледяное презрение. Он смотрел на неё так, будто она была ничем. Будто она была пустым звуком.

— Что ты бормочешь, мелкая дрянь? — рявкнул он, и голос его, как удар хлыста, рассёк тишину. — Довольна? Получила, что хотела? Кончил я для тебя, сучка! А теперь пошла вон! И больше никогда, слышишь меня, блядь, никогда не смей ко мне подходить! Не подходить, не дышать в мою сторону, не смотреть на меня! Ты поняла, малолетка ёбаная?! Давай... Давай, блядь, заплачь! Доставь мне ещё одно удовольствие! Ты только на это и годишься. Ты думаешь, что я могу тебя полюбить? Передёрнуть на тебя в душе, это твой максимум. Скорее небо упадёт на землю, чем я полюблю такую как ты. И это моё последнее предупреждение. И если не останется больше ни одной нормальной бабы, то возможно я позову тебя, что бы ты меня обслужила. Что бы завтра утром я тебя не видел.

Алиса стояла, сжавшись, чувствуя, как слёзы подступают к горлу, как комок стоит в горле, мешая дышать. Она не могла поверить, что он так с ней. Что он просто использовал её и вышвырнул, как ненужную вещь. Она столько раз представляла этот момент, столько раз мечтала, что он обернётся, что он поцелует её, что продолжение будет таким, как в её самых смелых фантазиях. А он уничтожил всё это одним своим холодным взглядом, одной фразой, полной презрения.

— Ты… ты мудак, — прошептала она, и в голосе её не было злости — только боль, только горечь, только осознание того, что она была для него никем. Слезы текли по её лицу, смешиваясь с водой, и она не вытирала их.

— Пошла вон, блядь! — заорал он, и в этом крике было столько ярости, столько бешенства, что она отшатнулась, как от удара.

Алиса развернулась и выбежала из ванной, спотыкаясь о свою одежду, натягивая её на ходу, чувствуя, как слёзы заливают её лицо, как внутри всё сжимается от боли. Она бежала по коридору, не разбирая дороги, влетела в свою комнату, захлопнула дверь и рухнула на пол, не в силах больше держаться. В её ванной она включила воду на полную мощность, чтобы заглушить свои рыдания, чтобы никто не слышал, как она плачет. Она била кулаками по стене, по кафелю, и слёзы текли по её лицу, смешиваясь с водой, которую она пустила, чтобы скрыть свой позор.

Она плакала так, как не плакала никогда — горько, безутешно, с чувством, что её раздавили, сломали, вышвырнули, как мусор. Она ненавидела себя за то, что позволила ему это сделать. За то, что пошла за ним. За то, что разделась. За то, что прикоснулась к нему. За то, что ждала поцелуя, которого он не дал. Она ненавидела его. Ненавидела до зубного скрежета, до боли в костях, до желания разбить всё вокруг. И при этом она всё равно хотела его. Хотела так, что это сводило её с ума.

— Почему? — шептала она сквозь слёзы. — Почему ты так со мной? Почему ты не хочешь быть со мной? Я же видела, что ты хочешь меня. Я чувствовала это. Почему ты меня оттолкнул? Почему ты не поцеловал меня? Почему ты просто не взял меня? Почему унизил?

Но ответа не было. Только шум воды, которая заглушала её рыдания. Только стены, которые молчали. Только тишина, которая давила на уши, напоминая о том, как она была близка к тому, чего так хотела, и как далеко она теперь от этого.

---

Егор остался стоять под водой. Он чувствовал, как она смывает с него её прикосновения, её запах, её тепло. Он закрыл глаза и попытался успокоиться, но внутри всё кипело. Злость пульсировала в венах, в каждом ударе сердца, в каждом вздохе.

«

Сука

, — думал он, ударяя кулаком по стенке. —

Ёбаная сука. Что ты сделала со мной? Зачем ты пришла? Зачем ты тронула меня? Зачем ты заставила меня хотеть тебя?».

Он ненавидел её. За то, что она влезла в его душу. За то, что она сломала его контроль. За то, что она заставила его хотеть её так, что он готов был забыть обо всём. Но больше всего он ненавидел себя. За то, что позволил ей это сделать. За то, что кончил от её прикосновений. За то, что его тело предало его. За то, что он был слаб. За то, что не смог устоять перед ней. За то, что она была в его голове, и он не мог выкинуть её оттуда.

Он поднял голову, подставил лицо под ледяные струи, закрыл глаза и глубоко вздохнул. Но образ не уходил. Она стояла перед ним — голая, мокрая, с этими зелёными глазами и торжествующей улыбкой, с этими руками, которые обхватывали его член и сводили его с ума. Он снова представил, как она прижимается к его спине, как её грудь касается его кожи, как её руки обхватывают его. И он снова захотел её. Вопреки всему — захотел. Захотел так, что готов был разбить всё вокруг, лишь бы избавиться от этого желания.

— Блядь, — прошептал он, ударяя кулаком по плитке так, что костяшки покрылись кровью. — Блядь, сука… Что ты делаешь со мной… Что ты делаешь… Почему я не могу забыть тебя? Почему ты в моей голове? Почему ты не уходишь?

Но ответа не было. Только шум воды, которая смывала его позор. Только тишина, которая давила на уши. Только осознание того, что эта рыжая девчонка, эта малолетка, эта Лисица только что сломала его. Окончательно, бесповоротно. И он не знал, сможет ли когда-нибудь собрать себя заново. Не знал, сможет ли когда-нибудь забыть её прикосновения. Не знал, сможет ли когда-нибудь перестать хотеть её.

Он стоял под водой, чувствуя, как холод вгрызается в его кожу, и понимал, что всё только начинается. Что это не конец. Что эта война — только начало. И он не знал, кто выйдет из неё победителем.

Глава 7. ТИШИНА В НОРЕ

Месяц.

Тридцать дней, растянувшихся в вечность. Семьсот двадцать часов, которые он считал не потому, что ждал чего-то, а потому что время потеряло смысл, превратилось в тягучую, липкую субстанцию, которая обволакивала его сознание, не давая дышать полной грудью. Сорок три тысячи двести минут, за которые он успел забыть, как выглядит её улыбка — та самая, с ямочками на щеках, которой она улыбалась ему в фойе офиса, когда он принёс ей глупую шутку про погоду и понял, что пропал навсегда.

Он сидел в своём кабинете, уставившись в монитор, где мелькали бесконечные строки кода — холодные, бездушные, чужие. И чувствовал, как внутри разрастается пустота. Не та, привычная, которую он носил с собой годами. Другая. Она была похожа на зияющую рану, которую он постоянно ковырял, вспоминая две пары глаз. Синие — глубокие, как океан, в которых он тонул три года, четыре месяца и двенадцать дней. И зелёные — яркие, как молодая трава, как изумруд, как безумие, которое преследовало его по ночам.

Он закрыл глаза, и перед ним встала Тая. Она стояла в том самом фойе, в белой блузке, с усталой улыбкой на губах. Её синие глаза смотрели на него спокойно, без вызова, без надежды. И в тот момент он понял, что пропал. Что его сердце, которое он считал мёртвым, вдруг ожило и начало биться с такой силой, что рёбра трещали. Он любил её так, как умеют любить только те, кто прошёл через ад. Он любил её в тишине, в молчании, в одиночестве. Он любил её, когда она была с Марком. Он любил её, когда она ушла. Он любит её до сих пор.

Она была первой. Той, что приходит раз в жизни и остаётся навсегда. Той, что не уходит, даже когда ты пытаешься её вырвать. Она заняла место в его душе, которое принадлежит только ей. Место, куда никто не войдёт. Место, которое он носит в себе как священный шрам. Как проклятье. Как крест, который он будет нести до конца своих дней.

А теперь — Алиса. Рыжая, наглая, зелёноглазая. Она появилась внезапно, как снег в апреле, как гроза в ясный день. Она ворвалась в его жизнь, не спросив разрешения, и перевернула всё вверх дном. Она не заменила Таю. Она не заняла её место. Она просто вошла, как заноза под кожу, как зубная боль, которая не проходит. Она не была первой. Но она была другой. Она не учила его любить — она учила его сходить с ума. Она не дарила ему надежду — она дарила ему бешенство. Она не была его спасением — она была его падением.

И он не собирался называть это чувство любовью. Нет. Это было что-то другое. Что-то грязное, животное, неправильное. Просто бешенство. Просто злость. Просто желание, которое он не мог контролировать. Желание, которое сводило его с ума и заставляло ненавидеть себя. Он хотел её тела, её губ, её рук. Он хотел сорвать с неё одежду и взять её прямо там, у стены. Он хотел слышать её стоны, чувствовать её пальцы на своей спине, её дыхание на своей шее. Но он не хотел любить её. Он не хотел, чтобы она занимала место в его сердце, которое принадлежало только Тае. Он не хотел, чтобы она становилась второй Таей.

И всё же она была там. Она прорастала в нём, как сорняк, который невозможно вырвать с корнем. Она была в его крови, в его мыслях, в его снах. Она была везде. В каждом вздохе, в каждом ударе сердца, в каждой минуте тишины, которая наступила после того, как она перестала появляться в его поле зрения. Он ненавидел себя за это. Ненавидел за то, что позволяет ей влезать туда, где всегда была только Тая. Ненавидел за то, что хочет её. Ненавидел за то, что она стала второй.

«

Тая — это святое, — думал он, глядя в пустой экран. — Она была первой. Она навсегда. А эта рыжая... это просто бешенство. Просто злость. Я не люблю её. Я не хочу её любить. Я просто хочу её трахнуть. Хочу и не хочу. Не могу. Хочу выкинуть из головы. И забыть. Но она не уходит. Она везде. В моей башке, в моей крови, под моей кожей. Блядь... Что ты сделала со мной, Лисица?»

Он не находил ответа. Только тишина. Только снег за окном. Только осознание того, что он теперь носит в себе двух женщин. И ни одна из них не уйдёт. Никогда. Тая — навсегда. Алиса — пока он не сломается. И он не знал, что с этим делать.

Он пытался забыться в работе. Он вгрызался в базы данных, в чужие переписки, в зашифрованные файлы, пытаясь найти хоть какую-то зацепку о Тае. Он работал до тех пор, пока глаза не начинали слезиться, пока пальцы не сводило судорогой. Он искал её. Каждый день. Каждую ночь. И ничего. Пустота. Чёрная дыра, в которую провалилась его первая любовь.

Он пытался выжечь Алису из своей головы. Он заливал себя виски до тех пор, пока мир не начинал плыть. Он шёл к шлюхам — рыжим, блондинкам, брюнеткам. Он платил им, трахал их грубо, жёстко, с закрытыми глазами. Он брал их, как берут врага, не чувствуя ничего, кроме злости. Но в каждой из них он видел её. Её рыжие волосы. Её зелёные глаза. Её торжествующую улыбку. Он кончал, но облегчения не было. Только пустота. Только злость. Только понимание того, что никто не может её заменить. Никто не может выкинуть её из его головы.

---

Алиса сидела в своей комнате на подоконнике, обхватив колени руками, и смотрела на заснеженный сад. Снег падал медленно, бесшумно, укрывая землю белым одеялом. Она смотрела, как хлопья кружатся в воздухе, и думала о нём. О том, как он смотрел на неё в примерочной. О том, как он стоял под душем, обнажённый, мокрый, и её руки обхватывали его член. О том, как он кончил в её руках, содрогаясь всем телом. О том, как она ждала, что он обернётся и поцелует её. А он просто вышвырнул её. Назвал малолеткой. Заорал на неё. И она убежала.

Месяц. Тридцать дней она пряталась от него. Она научилась жить в этом доме так, чтобы их пути не пересекались. Она знала его расписание, знала, когда он уезжает в офис, когда возвращается, когда пьёт виски в гостиной. И она просто ждала, пока он уйдёт, чтобы выйти из своей комнаты. Она стала тенью. Призраком, который скользил по коридорам, не оставляя следов.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Она играла с Тимофеем — это было единственное, что приносило ей радость. Она рассказывала ему сказки, рисовала с ним, гуляла в саду. Мальчик смеялся, обнимал её своими маленькими ручками, и на миг ей казалось, что всё не так уж плохо. Но когда он засыпал, когда тишина снова накрывала дом, она оставалась одна со своей болью, со своей ненавистью, с своей любовью.

«

Почему

? — думала она, сжимая кружку с остывшим чаем. —

Почему он так со мной? Я видела, что он хочет меня. Я чувствовала это. Его член дрожал в моей руке. Он хотел меня так, что не мог контролировать себя. Почему он меня оттолкнул? Почему он не поцеловал меня? Почему он просто не взял меня?»

Она ненавидела его. Ненавидела до зубного скрежета, до боли в костях, до желания разбить всё вокруг. Но при этом она всё равно хотела его. Хотела так, что это сводило её с ума. Она мечтала о том, чтобы он пришёл к ней. Чтобы он извинился. Чтобы он поцеловал её. Чтобы он сказал, что она ему нужна. Но он не приходил. Он даже не смотрел в её сторону. Он просто жил своей жизнью, пил виски, трахал шлюх, и делал вид, что её не существует.

«

Ты ещё пожалеешь, Егор Зимин

, — думала она, вставая с подоконника. —

Ты ещё пожалеешь, что вышвырнул меня. Я заставлю тебя страдать. Я заставлю тебя умолять. Я заставлю тебя приползти ко мне на коленях. И когда ты придёшь — я скажу тебе «нет». Я скажу тебе «пошёл вон». И ты почувствуешь ту же боль, что и я».

---

Вечер опустился на дом, как чёрное одеяло. За окнами медленно падал снег, укрывая землю белым саваном. В камине потрескивал огонь, отбрасывая на стены тени, которые танцевали в такт с пламенем. Егор, Марк и Дима сидели в гостиной, в креслах, расставленных полукругом у камина. Каждый держал в руке бокал с виски, и каждый молчал. Тишина была тягучей и давила на плечи.

Марк выглядел уставшим. Под его глазами залегли тени — глубокие, как колодцы. Он почти не пил — только сжимал бокал и смотрел в огонь. Поиски Таи не приносили результатов. Руслан Ткачук исчез, как призрак. Никаких зацепок. Никаких следов. Никаких надежд. Он потерял её дважды. И второй раз был страшнее первого, потому что он сам был виноват.

— Блядь, — сказал он, наконец, нарушив тишину. Голос его был хриплым, как у человека, который давно не говорил. — Где она может быть? Где, сука? Мы перерыли всё. Нихуя. Пусто. Как будто её никогда не существовало. Куда этот гандон её увёз? Почему молчит? Чего ждёт? Сука... Одни вопросы и не одного ответа.

— Найдём, — ответил Дима, но голос его звучал неуверенно. — Рано или поздно. Не может она исчезнуть навсегда. Он что-то задумал. Марк, надо держаться.

— А если может? — Марк поднял на него глаза. В них было столько отчаяния, что Егору стало не по себе. — Если он её... Если она уже… — он замолчал, не в силах закончить фразу.

Егор молчал. Он знал, что Тая не могла просто исчезнуть. С ней случилось что-то страшное. И он знал, что должен помочь найти её. Должен спасти. Должен вернуть. Домой. К Марку и сыну. И потому что она была его первой любовью. Его крестом. Его проклятьем. И он не мог позволить себе потерять её.

— Она жива, — сказал Егор, и голос его прозвучал твёрже, чем он сам ожидал. — Она сильная. Она пережила уже столько дерьма. Она выдержит и это. Мы её найдём, Марк.

Марк посмотрел на него. В его глазах была благодарность. И что-то ещё — понимание того, что пацанам она так же дорога как и ему.

— Спасибо, — сказал Марк тихо. — Я знаю, что вы со мной. Это помогает.

Тишина снова накрыла их. В камине трещал огонь, за окном падал снег. И в этой тишине Дима вдруг спросил:

— Егор, как там твоя Лисица? Она от тебя прячется, что ли? Что у вас произошло?

Егор замер. Бокал застыл у его губ. Внутри всё сжалось, как пружина. Он чувствовал, как кровь приливает к лицу, как желваки начинают ходить ходуном. Он ненавидел себя за эту реакцию. За то, что она всё ещё действовала на него.

— Не знаю, — ответил он коротко, стараясь, чтобы голос звучал безразлично. — Мне насрать.

— Ага, — усмехнулся Дима. — Насрать, а сам весь как-то напрягся.

— Ничего, — отрезал Егор. — Она просто перестала маячить перед носом. И я рад. Она мне никто. Малолетка, которая играла со мной. Игра закончилась.

— Рад, — повторил Дима, и в его голосе сквозила усмешка. — А я слышал, как ты по ночам в коридоре ходишь. Как будто ищешь что-то. Или кого-то.

— Заткнись, Димон, — рыкнул Егор.

— Ага, — усмехнулся Дима. — Как скажешь.

Марк смотрел на них с усталой улыбкой. Даже в этом аду он мог улыбаться.

— Вы как дети, — сказал он. — Спорите из-за какой-то детской хуйни. Егор, если она тебе нравится, просто признай это. Не веди себя, блядь, как недоразвитый подросток.

— Она мне не нравится! — рявкнул Егор. — Она бесит меня! Я хочу, чтобы она ушла из моей жизни! Навсегда!

— Ага, — сказал Дима. — А сам наверняка дрочишь на неё по ночам.

Егор вскочил. Но Марк схватил его за руку.

— Сядь. Не надо.

Егор сел, тяжело дыша. Внутри всё кипело. Он ненавидел Диму за то, что тот был прав. Он действительно думал о ней. Каждую ночь. Каждый час. Он пытался забыть её в виски, в шлюхах, в работе — но она возвращалась. Она была везде.

— Давайте выпьем, — сказал он, беря бокал. — За то, что мы ещё живы. За то, что мы найдём её. И за то, что эта рыжая дрянь наконец исчезнет. Я не хочу её. Никогда.

Он выпил залпом. Виски обжёг горло, но не принёс облегчения. Только пустота. Только осознание того, что он носит в себе двух женщин. И ни одна из них не уйдёт. Никогда.

«

У меня уже есть любовь,

— думал он, глядя в пустой бокал. —

Я всегда буду любить Таю. Она была первой. Она навсегда останется в моём сердце. Второй мне не надо. Спасибо. Мне не понравилось. А эта рыжая... это не любовь. Это бешенство. Это злость. Это желание. Но она здесь. Она влезла в меня. И я не знаю, как выкинуть её оттуда. Я не хочу больше этих пиздостраданий. Всё. Выкинуть и забыть».

---

Алиса сидела в своей комнате, смотрела на потолок, и думала о нём. Она будет ждать. Она будет терпеть. Она будет сидеть в своей норе и ждать, когда он придёт. И когда он придёт — она заставит его страдать. Она не знала, когда это произойдёт. Но она знала — это произойдёт. Обязательно.

---

Прошёл ещё один месяц. Второй. Шестьдесят дней с того вечера в душе, когда он вышвырнул её из своей ванной, из своей жизни. Шестьдесят дней тишины, которая стала привычной, как боль, как дыхание, как пустота внутри. Дом Марка превратился в поле битвы, где два человека жили под одной крышей, но существовали в параллельных мирах, которые никогда не пересекались.

Егор научился жить с этой тишиной. Он вставал, уезжал в офис, возвращался поздно вечером, пил виски, не спал, сидел с пацанами. Он искал Таю. По прежнему трахал шлюх. Он делал вид, что его ничего не беспокоит.

Алиса стала тенью. Она выходила только тогда, когда знала, что его нет. Она играла с Тимофеем, разговаривала с Марком и Димой, но избегала Егора так, будто он был заразным. Избегала и ждала момента, когда сможет напасть.

---

Ночь. Два часа. Тишина в доме была абсолютной — такой, что слышно было, как дышит деревянный пол, как потрескивает остывающий камин, как падает снег за окном. Егор стоял у окна в своей комнате, смотрел на заснеженный сад, на луну, которая висела над соснами, и чувствовал, как внутри разрастается знакомая пустота. Она была везде. В каждом вздохе, в каждом ударе сердца, в каждой минуте тишины.

«

Сука

, — прошептал он в темноту. —

Что ты сделала со мной? Почему я не могу забыть тебя? Два месяца, блядь. Два месяца я не могу выкинуть тебя из головы. Два месяца ты мне снишься. Два месяца я просыпаюсь с твоим именем на губах. Сука... Что ты за дрянь такая? Как мне, блядь, забыть как ты мне дрочила? Как мне не сойти с ума вспоминая твоё горячее тело? Как я ненавижу тебя за то, что ты дотронулась до меня. Как ненавижу себя за то, что не трахнул тебя. Блядь. Хватит. Хватит ныть как баба. Забыли

».

Он спустился на кухню. Хотел виски. Хотел выпить, чтобы провалиться в сон, чтобы не думать о ней, чтобы хотя бы на пару часов отключить свою голову. Он шёл по коридору босиком, в одних штанах, и не включал свет — знал каждый угол, каждую половицу в этом доме.

Зашёл на кухню и замер.

Она стояла у окна, сжимая стакан с водой. Белый свет луны падал на её лицо, делая его бледным, почти призрачным. Она была в длинной футболке, босая, и выглядела такой беззащитной, что у Егора внутри всё сжалось. Она не обернулась, но он знал — она поняла, что это он.

— Ты, блядь, издеваешься? — сказал он, проходя к бару. — Специально подкарауливаешь меня? Времени другого не нашла? Два месяца тебя не видел. Могло и дальше так продолжаться. Я, блядь, думал, что ты уже свалила отсюда или сдохла в своей норе. А ты всё здесь. Как таракан, которого не вытравить.

— Я пью воду, — ответила она холодно, не поворачиваясь. — А не тебя караулю. Придурок. Если бы я хотела тебя видеть, я бы не пряталась от тебя два месяца.

Егор усмехнулся, отпивая виски.

— Ты здесь никто. Приживалка, которая прибилась к Тае, а теперь живёт за чужой счёт. Нахрен ты тут вообще нужна? Ну, скажи, нахрен? Только место занимаешь и воздух портишь. И как ты вообще живёшь с этим? С тем, что тебя терпят? Что ты — обуза? Что все молчат, но в душе хотят, чтобы ты свалила? Мне тебя даже жалко, если честно. Ты просто жалкое зрелище.

— Да пошёл ты, — сказала она, и в голосе её появилась злость. — Тая моя подруга. И когда она вернётся, она с тобой разберётся. «Алиса, Егор такой добрый, такой хороший, он не бросит тебя в беде», — изобразила она Таю, и это вышло почти смешно, почти по-дружески, но в голосе её звенела сталь. — Вот что она говорила. А я смотрела на тебя и думала: боже, Тая, что хорошего ты в нём нашла? Слепая ты была, дура. Слепая и глупая. Ты — придурок, каких я ещё не встречала.

— Ооо... Лисица, не дави на жалость, — усмехнулся он, делая шаг к ней. — Не прикрывайся Таей. Она была слепа, когда с тобой связалась. И когда она вернётся, я ей это объясню. В тебе нужды больше нет. За Тимофеем смотрит отец. Так что ты тут — лишний элемент. Игрушка, которая надоела. Да таких, как ты, на каждом углу. Ты просто девка, которая не знает, чего хочет от жизни. Девка с пустой башкой. Может, свалишь сама по хорошему? Пока я тебя не вышвырнул?

Алиса сжала стакан так, что костяшки побелели. Её дыхание участилось.

— Я знаю, чего хочу, — сказала она тихо. — И я не уйду. Не дождёшься.

— И чего? — он подошёл к ней ближе, навис над ней. — Трахаться с мужиками, которые тебя не хотят? Приставать к тем, кто тебя послал? Строить из себя жертву, когда сама напросилась? Я тебя, блядь, не звал. Ты сама пришла. Сама разделась. Сама полезла. А теперь обижаешься, что я тебя вышвырнул. Ты, блядь, сама виновата. Сделала из себя шлюху, а теперь плачешь, что тебя за шлюху держат.

— Я не напрашивалась, — сказала она, и голос её дрогнул, но она не отвела взгляда. — Ты... ты просто трус. Ты испугался. Испугался, что я не буду очередной шлюхой. Испугался, что я останусь. Испугался, что я увижу тебя настоящего. И теперь ты вымещаешь на мне свою злость. Потому что боишься себя. Потому что знаешь — я права.

Он смотрел на неё с презрением. С тем ледяным презрением, которое было хуже любого крика. Но внутри него что-то дрогнуло. Потому что она была права. Она была во всём права. И он ненавидел её за это. Ненавидел так, что готов был разбить её, растоптать, уничтожить, только бы не слышать эту правду.

— Ты думаешь, ты особенная? — продолжал он, и голос его стал тише, но от этого ещё опаснее. — Таких, как ты, я каждую ночь трахаю. Они приходят, раздеваются, кончают и уходят. На утро я даже не помню их лиц. И ты такая же. Ты ничем не лучше. Ты просто ещё одна дырка, которая хотела моего члена. И получила ты ровно то, что заслужила. Ничего. Пустоту. Так же, как и они.

— Заткнись, — прошептала она.

— Я не хочу тебя, — сказал он, наклоняясь к её лицу. — Я никогда не хотел тебя. Ты мне противна. Ты — малолетка, которая думает, что может играть со мной. Ты — пустое место. Ты — ничто. И уж тем более никогда не полюблю такую, как ты. Ты даже не понимаешь, что такое настоящая любовь. Ты — ребёнок, который играет во взрослые игры. Но ты проиграла, Лисица. Ты проиграла ещё до того, как начала.

— Заткнись! — крикнула она, и голос её сорвался.

— Ты ненормальная, — сказал он. — Ты думаешь, что я захочу тебя после того, как ты пришла ко мне голая? Ты думаешь, что я забуду, как ты умоляла меня? Ты жалкая. Ты смешная. Ты просто дешёвка. Я ненавижу доступных девок, которые сами прыгают на член. Для меня они все шлюхи. И ты такая же. Ты — дешёвка. Ты — пустота. Ты — ошибка.

Алиса смотрела на него. В её глазах горела злость. Глубокая, в самой их глубине, была ненависть. Чистая, холодная, как лёд, как та зима за окном.

— Ты мудак, — сказала она тихо.

— Это всё, что ты можешь сказать? — усмехнулся он. — Ты не умеешь оскорблять. Ты просто девка, которая не знает, где её место. Твоё место — в углу. Молчать и не высовываться. И тогда, может быть, я забуду о твоём существовании. Я научусь не замечать тебя. Как пустое место в комнате. Как пятно на стене.

Она сжала кулаки. Её глаза наполнились слезами, но она не заплакала. Она не позволяла себе плакать перед ним. Никогда.

— Ты боишься, — сказала она. — Ты боишься меня. Боишься, что я что-то значу для тебя. Боишься, что я могу заставить тебя чувствовать. Поэтому ты унижаешь меня. Чтобы я не подходила. Чтобы я не трогала тебя. Чтобы я не знала правды. Потому что правда в том, что ты хочешь меня. Ты хочешь меня так, что готов сдохнуть. Но ты слишком слаб, чтобы это признать.

Егор засмеялся. Искренне, громко, с наслаждением.

— Ты — пустое место, — повторил он. — Ты — никто. Ты не значишь для меня ничего. Ты — просто дрянь, которая влезла в мою жизнь. И я хочу, чтобы ты ушла. Я хочу, чтобы ты исчезла. Я хочу, чтобы тебя никогда не было.

— Тогда вышвырни меня, — сказала она. — Но ты не можешь. Потому что я — часть их семьи. Ты не вышвырнешь меня, Егор. Ты трус. Я уйду, только когда сама этого захочу. Или когда меня попросит Тая. Или Марк. Но не ты. Ты для меня — никто. Пустое место.

Егор шагнул к ней, схватил за плечи. Сжал так, что она поморщилась, но не отступила. Он смотрел на неё сверху вниз, и в его глазах горела ненависть. Та самая, которую он носил в себе годами. Та самая, которую он вымещал на всех, кто подходил слишком близко.

— Слушай сюда, паршивка, — сказал он. — Ты для меня — мусор. Ты — ошибка, которую я хочу исправить. Ты — последнее, что я хочу видеть в своей жизни. Ты хочешь знать, что я о тебе думаю? Я думаю, что ты ничтожество. Что ты не достойна даже моего взгляда. Что ты — просто грязь под моими ногами. Ты поняла? Ты — никто. Ты — ничто. Ты — пустое место, которое не имеет права на существование в моём мире. Ты для меня — просто дырка. Дырка, которая хотела моего члена. И которая не получила. Потому что ты не достойна. Ты не достойна даже этого.

Она смотрела ему в глаза. Слёзы текли по её щекам. Она просто смотрела на него. И в её взгляде была ненависть. Такая сильная, что она пересиливала боль.

— Ты просто тряпка, — сказала она тихо. — Ты просто тряпка, которая прячется за своей злостью. Ты боишься себя. Ты боишься, что я увижу тебя настоящего. Ты боишься, что я разрушу твой мир. Поэтому ты унижаешь меня. Но я не исчезну, Егор. Я буду здесь. Я буду ждать. И ты приползёшь ко мне. Потому что ты уже хочешь. Ты не можешь это скрыть. Это видно по твоим глазам. По твоим рукам. По тому, как ты сжимаешь меня. Ты хочешь меня так, что готов убить. Но ты не можешь. Потому что я — твоя слабость. И ты это знаешь.

— Посмртрите... — рассмеялся Егор. — Лисица плачет. Ты ничего не понимаешь, — сказал он тихо. — Ты просто девка, которая лезет не в своё дело. Я устал от тебя. Я устал от твоего нытья. Ты мне надоела. Поищи себе мальчика-очкарика, с ним и ебись. Он будет тебя слушать, восхищаться тобой, носить на руках. А я — сломаю тебя. Я уничтожу тебя. Я сделаю всё, чтобы ты исчезла из моей жизни. Даже если для этого придётся убить себя.

Он хотел развернуться и уйти. Сделать шаг назад. Отстраниться. Выйти из кухни, из этого дома, из её жизни. Но она не дала ему.

Она вцепилась ему в шею. Ногтями. Всеми пятью пальцами. Резко, больно, оставляя глубокие царапины. Он не ожидал этого. Отшатнулся, схватился за шею. Почувствовал, как кровь течёт по его коже, оставляя тёмные следы на теле.

— Ах ты, сука! — заорал он, отталкивая её.

— Ты хотел забыть меня, — сказала она тихо. — Но теперь ты запомнишь. Эти шрамы останутся с тобой навсегда. Как и я. Ты не сможешь избавиться от меня. Я буду всегда. В твоей голове. В твоей крови. В твоих снах. Я — твоё проклятье, Егор. И ты никогда не будешь свободен. Дебил.

Она развернулась и вышла из кухни. Её шаги затихли в коридоре, потом хлопнула дверь её комнаты. Егор остался стоять, чувствуя, как кровь стекает по его шее, как пульсируют царапины, как внутри всё кипит. Он провёл рукой по шее, посмотрел на кровь на пальцах.

— Сука, — прошептал он.

Но в груди, где должна была быть пустота, что-то билось. Не сердце. Что-то другое. Что-то, чему он не давал названия. Что-то, что она поселила в нём, и теперь оно росло, и он не мог его остановить.

---

Утро. Егор сидел за столом в гостиной, пил кофе. Царапины уже подсохли, но выглядели внушительно — три глубокие линии на левой стороне шеи. Кровь запеклась, оставляя тёмные следы, которые было невозможно скрыть даже высоким воротником. Он сидел, глядя в одну точку, и чувствовал, как внутри всё сжимается от злости. От бешенства. От желания уничтожить её. И от желания, которое он не мог контролировать. Которое сводило его с ума.

Марк и Дима вошли почти одновременно. Они посмотрели на Егора — и замерли.

— Ахуеть, — сказал Дима, ухмыляясь. — Не кисло тебя Лисица отпиздила. Шея в кровь. У тебя там мясо торчит. Ты что, блядь, с ней в ролевые игры играл?

— Отъебись, — бросил Егор, не глядя на него.

Марк подошёл ближе. Рассмотрел царапины. Его лицо стало серьёзным.

— Ебаать... Егор, что происходит? — спросил он. — Вы уже друг друга калечите. Это, блядь, уже почти признание в любви. — И засмеялся, искренне, громко. — Пиздец, Егор, на тебя это не похоже. Может уже ты перестаешь хуйнёй страдать, пока чем плохим это не кончилось.

— Марк, выгони её, — сказал Егор, и голос его был глухим, как у человека, который потерял последнюю надежду. — Серьёзно. Как друга прошу. Больше ничего не попрошу в жизни. Вышвырни её. Я дам ей денег сколько попросит. Купи ей билет. Отправь в Африку, в Антарктиду, нахуй на Луну. Только пусть она исчезнет. Я не могу больше. Я не могу дышать с ней в одном доме. Я не могу спать, потому что она мне снится. Я не могу есть, потому что она сидит в моей голове. Она меня сжирает, блядь. Она меня уничтожает. Я больше не могу. Вышвырни её. Умоляю.

— Егор, она подруга Таи, — сказал Дима, и голос его звучал неуверенно. — Она вернётся и не поймёт, почему мы её выгнали. Она считает Алису сестрой. Ты хочешь, чтобы она вернулась и увидела, что мы выкинули на улицу единственного человека, который был с ней в этом аду?

— С хуя ли? — спросил Егор, и его голос сорвался. — Она вообще хуй пойми кто. Что вы прикрываетесь Таей? Ты, блядь, Марк, сам не можешь разобраться с ней? Тая вернётся поймёт. Наверное. Да и похуй, если нет. Другую подругу найдёт. У меня крыша едет. Эта рыжая дрянь здесь! Она здесь, и она сжирает меня! Выньте её из моей жизни!

— Егор... Она моего сына растила два года пока я рушил наши жизни. Я не могу с ней так поступить. Я ей обязан. Ты сам её провоцируешь, — сказал Марк. — Ты её трогаешь. Ты её унижаешь. А потом удивляешься, что она тебя царапает. Ты сам виноват, Егор. Не веди себя как ребёнок.

Егор заорал, вскакивая. — Да, я виноват! Я виноват в том, что она влезла в мою жизнь! Я виноват в том, что не вышвырнул её сразу! Я виноват в том, что позволил ей коснуться меня! Я виноват в том, что она мне снится! Но я не могу больше! Ты слышишь, Марк? Не могу! Я не хочу чувствовать эту хуйню. Я не хочу как ты.

Марк смотрел на него. В его глазах была усталость. И что-то ещё — понимание того, что Егор сейчас на грани.

— Я не могу так с ней поступить, — сказал Марк тихо. — Вернётся Тая — тогда и разбирайтесь втроём. Она не виновата в том, что ты её хочешь. Она не виновата в том, что ты не можешь с этим справиться. Она просто пытается выжить, как и все мы. Её никто не выбирал. Она просто оказалась здесь.

— Блядь, пацаны, вы заебали, — сказал Егор, и голос его дрожал от ярости. — Я её не трогаю. Я не хочу её видеть. Я не хочу терпеть. Я хочу, чтобы она ушла. Я хочу, чтобы она исчезла из моей жизни. Почему вы не можете этого понять? Она меня сломает. Она меня уничтожит. Она станет моим проклятьем. Я хочу, чтобы всё стало как раньше, просто и понятно.

— Тогда почему ты постоянно с ней сталкиваешься? — спросил Дима. — Почему ты спускаешься на кухню ночью, когда она там? Почему ты ищешь её? Почему ты не сидишь в своей комнате, когда знаешь, что она внизу? Ты сам к ней идёшь, Егор.

— Это случайность! — заорал Егор. — Я не ищу её! Я просто не могу спать! Я просто хочу виски! Это случайность!

— Ты ищешь её, — сказал Марк. — Ты просто не хочешь в этом признаться.

Егор замер. Он посмотрел на Марка, потом на Диму. Внутри всё кипело. Он знал, что они правы. И ненавидел их за это. Ненавидел себя за это. Ненавидел её за то, что она заставила его чувствовать.

— Я больше не хочу о ней говорить! — сказал он. — Никогда! Уберите её от меня. Спрячьте её. Отправьте её в другую часть дома. Я не хочу знать, что она существует. Я не хочу слышать её дыхания. Я не хочу чувствовать её запаха. Я хочу, чтобы она просто исчезла. Я не могу больше. Если она останется, я сломаюсь. Я уничтожу её. И себя.

Он взял бутылку виски, поднялся и вышел из гостиной. Его шаги затихли в коридоре, потом хлопнула дверь его комнаты.

Марк и Дима остались сидеть в тишине.

— Он сломается, — сказал Дима тихо.

— Я знаю, — ответил Марк. — Я знаю.

— Что будем делать?

— Будем ждать. Ждать, пока он сам не поймёт. Или пока она не поймёт. Или пока Тая не вернётся. А пока — будем просто рядом. Это всё, что мы можем сделать.

Они замолчали. В камине потрескивал огонь. За окном падал снег. И тишина снова накрыла дом.

Егор сидел в своей комнате, прислонившись к двери. Он пил виски прямо из горла, глядя на потолок. На его шее горели царапины. В груди горело что-то другое.

— Сука, — прошептал он. — Сука... Прекрати это делать... Зачем? Почему?

Но ответа не было. Только тишина. Только снег за окном. Только осознание того, что она останется с ним навсегда. И он ничего не может с этим сделать.

Глава 8. ДОКАЗАТЕЛЬСТВО

Егор сидел в своём кабинете и смотрел на пустой экран монитора. Конец рабочего дня. За окном — ночь. Снег падал на стекло, таял, стекал вниз грязными разводами, как слёзы, которые он не позволял себе. В руке — бокал с виски. Он не пил. Просто держал, сжимал, чувствуя, как холод стекла впивается в пальцы, впивается в кожу, впивается в его израненную душу.

В голове — она. Алиса. Её зелёные глаза, которые смотрели на него с вызовом и болью одновременно. Её наглая улыбка, от которой у него внутри всё переворачивалось. Её руки, которые обхватывали его член в душе. Её царапины на его шее — те самые, что уже зажили, но всё ещё горели, как напоминание о ней. Её голос, который шептал: «Ты хочешь меня. Ты не можешь это скрыть». И он не мог. Он не мог скрыть этого ни от неё, ни от себя. И это сводило его с ума. Медленно, невыносимо, до скрежета зубов, до боли в висках, до желания разбить всё вокруг.

«Сука, — думал он, глядя на своё отражение в тёмном стекле. — Сука. Что ты сделала со мной? Два месяца. Два месяца я не могу выкинуть тебя из головы. Два месяца ты мне снишься. Два месяца я просыпаюсь с твоим именем на губах, с твоими глазами перед собой, с твоим запахом в лёгких. Я не могу так больше. Ты сжираешь меня. Ты уничтожаешь меня. Ты стала моим проклятьем. Моим наказанием. Моим адом. А я не могу. Я не хочу. Не хочу, как Марк. Не хочу больше боли».

Он встал, прошёлся по кабинету. Шаги гулко отдавались в тишине — тяжёлые, как его мысли, как его сердце, которое стучало где-то в горле. Он чувствовал, как внутри закипает злость. Холодная, липкая, как смола. На неё. На себя. На то, что он слаб. На то, что она заняла место в его голове, в его крови, под его кожей. На то, что она стала вторым проклятьем. Это не любовь. Это — просто бешенство. Просто злость. Просто желание, которое он не мог контролировать. Желание, которое сводило его с ума и заставляло ненавидеть себя.

«Егор, блядь. Возьми себя в руки. Она же совсем мелкая. Это... Это... Блядь... Это не вариант. Это полная хуйня. Я докажу ей, — сказал он себе, сжимая кулаки так, что ногти впились в кожу, оставляя полумесяцы боли. — Я докажу и ей, и себе. Что она мне никто. Что она — просто малолетка, которая придумала себе любовь. Что я мужик, и мне не нужны её сопли. Я не позволю ей разрушить меня. Я не позволю ей занять место в моём сердце. Я докажу. Сегодня. Или я сдохну, но докажу».

---

Егор зашёл в VIP-кабинку. Тяжёлая дверь за ним закрылась с глухим, тяжёлым звуком, отрезая гул клуба, оставляя только приглушённый бас, пробивающийся сквозь стены. Здесь он мог быть собой. Или тем, кем хотел казаться. Внутри было темно и душно — красный свет едва освещал бархатные диваны, столик с бутылками, зеркальную стену, в которой отражался он сам, злой, чужой, с горящими глазами. Он заказал море алкоголя — дорогого, чтобы хватило на всю ночь. Позвонил двум девкам. Брюнетка и блондинка приехали через полчаса. Молодые, красивые, почти голые. С длинными ногами, с пустыми глазами и профессиональными улыбками, которые не касались их глаз. Они сели на диван, взяли бокалы, закурили. Ждали.

Егор стоял у стены, смотрел на них, но не видел. Перед ним была она — Алиса. Её зелёные глаза, её рыжие волосы, её голос, который звучал в голове: «Ты хочешь меня. Ты не можешь это скрыть». Он чувствовал, как внутри закипает злость. На неё. На себя. На то, что она заняла место в его голове, в его крови, под его кожей. Он подошёл к столу, налил себе виски, выпил одним глотком. Жидкость обожгла горло, но не принесла ни облегчения, ни удовольствия. Он чувствовал только пустоту. Только злость. Только осознание того, что он делает это не для удовольствия — а чтобы доказать себе, что он сильнее.

И тут он понял — кошелёк остался дома. На столе в гостиной. Без денег он не мог расплатиться с девками, не мог закрыть кабинку, не мог уехать. Он выругался — грязно, длинно, с чувством, — отшвырнул бокал в сторону, взял телефон, набрал номер Марка. Трубку сняли не сразу, но он ждал — знал, что Марк всегда берёт трубку, даже если занят.

— Марк, — сказал Егор, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Кошелёк дома забыл. Привези, а? Девкам заплатить надо.

— Егор, ты серьёзно? — голос Марка был напряжённым, недовольным, и сквозь него пробивалась усталость. — Ночь на дворе. Тимофей не спит, плачет. Я его укладываю. Ты в своём уме вообще?

— Марк, пожалуйста. Девки здесь сидят, я без бабла. Это пять минут. Что я тебя должен уговаривать как не родного. Приедешь, отдашь деньги — и всё. Будь другом, а? Привези. Мне нужно расслабиться или я сдохну.

Марк вздохнул. В трубке повисла тишина. Егор слышал, как он что-то говорит Тимофею, успокаивает его. Потом снова его голос:

— Хорошо, — сказал Марк. — Сейчас.

И положил трубку.

Егор отключил телефон, усмехнулся, глядя на тёмный экран. Друг привезёт. Не подведёт.

---

Марк положил трубку и уже начал собираться. Надел куртку, сунул ключи в карман, взял со стола кошелёк, проверил, что там деньги. Хотел оставить Тимофея на Алису, чтобы она посидела с ним, пока он съездит к Егору. Но когда зашёл в комнату, увидел, что Тимофей не спит. Он сидел на кровати, нахохлившись, как маленький воробей, и слёзы текли по его щекам, падая на одеяло, на свои маленькие руки. Он звал маму. Тихо, тоненьким, срывающимся голосом, снова и снова:

— Хочу маму... Мамочка... Хочу маму... Пап, где мама?

Марк подошёл, сел рядом. Он хотел обнять, успокоить, сказать что-то, но Тимофей отстранился, закрыл лицо руками, продолжая плакать. Он не хотел никого. Только маму. Только её голос, который он помнил, но не мог услышать.

— Пап, мамина песенка... — попросил он, всхлипывая.

— Не могу, сынок, — сказал Марк, гладя его по голове. — Я не умею. Только мама умеет. Только у неё такой голос. Давай будем сильными мальчиками и будем ждать её. Что бы когда она приехала, она увидела какой её Тима стал взрослым. — Марк говорил это, а у самого разрывалось сердце и ком в горле разрывал его на части. Но он продолжал врать сыну и сам старался верить в эту ложь.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Не уходи, пап! — заплакал Тимофей громче, протянул руки, вцепился в его рубашку. — Пап, не уходи! Я боюсь! Не уходи! Не хочу Лисичку! Хочу маму! Не уходи!

Марк сжал челюсть, прижал сына к себе, гладил по голове, чувствуя, как маленькое тело дрожит от слёз, как пальцы впиваются в его рубашку, как ребёнок боится, что он тоже уйдёт. Он не мог оставить сына. Не сейчас. Он обнимал его, пока тот не перестал плакать, не прижался к нему, не начал дышать ровнее.

— Я никуда не уйду, Тима, — сказал Марк. — Я здесь, малыш. Не плачь.

Он ждал, пока Тимофей уснёт. Долго ждал. Потом, убедившись, что он спит, тихо поднялся, закрыл за собой дверь и вышел в коридор. Прошёл по коридору, остановился у двери Алисы. Постучал. Она открыла почти сразу — он понял, что она не спала. Она стояла в длинной футболке, босая, с красными глазами, как будто только что плакала. Выглядела уставшей, измученной, сломленной. Она смотрела на него с тем страхом, который он видел в её глазах всегда. Она боялась его. Он знал это.

— Алиса, — сказал Марк. — Егор забыл кошелёк дома. Он просил меня его привезти. Я не могу уехать — Тимофей не отпускает, он плачет. Отвези ему кошелёк. Возьми мою машину.

Алиса смотрела на него. Внутри всё сжалось от страха. Она не хотела. Она хотела сказать «нет», сказать, что не поедет, что устала, что больше не может, что она не хочет видеть Егора, что он сломает её ещё раз, что она не выдержит. Она хотела закрыть дверь перед ним и никогда не открывать. Но она не могла. Она боялась Марка. Боялась его голоса, который не терпел возражений. Боялась того, что если откажет — он разозлится, и тогда будет хуже. Она молча кивнула.

— Хорошо, — сказала она тихо, почти шёпотом, и закрыла дверь.

Она стояла в своей комнате, прижавшись спиной к двери, и чувствовала, как внутри всё сжимается от страха и отвращения к себе. Она не хотела ехать. Она не хотела видеть Егора. Она знала, что он снова сделает ей больно. Что он будет унижать её, смотреть на неё с этим холодным презрением, которое разбивало её сердце на куски. Она уже прошла через это. Она уже плакала по ночам. Она уже поклялась себе, что больше никогда не подойдёт к нему. И вот — снова. Снова она стоит на пороге его боли. Снова она соглашается на то, что уничтожит её. Потому что не может сказать «нет» Марку. Потому что он смотрит на неё так, что у неё внутри всё сжимается. Потому что она боится его так же сильно, как боится своей любви к Егору. Может быть, даже сильнее.

Её руки дрожали, когда она брала кошелёк со стола в гостиной. Она смотрела на него, на эту кожаную вещь, которая была просто предлогом. Предлогом, чтобы снова встретиться с ним. Чтобы снова увидеть его лицо. Чтобы снова почувствовать ту боль, от которой она не могла избавиться. Она не хотела ехать. Но она не могла отказать Марку. Она боялась его. Всегда боялась. Она была слабой. Она всегда была слабой перед ним. Слабой перед Марком. Слабой перед Егором. Слабой перед собственной любовью, которая разъедала её изнутри, как кислота, как огонь, как медленный яд, от которого не было противоядия.

Её руки дрожали так сильно, что она едва смогла застегнуть пуговицы пальто. Она смотрела на себя в зеркало — на бледное лицо, на красные глаза, на дрожащие губы — и не узнавала. Эта женщина, которая стояла перед ней, была чужой. Сломленной. Уставшей. Она больше не была той Алисой, которая когда-то смеялась, дерзила, бросала вызов. Она стала тенью. Тенью своей любви. Тенью своей боли. Тенью того, кого она потеряла, даже не успев обрести. И она ненавидела себя за эту слабость. За то, что не могла остановиться. За то, что снова шла к нему, зная, что он разобьёт её.

Она вышла из дома, и снег ударил ей в лицо — холодный, колючий, как его слова. Снег падал на плечи, на волосы, таял на лице и стекал как слёзы. Она не вытирала их. Она смотрела на белые хлопья, которые кружились в свете фонарей, и думала о том, что сейчас увидит его. Что он снова сделает ей больно. Что она снова будет плакать. Что она снова будет ненавидеть себя за то, что поехала. Но она села в машину Марка, завела двигатель и поехала в клуб.

Она ехала по ночному городу, сжимая руль, и чувствовала, как внутри всё сжимается от предчувствия. Она знала, что это будет её последняя попытка. Последняя капля. Последняя боль. Она знала, что после этой ночи она уже не сможет ничего чувствовать. Только пустоту. Только тишину. Только боль, которая останется с ней навсегда. Она ехала к нему, зная, что он разобьёт её снова. И она позволяла ему это. Потому что не могла иначе. Потому что она была слабой. Потому что она всё ещё надеялась, что где-то там, в глубине его холодных глаз, теплится искра. Что он остановится. Что он посмотрит на неё иначе. Что он скажет ей те слова, которые она так хотела услышать. Но она знала — он не скажет. Он не остановится. Он разобьёт её. Как разбивал всегда. И она позволит ему. Потому что любила его. Потому что ненавидела его. Потому что не могла жить без него. И не могла жить с ним. Она была в ловушке. В ловушке своей собственной любви. И она не знала, как из неё выбраться.

---

Егор сидел на диване, смотрел на шлюх, и не чувствовал ничего. Только пустоту. Только злость. Только желание доказать себе, что он сильнее. Что он может забыть её. Что он может трахать других и не думать о ней. Что она — просто ошибка, которую он исправит.

— Раздевайтесь, — сказал он, и голос его был глухим, как у человека, который говорит не с ними, а с самим собой.

Они послушались. Платья упали на пол, обнажая тела — идеальные, гладкие, без изъянов, без души. Они подошли к нему, сели рядом, начали гладить его по груди, по плечам, по спине. Он не реагировал. Он смотрел в стену и думал о ней. О зелёных глазах. О рыжих волосах. О том, как она стояла под душем, обнажённая, и смотрела на него с вызовом. О том, как она плакала. О том, как она кричала.

Он схватил брюнетку за руку, притянул к себе. Она застонала — профессионально, наигранно, как учили. Он развернул её, поставил на колени перед диваном. Его руки сжали её бёдра, грубо, оставляя красные следы на коже. Она застонала громче. Он не слышал её. Он слышал только голос Алисы, который звучал в его голове: «Ты хочешь меня. Ты не можешь это скрыть».

Он вошёл в неё. Резко, жёстко, без предисловий. Она вскрикнула, но он не остановился. Он двигался быстро, грубо, почти зло. Его мышцы напряглись, татуировки на спине натянулись, покрываясь потом. В зеркале напротив он видел своё отражение — злое, чужое, почти безумное лицо. Глаза горели. На шее — царапины от её ногтей. Они уже зажили, но всё ещё были видны. Её отметины. Её следы. Она оставила их на нём. И они горели, как напоминание о её существовании, о её боли, о её любви.

Он смотрел на себя в зеркало и не узнавал. Егор Зимин — тот, кто всегда держал себя в руках, кто умел молчать, смеяться, кто прошёл через ад и не сломался, — сейчас трахал шлюху и смотрел на себя с ненавистью. Потому что он делал это не для удовольствия. Он делал это, чтобы доказать. Чтобы забыть. Чтобы выжечь её из своей крови. Чтобы уничтожить её образ, который преследовал его по ночам.

Блондинка подошла к нему сзади, начала гладить его по спине, целовать плечи. Он не чувствовал её прикосновений. Он чувствовал только пустоту. Только злость. Только осознание того, что ни одна из них не может заменить её. Ни одна. Никогда. Никто. Она была уникальна. Она была его проклятьем.

Он кончил. Вышел из брюнетки. Оттолкнул её. Взял блондинку. Она была мягче, податливее. Он трахал её так же грубо, не глядя в глаза. Он смотрел в стену, в потолок, в отражение — куда угодно, только не на неё. Потому что если он посмотрит на неё, он увидит зелёные глаза. Он увидит её. Алису. И тогда всё это будет бессмысленно. Он взял брюнетку снова. Он трахал их по очереди, не останавливаясь, не чувствуя ничего, кроме пустоты. Его тело работало механически — двигалось, напрягалось, кончало. Но душа молчала. Она была пустой, как эта кабинка, как эти женщины, как его жизнь без неё.

---

Дверь открылась. Но на пороге стоял вовсе не Марк. На пороге стояла она. Алиса.

В пальто, в джинсах, в белом свитере, с кошельком в руках. Её лицо было бледным, как та зима за окном, как тот снег, который падал на стекло. Глаза — широкие, испуганные, полные боли, которую она не могла скрыть. Она смотрела на него. На него, который трахал другую. На девку под ним, которая стонала и извивалась. На вторую шлюху, которая сидела рядом и пила. На всё это отвратительное, грязное зрелище, которое разбивало её сердце на тысячи осколков.

Егор замер на долю секунды. Удивление. Настоящее, искреннее удивление. Он ждал Марка. Он ждал брата. Но вместо Марка пришла она. Она, которую он пытался забыть. Она, которую он пытался уничтожить. Она, которая смотрела на него с этой болью, с этой ненавистью, с этой любовью, которую он не мог вынести. И в ту же секунду его удивление сменилось холодной, расчётливой злостью. Он не звал её. Он не хотел, чтобы она приходила. Она приехала вместо Марка — не по своей воле, не потому что хотела увидеть его. Наверное, Марк попросил. Или заставил. Егор знал, как она боится его брата. Знал, что она не спорит, когда Марк что-то говорит. Она приехала не потому, что хотела. Она приехала, потому что не могла отказать.

И это было даже лучше.

Он усмехнулся, глядя на неё. Она стояла на пороге, бледная, с красными глазами, с этим дурацким кошельком в руках. Она не хотела быть здесь. Она не хотела видеть его. Она боялась. Он видел это по её дрожащим рукам, по тому, как она сжимала кошелёк, по её глазам, которые пытались смотреть куда угодно, только не на него. Она не хотела приходить. Но пришла. И теперь он сделает так, чтобы она запомнила эту ночь навсегда. Он даст ей то, что она заслужила. Он даст ей боль. Он даст ей ад. Потому что если она пришла — пусть получит. Пусть увидит. Пусть поймёт, что он не её. И никогда не будет.

---

Он продолжил двигаться. Жёстче. Грубее. С наслаждением, которое он изображал так убедительно, что сам почти поверил в него. Он смотрел на неё поверх головы блондинки, в глаза, прямо в глаза, не отрываясь, не моргая, не давая ей шанса отвести взгляд. Его лицо было напряжённым, злым, почти безумным. Его глаза горели, как два факела, которые освещали его падение. Он хотел, чтобы она видела это. Чтобы она запомнила это. Чтобы она поняла — она не сломает его.

— О, Лисица, — протянул он, не сбавляя темпа, не отрывая от неё взгляда. Голос его был низким, хриплым, сбитым от дыхания, но в нём звенела та самая ледяная насмешка, которую она так ненавидела. — Ты вовремя. Как раз к самому интересному. Заходи, не стесняйся. Места много. У нас тут весело. Мы как раз обсуждали, кто лучше сосёт.

Он усмехнулся, сжал бёдра блондинки сильнее, заставив её застонать громче. Смотрел на Алису в упор.

— Что, Марк не захотел сам приехать? Или он решил, что тебе полезно будет посмотреть, как развлекаются взрослые люди? Присоединяйся, если хочешь. Блондинка уступит тебе место, она умеет ждать. Она вообще умеет много чего. В отличие от тебя, — он усмехнулся, облизнул губы. — Ты, я смотрю, кроме как под дверями стоять и ныть, ничего не умеешь. Пришла, смотришь, ревёшь. Что, думала, я брошу эту и побегу к тебе?

Он засмеялся — громко, зло, с наслаждением.

— Нет, Лисица. Я не скучал. Я трахал других. И мне было хорошо. Мне всегда хорошо без тебя. Я и сейчас трахаю эту, — он кивнул на блондинку, — и мне абсолютно насрать, что ты здесь стоишь. Мне насрать, что ты плачешь. Мне насрать на тебя вообще. Ты для меня — пустое место. Ты хотела секса? Ты его получишь. Смотри, как это делается. Может, научишься чему-нибудь. А потом, когда надоест — пиздуй отсюда. И больше не возвращайся. Я не хочу тебя видеть. Ты мне противна. Ты мне омерзительна. Твоя любовь — это тошнота. Твои слёзы — это смешно. Ты — никто, Лисица. Ты — просто малолетка, которая придумала себе любовь и теперь страдает, потому что я не хочу её. А я не хочу. И никогда не захочу.

Алиса стояла на пороге, сжимая кошелёк в руках, сжимая его так, что костяшки побелели. Слёзы текли по её лицу, она просто стояла и смотрела на него. На этого человека, о любви которого она мечтала. На этого человека, который сейчас трахал другую и улыбался ей — той самой улыбкой, которая разбивала её сердце. Она смотрела на его лицо — искажённое, злое, чужое. На его тело, покрытое татуировками, которое двигалось в такт с его дыханием. На его руки, которые сжимали бёдра блондинки, оставляя красные следы. И в каждой детали она видела то, что он пытался скрыть. Его боль. Его отчаяние. Его любовь. Которую он не мог признать. Которую он боялся признать.

— Я ненавижу тебя, — прошептала она. Голос дрожал, срывался на каждом звуке, как струна, которая вот-вот лопнет.

— Ненавидь, — ответил он, не останавливаясь, не отрывая от неё взгляда. — Мне всё равно.

Её глаза наполнялись новыми слезами. Она смотрела на него — на этого человека, который разбил её сердце, который уничтожил её надежду, который заставил её поверить в то, что она для него — пустое место. Она размахнулась и швырнула кошелёк ему в голову. Он дёрнулся, но не остановился. Деньги разлетелись по кабинке, упали на ковёр, на диван, на его плечи, на лицо блондинки. Алиса смотрела на него. На эту сцену, которая разрывала её на части, которая стирала последнюю надежду, которая оставалась в её душе.

— Ты животное! — крикнула она, и голос её сорвался на крик, на истерику, на отчаяние. — Ты ублюдок... Мудак...

— Животное, — согласился он, продолжая двигаться, чувствуя, как его голос становится всё более холодным, всё более злым. — И мне ахуенно без тебя, Лисица! Ты слышишь? Ахуенно! Мне хорошо! Я трахаю всех, кого хочу! И мне плевать на тебя! Мне всегда было плевать! Я ненавижу сопливых малолеток. Слышишь? Не-на-ви-жу.

Она стояла, сжав кулаки, смотря на него. На этого человека, который кинул её в самый ад. На эту сцену, которая разрывала её на части. Она открыла рот, чтобы сказать что-то, но не смогла. Слова застряли в горле, застряли в комке грязи и слёз, которые душили её. Она только выдохнула — тихо, с отчаянием:

— Ты... ты даже не знаешь, что ты потерял...

Она развернулась и выбежала из кабинки. Её шаги затихли в коридоре. Хлопнула дверь. Где-то зазвенело разбитое стекло — она сбила что-то на выходе. Или просто не заметила. Или ей было всё равно.

Егор продолжал двигаться. Жёстко. Грубо. Механически. Блондинка стонала под ним, но он не слышал её. Он слышал только её голос — Алисы, который звучал в его голове: «Ты даже не знаешь, что ты потерял». И внутри него разрасталась пустота. Не та, привычная, которую он носил с собой годами. Другая. Она была похожа на смерть. На тишину. На то, что никогда не заполнится.

Он кончил. Вышел из блондинки. Оттолкнул её. Схватил бутылку виски. Выпил прямо из горла, чувствуя, как обжигает пищевод, как внутри разливается огонь. Он смотрел на разбросанные по полу деньги, на испуганных шлюх, на своё отражение в зеркале — и не узнавал себя.

— ВОН! — сказал он, и голос его был глухим, как у человека, который потерял всё. — Все вон, блядь!

Шлюхи ушли, не задавая вопросов, не оглядываясь. Он остался один в кабинке. Сел на диван, взял бутылку виски, выпил ещё. Жидкость обожгла горло, но легче ему не стало. Он чувствовал себя уродом. Настоящим, конченым уродом, который только что уничтожил последнее, что у него было. Последнее, что могло его спасти. Последнее, что могло дать ему шанс на жизнь и счастье. Но этого счастья он не хотел. Он его боялся. Он бежал от него как от огня.

«А похуй,

— думал он, глядя на разбросанные по полу деньги, на пустые бокалы, на свои руки, которые дрожали. —

Ей надо было это увидеть. Чтобы она отстала. Чтобы она забыла меня. Теперь она точно отстанет. Она больше не придёт. Она больше не будет сниться мне. Она больше не будет в моей голове. Я победил. Я доказал. Я сильнее. Правда, Егор? —

он усмехнулся

. — Нихуя... Нихуя это не правда».

Внутри него не было победы. Только боль. Только осознание того, что он только что убил в ней что-то важное. Может быть, последнее, что у них было. Может быть, её любовь. Может быть, её надежду. Может быть, её веру. Всё, что она чувствовала к нему — он уничтожил одним ударом. И теперь она ушла. Навсегда.

Он закрыл глаза. Перед ним стояла она. Алиса. С заплаканным лицом, с ненавистью в глазах, с кошельком в руках. С её голосом, который звучал в его голове: «Я ненавижу тебя». И он знал — она не врёт. Она действительно ненавидит его. И он заслужил это.

— Ненавидь, — прошептал он в пустоту. — Я и сам себя ненавижу.

Он сидел так до утра. Смотрел на дверь, в которую она выбежала. Смотрел на разбитое стекло, на разбросанные деньги, на своё отражение в тёмном зеркале. И чувствовал, как внутри разрастается пустота. Не та, привычная. Другая. Она была похожа на смерть. На тишину. На то, что никогда не заполнится.

---

Алиса влетела в дом, не разуваясь, не снимая пальто. Она бежала по коридору, не видя ничего вокруг, не слыша ничего, кроме собственного дыхания и собственного плача. Слёзы текли по её лицу, заливая глаза, мешая дышать, мешая видеть, мешая жить. Она вбежала в свою комнату, захлопнула дверь и рухнула на кровать. И зарыдала. Так, как не плакала никогда — громко, безутешно, с чувством, что её раздавили, сломали, вышвырнули, как мусор.

Она кричала в подушку, чтобы никто не слышал, чтобы никто не видел её боли. Слёзы текли по её лицу, смешиваясь с потом, с болью, которую она не могла выплюнуть. Она ненавидела его. Ненавидела до зубного скрежета, до боли в костях, до желания разбить всё вокруг, разбить себя, разбить ту память, которая осталась в её сердце. И при этом она всё равно хотела его. Хотела так, что это сводило её с ума, что это разрывало её на части, что это убивало её медленно и мучительно.

В дверь постучали.

— Алиса? — голос Марка был встревоженным, тихим, как будто он боялся её спугнуть. — Что случилось? Ты плачешь?

Она не ответила. Не могла. Слова застревали в горле, как комки грязи, как слёзы, которые душили её.

— Алиса, открой дверь, — сказал Марк. — Пожалуйста. Я хочу помочь.

Она встала, шатаясь, подошла к двери, открыла. Марк стоял в коридоре, смотрел на неё встревоженно, с болью в глазах. Она была бледной, заплаканной, с красными глазами, с дрожащими губами, с руками, которые тряслись. Она выглядела так, будто её только что переехали — и она не знала, как встать.

— Что случилось? — спросил он.

— Я… — она сглотнула, пытаясь успокоиться, но слёзы снова потекли по её лицу. — Я больше не подойду к нему. Никогда. Он мне противен. Он… он… — она не могла говорить, слова застревали в горле, как осколки стекла.

— Блядь... Он сделал тебе больно? — спросил Марк, и в его голосе появилась сталь.

— Он уничтожил меня, — сказала она, и голос её сорвался на шёпот, полный отчаяния. — Он уничтожил всё, что у меня было. Он… он трахал их. Прямо при мне. Я… — она замолчала, чувствуя, как слёзы душат её. — Я ненавижу его...

Марк смотрел на неё. В его глазах была боль. И понимание. И что-то ещё — усталость от этой бесконечной войны, которую они вели друг с другом.

— Прости, — сказал он тихо. — Прости, что я отправил тебя туда. Я не знал. Если бы я знал, я бы не…

— Ты не виноват, — сказала она. — Это я виновата. Я думала, что смогу изменить его. Но он просто… он просто мудак. Мудак, который боится себя. И я больше не хочу его видеть. Никогда.

Она захлопнула дверь и снова рухнула на кровать, зарываясь лицом в подушку. Слёзы текли с новой силой, и она не могла остановить их. Внутри неё что-то умерло. Надежда. Вера. Любовь. Всё, что она чувствовала к нему, превратилось в пепел. В пустоту. В тишину.

Он трахал этих грязных шлюх. Своим членом — огромным, твёрдым, горячим, который она так хотела почувствовать внутри себя, почувствовать, как он заполняет её, как пульсирует в ней, как она кончает от него. Своим телом — широким, сильным, покрытым татуировками, которое она так хотела обнимать, прижиматься к нему, чувствовать его дыхание на своей коже. Своими губами — грубыми, жадными, которые она так хотела целовать, чувствовать их вкус, их давление, их страсть. Он отдавал им то, что она хотела получить. Он давал им то, что она заслужила. Он давал им свою страсть, свою силу, своё тело. Он входил в них, кончал на них. А ей оставалось только стоять и смотреть. И она знала — он никогда не будет её. Никогда. Потому что он выбрал их. Он выбрал грязь вместо любви. Он выбрал пустоту вместо неё. Он выбрал шлюх, которые не знают его имени, вместо той, кто готова была отдать ему всё. Он выбрал их. А она осталась ни с чем. Только с этой болью, которая разрывала её на части. Только с этим знанием, что она никогда не будет ему нужна. Только с этой любовью, которая убивала её. Медленно. Невыносимо. Навсегда.

И она знала — это конец. Конец их истории. Конец её надежды. Конец всего. Она будет ненавидеть его. Она будет стараться забыть. Но она знала — она не сможет. Никогда. Потому что он стал частью её. Потому что он оставил свой след на её душе, на её сердце, на её жизни. И теперь она будет нести эту боль до конца своих дней.

---

Егор сидел в кабинке до утра. Смотрел на дверь, в которую она выбежала. Он был один. Как всегда. Как и должно быть. Потому что он не заслужил её. Потому что он боялся её. Потому что он был трусом. И он знал — это его проклятье. Его наказание. Его ад.

Он закрыл глаза и увидел её — заплаканную, злую, разбитую. Её голос звучал в его голове: «Ты даже не знаешь, что ты потерял». Он знал. Он знал, что потерял. Но он не мог признаться. Не мог сдаться. Не мог быть слабым. Он должен был держать себя в руках. Должен был молчать. Должен был сгорать заживо в этом аду, который создал для себя сам.

— Прости, Лисица, — прошептал он. — Прости, что я такой. Прости, что не могу быть тем, кого ты хочешь. Прости, что я трус. Прости, что я уничтожил тебя. Прости, что я уничтожил нас. Но я не хочу любить. Не хочу. Я имею на это право. Я имею право не хотеть эту боль. Не хотеть эту слабость. Не хотеть просыпаться по ночам от мысли, что ты можешь исчезнуть. Что ты можешь предать. Что ты можешь сделать мне так же больно, как сделала Тая Марку. Я не хочу снова сгорать заживо. Я не хочу снова учиться молчать. Я не хочу снова улыбаться, когда внутри всё разрывается. Я уже был там. Я уже прошёл через это дерьмо. Я уже носил любовь в себе как проклятье. И я не хочу повторять этот ад.

Ты думаешь, я не знаю, что такое любовь? Я знаю. Я прошёл через это. Я выжил. И я не хочу снова. Даже если с тобой было бы иначе. Я не хочу.

Я не хочу тебя любить. Не хочу, чтобы ты была в моём сердце. Не хочу, чтобы ты стала моей слабостью. Не хочу, чтобы я боялся потерять тебя. Потому что если я потеряю тебя — я не выживу. Я сломаюсь. Я умру. И я не хочу умирать. Я хочу жить. Просто жить. Без боли. Без страха. Без этой любви, которая убивает.

Ты не заслужила такого. Я знаю. Ты не виновата в том, что я не могу. Ты не виновата в том, что я трус. Ты не виновата в том, что я боюсь. Ты не виновата в том, что я уничтожил нас. Ты просто хотела любить. Ты просто хотела быть любимой. Ты просто хотела, чтобы я обернулся и поцеловал тебя. А я не смог. Я не умею любить так, как ты хочешь. Я не умею быть тем, кого ты заслуживаешь. Я сломан. Я пустой. Я не принесу тебе счастья.

Я имею право выбирать тишину вместо крика. Я имею право выбирать одиночество вместо боли. Я имею право не хотеть страдать. И я выберу это. Снова и снова. Потому что это единственное, что я умею. Это единственное, что я могу. Это единственное, что осталось у меня после того, как я сгорел в первый раз. Я не хочу любить. Прости, Лисица. Просто прости. И исчезни. Исчезни из моей жизни. Исчезни из моей головы. Исчезни из моего сердца, в которое ты успела влезть, хотя я не пускал. Исчезни. Потому что если ты останешься — я не выдержу. Я сорвусь. Я приду к тебе. И тогда уже ничего не будет. Ни боли. Ни страха. Ни этой любви, которую я так боюсь. Я приду и возьму тебя. И я буду ненавидеть себя за это. И я буду бояться, что потеряю. И я умру. А я не хочу умирать. Я хочу жить. Просто жить. Без тебя. Без любви. Без боли. Без всего. Просто жить. Как раньше.

Прости, Лисица.

Но ответа не было. Только тишина. Только разбросанные деньги на полу. Только пустота, которая никогда не заполнится.

Глава 9. СЛОМАННЫЕ

Егор вернулся домой под утро.

Снег всё падал, укрывая землю белым саваном, когда он ввалился в прихожую, не разуваясь, не снимая куртки. От него разило виски, потом, дешёвыми духами и горечью, которая въелась в кожу, въелась в лёгкие, въелась в самую душу. Он скинул ботинки, наступив на разбросанные в коридоре кроссовки Тимофея, даже не заметив их. Его шаги были тяжёлыми, глухими — как его мысли, как его сердце, которое стучало где-то в горле, не давая дышать. В доме было тихо. Слышно было только, как за окном шумит ветер, как где-то вдалеке лает собака. Он не хотел думать, что там, наверху, спит Алиса. Или не спит. Или плачет. Он делал вид, что ему всё равно. Он заставлял себя делать вид. Потому что если бы он перестал делать вид — он бы сломался. Окончательно. Бесповоротно.

Он завалился на кровать, не раздеваясь, не умываясь. В лицо ему бил тусклый свет уличного фонаря, просачивающийся сквозь неплотно задёрнутые шторы. Он смотрел на потолок, чувствуя, как голова раскалывается от боли. Внутри было пусто. Никакой победы. Никакого облегчения. Только эта пустота, которая разрасталась в груди, заполняя всё пространство, вытесняя воздух, вытесняя его самого. Он закрыл глаза — и увидел её. Алису. Заплаканную, с ненавистью в глазах. Он закрыл глаза сильнее — и увидел шлюх. Голых, пустых, чужих. Он пытался вспомнить их лица, их имена — и не мог. Они стёрлись из его памяти, как стираются слова, которые не имеют значения. А она — она была везде. В его голове, в его крови, в его пустоте. Он не мог выкинуть её оттуда. Он не мог забыть. Он не мог перестать думать о ней. Он чувствовал себя козлом. Настоящим, конченым козлом. Но он говорил себе: «А похуй. Она отстанет. Теперь отстанет. Я победил». Он не верил в это. Он знал, что не победил. Но он заставлял себя верить. Потому что если он признается, что проиграл — он умрёт.

Он уснул. Или провалился в пустоту. Или просто перестал существовать на несколько часов. Сон не приносил облегчения. Сон был чёрным, как его душа, и в нём тоже была она. Она плакала. Она смотрела на него. Она ненавидела его. И он просыпался, чувствуя, как внутри всё сжимается от боли. Он снова закрывал глаза, снова проваливался в эту чёрную пустоту. И так до самого вечера.

---

Алиса не выходила из комнаты. Она сидела на кровати, сжавшись в комок, обхватив колени руками, и смотрела в одну точку на стене. Слёзы давно кончились. Осталась только пустота. Та самая, которую она так боялась. Она чувствовала себя раздавленной, сломленной, пустой. Она вспоминала его тело — широкое, сильное, покрытое татуировками. Она вспоминала его руки, которые сжимали шлюх. Она вспоминала его член — огромный, твёрдый, горячий. И она вспоминала, как он трахал этих грязных шлюх. Своим телом, которое она так хотела обнимать. Своими губами, которые она так хотела целовать. Он выбрал их. Он выбрал грязь вместо любви. Он выбрал пустоту вместо неё. И она не могла с этим смириться. Не могла принять это. Не могла перестать любить его.

Она слышала, как он пришёл. Слышала его тяжёлые шаги в коридоре, как он завалился к себе в комнату, как затих. Она ждала, что он придёт к ней. Что он постучит в дверь. Что он скажет ей что-то. Хотя бы просто одно слово «прости». Но он не пришёл. Он просто лёг и уснул. Или притворился, что уснул. Или ему было всё равно. Она плакала в подушку, зажимая рот рукой, чтобы никто не слышал. Она чувствовала, как внутри неё что-то умирает. Надежда. Вера. Любовь. Всё, что она чувствовала к нему, превращалось в пепел. И она знала — это конец. Конец их истории. Конец её надежды. Конец всего.

---

Марк ждал, когда Егор проснётся. Он сидел в гостиной, сжимая в руках остывший кофе, и смотрел в одну точку. Дима приехал утром. Марк рассказал ему, что Егор натворил в клубе. Рассказал, как Алиса вернулась в слезах, как она кричала, как она плакала, как сказала, что больше никогда не подойдёт к Егору. Дима слушал молча. Его лицо было каменным, но в глазах горела злость. Он не любил, когда кто-то обижал его семью. А Алиса стала семьёй. Она стала частью их жизни. И то, что сделал Егор — было предательством.

Время шло. Снег за окном таял, стекая по стеклу грязными разводами. Дом молчал. Только изредка слышался плач Тимофея, которого Марк укачивал на руках, или шаги Алисы, которая не выходила из комнаты. Марк смотрел на часы. Смотрел на потолок, где затих Егор. Злость в нём нарастала, как давление в котле. Он не мог больше ждать. Он не мог больше сидеть сложа руки, пока его брат уничтожает себя, а заодно и всех вокруг. Дима чувствовал то же самое. Они переглянулись, и этот взгляд был красноречивее любых слов. Хватит.

— Всё, — сказал Марк, вставая. — Я больше не могу. Надо его разбудить. Дать ему пизды. Хватит сопли жевать.

Дима кивнул, отставляя бокал. Они поднялись наверх. Их шаги были тяжёлыми, уверенными. В воздухе пахло надвигающимся скандалом.

---

Марк и Дима зашли в комнату Егора. Они не стали стучать. Марк толкнул дверь, и та с тихим скрипом открылась. Егор лежал на кровати в той же одежде, в которой пришёл. Его лицо было осунувшимся, под глазами залегли тени. Он не спал. Он смотрел в потолок и не повернул головы, когда они вошли.

Марк закрыл за собой дверь. Она захлопнулась с глухим звуком, отрезая их от остального дома. Дима остался стоять у стены, скрестив руки на груди. Молчал. Ждал. Он был здесь, чтобы слушать. Чтобы видеть. Чтобы держать их обоих, если они снова бросятся друг на друга.

— Егор, — сказал Марк, и голос его был низким, напряжённым, с металлическими нотками, от которых мороз пробегал по коже. — Что за хуйню ты вчера устроил? Ты вообще понимаешь, что ты сделал?

Егор не ответил. Только усмехнулся — криво, зло, в потолок.

— Зачем ты так с ней? — продолжил Марк, делая шаг вперёд, и его голос становился всё жёстче. — Ты что, совсем ебанулся? Ты же знаешь, что она к тебе чувствует. Ты же видишь, как она страдает. А ты? Трахаешь каких-то шлюх у неё на глазах? Ты хотел ей показать, что она для тебя — пустое место?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— А она и есть пустое место, — сказал Егор, не поворачивая головы. — Мне насрать на её чувства. Я тебя просил приехать. Она не должна была там оказаться. Раз увидела, теперь будет знать, что я никогда не прогнусь под тёлку.

— Не пизди, — отрезал Марк, и в голосе его зазвенела сталь. — Ты сам знаешь, что это не так. Ты знаешь, что она тебе нравится. Ты просто боишься признаться. Почему ты боишься этой любви? Ты боишься, что она сломает тебя? Но ты уже сломан, Егор. Ты сломался в тот момент, когда она появилась в твоей жизни. Ты просто не хочешь этого признавать. Трахать других баб при той, которая тебя любит — это дно, Егор. Это самое мерзкое дно, на которое может опуститься мужик.

Егор медленно повернул голову, посмотрел на Марка. Его глаза были пустыми, холодными, безжизненными.

— Ты закончил? — спросил он, и голос его был ровным, спокойным, почти безразличным. — Или у тебя ещё есть что сказать мне?

— Нет, не закончил, — Марк подошёл ближе, навис над кроватью. — Ты думаешь, что ты такой ахуенно крутой? Что ты можешь делать всё, что хочешь, и потом бумеранг не прилетит? Ты ошибаешься. Ты уничтожаешь человека, который тебя любит. Ты делаешь больно той, кто не заслужила этого. И тебя же потом так в ответ ебанёт, что сдохнуть захочешь, и не сможешь.

---

Алиса слышала голоса снизу. Она сидела на кровати, обхватив колени руками, и слушала, как Марк и Дима прошли к комнате Егора. Слышала, как закрылась дверь. Что-то толкнуло её встать. Она вытерла слёзы, сжала кулаки и, переборов страх, решила спуститься. Она хотела знать, что они говорят. Она хотела слышать его голос.

Она вышла из комнаты и тихо, на цыпочках, спустилась по лестнице. В коридоре было темно. Она подошла ближе, прижалась к стене, затаила дыхание. Она просто стояла там, в тени, и слушала. Она не видела их — только слышала голоса. И чувствовала, как внутри неё всё сжимается от страха. Но она не уходила. Она должна была знать. Но разобрать слов она не могла. Слишком прочная была дверь. Она слышала только то, что Марк разговаривал на повышенных тонах и глухие ответы Егора.

---

Егор сел на кровати, посмотрел на Марка в упор. — Она мне никто. Я не хочу с ней говорить. Я не хочу её видеть. Я не хочу, чтобы она была в моей жизни. Мне без неё хорошо. Ахуенно, блядь, хорошо! Трахаю кого хочу, пью, работаю. Мне ничего не надо. Я свободен, понял? Свободен от этой хуйни, которая называется любовь.

— Ты врёшь, — сказал Марк, и в его голосе появилась злость. — Ты врёшь, и сам знаешь это. Ты хочешь её. Ты хочешь её так, что у тебя крыша едет. Ты просто боишься. Ты боишься, что она сделает тебе больно. Но ты уже делаешь больно себе сам. И ей. И нам всем. Ты видишь, как она страдает? Ты видишь, как она плачет? А ты делаешь вид, что тебе насрать. Но я тебя вижу. Я вижу, как ты страдаешь. Я вижу, как ты уничтожаешь себя. И я не могу смотреть на это молча. Ты же, блядь, Егор, мужик, хватит хуйнёй страдать. Да нет такого мужика на свете, кто не прошёл бы через это. И чем раньше ты это поймёшь, тем лучше для тебя.

Егор встал, оказавшись с Марком почти вплотную. Они стояли друг напротив друга, как два зверя перед схваткой. Их лица были в сантиметре друг от друга. В воздухе запахло адреналином, злостью, болью.

— Не все такие верные, как ты, — сказал он, и голос его стал жёстким, колким, как удар ножа. — Ты любил Таю. Ты ненавидел Таю. Но ты ей не изменял. Ты ждал её, только её, хоть и вливал нам с Димоном в уши про ненависть. Ты готов был умереть за неё. А я — я не такой. Я не хочу этой боли. Я не хочу этой любви. Я не хочу быть как ты. Я не хочу сгорать заживо. Я не хочу быть живым трупом, который ждёт, когда его снова уничтожат. Когда тёлка ударит так, что сдохнуть захочется. Тебе ли не знать?

— Так ты блядь уже горишь, Егор! — перебил Марк, и в его глазах вспыхнуло что-то опасное. — Ты уже горишь! Ты просто не хочешь этого видеть! Ты уже сгорел! И не надо сейчас про Таю! Не трогай её!

— А что? — Егор усмехнулся, но усмешка была злой, болезненной. — Больно? Неприятно? А ты думаешь, мне приятно слушать твои нотации? Ты, блядь, сам по уши в дерьме вымазался с этой своей любовью. Ты любил её, ненавидел, искал, терял, находил, снова терял. Ты из-за неё чуть не сдох. Своими руками себя жизни хотел лишить. Ты из-за неё изменился, стал тенью самого себя. И теперь ты мне будет читать морали? Какие, сука, бабы молодцы. Как с ними ахуенно, а без них жопа. Да нихуя подобного, Марк. Я ещё посмотрю, как ты, блядь, когда Тая вернётся будешь унижаться и вымаливать прощения за всё. Как такое правда можно простить? А я не собираюсь унижаться. Вы как хотите, а я нет. А ведь знаешь, Марк... Я тогда смотрел на тебя и завидовал... Думал, вот она настоящая любовь. А теперь понял — это просто безумие. Это смерть.

— Егор! — повысил голос Дима, пытаясь остановить Егора. Он видел, как напрягся Марк, как побелели его костяшки. Он знал, что эта тема — табу. Что нужно его остановить, пока он не проболтался Марку про свою любовь. Но Егор был уже не в себе. Он не мог остановиться.

— Не лезь, Димка! — рявкнул в ответ Егор, даже не посмотрев на него. — Смотрел я и завидовал. Хотел тоже такой любви, которая сжигает. А теперь, поняв всю эту хуйню, видя, во что она превращает здоровых мужиков, я не хочу. Не хочу ходить таким трупаком, как ты. Не хочу! Чем раньше я это остановлю, тем больше шансов не сдохнуть. Так понятно?

— Заткнись! — рявкнул Марк, и в голосе его было столько боли и ярости, что Дима напрягся. — Завали ебало, сука! Ты не имеешь права говорить о ней! Ты нихуя не знаешь! Ты не знаешь, что я чувствую! Ты просто ёбаный трус, который боится любви! Ты не хочешь быть как я? Ты уже как я! Ты просто ссышь это признать!

— А что? — Егор не остановился, сделал шаг вперёд, сжимая кулаки. — Что тебе, блядь, Марк, не нравится? Правда? Ты считаешь, что имеешь право судить меня? Ты мне никто, чтобы учить меня, как жить! Ты вообще, блядь, ничего не понимаешь! Ты привык страдать! Ты привык быть несчастным! И ты хочешь, чтобы я был таким же! Но я не хочу! Я не хочу быть как ты! Ты сломал себя из-за неё! Ты превратился в тень! Ты потерял себя! И я не хочу быть как ты! Я хочу жить! Свободно! Без этой хуйни, которая называется любовью! Без этих пиздостраданий!

— Я тебе брат! — заорал Марк, хватая Егора за грудки. — Я тебе брат, мудак! И я вижу, что ты себя уничтожаешь! Ты разрушаешь себя! И я не могу смотреть на это! Ты думаешь, что если ты оттолкнёшь её — ты станешь свободным? Ты не станешь свободным! Ты станешь пустым! Ты станешь мёртвым! Ты уже мёртвый, твою мать, Егор! Да очнись же ты!

— А я не хочу, чтобы ты смотрел! — заорал Егор в ответ, отталкивая Марка. — Ты не нужен мне! Твои нравоучения не нужны мне! Я не хочу любить! Я не хочу страдать! Я имею право не хотеть этой любви! Я имею право быть свободным! Ты понял, Марк? Свободным! Не зависеть от какой-то тёлки! Не ждать, что она меня убьёт! Не бояться, что она уйдёт! Я не хочу быть как ты! Я не хочу этой боли! Я не хочу этой любви! Я имею право не хотеть! Я имею право быть свободным! Я привык быть один, быть свободным! И чем скорее вы от меня отъебётесь, тем скорее счастливее мы заживём. Всё! ВСЁ! Я сказал ВСЁ, Марк!

— Ты ёбаный трус! — Марк снова шагнул к нему. — Ты уже сломан, Егор! Ты сломался ещё тогда, когда решил, что любовь — это слабость! Ты уничтожаешь себя, и ты уничтожаешь её! И уже сейчас ты себя не соберёшь. Дальше будет только хуже. Я вижу, как ты страдаешь! Я вижу, как ты её любишь! Ты думаешь, она не страдает? Ты думаешь, ей легко? Она плачет по ночам! Она прячется от тебя! И ты делаешь вид, что тебе насрать!

— ИДИ НАХУЙ! — заорал Егор, и в его голосе была такая ярость, что Дима сделал шаг вперёд. — Иди нахуй, Орлов! Ты не понимаешь меня! Я имею право быть свободным!

— А она имеет право быть счастливой! — Марк тоже повысил голос, наступая на него. — Она имеет право на любовь! И ты имеешь право быть счастливым! Но ты не даёшь себе этого права! Ты выбираешь страдание! Потому что оно знакомое! Потому что оно привычное! Потому что ты боишься быть счастливым! Ты боишься, что она сделает тебе больно! Но она не сделает тебе больно! Она тебя любит! По-настоящему! А ты, блядь, вместо того чтобы принять эту любовь, ты уничтожаешь её!

— Я не боюсь! — заорал Егор, и его голос сорвался на крик. — Я просто не хочу! Я не хочу любить! Я не хочу чувствовать! Я не хочу быть как ты! Ты сломал себя из-за неё! Ты превратился в тень! Ты потерял себя! И я не хочу быть как ты! Я хочу жить! Да сколько раз тебе ещё раз объяснять это? Ты же не дебил! Отъебись по-хорошему!

— А ты живёшь?! — Марк заорал в ответ. — Ты живёшь, когда трахаешь шлюх и пьёшь в притонах по ночам? Ты живёшь, когда уничтожаешь человека, который тебя любит? Ты живёшь, когда боишься признаться себе в том, что она тебе нужна? Ты не живёшь, Егор! Ты существуешь! Ты просто существуешь и делаешь вид, что всё заебись! А я вижу! Я вижу, как ты страдаешь!

— Заткнись! — заорал Егор, хватая Марка за плечи. — Заткнись, блядь! Ты не помнишь, что такое жить! Ты не помнишь, что такое быть свободным! Ты не помнишь, что такое не любить! Ты просто не умеешь жить без боли! Ты не помнишь, как это ахуенно, когда ты один! И никакие тёлки не портят тебе жизнь! Ты привык страдать! Ты привык быть несчастным! И ты хочешь, чтобы я был таким же! Но я не хочу!

— Ты уже такой же! — заорал Марк в ответ. — Ты думаешь, что если ты оттолкнёшь её — ты станешь свободным? Ты не станешь свободным! Ты станешь пустым! Ты станешь мёртвым! Ты уже мёртвый, твою мать, Егор!

Дима бросился между ними, растащил их в разные стороны. Он был сильным, но даже ему пришлось приложить усилие, чтобы разнять их.

— Хватит! — рявкнул он, вставая между ними. — Хватит, блядь! Вы что, как дети!

Марк и Егор стояли друг напротив друга, тяжело дыша, сжимая кулаки, готовые снова броситься друг на друга. В воздухе висела злость, боль, ненависть. Дима переводил взгляд с одного на другого, чувствуя, как внутри всё сжимается от напряжения.

— Марк... — понизил голос Егор. — Послушай меня сейчас и не перебивай. Давай закроем эту тему раз и навсегда. Здесь. В этой комнате. Ты просил когда-то по-братски тебя понять, теперь я прошу. Давай пока мы не разосрались, закроем тему Алисы. Навсегда. Или я сейчас соберусь и уеду так далеко, что вы хуй когда найдёте. Выбирай!

— Марк, — сказал Дима тихо. — Выйди. Просто выйди. Ты ничего не добьёшься. Послушай его.

Марк посмотрел на Егора. В его глазах была боль. И какая-то пустота. Он понял, что Дима прав. Он не мог достучаться до Егора. Он не мог заставить его понять.

— Иди в пизду, Егор! — бросил он через плечо.

Дверь за Марком захлопнулась, и в комнате повисла тишина. Такая густая, что её можно было резать ножом. Такая тяжёлая, что давила на плечи, на грудь, на горло.

В коридоре Алиса отпрянула от двери, прижалась к стене, затаив дыхание. Марк был взбешён. Его лицо было перекошено от злости, глаза горели бешеным огнём, кулаки сжаты. Что-то бубнил себе под нос. Он даже не заметил её. Он пролетел мимо, как ураган, как разъярённый зверь, который не видит ничего вокруг. От него несло яростью и болью. Он нёсся вверх по лестнице, не оглядываясь, не замечая никого. Алиса успела только охнуть от страха и неожиданности, прижавшись к стене, чтобы он не задел её. Она смотрела, как он исчезает в темноте коридора, и чувствовала, как её сердце колотится где-то в горле. Она не знала, что ей делать. Развернуться и уйти? Она просто стояла, не в силах пошевелиться, и слушала тишину, которая наступила после криков. И внутри неё разрывалось что-то важное. Как будто она стояла на краю пропасти, и один шаг мог изменить всё.

Но она не сделала этот шаг. Она осталась стоять в темноте коридора, прижавшись к стене, и ждала.

Егор стоял посреди комнаты, тяжело дыша, сжимая кулаки, и смотрел в приоткрытую дверь. Потом медленно, словно у него сломали позвоночник, он опустился на пол. Прислонился спиной к кровати, запрокинул голову, упёршись затылком в край матраса, и закрыл глаза. Он выглядел как человек, который только что проиграл войну. Как солдат, который остался один на поле боя, и вокруг него только трупы и пустота. И тишина. Та самая тишина, которая громче любого крика.

Дима посмотрел на него. Ничего не сказал. Просто сел напротив, прислонившись спиной к стене. Сложил руки на коленях. И ждал. Он знал, что сейчас нельзя давить. Нельзя лезть с вопросами и советами. Надо просто быть рядом. Просто сидеть и молчать. Потому что иногда молчание — это единственное, что может спасти.

Алиса стояла за дверью. Она уже решила уйти. Уже сделала шаг назад, уже развернулась, уже хотела бежать наверх, в свою комнату, спрятаться под одеялом и делать вид, что её здесь не было. Но в этот момент раздался голос Егора. Тихий, сломленный, совсем не похожий на того злого, кричащего монстра, который только что орал на Марка. В этом голосе была такая боль, что Алиса замерла на месте, как вкопанная. Она не могла уйти. Она не могла не слушать.

— Димон, — сказал он, не открывая глаз. — Хватит на меня пялиться. Если хочешь что-то сказать — говори. Если нет — вали. Я устал. Я так устал, что даже не могу нормально дышать. У меня всё болит. Всё, блядь. Каждая клетка. Каждая секунда. Ты видишь, какой я? Ты видишь, что я превратился в труп? Я живой труп, Димка. Просто хожу и дышу. Но внутри я давно умер. Я умер ещё тогда, когда понял, что она никогда не будет моей.

Дима не шевелился. Он смотрел на Егора, и в его взгляде не было осуждения. Только тихая, мужская боль за брата. Он ждал. Он всегда умел ждать. Он знал, что Егор заговорит сам. Или не заговорит. Но он будет здесь. Просто будет рядом. Как всегда.

— Ты всё ещё любишь её? — тихо спросил Дима.

Алиса за дверью напряглась. Её сердце пропустило удар. «

Её? Кого

?» Она придвинулась ближе к двери, затаив дыхание, боясь даже шевельнуться. Она чувствовала, как внутри неё всё сжимается от страха и предчувствия.

Егор молчал. Долго. Так долго, что Алиса подумала — он не ответит. Может быть, он просто не хочет говорить. Может быть, он не может говорить. Может быть, слова застряли в горле, как куски битого стекла. Но потом его голос раздался снова. Шёпотом. С каким-то выдохом, будто он выталкивал из себя эти слова, и каждое из них резало его изнутри, как нож.

— Люблю, — сказал он. Одно слово. Простое, страшное, убийственное. — Люблю. Всё ещё. После всего, что было. Я всё ещё люблю её. И ненавижу себя за это. Я ненавижу себя за то, что не могу выкинуть её из сердца. За то, что она там, даже когда я пытаюсь её забыть. За то, что она снится мне по ночам. За то, что я слышу её голос, когда вокруг тишина. За то, что я вижу её лицо, когда закрываю глаза. Я люблю её, Димка. И ничего не могу с этим сделать. Я проклят этой любовью. Проклят на всю жизнь.

Алиса замерла. Её бросило в холодный пот. Любит. Он любит кого-то. Не её. Кого-то другого. Ту, о которой она не знала. Ту, которая была до неё. Или рядом с ней. Или везде. «

Кого

? — пронеслось в голове. —

Кого он любит, если не меня? Если он меня не любит, то кого? Кто та, что сидит в его сердце и не уходит? Кто та, что заняла место, которое я никогда не займу?».

— Это наверное моё проклятие, Димон, — продолжил Егор, и голос его был глухим, как у человека, который говорит о чём-то неизбежном, как о смерти. — Любить её всю жизнь. И не мочь забыть. Она есть. Она просто есть во мне. И от этого не избавиться. Я пытался. Я пытался забыть её в виски. Я пытался забыть её в шлюхах. Я пытался забыть её в работе. Ничего не помогает. Она возвращается. Каждый раз, когда я думаю, что свободен, она возвращается. И я снова чувствую эту боль. Эту пустоту. Эту безнадёжность. Она будет жить во мне до конца моих дней. И я не знаю, как с этим жить. Я не знаю, как быть свободным. Я не знаю, как перестать её любить.

Алиса слышала каждое слово. Каждое. И чувствовала, как внутри неё что-то разрывается на части. Она не знала, о ком он говорил. Но знала, что это не она. Она не была той, кого он любил. Она была просто Лисицей. Рыжей девчонкой, которая случайно влезла в его жизнь, в его голову, в его постель, в его душу, туда, где уже было занято. Где уже жила другая. И она чувствовала, как внутри неё разрастается пустота. Та самая, которую она так боялась. Та самая, которая была хуже любой боли.

Дима смотрел на Егора. Молчал. Ждал. И потом спросил то, что Алиса боялась услышать больше всего.

— А Алиса? — спросил он.

Тишина. Такая долгая, что Алиса перестала дышать. Она слышала, как стучит её сердце. Как кровь шумит в ушах. Как где-то за окном падает снег. Она слышала, как тикают часы в коридоре. Как скрипит половица под ногами Димы. Как дышит Егор. Тяжело, прерывисто, как будто он не может набрать воздуха.

— Алиса... — усмехнулся Егор, и в этой усмешке было столько боли, что Алиса вздрогнула. — Алиса это другое. Она заняла ещё одно место. Но это не любовь. Она никогда не займёт её место. Никогда. Лисица... это другое. Она сводит меня с ума. Но иначе. Понимаешь? Она не лезет в моё сердце. Она лезет в мою голову. Она бесит меня. Она раздражает меня. Она выводит меня из себя. Она заставляет меня хотеть её. Но это не любовь. Это что-то другое. Это бешенство. Это злость. Это желание. Это просто похоть. Я не могу её объяснить. Я просто хочу её трахнуть. И всё. Я не хочу её любить. Я не хочу, чтобы она была в моём сердце. Я не хочу, чтобы она заняла место, которое уже занято. Я хочу выкинуть их всех от туда. Я не хочу, чтобы Лисица страдала из-за меня. Я не хочу, чтобы она надеялась на что-то. Потому что я не могу дать ей то, чего она хочет. Я не могу дать ей любовь. Я не могу дать ей себя.

Егор открыл глаза, посмотрел на Диму. И в его взгляде Алиса, если бы она могла его видеть, увидела бы то, чего он никогда не показывал никому. Слабость. Страх. Отчаяние. Она не могла видеть его, но слышала — и чувствовала, как внутри всё сжимается. Её трясло. То, что она узнавала сейчас, выворачивало её наизнанку. Он любил кого-то. Кого-то, кто не она. И она никогда не сможет её заменить. Она всегда будет второй. Всегда будет той, кого можно трахнуть, но нельзя любить.

Егор продолжил, и голос его стал тише, почти шёпотом. Он смотрел на Диму, и в его глазах была та самая боль, которую он прятал годами. Та самая, которую Алиса никогда не видела. Потому что он не позволял ей видеть. Потому что он боялся, что если она увидит его настоящего — она не уйдёт. Она останется. И тогда ему придётся либо принять её, либо разбить её. А он не хотел делать ни того, ни другого.

— Ты думаешь, я не понимаю, что я урод? Ты думаешь, я не знаю, что поступил как последнее чмо? Понимаю, Димка. Я всё понимаю. Я знаю, что я сделал. Я знаю, как я унизил её. Я знаю, как я разбил её. Я знаю, как я заставил её плакать. Я знаю, как я заставил её ненавидеть меня. И я знаю, что она заслуживает лучшего. Она заслуживает человека, который будет любить её. Который будет верен ей. Который будет рядом с ней. Который не будет смотреть на других женщин. Который не будет пить по ночам. Который не будет срываться на ней. Она заслуживает мужчину, а не монстра. А я — монстр. Я сломанный, грязный, пустой монстр. Я не могу дать ей того, что она хочет. Я не могу дать ей себя. Потому что я — никто. Я — пустота.

— Егор... — Дима попытался перебить, но Егор не дал ему.

— Я просто не хочу этого, Димка, — сказал он, и в его голосе появилась злость. — Я имею право не хотеть отношений? Имею право не жениться? Не привязываться? Не сходить с ума от страха, что меня бросят? Имею! Имею, блядь! Почему за меня все решили, что я должен быть с ней? Почему вы все лезете в мою жизнь, решаете, что мне нужно, что мне хорошо, что мне полезно? Почему вы не можете просто оставить меня в покое? Я не лез в ваши жизни. Я не говорил Марку, что ему делать с Таей. Я не говорил тебе, что тебе делать с твоими бабами. Я не лез к вам с нравоучениями. Почему вы лезете ко мне? Почему вы не можете просто принять, что я не хочу? Что я не могу? Что я боюсь? Я боюсь, Димка. Я боюсь, что она сломает меня. Я боюсь, что я сломаю её. Я боюсь, что ничего не получится. Я боюсь, что я не смогу быть тем, кого она хочет. Я боюсь, что я не смогу любить её так, как она заслуживает. Я боюсь, что я просто не умею любить. Я не умею любить, Димка. Я не знаю, как это — любить и быть любимым. И боюсь проверять. Знаешь, когда раз обжёгся, второй раз руки совать не будешь. Я не знаю, как это — доверять кому-то. Я не знаю, как это — быть рядом с кем-то и не бояться. Я не знаю, как это — быть счастливым. Я знаю только боль. Только пустоту. Только страх. И я не хочу впутывать в это Алису. Она не заслуживает того, чтобы делить с кем-то место. Она не заслуживает того, чтобы быть той, кого просто трахают, пока я буду вспоминать другую. Лучше пусть я выстрадаю это в себе, а она пусть останется цела. Подальше от этой грязи и боли. Я не хочу ей зла. Не хочу. Она же совсем ещё ребёнок. Нахуй. Нет.

Алиса плакала. Она закрыла рот рукой, чтобы не всхлипнуть. Слёзы текли по её лицу, капали на пол, на её руки, на её разбитое сердце. Она слышала каждое слово. Каждое. И чувствовала, как внутри неё что-то умирает. Надежда. Вера. Любовь. Всё, что она чувствовала к нему, превращалось в пепел.

«

Кого он будет любить

? — думала она. —

Кого я не смогу подвинуть? Боже... Лучше бы я это не слышала».

Она стояла, прижавшись к стене, и чувствовала, как её тело дрожит. Как ноги подкашиваются. Как внутри всё сжимается от боли. Она слышала, как он говорил, что она не сможет заменить ту, которую он любит. Слышала, как он говорил, что она никогда не станет для него той единственной. Слышала, как он говорил, что он может только трахать её. Что он не может любить. Что он не хочет любить. И она чувствовала, как внутри неё разрывается что-то важное. И она поняла — он никогда не будет её. Никогда. Потому что он уже принадлежал другой. Потому что он не хотел никого, кроме той, которую он любил. Кого — она не знала. Но знала, что это не она. Она всегда будет чужой. Всегда будет второй. Всегда будет той, кого он просто хочет трахнуть. И никогда — той, кого он захочет любить.

Дима молчал. Он смотрел на Егора, и в его глазах была усталость. И боль. И понимание. Он не знал, что сказать. Он не знал, как помочь. Он просто сидел и ждал. Потому что иногда это единственное, что можно сделать.

— Я не хочу, Димка, — сказал Егор, и в его голосе появилась тоска. — Я не хочу ломать её жизнь. Но я не знаю, как ей это ещё объяснить. Чтобы она не лезла ко мне. Чтобы она не надеялась. Чтобы она не ждала. Я могу ей сказать прямо: я не хочу тебя любить. Я не хочу с тобой отношений. Я хочу тебя трахнуть. Трахнуть и забыть. Я могу это предложить. Она согласится? Нет. Она хочет отношений. Она хочет любви. Она хочет, чтобы я стал другим. Чтобы я изменился. Чтобы я полюбил её. А я не изменюсь. Я не полюблю её. Я не хочу. Я не могу. Я не буду тем, кого она хочет. Я не буду тем, кого она ждёт. Я останусь собой. Я буду трахать шлюх и бухать. Я буду делать больно ей. И я не хочу делать ей больно. Я не хочу, чтобы она страдала из-за меня. Я не хочу, чтобы она плакала из-за меня. Я не хочу, чтобы она ненавидела себя из-за меня. Она — хорошая. Она — чистая. Она — светлая. Она заслуживает лучшего. А я — грязь. Я — дерьмо. Я — пустота. И я не хочу пачкать её своей грязью. Разве это плохо, сразу сказать как есть. Ведь это честно. Честно по отношению к Алисе.

Дима вздохнул. Он посмотрел на Егора, и в его взгляде была усталость. И боль за них обоих.

— Честно, Егор, — сказал он. — Честно. Но никому от этого не легче. Ни ей. Ни тебе.

Они замолчали. Тишина повисла в комнате, тяжёлая, как могильная плита. Алиса сжалась в комок за дверью. Слёзы текли по её лицу. Она чувствовала, как внутри неё разрывается последнее.

Егор сидел, закрыв глаза. Он чувствовал, как внутри всё кипит. Как злость смешивается с болью.

— Я не хочу отношений, Димка, — сказал он тихо. — Я хочу только трахать. Трахать и забывать. Я хочу, чтобы утром я не помнил имён. Я хочу, чтобы меня не ждали. Я хочу, чтобы мне не звонили. Я хочу, чтобы я был свободен. Я хочу, чтобы никто не зависел от меня. Я хочу, чтобы никто не страдал из-за меня. Я хочу быть один. Я хочу быть пустым. Я хочу не чувствовать. Я хочу не любить. Я не хочу, чтобы кто-то любил меня. Это слишком сложно. Это слишком больно. Я не хочу этой боли. Я не хочу этой ответственности. Я не хочу этого страха. Я устал бояться. Я устал ждать. Я устал надеяться. Я устал страдать. Я от всего устал. Я хочу просто жить. Без всего этого. Без неё. Без Алисы. Без любви. Без боли. Без страха. Просто жить. Как могу. Как умею. Как получается. И ты, Димон, больше не поднимай эту тему. Как брата прошу. Хватит эти сопли разводить вокруг меня. Тошно уже.

Дима смотрел на него. Молчал. Потом поднялся, подошёл к Егору и положил руку ему на плечо.

— Ладно, Егор, — сказал он. — Понял. Пошли поедим. Завтра есть дела по Тае. Нужна будет твоя помощь.

Послышалось шуршание одежды. Шаги к двери.

Алиса мгновенно очнулась. Она вытерла слёзы, отпрянула от двери и бесшумно, на цыпочках, побежала вверх по лестнице. Она влетела в свою комнату, закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди.

Она забежала в ванную. Включила воду — горячую, почти кипяток. Разделась и встала под струи, чувствуя, как вода обжигает кожу. И зарыдала.

Она рыдала так, как не плакала никогда. Горько, безутешно, с чувством, что её раздавили, сломали, вышвырнули, как мусор. Она стала тереть себя мочалкой, сильно, до боли, пытаясь смыть эти липкие, мерзкие слова. Про любовь к другой женщине. Про то, что она никогда не сможет её заменить. Про то, что он может только трахать её. Про то, что она — просто временное помешательство. Про то, что она не та, ради которой он изменится. Она тёрла себя до красноты, до боли, до того, что кожа горела. Но слова не смывались. Они были внутри неё. Они были в её крови. Они были в её душе.

Она слышала его голос. Слышала, как он говорил, что она не сможет заменить ту, которую он любит. Слышала, как он говорил, что она никогда не станет для него той единственной. Слышала, как он говорил, что он может только трахать её. И она чувствовала, как внутри неё умирает что-то важное. Надежда. Вера. Любовь. Всё, что она чувствовала к нему, превращалось в пепел. Она знала — он никогда не будет её. Никогда. Потому что он уже принадлежал другой. Потому что он не хотел никого, кроме той, которую он любил.

Алиса стояла под горячими струями воды, чувствуя, как они обжигают кожу, как пар заполняет ванную, делая воздух тяжёлым и липким. Она не знала, сколько уже стоит здесь. Минуты? Часы? Время потеряло смысл. Осталась только боль. Только осознание того, что она только что узнала. Только пустота, которая разрасталась внутри, заполняя каждую клетку, вытесняя воздух, вытесняя её саму.

Слёзы смешивались с водой, текли по лицу, по шее, по груди. Она не вытирала их. Она не пыталась остановиться. Она просто стояла и плакала.

«

Кого он любит

? — думала она, и эта мысль пронзала её, как нож. —

Кто та, что занимает его сердце? Кто та, что не даёт ему дышать? Кто та, из-за которой он не может любить меня?»

Она слышала его голос. Слышала, как он говорил о ней — о той, которую любит. Слышала, как он говорил, что она — его проклятие. Его наказание. Его ад. Слышала, как он говорил, что будет любить её всю жизнь. Что она никогда не уйдёт из его сердца. Что она есть в нём, и он не может с этим ничего сделать.

«

Кто она

? — думала Алиса, и внутри неё всё сжималось. —

Кто та, которую я никогда не смогу заменить? Кто та, которой он отдал своё сердце? Кто та, ради которой он не хочет никого?»

Она вспомнила его слова. «

Лисица никогда не займёт её место. Никогда

». Он сказал это так уверенно, так твёрдо, как будто это было очевидно. Как будто это было законом природы. Как будто он знал это с самого начала. И она поняла — он не врал. Он действительно так думал. Она действительно никогда не сможет занять её место. Потому что это место уже занято. Навсегда. Бесповоротно.

«

Она есть. Она просто есть во мне. И от этого не избавиться

». Его слова звучали в её голове снова и снова. «

Она есть. Она просто есть во мне».

Что это значит? Это значит, что она всегда будет там. Что она часть его. Что она — его проклятие. И никакая Алиса, никакая Лисица не сможет её оттуда выгнать. Потому что он не хочет этого. Потому что он не может этого сделать. Потому что он не хочет её забывать. Он не хочет забывать эту боль. Потому что он любит её. Настоящей, глубокой, болезненной любовью. Которую не убить. Которую не выжечь. Которую не заменить.

Алиса закрыла глаза, и перед ней снова возник он. Егор, когда он говорил о ней — о той, которую любит. Его голос, когда он произносил эти слова. Его боль, которую он не мог скрыть. И она вдруг поняла — он не просто не хотел её. Он не мог. Не мог любить её, потому что его сердце было занято. Полностью. Безнадёжно. И ничего не могло это изменить.

«

Она не заслуживает того, чтобы быть второй. Она не заслуживает того, чтобы быть той, кого просто трахают, пока я думаю о другой

». Его слова звучали в её голове, и она чувствовала, как внутри неё всё разрывается. Он сказал это. Он сказал это о ней. О том, что она не заслуживает быть второй. И он не хотел делать ей больно. Он не хотел ломать её жизнь. Он не хотел, чтобы она страдала из-за него. И поэтому он отталкивал её. Поэтому он унижал её. Поэтому он делал всё, чтобы она ненавидела его. Чтобы она отстала. Чтобы она забыла его.

«Я не хочу ломать ей жизнь. Я не хочу, чтобы она страдала из-за меня

». Он сказал это. Он сказал это про неё. И вдруг Алиса поняла — всё, что он делал, всё, что он говорил, все эти унижения, все эти оскорбления, все эти грязные слова — всё это было ради неё. Ради того, чтобы она ушла. Ради того, чтобы она не страдала. Ради того, чтобы она не надеялась. Ради того, чтобы она не ждала. Он хотел защитить её. От себя. От своей любви к другой женщине. От своей боли. От своего проклятия.

Она тёрла себя мочалкой, сильно, до боли, до красноты, но слова не смывались. Они были внутри неё. Они были в её крови. Они были в её душе. И она чувствовала, как внутри неё умирает всё окончательно. Потому что она поняла — он никогда не будет её. Никогда. Потому что он уже принадлежал другой. И она никогда не сможет её заменить.

«

Кто она?

— думала она, чувствуя, как слёзы снова текут по её лицу. —

Кто та, что заняла его сердце? Кто та, что не даёт ему дышать? Кто та, что убила его ещё до того, как я появилась в его жизни?»

Она перебирала в голове всех женщин, которые могли быть рядом с ним. Тая? Она не знала. Она ничего не знала о его прошлом. Она не знала, какие женщины были в его жизни. Она не знала, кого он любил. Она не знала, кто разбил ему сердце. Она не знала ничего. И только сейчас, когда она услышала его разговор с Димой, она поняла — он носит в себе боль. Такую большую, что она не помещается в нём. Такую тяжёлую, что она сгибает его. Такую старую, что она стала частью его. Частью его души. Частью его проклятия.

«

Она есть. Она просто есть во мне

». Что это значит? Что она живёт в нём? Что она всегда будет с ним? Что она — его тень, его боль, его наказание? И что она, Алиса, никогда не сможет её оттуда выгнать? Потому что он не хочет этого. Потому что он не может этого сделать. Потому что он не хочет её забывать. Потому что он любит её.

Алиса закрыла глаза и зарыдала ещё сильнее. Она чувствовала, как внутри неё всё разрывается. Она чувствовала, как её сердце бьётся где-то в горле, мешая дышать. Она чувствовала, как её тело дрожит от холода и боли. Она чувствовала, как её душа разбивается на тысячи осколков. И она знала — это конец. Конец её надежды. Конец её веры. Конец её любви. Потому что она поняла — он никогда не будет её. По-настоящему. Весь. Целиком.

Она не знала кто эта женщина. Но она хотела узнать. Она должна была узнать. Потому что если она узнает, кто она, она сможет понять. Она сможет принять. Она сможет отпустить. Или не сможет. Она не знала. Она знала только одно — она не может жить в этой неизвестности. Она не может жить с этим вопросом, который сжигает её изнутри. Она должна узнать. Она должна понять. И она знала, у кого спросить.

У Димы? Нет. Если она спросит Диму, он поймёт, что она подслушивала. Он поймёт, что она слышала их разговор. Он поймёт, что она знает слишком много. И тогда он расскажет Егору. И Егор будет знать, что она слышала. И он снова станет холодным. Снова злым. Снова будет унижать её. Снова будет делать ей больно. Она не могла рисковать. Она не могла позволить ему узнать, что она слышала его признание. Его боль. Его проклятие. Она должна была сделать так, чтобы он никогда не узнал. Чтобы он никогда не догадался, что она знает.

У Марка. Она спросит у Марка. Он просто ответит на её вопрос. Если она задаст его аккуратно. Если она будет осторожна. Если она не выдаст себя.

Алиса закрыла глаза и почувствовала, как внутри неё что-то сжимается. Она знала, что это будет трудно. Она знала, что это будет больно. Но она должна была узнать. Она должна была понять, кто та женщина, которую он любит. Кто та, которую она никогда не сможет заменить.

Она выключила воду, вышла из душа, закуталась в халат. Её тело дрожало. Её руки тряслись. Её губы были синими от холода или от боли — она не знала. Она посмотрела на себя в зеркало. На своё бледное лицо. На свои красные глаза. На свои мокрые волосы. На своё разбитое сердце. И она знала — завтра она спросит у Марка. Она узнает. И тогда она решит, что делать дальше. Она не знала, что будет. Она знала только одно — она больше не может жить в этой неизвестности. Она должна узнать. Она должна понять. И она сделает это. Даже если это разобьёт её окончательно.

Глава 10. СКВОЗЬ ОГОНЬ

Алиса вышла из душа, закутавшись в халат, и рухнула на кровать. Тело её было тяжёлым, как свинец. Каждая клетка горела, каждая мышца ныла. Она чувствовала, как внутри неё всё сжимается от боли, которая не отпускала её ни на секунду. Слёзы уже кончились. Осталась только пустота. И зной, который поднимался откуда-то из глубины, заполняя её изнутри, выжигая всё, что ещё оставалось живым.

Она не заметила, как провалилась в сон. Или в забытье. Или в ту самую чёрную пустоту, которая ждала её. Температура поднялась ночью, когда дом затих и только ветер шумел за окном. Она металась в бреду, шептала что-то бессвязное, её тело горело в огне, который никто не тушил. Она была одна. Совсем одна. Никто не слышал её. Никто не пришёл. И она проваливалась всё глубже, в ту самую бездну, из которой не было возврата.

Когда утром Тимофей позвал Лисичку, она не ответила. Мальчик стоял на лестнице, смотрел вверх и звал её снова и снова, но ответа не было. Марк тоже забеспокоился. Он успокоил сына, сказал, что Лисичка, наверное, спит, но сам чувствовал, что что-то не так. Он поднялся наверх. Постучал в дверь — тишина. Позвал её по имени — тишина. Он толкнул дверь и замер.

Она лежала на кровати, мокрая от пота, бледная, с синими губами, и её тело била мелкая дрожь. Она не слышала его. Не видела его. Она была где-то далеко, в том самом аду, который она носила в себе все эти дни. Марк схватил её за плечо, тряхнул — никакой реакции. Приложил ладонь ко лбу — горячий, как печь. Дыхание прерывистое, поверхностное, почти неощутимое.

— Алиса! — крикнул он. — Алиса, ты меня слышишь?

Тишина.

Он вылетел из комнаты, скатился по лестнице, чуть не споткнувшись на последней ступеньке, ворвался в гостиную, где сидели Егор и Дима. Они что-то обсуждали по поискам Таи, но при виде Марка оба вскочили. Лица у них были встревоженными.

— Скорую, быстро! — заорал Марк, и голос его был полон паники, которую он не мог скрыть. — Алисе плохо! Она без сознания, она вся горит! Звоните, блядь! Она не дышит нормально, я не знаю, что с ней! Звоните!

Егор замер. Внутри него что-то оборвалось. Он смотрел на Марка, не веря своим ушам. Алиса? Без сознания? Температура? Как? Он же просто хотел, чтобы она отстала. Он не хотел сделать ей больно. Не так сильно. Не до этого. Он чувствовал, как его сердце начинает колотиться где-то в горле, как воздух перестаёт поступать в лёгкие. Он не мог дышать. Он не мог думать. Он смотрел на Марка и видел, как тот мечется по комнате, как он сам едва сдерживает панику.

— Чего вы ждёте?! — заорал Марк. — Звоните, блядь!

Дима уже набирал номер. Он говорил что-то в трубку, называл адрес, объяснял, что девушка без сознания, высокая температура, озноб, что она в тяжёлом состоянии. Он говорил чётко, быстро, но в его голосе тоже проскальзывала тревога, которую он не мог скрыть. Егор стоял, сжимая кулаки, и чувствовал, как внутри него всё рушится. Он сделал это. Он довёл её до этого. Он и его проклятая, тупая гордость, его трусость, его нежелание любить. Он довёл её до того, что она лежит сейчас там, без сознания, и он не может ничего сделать. Ничего, кроме как стоять и смотреть.

— Ты слышишь, что я сказал? — Марк подлетел к Егору, схватил его за плечи, тряхнул. — Ты слышишь, мудак? Ты довёл её до этого! Ты её сломал, Егор! И если она умрёт, я тебя убью! Я своими руками тебя убью, слышишь? Что мы потом Тае скажем? «Извини, но наш Егорка так играл с Алисой, что она случайно умерла?» А, блядь?! Так что ли?

Егор смотрел на него и не мог ответить. Слова застряли в горле. Он чувствовал, как руки Марка сжимают его плечи, как его голос бьёт по ушам, как внутри всё сжимается от страха и вины. Он хотел сказать что-то, но не мог. Он просто стоял и смотрел на брата, который был готов убить его.

Скорая приехала через пятнадцать минут, которые растянулись в вечность. Он стоял в коридоре, смотрел на дверь комнаты Алисы, и чувствовал, как внутри него всё сжимается. Он слышал, как врачи говорят что-то о температуре, о пульсе, о нервном истощении. Слышал, как они ставят капельницу. Слышал, как они говорят, что нужно следить за ней, что она не должна оставаться одна. И он знал — это его вина. Это он довёл её до этого состояния.

Когда врачи ушли, Марк повернулся к Егору. Его глаза горели огнём. Он подошёл к Егору вплотную, и голос его был тихим, но в нём звучала сталь.

— Ты слышал, что сказали врачи? — спросил он, и каждое слово падало как удар. — Она лежит там, без сознания, потому что ты довёл её до этого. Ты, дебил, виноват. И теперь ты пойдёшь к ней. Ты будешь сидеть рядом с ней, пока она не поправится. Ты будешь следить за ней, ухаживать за ней, делать всё, что нужно. Потому что это твоя баба, слышишь? Твоя. И ты довёл её до этого состояния. Будешь вылезать из этой ситуации сам. Я тебе не помощник. Ни я, ни Димон. И даже не смей открывать рот и перекладывать свои обязанности на нас. А то я тебя прямо здесь, блядь, и отъебашу. Ты понял меня?

Егор смотрел на него и чувствовал, как внутри всё кипит. Хотел возразить. Хотел сказать, что не может, что не хочет, что ему страшно. Но слова застряли в горле. Он смотрел на Марка и видел в его глазах решимость привести свои слова в исполнение. И он понимал, что Марк прав. Это он довёл её. И разгребать это дерьмо придётся самому.

— Егор, — сказал Дима, вставая и подходя к нему. Он положил руку ему на плечо, и его голос был твёрдым, но в нём звучала усталость. — Иди к ней. Ты ей нужен. Прямо сейчас. Иди. И вот только попробуй вякнуть. Пизды получишь и от меня тоже. Мы все устали от этого дерьма. Мы все устали от твоего дебилизма. Мы все устали от того, что ты делаешь больно ей и себе. Иди к ней. Сядь рядом. Держи её за руку. Гладь по голове. Делай всё, что нужно. Я не ебу что делают в таких ситуациях, но делай. Придумай что-нибудь. Твоя баба. Она должна чувствовать, что её не бросили. Ты понял меня?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Егор смотрел на них. На двух своих братьев, которые смотрели на него с требованием и надеждой. И он понял — у него нет выбора. Он должен идти. Должен быть рядом с ней. Должен попытаться исправить то, что сломал. Даже если это невозможно.

— Ахуеть... Мне и добавить нечего. Я не знаю, что делать, — сказал он, и голос его был хриплым, как будто он долго не говорил. — Я не знаю, как помочь ей.

— Не наши проблемы, Егор. Мы что могли сделали. Ты просто будь рядом, — сказал Дима. — Воды дай, если попросит. Я не доктор. Или нам ухаживать за чужой бабой? Как ты себе это представляешь?

Егор кивнул, но пробурчал в ответ, — Она не моя баба. — И поднялся наверх. Его шаги были тяжёлыми, медленными, как будто он нёс на плечах неподъёмный груз. Он открыл дверь в её комнату и замер.

Она лежала на кровати, мокрая от пота, бледная, с синими губами. Её тело била дрожь, она металась в бреду, что-то шептала, неразборчиво и бессвязно. Её волосы прилипли ко лбу, к щекам, к шее. Она была похожа на сломанную куклу. На ту, которую выбросили, и она сломалась при падении.

Егор подошёл к кровати, сел на край. Его сердце колотилось где-то в горле. Он протянул руку, коснулся её лба — горячий. Она вся горела. Он чувствовал, как его тело начинает дрожать от страха. Страха за неё. Страха, что он потеряет её. Что она не выдержит. Что она просто провалится в эту горячку и не вернётся.

Она металась, стонала, её тело бил озноб. Егор накрыл её одеялом, но это не помогало. Она продолжала дрожать, и её зубы стучали от холода. Он не знал, что делать. Он хотел помочь, но не знал как.

— Лисица, — прошептал он, и голос его был тихим, как будто он боялся спугнуть её. — Ты слышишь меня? Я здесь. Я рядом. Я не уйду. Пока не поправишься, не уйду. Обещаю.

Она не ответила. Только застонала что-то, и её тело снова содрогнулось от озноба. Егор сжал кулаки, чувствуя, как внутри всё кипит от бессилия. Он не мог ничего сделать. Он просто сидел и смотрел, как она страдает. Как она умирает у него на глазах. И он знал — это он виноват. Это он довёл её до этого состояния. Он и его проклятая гордость.

Он не представлял чем он может помочь. Но снял с неё мокрую одежду. Пальцы его дрожали, когда он стягивал с неё футболку — мокрую, липкую от пота, пропитанную её жаром. Она была без белья. Под тканью оказалось её тело. Горячее, влажное, абсолютно обнажённое. Он не ожидал этого. Или ожидал, но гнал от себя эту мысль. А теперь она была здесь, перед ним. Вся. Беззащитная. Без одежды. Без брони. Без всего.

Глаза Егора прилипли к её телу, и он не мог отвести взгляд. Он видел всё. Абсолютно всё. Её грудь — полную, тяжёлую, с тёмными сосками, которые от жара стали твёрже, чем обычно. Её живот — плоский, с едва заметной линией мышц, с родинкой чуть выше пупка. Её бёдра — округлые, мягкие, с впадинками у основания. Её лобок — светлый, гладкий, аккуратный. И между бёдер — то самое, что он так хотел увидеть и боялся. Её половые губы — нежные, влажные, скрытые в тени, но он видел их. Он видел каждую складку, каждую впадинку, каждый сантиметр того, что принадлежало только ей. И он чувствовал, как его скручивает от желания. Жар, который шёл от неё, смешивался с его собственным огнём. Внутри него всё кипело. Он хотел её. Хотел так, что у него перехватило дыхание. Даже сейчас.

— Бляяядь... — вырвалось у него сквозь зубы. Голос был хриплым, сдавленным, как будто он задыхался. — Да что же это такое... Мелкая стерва...

Он протянул руку и кончиками пальцев коснулся её груди. Кожа была горячей, влажной, гладкой, как шёлк. Он провёл пальцем по соску — он был твёрдым, набухшим, чувствительным. Алиса вздрогнула во сне, что-то прошептала, но не проснулась. Он продолжил. Его пальцы скользили по её коже, изучая каждую линию, каждую изгиб, каждую родинку. Он коснулся второго соска, сжал его между большим и указательным пальцами, почувствовал, как он пульсирует под его прикосновением. Он хотел наклониться, взять его в рот, почувствовать его вкус, услышать её стон. Но он сдержался.

Его рука скользнула ниже. По животу, по гладкой коже, по тёплой плоти. Он чувствовал, как её дыхание становится глубже, как её тело реагирует на его прикосновения, даже во сне. Его пальцы достигли лобка. Он провёл по нему, чувствуя мягкость, влажность кожи. И ниже. К тому месту, которое он так хотел увидеть. Он коснулся её половых губ — нежных, горячих, влажных. Он провёл пальцем по разрезу, чувствуя, как её тело содрогается от его прикосновения. Он чувствовал, какая она мокрая. Мокрая от жара. Мокрая от болезни. Мокрая от него. Он хотел войти в неё. Он хотел почувствовать её внутри, вокруг себя, сжать её в объятиях и забыть обо всём. Его член стоял так, что было больно. Он был твёрдым, напряжённым, пульсирующим в штанах, требуя немедленной разрядки. Вторая рука Егора сжала его через ткань штанов, и он начал двигать — медленно, грубо, почти зло. Он сжимал свой член через джинсы, водил по нему, дрочил, чувствуя, как напряжение нарастает внизу живота. Он смотрел на неё, на её грудь, на её бёдра, на её влажную плоть, и чувствовал, как его тело предаёт его. Он хотел её. Он хотел её так, что готов был разорвать её на части. Он хотел войти в неё, наполнить её собой, почувствовать, как она сжимает его внутри себя.

Но потом он зажмурился, сжал челюсть, резко отдёрнул руку от её тела. Вторую руку — от своего члена. Он сжал кулаки, чувствуя, как его дыхание сбивается, как внутри всё кипит от желания. Он зажмурился сильнее, пытаясь прогнать образ, который стоял перед глазами. Её тело. Её кожа. Её влажная плоть.

— Ну всё, — прошептал он, чувствуя, как его голос срывается. — Ты просто животное. Она лежит без сознания, а у тебя встал. Она борется с болезнью, она умирает, а ты трогаешь её, как последняя похотливая тварь. Мудила. Конченый мудила. Она борется за жизнь, а ты хочешь только одного. Ты просто позорище, Егор. Просто позорище.

Он набрал полные лёгкие воздуха, закрыл глаза, медленно выдохнул. Попытался успокоиться. Собрать себя в кулак. Потом снял с себя рубашку и лёг рядом. Прижал её к себе. Её обнажённое тело прижалось к его груди, и он почувствовал, как она дрожит. Её кожа была горячей. Он обнял её крепче, прижал к себе, накрыл одеялом, чувствуя, как её тело начинает постепенно успокаиваться. В его объятиях она была совсем крошечной, хрупкой, беззащитной. Он чувствовал, как её дрожь утихает. Очень медленно, но утихает. Как она прижимается к нему. Как её дыхание становится ровнее. Он чувствовал каждую клетку её тела, каждый её вздох, каждый удар её сердца.

— Ты не виновата, Лисица, — шептал он, и голос его был хриплым, сбитым. — Слышишь? Ни в чём. Это я виноват. Я и моя пустота. Ты не заслужила этого. Ты не заслужила того, чтобы я делал тебе больно. Ты заслужила любовь. Ты заслужила нежность. Ты заслужила того, кто будет рядом с тобой. А я — я просто не умею любить. Я не умею быть тем, кого ты хочешь. Но я здесь. Я буду рядом. Я не оставлю тебя. Я буду здесь. Я сделаю всё, чтобы ты поправилась. Поправишься, разрешаю тебе расцарапать мне лицо и послать в жопу.

Она не слышала его. Или слышала? Он не знал. Но он продолжал шептать, гладить её по голове, по спине, по мокрым волосам. Она была так близко, что он чувствовал каждый её вздох, каждый удар её сердца. Она была так беззащитна, что ему становилось мерзко от себя.

— Глупая девочка, — шептал он. — Куда ты полезла. Я же предупреждал — беги. Что ты нашла во мне? Зачем? Ты же совсем кроха. Малышка. А я — взрослый мужик, который умеет только брать. Брать, ломать и выкидывать. Я тебя сломаю, Лисица. Я сломаю тебя так, что ты не соберёшься. Я уже сломал. Я довёл тебя до этого состояния. И я не знаю, как это исправить. Я не знаю, как быть другим. Я не знаю, как любить. Я умею только ненавидеть, унижать и отталкивать. Я боюсь, что если я позволю тебе быть рядом, я уничтожу тебя окончательно. А я не хочу этого. Я не хочу, чтобы ты страдала из-за меня. Я не хочу, чтобы ты плакала из-за меня. Я не хочу, чтобы ты лежала здесь, без сознания, потому что я не смог быть человеком.

Он чувствовал, как её тело перестаёт дрожать. Как она прижимается к нему, как её дыхание становится ровным. Она успокаивалась в его объятиях, как будто чувствовала его тепло, его присутствие. Он чувствовал, как его руки невольно скользят по её телу — по гладкой коже, по тонкой талии, по округлым бёдрам. Он не хотел этого, но не мог остановиться. Его тело хотело её. И его член встал от одного прикосновения к ней, от одного её дыхания на его груди. Он чувствовал, как желание смешивается с болью, с отчаянием, с надеждой. Он ругался на себя про себя, на свой член, на свою слабость, на то, что он не может контролировать себя даже в такой момент.

— Пиздец, — прошептал он, чувствуя, как его дыхание становится тяжелее. — Ты просто животное. Она лежит без сознания, а у тебя член стоит.

Но он не мог убрать руки. Он не мог оторваться от неё. Он гладил её по спине, чувствуя, как её дыхание становится ровным, как её тело перестаёт дрожать. Она уснула. И он уснул следом, обнимая её, чувствуя, как её тепло проникает в него, согревая его изнутри. Они оба были мокрые. Она от болезни, он от желания. Они стали одним целым, одним сплошным комком боли, ненависти и желания.

Он проснулся среди ночи. Она лежала у него на груди, её дыхание было ровным, спокойным. Он чувствовал, как её тело расслабляется в его объятиях, как она прижимается к нему, ища защиты. Он гладил её по волосам, чувствуя, как они высыхают, чувствовал что она перестала дрожать. Её температура спадала. Она больше не горела. Она была тёплой, живой, настоящей.

Он смотрел на неё, на её спокойное лицо, на её закрытые глаза, на её дрожащие губы, которые так хотел поцеловать. Хотел ещё тогда, в душе. Но не мог. Не хотел. Не хотел даже начинать, чтобы не сгореть. Чтобы не уничтожить её окончательно и не умереть самому. Он знал — если он поцелует её сейчас, он уже не остановится. Он возьмёт её. И тогда всё будет кончено. Для них обоих.

Он снова уснул, обнимая её, чувствуя, как её дыхание смешивается с его дыханием. Он уснул, держа её в своих объятиях, и знал — завтра она проснётся. И он должен будет что-то сказать. Что-то сделать. Что-то решить. Но сейчас — сейчас он просто держал её. И это было единственное, что имело значение.

---

Утро ворвалось в комнату вместе с первыми лучами солнца, пробивающимися сквозь тонкие шторы. Свет упал на лицо Алисы, и она медленно, с трудом, открыла глаза. В голове была пустота. Лёгкая, прозрачная, без боли. Она чувствовала себя странно легко, как будто из неё вынули что-то тяжёлое, что давило на неё все эти дни. Она почувствовала, что рядом с ней лежало что-то очень горячее, вжавшись в неё вплотную. Алису от страха пробил холодный пот. Она зажмурилась, медленно повернула голову, открыла глаза — и замерла.

Рядом с ней, обнимая её, лежал Егор. Голый по пояс. Его рука лежала на её груди. Она была голая. Совершенно голая. Её тело прижималось к его телу, и она чувствовала, как его дыхание касается её шеи. Сердце пропустило удар, потом забилось с такой силой, что застучало в висках. Алиса резко села, оттолкнув его руку, и вскочила с кровати, прижимая к груди одеяло. Оно соскользнуло, и она снова оказалась обнажённой. Она стащила всё одеяло с кровати, сжала его руками, чувствуя, как её тело покрывается холодным потом от шока.

— Что ты делаешь?! — закричала она, голос сорвался на визг. — Что ты здесь делаешь?! Какого хрена ты тут?!

Егор проснулся от её крика. Он открыл глаза, и в них промелькнуло сначала недоумение, потом узнавание. Он помнил всё. Но говорить об этом не собирался. Он медленно сел на кровати, потянулся, нисколько не смущаясь всей этой ситуации, и посмотрел на неё.

— Очухалась, — сказал он с лёгкой усмешкой. — Доброе утро, Лисица. Как спалось?

— КАКОГО ХРЕНА ТЫ ЗДЕСЬ ДЕЛАЕШЬ?! — снова закричала Алиса, и в её голосе слышались паника, злость, унижение. — ПОЧЕМУ Я ГОЛАЯ?! ПОЧЕМУ ТЫ МЕНЯ ТРОГАЛ?! ЧТО ТЫ СДЕЛАЛ?!

Алиса орала так, что сидящие внизу Дима и Марк переглянулись. Ей в этот момент совершенно было наплевать, что её слышат, что её крик разносится по всему дому. Злость и страх затмевали стыд.

— Я тебя лечил, — спокойно ответил Егор, поднимаясь с кровати и стоя перед ней в одних штанах. — Вчера ты была без сознания. Температура под сорок. Ты вся горела. Тебя колотило, ты бредила. Мы вызвали скорую. Сказали тебе нужен уход. Я снял с тебя мокрую одежду и лёг рядом, чтобы согреть. Вот и всё, что я сделал. Всё остальное у тебя в голове.

Алиса смотрела на него с ненавистью. Она чувствовала себя грязной. Униженной. Его руки были на её теле. Он трогал её, пока она была без сознания. Пока она не могла сопротивляться. Пока она не могла сказать «нет». Она сжимала одеяло и тряслась от ярости.

— ТЫ ТРОГАЛ МЕНЯ! — закричала она. — ТЫ ТРОГАЛ МЕНЯ, ПОКА Я БЫЛА БЕЗ СОЗНАНИЯ! ТЫ... ТЫ ЛЕЖАЛ РЯДОМ СО МНОЙ ГОЛОЙ! ТЫ ИСПОЛЬЗОВАЛ СИТУАЦИЮ! ТЫ... ТЫ ИЗВРАЩЕНЕЦ!

Егор усмехнулся. Усмешка была злой, холодной, колкой. Он сделал шаг к ней, и она инстинктивно отступила назад, вжавшись спиной в стену.

— Извращенец? — переспросил он, и в голосе его зазвенел лёд. — Посмотрите на неё. С хуя ли ты такая правильная стала? А? Кто мне голой пиздой на весь магазин светил? Кто пришёл ко мне в душ? Кто трогал меня, дрочил мне? Кто хотел, чтобы я её трахнул? Это была ты. Ты. А теперь ты говоришь мне, что я извращенец? Быстро же ты переобулась, Лисица.

Алиса смотрела на него, и её глаза наполнились слезами. Она сжимала одеяло из последних сил которые у неё ещё оставались, и чувствовала, как её тело дрожит от ярости и унижения.

— Дура была! Идиотка! — крикнула она. — Уже тысячу раз пожалела! Только вот сейчас ты мне нахрен не сдался! Можешь своё раздутое эго закатать! Не нужен ты мне! Дебил конченый!

Он подошёл ещё ближе, почти вплотную, и она почувствовала его запах. Мужской, тёплый, опасный. Она вжималась в стену, но не могла отвести взгляда.

— Да пошла ты нахуй, Лисица! — зашипел на неё Егор, и в голосе его была такая злость, что Алиса вздрогнула. — Именно этого я и хотел! Мечтал об этом! Чтобы твоя рыжая задница не лезла больше ко мне! Чтобы ты оставила меня в покое! Чтобы ты сдохла в своей комнате и не мучила меня своим существованием!

Алиса смотрела на него, и слёзы текли по её щекам. Она боялась его. Ненавидела его. Но она помнила, как он лежал рядом, как он обнимал её. Как его рука была на её груди. И она не знала, что было на самом деле. Что было правдой. А что — ложью. Она чувствовала себя разбитой. Сломленной. Она не знала, что делать. Она не знала, что чувствовать.

— ТЫ... ТЫ ПРИДУРОК! — выкрикнула она сквозь слёзы. — ТЫ НЕ ИМЕЛ ПРАВА ТРОГАТЬ МЕНЯ ЗА ГРУДЬ! Я НЕ ПРОСИЛА ТЕБЯ! Я НЕ ХОТЕЛА, ЧТОБЫ ТЫ БЫЛ РЯДОМ! ТЫ... ТЫ МУДАК!

— Я знаю, что я мудак, — ответил Егор, и в его голосе появилась усталость. — Ты говорила мне это много раз. Спасибо, я в курсе. Но если бы я не был рядом, ты могла бы умереть. Так что не надо мне тут рассказывать, что я не имел права. Я имел право. Потому что кто-то должен был что-то делать. Марк и Дима отправили меня к тебе. Так что, если хочешь кого-то винить — вини их.

Алиса смотрела на него, и слёзы катились по её щекам. Она не знала, что сказать. Она не знала, что делать. Она чувствовала себя униженной, сломленной, грязной. Она хотела, чтобы он ушёл. Хотела, чтобы он исчез. Хотела, чтобы его никогда не было рядом. Она помнила всё. Как он выгнал её из душа. Как трахал шлюх, глядя ей в глаза. Их разговор с Димой о том, что Егор любит кого-то. И злость поднималась в ней, как горячая волна, заливая всё внутри.

— Убирайся, — сказала она тихо, и голос её дрожал. — Убирайся отсюда. Я не хочу тебя видеть. Никогда.

Егор посмотрел на неё, и в его глазах мелькнула боль. Но он не подал вида. Он только усмехнулся — той самой усмешкой, которую она ненавидела больше всего.

— Спасибо за разрешение, — сказал он холодно. — А то сам бы не догадался.

Он развернулся и вышел, захлопнув за собой дверь со всей силы. Стены вздрогнули от удара. Алиса осталась одна, и её тело сотрясали рыдания. Она сползла по стене на пол, сжимая одеяло, и плакала, и плакала, и плакала, чувствуя, как внутри неё всё разрывается от боли, от страха, от любви, которую она не могла убить. Она ненавидела его. Ненавидела так, что готова была разбить всё вокруг. Но она помнила его руки на своём теле. Помнила, как он обнимал её. Помнила, как он шептал ей что-то, когда она была в бреду. И она не знала, что было правдой. А что — просто её больным воображением.

---

Егор бежал вниз по лестнице, перепрыгивая через ступеньки, не разбирая дороги. Злость захлёстывала его с такой силой, что он почти не видел ничего перед собой — только красную пелену, застилающую глаза. Он влетел в гостиную. Марк и Дима уже были там — сидели за столом, попивали кофе, и на их лицах сияли ухмылки, как у двух котов, которые только что сожрали сметану и теперь ждали, когда их поймают за руку. Едва Егор переступил порог, как они оба уставились на него с таким видом, будто он только что вышел из спальни, где трахал местную королеву.

— О, герой, — сказал Марк, отхлёбывая кофе с самым невинным лицом, какое только мог изобразить. — Как там твоя пациентка? В сознание пришла? Не померла от стыда, что ты её раздевал?

Егор не ответил. Он рухнул на стул, схватил чашку кофе, залпом выпил и швырнул её обратно на стол с такой силой, что блюдце звякнуло и чуть не раскололось.

— Блядь... Вы всё слышали? — выдохнул он, проведя рукой по лицу. — Она орала как ненормальная. Блядь, она так орала, что у меня до сих пор уши заложены. Обвинила меня в домогательствах. Сказала, что я её трогал, пока она была без сознания. Она бешеная.

— А ты что, не трогал? — спросил Дима, хмуря брови с самым серьёзным видом, но глаза его уже смеялись, и в них прыгали чёртики. — Никогда не поверю, что Егор Зимин упустит такой шанс. Ты же озабоченный как уёбок. Ты бы и мёртвую бабу трахнул, если бы она была в твоей постели.

— Ты ахуел, Димон? — Егор повернулся к нему, готовый вцепиться в глотку. — Она лежала без сознания, у неё температура под сорок, я раздел её, чтобы она не сварилась заживо, и лёг рядом, чтобы согреть. Всё! Я не трогал её!

— Ну да, конечно, — усмехнулся Марк, кивая головой. — Раздел, лёг, прижал к себе, а руки сами собой упали ей на сиськи. Я тебе верю, Егор. Верю. Наш брат — настоящий девственник. Прямо ангел во плоти. Святой отец Егор.

Егор сжал челюсть так, что желваки заходили ходуном. Он смотрел на Марка, потом на Диму, и чувствовал, как внутри него всё кипит, как злость поднимается из глубины, заливая всё вокруг горячей волной. Он знал, что они не отстанут. Знал, что они будут давить, пока он не скажет правду. И он не мог им врать. Он никогда не мог им врать. Это было единственное, что их связывало — полная, абсолютная, беспощадная честность. Знал, что они достанут из него эту правду.

Дима продолжил, откинувшись на спинку стула и сложив руки на груди:

— Ладно, Егор, давай подробности. Мы знать хотим, что ты видел, что щупал. Только честно. Без этого твоего «я не трогал».

Марк, услышав это, поперхнулся кофе и закашлялся, громко выругавшись:

— Иди ты в жопу, Димон, со своими подробностями. Я не хочу слышать эту хуйню. Давайте без меня.

— Ебаать, какие мы нежные стали до чужих сисек! — заржал Дима так громко, что чуть не свалился со стула. — Ты помнишь, как нам про пиздатые соски рассказывал и сиськи как планеты? А теперь «не хочу слышать»! Ну ты и лицемер, Марк.

Марк свёл брови и посмотрел на Диму так, будто тот был его заклятым врагом. Взгляд был острый, колючий, как нож.

— Заткнись, Димон, — процедил он сквозь зубы. — Это было другое.

— Ага, конечно, — не унимался Дима. — Всё тебе можно, а нам нельзя. Ну давай, Егор, я жду. Марк может уши заткнуть или валить отсюда, если ему так не нравится. А мне интересно.

Марк демонстративно заткнул уши пальцами, но глаза его продолжали смеяться, и Егор видел, что он тоже ждёт.

— Ладно, — выдохнул Егор, проведя рукой по лицу. — Трогал. Ну, блядь, трогал! Руки сами собой потянулись. Она там лежала голая, тёплая, от неё пахло жаром и потом, я смотрел на неё и не мог остановиться. Я провёл по ней пальцами. По груди. По соскам. По животу. По всему. Я не хотел, но не мог остановиться. Она была такая... я не знаю. Такая беззащитная. И я хотел её. Я чуть не вошёл в неё. Я даже дрочил на неё, пока она лежала без сознания. Я сжимал свой член через штаны и дрочил, смотря на неё. Понимаешь? Я не мог остановиться.

— По соскааам... — заржал Димон в голос. — Хуевы любители сосков. Кто это слово в слух произосит?!

Марк и Дима переглянулись. Их лица застыли на мгновение, а потом они одновременно расхохотались. Громко, почти истерически, так что слёзы выступили на глазах.

— Блядь, Егор! — заржал Марк, хватаясь за живот и чуть не падая со стула. — Ты серьёзно? Ты блядь конченный отморозок! Баба при смерти, а он дрочит на неё. Блядь, больше никому не рассказывай это. Мы будем молчать конечно, но это останется с тобой навсегда.

— Заткнись! — заорал Егор, чувствуя, как его лицо заливается краской. — Я не хотел! Это само собой получилось! Она была голой! Она лежала рядом со мной! Я не мог ничего с собой поделать!

— Само собой! — повторил Дима, чуть не падая со стула от смеха. — Она лежит без сознания, а у него само собой встал! Егор, ты ёбаный извращенец! Это надо записать в историю! «Егор Зимин дрочил на девушку, пока она умирала»!

— Я не извращенец! — заорал Егор, но его голос сорвался, и он чувствовал, как его щёки горят от стыда. — Она была голой! Она была рядом! Я хотел её! И я дрочил, потому что я мужик не мог ничего с собой сделать! Это, блядь, инстинкт!

— И что ты делал дальше? — спросил Марк, вытирая слёзы, которые выступили от смеха. — Ты кончил на неё? Или взял себя в руки?

— Нет, я блядь не кончил! — заорал Егор. — Я взял себя в руки! Я перестал! Я понял, что это не нормально, и перестал! Я же не чудовище! Я просто...

— Мы поняли, что ты взял СЕБЯ в руки, — сказал Дима, снова заливаясь смехом. — Слава богу, что очухался. А то бы она проснулась и поняла, что ты её не только раздел, но и обкончал. Это был бы полный пиздец.

— Пошли вы оба нахуй! — выдохнул Егор, но не выдержал и тоже усмехнулся, чувствуя, как напряжение начинает отпускать. — Вы просто дебилы. Я тут спасаю её жизнь, а вы ржёте, как два придурка.

— Мы знаем, что ты спасал её жизнь, — сказал Марк, и в голосе его появилась серьёзность, но глаза продолжали сверкать. — Но ты же понимаешь, что она сейчас в таком состоянии, что не может адекватно реагировать. Она больна, она напугана, она не знает, что происходит. И ты был единственным, кто был рядом. Она просто не знает, что с этим делать. А ты... ты её ещё и раздел. И... подрочил.

— Я уже понял, что я мудак, — сказал Егор, сжимая кулаки. — Мне нужно было просто накрыть её одеялом и сидеть рядом, как ёбаный сторож. А не лезть к ней и не раздевать её. И не дрочить на неё.

— Ага, — кивнул Дима. — А потом она бы просто сгорела от температуры, и мы бы тебя тоже сожгли. Так что ты сделал правильно. Только не надо было её трогать так.

— Я не хотел! — взорвался Егор.

— Ну всё, — ухмыльнулся Дима, смотря на Егора с неподдельным интересом. — Теперь колись. Что нащупал? Рассказывай. Мы ждём. Мы знаем, что ты не удержался. Расскажи, какая она там.

— Фу, блядь! — выругался Марк, отворачиваясь. — Давайте без этой хуйни. А то сейчас меня вырвет.

— Не слушай, если не интересно, — шикнул на него Дима. — А мне очень.

Егор выругался сквозь зубы, но не удержался от усмешки.

— Блядь, Димон, ты серьёзно? — спросил он, чувствуя, как его лицо краснеет. — Я должен тебе рассказывать, как выглядит голая баба, которую я снимал с температуры?

— Да, — сказал Дима, откидываясь на спинку стула. — И подробно. С описаниями. Я жду. Ты развлекался, нам хотя бы расскажи.

Марк фыркнул, но промолчал.

— Ну... — Егор замялся, чувствуя, как его щёки горят. — Она... ну, она красивая. Сиськи классные. Не большие, не маленькие, но... классные. Соски тёмные, набухшие. Кожа белая, гладкая. Волосы красивые. И лобок... ну, там всё аккуратное.

— Ого, — сказал Дима, поднимая бровь. — Ты даже лобок рассмотрел? Ну ты и извращенец!

— Да я не только смотрел, я блядь и потрогал там! — выпалил Егор, и сам испугался того, что сказал. — Пиздец, мне сейчас самому стыдно за себя!

Дима выпучил глаза на него и рот открылся сам собой от шока.

— Нихуя ж себе! Ну ты, Егор, все свои рекорды бьёшь. Такой херни ещё не было. Надо записать это в историю. Ладно ещё сиськи помять. Но лезть, прости Господи, в пизду к бабе без сознания, это уже перебор.

— Ну всё хватит, — сказал Марк, откидываясь на спинку стула. — Мы знаем правду. Ты дрочил на неё, пока она была без сознания. Ты щупал её, пока она была больна. Теперь ты будешь с этим жить. И мы будем напоминать тебе об этом до конца твоих дней. Молись, что бы она не узнала. Она тебя просто придушит. Не доживёшь до пенсии.

— Я и так буду с этим жить! — сказал Егор, чувствуя, как его лицо заливается краской. — И вы мне не поможете!

— А мы и не собираемся тебе помогать, — сказал Дима, пожимая плечами. — Мы просто будем ржать с тебя до конца жизни. Это наш долг. Как братья.

Егор засмеялся, и впервые за долгое время это был настоящий смех, без злости, без боли. Просто смех над тем, что его братья — придурки, но они всегда были рядом. И он не знал, что бы делал без них.

— Вы просто дебилы, — сказал он, вставая. — Но... спасибо.

— Всегда пожалуйста, — сказал Дима.

— Пиздуй приведи себя в порядок, — сказал Марк. — И, Егор... мы с тобой.

Егор вышел. Марк и Дима остались одни. Они переглянулись.

— Ну что, — сказал Марк. — Медленно, но верно?

Дима кивнул.

— Медленно, — сказал он. — Но верно.

Они засмеялись, чувствуя, как их брат медленно, но верно сходит с ума. Медленно, но верно, маленькими шагами идёт к Алисе. Сам того не понимая, он уже давно не просто бежит от неё — он бежит к ней. И этот путь, каким бы извилистым и болезненным он ни был, ведёт его только в одном направлении. Она ждёт его там, в конце этой дороги. И даже если он сейчас не готов это принять, он уже идёт. Каждый шаг, каждое слово, каждый взгляд, брошенный в её сторону, приближает его к тому, что он так отчаянно пытается отрицать. И братья видят это. Они видят, как он ломается, как он сопротивляется, как он борется с собой — и как он всё равно идёт к ней, шаг за шагом, сантиметр за сантиметром. Они видят это и ждут того момента, когда он наконец перестанет спорить с самим собой и просто сделает тот самый шаг. Единственный. Правильный. К ней.

Глава 11. В ПОИСКАХ ОТВЕТОВ

Алиса проснулась с первыми лучами солнца, пробивающимися сквозь тонкую ткань штор. В комнате было тихо — только ветер за окном играл с сухими снежинками, гоняя их по заснеженному саду. Тело больше не горело, не ныло, не требовало покоя. Она чувствовала себя почти здоровой — физически. Но внутри, глубоко, там, где пряталась её душа, всё ещё болело. Болело так, что каждое дыхание отдавалось тупой, ноющей болью в груди.

Она сидела на кровати, обхватив колени руками, и смотрела в окно. Снег искрился на солнце, деревья стояли неподвижно, как часовые, охраняющие тишину этого дома. В доме было тихо. Слишком тихо. Она знала, что в этой тишине он где-то есть. Она чувствовала его присутствие, как чувствуют приближение грозы — по тяжести в воздухе, по напряжению, которое разлито вокруг. И это бесило её до зубного скрежета.

Она встала, подошла к шкафу, натянула джинсы, свитер, завязала волосы в хвост. Посмотрела на себя в зеркало — бледное лицо, красные глаза, дрожащие губы. Она была слабой. Она была сломленной. Но она не покажет этого. Она выйдет и покажет ему, что он не сломает её. Она больше не будет прятаться от него, как мышь в норе. Она больше не будет бояться столкнуться с ним в коридоре, за завтраком, в гостиной. Она будет жить своей жизнью. Назло ему.

Она вышла из комнаты и направилась вниз по лестнице. Шаги её были твёрдыми, уверенными, хотя сердце колотилось где-то в горле. Она спустилась в гостиную и увидела его.

Егор сидел на диване, сжимая в руках чашку кофе, и смотрел на неё. Дима сидел рядом. В его взгляде не было ни капли тепла. Только злость. Только раздражение. И удивление — он не ожидал её увидеть. Он думал, что она будет сидеть в своей комнате, прятаться, избегать его. Но она стояла перед ним, сжав кулаки, с вызовом в глазах.

— О, — сказал он, усмехнувшись, но усмешка была злой, колкой. — Лисица решила выйти из норы. А я думал, ты будешь там сидеть до конца своих дней. Что, надоело прятаться? Или просто решила, что я недостаточно сильно тебя унизил?

Алиса остановилась, посмотрела на него, сжала кулаки так, что ногти впились в ладони.

— Иди в жопу, мудак, — сказала она, и голос её был холодным, как лёд. — Слишком много на себя берёшь, дебил. Думаешь, я буду бояться тебя вечно? Я не боюсь тебя. Я никогда не боялась тебя. Я просто устала от твоего присутствия в этом доме.

— Тшшш, Лисица, — ответил он, отпивая кофе с лёгкой усмешкой на губах. — Тимофей услышит, как его любимая Лисичка плохие слова говорит. А ты же у нас пример для подражания. Что скажет ребёнок, когда узнает, что его Лисичка ругается как последняя торговка на базаре?

— Ну ты и придурок, — сказала она, чувствуя, как злость закипает внутри. — Теперь меня будешь постоянно видеть. Не нравится — не смотри. Или съедь отсюда. Мне будет только легче.

Егор рассмеялся, и смех его был громким, резким, почти истеричным.

— Нихуя заявочки! — сказал он, качая головой. — Я живу у СВОЕГО брата и помогаю ему искать Таю. А вот кто ты такая — это вопрос. Расскажешь, на какой помойке тебя нашла Тая? Или мне самому догадаться?

Дима, сидевший в кресле с чашкой кофе, не успевал переводить взгляд с одного на другого. Его рот был открыт, глаза бегали от Егора к Алисе и обратно, как на теннисном матче. Он явно наслаждался шоу, но не вмешивался.

— Скотина, — выплюнула Алиса, чувствуя, как слёзы подступают к горлу.

Она развернулась и вышла из гостиной, хлопнув дверью с такой силой, что в коридоре задребезжала люстра. Она вышла в коридор и остановилась, прижавшись спиной к стене. Она не знала, куда идти. Она не знала, что делать. Она просто стояла, сжимая кулаки, и пыталась успокоиться. Она чувствовала, как внутри всё кипит, как злость смешивается с болью, как слёзы душат её. Она не хотела плакать. Она не хотела показывать, что он снова сделал ей больно. Но она не могла сдержать их.

Но сейчас не время раскисать. У Алисы было дело, которое грызло её и не давало спокойно дышать. Нужно было идти. Через несколько минут она поднялась наверх и постучала в дверь кабинета Марка. Он открыл почти сразу, и Алиса увидела его уставшее, но внимательное лицо. Она знала, что сюда нельзя заходить ей, но только тут можно было найти его одного. Она не хотела, чтобы кто-то слышал её разговор.

— Алиса? — спросил он, и в его голосе было беспокойство. — Что случилось? Ты выглядишь не очень. Ты ещё больна? Может, тебе нужно прилечь? Ты бледная, как полотно.

— Нет, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно, но он всё равно дрожал. — Я уже здорова. Просто... мне нужно кое-что спросить. Если ты не занят.

Марк посмотрел на неё внимательно, впустил в кабинет, закрыл за собой дверь. Он сел в кресло и посмотрел на неё. В его взгляде было терпение и готовность слушать. Он не торопил её, не давил. Он просто ждал.

— Садись, — сказал он, указывая на кресло напротив. — Что-то опять с Егором? Я слышал, вы там внизу ругались. Он опять тебя обидел? Хочешь, я с ним поговорю?

Алиса села в кресло, чувствуя, как её тело напряжено. Она не знала, как начать этот разговор. Она не знала, как спросить о том, что её мучило уже несколько дней. Она не знала, как признаться, что она подслушала разговор Егора с Димой. Но она должна была знать. Она должна была понять, кто та женщина, которую любит Егор. Она должна была понять, почему она никогда не сможет её заменить. И она знала, что этот разговор должен остаться между ними.

— Марк, — начала она, и голос её дрожал. — Я хочу спросить тебя кое-что. Только, пожалуйста, не спрашивай, зачем мне это знать. Я просто хочу понять. И пусть этот разговор останется между нами. Я не хочу, чтобы Егор знал, что я спрашивала о нём.

Марк нахмурился, но кивнул. В его глазах промелькнуло удивление, но он не стал задавать лишних вопросов. Он просто ждал.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Хорошо, — сказал он. — Спрашивай. Я обещаю, что этот разговор останется между нами.

— У Егора была какая-то женщина? — спросила она, и голос её срывался. — Я имею в виду... была ли у него девушка? Женщина, с которой у него были долгие отношения? Кто-то, кого он любил? Ну, ты понимаешь... по-настоящему? Кто-то, кто оставил след в его сердце?

Марк посмотрел на неё, и в его глазах промелькнуло удивление. Он вздохнул, покачал головой, и в этом жесте было столько усталости, что Алиса почувствовала, как внутри неё всё сжимается.

— Нет, — сказал он, и голос его был спокойным, но твёрдым. — У него никого не было. За всю жизнь. Он никогда не был в отношениях. Ни с кем. Он всегда был один. Женщины были только на одну ночь. Ничего серьёзного. Это был просто секс. Без чувств. Без привязанности. Он никогда не позволял себе сближаться с женщинами. Он считал это слабостью.

Алиса замерла. Она смотрела на Марка, пытаясь понять, говорит ли он правду. Внутри неё всё сжималось от страха и недоумения. Она не знала, что думать. Она не знала, что чувствовать. Но она должна была знать больше.

— Совсем никого? — переспросила она, чувствуя, как её голос срывается, как слова застревают в горле. — Ни одной женщины, с которой он был бы больше одной ночи? Никого, к кому он чувствовал что-то? Никакой привязанности? Даже мимолётной?

— Нет, — сказал Марк, и в его голосе была уверенность, которая не оставляла сомнений. — Я знаю Егора. Он никогда не был привязан к женщинам. Он говорил, что любовь — это боль. Он не хотел этой боли. Поэтому он просто использовал женщин, и они использовали его. Без чувств. Без обязательств. Без надежд. Он всегда был один. И, кажется, ему это нравилось. Если бы что-то было он бы рассказал мне.

Алиса смотрела на него, чувствуя, как внутри неё всё рушится. Она не знала, что думать. Она не знала, что чувствовать. Она знала только одно — Егор любил кого-то. Она слышала его разговор с Димой. Она слышала, как он говорил, что будет любить её всю жизнь. Что она — его проклятие. И она не могла сказать об этом Марку. Не могла выдать тайну, которую случайно узнала. Она должна была хранить её в себе. Это была не её тайна. Это было его прошлое. Его боль. Его проклятие.

— Спасибо, — сказала она тихо, чувствуя, как её голос срывается, как слёзы подступают к глазам. — Я просто хотела знать. Я просто хотела понять.

Марк посмотрел на неё с пониманием и сожалением. В его взгляде была боль за неё, за её страдания, за то, что она пыталась найти ответы, которые, возможно, не принесут ей облегчения. Он хотел помочь ей, но не мог. Он не знал, как.

— Алиса, — сказал он мягко. — Я не знаю, что ты ищешь. Но я знаю одно — если тебе нужна помощь, я здесь. Всегда.

Она встала, чувствуя, как её ноги дрожат, как всё тело сотрясается от напряжения. Она вышла из кабинета Марка, и слёзы текли по её лицу, не в силах сдержать их. Она спустилась вниз, но не в гостиную. Она прошла мимо, вышла из дома и встала на крыльце. Холодный ветер ударил в лицо, заставив её вздрогнуть. Снег падал на плечи, на волосы, таял на лице, смешиваясь со слезами.

Она смотрела на белое поле, на деревья, на пустоту, и чувствовала, как внутри неё разрывается что-то важное. Она знала, что Егор любит кого-то. И она никогда не сможет её заменить. Но она не могла сказать об этом никому. Она должна была хранить эту тайну. Она не знала, что делать. Она не может чувствовать его присутствие. Она должна уйти. Но она знала, что не сможет. Она знала, что будет думать о нём. Она знала, что это её проклятие.

Алиса стояла на крыльце, и холодный ветер пронизывал её до костей, до самого нутра, до той самой глубины, где пряталась её израненная душа. Снег падал на плечи, на волосы, таял на лице, смешиваясь со слезами, которые текли бесконечным потоком. Она не чувствовала холода. Она не чувствовала ничего, кроме пустоты, которая разрасталась внутри неё, заполняя каждую клетку, вытесняя воздух, вытесняя её саму. Она стояла и смотрела на белые газоны, на деревья, на пустоту, и её мысли метались в голове, как те снежинки, которые ветер гонял по заснеженному саду — хаотично, безнадёжно, без остановки.

Кого же он любит?

Этот вопрос терзал её, не давал покоя, сжигал изнутри, как огонь, который невозможно потушить. Она вспоминала его разговор с Димой — каждое слово, каждую интонацию, каждую паузу, которая была наполнена болью. Он говорил о своей любви с такой безнадёжностью, что у неё сердце разрывалось на части. Он говорил, что будет любить её всю жизнь. Что она — его проклятие. Что она никогда не уйдёт из его сердца. Что она живёт в нём, и он ничего не может с этим сделать.

Но кто она?

Алиса перебирала в голове все возможные варианты, но их было так мало. Она не знала женщин, которые были в жизни Егора. Она не знала его прошлого. Она знала только то, что он был один. Всегда один. Женщины были только на одну ночь. Никаких привязанностей. Никаких чувств. И вдруг она поняла — в этом доме, в этой семье, была только одна женщина, которая могла быть связана с Егором. Только одна, кто могла оставить такой след в его сердце. Только одна, кого он мог любить так долго и так безнадёжно.

И тут она вспомнила ещё одну деталь. Дима знал. Он знал, кого любит Егор. Он знал эту тайну. А Марк — нет. Марк вообще не был в курсе. Он ничего не знал. Почему? Почему Егор рассказал Диме, но не рассказал Марку? Ведь он любил их обоих одинаково. Они оба были его братьями. Но он выбрал только одного, чтобы открыть свою тайну. Почему?

Алиса начала выстраивать логические цепочки. Дима был ближе к Егору, чем Марк? Нет. Егор любил их одинаково. Они оба были для него семьёй. Но тогда почему Дима знал, а Марк — нет? Она думала, думала, и вдруг мысль пронзила её, как удар молнии. Тая. Потому что это была Тая. Та, которую Егор любил. И Дима знал об этом. Знал и молчал. Знал и хранил эту тайну. Знал и не говорил Марку, потому что это была не его тайна. Это была тайна Егора. Тайна, которая могла разрушить всё. Тайна, которая могла уничтожить семью. Тайна, которая была слишком опасной, чтобы о ней знали все.

Тая. Это была Тая. Только она могла быть той, кого он любил. Только она могла быть его проклятием. Только она могла заставить его страдать так, что он готов был умереть. Всё встало на свои места. Его молчание, его боль, его ненависть к себе, его страх перед любовью — всё это было связано с Таей. Он любил её, когда она была с Марком. Он любил её, когда она ушла. Он любил её, когда она вернулась. Он любил её, даже когда она была недоступна. Он любил её, и эта любовь была его проклятием.

И Марк не знал. Ничего не знал. Он даже не подозревал, что его брат любит его женщину. Любит так, что готов умереть. Любит так, что эта любовь сжигает его изнутри.

Алиса почувствовала, как внутри неё всё оборвалось. Как земля ушла из-под ног. Как мир перевернулся с ног на голову. Тая. Её подруга. Единственный человек, который спас её, вытащил из того ада, дал ей новую жизнь. Тая, которая всегда была рядом, всегда поддерживала, всегда верила в неё. Тая, которая любила Марка. Которая была с Марком. Которая никогда не смотрела на Егора как на мужчину. И вдруг Алиса поняла — она никогда не сможет ненавидеть Таю. Тая была её подругой. Тая была её спасительницей. Тая был единственным человеком, который был рядом, когда никого не было. Она не могла ненавидеть её за то, что Егор любил её. Она могла только плакать. Плакать о том, что она никогда не сможет её заменить. Плакать о том, что она никогда не будет той, кого он полюбит. Плакать о том, что она никогда не сможет быть для него тем, кем была Тая.

Она стояла на крыльце, и её тело сотрясали рыдания. Громкие, отчаянные, безнадёжные. Слёзы текли по её лицу, смешиваясь со снегом, с ветром, с болью, которая разрывала её на части. Она не могла остановиться. Она не могла успокоиться. Она просто стояла и плакала, и её крики разносились по всему двору, эхом отражаясь от стен дома, от деревьев, от пустоты, которая окружила её.

Она плакала о своей любви, которая была обречена. Она плакала о своей надежде, которая оказалась ложной. Она плакала о своей вере, которая была разбита вдребезги. Она плакала о себе, о своей глупости, о своей наивности. Она думала, что может быть ему нужна. Она думала, что может заставить его забыть прошлое. Она думала, что может стать для него той единственной. А он любил другую. Он любил её подругу. Он любил женщину, которую она никогда не сможет заменить. И Марк не знал. Ничего не знал. А Дима знал. Знал и молчал. И она теперь тоже знала. И должна была молчать. Должна была хранить эту тайну, которая могла разрушить всё.

Она смотрела на белое поле, на деревья, на пустоту, и чувствовала, как внутри неё умирает что-то важное. Надежда. Всё, что она чувствовала к нему, превращалось в пепел. Она знала, что никогда не сможет быть с ним. Она знала, что он никогда не будет её. Она знала, что это её проклятие. И она плакала, плакала, плакала, чувствуя, как её сердце разбивается на тысячи осколков.

---

В гостиной Егор и Дима услышали этот крик. Они переглянулись, и в их глазах промелькнула тревога. Егор вскочил, готовый бежать к ней, но Дима опередил его.

— Сиди, — сказал он, и голос его был резким, командным. — Я сам. Ты только хуже сделаешь. Сиди здесь. Я сам разберусь.

Егор хотел возразить, но Дима уже выбежал из комнаты, не слушая его. Он выскочил на крыльцо и увидел Алису. Она стояла, сжавшись в комок, и её тело сотрясали рыдания. Снег падал на её плечи, на волосы, и она казалась такой хрупкой, такой беззащитной, такой потерянной, что у Димы внутри всё сжалось от боли. Он видел её страдания, и они отзывались в нём эхом, как отголосок его собственных потерь.

— Алиса! — крикнул он, подбегая к ней. — Что случилось? Что с тобой? Почему ты плачешь? Что произошло? Ты замёрзнешь! Ты же только что выздоровела!

Она не могла говорить. Она не могла объяснить. Она просто стояла и плакала, чувствуя, как её тело дрожит от холода и боли, как слёзы застилают глаза, как мир вокруг неё рушится на части. Дима подошёл к ней, обнял её по-братски.

Он держал её в своих объятиях, чувствуя, как её тело сотрясается от рыданий, и думал о том, как же несправедливо устроена жизнь. «Бедный ты ребёнок, — пронеслось у него в голове. — Угораздило же тебя, глупая, втрескаться в этого барана. Из всех мужиков на свете выбрала самого упёртого, дебила, который боится собственных чувств больше, чем смерти». Он гладил её по голове и чувствовал, как внутри него закипает злость на Егора. На его тупую гордость, на его страх. «Она же просто хочет любить, — думал он, прижимая её к себе. — А ты, ёбаный ты баран, только и умеешь, что ломать и отталкивать. И кому от этого легче? Тебе? Ей? Никому».

— Тихо, тихо, — сказал он, и его голос был мягким, успокаивающим, как у старшего брата, который пытается утешить младшую сестру. — Всё будет хорошо. Я здесь. Я с тобой. Не плачь. Всё будет хорошо. Я не оставлю тебя. Я рядом.

Она прижалась к нему, чувствуя, как его тепло проникает в неё, как его руки обнимают её, защищая от холода и ветра, от мира, который был жесток с ней. Она плакала, и он держал её, не задавая вопросов, не пытаясь понять, что случилось. Он просто был рядом. Просто держал её. Просто давал ей возможность выплакаться, выплеснуть всю ту боль, которая накопилась внутри.

— Пойдём в дом, — сказал он тихо, когда её рыдания начали стихать. — Ты замёрзнешь. Ты и так только что выздоровела. Нельзя, чтобы ты снова заболела. Пойдём, Алиса. Пойдём. Я провожу тебя.

Она кивнула, не в силах говорить. Он взял её за руку и повёл в дом. Она шла, спотыкаясь, чувствуя, как её ноги дрожат, как тело не слушается, как мир вокруг неё плывёт и рушится. Когда они проходили мимо гостиной, Егор стоял в дверях, глядя на них. В его глазах была тревога, беспокойство, он хотел подойти, хотел спросить, что случилось. Но Дима преградил ему путь.

— Лисица, — сказал Егор, делая шаг к ним. — Прости... Я... Я не хотел...

Но Дима посмотрел на него, и в его взгляде была злость, холодная, как лёд. Он оттолкнул Егора рукой и сказал так, что у того мурашки по коже побежали:

— Отвали, помощник. Иначе я тебе сейчас въебу, долбаёб!

Егор замер. Он смотрел на Диму, на Алису, которая стояла, пряча лицо в плече Димы, и чувствовал, как внутри него всё сжимается от боли и вины. Он хотел помочь, но не мог. Он стоял в дверях и смотрел, как Дима уводит Алису наверх. И чувствовал, как внутри него разрывается что-то важное.

Дима завёл Алису в её комнату, помог ей сесть на кровать. Он накрыл её одеялом, принёс стакан воды. Она сидела, сжавшись в комок, и её тело всё ещё сотрясали рыдания. Она не могла остановиться. Она не могла успокоиться. Она просто сидела и плакала, и слёзы текли по её лицу, падая на одеяло, на её руки, на её разбитое сердце.

— Ты как? — спросил он тихо, садясь рядом с ней. — Может, принести что-то? Может, чай? Или что-то поесть? Ты совсем ничего не ела сегодня. Тебе нужно что-то съесть.

Она не ответила. Она просто сидела и плакала. Дима смотрел на неё, чувствуя, как внутри него всё сжимается от боли. Он не знал, что сказать. Он не знал, как помочь. Он знал только одно — она страдает, и он не может ничего с этим сделать.

— Отдохни, — сказал он тихо, вставая. — Я буду внизу. Если что-то понадобится — позови. Я рядом. Я не оставлю тебя. Ты не одна.

Она кивнула, не поднимая головы. Дима встал, вышел из комнаты и закрыл за собой дверь.

Алиса осталась одна. Она рухнула на подушку и снова зарыдала. Громко, отчаянно, безнадёжно. Она знала, что Егор любит Таю. Она знала, что она никогда не сможет её заменить. Она знала, что это её проклятие. И она плакала, плакала, плакала, чувствуя. Она плакала о своей любви, которая была обречена. Она плакала о своей надежде, которая оказалась ложной. Она плакала о своей вере, которая была разбита вдребезги. Она плакала о себе, о своей глупости, о своей наивности. Она думала, что может быть ему нужна. Она думала, что может заставить его забыть прошлое. Она думала, что может стать для него той единственной. А он любил другую. Он любил её подругу. Он любил женщину, которую она никогда не сможет заменить.

Она лежала на кровати, уткнувшись лицом в подушку, и плакала, плакала, плакала, чувствуя, как её сердце разбивается на тысячи осколков. Она не знала, сколько так лежала. Может быть, час. Может быть, два. Может сутки. И она знала — это конец. Конец её надежды. Конец её веры. Конец её любви. Потому что она поняла — он никогда не будет её. Никогда. Потому что он уже принадлежал другой.

---

Дима закрыл за собой дверь комнаты Алисы и прислонился к ней спиной на мгновение, чувствуя, как внутри всё кипит от злости и усталости. Он слышал, как она продолжает плакать за дверью, как её рыдания разрывают тишину коридора, и это было невыносимо. Он сжал кулаки, сделал глубокий вдох и направился вниз по лестнице. Его шаги были тяжёлыми, как его мысли. Злость закипала в нём, захлёстывая с головой, и он знал, что если сейчас не выскажется — он просто взорвётся.

Он спустился в гостиную и замер на пороге. Марк и Егор сидели там, сжимая в руках чашки с остывшим кофе. Они смотрели на него с тревогой в глазах, ожидая новостей. Егор выглядел виноватым, как побитый пёс, а Марк — уставшим до предела, как человек, который уже не знает, как помочь и себе и Егору. Он посмотрел на них, и злость, которая копилась внутри, вырвалась наружу.

— Вы заебали, пацаны! — рявкнул он, и его голос эхом разнёсся по первому этажу. — Вы блядь своих тёлок доводите до истерики, а я должен их успокаивать! Я что, мать Тереза вам и им? Я что, нанимался подрабатывать жилеткой и психоаналитиком? Я свои нервы трачу на ваши разборки, на ваши ёбаные заскоки, на ваше нежелание быть людьми!

Он перевёл дух, чувствуя, как его голос срывается на крик, как внутри всё кипит от бессилия. Марк и Егор переглянулись. В их взглядах было понимание, но ни один из них не посмел возразить. Они знали, что Дима прав. Они знали, что он тащит на себе их проблемы, их боль, их разрушенные жизни. И они не могли ничего сказать в ответ.

— Она там рыдает, понимаешь? — продолжил Дима, и его голос стал тише, но от этого ещё более злым. — Она сидит в своей комнате и плачет так, что на изнанку выворачивает. А ты? Ты сидишь здесь, пьёшь кофе. Егор, ты вообще понимаешь, что ты с ней сделал? А ты сидишь и смотришь на меня, как будто я должен всё исправить!

Егор опустил глаза. Он не мог смотреть на Диму, не мог выдержать его взгляда, в котором была такая злость, что она обжигала. Он знал, что Дима прав. Он знал, что он виноват. Он знал, что он сделал ей больно — и что он не знает, как это исправить. Он открыл рот, чтобы сказать что-то, но слова застряли в горле. Он не мог ничего сказать в своё оправдание. Потому что оправданий не было.

— Я устал, пацаны, — сказал Дима, и его голос дрогнул. — Я устал быть вашим психотерапевтом. Я устал смотреть, как вы разрушаете себя и всех вокруг. Я устал пытаться вас спасти. Я устал, блядь. Сначала один долбаёб, теперь ещё один нарисовался. Просто ахуенно! Надеюсь ваш долбаебизм не передаётся воздушно-капельным путём.

Он замолчал, чувствуя, как его дыхание сбивается, как внутри всё сжимается от усталости и бессилия. Марк и Егор смотрели на него, и в их взглядах была вина. Они знали, что он прав. Они знали, что он тащит на себе их проблемы. И они не могли ничего сказать в ответ. Они просто сидели и молчали, чувствуя, как внутри них разрастается пустота, которую они сами создали.

Дима вздохнул, провёл рукой по лицу, чувствуя, как его тело дрожит от напряжения. Он посмотрел на братьев и просто махнул рукой.

— Ну вас, нахуй. Обращайтесь ещё. Мне не жалко. Димон же резиновый.

Он развернулся и вышел из гостиной, оставляя Марка и Егора сидеть в тишине. Они сидели и смотрели друг на друга, не зная, что сказать. Тишина давила на них, как тяжесть, которую они не могли сбросить. Марк вздохнул, провёл рукой по лицу, чувствуя, как усталость опускается на плечи.

— Он прав, — сказал он тихо. — Мы разрушаем всё вокруг себя. Мы не умеем быть счастливыми. Мы не умеем любить. Мы ублюдки.

Егор молчал. Он смотрел в пол, чувствуя, как внутри него всё сжимается от боли. Он знал, что Марк прав. Он знал, что они разрушают всё вокруг себя. Он знал, что они не умеют быть счастливыми. И он не знал, как это исправить.

Они замолчали, чувствуя, как тишина снова накрывает их, как тяжёлое одеяло, которое невозможно сбросить. Они знали, что должны что-то сделать. Они знали, что должны измениться. Но они не знали, как. И они сидели в тишине, чувствуя, как внутри них разрастается пустота, которую они сами создали.

Глава 12. ТАМ, ГДЕ КОНЧАЕТСЯ НОЧЬ

Спустя несколько месяцев.

Семь месяцев с момента похищения Таи. Семь месяцев с того дня, когда Алиса ворвалась в этот дом, перевернув всё вверх дном. Семь месяцев с того момента, когда Егор потерял покой — и обрёл что-то, чему боялся дать имя. Семь месяцев, растянувшихся в вечность, заполненную криками, ссорами, летающими предметами и бесконечной войной, которую они вели друг с другом. Каждый день был новой битвой, новым доказательством того, что они не могут быть рядом, но и не могут существовать друг без друга.

Всё это время Егор и Алиса жили как враги. Как два зверя, запертых в одной клетке, которые не могли убить друг друга, но и не могли оставить в покое. Они не сближались — они сражались. Каждое утро начиналось с нового вызова, каждый вечер заканчивался очередной раной, которую они наносили друг другу словами, взглядами, молчанием. Алиса не могла простить обиды, которые он ей причинил. Егор не хотел впускать её в свою жизнь, потому что боялся того, что она могла там разрушить. Они ругались по любому поводу — из-за того, кто первый зашёл на кухню, из-за того, кто громче дышит, из-за того, кто первый отвёл взгляд. Каждое слово было ударом, каждый взгляд — вызовом, каждая случайная встреча в коридоре — новой схваткой, в которой не было победителей.

Алиса в порыве гнева не раз запускала в Егора всё, что попадалось под руку: кружки, книги, однажды — тяжёлую стеклянную вазу, которая чудом не разбила ему голову. Она бросала в него предметы с такой яростью, с такой отчаянной болью, что каждый бросок был криком о помощи, который он отказывался слышать. Он уворачивался, усмехался, провоцировал её снова и снова, и каждый раз, когда она взрывалась, он чувствовал странное, извращённое удовлетворение от того, что она не безразлична. Что она не может пройти мимо. Что он всё ещё имеет над ней власть.

Егор отвечал холодной, ледяной злостью, от которой у неё внутри всё переворачивалось. Он не кричал, не бросался предметами — он просто смотрел на неё с таким ледяным презрением, что она чувствовала себя ничтожеством. Он говорил тихо, но каждое его слово било точнее любой пули. Он знал её слабые места, знал, куда бить, чтобы сделать максимально больно. И он бил. Снова и снова. Потому что это было единственное, что он умел делать. Единственное, что он позволял себе чувствовать.

Марку и Диме приходилось разнимать их, предотвращая рукоприкладство, и каждый раз они смотрели на эту войну с усталостью и болью. Они видели то, что эти двое сами не хотели признавать: за этой ненавистью пряталась любовь. Страшная, безнадёжная, выжженная, но живая. Они видели, как Алиса задерживает дыхание, когда Егор проходит мимо. Как Егор замедляет шаг, когда слышит её голос. Как они оба ищут друг друга глазами в любой компании. Как они оба страдают от того, что не могут быть вместе, и от того, что не могут быть порознь.

И никто из них не хотел сдаваться. Каждый тянул свой груз. Он — тот, который не хотел впустить её в свою жизнь, потому что боялся, что она разрушит его до основания. Она — та, которая не могла простить, потому что простить означало бы признать, что она всё ещё любит его. И оба — те, кто боялся признаться в том, что этот груз становится всё тяжелее, а силы тают с каждым днём. Что эта война разрушает их изнутри. Что они оба проигрывают. Что они оба умирают в этой битве, которую никто не может выиграть.

---

За окнами кабинета Марка медленно угасал майский день, отбрасывая длинные тени на пол, заставленный бумагами, фотографиями и картами. Всё это было частью одного большого плана — плана по спасению Таи. Егор сидел за столом, сжимая в руках чашку с уже остывшим кофе, и смотрел на разложенные перед ним документы. Его лицо было спокойным, почти бесстрастным, но в глазах читалась та самая усталость, которая копилась годами. Он выглядел как человек, который уже давно перестал ждать чуда, но продолжал идти вперёд, потому что не мог остановиться.

Дима стоял у окна, глядя на закатное небо, и молчал. Он знал, что этот разговор будет тяжёлым. Он знал, что Егор не любит говорить о своих чувствах, что он прячет их за злостью и цинизмом, как за броней. Но завтра они улетают. И Дима должен был знать, что у его брата внутри. Пока Марка не было в кабинете, он решился ещё раз на этот разговор.

— Завтра вылетаем, — сказал Дима, нарушая тишину. — Ты готов?

Егор кивнул, не поднимая головы.

— Готов. Давно готов. Сколько можно ждать? Мы нашли её, теперь надо просто вытащить. Хватит, блядь, сидеть сложа руки.

Дима повернулся к нему. В его взгляде была та самая серьёзность, которая появлялась всегда, когда он собирался затронуть болезненную тему.

— Слушай, Егор, — начал он, и голос его стал тише, таким тихим, что бы этот разговор не услышала ни одна живая душа, кроме них, — Я хочу спросить тебя кое-что. Ты не злись, ладно? Просто... я должен знать.

Егор поднял голову, посмотрел на брата. В его глазах мелькнуло раздражение, но он сдержался.

— Чего ты хочешь, Димон?

— Ты её увидишь, — сказал Дима, и слова его упали в тишину, как камни в воду. — Таю. Завтра. Но после всего, что было с Алисой. Я хочу знать, что ты чувствуешь к Тае. Ты сможешь это выдержать? Ты не сломаешься?

Егор откинулся на спинку стула, провёл рукой по лицу. Он молчал долго, очень долго, и Дима уже начал думать, что он не ответит. Но потом Егор заговорил, и голос его был ровным, спокойным, но в нём чувствовалась та самая тяжесть, которую он носил в себе годами.

— Димон, я еду спасать Таю, — сказал он. — Я еду помогать Марку. Я еду делать то, что должен. И мы её спасём. Мы вытащим её из этого дерьма, в которое она вляпалась. И точка.

— Я не про это, — сказал Дима. — Я про тебя. Ты её увидишь. Ты посмотришь ей в глаза. Как ты себя чувствуешь? Что у тебя внутри? Любовь, Егор? Она есть или прошла?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Егор усмехнулся — зло, горько, с каким-то надрывом, который выдавал всю ту боль, что он носил в себе.

— А что у меня внутри? Там, блядь, пустота. Давно уже. Всё по-старому, Димка. Ты знаешь, я любил её. Я любил её так, что готов был сдохнуть. Я носил эту любовь в себе уже почти четыре года. Я сгорал заживо, когда смотрел, как она счастлива не со мной. Я учился молчать, чтобы она была счастлива. Не со мной. И эта любовь никуда не ушла, Димон. Она просто замерла. Она там, внутри. И она всегда будет там. Это моё проклятье. Мой крест. Моя хуйня, с которой я живу.

Он замолчал, чувствуя, как его дыхание становится тяжелее. Дима смотрел на него и ждал. Он знал, что Егор должен выговориться. Что если он сейчас не скажет этого — он никогда не скажет.

— Я не знаю, как я посмотрю на неё, — продолжил Егор, и голос его стал тише, почти шёпотом. — Я не знаю, что я почувствую. Может быть, ничего. Может быть, всё. Может, я увижу её и почувствую, что любви больше нет. Или наоборот, пойму, что она не сдохнет никогда. Я не знаю. Но я знаю одно — если будет нужно, я отдам за неё жизнь. И за Марка. И за Тимофея. Потому что это моя семья, Димон. Вы — моя семья. У меня нет никого, кроме вас. И я себя не пожалею. Мне себя не жаль. Ты понял? Каждый из вас мне дороже собственной блядской жизни.

Дима сжал челюсть. Он хотел сказать что-то, но его прервал Егор, который встал из-за стола и подошёл к окну. Он стоял спиной к брату, глядя на закат, который медленно угасал за горизонтом, и чувствовал, как внутри него всё сжимается от боли, которую он пытался скрыть.

— А как же Алиса? — спросил Дима, и голос его был тихим, но настойчивым. — Ты о ней подумал? Она остаётся здесь. Завтра ты улетаешь. Ты можешь её больше никогда не увидеть. Ты понимаешь это, Егор?

Егор замер. Он стоял неподвижно, как статуя. Она была везде. В каждом вздохе, в каждом ударе сердца, в каждой минуте тишины. Она была в его голове, в его крови, под его кожей. И она оставалась здесь. А он улетал. И он не знал, вернётся ли.

— Я всё понимаю, — сказал он наконец, и голос его был хриплым, сбитым, как у человека, который сдерживает себя из последних сил. — Я понимаю, что ты хочешь сказать. Я знаю, что она мне дорога. Я признаю это. Сегодня признаю. Завтра не знаю. Я знаю, что, возможно, сегодня я вижу её последний раз. И это... это разрывает меня на части, Димон. Это разрывает меня на части, блядь.

Дима подошёл к нему, остановился рядом. Он ничего не сказал. Он просто стоял рядом, чувствуя, как его брат сейчас переживает что-то, что изменит его жизнь.

— Я не хочу с ней прощаться, — сказал Егор, и голос его дрогнул. — Я не хочу, чтобы это был последний раз. Я не хочу, чтобы она думала, что мне всё равно. Мне не всё равно. Ей не всё равно. Она мне... она мне дорога. Но я не знаю, что с этим делать. Я не знаю, как это назвать. Я не могу назвать это чувство. Но она в моей голове. Она там, где я не хочу, чтобы кто-то был. Она там, где я спрятал всё, что боялся потерять. И я не знаю, что с этим делать.

Он замолчал, чувствуя, как его тело дрожит от напряжения, как внутри него всё сжимается от боли, которую он не мог выплюнуть.

— Я не знаю, что будет после встречи с Таей, — продолжил он, и голос его стал ещё тише, почти шёпотом. — Я просто знаю, что не хочу прощаться с Лисицей. Не хочу. Но и идти сейчас к ней и давать ей надежду я тоже не хочу. И не имею права. Потому что я урод и сволочь. Я ломаю всё, к чему прикасаюсь. Я сломаю и её. Чем дальше она от меня, тем больше шансов ей выжить. Она должна забыть меня. Она должна перестать ждать. Она должна начать жить своей жизнью. Без меня.

Дима молчал. Он смотрел на брата, на его напряжённые плечи, на его сжатые кулаки, и не находил слов. Потому что слов, которые могли бы помочь, не существовало. Иногда нужно просто молчать и быть рядом.

— Я не знаю, что делать, — сказал Егор, и в его голосе была боль. — Я не знаю, как быть. Я не знаю, как жить с этим. С тем, что я люблю одну, а хочу другую? С тем, что я не могу забыть одну и не могу отпустить другую? С тем, что я разрушаю всё, к чему прикасаюсь? С тем, что я не знаю, вернусь ли я? И что я оставляю её здесь, не сказав ей ни слова?

Дима положил руку ему на плечо и ничего не сказал. Он просто был рядом. Как всегда.

— Просто делай то, что должен, Егор, — сказал он тихо. — Остальное придёт само. Когда будет время. Когда ты будешь готов. А сейчас... просто делай то, что должен. Спаси Таю. Верни её Марку. А потом... потом разберёшься с остальным. Но, Егор. Не геройствуй там. Я тебя очень, блядь, прошу. Там буду я и специально обученые люди. Там не наши уличные разборки, простая понажовщина и драки до мяса. Там будет решать пуля. И ты её пожалуйста не слови. Просто будь с Марком. Держи его. Он ёбнутый, он же как зверь на кровь побежит. А ты удержи его от этого и сам себя береги. Тебя твоя Лисица тут ждёт.

Егор кивнул, не оборачиваясь. Он смотрел на закат, и думал о том, что завтра он улетает. Что он оставляет её здесь. Что он не знает, вернётся ли. И что он должен сделать то, что должен. Даже если это разорвёт его на части. На две части. Ту, которую он не хочет забывать, и ту, которую он пытается забыть. И он не знал, какая из них победит. И боялся узнать.

---

Тишина комнаты давила на плечи, оседала в лёгких, мешала дышать. Майская ночь за окном была тёплой, но внутри Алисы всё заледенело от страха, который не имел никакого отношения к погоде. Завтра они улетают. Егор, Марк и Дима. Они нашли Таю. После семи месяцев поисков, после бесконечных ночей, проведённых в ожидании, они наконец знали, где она. И теперь отправлялись за ней.

Она хотела радоваться. Правда хотела. Тая — её подруга. Единственный человек, который спас её, вытащил из того ада, дал новую жизнь. Алиса мечтала, чтобы Тая вернулась. Чтобы она была в безопасности. Чтобы снова обняла Тимофея, чтобы Марк перестал смотреть в пустоту с той болью, которую невозможно было вынести. Она так долго ждала этого момента, так долго молилась, чтобы всё наконец закончилось.

Но сейчас, когда этот момент настал, внутри неё не осталось ничего, кроме страха.

Она боялась за них. За всех троих. За Марка, который шёл спасать свою любовь. За Диму, который всегда был рядом, всегда защищал, всегда держал их всех на плаву. И за Егора. За Егора, который шёл туда, откуда можно было не вернуться. Обрывки разговоров, случайно услышанные из-за двери кабинета, складывались в страшную картину: штурм, засада, огневая поддержка, потери. Они обсуждали планы, готовились к операции, и в их голосах звучало понимание того, что они могут не вернуться. Каждое слово врезалось в память, каждый звук — как удар ножа, оставляющий глубокие раны.

«Он не должен умереть

», — эта мысль билась в голове, не давая покоя. Слёзы подступали к горлу, но Алиса не позволяла им пролиться. Не сейчас. Не в эту ночь, которая могла стать последней перед тем, как всё изменится навсегда. Если он умрёт, она не переживёт. Она знала это с пугающей ясностью. Даже если он ненавидит её. Даже если никогда не будет её. Даже если он продолжит любить Таю и больше никогда не посмотрит в её сторону. Она хотела, чтобы он жил. Чтобы дышал. Чтобы был где-то там, в этом мире, который без него становился пустым и холодным, как зимний океан.

Она знала, что Егор идёт не только за женщиной, которую любит. Он идёт за ней, потому что она — часть его семьи. Часть его жизни. Он готов отдать за неё жизнь. И она боялась, что он действительно отдаст её. Что эта война, этот штурм, этот безумный план станут для него последними. Что она больше никогда не увидит его глаза, в которых всегда была такая боль, что хотелось плакать.

Страх перед завтрашним днём смешивался с другим страхом — тем, что она не могла признать даже себе. Что будет, когда Егор встретится с Таей? Как он посмотрит на неё? Что почувствует? Алиса знала, что он любит Таю. Знала, что эта любовь была его проклятием, его крестом, его вечной болью. И она никогда не сможет её заменить. После этой встречи Егор может уйти. Понять, что любит Таю больше жизни. Решить, что должен продолжать страдать по неразделённой любви. А Алиса останется одна. Снова. Как всегда.

Но она не хотела, чтобы Тая осталась там. Не хотела, чтобы подруга страдала. Не хотела, чтобы Марк потерял свою любовь. Не хотела, чтобы Тимофей вырос без матери. Она понимала: если Тая вернётся, это может стать окончательной точкой между ней и Егором. Он окончательно выберет Таю. Она потеряет его навсегда. И всё же.

«

Пусть она вернётся, —

шептала Алиса в темноту, и слёзы наконец прорвались, побежав по щекам. —

Пусть будет в безопасности. Пусть будет счастлива. Я переживу это. Переживу, что он выберет любовь к ней. Переживу, что останусь одна. Главное, чтобы они все вернулись живыми. Главное, чтобы он вернулся живым. Даже если он вернётся не ко мне. Даже если никогда не посмотрит на меня. Я хочу, чтобы он жил».

Мысль о том, что он может не вернуться, разрывала её на части, оставляя внутри зияющую пустоту. Она не могла просто сидеть здесь, в тишине, в ожидании неизбежного. Не могла ждать, пока он уйдёт, и ничего не сказать. Не сделать. Не попытаться коснуться его хотя бы в последний раз. Она хотела увидеть его. Прикоснуться к нему. Пожелать ему удачи. Сказать то, что никогда не говорила вслух: что он нужен ей, что он дорог ей, что она боится потерять его, что она не хочет, чтобы он уходил.

«

Я должна увидеть его. Должна увидеть перед отъездом. Прикоснуться к нему. Сказать, чтобы он вернулся. Чтобы он жил. Что я не переживу, если он не вернётся».

Алиса поднялась с кровати и бесшумно выскользнула в коридор. Дом спал, погружённый в тишину и полумрак. Только лунный свет струился сквозь окна, оставляя на полу серебристые дорожки, по которым она ступала босиком, стараясь не разбудить никого. Сердце колотилось в груди так громко, что, казалось, его стук разносится по всему дому. Каждый шаг давался с трудом — ноги дрожали, тело не слушалось, но она не останавливалась. Не могла остановиться. Не могла позволить себе отступить, когда всё, что у неё оставалось, — это последняя возможность быть рядом с ним.

Она остановилась перед его дверью. Тёмная, тяжёлая, она казалась непреодолимой преградой, за которой скрывался мир, в который ей не было входа. За ней — он. Там, за этой дверью, сейчас находится человек, которого она боится потерять больше всего на свете. Человек, который сломал её и собрал заново. Человек, которого она ненавидит и любит одновременно. Человек, без которого она не представляет своей жизни, даже если никогда в этом не признается.

Алиса стояла неподвижно, вглядываясь в тёмную деревянную поверхность, и тишина вокруг неё становилась всё более оглушающей. Там, за этой дверью, спал он. Её Егор. Её боль. Её надежда. Её проклятье. Она могла бы толкнуть дверь. Войти. Сказать всё, что накопилось. Или не говорить ничего. Просто быть рядом. Просто дышать с ним одним воздухом в последний раз перед тем, как он уйдёт в эту войну, откуда можно не вернуться.

---

Время уже подползало к рассвету, когда самый глубокий сон овладел домом. Тишина стояла такая, что слышно было, как дышит деревянный пол, как потрескивают стены, остывая после долгого дня. Майская ночь за окном была тёплой, но в комнате Егора воздух казался тяжёлым, спёртым, пропитанным предчувствием.

Он не спал. Лежал с открытыми глазами, смотрел в потолок, слушал, как бьётся его собственное сердце. Завтра он улетает. Завтра он идёт в войну, откуда можно не вернуться. Мысль об этом не пугала его — он давно привык не бояться смерти. Она была частью его жизни, такой же привычной, как боль, как одиночество, как та пустота, которую он носил в себе годами. Он не боялся умереть. Но он боялся того, что останется здесь. Невысказанным. Несделанным. Непрожитым.

А за стеной — она. Алиса. Он знал, что она не спит. Чувствовал это кожей, затылком, каждой клеткой своего тела. Он знал, что она тоже думает о нём, что она тоже боится, что она тоже не может найти покоя в эту последнюю ночь. Он хотел пойти к ней. Хотел ворваться в её комнату, прижать к стене, сказать всё, что накопилось за эти месяцы. Но он не мог. Он не имел права давать ей надежду, которой не мог оправдать.

Но вдруг дверь в его комнату отворилась с такой противоестественной, призрачной бесшумностью, что это могло бы присниться. Тонкий луч лунного света скользнул по порогу, и в нём возникла она — бледный силуэт, почти прозрачный, как видение, как сон, который он видел уже сто раз. Егор, не открывая глаз, почувствовал её присутствие. Лёгкий скрип половицы, едва уловимый, но до мурашек знакомый шорох одежды, и наконец — аромат духов, который он ненавидел и который теперь узнал бы из миллиона. Тот самый запах, от которого у него кругом шла голова, который преследовал его по ночам, который въелся под кожу, как яд, от которого не было противоядия.

Алиса.

Его сердце пропустило удар, потом забилось с такой силой, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Она пришла. В последнюю ночь. Когда он уже смирился с тем, что уйдёт, не сказав ей ни слова. Она пришла сама. И это было самое страшное и самое прекрасное, что могло случиться.

Она подошла ближе. Он чувствовал её дыхание, её запах, её страх. Он чувствовал, как её рука тянется к его лицу — осторожно, почти невесомо. Она хотела прикоснуться к нему. Она хотела запомнить его. Она хотела попрощаться.

Прежде чем сознание успело оформить мысль, тело сработало на рефлексах, выточенных в десятках переделок. Он резко открыл глаза и в темноте поймал движение — бледное пятно лица, тонкую полоску шеи, руку, которая тянулась к нему. Железной хваткой он поймал холодное, удивительно хрупкое запястье. Одно резкое движение, поворот — и теперь она лежала под ним, прижатая к матрасу всем его весом. Он нависал над ней, чувствуя её дыхание на своём лице, её запах, её страх и её ярость, которые смешивались в один коктейль, ударяющий в голову.

— Нашла время для визитов, Лисица, — прошипел он, и его голос, хриплый от внезапного адреналина, звучал в тишине угрожающе громко. Он смотрел на неё сверху вниз, и в его глазах горел тот самый хищный, животный огонь, который она так ненавидела.

— Отпусти, дебил! Сию секунду! — выдохнула она, не крича, а именно выдохнула сквозь стиснутые зубы, и в её шипении было столько немой ярости, что ему на миг стало даже интересно.

Он смотрел на неё, и внутри него всё кипело. Он хотел её. Он хотел её так, что готов был разбить всё вокруг. Он хотел её тело, её губы, её вкус. Он хотел запомнить её навсегда, на случай, если он не вернётся. Он хотел оставить свой след на ней, чтобы она помнила его. Он хотел, чтобы этот поцелуй стал последним, что она запомнит, если он умрёт.

Охваченный внезапным, диким порывом — смесью злости, накопленного напряжения и какого-то странного, давно забытого азарта — он наклонился и впился в её губы поцелуем. Но это не был поцелуй. Это было нападение. Захват. Он не спрашивал разрешения. Он не ждал согласия. Он просто взял то, что хотел, то, что принадлежало ему по праву, по тому праву, которое он сам себе дал.

Её губы были мягкими, тёплыми, и они пахли той сладостью, которой он так долго боялся. Он почувствовал их вкус — и его разнесло. Словно удар током, словно взрыв, словно что-то, что он держал взаперти годами, вырвалось наружу, сметая всё на своём пути. Вкус Алисы был как первый глоток воды после долгой жажды. Как дыхание после того, как ты чуть не захлебнулся. Как то, чего он не знал, но без чего уже не мог жить.

Он целовал её жадно, грубо, с той дикой, почти животной страстью, которую он подавлял в себе месяцами. Но Алиса не ответила. Её губы остались холодными, неподвижными, как у статуи. Она не сопротивлялась — она просто замерла, будто превратилась в камень. Её тело напряглось, руки упирались в его грудь, отталкивая, но она не била, не царапалась, не пыталась вырваться. Она просто лежала под ним, позволяя ему целовать себя, и в этом молчаливом терпении было больше боли, чем в любом крике.

Её глаза были открыты. Она смотрела на него сквозь темноту, и в её взгляде не было ни страсти, ни желания — только боль. Только понимание того, что он делает это не потому, что хочет её, а потому, что боится. Боится умереть, не попробовав её. Боится уйти, не оставив своего следа. Боится того, что она станет его единственным сожалением.

Она не отвечала. Она не хотела отвечать. Она хотела, чтобы он почувствовал, как это — быть использованным. Как это — когда тебя целуют не потому, что любят, а потому, что не могут иначе. Она хотела, чтобы он понял, что её губы — не для того, чтобы их брали силой. Что её тело — не для того, чтобы его использовали как последнюю надежду перед смертью.

И он почувствовал это. Её холод. Её молчание. Её отказ, который был громче любого слова. Он почувствовал, как её губы не отвечают ему, как её тело не тает в его руках, как её душа остаётся где-то далеко, недосягаемая, чужая. И это было страшнее, чем если бы она ударила его. Потому что это значило, что она не его. Что она больше не хочет быть его.

Алиса лежала, чувствуя его губы на своих губах, и внутри неё всё замирало. Она хотела ответить. Всё её тело кричало о том, чтобы прижаться к нему, обнять его, забыть обо всём. Но она не могла. Не сейчас. Не так. Не в последнюю отчаянную ночь, когда он понимал, что может не вернуться. Она не хотела быть его прощальным поцелуем. Она не хотела быть его сожалением. Она хотела быть его выбором. Его желанием. Его жизнью.

И она молчала. Она стояла неподвижно, позволяя ему целовать её, но не отвечая. Позволяя ему брать, но не давая. Она хотела, чтобы он запомнил этот момент. Чтобы он понял, что её нельзя взять силой. Что её можно только заслужить. Что если он хочет её по-настоящему, он должен вернуться. Должен доказать, что она стоит того, чтобы бороться за неё.

Этот поцелуй занял считанные мгновения, которые Алиса видела как в замедленной съёмке. Который растянулся на вечность.

Но больше она не стала терпеть. Её тело вздрогнуло, собралось в тугой пружинный комок, и её колено, точное и неумолимое, как удар молота, пришлось точно в цель.

Воздух с грохотом вырвался из его лёгких. Боль взорвалась внизу живота, разливаясь по всему телу, лишая дыхания, заставляя сознание плыть. Он зарычал, отпустил её и согнулся пополам, чувствуя, как волна тошнотворной, ослепляющей боли накрывает его с головой, заставляя на секунду увидеть искры перед глазами.

— Ты… сука! — прохрипел он, едва отдышавшись. — Дрянь! Конченая стерва!

Он согнулся пополам, чувствуя, как тошнота подкатывает к горлу. Боль была невыносимой. Но ещё более невыносимой была мысль о том, что она просто исчезнет. Что она уйдёт, и он больше никогда не почувствует вкус её губ. Что это было последнее прикосновение, последний поцелуй, который он запомнит на всю жизнь.

Алиса, словно гибкая ласка, соскочила с кровати и отпрыгнула к двери. Её грудь высоко и часто вздымалась под тонкой тканью футболки. Она смотрела на него с ненавистью — и с болью, которую он не мог не заметить. Она ненавидела его за то, что он сделал. Но она ненавидела себя за то, что это вообще произошло. За то, что хотела этого. За то, что этот поцелуй разорвал её на части.

— Зачем, блядь, припёрлась?! — сквозь зубы, всё ещё корчась от боли, выдавил он. — Не учили, что ночной визит к мужику — это открытое приглашение? А? Чего хотела-то, святая? Не этого? Скажи честно!

— Дебил! Ублюдок конченый! — выплюнула она, и в её голосе, помимо ярости, прозвучала какая-то надсадная, детская обида. — Ничего я от тебя не хотела! Ни-че-го!

Но он уже пришёл в себя. Боль отступала, уступая место новому приливу гнева. И чего-то ещё. Того, чему он не давал названия. Того, что разрывало его на части. Он рванулся с кровати, настиг её у самой двери, грубо схватил за плечо и притянул к себе. Их лица оказались в сантиметрах друг от друга. Он чувствовал её прерывистое, горячее дыхание, чувствовал, как дрожит её тело, как быстро бьётся её сердце. Он чувствовал её вкус на своих губах — и знал, что теперь он станет его одержимостью.

— Тогда что?! — прошипел он, впиваясь в неё взглядом. — Что, блядь?!

И в этот миг в её глазах что-то надломилось. Вся броня, всё позёрство исчезли, обнажив голую, беззащитную тревогу. Она смотрела на него, и в её взгляде было столько боли, что у него внутри всё сжалось.

— Просто… — её голос сорвался на шёпот, такой тихий, такой хрупкий, что он едва расслышал. — Просто вернись, Егор.

Она вырвалась, её пальцы нащупали ручку двери. И она исчезла, бесшумно растворившись в темноте коридора, оставив после себя только запах духов и вкус её губ, который он чувствовал до сих пор.

---

Алиса бежала вниз по лестнице, не разбирая дороги. Она слышала, как стучит её сердце, как кровь шумит в ушах, как слёзы текут по лицу. Она чувствовала его вкус на своих губах, его запах на своей коже, его руки на своём теле. Она чувствовала, как внутри неё всё перевернулось.

«

Он поцеловал меня, — билось в голове. — Он поцеловал меня. Наконец-то. Пусть так. Но сам. Сам захотел этого. Захотел меня»

.

Она остановилась на полпути, прижалась спиной к стене, пытаясь отдышаться. Её грудь вздымалась, руки дрожали, ноги подкашивались. Она чувствовала, как её губы горят от его поцелуя, как её тело помнит его прикосновения, как её сердце колотится где-то в горле. Она хотела этого. Она так долго ждала этого. Но она не знала, что это значит. Она не знала, что будет дальше. Она не знала, вернётся ли он. Она не знала, сможет ли она жить с этим поцелуем, если он не вернётся.

«Он должен вернуться, — шептала она, чувствуя, как слёзы душат её. — Он должен. Если он не вернётся, я не переживу. Я не переживу».

Она провела пальцами по губам, чувствуя его вкус, и зарыдала. Тихо, беззвучно, чтобы никто не услышал. Она знала, что Марк стоит где-то наверху, что он видел её, что он удивился. Но ей было всё равно. Она чувствовала только боль, только страх, только любовь, которую она не могла победить.

---

Егор остался стоять посреди комнаты, сжимая кулаки, чувствуя, как внутри него всё кипит. Он хотел её. Он хотел её так, что готов был разломать этот дом. Он хотел её вкус, её запах, её прикосновения. Он хотел её всю, без остатка. И он знал, что теперь это стало его одержимостью. Его проклятьем. Его новым адом. Адом, которого он так боялся и который не хотел впускать. Он не зря боялся, не зря сопротивлялся этому. Он узнал её вкус. И он захочет почувствовать его снова. И он сожжёт её и сгорит сам.

Он провёл рукой по губам, чувствуя её вкус, и закрыл глаза. Перед ним стояла она. Её лицо, её глаза, её шёпот. Он видел её так ясно, как будто она была здесь, рядом с ним. Он чувствовал её дыхание на своём лице, её руки на своём теле, её губы на своих губах. Он хотел трахнуть её — грубо, жёстко, так, чтобы она запомнила его навсегда. Но он хотел и обнять её — нежно, осторожно, как будто она была из стекла. Он хотел и то, и другое. Он хотел её всю.

«Ты сходишь с ума, — сказал он себе, чувствуя, как его дыхание сбивается. — Ты сходишь с ума, и это только начало».

Он знал, что если вернётся, он не сможет жить без неё. Он не сможет забыть вкус её губ. Он не сможет забыть её шёпот. Он не сможет забыть её. И это было страшнее смерти.

Он сел на край кровати, опустив голову, и долго сидел так, чувствуя, как внутри него всё бурлит. Он думал о ней. О её губах. О её вкусе. О её запахе. О том, как она смотрела на него перед тем, как уйти. Он думал о том, что завтра он улетает. И что он оставляет её здесь, с этим поцелуем, с этой надеждой, с этой болью.

Он не знал, что будет завтра. Он не знал, что будет после. Он знал только одно — он никогда не сможет забыть этот поцелуй. И он никогда не сможет забыть её.

Глава 13. ЦЕНА

Таманский полуостров встретил их сыростью и холодом. Трава была мокрой, тяжёлой, она приминала под весом тела, оставляя на одежде тёмные пятна. Земля пахла прелью и чем-то металлическим — то ли близостью моря, то ли предчувствием крови. Егор лежал плашмя, вжимаясь в эту мокрую, ледяную землю, и смотрел на монитор ноутбука, который стоял перед ним, прикрытый ветками и листьями. Экран тускло светился в сером предрассветном сумраке, отбрасывая бледные блики на его лицо.

На карте, развёрнутой на экране, медленно перемещались зелёные огоньки. Они были похожи на светлячков в этой серой, безжизненной степи, на крошечные искры надежды в бесконечной тьме. Егор следил за одним из них. Он двигался сюда — в самое пекло. Туда, куда ей не следовало сейчас идти. Туда, где её ждали не только они. Туда, где смерть поджидала за каждым кустом, за каждым камнем, за каждой тенью.

Тая. Через несколько минут она будет здесь. Через несколько минут она окажется в центре того, что они готовили неделю. Неделю бессонных ночей, неделю напряжённого ожидания, неделю молитв, в которые никто из них не верил.

«

Тая, дура... куда ты идёшь?

— думал Егор, и слова эти рождались где-то глубоко внутри, в том месте, где ещё оставалась надежда. —

Уходи отсюда. Уходи, пока не поздно. Ты не знаешь, что здесь скоро начнётся. Мы ждём тебя. Мы готовы умереть за тебя. Но ты не должна идти. Ты не должна».

Он смотрел на этот огонёк и ругался про себя, и внутри него всё сжималось от бессилия и страха. Он знал, что должен её спасти. Он должен был вернуть её Марку. Он должен был сделать так, чтобы Тимофей снова увидел свою мать. Чтобы семья воссоединилась. Чтобы этот кошмар наконец закончился. Он должен был привести её домой. Даже если это будет стоить ему жизни. Даже если это будет стоить ему всего, что у него есть.

Егор смотрел на монитор, и в голове его проносились мысли. Быстрые, обрывочные, как кадры из фильма, который он не хотел смотреть. Он думал о Марке, который лежал в укрытии в нескольких метрах от него. Марк, который не спал уже третьи сутки, который смотрел на тот же монитор, который ждал её так же, как он. Марк, который был готов умереть за неё. Марк, который уже почти умер за неё однажды. Марк, который был его братом. Его кровью. Его семьёй.

Он думал о Диме, который прикрывал их, который был их щитом и их мечом, который никогда не сдавался, который всегда был рядом. Дима, который держал их всех на плаву, который знал, что делать, когда у них опускались руки. Дима, который был их стеной. Их опорой. Их совестью.

Он думал о них всех. О семье, которую он обрёл в этом детском доме, о тех, кто стал ему дороже крови. О тех, ради кого он был готов отдать свою жизнь. О тех, кого он должен был защитить. О тех, кто был его единственным смыслом.

И он знал — они все должны вернуться в Питер. Все вместе. Марк, Дима, Тая. И он сам. Они должны были вернуться домой. Все вместе. Это было единственное, что имело значение. Единственное, что он хотел. Единственное, за что он был готов бороться.

---

Время тянулось медленно, как патока. Каждая минута была вечностью, каждая секунда — целой жизнью. Егор смотрел на монитор, и зелёный огонёк приближался. Ещё немного. Ещё несколько сотен метров. Она почти здесь. Он слышал, как бьётся его сердце, как кровь шумит в ушах, как где-то далеко, за горизонтом, начинает просыпаться день.

Он услышал звук. Тихое шуршание травы. Кто-то поднимался из укрытия. Он повернул голову и увидел Марка. Тот вставал на ноги, выпрямляясь во весь рост, глядя вперёд, туда, где должна была появиться она. Его силуэт чётко вырисовывался на фоне серого неба. Он не думал о том, что его могут убить. Он не думал об опасности. Он думал только о ней. О том, что она сейчас появится. О том, что он сможет её увидеть. О том, что он сможет обнять её. О том, что всё это наконец закончится. Что он сможет забрать её домой. Что они смогут начать новую жизнь. Вместе.

А потом прогремел выстрел.

Он не понял, что произошло. Не понял, откуда прилетела пуля. Не понял, кто стрелял. Он понял только одно — пуля летела в Марка. В его брата. В человека, который был ему дороже жизни. В человека, который был его всем.

Егор не думал ни секунды. Тело сработало быстрее, чем сознание. Он вскочил, не чувствуя земли под ногами, не чувствуя холода, не чувствуя ничего, кроме одной единственной мысли: спасти его. Он рванул вперёд, повалил Марка на землю, накрывая его своим телом, закрывая от пули. Он не думал о себе. Он не думал о том, что пуля может попасть в него. Он не думал о том, что он может умереть. Он думал только о том, чтобы спасти брата.

А потом он почувствовал удар. Толчок в предплечье. Сильный, резкий, как удар молота. Он не понял сразу, что это было. Не почувствовал боли. Только толчок. Только пустоту, которая начала заполнять его изнутри. От выброса адреналина боль пришла не сразу. Она придёт позже. Когда он уже не будет чувствовать ничего.

Мир вокруг него начал расплываться. Он слышал крики. Кто-то кричал его имя. Дима. Марк. Голоса были далёкими, как будто из-под воды. Егор пытался убедить их, что это царапина, что он может остаться в строю, что он ещё может помочь. Но это было совсем не так. Кровь покидала его с неумолимой скоростью, заливая форму, растекаясь по земле, смешиваясь с мокрой травой.

Он видел небо. Серое, низкое, тяжёлое. Оно давило на него, как могильная плита. Он чувствовал, как его тело холодеет, как силы покидают его, как пустота заполняет каждую клетку. Он думал о том, что не успел. Он не успел сказать ей. Он не успел сказать Алисе. Он не успел сказать ей, что она ему дорога. Что она стала для него всем. Что он не хотел с ней прощаться. И теперь он никогда не скажет.

Он слышал, как его грузят в машину. Как кто-то кричит, чтобы они ехали быстрее. Как Дима ругается сквозь зубы, сжимая его руку. Он терял сознание. Снова и снова. И каждый раз, когда он проваливался в эту чёрную пустоту, он вспоминал, как поцеловал Алису. Её лицо, её губы, её вкус. Он вспоминал, как она стояла перед ним, такая хрупкая, такая сильная, такая его. И он знал, что должен вернуться. Должен выжить. Должен сказать ей всё, что не успел.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он очнулся уже в больнице. Белый свет резал глаза, заставляя щуриться. Запах лекарств, хлорки и крови заполнял лёгкие. Голоса врачей звучали где-то далеко, как будто сквозь вату. Он не знал, сколько времени прошло. Часы? Дни? Он не знал, что с ним. Он не знал, жив ли он вообще. И что произошло там, в лесу. Живы ли все его друзья, его семья.

Он нашёл в себе силы встать. Ноги дрожали, тело не слушалось, но он заставил себя идти. Медсёстры пытались остановить его, кричали что-то, но он не слышал их. Он должен был знать. Он должен был увидеть. Он должен был понять, что произошло. Он вышел из палаты и побрёл по коридору, держась за стену, чувствуя, как каждая клетка его тела кричит от боли.

Он слышал голоса в конце коридора. Марк и Дима. Они сидели там, под дверями операционной, где врачи боролись за жизнь Таи и её ребёнка. Их голоса были тихими, уставшими, сломленными. Он выдохнул с облегчением. Живы. Они живы. Но Егор не знал, что произошло. Не знал, жива ли Тая. Не знал про ребёнка. Не знал, что будет дальше. И он боялся это узнать. Он боялся идти к ним и услышать то, что он так боится услышать. Он прислонился к стене, чувствуя, как силы покидают его, как тело отказывается слушаться. Он закрыл глаза и почувствовал, как внутри него разрывается что-то важное. Но он пошёл. Пошёл сквозь боль и страх. Двери операционной. Егор всё понял без слов. Он сел на стул рядом с братьями и они просто молчали.

---

Прошло ещё несколько часов. Время в больнице текло иначе — оно растягивалось, становилось вязким, как смола, и каждое мгновение было вечностью. Белые стены, запах хлорки и лекарств, тихие шаги медсестёр, приглушённые голоса за дверями. Егор сидел на жёстком пластиковом стуле, прижимая руку к раненому плечу, чувствуя, как боль пульсирует в такт с сердцем. Он не знал, сколько они ждали. Может быть, час. Может быть, три. Он потерял счёт.

Наконец дверь операционной открылась, и вышел врач. Что-то сказал. Егор не слышал слов. Он видел только, как Марк выдохнул, как его плечи опустились, как он развернулся и медленно пошёл к палате, где лежала его новорождённая дочь. Егор смотрел, как Марк исчезает за дверью, и чувствовал, как внутри всё разлетается на кусочки. Ребёнок... Дочка... Жива...

Дима проводил Марка взглядом, потом посмотрел на Егора. Их глаза встретились, и в этом взгляде было всё: страх, боль, усталость, безысходность. Они не говорили ни слова. Просто встали и вышли на улицу.

---

День был в зените. Тёплый майский день — такой солнечный, такой яркий, будто мир не знал о том, что творится в этой больнице. Ветер нежно касался лиц, принося с собой запах зелени и цветущих деревьев. Где-то щебетали птицы, и этот звук казался почти издевательским в той тишине, которая повисла между братьями.

Больничный двор был пустым. Дима остановился у стены, прислонился к ней спиной и медленно сполз на корточки. Его руки дрожали. Он смотрел на них, не веря, что они когда-то держали оружие, что они когда-то убивали, что они когда-то спасали.

Егор подошёл к нему, сел рядом, несмотря на боль, которая разрывала плечо. Он чувствовал, как кровь пульсирует под повязкой, как тело ноет от каждого движения, но он не обращал на это внимания. Он смотрел на Диму, на его дрожащие руки, на его бледное лицо, и ждал. Он знал, что Димка должен выговориться. Что он должен рассказать, что он там видел.

— Димон... — тихо сказал Егор, и голос его был хриплым, как у человека, который долго не говорил. — Расскажи, что там было. Что случилось, когда меня увезли?

Дима молчал. Он смотрел в одну точку на асфальте, и его плечи дрожали. Потом он заговорил, и голос его был странным — тихим, срывающимся, как будто он боялся произносить эти слова вслух.

— Это пиздец, Егор... — сказал он, и в его голосе слышалась такая боль, что у Егора внутри всё сжалось. — Это самое страшное, что я видел и испытал в жизни. Я видел много дерьма. Я видел, как люди умирают. Я убивал. Но это... это было другое.

Егор слушал, не перебивая. Он чувствовал, как его сердце начинает биться быстрее, как внутри него всё сжимается от предчувствия. Он не видел Диму таким никогда. Таким — никогда.

— Тая вылетела под пулю, чтобы закрыть Марка, — сказал Дима, и голос его стал ещё тише. — Она увидела, что Ткачук выстрелил. Доля секунды. И она просто... она выбежала из укрытия. Она закрыла его собой. И ей прилетело. Прямо в живот...

Егор замер. Он не мог дышать. Он смотрел на Диму, и в его голове проносились мысли, которые он не мог остановить. Тая. Живот. Ребёнок. Она готова была отдать их жизни за Марка.

— Я когда увидел, что она беременна... — Дима замолчал, сглатывая ком в горле. — Я просто не понял сначала. Я увидел кровь. Я увидел, как она падает. Я увидел, что лицо Марка было как у мертвеца, когда он держал её и увидел живот. И я увидел. Она ждала ребёнка, пока мы искали её. И снова виноват Марк.

Егор смотрел на Диму, и внутри него всё разрывалось. Он не мог представить, что чувствовал Дима в тот момент. Он не мог представить, что чувствовала Тая, когда она выбежала под пулю, зная, что внутри неё растёт новая жизнь.

— Потом я зажимал дырку от пули, — продолжил Дима, и голос его дрожал. — Я чувствовал, как кровь течёт сквозь пальцы. Я чувствовал, как она уходит. И я чувствовал, как ребёнок шевелится... Он был там. Он был живой. И он двигался под моими пальцами... Егор... блядь... это страшно... это настолько жутко... — У Димы покатилась слеза. Одна. Мужская, скупая, которую он не мог сдержать. — Десятки перерезанных глоток не стоят этого. Я никогда это не забуду. Это будет сниться мне до конца жизни. Я чувствовал, как он шевелится под моими руками, Егор. Он был маленький, он был живой, и он боролся. Он боролся за свою жизнь, пока я пытался спасти его мать.

Дима замолчал. Он достал сигарету, прикурил, и долго смотрел на огонёк, который мерцал в ярком солнечном свете.

Егор сидел рядом и слушал. Он чувствовал, как слёзы текут по его лицу. Он не вытирал их. Он не стеснялся них. Он смотрел на Диму, на его дрожащие руки, на его бледное лицо, и понимал, что они оба сейчас проходят через то, что изменит их навсегда. Они оба видели смерть. Они оба держали её в руках. И они оба знали, что никогда не смогут забыть этот момент.

— Марк не достоин её, — сказал Дима, и голос его стал твёрже. — Ни одной её волосинки не стоит. Она отдала всё. Она отдала себя. Она отдала свою жизнь за него. А он... Он мудак. Она отдала ребёнка, чтобы спасти его. Чтобы он жил. Чтобы он мог вырастить Тимофея. И даже если она не выживет, она уже сделала больше, чем любой из нас.

Егор прикрыл глаза и кивнул. Он знал, что Дима прав. Он знал, что Тая — это свет, который они все потеряли, и который они должны были найти. И он знал, что Марк никогда не сможет отплатить ей за то, что она сделала.

— Я не знал, — продолжил Дима. — Я не думал, что бывает такая любовь. Я не знаю Егор. Во мне как будто сломалось что-то этой ночью. Я и завидую Марку и не могу понять Таю. Столько дерьма... А она...

Они сидели молча. Но каждый думал о том, что сейчас сказал Дима. Это была правда. Горькая, больная правда. Егор прервал тишину первый.

— Дай сигарету, Димон, — сказал он тихо.

— Тебе нельзя сейчас, Егор, — пробубнил Дима, не глядя на него.

— Дай! — повторил Егор, и в его голосе была та самая сталь, которую Дима знал так хорошо.

Дима посмотрел на него, вздохнул и протянул ему сигарету и зажигалку. Егор взял их дрожащими пальцами и попытался встать. Боль пронзила плечо, но он заставил себя подняться. Он закурил. Глубоко затянулся, чувствуя, как дым заполняет лёгкие, как он успокаивает, как он заглушает боль.

Он стоял, прислонившись к стене, и смотрел на голубое небо. Дым поднимался вверх, растворяясь в солнечных лучах. Он смотрел на огни машин, проезжающих мимо, и думал о том, что все они должны вернуться домой. Все вместе. Марк, Дима, Тая, её ребёнок. И он сам. Они должны пережить это. Пережить, выжить и вернуться.

— Димон... — сказал он, не оборачиваясь. — Дай телефон. Позвонить надо.

Дима молча протянул ему телефон. Егор взял его и отошёл ещё дальше, настолько далеко, чтобы Дима не мог слышать его разговора. Он остановился у старого дерева, прислонился к нему спиной, чувствуя, как кора впивается в его раненое плечо.

Он открыл телефонный справочник, нашёл нужный контакт. Пальцы дрожали, но уже не только от того, что он сейчас услышал. Но и от волнения. Он знал, что там, в Питере, она ждёт его. Она не знает, жив ли он. Она не знает, что с ним. Она не знает ничего.

---

Питер окутывал Алису тишиной и холодом, который не имел ничего общего с погодой. Она сидела в своей комнате, сжавшись в комок, и смотрела на телефон, который лежал перед ней на кровати. Он молчал. Уже несколько часов. С тех пор, как Марк позвонил и сказал, что Тая при смерти, что в Егора стреляли, что он ранен, что он в больнице. С тех пор, как мир рухнул в одну секунду.

Она не находила себе места. Она ходила по комнате, садилась, вставала, подходила к окну, возвращалась к кровати. Слёзы текли по её лицу, но она не вытирала их. Она не могла остановиться. Она не могла думать ни о чём, кроме него. Он ранен. Он может умереть. И она ничего не может сделать. Она не может быть рядом. Она не может помочь. Она может только ждать. И это было самое страшное.

Она вспоминала его поцелуй. Вкус его губ. Его запах. Его руки, которые держали её. Его голос, который шептал её имя. Она вспоминала, как он смотрел на неё перед тем, как уйти. И она боялась, что это был последний раз. Что она больше никогда не увидит его. Что она никогда не скажет ему того, что хотела сказать.

Она взяла телефон, посмотрела на него. Он молчал. Тишина давила на неё, как могильная плита. Она хотела позвонить. Она хотела знать, что с ними. Но она боялась. Боялась услышать то, что может разбить её окончательно.

И в этот момент телефон зазвонил. Алиса вздрогнула, схватила его, поднесла к уху.

---

Егор стоял у старого дерева, прижимая телефон к уху, и чувствовал, как его сердце колотится где-то в горле. Пальцы дрожали, раненое плечо пульсировало болью в такт с каждым ударом. Он смотрел на экран, на имя, которое светилось перед ним, и понимал, что сейчас всё изменится. Что он переступит черту, за которой уже не будет возврата. Что он скажет ей то, что никогда не говорил. Или не скажет. И тогда будет жалеть об этом всю жизнь. Он нажал на кнопку вызова.

Первый гудок. Длинный, тягучий, как вечность. Егор затаил дыхание, чувствуя, как воздух застревает в лёгких. Где-то там, в Питере, её телефон дрожит на тумбочке. Она видит на экране не его имя — она видит имя Димы. И она думает, что это Дима звонит. Она не знает, что это он. Она не знает, что она услышит его голос. И от этого у него внутри всё сжимается.

Первый гудок оборвался на середине. Трубку сняли. Егор замер, и сердце его пропустило удар. Он слышал, как на том конце провода кто-то дышит. Часто, прерывисто, как будто этот человек только что бежал марафон. Или плакал. Или молился.

— Алло? — сказала она, и голос её дрожал, срывался, как струна, которая вот-вот лопнет. — Дима? Дима? Димочка?

Но ответом ей было только молчание. Тишина, в которой он не мог вымолвить ни слова. Он слышал её голос — родной, такой желанный, такой близкий, но слова застревали в горле, как куски битого стекла. Он хотел сказать ей что-то, но не мог. Он просто стоял и слушал её, чувствуя, как его сердце разрывается от боли за неё.

— Дима, твою мать! — крикнула она, и в голосе её слышались слёзы, отчаяние, страх. — Не молчи! Что с Таей? Что с Егором? Они живы? Отвечай! Не молчи!

Она кричала, и её голос разрывал тишину больничного двора, как выстрел. Егор чувствовал, как его сердце разрывается на части от боли за неё. От того, что она не знает. От того, что она боится. От того, что она плачет, а он не может обнять её. Не может успокоить. Не может сказать, что всё будет хорошо. От того, что она там совершенно одна с маленьким ребёнком. Он слышал, как она дышит — часто, прерывисто, как раненый зверь, который боится, что его больше никогда не найдут. Он слышал, как её голос срывается, как она пытается сдержать слёзы, но не может. Он слышал, как её сердце бьётся где-то там, в тысячах километров от него, и оно билось в такт с его собственным.

И тогда он заговорил. Его голос был хриплым, сбитым, как у человека, который только что вернулся с того света. Он не знал, что скажет. Он не знал, как она отреагирует. Но он знал, что должен сказать ей что-то. Что-то, что она запомнит. Что-то, что даст ей успокоение.

— Лисица... — прошептал он, и это слово было как бальзам на её израненную душу. Как первая капля дождя после долгой засухи. Как свет в конце туннеля.

Алиса замерла. Он слышал, как она перестала дышать. Как её сердце забилось быстрее. Как она прижала телефон к уху, боясь пропустить каждое его слово. В её голове пронеслась мысль — это не Дима. Это не Дима звонит. Это Егор. Он позвонил сам. Он взял телефон у Димы и позвонил ей. Он думал о ней. Он хотел услышать её голос.

— Егор? — прошептала она, и голос её сорвался. — Егор, это ты? Боже... Скажи что-нибудь! Не молчи, пожалуйста! Пожалуйста! Егооор...

Она слышала, как он вздыхает. Глубоко, как будто собирается с силами, как будто вытаскивает из себя слова по кусочкам. Она слышала, как его голос дрожит, когда он наконец заговорил.

— Я здесь, — сказал он, и в его голосе была такая усталость, что у неё сердце сжалось.

Алиса замерла, слушая каждый его вздох, каждое слово. Она чувствовала, как слёзы текут по её лицу, как дрожат её руки, как её сердце бьётся где-то в горле. Он жив. Он звонит. Он думает о ней. И это было важнее любых слов.

— С ребёнком всё в порядке, — сказал Егор, и его голос дрогнул. — Тая... — он замолчал, и в этом молчании Алиса услышала всю его боль. Весь его страх. Всю его любовь, которую он не мог высказать. — Надо ждать. Пока больше ничего. Надо ждать. Держись. Не напугай Тимофея.

Алиса кивнула, хотя знала, что он не видит её. Слёзы текли по её лицу, но она улыбалась сквозь них. Он жив. Он звонит. Он думает о ней. Она слышала его дыхание, и оно было таким родным, таким знакомым, что у неё внутри всё переворачивалось.

— А ты, Егор? — спросила она, и голос её дрожал. — Марк сказал, ты ранен.

Егор усмехнулся, и в этой усмешке она услышала ту самую злость, которую так любила. Ту самую, которая делала его живым.

— До свадьбы заживёт, — сказал он, и его голос стал ровнее. — На мне всё заживает как на собаке. Будем держать тебя в курсе.

Он замолчал. И она ждала. Сердце её билось где-то в горле, и она чувствовала, как в груди разливается тепло. Она знала, что он хочет сказать что-то ещё. Что-то важное. Она чувствовала это каждым нервом, каждой клеткой своего тела. Она слышала, как он дышит, как он собирается с силами, как слова застревают в его горле.

— Лисица... — продолжил он, и его голос стал тише, почти шёпотом. — Я помню... Помню... Прости... И я... Я... Я ску...

Он запнулся. Слова застряли в горле, и она слышала, как он борется с собой. Как он пытается сказать то, чего никогда не говорил. Как он боится этого больше, чем смерти. Она слышала его дыхание — частое, сбивчивое, как у человека, который стоит на краю пропасти и смотрит вниз. И она не давила на него. Она просто ждала. Но он не договорил. Она услышала, как он сбросил звонок, как в трубке повисла тишина.

«Я скучаю». Алиса смотрела на телефон, на погасший экран, и чувствовала, как внутри неё разрывается что-то важное. Она не верила своим ушам. Но он сказал это. Почти сказал. Она знала — он позвонил. Он позвонил сам. Он взял телефон у Димы и позвонил ей. Он думал о ней. Она слышала его голос. Она слышала, как он хотел сказать ей что-то важное. И она знала — он вернётся. Он должен вернуться.

Она сжала телефон в руках, прижала его к груди, и слёзы текли по её лицу. Она чувствовала, как её сердце бьётся в такт с его дыханием, которое она всё ещё слышала в ушах. И она знала — это только начало. Что-то изменилось. Что-то сдвинулось в этом мире, который был таким хрупким. И она будет ждать. Сколько нужно. Она будет ждать.

---

Егор вернулся к Диме, протянул ему телефон. Его лицо было бледным, глаза красными, но в них горел тот самый огонь, который Дима знал так хорошо.

— Димон, — сказал он. — Я пойду прилягу на часик. Бахну таблетосов каких и приду к вам.

Дима кивнул, не глядя на него. Егор ушёл, и Дима остался сидеть у стены, сжимая в руках телефон. Он открыл журнал звонков и увидел имя: «Алиса». Он усмехнулся, покачал головой и тихо сказал:

— Егор, Егор... Какой же ты тормоз. Какой же ты, блядь, тормоз.

Он посмотрел на небо, на солнце, которое светило так ярко, будто ничего не случилось. Он думал о том, как жизнь продолжается, даже когда мир рушится. Как люди продолжают дышать, продолжать любить, продолжать надеяться, даже когда кажется, что всё потеряно. Он думал о Тае, которая боролась за свою жизнь. О ребёнке, который появился на свет в самый страшный момент. О Егоре, который не мог признаться в своих чувствах даже перед лицом смерти. О Марке, который держал на руках свою дочь, не зная, выживет ли её мать.

Он думал о том, что всё это — бесконечный круг боли и надежды. Что каждый из них носит в себе что-то, что не может сказать вслух. Что каждый из них боится сделать шаг, который может изменить всё. И что иногда, чтобы найти себя, нужно сначала потерять всё.

Он закурил ещё одну сигарету и посмотрел на дверь больницы, за которой скрылись его братья. Он знал, что они все выживут. Они все выберутся из этого ада. Потому что они — семья. И они не сдаются. Они не сдаются никогда.

Глава 14. БЕЛЫЕ РОЗЫ

Опасность миновала. Тая жива. Через несколько дней она пришла в себя, открыла глаза, и мир, который рухнул в тот день на Таманском полуострове, начал медленно собираться заново. Врачи развели руками, сказали — выкарабкалась. Молодая, сильная. Егор слушал эти слова, смотрел на белые стены больничного коридора, вдыхал запах хлорки и лекарств, и внутри него потихоньку отпускало. То, что сжималось в груди все эти дни, начинало таять, уступая место чему-то тёплому и долгожданному. Он чувствовал, как напряжение уходит из плеч, как дыхание становится глубже, как мир перестаёт быть серым и безжизненным.

Он почти не спал с того дня. Не мог. Каждую ночь, стоило ему закрыть глаза, перед ними всплывали картинки, которые он не видел, но которые Дима нарисовал словами. Тая, падающая под пулю. Тая, закрывающая собой Марка. Тая, истекающая кровью на чужой земле. Он не видел этого. Он был без сознания, когда всё случилось. Его увезли раньше. Но он знал всё. Слышал каждое слово, каждую деталь, каждую дрожь в голосе Димы, когда тот рассказывал. И этого было достаточно, чтобы сойти с ума.

Он не спал. Он ждал. Ждал, когда она откроет глаза. Ждал, когда сможет увидеть её живой. Ждал, когда сможет вдохнуть полной грудью и понять, что всё позади. Что этот кошмар закончился. Что она вернулась к ним. Что они все вернулись.

---

Утро было тёплым, майским. Солнце заливало больничный коридор золотистым светом, просачиваясь сквозь большие окна, оставляя на полу длинные блики, в которых танцевали пылинки. За стеклом щебетали птицы, и этот звук казался почти насмешкой над той тишиной, что царила внутри. Егор и Дима шли по коридору, и в руках у них был огромный букет белых роз. Свежих, сияющих, будто их только что срезали, с каплями росы на нежных лепестках. Белые розы — символ чистоты, надежды и начала новой жизни. Егор выбрал их сам. Он хотел, чтобы она знала: она пережила это не зря. Чтобы она чувствовала, что её ждут. Что дома есть те, кто дышит ею. Что она не одна.

— Ты готов? — спросил Дима, замедляя шаг у дверей палаты. В голосе его слышалась та самая мужская собранность, которую он носил в себе всегда, но сейчас в ней проскальзывала едва заметная мягкость. Он тоже переживал. Он тоже ждал этого момента.

— Готов, — ответил Егор, чувствуя, как его сердце начинает биться быстрее.

— Давай там не пались, друг, — усмехнулся Дима, хлопнув его по плечу. — Без фокусов.

— Угу, — буркнул Егор, отводя взгляд.

Они вошли.

Тая лежала на больничной койке, бледная, худая, осунувшаяся, но живая. Её синие глаза смотрели на них с той теплотой, которая была такой родной, такой знакомой, что у Егора внутри всё дрогнуло. Она улыбнулась, увидев их, и эта улыбка была как первый солнечный луч после долгой зимы — слабая, но тёплая, настоящая. Марк сидел рядом, держал её за руку, и на его лице читалась такая усталость и такое счастье, что у Егора сердце сжалось. Он не видел брата таким никогда. И в этом была вся сила того, что они пережили.

Дима, не церемонясь, шагнул к Тае, наклонился и обнял её. Крепко, по-братски, как обнимают близких, которых едва не потеряли. Тая прижалась к нему, и по её щеке скатилась слеза — тихая, скупая, которую она не могла сдержать. Она благодарила их. За спасение Марка, её, их ребёнка. За то, что они не сдались. За то, что они были рядом.

Егор стоял рядом. Он смотрел на Таю. На её бледное лицо, на синие глаза, в которых отражался свет майского солнца. Он смотрел на её руки, тонкие, с синеватыми венами, на её улыбку, которая была такой хрупкой и такой сильной одновременно. И внутри него поднималась волна. Не та, взрывная, которую он испытывал к Алисе, от которой у него кругом шла голова. Другая. Тёплая, глубокая, настоящая. Та, которая была с ним всегда. Та, которая была его первой любовью. Та, которая останется с ним навсегда.

Он любил её. Всегда любил. И эта любовь никуда не ушла. Она просто была другой. Спокойной, мудрой, чистой. Она не требовала ничего взамен. Она просто была. Как воздух, которым он дышал. Как кровь, которая текла в его венах. Как та часть души, которую невозможно оторвать, даже если пытаешься.

Она протянула руку, и он подошёл. Сел на край её кровати, чувствуя, как его тело дрожит от напряжения. Он взял её руку в свою. Пальцы её были холодными, тонкими, но когда они коснулись его ладони, он почувствовал тепло. То самое, которое согревало его все эти годы.

— Спасибо тебе… — сказала она, и голос её снова дрогнул, глаза наполнились слезами, но теперь это были слёзы чистой, безграничной, светлой благодарности, а не боли. — Что спас Марка…

— Тая! Ну ты чего, опять! — смущенно, по-мальчишески буркнул Егор, отводя взгляд в сторону, но его скулы напряглись, а в глазах на миг блеснула предательская влага. — Как по другому? Этот балбес же мой брат! Выздоравливай быстрее.

Слова застряли в горле. Он смотрел на неё, и внутри него разливалась та самая нежность, которую он так долго прятал. Он наклонился и поцеловал её в щёку. Быстро, легко, как будто это было самое естественное движение в мире. Он хотел, чтобы это выглядело обычно, не вызывало подозрений, не выдавало того, что он чувствовал. Но то, как он сейчас себя вёл — его робость, его неуклюжесть, его дрожащие руки — мог заметить только самый проницательный.

И это был Дима.

Он стоял в дверях, наблюдая. Его глаза прищурились, на губах заиграла та самая понимающая усмешка, которую Егор так ненавидел. Он видел всё. Видел, как дрогнула рука Егора, когда он касался её щеки. Видел, как сбилось его дыхание. Видел, как он сдерживал себя. И он знал — эта любовь никуда не ушла. Она просто стала другой. И это было видно невооружённым глазом.

— Егор... — сказал Дима шёпотом, когда они вышли из палаты. — Ты, конечно, не переигрывай в саму невинность. А то у меня сердце не выдержит.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Егор остановился, чувствуя, как его лицо заливается краской.

— Блядь... — буркнул он, не глядя на Диму. — Так заметно?

— Ну, заметно пока только мне, — ответил Дима, пряча улыбку. — Орлов в облаках летает, не видит ничего. Надеюсь, и не увидит. А то пизда и тебе, и мне. Мир, блядь, рухнет. И тогда мы все трупы.

Он сплюнул через левое плечо и постучал по голове Егора как по дереву, отгоняя нехорошие мысли.

— Пошёл ты! — шикнул на него Егор, чувствуя, как его щёки горят от стыда и злости.

Дима не выдержал и рассмеялся. Громко, искренне, от души. Его смех разнёсся по коридору, заставляя стены дрожать. Егор хотел сказать ему что-то ещё, но в этот момент из палаты вышла медсестра и грозно посмотрела на них.

— Мальчики, здесь больница! — сказала она строгим голосом. — Не шумите!

Дима прикрыл рот рукой, но его глаза продолжали смеяться. Егор стоял рядом, чувствуя, как его сердце бьётся где-то в груди. Он был зол на Диму. Но он был и благодарен ему. За то, что он есть. За то, что он всегда рядом. За то, что он видит то, чего не видят другие. За то, что он не даёт ему утонуть в этом одиночестве.

— Ладно, — сказал Егор тихо. — Пойдём. Надо дать им побыть вдвоём. Они заслужили это.

Дима кивнул, и они пошли по коридору. Егор чувствовал, как его тело дрожит от напряжения, как его сердце бьётся где-то в горле. Он думал о Тае. О том, как она смотрела на него. О том, как он поцеловал её. О том, что он чувствовал. И он знал — эта любовь никуда не ушла. Она просто стала другой. Спокойнее. Тише. Настоящей. Она не сжигала его, не заставляла сходить с ума. Она согревала его. Она давала ему силы. Она была его опорой. И он был благодарен судьбе за то, что она есть. За то, что он может любить её. По-другому. Но любить.

---

Несколько недель пролетели, как один миг, растворившись в бесконечных больничных днях, в запахе лекарств и в том напряжении, которое отпускало только тогда, когда Тая открывала глаза и улыбалась. Она окрепла, врачи разрешили транспортировку, и в один из тёплых майских дней они погрузили её и новорождённую девочку в частный самолёт, летящий в Питер. Марк был рядом с ней каждую минуту, не отходя ни на шаг. Дима и Егор сидели в стороне, давая им пространство, но всё равно чувствуя, как напряжение висит в воздухе, как каждый вздох наполнен ожиданием. Когда самолёт коснулся взлётной полосы Пулково, все выдохнули — долго, глубоко, с облегчением, которое невозможно передать словами. Питер встретил их тёплым, солнечным днём, тем самым майским теплом, которое обещает лето и дарит надежду, такое родное и такое долгожданное, что у каждого из них на миг защипало глаза.

Марк остался в больнице с Таей и дочкой. Дима и Егор поехали в дом Орловых. Там их ждала Алиса.

---

Машина ехала по знакомым улицам, мимо высоких домов, мимо зелени, которая только начала распускаться, мимо людей, которые жили своей обычной жизнью, не подозревая о том, что эти двое только что вернулись с войны. Егор сидел на пассажирском, смотрел на мелькающие за окном огни, и чувствовал, как внутри него разливается странное, почти забытое тепло. Он не был здесь несколько недель. Он не видел её несколько недель. И теперь, когда он переступит порог, воздух станет другим. Он знал это. Он чувствовал это каждой клеткой своего тела.

Дима, сидя за рулём, усмехнулся, хлопнул Егора по плечу, и в его голосе зазвучала та самая пахабная мужская интонация, которая всегда появлялась, когда он собирался подколоть брата, когда хотел разрядить обстановку и заставить Егора улыбнуться хотя бы краем губ.

— Ну что, герой, — сказал он, поворачивая к дому и сбрасывая скорость. — Готов к встрече? Там, между прочим, Лисица ждёт. Я прям чувствую, как она там мечется по комнате, как она не находит себе места, как она смотрит на дверь и ждёт, когда ты появишься. Я даже ставлю на то, что она уже у дверей стоит, прижавшись ухом к дереву. Или сидит на кухне и делает вид, что занята, хотя на самом деле просто ждёт твоих шагов. В общем, готовься к тому, что она на тебя набросится. Если не набросится, значит, я ничего не понимаю в бабах. А я, блядь, понимаю.

— Заткнись, Димон, — буркнул Егор, но голос его был неуверенным, в нём слышалась та самая дрожь, которую он пытался скрыть. — Какое мне до неё дело. Ждёт она там меня или не ждёт. Мне похуй.

— Похуй? — усмехнулся Дима, паркуясь у дома и глуша двигатель. — Ты серьёзно? Ебать, ты, Егор гордый. Я в ахуе с тебя. Ты, блядь, не споткнись когда из машины будешь вылезать.

— Пошёл ты, — сказал Егор, выходя из машины и хлопая дверью.

— Я пошёл, — ответил Дима, хлопая дверью со своей стороны. — Но я всё вижу, Егор. Я всё вижу.

Они вошли в дом.

---

В прихожей было тихо. Запах дома — тёплый, родной, пропитанный деревом и чем-то ещё, что невозможно описать словами. Егор остановился на мгновение, чувствуя, как его сердце начинает биться быстрее, как кровь стучит в висках, как ладони становятся влажными от волнения. Он слышал, как на кухне кто-то гремит посудой. Он знал, что это она. Он чувствовал её присутствие, как чувствуют приближение грозы — по тому, как воздух становится плотнее, по тому, как внутри всё замирает в ожидании.

— Алиса! — крикнул Дима, снимая куртку и вешая её на крючок. — Мы вернулись!

И она выбежала из кухни.

Она была лёгкой, быстрой, как ветер, как весенний порыв, который врывается в открытое окно и переворачивает всё вверх дном. Её волосы развевались, глаза горели тем зелёным огнём, от которого у него внутри всё переворачивалось, от которого у Егора перехватывало дыхание. Она не остановилась. Она не замедлила шаг. Она не стала думать, правильно ли это, не стала сомневаться, не стала бояться. Она просто бросилась на него, как бросаются в пропасть, как прыгают с обрыва, не зная, что внизу, но зная точно — она должна сделать это. Она должна быть в его руках.

Егор успел только раскрыть руки — и она уже была в них. Она запрыгнула на него, обхватив ногами за спину, прижалась всем телом, вцепилась пальцами в его плечи, в его шею, в его волосы. Егор поймал её, придержал за бёдра, чувствуя, как её пальцы сжимают его затылок, как её дыхание касается его губ, как её сердце бьётся где-то рядом с его сердцем. Она пахла той же сладостью, тем же теплом, тем же домом, по которому он так скучал.

А потом она поцеловала его. Не нежно. Не робко. Это был поцелуй голодной, соскучившейся женщины, которая ждала слишком долго и больше не могла ждать ни секунды. Она впилась в его губы, как будто хотела выпить его, вобрать в себя, раствориться в нём, стать его частью навсегда. Егор ответил мгновенно, не раздумывая, не сомневаясь, не боясь. Его руки сжали её бёдра, притянули ближе, вжали в себя, и он чувствовал, как её тело дрожит, как её сердце бьётся в такт с его собственным, как она вся горит в его руках.

Они целовались исступлённо, жадно, как будто пытались наверстать всё время, что были врозь, как будто каждая секунда разлуки была вечностью, которую они больше не хотели переживать. Губы Алисы были мягкими, тёплыми, пахли той сладостью, которую он помнил, которую он искал во сне, которую он не мог забыть. Он чувствовал, как её пальцы скользят по его затылку, как она прикусывает его нижнюю губу, как она стонет ему в рот. И он тонул в этом. Тонул в её запахе, в её вкусе, в её жадности. Он чувствовал, как его руки сами собой скользят по её телу, сжимая её ягодицы через джинсы, притягивая ещё ближе, чувствуя, как она двигается в его руках, как её бёдра прижимаются к его бёдрам, как она трётся о него с едва сдерживаемой страстью. Его пальцы скользнули по её телу, сжали её ягодицы через ткань. Он хотел большего. Он хотел всего. Он хотел её прямо здесь, у стены, не думая о последствиях. Она хотела того же — он чувствовал это по тому, как она прижималась к нему, как её руки тянули его к себе, как её дыхание сбивалось, когда он касался её.

Дима стоял в стороне, прислонившись к стене, скрестив руки на груди, и смотрел на них с таким изумлением, что даже забыл закрыть рот. Его брови поползли вверх, глаза расширились, и он не верил тому, что видел. Он знал, что у них что-то есть. Он видел это в их взглядах, в их жестах, в том, как они избегали друг друга и одновременно тянулись друг к другу. Но чтобы Алиса, которая делала вид, что он ей безразличен, которая клялась, что больше никогда к нему не подойдёт, — чтобы она запрыгивала на Егора с ногами и целовала его так, будто между ними были отношение и они не виделись целую вечность, — такого он не ожидал.

— Ну, блядь, — сказал он, качая головой и наконец закрывая рот. — Я, конечно, знал, что у вас там что-то есть, но чтобы так... Это уже не страсть, это, блядь, пожарная тревога. Может, мне вызвать пожарных? Хотя, судя по тому, что я вижу, пожарные тут уже не помогут. Тут нужен экзорцист. Или капельница с успокоительным. Потому что вы, блядь, сейчас с ума сойдёте оба.

Он кашлянул. Громко, отчётливо, с долей раздражения, которая должна была их отрезвить.

— Блядь, вы двое, — сказал он. Я здесь, между прочим, стою. Вы меня вообще видите? Или мне выйти, чтобы вы могли продолжить? Я, блядь, не хочу на это смотреть. Ещё немного и вы изнасилуете друг друга. Шли бы наверх подальше от моих целомудренных глаз.

Егор, услышав его голос, будто очнулся. Он поднял голову, всё ещё тяжело дыша, чувствуя, как его сердце колотится где-то в горле. Его глаза встретились с ухмыляющимся взглядом Димы, который стоял, прислонившись к стене, с выражением лица «я всё видел, и теперь я буду ржать с этого до конца своих дней». Он посмотрел на Алису — она висела на нём, тяжело дыша, с припухшими от поцелуев губами, с растрёпанными волосами, с глазами, которые всё ещё горели тем зелёным огнём. В них уже мелькало смущение, но она не отпускала его. Она держалась за него, как за последнюю опору в этом мире.

Егор медленно, нехотя, с трудом разжал руки, опуская её на пол. Он чувствовал, как его тело дрожит от напряжения, как он хочет снова притянуть её к себе, снова почувствовать её губы, её запах, её тепло. Но он не мог.

— Совсем дикая стала? — сказал он, и голос его был хриплым, сбитым, как у человека, который только что пробежал марафон. — Ты себя вообще контролируешь?

Алиса посмотрела на него, и в её глазах вспыхнула злость. Обида. Боль. Она только что отдала ему себя, только что показала ему всё, что чувствует, только что переступила через свою гордость, через свой страх, через всё, что её останавливало. А он стоял перед ней, холодный, отстранённый, и говорил ей о том, что она «дикая».

— Ты ледяной мудак, — сказала она, и в голосе её было столько горечи, что у него внутри всё сжалось. — Ты просто кусок льда, Зимин. Я только что... — её голос сорвался, и она не договорила. Она развернулась и побежала наверх, по лестнице, в свою комнату, где никто не мог её увидеть. Где никто не мог слышать её слёзы.

Егор стоял в коридоре, глядя ей вслед, и чувствовал, как внутри него разрывается что-то важное. Он хотел побежать за ней. Хотел схватить её за руку, притянуть к себе, сказать, что он тоже чувствует. Что он тоже боится. Что он тоже не может без неё. Но он не мог. Он просто стоял и смотрел, как она исчезает наверху.

Дима покачал головой, усмехнулся, но в его усмешке не было веселья.

— Ну что, герой, — сказал он тихо, подходя к Егору и хлопая его по плечу. — Ты доволен? Ты добился того, чего хотел? Она только что показала тебе всё, что у неё есть. А ты её оттолкнул. Ты, блядь, идиот, Егор. Ты просто идиот.

Егор молчал. Он смотрел вверх, туда, где она исчезла, и чувствовал, как внутри него всё сжимается. Он знал, что Дима прав. Он был идиотом. Он был трусом. Он боялся того, что она может дать ему. Он боялся того, что она может отнять. И теперь он потерял её. Снова.

Дима вздохнул и пошёл на кухню.

— А я, блядь, пойду чайник поставлю, — сказал он. — Тебе, кажется, нужно остыть. Или наоборот — понять, что ты только что наделал. Решай сам. Я на кухне. И советую тебе подняться к ней, пока она не решила, что ты её больше не достоин. Потому что если она так решит, ты её не вернёшь.

Он оставил Егора одного в коридоре. Тишина снова накрыла его, но в этот раз она была другой — тяжёлой, пустой, наполненной болью, которую он сам создал.

---

Алиса влетела в свою комнату и с грохотом захлопнула за собой дверь, отгораживаясь от мира, от него, от всего, что только что произошло внизу. Прислонилась к ней спиной, чувствуя, как её тело дрожит мелкой, прерывистой дрожью — от злости, от стыда, от унижения, которое она испытала, когда он скинул её с себя, как надоевшую вещь. Слёзы душили её, но она не давала им пролиться. Не сейчас. Не из-за него. Она сжала кулаки так, что ногти впились в ладони, и заставила себя дышать. Глубоко, ровно, чтобы успокоиться, чтобы взять себя в руки. Но внутри всё кипело, бурлило, разрывалось на части.

«

Какой же он мудак,

— думала она, чувствуя, как в груди разрастается горячий, липкий комок ненависти к нему и к себе самой за то, что позволила этому случиться. —

Какой же он конченый, бессердечный, ледяной мудак. Я только что показала ему всё. Всё, что я чувствую. Всё, что я прятала за этой маской безразличия. Я бросилась ему на шею, я целовала его так, как никогда никого не целовала, я отдала ему себя без остатка. А он... он просто скинул меня с себя, как надоевшую вещь. Как пустое место. Как то, что не имеет значения. И сказал, что я «дикая». Дикая? Да я просто хотела быть с ним. Я хотела, чтобы он знал, что я люблю его. Что я всегда любила его. Что я не могу без него. А он... он просто взял и плюнул в мою душу. Плюнул, потоптал и посмеялся».

Она подошла к окну, упёрлась лбом в холодное стекло, глядя на ярко слепящее солнце, которое заливало комнату золотистым светом, таким обманчивым, таким равнодушным. Где-то там, внизу, в гостиной, был он. И она не хотела его видеть. Она не хотела слышать его голос. Она не хотела чувствовать его присутствие. Но она чувствовала. Она всегда чувствовала. Как чувствуют приближение грозы, как чувствуют, когда за спиной кто-то смотрит, как чувствуют чужую боль, которая становится своей. Она была настолько зла и опустошена, что внутри неё не осталось ничего, кроме пустоты и боли, которые смешались в один ядовитый коктейль.

«

Но он ответил на поцелуй,

— сквозь злость пронеслось в голове, и сердце на мгновение остановилось, пропустив удар. —

Он ответил. Он целовал меня так, как будто я была его последней надеждой. Как будто я была тем, без чего он не может дышать. Как будто он хотел меня так же сильно, как я хочу его. Он не оттолкнул меня сразу. Он держал меня. Он целовал меня. Он... он хотел меня. Я чувствовала это. Я знаю, что чувствовала. Его руки, его губы, его дыхание — всё это говорило о том, что он тоже сходит с ума. Что он тоже не может без меня. Он не притворялся. Маска слетела».

Она закрыла глаза, и перед ней снова возникла та сцена. Как он поймал её, как она запрыгнула на него, обхватив ногами за спину. Как его руки сжали её бёдра, притянули ближе. Как его губы впились в её губы, и мир перестал существовать. Она чувствовала, как его пальцы скользят по её рёбрам, как он сжимает её ягодицы, как он притягивает её к себе. Она чувствовала, как он хочет её. Как он хочет её так, что готов разорвать её на части. И от этого у неё внутри всё переворачивалось, заставляя забыть о боли, о страхе, о том, что он может снова причинить ей боль.

«

Но он всё равно оттолкнул меня

, — думала она, открывая глаза и глядя на синее, равнодушное небо за окном. —

Он всё равно сказал, что я «дикая». Он всё равно не хочет признаться, что я ему нужна. Он всё равно боится. Он всегда будет бояться. И я не могу ждать вечно. Я не могу надеяться на то, что он изменится. Я не могу жить в ожидании того, что он наконец перестанет быть трусом. Всё! Хватит! Надоело! Я должна перестать зацикливаться на нём. Я должна жить своей жизнью. Я должна... я должна перестать думать о нём».

Она отошла от окна, прошлась по комнате, чувствуя, как её шаги гулко отдаются в тишине. Она сжала кулаки и заставила себя улыбнуться. Слабо, через силу, но улыбнуться. Она не позволит ему сломать её. Она не позволит ему сделать ей больно. Она будет сильной. Она будет жить. Без него. Она найдет того, кто не будет бояться её любви. Она найдёт того, кто будет готов принять её такой, какая она есть. Она найдёт того, кто не будет её отталкивать. И она забудет этого ледяного мудака. Она обязательно забудет.

---

Прошло несколько часов. Алиса сидела на кровати, обхватив колени руками, и смотрела в одну точку на стене. Она перебирала в голове свои планы на будущее, пыталась представить, как она будет жить дальше, как она будет строить свою жизнь, как она будет... быть счастливой. Без него. Это было трудно. Это было почти невозможно. Но она знала, что должна попытаться. Она не может вечно страдать из-за человека, который не хочет быть с ней. Она не может вечно ждать того, что никогда не случится.

В какой-то момент зазвонил телефон. Она вздрогнула от неожиданности, посмотрела на экран — Марк. Сердце сжалось от волнения. Она взяла трубку, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё дрожало.

— Алло? — сказала она, чувствуя, как её голос слегка дрожит.

— Алиса, — голос Марка был уставшим, низким, в нём слышалась та самая мужская усталость, которую она так хорошо знала, но в то же время в нём была сталь, которой она так боялась в нём. — Собери необходимые вещи на несколько дней. Заменишь меня в больнице.

— Конечно, — ответила она, чувствуя, как внутри неё разливается тревога. — Что-то случилось, Марк? С Таей всё хорошо?

Вопрос Алисы остался без ответа. Марк молчал, и в этом молчании было что-то, что заставило её сердце биться быстрее. Она слышала его дыхание, слышала, как он собирается с мыслями.

— Попроси Диму, он тебя подвезёт, — добавил Марк, и в его голосе послышалась та самая сталь, которая не терпела возражений. Он не ответил на её вопрос. Просто дал указание и положил трубку.

Алиса смотрела на телефон, чувствуя, как внутри неё закипает злость. Она сжала телефон в руках так, что костяшки побелели, и в груди поднялась волна гнева, которую она не могла сдержать.

«

Как всегда,

— думала она, чувствуя, как её дыхание становится тяжёлым. —

Ещё одна ледяная глыба в этом доме. «Алиса, приедь!

» — искаверкала она голос Марка, передразнивая его с такой злостью, что слова вылетали сквозь зубы. —

Ни здрасьте, ни до свидания. Ни «как дела», ни «извини, что беспокою». Они приказывают, мы исполняем. Если бы Тая не влипла в вашу компашку, наша жизнь была бы праздником. Я бы никогда не встретила этого придурка-Егора. Я бы не знала, что такое унижение. Я бы не знала, что такое боль, когда тебя отталкивают, как будто ты ничего не значишь. Я бы жила спокойно, без всех этих драматических сцен, без его ледяных взглядов, без его слов, которые режут глубже ножа. Но нет. Угораздило Таю вляпаться. И я вляпалась. Я влюбилась в этого мудака. И теперь я страдаю. А они... они просто используют меня. Как удобную вещь. Как прислугу. Как... как пустое место, которое можно заполнить, когда им это нужно, и выбросить, когда надоест».

Но вместе с тем, несмотря на злость, которую она испытывала ко всем этим мужикам, несмотря на обиду и боль, которые разрывали её изнутри, Алиса обрадовалась. Она обрадовалась тому, что сможет увидеть Таю. Единственного человека, которому она была нужна и который её любил. Единственного человека, который не использовал её, не отталкивал, не делал больно. Она скучала по ней. Она хотела увидеть её. Хотела обнять её, поговорить с ней, почувствовать её тепло, которое согревало её, когда мир вокруг рушился. И ещё — она будет далеко от него. От Егора. Она не будет видеть его несколько дней. Она сможет отдохнуть от него, от его запаха, от его присутствия, от его голоса, который сводил её с ума и одновременно разрывал сердце на части. Она сможет собраться с мыслями, подумать о том, что ей нужно делать дальше, как жить, как быть счастливой без него. Она сможет дышать полной грудью, не чувствуя, что он где-то рядом, не чувствуя, как её сердце начинает биться быстрее при звуке его шагов. Она сможет жить. Она сменит обстановку — это было то, что ей нужно. И она будет рядом с Таей. Она сможет помочь ей, поддержать её, быть ей полезной. Это было то, что ей нужно больше всего.

Она быстро собрала вещи, положила в сумку самое необходимое — несколько комплектов одежды, косметику, книгу, которую давно хотела прочитать, но никак не могла найти времени. Она не думала о нём. Она не позволяла себе думать о нём. Она просто собиралась и уезжала. Это было правильно. Это было единственное, что она могла сделать.

---

Она спустилась вниз, с сумкой в руках, и замерла на пороге гостиной. Дима сидел в кресле, листая что-то в телефоне, и его лицо было спокойным, безмятежным. А Егор сидел на диване, сжимая в руках чашку с остывшим кофе, и смотрел на неё. Когда он увидел, что она с вещами, его брови поползли вверх, и в его глазах мелькнуло удивление, смешанное с чем-то другим — с насмешкой, с холодом, с той ледяной усмешкой, которую она так ненавидела. Он отставил чашку на стол, медленно встал с дивана, но не сделал шага в её сторону. Он просто стоял и смотрел на неё, скрестив руки на груди.

— Дима, — сказала Алиса, не глядя на Егора. — Пожалуйста, отвези меня.

Дима поднял голову, посмотрел на неё, потом на Егора, и в его глазах мелькнула тревога. Он открыл рот, чтобы сказать что-то, но не успел. Егор шагнул вперёд, и на его лице заиграла та самая холодная, злая усмешка, от которой у неё внутри всё переворачивалось.

— О, — сказал он, и голос его был ледяным, колким, как осколок стекла, который вонзается в сердце. — Наконец-то решила свалить. Я, признаться, думал, что ты будешь здесь сидеть вечно. Приживалкой. Жалкой. Тянуть из нас деньги и нервы, пока мы не вышвырнем тебя. Наконец-то дошло. Мои молитвы были услышаны. Вали. Мне надоело смотреть на твоё лицо. Мне надоело дышать с тобой одним воздухом. Мне надоело чувствовать твоё присутствие в этом доме и в моей жизни в целом.

Алиса посмотрела на него. Внутри неё всё закипело — злость, обида, боль, всё смешалось в один горячий, липкий комок, который душил её. Она хотела сказать ему что-то. Хотела ударить его. Хотела разбить его лицо за все те слова, которые он говорил ей. Но она сдержалась. Она не будет опускаться до его уровня. Она не будет показывать ему, как он её ранил. Она только подняла руку, вытянула средний палец и показала ему.

— Да кому ты нужен. Ты же импотент, — сказала она, и голос её был холодным, как лёд, как тот самый лёд, которым он её награждал все эти месяцы. Это было единственное и, как ей казалось, самое обидное, что она сейчас могла ему сказать. Она знала, что для мужчины нет ничего страшнее, чем сомнения в его мужской силе. И она ударила туда, куда было больнее всего. Она ударила в самое сердце его мужского эго.

Она не добавила ни слова. Она не стала ждать его реакции. Она хотела развернуться и уйти, но не успела. Егор взорвался. Он резко рванул к ней через всю гостиную, как зверь, который сорвался с цепи, как дикий зверь, который больше не мог сдерживать свою ярость. Дима, сидевший в кресле, даже не успел среагировать — всё произошло за долю секунды. Егор схватил Алису за лицо, одной рукой, сжал её пальцами так, что она не могла дышать, и притянул к себе. Хватка была стальной, неумолимой, беспощадной. Она чувствовала, как его пальцы впиваются в её скулы, как он сжимает её челюсть, заставляя смотреть прямо в его глаза, полные ярости и боли.

— Ты, дрянь, — сказал он сквозь зубы, и голос его был тихим, но в нём слышалась такая злость, такая ненависть, что у Алисы внутри всё похолодело. — Ты знаешь, что есть вещи, которые нельзя говорить мужчине? Ты знаешь, что эту черту нельзя переступать? Ты думаешь, что ты умнее всех? Ты думаешь, что можешь говорить что угодно, и тебе за это ничего не будет? Ты ошибаешься. Ты сделала самую большую ошибку в своей жизни. Потому что теперь я не остановлюсь. Ты переступила черту, за которой нет возврата.

Алиса смотрела на него, и в его глазах она видела такую ярость, что у неё внутри всё сжалось от страха. Она испугалась. По-настоящему испугалась. Он был другим. Он был опасным. Он был тем, кого она не знала. Он был тем, кто мог причинить ей боль. И она не знала, что он сделает. Она не знала, сможет ли она остановить его.

Дима, наконец опомнившись, рванул к ним, схватил Егора за плечи и оторвал его от Алисы. Ему удалось оттащить брата на несколько шагов, но он чувствовал, как Егор сопротивляется, как его мышцы напряжены до предела.

— Егор, твою мать! — рявкнул он, встряхивая Егора так, что тот едва удержался на ногах. — Остынь! Ты что, совсем кукухой поехал?! Она же девчонка. Остынь, блядь! Слышишь меня? Остынь!

Егор дышал тяжело, сжимая кулаки так, и смотрел на Алису с ненавистью, с болью, с той самой яростью, которая разрывала его изнутри. Но он не сопротивлялся. Он дал Диме оттащить себя.

— Пошла вон, — сказал он холодно, и в его голосе была такая сталь, что у Алисы по коже пробежали мурашки. — Съеби с глаз моих, пока я не передумал. Пока я не сделал что-то, о чём потом пожалею. А я сделаю. Я не шучу. Я никогда не шучу, когда дело касается тебя. Не сегодня. Но я заставлю тебя забрать эти слова обратно. Стоя на коленях.

Дима не стал ждать. Он схватил Алису за руку и вывел её из дома. Она дрожала. Она не могла остановиться. Она не могла дышать. Она чувствовала, как её сердце колотится где-то в горле, как слёзы душат её. Но она не плакала. Она не могла плакать. Она просто сидела и смотрела в окно, пока Дима вёл машину.

— Ты как? — спросил он тихо, глядя на неё через зеркало заднего вида. В его голосе слышалась тревога и забота, которые она не ожидала.

— Нормально, — ответила она, и голос её дрожал, как струна, которая вот-вот лопнет. — Просто... он... он не должен был так делать. Он не имел права.

— Я знаю, — сказал Дима, и голос его был серьёзным, твёрдым, как у старшего брата, который пытается вразумить младшего. — Но... Алиса. Послушай меня. Ты же не ребёнок. Нельзя такие вещи говорить мужику. Ты понимаешь, что это самое обидное, что можно сказать мужчине? Ты ударила его туда, где болит сильнее всего. Я понимаю, ты зла. Я понимаю, он тебя обидел. Но такие слова... они могут ранить так, что человек тебя за них никогда не простит. Следующий раз хорошо подумай, прежде чем что-то ляпнуть. И Егору, и Марку. Марк-то известный псих. Но от Егора я, признаться, сам знатно приахуел. Он никогда таким не был. Он всегда в нашей компании был зарядом позитива. Фонтан шуток и юмора. Он никогда не давал впадать нам в уныние. Да из него шутки пёрли быстрее, чем наш с Марком мозг успевал их обрабатывать. Да, он, блядь, добрым был. А сейчас... Я не знаю, что сказать и чем помочь. Но ты, Алиса, будь осторожна в действиях и высказываниях. Потому что слова — это не просто звуки. Словами можно убить. Ты поняла меня?

Алиса молчала. Она смотрела на дорогу, на огни, которые мелькали за окном, и чувствовала, как внутри неё разрывается что-то важное. Она не знала, что будет завтра. Она не знала, что будет через неделю. Она не знала, будет ли она счастлива. Она осознала, что совершила очередную оплошность, которая сделала откат их отношений в самое начало. Снова. Она снова сделала ему больно. Она снова ударила туда, куда не следовало. И теперь они снова оказались в той точке, с которой начинали. В точке, где между ними была только ненависть и боль.

Она знала одно — она не будет думать о нём. Она не будет позволять ему делать ей больно. Она будет жить. Своей жизнью. Без него. Она будет дышать. Свободно. Без его запаха, без его голоса, без его присутствия. Она будет жить. И когда-нибудь она перестанет вспоминать, как он целовал её, как он держал её, как он хотел её. Когда-нибудь она перестанет любить его. Когда-нибудь.

---

Больница встретила Алису запахом хлорки, лекарств и той особенной тишиной, которая царит только в больничных коридорах — тишиной, наполненной надеждой и страхом одновременно. Она шла по коридору, сжимая в руках сумку, и чувствовала, как напряжение, которое копилось в ней все эти дни, начинает потихоньку отпускать. Здесь, в этих стенах, её не ждали ни его ледяные взгляды, ни его колкие слова, ни его присутствие, от которого у неё внутри всё переворачивалось. Здесь была только она и Тая. Её подруга. Единственный человек, которому она была нужна.

Она толкнула дверь палаты и замерла на пороге.

Тая стояла у окна, опираясь на спинку кровати, и смотрела на солнечный город за стеклом. Она была бледной, худой, но в её глазах уже горел тот самый огонь, который Алиса так любила. Она повернулась, увидела Алису, и на её лице засияла улыбка — та самая, тёплая, искренняя, которая согревала Алису в самые тёмные дни.

— Лисичка! — воскликнула Тая, протягивая руки, и Алиса бросилась к ней, обняла, чувствуя, как по её щекам текут слёзы облегчения, радости, благодарности за то, что она жива, что она здесь, что они снова вместе.

Они стояли, обнявшись, и время для них остановилось. Алиса чувствовала, как Тая гладит её по голове, как она шепчет ей что-то тихое, успокаивающее, как её тепло проникает в неё и заполняет ту пустоту, которая образовалась внутри.

— Тише, тише, — говорила Тая, улыбаясь сквозь слёзы. — Я же жива. Я здесь. Всё хорошо.

Алиса отстранилась, вытерла слёзы и посмотрела на подругу. Она была такой же, как раньше, но в то же время другой. Сильнее. Мудрее. И в ней была та самая сила, которая помогала ей выжить.

— Я так скучала по тебе, — сказала Алиса, и голос её дрожал. — Я так боялась за тебя. Каждый день. Каждую ночь. Я не знала, что с тобой. Я не знала, увижу ли я тебя снова.

— Я знаю, — ответила Тая, сжимая её руки. — Я знаю. Но я здесь. И я никуда не уйду. Пока ты со мной, я не уйду.

Они провели несколько минут в тишине, глядя друг на друга, чувствуя, как восстанавливается та связь, которую никто не мог разрушить. Потом Тая взяла Алису за руку и повела её к кроватке, которая стояла в углу палаты.

— Знакомьтесь, — сказала она с гордостью, с той самой гордостью, которая появляется у матери, когда она показывает своего ребёнка. — Это моя дочка. Наша ч Марком дочка. Соня.

Алиса наклонилась над кроваткой и замерла. Маленькое существо лежало на белой простыне, завёрнутое в розовое одеяло, и смотрело на мир своими огромными синими глазами. Они были такими же, как у Таи — глубокими, синими, как самое тёмное озеро. А волосы были чёрными, кудрявыми, они вились вокруг её маленькой головки, как тёмные кольца.

— Какая она красивая, — прошептала Алиса, протягивая руку и осторожно касаясь щёчки малышки. Та приоткрыла ротик, зевнула, и в этом движении было столько беззащитности и доверия, что у Алисы сжалось сердце. — Она похожа на тебя. Такие же глаза. И кудряшки. Она будет такой же красивой, как ты.

— Я знаю, — улыбнулась Тая, садясь на край кровати. — Но она уже сейчас строптивая. Вся в отца. Марк говорит, что это я его наказываю таким характером.

Алиса засмеялась, и этот смех был первым искренним смехом за последние несколько недель. Она взяла малышку на руки, чувствуя, как та уютно устраивается в её объятиях, как её маленькое тельце прижимается к ней, как она доверчиво закрывает глаза. Алиса чувствовала, как внутри неё разливается тепло, которое она не испытывала давно. Она чувствовала, как эта маленькая жизнь наполняет её смыслом, которого ей так не хватало.

Она помогла Тае сходить в душ, помогла ей переодеться, принесла ей еду и воду. Они говорили о многом — о том, как прошли эти месяцы, о том, что Тая пережила, о том, что чувствовала. Алиса слушала и чувствовала, как внутри неё заживает что-то важное. Она была нужна здесь. Она была полезна. Она была любима.

В какой-то момент, Тая посмотрела внимательно на Алису и спросила:

— А что у тебя с Егором? Лисичка, я вижу, что ты не в себе. Что-то произошло? Марк сказал, что у вас с ним любовь. Это правда? Расскажи, Лисичка. Не держи в себе. Я же вижу, что ты сама не своя.

Алиса замерла. Она не хотела говорить об этом. Она хотела забыть о нём, хотя бы на эти дни. Но Тая смотрела на неё с такой теплотой и пониманием, что она не могла удержаться.

— Он сволочь, — сказала Алиса, и голос её дрогнул. — Он не подпускает меня к себе. Он отталкивает меня каждый раз, когда я пытаюсь приблизиться. Он говорит мне такие вещи, что у меня сердце разрывается на части. Он смотрит на меня так, будто я пустое место. Но я знаю, что я нравлюсь ему. Я чувствую это. Он хочет меня. Он целовал меня. Он держал меня. Но он всё равно отталкивает. Он боится. И я не знаю, что мне делать.

Тая слушала молча, и в её глазах была боль. За Алису. За Егора. За эту несправедливость, которая разделяла их.

— Лисичка, — сказала она, осторожно беря Алису за руку. — Я не знаю, что сказать. Я знала Егора совсем с другой стороны. Он всегда был позитивным, добрым, поддерживал нас в самые тёмные времена. Я никогда не слышала и не видела, чтобы он кричал на кого-то или унижал кого-то. Он всегда был тем, кто смеялся, когда всем было больно. Тем, кто находил слова, чтобы подбодрить. Тем, кто был светом в нашей жизни.

Она сделала паузу, собираясь с мыслями.

— Они хорошие, правда, — продолжила Тая. — Все трое. Просто каждому из них придётся прогнуться. Забыть о своих принципах, о своих страхах, о своей гордости. Они привыкли жить так, как будто любви не существует. Как будто они могут быть счастливы только в своей маленькой, замкнутой вселенной, где только они трое и никто больше. Но это неправильно. Они не умеют доверять. Они не умеют открываться. Они боятся впустить в свою жизнь кого-то, кто может сделать им больно. Кто может разрушить их мир. Потому что если они это сделают, им придётся признать, что они не такие сильные, как думали. Им придётся признать, что они нуждаются в других. И это страшно для них.

Алиса слушала, чувствуя, как слёзы снова подступают к горлу. Она знала, что Тая права. Она знала, что Егор боится. Она знала, что он не умеет любить. Но это не делало ей легче. Это не делало боль меньше.

— Алиса, — сказала Тая, и её голос стал серьёзным, почти строгим. — Я не хочу, чтобы ты попала под раздачу. Я не хочу, чтобы ты стала жертвой этой его ломки. Если ты любишь его — борись. Но помни, что если у вас есть любовь, это только начало. Это только первый шаг в долгой и трудной дороге. И ты должна быть готова к тому, что он будет сопротивляться. Что он будет делать больно. Что он будет пытаться сломать тебя, чтобы защитить себя. Но если ты действительно его любишь, ты должна быть сильнее. Ты должна быть его опорой. Ты должна быть тем светом, который он так боится впустить в свою жизнь.

Алиса молчала, глядя на малышку, которая мирно спала на её руках. Она чувствовала, как внутри неё поднимается что-то новое. Что-то, чего она не чувствовала раньше. Она хотела бороться. Она хотела быть сильной. Она хотела быть с ним. Даже если он боится. Даже если он отталкивает. Даже если это больно.

— Я не знаю, смогу ли я, — сказала она тихо. — Но я знаю одно — хотя бы на эти дни я хочу не думать о нём. Я хочу быть здесь, с тобой, с этой малышкой. Я хочу чувствовать себя нужной, быть полезной. Я хочу отдохнуть от этой боли. Хотя бы на несколько дней. Я хочу просто дышать.

Тая улыбнулась, и в этой улыбке было столько тепла, что Алиса почувствовала, как её сердце наполняется надеждой. Она знала, что это ненадолго. Она знала, что, когда она вернётся домой, всё начнётся снова. Но сейчас, в этой палате, с этой женщиной и этой маленькой девочкой, она чувствовала себя в безопасности. Она чувствовала себя дома.

Глава 15. ОТЕЛЛО

Пять дней.

Пять дней с момента того самого скандала в доме Марка, когда Алиса поставила их отношения с Егором на паузу. А возможно, и не на паузу. Возможно, это была жирная, беспощадная точка в их только-только начинавшейся истории, которую она поставила собственными руками, выкрикнув те слова, которые уже нельзя было забрать обратно. Слова, которые повисли в воздухе, как дым, и осели на стенах горечью, которую не выветрить ни временем, ни расстоянием.

Эти дни Егор старался не думать об Алисе. О её выходке, которую он не намерен был прощать. Он запретил себе думать о ней, о её глазах, о её запахе, о том, как она смотрела на него в тот день, когда он скинул её с себя. Он заливал эту боль виски, топил её в бездушных девицах, которые не доставляли ему геморроя и которых он не запоминал наутро. Несколько раз он ездил в бар, снимал их, трахал, выгонял — и возвращался в пустой дом, где его ждала только тишина. Днём он помогал Марку по дому, поддерживал брата в его безумии — превратить дом в райский оазис, в который приедет Тая. Они красили, переставляли, покупали, спорили, смеялись — и не говорили о главном. Дима тоже был с ними днём, самый адекватный и разумный из них, тот, кто держал их на плаву, когда они оба готовы были утонуть в своей боли. Но с наступлением темноты он исчезал. Егор и Марк не знали куда. Дима не отвечал на их вопросы, только отмахивался рукой, и пацаны знали — если он не хочет, чтобы к нему лезли под кожу, лучше его не трогать.

Алиса, хоть и старалась отвлечься на помощь подруге, каждую ночь лежала без сна, глядя в потолок, и мысли её снова и снова возвращались к Егору. К своему поступку, к этим брошенным в гневе словам, за которые сейчас ей было так стыдно. Она не хотела говорить ему это. Она просто хотела сделать ему больно так же, как он делал больно ей. Но она переступила черту. Она ударила туда, куда не следовало. И назад дороги уже не было. Она боялась встречи с ним. Она не знала, как он себя поведёт и что ждёт её и их, когда они снова окажутся в одном пространстве.

Так неспешно, день за днём, наступила пятница.

---

Пятничное утро ворвалось в больничную палату вместе с солнечными лучами, которые оставляли на полу длинные золотистые дорожки. За окном щебетали птицы, город просыпался, жил своей обычной жизнью, не подозревая о том, что в этой палате происходит что-то важное. Воздух был наполнен запахом утренней свежести, лекарств и той особенной тишины, которая бывает только в больницах рано утром.

Тая сидела на кровати, опираясь на подушки, и держала на руках дочку. Малышка мирно сопела, прижимаясь к материнской груди, и в этом движении было столько беззащитности и доверия, что у Таи сердце сжималось от счастья. Она смотрела на свою дочь, на её чёрные кудряшки, которые вились вокруг маленькой головки, на её синие глаза, которые изредка открывались и смотрели на мир с любопытством и удивлением. Она была идеальной. Она была её. И она была жива.

Алиса сидела рядом, на стуле, и смотрела на них с улыбкой. Она чувствовала себя почти счастливой. Почти. Потому что где-то там, за пределами этой палаты, был он. И она знала, что сегодня он приедет. Что сегодня она увидит его. Что сегодня всё может измениться. Или не измениться. Она не знала. Она не хотела думать об этом. Она хотела просто быть здесь, с Таей, с этой малышкой, и чувствовать себя в безопасности. Среди запаха лекарств, среди белых стен, среди тишины, которая не требовала от неё ничего.

Дверь палаты открылась, и он вошёл.

Егор стоял на пороге, и в его облике было что-то, что заставило Таю замереть. Он был другим. Не тем, о ком рассказывала Алиса. Не тем, кто кричал на неё, кто отталкивал её, кто делал ей больно. Он был тем самым Егором, которого Тая знала много лет — добрым, улыбчивым, тем, кто умел шутить, когда всем было больно. Он улыбался. Настоящей, тёплой улыбкой, которая касалась его глаз, и в этой улыбке было столько жизни, что Тая на мгновение забыла о всём плохом, что рассказывала Алиса. Она переводила взгляд с Егора на подругу и обратно, и в её глазах было изумление. Она не могла совместить эти два образа. Не могла поверить, что один и тот же человек может быть и тем, и другим.

— Ну что, боец, — сказал он, подходя к кровати и глядя на малышку, которая спала в руках у матери. — Готова покорять этот мир? Или ещё нет? Я смотрю, ты уже маму на работу настраиваешь. Молодец. Только, смотри, у меня к тебе огромная просьба — не будь такой же строптивой, как твои родители. А то нам всем тогда капец.

Он посмотрел на Таю, и в его глазах было столько тепла, что у неё внутри всё сжалось. Он был другим. Он был тем, кого она знала. Тем, кто поддерживал её, когда она падала. Тем, кто смеялся вместе с ней, когда ей было тяжело. Тем, кто был её другом. Она видела перед собой совсем другого человека. Не того, о котором рассказывала Алиса. И она не знала, что ей думать. Она знала Алису. Она верила ей. Но она знала и Егора. И она не могла поверить, что он мог быть тем монстром, которого описывала её подруга.

— Тая, ты как? — спросил он, садясь на край кровати. — Готова к выписке? Все тебя очень ждут. От Тимы у нас уже уши в трубочку свернулись. Он сегодня встал раньше петухов и ждёт тебя внизу. У Орлова поехала крыша. Увидишь дом, поймёшь. Он там, блядь, такой ремонт затеял, будто мы во дворец переезжаем. Я, честно говоря, уже боюсь заходить в гостиную. Там теперь, наверное, даже дышать можно только по разрешению.

Тая улыбнулась. Она не могла не улыбнуться. Егор был таким, каким она его помнила. И это было странно. Она знала, что Алиса не лжёт. Она знала, что между ними что-то произошло. Но она не могла поверить, что у Егора была тёмная сторона, которая превращала его в чудовище.

— Я рада, что ты такой же, — сказала она тихо, глядя на него. — Ты не изменился.

Егор посмотрел на неё, и в его глазах мелькнуло что-то, что она не могла прочитать. Что-то тёмное, глубокое, что он прятал за этой улыбкой.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Я не изменился, — сказал он, и голос его стал серьёзным, почти шёпотом. — Я тот же Егор, которого ты знала. А сейчас я просто хочу, чтобы ты была дома. Чтобы ты была с Марком и своими детьми. Чтобы всё было хорошо.

Он повернулся и посмотрел на Алису. В его взгляде не было злости. Не было холода. Не было ничего. Пустота. Он смотрел на неё как на незнакомку, как на ту, которая просто есть, которая просто занимает место в этом мире. Он смотрел на неё, и в этом взгляде не было ни капли того, что должно быть между мужчиной и женщиной. Ни капли того, что было в ту ночь, когда он целовал её, когда он держал её, когда он хотел её. Это было страшнее, чем его злость. Потому что это значило, что он просто вычеркнул её из своей жизни. Что она для него ничего не значит. Что он сделал это — легко, безболезненно, как будто её никогда и не было.

— Доброе утро, Лисица, — сказал он, и голос его был ровным, спокойным, без той злости, которую она слышала раньше. — Выглядишь хорошо. Пять дней в больнице пошли тебе на пользу.

Алиса открыла рот от удивления. Она не ожидала этого. Она не ожидала, что он будет с ней так говорить. Она ждала холода, злости, колких слов. Она ждала, что он будет смотреть на неё с ненавистью, с презрением, с той самой ледяной усмешкой, которую она так ненавидела. А он просто поздоровался с ней, как будто ничего не случилось. Как будто между ними не было того скандала, не было его рук на её лице, не было его губ, не было того поцелуя, от которого у неё внутри всё перевернулось. И это было страшнее. Она для него ничего не значит. Что он не хочет даже злиться на неё. Она для него просто пустое место.

— Доброе утро, — ответила она тихо, и голос её дрожал. — Спасибо...

Она хотела сказать что-то ещё. Хотела спросить его, как он, хотела сказать ему, что скучала, хотела извиниться за те слова, которые вылетели у неё в гневе. Но слова застряли в горле. Она просто смотрела на него, на его лицо, которое было спокойным и безмятежным, и чувствовала, как внутри неё всё разрывается от боли.

— Егор, поехали скорее домой, — сказала Тая, нарушая повисшую тишину. — У меня самой крыша едет, хочу увидеть Тимофея. Я так соскучилась по нему.

— Конечно, — ответил он, вставая и подходя к двери. — Я уже всё подготовил. Машина внизу.

Егор вышел за дверь и через минуту вернулся с автомобильной люлькой для девочки. Он поставил её на кровать. Потом взял малышку на руки, аккуратно, как будто она была сделана из хрусталя, — и Алиса замерла. Она смотрела на него и не верила своим глазам. Егор относился к этому ребёнку с такой нежностью, с такой осторожностью, с такой любовью, будто это была его дочь. Его руки дрожали, когда он укладывал девочку в люльку, его лицо было сосредоточенным, и в этом движении было столько нежности, что у Алисы сжалось сердце. Он пристегнул ремни, поправил одеяло, провёл пальцем по щеке малышки, и в его глазах было столько тепла, что она не могла отвести взгляд. Этот человек — тот, кто кричал на неё, кто делал ей больно, — этот человек был способен на такую нежность. И это было странно. Это было неправильно. Но это было правдой.

— Ну что, Лисица, — сказал Егор, поворачиваясь к ней. — Поможешь нести сумку? Вещей не много, ты справишься. Я ребёнка. Тебе будет тяжело. А Тае тоже тяжёлое нельзя.

Алиса посмотрела на него, и в её глазах мелькнула боль. Она хотела сказать ему что-то. Хотела крикнуть ему, что он не имеет права так вести себя с ней. Так, будто они просто знакомые, которых не связывает ничего. Словно она для него значит не больше, чем первая встречная продавщица из магазина. Хотела ударить его, разбить это его спокойствие, заставить его снова посмотреть на неё, по-настоящему, а не сквозь неё. Но она сдержалась. Она сжала кулаки, заставила себя улыбнуться и сказала:

— Конечно. Я помогу.

Она встала, подняла сумку с вещами, чувствуя, как слёзы подступают к горлу. Тая смотрела на неё, и в её глазах была боль. Она знала, что Алиса страдает. Она знала, что Егор делает ей больно. Но она не знала, как помочь. Она не знала, что сказать. Она могла только смотреть и чувствовать, как внутри неё разрывается что-то важное.

Когда всё было готово, Егор взял малышку, и в этом движении снова была та же нежность, которая заставила Алису сжать зубы. Он смотрел на маленькую девочку, как будто она была самым важным в его жизни. И Алиса знала, что он не притворяется. Он действительно любит эту малышку. Он действительно заботится о ней. И она не понимала, почему она не может для него стать таким же дорогим человеком, как этот ребёнок.

— Пойдёмте, — сказал он, направляясь к выходу. — Нас ждёт дом.

Тая взяла Алису за руку, и они пошли за ним. Алиса чувствовала, как дрожит её тело, как слёзы душат её. Она не знала, что будет дальше. Она не знала, что будет, когда они вернутся домой. Она знала только одно — она не может так жить. Она не может быть рядом с ним. Она не может быть рядом с человеком, который не хочет её. Она не может быть рядом с человеком, который делает ей больно. Она должна что-то сделать. Должна что-то изменить. Должна найти выход.

Они вышли из больницы, и солнечный свет ударил им в лицо. Егор открыл заднюю дверь машины, помог Тае сесть, поставил рядом с ней люльку, закрыл дверь. Алиса стояла рядом, чувствуя, как её сердце бьётся где-то в горле.

— Садись на переднее сиденье, Лисица, — сказал Егор, открывая переднюю дверь и глядя на неё. — Сзади тесно.

Она села на переднее сиденье, рядом с ним. Машина тронулась с места. Алиса смотрела в окно, на проносящиеся мимо здания, на деревья, на небо, и чувствовала, как внутри неё всё разрывается. Боковым зрением она иногда поглядывала на движения Егора. Он не посмотрел на неё ни разу. Он смотрел на дорогу, переключал передачи, поворачивал руль — и делал это так, будто её не существовало. А Алиса сходила с ума от его близости, от его запаха, от его красивых рук, которые сжимали руль так же, как когда-то сжимали её в своих объятиях. Она чувствовала его дыхание, его тепло, его присутствие, которое сводило её с ума и одновременно делало больно. Она не знала, что будет дальше. Она не знала, что будет через час, через день, через неделю. Она знала только одно — она не может так жить. Она не может быть рядом с ним. Она должна что-то сделать. Должна быть сильной. Должна быть собой. Должна найти в себе силы либо бороться за него, либо отпустить его навсегда.

Машина ехала по солнечным улицам, и Алиса смотрела на проносящиеся мимо здания, на деревья, на небо, и чувствовала, как внутри неё поднимается что-то новое. Что-то, чему она не давала названия. Что-то, что требовало от неё действий. Что-то, что могло изменить всё.

---

Спустя пару дней.

Дом Орловых жил своей новой жизнью — жизнью, в которой были крики Тимофея, запах детских присыпок и бесконечное женское счастье, которое разливалось по комнатам, как солнечный свет. Тая постепенно вставала на ноги, малышка росла, и Марк, кажется, впервые за долгие годы научился улыбаться так, чтобы эта улыбка касалась его глаз. Дом наполнился теплом, которого здесь так не хватало. И в этом тепле, в этом уюте, в этом мире, где всё было хорошо, Егор чувствовал себя лишним. Он был здесь, рядом, помогал, улыбался, шутил — но внутри него была пустота, которую он не мог заполнить.

В тот день он остался один. Марк уехал по делам, Дима исчез в своей обычной манере, Тая с малышкой была наверху, а Алиса — Алиса была где-то там, в этом доме, но он старался не думать о ней. Он стоял на кухне, пил воду, смотрел в окно на залитый солнцем сад и пытался не думать. О ней. О её глазах. О её голосе. О том, как она смотрела на него в больнице, когда он делал вид, что она для него пустое место. Он пытался не думать о том, как она дрожала, когда он сказал ей «доброе утро». Но мысли возвращались. Они всегда возвращались. И чем больше он пытался их прогнать, тем сильнее они впивались в него, как заноза, которую невозможно вытащить.

— Егор.

Голос раздался из-за спины — тихий, мягкий, почти шёпот, но в нём слышалась та самая настойчивость, которую он знал так хорошо. Егор вздрогнул, поперхнулся водой и закашлялся, чувствуя, как вода попала не в то горло. Он обернулся и увидел Таю. Она стояла прямо за его спиной, так близко, что он не слышал её шагов. Её лицо было серьёзным, и в её синих глазах было что-то, что заставило его сердце биться быстрее. Она смотрела на него с решимостью.

— Тая! Твою мать! — выдохнул он, вытирая губы и пытаясь откашляться. — Кто тебя этому учил? Я чуть не обосрался, блядь. Ты что, специально? Или у тебя ноги как у кошки?

Она приложила палец к губам, — Тссс... — прошептала она, оглядываясь назад, там мог кто-то быть. — Нас не должны услышать.

Егор выпрямился, поставил стакан на стол и посмотрел на неё. Он уже знал, о чём она хочет говорить. Он чувствовал это по её глазам, по её лицу, по тому, как она сжимала руки, по тому, как она колебалась, прежде чем заговорить.

— Что ты хочешь? — спросил он, и голос его стал ровным, спокойным, но внутри всё сжималось от напряжения. Он знал, что сейчас начнётся разговор, которого он так не хотел.

— Егор... — начала она, и в её голосе слышалась неловкость. Она явно чувствовала себя не в своей тарелке, но была настроена решительно. — Что за отношения у тебя с Алисой?

Он усмехнулся. Зло. Горько. Колко. Усмешка была такой же ледяной, как и его голос, когда он ответил:

— Она бегала жаловаться?

— Егор... — Тая покачала головой, и в её глазах мелькнула обида. — Она не жаловалась. Она моя подруга. Она просто рассказывала про вас. Не жаловалась — делилась. Есть разница. Она не просила меня вмешиваться. Она просто была честна со мной. А я, не могу не вмешиваться.

— Нет никаких «нас», — перебил он её, и голос его стал холодным, как лёд. — Меня с ней ничего не связывает. А то, что было, — ошибка. Я мужчина, не устоял. И всё. Не больше. Давай закроем эту тему. Продолжения не будет. Можешь ей по-дружески посоветовать начать жить. Начать свою жизнь. Без меня.

— Егор! — зашипела Тая, и в её глазах вспыхнула злость. Она смотрела на него так, как смотрят на упрямого ребёнка, который не хочет слушать очевидное. — Нельзя так! За любовь бороться надо! Она же любит тебя! Ты это видишь! Я вижу, как она смотрит на тебя, когда ты не смотришь на неё. Я вижу, как она страдает, когда ты делаешь вид, что её не существует. Я вижу, как она ждёт хоть одного твоего слова. А ты? Ты просто стоишь и смотришь, как она умирает у тебя на глазах. И тебе всё равно. Но ты ведь тоже любишь, Егор.

— Тая, блядь, не беси меня! — так же тихо шипел Егор, и в его голосе слышалась злость, которая копилась в нём днями, которая рвалась наружу, как пар из перегретого котла. — Ты много боролась? Один раз попробовала — и сбежала на три года. Ты теперь мне будешь рассказывать, как надо бороться? Ты, которая сама сдалась? Ты, которая бросила всё, потому что испугалась? И ты мне сейчас будешь читать лекции о любви?

Тая опустила глаза. Она молчала несколько секунд, и в этом молчании было столько боли, что Егору стало не по себе. Он знал, что ударил по больному. Он знал, что это было жестоко. Он знал, что это было подло. Но он не мог остановиться. Он был зол. Он был ранен. Он хотел, чтобы все оставили его в покое. Он хотел, чтобы она перестала говорить ему о том, что он должен делать.

— Ты прав, — сказала она тихо, и голос её дрожал, как струна, которая вот-вот лопнет. — Я сдалась. Я миллион раз уже пожалела о том, что послушала тогда свою гордость. Я потеряла три года жизни. Три года, которые я могла быть с Марком, с Тимофеем. Я потеряла их из-за того, что боялась. Я знаю, что такое бояться. Я знаю, что такое сдаться. И я знаю, что это самое страшное, что можно сделать. Но я это поняла. Я поняла, что любовь стоит того, чтобы за неё бороться. Даже если страшно. Даже если больно. Даже если кажется, что всё потеряно. Я женщина, Егор. А ты мужчина. Борись за любовь, прошу тебя. Не совершай мою ошибку. Не будь таким же трусом, как я.

— Нет никакой любви, — ответил Егор, и голос его стал усталым, почти безразличным. Он потёр лицо руками, чувствуя, как внутри всё сжимается от боли, которую он не мог выплюнуть. — Я не хочу нянчаться с малолеткой. Я хочу беззаботной, привычной жизни. Жизни взрослого человека. И знаешь, Тая... — он посмотрел на неё, и в его глазах была такая пустота, что у неё сердце сжалось. — Без любви можно жить. Поверь мне. Я живу. И ничего. Я дышу. Я просыпаюсь по утрам. Я делаю свои дела. Я не умираю. И это нормально. Это жизнь. И она не требует от меня того, что я не могу дать.

Тая покачала головой, и в этом жесте было столько боли и разочарования, что у него внутри всё перевернулось. Её глаза наполнились слезами, но она не дала им пролиться. Она смотрела на него, и в её взгляде было столько боли, что он не выдержал и отвёл глаза.

— Она не заслужила такого, — прошептала она, и голос её дрожал от слёз, которые она сдерживала из последних сил. — Она не заслужила того, чтобы ты с ней так поступал. Она не заслужила того, чтобы ты делал вид, что её не существует. Она не заслужила того, чтобы ты ломал её. Я вижу, как она страдает, Егор. Она любит тебя. А ты... — её голос сорвался, и она замолчала, собираясь с силами.

— Пусть возвращается во Владивосток, — сказал Егор, и голос его был холодным, как лёд. — Ей нечего там больше бояться. Она может начать новую жизнь. Без меня. Без всего этого дерьма. Она молодая, красивая, она найдёт кого-то, кто сможет дать ей то, что она хочет. Кто-то, кто не будет таким, как я. Кто-то, кто не боится любить.

— У неё никого нет там, Егор, — сказала Тая, и голос её сорвался. — Никого, кто мог бы ей помочь. Только наоборот. Ей там опасно. Там...

Она замолчала, прикусив губу, поняв, что чуть не сказала лишнего. Егор насторожился. Он смотрел на неё, и в его глазах мелькнула тревога. Что-то в её голосе, в её глазах заставило его сердце биться быстрее. Он чувствовал, что она скрывает что-то важное.

— Что там? — спросил он, и голос его стал жёстче, требовательнее. — Что ей там угрожает? Расскажи, Тая. Где и как ты с ней познакомилась? Я должен знать. Если ей что-то угрожает, я хочу знать.

Тая покачала головой, и в её глазах была боль, которую он не мог понять. Она смотрела на него, и в её взгляде было столько всего — и жалость, и боль, и желание защитить Алису.

— Нет, — сказала она, и голос её был твёрдым, как сталь. — Это не моя история, Егор. Это её история. И если ты хочешь узнать больше об Алисе, спроси её об этом сам. Я не имею права рассказывать тебе то, что она доверила мне. Это было бы предательством. Подумай ещё раз, Егор. Подумай, чтобы через время не кусать локти и не проклинать своё малодушие. Потому что если ты потеряешь её — ты потеряешь не просто женщину. Ты потеряешь свой шанс. И тогда уже ничего не вернёшь. Никогда.

— Успокойся, Тая, — сказал Егор, и в его голосе слышалась усталость, которая была старше их обоих. — Не буду я ничего проклинать. Если только тот день, когда она вломилась в мою жизнь.

Тая посмотрела на него, и в её глазах была такая боль. Она подняла руку и, не говоря ни слова, ткнула ему пальцем в лоб. Он вздрогнул, удивлённый этим жестом.

— Ну ты и дурак, Егор, — сказала она, и в её голосе слышалась одновременно и злость, и нежность, и боль. — Упрямый, несносный баран. И когда ты это поймёшь, уже может быть поздно. Ты упустишь своё счастье, и будешь жалеть об этом всю жизнь. Но тогда уже никто не сможет тебе помочь.

Она развернулась и ушла, оставив его стоять на кухне. Её шаги затихли в коридоре, и тишина снова накрыла его, как тяжёлое одеяло.

Егор остался один. Он смотрел на стакан с водой, на солнечный свет, просачивающийся сквозь шторы, на свои руки, которые сжимались в кулаки, и чувствовал, как внутри него всё закипает. Злость. Раздражение. Упрямство. Тая была права. Она была во всём права. Она говорила то, что он не хотел слышать. Но он не хотел этого слышать. Он не хотел признавать, что она права. Он не хотел бороться за любовь. Он не хотел бороться за Алису. Он не хотел бороться за ту, кто принёс в его жизнь хаос, боль, страдания. Он хотел, чтобы всё было по-старому. Чтобы он мог просыпаться по утрам и знать, что его жизнь — это только он, и никто больше. Чтобы он мог делать то, что хочет, не оглядываясь на неё. Чтобы он мог забыть её.

Но он не мог забыть. И это злило его ещё больше. Он злился на Таю за то, что она лезет не в своё дело. Злился на Алису за то, что она появилась в его жизни. Злился на себя за то, что не может просто выбросить её из головы. Он стоял на кухне, сжимал кулаки так, что ногти впивались в ладони, и в его голове билась одна мысль: «

Я не буду бороться. Я не хочу бороться. Я не буду страдать. Я не буду любить. Я не буду. Не буду. Не буду

». Он говорил это себе снова и снова, как мантру, как заклинание, которое должно было защитить его от этой боли. Но боль не уходила. Она оставалась. Она жила в нём, как жила всё это время. Она была в каждом его вздохе, в каждом ударе сердца, в каждой минуте тишины. Она была везде.

Он не знал, что будет дальше. Он знал только одно — он не изменит своего решения. Он останется при своём мнении. Он будет делать то, что считает нужным. Он будет жить так, как привык. И он не позволит никому — ни Тае, ни Марку, ни Диме, ни ей самой — заставить его передумать. Никто не сможет заставить его чувствовать то, что он не хочет чувствовать. Никто не сможет заставить его любить.

Алиса была где-то там, в этом доме. Она дышала с ним одним воздухом, ходила по тем же комнатам, смотрела в те же окна. Она была рядом — и одновременно далеко, как никогда. Он знал, что она страдает. Он видел это по её глазам, по её дрожащим рукам, по тому, как она сжималась, когда он проходил мимо. Но он не мог подойти к ней. Не мог сказать ей ни слова. Он не хотел давать ей надежду. Он не хотел давать ей надежду, которую не мог оправдать. Он не хотел снова делать ей больно. Он не хотел видеть её слёзы.

И он остался стоять на кухне один. Со своей злостью, со своей пустотой, со своей уверенностью в том, что он поступает правильно. Он не знал, сколько времени прошло. Может быть, минута. Может быть, час. Он просто стоял и смотрел в окно, чувствуя, как внутри него всё затихает. Как злость уходит, оставляя после себя только пустоту. И в этой пустоте он знал одно — он не изменит своего решения. Никогда.

---

Спустя ещё несколько недель.

Мир, наконец, пришёл в дом Орловых. Тот самый, долгожданный, выстраданный, за который они все заплатили слишком высокую цену. Тая и Марк больше не смотрели друг на друга с той болью, которая разъедала их изнутри годами. Они смотрели с любовью — простой, настоящей, без оглядок, без страха, без той лжи, что когда-то чуть не разрушила их. Готовились к свадьбе. Не торопясь, не суетясь, но с той уверенностью, которая появляется только у людей, прошедших через ад и вышедших из него живыми. Тимофей бегал по дому, кричал, смеялся, обнимал маму и не отпускал её ни на минуту. Малышка росла, менялась, улыбалась беззубым ртом, и в доме пахло счастьем — тем самым, которое не купишь ни за какие деньги, которое не заработаешь, не выпросишь. Оно просто было. Оно пришло.

А Егор и Дима вернулись в свои квартиры. Они вышли из дома брата, оставляя его с его семьёй, с его любовью, с его новым миром. У каждого из них была своя жизнь. У Егора — бары, шлюхи, бесконечная череда лиц, которые он не запоминал наутро. Он пил, трахал, делал вид, что живёт. Живёт той самой жизнью мечты, в которую так старательно пытается поверить и убедить в этом своих друзей. Он заполнял пустоту внутри себя телами, которые не имели имён, и возвращался в пустую квартиру, где его ждала только тишина. У Димы — тайны, которые он уносил с собой каждую ночь и о которых никто не знал. Он исчезал с наступлением темноты, возвращался под утро, и на его лице была какая-то необъяснимая пустота и печаль, которую пацаны не могли прочитать. Они волновались за него, но не лезли. Они знали: если Дима захочет, он расскажет сам. Или нет. Это было его право.

Алиса осталась с Таей. Она жила в их доме, помогала, была рядом, дышала с ними одним воздухом. И Тая каждый день благодарила судьбу за то, что эта девушка появилась в её жизни. Она была её сестрой. Не по крови, а по чему-то большему. По тому, что не выветривается годами. Но Алисе тоже нужно было дышать. Нужно было помнить, что она — не просто тень в чужом доме. Что она — живая, настоящая, молодая. Что у неё есть своя жизнь, свои желания, свои мечты.

Она подошла к Тае, когда та кормила малышку, и остановилась в дверях. В её руках была сумка, на лице — робкая, почти детская улыбка, которую она прятала последние недели. Свет падал на её волосы, делая их золотистыми, и в этом свете она казалась почти призрачной, почти нереальной.

— Тая, — сказала она, и голос её звучал неуверенно, как у ребёнка, который боится, что ему откажут. — Ты не могла бы выделить мне время сегодня? Я хочу в город. Просто погулять, подышать. Я так давно не была одна. Мне нужно... мне нужно вспомнить, что я существую.

Тая подняла на неё глаза и улыбнулась — той самой тёплой улыбкой, от которой у Алисы внутри всё согревалось. Она отложила малышку в кроватку, подошла к подруге и взяла её за руки.

— Лисичка, ты что? — сказала она, и голос её был мягким, как шёлк. — Ты мой близкий человек. Ты — не прислуга. Ты — сестра. Ты не должна спрашивать у меня разрешения, чтобы жить своей жизнью. Ты не должна спрашивать разрешения, чтобы дышать. Ты не должна спрашивать разрешения, чтобы быть счастливой. Никогда. Ты поняла?

Алиса кивнула. Она хотела сказать что-то, но слова застряли в горле. Она просто обняла Таю, прижалась к ней, чувствуя, как её тепло проникает в неё, заполняя ту пустоту, которую она носила в себе.

— Просто... я не хочу, чтобы ты думала, что я тебя бросаю. Или что мне надоело быть здесь. Просто... я хочу почувствовать себя собой. Я хочу вспомнить, каково это — быть Алисой, а не просто тенью в чужом доме.

— Я знаю, — перебила её Тая, гладя её по голове. — Я знаю. Иди. Гуляй. Дыши. Ты красивая, молодая, умная. Живи свою жизнь. Но будь осторожна. Там, в городе, полно всяких... извращенцев, — она усмехнулась, но в голосе её слышалась тревога. — Я тебя знаю, Лисичка. Ты всегда привлекаешь внимание. И ты слишком добрая, слишком открытая. Ты не умеешь говорить «нет». Будь осторожна, хорошо? Обещай мне.

Алиса засмеялась сквозь слёзы и выбежала из дома, чувствуя, как внутри неё разливается лёгкость, которую она не чувствовала уже очень давно. Она была свободна.

Она поехала в центр Питера. Солнце припекало, летний ветер играл с её волосами, и она чувствовала себя почти счастливой. Она вышла из такси на Невском, вдохнула полной грудью и улыбнулась. Город жил своей жизнью, кипел, шумел, дышал. Люди спешили по своим делам, и никто не обращал на неё внимания. Она была просто одной из них. Просто девушкой, которая гуляет по городу, наслаждается солнцем и свободой. Она ходила по магазинам, рассматривала витрины, покупала вещи — те, которые давно хотела, но всё откладывала. Она купила себе лёгкое летнее платье, которое так шло к её глазам, туфли на каблуке, которые делали её выше и стройнее, и маленькую сумочку, которая безумно ей понравилась. Каждая покупка была маленькой победой над той тенью, которой она стала. Каждая вещь напоминала ей, что она — живая, настоящая, что у неё есть право на красоту, на радость, на жизнь.

Она сидела в уютном кафе на Малой Морской, пила кофе с корицей, смотрела на прохожих, на их лица, на их улыбки, на их жизнь, которая была такой обычной и такой далёкой от её собственной. Она наблюдала за парой, которая сидела за соседним столиком и держалась за руки, и в груди её кольнуло что-то тёплое. Она хотела бы так же. Хотела бы, чтобы кто-то держал её за руку. Чтобы кто-то смотрел на неё так, как этот мужчина смотрел на свою женщину. Чтобы кто-то любил её. Но она отогнала эту мысль. Она не хотела думать о нём. Она хотела просто быть. Просто дышать. Просто жить.

Она гуляла по улицам, вдыхала запах лета, смотрела на небо, и ей казалось, что всё будет хорошо. Что она сможет забыть его. Что она сможет начать новую жизнь. Что она сможет быть счастливой. Без него. С кем-то другим. С тем, кто не будет бояться любить. С тем, кто не будет убегать. С тем, кто не будет делать ей больно.

Солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в багровые и золотые тона, когда Алиса решила, что пора возвращаться. Она поймала такси, погрузила в него свои пакеты и уже собралась захлопнуть дверь, как вдруг заметила, что одного пакета не хватает. Она обернулась, оглядела тротуар, но ничего не увидела.

— Девушка! — раздался голос за спиной. — Вы, кажется, это потеряли.

Она обернулась и увидела парня. Он стоял на тротуаре, держа в руках её пакет, и улыбался. На вид ему было около двадцати пяти — может, чуть больше. Короткие русые волосы, серые глаза, лёгкая небритость, которая не выглядела небрежно, а наоборот, придавала ему какой-то расслабленный, уютный вид. Он был в простой чёрной футболке, джинсах и кроссовках — одет просто, но со вкусом. И что-то в его улыбке было такое тёплое, такое открытое, что Алиса невольно улыбнулась в ответ.

— Ой, спасибо, — сказала она, забирая пакет. — Я даже не заметила, как уронила.

— Бывает, — усмехнулся он, пряча руки в карманы. — Я, когда за продуктами иду, тоже вечно что-то теряю.

Алиса засмеялась. Он казался таким простым, таким обычным — не таким, как те, с кем она сталкивалась в последнее время. Не таким, как Егор, который разрывал её на части одним взглядом. Не таким, как те, кто делал ей больно. Он был просто человеком, который улыбался ей на закате, и в его улыбке было что-то такое, что согревало.

— Ты местная? — спросил он, кивая на пакеты. — Или тоже туристка?

— Не местная, — ответила она. — Я приехала к сестре. А ты?

— Я местный, — сказал он, слегка пожав плечами. — Родился и вырос в Питере. Но честно сказать, в центре бываю редко. Работаю на окраине, поэтому, когда выбираюсь сюда, чувствую себя туристом. Всё кажется новым.

— Я тебя понимаю, — кивнула она.

— Давай я помогу тебе с пакетами, — предложил он, кивая на такси. — А то ты вон вся в покупках, как новогодняя ёлка.

Алиса хотела отказаться, но он уже шагнул вперёд и взял у неё часть пакетов.

— Садись, я загружу, — сказал он и улыбнулся так, что она не смогла отказаться.

Она села в машину, он загрузил её вещи в багажник, а потом наклонился к открытому окну.

— Слушай, — сказал он, чуть помедлив, — а можно твой номер? Ну, чтобы я знал, что ты доехала. Или просто чтобы в следующий раз, когда ты будешь в центре, позвать тебя на кофе. Если ты не против, конечно.

Алиса улыбнулась. Она чувствовала, как внутри неё разливается тепло. Он был таким ненавязчивым, таким спокойным, что она не чувствовала ни капли давления. Он просто спросил. Без игр, без подколов, без всего того дерьма, к которому она привыкла.

— Конечно, — сказала она, протягивая ему телефон. Он быстро забил свой номер, нажал вызов, сбросил, отдал телефон обратно и улыбнулся.

— Я, Влад, — сказал он. — Надеюсь, ты не пожалеешь, что дала мне номер.

— Я Алиса, — ответила она. — И я тоже надеюсь.

Машина тронулась, и она смотрела в зеркало заднего вида, пока он стоял на тротуаре и махал ей рукой. Она чувствовала себя лёгкой, почти счастливой. Впервые за долгое время она чувствовала себя настоящей. Живой. Желанной.

Она приехала домой, напевая какую-то песню, которая крутилась у неё в голове. В руках были пакеты, на лице — улыбка, которая не сходила с её лица. Она входила в дом через гостиную, где сидели Тая, Марк, Егор и Дима, и, не замечая их взглядов, громко крикнула:

— Всем привет!

И побежала наверх, лёгкая, как птица, оставляя за собой шлейф счастья и новизны. Она не видела лиц. Она не видела, как Тая улыбнулась ей вслед. Не видела, как Марк переглянулся с Димой. Не видела, как Егор, который стоял у стены, смотрел на неё с таким лицом, будто ему в сердце вонзили нож. Она ничего не видела. Она была счастлива.

В комнате, где сидели все, повисла тишина. Она была такой плотной, что можно было резать ножом. Тая перевела взгляд на Егора. Марк посмотрел на Таю. Дима — на всех троих. А Егор стоял и не мог вымолвить ни слова. Его лицо было каменным, но в глазах горела злость, которую он не мог скрыть. Злость на неё. На себя. На то, что она была такой счастливой без него. На то, что она улыбалась кому-то другому. На то, что она дышала. Жила. Существовала.

— И где она была? — спросил Егор, и голос его был напряжённым, почти шипящим, как у человека, который сдерживает себя из последних сил. Он смотрел на Таю, ожидая ответа.

— В городе, — спокойно ответила Тая, и в её голосе слышалась та самая сталь, которую она приобрела за эти годы. — Она не обязана отчитываться. Она живёт свою жизнь, Егор. Свою. Как ты и хотел. И если тебе это не нравится...

— Она не должна была уходить одна! — перебил он, и в его голосе слышалась злость, которая копилась в нём все эти дни. — Ты знаешь, что там, в городе, может быть опасно! Она — девушка! Она...

— Она взрослая женщина, — сказала Тая, и голос её стал твёрже, как сталь, которую закалили в огне. — И она не обязана тебе отчитываться. Ты сам выбрал не иметь с ней ничего общего. Ты сам сказал, что вы чужие. Так почему тебя сейчас так колбасит? Почему ты смотришь на неё так, будто она тебе что-то должна? Она тебе ничего не должна, Егор. Ты сам выбрал этот путь.

Егор сжал челюсть, чувствуя, как слова Таи бьют по нему с такой силой, что он не может дышать. Он хотел сказать ей что-то, хотел оправдаться, но не мог. Потому что она была права. Он сам выбрал эту дорогу. Он сам сказал, что между ними ничего нет. И теперь он не имел права злиться на то, что она живёт своей жизнью. Не имел права ревновать. Не имел права чувствовать то, что чувствовал. Но он чувствовал. И это разрывало его на части.

Он не сказал ни слова. Просто развернулся и пошёл к двери. Его шаги были тяжёлыми, злыми, и в них слышалась вся та злость, которую он не мог выплеснуть. Он дернул дверь так резко, что она едва не отлетела с петель. Ручка звякнула, стены дрогнули.

— Егор! — крикнул Марк ему вслед. — Дом мне не сломай от злости! Мы, блядь, только что его отремонтировали!

— Оооо... — протянул Дима, и в его голосе слышалась насмешка, такая же густая и тёплая, как тот вечерний воздух за окном. — Ещё один Отелло... — и он заржал, громко, искренне, с той самой дьявольской улыбкой, которую все так знали. — Блядь, Егор, ты бы себя видел! Ревнуешь, как мальчишка!

— Пошли вы нахуй, оба, — крикнул им в след Егор.

Марк, Дима и Тая переглянулись. В их глазах было понимание. И смех. И боль. И надежда на то, что этот упрямый, бестолковый, сломанный мужик наконец-то поймёт, что он не может жить без неё. Что он не может быть счастливым без неё. Что он уже не тот, кем был раньше. И что если он не сделает шаг сейчас, он потеряет её навсегда. Они смотрели на закрывшуюся дверь и молчали, чувствуя, как внутри них поднимается что-то новое. Что-то, что требовало от них действий. Что-то, что могло изменить всё.

---

Алиса влетела в свою комнату и, не останавливаясь, бросила пакеты на кровать. Они разлетелись по одеялу, как разноцветные острова, и она смотрела на них, чувствуя, как внутри неё разливается тёплая, почти забытая волна — волна лёгкости, свободы, той самой радости, которую она не испытывала уже так долго, что почти забыла, как она пахнет. Она подошла к окну, распахнула его настежь, и вечерний воздух ворвался в комнату, наполняя её запахом лета, травы и той свободы, которую она так долго искала.

Она улыбнулась своему отражению в стекле, провела пальцами по губам, которые всё ещё хранили ту лёгкую, спокойную улыбку, с которой она попрощалась с Владом. Ей было хорошо. Ей было легко. Она чувствовала себя настоящей — не тенью, не призраком, а живой, желанной, красивой девушкой, у которой есть будущее. Она подошла к пакетам, вытащила новое платье — лёгкое, летнее, солнечное — и приложила его к себе, глядя в зеркало на шкафу. Оно было таким, каким она хотела быть сама — светлой, свободной, красивой. Она покружилась перед зеркалом, чувствуя, как ткань касается её тела, как её волосы развеваются, как улыбка не сходит с её лица.

Она вспомнила Влада. Как он смотрел на неё, как улыбался, как легко, без давления, попросил её номер. Он не был похож на Егора. Он не был похож ни на кого из тех, кто делал ей больно. Он был простым, открытым, и в его глазах не было той ледяной пустоты, которая разрывала её сердце. Он видел только её — ту, которую она хотела бы быть всегда. Алиса села на кровать, взяла телефон и посмотрела на его номер. «Влад». Она улыбнулась, чувствуя, как внутри неё разливается тепло, и отложила телефон в сторону. Она подошла к окну, вдохнула свежий воздух и закрыла глаза.

Она не хотела думать о нём сегодня. Она хотела быть собой. Свободной. Счастливой. Она чувствовала, что у неё есть шанс. Внутри неё разливалось то самое тепло, которое она так долго искала. Тепло надежды. Тепло будущего. Тепло жизни, которая принадлежала только ей.

---

Егор вылетел из дома, хлопнув дверью так, что стёкла в прихожей жалобно звякнули. Он не слышал ни крика Марка, ни смеха Димы, ни их переглядываний — он слышал только, как кровь стучит в висках, как сердце колотится где-то в горле, как злость застилает глаза красной пеленой. Он сел в машину, завёл двигатель, и она рванула с места так резко, что шины взвизгнули по асфальту. Он вдавил педаль газа в пол, чувствуя, как скорость сжигает ту злость, которая разрывала его изнутри. Но она не уходила. Она оставалась, как заноза, как тот самый яд, который она впрыснула ему в кровь своим счастьем, своей улыбкой, своей лёгкостью.

— Сука, — прошипел он, сжимая руль. — Мелкая, паршивая дрянь. Какого хера она такая счастливая? С чего вдруг? Куда она ходила? С кем? Какой мудак осчастливил её?

Он ударил ладонью по рулю, чувствуя, как гудок пронзил тишину ночи, разрывая её на части.

— Она даже не посмотрела на меня, — рычал он, и голос его дрожал от злости, от ревности, от той дикой, животной боли, которую он не мог контролировать. — Она влетела, крикнула «всем привет», улыбнулась, и побежала наверх. Наверх, блядь! Как будто меня там не было! Как будто я — пустое место! Как будто я не существую!

Он сжал челюсть, чувствуя, как желваки ходят ходуном.

— Она была счастлива, — выплюнул он, и голос его сорвался на хрип. — Она была счастлива без меня. С кем-то другим. Она улыбалась ему. Она... она... — он не мог договорить, захлебнулся собственной злостью, чувствуя, как внутри всё переворачивается от одной мысли, что она улыбалась кому-то другому.

Он остановился на красном свете, уставился на огни, которые мелькали в темноте, и почувствовал, как внутри него всё затихает. Злость уходила, оставляя после себя только пустоту. И в этой пустоте он понял то, чего боялся признать даже себе.

Он мечтал, чтобы она отстала. Он мечтал, чтобы она исчезла из его жизни, чтобы перестала лезть в его голову, перестала преследовать его по ночам, перестала сводить с ума. Он мечтал, чтобы она наконец оставила его в покое и он мог вернуться к своей привычной, спокойной, пустой жизни, где не было ни боли, ни страха, ни этой проклятой любви, которую он не хотел признавать. Он мечтал об этом каждую ночь, когда не мог уснуть, думая о ней. Он мечтал об этом каждое утро, когда просыпался с её именем на губах. Он мечтал об этом, когда смотрел на других женщин, пытаясь забыть её лицо.

И вот она отстала. Она перестала лезть к нему. Она перестала ждать. Она перестала надеяться. Она перестала страдать из-за него. Она улыбалась. Она была счастлива. Она жила своей жизнью — без него.

И ему стало невыносимо.

Словно нож под рёбра. Холодный, длинный, беспощадный. Он воткнулся туда, где болит сильнее всего, и не вынимался. Он сидел в машине, сжимая руль, и чувствовал, как эта боль разливается по всему телу, как она заполняет каждую клетку, как она не даёт дышать. Он хотел, чтобы она отстала. И когда она отстала, он понял, что не может без неё. Что она стала частью него. Что она влезла туда, куда никого больше не хотел пускать. Что она сломала его стены. И это бесило его. Это бесило его до зубного скрежета. Потому что он не хотел этого признавать. Он не хотел быть слабым. Он не хотел зависеть от какой-то девчонки, которая перевернула его жизнь вверх дном.

— Нет, — сказал он вслух, и голос его был твёрдым, как сталь. — Я не буду. Я не буду бегать за ней. Я не буду умолять её. Я не буду признаваться в том, что она мне нужна. Она — никто. Она — просто малолетка, которая влезла в мою жизнь. И я вышвырну её. Я вышвырну её из своей головы. Я вышвырну её из своего сердца. Я сделаю это. Я сильнее. Я справлюсь.

Он нажал на газ, и машина рванула вперёд, в темноту, в ту самую пустоту, которая ждала его. Он не будет бежать за ней. Он будет жить. Он будет делать то, что делал всегда. Он будет забывать. Он будет выживать. Он будет доказывать себе, что она ему не нужна. Что ему никто не нужен. Что он сильнее. Что он сможет без неё. Даже если внутри всё разрывается на части. Даже если нож под рёбрами всё ещё торчит. Даже если эта боль не уходит.

Он будет жить. Он всегда жил. И он будет жить дальше. Без неё.

Глава 16. СПАСИ МЕНЯ

Наступило следующее утро. Солнце заливало комнату Алисы тёплым золотистым светом, просачиваясь сквозь шторы и оставляя на полу длинные светлые дорожки, в которых танцевали пылинки — маленькие, почти невесомые, словно её собственные надежды, которые она так долго прятала. Она проснулась с чувством лёгкости, которого не испытывала уже очень давно. Тело было расслабленным, голова — ясной, и на душе было удивительно спокойно. Она потянулась, чувствуя, как мышцы приятно напрягаются, и улыбнулась своим мыслям. Вчерашний день был хорошим. Вчерашний день был началом чего-то нового. Началом той жизни, в которой она снова могла дышать полной грудью, не оглядываясь на чужую боль, не боясь сделать шаг вперёд, не чувствуя, что кто-то держит её за горло.

Она вспомнила Влада. Его улыбку, его глаза, то, как он смотрел на неё, когда они прощались. Вспомнила, как легко и просто они обменялись номерами, как она чувствовала себя настоящей, живой, желанной — не той, кого отталкивают, не той, кому делают больно, а той, кто может нравиться просто так, без игр, без подколов, без всего того дерьма, к которому она привыкла. Она встала с кровати, подошла к окну, распахнула его настежь и вдохнула свежий утренний воздух, наполненный запахом весны, травы и свободы. Жизнь за окном казалась ей музыкой — живой, настоящей, такой же, какой она хотела быть. Сегодня будет хороший день. Она чувствовала это каждой клеткой своего тела.

Она собралась, надела то самое лёгкое летнее платье, которое купила вчера, и покружилась перед зеркалом. Оно идеально сидело, подчёркивая её фигуру, делая её стройнее и выше, и она чувствовала себя красивой — по-настоящему, без сомнений, без оглядки на чужое мнение. Она сделала лёгкий макияж — чуть подвела глаза, добавила блеска на губы, распустила волосы, которые мягкими волнами падали на плечи, и добавила любимые духи — те, что пахли весной и надеждой. Она улыбнулась своему отражению. Она была готова к новому дню. К новой жизни. К той жизни, в которой не было боли, не было страха, не было Егора. В которой была только она и её свобода.

Её телефон завибрировал. Она взяла его и увидела сообщение от Влада: «Доброе утро, Алиса! Надеюсь, ты выспалась и чувствуешь себя отлично. Я знаю одно уютное кафе в центре, там подают лучший кофе в городе, а по вечерам играет живая музыка. Хотел бы пригласить тебя на ужин сегодня. Надеюсь, у тебя нет планов, потому что я бы очень хотел провести этот вечер с тобой и узнать тебя лучше».

Алиса улыбнулась, чувствуя, как внутри неё разливается тепло. Ей было приятно получать такие сообщения — простые, искренние, без двойного дна, без той игры, к которой она привыкла с Егором. Она ответила быстро: «Доброе утро! Спасибо, спалось отлично. Я не против, с удовольствием проведу вечер с тобой. Во сколько?»

Через минуту пришёл ответ: «В семь? Я могу заехать за тобой, если хочешь. Или мы можем встретиться в центре, как тебе удобнее. Мне не важно, где, главное — чтобы ты чувствовала себя комфортно».

«Договорились! Встретимся в кафе. Скинь мне адрес, я приеду сама. Мне нравится чувствовать себя независимой», — написала она и отложила телефон. Ей было хорошо. Ей было легко. Она чувствовала себя почти счастливой — той самой, забытой, детской радостью, которую она не испытывала уже так долго, что почти забыла, как она пахнет.

Она спустилась вниз, подошла к Тае, которая готовила завтрак на кухне, и, улыбнувшись, сказала:

— Тая, я сегодня вечером пойду в кафе. С тем парнем, с которым познакомилась вчера. Его зовут Влад. Он пригласил меня на ужин. Он кажется очень милым и порядочным. Как думаешь, мне стоит пойти?

Тая подняла на неё глаза, улыбнулась той самой тёплой, сестринской улыбкой, от которой у Алисы внутри всё согревалось, и кивнула:

— Отлично, Лисичка. Ты заслуживаешь хорошего вечера. Ты заслуживаешь счастья, помни об этом. Только будь осторожна, хорошо? В наше время нельзя доверять первому встречному. И не забудь зарядить телефон. Мало ли что.

— Обещаю, — ответила Алиса и убежала собираться, чувствуя, как внутри неё разливается тепло и предвкушение.

---

Егор сидел в своём офисе, смотрел на экран монитора и не видел ни одной цифры. Вчерашний вечер всё ещё стоял у него перед глазами. Её счастливое лицо, её улыбка, её лёгкость, с которой она влетела в дом и крикнула «всем привет». Она даже не посмотрела на него. Она прошла мимо, как будто он был пустым местом, как будто его не существовало, как будто всё, что между ними было, никогда не происходило. Он сжал в руке карандаш и сломал его пополам, даже не заметив. Злость поднималась внутри, заливая всё горячей, липкой волной, которая не давала дышать. Он швырнул остатки карандаша в стену, чувствуя, как это помогает хоть немного выпустить пар, но внутри становилось только хуже.

— Сука, — прошипел он, откидываясь на спинку кресла и закрывая глаза. — Мелкая паршивая дрянь. Она была счастлива. С кем-то другим. Она смеялась. А я сижу здесь, сжигаю себя изнутри и не могу выкинуть её из головы. Я хотел, чтобы она отстала. Я молился об этом. Я мечтал об этом каждую ночь. И когда она отстала, мне стало больно. Какого хера? Почему я не могу просто жить? Почему я не могу забыть её?

Он схватил со стола ручку и швырнул её в стену с такой силой, что она сломалась при ударе, разлетевшись на куски. Потом взял степлер и тоже отправил его вслед за ручкой. Потом — папку с бумагами, и она разлетелась по всему кабинету, словно белые птицы, которые не могли найти покоя. Бумаги кружились в воздухе, медленно опускаясь на пол, и он смотрел на них, чувствуя, как внутри него поднимается волна злости, смешанной с бессилием.

— Почему она не страдает? — рычал он, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони, оставляя полумесяцы боли. — Почему она живёт своей жизнью, а я не могу выбросить её из головы? Почему я злюсь, когда она счастлива? Почему я хочу, чтобы она страдала так же, как страдаю я? Почему я не могу просто забыть ее? Она — никто. Она — просто малолетняя соплячка, которая влезла в мою жизнь. Я вышвырну её из своей головы. Я вышвырну её из своего сердца. Я сделаю это. Я сильнее. Я справлюсь.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он встал, подошёл к окну, упёрся лбом в холодное стекло и попытался успокоиться. Он смотрел на город, на людей, которые жили своей обычной жизнью, и чувствовал, как внутри него всё затихает. Злость уходила, оставляя после себя только пустоту. Он не хотел думать о ней. Он не хотел чувствовать. Он хотел работать, жить, делать свои дела, как делал всегда. Но она была везде. В его голове, в его крови, под его кожей. И он не знал, что с этим делать. Он ненавидел её за это. И он ненавидел себя за то, что не может просто вышвырнуть её из своей жизни. Он мечтал, чтобы она отстала. Он молился, чтобы она исчезла. И когда она отстала, ему стало невыносимо. Словно нож под рёбра. Холодный, длинный, беспощадный. Он воткнулся туда, где болит сильнее всего, и не вынимался. Он сидел в своём кабинете, сжимая кулаки, и чувствовал, как эта боль разливается по всему телу, как она заполняет каждую клетку, как она не даёт дышать.

---

Вечер наступил быстро, как будто само время хотело, чтобы этот день закончился. Алиса сидела в уютном кафе в центре, смотрела на Влада, который рассказывал о своей работе, о своих увлечениях, о том, как он любит путешествовать. Свет свечей мягко освещал его лицо, делая его черты более тёплыми, почти домашними. Он был таким простым, таким открытым, таким нормальным — не таким, как Егор. Не таким, как те, кто делал ей больно. Она чувствовала себя с ним легко, спокойно, почти беззаботно. Он не давил на неё, не требовал ничего, не смотрел на неё так, как будто она была его собственностью. Он просто был рядом. И этого было достаточно.

— Алиса, — сказал он, когда они уже допили кофе, и в его голосе послышалась лёгкая нерешительность, — у моего друга сегодня день рождения. Он пригласил меня к себе за город. Там будут его друзья, их девушки, будет весело. Не хочешь составить мне компанию? Я понимаю, что это неожиданно, но мне было бы приятно, если бы ты поехала со мной. Мы могли бы провести время весело, я обещаю, что ты не пожалеешь. Там красивое место, лес, озеро, и друзья у меня хорошие, ты не пожалеешь. Продолжим наше небольшое свидание.

Алиса колебалась всего секунду. Она хотела продолжить этот вечер. Она хотела чувствовать себя нужной, желанной, частью чего-то хорошего. И она согласилась.

— Хорошо, — сказала она с улыбкой, чувствуя, как внутри неё разливается тепло. — Я поеду с тобой.

Они сели в его машину и поехали за город. Дорога была длинной, но Алиса не обращала на это внимания. Она смотрела в окно, на проносящиеся мимо деревья, на закат, который окрашивал небо в багровые и золотые тона, и чувствовала себя почти счастливой. Она не думала о нём. Она не думала о боли. Она просто жила. Ветер играл с её волосами, и ей казалось, что она летит, что она свободна, что она может дышать. Она улыбнулась своим мыслям и почувствовала, как внутри неё разливается тепло. Сегодня был хороший день. Сегодня был её день.

Дом, в который они приехали, был большим, стоял в лесу, вдали от города, окружённый высокими соснами, которые казались чёрными в сгущающихся сумерках. Внутри было шумно, играла музыка, смеялись люди. Запах алкоголя и духов смешивался с ароматом дыма, и Алиса почувствовала, как внутри неё поднимается лёгкая тревога. Но она отогнала её. Влад представил её своим друзьям, и она улыбалась, чувствуя, как они обнимают её, как они говорят ей приятные вещи. Они казались такими дружелюбными, такими открытыми. Она расслабилась, чувствуя, что здесь нет ничего опасного. Влад не на минуту не отходил от Алисы, не выпускал её руку из своей. Она чувствовала тепло и заботу, и это согревало её.

— Ты такая красивая, — сказал один из парней, подошедший познакомиться с Алисой, сжимая её плечо немного дольше, чем следовало. — Влад, тебе повезло.

— Спасибо, — улыбнулась Алиса, чувствуя, как его рука всё ещё лежит на её плече. Она попыталась отстраниться, но он не убрал руку.

Алису стали точить нехорошие мысли. Она пыталась их отогнать. Возможно, их навязчивость и настойчивость ей только мерещатся. Возможно, она накрутила себя, или это наставления Таи на неё так действуют, или это прошлое не даёт ей расслабиться. Но глаза было невозможно обмануть. Они видели то, что видели. И то, что они видели, ей не нравилось.

— Выпей с нами, — сказал другой парень, протягивая ей стакан с чем-то крепким. Его улыбка была слишком широкой, слишком настойчивой. — Это наш фирменный коктейль. Ты должна попробовать. Мы так рады, что ты приехала. Влад нам рассказывал о тебе, о том, что наконец-то встретил достойную девушку.

— Спасибо, я не пью, — ответила Алиса, стараясь улыбнуться, но чувствуя, как внутри неё поднимается тревога. Она посмотрела на Влада, надеясь, что он вмешается, но он просто улыбнулся и кивнул.

— Да брось, это просто сок, — настаивал он, и в его голосе слышались настойчивые нотки, от которых у неё по коже пробежали мурашки. — Ты же не хочешь обидеть именинника? Это его день рождения. Все пьют, и ты пей. Не будь белой вороной.

Алиса почувствовала, как паника охватила каждую клетку её тела. Она знала это чувство, она его помнит. Она взяла стакан, сделала глоток и почувствовала, как алкоголь обжигает горло. Она не хотела пить. Она хотела уйти. Но она не знала, как.

Она сидела в гостиной, чувствуя, как вокруг неё сжимается кольцо. Её обнимали, прижимали к себе, предлагали выпить ещё. Кто-то положил руку ей на колено, и она вздрогнула, как от удара током. Она поняла, что всё не так. Она поняла, что она в опасности. Она поняла, что эти люди не те, за кого себя выдают, не те, за кого выдавал их Влад. Он сам смотрел на неё с улыбкой, которая теперь казалась ей хищной, и она чувствовала, как страх парализует её.

— Я пойду в туалет, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, хотя внутри всё дрожало. — Я скоро вернусь.

Алиса постаралась улыбнуться как можно естественнее и встала. Она пошла в коридор, чувствуя, как их взгляды сверлят её спину, как они провожают её глазами, как их улыбки становятся всё шире. Она зашла в туалет, закрылась на замок, прислонилась к двери и попыталась успокоиться. Её руки дрожали. Она чувствовала, как сердце колотится где-то в горле, как дыхание сбивается, как слёзы подступают к глазам. Она достала телефон и набрала номер Димы. Гудки. Никто не отвечал. Она набрала снова — тишина. Дима был недоступен. Его телефон был выключен, как всегда по вечерам, когда он исчезал неизвестно куда.

Она почувствовала, как паника накрывает её, как она теряет контроль над ситуацией. Она не знала, что делать. Она не знала, куда бежать и к кому обращаться. К Тае нельзя — она с ума сойдёт, у неё маленькие дети. Марк? Нет. Его она всё так же боялась. И тогда она набрала номер Егора. Единственный, кто остался, кто мог бы помочь. Единственного, кого она боялась просить о помощи. Но сейчас он остался единственным у кого она могла попросить помощи, хоть и не хотела этого делать.

Первый звонок. Она слышала гудки и молилась, чтобы он ответил. Никто не взял трубку. Второй звонок. Снова гудки. Её сердце колотилось где-то в горле. Она чувствовала, как слёзы подступают к глазам.

Третий звонок. Трубку подняли, и его голос прозвучал зло, раздражённо, почти грубо:

— Чего тебе? Какого хера ты звонишь? Что тебе от меня надо? Я занят! У меня работа!

Она не выдержала. Слёзы потекли по её лицу, и она закричала в трубку, стараясь перекричать громкую музыку, чувствуя, как её голос срывается на истерику:

— Егор! Пожалуйста! Спаси меня! Мне страшно! Они хотят со мной что-то сделать! Я не знаю, где я! Я боюсь! Помоги мне! Пожалуйста!

Он замер на мгновение. В его голове пронеслась мысль, что она снова играет с ним, что она снова хочет его внимания, его боли. Но в её голосе было столько страха, столько отчаяния, что он не мог игнорировать это. Он слышал в трубке громкую музыку, смех, чьи-то пьяные голоса. Он вскочил с кресла, чувствуя, как его сердце начинает биться быстрее, как адреналин заполняет каждую клетку.

— Где ты? — спросил он, и голос его стал жёстким, требовательным, как сталь. — Скажи мне, где ты? Кто с тобой? Что случилось? Отвечай!

— Я не знаю, где я! — кричала она, чувствуя, как её голос срывается на рыдания. — Я не знаю! Там какой-то дом, лес, мы ехали за город! Влад привёз меня сюда, а они... они хотят, чтобы я пила, они трогают меня, Егор, мне страшно! Они не отпускают меня! Они говорят, что я должна остаться! Я не знаю, что мне делать! Я боюсь!

— СКИНЬ МНЕ СВОЮ ЛОКАЦИЮ! — рявкнул он, чувствуя, как злость и страх смешиваются внутри него. — НЕМЕДЛЕННО! Я ЕДУ! ЗАПРИ ДВЕРЬ И НЕ ВЫХОДИ! СЛЫШИШЬ МЕНЯ? Я СКОРО!

Она сбросила ему локацию, и он увидел на экране точку где-то в пригороде, в лесу, вдали от города. В этот момент в дверь туалета постучали. Голос Влада прозвучал через дверь, настойчивый, почти требовательный:

— Алиса, ты там? Открой. Что ты делаешь? Выходи, мы тебя ждём. Не заставляй нас ждать. Мы уже начали волноваться. Ты не хочешь обидеть нас? Выходи сама, или я вынесу эту дверь!

Алиса замерла, чувствуя, как страх парализует её. Она прижала телефон к уху и прошептала, чувствуя, как её голос дрожит:

— Егор, он здесь. Он стучит в дверь. Что мне делать?

— Лисица, слушай меня внимательно, — его голос был твёрдым, как сталь, и в нём слышалась та самая уверенность, которая давала ей надежду. — Не открывай. Не выходи. Я уже еду. Ты слышишь меня? Держись. Я скоро буду. Ты поняла? Ты будешь в безопасности. Я не позволю им сделать тебе больно. Двадцать минут, Лисица. Всего двадцать минут. Ты справишься.

Она кивнула, хотя знала, что он не видит её. Её руки дрожали, слёзы текли по лицу, но она чувствовала, как внутри неё появляется крошечная искра надежды. Он едет. Он спасёт её.

Егор схватил пистолет из сейфа, выбежал из офиса, не заметив, как уронил стопку бумаг на пол. Он сел в машину, завёл двигатель и рванул с места, вдавливая педаль газа в пол. Он пытался дозвониться до Димы, но телефон был выключен. Он ругался сквозь зубы, чувствуя, как страх и злость смешиваются внутри него.

— Димон, твою мать, где ты?! — заорал он в пустоту, зная, что тот не слышит. — Почему ты всегда выключаешь телефон, когда ты нужен?! Где ты, блядь, пропадаешь последнее время?!

Он сжал руль так, что костяшки побелели, и прошептал, чувствуя, как его голос дрожит от напряжения и страха:

— Держись, Лисица. Я еду. Я спасу тебя. Я не позволю им сделать тебе больно. Никому не позволю. Двадцать минут, Лисица. Двадцать минут, и я буду рядом. Ты только держись.

Ночь. Тёмная, как бездна. Егор летел по пустой дороге, стиснув руль так, что кожа на костяшках была готова треснуть, и чувствуя, как адреналин заливает каждую клетку его тела, как кровь стучит в висках, как сердце колотится где-то в горле. Он не знал, что там. Он не знал, сколько их. Он знал только одно — он спасёт её. Даже если это будет стоить ему жизни. Даже если это разорвёт его на части. Он спасёт её. Он должен. Он не может потерять её. Не сейчас. Не когда он только начал понимать, что она для него значит. Он не видел дороги. Он видел только её лицо, её глаза, полные страха, её голос, который срывался на крик в трубке, её слёзы, которые он слышал, даже не видя их. Каждый её всхлип врезался в его сознание, как удар ножа, каждый звук её голоса разрывал его на части.

Он слышал, как она задыхается от страха, как её голос ломается, как она умоляет его о помощи. Она звала его, единственного, кто мог её спасти, и это было страшнее любых пуль, страшнее любой боли. Он ненавидел её за то, что она влезла в его жизнь, за то, что она заставила его чувствовать, за то, что она стала его слабостью. Он ненавидел себя за то, что не был рядом, когда она нуждалась в нём. Он ненавидел того мудака Влада, который посмел прикоснуться к ней, который посмел напугать её, который посмел сделать ей больно. И он молился — молился всем богам, в которых не верил, — чтобы она была цела, чтобы он успел, чтобы не было поздно.

«

Держись, Лисица», —

шептал он, чувствуя, как его голос дрожит от напряжения, как слова вырываются из него сами собой, как молитва, как заклинание, как последняя надежда. — «

Держись. Я почти там. Я не позволю им сделать тебе больно. Я убью их всех, если они тронут тебя. Я убью их всех».

Он вдавил педаль газа в пол, чувствуя, как машина набирает скорость, как она летит по пустой дороге, как ветер свистит за окном, заглушая звук мотора. Он не знал, сколько времени прошло. Может быть, десять минут. Может быть, двадцать. Он потерял счёт. Он слышал только, как бьётся его сердце, как кровь стучит в висках, как его дыхание сбивается. Он смотрел на навигатор, на точку, которая приближалась с каждой секундой, и чувствовал, как внутри него поднимается волна страха, смешанного с яростью. Он не мог дышать. Он не мог думать. Он мог только ехать, мчаться вперёд, чувствуя, как каждая секунда превращается в вечность, как каждая минута становится годом. Он знал, что она ждёт его. Он знал, что она держится из последних сил. Он знал, что если он не успеет, он никогда не простит себе этого.

«Только не сейчас», — думал он, сжимая руль, чувствуя, как мышцы спины напряжены до предела, как каждая клетка его тела кричит от напряжения. — «Ей никто не имеет права делать больно. Никто. И я тоже».

---

А в это время в доме, где музыка гремела так, что стены дрожали, а пьяные голоса сливались в один гул, Алиса слышала, как ломают дверь туалета. Она стояла за ней, прижавшись спиной к холодному дереву, чувствуя, как её сердце колотится где-то в горле, как слёзы застилают глаза, как руки дрожат так, что она едва держит телефон. Егор сказал ей не открывать. Он сказал ей держаться. Она верила ему. Она хотела верить. Но в дверь били с такой силой, что она чувствовала, как каждый удар отдаётся в её теле, как страх парализует её, как мир сужается до этой маленькой комнаты, до этого замка, который вот-вот сломают.

— Алиса! — голос Влада был пьяным, злым, требовательным. — Открой! Ты что, блядь, там уснула? Выходи! Мы тебя ждём! Не заставляй нас ждать!

Она молчала, зажимая рот рукой, чтобы не закричать, чтобы не выдать себя. Но она знала, что они не остановятся. Она слышала, как они смеются, как они обсуждают её, как они говорят о том, что она «сама хотела», что она «не должна была соглашаться», что она «получила, что заслужила». Она чувствовала, как мир рушится вокруг неё, как её надежда тает с каждым ударом.

— Открывай, сука! — заорал кто-то из них, и его голос был таким злым, таким жестоким, что у неё подкосились ноги. — Или мы выломаем эту дверь, и тогда тебе будет ещё хуже!

Она слышала, как они ломают замок, как дерево трещит, как дверь поддаётся. Она слышала их смех, их пьяные голоса, их обещания сделать ей больно. Она чувствовала, как её тело дрожит от страха, как её душа уходит в то место, где нет боли, где нет страха, где нет их. Она закрыла глаза и прошептала:

— Егор... Пожалуйста... Скорее...

Дверь с грохотом открылась. Сильные руки схватили её, вытащили из туалета, и она почувствовала, как её тащат по коридору, как её ноги не касаются пола, как мир кружится вокруг неё. Она слышала их голоса, их смех, их грязные слова.

— Ну чего ты, Алиса? Мы же аккуратно. Тебе понравится. Мы хорошие. Мы не сделаем тебе больно. Только если ты сама захочешь.

— Отпустите меня! — кричала она, чувствуя, как её голос срывается на истерику. — Пожалуйста! Отпустите! Я не хочу! Я не хочу!

— А ты не хочешь? — усмехнулся Влад, и его голос был таким спокойным, таким уверенным, что она почувствовала, как её тело покрывается холодным потом. — А ты сама поехала со мной. Ты сама согласилась. Ты сама хотела. Не прикидывайся, Алиса. Ты же не маленькая девочка. Ты знала, на что шла.

— Я не знала! — кричала она, чувствуя, как её тело бьёт дрожь, как слёзы текут по её лицу. — Я не знала! Я думала, ты нормальный! Я думала, ты хороший! А ты... ты просто мусор! Ты грязь! Отпустите меня!

— Ой, какие мы гордые, — сказал один из них, и его голос был таким насмешливым, таким злым. — А мы тебя сейчас научим, как быть хорошей девочкой. Тебе понравится. Мы обещаем.

Они затащили её в комнату, бросили на кровать, и она почувствовала, как её руки и ноги держат, как кто-то рвёт на ней платье, как издеваются над её телом, как её душа уходит в то место, где нет их. Она перестала кричать. Она перестала плакать. Она просто лежала и смотрела в никуда, чувствуя, как её тело дрожит от рыданий, которые уже не могли вырваться наружу.

Влад уже сидел на ней, тяжело дыша, чувствуя, как его возбуждённый член пульсирует в руке, готовый вонзиться в неё в любой момент. Его глаза были мутными от алкоголя и животной похоти, он не видел перед собой человека — он видел только тело, которое хотел взять силой. Он наклонился, приставил головку своего члена к её входу, провёл им по влажным от страха и отчаянных слёз половым губам, и Алиса почувствовала это прикосновение — горячее, чужое, грязное. Это прикосновение вернуло её в реальность. Она почувствовала, как её тело содрогнулось от отвращения, как страх парализовал её, как душа закричала, не давая ей сдаться. Она закричала. Не просто заплакала — она закричала так, как кричат, когда теряют последнюю надежду, когда понимают, что всё кончено, когда мир рушится вокруг, и остаётся только голос, который может вырваться наружу. Она билась, пыталась вырваться, чувствуя, как её руки и ноги держат, как она беспомощна, как она не может ничего сделать.

— ОТПУСТИТЕ МЕНЯ! — кричала она, задыхаясь от слёз, чувствуя, как её голос срывается на истерику, как он разрывает тишину комнаты, как он бьётся о стены, не находя выхода. — ПОЖАЛУЙСТА! ОТПУСТИТЕ МЕНЯ! Я НЕ ХОЧУ! Я НЕ ХОЧУ! НЕ НАДО! ПОЖАЛУЙСТА! Я УМОЛЯЮ ВАС! НЕ ТРОГАЙТЕ МЕНЯ!

Она чувствовала, как слёзы текут по её лицу, как они заливают глаза, как мир вокруг неё исчезает, оставляя только эту боль, этот страх, это отчаяние. Она чувствовала, как её тело дрожит, как её сердце колотится где-то в горле, как она задыхается от рыданий. Она кричала и кричала, чувствуя, как её голос становится слабее, как силы покидают её, как она проваливается в темноту, из которой нет выхода.

— Пожалуйста! — шептала она, и её голос был уже не криком, а хриплым, сломленным шёпотом. — Пожалуйста... Я прошу вас... Не надо... Я не хочу... Я не хочу... Отпустите меня... Только не это... Пожалуйста...

Но он не останавливался. Он продолжал давить, чувствуя, как её тело содрогается от слёз, как она пытается отодвинуться, но не может. Она чувствовала, как его член касается её кожи, как он ищет вход, как он готов войти в неё, и в этот момент она поняла, что всё кончено. Что она не сможет остановить его. Что она не сможет защитить себя. Что она сломается. Она закрыла глаза и перестала кричать. Она просто лежала, чувствуя, как слёзы текут по её лицу, как её тело дрожит, как её разум уходит в то место, где нет боли, страха, унижения. Она была где-то далеко, в том месте, где никто не мог до неё добраться. Где она была в безопасности. Где её не было.

---

Егор подъехал к дому, затормозил перед воротами, выскочил из машины, даже не заглушив двигатель. Ворота были не заперты — он рванул их, чувствуя, как они со скрипом открываются, и вбежал во двор.

Во дворе было шумно. Куча людей, громкая музыка, смех, крики. Кто-то танцевал, кто-то пил, кто-то целовался в углу. Никто не обращал на Егора внимания. Он был для них просто ещё одним гостем, ещё одним пьяным мужиком, который пришёл на вечеринку. Они не знали, что он здесь, чтобы спасти её. Они не знали, что он готов убить каждого из них.

Он снял пистолет с предохранителя и держал его в опущенной руке, готовый выстрелить без предупреждения в любой момент. У него не дрогнет ни один мускул. Он убивал раньше. Он сделает это снова. Он осмотрел взглядом двор — Алисы здесь не было. Он рванул к дому, чувствуя, как его сердце колотится где-то в горле, как воздух застревает в лёгких. Он влетел на первый этаж — гостиная, кухня, коридор. Танцующие люди, пьяные пары, кто-то спит на диване. Алисы не было. Он поднялся на второй этаж, не чувствуя, как ноги несут его вверх по лестнице, как злость застилает глаза красной пеленой.

И тут он услышал её. Сквозь шумную музыку, сквозь гул голосов, сквозь звон бокалов — он услышал её крик. Её «Нет!». Её плач. Её отчаянный, срывающийся голос, который звал на помощь. Её голос, который был полон страха, боли, отчаяния. Её голос, который разрывал его сердце на части.

Его мир перевернулся. Земля ушла из-под ног. Он не помнил себя — он бежал по коридору, чувствуя, как адреналин заливает каждую клетку, как злость застилает глаза красной пеленой. Он влетел в комнату, отшвырнув дверь ногой с такой силой, что она ударилась о стену.

То, что он увидел, заставило его похолодеть. Алиса лежала на кровати, голая. Её платье было порвано и валялось на полу. Её руки и ноги держали двое парней, а Влад сидел на ней, держа возбуждённый член рукой возле её входа. Она плакала. Она была где-то не здесь — её глаза были пустыми, стеклянными, она смотрела в никуда, и её тело дрожало от рыданий. Она не кричала. Она не звала на помощь. Она просто лежала и плакала, чувствуя, как её тело ломают, как её душа уходит в то место, где нет боли, страха, унижения.

Егор не думал. Он не раздумывал. Он просто действовал. Он выстрелил в воздух, и звук выстрела прогремел, как гром, разрывая тишину комнаты. Парни, державшие Алису, отпустили её и вскочили, отпрыгивая назад. Влад обернулся и посмотрел на Егора, но не успел сказать ни слова — Егор уже навёл пистолет ему в голову, и в его глазах была такая ледяная, беспощадная злость, что Влад отступил на шаг, поднимая руки вверх. Егор стоял, чувствуя, как его тело дрожит от напряжения, как его сердце колотится как сумасшедшее. Он смотрел на Влада, и в его глазах была такая ненависть, что тот не мог выдержать его взгляда.

— Ты, блядь, кто такой? — выдохнул Влад, но его голос был полон страха. Он не узнавал этого мужика, но он чувствовал, что перед ним тот, кто может убить его без колебаний. Егор не ответил. Он просто смотрел на него, и в его взгляде была такая ледяная, беспощадная злость, что Влад почувствовал, как его ноги подкашиваются.

— Следующая в голову, — прошипел Егор, держа пистолет направленным в голову Влада.

В комнате повисла тишина, нарушаемая только рыданиями Алисы. Но Егор не спускал глаз с врагов. Он видел, как они переглядываются, как один из них пытается незаметно подойти сзади с бутылкой в руке. Егор не дал ему шанса. Он резко обернулся и с размаху ударил его прикладом пистолета, и тот рухнул на пол, как подкошенный. Кровь брызнула из его разбитого носа, но Егор не остановился. Он перешагнул через него и посмотрел на Влада.

Второй, увидев это, бросился на Егора с кулаками, пытаясь ударить его в лицо. Егор увернулся, и в следующее мгновение, не думая, выстрелил ему в ногу. Выстрел прогремел, и парень упал, завывая от боли, сжимая рукой ногу, из которой хлестала кровь. Егор стоял над ним, чувствуя, как его тело дрожит мелкой дрожью, от ненависти и злости. Он не чувствовал ничего, кроме злости, кроме желания уничтожить их всех, кроме желания защитить её. Он ощущал жгучее желание убивать.

А потом он повернулся к Владу. Он подошёл к нему, схватил его за грудки и с силой отбросил в сторону, заставляя упасть на пол. Влад попытался подняться, но Егор не дал ему шанса. Он начал бить его ногами, не глядя, куда попадает. Он бил его с такой яростью, с такой ненавистью, что сам не понимал, что делает. Он чувствовал, как его ноги врезаются в тело Влада, как тот хрипит, как пытается закрыться руками, но Егор не останавливался. Он не мог остановиться. Он видел перед собой только её — её слёзы, её страх, её боль. И он хотел уничтожить того, кто сделал это с ней. Он не делал этого давно. Сейчас у них были совсем другие игрушки. Но тело помнит, как защищать тех, кого любишь. Он бил так, как когда-то за друзей. Он не видел, не слышал, только чувствовал. Чувствовал ненависть, злость, которые пытались найти выход. И они находили. Он бил и бил, пока не услышал её голос.

— Егор... — раздался тихий, слабый голос. — Егооор...

Он остановился. Он повернулся к ней. Алиса сидела в углу комнаты, забившись в него, как маленький испуганный зверёк. Её тело дрожало, слёзы текли по лицу, и она смотрела на него с таким страхом, с такой болью, что у него сердце разрывалось на части. Она открыла рот, чтобы сказать что-то, но не смогла. Вырвался только шёпот:

— Егор... Остановись...

Он подошёл к ней, опустился на колени, чувствуя, как его тело дрожит от напряжения. Он протянул руку и коснулся её лица, чувствуя, как её слёзы прожигают его кожу, как её холодные пальцы сжимаются в его руке. Он смотрел на неё, и в его голове проносились мысли. Он не знал, что сказать. Он не знал, что делать. Он знал только одно — она была в безопасности. Она была жива. Она была с ним.

— Лисица, глупая дурочка, — сказал он, и голос его был тихим, но в нём слышалась такая уверенность, что она на мгновение замерла. — Всё... всё. Всё закончилось. Не смотри туда. Пойдём.

Он подхватил её на руки, чувствуя, как она дрожит в его объятиях, как она прижимается к нему, ища защиты. Она была лёгкой, как перышко. Он вынес её из комнаты, спустился по лестнице, прошёл через двор, и никто не обратил на них внимания. Они были просто ещё одной парой, которая покидает вечеринку.

---

Дойдя до машины, Егор положил её на заднее сиденье, накрыл своим пиджаком и сел за руль. Он вдавил педаль газа в пол, чувствуя, как машина рвёт с места, как она летит по ночной дороге. Он смотрел на Алису в зеркало заднего вида — она лежала на сиденье, сжавшись в комок, и её тело всё ещё дрожало. Она рыдала, то всхлипывая еле слышно, то громко во весь голос. Егор не знал, куда ехать. Везти её домой? К Орловым? Нельзя. Тая сойдёт с ума. Марк обвинит во всём его. Он повернул в сторону своей квартиры.

Он набрал сообщение Марку: «Друг, Алиса со мной. С ней всё в порядке». И всё. Никаких подробностей. Он не хотел, чтобы кто-то знал, что произошло на самом деле. Он не хотел, чтобы кто-то видел её такой — разбитой, сломленной, уничтоженной. Он хотел, чтобы она была только с ним. Чтобы он мог защитить её. Чтобы он мог быть рядом.

Он подъехал к своему дому, выключил двигатель и вышел из машины. Он открыл заднюю дверь, осторожно взял Алису на руки, чувствуя, как она продолжает дрожать в его объятиях. Он поднялся в квартиру, открыл дверь, занёс её внутрь и положил на кровать. Она открыла глаза и посмотрела на него. Слёзы текли по её лицу, и она начала задыхаться от рыданий, смешанных со стыдом.

— Егооор... — прошептала она, чувствуя, как её голос срывается. — Прости меня. Я не хотела. Я не знала. Я не хотела, чтобы так вышло. Прости меня.

Он прижал её к себе, чувствуя, как её слёзы прожигают его кожу, как её страдания становятся его страданиями. Она вцепилась в его рубашку, и он держал её, чувствуя, как её тело сотрясается от рыданий. Она не могла остановиться, и он не пытался её остановить. Он просто был рядом, просто держал её, просто давал ей чувствовать себя в безопасности.

— Тише, Лисица, — шептал он, гладя её по голове, чувствуя, как её волосы скользят между его пальцами. — Всё хорошо. Ты в безопасности. Никто не сделает тебе больно. Я здесь. Я рядом. Я не оставлю тебя.

Она плакала, и её слёзы текли по его рубашке, оставляя мокрые следы. Она не могла успокоиться. Она чувствовала, как её тело дрожит от страха, от боли, от отчаяния, от стыда. Но она чувствовала и его тепло, его руки, его дыхание. Она чувствовала, как он держит её, как он защищает её. И она знала — она в безопасности. Она была в безопасности.

Через время Егор попытался оторвать её от себя. Хотел уложить её поспать. Он знал, что она не в себе, что она не контролирует свои эмоции, что она может сделать то, о чём пожалеет. Но она не отпустила его. Она вцепилась в него с такой силой, с таким отчаянием. Она смотрела на него, и в её глазах была такая боль, что он не мог выдержать её взгляда.

— Тебе нужно поспать, Лисица, — прошептал Егор. — Завтра будет легче. Поспи .

— Нет... — прошептала она, и её голос дрожал. — Егор... Не оставляй меня, пожалуйста... Только не сегодня, только не сейчас. Пожалуйста. Не отталкивай меня. Пожалуйста. Не сегодня.

Он посмотрел ей в глаза. Они были полны страха, боли, отчаяния. Они были полны той самой пустоты, которую он так хорошо знал. Он чувствовал, как внутри него поднимается волна нежности, смешанной с желанием. Он хотел быть с ней. Он хотел защитить её. Он хотел любить её. Но он не мог. Он не имел права. Он не умел.

— Не надо, Лисица, — сказал он, и голос его был тихим, почти шёпотом. — Ты не в себе сейчас. Потом будешь жалеть. Я не хочу, чтобы ты жалела. Я не хочу, чтобы ты страдала из-за меня. Я снова всё испорчу.

— Я не буду жалеть, — сказала она, и её голос был твёрдым, хотя слёзы продолжали течь.

Он смотрел на неё, и в его голове проносились мысли. Он знал, что она не в себе. Он знал, что она говорит это от отчаяния, от страха, от боли. Но в её глазах он видел что-то большее. Он видел любовь. Настоящую, глубокую, ту самую, которую он так долго искал и боялся найти. Он чувствовал, как внутри него поднимается желание, такое сильное, такое всепоглощающее, что он не мог контролировать его.

— Пожалуйста, — прошептала она, и её голос был таким хрупким, таким беззащитным, что он не мог отказать ей. — Пожалуйста.

Он взял её за затылок, чувствуя, как его пальцы сжимаются в её волосах, и впился в её губы жёстким поцелуем. Он целовал её так, как будто хотел выпить её, как будто хотел вобрать в себя всю её боль, весь её страх, всю её любовь. Он целовал её так, как будто это был последний раз. Целовал так, как всегда мечтал, как видел сотни раз во сне, как представлял это тысячи раз.

Он чувствовал, как её руки скользят по его спине, как она прижимается к нему, как она отвечает на его поцелуй с такой же страстью, с такой же болью, с такой же любовью.

Он чувствовал, как его тело реагирует на неё. Желание, которое он подавлял так долго, вырвалось наружу, заполняя каждую клетку. Он ненавидел себя за это. Он ненавидел себя за то, что хотел её, даже когда она была сломленной, даже когда она была напуганной, даже когда она была не в себе. Но он не мог остановиться. Он не хотел останавливаться. Он хотел её. Он хотел быть с ней. Он хотел забыть все свои страхи, все свои сомнения, все свои оправдания.

И он отпустил себя. Он позволил себе быть с ней, позволил себе чувствовать, позволил себе любить. И они слились в таком долгожданном поцелуе, полном страсти, любви и боли. Он чувствовал, как её тело отвечает на его движения, как она прижимается к нему, как она стонет ему в рот. Он чувствовал, как внутри него поднимается волна нежности, которая сметает все его стены, все его защиты, все его страхи.

Он не знал, что будет потом. Было только здесь и сейчас. Был только он и она. Он знал только одно — сейчас она была с ним. Сейчас она была в его руках. Сейчас она была его. И это было единственное, что имело значение. И сегодня он проиграет. Он будет её.

Глава 17. ПЕРВЫЙ РАЗ

Этот поцелуй стал точкой невозврата. Той самой чертой, за которой уже не было ни страха, ни сомнений, ни оправданий. Он впился в её губы с той же жадностью, с какой тонущий хватается за спасительный круг, с той же отчаянной, почти животной страстью, которая копилась в нём месяцами, которая разрывала его изнутри каждую ночь, когда он лежал без сна и думал о ней, представляя этот момент, представляя, как её губы касаются его губ, как её тело прижимается к его телу, как она становится его навсегда. Вкус её слёз — солёный, горький, но такой родной, такой желанный, такой пронзительно-искренний — смешивался с его дыханием, проникал в каждую клетку его тела, заставляя забыть обо всём на свете, заставляя его тело дрожать от напряжения, от желания, от той дикой, необузданной страсти, которая рвалась наружу, сметая все стены, все защиты, все оправдания, которые он так долго возводил.

Он чувствовал, как её руки вцепляются в его плечи, как она притягивает его к себе, боясь отпустить, боясь, что он исчезнет, растворится в темноте, как призрак, как сон, как та надежда, которую она так долго прятала, и которая сейчас, в этот момент, наконец становилась реальностью. Её пальцы впивались в его кожу, оставляя следы, и он чувствовал, как её тело дрожит под его прикосновениями, как оно отвечает на каждое его движение, как оно говорит с ним на том языке, который он понимал лучше любых слов — языке желания, языке любви, языке той самой правды, которую они оба так долго боялись признать. Каждый её вздох был для него музыкой, каждый стон — молитвой, каждое прикосновение — откровением.

Он оторвался от её губ, чувствуя, как его дыхание сбивается, как сердце колотится где-то в горле, как кровь стучит в висках, заглушая все звуки вокруг. Он смотрел на неё — на её влажные от слёз глаза, на её раскрасневшиеся щёки, на её дрожащие губы, которые всё ещё хранили вкус его поцелуя. Она была прекрасна. Не той поверхностной красотой, которую он видел в других женщинах, а той, настоящей, которая проникает под кожу, которая остаётся в сердце навсегда, которая заставляет забыть обо всех женщинах, которые были до неё. Он провёл пальцами по её щеке, чувствуя, как её кожа горит под его прикосновениями, как она закрывает глаза, доверяясь ему, как она отдаётся ему без остатка. Её дыхание было прерывистым, горячим, и он чувствовал, как оно касается его кожи, как оно проникает в него, как оно становится частью его.

Он медленно, почти благоговейно, снял с неё свой пиджак — тот самый, что укрывал её в машине, когда он вёз её сюда, сломленную и дрожащую, когда она плакала у него на плече, когда он чувствовал, как её тело бьёт дрожь от страха и холода. Ткань скользнула по её плечам, обнажая бледную кожу, которая светилась в полумраке комнаты, как фарфор, как первый снег, как что-то невероятно хрупкое и бесценное. Он смотрел на неё, чувствуя, как его дыхание сбивается, как его тело начинает дрожать от желания, которое он подавлял так долго, что оно стало почти невыносимым. Она была его. И он чувствовал, как внутри него поднимается волна нежности, смешанной с желанием, такой сильной, что у него перехватывало дыхание, что его пальцы дрожали, когда он касался её кожи.

Он провёл пальцами по её плечам, чувствуя, как она дрожит под его прикосновениями, как её кожа покрывается мурашками, как она закрывает глаза, отдаваясь ощущениям. Он наклонился и поцеловал её плечо, чувствуя, как она вздрогнула, как её дыхание стало глубже. Его губы скользили по её шее, по ключицам, по груди, оставляя на её коже влажные дорожки, и он чувствовал, как она вздрагивает от этих касаний, как её пальцы сжимаются в его волосах, как она притягивает его к себе, не давая остановиться. Его язык рисовал узоры на её коже, спускаясь всё ниже, и он чувствовал, как её тело отвечает на каждое его движение, как оно становится всё более чувствительным, всё более жаждущим его ласк. Он чувствовал, как её тело тает под его губами, как оно открывается ему, как оно становится его.

Он взял её сосок в рот и почувствовал, как она выгнулась дугой, как её тело ответило на его ласку с той же страстью, с которой она отвечала на его поцелуи. Её вкус был сладким, тёплым, таким родным, что у него кругом шла голова, что он забыл, как дышать, как думать, как существовать без неё. Он слышал, как она стонет, как её дыхание становится прерывистым, как её пальцы сжимают его плечи, как она не хочет, чтобы он останавливался. Он не останавливался. Его язык кружил вокруг её соска, дразня, лаская, чувствуя, как он затвердевает под его прикосновениями. Он брал его в рот, посасывал, чувствуя, как её тело отвечает на каждое его движение, как она прижимается к нему, как она тает в его руках. Он слышал, как её стоны становятся громче, как её дыхание сбивается, как она шепчет его имя, не в силах сдержать рвущееся из груди удовольствие, как она просит его о большем, не находя слов.

Его руки скользили по её телу, касались каждого изгиба, каждой линии, и он чувствовал, как она отвечает на его прикосновения, как её тело становится живым под его пальцами, как оно просыпается от долгого сна. Он чувствовал, как мурашки проступают на её коже там, где он касался, как она доверяет ему самое сокровенное, как она открывается ему без остатка. Его пальцы скользнули по её животу, по её бёдрам, и он почувствовал, как она приподнимается ему навстречу, как её тело жаждет его прикосновений, как оно жаждет его. Он видел, как её тело выгибается под его руками.

Он снял с себя рубашку, и она увидела его. Широкие плечи, покрытые татуировками, рельефные мышцы, которые перекатывались под кожей, твёрдый пресс, дорожку из тёмных волос, ведущую вниз. Он стоял перед ней, чувствуя, как её взгляд скользит по его телу, как она рассматривает каждую татуировку, каждый шрам, каждую линию, как она запоминает его, впитывает в себя. Её пальцы коснулись его груди, скользнули по татуировкам, по его коже, и он почувствовал, как внутри его разрывает врона желания. Она смотрела на него, и в её глазах была любовь — та самая, которую он так долго не хотел принимать. Она видела его таким, каким он был — со всеми его шрамами, со всеми его татуировками, со всей его болью, которую он носил в себе годами. И она не отворачивалась. Она принимала его. Она любила его.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он опустился ниже, целуя её живот, её бёдра, спускаясь всё ниже и ниже, пока не оказался между её разведённых ног. Он замер, чувствуя, как его дыхание сбивается, как сердце колотится на сумасшедших оборотах, как кровь стучит в висках. Там она была прекрасна — нежно-розовые складки, влажные, пульсирующие, открытые ему, как цветок, который ждал своего часа. Он никогда не делал этого раньше. Такие ласки были для тех, кого любят. Он чувствовал, как она дрожит под его взглядом, как её тело отвечает на его прикосновения, как она доверяет ему самое сокровенное. Он протянул язык, едва касаясь разреза между половых губ, и почувствовал, как она вздрогнула, как её тело ответило на его прикосновение. Он чувствовал её вкус — сладкий, тёплый, нежный, такой родной, что у него кругом шла голова. Он провёл языком по её складкам, чувствуя, как она выгибается под ним, как её пальцы сжимаются в его волосах, как она притягивает его к себе, не давая остановиться. Его язык проникал в неё, дразня, лаская, чувствуя, как её тело отвечает на каждое его движение, как она становится влажнее, как она жаждет его. Он слышал её стон, который сводил его с ума. Он чувствовал, как её тело горит под его языком, как она растворяется в нём. Он наслаждался каждым мгновением, каждым её вздохом, каждой её дрожью. Сегодня он хотел быть достойным этой любви. Сегодня он хотел быть тем, кого она заслуживает.

Он поднялся над ней, чувствуя, как её тело притягивается к нему, как она обвивает его ногами, как ей так не терпится стать одним целым с ним, стать его частью, раствориться в нём без остатка. Он снял с себя бельё, и она увидела его член — большой, твёрдый, пульсирующий от желания, готовый войти в неё. Он был идеальным — длинным, толстым, загнутым вверх, с вздувшимися венами, которые пульсировали в такт с его сердцем, с тёмно-розовой головкой, которая блестела от предсеменной жидкости. Она смотрела на него, и в её глазах не было страха — только желание, только любовь, только готовность принять его. Она рассматривала его, не стесняясь, не отворачиваясь, впитывая каждую деталь, запоминая его таким, какой он есть. Он смотрел ей в глаза и, не отрывая взгляда, начал медленно водить рукой по своему члену, дроча перед ней, чувствуя, как её дыхание становится глубже, как её глаза расширяются от желания. Он чувствовал, как его тело горит от её взгляда, как он хочет её так сильно, что готов забыть обо всём на свете.

Потом он развёл ей ноги и лёг между ними, чувствуя, как она принимает его, как она становится его. Его член коснулся её входа, и он почувствовал, как она вздрогнула, как её тело ответило на его прикосновение. Он взял её лицо в свои руки, посмотрел ей в глаза, и в его взгляде была такая нежность, такая любовь, что она забыла всю боль, которую он ей причинил. Он чувствовал, как её тело прижимается к нему, как она готова принять его, как она хочет его так же сильно, как он хочет её.

Он взял член в руку и вошёл в неё медленно, осторожно, чувствуя, как её тело сопротивляется, как оно сжимается вокруг него, как оно не хочет пускать его внутрь. Он остановился, чувствуя, как внутри него поднимается волна беспокойства, как его сердце начинает сбиваться с ритма. Он понял. Он понял, что она никогда не была с мужчиной. Он понял, что она девственница. И это открытие ударило его с такой силой, что он замер, чувствуя, как внутри него поднимается волна шока, смешанного с нежностью. Его тело дрожало от напряжения, и он не мог поверить в то, что открылось ему.

Он вскочил с кровати, как будто его ошпарили кипятком, чувствуя, как его тело дрожит от напряжения. Он не мог поверить. Она была девственницей. Она отдала ему то, что берегла годами. Она ждала его. Она берегла себя для него. А он даже не знал. Он даже не подозревал. Он думал, что она опытная, дерзкая, что она уже была с мужчинами. Но она была чистой. Она была его. И это открытие разрывало его на части.

— Лисица... — прошептал он, и его голос был тихим, почти беззвучным. — Твою мать... Я не могу. Я не буду. Не мне...

Она поймала его руку, когда он хотел уйти, сжала её с такой силой, что он почувствовал, как её пальцы впиваются в его кожу. Она смотрела на него, и в её глазах была такая уверенность, такая любовь, что у него сердце разрывалось на части. Она потянула его обратно в свои объятия, и он послушал. Все доводы разума сдались под простыми инстинктами.

— Только ты, Егор. Только тебе. Пожалуйста... — так же тихо прошептала Алиса.

Он не выдержал этих слов. Они сломали последнюю стену, которую он возводил годами. Он лёг на неё, между её ног, всем телом, чувствуя, как она принимает его, как она становится его. Он взял одной рукой её лицо, большой палец просунул ей между зубов, чувствуя, как она закусывает его, как её дыхание становится глубже. Второй рукой он взял свой член и стал медленно вводить его в неё.

— Держись, — шепнул он, чувствуя, как его голос дрожит от напряжения, как его тело горит от желания. — Кусай, не бойся.

Он одним резким движением вошёл в неё. Её крик разорвал тишину, боль пронзила её тело, но она впилась зубами в его руку, заглушая собственный крик, и слёзы снова хлынули из её глаз. Но теперь это были не просто слёзы боли. Это были слёзы нежности, слёзы понимания, что она сберегла это для него. Для того, кого любила. Для того, кто стал её первым и единственным. Его палец разрывался от её укуса, кровь сочилась из ранки, но он терпел. Он не мог остановиться. Он не хотел останавливаться. Он знал, что его боль не сравнится с её. И он терпел. Он чувствовал, как её тело сжимается вокруг него, как она принимает его, как она становится его.

Он двигался в ней медленно, аккуратно, чувствуя, как её тело постепенно расслабляется, как оно начинает принимать его, как оно открывается ему. Ей было больно, но она терпела, потому что знала — это он. Это её Егор. Это тот, кому она хотела отдать себя. Она чувствовала, как его член заполняет её, как он становится частью её, как их тела сливаются в одно целое. Это был её первый раз, их первый раз. Егор понимал, что не может полностью забыться и трахать её как он бы хотел и как любил. Нужно было нежно и быстро. Он чувствовал, как её тело становится влажнее, как оно принимает его без остатка. Он чувствовал, как внутри него поднимается волна удовольствия, смешанного с нежностью, как он хочет быть с ней, как он хочет любить её.

Он кончил в неё, чувствуя, как его тело содрогается от удовольствия, как он заполняет её собой, как она становится его навсегда. Теперь гоня от себя эти мысли, но он прекрасно знал, что они — единственная правда, понял, что значит заниматься сексом с любимой женщиной. И понял, что это был первый раз, когда он действительно испытал истинное удовольствие от оргазма. Он не думал ни о чём, ни о последствиях, ни о предохранении. Ему просто снесло крышу, он кончал в неё, кончал так, как никогда, долго, обильно. Он не сдерживал себя, он стонал так, что Алиса забыла о боли. Кончив, он лёг на Алису, обнял её, она обняла его в ответ, они лежали потные, пытаясь прийти в себя, от боли, шока и удовольствия.

Егор приподнялся и увидел кровь. Много крови. Она была на простынях, на их животах, на нём. Всё было в крови. Он прошептал, чувствуя, как его голос дрожит от шока и вины:

— Боже...

Алиса смотрела на него затуманенным взглядом, её тело расслаблялась, уносясь в сон. Она была грязной, вся в крови, но ей было всё равно. Она знала, что он рядом. Она знала, что он её. Она знала, что она его. И это было единственное, что имело значение. Её глаза закрылись, дыхание стало ровным, и она провалилась в глубокий, спокойный сон.

Егор смотрел на неё, чувствуя, как внутри него поднимается волна нежности, смешанной с виной. Она была девственницей. Она отдала ему то, что берегла для самого дорогого человека. Он был жтим человеком. Она ждала его. Она берегла себя для него. И он взял это, хотя знал, что не заслужил.

Он встал с кровати, пошёл в ванную, намочил полотенце и вернулся к ней. Он сел на край кровати, чувствуя, как его руки дрожат, как каждое движение даётся ему с трудом. Он начал вытирать её, осторожно, нежно, как будто она была сделана из хрупкого стекла. Он вытирал кровь с её живота, с её бёдер, с её ног, чувствуя, как его пальцы дрожат при каждом прикосновении. Он видел, как тонкая струйка крови продолжает вытекать из неё, и он чувствовал, как внутри него поднимается волна отчаяния.

Другое полотенце он положил ей между ног. Он накрыл её одеялом, укутал её, как маленького ребёнка, чувствуя, как его сердце разрывается на части. Он лёг рядом, прижал её к себе, чувствуя, как её тело дрожит в его объятиях, как она прижимается к нему, ища защиты. Он чувствовал, как её дыхание становится ровным, как она успокаивается в его руках, как она доверяет ему самое сокровенное.

— Глупая Лисица. Что ты наделала. Зачем ты мне это отдала. Я не заслужил. Я сволочь. Как мне теперь жить с этим? Ты не должна была, дура. Я не стою этого. Ни одной твоей слезинки, ни одной капли твоей крови. Я снова всё испортил. Бляяядь... Зимин, ты конченый урод.

Он замолчал, чувствуя, как его голос срывается, как слёзы подступают к глазам. Он не плакал годами. Он не позволял себе плакать. Но сейчас, глядя на неё, на её спокойное лицо, на её улыбку, он чувствовал, как слёзы текут по его щекам, как они падают на её плечо.

— Пиздееец... — прошептал он. — Я конченый урод. Я не заслужил её. Я никогда не заслуживал её. А она... она отдала мне всё. И что я сделал? Я взял это. Я просто взял это. Как всегда. Я просто взял, не думая о последствиях. Я просто взял, потому что захотел. Я просто взял, потому что не мог остановиться. Я просто взял, потому что я — эгоистичный, тупой, конченый мудак.

Но Алиса не слышала. Она была далеко, в том месте, где нет боли, где нет страха, где есть только он и она. Она спала, и её дыхание было ровным, спокойным. Егора так разнесло. Мысли пожирали его.

Он встал, пошёл в душ, чувствуя, как каждый шаг отдаётся болью в груди, как его тело дрожит от шока и вины. Он включил воду, и она хлынула из крана, заполняя тишину комнаты своим шумом. Он смотрел на свои руки, покрытые её кровью, и чувствовал, как внутри него поднимается волна тошноты. Он не мог поверить в то, что сделал. Он не мог поверить в то, что она отдала ему это. Он стоял под струями, глядя на кровь под ногами, руки стали трястись мелкой дрожью и мысли кружились в его голове, как бешеные. Как онн ошибался. Он ошибался во всём. Он не знал её. Он не понимал её. Он просто брал. Как всегда. Он просто брал, не думая о завтра. «Не думай... не думай... не сейчас». Эти слова он повторял. Выключил воду, наспех вытерся полотенцем. Тихонько вышел из ванной, чтобы не разбудить Алису. Надел джинсы, футболку, кроссовки, оставил Алису спать. Он не мог смотреть на неё. Он боялся. Он боялся посмотреть ей в глаза, когда она проснётся. Он просто сбежал, сел в машину и поехал куда глаза глядят. Он знал, что поступает плохо, как последняя сволочь. Он знал, что бросает её. Но страх оказался сильнее. Страх и стыд. Стыд за то, что думал о ней не то, кем она была.

Он гнал в ночь, не разбирая дороги, чувствуя, как ветер бьёт в лицо, как слёзы текут по его щекам, как его сердце разрывается на части. С одной мыслью в голове: «Лисица». Он не знал, что будет дальше. Он не знал, как жить с этим. Он знал только одно — он сделал ей больно. Он снова сделал ей больно. И он не знал, как это исправить.

---

Солнечный свет пробивался сквозь щели в шторах, оставляя на полу длинные золотистые полосы, в которых танцевали пылинки — маленькие, невесомые, медленно кружащиеся в утреннем воздухе, как будто мир вокруг ещё не проснулся, как будто время остановилось, как будто ничего не случилось. Где-то вдалеке слышались звуки просыпающегося города — далёкий гул машин, крики птиц, шум ветра, который играл с листьями за окном, — но всё это было где-то там, за пределами той боли, которая разрывала её изнутри. Алиса медленно открыла глаза, чувствуя, как её тело ноет от боли, как каждая мышца, каждая клетка напоминает о том, что произошло прошлой ночью. Она повернула голову, ожидая увидеть его — Егора, который должен был лежать рядом, обнимать её, шептать ей что-то тёплое, нежное, как будто вчерашняя ночь была не ошибкой, а началом чего-то настоящего. Рядом было пусто.

— Егор? — позвала тихо Алиса, и её голос прозвучал в тишине комнаты, как брошенный камень в холодную воду. Ответа не было. Тишина была такой плотной, такой давящей, что она чувствовала, как она впитывается в её кожу, в её лёгкие, в её сердце. — Егооор! Сволочь! Скотина! Ненавижу! — закричала она осипшим ото сна голосом, полным боли и ненависти, и её крик разорвал тишину, ударился о стены, вернулся к ней эхом, и она почувствовала, как слёзы подступают к глазам, как горло сжимается от обиды, как внутри неё поднимается волна отчаяния.

Она села на кровати, чувствуя, как одеяло соскальзывает с её плеч, обнажая её тело, всё ещё хранящее следы той ночи. Она оглядела комнату — пустую, чужую, холодную. Его не было. Только запах его одеколона, который всё ещё витал в воздухе, напоминая ей о том, что он был здесь. Что он был с ней. Что они были вместе. И что он сбежал. Она почувствовала, как её сердце сжалось от боли, как слёзы подступили к глазам, как внутри неё поднялась волна паники, такая сильная, что она едва могла дышать.

«Нет, — думала она, чувствуя, как её тело начинает дрожать от страха и злости. — Нет, не может быть. Он не мог сделать это со мной. Он не мог просто взять и уйти. Он же смотрел на меня так, что я верила ему. Я видела в его глазах всё — и нежность, и страх, и желание, и ту любовь, которую он так долго прятал. Я чувствовала это каждой клеткой своего тела. А теперь... теперь его нет. Он сбежал, потому что испугался ответственности. Он сбежал, потому что понял, что я не просто очередная шлюха, которую можно трахнуть и забыть. Он сбежал, потому что понял, что я — человек. Что я — живая. Что я — его. И он не готов к этому».

Злость поднималась внутри неё, горячая, липкая, смешанная с болью и отчаянием. Она чувствовала, как её тело дрожит от напряжения, как её кулаки сжимаются, как слёзы текут по её лицу, оставляя влажные дорожки на щеках. Она смотрела на пустую сторону кровати, на смятую простыню, на подушку, которая всё ещё хранила отпечаток его головы, на вмятину на простыне, где он лежал, и чувствовала, как внутри неё всё разрывается на части, как её сердце разбивается на тысячи осколков, которые она не сможет собрать.

«Он испугался, — думала она, чувствуя, как её голос переходит в шёпот, как слова выходят из неё сами собой, как будто она говорит не с собой, а с ним, с тем, кого уже не было рядом. — Он испугался того, что я могу стать для него кем-то большим, чем просто женщина на одну ночь. Он испугался того, что я могу разрушить его мир, который он так долго строил. Он испугался того, что я могу заставить его чувствовать. И он сбежал. Как всегда. Как трус. Как мудак. Как... как Егор».

Она встала с кровати, чувствуя, как её ноги дрожат, как тело не слушается, как каждое движение даётся ей с трудом. Она подошла к ванной, включила воду и встала под горячие струи, чувствуя, как они смывают с неё остатки той ночи. Она стояла под водой, чувствуя, как её тело дрожит от холода и боли, как слёзы смешиваются с водой, как она пытается смыть с себя воспоминания о его прикосновениях, о его дыхании, о его шёпоте. Но они не смывались. Они оставались внутри неё, в её коже, в её клетках, в её душе. Они были частью её теперь. Как и он.

Она выключила воду, вытерлась полотенцем и посмотрела на себя в зеркало. На её теле были синяки — следы от его рук, засосы от его губ, от его страсти. Она провела пальцами по одному из них, чувствуя, как внутри неё поднимается волна боли. Она не знала, что с этим делать. Она не знала, как жить с этим. Она знала только одно — она любит его. И она боится, что потеряла его навсегда. Она так хотела и ждала эту ночь. Она представляла её сотни раз — как он будет нежным, как он будет смотреть на неё, как он скажет ей что-то, что она запомнит на всю жизнь. Но когда она случилась, легче не стало. Стало только больнее.

Выйдя из ванной, она подошла к окну, посмотрела на город, который просыпался внизу, на людей, которые жили своей обычной жизнью, на машины, которые куда-то ехали, и почувствовала, как внутри неё поднимается злость. Она была одна. Совсем одна. В чужой квартире, в чужом городе, в чужой жизни. У неё не было одежды. Её платье было порвано и осталось в том проклятом доме, где её пытались изнасиловать. У неё не было телефона — он тоже остался где-то там, где её пытались сломать. У неё не было ничего. Только его футболка и спортивные штаны, которые висели на спинке стула, как напоминание о том, что он был здесь. Что он был с ней.

Она подошла к стулу и взяла его одежду. Футболка была мягкой, тёплой, и она пахла им — тем самым запахом, который сводил её с ума, который преследовал её по ночам, который стал для неё символом всего, что она хотела и боялась. Она надела её, чувствуя, как ткань касается её тела, как она обнимает её, как будто он всё ещё был рядом. Спортивные штаны были велики, но она затянула пояс и посмотрела на себя в зеркало. Она выглядела... нормально. Почти как человек, у которого есть будущее. Почти как человек, который не сломлен. Почти как человек, который не только что отдал свою душу человеку, который сбежал, даже не попрощавшись.

Она вышла из квартиры, захлопнув за собой дверь, и почувствовала, как холодный воздух ударил ей в лицо, как будто мир хотел привести её в чувство. Она поймала такси, назвала адрес дома Орловых, и всю дорогу смотрела в окно, чувствуя, как слёзы текут по её лицу. Она не вытирала их. Она не пыталась остановиться. Она просто сидела и плакала, чувствуя, как внутри неё разрывается что-то важное, что-то, что она не сможет починить. Только испуганный таксист поглядывал в зеркало заднего вида на эту странную, растрёпанную девушку в мужской одежде, которая плакала так, как будто потеряла всё. Но ей было всё равно. Ей было всё равно на весь мир. Ей было всё равно на всех.

Когда она вошла в дом Орловых, её сразу увидели Тая и Марк. Они сидели в гостиной, пили кофе, и их лица были спокойными, безмятежными, как будто ничего не случилось, как будто мир не рухнул, как будто она не потеряла всё. Но когда они увидели её — в одежде Егора, с заплаканным лицом, сломленную и дрожащую — их лица изменились. Тая вскочила с дивана, чувствуя, как внутри неё поднимается волна беспокойства.

— Алиса! — крикнула Тая, чувствуя, как её голос срывается. — Что случилось? Что с тобой? Егор писал, что ты с ним и всё в порядке. Что этот гавнюк опять натворил?

— Алиса, где этот мудак? — крикнул Марк ей вслед, чувствуя, как внутри него поднимается злость. — Он пизды получит, когда я его, сука, найду.

Но Алиса не ответила. Она не могла говорить. Она не могла думать. Она не выдержала. Она разрыдалась, чувствуя, как слёзы застилают глаза, как голос срывается на истерику, как её тело сотрясается от рыданий. Она побежала наверх, не в силах говорить, не в силах объяснить, не в силах думать. Она вбежала в свою комнату, упала на кровать и зарыдала, чувствуя, как её тело сотрясается от рыданий, как слёзы застилают глаза, как мир вокруг неё рушится на части. Единственное, что она могла сейчас, — это плакать. Дверь открылась и вошла Тая.

— Алиса, — сказала она, садясь рядом с ней и поглаживая её по голове, чувствуя, как её пальцы скользят по спутанным волосам, как её сердце разрывается от боли за подругу. — Что случилось? Что произошло? Пожалуйста, расскажи мне. Мы что-нибудь придумаем. Мы поговорим с ним. Я не оставлю тебя.

Алиса подняла на неё глаза, чувствуя, как её голос срывается на шёпот, как слова выходят из неё сами собой, как будто она открывает шкатулку с самыми страшными воспоминаниями. Она начала рассказывать — всё, что произошло. Она говорила о том, как познакомилась с Владом, как он казался ей таким милым и порядочным, как она доверилась ему, как он пригласил её на вечеринку за город. Она говорила о том, как она оказалась в том доме, как вокруг неё сжималось кольцо, как она почувствовала опасность. Она говорила о том, как заперлась в туалете, как звонила Егору, как умоляла его спасти её. Она говорила о том, как Влад и его друзья выломали дверь, как они схватили её, как они потащили её наверх, как она кричала, умоляла, плакала.

— Тая, — прошептала Алиса, чувствуя, как её голос срывается на шёпот, как слёзы текут по её лицу, как её тело дрожит от воспоминаний. — Они хотели изнасиловать меня. Они смеялись надо мной. Они говорили мне, что мне понравится. Они говорили, что я сама хотела этого. Они говорили, что я сама виновата. Я чувствовала, как их руки касаются меня. Я чувствовала, как они рвут на мне одежду. Я чувствовала, как я умираю. Я хотела умереть.

— Алиса, — прошептала Тая, чувствуя, как её сердце разрывается на части, как слёзы подступают к её глазам, как её руки сжимаются, чтобы не закричать. — Боже, Алиса... Я не знала... Я не знала, что это случилось... Почему ты не позвонила мне сразу?

— Я не могла, — прошептала Алиса, чувствуя, как её голос срывается на рыдания. — Я не могла думать. Я не могла дышать. Я могла только кричать. И я позвонила ему. Ему. Потому что он был единственным, кто мог меня спасти. И он спас. Он приехал. Он заставил их отпустить меня. Одному он прострелил ногу. Он бил их, Тая. Он бил их так, что я думала, он убьёт их. Он был страшным. Но он спас меня. Он вынес меня оттуда на руках. Он привёз меня к себе. Он... он был нежным со мной. Он не кричал. Он не злился. Он просто... он просто был рядом. И я... я отдала ему всё. Я отдала ему себя. Я думала, что это что-то значит. Я думала, что это начало. А он...

Она замолчала, чувствуя, как слёзы текут всё сильнее. Она рассказала, как они занимались любовью, о том, что это была лучшая ночь в её жизни, как она чувствовала себя целой, настоящей, любимой. Что он стал тем самым первым. Что она берегла это для того, кого полюбит. И что она отдала это ему — не потому, что было страшно, не потому, что не могла остановиться. А потому, что хотела. Потому что любила. Потому что верила.

— А потом, Тая, — прошептала она, чувствуя, как её голос срывается на шёпот, как слёзы душат её, как её тело дрожит от холода и боли. — Потом он сбежал. Я проснулась утром, а его не было. Он просто исчез. Он оставил меня одну. Он просто... исчез. Как будто ничего не было. Как будто я ничего не значила. Как будто я была просто... просто очередной дыркой, которую он использовал и выбросил.

Тая обняла её, чувствуя, как её тело дрожит, как её слёзы пропитывают её плечо, как её руки цепляются за неё, как будто она была единственным, что удерживало её на поверхности. Она не знала, что сказать. Она не знала, как помочь. Она могла только быть рядом, держать её, давать ей чувствовать, что она не одна. Что есть кто-то, кто любит её. Что есть кто-то, кто не бросит её.

— Тише, Лисичка, — прошептала Тая, чувствуя, как её голос дрожит от слёз, которые она сдерживала из последних сил. — Тише. Я здесь. Я рядом. Ты не одна. Я не оставлю тебя. Мы поговорим с ним. Мы заставим его объяснить, почему он так поступил. Мы не позволим ему просто сбежать от тебя. Он ответит за это.

— Он не хотел меня, Тая, — прошептала Алиса. — Он никогда не хотел меня. Он просто... он просто хотел секса. Он просто хотел почувствовать себя мужчиной, который спас женщину. А я... я думала, что он любит меня. Я думала, что он хочет быть со мной. Я думала, что я что-то значу для него. А я просто... я просто очередная женщина, которую он трахнул и бросил. Как все остальные. Как все те шлюхи, которых он приводил к себе. Я ничем не лучше. Я просто...

— Алиса, — сказала Тая, и её голос был твёрдым, но в нём звучала нежность, такая сильная, что она сама удивилась. — Ты не очередная женщина. Ты не просто женщина, которую он трахнул и бросил. Ты — человек, которого он спас. Ты — человек, который отдал ему то, что берегла для самого дорогого. Ты — человек, которого он любит. Я видела, как он смотрит на тебя. Я видела, как он относится к тебе. Он боится. Он боится своих чувств. Он боится того, что ты можешь сделать с ним. Он боится того, что ты можешь разрушить его мир. И он сбежал, потому что не знает, как справиться с этим. Это не значит, что он не любит тебя. Это просто значит, что он испуган. Но это не оправдывает его. И мы заставим его ответить. Мы заставим его посмотреть тебе в глаза и объясниться. Он засранец и трус.

Алиса смотрела на неё и не знала, верить ли ей. Она не знала, что думать. Она знала только одно — она любит его. И она боится, что потеряла его навсегда. Она закрыла глаза, чувствуя, как её тело расслабляется. Она была уставшей, сломленной, разбитой. Но она знала, что Тая рядом. Она знала, что она не одна. И сейчас это было единственное, что имело значение.

---

Марк стоял посреди гостиной, сжимая телефон так, что пластик трещал под пальцами, и слушал гудки в трубке. Длинные, тягучие, бесконечные — как приговор, который никак не могут огласить. Он набирал номер снова и снова, вдавливая кнопку вызова так, будто от силы нажатия что-то могло измениться, но каждый раз слышал одно и то же: «Абонент недоступен. Попробуйте позже». Этот механический голос — равнодушный, холодный, чужой — вгрызался ему в мозг, и внутри него поднималась волна злости, смешанной с тревогой, которая растекалась по телу, как яд. Он знал своего брата. Знал, что Егор не отвечает не потому, что не может. А потому, что не хочет. Потому что сбежал. Потому что снова что-то натворил и испугался. Потому что снова сделал больно той, кто этого не заслужила.

Марк сжал челюсть так, что желваки заходили ходуном, и набрал номер Димы. Пальцы дрожали — не от страха, а от той ярости, которая кипела внутри и требовала выхода.

— Димон, — сказал он, как только тот взял трубку, и голос его был резким, как удар хлыста, как звук лопнувшей струны. — Я не могу дозвониться до Егора. Абонент недоступен. Я не знаю, что он сделал с Алисой, но она вернулась вся в соплях, в его одежде, и она не говорит. Она просто плачет у себя. Я не знаю, что произошло, но я знаю, что нужно его найти. Сейчас же. Приезжай за мной.

— Да, блядь, — ответил Дима, и в его голосе тоже слышалась тревога, которая пробивалась сквозь привычную собранность. — Что ни день, то у вас новые проблемы. Уже еду.

Дима приехал через десять минут — он всегда приезжал быстро, когда было нужно, — и Марк уже стоял на крыльце. Он сел в машину Димы, хлопнув дверью, и они рванули с места, в неизвестном направлении, впереди их ожидал длинный день и темнота, та самая ночь, которая не обещала ничего хорошего.

— Куда едем? — спросил Дима, нарушая тишину, которая висела в салоне, как что-то плотное, как что-то, что можно было резать ножом.

— Я ебу, Димон? — ответил Марк, и его голос был глухим, как у человека, который хорошо понимал Егора — потому что сам был таким же. — Я не знаю, где он может быть. Я знаю только, что он сбежал. Как всегда. Как мудак. Найдём — отпиздим. Это лучший вариант.

— Марк, — сказал Дима, и в его голосе была сталь, та самая сталь, которая появлялась, когда он говорил серьёзно. — Давай сначала найдём его. А потом уже будем решать, что с ним делать. Пиздить или сопли вытирать.

— Я сказал, я ему переебу, — Марк усмехнулся, но усмешка была горькой, как полынь, как та правда, которую он когда-то боялся признавать. — Он ахуел, Димон. И я это знаю как никто другой. И я... Зря вы тогда слушали меня: «Если вы мне братья, не пускайте её ко мне…», — Марк передразнил сам себя, ту самую фразу, которую когда-то говорил Диме и Егору, ту самую, которая теперь звучала в его голове, как насмешка. — А надо было меня заставить, поговорить, выслушать Таю. Отпиздить нужно было меня в конце концов. Прямо там, на больничной койке, чтобы у меня мозги на место встали. Не было бы этой хуйни тогда, этих потерянных четырёх лет. А вы меня, долбоёба, послушали. И Егор сейчас совершает ту же ошибку. И если он выдаст что-то подобное, я слушать не буду, Димон. А ты как хочешь. И где ты, кстати, пропадаешь по ночам, ещё раз спрашиваю?

— Тогда давай найдём Егора, — сказал Дима, и его голос был твёрдым, как та самая стена, которая держала их всех на плаву. — Найдём его и объясним ему, что он не прав. Что он не должен был сбегать. Хочешь — отпизди, я возражать не буду. По второму вопросу… Марк… Димон устал. Не лезь мне под кожу, пожалуйста. Я отдыхаю. Всё хорошо.

Марк молчал. Только покосился на Диму — долгим, тяжёлым взглядом, в котором было всё: и злость, и обида, и понимание, — и отвернулся, ничего не сказав. Он смотрел в окно, на проносящиеся мимо дома, на людей, которые жили своей обычной жизнью, ничего не зная о той боли, которая разрывала их всех изнутри, и чувствовал, как внутри него всё кипит, как злость поднимается волной, как отчаяние сжимает горло. Он хотел найти брата. Он хотел встряхнуть его. Он хотел заставить его понять, что он не один. Что он не должен бежать. Что он не должен бояться. Но он также знал, что Егор — это Егор. Что его не переделать. Что он будет бежать до тех пор, пока не поймёт, что бежать некуда.

Они объехали все места, где Егор обычно бывал. Три клуба, в которых он проводил ночи, заливая свою боль виски и телами чужих женщин, которые не имели ни имён, ни лиц, ни значения. Два бара, в которых они когда-то сидели, смеясь и шутя, как будто в мире не было боли, как будто они были просто молодыми парнями, у которых вся жизнь впереди. Один спортзал, в котором он вымещал свою злость на грушах и штангах, пытаясь заглушить ту пустоту, которая жила внутри него годами. Пусто. Нигде его не было. Ни в одном из этих мест. Как будто он исчез. Как будто растворился в воздухе.

Дима стал звонить своим «корешам». Тем, кто знал город лучше всех, тем, кто мог помочь, тем, кто был должен ему. Он говорил коротко, чётко, называл приметы, объяснял, что нужно найти, просил проверить районы, посмотреть камеры, спросить знакомых. Он делал всё, что мог. Но день заканчивался, а новостей не было. Ни одной. Ни единой.

Наступила ночь. Марк и Дима сидели в машине, припаркованной у обочины, и смотрели на пустую дорогу, которая уходила в темноту. Они не знали, куда ехать. Они не знали, где искать. Они не знали, что делать. Они просто сидели и молчали, чувствуя, как усталость и отчаяние накрывают их с головой, как что-то тяжёлое, как что-то, от чего невозможно избавиться.

— Вот и где, ёб твою мать, он шараёбится? — процедил сквозь зубы Марк, вцепившись в руль. — Хуй его знает. Это как иголку в стоге сена искать. Он за сутки уже половину страны мог проехать.

— Найдём, не ссы, — сказал Дима, но в его голосе не было уверенности, только та самая усталость, которая говорила: я не знаю, я не знаю, я не знаю. — Не думаю, что он далеко поехал.

— Как, блядь? — спросил Марк, и его голос срывался на крик, как будто он говорил не с Димой, а с самим собой. — Вот нахуя? Мог же нам позвонить, поговорить, рассказать. Как мы всегда это делали, ничего не скрывали друг от друга. А этот… Хули выёбываться?! Долбоёб! Что там такого произошло?!

Дима молчал. Он не знал, что сказать. Он не знал, как успокоить Марка. Он не знал, как найти Егора. Он знал только одно — они должны продолжать искать. Они не могут сдаться. Они не могут оставить его одного. Не сейчас. Не когда он нуждается в них больше всего.

И тут зазвонил телефон. Дима взял трубку, и его лицо изменилось — сначала напряглось, потом побледнело, потом стало жёстким. Он слушал, кивал, что-то говорил, что-то уточнял. А потом положил трубку и посмотрел на Марка.

— Машину Егора видели в одном районе, — сказал он, и его голос был напряжённым, как тетива, натянутая до предела. — Информация достоверная. Это в Приморском районе. Там, где… — он замолчал, не решаясь произнести следующее слово, оно было слишком тяжёлым для них.

— Где? — спросил Марк, и его голос был твёрдым, как сталь, как что-то, что не гнётся.

— Там, где наш детский дом, — сказал Дима, и его слова повисли в воздухе, как что-то тяжёлое, как что-то, что не должно было быть произнесено вслух, как что-то, что они старались похоронить.

Марк замер. Он смотрел на Диму, и в его глазах было что-то, чего Дима не видел раньше. Боль. Понимание. Что-то, что было глубже слов, глубже злости, глубже всего. Он знал, что это значит. Он знал, почему Егор поехал туда. Он знал, что детский дом — это место, где началась их история. Где они встретились. Где они стали братьями. Где они научились выживать. Где они научились молчать. Где они научились прятать свою боль. Где они научились бежать. Где они закопали глубоко свои чувства.

— Да блядь, какой нахуй детский дом, — сказал Марк, и его голос был тихим, почти беззвучным, как шёпот, как что-то, что он не хотел признавать. — Мы оттуда бежали без оглядки, а он туда поехал, сопли на кулак наматывать. Места другого не нашёл?! Поехали, Димка!

Дима кивнул, чувствуя, как внутри него поднимается волна боли, которая рвётся наружу. Он знал, что это значит. Он знал, что Егор поехал туда, чтобы спрятаться. От всех. От себя. От неё. Он знал, что здесь искать не будут. Чтобы вспомнить, кто он такой. Чтобы понять, заслужил ли он что-то. Чтобы решить, жить ему дальше или нет. Но он ошибся, его нашли.

— Поехали, — сказал Дима. — Найдём его и привезём к ней. Не захочет — заставим. Хватит с меня ваших пиздостраданий.

Марк кивнул, и они рванули с места, вдавливая педаль газа в пол, чувствуя, как машина летит по ночному городу, мимо огней, мимо домов, мимо людей, которые ничего не знали о том, что происходило в их душах. Они ехали к детскому дому. К месту, где всё началось. К месту, где они найдут Егора. Они знали только одно — они должны попытаться. Они должны вернуть его. Домой.

ГЛАВА 18. ТАМ, ГДЕ ВСЁ НАЧАЛОСЬ

Ночь опустилась на Приморский район, как чёрное одеяло, укрывая старые пятиэтажки, пустые дворы и кривые улочки, которые помнили их ещё пацанами. Машина Димы остановилась в квартале от детского дома — Марк сказал не подъезжать близко, чтобы не спугнуть, хотя сам не мог объяснить, кого они собираются спугнуть. Может быть, Егора. Может быть, собственные воспоминания, которые поднимались из глубины, как ил под болотной водой.

Они вышли. Дверьми хлопнули тихо, почти беззвучно, как когда-то в детдоме, когда возвращались с ночных вылазок и боялись разбудить воспиталку. Ноги сами несли по знакомому асфальту, который за двадцать лет почти не изменился — те же трещины, те же ямы, тот же бордюр, об который Егор когда-то разбил колено, убегая от старшаков.

— Блядь, — тихо сказал Марк, глядя на обшарпанные стены, на ржавые качели, на единственный фонарь, который горел через один. — Как будто и не уезжали. Только мы тогда были пацанами, а сейчас… — он не договорил. Слова застряли где-то в горле.

— Сейчас мы всё те же пацаны, — ответил Дима. — Просто шрамов больше.

Они прошли мимо забора с облупившейся краской, мимо ворот, которые кто-то давно заварил, мимо старой котельной, где они когда-то прятались от холода и от людей. И тут Марк остановился. Схватил Диму за руку. Кивнул вперёд.

На дальнем дворе, за гаражами, стояла чёрная машина. Егоровский «Гелендваген». Припаркован криво, почти уткнувшись носом в бетонный забор, как будто водитель уже не смотрел на дорогу, а просто доехал до точки и остановился. Двигатель заглушен. Фары погашены. Внутри — тусклый огонёк, который то разгорался, то гас.

— Сидит, красавец, — выдохнул Марк. И в этом выдохе было всё: злость, облегчение, усталость и какая-то отцовская, старшая, почти собачья тревога.

Они подошли медленно. Не потому что боялись — потому что понимали. Понимали, что сейчас увидят брата, который снова попытался сбежать от всего мира и снова не смог. Понимали, что каждая секунда этого разговора будет резать по живому.

Марк подошёл первым. Наклонился, заглянул в тонированное стекло. Егор сидел на водительском, откинувшись затылком на подголовник, с закрытыми глазами. В руке — сигарета. Пепел уже нарос сантиметра на два и не падал. Он курил и не курил одновременно — просто держал её, как держат что-то, за что можно зацепиться, чтобы не утонуть.

Дверь была закрыта. Не заперта — просто прикрыта.

Марк поднял руку и постучал костяшками по стеклу. Три коротких удара. Как когда-то стучали по батарее в детдоме — свой своего.

Егор не открыл глаза сразу. Он сжал челюсть, выдохнул дым через нос и только потом медленно, нехотя, повернул голову. Увидел Марка. Увидел Диму за его спиной. И в его глазах не было ни удивления, ни радости, ни злости. Только пустота. Та самая, которую он носил в себе с самого детства и которую теперь уже не прятал. Он знал, что рпно или поздно они найдут и придут. Они всегда находили друг друга.

Марк дёрнул ручку. Дверь открылась с тихим щелчком. В лицо ударил запах табака, виски и автомобильной кожи.

— Ну что, — сказал Марк, и голос его был жёстким, но в нём дрожала та самая струна, которую он прятал от всех. — Нашли мы тебя, дебил. Думал, спрячешься?

Егор смотрел на него молча. Потом перевёл взгляд на Диму. Потом снова на Марка. И тихо, почти беззвучно, сказал:

— Идите нахуй. Оставьте меня в покое.

Марк усмехнулся. Не весело. Горько. Так, как усмехаются над тем, что давно перестало быть смешным.

— Егор, — сказал Марк, и в голосе его не было ни капли сомнения, ни той привычной насмешки, которая обычно пряталась за его словами. Только сталь. Только холодная, беспощадная сталь, от которой у Егора всегда сводило скулы. — Я Димону обещал тебя отпиздить. За то, что ты ведёшь себя как чмо и ссыкло. Ты меня слышишь? Как последнее ссыкло. Мы тебя, сука, с утра ищем по всему городу. Объездили все забегаловки. А ты тут сидишь. Места другого не нашёл? Что ты натворил? Расскажи по-хорошему. Или правда въебу.

Егор не ответил. Он смотрел в лобовое стекло — на бетонный забор, на потухший фонарь, на всё, что угодно, кроме брата. Сигарета дотлела до фильтра, огонь лизнул пальцы, и он вздрогнул — не от боли, от неожиданности. Выбросил окурок в приоткрытое окно. Медленно. Нехотя. Как человек, которому лень даже руку поднять. Как человек, у которого внутри всё умерло. Он слышал каждое слово Марка. И каждое слово резало его изнутри. Потому что он знал — Марк прав. Знал, что выглядит именно так, как Марк и сказал. Ссыкло. Чмо. Маленький пацан, который сбежал. Но всё равно не мог ответить. Не потому что не хотел. Потому что не было слов.

— Марк, — сказал он наконец. Голос — тихий. Сорванный. Как у человека, который кричал так долго, что больше не может. Как у человека, который выл в подушку всю ночь и теперь у него нет голоса. — Пацаны… Вы же друзья мои. Братья. Единственные родные люди. Не спрашивайте меня ни о чём. Меня наизнанку выворачивает. Прямо сейчас. Всё, что могу — это сидеть и пытаться не сдохнуть. Не заставляйте меня говорить. Я не могу. Не могу сейчас.

— Ооо… — протянул Марк, и в этом протяжном звуке было столько горькой иронии, что даже воздух вокруг стал тяжелее. Он не кричал. Он говорил тихо — а тихий Марк был страшнее кричащего. — Димка, ты слышал? Ты это слышал? Я тебе что говорил. Что этот дурачок ту же шарманку заведёт. «Не спрашивайте». «Не лезьте». «Мне тяжело». ЕГОООР… ОЧНИСЬ! Ты не на войне. Ты не в детдоме. Здесь нет воспиталки, которая тебя выпорет. Здесь нет старшаков, которые тебя отпиздят. Здесь мы. Твои братья. И мы, блядь, никуда не уйдём. Ни сегодня. Ни завтра. Никогда. Так что хватит прятаться.

— Марк, — Дима положил руку ему на плечо, чувствуя, как напряжены мышцы под футболкой. — Нужно время ему дать. Он расскажет. Когда сможет.

Но сам в это мало верил. Знал, что Егор может молчать годами. Знал, что он мастер прятать боль. Знал, что если его не заставить — он уйдёт в себя и не выйдет оттуда никогда. Но и позволить Марку бить его не мог. Не сейчас. Не так. Не тогда, когда тот и без того на дне.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Не-не-не, друг, — Марк скинул его руку. Навис над Егором всем корпусом. И в его голосе снова зазвенела сталь. — Нельзя давать время. Время — хуёвый советчик. Я это на своей шкуре знаю. Чем больше его пройдёт — тем глубже он в жопу закопается. Я четыре года ждал, пока время всё расставит по местам. Четыре года, Егор. Четыре, блядь, года. Я ждал, пока само рассосётся. Я думал, если не трогать — заживёт. И знаешь, где я оказался? В той же жопе. Только глубже. Ты меня слышишь? Нет никакого «потом». Есть только «сейчас». Или ты говоришь сейчас — или это дерьмо сожрёт тебя. Как сожрало меня. Только я выкарабкался. Потому что вы помогли. Потому что вы не дали мне утонуть. А теперь ты топишь себя сам. И я не буду стоять и смотреть. Я не буду ждать, пока ты сдохнешь от собственного молчания.

— ОРЛОВ, БЛЯДЬ! — Егор не выдержал. Развернулся. И в его глазах на секунду вспыхнуло что-то — то самое, что, казалось, давно погасло. — Ты у нас тоже не мастер решать проблемы! Ты сам там сидел четыре года! Ты сам чуть не сдох! Ты сам полез на стену, потому что не знал, что делать! Ты сам чуть не сдох в этой больнице! Мне похуй на твои советы! У меня своя голова есть! Своя жизнь! Свои ошибки! И я буду делать то, что считаю нужным! А не то, что ты мне говоришь!

— Только в этой голове каша из хуйни под кисло-сладким соусом, — вмешался Дима. Голос — резкий, как удар хлыста. — Хватит. Второй раз я в ваше дерьмо не вляпаюсь. Я устал, блядь, быть единственным взрослым в этой комнате. Так что слушай сюда, Егор. Ты или рассказываешь нам всё. Сейчас. Прямо здесь. В этой машине. Или я отхожу в сторону. И Марк делает то, что обещал. И поверь мне — он это сделает. Не потому что злой. А потому что иногда брата нужно отпиздить, чтобы он очнулся.

Дима обошёл машину и открыл заднюю дверь. Сел. Захлопнул — тихо, без злости, но так, что стало ясно: он не уйдёт. Посмотрел на Егора через зеркало заднего вида — прямо, в упор, не отводя глаз. Марк вздохнул, обошёл машину, сел на пассажирское сиденье и развернулся к Егору всем корпусом. Уставился на него в ожидании. И в этой тишине было слышно, как потрескивает остывающий двигатель. Как где-то далеко лает собака. Как Егор дышит — рвано, тяжело, как будто каждый вдох даётся ему с боем.

— Рассказывай, — сказал Дима спокойно. — Что произошло?

Егор молчал. Долго. Очень долго. Он смотрел в лобовое стекло, на бетонный забор, на потухший фонарь, который мигал, как сердце на последнем издыхании. Дима и Марк притаились. Чтобы не спугнуть. Чтобы дать ему выговориться.

— Я ненавижу это место, пацаны, — сказал он тихо. Голос был чужим. — Мы всегда его ненавидели. Но прошлой ночью эта ненависть увеличилась в тысячи раз. И я понял, за что мы его ненавидели. Оно забрало у нас способность любить. Просто вычеркнуло это слово. Это чувство. Из нашей памяти. Из нашей жизни. Этот ёбаный дом сломал нас. Но не в привычном понимании. Он отнял самое дорогое, что может быть у человека. Способность любить и сострадать. Марк, тебя разбило на мелкие кусочки, прежде чем ты вспомнил, что есть такое чувство. Ты прошёл через ад к своему счастью. Ты чуть не сдох. Ты прошёл через всё это — и вышел. А я, насмотревшись на твой ад, не хотел проходить это тоже. Мне проще убежать. Спрятаться. Мне проще быть одному. Потому что одному не больно. Одному не страшно. Одному нечего терять. У тебя всё позади, теперь тебе легко рассуждать. А мы тебе четыре года не давали захлебнуться. Ещё Димон вон есть — что его ожидает, хуй его знает. Пацаны… Я всё сломал.

— Что? — спросил Марк. Весь гнев ушёл из его голоса. Осталось лишь чувство, что сейчас нужно помолчать. Выслушать. Не перебивать.

— Алису, — сказал Егор. И её имя вышло из него, как что-то живое. Как что-то, что он вырывал из себя с мясом. — Я никогда не называл её по имени. У неё красивое имя, а я даже его бочлся в слух произносить. Я трахнул её.

Марк замер. Дима замер. Даже воздух в машине замер.

— И знаете, что вынесло меня? Что было ахуенным и хуёвым? Она девственницей была, — продолжил Егор, и голос его сорвался. — Она… она мне это отдала. А я сбежал, как только она уснула. Как последняя сука. Как конченый мусор. Я просто ушёл. Как будто она — никто. Как будто всё, что было, — ничего не значило. А для меня это космос! Понимаете? Она целкой была! И мне отдала! Мне! Конченой твари! А я ведь и не догадывался. Бабы с таким характером и поведением не бывают целками. Вы ведь знаете, что я из принципа с такими никогда не связывался. Они ведь как собаки — раз покормишь, и всё, не отвяжешься. А она… она не такая. Она просто отдала. Всё. Себя. Мне. А я сбежал. Как трус. Как мудак. Как я всегда и делаю. Я просто ушёл. И теперь она думает, что была для меня очередной шлюхой. Что я её использовал. Что я никогда её не хотел. А я… я хотел. Я хотел её так, что у меня крыша ехала. Я хотел её с того самого дня, когда первый раз увидел во Владивостоке, когда она посмотрела на меня своими зелёными глазищами. Я хотел её, когда она бросала в меня чашки. Я хотел её, когда она кричала на меня. Я хотел её, когда она молчала. Я хотел её всегда. И когда я её получил… я сбежал. Потому что я не умею и боюсь. Я не сказал ей всего что чувствую, всего что она подарила мне вместе со своей девственностью. И эта кровь... Как её забыть теперь? Никак. Она теперь тоже часть меня. Навсегда. Лисица связала нас навсегда. Мне не вырваться теперь. Не забыть и не бросить. И сделать вид что этого не было я тоже не могу.

Тишина в машине стала плотной, как смола. Даже воздух будто загустел. Марк сидел, вжавшись в спинку, и смотрел на Егора так, будто видел его впервые. Дима молчал — только пальцы сжались на коленях.

— Я хотел, чтобы она отстала, — продолжил Егор, не глядя ни на кого. Он говорил в лобовое, как будто исповедовался перед самим городом. — Я хотел, чтобы она ушла из моей жизни. Чтобы перестала быть слабостью. Чтобы перестала делать меня уязвимым. И когда она отстала… когда я увидел её счастливой, когда она влетела в дом и крикнула «всем привет», я понял, что не могу без неё дышать. Я с ума сходил. И тогда я и поехал к ней. Потому что она позвонила мне. Потому что этот ублюдок Влад привёз её в дом, где они хотели её изнасиловать. Я приехал и вытащил её. И после этого… я не смог удержаться. Я взял то, что не имел права брать. И потом понял, что хочется сдохнуть от стыда. Мне стыдно ей теперь смотреть в глаза.

Дима молчал. Он смотрел на затылок Егора и чувствовал, как внутри поднимается что-то тяжёлое. Что-то, что не выплюнуть и не проглотить.

— Ты не должен был уходить, — сказал он наконец. И голос его был глухим, как из-под воды. — Ты должен был остаться. И поговорить с ней. Утром, когда она проснулась. Не сбегать, а посмотреть ей в глаза. Ты понимаешь, что она сейчас чувствует? Она думает, что была для тебя очередной шлюхой. Она думает, что ты её использовал. А ты в это время сидишь тут, и жрёшь себя заживо. Вместо того чтобы быть рядом с ней. Ты хоть понимаешь, какой ты мудак?

Егор резко повернул голову. Впервые за весь разговор посмотрел в глаза Диме. И в этом взгляде было всё: вина, злость, отчаяние и та самая детская, почти животная боль, которую он прятал с детства.

— Я не могу, — сказал он. И голос его дрогнул. — Я не могу, Димон. Я не могу быть тем, кого она заслуживает. Я не умею. Я не умею любить. А у неё должно быть лучшее. Я умею только ломать. И я боюсь, что если я вернусь, я сломаю её окончательно. Я боюсь, что если я останусь, я сделаю ей больно. Я не хочу…

Он замолчал. Слова кончились. Горло сжало. Он отвернулся и уставился в лобовое, сжав руль.

Марк откинулся на спинку. Посмотрел на него долго, тяжело. Потом тихо сказал:

— Я знал, — сказал Марк. И в его голосе не было злости. Только боль. Та самая, которая делает голос хриплым и чужим. — Знал, что она ни с кем не была.

Егор резко повернул голову в сторону Марка. Уставился на него глазами, полными непонимания.

— Ты сейчас шутишь, Марк? — Егор резко развернулся к нему всем корпусом. Голос сорвался на хрип. — Скажи, что ты шутишь. Скажи, что ты сейчас, блядь, пошутил. Откуда ты знаешь такие подробности? ГОВОРИ, БЛЯДЬ, МАРК! — заорал он. От громкого звука у всех заложило уши, и Дима дёрнулся на заднем сиденье. — ОТКУДА ТЫ ЗНАЕШЬ ТАКИЕ ИНТИМНЫЕ ПОДРОБНОСТИ? А? ОТКУДА?!

— НЕ ОРИ, ЕГОР! — крикнул в ответ Марк, и на секунду его голос тоже сорвался. Но потом он понизил тон. Сжал челюсть. Выдохнул. — Она сама мне рассказала. Когда я сел с ней и спросил кто она и как оказалась у Таи? Она мне всё рассказала. Всё. Сама. Понимаешь? И вся её история — вся, с начала и до конца — связана с её девственностью. Вот так вот.

Егор уставился на него. Дима уставился на него. Рты открыты. Тишина такая, что слышно кузнечиков в траве.

— Не томи, Марк, твою мать! — не выдержал Дима. — Что ты как баба на допросе? Говори уже. Что она тебе сказала?

— НУ ЖЕ, МАРК! — заорал снова Егор.

— Вы ахуели оба? — Марк усмехнулся, но усмешка вышла кривой, как трещина по стеклу. — Я тут при чём? Я вам что, справочное бюро? Тая с этим выродком Ткачуком в каком-то заведении её нашли. Заведение — понятно какое. Для тех, у кого деньги есть, а совести нет. Она сиротой была. Только дядька-алкаш, у которого она и жила. Дядька этот — конченый. Когда пить стало не на что, он решил её девственность на аукционе продать. Продать. Её. Как вещь. Ты понимаешь, о чём я? Она стояла там. В этом клубе. На этой сцене. И её продавали. Как скотину. А Тая это увидела. И выкупила её. Уговорила Ткачука дать денег. Пожалела. Вот и всё. Всё, что я знаю. Всё, что она мне рассказала.

Он замолчал. Посмотрел на Егора. На Диму. И добавил, тихо, но жёстко:

— А это должен был знать ты, Егор. Ты. Не я. Она тебе это должна была рассказать. Или ты сам должен был спросить. Но ты не спросил. Потому что тебе было удобно думать, что она — очередная шлюха. Потому что так проще. Так не больно. Так не надо чувствовать. Я прав? Да?

Егор побелел. Лицо стало бело-серым, как бетонный забор за окном. Он смотрел на Марка так, будто видел перед собой не брата, а призрака. И в этом взгляде не было ни злости, ни обиды. Только что-то такое, чего Марк не видел никогда. Что-то, что было хуже любых слёз. Что-то, что было тише любого крика.

— Чего, блядь… — выдохнул Егор. Не заорал. Не крикнул. Просто выдохнул. Как человек, которому в грудь вошёл нож. — Что за хуйню ты несёшь, Марк? Что за… как это вообще возможно? Ты специально? Ты всё это сочинил? Ты придумал эту историю? Чтобы я её пожалел? Чтобы я к ней пошёл? Чтобы я передумал? Да? Скажи, что да. Скажи, что ты наврал. Скажи, что это не правда. Потому что, как иначе такое может быть? Продать. КАК?

Марк не выдержал. Развернулся всем корпусом и с ближней к Егору руки влепил ему с локтя прямо в нос. Коротко. Точно. Без замаха. Так, как бьют только свои — чтобы не навредить, а чтобы дошло.

— Ты, Егор, говори, да не заговаривайся, — процедил он сквозь зубы. Голос — тихий. Опасный. — Я тебе не враг. Я тебе брат. Ты меня слышишь? Брат. И я тебе это не для того рассказал, чтобы ты себя жалел. Я тебе это рассказал, чтобы ты понял, с кем ты имеешь дело. Понял, что она не просто девка, которая тебе на шею кинулась. Она — человек. Человек, которому ты, блядь, не безразличен. Человек, который выбрал тебя. Выбрал. Тебя. Такой, какой ты есть. Со всем твоим дерьмом. И ты, вместо того чтобы это принять, сбежал. Как последнее чмо. Так что теперь слушай сюда. Ты пойдёшь к ней. Ты найдёшь слова. Или я тебя, блядь, лично притащу к её дверям и буду держать, пока ты не скажешь ей всё, что должен.

Егор схватился за нос, из которого полилась кровь. Запрокинул голову. Дышал через рот. Тяжело. Рвано.

— Блядь, Орлов, сука, — бурчал он, но в голосе не было злости. Только усталость. Только боль. — Больно же. Мудак. Я тебе сейчас вылезу и сам ебану.

— Эээ, брейк, пацаны, — зарычал Дима с заднего сиденья. — Не для того мы здесь сейчас собрались. Нормально можно поговорить?

— А он не понимает нормально! — Марк повернулся через плечо. — Ты видишь? Он не понимает. Он, блядь, тупой как баран. — Марк постучал ребром ладони себе по лбу. — Ему говоришь одно — он слышит другое. Ему говоришь «остановись» — он бежит. Ему говоришь «она тебя любит» — он прячется. — Если он сейчас не поймёт, потом будет поздно. Потом уже ничего не вернёшь.

— ТАК, БЛЯДЬ! — повысил голос Дима, и в его тоне появилась та самая жёсткость, от которой оба замолчали. — Ты, Марк, успокойся. Сядь прямо. Руки на колени. И не начинай агрессировать. Мы тут не драться приехали. А ты, — он посмотрел на Егора, который вытирал салфеткой кровь под носом, — долбоёб. Слушай меня внимательно. Я задам тебе один вопрос. Всего один. И ты ответишь на него как мужик. Понял? Как мужик. А не как ссыкло, которое прячется за рулём. Ты Алиску любишь? Да или нет?

Егор молчал. Смотрел в лобовое стекло. На бетонный забор. На фонарь. На что угодно, только не на Диму.

— Егор, — зарычал Дима. — Я жду.

Егор молчал.

— НУ ЖЕ! — не выдержал Марк. — ОТВЕЧАЙ!

Он заорал так, что у всех заложило уши. Так, что где-то в соседнем дворе залаяла собака.

— ЛЮБЛЮ! — заорал в ответ Егор. — ЛЮБЛЮ, БЛЯДЬ! ДОВОЛЬНЫ?! НАХУЯ ВЫ МНЕ В ДУШУ ЛЕЗЕТЕ?! НАХУЯ, А?! Я ВАС ПРОСИЛ НЯНЧАТЬСЯ СО МНОЙ? НЕТ, БЛЯДЬ!

— Так, блядь, стоп, — вмешался Дима. — Остыньте. Оба. Давайте спокойно. Без криков. Мы всё слышали. И теперь давай по-человечески. Ты её любишь. Она тебя любит. Вы оба идиоты. Что дальше?

Егор вздохнул. Глубоко. Тяжело. Как будто сдувал из лёгких всё, что копилось годами. Потом заговорил — тихо, медленно, как человек, которому каждое слово даётся с боем.

— Я не хотел этого. Не хотел ни её проклятой любви. Ни сам не хотел любить. Я тридцать лет прожил без этого. И нормально. Я знал, что если подпущу кого-то близко — будет больно. Как у Марка. А она — она как мелкая гадина. Под кожу залезла. По венам моим течёт. Я её везде вижу. Закрываю глаза — она. Открываю — она. В баре — она. В постели с другой — она. В отражении в зеркале — она. Я с ума схожу. Я хотел её вырвать из себя. Как зуб. Как гнилой зуб. Но не смог. Не получилось. Я спрашивал у Таи про неё. Я понял, что есть тайна какая-то. В её появлении. В её прошлом. Но Тая мне не сказала. Сказала — это не её секрет. Права не имеет. Чтобы я сам поговорил с Лисицей. А мне это нахуй не надо было. Я не хотел знать. Я хотел просто выкинуть её из головы. Забыть. И если бы не вчерашний случай — если бы у меня тормоза не отказали, если бы я не поехал к ней, если бы она не позвонила — ничего бы этого не было. Я бы и дальше её гнал. Не доведёт эта связь до добра. Она — не для меня. Я — не для неё. Помяните моё слово пацаны. Всё. Я всё сказал. Больше вы из меня и слова не вытяните. Можешь хоть убить меня, Марк. Но больше ничего не скажу.

Он замолчал. Отвернулся. Смотрел в лобовое стекло. Руки сжимали руль.

— Тая была права, Егор, — понизил голос Дима. — Все видели, что ты по ней сохнешь. Марк видел. Я видел. Только ты сам — слепой. Слепой, блядь, как крот. А ты сидишь тут, и ноешь, что не можешь быть счастливым. Да кому, блядь, ты это рассказываешь? Мне? Ты всегда хотел быть один. Только потому что боялся. А теперь боишься ещё больше, потому что наконец нашёл того, кто тебе нужен. Того, кто из невозмутимого весельчака Егора сделает ручного зверька. Все там будем. И вместо того чтобы бороться — бежишь. Ну и беги. Только знай: она не будет ждать вечно. Никто не будет.

Егор не вымолвил ни слова. Как и обещал. Просто посмотрел в зеркало заднего вида на Диму. Долго. Не мигая. И в этом взгляде было всё, что он не мог сказать вслух. Всё, что было заперто внутри него годами. Всё, что он так и не научился выражать словами. Дима выдержал этот взгляд. Не отвёл глаз. Не стал ничего спрашивать. Он просто смотрел на него в ответ — спокойно, твёрдо, без жалости. Потому что знал: жалость Егор не примет. Жалость для него — как соль на рану. Он выдержит злость. Выдержит удар. Выдержит всё, что угодно. Только не жалость.

Дима медленно, не торопясь, похлопал Марка по плечу. Два коротких хлопка. Так, как стучат по столу, когда разговор окончен. Марк понял. Понял без слов — они всегда понимали друг друга без слов. Он ещё раз посмотрел на Егора. Хотел что-то сказать. Открыл рот. Закрыл. Не нашёл.

Они вышли из машины. Оба. Синхронно. Тихо. Дверьми хлопнули аккуратно, чтобы не разбудить ночь. Марк обошёл капот. Остановился у водительской двери. Замер. Егор сидел. Не двигался. Смотрел прямо перед собой. Марк стоял. Смотрел на него сверху вниз. И в этой тишине, в этом молчании, в этом стоянии двух мужиков друг напротив друга было больше, чем во всех разговорах за последние годы.

Егор поднял на него глаза. Медленно. Как человек, который тащит на себе груз, от которого не может избавиться. И протянул руку.

Марк посмотрел на эту руку. Долго. Так, как смотрят на что-то, что можно взять, а потом уже не отпустить. Он не взял сразу. Потому что чувствовал: если возьмёт — придётся держать. А держать Егора — это навсегда. Он это знал. Он всегда это знал. И всё равно взял. Сжал крепко. До хруста. Как когда-то в детдоме, когда они давали друг другу слово, что никогда не бросят. Как когда-то в детдоме, когда они стояли спина к спине против всего мира.

Он не отпускал. Держал. Чувствовал, как рука Егора дрожит под его пальцами. Чувствовал, как дрожит всё его тело. Чувствовал, как что-то рвётся внутри этого большого, сломанного мужика. И ничего не мог с этим сделать. Потому что иногда брата нельзя спасти. Иногда его можно только держать. Просто держать. Чтобы не упал. Чтобы не утонул. Чтобы знал, что он не один.

— Я поеду домой, Марк, — сказал Егор. Голос — ровный. Но пустой. Как гул в пустой комнате. Как ветер в мёртвом лесу. — Спасибо, что не бросили, пацаны.

— Егор, — начал Марк. Негромко. Но Егор его перебил. Не грубо. Просто не дал договорить.

— Со мной всё в порядке. Клянусь.

Он соврал. Оба это знали. Марк знал. Дима знал. Даже сам Егор знал. Но никто не стал спорить. Потому что спорить с этим было бесполезно. Как спорить с камнем. Как спорить с дождём. Как спорить с тем, что уже случилось.

— Домой поеду, — повторил Егор. — А там будет видно. Встретимся в офисе. Мне нужно время.

Егор молчал. Смотрел на его руку. На свою руку. На то место, где они соприкасались. И молчал.

— Марк, — сказал он наконец. — У тебя я пока не появлюсь.

Марк кивнул. Медленно. Он понял. Не потому что Егор объяснил. А потому что иначе и быть не могло. Егор не мог смотреть ему в глаза. Не потому что боялся осуждения. А потому что боялся увидеть там себя. Того пацана, который когда-то смотрел на него с надеждой, а сейчас сидел в машине и разваливался на части.

Марк отпустил руку. Отступил на шаг. Ещё на шаг. И пошёл не оглядываясь.

Дима стоял прислонившись плечом к дереву. Курил. Смотрел на Марка. На Егора. На всё это. И в его глазах была усталость. Не злость. Не разочарование. Просто усталость человека, который слишком долго держал на себе чужие драмы. Слишком долго. Слишком много.

Марк и Дима вернулись к машине. Молча. Открыли двери. Сели. Захлопнули. Дима посмотрел на него. Потом на тёмную улицу, в ту сторону, где остался Егора. Они остались стоять. Ждали. Как будто от того, поедет ли Егор, зависело что-то важное. Но они хотели убедиться, что Егор будет в порядке.

Егор поехал. Медленно. Словно нехотя. Как будто каждая секунда движения отдаляла его от чего-то, к чему он хотел вернуться. Как будто он оставлял здесь часть себя. Часть, которую уже не вернуть. Машина выехала со двора. Повернула направо. И исчезла за углом. Только красные огни задних фар мелькнули на секунду — и погасли.

И только тогда Дима тронулся с места. Не догоняя. Просто следом. На расстоянии. Метров пятьдесят. Чтобы не потерять. Чтобы быть рядом. Они ехали за ним до самого дома. Молча. Не привлекая внимания. Держались на расстоянии. Достаточно близко, чтобы видеть. Достаточно далеко, чтобы он не заметил. Он не заметил. Он вообще ничего не замечал. Просто ехал. Прямо. Как человек, который потерял способность чувствовать дорогу. Как человек, который едет не туда, куда хочет, а туда, куда нужно. Как человек, который уже не разбирает, где свои, где чужие, где свет, где тьма.

Машина Егора остановилась у подъезда. Он вышел. Не сразу — посидел минуту, две. Потом открыл дверь, выбрался наружу. Постоял на месте. Посмотрел на свой дом. На окна. На подъезд. Потом зашёл. Дверь подъезда закрылась за ним с глухим стуком. Дошёл. Егор был дома.

Дима припарковался чуть дальше. Выключил двигатель. Они сидели в темноте. Оба. Молчали. И в этой тишине было всё.

— Вот такая хуйня, Димон… — тихо сказал Марк. Он смотрел в лобовое стекло. Не мигая. На погасшие окна. На тёмный подъезд.

Дима не ответил сразу. Он потёр лицо ладонями. Долго. Как будто пытался стереть с себя этот вечер. Стереть из памяти всё — и признание Егора, и его собственное бессилие. Не получилось.

— Вот такая хуйня, — согласился он наконец.

Больше они не сказали ни слова. Просто ехали в темноте, каждый думал о своём. И в этой тишине было всё: и усталость, и боль, и та самая любовь, которую они все прятали так долго, что почти забыли, как она выглядит.

Глава 19. ПТИЧКА

Егор ввалился в кабинет Марка так, будто за ним гнались. Не постучал. Не предупредил. Просто толкнул дверь плечом — и влетел внутрь на скорости, с таким лицом, будто только что выиграл в лотерею, в карты и на скачках одновременно. И с таким смехом, что Марк, сидевший за столом с бумагами, вздрогнул и уставился на него как на сумасшедшего.

— Орлов! — заорал Егор с порога, и его голос разнёсся по кабинету. — Хорошо, что ты сидишь! А то бы нахуй упал! Я тебе сейчас такое расскажу — ты свои миллиарды забудешь! Всё к херам! Ты в жизни такого не слышал!

Марк отложил ручку. Медленно. Лениво. Так, как откладывают всё, что не имеет значения, когда приходит что-то по-настоящему важное. Он откинулся на спинку кресла, скрестил руки на груди и посмотрел на Егора с той самой ленивой, королевской усмешкой, от которой у подчинённых поджилки тряслись. Прищурился. Смерил взглядом — с головы до ног, как смотрят на идиота, который вломился в приличное место. Потом поднял бровь и сказал — спокойно, тихо, почти ласково:

— Ты, Егор, когда входишь — стучаться не пробовал? Или тебя в детдоме этому не учили? Хотя, о чём я. В детдоме нас учили другому — как не сдохнуть к шестнадцати. Стучать не учили. Ладно, заходи, убогий. Ну? Что ты там принёс? Что за пиздец мирового масштаба? Димка что ли опять в какую-то жопу влез?

Егор, не переставая ухмыляться, прошёл вглубь кабинета. Подошёл к столу. Не сел. Плюхнулся на самый край столешницы, своротив пачку документов на пол, — и уставился на Марка глазами, в которых плясали черти.

— Пиздец — это слишком неподходящее слово, — фыркнул он, качая головой так, будто сам не верил в то, что собирался сказать. — Я тебе про Димку сейчас расскажу, Марк. Про железного Димитрия Гордеева. Которого, блядь, постигла кара небесная. Прямо вчера. Прямо на моих глазах. И я, сука, до сих пор в себя прийти не могу.

Марк пожал плечами. И в его глазах тоже загорелось что-то — любопытство, азарт, предвкушение. Он выпрямился в кресле. Подобрался, как кот перед прыжком. Приготовился слушать.

— Ну? — поторопил он. — Я готов. Не тяни. Говори.

— Мы с ним вчера сидели. В «Версале», — начал Егор, и в его голосе появилась та самая интонация — с которой рассказывают историю, за которую не стыдно выпить. — Музыка, выпивка, бабы. Всё как всегда. Сели, заказали, пиздим о своём. Я взял одну тёлку. Симпатичная. Худая. Мне нравится. Трахнул её в VIP-кабинке. Нормально всё. Обычный вечер. Сидим дальше.

— Какую, нахуй, тёлку ты трахал, Егор? — Марк перебил его мгновенно, забыв про суть разговора. И голос его был резким, как удар хлыста. Он не заорал. Он сказал это ровно. Тихо. И от этой тишины стало страшнее, чем от любого крика. — Какую тёлку? Ты вообще ахуел? Ты ахренел совсем? Ты про Алису забыл? Ты сколько недель от неё прячешься? Две? Три? Четыре? Ты сказал — тебе нужно время. Ты сказал — тебе надо понять. Ты сказал — тебе нужно разобраться в себе. И вот, время прошло. Пришло. Ушло. И что ты делаешь? Вместо того чтобы пойти к ней и объясниться, ты ходишь по клубам и трахаешь шлюх? Ты хоть знаешь, что с ней? Она ходит белая как смерть. Она сидит у себя в комнате и смотрит в стену. А ты, значит, развлекаешься? Ты, значит, жить не можешь без чужого тела? И стоит у тебя на них? На шлюх? Стоит? После неё? Ты хоть понимаешь, что ты делаешь?

Егор сидел на краю стола. Слушал. Улыбка не сходила с его лица — но теперь в ней что-то дрогнуло. На секунду. На мгновение. Тень прошла по его глазам — и исчезла, как будто её и не было. Он отмахнулся от Марка, как от назойливой мухи. Отмахнулся обеими руками, будто отбиваясь от роя пчёл.

— Потом, Марк, — сказал он, и в его голосе появилась та самая небрежность, которой он прикрывался всю жизнь. — Потом. Сейчас главное — не это. Сейчас главное — Димка. Ты не понял. Ты вообще не понял.

Он отмахнулся ещё раз — так, будто отметал всё, что было сказано до этого, в сторону. Как мусор. Как что-то ненужное. Плюхнулся в кресло напротив Марка. Утонул в нём, как в гамаке. Вытянул ноги. Сцепил руки на затылке. И заговорил — с той самой интонацией, с которой рассказывают анекдот, за который не стыдно выпить.

— Короче, сидим мы. Пьём. Всё как обычно. Я ему про свою тёлку, он мне про свои дела. Скучно. Обычно. И тут — свет гаснет.

Он сделал паузу. Театральную. Так, как делает паузу рассказчик, который знает, что следующая фраза перевернёт всё.

— Музыка меняется. На сцену выходит она. И Марк… Я такого никогда не видел. Никогда. За все годы. Ни разу.

Марк поднял бровь. Медленно. Вопросительно.

— Что значит «она»? Баба?

— Баба, — кивнул Егор. И в его глазах снова заплясали черти — но теперь к ним примешивалось что-то ещё. Что-то, что он сам не мог назвать. — Стрипуха. Настоящая. Со всеми делами. Шест длинный, музыка, свет. Всё как положено. Но это не главное. Главное — не она. Главное — Димка. Димка, Марк. Наш Димка. Тот, который плюётся на баб. Тот, который зарекался. Тот, который говорил «ни-ни». Тот, который нас с тобой называл инвалидами за то, что мы тратим время на эту хуйню. Он смотрел на неё. Как. Вкопанный. Сидел и смотрел. И знаешь что? У него слюни текли. Настоящие. Реальные. Прямо на стол капали. Я думал — у него сердечко остановится. Такого я не видел ни разу. Ни разу, слышишь?

Марк замер. Посмотрел на него. Долго. Не мигая. Потом медленно откинулся на спинку. И вдруг — расхохотался. Громко, от души, так, как не смеялся уже давно. Настоящим, мужским, раскатистым смехом, от которого задрожали стёкла. Схватился за живот. Ударил ладонью по столу так, что чашка с кофе подпрыгнула.

— Чегооо, блядь?! — простонал он сквозь смех, вытирая выступившие слёзы. — Димон влюбился?! Наш Димон? Тот самый, который говорил, что бабы — это пиздец, а он выше этого? Тот, который говорил, что никогда, ни за что, ни при каких обстоятельствах? Он залип? На стрипуху? Ты гонишь. Это не может быть правдой. Он столько лет выёбывался, что ему нахуй не нужны бабы. Что они его не интересуют дольше одной ночи. Что он выше этого. Ну, как ты примерно. Помнишь, да? Помнишь его лекции? «Мне это не нужно». «У меня есть я, и мне хватает». «Все бабы — это пиздец». А?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Правда, — усмехнулся Егор, и в его усмешке было что-то мрачное. — И самое смешное — она вся в перьях была. Не голыми сиськами и ниткой в жопе. В перьях, Марк. Как курица. Как павлин. Как какая-то птица из тропиков. Он даже лица её не видел, но сидел и смотрел не моргая. Как будто там ангел небесный, а не стрипуха в костюме.

— Чё, не видя лица, залип? — Марк ржал и остановиться уже не мог. — Совсем крыша поехала. Просто по перьям? Он что, в перьях разбирается? Орнитолог, блядь. Господи, я сейчас сдохну!

— Нет, — Егор покачал головой, и в его голосе появилась странная нота. Не смех. Что-то другое. Что-то, что заставило Марка перестать ржать и замереть с открытым ртом. — Нет, Марк. Там не только перья. Там она. Понимаешь? Она — не просто стрипуха. Она — что-то другое. Я не знаю. Но что-то другое. Потому что Димка… Димка, который держит себя в руках всегда. Димка, который не залипает ни на кого. Димка, который был скалой. Вот эта скала — дала трещину. И я видел эту трещину. И что, блядь, теперь с этим делать. Не знаю, чем это кончится.

Он замолчал на секунду. Потом продолжил — тише, серьёзнее. Голос стал глухим, как будто он говорил не Марку, а самому себе.

— Он потом ломанулся туда. За сцену. К ней. Хотел подойти. Познакомиться. И его не пропустили. Охрана. Сказали — нельзя. И знаешь, что сделал Димка?

Егор поднялся из кресла. Встал. Посмотрел на Марка прямо, в упор. И в его глазах не было ни капли смеха.

— Он ничего не сделал. Он просто стоял и смотрел. Как охранник его отталкивает. Как дверь закрывается. Он забыл, кто он. Забыл, что перед ним не закрывают дверей. Он стоял и смотрел, как она уходит. И у него на лице было такое, Марк. Такое, что мне стало не по себе. Я никогда не видел, чтобы Димка так смотрел. Никогда. Ни за все годы. Ни в детдоме. Ни после. Никогда. Это был не наш Димка. Это был кто-то другой. Кто-то потерянный. Кто-то… Блядь... Тряпка, короче. Но, Марк... Стриптизёрша... Это же хуйня какае-то. Это же почти как шлюха. И у каждой своя гнилая история, которую они скрывают за этой пошлостью и блядством.

Он замолчал. Махнул рукой — так, будто отрубал всё, что не мог выразить словами. Сел обратно в кресло. И добавил, тихо, почти шёпотом:

— Он что-то в ней увидел. Хуй знает что. Он уже полтора месяца по ночам где-то шараёбится. Странный стал. Хуй пойми что у него в голове. А тут ещё эта курица. Как будто мало было.

Он замолчал. Откинулся на спинку. Посмотрел на Марка.

— Короче. Это только начало. По ходу, — Егор поднял глаза. И в них больше не было ни чертей, ни смеха. Была тревога. Настоящая, мужская, глухая тревога. Та самая, которую не показывают, но которая сидит внутри и грызёт. — По ходу, эта птичка — конец Димки. И начало нового пиздеца. Потому что таким, как он был вчера, он никогда не был. Ни разу. За все годы. И если он в неё вляпался… Марк, он не отступится. Ты же знаешь его. Он не отступится. Он будет ломиться, пока не получит. Или пока его не сломают. И тогда — конец. Тогда пиздец. Тогда всё. Потому что Димка — это наш хребет. Если он сломается — мы все сломаемся. Вот такой расклад, брат. Хуёвый расклад.

Марк молчал. Долго. Очень долго. Смотрел в стол. Потом встал. Подошёл к окну. Посмотрел на город — на муравейник из стекла и бетона, который жил своей жизнью, ничего не зная о том, что в этом кабинете только что перевернулась ещё одна страница их общей истории. Постоял так. Секунду. Две. Пять. И тихо сказал — не Егору, а скорее самому себе:

— Блядь. Ну поживём — увидим, Егор. Давай не будем сейчас вешать на неё ярлыки. Надеюсь, пронесёт. Или хотя бы обойдёмся без трупаков. Потому что если нет…

Он не договорил. Просто обернулся к Егору. И в его глазах тоже больше не было смешно. Ни чертей. Ни иронии. Только то самое — мужское, тяжёлое, глухое. То, что не показывают. То, что носят внутри.

Больше они не сказали ни слова. Егор сидел в кресле, смотрел в пол. Марк стоял у окна, смотрел на город. И в этой тишине было всё: и тревога, и понимание, и та самая связь, которую нельзя объяснить словами. Связь, которая держала их вместе — троих мужиков, выросших в одном аду, выбравших друг друга вместо крови. И теперь эта связь проходила новое испытание.

Дима. Железный Дима. Скала. Хребет.

И какая-то стрипуха в перьях, которая, сама того не зная, только что перевернула их мир.

Марк снова сел в кресло. Лицо стало ещё серьёзнее. Глаза — холодными. Он откинулся, сцепил пальцы в замок и посмотрел на Егора так, как смотрят на подчинённого, который перешёл черту.

— Всё. Ладно, клоун. Поржали, кости перемыли — и хватит.

Егор замер. Ухмылка сползла с его лица, как вода с вощёной бумаги. Он уставился на Марка, не понимая, что происходит. Только что они ржали как два пацана над Димкой и его птичкой — а теперь Марк смотрел на него так, будто перед ним сидел не брат, а должник.

— Ты чего? — спросил Егор, и в голосе появилась настороженность.

Марк не ответил. Медленно, не торопясь, отодвинул бумаги в сторону. Освободил стол. Как будто готовился к серьёзному разговору. Такому, где нет места шуткам. Такому, где всё будет по-настоящему.

— Сейчас, Егор, сядь ровно, — сказал он тихо. — И мы с тобой поговорим. Как взрослые. Заебали меня твои хиханьки. Ты понимаешь? За-е-ба-ли.

Егор недовольно развалился в кресле. Демонстративно. Как подросток, которого заставляют делать уроки. Скрестил руки. Отвёл взгляд. Потому что понял — Марк не отстанет. Марк никогда не отстаёт, когда что-то решил.

— Говори, — буркнул он.

Марк выдержал паузу. Долгую. Такую, что в кабинете стало тихо-тихо. Слышно было только, как гудит вентиляция и как где-то далеко, за окном, шумит город.

— Егор, — начал Марк. Медленно. С расстановкой. — Не прикидывайся. Ты понимаешь, что речь об Алисе. Не о Димке, не о его павлине. Об Алисе. Время, блядь, прошло. Ты собираешься чесаться или как?

Егор дёрнул плечом. Как будто отмахивался. Но в этом жесте не было уверенности. Было что-то другое. Что-то, что он прятал за развязностью.

— Марк… — сказал он. И голос его стал глуше. — Я всё помню. Всё. Я думаю об этом каждую минуту. Каждую, сука, секунду. Она у меня в голове. Постоянно. С утра до ночи. С ночи до утра. Я не могу её выкинуть. Не получается.

— Ну? — Марк подался вперёд. — И что? Чего ты тогда прячешься? Чего ты решил-то? Чего ты ведёшь себя как недоразвитый подросток? Ты мужик или кто? Если любишь её — будь с ней. Возьми и будь. Чего тебе, блядь, не хватает? Скажи мне. Я хочу понять.

Егор молчал. Смотрел в пол. В его глазах что-то металось — как зверь в клетке. Туда-сюда. Туда-сюда. Он открыл рот. Закрыл. Открыл снова. И заговорил — тихо, честно, как говорят только с теми, кому доверяют до конца.

— Я не знаю, Марк. Честно. Нет ответа на этот вопрос. Ни хуя нет. На любой вопрос есть ответ. На этот — нет. Я не знаю, что мне надо. Чего я хочу. Я не знаю, кто я, если честно. Мне удобно жить так, как я жил. Всё легко. Всё понятно. Никаких обязательств. Никакой ответственности. Трахнул — ушёл. Выпил — забыл. А любовь… Я не представляю, как жить с одним человеком. Год. Два. Десять. Всю жизнь. Я не понимаю этого. Не умею. Не умею, Марк. И знаешь что? Я ей изменять буду. Рано или поздно. Потому что натура у меня такая. Псина я. Ты сам знаешь. Я не выдержу. Я не создан для этого. А она… Она разве заслуживает такого? Нет. Не заслуживает. Она заслуживает нормального мужика. Который не будет бегать по клубам. Который не будет трахать всё, что движется. Который будет ей верен. А я не такой. Я не могу ей это дать. Понимаешь? Не могу.

Он замолчал. Тяжело выдохнул. Как будто выплюнул из себя что-то, что давило на грудь годами.

Марк смотрел на него. Долго. Не мигая. Потом покачал головой. Медленно. Горько. И сказал — с той самой жёсткостью, которая всегда пряталась за его спокойствием:

— Псина ты ебливая, Егор. Вот кто ты. И знаешь что? Я с тобой согласен. Только не в том смысле, в каком ты думаешь. Ты не верный муж, это да. Но ты, сука, не трус. Или я в тебе ошибаюсь? Ты же не боялся никого и никогда. Ты же за нас с Димкой в огонь шёл. Ты же меня от смерти спас. Ты свою тупую бошку под пули подставлял. А теперь — сцышь? Сцышь просто попробовать? Ты хотя бы попробуй, Егор. Хотя бы, блядь, попробуй. Я тоже так же когда-то мыслил. Думал, что не создан для любви. Что мне никто не нужен. Что я сам себе хозяин. Пока меня жизнь не выебала. Не будь ссыклом, Егор. Не будь.

Егор вскинулся. Как от пощёчины.

— Марк… Твою мать! Не бери меня на понт! Не надо! Я знаю, что ты это умеешь. Ты всегда умел давить на больное. Но не сейчас. Не про неё. Потому что она сама же меня потом возненавидит. Понимаешь? Сама. Я начну её бесить. Раздражать. Я начну сбегать. Трахать шлюх. Пропадать по ночам. Я не представляю себя в роли верного мужа. Не представляю. И это не поза. Это правда. Я вижу себя со стороны. И мне, блядь, страшно. Потому что я знаю, чем это кончится. Знаю. Она будет плакать. Она будет страдать. А я буду смотреть на это и не знать, что делать. Потому что я не умею не причинять боль тем, кто меня любит. Не умею, Марк. Такой я урод. Клоун за которым прячется пустота.

Марк слушал. Не перебивал. Потом спросил — тихо, но так, что от этого тона стало не по себе:

— И хочется тебе ещё кого-то ебать? Не противно?

Егор замер. Посмотрел на него. И впервые за весь разговор — по-настоящему задумался. Не отмахнулся. Не отшутился. Просто задумался.

— Не знаю, — сказал он честно. — Может, и не хочется. Сейчас — не хочется. Но я не знаю, что будет завтра. Не знаю, что будет через месяц. Через год. Я не могу обещать то, в чём не уверен.

— А ты и не обещай, — отрезал Марк. — Ты просто будь. Просто попробуй. Не на всю жизнь обещай. Попробуй на сегодня. На завтра. На эту неделю. Никто не требует от тебя, чтобы ты сразу стал идеальным мужем. Просто перестань быть трусом. Просто перестань бегать. Просто сядь рядом и скажи ей: «Я здесь. Я попробую». Всё. Больше от тебя ничего не требуется.

Егор молчал. Смотрел в стол. Потом покачал головой.

— Я повторяю, Марк. Верность — не мой конёк. Она не заслуживает такого урода. Не заслуживает. И если я вернусь — я боюсь, что это будет только начало конца. Что я сделаю ей ещё больнее. Что она возненавидит меня так, что и врагу не пожелаешь. И тогда… Тогда всё это было зря. Понимаешь? Всё. Всё, что мы прошли. Всё, что было. Всё станет дерьмом. И я не хочу этого. Не хочу, чтобы она меня ненавидела. Лучше пусть забудет пока всё не зашло слишком далеко. Лучше пусть уйдёт. Лучше пусть найдёт нормального. Который сможет быть рядом. Который не будет как я. Как я — не надо. Я сам себя не выношу. А её обрекать на это — нет. Нет.

Марк выслушал. До конца. Не перебив. А потом сказал — с той самой усталой, мужской, всё понимающей интонацией:

— Только вот пока ты думать будешь, Егор, она уедет.

Егор вскинул голову. Мгновенно. Как будто его ударили током.

— ЧЕГООО? КУДА? КАК УЕДЕТ? ТЫ ЧТО НЕСЁШЬ?

Марк ухмыльнулся. Медленно. Горько. Так, как ухмыляются люди, которые знают больше, чем говорят.

— Ты же мечтал об этом. Гнал её. Просил уехать. Кричал, чтобы она оставила тебя в покое. Чего теперь глаза выпучил? Не ждал, что она послушает?

— Это она тебе сказала? — Егор поднялся из кресла. Голос сорвался. Он сам не заметил, как встал. — Марк, блядь, говори! Что она сказала? Когда? Куда?

— Ебанулся, Егор? — Марк усмехнулся, но усмешка была кривой. — Я тебе бабка у подъезда, что ли? Я просто слышал их разговор с Таей. Случайно. Проходил мимо. Она сказала, что после нашей свадьбы уедет. Всё. Осталось совсем ничего до свадьбы, Егор. А потом — пустота. Ты останешься тут. Один. Как всегда хотел. Поздравляю.

Егор замер. Лицо побелело. Дыхание сбилось. Он смотрел на Марка так, будто тот только что сказал ему, что мир перевернулся.

—КУДА УЕДЕТ? КУДА, МАРК? — спросил он, и в голосе было что-то, чего Марк не слышал никогда. Паника. Настоящая. Мужская. Паника человека, который только что понял, что теряет то, что потерять не должен.

— Я ебу? — Марк пожал плечами. — Чего разорался? Куда-нибудь. В другой город. В другую жизнь. Подальше от тебя. Ты же сам этого хотел, разве нет?

— Спроси у Таи! — заорал Егор. — Спроси у неё, куда! Она же знает! Она её подруга! Она всё знает!

— Ага. Щассс, — Марк откинулся в кресле и сложил руки на груди. — Бегу и падаю. Головой ударился? Меня эти чужие бабские сопли не интересуют. И не будут. Хочешь спросить — спроси у Таи сам. А ещё лучше — сразу у своей Лисицы. Куда и зачем она собралась. Прямо. В глаза. Скажи: «Не уезжай». Или наоборот: «Скатертью дорога». Но не сиди тут, как ебанат, и не ори на меня. Я тебе не справочная. И не нянька.

Егор вскочил. Резко. Так, что кресло отъехало назад.

—МАРК! — заорал он. — МНЕ НИХУЯ СЕЙЧАС НЕ СМЕШНО! МНЕ ТВОЙ ЮМОР СЕЙЧАС — ВОТ ГДЕ! — он рубанул ладонью по горлу. — ТЫ ПОНИМАЕШЬ, ЧТО ТЫ МНЕ ТОЛЬКО ЧТО СКАЗАЛ? ОНА УЕДЕТ! А Я... А Я ОСТАНУСЬ! И ВСЁ. И ВСЁ, ЧТО БЫЛО, — ВСЁ. И НИХЕРА НЕ БУДЕТ. НИ ЕЁ. НИ НАС. НИЧЕГО. И ТЫ МНЕ ТУТ ШУТОЧКИ ШУТИШЬ? ТЫ, БЛЯДЬ, ПОНИМАЕШЬ, ЧТО Я...

Он не договорил. Потому что в этот момент дверь кабинета открылась. И вошёл Дима.

Он вошёл спокойно. Уверенно. Как человек, который не подозревает, что в этом кабинете только что рвануло. Но, увидев лицо Егора — белое, с выпученными глазами, с дрожащими руками, — он моментально понял: что-то случилось. Он остановился на пороге. Перевёл взгляд с Егора на Марка. С Марка обратно на Егора. И поднял бровь.

Марк улыбнулся. Широко. Открыто. Так, как улыбаются, когда хотят уколоть по-настоящему больно, но по-дружески.

— Оооо! — протянул он. — Орнитолог наш пришёл. Точнее, наверное, теперь надо говорить: прилетел. Ну что, как птичка? Как перья? Понравились?

Дима замер. Медленно повернул голову к Егору. И в его глазах вспыхнула такая злость, что даже Марк, которого трудно было удивить, чуть откинулся в кресле.

— Растрепался, да, казлина? — процедил Дима сквозь зубы. Каждое слово — как удар.

Егор посмотрел на него. Потом на Марка. Потом на обоих. И вдруг понял, что сейчас он тут — лишний. Что он должен уйти. Иначе — сорвётся. Иначе — наговорит такого, о чём потом будет жалеть.

— ДА ПОШЁЛ ТЫ! — рявкнул Егор. — ОБА ПОШЛИ НАХУЙ!

Он развернулся. Рванул к двери. И выскочил из кабинета, хлопнув дверью так, что картина на стене покосилась.

Марк заржал. Громко. От души.

Дима проводил дверь взглядом. Потом посмотрел на Марка. И спросил — уже спокойнее, но всё ещё с раздражением:

— Чего это он? Что у вас тут случилось? Я вообще не понял, с чего он так взбесился. Наорал, убежал. Как баба.

Марк вытер глаза. Отсмеялся. И ответил — с той самой ухмылкой, которая говорила: сейчас будет что-то интересное.

— Лисица случилась, Димон. Она уехать хочет. После нашей свадьбы. Я ему это сказал. И знаешь, что произошло? У него задница подгорела. Вот так. Побежал. Дверями хлопает. Как девочка. Долбаёб.

Он откинулся в кресле. Сцепил руки за головой. И добавил — тихо, с той самой горькой, всё понимающей усмешкой:

— Посмотрим, через сколько он к ней на коленях приползёт. Ставлю на два дня. Максимум — три. Если раньше не сломается.

Дима смотрел на него. Долго. Потом вздохнул. И — не выдержав — засмеялся. Глухо. Устало. Но искренне.

— Два дня, — сказал он. — Ставлю на два. Он не идиот. В конце концов он поймёт.

— Будем наблюдать этот цирк, — Марк ухмыльнулся.

Они замолчали. И в этой тишине — тишине двух мужиков, которые слишком много знают друг о друге, — было всё: и усталость, и ирония, и та самая тревога друга за друга, которую не показывают. Потому что если Егор не сломается — тогда всё будет хорошо. А если сломается — тогда плохо. И неизвестно, что хуже.

Дима подошёл к столу. Взял бутылку виски. Налил себе. Налил Марку. Поднял стакан.

— За то, чтобы этот идиот наконец понял, что от счастья не бегут, — сказал он.

— За это, — согласился Марк.

Они выпили. И замолчали. Каждый думал о своём. И в этом молчании — глухом, мужском, наполненном чем-то большим, чем слова, — было всё, что они не могли сказать друг другу вслух.

---

Егор вылетел из кабинета Марка как ошпаренный. Не пошёл — вылетел. Дверью старался хлопнуть как можно громче от злости. Коридор был пустой — только секретарша в дальнем конце подняла голову, но, увидев его лицо, мгновенно уткнулась обратно в монитор. Такое лицо лучше не замечать. Такое лицо означает — не подходи, убьёт.

Он влетел в лифт. Нажал кнопку первого этажа. Пять раз. Как будто от того, сколько раз он нажмёт, зависела скорость. Лифт пополз вниз медленно, издевательски медленно, и Егор в эти секунды чувствовал, как внутри него закипает что-то такое, с чем он не мог справиться. Что-то, что рвалось наружу. Что-то, что требовало движения. Скорости. Дороги.

Двери открылись. Он вышел на парковку. Нашёл свою машину. Сел. Завёл двигатель. И рванул с места так, что шины взвизгнули, оставив на асфальте чёрные полосы.

Он не знал, куда едет.

Просто ехал. Вперёд. Куда глаза глядят. По городу — мимо домов, мимо людей, мимо огней, которые мелькали, как чужие жизни. Потом по набережной — мимо воды, которая была чёрной и спокойной, как будто ничего не случилось. Потом за город — по трассе, где не было ничего, кроме фар и асфальта.

Он гнал. Сто шестьдесят. Сто восемьдесят. Двести. Стрелка ползла вверх, а он даже не смотрел на неё. В голове билась одна и та же фраза. Одно и то же слово. Как молот по наковальне.

Уедет. Уедет. Уедет.

Она уедет. После свадьбы. Через две недели. Совсем скоро. Уедет — и всё. И не будет её. Нигде не будет. Ни в этом городе. Ни в его жизни. Никогда.

Он сбросил скорость. Потому что руки начали дрожать. Потому что понял — если не остановится, то влетит куда-нибудь. В стену. В столб. В чужую машину. И тогда — всё. Конец.

Но он не хотел конца. Пока не хотел. Потому что внутри него ещё что-то теплилось. Что-то, что говорило: «Может быть, ещё не поздно. Может быть, ещё можно что-то изменить».

Он вернулся в город. Заправился на заправке — молча, глядя в пол. Потом зашёл в магазин при заправке. Взял бутылку виски. Вторую. Третью. Просто сметал с полки, как будто от того, сколько он купит, зависело что-то важное.

И снова поехал.

Он ехал, пока не стало совсем темно. Пока город не остался позади. Пока не осталась позади вся эта жизнь — с её огнями, с её домами, с её людьми, которые жили своей обычной жизнью, ничего не зная о том, что происходило в его душе.

Он остановился где-то посреди трассы. Просто съехал на обочину. Заглушил двигатель. Выключил фары. И остался в темноте. Один. В машине. В ночи. В тишине, которая была громче любого крика.

Он открыл первую бутылку. Открутил крышку. Приложился к горлышку. Пил — жадно, глотая большими глотками, как будто хотел утопить в этом виски всё, что его жгло изнутри. Виски обжигал горло. Горел в груди. Растекался по телу. И на секунду становилось легче. На одну, сука, секунду.

Потом возвращалось. Всё. Все слова Марка. Каждое. Как пощёчина. Как удар в лицо. Как приговор.

«Она уедет после нашей свадьбы».

Уедет. Уедет. Уедет.

Это слово было везде. В воздухе, которым он дышал. В виски, который он пил. В темноте, которая его окружала. Оно было в его голове — глухое, беспощадное, окончательное. Как приговор. Как выстрел.

Он смотрел на трассу. На пустую дорогу, которая уходила в никуда. И вдруг — заговорил. Сам с собой. Вслух. Потому что молчать больше не мог. Потому что это надо было выплюнуть. Вытолкнуть из себя.

— Лисица уедет, — сказал он в тишину. Голос был хриплым. Дрожащим. Как у человека, который пьёт уже давно, но ещё не дошёл до кондиции. — Лисица уедет. И я больше никогда её не увижу. Никогда. Ни в этом городе. Ни в этой жизни. Нигде. Она уедет — и всё. Точка. Конец. Отлично, блядь! Как я и хотел!

Он сделал ещё глоток. Потом ещё. И засмеялся. Глухо. Пусто. Так, как смеются люди, которым не смешно. Так, как смеются, когда внутри — пустота, а снаружи — надо держать лицо. Даже если это лицо никто не видит.

— Всё сложилось просто идеально! — сказал он в темноту. Громче. С вызовом. Как будто спорил с кем-то. С собой. С Марком. С этим ёбаным миром, который всё время подкидывал ему испытания, которые он не мог пройти. — Я же этого хотел! Я же её гнал! Я же говорил: «Уходи!». Я же просил: «Оставь меня в покое!». И вот — она уходит. Сбылась мечта, блядь! Наслаждайся, Егор! Ты свободен! Свободен, как пёс на улице! Никаких обязательств! Никакой ответственности! Никакой любви! Всё, как ты хотел! Идеально! Просто, сука, идеально!

Он замолчал. Потому что слова кончились. Потому что даже слова больше не помогали. Он сидел в машине. Один. С бутылкой виски в руках. Посреди пустой трассы. И смотрел в лобовое стекло — на темноту, которая раскинулась перед ним, как его собственная жизнь. Пустая. Бессмысленная. Окончательная.

Это был самообман. Он знал это. Понимал. Даже сейчас, когда виски разъедал мозг, он понимал — это самообман. Он пытался убедить себя, что хотел этого. Что свобода — это то, что ему нужно. Что без неё будет легче. Что он справится. Что он выдержит.

Но он не выдержит.

Потому что в глубине — там, куда он боялся заглядывать даже сейчас, даже пьяный, даже в темноте, — он знал правду. Он знал, что не хотел этого. Никогда не хотел. Он хотел её. Только её. Всегда — только её.

Он хотел её смех. Её зелёные глаза. Её упрямство. Её тихое «Егор», которое она произносила по-разному — с гневом, с обидой, с нежностью, с надеждой. Он хотел её руки. Её губы. Её тело рядом. Её дыхание у себя на груди по утрам. Он хотел просыпаться рядом с ней. Засыпать рядом с ней. Жить рядом с ней. Умереть рядом с ней. Он хотел её. Всю. Навсегда.

И он терял её. Прямо сейчас. В эту секунду. И ничего не мог сделать. Потому что был тем, кем был. Потому что был Егором Зиминым. Потому что всю жизнь бежал от того, что могло его сделать счастливым.

Он снова поднял бутылку. Сделал глоток. Потом посмотрел на неё — на этикетку, на жидкость внутри, на своё отражение в стекле. И вдруг спросил — тихо, хрипло, почти беззвучно:

— И чё теперь? Что мне делать? Что делать, Лисица?

Но Лисица не слышала его. Лисица была где-то там, в городе. В своей комнате. Смотрела в стену. И тоже не знала ответа.

Он откинулся на спинку сиденья. Закрыл глаза. И сидел так — в темноте, в тишине, в пустоте. Не двигаясь. Не думая. Просто чувствуя, как виски растекается по телу, как усталость наваливается на плечи, как руки перестают дрожать. Как всё замирает. Как становится всё равно.

На минуту. На две. На пять.

Но это был самообман. Он знал. Он знал, что завтра проснётся. Что завтра вернётся в город. Что завтра придётся что-то решать. Что завтра всё это начнётся снова. И снова. И снова. Пока она не уедет. Или пока он не сломается. Или пока не произойдёт что-то, что всё изменит. Что-то, чего он не мог предсказать. Чего боялся. И чего, может быть, ждал.

Он открыл глаза. Посмотрел на дорогу. На пустую трассу, которая уходила в темноту. И тихо, одними губами, произнёс:

— Лисица.

Просто её имя. Ничего больше. Просто имя. Как молитву. Как признание. Как последнюю надежду.

И замолчал. И остался сидеть в машине. Один. В темноте. С бутылкой виски и со своим именем — Егор Зимин, — которое он носил всю жизнь. Но которое сейчас, в эту секунду, ничего не значило. Потому что рядом не было её. Потому что рядом не было никого. Только дорога. Только ночь. Только он.

И, может быть, ещё шанс. Слабая, едва живая, почти мёртвая надежда на то, что всё ещё можно изменить. Если хватит смелости. Если хватит сил. Если он, наконец, перестанет бежать.

Глава 20. НЕ УЕЗЖАЙ

Егор проснулся от холода.

Открыл глаза и не сразу понял, где находится. Лобовое стекло затянуло влагой — густой, мутной росой, сквозь которую мир казался размытым, чужим, будто нарисованным акварелью на мокрой бумаге. За ним — серое, низкое, тяжёлое августовское утро. Пустая трасса, уходящая в никуда, как оборванная нить. Мокрое поле, укрытое туманом до самого горизонта. Ни одной живой души на километры вокруг. Только он. Только машина. Только бутылки на соседнем сиденье — одна пустая, вторая наполовину. Голова гудела, как колокол, в который били всю ночь без передышки. Во рту — сухость, горечь и вкус вчерашнего виски, который, казалось, впитался в самые десны, в самый язык, в самое горло. Всё тело ломило так, будто он всю ночь таскал на себе мешки с цементом.

Он потёр лицо ладонями. Долго. Медленно. Как будто пытался стереть с себя вчерашний день. Потом посмотрел на телефон. Восемь утра. Двадцать три пропущенных. Марк. Дима. Марк. Опять Марк. Опять Дима. Он даже не помнил, когда отключил звук. Просто ночью — в какой-то момент, когда мир стал слишком громким, а он слишком пустым, — он нажал на кнопку. И всё исчезло. Все звуки. Все голоса. Всё, что могло вернуть его к реальности.

Он завёл двигатель. Долго не мог тронуться — руки дрожали. То ли от холода, то ли от похмелья, то ли от той самой пустоты, которая сидела внутри и не давала дышать. Домой? Домой — это пустые стены. Пустая квартира. Пустая жизнь. Он не хотел домой. Но делать было нечего. Он поехал. Медленно. Осторожно. Как человек, который едет на последнем издыхании и уже не помнит, куда и зачем.

Вернулся в город. Припарковался у подъезда. Поднялся по лестнице — пешком, потому что лифт казался слишком медленным для его состояния. Открыл дверь. Закрыл за собой. И сразу — к бару. К бутылке. Не потому что хотел. А потому что не знал, чем ещё заполнить эту тишину внутри.

Телефон звонил. Он смотрел на экран. Марк. Сбрасывал. Дима. Сбрасывал. Марк. Сбрасывал. Потом набрал сообщение — короткое, сухое: «Всё нормально. Я дома. Не звоните». И отключил телефон совсем. Чтобы никто не дозвонился. Чтобы никто не приехал. Чтобы никто не увидел его таким — сломанным, пьяным, пустым. Он не хотел, чтобы его видели. Он вообще больше ничего не хотел. Просто сидел. Просто пил. Просто смотрел в стену.

А в голове — в той самой голове, которая сейчас гудела и трещала по швам, — билось одно и то же слово. Как молот по наковальне. Как выстрел в замкнутом пространстве. Как приговор, который невозможно обжаловать.

Уедет. Уедет. Уедет.

Она уедет. После свадьбы Марка. Совсем скоро. И теперь это знание сидело в нём, как нож, который не вытащить, не обломать, не забыть. Он представлял её чемодан, билет на самолёт — бумажный, тонкий, окончательный. Её спину в дверях. Её шаги по асфальту. И всё. И конец. И пустота — ещё больше, чем сейчас. Пустота, которая накроет его с головой, когда за ней закроется дверь, а он останется стоять посреди своей квартиры. Один. Как всегда хотел. Как всегда боялся.

Он пил до ночи. Не закусывая. Не отрываясь. Смотрел в стену и не видел её. В какой-то момент он понял, что не может больше сидеть. Что надо что-то сделать. Что иначе — сдохнет. Или сойдёт с ума. Или и то, и другое вместе. Стены сжимались. Воздух заканчивался. Тишина становилась невыносимой — как будто кто-то выключил звук во всём мире, оставив только гул в его собственной голове.

Он встал. Еле держась на ногах, пошёл в душ. Ледяная вода ударила по телу, как пощёчина. Он стоял под струями, чувствуя, как они смывают с него вчерашний день, вчерашний виски, вчерашнюю пустоту. Как возвращают его в тело. Как заставляют дышать. Потом вытерся — наспех, не чувствуя холода. Надел чистую рубашку. Джинсы. Куртку. Посмотрел на себя в зеркало. И не узнал. Не потому что был другим. А потому что в глазах было то, чего он никогда там не видел.

Страх. Настоящий. Мужской. Не за себя — за неё.

Он вышел на улицу. Сел в машину. И поехал — не помня как, не понимая зачем, не разбирая дороги. Машина сама его несла. Через дворы, через улицы, через ночь. К дому Орловых. К ней.

---

Алиса не спала.

Она лежала в постели. Смотрела в потолок. Считала трещины — которые знала наизусть, потому что занималась этим каждую ночь последние недели. Небо за окном было чёрным, как смоль. Луна — тонкой полоской, как след от ногтя на тёмном бархате. Тишина — давящей, как могильная плита, которая вот-вот опустится на грудь. В доме все спали. И только она не могла. Потому что думала. О нём. О Егоре. Который прячется от неё. Который так и не пришёл после той ночи. Не пришёл, не объяснился, не сказал ни слова. Который её не хочет. Который — она знала — даже не думает о ней. Наверное. Наверное.

Слёзы текли по щекам. Она не вытирала их. Зачем? Всё равно никто не видит. Всё равно никто не слышит. Всё равно, всё равно.

Она закрыла глаза. Попыталась уснуть. Не получилось. Мысли шли по кругу, как звери в клетке. Вспоминала его лицо. Его руки. Его голос. Тот день, когда он спас её. Тот вечер, когда они были вместе. Тот момент, когда она отдала ему всё — а он ушёл. Ночью. Не попрощавшись. Не сказав ни слова. Просто исчез. Как будто её и не было. Как будто ничего и не было. Как будто она — пустое место, которое можно вычеркнуть одной линией.

Она незаметно стала проваливаться в сон и не услышала, как открылся балкон. Не услышала, как шаги — тяжёлые, нетвёрдые, пьяные — прошли по комнате. Она пришла в себя когда почувствовала, как воздух переменился. Как что-то большое, тёмное, живое появилось в комнате — как будто стены сжались, а пространство заполнилось чем-то чужим. Чем-то, что пахло табаком, виски и знакомым до боли запахом. Тогда она открыла глаза. И вскочила.

Он стоял посреди комнаты.

Егор. Пьяный. Растрёпанный. В куртке нараспашку. Волосы прилипли ко лбу. Глаза — красные, бешеные, мокрые. Он смотрел на неё так, как будто впервые видел. Так, как будто не верил, что она здесь. Что она настоящая. Что это не сон и не бред. Что она — не призрак, который растворится, если он моргнёт.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Алиса не сразу поняла, что происходит. А когда поняла — задохнулась. От страха. От злости. От чего-то ещё — от того самого, что поднималось из груди и мешало дышать.

— Ты… — прошептала она, и голос её сорвался, как струна, которую слишком сильно дёрнули. — Ты как сюда попал? Ты что, пьяный? Ты ахренел? Пошёл вон! — она хотела кричать, но получился только шёпот. В доме спали. Но и спокойно говорить не могла. — Пошёл вон! Слышишь?! Убирайся! Сволочь! Ненавижу тебя! Ублюдок! Моральный урод!

Он не ушёл.

Он сделал шаг вперёд. Один. Ещё один. И вдруг — рухнул. Прямо перед ней. На колени. Уткнулся лицом в её живот. Обхватил руками за бёдра. Вцепился так, как вцепляются в соломинку, когда тонешь. Как зверь — в последнюю ветку над пропастью. Как человек — в собственную жизнь, которую уже почти отдал.

— Алиса… — выдохнул он. Голос был хриплым. Сорванным. Как после долгого крика в пустоту. Как после долгой тишины в темноте. Как после долгой, долгой борьбы с самим собой. — Не уезжай. Я не смогу без тебя. Слышишь? Не уезжай. Я не смогу. Я не смогу.

Она замерла. Стояла. Смотрела на него сверху. На эту сломанную, пьяную, страшную голову, которая уткнулась в её живот. На эти руки, которые сжимали её так, будто она была единственным, что держало его на этой земле. На этого человека, который был сильнее всех, кого она знала. И который сейчас — плакал. Или почти плакал. Или так, как умеют плакать только мужики, которые никогда не плачут.

— Что? — прошептала она. — Что ты сказал? Ты пьян. Ты не понимаешь, что говоришь.

— Понимаю, — он поднял голову. Посмотрел на неё. В его глазах были слёзы. Настоящие. Те самые, которых она никогда не видела. Те самые, которых не бывает у Егора Зимина. — Я всё понимаю. Я знаю, что я мудак. Знаю, что бросил тебя. Знаю, что сбежал. Знаю, что это подло. И я знаю, что ты не должна меня прощать. Не должна. Но я прошу. Прошу тебя. Не уезжай. Пожалуйста. Не уезжай. Я без тебя не смогу. Я не знаю, как жить без тебя. Не знаю.

— Ты же сам говорил, что не хочешь меня, — сказала она, и голос её сорвался, как будто что-то внутри неё треснуло. — Ты же сам говорил, что я тебе не нужна. Что я — никто. Что я — пустое место. Ты же сам меня гнал. Ты же сам…

— Я врал, — перебил он, и это слово вылетело из него, как выстрел. — Всё врал. Каждое слово. Каждый взгляд. Каждый раз, когда делал вид, что мне всё равно. Я врал, потому что боялся. Потому что боялся, что если подпущу тебя близко — не смогу отпустить. Потому что боялся, что ты уйдёшь. Что ты оставишь меня. Как все. Как всегда. Боялся боли. Эта боль невыносима, хуже пули.

Он замолчал. Смотрел на неё. Снизу вверх. Как просят. Как молят. Как сдаются.

— Я уеду, — сказала она тихо. Едва слышно. — Я собиралась уехать. Потому что здесь мне нечего делать. Потому что здесь — ты. А ты не хочешь отношений. Ничего не хочешь.

— Хочу, — сказал он. И это слово вышло из него как крик. Как стон. Как что-то, что рвалось наружу годами, десятилетиями, всей его проклятой жизнью. — Хочу. Я тебя хочу. Всегда. Каждую секунду. Каждую минуту. Каждый день. Я не могу без тебя. Не могу. И я не знаю, что мне делать. Не знаю, как быть. Не знаю, как жить. Я только знаю, что не могу тебя потерять. Не могу. Только не это. Только не тебя.

Он поднялся. Медленно. Не отпуская её. Обхватил за талию. Притянул к себе. Посадил к себе на бёдра — прямо там, посреди комнаты, под тусклым светом луны, которая смотрела на них сквозь окно, как молчаливый свидетель. Так, что она оказалась выше него. Так, что она смотрела на него сверху. Так, что она могла видеть его глаза — всё. Всё до дна. Она не сопротивлялась. Не могла. Всё внутри оборвалось. Всё, что держало. Всё, что защищало.

— Посмотри на меня, — сказал он. — Посмотри. И скажи мне, что ты меня не любишь. Скажи. И я уйду. Навсегда. Не буду искать. Если ты скажешь, что не любишь — я исчезну. Из твоей жизни. Навсегда.

Она смотрела на него. В его глаза. Красные. Пьяные. Мокрые. Как у человека, который всё потерял. Как у человека, который всё нашёл. Как у человека, который не знает разницы между этими двумя состояниями.

— Люблю, — прошептала она. И это было самое честное слово за все эти месяцы.

Он вцепился в неё. Как будто она могла исчезнуть. Как будто это всё — сон, который сейчас закончится. Как будто он проснётся один. В пустой квартире. С пустой бутылкой. С пустотой внутри. Как всегда.

— Егор, — прошептала она. — Ты пьяный. Ты не в себе. Ты…

Он не дал ей договорить. Притянул к себе и поцеловал. Жадно. Грубо. Как будто она была водой после недели в пустыне. Как будто она была воздухом после долгого погружения. Как будто она была жизнью — а он уже почти умер. Почти сдался. Почти отпустил.

Она ответила. Не сразу. Через секунду. Через две. Но ответила. Потому что не могла не ответить. Всё, что было внутри — вся боль, вся тоска, вся любовь, которую она прятала, — вырвалось наружу вместе с этим поцелуем. Она обхватила его лицо руками. Вцепилась в его волосы. Прижалась к нему так, как будто хотела раствориться. И он держал её. Крепко. Так, как будто не собирался отпускать никогда.

Он держал её на руках, как что-то очень хрупкое и очень ценное. И понёс к кровати. К той самой, где она спала и ждала его. Где плакала. Где думала, что он никогда не придёт. Он опустил её на простыни. Навис над ней. Смотрел долго. Как будто запоминал. Как будто прощался.

— Ты не уедешь? — спросил он.

— Не уеду, — ответила она.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Он закрыл глаза. На секунду. На две. А потом открыл. И в его взгляде было что-то новое. Что-то, чего она раньше не видела. Что-то, что было сильнее страха. Сильнее боли. Сильнее всего, что он когда-либо чувствовал.

— Лисица, — сказал он. И её имя вышло из него как молитва. Как признание. Как что-то живое.

Она притянула его к себе. И он пошёл. Как шёл всю жизнь — только теперь не в пустоту. А к ней. К той, которая стала его жизнью. К той, которую он не хотел терять. К той, которую он любил.

Он начал медленно. Так же, как в первый раз. Не так, как делал это с другими. Это было что-то другое. Что-то, что рождалось не из страсти, а из чего-то большего. Из боли. Из страха. Из того, что они чуть не потеряли друг друга. Из того, что сейчас, в эту секунду, они нашли.

Он целовал её лицо. Лоб. Глаза. Щёки. Каждую слезу, которая ещё оставалась на её коже. Потом — шею. Плечи. Ключицы. Спускался ниже, оставляя на её теле влажные дорожки, от которых у неё перехватывало дыхание. Каждое прикосновение — как извинение. Как обещание. Как молитва, которую он не умел произнести вслух.

Алиса выгибалась под ним. Тихо. Мягко. Её пальцы скользили по его спине, по его плечам, по его волосам. Она не говорила. Не могла. Слова были не нужны. Всё, что нужно, было сказано. Всё, что нужно, было сделано.

Он взял её грудь в руку. Медленно. Нежно. Как что-то очень хрупкое. Провёл большим пальцем по соску, и она вздрогнула — мелко, прерывисто. Её дыхание стало глубже. Чаще. Она притянула его голову к себе, и он взял сосок в рот. Она выгнулась, вцепившись в его волосы, и застонала — тихо, едва слышно, но он услышал. Он услышал всё. Каждый вздох. Каждую дрожь. Каждое биение её сердца.

Его рука спустилась ниже. По её животу. По её бёдрам. По внутренней стороне бедра — медленно, почти невесомо, как будто он боялся её спугнуть. Она раздвинула ноги. Не специально. Просто её тело ответило раньше, чем разум. Он почувствовал её влажность. Её тепло. Её желание. И сам чуть не сошёл с ума. Член был твёрдый, как камень. Пульсировал. Требовал. Но он держался. Не хотел спешить. Не хотел испортить эту ночь. Эту женщину. Эту жизнь.

Он оторвался от неё. Скинул куртку. Рубашку. Штаны. Бельё. Всё очень быстро, почти рывком. И она увидела его — всего. В лунном свете. Широкие плечи, покрытые татуировками, которые перекатывались под кожей, как тени. Рельефные мышцы рук, напряжённые до предела. Твёрдый, будто высеченный из камня, пресс. Дорожку тёмных волос, ведущую вниз, к тому, что она уже видела — но сейчас всё было по-другому. Сейчас это был не просто член. Это был он. Весь. Настоящий. Её.

Его член пульсировал в такт с его сердцем. Головка — тёмно-розовая, гладкая, влажная, блестела в полумраке, как что-то драгоценное. Он стоял перед ней, и она смотрела на него, не отрываясь, не стыдясь, не отворачиваясь. Он тоже смотрел на неё. Смотрел ей в глаза, не отводя взгляда, и медленно, очень медленно, рукой сжал член у основания. И застонал запрокинув голову, от боли, от желания, от удовольствия. Она увидела, как напряглось его тело. Как дёрнулась жилка на шее. Как сбилось дыхание. Как зрачки расширились — почти до черноты.

— Хочешь? — спросил он. Голос — хриплый. Низкий. Как рык.

— Хочу, — прошептала она.

Он лёг между её разведённых ног и вошёл в неё медленно. Очень медленно. Так, чтобы она почувствовала каждый миллиметр. Как он заполняет её. Как он растворяется в ней. Как они становятся одним целым. Она вскрикнула — не от боли. От чего-то большего. От того, что рвалось наружу из её груди.

— Тише, — прошептал он. — Я здесь. Я с тобой. Не бойся.

Он двигался медленно. Ритмично. Каждое движение — как удар сердца. Как обещание. Как клятва. Он смотрел ей в глаза. Не отрываясь. Как будто хотел запомнить этот момент навсегда. Как будто боялся, что она исчезнет.

— Егор… — выдохнула она. — Егор… не останавливайся…

— Не остановлюсь, — ответил он. — Никогда. Слышишь? Никогда больше.

Она отвечала. Её бёдра двигались ему навстречу. Её руки держали его. Её губы шептали его имя. Это были долгие минуты наслаждения. Медленного, чувственного, сводящего с ума, заставляющего забыть даже собственное имя.

Она кончила первой. Тихо. Содрогаясь. Её тело сжалось вокруг него — сильно, судорожно, как будто не хотело отпускать. Он почувствовал это всем собой. Каждой клеткой. Каждым нервом. И тогда он позволил себе. Закрыл глаза. Прижал её к себе крепче. Зарычал — глухо, из самой груди. И кончил — глубоко внутри неё. Долго. Обильно. Как человек, который отдаёт всё, что у него есть. Как человек, который ничего не оставил для себя.

Когда всё закончилось — когда они лежали рядом, потные, обессиленные, опустошённые, — он прижал её к себе. Крепко. Так, как будто от этого зависело всё. И тихо, почти неслышно, прошептал:

— Прости меня. Прости. За всё. За то, что бросил. За то, что молчал. За то, что прятался. За то, что ты плакала. За то, что тебе было больно. Прости.

Она не ответила. Просто прижалась к нему. Просто закрыла глаза. Просто позволила себе — впервые за долгое время — просто быть. Рядом с ним. С тем, кого любила. С тем, кого ненавидела. С тем, кто был её началом и её концом.

— Не уезжай, — прошептал он. Уже засыпая. Уже проваливаясь. Уже теряя сознание от усталости, от алкоголя, от неё.

— Не уеду, — ответила она в темноту. И в этой темноте — тёплой, тихой, наполненной его дыханием — она улыбнулась. Впервые за долгое время. Впервые по-настоящему.

И оба заснули. Как убитые. Как спасённые. Как люди, которые нашли друг друга.

Несмотря ни на что.

---

Стук в дверь прозвучал как выстрел.

Резкий. Громкий. Настойчивый. Три удара — коротких, тяжёлых, без пауз. Так стучат только свои. Те, кто знает: за этой дверью их не ждут. И всё равно не постесняются войти. Или хотя бы поднять на уши весь дом.

Егор дёрнулся, будто через него пропустили ток. Алиса открыла глаза в ту же секунду. Никакого перехода — из сна в явь, одним щелчком. Оба замерли, не дыша, как нашкодившие пацаны.

— Егор! — голос Марка из-за двери. Спокойный. Слишком спокойный. С той самой ленивой, ехидной ноткой, которая говорила громче любых слов: он знает всё. — Выходить можешь через дверь.

Пауза. Секунда. Две.

А потом — смех. Громкий, раскатистый, мужской. Такой, каким смеются, когда хотят, чтобы услышали все. Даже те, кто ещё спит. Даже соседи через два дома. Шаги за дверью удалились — неторопливые, уверенные, будто человек только что сделал своё дело и остался доволен. Смех стих где-то в глубине дома.

Алиса и Егор лежали под одеялом, накрывшись с головой. Как дети. Как заговорщики. Как два идиота, которых застукали. Сердца колотились где-то в горле, щёки горели.

— Он знал, — прошептала Алиса из-под одеяла.

— Он всегда всё знает, — ответил Егор. — Это его главная проблема.

Тишина. Ещё секунда. Ещё две.

А потом Алиса засмеялась. Тихо. Придушенно, в ладонь. Но искренне. Так, как смеются, когда натянутая до предела струна наконец лопается и всё напряжение разом уходит куда-то вниз, в живот, в тепло. Егор посмотрел на неё — на растрёпанные волосы, на раскрасневшиеся щёки, на глаза, в которых плясали чёртики, — и тоже засмеялся. Глухо. Устало. Но по-настоящему. Первый раз за долгое время.

Он притянул её к себе. Она уткнулась лицом ему в шею. Он обнял — крепко, будто не собирался отпускать никогда. Поцеловал в макушку. Потом в висок. Потом нашёл её губы. И поцеловал — медленно, нежно, без вчерашней боли, без вчерашней горечи. Как целуют свою женщину утром, когда никуда не надо спешить. Когда весь мир подождёт. Когда есть только этот свет сквозь шторы, только эта тишина, только эта кожа под ладонями.

Она ответила. Тихо. Мягко. Руки скользнули по его спине, по плечам, по волосам. Прижалась так, будто хотела запомнить это утро навсегда — каждую секунду, каждое движение, каждое дыхание.

Он оторвался первым. Потому что кто-то же должен был.

— Надо вставать, — сказал он. — Спускаться. Они там уже всё обсудили и ждут, чтобы поглумиться надо мной.

— Двое на одного — нечестно, — улыбнулась Алиса.

— Мы никогда честными не были. Ни в карты, ни в драке, ни в словах.

Он встал. Потянулся — так, что хрустнули плечи. И Алиса увидела его — всего. В утреннем свете, что пробивался сквозь неплотно задёрнутые шторы. Широкие плечи. Татуировки вдоль рук и спины — карта его прошлого, которое она ещё не всю знала. Твёрдые мышцы. Он был её. Весь. И она хотела запомнить его — всего. До последней линии, до последнего шрама.

— Идём, Лисица, — сказал он, подхватил её на руки и понёс в душ.

Они встали под тёплые струи. Он намылил ей спину. Она намылила его. Просто. Медленно. Без спешки. Без вчерашней страсти. Только нежность. Только тепло. Только он и она. Вода смывала вчерашний день, вчерашние слёзы, вчерашнюю боль — всё вниз, в слив, прочь. И в этом душе было больше близости, чем в самых жарких ночах. Больше правды. Больше их.

Вытерлись. Оделись. Егор — во вчерашнее. Алиса — в шорты и футболку.

Он взял её за руку. Она посмотрела на него. Улыбнулась. Он ответил тем же. И они вышли из комнаты.

Спускались по лестнице медленно. Шаг за шагом. Рука в руке. Будто шли не в гостиную, а в новый мир. Где всё будет по-другому. Где они будут вместе. Где никто больше не убежит. Каждая ступенька — как маленькое обещание.

В гостиной за столом сидели Марк и Дима.

Марк — с чашкой кофе, откинувшийся на спинку стула, с той самой физиономией кота, который сожрал сметану и ждёт, когда его похвалят. Дима — напротив, с бокалом сока. Спокойный, как скала. Но в глазах тоже что-то блестело. Что-то такое, чего он не показывал. Но что видел каждый, кто знал его достаточно долго.

Егор шёл первым. Алиса — за руку с ним. Чуть позади. Ей было страшно. Ей было стыдно. Но она не убрала руку. Не опустила взгляд. Не сбежала.

Марк и Дима посмотрели на них. Переглянулись. Потом — на Егора. Потом опять друг на друга. И тут же заржали. Громко. В голос. Так, что задрожали стёкла в серванте. Марк — откинув голову, хлопая ладонью по столу. Дима — глухо, в кулак, но так, что плечи ходили ходуном.

Алиса вспыхнула. Щёки стали пунцовыми. Она вцепилась в руку Егора крепче, будто искала защиты. Но он не защищал. Он и сам улыбался — криво, виновато. Но улыбался.

— Доброе утро, — сказал он.

— Оооо, доброе! — протянул Марк, вытирая выступившие от смеха слёзы. — Рассказывай. И тебе не впадлу было лезть на балкон, Ромео?

— Марк, — сказал Егор. Но в голосе не было злости. Только усталость. Только что-то похожее на смирение человека, который знает: от этих двоих он сегодня не отделается.

— Что «Марк»? — Марк встал и изобразил Егора, карабкающегося по стене. Одной рукой цепляясь за воздух, второй — за воображаемый карниз, с лицом человека, который точно знает: он идиот, но остановиться уже не может. — «Я пьяный, я не в себе, я сейчас по карнизу в окно залезу!» Ты хоть знаешь, что вчера творил? Ты на балкон третьего этажа залез! Ты, блядь, чуть не свалился! Я видел, как ты висел. Как обезьяна!

— Ты видел? — Егор замер.

— А ты думал, я сплю? — Марк расхохотался ещё громче. — Мне охрана позвонила, спросили, что делать. Они там чуть сами не обделались со смеху. А потом стояли под балконом, руки расставили — ловить тебя, дебила, если что. Представляешь картину? Четверо взрослых мужиков в три ночи стоят, головы задрали, руки раскинули. Как в цирке.

Дима, который всё это время молчал, фыркнул. Потом не выдержал и тоже засмеялся — тихо, глухо, но искренне. Его смех был другой. Спокойный, взрослый, без надрыва. Но всё равно настоящий. Так смеётся человек, который видел много, но всё ещё умеет радоваться простому.

Алиса смотрела на них — на Марка, который ржал как конь, на Диму, который смеялся тихо, но по-доброму, на Егора, который стоял рядом и не отпускал её руку, — и постепенно её лицо переставало быть красным. Она всё ещё смущалась. Но страх уходил. Потому что они смеялись не над ней. Они смеялись над ним. Над идиотом, который залез в окно и упал перед ней на колени. Над своим. И это было самое тёплое, что она слышала за последние дни.

— Ладно, Ромео, — Марк перестал ржать, вытер глаза тыльной стороной ладони и сел обратно. — Садись. И свою Джульетту сажай. В ногах правды нет.

Егор провёл Алису к столу. Отодвинул для неё стул. Она села. Он сел рядом. Не напротив — рядом. Так, как садятся мужчины, когда не собираются никуда уходить.

— Кофе будешь? — спросил Дима, вставая.

— Да, — ответил Егор.

— Ей тоже сделай, — бросил Марк. — Не видишь, человек смущается.

Дима молча кивнул и пошёл к кофемашине.

Марк смотрел на них обоих, откинувшись на спинку. И в его глазах было что-то новое. Не только смех. Не только ехидство. Что-то тёплое. Что-то одобрительное. Так смотрит старший брат, когда младший наконец-то сделал что-то стоящее. Пусть и через идиотский поступок.

— Мы с Димкой на два дня ставили, — сказал он. — Но ты справился быстрее.

— Я вам лошадь, что ли? Поставили они… — буркнул Егор без злости.

— Угу, — подтвердил Дима с широкой улыбкой, ставя перед Алисой чашку. — Ишак ты глупый. А не конь.

— Пошли вы оба, — ответил Егор. Но без злости. Даже с облегчением.

— Всё, жуйте и валите, — сказал Марк. — Кровать стынет.

Он отхлебнул кофе. Посмотрел на Алису. Потом на Егора. И улыбнулся — той самой улыбкой, которая была у него только для своих. Редкой. Настоящей. Без брони.

— Марк, — тихо сказала Алиса. — Хватит, ну…

— Давайте лучше про Димона поговорим, — постарался перевести тему Егор. — Как дела в курятнике?

— Пошёл на хуй! — крикнул Дима и запустил полотенце прямо Егору в лицо. — Ещё одно слово — и туда же полетит кружка.

— В курятнике дела отлично, — невозмутимо продолжил Егор, снимая полотенце с лица. — Птица несётся. Настроение боевое. Судя по всему.

— Я тебя сейчас сам вынесу, — пообещал Дима, но в глазах у него смеялись черти.

Алиса смотрела на них всех — на эту мужскую, шумную, нелепую компанию, которая только что приняла её в свой мир, — и впервые за долгое время почувствовала, что она не чужая. Что она — дома. Что её место — здесь. Рядом с ним. За этим столом. В этом гаме.

Она посмотрела на Егора. Он посмотрел на неё. И в этом взгляде было всё: и «не уезжай», и «я попробую», и «я здесь», и «я твой». Всё, что вчера было сказано шёпотом, под одеялом, в темноте. Всё, что теперь было ясно без слов.

Марк глянул на них, хмыкнул в чашку и толкнул Диму локтем. Дима глянул, понял, кивнул.

И оба сделали вид, что ничего не заметили.

Потому что свои. Потому что понимают.

.

ГЛАВА 21. ДОМИК НА ДЕРЕВЕ

Они бежали до комнаты наперегонки.

Хотя это было, конечно, бесполезно. Огромный мужик против хрупкой девушки — даже не смешно. Егор мог бы обогнать её, даже если бы бежал спиной вперёд, с закрытыми глазами и связанными руками. Но он не обгонял. Он бежал рядом — подстраиваясь под её шаг, укорачивая свою длинную походку, делая вид, что это честная гонка. И ржал. Как пацан. Как будто им было по шестнадцать.

Она влетела в комнату первой. И это было единственное, что имело значение.

— Победа! — выдохнула Алиса, разворачиваясь. — Ты проиграл, Зимин!

— Я тебе поддался, — усмехнулся он, входя следом. — Чтобы ты не расстраивалась. Из жалости.

— Из жалости?! — она возмущённо шагнула к нему. — Да я тебя…

Она толкнула его в стену.

Это получилось только потому, что он не ожидал. Совсем не ожидал. И действительно влип спиной в холодный бетон, от неожиданности даже руки вскинул. И замер. А потом рассмеялся — тихо, хрипло, с той самой интонацией, от которой у неё внутри всё переворачивалось.

— Лисица… — выдохнул он. — Ты чего…

Она приблизилась к нему. Ближе. Ещё ближе. Так, что между ними осталось всего несколько сантиметров. Она чувствовала его дыхание. Его запах — что-то своё, то самое, что она узнала бы из тысячи. Его тепло. Оно шло от него, как от печки. И она утонула в этом.

Она подняла руку. Закрыла ему рот ладонью. Мягко. Но твёрдо.

— Тссс, Егор, — прошептала она, и её голос был низким, вкрадчивым, почти незнакомым ей самой. — Я очень хочу этого… Всегда хотела… Стой. Не двигайся.

Он вылупился на неё. В его глазах были удивление, любопытство и что-то ещё — то самое, от чего у неё подгибались колени. Он хотел что-то сказать. Но не сказал. Потому что её ладонь всё ещё была на его губах. И потому что он понял — сейчас не время для слов.

Он послушался.

Алиса опустилась на колени.

Медленно. Не отрывая от него глаз. Как будто делала что-то запретное. Как будто боялась, что он остановит. Но он не останавливал. Он смотрел на неё сверху вниз — и в его взгляде было такое, что у неё перехватывало дыхание. Что-то тёмное. Что-то голодное. Что-то, что она видела только раз — в ту ночь, когда он спас её, и она отдала ему всё.

Она стянула с него джинсы. Потом бельё. Медленно, неловко — пальцы не слушались. Но он не помогал. Только смотрел. И это было ещё более волнующим, чем если бы он помогал.

Член выпрыгнул оттуда, как что-то живое. Готовый. Напряжённый. Пульсирующий. Он стоял вверх — почти к пупку. Такой большой, что в первую секунду она испугалась. И одновременно — замерла. Так близко. Всего в сантиметре от её губ.

Она сглотнула. Потом, неуверенно, коснулась его. Кончиками пальцев. Едва-едва. Как будто он был стеклянным и мог треснуть. Провела вниз. От головки — до основания. И обратно. Ощущая, как он пульсирует под её пальцами. Как вздрагивает. Как напрягается ещё сильнее.

Егор дёрнулся. Сжал зубы. Глухо застонал.

— Лисица… — прошипел он. — Блядь… ты что делаешь…

Она не ответила. Наклонилась. И лизнула. Просто — лизнула. Кончиком языка. По головке. Пробуя. Изучая. Его вкус. Но этот вкус был странным. Тёплым. Солёным. И — почему-то — знакомым. Как будто она всегда его знала. Как будто её тело вспоминало что-то, чего не помнила голова.

Он выдохнул. Резко. Со свистом. Как будто из него выпустили воздух.

— Ох, блядь… — вырвалось у него. — Лисица… ты…

Она лизнула ещё раз. Уже смелее. По всей длине. От основания — до головки. Ощущая, как он пульсирует под её языком. Как вздрагивает. Как его тело напрягается ещё сильнее. Она провела языком по уздечке — и он застонал громче. Сжал кулаки. Ударил ими по стене — тихо, чтобы не напугать её. Но она услышала.

Она взяла его в рот. Неглубоко. Только головку. И почувствовала, как он дёрнулся. Как его рука легла ей на затылок. Не давила — просто лежала. Тяжёлая. Горячая. Как будто он держался за неё, чтобы не упасть.

— Бля… — услышала она его голос. Хриплый. Сорванный. — Лисица… ты… блядь…

Она начала двигаться. Медленно. Неуверенно. Как будто училась чему-то новому. И, наверное, так и было. Она никогда не делала этого раньше. Не хотела. А сейчас — хотела. Именно его. Именно так. Именно сейчас.

Она сосала. Осторожно. Потом — сильнее. Потом — ещё сильнее. Её рука обхватила основание, помогая себе. Вверх-вниз. Вверх-вниз. В том же ритме, что и голова. Он запрокинул голову назад. Ударился затылком о стену. И застонал. Долго. Протяжно. Как животное. Как человек, которого мучают и лечат одновременно.

— Да… — выдохнул он. — Вот так… Блядь, вот так… Лисица… не останавливайся…

Она ускорилась. Её язык скользил по головке, по уздечке, по всей длине, которую она могла захватить. Её губы сжимались вокруг него. Её рука двигалась в такт. Она чувствовала, как он напрягается. Как его тело становится твёрже. Как дыхание учащается. Как рука на её затылке дрожит.

— Лисица… — позвал он. Голос был уже не хриплым. Он был сломанным. Как будто он едва держался. — Я сейчас… блядь, я не могу… я долго не…

Она не остановилась. Наоборот — ускорилась. Взяла глубже. Забыв о неловкости. Забыв обо всём. Потому что хотела этого. Хотела его. Хотела, чтобы он кончил. От её рук. От её губ. От неё.

И он кончил.

С громким, глухим стоном, который вырвался из самой груди. Рука на её затылке сжалась. Он кончил ей в рот — и она не отстранилась. Не смогла. Просто приняла. Всё. До конца. Потому что это было частью его. А всё его — было её.

Когда всё закончилось, он стоял, привалившись к стене, и пытался отдышаться. Тяжело. Рвано. Как после долгого бега. Грудь вздымалась. Руки дрожали. Он смотрел на неё — на коленях, с блестящими губами, с растрёпанными волосами, с глазами, в которых было что-то такое, чего он никогда не видел. И не мог вымолвить ни слова.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Она поднялась. Медленно. Облизнула губы. И улыбнулась. Без чувства триумфа. Без самодовольной ухмылки. Просто улыбнулась. Тепло. Своей собственной, настоящей улыбкой.

— Ну что, Зимин? — сказала она. — Кто теперь проиграл?

Он посмотрел на неё. Секунду. Две. Три. А потом — рассмеялся. Хрипло. Счастливо. И подхватил её на руки.

Она взвизгнула. Обхватила его за шею. А он понёс её — к кровати. Быстро. Не давая опомниться. И опустил на простыни. Мягко. Но с той самой решимостью, которая говорила — сейчас моя очередь.

Он лёг рядом. Притянул её к себе. И его рука скользнула ей под штаны. Без предупреждения. Без предисловий. Просто — туда. Где было горячо. Где было влажно. Где она уже была готова. И он это почувствовал.

— Ох, Лисица… — выдохнул он. — Ты вся мокрая. От одного только…

Она не дала ему договорить. Просто застонала. Потому что его пальцы нашли её клитор. И начали двигаться. Медленно. Круговыми движениями. Дразня. Доводя до исступления.

— Егор… — выдохнула она. — Егор… пожалуйста…

— Пожалуйста — что? — спросил он. Голос — низкий. Хриплый. Дразнящий. — Скажи мне. Чего ты хочешь?

— Тебя… — она уже не контролировала свои слова. — Хочу тебя… всегда тебя…

Он вошёл в неё пальцами. Осторожно. Медленно. Сгибая их так, чтобы задеть ту самую точку. Ту, о которой она не знала. Ту, от которой у неё потемнело в глазах.

— Вот так? — спросил он.

— Да… — выдохнула она. — Да… вот так… не останавливайся…

Он не останавливался. Его пальцы двигались внутри неё. Большой палец — снаружи, по клитору. Остальные — внутри. Сгибаясь. Разгибаясь. Находя ту самую точку снова и снова. Он смотрел на её лицо. На то, как она выгибается. Как сжимает простыню. Как кусает губу. Как стонет — тихо, прерывисто, как будто вот-вот заплачет.

— Егор… я... — она не договорила. Просто выгнулась дугой. И кончила. Долго. Судорожно. Сжимаясь вокруг его пальцев. С его именем на губах. Слёзы текли по её щекам — от переизбытка чувств. От того, что он был рядом. Что он делал это с ней. Что он не ушёл. Не сбежал. Не бросил.

Он не убрал руку. Дождался, пока она успокоится. Потом медленно вытащил пальцы. И притянул её к себе. Крепко. Так, как будто от этого зависело всё.

Они лежали, обнявшись. Потные. Обессиленные. Счастливые. Как два человека, которые только что нашли что-то, что искали всю жизнь. И теперь боялись потерять.

— Егор… — прошептала она.

— М?

— Не уходи.

Он посмотрел на неё. В её глаза. В которых были и слёзы, и усталость, и любовь — та самая, которую он так долго боялся.

— Не уйду, — сказал он. И это было самое честное слово за всю его жизнь.

---

Они лежали так, обнявшись, долго.

Сколько прошло — полчаса, час, два — никто не считал. Время в этой комнате остановилось. Растворилось в её дыхании, в его руках, в тишине, которая больше не давила, не душила, не напоминала о пустоте. Она была другой. Тёплой. Живой. Наполненной.

Алиса лежала на его груди, слушала, как бьётся его сердце — ровно, спокойно, как метроном, который наконец нашёл свой ритм. Она водила пальцем по его татуировкам — по чёрным линиям, которые рассказывали истории, которых она ещё не знала. По шрамам — старым, давно зажившим, но всё ещё заметным под кожей. По его телу, которое пахло потом, табаком и тем самым, что она узнала бы из миллиона.

Егор смотрел в потолок. Молчал. Но его рука лежала на её спине — тяжёлая, тёплая, настоящая. И это было важнее любых слов. Важнее любых обещаний. Просто рука на спине. Просто он рядом. Просто она рядом.

Потом он пошевелился. Медленно. Осторожно, чтобы не потревожить её. Приподнялся на локте. Посмотрел на неё. Долго. Как будто запоминал каждую чёрточку её лица. Каждую ресницу. Каждую морщинку, которая появлялась, когда она улыбалась. Как будто боялся, что это всё исчезнет — и он останется один.

— Я хочу тебе кое-что показать, — сказал он тихо. Голос был хриплым. Поедешь со мной?

Она подняла на него глаза. Удивлённо. Но не испуганно. В её взгляде было что-то новое — доверие. Настоящее. То самое, которое появляется, когда ты наконец понимаешь, что человек рядом с тобой — твой.

— Конечно, — сказала она.

Они привели себя в порядок молча. Алиса переоделась — август был щедрым на тепло, почти жарким, и она надела лёгкое летнее платье. Егор натянул футболку, заправил её в джинсы, провёл рукой по волосам. Посмотрел на себя в зеркало. И — впервые за долгое время — не отвёл взгляда. Не поморщился. Просто кивнул своему отражению. Как будто говорил: «Ладно. Погнали».

Они вышли из дома. Сели в машину. И поехали.

---

По дороге он заехал в цветочный магазин. Алиса осталась ждать в машине — смотрела, как он ходит между рядами, как разговаривает с продавщицей, как выбирает. Он вернулся через пять минут. С двумя огромными букетами роз. Красными — как кровь, как страсть, как всё, что было между ними. И белыми — как снег, как тишина, как что-то очень тихое и очень важное.

Он подошёл к машине. Положил цветы на крышу. Открыл дверь. Протянул ей руку. Алиса вложила свою — и вышла.

Егор взял красные розы. Протянул ей. Улыбнулся — широко, открыто, так, как улыбался только ей. И поцеловал. Долго. Нежно. Как будто они не виделись целую вечность.

— Это тебе, Лисичка, — сказал он.

Она засмеялась. Настоящим, лёгким смехом, которого он не слышал уже очень давно.

— Егор… Они такие красивые.

Она взяла букет. Прижала к груди. Посмотрела на него. И вдруг — стала серьёзной. Как будто что-то поняла. Что-то почувствовала.

— А кому белые, Егор? — спросила она тихо.

Он посмотрел на неё. И его лицо изменилось. Не резко — постепенно. Улыбка сползла. Глаза стали другими. Не холодными — нет. Отстранёнными. Как будто он ушёл куда-то далеко. Туда, где его не было. Туда, где было только серое небо и вечная скорбь.

— Сейчас увидишь, Лисичка, — сказал он подавленно.

Она забеспокоилась. Села в машину. Положила свой букет на колени. И больше ничего не спросила. Просто иногда смотрела на него. И ждала. Ждала, потому что уже тогда, в машине, почувствовала: то, что сейчас будет, — не просто поездка.

Они ехали в тишине. Лицо Егора было отстранённым. Серым. Как августовское небо за окном. Он не смотрел на неё. Он смотрел на дорогу. Но она видела — он не здесь. Он где-то там. В прошлом. В том месте, куда он не хотел возвращаться. Но возвращался. Ради неё. И от этого её сердце сжималось так, что было трудно дышать.

---

Они выехали за город. Через промзоны, через пустые августовские поля, которые тянулись до горизонта, как бесконечное одеяло из золотой пшеницы и серой пыли. Город остался позади. Впереди был лес — старый, тёмный, сосновый. Такой, какие бывают только под Питером. Где пахнет хвоей и мхом. Где тишина такая, что слышно, как дышит земля. Как шевелится трава. Как где-то далеко, в глубине, капает вода с листа.

Егор остановил машину у кромки леса. Заглушил двигатель. Вышел. Открыл дверь для неё. Взял с заднего сиденья белые розы. И взял её за руку. Его ладонь была холодной. И сухой. Как будто он уже там. Уже не здесь.

— Пойдём, — сказал он.

Они шли через лес. По узкой тропинке, которая была едва заметна — как будто её прокладывали давно, очень давно, и с тех пор никто не ходил. Ветки цеплялись за одежду. Пахло сыростью, грибами и чем-то ещё — чем-то старым, забытым, но живым. Чем-то, что помнило шаги. Чем-то, что ждало.

Он шёл впереди. Молча. С прямой спиной. Но Алиса видела, как напряжены его плечи. Как сжимаются кулаки. Как он дышит — коротко, резко, будто каждый шаг давался ему с боем. Она не заговаривала. Просто шла. Просто держалась рядом. Просто была.

Потом лес расступился.

Они вышли на возвышенность. Открытое место. С которого был виден залив — серый, спокойный, бесконечный. И тишина. Такая, что закладывало уши. Такая, что слышно было, как стучит собственное сердце.

Егор остановился. Подошёл к одному из деревьев — старой сосне, которая росла у самого края. Положил руку на ствол. Как будто здоровался. Как будто просил прощения. Как будто возвращался. Его пальцы дрожали. Совсем чуть-чуть. Но она увидела. И у неё внутри что-то оборвалось.

— Смотри, — сказал он.

И поднял глаза вверх.

Алиса посмотрела.

Там, на высоте — метров пять, может, шесть, — в ветвях сосны виднелись остатки домика. Деревянные доски, почерневшие от времени. Крыша из старых кусков шифера. Окно — просто проём, в котором не было стекла. Лестница — верёвочная, которая давно сгнила и висела, как тряпка. Как что-то, что когда-то было живым, а теперь стало воспоминанием.

Домик на дереве.

Она замерла. Не понимала. Смотрела на Егора. На его лицо. На то, как он смотрит на этот домик. Как будто там, наверху, было что-то большее, чем просто старые доски. Что-то, что он прятал ото всех. Что-то, что он не показывал никому. И её сердце ухнуло вниз — потому что она вдруг поняла, что сейчас он откроет ей то, что не открывал никому. Даже Марку и Диме.

— Я его сам сделал, — сказал он тихо. — В одиннадцать лет. — Какой смог. Но тогда, он был мне необходим, как воздух. Никто не знает о нём. Даже пацаны. Только ты, Алиса. Только ты.

Она молчала. Ждала. Не торопила. Не задавала вопросов. Просто стояла рядом. Просто держала его за руку.

— Моя мать умерла, когда мне было одиннадцать. — Он сказал это просто. Без пафоса. Без надрыва. Как человек, который давно смирился с тем, что произошло. Но в его голосе было что-то такое, от чего у неё сжалось горло. Что-то, что он не смог спрятать. — Рак. Она долго болела. Я помню, как она лежала в постели, а я сидел рядом и держал её за руку. Она была худой. Очень худой. Кожа да кости. И всё время просила: «Егорка, открой окно, здесь душно». А я открывал. И смотрел, как она дышит. Как будто от того, что я смотрю, ей станет легче. Как будто я могу что-то изменить. Как будто я могу её спасти.

Он замолчал. Глаза заволокла пелена. Он смотрел вверх. На домик. На небо, которое было серым, как в тот день. Как в тот самый день, когда всё кончилось.

— Она умерла ночью. Я спал. А утром пришла медсестра и сказала: «Мальчик, твоя мама ушла». Я не понял. Я думал — куда ушла? Она же не могла ходить. Я ещё несколько дней ждал, что она вернётся. Сидел у окна. Смотрел на дверь. Ждал. А потом…

Он сделал паузу. Глубоко вдохнул. Выдохнул. Как будто выталкивал из себя что-то, что сидело в лёгких годами.

— Потом я сделал этот домик. Здесь. На этом дереве. Мне нужно было место, где я мог смотреть на неё. — Он кивнул в сторону леса. — Там, за деревьями. Её могила. Я видел её сверху. Каждый день. В бинокль. Я залезал сюда и смотрел. Часами. Иногда — до темноты. Пока не понимал, что дома меня ждёт и беспокоится отец. Я спускался. Шёл домой. А утром — снова сюда. Каждый день. Как на работу. Как на свидание с теми, кого больше нет.

Алиса смотрела на него. На его профиль. На то, как дрожит его челюсть. На то, как он сжимает кулаки — чтобы не показать, что ему больно. Чтобы не заплакать. Потому что он никогда не плакал. Потому что его так научили. Потому что в детдоме слёзы — это роскошь. А роскоши у него никогда не было.

— А потом, через два года, умер и отец, — продолжил он. — Он любил меня. Заботился как мог. Но тоска по маме его сгубила. Сердце остановилось. Когда его не стало — могил стало две. Я смотрел на них. И думал: вот здесь моя мать. А здесь — мой отец. И оба они — там, а я — здесь. Один. На этом дурацком дереве. С биноклем. И с пустотой внутри.

Он снова замолчал. Долго. Потом сказал — тихо, почти шёпотом:

— Меня какое-то время присматривала какая-то родственница. Но потом мне сказали, что меня заберут в детский дом. Я спрятался в этом домике. Взял еду. Хлеб. Консервы. Воду. Запасную одежду. И залез. И сидел здесь неделю. Не выходил. Даже ночью. Даже когда шёл дождь и вода протекала сквозь дырки в шифере, и я промокал насквозь. Я думал: если я буду здесь, если я буду смотреть на них, то, может быть, они вернутся. Может быть, они увидят, что я не ушёл. Что я жду. Вернутся. Или заберут меня к себе.

Он усмехнулся. Горько. Без веселья. Так, что у неё внутри всё перевернулось.

— Меня нашли с собаками через неделю. Спасатели. Полиция. Кто-то сказал, что видел мальчика в этом лесу. Они сняли меня оттуда. Я сопротивлялся. Кричал. Кусался. Но меня всё равно увезли. В детский дом. И с того момента… — он замолчал. — Детство закончилось. Всё, что было до — было до. А после — только выживание. Только мы — я, Марк и Дима. Только драки. Только стены. Только пустота, одиночество, ненависть, боль и мрак.

Он опустил глаза. Посмотрел на неё. И в его взгляде было что-то такое, от чего у неё потекли слёзы. Не от жалости — от чего-то большего. От понимания. От того, что она наконец увидела его настоящего. Не Егора Зимина — мужчину, который прячется за злостью и шутками. А мальчика. Тринадцатилетнего мальчика, который потерял всё и спрятался на дереве, чтобы смотреть на могилы родителей.

— Егор, — прошептала она. И голос её сорвался.

Он ничего не ответил. Просто взял её за руку. И повёл вниз. К могилам.

---

Они шли через лес. Молча. Она — за ним. С букетом белых роз в руках. Он — впереди. С опущенной головой. С прямой спиной. С чем-то тяжёлым в глазах.

Потом лес снова расступился. И они вышли на кладбище.

Оно было старым. Тихим. Заброшенным, но ухоженным — здесь явно бывали. Две могилы — рядом. Одна оградка на двоих. Памятник — серый гранит, на котором высечены два имени. Зимин Александр Викторович. Зимина Елена Сергеевна. И две даты. Одна — давно. Другая — чуть позже.

Егор остановился. Посмотрел на первую могилу. Долго. Потом — на вторую. Снова долго. И заговорил. Тихо. Так, как говорят с теми, кого давно нет.

— Мам. — Он сглотнул. — Это Алиса. Моя… — он замолчал. Не знал, как сказать. — Моя. Просто моя.

Он повернулся к ней. Протянул руку. Она подошла. Встала рядом. Положила цветы на могилу. Белые розы — на серую землю. Как что-то живое. Как что-то светлое. Как что-то, что пришло сюда впервые за много лет.

— Она хорошая, — сказал Егор. — Не такая, как я. Лучше. Намного лучше. Она умеет… — он замолчал. Подбирал слова. — Она умеет быть рядом. Не сбегает. Не бросает. Просто стоит. И держит за руку. Даже когда я этого не заслуживаю.

Алиса смотрела на него. И не выдержала. Заплакала.

Не тихо — нет. Слёзы шли изнутри, из какого-то глубокого места, о существовании которого она даже не знала. Горло сжало так, что дышать стало невозможно. Она закрыла лицо руками, но плечи всё равно тряслись. Слёзы текли по её щекам, падали на землю — рядом с его ногами. Он не утешал. Он просто стоял. Смотрел на могилы. А она плакала. За него. За того мальчика, который сидел на дереве и ждал, что мама вернётся. За того подростка, которого увезли в детский дом и который с тех пор никому не верил. За того мужчину, который всю жизнь прятался за злостью, потому что боялся, что если покажет слабость — его снова оставят одного.

Она плакала и не могла остановиться. Всё, что она держала в себе — за него, за себя, за них обоих, — выходило наружу. Она вспомнила, как он смотрел на неё вчера — как загнанный зверь, который ждёт удара. Как он сказал «не уезжай». Как он держал её руку так, будто она была единственным, что не давало ему упасть. И теперь она поняла — почему. Поняла всё. И это понимание было таким острым, таким огромным, что она физически не могла его вынести.

— Боже… Егор… Прости, — прошептала она, закрывая лицо руками. — Я не знала… Не знала… Мне так жаль…

Он повернулся к ней. Медленно. Посмотрел на её слёзы. И — впервые за всё время, что она его знала — не сказал «прекрати». Не сказал «не надо». Не сказал «слёзы — это слабость». Он просто обнял её. Крепко. Так, как будто она была единственным, что держало его на этой земле. Прижал к себе. Положил подбородок ей на макушку. И стоял. Молча. Долго. Пока её плечи не перестали трястись.

— Всё в прошлом, Лисичка, — сказал он тихо. — Всё в прошлом.

Она уткнулась лицом в его грудь. И плакала. А он держал её. И смотрел на две могилы. На свою мать. На своего отца. И на женщину, которую любил. Которая была живой. Которая была рядом. Которая была его.

— Я не уеду, — сказала она сквозь слёзы. — Никогда. Слышишь? Никогда.

— Слышу, — ответил он. И в его голосе было что-то, чего она никогда раньше не слышала. Облегчение. Настоящее. Мужское. Как будто с его плеч сняли груз, который он тащил двадцать лет.

Они стояли так долго. Пока слёзы не высохли. Пока солнце не начало садиться — медленно, лениво, как будто ему тоже не хотелось уходить. Пока не стало ясно, что пора.

Егор посмотрел на могилы в последний раз. И сказал — тихо, но твёрдо, как клятву:

— Я вернусь. Скоро.

И они пошли. Через лес. К машине. К жизни. К тому, что ждало их впереди. Неизвестному. Страшному. Но — вместе.

---

Они ехали назад в город. Лес остался позади — тёмной стеной, которая медленно таяла в зеркале заднего вида, как будто нехотя отпускала их. Потом исчезли поля — золотые, выгоревшие, бесконечные. Город подступал постепенно: сначала промзонами, серыми и пустыми, потом огнями, которые зажигались один за другим, как кто-то невидимый чиркал спичками в сумерках, потом шумом — далёким, глухим, который после кладбищенской тишины казался оглушительным, как будто кто-то включил звук на полную.

Алиса смотрела в окно и не видела ничего. Перед глазами всё ещё стояли две могилы. Серый гранит. Белые розы на серой земле — единственное светлое пятно в этой серости. И его лицо. То самое лицо — когда он сказал «мам, это Алиса». Когда голос сорвался на середине слова. Когда он сглотнул и замолчал, потому что дальше говорить было невозможно.

Егор молчал. Одной рукой держал руль — уверенно, спокойно, как держат то, что делают всю жизнь. Второй — лежал на подлокотнике, расслабленно, но она видела: пальцы чуть подрагивают. Он смотрел на дорогу. Но она чувствовала — он не здесь. Он всё ещё там. На том кладбище. С теми, кого больше нет. С мальчиком, который сидел на дереве и ждал.

А потом он убрал руку с подлокотника. Медленно. Не глядя. Нашёл её ладонь — на ощупь, как будто знал, где она, даже не видя. Взял. Осторожно, будто она была чем-то хрупким. Поднёс к губам. И поцеловал — в костяшки пальцев. Долго. Тихо. Как будто просил прощения за всё, что ей пришлось сегодня увидеть. За всё, что ей пришлось сегодня вынести.

— Успокоилась, — сказал он мягко. И улыбнулся. Устало. Уголком губ. Но по-настоящему.

Алиса кивнула. И улыбнулась в ответ — слабо, едва заметно, но тоже по-настоящему. Она смотрела на его профиль: на резкую линию челюсти, на тёмные круги под глазами, которые стали глубже за сегодняшний день, на губы, которые только что касались её руки. И думала: как же он живёт с этим? Как он каждый день встаёт, шутит, злится, смеётся — с такой тяжестью внутри? Как он не сгибается под ней? Как он ещё умудряется быть сильным — для неё, для Марка, для всех?

— А ты, Алиса… — начал он тихо. Голос был ровным. Слишком ровным. Как гладь воды, под которой что-то скрыто. — Может, ты хочешь рассказать мне что-то о себе? Возможно, и у тебя есть тайна, о которой я не знаю?

Он не смотрел на неё. Смотрел на дорогу. Но руку не отпустил. Держал крепко. И ждал. Терпеливо. Как охотник, который знает: дичь сама выйдет, если не гнать.

Он знал, о чём спрашивал. Знал то, о чём хотел знать. И хотел подтолкнуть её — мягко, без давления, без допроса, — чтобы она сама рассказала. О том, при каких обстоятельствах она появилась у Таи. О том, что было до. О том, что она прятала в себе, как прячут что-то грязное, за что стыдно. Он хотел, чтобы она открылась ему. Доверилась. Как он открылся ей сегодня — на кладбище, у двух могил, с белыми розами в руках.

Алиса дёрнулась. Резко. Как от удара. Её пальцы в его ладони напряглись — мгновенно, как будто внутри щёлкнул тугой механизм. Плечи сжались. Дыхание сбилось. Она отвернулась — к окну, к городу, к огням, которые мелькали за стеклом, — куда угодно, только не к нему.

Она скрывала эту тайну. Своего появления. Считала её грязной. Порочной. Тем, что нельзя рассказывать. Тем, за что её будут презирать. Тем, что нужно держать за семью замками, глубоко, чтобы никто никогда не достал. Она не подозревала, что Егор знает. Не подозревала, что он знал о том, о чём спрашивает. Она думала, что это её личный позор — закопанный, залитый бетоном, спрятанный так далеко, что даже она сама иногда забывала дорогу туда.

Он хотел услышать от неё этот рассказ. Хотел, чтобы она так же открылась ему. Чтобы между ними не осталось ни одной стены. Ни одной закрытой двери. Ни одной тайны. Чтобы она посмотрела ему в глаза и сказала всё — как он сказал всё ей сегодня.

Но она лишь покачала головой. В знак отрицания. Медленно. Как будто каждое движение давалось ей с болью. Как будто она отталкивала от себя что-то тяжёлое.

— Нет… — прошептала она. Голос был тихим, надтреснутым. — Нет, Егор. Моя жизнь была серой и скучной. У меня нет тайн и секретов. Клянусь.

Она закусила губу. Опустила глаза — вниз, на свои руки, на его руку, которая всё ещё держала её ладонь. И смотрела в пол — так, будто надеялась, что он провалится и заберёт её с собой. Её голос дрожал. Руки дрожали. Всё внутри дрожало — от стыда, от страха, от того, что она только что соврала человеку, который сегодня отдал ей своё самое больное. Самую глубокую рану. Самую тёмную часть себя.

Егор всё видел. Всё понял. По тому, как она дёрнулась. По тому, как закусила губу. По тому, как не подняла глаз. Он знал, что она врёт. Знал, что за этим «нет» стоит что-то такое, о чём ей больно даже думать.

Но он сделал вид, что не понял. Что поверил. Что принял её ложь — тихо, без боя, без допроса, без давления. Потому что знал: всему своё время. И своё место. И если давить — она сломается. А если ждать — сама придёт. Сама расскажет. Когда будет готова.

— Всё хорошо, Лисичка, — сказал он мягко. — Всё хорошо.

И сжал её руку. Чуть крепче. Как будто говорил: «Я здесь. Я никуда не уйду. И когда ты будешь готова — я всё равно буду здесь». Он повернулся переключиться. На дорогу. На город. На что-то простое. Чтобы дать ей воздух. Чтобы она не чувствовала себя загнанной в угол. Чтобы могла дышать.

Остаток дороги они ехали молча. Но это молчание было другим. Не пустым. Не холодным. Наполненным. Тем, что бывает между двумя людьми, которые знают: у каждого есть свои раны. И никто не будет ковырять их без спроса.

За окном проплывали огни — жёлтые, белые, красные. Город жил своей жизнью, не замечая их. Не зная, что в этой машине едут двое, которые только что видели смерть и любовь — в одном месте, в один день, на расстоянии нескольких метров друг от друга. И где-то в глубине этого города их ждал дом. Тёплый. Живой. С Марком, который наверняка уже придумал очередную колкость. С Димой, который молча поставит чайник. С жизнью, которая продолжалась — несмотря ни на что.

---

Они вернулись в дом. Молча поднялись в спальню. Не ужинали. Не спускались. Просто закрыли за собой дверь — и остались вдвоём. Только он и она. Только тишина. Только свет от лампы на тумбочке — мягкий, жёлтый, тёплый.

Они провели эту ночь вместе. Полную нежности. Полную любви. Без спешки. Без страсти, которая сжигает. Только тепло. Только близость. Только руки, которые держат. Только губы, которые находят друг друга в темноте. Только дыхание — одно на двоих.

Он целовал её медленно. Долго. Как будто запоминал. Как будто боялся, что завтра этого не будет. Как будто хотел сохранить каждую секунду — в коже, в памяти, в чём-то, что останется, даже если всё рухнет. Она отвечала — тихо, мягко, всем телом. Прижималась к нему так, будто хотела раствориться. Исчезнуть. Стать частью его. Чтобы больше никогда не быть одной. Чтобы никогда не возвращаться в ту серую пустоту, из которой он её вытащил.

За окном шёл дождь. Мелкий, августовский, почти беззвучный — только редкие капли стучали по стеклу, как чьи-то осторожные пальцы. Лампа горела до глубокой ночи, а потом погасла — кто-то из них потянулся к выключателю, и комната погрузилась в темноту. Только дождь. Только дыхание. Только два сердца, которые бились рядом — медленно, в такт, как будто нашли друг друга и не хотели отпускать.

А потом они заснули. Обнявшись. Как дети. Как два человека, которые наконец нашли друг друга.

И где-то в этой тишине, между последним поцелуем и первым сном, Алиса вдруг поняла: это был лучший день в её жизни. Не потому, что он был лёгким — он был тяжёлым, как камень, который она несла на плечах весь день. А потому, что в этом камне вдруг обнаружилось что-то живое. Тёплое. Она видела его раны — все, до последней, — и не отвернулась. Он видел её страх — и не оттолкнул. Они прошли через кладбище, через могилы, через двадцать лет чужой боли — и вышли оттуда не разбитыми, а склеенными. Вместе. И это было больше, чем счастье. Это было доказательство: они могут. Они выдержат. Они справятся. Что бы ни случилось. Она лежала, уткнувшись носом в его плечо, и вдыхала запах хвои, который остался на его коже после леса, — горький, смолистый, живой. Запах чего-то настоящего. Того, что не притворяется. И думала, что если бы можно было остановить время — она остановила бы его здесь. На этой секунде. На этом вдохе. На этом запахе.

А Егор, лежавший без сна ещё долго после того, как её дыхание стало ровным, смотрел в потолок и думал: это был лучший день в его жизни. Не потому, что он показал ей домик на дереве — хотя и поэтому тоже. А потому, что она осталась. Не сбежала. Не поморщилась. Не сказала «мне жаль, но это слишком». Она стояла рядом, держала за руку и плакала — за него, за мальчика, который ждал на дереве. И в этом плаче было столько любви, что он, кажется, впервые за двадцать лет смог вдохнуть полной грудью. Он чувствовал её ладонь у себя на груди — маленькую, тёплую, тяжёлую, как якорь. Ладонь, которая держала его здесь, на земле, не давая улететь в ту пустоту, в которой он жил до неё. Он не знал, что будет завтра. Не знал, что готовит им жизнь. Но знал одно: сегодня он был счастлив. По-настоящему. Впервые. И этого уже никто не отнимет.

---

Утром Алиса проснулась одна.

В постели — пусто. Простыня смята. Подушка ещё хранит запах его волос — тёплый, знакомый. Но его самого нет. Она спала как убитая — так, что не слышала, как он вставал, как одевался, как выходил. Не слышала ничего. Впервые за долгое время — не слышала, потому что рядом был он. Потому что можно было не бояться. Потому что можно было просто спать.

Она села на кровати. Протёрла глаза. Посмотрела на часы — почти десять. За окном было серо. Дождь, который шёл всю ночь, кончился, оставив после себя мокрый асфальт и низкое, тяжёлое небо. И только тогда она увидела на тумбочке записку.

Маленький листик, вырванный из блокнота. Неровный край — как будто торопился. Почерк — быстрый, резкий, мужской. И слова, которые она читала, наверное, целую минуту. Потому что не верила. Потому что не думала, что когда-нибудь увидит их — написанными для неё.

«

Я люблю тебя, Лисичка»

.

Всё. Три слова. Самые желанные и долгожданные три слова. Просто три слова, написанные рукой, которая держала её ночью. Рукой, которая сжималась в кулаки, чтобы не заплакать на кладбище. Рукой, которая гладила её волосы, когда она плакала. Рукой, которая умела быть жёсткой — и умела быть нежной. С ней. Только с ней.

Алиса смотрела на записку. И не двигалась. Слёзы подступили к горлу — но не горькие. Другие. Тёплые. Те самые, которые приходят, когда ты вдруг понимаешь, что ты не одна. Что тебя любят. Что кто-то в этом мире написал для тебя три слова на вырванном из блокнота листке — и оставил на тумбочке, чтобы ты увидела их первой. Чтобы ты проснулась и сразу узнала.

Она прижала листик к груди. И заплакала. Тихо. Счастливо. Впервые за долгое время — счастливо.

А потом улыбнулась. И прошептала в пустую комнату:

— Я тоже тебя люблю, Егор.Тоже.

Комната не ответила. Но ей показалось, что где-то в глубине дома хлопнула дверь. И шаги. Его шаги. Которые возвращались.

А за окном снова начинался дождь. Мелкий, серый, бесконечный. Как будто небо плакало о чём-то, чего ещё не случилось. Как будто предупреждало. Тихо. Беззвучно. Так, что никто не услышал.

Глава 22. ВЕРСАЛЬ

Утро в «Триакоме» началось не с кофе.

Оно началось с Димы.

Он сидел в кабинете Марка — в кресле, напротив стола, — и смотрел в одну точку. Перед ним стояла чашка, к которой он не притронулся. Пепельница, полная окурков, которые он даже не докуривал до конца: просто зажигал, делал пару затяжек и давил. Руки не находили места — то ложились на колени, то сжимались в кулаки, то тянулись к телефону, который он тут же отбрасывал, как будто тот был раскалённым.

Марк сидел за столом. Смотрел на него. Молчал. Понимал.

Егор стоял у окна, спиной ко всем. Смотрел на город — серый, мокрый после ночного дождя, чужой. И думал об Алисе. О том, как она спала утром — растрёпанная, тёплая, родная. О том, что вечером он вернётся, и она будет ждать, и всё будет хорошо. Всё будет правильно.

Он не знал, что «правильно» закончится сегодня. До конца дня. Через несколько часов.

---

День не просто тянулся — он вяз, как патока из чёрной, отравленной смолы, заполняя лёгкие спёртой, прогорклой атмосферой притворной нормальности, которую все тут изо всех сил старались изображать. Дима метался между креслом и диваном, делая вид, что занят, но на самом деле лишь отбивая такт своего бешеного, скачущего пульса ногой об пол. Он кожей, каждым нервом чувствовал на себе эти прилипчивые взгляды — тяжёлый, буравящий, аналитический взгляд Марка и нервные, суетливые, мечущиеся глаза Егора. Они привязали его, как цепного пса на коротком поводке, боясь, что он сорвётся и натворит такого, что не расхлебать. И он сходил с ума. Медленно, мучительно, по капле, ощущая, как трещины на фасаде его самоконтроля с каждым часом становятся всё шире и глубже.

— Контракт с «Восток-Строй» нужно прошить и отдать на подпись до пятницы, не позже, — говорил Марк, и его голос был ровным, стальным, профессиональным, но в самой интонации, в лёгкой задержке пауз таилась неумолимая нить тотального контроля. — Особенно пункт о форс-мажоре. Там какая-то заумная юридическая еблистика, явно кто-то из их юристов слишком много умничает, хочет нас на хуй надеть. Разберись, Димон. Аккуратно, но жёстко.

— Да я уже разбираюсь, блядь, — отозвался Дима, стараясь вложить в голос всю возможную усталую, деловую, похуистичную интонацию, чтобы она звучала как можно естественнее. — Один мой визит к ним, одна встреча — и они станут как шёлковые. Как шелкопряды подогнутые. Как всегда. Стандартная каббала: просто нужно найти их слабое место и надавить.

Егор обернулся. Посмотрел на Диму, потом на Марка, и понял: сегодня будет тяжело. Не потому, что работы много, а потому, что Диму надо держать. Держать при себе, занимать, говорить, не давать ему остаться одному — потому что один он сорвётся, один он поедет в «Версаль», один он сделает какую-нибудь хуйню, которую потом будет расхлёбывать вся их небольшая, но крепкая компания.

Он подошёл к столу, сел, взял первую попавшуюся папку, открыл её и сказал, как будто ничего не случилось:

— Ладно, Димон. Давай, надо решать.

Дима поднял на него глаза — мутные, усталые, но живые, — кивнул медленно и взял вторую папку. Работа началась.

Внутри же его разум был похож на адскую кузницу, где бешеная стая ос, раскалённых докрасна, с диким жужжанием носилась по кругу, выжигая мозг.

Он встал, сделал несколько шагов к кофемашине, ощущая, как пол под ногами плывёт, будто он на палубе во время шторма. Руки предательски мелко дрожали. Он сжал пальцы в кулаки так сильно, что ногти впились в ладони, пытаясь скрыть эту дрожь, эту чёртову слабость.

— Кофе, пацаны? Кому налить? — выдавил он, и голос прозвучал неестественно громко, фальшиво-бодро, как у плохого актёра в дешёвом сериале.

— А? Да, давай, — отозвался Егор, переставая делать вид, что изучает кипу никому не нужных бумаг. В его взгляде читалась тревога, смешанная с жалостью, — и это «жаление» бесило Диму больше всего.

Так тянулся час, потом второй, третий. Время превратилось в тягучую, липкую субстанцию. У Димы не просто ехала крыша — этот скрип, этот грохот рушащихся опор в его голове был, ему казалось, слышен на весь кабинет. Как бы он ни старался перекрыть этот ужасный звук натужным смехом, плоскими шутками и разговорами ни о чём — ему не верили. Он видел это по быстрому, ускользающему взгляду Марка, по нервному покашливанию Егора.

После обеда напряжение достигло такого накала, что стало физически невыносимым. Каждая секунда давила на виски тяжёлым, раскалённым прессом. Тишина в кабинете звенела, гудела, как натянутая до предела и готовая лопнуть струна. Дима ловил себя на том, что резко, без всякой причины, отодвигает стул с оглушительным скрежетом, что гремит папками, что пьёт кофе стакан за стаканом, не чувствуя ни вкуса, ни температуры, а его взгляд, блуждающий по дождливому, серому окну, становится остекленевшим, пустым и безумным.

---

Егору сегодня тоже было тяжело.

Не потому, что бумаги, и не потому, что работа, а потому, что голова была не здесь. Голова была у Алисы. Он смотрел в документы и видел её лицо, смотрел на часы и считал, сколько осталось до вечера, смотрел на телефон и ждал, когда она напишет, хотя знал, что она не напишет первой, потому что не хочет отвлекать. Он думал о ней постоянно: о том, как она смеётся, как закусывает губу, когда нервничает, как прижимается к нему ночью всем телом, будто боится, что он исчезнет. О том, что он скажет ей вечером, как обнимет, как поцелует, как...

— Егор! — голос Марка, резкий, как удар. — Ты здесь?

Он моргнул, поднял глаза. Марк смотрел на него, Дима тоже — оба с одинаковым выражением: «ты вообще о чём?»

— Да, — сказал Егор. — Здесь. Поставщик. Второй квартал. Я слушаю.

Он не слушал. Он думал об Алисе. Но заставил себя вернуться, собраться, потому что Дима рядом, потому что если он, Егор, поплывёт — Дима поплывёт тоже, а Диме нельзя плыть, Диму надо держать. И он держал: шутил, развлекал, говорил о работе, о бабах, о машинах — о чём угодно, чтобы Дима не думал, не смотрел в одну точку, не вспоминал ту стриптизёршу с глазами, в которых было что-то такое, от чего он сходил с ума.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Обед прошёл так же. Дима съел половину того, что было на тарелке, Егор — ничего, Марк — всё, потому что Марк умел держать лицо, когда внутри у него всё горело.

А потом Егор написал Алисе.

«Я скучаю, Лисичка. Вечером буду».

Он смотрел на это сообщение минуту, потом отправил, убрал телефон в карман и вернулся к Диме, к работе, к тому, что надо было доделать. Такой был план: простой, понятный. Вечером — домой. К ней. К Алисе.

План был хороший.

План не сработал.

---

Ближе к вечеру, когда тени за окном вытянулись в длинные, уродливые, зловещие полосы, пожирая последние краски дня, он не выдержал. Резко, как пружина, вскочил на ноги, с грохотом задвинув стул так, что тот едва не опрокинулся.

— Всё, хватит, на сегодня с этой конторской, офисной хуйнёй покончено, — заявил Дима, и его голос прозвучал сипло, хрипло, но с натужной, вымученной бравадой, которую он вдавливал в каждое слово. — Идём развеяться, Егорка. В «Версаль». Прямо сейчас. Возражения, блядь, не принимаются, не слушаю даже. Надо отвлечься, проветрить эти консервы между ушами. Подцепить пару сговорчивых, горячих тёлок, бухнуть как следует, забыться, как в старые добрые.

Марк медленно поднял на него глаза из-за стола. Его взгляд был холодным, острым, как скальпель, готовый вскрыть любой нарыв лжи.

— Дима… — начал он, и в этом одном слове звучало целое море предостережений, усталости и тревоги.

— Что «Дима»? — перебил его Дима, растягивая на лице кривую, вызывающую, почти похабную ухмылку, которая должна была выглядеть уверенно, а вышла жалкой и пугающей. — Я, блядь, одумался! Осёкся! Всё понял, как дважды два. Сидеть тут и реветь, разводить сопли — это не моё, не по-пацански. Я как прежде, чё вы все на меня уставились, как на музейный экспонат? Будем тусить, бухать до потери пульса, девочек с упругими сиськами и круглыми жопами трогать, веселиться. На ту… на эту… как её, блядь… на этого ёбаного лебедя белого мне глубоко, на самое дно, насрать. На хую я её, понимаешь, вертел. Осознал. Она думает, меня, Диму Гордеева, можно сломить? Хрен там, в болте! Меня, пацаны, так просто не взять. Я из той породы, что гнётся, но не ломается, а потом так пизданет в ответ, что мало не покажется!

Егор неуверенно, почти виновато переглянулся с Марком. В его глазах читалось явное сомнение, но сквозь него пробивалось и облегчение — хоть какая-то активность, хоть какое-то подобие старого, буйного Димы, пусть от этого подобия и несло затхлым духом саморазрушения и безысходности.

— Ну… если ты действительно уверен, что тебе это надо… — протянул Егор, пожимая плечами. — Тогда… пошли, что ли.

— Абсолютно, блядь, уверен, на все сто пятьдесят процентов! — рявкнул Дима, уже натягивая пиджак, ощущая ткань как тяжёлые, невидимые цепи. Он ловил себя на мысли, как глубоко, до тошноты, ненавидит сейчас эту свою же игру, этот дешёвый, убогий фарс. Но отступать было поздно, мост был сожжён, оставалось только идти вперёд, в эту чёрную, липкую пасть.

Егор не хотел ехать. Всем нутром не хотел — потому что дома ждала Алиса, потому что он обещал быть вечером, потому что уже чувствовал: этот вечер добром не кончится. Но он сел в машину, потому что не мог отпустить Диму одного. Потому что не мог потом смотреть в глаза себе и Марку, если с Димой что-то случится. Потому что брат — это не слово, а то, что ты делаешь, когда твоему брату плохо, даже если тебе самому в этот момент хочется быть в другом месте.

И они поехали.

---

В клубе они заняли ту же самую VIP-ложу, отгороженную от общего, пропахшего потом, дешёвым парфюмом и пивом зала полупрозрачной бархатной занавеской, за которой всё видно как в тумане, в дымке, но дурацкое ощущение избранности и приватности всё равно остаётся.

В «Версале» было темно.

Музыка — тяжёлая, басовая, от которой дрожали стены и пол, — била в грудь, как второй пульс. Запах — алкоголь, духи, пот — смешивался во что-то приторное, от чего кружилась голова. Женщины на сцене, женщины за стойкой, женщины везде — в коротких платьях, с одинаковыми улыбками, с глазами, которые смотрели на тебя и не видели.

Дима вошёл первым, уверенно. Он заказал виски, двойной, выпил залпом, потом ещё один, потом посмотрел на Егора и сказал — тихо, почти спокойно:

— Я хочу доказать ей, что она мне не нужна.

Егор замер.

— Кому — ей?

Дима не ответил. Он уже смотрел на сцену. Ждал. Ту самую. С глазами, в которых было что-то такое, от чего он сходил с ума. И Егор понял: это был его план. Он хотел его остановить, но не успел. Дима подозвал двух девушек — одну себе, вторую Егору, — обе высокие, в коротких платьях, с одинаковыми улыбками. Одна из них села на колени Диме. Другая подошла к Егору, прижалась, положила руку ему на бедро.

— Расслабься, красавчик, — сказала она.

Егор хотел оттолкнуть. Хотел встать. Хотел уйти. Но всё произошло как-то быстро. Слишком быстро. Как будто время сжалось, и он не успевал за ним. Его голова была в другом месте — там, где Алиса. Где её смех. Где её глаза. Где её ладони у него на груди. И он не заметил, как девушка оказалась перед ним. Как опустилась на колени. Как её руки расстегнули молнию на брюках и залезли под бельё.

И в какой-то момент он забыл, кем стал с ней. Вспомнил, кем был до неё. Древний, животный инстинкт — грубый, тёмный, безжалостный — поднялся из глубины, снёс всё, что было сверху: мысли, обещания, её лицо. На секунду, на минуту, на несколько мгновений — он перестал быть Егором, который любит Алису. Он стал просто самцом. Тем, кем был до неё. Тем, кем боялся стать снова.

Девушка скакала на нём. Ритмично. Глубоко. Так, как умеют только те, кому платят за это. Он сидел в кресле, откинувшись назад, с закрытыми глазами, и его тело делало то, что делало. Механически. Бездушно. Как машина, которую завели и оставили работать. Он не чувствовал ни её, ни себя. Только пустоту. Только тьму. Только то самое забытьё, за которым он раньше приходил сюда.

А потом он опомнился.

Когда он кончал — когда всё внутри него сжалось и вырвалось наружу, — прожектора ударили сверху. Резко. Ярко. Белым светом, который резанул по глазам даже сквозь закрытые веки. Он открыл глаза. И увидел её волосы. Белые. Крашеные. Длинные. В красных отблесках — как кровь на снегу. И его прожгло. Как раскалённым прутом. Прямо в грудь. Прямо в то место, где всё это время сидело что-то живое и не хотело умирать.

«Алиса…»

Мысль была не мыслью. Она была ударом. Она была ножом. Она была тем самым голосом, который он так долго затыкал виски, шлюхами, работой, ночами без сна.

«Алиса… Бляяядь… Егор, сука… Что я, блядь… СУКААА…».

Он изменил ей.

Не ей — той, которую никогда не имел. Не ей — той, которая даже не знала, что он её любит. Не ей — той, которая сейчас, наверное, спала в своей комнате в доме Орловых, свернувшись калачиком.

Он изменил той, которая была его жизнью. Той, ради которой он готов был убить. Той, которую он сам оттолкнул — а теперь жёг себя за то, что не сдержался.

Он не знал, что хуже: то, что он сделал, или то, что он понял это только сейчас.

Он изменил ей. Егор. Тот, кто клялся в любви. Тот, кто говорил «не уезжай». Тот, кто держал её за руку на кладбище и обещал, что всё будет по-другому. Он изменил ей — с шлюхой, в клубе, пока она ждала его дома.

Он отшвырнул девушку. Резко. Так, что она вскрикнула и покатилась по дивану, вцепившись в подлокотник, чтобы не упасть. Но ему было плевать. Он вскочил. Застегнул штаны — руки тряслись так, что молния не слушалась, ходила вверх-вниз, как чужая, и он рвал её, дёргал, пока наконец не застегнул. Оглянулся: Дима, опрокинув столик с бутылками, уже бежал в сторону сцены, расталкивая людей, и его спина — широкая, напряжённая — мелькала в свете прожекторов.

— ПОШЛА ВОН! — рявкнул Егор на девицу, которая развалилась в кресле и довольно поглаживала себя, улыбаясь ему снизу вверх, как будто всё это было шуткой. — СЪЕБИ, ШВАЛЬ, ОТСЮДА! КАКОГО ХУЯ ТУТ РАЗВАЛИЛАСЬ?! ВОН ПОШЛА!

Она подскочила. Схватила платье. И вылетела — с растрёпанными волосами, — и её каблуки стучали по полу, пока она не исчезла за занавеской.

Егор выдохнул. Потёр лицо ладонями — жёстко, до красноты, как будто пытался содрать с себя этот вечер. Понял: дело серьёзное, и один он с Димой не справится. Свою проблему — свою грязь, свой стыд — он сейчас отбросил. Всё это потом. Всё это — после. Сейчас — Дима. Достал телефон. Набрал Марка. Руки всё ещё тряслись, и он ткнул в экран дважды, прежде чем попал.

— Марк. Срочно. «Версаль». Дима слетел с катушек. Я… — он сглотнул, и горло обожгло, как будто он проглотил стекло. — Просто приезжай. Быстро.

— Я недалеко. Сейчас буду.

Гудки. Егор убрал телефон. И остался стоять — посреди зала, в свете мигающих прожекторов, с чужим запахом на себе, — и смотрел, как Дима рвёт сцену.

---

Марк приехал через семь минут.

Он влетел в клуб — высокий, злой, с лицом человека, который готов убивать. Охрана шарахнулась. Он прошёл через зал — быстро, размашисто, не глядя по сторонам, — и его шаги были как удары. Дима был за кулисами.

А Егор стоял в зале. Всё ещё с телефоном в руке. Всё ещё с расстёгнутым ремнём — он так и не заметил, что не застегнул до конца, — и пряжка болталась, как улика. Всё ещё с этим запахом на себе — чужим, приторным, грязным. Он чувствовал его кожей. Чувствовал, как он въелся в воротник, в волосы, в пальцы.

Марк сразу подбежал к нему.

— Где, блядь, Димон, Егор? — рявкнул он, и в голосе было столько злости, что Егор вздрогнул.

— За кулисами, — ответил он. — У стрипухи своей.

Потом Марк посмотрел на него. Внимательно. Цепко. И всё понял.

Всё: по лицу, по глазам, по тому, как он стоял, по тому, как не смотрел в ответ, по пряжке, по запаху.

— Ты… — Марк шагнул к нему, и его лицо перекосило так, что Егор отшатнулся. — Ты, блядь, серьёзно?

— Марк…

— ТЫ ШЛЮХ ТУТ ЕБАЛ?! — голос Марка сорвался на крик, и в этом крике было столько боли, что Егор почувствовал её физически — как удар под дых. — Егор, блядь! Какого хуя?! А Алиса?! Ты о ней подумал?! Ты, сука, о ней подумал, когда штаны снимал?!

— Марк, я…

— Нахуя тогда ты устроил этот цирк?! — Марк схватил его за грудки и тряхнул так, что у Егора клацнули зубы. — Нахер ты ей надежду дал?! Помнишь?! Или у тебя память отшибло, когда тебе сосала эта шваль?!

— Помню, — выдавил Егор. Голос — глухой, чужой, как будто не его.

— Помнишь?! — Марк оттолкнул его так, что Егор едва устоял на ногах. — Тогда какого хуя ты тут делаешь?! Какого хуя ты стоишь здесь, в этом блядском гадюшнике, с расстёгнутым ремнём, как последний уёбок?! Ты, блядь, животное, Зимин! Животное!

Егор не отвечал. Не мог: слова застряли в горле комком, колючим и тяжёлым. Он смотрел на Марка — на его перекошенное лицо, на его руки, которые трясли его, — и понимал: тот прав. Во всём прав. Он, Егор, — кусок дерьма. Он предал единственного человека, который его любил по-настоящему.

— Я не знаю, как это вышло, — сказал он наконец. Голос сорвался. — Я не хотел…

— ЧЕГООО, БЛЯ?! — Марк усмехнулся, но в усмешке не было ничего, кроме горечи. — Не хотел?! Ты, блядь, не хотел?! А кто тебя, сука, заставлял?! Кто тебя, блядь, за член тянул?! Кто тебя, уёбок, в эту ложу тащил?! Ты, блядь, взрослый мужик, Егор! Или ты думал, что она тебе это простит? Что она тебя пожалеет? Что она скажет: «Ну ладно, Егорка, с кем не бывает»?! Ты, Егор, понимаешь, что творишь?

— Я ПОНИМАЮ! — выкрикнул Егор, и в его голосе впервые за вечер появилась не вина, а что-то другое. — ДУМАЕШЬ, Я НЕ ПОНИМАЮ?! ДУМАЕШЬ, МНЕ СЕЙЧАС ЛЕГКО?!

— Легко?! Тебе легко?! А ей каково будет, а?! Ты о ней подумал, когда свой хуй в шлюху засовывал?!

Егор молчал. Потому что нечего было сказать. Потому что Марк был прав. Во всём. До последнего слова.

— МОЛЧИШЬ? — Марк усмехнулся. — Разбирайся сам, Егор, теперь со своей Лисицей и со своей совестью. УЁБОК!

— НЕ ОРИ НА МЕНЯ, МАРК! ХВАТИТ! — Егор шагнул вперёд, и в голосе впервые за вечер появилась не вина, а злость. — Я ЖЕ ОБЪЯСНИЛ, ЧТО ЭТО СЛУЧАЙНОСТЬ! ЧТО ТЫ ОТ МЕНЯ ХОЧЕШЬ?! ЧТО ТЫ МНЕ МОЗГИ ВЫНОСИШЬ И ПОД КОЖУ ЛЕЗЕШЬ?! Я ТЕБЕ НЕ ТВОЙ СЫН, КОТОРОГО НАДО ВОСПИТЫВАТЬ! Я ВАМ ГОВОРИЛ, ЧТО Я НЕ СОЗДАН ДЛЯ ОТНОШЕНИЙ?! ГОВОРИЛ, ЧТО Я ВСЁ ИСПОРЧУ? ГОВОРИЛ! И Я ИСПОРТИЛ! КАКОГО ХЕРА ТЫ НА МЕНЯ ТЕПЕРЬ ОРЁШЬ?!

Он замолчал. Выдохнул. Запрокинул голову и закрыл лицо руками.

Марк смотрел на него долго, молча. Потом выдохнул — тяжело, как будто из него разом вышел весь воздух.

— Ты хорошо заметил, Егор, — сказал он устало, и голос его упал, стал тихим, почти мёртвым. — У моего четырёхлетнего сына мозгов и ответственности больше, чем у тебя. Дебил ты, Егор.

— Знаю.

— Что теперь делать будешь?

— Не знаю.

Егор опустил руки. Посмотрел на Марка. И в его глазах было что-то такое, от чего Марка передёрнуло: страх. Настоящий. Не за себя — за неё. За то, что будет, если она узнает. За то, что она сделает. За то, что он потеряет.

— Марк, — сказал Егор. Тихо. Твёрдо. — Она не должна узнать. Она меня не простит. А я сдохну тогда. Марк… Не пропиздись, брат…

— Егор…

— ОНА НЕ УЗНАЕТ, МАРК! — Он шагнул к нему. — Слышишь? Она не узнает. Никогда. Я не могу её потерять. Я сдохну. Я…

Марк молчал, потому что понял: он просит. Не приказывает — просит. Как мальчишка. Как тот самый пацан на дереве, который ждал, что мама вернётся.

— Помоги мне, — сказал Егор. — Прошу. Дай мне время. Я что-нибудь придумаю. Я всё исправлю. Подыграй мне. Пожалуйста. Скажу ей, что срочно вылетел в Москву по работе. А ты подтверди. Мне нужно время. К твоей свадьбе я «вернусь».

Марк смотрел на него долго. И в его глазах было что-то такое, от чего Егору стало по-настоящему страшно. Не злость. Не презрение. Что-то хуже. Жалость. Как к больному. Как к тому, кто уже не выкарабкается.

— Ты думаешь, это поможет? — спросил Марк тихо. — Думаешь, если ты «сбежишь» в Москву, если спрячешься, если соврёшь ей — что-то изменится? Ты думаешь, ложь лечит, Егор?

— Я не знаю, — ответил Егор. — Я ничего не знаю. Я знаю только, что не могу её потерять. Всё остальное — не важно.

Марк покачал головой. Медленно. Устало. Но не сказал «нет».

— Ладно, — ответил он наконец. — Я подыграю. Но это твой груз, Егор. Не мой. И тебе придётся его нести. До конца. Понял?

— Понял.

— И запомни, — Марк шагнул к нему и сказал это тихо, почти шёпотом, но так, что каждое слово врезалось в память. — Рано или поздно она узнает. Ложь всегда узнают. И когда это случится — я не буду тебя прикрывать. Я не буду врать за тебя. Потому что это уже будет не моя ложь. Это будет твоя. И ты будешь с ней один. Понял?

— Понял, — повторил Егор.

— Так… Ладно, — выдохнул Марк и перевёл тему. — С тобой позже продолжим, Егор. Что натворил Димон? В двух словах.

Егор набрал воздуха, выдохнул, потёр лицо руками — ладонями, жёстко, как будто пытался стереть с себя весь этот вечер.

— Он, по ходу, весь день план вынашивал, — сказал он глухо, глядя в сторону сцены. — Хотел стрипуху свою унизить. Доказать всем, что Димон не гнётся. Дождался её номера — и посадил шлюху ртом себе на член. Прямо на её глазах. А потом понеслась пизда по кочкам.

Он кивнул — в сторону перевёрнутого стола, разбитых бутылок, осколков, растёкшихся по полу, — и в этот момент из-за кулис показался Дима. Шёл к ним. Пошатываясь. С разбитыми костяшками и пустыми глазами.

Марк проследил за его взглядом. Медленно. Потом снова посмотрел на Егора.

— Пизда по кочкам, — повторил он тихо. — Хорошо сказал. Только кочки, блядь, нам теперь разгребать.

Он сунул руки в карманы, качнулся с носка на пятку — так он делал, когда сдерживался из последних сил, — и процедил сквозь зубы:

— Унизить, значит, хотел. Себя, блядь, унизил. И нас заодно. Весь клуб видел, как Гордеев с катушек слетел. Завтра весь город трепаться будет.

— Он не в себе был, — тихо сказал Егор.

— Не в себе? — Марк развернулся к нему, и в глазах полыхнуло. — Один долбаёб другого выгораживает. Я, блядь, смотрю на вас обоих и ахуеваю. Один шлюху трахает, пока его баба дома ждёт. Второй сцену громит из-за стриптизёрши. Вы, блядь, взрослые мужики или детский сад имени меня?!

Дима был уже в десяти шагах. Шёл медленно, тяжело, как будто каждый шаг давался ему с боем. Марк посмотрел на него. Потом на Егора. И сказал — тихо, почти спокойно, но с той самой сталью, от которой у Егора по спине прошёл холодок:

— Ладно. Сначала — он. Разберусь. Потом — ты. И, Егор… — он выдержал паузу, — когда я с ним закончу, я вернусь к тебе. Понял?

— Понял.

— То-то же.

Марк отвернулся. Выдохнул. И шагнул навстречу Диме.

А Егор остался стоять в зале.

Один.

С телефоном в руке, который вдруг стал тяжёлым, как кусок свинца. С чужим запахом на себе — приторным, липким, въевшимся в воротник, в волосы, в кожу. С пустотой внутри — той самой, которую он так старательно заполнял все эти месяцы, и которая теперь снова разверзлась под ним, как прорубь. И с одним-единственным желанием: чтобы этого вечера не было. Чтобы он никогда не приезжал сюда. Чтобы остался в офисе. Чтобы поехал домой. К ней.

Он уже почти не слышал разборки Марка и Димы. Голоса доносились откуда-то издалека — глухие, неразборчивые, как сквозь толщу воды. У него творился свой ад. Свой, личный, в который он сам себя загнал.

Он открыл сообщения. Нашёл её диалог. И замер.

На экране — её последнее сообщение. Отправленное несколько часов назад. До того, как он вошёл в этот клуб. До того, как всё случилось.

«

Я тебя жду. Очень. Позвони, когда сможешь. Люблю

».

Он смотрел на эти слова. И чувствовал, как внутри что-то рвётся — медленно, с мясом. Она ждала. Она любила. Она сидела дома — с запиской, с надеждой, с этим дурацким «люблю» — и ждала его. А он…

Он начал печатать.

Пальцы не слушались. Буквы прыгали, съезжали, он стирал и набирал заново, и каждое слово давалось ему с боем — как будто он вырывал его из себя, из горла, из груди.

«

Лисичка, срочно вылетаю в Москву. Дела по работе. Вернусь к свадьбе Марка. Не волнуйся, всё хорошо. Я люблю тебя».

Он смотрел на это сообщение минуту. Две. Три. Палец висел над кнопкой «Отправить». И в голове билось одно: «Если ты это отправишь — ты станешь тем, кто соврал. Не просто изменил. Соврал. Осознанно. Холодно. В лицо. Глядя ей в глаза — через экран».

Он отправил.

И почувствовал, как что-то внутри него умерло. Тихо. Беззвучно. Как гаснет свет в пустой комнате.

Убрал телефон в карман. Стоял секунду. Две. Смотрел на свои руки — на эти самые руки, которые только что писали ей «всё хорошо», — и вдруг понял, что не может больше стоять. Ноги подкосились. Он опустился на пол — прямо там, в клубе, среди осколков, среди чужого запаха, среди этого блядского света и музыки, которая всё ещё играла где-то на фоне, — и закрыл лицо руками.

Он сидел на полу. Согнувшись. Как ребёнок. Как тот самый мальчишка на дереве, который спрятался от всего мира. Только здесь не было дерева. Не было леса. Не было могил, на которые можно смотреть. Было только это: осколки, чужой запах, телефон в кармане и она — дома. Ждёт.

Он хотел, чтобы этот день закончился.

Он хотел, чтобы закончилась эта ночь. Эта жизнь. Всё это.

Он сидел на полу, и где-то далеко Марк орал на Диму. А он сидел. И молчал. И ждал — сам не зная чего. Что кто-то придёт и заберёт его отсюда. Или что земля разверзнется и поглотит его вместе с этим клубом, с этим вечером, с этой ложью.

Ничего не происходило.

Только музыка. Только свет. Только он — на полу, с закрытыми глазами, с чужим запахом на себе, с «я люблю тебя» в телефоне и с «прости» в горле, которое он так и не сказал.

И где-то в этом городе, в доме Марка, в комнате наверху, Алиса сидела с телефоном в руке. Читала: «срочно вылетаю в Москву». И улыбалась. И думала: «Всё хорошо. Он скоро вернётся».

Она не знала.

И это было самое страшное.

---

— Всё, ладно! На сегодня хватит! — сквозь гул в ушах Егор услышал голос Марка. — Заебали, дебилы. Сейчас развезу вас по домам. Ах… простите… Егор! Тебя прямо до Москвы подброшу! — он выдержал паузу, ровно настолько, чтобы до всех дошло, и добавил с той самой ядовитой, бархатной вежливостью, от которой хотелось врезать: — Тебе же, блядь, в Москву надо. По работе. Срочно. Ну так вот — считай, что тебе повезло. Персональное такси до самого аэропорта. С ветерком. С блекджеком и шлюхами. Как ты, сука, любишь.

Егор поднял на него глаза. Зло. Тяжело.

— Устроили тут сопливый цирк. Пиздец! — Марк сунул руки в карманы. — Я такого дерьма от вас давно не видел. Всё. Сопли подобрали и на выход!

Он развернулся и пошёл к Диме.

Тот сидел у стены, с разбитыми костяшками и пустыми глазами. Марк поднял его за шкирку — не грубо, но твёрдо, — и повёл через зал. Дима не сопротивлялся. Шёл, как автомат, — ноги переставлял, а сам смотрел в пол, как будто там, в этих осколках и лужах, было что-то, что он потерял. У выхода Марк толкнул дверь, и ночной воздух — холодный, свежий, живой — ударил в лицо.

Он довёл Диму до машины. Открыл заднюю дверь. Посадил. Тот не сопротивлялся. Только смотрел в окно — молча, пусто, как будто из него вынули всё, что было.

Потом Марк вернулся за Егором.

Тот всё ещё сидел на полу. Всё ещё с телефоном в руке. Марк подошёл, наклонился, взял его под локоть и поднял — рывком, без церемоний. Егор покачнулся, но устоял.

— Пошли, — сказал Марк.

Егор не ответил.

Вывел его из клуба. Через зал, через осколки, через этот блядский свет, который всё ещё мигал где-то наверху. Ночной воздух ударил в лицо — и Егор впервые за вечер смог вдохнуть полной грудью. Холодный. Чистый. Не пахнет ничем. Ни духами, ни потом, ни ею.

Марк открыл переднюю дверь. Посадил его. Сам сел за руль. Повернул ключ. Двигатель заурчал — тихо, ровно, как будто ничего не случилось.

И сказал — устало, тихо, без злости:

— Всё, пацаны. Поехали. Всё потом.

---

Егор смотрел в окно, на город, который мелькал за стеклом, и думал об Алисе. О том, что она сейчас сидит дома, с надеждой, и ждёт его. А он не приедет. И это было самое страшное — не измена, не шлюха, не клуб, а то, что он не приедет. Потому что не знает, как смотреть ей в глаза. Потому что не знает, что сказать. Потому что он — трус. Последний трус, который сбежал от собственной любви, от собственной жизни.

— Я всё исправлю, — прошептал он в окно. — Я всё исправлю, Лисица. Только дождись меня. Пожалуйста.

Город не ответил. Только огни — жёлтые, белые, красные — проплывали мимо. Равнодушные. Холодные. Чужие.

---

Время пошло.

День за днём.

Утро начиналось с офиса. Егор приезжал первым, садился за стол, открывал компьютер — и смотрел в него так, как смотрят в пустоту. Работал. Механически, на автомате, как робот, у которого кончился завод, но который всё ещё двигается по инерции. Марк не трогал его. Не заходил в кабинет без дела. Не звал на обеды. Только иногда, проходя мимо, бросал взгляд — короткий, тяжёлый — и шёл дальше. Они почти не разговаривали. С тех пор, как всё случилось, между ними выросла стена, и оба делали вид, что не замечают её.

А для Алисы он был в Москве.

Каждое утро он писал ей — с телефона, лежавшего на столе в его собственном офисе, за сотни километров от Москвы, которой он не видел. «Доброе утро, Лисичка. Как спалось?» И она отвечала. Всегда. Сразу. Тёплыми, длинными сообщениями, в которых было всё: как она спала, что ей снилось, что она ела на завтрак, как ждёт его. Он читал эти сообщения и чувствовал, как внутри что-то сжимается — медленно, туго, как удавка.

Днём он писал ещё несколько раз. Спрашивал, как дела. Отвечал на её вопросы про Москву — коротко, общими фразами, которые можно было сказать про любой город: «пробки», «дела», «устал», «скучаю». Врал. Каждый раз врал — и каждый раз ненавидел себя за это чуть больше.

А вечером он звонил.

Каждый вечер, в одно и то же время. Чтобы пожелать спокойной ночи. Чтобы услышать её голос. Он закрывал дверь кабинета, садился в кресло, смотрел в тёмное окно — и набирал номер. И когда она отвечала, когда говорила «Егор! Привет!», когда смеялась в трубку — что-то внутри него оттаивало. На секунду. На минуту. На несколько. Как будто всё было как раньше. Как будто он не врал. Как будто он не предал.

— Как ты там? — спрашивала она. — Ты какой-то уставший. Голос грустный.

— Всё нормально, Лисичка, — отвечал он. — Работы много. Скучаю.

— Я тоже скучаю. Очень. Когда ты вернёшься?

— Скоро. К свадьбе Марка. Уже недолго.

— Я жду. Каждый день жду.

Он слушал её голос и думал: если бы она знала. Если бы она только знала, кому она говорит «я жду». Если бы она видела его сейчас — в пустом кабинете, с чужим запахом в памяти, с этой удавкой на шее. Она бы не ждала. Она бы ушла. И была бы права.

Но она не знала. И он врал дальше.

---

Марк прикрывал.

Когда Алиса спрашивала его — а она спрашивала, — он отвечал спокойно, ровно, как будто читал по бумажке.

— Да, он в Москве. Дела. Сам понимаешь, бизнес.

Или:

— Сегодня звонил. Говорит, всё нормально. Устал только. Вернётся как планировал.

Или:

— Не волнуйся. Всё под контролем.

Он врал так же, как Егор. Так же гладко. Так же уверенно. Но каждый раз, когда он это делал, когда видел её доверчивые глаза — он чувствовал, как совесть внутри него трескается. Медленно. По кусочку. Потому что он знал правду. И потому что он врал не только ей — он врал себе, что это ложь ради её же блага. Что это ложь во спасение. Что так будет лучше.

А потом он возвращался в кабинет, закрывал дверь и сидел в тишине, глядя в стену. И думал: сколько это может продолжаться? Сколько ещё он будет прикрывать Егора? Сколько ещё он будет врать за него?

Ответа не было.

---

Егор грыз себя.

Каждый день. Каждую ночь. Каждую свободную минуту, когда не надо было работать, не надо было писать ей, не надо было врать. Он грыз себя так, как грызут кость — долго, упорно, до тех пор, пока не останется ничего. Он прокручивал в голове тот вечер снова и снова. Клуб. Музыку. Девку. Её руки. Её белые волосы в свете прожекторов. И своё лицо в зеркале — когда он наконец опомнился.

Он ненавидел себя. За слабость. За животный инстинкт. За то, что не смог остановиться. За то, что позволил себе забыть её на несколько минут. За то, что предал — пусть и в тумане, пусть и без желания, — но предал. Он ненавидел себя так сильно, что иногда, глядя на своё отражение в тёмном окне, не узнавал человека напротив.

Но за неделю с лишним ему стало немного легче.

Не потому, что он простил себя. Нет. Просто голова стала яснее. Туман рассеялся. Паника улеглась. Он перестал метаться и начал думать. Спокойно. Холодно. Как думают перед тем, как принять решение, которое изменит всё.

И он решил.

Всё, что случилось в клубе, должно умереть там. В клубе. В том вечере. Оно не должно было выйти за его пределы. Оно не должно было коснуться её. Никогда. Он похоронит это. Зароет глубоко. Так глубоко, что сам забудет. И будет жить дальше — с ней. Ради неё. Ради них.

Алиса не должна узнать.

Никогда.

---

А Алиса была счастлива.

Она не знала. Не чувствовала. Не подозревала. Каждое утро она просыпалась с мыслью о нём. Каждое сообщение от него — «доброе утро», «как ты», «скучаю» — она перечитывала по нескольку раз, как школьница, как девочка, которая впервые влюбилась. Она улыбалась телефону. Она ждала вечера, чтобы услышать его голос. Она засыпала с мыслью о том, как он вернётся, как обнимет её, как они снова будут вместе.

Она ходила по дому Марка и напевала. Она помогала Тае готовиться к свадьбе — выбирала цветы, ленты, салфетки, — и делала это с таким воодушевлением, с такой радостью, что Тая иногда смотрела на неё и качала головой: «Ты чего такая счастливая?» И Алиса отвечала: «А как не быть счастливой? Всё хорошо. Всё правильно. Он скоро вернётся».

Она не знала, что «скоро» — это ложь. Что «всё хорошо» — это ложь. Что «он» — это человек, который её предал и теперь прячется от неё за сотней сообщений.

Она не знала. И была счастлива. И это было самое страшное.

---

А потом наступил день свадьбы.

Утро было ясным — август выдался щедрым на солнце, как будто небо решило компенсировать всё то, что должно было случиться. Дом Марка гудел с самого рассвета: Тая носилась по комнатам, что-то поправляла, кого-то звала, отдавала указания, и её голос разносился по всему дому, как колокольчик. Марк ходил мрачнее тучи — потому, что хотел скорее пожениться, а всю эту суету он ненавидел, всех этих чужих людей, которые мозолили ему глаза. Но он держался. Ради Таи. Ради неё.

Алиса проснулась рано. Смотрела в потолок. Улыбалась. Сегодня. Сегодня он вернётся. Сегодня она его увидит. Сегодня всё будет как раньше.

Она встала, подошла к окну, распахнула шторы — и солнце ударило в лицо, тёплое, яркое, живое. Она зажмурилась. И подумала: «Сегодня самый счастливый день. Сегодня он приедет».

Она не знала, что сегодня её жизнь расколется на «до» и «после». Что сегодня она увидит его — и не узнает. Что сегодня она узнает то, что он так старательно прятал. Не от неё — от себя.

---

А Егор в это время ехал, с опущенными стёклами и ветром в лицо. Он ехал к ней. К Алисе. И чем ближе становился дом Марка, тем сильнее сжималось что-то внутри. Он не знал, что скажет ей. Не знал, как посмотрит в глаза. Не знал, как будет держать её за руку и делать вид, что ничего не было. Но он знал одно: он вернётся. Он будет с ней. Он всё исправит. Он похоронит тот вечер. И они будут жить дальше. Как будто ничего не случилось.

Он не знал, что «как раньше» уже не будет. Никогда.

Он не знал, что сегодня — день, когда всё рухнет.

Он просто ехал. Смотрел на дорогу. И думал о ней.

---

Он подъехал к дому Орловых и заглушил двигатель.

И не смог выйти сразу. Сидел, сжимая руль так, что побелели костяшки, и смотрел на этот дом — большой, светлый, праздничный, с лентами на перилах, с машинами у ворот, с людьми, которые сновали туда-сюда, — и не мог заставить себя открыть дверь. Ноги были ватные. Руки тряслись — мелко, противно, как у мальчишки перед первым в жизни признанием. Он вытер ладони о джинсы. Вдохнул — так глубоко, что защемило в груди. Выдохнул. Открыл дверь.

И вышел.

Дорожка до крыльца показалась ему длиннее, чем была. Он шёл по ней, и каждый шаг отдавался в висках — тяжело, гулко, как удар молота о наковальню. Люди сновали мимо — кто-то тащил цветы, кто-то — стулья, — и все они что-то говорили, смеялись, здоровались, но он не слышал ничего. Только стук собственного сердца. Только кровь в ушах. Только это дурацкое, липкое чувство, что он идёт не на праздник, а на эшафот.

Он вошёл в дом.

И сразу — Марк. Носился по холлу, взъерошенный, злой, с бабочкой, которую он, судя по всему, уже трижды перевязывал и трижды бросал. Увидел Егора — остановился на секунду. И в этой секунде было всё: и «здорова», и «я тебя вижу», и «потом поговорим», и «не сейчас».

— Здорова! — крикнул он коротко, махнув рукой куда-то наверх. — Алиса наверху.

И понёсся дальше. Не пожал руку. Не задержался ни на секунду. Просто «здорова» — и всё. Как будто между ними ничего не было. Как будто не было того вечера, того разговора, того «потом поговорим по-другому».

Егор сглотнул. Горло пересохло так, что было больно. И пошёл наверх.

Каждая ступенька — как кинжал.

Первая. Нога тяжёлая, как чужая. Вторая. Перила под ладонью — холодные, гладкие, безжалостные. Третья. Он считал их, чтобы не думать. Четвёртая. Пятая. Шестая. Дыхание сбилось, хотя он не бежал. Седьмая. Восьмая. Потом он сбился со счёта. Дальше коридор. Медленные шаги и вот он стоит перед её дверью. Постоял. Положил ладонь на дерево — тёплое, живое, — и почувствовал, как под ней дрожит его собственная рука.

За дверью была она.

Он знал это. Чувствовал — всем нутром, каждой клеткой. Знал, что стоит толкнуть эту дверь — и всё, что он прятал, всё, что хоронил, всё, что пытался забыть, — встанет перед ним. И он либо выдержит. Либо сломается.

Он толкнул.

Дверь открылась без скрипа. Тихо. Мягко. Как будто прощала.

Алиса стояла перед зеркалом. Спиной к нему. В чём-то светлом, лёгком, с распущенными волосами, которые падали на плечи, как всегда — небрежно, свободно, красиво. Она что-то поправляла — то ли ленту, то ли заколку, — и не слышала, как он вошёл. И на секунду — на одну короткую, острую секунду — он увидел её такой, какой запомнил в то утро. Растрёпанной. Тёплой.

И его затрясло.

По-настоящему. Не от холода. Не от страха. От неё. От того, что он наконец увидел её — живую, настоящую, свою, — после стольких дней вранья и пустоты. От стыда, который поднялся из глубины и обжёг горло. От того, что он стоял здесь, в двух шагах от неё, — и не имел права. Не заслуживал. Но стоял.

Она подняла глаза.

Увидела его через зеркало. И замерла.

На секунду. На две. Как будто не верила. Как будто проверяла — он это или её воображение дорисовало знакомый силуэт. Её рука застыла у волос. Губы приоткрылись. И в глазах — сначала недоумение. Потом — узнавание. Потом — что-то такое, от чего у него перехватило дыхание. Радость. Чистая, ничем не замутнённая, как солнечный свет в воде.

А потом она улыбнулась.

Широко. Открыто. Так, как улыбалась только ему. Так, как улыбается человек, который ждал — долго, каждый день, каждый вечер, каждый звонок, — и дождался. И эта улыбка была такой настоящей, такой чистой, что у него внутри что-то оборвалось. Что-то, что он держал в себе все эти дни. Что-то, что он прятал за работой, за враньём, за пустыми разговорами.

Она повернулась. Резко. И — с разбегу — кинулась к нему.

Он успел только раскрыть руки. Она запрыгнула на него — всем телом, обеими ногами обхватив его талию, руками — за шею. Он подхватил её под ягодицы, машинально, привычно, и прижал к себе. Крепко. Так, что почувствовал её сквозь одежду — тёплую, живую, свою. Почувствовал, как её сердце бьётся о его грудь — быстро, часто, счастливо.

— Егор... Мой Егор... — прошептала она ему в ухо.

И она засмеялась.

Тихо, счастливо, в самое ухо. Её дыхание обожгло шею. И поцеловала — быстро, жадно, как целуют, когда не могут дождаться. Он ответил сразу. Не думая. Не вспоминая. Не впуская в этот момент ничего — ни клуба, ни шлюхи, ни лжи, ни того вечера. Только её губы. Только её смех. Только её руки в его волосах. Только она.

И он был счастлив.

По-настоящему. Так, как не был счастлив, наверное, никогда в жизни. Так, что внутри всё пело, всё горело, всё рвалось наружу — и он держал её, держал крепко, боясь отпустить, боясь, что если отпустит — она исчезнет. Как сон. Как мираж. Как то, чего он не заслуживает. Он держал её и чувствовал, как из него уходит что-то тяжёлое, тёмное, что он таскал на себе все эти дни. Уходит — через её руки, через её смех, через её «я скучала». И остаётся только это. Только она. Только его Лисица.

И как будто не было той кошмарной ночи в клубе.

Как будто не было этих долгих дней разлуки, вранья, самобичевания, пустого кабинета, тёмного окна, её голоса в трубке, от которого хотелось выть. Как будто не было ничего. Только она. Только его Лисица. Только это мгновение — её смех в ухо, её пальцы в его волосах, её сердце, которое билось так близко, что он чувствовал его через грудь.

Он закрыл глаза.

И впервые за долгое время — впервые с той ночи — ему стало не больно. Не стыдно. Не страшно. Просто хорошо. Просто тепло. Просто — дома.

— Я скучала, — прошептала она ему в шею. — Ты даже не представляешь, как я скучала.

Её голос дрогнул. И он понял — она тоже держалась. Тоже ждала. Тоже боялась, что не дождётся.

— Я тоже, — ответил он. Голос сорвался — совсем чуть-чуть, но она услышала. — Я тоже, Лисичка. Больше, чем ты думаешь.

Она отстранилась — совсем чуть-чуть, чтобы посмотреть ему в глаза. Взяла его лицо в ладони — тёплые, мягкие, — и заглянула. Долго. Как будто искала что-то. Как будто проверяла. И в её взгляде было столько любви, столько доверия, столько счастья, что он едва выдержал. Едва не отвернулся. Едва не сказал всё. Прямо здесь. Прямо сейчас.

Но не сказал.

Он держал её — и молчал.

Потому что был трусом. Потому что боялся её потерять. Потому что этот момент — её смех, её руки, её «я скучала» — был слишком хорош, чтобы его разбивать.

— Ты чего? — спросила она, заметив что-то в его лице. — Ты какой-то…

— Всё хорошо, — сказал он. И улыбнулся — через силу, но улыбнулся. — Просто ты такая красивая, а я так соскучился. Очень соскучился.

Она поверила. Конечно, поверила. Потому что любила. Потому что не могла иначе. И он понял это — по её глазам, по тому, как она снова улыбнулась, как прижалась щекой к его щеке, как прошептала: «Глупый. Я тоже».

И он держал её. И смотрел на неё. И думал: «

Прости меня. Прости, что я такой. Прости, что ты меня любишь. Прости за всё, что я сделал и ещё сделаю. Прости».

Он не сказал этого вслух.

Он просто прижал её к себе — крепче, чем следовало, — и поцеловал в макушку. Долго. Как в то утро. Как тогда, когда всё ещё было правильно. И почувствовал, как она улыбается ему в шею. Как её пальцы сжимают его плечи. Как она выдыхает — тихо, счастливо, — и всё её тело расслабляется в его руках. Как будто она наконец дома. Как будто она наконец там, где должна быть.

— Пойдём, — сказал он тихо. — Там свадьба. А мы — важные гости.

Она засмеялась. Кивнула. И взяла его за руку — крепко, как будто не собиралась отпускать никогда. Её пальцы переплелись с его — маленькие, тёплые, — и он почувствовал, как что-то внутри сжимается. От нежности. От боли. От всего сразу.

Они вышли из комнаты вместе. И спустились по той же лестнице — ступенька за ступенькой, рука в руке. Только теперь каждая ступенька была не кинжалом. Каждая ступенька была — вниз. К людям. К жизни. К тому, что ждало впереди.

И Егор шёл. И держал её за руку. И улыбался. И где-то глубоко, под всем этим счастьем, под этим смехом и этими поцелуями, тихо тлело одно-единственное слово.

«Прости».

Глава 23. НЕ ЗАБЫВАЙ

Свадьба Марка и Таи была красивой.

Такой, какие показывают в кино: белые цветы, длинные столы под открытым небом, гирлянды, которые зажигались с наступлением сумерек, и воздух — тёплый, густой, пахнущий морем и хвоей. Где-то играл оркестр — тихо, ненавязчиво, как будто боялся нарушить чужое счастье. Гости смеялись, поднимали бокалы, кто-то уже танцевал, кто-то фотографировался у арки, увитой цветами и и лентами. Всё было правильно. Всё было так, как должно быть.

Егор не отходил от Алисы ни на шаг.

Он держал её за руку — постоянно, как будто боялся, что она исчезнет. Подносил бокал, когда она хотела пить. Поправлял прядь, упавшую на лицо, — медленно, кончиками пальцев, как будто касался чего-то хрупкого, чего-то, что можно разбить одним неосторожным движением. Улыбался — ей, только ей, — и в этой улыбке было столько всего, что Алиса иногда не выдерживала и отводила взгляд. Слишком много. Слишком сильно. Как будто он прощался. Как будто запоминал.

Она замечала.

Замечала, как он смотрит на неё — не так, как раньше. Раньше в его взгляде была жадность, страсть, желание. Теперь — что-то другое. Что-то тихое. Что-то, от чего у неё сжималось горло. Как будто он смотрел на неё в последний раз. Как будто пытался запомнить каждую чёрточку, каждую ресницу, каждую морщинку — на всю оставшуюся жизнь. Как будто складывал её в какое-то внутреннее хранилище, где она будет жить, когда его рядом не станет.

Алиса замечала, как он держится. Как напряжены его плечи — каменные, неестественные. Как сжимаются кулаки, когда он думает, что она не видит. Как он смотрит в сторону — в никуда, в темноту за гирляндами, — и на секунду его лицо становится чужим. Пустым. Как будто он уходит куда-то далеко. Туда, где её нет. Туда, куда ей нет дороги.

И она спрашивала. Тихо, когда они отходили от стола.

— Егор. Что у тебя случилось?

Он обернулся. Улыбнулся — быстро, привычно, как будто надел маску.

— Всё хорошо, Лисичка. Всё хорошо.

— Ты какой-то… — она запнулась, подбирая слово. — Не такой. Как будто тебя что-то гложет. Ты мне не расскажешь?

— Нечего рассказывать, — сказал он. — Правда. Всё хорошо. Просто устал. Свадьба, то, сё. Волнуюсь за пацанов.

Алиса кивнула. Сделала вид, что поверила. Но что-то внутри — что-то маленькое, острое, как заноза под кожей — не поверило. Не поверило его улыбке. Не поверило его голосу. Не поверило тому, как он смотрел на неё — как на что-то, что вот-вот потеряет.

А потом заиграл медленный танец.

Музыка — тихая, тягучая — поплыла над столом, как вода в реке, которая не хочет никуда торопиться. Пары поднялись. Марк и Тая уже кружились где-то в центре, и Тая смеялась, запрокинув голову, а Марк смотрел на неё так, как будто весь мир перестал существовать. Дима танцевал со своей Ритой. И Егор протянул Алисе руку.

— Пойдём, — сказал он тихо.

Она вложила свою. И он повёл её в круг.

Они танцевали медленно. Он держал её за талию — крепко, но нежно, — и его пальцы чуть подрагивали, когда он прижимал её ближе. Алиса положила голову ему на плечо. И на секунду ей показалось, что всё хорошо. Что всё как раньше. Что он просто устал, просто волнуется, просто…

А потом он остановился.

Прямо посреди танца. Прямо там, среди других пар, которые всё ещё кружились, всё ещё смеялись, всё ещё жили своей жизнью. Он остановился. И взял её лицо в ладони — тёплые, чуть шершавые, родные, — и поднял её глаза к своим.

— Алиса, — сказал он. Голос был тихим. Но твёрдым. Таким, каким говорят важное. Таким, каким говорят последнее. — Я тебя люблю.

Алиса замерла.

— Слышишь? — продолжил он, и его пальцы чуть сжались на её щеках. — Никогда не сомневайся в этом. Никогда. Что бы ни случилось. Что бы ни было. Не забывай.

И в его глазах было столько всего — страх, нежность, отчаяние, — что Алиса не выдержала. Слёзы подступили к горлу. Резко. Больно. Как будто кто-то сжал его изнутри и не отпускал. Она попыталась улыбнуться — и не смогла. Попыталась сказать что-то — и не смогла.

Она поняла.

Не умом — сердцем. Тем самым, которое бьётся где-то в горле, когда ты чувствуешь то, чего не хочешь чувствовать. Она поняла, что что-то не так. Что-то случилось. Что-то, о чём он молчит. Что-то, что он пытается ей сказать — вот этими словами, этим взглядом, этими руками, которые держат её лицо так, будто прощаются.

«

Что бы ни случилось»

— вот эти слова. Они застряли у Алисы в голове. Засели, как осколок. «

Что бы ни случилось

». Почему он так сказал? Что он сделал? Что такого он мог сделать, что нужно было бы просить её помнить, что он её любит? Что такого страшного, что он не может сказать, но может только просить помнить?

— Егор… — прошептала она. — Егор, что…

— Ничего, — сказал он. — Ничего, Лисичка. Просто запомни. Хорошо? Просто запомни, что я тебя люблю. Всегда.

Алиса кивнула. Слёзы потекли по щекам — тихо, беззвучно, — и он стёр их большими пальцами. Медленно. Нежно. Как будто прощался с каждой слезой. Как будто собирал их в ладони, чтобы унести с собой.

А он смотрел на неё. И внутри у него всё рвалось.

«Не плачь. Пожалуйста, не плачь. Я не могу видеть, как ты плачешь. Потому что знаю — это я. Это из-за меня. Это я тебя заставляю плакать. Своими руками, своей ложью, своей грязью. Я держу твоё лицо в ладонях и говорю, что люблю тебя, — а сам знаю, что не имею права. Ни на эти слова. Ни на эти слёзы. Ни на тебя. Но я говорю. Потому что это единственное, что осталось правдой. Всё остальное — ложь. Всё остальное — тот вечер. Та шлюха. Тот запах. Всё остальное я похоронил. Зарыл. Засыпал землёй. Но эти слова — „я тебя люблю“ — настоящие. И я хочу, чтобы ты их запомнила. Чтобы, когда всё рухнет, когда ты узнаешь, когда ты возненавидишь меня, — чтобы где-то глубоко, под всей этой болью и грязью, ты помнила: я любил тебя. По-настоящему. Как умел. Как мог. Прости меня. Прости, что я такой. Прости за всё, что будет. Прости».

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Не забывай, — повторил он шёпотом. — Пожалуйста.

Алиса плакала. А он держал её лицо в ладонях. И музыка всё играла. И пары всё кружились.

И она смотрела на него — на его глаза, в которых было столько боли, что она физически её чувствовала, — и думала: «

Что же ты сделал, Егор? Что же ты такое сделал, что смотришь на меня так, будто прощаешься? Что же ты такое сделал, что просишь меня помнить, что ты меня любишь? Ты думаешь, что на свете есть что-то, что заставит меня разлюбить тебя? Я люблю тебя. Слышишь? Я люблю тебя. И я не знаю, что ты сделал. И я не хочу знать. Я боюсь, что если я узнаю — всё рухнет. Всё, что мы строили. Всё, что я думала, что у нас есть. И я боюсь. Боюсь, что ты сейчас смотришь на меня так, потому что уже знаешь, что это конец. Боюсь, что эти слова — „я тебя люблю“ — это не признание. Это прощание. И я не хочу. Не хочу прощаться. Не хочу терять тебя. Не хочу, чтобы ты уходил. Что бы ты там не сделал. Не хочу, чтобы ты делал что-то, о чём потом будешь жалеть. Не хочу…»

Она плакала. А он держал её лицо в ладонях. И думал:

«Я не заслуживаю этих слёз. Я не заслуживаю этой любви. Я не заслуживаю тебя. Но я держу тебя. И буду держать. Пока могу. Прости. Прости. Прости».

Он прижал её к себе. Крепко. Так, что почувствовал, как её слёзы впитались в его рубашку. И закрыл глаза. Он просто держал её. И танцевал. И где-то глубоко, под всем этим счастьем, под этими словами, под этими слезами, тихо тлело одно-единственное слово.

«

Прости

».

---

Они танцевали медленно.

Музыка — тихая, тягучая, как патока, — плыла над столом, обволакивала, не отпускала. Пары кружились вокруг них — кто-то смеялся, кто-то говорил, кто-то просто покачивался в такт, — но для неё существовал только он. Только его рука на её талии — тёплая, тяжёлая, уверенная. Только его дыхание у её виска — ровное, глубокое. Только его сердце, которое билось так близко, что она чувствовала его через рубашку — через ткань, через кожу, через всё.

Она положила голову ему на плечо. Закрыла глаза. И позволила себе просто быть. Просто дышать. Просто чувствовать. Как будто весь этот вечер, вся эта свадьба, все эти люди — были где-то далеко. За стеклом. В другом мире. А здесь были только они.

Он не останавливался.

Просто в какой-то момент его рука — та самая, что держала её за талию, — скользнула в нагрудный карман пиджака. Медленно. Небрежно, как будто он делал это сотню раз. Как будто это ничего не значило. Она не обратила внимания. Не подумала. Просто продолжала танцевать, прижавшись к нему, чувствуя, как его шаги совпадают с её шагами.

А потом он достал кольцо.

Без коробочки. Просто кольцо — на его ладони, в свете гирлянд. Белое золото. Изящное, тонкое, как что-то, что не должно было существовать в этом мире — слишком красивое, слишком хрупкое. Усыпанное бриллиантами — маленькими, чистыми, как капли росы на утренней траве. И они горели тихо, сдержанно, как звёзды сквозь дымку. Как что-то очень важное, что не нуждается в крике.

Она подняла на него глаза.

Он смотрел на неё. Молча. Долго. И в его глазах было что-то такое — страх, нежность, отчаяние, — что у неё перехватило дыхание. Как будто он держал в руке не кольцо, а своё сердце. И протягивал его ей.

— Будь моей женой, — сказал он.

Тихо. Просто. Без пафоса. Без речей. Без этих дурацких слов, которые говорят в кино. Просто три слова. Как будто это было единственное, что он хотел сказать. Как будто всё остальное — всё, что он не умел, всё, что не мог, — было лишним.

Она замерла.

Всё вокруг замерло. Музыка. Пары. Свет. Как будто кто-то нажал на паузу — и оставил только их. Только его ладонь с кольцом. Только его глаза. Только это мгновение — тихое, интимное, такое, что никто вокруг не заметил. Никто не знал. Никто не видел. Только она.

Слёзы подступили к горлу — резко, больно, как будто что-то сжало изнутри. Она попыталась сглотнуть — и не смогла. Попыталась улыбнуться — и не смогла. Только смотрела на него. На это кольцо. На этого мужчину — с его татуировками, с его шрамами, с его прошлым, и понимала, что не может сказать «нет». Никогда. Ни за что.

И кивнула.

Он взял её руку. Осторожно, как что-то хрупкое. Как что-то, что можно разбить одним неосторожным движением. И надел кольцо. Оно село идеально — как будто всегда там было. Как будто было сделано для неё.

Она посмотрела на свою руку. На белое золото. На бриллианты, которые тихо горели в свете гирлянд. И слёзы потекли по щекам — беззвучно, тихо, — и она не вытирала их. Не могла. Руки не слушались. Всё тело стало чужим — лёгким, тёплым, как будто из него вынули что-то тяжёлое, что оно носило годами. И оставили только это. Только его. Только это кольцо. Только это мгновение.

А он притянул её к себе. Крепко. Так, что она уткнулась лицом ему в шею. Так, что почувствовала, как его сердце бьётся о её грудь — часто, счастливо, живо. И поцеловал в макушку. Долго. Молча. И в этом поцелуе было всё, что он не сказал. Всё, что не умел. Всё, что хотел.

Они продолжали танцевать. Медленно. Как будто ничего не случилось. Как будто весь мир не перевернулся только что — тихо, беззвучно, только для них двоих. Её рука лежала на его плече, и кольцо — тонкое, белое, — блестело в свете гирлянд. Как что-то, что теперь было её. Как что-то, что теперь было их.

А вокруг всё шло своим чередом. Пары кружились. Люди смеялись. Тая обнималась с кем-то у стола. Марк смотрел на неё. Оркестр играл что-то тихое, прощальное. Никто не заметил. Никто не знал.

Только она. Только он. Только это кольцо на её руке.

И где-то глубоко, под всем этим счастьем, под этими слезами, под этим кольцом, — тихо тлело что-то. Что-то, чего она ещё не знала. Что-то, что ждало впереди.

Но сейчас — сейчас она танцевала. С ним. С этим кольцом. С этим мгновением. И была счастлива. По-настоящему. Так, как не была счастлива, наверное, никогда.

---

Свадьба подошла к концу.

Гости расходились медленно, нехотя, как будто не хотели отпускать этот вечер. Гирлянды всё ещё горели. Оркестр играл что-то тихое, прощальное, и звуки плыли над столом, растворяясь в тёплом августовском воздухе. Тая обнималась с кем-то у выхода, смеялась, и её смех разносился над двором — лёгкий, счастливый. Марк стоял рядом, смотрел на неё, и в его глазах было что-то такое, от чего Егору стало не по себе. Он отвернулся. Он по-прежнему испытывал особую нежность к ней — чувства, которые нельзя назвать просто дружескими. И стыд. Стыд перед другом. Но сейчас была Алиса.

— Я пойду, — сказал он Алисе тихо. — Поговорю с Марком. А ты собери немного вещей, на пару дней. Мы поедем кое-куда.

Она счастливо улыбнулась и кивнула. Улыбнулась — искренне, тепло, той самой улыбкой, которая всегда была только для него.

— Хорошо. Пойду. Соберу вещи.

Он сжал её руку. Задержал на секунду дольше, чем нужно. И отпустил. И пошёл.

---

Он искал Марка минут десять.

Сначала обошёл зал — не нашёл. Потом спустился вниз, к бару, — там его не было. Потом второй этаж — пусто, поднялся на третий этаж. Коридор был длинный, тихий, с рядом дверей, и в каждой двери было темно, кроме одной — самой дальней. Он шёл по этому коридору, и его шаги отдавались в тишине гулко, как в пустом храме. Толкнул дверь. Открылось.

Кабинет.

Марк стоял у окна. Спиной ко всему. Смотрел на улицу — на огни, на машины, на ночь. Не обернулся.

— Прикинь, Егор. Я женился. Пиздец, да? — сказал он, не поворачиваясь.

Егор вошёл. Захлопнул дверь за собой — но не до конца, осталась щель. Случайно.

— Мечты сбываются, Марк. Даже у таких, как мы, — сказал он. Вы заслужили счастья.

Марк обернулся. Посмотрел на него. И, видимо, что-то в его лице было такое — в этих глазах, в этих сжатых скулах, в этой неестественной прямоте спины, — что он не стал ни орать, ни выгонять. Просто кивнул. Отошёл от окна. Сел в кресло. И указал на второе — напротив.

— Садись, — сказал он. — Чего стоишь, как неродной?

Егор сел.

---

Алиса собрала вещи быстро.

Она не думала, что делать. Просто брала — спортивный костюм, бельё, косметичку, телефон. Складывала в сумку, аккуратно, как будто это имело значение. Как будто от того, насколько ровно она сложит эти вещи, зависело что-то важное. Потом застегнула молнию. Подняла сумку. И остановилась посреди комнаты.

Тишина. Только где-то внизу — приглушённые голоса, смех, шаги. Гости расходились. Жизнь продолжалась. А она стояла здесь, с сумкой в руке, и смотрела на дверь. Ждала. Он должен был прийти. Скоро. Но время шло, Егора всё не было.

Она вышла в коридор.

Длинный. Тихий. Тот самый, по которому она шла сюда несколько минут назад — счастливая, в предвкушении, — и по которому теперь шла обратно, с сумкой, с этим грузом в груди, который она сама себе придумала. Он же сказал — всё хорошо. Он же сказал — не волнуйся. Он же смотрел на неё сегодня так, как будто она была всем миром. Он же…

Она остановилась.

Услышала. В самом конце коридора. Тихо. Приглушённо. Но — голоса. Его голос. И Марка. И что-то в этом голосе было такое — напряжённое, низкое, как будто он говорил что-то важное, — что она замерла. Сама не зная почему. Может, потому что что-то внутри неё — то самое, что не поверило его улыбке, его «всё хорошо», его глазам — уже тогда знало, что что-то не так.

Она пошла на голоса. Медленно. Тихо. На цыпочках, как вор. Как будто делала что-то запретное. Как будто уже знала, что сейчас услышит то, чего не сможет расслышать.

Дверь кабинета была приоткрыта. Щель — узкая, тонкая, как лезвие. Но голоса проходили. Каждое слово. Каждое.

Она подошла. Прижалась спиной к стене. И замерла.

— …Слушай, Егор… — Голос Марка был спокойным, ровным, без злости. Как будто он говорил о чём-то обыденном. Как будто резал правду по кускам, аккуратно, без спешки. — Я тебя видел всяким. Но таким, как в тот вечер, — никогда. Ты понимаешь, о чём я.

«В тот вечер…»

— Марк, — ответил Егор. Голос был глухой, низкий. Как будто он говорил через силу. Как будто каждое слово давалось ему с боем. — Я пытаюсь.

— Ты сейчас сидишь здесь. Свадьба. Все счастливы. Она — вон, ждёт тебя. А ты — здесь. Со мной. И у тебя лицо такое, как будто ты не на свадьбе, а на похоронах. Своих. Я прав?

Молчание. Долгое. Тяжёлое. Такое, что Алиса услышала, как в кабинете скрипнуло кресло — как будто Егор сжал подлокотники.

— И ещё. — Голос Марка стал жёстче. Суше. Как наждак по дереву. — Завязывай со шлюхами. Понял? Совсем. Нахуй. Завязывай. Потому что то, что было в клубе… Егор, короче… Бабы измен не прощают. И если ты думаешь, что это можно просто похоронить и забыть, — ты, блядь, ошибаешься. Оно будет с тобой. Всегда. В каждой её улыбке, в каждом её поцелуе, в каждом её «я тебя люблю». Ты будешь вспоминать. И ненавидеть себя. Каждый день. Понял?

Алиса замерла.

Мир вокруг неё не рухнул. Он просто остановился. Как будто кто-то нажал на паузу — и всё замерло: и звуки внизу, и свет из-под двери, и её собственное дыхание. Только эти слова. Только эти три: «измена», «шлюха», «в клубе». Они повисли в воздухе, как что-то тяжёлое, как что-то, что нельзя было развидеть.

«Шлюхи… Измена… В клубе…»

Её тело среагировало раньше, чем разум. Колени подкосились — резко, как будто из-под неё выбили пол. Она схватилась за стену — ладонью, так сильно, что ногти оцарапали обои, оставив тонкие белые полосы. В горле встал ком. Дыхание перехватило. Как будто кто-то сжал горло и не отпускал.

«Нет. Нет. Нет. Это не он. Это не его голос. Это…»

— Понял, — тихо сказал Егор. — Я это дерьмо с себя не смою. Никогда. Но я с ним жить буду. И её в это не впущу. Никогда. Это моё.

— Вот и хорошо, — сказал Марк. — Я тебя прикрыл один раз. Первый и последний. Слышишь? Больше я в это не лезу. Не потому, что я плохой друг. А потому, что это твоя жизнь. Твоя баба. Твоя совесть. И я туда не лезу. Я, блядь, не могу за тебя жить. И не буду. Понял?

— Понял. — Пауза. Потом — тише, глуше: — И… спасибо, Марк. За то, что прикрыл. Я этого не забуду.

— Не благодари. Просто не заставляй меня пожалеть.

— Не заставлю.

— Вот и хорошо. — Марк выдохнул, и в этом выдохе было столько усталости, что Алиса почти почувствовала её физически. — А теперь иди. Езжайте куда хотел. И, Егор… — пауза. Долгая. Такая, что Алиса услышала, как в кабинете стало тихо. — Не ссы. Прорвёмся.

— Прорвёмся…

Алиса стояла у стены. И слёзы текли по её лицу — тихо, беззвучно, — и она не вытирала их. Не могла. Руки не слушались. Ноги не слушались. Всё тело стало чужим. Как будто из него вынули что-то важное. Что-то, на чём держалось всё остальное. Что-то, без чего она больше не знала, как стоять.

«

Он изменил. С шлюхой. В клубе. Пока я ждала его дома. Пока я писала ему „я тебя люблю“. Пока я…»

Она сползла по стене. Медленно. Тихо. Как будто из неё разом вынули все кости. Села на пол. Прижала колени к груди. И закрыла рот рукой — чтобы не закричать. Чтобы не разрыдаться в голос. Чтобы никто не услышал.

«

Вот почему. Вот почему он смотрел на меня так. Вот почему он говорил: „Что бы ни случилось“. Вот почему он просил помнить, что он меня любит. Он знал. Он знал, что сделал. И он просил меня помнить. Любить его. Несмотря ни на что. Знал — и просил…»

Она сидела на полу. И плакала. Тихо. Беззвучно. Так, как плачут, когда внутри всё рушится, а снаружи — ни звука. Только слёзы. Только дрожь. Только эта пустота, которая разверзлась под ней и не собиралась закрываться.

А в голове — одна мысль. Одна. Как приговор.

«

Он изменил. С шлюхой. В клубе. Пока я ждала».

И мир — тот самый, который она так старательно строила, в который так верила, в котором была счастлива — рухнул. Тихо. Беззвучно. Как будто его никогда и не было.

---

Егор вышел из кабинета.

Закрыл за собой дверь — плотно, до конца. Выдохнул. Он сделал несколько шагов — и остановился.

Прямо посреди коридора. На полу — сумка и туфли. Её сумка. Раскрытая, с вещами: одежда вывалилась, край косметички блестел в свете лампы. Лежала прямо под ногами.

Егор смотрел на эту сумку.

И всё понял.

Он поднял глаза. Посмотрел в конец коридора — туда, где была дверь кабинета. Потом снова на сумку. Потом на дверь её комнаты — приоткрытую, тёмную. И в этой темноте — тишина. Не было слышно ни шагов, ни дыхания, ни плача. Ничего. Только эта сумка на полу. И эта тишина.

Он знал.

Не умом — нутром. Тем самым, которое всегда знает, когда что-то не так. Она слышала. Она была здесь. Она стояла у двери. Она слышала всё. Каждое слово. Каждое «измена», каждое «шлюха», каждое «пока она тебя ждала». И она…

Он шагнул к двери. Медленно. Как будто под ногами был лёд. Толкнул. Дверь открылась.

Пусто.

Комната была пуста. Только кровать, не заправленная, только окно, открытое в ночь, только тишина. Тишина, которая была хуже любого её крика.

Егор стоял в дверях. И смотрел в эту пустоту. И чувствовал, как внутри него что-то обрывается. Медленно. С треском. Как трос, который держал слишком долго. Как что-то, что он держал в руках, — и оно только что рассыпалось.

— Алиса, — прошептал он. И голос его сорвался. — Алиса…

Тишина.

Он обернулся. Посмотрел на сумку на полу. На вещи, которые вывалились. На эту жизнь, которую она собирала, чтобы ехать с ним. И которая теперь лежала здесь, под ногами, как что-то, что больше не нужно.

Он знал, что делать. Он знал, что должен бежать. Искать её. Найти. Объяснить. Упасть на колени. Просить прощения. Сказать, что любит. Что не может без неё. Что всё исправит.

Он не двинулся с места.

Он стоял в дверях её комнаты. Смотрел на пустую кровать. На открытое окно. На эту тишину. И чувствовал, как внутри него разверзается та самая пустота. Та самая, от которой он бежал всю жизнь. Та самая, которую она заполнила. И которую он только что разбил своими руками. Окончательно. Бесповоротно.

«

Она слышала. Она всё слышала. И она ушла»

.

---

Егор побежал вниз.

Через две ступеньки, через три — ноги не успевали за телом, рука скользила по перилам, и на повороте он чуть не рухнул, схватился за стену, оттолкнулся, побежал дальше. Первый этаж был пуст. Тихо.

Он выбежал на улицу.

Ночь ударила в лицо — холодная, сырая, пахнущая морем и дождём, который ещё не начался, но уже висел в воздухе, тяжёлый, как предчувствие. Гирлянды всё ещё горели над двором, но свет их был тусклым, мёртвым, как будто они тоже знали. Он завертел головой — вправо, влево, — и не увидел её. Нигде. Ни у машины. Ни у ворот. Ни на дорожке.

Подбежал к охране. Двое стояли у ворот — широкие, в чёрном, с лицами, которые ничего не выражали.

— Пацаны, Алису видели? — выпалил он, задыхаясь. — Куда она пошла?!

Охранник — тот, что постарше, — посмотрел на него. Спокойно. Без спешки. Как будто у него было всё время мира.

— Выбежала, — сказал он. — Минут пять назад. За ворота. Бегом.

— Куда?! В какую сторону?!

— Прямо. По дороге. К лесу.

Егор не стал дослушивать. Развернулся и побежал.

---

Дорога была тёмной.

Фонари горели через один, и свет их был жёлтым, больным, как будто они тоже устали светить. По обе стороны стояли другие дома — большие, тёмные, с погашенными окнами. Посёлок заканчивался. Дома становились реже, потом совсем исчезли. Впереди чернел лес — старый, сосновый, стеной.

Он бежал.

Сердце выпрыгивало из груди — тяжело, больно, как будто кто-то бил изнутри. В висках стучало. В горле пересохло так, что каждый вдох был как стекло. Он бежал и не чувствовал ног. Только эту дорогу под ними. Только этот лес впереди. Только её — где-то там, в темноте.

«

Дурак. Какой же я дурак. Надо было сразу. Надо было бежать сразу. Надо было не стоять в дверях, не смотреть на эту сумку, не думать. Надо было бежать. Бежать. Бежать».

Он добежал до конца посёлка. Дальше дорога уходила в лес — узкая, тёмная, едва различимая. Он остановился. Прислушался. Только ветер. Только деревья. Только где-то далеко — шум моря.

И тогда он пошёл пешком.

Тихо. Медленно. Стараясь не шуметь. Как будто боялся спугнуть. Как будто то, что было впереди, могло исчезнуть, если он сделает слишком громкий шаг. Он шёл по мягкому мху, по опавшим иглам, по сырой земле — и слушал. Ветер. Деревья. Тишину.

Лес был чёрным. Не просто тёмным — чёрным, как будто кто-то вылил на него тушь. Стволы стояли стеной, и между ними не было ничего — только эта чернота, густая, живая, которая дышала ему в лицо. Он шёл, и ветки цеплялись за одежду, за руки, за волосы, как будто хотели остановить его. Как будто хотели сказать: не ходи. Не надо. Там — боль. Там — то, что ты не сможешь вынести.

Он шёл.

Сердце выпрыгивало. От осознания. От того, что он уже знал — и всё ещё не хотел знать.

«

Это крах. Это полный крах. Всё, что я построил, всё, что я хотел, всё, что я любил, — всё рухнуло. И я сам. Своими руками. Своей ложью. Своей грязью. Своей трусостью»

.

Он споткнулся. Зацепился за корень — невидимый, вылезший из земли, — и полетел вперёд, выставил руки, упал на ладони, на колени, в сырую землю, в грязь. Замер. На секунду. На две. Почувствовал, как грязь забилась под ногти, как намокли колени. И поднялся. И пошёл дальше. Уже не думая ни о чём.

И тогда он услышал.

Вой.

Не крик. Не плач. Вой — низкий, протяжный, звериный. Так воет зверь, которого поймали в капкан. Так воет что-то, что уже не человек. Так воет боль, у которой больше нет слов.

Сердце оборвалось.

Он замер. На секунду. На две. Как будто всё внутри остановилось — и потом рухнуло вниз, в живот, в ноги, в землю. И он пошёл на этот звук. Быстрее. Уже не тихо. Уже не осторожно. Уже не думая ни о чём.

Он вышел на поляну.

И увидел её.

Она сидела на коленях в сырой, грязной траве. Платье — светлое, красивое, — было перепачкано, подол волочился по земле, и грязь расползлась по нему тёмными пятнами, как кровь. Руки лежали безвольно на коленях — ладони вверх, как будто она сдалась. Как будто всё, что было в ней, вытекло через эти ладони в землю. Голова была запрокинута к небу — бледное пятно в темноте, — и из горла выходил этот звук. Этот вой. Не крик. Не плач. Что-то глубже. Что-то, что было в ней сломано и теперь выходило наружу.

Он смотрел на неё. И не мог двинуться. Ноги вросли в землю. Горло сжало так, что дышать стало невозможно. Внутри — только пустота и этот вой, который резал по живому, как нож по стеклу.

— Алиса… — прошептал он.

Он стоял в десяти метрах от неё. И шёпот его был таким тихим, что, наверное, не должен был долететь. Но она услышала. Сквозь свой вой. Сквозь свою боль. Сквозь всё.

Она резко обернулась.

И он увидел её лицо.

Заплаканное. Опухшее. Тушь размазана по щекам чёрными полосами, как трещины, как что-то, что уже не смыть. Глаза — красные, дикие, как у загнанного зверя. Губы — искусанные, в крови. И в этом взгляде — во всём этом взгляде — не было ничего, что он знал. Ни любви. Ни нежности. Ни того тепла, которое всегда было только для него. Только боль. Только ненависть. Только что-то такое, от чего у него внутри всё оборвалось.

Она вскочила.

И побежала.

Дальше в лес. В темноту. В эти чёрные стволы, в эту ночь, в это никуда. Она бежала, и подол платья цеплялся за кусты, и она рвала его, не замечая, и её босые ноги шлёпали по сырой земле, по лужам, по грязи.

Егор побежал следом.

Он нагнал её сразу — она была быстрее, чем он думал, но он был сильнее. Схватил за руку. Развернул к себе — резко, так, что она вскрикнула. И попытался прижать к себе. Обнять. Удержать. Остановить.

Она вырывалась. Царапалась — ногтями по шее, оставляя длинные, жгучие полосы. Кричала — так, что срывался голос. Плакала — слёзы и тушь текли по щекам. И била его. Кулаками в грудь. В плечи. Куда попадала. Как будто хотела выбить из него что-то. Как будто хотела выбить из себя. Как будто хотела выбить из этого мира всё, что случилось.

Он держал её. Не отпускал. И чувствовал, как её слёзы капают ему на шею — горячие, мокрые, — и как её тело трясётся в его руках. И как внутри него самого что-то рвётся. Медленно. С треском. Как ткань, которую тянули слишком долго.

— Алиса… — выдавил он. — Алиса, пожалуйста…

Она рванулась ещё раз. И её ногти прошлись по его щеке — до крови. Он почувствовал, как что-то тёплое побежало по коже. Но не отпустил. Не мог.

Она запрокинула голову. Посмотрела на него. И в её глазах — в этих глазах, которые он так любил, в которых всегда было что-то тёплое, что-то его, — не осталось ничего. Только эта боль. Только эта пустота. Только этот вой, который поднимался изнутри, как что-то, что уже нельзя было остановить.

И она открыла рот.

— УБЛЮДОК! — закричала она, и голос сорвался, захрипел, как будто внутри что-то порвалось. — НЕНАВИЖУ ТЕБЯ! УРОД! СВОЛОЧЬ! ТВАРЬ! Я ТЕБЕ ВЕРИЛА! Я ТЕБЯ ЛЮБИЛА! Я ТЕБЯ ЖДАЛА… А ТЫ…

Она замолчала. Задохнулась. Слова кончились — остались только слёзы и этот хрип.

— Алиса… Алиса… Успокойся, пожалуйста… Выслушай меня… — Егор держал её крепко, прижимал к себе, пытался удержать, остановить, — и чувствовал, как она бьётся в его руках, как птица в клетке, как что-то, что хочет вырваться любой ценой. — Я всё объясню… Только выслушай… Пожалуйста… Я знаю, что ты сейчас чувствуешь. Я знаю, что тебе больно. И я не прошу тебя простить. Я не прошу забыть. Я прошу только — выслушай. Один раз. Пожалуйста.

— ПУСТИ МЕНЯ! — она рванулась так, что он едва устоял.— Я НЕНАВИЖУ ТЕБЯ, ЗИМИН! СЛЫШИШЬ?! НЕНАВИЖУ! ТЫ МНЕ ВСЮ ЖИЗНЬ СЛОМАЛ! ВСЮ! Я ТОЛЬКО НАЧАЛА ЖИТЬ! ТОЛЬКО ПОВЕРИЛА! А ТЫ ВСЁ УБИЛ...

— АЛИСА… ДА ВЫСЛУШАЙ ЖЕ ТЫ МЕНЯ! — закричал он, уже не сдержавшись. Голос сорвался, ушёл в хрип. Но рук не разжал. Не мог. — Я ЗНАЮ, ЧТО Я СДЕЛАЛ! ЗНАЮ! Я САМ СЕБЯ ЗА ЭТО НЕНАВИЖУ! КАЖДЫЙ ДЕНЬ! КАЖДУЮ НОЧЬ! АЛИСА, РОДНАЯ, ПОСЛУШАЙ! Я ЗНАЮ, МНЕ НЕТ ПРОЩЕНИЯ, НО ВЫСЛУШАЙ, ПОЖАЛУЙСТА!

Она замерла. На секунду. Посмотрела на него. И в этом взгляде было столько всего — столько боли, столько горечи, столько ненависти, — что он почувствовал, как внутри что-то обрывается.

— ТЕПЕРЬ Я ПОНИМАЮ, ПОЧЕМУ ТЫ СМОТРЕЛ НА МЕНЯ КАК ПОБИТАЯ ПСИНА! — выкрикнула она ему в лицо. — Всё это время! Каждую секунду! Ты смотрел — и знал! Знал, что сделал! И молчал! Молчал, сволочь! А я… я думала, что это я! Что это со мной что-то не так! Что это я тебя чем-то… — она задохнулась. — Я себя винила! Слышишь?! Я СЕБЯ ВИНИЛА! Я ДУМАЛА, ЧТО ЭТО Я ТЕБЯ ОТТАЛКИВАЮ! ЧТО ЭТО Я СЛИШКОМ МНОГО ХОЧУ! ЧТО ЭТО Я… ТЫ УБИЛ МОЮ ЛЮБОВЬ! ТЫ ВСЁ РАСТОПТАЛ!

— Алиса! Давай успокоимся и поговорим спокойно! Я всё объясню! Я всё исправлю! Я знаю, что это звучит пусто! Я знаю, что ты мне не веришь! Но я клянусь тебе — я клянусь всем, что у меня есть, — я всё исправлю! Я сделаю всё! Я…

— ДА ПОШЁЛ ТЫ В ЖОПУ, ЗИМИН! — она рванулась ещё раз, и её ногти прошлись по его рукам, по груди, по всему, до чего могли дотянуться. — ИДИ К СВОИМ ГРЯЗНЫМ ШЛЮХАМ! КАКОЙ ЖЕ ТЫ УРОД… БОЖЕЕЕ… ОТПУСТИ МЕНЯ! ВИДЕТЬ НЕ ХОЧУ ТЕБЯ! ДЫШАТЬ С ТОБОЙ ОДНИМ ВОЗДУХОМ НЕ ХОЧУ! СЛЫШАТЬ НЕ ХОЧУ! ЗНАТЬ НЕ ХОЧУ! Я ПРОСТО ХОЧУ ИСЧЕЗНУТЬ! ХОЧУ НЕ ЗНАТЬ ТЕБЯ!

— Алиса… — он держал. Держал, как будто от этого зависело всё. Как будто если он отпустит — она исчезнет навсегда. — Давай не будем всё ломать… Пожалуйста! Я всё исправлю… Я клянусь… Я знаю, что я не заслуживаю того, чтобы ты меня слушала. Я знаю, что я не заслуживаю ничего. Но если ты сейчас уйдёшь — если ты уйдёшь, не выслушав, — то я… я не знаю, что я буду делать. Я не знаю, как я буду жить. Я не знаю, зачем. Пожалуйста. Просто выслушай. Просто дай мне шанс объяснить. Один шанс. Один раз. А потом — если ты захочешь уйти — я не буду держать. Я отпущу. Клянусь. Я отпущу. Но сначала — выслушай.

— Исправишь? — сказала она тихо. Голос был ровным. Слишком ровным. Но слёзы продолжали течь по щекам — беззвучно, неостановимо. — Знаешь, чего я хочу?

— Чего? — он сглотнул. — Скажи. Что мне сделать? Я всё сделаю.

Она подняла на него глаза. И улыбнулась. Медленно. Страшно. Так, как улыбаются, когда внутри уже ничего не осталось.

— Я хочу испортить твою жизнь, — сказала она. — Превратить твою жизнь в ад. Закопать тебя. И всю вашу дружбу. Ничего от вас не останется. Для тебя твои друзья дороже жизни. Так вот я сломать её хочу! Жизнь твою! И забери своё проклятое кольцо! Теперь ты свободен! Шлюхи ждут! Как ты всегда и мечтал!

Она сняла кольцо — резко, так, что чуть не поцарапала палец, — и швырнула в него. Оно ударилось о его грудь — тихо, жалко, — и упало в грязную, мокрую траву. Блеснуло в темноте — белое золото, бриллианты — и погасло. Утонуло.

Он замер.

Смотрел на неё. На это кольцо, которое она только что бросила. На эту женщину, которая стояла перед ним — с растрёпанными волосами, с размазанной тушью, с этой страшной улыбкой, — и не узнавал её. Совсем. Ни капли.

— Что ты несёшь? — прошептал он. — О чём ты?

Она перестала плакать. Лицо стало каменным — ни слезы, ни дрожи, ни чего-то живого. Только глаза. Холодные. Как лёд.

— А давай... Я расскажу Марку, — сказала она, и голос её был тихим, почти нежным, — что ты Таю любишь. С первого дня. А? Хочешь?

Егор замер. Глаза расширились. Он смотрел на неё — и не понимал. Не мог понять. Как будто она говорила на чужом языке. Как будто это была не она. Как будто в неё вселилось что-то. Что-то, что знало, куда бить. Что-то, что хотело бить.

— Что? — прошептал он. — Что ты сказала? Повтори.

— ТО! — закричала она, и голос сорвался, ударил по ушам, по нервам, по всему. — ЧТО ТЫ ВСЕ ЭТИ ГОДЫ СОХ ПО ЕГО ЖЕНЕ! ЧТО И ДИМА БЫЛ В КУРСЕ! А МАРК ДУРАК ОДИН НИЧЕГО НЕ ЗНАЛ! ПОКА ВЫ ЗА ЕГО СПИНОЙ ОБСУЖДАЛИ ЭТО! ВСЕ ЭТИ ГОДЫ! ВСЕ ЭТИ ЧЁРТОВЫ ГОДЫ! ОБМАНЫВАЛИ ДРУГА! КАК ДУМАЕШЬ? КАК ОН ОТРЕАГИРУЕТ? НИЧЕГО ОТ ВАС НЕ ОСТАНЕТСЯ!

Он смотрел на неё. И чувствовал, как внутри что-то рушится. Что-то, что он держал глубоко, что-то, что не касалось ни её, ни их, ни того вечера. Что-то старое. Что-то, что он похоронил давно — и думал, что похоронил навсегда. Что-то, что он не трогал. Никогда. Ни с кем. Даже с собой — только по ночам, когда не мог уснуть. И вот теперь — это лежало на земле, между ними. Растоптанное. Как кольцо.

— Откуда… — прошептал он. Голос был чужой. Как будто не его. — Откуда ты…

Она засмеялась. И слёзы потекли снова — но теперь другие. Злые. Горькие. Как яд.

— Что? Даже не будешь отнекиваться? — она покачала головой. — Конечно… Это ведь правда. Нечего сказать, да, Егор? Нечего? А я думала, ты будешь врать. Думала, ты скажешь: «Нет, что ты, Алиса, это не так, тебе показалось». А ты… — она усмехнулась. — Ты даже не пытаешься. Потому что это правда. Потому что ты…

Он шагнул к ней. Вплотную. Так, что она отшатнулась. Так, что между ними осталось всего ничего — только воздух, который вдруг стал тяжёлым, как свинец.

— Мне нечего сказать? — прошептал он. И в этом шёпоте было что-то такое, от чего она замерла. Что-то, от чего у неё по спине прошёл холод. — МНЕ ЕСТЬ ЧТО СКАЗАТЬ, МЕЛКАЯ ДРЯНЬ!

Он сорвался. Голос ударил по лесу — по этим чёрным стволам, по этой ночи, по этой тишине.

— ТЫ МЕЛКАЯ, БЕЗМОЗГЛАЯ СУКА! ТЫ ЗАШЛА НА ТУ ТЕРРИТОРИЮ, НА КОТОРУЮ НЕ СЛЕДОВАЛО ЗАХОДИТЬ! ТЫ, БЛЯДЬ, ОЙ КАК НЕ ТУДА ПОЛЕЗЛА! ПИЗДЕЦ! И МНЕ УЖЕ ПОХУЙ, ОТКУДА ТЫ ЭТО ЗНАЕШЬ! И ОПРАВДЫВАТЬСЯ ЗА ЭТО Я ПЕРЕД ТОБОЙ НЕ БУДУ! ТЕБЯ ЭТО НЕ КАСАЕТСЯ! НЕ СТОИШЬ ТЫ ЭТОГО!

Она отшатнулась. Но не отвела глаз. Смотрела на него — и в её взгляде было что-то новое. Страх. Настоящий. Но и что-то ещё. Что-то, что говорило: продолжай. Скажи это. Докажи, что ты тот, кем я тебя сейчас вижу.

— ОНИ — ЭТО ТО, ЧТО НЕ СТОИЛО ТЕБЕ ТРОГАТЬ! — заорал он, и голос его сорвался, захрипел, ушёл в этот лес, в эту ночь, в это никуда. — СЛЫШИШЬ?! НЕ СТОИЛО! ЗА НИХ Я ДАЖЕ ТЕБЯ ПОРВУ! ТЫ МОЖЕШЬ РАССКАЗАТЬ МАРКУ, МОЖЕШЬ РАССКАЗАТЬ ТАЕ! НО ТЫ, ТВАРЬ МЕЛКАЯ, ПОКОЯ НЕ НАЙДЁШЬ! ВСЮ ЖИЗНЬ БУДЕШЬ В СТРАШНЫХ СНАХ МЕНЯ ВИДЕТЬ И ПРОКЛИНАТЬ СЕГОДНЯШНИЙ ДЕНЬ! И ТЫ, СУЧКА, ДАЖЕ ДЫШАТЬ НЕ ИМЕЕШЬ ПРАВА В ИХ СТОРОНУ!

Он замолчал. Тяжело дыша. Смотрел на неё — и в его глазах было столько всего: ярость, боль, страх, — что она не выдержала. Отвела взгляд.

А он стоял. И чувствовал, как внутри рвутся последние ниточки, которые связывли их, которые он держал. Рвалось что-то, что он прятал. Что-то, что теперь вылезло наружу — и он не мог это затолкать обратно.

---

Она смотрела на него.

Молча. Долго. Слёзы высохли на щеках — грязные, чёрные от туши полосы, — и в глазах было что-то такое, от чего у него внутри всё сжалось. Не ярость. Не боль. Что-то хуже. Что-то холодное. Что-то, что уже решило.

— Знаешь, Зимин... — сказала она тихо. Голос был ровным. Слишком ровным. Как гладь воды перед бурей.

Он не ответил. Смотрел на неё. И ждал.

— Я хочу, чтобы ты сдох, — сказала она.

Он замер.

— Слышишь? — она шагнула к нему. Медленно. Как будто каждое слово давало ей силы. — Я хочу, чтобы ты сдох. Чтобы тебя зарыли. Как собаку. Как последнего пса. В той же земле, где лежат твои родители. На том старом кладбище. Где ты сидел на своём дурацком дереве и ждал, что мама вернётся. А я тебя жалела. Дура. Я тебя жалела.

Он стоял. Не двигался.

И внутри — там, где было что-то живое, что-то тёплое, что-то, что он берёг, — что-то оборвалось. Он почувствовал это физически. Как будто под рёбрами лопнула струна. Резко. С треском. И в образовавшуюся пустоту хлынуло что-то холодное. Что-то, от чего он не мог вдохнуть. Как будто его ударили — резко, под дых, — и воздух кончился. Весь. Сразу.

Мать. Которая умирала у него на глазах. Которая просила открыть окно. Которая была кожей да костями. Отец. Который не выдержал. Который ушёл следом. Домик на дереве. Бинокль. Могилы. Всё, что он рассказал ей там, на кладбище. С мясом. С кровью. С той частью себя, которую он не показывал никому. Даже Марку. Даже Диме. Только ей. Потому что думал — она поймёт. Потому что думал — она не такая. Особенная. Потому что думал — она никогда.

Она растоптала.

И даже не сразу — она стояла и смотрела, как он это переваривает. Как он задыхается. Как у него внутри всё рушится. Смотрела — и ждала.

— И я приду, — сказала она, и голос её сорвался на шёпот, но этот шёпот был страшнее любого крика. — Я приду на твою могилу. И плюну. Слышишь? Плюну на твою могилу. На тебя. На всё, что ты мне рассказывал. На всё, что ты мне отдал. Потому что ты этого не заслужил. Ничего из этого. Ни меня. Ни жизнь.

Он молчал.

И в этой тишине — в этой секунде — что-то оборвалось. Резко. С треском. Как трос, который держал слишком долго. Как что-то, что он берёг, что он прятал, что он отдал только ей — одной во всём мире, — и что она только что растоптала. Ногами. В грязь. В эту самую грязь, в которой она стояла.

Он почувствовал, как внутри что-то холодеет. Медленно. Снизу вверх. Как будто по венам пустили лёд. И вместе с этим холодом пришло другое. То, чего он не чувствовал никогда. Ни к кому. Даже к тем, кто был хуже неё. Даже к себе.

Ненависть.

Чистая. Острая. Как стекло.

— Ты… — начал он. Голос был тихим. Слишком тихим. И от этой тишины он казался зловещим.

Она смотрела на него. И в её глазах — в этих глазах, которые он так любил, — было что-то похожее на торжество. Как будто она наконец нашла, куда ударить. Как будто наконец достала до него.

— Больно, да?! — сказала она. — Мне тоже было больно.

Он сорвался.

— ТЫ, СУКА! — заорал он, и голос ударил по лесу, по этим чёрным стволам, по этой ночи, по этой тишине. — ТЫ ЧТО, БЛЯДЬ, СКАЗАЛА?! ТЫ, МРАЗЬ! ТЫ ХОТЬ ПОНИМАЕШЬ, ЧТО ТЫ СЕЙЧАС СКАЗАЛА?!

Он шагнул к ней. Резко. Она отшатнулась. Но он остановился. На полшага. На один вдох. Потому что что-то внутри — последнее, что ещё держало, — сказало: не смей. Не смей. Уйди. Просто уйди.

— Я тебя ненавижу, — сказал он. Тихо. Но в этом тихом было столько, что она замерла. — Слышишь? Не-на-ви-жу! Какая же ты мразь, Лисица. Какая же ты, блядь, мразь. Я тебе — всё. Всё, что у меня было. Всё, что я берёг. А ты… ты в это плюнула. В самое святое. В то, что я никому. Никому, слышишь! А ты… Бляяяядь... Как же я тебя ненавижу!

Он сжал кулаки. Так, что побелели костяшки. Так, что ногти впились в ладони.

Он развернулся. Пошёл. Прочь. Куда угодно. Подальше от неё. Подальше от этих слов. Подальше от того, что она сделала. Пошёл скорее, чтобы не сделать то, о чём потом будет жалеть. То, что уже будет не возможно исправить.

Он не сделал и десяти шагов, как услышал за спиной:

— Егор! Егор, подожди! Егор!

Он не остановился. Шёл. Быстрее.

— Егор! — она побежала за ним. Он слышал, как её босые ноги шлёпают по грязи, как она спотыкается, как рвётся её платье. — Егор, пожалуйста! Егор, я не то… Я не то сказала! Егор!

Она догнала его. Вцепилась в его руку — сзади, обеими руками, — и сползла. Вниз. На колени. Прямо в грязь. Прямо в эту чёрную, холодную жижу. И держала его за руку. И плакала. И умоляла.

— Прости меня! — рыдала она. — Прости! Я не то сказала! Я не думала! Егор, пожалуйста! Я не думала, что говорю! Я не хотела! Я не хотела этого говорить! Прости! Прости меня! Забудь! Забудь эти слова! Пожалуйста! Я умоляю! Егор!

Он стоял. Смотрел на неё сверху. На эту женщину, которую он любил. На эту женщину, которая стояла на коленях в грязи и держалась за его руку, как за что-то, что ещё можно спасти. И чувствовал, как внутри — в том самом месте, где только что было что-то живое, — остаётся только лёд.

— Прости меня, — шептала она. — Пожалуйста. Я не хотела. Я не хотела. Я не хотела…

А в голове у него — как вспышка, как удар, как что-то, что рвёт изнутри: «

Родители. Кладбище. Домик на дереве. Сердце, которое я ей подарил. А она — растоптала».

Он вырвал руку.

Резко. Так, что она качнулась. Наклонился. Взял её лицо в ладонь — грубо, так, что она вскрикнула. Потянул вверх. Алисе пришлось опереться на ноги, но он поднимал выше — так, что её ноги оторвались от земли. Она висела на его руке, держалась за его запястье, пыталась вдохнуть, а он смотрел ей прямо в глаза. И видел в них пустоту. И сожаление. И страх. А она — она не видела в его глазах ничего, кроме чёрной пустоты и ненависти.

Он сжимал её скулы. До боли. Так, что она вскрикивала. Так, что по её щекам текли слёзы — уже не от горя, от боли. Он видел эту боль. И наслаждался ей. Медленно. Как чем-то, что наконец-то приносит ему облегчение.

А потом — вспышкой в сознании — другая картина. Резкая. Яркая. Как удар током. Марк. Держит Таю. За горло. Сжимает. А он, Егор, и Дима — орут. Хватают Марка за руки. Разжимают его пальцы. Один. Второй. Третий. Тая хрипит. Марк смотрит на неё — и не видит. И в его глазах — та же пустота. Та же ненависть. То же безумие. И они вырывают её из его рук. И лицо Марка, когда он понимает, что сделал.

Его как кипятком облили.

Он разжал пальцы.

Резко. Так, что Алиса упала — на ноги, но не устояла, качнулась. А он отшатнулся. На шаг. На два. Смотрел на свои руки — на эти самые руки, которые только что держали её лицо, — и чувствовал, как внутри всё переворачивается. Он почти. Почти сделал то же самое. Почти стал тем, кем стал Марк в тот день. Тем, кого они с Димой вытаскивали. Тем Марком, котрого потом так ненавидел сам Егор за тот поступок. Тем, кто смотрел на свои руки и не узнавал их.

Он очнулся.

А потом — толкнул.

Сильно. Так, что она отлетела. Упала. В грязь. На спину. Руки раскинулись, платье задралось, волосы разметались по земле. И она лежала так — в этой грязи, в этой темноте, — и смотрела на него снизу вверх.

А он стоял над ней. И смотрел.

— Вот тут тебе и место, Лисица, — сказал он тихо. — В самой грязи. Другого ты не достойна. Я знал, что не надо было с тобой связываться. Знал, что добром не кончится. Знал, что ты гнилая. Я был прав. С самого начала был прав. Знааал…

Он замолчал. Не договорил. Не смог.

Она лежала. И смотрела на него. И слёзы текли по её лицу — смешиваясь с грязью, с землёй, с травой. И шептала — беззвучно, одними губами:

— Прости… Прости… Прости…

Он развернулся. Пошёл. Прочь. Куда угодно. Подальше.

И сделал несколько шагов. И остановился.

Обернулся.

— Да, — сказал он. — Чуть не забыл, Лисица. За сколько там твой дядька хотел продать твою целку?

Она замерла. Лицо побелело. Резко. Как будто из него разом вылили всю кровь. Глаза расширились. Рот приоткрылся — но ни звука. Ни слова. Только слёзы — и этот ужас в глазах. Тот самый ужас, который бывает, когда человек понимает: то, что он прятал глубже всего, — вытащили. На свет. В грязь. И растоптали. Как он растоптал её тайну. Как она растоптала его.

— Не скажешь? — он усмехнулся. Горько. Без веселья. — Ну и ладно. Видишь… Не одна ты знаешь чужие тайны.

Он полез в карман. Брюки, мокрые от дождя, который уже начался — мелкий, холодный. Достал монеты. Несколько. Какие-то. Он не смотрел, какие. И бросил их ей под ноги. В грязь. Они упали — тихо, жалко, — и утонули в этой чёрной жиже.

— Получается я купил... На! Держи! Дороже ты не стоишь, — сказал он. И голос его был ровным. Спокойным. Ледяным. Таким, каким говорят вещи, которые уже нельзя отменить. — И никогда, слышишь. Больше никогда не попадайся мне на глаза. Потому что в следующий раз — я себя не остановлю. Поняла? В следующий раз — я тебя, блядь, живой не отпущу. Я тебя… Ненавижу!

Он замолчал. Смотрел на неё. На эту женщину, которая лежала в грязи и смотрела на него так, как смотрят на что-то, что уже мертво. И чувствовал, как внутри — в том самом месте, где была ненависть, — остаётся только пустота. Холодная. Бесконечная. Та самая, от которой он бежал всю жизнь.

Он развернулся. И пошёл.

И тогда она закричала.

— ЕГООООР!!!

Этот крик ударил ему в спину. Резко. Как нож. Как что-то, что вошло между лопаток и застряло там. Он не остановился. Шёл. Быстрее. Но этот крик — он был в нём. Уже в нём. Уже внутри. Уже застрял.

— ЕГООООР!!! — снова. Громче. Отчаяннее. Как будто она рвала себе горло. Как будто она выдирала этот звук из себя — с мясом, с кровью. — ЕГОР, ПОЖАЛУЙСТА!!! НЕ УХОДИ!!! ЕГОООР!!!

Он шёл. Не оборачивался. Ноги несли его — прочь, прочь, прочь, — а внутри всё рвалось. Каждый шаг — как по стеклу. Каждый шаг — как отрезать от себя что-то живое. Он слышал её. Слышал, как она плачет. Как её голос срывается, хрипит, ломается. И он шёл.

— ЕГОР!!! ПРОСТИ МЕНЯ!!! ЕГООООР!!!

Он остановился.

На секунду. На один вдох. На один удар сердца. И в этом ударе было всё — вся его жизнь, всё, что было, всё, что могло быть, — и он почувствовал, как что-то внутри тянется обратно. К ней. К этому голосу. К этой женщине, которая кричала его имя так, как будто он был единственным, что держало её на этой земле.

Он не обернулся.

Пошёл дальше.

И её крик — этот последний крик, отчаянный, рвущий, — полетел ему в спину. И не долетел. Упал где-то между деревьями. В грязь. В темноту. В эту ночь. И остался там. И остался в нём. Навсегда. Этот крик. Это «ЕГОООР». Это «прости». Он остался в нём — как заноза. Как осколок. Как что-то, что будет болеть всю оставшуюся жизнь. Каждую ночь. Каждое утро. Каждый раз, когда он закроет глаза.

Он шёл через лес. Дождь бил по лицу. Ветки хлестали по рукам. Он не замечал. Внутри было только это. Только этот крик. Только эта пустота. Только эта женщина, которая осталась лежать в грязи — и которую он бросил. Которую он, может быть, любил. Которую он, может быть, ненавидел. Которую он уже не мог ни вернуть, ни забыть.

---

А она осталась.

Лежала в грязи. Смотрела в небо. И кричала. Долго. Пока не сорвала голос. Пока не остался только хрип. Пока дождь не залил её лицо так, что уже нельзя было понять, где слёзы, а где вода.

А потом — тишина.

Она лежала и слушала эту тишину. Как лес шумит. Как дождь падает на листья. Как где-то далеко — море. И как внутри неё — ничего. Пустота. Та самая, которую она так боялась. Та самая, от которой он её спас. И которую он ей оставил.

Она подняла руку. Медленно. Посмотрела на неё. На этой руке было кольцо — ещё недавно. Белое золото. Бриллианты. А теперь — ничего. Только грязь под ногтями. Только царапины. Только эта пустота.

Она села. Медленно. Тяжело. Как старуха. И посмотрела туда, куда он ушёл. В темноту. В лес. В эту ночь. И поняла — его нет. Не вернётся. Никогда.

И тогда она заплакала снова. Но уже не кричала. Не звала. Просто плакала. Тихо. Беззвучно. Так, как плачут, когда знают: никто не придёт. Никто не услышит. Никто не спасёт.

Она сидела в грязи. В своём красивом когда-то платье. С размазанной тушью. С искусанными губами. И смотрела в темноту. Долго. Пока дождь не стал сильнее. Пока холод не пробрал до костей. Пока не поняла: надо вставать. Надо идти. Куда-то. Как-то. Одна.

Она встала. Покачнулась. Сделала шаг. Другой. Третий. И пошла — медленно, спотыкаясь, — прочь из этого леса. Туда, где были люди. Туда, где была жизнь. Туда, где её больше никто не ждал.

А где-то далеко — уже на дороге, уже в машине, уже с мокрым от дождя лицом — Егор смотрел на дорогу. И слышал. Снова и снова. «ЕГОООР». «Прости». И знал: это останется. Навсегда. И ничего с этим не сделаешь. Ничего не исправишь. Ничего не вернёшь.

Они оба шли в эту ночь. В разные стороны. В разные жизни. И каждый — с этим криком внутри. С этой пустотой. С этим «прости», которое уже некому сказать.

---

Так закончилась их история.

Она началась во Владивостоке — на подземной парковке, когда она считала себя выше него. И закончилась дождём — с этой ночи, когда он ушёл, а она осталась лежать в грязи. Как будто круг замкнулся. Как будто кто-то сверху — тот, кто пишет все эти истории, — решил, что так будет правильно. Что так будет честно. Что никто не должен уйти счастливым. Что за всё — за любовь, за ложь, за предательство, за прощение — придётся платить.

Они оба заплатили.

Он — тем, что потерял единственного человека, который видел его настоящим. И тем, что её крик — это «ЕГОООР» — остался в нём навсегда. Будет приходить по ночам. Будет звучать в тишине. Будет стоять в ушах, когда он будет пытаться уснуть. И он будет лежать в темноте, смотреть в потолок и слышать его. Снова и снова. И ничего не сможет с этим сделать. Потому что это уже не исправить. Потому что он уже ушёл.

Она — тем, что потеряла его. И тем, что её собственные слова — её собственные! — стали тем, что их разорвало. Она будет помнить его лицо. Его глаза. Монеты, брошенные в грязь. И то, как он ушёл. И то, как она кричала. И то, как он не обернулся. И это будет с ней всегда. Каждую ночь. Каждое утро. Каждый раз, когда она закроет глаза.

И никто из них не был прав. И никто из них не был виноват. Или — оба были. Оба. Потому что любовь — это не про правоту. Любовь — это про то, как ты идёшь по краю. И как ты падаешь. И как ты поднимаешься. Или не поднимаешься.

Они не поднялись.

Он — потому что не смог простить. Себя. Её. Или то, что она сказала. Или то, что он сделал. Или всё сразу.

Она — потому что не смогла забыть. Его лицо. Его слова. Монеты, брошенные в грязь. И то, что она сама — сама! — довела его до этого.

Они оба были сломаны. И оба — по-своему — правы. И оба — по-своему — виноваты. И читатель, который дочитает эту историю до конца, будет сидеть и не знать, кого ему жалеть. Кого ненавидеть. Потому что жалеть — надо обоих. И ненавидеть — тоже обоих. Или — никого. Потому что любовь — она такая. Она не делит на правых и виноватых. Она просто есть. И когда она уходит — остаётся только дождь. И грязь. И эта пустота.

А где-то далеко — в другой жизни — Дима провёл лучшую ночь в своей жизни с Ритой в лесном домике.

Марк пил кофе и смотрел в окно, Тая готовила завтрак. Думал о том, что завтра надо позвонить Егору. Узнать, как он. Как они. Как Алиса. Потому что он же не знал. Не знал, что случилось. Не знал, что всё кончилось. Не знал, что завтра — уже не будет того, что было вчера.

Он не знал.

---

Так закончилась их история.

Возможно, это ещё не конец.

Но это уже другая книга.

Конец первой части

---

Дорогие Читатели ❤️ Спасибо большое, что были с моими героями до конца ???? Переживали за них, радовались и грустили вместе с ними ????

Продолжение истории Егора и Алисы во второй книге "Не отпускай" ????

С любовью, Lilit ????❤️

Конец