Заголовок
Текст сообщения
Глава1. День, который начался с чужой смерти
Москва, осень 2026 года
Утро Регины Шевченко начиналось не с кофе. Кофе она не пила: от него слишком сильно билось сердце, а ей это было ни к чему. Она вообще старалась не давать сердцу повода биться чаще, чем нужно.
В семь пятнадцать она уже стояла в секционном зале бюро. Хирургический костюм, клеёнчатый фартук, маска, защитный щиток, две пары перчаток, поверх левой надета кольчужная перчатка из нержавеющей стали. Коллеги давно перестали спрашивать, зачем. Привыкли. Списывали на профессиональную паранойю и брезгливость. Регина не разубеждала. Пусть думают что угодно, лишь бы не догадались.
Любой порез был для неё не неприятностью, а угрозой. Своя кровь была единственным, что она не имела права оставлять ни на инструментах, ни на чужой коже, ни в чужих пробирках. За почти четыреста лет она научилась быть осторожной. Осторожность стала второй натурой, въелась в руки, в движения, в привычку постоянно проверять, всё ли в порядке.
Перед ней на столе лежал мужчина лет пятидесяти. В направлении врач скорой записал: «острая сердечно-сосудистая недостаточность». Регина не верила в «сердечников». Она вообще никому не верила на слово, кроме собственных глаз и собственного ножа.
— Ну что, голубчик, — тихо сказала она, склоняясь над телом. — Посмотрим, что у тебя внутри.
Она работала медленно, почти нежно, словно боялась сделать больно тому, кому уже нельзя сделать больно. Скальпель прошёл от яремной вырезки к лобку. Комплекс органов шеи и груди она извлекла единым блоком. Привычка к аккуратности въелась в её руки за десятилетия работы, стала такой же частью её самой, как дыхание.
Сердце легло на весы: триста восемьдесят граммов. В левой коронарной артерии бляшка, закрывавшая просвет почти на восемьдесят процентов. На ней сидел свежий тромб, красный, рыхлый, без признаков организации. Инфаркт, всё сходилось. Но Регина всё равно продолжила, проверила лёгкие, печень, почки, взяла кусочки на гистологию и кровь на токсикологию. У неё была своя система, она никогда не останавливалась на первом очевидном ответе. Слишком часто очевидное оказывалось ложью.
Закончив, она сняла сначала кольчужную перчатку, потом верхнюю, потом нижнюю. Медленно, не дай бог зацепиться. В сумочке у неё всегда лежали пластыри и антисептик. Тонкие кожаные перчатки она носила даже в магазине. Люди думали брезгливость. Люди ошибались.
* * *
В углу гистологической лаборатории, за стеллажом с парафиновыми блоками, стоял маленький CO₂-инкубатор. На балансе бюро он числился как «термостат». Внутри, в чашках Петри, росли клетки линии HeLa и несколько культур, которые Регина получила от знакомых из онкоцентра.
Всё, что она делала здесь по вечерам, в отчётах называлось «сравнительным изучением опухолевых тканей». К культурам она добавляла сыворотку из криопробирки с шифром «К-7». Лена, лаборантка, считала, что это контрольная донорская кровь, Регина её не поправляла.
Под объективом клетки вели себя странно. Вирус, который она выделила из своей крови, замедлял старение и блокировал присоединение других вирусов. Но опухолевые клетки оставались его слепым пятном. Клетки HeLa делились, мутировали, захватывали чашку, а вирус не мог в них проникнуть. Регина смотрела в окуляр и пыталась понять почему. Если понять, чем опухоль защищается, можно понять и сам вирус. И то, как его остановить, если однажды придётся.
— Ты опять зависла над своими чашками, — сказала Лена, заглянув в комнату. — Тебя вызывают. Коммуналка на Пресне. Труп.
— Еду.
* * *
Коммуналка на Пресне пахла капустой, кошками и смертью. Смерть была свежая, но уже начала смешиваться с запахом старого жилья. Регина вошла в комнату, кивнула операм, открыла чемоданчик и натянула перчатки. На полу лежал мужчина лет сорока, в майке и домашних штанах, лицо синюшное, глаза открыты.
Она присела рядом и наклонила голову. Роговицы помутнели, на склерах проступили буроватые пятна подсыхания. Тело остыло, окоченение держалось во всех группах мышц. Она надавила пальцем на багровое пятно на плече, и оно побелело лишь слегка, медленно. Значит, пятна уже начали закрепляться. На шее виднелась глубокая чёткая странгуляционная борозда красновато-бурого цвета.
— Причина смерти — механическая асфиксия, — сказала она ровно, не поднимая глаз. — Следы на шее от тонкого шнура, скорее всего бельевая верёвка. Прошло часов тринадцать-четырнадцать, то есть где-то около часа ночи, плюс-минус пара часов. Точнее скажу после вскрытия. — Она чуть повернула голову. — Но это не главное. Сначала его ударили по затылку чем-то тяжёлым и с большой силой. Следов борьбы и самообороны нет, ни ссадин, ни синяков. Парни, переверните его. Видите гематому? Сначала он потерял сознание, потом упал, а потом его задушили.
Один из оперов присвистнул. Регина выпрямилась и стянула верхние перчатки. Она посмотрела на следователя, стоявшего в дверях.
— Верёвку ищите среди соседей. Полное заключение будет послезавтра.
Она вышла из квартиры, не оглядываясь. Во дворе её ждала ведомственная «Нива» с Петровичем за рулём.
— Ну что там? — спросил Петрович.
— Ничего интересного, обычная бытовуха.
За окном тянулась вечерняя, вечно спешащая Москва. День был длинный, а она ещё не ела. Регина закрыла глаза и представила, как придёт домой, в маленькую квартиру возле Котельнической набережной. Достанет из холодильника кусок говядины из фермерского магазина, обжарит с одной стороны, и будет медленно отрезать кусочки, посыпая солью. Потом сядет за синтезатор, старую «Yamaha», купленную в Канаде на первые гонорары группы и перевезённую через четыре страны. Тронет клавиши. Пальцы сами найдут аккорды, те самые, что она играла в баре «The Devonshire Arms» в Камдене, когда за окном моросил такой же холодный осенний дождь, а зал был полон молодых людей в чёрном.
Она не заметила, как начала напевать вполголоса. Голос у неё был низкий, чуть надтреснутый, как у Ника Кейва, если бы Ник Кейв был женщиной.
— Регина Ивановна, спели бы вы что-нибудь менее могильное, — перебил Петрович.
Тогда она затянула «Ghost Riders in the Sky», старую ковбойскую балладу о всадниках, которые вечно гонят по небу стадо призрачных коров с красными глазами. Петрович заулыбался,это была его любимая песня. Она никогда не говорила ему, что песня эта о проклятых, которым не дано остановиться.
Дома она поужинала, поиграла час, повесила халат на крючок у двери, рядом со старым стальным альпинистским карабином, на котором были выцарапаны две буквы: «B + S». Она давно перестала его замечать, как перестают замечать шрам. По субботам она лазила на скалодроме, потому что это была азартная головоломка для тела. Потом пошла спать.
А утром её ждал новый труп.
Глава 2. Ирина Владимировна
Ленинград, 1985–1989 гг.
Институт вирусологии на Гастелло пах формалином, хлоркой и мокрым асфальтом из открытого окна. Ирина Владимировна Аксёнова, старший научный сотрудник, кандидат медицинских наук, сидела в лаборатории и смотрела на пробирку, в которой плавала её плазма.
По паспорту ей было тридцать шесть. Выглядела она на двадцать восемь, и коллеги в курилке шутили про косметику, сметанные маски и ведьмовские корни. Она отшучивалась.
Геном вируса она выделила из собственной крови три года назад. Тогда не было ни ПЦР, ни секвенаторов. Был метод Сэнгера, самодельные полиакриламидные гели и радиоактивная метка. На тысячу пар оснований уходило три месяца. Потом ещё год ушёл на то, чтобы понять, как всё работает. А потом она поняла, и это понимание не принесло радости.
Вирус нёс РНК, а специальный фермент превращал её в ДНК, которая встраивалась в хромосомы. Среди его генов был один, заставлявший клетку включить теломеразу. Блэкберн и Грейдер описали этот фермент у инфузорий лишь три года назад. Ирина знала про него то, чего пока не знал никто: в обычных клетках человека он спит, а её вирус его будит. Концевые участки хромосом, теломеры, переставали укорачиваться при каждом делении, и старение клеток замедлялось. Он не останавливал старение, а именно замедлял. За триста сорок восемь лет, что она прожила, Ирина биологически постарела лет на десять. К тому же вирус не пускал в клетку другие вирусы, они не могли прикрепиться к изменённым рецепторам. Если бы удалось выделить вектор, получилась бы вакцина, которая давала бы человеку дополнительное время. Много времени.
Откуда вирус взялся у самого первого донора, она так и не выяснила. У тех времён не было ни микроскопов, ни свидетелей. Как он попал к ней, она знала слишком хорошо — через кровь, в первую годовщину свадьбы.
— Ирина Владимировна, — в дверь постучали. — К вам из отдела.
«Из отдела» означало КГБ. У них был свой человек в институте, майор Ковалёв, вежливый, в сером костюме, с глазами, которые никогда не улыбались.
— Мы ознакомились с вашими материалами, — сказал он, присаживаясь. — Это очень серьёзная работа. Вы её продолжите, но с ограничениями. Никаких публикаций, никаких конференций. Отчётность мне лично.
Она кивнула, а когда он ушёл, долго смотрела в окно на серое небо. Наивной она не была. За три с лишним века она успела понять, как устроены люди и государства. Её работу забирали не для науки, а для тех, кто сидел наверху и хотел сидеть там как можно дольше.
Через месяц она узнала, что образцы её сыворотки уже разошлись по кабинетам, а не по лабораториям. Ей сказали об этом шёпотом, в курилке, где она не курила, но любила постоять. Назвали и фамилию первого получателя - генерал Поляков.
Главное она скрыла. В отчётах написала, что получила редкий штамм из проб и культивировала его на человеческих клетках. Источником была её собственная кровь, но об этом она не написала. Очищенные вирусные частицы она получала на ультрацентрифуге в градиенте хлорида цезия. Эффект сыворотки оказался ошеломляющим, она запускала регенерацию тканей. Но действовала определённый период времени, и её нужно было вводить курсами, как инсулин. Ирина стала донором для элиты, и эта роль вызывала у неё отвращение.
Ещё через полгода она поняла, что не может уйти. Ей давали лабораторию, оборудование, деньги и цепь на ногу. Тогда она начала думать о смерти. О настоящей смерти, которая случилась бы с кем-нибудь другим.
* * *
Осенью 1989-го она готовилась к своей смерти тщательно, как никогда в жизни. Ей нужно было тело молодой женщины, невостребованной, без родных. Такое нашлось в морге при институте — тридцать лет, похожее телосложение, смерть от пневмонии, никто не приходил.
Лицо не имело значения, опознавать будут по вещам и документам. Ирина сделала трупу ту самую химическую завивку, что была модной и была у неё самой, надела на неё свою одежду, пальто и сапоги, положила в карман ключ от лаборатории. Лицо она изрезала скальпелем. Она знала, как будет работать экспертиза 1989 года: группа крови и отпечатки пальцев, а генетической идентификации ещё не существовало. Поэтому в лёгкие и в желудок утопленницы она ввела воду из Невы, набранную в банку. Без этого судмедэксперт мог бы заметить, что вода в дыхательных путях отсутствует, и сразу понять, что женщина попала в реку уже мёртвой. А так — у эксперта не останется сомнений, что она утонула живой, совсем недавно.
Ночью она вывезла тело на «Жигулях» к Неве, на старую пристань, и оставила в салоне следы борьбы: рассыпанную мелочь, перевёрнутую сумку, паспорт. Сиденье и потолок она испачкала собственной кровью, для этого полоснула скальпелем по ладони. Рана затянулась к утру. Это был первый и последний раз, когда она позволила своей крови остаться на чужих глазах. Потом она столкнула тело в чёрную воду и ушла.
Сначала нашли машину, через неделю нашли труп, ещё через день опознали. Эти десять дней Ирина просидела на пустой съёмной даче в Комарове и не выходила на улицу.
Её хоронили в закрытом гробу, на похороны пришли коллеги и майор Ковалёв. Говорили речи, кто-то плакал. Среди провожающих стоял Марк Гринберг, старший лаборант, нескладный и сутулый, и снимал собравшихся на «Зенит». Он всегда фотографировал всё подряд.
А Ирина в это время уже ехала в поезде на Минск, с паспортом, купленным на все сбережения, на имя Софии Юзан. Год рождения в нём стоял шестьдесят седьмой, двадцать два года. Выглядела она на двадцать пять, и это было почти правдой.
Она сидела у окна, смотрела на проплывающие поля и думала, что впервые за очень долгое время свободна.
— София Юзан, — тихо сказала она. — Звучит как героиня плохого романа.
Волосы она коротко подстригла, но завивку ещё можно было разглядеть. Она достала из сумки бутерброд с сыровяленым мясом и съела его, глядя на закат.
А образцы сыворотки, те, что не успели разослать, хранились в холодильниках института при минус восьмидесяти градусах. Она посчитала, что после её смерти их быстро разделят в высших кругах власти и на этом всё закончится.
Глава 3. Александр
Москва, осень 2026 года
Кошка заурчала в пять сорок. Александр Штерн открыл глаза, полежал секунду, глядя в потолок, и протянул руку. Мадам уже сидела рядом на подушке, серая, толстая, с мордой человека, который знает о жизни больше, чем ты.
— Да, да, — пробормотал он. — Иду.
Она появилась у него три года назад, села под дверью и посмотрела так, что стало ясно, это не она к нему пришла, а он оказался на её территории. С тех пор она ела в пять сорок пять каждое утро, независимо от того, во сколько он лёг.
Он насыпал корм, налил воды, почесал Мадам за ухом, она позволила, снисходительно, и поставил чайник. Дома он пил крепкий чай с лимоном, кофе только на работе, из автомата, который выдавал коричневую воду с запахом. Утро было единственным временем, когда майор полиции, старший оперуполномоченный уголовного розыска, Штерн, позволял себе не спешить.
В восемь ноль-ноль он стоял в кабинете полковника Грибова.
— Штерн, — сказал Грибов, не поднимая глаз. — За два месяца у тебя три материала по трупам, которые лежат без движения. Бомж у Ярославского вокзала, мужчина у Ленинградского и женщина на теплотрассе в Измайлово. Экспертиза написала цирроз, угарный газ и отёк мозга. Состава преступления нет, закрывай дела.
— Мне не нравятся выводы судмедэкспертизы.
— Выводы — это не версия. Версия — это то, что ты рассказываешь жене за ужином. Мне нужны результаты.
— Я не женат.
— Тем более. Свободен.
В коридоре Александр постоял секунду. Он знал про эти три тела всё, что можно было знать по бумагам. Не сходилось только одно, все трое были чисто вымыты и одеты в чистую одежду, и лишь лица выдавали жизнь, далёкую от благополучной. А на фотографиях со вскрытий у всех на сгибе локтя виднелся крошечный след, похожий на след от иглы. В заключениях о нём не было ни слова. Александр перепроверил всё дважды, он вообще всё перепроверял дважды, и эта привычка раздражала начальство, но спасала его самого.
В десять пятнадцать позвонил дежурный:
— Труп на Фрунзенской, сталинка. Мужчина, судя по всему, убит. Соседи вызвали, дверь была приоткрыта.
— Еду.
* * *
Квартира была большая, старая, с высокими потолками и книгами от пола до потолка. Пахло пылью, бумагой и чем-то ещё, что Александр не сразу опознал, а потом опознал. Смертью.
Он начал с двери, а не с тела. Замок целый, цепочка не сорвана, следов взлома нет. Хозяин открыл сам, значит, знал того, кто пришёл, или ждал его. Криминалист Тимур уже включил видеокамеру. Сначала снимали панорамно, от входа, потом обзорно по комнатам, потом по узлам: стол, дверной косяк, пол. Потом детально, сантиметр за сантиметром. Александр шёл за ним, диктовал для протокола и ничего не трогал голыми руками.
Тело находилось в кабинете. Мужчина сидел за письменным столом, голова лежала на зелёном сукне. Лет семидесяти, седой, в домашнем свитере. Очки слетели и лежали на ковре. По бокам шеи круглые кровоподтёки, на затылке тёмная кровь. Папки со стола были сметены, бумаги лежали и на сукне, и на полу.
На краю стола, возле лампы, пыль лежала ровным слоем, и только в одном месте темнел чистый круг, как от тяжёлой подставки. Подставки на столе не было. Александр достал рулетку, диаметр круга шесть и две десятых сантиметра. Он записал это в блокнот и пошёл дальше.
— Эксперт приехал?
— С минуты на минуту.
Женщина вошла через пять минут, невысокая, спортивная, в плаще, с большим кейсом. Ярко-рыжие волосы заплетены в косу, зелёные глаза, очень светлая кожа. Она кивнула всем сразу и прошла к телу, на ходу натягивая перчатки.
— Регина Шевченко, бюро судмедэкспертизы.
Александр стоял в стороне и смотрел, как она работает. Она не суетилась. Осмотрела затылок, запрокинула голову трупа, осмотрела шею и руки. На кисти надела бумажные пакеты, закрепила у запястья, сделала соскобы из-под ногтей.
— Время смерти — около полуночи, может, чуть позже, — сказала она, измерив температуру и надавив на трупные пятна. — Первоначально его душили руками, спереди. Видите овальные кровоподтёки с обеих сторон шеи и полулунные ссадины от ногтей? Это отпечатки пальцев. В конъюнктивах множественные точечные кровоизлияния, значит, удушение было длительным.
Подъязычную кость проверю на вскрытии, но на ощупь она подвижна не так, как должна быть. Потом он вырвался. На правой кисти ссадина, сломан ноготь. И его ударили по затылку. Один удар, сверху вниз, чем-то тяжёлым. Перелом вдавленный, края ровные, ступенчатые, по форме почти круглый. Диаметр около шести сантиметров. — Она помолчала. — Ударили, когда он уже отвернулся. Предмет с плоским литым основанием. Имя установили?
— Марк Соломонович Гринберг.
Она выпрямилась и замерла. Александр заметил это сразу. Регина посмотрела на тело, потом на стол. На столе из-под тела торчали фотографии, а под ножкой лежала старая фотография с загнутым углом, группа людей в белых халатах и шапочках.
Регина смотрела на фотографию. Лицо у неё не изменилось, она вообще была из тех людей, чьё лицо редко что-то выражает. Но плечи чуть напряглись, и Александр был готов поклясться, что дыхание на секунду остановилось. В пятом ряду слева, под белой шапочкой, она увидела собственное лицо тридцатипятилетней давности, с модной тогда завивкой. А рядом нескладного молодого лаборанта с фотоаппаратом на шее, который теперь лежал мёртвый на зелёном сукне.
— Что-то не так? — спросил Александр.
— Всё в порядке. Просто учёный был известный. — Она помолчала. Заключение будет после вскрытия.
Александр понял две вещи. Первая, она врёт. Вторая, она врёт хорошо.
Он достал блокнот и записал: «Шевченко Р. — проверить связь с учёным». Потом достал пакет для вещдоков и аккуратно убрал в него фотографии и журнальный лист. Протокол изъятия он составил тут же. Посмотрел на мёртвого учёного, на книги, на чистый круг на сукне и понял, что это дело будет непростым.
Глава 4. Амели
Лондон, 2001 год
Днём Амели Трюдо работала на лондонской скорой, зелёный комбинезон, перчатки, носилки, кровь, крики, сирена. Сначала её взяли санитаром-водителем, потом она получила диплом парамедика по ускоренной программе. Ночью она пела в группе, которая называлась «Volunteers of Eternity». Иногда ей казалось, что это две разные женщины, которые делят одно тело по расписанию.
Днём она научилась не моргать, когда человек умирает у тебя на руках в машине скорой, и не думать о том, что видела тысячи смертей задолго до того, как получила этот диплом. Люди умирали одинаково во все века, с открытыми глазами, с удивлением, с нежеланием.
Группу собрали в девяносто седьмом, в подвале канадского колледжа, где Амели училась на курсах медсестёр. Годом раньше она впервые покрасила волосы в чёрный цвет. Так было проще не узнавать в зеркале прежнюю себя и не считать, сколько ей на самом деле лет. Музыканты были молодые и не задавали вопросов. Им нужны были её низкий голос и странная манера двигаться на сцене, медленно, текуче, будто она не совсем здесь. На первые гонорары она купила старую «Yamaha», которую потом перевозила с собой. В чемодане под синтезатором в лежал стальной альпинистский карабин с двумя выцарапанными буквами. Она не доставала его годами, но и не выбрасывала.
В 1998-м лейбл предложил контракт, и всей группой они перебрались в Англию. Готическая сцена там ещё жила: Кэмден, Сохо, Манчестер, Лидс, Глазго, тесные залы с низкими потолками и плотным, как сироп, воздухом. Публика приходила в кружевах, корсетах, с крестами и чёрными губами и танцевала так, словно пыталась вспомнить что-то, чего никогда не знала.
Амели выходила на сцену, брала микрофон и закрывала глаза. Она пела о вечности, о крови, о том, что ночь длиннее, чем кажется. Тексты писала сама, и в них было больше правды, чем кто-либо мог заподозрить. Зал думал, что это метафора, а это была её биография.
В 2001-м лейбл настоял на съёмке для английского музыкального журнала, нужна была фотография на разворот. Амели долго отказывалась, потом согласилась. Встала чуть боком, чтобы лицо было максимально в тени. Снимок вышел удачным. Она поймёт это слишком поздно.
После концертов были вечеринки с красным светом, людьми на полу и дешёвым виски. Кто-то пускал по кругу косяк, кто-то таблетки. Амели брала, потому что так было принято. Но её метаболизм был очень медленным. Наркотики не опьяняли её, а лишь слегка приглушали мир. Она сидела в углу дивана, смотрела на танцующих людей и думала, что, наверное, так и выглядит счастье. Ей нравилось, что здесь никому нет дела до того, кто она на самом деле.
— Ты странная, — сказал ей однажды барабанщик Дэн. — Ты как будто… не здесь.
— Я всегда не здесь, — ответила она. — Это моё главное умение.
* * *
В 2002-м группа вернулась в Канаду, а Амели осталась в Англии. Она сняла маленькую квартиру в Кэмдене с окнами на кладбище. Лондон оказался городом, который не задаёт вопросов, если ты не задаёшь их сам. Здесь можно было раствориться среди миллионов лиц, стать одной из тысяч медсестёр, которых никто не запоминает и ей это нравилось.
В 2007-м она переехала в Ирландию. Не потому, что там было лучше, просто захотела сменить пейзаж. Работала в больнице в Дублине, а по вечерам ходила учиться ирландским танцам. Она танцевала рилы и джиги с той же лёгкостью, с какой когда-то танцевала менуэты при свечах, и никто не спрашивал, откуда у медсестры из Канады такая выучка.
Ирландия оказалась другой. Не серой и чопорной, как Англия, а зелёной, шумной и живой. По вечерам в пабах играли скрипачи, и местные жители, забыв про свои кружки, пускались в пляс прямо между столиками. Здесь любили поговорить, расспросить о жизни, посочувствовать. Амели сначала сторонилась, но постепенно втянулась. Ей нравилось слушать их говор, их истории, их бесконечные «а вот у моего кузена был случай…». Она стала завсегдатаем одного паба в Дублине, где её знали как «ту тихую канадку, что танцует, как местная». Ей это льстило.
Природа здесь была суровой и красивой. Скалы Мохер, обрывавшиеся в океан, ветер, который сбивал с ног, дождь, который мог начаться и кончиться десять раз за день. Амели часто уходила к морю — просто стоять и смотреть, как волны бьются о камни.
Иногда поздно ночью она садилась у окна, смотрела на дождь и думала, что жизнь — это череда ролей. Она играла их все хорошо, кроме одной, самой себя. Но когда в 2016-м паспорт Амели Трюдо стал слишком старым для её лица — по документам ей было под пятьдесят, а в зеркале на неё смотрела женщина, которой едва можно было дать тридцать, — она поняла, что пришло время сменить роль.
К этому она готовилась заранее. Ещё в Дублине, через людей, которые не задавали вопросов, она заказала украинский паспорт на имя Регины Шевченко, год рождения девяносто первый, и диплом о среднем медицинском образовании. Бумаги были поддельными, а знания настоящими.
Амели Трюдо, канадская медсестра, отправилась в зону вооружённого конфликта на востоке Украины с миссией Красного Креста. По документам — гражданка Канады, по сути — человек без прошлого. Там, во время обстрела, она вышла из укрытия, дошла до края лагеря и исчезла. Официально Амели Трюдо пропала без вести. На самом деле она пересекла линию соприкосновения и добралась до России. По ту сторону появилась беженка Регина Шевченко, двадцати пяти лет, с украинским паспортом. К осени она получила временное убежище, а через два года российское гражданство.
Старый канадский диплом остался в прошлой жизни, показать его значило бы воскресить пропавшую без вести. Регина решила пройти всё заново, честно. Диплом колледжа позволил ей поступить в Воронеже на лечебный факультет сразу на третий курс. Часть дисциплин перезачли, остальное она сдала экзаменами, и преподаватели удивлялись, откуда у скромной беженки такая память и такие руки.
Впервые она жила в комнате с тремя двадцатилетними девчонками. Те ели доширак, конспектировали ночами и хохотали над анатомическим атласом, тыча пальцами в картинки. А ещё они постоянно практиковались друг на друге, ставили капельницы, учились вводить внутримышечные, мерили давление, а потом гордо демонстрировали друг другу синяки.
— Регин, давай тебе систему поставлю? Я уже почти научилась! — предлагала Настя, размахивая жгутом.
— Или хоть укол, — подхватывала Катя. — Ну хоть одну капельку крови для лабораторной! У тебя же вены — загляденье, на тренажёре таких не бывает.
Регина научилась улыбаться, отшучиваться и носить перчатки. Даже дома, собенно дома. Девчонки считали её чудачкой с гигиеническими причудами и за глаза называли «стерильной барышней», но она не возражала. Пусть лучше смеются, чем замечают, что на её запястьях не остаётся синяков от чужих неумелых уколов, а порезы затягиваются быстрее, чем у нормального человека.
В 2020-м она получила диплом, прошла аккредитацию и поступила в ординатуру в Москве по судебно-медицинской экспертизе. Волосы покрасила в ярко-рыжий — цвет, которого не носила ни одна из её прежних «я». В Ирландии рыжих было принято считать своими. Теперь, в Москве, этот цвет стал её маленькой насмешкой над прошлым, яркий, заметный, он словно говорил — вот она, смотрите, запоминайте. В 2022-м она пришла работать в бюро.
По вечерам она иногда включала синтезатор и играла старые песни «Volunteers of Eternity». Голос у неё был всё тот же, низкий, чуть надтреснутый, словно пел не человек, а память о нём.
Она не знала, что спустя годы кто-то начнёт искать её по этим песням. И что английский журнал с фотографией её группы окажется в квартире убитого учёного, как след, который она сама когда-то оставила и забыла замести.
Вечность — штука длинная и у неё есть привычка оставлять следы
Глава 5. Дмитрий
Москва, 31 октября
Квартира была аскетичной до неприличия. Ни картин, ни ковров, ни безделушек. Только тёмные стены, тяжёлая мебель, книги в дорогих переплётах и запах старого дерева. Дмитрий Поляков любил, когда вещи молчат.
Девушка на кровати тоже молчала, профессионально, как учили. Он не запомнил её имени. Кажется, Лиза или Алиса. Она была красивая, длинноногая, с пустым взглядом, и стоила ровно столько, сколько стоила. Он закончил, отстранился, сел на край кровати и потянулся за бумажником.
— Держи. Дверь закрой, когда выйдешь.
Квартира снова стала тихой. Дмитрий прошёл на кухню, поставил турку. Кофе он варил по-старинному, с кардамоном, как научил дед. Пока турка грелась, он смотрел на холодильник.
На холодильнике висела фотография. Единственная вещь в доме, которая была не про молчание. На ней стояли маленький мальчик лет шести в матросском костюмчике и высокий мужчина в генеральской форме, с седыми висками и глазами, которые смотрели прямо в объектив. Дед, генерал Андрей Поляков.
Дмитрий помнил его всегда бодрым. Помнил, как дед в семьдесят подтягивался на турнике во дворе, ходил на лыжах и говорил: «Я ещё тебя переживу, щенок». А потом, в девяносто девятом, дед вдруг начал резко сдавать. За полгода постарел на десять лет. Врачи разводили руками, возраст, износ. Потом, незадолго до смерти, он позвал Дмитрия в кабинет, запер дверь и рассказал.
***
— В восемьдесят восьмом мне сделали укол. В министерстве сказали — профилактика, новая разработка. Потом я узнал, что это был препарат из ленинградского института вирусологии. Автор — учёный, Ирина Аксёнова. Она колола его сама, годами, и не старела. — Дед помолчал. — Я читал её личное дело. По документам ей было тридцать шесть, а выглядела намного моложе, её коллеги помнили её такой с момента выпуска из университета. Чья она дочь, откуда приехала — бумаги путаные. Мне доложили, что её убили, я поверил. А в девяносто шестом мне через резидентуру передали итальянский журнал. На развороте — статья про супругов Аньелли, которые строили бизнес на добыче камня. И большая фотография: она стоит на фоне карьера в светлом деловом костюме, рядом с каким-то итальянцем, обнимает его за талию. Я узнал её сразу по фотографии из личного дела. По документам ей должно было быть уже под пятьдесят, а на снимке она выглядела, будто ей не было тридцати, ни единой морщины. Она ничуть не изменилась. — Дед сжал его руку. — Последний мой укол был в девяносто восьмом. Опытные образцы, которые я забрал из института, кончились, и вот результат. Она жива, Дмитрий, её исследования тоже. Найди её, это моё последнее слово.
***
Дед умер через месяц. Дмитрий стоял у гроба, смотрел на восковое лицо и думал о том, что старик всю жизнь был сильным, а умер от старости, как обычный человек. Никакого препарата, никакого бессмертия. Только обещание, которое нужно было выполнить.
Он искал её двадцать пять лет. Сначала по старым связям деда, потом через отдел, куда пришёл работать после университета и где дослужился до полковника и начальника управления научно-технических программ. Образцы из института, те, что не успели разослать в восемьдесят девятом, нашлись в холодильниках спецхрана. Дмитрий пробовал воссоздать из них сыворотку. Получалась дрянь, от которой у подопытных бомжей отекал мозг. Он не верил ни в вампиров, ни в сказки, для него Ирина Аксёнова была гениальным учёным, обманувшим время с помощью химии. Он в шутку называл её «вампиршей», кровь пьёт и не стареет. Дмитрию эта шутка нравилась, в ней было что-то эстетичное.
Два года назад он нашёл Марка Гринберга. Тот был старшим лаборантом в институте и помнил Ирину. Сначала отпирался, что ничего не знает, потом сдался. Рассказал, что абсолютно уверен, что она жива. Показал старый итальянский журнал с её фотографией, какие-то вырезки, статьи. Сказал, что она инсценировала смерть и живёт под другим именем.
А осенью 2026-го Гринберг позвонил сам. Голос дрожал от возбуждения, он видел Ирину по телевизору. Сюжет был про громкое дело в Москве, показали работу судмедэксперта — лицо было то же самое. И тут же, будто спохватившись, Гринберг оговорился, что в девяностые вынес из архива лаборатории её папки.
Дмитрий договорился о встрече. Он ехал за папками, но Гринберг, видимо, передумал. Когда Дмитрий потребовал отдать документы, тот упёрся. Сказал, что папки — это его реликвия, его память, его доказательство, что он был прав все эти годы. Что он никому их не отдаст. Слово за слово и Дмитрий, стоявший за его спиной, сомкнул руки на его шее. Гринберг дёрнулся, попытался встать, но Дмитрий держал крепко. Тот вырвался и тогда Дмитрий схватил со стола тяжёлую бронзовую статуэтку и ударил его по затылку. Ударил один раз, этого хватило. Гринберг обмяк и осел на стуле, уронив голову на зелёное сукно стола.
Дмитрий забрал папки. Статуэтку, на которой остались его отпечатки, унёс с собой. Фотографии, вырезки и журнал, разложенные на столе, он лишь просмотрел, они были не нужны, он и так знал о ней больше, чем там было написано. Оставил их лежать разбросанными. Учёный умер тихо, без крика, Дмитрий даже не вспотел.
Он допил кофе и посмотрел на фотографию.
— Я нашёл её, дед. Я уже почти нашёл.
К октябрю его люди знали о ней всё: адрес, график работы, привычки, круг общения. Знали и о билете на хеллуиновскую вечеринку в клубе «Мрак», его она купила через онлайн-кассу, и люди Дмитрия это отследили.
Дмитрий решил пойти сам. Ему нужно было посмотреть на неё вблизи, в неофициальной обстановке, в толпе. Понять, как к ней подступиться, как заставить её работать на него. Он не ожидал ничего особенного, просто хотел увидеть, убедиться, что она та самая и решить, что делать дальше.
Глава 6. Известняк
Москва, середина октября
Звонок раздался в семь утра. Александр наливал вторую чашку чая, а Мадам сидела на подоконнике и смотрела на улицу с выражением человека, который уже всё понял про этот мир и не одобряет.
— Штерн? Лесопарк в Кузьминках. Труп женщины, нашли около часа назад. Мужик с собакой гулял, его пёс и учуял.
— Кто из экспертов на смене?
— Гаврилов.
Александр помолчал секунду.
— Пришлите Шевченко.
На том конце хмыкнули.
— Шевченко? Рыжая, из бюро? Раз она вам нравится, пойду навстречу.
— Она не мне нравится, она работает лучше Гаврилова.
— Конечно, конечно.
Мадам смотрела на него так, будто всё видела.
— Не смотри так, — сказал он.
* * *
Лесопарк был мокрый после ночного дождя. Женщина лежала на боку под кустом орешника, в светлом плаще. Лет двадцати пяти, светлые волосы разметались по земле, на лице удивление, как будто она не ожидала, что всё закончится именно так. Сумочки не было.
Регина приехала через двадцать минут. Она кивнула всем сразу и прошла к телу, натягивая перчатки на ходу. Криминалист Тимур уже стоял рядом с чемоданчиком, готовый работать.
— Начинаем с общего плана, — сказала она, присаживаясь на корточки. — Потом поза, руки, одежда. Потом крупно — шея, лицо, кисти.
Тимур кивнул, поднял камеру. Регина указывала, что снимать, а он фиксировал. Сначала панораму, от входа на поляну, потом обзорно по телу, потом детально, сантиметр за сантиметром. Она не отходила, следила, чтобы каждый ракурс был снят правильно, чтобы ни одна деталь не осталась за кадром.
— Вот здесь ближе, — говорила она, указывая на странгуляционную борозду. — И вот тут, у запястья. Видишь след?
Тимур снимал, молча, привычно. Они работали вместе не первый раз, и ему нужно было объяснять дважды.
— Она убита не здесь, — сказала она, наконец.
— Почему вы так решили?
Регина указала на плечо и спину. — Трупные пятна расположены на задней поверхности, а лежит она на боку. Пятна начинают фиксироваться через несколько часов, и после этого их положение не меняется, даже если тело перевернуть. Значит, её сначала держали лёжа на спине, а потом принесли сюда. Не раньше, чем через шесть-восемь часов после смерти.
Она чуть отодвинулась.
— Теперь брюки, на коленях и отворотах белёсые сухие следы. Это не грязь, грязь была бы тёмная, земля мокрая. Это пыль. Она достала из чемоданчика флакон, капнула на ткань, жидкость немного зашипела. — Вскипает от кислоты. Это известняк, карбонат кальция. Её держали там, где его много.
Александр записывал. Она выпрямилась, стянула перчатку и потёрла переносицу.
— Ближайший к этому месту Домодедовский карьер. Добыча там идёт в небольших масштабах, в западной части. Южная часть рекультивирована и застроена коттеджами, там ничего не найдёте. Восточная заброшена, старые выработки, штольни, куча мест, где можно держать человека, и никто не найдёт. Ищите там.
— Откуда вы всё это знаете?
— Я знаю, как выглядит известняковая пыль. — Она натянула ещё одни перчатки. — У меня был период, когда я увлекалась геологией.
— У вас был период, когда вы увлекались геологией? — повторил Александр.
— У меня было много периодов, Александр. — Она сказала это ровно, без вызова. — Я долго живу.
Он хотел спросить, что это значит, но она уже снова склонилась над телом.
— Ещё одна зацепка, — сказала Регина, не поднимая головы. — Под ногтями — кожа и кровь. Она сильно расцарапала нападающего. Видимо, боролась. Я возьму соскобы на генетику, это даст нам его ДНК.
Он смотрел, как она уходит к машине, и думал о том, что она за полчаса сделала то, на что у его группы ушло бы два дня.
* * *
В карьер они выехали с оперативной группой через два часа. Восточная часть встретила их тишиной, серым камнем и запахом сырости. Старые выработки поросли кустарником, кое-где зияли тёмные провалы штолен. Александр шёл по краю, смотрел под ноги и думал, что здесь легко спрятать что угодно.
Машину нашли у дальней стены. Сгоревшая, чёрная, без номеров, они оплавились. Но на раме остался выбитый VIN. Эксперты-криминалисты протравили его кислотой, и цифры проступили из металла. Автомобиль числился за маленькой фирмой по установке окон.
Рядом, в кустах, лежал телефон с треснувшим экраном. Пробили по IMEI, владелец, Тарасов, бывший муж убитой и совладелец той самой фирмы. Они развелись год назад и делили бизнес, он требовал долю, она не отдавала.
Тарасова задержали в Шереметьеве, когда он пытался сесть на рейс в Стамбул. На левой щеке у него багровели свежие царапины, четыре длинных следа, будто кто-то вцепился ногтями и рванул. Александр, увидев их, даже не стал спрашивать, откуда и так было ясно. Он вёл допрос сам, протокол, адвокат, видеозапись. Тарасов держался два часа, потом сдался.
— Я не хотел её убивать, — сказал он, глядя в стол. — Я хотел припугнуть. Привёз в карьер, связал, сказал, отдай долю, или оставлю тут. Она начала кричать, я закрыл ей рот… Я не хотел. Оно само.
— Чем душили?
— Зарядкой от телефона. Я её сжёг вместе с машиной.
Убийство оказалось банальным, ревность, жадность, злость, испуг. Просто мужчина, который привык владеть и не терпел отказа. И женщина, которая посмела уйти — и умерла за это.
Александр вышел на крыльцо отдела и закурил. Курил он редко, когда нервничал. Он думал о Регине Шевченко, дело закрыто, она к нему больше отношения не имеет.
Но он почему-то был уверен, что она ещё появится.
Глава 7. Итальянское счастье
Известняк она узнала сразу. Ещё до того, как присела рядом с трупом, ещё до того, как увидела белёсые разводы на тёмной ткани брюк. Она просто почувствовала этот запах — сухой, меловой, чуть пыльный, — и память услужливо подбросила картинку. Серый борт карьера, солнце, верёвки, и она стоит на маленькой полке и вбивает в породу спит — скальный крюк.
Белоруссия, девяностые. Карьер под Минском, куда ездили студенты по выходным. Институтский альпклуб, ребята в выцветших штормовках, каски, обвязки, связки карабинов на поясе. Их тренер, бородатый Миша, говорил: «Известняк мягкий, но коварный. Спит входит легко, а соберёшь станцию не так — и всё, привет». Они тренировались делать станции на стене карьера, ведь настоящие скалы были далеко, а карьер — вот он, за городом.
В Минске София Юзан поступила в геологоразведочный институт. Это была совершенно новая для неё область, никак не связанная с медициной. Она устала от людей, их болезней, страхов, от необходимости постоянно притворяться. Ей хотелось уйти туда, где никого нет.
Геология давала ей такую возможность. Экспедиции, карьеры, горы, пещеры, места, где можно было работать одной, где не нужно было поддерживать разговоры и улыбаться. Но главное, что она любила, — это высота. Чувство, когда стоишь на вершине или на краю, и вокруг только бесконечный простор, небо, ветер, тишина. И ты одна, совсем одна. Ни прошлого, ни будущего, только эта минута и этот воздух.
Альпинизм стал её спасением. В горах не было паспортов и дат рождения. Только верёвка, партнёр и стена, которая не прощает ошибок. София любила это больше всего на свете, когда висишь на двух точках опоры, и всё, что имеет значение, — следующий шаг.
На Памир они поехали летом девяносто первого. В стране творилось что-то странное и тревожное, в августе грянул путч, танки стояли в Москве, а Союз трещал по швам. Но их это почти не касалось. У них был пропуск в международный альпинистский лагерь под пиком Ленина. Такие лагеря работали в СССР ещё с семидесятых, и иностранцы ехали туда со всего мира. Сборы, палатки, холодные ночи, каша на костре. София шла на вершину в связке с двумя ребятами и на спуске, на несложном участке, где уже расслабилась, сорвалась. Камень вывернулся под ногой, она полетела вниз, и верёвка натянулась с такой силой, что её ударило о стену.
Боль в ноге была такая, что на секунду она перестала понимать, где находится.
Спуск занял почти сутки. Долгий, мучительный, на руках ребят, по сыпучим камням и снегу. София теряла сознание от боли, приходила в себя и снова проваливалась в темноту. А пока они спускались, её организм, подчиняясь проклятому вирусу, уже запустил процесс заживления. Вирус не разбирался в анатомии, он просто латал повреждение, наспех, как мог
Когда их машина наконец добралась до больницы в Душанбе, кость уже начала срастаться криво, неправильно, с углом. В городе было неспокойно, после августовского путча и провозглашения независимости власть лихорадило, на площадях шумели митинги, а больницы работали на голом энтузиазме. Лекарств не хватало, врачи уезжали, и в коридорах пахло не только хлоркой и карболкой, но и безысходностью.
Хирург, молодой таджик с усталыми глазами, только качал головой, глядя на снимок.
— Сколько вы вообще ехали? — пробормотал он. — У вас там уже мозоль образуется. Придётся ломать и ставить аппарат, иначе хромать всю жизнь будете.
Мест в палатах не было — все заняты, кто-то лежал прямо в коридоре. Софию положили на операционный стол. Ей ввели эфир, потому что ничего другого в наличии не оказалось. Наркоз подействовал слабо — метаболизм был слишком медленным. Она чувствовала всё: как хрустит кость, которую только что снова сломали, как хирург снова и снова сжимает её голень, пытаясь совместить осколки. Боль была такой силы, что она прикусила губу до крови, но не закричала.
Потом на голень поставили аппарат Илизарова, тяжёлые металлические кольца, спицы, проходящие сквозь кожу и кость. Выглядело это жутко, но хирург заверил, что так кость срастётся правильно. Первые дни она лежала в коридоре, на каталке, у стены, потому что палат не хватало. Потом место освободилось, и её перевели в палату на шесть человек.
И там появился Бернардо.
Он вошёл в палату на третий день — высокий, загорелый, с обветренным лицом и руками, которые всё время что-то делали, крутили карабин, чистили ногти, перебирали чётки. Итальянский альпинист, тридцать пять лет, из той же группы, что и София. Они познакомились на базе за два дня до восхождения, и он сразу начал за ней ухаживать — настойчиво, весело, по-итальянски. Она отшучивалась.
Когда она сломала ногу, Бернардо не уехал. Он приходил каждый день, приносил фрукты, которые где-то доставал, и рассказывал ей вслух свои истории: про восхождения в Доломитах, про то, как впервые поднялся на вершину в шестнадцать лет, про то, как чуть не погиб под лавиной в Альпах. Она не понимала половины слов, но его голос успокаивал. Он держал её за руку, когда ей было особенно больно, и говорил, что всё будет хорошо. Он был сильный, красивый, добивался её всеми способами, и она, лёжа с аппаратом Илизарова на ноге, вдруг поняла, что ей хочется просто дать волю чувствам. Не рассчитывать, не проверять, не думать, что будет через десять лет. Быть женщиной, которую добивается мужчина. Через неделю она сдалась. Он поцеловал её в больничном коридоре, и она поняла, что не хочет его отпускать.
Он сделал ей предложение и только ей сняли гипс, они уехали в Италию.
Тоскана. Маленький городок под Луккой, каменные дома, кипарисы, вино дешевле воды. Бернардо был из семьи строителей. Его отец держал небольшую фирму, которая добывала и обрабатывала камень. София с её геологическим образованием оказалась там как нельзя кстати. Она знала породы, знала, где искать хороший известняк, знала, как его резать, чтобы не крошился. Через год они с Бернардо открыли собственную компанию.
Она же настояла на дальнейшем развитии. София поступила в школу изящных искусств во Флоренции, на архитектуру. Ей уже было интересно не только добывать камень, но и строить из него. Училась с молодыми итальянцами, которые принимали её за ровесницу, рисовала фасады, которые потом воплощали в жизнь. Компания росла, сначала строила небольшие частные дома, потом виллы, потом стала реставрировать старые здания в исторических центрах. София Аньелли стала именем, которое в Тоскане произносили с уважением.
Прошло пять лет, компания была большая, дом красивый, Бернардо любящий. Не хватало только одного.
Детей.
Он не говорил об этом прямо. Он был итальянец, из тех мужчин, которые хотят сына, чтобы передать ему дело, и молчал, но София видела. Видела, как он смотрит на чужих детей на площади, как задерживается взглядом на колясках. Видела, как его мать, старая синьора Аньелли, каждый раз за ужином заводит разговор о «продолжении рода» и смотрит на невестку с вежливым укором.
София не могла иметь детей. Она знала это давно, задолго до того, как узнала слово «бесплодие».
В девяносто шестом она сказала Бернардо, что бесплодна. Сказала ровно, спокойно, глядя ему в глаза. Сказала, что не хочет, чтобы он страдал, что он заслуживает счастья и должен найти женщину, которая сможет дать ему то, чего не может дать она.
Сначала он кричал, потом плакал, потом твердил, что ему никто не нужен, кроме неё, что они могут усыновить ребёнка, что есть другие пути.
Она слушала и качала головой.
— Ты будешь несчастен со мной, — сказала она. — А я не могу смотреть, как ты несчастен.
Это была правда, но не вся. Вторую половину правды она не сказала бы ему никогда, что через пять лет ему будет сорок пять, а ей всё ещё двадцать пять, и что однажды он посмотрит на неё и поймёт.
Она подала на развод сама. Бернардо сопротивлялся полгода, потом сдался. Они расстались тихо, без скандалов и без дележа имущества. Она оставила ему компанию, дом, всё. Забрала только небольшой чемодан и старый стальной карабин, который он когда-то подарил ей в Душанбе у больничной койки. На нём были выцарапаны две буквы «B + S».
За все годы, что она прожила на свете, никто не любил её так, как Бернардо, ни один мужчина, с которыми она делила постель и кров. Бернардо был единственным, кто любил не её тело, не её ум, а её саму. И она была готова пожертвовать всем ради него, особенно собственным счастьем.
В аэропорту Флоренции он держал её за руку и не отпускал.
— Ты вернёшься? — спросил он.
— Нет, но я тебя никогда не забуду — сказала она.
Она не соврала, она никогда не возвращалась.
Карабин с двумя буквами она оставила себе. Единственное напоминание о Бернардо, которое можно было потрогать, всё остальное она носила в себе.
Глава 8. Три эпизода
Москва, конец октября
Грибов вызвал его к себе и не предложил сесть.
— Штерн. Три материала по бездомными по каждому ты мне говоришь: «Работаем».
— Работаем.
— Не «работаем»! — Грибов хлопнул ладонью по столу. — Это бомжи, Штерн. У них жизнь такая. Один умер от цирроза, вторая отравилась угарным газом, у третьего отёк мозга от пьянства. Разные смерти, разные причины. И ни в одном заключении, ни в одном протоколе нет ни малейшего намёка на криминал. Отказные материалы, закрывай!
— Бомжи не умирают в чистой одежде, товарищ полковник. Все трое вымыты и в целом, свежем белье. У женщины волосы расчёсаны. А на сгибе локтя у каждого след от иглы. Эксперт его не описал, но я заметил. Я уверен, что их где-то держали, что-то им вводили, а потом убивали разными способами, чтобы никто не связал.
Грибов смотрел долго. Потом опустился в кресло.
— У тебя неделя. Отработаешь версию, возбудим дело. Не отработаешь, найду другого следователя.
Александр вышел из кабинета и набрал номер бюро судмедэкспертизы.
— Бюро судебно-медицинской экспертизы, — ответил женский голос.
— Здравствуйте, майор полиции Штерн, уголовный розыск. Мне нужна судмедэксперт Шевченко.
— Она на вскрытии. Перезвонить?
— Да, пожалуйста, запишите номер.
Он ждал двадцать минут, расхаживая по коридору. Наконец телефон завибрировал.
— Шевченко.
— Регина, здравствуйте. Это Майор Штерн, уголовный розыск.— Он помолчал, собираясь с мыслями. — У меня три нераскрытых эпизода, три тела за два месяца. Все — бездомные, асоциальные. И я не могу их закрыть, потому что мне не нравится то, что я вижу в заключении, мне нужна ваша помощь, точнее, ваш профессиональный взгляд.
Пауза была короткая, но он её услышал.
— Приезжайте.
* * *
Она ждала его в маленьком кабинете с зелёными стенами, заваленном папками и пробирками. В тонких кожаных перчатках она чистила яблоко ножом, снимая кожуру одной длинной лентой.
— Что у вас?
Он положил на стол папку.
— Три эпизода за два месяца. Мужчина у Ярославского вокзала, по заключению цирроз печени. Женщина на теплотрассе в Измайлове, угарный газ. Мужчина в канаве у Ленинградского, отёк мозга. Во всех трёх случаях эксперты написали: «криминальных причин не выявлено», «признаков насильственной смерти нет». Мне говорят закрывай дела как отказные, но я не могу.
— Почему?
— Потому что все трое — бомжи. Асоциальные, без документов, без родных. Их никто не искал и не ищет. Но при этом все трое были чисто вымыты и одеты. Опрятные, будто их перед смертью помыли и переодели. У женщины волосы расчёсаны. И у каждого на сгибе локтя — следы от инъекций. В заключениях о них ни слова. — Он помолчал. — Я хотел назначить дополнительную экспертизу. Но начальство не одобрит. Смерти официально некриминальные, а значит, у меня нет оснований. Мне говорят закрой и забудь. Но я не могу. Поэтому я прошу вас — посмотреть самой. Неофициально, своими глазами.
— Тела?
— Похоронены как невостребованные.
Она отложила яблоко, взяла фотографии со вскрытий и разложила на столе. И стала смотреть. Александр видел, как она изменилась, плечи опустились, лицо застыло. Она вся подалась вперёд, сведя брови к переносице, и в комнате повисла такая тишина, что стало слышно, как тикают часы. Её сосредоточенность была почти осязаемой.
— Интересно, — сказала она, наконец. — Вот смотрите. Все трое вымыты и одеты, да это правда, странно. Теперь следы на коже. На плече, в области дельтовидной мышцы, у всех следы внутримышечных инъекций. Вот у третьего на предплечье, вот на бедре. Эксперт описал только локтевую вену, поэтому вы и заметили только её. Но посмотрите на цвет кровоподтёков в местах других уколов: одни багровые, свежие, другие жёлто-зелёные. Значит, им от недели до двух. Это курс инъекций.
Она потянулась к телефону.
— Лена, подними, пожалуйста, дела из архива — номера я сейчас пришлю. Это срочно.
Двое суток Александр не видел её. Он занимался своими делами, через ЖКХ он нашёл ремонтников теплотрассы, которые нашли тело. По камерам на подходах к Ярославскому и к Ленинградскому поднял записи за ночи, когда обнаружили тела. На двух из трёх записей ранним утром проезжал один и тот же серый микроавтобус без опознавательных знаков, с разбитым левым стоп-сигналом. Номера были грязные, и их невозможно было пробить по базе. Александр распечатал кадры и положил в папку.
На третий день Регина позвонила сама.
— Приезжайте. Только возьмите с собой хороший чай.
Он приехал с чаем и застал её у микроскопа, на столе лежали стёкла.
— Начнём с первого. Диагноз гласил цирроз печени. Эксперт увидел бугристую поверхность и всё, но цирроз, это когда нормальная печёночная ткань замещается рубцовой, соединительной. Судя по описанию и фотографиям, окраска по ван Гизону и по Массону не выявила волокон соединительной ткани, фиброза нет. Смотрите. — Она отодвинулась. — На снимках гепатоциты многоядерные, много митозов. Это не цирроз. Печень пыталась восстановиться, причём очень быстро. Узлы, которые приняли за цирротические, это узлы регенерации. У живого человека такое бывает после тяжёлого повреждения.
Александр почувствовал, как холодеет затылок.
— Теперь вторая. Диагноз «отравление угарным газом» поставили по розовому цвету трупных пятен. Но розовые пятна бывают и от холода: при низкой температуре оксигемоглобин не отдаёт кислород тканям. Кровь на карбоксигемоглобин при вскрытии никто не брал, спектрофотометрию не делали. Значит, вывод держится только на цвете пятен — а этого недостаточно. Угарным газом она не отравилась.
— Тогда от чего она умерла?
— От того же, что и остальные. У третьего, помимо печени, была голова. — Она открыла снимок мозга. — Отёк-набухание. Извилины сглажены, борозды сужены, на миндалинах мозжечка борозда вдавления. Мозг раздуло настолько, что он вклинился в большое затылочное отверстие и пережал ствол. Что и стало причиной смерти. У второй картина та же, но эксперт описал её как «отёк, неспецифический». А первому череп вообще не вскрывали, дело сочли ясным. Вирус или токсин в крови пробил гематоэнцефалический барьер, и в мозг попала инфекция. Менингит, отёк и смерть.
— Что это?
— Я не знаю. — Она помолчала. — Химико-токсикологию они делали стандартную, на наркотики и алкоголь. А больше ничего не сделать: тела похоронены, образцов нет.
Она не сказала ему главного. Что она помнила свои ранние опыты на лабораторных крысах, тогда у животных тоже отекал мозг, извилины сглаживались, борозды сужались, ствол сдавливало. Это была побочная реакция на сыворотку, она помнила эту картину. И теперь, глядя на фотографии человеческих мозгов, узнавала её. Что это за агент её вызвал она не знала, но предчувствие у было нехорошее.
— Что это значит для следствия? — спросил Александр.
— Что вы правы, — сказала она. — Их не убивали головой об угол и не травили газом. Их убивала одна и та же вещь, которую вводили курсами. Тот, кто это делал, приводил людей в порядок, колол, ждал, смотрел на реакцию. А когда отёк мозга становился необратимым, избавлялся от тела. Бросал у вокзала, в теплотрассе, в канаве. Разными способами, чтобы нас запутать.
— Хорошо. — Он закрыл папку. — Спасибо, вы мне очень помогли.
— Не за что. — Она взяла яблоко, откусила кусок. — Приходите ещё.
Он ушёл. Регина сидела неподвижно, глядя в экран, она догадывалась, что это значит. Кто-то в Москве пытается воспроизвести её сыворотку, ставит опыты на людях, которых никто не хватится. Скорее всего, этот кто-то убил Гринберга, старого лаборанта, который слишком много знал. И этот кто-то добрался до сохранившихся образцов в холодильниках института.
И вот теперь, спустя столько лет, ей стало по-настоящему не по себе.
Глава 9. Хеллоуин
Москва, 31 октября
Регина стояла перед зеркалом и чувствовала, как под рёбрами ворочается холодное предчувствие. Это было не паранойя, а инстинкт выживания, отточенный веками. Тучи над ней сгущались.
Двадцать первый век оказался сложнее семнадцатого. Тогда она могла просто сесть на лошадь и раствориться среди крестьян. Сейчас, в век камер на каждом углу, баз данных и биометрии, бежать было почти некуда. Новые документы за короткий срок получить было нереально. Пришлось бы снова ехать в страны третьего мира, снова изображать Красный Крест. Менять жизнь она не хотела. Ей нравилась квартира в Котельническом переулке с видом на реку, нравилась работа, нравилась играть на синтезаторе по вечерам.
Билет на вечеринку в клубе «Мрак» был куплен ещё две недели назад, почти машинально. Она увидела в интернете афишу с названием известной московской группы, которую слушала в последние годы. Сердце щемило от тревоги, и эту тревогу нужно было заглушить. Нужны были музыка, алкоголь и возможность хотя бы на вечер забыться.
Она натянула чёрный комбинезон, купленный когда-то в шутку на Озоне, на котором был напечатан белый скелет, увитый алыми розами. Распустила косу, и волосы легли на спину волнами, сделала мистический макияж. В зеркале отражалась инфернальная, холодная женщина.
Телефон зазвонил. На экране высветилось: «Штерн».
— Слушаю, — сказала она, прижимая телефон плечом и подводя глаза.
— Регина, это Александр. — Голос у него был официальный, но с легкой хрипотцой. — Извините за беспокойство. Хотел уточнить пару деталей по вскрытию учёного. Там в заключении есть одна странность…
— Александр, — перебила она, — я занимаюсь работой на работе. А рабочий день на сегодня закончился. — Она помолчала, глядя на своё отражение, и вдруг улыбнулась. — Знаете, что я собираюсь делать? Пить текилу, слушать хорошую музыку и танцевать до упаду. И мне бы не помешала компания, которая не будет приставать с вопросами про трупы. — Она сделала паузу. — Клуб «Мрак», в десять вечера. Там будет рок-концерт, если хотите попробовать что-то новое приходите.
— Я подумаю.
— Думайте быстрее, только в костюме инспектора не приходите, умоляю.
* * *
Клуб «Мрак» находился в подвале старого доходного дома на Никольской. На входе висела неоновая вывеска, а из открытой двери валил густой, тяжелый воздух — смесь пота, духов, алкоголя и сценического дыма.
Внутри было темно и жарко. Под потолком висели гирлянды из искусственных тыкв и бумажных черепов, повсюду стояли свечи в кованых подсвечниках. Молодежь заполнила танцпол и бар: вампиры в кружевах, ведьмы в шляпах, скелеты, зомби, просто люди в чёрном. Группы сменяли друг друга на сцене, сначала фолк-рок с волынкой и скрипкой, потом что-то тяжелое, индустриальное, с грохочущими барабанами.
Регина стояла у сцены, в самом центре толпы. В чёрном комбинезоне с принтом скелета и алыми розами она выглядела так, словно сошла с картины какого-то мрачного художника эпохи Возрождения. Ткань обтягивала её спортивную фигуру, подчеркивая каждый изгиб. Волосы разметались по плечам, в глазах расширенные зрачки, на губах — тень улыбки.
Она танцевала так, как танцевали ведьмы на шабашах. Не просто в такт музыке, она растворялась в ней. Движения были плавными, текучими, но в них чувствовалась какая-то древняя, хищная грация. Окружающие невольно расступались, освобождая ей пространство. Она была другой, не такой, как вся эта молодежь в костюмах.
В перерыве между группами она подошла к бару, взяла шот текилы, выпила залпом, прикусила лайм, и улыбнулась бармену. Потом достала из маленького клатча пакетик, высыпала немного порошка на тыльную сторону ладони, вдохнула и запрокинула голову.
И мир стал в миллион раз ярче. Свет софитов приобрёл объём, стал почти осязаемым, затанцевал на коже. Музыка, ещё минуту назад казавшаяся просто громкой, теперь заполнила всё тело, каждую клетку, она растворялась в пространстве. И ничего больше не имело значения.
* * *
Дмитрий вошёл в клуб ровно с началом концерта. Он не надел маску, на нём был тёмный костюм, который стоил больше, чем весь гардероб обычного госслужащего. Он прошёл сквозь толпу, не обращая ни на кого внимания, и встал у стены, в тени, откуда была видна сцена и бар.
Он искал её глазами, долго, настойчиво вглядываясь в мельтешении лиц. Толпа была плотной, люди двигались, свет мигал, выхватывая из темноты то одно, то другое лицо. Он скользил взглядом по танцующим, по барам, по тёмным углам. Прошло пять минут, десять. Её нигде не было. Дмитрий уже начал думать, что это была плохая идея, что он зря пришёл, что в этом хаосе, среди масок и костюмов, он её вообще не узнает. И уже почти решил уйти, когда вдруг в глаза бросились яркие рыжие волосы.
Девушка стояла у сцены и Дмитрий стал на неё смотреть. На то, как она двигается, как пьёт, как её тело изгибается под музыку. Внутри него начало расти странное чувство. Как у энтомолога, который вдруг видит перед собой редчайший экземпляр, о существовании которого читал только в книгах. Он весь обратился в зрение, ловил каждое её движение, каждый поворот головы, каждый взмах руки. В его взгляде не было похоти, было что-то более глубокое и тёмное — желание владеть этим экземпляром. Забрать его, запереть в стеклянной банке, как драгоценную бабочку, чтобы никто больше не мог видеть её, только он.
На сцену вышла очередная группа — четыре парня и девушка с огромным, почти ритуальным барабаном. Они начали играть что-то первобытное, языческое. Никаких гитар, только ритм, тяжелый, гипнотический, заставляющий сердце биться в унисон с ударами.
Дмитрий вдруг поймал себя на том, что его нога начинает отбивать ритм. Пальцы на руке, сжимавшей стакан с виски, напряглись. В этом звуке было что-то дикое, тёмное, что резонировало с тем самым голодным чувством, которое он испытывал, глядя на Регину. Он невольно подался вперед, мышцы тела напряглись, подчиняясь ритму. Это было почти животное ощущение.
Он поставил стакан на подоконник и пошёл в толпу.
Глава 10. Во мраке
Регина танцевала, закрыв глаза, полностью отдавшись музыке. Кокаин и текила сделали своё дело, она была в том состоянии, когда мир теряет чёткие границы, а тело становится лёгким, почти невесомым.
Дмитрий подошёл сзади. В его кулаках было то самое напряжение, желание схватить, подчинить, сжать до хруста. Он не стал ждать, положил руки ей на плечи, слегка прижимаясь к ее спине. Он был выше её, и его дыхание обожгло ей шею.
Регина почувствовала прикосновение сквозь наркотическую дымку. Её тело отреагировало раньше разума, она сделала шаг вперед, уходя из-под его рук, но толпа, плотная, как вода, вернула её обратно, прямо ему в объятия. Музыка гремела, барабаны били всё чаще, и она снова начала двигаться, уже не пытаясь отойти, потому что отойти было некуда.
Дмитрий почувствовал запах ее парфюма. Что-то древесное, с нотками сандала и… чего-то ещё, неуловимого, холодного. Этот запах ударил ему в голову сильнее алкоголя и он больше не сдерживался. Его руки медленно опустились на её талию, пальцы впились в тонкую ткань комбинезона.
Регина выгнулась. В её теле не было сопротивления, только пьяная, тягучая покорность, смешанная с ритмом. Она начала извиваться в его руках, прижимаясь спиной к его груди, двигаясь в такт барабанам. Дмитрий наклонился к её уху, почти касаясь губами.
— Ты даже не представляешь, как долго я тебя искал, — прошептал он, но его голос утонул в грохоте музыки.
* * *
Александр вошёл в клуб и сразу почувствовал себя не в своей тарелке. Маска Бэтмена, которую он купил когда-то на корпоратив, сидела на лице немного криво и мешала дышать. Он чувствовал себя глупо, а вокруг были люди, которые явно знали, как проводить время на таких вечеринках.
Он прошёл сквозь толпу, осматриваясь. Опытный взгляд следователя автоматически фиксировал выходы, количество охраны, подозрительные лица и наконец, он увидел её.
Она стояла у сцены полностью отдавшись музыке. Чёрный комбинезон облегал её так, что казалось, будто это не одежда, а вторая кожа. Скелет на её теле смотрелся не как карнавальный костюм, а как предупреждение. Она танцевала, закрыв глаза, и в этом танце было столько жизни, столько первобытной энергии, что Александр забыл, зачем пришёл. Он просто смотрел.
А потом увидел его.
Тип в дорогом костюме, абсолютно чужеродный в этом готическом балагане, появился из толпы и подошёл к ней сзади. Слишком близко. Его руки легли на её плечи, потом медленно спустились на талию. Регина сначала попыталась отстраниться, сделала шаг вперёд, но толпа, вернула её обратно. Музыка гремела, барабаны били всё чаще, и она снова начала двигаться, уже не пытаясь уйти. А его руки уже гуляли по её телу, по бёдрам, по талии, поднимаясь выше. Он наклонился и стал целовать её шею.
И Регина отвечала. Она выгибалась в его руках, прижималась спиной к его груди, двигаясь в такт музыке. .
Александр стоял у стены, сжимая в руке недопитый стакан так, что пластик трещал. Ярость и ревность кипели в венах. Он смотрел, как этот человек прижимается к ней, как его руки бесцеремонно скользят по её телу, как он целует её шею, а она, вместо того чтобы оттолкнуть, извивается в его руках, поддаваясь.
Опытный следователь в голове Александра моментально выстроил логическую цепочку. Такие девушки, как Регина — яркие, пьяные, в клубах часто заканчивают свою жизнь очень плохо. А этот мужчина явно не собирался просто потанцевать. В его движениях была хищная, собственническая уверенность, он не знакомился, он забирал. И то, что он был здесь совершенно чужим, как и сам Александр, делало его ещё более подозрительным.
И в этот момент Александр понял, что не собирается стоять в стороне.
***
Дмитрий тем временем уже не сдерживал себя. Его руки бесцеремонно гуляли по телу Регины, сжимая бёдра, поднимаясь к талии, сзади он стал целовать её шею, медленно, смакуя, словно пробуя на вкус. Александр видел, как он прикрыл глаза от удовольствия.
Музыка резко оборвалась. Барабанщик ударил в последний раз, и зал взорвался аплодисментами. Заиграла новая песня, быстрая, хороводная, с флейтой и скрипкой. Толпа моментально перестроилась, люди взялись за руки и начали водить огромный, шумный хоровод. Танцующие потащили Регину в одну сторону, а того типа в другую. На секунду их руки разомкнулись, и их разделил поток тел.
Александр не стал ждать. Он бросился в толпу, как в холодную воду. Расталкивая плечами, ряженую толпу он пробился к Регине, схватил её за руку и резко выдернул из хоровода.
— Пойдём, — рявкнул он, не давая ей опомниться.
— Штерн? — Регина пьяно моргнула, пытаясь сфокусировать на нем взгляд расширенных зрачков. — Ты чего? Отпусти, у меня... танец...
Он не слушал, потащил её к запасному выходу, подальше от сцены и от того места, где остался стоять Дмитрий. Оглянувшись на секунду, Александр встретился взглядом с этим мужчиной. В тёмных глазах Дмитрия не было злости, только холодное, обещающее что-то очень нехорошее, удивление.
Александр толкнул тяжёлую дверь запасного выхода. Они оказались в тёмном, узком переулке. Холодный ноябрьский воздух ударил в лицо. Регина пошатнулась, и Александр подхватил её под локоть, не давая упасть.
— Ты что, с ума сошла? — процедил он, ведя её к машине. — Ты хоть понимаешь, что это был за тип?
— Какой тип? — она хихикнула, заплетаясь ногами. — Он красивый...
— Он маньяк или что похуже. — Александр открыл пассажирскую дверь и практически запихал её внутрь. — А ты нанюхалась какой-то дряни и была готова уехать с ним в закат. Ты вообще себя контролируешь?
Он сел за руль, завёл двигатель и резко тронулся с места. Всю дорогу до своего дома на Вожском бульваре он читал ей нотации. Жёстко, по-ментовски, но с плохо скрываемой заботой.
— Наркотики — это дерьмо, Регина. Ты врач. Ты судмедэксперт! Ты видишь, к чему это приводит каждый день на своем столе. Ты знаешь, что бывает с теми, кто теряет контроль в клубах?
Регина молчала, уронив голову на спинку сиденья. Её глаза были закрыты, тушь немного размазалась, на губах блуждала странная, отрешённая улыбка.
Он привез её к себе, втащил в квартиру, где их встретила Мадам. Кошка посмотрела на Александра, потом на пьяную женщину в комбинезоне скелета, и удалилась в коридор с видом крайнего неодобрения.
Александр усадил Регину на диван, снял с неё туфли, накрыл пледом. Она свернулась клубком, продолжая улыбаться.
— Вода, — сказал он, ставя перед ней стакан. — Пей.
Регина послушалась. Сделала глоток, потом посмотрела на него, взгляд у неё стал чуть более осмысленным.
— Ты зачем меня украл, Штерн? — спросила она тихо. — Я бы сама справилась.
— Я видел, как ты справляешься. — Он сел в кресло напротив, не снимая куртку. — Кто он такой?
— Я не знаю, — честно сказала она. — Первый раз вижу. Просто... хотелось забыться.
— Забыться от чего?
Она не ответила, просто закрыла глаза и провалилась в сон — тяжёлый, пьяный, без сновидений.
Александр сидел в кресле, смотрел на неё и чувствовал, что попал. Мадам вышла из коридора, прыгнула ему на колени и уставилась на него жёлтыми глазами.
— Да, — сказал он кошке. — Я знаю. У нас проблема.
* * *
Прошла пара часов, Александр уже почти задремал в кресле, когда услышал резкий, сдавленный звук. Он открыл глаза и увидел, как Регина резко села на диване, зажимая рот рукой. Лицо у неё было белее мела, на лбу выступил холодный пот.
— Ванная, — скомандовал он и она и рванула в коридор.
Александр бросился за ней. Успел вовремя, Регину трясло и рвало. Смесь алкоголя, кокаина дала эффект, организм отчаянно пытался очиститься.
— Так, все, спокойно, — скомандовал Александр, включая холодную воду. Он присел рядом, придерживая её за плечи, пока её снова и снова выворачивало наизнанку. — Выдыхай. Вот так.
Когда приступ прошёл, он помог ей умыться. Регина была совершенно разбита, её вело из стороны в сторону.
— Надо промыть желудок, — жестко сказал он. — Пей.
Он вложил ей в руку стакан с разведенным активированным углём. Процедура была унизительной и мучительной, но Александр был непреклонен. Когда с этим было покончено, он помог ей подняться.
— Этот комбинезон надо снять, — сказал он. — Я дам чистую одежду.
Он нашел молнию на спине, расстегнул её и помог Регине стянуть мокрую от пота ткань. Она осталась в одних трусах, пошатываясь, стоя посреди ванной. Александр старался не смотреть, но взгляд невольно скользнул по её тренированному телу, мраморно-бледному, холодному, без единого изъяна.
— Душ, — коротко бросил он, отводя глаза. — Там полотенце. И вот, — он вышел на секунду и вернулся со своей черной футболкой. — Наденешь. Я подожду за дверью.
Он вышел, прикрыв дверь. Через десять минут Регина вышла — чистая, в его футболке, которая доходила ей до середины бедра. Волосы она собрала в мокрый пучок.
Александр отвёл её в спальню, уложил в кровать. Достал из аптечки систему для инфузий, пакет с Реамберином и раствором глюкозы. Он легко нашупал вену на её бледной руке, обработал спиртом, ввёл иглу. Регина даже не поморщилась.
— Капать будет минут сорок, — сказал он, закрепляя трубку пластырем. — Спи. Она закрыла глаза и почти сразу провалилась в сон. Александр сидел в кресле рядом, следя за капельницей. Мадам зашла в спальню, посмотрела на эту картину и улеглась в ногах.
Когда раствор закончился, он вынул иглу и прижал место ваткой со спиртом. Подождал секунду, другую. Отнял ватку, от ранки не осталось и следа.
— Странно, — пробормотал он.
Он прилег на край кровати, поверх одеяла. Регина, во сне, придвинулась к нему, будто ища тепла, Александр обнял её, прижимая к себе, и даже сквозь ткань футболки почувствовал, какая она холодная.
«Проблемы с сосудами— подумал он, проваливаясь в сон. — Надо отправить её к гематологу».
Глава 11. Ярость
Москва, 1 ноября
Утро в кабинете Дмитрия началось с того, что он смахнул со стола папку с документами. Бумаги разлетелись по полу, но он даже не посмотрел на них. Он мерил шагами кабинет — от окна к двери, от двери к окну, — и каждый шаг отдавался глухим стуком в тишине.
На столе лежала распечатка досье. Он получил его сегодня в семь утра от своих людей.
**Штерн Александр Викторович. Майор уголовного розыска, сорок четыре года, не женат, квартира на Волжском бульваре. Ведёт дело об убийстве учёного Гринберга. Вчера вечером его машина была припаркована у клуба «Мрак». Через сорок минут после этого он уехал оттуда с женщиной, которая подходит под описание Шевченко Регины.**
Дмитрий остановился. Посмотрел в окно. За стеклом был серый, мокрый ноябрьский день. Он был не просто зол, он был в ярости, той холодной, сконцентрированной ярости, от которой у него всегда начинало ломить виски.
Мало того, что этот мент испортил ему вечер. Мало того, что он вырвал Регину прямо из его рук, когда она уже таяла, когда она уже была его. Так он ещё и ведёт дело Гринберга. А Регина — судмедэксперт в этом деле. Она наверняка узнала убитого коллегу и поняла, что кто-то ищет её прошлое. И теперь этот Штерн копает под него, даже не подозревая, насколько близко он подобрался к правде.
Дмитрий знал, как работают такие люди, как Штерн. Упрямые, честные, с обострённым чувством справедливости, они не останавливаются, они лезут в самое пекло, пока не сгорят.
Он снова прошёлся по кабинету. Внутри все кипело. Желание обладать Региной, которое он едва сдерживал в клубе, теперь смешалось с яростью и превратилось в тяжелый, ноющий ком внизу живота. Яйца ныли и требовали разрядки, он не привык, чтобы его планы срывались.
Он достал телефон, нашел в контактах номер, нажал вызов.
— Анна? — Голос у него был ровный, но с металлическими нотками. — Готовься, я еду.
Он не стал слушать ответ, сбросил звонок, сунул телефон в карман.
Анна была его любовницей уже два года, тихая, послушная, без амбиций. Она знала свое место и не задавала вопросов. Идеальный вариант для мужчины, у которого нет времени на отношения.
Но сегодня ему нужна была не просто Анна. Ему нужно было выпустить пар, снять напряжение, которое накопилось за эту ночь. Он хотел трахаться так, чтобы трещала кровать, чтобы забыть о том, что какая-то женщина с рыжими волосами и холодными зелёными глазами сейчас, возможно, лежит в постели с ментом, который ведёт дело об убийстве, которое он совершил.
Он вышел из кабинета, хлопнув дверью. В машине он снова прокручивал в голове план. Штерн — проблема, которую надо решить. Не сейчас, позже, сначала он займётся Региной. Найдёт способ подобраться к ней, когда Штерна не будет рядом. У него есть ресурсы, есть время, есть власть.
А Штерн... Штерн получит своё. Дмитрий уже представлял, как это будет, как придёт к нему в кабинет, положит на стол папку с его досье и скажет: «Майор, у вас есть выбор или вы отступаете, или ваша карьера закончится сегодня».
Он улыбнулся. Улыбка была холодной, как ноябрьский ветер за окном.
— Ты не знаешь, с кем связался, — сказал он вслух. — Но скоро узнаешь.
* * *
Утро Регины началось с того, что ей было тепло. Не просто тепло, а уютно, как бывает только в детстве, когда ты просыпаешься под тяжёлым одеялом, а за окном метель. Только вместо одеяла её обнимали мужские руки, а под боком, свернувшись клубком, сопела серая толстая кошка.
Она лежала неподвижно, боясь спугнуть это ощущение. За триста лет она привыкла часто просыпаться одна. А сейчас она чувствовала чужое дыхание на своей шее и тяжесть руки на талии. И это было... хорошо.
Но организм настойчиво напоминал о себе. Регина аккуратно, миллиметр за миллиметром, выбралась из-под руки Александра. В ванной она посмотрела на себя в зеркало и тихо застонала. Волосы после вчерашнего душа высохли криво, тушь размазалась. «Краше только в гроб кладут», — мрачно констатировала Регина.
Кухня Александра оказалась маленькой и спартанской. В шкафах пара тарелок, кружка, банка с чаем и пакет с молотым кофе, который, судя по пыли на упаковке, подарили ему очень давно. Кофеварки не было. Регина вздохнула, нашла кастрюльку, налила воды и высыпала туда кофе. Пока он закипал, она насыпала кошке сухого корма. Мадам посмотрела на нее с уважением и сразу же принялась за еду.
В холодильнике нашлись мука, яйца и молоко. Регина замесила жидкое тесто и, найдя старую чугунную сковородку, напекла блинов, тонких, кружевных, пахнущих домом.
На запах кофе и блинов из спальни выполз Александр. Он выглядел помятым, с щетиной, в одних спортивных штанах. Молча сел за стол.
Сначала они ели в тишине, только стук кружек о стол и тихое урчание Мадам. Потом Александр отставил кружку.
— Значит, так, — сказал он. — Я, конечно, не твой отец и не твой начальник, но я тебе скажу одну вещь.
Регина подняла на него глаза.
— Ты — судмедэксперт. Ты видишь на своём столе последствия того, что люди делают с собой. Ты знаешь, что бывает с теми, кто балуется кокаином и теряет контроль в клубах. Вчера ты была в шаге от того, чтобы уехать с человеком, о котором ты не знаешь ничего.
Регина слушала его, молча, опустив глаза. Она чувствовала себя школьницей, которую отчитывает строгий учитель. И странное дело, ей это нравилось. Ей нравилось, что кто-то о ней заботится.
— Я не буду читать тебе морали, — продолжал Александр. — Ты взрослая женщина, но если я тебя ещё раз увижу в таком состоянии или, не дай бог, попадешь в сводку как труп — я лично буду вести это дело. И я тебя найду даже на том свете.
— Я поняла, — тихо сказала Регина.
— Что ты поняла?
— Что кокаин — это плохо. — Она вздохнула. — Александр, я не наркоманка. Я просто... иногда. Когда становится слишком тяжело. Вчера был такой день. А в клубе бармен подмешал мне какую-то дрянь в текилу, я почувствовала это уже потом, когда танцевала. — Она помолчала. — Я не собиралась никуда с ним ехать. Я просто... не понимала, что происходит.
Александр смотрел на неё долго, потом вздохнул и откинулся на спинку стула.
— Ладно. Но если я ещё раз увижу тебя с порошком — я тебя сам сдам в наркологию. Поняла?
— Поняла.
— И ещё. — Он взял еще один блин. — Кто этот тип? Тот, в костюме. Ты его видела раньше?
Регина покачала головой.
— Нет. Но он смотрел на меня так, будто знает меня. — Она помолчала. — И ещё...ладно… ничего
Александр перестал жевать, в его глазах мелькнуло что-то очень серьезноё.
— Я его пробью, — сказал он. — Найду по камерам в клубе.
Регина кивнула. Она просто ела блин и смотрела на то, как Мадам вылизывает пустую миску.
Глава 12. Санаторий
Подмосковье, ноябрь
Гроза в Москве в ноябре — явление редкое. Но в этот день небо стало свинцово-серым, тяжёлым, как налитый кровью синяк. Деревья замерли в предчувствии бури, ветер стих. И в этой тишине было что-то зловещее, будто город замер, ожидая удара.
Служебная «Нива» ехала по Горьковскому шоссе. Петрович всю дорогу ворчал:
— Вызов, вызов... За город, в такую даль в санаторий ведомственный, закрытый. И просили именно вас, Регина Ивановна. Небось, кто-то из шишек ласты склеил, а теперь суетятся, чтобы замять.
Регина смотрела на проносящийся мимо мокрый лес. Тело человека, умершего в санатории, должны были доставить в бюро, но главный врач настоял, чтобы эксперт приехал на место. «Особые обстоятельства», — сказал начальник по телефону. «Ускорение процесса похорон», — объяснил главврач санатория. Следователь Следственного комитета по запросу разрешил выезд. Всё это пахло враньём, и Регина это чувствовала.
Высокий бетонный забор, колючая проволока, КПП, охрана без опознавательных знаков. В гараже у забора Регина мельком увидела серый микроавтобус без номеров с разбитым левым стоп-сигналом. На крыльце главного корпуса ждал мужчина в белом халате, лет пятидесяти, с усталыми глазами и привычкой теребить бороду.
— Доктор Кравцов, — представился он. — Спасибо, что приехали. Пациент умер ночью. Сердечный приступ. Но у нас тут свои правила, родственники настаивают на быстрых похоронах, а без вашего заключения мы не можем...
— Где тело? — перебила его Регина.
— В нашем морге. Это на минус первом этаже. Давайте я вас провожу.
Она кивнула.
Морг санатория был маленьким, но оборудованным по последнему слову техники. Холодильные камеры, стальной стол, хирургические лампы. Тело мужчины лет пятидесяти лежало на столе, накрытое простыней. Регина натянула перчатки, включила диктофон и откинула ткань.
Первым делом в глаза бросилась татуировки, которые покрывали тело, некрасивые, зэковские. Руки и ноги тонкие, с дряблой кожей, вся плоть обмякла, живот опал, сквозь эту оболочку проступали рёбра. Тело было вымыто, волосы расчёсаны, ногти подстрижены. Как у тех трёх тел, которых она видела на фотографиях из дел Штерна.
Окоченения уже не было, мышцы снова расслабились, трупные пятна приобрели сине-зелёный оттенок, а внизу живота появилось зелёное пятно: смерть наступила уже пару дней назад. На левом плече, в области дельтовидной мышцы, группа аккуратных следов инъекций, маленьких, разновозрастных, от багровых до жёлто-зелёных. Она посчитала, девять инъекций, целый курс.
Она начала работу, сначала скальпель, потом тяжелый нож, рёберные ножницы и грудная клетка полностью открылась. Лёгкие – тёмные, с черными прожилками, печень рыхлая, сердце было покрыто жиром. По краю правой доли виднелись участки молодой ткани. Регенерация. На лёгких тоже.
Потом она вскрыла череп. Картина была такой, какой она и ожидала, сильнейший отёк, который и стал причиной смерти. Мозг увеличен в объёме, вклинился в большое затылочное отверстие. Всё тоже, что она уже видела раньше, ничего нового.
Она отступила от стола, руки дрожали, в ушах стоял шум. Это те же опыты, те же препараты, тот же почерк.
Этот санаторий, этот вежливый доктор Кравцов, этот закрытый забор с колючей проволокой — это было то самое место, где ставили эксперименты на людях. И она, судмедэксперт Регина Шевченко, только что провела вскрытие одного из подопытных.
Глава 13. Сделка
Вскрытие она закончила быстро, слишком быстро для человека, который обычно работал методично и медленно. Но здесь, в этом стерильном подвале, ей хотелось поскорее уйти. Она зашила разрез, сняла с себя окровавленный фартук, стянула перчатки, бросила их в бак. Руки все еще дрожали, когда она мыла их под холодной водой.
Доктор Кравцов ждал ее у выхода.
— Закончили? — спросил он вежливо. — Пройдемте в кабинет. Напечатаете заключение, и мы, наконец, сможем отпустить тело.
Он проводил ее в небольшую комнату. Стол, компьютер, кресло. На стене — дипломы в рамках. За окном — серое небо, готовое вот-вот разорваться.
— Я принесу вам кофе, — сказал Кравцов и вышел, прикрыв дверь.
Регина села за компьютер, открыла текстовый редактор. Пальцы легли на клавиатуру, но мысли путались. Она начала печатать: «Акт судебно-медицинского исследования...». Слова давались тяжело, перед глазами стояла печень с розовыми участками регенерации, лёгкие, мозг с отёком.
За окном ослепительно вспыхнула молния, на секунду высветив каждый угол комнаты, в окно застучал ливень и загремел гром.
Она не слышала, как открылась дверь, но вдруг по спине прошёл холодок, тот самый древний инстинкт. Потом до неё донёсся запах дорогого мужского парфюма, глубокий, древесный, с нотками металла. Она перестала печатать, пальцы замерли над клавиатурой.
Дмитрий вышел из тени. На нём был тёмный, дорогой костюм, сидевший идеально. Холодные глаза, неторопливые движения. Он не спешил, встал напротив, спиной к окну, опершись руками о подоконник.
— Добрый день, — сказал он. Голос был ровный, вкрадчивый. — Меня зовут Дмитрий Андреевич Поляков, я начальник Двенадцатого управления, которое курирует секретные инновационные разработки.
Регина смотрела на него. Она не отшатнулась и не закричала, но внутри всё сжималось в тугой узел.
— Вы не представились, но я знаю, кто вы. Регина Ивановна Шевченко, судмедэксперт. Расскажите, что необычного вы заметили при вскрытии?
Она молчала.
— Я помогу. Сначала вы заметили следы инъекций, потом регенерацию в печени и лёгких, отёк мозга. — Он чуть наклонил голову. — Как вы думаете, что нужно было изменить в лечении, чтобы он выжил?
— Я не знаю, — сказала Регина, и голос ее прозвучал твёрже, чем она ожидала.
Он выпрямился и медленно прошёл вокруг стола.
— Регина, я знаю, кто вы на самом деле. Вы Аксёнова Ирина Владимировна, учёный, создавшая сыворотку долголетия. Вы десятилетиями не стареете и ваша сыворотка не миф. — Он помолчал. — И я предлагаю вам сотрудничество.
— Сотрудничество?
— На благо государства. Идёт война, наши солдаты умирают от ран, которые можно было бы вылечить. Нам нужна ваша сыворотка, ваши знания, формула. — Он наклонился ближе. — Помогите нам, и мы забудем, кто вы. Дадим вам новую жизнь, безопасность.
Глава 14. Иллюзия свободы
Петрович стоял у машины, подняв воротник куртки. Дождь хлестал по асфальту, и воды было столько, что двор санатория напоминал одно большое озеро, серое, рябое от капель, с потоками, стекавшими к воротам. Он смотрел на Регину, которая стояла на крыльце в сопровождении всё того же доктора Кравцова.
— Может, всё-таки поедете? — спросил он хмуро. — Я подожду
— Нет, Петрович, — Регина слабо улыбнулась. — Работы тут много. Они просят остаться, чтобы завтра с утра закончить с документами. Переночую тут, а утром меня отвезут.
— А я? — Он поёжился.
В его голосе была обида. Не на неё — на ситуацию. На этот закрытый забор, на холодных людей в белых халатах, на то, что её оставляют здесь одну. Он смотрел на её бледное лицо, на тонкую фигурку в мокром плаще, и старческое сердце щемило от нехорошего предчувствия. Он не мог объяснить этого словами, но нутром чувствовал, что-то здесь не так. Не должны судмедэксперты ночевать в ведомственных санаториях, не положено.
— Ты езжай, Петрович, — сказала Регина мягко. — Всё хорошо. Завтра созвонимся.
Он ещё помедлил секунду, глядя на неё. Потом махнул рукой, сел в «Ниву» и завёл двигатель. Машина медленно выехала за ворота, и красные огни задних фар растворились в пелене дождя.
***
Регину проводили на второй этаж. Коридор был длинный, с высокими потолками и тусклыми лампами, пахло старой мебелью и хлоркой.
— Вот ваш номер, — сказал Кравцов, открывая дверь. — Отдыхайте. Ужин принесут через час. Если что-то понадобится, то кнопка вызова на столе.
Он ушёл, и Регина осталась одна.
Номер был обычный, санаторный. Кровать с металлическими спинками, застеленная казённым бельём, стол, стул, шкаф. На окне тяжёлые шторы. За стеклом бушевала гроза, ветер бил в рамы, и дождь стучал, как град.
Регина подошла к двери, ручка легко повернулась, и дверь приоткрылась. В коридоре было пусто и тихо.
Иллюзия свободы. Она могла пойти по этому коридору, спуститься по лестнице, выйти на улицу. Но что дальше? Ворота закрыты, охрана на КПП, лес вокруг. И где-то в этом здании Дмитрий Поляков, который знает про неё всё.
Она прикрыла дверь и села на кровать, обхватив себя руками за плечи. В комнате было тепло, но её бил озноб, тот самый, который не имеет ничего общего с холодом.
Она вспомнила его слова: «Помогите нам. И мы забудем о том, кто вы. Дадим вам новую жизнь, безопасность». Он говорил это так спокойно, так уверенно, будто уже получил её согласие, будто у неё не было выбора.
За окном снова сверкнула молния. Регина посмотрела на телефон, сигнала не было. Может работала глушилка, а может просто гроза. Она легла на кровать, уставилась в потолок. Гроза за окном не утихала. И в этой кромешной темноте, среди ветра и дождя, она вдруг поняла, что никогда ещё за триста лет не чувствовала себя такой одинокой.
Глава 15. Вне зоны доступа
В Москве гроза бушевала не меньше, чем в Подмосковье. Ветер бил в окна квартиры на Волжском бульваре, дождь барабанил по стеклу, заглушая звуки ночного города. Александр сидел на диване, положив ноги на журнальный столик. Мадам устроилась у него на коленях, урчала, как маленький трактор, и неодобрительно поглядывала на хозяина.
Он набрал номер Регины. Первый раз. Второй. Пятый.
— Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети, — методично повторял женский синтетический голос.
Александр посмотрел на часы. Половина двенадцатого ночи.
«Может, у неё просто сел телефон, — подумал он. — Может, она спит. Может, глушат связь».
Но внутренний голос, тот самый, который за годы службы спас ему не одну жизнь, упрямо твердил другое. Что-то было не так.
Александр аккуратно переложил кошку на диван. Мадам возмущенно мяукнула.
— Побудь одна, — бросил он, натягивая куртку.
Он гнал по ночной Москве, нарушая все мыслимые правила. Мокрый асфальт блестел в свете фар, дворники не успевали смахивать воду. Через двадцать минут он стоял у её подъезда в Котельническом переулке.
Дверь ему никто не открыл. Нажимал на звонок, стучал. Тишина. Он приложил ухо к двери, ни звука, ни шагов, ни музыки. Квартира была пуста.
Александр выругался сквозь зубы, сел обратно в машину и поехал к себе. Уснуть он не смог, ворочался до рассвета, пил чай, смотрел на телефон. Мадам демонстративно спала на другом конце дивана, отвернувшись.
Утро в Москве началось с серой, мокрой хмари, которая накрыла город после грозы. Александр приехал на работу к восьми, но мысли его были заняты совсем не бумагами. Едва взошло серое ноябрьское солнце, он уже был у бюро судмедэкспертизы. В коридорах пахло формалином и хлоркой, лаборантки сновали туда-сюда. Но Регины на работе не было, её кабинет был заперт.
— А Шевченко где? — спросил он у Лены, которую встретил в коридоре.
— Не знаю, — пожала она плечами. — На вызове вчера была. Сегодня не появлялась. Может, заболела?
Александр вышел на улицу, закурил. В голове крутились мысли.
У служебного входа стояла знакомая «Нива». Рядом с ней, ссутулившись, курил Петрович. Увидев Александра, он затушил сигарету и как-то сразу сник.
— Петрович, — подошел к нему Александр. — Ты вчера Регину возил?
Водитель поднял на него глаза, и в них было столько тоски и нехорошего предчувствия, что у Александра все внутри оборвалось.
— Я, — кивнул он. — Отвёз. В санаторий этот, чтоб он провалился.
— В какой санаторий?
— Ведомственный, за забором, с колючкой. Туда хрен просто так попадёшь. Главврач там еще такой... бородатый. Сказал, что вскрытие нужно на месте сделать, для ускорения похорон.
Александр нахмурился.
— И где она сейчас?
— А я почем знаю, — Петрович вздохнул и поежился. — Она меня отпустила, сказала, работы много, переночует там, а утром её отвезут. А меня... меня никто не приглашал. Сказали — свободен. — Он посмотрел на Александра с тоской. — Я как уехал, у меня сердце не на месте. Чувствую, что-то не то, не положено ей там ночевать. Нехорошее это место.
Александр уже не слушал его. Он достал телефон, нашёл на карте санаторий, о котором упоминал Петрович, сделал снимок экрана с адресом.
— Петрович, — сказал он глухо, — если она вернётся или позвонит — скажи ей, чтобы сразу связалась со мной. Понял?
— Понял, — кивнул водитель. — А вы что, поедете туда?
Но Александр не ответил, он уже садился в машину. Двигатель взревел, и машина сорвалась с места, оставив Петровича одного посреди мокрого двора.
Глава 16. Полуправда
Санаторий, ноябрь
Допрос начался в лаборатории, когда пробирка с её кровью уже отправилась в центрифугу. Доктор Кравцов сел напротив, сложил руки на столе и посмотрел на неё с видом человека, который привык добиваться своего.
— Итак, Регина, — начал он. — Вернёмся к вашей работе в Институте вирусологии. В восемьдесят пятом вы выделили ДНК вируса. Что это был за вирус? Откуда вы его взяли?
Регина смотрела на него спокойно. Она понимала, что он не знает всей правды. В изъятых папках были только результаты её исследований, графики. Там не было ни слова о том, как она стала тем, кем стала. Кравцов был уверен, что она — гениальный учёный, который наткнулся на уникальный штамм, создал сыворотку и уколол её себе.
И она решила его не разубеждать.
— Это был редкий штамм, — сказала она ровно. — Я обнаружила его случайно, в образцах, которые поступали к нам в институт. Он обладал необычными свойствами — замедлял старение клеток.
— И вы решили его испытать на себе, — Кравцов чуть наклонил голову. — Это было рискованно.
— Я была молода и глупа, — Регина позволила себе слабую улыбку. — Мне казалось, что я смогу контролировать процесс.
— И что произошло? Какие изменения вы заметили?
— Метаболизм замедлился, — она говорила полуправду, тщательно подбирая слова. — Значительно. Сердцебиение стало реже, температура тела снизилась. Кожа стала очень чувствительной к свету — приходится постоянно пользоваться защитными кремами. И изменились вкусовые предпочтения, мне хочется, есть полусырое мясо, чтобы получать гемоглобин в достаточном количестве. Кравцов кивал, записывая. Его глаза горели азартом. Он слышал именно то, что хотел услышать, историю о гениальном открытии и его последствиях.
— А регенерация? — спросил он. — Вы замечали изменения в заживлении тканей?
— Замечала. Мой организм быстро восстанавливается.
Когда с вопросами было покончено, Кравцов поднялся.
— Пойдёмте, я покажу вам ваше рабочее место.
Он провел её по коридору в другую лабораторию. Там, на полках, стояли папки. Много папок. Регина узнала свой почерк на корешках. Её архив, всё было здесь, систематизировано и разложено.
— Мы изучили ваши записи, — сказал Кравцов. — Но без вас, без вашего понимания процесса, мы топчемся на месте. Наша задача — создать препарат, который будет ускорять заживление ран и регенерацию органов. Для госпиталей, для фронта. — Он посмотрел на неё. — Вы поможете нам, у вас нет выбора.
Регина обвела взглядом папки. Её жизнь, разложенная по полочкам.
— Хорошо, — сказала она.
***
Вечером её пригласили в кабинет начальства. Он находился на пятом этаже в конце коридора, за тяжелой добротной дверью. Внутри было темно, свет был только от настольной лампы. Стены были обшиты тёмным деревом, массивный стол с накрытым ужином, кожаные кресла. За столом сидел Дмитрий.
Он тут же поднялся, когда она вошла, и жестом указал на кресло напротив.
— Присаживайтесь, Регина.
Она села. На столе перед ней стояла тарелка. На тарелке — бифштекс. Большой, толстый кусок говядины, обжаренный снаружи и почти сырой внутри. Кровь выступила на поверхности, смешиваясь с соком. Регина почувствовала, как у неё выделилась слюна, она сглотнула.
Дмитрий сел напротив. Перед ним была такая же тарелка. Он взял нож и вилку, отрезал кусок и отправил в рот, Регина последовала его примеру. Мясо было идеальным. Тёплым, мягким, с тем самым вкусом, который ей был необходим.
Они ели молча, никто не нарушал тишину.
Когда тарелки опустели, Дмитрий отложил вилку, вытер губы салфеткой и посмотрел на неё. В его глазах больше не было той насмешки, которая была вчера днем. Теперь там было что-то другое, тяжёлое и изучающее.
— Регина, зачем ты соврала Кравцову? — спросил Дмитрий тихо. — Ты ведь не просто ученый, который нашёл редкий вирус. — Он подался вперёд, опираясь локтями о стол. — Я слышал, как ты говорила о метаболизме, о светочувствительности, о гемоглобине. Ты описывала симптомы. Но ты не сказала главного. Откуда в тебе это на самом деле?
Регина молчала. Она понимала, что правда сейчас для неё безопаснее лжи. Его препараты убивали людей, потому что он копировал слабое производное. Источник был в её крови, и пока он этого не узнает, он будет продолжать убивать.
— Хорошо, — сказала она. — Я расскажу, но вам придётся поверить.
Глава 17. Ниточка
Александр сидел за рабочим компьютером, и монитор бросал на лицо бледный свет. На столе лежала пачка сигарет, чашка с остывшим чаем. Он набрал номер знакомого в ФСБ, потом ещё одного. Разговоры были короткими и неутешительными.
— Санаторий? — переспросил знакомый голос в трубке. — Штерн, ты чего? Это закрытый объект, ведомственный. Даже не думай, я не могу дать тебе туда допуск. И никто не может, там режимная территория, и если твоя экспертесса туда поехала по вызову, значит, так было нужно.
— Она не вернулась, — сказал Александр.
— Значит, задержится. Не паникуй, в таких местах люди иногда ночуют. Это не тюрьма.
Александр бросил трубку. Он понимал, что они просто ничего не знают. Он открыл базы данных, вбил адрес, который указал Петрович. Всё, что он нашёл, — это скупые строчки: «Реабилитационный центр для сотрудников ведомства. Закрытая территория. Пропускной режим». Ни телефона, ни имени главврача, ни списка сотрудников. Только адрес и координаты.
Он откинулся на спинку стула и закрыл глаза. Ворваться на режимный объект — это было бы увольнение, а то и хуже. Он слишком хорошо знал систему, чтобы не понимать, чем заканчиваются такие попытки для тех, кто в ней служит.
Оставалось только ждать и копать. Копать так, как он умел, искать информацию, находить людей, которые там работали, выяснить, кто курирует этот санаторий. Он мог делать это тихо, без шума, по крупицам собирая то, что другие считали неважным. Это было единственное, что ему оставалось и он собирался это сделать.
Копать он начал с «хмыря» в дорогом костюме, который приставал к Регине на концерте. Открыл страницу клуба в социальной сети, нашёл альбом с фотографиями с той вечеринки, начал листать медленно и внимательно. Толпа, сцена, маски.
На очередном снимке он увидел её, Регина стояла у сцены, в чёрном комбинезоне со скелетом, с поднятыми руками, с закрытыми глазами, танцевала, полностью отдавшись ритму.
Он сохранил себе фотографию, стал листать дальше. На следующем снимке в глубине кадра был он сам — в дурацкой маске Бэтмена, стоящий у стены. А ещё через пару снимков, сделанных со стороны бара, в темноте у стены, Александр увидел его.
Мужчина в дорогом тёмном костюме, с холодным лицом. Он не танцевал, не пил. Он просто стоял и смотрел на Регину.
Александр увеличил снимок. Взгляд этого человека был красноречивее любых слов. В нём было столько вожделения, столько хищного, собственнического голода, что Александру стало не по себе. Так смотрят не на женщину, с которой хотят познакомиться, так смотрят на добычу, которую уже считают своей.
Он открыл программу распознавания лиц, загрузил фотографию. Система задумалась, а потом выдала результат: «Совпадений в базе МВД не обнаружено».
Александр откинулся на спинку стула. Он уже сталкивался с этим, значит, этот человек либо не гражданин России, либо работает в структурах, где данные не пересекаются с общей базой, ФСБ, ГРУ или что-то закрытое.
Тогда он открыл внутреннюю базу МВД и ввёл данные: «Шевченко Регина Ивановна».
Система загружалась долго, потом на экране появилась карточка. Стандартная анкета, фотография из документов. На снимке Регина выглядела уставшей, те же зелёные глаза, только волосы чёрные, собранные в хвост, бледная кожа. Она состояла на учёте как лицо, прибывшее с территории боевых действий, получившее временное убежище и гражданство в упрощённом порядке.
Александр начал читать. Данные о пересечении границы, справки о медицинском осмотре, направление на учебу в Воронеж, потом перевод в Москву, в ординатуру. Всё чисто, гладко, без единой зацепки. Ни родственников, ни близких контактов. В графе «Семья» — прочерк. В графе «Прежнее место жительства» — какой-то разрушенный городок на Украине, который больше не существовал на картах. Он попробовал искать её по социальным сетям через служебные программы. Ничего, ни одной страницы ВКонтакте, ни одного аккаунта в Телеграме. Она не вела соцсетей.
Ниточка обрывалась, но Александр не привык сдаваться
Глава 18 : «Volunteers of Eternity»
Александр вспомнил про вещдоки с Фрунзенской. Те самые, что он забрал из квартиры убитого учёного, Марка Гринберга. Он тогда велел сфотографировать стол, но часть бумаг всё равно изъял и сдал в камеру хранения. Оформил как «не представляющие ценности, но относящиеся к делу». Сейчас он жалел, что не забрал их домой.
Он подошёл к сейфу, набрал код, достал большой пластиковый пакет. Внутри — пахло пылью и старой бумагой. Он высыпал содержимое на стол.
Чего там только не было: пожелтевшие вырезки из советских газет с размытыми фотографиями, какие-то квитанции, обрывки записей, старые журнальные листы с загнутыми уголками. Гринберг был скрупулёзным архивариусом, но в его коллекции царил хаос.
Александр начал перебирать бумаги. Пальцы скользили по шершавой бумаге, переворачивали страницы и вдруг наткнулись на глянец.
Это был лист, вырванный из английского музыкального журнала. Датировка в углу страницы март две тысячи первого года. На снимке музакальная группа: четверо парней в чёрной одежде и девушка в чёрном платье, волосы падают на лицо. Она стояла чуть боком, лицо в тени. Фотограф явно хотел скрыть её черты, но не смог убрать главного — линии скул, очертания губ, взгляда.
Подпись гласила:
«Volunteers of Eternity.
Vocals: Amélie Trudeau»
.
Александр замер. Он видел этот взгляд из под белой шапочки, видел его в клубе, когда она танцевала, видел его утром на своей кухне, когда она ела блины, на фотографии в паспорте Регины Шевченко.
Он достал из папки ещё фотографии, это были фотографии из институтского архива. На снимке 1988 года, среди коллектива сотрудников, он рассмотрел молодую женщину в белой халате. Тогда у неё была модная химическая завивка, и она выглядела немного моложе, но это было то же лицо, та же линия подбородка.
Александр распечатал паспортную фотографию Регины Шевченко, положил три снимка рядом на столе.
Три лица. Один человек.
Он откинулся на спинку стула. В кабинете было тихо, только тикали часы на стене. Он смотрел на эти три фотографии и чувствовал, как холодок пробегает по спине. Это было чем-то странным, какая-то мистика. Тогда он вспомнил холодность её кожи, ранку, которая сразу исчезла в месте укола иглы её слова: «Я долго живу».
Александр вбил в поисковик: «Volunteers of Eternity группа». Поиск выдал несколько ссылок. Большая часть вела на заброшенные форумы и сайты, которые не открывались или давно не обновлялись. Он кликнул на один из них.
Форум назывался «Готическая сцена нулевых». Там была тема, посвящённая группе. Последнее сообщение датировалось две тысячи двенадцатым годом. Александр пролистал страницы, кто-то выложил ссылку на альбом.
Он скачал его, в нетерпении открыл первый трек. Из колонок полилась музыка, тяжёлая, мрачная, с ритуальными барабанами и низкими гитарными рифами. А потом вступил голос.
Александр замер. Это был тот самый голос, низкий, чуть надтреснутый, с той самой странной, инфернальной интонацией. Она пела по-английски, но он узнал бы этот голос из тысячи.
Он слушал, одновременно ведя поиск дальше. В поисковой строке он вбил: «Amélie Trudeau». Поиск выдал несколько заметок про музыкальную группу. Одна заметка, десятилетней давности, была на сайте Международного комитета красного креста.
«Трое сотрудников МККК пропали без вести в Донбассе осенью 2016 года... Медицинский работник Амели Трюдо пропала во время обстрела лагеря Красного Креста»
Он откинулся на спинку стула ещё раз. В голове всё складывалось в одну картину. Амели Трюдо, иностранный медик, пропадает на границе с Россией. Регина Шевченко, беженка, пересекает границу с Россией той же осенью. Одно лицо, один голос, один человек.
Александр посмотрел на три фотографии на столе. В голове звучал её голос: «Я долго живу». Теперь он понимал, что это не фигура речи.
Глава 19. Иржина
Дмитрий смотрел, на неё, не мигая. В кабинете было тихо, только свет настольной лампы обрисовывал деревянные панели стен.
Регина — нет, сейчас она снова ощущала себя Иржиной — отложила вилку. Она провела языком по губам, собирая вкус крови и соли, и откинулась на спинку тяжелого кожаного кресла. Свет от лампы падал на её лицо, высвечивая бледную кожу и зелёные глаза, в которых сейчас плескалась память.
— Я родилась в тысяча шестьсот сороковом году, — начала она тихо. — В Чехии, в городке Литомержец недалеко от Праги. Мой отец был аптекарем.
Дмитрий чуть наклонил голову, внимательно слушая.
— Аптека была нашей жизнью. Я помню её лучше, чем что-либо другое: запах сушёных трав, порошков, воска, которым запечатывали горлышки склянок. У отца была огромная библиотека, книги по медицине, ботанике, алхимии. Он не запрещал мне читать. Наоборот, видя мой интерес, учил меня всему, что знал сам. Как смешивать настои, как отличать целебные коренья от ядовитых, как читать и составлять рецепты.
Она сделала паузу, и на её губах промелькнула тень улыбки.
— Я была странным ребёнком, меня не интересовали куклы или наряды. Я часами могла стоять у отца за плечом, наблюдая, как он растирает в ступке порошок, и задавала вопросы, на которые не каждый взрослый мог ответить. Когда мне исполнилось семнадцать, я уже работала в нашей лавке, стояла за прилавком, консультировала покупателей. Отец доверял мне, говорил, что у меня светлая голова, которая может принести семье пользу.
Дмитрий молчал, боясь спугнуть её откровенность.
— Однажды в лавку зашёл он, — продолжила Иржина, глядя мимо Дмитрия, — Местный герцог, молодой, красивый, в дорогом плаще и камзоле, со шпагой на боку. Он пришёл за лекарством от мигрени. Я приготовила для него настойку. И пока я смешивала компоненты, он стоял у прилавка и смотрел на меня с любопытством. А потом спросил, почему я добавила корень валерианы, а не лаванду, как было принято в рецепте. Я объяснила, что лаванда в его случае только усилит головную боль, а валериана успокоит нервы. Он удивился, сказал, что ни один аптекарь в Праге не рассуждает так.
Она вздохнула.
— Он стал заходить часто. Сначала за микстурами, которых ему на самом деле не требовалось так много, потом просто поговорить. Он приносил мне книги, которые было не достать в нашем городке. Мы спорили об алхимии и медицине, о том, можно ли продлить жизнь с помощью науки. Он был умён и он видел во мне не просто дочку аптекаря, а равного собеседника. — Она помолчала. — Потом он пришёл в наш дом официально, просить моей руки.
— И твои родители? — спросил Дмитрий.
— Они были в ужасе и в восторге одновременно. Герцог! Для простой семьи аптекаря, это было невероятно. Родители боялись, что я не выдержу жизни в высшем свете, что мой острый язык и любовь к наукам навлекут на меня беду.
В комнате повисла тишина. Дмитрий смотрел на неё, и в его глазах читалось не просто любопытство, а какое-то странное восхищение.
— И вы поженились? — спросил он тихо.
— Да. Сыграли красивую свадьбу, обвенчались в костёле. Я была в белом платье из лучшего шёлка, который он заказал для меня в Вене. Весь город праздновал. — Иржина горько усмехнулась. — Я думала, что это начало моей счастливой жизни. И поначалу это было так.
Она подняла глаза на Дмитрия и во взгляде была холодная пустота.
— Ты хотел знать, откуда во мне это, Дмитрий? — спросила она. — Это случилось через год после свадьбы. В нашу первую годовщину.
Глава 20. Клятва на крови
— Он был одержим кровью, — продолжила Регина, глядя на лампу. — Не в том смысле, в котором ты подумал. Он изучал её, как она течёт, как сворачивается, как взаимодействует с различными веществами. У него в подвалах была лаборатория, куда не допускали никого. Он смешивал кровь животных, человеческую кровь, травы, минералы. Вёл записи, искал секрет вечной жизни.
Дмитрий слушал, затаив дыхание. Он забыл про остывший кофе в чашке, про свои планы, про то, что держит её здесь силой. Сейчас он был просто человеком, который слушает историю, казавшуюся сказкой.
— В нашу первую годовщину, — голос Иржины стал тише, — он предложил мне ритуал. Сказал, что это древняя клятва верности, которую практиковали алхимики. Мы порезали себе запястья кинжалом и соединили кровь. Он сказал: «Теперь мы всегда будем вместе, где бы ты ни была, в этом мире или в другом».
Она помолчала, и в её глазах промелькнула тень.
— Через неделю я тяжело заболела. Лихорадка, жар, боль во всём теле, такая, что я не могла ни лежать, ни стоять. Я бредила, служанки думали, что я умираю. Муж не отходил от моей постели. А когда я очнулась, он открыл мне свою тайну, что ему было двести лет. И таким его сделал учитель, старый алхимик, который был одинок и искал себе спутника. Так это и передавалось, через кровь, через ритуал.
— И ты осталась?
— Мне было девятнадцать лет, Дмитрий. Я была влюблена и думала, что это дар. Мы прожили вместе много лет, пока в Чехию не пришёл инквизитор Йиндржих Франтишек Бобли. Он обвинил нас в колдовстве. Графа сожгли на площади, а мне удалось бежать.
Она выпрямилась в кресле, и в её голосе появилась сталь.
— Тогда началась моя долгая жизнь, — голос Регины стал глуше, она смотрела в никуда, словно видела там картины прошлого. — Я была крестьянкой, проституткой, любовницей, женой, монахиней, приближённой королей. Я жила в разных странах Европы, но вы должны понимать одну простую вещь о тех веках, женщина не была человеком, она была собственностью. Сначала она принадлежала отцу, потом мужу. Если мужчины не было, она была никем, добычей, которую мог забрать любой, у кого есть шпага и власть.
Она помолчала, собираясь с мыслями.
— Я скиталась по германским землям. У меня не было ни имени, ни прошлого. Чтобы меня не сожгли как ведьму за то, что я не старею и знаю грамоту, я вышла замуж за местного кузнеца, он был добрым, но глупым. Я жила с ним, стирая бельё и воспитывая его детей, пока он не умёр от воспаления легких. И знаешь, что я почувствовала? Не горе, панику. Потому что без него меня бы выгнали из дома, а по дороге затравили бы собаками.
Она горько усмехнулась.
— Потом я была проституткой в портовом Марселе. Не потому, что мне это нравилось, а потому что это был единственный способ получить крышу над головой и еду. Женщина на улице могла выжить только так и это было унизительно. Мой хозяин считал меня своей собственностью, но я была той собственностью, которая могла перерезать ему горло во сне.
— Вы были и любовницей, — напомнил Дмитрий.
— Да, любовницей, это была самая выгодная работа для женщины без мужа. Я была любовницей богатого купца в Венеции. У меня были шелка, драгоценности, слуги, но всё это принадлежало ему. В любой момент, когда он устал бы от меня, я оказалась бы на улице с голой задницей. Я научилась быть умной, обольстительной, незаменимой в постели и в беседах, чтобы удержаться на этой вершине.
Регина перевела дыхание.
— Когда я устала притворяться и рисковать, я ушла в монастырь. Монахиня это тоже брак, только с Богом. Там была тишина, покой и книги, я переписывала медицинские трактаты в скриптории. Но и там мной управляли мужчины — аббаты, епископы, я была заперта в стенах, как в клетке.
— А короли? — спросил Дмитрий, и в его глазах читался неподдельный интерес. — Ты была чьей-то фавориткой?
— О, это была моя вершина. Я была фавориткой при дворе короля Людовика XV, но за моей спиной стоял Герцог Шуазель — министр иностранных дел. Он стремился вернуть Франции статус великой державы. Я была его инструментом, его голосом, красивой куклой, он продвигал меня, он давал мне роли, решал, какие слова я буду говорить и я шептала эти слова королю на ухо. Моя власть была иллюзией, он позволял мне играть в эту игру, пока я была полезна, и пока он был жив.
— А потом? — спросил Дмитрий.
— При любой возможности, я продолжала учиться, — продолжила Регина. — В те годы женщинам не разрешали учиться, посещать лекции и анатомические театры. Поэтому я стригла волосы, надевала мужское платье, бинтовала грудь и ходила в анатомический театр, где хирурги проводили операции. Сидела на задних рядах, старалась не привлекать внимания и запоминала каждое движение скальпеля. Это было унизительно — прятаться, притворяться, рисковать, но это был единственный способ получать знания.
Она помолчала, глядя на лампу на столе.
— А потом я снова стала молодой вдовой, престарелый муж умер, денег хватало, и я могла позволить себе путешествовать. Однажды вечером в Париже я пошла в театр на «Даму с камелиями». Сидя в ложе, я заметила, что на меня смотрит мужчина — немолодой, но с живыми глазами и военной выправкой. В антракте он подошёл и представился князем Дмитрием Борисовичем Голицыным. Спросил, почему я смотрела на главную героиню так, будто она меня раздражает.— Раздражает, — ответила я. — Она пожертвовала собой ради чужой репутации и умерла в одиночестве, а её возлюбленный через год найдёт утешение с другой. Это не трагедия, это статистика.
Он рассмеялся и сказал, что я первая, кто заставил его взглянуть на эту пьесу иначе. Мы проговорили весь антракт, а потом и весь спектакль — о путешествиях, о политике, о людях. Заговорили и о медицине, он интересовался новыми методами лечения, а я знала о них больше, чем все профессора вместе взятые. Говорили о том, как смешно и страшно устроен мир.
Она улыбнулась, но в её глазах промелькнула тень.
— В ту ночь он остался у меня и ещё много ночей после. Это была не страсть, а скорее одиночество, которое вдруг нашло отклик. Мы оба были чужими в этом городе. Он называл меня «моя маленькая колдунья». А через месяц предложил переехать в Россию. Сказал: «Иржина, в Петербурге вам будет, где развернуться. И я буду рядом». Я согласилась, потому что устала скитаться, мне хотелось осесть.
Она перевела дыхание.
— На скопленные деньги я сняла небольшой особнячок в Петербурге. На первом этаже открыла лавку, торгующую горячим шоколадом. В те годы это было почти неслыханно, чтобы молодая незамужняя женщина владела заведением и управляла им без мужского присмотра, вопреки всем патриархальным устоям.
Едва открыв шоколадницу, я сразу поняла, что за столиками с густым какао и хрупкими пирожными почти всегда сидели женщины. Тогда я сделала то, чего не делал никто вокруг, — устроила в глубине заведения отдельный дамский туалет. С тех пор лавка перестала быть просто лавкой. Дамы могли часами оставаться за мраморными столиками, не торопясь, тихо обсуждая чужие болезни, семейные тайны и собственные страхи, зная, что здесь есть место, куда можно уйти и вернуться, не вызывая лишних вопросов.
Но в Петербурге быстро поползли слухи. Сплетничали, будто я его тайная внебрачная дочь, будто он снял для меня этот особняк, и я живу на его деньги. Меня это устраивало. Пока все считали, что за мной стоит Голицын, никто не смел меня тронуть, ни один человек в Петербурге. Его имя было моей охранной грамотой.
— А вы не боялись, что он обидится на эти слухи?
— Он знал и его это забавляло. Однажды сказал: «Иржина, пусть думают что хотят. Мне это льстит, а вам — защита». Он приходил пить кофе с перцем, мы долго разговаривали, я лечила его старческие болячки. Он был моей защитой. А я — его тихой гаванью.
Она замолчала, потом добавила тише:
— А потом грянула революция. Князя арестовали, он чудом избежал расстрела и уехал в Крым, а оттуда — за границу. Он звал меня с собой. А я... я не поехала. Потому что не хотела разрушать его семью. Мы больше никогда не виделись.
— Я осталась в России и потеряла всё. Шоколадницу, капитал, налаженную жизнь. Мне пришлось снова бежать, как крысе с тонущего корабля, в Англию. И там я пошла работать в госпиталь, работала сестрой милосердия. А вокруг стремительно менялся мир. Старые империи рушились, на карте появлялись новые страны, и вместе с ними — новые правила.
— И что изменилось? — тихо спросил он.
— Изменилось всё, Дмитрий. Первая мировая война сломала старый мир. Пока мужчины убивали друг друга в окопах, мы, женщины, делали мужскую работу, нам пришлось встать к станкам, сесть за руль машины. Мы получили право голоса и поняли, что можем справляться без них.
Она сделала глоток воды.
— А потом была Вторая мировая, — продолжила Регина, и её голос стал глуше. — Я лечила солдат в медицинских поездах. Я видела, как женщины вставали во главе заводов, как они становились врачами, инженерами, летчицами. Когда война закончилась, я впервые за триста лет почувствовала, что больше не обязана принадлежать мужчине. Мне не нужно было искать покровителя, чтобы выжить. Я могла снять квартиру, поступить в университет и работать, не оглядываясь на то, кто мой хозяин. Только тогда я выдохнула, стала по-настоящему свободной.
Она перевела дыхание, глядя на тени на стене.
— После войны я оказалась во Франции. Мне нужны были документы, чтобы вернуться в Советский Союз — я хотела попасть туда, где могла бы заняться настоящей наукой, а не прозябать в послевоенной Европе. Там я вышла замуж за престарелого русского посла. Это был брак по расчёту. Он был стар, болен, и я ухаживала за ним до самой смерти — не из корысти, а потому что иначе было нечестно. Взамен я получила советское гражданство и легенду. В СССР я приехала в статусе его дочери — с документами, новой биографией и чужим именем. Окончила институт, пришла в вирусологию.
Она посмотрела на Дмитрия, и в её глазах промелькнула тень той одержимости, которая когда-то вела её вперёд.
— И тогда у меня появилась цель, а не просто желание выжить. Я хотела найти лекарство от рака. Я видела, как эта болезнь пожирает, как она не щадит никого — ни стариков, ни детей. Я хотела остановить её. Это стало моим смыслом жизни, моим искуплением за все те годы, что я прожила, не старясь. И я начала изучать свою кровь.
Она замолчала и в комнате повисла тяжёлая тишина.
— Я рассказала вам всё, Дмитрий, — сказала она наконец, и в её глазах больше не было пустоты. Там была усталость длиной в триста лет. — Теперь вы знаете, кто я на самом деле. И что вы будете с этим делать?
Дмитрий взял нож для стейка и протянул ей рукоятью вперёд.
— Докажи.
Регина полоснула ножом по ладони. Он увидел, как кровь выступила тёмной густой линией и стала стекать по руке. Через пол минуты она остановилась, ещё через две рана превратилась в розовую черту. Через пять от неё осталась белёсая нить.
Дмитрий долго смотрел на её руку. На то место, где минуту назад зияла рана, а теперь осталась лишь тонкая розовая полоска,и та стремительно бледнела. Он смотрел так, как смотрят на чудо, в которое не хочется верить, но от которого невозможно отвести глаз.
Глава 21. Условия
— Будем работать, Иржина, — сказал Дмитрий. — Работать.
Он откинулся на спинку кресла. В его глазах больше не было того хищного блеска, который она видела в клубе. Теперь там была холодная, сосредоточенная решимость.
— Кравцову не говори ничего, — продолжил он. — Для него ты останешься гениальным учёным, которая уколола себе экспериментальную сыворотку. Это будет лишь наша тайна. — Он помолчал, глядя на неё. — Твои условия, Иржина?
Регина не стала раздумывать. Она слишком долго жила, чтобы торговаться впустую.
— Препарат в обмен на полную свободу, — сказала она ровно. — Никаких убитых людей ради науки, никаких бомжей с вокзалов. Никаких опытов на тех, кто не давал согласия.
Дмитрий чуть прищурился, но не перебил.
— Доступ в интернет и мобильная связь, — продолжила она. — Я не собираюсь сидеть в информационном вакууме. Мне нужны статьи, базы данных, возможность консультироваться. И ещё — жить я здесь не хочу. Мне нужна нормальная кровать, а не казённая койка в советском номере, где пахнет хлоркой. И мои личные вещи из квартиры.
Дмитрий слушал её, и на его губах появилась лёгкая, почти незаметная улыбка. Он не привык, чтобы с ним торговались. Но с ней это было... интересно.
— Свобода, — сказал он, словно пробуя слово на вкус. — Ты понимаешь, что полной свободы я тебе дать не могу. Ты слишком ценна и слишком опасна. Но я могу дать тебе больше, чем просто открытую дверь, за которой всё равно стоит охрана.
Он подался вперёд.
— На территории санатория есть домики для персонала, отдельные, с удобствами. Я выделю тебе один, это будет твоя территория. — Он сделал паузу. — Тебе разрешат передвигаться по территории свободно. Не только в лабораторию и обратно, но и в парк, в столовую, куда захочешь. И я оформлю тебе зарплату, официально, как научному сотруднику. Ты будешь получать деньги за свою работу.
Регина смотрела на него, пытаясь понять, где здесь подвох.
— А если я захочу уехать? — спросила она.
— Пока не захочется. — Дмитрий пожал плечами. — Ты будешь работать здесь. В бюро пришлось заявление об увольнении по собственному желанию. А за вещами можешь съездить завтра после обеда. Я дам водителя, он тебя отвезёт и привезёт обратно.
Она помолчала, потом кивнула.
— Хорошо. Но я хочу, чтобы ты знал, если я увижу, что кто-то снова умирает от твоих экспериментов, я остановлюсь, не стану работать. И никакие угрозы меня не сдвинут с места.
Дмитрий встал, обошёл стол, остановился за её креслом. Она почувствовала его запах. Он наклонился к ней, опершись руками о подлокотники кресла.
— Договорились, — сказал он тихо. — Домик подготовят к завтрашнему утру. — Он выпрямился и пошёл к двери. У порога обернулся. — И ещё, Иржина. — В его голосе было что-то новое, какой-то странный, почти собственнический оттенок. — Для меня ты Иржина, мне нравится это имя.
Дверь закрылась. Регина осталась одна в тёмном кабинете, глядя в окно, за которым бушевал ветер.
Глава 22. Звонок
Квартира на Волжском пропахла табаком. Александр ходил из угла в угол, как загнанный зверь в клетке. Пепельница на столе уже переполнилась, и он, не глядя, тушил окурки один за другим. Мадам сидела на спинке дивана и неотрывно следила за ним желтыми глазами, в которых читалось крайнее неодобрение.
Внутри всё кипело от бессилия. Он привык действовать, привык искать, находить и спасать. А сейчас он просто сидел в своей квартире и ничего не мог сделать.
Телефон зазвонил резко, неожиданно, прорезав тишину. Александр бросился к столу, схватил трубку, даже не посмотрев на экран.
— Штерн.
— Александр, — голос был спокойный, ровный, почти без эмоций. — Это Регина.
Он замер. На секунду ему показалось, что он ослышался.
— Регина? — выдохнул он, и в его голосе смешались злость, облегчение и какая-то новая, пугающая его самого осторожность. — Где ты? Что случилось? Почему ты не отвечала? Я...
— Послушай меня, пожалуйста, — перебила она его мягко, но твёрдо. — Я звоню, чтобы сказать, что со мной всё в порядке. Я в безопасности.
— В безопасности? — Александр почувствовал, как внутри поднимается волна злости. — Я звоню тебе с позавчерашнего вечера! Твой водитель сказал, что ты осталась в этом чёртовом санатории! Что значит «в безопасности»?
— Мне предложили интересную работу, — сказала она, словно не слыша его. — Очень интересную. Я ухожу из судмедэкспертизы.
— Что? — Александр не поверил своим ушам. — Ты шутишь? Тебя там держат? Скажи мне, тебя там держат силой?
— Я не могу сейчас ничего объяснять, — голос оставался пугающе ровным. — Но я прошу тебя, закрой дела бомжей. Все три. Иначе у тебя будут проблемы.
Александр задохнулся от возмущения. Он сжал телефон так, что побелели костяшки.
— Проблемы у меня будут? Регина, ты понимаешь, о чём ты меня просишь? Это мои дела! Это мои нераскрытые убийства! Я не могу просто взять и закрыть их!
На том конце провода повисла долгая, звенящая тишина. Александр слышал ее дыхание, оно сбилось. Впервые за весь разговор она потеряла свою пугающую ровность.
— Ты должен это сделать, — наконец сказала она, и в ее голосе послышалась настоящая боль. — Забудь, Александр. Забудь всё, что ты видел. Это слишком опасно. Закрой дела, это нужно для твоего же блага.
— Для моего блага? — горько усмехнулся он. Ты думаешь, я могу просто взять и забыть?
— Ты не понимаешь, с кем связался. — Её голос снова стал твёрдым, но теперь в нём слышался страх. — Они уничтожат тебя.
— Не ищи меня, — сказала она, наконец. — Так надо. Я в порядке, правда.
— Регина, подожди...
— Прощай, Александр.
Гудки. Короткие, равнодушные.
Александр стоял посреди комнаты, глядя в стену. Он перевёл взгляд на стол, где лежали три её фотографии и отчётливо осознал одну вещь, что не хочет её отпускать от себя.
Он не поверил ни одному её слову о том, что она в безопасности и собирался это доказать.
Глава 23. Дуплекс
Домик, в который её поселили, стоял на краю территории, почти у самого леса. Это был дуплекс — аккуратно, обшитый светлым деревом, разделённый на две части глухой стеной. Внутри пахло свежей краской и новой мебелью.
Планировка была простой, но удобной. Маленькая прихожая с вешалкой и полкой для обуви, кухня-гостиная с небольшим диваном, столом и телевизором. Спальня с широкой кроватью, застеленной качественным, не казённым бельём, и большим шкафом. В совмещённом санузле блестела новенькая душевая кабина. Всё чисто, функционально, безлико.
Регина подошла к окну. За стеклом стеной стоял лес: сосны, ели, мокрый от дождя мох. Красиво и тоскливо, как декорация к фильму, в котором она не хотела сниматься.
Водитель ждал её у машины. Хмурый мужчина в чёрной куртке, который не задавал вопросов.
Поездка в Москву заняла около часа. Когда они подъехали к её дому, Регина почувствовала странный укол в груди. Она прожила здесь несколько лет. Эта квартира была её крепостью, её маленьким мир с видом на реку. Теперь она возвращалась сюда как гостья.
Она поднялась на третий этаж, открыла дверь. Вещей у неё оказалось на удивление мало. За триста лет она привыкла к минимализму. Несколько коробок с книгами — по медицине, вирусологии, истории. Одежда, в основном тёмная, практичная. Синтезатор «Yamaha», который она купила в Канаде. Карабин из ванной и маленькая шкатулка с безделушками, которые не имели материальной ценности, но были памятью.
Она собирала вещи быстро и методично. Сложила книги, надела чехол синтезатор. Затем достала телефон, сфотографировала комнаты — всё цело, чисто, ничего не разбито. Отправила фотографии хозяйке.
Набрала её номер.
— Здравствуйте, Анна Петровна. Это Регина. Я съезжаю. Да, срочно, по работе. Залог можете не возвращать, оставьте себе за неудобства. Ключи я положу в почтовый ящик. Спасибо вам за всё.
Она отключилась, не дожидаясь ответа. Положила ключи в конверт, и когда уходила бросила их в почтовый ящик.
Водитель помог ей загрузить коробки и чемодан в багажник. Синтезатор он нёс с особой осторожностью.
Когда машина выезжала со двора, Регина обернулась. Сталинка осталась позади — серая, молчаливая, с окнами, в которых зажигался вечерний свет. Она больше не принадлежала ей, как и всё остальное в этой жизни.
Они вернулись в санаторий уже в сумерках. Водитель занёс вещи в домик, пожелал спокойной ночи и уехал. Регина осталась одна.
Она поставила книги на полку, подключила синтезатор к розетке, повесила одежду в шкаф. В маленькой кухне нашлась посуда — пара тарелок, чашка, чайник. В холодильнике — бутылка воды и упаковка сыровяленого мяса. Кто-то позаботился.
Регина села на кровать. За окном шумел лес, в доме было тихо, спокойно и очень одиноко. Она провела рукой по синтезатору, коснулась клавиш. Пальцы сами нашли знакомую мелодию, но играть не стала.
Она легла на кровать, не раздеваясь, уставилась в потолок и стала ждать завтрашнего дня, первого дня её новой работы.
Глава 24. Завтрак
Утром сотрудники потянулись к бетонному корпусу — тому самому, где располагались лаборатории и административные кабинеты. Регина вышла из своего домика в половине восьмого, застегнув куртку под горло. Над лесом висел туман, воздух был сырой и холодный. Она пошла следом за людьми, которые шли молча, сонно, привычно.
Столовая находилась на первом этаже. Большой зал, длинные столы, пластиковые стулья. Пахло кашей и кофе. Народу было немало — человек тридцать, может, больше. Врачи, лаборанты, санитары. Все они ели, разговаривали, смеялись. Обычная утренняя жизнь закрытого учреждения.
Регина взяла на раздаче тарелку с кашей, кусок хлеба, стакан чая. Она села за свободный стол у окна, поставила поднос и взяла ложку.
Доктор Кравцов заметил её сразу. Он стоял у раздачи, и вдруг его лицо просияло, он что-то сказал поварихе, та быстро устремилась на кухню, неся оттуда стакан. Кравцов взял стакан и направился к её столику.
— Доброе утро, Регина, — сказал он, ставя перед ней стакан. Внутри была тёмно-рубиновая жидкость. — Гранатовый сок, будете брать каждое утро на раздаче.
Регина посмотрела на стакан, потом на него.
— У вас очень низкий гемоглобин, — пояснил Кравцов, присаживаясь напротив. — Я видел результаты ваших анализов. Для обычного человека это было бы критично. Для вас, с вашим метаболизмом, — он чуть улыбнулся, — это объяснимо, но всё равно требует коррекции. Гранат, свёкла, красное мясо. Я распорядился, чтобы вам готовили отдельно. Никаких полуфабрикатов.
— Спасибо, — сказала Регина.
Она взяла стакан и сделала глоток. Сок был кисло-сладкий, терпкий, с металлическим привкусом.
— После завтрака я провожу вас на рабочее место, — сказал Кравцов, поднимаясь. — Лаборатория на втором этаже. Там есть всё необходимое — Он помолчал. — Я понимаю, что для вас, возможно, тяжело возвращаться к своим записям в таких обстоятельствах. Но я хочу, чтобы вы знали, мы не пытаемся вас использовать, мы пытаемся спасти людей. Тех, кто сейчас на фронте, тех, кто умирает от ран, которые можно было бы вылечить.
Регина смотрела на него. В его глазах была искренность, настоящая, не наигранная. Он верил в то, что говорил, верил, что делает правильное дело.
— Я понимаю, — сказала она тихо.
Кравцов кивнул и отошёл, оставив её одну за столом. Регина отпила ещё глоток сока. Посмотрела в окно, на туман, который медленно поднимался над лесом. Через полчаса она поднимется на второй этаж. Войдёт в лабораторию. Откроет свои папки и начнёт работать, не на Дмитрия, не на государство, на себя. Потому что где-то в этих записях, в этих формулах, в этих трёхстах годах её жизни, скрывался ответ на вопрос, который она задавала себе с тех самых пор, как очнулась после лихорадки в замке князя.
Как перестать быть тем, кем она стала?
Глава 25. Свидетельница с собачкой
Дни тянулись за днями, похожие один на другой, как серые вагоны товарного поезда. Александр закрыл дела бомжей, подписал постановления, отправил в архив. Начальство было довольно, Грибов даже похлопал его по плечу, сказав, что он наконец-то взялся за ум. Но Александр не чувствовал удовлетворения.
Оставалось дело профессора. Оно висело на нем мёртвым грузом, не давало спать, царапало изнутри. Убийца не оставил ни отпечатков, ни свидетелей, ни мотива.
«Я что-то упускаю», — думал он, глядя в окно кабинета.
Он взял куртку и поехал на Фрунзенскую.
Квартира, где убили учёного, уже начала новую жизнь. Дверь была открыта, новые хозяева делали ремонт. Рабочие в грязных спецовках выносили обломки старой мебели, ободранные обои, какие-то коробки.
Александр вошёл внутрь. От запаха пыли запершило в горле.
— Хозяева где? — спросил он у бригадира.
— Уехали. Сказали, вынести всё лишнее, мы и выносим.
В квартире не осталось ничего. Пустые стены, оголённый пол. Александр прошёлся по комнатам, понимая, что здесь больше ничего не найти. Всё, что могло быть уликой, уже уехало на свалку.
Он спустился вниз, к мусорным контейнерам. Там, среди баков, стояли строительные мешки. Александр вздохнул и начал копаться в чужом мусоре. Не самое достойное занятие для майора уголовного розыска, но он слишком часто находил ответы там, где другие не смотрели.
В мешках была кипа бумаг — старые журналы, распечатки, черновики, в которых он ничего не понимал. Видеокассеты с советскими фильмами, аудиокассеты. Музыкальная подборка профессора была однообразной: шансон, Окуджава, Розенбаум, «Любэ». Родная эстрада, как выразился сам Александр, отряхивая руки.
И вдруг среди этого музыкального хлама он наткнулся на коробку без обложки. Внутри лежал чёрный диск, на котором было написано по-английски:
Volunteers of Eternity
.
Александр усмехнулся. Теперь он уже точно знал, что Гринберг собирал материалы о Регине.
Он сунул диск во внутренний карман куртки и продолжил копаться дальше. На самом дне мешка, под какими-то старыми тряпками, его пальцы наткнулись на глянцевую обложку. Он вытащил журнал. Это был глянцевый итальянский журнал на дорогой бумаге. На обложке красовался заголовок: «Супруги Аньелли: камень, который строит будущее».
Александр открыл журнал. На развороте была большая фотография. На фоне светлых, вырубленных в скале блоков карьера стоял мужчина лет сорока, широкоплечий, с крепкой, спортивной фигурой. На нём была рубашка с закатанными до локтя рукавами и стильный жилет, перепачканный белёсой каменной пылью. Загорелое, обветренное лицо с волевым подбородком, тёмные волосы с благородной проседью на висках и пронзительный, чуть насмешливый взгляд. Рядом с ним стояла Регина. Волосы русые, уложенные в аккуратную прическу, спокойный взгляд и легкая, сдержанная улыбка. На ней был элегантный светлый деловой костюм, идеально скроенный пиджак и брюки, которые подчеркивали стройность её фигуры, из-под пиджака виднелась белоснежная блузка. Она стояла очень близко к мужчине и по-хозяйски приобнимала его за талию, её пальцы уверенно лежали на его жилете. В этой позе читалась абсолютная личная близость.
Подпись под фото гласила: «Супруги Аньелли: камень, который строит будущее». В статье рассказывалось об их совместной компании по добыче и обработке камня, которая за несколько лет стала одной из ведущих в Тоскане. Александр смотрел на эту фотографию и чувствовал странный укол ревности. Она улыбалась этому мужчине так, как никогда не улыбалась ему. И в этом светлом деловом костюме она была совершенно другой — не судмедэкспертом с холодными руками, а успешной, богатой женщиной из другого мира.
«Италия. Значит, она была и там», — констатировал Александр, листая страницы. Он вспомнил статью из Красного Креста про, пропавшую, Амели Трюдо. А теперь вот София Аньелли. Сколько же их было?
Он уже собирался уходить, как вдруг рядом раздалось тявканье. Александр обернулся. У подъезда стояла пожилая женщина в пуховике, с маленькой пушистой собачкой на поводке.
— Молодой человек, вы чего там, в мусоре-то копаетесь? — спросила она с любопытством. — Ремонт, что ли, выкинули хорошие вещи?
— Работаю, — коротко ответил Александр, отряхивая перчатки. — Милиция.
Бабушка тут же оживилась.
— А! Так вы по поводу убийства-то? Ну, того, в сорок второй квартире?
Александр замер.
— Вы что-то видели? — спросил он, подходя ближе.
— Да, я тут поздний вечер с Бубликом гуляю, бессонница, — она кивнула на собачку. — И вот, числа этак пятнадцатого, спускаюсь с Бубликом, а у лифта мужчина стоит. В костюме, дорогом таком, тёмном. Лицо такое... холёное. Глаза холодные. Он наверх поднялся, а минут через двадцать спустился на улицу какими-то папками в руках. Быстро так шёл, чуть меня не сбил.
У Александра перехватило дыхание. Он достал телефон, открыл фотографию, которую сохранил с сайта клуба «Мрак». На ней был запечатлен мужчина в темном костюме, стоящий у стены и смотрящий на Регину.
— Этот? — спросил он, поворачивая экран к бабушке.
Женщина прищурилась, поправила очки.
— Он самый! — уверенно кивнула она. — Вот эти глаза, я их запомнила. Как у мёртвой рыбы. Это он, милок. Точно он.
Александр медленно убрал телефон. Внутри всё сжалось в тугой узел. Теперь он точно знал, кто убийца профессора и что причина убийства связана с Региной.
Он сел в машину. Уже смеркалось, улица тонула в серых ноябрьских сумерках. Он завёл двигатель, но не поехал. Достал из кармана чёрный диск, покрутил в руках. Оставалось только выяснить, кто этот мужчина, с холодными глазами, тот, что стоял в клубе и смотрел на Регину, тот, чьи следы вели к убийству Гринберга.
Глава 26. Игра в покорность
Санаторий, начало декабря
Дни в санатории потекли своим чередом, подчиняясь строгому распорядку. Утром — завтрак в столовой, где Кравцов неизменно ставил перед ней стакан гранатового сока, потом — лаборатория.
Наука не стояла на месте за те годы, что Регина провела в бегах и смене паспортов. Оборудование здесь было новейшим: центрифуги, микроскопы с цифровой визуализацией, инкубаторы. Но главное — в соседней комнате стоял мощный компьютер и Кравцов дал ей к нему доступ.
— Для анализа данных, — сказал он. — Только для анализа.
Регина усмехнулась про себя. Анализ данных был инструментом, который она освоила в совершенстве. Она загружала в нейросеть результаты тестов, графики регенерации, последовательности аминокислот. Искусственный интеллект обрабатывал их за секунды, выстраивал модели, которые человек не смог бы просчитать за годы. Иногда машина находила закономерности, которые она сама не замечала. Иногда, подсказывала, где искать ошибку. Это был не костыль для неумелого исследователя, а продолжение её собственного ума, быстрое, безжалостно точное и не знающее усталости.
***
Она работала с крысами. Десятки белых зверьков в пластиковых боксах ждали своей очереди. Регина колола им модифицированные штаммы, приготовленные на основе её собственной сыворотки, но с добавлением современных стабилизаторов и катализаторов. Иногда ничего не происходило. Иногда мыши умирали. Но иногда…
— Смотрите, — сказала она Кравцову, поднимая стеклянный купол.
На дне сидела крыса с аккуратно зашитым разрезом на брюшке. Ещё вчера там была глубокая рана, которую она нанесла скальпелем для чистоты эксперимента. Сегодня края раны стянулись, покрылись молодой розовой кожей. Зверёк активно бегал по куполу, вынюхивая опилки. Регенерация тканей шла полным ходом, без отёка мозга, без судорог.
— Это прорыв, — выдохнул Кравцов, его глаза горели фанатичным блеском. — Если мы сможем масштабировать формулу…
— Не сможем, — ровно ответила Регина, снимая перчатки. — То, что работает на крысах, может убить человека. Я говорила вам об этом с самого начала.
Она врала. Наполовину, нейросеть уже подсказала ей, где именно кроется ключ от идеальной формулы, но она тянула время.
* * *
Дмитрий часто появлялся в лаборатории. Он не вмешивался в процесс, просто стоял у стеклянной стены, сложив руки на груди, и наблюдал за ней. Его взгляд был тяжёлым, ощутимым физически.
Ему было сорок пять. Возраст, когда мужчина уже знает себе цену, но ещё не начал сдавать. Он был хорошо сложен: широкие плечи, подтянутый живот, ни грамма лишнего веса. Дорогие костюмы сидели на нём идеально, подчёркивая спортивную фигуру. Тёмные волосы с проседью на висках, холодные серые глаза, волевой подбородок. Он выглядел как человек, который привык получать всё, что хочет. И сейчас он хотел её.
Его интерес к ней перестал быть чисто рабочим. Это было неизбежно. История её жизни, рассказанная за ужином в тёмном кабинете, будоражила его воображение. Женщина, которая пережила века. Женщина, которая выживала, подчиняясь королям, герцогам, инквизиторам. Она была ходячей энциклопедией выживания через покорность мужчине. И мысль о том, что он, Дмитрий Поляков, теперь стоит в этом ряду — сильных и властных мужчин, которым она отдавалась, чтобы жить, — сводила его с ума.
Он зашёл в лабораторию, когда Кравцов ушёл, закрыл дверь, подошёл к ней со спины.
— Ты так старательно работаешь, Иржина, — сказал он тихо, кладя руки ей на плечи.
Регина напрягалась, но не отстранялась. Она понимала правила этой игры. Чтобы выжить здесь, чтобы сохранить контроль над своими экспериментами, ей нужно было подчиниться, чтобы он думал, что владеет ею.
Она решила подыграть. Стать той покорной женщиной, которую он так хотел видеть.
* * *
В его спальне было тёмно. Тяжёлые шторы задёрнуты, свет только от одной настольной лампы. Дмитрий раздевал её медленно, смакуя каждую секунду. Снимал с неё одежду, пока она не осталась стоять перед ним в одних трусах, бледная, как мрамор.
— На колени, — приказал он.
Она опустилась. Он обошёл её кругом, касаясь пальцами её плеч, спины, талии. Затем достал из ящика стола наручники — тяжёлые, стальные, с кожаной обивкой. Застегнул их на её запястьях за спиной.
— Ты понимаешь, что я могу сделать с тобой всё, что захочу? — спросил он, наклоняясь к её уху.
— Да, — тихо ответила она.
Он уложил её на кровать, лицом вниз. Провёл рукой по её спине, по бёдрам. Затем взял стек — тонкую трость с кожаной оплёткой — и медленно, почти нежно, провёл им по её коже. Регина вздрогнула.
Первый удар был несильным. Второй — сильнее. Она закусила губу, чтобы не застонать. Он бил ритмично, размеренно, оставляя на её бледной коже розовые полосы. Боль смешивалась с чем-то другим, горячим и тягучим, что поднималось изнутри.
— Ты будешь послушной, Иржина? — спросил он, останавливаясь.
— Да.
Он расстегнул наручники, перевернул её на спину. И вошёл в неё — резко, без предупреждения. Она выгнулась, вцепившись в простыни. Он двигался медленно, ритмично, глядя ей в глаза. В его взгляде было что-то торжествующее, собственническое. Он заставлял её смотреть на него, не позволял отвести взгляд.
Он был хорошим любовником, расчётливым и умелым. Он знал, куда надавить, где прикусить, как заставить её тело выгнуться навстречу. Возможно, это была его собственная игра — доказать ей, что она не просто древняя реликвия, а живая женщина из плоти и крови. Возможно, он просто любил власть и умел её смаковать.
Он не был ей противен. За триста с лишним лет ей доводилось делить постель с самыми разными мужчинами: от пропахших лошадьми и потом рыцарей до немощных стариков. От многих из них разило болезнью, дешёвым вином, кислым потом или просто грязью. Дмитрий же был безупречно чистым. От него не пахло ничем отталкивающим — только дорогим парфюмом, свежестью и здоровьем. Он был хорошо сложен, его кожа была гладкой, а мышцы твёрдыми под пальцами.
К нему было приятно прикасаться. И это было самое мучительное, потому что её тело, истосковавшееся по прикосновениям, отзывалось на него против её воли. Тело помнило другие прикосновения, прикосновения Бернардо. Того, кто любил её по-настоящему, того, кто не требовал, не заставлял, не заламывал руки. Бернардо был другим, от него пахло солнцем, горным ветром и можжевельником, его руки были грубыми от работы с камнем, но нежными с ней. Он никогда не бил её, никогда не заставлял её стоять на коленях. Он обнимал её по ночам, и она чувствовала себя в безопасности.
А теперь она лежала под Дмитрием, чувствовала его тепло, его силу, и её тело предательски отзывалось на это. Она ненавидела себя за это, ненавидела его. Но её тело, измученное одиночеством и холодом, цеплялось за любое живое тепло, даже за тепло того, кто причинял ей боль.
После он не отстранялся, он поворачивался к ней, и она, словно подчиняясь древнему инстинкту, льнула к его груди. Ей так не хватало этого тепла — живого, сильного. А он был горячим, его сердце билось быстро и сильно. Она прижималась к нему, слушала этот ритм, и на секунду ей удавалось забыть, что она пленница.
Это была их созависимость — уродливая, искажённая, но от этого не менее реальная. Он нуждался в ней, чтобы доказать себе свою власть, чтобы обладать чем-то недоступным. А она нуждалась в нём, чтобы чувствовать себя живой. Он был её палачом, но он же был единственным источником тепла в её ледяной вечности. Она ненавидела его и одновременно цеплялась за него, как утопающий за соломинку.
Он гладил её по волосам, думая, что сломал её. А она лежала, прижавшись к его груди, впитывая его тепло, и ждала. Ждала момента, когда сможет закончить работу. Ей нужно было время, чтобы довести до конца формулу, которая остановит вирус в её крови. Не усыпить на время, а остановить навсегда. Она уже сделала первые шаги, уже поняла, где искать, оставалось только собрать всё воедино. И тогда она сможет разорвать эту цепь, даже если вместе с ней придётся оборвать и собственную жизнь.
Глава 27. Черная луна
Санаторий, конец декабря
Вечер опустился на санаторий тяжёлым серым одеялом. За окнами домика шумел ветер, раскачивая голые ветви сосен. Регина сидела за синтезатором, едва касаясь клавиш. Она играла тихую, тягучую мелодию и пела вполголоса. Музыка была единственным средством, что помогало ей не сойти с ума в этой золотой клетке.
Сквозняк прошелся по полу, шевельнув шторы, и она почувствовала его. Дмитрий всегда входил бесшумно, словно хищник, но дверь неизменно выдавала его холодным дуновением воздуха. Она не обернулась, продолжая играть.
Он прошёл в комнату, сел в кресло в углу. Она чувствовала на себе его взгляд — тяжёлый, изучающий. Это стало их странным ритуалом за последние недели. Он приходил, слушал, смотрел, а потом подходил.
Но сегодня всё было иначе. В воздухе висело напряжение, готовое вспыхнуть от любой искры. Дмитрий был мрачен, чернее тучи и она знала причину.
Сегодня она уничтожила все ампулы с готовым препаратом. Разбила их в раковине, удалила все записи с компьютера. И сделала она это потому, что двое заключённых умерли в страшных мучениях от её сыворотки.
Она колола крысам попеременно — то рабочую сыворотку, то нерабочую. Результаты получались хаотичными, одни крысы выживали, другие умирали. Это создавало видимость нестабильного, недоработанного препарата. И это давало ей время, которое ей было нужно, чтобы закончить свою собственную формулу.
Но Дмитрий решил провести испытания на людях. Он не стал ждать, пока она доведёт формулу до совершенства. Взял то, что было, и приказал применить на людях. Двое умерли в страшных мучениях. И именно это стало для неё последней каплей, ведь смерти были на её совести.
Дмитрий сидел в кресле, сжимая подлокотники, его челюсти были плотно сжаты, на скулах играли желваки.
— Ты понимаешь, что ты натворила? — его голос был тихим, но в нём звенела сталь. — Люди умерли из-за тебя.
— Они умерли из-за твоего желания ускорить процесс, — ответила Регина, не отрывая пальцев от клавиш. — Я предупреждала, что формула не готова.
— Ты знала, как это исправить! — рявкнул он, поднимаясь. — Ты саботировала работу!
Он подошёл к ней, резко схватил за плечо и развернул к себе. В его серых глазах полыхало пламя. Он выглядел как хищник, готовый к прыжку.
— Раздевайся, — приказал он.
Регина подчинилась, молча, скинула кимоно, что он ей подарил, оставшись посреди комнаты в свете фонаря, горевшего возле домика. Её бледная кожа казалась почти прозрачной.
Он не стал ждать. Схватил её за волосы, заставив опуститься на колени.
— Ты думала, что ты неприкосновенна? — прошипел он, нависая над ней. — Думала, что твои триста лет дают тебе право решать за меня?
Он ударил её по щеке — хлёстко, сильно, так, что голова мотнулась в сторону. Затем ещё раз, по другой щеке. Он не бил кулаком, только ладонью, но этого хватало, чтобы на бледной коже мгновенно вспыхнули красные следы.
— Открой рот, — приказал он.
Она подчинилась. И он заставил её давиться, грубо, безжалостно, входя глубоко в горло. Она задыхалась, слёзы текли по щекам, но он не останавливался. Он держал её за волосы, задавая жёсткий ритм, смотря на неё сверху вниз с холодным удовлетворением. Это было не удовольствие, это было унижение. Он хотел сломать её, стереть в порошок её многовековую гордость.
Потом он рывком поднял её, бросил на кровать, лицом вниз.
— Сейчас ты узнаешь, что бывает с теми, кто играет против меня, — сказал он.
Он вошёл в неё резко, без подготовки. Регина вцепилась в простыни, закусив губу до крови. Он двигался грубо, жёстко, вбиваясь в неё с силой, от которой сотрясалась кровать. Временами он останавливался, чтобы занести руку и с размаху опустить её на ягодицы. Звонкие шлепки эхом разносились по комнате, оставляя на её бледной коже пылающие красные отпечатки.
Он не давал ей забыться, заставлял её чувствовать каждую секунду этого унижения. Он брал её снова и снова, меняя позы, поворачивая её так, как ему хотелось, не обращая внимания на её стоны и слёзы. Он хотел, чтобы она запомнила это навсегда. Чтобы каждая клетка её тела знала, кто здесь хозяин.
Когда всё закончилось, он просто отстранился. Регина лежала на смятых простынях, глядя в стену. Тело ныло от боли, щёки горели, внутри всё саднило. Он не сказал ни слова. Просто оделся, взял со стола какие-то бумаги и вышел, хлопнув дверью.
Тишина в комнате стала оглушающей.
Регина медленно поднялась, её трясло. Она прошла в ванную, включила воду. Горячие струи били по плечам, но не могли смыть чувство грязи. Этот урок она усваивала не в первый раз за триста лет. Её снова использовали, снова кто-то решил, что имеет право распоряжаться её телом и её знаниями. Она смотрела на воду, уходящую в слив, и понимала, что снова хоронит свою мечту. Мечту помочь людям справиться с болезнями. Они не достойны этого, никто из них.
И в этот момент она поняла, что больше не может играть в эту игру.
***
Она вышла из душа, наспех оделась, пробралась в лабораторию через чёрный ход, от которого недавно украла ключ. Там, в холодильнике, среди других таких же, лежал небольшой контейнер с тремя шприцами. Она разработала этот препарат тайно, в часы, когда Кравцов отвлекался.
Это была не просто сыворотка-блокатор её вируса, это был трёхкомпонентный препарат.
Первый укол — ингибитор обратной транскриптазы. Он блокировал фермент, который вирус использовал, чтобы встраивать свою РНК в ДНК клетки. Без этого вирус не мог размножаться.
Второй — ингибитор протеазы. Он не давал вирусу разрезать свою длинную белковую цепочку на отдельные рабочие белки. Вирусные частицы получались неполноценными, неспособными заражать новые клетки.
Третий, самый важный, — ингибитор интегразы. Он блокировал фермент, который встраивал вирусную ДНК в геном клетки. Без этого вирус не мог закрепиться в организме навсегда.
Вместе они должны были уничтожить вирус полностью, стереть его из крови навсегда. Сделать её обычным человеком, смертным, уязвимым, настоящим.
И сейчас, глядя на три шприца в контейнере, понимала, остался последний шаг, проверить, как это работает на себе.
Она ввела себе содержимое, всех трёх шприцов и почувствовала, как холодный препарат разливается по венам.
Первые несколько часов ничего не происходило. Она лежала на кушетке в лаборатории, глядя в потолок, и считала минуты. А потом почувствовала, сначала лёгкое головокружение, потом тепло, разлившееся по всему телу. К раннему утру, её кожа стала тёплой, по-настоящему тёплой, а зеркало в лаборатории отразило женщину с лёгким румянцем на щеках, вирус отступал.
Вернувшись в комнату, она открыла ящик стола и достала маленький пакетик с белым порошком. Она ненавидела его, но сейчас он был необходим для смелости, чтобы руки не дрожали. Она высыпала всё на тыльную сторону ладони, вдохнула. Горький привкус обжёг горло, сердце забилось, выскакивая из груди. Мир стал ярче, резче.
Она вытащила из кармана куртки скальпель, прошла в ванную, встала перед зеркалом.
В её глазах не было страха, только усталость. Она провела лезвием по внутренней стороне предплечья слева, затем переложила скальпель в другую руку и сделала тоже самое с правой рукой. Кожа разошлась легко, словно бумага. Кровь — темная, густая, почти чёрная в свете лампы — выступила наружу и потекла вниз, капая на белый кафель.
Регина знала, что теперь умрёт, медленно истечёт кровью на полу этой душевой кабины. Блокатор не даст вирусу залечить раны.
Она макнула пальцы в кровь и провела по белой плитке. Потом ещё раз и ещё. Она рисовала свою боль, свои триста лет одиночества, свою ненависть к тем, кто делал её инструментом. Кровь стекала по стеклу, смешиваясь с каплями воды, превращая кабину в жуткое, багровое полотно.
Она села и запела. Тихо, надтреснуто.
«Я же своей рукою сердце твоё прикрою, можешь лететь и не бояться больше ничего. Сердце твоё двулико, сверху оно набито мягкой травой, а снизу каменное, каменное дно»*
Голос звучал в пустой ванной, отражаясь от кафеля. Сознание начало туманиться. Кровопотеря давала о себе знать в полную силу, по-настоящему.
В полубреду перед её глазами возник образ. Мужской силуэт в старинном камзоле. Герцог, тот, кто дал ей эту жизнь, тот, кто обещал всегда её найти.
«Иржина...» — звал он. Его голос звучал так знакомо, так тепло.
Она видела его руку, протянутую к ней сквозь пелену. И она пошла на его зов, проваливаясь в темноту, где не было ни Дмитрия, ни боли, ни санатория. Только тишина.
* Агата Кристи — Чёрная луна.
Глава 28. Сумрак
Утром она не пришла на завтрак. В девять её не было в лаборатории. Доктор Кравцов начал нервничать.
Он знал, что вчера вечером в домик приходил Поляков. Знал, что тот был в ярости из-за уничтоженной партии. Кравцов не спал половину ночи, прислушиваясь к крикам за окном. Он боялся худшего. Поэтому, когда она не появилась, он не стал звонить Регине, он пошёл к ней сам.
Дверь в домик была не заперта. В гостиной было тихо. А из ванной тянуло тяжелым, тошнотворным запахом — сладковатым, металлическим. Запахом крови.
Кравцов толкнул дверь ванной и замер на пороге.
Зрелище потрясло его до глубины души. Дверца душевой кабины была открыта, на полу лежал окровавленный скальпель. А на белом кафеле растекалась огромная, почти черная лужа крови.
В центре этой лужи, прислонившись спиной к стене душевой кабины, сидела Регина. Голова запрокинута, глаза закрыты. Бледная, как мел. И вся в собственной крови. Кровь была на её руках, на бёдрах, на животе. Но страшнее всего были следы на ее лице и теле, красные отпечатки пальцев на щеках, ссадины на запястьях, гематомы на бёдрах и теле. Следы побоев, которые при её обычной регенерации должны были исчезнуть за считанные минуты.
— Регина! — выдохнул Кравцов, бросаясь к ней.
Он упал на колени, прямо в лужу крови, прижал пальцы к шее. Тишина. Он нащупал вену, надавил сильнее. И почувствовал — едва уловимое, тонкое биение.
— Жива...
Он смотрел на её руки. Порезы были глубокими, кровь уже еле сочилась. И это было странно, Кравцов знал, как работает ее организм. Он видел, как её раны затягивались за считанные минуты. Но сейчас регенерация не работала, её тело, словно отключило все системы жизнеобеспечения.
Он схватил телефон и набрал дежурного врача.
— В домик номер четыре, срочно! Реанимационная бригада, всё, что есть!
Через три минуты в домик влетели двое медиков с чемоданчиком и каталкой. Они оттеснили Кравцова, начали работать быстро и слаженно. Один пережимал раны, второй ввёл иглу, подключил физраствор.
— Пульс нитевидный, давление не определяется, — бросил медик. — Адреналин!
— Надо везти её в больницу, — сказал Кравцов хрипло. — В нашем медблоке мы её не вытащим. Нужна кровь, плазма. У неё нет времени.
— Куда?
— В Центральную. У них есть всё. И позвоните Дмитрию Андреевичу. Немедленно!
***
Регина выплывала из сумрака сознания медленно, словно поднималась со дна тёмного, вязкого колодца. Сначала она услышала писк, ровный, монотонный, металлический. Потом появился свет белый, резкий, режущий глаза.
Голоса доносились откуда-то издалека, приглушённые, словно через толщу воды. Сознание возвращалось рывками. Сначала ощущение собственного тела, тяжёлого, словно налитого свинцом. Потом боль, ноющая, разлитая по всему телу. Особенно сильно саднили руки, перетянутые тугими бинтами, горели ягодицы и щеки, следы ударов отзывались тупой, пульсирующей болью. Сухость во рту была такой, что язык казался чужим.
Покой закончился.
Она с трудом разлепила веки. Белый потолок, лампы дневного света. Рядом штатив с капельницами, трубки тянутся к её руке. В горле стояла трубка, мешавшая дышать.
Голоса стали громче. Она повернула голову, и это движение отозвалось болью во всём теле. У двери стоял Дмитрий. Он был в том же тёмном костюме, но выглядел так, словно не спал несколько суток. Его лицо осунулось, на скулах залегла тень, появилась щетина, а воротник рубашки был помят.
Дмитрий шагнул в палату. Медленно подошёл к кровати, остановился, глядя на неё сверху вниз. В его глазах не было привычной холодности, в них было что-то другое.
— Ты думала, что уйдешь от меня так просто? — спросил он тихо, и его голос дрогнул. — Кокаин? Блокатор вируса? Ты сёрьезно думала, что я не узнаю про твою инъекцию?
Он наклонился ближе, опершись руками о края кровати.
— Ты пролежала в коме три дня. Врачи говорили, что ты не выкарабкаешься. Твой вирус почти перестал работать. Я сидел здесь, смотрел на эти чёртовы мониторы и думал, что ты и, правда, сдохнешь. — Он сделал паузу, и его челюсти сжались. — Я испугался, Иржина. Слышишь? Я, блядь, испугался, что потеряю тебя.
Он выпрямился, но не отошёл. Его рука медленно легла на край одеяла, почти касаясь ее руки. В этом жесте была странная, почти нежная бережность, совершенно не вязавшаяся с тем, что он делал с ней раньше.
— Ты думаешь, что смерть — это выход? — продолжил он, глядя ей прямо в глаза. — Ошибаешься. Ты моя, Иржина, моя. И я не собираюсь тебя отпускать. Ни в этот мир, ни в следующий. Если ты сдохнешь, я найду тебя и на том свете. Я вытащу тебя оттуда. Слышишь? Ты не сможешь от меня спрятаться.
Он наклонился и коснулся губами ее лба. Поцелуй был долгим, почти ритуальным.
— Отдыхай, — сказал он тихо, отстраняясь. — Тебе нужно восстановить силы, у нас много работы.
Он повернулся и вышел, не сказав больше ни слова. Дверь закрылась. Регина осталась одна, глядя в белый потолок. Слёз не было, только пустота. Она снова в клетке. Только теперь она поняла, что даже смерть не сможет её освободить, он найдет её и там.
Глава 29. Тень генерала
Москва, конец декабря
Дело Марка Гринберга висело на Александре мёртвым грузом. Начальство требовало закрыть его как «разбойное нападение », но Штерн упёрся. Он знал, что за убийством стоит не просто грабитель.
На его столе лежали журналы с фотографиями Регины, снимки из институтского архива, где молодой Гринберг стоял среди сотрудников.
Что было в тех папках, которые убийца забрал со стола? Почему они стоили человеческой жизни?
Александр снова посмотрел на архивное фото. Гринберг был там молодым лаборантом. Значит, он знал ту Регину лично, но Гринберг мертв. Кто ещё мог её знать?
Он поднял старые базы данных института вирусологии, список сотрудников за 1987–1989 годы. Многие уже умерли, кто-то уехал за границу. Но один адрес оказался в Москве. Виктор Семенович Рогов, бывший старший лаборант, коллега Гринберга. Сейчас ему было за семьдесят.
Александр приехал к нему без вызова, по-простому. Старик открыл не сразу, долго смотрел в глазок, потом впустил.
— По какому вопросу? — прошамкал он, но, увидел удостоверение. — А, милиция… ну проходите.
Квартира была забита старыми книгами и пахла валидолом. Александр сел за стол, положил перед ним институтские фотографии со стола Гринберга.
— Виктор Семенович, вы работали в институте вирусологии в восьмидесятые. Вы же знали этого человека? — он ткнул пальцем в молодого лаборанта на фото. — Это Марк Гринберг. Его убили месяц назад, задушили в собственной квартире. Из квартиры пропали какие-то старые папки с документами, на столе в беспорядке лежали эти фотографии.
Старик долго молчал, перебирая снимки, потом тяжело вздохнул.
— Марк… Мы с ним вместе работали. Он был хорошим человеком. Неужели убили?
— Убили. И я хочу понять, за что. Что было в этих папках?
— Это были отчёты исследований Ирины Владимировны, — Рогов понизил голос. — Аксёновой. Вот эта женщина, — он показал на фото 1989 года. — Кандидат наук, светлая голова, гений, каких мало. Она была помешана на долголетии, но рано умерла. Её тело со следами убийства нашли в Неве. Вся лаборатория ходила на похороны.
— А это кто? — Александр показал журнал с Софией.
Рогов побледнел, руки у него задрожали. Он долго смотрел на фотографию, потом перевел взгляд на Александра.
— Господи.… Это же она. Я не видел этот журнал, — сказал он тихо. — Но Марк мне про него рассказывал. В девяносто шестом он пришёл ко мне взбудораженный, с горящими глазами. Говорил, что нашёл в каком-то итальянском издании фотографию Ирины. Что она жива, что она инсценировала смерть и теперь живёт под другим именем в Италии. — Старик горько усмехнулся. — А я ему не поверил. Покрутил у виска. Сказал: «Марк, ты свихнулся на этих своих теориях. Мы же были на её похоронах, гроб, венки, слёзы. Какая Италия?» Он обиделся тогда. Ушёл, хлопнув дверью. А через год снова пришёл, принёс папку с вырезками. Умолял меня посмотреть. Доказывал, что она не могла так выглядеть, если бы была мертва. — Рогов помолчал. — Я отказался. Сказал, что не хочу участвовать в этом бреде. А он... он всё равно продолжал собирать. Вырезки, статьи, фотографии. Был одержим этой идеей. Считал, что она нашла секрет вечной молодости.
Старик поднял на Александра полные боли глаза.
— А теперь вы приходите и показываете мне этот журнал. И выходит, что прав был Марк. А я... я так и не поверил.
— Что за исследование она вела?
— Сыворотка, продлевающая жизнь, — Рогов понизил голос до шёпота. — Она выделила её из вируса, утверждала, что это редкий штамм. Эта сыворотка запускала регенерацию тканей, заживляла раны, ожоги, восстанавливала органы. Её требовалось вводить курсами, как инсулин. Ею заинтересовалось КГБ. Помню, приходил майор Ковалёв. А потом в курилке шептались, что первые образцы ушли наверх Генералу Полякову.
— Полякову? Генералу?
— Да. Он тогда курировал закрытые медицинские проекты в министерстве обороны.
Александр смотрел на старика, и в его голове зародилась мысль, а не жив ли генерал Поляков.
***
Александр вышел от Рогова на улицу. Шёл мокрый снег, смешанный с дождём. Он сел в машину, достал телефон, набрал номер единственного друга, которому доверял.
— Жека, привет. Мне нужно пробить одного человека. Только не по нашей базе. По вашей. Генерал Андрей Поляков. Мне нужно его фото. И проверь, есть ли какая-то связь между ним и Институтом вирусологии. Всё. Больше ничего не надо.
— Поляков? — Дай мне минут двадцать. Скину, что найду.
— Спасибо.
Александр откинулся на спинку сиденья, глядя, как снежинки тают на лобовом стекле. В голове крутилась мысль, которую он сам себе боялся озвучить. Рогов сказал, что генерал был в восторге от сыворотки, что она должна была дать ему вторую молодость. А что, если он не просто хотел её получить? Что, если он её получил? И тогда, возможно, человек, которого он ищет это сам генерал.
Ответ пришёл через двадцать минут. Александр открыл файл на телефоне. Сначала загрузилась короткая справка: «Поляков Андрей Иванович, 1938 года рождения. Генерал-лейтенант. Скончался в 1999 году». И ниже, почти скороговоркой: «В 1984–1989 годах курировал Института вирусологии».
А потом открылась фотография.
С чёрно-белого снимка смотрел мужчина в военной форме. Лет шестидесяти, с седыми висками и холодными глазами. Волевой подбородок, плотно сжатые губы. Он смотрел прямо в объектив, как будто видел насквозь.
Александр замер. Он узнал этот взгляд, эту линию скул, видел их на фотографии из клуба «Мрак» у мужчины в тёмном костюме, стоящим у стены, и которого бабушка у мусорных баков опознала как человека, выходившего с папками из подъезда Гринберга.
Но это был не он. Сходство было очевидным, почти пугающим, но это был другой человек, намного старше.
Александр снова набрал Жеку.
— Жека, ты ещё здесь?
— Здесь. Что, фото не открылось?
— Открылось. Теперь найди мне информацию о его родственниках. Дети, внуки. Кто у него остался?
Жека помолчал.
— Дай мне минут десять.
Александр ждал. Снег усилился, машина уже была припорошена белым. Он смотрел на фотографию генерала и думал о том, что его дело продолжил тот, другой, который был в клубе, тот, кто убил Гринберга.
Через десять минут телефон зазвонил.
— Санёк, — голос Жеки был серьёзным. — Тут такая история. У генерала Полякова был сын, Андрей Андреевич, но он погиб в авиакатастрофе в девяностных. Остался внук — Дмитрий Андреевич Поляков. Полковник ФСБ. Начальник Двенадцатого управления, которое курирует секретные проекты, инновационные разработки. Он продолжает дело деда. Только теперь это не министерство обороны, а ФСБ. У него в подчинении несколько закрытых НИИ и санаториев. Один из них тот самый «Реабилитационный центр» в Подмосковье.
Александр закрыл глаза.
Теперь всё сходилось. Мужчина в клубе был не генералом, это был его внук, Дмитрий Поляков. Он унаследовал не только дело деда, но и его холодный взгляд, и его методы. Он убил Гринберга за папки с исследованиями Ирины. Он ставил опыты на бомжах и он держит её в своём санатории.
— Спасибо, Жека, — сказал Александр. — Ты мне очень помог.
— Санёк, ты во что вляпался? — спросил Жека, но Александр уже отключился.
Штерн ещё раз посмотрел на фотографии генерала и его внука. Сходство было очевидным, это была одна порода. Люди, которые привыкли брать то, что хотят, которые не останавливаются ни перед чем.
И теперь он, майор уголовного розыска Александр Штерн, стоял у них на пути.
Глава 30. Канун
Центральная больница, 30 декабря
До Нового года оставался один день. Больница жила в предвкушении праздника, но атмосфера была не радостной, а какой-то ленивой, расслабленной. Все уже мысленно были дома, за праздничным столом, и работа казалась досадной помехой.
Регина пришла в себя в ОРИТ — отделении реанимации и интенсивной терапии. Первые дни были тяжёлыми: трубка, мониторы, круглосуточное наблюдение. Врачи не отходили от неё, медсёстры сменяли друг друга. Её организм, лишённый поддержки вируса, боролся за жизнь, и каждый вдох давался с трудом.
А потом её перевели в обычное отделение — кардиологическое, на третьем этаже. И там всё изменилось.
Отделение было тихим и спокойным. Никто никуда не бежал, по коридору медленно ходили пациенты в больничных халатах, кто-то сидел на подоконнике с книгой, кто-то переговаривался с соседями по палате. Медсёстры на посту лениво листали журналы, пили чай и обсуждали, кто, что готовит на праздничный стол. Контроль здесь был минимальным — уколы, капельницы утром и вечером, таблетки по расписанию, и всё. Никто не следил за каждым её шагом, никто не смотрел на мониторы.
Регина лежала в двухместной палате. Соседкой была пожилая женщина, которая почти всё время спала или смотрела в окно. Это было идеально, никаких вопросов, никаких разговоров.
Она набиралась сил медленно, но верно. Руки под бинтами ещё саднили, на щеках и ягодицах всё ещё ощущались отголоски побоев, но это была уже не та невыносимая боль. Она могла шевелить пальцами, могла приподняться на локтях, могла сама пить воду из стакана, который ей оставляли на тумбочке, и могла ходить. С трудом, держась за стену, но могла.
Дни тянулись медленно. Она почти не разговаривала с персоналом, предпочитая молчать и наблюдать.
К ночи коридор отделения опустел. Медсёстры не сидели на посту, они ушли в ординаторскую, где под телевизор с новогодними передачами пили чай с тортом, принесённым кем-то из дома. Охранник, пожилой санитар, тоже исчез, в свой закуток в конце коридора, и оттуда доносился храп. Все попрятались по своим углам.
Регина ждала. Она лежала, глядя в потолок, и слушала тишину. В коридоре горел только тусклый ночной свет.
В час ночи она решилась. Медленно села, голова закружилась, но уже не так сильно, как в первые дни. Она переждала секунды, потом спустила ноги на пол, он был холодным. Она нащупала тапки, которые стояли у кровати и заставила себя встать.
Шаг. Второй, третий. Она держалась за стену, медленно продвигаясь по коридору. Каждый шаг отдавался тупой болью в теле. Она останавливалась, прислушивалась. Тишина, только из ординаторской доносился приглушённый смех и звук телевизора.
Пост медсестры был пуст, телефон стоял на столе, рядом с монитором. Регина подошла, стараясь не дышать. Взяла трубку, набрала номер дежурной части Штерна. Гудки тянулись один за другим.
— Дежурная часть, слушаю, — ответил сонный мужской голос.
— Здравствуйте, — прошептала Регина, прижимая трубку к губам. — Я могу поговорить с Александром Штерном?
На том конце послышался смешок.
— Девушка, вы чего? Ночь на дворе. Люди имеют свойство по ночам не работать и спать, а не жить на службе. Штерн ушёл домой ещё в десять.
— Подождите, — Регина вцепилась в трубку. — Пожалуйста. Передайте ему, что звонила Регина. Мне очень нужно с ним поговорить. Это важно.
Дежурный помолчал, видимо, что-то в её голосе заставило его передумать шутить.
— Регина, говорите? Ладно, запишу, утром передам Штерну.
— Скажите ему, что я в третьем отделении Центральной городской больницы, меня нужно… Забрать...
Она положила трубку. Сердце колотилось где-то в горле. Обратный путь показался вечностью. Она едва успела лечь в кровать и натянуть одеяло до подбородка, как услышала шаги в коридоре. Медсестра вышла из ординаторской, заглянула в палату, Регина притворилась спящей, ровное дыхание, закрытые глаза.
Когда дверь закрылась, она открыла глаза и посмотрела в потолок.
Теперь оставалось только ждать. Ждать Александра.
Глава 31. Побег
Москва, 31 декабря
Утро тридцать первого декабря началось для Александра с крепкого кофе и головной боли. Вчерашний день вымотал его окончательно, а сон не принёс облегчения. Он сидел в кабинете, разбирая бумаги, когда в дверь постучал ночной дежурный, сдававший смену.
— Товарищ майор, — окликнул он его. — Вам ночью звонили. Я записал, но потом бумажку закрутил куда-то. В общем, какая-то женщина, сказала, что ей очень нужно с вами поговорить.
— Имя не назвала?
— Назвала, но я забыл. Такое, как у известной юмористки, ну, которая, «Аншлаг» ведёт. — Дежурный почесал затылок. — И добавила, что её нужно забрать из третьего отделения Центральной городской больницы.
Александр замер, в голове мгновенно сложился пазл. Юмористка, которая ведёт Аншлаг — Регина Дубовицкая... Регина…
— Свободен, — коротко бросил он.
Через пару часов, отпросившись у начальства под предлогом опроса потерпевшего, он уже ехал в Центральную городскую. Корочка сотрудника МВД творила чудеса и открывала любые двери. Охранник на входе лениво кивнул, пропуская его.
На посту третьего отделения сидела медсестра. На столе лежал список пациентов. Александр подошёл, скользнул взглядом по строчкам и нашел: «Шевченко Р., палата 304».
— Мне нужно опросить потерпевшего из 302-й, — сказал он медсестре, предъявив удостоверение. —Проводите.
Сестра, не задавая лишних вопросов, повела его в палату. Александр достал бланк протокола, включил диктофон и стал задавать вопросы избитому мужчине. Тот мычал, путался в показаниях, но Александр кивал, делал пометки и наконец, поднялся.
— Отдыхайте, — бросил он. — С вами свяжутся.
Обратно он шёл медленно, оглядываясь по сторонам. У палаты 304 он остановился. Сердце ударило в ребра. Он открыл дверь и вошёл.
Регина лежала на кровати. Это была тень ее самой, кожа почти прозрачная, скулы заострились. Соседняя кровать была пуста — застелена, без вещей.
Она лежала, укрытая одеялом. На лице проступали желтовато-бурые пятна — не свежие синяки. Больше он ничего не мог увидеть — одеяло скрывало остальное.
— Регина, — тихо позвал он.
Она повернула голову. В глазах — сначала неверие, потом узнавание. На глазах Александра выступили слезы, он быстро смахнул их, подошел ближе.
— Будем уходить, — сказал он твёрдо. — Слышишь? Сейчас. У меня всё готово.
Он достал из портфеля женский медицинский костюм, маску и бахилы, купленные по дороге.
— Тебе нужно надеть это, я помогу.
Он помог ей сесть. Она была такой слабой, что не могла даже держать руки. Он сам натянул на неё костюм, стараясь не задеть синяки, застегнул пуговицы, надел шапочку, маску. Теперь она выглядела как обычная сотрудница больницы, уставшая после смены.
— Иди рядом, не смотри на охрану. Держись за мою руку.
Они вышли в коридор. Александр придерживал ее за локоть, чувствуя, как она дрожит. На посту медсестра подняла голову.
— Извините, — громко сказал Александр, подходя к ней. — Я потерпевшего опросил. Вот, санитарка рассказала мне о его состоянии, мы пойдем. — Он сделал вид, что говорит по делу. — Если что-то изменится в состоянии свидетеля или кто-то придёт, звоните мне. Вот моя визитка, вы должны быть очень внимательны.
Сестра закивала, даже не взглянув на Регину. Она нажала кнопку на электронном замке, открывая дверь в отделение.
Дальше — лифт. Регина уже не могла стоять. Александр чувствовал, как её тело клонится к полу, но она собиралась из последних сил. Двери лифта открылись. Они прошли мимо поста охраны на первом этаже — охранник не поднял глаз от телефона.
Улица. Холодный воздух ударил в лицо. Александр подхватил её на руки и понёс к машине.
— Всё, — выдохнул он, усаживая ее на пассажирское сиденье. — Ты в безопасности.
Глава 32. Подарок
Москва, вечер 31 декабря
День тридцать первого декабря клонился к вечеру. В больнице пахло мандаринами, персонал уже предвкушал праздник. Дмитрий Поляков приехал ровно в шесть. В руках он держал черный кожаный портфель, в котором лежал новенький ноутбук, чтобы Иржина могла продолжать работу, даже находясь на больничной койке. Это был не просто подарок, это был способ держать её под контролем, не давать ей расслабиться.
Он поднялся на третий этаж, прошёл мимо поста, где медсестра что-то печатала в компьютере. У палаты 304 он остановился. Поправил галстук, сделал глубокий вдох. Сегодня он собирался быть мягче, праздник всё-таки, может быть, даже извиниться за ту ночь. Он открыл дверь и вошёл.
Палата была пуста.
Кровать Регины была смята, одеяло скомкано, подушка хранила вмятину от её головы. Казалось, она только что встала и вышла, возможно, в туалет или к медсестре. Но что-то в этой пустоте было не так, слишком тихо, слишком пусто.
Дмитрий постоял секунду, глядя на смятую кровать. Потом его лицо медленно изменилось, мягкость исчезла, уступив место холодной, тяжелой ярости.
Он вышел в коридор и подошёл к посту. За столом сидела молоденькая девушка в белом халате, явно студентка — она нервно теребила край рукава и смотрела на него испуганными глазами.
— Где Шевченко из 304-й? — спросил он, чеканя каждое слово.
Девушка занервничала, начала судорожно листать список пациентов на экране компьютера. — Я... я не знаю. Я заступила на смену только вечером, днём была другая медсестра. Может, её отпустили на праздники? У нас многих отпускают, вон, соседку её сегодня забрали. — Она подняла на него виноватые глаза. — Я, правда, не знаю, мне ничего не передавали.
— Дайте мне журнал посетителей, — перебил он.
Сестра протянула ему журнал. Дмитрий начал листать страницы, быстро, жадно, пока его взгляд не наткнулся на запись, сделанную днём. «Майор уголовного розыска Штерн А.В. Опрос потерпевшего из 302-й. 14:20».
Штерн.
Он вспомнил это имя. Мент из клуба. Тот, кто увёл Регину с танцпола, тот, кто вёл дело Гринберга.
Дмитрий сжал ручку журнала так, что она хрустнула. Ярость поднялась изнутри, горячей волной, застилая глаза. Он хотел разнести этот пост, снести стены, разорвать медсестру, которая не уследила. Но он сдержался. Он всегда умел сдерживаться.
Он достал телефон и набрал номер.
— Это Поляков. Майор Александр Штерн. Уголовный розыск. Мне нужен его адрес и все данные, немедленно.
Он убрал телефон и посмотрел на журнал, закрыл его и положил обратно на стол.
— Спасибо, — сказал он медсестре, и в его голосе было столько холода, что она отшатнулась.
Он вышел, из отделения, не оглядываясь. В руке он сжимал портфель с ноутбуком, подарок, который теперь был никому не нужен.
Выйдя на улицу, Дмитрий остановился, глядя в тёмное небо, где уже зажигались первые праздничные фейерверки. Он думал о том, что Штерн забрал её. Опять. И на этот раз он не собирался оставлять это просто так.
— Ты не знаешь, с кем связался, майор, — прошептал он в морозный воздух. — Но очень скоро узнаешь.
Глава 33. В бегах
Москва — Владимирская область, 31 декабря
К тому моменту, как Дмитрий Поляков поднимался на третий этаж Центальной городской больницы с чёрным портфелем в руке, Александр Штерн уже мчал по трассе в сторону Владимира. Машина была чужой — старенькая «Лада», которую он забрал со штрафстоянки по договоренности с Жекой. Телефон он оставил дома, на диване, предварительно вычистив все контакты и вытащив сим-карту. В кармане лежал кнопочный серый телефон, купленный у метро.
Регина сидела на пассажирском сиденье, укутанная в большую куртку. Она была бледной, как бумага, и молчала всю дорогу. Александр поглядывал на неё и думал о том, что увидел в больничной палате — её избитую, с желтоватыми синяками на лице и следами грубых пальцев на запястьях. Он не знал, что с ней случилось, но догадывался. И от этих догадок у него сжимались кулаки.
Он гнал машину, строго соблюдая скоростной режим. В Москве, опутанной камерами, одно лишнее нарушение — и их приметы моментально окажутся в сводках, он не мог этого допустить.
— Регина, — сказал он тихо. — Расскажи мне правду. Всю, чтобы я понимал, как тебе помочь. Кто он такой?
Она долго молчала.
— Это он убил Гринберга, задушил его своими руками, пришёл в квартиру, забрал папки и убил. И тех бомжей... их тоже убил он. Точнее, в его санатории для опытов. Люди умирают от экспериментального препарата, а потом их тела выбрасывают на улицы. — Она сделала паузу. — Его зовут Дмитрий Поляков. Он начальник отдела, который курирует секретные проекты для государства.
Александр медленно выдохнул. Его будущее вырисовывалось отнюдь не радужным. Следственный изолятор, быстрый суд, лишение погон и прямая дорога на войну в «штрафбат». Если до суда дадут дожить. Будущее Регины он даже не хотел представлять.
* * *
Парой часов ранее
До дома на Волжском они добрались быстро. Александр помог Регине подняться по лестнице, усадил на диван. Мадам, встретившая их в коридоре, посмотрела на бледную женщину в больничной одежде и удалилась на кухню с видом крайнего неодобрения.
Первым делом Александр позвонил матери.
— Мам, привет. Поздравляю с наступающим Новым годом, заехать не получится, у меня командировка срочная на неделю.
Второй звонок был Жеке, одногруппнику по юрфаку, который работал в ФСБ.
— Жека, привет.
— О, Санек. Если ты мне позвонил 31 числа, значит, у тебя проблема мирового масштаба. Угадал!? Выкладывай.
—Ты знаешь, что за убийства я расследовал последние месяцы и все ниточки привели меня к Дмитрию Полякову, полковнику который работает в ФСБ. Он похищает людей, ставит на них опыты. И я... я спас свидетеля. Похитил её из больницы, где её держали. Теперь мы оба в бегах.
На том конце повисла пауза.
— Умеешь ты наживать себе недругов, Александр. — Жека выругался. — Слушай меня. Тебе нужно сменить машину. Телефон оставь дома, мой номер запиши на бумажку. Возле метро купишь кнопочный телефон и серую сим-карту. Едешь на гаишную штрафстоянку, я договорюсь, тебе дадут машину. Садись и езжай во Владимир, в мой отчий дом, ты там был. Ключи за дверным косяком. Деньги сними, плати наличкой и не светись.
— А что потом?
— Не знаю, чем это кончится, Санек. Но если Поляков действительно творит такое, придётся подключать службу собственной безопасности ФСБ, только это не быстро.
Александр положил трубку. Он быстро покидал вещи в сумку, надел на Регину вещи младшего брата, которые остались в квартире с его студенческих лет. Джинсы, растянутый свитер, зимнюю куртку и черную шапка.
— Идём, — сказал он, беря сумку и переноску с кошкой.
Они вышли из квартиры, спустились по лестнице и сели в машину. Через два часа они уже мчались по трассе в сторону Владимира. Регина держала на коленях переноску с Мадам, которая, вопреки обыкновению, не издавала ни звука. В машине стояло тяжелое молчание.
Александр смотрел на дорогу и думал о том, как он дошёл до жизни такой. Он был лучшим на курсе. Ему прочили блестящую карьеру, работу в прокуратуре, а может, и выше. Но в двухтысячные он отказался от «грязного» дела, которое ему предлагали. Отказался тихо, без скандала, но этого хватило. С тех пор его карьера не шла, его держали в отделе, потому что он был хорош, но не давали ходу, потому что он был неудобен. Александр знал это и смирился. Он просто делал свою работу. Хорошо делал.
А теперь он был почти преступником, человеком, который похитил свидетеля из больницы и скрывается от ФСБ. И он ни секунды не жалел об этом.
— Держись, — сказал он тихо, не отрывая глаз от дороги. — Мы справимся.
Регина ничего не ответила, закрыла глаза и прижала переноску к груди.
Глава 34. Одиночество
Москва, ночь с 31 декабря на 1 января
Кабинет Дмитрия Полякова находился на седьмом этаже здания на Лубянке. Окна выходили на внутренний двор, где в новогоднюю ночь было темно и тихо. Город праздновал, где-то вдалеке взлетали фейерверки, доносились приглушённые крики и смех. Но здесь, за толстыми стенами и звуконепроницаемыми стёклами, царила тишина.
Дмитрий сидел за своим столом. Перед ним стояла бутылка виски «Macallan» и один стакан. Он налил себе, отпил, поморщился. Виски был хорошим, но сегодня не приносил удовольствия. Он вообще ничего не чувствовал, только пустоту, странную, тянущую пустоту где-то под рёбрами, которую раньше заглушала работа, власть, случайные женщины. А теперь — не заглушали.
На столе лежала фотография. Он распечатал её, когда вернулся из больницы. Снимок из клуба «Мрак», сделанный фотографом. Регина в чёрном комбинезоне со скелетом, танцующая у сцены, изгибающаяся в ритме, глаза закрыты, на губах — та самая тень улыбки, которая сводила его с ума.
Он смотрел на эту фотографию и вспоминал, как впервые увидел её в клубе. Как она танцевала, не замечая никого вокруг. Как он подошёл сзади и положил руки ей на талию. Как она выгнулась в его руках, поддаваясь. Это было начало, тогда он ещё не знал, кто она такая, просто красивая женщина, которая его заинтересовала.
А потом был вечер в его кабинете в санатории, рассказ истории её жизни. И осознание того, что эта женщина пережила века, что она выживала, подчиняясь мужчинам, что она умела быть покорной, если это было нужно для выживания. И именно эта покорность, древняя, выстраданная, инстинктивная, завела его сильнее, чем что-либо в жизни.
Он вспомнил их вечера в домике на территории санатория. Как она сидела за синтезатором и играла тихие, тягучие мелодии. Как он подходил к ней, разворачивал к себе, расстёгивал пуговицы на её рубашке. Как она опускалась перед ним на колени, как её бледная кожа покрывалась мурашками от его прикосновений. Как она лежала на тёмных простынях в его спальне, глядя в потолок, но её тело отзывалось на его ласки, несмотря на всю ненависть к нему. Как он заставлял её смотреть на него, не позволяя отвести взгляд, как она сдавалась, снова и снова. И в этой сдаче было что-то, что заводило его сильнее всего.
Он не мог насытиться ею. Ни одна женщина до неё не будила в нём таких чувств. Ни одна не заставляла его возвращаться снова и снова, словно он пытался утолить жажду, которая только усиливалась с каждым глотком. Те, другие — эскортницы, случайные любовницы, даже Анна — они просто отрабатывали своё. Они стонали по расписанию, улыбались по заказу, уходили, как только получали деньги или удовлетворение. Они были пустыми. А Регина... она будила в нём что-то тёмное, голодное, чего он сам в себе не знал. Что-то, что не имело названия. И это что-то не отпускало его сейчас, когда её не было рядом.
Он вспомнил, как после близости она льнула к его груди. Как прижималась к нему всем телом, словно ища спасения. Ей было нужно его тепло и чувствовал, как её ледяная кожа медленно согревается под его руками, и в этом было что-то такое, от чего у него перехватывало дыхание. Ни одна женщина так не искала его тепла, ни одна не была настолько покорной, настолько зависимой. Она ненавидела его, но её тело тянулись к нему. И он стал зависим от этого, от её покорности, от ее страха, смешанного с желанием. Он, человек, который привык контролировать всё, вдруг понял, что не может контролировать своё желание обладать ею. Это было как наркотик, один раз попробовал и уже не можешь остановиться.
Память дошла до той ночи, когда он наказал её. Как она лежала на полу, глядя в стену, а он взял её за подбородок и заставил посмотреть на себя. Как спросил, запомнила ли она урок, как она кивнула. И как он, вместо удовлетворения, почувствовал боль. Он хотел сломать её, но когда она сломалась, им овладел страх. Страх, что сломанная, она перестанет быть собой и тогда он потеряет единственное, что заставляло его чувствовать себя живым.
А потом она попыталась убить себя. И он по-настоящему испугался, впервые со смерти родителей. Он сидел у мониторов в реанимации, смотрел на её бледное лицо и думал о том, что потерял её навсегда. И это было страшнее любой войны, любого проваленного задания.
Он вспомнил, как пришел к ней в палату, когда она пришла в себя. Как наклонился и коснулся губами её лба, как сказал, что найдет её и на том свете. Он не врал, действительно готов был пойти за ней.
А теперь её нет. Её забрал этот мент, Штерн, честный, принципиальный, с обостренным чувством справедливости. Он забрал её из больницы, вывел под видом сотрудницы, посадил в машину и увёз. Куда? Он уже знал, что они не в Москве, машину Штерна нашли брошенной, телефон оставлен дома. Они ушли.
Дмитрий отпил ещё виски. Он смотрел на фотографию и чувствовал, как внутри поднимается ярость, тяжёлая, сконцентрированная. Он не привык терять, не привык, чтобы у него забирали то, что принадлежит ему. А Регина принадлежала ему, не просто как игрушка, она была его наркотиком, его навязчивой идеей, его... слабостью. И теперь какой-то майор уголовного розыска посмел встать у него на пути.
— Ты думаешь, что спас её? — прошептал он, глядя на фотографию. — Ты думаешь, что увёз ёе далеко и спрятал от меня? Ошибаешься, майор. Я найду вас обоих, и когда найду, я заберу её обратно, потому что она моя. И потому что без неё... — он замолчал, не в силах произнести то, что вертелось на языке. Без неё он снова останется один в пустой квартире, с этим пустым виски, с этой пустой жизнью.
Он допил виски и поставил стакан на стол. Потом взял фотографию и посмотрел на нее в последний раз, Регина улыбалась ему с глянцевой бумаги, танцевала, не зная, что за ней наблюдают.
— С Новым годом, Иржина, — сказал он тихо. — Где бы ты ни была.
Он убрал фотографию в ящик стола и запер его на ключ. Потом достал телефон и набрал номер.
— Это Поляков. Мне нужны все связи Штерна, все, до кого он мог добраться, друзья, родственники, коллеги, особенно те, кто работает в ФСБ.
Он положил трубку и откинулся на спинку стула. За окном продолжали взлетать фейерверки, город праздновал, а Дмитрий Поляков сидел в своём рабочем кабинете в одиночестве и строил планы мести.
Глава 35. Новый год
Владимирская область, ночь с 31 декабря на 1 января
Дорога до Владимира заняла больше времени, чем он рассчитывал. Снег валил стеной, дворники едва справлялись, а старую «Ладу» временами вело на обледеневшем асфальте. Александр вцепился в руль, стараясь не превышать скорость. В машине было холодно, печка работала на пределе, но даже она не могла прогнать мороз.
Регина сидела рядом, привалившись виском к запотевшему стеклу. На её лице проступали бледные тени не свежих синяков. Александр старался не смотреть на них слишком часто, каждый взгляд вызывал в нём глухую, тяжёлую злость, которую он пока не мог ни на ком выместить.
Владимирскую область они пересекли уже в сумерках. Свернули с оживлённой трассы на узкую дорогу, ведущую вглубь леса. Деревня, куда они направлялись, почти вымерла, несколько почерневших от времени домов стояли с забитыми окнами, и только один, на самом краю, у леса, ещё подавал признаки жизни.
Дом Жеки был старым. Ему было больше ста лет, он покосился, врос в землю, но ещё держался. Ключ, как и было, сказано, лежал под дверным косяком. Замок поддался не сразу, но всё же открылся.
Внутри пахло старыми вещами и холодом. Александр первым делом занялся печью, наколол дров во дворе и вскоре в доме затрещал огонь, стало теплее. Он принёс воды из колодца, поставил греться на плиту.
— Я в магазин, — сказал он, натягивая куртку. — Тут недалеко, на трассе, куплю продуктов.
Он вернулся через час с двумя большими пакетами. В них было всё необходимое: мясо, крупы, овощи, хлеб, молоко. На старой плите он приготовил нехитрый ужин.
Они сели за стол, ели молча. За окном было темно, и только огонь в печи освещал комнату.
— Регина, — сказал Александр, отставляя тарелку. — Расскажи мне правду, всю, какой бы фантастической она ни была. Я хочу понимать, с чем я имею дело и как тебе помочь.
***
Она долго молчала, глядя на огонь и заговорила, тихо и спокойно.
— Я родилась в Чехии, очень давно, в семнадцатом веке, в семье аптекаря. Отец души не чаял в своем деле и передавал мне все знания, которые имел.
Когда мне исполнилось семнадцать, в нашу лавку стал заходить герцог. Сначала он приходил за лекарствами, но вскоре начал заглядывать просто ради разговоров. Мы могли часами спорить об алхимии и медицине — он видел во мне не просто девчонку за прилавком, а равного собеседника. Вскоре он попросил моей руки. Я была влюблена без памяти и, конечно, согласилась, мы сыграли пышную свадьбу.
А ровно через год, в нашу первую годовщину, он предложил мне провести ритуал на крови. Мы порезали себе запястья и смешали нашу кровь. Через неделю я слегла от тяжелой лихорадки. Когда жар спал, и я очнулась, муж открыл мне свою тайну, оказалось, что он жил уже двести лет. Его самого когда-то сделал таким старый алхимик, его учитель. И он передал этот дар мне, потому что больше не мог выносить своего одиночества.
Она перевела дыхание. Александр не перебивал.
— Мы прожили вместе много лет, пока в Чехию не пришла инквизиция. Герцога сожгли, а мне удалось бежать. Подробности этой истории можно найти в книге «Молот ведьм». Тогда началась моя долгая жизнь. Я жила в разных странах Европы и всё время училась. В девятнадцатом веке у меня была шоколадница в Санкт-Петербурге, но потом грянула революция, и я бежала в Англию. Работала сестрой милосердия в госпитале, стала врачом. В Первую мировую лечила солдат на фронте. Во Вторую мировую — в медицинских поездах под бомбёжками. Я лезла туда, где убивали, я хотела, чтобы меня убило, но бомбы падали мимо.
Она помолчала, и на её губах появилась тень улыбки.
— Советский Союз был хорошим временем. У меня была работа, которую я любила. Я впервые за долгие годы почувствовала, что у меня есть будущее. Но свобода оказалась недолгой. Когда мои исследования заинтересовали КГБ, я поняла, что снова стала просто ресурсом. Пришлось бежать, инсценировав собственную смерть.
Она замолчала, глядя на огонь.
— Начались новые скитания. Я сменила имя, уехала в Беларусь, поступила в институт, увлеклась альпинизмом. Потом была Италия — я вышла замуж за итальянца. А потом... потом я снова бежала. Через океан, в Канаду, потом в Англию, в Ирландию. Я меняла имена, как перчатки, пытаясь найти место, где меня не найдут. В итоге судьба сделала круг, и я вернулась в Россию. Снова выучилась на врача, стала судмедэкспертом. Думала, что наконец-то буду жить спокойно.
Александр не торопил её.
— А потом был санаторий, — продолжила она тише. Он нашёл меня, хотел, чтобы я работала на него, пообещал свободу в обмен на мой препарат, и я согласилась. Стала работать в лаборатории, ставила опыты на крысах, иногда удачные. Но когда я узнала, что они снова провели испытания на людях и те умерли, я уничтожила всю партию. За это он меня избил, сильно и унизительно. Я не хочу об этом говорить. — Она сделала паузу. — А потом я нашла способ свести счёты с жизнью, но меня спасли.
Александр слушал, не перебивая. Когда она закончила, он налил себе ещё чаю, отхлебнул и сказал:
— Моя жизнь проще, — начал Александр, глядя на огонь в печи. — Точнее, она была проще до тебя.
Он помолчал, собираясь с мыслями.
— Я был лучшим на курсе юрфака. Не просто хорошим студентом — лучшим. Преподаватели пророчили мне блестящую карьеру. Такие, как я, были на вес золота, молодые, злые, с горящими глазами и верой в закон. Мне предложили одно дело, громкое, с большими деньгами и большими людьми наверху. От меня требовалось всего лишь закрыть глаза на детали. Подписать бумагу, сделать вид, что всё в порядке. — Он усмехнулся. — Я отказался. Просто сказал, что не могу этого сделать и этого хватило.
Он подбросил полено в печь, и искры взметнулись вверх.
— С тех пор моя карьера идёт куда-то вбок. Мне подкидывали сложные дела, которые никто не хотел брать и я просто делал свою работу. Пока не появилась ты…
Он повернулся к ней. В отсвете огня её лицо казалось более живым, чем обычно, а в глазах блестели всполохи пламени.
— Ты ворвалась в мою жизнь, как ураган. Странная, холодная, невыносимая, с твоими загадками, твоими фотографиями, твоим прошлым. И я понял, что не хочу тебя отпускать, не хочу возвращаться к своей тихой, размеренной жизни, где всё по правилам. Потому что с тобой... с тобой я чувствую, что живу.
Они сидели в полутьме, укрывшись одним большим одеялом. Огонь в печи тихо потрескивал, отбрасывая на стены тёплые, дрожащие тени. За окном, где-то далеко, в соседней деревне, взлетали первые фейерверки — разноцветные всполохи на фоне чёрного неба. Их отголоски доносились сюда приглушённым, далёким эхом.
Мадам спала у печи, свернувшись клубком, и тихо урчала. Пахло дровами, сушёными травами и чем-то тёплым, домашним — тем самым запахом, который бывает только в старых домах, где давно не было людей, но где всё ещё живёт память о них.
Александр обнял её крепче, прижимая к себе. Она уткнулась носом в его плечо.
— С Новым годом, Регина, — сказал он тихо. — Каким бы он ни был, этот год... мы справимся.
— С Новым годом, Александр, — ответила она. И впервые за долгое время улыбнулась — по-настоящему, тепло, не пряча глаз.
Глава 36. По следу
Москва — Владимирская область, 1 января
Дмитрий Поляков сидел в своём кабинете на Лубянке и ждал, пока его люди сделают работу, которую он сам не мог сделать, потому что руки тряслись от ярости.
Он не спал, всю ночь перед глазами стояла одна и та же картина: смятая кровать в больничной палате, пустая, без неё. И этот мент, Штерн.
Телефон зазвонил ближе к полудню.
— Товарищ полковник, — доложил голос. — Отследили последний звонок Штерна. Он звонил одногруппнику, Евгению, работает в нашей структуре. Через Росреестр подняли его недвижимость. Есть старый дом во Владимирской области, деревня Заречье, улица Ленинская, дом номер шесть.
— Местных туда, — приказал Дмитрий. — Пусть проверят. Если кто-то есть, не трогать.
Он не стал ждать доклада, схватил куртку, вышел из кабинета, сел в машину. Через минуту уже гнал по пустой трассе. Первое января, все празднуют, отдыхают, а он ехал убивать.
Это не было решением, принятым холодным рассудком, это было желание, которое росло в нём с той самой минуты, как он узнал, что её нет, страшное, тёмное. Он хотел, чтобы Штерн исчез, чтобы его не было, больше никогда. И он готов был сделать это сам, своими руками.
По дороге позвонили.
— Товарищ полковник, печь в доме топится, из трубы дым. Во дворе машина, там кто-то есть.
— Никого не трогать, — повторил Дмитрий и нажал на газ.
Стрелка спидометра перевалила за сто шестьдесят. Внутри всё кипело. Он снова вспоминал, как она льнула к его груди после близости, ища тепла, а возможно, прямо сейчас, в этом старом доме, она ищет тепла у него. От этой мысли у него потемнело в глазах, он вцепился в руль так, что чуть не улетел с дороги.
Эта мысль была невыносимой, жгла его изнутри, как раскалённое железо. Он не привык терять, не привык, чтобы у него забирали то, что принадлежит ему. А Регина принадлежала ему. Он нашёл её, он взял её, он владел ею. И теперь какой-то майор уголовного розыска посмел встать у него на пути.
— Я убью тебя своими руками.— прошептал Дмитрий, глядя на дорогу.
Он свернул с трассы на узкую дорогу. Фары выхватывали из темноты голые стволы сосен и сугробы. Через несколько километров показалась деревня, несколько покосившихся домов, тёмных, с забитыми окнами. Только в одном, самом дальнем, теплился свет, и во дворе стояла машина.
Дмитрий не стал подъезжать близко, заглушил двигатель. Достал из бардачка пистолет, проверил обойму, передернул затвор. Звук показался оглушительным в тишине. Он вышел из машины, и снег скрипнул под его ботинками. Подошёл к дому, замер на секунду, прислушиваясь. Внутри было тихо, он толкнул дверь, та была не заперта.
Глава 37. Выстрел
Дмитрий вошёл в дом. Дверь скрипнула, впустив вместе с ним клубы морозного воздуха. Он оказался в маленькой прихожей, дальше комната, освещённая огнём из печи. Пахло дровами и чем-то съестным.
Он сделал шаг вперед и остановился.
Александр сидел на табурете у стола. В руках у него был старый охотничий карабин, ствол направлен прямо на входную дверь. Он не вскочил, не закричал, просто сидел и смотрел на Дмитрия спокойным, тяжелым взглядом.
— Я ждал тебя, — сказал Штерн. — Ты дольше, чем я думал.
Дмитрий усмехнулся. Пистолет он держал в руке, опущенной вдоль тела. Ревность, которая жгла его всю дорогу, теперь полыхала в полную силу.
— Где она? — спросил Дмитрий, чеканя каждое слово.
— Здесь.
Регина стояла в дверях комнаты. Она была в его свитере, слишком большом для неё, с растрёпанными волосами и бледным лицом. Но в глазах у неё больше не было той покорности, которую Дмитрий привык видеть, в них был холод.
Дмитрий поднял пистолет, медленно, почти лениво.
— Иди сюда или я его убью — сказал он, глядя на Регину.
— Не убьёшь, — сказал Александр, поднимаясь с табурета. Карабин он не опускал. — Ты не станешь стрелять в доме, где она, ты хочешь её живой.
Дмитрий улыбнулся. Улыбка была холодной, как ноябрьский ветер.
— Ты прав, — сказал он. — Не стану.
И выстрелил. Пуля ударила в стену рядом с головой Александра, выбив щепки. Александр рванулся в сторону, карабин дернулся в его руках. Дмитрий выстрелил еще раз, но Александр уже был за печью.
— Регина, в подпол! — крикнул он.
Она метнулась к открытой двери в полу, рванула крышку и исчезла в темноте. Дмитрий бросился за ней, но Александр перехватил его, ударив прикладом карабина в плечо, тот пошатнулся, выронил пистолет. Александр бросился на него, и они схватились.
Дмитрий был сильнее, он ударил Александра локтем в лицо, потом коленом в живот. Александр согнулся, но не отпустил. Он схватил Дмитрия за горло, сжал. Они катались по полу, опрокидывая табуреты, задевая стол.
Дмитрий вывернулся, схватил кочергу и замахнулся. Александр успел отшатнуться, но удар пришелся по касательной, в плечо. Александр схватил Дмитрия за руку, выкрутил, и кочерга упала на пол.
Они снова схватились. Дмитрий ударил Александра головой в лицо. Александр почувствовал, как хрустнуло что-то в носу, как хлынула кровь, но не отпустил, сжал Дмитрия за горло, надавил.
И тут Дмитрий рванулся из последних сил, вывернул руку, и его пальцы нащупали пистолет на полу, поднял его и выстрелил.
Александр почувствовал, как что-то обожгло левый бок, отшатнулся, и Дмитрий, воспользовавшись моментом, ударил его в грудь, отбрасывая назад. Александр упал, ударившись спиной о ножку стола, из раны на боку хлестала кровь.
Дмитрий поднялся, тяжело дыша, посмотрел на Александра, потом на дверь в подпол.
— Иржина, — позвал он, и в его голосе смешались ярость и торжество. — Выходи или я его добиваю.
Тишина. Потом крышка подпола медленно приоткрылась, Регина вылезла, бледная, с расширенными от ужаса глазами. Она смотрела не на Дмитрия, она смотрела на Александра, на кровь, которая растекалась под ним тёмной лужей.
Дмитрий сделал шаг к ней. И в этот момент дверь с треском распахнулась, в дом ворвался Жека с двумя оперативниками. Они скрутили Дмитрия, прежде чем он успел выстрелить снова. Дмитрий кричал, вырывался, но его повалили на пол, и надели наручники.
— Выводите, — бросил Жека, и оперативники почти сразу потащили упирающегося Дмитрия к выходу.
Регина уже была рядом с Александром. Медицинские навыки, отточенные за годы госпиталей и больниц, включились мгновенно, заглушая панику. Она подняла на нем футболку. Пуля прошла навылет. Входное отверстие под ребрами, выходное чуть выше. Кровь текла сильно, но не артериальной струей, значит, крупные сосуды не задеты.
— Неси простынь, полотенца, что найдешь, — крикнула она, не оборачиваясь.
Жека метнулся на кухню, вернулся со старыми полотенцами. Регина сложила полотенце в несколько слоев и прижала к ране, потом взяла руку Александра и положила сверху.
— Дави сюда, изо всех сил. Понял?
Александр слабо кивнул. Она прижала второе полотенце к выходному отверстию.
— Евгений, — позвала она. — Он не дотянет до больницы, нужен вертолет.
Жека уже выхватывал рацию. Он отошёл к окну, что-то быстро говоря в неё, называя координаты, требуя санавиацию. Его голос был резким, командным.
Регина снова склонилась над Александром.
— Слышишь меня? — спросила она. — Ты не умрёшь, я тебе не позволю.
Он открыл глаза, мутные, но осмысленные, посмотрел на неё, и в его взгляде был страх.
— Нам нужно в санаторий, — сказала она твердо. — Он ближе больницы. Там Кравцов, и там препарат.
— Нет, — простонал он, пытаясь схватить её за руку. — Тебе нельзя туда. Он найдет тебя. Он…
— Там Кравцов, а прежде всего хороший доктор, — перебила она. — Он спасёт тебя, а потом мы решим, что делать. Слышишь? Сначала — ты, остальное потом.
Жека вернулся.
— Вертолёт будет через двадцать минут, место есть, я указал.
Регина кивнула, не отрывая взгляда от Александра.
— Держись, — прошептала она. — Слышишь? Держись. Я тебя спасу.
Он смотрел на неё, и в его глазах была паника — не за себя, за неё.
Глава 38. Вертолет
— Ты с ума сошла, — отрезал Жека, глядя на Регину. — Это же санаторий Полякова, там его люди, его охрана. Мы не можем просто так приземлиться на их площадке.
— Можем, — Регина не отрывала рук от раны Александра. Полотенце уже пропитались кровью насквозь. — Во-первых, он ближе любой больницы. Во-вторых, там есть препарат, который его спасёт.
— Какой препарат?
— Долго объяснять, сыворотка, которая спасёт ему жизнь,— сказала она.
Жека смотрел на неё, и в его глазах боролись недоверие и отчаяние.
— Ты хочешь сказать, что мы прилетим в логово врага, и ты попросишь их спасти нашего человека?
— Я попрошу их спасти человека, просто человека. — Регина подняла на него глаза. — Позвони им, потребуй Кравцова. Скажи, что это приказ из ФСБ, ты же можешь!
Жека выругался, но достал телефон, набрал номер санатория. Ответили не сразу.
— Дежурный по режиму, — раздался холодный голос.
— Это майор ФСБ Евгений Соколов, — отчеканил Жека. — Немедленно соедините меня с доктором Кравцовым, это вопрос жизни и смерти.
На том конце замялись, но через минуту в трубке щёлкнуло.
— Кравцов слушает.
Жека передал трубку Регине. Она прижала её к уху плечом, не отрывая рук от раны Александра.
— Доктор, это Регина, — сказала она быстро. — Слушайте меня внимательно. У нас тяжелораненый. Пуля навылет, большая кровопотеря. Мы летим к вам на вертолёте. Нам нужна ваша помощь и препарат. Я уничтожила бракованную партию, которая убивала людей, настоящую, рабочую формулу я сохранила, спрятала во флаконах с другими названиями, чтобы никто не догадался.
— Регина? — Кравцов явно опешил. — Вы... вы вернётесь?
— Я вернусь. И я прошу вас спасти жизнь, вы ведь врач. Прежде всего врач.
— Но Поляков... он приказал...
— Полякова больше нет, — перебила она. — Его задержала ФСБ, так что сейчас главный там вы. И у меня есть к вам предложение.
Она сделала паузу.
— Я дам вам полные формулы, все расчёты, все данные, всю технологию в обмен на помощь. Спасите его и получите то, над чем бились годами.
На том конце повисла тишина. Потом Кравцов медленно выдохнул.
— Я готовлю операционную. Сколько у меня времени?
— Минут сорок.
— Успеем. Летите.
Регина бросила трубку Жеке.
— Он будет готов, нам нужно торопиться.
* * *
Вертолет появился через двадцать минут. Он сел прямо на поле за деревней, подняв тучи снега. Медики санавиации выпрыгнули с носилками и чемоданчиком. Они быстро осмотрели Александра, подключили капельницу с физраствором и кровоостанавливающим средством.
Регина и Жека помогли занести носилки в вертолёт. Внутри было тесно, холодно и шумно. Врачи работали чётко и слаженно. Регина знала, что делать, но здесь, в вертолёте, она не могла вмешиваться, только наблюдать.
* * *
Через сорок мину вертолёт сел на площадке санатория. Медики выпрыгнули первыми, вытащили носилки. Регина вылезла следом и побежала через двор, через парк, к главному корпусу, не чувствуя ног. Снег хрустел под её ботинками, ветер бил в лицо. Она бежала из последних сил, потому что знала: там, внутри, Кравцов уже готовит операционную, а ей нужно было подготовить препарат.
Глава 39. Флакон
Регина влетела в лабораторию, едва не сорвав дверь с петель. Кравцов уже был там.
Она бросилась к холодильнику, распахнула тяжелую дверцу. Среди множества пробирок и контейнеров с яркими этикетками она безошибочно нашла нужные. Те самые флаконы, которые она когда-то подменила. На них было написано название какого-то безобидного витаминного комплекса, но внутри была исправленная сыворотка.
Она схватила один флакон, стекло обожгло пальцы холодом. Регина сжала его в ладонях, пытаясь согреть, чувствуя, как отчаянно колотится сердце. Она дышала на него, тёрла, пока жидкость внутри не стала комнатной температуры, не приобрела нужную текучесть.
Кравцов подошел сзади, молча, протянул руку.
Регина обернулась, и их взгляды встретились. В его глазах не было ни торжества, ни жадности, только сосредоточенность и готовность.
Она вложила флакон в его ладонь.
— Одна доза, внутримышечно, — сказала она быстро. — Если не подействует сразу, вторую не вводите, дайте организму время.
— Понял, — коротко кивнул Кравцов и повернулся к двери.
В этот момент мимо лаборатории как раз провозили каталку с Александром. Медики бежали, толкая носилки в сторону операционной. Кравцов вышел следом, на ходу отдавая команды.
Регина осталась одна, стояла посреди лаборатории, глядя на закрывшуюся дверь. В ушах шумело, руки тряслись. Она сделала всё, что могла, теперь оставалось только ждать, и это ожидание было хуже любой пытки.
Она вышла из корпуса. Холодный воздух ударил, в лицо, немного отрезвляя. Двор санатория был пуст, все медики были в операционном блоке, охрана куда-то делась, и только фонари освещали заснеженные дорожки.
Регина медленно побрела к своему домику. Ноги не слушались, каждый шаг отдавался тяжестью во всем теле. Она толкнула дверь. Внутри было чисто, запах хлорки, которую здесь явно разлили в избытке, перебивал все остальные запахи. Кровать была аккуратно застелена свежим бельем, пол вымыт, стены, где она рисовала своей кровью, начищены до идеальной белизны, словно и не было ничего.
Она подошла к кровати и, не раздеваясь, упала на неё лицом вниз.
И тут ее прорвало. Регина не плакала, она рыдала, взахлеб, судорожно, с той первобытной силой, которая копилась в ней годами, веками. Она выла в подушку, царапала простыни, не в силах остановиться. Слезы текли ручьем, обжигая щеки, смачивая наволочку, тело колотило крупной дрожью.
Она выплакала всё: одиночество, страх, унижение, боль, потери, надежды. И этот дикий, животный ужас, что там, в операционной, снова решается её судьба. Ужас, что она снова может остаться одна.
Постепенно всхлипы стали тише, дрожь унялась. Организм, истощённый борьбой и стрессом, требовал отдыха. Веки потяжелели, сознание начало туманиться.
Регина провалилась в глубокий, чёрный сон без сновидений. Впервые за долгое время она просто отключилась, отпустив контроль и позволив себе не быть сильной.
Глава 40. Морщинки
Александр шёл на поправку быстро, слишком быстро для обычного человека. Сыворотка Регины, введённая Кравцовым, запустила в его организме цепную реакцию. Ткани восстанавливались, сосуды срастались, кровь обновлялась с той скоростью, которая не снилась ни одному светилу медицинской науки.
Кравцов светился как медный таз. Он приходил в палату каждый день, проверял показатели, записывал данные в блокнот, который не выпускал из рук. Он был по-настоящему счастлив, видел чудо своими глазами, и это чудо теперь можно было изучить, разложить по полочкам, понять.
— Регенерация тканей полная, — бормотал он, глядя на результаты анализов. — Никаких побочных эффектов, отёка мозга нет, давление стабильное. Это... это прорыв, настоящий прорыв.
***
Регина приходила к Александру каждый день. Она садилась на стул рядом с кроватью, шутила, улыбалась, рассказывала какие-то истории из своей долгой жизни. Александр слушал, смеялся в нужных местах, но краем глаза замечал то, что она так старательно прятала.
Она выглядела уставшей, измождённой. Под глазами залегли тёмные круги, кожа стала ещё более бледной, чем обычно, а на лице, у уголков губ и глаз, проступили тонкие, едва заметные морщинки. Их не было раньше, Александр точно это знал. Он слишком часто смотрел на ее лицо, чтобы не заметить.
— Ты как? — спросил он однажды, когда она особенно долго молчала, глядя в окно.
— Я? — Она обернулась и улыбнулась. — Я в порядке. Это ты у нас тут лежишь, как барин. А я бегаю, работаю.
— Регина.
— Что?
— Ты постарела.
Она замерла. Улыбка сползла с ее лица. Она медленно подняла руку и коснулась щеки, словно проверяя, на месте ли ее кожа.
— Я знаю, — сказала она тихо.
— Почему?
Она помолчала, глядя в окно. Потом заговорила — ровно, без эмоций, словно читала давно заученный текст.
— В санатории я нашла способ перестать быть бессмертной.— Она сделала паузу. — Он сработал. Я больше не та, кем была. Теперь я просто... живу. Как все, и умру, как все.
Александр смотрел на неё и в его глазах было что-то, чего она не ожидала увидеть. Не жалость, что-то очень тёплое.
— Значит, теперь мы на равных, — сказал он.
Она усмехнулась.
— Ты о чём?
— О том, что я тоже старею. — Он улыбнулся. — Теперь мы оба смертны. И это... хорошо.
Регина смотрела на него, в её глазах блестели слезы, она улыбалась.
— Хорошо, — согласилась она.
* * *
Кравцов сидел за столом, окружённый папками и пробирками. В лабораторию зашла Регина. Он поднял на неё глаза и сразу понял, что-то произошло.
— Я принесла вам документацию, — сказала она, кладя на стол толстую папку. — Все формулы, все расчеты, все данные по культивированию вируса. Теперь вы можете производить препарат без моей помощи.
Кравцов открыл папку, пробежался глазами по страницам. Его лицо вытянулось.
— Но как? Здесь же сказано, что основой служит ваш штамм...
— Я выделила его ДНК и научилась синтезировать искусственный аналог. Он не требует донора и его можно производить в промышленных масштабах.
Кравцов смотрел на неё, и в его глазах было что-то, похожее на благоговение.
— Вы понимаете, что это значит? — прошептал он. — Это лекарство панацея от ран, от ожогов, от... от всего.
— Понимаю, — сказала Регина. — Поэтому и отдаю его вам, вы знаете, что с этим делать. А я... я устала.
Она вышла из лаборатории и побрела к своему домику. По дороге она остановилась у окна, отражавшего ее силуэт. Приблизилась, вгляделась в собственное отражение. Морщинки у глаз, тонкие линии у губ, кожа уже не такая гладкая, как раньше, она старела как обычная женщина.
Регина провела пальцем по стеклу и тихо усмехнулась.
— Ну что ж, — сказала она своему отражению. — Добро пожаловать в смертную жизнь.
Эпилог. Настоящая жизнь
Весна в Москве выдалась ранняя. Снег сошёл уже в конце марта, и город, казалось, выдохнул после долгой зимы.
Александр стоял внизу, на страховке, задрав голову. Высоко над ним, на стене скалодрома, Регина ловко перехватывала зацепы, подтягивалась и двигалась вверх с той кошачьей грацией, которая всегда завораживала его.
— Давай, левую! — крикнул он. — Там хороший захват!
Она добралась до вершины, ударила по кнопке и спустилась на верёвке. Щёки у неё раскраснелись, глаза блестели.
— Ты слишком много подсказываешь, — сказала она, выстёгивая карабин. — Я сама вижу.
— Прости, привычка.
Он и сам не заметил, как втянулся. После лечения сывороткой силы было столько, что он не знал, куда её девать. Начал ходить с ней на скалодром сначала как страхующий, а потом сам попробовал. И затянуло, теперь они ходили сюда каждую субботу.
— Ты стал лучше, — сказала Регина, вытирая лицо полотенцем. — Уже не так сильно трясёшься на высоте.
— Стараюсь.
Она улыбнулась той самой улыбкой, которую он так любил. За эти месяцы она изменилась, стала спокойнее, свободнее, словно сбросила с плеч груз, который несла триста лет.
— Ты счастлива? — спросил он.
Она посмотрела на него.
— Да. Впервые за очень долгое время. — Она помолчала. — У меня есть любимая работа в бюро, есть ты, есть Мадам, которая храпит на моей подушке. Чего ещё желать?
* * *
Александра повысили, но не в Главное управление, туда идти он отказался. А создали специальную должность: старший инспектор по особо важным делам, с формулировкой «за выдающиеся результаты и профессионализм». Грибов лично подписал представление и на этот раз смотрел на него с уважением.
Регина вернулась в бюро. Её встретили настороженно — после исчезновения и загадочного увольнения ходили разные слухи. Но она быстро доказала, что осталась лучшим экспертом. Работала с прежней одержимостью, только теперь не убегала от жизни, а шла в неё.
* * *
Вечером Мадам спала на подоконнике, свернувшись клубком, за окном горели огни Москвы.
Александр обнял ее со спины, прижался губами к шее.
— Ты пахнешь скалодромом и магнезией, — пробормотал он.
— Романтично, да?
Она рассмеялась и обернулась, поцеловала его — долго, медленно, как будто у них было все время мира.
Они занимались любовью среди скомканных простыней и подушек. Это было не так, как с Дмитрием, не было ни страха, ни покорности, ни унижения. И это было не так, как с Бернардо, не было той отчаянной попытки ухватиться за ускользающее счастье, не было тайны, которая всегда стояла между ними.
С Александром она чувствовала себя как с Бернардо — любимой, желанной, в безопасности. Но только теперь она знала, что это не иллюзия, что это не закончится завтра.
Потом она лежала, положив голову ему на грудь, слушая его сердце, оно билось ровно и сильно.
— Саш, — тихо позвала она.
— Мм?
— Я беременна.
Он замер, потом медленно приподнялся на локте, заглядывая ей в глаза.
— Что?
— Беременна. — Она улыбнулась. — Я не знала, смогу ли. Думала, что после всего, что со мной делали, мое тело не способно.
Он смотрел на неё, и в его глазах было столько всего — изумление, неверие, счастье.
— Ты... — он сглотнул. — Ты уверена?
— Уверена. — Она положила его руку на свой живот. — Врач сказал, что всё хорошо. Срок небольшой. Но... все хорошо.
Александр прижался лбом к ее лбу. Она почувствовала, как дрожат его руки.
— Я буду отцом, — прошептал он, словно пробуя слово на вкус.
— Будешь.
— А ты... ты будешь матерью.
— Буду.
Он поцеловал её, и в этом поцелуе было всё — благодарность, нежность и обещание.
Здесь, в маленькой квартире на Волжском, двое смертных людей начинали новую жизнь, короткую, но настоящую.
Конец
Вам необходимо авторизоваться, чтобы наш ИИ начал советовать подходящие произведения, которые обязательно вам понравятся.
Глава 1. Дьявол носит кашемир
Лифт поднимался на двадцать седьмой этаж с плавным, почти ласковым гулом, но Алиса чувствовала, как этот гул отдается не в ушах, а в позвоночнике. Каждая цифра на табло вспыхивала с мерзкой четкостью: 5... 8... 12... Она считала их, как заключенный считает шаги до эша...
Глава 1
Лике двадцать четыре. Она работает в отделе закупок, пьёт растворимый кофе из бумажных стаканчиков и каждое утро гладит блузки. Она красивая, но не знает об этом. Она скромная, но не потому, что стесняется, — просто привыкла, что её не замечают.
До сегодняшнего дня.
Настя ворвалась в кабин...
Глава 1.
Этим вечером на Сицилии было особенно жарко.
Солнце тонуло в море, а сады пахли цветами и пылью. По вечерам здесь решения принимались так же легко, как проливалась кровь врагов. В этом мире Алекс Росси знал своё место. Он был мрачной тенью за троном — рукой, которая не дрогнет, если прид...
Глава 1 Небоскрёб
Над городом сгущалась чёрная ночь. Острозаточенный серп луны разрезал темное небо напополам. Элитный ночной клуб «Серая зона» возвышался на границе двух районов, как насмешка над обычными захудалыми домишками, выстроенными по окраине дорогого квартала, «нейтральной территории», р...
Глава 1. Венецианский синдром
Маскарадный бал в стиле венецианского карнавала — это, если честно, перебор.
Ну, то есть, когда тебе тридцать два, у тебя ипотека, а в понедельник сдавать квартальный отчет, надевать на себя узкое платье со шнуровкой, которая при каждом движении впивается в кожу, и ех...
Комментариев пока нет - добавьте первый!
Добавить новый комментарий