Проданная за ненависть

Пролог

***

Выскользнув из квартиры, я максимально аккуратно, до едва слышного щелчка, прикрыла за собой дверь. Только бы никто не проснулся, иначе всему моему плану придет конец.

Воровато оглянувшись, я бросилась к лестнице. Ступеньки мелькали под ногами, и уже через минуту спуск был позади. Стоило мне выбежать из подъезда на ночную улицу, как лицо тут же обдало прохладным воздухом. В густой темноте всё вокруг казалось зловещим и пугающим, но времени на страх и раздумия не оставалось.

Я уже собиралась побежать в сторону автобусной остановки, как вдруг краем глаза заметила неладное. Неподалеку от моего дома, сливаясь с ночными тенями, стоял глухой черный фургон с тонированными стеклами. Двигатель был заглушен, но машина выглядела слишком подозрительно. Неужели они караулят меня?!

Сердце пропустило удар и забилось где-то в горле. Судорожно натянув капюшон пониже на лицо, я постаралась не делать резких движений, чтобы не привлекать внимание. Торопясь поскорее скрыться из виду, я сошла с освещенного тротуара и метнулась другой дорогой – напрямик, через спасительную темноту густых кустов.

Но моему короткому побегу пришел конец: чья-то тяжелая, грубая рука мертвой хваткой вцепилась мне в левое плечо. Я замерла, парализованная ледяным ужасом, не в силах даже пошевелиться.

Резкий, безжалостный рывок – и меня развернуло на сто восемьдесят градусов, лицом к огромному амбалу. Не дав мне опомниться, он тут же перехватил меня, грубо скомкав куртку за шиворотом.

— Далеко собралась, куколка? — усмехнулся он. Его голос звучал хрипло и зловеще.

— Отпусти меня! Пусти! — в панике закричала я, отчаянно дергаясь и пытаясь вырваться из лап этого урода.

— Не трать силы напрасно, красавица, — угрожающе зарычал амбал, притягивая меня к себе еще ближе.

Времени на раздумья не было. Действуя на голом инстинкте самосохранения, я вложила весь свой страх и злость в один рывок: со всей силы взмахнула ногой и ударила его прямо между ног.

Хватка на моем воротнике тут же ослабла. Амбал с глухим, сдавленным мычанием мгновенно согнулся пополам, выпуская меня из рук.

— Ах ты ж, блять! — прохрипел он, сгибаясь до самой земли и корчась от боли. — Итан! Лови эту стерву!

Тот второй, Итан, ждавший поодаль, сорвался с места и в несколько огромных скачков с легкостью настиг меня. Его пальцы стальным капканом сомкнулись на моем локте, больно впиваясь в кожу сквозь тонкую ткань худи.

Я резко обернулась, едва успев набрать в легкие воздуха. Я только открыла рот, чтобы закричать, но не успела издать ни звука.

Удар.

Тяжелый, безжалостный кулак с размаху обрушился на мое лицо. Перед глазами на долю секунды вспыхнули ослепительные искры, оглушающая боль прошила голову насквозь, выбивая из-под ног землю. В следующее мгновение мир вокруг померк, и я безвольно провалилась в густую, непроглядную темноту.

Сознание вернулось от резкой, обжигающей вспышки холода – кто-то безжалостно плеснул мне в лицо ледяной водой. Я судорожно втянула воздух, захлебываясь и невольно закашлявшись. Голова тут же взорвалась тупой, пульсирующей болью, безжалостно напоминая о недавнем ударе.

С трудом разлепив тяжелые, мокрые веки, я попыталась сфокусировать зрение. Картинка плыла, ледяные капли стекали по ресницам и щекам, застилая обзор. Но когда мутная пелена перед глазами наконец рассеялась, мое сердце пропустило удар и в ужасе ухнуло куда-то вниз.

Прямо передо мной стоял он...

Тепло приветствую вас, мои дорогие читатели!Открываю для вас ещё одну бешеную историю.Приготовьтесь к скачкам ваших эмоций.

Родные, надеюсь на вашу поддержку: поставьте звёзды, оставьте отзыв и подпишитесь.❤️ Ваша поддержка – мой главный ориентир и сила. ????????

С любовью, ваша Adalin Sezar????

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

1.1

Настоящее время.

Голос стюардессы в телевизоре резал ночную тишину, словно острое лезвие, скользящее по натянутым нервам. В пустой комнате этот звук казался неестественно громким, вибрирующим в самых барабанных перепонках.

— Пристегнитесь, мы взлетаем! — чеканила она, но в её тоне уже слышалась едва уловимая дрожь. — Мужчина, немедленно пристегнитесь!

— А если нет? — ответил ей хриплый, пропитанный опасностью мужской голос. В этом низком рокоте чувствовалась власть, от которой по коже пробегал непроизвольный холод.

Затем тишину моей спальни заполнили звуки, от которых кровь застывала в жилах: рваные всхлипы, переходящие в хриплые стоны, и грязный шепот, пачкающий воздух. Каждое слово, произнесенное там, на экране, было подобно яду – тягучему и сладкому.

Я с трудом заставила себя пошевелиться. Веки казались свинцовыми. Лениво повернув голову, я открыла глаза и поморщилась от яркого, неестественного света. Черт, я снова забыла выключить эту коробку.

На экране разворачивалась сцена, от которой внутри всё сжалось в комок брезгливости и странного, липкого беспокойства. Девушка-стюардесса, чья форма была безнадежно испорчена, сидела верхом на мужчине. Их поцелуи больше походили на битву, на попытку уничтожить друг друга в этом тесном кресле бизнес-класса.

— Фу, Иса... что за дрянь ты смотришь, — прохрипела я сама себе, чувствуя, как пересохло в горле.

Дрожащими пальцами я нащупала пульт и нажала на кнопку. Экран погас, оставив после себя лишь пляшущие перед глазами зеленые пятна. Комната погрузилась в тяжелую, вязкую темноту, которая тут же начала сдавливать виски. Тишина после тех стонов казалась еще более пугающей, словно кто-то невидимый продолжал дышать мне в затылок.

Я потянулась к тумбочке и взяла телефон. Холодный металл обжег ладонь. Экран вспыхнул, на мгновение ослепив меня.

3:03.

Час дьявола. Глубокая, безлунная ночь, когда границы между кошмаром и реальностью стираются, а тени в углах комнаты начинают казаться слишком материальными. Я откинулась на подушки, вслушиваясь в удары собственного сердца. Почему-то мне казалось, что этот хриплый голос из телевизора всё еще звучит где-то здесь, в темноте моего дома.

***

Утро ворвалось в спальню безжалостно, разорвав остатки вязкого сна. Будильник еще не успел зазвонить, но меня разбудил другой, куда более привычный звук – хриплые вопли отца. Снова он орал, сотрясая стены дома в такую невыносимую рань.

Я резко открыла глаза, чувствуя, как под веками царапает песок. Бледный утренний свет с трудом пробивался сквозь тяжелые портьеры, ложась на дешовый линолеум болезненными, словно изломанными полосами.

— Да заткнись ты уже... чертов пьяница, — прошептала я в пустоту, с силой прижимая ладони к ушам.

Но это не спасало. Грязные ругательства просачивались сквозь пальцы, отравляя воздух. Сбросив одеяло, я заставила себя подняться. Распахнув дверь, я пошла на звук, уже зная, какую картину увижу в гостиной. Снова он. Перекошенное от ярости лицо, мутный взгляд и полностью отключенный от алкоголя разум.

— Что ты снова устраиваешь?! Прекрати орать на нее! Хватит! — мой голос сорвался на крик, когда я ворвалась в комнату, с ненавистью указывая на него пальцем.

— Иса, девочка моя, не надо... мы сами разберемся. Чего ты так рано вскочила? — мама тут же бросилась ко мне, испуганно хватая холодными, дрожащими пальцами за локоть. В ее запавших глазах плескался затравленный страх.

— Из-за его криков, — процедила я сквозь зубы, с брезгливостью отворачиваясь от человека, которого должна была называть отцом.

— А чего это мы такие дерзкие? — ухмыльнулся он кривой, пьяной ухмылкой.

В следующую секунду его тяжелая рука сомкнулась на моем плече, грубо разворачивая меня к себе. От него несло дешевым пойлом и застарелой злобой.

— Мы тут с твоей мамкой без сопливых разберемся. Не смей влезать, маленькая тварь.

— Отпусти меня! — рявкнула я, выдергивая плечо. — Оставь маму в покое, ты же прекрасно знаешь, что она больна! Вон твоя бутылка — иди и залейся, только не смей больше повышать на нее голос!

Я стояла и смотрела на это жалкое подобие мужчины, тяжело дыша от гнева. Сколько себя помню, этот человек никогда не проявлял ко мне ни капли любви, ни грамма заботы или элементарного уважения. К его ненависти я давно привыкла, она стала моей второй кожей. Но когда он срывался на слабую, больную мать... этого я терпеть не собиралась.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

1.2

— Дочь, оставь его... пойдем завтракать, — тихо, почти умоляюще произнесла мама, судорожно цепляясь ледяными пальцами за мою ладонь.

Я с трудом оторвала испепеляющий взгляд от отца и посмотрела на нее. В груди привычно, до немоты защемило. Болезнь безжалостно высасывала из нее жизнь, оставляя лишь бледную, изломанную тень той женщины, которую я когда-то знала. Осунувшееся лицо с сероватым оттенком кожи, заострившиеся скулы, потухший, полный затаенной боли взгляд. Недуг разрушал ее изо дня в день, стирая красоту и забирая последние силы.

Глядя на нее, я в очередной раз осознала одну пугающую истину: если я не буду за нее бороться, если сдамся - она просто исчезнет. В этом проклятом доме больше некому было ей помочь.

— Идем, мам, — глухо отозвалась я, мягко, стараясь не причинить боли, обхватывая ее за невероятно худую талию.

Я осторожно повела её прочь из комнаты, спиной чувствуя тяжелый, налитый злобой взгляд отца, прожигающий меня насквозь.

Кухня встретила нас промозглым холодом и запахом дешевого растворимого кофе. Я усадила маму на старый скрипучий стул и включила чайник. Его шум немного заглушил пьяное бормотание, доносящееся из коридора.

Мама сидела, сгорбившись, и смотрела в одну точку невидящим взглядом. Я достала из шкафчика пластиковый блистер с ее лекарствами. Две таблетки. Всего две. Сердце предательски ухнуло вниз, а к горлу подкатил липкий ком паники. Этого хватит только до завтрашнего вечера, а моя зарплата предвиделась не раньше конца недели.

— Иса... — слабо позвала мама, её голос дрожал. — Тебе нужно поесть. У тебя сегодня долгий день с этой работой...

— Я перекушу по дороге, не волнуйся, — быстро солгала я, наливая ей воду. — Выпей таблетку. И, умоляю, запрись в своей спальне, когда я уйду. Не попадайся ему на глаза.

В этот момент из коридора донесся звон разбитого стекла – видимо, отец швырнул пустую бутылку в стену. Я инстинктивно вздрогнула.

— Ничего, дрянь! — вдруг донесся до нас его хриплый, злой рык. В нем больше не было пьяной бессвязности, только пугающая, жестокая уверенность. — Недолго тебе осталось тут командовать!

Холодок пробежал по позвоночнику, замораживая кровь в жилах. Я замерла с чашкой в руках. «

Недолго тебе осталось»

. О чем он говорит? Обычно его пьяные угрозы были пустым сотрясанием воздуха, но сейчас в его тоне проскользнуло нечто такое, от чего волоски на руках встали дыбом.

— Не слушай его, — прошептала мама, сжимая виски бледными пальцами. — Опять бредит.

— Да, — деревянным голосом ответила я, хотя интуиция просто кричала об опасности. — Просто бред.

Я заставила себя улыбнуться, поцеловала маму в холодную макушку и, схватив с тумбочки рюкзак, поспешила к выходу. Мне нужны были деньги. Срочно. Любой ценой достать деньги на лекарства, чтобы однажды забрать её из этого ада раз и навсегда.

Выскочив на обшарпанное крыльцо подъезда, я жадно вдохнула прохладный утренний воздух, пытаясь вымыть из легких запах перегара и отчаяния. Я так наивно думала, что контролирую свою жизнь. Думала, что если буду работать на износ, стирать руки в кровь, то смогу всё исправить. Как же я ошибалась. Я даже не подозревала, что таймер моей свободы уже запущен, а цена за мою жизнь –уже назначена тем, кого я называла отцом.

Подавив подступивший к горлу ком, я быстрым шагом направилась к остановке. Продавец в зоомагазине — далеко не предел мечтаний, но я цеплялась за это место мертвой хваткой. По выходным к нему добавлялась еще одна подработка: уборка вольеров в приюте для бездомных животных. Платили там сущие гроши, которых едва хватало на самую дешевую еду, но звери... звери были в тысячу раз лучше людей. Они не предавали. Не били в спину. Не пропивали последние деньги семьи. Я любила их той искренней, отчаянной привязанностью, на которую только была способна моя искалеченная душа.

Но была у меня и еще одна тайна, о которой не знал ни один человек в этом городе. Моя отдушина. Мой личный наркотик.

Раз в месяц, ровно в полночь с субботы на воскресенье, я выходила на стартовую линию нелегальных уличных гонок. Я гоняла на байке с семнадцати лет и за всё это время ни разу не проиграла. С каждой новой победой ставки росли, как и риск свернуть себе шею, но мне было плевать. Я откладывала каждый выигранный цент, прятала деньги под половицей, но их всё равно катастрофически не хватало. Счета за коммуналку, бесконечные долги отца, еда и, самое главное, лекарства для мамы сжирали всё дочиста. Именно поэтому днем мне приходилось вкалывать за копейки, а по ночам –рисковать жизнью на раскаленном асфальте.

Шагая по разбитому тротуару, я судорожно прокручивала в голове цифры. Где взять деньги на операцию маме? Где достать на новую партию таблеток? Эти мысли кружили надо мной стервятниками, безжалостно выклевывая остатки здравого смысла и спокойствия.

Внезапный громкий рев тяжелого мотора вырвал меня из липкого оцепенения. Я вскинула голову и с ужасом увидела, как закрываются двери. Мой автобус, обдав меня облаком едкого выхлопного газа, тяжело отъезжал от остановки.

— Да чтоб тебя... — прошептала я, бессильно опуская руки. Этот день с самого начала решил меня уничтожить.

— Черт, черт, черт! Только не это! — выругалась я сквозь зубы и рванула вперед. Если я опоздаю на смену — меня оштрафуют, а это минус еще одна упаковка лекарств.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Стойте! Задержите автобус, пожалуйста! — крикнула я в отчаянии, спотыкаясь о неровный асфальт. Легкие горели от холодного воздуха.

Каким-то чудом пара хмурых людей, ожидавших на остановке, махнули водителю маршрутки, и двери со скрипом открылись.

— Спасибо... большое спасибо, — тяжело дыша и задыхаясь, пробормотала я пассажирам и водителю, вваливаясь в душный салон.

1.3

Автобус дребезжал по улицам утреннего города. Я сидела, прижавшись лбом к холодному стеклу, и тонула в собственных мрачных мыслях.

Внезапно маршрутка резко затормозила. Я качнулась вперед, чудом успев выставить руку и вцепиться в спинку переднего сиденья, чтобы не разбить нос. Подняв взгляд, поняла: моя остановка. Быстро выбравшись из душного салона на свежий воздух, я бросила водителю тихое «спасибо».

Поеживаясь от утреннего холода, я остановилась у пешеходного перехода. На обочине галдела стайка младшеклассников. Они толкались, смеялись и совершенно не смотрели по сторонам. Вдруг один из мальчишек, оторвавшись от группы, бесстрашно рванул прямо на проезжую часть.

Краем глаза я уловила быстрое движение. Огромный, наглухо тонированный черный «Гелендваген», не сбавляя скорости, хищно несся прямо на ребенка.

Глаза распахнулись от первобытного ужаса. Тело на секунду парализовало ледяной дрожью. Проглотив удушливую панику, я сорвалась с места.

Визг тормозов оглушил улицу. Машина была в метре от него. Без единой мысли в голове я бросилась наперерез, схватила мальчика за куртку и с силой дернула на себя. Мы вместе рухнули на грязный асфальт ровно в тот момент, когда тяжелый внедорожник со свистом пронесся мимо, обдав меня порывом ледяного ветра.

Колени обожгло острой болью джинсы порвались, ткань пропиталась кровью.

— Т-ты... ты в порядке? — заикаясь, выдохнула я, судорожно осматривая ребенка.

Мальчишка, бледный как полотно, с огромными от страха глазами, полными слез, судорожно кивнул.

— В п-порядке... Спасибо вам большое... — пискнул он, дрожа всем телом.

Я крепко прижала его к себе, зарывшись лицом в его воротник. Меня трясло так же сильно, как и его. Сердце бешено билось о ребра, грозясь их сломать. Мы сидели на холодном асфальте, пытаясь успокоиться, пока вокруг собирались прохожие.

Я заметила, что массивный «Гелендваген» со скрипом затормозил на приличном расстоянии от зебры. Тот, кто только что едва не стал убийцей ребенка, даже не соизволил выйти из машины. Зато наглухо тонированное стекло со стороны водителя начало медленно, почти лениво опускаться.

Отстранившись от дрожащего мальчика и передав его подбежавшим прохожим, я вскочила на ноги и рванула к машине. Мне пришлось бежать, совершенно не обращая внимания на пульсирующую боль в разбитых коленях. Джинсы пропитались кровью, но адреналин заглушал всё.

Подлетев к водительской двери наглухо тонированного черного монстра, я даже не стала тратить драгоценные секунды на то, чтобы отдышаться. Адреналин от увиденного на дороге смешался с яростью, которая захлестнула меня с головой, требуя выхода. Я хотела уничтожить этого урода хотя бы словесно.

— Эй, ублюдок! Ты вообще видишь, куда летишь?! — закричала я, срывая голос и заглядывая в узкую щель приоткрытого окна. — Разуй глаза! А если бы ты сбил того ребенка?! Что было бы тогда, а?!

Я кричала, чувствуя, как гнев обжигает легкие. Тело мелко тряслось – последствия пережитого ужаса и шока вырывались наружу неконтролируемым потоком.

— Ты бы ответил его матери за смерть сына?! А?! Выйди из своего пафосного гроба на колесах! Или ссышь смотреть людям в глаза?! — не унималась я, от переизбытка эмоций с силой хлопнув ладонью по глянцевой крыше авто.

Но на мои истошные вопли никто не ответил. Ни извинений. Ни оправданий.

Вместо этого из непроглядного мрака салона мне прямо в лицо плавно, почти лениво, выдохнули густое сизое облако дыма.

Терпкий, тяжелый запах дорогого табака с нотками кедра ударил в ноздри, оседая на языке пепельной горечью. За стеклом царила абсолютная, пугающая тишина, в которой внезапно отчетливо запахло опасностью. Оттуда, из темноты дорогого салона, веяло такой давящей, первобытной властью, что мои инстинкты самосохранения взвыли сиреной.

Это ледяное, высокомерное равнодушие сорвало мне последние тормоза. Я готова была рвать и метать. Моя безрассудная дерзость была со мной с самого детства видимо, гены моего «любимого» папаши всё-таки передались мне по наследству.

Не думая о последствиях, я вцепилась обеими руками в массивную ручку, со всей силы потянула на себя и рывком распахнула тяжелую дверь.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

1.4

Дверь распахнулась, и мои глаза встретились с его взглядом.

За рулем сидел мужчина лет тридцати. Брюнет с пронзительными, темными карими глазами и идеально ровной, жесткой линией бороды, подчеркивающей волевой подбородок. Одет он был во всё черное. Ткань дорогой рубашки с расстегнутыми верхними пуговицами натянулась на его широких плечах так туго, что, казалось, вот-вот лопнет по швам, не в силах сдержать литые мускулы.

Он сидел вальяжно, ни капли не смутившись моего вторжения. Зажав между длинными татуированными пальцами сигарету, он намеренно, с пугающим спокойствием выдохнул густую струю дыма прямо мне в лицо.

— Ты слишком много наговорила... лиса, — медленно, с хищной ленцой произнес он. Его низкий, вибрирующий голос с легкой хрипотцой пробрал меня до самых костей, мгновенно вырывая из оцепенения. — Не боишься, что придется отвечать за свои словечки?

— Угрожать мне вздумал, ублюдок?! — прорычала я, щурясь и кашляя сквозь едкий табачный дым мальборы.

— Спустись с небес на землю! Если ты купил себе дорогую тачку, это не дает тебе права летать здесь, как тупой король! Засунь своего папочку и его деньги себе в задницу!

Признаться честно, внутри у меня всё похолодело и сжалось в тугой узел. От его тяжелого взгляда, от каждого его небрежного движения веяло неподдельной опасностью. Меня била мелкая дрожь, но я не могла податься назад. Не могла показать страх. Такова уж моя натура: раз начала войну – буду стоять до конца.

Мужчина выпустил последнюю тонкую струйку дыма, скользнув по моему лицу нечитаемым, темным взглядом. Затем он небрежно выбросил непотушенную сигарету прямо на асфальт и медленно, словно хищник, покидающий клетку, вышел из машины.

Мои глаза невольно прошлись по нему с ног до головы. Если в салоне он казался просто крупным, то сейчас он возвышался надо мной как скала. Огромный, подавляющий своей мощью. В полный рост он выглядел еще опаснее и хищнее.

И прямо сейчас этот хищник смотрел только на меня.

Без капли сомнения он вдруг схватил меня за локоть, до боли сжимая его, и силой толкнул в узкий проем между закрытой задней дверью и своей открытой водительской.

— Повтори-ка, че ты там пищала про моего папочку? — протянул он с кривой, издевательской ухмылкой, впечатывая меня в холодный металл кузова.

— Я тебе, блядь, не попугай — по сто раз одно и то же повторять! — запнувшись лишь на долю секунды, выпалила я. Я заставила свой голос звенеть ледяной сталью, хотя сердце билось где-то в горле. — Руки убрал, мудила! Ты чуть не размазал ребенка по асфальту! Или у таких обезбашенных ублюдков, как ты, вместо мозгов только бабки?!

Я набрала в грудь побольше холодного воздуха, готовая разразиться новой гневной тирадой, но он резко сделал шаг ко мне вплотную. Сокращая миллиметры, он заставил меня еще сильнее вжаться в металл, вдавливая меня своим твердым телом.

Мой гневный вдох так и остался в горле, не превратившись ни в единый звук.

Его тяжелое, литое бедро бескомпромиссно вклинилось между моих ног, намертво фиксируя меня на месте, а жесткие пальцы молниеносно, как стальной капкан, сомкнулись на моей челюсти. Он сжал ее так сильно, что я тихо зашипела от боли, вынужденная запрокинуть голову и смотреть прямо в эту черную, пугающую бездну его глаз.

— Завали ебало, лиса, — прорычал он мне прямо в губы. Его низкий, вибрирующий голос разорвал между нами последние миллиметры, оседая на коже липким морозом.

— Твоя блядская лекция по морали окончена.

От него разило адреналином, горьким дымом «Мальборо» и чистой, концентрированной властью. Он навис надо мной, полностью отрезая кислород и лишая возможности даже дернуться.

— Мудила? Охуевший ублюдок? — он издевательски, глухо усмехнулся, но в этом звуке не было ни капли веселья –только первобытная, темная угроза. Большой палец его руки грубо, сминая кожу, мазнул по моей нижней губе, с силой надавливая на нее и приоткрывая мой рот. — Ты даже не представляешь, блядь, насколько я охуевший. Мой папочка давно кормит червей, а всё, что у меня есть, я вырвал с чужой кровью. И если какая-то мелкая, дерзкая дрянь вроде тебя думает, что может орать на меня посреди улицы и качать тут свои ебаные права… ты пиздец как ошибаешься.

Он подался вперед, вдавливая меня в машину своим весом с такой садистской уверенностью, что у меня задрожали колени. Жесткая щетина царапнула мою щеку, когда он склонился к самому уху.

— Я не из тех терпеливых пидорасов, которые прощают женские истерики. Еще одно слово, лиса. Еще один твой ебаный выебон, и я разломаю твою смелость пополам прямо на этом капоте. Я засуну твой гонор тебе так глубоко в глотку, что ты будешь давиться им со слезами на глазах.

Он чуть отстранился, снова впиваясь в меня своим тяжелым, парализующим взглядом. Хватка на моей челюсти стала граничить с жестокостью.

— А теперь кивни, если твой тупой мозг понял, что игру в защитницу слабых пора нахуй заканчивать. Иначе я, блядь, прямо сейчас покажу тебе, кого на этой улице стоит бояться по-настоящему.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

1.5

— Да какого черта... — задохнулась я от возмущения, но первобытный, животный страх резко ударил по тормозам, парализуя разум и умоляя не произносить больше ни звука.

Я видела: этот хищник не шутит. Он был пугающе, смертельно серьезен, и его безжалостная хватка на моем локте доказывала это лучше любых слов. Я вскинула на него глаза – в его зрачках плескалась лишь холодная, мертвая угроза и абсолютный контроль. А в моих –липкое смятение и предательские, готовые вот-вот пролиться слезы отчаяния.

— Я спросил: ты меня поняла, блядь? — прорычал он. Его пальцы сжались на моем локте с такой садистской силой, что кость внутри жалобно хрустнула. Мне показалось, что кожа сейчас лопнет и из-под его ногтей брызнет моя кровь. — Или мне выбить из тебя ответ?

— Да, пошел ты на ху... — выкрикнула я, зажевывая последнюю букву.

Вспышка боли ослепила меня. Его свободная рука молниеносно взметнулась к моей голове. Жесткие, безжалостные пальцы грубо вплелись в волосы на затылке и с садистской силой рванули назад. Из моего горла вырвался жалкий, сдавленный хрип. Я была вынуждена запрокинуть голову, до предела обнажая беззащитную шею и глядя прямо в его черные, пылающие темным огнем глаза.

— Ошибка, лиса. Охуенная, фатальная, блядь, ошибка, — прохрипел он. Его лицо оказалось в миллиметре от моего. От него разило первобытной опасностью и животным превосходством.

Он склонился еще ниже, грубо мазнув щетиной по моей скуле, и прошептал прямо в приоткрытые, дрожащие губы:

— У тебя слишком грязный рот для такой мелкой дряни, язва, — прорычал он, и в его тоне засквозила пугающая, темная одержимость. — Посылаешь меня нахуй? Смотри, блядь, как бы тебе самой не пришлось на коленях умолять меня на него сесть. Я могу размазать тебя по этому асфальту прямо здесь, и ни одна мразь на этой ебаной улице даже не пискнет. Порву на куски так быстро, что ты даже «мама» вякнуть не успеешь.

Он вдруг отпустил мои волосы, но лишь для того, чтобы его огромная ладонь стальным капканом сомкнулась на моем горле. Пальцы безжалостно вдавились в трахею, перекрывая кислород. Я инстинктивно забилась в его руках, судорожно глотая крохи воздуха, но он стоял непоколебимо, как скала.

Я задыхалась. Широко распахнутыми глазами я смотрела на этого монстра, и мои ногти отчаянно, до крови впились в его запястье, пытающееся меня задушить.

— Подавись... ублюдок, — прохрипела я, едва шевеля губами, отказываясь прятать свой горящий ненавистью взгляд.

Он усмехнулся. Убийственно, ледяно. Его большой палец обманчиво-нежно погладил мою скулу, игнорируя то, как я царапаю его руку.

— Думаешь, меня заденет твой грязный ротик? Хуй там. Меня твое сопротивление пиздец как заводит, сука. Смелая, блядь. Тявкаешь громко. Но чем больше ты выебываешься, тем жестче я буду ломать тебя под себя.Ты что думала, погавкаешь и съебешься? Не хуя. Я тебя запомнил, лиса.

Он резко, как сломанную куклу, отшвырнул меня от себя. Я пошатнулась, чудом удержавшись на дрожащих ногах, и прижала ладонь к саднящему горлу, жадно глотая воздух.

Но не успела я сделать и вдоха, как его рука снова, подобно стальному капкану, впилась в мое предплечье, грубо дергая обратно к себе.

— Хочешь сказать что-то на прощание, рыжая лиса? — процедил он, снова кривя губы в своей издевательской, хищной ухмылке. Его лицо оказалось так непозволительно близко, что меня обдало жаром его литого тела и запахом горького пепла.

— Хочу, чтоб ты сдох, как последняя тварь, — прошипела я сквозь плотно стиснутые зубы. Ненависть в моих глазах пылала ярче животного страха.

Я резко дернулась в отчаянной попытке вырваться, но это стало моей роковой ошибкой. В ответ на мою дерзость он безжалостно, одним выверенным движением рванул мою заломленную за спину руку вверх.

Острая, ослепляющая боль мгновенно прострелила плечо, парализуя нервную систему. Из груди вырвался сдавленный вскрик, но он лишь бездушно усилил нажим, балансируя на тонкой грани между «больно» и полноценным вывихом сустава.

— Больно, блядь? — обманчиво тихо, почти ласково спросил он, глядя, как искажается мое лицо.

Я судорожно замотала головой, отказываясь сдаваться. Предательские слезы уже обжигали глаза, пробиваясь наружу, но я глотала их, кусая губы до вкуса железа.

— Я, блядь, не слышу! — рявкнул он так, что у меня заложило уши.

Его хватка стала настолько садистской, связки натянулись до такого предела, что я не выдержала и сорвалась на отчаянный, жалкий крик:

— Больно! Отпусти!

— Умоляй, сука, — прорычал он мне прямо в волосы, доводя эту физическую пытку до абсолютного пика. — Покажи мне, как красиво ты умеешь просить.

Мои колени начали предательски подгибаться. Гордость разбилась вдребезги об асфальт под его тяжелыми ботинками.

— Прошу... пожалуйста... отпусти, мне очень больно... прошу тебя! — захлебываясь горячими слезами, выдавила я хриплым, сломанным голосом.

Пальцы разжались мгновенно. Я рухнула бы на колени, если бы вовремя не оперлась о машину. Я моментально прижала пострадавшую руку к груди, баюкая ноющее плечо, пытаясь хоть немного унять пульсирующий огонь под кожей. Я сделала шаткий шаг назад, мечтая оказаться как можно дальше, но он снова жестко перехватил мой локоть.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Дорогие читатели, не молчим! Делитесь своими впечатлениями! Как вам ? Для меня это очень важно!????????

Вижу как растут просмотры... это очень радует спасибо вам дорогие , но я жду от вас и бешаных реакций ????❤️ Ставте звезды ⭐️ пишите отзывы и обязательно подписывайтесь, чтобы не пропускать выпуск новых глав.

И самое главное. Выпуск по одной главе каждый день!

2.1

— Ты сама только что открыла ебаный ящик Пандоры, лиса, — прохрипел он, вбивая каждое слово мне под корку, словно гвозди. — Молись, блядь. Что бы однажды ты не встретилась мне на пути. Иначе я выверну твою реальность наизнанку так, что ты сама будешь просить меня сдохнуть.

Затем он резко отшвырнул меня от себя, как отработанный мусор. Прохладный уличный воздух ударил по лицу, но дышать легче не стало. Два широких, хищных шага – и он у своего черного танка. Тяжелая дверь внедорожника захлопнулась с таким оглушительным грохотом, что я вздрогнула, словно от выстрела в упор. Мощный движок взревел звериным рыком, резина хищно взвизгнула, вгрызаясь в асфальт, и машина сорвалась с места, окатив меня едким облаком выхлопа и дорожной пыли.

Я осталась стоять посреди гребаной улицы, как сломанная, растоптанная вещь. Трясущимися руками я обхватила себя за плечи, пытаясь удержать внутри жалкие остатки гордости. Сквозь пелену жгучих слез я видела лица прохожих. Жалкие, ничтожные трусы. Они пялились на меня с липким, животным ужасом в глазах, но ни одна блядь так и не рискнула подойти или хотя бы спросить, нужна ли помощь. Они все до усрачки боялись психопата, чья тень все еще давила на эту улицу.

Я понятия не имела, какое имя носит этот монстр. Не знала, из какого круга ада он вылез. Но всей душой, каждой клеткой своего ноющего, униженного тела я клялась в одном: я буду жить только ради того, чтобы однажды увидеть, как этот выблядок захлебывается собственной черной кровью.

Резко развернувшись и, прихрамывая, заспешила на работу. Я уже точно знала: день пошел насмарку.

Я никак не могла успокоиться. Кровь кипела в венах. Меня жутко задело то, что я толком не ответила этому самодовольному, чмырю. Я не из тех, кто просто сдается и глотает обиды, но там, прижатая к металлу его огромным телом, я физически ничего не могла сделать. И это горькое осознание собственного бессилия будет мучить меня весь сегодняшний день. А может, и гораздо дольше. Спустя некоторое время я все же добралась до работы – в совершенно ужасном, потрепанном состоянии.

— Привет. Извини, что немного задержалась... — бросила я Авроре, моей коллеги, с которой мы сегодня стояли в одной смене, со вздохом сбрасывая тяжелый рюкзак на стул.

— Привет... Господи, че случилось?! — Аврора подскочила ко мне с неподдельным ужасом в расширенных глазах. — Твои колени! Малышка, кто тебя так?!

Её жалость была последним, что я сейчас могла вынести. Мои нервы были натянуты как струна.

— Никто! Просто упала! Вот и всё, — резко, почти грубо ответила я, обрывая расспросы.

Не дав ей сказать ни слова больше, я развернулась и поспешила скрыться в тесной уборной для персонала, чтобы хоть немного привести себя в порядок.

Закрыв за собой дверь тесной уборной на хлипкую задвижку, я прислонилась к прохладному кафелю и наконец позволила себе выдохнуть. Маска железной выдержки, которую я носила перед прохожими и перед Авророй, дала трещину.

Дрожащими руками я стянула с себя кофту, и из груди вырвался невольный, сдавленный всхлип.

В тусклом свете лампы я уставилась на свои руки. На левом предплечье и запястье, прямо на бледной коже, уже наливались пугающим багрово-сизым цветом жуткие следы. Четкие отпечатки чужих, безжалостных пальцев. Казалось, кожа горела в тех местах, где он меня касался.

Я подошла к раковине, включила ледяную воду и принялась отмывать сбитые в кровь колени, тихо шипя от обжигающей боли. Каждое движение отдавалось в заломленном плече тупой пульсацией.

Глядя на свое бледное, осунувшееся лицо в потрескавшееся зеркало, я сжала здоровой рукой край раковины до побеления костяшек.

«Я выверну твою реальность наизнанку так, что ты сама будешь просить меня сдохнуть.»

—

его низкий, пробирающий до костей шепот снова зазвучал в моей голове, словно он все еще стоял за моей спиной

.

По щеке скатилась единственная горячая слеза. Я злобно смахнула её тыльной стороной ладони. Нет. Я не позволю какому-то богатенькому ублюдку сломать меня. Я выживала и в худших условиях.

Сплеснув лицо холодной водой, я заставила себя успокоиться. Натянула рабочую футболку, сделав глубокий вдох. Жизнь продолжается, и лекарства сами себя не оплатят.

Когда я вышла к Авроре, она, увидев меня, отложила коробку с новым товаром. В её глазах всё еще плескалась тревога, но, зная мой упрямый характер, она мудро решила не давить.

— Аптечка под кассой. Там есть перекись и пластыри, — тихо сказала она, пододвигая ко мне стакан с водой, который вмиг набрала из кулера. — И если тебе нужно будет пораньше уйти, я прикрою перед боссом.

— Спасибо, Рори. Но я в норме, правда, — я попыталась выдавить из себя ободряющую улыбку, хотя она вышла жалкой и кривой. — Давай работать.

Смена началась. Наш зоомагазин постепенно наполнялся людьми: кто-то просил корм для котят, кто-то игрушки для собак, кто-то просто пришел поболтать. Их голоса обычно действовали на меня успокаивающе. Работа заставляла мозг переключаться. Но не сегодня.

Каждый раз, когда колокольчик над входной дверью весело звякал, оповещая о новом посетителе, мое сердце пропускало болезненный удар. Я невольно вздрагивала и бросала затравленный взгляд на вход, ожидая увидеть там широкие плечи, черную рубашку и холодные карие глаза хищника, пришедшего привести свой,

”будешь просить меня сдохнуть”.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

К середине дня ноющая боль в руке стала совсем невыносимой. А ноги до жути пульсировали. Но мне нужно было работать, иначе мама останется без лекарств.

Когда в очередной раз колокольчик звякнул, я подняла глаза на дверь: в нее вошел парень Авроры, Маттео.

— Привет, где Рора? — подойдя ко мне, спросил Тео.

— Привет. Она на складе, разбирает новый привоз, сейчас позову её, — ответила я ему.

— Спасибо, — мило улыбнувшись, сказал он.

— Рори, к тебе Маттео пришел! — крикнула я, отходя от кассы.

— Бегу! — послышалось со склада.

2.2

Пока Аврора шла со склада, Тео начал задавать мне обычные вопросы: как дела, что нового?

Я отвечала дежурными фразами, пока он вдруг не выдал:

— Прикинь, сегодня на площади машина чуть пацана не сбила. Я сам этого зрелища не видел, но мне рассказали те, кто там был.

— Прикольно, — сухо ответила я, чувствуя, как внутри всё снова предательски сжалось.

— Так прикинь че, какая-то сумасшедшая пошла ругаться с тем типом, который чуть не стал виновником! Прямо накинулась на него!

— Тео, любимый, ты принес мне покушать? — звонко выкрикнула Рора, наконец выходя со склада и прерывая его рассказ.

— Да, милая. Иди ко мне, — расплылся в улыбке Тео, обходя кассу, чтобы обнять Рори.

От этой приторной сцены меня слегка затошнило, и я закатила глаза.

— Ис, ты опять отворачиваешься? Ты так на всю жизнь девственницей останешься! — поддразнила Рора, счастливо повиснув на шее у Тео.

— Может быть, и так, — ответила я, усмехаясь, и сделала вид, что поправляю коробу к сушеным кормом.

— Да отстань ты от неё, Рор, — перебил Тео, издав смешок, но при этом не отрываясь от Авроры. Он лениво перебирал пряди её волос, глядя на неё так, будто кроме них двоих в мире никого не существовало.

— Так дело не пойдет, — продолжила Аврора, сверкнув глазами. Она ловко высвободилась из рук парня и повернулась в мою строну. — Она же даже не знает, что такое секс! Ис, я серьёзно. Это как не попробовать клубнику в шоколаде. Или... — она запнулась, ища удачное сравнение, — не погладить дракона под хвостом!

— Я бы предпочла не рисковать конечностями, — фыркнула я, пытаясь сохранить невозмутимость, но щёки предательски загорели.

— Ой, да ну тебя зануда...

Но когда они, забыв обо всем на свете, начали целоваться взасос прямо посреди магазина, я картинно отвернулась и крикнула:

— Фу, перестаньте сосаться на рабочем месте!

На это Аврора, не отрываясь от Тео, показала мне средний палец. Я лишь закатила глаза, отворачиваясь от этой приторной идиллии.

Вдруг мой телефон завибрировал. Я торопливо выхватила его из кармана – звонок от мамы.

В голове моментально закрутились самые страшные мысли. Усилием воли отогнав их прочь, я нажала кнопку ответа и прижала трубку к уху.

— Алло, мам?

— Доченька, как там у тебя дела? Ты покушала? — раздался в динамике её тихий, заботливый голос.

— Да, мамуль, покушала. А ты приняла лекарства? Отец не достает тебя? — с замиранием сердца, очень осторожно спросила я.

— Всё хорошо у нас, отец спит, не буянит. Я поела и выпила лекарства. Не волнуйся обо мне, милая, — успокаивающе ответила мама.

— Хорошо. Береги себя, мамочка, я скоро буду, — ответила я и сбросила вызов.

Оставшиеся часы смены тянулись, как густая смола. Боль в содранных коленях и вывернутом утренним ублюдком плече из обжигающей превратилась в тупую, пульсирующую – мрачное напоминание о том, что этот день с самого начала был проклят. Когда стрелка настенных часов наконец доползла до нужной отметки, я едва сдержала стон облегчения. Закрытие.

Стянув рабочую одежду, я небрежно бросила её в шкафчик подсобки и перекинула через здоровое плечо лямку потертого рюкзака.

— Рори, я погнала! — бросила я, проходя через тускло освещенный зал. Подруга всё ещё висла на Тео у кассы, воркуя с ним в своем розовом мыльном пузыре, куда суровой реальности не было входа.

— Давай, Ис! До завтра! Осторожнее там! — отозвалась она, махнув мне рукой.

Тяжелая стеклянная дверь захлопнулась за мной, отрезая от тепла. Я зябко повела плечами, вдыхая прохладный вечерний воздух Тренто. Небо над городом уже налилось свинцом, истекая густыми, удушливыми сумерками. Район зоомагазина всегда казался мне гнойником на теле города – мерцающие через один желтушные фонари лишь подчеркивали убогость грязного асфальта.

Я ускорила шаг, почти сливаясь с тенями. В голове набатом билась мысль о матери. Спит ли отец на самом деле? Или его пьяный храп – это лишь затишье перед очередной кровавой бурей, которая ждет меня за дверью нашей квартиры?

Свернув в узкий, пропахший сыростью переулок, я перешла на бег. Мне нужна была аптека. Пальцы в кармане куртки нервно сминали единственную бумажную купюру. Жалкий кусок бумаги, который ставил меня перед извращенным выбором: купить матери жизненно важные таблетки или не сдохнуть самой от голода. Выбор, которого на самом деле не было.

Колокольчик над дверью аптеки звякнул, как погребальный звон. В нос тут же ударил тошнотворный, стерильный запах спирта, мяты и дешевых медикаментов. Терпеть не могу это место, но я приходила сюда с болезненной регулярностью каждый месяц, словно на эшафот.

— Вечер добрый, миссис Риччи. Лекарства для матери есть? — хрипло спросила я, выкладывая на стеклянный прилавок помятую купюру.

Пожилая аптекарша поджала тонкие губы, глядя на меня поверх очков.

— Есть, Исабель. Только вот цена выросла.

Мой мир пошатнулся.

— Что? Как? Насколько? — голос дрогнул, выдавая отчаяние, которое я так тщательно прятала.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— На двадцать процентов.

— Блядь, — процедила я сквозь зубы. — Еще в прошлом месяце всё было иначе.

Я придвинула к ней деньги. Пальцы предательски подрагивали.

— Возьмите это. Завтра я занесу остаток. Клянусь.

Миссис Риччи непреклонно покачала головой, скрестив руки на груди.

— Нет, Исабель. Я здесь не хозяйка, мне проблемы не нужны. Либо плати полную сумму, либо приходи завтра.

«Да пошла ты к черту»

, — мысленно выплюнула я. Горло сдавило от бессильной ярости и унижения. Я уже готова была развернуться, чтобы уйти в эту холодную тьму ни с чем, как вдруг прямо над моим плечом возникла мужская рука в рукаве дорогого темного пальто. Длинные пальцы небрежно бросили на стекло пару крупных купюр.

— Возьмите, сколько там не хватает.

Я резко обернулась, готовая ощетиниться, и наткнулась на взгляд пронзительно-голубых глаз. Передо мной стоял молодой блондин. Слишком ухоженный, слишком красивый для этого грязного района.

— Мне не нужна подачка, — холодно отрезала я, отступая на шаг.

Но он даже не дрогнул.

— Не отказывайтесь, пожалуйста, — его голос звучал бархатно, но в нем крылась странная настойчивость. — Мы все люди. Сегодня на дне вы, завтра окажусь я. Разве вы бы не протянули мне руку?

Родные! ❤️

Вижу каждого, обнимаю мысленно – спасибо, что вы есть!

Если вам понравилась глава: – Ставьте звёзды ⭐️, – Оставляйте отзывы ????, – Подписывайтесь! ????????

Ваши поддержка и любовь – самое ценное. ????

2.3

Я сглотнула горький ком гордости. Мама ждала эти чертовы таблетки.

— Спасибо, — выдавила я, чувствуя, как горят щеки от жгучего стыда. — Продиктуйте номер карты или телефона. Я переведу всё до цента, как только получу зарплату.

Его губы изогнулись в легкой полуулыбке.

— Деньги возвращать не нужно. А вот номер свой я с радостью вам дам. Записывайте.

Достав свой разбитый телефон, я деревянными пальцами начала вбивать цифры под его диктовку.

— Как ваше имя? — спросила я, осторожно поднимая на него взгляд.

— Лука, — мягко ответил он, не разрывая зрительного контакта. — А вас как зовут?

— Исабель, — тихо ответила я. И впервые за очень долгое время почувствовала, как румянец смущения, смешанного с необъяснимой тревогой, обжег мои щеки.

Миссис Риччи молча пробила упаковки, бросив на Луку долгий, нечитаемый взгляд, в котором скользнуло нечто похожее на... жалость? Но не к нему. Ко мне.

Я схватила шуршащий пакет с лекарствами так резко, словно он мог обжечь мне пальцы.

— Спасибо еще раз, — бросила я, стараясь не смотреть в эти пугающе-идеальные голубые глаза.

— Береги себя, Исабель, — его бархатный голос скользнул по моей шее, словно шелковая удавка.

Почему-то от его внезапной доброты мне стало холоднее, чем от промозглого осеннего ветра. Я выскользнула из ярко освещенной аптеки обратно в пасть темной улицы, чувствуя спиной его тяжелый, немигающий взгляд. В моем мире, на грязных окраинах Тренто, никто не раздавал деньги просто так. За всё приходилось платить – телом, кровью или душой. И я пока не знала, какую цену выставит этот Лука.

Остаток пути до дома я почти бежала, постоянно оглядываясь через больное плечо. Паранойя липкими щупальцами сжимала горло. Утренний жестокий ублюдок. Теперь этот подозрительно щедрый блондин. Моя жизнь, состоявшая лишь из рутины выживания, внезапно начала трещать по швам.

Знакомая вонь застарелого перегара, гниющего мусора и сырости ударила в нос, как только я открыла обшарпанную дверь своего подъезда. Третий этаж. Я преодолела ступени на автопилоте, сжимая в кармане ключи до побеления костяшек.

Щелчок замка прозвучал в тишине оглушительно громко. Я осторожно переступила порог нашей тесной, промерзшей квартиры. Темнота. Только из гостиной доносился тяжелый, булькающий храп отца.

Я выдохнула, прислонившись лбом к холодной стене прихожей. Слава богу. Отключился. Значит, сегодня обойдется без разбитой посуды, криков и синяков.

Не снимая куртки, я на цыпочках прокралась в спальню мамы. Тусклый, болезненно-желтый свет уличного фонаря пробивался сквозь щели дешевых жалюзи, падая на её осунувшееся лицо. Она казалась такой хрупкой, почти прозрачной на фоне серых простыней.

— Ис... милая, ты вернулась, — прошелестел её слабый голос. Она не спала. Ждала меня.

— Да, мамочка. Я принесла таблетки, — я заставила себя улыбнуться, подходя к кровати и наливая воду в стакан с прикроватной тумбочки. — Давай, выпей. Тебе станет легче.

Пока она дрожащими, тонкими пальцами брала таблетки, мой телефон в кармане джинсов коротко завибрировал.

Сердце пропустило удар. Лука? Решил так быстро напомнить о своем благородстве?

Я достала мобильный. На треснувшем экране высветился номер моей сменщицы – Софии. Мы вместе работали в городском приюте, ухаживая за брошенными животными. Не раздумывая, я приняла вызов.

— Привет, Ис. Надеюсь, не отвлекаю? — раздался в динамике её бодрый голос.

— Привет, Соф. Нет, конечно. Что стряслось? — спросила я, устало прислонившись к дверному косяку и отправляя в рот ломтик огурца с принесенной маме тарелки.

— Выручай. Справишься завтра в приюте одна? Мне срочно нужно уехать в другой город по делам, — виновато попросила она.

— Да, без проблем, — ответила я, прожевывая. — Справлюсь.

— Спасибо, ты просто ангел! — радостно пропищала София, и звонок оборвался.

Я опустила телефон и перевела взгляд на маму.

— Как ты себя чувствуешь? — тихо спросила я, присаживаясь на край её жесткой постели.

— Уже лучше. Садись, не стой. Поешь нормально и ложись спать. Устала, поди, за день, — ласково и с заботой ответила она.

— Есть такое, мамуль. Но ты же знаешь, я люблю работать, — я заставила себя улыбнуться, хотя мышцы лица казались деревянными.

— Моя любимая девочка, — вздохнула мама, слабой рукой погладив меня по волосам.

От этого нежного, такого редкого в нашей жестокой жизни прикосновения, в голове помутнело. Сердце сжалось в болезненный комок. Я отчетливо понимала: если в ближайшее время не достану деньги на лечение, она умрет. И я останусь в этом проклятом мире совершенно одна. Без мамы. Без единственного человека, который меня любил. Время утекало сквозь пальцы. Я старалась, рвала жилы на двух работах, но жалких грошей хватало лишь на дешевую еду и эти поддерживающие таблетки.

Если бы отец... Если бы этот старый урод хоть немного помог! Но он только выносил последние копейки из дома, пропивая всё до дна.

*Жалкое ничтожество

*, — мысленно выплюнула я, чувствуя, как на глаза наворачиваются горячие слезы бессилия, а горло сдавливает удушливый ком. Но я не могла расстроить её. Не могла показать свою слабость. Сжав зубы, я заставила себя взять эмоции под контроль.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Мамуль, всё будет хорошо. Я тебе обещаю, — твердо произнесла я, хватая её прохладную ладонь и прижимаясь к ней щекой.

— Я знаю, Ис. Знаю, что всё обойдется. Ладно, доедай, а я попробую уснуть. Что-то клонит в сон, — сказала она, тяжело вздыхая и пытаясь устроиться поудобнее на подушках.

Но внезапно её рука в моей напряглась. Лицо исказилось от боли, а дыхание сбилось на хрип.

— Мам, всё в порядке?! — я мгновенно вскочила на ноги, и тарелка с грохотом полетела на пол. — Опять сердце?! Тебе плохо?! — в голосе прорвалась неконтролируемая, животная паника.

2.4

— Нет-нет, милая... всё хорошо, — сдавленно прошептала она. На её бледном лбу выступила испарина, но она попыталась выдавить из себя слабую улыбку. — Не бери в голову. Просто кольнуло.

— Мама, не смей мне врать, — мой голос дрогнул, сорвавшись на жалкий хрип. Я вцепилась в её холодные пальцы, чувствуя, как плотина внутри меня вот-вот рухнет и слезы, обжигая глаза, польются по щекам. — Тебе ведь плохо, да?

Вместо ответа её дрожащая, невесомая рука снова опустилась на мою голову, слабо перебирая спутанные пряди. Она задыхалась от боли, но всё равно пыталась успокоить меня. Эта её самоотверженность убивала меня изнутри, разрезая душу на куски.

— Всё хорошо, правда, — ласково выдохнула мама, стирая большим пальцем единственную слезу, которая всё-таки предательски скатилась по моей щеке. — Перестань плакать, Ис. Лучше подумай о завтрашнем дне.

Я непонимающе моргнула, пытаясь сглотнуть душащий ком в горле.

— О каком дне?

— О твоем дне рождения, глупая, — её глаза потеплели, несмотря на залегшие под ними темные тени. — Уже завтра ты станешь старше на год. Девятнадцать лет... Моя маленькая девочка стала совсем взрослой.

От этих слов мне захотелось завыть в голос.

Девятнадцать лет. В нормальных семьях девушки в этом возрасте мечтают о подарках, красивых платьях, вечеринках с друзьями и первой любви. А я... я мечтала только о том, чтобы моя мать дожила до утра. Единственным подарком, который я хотела получить в этой проклятой жизни, была пачка тех самых дорогих таблеток, на которые у меня не было ни цента.

— Это просто обычный день, мам, — глухо ответила я, утыкаясь лбом в её плечо, чтобы она не видела моего искаженного отчаянием лица. — Мне ничего не нужно. Главное, чтобы ты была рядом.

— Не говори так. Перестань, ты уже взрослая, возьми себя в руки. Завтра мы обязательно отметим твой день рождения! — бодро, с напускной веселостью отозвалась мама, из последних сил пытаясь меня подбодрить.

— Отметим, ма. Только вот незадача — я завтра с утра на смене в приюте, надл подменять Софию, как закончу сразу вернусь домой, — ответила я. Смахнув слезы, я заставила себя оторваться от её плеча и выпрямить спину, собирая волю в кулак.

— Вот как? Ну ладно, тогда отметим после твоей смены, — слабо улыбнулась она. — А теперь иди спать, милая. Ты и так валишься с ног. Давай, марш к себе.

Пожелав ей спокойной ночи, я тихо прикрыла за собой дверь и вышла в коридор.

Резкий шум телевизора тут же ударил по ушам. В полумраке гостиной, развалившись в продавленном кресле, сидел мой отец. В одной руке он крепко сжимал полупустую бутылку дешевого пива, а другой отчаянно жестикулировал, вопя как сумасшедший на экран: «Да бей же сюда, придурок!»

— Можно потише? Мама спит, — резко бросила я, остановившись в дверях.

Он медленно повернул голову, и на его одутловатом, заросшем щетиной лице расползлась уродливая, издевательская ухмылка.

— Нельзя. Пошла вон с глаз моих! — рявкнул он. Густой, тошнотворный запах застарелого перегара долетел до меня даже через всю комнату, вызвав инстинктивный приступ дурноты.

— Я повторяю еще раз: сделай потише, — мой голос зазвучал тише, но в нем прорезался ледяной, угрожающий металл. — Маме нужен покой. Ты хоть это своим пропитым мозгом можешь понять?

Отец злобно оскалился, собираясь разразиться новой порцией ругательств, но, наткнувшись на мой непреклонный взгляд, всё же потянулся к пульту и нехотя убавил звук. А уже через секунду отвернулся, снова уставившись в мерцающий экран и злобно, но уже вполголоса, проклиная бегающих по полю футболистов.

Не в силах больше смотреть на это жалкое, омерзительное зрелище, я развернулась и ушла к себе. Захлопнув дверь своей крошечной комнаты, я рухнула на прохладную постель. У меня не осталось сил даже на то, чтобы переодеться. Едва голова коснулась подушки, тяжелая, вязкая усталость мгновенно утащила меня в спасительную темноту.

Утро наступило неожиданно мягко. Открыв глаза, я на мгновение замерла, прислушиваясь к звукам дома, и даже немного удивилась. Меня вырвали из сна не привычные пьяные вопли отца и не звон бьющейся посуды, а тихое, беззаботное щебетание птиц за окном. Тонкий луч солнца пробился сквозь щель в застиранных шторах, разрезая полумрак моей крошечной комнаты золотистой полосой.

Я медленно села на кровать и с шумом выдохнула, потирая лицо ладонями.

Девятнадцать. Вот и наступил мой день рождения.

Горькая усмешка сама собой тронула губы. Никакого предвкушения праздника не было и в помине – лишь привычная тяжесть грядущих забот и ноющие после вчерашнего безумного дня мышцы.

Сбросив одеяло, я коснулась босыми ногами прохладного линолеума. Нужно было собираться в приют подменять Софию. Чем быстрее я уйду, тем лучше.

Тихо, стараясь не наступать на скрипучие половицы, я приоткрыла дверь своей комнаты и осторожно выглянула в коридор. В доме стояла непривычная тишина, которую нарушал лишь раскатистый, булькающий храп отца, доносящийся из гостиной. Слава богу. Значит, он всё еще в отключке прямо в том кресле.

У меня есть шанс спокойно умыться, проверить маму и выскользнуть из дома без очередного скандала.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

2.5

На цыпочках я быстро прошмыгнула к комнате мамы. Она уже не спала а тихо заправляла постель.

— Ма, ты уже проснулась? — окликнула я ее так тихо, чтобы, не дай бог, не разбудить спящего в гостиной алкаша.

Она обернулась с теплой улыбкой на лице.

— С днем рождения, моя любимая доченька, — сказала она, подходя ко мне и крепко обнимая.

— Спасибо, мамочка, — ответила я, утыкаясь носом в ее плечо и вдыхая родной запах.

— Ну, как спалось? — спросила она, слегка отстранившись.

— Нормально. Ты сама-то как себя чувствуешь? — тут же перевела я тему, внимательно вглядываясь в её лицо.

— Всё хорошо, милая. Идем завтракать.

— Идем, — я обняла ее за плечи, и мы вместе аккуратно вышли на кухню.

Я сразу же поставила чайник и принялась готовить омлет. Мама пыталась помочь, но я категорически не давала ей ничего делать, усадив за стол. Когда всё было готово, я подхватила со столешницы две тарелки с дымящимся омлетом, поставила их на стол, принесла горячий чай и баранки – единственное, что у нас было к чаю, – и села напротив.

— Кушай, мамуль, — сказала я, пробуя свою порцию.

— Спасибо, дочь. Давай, сама тоже ешь, набирайся сил, — улыбнулась она.

Мы спокойно завтракали и тихо переговаривались, пока мой телефон вдруг не завибрировал на столешнице.

— Сиди, ма, я сама, — остановила я маму, когда та инстинктивно засуетилась.

Я подошла к гарнитуру, взяла телефон и нахмурилась: на экране высветился неизвестный номер с буквой

«Л»

. Сердце ухнуло куда-то в желудок, а в голове моментально нарисовался образ того ледяного ублюдка на черном джипе. Ладони слегка вспотели. Но я тут же мысленно одернула себя: откуда ему знать мой номер? Бред.

Сглотнув, я всё же приняла вызов и приложила телефон к уху:

— Алло…

— Привет, должница, — раздался в динамике бодрый, чуть насмешливый мужской голос.

— Должница? — я напряглась как струна. — Ты кто такой?

— А ты подумай, — с улыбкой в голосе ответил незнакомец.

— Слушай, ты либо сейчас же говоришь, кто ты и зачем звонишь, либо отправляешься к чертям! — рявкнула я, не сдержав защитной агрессии.

В трубке послышался искренний, бархатистый смех.

— Тише, тише, не кричи. Это Лука. Помнишь меня? Мы вчера познакомились в аптеке. Я помог оплатить лекарства для твоей мамы.

В голове всё перевернулось. Лука?

— Лука? — уже тише, но всё еще подозрительно переспросила я. — Но откуда у тебя мой номер?!

— Исабель, — в его голосе слышалась мягкая ирония, — ты ведь сама вчера попросила мой номер, чтобы перевести деньги. Помнишь? Ты оставила дозвон чтобы номер отпечатался.

Меня словно окатило холодной водой. Точно. Я же сама просила его цифры, к которым привязана карта. Щеки мгновенно вспыхнули от стыда за свою паранойю и грубость.

— Ой… Извини, я совсем забыла, — пробормотала я, чувствуя себя полной дурой. Пряча глаза от мамы, которая с интересом наблюдала за мной, я торопливо добавила: — Я сегодня же скину тебе деньги.

— Никаких денег, Исабель. Я же уже сказал, что их не приму, — твердо, но с прежней улыбкой ответил парень. — А вот от чашки кофе... и угощения от тебя в качестве извинений, я не откажусь.

Я на секунду призадумалась. Кофе? С парнем? В моей сумасшедшей жизни на такие вещи просто не было ни времени, ни сил. Но отказывать тому, кто вчера фактически спас моей маме жизнь, было бы черной неблагодарностью.

— Хорошо, — наконец сдалась я.

— Отлично! Где встретимся? Я могу заехать за тобой, — бодро предложил Лука.

Заехать за мной? Сюда? Я невольно бросила взгляд на кухонную дверь, за которой, в прокуренной гостиной, храпел пьяный отец. Представить, что красавчик из аптеки увидит эту убогую лачугу и моего родителя, было невыносимо стыдно.

— Заехать? Нет-нет, не стоит, — торопливо, почти испуганно ответила я. — Я сейчас убегаю на работу. Если хочешь, можешь подъехать туда ближе к обеду. Это городской приют для животных «Cuori»... В

переводе с итальянского означает «Сердца».

—Да конечно, я знаю этот приют, — в его голосе снова скользнула мягкая улыбка. — Договорились. Жду тебя у «Cuori». Ну, до встречи.

— До встречи, — тихо ответила я и сбросила вызов, чувствуя, как щеки предательски заливает обжигающим румянцем.

Сделав глубокий вдох, чтобы успокоиться, я повернулась обратно к столу. Мама сидела, подперев подбородок рукой, и смотрела на меня. Тень болезни на мгновение исчезла с её лица, уступив место хитрой, по-настоящему живой улыбке.

— И кто же такой этот Лука, из-за которого моя девочка так краснеет? — с нежным любопытством спросила она.

Я сглотнула и поспешно отвела взгляд, делая вид, что вдруг очень заинтересовалась своим остывающим омлетом. Рассказывать маме правду о том, что вчера у меня не хватило денег на её жизненно важные таблетки и за них заплатил случайный незнакомец, было нельзя. Её больное сердце просто не выдержало бы такого волнения и чувства вины.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Да так, никто особенный, — ответила я, стараясь придать голосу максимально безразличное звучание. — Просто парень, с которым мы случайно столкнулись вчера в аптеке. Я... уронила мелочь у кассы, а он помог собрать. Вот и всё.

Мама недоверчиво хмыкнула, её глаза лукаво блестели.

— Конечно, милая. Просто помог собрать мелочь. А теперь звонит с утра пораньше и зовет пить кофе, — с доброй иронией заметила она. — Я ведь не слепая, Ис. И я очень рада, что ты хоть немного отвлечешься от работы и наших проблем. Сходи обязательно. Тебе девятнадцать, ты должна улыбаться, а не тянуть на себе всё это.

Её слова больно кольнули где-то внутри, но я лишь слабо улыбнулась и встала из-за стола, собирая пустую посуду.

— Посмотрим, мам. У меня еще целая смена впереди.

Быстро помыв тарелки, я пошла собираться. Весь мой «праздничный» наряд состоял из старых, но чистых джинсов, простой серой футболки и потертых кроссовок – идеальная форма для уборки вольеров и возни с собаками. Бросив быстрый взгляд в треснутое зеркало в прихожей, я собрала непослушные рыжие волосы в тугой хвост. Никакого макияжа, никаких укладок. Обычная Исабель, готовая к очередному тяжелому дню.

— Я ушла, ма! — крикнула я вполголоса. — Закрой дверь на защелку и постарайся не выходить в гостиную, пока этот... пока он не проспится.

— Хорошего дня, родная! Будь осторожна! — донеслось из кухни.

Я на цыпочках прокралась мимо гостиной, задержав дыхание, чтобы не вдыхать густой запах перегара и немытого тела. Отец всё так же лежал в кресле, раскинув руки, и издавал булькающие звуки. Скрипнула входная дверь, щелкнул замок, и я наконец-то оказалась на улице.

Утренний прохладный воздух Италии после душного, пропахшего алкоголем дома показался мне самым вкусным десертом. Я дошла до остановки – той самой, где вчера этот придурок на черном джипе едва не задавил мальчишку. Взгляд невольно зацепился за асфальт, словно я ожидала увидеть там черные следы от стертых покрышек. По спине пробежал неприятный холодок.

Чтобы отвлечься от непрошеных воспоминаний, я достала наушники и включила на телефоне любимую песню

«Лихие времена»

. Громкие, ритмичные биты ударили по ушам, вытесняя из головы и голос ледяного незнакомца, и утренние проблемы. Я прикрыла глаза, чувствуя себя вполне довольной этим крошечным моментом спокойствия.

Уже спустя пять минут к остановке со скрипом подъехал нужный мне маршрут. Я вошла в полупустой салон, оплатила проезд мелочью из кармана и прошла в самый конец, усевшись на предпоследнее сиденье у окна.

Автобус дернулся и покатил по утренним улицам, увозя меня всё дальше от мрачного района и пропахшего перегаром дома. Я смотрела сквозь пыльное стекло на просыпающийся город, кивая головой в такт музыке. На несколько минут можно было позволить себе просто быть девятнадцатилетней девчонкой, которая едет по своим делам, а не тянет на себе больную мать и отца-алкоголика.

Спустя полчаса автобус затормозил на моей остановке. Я вскочила и поторопилась к выходу. Но стоило мне переступить последнюю ступеньку, как из уха предательски выскользнул наушник и с легким стуком покатился по асфальту.

— Твою мать, хоть бы не сломался, — тихо выругалась я себе под нос.

Я уже склонилась, чтобы его поднять, как вдруг чья-то рука с зажатым в пальцах белым пластиком оказалась прямо на уровне моего лица. Я удивленно подняла взгляд и замерла: передо мной стоял Лука.

— Держи. И больше не теряй, — с мягкой улыбкой сказал он.

Мой разум на секунду затормозил. Я невольно обвела его взглядом с ног до головы. На фоне моих потертых рабочих джинсов и старой футболки его вид казался просто безупречным: стильная коричневая футболка, идеально сидящие черные брюки, дорогие лоферы. Волосы аккуратно уложены, а эти пронзительные голубые глаза смотрели прямо на меня с веселым прищуром. Рядом с ним я остро почувствовала себя настоящей оборванкой.

— Эй, не спи, — окликнул он, возвращая меня с небес на землю.

Я быстро проморгалась, словно после легкого разряда тока.

— Спасибо, — буркнула я, поспешно выхватывая наушник из его пальцев.

Но тут же меня снова передернуло от внезапной мысли. Я подозрительно прищурилась, косясь на него:

— А откуда ты знаешь, что я выйду именно тут? Ты что, маньяк? Или следишь за мной?

На эти слова он просто запрокинул голову и искренне, заразительно рассмеялся.

— Ты такая смешная. Да, ты меня раскусила, я маньяк, — сквозь смех ответил он, поднимая руки в примирительном жесте.

Глядя на него, на моих губах сама собой расцвела улыбка, хотя где-то внутри всё еще скреблась мелкая, колючая тревога.

— Мы же договорились встретиться возле приюта, — пояснил Лука, немного успокоившись. — Он находится как раз за тем зданием. Я решил припарковаться здесь, чтобы дойти туда пешком. А потом смотрю – из автобуса выходишь ты. И вот я тут.

Логично. Моя паранойя снова сыграла со мной злую шутку.

— Поняла. Еще раз спасибо за наушник, — уже мягче произнесла я. — Ну что, можем идти?

Дорогие мои читатели не вижу ваших реакций ????????❗️

3.1

— Конечно, — сказал он, развернувшись в сторону здания. И тут же, словно невзначай, добавил: — Кстати, я кое-что купил для животных.

— Интересно. И что же? — с искренним удивлением спросила я.

— Сейчас покажу, — ответил он и уверенным шагом направился к парковке.

Я повернулась в его сторону и... просто офигела. Я смотрела туда, куда он шел, и буквально приросла к асфальту. Лука небрежно подошел к черной, ослепительно блестящей на утреннем солнце ласточке моей мечты –

Lamborghini Temerario.

Это была не просто красивая крутая тачка, это был настоящий хищный зверь, которого я до этого видела только по телевизору в шоу про гонки.

Моя челюсть в прямом смысле слова отвисла. Я стояла и пялилась на эти идеальные линии кузова, забыв, как дышать.

Лука достал из салона какую-то большую коробку, захлопнул дверь и, заметив мое остолбеневшее лицо, подошел ко мне.

— Чего застыла? — с усмешкой спросил он, проследив за моим взглядом.

— Это... твоя тачка? — выдохнула я, даже не пытаясь скрыть дикого восторга.

— Ну да, — как ни в чем не бывало, пожав плечами, ответил парень.

Я нервно сглотнула. Одно дело — просто красивый парень, который выручил тебя у кассы. И совсем другое –парень на машине, стоимость которой могла бы решить абсолютно все мои жизненные проблемы, да еще и с запасом на несколько поколений вперед.

— Ты грабишь банки? Или сын какого-то итальянского мафиози? — вырвалось у меня прежде, чем я успела прикусить язык.

Лука снова рассмеялся, перехватывая тяжелую коробку поудобнее.

— Ни то, ни другое. Скажем так — семейный бизнес, — с легкой, интригующей улыбкой ответил он, явно не желая вдаваться в подробности. — Пойдем? А то твоя банда там, наверное, заждалась.

Я кивнула, всё еще находясь под впечатлением от машины, и мы направились ко входу.

Но стоило мне переступить порог, как тут же на меня посыпались громкие поздравления коллег. Вверх взмыли разноцветные воздушные шарики, а прямо перед моим лицом появился торт с зажженными свечами в виде цифры девятнадцать.

Это было настолько неожиданно и мило, что просто не передать словами. У меня такого сюрприза еще никогда в жизни не было...

Я зажмурилась, загадала желание и задула свечи. В ту же секунду все присутствующие со смехом начали мазать мне щеки и нос сладким кремом от торта, наперебой желая счастья, любви и удачи. Я искренне всех благодарила, обнимала девчонок и повторяла, какие они чудесные. И только Лука стоял в стороне, совершенно ошарашенный происходящим.

— Так у тебя сегодня день рождения? — с осторожностью спросил он, когда суета немного улеглась.

— Да, — смущенно улыбнувшись, ответила я, стирая пальцем крем со щеки.

— Тогда поздравляю тебя! Желаю счастья, удачи и всех благ, — сказал он и вдруг шагнул ко мне, порывисто заключая в объятия.

От этого неожиданного действия, от запаха его дорогого парфюма и тепла его тела меня резко бросило в жар. Сердце забилось где-то в горле.

— Спасибо большое, — тихо поблагодарила я, как только он отстранился, чувствуя, что краснею.

— Черт, если бы я только знал... — с досадой начал он, коря себя за то, что пришел без нормального подарка. Но затем его лицо внезапно просветлело. — А нет! У меня есть для тебя подарок. Хоть и маленький, но зато от чистого сердца.

Он потянулся к джинсам. Я затаила дыхание. Как только его рука выскользнула из кармана, я увидела перед собой плитку шоколада с цельными орехами в дорогой, красивой упаковке.

— Это тебе, милая, — с теплой улыбкой сказал он.

— Спасибо большое! Откуда ты знаешь, что я обожаю шоколад, да еще и с орехами? — спросила я, расплываясь в искренней, счастливой улыбке.

— Это простая случайность. Я, знаешь ли, тоже большой любитель сладкого, — подмигнул он.

Мои коллеги, наконец вдоволь насмеявшись и стерев с рук остатки сладкого крема, перевели любопытные взгляды на Луку. Я буквально спиной почувствовала, как девчонки начали переглядываться и мысленно строить теории. Еще бы: я никогда не приводила парней на работу, тем более таких, которые выглядят так, словно сошли с обложки журнала.

— Исабель, а ты нас не познакомишь? — с хитрой улыбкой протянула Марта, наш ветеринар, кивая на Луку и на огромную коробку, которую он снова поднял в руки.

— Эм... да, конечно. Девочки, это Лука. Он... — я на секунду запнулась, подбирая правильное слово. — Он мой друг. И по совместительству – спонсор сегодняшнего собачьего праздника.

Лука с улыбкой кивнул и поставил коробку на стол. Когда девчонки заглянули внутрь и увидели гору дорогого корма и игрушек, по комнате прокатился коллективный восторженный вздох.

— Ничего себе! Да тут пир на весь мир! — ахнула Марта. — Лука, вы просто волшебник. Ну всё, Исабель, с нас чай и торт, а с вас – раздача подарков хвостатым. Ждем вас на кухне через двадцать минут!

Коллеги тактично ретировались, оставив нас вдвоем в коридоре, ведущем к вольерам. Оттуда доносился нетерпеливый лай, визг и скрежет когтей по металлу – собаки почуяли новые запахи.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Ну что, «друг»? — усмехнулся Лука, сделав акцент на этом слове. — Готова познакомить меня со своей бандой?

— Только если ты не боишься испачкать свою идеальную футболку, — предупредила я, беря из коробки охапку новых канатов и мячиков.

— Переживу как-нибудь, — отмахнулся он, забирая у меня часть игрушек.

Мы вошли в блок с вольерами. Как только собаки увидели нас, поднялся невообразимый шум. Я шла вдоль рядов, кидая мячики и раздавая лакомства, а Лука шел следом, с искренним интересом разглядывая каждого пса. В нем не было ни капли брезгливости, которая часто бывает у богатых людей в таких местах.

Я остановилась возле вольера в самом конце ряда.

— А это кто у нас тут такой тихий? — спросил Лука, подходя ближе к решетке.

Там сидел Оскар — огромный, невероятно добрый, но до жути неуклюжий метис лабрадора. Он был молод, полон энергии и абсолютно не умел контролировать свои габариты.

— Это Оскар. Мой любимчик, — с улыбкой сказала я и отодвинула засов. — Только осторожнее, он очень любве...

Я не успела договорить. Стоило двери приоткрыться, как тридцать килограммов чистой собачьей радости вырвались наружу. Оскар с разбегу прыгнул прямо на Луку, поставив свои огромные, пыльные лапы прямо ему на грудь, на ту самую идеальную черную брендовую футболку.

Я в ужасе ахнула. Сердце ушло в пятки. Сейчас он разозлится, начнет отряхиваться и пошлет и меня, и этот приют куда подальше...

— Оскар, фу! Нельзя! — крикнула я, бросаясь к ним, чтобы оттащить пса.

Но то, что сделал Лука, заставило меня застыть на месте...

3.2

— Хороший мальчик, иди-ка сюда! — со смехом воскликнул Лука, ничуть не смутившись.

Вместо того чтобы оттолкнуть собаку, он обхватил Оскара за шею и принялся с удовольствием трепать его за лохматые уши. Пес, одурев от счастья, замахал хвостом так сильно, что едва не сбил ведро с водой, и щедро облизал Луке щеку.

От этого простого, искреннего жеста я буквально расцвела. Тревога, которая всё еще держала меня в напряжении с самого утра, испарилась без следа, уступив место приятному теплу в груди. *

Какой же он всё-таки... человечный*, — пронеслось у меня в голове.

Наконец Оскар спрыгнул на пол и побежал обнюхивать новые игрушки, оставив на черной дизайнерской ткани Луки два отчетливых пыльных следа от лап.

— Твоя футболка... — виновато выдохнула я, указывая на серые пятна. — Прости, он просто слишком эмоциональный, а я не успела его перехватить.

Лука опустил взгляд на свою грудь, затем посмотрел на меня и просто пожал плечами.

— Забудь, — легко отмахнулся он, даже не попытавшись отряхнуться. — Это всего лишь тряпка. Зато сколько радости, верно, приятель? — добавил он, кидая Оскару новый мячик. — Ну что, пошли на кухню? А то, кажется, мне обещали торт.

Я кивнула, не в силах сдержать улыбку. Мы вышли из блока с вольерами и направились в сторону подсобки, откуда уже доносился звон чашек и аппетитный запах заваренного чая.

Девчонки уже накрыли на стол. Торт с остатками крема от задутых свечей стоял по центру, а вокруг суетилась Марта, разливая кипяток. Когда мы зашли, в комнате повисла интригующая тишина. Глаза моих коллег так и стреляли от меня к Луке и обратно.

Марта смерила Луку оценивающим взглядом, на секунду задержавшись на пыльных отпечатках собачьих лап на его груди.

— О, я смотрю, наш Оскар уже оставил на вас свой фирменный автограф? — усмехнулась она, ставя перед ним кружку с дымящимся чаем.

— Это эксклюзивный дизайн. Лимитированная коллекция, — не моргнув глазом ответил Лука, усаживаясь на предложенный скрипучий стул.

Девчонки дружно рассмеялись. Кажется, этот парень окончательно растопил лед и покорил весь женский коллектив приюта «Cuori».

Мне вручили пластиковую тарелочку с самым большим куском торта, и мы все уселись за стол. Я ковыряла бисквит ложечкой, чувствуя, как горят щеки от внимания. Конечно же, долго тишина не продлилась.

— Итак, Лука, — начала Марта, хитро прищурившись и подперев подбородок рукой. — Наша Исабель девушка скромная, работает на износ, парней сюда отродясь не водила. Колитесь, как вы познакомились? Мы требуем подробностей!

Я чуть не подавилась тортом и умоляюще посмотрела на Луку. *

Только не рассказывай про аптеку, нехватку мелочи и то, как я выглядела словно побитая собака!* – мысленно взмолилась я.

Лука перехватил мой панический взгляд, и в его глазах заплясали озорные смешинки. Он изящно отпил чай из дешевой кружки со сколотым краем, словно это был коллекционный фарфор, и улыбнулся.

— Это была абсолютно судьбоносная встреча, — начал он бархатным голосом, от которого девчонки за столом чуть ли не коллективно вздохнули. — Мы случайно столкнулись вчера вечером. И знаете... я понял, что просто обязан купить ей шоколадку с орехами.

Он незаметно подмигнул мне, давая понять, что мой позорный момент у кассы останется нашим маленьким секретом.

— А если серьезно, — продолжил он, поднимая свою кружку, — я очень рад, что случай привел меня сегодня именно сюда.

Лука повернулся ко мне, и его взгляд стал теплым и серьезным. Разговоры за столом стихли.

— Исабель, хоть мы и знакомы совсем недолго, я уже успел понять, какая ты невероятная. Ты светлая, добрая, и у тебя огромное сердце. С девятнадцатилетием! Пусть этот год принесет тебе столько же счастья и заботы, сколько ты ежедневно отдаешь тем, кто в этом нуждается. За тебя!

Девчонки умиленно заулыбались и подняли свои кружки, присоединяясь к поздравлению. А я сидела, чувствуя, как к горлу подступает ком от нахлынувших эмоций. Никто и никогда не говорил мне таких красивых слов.

Но не успела я даже открыть рот, чтобы поблагодарить Луку, как нашу идиллию нарушил резкий, тревожный звук. Из блока с вольерами послышался громкий, жалобный скулеж, переходящий в прерывистый вой.

Мы все разом замерли, переглянулись, а в следующую секунду спохватились и, побросав кружки прямо на стол, бросились на звук.

— Это из пятого! — крикнула на бегу Стефани, обгоняя меня в коридоре.

Мы влетели в помещение с вольерами. Я подскочила к нужной решетке, дрожащими руками отодвинула засов и буквально упала на колени. На подстилке в углу, тяжело дыша и подрагивая всем телом, лежала Искорка –небольшая, невероятно ласковая собака с золотистой шерстью. Она подняла на меня полные паники глаза и снова тихо заскулила.

— Девочки, началось! Искорка рожает! — крикнула я, осторожно гладя собаку по круглому, напряженному животу, чтобы хоть немного ее успокоить. — Тише, моя хорошая, тише, мы рядом...

— Но ведь рано, по срокам еще почти неделя! — ахнула Марта, мгновенно включая режим главного ветеринара. — Так, без паники! Быстро! Исабель, тащи чистые пеленки, одноразовые перчатки и антисептик. Остальные – включите дополнительный свет и подготовьте обогреватель для щенков!

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я вскочила на ноги, готовая бежать в подсобку за медикаментами, и чуть не врезалась в Луку. В суматохе я совершенно забыла, что он пошел вслед за нами. Он стоял прямо у открытой дверцы вольера, глядя на то, как страдает Искорка.

Я на секунду замерла, ожидая, что он сейчас брезгливо поморщится, извинится и поспешит к выходу. Многие люди не переносят вида крови, а уж тем более суеты, связанной с родами.

Но вместо этого Лука перехватил меня за плечи, помогая удержать равновесие, и его взгляд был абсолютно сосредоточенным и спокойным. Ни капли паники.

— Что нужно делать? Говори, — коротко и четко бросил он, на ходу закатывая рукава своей черной футболки.

— Помоги Марте! — крикнула я, приходя в себя. — Сядь рядом с Искоркой, держи ее за голову, гладь и успокаивай. Главное – не давай ей резко вскакивать!

Я пулей вылетела из вольера и помчалась в подсобку. В голове билась только одна мысль: лишь бы с Искоркой и щенками всё было хорошо, ведь роды преждевременные. Схватив стопку чистых впитывающих пеленок, коробку с перчатками, антисептик и несколько ампул окситоцина на всякий случай, я побежала обратно.

Когда я влетела в вольер, картина, представшая передо мной, заставила мое сердце пропустить удар.

Лука сидел прямо на грязном бетонном полу, совершенно не заботясь о своих дорогих джинсах. Он осторожно придерживал голову тяжело дышащей собаки, поглаживая ее по ушам, и тихим, глубоким голосом что-то успокаивающе шептал ей на итальянском:

— *

Tranquilla, bella, tranquilla...* (Тише, красавица, тише...)

Искорка, которая обычно с недоверием относилась к незнакомым мужчинам, прижалась мордой к его колену и тяжело вздохнула, словно доверившись его сильным рукам.

— Давай пеленки, быстро! — скомандовала Марта, надевая перчатки. — Первый пошел!

Следующие двадцать минут слились для меня в один напряженный, суматошный ком. Мы действовали как слаженный механизм. Лука оказался невероятным помощником: он подавал полотенца, держал фонарик, когда нам нужен был лучший свет, и ни разу не отстранился, даже когда его одежда окончательно испачкалась.

Наконец, Марта с облегчением выдохнула. В ее руках лежал крошечный, мокрый и слепой комочек. Секунда тишины – и вольер огласился тонким, требовательным писком первого щенка.

— Живой... — со слезами на глазах прошептала я, опускаясь на пол рядом с Лукой.

Мы положили пищащего малыша поближе к морде Искорки, и она тут же принялась его вылизывать.

Я повернула голову и посмотрела на Луку. Его руки были в крови и слизи, на идеальной футболке появились новые, куда более серьезные пятна, а на лбу блестели капли пота. Но когда он перевел взгляд на меня, на его лице сияла такая широкая, искренняя и счастливая улыбка, какой я еще никогда не видела.

— Ну и дела, — хрипловато рассмеялся он, глядя на копошащегося щенка. — Знаешь, Исабель... это определенно лучший день рождения, на котором я когда-либо присутствовал.

3.3

— Спасибо. Ты весь испачкался, сейчас принесу салфетки, — сказала я.

Отряхнувшись, я бросилась в подсобку, где оставила свою сумку. Пальцы немного дрожали от пережитого адреналина. Быстро достав упаковку влажных салфеток, я поспешила обратно.

Лука уже стоял возле открытой дверцы вольера, прислонившись плечом к косяку. Он с невероятно теплой, какой-то даже интимной улыбкой наблюдал за картиной: уставшая, но счастливая Искорка бережно вылизывала своего крошечного, пищащего сына, прижимая его к себе.

— Т-твои салфетки, — тихо сказала я, протягивая ему упаковку. Голос почему-то предательски дрогнул.

Он обернулся, выныривая из своих мыслей, и посмотрел на меня.

— Спасибо большое, — мягко ответил он, забирая пачку. Наши пальцы на секунду соприкоснулись, и я почувствовала, какие у него горячие руки.

Лука вытащил пару салфеток и попытался стереть кровь и грязь с ладоней, но влажная ткань лишь размазывала следы. Он усмехнулся, глядя на свои руки, а затем на испорченную брендовую футболку.

— Боюсь, тут салфетками не обойтись, — констатировал он без капли сожаления.

— Пойдем в подсобку, там есть нормальная раковина, мыло и бумажные полотенца, — предложила я. — А Марта и Стефани пока проследят за Искоркой. Там наверняка еще пара щенков на подходе, но самое сложное позади.

Лука кивнул, и мы тихо вышли из блока. В подсобке он принялся тщательно отмывать руки и лицо под краном. Я смотрела на его широкую спину и чувствовала уколы совести.

— Мне правда очень неловко за твою одежду, Лука. Эта футболка наверняка стоила как моя аренда за пару месяцев... — виновато пробормотала я, прислонившись к столу.

Он вытер лицо бумажным полотенцем, повернулся ко мне и вдруг рассмеялся.

— Исабель, прекрати. Я с радостью пожертвую всем своим гардеробом, если это поможет спасти хоть одну жизнь. Но, признаюсь, ехать в таком виде через весь город в машине будет не очень комфортно.

Тут меня осенило. Я бросилась к шкафчику, где мы хранили запасную униформу, и вытащила чистую, сложенную стопкой черную футболку с ярким белым логотипом приюта «Cuori» на груди. Она была самого большого размера – мы держали ее для грузчиков, которые иногда привозили корма.

— Вот! — я протянула ее Луке. — Это, конечно, не Гуччи и не Армани, но она чистая. Можешь переодеться, а свою я заберу, отстираю и верну тебе.

Лука с интересом покрутил в руках простую хлопковую футболку с логотипом приюта.

— Звучит как отличный план, — улыбнулся он. — Отвернешься на секунду?

Я вспыхнула, как школьница, и поспешно отвернулась к стене, слушая шорох снимаемой одежды. Сердце почему-то застучало быстрее.

Через полчаса, когда Искорка благополучно родила еще двоих здоровых малышей, девочки буквально вытолкали меня из приюта. *«

У тебя день рождения, Исабель! Марш отсюда, мы сами всё закончим!»

* — скомандовала она.

Мы с Лукой вышли на улицу. Вечерний воздух был прохладным и свежим. Его шикарная, хищная Ламборгини всё так же стояла у обочины, привлекая взгляды редких прохожих. А сам Лука, одетый в простую волонтерскую футболку приюта, выглядел в сто раз привлекательнее, чем утром в своем дорогом костюме.

Мы остановились возле машины.

— Еще раз спасибо тебе за всё... Это было потрясающе. И извини за испорченные вещи... мне правда очень жаль, — виновато произнесла я, глядя на свои кроссовки.

— Да забей, всё отлично! Мне даже понравилось, так что не волнуйся, всё просто супер, — легко ответил он.

Я стояла, скрестив руки на груди, совершенно не зная, что еще сказать. Если честно признаться самой себе — я безумно не хотела, чтобы этот день заканчивался.

— Прогуляемся? — вдруг предложил Лука.

«Прогуляться? Тебе еще не надоело проводить время в моей компании?»

— хотела спросить я, но лишь промолчала, озвучив вслух совсем другое:

— А ты не спешишь? У тебя нет дел?

— Нет, у меня есть время... чтобы провести его с тобой. Так что, прогуляемся? — с мягкой улыбкой переспросил он, не сводя с меня глаз.

Я лишь робко кивнула. Лука тут же подошел к машине и галантно распахнул передо мной пассажирскую дверцу. Я с замиранием сердца, стараясь скрыть переполняющую меня радость за скромностью, скользнула в салон его крутой тачки.

Как только дверь с мягким щелчком закрылась, шум улицы мгновенно исчез. Внутри пахло дорогой кожей и едва уловимым, приятным парфюмом Луки. Я осторожно провела ладонью по идеальному сиденью, чувствуя себя героиней какого-то фильма.

Лука обошел капот, сел за руль и нажал кнопку запуска. Двигатель Ламборгини ожил с низким, вибрирующим рыком, от которого по спине пробежали мурашки.

В этот момент я вдруг осознала всю комичность ситуации: невероятно дорогой суперкар, роскошный салон, а за рулем сидит потрясающе красивый парень в простецкой черной футболке с логотипом приюта для животных. Этот контраст был настолько очаровательным, что я не выдержала и тихонько рассмеялась.

— Что такое? — с улыбкой спросил Лука, выруливая на дорогу.

— Ничего. Просто ты отлично смотришься в нашей униформе, — честно ответила я. — Куда мы поедем?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Куда глаза глядят. Главное, чтобы там было красиво, можно было спокойно пройтись и... — он на секунду задумался. — И чтобы там продавали нормальную еду. Лично я готов съесть слона после того, как принял роды у собаки. Как насчет набережной?

Мои дорогие читатели! ????

Обращаюсь к каждому из вас с большой просьбой и благодарностью! Вы читаете мои истории, а это уже огромная радость для меня. Но ещё важнее знать, как они вам откликаются. Ваши эмоции, отзывы и звёздочки вдохновляют меня двигаться дальше и создают для книг возможность быть замеченными ещё большим числом читателей.

Пожалуйста, давайте держать этот путь вместе: я для вас интересные сюжеты, а вы, свою поддержку в виде лайков, подписок и комментариев. Вам это несложно, а для меня – бесценно. ????

С любовью, Ваша A.S. ????

3.4

— Согласна, я тоже жутко голодна, — сказала я, и Лука уверенно вывел машину на широкий проспект.

Пока мы ехали, я начала задавать интересующие меня вопросы об автомобиле. Мне было любопытно абсолютно всё: сколько у нее лошадиных сил, какой объем мотора, какая коробка передач, какой пробег, как давно он на ней ездит и многое другое.

Лука, который, видимо, ожидал типичных девичьих вопросов вроде «

а почему она черная?» или «сколько она стоит?»,

был явно обескуражен, но приятно удивлен. Он с удовольствием и нескрываемым интересом отвечал на мои расспросы, то и дело бросая на меня удивленные взгляды.

— Ты умеешь водить? — наконец, с любопытством спросил он, плавно перестраиваясь в левый ряд.

— Конечно, — честно ответила я. — В детстве отец часто брал меня с собой в гараж и учил водить. Уже в двенадцать лет я умела неплохо гонять на машине... — с легкой ностальгической улыбкой призналась я.

В салоне на пару секунд повисла уютная тишина, нарушаемая лишь тихим, мощным рычанием двигателя.

— Но, честно сказать, машины — это не единственная моя страсть, — добавила я, глядя вперед на освещенную фонарями дорогу.

Лука бросил на меня быстрый взгляд, ухмыльнулся, и в его глазах блеснул неподдельный азарт.

— И какие же у тебя еще страсти, Исабель? — бархатным, интригующим голосом спросил он.

Я повернула к нему голову, хитро улыбнулась и выдала:

— Гонки на байках. Я просто обожаю гонять по ночным улицам.

Лука даже чуть сбросил скорость, услышав это. Он удивленно вскинул брови, посмотрел на меня так, будто увидел впервые, а затем рассмеялся – искренне, бархатисто и очень заразительно.

— Гонки на байках? — переспросил он, качая головой. — Девушка, которая полчаса назад с такой нежностью принимала роды у собаки и спасает котят, обожает гонять на байках? Исабель, ты просто не перестаешь меня удивлять.

— Внешность обманчива, — с гордостью отозвалась я, наслаждаясь его реакцией.

— Это точно, — хмыкнул он.

Я замялась, чувствуя, как щеки заливает румянец. Признание далось нелегко, но я решила быть до конца честной.

— Признаюсь: с семнадцати я живу ночной жизнью на грани. Участвую в гонках – и ни разу не проиграла, — выстрелила я в темноту, чувствуя, как смущение обжигает кожу и тут же превращается в удовольствие.

Глаза Луки расширились, он присвистнул с таким восхищением, будто услышал идею на миллион.

— Ни хрена себе… Когда следующий загон? — спросил он, наклонившись ко мне, как человек, который любит запах риска.

Я пожала плечами, ломая пальцы. — Пока не знаю. Координаты приходят в последний момент – как приговор. Копы не любят сюрпризов. Как подтвердят – хочешь позову если конечно не боишься.

Он смотрел на меня иначе, по-настоящему: не просто глазами, а прищуром охотника. Тот блеск в его зрачках тёк по мне, как бензин по горящему каналу. Мне понравилось – неприятно и приятно одновременно.

Лука усмехнулся, повернул руль и заговорил тихо, будто доверял секрет, который мог убить. — Пугаешь меня, а что если я сам устраиваю ночные нелегальные гонки. Только на тачках.

Я нахмурилась и сразу проснулась: в груди шевельнулся жадный инстинкт. — Серьёзно? — выдохнула я. — Бабки там другие, да? Куш за заезд куда жирнее, чем у байкерских разборок?

Деньги для меня – не игра. Это дыхание для мамы. Скорость – легальное преступление, которое кормит нас обоих.

Лука тихо рассмеялся, заметив профессиональный интерес в моём голосе. — Хочешь, могу устроить тебе участие.

Я чуть опустила голову, кулаки сжались. — Проблема в том, что у меня нет машины, — сказала я ровно, без укола.

Он усмехнулся ещё шире. В его глазах зажегся опасный огонё, который заставил меня забывать об осторожности. — У меня есть. Будешь участвовать на моей тачки, если, конечно, справишься.

Я подняла на него взгляд, острый и непокорный. — Ты сомневаешься во мне? Уверен в своих словах? — спросила я так, будто предлагала ему шанс не выглядеть смешным.

— Запомни я никогда не бросаю слов на ветер, — ответил он, и в этом было столько уверенности, что ей можно было обклеить целый район.

Я улыбнулась – холодно, дерзко, как стальная лезвия. — Принимаю вызов. И запомни. Я не проигрываю. Если хочешь узнать, что такое настоящая скорость – садись поудобнее. А если нет – держись в стороне, чтобы не уронить своё эго, когда я пройду мимо.

Он рассмеялся – бархатный, тёплый, с опасной нотой. Ночь вздохнула глубже. Дорога ждала, и в этом молчании рождалось обещание, эта игра будет не просто за деньги. Это будет поединок на стёклах и на страхе.

Тем временем мы подъехали к набережной. Огни вечернего города красиво отражались в темной воде, а в воздухе витал запах морской свежести, смешанный с аппетитными ароматами из уличных фуд-траков. Лука виртуозно припарковал Ламборгини, и мы вышли на улицу.

Вечерний бриз со стороны воды оказался довольно прохладным. Я в своей легкой одежде невольно поежилась, обхватив себя руками за плечи.

Лука заметил это мгновенно. Он подошел к багажнику, что-то достал, а в следующую секунду я почувствовала, как на мои плечи опустилась тяжелая, стильная кожаная куртка. Она была мне велика, пахла его умопомрачительным парфюмом и кожей, и в ней сразу стало невероятно тепло и уютно.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Держи, гонщица. Не хватало еще, чтобы ты простудилась в свой день рождения, — с мягкой улыбкой сказал он, поправляя воротник куртки так близко к моему лицу, что я на секунду задержала дыхание.

— Спасибо... А ты не замерзнешь в одной футболке? — спросила я, зарываясь носом в воротник.

— В твоей фирменной футболке «

Cuori

» мне тепло как никогда, — усмехнулся Лука. — Ну что, идем добывать еду? Я чувствую запах пиццы и горячих хот-догов, и готов скупить половину фургончика.

Мы подошли к освещенному фонариками киоску, взяли по огромному куску горячей пиццы с тянущимся сыром и по стаканчику обжигающего чая. Усевшись прямо на деревянный парапет у самой воды, мы принялись за еду с таким аппетитом, словно не ели несколько дней.

3.5

Тишину разрезал Лука, робко наклонившись ко мне: — Исабель, ты такая изящная, милая… зачем тебе гонки?

Вопрос застал меня врасплох – на долю секунды в глазах вспыхнула растерянность, но она тут же растворилась в привычной скоростной привычке: выдох, сигаретный дым слов. — Просто нравится, — сказала я ровно, как будто это объяснение было последним куском хлеба в голодной комнате.

Он усмехнулся так, будто пробовал на вкус мою ложь, и в его взгляде заблестел интерес, похожий на нож. — Понял, – проглотил он, — значит, бензин у тебя в венах, а не кровь.

На его слова я просто улыбнулась и увела тему.

— Сколько тебе лет? — спросила я, с аппетитом жуя пиццу.

— На сколько выгляжу? — с хитринкой прищурился он.

— Ну, лет на двадцать – двадцать два, — прикинув, ответила я.

Он ухмыльнулся:

— Почти угадала. Мне двадцать один.

Я улыбнулась в ответ. На пару минут между нами повисла комфортная тишина, нарушаемая лишь шумом волн о парапет. Затем вопрос задал он, и его голос прозвучал чуть тише:

— У тебя есть парень?

— Нет. Никогда не было... — ответила я, смущенно убирая выбившийся локон рыжих волос за ухо.

— Никогда? — искренне удивился он, повернув ко мне голову.

— Угу, — промычала я, стараясь не отрываться от еды, лишь бы спрятать предательский румянец на щеках.

— Ты и вправду удивительная девушка, Исабель, — мягко сказал он, глядя на меня с нескрываемым интересом.

И на моем лице снова расцвела эта глупая, счастливая улыбка во все тридцать два зуба. Немного осмелев, я подняла на него глаза и спросила в ответ:

— А у тебя есть девушка?

— Нет, — просто и уверенно ответил он.

Я не стала выспрашивать подробности, решив, что для первого дня откровений и так достаточно. Вытащив из кармана телефон, я взглянула на экран. Время показывало уже половину седьмого вечера. Сумерки начали сгущаться, а это значило, что пора возвращаться домой.

Лука мгновенно уловил перемену в моем настроении, заметил мое легкое смятение и заботливо спросил:

— Всё в порядке?

— Да. Просто мне уже нужно домой. Подвезешь? — спросила я, отряхивая руки от крошек.

— Конечно, что за вопросы, — с готовностью ответил он, быстро доедая свой кусок пиццы. — Поехали.

Обратный путь прошел в приятной, уютной тишине. По радио тихо играла какая-то ненавязчивая мелодия, а я смотрела в окно на мелькающие огни вечерней Италии, чувствуя себя абсолютно счастливой.

Вскоре мы свернули на мою улицу, и я указала на соседний дом, решив пока не показывать ему свой настоящий.

Лука плавно припарковался и заглушил мотор. В салоне повисла тишина. Я вдруг осознала, что на мне всё еще надета его тяжелая кожаная куртка.

— Ой, — я поспешно начала расстегивать молнию. — Твоя куртка... И мне еще нужно забрать с заднего сиденья ту испорченную футболку, которую я обещала отстирать.

Лука мягко перехватил мои руки, останавливая. От его прикосновения по коже пробежал электрический разряд.

— Куртку можешь пока оставить себе. На улице прохладно, а тебе еще идти до двери. А про футболку забудь: пара минут в химчистке –и всё готово, — тихо сказал он. Затем он вышел из машины, обошел её и, как всегда галантно, открыл передо мной дверцу.

Я выбралась наружу, сжимая в руках рюкзак со своими вещами. Лука собирался проводить меня до двери, но я его остановила, сославшись на то, что дойду сама – тут всего пара шагов. *

А на самом деле я просто боялась, что выйдут соседи, или он поймет, что я иду в чужой двор.*

Он согласился. Мы стояли возле его черной «

ласточки

», не отрывая взглядов друг от друга. Не знаю, что нашло на нас в этот момент, но Лука вдруг подошел ко мне вплотную. Секундная заминка, его дыхание на моем лице... и он легко, трепетно поцеловал меня в губы.

От неожиданности я замерла, широко распахнув глаза. Мои пальцы судорожно вцепились в лямки рюкзака. Это был мой первый настоящий поцелуй. Мягкий, неуверенный с моей стороны, но такой волнующий. На секунду я вообще забыла, как дышать, а сердце забилось так громко, что, казалось, Лука мог его услышать.

Я инстинктивно подалась чуть вперед, робко отвечая ему, но уже через мгновение отстранилась, ужасно смутившись.

В тусклом свете уличного фонаря я увидела его теплую улыбку.

— Спокойной ночи, Исабель, — прошептал он.

— С-спокойной ночи, — чуть заикаясь, выдохнула я.

Развернувшись, я на ватных ногах пошла по вымощенной дорожке к дому соседей. Я прямо-таки чувствовала спиной взгляд Луки. Затылком понимала: этот джентльмен не уедет, пока не убедится, что я в безопасности зашла внутрь.

Подойдя к чужому крыльцу, я сделала вид, что усердно роюсь в рюкзаке в поисках ключей, а сама бочком-бочком скользнула в тень за густые кусты сирени. Сердце колотилось где-то в горле. «Только бы сосед не вышел покурить», — панически пронеслось в голове.

Спустя томительную минуту мощный мотор Ламборгини наконец тихо зарычал, и свет фар скользнул по улице. Я выждала еще немного, убеждаясь, что черная машина скрылась за поворотом, и со всех ног рванула прочь от чужого красивого коттеджа к своему настоящему дому.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Почему я соврала? Всё просто. Я не хотела, чтобы человек, который, скорее всего, в жизни не видел нищеты, так резко столкнулся с ней, да еще и из-за меня. А если бы на улицу в этот момент вывалился мой пьяный отец – это была бы настоящая катастрофа. Позор на всю жизнь, после которого я бы просто сгорела со стыда.

Добежав до нашей старой, обшарпанной многоэтажки, я быстро юркнула в тускло освещенный подъезд. Перепрыгивая через ступеньки, я бегом бросилась по лестнице на свой этаж. Дрожащими руками достав ключи, я тихо провернула их в замке, стараясь не скрипеть старой дверью, и шагнула в квартиру.

Внутри пахло дешевым табаком и жареной картошкой. Я стянула с плеч тяжелую, пахнущую дорогим парфюмом куртку Луки, бросила её поверх своего старенького рюкзака в тесной прихожей и на цыпочках пошла в зал на поиски мамы.

В комнате работал телевизор, звук был убавлен почти до минимума. Мама сидела на продавленном диване, при свете тусклого торшера штопая чью-то вещь. Она выглядела такой уставшей: под глазами залегли глубокие тени, а плечи были безвольно опущены.

Услышав мои шаги, мама подняла голову. В её уставших глазах мелькнула теплая искра, и она отложила шитье в сторону.

— Исабель? Ты поздно сегодня, милая. Я уже начала волноваться, — тихо сказала она, поднимаясь с дивана. Она подошла ко мне и нежно обняла, поцеловав в макушку. — С днем рождения, моя девочка. Прости, что мы в этом году без торта... Отец опять забрал почти все деньги из заначки.

У меня сжалось сердце. Я обняла её в ответ так крепко, как только могла.

— Ничего страшного, мам. Это всё равно был лучший день рождения в моей жизни.

Мама отстранилась и внимательно посмотрела на мое лицо. Её взгляд скользнул по моим горящим щекам, по растрепанным волосам, а затем она уловила незнакомый запах.

— От тебя пахнет... дорогим мужским одеколоном? — с удивлением прошептала она. В этот момент её взгляд упал в коридор, где поверх моего рюкзака небрежно валялась огромная кожаная куртка, явно не принадлежащая никому из нашей семьи.

— А где наш алкаш? — резко перевела я тему, кивнув в сторону пустой родительской спальни.

— Не знаю, ушел еще днем, до сих пор нет, — со вздохом ответила мама, потирая виски.

Но отвлечь её не получилось. Она слишком хорошо меня знала. Мама подошла ближе, мягко взяла меня за руки и посмотрела прямо в глаза:

— Исабель, не уходи от ответа. Чья это куртка? И почему у тебя так блестят глаза? Ты же знаешь, мне ты можешь рассказать всё.

Я закусила губу, чувствуя, как щеки снова начинают предательски гореть. Усталость после долгого дня смешалась с бурлящими эмоциями, и мне безумно захотелось поделиться с ней. Хоть с кем-то.

— Мам... это был самый сумасшедший день на работе, — сдалась я, понизив голос до шепота, словно боясь, что нас кто-то подслушает.

Мы сели на старый скрипучий диван, и я вывалила на неё всё. Рассказала про огромного страшного кане-корсо, про то, как испортила брендовую футболку богатому красавчику, про матово-черный Ламборгини, про пиццу на набережной. Я умолчала только про поцелуй у соседского дома и про то, что соврала Луке насчет своего адреса – это было слишком личным.

Мама слушала меня, затаив дыхание. На её уставшем лице впервые за долгое время появилась легкая, искренняя улыбка.

— Ламборгини? — недоверчиво переспросила она. — И он отдал тебе свою куртку, чтобы ты не замерзла? Боже, Исабель, звучит как сюжет из кино.

— Я знаю!

4.1

Наш разговор оборвал лязг щеколды входной двери. Он ввалился с криками и воплями на весь дом.

— Семья! — рявкнул отец, заполняя своей гнилью каждый дюйм квартиры.

— Семья, сдохли вы там, что ли?! — крикнул он громче.

Не выдержав этих слов, я вышла в прихожую. Мама поспешила за мной, зная, что сейчас будет.

— Чего кричишь? — спросила я таким же жестким тоном, как и он.

— Закройся! Ты как общаешься со мной, неблагодарная дрянь?! — выплюнул он, со шлейфом перегара швырнув пустую стеклянную бутылку в стену.

Осколки со звоном брызнули в разные стороны. Меня это ничуть не напугало – я давно привыкла к его выходкам. Но вот мама тут же схватилась за сердце:

— Рамир, успокойся, пожалуйста… не кричи. Не надо, умоляю, — мать суетилась вокруг него, словно забитая птица, но он даже не смотрел в ее сторону.

Его тяжелый, пропитанный перегаром взгляд был прикован ко мне. Шаткой, угрожающей походкой отец пересек комнату. Я не успела отшатнуться, когда его грубые пальцы клещами впились в мою челюсть. Он сжал её до хруста, заставляя запрокинуть голову и смотреть прямо в свои налитые кровью глаза.

— Ликуй, доча… Наконец-то я от тебя избавлюсь, — процедил он. На его лице расплылась кривая, пьяная ухмылка, от которой по позвоночнику стек холодный пот. — Ты продана. А знаешь кому?

Он издевательски ткнул пальцем мне в ключицу. От его слов, от тошнотворного запаха дешевого пойла и въевшегося табака меня едва не вывернуло наизнанку. Я инстинктивно дернулась, пытаясь отвернуться от этого монстра, но его вторая рука мертво сомкнулась на моем локте.

— Не смей отворачиваться от отца, сука! — рявкнул он, брызгая слюной, а затем снова жутко оскалился. — Ну ничего, ничего… Доменико Романо быстро вколотит в тебя хорошие манеры.

Время словно остановилось. Воздух превратился в битое стекло, намертво застрявшее в легких. Я уставилась на него, не в силах осмыслить то, что он только что произнес. Имя, которое в нашем городе произносили только шепотом.

— Ч-что? — сдавленно хрипнула я сквозь стиснутые его пальцами зубы.

Собрав последние крохи самообладания, я отчаянно дернулась и с силой вырвалась из его захвата.

— Что слышала! — отец отшвырнул меня с такой жестокостью, что я отлетела назад.

Спина и плечо больно впечатались в стену. Я едва удержалась на ногах, судорожно глотая кислород.

— Мои карточные долги нужно возвращать. А у этих людей нет привычки ждать, — его тон стал абсолютно холодным и расчетливым, лишенным даже капли отцовской любви. — Завтра вечером за тобой приедут. Так что считай, я нашел тебе хорошую, прибыльную работу.

— Рамир, что ты несешь?! — истошно закричала мама. Обливаясь слезами, она бросилась к нему, в отчаянии хватая за ворот помятой рубашки. — Она же твоя дочь! Твоя кровь! Ты не посмеешь отдать её этим бандитам!

— Заткнись, женщина! — он наотмашь ударил ее по рукам и грубо оттолкнул.

Мама с жалким всхлипом осела на пол. Закрыв лицо дрожащими ладонями, она завыла в голос, оплакивая меня так, словно я уже была мертва.

А я так и осталась стоять, вжавшись спиной в жесткие обои. Я не плакала, не кричала. Я просто чувствовала, как внутри всё вымерзает, покрываясь коркой первобытного ужаса.

Продана

.

Не как человек. Как бездушная вещь. Как кусок свежего мяса, брошенный хищнику на растерзание.

И тут его мутный, налитый кровью взгляд упал на вешалку. Точнее, на мой рюкзак, поверх которого лежала тяжелая, явно очень дорогая мужская кожаная куртка Луки.

Отец нахмурился. Он протянул дрожащую руку и схватил куртку. Его пальцы скользнули по мягкой, дорогой итальянской коже.

— А это еще что за херня? — прорычал он, переводя бешеный, алчный взгляд с куртки на меня. — Откуда это у тебя? Ты что, подстилка, посмела уже лечь под кого-то?! Я уничтожу тебя, если ты окажешься испорченной шлюхой! — крикнул он, замахиваясь на меня.

— Не смей меня трогать! — выкрикнула я, инстинктивно закрывая лицо руками. — И не трогай куртку, она не моя!

— Я вижу, что не твоя! — рявкнул отец.

Грубо тряхнув куртку, он вдруг сунул руку в боковой карман. Мое сердце пропустило удар. Я и не знала, что там лежит его цепочка с кулоном буквы

«Р».

Он достал её и демонстративно начал крутить на пальце, крича на меня:

— Это еще что за детская хуйня? Что за ублюдок?! Ты, блять, где нашла этого щенка? Отвечай, мразь! — крикнул отец, со всей силы ударив меня тяжелым ботинком по бедру.

Я согнулась пополам от пронзительной боли, но заставила себя не заплакать и не упасть окончательно. Рядом мама, и ей нельзя показывать слабость, иначе я потеряю её.

Я подалась вперед, чтобы вырвать дорогую вещь из его грязных рук, но он наотмашь ударил меня по лицу. От пощечины в ушах оглушительно зазвенело, на разбитых губах мгновенно появился едкий, соленый привкус крови. Я отшатнулась, едва удержав равновесие, а отец тем временем брезгливо швырнул цепочку прямо в меня. Цепочка больно ударился о мою ключицу и со звоном упал на линолеум.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Подавись ею. Завтра тебя здесь всё равно уже не будет! — рявкнул он, грубо отталкивая нас и проходя в гостиную.

Спустя секунду оттуда раздался скрип пружин старого кресла и щелчок зажигалки.

Я быстро вскочила, смахнула кровь с подбородка и бросилась к маме, хватая её под руку. Она дрожала как осиновый лист, по её бледному лицу градом катились слезы.

— Мама, вставай. Вставай, умоляю, — зашептала я, лихорадочно поднимая с пола серебряную цепочку и сжимая её в кулаке. Металл холодил кожу, странным образом придавая мне сил.

4.2

Я приподняла её, уводя в комнату. Ей срочно нужно было принять лекарства, иначе у неё случится приступ, и тогда нам точно конец.

Войдя, я усадила её на край кровати, а сама бегом бросилась к старой тумбочке. Дрожащими руками вытряхнула нужные таблетки из блистера и налила из кувшина холодную воду в стакан.

— На, мам, пей, — приказала я, поднося таблетки и воду к её бледным губам.

Она еле взяла их, вся трясясь от пережитого животного страха. Сделав пару глотков, она бессильно откинулась назад.

— Вот и умница. Ложись, не волнуйся, всё будет хорошо, — сказала я, аккуратно укладывая её на подушки и накрывая пледом.

— Что хорошего? Он же не шутит, доча. Тебе нужно бежать отсюда, — прошептала мама, заливаясь горькими слезами.

«

Но как я убегу, зная, что ты останешься здесь с ним одна?» — с ужасом подумала я про себя. Он убьет её. Или забьет до полусмерти, вымещая злобу за мой побег.

— Куда мне бежать? — глухо спросила я вслух.

— Не знаю... но надо уходить. Иначе он отдаст тебя им, — всхлипнула она, сжимая мою руку своими ледяными пальцами. Глаза её уже начали слипаться от действия сильного успокоительного.

— Тише, тише, не плачь. Я что-нибудь придумаю, — попыталась успокоить её я, поглаживая по волосам, хотя внутри всё сжималось от паники и бессилия.

— Эмили... Эмили Басс, ты помнишь её? Она живет в Лос-Анджелесе. Поезжай туда, спрячься на время, а потом... потом посмотрим, — прошептала мама с надеждой в голосе.

И тут я вспомнила свою давнюю подругу Эмили, живущую в солнечном Лос- Анджелесе. Девушка, у которой проблем по жизни было не меньше, чем у меня. Без капли сомнений я вытащила телефон, нашла её номер и нажала вызов. Гудки шли мучительно долго. Ответ пришел не сразу, лишь через несколько минут. Голос Эмили звучал сонно, встревоженно и удивленно, но, выслушав мой сбивчивый, полный паники шепот, она без колебаний пригласила меня к себе.

— Приезжай, конечно. Я помогу тебе, чем смогу, — твердо сказала она. Эмили всегда была душкой, несмотря ни на что.

Я с облегчением выдохнула, быстро пересказала маме хорошую новость и принялась лихорадочно скидывать самые необходимые вещи и свои скудные сбережения с чаевых в старенький рюкзак. Серебряную цепочку с наименованием буквы

«Р»

я надела на шею, спрятав под футболку – прохладный металл странным образом успокаивал и придавал сил.

А вот куртка... Она была слишком тяжелой, чтобы тащить её с собой в бега. К тому же, мы с её владельцем теперь вряд ли когда-нибудь встретимся. Я с горечью оставила дорогую вещь висеть на стуле. Прощай, Лука.

Я застегнула рюкзак и присела на край маминой кровати.

— Мам, я уеду в три часа ночи, — зашептала я, сжимая её ладони. — Постарайся завтра ни при каких условиях не рассказывать отцу правду. Скажи, что ничего не знаешь, что я просто сбежала, пока он спал. Главное – не дай ему обидеть себя. Постоянно пей таблетки. Слышишь? Я найду помощь, заработаю денег и прилечу за тобой. Обещаю.

Мама слабо кивнула, по её щекам снова покатились слезы.

— Будь осторожна, моя девочка. Я люблю тебя.

Она обняла меня в последний раз, и вскоре сильное успокоительное всё-таки взяло верх. Мама уснула тяжелым сном.

На часах было

2:55 ночи.

Пора.

Я накинула рюкзак на плечи, глубоко вдохнула и на цыпочках вышла из комнаты. Из гостиной доносился раскатистый, пьяный храп отца – он так и спал в кресле, откинув голову назад. На полу валялась пустая бутылка. Я испытала к нему лишь жгучую ненависть и отвращение.

Стараясь не дышать, я подошла к входной двери. Дрожащими руками аккуратно повернула щеколду. Раздался тихий щелчок, показавшийся мне оглушительным выстрелом в ночной тишине. Я замерла. Храп в гостиной прервался. Отец что-то невнятно промычал во сне, завозился в кресле... и захрапел снова.

Воровато оглянувшись, я бросилась к лестнице. Ступеньки мелькали под ногами, и уже через минуту спуск был позади. Стоило мне выбежать из подъезда на ночную улицу, как лицо тут же обдало прохладным воздухом. В густой темноте всё вокруг казалось зловещим и пугающим, но времени на страх и раздумия не оставалось.

Я уже собиралась побежать в сторону автобусной остановки, как вдруг краем глаза заметила неладное. Неподалеку от моего дома, сливаясь с ночными тенями, стоял глухой черный фургон с тонированными стеклами. Двигатель был заглушен, но машина выглядела слишком подозрительно. Неужели они караулят меня?!

Сердце пропустило удар и забилось где-то в горле. Судорожно натянув капюшон пониже на лицо, я постаралась не делать резких движений, чтобы не привлекать внимание. Торопясь поскорее скрыться из виду, я сошла с освещенного тротуара и метнулась другой дорогой – напрямик, через спасительную темноту густых кустов.

Но моему короткому побегу пришел конец: чья-то тяжелая, грубая рука мертвой хваткой вцепилась мне в левое плечо. Я замерла, парализованная ледяным ужасом, не в силах даже пошевелиться.

Резкий, безжалостный рывок – и меня развернуло на сто восемьдесят градусов, лицом к огромному амбалу. Не дав мне опомниться, он тут же перехватил меня, грубо скомкав куртку за шиворотом.

— Далеко собралась, куколка? — усмехнулся он. Его голос звучал хрипло и зловеще.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Отпусти меня! Пусти! — в панике закричала я, отчаянно дергаясь и пытаясь вырваться из лап этого урода.

— Не трать силы напрасно, красавица, — угрожающе зарычал амбал, притягивая меня к себе еще ближе.

Времени на раздумья не было. Действуя на голом инстинкте самосохранения, я вложила весь свой страх и злость в один рывок: со всей силы взмахнула ногой и ударила его прямо между ног.

Хватка на моем воротнике тут же ослабла. Амбал с глухим, сдавленным мычанием мгновенно согнулся пополам, выпуская меня из рук.

— Ах ты ж, блять! — прохрипел он, сгибаясь до самой земли и корчась от боли. — Итан! Лови эту стерву!

Тот второй, Итан, ждавший поодаль, сорвался с места и в несколько огромных скачков с легкостью настиг меня. Его пальцы стальным капканом сомкнулись на моем локте, больно впиваясь в кожу сквозь тонкую ткань худи.

Я резко обернулась, едва успев набрать в легкие воздуха. Я только открыла рот, чтобы закричать, но не успела издать ни звука.

Удар.

Тяжелый, безжалостный кулак с размаху обрушился на мое лицо. Перед глазами на долю секунды вспыхнули ослепительные искры, оглушающая боль прошила голову насквозь, выбивая из-под ног землю. В следующее мгновение мир вокруг померк, и я безвольно провалилась в густую, непроглядную темноту.

Дорогие читатели, спасибо, что вы со мной! ❤️

Если вам понравилась глава, не стесняйтесь ставить звёзды (лайки), подписываться и обязательно оставлять комментарии.

С любовью, ваша A.S ❤️

4.3 Глава: от лица Доменико Романо.

Ненавижу, когда какая-то мразь смеет вторгаться в мое пространство. Особенно в те редкие гребаные моменты, когда я позволяю себе сбросить напряжение и отвлечься от дерьма, которое творится в картеле.

Глухой, настойчивый стук в массивную дубовую дверь кабинета разрезал тишину, заставляя мою блондинистую игрушку вздрогнуть и замереть на коленях.

— Может... откроешь? — пропищала она дрожащим голосом, тяжело дыша. В ее распахнутых глазах читался страх пополам с животной покорностью.

— Тебе кто-то давал право прерываться, Белла? — мой голос прозвучал обманчиво тихо, но от этого ледяного тона она сжалась еще сильнее. — Это не так важно.

Я жестко перехватил прядь ее светлых волос, с силой натягивая их на макушке. Она тихо охнула, облизывая влажные губы.

— Не отвлекайся, — процедил я сквозь зубы, и этот приказ не терпел ни малейших возражений.

Она судорожно сглотнула, обхватила своими тонкими изящными пальцами мой член и послушно вернулась к своему делу. Заглатывая мою плоть как можно глубже. Надо признать, эта дрянь старалась на совесть. Я навязал ей свой грубый ритм, заставляя задыхаться, я ускорился до предела, грубо впечатывая ее в реальность, где существует только мое чертово желание. Тишину рвали лишь ее прерывистые всхлипы – идеальное доказательство того, что я ломаю волю любого, кто оказывается рядом.

Еще пара минут этого бешеного ритма, и я взял свое, окончательно очищая разум от лишнего дерьма. Моя белая горячая жидкость брызнула на губы Беллы, я смотрел на нее сверху вниз, как на вещь, выполнившую свою функцию. Сучка знала свое место. Она не стала прятать взгляд. Демонстративно стерев пальцем с губ доказательства того, кому она только что принадлежала, она облизнула влажность, продолжая пялиться на меня. Грязная, покорная и прекрасно понимающая правила моей игры.

Стук в дверь повторился – более резкий. Тот ублюдок, что стоял по ту сторону, явно совершенно не ценил собственную жизнь, раз решил прервать Доменико Романо. Но прямо сейчас меня это не ебало. Пусть весь этот гнилой мир подождет за дверью. Никто не войдет в мой кабинет, пока я сам не разрешу.

Моя белобрысая игрушка медленно провела языком по влажным губам.

— Ты просто охуенный... Я хочу еще, — томно выдохнула она, пытаясь включить дешевое кокетство.

Я криво усмехнулся, глядя на нее, как на забавную, но уже отработавшую свое вещь.

— Мы продолжим только тогда, когда я сам этого захочу, Белла, — бросил я ледяным тоном, со звонким щелчком затягивая пряжку ремня на брюках. — А пока отрывай колени от пола и пошла вон, — бросил я, доставая пачку сигарет из внутреннего кармана пиджака.

— Но, Доменико... — жалобно начала она, не понимая, в чем провинилась.

— Вон отсюда! — мой голос хлестнул, как кнут.

Белла вздрогнула, поспешно вскочила с колен и, не смея больше произнести ни слова, выбежала из кабинета, прекрывая оголеные части тела, тихо прикрыв за собой массивную дверь.

Я подошел к массивному столу из темного дуба, плеснул в стакан виски на два пальца и, не оборачиваясь к двери, рявкнул:

— Войди!

Дверь приоткрылась. На пороге стоял Итан, мой лучший «

цепной пес»

и правая рука. Он был напряжен, челюсти плотно сжаты, а взгляд устремлен строго на меня – он даже не посмотрел в сторону полуодетой девчонки, которая пулей выскользнула из кабинета в коридор. Итан прекрасно понимал, по какому тонкому льду сейчас ступает.

— Босс, простите за вторжение, — хрипло начал он, останавливаясь в паре шагов от моего стола.

Я медленно сделал глоток обжигающего алкоголя, чувствуя, как он прокатывается по горлу.

— У тебя есть ровно десять секунд, Итан, чтобы эта новость оказалась вопросом жизни и смерти. Иначе завтра ты будешь охранять грязные доки в порту. С простреленным коленом, — мой голос звучал ровно, почти скучающе, но воздух в кабинете, казалось, заледенел.

Марко сглотнул, выпрямляясь как струна.

— Это касается Рамира Альва. Он ожидает вас в холле.

Одно только имя, сорвавшееся с его губ, заставило каждую мышцу в моем теле напрячься. Я поставил стакан на стол с такой силой, что хрусталь глухо звякнул, угрожая разлететься на осколки.

— Рамир Альва? — переспросил я. — Неужели притащил должок?

Я налил себе еще виски, одним глотком опустошил стакан и достал из тумбочки своего «

черного ворона»

— тяжелый, модифицированный пистолет. Привычным движением передернул затвор, со щелчком досылая патрон в патронник, и сунул холодную сталь за пояс, скрыв оружие под полами пиджака.

— Пусть ждет, — холодно бросил я, поправляя манжеты. — Дай ему минут десять попотеть. Такие крысы, как Рамир, становятся гораздо сговорчивее, когда начинают накручивать себя в тишине.

— Конечно босс, ответил Итан и покинул кабинет оставив меня с моими мыслями по уничтажению жалкого труса.

Закончив вазней запонками я вышел из кабинета направляясь в хол где меня ожидал Альва.

Едва я появился в дверях, взгляд Альва заметался, как у загнанной крысы. Он суетливо подскочил с кожаного дивана, и на его потном лице расплылась заискивающая, нервная улыбка.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— О, мистер Романо! Доброго дня... — начал было любезничать этот подонок, протягивая дрожащую руку.

— И тебе не хворать. Где мои деньги? — сухо оборвал я его, проигнорировав жест. Я не собирался участвовать в этом жалком спектакле.

Рамир побледнел. Он замялся, начал переступать с ноги на ногу и судорожно прятать бегающий взгляд, не смея посмотреть мне прямо в глаза. Воздух вокруг него буквально смердел страхом.

Я неспеша достал сигарету, зажал её губами и чиркнул зажигалкой. В тишине холла этот звук прозвучал как щелчок взводимого курка. Пламя на секунду осветило мое холодное лицо.

— Я повторяю вопрос, — произнес я тихим, ровным тоном, выпуская густое облако терпкого дыма. — Где мои бабки? Ты же ради долга сюда пришел? Так выкладывай всё, что должен, на стол. Прямо сейчас.

4.4 Глава: продолжение.

Рамир сглотнул так громко, что это было слышно даже сквозь приглушённую музыку где‑то на верхних этажах клуба. Крупные капли пота выступили на его лбу.

— Мистер Романо... — заблеял он, отступая на полшага. — Произошла накладка... Мои счета... У меня сейчас нет всей суммы наличными, но...

Я медленно выдохнул сизый дым ему в лицо. Рамир зажмурился и закашлялся, но не отводил взгляда.

— «

Но

» — ужасное слово для должника, Рамир, — мой голос стал тихим и бархатным, и от этого материализовался в нём крупный, животный содрог. — Ты знаешь мои правила. Я не благотворительный фонд. Я не принимаю извинения. Я терпеть не могу, когда моё время трахают впустую.

Я шагнул вперёд, в его личное пространство, возвышаясь над ним как хищник над загнанной жертвой. Рука моя легла на кобуру пиджака – лёгкий жест: одно движение, один выстрел, и кому‑то придётся расхлёбывать последствия быстрее, чем кровь пропитает персидский ковер.

Альва увидел это. Его глаза расширились от настоящего ужаса – животного, без прикрас. Он понял: жизнь висит на волоске.

— Подождите! Умоляю! — вскинул он дрожащие руки, почти падая на колени. — У меня нет денег, но у меня есть то, что покроет долг с процентами!

Я фыркнул, не убирая руку от ствола.

— Ты решил расплатиться органами? — саркастично сопроводил я. — Сомневаюсь, что у тебя там что‑то стоящее после твоей дешёвой водки и трясущегося страха.

— Нет! Нет, клянусь, вам понравится! — Рамир обернулся к двум моим громилам у входа и заговорил сразу, не дожидаясь, пока я его перебью.

— И что у тебя есть? — медленно вдохнул я, делая затяжку.

Он судорожно облизал пересохшие губы, в глазах плясал безумный, отчаянный огонь загнанного в угол зверя.

— У меня есть дочь, — выдавил он. —Восемнадцатилетняя. Совершенно невинная, не знавшая мужского тела… Она красивая, умная. Вы сможете продать её, отдать в клуб, сделать прислугой, рабой – мне всё равно. Она стоит этих денег, клянусь!

Я замер. Сигарета застряла между пальцев. Торговать оружием, ломать кости, выбивать долги – моя рутина. Но этот подонок прямо сейчас пробил очередное дно.

Я посмотрел на него сквозь сизую пелену дыма, чувствуя, как во мне поднимается ледяное, брезгливое отвращение.

— Собственную дочь, Альва? — произнёс я, голос обманчиво мягкий, как бархат на лезвии бритвы. — Ты действительно готов продать собственную кровь, лишь бы продлить свою никчёмную жизнь на пару недель?

Он сглотнул так, будто проглотил нож.

— Она красивая, мистер Романо! Клянусь вам! — заупрямился он, заламывая руки. — Берите её...

Я стоял в полном шоке, в голове только одно: как? Как отец может продать дочь? Но раз ему плевать – значит, мне есть смысл поднять ставку. Если для него собственная кровинка – товар, то чем мне мешать заработать на этом в три, пять раз больше? Раз отцу похуй – мне тем более.

— Я согласен, — сказал я ровно, делая долгую затяжку. — Где и когда я могу её забрать? Или ты приведёшь сам?

— Завтра вечером, можете забрать её, — выдавил он.

— Хорошо. Но слушай внимательно: если товар испорчен или не соответствует твоему описанию – ты сдохнешь прямо здесь, мать твою. — Я улыбнулся холодно, без тени смеха.

— Нет, нет, я говорю правду! — он заикаясь клялся, глаза у него лезли из орбит. — Она девственница, очень красивая, умная, вам понравится!

Я едва заметно качнул подбородком, давая своим псам безмолвный приказ вышвырнуть этот кусок дерьма вон. Тварь, лишенная не то что гордости – зачатков души, ползала у моих ног, пытаясь выторговать еще минуту жалкой жизни.

— Проваливай, пока я не передумал и не вскрыл тебе глотку прямо здесь, — процедил я.

Мои люди не церемонились: рывок, глухой удар костей о дверной косяк, и этот хлам вылетел на бетон, как мешок с требухой. Я развернулся, чеканя шаг в сторону бара. В дверях, словно тень, возник Итан. Его лицо не выражало ничего, кроме холодной исполнительности.

— Рамир свалил. Пятки сверкают, — коротко бросил он.

— Пиздец какой-то, не находишь? — выдохнул я, плеснув в стакан порцию ледяного виски. Горло обожгло привычной горечью, но внутри всё равно было пусто и холодно.

— Есть что-то, — отозвался Итан, оставаясь в тени.

Я обернулся к нему, кривя губы в хищном оскале.

— Итан, скажи мне, как мужик мужику... ты бы продал мне свою дочь? За долги, за страх, за возможность дышать еще пару лет?

Амбал замер. Я видел, как на его шее вздулась вена, а челюсти сжались так, что послышался хруст. Он охуел от моей прямолинейности, но быстро взял себя в руки.

— Я не конченый урод, — отрезал он, вперив в меня тяжелый взгляд. — Я бы сдох, перегрыз всем вам глотки, но не отдал бы её. Особенно такому выродку, как ты.

Я на секунду замер, переваривая его слова, а потом разразился хриплым, безрадостным хохотом.

— Справедливо. Отдать восемнадцатилетнюю девчонку, да еще, сука, в её же день рождения… У меня просто слов нет, какой же он ебаный трус. Тем более какому-то ублюдку, который в три раза старше, — я сделал еще один глоток, чувствуя, как внутри закипает темный азарт. — Сегодня вечером берешь Марко и Лианса. Едете к его конуре. Караулите всю ночь, глаз не смыкать. Что-то мне подсказывает, эта сучка решит поиграть в героиню и попытается соскочить.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я поставил стакан на стойку, пристально глядя на Итана.

— Если эта дрянь хотя бы шаг сделает за порог — вяжите её и тащите сюда. Живой, но можно не особо нежной. Ясно?

— Сделаем, — коротко кивнул Итан.

— Теперь к делам, которые приносят бабки, а не головную боль. Иранский груз прибыл?

Лицо Итана потяжелело еще сильнее.

— Нет. Водитель — ебаный призрак, на связь не выходит уже три часа.

Я почувствовал, как ярость, до этого тлевшая на дне желудка, вспыхнула с новой силой.

— Плохо. Пробей этого дегенерата по всем каналам. Достань его из-под земли, вытряси товар, а самого – в расход. Мне в команде крысы и терпилы не нужны. Отработанный материал должен гнить в канаве.

Я допил виски одним глотком и с силой впечатал стакан в столешницу. Глухой стук поставил точку в разговоре. Охота началась.

❤️‍????

4.5 Глава: от лица Исабель Альва.

Тьма не просто отступила – она разорвалась на клочья, оставив после себя только пульсацию боли и кислый привкус крови во рту. Мешок сдернули, свет лампы врезался в глаза, но мир всё ещё плыл багровой каруселью. Тело, разнокалиброванное ударами, окончательно предало меня – я рухнула на ледяной цемент, и холод вонзился в кости.

Я не помнила, как сюда попала и что было после того, как двое гандонов вырубили меня. В голове – паузы, обрывки: скрежет шин, чей‑то свист, яркий удар, и потом – пустота, как будто кто‑то вырвал пленку из фильма. В ушах стоял звон, а запах бетона и машинного масла впился в ноздри. Я пыталась собрать мысли, но они скользили, как мокрые руки по стеклу.

Чей то силуэт навис надо мной. Грубые пальцы с запахом табака и пороха ухватили подбородок и резко вздернули голову. Челюсть оцепенела – судорога пронзила лицо.

— Итан, ты что, совсем охуел? На каком хере ты её так молотил? — голос прозвучал тихо, но в этой мягкости было не спасение, а приговор: первобытная, ледяная опасность.

— Виноват, босс... не рассчитал, — прошептал Итан, голос хриплый, насквозь виноватый. Он будто ждал удара сам за то, что не смог.

— Не рассчитал? — сухой щелчок смеха, похожий на ломающееся дерево. — Ты – пиздец. Громила, а с хрупкой тварью справиться не смог. Жалкое зрелище. Принеси воды, пусть придёт в себя.

Тяжелые шаги Итана затихли в глубине подвала. Мужчина, оставшийся рядом, присел на корточки. Его шершавая ладонь несколько раз хлестнула меня по щеке – небрежно, лениво, словно он проверял на прочность купленный товар.

Но мое сознание, забившись в самый темный угол разума, отказывалось возвращаться в этот кошмар.

Шаги вернулись – властные, чеканные, отдающиеся в моих висках новой вспышкой боли. Массивная тень накрыла меня, поглощая свет единственной лампы.

— Держите, босс.

Я почувствовала, как рука рядом со мной рывком выхватила бутылку из пальцев Итана. Резкий щелчок откручивающейся крышки прозвучал в тишине подвала как взведенный курок. Крышка упала на бетон, и этот одинокий, звонкий звук эхом прокатился по углам моей тюрьмы.

Ледяная волна хлестнула в лицо. Шоковая терапия сработала мгновенно: холод выжег пелену перед глазами. Я втянула воздух с судорожным, рваным всхлипом. Реальность вонзила в меня свои когти.

Едва открыла глаза – и увидела его. Мой кошмар. Человек который чуть не размазал парнишку по асфальту. Человек, от которого я бежала так отчаянно, что забыла своё имя.

— О, да ну нахуй, — прохрипел он. — А я вижу морда знакомая, — усмехнулся он, и в голосе зазвенел яд. Значит это ты погашеный долг. Рыжая лиса. Благодари своего гнилого папашу, он подарил мне тебя, — прошипел он, каждое слово выговаривал как приговор.

Я не поднимала взгляда. В горле – металлический вкус крови, в голове – тугая вата. Он не любил игнор. Его рука сжала моё лицо так, что перед глазами поплыло, и в груди забурлила новая волна тошноты.

— Сбежать хотела? Твой побег кончился, шлюшка. Мои люди найдут тебя хоть на том свете. Запомни: моё от меня не уходит.

Его пальцы вгрызались в кожу. Я плюнула во всё это презрение – кровь и слюна попали ему в лицо.

— Твои люди – шавки, а ты – ничто, — выплюнула я. — На хер твою власть. Убей меня, если у тебя есть яйца, — и все закончится быстрее.

Удар прилетел молнией. Голова шлёпнулась о бетон. Кровь из носа и губ смешалась с грязью. Он дернул мои волосы, намотал их на кулак и потянул назад, словно закручивал руль чужой жизни.

— Ты теперь моя собственность. Вещь. Захочу – убью, захочу – выебу, захочу – продам. Рыпнёшься – устрою такой ад, что пожалеешь, что родилась.

— Я не боюсь тебя, — прохрипела я издав нервный смешок. — Убей меня, сука. Заканчивай это.

Он медленно достал пистолет. Щелчок затвора врезался в уши – звук, как отмашка. Холод металла коснулся разбитого лба, скользнул по щеке и прижался к окровавленным губам.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

5.1

Он грубо вогнал ствол пистолета мне в рот, выбивая зубами мелкую дробь о холодную сталь. Вкус оружейного масла и ржавчины мгновенно пропитал язык, вызывая тошнотворный спазм. Время не просто остановилось –оно сдохло, оставив меня один на один с этим хищным блеском в его глазах.

— Ну же… стреляй, — прошипела я сквозь железо, чувствуя, как по подбородку течет предательская струйка слюны. — Жми, если у тебя яйца не из ваты, ублюдок…

Его лицо преобразилось в долю секунды. Ленивое пренебрежение испарилось, обнажив первобытную, ледяную ярость. Он резко выдернул пистолет, и я едва успела глотнуть воздуха, как металл с силой вжался в мой висок. Он давил так, будто хотел загнать ствол прямо мне в череп.

— Просишь о смерти, сучка? — Его голос был тихим, как шелест ножа по горлу. — Считай, договорилась.

Подвал погрузился в вакуум. Слышно было только мое дыхание – рваное, позорное, всхлипывающее.

— Раз.

Палец на курке медленно напрягся.

— Два.

Весь мой мир схлопнулся до черного кружка у виска.

— Умоляй, — прорычал он, обжигая мочку уха своим дыханием. — Скули, чтобы я прикончил тебя быстро. Давай, блять, умоляй меня!

Голос подвел, сорвавшись на хрип, но я впилась взглядом в его зрачки, отказываясь закрывать глаза. Мгновение натянулось, как струна, готовая лопнуть и залить всё вокруг кровью.

Выстрел.

Он увел ствол в сторону в самый последний миг. Оглушительный звук разорвал тишину, пуля с мясом вырвала кусок бетона в сантиметре от моей головы. Меня накрыло волной серой крошки и первобытного ужаса. Тело забилось в конвульсии, в ушах завыл ультразвук, а слезы брызнули из глаз против моей воли – инстинкты оказались сильнее гордости.

Он смотрел на меня. Не как на женщину. Как на препарированное насекомое.

— Видишь? — выдохнул он, и в его голосе послышалось пугающее наслаждение. — Я могу промахнуться. А могу размазать твои мозги по этой гребаной стене.

Запах пороха, едкий и горький, забивал легкие. Он наклонился еще ближе, почти касаясь губами моей щеки.

— Когда действительно хотят сдохнуть — не вздрагивают, — прошипел он. — И уж точно не ревут как сучки.

Он выпрямился одним резким, хищным движением.

— Лекс, свяжи эту дрянь. Живо.

Доминико Романо, имя моего персонального дьявола теперь выжжено на подкорке – отошел, уступая место огромной тени. Громила Итан – который вырубил меня, загородил свет, его тяжелые шаги отдавались вибрацией в моем теле. Я лежала на ледяном полу, раздавленная его присутствием, ощущая, как этот подонок наблюдает за каждым моим унизительным вздохом.

Когда грубые пальцы Итана сомкнулись на моих запястьях, во мне что-то окончательно оборвалось. Страх выгорел, оставив после себя чистую, концентрированную ненависть.

— Убери от меня свои коряги, мразь! — я дернулась всем телом, извиваясь на бетоне. — Руки на хер убрал, слышишь?! Я тебе их по локоть отгрызу, клянусь!

Итан только сильнее сдавил кожу, вызывая хруст в суставах. Я вскинула голову, ловя тяжелый взгляд Доминико.

— Что вылупился? — выплюнула я вместе с кровью из прикушенной губы. — Думаешь, если запер меня здесь и натравил своих псов, то стал богом? Да ты просто ссыкло, Доминик. Трус, который прячется за спинами своих шавок!

— Заткнись, — бросил он равнодушно. Это его спокойствие бесило больше, чем если бы он меня ударил.

— Ненавижу вас, ублюдков, — я хрипела, задыхаясь от собственной ярости и бессилия. — Вы не мужики. Вы просто цепные псы, которые только и умеют, что лизать друг другу яйца и издеваться над связанными!

Итан рванул веревку так, что я вскрикнула, но тут же оскалилась в безумной улыбке.

— Давай, сильнее! Это всё, на что способен твой ручной громила? Держать девчонку? Герой, блять, медаль себе на шею повесь!

В подвале стало до тошноты тихо. Воздух загустел, превращаясь в свинец. Я почувствовала, как в Доминике что-то перемкнуло. Это была не вспышка гнева – это было нечто гораздо более темное. Медленное, осознанное решение садиста.

Он сделал шаг ко мне. Спокойно. Неотвратимо. Итан мгновенно отпрянул, почуяв смену атмосферы, и растворился в тени. Мы остались вдвоем в круге тусклого света.

Доминик опустился передо мной на корточки, накрывая меня своей тенью, словно саваном.

— Лизать, значит? — его голос вибрировал от скрытой угрозы.

Я сглотнула густую, соленую слюну, не отводя взгляда.

— Да, — выдохнула я ему в лицо. — Именно так. Хочешь, чтобы я повторила по буквам?

Его губы тронула тень усмешки, от которой по спине пробежал ледяной пот. Он перехватил мой подбородок – пальцы впились в кость, фиксируя голову намертво.

— Слишком много болтаешь, рыжая дрянь, — в его глазах мелькнуло обещание долгой и мучительной ночи. — И слишком много на себя берешь. Пора отдохнуть.

Мощный удар вышиб кровавую слюну. Свет померк.

Мои дорогие читатели не вижу ваших реакций...????????

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

5.2

Голоса вспороли вязкую темноту раньше, чем я осознала, что всё еще дышу. Блядь, лучше бы я сдохла во сне.

Сначала я надеялась, что это просто очередной виток кошмара. Галлюцинация, которая рассыплется в прах, стоит мне разлепить веки. Я открыла глаза. Ни хера не рассыпалось.

Бетонный потолок, покрытый пятнами плесени. Тусклая, мигающая лампа, от которой чесались глазные яблоки. И этот тошнотворный коктейль: запах сырости, дешевого табака и моего собственного страха.

Я дернулась, и тело тут же взорвалось острой, парализующей болью. Она не просто ныла – она вгрызалась в мышцы, как ржавые зубы старого капкана. Почки горели огнем, а конечности казались чужими, будто их отпилили и пришили обратно, набив свинцовой дробью.

Попробовала пошевелить руками – хрен там. Запястья были стянуты за спиной так туго, что пальцы давно онемели. Слишком профессионально. Слишком жестко. Ноги в петлях, кожа под веревками горела.

— Твари… — вытолкнула я сквозь стиснутые зубы.

Я заставила себя перевернуться на бок. Мир перед глазами пустился в пьяный пляс. Я рванулась вверх, пытаясь сесть, но равновесие было для меня сейчас непозволительной роскошью. Я снова рухнула на бетон, впечатавшись плечом в холодный пол. Глухой удар. Вспышка боли в ребрах выбила остатки воздуха из легких.

И тут я услышала их. Шаги. Тяжелые, уверенные. Хозяйские.

Доминик выплыл из тени, как хищник на запах крови. Щелчок зажигалки – единственный звук, который сейчас имел значение. Оранжевый огонек на мгновение выхватил его лицо: острые скулы, ледяной разрез глаз и эту его ебаную маску абсолютного превосходства.

Он глубоко затянулся и медленно, с явным удовольствием, выпустил дым мне прямо в лицо.

— Очнулась, лиса, — прохрипел он. В его голосе не было сочувствия. Только холодный расчет.

Я молчала, судорожно глотая дым вместо кислорода. Сил на язвительность не осталось, хотя внутри всё клокотало от ярости.

— Чего заткнулась? — он слегка склонил голову, разглядывая меня, как поломанную игрушку. — Непривычно видеть тебя такой… тихой. Где твой поганый язык, которым ты так смело чесала вчера?

Я облизнула запекшиеся губы. Горло будто засыпали битым стеклом.

— Воды… — голос сорвался на хрип.

— Что? — он приставил ладонь к уху, издеваясь.

— Воды, блядь… дай мне воды, — выдавила я, глядя на него снизу вверх.

Он коротко, сухо усмехнулся.

— Лекс, принеси водички. Наша сучка хочет пить.

Громила возник из темноты, молча поставил бутылку на пол и исчез. Доминик взял её, сделал еще одну затяжку, стряхнул пепел прямо на бетон рядом с моим лицом и опустился на корточки. Бутылка в его руке казалась сейчас самым ценным предметом во вселенной.

— Вставай, — скомандовал он. Коротко. Емко.

Я подняла на него мутный, полный ненависти взгляд.

— Ты издеваешься, урод?.. Я ног не чувствую.

Он даже не моргнул.

— Нет. Я наслаждаюсь моментом, когда ты наконец поняла свое место.

Я криво усмехнулась, игнорируя вспышки боли в груди.

— Мечтай, придурок.

Доминик резко подался вперед. Запах дорогого парфюма, смешанный с табачным перегаром, ударил в нос. Он был слишком близко. Слишком властный.

— Видишь, — почти нежно прошептал он, покачивая ледяную бутылку у моих губ. — Сдохнешь, а всё равно будешь огрызаться. Мне это в тебе нравится. Это делает процесс… интереснее.

Я смотрела на воду. Прозрачную. Желанную. И сука, такую недосягаемую в его руках.

— Сними верёвки, — прохрипела я. — И тогда посмотрим, кто из нас будет «наслаждаться».

Его глаза потемнели, зрачки расширились, поглощая радужку.

— Проси красиво, лиса. Умоляй.

Я медленно перевела взгляд с воды на его лицо. Горло горело, голова раскалывалась, но я нашла в себе силы на ответный оскал.

— Захлебнись своей властью, Доминик. Я лучше сдохну здесь в собственной блевотине, чем хоть раз попрошу тебя о пощаде.

Он замер. На секунду в подвале повисла такая тишина, что было слышно, как тлеет его сигарета. А потом его губы медленно, хищно разошлись в улыбке.

— Посмотрим, на сколько тебя хватит, дрянь.

Внезапная вибрация телефона разрезала напряжение, как скальпель — плоть. Доминик даже не шелохнулся. Он продолжал сверлить меня взглядом, медленно доставая мобильник. Короткий взгляд на экран — и его лицо исказилось в предвкушении, не сулившем мне ничего, кроме боли.

«

Доменико»

— Слушаю.

Он говорил спокойно, почти скучающе, но этот взгляд… он впечатывал меня в бетон похлеще любых цепей. Это была не просто власть. Это была извращенная одержимость.

Я затаила дыхание. Мама или же отец? Сердце забилось о ребра, как пойманная птица, готовая вот-вот сдохнуть.

«Шандор»

— Скоро буду у тебя, — донесся из трубки низкий, приглушенный бас.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Не про неё. Облегчение и новая волна животного ужаса смешались в один липкий ком в горле.

«Доменико»

— Конечно. Жду, — бросил Доминик и сбросил вызов.

Он не убрал телефон. Просто сидел на корточках, рассматривая меня, как кусок мяса на прилавке. Медленно. Оценивающе. Грязно.

— Тебе повезло, лиса, — процедил он, и в голосе прорезалась сталь. — Сегодня вечером у нас гости.

Я сглотнула, пытаясь унять предательскую дрожь.

— И что, блядь? Будешь хвастаться перед своими дружками новой зверушкой?

Доминик усмехнулся. Он поднялся во весь рост, медленно и неторопливо вдавил окурок в бетон подошвой дорогущего ботинка – прямо в паре сантиметров от моей руки, размазывая пепел по коже.

— Нет, — он сделал паузу, от которой волоски на затылке встали дыбом. — Сегодня я проверю, насколько хорошо ты умеешь держать язык за зубами. Или наоборот… насколько сладко ты умеешь кричать, когда тебя ломают по-настоящему.

— Зачем я тебе?! Я молодая, неопытная… отпусти меня, я найду те бабки, которые должен мой отец, верну всё до копейки, только отпусти! — прохрипела я, впиваясь взглядом в его черные, как бездна, глаза.

— А где ты их возьмешь? Пойдешь на трассу, чертяка, будешь сиськами торговать? — Доминик мерзко усмехнулся, глядя на меня сверху вниз.

— Если в твоем гнилом окружении деньги зарабатывают только так, не смей ровнять меня со своими шлюхами, ублюдок, — выплюнула я, не в силах сдержать ярость.

5.3

Доминико наклонился еще ближе. Воздух между нами, казалось, превратился в застывшую смолу, в которой я увязала с каждой секундой. От него пахло дорогим табаком, парфюмом с горькими нотами и чем-то неуловимо опасным – запахом власти, которая не знает границ.

Он медленно выпрямился, и в его взгляде, черном и непроницаемом, вспыхнуло нечто пугающее. Это было не просто раздражение. Ему нравилось, что я огрызаюсь. Моя ярость была для него лишь дополнительным развлечением, пряностью к основному блюду.

—

«Не ровнять»

? — он растянул слова, словно пробуя их на вкус. — Ты очень смелая для той, кто сейчас связан в моем подвале, лиса.

Доминик сделал шаг, сокращая расстояние до минимума. Его пальцы, холодные и твердые, коснулись моего подбородка, заставляя поднять голову и смотреть прямо в глаза. Я чувствовала, как внутри всё сжимается от первобытного ужаса, но заставила себя не отвести взгляд.

— Деньги, долги, отец… — он покачал головой, и в его голосе проскользнула издевательская жалость. — Забудь про деньги, ты моя. И я уже говорил все что поподает в мои руки становятся моим до конца.

— И если ты думаешь, что твоя гордость спасет тебя от того, что произойдет дальше, — он понизил голос до вкрадчивого шепота, от которого у меня внутри всё заледенело, — то ты очень сильно ошибаешься. Сегодня ты узнаешь цену своей дерзости.

Доминик отпустил меня так резко, что я едва не клюнула носом в бетон. Он развернулся и направился к выходу из подвала, но на пороге замер.

— Приведите эту дрянь в божеский вид, — бросил он в пустоту. Только сейчас я заметила в тени угла двоих амбалов, чьи рожи не обещали ничего, кроме проблем. — У вас час. Попытается дернуться к выходу — ломайте ноги без лишних слов. И, ради всего святого, проследите, чтобы она не растеряла голос. Она мне нужна живой и звонкой.

Тяжелая дверь захлопнулась с глухим рокотом, отрезая путь к спасению. В полумраке послышался хруст костяшек. Я сглотнула вязкую слюну, чувствуя, как сердце колотит по ребрам, словно взбесившийся молот. Что этот ублюдок задумал? Для каких «гостей» он решил устроить из меня выставку?

Один из громил двинулся в мою сторону. Огромный, провонявший дешевым табаком и агрессией.

— Эй, ты, шкаф недоделанный! — выплюнула я, вызывающе вскидывая подбородок. — Сюда подошел. Живо.

Амбал замер на полушаге. По его тупой физиономии было видно, как медленно до него доходит смысл моих слов. Он явно не привык, чтобы подстилка его босса открывала рот в таком тоне.

— Чего ты вякнула, сучка? — прохрипел он, сокращая дистанцию.

— Уши серой забились? Воды дай, — я дернула связанными за спиной руками, игнорируя то, как веревки впиваются в запястья. — У меня в глотке пустыня, или ты хочешь, чтобы я сдохла раньше, чем твой хозяин вернется? Доминико тебе за это яйца на воротник намотает.

Громила навис надо мной, обдавая зловонным дыханием.

— Приказа поить тебя не было. Сиди и не отсвечивай, пока я тебе челюсть не поправил.

— Да ты что, мать твою, совсем дебил? — я выдавила хриплый, издевательский смешок. — Воды притащи, пока я еще вежливо прошу. Если я сознание потеряю от жажды, Доминико лично проверит, насколько крепкий у тебя череп.

— Рот закрой, — процедил он, но в глазах мелькнула тень сомнения.

— Пошел на хер, — отрезала я, глядя ему прямо в глаза. — Воду. Сюда. Сейчас.

Громила сплюнул под ноги, и в этом жесте было столько же ненависти, сколько и бессилия. Мой расчет оказался верным: страх перед Домиником в этой иерархии был единственным законом.

— Принеси ей, — бросил он напарнику, не сводя с меня налитых кровью глаз. — А то подохнет, и крайними будем мы.

Второй, помельче и потише, метнулся в темноту и через минуту вернулся с облезлой пластиковой бутылкой. Тот, что покрупнее, вырвал ее из рук сообщника и шагнул ко мне. Он не собирался играть в джентльмена.

Резкий рывок за волосы – и моя голова закинута назад так, что в шее что-то угрожающе хрустнуло. Я вскрикнула, но боль лишь добавила азарта в мою ярость.

— Пей, дрянь, — прорычал он, сдирая зубами крышку и прижимая горлышко к моим губам.

Вода хлынула ледяным потоком, заливая подбородок, попадая в нос, заставляя задыхаться. Я жадно глотала, захлебываясь, чувствуя, как влага стекает по шее под грязную майку. Когда бутылка опустела, он отшвырнул ее в сторону и толкнул меня плечом в стену.

— Не дергайся, — прохрипел он, вытирая руки о штаны.

— Сколько времени? — мой голос прозвучал как надтреснутый шепот.

— Много, — огрызнулся этот ублюдок, уже направляясь к тяжелой двери.

— Сука… — прошипела я ему в спину, пробуя на вкус каждое слово.

Эти двое снова застыли на своих постах, охраняя меня, словно самое проклятое сокровище в мире. Я в сотый раз попыталась вывернуть запястья, чувствуя, как веревки вгрызаются в плоть, раздирая кожу в кровь. Но все попытки разбивались о суровую реальность. Я просидела на этом гребаном ледяном бетоне целую вечность, пока изнеможение не взяло свое.

Стоило векам отяжелеть, как перед глазами вспыхнуло видение из прошлой жизни: мама стоит у двери, ее лицо искажено тихим отчаянием.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

«Исабель, доченька, где же ты…»

Я рванулась к ней, пытаясь коснуться хотя бы края ее одежды, но видение рассыпалось в прах под оглушительный лязг железной двери.

— Мама! — выкрикнула я в пустоту, рывком открывая глаза. Сон испарился, оставив лишь горечь.

Но в дверном проеме стоял не призрак прошлого. Там появился Доминик. Его присутствие заполнило комнату удушливой аурой власти. Рядом с ним шел мужчина лет пятидесяти, чей облик казался нелепым в этом Богом забытом месте: белоснежный костюм и шляпа.

«Клоун какой-то»,

— мелькнуло в голове, но по тому, как напряглись мои охранники, я поняла – этот

«клоун»

пришел не для цирка.

5.4

Эти твари обступили меня, сужая круг, и их похотливые взгляды липли к коже, как зловонная грязь. Ублюдок в белом — Шандор, как назвал его Доминико, — сделал шаг вперед. Без предупреждения его рука метнулась к моему лицу. Пальцы, подобные стальным тискам, впились в челюсть, задирая мою голову так резко, что в шейных позвонках что-то опасно хрустнуло.

— Ну, здравствуй, сучка, — прохрипел он склоняясь комне. Голос у него был прокуренный, насквозь гнилой, под стать его черному нутру.

Я дернулась, пытаясь вырваться, но этот выродок лишь сильнее сжал скулы, вминая плоть в зубы. Боль ослепила, перед глазами поплыли багровые пятна, а в ушах зашумело.

— Но Не дергайся, девочка, — процедил он, обдавая меня едкой вонью дешевого табака. — Или я выбью из тебя это ебаное упрямство прямо здесь, на бетонном полу. Накажу так, что ты о смерти будешь умолять как о высшем благе.

— Руки убрал, урод в белом! — выплюнула я ему в морду, едва шевеля онемевшими губами. — Пошел нахуй!

Шандор замер на мгновение, а затем его лицо исказила хищная, омерзительная ухмылка. Он медленно повернул голову к Доминику, который стоял в тени, безучастно, со скучающим видом наблюдая за этой расправой.

— Ты не предупреждал, Доминико, что у этой подстилки прорезался голос, — пророкотал он, буравя меня плотоядным, оценивающим взглядом.

— Мое упущение, — отозвался Доминик. Его голос звучал пугающе буднично, ледяным свинцом разливаясь по подвалу. Будто мы обсуждали не мою жизнь, а цену на забитый скот. — Зато скучно не будет. Так что, блять? Берешь эту дрянь или мне поискать покупателя, у которого яйца побольше?

Шандор снова принялся бесцеремонно рассматривать меня, кривя губы в презрении.

— Да она, нахрен, не стоит этих денег! Ты сам глянь, Доминико, — одна кожа да кости. Тощая вешалка.

— Блять, не хочешь — не бери, — резко отрезал Доминико, прищурившись. — У меня есть кому загнать ее в три раза дороже. Желающих поиметь строптивую девку в этом городе предостаточно.

— Да никто ее не возьмет за такую цену! — огрызнулся Шандор. — Ты же сам понимаешь, она и двух клиентов не выдержит, подохнет под первым же тяжелым мужиком. Если бы она была как Килиана… тогда да, я бы даже не торговался.

Лицо Доминико мгновенно преобразилось. В воздухе отчетливо запахло угрозой.

— Закрой свой ебальник, — прорычал он, делая шаг из тени. — Бери что дают, или пошел нахуй отсюда, пока я тебе голову не прострелил.

— Да тише, тише ты, Доминико Романо... не стоит так нервничать из-за товара, — Шандор примирительно поднял руки, но взгляд остался жадным. — Она чистая, говоришь?

Сердце в моей груди билось в агонии, словно пойманная птица, в кровь ломающая крылья о клетку ребер.Значит я не первая кого он продал... В гробовой тишине этого гребаного подвала мне казалось, что каждый удар сердца отдается гулким эхом в ушах моих палачей.

*

Скажи «нет»… Пожалуйста, сука, просто скажи «нет»…*

— мольба пульсировала в висках, но вслух я могла только хрипеть, захлебываясь собственным бессилием.

— Хочешь убедиться лично? — без тени эмоций, с абсолютным безразличием бросил Доминико. — Можешь залезть ей под трусы прямо сейчас. Мне плевать, как ты будешь проверять сохранность печати.

— Хочу.

Шандор сократил расстояние между нами в один широкий, властный шаг. Его рука снова взметнулась, и грубые пальцы впились в мою челюсть, сжимая кости до хруста. Кожа натянулась до предела, во рту разлился едкий, металлический вкус крови – я прикусила язык от боли. Я резко повернула голову к Доминико, отчаянно ища в нем хотя бы тень человека, хотя бы искру сострадания.

Он даже не моргнул.

Ни капли сомнения. Ни крупицы жалости. Только холодный, расчетливый взгляд ублюдка, проверяющего исправность оборудования. Шандор осматривал меня, как породистую кобылу на аукционе: рывком поворачивал лицо к свету, сдавливал пальцы сильнее, проверяя мой предел, ожидая, когда я окончательно сломаюсь и заскулю.

— По рукам, — выдохнул он наконец, и от его торжествующего тона меня затрясло в крупной дрожи.

Он отпустил мое лицо и протянул ладонь Доминику, расплываясь в омерзительной, маслянистой улыбке. Но Доминико не спешил отвечать на жест. Он перехватил его запястье стальной хваткой, и в воздухе мгновенно запахло смертью. Его давление было тихим, но куда более опасным.

— Сначала бабки, — отчеканил он, глядя прямо в глаза Шандору.

Улыбка Шандора дрогнула и медленно сползла с лица, обнажая крысиный оскал.

— Не доверяешь, блядь?

— Тебе? — Доминик чуть склонил голову набок, и в этом жесте было столько ледяного презрения, что оно физически давило на плечи, заставляя дышать через раз. — Никогда. Деньги на стол, гнида. Живо.

Несколько секунд они замерли в немом, яростном противостоянии. Два хищника, два зверя, не поделившие добычу. Шандор грязно выругался сквозь зубы, вытащил из внутреннего кармана тяжелый, пухлый конверт и с силой швырнул его на щербатый деревянный стол.

— Здесь половина. Остальное — после «тест-драйва». Если она окажется бракованной, я вернусь за твоей головой, Романо.

Тишина в подвале стала осязаемой, тяжелой, как могильная плита. Доминик медленно разжал пальцы, освобождая руку Шандора, и только тогда перевел взгляд на меня. Его глаза были двумя осколками темного, мертвого льда. В них не было жизни – только право собственности. И теперь я принадлежала аду.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

5.5

Горло сдавило колючим спазмом, выжигая кислород. Доминико небрежно швырнул запечатанный конверт на стол и коротко, по-деловому кивнул. Для него это была просто удачная сделка.

— Забирай. Теперь эта сучка в твоей власти. Проверяй товар, если сомневаешься.

Шандор медленно развернулся ко мне. Тяжелый, хищный взгляд заставил внутренности сжаться в ледяной узел. Он одним рывком схватил меня за локоть и рванул на себя, заставив меня встать на ноги. Шаг. Еще один. Бежать было некуда – за спиной лишь оскал холодной бетонной стены. Он навис вплотную, обдавая меня вонью дешевого табака, пота и застарелой похоти.

— Посмотрим, насколько ты стоишь этих гребаных бумажек, крошка, — прохрипел он, и от его сального голоса по коже поползли трупные мурашки.

В этот момент мир окончательно сдох. Реальность треснула, обнажая кровоточащую правду: мать осталась там совсем одна, беззащитная перед его долгами, а я… я была продана в этот ад. Человеком, которого когда-то имела глупость называть отцом. Собственная кровь выставила меня на торги, как кусок мяса на бойне.

Грязные ладони Шандора, похожие на клешни, вцепились в ткань моего худи. Я рванулась, извиваясь, вкладывая в это движение всю ярость и отчаяние, но он лишь сильнее впечатал меня в бетон, ухмыляясь моим жалким попыткам.

— А ну не дергайся, мразь! — рявкнул он, наматывая мои волосы на кулак и с силой дергая голову назад, заставляя смотреть ему в глаза. — Первый раз взвоешь от боли, а потом начнешь кайфовать, красавица. И запомни: будешь стараться из всех сил, если хочешь дожить до утра. Лижи, соси, пресмыкайся — мне плевать, что ты там чувствуешь.

— Отпусти! Не смей меня трогать! Пожалуйста… нет! — мой крик разбивался о серые стены, тонул в равнодушии этого подвала.

Его рука скользнула вниз, цепляя край одежды, и одним резким, звериным движением он рванул ткань. Треск раздираемого хлопка прозвучал как смертный приговор. Я осталась стоять перед ним почти обнаженная, выставленная на позор под его сальным, оценивающим взглядом. Паника накрыла ледяной волной, вымывая остатки сопротивления.

— Доминико… Доминико, сука, посмотри на меня! — я сорвалась на неконтролируемые рыдания, глядя на мужчину у стола. — Останови его! Умоляю, пожалуйста!

Я захлебывалась собственными слезами, вымаливая пощаду у того, кто только что выписал мне путевку в чистилище. А Доминико… он даже не вздрогнул. Он просто стоял, вальяжно прислонившись к железному столу, и медленно выпускал изо рта густую струю сигаретного дыма. Он смотрел на мою агонию сквозь серую завесу абсолютно пустыми, мертвыми глазами, в которых не осталось ни грамма жалости. Только холодный расчет.

Когда эта падаль сорвала с меня последнее тряпье, я перестала дышать. Его склизкий, зловонный язык мазнул по моей шее, облизывая край под цепочкой из горла вырвался не крик – хребетный хрип сломленного зверя. Звук абсолютного, выжигающего бессилия. Я была животным в бетонном загоне, прижатым к стене перед забоем. Слезы превратились в кислоту, проедающую дорожки на щеках, а тело колотилось в конвульсиях омерзения. В этой бетонной коробке, пропахшей сыростью и старой кровью, Бога не было. Была только я: голая, раздавленная и ничья.

— Эй остановись на минутку, — голос Доминико полоснул по натянутым нервам, как бритва по живому.

Шандор, этот кусок гниющего дерьма, даже не обернулся. Он лишь досадливо дернул плечом, продолжая впиваться сальными пальцами в мою кожу, оставляя на ней клейма будущих синяков. Смертельная ошибка. Доминико никогда не повторял.

Скрежет ножек железного стола о бетон прозвучал как детонация. Рывок – и Доминико уже здесь. Его ладонь, тяжелая и неотвратимая, как надгробная плита, впечаталась в плечо Шандора. Он развернул его с такой силой, что в оглушительной тишине подвала отчетливо хрустнул сустав.

— Я сказал притормози, блять. Я еще не всё у нее выяснил, — процедил Доминико.

В его глазах полыхала ледяная, первобытная ярость. Воздух вокруг него, казалось, вибрировал и плавился.

— Свалил за дверь. Живо.

— Ты че, Романо, берега попутал? — Шандор оскалился, пытаясь сбросить его руку, и в этот момент я увидела в его глазах свой окончательный приговор. — Бабки взял? Взял! Так что захлопни пасть и не мешай мне развлекаться. Сучка теперь моя.

— Что ты пиздишь? — голос Доминико упал до опасного, утробного рыка. — Ты на кого гавкаешь, смертник?

Удар в челюсть был коротким и сокрушительным. Шандор сложился пополам, выплевывая на серый бетон густую, темную кровь вперемешку с обломками зубов. Доминико не остановился –он впечатал тяжелый армейский ботинок в ребра скулящего ублюдка, заставляя того захлебнуться собственным воплем.

— Ты… ебанутый… — прохрипел Шандор, корчась в пыли и хватая ртом воздух.

— Уберите этот мусор. Живо, — бросил Доминико, даже не глядя на него.

Его взгляд был прикован к моему дрожащему телу. В этом взгляде не было жалости, сочувствия или спасения. Только жадное, хищное присвоение.

Псы Доминико подхватили обмякшее тело Шандора и волоком потащили к выходу, оставляя на полу грязный мазок крови. Дверь захлопнулась с тяжелым, окончательным лязгом. Тишина, наступившая в подвале, была страшнее любых криков.

Я прижалась к ледяной стене, пытаясь исчезнуть, раствориться в камне. Голая, связанная, превратившаяся в жалкую тень самой себя. От пола тянуло могильным холодом, но по-настоящему меня вымораживал он.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Доминико медленно двинулся на меня. Каждый шаг отдавался гулким ударом в висках. Его огромная фигура заслонила единственный источник света, погружая мой мир во тьму. Он навис надо мной, принося с собой запах дорогого табака, пороха и какой-то пугающей, мужской силы.

— Есть что сказать? — бросил он едва слышно. Этот шепот давил на легкие сильнее крика.

Я молчала, кусая губы до металлического привкуса крови, глотая соленые слезы. Соски огрубели от холода и страха. Я видела, как его зрачки расширились, буквально пожирая мою наготу. Он ничего не добавил – лишь сухо отстранился и направился к двери, словно я была просто деталью интерьера, которую он только что отбил у другого бродячего пса.

— Стой... — мой голос надломился, превратившись в жалкий всхлип. — Зачем ты так со мной?..

Доминико замер у самого порога. Его спина казалась гранитной скалой. Он медленно развернулся, и в его глазах я увидела не милосердие, а жуткое, абсолютное торжество. Он подошел обратно – быстро, по-кошачьи – и, грубо схватив одну прядь волос, заправил за ухо.

— Ты — товар, — сухо бросил он, глядя прямо в мои расширенные зрачки.

— Товар, значит? Просто кусок мяса с ценником на шлюшьем рынке? — я сорвалась на хриплый, надрывный смех, который тут же перешел в рыдания. Зрение застлало пеленой слез, а в горле стоял ком из желчи и боли. — Тогда какого хрена ты его выставил? Зачем этот цирк, Доменико?

Его пальцы резко впились в мою шею с такой силой, что воздух переста поступать.Он не просто держал меня – он владел каждым моим вдохом.

— Хотел убедиться, — его голос прозвучал как удар хлыста, холодный и смертоносный, — что ты всё еще горишь желанием сдохнуть под каким-нибудь жирным ублюдком.

— А тебе не насрать? Ты же получил свое, подонок! — я выплюнула эти слова ему в лицо, захлебываясь собственной ненавистью. — Какого хрена ты ломаешь комедию? Зови этого выродка обратно! Пусть закончит! Я же должна стать идеальной подстилкой, чтобы вы, мрази, могли пускать меня по кругу и не морщиться. Ну?! Чего ты ждешь?! Зови его! Пусть дерет меня, пока я не забуду, как меня зовут!

Внутри меня выжженная пустыня, на месте сердца – черная дыра, сосущая остатки рассудка. Я ждала, что он ударит меня, размажет по стене за мою дерзость, но то, что я увидела в его глазах, было хуже любого удара. Там полыхнул первобытный, звериный голод. Темный, больной аппетит хищника, который нашел свою жертву.

— Ты хоть представляешь, во что вписываешься, дрянь? — прорычал Доменико, прижимая меня к себе так тесно, что я почувствовала жесткую линию его тела. — Этот ублюдок — конченый садист. Для него бабы – это скотина, расходный материал. Тебя будут трахать не один, не два... Тебя будут иметь в хвост и в гриву десятки выродков каждый божий день. Без перерывов на сон или жалость. Ты будешь захлебываться собственной кровью и мочой, будешь выть и молить о смерти, но твой крик застрянет в стенах его борделя.

Он наклонился к самому моему уху, обжигая кожу своим дыханием, от которого веяло властью и опасностью.

— Я спрашиваю в последний раз, — его голос стал вкрадчивым, как шелест ножа по горлу. — Ты готова стать общественной дыркой?

Я зажмурилась, и перед глазами вспыхнули обрывки прежней жизни. Мама… ее слабые руки. Мои ночные заезды, когда ветер выдувал из головы все проблемы. Мои собаки, которые ждали меня в приюте. Если я сейчас не заткну свою гордость в самую задницу, я потеряю всё. Я стану ничем. Просто гниющим мясом.

Меня затрясло. Весь мой напускной героизм осыпался пеплом к его ногам.

— Нет… — я затрясла головой, вцепившись в верёвки до побелевших костяшек. — Нет, господи, нет… Пожалуйста. Не отдавай меня ему. Прошу тебя, черт возьми, не отдавай!

Он наклонился ближе, его голос прозвучал стальнее, чем раньше:

— Я спасу тебя от его блядских игр, но с этой секунды ты будешь выполнять всё, что я скажу.

Пальцы снова скользнули к моей шее, сомкнулись на цепочке. Он всё же заметил её.

— Согласна, — выдохнула я, даже не думая.

Я смотрела на него снизу вверх – сломленная, раздавленная его силой, прекрасно понимая: только что сама добровольно надела на себя невидимый ошейник, и поводок теперь был в его руках.

Дорогие мои, где же вы? ☹️

Мне очень важно знать ваше мнение! Пожалуйста, ставьте звёзды (лайки), пишите комментарии и подписывайтесь – ваша поддержка для меня очень важна.❤️????

6.1

Он наклонился так низко, что я почувствовала кожей его ледяное, пропитанное запахом дорогого табака и опасности дыхание. Голос, больше похожий на скрежет стали по бетону, вонзился в уши:

— Умница, — прорычал он, и в этом звуке не было ни капли тепла. Это был рык хозяина, довольного тем, что товар наконец-то принял свою участь. — Помни, ни одна сука в этом городе не посмеет даже дыхнуть в твою сторону, пока ты сомной. Но за эту защиту ты будешь платить каждый день. Каждую секунду. Ты будешь знать свое место, даже если тебе придется выгрызать его зубами из грязи. Поняла, рыжая?

Одним резким, дьявольски сильным движением он рванул цепочку. Кожу обожгло, я вскрикнула от резкой боли, когда звенья с треском лопнули.

— Что это за хуйня? — прорычал он, сжимая в кулаке мой единственный секрет.

— Это... это моё, — выдавила я, глотая слезы и пытаясь сохранить хотя бы крупицу достоинства, пока его аура буквально вдавливала меня в пол.

— Врешь, — Доменико оскалился, его лицо превратилось в маску чистой, неразбавленной ярости. Он схватил меня за подбородок, заставляя смотреть прямо в его безумные глаза. — Чей это подарок? Кто тебя метил, тварь? Говори, пока я не вскрыл тебе глотку этим же куском металла.

— Не важно! — выкрикнула я, чувствуя, как остатки гордости рассыпаются в прах под его тяжелым взглядом.

Он хмыкнул, и этот звук был страшнее любого крика. Не сводя с меня глаз, он небрежно запихнул цепочку в карман брюк, словно трофей, отобранный у побежденного врага.

— Ну ок, лиса, — отрезал он, и в его голосе прозвучал окончательный приговор.

Он рывком развернул меня спиной к себе. Кожи коснулся холод стали. Я замерла, почти перестав дышать, ожидая удара, но вместо этого раздался сухой, резкий треск разрезаемой веревки. Мои руки, онемевшие и израненные, наконец упали вниз. Боль раскаленной лавой хлынула в пальцы, но я не посмела издать ни звука. Я не имела права даже пошевелиться без его санкции.

— С этого мгновения ты открываешь рот только тогда, когда я прикажу. Будешь стоять, когда я велю, и ползать, если мне этого захочется, — его голос обжигал морозом.

Он стальным хватом впился в мой локоть и потащил к выходу. Я семенила следом, судорожно прижимая к себе обрывки футболки, пытаясь прикрыть наготу, спотыкаясь и дрожа каждой клеткой тела. Мы прошли мимо стола, где сиротливо белели конверты – документальное подтверждение моего падения. Доминик даже не удостоил их взглядом. Цена моей свободы была для него мусором.

В темном коридоре, словно тени, замерли его люди. Я почувствовала их скользкие, оценивающие взгляды, но под ледяным, обещающим смерть взором Доминика они тут же опустили головы.

— Где эта шавка? — бросил он, не замедляя шага.

— Там, — амбал кивнул на тяжелую дверь в конце коридора. — Очухается только к утру.

— Глаз с него не спускать. Сдохнет без моего приказа — пойдете следом.

Мы вышли на улицу. Ночной воздух хлестнул по лицу, вырывая из легких застоявшуюся духоту подвала. На обочине, подобно притаившемуся зверю, ждал черный

«Гелендваген» – та самая машина, с которой начался мой персональный ад.

Доминик открыл дверь и буквально впечатал меня в кожаное сиденье. Тяжелый хлопок двери прозвучал как приговор. Он обошел машину и сел за руль, заполняя собой всё пространство салона.

Я забилась в угол, стараясь слиться с обшивкой. Пальцы машинально потирали багровые, сочащиеся сукровицей запястья. Я пыталась стать невидимой, занять как можно меньше места. Двигатель отозвался на поворот ключа хищным, утробным рыком. Здание подвала начало медленно отдаляться, а вместе с ним – и моя прошлая жизнь. Мой отец продал меня, чтобы спасти свою шкуру. Этот человек – купил, чтобы разрушить мою.

Доминик достал сигарету. Щелчок дорогой зажигалки на мгновение выхватил из темноты его резкий, хищный профиль – острые скулы, прямую линию носа и глаза, в которых не было ни капли жалости. Он глубоко затянулся, выдыхая густой дым в потолок.

— Не вздумай плакать, рыжая , — произнес он, не глядя на меня, но от его тона кровь застыла в жилах. — В моем доме слезы не котируются. Они нихуя не стоят. Там ценится только две вещи: абсолютное послушание и честность. Ты ведь будешь честной со мной?

Я судорожно кивнула, сглатывая ком, стоявший в горле. Слов не осталось – их выжгло осознанием того, что я больше не человек. Я – трофей.

Моя новая жизнь набирала скорость под немигающим взглядом хозяина, унося меня в тишину спящего города, который не услышит моих криков.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

6.2

Доминико выпустил густую струю дыма, глядя в лобовое стекло, прежде чем соизволил нарушить эту гребаную гробовую тишину.

— Как звать-то тебя, язва? — бросил он, и в его голосе сквозила такая неприкрытая издевка, что меня передернуло. — Твой ебанутый папаша так трясся, сука, от страха, что даже не соизволил представить свою дочь по-человечески.

— Исабель... — выдохнула я. Голос предательски дрогнул, а само имя сейчас казалось чужим, принадлежащим покойнице.

— Исабель... — он повторил это медленно, с каким-то извращенным удовольствием, перекатывая слоги на языке, как дорогой, крепкий виски. — Исабель. Красивое имя.

Он рывком вжал педаль в пол. Мощный мотор

«Гелендвагена»

отозвался утробным рыком, и нас с силой вдавило в дорогую кожу кресел. В этой тесноте, пропитанной запахом его тяжелого парфюма и терпких сигарет, я физически чувствовала его власть – тяжелую, давящую, не оставляющую шанса даже на вдох.

— Чем занималась в своей никчемной жизни? — спросил он, делая очередную глубокую затяжку.

— Работала, — сухо отчеканила я, стараясь скрыть дрожь.

— Надо же, блять, какая деловая, — хмыкнул он.

— Очень... — бросила я почти шепотом, вжимаясь в дверь.

— Кстати, — он внезапно сбавил тон, но в голосе прорезались опасные, вкрадчивые нотки, от которых по спине пополз ледяной холод. — С прошедшим днем рождения тебя, лиса.

Я застыла. Откуда? В хаосе этого кошмара я сама едва не забыла, что вчера мне исполнилось девятнадцать. День, который должен был стать началом новой жизни, обернулся моим личным эшафотом.

— Откуда ты... — начала было я, но он резко оборвал меня сталью в голосе, не поворачивая головы.

— Я знаю о тебе всё, что мне, блять, нужно знать. Каждый твой вздох теперь задокументирован в моей голове. Девятнадцать лет... — он мельком взглянул на меня, и в его глазах блеснул хищный, первобытный огонь. — Самый подходящий возраст для того, чтобы научиться подчиняться. Теперь ты взрослая девочка, Исабель. А за взрослые игры нужно платить. И твой папаша выставил тебе охеренный счет.

Я судорожно сглотнула, сдерживая рвущийся наружу всхлип. Мой отец продал меня как залежалый товар, даже не удосужившись уточнить детали сделки, и я не собиралась разочаровывать Доминико правдой – это было бы лишь лишним поводом для его гнева.

— Спасибо... — прошептала я, чувствуя себя последней идиоткой. Благодарить палача за то, что он напомнил о дне моего падения? Инстинкт выживания диктовал свои правила: закрой рот и смирись.

Доминико лишь жестко усмехнулся и выбросил окурок в приоткрытое окно.

— Твое «спасибо» мне нахуй не нужно, — отрезал он. — Мне нужно, чтобы ты запомнила этот день. День, когда ты перестала принадлежать себе и официально стала моей собственностью. Считай это моим подарком, лиса. Я вытащил тебя из одной могилы только для того, чтобы запереть в своем персональном аду. И поверь мне, тебе там понравится... если будешь делать всё, что я прикажу.

Он резко выкрутил руль, и внедорожник свернул на частную дорогу. Впереди, как клыки чудовища, выросли массивные кованые ворота. Они медленно поползли в стороны, впуская нас в его владения.

— Добро пожаловать домой, — прорычал он, и в этом приветствии отчетливо слышался лязг захлопывающейся ловушки.

Машина глухо зарычала, преодолевая последний подъем, и замерла перед массивным трехэтажным склепом из темного камня. Этот особняк выглядел точь-в-точь как его хозяин – холодный, зловещий, отрезанный от мира густым сосновым лесом, который словно смыкал челюсти вокруг дома. Вокруг ни души. Только безмолвные зрачки камер видеонаблюдения, фиксировавшие каждый мой судорожный вдох.

Мои дорогие! Сегодня для вас сразу две главы, надеюсь на ваши реакции.❤️‍????

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

6.3

Я спотыкалась, едва переставляя онемевшие ноги, и только судорожная хватка за ткань его дорогой рубашки, не давала мне рухнуть прямо на бетонную лестницу. Мы миновали бесконечный, залитый мертвенным светом коридор. А затем снова лестница ведущая на второй и третий этаж. Наконец тяжелая дверь из темного дуба справа стала моим приговором.

Доминико толкнул её с такой силой, что створка ударилась о стопор, и буквально вшвырнул меня внутрь. Он вошел следом, и щелчок замка прозвучал как выстрел в затылок.

Слезы, которые я пыталась больше не лить, хлынули с бешеной силой. За этими стенами от моей чести не останется даже пепла, я это кожей чувствовала. Но в голове набатом била другая мысль: мама. Она ведь думает, что я уже на пути в солнечный Лос-Анджелес, что я в безопасности... А если отец узнал что она помогла мне сбежать? Если он добил её, когда я исчезла? Отчаяние поглотило меня, выжигая остатки благоразумия.

— Дай мне позвонить! — выкрикнула я, срывая голос.

Доминико замер. На мою мольбу он ответил лишь коротким, издевательским смешком, от которого по спине пробежал холод.

— А в рот тебе не дать? — хрипло бросил он, даже не глядя в мою сторону.

— «

Себе дай...урод»

— сказала я шепотом. — Пожалуйста, отдай телефон! — я продолжала кричать, теряя контроль над собой.

— Нахуя он тебе? — сухо спросил он, медленно разворачиваясь ко мне. Его взгляд был непроницаемым, как гранит.

— Мне нужно! Просто дай мне гребаный телефон!

— Я еще раз спрашиваю: нахуй тебе трубка? — его голос опустился до опасного баса, в котором слышался рокот приближающегося шторма.

Я не выдержала. Подскочила к нему, пытаясь вырвать смартфон из его рук. Но это было всё равно что пытаться сдвинуть скалу. Его массивное тело, подавляющий рост и аура абсолютной власти делали мои попытки жалкими. Я встала на цыпочки, до боли вытягивая пальцы, надеясь дотянуться до его пальцев.

В ту же секунду его ладонь, словно стальной капкан, сомкнулась на моих тонких запястьях. Одним резким движением Доминико развернул меня и впечатал спиной в холодную стену так, что из легких вышибло воздух.

Вспышка. Резкий выпад его руки – и хлесткий удар пришелся мне по щеке. Голова дернулась в сторону, в глазах на мгновение потемнело. Я почувствовала, как щека вспыхнула горячим, пульсирующим пламенем, а на губе выступила соленая кровь.

— Еще раз, — прошипел он, прижимаясь всем телом так, что я чувствовала каждый его мускул, — еще раз ты посмеешь ко мне прикоснуться без команды... и я заставлю тебя сожрать твой собственный язык. Ты поняла меня, сука?

Я стояла, впечатанная в ледяную стену, и чувствовала, как по подбородку медленно ползет липкая, горячая капля крови. В голове гудело, словно по ней ударили кувалдой, а перед глазами плыли гребаные темные пятна. Боль от удара была острой, но куда сильнее жгло внутри от осознания собственного ничтожества. Доминико не просто ударил меня – он вдолбил меня в эту реальность, превратив в сломанную, окровавленную куклу.

Он не отстранился. Напротив, он притерся ко мне еще плотнее, вжимаясь своим тяжелым, литым телом в мои ребра так, что каждый вдох давался с хрипом. Его ладонь, пахнущая дорогим табаком и властью, скользнула с моих запястий к лицу. Он медленно, почти ласково заправил выбившуюся рыжую прядь мне за ухо. От этой ложной нежности по коже продрал мороз.

— Глянь на меня, — его голос был тихим, рокочущим, и от него хотелось забиться в щель. — Ну же, сука, подними свои блядские глаза, лиса.

Я медленно подняла взгляд, встречаясь с его зрачками. Его лицо было маской из холодного гранита, но в самой глубине глаз металось что-то первобытное, голодное и смертельно опасное.

— Телефон? — он коротко, зло выдохнул мне прямо в губы, обжигая запахом виски. — Ты реально такая тупая или просто бессмертная? Забудь о своей прошлой никчёмной жизни, у тебя больше не будет связи с миром.

— Мама... — выплюнула я сквозь разбитые губы, и солёная жижа крови снова потекла по подбородку. — Она больная, слышишь? Ей нужны лекарства… ей нельзя волноваться. Если она узнает, что я…

— Завали ебало, — его голос резанул тишину, как лезвие. — Твоя мамаша, сука, если бы ты ей была нужна, она бы не позволила тебя продать в этот ад за папины долги. Она предала тебя, ещё когда раздвинула ноги перед этим мудаком и родила ему товар.

Он сжал пальцы на моём горле –не просто угрожая, а вдавливая трахею внутрь, заставляя лёгкие гореть.

— Заткнись гнида! — зарычала я, вцепившись в его запястье, хотя ногти скользили по коже без толку. — Ты ничего не знаешь про неё! Не смей, сука, не смей так о ней… мать не такая, как этот пидор-отец!

— Мне срать на ваше дерьмо, — его рука метнулась к голове, силой дёрнул меня за волосы, запрокидывая голову, и я услышала хруст шейных позвонков. — Ты не получишь никакой хуйни. Ни телефона, ни воды, ни грёбаной надежды. Запомни раз и навсегда, язва: здесь каждый твой ебучий вдох – моя милость. Каждая крошка хлеба, которой я решу швырнуть тебе под ноги – это привилегия. А привилегии нужно заслуживать. Уяснила, дрянь?

Он отпустил мою шею, и я едва не рухнула на колени. Из глаз брызнули слёзы, но я успела лишь судорожно кивнуть, чувствуя, как начинаю задыхаться от злости на саму себя.

— Голосом, сука! Отвечай! — рявкнул он, и стена за моей спиной, казалось, содрогнулась от его ярости.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Да... поняла я... — выдохнула я, зажмуриваясь, чтобы не видеть его торжествующего оскала.

— Вот и умница, — он резко отпустил мое горло, и я едва не сползла на пол, но он тут же перехватил меня за талию, рывком притягивая к своему бедру, как трофей. — А теперь пошла.

Он рванул меня к кровати, швырнул на шёлк простыней – и те блеснули в полумраке, как разверстая пасть бездны. Я ударилась локтями, зашипела, но он уже стоял у тумбочки, копался в ящике.

— Раздевайся, — бросил через плечо. Достал блистер, повернулся, сунул мне в лицо. — Будешь жрать это перед каждым разом. Усвоила?

— Не буду, — выплюнула я, даже не глядя на таблетки.

Он медленно опустил руку. Тишина стала липкой, как кровь.

— Значит, так, сука. Я тебе впаяю такое наказание, что пощёчина покажется грёбаным поцелуем в диафрагму. Нахуй мне твои истерики? Живо глотай, пока я тебе в глотку не засунул лично.

Я застыла. Пальцы дрожали, не могли зацепиться за простынь. Страх заморозил мышцы, внутри всё вопило, но голос – голос вдруг взял металлом.

— Я не сделаю ничего, что ты сказал, пока не дашь мне телефон, — процедила я, глядя ему прямо в глаза.

Доминико замер. В пальцах серебристая пачка таблеток хрустнула.

— У тебя десять секунд, лисёныш, — прошипел он, швырнув таблетки мне в грудь.

Пачка с таблетками врезалась в живот – рухнув на колени, вцепившись в блистер, как утопающий в соломинку. Воздух со свистом вырвался из лёгких, но я заставила себя поднять голову.

— Десять секунд, сука, — процедила я сквозь зубы. Голос звучал ровно, будто я заказывала кофе в дрянной забегаловке. — А потом ты узнаешь, что бывает, когда лисёныш оказывается бешеным волком. И поверь, я тебе глотку перегрызу нахуй.

Доминико склонил голову набок. В полумраке его глаза блеснули – опасный, хищный отблеск, от которого у любой другой подкосились бы колени и потекло по ногам. Но я видела в этом отсвете не угрозу, а голодный азарт ублюдка, которому нравится, когда жертва огрызается. Нравится ломать, когда сопротивляются.

— Ты думаешь, я шучу, рыжая тупица? — Он шагнул ко мне, накрывая своей громадной тенью. Я выгнулась назад, вжимаясь спиной воздух, но он всё равно нависал слишком близко. Я не отвела взгляда – пусть видит, что я не сдохну от одного его ёбаного присутствия. — Я сломаю тебя, слышишь? Сотру в пыль, сука. Ты будешь молить меня о каждой глотке воздуха, о каждом гребаным глотке, пока будешь сосать мой хер, и благодарить за то, что я разрешаю тебе дышать.

Я почувствовала, как губы сами складываются в усмешку – горькую, почти безумную, с привкусом крови и желчи.

— Тогда давай, — выдохнула я, глядя ему прямо в глаза. — Ломай, урод. Но телефон сначала отдай. Или ты боишься?

Его рука метнулась к моему горлу, пальцы сомкнулись на шее, сжимая – я хрипло выдохнула, но не дёрнулась. Чувствовала жар его ладони, дурацкий запах его дорогого парфюма, слышала его прерывистое, злое дыхание. Он сдавил сильнее, и в глазах потемнело, но я всё равно улыбалась – криво, с вызовом, сумасшедшая тварь, которой уже похеру.

— Ты слишком смелая для той, кого продал собственный отец, — прошептал он, склоняясь к моему лицу. Его губы почти касались моих, и от этой близости меня мутило. — Слишком дерзкая для шлюхи, которую купили за пачку бабок.

— А ты слишком трусливый для того, кто называет себя королём этого говноедского города, — ответила я шёпотом, чувствуя, как его пальцы всё сильнее сдавливают горло.

В его глазах мелькнуло что-то – уважение? Нет. Голод. Дикий, животный голод хищника, который наконец нашёл добычу, способную дать отпор. Он медленно, почти ласково убрал руку с моего горла – и тут же грубо схватил меня за челюсть, сжимая её так, что я невольно приоткрыла рот. Кости хрустнули, по лицу потекла слюна. Я попыталась лягнуть его, но он только рассмеялся – глухо, мерзко.

— Цыц, сучка.

Он рванул упаковку зубами, выплюнул фольгу, достал таблетку – белую, маленькую, похожую на обычный аспирин. Я даже не знала что за хрень он впихнул в меня.

— Нахуй, — прохрипела я, пытаясь выплюнуть его пальцы, но он только сильнее сжал челюсть — я почувствовала, как зубы впиваются в мои собственные щёки, и во рту стало солоно от крови.

— Не дёргайся, лиса, — он впихнул таблетку мне в рот, надавил на язык, заставляя проглотить. — Глотай, или я разотру её прямо в твоей пасти и волью тебе в глотку силой. Тебе понравится меньше.

Я пыталась выплюнуть, но его пальцы сжимали горло изнутри, не давая сомкнуть челюсть, не давая дышать, не давая ничего – только чувствовать, как проклятая таблетка медленно тает на языке, оставляя горький, химический привкус.

— Вот так, — он резко отдёрнул руку, и я закашлялась, выплёвывая слюну и кровь на дорогой паркет. — Умная девочка. А теперь. Начнем присваивать тебя.

6.4

— Какого хуя ты мне подсунул? — выплюнула я, вытирая губы тыльной стороной ладони, чувствуя, как ярость закипает в крови, прожигая горло кислотой. — Я сделала всё, как ты хотел. Я терпела. Тварь. Но либо ты даёшь мне этот гребаный телефон, либо клянусь — я размозжу себе башку об эту стойку кровати. Будешь соскабливать мой фарш с изголовья своей вонючей койки.

Доминико медленно, с убийственной грацией растянул губы в ухмылке. В ней не было ни капли тепла – только маслянистый блеск жестокого обещания. Он не обернулся, лишь лениво, словно весь мир принадлежал ему по праву рождения, потянулся к тумбочке. Тяжелая стеклянная бутылка с янтарной жижей сверкнула в его лапе. Одно движение – жидкость ударилась о дно стакана, он опрокинул его в глотку, даже не поморщившись.

Его глаза – два бездонных угольных провала — хищно впились в меня. Он не смотрел. Он раздевал, ощупывал, драл взглядом каждый сраный миллиметр моего тела, словно уже мысленно трахал меня во все дыры, ломая позвоночник о своё колено. Тонкие губы скривились в ехидном оскале, утонув в жесткой, холеной бороде. Зверь, а не человек.

— Будешь? — процедил он, протягивая стакан.

— Нет, — отрезала я, отвернувшись, но челюсти свело от ненависти.

Он допил виски одним долгим, смачным глотком. Я, как дура, на секунду обернулась – и залипла. Завороженно, с противным холодком в животе наблюдала, как на его напряжённой шее вздулись вены, переплетаясь тугими жгутами. Дыхание стало глубже, тяжелее. Зверь внутри него срывался с цепи, и цепь эта жалобно звенела от натяжения.

— Вот же неугомонная сучка… — прорычал он. Голос шёл не из горла — из самой глотки преисподней. Низкий, вязкий, смертоносный. — Ты так хочешь, чтобы я тебя на место поставил, шлюха? Доиграешься. Я не просто трахну тебя — я выпотрошу твою душонку и скормлю её своим демонам.

Воздух между нами искрил, плавился, вонял виски, потом и диким желанием разорвать друг друга на куски.

Он не просто отставил стакан – он с силой швырнул его в стену рядом с моей головой. Осколки еще не успели коснуться пола, когда Доминико в один хищный рывок сократил расстояние между нами. Его ладонь, похожая на стальной капкан, мертвой хваткой замкнулась на моем запястье, едва не дробя кости.

— Отпусти! — вскрикнула я, дергаясь всем телом, но он лишь коротким, профессиональным движением вывернул мне руку.

Я едва успела выдохнуть. В ту же секунду Доминико навалился сверху, вжимая меня в матрас своей сокрушительной массой. От него пахло дорогим табаком, элитным алкоголем и чистой, концентрированной угрозой.

— Решила поиграть со смертью, лиса? — прошипел он мне в самые губы, обжигая их своим дыханием.

— Пошел ты, придурок! — я попыталась ударить его, но он перехватил обе мои руки одним кулаком, заламывая их над головой так, что я выгнулась, подставляя ему свою грудь.

Я замерла, когда почувствовала его язык. Это было грязно, властно и невыносимо интимно. Он медленно, с тягучим, садистским наслаждением провел мокрую дорожку от моей скулы, слизывая соленые слезы, и спустился к самой шее, оставляя за собой липкий след обладания.

— Ты ничего не можешь, маленькая лиса. Ты только пиздишь своим грязным ртом, — его голос вибрировал прямо в мою кожу, заставляя низ живота предательски сжаться. — А теперь лежи смирно и не дергайся, если не хочешь, чтобы я привязал тебя к этой гребаной спинке и трахал до самого утра, пока ты не забудешь, как тебя зовут. Ты поняла меня, мразь?

Он прикусил кожу на моей шее, почти до крови, и я поняла – это не угроза. Это обещание.

— А не боишься, что ночью я вскрою тебе глотку тем разбитым стеклом?.. — прошептала я ему в самое ухо, и мой голос, сорванный и дрожащий, прозвучал как предсмертное проклятие.

Он замер. Движение его языка прекратилось, и в комнате воцарилась такая тяжелая тишина, что я слышала бешеный стук собственного сердца, готового проломить ребра. Его жесткая борода мазнула по моей щеке – прямо там, где кожа всё еще горела и пульсировала от его удара. Этот контраст между недавней болью и его близостью сводил с ума.

Доминико медленно отстранился, ровно настолько, чтобы я могла видеть его глаза. В них не было страха. Там было насмешливое, ледяное превосходство хищника, которому забавно наблюдать за конвульсиями жертвы. Моя грудь лихорадочно вздымалась, едва не касаясь его грудной клетки, а воздух между нами, казалось, был наэлектризован до предела.

— Напугала, блять, — его голос был тихим, вибрирующим от опасного веселья. — Ты думаешь, я первый раз слышу угрозы от подстилки, которая возомнила себя героиней?

Он наклонился еще ниже, так что наши носы соприкоснулись. Его зрачки были расширены, поглощая остатки света в комнате.

— Запомни, лиса: чтобы вскрыть мне глотку, тебе нужны яйца, которых у тебя нет, и руки, которые не будут дрожать от одного моего взгляда. А пока ты только скулишь и дрожишь подо мной, как побитая сука.

Его рука медленно, с намеренной неторопливостью, скользнула вниз, к поясу его брюк. Я услышала отчетливый, металлический щелчок расстегивающегося ремня. Этот звук в тишине комнаты прозвучал как выстрел в упор.

— Сейчас я выбью из твоей головы все мысли о стекле, — процедил он, вытягивая кожаную полосу из петель с резким шуршанием. — Ты будешь слишком занята тем, чтобы просто не сдохнуть от удовольствия или боли — я еще не решил, что выберу сегодня.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он намотал конец ремня на кулак, и его взгляд стал абсолютно черным.

— А насчет ночи… — он прижал меня своим весом так, что я едва не вскрикнула. — Ты будешь так крепко привязана к этой чертовой кровати, что единственное, чем ты сможешь двигать — это своим гребаным языком, умоляя меня не останавливаться. Поняла?

Он резко дернул меня за запястья вверх, над головой, и я поняла — торг окончен. Начался ад.

— Связал... Ссышь, да, подонок? — мой хохот, надрывный и сумасшедший, заполнил комнату, отражаясь от холодных стен. — Чертов извращенец... Неужели ты так дрожишь за свою поганую шкуру, что боишься безоружной девчонки? Что, Доминико, страшно, что я перегрызу тебе глотку, пока ты будешь кончать? Ну давай, посмотри мне в глаза, трусливая мразь!

Я дразнила его, выплевывая слова прямо в его ледяное лицо, упиваясь его яростью. Я знала, что хожу по краю, но это было единственное оружие, которое у меня осталось – моя дерзость и его бешенство.

Доминико не ответил. Он даже не моргнул. Его молчание было страшнее любого крика – оно давило, душило, обещало такую расправу, о которой не пишут в книгах. Он смотрел на меня сверху вниз, как на забавное, но смертельно надоевшее насекомое, которое слишком громко жужжит перед тем, как его раздавят.

Без тени сомнения, с каким-то пугающим, хирургическим спокойствием он расстегнул ремень и спустил штаны.

Смех застрял в горле вместе с воздухом у меня в глотке колючим комом. Когда я увидела его... этот чертовски огромный, налитый темной кровью член, вся моя спесь на мгновение испарилась. Тяжелый, мощный, он был живым воплощением его власти и моей неминуемой гибели. В этот момент до меня, наконец, допёрло: все мои слова, проклятия и плевки были для него лишь фоновым шумом. Он не боялся. Ему было абсолютно поебать на мои угрозы. Он просто пришел взять то, что считал своим по праву зверя.

— Вдоволь насмеялась? — его голос хлестнул по нервам, подобно удару кожаного стека — низкий, рокочущий от опасного предвкушения. — Теперь моя очередь развлекаться. Посмотрим, как ты заголосишь, когда я заставлю тебя захлебываться собственным криком, переходящим в стон.

Он грубо, до хруста в пальцах, вцепился в мои бедра. Без тени жалости, одним резким, остервенелым движением он содрал с меня грязные джинсы вместе с трусиками, выставляя мою беззащитность на заклание. Он развел мои ноги так широко и грубо, что тазовые кости отозвались сухим, болезненным щелчком.

Его пальцы, грубые и безжалостные, бесцеремонно вторглись в сокровенную теснину, сминая нежную плоть. Когда он нащупал подушечкой пальца налитую кровью жемчужину клитора, мир для меня сузился до этой точки пульсирующей боли. Он надавил – сильно, почти до крика, – не сводя с меня ледяного, торжествующего взгляда. На его губах заиграла хищная ухмылка, и он начал размеренно, с издевательской неспешностью водить пальцем по кругу, выкручивая мои нервы и заставляя веки судорожно сомкнуться.

Но передышки не последовало. Он резко выдернул руку, и в следующую секунду его ладони сомкнулись на моих щиколотках. Рывок – и он подтянул меня к себе вплотную, заставляя бедра проехаться по простыням. От этого движения ремень, стягивающий мои запястья над головой, натянулся до предела, впиваясь в кожу и выламывая плечи в мучительной дуге.

— Хотела увидеть извращенца, лиса? — Его голос вкрадчивым рокотом пробрал до костей.

Он навис сверху, подавляя своей мощью, выжигая меня первобытным жаром. Я кожей чувствовала, как раскаленная, твердая как сталь головка члена, уперлась прямо в мой узкий, неподготовленный вход, не оставляя путей к отступлению.

— Считай, твое желание исполнено. Сейчас ты узнаешь, насколько грязной и порочной может быть жизнь, за которую я якобы так «дрожу». Приготовься, сука. Будет больно. И тебе это, блять, понравится.

Он не стал ждать, не стал тратить время на ласки или подготовку. Он просто уничтожил дистанцию, вбив свой хер в меня одним мощным, сокрушительным толчком. Безжалостный напор разорвал мою оборону, заполняя всё нутро до самого предела, вытесняя кислород из легких и саму личность из сознания.

Я выгнулась, словно в агонии, вскидывая голову и вскрикивая в потолок от ослепляющей, распирающей боли, пока связанные руки судорожно рвали пустоту, пытаясь найти опору. Мир перед глазами окончательно лопнул, разлетаясь на кровавые ошметки и густую, вязкую тьму, в которой больше не существовало правил –только его властное тело, его ритм и его пахнущая порохом и дорогим парфюмом одержимость.

6.5

Его ритм сменился с ленивого, издевательского выверения на беспощадную, звериную долбежку. Доминико больше не играл – он вбивался в меня сокрушительными, рваными толчками, превращая каждый вдох в задушенный хрип. Это не был секс. Это была гребаная экзекуция, планомерное и циничное расчленение моей воли на куски. Каждый удар отзывался в самом основании черепа, а тяжелое кованое изголовье с грохотом впечатывалось в стену, выбивая из меня остатки сознания в такт его безумному темпу.

Мои руки, намертво стянутые грубой кожей ремня, давно превратились в онемевшие придатки, а запястья полыхали так, словно в плоть вгрызлись раскаленные капканы. Я зажмурилась до кровавых пятен перед глазами, впиваясь зубами в собственную губу, чтобы не позволить позорному вою вырваться наружу. Я не хотела видеть его лицо – искаженное триумфом и похотью маску хищника, не хотела тонуть в его глазах, где кипело первобытное, черное безумие. Я хотела просто сдохнуть, разложиться на атомы прямо под ним, лишь бы не чувствовать, как он перемалывает мою реальность в кровавую труху.

— Глаза открой, сука! На меня смотри! — прорычал он, и этот звук, утробный и вибрирующий, казалось, вырвался из самой преисподней.

Он рывком перехватил мой подбородок, впиваясь татуироваными пальцами в челюсть с такой силой, что кости протестующе хрустнули. Доминико заставил меня задрать голову, выставляя мою беззащитность на обозрение, лишая последнего убежища – темноты под веками.

— Я сказал: смотри мне в глаза, пока я тебя имею! — Он еще больше прибавил в темпе, превращая каждое движение в акт абсолютного, безжалостного осквернения.

— Хватит... Прекрати... А-а-ах! — мой надрывный крик полоснул тяжелую тишину спальни, сорвавшись на хрип.

В этом звуке не было удовольствия. Только чистая, острая боль, прошивающая нутро насквозь. Я чувствовала, как внутри всё полыхает, как его огромный, твердый член растягивает ткани до предела, едва не разрывая живое мясо. Слезы, которые я так отчаянно пыталась подавить, предательски покатились по вискам, теряясь в разметанных по шелку волосах.

— Что, больно? — прошипел он, заметив мою агонию. Но вместо того чтобы замедлиться, он вошел еще глубже, вбиваясь до самого упора, до тошноты в желудке. — Хорошо. Запоминай эту боль. Это цена твоего длинного языка и твоей дерзости, лиса. Ты так хотела знать, кто я? Я твой личный дьявол. И я еще даже не начал тебя ломать.

Его свободная рука сгребла мою грудь в свою огромную ладонь, сминая плоть так, словно хотел оставить на ней вечные следы своих пальцев. Доминико наклонился и впился в мои губы жестоким, жадным поцелуем, больше похожим на укус, заглушая мой стон вкусом моей же крови и своего горького, победного пота.

Он не просто брал мое тело – он выжигал на моей душе свое клеймо собственности.

Внезапно он резко выдернул себя из меня, заставив мое тело содрогнуться от внезапной пустоты и холода. Не давая мне и секунды на передышку, Доминико дернул за ремни, принуждая сесть, и одним грубым движением перевернул меня на живот.

— На колени. Мордой в подушки, — скомандовал он, придавливая мою поясницу к матрасу тяжелой ладонью. — Теперь я возьму тебя так, чтобы ты не могла спрятать от меня ни единого своего стона. Посмотрим, насколько хватит твоей гордости, когда я буду входить в тебя сзади.

Я ощутила на своей спине его тяжелый, удушающий вес – он навис сверху, словно гранитная плита, лишая малейшей возможности шевельнуться. Мои щеки вжались в прохладный шелк подушек, но эта минутная мягкость лишь подчеркивала грубость его пальцев, которые вновь впились в мои плечи, сминая кожу до болезненных белых пятен.

— Пожалуйста… хватит… — сорвалось с моих губ, прежде чем я успела себя остановить. Это был не голос, а жалкий, животный всхлип, последняя конвульсия моей умирающей гордости.

—

«Пожалуйста, хватит»

— что, лиса? — его голос, низкий, вибрирующий от хищного предвкушения, опалил моё ухо. — Ты принимаешь свой проигрыш. Ты больше не строптивая кошка, которую нужно приручать. Я выебал тебя, ты теперь моя собственность. Ты ведь этого хотела, когда играла с огнем, сука? Теперь гори.

Он не стал медлить. Без предупреждения, без капли жалости, Доминико вошел в меня сзади одним мощным, сокрушительным толчком. Воздух с хрипом вырвался из моих легких, а перед глазами вспыхнула ослепительная, болезненная пустота. Это было похоже на удар током, на разрыв материи – моё тело выгнулось дугой, натягивая ремни на запястьях до предела, пока суставы не взмолились о пощаде.

Ритм стал яростным, почти животным. Теперь, когда я была лишена возможности видеть его лицо, каждое движение ощущалось в десять раз острее. Я чувствовала каждый дюйм его раскаленного члена, каждое грубое столкновение наших тел, которое отзывалось во мне тупой, пульсирующей болью, медленно превращающейся в какое-то извращенное, темное оцепенение.

— Кричи, — приказал он, вбиваясь так глубоко, что я чувствовала его удары где-то в самом горле. — Я хочу слышать, как ты ломаешься. Хочу чувствовать, что в этой комнате не осталось ничего, кроме твоего животного страха и моего полного обладания.

Его рука скользнула вперед, грубо обхватывая мою шею. Не сжимая до удушья, но давая четко понять: моя жизнь, мой воздух – всё теперь принадлежит ему. Он дернул меня на себя, заставляя прогнуться в пояснице еще сильнее, подставляясь под его беспощадную экзекуцию.

Я больше не боролась. Мои пальцы, скованные кожей, судорожно скреблись друг о друга. Разум начал сдаваться, отступая перед этой первобытной, лишенной всякого света силой. Я тонула в запахе его пота, в звуках ударов плоти о плоть и в осознании собственного окончательного краха.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Доминико не просто забирал моё тело. Он вытравливал из меня саму суть, замещая мои мысли своим именем, своей волей, своей тьмой.

— Смотри, как ты дрожишь, — прошипел он, чувствуя мою слабость. — Ты уже не просто пленница. Ты – моя раба. Ты будешь молить об этом завтра, когда я заставлю тебя вспомнить каждую секунду этой ночи.

Он резко прибавил темп и с глухим звуком шлепнул меня по ягодице, оставляя кровавый след от перстня. Это был еще не финал. Он медленно вытащил свой влажный, пульсирующий член, измазанный моей кровью и смазкой, а после – снова вошел в меня по самый край, с той же властной жестокостью.

Я вскрикнула, чувствуя, как сознание начинает меркнуть, но мой демон схватил меня за волосы, сжимая их так, что тело снова выгнулось дугой. Он прохрипел мне прямо в ухо:

— Папаша твой не обманул... и впрямь целка, — хмыкнул он, прежде чем снова войти в меня мощным, окончательным толчком, заставляя подчиниться его воле до последней капли.

Мои дорогие, ставьте звезды (лайк ), делитесь отзывами (как вам?), и обязательно подписывайтесь чтобы не пропускать новые главы. ❤️

7.1

Я боролась до последнего, цепляясь за остатки сознания, пока тьма не сожрала меня целиком. Тьма была милосерднее реальности – она просто выключила меня, когда силы иссякли.

Пробуждение было похоже на удар под дых. Солнечные лучи, сука, слишком яркие, бесцеремонно резали по глазам. Я дернулась, пытаясь перекатиться на другой бок, и тут же захлебнулась от собственной немоты – тело отозвалось такой невыносимой, выламывающей кости болью, что на мгновение я забыла, как дышать.

Я инстинктивно потянулась за черным одеялом, чтобы скрыться, спрятать свой позор, но запястья прошило раскаленным свинцом. Острые вспышки боли напомнили о том, что я больше себе не принадлежу.

Замерев на простынях, я широко распахнула глаза, и вчерашний ад обрушился на меня лавиной. Картинки всплывали одна за другой, как кадры из дешевого снафф-видео. Мать... гребаный побег... Сделка. Бордель. Тот ублюдок в шляпе и холодная кожа сидений в «Гелендвагене».

И Доменико.

Воспоминания о том, как он брал меня – грубо, властно, не считаясь с моими криками, – заставили желудок сжаться. Он снова получил свое. Снова растоптал меня, оставив валяться, как использованную куклу, как жалкую пародию на человека. Черт, черт, черт!

Рыча от ярости и унижения, я приподнялась на локтях, вжимаясь лопатками в дорогую обивку изголовья.

— Он выпотрошил меня, как последнюю шлюху, — прохрипела я в пустоту роскошной спальни. — А я... я просто лежала и ломалась под ним.

Гнев, горячий и едкий, начал вытеснять боль. Нет. Хватит.

— Я это так не оставлю. Я устрою этому ублюдку такой ад, что он пожалеет, что вообще открыл рот в ту ночь. Он проклянет тот день, когда решил, что может купить Исабель Альву.

Собрав остатки воли в кулак, я рванулась, чтобы встать, но стоило мне откинуть тяжелое одеяло, как холодный воздух лизнул кожу. Я была абсолютно голой. И всё моё тело было покрыто его метками – синяками и отпечатками пальцев, которые кричали о его триумфе.

— Твою мать, Доменико Романо... — прошептала я, и в этом шепоте было больше ненависти, чем во всех моих прошлых жизнях.

Дрожащими пальцами я коснулась бедра. Там, на бледной, беззащитной коже, расцветал иссиня-черный след – отпечаток от его пальцев. Мой личный автограф боли. Он метил меня, как скот, выжигая на моем теле право собственности, которое я не давала, но которому не могла противостоять. Каждое движение отзывалось тупой, пульсирующей болью внизу живота – ядовитым напоминанием о том, как глубоко он вломился не только в мою постель, но и в саму суть моего существования.

Шатаясь, словно в лихорадке, я дотащилась до ванной. Роскошь этого дома душила. Черный мрамор, бездушный холод зеркал – всё здесь было пропитано ледяной волей Доменико.

Из зеркала на меня смотрело чудовище. Растрепанное пламя рыжих волос, искусанные до крови губы и глаза – пустые, выгоревшие дотла колодцы. В них больше не было места слезам. Только пепел.

Я включила ледяную воду и принялась остервенело тереть кожу. Я хотела содрать с себя его запах – этот проклятый аромат дорогого табака и высокомерного холода. Кожа стала пунцовой, я едва не кричала от новой боли, но ощущение его присутствия не исчезало. Он был под кожей. Он был в моих легких.

Закончив с подобием водных процедур, я завернулась в тяжелое черное полотенце и вышла в поисках одежды. Моя одежда превратилась в жалкие клочья, которые не прикрыли бы и сантиметра тела. Я рывком открыла огромный комод и замерла в оцепенении.

Внутри царил хаос. Вещи были скомканы в один огромный, беспорядочный узел. Среди угольно-черной ткани мелькнуло яркое пятно – боксеры с красной полоской от «

Calvin Klein».

Я невольно ухмыльнулась, ощутив укол горькой иронии.

«Вот же кретин…»

— пронеслось в голове. Схватив первую попавшуюся белую футболку, я натянула её на влажное тело, чувствуя, как мужская ткань облепила кожу, снова напоминая о нем.

В пизду эту гребаную расческу. Я смахнула с туалетного столика тяжелый флакон – он с сочным звоном разлетелся об пол, обдав мои щиколотки стеклянной крошкой. Плевать. В венах вместо крови пульсировала чистая, нефильтрованная ярость, выжигая остатки здравого смысла. Мне нужен был телефон. Прямо сейчас. Нужно было понять, дышит ли еще мать, или мой папаша-выродок уже вышиб из нее дух и бросил гнить в какой-нибудь сточной канаве, как бесполезный мусор.

Я вылетела из комнаты, едва не сорвав дверь с петель. Коридор встретил меня могильным холодом, вонью старого камня и запредельно дорогим лоском. В висках долбило так, будто кто-то вбивал туда ржавые гвозди.

— Интересно, этот ебаный альфа-самец в одиночку тут обдрачивает свои хоромы? — прорычала я, кусая губы до привкуса железа. — Где ты, мразь? Надеюсь, ты сдох в собственном дерьме.

Вцепившись в перила массивной лестницы, я чувствовала, как дрожат пальцы. Не от страха – от желания вцепиться кому-нибудь в глотку. Преодолев пролет, я наобум толкнула первую попавшуюся дверь. То, что я увидела, заставило мой пульс не просто подпрыгнуть, а взорваться.

За огромным столом из черного дерева сидела свора цепных псов – лощеных ублюдков в костюмах, которые стоили больше, чем вся моя жизнь. А во главе этого крысиного шабаша, как гребаный Люцифер на троне, восседал Доменико Романо. Недосягаемый. Властный. Холодный, как труп.

Внутри что-то окончательно лопнуло. Страх сгорел, оставив после себя только пепел и желание устроить здесь кровавую баню. Ну что, «хозяин», хочешь шоу для своих шакалов? Получай.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Здорово, господа бандиты, — рявкнула я, врываясь в их стройный ряд «

шкафов

», как граната в курятник. — Доменико, оторви свою драгоценную задницу от кресла и выйди. Нам нужно перетереть. Живо, я сказала!

Романо поднимался медленно. Мучительно долго. Его лицо превратилось в гранитную маску, но я видела, как в зрачках разливается вязкая, чернильная тьма. Это была не просто злость – это была жажда расправы. Мое появление вытерло ноги об его авторитет перед этими ушлепками, и он это знал.

— Пошла. Вон, — его голос не был громким, но он ударил по позвоночнику, как хлыст. В этом низком рыке сквозило обещание такой боли, от которой захлебываются собственной кровью.

Его подельники синхронно обернулись. В их глазах я прочитала всё: от охуевания до сального, животного желания. Твари. Раз они так жаждут зрелищ, я накормлю их дерьмом до отвала.

Я сделала широкий шаг вперед, врываясь в его личное пространство, нарушая все границы. Я притворно-жалобно поскулила, ловя его бешеный, убийственный взгляд, и медленно, с вызовом, провела кончиком языка по нижней губе.

— Папочка, ты чего такой взвинченный? — я дерзко задрала край футболки, оголяя кожу бедра и талии, выставляя на показ его псам то, что принадлежало только ему. — Я пришла попрыгать на тебе. Или твои «

мальчики

» уже сделали это вместо меня? А может, они уже пустили тебя по кругу, Доменико, кончая на твою великую власть, а?

В кабинете воцарилась такая тишина, что я слышала, как бешено колотится сердце. Мужчины за столом перестали дышать. Воздух стал плотным, как свинец, вышибая кислород из легких. Один из них громко сглотнул виски, и лед в его стакане звякнул, как погребальный колокол.

Доменико не взорвался. Нет. Он стал еще тише, и это было в тысячу раз страшнее любого крика. Он сделал один единственный шаг. Я попятилась, пока не врезалась лопатками в холодную, твердую стену. Его рука, тяжелая и обжигающая, мертвой хваткой сомкнулась на моем горле. Он приподнял меня, заставляя встать на цыпочки. Он не перекрывал воздух полностью, но давал понять: моя жизнь сейчас висит на кончике его указательного пальца.

7.2

Уважаемые читатели!

Прошу вас обратить внимание: далее в тексте будут затронуты сцены и описания насилия и принуждения. Пожалуйста, относитесь к чтению с осторожностью, особенно если подобный контент может негативно повлиять на ваше эмоциональное состояние.

***

— Ты, рыжая мразь, совсем ебанулась? — прорычал он, припечатывая меня губами так, что поцелуй стал укусом. — ПОШЛИ ВОН, БЛЯДЬ! — рявкнунул он, и от его голоса задребезжали стаканы, словно стекло сейчас брызнет осколками.

Стулья взвизгнули, дверь грохнула – мы остались вдвоём в этом гробу. Доменико наклонился, его дыхание – раскалённый лёд, рваный, голодный.

— Ты какого хуя тут выёбываешься, сука? — прошипел он, хватка стальных пальцев на моём затылке. — Я тебе язык вырву, шлюха, и псам брошу. Ты хоть ебёшь, что я сейчас с тобой сделаю? Всю твою наглую рожу размажу по этому паркету.

— Отпусти… — прохрипела я, впиваясь ногтями в его руку, но он лишь сильнее сжал горло. — Или убей меня, ублюдок. Слабо?

Мои слова – красная тряпка. Его пальцы сомкнулись, как удавка, вышибая кислород. В глазах поплыли чёрные пятна, тело обмякло, но в груди кипела ярость.

— Если ты, падла, сейчас не вымолишь прощения, я лично воплощу твою же идею, — его голос – низкий рык мне в губы. — Пустить тебя по кругу? Клянусь, я так и сделаю. Каждому ублюдку из своей команды тебя подложу. Поняла, рыжая?

Доменико резко разжал пальцы. Я рухнула на пол, кашляя, лёгкие рвало огнём. Горло горело, как будто туда плеснули кислоты.

Он не дал мне вздохнуть – вцепился в ворот футболки, дёрнул на себя, припечатывая моё лицо к своему.

— Проси прощения, шлюха, — процедил он, чеканя каждое слово. — Или я выбью из тебя дурь через задницу.

Я пыталась отдышаться, чувствуя, как сознание возвращается вместе с тошнотой унижения. Но зубы стиснула, глядя ему в глаза.

— П… пошёл нахуй, ублюдок ебаный, — выплюнула я, не разжимая челюсти. — Хрен тебе, а не прощение.

Его хватка ослабла лишь для того, чтобы вцепиться в мои мокрые волосы. Он намотал их на кулак, дёрнул так, что кожа на голове затрещала. В глазах вспыхнули искры боли.

— Ты совсем охуела, шкура? — прорычал он и, не разжимая пальцев, ударил меня по челюсти. Голова мотнулась, зубы клацнули, и я рухнула щекой на холодный пол. Он снова рванул за волосы, заставляя подняться на колени. — Пизда тебе, сука. Сама напросилась! На колени, мать твою.

Ноги предательски дрожали, разум отчаянно взывал не подчиняться, бороться до последнего, но истощённое тело уже не слушалось. Я сдалась – не осталось ни сил, ни желания сопротивляться. Колени глухо ударились о шероховатую кору дерева.

— Быстрее, ничтожество! — его голос прозвучал, как удар, грубо тянул меня за волосы, заставляя выгнуться, словно марионетку, полностью во власти его мрачного желания.

Я вскрикнула, замирая перед ним в позе рабыни. В его глазах – ни капли жалости, только хищный блеск.

— Проси прощения, — его голос стал тихим, вкрадчивым, но от этого ещё страшнее.

— Прости… — шепнула я, не отводя взгляда. Внутри всё горело от ненависти и стыда.

— Не так. Искренне, блядь, проси! — гаркнул он, натягивая пряди до предела. — Говори!

— Прости… умоляю… прости меня, — я сглотнула горький ком, признавая поражение.

Он улыбнулся – медленно, хищно, упиваясь триумфом. Я видела этот блеск: он ликовал. А я, сука, снова была растоптана. Позор липкой жижей заливал сознание, выжигая последние остатки гордости.

— Я прощу тебя, — пророкотал он, и его губы растянулись в оскале. — Но только когда ты загладишь свою вину. По полной.

Я вскинула на него взгляд, полный животного ужаса. Не успела выдохнуть – он рванулся, впился пальцами в мою челюсть, сжимая кости до хруста.

— Раскрывай свой сраный ротик, — прорычал он мне в губы, обжигая тяжёлым, доминирующим дыханием. — Буду выжигать из тебя дурные манеры по одному хуёвому слову. Ты у меня, рыжая, петь будешь. Поняла?

Я дернулась, но он лишь крепче сжал челюсть, заставляя приоткрыть рот.

— Пошёл ты нахуй… Не смей трогать меня...слышишь, подонок, — выплюнула я, не разжимая зубов, глядя на него с вызовом сквозь пелену слёз и злости.

— Охуенно, — его усмешка резанула тишину, как лезвие. — Значит, урок будет долгим, сучка. И ты его запомнишь каждым сантиметром своей гребанной глотки.

Я дёрнулась, пытаясь высвободиться, но мои запястья оказались перехвачены одной его огромной ладонью. Он вскинул их над моей головой, замыкая в «

замок

», лишая последней надежды на сопротивление.

Его свободная рука легла на пряжку ремня. В тишине комнаты звук расходящейся молнии прозвучал как щелчок затвора. Одним резким, безжалостным движением он освободился от одежды, демонстрируя свое неоспоримое превосходство.

Паника, ледяная и первобытная, затопила легкие.

— Нет… нет! Ты не посмеешь! — вскрикнула я, отчаянно извиваясь в его захвате, но он даже не шелохнулся, придавливая меня своим весом и авторитетом. — Я не буду… ты не заставишь меня!

Я видела этот блядский, хищный блеск в его глазах – он буквально захлебывался своей победой. Громила ликовал, глядя на меня сверху вниз, а я… я, сука, снова была размазана по полу. Позор липкой, тошнотворной волной накрывал сознание, выжигая к чертям остатки моей гребаной гордости.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Но то, что он выдал следом, заставило мое сердце пропустить удар и провалиться куда-то в желудок.

— Я уже посмел! И уже заставил! Ты проиграла в своей дешевой игре, — бросил он с издевательским смешком.

Он обхватил свой налитый хер рукой, массируя его вперед назад а потом, грубо, по-хозяйски, провел им по моим губам, смешивая соленый след моих слез с влажностью его головки. Я дернулась, пытаясь оттолкнуть его, ударить, выцарапать эти самодовольные глаза, но его хватка была абсолютной.

— Рот открой, блять! — рявкнул он, и от этого голоса внутри всё сжалось в тугой узел.

Я судорожно закрутила головой, задыхаясь от унижения.

— Ну твою мать, Лиса… В кого ж ты такая упрямая сука, а? — прошипел он, впиваясь пальцами свободной руки в мои скулы, заставляя челюсть разомкнуться.

Я зажмурилась, давая волю жгучим слезам. Он снова нагло мазнул по губам, головкой члена — медленно, издевательски, смакуя мою дрожь, а затем резким, бесцеремонным толчком вошел внутрь, резко. До упора. До спазма в горле. Я поперхнулась, захлебнулась им, а он замер на мгновение, давая прочувствовать всю глубину своего вторжения.

Меня выворачивало наизнанку – от отвращения, от боли, от того, как его запах заполнял лёгкие. Я слышала свой сдавленный хрип, чувствовала, как по подбородку течёт слюна, смешанная с его смазкой. А он смотрел сверху вниз – хищно, жадно, как на трофей.

— Смотри, Лиса, — приказал он, сжимая мою челюсть так, что искры из глаз. — Смотри, как я трахаю этот дерзкий ротик. Ты ведь этого хотела, Лиса? Чтобы я сломал тебя? Чтобы ты захлебнулась моей властью?

К горлу подкатила тошнота, я чувствовала, что еще один такой выпад – и меня вырвет прямо на него. Из глаз текли слезы бессилия, а по подбородку тянулись густые сгустки слюны вперемешку с его смазкой.

Но Доменико не останавливался. Он снова сжал мою челюсть, контролируя каждый миллиметр моего унижения, и вновь ворвался внутрь. Это был конец моего сопротивления. Я начала задыхаться, закатив глаза, и лишь беспомощно всхлипывала, когда он вбивался в меня, превращая мой рот в свою личную игрушку.

Он резко вышел, разжимая мои руки. Я не удержалась и рухнула на пол, сломанная, опустошенная, чувствуя на губах вкус его триумфа и своей ненависти.

7.3

Он выпрямился, возвышаясь надо мной черной скалой. Взгляд Доменико, холодный и торжествующий, прожигал меня насквозь, пока он неторопливо застегивал ширинку, а затем с резким, металлическим щелчком затягивал ремень. Этот звук прозвучал для меня как приговор.

Я валялась на полу, словно сломанная кукла, судорожно обхватив себя руками. Горло раздирали рыдания, а щеки жгли соленые дорожки слез. Доменико склонился надо мной. Я сжалась, ожидая новой порции его ядовитого бреда или того, что он снова ворвется в меня, доламывая то, что еще осталось целым. Но он лишь властно приказал:

— Вставай, блять.

Его пальцы больно впились в мое плечо, заставляя подняться. Я дернулась, из последних сил пытаясь вырваться из его стальной хватки.

— Отвали… пусти меня, мразь! — закричала я, захлебываясь слезами и собственной беспомощностью. — Отпусти, ненавижу!

— Сука, какая же ты упертая… — прохрипел он, и в его голосе промелькнуло опасное рычание.

Одним резким движением он сгреб меня в охапку, сминая мои ребра в своих железных объятиях. Я попыталась брыкаться, но он лишь сильнее прижал меня к своей груди.

— А ну цыц, — процедил он прямо мне в губы. — Или я прямо здесь продолжу тебя наказывать. Тебе мало было?

Его тон был пугающе спокойным, почти ласковым, и от этой ледяной невозмутимости в легких кончился воздух. Я замерла, парализованная страхом и его животной силой.

Он вынес меня из кабинета, словно добычу, и швырнул на диван в гостиной.

— Лежи смирно. Принесу воды, — бросил он, отходя в сторону.

Я не ответила. Силы покинули меня. Я продолжала мелко дрожать, задыхаясь от безмолвного крика, и даже не пыталась вытереть губы от липких следов его недавнего обладания. Это клеймо горело на моей коже, напоминая о том, что теперь я принадлежу дьяволу.

Он вернулся через минуту. Тяжелые шаги по паркету отдавались в моей голове ударами молота по наковальне. В воздухе отчетливо пахло его парфюмом – дорогим табаком и чем-то ледяным, металлическим; от этого запаха желудок снова сжался в спазме.

Доменико не просто вошел – он захватил всё пространство, вытесняя собой кислород. В его руке был стакан. Лед негромко позвякивал о стекло, и этот обыденный звук в мертвой тишине гостиной казался изощренным издевательством.

Он сел на край дивана. Я невольно дернулась, вжимаясь спиной в мягкую обивку, словно та могла поглотить меня и спрятать. Его взгляд медленно, почти осязаемо скользнул по моим растрепанным волосам, спускаясь к шее, где всё еще пылали багровые отпечатки его пальцев. В этих глазах не было жалости – только холодное удовлетворение охотника, чей зверь окончательно загнан в угол.

— Пей, — коротко приказал он, поднося стакан к моим губам.

Я плотно сжала челюсти и отвернулась. Гордость – это всё, что у меня осталось. Жалкий, обгоревший огрызок души.

— Не заставляй меня вливать это силой, — в его голосе прорезались опасные стальные нотки. — Ты ведь знаешь, что я это сделаю. И процесс тебе не понравится.

Его свободная рука легла мне на затылок. Пальцы грубо запутались в волосах, вынуждая запрокинуть голову и смотреть ему в глаза. В расширенных зрачках я видела свое отражение – раздавленное, уничтоженное, но всё еще живое. Холодный край стекла коснулся губ.

Сделав несколько судорожных глотков, я закашлялась. Вода обожгла содранное криками горло. Доменико отставил стакан, но не спешил убирать руку. Его большой палец медленно, почти нежно провел по моей нижней губе, стирая капли… и следы того, что произошло в кабинете. От этой фальшивой ласки по коже пробежал мороз.

— Вот так, — прошептал он, обжигая щеку дыханием. — Теперь ты будешь послушной девочкой. Ты ведь усвоила урок?

Я молчала, глядя в одну точку. Внутри меня разрасталась ледяная пустота.

— Посмотри на меня, — приказал он, едва ощутимо сжимая ладонь на моем затылке.

Я подняла глаза. В полумраке его лицо казалось демоническим: резкие скулы, обрамленные ухоженной бородой, и жесткая, полная власти линия рта.

— Ты будешь получать наказание каждый раз, как только откроешь свой дерзкий рот. Я не шучу с тобой, Исабель. Я буду вбивать это в тебя до тех пор, пока ты не научишься молчать. Тогда боль исчезнет.

Он сделал паузу, всматриваясь в мое лицо.

— Ты поняла меня?

Я не ответила. Дыхание перехватило, а в глазах застыл немой ужас.

— Исабель, я с тобой разговариваю, — его голос стал громче, и я ощутимо вздрогнула.

— Прости… прости, я больше не буду, — жалко проскулила я, окончательно сломленная его напором.

Он ничего не ответил. Лишь долго изучал меня, словно вещь, которую только что приобрел, и поднялся на ноги.

— Отдыхай. Пообедаем позже, — бросил он, разворачиваясь ко мне спиной.

— С-стой! — выкрикнула я прежде, чем успела испугаться собственной смелости.

Он остановился и медленно обернулся.

— Дай… дай мне позвонить маме. Она больна и не знает, где я… мне нужно успокоить её, — слова вылетали из меня лихорадочным шепотом.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Доменико на мгновение задумался, глядя на меня сверху вниз. Затем он всё же достал смартфон из кармана брюк и протянул мне.

— У тебя пять минут.

Я взяла смартфон дрожащими пальцами. Холодный металл корпуса казался ледяным – почти таким же, как взгляд Доменико. Он не отступил ни на шаг, продолжая стоять вплотную, возвышаясь над диваном темной, нерушимой скалой. Его присутствие было осязаемым, оно тяжелым грузом давило на плечи, заставляя мои легкие работать вполсилы.

Экран вспыхнул, безжалостно ослепляя в полумраке гостиной. Я судорожно набрала номер, который знала назубок. Каждый гудок в трубке отзывался в висках пульсирующей болью.

«Исабель»

— Алло, мам...мам, это я, Исабель, — выдохнула я, прижимая гаджет к уху.

«Стефания, мама»

— Алло? Алло? Исабель? Ты? — голос мамы был слабым, прерывистым, с горьким привкусом затянувшейся болезни. — Доченька, где ты? Я звонила... я места себе не находила...

Я сглотнула тяжелый ком, чувствуя, как глаза обжигает слезами. В этот момент Доменико наклонился. Его ладонь легла мне на плечо – тяжелая, властная. Большой палец медленно, почти невесомо провел по коже рядом со свежими синяками на моей шее. Это было безмолвное предупреждение: одно лишнее слово, один неверный всхлип – и эта связь оборвется навсегда.

«Исабель

— Мам, прости, — мой голос предательски надломился, но я вовремя заставила себя собраться. — Я... уехала в пригород, здесь почти не ловит сеть. И мой телефон разбился, звоню с мобильного подруги. Со мной всё хорошо. Те люди... они меня не нашли.

«Стефания, мама»

— Слава богу... — выдохнула она, и я услышала в ее голосе мимолетное облегчение. — А как же ЛА? Ты же собиралась к Эмили? — спросила мама. У тебя странный голос, милая, точно все хорошо?

Я подняла взгляд вверх. Доменико внимательно наблюдал за моей реакцией. Его глаза в тени казались двумя провалами в бездну, лишенными сострадания. Он медленно провел указательным пальцем по моей щеке, стирая случайную слезинку. В этом жесте не было нежности – только ледяное утверждение права собственности.

«Исабель»

— Всё хорошо, мам. Долгая история с Лос-Анджелесом, потом расскажу. Сомной все хорошо, просто чутка устала, — я старалась, чтобы мой голос звучал ровно. — Лекарства в тумбочке, не забывай их пить. Береги себя, мамуля. Мне пора идти, работы много.

«Стефания, мама»

— Хорошо, родная. Я люблю тебя. Береги себя доченька.

«Исабель»

— И я тебя... — прошептала я за секунду до того, как Доменико резким движением вырвал телефон из моих рук.

Экран погас. В комнате снова воцарилась удушающая, вязкая тишина. Я чувствовала себя так, словно собственноручно затянула петлю на своей шее, закрепив эту ложь.

— Молодец, — его голос прозвучал низко, с вкрадчивой, интимной хрипотцой. — Ты начинаешь понимать правила игры. Ложь – это тоже форма послушания, если она служит моим целям.

Он небрежно убрал смартфон в карман и снова посмотрел на меня. В этот раз в его глазах вспыхнуло нечто иное – опасный, хищный интерес.

— А теперь, раз уж ты успокоила свою совесть, — он сел на край дивана, сокращая расстояние между нами до минимума. Как резко сел также резко он поднялся, увлекая меня за собой и заставляя встать на ватные, непослушные ноги.

— Иди в душ. Смой с себя этот запах страха. Через час жду тебя в столовой. И не заставляй меня приходить за тобой в спальню — тебе очень не понравится то, как именно я буду тебя «

поторапливать

».

Он развернулся и вышел, чеканя шаг. Я осталась дрожать посреди пустой, холодной гостиной, где воздух всё еще был пропитан его терпким парфюмом с нотками металла и дорогого табака.

Дорогие мои!

Прошу прощения за то, что вчера не удалось опубликовать продолжение – возникли неожиданные нюансы, и я не успела вас предупредить. Но сегодня для вас сразу две мощнейшие главы! ????

Очень жду ваших бесценных реакций. Ставьте звездочки (лайки), пишите отзывы и обязательно подписывайтесь. ❤️

Спасибо, что вы со мной. Всех люблю.????

7.4

Я заставила себя подняться. Тело слушалось плохо, словно я была марионеткой с перепутанными нитями. Поднимаясь по широкой лестнице, я кожей чувствовала на себе взгляды каждого предмета в этом доме – холодные, осуждающие, пронизывающие насквозь.

В спальне царил пугающий хаус, – тишина, в которой задыхалось мое «

я

». Я вошла в ванную и рывком включила воду, не смея взглянуть в зеркало. Мне не хотелось видеть отражение загнанного зверька, затаившееся в собственных глазах. Пар быстро заполнил комнату, окутывая всё белесой пеленой, но мне всё равно было холодно – этот холод шел изнутри, из самых костей.

Стоя под обжигающими струями, я терла кожу мочалкой до багровых пятен. Я пыталась смыть не только его тяжелый парфюм, но и само ощущение его присутствия, которое, казалось, въелось в поры, отравив мою кровь. Эмоции хлынули лавиной, и из глаз брызнули слезы. Я дрожала, захлебываясь в рыданиях, чувствуя, как внутри всё выгорает от обиды и униженная к самой себе. Всё это – из-за моего отца. Из-за его грязных долгов, которыми он расплатился моей жизнью.

Было тошно от собственной беспомощности. Я не могла поставить его на место, не могла запретить ему касаться меня… И эта невозможность сопротивляться убивала медленнее и мучительнее пули.

Я сползла спиной по кафельной стене на холодный пол. Горячая вода барабанила по плечам, смешиваясь со слезами и пытаясь склеить осколки моего разбитого тела. В голове вспышками мелькали обрывки прошлой жизни. Тот последний день рождения, казавшийся тогда началом чего-то прекрасного… тот поцелуй с Лукой. Мои друзья, животные в приюте, которым я была нужна… Я понимала: назад пути нет. Прежней Исабель больше не существует.

Я превратилась в дорогую вещь, в игрушку в руках этого мафиози. Он был старше в разы, сильнее, могущественнее. Власть, которой он обладал, душила меня. Я проигрывала этот бой, еще не вступив в него. И самое страшное – осознание, что никто не придет на помощь. От этой мысли крик застревал в горле, а слезы лились с новой силой.

Я сидела, скрючившись на полу, потеряв счет минутам, пока резкий стук двери не вырвал меня из оцепенения.

В груди предательски закололо, страх мгновенно заполнил нутро. Я попыталась встать, но Доменико оказался быстрее. Он ворвался в ванную и замер, глядя на то, как я сижу на полу под безжалостными струями душа.

— Да чтоб тебя! — рыкнул он, бросаясь ко мне.

Его черная рубашка мгновенно намокла, облепив мощное тело и подчеркивая каждый напряженный мускул. Он мертвой хваткой вцепился в мои плечи. Я даже не пыталась сопротивляться – сил не осталось.

Одним резким движением он перекрыл воду. Сорвав с крючка тяжелое черное полотенце, он коконом обмотал меня и, легко подхватив на руки, вынес из ванной, словно я ничего не весила.

Он опустил меня на край необъятной кровати, и я тут же отпрянула к ледяному изголовью. Сжалась в комок, подтянув колени к груди и пряча лицо, словно пытаясь исчезнуть, раствориться в тенях этой комнаты под его тяжелым, нечитаемым взглядом.

Я не поднимала глаз. Смотрела на его промокшие ботинки, на то, как плотно облепила его бедра влажная ткань брюк. Тишина в комнате стала осязаемой – она давила на барабанные перепонки, заставляя слышать гул собственной крови в ушах.

— Ты решила утопиться в собственной жалости или просто проверяешь границы моего терпения, Исабель? — Его голос прозвучал низко, с хриплыми нотками металла.

Он резко схватил меня за подбородок, вынуждая задрать голову. Я вздрогнула от грубости этого жеста. Его лицо было совсем близко – капли воды стекали с его волос на мои щеки, смешиваясь с солеными дорожками слез. В его глазах не было сочувствия. Там было нечто куда более пугающее – темное, собственническое удовлетворение.

— Он никогда не любил меня... — прошептала я, едва шевеля губами. Слова давались с трудом, голос дрожал и срывался. — Я из кожи вон лезла, делала всё, чтобы он просто заметил меня. Чтобы хоть раз посмотрел не с отвращением...

Доменико не перебивал. Его взгляд, тяжелый и изучающий, сканировал моё лицо, словно он пытался найти в моих чертах изъян.

— А он... он взял и продал меня. За что? За долги? Нет, за ненависть. Я стала товаром, ценой которого стала ненависть собственного отца, я проданная за ненависть, — я захлебнулась очередным всхлипом, но нашла в себе силы посмотреть Доменико прямо в глаза. — Ты любил когда-нибудь?

Вопрос застал его врасплох – на мгновение в его зрачках что-то дрогнуло, но маска безразличия тут же вернулась на место.

— Я не знаю, что такое любовь, — ответил он холодно, и от этого признания в комнате словно стало еще холоднее.

— Не верю… — я едва качнула головой, игнорируя острую боль в стиснутых челюстях. — У каждого есть слабость. Кто-то… или что-то. Моим миром была и есть мама. Единственная причина, по которой я всё еще дышу. Я жила ради неё, а он… он только топил свою никчемную жизнь в бутылке и вымещал злость на нас. А потом, вместо того чтобы спасти, он просто конвертировал меня в валюту. Расплатился телом собственной дочери, чтобы закрыть долг.

Слова выплеснулись вместе со всхлипом. Я ждала удара, издевки, холодного смеха – чего угодно. Но Доменико молчал. Его взгляд, тяжелый и непроницаемый, давил сильнее стен. На мгновение мне почудилось, что в его глазах промелькнуло нечто похожее на сострадание. Казалось, он хочет коснуться моих волос, притянуть к себе… Но иллюзия исчезла: его пальцы лишь сильнее, болезненно впились в мой подбородок, закрепляя право собственности.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Если научишься быть послушной, и перестанешь дерзить, я заставлю тебя забыть всё это дерьмо, — его голос прозвучал глухо, почти с угрозой.

Я подняла на него глаза, в которых не осталось ничего, кроме пепла.

— А если дерзость — это всё, что во мне не успели сломать? — прошептала я, едва шевеля губами.

Доменико не ответил сразу. Медленно, почти лениво, он наклонился ко мне, сокращая расстояние между нами до опасного минимума – кончик его носа коснулся моей щеки. Запах дорогого табака и холодного, почти ледяного парфюма обволакивал меня, словно новая клетка, невидимая, но не менее прочная.

— У тебя есть два пути, — тихо произнёс Доменико, его силуэт на фоне тускло освещённой комнаты казался воплощением самой тьмы. — Ты можешь продолжать цепляться за свои руины и утонуть в собственной горечи. Или ты примешь правила игры. Моей игры. Я не обещаю тебе любви — в моём мире это слово не стоит и цента. Но я обещаю силу, о которой ты даже не мечтала. И возможность однажды взглянуть в глаза своему отцу с вершины, в тот момент, когда он будет молить о пощаде, валяясь в грязи.

Я попыталась посмотреть на него, но слова будто растворились в воздухе. Всё, что осталось, – это немой взгляд в его тёмные глаза, пронзительные и пугающе притягательные.

7.5

Прошла неделя с того момента, как меня накрыло нервным срывом. И до сих пор я не знаю об этом властном уроде ровным счётом ничего. Единственное, что мне известно точно: он – мафия этого города, криминальный авторитет, человек, чья власть не знает границ. Сколько ему лет? Где его семья? Всё это остаётся чёрной дырой. И, кстати, Доменико словно растворился в воздухе — он не попадается мне на глаза, ссылаясь на какие-то серьёзные дела, которые якобы требуют его безраздельного внимания. Что ж, к лучшему. Видеть его холодную, властную физиономию – последнее, чего я сейчас хочу.

Мои дни теперь – удушающая рутина. Я вынуждена разгребать всё то дерьмо, что скапливается в этом огромном, безжизненном особняке. Иногда ловлю себя на мысли: вместо того чтобы тратить деньги на своих бесчисленных шлюх, ему стоило бы нанять клининговую службу, которая выдраила бы этот склеп до стерильного блеска. Но сегодня эта роль досталась мне.

Каждая минута здесь пропитана липкой тревогой. Я постоянно думаю о маме. Где она сейчас? Что ест? Как справляется? А самое невыносимое – где она берёт деньги на лекарства? Каждый раз, когда Доменико соизволяет появиться, я умоляю дать мне телефон хотя бы на пару минут. В ответ – лишь ледяной отказ или намёк на то, что он готов потребовать что-то взамен. А я… я просто не хочу платить ту цену, которую он назначил.

Мысли о приюте жгут калёным железом. Как там моя Искорка? Остальные животные? А девчонки – они уже наверняка списали меня в расход. Аврора… Ищет ли она меня в тенях города или её уже сожрали к чертям собачьим?

И, конечно, Лука. Мой личный сорт агонии. Пытался ли он прорваться ко мне снова? Доменико сорвал его кулон с моей шеи с таким остервенением, будто вместе с дёшевым металлом выдирал куски моей души. Он не просто уничтожил украшение –он растоптал моё прошлое, превратив его в пепел. Мы так и не успели прочувствовать этот драйв: ночной загон, визг резины, вкус свободы на губах. Теперь мой единственный драйв – ежеминутная попытка не сойти с ума.

Чтобы не завыть от бессилия, я снова принимаюсь драить это место. Дом – идеальное отражение своего хозяина: снаружи вызывающая роскошь, внутри – гниль и полнейший мрак.

Я начала с гостиной. Вода в тазу быстро превратилась в грязную жижу. Наплевав на сбитые в кровь колени, я ползала по паркету, втирая свою ненависть в пыльные плинтусы. Когда рука нырнула вглубь нижнего шкафа, пальцы нащупали что-то холодное и гладкое.

Сердце ухнуло в пятки. Скрытая улика или последний шанс? Оглянувшись и убедившись, что в проеме не маячит тяжелая фигура моего мучителя, я вытянула находку на свет.

Боже. Мой старый, разбитый в хлам телефон. Я вцепилась в него, как в спасательный круг, едва сдерживая истерический смех. Дрожащим пальцем нажала кнопку питания. Секунды растянулись в вечность, пока экран не озарился тусклым светом. И тут же – град уведомлений. Сотни пропущенных. Тысячи сообщений.

Среди них – имя Луки. Он помнил. Он искал. Но ниже висело другое сообщение, от которого кровь заледенела в жилах. Алекс.

Я лихорадочно открыла мессенджер.

«Алекс»

*

Привет. Выезд на 27-е. Пойдешь?*

«Алекс»

*Рыжик, какого хера ты игноришь? Мне других ставить? Ставка в этот раз пиздец какая огромная. Жду ответа до 25-го.*

Я дернула шторку уведомлений. Сегодня – двадцать седьмое. Черт.

Пальцы не слушались, едва попадая по виртуальным клавишам. Если гонка сегодня, у меня осталось всего несколько часов, прежде чем город накроет ночная лихорадка и Алекс вычеркнет меня из игры навсегда. Это был не просто заезд. Это был мой билет из этой золоченой клетки. На кону стояли деньги, которых хватило бы, вылечить маму.

Я набрала номер Алекса, прижимая трубку к уху так сильно, что заныла челюсть. Тихие гудки в пустой гостиной звучали как удары молота по наковальне.

«Алекс»

— Рыжик, ну и где тебя черти носят? — голос Алекса прозвучал резко, прокуренно и холодно. — Я уже поставил на твое место ту малолетку из южного сектора.

«Исабель»

— Лекс родной, у меня телефон сдох… — мой голос надломился, превратившись в сиплый шепот. — Не смей её ставить. Я буду.

На том конце повисла тяжелая пауза. Я слышала, как он затянулся, представляя, как дым медленно выходит из его ноздрей.

«Алекс»

— Рыжик, Блядь, ты как всегда... если не придешь, ты в курсе, что меня обложат бабками по самый хер?

«Исабель»

— Знаю, прости. Но ты же в курсе – я не подведу. Убери эту тварь с трассы. Я буду, обещаю, — чеканила я каждое слово, стараясь подавить дрожь в голосе.

«Исабель»

— Мне нужны координаты и байк. Моя «

супра

» еще у тебя?

«Алекс»

— Твоя детка в гараже. Но, Исабель… ты хоть видела, кто сегодня в списках? Повторяю: если ты выйдешь на трассу и проиграешь, ты не просто останешься ни с чем. Ты задолжаешь людям, по сравнению с которыми дьявол – воскресный проповедник

«Исабель»

— Мне плевать, — отрезала я. Липкий страх, еще минуту назад парализовавший волю, отступал под напором старой, хорошо знакомой жажды риска. — Я буду там. Сбрасывай локацию.

Я оборвала вызов прежде, чем он успел выплюнуть хоть одно возражение. Руки еще ходили ходуном, но это был уже не трепет загнанной жертвы. Это был ебаный адреналин, чистый и едкий, как кислота.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Мне нужно было убираться из этого дома. Немедленно. Но как, блять, это сделать, если его цепные псы повсюду? Если этот монстр вернется раньше, чем я успею исчезнуть, он не просто меня запрет – он меня уничтожит. Глаза боялись, а руки уже творили безумие.

Я поднялась с пола, подхватила этот чертов таз с грязной жижей и рванула в гостевой туалет. Выплеснула воду в унитаз, швырнула таз к чертям и пулей вылетела на второй этаж. Лестница казалась бесконечной, но я взлетела по ней в свою комнату.

Щелчок замка. Я прижалась спиной к двери, пытаясь затолкнуть сердце обратно в грудную клетку. Сделаю это. Я, сука, это сделаю. Но сначала… мама.

Один звонок, чтобы просто услышать её голос, чтобы вспомнить, что я всё еще человек, а не вещь в руках Доменико. Пальцы судорожно вбили номер. Сердце пропустило удар, когда на том конце подняли трубку, но вместо нежного маминого голоса я услышала тяжелое, свинцовое дыхание отца.

«Рамир, отец»

— Алло? Алло! Кто это?! — его громовой бас заставил меня похолодеть.

Черт. Черт! Пиздец.

Я мгновенно сбросила вызов. На мамином телефоне высветилось моё имя. Я только что сама себя подставила. Блять, Исабель, какая же ты дура!

Трясущимися руками я вырубила сотовый и запихнула его под лифчик, порваный, старый, истерзаный... прямо к коже. Холодный металл ощущался как лезвие. Времени на рефлексию и нытье не осталось. Нужно действовать, пока тьма этого склепа не сожрала мой последний шанс на свободу.

Я рванула к шкафу. Пусто. В комоде, в самом последнем ящике, нашлись шмотки Доменико. Плевать, что его спортивные штаны были мне велики размера на пять. Я натянула их, безжалостно затянув шнурок на талии и подвернув штанины. Следом полетела его футболка – огромная, пахнущая его ебаным парфюмом, властью и опасностью. Я завязала её узлом под грудью, превращая в подобие топа. И финал – его черная олимпийка с оскаленным драконом на спине. Увидев эту вещь в его гардеробе, я даже на секунду зависла – не знала, что у него есть вкус к чему-то настолько агрессивному.

Стянула рыжие волосы в тугой, высокий хвост. Кожу на висках натянуло так, что взгляд стал хищным. В зеркале на меня смотрела не испуганная девчонка, а сука, которой нечего терять.

Я подошла к окну и рывком распахнула створку. Холодный воздух ударил в лицо.

Блять. Высота – метров шесть, не меньше. Разобьюсь нахрен.

Но кто не рискует, тот не пьет шампанское в компании свободы, верно? Я криво ухмыльнулась своему отражению.

— Через балкон, — прошептала я, лихорадочно соображая. — Или…

Я обернулась к кровати.

— А ты не так безнадежна, Исабель, — похвалила я себя и в два прыжка оказалась у постели.

Сдернула простынь, рванула пододеяльник. Вспомнила всё, чему учили на уроках ОБЖ и в чертовых походах: морской узел должен держать намертво. Ткань трещала, пальцы горели, но я вязала их один за другим. Поняв, что длины не хватит, я выпотрошила шкаф и нашла еще один новый комплект в упаковке. С остервенением разорвала пластик, достала ткань и продолжила свою «

веревку

».

Швырнув один конец в бездну окна, другой я намертво привязала к балконному ограждению. Дернула раз. Другой. Третий.

Туго. Надежно.

Пора сваливать из этого ада.

8.1

Перекинуть ногу через перила оказалось проще, чем заставить себя разжать пальцы и довериться сраным тряпкам. Ветер под олимпийкой заставил кожу покрыться мурашками, но это было даже кстати – холод отрезвлял.

Я вцепилась в импровизированный канат так, будто это была глотка Доменико.

— Ну давай, Лиса, не подведи саму себя, — прохрипела я сквозь стиснутые зубы, и тут же криво усмехнулась, дурацкое прозвище «

Лиса

».

Спуск был гребаным адом. Простыни растягивались, узлы противно поскрипывали, а ладони жгло так, будто я сжимала раскаленную арматуру. На полпути один из узлов – тот, что я вязала в спешке из нового комплекта – предательски вильнул. Сердце ухнуло в пятки, я замерла, вжимаясь в холодную стену особняка.

Внизу, метрах в трех, промелькнул луч фонаря. Один из его псов. Я затаила дыхание, молясь всем богам, в которых не верила, чтобы этот ублюдок не поднял голову. Секунды растянулись в вечность. Тихий хруст гравия под его берцами начал отдаляться.

Я рухнула вниз, наплевав на тишину. Последние полтора метра свободного падения – и жесткое приземление на согнутые ноги. Удар отозвался в позвоночнике вспышкой боли, но я лишь оскалилась. Свобода стоила сломанных костей.

Рывок в кусты у ворот. Пока двое цепных псов на крыльце лениво травили байки, я скользнула к боковой калитке. Замок поддался с тихим щелчком. Везение было почти пугающим: ни одной рожи на пути. Я не бежала – я летела, растворяясь в темноте за гаражами, прочь от этого золоченого ада.

Легкие горели, будто я глотала битое стекло. Я остановилась лишь тогда, когда очертания проклятого особняка окончательно растворились в ночной мгле. Сердце колотило в ребра, требуя свободы, а до места гонок было – как до рая на коленях. Слишком далеко.

Я выудила телефон и набрала номер, который знала наизусть, даже если бы мне вышибли мозги.

«Исабель»

— Лекс, забирай меня. Живо. Я в полной заднице, — выдохнула я, стараясь, чтобы голос не дрожал от адреналина, а звучал как приказ.

«Алекс»

— Локация? — его голос в трубке прозвучал как лязг затвора. Коротко и по делу.

«Исабель»

— Если бы я знала... — я зло сплюнула под ноги. — Хрен пойми где, я Лекс. Скину координаты. Прикатывай и не задавай вопросов.

«Алекс»

— Блять, рыжик... — он тяжело вздохнул, и я почти увидела, как он заводит мотор. — Ты будешь мне должна. Причем по-крупному. Сбрасывай точку, буду через десять минут.

«Исабель»

— Отработаю. Целую, пупсик, — бросила я с ядовитой усмешкой и нажала отбой.

Итальянская ночь дышала мне в затылок прохладой. Я накинула капюшон, пряча лицо, и скрестила руки на груди. Лекс... Красавчик, плохой парень и ходячая проблема. Раньше я видела в нем только друга, была слишком занята выживанием и работой. Но сейчас, в этом полумраке, я вдруг отчетливо вспомнила, как чертовски хорошо он выглядит, когда злится.

Я стояла в тени деревьев, кусая губы до металлического привкуса крови. «

23:40»

. Еще двадцать минут – и старт. Я не садилась на байк целую вечность. Пока Доменико дрессировал меня, как послушную комнатную сучку, я забыла вкус настоящего риска.

Мысли о нем отозвались тошнотой. Интересно, этот ублюдок уже заметил, что его «

игрушка

» сбежала из золотой клетки? Если он увидел пустую постель – он перевернет этот конченый город вверх дном. Но мне уже было плевать.

Тишину разрезал визг шин. Черная тонированная машина замерла в футе от моих ног. Стекло медленно опустилось, являя миру ухмылку Алекса.

— Привет, чика, — протянул он, выходя из машины.

Он не стал ждать ответа – просто подошел и молча сгреб меня в охапку. На секунду я позволила себе слабость: уткнулась носом в его кожаную куртку, вдыхая запах табака и дешевого одеколона. Свобода пахла именно так.

— Живая? — он отстранился, его глаза сканировали мое лицо, ища следы побоев или слез.

— Живее всех мертвых. Все в силе? — я дернула плечом, сбрасывая остатки нежности.

— В силе. Прыгай в тачку.

Как только дверь захлопнулась, Лекс вдавил педаль в пол, вжимая меня в сиденье.

— Ну и где ты пропадала, беглянка?

— Не поверишь, — уклонилась я, глядя в окно на мелькающие огни.

— Базарь уже, не томи.

— Работала. Тут неподалеку, — соврала я, не моргнув глазом.

— Проституткой, что ли? — Лекс хохотнул, крутя руль одной рукой.

Я медленно повернула к нему голову, и мой взгляд был холоднее арктического льда.

— У тебя денег не хватит даже на то, чтобы посмотреть в мою сторону, Лекс. Так что прикрой рот, пока я не помогла.

— Оу, тише, малыш, я же шучу. Просто ты исчезла с радаров, а теперь я забираю тебя из какой-то глуши, где даже трупы прятать брезгуют.

— Я работаю няней в одном из этих пафосных домов, — я выплюнула эту ложь так уверенно, что сама почти поверила. — Живу там же, поэтому меня и не было видно.

— Ты? Няней? — Алекс взорвался хохотом, едва не выпуская руль. — Боже, я сочувствую этим детям. Тебе же даже кактус доверить нельзя — завянет от твоего характера!

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Кончай ржать, придурок! — я со смехом ударила его по плечу. — Надо же мне как-то кормить свою задницу, пока ты тут фигней страдаешь.

— Было больно... — он картинно надул губы, но в глазах плясали черти.

До самого гаража мы перекидывались колкостями. С ним было легко. Так, как было до Доменико. До того, как я узнала, что такое страх, который сковывает кости.

8.2

Когда мы затормозили у нужного бокса, я выскочила из машины раньше, чем мотор заглох.

— Ключи на базу, — я властно протянула ладонь.

— Херачь, рыжик, — Алекс вложил в мою руку холодный металл. — Сделай их всех. Сегодня твой вечер.

Я обняла его – быстро, порывисто, вкладывая в этот жест всё то, что не могла сказать вслух.

— Спасибо. Ты лучший, Лекс.

Он кивнул и отошел, давая мне пространство. Я рванула замок гаража. В полумраке, едва подсвеченная лунным светом, стояла она. Моя «

детка

». Матово-черный байк, кусок застывшей ярости, ждущий, когда его разбудят.

— Ну что, сука, потанцуем? — прошептала я, натягивая шлем.

Визор опустился, отсекая мир, в котором я была жертвой. В тот момент, когда я повернула ключ, я перестала быть добычей. Я стала хищником. Мощный, первобытный рык двигателя разорвал ночную тишину, ставя жирную точку в моем прошлом.

Доминико, завтра ты найдешь пустую постель и остывший чай. А сегодня – пошел ты на хрен. Сегодня я принадлежу только скорости и этой чертовой ночи.

Я выжала сцепление, ударила по газу и вылетела из гаража черной тенью. Адреналин хлынул в кровь, вымывая из вен остатки страха и запаха чужих рук. Я была свободна.

Стрелка спидометра сошла с ума, перевалив за сотню в считанные секунды. Ночной город превратился в кроваво-неоновое марево, вспоротое острыми тенями. Ледяной ветер хлестал в грудь, пытаясь сорвать меня с седла, но я лишь плотнее прижалась к раскаленному баку, врастая в металл, становясь с ним единым плотским механизмом.

Каждый поворот – это извращенный танец на грани небытия. Колено едва не высекало искры об асфальт, покрышки с яростью вгрызались в полотно, а в зеркалах заднего вида бесследно таяли огни промзоны.

Я ворвалась на набережную, рассекая густую ночную духоту. Впереди багровым пунктиром вспыхнули габаритные огни – там ждала стая. Ублюдки, жаждущие крови на этой трассе, и те жалкие тени, что пришли сюда лишь поскулить от страха и возбуждения, прячась в углах и наблюдая за нами.

Внизу живота тягуче вибрировало, и это была не только дрожь мотора. Моя стая. Мой личный ад. Моя настоящая жизнь, которую он пытался вытравить из меня, словно позорное пятно, словно ядовитый сорняк в своем стерильном, безупречном саду.

Я выкрутила ручку газа до упора, прошивая колонну зевак. Кровь оглушительно пульсировала в висках, перекрывая рев выхлопа.

Стартовая черта вспорола пространство под колесами, безжалостно отсекая всё, что я когда-то считала

«правильным»

. Запах жженой резины смешивался с тяжелым, дурманящим шлейфом парфюма – ароматом того, кто заставил меня сегодня сесть за этот руль. Мир превратился в размытое, грязное пятно; в этом хаосе существовали только я и мой преследователь. В нашей игре не бывало победителей – только выжившие и те, кто добровольно склонил голову перед своим палачом.

Толпа расступилась в благоговейном ужасе, словно перед ликом самой Смерти. Из вязкой ночной тени, ослепляя хищным оскалом ксеноновых фар, вынырнул он. Парнишка на матовым фиолетовом байке, который рычал под ним, как дикий зверь, припавший к земле перед броском.

Он затормозил у черты, занимая место рядом со мной – именно там, где я его ждала. Хищно, с пугающей, ломающей кости дерзостью он повернул голову в мою сторону. Щелкнуло забрало шлема. Издевательский воздушный поцелуй и короткое подмигивание. В этом жесте было слишком много собственничества – невысказанное обещание, от которого по коже бежали мурашки.

Мой ответ был коротким: средний палец в черной коже перчатки и яростный, надрывный рев мотора.

Я кожей чувствовала, как его ярость закипает, становясь почти осязаемой, и это, черт возьми, возбуждало до дрожи. В этот момент я была королевой этого пепелища, готовой растерзать любого, кто посмеет встать на моем пути.

На центр полосы, приковывая сотни жадных, сальных взглядов, вышла блондинка. Минимум ткани — лишь черное кружево и экстремальное мини. В ее тонкой руке, вскинутой к беззвездному небу, холодно блеснула вороненая сталь пистолета.

Весь мир замер, оглохнув перед финальным аккордом. Перед выстрелом.

Грохот выстрела разорвал натянутую до звона тишину, и реальность взорвалась.

Я рванула с места, чувствуя, как переднее колесо на долю секунды оторвалось от асфальта, прежде чем вгрызться в него мертвой хваткой. Весь мир сжался до узкой полоски трассы, залитой холодным светом редких фонарей. Стрелка тахометра бешено билась в красной зоне, пульсируя в такт моему сердцу.

Он был рядом. Тенью, нависшей над моим правым плечом. Я слышала утробный рык его зверя сквозь свист ветра в ушах. Он не просто ехал – он охотился. Каждый его маневр был пропитан ледяным расчетом и той самой дерзостью, которая заставляла кровь закипать.

Первый поворот. Острый, как бритва.

Я наклонила байк так низко, что колено чиркнуло по полотну, высекая искры. Краем глаза я видела его матовый силуэт – он шел по внешнему радиусу, пытаясь зажать меня, лишить пространства для маневра.

«Не сегодня, мальчик», – пронеслось в голове.

Я добавила газа там, где любой нормальный человек ударил бы по тормозам. Мой байк взвыл, превращаясь в снаряд. Мы шли колесо к колесу, разделенные лишь парой дюймов и тоннами чистой, неразбавленной ненависти, пополам с животным влечением.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Впереди маячил финальный отрезок – старый мост, узкий и коварный. Здесь решалось всё. Он начал притираться ко мне, заставляя уйти к самому краю, где за бетонным отбойником зияла пустота. Это была проверка на слабость. Его взгляд, скрытый за темным стеклом шлема, я чувствовала кожей – он ждал, что я дрогну. Что я нажму на тормоз, спасая свою жизнь.

Но он плохо меня знал.

Вместо того чтобы отпрянуть, я сама качнула руль в его сторону. Металл звякнул о металл. Риск был безумным – нас обоих могло размотать по асфальту в кровавый фарш. Его байк на мгновение вильнул, он не ожидал такой суицидальной самоотдачи. Этого мгновения мне хватило.

Я переключила передачу, и мой зверь под до мной совершил последний, решающий прыжок.

Финишная черта вспорола темноту. Я пересекла ее первой, со свистом разрезая густой ночной воздух.

Резкое торможение. Занос. Облако белого дыма окутало меня, когда я развернула байк на «

180»

градусов, останавливаясь прямо перед замершей толпой. Тишина была такой глубокой, что я слышала, как остывает раскаленный металл двигателя.

Он затормозил в нескольких метрах, медленно, почти лениво. Заглушил мотор. В этой тишине звук откинутой подножки прозвучал как щелчок затвора.

Я сорвала этот гребаный шлем, чувствуя, как рыжий каскад волос, пропитанный потом, бензином и чистым адреналином, тяжелой, влажной волной рухнул на плечи. Легкие горели, в груди выл мотор, а в ушах стоял такой звон, будто я только что промчалась сквозь ад.

И тут я увидела их...

Дорогие читатели!

Не забывайте ставить лайки (звёзды), писать свои отзывы и, конечно же, подписываться – впереди будет ещё интереснее! Спасибо, что вы со мной. ❤️‍????

8.3

Две черные глянцевые твари застыли в стороне от финиша, словно хищники, учуявшие свежую кровь. Эти тачки я узнала бы и в коме. Как и их владельцев. Доменико и Лука. Они стояли, небрежно влипнув спинами в свои запредельно дорогие куски железа, и их взгляды – тяжелые, как свинец, и острые, как бритвы – буквально ввинчивались в мою кожу, сдирая её заживо.

Блять. Я резко натянула шлем обратно, пытаясь забиться в спасительную тень, но нутро вопило: поздно. Эти волки уже взяли след.

— А ну сняла шлем, сука! — этот визг заставил мои зубы скрипнуть.

Парнишка, которого я только что размазала по асфальту, летел ко мне, содрогаясь от жалкой, импотентской ярости. Только этого ничтожества мне сейчас не хватало. Блять, и кто этот клоун который ставил бабки на него.Я лениво повернула к нему голову и коротким, предельно ясным жестом со средним пальцем указала ему дорогу на хер.

Но тупоголовый баран не унимался. Он брызгал слюной, не соображая, что в моей лиге за такие слова вырывают кадык без предупреждения.

— Ты сжульничала! Ты подрезала меня, я видел, мразь! Ты сделала это специально! — орал он, срываясь на истеричный бабий фальцет.

Я медленно подняла забрало, вперив в него взгляд, от которого у нормальных людей стынет кровь. Вокруг уже зашевелились организаторы и толпа зевак, жаждущих дешевого зрелища.

— Завали ебало, дегенерат, — выплюнула я так тихо и жестко, что он должен был обоссаться на месте.

Но этот конченый, почуяв аудиторию, завел шарманку еще громче, размахивая руками и брызгая ядовитыми обвинениями. Господи, из какой канавы вылез этот сопляк? К нам уже пробирался Алекс, организатор из «Агреса».

— Что тут за цирк? — сухо бросил он.

— Она подрезала меня! Дисквалифицируйте эту шлюху! — вопил неудачник, захлебываясь собственной обидой.

Я мельком мазнула взглядом по черным автомобилям. Пусто. Доменико и Лука больше не подпирали свои тачки – они размеренным, пугающе уверенным шагом шли прямо на нас. Воздух вокруг стал густым, едким, пропитанным чистой угрозой.

Пиздец. Скрываться больше не было смысла.

Я с яростью швырнула шлем на сиденье байка и в один прыжок сократила дистанцию с этим дохляком. Я буквально впечаталась в его личное пространство, заставляя его захлебнуться собственным криком.

— Ты чего распищался, кусок говна? — мой голос хлестнул его по лицу, как колючая проволока. — Это гонка. Здесь не просят разрешения, здесь забирают свое силой. Если ты, маменькин выкидыш, не знал, куда пришел, сидел бы дома и сосал соску, а не брызгал тут слюнями в лицо тем, кто в сто крат сильнее тебя. Понял меня, мусор?

Я смотрела прямо в его расширившиеся зрачки, кожей чувствуя, как за моей спиной замерли двое тех, от кого мне действительно стоило бежать без оглядки.

Алекс, едва завидев Доменико, мгновенно сменил тон на подобострастный. Его лицо перекосило в фальшивой улыбке, и он принялся лепетать извинения за этот «

незначительный инцидент»

. Я же, столкнувшись взглядом с Доменико, заткнулась

моментально. В его глазах читался только один вопрос: «Что этот гондон несет?» и «Какого хуя ты здесь забыла?»

. Но когда я перевела взгляд на Луку, сердце пропустило удар. Он смотрел на меня так же ошарашенно, явно не понимая, что я делаю в этом вертепе. И что еще хуже, я не понимала – какого дьявола он делает рядом с Доменико?

— Что здесь, блять, происходит? — прорычал Доменико, и этот звук заставил толпу мгновенно замолкнуть.

— Она... она меня подрезала, эта рыжая сука! Нарушила правила! — выкрикнул парень, всё еще надеясь на справедливость, которой здесь никогда не существовало.

Доменико медленно перевел взгляд на меня. В его глазах полыхнуло темное, опасное пламя, обещающее мне долгую и мучительную расплату. Он резко, как кобра, выбросил руку вперед, хватая парнишку за шиворот и подтягивая к своему лицу.

— Ты как её назвал, пидор? — его голос был тихим, как скрежет ножа по кости.

Я вздрогнула от первобытного страха, а Лука сделал шаг вперед, перехватывая руку Доменико.

— Успокойся, Доминико, — бросил он, но в его голосе не было сочувствия к жертве, только холодный расчет.

Но Доменико не слышал. Он смотрел в глаза этого слизняка, наслаждаясь его ужасом.

— Она... она... — начал было парень, но Доменико со всей дури впечатал свой лоб в его переносицу.

Раздался сочный хруст. Тот согнулся и рухнул на асфальт, заливаясь кровью из раздробленного носа.

— Если не умеешь проигрывать – не рыпайся, сука, — прорычал Доменико и смачно харкнул на скулящее тело.

Затем его взгляд перешел на меня. В нем не было ничего хорошего. Только обещание обладания, и наказание которое граничит с насилием.

— Успокойся, — прошипел ему Лука. Я всё еще не соображала, что за чертов союз связывает этих двоих.

Доменико рванул меня к себе с такой силой, что в суставах что-то опасно хрустнуло. Я не успела даже вскрикнуть, как оказалась впечатана в его каменную грудь. Его пальцы впились в мои предплечья, оставляя будущие багровые синяки – его личные метки на моей коже.

— Ты, блять, какого хуя тут забыла, рыжая? — прорычал он мне прямо в губы. Его дыхание, пахнущее дорогим табаком и опасностью, обжигало, заставляя внутренности сжиматься в тугой узел страха и странного, неуместного возбуждения.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Я... я... — мой голос пресекся. В его глазах полыхала чистая, неразбавленная ярость тирана, не привыкшего к неповиновению.

Он не собирался ждать оправданий. Его рука переместилась на мой затылок, грубо сжимая волосы заставляя меня закинуть голову. Доменико впился в мои губы – это был не поцелуй. Это было грёбаное объявление войны. Жестокий, властный захват, пахнущий кровью и солью. Он буквально выпивал мой воздух, клеймя меня перед этой толпой как свою вещь, свою законную добычу.

Алекс, Лука – все они перестали существовать. Моя хваленая ложь, разлетелась в щепки под его натиском. Я видела краем глаза, как побледнел Лука. В его взгляде читалась такая боль, будто ему вскрыли грудную клетку тупым ножом. А, Алекс он и вовсе отвернулся.

Когда Доменико наконец отстранился, я судорожно глотнула воздух, но он тут же сдавил мою талию так, что ребра едва не треснули.

— Знакомьтесь, господа. Моя будущая жена – Исабель Альва, — выплюнул он, и в его голосе было столько собственнической гордости, будто он только что продемонстрировал миру свою самую ценную рабыню. — Ох, милая, совсем забыл...

Я подняла на него затуманенный взгляд, всё ещё дрожа от его близости.

— Познакомься, любимая. Мой младший братишка – Лука Романо, — его улыбка была похожа на оскал хищника, который уже знает, что жертва в капкане.

Лука медленно протянул руку. Перед глазами вспышками пронеслось всё: аптека, лекарства, его подарок, шоколад... и тот поцелуй, который теперь казался смертным приговором для нас обоих. Я вложила свою ледяную ладонь в его руку, не в силах отвести взгляд.

— Очень приятно познакомиться, Исабель, — его голос был тихим, но в нем слышался звон стали.

— В-взаимно, — выдавила я, чувствуя, как Доменико усиливает хватку на моей талии.

— Раз вежливости соблюдены – пора сваливать, — отрезал Доменико. Тон его не терпящий возражений голос резанул по нервам.

— Брат, вы езжайте. У меня тут дела, — ответил Лука, и я кожей почувствовала исходящее от него напряжение.

— Разумеется, родной. Не задерживайся, — Доменико почти ласково поцеловал меня в макушку, но это была лишь иллюзия нежности.

Он подтолкнул меня вперед. Когда я обернулась, чтобы в последний раз взглянуть на Луку, и Алекса, Доменико с силой шлепнул меня по заднице прямо на глазах у всех. Звук удара хлестнул по моей гордости.

— Выигрыш на мою карту, — бросил он организатору, переплетая свои пальцы с моими так крепко, что кости начали ныть.

Как только мы отошли от толпы, маска спокойствия слетела. Доменико дернул меня на себя, заставляя почти бежать за ним.

— Ну, сука, отвечай! — его голос сорвался на рык, слышный только мне. — Какого хуя ты сбежала из дома? Ты окончательно охуела, Исабель? Ты решила, что я шучу, когда говорю, что ты должна слушаться меня?

— Ты знал, что эта цепочка его? — я попыталась остановиться, задыхаясь от боли в запястье. — Знал и молчал?

— Ты за далбаеба меня держишь? — он резко развернул меня к себе, нависая всей своей мощью. — Я знаю каждый шаг своего брата. Вопрос в другом: что, блять, между вами было?

Я молчала, и это взбесило его еще больше. Он рванул мою руку так, что я едва не упала.

— Ничего не было! — крикнула я, чувствуя, как паника сменяется отчаянной дерзостью.

— Не пизди мне! Я всё равно узнаю. И если это скажет он, а не ты — я уничтожу вас.

Я сорвалась. Вся обида и страх выплеснулись наружу ядовитой ложью:

— Да что только не было, Доменико! Мы трахались

24 на 7

, я сосала ему так, как тебе и во сне не приснится! Доволен?! Получил свою правду?!

Мир на секунду замер. А в следующую секунду мою голову мотнуло от оглушительной пощечины. Кожа вспыхнула огнем, в ушах зазвенело.

— Ты охуела так со мной разговаривать? — прошипел он, и в его глазах я увидела нечто по-настоящему пугающее. Одержимость. — Не снилось мне, значит? Ладно. Будет тебе шоу, лиса.

Он схватил меня за горло и потащил к своему Гелендвагену. Одним мощным движением он подбросил меня и впечатал спиной в холодный капот машины. Металл обжег кожу через тонкую одежду. Я брыкалась, но он только усмехнулся. Схватил меня за щиколотки и рывком подтянул к себе, разводя бёдра в стороны. В его глазах горела тьма, от которой у меня перехватывало дыхание больше, чем от хватки на горле.

— Сейчас мы устроим представление для твоих дружков, — прорычал он, расстегивая ремень. — Все будут слышать, как ты скулишь под моим членом, Исабель. И поверь, ты будешь просить еще.

8.4

Одним рывком он сдернул с меня штаны, бросая их куда-то в грязь, а мои ноги вскинул на себя, заставляя распахнуться перед ним.

— Значит, сосала... трахалась... а со мной ломаешься, сука? — прошипел он, сдирая кружевные трусики одним движением.

— Отпусти! Слышишь отпусти, и не смей меня называть любимой, — я взвизгнула, пытаясь отстраниться, но он перехватил мои щиколотки, дергая на себя с такой грубостью, что по коже пошли синяки.

— Отпустить? К Луке? Или к этому твоему Алексу? — его голос хлестнул, как пощечина. Он сорвал олимпийку, задрал футболку и грубо впился пальцами в грудь, сжимая сосок до невыносимой боли. Телефон, спрятанный под лифом, с грохотом упал на асфальт. — Ах ты дрянь, нашла все таки! За это ответишь по полной.

Он сорвал остатки белья, обнажая меня полностью, и, не дожидаясь согласия, грубо насадил на себя. Я судорожно вцепилась в его плечи, а он схватил меня за ягодицы, сжимая так, что на коже оставались следы его пальцев. Его губы впились в мою шею, оставляя кровавые отметины, переходящие в шрамы.

— Двигайся, лиса, — прохрипел он, властно задавая темп.

Я подчинилась, подпрыгивая на нем в бешеном ритме, задыхаясь от боли, ярости и удушливого восторга, пока воздух окончательно не перестал поступать в легкие.

Он ускорился. Я судорожно вцепилась в его волосы, натягивая их до предела, запрокидывая голову, пока перед глазами не поплыли красные пятна. Он резко сменил ритм на медленный, глубокий, изматывающий, заставляя каждую клетку моего тела выть от возбуждения и унижения. Из горла вырвался стон, и он тут же впился в мои губы, прикусывая их до металлического привкуса крови.

— Быстрее... — простонала я, сама ужасаясь собственной мольбе.

Доменико, словно сорвавшийся с цепи зверь, ускорился до безумия, вбиваясь в меня до самого края, разрывая пространство между нами. Распахнув глаза, я повернула голову в сторону гоночной трассы. Там, в свете фар, замерли они. Алекс. Лука. На нас смотрели. Липкий стыд захлестнул разум, парализуя все мысли, кроме одной –ужаса. Я со всей силы оттолкнула Доменико, задыхаясь от паники.

— Хватит! Перестань, твою мать! — закричала я, пытаясь выбраться из этого ада.

— Перестать? Как скажешь, — оскалился он.

Он выдернул себя из меня, оставляя в теле зияющую пустоту, и грубо развернул спиной, с силой вминая в капот. В следующую секунду он развел мои ноги и вошел сзади – властно, по-хозяйски, без предупреждения. Я сжала кулаки, впиваясь ногтями в металл, пока он вбивался в меня, не давая ни единого шанса на передышку. Его огромные ладони грубо разжали мои ягодицы, проникая глубже, жестче. Резкий, оглушающий удар ладонью по бедру заставил меня всхлипнуть, а его рука переместилась на грудь, сжимая ее с такой силой, что я поняла: сегодня я принадлежу только ему.

— Что, нравится, что твои мальчики смотрят? — его голос впился в ухо, горячий и ядовитый. — Теперь они знают, чья ты шлюха. Смотри на них, лиса. Смотри, как я тебя имею.

Я попыталась выпрямиться, ударить его затылком, но он лишь рассмеялся, перехватывая мои волосы, наматывая на кулак и дергая голову назад.

— Пусти, урод! Пусти! — прохрипела я, собирая слюну и плюя в темноту перед собой.

Мир сузился до размеров чертового капота, впивающегося в мой живот. Кислород вытравило из легких, остался лишь вакуум, заполненный моим хриплым, рваным дыханием и бешеным стуком сердца, который кувалдой бил в перепонки. Сопротивление? Глупость. Силы не просто ушли – они вытекли из меня вместе с остатками гордости, оставив лишь оцепенение и жгучее, ядовитое унижение, разъедающее внутренности.

— Я соврала тебе, понял?! — заорала я, чувствуя, как его член долбит меня изнутри, выбивая последние мозги. — У меня никого не было, слышишь?! Ни-ко-го! С Лукой мы виделись один день, он просто помог с гребаными лекарствами! Это всё, блять!

— Опять брешешь, сука… — прорычал он мне прямо в рот, прибавляя скорости и вбиваясь так глубоко, что из глаз посыпались звезды

— Да пошел ты! — я всхлипнула, но не сдалась, сжав кулаки. — Не вру, мудло! Ты же сам… сам трахнул меня, когда я была девственницей! Не чувствуешь, что ли, идиот?! Или тебе башню сорвало от понтов?

Доменико вдруг замер на секунду и низко, утробно рассмеялся – этот звук разрезал ночь, как гнилая ткань. Он резко выдернул свой член, скользкий от моей смазки, и грубо перехватил меня за волосы, заставляя смотреть ему в глаза.

— Ты, сука, правда думаешь, что я ебанат, который не отличит, целку от шлюхи? — его голос — хриплый, низкий, режущий барабанные перепонки, как ржавое лезвие.

— Нет... — выдох я, мокрая, дрожащая, скулящая тварь, давящаяся соплями и слезами. — Пожалуйста... хватит... я больше не...

— Заткнись, — он не слушал. Ему плевать. Он никогда не слушал этот собачий визг.

Очередной удар – сухой, со смачным хлюпаньем, безжалостный, рвущий меня изнутри. Я захлебнулась криком, но звук сдох где-то в горле, разбился о рёв двигателя и мою собственную мразотную слабость.

— Это не проверка, лиса, — процедил он, вбиваясь в меня с такой силой, что сознание поплыло, комната закрутилась чёрной жижей. — Это урок. За твой поганый язык, который ты вечно используешь не по назначению.

Ещё один толчок – грубый, жёсткий, почти выбивающий из меня жизнь. Я почувствовала, как ногти впиваются в его спину – не чтобы приласкать, чтобы не сдохнуть.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— А насчёт Луки, — он наклонился к моему уху, обжигая уродливым шёпотом, от которого внутри всё леденеет и сворачивается в узел, — запомни раз и навсегда, мразь. Мой брат никогда, сука, никогда не будет подбирать мусор после меня. Ты поняла, рыжая?

— Хватит! — я сорвалась на крик, чувствуя, как внутри рвется последняя нить. — Мне больно! Ты слышишь? Больно, урод!

Я зажмурилась, мечтая сдохнуть прямо здесь, провалиться в спасительное небытие, но его ладони – огромные, властные, пахнущие кожей, табаком и моим страхом – удерживали меня на краю, не давая сорваться.

— Еще не конец, — выдохнул он мне в ухо, и от этого шепота по хребту продрал ледяной пот. — Сегодня ты, блять, узнаешь, что значит быть моей по-настоящему. К тому моменту, как я закончу, ты забудешь, как дышать без моего разрешения. Ты станешь пустым местом, поняла? Моим пустым местом.

Он начал двигаться снова. Медленно. С садистской, расчетливой размеренностью, заставляя меня прочувствовать каждый чертов дюйм его плоти. Я не могла выдавить ни звука – только судорожно ловила ртом воздух, пропитанный запахом бензина, адреналина и его тяжелого парфюма. Запахом моей новой реальности, где я была не женщиной, не человеком – вещью. Ебучей вещью на капоте.

Сопротивление сдохло. Я обмякла, как тряпка. Казалось, это насилие длится вечность, стирая границы времени.

Внезапно он резко вырвался из меня. Я почувствовала, как на мою спину и лопатки брызнуло что-то горячее, липкое. Финальный росчерк его гребаного обладания.

— Моя, — бросил он, и в этом слове было больше дерьма, чем в любой угрозе.

Затянув ремень на бедрах одним резким движением, Доменико сгреб меня в охапку, будто я была пустым мешком. Он не просто положил – он припечатал меня к ледяному капоту, на мгновение придавив своим весом, чтобы я прочувствовала каждую гребаную мышцу его тела. Олимпийка прилетела мне в лицо – тяжелая, вонючая, насквозь пропитанная его запахом.

— Шевелись, — рыкнул он, подхватывая меня и буквально швыряя на переднее сиденье, как нашкодившую суку. — И запомни: следующий раз будет хуже. Гораздо хуже.

8.5

Дверь въебала так, что у меня заложило уши, а в висках застучала кровь. Доменико обошел машину с видом хозяина жизни, которому всё похуй, плюхнулся за руль и, даже не глянув в мою сторону, вжал педаль газа в пол. Мотор взревел, как раненый зверь, и тачка сорвалась с места, вгрызаясь протекторами в гравий, словно голодная сука в кость.

Я сидела, до белизны в костяшках сжимая края его ебаной олимпийки, пытаясь прикрыть свою наготу и дрожь, которую он, сука, не должен был видеть. Но он видел. Он всегда всё видит. Этот ублюдок питается моим страхом.

— Я не выпила таблетки, — выпалила я, и голос мой дрогнул, хотя я ненавидела себя за эту слабость. Ах да, забыла рассказать. Таблетки, которые он бросил в первый день нашего «

знакомства

» – противозачаточные. Не соизволил сообщить лично, конечно. Сама догадалась. Как? Да просто: после каждого грёбаного секса он говорил мне пить их. Типа логично. Только вот логика в этом мире давно сдохла, как и моя надежда.

— Похуй, — холодно отрезал он, даже не повернув головы. — Потом выпьешь. Я всё равно не кончил в тебя, так что не ссы, рыжая.

Он вырвал меня из раздумий своим ледяным тоном, и я почувствовала, как внутри всё переворачивается.

— Лучше скажи ка, мне и давно ты гоняешь на этих сраных мопедах? — нарушил он секундную тишину. Голос звучал как наждачка по металлу. Продолжая смотреть вдаль трассы, его профиль в полумраке салона выглядел как высеченный из камня.

Я молчала, уставившись в окно на мелькающие тени деревьев.

— Я с кем, блять, разговариваю? — рявкнул он, и я вздрогнула. — Язык отсох или страх последние мозги вышиб?

— С семнадцати лет, — выплюнула я, не оборачиваясь.

Доменико издал короткий издевательский свист, и стрелка спидометра дернулась вправо. Машину качнуло.

— Кто учил тебя так ездить? — в его тоне сквозило ледяное любопытство.

— Тот, кто меня продал, — ответила я, и в горле встал ком, который я заставила себя проглотить.

Доменико резко повернул голову, впиваясь в меня тяжелым, немигающим взглядом.

— Хрена с два этот ублюдок мог тебя чему-то научить. Машину водить умеешь, или только за член держаться?

— Умею, — отрезала я, продолжая сверлить взглядом стекло.

В следующую секунду мир перевернулся. Доменико ударил по тормозам так резко, что ремень впился мне в грудь. Машина со свистом затормозила, оставляя на асфальте горелую резину. Тишина после рева мотора показалась оглушительной.

— Выметайся и садись за руль, — приказал он, глуша мотор.

— Что? Нет. Я не сяду, — я наконец посмотрела на него. Мой голос звучал твердо, но внутри всё вибрировало.

— Сядешь, сучка. Живо, — он вышел из машины, хлопнув дверью.

— Нет, я не хочу... Какого хрена ты творишь?! — начала я, но Доменико уже рванул мою дверь, нависая надо мной всей своей огромной, подавляющей массой.

— Быстрее, — процедил он сквозь зубы. Его глаза потемнели, превратившись в две бездонные воронки.

— Ты на приколе? — я подняла на него взгляд, полный ненависти.

— Я похож на клоуна? — он стальными пальцами впился в мое предплечье и буквально выдернул меня из салона. — Садись и вези, пока я не передумал быть добрым.

— Придурок, — прошипела я, поправляя олимпейку и обходя машину.

Я втиснулась в водительское кресло, чувствуя, как колотится сердце. Доменико завалился на пассажирское, бесцеремонно закинув свои тяжелые ботинки на панель. Он выглядел как король на гребаном троне. Достал пачку сигарет, щелкнул зажигалкой и затянулся, прежде чем протянуть пачку мне.

— Будешь?

Я фыркнула, игнорируя его жест, и с силой провернула ключ в замке зажигания. Машина отозвалась хищным рыком.

— Ну давай, Лиса, — он выпустил струю дыма прямо в потолок и посмотрел на меня с опасным оскалом. — Прокати меня с ветерком. И не дай бог ты заставишь меня заскучать.

Я вдавила педаль в пол так, будто хотела пробить днище. Двигатель взревел, срываясь с места и вгрызаясь в ночное полотно трассы. Скорость перевалила за сотню в считанные секунды. Обида, ярость, жгучее унижение – всё это трансформировалось в чистый, затапливающий вены адреналин. Я жаждала одного: чтобы он почувствовал ту же беспомощность, которую только что навязал мне.

Доменико не шелохнулся. Он продолжал сидеть с той же вальяжной, хищной расслабленностью, зажав сигарету в углу рта, и лениво наблюдал, как я вхожу в крутой поворот на грани срыва. Покрышки жалобно взвизгнули, жалуясь на перегрузку, но я мертвой хваткой вцепилась в руль, чувствуя, как металл подчиняется каждому моему движению.

— Неплохо, — прохрипел он, стряхивая пепел прямо на кожаный коврик. — Но ты слишком зажата. Расслабь руки, Лиса, иначе сломаешь руль. Он стоит дороже, чем твоя никчемная жизнь.

— Заткнись, — выдохнула я, переключая передачу. — Просто молчи.

Я выжала из машины максимум. Деревья по бокам превратились в размытую серую стену. Холодный ночной воздух врывался в салон, выдувая терпкий табачный дым, но мне было жарко до озноба. Я кожей чувствовала его взгляд – тяжелый, липкий, бесстыдно изучающий. Он смотрел не на дорогу. Он наблюдал, как лихорадочно вздымается моя грудь под его олимпийкой, которая всё еще хранила его запах.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Впереди показался резкий S-образный поворот. Любой другой водитель сбросил бы скорость, но я лишь сильнее вдавила педаль. Я пройду его в дрифте или мы оба отправимся в кювет. Мне было плевать.

Машину резко кинуло в сторону, заднюю ось повело, и на долю секунды показалось, что мы взлетаем в бездну. Контрруление, филигранный газ – и мы вылетели на прямую, оставляя за спиной лишь едкое облако жженой резины.

Доменико внезапно рассмеялся. Сухой, безрадостный звук, от которого по позвоночнику пробежал ледяной ток. В следующую секунду его ладонь – тяжелая, обжигающая – накрыла моё бедро, впиваясь пальцами в кожу задирая олимпейку.

— Сбавь обороты, — приказал он. Его голос стал вкрадчивым, пугающе нежным. — Пытаешься доказать мне свою силу, детка? Хочешь показать, какая ты дерзкая?

Я попыталась сбросить его руку, но он лишь сильнее сжал пальцы, вынуждая меня шикнуть от резкой вспышки боли.

— Я ничего тебе не доказываю, — прошипела я, не сводя взгляда с дороги. — Я просто хочу сбежать от тебя.

— Ошибка, — он наклонился ближе, и его дыхание, смешанное с запахом табака, обожгло мою кожу у самого уха. — Ты едешь именно туда, куда я хочу.

— Мне остановиться? — бросила я, не убирая взгляд с трассы.

— Нет, — выдохнул он, выпуская струю дыма. — Просто едь.

Всю оставшуюся дорогу я была в плену этого безумного контроля: адреналин, смешанный с опасностью и чем-то запретным, кружил голову. Я отдала себя этому моменту без остатка.

— Скучно, — Доменико с насмешкой потянулся к радио, выкручивая громкость на максимум.

Загремела музыка. Он начал подпевать – нарочито фальшивя, не попадая ни в одну ноту. Я не выдержала и коротко рассмеялась.

— Эй, ты чего? Мой вокал не по душе?

— Это катастрофа, — смеясь, отозвалась я. — Лучше молчи.

— Зато трахаюсь я лучше, правда? — он резко развернулся ко мне, и в его глазах блеснула опасная искра.

Вопрос ударил наотмашь. Улыбка мгновенно сползла с моих губ, я отвернулась, вцепившись в руль до побелевших костяшек.

— Молчание — знак согласия, Лиса, — ухмыльнулся он, снова откидываясь на спинку сиденья.

Жду ваших реакций пупсики????????????

9.1

Дорога впереди сужалась, петляя между острыми скалами, словно черная змея, пытающаяся сбросить чешую. Я чувствовала, как внутри всё вибрирует – и дело было не в реве мотора или бешеной скорости. Он вскрыл мою броню одной-единственной фразой. Одной пошлостью, которая до сих пор жгла кожу изнутри. Тишина в салоне, разбавляемая лишь тяжелым, бьющим в грудную клетку басом из колонок, стала почти осязаемой – липкой и густой, как несвернувшаяся кровь.

— Мы приехали, — бросила я, когда впереди выплыли кованые ворота его поместья. В свете фар металл блеснул холодным оскалом.

Я резко ударила по тормозам. Машина клюнула носом, замирая в каких-то сантиметрах от препятствия. Гравий под колесами хрустнул так оглушительно, что я невольно вздрогнула.

Доменико не спешил выходить. Медленно, с какой-то пугающей небрежностью, он затушил сигарету о край пепельницы. В каждом его движении сквозила ленивая грация хищника, который точно знает: его добыче бежать некуда. Окружена, загнана, помечена.

— Идем, Лиса. Сделаешь мне массаж, — бросил он, открывая дверь.

«Что, черт возьми?.. Какой нахуй массаж?» —

пронеслось в голове. Горло сдавило коротким истерическим смешком, который я предпочла оставить при себе. Выбираясь из салона, я чувствовала себя абсолютно беззащитной.

Он шел впереди уверенной, тяжелой походкой. Я плелась следом, до белых костяшек кутаясь в олимпийку, словно тонкая ткань могла спасти меня от его присутствия.

— Я, блядь, с вами позже поговорю, — прохрипел он, проходя мимо охраны. Парни синхронно опустили головы; от его голоса по воздуху пошла ледяная волна.

Войдя в дом, он направился прямиком на кухню. Я тенью следовала за ним, борясь с желанием просто исчезнуть в темноте коридоров.

— Лиса, подай поесть! — крикнул он уже из глубины комнаты.

Я медленно переступила порог, инстинктивно прижимаясь спиной к дверному косяку, словно ища в нем опору.

— Поесть? — мой голос прозвучал тише, чем хотелось бы.

— В точку, — отозвался он.

Его взгляд — тяжелый, немигающий — буквально пригвоздил меня к месту. Он не просто смотрел, он раздевал, подчинял и оценивал. Преодолевая оцепенение, я оттолкнулась от двери и подошла к плите. В холодильнике стоял омлет, который я приготовила еще утром, но так и не смогла впихнуть в себя.

Через пять минут, когда микроволновка закончила свой монотонный гул, я поставила перед ним тарелку. Руки слегка подрагивали, когда фаянс стукнул о столешницу.

Доменико медленно перевел взгляд с еды на меня. В его глазах полыхнуло что-то опасное.

— Ты сейчас серьезно?

Он не шевелился, но я кожей чувствовала, как воздух в кухне превращается в ядовитый свинец. Доменико медленно, с издевательской неспешностью, отодвинул тарелку. Звук фаянса, скребущего по мрамору, прорезал тишину, словно лезвие, вскрывающее вену.

— Я не буду жрать это, — пророкотал он. Его голос был низким, лишенным эмоций, но в нем вибрировала обещание расправы.

— А я, больше ничего и не готовила, — огрызнулась я, хотя внутри всё сжалось от его ледяного взгляда. Голос предательски дрогнул, выдавая мой страх.

— Значит, встала и приготовила то, что я захочу, — он поднял на меня глаза, в которых полыхала тьма.

— В два часа ночи? Ты издеваешься?

— Живо, — отрезал он, и это не было просьбой. — Я голоден. Корми меня, рыжая. Покажи, на что ты годна, кроме как, пиздеть своим острым языком.

— Ты сейчас серьезно? — я вытаращилась на него, задыхаясь от его наглости.

— Я выгляжу как человек, который шутит? — он подался вперед, и его тяжелая аура буквально придавила меня к столешнице. — Если через пятнадцать минут на столе не будет нормальной еды, я найду другой способ утолить голод. И поверь, тебе это не понравится.

Я развернулась к кухонному гарнитуру, мелко дрожа от ярости и унижения.

— Чтоб ты подавился, — прошипела я себе под нос, рывком открывая холодильник.

Овощи, мясо, соус… Руки действовали на автомате. Я начала резать перец и лук, стараясь выплеснуть всю злость в эти резкие, рваные движения ножом. Сковорода зашипела, когда я плеснула масла. В какой-то момент ритмичный стук ножа о доску подействовал на меня странно – я словно провалилась в транс, пытаясь отгородиться от присутствия этого дьявола за спиной. Чтобы не сойти с ума, я начала едва слышно напевать, качая бедрами в такт какой-то темной, тягучей мелодии, застрявшей в голове.

Я забыла, что на мне только его огромная олимпийка, едва прикрывающая зад. Забыла, что я здесь пленница. Нож в руке придавал ложное чувство силы.

Вдруг пространство за спиной исчезло. Я почувствовала жар его тела раньше, чем он коснулся меня. Огромная, грубая ладонь скользнула под край олимпийки, бесцеремонно сминая голую кожу там, где не было белья.

Меня словно током прошило. Транс испарился, оставив только дикий, животный ужас, которое я ненавидела.

Я резко развернулась, инстинктивно вскидывая руку и упираясь кончиком ножа прямо в его широкую грудь.

— Хочешь прирезать меня, лиса? — прохрипел Доменико. Его голос стал еще гуще, в нем послышались рычащие нотки.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Угадал, — выплюнула я, тяжело дыша. Кончик ножа слегка прогнул ткань его футболки. — А ты, я вижу, смерти вообще не боишься?

Его лицо не изменилось – ни тени страха, только хищный оскал. Он накрыл мою ладонь своей, сжимая ее на рукояти ножа так сильно, что кости хрустнули. Он не отстранился – наоборот, шагнул вперед, сам нанизывая себя на острие.

— Ну тогда, действуй Лиса, — прорычал он, склоняясь к самому моему уху, обжигая кожу своим дыханием. — Давай, закончи это, если у тебя не тонка кишка. Всади его по самую рукоять. Или ты только гавкать умеешь, рыжая?

9.2

Я смотрела в его зрачки, которые расширились, почти полностью поглотив радужку. Мое сердце колотилось о ребра, как пойманная птица.

— Уйди… — прошептала я, понимая, что рука с ножом начинает бессильно опускаться. — Не смей меня трогать.

— Поздно, — выдохнул он, и его пальцы впились в мои ягодицы, рывком вжимая меня в свои твердые пах. — Ты уже начала эту игру. Теперь будем играть по моим правилам.

Это был его выбор. Его извращенная игра, в которой приз – сама смерть. Если этот дьявол так жаждал подохнуть от моей руки, я не стану отказывать ему в удовольствии. Я буду его личным, милосердным палачом.

Моя рука не дрогнула. Холодная сталь вошла в плоть с глухим, тошнотворно влажным звуком, который отозвался вибрацией в моих костях. Доминико даже не поморщился. Напротив, он впился в мое лицо лихорадочным, пожирающим взглядом, пока я медленно, с каким-то садистским упоением ввинчивала нож в его грудь. Когда по пальцам толчками ударило горячее, густое золото его жизни, я сделала последний, решающий рывок, вкладывая в него всю свою ненависть и всю свою боль.

— Умница, Лиса… — пророкотал он, и в этом хрипе не было боли. Только жуткое, торжествующее величие. И ласка – дикая, почти невыносимая, от которой кровь стынет в жилах.

Его пальцы, до побелевших костей сжимавшие мое запястье, вдруг обмякли и скользнули вниз, оставляя на коже глубокие кровавые борозды. Я смотрела, как жизнь утекает из него, и в груди взорвалась ледяная паника, мгновенно вытравив всю ярость.

— Нет. Нет.Только не умирай! — рявкнула я, рванув нож на себя. Багровая струя хлестнула с новой, уничтожающей силой. Доминико качнулся назад, падая прямо на стол. Его массивное тело с грохотом встретило дерево, едва не перевернув все к чертям.

Осознание ударило под дых, вышибая кислород: я убиваю его. Своего личного демона. Свое проклятие и единственный смысл существования. Если он сдохнет, мне крышка.

Я метнулась к нему, грубо схватила за поясницу и рванула на себя, вцепившись мертвой хваткой. Он не упадет. Не сегодня.

— Нет! Слышишь, черт?! — мой голос сорвался на звериный рык. — Не смей уходить! Я тебя не отпускала!

С нечеловеческой силой, рожденной отчаянием и яростью, я поволокла его тушу в гостиную, к дивану. Обхватив за талию, чувствуя, как его рука тяжелым, неподъемным грузом ложится мне на плечи. Он полностью доверил мне свой вес, и этот жест капитуляции обжигал сильнее огня. Каждый шаг давался с хрипом, ноги подкашивались, но я – тащила.

Я успела подсунуть подушку под его спину, привалила его к спинке дивана – и тут же рухнула перед ним на колени. Только тогда я заметила: кровь тянулась за нами по всему полу длинной, липкой дорожкой. Опустив взгляд, я увидела, что мои колени и края моей свисающей олимпийки насквозь пропитались багровым – тёплым, чужим, липнущим к коже.

Ткань футболки с треском разошлась под моими руками – я разорвала ее, обнажая рану. Его взгляд затуманился, веки дрожали, зрачки расширились, поглощая радужку.

— Ну уж нет, смотри на меня!

Я метнулась к шкафчику, вырывая ящики с корнем. Аптечка взорвалась содержимым по полу – бинты, флаконы, иглы.

— Дура, идиотка! Убийца...Прости меня! — голос срывался на визг, но я не позволяла себе разреветься. — Только не умирай, слышишь?!

Руки дрожали так, что я едва могла сорвать колпачки, но страха больше не было. Только ледяная, вязкая решимость. Я не врач, но я мечтала им стать, я зашивала уличных псов в приюте и собственные порезы. Доминико не был ни тем, ни другим. Он был моим. И я не позволю ему сбежать в ад без моего разрешения.

Я зажала рану стерильным полотенцем, навалившись всем весом, пытаясь остановить этот бесконечный поток красного. Его кожа бледнела на глазах, становясь холодным мрамором.

— Смотри на меня, Доминико! — прорычала я, кусая губы до крови. — Ты слышишь меня, мразь?!

Он приоткрыл глаза. В глубине затухающего взгляда блеснула та самая искра – насмешливая, порочная, сводящая с ума. Он попытался что-то сказать, но из горла вырвался лишь сдавленный хрип, и на губах запузырилась кровь.

— Заткнись. Не трать воздух, — отрезала я, хватая иглу и толстую нить. Пальцы скользили в крови, но адреналин превратил страх в холодную, расчетливую жестокость. — Ты не бросишь меня здесь одну, понял? Ты обещал мне персональный ад, так что изволь за него платить. Лично. И каждый день.

Я вонзила иглу в его кожу. Первый стежок. Доминико дернулся всем телом, выгнувшись дугой, его пальцы с хрустом впились в край дивана, ломая дерево.

— Терпи, — выдохнула я ему в самое ухо, и мой голос дрогнул той дрожью, что не обманет никого – ни Бога, ни дьявола. Я чувствовала, как его жизнь утекает сквозь пальцы, горячая и липкая, и сжимала зубы, чтобы не разреветься. — Ты сильный, слышишь? Все будет хорошо!

Мои пальцы, испачканные его и моей кровью, двигались почти механически. Стерильная белизна бинтов казалась кощунственной, ослепительно яркой на фоне той багровой бойни, через которую мы только что прошли. Каждый оборот марли вокруг его торса ощущался как наложение печати. Я пеленала его, словно дикого зверя, которого наконец-то загнала в клетку собственной преданности.

Он не сводил с меня глаз. Его зрачки, расширенные от боли и адреналина, поглощали меня целиком. В этом взгляде не было благодарности – только первобытное узнавание. Мы были сделаны из одного и того же битого стекла.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— «

Хорошо

» уже не будет, Лиса, — выдохнул он.

Его голос, надломленный и сухой, прорезал тишину комнаты, точно скальпель.

— Мы перешли черту, за которой существует «нормально». Теперь есть только «вместе» и до самого конца.

Я закрепила край бинта, намеренно надавив чуть сильнее, чем того требовала рана. Он даже не вздрогнул – лишь судорожно втянул воздух сквозь зубы, и уголок его губ дернулся в подобии предсмертной усмешки. Эта вспышка ответной боли стала нашим секретным рукопожатием.

— Нужно лечь, — прошептала я, пытаясь поднять эту литую, израненную массу мышц. — Давай, опирайся на меня. Вот так, умница.

Я приказала это почти властно, потянув его на себя. И аккуратно уложив его на подушку, придерживая голову.

— Сейчас принесу плед, — я хотела отстраниться, но его ладонь – слабая, но всё еще пугающе собственническая — сомкнулась на моем запястье.

Сердце испуганной птицей забилось о ребра. Я обернулась, дрожа от переизбытка эмоций. Он смотрел на меня снизу вверх, и в его изможденном лице, несмотря на раны, проступило что-то хищное.

— Ты и впрямь, Лиса... — прохрипел он, едва слышно.

— Спи, — бросила я, высвобождая руку из его хватки.

Я рванула к лестнице, но вдох – и тормознула. Гарь. Чёрт! Ужин. Тот самый идиотский ужин, который я готовила до того, как по нелепой случайности не отправила Доменико на тот свет, всё ещё догорал на плите. Было бы до слёз смешно сгореть заживо после того, как мы чудом разминулись с пулями.

Влетела на кухню. Ужин превратился в обугленную память о моих кулинарных талантах. С грохотом швырнула сковороду в раковину – пусть знает своё место. Вцепилась пальцами в холодную столешницу, медленно выдохнула. Лёд внутри меня снова затягивался. Но тут я обернулась – и меня передёрнуло. Лужа крови растеклась по всему полу, как дешёвая красная краска, аж до самой гостиной.

— Твою мать, только не это.

Сорвала полотенца с крючка у плиты, упала на колени и принялась яростно стирать кровавые улики. Мои тонкие бледные руки были перепачканы в крови Доменико –чужой, чёртовой, проклятой крови. Я проклинала себя за слабость, за то, что позволила себе впустить его в свою жизнь, за то, что чуть не убила. И в то же время благодарила небеса, что он всё ещё дышит. Идиотка. Тупая идиотка, которая вытирает пол за своим мучителем.

Наконец, когда весь пол в кухне и гостиной сиял чистотой, а испачканные полотенца полетели в мусорку, я вымыла руки до скрипа и поплелась на второй этаж за пледом. Стоя перед шкафом, я сжала ткань так, что побелели костяшки. Ты сильнее. Ты справишься.

Вернулась в гостиную. Он уже спал. Тяжело, беспомощно, но всё ещё опасно даже во сне. Я двигалась бесшумно, как тень, как хищник, который ещё не решил, жертва перед ним или добыча. Стянула с его ног ботинки –грязные, в пыли и крови. Аккуратно укрыла его пледом, стараясь не касаться кожи.

Замерла. Вгляделась в это бледное, но такое дерзкое лицо. Сердце пропустило удар – пять бесконечных секунд, пока я не заметила, как едва заметно вздымается его грудь.

— Живи, чёрт тебя дери, — выдохнула я едва слышно. — Только попробуй сдохнуть – я лично тебя на тот свет отправлю.

Опустилась в кресло напротив, поджала ноги и закрыла глаза. Сон не шёл. Я не собиралась оставлять его без присмотра. Теперь я – часть его темноты, его страха, его боли. И, кажется, мне это нравится больше, чем следовало бы.

Вы тут? Не вижу ваших реакций! ☹️????????

9.3 Глава: от лица Доменико Романо.

Один грёбаный звонок. Хриплый голос Итана долбит по ушам, как гвозди в гроб:

— Босс, мы её взяли. Везём к тебе.

Я молча сбрасываю. И чувствую, как по губам ползёт улыбка. Волчья. Голодная. Я знал что сучка попытается сбежать. Но не от меня.

Я обожаю бабло. Когда деньги прут рекой – я готов рвать глотки голыми руками, грызть асфальт, топить конкурентов в их же дерьме. Но когда я спустился в этот сраный подвал – всё пошло нахуй. Потому что там стояла не просто тёлка. Там стояла она. Та бешеная сука, что на трассе, без единого, мать её, шанса выжить, скалилась мне в рожу, как паршивая дворняга, защищая какого-то щенка. Та, что готова была выцарапать мне глаза своими когтями – острыми, как бритва.

Я пробил её по всем дырам. Каждую грязную деталь, каждый её сраный шаг. Знаю, чем она дышит, где ночует, кого трахала – а оказалось, что никого. Девка-целка. Папашка не обманул. В девятнадцать – ни одного мужика. Такого у меня еще не было. Только работа, подработка, вечная беготня и мамаша с больничной койки, за которой она жопой рвёт. Забавно. Трогательно, блядь.

— О, да ну нахуй, — прохрипел я, чувствуя, как адреналин вгрызается в кровь. — А я вижу, морда знакомая. — Я растянул губы в усмешке, но в голосе плескался лед. — Значит, ты — погашенный долг. Рыжая лиса. Благодари своего гнилого папашу – он подарил мне тебя, как вещь. Как кусок мяса, который я теперь имею право жрать.

Я навис над ней, впитывая, как под моей тенью закипает её сопротивление. Хрупкая шея, бешеный пульс на виске. Вкусно.

— Сбежать хотела? — я усмехнулся, смакуя её ненависть. — Твой побег кончился, шлюха. Мои псы найдут тебя хоть в преисподней. Запомни раз и навсегда: моё от меня не уходит. Весь этот мир – моя клетка, а ты – мой зверёк.

В ответ – ни соплей, ни дрожи. Только острая, как лезвие, глотка, из которой вылетело:

—Твои люди – шавки, а ты — пустота, — выплюнула она, и каждое слово било наотмашь. — Пошёл нахуй со своей властью. Убей меня, ссыкло, если яйца есть, и закончим этот цирк.

По коже – электрический разряд. Интересно. Сука вырвала скуку из меня щипцами, голыми руками. Я планировал просто грохнуть эту дрянь или для начала прижать к ногтю, вытрясти бабло и выкинуть. Но ее дерзость заставила меня, идти на крайние меры. Быстрый звонок Шандору.

Шандор – конченый пидор, торгует телочками, как мясом в дешёвой лавке, и этот урод уже тащится в моё логово по моему звонку. В место, где стены жрут крики и никогда не отпускают.

— Девственница, говоришь? — Шандор облизнулся, раздевая её взглядом, как грязным ножом.

— Хочешь проверить? — я хмыкнул, не сводя с неё глаз. Внутри всё закипало, но я держал лицо.

— Руки убрал, ублюдок в белом! — выплюнула она ему в харю, едва шевеля онемевшими губами. — Пошёл нахуй, мразь.

Во взгляде – ни страха. Только мёртвая, лютая пустота. И я понял: эта телка – не товар. Она – война. Объявленная лично мне.

— Хочу, — выдохнул этот ублюдок, хищно скалясь.

И тут меня накрыло с головой. Когда этот пидор начал лапать мою лису, когда его поганый язык коснулся её кожи, а она, сука, всё ещё сопротивлялась и слала его нахуй… мой хер встал моментально, твёрдый, как стальной лом, как у грёбаного малолетки, впервые увидевшего бабу. Внутри всё взорвалось дикой, собственнической жаждой. Ярость плескалась через край.

— Остановись, — прорычал я, и в голосе зазвучала смерть. Влажная, липкая, неизбежная.

Плевать, что я выглядел грёбаным пиздаболом перед Шандором. Что он теперь считает меня слабаком. Своё я не отдаю. Никогда. Никому. Я хотел лишь припугнуть её за длинный язык, унизить, сломать – а вместо этого сам сорвался с цепи, как бешеный пёс.

Меня никогда не цепляли бабы. Кроме Килианы, плевать я хотел, кто там раздвигает ноги. Секс – это разрядка, дрочка в тёплую дырку. Но с этой мелкой всё иначе. Хрупкая, невинная, наивная… и этот острый язык, режущий меня вживую, без наркоза. Мои верные шакалы не смеют говорить со мной так, как она. Она дерзит так сладко, что от каждого её слова кровь приливает к паху, а в башке темнеет от желания.

— Хочешь жить — будешь делать всё, что я скажу.

Эта фраза переломила её хребет. Она прогнулась. Я увидел этот слом, и меня долбануло током.

В ту же ночь, едва она переступила порог моего дома, я взял её. Я отымел её так жёстко и одержимо, как не имел никого за все свои грёбаные годы. Маленькая лиса извивалась подо мной, плакала, пыталась вырваться, царапалась – но я брал её силой своей власти, безжалостно и глубоко. Я знал, что она юная, что это её первый раз, что нужно быть аккуратнее… но её проклятая дерзость выжгла во мне остатки человечности дотла. Мне хотелось вбить её в матрас, вбить в себя, заклеймить своим запахом так, чтобы она навеки забыла, что такое свобода.

Она – моя. И теперь этот ядовитый язык будет принадлежать только мне.

Эта рыжая сучка оказалась гребаной бомбой замедленного действия. Я недооценил, насколько глубоко она решила всадить мне нож в спину.

Она ворвалась в мой кабинет, когда мои псы сидели за столом, вгрызаясь в графики поставок и передел зон влияния в Италии. И этот момент она выбрала намеренно – чтобы уничтожить меня при всех.

Стояла в дверях – наглая, дрожащая от злости, в одной моей футболке, которая ебаным образом обтягивала её грудь, так что соски торчали, будто две пули. На голое тело, мать твою. Она знала, что делает.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Она смотрела на меня так, будто уже выиграла. Взгляд – чистый цианид. И начала плевать ядом, выкрикивать какую-то хуйню, обесценивать каждое мое слово перед теми, кто должен целовать мне руки.

Она вскрыла мой авторитет, как консервную банку. Ударила под дыхло, туда, где больно. На глазах у моих же людей.

Я чувствовал, как в жилах закипает адреналин, а пальцы сами сжимаются в кулаки. В комнате повисла тишина – даже эти утырки перестали дышать, ожидая моей реакции.

Она хочет войны? Хорошо. Сука получит такое наказание, что будет молить меня о смерти, а потом благодарить за каждый удар.

Я не просто люблю наказывать – я, блядь, живу этим. Каждый, кто осмелился играть не по моим правилам, должен быть раздавлен. Лично мной. С наслаждением. До хруста костей и сломанной воли.

Я поднялся из кресла, медленно, как хищник перед прыжком. В комнате запахло страхом. Её страхом. И это был лучший запах, который я вдыхал за последние месяцы.

— На колени, — рявкнул я так, что моя рыжая задрожала от страха.

Снова это ебаное сопротивление в её глазах. Но мне было глубоко похуй на её «нет». Я взял её силой, впиваясь в её красивый рот, своим членом, оставляя на её коже свой след. Я хотел сломать её, но вместо этого что-то надломилось во мне.

А потом я охуел от собственной слабости.

Увидев, как она дрожит под ледяными струями душа, захлебываясь слезами, я почувствовал невыносимый укол жалости. Гнилое чувство для такого, как я. Я подхватил её на руки, хотел прижать к себе, согреть, но эта стерва снова оскалилась. А через минуту сдалась, выплескивая всю свою боль, обиду и ярость мне в грудь.

С того дня я дал зарок: не касаться её. Не ломать больше, чем она уже сломана.

Я не появлялся дома неделю. Пропадал в логове клана, перебирая ебаные бумаги, считая килограммы кокаина и проверяя маршруты поставок. Я решал вопросы с кончеными пидарами, которые возомнили себя игроками, и трахал других баб. Трахал жестко, до пустых глаз, лишь бы выбить образ рыжей из головы. Лишь бы не сорваться и не вернуться к ней.

А когда всё же возвращался – держал дистанцию. Ни взгляда, ни слова. Холодная стена. Но она, едва завидев меня, заводила одну и ту же пластинку.

Разговор с матерью.

— Нет, — мой ответ был коротким, как выстрел в затылок.

Правильно это или нет – мне насрать. Я не считал эту женщину матерью. Не одна мать не продала бы своего ребенка, за ебаные долги. И я здесь закон. Захочу – дам вольную, захочу – запру в клетке.

В ответ – истерика, крики и новые порции дерзости. Она провоцировала меня, проверяла предел моего терпения. И я снова сбегал из дома, чтобы не вскрыть ей глотку или не трахнуть прямо на том же ковре, сорвав все запреты.

Телефонный звонок разрезал душные стоны Беллы.

«Доменико»

— Слушаю, — бросил я, закатив глаза, пока эта белобрысая девка заглатывала мой член по самую глотку, стараясь угодить.

«Лука»

— Брат, я возвращаюсь, — раздался в трубке голос младшего.

«Доменико»

— Оу, заебись новость. Я встречу, — ответил я, грубо зарываясь пальцами в волосы блондинки и вжимая её лицо себе в пах.

«Лука»

— Не стоит. Лучше дуй в восточный сектор, там сегодня заезд. Ты – авторитет, твоё присутствие обязательно, — сказал Лука.

«Доменико»

— Буду, — выдохнул я, едва сдерживая рык, когда напряжение в теле достигло пика.

Лука Романо.

Мой младший брат. Единственная родная кровь, которая соизволила вернуться в этот ад спустя столько лет. Я знал, что моему маленькому «рыжему» подарку возвращение этого засранца понравится больше всех.

Я с резким звуком застегнул ширинку, затянул кожаный ремень и выудил из пачки сигарету. Щелчок зажигалки разрезал тишину, и я выдохнул густой сезый дым, кривя губы в оскале, который лишь отдаленно напоминал улыбку. Перед глазами до сих пор стояла картина, как я срываю кулон с шеи своей Лисы. Тонкая кожа, испуганный вздох... Глупая сука. Она даже не вдупляла, что все это время носила на своей шее отпечаток с моей фамилией.

От этой мысли внутри разлилась темная, торжествующая жажда. Улыбка стала шире, превращаясь в зловещую маску. Посмотрим, Лиса, как ты запоешь теперь.

Сделав последнюю затяжку, я вдавил окурок в край урны, словно это была глотка врага. Время поджимало. До этой гребаной гонки оставалось шесть часов, и мне нужен был сон. Но перед тем как провалиться в забытье, я набрал своих псов. Нужно было убедиться, что моя Исабель под замком.

«Дэн»

— Она на месте, босс, — прохрипел Дэн на том конце провода.

«Доменико»

— Сдувайте с нее пылинки, пока я не вернусь. Если она исчезнет – ваши головы полетят первыми, — бросил я и отключился.

Я завалился на кровать в своем логове, накрывшись каким-то дешевым дерьмом вместо пледа. Плевать. В этом месте уют был лишним.

Словно по щелчку, глаза распахнулись. Я схватил ебаный телефон.

«23:03»

Гонка через час. Похуй. Но образ Лисы, запертой в моем доме, вспыхнул в мозгу с новой силой. Мысль о том, что она там одна, беззащитная и напуганная, ударила в пах. Может, ну ее, эту гонку? Рвануть домой прямо сейчас и вбить в нее осознание того, кому она принадлежит? Трахнуть ее так жестко и красиво, чтобы она забыла собственное имя, оставив на ее бедрах синяки в форме моих пальцев...

Резкий звонок от Луки вырвал меня из этой гребаной эротической фантазии.

«Доменико»

— Чего тебе, говнюк? — ответил я, разглядывая татуировки на своей руке, сжатой в кулак.

«Лука»

— Ты приедешь? Или решил соснуть в тепле? — в его голосе сквозила та же наглость, что и у меня.

«Доменико»

— Приеду. Жди, — отрезал я и сбросил вызов.

Вот же засранец. Ни капли не изменился. Весь в тебя, мам, такой же невыносимый.

Я подошел к окну, глядя на ночную Италию. Этот город лежит у моих ног. А вместе с ним – и моя рыжая Лиса.

9.4 Глава: продолжение.

— Ну чё, погнали, блядь, — выплюнул я, срывая ключи с крючка.

Гелик взревел под моими руками, как изголодавшаяся сука, стоило мне вжать педаль в пол. Город расступался перед этим глянцевым монстром; я летел по трассе, чувствуя, как внутри закипает привычный адреналин вперемешку с тяжелым предвкушением.

Двадцать минут – и я на месте. Черный кузов замер, выплевывая облако дыма. Я вышел из машины, чеканя каждый шаг по разбитому асфальту. Лука уже ждал. Мой младший брат, который вырос далеко от меня, из-за моей жестокости.

Я подошел вплотную, нависая над ним всей своей тяжестью, блядь, чтобы он каждой клеткой, каждым вдохом чувствовал. Здесь он под моим прицелом. Мои пальцы, словно стальные тиски, впились в его загривок. Резкий рывок на себя – и я смял его в жестком, сука, болезненном объятии. Я вбил кулак ему в лопатку так, чтобы дух вон, чтобы легкие на мгновение превратились в пустой хлам. Это не была нежность. Нахуй нежность. Это была проверка на прочность: не превратился ли он в сопливую тряпку, пока я не смотрел.

— Ну здорово, родная кровь, — прорычал я ему прямо в ухо, обжигая кожу дыханием.

— Привет, Босс, — Лука оскалился. Он даже не дернулся от боли, только в глазах полыхнуло то же чертово безумие, что выжигает меня изнутри. Наш семейный почерк. Наше проклятие.

Я отстранился, но когти с его плеча не убрал. Сжал пальцы до белых костяшек, проверяя его на излом. Хрустнет или выстоит?

— Вымахал, ебать тебя в рот. Дай-ка гляну, — я выдавил подобие оскала, который у нормальных людей зовется улыбкой, но у меня это был хрип хищника перед броском. — Красавец. Весь в старшего брата. Такой же отбитый на всю голову.

Лука ухмыльнулся, демонстрируя свои идеальные зубы. Сукин сын знал свою цену и знал, как он похож на меня.

— Стараюсь соответствовать твоей дурной славе, — бросил он, глядя мне прямо в душу, не отводя глаз. Дерзость текла в его жилах вместо крови. — Ученик достоин своего учителя, разве нет?

— Посмотрим, — я наконец отпустил его и шагнул к его тачке, по-хозяйски окинув ее взглядом. Ламборгини. Хищный кусок металла, идеально вписывающийся в этот хаос. — Нихуя себе аппарат. Давно прибарахлился?

— Месяц назад, — Лука подошел ближе, вытаскивая из кармана пачку сигарет. — Только с конвейера выгнал. Охуенная, да?

— Четкая, базару нет, — я обошел машину спереди, рывком открыл водительскую дверь и заглянул в салон, пахнущий дорогой кожей и адреналином.

— У тебя тоже тачка заебанская, — ответил Лука, по-хозяйски облокачиваясь на капот своей Ламбы. — Прям личит тебе. Твое лицо в металле.

— Ой, да брось. Этот буйвол прошел со мной через огонь, воду и гору трупов. Пока не подвел, — я захлопнул дверь его тачки с тяжелым звуком, похожим на выстрел.

Я встал рядом с ним, плечом к плечу, чувствуя, как трибуны вокруг начинают заполняться безликим стадом.

— Ну, рассказывай, надолго приехал? — спросил я, не глядя на него, и бесцеремонно вытянул сигарету прямо из пачки в его руках.

— Навсегда, — бросил он, щелкнув зажигалкой. Густой дым повалил из его рта.

— Навсегда? А как же… — я осекся. Хотел напомнить про всё то дерьмо, что осталось позади, но решил не ворошить могилы. Если он забыл прошлое – то я рад этому.

— Я рад, что ты остаешься. Без братской силы хуево живется, — ответил я, глядя, как толпа на трибунах шумит, предвкушая зрелище.

— Я хочу продолжить учебу здесь, — Лука затянулся, и его взгляд превратился в ледяную сталь. Расчетливый. Холодный. Как у того, кто уже просчитал все ходы на три шага вперед. — Но при этом я хочу быть с тобой в деле. Ты понимаешь, о чем я, брат?

Я всмотрелся в него. Передо мной стоял не просто младший брат, которого я когда-то вытаскивал из детских передряг. Я видел свое продолжение. Свою тень. Свою правую руку, которая готова рвать глотки так же, как и я.

— Наконец-то ты вычистил из своей башки всю эту мусорную хуйню и вернулся в строй, — процедил я, прожигая его взглядом. Последняя затяжка – огонь обжег легкие, и я швырнул бычок под ноги. Тот рассыпался искрами в дорожной пыли, словно сдохшая звезда. — Учеба, значит. И на кого же ты намылился поступать, пацан?

Лука дернул уголком губ. Почти незаметно. Почти.

— На копа.

Я замер. А потом натурально, без всяких понтов, охуел.

— На кого? — переспросил я, медленно повернув голову, будто расслышал неправильно.

— На агента государственной полиции, — бросил он, глядя мне прямо в глаза. Без страха. Без тени сомнения. Ну сука, красавчик.

— Охуенно, братец. Значит, теперь будешь своих же грузить? — усмехнулся я, но внутри всё закипало адской смесью гордости и лютой злобы. — Папаша мусоров, блядь.

Долбаная ирония судьбы: сын родного отца идёт в менты. Наша семейка – прогнивший до основания ствол, а он хочет стать тем, кто пытается этот ствол выкорчевать.

Лука сплюнул под ноги, даже не моргнув:

— Да брось, это всё для галочки. Мама всегда хотела, чтобы один из нас учился. Добивался успеха без людской крови на руках. Я уже на третьем курсе. И закончу здесь. Если ты, конечно, не против, — в голосе ни тени сомнения.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я впился в него взглядом. Смотрел – и видел зверя. Молодого, острозубого, голодного. Мой брат. Только прикидывается пай-мальчиком.

— Ах ты ж сука... — выдохнул я, чувствуя, как челюсти сводит от ярости. — Значит, на моих руках – людская кровь, а на твоих – знания и доброта, да? — язвительно, почти шипя, выплюнул я, и в голосе зазвенела сталь.

— Я не это имел в виду... Не злись, — Лука заметил, как я закипаю, и попятился.

— Да похуй! — рявкнул я так, что он вздрогнул. — Учись, блядь. Всё, что в башку вобьешь, — пригодится. Главное, что ты теперь рядом, сука. А не где-то там, в своем ебаном мире иллюзий. — Голос сел на хрип, сорвался почти на рычание.

Лука коротко, хищно оскалился – едва заметно, но я уловил этот волчий оскал. Наш. Кровный. Я кивнул сам себе и снова отвернулся к трассе.

Там, за бетонными ограждениями, уже заводили свои двигатели смертники. Рычали, как цепные псы перед боем. Задыхались от адреналина, от предвкушения. Через пять минут – заезд на гребаных байках. Скорость. Риск. Кровь.

Зрелище для тех, кому жить надоело... или для тех, кто хочет умереть красиво, в огне и реве моторов.

Я плотоядно усмехнулся.

К нам, виляя хвостом, подошел организатор «Агрес», пол именем Арман. В глазах – подобострастие, в каждом жесте – желание лизнуть зад тем, у кого в руках реальная власть. Он протянул руку сначала мне, затем Луке.

— Приветствую, господа, — его голос так и сочился фальшивым почтением.

— Здарова, — я сжал его ладонь так, что костяшки хрустнули. Чисто ради профилактики.

— Привет, — холодно бросил Лука, даже не удостоив его взглядом.

— Рад, что составляете компанию. Для нас это, мать его, чертовски важно, — засуетился Арман.

— Кто сегодня рискнет сломать себе шею на потеху толпе? — я скрестил руки на груди, чувствуя, как внутри закипает привычное раздражение.

— Парень и девчонка. Пацан участвовал раза три, выгрызал победу зубами… А девка – это просто пиздец. Профи. Рвет всех в клочья в каждом заезде, будто у неё вместо крови чистый нитрометан.

— Как её зовут? — Внезапный, как выстрел в упор, вопрос Луки заставил меня напрячься.

— Девчонку? Кристи, вроде... — неуверенно выдал Арман.

Я повернулся к брату, скривив губы в издевательской ухмылке.

— Хочешь поставить на эту сучку? Решил слить бабки на бабу за рулем, Лука?

— Забудь. Просто спросил. Одна моя знакомая тоже любит играть со смертью в таких дырах, — отрезал он, но я видел, как потяжелел его взгляд.

*

Не моя ли Лиса это случайно?* — мелькнула в голове непрошеная мысль, от которой в груди стало тесно.

И тут на старт выкатился черный байк. Мощный, агрессивный, он ревел так, будто хотел разорвать эту ночь. Но не байк заставил меня замереть. Она.

Эта дрянь была в моих, сука, вещах. Моя олимпейка висела на её плечах как трофей, а под глянцевым черным шлемом скрывался дьявол, которого я приручал для себ. Охуел ли я? Охуел – это слабо сказано. Я был в гребаном бешенстве.

— А вот и она, — Арман кивнул в сторону стартовой линии, не замечая, как я сжимаю кулаки до белых костяшек.

— Кристи? — мой голос прозвучал как рычание цепного пса.

— Нет, эта не Кристи. У той байк зеленый, да и гоняет она попроще. А эта… эта появилась из ниоткуда.

Я смотрел на её спину, на то, как она уверенно держит руль, и чувствовал, что этот заезд закончится либо её триумфом, либо моей расправой прямо здесь, в этой пыли.

Я не отрывал взгляда от этой лисы – прикипел, как варёный к сковороде. К старту подкатил ещё один дохляк на фиолетовом байке. Хуй знает, что там у них стряслось, но моя сучка выкинула ему средний палец и рванула навстречу ветру, будто сама смерть за ней гонится.

— Ну просто огонь, а не девка, — хрипло выдохнул Арман, пялясь на эти ёбаные гонки.

Внутри у меня всё горело. Хотел подойти и вышибить мозги этой твари. Но с другой стороны – пиздец как заводило, когда она утёрла нос этому сопляку. Каждый её рывок – удар тока мне в пах.

Я продолжал пожирать глазами этот шедевр, пока моя рыжая бестия не прорвала финишную черту. Гордость, злость и ёбаное возбуждение драли нервы в клочья. Обернулся к Луке – тот стоял завороженный, как баран на новые ворота, пялился на мою Исабель.

«Пора знакомить семью», — прошипело в башке.

Но тут до меня долетели вопли этого поца и моей лисицы. Я рванул туда и увидел, как моя дикая кошка готова разъебать обидчика в хламиду. Но стоило ей заметить меня – она сразу сжала задницу. Боится? И правильно. Знает, что за такое будет наказание.

Я разгрёб этот ёбаный цирк, а потом начал знакомить голубков. Оба офигели так, что чуть челюсти не потеряли. Я знал: Лука не полезет к моему – слишком хорошо меня знает. Но решил наглядно продемонстрировать, кому эта тёлка принадлежит.

А следом пришло наказание. Я взял её на своей тачке – жёстко, грубо, так, как хочу. Пусть все видят. Мне похуй. Я покажу каждому ублюдку, чия она.

Снова слёзы. Сопротивление. Дерзкий взгляд этой лисы. Моя. Только моя, сука.

Закончив с наказанием, я зашвырнул её в тачку. И вот тут начался настоящий пиздец.

— Тачку водить умеешь? — спросил, нажав на газ.

— Умею.

— Садись, — бросил я ключи.

Чёрт возьми, эта панда реально села за руль. Я сидел рядом и просто охреневал, но кайфовал так, что зубы сводило. Она умеет удивлять, тварь. А ещё – держать слово. В мире, где каждый второй готов продать мать за лишний час жизни, это качество стоит дороже золота. Особенно когда час назад эта же девчонка рыдала у меня на коленях, разбитая, слабая, почти мёртвая.

Приехали домой. И начался полный анархический пиздец, который я, блядь, не мог предсказать, даже если бы захотел.

Без капли сомнений, без тени страха она направила нож в меня. Я смотрел на лезвие и думал:

«Ну давай, струсишь. Не сделаешь. Баба же, тряпка».

Я, мать твою, был уверен – она не сможет. Потому что никто никогда не мог.

Но я ошибся.

Лиса воткнула сталь мне в живот – ровно, холодно, будто резала масло. В её глазах не дрогнул ни один мускул. Ни страха. Ни жалости. Ни сомнения. Я смотрел на неё, чувствуя, как растекается тёплая кровь, а в груди разрастается что-то чёрное, тяжёлое, звериное. Уважение. Настоящее, дикое, первобытное.

Не каждый мужик способен отвечать за свой базар. Не каждый убийца, готовый марать руки, сможет заколоть человека, глядя ему в глаза. А эта девочка – смогла. Воткнула и даже не моргнула. Ни слезинки. Ни дрожи в пальцах.

А потом, сука, ещё и заштопала меня. Сама. Никто не учил – взяла иголку, грубо, по-живому, но надёжно. Как зверь, который зализывает раны своего хищника.

Я смотрел на её руки, перепачканные моей кровью, и понимал: эту суку я не отпущу никогда.

Эта девчонка – не как все. Она особенная. Спустя столько лет после Килианны, после всего того, что я пережил, она умудрилась удивить меня. Сломать шаблон. Вонзить нож в мою уверенность и заставить сердце биться быстрее.

Теперь я знаю точно: Лиса – моя. И горе тому, кто посмеет к ней прикоснуться.

9.5 Глава: от лица Исабель Альва.

Я очнулась от грёбаного шороха – этого мерзкого, сиплого дыхания, будто смерть уже сидит у меня на закорках и дышит перегаром в ухо. Распахнула глаза – и меня просто вынесло в осадок. Этот придурок, этот гребаный мафиозный недобиток Доменико реально пытался встать. Ну пиздец. Просто пиздец. У него, блядь, кишки наружу не вывалились только чудом, а он туда же – геройствовать.

Я взлетела, как ошпаренная кошка, вцепилась в его ебучие плечи – под пальцами сразу почувствовала эти стальные канаты мышц, от которых у меня самой коленки задрожали. Сука, даже раненый, он оставался гребаной горой.

— Стой, я помогу тебе, — прошипела я, пытаясь приподнять эту тушу. Зубы сжала так, что челюсть заныла.

— Нахуя? — он поднял на меня взгляд. Тяжелый, жгучий, как расплавленный свинец. И от этого взгляда у меня всё внутри перевернулось, сжалось в тугой узел.

— В смысле «

нахуя

»? — я дернула плечом, отворачиваясь, потому что если бы я продолжила смотреть в эти глаза — я бы просто сломалась к хуям. — Ну, как бы это я тебя, блядь, ну... ты, понял. Не помнишь что ли ? Я, сука, собственноручно чуть не отправила тебя на тот свет.

— И че, совесть мучает?.. — он вдруг хрипло рассмеялся. И этот смех – низкий, злой, предупреждающий — прошелся по моей коже, как лезвие.

— Угу, она самая, — выплюнула я, сверкнув глазами. — У меня она хотя бы есть, в отличие от тебя, грамила конченый. Давай, блядь, помогай, а не ржи! Ты вообще-то не сорок килограмм весишь, мудак! — рявкнула я, осколком взгляда резанув его по лицу. Но потом опустила глаза – потому что поднимать эту гребаную гору мяса было реально пиздец как тяжело.

Я кожей чувствовала, как он сверлит меня взглядом. Знала: сто процентов, у него в башке сейчас мысль:

«Зарезала меня, сука, и теперь еще выебывается».

Но он молчал. И я молчала. Потому что это было написано у него на лице крупными буквами. Решила не дрочить ему нервы. Пока что.

— Вот так, умница. Ты куда вообще собрался, нахер? — выпалила я, когда наконец поставила его на ноги, вцепившись в него, как клещ. Я чувствовала, как его тело вибрирует от напряжения, как он опирается на меня, и от этого по спине бежали мурашки.

— В сортир. Ссать хочу, — бросил он без тени смущения. Как будто сообщил, что сейчас пойдет убивать кого-то. Спокойно так, буднично. Меня аж перекосило.

— Чего? — я аж подпрыгнула. Глянула на него снизу вверх — и тут же, нахер, отпустила. Его тело качнулось, он чуть не рухнул, и мне пришлось снова подхватить его, обхватив за талию, чтобы этот долбоёб не грохнулся и не размазал свои мозги по паркету.

— Только не говори, что я буду вытирать тебе жопу, — прорычала я, глядя в пол. Потому что если бы я подняла глаза, он бы увидел, как у меня, сука, щёки полыхают огнём. Стыдно? Нет. Злость – да.

— Посмотрим, — усмехнулся он. И этот тон – спокойный, уверенный, с хрипотцой — был хуже пощёчины. Он знал, что делает. Знает, как меня вывести.

Мы медленно поползли в гостевой санузел. Я чувствовала себя последней дурой, которая тащит на себе гребаного мафиози, пока он дышит мне в затылок и молча ржёт над моей злобой. Его дыхание –горячее, тяжёлое – обжигало мне шею. И от этого у меня всё внутри переворачивалось, сжималось, требовало... чего-то. Чего-то, чего я сама боялась.

Я впихнула его в дверной проём. Он вцепился в косяк, как тонущий в последнюю доску. Я отдёрнула руки, будто обожглась, и отступила на шаг.

— Справишься сам, герой? Или мне ещё и член тебе поправить? — выплюнула я, скрещивая руки на груди, чтобы он не видел, как дрожат пальцы. Чтобы он не видел, что я боюсь. Не его. Себя.

Он медленно развернулся ко мне. Опираясь спиной о стену, он выглядел как хищник, который только притворяется раненым. В темноте коридора его глаза блеснули, как у зверя перед прыжком.

— Зайди, — сказал он тихо. И от этого голоса у меня мурашки побежали по хребту, сука. Холодные, острые, как иглы.

— Чего? — я дёрнулась назад. Сердце заколотилось где-то в горле.

— Я сказал: зайди. И дверь закрой, — он мотнул подбородком, и я увидела, как на скулах заходили желваки. — Если ты уже решила меня пасти, то досматривай до конца. А то вдруг я грохнусь и расшибу себе ебало об твой идеальный кафель. Не хочу, чтобы ты потом остаток жизни дрочила в клетке.

Я злобно влетела внутрь. Хлопнула дверью так, что штукатурка посыпалась. Прислонилась спиной к холодной поверхности и уставилась в пол. Только бы не смотреть на него. Только бы не видеть, как он там мучается.

Он тем временем кое-как справился с джинсами. Я слышала, как звенит пряжка ремня. Как шуршит ткань. Как он выдыхает сквозь зубы, когда боль простреливает бок. Каждый звук отдавался у меня внутри, как удар тока.

— Ну что, наслаждаешься шоу? — бросил он, даже не обернувшись. В голосе – сталь, насмешка, ледяное презрение, будто он говном меня поливает. Он прекрасно знает, что я смотрю. Вернее, не смотрю – пожираю взглядом каждый его грёбаный сантиметр, каждую чёртову линию этого тела, от которого у меня мозги плавятся. Слушаю так, будто без этого звука сдохну нахуй.

— Да пошел ты козёл, — рыкнула я, но голос предательски сел, сорвался в хрип, выдал меня, дрожащую. Внутри меня взбесившаяся сука завыла от бессильной ярости, раздирая грудную клетку когтями.

И сука, как специально, он резко развернулся. Я дёрнулась, чуть не рухнула – думала, он сейчас грохнется, скотина. Не успела отвести взгляд, и передо мной – весь он, мать его. Узкие бёдра, твёрдый пресс, и этот член. Огромный, налитый властью и похотью, пульсирует в полутьме, как зверь в клетке. Тяжёлая, животная сила, от которой встаёт дыбом каждая волосинка. Воздух спёрло нахуй. Я машинально схватила его за локоть, чтоб он не упал – твою мать, зачем я это сделала? – и наши взгляды впились друг в друга, как клыки голодных тварей. В его глазах – ледяная усмешка, чувство полного, бескомпромиссного превосходства. Во мне – обжигающая смесь ненависти, боли и этого липкого, низменного желания, от которого хочется выть, кусаться и размазывать его по стенке.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он медленно склонился к моему уху, опаляя кожу адским дыханием, и я почувствовала его запах.

Он медленно наклонился, опалил ухо дыханием, от которого кожа вспыхнула.

— Трепыхайся, рыжая. Я обожаю смотреть, как ты дрожишь передо мной.

— А ты, я смотрю, любишь целовать унитаз, — процедила я сквозь зубы, рванула руку в сторону и врезалась спиной в стену.

Он спустил воду. Повернулся. Медленно, вальяжно, опираясь поясницей на раковину. Между нами – полшага. Я вижу, как ему тяжело дышать, как рана жрёт его изнутри, но он всё равно сверлит меня взглядом сверху вниз. Чувствую, как пульс долбит в шее, как губы дрожат. Знаю – он видит всю эту херню.

— Помоги. — Без просьбы. Приказ. Гвоздём в крышку.

Я задрала подбородок, впилась взглядом. В его глазах не похоть. Усталость. И какая-то хрупкая, опасная нежность, от которой у меня внутри всё переворачивается и летит к чертям.

— Да без проблем, — выдавила я, кривя губы в усмешку. — Только не обоссы меня от боли.

Он качнулся вперёд – я автоматически подставила плечо. И тут же оказалась в кольце его рук. Он навалился, горячее дыхание обжигает макушку, пальцы впиваются в талию так, что, сука, синяки останутся.

— Ты пахнешь вишней, — выдохнул он мне в волосы.

— А ты – конченым мудаком, прекрати меня нюхать — огрызнулась я, чувствуя, как внутри всё рушится к хуям собачьим.

— Вкусная, — не унимался он, вжимаясь носом в мои волосы.

— Заткнись, дебил, — рявкнула я, дёрнув головой, но он продолжал пожирать меня взглядом.

Дотащила до дивана и швырнула его. Он зашипел, когда бинты прилили к ране. Пришлось резать, мать их. Ножницы скользили по мокрой от крови марле, а я вцепилась зубами в губу, чтобы не пялиться, как под моими глазами ходит его пресс, как вздуваются вены на руках, которыми он крошит подушку до треска.

— Не дёргайся, твою мать, — процедила я, хотя пальцы тряслись, как в агонии. — Бывало и хуже. Намного хуже.

— Колыбельную ещё спой, сестра милосердия ебаная, — выдохнул он, скалясь в кровавой ухмылке. — Я тебе что, подопытный кролик?

Я рванула последний лоскут ткани. Передо мной открылся порез – глубокий, ровный, исполосованный, нанесённый моей рукой. Края уже налились тёмным, мясо выворачивало наружу, кровь сочилась липкая, густая, тёплая, как растопленный воск. Я смочила бинт перекисью – и вдавила в рану со всей дури. Он вздрогнул, выгнулся зверем, и выматерился так, что стекла в доме, блядь, завибрировали.

— ТИХО, я сказала, — я надавила ещё сильнее, пальцы вошли в его плоть, прямо в горячее, дышащее мясо. Он дёрнулся уже не от боли – от бешенства. От желания разорвать меня голыми руками и ткнуть лицо в эту кровавую кашу.

— Ты специально, лиса? — голос низкий, хриплый, звериный. Дрожь в нём – не страх. Ярость. — Специально меня мучаешь?

— Если только чуть-чуть, — усмехнулась я, хотя в глазах темнело. Чувствовала его запах – разгорячённый, солёный, дикий. Чувствовала, как под моими пальцами ходит его рваное дыхание, как напрягаются мышцы пресса, когда я касаюсь поясницы. Мой рот пересох.

Он вдруг перехватил мою руку – резко, сильно, пальцы впились в запястье так, что хрустнули кости. Я замерла. Его глаза почернели. Зрачки расползлись – и я увидела там не боль. Голод. Чистый, животный, нечеловеческий голод.

— Хватит трястись надо мной, — рявкнул он. — Садись.

Дорогие мои читатели! ❤️

Я с радостью наблюдаю, как растет число прочтений, и искренне благодарю каждого за внимание к моим историям. Ваша поддержка очень важна – не забудьте поставить звездочку, подписаться, оставить отзыв и добавить книгу в свою библиотеку.

Поверьте, впереди будет еще интереснее!????????????

10.1

Я не успела рта раскрыть – он рванул меня вниз, и я оказалась верхом, бёдрами впечаталась в его бёдра. Бинт выпал, рана осталась открытой, кровь потекла по животу, но ему было плевать. Он сжал мои бёдра ладонями до синяков – и я почувствовала, как подо мной каменеет его огромный хер. Сквозь джинсы, сквозь его гребаную олимпийку, сквозь всю херову реальность, где он – враг, а я – та, кто его резала и, блядь, буду резать снова. Член – железный, горячий, упирается в меня, прожигает до самых костей.

— Ты охренел? — выдохнула я, но голос сорвался, и я сама невольно качнулась вперёд, вжимаясь в него, чувствуя, как внутри всё обжигает адским огнём.

— Охренел, — выплюнул он, закинув руки за голову и глядя на меня снизу вверх с такой наглой, ебанутой улыбкой, что пальцы сами сжались в кулаки – захотелось размазать эту рожу по стене. — Ну-ка колись, Лиса, где штопать так научилась? Чё-то не припомню, чтобы в твоей гребаной биографии было написано, что ты владеешь опытом хирурга, — процедил он, не сводя с меня глаз. А потом он убрал ладони с головы и запустил их под мою олимпийку, играя с краем ткани, заползая под неё, обжигая кожу до мурашек. — Так колись: анатомичку в медицинском на отъебись слушала или на собственной шкуре уроки брала, сука?

— Хуёвая у тебя биография, значит! — рявкнула я, закусив губу до крови и продолжая водить сухим тампоном по его ране с такой злостью, что он дёрнулся.

— А где тогда училась? — он не унимался, сверля меня глазами, в которых плясал ад. — И дай сигарету. Курить хочу.

— Заткнись пожалуйста! — бросила я, достав новый бинт из бокса, и, высунув язык, скорчила такую деланную, детскую, пиздатую гримасу, что он, вопреки всему, засмеялся — низко, хрипло, мерзко. — Какой курить, ёбнулся? Лежи смирно, пока я тебе вторую дырку не прорезала – симметричную. Будешь красивым трупом, блядь.

Его горячие пальцы впились в мою поясницу, вжали в себя, и внутри меня всё оборвалось, провалилось в пропасть. Я замерла, тяжело дыша, чувствуя, как его дыхание обжигает шею.

— Не трогай меня! — крикнула я, но голос предательски дрогнул, выдавая всё то, что я пыталась задушить внутри.

— А то что? Зарежешь ещё раз, а потом снова заштопаешь? М? — он произнёс это игриво, своим хриплым, как наждак, голосом, и я почувствовала, как его пальцы сжимаются. — Ну давай, Лиса. Что ты сделаешь? Кишка тонка?

— Я не просто зарежу тебя, — выплюнула я. — Добью. До конца. Вскрою глотку и буду смотреть, как твоя чёрная кровь вытекает на пол.

И я со всей силы надавила пальцами на рану, которую только что обработала. Доменико вскрикнул, закатив глаза, тело выгнулось дугой, на лбу вздулись вены.

— СУКА! — выбросил он, корчась от боли. — СУ-У-У-У-У-УЧКА!

Но я не остановилась. Я своими тонкими пальцами вцепилась в его огромную, жилистую шею, сдавила так, что он захрипел, чувствуя, как под кожей бьётся его пульс — бешеный, бешеный, как сердце загнанного волка.

— Теперь ты знаешь, что я могу с тобой сделать, — выплюнула я ему в лицо. — Я – твой личный ад. Привыкай, ублюдок.

Но вместо боли и понимания в глазах Доменико я увидела смех. Чёрный, дикий, безумный. Глаза горели огнём.

— Ты охуенная, — выдохнул он сквозь сжатые зубы. — Просто охуенная.

И, схватив меня одной рукой за макушку, рванул к себе, впечатываясь в мои губы поцелуем – злым, жёстким, солёным от крови и пота. Его язык ворвался в мой рот, как нож, и я не отшатнулась.

— Отпусти, — прошипела я, впиваясь зубами в его нижнюю губу не для грёбаного поцелуя, а чтобы он сдох и отвалил. Металл на языке – его кровь, моя, плевать. Он зарычал мне в рот, и это не предупреждение, сука, а клятва. Ладонь скользнула мне под олимпейку, сжала позвоночник так, что я выгнулась дугой, вжимаясь в него, чувствуя, как пальцы оставляют пятна на спине.

Я оторвалась, хватая воздух ртом, и уставилась в его чёрные, расширенные зрачки. Между нами – ни слова, только хриплое, рваное дыхание и запах пота, крови, грёбаного озона.

— Ты хоть въезжаешь, что я могу тебя прикончить? — выдохнула я шёпотом, но это прозвучало как грёбаная ласка.

— Не сможешь, — он усмехнулся уголками губ, и в этой усмешке мелькнуло что-то хищное, если не знать, какое чудовище там прячется.

Одним движением он перевернул меня, вжимая спиной в диванные подушки, и навис сверху, закрывая собой грёбаный свет. Забыв о боли.

— Доменико, нет! — крикнула я, толкая его в грудь.

— Цццц, лиса.

Он медленно расстегнул джинсы, не сводя с меня глаз. Смотрел, не моргая, и я видела, как в его зрачках полыхает ад. Я провела пальцами по выступающим костям таза, ниже, по животу, обходя рану, чувствуя, как мелко дрожит его кожа под моими пальцами. А потом со всей дури всадила кулак ему в пресс, надеясь сбежать. Но моя жалкая попытка рассыпалась в херню.

— Неа, не так просто, рыжая, — сказал он, раздвигая мои ноги своим коленом.

— Ты истечёшь кровью, если продолжишь, — выдохнула я.

— Значит, перевяжешь снова, — рыкнул он мне в шею, и от его голоса у меня подкосились локти.

— Я серьёзно, Доменико, блядь.

— Я тоже, — он рванул пальцами в мою плоть. — Если я сдохну, то только внутри тебя, лиса.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Хочу тебя, — сказал он, и в этих словах не было, сука, вопроса. — Приказ. — Слышишь? Пиздец как хочу, лиса. До скрежета, до ломоты в зубах.

— А я тебя, нет! — выкрикнула я, злобно выкручиваясь под ним.

Он, не сказав ни слова, впился в мои губы, целуя их. Я пыталась вывернуться, отвернуться, но из его сильных, властных рук хер вырвешься. Одним грубым движением он вошёл в меня своим огромным, вздутым от возбуждения членом, разрывая меня изнутри и заставляя забыть, как дышать.

Внутри меня взорвалась, мать её, вселенная. Я вцепилась ногтями ему в спину, оставляя кровавые борозды – пусть знает, сука, что я не безвольная кукла. Закусила губу до крови, чтобы не заорать в голос, но горло само выдало сдавленный, животный стон, который он явно ждал. Он двинулся во мне – медленно, тягуче, будто пробовал на вкус каждый грёбаный миллиметр моего сопротивления. Я ненавидела его до скрежета зубов за то, как он умел ломать мою волю одним лишь присутствием.

— Смотри на меня, — рявкнул он, впиваясь пальцами мне в челюсть, сжимая так, что хрустнули кости, и грубо поворачивая моё лицо к себе. — Смотри, тебе же нравится, я вижу как ты вся течёшь, как хочешь меня, рыжая.

Я распахнула глаза, полные слёз бессильной злобы, и встретила его взгляд. Там, в черноте его зрачков, плескалось что-то древнее – голод, собственничество, проклятие. Он вбивался в меня жёстче, быстрее, с каждой секундой ломая остатки гордости. Я перестала понимать, где кончается боль и начинается чёртово наслаждение – они сплелись в один тугой, пульсирующий узел внизу живота.

— Ненавижу тебя, тварь, — выдавила я, чувствуя, как голос срывается в хрип.

— Знаю, — выдохнул он мне прямо в губы, и в этом «знаю» было столько грёбаной власть , что я чуть не разрыдалась от бессили. — Но ты моя. Смирись.

Его ритм сменялся каждый толчком. Он двигался во мне – грубо, ритмично, безжалостно раздвигая мои бёдра шире, вбиваясь до самого основания. Я обхватила его ногами, притягивая ближе, глубже, наплевав на все свои «

отвали

» и

«руки убрал

». Моё тело предавало меня с каждым толчком, с каждой дрожью в пальцах, с каждым сбитым, влажным вздохом.

— Кончи для меня, — прорычал он мне в ухо, прикусывая мочку до крови, слизывая капли языком. — Сейчас, блять, кончи.

И в этот гребаный момент в гостиную, мать его, ввалился Лука.

Я замерла, сердце ухнуло куда-то вниз. Он застыл на пороге, увидел нас – меня, разложенную на диване, с задранной олимпейкой полностью в поту и крови, Доменико, нависающего сверху – и сразу же отвернулся. Прокашлялся, пробормотал что-то невнятное и выскочил из комнаты, хлопнув дверью.

— Остановись! Хватит! Прекрати, БЛЯДЬ! — заорала я, вцепившись ему в грудь, пытаясь оттолкнуть, но он даже не шелохнулся. Только сильнее сжал мои бёдра, впечатывая меня в диван. — Ты что, совсем охренел?! Пусти!

— Че хочешь, чтобы он тебя трахнул? — прохрипел он мне в лицо, и в голосе звучала такая лютую злоба, что у меня кровь в жилах застыла.

— Пошёл ты! — крикнула я, но он только усмехнулся и снова вбился в меня – на всю длину, грубо, до хруста.

Из глаз снова брызнули слёзы –от унижения, от боли, от того, как сильно я хотела уничтожить его, эту мразь. Я закрыла глаза, полностью проваливаясь в то, что происходило. В голове билось только одно: как же стыдно.

Через минуту или десять – я потеряла счёт времени – Доменико наконец зарычал, выгибаясь дугой, и кончил, выплёскивая горячую сперму мне на живот. Звук был животный, грубый – рык хозяина, пометившего свою территорию.

Я лежала, тяжело дыша, чувствуя, как его семя стекает по коже, и думала: "

Ну здравствуй, новый круг ада".

10.2

Я размазанной лужей валялась на этом грёбаном диване – липкая сперма Доменико засыхала на коже липкой коркой, и каждое движение отдавало тошнотой. Внутри всё выворачивало наизнанку, кишки скручивало узлом от унижения. А он уже натягивал штаны на свой сраный член, даже не взглянув в мою сторону. Раз – и трахнул. Раз – и вышвырнул, как грязную тряпку. А ведь я начала думать что он меняется. В башке долбило, как молот:

*Лука. Видел. Всю эту херню. Твою мать, он видел каждую секунду, каждую каплю моего позора.*

— Ты конченый ублюдок, — выдохнула я, рванувшись сесть и одернув олимпийку. Конечности дрожали: фаланги не слушались. Внутри бушевало – гнев перехлестывал край, сжигая легкие.

Он крутанулся. Черные глаза – бездонные, как пропасть, в них клокотала лютая, звериная ярость. Я вдавилась в обивку дивана, позабыв дышать. Миг – и мне почудилось: он прикончит меня. И, блядь, я бы не охренела.

— Заткни свою ебаную пасть и замотай мне дыру, — бросил он сквозь зубы. И лишь тогда я узрела: из бока хлестала алая жижа, там где я оставила порез – темная, густая, правая ладонь багровела до локтя.

— Подохнешь – и пофиг, — прошипела я в ответ, впиваясь взором в его зрачки. В гортани плескалась желчь.

Доменико метнулся ко мне с такой прытью, что я не успела моргнуть. Кулак впечатался в обивку дивана у моего виска – с таким грохотом, что пружины взвыли. Я вся дернулась – сердце пропустило такт, а затем заколотилось в горле. Его татуированная лапища грубо вцепилась в мое запястье, сдавила до хруста и рванула вверх, вынуждая подняться.

— Отпусти, сучара! — зашипела я, пытаясь выскользнуть.

А он лишь разжал ладонь. Нагло. Усмехаясь. Я рухнула на колени, и пол болезненно встретил мои суставы – искры из глаз. Позор разъедал нутро, словно кислота. В глазах предательски защипало, однако я стиснула зубы до скрежета.

— Рыжая сука, я твой ядовитый язык вырву на хер, поняла, шваль? — голос низкий, вкрадчивый, взбешенный до предела. Он даже руку от раны убрал, чтобы вцепиться мне в челюсть. Его пальцы стиснули скулы до хруста, я вскрикнула сквозь зубы и вскинула голову – встретила его черный, испепеляющий взор.

— Пошел в пизду, — бросила я вызывающе. Слюна брызнула ему в лицо.

— Вот же блядь, — выдохнул он, вдавливая мою челюсть сильнее, почти до треска костей, а затем с размаху влепил мне пощечину. Горячая пульсирующая боль онемела половину лица, я подняла взгляд – глаза горели. Я молчала, но смотрела в ответ, не отрывая взгляда – пусть видит, что я жива.

Он наклонился ниже, рыча мне в лицо – так близко, что я ощущала запах крови и металла:

— Еще раз пискнешь – пожалеешь, что на свет родилась. А дыру перевяжешь, иначе, клянусь, я выбью из тебя твою ебаную наглость. Ты меня усекла, тварь?

Что ж, он плохо знает мой нрав. Сказала нет – значит нет. Не видать ему бинтования. Пусть истекает рубином, как свинья под ножом, и подыхает на этом гребаном полу. Раз трахаться может – значит и забинтоваться сможет. Я вскочила и метнулась в свою комнату на второй этаж, но он успел: схватил меня за предплечье и резко швырнул обратно на диван, нависая сверху всей своей массивной тушей.

— Ты не врубилась, блядь, рыжая, — рявкнул он – и голос, секунду назад ледяной, сменился на хриплый, злобный, властный. — Я велел: замотай. Не заставляй меня жалеть о том, что я с тобой сделаю.

Он готов был меня аннигилировать. Но мне плевать. Не стану исполнять его волю.

Я подалась вперед – прямо к его лицу, нос к носу, почти впиваясь в него взглядом. Мой взгляд, полный контрастной ярости, испепелял. Я не боялась. Хотя кого я обманываю – меня пиздец колотило, каждая вена дрожала, но я не покажу этому козлу свою слабость. Хватит. Никогда больше.

— Отвали от меня, пидор, — прохрипела я голосом, который, на удивление, даже не пискнул, а резанул, как лезвие. — Я не прикоснусь к твоей гнилой ране. Мне насрать, если ты истечешь багрянцем и издохнешь здесь, на этом полу, как паршивый пес. Усек меня, зараза?

В комнате повисла такая тишина, что было слышно, как его багрянец капает на пол. Но я знала: это лишь старт.

Тишина стала осязаемой, почти густой – как бордовая влага, медленно пропитывающая простыню. Он скорчился на диване, зажимая бок рукой, и глядел на меня с таким гребаным букетом: злоба, отвращение, презрение. И дикое, голодное уважение.

— Ого, — выдохнул он наконец, и в голосе прорезалась хриплая ухмылка.

— Ну ладно, хуй с тобой, — выплюнул он, медленно отстраняясь от меня, держась за рану. — Но запомни, лиса: ты об этом очень сильно пожалеешь. Каждой гребанной секундой пожалеешь.

Не вижу ваших реакций...????

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

10.3

Его фигура преломилась в сумерках холла. Он едва не упал, но выстоял – этот ублюдок был слишком горд, чтобы позволить мне увидеть его триумфальное падение. Кровь ритмично метила его путь к лестнице, превращая пол в карту моего преступления.

Мое сердце билось о ребра, как загнанный зверь. Внутри шло кровавое побоище: милосердие против ненависти. Одна часть меня жаждала прикоснуться к его ранам, зализать их, искупить вину. Другая – бешеная и мстительная – шипела:

*Пусть кровь выйдет из него до последней капли. Справедливость выглядит именно так.*

Зрение затуманилось от слез. В голове набатом бил единственный факт: я – причина его медленной смерти.

— Хватит, блядь, — прошипела я себе под нос, сдирая с лица остатки позорных слез.

Вскочила с дивана так, будто под ним разверзлась бездна. Ноги сами несли меня на кухню. К Луке. Какого хрена я туда поперлась? Наверное, чтобы окончательно сдохнуть от собственного страха или убедиться, что в этом доме даже воздух пропитан ложью.

Я замерла перед дверью, вцепившись в ручки так, что побелели костяшки. Что я ему вывалю?

«Привет, Лука, я тут твоего ебанутого братца чуть на тот свет не отправила»? «Или сразу разлиться перед ним лужицей, и просить милостыню о помощи? Горло сдавило колючей проволокой, мешая дышать.»

Дверь распахнулась сама, едва не выбив мне зубы. Я шагнула в этот стерильный ад, пахнущий дорогим кофе и надвигающейся бедой.

— Доброе утро, — выплюнула я. Голос сорвался на жалкий писк, и я мысленно дала себе пощечину.

Не глядя на него, я промаршировала к раковине. Босые ступни обжигало холодом мрамора, но мне было плевать. Мне нужна была вода. Много ледяной воды, чтобы смыть этот гребаный привкус гари во рту.

— Доброе, — сухой, как выстрел, голос Луки ударил в спину. Ни тепла, ни эмоций. Чистый лед.

Я рванула кран. Гул воды заполнил пространство, превращая тишину в тугую удавку. Наполнила стакан до краев, и, не дожидаясь, пока дрожь утихнет, осушила его в несколько жадных глотков. А потом с грохотом впечатала стекло в столешницу. Мрамор отозвался болезненным стоном, зеркально отражая мой внутренний хаос.

Тяжело выдохнув, я заставила себя поднять взгляд.

Сука, он был безупречен. Это бесило до тошноты. Черная футболка облепляла его торс так, что каждый рельеф мышц кричал о скрытой угрозе. Спортивные штаны низко сидели на бедрах, подчеркивая всё то, на что я не должна была смотреть. Светлые волосы – волосок к волоску. И эта ебаная маленькая звезда на указательном пальце.

Интересно, какой смысл он вложил в эту метку? Доменико – тот вообще ходячая галерея боли, татуированный с головы до пят, как истинный зверь, не скрывающий своего оскала. Доменико – это тьма, кровь и первобытный ужас. А Лука… Лука – это капкан, прикрытый шелком. Он выглядит правильным, почти святым, но я кожей чувствовала: этот ублюдок прячет свои клыки гораздо искуснее, чем его братец-психопат.

— Извини, — выпалила я, рухнув на стул напротив. Слово прозвучало жалко. За что я просила прощения? За то, что исчезла тогда, но ведь это его брат – похититель и мразь! Или за то, что сижу здесь, после того что он увидел в гостиной? Лука поднял глаза. В них на мгновение мелькнуло что-то похожее на замешательство, но тут же сменилось хищным интересом.

— За что ты извиняешься, Исабель? — Его голос вибрировал, пробирая до самого низа живота.

Я не выдержала. Стены рухнули. Я разрыдалась, ненавидя себя за каждую упавшую слезу. Тряпка. Помойная девка. От кого ты ждешь сочувствия? От одного из них? Глупая, наивная сука. Перед тобой не тот Лука, что помог оплатить лекарства для твоей матери.

Лука подорвался с места. В один миг он оказался рядом, опустился на корточки прямо передо мной, загоняя в угол своим присутствием. Его ладони, горячие и властные, обхватили мои плечи, сжимая чуть сильнее, чем того требовало «

утешение

».

— Он тебя обидел? — Его тон стал жестким, почти приказным. — Исабель, смотри на меня.

Я закусила губу до крови, не в силах вымолвить ни слова. Его лицо было слишком близко. Я видела каждую черточку, чувствовала запах его парфюма, смешанный с ароматом крепкого эспрессо.

— Что произошло? Что-то с братом? — Он пытался поймать мой взгляд, пробиться сквозь пелену слез, и в его глазах вспыхнул опасный огонек.

— С ним всё… в порядке, — промямлила я, судорожно дернув головой.

— Тогда какого хрена происходит с тобой? — Голос Луки стал низким, в нем зазвучала сталь, не терпящая возражений.

— Я… я просто… — Я задыхалась от близости этого мужчины, который пугал меня не меньше своего брата, но в то же время тянул к себе с силой черной дыры. — Прости меня. За всё.

Я стерла слезы, размазывая их по лицу вместе с грязью. По лицу Луки промелькнула тень боли – или это была жажда обладания? Он не двигался. Сидел у моих ног, глядя на меня снизу вверх, но всё равно доминировал в этой чертовой комнате. Он хотел сожрать меня, обнять, сломать и поцеловать одновременно.

— Не извиняйся, дурочка, — прошептал он, и в этом «

дурочка

» было больше страсти, чем в любом признании. — Успокаивайся, малышка. Всё будет хорошо. Я здесь.

Он не касался моего лица, но я чувствовала его пальцы на своей коже на ментальном уровне. Он казался светом, полной противоположностью Доменико, но в этом свете я видела лишь еще одну форму безумия.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Почему ты не сказал, что ты его брат? — спросила я, шмыгая носом и пытаясь вернуть себе хоть каплю дерзости.

Лука помрачнел. Мой вопрос явно полоснул его по живому.

— А что бы это изменило, Исабель? — Он опустил взгляд, и я увидела, как вздулись вены на его руках. — Если бы я сказал… ты бы сбежала еще быстрее?

— Возможно… — ответила я, глядя на его губы. — А возможно, я бы хотя бы знала, в какую именно клетку меня заперли.

— Брат сделает тебя счастливой, — внезапно произнес Лука. В его голосе промелькнула холодная уверенность. — Он чертовски сильно любит тебя.

Я подняла на него взгляд. Одинокая слеза обожгла щеку, а губы искривились в жалкой, вымученной улыбке, которая больше походила на оскал.

— Помоги мне, — выдохнула я, прежде чем страх успел сковать горло.

Лука медленно поднялся. Он возвышался надо мной, словно темная, неодолимая скала, подавляя своей аурой.

— Как? — его тон был вкрадчивым, почти опасным.

Я вскочила со стула, сокращая расстояние между нами до предела. Мое сердце колотилось о ребра, как пойманная птица.

— Помоги мне сбежать, — прошептала я, глядя ему прямо в глаза.

— Сбежать? — Лука повторил это слово так, словно пробовал его на вкус.

Его рука метнулась вперед, и пальцы грубо перехватили выбившийся рыжий локон. Он слегка натянул его, заставляя меня запрокинуть голову. Мои зрачки расширились от смеси ужаса и странного, неуместного возбуждения, губы невольно приоткрылись.

Лука склонился к самому моему лицу. Его дыхание опаляло кожу. На мгновение мне показалось, что он сейчас сорвет с моих губ поцелуй – жестокий, собственнический. Я сама, ведомая безумным импульсом, подалась ему навстречу, прикрыв глаза.

Я ждала этого касания. Но он резко отстранился, и его слова ударили меня наотмашь:

— Ты принадлежишь моему брату. И сбежать у тебя не получится. Никогда.

Я распахнула глаза, чувствуя себя полной дурой, выставленной на посмешище.

— Значит... ты мне не поможешь? — мой голос прозвучал надтреснуто и чуждо.

— Нет, — отрезал он, и в его глазах вспыхнул ледяной блеск. — Ты – женщина моего брата. И я буду последним, кто позволит тебе уйти от него.

Он развернулся и вышел, оставив меня одну в удушающей тишине кухни, где воздух все еще хранил запах его парфюма и привкус моего отчаяния.

Я осталась стоять посреди этого безмолвия, чувствуя, как внутри закипает ядовитая ярость. Тошнота подступила к горлу – не от страха, а от осознания собственного бессилия в этот момент. Он даже не спросил, как именно Доменико обращается со мной. «

Любит

?» Какая чудовищная ложь, предназначенная лишь для публики.

Все маски сброшены. Я видела его насквозь: Лука внешне безупречный, но внутри – точно такой же гнилой, как и его брат. Видимо, у семьи Романо это в крови: травить, ломать, уничтожать.

Что ж, если я теперь часть этой семьи, я стану той, кто пустит её под откос. Они еще горько пожалеют, что связались с Исабель Альвой.

Я выскочила из кухни и бросилась на второй этаж, в чужую комнату. Захлопнув дверь, я сползла по ней на пол и завыла – не от слабости, а от бессилия и тоски по единственному родному человеку. Мама... как же я скучала. Если бы только у меня был телефон! Но этот ублюдок нашел его тогда, на гонке, и разбил вдребезги, едва коснувшись моих ребер.

*Ничего, мамуля*, — прошептала я, обхватив себя дрожащими руками. — *Я вернусь к тебе. Скоро.*

Свернувшись калачиком на холодном полу, я не заметила, как провалилась в тяжелый, беспокойный сон.

Проспав несколько часов. Очнулась – всё тело ныло и болело так, будто меня переехали. Медленно дошла до ванной, смыла с себя остатки этих ебучих мучительных часов.

Закончив с водными процедурами, я завернулась в чёрное банное полотенце. Не найдя своих вещей, пошла их искать. И плевать, что искать придётся в комнате самого Доменико Романо.

Я сильнее сжала края полотенца на своей груди второго размера, вышла из комнаты и двинулась по коридору к спальне Романо. Без стука. Без всяких прелюдий.

Толкнула дверь – и охренела.

10.4

Толкнув эту чертову дверь, я ожидала увидеть что угодно, но только не этот дешевый фарс. Сцена, открывшаяся моим глазам, была настолько убогой, что даже мертвецы в гробах, наверное, ворочались от стыда за этот мир.

Мой драгоценный, «

полуживой

» Доменико Романо вовсе не умирал, истекая кровью. Этот ублюдок с упоением прикладывался к какой-то расфуфыренной медсестричке – кукле с формами, от которых у дебилов текут слюни, а у меня начинается аллергия на вульгарность. Она стояла раком, уткнувшись лицом в мои подушки. В те самые, на которых еще вчера покоилась моя голова, пока он жадно выпивал меня до дна. Какая трогательная преемственность традиций, не правда ли?

Я остановилась в дверном проеме, лениво опершись о косяк. Мои губы тронула ледяная, почти осязаемая улыбка.

— Я вам не помешала? — мой голос сочился ядом, от которого молоко скисает мгновенно. — Или вы решили устроить мне частный показ? Оценю технику: уровень – плинтус.

Они даже не соизволили прерваться. Он вбивался в неё с животной яростью, а она лишь давилась стонами в мое белье. Комнату наполнял тошнотворный звук их совокупления.

— Довольно, — холодно бросила я и шагнула в комнату. Каждый мой шаг был как удар хлыста.

Я вцепилась в волосы этой девки так, что у неё чуть глаза не вылезли из орбит, и одним резким движением швырнула её на пол – как нашкодившую, грязную кошку. Брезгливо, с тем самым чувством, с каким избавляются от мусора.

— Отпусти, стерва! Больно! — заверещала она, пытаясь вырваться.

Я наклонилась к её уху, опуская голос до ледяного шепота:

— Закрой рот, шлюха, — прошипела я, так близко, что она, наверное, обоссалась от страха. — Ты только что подписала себе приговор. Будешь убираться из этой клиники сегодня же – без рекомендаций, без зарплаты и без надежды когда-либо вернуться в профессию. А если пикнешь ещё раз – я лично прослежу, чтобы твою физиономию украсили такие шрамы, что ни один пластический хирург не отскребёт. Даже за очень большие деньги. Ты меня поняла, блядь?

Она рухнула на пол, всхлипнула и, подхватив тряпье, сбежала, даже не оглянувшись. Типичная обслуга.

Доменико не проронил ни слова. Он лишь откинулся на подушки, глядя на меня с той самой самоуверенной ухмылкой, от которой у слабых духом стынет кровь. Он наслаждался представлением. Но я это устроила, не ради него – ради меня.

Я окинула его наготу таким взглядом, что если бы презрение умело убивать, он бы уже превратился в пепел. Не говоря ни слова, я начала рыться в его комоде, выбирая шмотки для себя, при этом не забывая держать края полотенца. Его одежда висела на мне мешком, но сейчас мне было плевать на эстетику – мне было нужно покинуть это место, пропитанное дешевой похотью.

— Да когда уже у меня будут нормальные вещи, а не этот хлам?! — рявкнула я, раздраженно хватая его худи.

Я слышала, как он ухмыльнулся – звук, резанувший по нервам. Я обернулась, одарив его взглядом, полным ледяной ненависти.

— Лиса, — окликнул он, когда я была уже на пороге.

Я даже не обернулась. Лишь медленно, смакуя каждую секунду, вытянула руку и показала ему средний палец.

Я вышла вон, оставив его в тишине. Той шалавы уже и след простыл – то-то же будет знать, что значит делить постель с Доменико Романо под моим носом. Больше она в этой клинике не появится.

Я тут же одернула себя, обрывая непрошеные мысли. Плевать. Какое мне дело? Пусть катится к черту. Пусть перетрахает хоть весь персонал этой гребаной клиники, мне-то что? Главное, чтобы этот конченый урод не смел коснуться меня.

Влетев в свою комнату, я с силой провернула ключ в замке. Отрезала себя от него. Рывком скинула влажное махровое полотенце, оставаясь полностью обнаженной в холодном полумраке. Кожа мгновенно покрылась мурашками. Я натянула штаны прямо на голое тело, чувствуя грубую ткань слишком отчетливо.

— Да когда я уже куплю себе хоть какое-то белье?! — прорычала я под нос, борясь с непослушной штаниной.

Следом пошла его футболка – огромная, на пять размеров больше, чем нужно. Пофиг. Сверху – тяжелое худи. Мда, прикид – закачаешься. Секс-символ окраины, не иначе. Я зло оскалилась своему отражению в зеркале, чувствуя, как в нос бьет его запах. Терпкий, сводящий с ума аромат, который пропитал каждую нитку этой одежды. Тошнотворно и… притягательно. Бесит.

Когда я в сотый раз не нашла расческу, остатки терпения окончательно лопнули. Хватит. С меня хватит этого хаоса.

Я вылетела из комнаты и, не стучась, ворвалась к нему. Он стоял у тумбочки, едва удерживая равновесие. Одной рукой вцепился в край дерева, другой – безуспешно пытался застегнуть штаны. Бледный, злой, но все такой же пугающий.

Жалость – это последнее, что я должна к нему испытывать. Это сучье чувство погубит меня, но я не смогла остановиться.

Шурша своими непомерно огромными шмотками, я подскочила к нему и обхватила за талию, не давая пошатнуться. Он замер. Медленно повернул голову, впиваясь в меня своими темными, как бездна, глазами. В них не было благодарности – только опасный блеск.

— Помогу, — буркнула я.

Обойдя его, я опустилась перед ним на колени. Дыхание перехватило. Я вцепилась пальцами в ремень, пытаясь не затронуть замотаную рану, совладать с пряжкой было сложо, плотная ткань на его бедрах никак не поддавалась. Штаны словно стали ему малы.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Кто-то стал слишком много жрать, — выплюнула я, скрывая за язвительностью дрожь в руках. — Аж штаны не застегиваются.

Он промолчал. Лишь хищно наблюдал за моими копошащимися пальцами. А потом я почувствовала его ладонь – он грубо перехватил мои волосы у самых корней, намотал их на кулак и заставил меня задрать голову. Не для того, чтобы причинить боль, а чтобы я не мешала самой себе, пряча лицо в колтунах.

Прошло пять мучительных минут. Пальцы онемели, ремень не поддавался, а близость его тела дурманила хлеще любого яда. Я выгнулась в спине, тяжело вздыхая и тихо матерясь сквозь зубы. Ярость затопила сознание.

— Всё к черту! Заебало! — рявкнула я, отпихивая его руки. — Пусть твоя куколка-медсестра тебя одевает. Пошел ты в жопу!

10.5

Он не шелохнулся. Лишь пальцы, сжимавшие мои волосы, напряглись до побеления костяшек, вынуждая меня вытянуться в струну. В наэлектризованной тишине комнаты стало отчетливо слышно, как тяжело и рвано мы дышим – синхронно, как два зверя, загнанных в одну клетку.

— Оставь, — выдохнул он. Голос прозвучал как скрежет металла по стеклу: низкий, пугающе спокойный и пропитанный ядом.

— Да пошел ты! — я дернулась, ожидая сопротивления, но он внезапно ослабил хватку, отпуская меня.

— Уходи. Я сам справлюсь, — рявкнул он, хотя по бледному лицу и сведенным от боли скулам было ясно: он на грани. Я скользнула взглядом по окровавленной повязке и, вопреки здравому смыслу, почувствовала странное, злорадное облегчение.

— Ну давай, «герой», действуй, — ядовито бросила я, но не сдвинулась с места, лишь демонстративно отошла к двери, делая вид, что ухожу.

Я повернулась к нему спиной, ожидая. И услышала. Сдавленный хрип, скрежет зубов, тяжелое, болезненное мычание. Черт, ему невыносимо, но этот упрямец даже в предсмертных муках не собирался сдаваться.

Внутри все вскипело. Я резко развернулась, пересекая комнату в два шага, и увидела, как он, скрючившись, пытается справиться с чертовой пуговицей на штанах.

— К черту всё. Снимай их нахер, пока не подох от этой жалкой попытки выглядеть прилично, — я рванула вперед, вцепилась в край ткани и с силой дернула вниз, одним махом оставляя его в одних боксерах.

Он оцепенел, подавленный моей запредельной наглостью. В глазах, где секунду назад кристаллизовалось ледяное бешенство, теперь выкипала адская смесь из унижения и затаенного, дикого изумления. Он попытался перехватить мои запястья, выломать их с привычной жестокостью, но пальцы лишь беспомощно скользнули по коже – жизнь и сила вытекали из него быстрее, чем его раздутое эго готово было признать.

— Ты… — выдохнул он. Это был уже не рычание альфы, а надтреснутый, пропитанный ядом шепот. — Слишком много на себя берешь, рыжая.

— Рот закрой, — отрезала я, чувствуя, как сердце бешеным молотом вышибает ребра.

Мои ладони горели, впитывая жар его влажной, липкой от пота кожи. Я чувствовала его дрожь и упивалась ею.

— Твое мнение будет волновать меня, когда ты сможешь доползти до сортира без моей помощи. А пока – сиди и не отсвечивай, если не хочешь, чтобы я добила тебя из жалости.

— Уйди, Лиса… — прорычал он, и в этом звуке послышался хруст ломающихся костей.

— Уйти? — Я прищурилась, и на моих губах расцвела самая фальшивая из улыбок. — О, я и не поняла сразу, в чем дело. Тебе нужна та подстилка в белом халатике? Та, что пускает по тебе слюни? Сейчас я ее позову, она быстро тебя подлатает… во всех смыслах.

Я чувствовала, как внутри всё выжигает черная, густая ненависть. Доменико ничего не ответил, лишь хищно, по-звериному оскалился. С трудом, превозмогая боль, он сел на край кровати.

— Ревнуешь, рыжая? — прохрипел он, впиваясь в меня взглядом, в котором горело темное торжество.

— Что, блять? — Я скрестила руки на груди, челюсти свело от напряжения. — Ревную? Тебя? Пошел нахер, Доменико. Прямо по адресу и не оборачиваясь.

— Тише, Лиса… — Он подался вперед, обдавая меня запахом крови и дорогого парфюма. — Я же вижу, как ты полыхаешь. Ты вся горишь, как гребаный лесной пожар. Если это не ревность, то что? М-м-м? Может, ты просто хочешь меня прямо сейчас, пока я не могу оттолкнуть тебя?

Его голос стал низким, порочным, обещающим расплату за каждое мое слово.

— Вижу, тебе полегчало, — выплюнула я, чувствуя, как по спине пробежал ток. — Пошел нахер еще раз. Одевайся сам.

Я швырнула в него спортивки и вышла из комнаты, хлопнув дверью так, что задрожали стены, оставляя его одного в этой душной, пропитанной невысказанной страстью тишине.

— «Вот же упрямец»,

— прошептала я, спускаясь вниз, стараясь не думать о том, что мои ноги предательски дрожат. Какого черта мне вообще важно его состояние? Я ругала себя, пытаясь вернуть самообладание, но уже через пять минут услышала шаги за спиной. Из комнаты вышел он – раненый лев, всё еще опасный, даже на грани смерти.

Он спускался по лестнице, каждый шаг давался ему с трудом – тяжелым, глухим ударом, отдававшимся в тишине дома. Его хромота казалась инородной, нелепой ошибкой, не имеющей ничего общего с той хищной грацией, что сохранялась в нем даже сейчас, израненном и загнанном.

На нем были лишь черная майка и спортивные штаны – те самые, что я в приступе ярости швырнула в него всего несколько минут назад. Мы были почти зеркальным отражением друг друга: на мне та же одежда, те же растрепанные волосы. Но если я видела в зеркале себя, то в нем я видела стихийную угрозу, закованную в плоть и чернила татуировок. Вены вздулись на его предплечьях и шее, пульсируя в такт сдерживаемой ярости.

Внутри меня все задрожало. Не от страха – хотя он был, липкий, холодный, осязаемый, – а от осознания того, как этот человек заполняет собой всё пространство, не оставляя мне ни единого вдоха.

Он остановился, не дойдя до последней ступени, и поднял на меня взгляд. В этих глазах не было ни капли раскаяния за то, что произошло наверху. Лишь глухая, собственническая ярость, способная сжечь все вокруг.

— Думала, сможешь спрятаться? — его голос прозвучал низко, вибрируя где-то под ребрами, прямо в области солнечного сплетения.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он сделал шаг вперед, преодолевая боль, и я в очередной раз осознала: передо мной настоящий зверь.

— Хорош пялиться, дырку сделаешь, — прохрипел он, не сводя с меня тяжелого, изучающего взгляда.

— Пф, еще чего, — я закатила глаза, стараясь сохранить остатки хладнокровия, и демонстративно направилась в сторону гостиной.

— Эй, Лиса, — он медленно двинулся за мной, двигаясь так же бесшумно и хищно, как хищник на охоте. — Я вообще-то жрать хочу. Пиздуй готовить.

Я резко остановилась и развернулась к нему:

— Напомню тебе: прошлая моя готовка закончилась твоей кровью. Не боишься на сей раз? — я оскалилась, вкладывая в слова всю свою ненависть.

В ответ – лишь кривая ухмылка. Он сократил расстояние до минимума, нависнув надо мной огромной, подавляющей тенью.

— На сей раз – только не трясись от страха, малыш, — прошептал он, и его огромный палец, огрубевший от шрамов, едва коснулся моего подбородка.

Я замерла. В тишине дома было слышно лишь наше сбивчивое дыхание и это пугающее, властное касание.

— Иди, Лиса, — он склонился совсем низко, обжигая дыханием мочку уха.

От этого шепота внутри все взорвалось дрожью. Я вскинула на него взгляд, полная противоречивых чувств, и, резко дернувшись, словно от прикосновения к чему-то омерзительному, отстранилась и зашагала на кухню, едва слышно бормоча проклятия под нос.

11.1

Я вошла на кухню, чувствуя себя измотанной, но всё такой же ядовитой. Распахнула дверцу холодильника и уставилась на скудный ассортимент продуктов с таким видом, будто они лично оскорбили моё достоинство.

Тень легла на пол раньше, чем я услышала его шаги. Он не вошел – он вторгся, заполняя пространство запахом дорогого парфюма, табака и нескрываемой опасности.

— Хочу пасту. Настоящую, черт возьми, нашу итальянскую, — прохрипел он мне в затылок. Его низкий, вибрирующий голос прошелся по позвоночнику ледяным острием, вызывая гремучую смесь дрожи и ярости.

Я медленно выпрямилась, сжимая кулаки так, словно в них был спрятан кастет. Развернулась неспешно, с вызовом, позволяя взгляду лениво скользнуть по его властному лицу и задержаться на губах, которые умели лишь приказывать или разрушать.

— А «

Маргариту

» тебе не испечь, милый? — я вскинула бровь, и в моем голосе сквозила такая неприкрытая стервозность, что воздух между нами едва не заискрил. — Могу еще станцевать, если ты достаточно сильно попросишь. Или просто проваливай к черту и закажи доставку.

Я снова повернулась к холодильнику, бросив через плечо:

— Кухня закрыта. А я не в настроении обслуживать капризных ублюдков.

Услышав его приближение, я не успела увернуться.

— Так, может, тебя наказать, чтобы ты поняла: раненого зверя нужно кормить? — прорычал он хриплым шепотом, оказавшись за спиной и обжигая мою кожу ладонью.

Я резко развернулась, но он перехватил меня за талию, впечатывая в себя. Его тело было твердым, как стена. Другой рукой он с силой захлопнул дверцу холодильника, прижимая меня к ней так, что я оказалась в ловушке между ним и металлом. Он навис сверху, подавляя своей аурой.

Мой пульс, казалось, вот-вот выбьет мозги, а жар собственного тела стал невыносимым, готовым вспыхнуть в любую секунду.

— История повторяется? — выдохнула я, облизывая пересохшие губы.

— Повторяется, — прошипел он мне в ухо, опаляя кожу дыханием. Я невольно зажмурилась и закусила нижнюю губу, чувствуя, как его пальцы на моей талии начинают медленно блуждать по хребту, лаская каждый дюйм кожи сквозь худи. — Я голоден. И если ты сейчас не накормишь меня, мне придется съесть тебя.

Из горла вырвался стон – предательский, неуместный. Что со мной происходит? Мое тело, вопреки разуму, предавало меня, отвечая влажной истомой на его касания. Противно, я не хочу этого… но почему же ноги становятся ватными?

— Я приготовлю… приготовлю, только… отпусти, — проскулила я, пытаясь оттолкнуть его, хотя руки лишь слабо скользили по его широкой груди.

— Ты точно этого хочешь? — Доменико продолжал играть со мной, добивая своим присутствием.

— Хочу… уходи… отпусти меня, — прошептала я, не открывая глаз и продолжая бороться с самой собой.

Его пальцы на моей талии сжались с такой силой, будто он намеревался выжечь свое имя, прямо сквозь ткань. Доменико читал меня как открытую книгу – не только те колючие слова, что я бросала ему в лицо, но и ту панику, которую я отчаянно прятала под маской ледяной ярости. Он наклонился ещё ближе. Теперь его дыхание не просто обжигало кожу – оно проникало в лёгкие, парализуя волю и заставляя остатки здравого смысла капитулировать.

— Повтори, что ты хочешь? — его голос упал до опасного баритона. Так рычит хищник, уже загнавший добычу в угол и теперь смакующий её агонию. — Лиса, я хочу слышать, что ты хочешь? Чтобы я взял тебя прямо здесь, на этой кухне? Или…

Он качнулся вперёд, его пальцы скользнули к моему бедру, задирая край футболки и пробираясь под ткань. За моей спиной глухо лязгнула дверца холодильника, прогибаясь под его напором. Весь мир схлопнулся до этого крошечного пространства, пропитанного его парфюмом – смесью дорогого табака, и чистой опасности. Этот запах стал единственным воздухом, которым я могла дышать.

Я знала: нужно вырваться. Ударить, толкнуть, сбежать — сделать хоть что-то, чтобы вернуть себе контроль. Но вместо этого мои пальцы предательски впились в его грудь, сминая ткань майки.

— Отпусти… — выдохнула я.

Я медленно подняла веки, утопая в его тёмных, немигающих омутах, где сейчас плескалось нечто первобытное.

— Ты же не хочешь этого? — проскулил он, опаляя горячим дыханием мою шею.

— Хочу, — открыв глаза, выдохнула я.

И он отстранился – но лишь для того, чтобы заглянуть мне в глаза.

— Тогда готовь есть! — бросил он и полностью отпустил меня.

Мои пупсики, я вижу каждого из вас и безмерно благодарна за вашу поддержку! ???? Оставайтесь рядом –впереди вас ждет еще больше невероятных и захватывающих событий! ✨

Для тех, кто интересовался визуальными образами героев, у меня для вас отличная новость: я создала специальный Telegram-канал! Там вы найдете:

- Информацию о будущих событиях,

- Визуальные образы персонажей,

- Даты выхода глав и релизов,

- И многое другое.

Ссылочка предоставлена в шапке профиля «О себе»‼️

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Подписывайтесь, ставьте звезды, пишите отзывы, делитесь впечатлениями – ваша поддержка для меня бесценна! ???? Всех обнимаю и люблю! ????

11.2

Прежде чем я успела ответить, он резко отстранился, оставляя после себя лишь холод и фантомные прикосновения. Доменико по-хозяйски отодвинул стул и сел за стол, наблюдая за мной взглядом сытого волка.

«Кретин»

, — выругалась я про себя, пытаясь унять сбившееся дыхание и дрожь в руках. Развернувшись к столешнице, я с силой вонзила нож в овощи, представляя на их месте его самодовольное лицо.

— Кстати, ты не видела Луку? — внезапно нарушил тишину его голос, ставший пугающе будничным.

— Он ушел, — бросила я, не оборачиваясь и яростно кромсая помидоры черри для пасты.

— Куда?

— Не знаю. Я не входила в его доверенный круг, — отчеканила я.

— Странно. Он ничего мне не сказал, — бросил Доменико, скорее самому себе, чем мне.

— Да когда ему было отчитываться? Ты ведь был слишком занят, натягивая ту суку в больничном халате, — ядовито выпалила я, и только когда слова сорвались с губ, поняла, что сказала это слишком громко.

Нож замер. Тишина в кухне стала осязаемой.

— Чего? — его голос прозвучал как щелчок предохранителя.

«Блять…»

— Ничего, — выплюнула я, стараясь не выдать страха.

— Рыжая, говори, что ты там пиздишь себе под нос, — прорычал Доменико, и я услышала, как он поднялся.

Я резко обернулась, сжимая нож в руке как последнее средство защиты.

— Я говорю, что ты был слишком занят той шлюхой из больницы, пока Лука уходил! Достаточно ясно?

Доменико ухмыльнулся, но в этой ухмылке не было тепла. Только лед.

— Вот оно что… О чем ты говорила с Лукой? — его глаза сузились.

— Не твое дело! — я снова отвернулась к доске, пытаясь спрятать вспыхнувшее лицо.

— Я спросил: о чем вы говорили?! — его тон стал грубым, властным, не терпящим возражений.

Я развернулась, чувствуя, как внутри закипает ответная ярость.

— Я просила его помочь мне сбежать от тебя! — выкрикнула я ему. — Но он такой же, как и ты, Романо. У вас в крови эта гребаная упертость и жажда контроля!

Доменико замер. Его челюсть сжалась так, что заходили желваки.

— Сбежать, значит, хотела? — тихо, почти ласково переспросил он.

— Хотела. И до сих пор хочу, — я вздернула подбородок, глядя в его глаза, хотя всё внутри кричало о том, что я только что подписала себе приговор.

Доменико молчал слишком долго. А затем усмехнулся во весь рот – так, что я захотела провалиться сквозь землю, лишь бы не видеть этой наглой рожи.

Он медленно поднялся. Каждое движение – будто хищник проснулся после сытного обеда и решил поиграть с добычей. В два широких шага он сократил расстояние, загоняя меня в угол. Спина встретилась с холодной стеной, а Доменико не остановился, нависая сверху. Уперся ладонями в стену по обе стороны от моей головы, запирая меня в коконе своего тела. Воздух стал густым от запаха дорогого парфюма, примеси табака и чистого, необузданного доминирования. Я чувствовала, как его дыхание касается моих губ – и это бесило.

— Сбежать? Куда, мать твою? — его голос – низкий, рваный, как лезвие. — Я напомню тебе, рыжая: ты здесь не по моей прихоти, а по желанию собственного отца! Тебя продали мне! Мне, сука! И ты ещё просишь побега? Куда побежишь? К отцу? К этому ублюдку, который продал тебя за копейки, чтобы залатать свой ебаный проигрыш? Беги! Но если он продаст тебя на этот раз в какой-нибудь бордель, тебя не спасёт никто – сдохнешь под кем-нибудь, и даже креста не поставят.

Он с силой вбил кулак в стену рядом с моей головой – штукатурка треснула, и я вздрогнула.

На глаза навернулись слезы. От боли. От чертовой правды.

— Не плачь! — рявкнул он, наклоняясь к самому лицу. — Слышишь? Тебе не нужно лить слезы! Ты свободна, блядь! Беги туда, где тебя не ждут! Где тебя готовы продать, лишь бы закрыть свой ебаный рот перед кредиторами!

Я зажмурилась, опустила голову, уставилась на его босые ноги. Тело бросило в судорогу – меня трясло от злости и ебаной правды.

— Посмотри на меня, — приказал он. И этот низкий, бархатный тон отозвался вибрацией где-то внизу живота. Мерзко, что я это чувствовала.

Я подчинилась. Сердце колотилось о ребра, как пойманная в клетку птица. Его глаза – черная бездна – медленно сканировали моё лицо, словно изучая ландшафт перед завоеванием.

— Думаешь, этот дом – тюрьма? — его голос опустился до шепота, от которого по коже побежали предательские мурашки. — Нет! Тут тебя хотя бы считают за человека. Можешь бежать отсюда, но я даю тебе три дня. А потом ты вернешься сама. Потому что бежать тебе некуда.

Он протянул руку и медленно, почти невесомо, провел тыльной стороной ладони по моей щеке. Жест казался ласковым, но в нем чувствовалась стальная хватка хозяина.

— И запомни: тебя здесь никто не держит, — сказал он, усмехаясь уголками губ. — Ты тут по собственному желанию. Просто у тебя нет другого выбора.

Я замерла. Не верила услышанному.

— Значит, я вещь в твоем доме? — голос предательски дрогнул. Но я сжала зубы – не покажу слабость.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он наклонился к самому моему уху, обжигая кожу горячим дыханием. Я почувствовала, как волоски на затылке встали дыбом.

— Верно, — выдохнул он. — Моя вещь.

Он отстранился так внезапно, что я почувствовала холод одиночества. Взгляд снова стал ледяным и расчетливым.

— Тогда я ухожу! — прорычала я, сжимая кулаки. — И не смей меня искать, ублюдок!

Он ничего не ответил. Просто достал телефон, сел за стол и начал листать ленту, как будто меня не существовало. Как будто я – пустое место. И это было хуже любой пощечины.

Я развернулась и бросилась к двери, чувствуя, как слезы душат, а сердце разрывается от смеси ненависти и... чего-то еще. Чего-то, что я боялась признать даже себе.

Он позволил мне уйти. Но я знала: он прав. Через три дня я вернусь. Потому что бежать мне некуда. И это самое пиздецовое чувство на свете – ненавидеть того, от кого зависишь всей своей гребанной жизнью.

11.3

Ему плевать на меня. Я выбежала из дома, надеясь, что этот урод бросится за мной, остановит, схватит хотя бы за руку. Но нет. Он не побежал. Даже не пошёл. Просто остался стоять – равнодушный, чужой.

Я рванула к воротам, к охранникам. Увидев меня, они опешили:

— Нет. Вам нельзя выходить без разрешения Доменико Романо, — выпалил старший.

Но тут же сзади раздался его голос. Спокойный. Ледяной.

— Пропусти.

Я обернулась. Этот клоун стоял, прислонившись плечом к косяку, с сигаретой в зубах. В глазах – ни тени эмоций. Словно я пустое место.

Охранник распахнул ворота. На улицу. На свободу.

И стало невыносимо больно. Физически. До дрожи в коленях.

Но я всё равно вышла. Выбежала. Прочь.

Я не знала, куда бежать. Чёрт, если бы здесь был мой байк, я бы умчалась на край света. А так – без связи, без денег, без транспорта. Всё, что мне остаётся – сдохнуть где-нибудь под забором, как бездомная тварь.

Но ноги вели меня на навстречу ветру, не оглядываясь. Слёзы текли по щекам – предательские, горькие. Но я плевала на них. На него. На всё.

Лишь бы дальше. Лишь бы не видеть его больше никогда.

Я бежала, пока лёгкие не превратились в два раскалённых угля. Пока ноги не стали ватными, а мир не поплыл чёрной акварелью перед глазами. Остановилась только тогда, когда до меня дошло: я понятия не имею, в какой стороне остался город. Всё здесь чужое. Дома, улицы, запахи. Даже воздух – другой. Пропитанный его властью. Проклятый.

В прошлый раз я сбегала в этом направлении, и Алекс меня забрал. Теперь я одна.

Прислонилась к ледяной стене какого-то склада. Рваный выдох сорвался с губ и повис в вечерний воздухе. Вокруг – ни души. Только фонарь надсадно моргает, и тени пляшут в такт моему бешеному пульсу.

— Тупая, — прошептала я вслух. Голос сорвался, сел, превратился в хрип. — Какая же ты тупая, Исабель.

Я знала, что он так и поступит. Знала, что Доменико Романо плевать на меня с высокой колокольни. Он умеет только брать. Владеть. Ломать.

Но я, дура, думала, что смогу растопить эту чёртову ледяную глыбу. Что я – особенная. Что моя боль и моя грёбаная искренность пробьют его броню.

А он просто стоял и курил. Смотрел, как я ухожу. И даже бровью не повёл.

Я сползла по стене на корточки, обхватила голову руками. В груди что-то разрывалось на части – медленно, с хрустом, как сухая ветка под тяжёлым сапогом.

Хотелось выть. Хотелось вернуться и вцепиться ногтями ему в лицо. Кричать, что я его ненавижу. До скрежета зубов. До потери пульса.

Но я уже знала его ответ. Ледяное молчание, полное презрения.

— Ну и чёрт с тобой, — выдохнула я, поднимаясь на ноги. — Я не вернусь.

Я вытерла слёзы рукавом его худи – ткань всё ещё пахла его парфюмом, от которого меня тошнило – и зашагала вперёд, не разбирая дороги. Если суждено сдохнуть под забором бездомной псиной – значит, суждено. Но я хотя бы умру свободной. Не его игрушкой. Не его трофеем.

И не вещью.

Вдалеке послышался звук мотора. Я обернулась. Фары – два злых белых глаза в полу темноте. Машина приближалась. Слишком быстро для этой пустынной улицы.

Сердце ёкнуло и провалилось в пятки. Я замерла, вглядываясь в темноту.

Автомобиль затормозил рядом. Тонированные стёкла поползли вниз – и я увидела внутри целую компанию. Парни ухмылялись, как стая голодных псов.

— Садись, красотка, — один из них толкнул дверцу. Скалясь.

— Пошёл ты! — рявкнула я, натянула капюшон и рванула вперёд.

Но они не отстали. Машина поехала рядом. Открылись окна, и каждый начал звать, свистеть, выкрикивать грязные шуточки. Смех резал тишину, как ножом.

Я остановилась. Машина тоже встала.

Двери распахнулись. Они вышли. Четверо. Тени, отбрасываемые фонарём, вытянулись, накрывая меня.

— Что вам надо, придурки? — крикнула я, пятясь назад. Голос дрогнул, но я держалась.

— А ты дерзкая, — хохотнул тот, что был выше всех. Сделал шаг вперёд. — Такие нам нравятся.

Я вжалась спиной в стену склада. Холод пробирал даже сквозь худи. Сердце колотилось где-то в горле.

— Отвалите, — процедила я.

Но они не отвалили. Только сжали кольцо вокруг меня – пьяные, горячее, вонючее, неумолимое. Четверо силуэтов, пахнущих потом, дымом и дешёвым алкоголем. Я слышала их дыхание – тяжёлое, предвкушающее, влажное. Как у зверей перед кормёжкой. У одного из них в штанах уже угадывался настойчивый бугор – он даже не пытался это скрыть.

— Да ладно тебе, — сказал тот, что стоял ближе всех. Щербатая улыбка блеснула в свете моргающего фонаря. Он облизнул губы, медленно, смакуя. — Мы же просто хотим познакомиться. Поближе.

— Я сказала — отвалите, уроды! — рявкнула я, выставив вперёд руки. А сама метала глазами: что можно схватить, чем можно проломить череп. — У тебя во рту, что, яйца пересохли, раз ты так невнятно мычишь?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Они рассмеялись. Гулко, развязно. Эхо заметалось между стенами складов, и этот звук показался мне похоронным звоном.

— Слышь, пацаны, а она приятная, — протянул второй, шаря взглядом по моей груди. Он провёл языком по зубам. — Прям кошечка дикая. Люблю таких усмирять. Особенно когда они брыкаются – так стоит крепче.

Я сплюнула в его сторону. Попала на куртку, прямо на логотип.

— Да пошли вы нахуй.

Главарь дёрнулся, но первый остановил его жестом, хотя глаз дёрнулся.

— Не торопись. Она просто ещё не въехала, что бежать ей некуда. А за её дерзкие словечки нам придётся как следует её наказать. И наказание будет долгим и сладким.

Он медленно провёл пальцем по моей скуле – я отдёрнула голову, но он схватил за подбородок, сдавил до хруста. Слюна собралась под его пальцем.

— Я тебе сейчас пальцы перекушу, понял? У меня зубы острее твоего члена, — прошипела я, глядя ему в глаза. Внутри всё дрожало, но я не показывала.

Где-то вдалеке – дом Доменико. Если я закричу – он не услышит. Если я сдохну здесь – он даже не узнает. Но я не собиралась сдыхать. Я собиралась выцарапать им глаза и скормить их бродячим псам.

Главарь усмехнулся и шагнул вперёд, протягивая руку – ту самую, с грязными ногтями и татухой, выползающей из-под рукава.

— Ну что, красавица, сама пойдёшь или тебя отнести? Мне и так неплохо, но тащить тебя за волосы – особое удовольствие.

Я увидела валяющуюся бутылку – и рванула к ней быстрее, чем они успели среагировать. Схватила за горлышко, замахнулась, целясь в лицо этому придурку.

— Руки убрал, мразь, пока я тебе эту бутылку в глотку не засунула!

Он перехватил мою руку на полпути. Сжал запястье так, что я вскрикнула – кости жалобно хрустнули. Бутылка звякнула об асфальт и разлетелась вдребезги.

— Ой-ой-ой, какая буйная, — усмехнулся он, приблизив лицо вплотную. От него разило перегаром и гнилью. Его зрачки расширились, и я увидела в них голодный блеск. — У меня аж встал на твою буйность, красавица. Прямо сейчас чувствуешь? — Он прижался бедром ко мне, давая почувствовать твёрдую выпуклость.

— Что, малышка, — прошептал он, обдавая лицо вонючим дыханием, – хочешь узнать, какой у меня стояк, когда мне нравится, как девка брыкается? Сейчас узнаешь.

11.4

Он схватил меня за капюшон и рванул на себя, швырнув лицом вниз на капот своей машины. Металл обжёг холодом – через тонкую ткань худи, он казался ледяным, почти обжигающим. Но его тело, навалившееся сверху, было тяжёлым, горячим, влажным от пота. Он впился губами в мою шею – не целовал, нет. Облизывал. Кусал. Оставлял за собой липкие дорожки слюны, от которых кожу сводило отвращением.

Еле как мне удалось перекрутиться и вцепиться ногтями в его лицо, но он только рассмеялся – глухо, гортанно – и перехватил мои запястья одной рукой, зажимая их у меня над головой.

— О, как ты извиваешься, — выдохнул он мне прямо в ухо, и я почувствовала, как его влажный язык скользнул по мочке, вызывая дрожь. — Сразу видно – тебя давно не драли как следует. Ничего, сейчас исправим.

Я попыталась ударить его коленом, но он раздвинул мои бёдра своим телом, вдавливая меня в капот с такой силой, что металл жалобно скрипнул.

— Групповуха у тебя была? Колись! — прорычал один из них, нагибаясь и стягивая с себя джинсы. Я увидела его бледные ноги и напряжённый член, на головке которого блестела капля смазки. Меня захлестнула тошнота.

— Прекратите! Иначе вам всем крышка! — заорала я, дёргаясь в тщетной попытке вырваться. — Вы хоть знаете, кто мой парень? Доменико Романо! Он вас всех закопает заживо, ублюдки! Не смей меня трогать!

Я пнула того, кто терзал мою шею, и попала в пах. Он охнул, но лишь сильнее раздвинул мои ноги, не став, однако, стягивать штаны. Вместо этого провёл ладонью по внутренней стороне бедра – медленно, собственнически, – до самого края, где не было ничего, кроме ткани и голой кожи.

— О боже, как страшно! Доменико, — передразнил он, касаясь пальцами самого сокровенного места сквозь тонкую ткань, которая не могла меня защитить. — И где же твой парень, а? Лежи и получай удовольствие, крошка. Не думай ни о ком, кроме нас.

Тот, что стоял рядом с банкой пива, шагнул ко мне, наклонился и, грубо схватив за подбородок, начал лить горькую жидкость прямо мне в рот. Пиво полилось по щекам, затекало в нос, стекало по шее под худи. Я давилась, кашляла, захлёбывалась – а он только смеялся, направляя струю на мои губы, на грудь.

— Пей, сучка. Легче будет, — прошептал он, а затем провёл языком по моим мокрым губам, слизывая пену. — Расслабься.

*Сука, мне пиздец,*

— пронеслось в голове.

Я закрыла глаза – и внутри что-то перевернулось. Страх схлопнулся, уступая место ледяной, вязкой ярости. Я перестала брыкаться, обмякла, притворяясь сломленной и покорной.

— Я гарантирую вам скорбную кастрацию, уёбки, — процедила я сквозь зубы, и в голосе моём больше не было ни дрожи, ни мольбы. — Запомните мои слова и берегите свои ебаные яйца.

В ответ – смех.

— Блять, я таких тёлок ещё не видел. Хочу, чтобы ты своим ротиком сделала мне охеренный минет, — проскулил тот, что поил меня пивом, облизываясь.

— Шёл бы ты нахуй, Кристиан. Я первый, потом – ты, — рявкнул тот, кто нависал надо мной, прожигая меня похотливым взглядом.

И тут он сдёрнул с меня штаны.

И блять.

Только в этот момент я вспомнила, что на мне нет белья.

Тяжёлый воздух застрял в лёгких, не желая выходить. Тело вспомнило, что такое ледяной ужас – он расползался от живота к груди, сковывая рёбра. Время раскололось на осколки: каждый удар сердца – вечность, каждое его дыхание – приговор. Холод металла впивался в голую спину, а жар его тела – сверху, наглый, тяжёлый, безжалостный. Шум крови в ушах заглушал всё, кроме одного – осознания: под ними я совершенно голая.

Ни ткани между мной и ними. Ни защиты. Только кожа, которая помнила чужие пальцы.

На миг меня накрыло липкой волной, отвращение и страха – она стекла по позвоночнику, оставляя мурашки. Но тут же её сменила ненависть. Горячая, концентрированная, как кислота, разъедающая горло.

Он хмыкнул. В этом звуке было тёмное, влажное удовлетворение – будто он уже пробовал меня на вкус.

— Ого, а ты подготовилась, — его пальцы скользнули ниже, намереваясь коснуться самого сокровенного. Я почувствовала его дыхание на своей шее, и внутри всё перевернулось от омерзения.

Но я опередила.

Я не стала бить – я вцепилась зубами в его ухо. Со всей силы, до хруста хряща, до металлического привкуса крови на языке. Его солёная, горячая плоть подалась, и я сжала челюсти сильнее, чувствуя, как он дёргается надо мной. Он взвыл – не человеческим голосом, а звериным, и отшатнулся. Его хватка ослабла на долю секунды.

Этого хватило.

Я кувырком скатилась с капота, ударившись плечом об асфальт. Боль пришла глухой волной, но я её не приняла –вытолкнула из себя вместе с выдохом. Вскочила. Схватила ту самую бутылку, что он влива в меня. Стекло было мокрым от моего пота и его слюны – отвратительно, но пальцы сжали горлышко до белых костяшек.

— Попробуйте подойти, и я клянусь: заколю вас до смерти. Даже глазом не моргну, — прорычала я, и голос мой был низким, чужим, как у зверя, загнанного в угол.

— Сука! — заорал тот, кого я укусила, зажимая окровавленное ухо. Кровь капала между его пальцев, толстыми каплями на асфальт. — Я тебя…

— Ты сдохнешь первым, — сказала я в бешанстве размахивая бутылкой.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Они замерли. В их глазах мелькнуло что-то – не страх, нет. Настороженность. Хищник почуял, что загнанная жертва вдруг выпустила когти. И зубы.

Но их было четверо. А я – одна. Со спущенными штанами, мокрая от пролитого пива и собственного пота, с жалкой бутылкой в дрожащей руке.

Я не заметила, как один из них – тот, что всё это время снимал на телефон, – оказался сзади. Он налетел бесшумно, по-кошачьи, вырывая бутылку из моих пальцев и отшвыривая её куда-то в темноту. Звук разбитого стекла прозвучал как выстрел.

Я развернулась, но он уже занёс кулак. Удар пришёлся прямо в челюсть. Челюсть хрустнула, в глазах вспыхнули искры, и я рухнула на асфальт, заливаясь кровью из разбитого носа и рассечённой губы. Горячая, солёная — моя собственная кровь затекала в рот, смешиваясь со вкусом страха.

— В машину это, шавку, — отдал приказ тот, кому я чуть не откусила ух. Его голос был низким, с хрипотцой и раздрождением.

Двое – один из них, этот , Кристиан, – подлетели ко мне, хватая под руки. Пальцы впились в мои предплечья так, что занемели кисти. Я попыталась вырваться, дёрнулась всем телом, но силы ушли. Мышцы стали ватными, а голова кружилась так, что тошнота подкатила к горлу.

Ноги волоклись по асфальту, сдирая кожу до мяса. Штаны, спущенные до щиколоток, путались в щиколотках, и я чувствовала, как холодный воздух касается моего голого зада – унизительно, грубо, оставляя меня без последнего кусочка достоинства. Голова безвольно моталась из стороны в сторону.

Но тут я увидела перед собой его ноги – того урода, что только что отдал приказ. Дешманские ботинки, джинсы. Он подошёл вплотную, схватил меня за волосы у самых корней и рванул вверх, так что я выгнулась, обнажая горло.

— Теперь ты сдохнешь, курва, — прошептал он мне в лицо, опаляя гнилостным дыханием. А потом харкнул – тёплая, липкая слюна попала мне на щеку, потекла вниз, к подбородку. И тут же – удар по тому же месту, где уже сочилась кровь.

Голова мотнулась, в глазах потемнело. Меня откинуло назад, но два урода которые держали меня под локти не дали мне упасть полностью. Я закрыла глаза. Сознание ускользало, как вода сквозь пальцы – тёплая, ускользающая, обманчивая. Я тонула в боли.

Меня поволокли дальше, к задней двери машины. Со спущенными штанами, голой задницей, с кровавой физиономией и опустошённой душой. Пальцы впивались в мои бёдра, оставляя синяки. Кристиан, кажется, дотронулся до меня там, где не должен был, –скользнул ладонью между ног, и я услышала его смешок: — Горяченькая…

Как только эти придурки затолкали меня на заднее сиденье – лицом вниз, в пропахший потом кожзам, – они быстро расселись по своим местам. Мотор взревел, готовясь умчать меня в неизвестность. Я лежала, сжимаясь в комок, чувствуя, как чужая рука ложится мне на поясницу, ниже, всё ниже…

Но тут к нам подъехала знакомая машина.

Свет фар ударил по глазам, и я услышала, как выругался тот, кто сидел за рулём.

11.5

И зачем, мать его, он приехал? Не ради меня же. Он – причина всего этого дерьма. Из-за него я тут. Герой хренов.

Дверь распахнулась.

И он вышел.

Красивый. Сука. До омерзения. Идеальная черная рубашка, расстегнутая на груди – пот, разбитые руки, стерильный бинт перерезает шрам, который я ему подарила. Помнишь, тварь, как я полоснула? Он помнит. Он даже хромает из-за меня. Но хромота – не слабость. Это походка зверя, который не бежит за добычей. Он дает ей насрать в штаны от ожидания.

— Это еще кто, блядь? — рявкнул тот, что рядом с водилой.

— А вот и ваша смерть, мальчики, — рявкнула я, хищно скалясь на этих полудурков. Внутри все тряслось, но наружу лезла только гнилая дерзость.

Тут же один из ублюдков, сидящий рядом, со всей силы врезал мне по животу. Я согнулась в три погибели, выплевывая воздух вместе с желчью.

— Да хуй его знает, но сейчас я этому пидору ебало сверну, — лыбился водила, вылетая из тачки.

— Ага. Щас ты себе могилу выбирать будешь, гандон, — выплюнула я вместе со слюной и кровью. Зубы шатались, но язык был острым, как лезвие.

— Заткни эту суку, или я ей язык выдерну! — рявкнул водила, разворачиваясь к нам.

И эти гниды рядом со мной. Один держал руки за спиной. Другой, Кристиан, вцепился мне в волосы и рванул так, что в глазах потемнело.

— Заткни пасть, сука, — прохрипел он мне в ухо, обдавая перегарем.

— Пошел в пизду! — прошипела я сквозь зубы. Я бы плюнула ему в лицо, но крови было жалко. Она мне еще пригодится. Чтобы смотреть, как он подыхает.

Пока я развлекала этих петухов в салоне – там, снаружи, уже творился ад.

Доменико. Дьявол во плоти. Он разъебывал их как мух – мерзких, жирных, тупых тварей. Не дрался. Наслаждался. Каждый удар – смачный, каждый хруст – чистый оргазм. Он не ломал кости. Он вырывал глотки голыми руками. Я слышала этот влажный хруст даже сквозь закрытую дверь. Крики. Хрипы. И его тихое, размеренное дыхание. Он не запыхался. Он кайфовал.

— Слышь, надо выйти, а то Марселю и Димьяну пиздец, — нервно дернулся тот, кто ломал мои руки.

— А эту куда? — спросил Кристиан.

— Да хуй с ней, пусть подыхает тут. Валим отсюда.

Они оба вылетели из тачки, забыв про меня. Даже не оглянулись. Испугались. Правильно.

— Ты кто такой?! Какого хуя тебе надо?! — заорал Кристиан, вылетая на Доменико.

Фатальная, мать его, ошибка.

Доменико повернул голову. Медленно. С ленцой сытого удава. Глаза горели в темноте, на губах застыла улыбка. Нет, оскал. Кровавый. Голодный.

— Я – тот, кто сейчас вырвет твой поганый язык и засунет его тебе в жопу, — произнес он тихо. Слишком тихо. От этого голоса захотелось обоссаться. — А потом спрошу, вкусно ли тебе, сука.

Вот так. Шаг. Еще шаг. Он не бежал – он наступал. Сама Смерть решила размять ноги по этой грязной дороге, и ей было насрать на всех, кто стоит на пути.

Кристиан дернулся – ноги приросли к земле, будто прибитые гвоздями. Страх – липкое, вонючее дерьмо, парализует быстрее пули. Доменико навис над ним. Рука взметнулась – и я услышала не удар, а влажный, смачный хруст. Кристиан заорал, но из разбитого рта вырвалось только бульканье. Ему вынесли зубы вместе с челюстью. Кровавое месиво брызнуло на лобовуху тачки, за которой я пряталась.

— Ты ебаный псих! — взвизгнул второй, судорожно пытаясь выдрать нож из кармана. Поздно. Доменико перехватил его руку, вывернул кисть – хруст сухого валежника – и с размаху воткнул лезвие обратно, прямо в собственное бедро этого уебка. Тот завыл, оседая в лужу мочи.

— Заткнись, — бросил Доменико, даже не взглянув. Голос – бархат по битому стеклу.

Он наклонился к Кристиану, который уже полз, размазывая по асфальту кровавую слюну. Схватил за волосы, приподнял, как нашкодившего щенка.

— Где Исабель? — спросил он, почти ласково.

Кристиан что-то замычал, капая кровью на ботинки Доменико.

— Где? — повторил он, надавливая большим пальцем прямо в глазницу.

— В машине... в машине она, сука...

Доменико отпустил его, как тряпку. Выпрямился. И медленно перевёл взгляд на машину.

Я в это время натянула штаны – мокрые, липкие от чужой слюны и собственного страха. Руки дрожали. Во рту – привкус крови и тошноты. Я уже хотела выйти, но замерла.

Доменико выпрямился, медленно обернулся к моей двери. Сквозь тонировку – его силуэт. Бинты на груди пропитались алым, костяшки на руках полностью разбиты – в кровь, на скуле – свежая царапина, рубашка висела кровавыми клочьями. Но глаза... Они горели голодным, диким огнём. Глаза хищника, который только разогрелся. Которому мало. Который только начал.

Он открыл дверь и протянул мне руку. Грязную. В чужой крови. С разбитыми костяшками.

Я отвернулась. Желания говорить с ним не было. Вообще ничего не было – только пустота и злость, которая жгла изнутри.

— Ну здравствуй, — сказал он, и в голосе плескалась ледяная ласка. — Я скучал, стерва. Ты мне должна новую рубашку. И жизнь.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я молчала. Смотрела в сторону. Сжимала зубы так, что челюсть заныла.

— Ну всё. Пошли, — сказал он просто.

— Я никуда не пойду с тобой, — выплюнула я.

— Лиса, не беси меня. Вылезай, — рявкнул он так, что стёкла задребезжали.

— Слушай, иди ты знаешь куда?

— Куда? — спросил Доменико. Спокойно. С этой своей усмешечкой, от которой хотелось разбить ему лицо.

— К психологу... раз я тебя бешу, — выплюнула я, чувствуя, как губы дрожат.

— Дура, иди сюда, — усмехнувшись, сказал он. И рванул. Схватил меня за ногу, как куклу, и дёрнул на себя. Я чуть не вылетела на асфальт, как нашкодившая сука, которую тащат за ошейник. Обида ударила в горло, снова накатили слёзы – горькие, солёные, смешанные с грязью. Каждое его слово, брошенное несколько часов назад, всплыло в памяти. И сейчас он был не ласковым. Он был агрессивным зверем, который требовал подчинения. Который привык брать. Ломать. Забирать.

Он подхватил меня за талию и притянул к себе. Я врезалась лицом в его грудь – мокрую, липкую, пропахшую железом и потом.

— Не трогай меня! — закричала я, вырываясь. — Руки убери, слышишь!

— Как жопой чуял, что ты снова вляпалась в говно, — прорычал он, впиваясь взглядом в моё лицо. В его глазах — ни капли жалости. Только злость. И что-то ещё. Собственническое. Бешеное. — Ты хоть минуту без приключений прожить можешь, или тебя на цепь сажать надо?

— Отвали! — Я ударила его в грудь. Бесполезно. Как об стену. Всё лицо было в крови, размазанной по грязи, слёзы смешались с чужой липкой жижей. Я чувствовала себя грязной. Ничтожной. Раздавленной.

Он замер. Посмотрел на меня. И вдруг – отпустил.

Отошёл на шаг. И я увидела, как что-то в нём переключилось. Как зверь, который решил, что игрушки кончились.

— Блять, Исабель... — голос стал тихим. Страшным. — Эти пидоры тебя... — Он не договорил. Рванул вперёд.

Я видела, как он достал ствол. Как зарядил его. Как двинулся к тем уродам, которые ещё не успели разбежаться – кто-то поднимался, кто-то полз, кто-то молился. Через несколько секунд каждый из моих обидчиков валялся сгибший и скулящий от боли. Он прострелил каждому яйца – чтобы знали, суки, и боялись. Чтобы никогда больше. Чтобы запомнили на всю жизнь – короткую, если повезёт.

А потом он направился ко мне. Не торопясь. С стволом в руке. С чужой кровью на лице.

— Сильно болит? — спросил он, протягивая руку к разбитому носу.

Я отдёрнулась. Как от огня.

— Не надо.

— Что с тобой? — он нахмурился. — Я помог тебе, а ты ведёшь себя как неблагодарная сука.

— Что? Я неблагодарная? — во мне что-то оборвалось. Злость хлынула через край, смывая страх. — Ты себя слышишь, Доменико Романо?! Пришёл – спасатель ебаный! Благодетель грёбаный! — я плюнула ему под ноги. — Ты думаешь, я просила тебя? Думаешь, мне нужна твоя помощь⁈

— Заткни свой рот, — рявкнул он, хватая меня за запястье. Пальцы впились в кожу, как тиски. — Если бы не я – эти гиены растащили бы тебя по очереди!

— Мне что тебя поблагодарить? Это все произошло из-за тебя! Если бы не ты – этого вообще не было бы! — заорала я в ответ, дёргаясь. — Ты не отличаешься от них, Романо! Ты такой же грязный, пафосный урод, как и они! Называешь себя спасителем? Ты – просто животное с пушкой!

— А ты просто неблагодарная сука, — процедил он сквозь зубы, сжимая запястье сильнее. Я чувствовала, как хрустят кости. — Надо было оставить тебя здесь. На съедение.

— Я не удивлена! — я рванулась, но он держал мёртвой хваткой. — Другого от тебя и не ждала! Я не просила тебя о помощи! Не звала! Ты сам припёрся! И кто знает –может, ты их и нанял, чтобы прикончить меня, а потом решил поиграть в благодетеля⁈

В его глазах что-то вспыхнуло. Тёмное. Бешеное...

Девочки, я так соскучилась по вашим комментариям! Очень хочется снова узнать ваше впечатления. Буду с нетерпением ждать ваших отзывов! ????

12.1

— Ты хоть сама понимаешь, какую херню сейчас несёшь? — он притянул меня к себе, вжимая в своё тело. Я чувствовала его запах – кровь, пот, порох, злость. — За свой базар будешь отвечать.

— Отвечать? — я рассмеялась ему в лицо. Истерично. Грязно. — Поставишь меня на колени перед собой? За свои же грехи? Как ты любишь, да, Романо? Доминировать. Ломать. Унижать!

— Я не понимаю, — сказал он тихо. Страшно. — Почему эти пидоры не вырвали тебе язык вместе с твоим ебучим характером. Как они упустили это?

— Может, — я посмотрела ему прямо в глаза, чувствуя, как внутри всё горит, — потому что у них, в отличие от тебя, есть что-то человеческое?

Он замер. Я видела, как он загорается огнём. Как желваки ходят. Как пальцы сжимаются и разжимаются.

— Иди. Сядь. В машину, — сказал он, отпуская мою руку. Голос – ледяной.

— Зачем? — я скрестила руки на груди, глядя на него с вызовом. — Ты же сам сказал – чтобы я ушла. Я не вернусь.

— Значит так, Лиса. Мне насрать на твои истерики. Садись в машину, пока я сам тебя не зашвырнул туда. — Его голос был низким, с хрипотцой, как будто он перекатывал во рту битое стекло.

— А то что? Убьёшь меня, Доменико? — я усмехнулась, хотя внутри всё оборвалось и рухнуло куда-то в липкий холод. Губы дрожали, но я заставляла их растягиваться в кривую усмешку. — Ты и так меня уже похоронил. Только могилу залить бетоном забыл.

— Если сейчас же не сядешь в машину, я так и сделаю.

— Зачем ты пришёл? — выплюнула я, глядя ему прямо в глаза. В них было пусто, как в пересохшем колодце. — Кто я для тебя? Отвечай, ублюдок. Скажи мне это в лицо.

Он медленно, почти лениво провёл языком по зубам. В свете единственного фонаря блеснула золотая коронка.

— Ты мои деньги, — сказал он. Просто. Сухо. Как будто плюнул.

И мир не рухнул – он уже давно был размазан по этой грязной мостовой. Просто я снова в это вляпалась. В очередной раз поверила, что тварь может отрастить крылья. Нет, Доменико был тем, кем был всегда: хищником, которому плевать на всё, кроме своих счетов. Я для него – актив. Расходный материал. Дыра, куда он ссыт свои бабки, чтобы они приносили прибыль.

— А я, дура, надеялась, что ты хоть немного… — я не договорила, мотнула головой, вытирая слёзы шершавым рукавом худи. Молча развернулась и пошла к его машине. Тяжёлая, чужая. Открыла дверь, скользнула на пассажирское сиденье и сразу отвернулась к окну, в чёрную пустоту вечера.

Краем глаза видела, как он подходит – злой, сжатый до предела. Рывком открыл водительскую дверь, плюхнулся на сиденье, хлопнул так, что машина качнулась.

— Пристегнись, — бросил, даже не взглянув.

Я молча дёрнула ремень, защёлкнула пряжку. И снова уткнулась взглядом в стекло, где за мокрыми разводами таял город. Слёзы жгли щёки – колючие, солёные, бесконечные.

Он достал пачку «

Мальборо

», щёлкнул зажигалкой. В салоне поплыл горький дым.

— Будешь? — протянул он сигарету.

Я замерла. Сука. Я принимаю этот вызов.

Схватила сигарету с его пальцев, поднесла к губам – и сделала глубокую затяжку. В груди взорвался кашель, лёгкие выворачивало наизнанку, но я сжала зубы и затянулась снова. Выпустила дым через ноздри.

Он наконец повернулся ко мне. В его глазах мелькнуло что-то – удивление? Злость? Впервые за долгое время он смотрел на меня иначе.

— Зря ты это… — тихо сказал он и повернул ключ зажигания.

Педаль газа ушла в пол. Машина взревела, сорвалась с места пулей. Меня вжало в спинку сиденья, но я продолжала давиться никотином, глядя, как за окном сливаются фонари в сплошные линии.

Его тяжёлая рука легла мне на бедро – даже сквозь ткань штанов я чувствовала жар его пальцев. Он явно ждал, что я заговорю первой. Но во рту будто высохло, а внутри – только ледяная пустота.

Я резко дёрнула ногой, сбрасывая его руку. Но упрямый баран лишь сильнее сжал пальцы, до боли впиваясь в кожу.

— Не делай из себя недотрогу, — выплюнул он, не сдерживаясь.

Ни слова в ответ. Я приоткрыла окно, бросила наружу докуренный окурок. Интересно, я теперь начну курить? Никогда не нравилось, и сейчас не понравилось. Но говорят, затягивает…

— Я с тобой разговариваю! — голос взлетел на октаву. — Ты язык проглотила от страха?

Тишина. Я не обернулась.

— Лиса! — рявкнул он так, что стекло задрожало. — Мать твою!

Молчание. Всю дорогу до дома он что-то цедил сквозь зубы, кидал колкие фразы, но я молчала, как стена. Внутри всё горело от стыда и злобы, которые я заслужила сама.

Мы остановились. Он вышел первым – наверное, хотел открыть мне дверь, как настоящий джентельмен. Но я справилась сама. Ноги едва держали. Хотелось провалиться сквозь землю, утопиться в луже собственного позора.

Лицо ныло. Губы потрескались и запеклись кровью – сухая корка стягивала кожу. Щёки горели от слёз, нос от удара почти не дышал.

Я вышла из машины и побрела к дому. Плевать, что Лука увидит меня такой. Плевать, что вообще кто-то увидит. Пусть смотрят. Пусть знают.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Вошла внутрь. Медленно поплелась на второй этаж, в свою комнату. Доменико шёл за мной, но на секунду задержался – свернул на кухню за аптечкой.

В комнате я стянула ненавистное большое худи, бросила на пол. Забралась на кровать, поджала колени к груди, обхватила их руками и уткнулась лицом в холодную ткань джинсов. Эмоции рвались наружу – я расплакалась навзрыд, не в силах сдерживаться.

Дверь открылась. Он вошёл. В руках – белая коробка с бинтами и мазями.

Я не подняла головы. Только сжалась сильнее, чувствуя, как он медленно приближается.

12.2

— Я обрабатываю твои раны. — Он опустился на край кровати, и кровать жалобно скрипнула под его тяжестью. Голос – низкий, бархатный, но в каждом звуке звенела проклятая сталь, будто он не перевязывать меня пришел, а пытать.

— Не надо. Я сама, — отрезала я, даже головы не подняв, но дерзость плескалась в голосе ядовитой слюной. Он усмехнулся. Эту усмешку я чувствовала кожей, каждым мурашком, будто он уже провел по мне ножом.

Он встал. Подошел к изголовью. Его пальцы скользнули в мои волосы, сжали пряди, и от этой собственнической, хищной нежности меня прострелило током. Я дернула головой вверх – и утонула. Доменико был слишком близко. Слишком огромный. Слишком яростный. Слишком… *

до черта желанный*.

Он смочил вату перекисью, и, не спросив, вцепился мне в подбородок, заставляя задрать морду вверх.

— Цыц, — цокнул он, сдавив челюсть пальцами до хруста. — Дернешься еще раз – я тебя привяжу к чертовой кровати. Потерпи, малая.

В его голосе мелькнуло что-то. Забота? Нет, это пиздец, а не забота. Сердце пропустило удар, а потом забилось, как птица об прутья.

— Зачем ты это делаешь? — выплюнула я, глядя исподлобья со звериной злобой. — Деньги твои в доме. Не трать на меня свою драгоценную еблю. Я не просила.

Он хмыкнул. Взгляд остался тяжелым, пронизывающим до костного мозга.

— Заткнись, дай позабочусь о своем бабле. Вчера в доктора играла ты – сегодня я. Скажи спасибо, что не штопаю тебя, как ты… — Он усмехнулся, но в усмешке была отрава.

— Знаешь, а ты прав! — вдруг выкрикнула я, чувствуя, как внутри все обрывается с мясом.

Он замер. Ватный тампон застыл в воздухе.

— В чем? — спросил он тихо, но я услышала нож в этом шепоте.

— Я – проданная за ненависть. Я – твой ебаный заработок. Твой трофей. — Голос дрогнул, сорвался в хрип. — И я даже не знаю, за что он так со мной… Я ведь старалась быть идеальной дочерью, ты не поверишь, но я даже тачку могу починить! — Слова полились потоком, и меня прорвало. Слезы хлынули по щекам, обжигая, разъедая остатки гордости. Я ненавидела себя за эту слабость. За то, что он видит меня такой – разорванной, грязной, жалкой.

— Эй, эй, Лиса… ты чего? — Его голос дрогнул, стал вдруг мягче, почти ласковым, и это добило меня сильнее пощечины. Он наклонился, и я ощутила его горячее дыхание на своей щеке. — Тише, тише, малыш. Не плачь, слышишь?

Это слово.

«Малыш»

. Оно проникло под кожу, разрывая меня изнутри когтями. От его нежности затрясло. Я хотела оттолкнуть, ударить, выцарапать эту гребаную жалость из его глаз, но тело предательски замерло, как перед казнью.

— Я думала, хуже, чем в тот день, когда отец… уже не будет, — выдохнула я сквозь пелену слез, глядя прямо в глаза Доменико. — Мне было четырнадцать, в один день отец снова превратился в зверя. Швырнул маму так, что она отлетела в угол, как тряпичная кукла. Я бросилась на него, ослепленная страхом, а в его руке уже была тяжелая бутылка. Он не раздумывал, сука. Стеклянный снаряд врезался мне в руку, когда я в ужасе закрыла лицо. Осколки впились в плоть, взрывая кожу, превращая ее в кровавое месиво. Он был в бешенстве, что я посмела помешать его ебаному «

триумфу

». А мама… мама просто выла, хватаясь за сердце.

Я замолчала, вновь ощущая во рту тот металлический, тошнотворный запах крови. Доменико не шевелился. Он смотрел на меня так, будто видел впервые. Будто я была не вещью, не шлюхой, а человеком.

— Я знала: один мой писк – и он добьет ее. И я молчала. Только когда убрала руки от лица, увидела, что он буквально распотрошил мое запястье. Кровь хлестала толчками, пачкая пол. В больницу меня бы никто не повез – отцу было насрать, сдохну я или нет. Я зажала рану рукой, чувствуя, как жизнь утекает сквозь пальцы, подползла к маме и шептала:

«Мамуля, тише… всё хорошо. Видишь, он ушел. Мы в порядке».

Я рассказывала свою жизнь, перемалывая каждое воспоминание в пыль, и даже не знала, зачем говорю ему это. Зачем открываю самую грязную, самую кровавую часть себя перед этим монстром. Я давилась слезами, но продолжала.

— Когда я уложила ее на кровать, я ушла в свою каморку. Заперлась. Взяла швейную иглу и самую крепкую нить. Засунула край одеяла в рот, сжимая его зубами до скрипа, до хруста в челюсти. И начала зашивать себя…

Он молчал. Только сжал челюсть так, что желваки заходили под кожей.

— Ты… — начал он, и голос его сел. — Ты, блядь, зашивала себя сама?

Я кивнула, не в силах выдавить ни слова.

— Игла тупая была. Нитка рвалась. Я перекусывала и затягивала снова. Пока рука не перестала дрожать. Пока боль не стала привычной. — Я вытерла слезы тыльной стороной ладони, чувствуя, как внутри закипает новая, черная злость. — Так что не смей меня жалеть, Доменико. Ты не имеешь права. Ты – такой же волчара, как и он.

Он резко дернулся ко мне, схватил за затылок, притянул к себе так, что я уперлась лбом в его грудь.

— Заткнись, — прошептал он, и в этом шепоте не было угрозы. Было что-то другое. Что-то, отчего внутри все перевернулось. — Я не он. Поняла, Лиса?

Я молчала, чувствуя, как его пальцы перебирают мои волосы, а сердце колотится где-то в горле.

— Никогда больше не смей говорить, что я такой же, как он, — его голос дрогнул, и в нем прорезалась та самая, запретная, болезненная нежность. — Слышишь? Никогда.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я подняла на него глаза. В них плескалась ненависть. И страсть. И проклятая надежда, которую я так хотела вырвать с корнем.

— А если я скажу, что ты хуже? — выдохнула я ему в губы, чувствуя, как его дыхание становится рваным.

Он усмехнулся. Той самой усмешкой, от которой у меня подкашивались колени.

— Тогда я докажу тебе обратное. Буду доказывать всю ночь. Прямо здесь. Прямо сейчас. Хочешь проверить, Лиса?

Я не ответила. Только прикусила губу до крови и смотрела в его глаза, чувствуя, как мир разлетается на осколки.

Черт. Я пропала.

12.3

Его пальцы поползли по моей шее. Медленно, нагло, собственнически. Сжимались – перекрывая воздух, отпускали – давая глотнуть, снова сжимались, и этот пульсирующий ритм отдавался жаром где-то внизу живота, заставляя кровь кипеть.

Он не сказал ни слова. Просто наклонился ближе и впился в мои губы – сначала едва-едва, скользящее прикосновение, пробующее меня на вкус, мучительно-нежное. Адское терпение в каждом мгновении. Но я пылала изнутри, и когда его язык проник внутрь –медленно, густо, как раскалённый мёд, – я забыла, как дышать. Его поцелуй был глубоким, изматывающим, доводящим до онемения и дрожи в коленях, а я впилась ногтями в его плечи, ощущая твёрдые мышцы, перекатывающиеся под горячей кожей. На миг мы были просто двое, безумно желающие друг друга – и это была ложь. Желание разорвать, сожрать, утонуть захлестнуло меня с головой. Мозг требовал одно – сердце другое... и я без остатка поддалась ему.

Он резко толкнул меня на кровать. Я рухнула спиной на прохладную простыню, и возбуждение ударило в голову, липкое и дикое. Я смотрела, как он стаскивает потрепаную рубашку, бросив её прочь – резко, рвано, обнажая рельефные плечи, узкую талию, и эту чёртову стерильную повязку на торсе, которая только подчёркивала, что он опасен. Что он может убить. И мне плевать.

Он навалился сверху, придавив к матрасу весом своего тела, и я задохнулась от этого давления – грубого, властного, ненасытного. Его губы снова нашли мои, и он целовал меня так, будто это последний раз в жизни. Страстно, жадно, почти жестоко. Отрывался – чтобы зубами прихватить нижнюю губу, потянуть, заставляя меня всхлипнуть, и тут же снова накрывал мой рот, поглощая каждый звук. Я подалась навстречу, прогибаясь в спине, отдаваясь этому безумию без остатка.

— Хочу тебя… всю. До последней капли. — прорычал он, отрываясь от меня ровно на мгновение, чтобы рвануть пряжку ремня и стянуть штаны. Голос низкий, хриплый, с хрипотцой, от которой мурашки бегут по позвоночнику.

— Твоя рана… она не откроется? — выдохнула я, прижимаясь ладонью к его груди, осторожно касаясь повязки. Кончики пальцев дрожали. Только это, чёрт побери, меня ещё удерживало – в гуще этого безумия.

Он усмехнулся – тёмно, опасно, криво.

— Всё будет заебись, — бросил он, и снова припал к моим губам, не давая возразить. Жёстко, властно, так, что в голове осталась только одна мысль: я его.

Я впилась ногтями ему в спину, когда он скользнул ладонью вниз по моему животу, рывком задирая футболку. Холодок воздуха коснулся разгорячённой кожи, и я выгнулась ещё сильнее, насасываясь этим контрастом – его пальцы, обжигающие, почти горячечные, против предвкушения, застывшего в воздухе.

Он не спешил. Снова эта дьявольская медлительность: он провёл носом по моей шее, вдыхая глубоко, будто запоминал запах, будто пил меня заживо. Я чувствовала, как его дыхание сбивается, как в груди рокочет сдерживаемый стон.

— Кричать будешь, — выдохнул он, и это прозвучало не как угроза, а как обещание. — Я хочу слышать, как ты меня молишь. Как имя моё из тебя вырывается.

Слова упали в живот раскалёнными углями. Он сжал моё бедро – до синяка, до боли, до того сладкого предела, когда хочется попросить пощады, но язык не поворачивается. Я только кивнула, кусая губу, чувствуя вкус крови – своей, чужой, уже не разобрать.

Он рывком стянул с меня спортивный штаны – резко, нетерпеливо, и ткань больно полоснула по коже. Я осталась перед ним полностью открытая, задыхающаяся, влажная от желания. Он замер на мгновение, просто смотря. В полумраке его глаза блестели хищным голодом – и я видела, как он борется с собой. Как хочет сорваться, разорвать, взять – но сдерживает зверя на коротком поводке.

Его пальцы скользнули внутрь меня, и я вскрикнула, вцепившись в простыни. Медленно, мучительно медленно, он изучал моё тело, доводил до исступления, размазывая влагу по внутренней стороне бедра, понижая голос до шёпота, в котором сквозила усмешка:

— Мокрая. Вся течёшь по мне. Скажи как сильно хочешь меня — с хрипцой сказал он, проводя пальцем по клитару. Слова застревали комом в горле, я только мотала головой, вжимаясь в матрас, чувствуя, как внутри нарастает взрывная волна. Он знал ответ – и ждал не слов, а капитуляции.

— Скажи это, Лиса, скажи что хочешь меня, рычал он надавлилая на бугорок,

— Хочу, хочу, хочу тебя, черт побери... выкрикнула я полностью подовляясь его пальцам

Наконец, он убрал руку, поднёс пальцы к моим губам, провёл по ним, оставляя солоноватый привкус.

— Попробуй себя. Ммм вкусная, — выдохнул он, и прежде, чем я успела вдохнуть, он вошёл в меня своим огромным напряжённым от возбуждения членом – одним глубоким, грубым толчком, до упора, до крика, сорвавшегося с моих губ.

Мир раскололся. Было больно – и сладко, было тесно – и правильно, было так полно, что я перестала понимать, где заканчиваюсь я и начинается он. Он двигался во мне жёстко, ритмично, каждый раз задевая ту точку, от которой ноги сводило судорогой. Я царапала его плечи, кусала его губы, выгибалась навстречу – и он принимал это, рыча в ответ, сжимая мои бёдра так, что кожа немела.

Мы оба были мокрые от пота, сбившиеся, бешеные. Он наклонился к моему уху и прорычал сквозь зубы, сбиваясь на каждом слоге:

— Смотри, как тебе сейчас будет хорошо, Лиса. Смотри на меня когда кончишь – смотри мне в глаза. Я хочу видеть, как ты разваливаешься на части от меня.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я послушалась. Встретила его взгляд – тёмный, бездонный, с безуминкой, от которой по позвоночнику пробежал электрический разряд – и провалилась. Оргазм накрыл внезапно, как цунами: волна за волной, выкручивая каждый нерв, вырывая из горла хриплые стоны. Я слышала, как он выдохнул моё имя – грубо, рвано, почти благоговейно – и почувствовала, как он напрягся внутри меня, изливаясь горячей волной.

Несколько мгновений мы лежали, сцепившись, тяжело дыша. Он уткнулся лицом в мои волосы, и я ощутила, как его пальцы гладят мои рёбра – успокаивающе, почти нежно после бури.

Но я знала: это только затишье. Он поднял голову, и на его губах заиграла та самая тёмная улыбка.

— Передышка, — выдохнул он, проводя большим пальцем по моей нижней губе. — Я же сказал: хочу тебя всю.

Я не ответила. Не знаю, что смоной случилось но я, только прикусила его палец – легонько, обещающе – и притянула его голову к себе, снова находя губы. Ночь только начиналась.

Девочки, сегодня для вас сразу две новые главы!????

Очень надеюсь на вашу поддержку: ставьте звезды (лайки), пишите отзывы и не забывайте подписываться, чтобы не пропустить продолжение ❤️

Ваша активность для меня – лучшая мотивация! Спасибо, что вы со мной!

12.4

Темнота комнаты стала вязкой, как патока. Я всё ещё чувствовала его внутри – не физически, а чем-то более глубоким, первобытным. Его пальцы продолжали гладить мою кожу, но в прикосновениях уже просыпался иной ритм – медленный, тягучий, как смола. Он не отпускал меня. Ни взглядом, ни дыханием, ни этой утробной вибрацией, которая исходила от его груди и отдавалась у меня между ног пульсирующей памятью.

Он перевернул меня на живот одним плавным, но властным движением. Я не сопротивлялась. Тело само выгнулось, подставляясь, предлагая себя – каждый позвонок, каждую впадинку поясницы. Он развёл мои ноги коленом, грубо, не терпя возражений, и я зашипела от острого удовольствия, когда его бёдра прижались к моим ягодицам.

— Ты дрожишь, — его голос стал ниже, почти вибрацией. — Это страх? Или голод?

Он провёл ладонью по моей спине – от лопаток до самой поясницы, задержавшись на копчике, очерчивая круги, от которых по коже побежали мурашки величиной с укусы. Я выдохнула его имя – сорвано, хрипло, как молитву.

— И то, и другое.

Он усмехнулся – я услышала эту усмешку, потому что она отдалась в его дыхании у меня на затылке. Затем его губы коснулись того места, где шея переходит в плечо, и я почувствовала, как он прикусывает кожу – не больно, но до пульса, чтобы осталась метка. Чтобы завтра я смотрела в зеркало и вспоминала, как он меня брал.

— Хорошая девочка, — прошептал он, и в этом шёпоте было столько собственничества, что у меня перехватило дыхание. — Честная.

Он накрыл мою грудь ладонью, сжал сосок между пальцами – сильно, до искры, до того, как я дёрнулась, втягивая воздух сквозь зубы. Вторая рука скользнула ниже, по животу, по холмику лобка, и я замерла в ожидании касания, которое должно было разорвать меня на части.

Но он остановился. Замер.

— Попроси, — сказал он тихо, почти нежно. — Я хочу услышать, как ты просишь, Лиса.

Я повернула голову, чтобы видеть его лицо. В полумраке его глаза горели волчьим огнём – голодным, ненасытным. Он ждал. Ждал моей капитуляции, моего признания в том, что я принадлежу ему без остатка.

— Возьми меня, — выдохнула я, и это прозвучало не как просьба – как приказ, брошенный ему в лицо. — Возьми так, чтобы я забыла как дышать.

Его глаза потемнели. Он наклонился, захватывая мои губы в поцелуе – глубоком, влажном, почти жестоком, – и одновременно вошёл в меня сзади, одним резким толчком, от которого мир вспыхнул алым.

Я закричала ему в рот. Он проглотил этот крик, двигаясь во мне глубоко, ритмично, с нарастающей яростью, от которой матрас ходил ходуном, а простыни сбились в комок под моими пальцами. Каждый толчок отдавался внизу живота горячей волной, разгоняя кровь, заставляя меня терять рассудок.

Он наклонился ниже, вжавшись грудью в мою спину, и зарычал мне в ухо:

— Чувствуешь? Как я в тебе? Как ты меня принимаешь? Вся моя. До последнего вздоха.

Я не могла ответить. Только мычала, кусая подушку, чувствуя, как внутри нарастает взрыв – огромный, сокрушительный. Он ускорился, вбиваясь в меня с глухими шлепками, от которых слюна скапливалась во рту, а голова шла кругом.

— Кончи, — приказал он, сжимая мои волосы в кулак и оттягивая голову назад. — Кончи мне на член, Лиса. Я хочу чувствовать, как тебя выкручивает.

Этого было достаточно. Оргазм накрыл меня волной – дикой, солёной, разрывающей каждую клетку. Я забилась в его руках, выгибаясь дугой, выкрикивая его имя снова и снова, пока мир не стал одной сплошной вспышкой. Он выругался сквозь зубы, сделал ещё несколько глубоких, рваных толчков и замер, изливаясь внутрь меня горячими толчками, сжимая мои бёдра с такой силой, что я почувствовала синяки ещё до того, как они появились.

Мы рухнули в постель, как два зверя, загнанных бесконечной охотой друг за другом. Тела — липкие, жаркие, мокрые от пота, от слюны, от всего, что мы друг другу отдали без остатка. Он не вышел из меня. Остался там — глубоко, на грани боли и блаженства, и я чувствовала, как внутри всё ещё пульсирует его горячее семя, смешиваясь с моим жаром. Каждый удар его сердца отдавался во мне, и я сжималась вокруг него, не желая отпускать эту влажную, тесную связь.

Тишину разрывало только наше рваное, хриплое дыхание. Пот стекал по его виску, падал мне на грудь, и я чувствовала солёный вкус на губах — его вкус, вкус нашей одержимости.

— Прими таблетку, малыш... а то я кончил в тебя, — произнёс он, заправляя мокрую прядь за моё ухо. Его голос был низким, с хрипотцой уставшего хищника.

Я усмехнулась, чувствуя, как внутри поднимается волна упрямства.

— Нахер эти таблетки. Или ты боишься стать папочкой?

В ответ – такая же дерзкая ухмылка. Но в его глазах мелькнула тень. Он резко вышел из меня – я вздрогнула от внезапной пустоты, из которой всё ещё сочилось тепло. Он перекатился на край кровати, сел, и я увидела, как играют мышцы его спины в тусклом свете, пробивающемся из-за штор. Открыл тумбочку, достал блистер, налил из кувшина воды. Всё движения – чёткие, без лишней нежности. Протянул мне стакан и капсулу.

— Пей, сладкая.

Я выхватила таблетку, не глядя, проглотила, запила. Вода обожгла горло, но внутри всё горело по-другому – от его прикосновений, которые ещё жили на моей коже.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он забрал стакан, поставил на тумбочку, лёг обратно и притянул меня к себе. Я уткнулась лицом в его грудь –влажную, пахнущую потом и нашим сексом. Его рука погладила мои волосы, спутанные и липкие.

— Ты в порядке? Ничего не болит? — спросил он, и я почувствовала, как его голос вибрирует в грудной клетке.

— Всё хорошо... — выдохнула я врастяжку, чувствуя, как его пальцы перебирают мои пряди.

— Прости меня. Я не хотел тебя обидеть... ранить, не хотел чтобы ты пострадала.

Я резко повернулась, приподнялась на коленях, нависая над ним. Его глаза расширились от неожиданности, но в них уже зажглась искра.

— Ты сейчас серьёзно? — прошептала я, улыбаясь краешком губ. — Ты просишь прощения у меня? Ни хрена себе...

— Дурная... — хрипло выдохнул он, перехватывая меня за талию и одним движением наваливая на себя, так что я оказалась на нём, чувствуя бёдрами его бёдра. — Иди ко мне.

Его губы почти коснулись моих, когда он прошептал:

— У меня встал...

И поцеловал. Жадно, глубоко, кусая. Я почувствовала, как его язык врывается в мой рот, смешивая слюну, и где-то внизу живота разлился жар.

— Я больше не выдержу... — ответила я сквозь поцелуй, но голос предательски дрогнул.

— Выдержишь, — выдохнул он, и его ладонь скользнула по моей спине, оставляя дорожку мурашек. Пальцы прошлись по позвонкам, ниже, к пояснице, и я прогнулась, не в силах сдержать дрожь.

Я отстранилась, упала щекой на его грудь. Сердце колотилось где-то под ухом, не в такт моему.

— Можно вопрос? — тихо спросила я.

— Какой? — он теребил мои волосы, накручивая прядь на палец, слегка тянул — приятно больно.

— Сколько тебе лет? Я ведь ничего о тебе не знаю.

В ответ – ухмылка, которую я почувствовала даже кожей.

— А на сколько выгляжу?

— Лет на пятьдесят, — ухмыльнулась я в ответ.

— Ну что за проницательность, Лиса.

— Да серьёзно, сколько? — я перекатилась, оказавшись лицом к его лицу, упёрлась ладонями в его плечи, глядя в глаза. В них –тьма, огонь, что-то, от чего перехватывало дыхание.

— Тридцать один.

Я присвистнула сквозь зубы.

— Ни хрена себе...

— Что такое, Лиса? Скажешь, слишком стар для тебя? — он схватил меня за макушку, пальцы зарылись в волосы, перебирая их с какой-то нежной жестокостью.

— Я такого не говорила, — прошептала я и снова легла на его грудь, чувствуя, как под щекой бьётся его пульс.

Его ладонь ползла вниз – мучительно, невыносимо медленно. По изгибу шеи, по острой ключице, провалилась между грудей. Обвела сосок, сжала – и я выгнулась, впиваясь ногтями в его плечо, оставляя алые полумесяцы на смуглой коже. Вторая рука скользнула к моему лону, пальцы нащупали клитор – влажный, обжигающий, набухший до предела. Он провёл по нему – едва касаясь, дразнящей лаской – и я закусила губу, чтобы не заорать. Он перехватил мой взгляд, медленно поднёс пальцы к своим губам и смачно облизал их, целиком окуная в слюну, не сводя с меня тяжёлого, голодного взгляда. Я дышала рвано, грудь вздымалась, ресницы дрожали – я боялась даже моргнуть, чтобы не разорвать эту нить.

А потом он вошёл в меня. Одним пальцем дразнил клитор – круговыми, скользкими движениями, – а двумя другими трахал изнутри, грубо, ритмично, заставляя стенки сжиматься вокруг него. Вторая рука не отпускала мою грудь: мял, тянул, перекатывал соски между пальцами, пока они не затвердели до боли.

Я закрыла глаза, полностью отдаваясь его власти, выгибаясь дугой, и застонала – хрипло, грязно, не в силах сдержать подкатывающую волну. Но он уже прижался губами к моему уху. Шёпот – грубый, липкий, развратный – обжёг кожу:

— Возьми его в руку. Он стоит на тебя. Он хочет быть в тебе.

Я распахнула глаза. В полумраке его член стоял твёрдый, налитой, венистый – с розовой, влажной головкой, блестящей от моей смазки и капель выступившей смазки. Я медленно опустила ладонь, обхватила его – горячий, пульсирующий, живой. Он дёрнулся в моей руке, и я сжала сильнее, чувствуя, как внутри снова вспыхивает дикий, ненасытный голод.

— Сделай мне приятно. И не смей останавливаться, — приказал он. Я подняла глаза, встречая его хищный, волчий взгляд. — Не отпускай.

Я начала медленно водить рукой – не отводя от него взгляда. Я видела, как этот властный мафиози, этот гребаный король тает под моими пальцами. Плавится к хренам собачьим, как воск над открытым пламенем. Его глаза закатились, голова откинулась назад, из горла вырвался сдавленный, рваный стон – не мужской, почти звериный, полный боли и наслаждения.

— Не останавливайся, Лиса, — прохрипел он, и голос сорвался, сломался.

Я ускорила темп, чувствуя каждую пульсацию его члена, каждую дрожь напряжённых мышц. Доменико выгибался, но сам не прекращал вколачиваться в меня пальцами – грубо, глубоко, безжалостно. Он хрипел, сжимал простыни одной рукой – а мне, блять, нравилось доминировать. Нравилось держать его в своей ладони, чувствовать эту хрупкую секунду, когда он целиком мой, когда его проклятое тело слушается только меня.

Несколько быстрых, уверенных движений – и на мою руку брызнула горячая, густая сперма. И одновременно я кончила на его пальцы – судорога прошла по низу живота, вырвав хриплый, болезненный стон. Я видела, как пульсирует его член, как конвульсии пробегают по его телу, как он ломается под моими пальцами.

— Попробуй, — прорычал он, глядя на меня из-под отяжелевших век. В его глазах горело всё: голод, гордость, дикая собственническая нежность – и что-то тёмное, что я не смела назвать.

Я медленно, не раздумывая, облизнула пальцы, покрытые его липкой, тёплой спермой. Вкус был горьковатым, солёным, обжигающим – вкус власти, вкус его полной отдачи. Я провела языком по губам, смакуя этот привкус, а потом наклонилась и впилась в его рот жадным, глубоким поцелуем. Мы смешали вкусы – его и мой, солёный и сладкий, горький и пьяный.

— Моя, — выдохнул он мне в губы. А потом сам облизал собственные пальцы – с моей смазкой – и поцеловал меня в макушку, прижимаясь щекой к волосам.

После всего – после этой гребаной бури, после того как он выпил меня до дна, а я его – я провалилась в сон прямо на его руке. Обессиленная, пустая, но наполненная до краёв им. Он обхватил меня, прижал к себе, укрыл одеялом, будто боялся, что я растворюсь, исчезну. Прислонился лицом к моему плечу и целовал его – нежно, едва касаясь, снова и снова, будто не мог насмотреться, надышаться.

Мы переспали. По моему желанию. Я взяла это – не спросив, не испугавшись. И черт возьми, мне понравилось.

Но что будет утром – не знала даже я.

12.5

Утро ворвалось неожиданно. Солнечные лучи играли с моими веками, вынуждая их открыться. Я перекатилась на другой край постели, и тут же холод обжёг кожу. Потянулась за одеялом, но не нащупала его. Пришлось открыть глаза.

Одеяло валялось на полу. Я была обнажена.

Рывком приподнявшись на локтях, я вскинулась к изголовью. Доменико нигде не было, но его запах пропитал всё вокруг – простыни, подушки, саму кожу. И тут я вспомнила прошлую ночь. Улыбка сама собой тронула губы, хотя всё должно было быть иначе.

Я огляделась. Возле двери стояла целая стопка разноцветных брендовых пакетов.

— Ух ты, это ещё что такое? — выдохнула я и сползла с кровати. Схватила валявшуюся чёрную рубашку – ту, что он оставил вчера. Накинула её на плечи и направилась к пакетам.

Наклонившись к одному из них, я заметила записку на нежно-розовой бумаге:

*Подарочек за прощение, Лиса. Вечером хочу видеть тебя в красном платье.*

Подпись внизу: Доменико.

— Боже мой, ну каков романтик, — фыркнула я, сгребая сумки в охапку и таща их на кровать.

Я быстро вытряхнула содержимое каждого пакета – и ахнула. Столько вещей. Все они были красивыми, идеальными. Брендовые. Безумно дорогие. Я никогда не позволяла себе такого – мой кошелёк пел романсы. А сейчас сам Доменико Романо купил всё это для меня,

«спустя почти два месяца».

Платья, юбки, брюки, шорты, топы, футболки, худи – и ещё десятки других брендовых вещей. Даже сумки:

Gucci, Yves Saint Laurent, Chanel.

Господи боже мой.

Я схватилась за глянцевую чёрную коробку. Вытащила содержимое – и замерла.

Бельё. Сетка. Кружева. От более откровенного до совсем закрытого. А на самом дне лежал ещё один комплект: с чулками, стрингами и лифчиком с прорезями для сосков.

— Да твою мать, — выдохнула я, давясь смесью смеха и шока.

— Так, а где красное платье? — спросила я себя и начала искать. Оно оказалось в тёмно-синей коробке с синим бантом.

— Чёрт, а ты умеешь удивлять, — выпалила я, развязывая ленту. Крышка упала на пол. И я увидела его. Идеальное платье.

Красный атлас. Разрез до бедра. Длина в пол. И ох уж этот вырез на груди – откровенный, почти неприличный.

— Ну спасибо.

Я усмехнулась. Так и быть. Устрою тебе сюрприз, дорогой. Прошипела это про себя – но внутри уже закипало предвкушение.

Я схватила хлопковые белые трусики, лифчик, чёрные штаны из ткани «лапша» и кроп-топ в тон.

— Теперь я точно буду одета как человек.

И рванула в душ.

Вода обжигала кожу, стегала по плечам горячими плетьми, смывая остатки ночи – её прикосновения, его запах, эту сумасшедшую смесь страха и желания. Я стояла под тугими струями, прижавшись лбом к прохладной плитке, и пыталась собрать рассыпавшиеся мысли в единую картину. Доменико Романо. Моя месть. Его подарки. Красное платье, которое он выбрал для меня. Предвкушение внизу живота переплелось с гневом в такой тугой узел, что я перестала понимать, где заканчивается одно и начинается другое.

— Ты влипла, Лиса, — прошептала я, используя его дурацкое прозвище, которое он придумал для меня. Пар, восходя к потолку, подхватил мои слова, унося их и растворяя в белоснежной пелене.

Выйдя из душа, я закуталась в махровый халат – белый, пушистый, пахнущий чем-то дорогим и чужим. Его запахом. Глубоко вдохнула, и мурашки побежали по позвоночнику. Закусила губу до боли, прогоняя их. Не сейчас. Не смей.

Вернулась в спальню. Натянула бельё, которое я выбрала – кружево легло на кожу почти интимным обещанием. Сверху – свободные штаны и короткий топ.

«Ну, сойдёт»

, – подумала я. Расчёска… Я замерла. В пакете действительно лежала расчёска. Дорогая, деревянная, с гравировкой. Я выдохнула сквозь зубы:

— Ты не перестаёшь меня удивлять, Романо.

Схватив её, я быстро распутала спутанные рыжие волосы, проводя зубьями сквозь огненные пряди, а затем собрала их в высокий хвост. Туго. Чтобы ни один волос не посмел выбиться.

— Вот и отлично, — сказала я своему отражению. В зеркале на меня смотрела чужая женщина – с хищным блеском в глазах и слишком ровной спиной. Я не знала, нравится ли она мне.

Я принялась раскладывать вещи по полочкам. Механически. Шкаф захлопывался с глухим стуком, и каждый звук отдавался в пустом доме эхом.

Через полтора часа, я закончила и спустилась вниз. И в этот момент в дверь вошёл Доменико.

— Привет, — сказала я первой. Голос прозвучал ровнее, чем я ожидала.

Он подошёл ко мне, обнял, прижал к себе – жёстко, собственнически, и поцеловал в макушку. От него пахло улицей, табаком и той властной уверенностью, от которой у меня подкашивались колени.

— Привет, рыжая. Вижу, ты облачена в мой подарочек, — выдохнул он мне в волосы.

— Ну да. Мне понравилось. Спасибо, — ответила я, стараясь не впиться ногтями в собственные ладони.

— Рад, что тебе понравилось. Лука приходил? — он сменил тему так резко, будто захлопнул дверь.

— Нет. А может, и да. Я только вышла из комнаты, — пожала плечами я.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Понятно. Сейчас позвоню ему, приму душ – потом поговорим.

Он оставил меня одну – прямо посреди холла, будто вещь, которую можно поставить на паузу.

— Хорошо, — бросила я в спину. — Пойду приготовлю что-нибудь.

— Хорошо, Лиса.

Его шаги стихли на лестнице. А я всё стояла и смотрела, как тает в воздухе его силуэт. И не знала: хочет ли мое сердце бежать за ним или от него.

*Готовка сама себя не приготовит*,

– усмехнулась я про себя и медленно направилась на кухню.

Может, суп сварить? Да, точно. Нужно что-то жидкое. Горячее. Чтобы согреться изнутри – или чтобы обжечься.

Я начала доставать и подготавливать продукты. Через десять минут все овощи были нашинкованы, а на плите кипела вода. Как только жидкость в кастрюле забурлила, я закинула туда картофель и пережаренные овощи. Оставила всё довариваться, а сама принялась убирать очистки со столешницы. Руки двигались сами – механически, почти медитативно.

Через час всё было готово. Я выключила плиту и пошла звать Доменико на обед.

Войдя в спальню, я не обнаружила его.

*Наверное, в ванной*,

– подумала я и уже собралась уходить, но тут завибрировал его телефон – валялся на кровати, чёрной змеёй подрагивал на покрывале. Сначала я хотела уйти, не отвечать. Но настойчивый звонок заставил меня замереть. Пальцы сами потянулись к трубке.

И я ответила...

13.1 Глава: от лица Доменико Романо.

Да, я вспылил. Наговорил лишнего! Похуй. Но я видел, как моя рыжая, смотрела на этого засранца Луку, когда он ввалился без стука. Моя Лиса – она вся переменилась в лице, начала брыкаться, отталкивать меня, будто я ей чужой. И эта мразь даже не перевязала мне рану, когда кровь хуярила из меня ручьём, без остановки. Я сказал: она пожалеет. И она пожалела. Я сдержал слово – всегда сдерживаю.

Тут же набрал номер своей личной медсестрички. Приплыла по первому свистку, как сучка на поводке. Джулия – дочь моего врага, но течёт по мне так, что, блять, грех не трахнуть эту возможность. Специально для меня выучилась на медика, подрабатывает в частной клинике, ждёт моего звонка, как манны небесной. Один звонок – и она уже здесь, дрожит у двери.

— Привет, Романо... — пролепетала она, закрывая дверь моей комнаты. Глаза бегают, пальцы трясутся – знает, сука, что я не в духе.

— Привет, Джу. Надеюсь, не отвлёк? — хрипнул я, разглядывая её, как добычу.

— Нет... конечно нет, всё в порядке, — ответила она, натягивая перчатки. Конечно нет, она только и ждет моего звонка. Мило.

— О боже... это кто тебя так поцарапал? — пискнула она, склоняясь над раной. Голос дрожит – нравится ей это, возбуждает.

— Да так, Лиса одна, — бросил я, откинув голову на подушку. Рыжая тварь ещё за это ответит.

— Вот же сучка... сейчас будет щипать, потерпи, хорошо, зай? — проскулила она, наклоняясь к моему паху. К ране, блядь, которая была прямо внизу живота.

«Зай»..

. Фу, блять. Ну ничего, я ей сейчас покажу, кто тут зайка.

— Джу... ты уж постарайся не делать мне больно, — процедил я, убирая её волосы за ухо. — А то я накажу тебя. И ты знаешь, как я умею наказывать.

— Доми, не дёргайся, а то я промажу, — ответила она, и я, сука, прям чувствовал: она уже вся мокрая, готовая рухнуть на колени по одному моему щелчку. Влажная, податливая – идеальная девочка, только вот не заводит уже как раньше...

Она своими изящными пальцами сквозь перчатки дотронулась до раны, смочила перекисью. Начала неприятно пощипывать, покалывать. Я закусил губу и сжал кулаки так, что кости хрустнули. Терпи, Романо. Терпи.

— Ну всё, малыш, расслабься, — промурлыкала она, отвернувшись к чемодану со своими больничными причиндалами. Повернулась ко мне спиной, выгнула свою изящную, налитую попу, доставая бинт. Сука, она умеет возбуждать. Я не сдержался – схватил её за ягодицы и резко шлёпнул. Она взвизгнула, дёрнулась, обернулась с широко раскрытыми глазами.

— Заюшь... я сейчас перевязку сделаю, и продолжим, — проскулила она своим тонким, дрожащим голоском, но я видел: ей нравится. Нравится, когда я грубый.

— Продолжим? — усмехнулся я. — А кто сказал, что ты решаешь, когда продолжать?

Она молча наклонилась и начала перевязывать рану. Пальцы её дрожали, дыхание сбилось. Хорошо. Так и должно быть.

— Ну всё... вот так вот, — выдохнула она, не выпрямляясь. Ждёт, сучка. Ждёт моего приказа.

Я дёрнулся вперёд, схватил её за вырез больничной футболки и рванул на себя. Впился в эти пухлые, накрашенные губы поцелуем – жёстко, грубо, с привкусом крови и власти. Рука скользнула ей на затылок, сжала волосы, фиксируя голову, чтобы не смела дёргаться.

— Запомни, Джу, — прошептал я ей в губы, чувствуя, как она тает. — Ты здесь не лечить меня пришла. Ты здесь, потому что я так сказал. И уйдёшь ты только тогда, когда я разрешу. Поняла?

Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова. И это правильный ответ.

— Умница, — хрипнул я, отпуская её затылок и откидываясь на подушки. Член стоял колом, сквозь штаны – пульсировал так, что, блядь, сердце пропустило удар, когда я увидел эту покорную суку. — А теперь раздвинь свои пиздатые губки, Джу. Не для слов – для дела. Я хочу, чтобы ты языком вылизала мне яйца, прежде чем совать их в глотку.

Она кивнула, облизала пересохшие губы и потянулась к моим штанам спуская их вместе с боксерами, вытащила стояк, и взяла меня в рот. Глубоко – сразу почти до корня, насколько позволил её узкий горловой спазм. Я зашипел сквозь зубы, вцепился в её волосы и задал ритм – жёсткий, рваный, без капли жалости. Каждый толчок впечатывал её лицо в мой пах, заставлял скулить и хрипеть, пока она хватала воздух ртом между моими рывками.

— М-м-м, какая послушная девочка, — выдохнул я, чувствуя, как её язык мечется по моему стволу, пытаясь угодить. — Вот так, да, о да... умница.

Она мычала в ответ – слюна вперемешку со смазкой размазывалась по губам и подбородку, но она не смела останавливаться. Я сжал её волосы так, что кожа на голове натянулась, заставил замереть на несколько секунд, чувствуя, как вибрация от её всхлипов передаётся прямо в член. Кайф, блядь.

— Давай, девочка. Покажи, на что ты готова ради своего хозяина. Засунь мой член так глубоко, чтобы почувствовала его в желудке.

Она сделала глубокий вдох через нос, расслабила горло – и приняла меня целиком. До самого основания, пока мои яйца не упёрлись ей в подбородок, а её нос не уткнулся в мой лобок. Я зарычал, выгибаясь на постели, и кончил прямо ей в глотку – горячей струёй, толчками, с матом, который вырывался из горла. Она глотала послушно, не проронив ни капли, и только когда я выскользнул из её рта, она закашлялась, утирая размазанную помаду и стекающую сперму, тыльной стороной ладони.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Молодец, — процедил я, поглаживая её по волосам, как суку. — А теперь раздевайся. Я ещё не закончил. Я хочу трахнуть эту твою глотку ещё раз, но уже по-настоящему, пока ты будешь сосать собственные соки с моих пальцев.

Она поднялась на дрожащих ногах, стянула через голову футболку, расстегнула джинсы, оставшись в одних трусах и лифчике. Тело у неё было сногсшибательное: тонкая талия, крутые бёдра, грудь третьего размера, которую даже кружево не могло скрыть. Я облизнулся.

— Подойди, сука.

Она шагнула к кровати, и я рывком усадил её на себя, разводя её ноги в стороны. Она ахнула, когда мои пальцы скользнули под резинку трусов – мокрые, горячие, готовые. Я надавил на клитор большим пальцем, а два других сразу вошёл в неё.

— Ох, Джу... да ты течешь, как последняя подзаборная шлюха, — усмехнулся я, вводя пальцы внутрь одним резким движением – на всю длину, до упора. Она вскрикнула, вцепившись мне в плечи, и закусила губу, чтобы не застонать слишком громко.

— Не смей сдерживаться, — рявкнул я, ускоряя темп. — Я хочу слышать тебя.

Она сдалась. Запрокинула голову, выгнула спину и закричала – тонко, надрывно, кончая прямо на мои пальцы, сжимая их внутренними мышцами так, что я едва мог ими шевелить. Я смотрел на это, чувствуя, как новая волна возбуждения поднимается в паху. Она ещё не знает, что я только начал.

Я вытащил пальцы – мокрые, скользкие, блестящие от её соков – и тут же засунул их ей в рот. Вдавил так глубоко, что она чуть не подавилась. Но я держал, смотрел в её расширенные глаза.

— Вкусно, Джу? — мой голос — хриплый, с нотками издёвки. — Соси. Соси, как будто это мой член. Пока я не скажу хватит.

Она не вырывалась. Только дрожала. Хорошая девочка.

Я рванул её за волосы, швырнул лицом в подушку в позе рака, и вошёл – резко, без предупреждения, на сухую, только её собственная смазка. Она взвизгнула, но я зажал ей рот ладонью и вколачивал её в кровать снова и снова. Каждый толчок – как удар молота. С каждым движением она становилась всё более мокрой, податливой, чужой.

— Давай, покажи что умеешь, — прохрипел я ей в ухо, вбивая слова вместе с членом. — Будешь сосать, когда я скажу, раздвигать ноги по первому щелчку.

— Да... — выдохнула она, почти теряя сознание от смеси восторга и боли.

И тут, сука, в комнату входит Лиса.

Моя рыжая бестия. Я специально не закрыл дверь. Хотел, чтобы она увидела. И она увидела. Мало того – устроила такое шоу, что я чуть член в кулак не поймал. Схватила мою медсестричку за волосы, вышвырнула за дверь, как нашкодившего щенка.

Ну огонь, а не тёлка. Член стоял колом.

— Лиса, — позвал я, тянусь к ней.

А эта сучара – средний палец в лицо и пошла нахуй, цокая своими ножками. Я обожаю её за это, блядь. И с каких пор я стал так много думать о ней? После Килианны она – первая, кто не даёт мне покоя.

Спустился на кухню, начал расспрашивать про Луку. Попал в самое яблочко, спросив, о чём она говорила с ним, пока я был «занят». В ответ она выпалила, что просила у Луки свободы – чтобы тот помог ей сбежать домой.

Внутри что-то оборвалось. Я нёс хуйню, кричал, унижал. Сказал, что если хочет – валит нахуй. Что она мне никто.

И она ушла.

Я понял, что я мудак, только когда дверь за ней захлопнулась. Искать было бесполезно – она не из тех, кто возвращается, пока сама не остынет. Но я знал: район херовый. Она влипнет по самые помидоры.

И я был прав.

Три часа я выносил себе мозг, проклинал всё на свете, пил виски, разбил руку об стену. А потом рванул искать её.

Нашёл у старого заброшенного склада. Моя девочка влетела в такое дерьмо, что если бы я опоздал ещё на полчаса – её бы четверо уродов пустили по кругу, как бездомную суку. Страшно представить. Я чуть не блеванул от злости на самого себя.

Когда я вытащил её из машины этих пидарасов – лицо разбито, губа рассечена, глаза пустые, – сердце просто остановилось.

Из-за меня. Всё из-за меня. Я – причина её слёз. Я – её проблема.

Она молчала. Смотрела сквозь меня. И была права. Полностью права. Ненавидела меня – и я это заслужил.

Но я не извинился. Не обнял. Не пообещал, что больше такого не будет. Вместо этого я рявкнул ей, что она – мои деньги, блядь. Что она проданая за ненависть. Что без меня она никто.

Ебанат. Тупой, конченый ублюдок.

Она молча села в машину, я предложил ей сигарету, зная что от кажеться , но нет. Выхватила сигарету из моих рук, сама, хотя раньше даже не курила – и затянулась. Смотря в окно. Пустоту.

Я пытался шутить. Пытался разрядить обстановку. Но она была полностью разбита. И я не мог простить себя.

Ни за то, что наговорил. Ни за то, что позволил уйти. Ни за то, что теперь сижу рядом с ней, чувствуя её запах крови и слёз, и понимаю: я сломал её. И если не соберу по кускам – потеряю навсегда.

Девочки, огромное спасибо, что читаете! Продолжение выйдет только если увижу от вас звездочки (лайки), подписку и комментарии)????????????

Кстати, в Instagram уже вышел релиз с новыми героями –заходите, будет ещё интереснее! ????

13.2 Глава: продолжение.

Как только вернулись – Лиса захлопнулась в комнате. Сопротивлялась даже когда я попытался обработать её раны, которые эти пидоры на ней оставили. Дотронулся перекисью до разбитой губы – она взвизгнула, дёрнулась, но я сжал челюсть:

— Тсс, терпи.

Зажала губы в нитку – стерпела. Молодец.

А потом выплюнула мне в лицо ад своей жизни. Оказывается, штопать людей она научилась не на манекенах и не по учебникам. Она тачала человеческую плоть на собственной шкуре. Ножевыми, осколками, зашивала себя нитками, когда некому было помочь.

Эта девка – гребаный феномен. Кто, блять, в четырнадцать лет будет зашивать себя, как тряпичную куклу?

Я в ахуе. Дикая Лиса.

До безумия захотелось узнать, за что её отец так ненавидит. Чуть не спросил – но заткнулся. Вместо этого накрыл её рот поцелуем. И сам ахуел от себя: мягко, нежно, будто она из стекла. Боялся сделать больно. А она, сука, ответила. Не шарахнулась, не забилась в угол –подалась навстречу. Я не забуду эту ночь. Она была полностью моей: податливая, красивая, нежная и в то же время грубая, дикая, как зверь. Моя девочка.

Утром я занялся её шмотками. Смотреть, как эта рыжая погремушка таскает мои вещи на пять размеров больше – сначала заводило до потери пульса, а теперь уже смешно и неудобно. Да и вижу: она психует. Решил сделать сюрприз.

Накупил барахла. Не без помощи, конечно: старая знакомая из брендового бутика посоветовала, что брать, я только платил. Всё подобрали за меня.

Кроме одного.

Красное платье. Красный, на минуточку, мой любимый цвет. Вырез до пупа, разрез до бедра – пиздец, как сексуально будет смотреться на ней, подчеркнёт её двоечку, идеальную фигурку, несмотря на мелкий рост. И бельё. Чёрное, с чулками, стринги и лифчик с дырками для сосков. Класс, будет весело. Взял не думая.

Помощница расфасовала всё по пакетам, я оставил у двери в её комнату с запиской. Хотел остаться, посмотреть, как она примерит мои луки. Но, блять, звонок Итана всё испортил.

«Итан»

— Доменико, у нас проблемы.

«Доменико»

— Какие, нахуй? — я закурил сигару, выдохнул дым в потолок.

«Итан»

— Кто-то решил пойти против тебя. Слили две тонны кокса, что везли из Штатов. Наших людей захуярили. — Итан выплюнул слова, как гвозди.

Пиздец.

«Доменико»

— Заебись новость! Что ещё?

«Итан»

— Больше ничего. Слились, оставили только трупы.

«Доменико»

— Это пиздец... — я раздавил сигару в пепельнице.

«Итан»

— Что будем делать?

«Доменико»

— Нехуй, сидеть и дрочить. Блять, пиздец, нахуй! — прорычал я в трубку, не зная, за что хвататься.

Тогда сзади подошёл Лука:

— Че случилось?

— Пиздец случился! — рявкнул я.

— Че, блять? Хули ты ноешь, как тёлка? — гаркнул он, и я выпрямился. Он прав.

— Кто-то решил перейти мне дорогу, спиздили две тонны наркоты, который нам везли из Америки.

— А люди?

— Их замочили. Никто не говорит.

— Блядский рот. Поехали туда, нехуй сопли лить.

Мы умчались в клан. Я даже не заметил, как мой лев вырос и стал моей правой рукой.

На месте я собрал всех своих пидорасов, встряхнул каждого. Это затянется надолго, но мы с Лукой справимся. Найдём – закопаю заживо.

Вернулся ближе к полудню. Приказал рыскать каждого сукиного сына, стучать ментам – пусть докладывают. Лука пообещал управиться в крайний срок.

Дома увидел её – мою Лису в моих шмотках. Красиво, сука, идёт.

— Привет, — сказала она своим елейным голоском.

— Привет, — ответил я, пытаясь не выдать раздражение. Хреново вышло.

— Где Лука? — спросит я меняя тему.

Нахуй я про Луку? , чтобы не поняла правды – а то ещё упадет в обморок от того, чем её мужик занимается. И когда, блять, я решил, что я её, а она моя? Пиздец, сам себе удивляюсь.

Прошёл мимо в свою комнату – надо было смыть грязь этого утра. И она, блять, что-то проскулила мне вслед. Но я даже не слушал: в голове крутились свои тараканы.

Враги объявились. Значит, я найду их и уничтожу. Жестоко, грязно, показательно. Чтобы другим неповадно было.

Этот город – моя территория. А я здесь – единственный властелин.

Я вышел из ванной, торс обмотан махровым полотенцем, вода ещё стекала по напряжённым мышцам. И тут – стук в дверь. Вырвал меня из этих липких, грязных мыслей, которые жрали мозг.

— Да, мать твою! — рявкнул я, даже не глядя, кто там.

Дверь приоткрылась, внутрь ввалился мой охранник. Тощий, бледный, как моль. Дохляк, блять. Итан, сука, кого ты мне набираешь? Я ему бабки плачу за таких уёбков?

— Чего тебе? — выплюнул я, прожигая этого дебила взглядом.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Босс… Исабель уехала… — он заикался, губы тряслись. — На вашей машине!

Я замер. Внутри всё оборвалось, но я не подал виду.

— Чего, нахуй? — голос стал тихим, но от этого страшнее. — Кто уехал? На чём?

Парнишка задрожал. Я видел, как у него коленки ходуном ходят. Сопляк.

— Ваша… ваша жена, Исабель… она уехала на вашей машине… — выдохнул он, чуть не плача.

*Ваша жена*

— Куда, бляяядь, уехала? — я шагнул к нему, и он попятился. — Как вы, мать вашу, пропустили?! — рычал я, чувствуя, как внутри закипает ярость и липкий холодный страх. — Вы там для красоты стоите? Или вас, мусоров, за жопу ебут?!

— Она чуть не задавила нас! — выкрикнул он, опуская взгляд в пол. — Вылетела как пуля из ворот… мы не успели её догнать…

— Пиздец. — Я усмехнулся, но в глазах – ни хера смешного. — Нахуй вы тогда мне нужны? Если даже телку остановить не смогли? Пошёл нахуй с глаз моих, пока я тебе голову не оторвал!

Парнишка исчез за дверью быстрее, чем я успел моргнуть. Слился, ублюдок.

Я остался один. В комнате – тишина, только сердце долбит где-то в горле.

— Что за хуйню ты устроила, Лиса? — прошептал я, сжимая кулаки до хруста. — Мне ещё, блять, твоих выходок не хватало…

Рванул к кровати – телефона нет. Ключей нет. Да чтоб тебя, сука! И телефон мой спёрла.

Внутри – пустота, перемешанная с диким, животным страхом. А если она в беду попала? Если я её потеряю? Нет. Не дам.

Быстро натянул штаны, напялил первую попавшуюся футболку, сверху – чёрное худи. Вылетел из дома, на ходу вырывая телефон из рук одного из охранников. Тот попытался что-то сказать – я просто толкнул его плечом, и он вмазался в стену. Никто не смеет меня задерживать.

Влетел в гараж, запрыгнул в запасную тачку. Мотор взревел от одного касания педали газа – я даже не прогрел, похуй.

Открыл телефон охранника, дрожащими пальцами забил геолокацию своего мобилы. Сайт выдал адрес.

«Клинический институт Humanitas».

— Что она там забыла, твою мать? — выплюнул я и вдавил газ в пол.

Время сжалось в одну сплошную секунду. Я не помнил, как ехал, как тормозил перед светофорами. В голове билась только одна мысль:

«Лиса, только не делай глупостей. Я тебя найду. Я тебя не отпущу».

Через час я был на месте. Огромная клиника. Стекла, бетон, идиотская надпись светящимися буквами. Я выскочил из машины, даже не заглушив двигатель, и рванул вверх по лестнице. Чуть не споткнулся, ебучие ступени! Чуть нос не разбил – плевать, я бежал.

— Аккуратнее, молодой человек! — пискнула какая-то медсестра, шарахнувшись в сторону.

Она явно не знала, кто я. Иначе молчала бы в тряпочку.

— Извините… — выдохнул я, тяжело дыша. — Скажите, к вам сегодня поступила Исабель Альва?

Она медленно открыла блокнот, будто у неё вся жизнь впереди.

— Как, ещё раз? — переспросила, водя пальцем по алфавиту.

— Исабель Альва, — повторил я, едва сдерживаясь, чтобы не вырвать у неё бумажку.

— И. С. А. Б. Е. Л. Ь. А. Л. Ь. В. А… — проговорила она по слогам, бегая глазами по списку. — Нет, такой нет.

— Как это нет?! — я шагнул к стойке, и девушка побледнела. — Моя девушка приехала именно к вам! Посмотрите ещё раз, блять! Я уверен, ты просто ошиблась!

Она вздохнула, закатила глаза. Работа ей, видите ли, не нравится. Измотана она. А я, блять, спокоен?

— Может, вы имели в виду Стефанию Альва? — спросила она вдруг, даже не глядя на меня.

Я замер. В груди похолодело.

— Стефания? — переспросил я. — Ты уверена?

— Мужчина, вы задерживаете моё время, — выплюнула она раздражённо. — Я уже сказала: пациентки с именем Исабель Альва нет! Но есть Стефания Альва. Всё!

— Извини. — Я стиснул зубы так, что они скрипнули. — В какой палате?

— Стефания Альва в реанимации. Палата

325

, третий этаж. Входить нельзя, но через окно можно посмотреть на пациента. Только наденьте бахилы и халат! — бросила она и поспешила смыться, пока я её не прибил.

Я нацепил этот дурацкий белый халат, натянул бахилы — всё дрожало в руках – и влетел в лифт.

— Что ещё за Стефания Альва? — прошептал я, хватаясь за голову. — Может, я облажался? Может, моя Исабель больна, а я даже не в курсе?

Сердце колотилось где-то в пятках. Липкий страх сдавил горло.

Лифт остановился. Двери открылись. Я выскочил как ошпаренный и понёсся искать чёртову

325

-ю палату.

Коридор был пустой. Холодный. Где-то за стенами – тишина, только мои шаги грохочут эхом. Номеров, которые мне были нужны, не было. Я завернул за угол – и замер.

— Охренеть.

Передо мной – стеклянная дверь реанимации. За ней – белая койка. А рядом с дверью сидела моя Исабель. Вся дрожащая, зарытая головой в колени.

— Исабель… — тихо, чтобы не спугнуть, позвал я.

Она подняла глаза. Я увидел, как она плачет. Синяки под глазами, размазанные слёзы, сопли.

— Что случилось? Что ты тут… — хотел продолжить я, но увидел через окно, как на койке под маской, прикованная к аппаратам, лежала женщина.

Исабель вскочила на ноги и бросилась на меня с кулаками и обвинениями.

— Это ты… ты… ты виноват, что моя мама сейчас на волоске от смерти! Ты – причина моих бед! Я ненавижу тебя! Ненавижу! — Она рычала, плакала, билась кулаками в мою грудь. А я замер на месте, не в силах ничего сказать.

В голове вспыхнули мысли, которые я прятал шесть лет, и старался не вспоминать. На месте Исабель стоял Лука. Тоже в белом халате, с заплаканным лицом…

— *ТЫ ДОВОЛЕН? СМОТРИ ОНИ МЕРТВЫ! МАМА… МАМОЧКА... ПАПА… НЕ УХОДИТЕ… УБИЙЦА! ТЫ УБИЙЦА! ТЫ ИХ УБИЛ! ТЫ НЕ ПОЖАЛЕЛ, ДАЖЕ СОБСТВЕННУЮ ЖЕНУ! ОНИ УМЕРЛИ ПО ТВОЕЙ ВИНЕ! – Я НЕНАВИЖУ ТЕБЯ! БУДЬ ТЫ ПРОКЛЯТ! ТЫ МНЕ БОЛЬШЕ НЕ БРАТ! Я НЕНАВИЖУ ТЕБЯ! ТЫ УБИЙЦА! ТЫ НИЧТОЖЕСТВО!* — рыдания и проклятия брата в лице Исабель, звучали совсем рядом, совсем близко.

Я откинулся назад. Благо за спиной была стена. Я опёрся на неё, закрывая глаза.

— Что такое, Романо? Тебе плохо? Пусть… пусть тебе будет плохо! Так же, как сейчас моей маме! Пусть ты будешь маяться так же, как и она! — выплёвывала уже Исабель.

13.3 Глава: от лица Исабель Альва.

Я не видела и не понимала, что происходит. Влетела в больницу, на ходу бросив девушке на ресепшене: «В какой палате моя мама, то есть Стефания Альва?» 325. Я рванула к лифту, и уже через секунду стояла перед прозрачной дверью, за которой лежала она. Я пыталась войти – врачи не пустили. Всё, что мне оставалось – стоять и смотреть, как мать борется за жизнь.

— Прости меня, мама. Я плохая дочь… я не спасла тебя… — сквозь слёзы и всхлипы прошептала я, прижавшись лбом к холодному стеклу.

— Мисс, — позвала медсестра. — Доктор Джеймс Браун сейчас на операции. Он освободится примерно через час и сможет подробно рассказать вам о состоянии пациентки. Присядьте, подождите.

Она ушла. А я сползла на корточки, села на холодный пол, поджав колени и уткнувшись в них головой.

Я вспоминала самые светлые моменты с мамой – и тут же обрывала их отцовскими выходками, как гнилую нитку.

— Исабель…

Его голос вырвал меня из оцепенения. Я подняла голову и увидела Доменико. Он пришёл ко мне. Нашёл меня. Хотелось улыбнуться – ведь он единственный, с кем я могла говорить. Но вместо этого я взбесилась. Выплюнула на него весь накопленный негатив, который готовила для отца. А тот даже не пришёл. Довёл мать до инфаркта – и не пришёл.

Я начала биться, ругаться, рыдать прямо на Доменико. Я кричала, что это он виноват. Он… Хотя он виноват лишь в одном – не давал мне связи с матерью, не позволял видеться. Но как бы там ни было, мне нужен был кто-то, на кого можно вылить эту чёрную ненависть. И я выбрала его.

Пока не увидела, как он побледнел, ослабел и отшатнулся к стене. Вместо того чтобы спросить, что с ним, я добила его окончательно.

И тут к нам подошёл доктор.

— Здравствуйте. Исабель Альва? Верно?

— Здравствуйте… да, это я, — ответила я, оставив Доменико.

— Пройдёмте в мой кабинет, там поговорим.

Он развернулся и ушёл вперёд. Я повернулась к Доменико. Он стоял, закрыв лицо руками и дрожа. Казалось, он плачет. За мою мать, что ли? – мелькнула мысль. Я подошла к нему.

— Прости. Я не должна была… прости, — сказала я, схватив его за плечо.

Он убрал руки, и я увидела слёзы, набухшие в его глазах.

— Доменико… — прошептала я.

Но он не дал договорить. Обнял меня, прижал к себе так сильно, что стало трудно дышать – и в этой тесной, тёмной хватке я вдруг почувствовала не утешение, а что-то гораздо более опасное. То, от чего кровь стынет медленнее, чем я готова признать.

— Исабель… — выдохнул он, и моё имя прозвучало так, словно он просил прощения, отпущения грехов и выносил приговор одновременно. Его руки всё ещё дрожали, когда он убрал их с моего лица и сделал шаг назад. — Идём. Ты должна узнать про маму.

— Уверен, что хочешь идти со мной?

— Конечно. Идём, — сказал он, сжав мою ладонь и сплетая наши пальцы.

Мы шли по коридору, держась за руки, и остановились возле кабинета доктора.

— Входи, — сказал Доменико, отпуская мою кисть.

Я вошла. Он – следом.

Кабинет пах спиртом и старой бумагой. Доктор Браун жестом указал мне на стул, сам сел напротив, снял очки и потёр переносицу. У него были усталые глаза человека, который видел слишком много чужих смертей.

— Вы знаете, что у вашей мамы был инфаркт много лет назад? — спросил он, глядя на меня.

— Знаю. Ей должны были сделать операцию, но лечащий врач сказал, что время ещё есть. Он прописал ей лекарства, которые она принимала всю жизнь, — ответила я.

— Ваша мать перенесла ещё один обширный инфаркт миокарда. Мы провели экстренное стентирование, но… – он запнулся. — Сердце остановилось на три минуты. Мы запустили его снова. Но операцию нужно делать срочно. Сейчас расскажу подробнее об этой операции!

Коронарное шунтирование. Это хирургическая операция по созданию обходного пути для крови в обход суженного участка артерии. Мы берём здоровый сосуд – часть вены с ноги или артерию из груди, в вашем случае мы извлекаем сосуд из артерии груди, – и одним концом пришиваем к аорте, а другим – к коронарной артерии после места сужения, восстанавливая полноценное питание сердечной мышцы. Операция дорогая и очень сложная. Но если её не сделать, ваша мать умрёт.

На моих глазах снова выступили слёзы.

— Сколько нужно, док? — спросил Доменико, подходя ко мне сзади.

— Восемьсот миллионов долларов, — ответил доктор.

— Какие гарантии, что она выживет? — голос Доменико был резким, почти грубым.

— Мы не даём гарантий, — доктор вздохнул. — Но процент выживших даёт чёткое преимущество. После операции девяносто процентов пациентов выживают и живут обычной жизнью. Ваш случай сложный, но мы сделаем всё, что возможно.

— Операцию будете проводить вы? — продолжил Доменико.

— Не только я. Сейчас в клинике известный кардиохирург из Франции. Он будет делать операцию. Я, конечно, тоже буду присутствовать.

— У нас есть время? — перебила я Доменико.

Доктор повернулся ко мне.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— К сожалению, нет. Чем быстрее мы её прооперируем, тем больше шансов на жизнь.

Я снова зарыдала.

— Готовьтесь к операции. Деньги будут через полчаса, — сказал Доменико.

— Вы уверены, мистер Романо? — осторожно спросил доктор.

— Что ещё за вопросы? Или вы сомневаетесь в этих копейках? Я сказал: начинайте готовиться к операции. Деньги будут! – прорычал он, хлопнув ладонью по столу.

— Извините, мистер Романо. Сейчас оповещу хирургов, — доктор ядовито оскалился в сторону Доменико.

Я встала. Доменико схватил меня за руку, и мы вышли из кабинета.

— Дай мой телефон, — бросил он.

Я протянула ему гаджет. Он взял его и быстро набрал кого-то.

— Алло. Переведи на мой счёт восемьсот миллионов долларов.

Голос в трубке не задал ни одного вопроса. Лишь послушно выслушал и сбросил. А уже через минуту деньги были на счету Доменико.

13.4

Он обернулся ко мне, обхватив ладонями моё лицо.

— Всё будет хорошо. Я обещаю тебе. Твоя мама будет жить, — ответил он, вглядываясь в мои глаза.

Я мотнула головой, и он прижал меня к себе, гладя по волосам. На мгновение я замерла в его руках, пытаясь унять дрожь, разъедающую изнутри.

Он отстранился, и мы снова пошли к врачу – вносить оплату. Уже через полчаса вокруг мамы началась суета. Её перевезли в операционную. Нас не впустили. Сказали ждать около трёх часов. Дверь закрылась, а сверху загорелась красная надпись: «

Операция

».

Я села на скамейку, дрожа всем телом. Холод пришёл ниоткуда – липкий, пронизывающий до костей. Я начала растирать плечи, пытаясь хоть как-то согреться.

Доменико заметил мою дрожь. Он молча расстегнул молнию на своём худи и накинул его мне на плечи.

— А ты? — выкрикнула я, глядя на него.

Он присел рядом на корточки и провёл пальцем по моей щеке:

— Я не замёрзну, Лиса.

Он поднялся и принялся ходить взад-вперёд по коридору. Я натянула его худи и обхватила себя руками. В голову лезли самые страшные мысли: что, если не выживет? Что, если умрёт? Слёзы накатились внезапно, и я не сдержалась – разрыдалась.

Доменико резко обернулся, подбежал и сел рядом.

— Что такое? — спросил он тихо.

— А если она умрёт? — выплюнула я сквозь слёзы.

Он тут же обнял меня, целуя в макушку.

— Не умрёт. Обещаю. Она будет жить ради тебя.

Я подалась к нему, закрыла глаза и обняла его в ответ, пряча лицо в его плече – чтобы не видеть эту проклятую красную надпись, не слышать шагов медсестёр, не чувствовать, как мир рушится у меня под ногами.

— Исабель… ты голодная. Пойдём в столовую, тебе нужно поесть, — его голос был тихим, почти шёпотом, а пальцы путались в моих волосах с той пугающей осторожностью, будто я могла рассыпаться от одного неверного движения.

— А если доктор выйдет сейчас? — выдавила я, не в силах оторвать взгляд от дверей операционной. Слёзы жгли глаза, но я даже не моргала – боялась пропустить момент, когда всё рухнет.

— Нет, милая. Доктор выйдет только когда закончит. Не раньше. Они только начали, мы успеем. Я попрошу медсестру предупредить нас, если что.

Он говорил уверенно, но я чувствовала, как дрожит его рука, сжимающая мою. Вспомнила, как ему самому чуть не стало плохо несколько часов назад. Он голоден. Устал. Но держится ради меня.

Я ничего не ответила. Просто кивнула, позволяя ему при поднять меня с жёсткого больничного кресла.

Мы подошли к посту медсестры. Доменико шагнул вперёд, не выпуская моей ладони – будто боялся, что если отпустит, я исчезну.

— Можно вас попросить? — его голос звучал глухо.

— Да, конечно, о чём? — ответила девушка, и на её лице расцвела дежурная улыбка. Слишком светлая. Слишком живая для этого места.

— Когда закончится операция, Стефании Альва, сообщите нам, пожалуйста. Мы будем в столовой.

— Обязательно сообщу, но операция только началась, так что ждать ещё долго, — щебетала она, и её улыбка стала ещё шире, обращённая к нему.

— Спасибо, — отрезал Доменико и развернулся, увлекая меня за собой.

Мы пошли в столовую. Вокруг пахло хлоркой и страхом. Его пальцы сжимали мои слишком крепко, почти до боли, но я не просила отпустить. Потому что эта боль была единственным, что ещё держало меня в реальности.

Он аккуратно усадил меня за столик, а сам отправился за едой. Вернулся с двумя капучино и круассанами – один с банановой начинкой, другой с нутеллой.

— Вот, Лиса, перекуси, — сказал он, протягивая мне тарелку и стакан с горячим напитком. — Осторожно, обжигает.

— Спасибо тебе, — я сделала маленький глоток. — Если бы не ты, я, наверное, тоже не выжила бы.

— Не говори так. Я всегда буду рядом. Мне правда очень жаль, что так вышло. Честно? Я думал, ты шутишь насчёт болезни мамы. Или что всё не настолько серьёзно...

Я усмехнулась, хотя внутри всё сжималось от боли и страха.

— Если бы... У неё случился инфаркт, когда отец ударил меня. Я ударилась виском об стену и отключилась. Она решила, что я мертва. Испугалась, плакала... И от этого шока у неё остановилось сердце.

— Пиздец, — выдохнул он, делая глоток. — Он вообще безбашенный. Как вы жили с ним?

— Ты прав. Он монстр. Я и сама каждый раз спрашивала себя: почему он так со мной? Почему с мамой? Почему она не бросит его, не уйдёт? Но я никогда не спрашивала вслух – боялась. Только догадывалась. Она боялась остаться одна, без ничего, да ещё с ребёнком на руках. Раньше отец хоть деньги в дом тащил. А теперь – только пьёт и играет. — Я тяжело вздохнула.

— У меня нет слов. Он всегда так с тобой? — спросил он.

— Доменико, если бы он любил меня хоть чуть-чуть, ты думаешь, он отдал бы меня за долги? Неважно – тебе или другому. Любящий отец никогда бы так не поступил.

— Ты права. Это не объяснить. Он настоящий скот.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Ещё какой! Раньше он хоть как-то уделял мне внимание, а последнее время – вообще никак.

— Но ты ведь говорила, что это он научил тебя водить машину и мопед, — заметил Доменико.

— Да, научил. Не без рукоприкладства, конечно... но научил. Я умею забивать гвозди, чинить машины, менять лампочки, много чего. Я пыталась быть идеальной дочерью. Не получилось. Может, отец хотел сына, а родилась я. Отсюда и ненависть. — Я опустила взгляд, пальцы дрожали, сжимая тёплый стакан.

13.5

— Исабель, — позвал он тихо. Почти шепотом. Так, будто боялся, что слова разобьют меня.

Я подняла глаза. В его взгляде было столько тепла, что на миг мне показалось – весь этот кошмар остался где-то за стеклом, за той гранью, куда он не пускает. Но я знала: это обман. Кошмар всегда снаружи. И внутри.

— Ты не виновата. Ни в том, что родилась девочкой. Ни в том, что он не смог стать человеком.

Я хотела ответить, но горло перехватило судорогой. Из груди вырвался смешок – холодный, сухой, похожий на всхлип.

— А если бы я родилась мальчиком? — спросила я, чувствуя, как голос ломается. — Может, он бы не пил? Может, мама была бы жива?

Он протянул руку. Тяжелую. Чужую. Но когда его пальцы накрыли мои, я не отдернула. Наоборот – вжалась, как зверь, ищущий тепло.

— Не смей так думать. Ты – это ты. И ты – лучшее, что случалось с этим гребанным миром. Твой отец – просто сломанный человек. Но это не ты его сломала.

Я сжала его пальцы слишком сильно. По щеке скатилась слеза – одна, тяжелая, как ртуть.

— Спасибо… Я не знаю, что бы делала без тебя.

— Теперь не придётся узнавать, — он улыбнулся, но в улыбке мелькнуло что-то опасное. Собственническое. Он сжал мои пальцы чуть сильнее. — Давай договоримся: ты больше не будешь одна. Хорошо?

Я кивнула, боясь расплакаться. Взяла круассан с липкой банановой начинкой. Откусила – сладко, тошнотворно, почти как его объятия.

— А ты? — я прожевала, сглотнула. — Как ты узнал, что я тут?

Он ухмыльнулся. Скользнул взглядом по моему лицу, потом – по пустому стакану, который начал медленно вращать в пальцах.

— Я вышел из ванной. В комнату ворвался один из охранников. Сказал: «

Босс, ваша жена сбежала на вашей машине».

— Жена? — я рассмеялась горько, забыв, где мы. Забыв, кто он.

— Ага, — ответил он, не отводя взгляда. — На моем телефоне стоит датчик слежки. Так что я нашел тебя.

— Нахрена тебе слежка? — спросила я, чувствуя холод под ложечкой.

— На всякий случай, — он выдохнул и поднялся. — Мало ли что.

Повисла тишина. Тягучая. Липкая, как та начинка.

— Лиса. Если ты перекусила, пошли. Мы тут уже достаточно долго, — сказал он, и в голосе проскользнули стальные ноты.

— Конечно. Пошли.

Мы вышли вместе. Я бросила остатки круассана в урну, сжав в другой руке недопитое капучино – горькое, холодное.

— Ты нашел Луку? — спросила я, поднимаясь по лестнице.

— Луку? А, да. Он занят учебой. Подает документы в колледж.

— Круто. На кого хочет?

Я поднялась выше. Он шел за мной – тенью. Хищником.

— Не поверишь. На копа.

Я усмехнулась. Хрипло. Зло.

— Серьезно? Старший брат — мафия, младший — коп. Прикольно.

— Да бред, — бросил он и открыл дверь.

— А ты как на это смотришь вообще? — я остановилась, глядя ему в спину.

Его спина была жесткой. Как броня.

— Я одобряю его выбор. — Он обернулся, и на миг тьма в его глазах сделала его старше. Чужим. — Если хочет – пусть. Я знаю одно: он не бросит меня. Он будет моей правой рукой. Всегда.

Я шагнула за ним на второй этаж. И почувствовала, как этот всегда захлопнулся за мной, как дверь камеры.

Я шагнула за ним на второй этаж. Дверь захлопнулась за моей спиной – глухо, тяжело, как крышка гроба. Металлический лязг замка отдался в позвоночнике. Я снова тонула в липком страхе, который поднимался из живота и сдавливал горло.

Красная неоновая вывеска «

ОПЕРАЦИЯ

» пульсировала в полумраке, и сердце пропускало удары, будто пыталось сбежать из грудной клетки. Я впилась ногтями в ладони до боли – только бы не закричать.

Доменико отошёл к окну, бросив в трубку несколько резких фраз. Я не слышала слов – только гул собственной крови в ушах. Руки дрожали. Я рухнула на кушетку, и пластмасса больно въелась в бёдра.

Я начала щипать себя за внутреннюю сторону бедра – резко, с ненавистью. Синяки уже проступали под пальцами. Только бы не сойти с ума. Только бы чувствовать хоть что-то, кроме этого ледяного ужаса.

— Исабель.

Его рука легла мне на голову – тяжёлая, горячая, чужая. Я дёрнулась, как от удара током.

— Всё будет хорошо, — сказал он, глядя мне в глаза. В них снова собирались слёзы, и я ненавидела себя за эту слабость.

Я мотнула головой – горло сдавило спазмом. Он сел рядом и прижал меня к себе. Жёстко. Собственнически. Я чувствовала запах его кожи – терпкий, с нотками табака и металла.

Почему он так делает? Зачем ему эта забота? Неужели он способен на что-то, кроме жестокости? Я закрыла глаза – и в ту же секунду дверь распахнулась. На пороге стояла медсестра.

Я вскочила. Доменико встал следом, и на миг показалось, что мы – два хищника, загнанные в угол.

— Мисс! Моя мама жива?! — мой голос сорвался на визг. Я вцепилась ей в плечо, чувствуя, как пальцы впиваются в хрупкую ткань халата. — Ответьте!

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Доменико навис сзади, дыша в затылок.

— Операция окончена? Всё прошло успешно? — его голос звучал низко и глухо, как удары в закрытую дверь.

Медсестра вздохнула. В её взгляде мелькнула усталая брезгливость.

— Не знаю! Мне нужно за препаратами. Выйдет доктор — всё скажет. — Она попыталась уйти, но я не отпускала.

— Ты охренела? — вдруг рявкнул Доменико. — Ты не видишь, что человек волнуется? Неужели трудно ответить?!

Я схватила его за массивное предплечье – под пальцами напряглись стальные мышцы.

— Доменико, не надо, прошу… — почти прошептала я.

— Эй вы! — медсестра развернулась, глаза её сузились. — Выйдите из больницы, если не умеете себя вести! Я не даю объяснений – это делает лечащий врач. И голос на меня поднимать не смейте! — она чеканила каждое слово, и что-то в её тоне было жестоким, почти сладострастным.

— Простите… простите нас! — я заикалась, слёзы душили, рвали горло. — Поймите, там моя мама! Я не знаю, жива она или уже… Она единственная, что у меня есть! — я выплюнула эти слова, захлёбываясь истерикой.

— Я понимаю. Но ничем не могу помочь. Всё будет хорошо, — бросила она на ходу и скрылась за дверью.

Доменико резко развернул меня к себе и сгрёб в объятия. Так крепко, что хрустнули рёбра. Я уткнулась лицом в его грудь, вдыхая запах пота, кожи и чужой ярости.

— Прости, я не хотел… — начал он.

— Всё хорошо, — перебила я, и голос звучал мёртво. — Не извиняйся. Виновата я. Только я.

Я ощущала, как его пальцы сжимают мои плечи, как его дыхание учащается. И в этом объятии не было нежности — только голодная, звериная защита.

Дверь операционной открылась бесшумно. На пороге стоял доктор Браун. Его лицо было белым, как стерильная маска, которую он всё ещё держал в руке.

Тишина рухнула на нас бетонной плитой.

Девочки не вижу ваших реакций ...❤️☹️

14.1

Доктор выглядел так, будто сама смерть уже держала его за локоть, но ещё не решила, забирать ли с собой. Усталый, осунувшийся, с тенью бессонницы под глазами – он нёс в себе что-то тягучее, тёмное, от чего сердце сжалось до размеров горошины.

Я метнулась к нему, будто за мной гнались все демоны этого мира.

— Доктор! Что с мамой? Она… она будет жить? — мой голос сорвался в крик, пропитанный ледяным ужасом.

Он поднял на меня тяжёлый взгляд.

— Операция прошла успешно, — выдохнул он, словно сам не верил до конца. — Мы сделали всё возможное. Но организм истощён. Сейчас ваша мать в реанимации. В течение часа она должна прийти в себя. Тогда я смогу сказать, удалось ли нам вытащить её с того света.

— Спасибо, док, — голос Доменико прозвучал глухо, как камень, упавший на могильную плиту.

— Рано благодарить, — доктор попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой –словно трещина на старом стекле. — Миссис Альва, пройдёмте в мой кабинет. Нужно подписать бумаги.

— Да, конечно, — ответила я, и ноги сами понесли меня следом – торопливо, почти спотыкаясь о собственный страх.

Я обернулась.

— Ты идёшь?

Доменико стоял неподвижно, словно изваяние. Свет лампы выхватывал жёсткую линию его скул.

— Иди. Мне нужно позвонить.

Я не стала спрашивать кому. Просто пошла за доктором, чувствуя, как между нами разрастается холод.

Бумаги были подписаны. Я вышла из кабинета –Доменико так и не появился. Занят. Всегда занят.

Я почти побежала к реанимации. К стеклу, за которым лежала мама – бледная, тонкая, как тень. Войти было нельзя. Доктор запретил. Сказал: пока не очнётся – ни шагу.

Я прижалась ладонями к холодной поверхности и смотрела, как медленно движется её грудь. Каждая секунда длилась вечность.

В коридоре было темно. И тихо. Только где-то в глубине звенело – будто капала кровь на кафель.

Кажется, прошла целая вечность – или вся жизнь, которую я успела прожить за эти три дня, – прежде чем за стеклом наконец дрогнуло что-то живое.

Мамины веки затрепетали. Медленно, будто она всплывала со дна липкой черной воды. Я перестала дышать. Пальцы онемели на холодном стекле так, что я уже не чувствовала их – только ледяную боль где-то в груди.

Медсестра выскользнула из палаты бесшумно. Как призрак. Как тень, которая здесь хозяйка.

— Пришла в себя. Доктор сейчас подойдет.

Я рванула к двери – но ее рука легла мне на плечо. Мягко. Но сталью.

— Пока нельзя. Только через стекло.

Я кивнула. Внутри все орало так, что, казалось, стены должны были треснуть. Но я кивнула. Потому что истерику я оставила там, в коридоре, вместе с разбитыми ногтями и клочками собственных волос.

Мама повернула голову. Медленно. Будто каждый миллиметр стоил ей новой порции боли. Ее взгляд нашел меня сквозь стекло – и я провалилась в него, как в пропасть.

Губы шевельнулись. Беззвучно. Но я прочитала:

«Не плачь».

И вот тогда – именно тогда – слезы хлынули. Не спросили разрешения. Просто разорвали меня изнутри и потекли по щекам, горячие и соленые. Я даже не заметила, как за спиной выросла тень. Пока она не заговорила.

— Пришла в себя?

Голос Доменико резанул по ушам, как лезвие по стеклу. Ровно. Холодно. Так говорят о сломанном кране или закончившемся бензине.

Я обернулась. И тут же нависла над ним – маленькая, мокрая, дрожащая, но готовая драться за каждую секунду этой гребаной жизни.

— Спасибо. — Мой голос сорвался в хрип. — Спасибо тебе, слышишь? Она очнулась… она жива…

Я захлебывалась словами, слезами, этой дурацкой, раздирающей нежностью, которая ударила в живот, когда я почувствовала его тяжелую ладонь на своей голове.

— Я же обещал, что все будет хорошо, — шепнул он, поглаживая мои волосы.

Я замерла.

А потом резко отстранилась, впилась взглядом в его карие глаза – и остолбенела.

Там не было злости. Не было холода. Не было той опасной стали, к которой я привыкла, которую боялась и… которая заставляла мое сердце биться быстрее.

Там сиял лучик света.

Теплый. Живой.

Неужели… я смогла растопить лед в его груди? Неужели там, под этой броней, действительно что-то есть? Неужели он...

— Исабель.

Голос доктора ударил по ушам, как пощечина. Я вздрогнула, обернулась. Он стоял рядом – уставший, с красными глазами, но с той проклятой профессиональной улыбкой, которая должна была успокаивать, а бесила.

— Ваша мама пришла в себя. Состояние стабильное. Но она под нашим наблюдением. Организм еще борется. Если все нормализуется – в течение следующих суток она встанет. Вы можете зайти, но ненадолго.

Я сглотнула. Голос прозвучал чужим:

— Спасибо… Но… — Я перевела взгляд на маму за стеклом. Сердце сжалось в кулак размером с горошину. — Она не умрет? Скажите честно. Я выдержу.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Доктор снял очки. Протер их специальной салфеткой –медленно, будто нарочно испытывал мое терпение. Потом посмотрел мне в глаза:

— Мы вовремя успели. Жизни вашей мамы ничего не угрожает.

Я выдохнула так, что, кажется, выдула из легких весь кислород в коридоре.

— Благодаря вам. Спасибо. Я пошла.

Слова вылетели раньше, чем я успела их обдумать. Я рванула в палату – и через секунду уже падала на колени возле маминой койки, вцепляясь в ее руку, прижимаясь губами к ее пальцам и молясь всем богам, в которых не верила, чтобы этот ад закончился.

Но за моей спиной осталась тень.

И я знала: этот разговор с Доменико – не последний.

Я чувствовала его взгляд сквозь стекло.

Тяжелый. Темный. И теперь – с этой проклятой искоркой, которая обещала мне совсем другую историю.

14.2

Я влетела в палату, даже не постучав. Колени встретили холодный кафель раньше, чем я успела подумать. Ударилась больно, но эта боль была ничем по сравнению с тем, как саднило внутри.

— Мамочка… родная… прости. Просто прости меня.

Голос сорвался на хрип. Я вцепилась в край её больничной простыни, как утопающая – в соломинку. Мамина рука дрожала, когда она коснулась моей макушки. Пальцы – ледяные, почти прозрачные, как пергамент.

— Не плачь, Исабель… я здесь. Я с тобой, — прошептала она, и этот шёпот резанул острее ножа.

Я подняла голову. Встретила её глаза – мутные, выцветшие, но всё ещё мои. Самые родные глаза на свете. Схватила её ладонь, прижалась губами к костяшкам, целуя каждый палец, каждую синюю жилку.

— Я опоздала. Я… чёрт, мам, я должна была раньше. Я не успела. Но теперь всё хорошо. Ты слышишь? Ты больше не больна. — Я улыбнулась сквозь солёные дорожки на щеках. — Я не дам тебе заболеть. Никогда.

— Не вини себя, Исабель… ты ни в чём не виновата. — Она всхлипнула, и этот звук разорвал мне грудную клетку. — Это я. Я позволила твоему отцу… продать тебя. Я должна была сдохнуть тогда, а не…

— Нет! — рявкнула я так, что она вздрогнула. — Замолчи. Слышишь? Не смей. Ты не виновата. Никогда. Ни в чём. Ты меня слышишь?

Я почти рычала, сжимая её руку до хруста. Потом выдохнула, заставила себя успокоиться. Прижалась лбом к её ладони.

— Прости, доченька… — выдохнула мама, и слёзы потекли по её вискам в седые волосы.

— Мамуль, всё в порядке. Всё уже позади. Теперь мы вместе. Я тебя никому не отдам. Ты слышишь? Никогда.

В палату вошла медсестра – сухая, деловитая, пахнущая спиртом и равнодушием.

— Больной нужен покой. Вам пора.

Я кивнула, поднялась, но мамина рука вдруг вцепилась в мою с неожиданной силой.

— Кто там за дверью? — спросила она, и голос её дрогнул. — Кто оплатил операцию?

Я сглотнула. Комок встал поперёк горла, острый, как битое стекло.

— Доменико Романо, — ответила я. И даже не узнала свой голос – глухой, чужой. — Он оплатил. И он… он там. За дверью.

— Романо? — Лицо мамы исказилось ужасом. Она дёрнулась, попыталась сесть, и я тут же прижала её плечи к подушке. — Это же… Исабель, это монстр! Он…

— Мам, мам, тихо, слышишь? — Я говорила быстро, почти заглатывая слова. — Он не монстр... он хороший. Он… он любит меня. А я люблю его. Всё будет хорошо. Вы обязательно поладите. Только не волнуйся, прошу тебя…

Я врала. Сладко, гладко, глотая окончания. Каждое слово было ложью – но другого выбора у меня не осталось.

— Ты врёшь, — прошептала мама, и в её глазах плескалась такая боль, что я чуть не сломалась. — Скажи мне правду. Исабель, умоляю…

— Мама. — Я наклонилась, коснулась лбом её лба. — Клянусь тебе. Он добрый. Он заботливый. Я люблю его. И он любит меня. Я не вру.

Она ничего не ответила. Только закрыла глаза. А в палату снова вошла медсестра и бесцеремонно выставила меня за дверь.

Я вышла на ватных ногах. Слёзы текли уже безостановочно – я даже не пыталась их вытирать. В коридоре ко мне подошёл доктор – уставший, в мятом халате, с планшетом в руках.

— Исабель, организм больной, восстанавливается. К утру ей станет лучше. Можете быть спокойны.

Он ушёл, даже не дождавшись моего ответа. А я позволила себе поверить. Всего на секунду. Вдохнуть – и поверить.

Он стоял у окна в самом конце коридора. Спиной ко мне. Широкие плечи, прямая линия спины – высеченный из гранита, из больничного света, из той проклятой стали, что текла в его жилах. Но я заметила: пальцы правой руки нервно сжимали зажигалку. Щелк. Щелк. Щелк.

— Ты здесь, — сказала я. Тупо. Глупо. Как будто он мог быть где-то ещё.

Он обернулся медленно. И я снова попала в этот взгляд – без брони, без привычной насмешки, без холодной стали, за которой я привыкла прятаться от него, от себя, от всего.

— А ты думала, я уйду?

— Не знаю. — Я пожала плечами, чувствуя, как губы всё ещё дрожат. — Ты сделал своё дело. Маму спасли. Можешь быть свободен.

Он шагнул ко мне – и коридор вдруг стал тесным. Как будто весь воздух схлопнулся в пространство между нами.

— Исабель. — Его голос был низким, чуть хриплым, будто он тоже не спал трое суток. — Я не затем в это ввязался, чтобы просто «

сделать дело».

Я подняла голову. Встретила его взгляд. И почувствовала, как земля уходит из-под ног.

— А зачем? — спросила я шепотом.

Он молчал. Долго. Так долго, что я уже решила: сейчас он развернется и уйдет, оставив меня одну в этом проклятом коридоре с разбитым сердцем и так и не отмытыми от больничного запаха руками.

Но Доменико вдруг поднял руку – медленно, словно давая мне время отшатнуться – и коснулся пальцами моей щеки. Провел по скуле, стирая влажный след. И я замерла, боясь дышать.

— Затем, что я не хочу, чтобы ты плакала, — сказал он тихо. — Никогда. Ни из-за кого. Даже если это я сам.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я моргнула. Слеза всё равно скатилась — предательница — и упала ему на палец.

— Слишком поздно, — выдохнула я. — Ты уже заставил меня плакать. Не один раз.

— Знаю. — Он скривился, будто от боли. — И я собираюсь исправить каждую чёртову слезу.

Я смотрела на него и понимала: этот человек – не тот, кого я рисовала в своей голове. Не монстр. Не спаситель. Просто мужчина, который сделал выбор. Остаться.

— Зачем? — спросила я. — Зачем тебе это? Ты мог просто уйти. У тебя своя жизнь, свои тёмные дела, своя…

Он перебил меня, шагнув ещё ближе – так, что я уперлась спиной в стену. Его ладонь легла на бетон рядом с моим плечом. Я оказалась в ловушке.

— Потому что ты – единственное, что имеет значение, — сказал он. Ровно. Без пафоса. Так, как говорят правду, от которой уже нет сил отворачиваться. — Я понял это, когда смотрел, как ты бьёшься за жизнь своей матери. Когда видел, как ты ломаешь себя, но не сдаёшься. Ты сильнее всех, кого я знаю. И я хочу быть рядом. Если ты позволишь.

В груди что-то оборвалось. Или, наоборот, встало на место.

— Ты пугаешь меня, — прошептала я нервно усмехаясь. — Твоя тьма пугает меня.

— Я знаю. — Он наклонился ниже, почти касаясь губами моего лба. — Но я покажу тебе, что в этой тьме есть свет. Если ты дашь мне шанс.

Я закрыла глаза. И сделала самый страшный шаг в своей жизни.

Я поверила.

— Хорошо, — выдохнула я в его плечо. — Один шанс.

Он обхватил меня руками – крепко, как будто боялся, что я исчезну. И я позволила себе уткнуться носом в его грудь, вдыхая запах табака, металла и чего-то тёплого, что обещало новую историю.

Совсем другую.

14.3

Я смотрела на него и понимала: этот человек – не тот, кого я привыкла рисовать в своей голове. Не монстр. Не спаситель. Просто мужчина, который привык брать то, что хочет. И, судя по всему, сегодня он не хочет не берет, а дает, помогает... Такое бывает?

— Зачем? — мой голос звучал резче, чем я планировала. — Зачем тебе всё это? Ты мог просто свалить. У тебя своя жизнь, свои грязные делишки, свои… шавки на побегушках.

Он шагнул ко мне – быстро, хищно. Я вжалась спиной в стену, но не отвела взгляда. Его ладонь впечаталась в бетон у моего виска. Тюрьма, из которой я не хотела сбегать.

— Потому что ты, — он цедил слова медленно, будто пробовал на вкус, — единственное, что имеет значение. Я понял это, когда смотрел, как ты грызёшь землю ради своей матери. Как ты ломаешь себя, но не смеешь сдохнуть. Ты сильнее любого мужика из моей команды. И я хочу тебя рядом. Не спрашиваю. Предупреждаю.

В груди рвануло. То ли от страха, то ли от удивления – я уже не различала.

— Ты пугаешь меня, — выдохнула я, но в голосе не было ни капли слабости. — Твоя тьма… она воняет смертью.

— Я знаю, — он усмехнулся, почти касаясь губами моего лба. — Но я научу тебя видеть в ней свет. Если, конечно, ты позволишь мне.

Я закрыла глаза. И сделала шаг, от которого у любой нормальной девушки подогнулись бы колени.

— Хорошо, — я впилась пальцами в его плечо, оставляя следы. — Один шанс. Но если ты облажаешься, я тебя прикончу. Я умею.

Он рассмеялся – тихо, опасно. И прижал меня к себе так, что я перестала дышать. Я уткнулась носом в его грудь, вдыхая запах табака, металла и чего-то тёплого, что обещало новую историю. Совсем другую. И я была готова её написать – кровью и поцелуями.

— Тебе нужен отдых, — голос Доменико прозвучал низко, почти требовательно. — Поехали домой, с твоей мамой уже все хорошо, она под наблюдением специалисто, а вот тебе нужен отдых, Лиса.

— Нет, — я даже не повернулась. — Я не уйду, пока мать не придёт в себя окончательно. Ты можешь валить. Завтра я приду.

Оно схватил меня за подбородок, разворачивая к себе. Резко. Властно.

— Я сказал – отдых. Ты совсем не слушаешься, Лиса! Если ты остаёшься – я остаюсь с тобой. Не обсуждается.

Я усмехнулась. В голове мелькнуло: это точно Доменико Романо или кто-то подставил вместо него плюшевого медведя?

Мы рухнули на кушетку. Я закинула ногу на его бедро, положила голову ему на плечо и закрыла глаза. Никаких нежностей – я просто брала своё.

Тишину разорвал его голос:

— Док сказал: завтра она сможет встать.

— Знаю, — я не открыла глаз. — Если бы не ты, я бы её потеряла.

— Брось, — он дёрнул плечом. — Любой на моём месте заплатил бы.

Я лениво произнесла.

— Да ну? — в голосе зазвенела сталь. — Таких сейчас нет. Никто не будет тратить бабло на жизнь чужой мамки. Ты думаешь, я не знаю цену деньгам? Я всегда работала сама. Гонки, ставки, ночные заезды – я была лучшей, на меня ставили все. И всё равно это дерьмо уходило в трубу. На этого ублюдка.

— Так гонки были ради денег? — он повернулся ко мне, и в глазах мелькнул хищный интерес.

— А ты думал, ради адреналина? — я фыркнула поворачиваясь к нему. — Я откладывала каждый месяц. Но даже этого было мало.

— Выходит, я забрал твои деньги.

— Плевать, — я махнула рукой. — Ты вернул в десять раз больше. Считай, я твоя должница. На всю жизнь.

— Должница, значит… — он растянул губы в хищной ухмылке, и я почувствовала, как по спине пробежал холодок.

— Эй, — я ткнула пальцем ему в грудь, – не тут. Не смей даже думать.

Он перехватил мою руку и поцеловал запястье –медленно, будто пробуя на вкус.

— Ты сама сказала: на всю жизнь. Я просто беру аванс.

— Молчи, говнюк, — фыркнула я, рассмеявшись, но смех вышел злым.

— Лиса, ты забываешь, с кем разговариваешь. Я всё ещё Доменико Романо, — ответил он, ухмыляясь, и в голосе послышалась угроза.

— Ой, извините меня, Доменико Романо, я забылась… — ответила я, ломая голос, с наигранной покорностью. — А теперь накажите меня.

И мы оба брызнули смехом – хотя он был неуместен, как пощёчина на похоронах. Я снова облокотилась на плечо Доменико, уставившись в потрескавшийся потолок.

— Если честно, ты и Лука вообще не похожи… Если бы ты не сказал, что он твой брат, я бы в жизнь не догадалась, — сказала я, чувствуя, как в груди закипает что-то тёмное.

Доменико усмехнулся, провёл ладонью по моему бедру собственническим жестом.

— Он похож на маму, а я на отца.

— Круто. Я всегда мечтала о старшем брате… ну, или о сестре. — Мой голос звучал насмешливо, но внутри дрожала нить любопытства.

— Лука он. — Доменико скользнул по мне тяжёлым, изучающим взглядом. — Не похож на меня внешне. Но внутри, душой – он моя копия.

Я усмехнулась, не сдержав яда:

— А мне кажется, нет. Лука и внутри, и внешне – светлый. Как лучик солнца.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он медленно повернул голову, и воздух между нами заискрил опасностью.

— Значит, он – лучик, а я, блять, тучка?

— Нет... нет, я... ну... — Я сглотнула, но взгляд не отвела. — Если честно? Вообще-то да. Ты грубый, серьёзный, вспыльчивый. Очень агрессивный. А Лука – добрый, вежливый. Ангел, а не мужчина.

— Вот как... — Его голос упал до ледяного шёпота. — Ясно всё.

Доменико отвернулся, и в его молчании чувствовалась угроза, приправленная оскорблённой гордостью.

— Эй! Эй, ты чего, обиделся? — Я ткнула кулаком в его массивное, накачанное плечо, но он даже не дрогнул. Словно скала.

— Охренеть. Сам Доменико Романо, мафия Италии, криминальный авторитет, надул щёки на какую-то девчонку. Шок! Сенсация! — Я закатила глаза, вкладывая в голос ядовитую насмешку.

— Закрой свой красивый ротик. — Он даже не повысил голос — это было хуже. — Пока я не закрыл его сам.

— Не закрою. Пока не скажешь, что не обижен.

Тишина. Тягучая, удушающая, как запах крови и дорогого виски.

— Ах так значит да? Ну ок. — Я резко развернулась к стене, скрестив руки на груди, демонстративно уставившись в никуда.

Бормотала себе под нос:

— Гляньте на него, обиделся он. Кому скажи – не поверят, что сам Доменико Романо надул губы из-за какой-то правды. Ужас. Король мафии, мрачный тиран, а туда же – нежные чувства...

Я не договорила.

Сильная рука грубо развернула меня, лицом к себе. Его пальцы сжали мой подбородок, заставляя запрокинуть голову.

— Лиса. — Его голос — хриплый, низкий, пропитанный властью и голодом. — Ты слишком много говоришь.

И он впился в мои губы.

Не поцелуй – наказание. Жестокое, жадное, собственническое. Он кусал, требуя покорности, сминал мой рот, пока я не задохнулась от смеси боли и сладкого безумия.

Я вцепилась в его футболку , чувствуя под пальцами жар его тела, напряжение стальных мышц.

Доминико оторвался от меня, оставляя дрожать и ловить губами воздух.

— Довольна? — Его голос – насмешка, в глазах – тьма. — Или хочешь, чтобы я закрыл твой рот по-настоящему?

14.4

— Я хочу… но не здесь. Мы в больнице. — выдохнула я, и слова застряли в горле колючим комком.

Тело помнило его прикосновения – жаркие, требовательные, – но разум цеплялся за стерильный запах лекарств и белые стены. Хирургический свет резал глаза. Здесь, под этим безжалостным светом, любая близость казалась кощунством. Слишком холодно. Слишком открыто. Слишком похоже на операционный стол.

— Нам это не помешает. — голос Доменико звучал ровно, но в нём чувствовалась сталь. Я слышала, как он сжимает челюсть – этот звук я уже научилась узнавать.

— Нет. Помешает. — я мягко улыбнулась и снова опустила голову ему на плечо. Тишина была тягучей, как мёд – и такой же липкой, оставляющей следы на коже. Я чувствовала, как бьется его пульс под моей щекой. Ровно. Уверенно. Словно он никогда не сомневался. Словно он вообще живой, а не высечен из мрамора.

— Расскажи мне о себе, — прошептала я, вплетая вопрос в темноту между нами. — Я хочу знать всё.

Мне нужно было заполнить эту тишину. Заполнить ею пустоту, которая разрасталась внутри – в груди, там, где полагалось быть сердцу. Или хотя бы понять, из чего сделан он.

— Спрашивай.

— Где был Лука всё это время? Он же не жил здесь… Я совсем запуталась. Его не было, когда я пришла в твой дом, но я встретила его за день до переезда к тебе.

— Он приехал из Франции. — Доменико говорил коротко, словно каждое слово отдавало эхом в пустом соборе. Словно он отрубал фразы ножом.

— Из Франции?.. А почему так вышло? Ты в Италии, он –там. —

*Почему вы далеко друг от друга? Почему ты один в этом огромном доме с охраной по периметру и тенями по углам?*

— Он уехал учиться. Строить свою жизнь, свои мечты. Я остался здесь. Достигать своих целей.

Каждое слово звучало как приговор. Как будто он говорил:

«Он свободен. А я – нет».

— Давно он переехал?

— Шесть лет назад.

— Ему было пятнадцать? — я приподняла голову и встретилась с его взглядом. Темным. Нечитаемым. Бездонным.

— Ага. — он отвернулся, и я поняла: стена выросла ещё на полметра. Спорить бесполезно. Он умеет закрываться так плотно, что кажется – за этой бронёй никого нет. Только долг. Только мафия. Только холод.

Я закусила губу до металлического привкуса крови и сменила направление, чувствуя, как воздух между нами начинает густеть. Ещё немного – и его можно будет резать ножом.

— А твои родители? Расскажи о них.

— Что именно? — в его голосе проскользнула едва заметная искра раздражения. Я её уловила – как искру от зажигалки в тёмной комнате.

— Ну… где они? И как ты стал тем, кем стал? Мафией.

*

Почему ты научился убивать раньше, чем любить? Почему твои руки пахнут порохом, а не одеколоном? Кто вырезал из тебя душу и заменил её этим – чувством долга, честью крови, фамильным проклятием?*

— Они мертвы, — он произнёс это без тени эмоций, словно читал сводку. Ровно. Сухо. Как будто говорил не о родителях, а о посторонних людях. — Если ты знаешь свою страну, то слышала: Италия – криминательная земля. Мои предки были донами из поколения в поколение. Дед передал отцу, отец – мне.

Я затаила дыхание. В груди что-то сжалось – то ли страх, то ли жалость. Я не могла их разделить.

— Когда я умру, мафией станет Лука.

— Почему Лука? — тихо спросила я.

*Почему не твой сын? Почему ты смотришь на меня так, будто я задала неправильный вопрос?*

— А кто же?..

— Если это продолжение рода, наследником должен стать твой сын, — я приподнялась на локте, чувствуя, как кушетка предательски скрипит подо мной.

Сердце забилось где-то в горле. Я сама не понимала, зачем давлю на эту рану. Может быть, хотела увидеть его слабым. Хотя бы раз. Может быть, хотела доказать себе, что он – человек.

— Я не хочу детей, — его голос стал сухим, как пепел. Как будто он уже всё решил – и за себя, и за всех, кто мог бы появиться на свет.

— Не хочешь?.. Серьёзно? — внутри меня что-то дрогнуло. Оборвалось. Упало в холодную воду. — Ты переспал со столькими… и все принимали таблетки. Но почему? Разве тебе не нужен наследник?

— Нет, — он резко оборвал. — Тема закрыта, Лиса. — Доменико попытался встать, но я мягко коснулась его плеча. Пальцы наткнулись на твердую мышцу под тонкой тканью рубашки. Он был напряжён, как зверь перед прыжком.

— Ладно. Не злись.

Девочки, мои хорошие! Сегодня для вас новая глава ????

Завтра продолжения не будет – я устала и не успеваю закончить редактирование.

Но 20 июня 2026 года вас ждут сразу две мощные главы!

Обнимаю и люблю вас ????

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

14.5

— А теперь ответь ты. — Он резко развернулся, сверля меня взглядом. — Как вы познакомились с Лукой? И что между вами «

на самом деле

» было?

— Он помог оплатить лекарства моей маме. — Мой голос дрогнул, но я заставила себя говорить. — Кстати, в тот день, когда мы первый раз встретились… я до жути боялась снова наткнуться на тебя. — Я ухмыльнулась собственным мыслям.

Я тараторила, сбиваясь, слова вылетали комками:

— Зашла в аптеку, а денег не хватило. Хотя всегда хватало – в тот день цену подняли. Лука помог. Мы обменялись номерами, чтобы я перевела ему долг. А на следующий день он позвонил, пригласил на кофе. Но вместо кофе мы пошли в приют – у меня была смена, а я обожаю кошек, собак... животных. И вот сидим, а там рожает Искорка, представляешь? Он помог принять роды. Потом мы пили чай с тортом — у меня был день рождения. Он подарил шоколадку. Прямо угадал: я обожаю шоколад с орехами. И вот такой подарок. Потом он довёз меня до дома, но не сразу – сначала набережная, пицца на двоих. А когда подъехали, я затихла… а он поцеловал меня в губы. И всё, клянусь. Больше ничего не было. — Я выплюнула последние слова, задыхаясь.

— Ясно. — В его голосе звенела сталь. — Значит, Лука у нас прямо Ромео из книжек…

Я нервно улыбнулась.

— Можно вопрос? — произнесла я почти шепотом.

— Валяй, — ответил Доменико.

— У тебя были хоть раз серьёзные отношения? Ты любил кого-нибудь по-настоящему? Ну не для секса, а для сердца?

Доменико отвёл глаза.

— Блять, курить хочу, — сказал он, полностью уходя от темы.

— Эй, какой курить? Ты не ответил на вопрос! — возразила я.

— Нет. Я никогда не любил. Только секс и всё.

— Капец… — ответила я, зевнув. — Ладно, посмотрю, как там мама.

Я встала с кушетки и направилась к палате матери. Аккуратно приоткрыв дверь, увидела, как она спит: грудь вздымается, и она сладко сопит. Даже не верится, что она больше не больна. Всё-таки Доменико хороший, и моё отношение к нему точно изменилось. Теперь я знаю о нём намного больше, чем знала раньше… Он начинает раскрываться, и в душе он не такой ужасный, как снаружи. Он просто хочет казаться опасным и страшным, но на самом деле он мил и добр.

Я улыбнулась собственным мыслям, аккуратно, бесшумно закрыла дверь и вернулась к кушетке. Доменико стоял у окна – разговаривал с кем-то по телефону. Я подошла, и он тут же сбросил вызов.

— Секретики… — проскулила я.

— Ага, они самые, — сказал он, повернувшись ко мне с ухмылкой. — Как мама?

— Спит.

— Лиса, пошли выйдем на свежий воздух. Я пиздец как хочу курить, и если мы сейчас не выйдем, я закурю прямо тут. И ты же знаешь – мне будет похуй.

Я засмеялась, и мы пошли к лестнице.

— Я забрала твою толстовку, ты замёрзнешь. Возьми, мне уже не холодно, — сказала я, пытаясь расстегнуть его худи.

— Эу, ты чего, рыжая? Не смей. Простудишься ещё, а ты мне должок должна. Больная должница мне не нужна, — сказал он, скалясь.

— Дурак… — улыбнулась я.

Мы спустились вниз. Не знаю почему, но в сердце было так хорошо, так спокойно и радостно. Я чувствовала себя счастливой. И это до жути пугало меня.

Мы спустились по лестнице, направились к выходу, не забыв снять бахилы и халат. На улице уже стемнело. На парковке стояли наши машины, у входа кто-то что-то обсуждал. Мы отошли к курилке. Он достал пачку сигарет, быстро щёлкнул зажигалкой и затянулся.

— Ох, бля, как я ждал этого… Хочешь? — спросил он, протягивая мне.

Я мотнула головой, скривившись.

— Че, не понравилось? — хмыкнул он.

— Нет.

— Умница. Я против того, чтобы ты курила эту хуйню.

— А сам?

— А сам бы с радостью бросил, но не могу уже, — признался он.

— Нас, наверное, не пустят внутрь – уже поздно, — сказала я, глядя на светящуюся вывеску больницы.

— Пустят, я договорюсь.

— Спасибо, — прошептала я, съёживаясь от прохлады.

— Замёрзла? — спросил он, выпуская дым.

— Чуть-чуть.

Он сделал ещё одну затяжку, выбросил окурок в урну, обхватил меня за талию и развернул ко входу в больницу.

— Доменико, — позвала я, идя рядом.

— М?

— А как звали твоих родителей?

— Маму – София Романо, отца – Габриэль Романо.

— Красивые имена. Я хочу посмотреть на их фотографии, если ты, конечно, не против. Мне очень интересно, на кого ты похож, — сказала я, останавливаясь возле двери, которую он открывал.

— Конечно, покажу. Но сразу могу сказать: я – вылитый отец. А вот Лука, как я уже говорил, полностью в маму.

— Хочешь сказать, у твоей мамы были светлые волосы и голубые глаза, а у отца – тёмные и карие? — спросила я, входя в помещение.

— Да. У мамы был чудесный характер, хоть иногда и суровый. А вот отец – всегда суровый, безжалостный. Отец только учил, а мама ещё и любовь показывала.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Значит, от мамы тебе досталась именно любовь.

15.1

Он медленно повернулся, и на его губах расцвела та самая улыбка – хищная, опасная, будто он уже знал, как я буду срываться на его имени.

— Ты плохо меня знаешь, Лиса. Очень плохо.

Он не договорил. Просто вошёл внутрь больницы, и воздух вокруг нас стал вязким, как расплавленный воск. Я почувствовала, как каждое его движение отдаётся у меня между ног – глухо, горячо, требовательно.

— Так, Лиса. Сейчас я для нас палатку организую, — бросил Доменико через плечо и исчез в кабинете врача.

—

«Что творит этот безумец?»

— прошептала я, но губы предательски дрогнули. Внутри всё сжалось от предвкушения – липкого, запретного, голодного.

Через две минуты он вышел. Довольный. С ключом в руке и таким выражением лица, будто только что подписал мой смертный приговор… или нашу брачную ночь. Я закатила глаза, фыркнула – и рассмеялась. Смех вышел хриплым, с металлическим привкусом возбуждения.

— Идём, Лиса. В наши покои.

Его пальцы сомкнулись на моём запястье. Властно. Собственнически. Я дёрнулась – но лишь для того, чтобы почувствовать, как его хватка становится жёстче. Он притянул меня ближе, и я вдохнула его запах: табак, пот, что-то горькое и мужское – от этого аромата у меня подкосились колени.

— Не рыпайся, — шепнул он, почти касаясь губами моего виска. — Иначе я возьму тебя прямо здесь, в коридоре, на глазах у медсестёр.

Я хмыкнула, стараясь скрыть дрожь в голосе:

— Думаешь, я испугаюсь? Ты сам дрожишь, Доменико. Я чувствую.

Он усмехнулся – и его пальцы скользнули по моей шее, сжали кадык, заставив меня запрокинуть голову.

— Ты даже не представляешь, как я голоден, Лиса.

Третий этаж. Триста тридцатая палата. Он толкнул дверь и пропустил меня вперёд – жест, полный насмешливой галантности, но его глаза уже раздевали меня, ощупывали каждый сантиметр кожи, обещая мне долгую ночь.

Я застыла. Внутри – не просто палата. Апартаменты. Две безупречно чистые кровати, огромный телевизор, панорамное окно, за которым город горел огнями, как алтарь.

— Это точно больничная палата? — присвистнула я, не оборачиваясь.

И тут его руки легли на мои плечи. Он прижался ко мне со спины – жёстко, горячо. Его бедро вжалось между моих ягодиц, и я почувствовала, как он напряжён, готов –твёрдый, пульсирующий. Его губы коснулись моего уха, и по позвоночнику пробежал электрический разряд, который ударил прямо в низ живота.

— Да, это наша палата. На одну ночь. — Его голос стал низким, вязким, как тёмный мёд. — И я жду свой долг, Лиса. Ты помнишь?

Он впился зубами в мочку моего уха – не просто прикусил, а сдавил, будто ставя клеймо. Острая вспышка боли – и следом горячая волна, которая разлилась по шее, спустилась ниже, к ключицам, к груди, к животу, пока не сконцентрировалась между ног влажным, тянущим жаром. Я замерла, чувствуя, как его дыхание обжигает кожу, как язык медленно, почти лениво скользит по следу укуса – зализывая, дразня, обещая больше.

Власть. Страсть. Опасность. И внутри меня что-то перевернулось – не страх, не злость, а голодное, дикое любопытство. Мне нравилось быть его добычей.

Я резко развернулась, но он уже перехватил меня, прижав к своей груди – твёрдой, горячей. Мои ладони упёрлись в его плечи, чувствуя, как под тканью футболки перекатываются мышцы. Он был огромным, нависал надо мной, и от этой близости у меня перехватило дыхание.

— Долг? — выдохнула я, глядя на него с вызовом, почти огрызаясь. – Доменико, мы в больнице. Нам нельзя тут… заниматься этим.

Он усмехнулся – невесело, хищно. Его большой палец скользнул по моей нижней губе, надавил, приоткрывая рот. Я почувствовала солёный привкус – и провела языком по его подушечке, не отводя взгляда. Вызов так вызов.

— Мне похуй! — сказал он, забирая меня взглядом. — Я хочу, чтобы каждый мудак в этом крыле знал, кто тебя трахает.

— Но нас услышат, — мой голос предательски дрогнул, но я вскинула подбородок.

— Именно этого я и хочу, — он почти касался моих губ своими. — Пусть знают, кому ты принадлежишь. Пусть слышат каждый твой вздох, твой крик. Пусть знают, что я тут власть.

Его голос – низкий, вязкий, как патока – проник внутрь, оседая где-то внизу живота. Моё тело предательски отозвалось: жаркая волна поднялась от поясницы, оставляя мурашки на коже. Я чувствовала, как намокает бельё, как сжимается низ живота в предвкушении. Я ненавидела его за это. Но ещё больше – за то, что мне это нравилось.

Он рванул мою худи вверх, и ткань жалобно треснула по шву. Я осталась перед ним в тонком топе, и его взгляд обжог мою грудь – соски затвердели мгновенно, проступив сквозь кружево лифчика. Он не стал ждать. Его рука скользнула под топ, сжала чашечку, грубо оттягивая её вниз, и его пальцы встретились с моей набухшей, чувствительной кожей. Я вскрикнула – не от боли, а от резкого, почти болезненного удовольствия.

— Ты такая мокрая, Лиса, — прорычал он, сжимая сосок между пальцами, выкручивая, заставляя меня выгнуться дугой. — Я чувствую твой запах. Ты течешь для меня.

Внизу стало невыносимо влажно, горячо, казалось, ещё чуть-чуть – и я растаю, потеку по его рукам расплавленным воском. Он наклонился и впился губами в мою шею — не целуя, а кусая, жадно, оставляя багровые отметины. Каждый укус отдавался пульсацией между ног, и я вцепилась ногтями в его спину, раздирая футболку, царапая кожу.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Ты моя, — хрипел он мне в ухо, и его колено раздвинуло мои бёдра, вжимаясь в промежность, заставляя меня тереться о него. — Скажи это.

Я молчала, кусая губы, чтобы не застонать в голос. Но моё тело предавало – оно само двигалось навстречу, тёрлось о его ногу, ища разрядки.

— Скажи, — повторил он, и его пальцы резко сжали мою грудь, причиняя сладкую боль.

— Твоя, — выдохнула я, ненавидя себя за эту покорность — и возбуждаясь от неё ещё сильнее. — Я твоя, чёртов зверь.

Он засмеялся – низко, гортанно, победоносно – и подхватил меня на руки, бросив на ближайшую кровать. Пружины жалобно скрипнули, и надо мной нависла его тень – огромная, ненасытная, готовая пожрать меня целиком.

— А теперь, — прошептал он, расстёгивая ремень одной рукой, — я покажу тебе, что значит быть моей.

Мои девочки, я снова с вами! ????

Надеюсь на вашу поддержку: звёздочки, отзывы и подписку.

Каждый ваш отклик для меня невероятно важен! ???? Спасибо, что вы рядом. ????

15.2

Ремень звякнул, падая на пол. Метал пряжки ударился о деревянный паркет, и этот звук прозвучал для меня как выстрел – окончательный, необратимый. Сердце пропустило удар, а затем забилось где-то в горле, дикое и пленное.

Его руки легли на мои бёдра – жёстко, собственнически. Пальцы впились в нежную кожу так, что я завтра увижу эти отметины. И, проклятье, я хотела их. Каждую. Он рывком стянул лосины вместе с кружевными стрингами, открывая меня всю – влажную, горячую, бесстыдно готовую принять его наказание или ласку – я уже не различала.

Я лежала перед ним распластанная, беспомощная, и это чувство – быть полностью обнажённой под его жадным, голодным взглядом – билось в висках диким пульсом. Стыд смешался с тёмным восторгом. Он медленно, не торопясь, провёл ладонью по внутренней стороне моего бедра, едва касаясь, дразня. По телу прокатилась дрожь, я выгнулась, ловя его руку, умоляя о большем.

— Дрожишь, — не спросил, констатировал он, и в его голосе звучала опасная усмешка. — Не хочешь меня?

Я подняла на него глаза, полные вызова и мольбы одновременно, и резко мотнула головой. Нет. Всё, что угодно, только не останавливайся.

— Скажи вслух, — потребовал он, наклонившись так, что его дыхание обожгло мои губы. — Я хочу слышать это.

В горле пересохло. Я сглотнула и произнесла, почти беззвучно:

— Хочу тебя.

Эти слова сорвались с губ вместе с последним остатком гордости. Его глаза потемнели, в них вспыхнуло что-то первобытное. Моя покорность пьянила его сильнее любого вина.

— Хочу чувствовать тебя сверху, — приказал он, переворачиваясь на спину и увлекая меня за собой.

Я послушно поднялась, встала на колени, и поползла к его паху, чувствуя, как с каждым движением моя влажность становится навязчивой. С руки сорвало остатки одежды – я стянула его штаны вместе с боксерами, отбрасывая их прочь, в темноту комнаты.

Я замерла на мгновение, рассматривая его. Честно говоря, я охренела от его возбуждения. Член стоял твёрдый, готовый, розовая головка блестела от выступившей смазки – живое доказательство того, что он хочет меня так же исступлённо, как я его. Внутри всё сжалось от сладкого предвкушения.

Я перекинула ногу через широкие бёдра Доменико, чувствуя, как его мышцы напрягаются подо мной. Обхватила пальцами его член, направила к себе, к самому входу, и медленно, мучительно медленно, опустилась. Он вошёл глубоко, наполняя меня до краёв. Из груди вырвался сдавленный стон, который я тут же прикусила губами.

Я начала двигаться – сначала неуверенно, потом смелее, выгибаясь под ним, откинув голову назад. Волосы рассыпались по спине. Доменико обхватил мои ягодицы, сжимая их до красноты, направляя ритм, заставляя принять его глубже, жёстче. Он двигался во мне, и каждое его движение отдавалось где-то внутри горячей вспышкой.

Я хотела закричать, застонать – отпустить этот дикий звук, но застыла, вспомнив, где мы. Там, за дверью, лежала моя больная мама, и кучу больных, там ходили медсестры и врачи. И в ту же секунду ладонь Доменико плотно прикрыла мои губы. Его пальцы пахли кожей, потом и мной. Он прижимался сильнее, почти душа этим жестом, и в его глазах я читала безмолвный приказ:

*Молчи. Будь тихой. Будь моей.*

Я всхлипнула в его ладонь, прикрыв глаза, и отдалась этому безумному ритму – разрывающему, сладкому, опасному. Между нами больше не было ни лжи, ни масок. Была только эта тёмная, жадная правда, которую мы писали друг на друге в тишине ночи. И страшно признаться самой себя, но я к нему начала чувствовать не ненависть а что-то другое...

Рука Доменико скользнула в мои рыжие волосы – пальцы сжались у самых корней, дёргая голову вперед с такой властной уверенностью, что я невольно приоткрыла губы. Спина до жути затекла и он воспользовался этим мгновением, впиваясь в мой рот глубоким, голодным поцелуем. В нём не было ни капли нежности – только жадная, тёмная жажда обладания. Его язык ворвался внутрь, властно исследуя, смешивая дыхание и вкус. Я вцепилась пальцами в его грудь, чувствуя, как под ладонями перекатываются стальные мышцы.

— Устала, Лиса? — его голос, низкий и хриплый, коснулся моих губ прежде, чем он оторвался от поцелуя. В его глазах плескалась непроглядная тьма – глубокая, бездонная, в которой тонула вся моя воля. Он смотрел на меня сверху вниз, как хищник на добычу, что уже не сопротивляется, а только дрожит в предвкушении.

— Если только чуть-чуть, — выдохнула я, облизывая пересохшие губы. Солёный привкус его кожи остался на языке.

Он усмехнулся – хищно, довольно – и одним резким движением перевернул меня на спину. Я оказалась прижатой к матрасу, а его тело нависло сверху – горячее, тяжёлое, неотвратимое, как лавина. Его ладони скользнули по моим бёдрам, сжимая плоть с такой силой, что пальцы оставляли вмятины. Я чувствовала, как его возбуждение упирается мне в живот, и внутри всё сжималось в сладком предчувствии.

Он вошёл медленно – мучительно медленно, до самого основания, не отрывая от меня взгляда. Эти чёрные глаза прожигали насквозь. Я видела в них отражение себя: растрёпанную, раскрасневшуюся, чужую для самой себя и одновременно – пугающе настоящую. Каждое его движение было выверенным, почти жестоким в своей размеренности. Он брал своё, не торопясь, заставляя меня чувствовать каждое мгновение, каждый сантиметр внутри себя – как он наполняет, растягивает, заполняет пустоту, о которой я боялась думать.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Ты вся красная, — прошептал он, усмехаясь, и его дыхание обожгло мою шею. Губы коснулись чувствительной кожи за ухом, а затем зубы сомкнулись на мочке — лёгкая боль, от которой по позвоночнику пробежала дрожь, а внизу живота вспыхнул жар. — Слышишь, рыжая? Вся горишь.

Я хотела возразить, сказать, что я вовсе не красная, но вместо этого рассмеялась – выдохнула отрывисто, почти истерично, и в этом смехе было столько же страсти, сколько безумия.

— Придурок, — выдохнула я и снова потянулась к его губам.

Поцелуй вышел жадным, неуклюжим, полным зубов и языка. Мои ноги обвили его талию, притягивая ближе, глубже, отчаяннее. Я кусала губы, чтобы не закричать, когда он начал двигаться – ритмично, глубоко, задевая каждую чувствительную точку внутри. Его пальцы сжимали мои бёдра, оставляя синяки – метки, которые завтра будут ныть в такт каждому шагу, напоминая, кому я принадлежу этой ночью.

Он ускорился, и мир сузился до точек соприкосновения наших тел, до влажного жара между ног, до бешеного стука сердца, заглушающего все звуки вокруг. Я выгнулась дугой, чувствуя, как приближается разрядка – электричеством по позвоночнику, дрожью в коленях, спазмом внизу живота. И в этот момент он накрыл мой рот поцелуем – глубоким, всепоглощающим, будто хотел напиться мной до дна, забрать последний вздох.

Оргазм накрыл волной – разбивая меня на тысячу осколков. Я дрожала в его руках, сжимаясь вокруг него в конвульсиях, и слышала, как он застонал мне в шею – низко, гортанно, изливаясь внутрь горячими толчками. На несколько секунд мы замерли, сплетённые, тяжёло дыша, и тишина комнаты давила на уши, заполненная только нашим дыханием.

Девочки, приготовьтесь! Я готовлю для вас такие эмоциональные качели... ???? Просто ВАУ – будет жара! Эмоции зашкалят, обещаю ????

15.3

Ночь прошла на удивление спокойно. Боль и переживания сгинули куда-то в темноту, уступив место тяжелому теплу… Доменико сжимал меня за талию так, будто боялся, что я сбегу – даже сквозь сон он оставался чёртовым собственником. Он сопел мне в ухо, и от этого звука внизу живота тягуче закипало. Больничная койка –издевательский кусок металла – казалась крошечной для нас двоих. Ладно я – метр с кепкой, но этот шкаф под два метра выворачивался едва ли не как змея, рискуя каждую минуту рухнуть на кафель. Я вжалась в стену, чувствуя спиной холод, а животом – жар его тела. И как мы не грохнулись к ебеням? Чудо, не иначе.

Утро вползло незаметно – итальянское солнце без спроса разлилось по палате, заливая белые простыни золотом. Я открыла глаза первой и сразу замерла. Передо мной – он. Доменико. Спящий.

Его огромная, властная рука лежала на моей талии. Тяжелая. Жаркая. Одеяло куда-то скинули – оно было только на мне, а он растянулся под тонкой простыней, которая почти ничего не скрывала. Я мысленно усмехнулась: где он её вообще нашёл, вот хитрюга? Тёмные волосы разметались по лбу, кончики щекотали ресницы. Я не удержалась – провела пальцами по его коже, убирая прядь в сторону. Мягкая, горячая, чуть влажная после сна.

Он проснулся мгновенно – как хищник, который никогда не спит по-настоящему.

— Доброе утро, ранняя пташка… — голос хриплый, низкий, будто пропитанный виски и дымом. От этого звука у меня предательски сжалось внизу.

— Доброе утро… люб… — я оборвала себя на середине, мысленно посылая себя на хер. Услышал. Конечно, услышал. На его губах зазмеилась ухмылка – сытый, наглый, уверенный в своей власти над каждой моей реакцией.

— Как спалось? Кошмары не мучали? — протянул он лениво, и от одной его хрипоты внутри ёкнуло так, что захотелось прикусить губу.

— Не мучали, — я тоже решила поиграть, хотя голос слегка подрагивал. — А должны были?

— Нет конечно, — он прижал меня крепче, и я кожей ощутила каждую линию его тела: твёрдые мышцы, жар, биение пульса на запястье, там, где он держал меня за талию. И ещё кое-что – твёрдое, упирающееся мне в бедро. Внизу живота всё скрутило. Горячо. Невыносимо.

— Надо вставать, — выдохнула я, пока он снова не трахнул меня, но голос предательски дрогнул.

— Неа. — Он уткнулся носом в мои волосы, вдыхая так глубоко, будто пробовал меня на вкус. — Тут так хорошо.

Я рассмеялась – нервно, чуть охрипло.

— Хорошо? Мы в больнице, если ты забыл, — усмехнулась я, стараясь вернуть себе контроль.

— Да похер, — выдохнул он прямо в шею, и его дыхание обожгло кожу. — Нам же не мешают.

Я только и смогла, что улыбнуться в ответ. Он зевнул и потянулся, разведя руки в стороны – забыл, что лежит на детской койке. Тело скользнуло, он качнулся вперёд, теряя равновесие, и чуть не рухнул на пол. Я молниеносно схватила его за талию, вцепившись в горячую кожу под тонкой тканью. Смешно – меня бы просто раздавило, если б он полетел вниз, но я всё равно дёрнулась, инстинктивно желая его удержать.

Он рухнул обратно – прямо на меня, всем телом придавив к жёсткому матрасу. Я оказалась зажатой между стеной и его стальными мышцами. Он обхватил меня, прижал лицо к моей шее и выдохнул, щекоча самый чувствительный участок:

— Не даёшь мне упасть, Лиса, — он чуть отстранился, заглядывая в глаза в упор. — Ты меня удивляешь. Я начинаю думать, что ты влюбилась в меня.

Мне захотелось одновременно врезать ему и поцеловать.

— Думать не вредно – признак, что у тебя есть мозги. — Я выгнула бровь, заставляя голос звучать сталью, хотя всё внутри горело. — Но в твоих словах нет ни капли правды, придурок. Я не влюбилась. Просто не хочу, чтобы ты расшиб свою тупую голову. А то придётся тащить твою тушу обратно в койку. Самой возиться – в лом.

Он усмехнулся – и эта усмешка обещала, что он мне не поверил. Ни на секунду.

И где-то в глубине живота я знала: он прав.

— За твой длинный язык я тебя накажу, Лиса, — прорычал он, наклоняясь к моим губам. Его дыхание обожгло. Власть в каждом звуке.

— Давай потом с наказанием, — я толкнула его в грудь, чувствуя, как под ладонью играют мышцы. — У меня, блядь, спина разваливается от этих ебучих пружин. Трахаться тут было охеренно, признаю, но спать – пиздец. Вставай давай.

Она усмехнулся, резко сел на край кровати. Никакой нежности – только голод в глазах и сталь в голосе.

Мы оделись молча, словно ничего не было. Сдали ключ вахтёру. Метнулись к маме.

Я зашла первой. Она лежала, бледная, но увидев меня –вспыхнула.

— Доченька… ты здесь? — голос дрожал.

— Конечно, мам. А где мне ещё быть? — я сжала её руку.

И тут вошёл он. Доменико.

Подошёл к кровати, склонил голову. Спокойный. Холодный. Опасный.

— Здравствуйте, Стефания Альва. Как вы себя чувствуете? — тихо. Уважительно. Но я знала: этот тон –только оболочка. Внутри – зверь, который рвётся наружу.

— Здравствуйте… хорошо… — мама перевела взгляд на меня. В нём был страх.

— Мама, знакомься. Это Доменико Романо.

Она дёрнулась. Забилась. Глаза округлились.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Мама! — я схватила её за плечи, впилась взглядом. — Мама, слышишь меня? Я здесь. Живая. Целая. Пожалуйста, посмотри на меня. Дыши.

— Я лучше выйду, — сказал Доменико, но я остановила его:

— Нет. Будь тут.

Он остался. Стоял как скала. Ни мускул не дрогнул.

— Мама, он хороший. Он мой. Слышишь? Он мой, — я сжимала её холодные руки. — Прошу, успокойся.

— Доченька… мафиоз...он убийца… наркоман… ты разве не сбежала в ЛА? Ты обманула меня? — она разрыдалась.

Я медленно повернула голову. Доменико не шевелился. Слушал всю грязь, что лилась в его адрес. Ни слова в ответ. Ни оправданий. Только железная выдержка.

И это ударило мне в грудь. Приятно? Нет. Больно. Сладко. Горько.

— Мама, выслушай меня! — голос сорвался. — Да, он криминальный человек. Да, он Дон. Но он хороший. Это он оплатил твою операцию. Только благодаря ему ты жива, мама! Он тебя спас! Он! — я рухнула на колени, обхватив её руки. — Понимаешь?

Она замерла. Смотрела сквозь слёзы.

— Доченька моя… я просто не хочу, чтобы ты страдала. Как я. Не хочу, чтобы над тобой издевались. Я хочу, чтобы ты была счастлива, — её голос срывался, а у меня внутри всё переворачивалось.

— Мамуля, я в порядке. Меня любят. Ценят. Я счастлива с ним. Прошу, успокойся. Пожалуйста.

— Всё… всё, доченька. Я спокойна. Не плачь.

Она перевела взгляд на Доменико. Он стоял, не пряча глаз.

— Извините меня, мистер Романо… прошу вас, не обижайте мою крошку. Она единственное, что у меня есть… я так боюсь за неё…

— Все в порядке, вашу дочь не кто не обидет, — ответил он. Жёстко. Твёрдо. Без тени сомнения.

Я видела, как ему неудобно. Но он держался. Ради меня.

В палату влетел доктор.

— А вы что здесь делаете? — заорал он. — Время посещений ещё не началось! Мало того – довели пациентку до слёз! Быстро на выход!

— Извините… — прошептала я, пятясь к двери.

— Мама, я зайду позже.

Мы вышли. Я чувствовала, как дрожат руки. Рядом – он. Молчаливый. Тёмный. Мой.

— Прости маму… она наговорила много лишнего… — я потянулась к его руке, но он отдёрнул.

Молчал. В глазах – чёрная ярость.

— Доменико, посмотри на меня, — попросила я, но он будто окаменел.

— Не хочешь говорить со мной? — голос дрогнул.

— Нет, — выплюнул он грубо из-за спины, будто пощёчину дал.

Слова резанули, но я не поддалась. Опустила руку, отпуская его.

— Прости, — выпалила я.

И тут он развернулся резко, схватил меня за плечи сильно, грубо, до хруста. Пальцы впились в кожу, причиняя боль.

— Твоя мать наговорила столько хуйни, а ты даже рта не раскрыла?! Если она больна – пусть молчит, а не несёт пиздец! Я не наркоман, не убийца, ясно тебе?! Объясни это своей мамаше, — прорычал он, сжимая плечи так, что искры из глаз.

— Не смей кричать на меня! И не смей говорить о моей матери в таком тоне! Она тебя не знает, ясно тебе?! Она только слышала о тебе! И это не мама говорит, что ты наркоман и убийца – это люди базарят! Это слухи о тебе, понял?! — я сверлила его взглядом, не моргая.

— Мне похуй, что говорят люди, — он приблизился вплотную, дыша в лицо. — Твоя мать не должна этого говорить. И если ты ей рот не заткнёшь – я это сделаю.

Меня парализовало. Из глаз брызнули слёзы. Я со всей силы залепила ему пощёчину.

15.4

— Ты ничтожество, Доменико! Моя мать права! Ты подонок, и в тебе нет ничего человеческого! Я ненавижу тебя! Слышишь? Ненавижу! Я не вернусь в твой дом! Я выплачу твои гребанные деньги за операцию, понял?! Но порог твоего дома я не перешагну! — я кричала, захлёбываясь слезами.

Он рванул ко мне, схватил за шиворот худи и дёрнул на себя, так что ткань врезалась в горло.

— Не охуевай, рыжая сука, — прорычал он, дёргая меня. — Пока я тут тебя не пришиб. Дома чтобы была через час. Усекла? А деньги вернёшь кровью и потом. Запомнила, мразь?

— Пошёл на хер, конченый! Я не вернусь! — я попыталась оторвать его руки, но он со всей силы поднял меня за ткань худи, так что я повисла в воздухе, задыхаясь.

— Я даю тебе час, — его голос стал тихим, ледяным, страшным. — Только не приди – я порубаю тебя на куски, сука. И мать твою тоже. Ты знаешь, я могу.

Меня парализовало. Из глаз брызнули слёзы. Я со всей силы залепила ему пощёчину. Звонкую. Злую. Отчаянную.

— Сука! — заорала я. — Только тронь её – я тебя собственными руками закопаю, понял?

Между нами начали собираться люди, но все боялись подойти. Потому что знали –кто он. Дьявол в человеческой шкуре.

— Отпусти, — крикнула я, задыхаясь от ненависти и дикого, животного желания.

И он отпустил. Развернулся. И ушёл, даже не оглянувшись. Оставив меня одну – мокрую, дрожащую, уничтоженную.

Я упала на колени прямо на кафель. Закрыла лицо ладонями. Слезы душили.

— Дура ты, Исабель, дура… — шептала я сквозь всхлипы. — Ты поверила ему, этому падонку… Думала, он изменится? Думала, он ради тебя ангелом станет?

— Нет, Исабель. Он – монстр. А ты – его вещь.

Но даже это знание не могло стереть память о его руках на моём теле. О его горячем дыхании. О том, как он трахал меня прошлой ночью, пока я не потеряла сознание от удовольствия.

Я его ненавидела. И хотела так, что у меня подкашивались ноги. В любил и уничтожил...

Еле как поднялась на ноги. Вытерла слёзы тыльной стороной ладони – грубо, зло, чтобы не размазывать эту грязь по лицу. Пошла в уборную смыть всё, пока мама не увидела. Если она увидит – сломается окончательно. А мне этого нельзя.

Пока шла, внутри всё выворачивалось:

«Прав он или нет?»

Возможно, я бы сделала так же. Или нет. Я человек. А он – зверь, который прикидывается мужчиной. Я открыла дверь, шагнула к зеркалу и замерла.

Из стекла на меня смотрела разбитая кукла. Заплаканное лицо, опухшие губы, на шее – лиловые метки. Идеальная картина, нанесённая одной тварью.

Смыла лицо ледяной водой. Холод обжёг щёки, как пощёчина – отрезвляющая, нужная. Вытерлась бумажным полотенцем, подошла к открытому окну. Вдохнула летний воздух, он пах пылью и свободой. Глянула на парковку – его «Гелендвагена» уже не было. Уехал. Сделал своё чёрное дело и свалил, оставив меня разбираться с руинами.

В груди защипало, будто кто-то сжал сердце в кулак. Я хотела заплакать, но закусила губу до крови:

«Нет. Он слез не достоин. Ни одной грёбаной слезинки».

Ветерок просушил остатки влаги на лице. Я развернулась и пошла к маме.

Мимо меня скользили люди – медсёстры, пациенты, посетители. Они смотрели, косились, но молчали. Трусы. Все знают, кто такой Романо, и молчат. Ну ничего, скоро я заставлю их говорить. Или рыдать.

Я села на кушетку в коридоре. Ждать. Минуты ползли, как ртуть. Наконец дверь палаты открылась, вышел врач. Я вскочила, подлетела к нему – чуть не вцепилась в халат.

— Извините… Какие прогнозы у моей мамы? Она… будет жить?

— С вашей мамой всё в порядке, — врач говорил спокойно, но в глазах у него мелькнула тень. — Болезнь отступила. Сердце работает как часы. Но ей нельзя волноваться. Постарайтесь… не тревожить её. Нужен полный покой.

— Спасибо вам большое, — выдавила я, и слёзы, предательницы, сами вырвались наружу. Я смахнула их тыльной стороной ладони.

Врач посмотрел на меня с лёгкой усмешкой:

— Благодарите Бога и мистера Романо. Не будь его денег –не было бы операции.

И ушёл.

Я осталась стоять, и внутри всё закипело.

«Все вокруг него крутятся, суки…» –

прошептала я, стиснув зубы. Подняла глаза на часы – ещё полчаса. Отлично. Зашла к маме.

Мама лежала бледная, но живая. Как только увидела меня, на глазах выступили слёзы.

— Доченька… прости меня. Я накричала на того парня… на Романо. Мне не стоило так делать, раз он такой хороший, как ты говорила…

— Нет, мамуль, нет. Не извиняйся. Всё нормально, он не обижается, — я улыбнулась, хотя внутри всё кипело. — Ты лучше скажи, как ты себя чувствуешь? И как это случилось? Отец довёл до инфаркта, да?

— А что отец… — мама вздохнула, и я увидела, как у неё задрожали руки. — Когда ты ушла, он совсем одурел. Пил без просыпу. Продавал вещи из дома, чтобы прокормить свою глотку. Проклинал тебя днём и ночью. А потом узнал, что ты звонила мне через подругу… и избил меня.

Меня ударило током. Больно стало так, будто меня саму сейчас избивают. В глазах потемнело.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Боже… — выдохнула я, и слёзы хлынули рекой.

— Не плачь, милая, не плачь. Я так соскучилась по тебе, любимая моя… — мама сама заплакала, и мы обе оказались в солёном океане.

— Мам, не плачь, всё хорошо, — я взяла её за руку, сжала её пальцы. — Расскажи, как ты сюда попала?

— Я искала тебя. Ты не выходила на связь больше месяца. Пошла в полицию подавать заявление… но не дошла. Сердце закололо, стало тяжело дышать, я упала. А дальше ничего не помню.

В груди всё перевернулось. Я наклонилась, поцеловала её пальцы:

— Мама… больше этот ублюдок тебя не тронет. Я обещаю. Я не дам тебя в обиду. Теперь всё будет иначе. Клянусь.

Мама слабо улыбнулась, провела ладонью по моим волосам:

— Моя маленькая рыженька… похудела-то как. Мало кушаешь?

— Нет, ты что! Я совсем не худая, наоборот – набрала. Врёшь ты, мамуль. — Я улыбнулась сквозь слёзы. — Кстати, ты хочешь кушать?

— Нет, что ты. Врач сказал ещё нельзя. Только пить.

— Пить? Чай? Или…

Мама рассмеялась – слабо, но это был смех:

— Водичку, доча. Водичку.

— Сейчас дам.

Я вскочила, схватила бутылку минералки с тумбочки, открутила крышку и аккуратно приложила горлышко к её губам. Она сделала несколько глотков, потом отстранилась.

— Спасибо, милая.

— Пожалуйста, мамуль. Только живи. Ни о чём не думай. Теперь всё будет хорошо, — я сказала это твёрдо, и сама в это поверила. Подняла глаза на часы в палате. Десять минут осталось.

— Ладно, мамуль, ты отдыхай. А мне нужно сделать кое-какие дела. Я скоро вернусь. Ты главное не волнуйся, хорошо?

Она кивнула, улыбнувшись.

— Я люблю тебя, мама. Я скоро, — поцеловала её в макушку и вышла.

Дверь за спиной закрылась. Я прислонилась к стене, выдохнула. Руки дрожали. Но внутри закипала злость – та самая, дерзкая, что не даёт упасть.

«Ну что, Романо, ты хотел драмы? Ты её получишь. Только теперь я играю по своим правилам».

15.5

Я вылетела из больницы пулей, на ходу срывая бахилы, и чуть не встретилась лицом с асфальтом. Больничный халат? Я даже не помню, нацепляла ли этот долбаный мешок на себя. Да плевать я хотела.

Воздух ударил в лицо – солёный, грязный, живой. Но легче не стало. Я замерла на секунду, растерянная, как побитая собака, – и вдруг боковым зрением зацепилась за жёлтую шашку такси. Рванула к машине, забарабанила костяшками по стеклу. Водила лениво опустил окно, даже взглядом меня не удостоил. Типичный плебей.

— Свободен? – бросила я, даже не пытаясь притвориться вежливой. Вежливость – для слабаков.

Он наконец повернул свою квадратную башку. Уставился поросячьими глазками, растянул губы в кривую улыбочку. Классический бульдог, мнящий себя Казановой. Ох уж эти мужланы с комплексом альфа-самца.

— Нет, женат. Но ради такой красавицы могу и развестись.

Я усмехнулась. Медленно. Холодно. С таким расчётом, чтобы он сразу понял: его дешёвые подкаты здесь не прокатят. Я не та дура, что клюёт на сопливые комплименты.

— Слушай сюда, Ромео недоделанный, – процедила я, наклонившись к окну так, чтобы он видел мои глаза без намёка на тепло. – Мне плевать, на ком ты женат, сколько у тебя любовниц и какой у тебя размер. Мне нужно доехать. Живо. И если ты сейчас вместо того, чтобы открыть мне дверь, продолжишь пилить мне мозги своими соплями, я найду другого таксиста. Или вызову машину через приложение. И дам на тебя жалобу. Выбирай.

Бульдог моргнул. Улыбка сползла с его рожи, как дешёвая краска с забора.

Я выпрямилась, скрестила руки на груди и ждала. Три секунды – и замки щёлкнули.

— Садись, – буркнул он, уже без блеска в глазах.

Я дёрнула заднюю дверь, плюхнулась на сиденье и захлопнула её с такой силой, чтобы он вздрогнул. Чтобы почувствовал: я – не слабая.

— Поехали. И без лишних комментариев. Я плачу за тишину, а не за твой сраный трёп.

Город поплыл за окном – серый, грязный, чужой. А я сжала кулаки, чувствуя, как внутри закипает что-то тёмное и злое. Дерзость – это не поза. Это броня. И сегодня я надену её так, чтобы всем вокруг стало больно. Чтобы каждый, кто посмеет встать на моём пути, захлебнулся собственной кровью.

Через час мы были по указанному мною адресу. Передо мной выросли огромные кованые ворота. И этот дом. Особняк ублюдка, который считает, что я его собственность.

— Спасибо, красавчик, – бросила я водителю, выходя из машины. Подошла к его двери, открыла её одним плавным движением. Кинуть деньги в рожу – это наше всё. Он ухмыльнулся, снова раззявил рот, чтобы ляпнуть очередную пошлость, – но я его заткнула:

— Оу, как же ты возишь людей, если у тебя член стоит на каждую? Твоей женушке явно не повезло с таким тупым муженьком. Я позабочусь, чтобы тебя здесь не было. Усёк? А теперь вали отсюда.

Крикнула, хлопая дверью, и развернулась, чтобы уйти, не оглядываясь. Пусть догоняет – я только разогреюсь.

Ворота передо мной распахнулись – створки медленно, с металлическим скрежетом, впустили меня внутрь. Охрана стояла неподвижно, как истуканы. Я огляделась: машин Доменико нигде не было. Странно. Где этот ублюдок?

Я быстро вбежала в дом, даже не скидывая обуви. Тут же полетела на второй этаж – собирать свои вещи. Нашла огромный чемодан, швырнула его на кровать. Буду забирать всё, что принадлежит мне. И то, что не принадлежит, – тоже. Хватит быть паинькой. Теперь я играю по своим правилам.

Я швыряла вещи в чемодан, даже не глядя, что хватаю. Всё, что ещё полчаса назад было аккуратно сложено, теперь валялось грязным комом на дне. К черту порядок. К черту эту жизнь.

Красное платье – то самое, дорогое, его – я даже не тронула. Пусть висит. Пусть он дарит его очередной шлюхе, которую приведет в этот склеп. Мне плевать.

Захлопнула дверцу шкафа так, что зеркало жалобно звякнуло. Сбежала вниз по лестнице, сжимая ручку чемодана так, будто это его глотка.

Дернула дверь. Заперто.

— Серьезно?! — мой голос взлетел до визга. — Вот же мразь! Запер меня, как собачонку в конуре!

Я вцепилась в ручку, заколотила кулаками по дереву.

— Эй, уроды! Откройте, мать вашу! — голос срывался в хрип, но я не могла остановиться. — Доменико, ты трусливый ублюдок! Не можешь посмотреть мне в глаза? Боишься, что я выцарапаю твои гребаные глаза?!

Я билась в дверь, пока ладони не онемели, а в горле не поселился раскаленный песок. Я плевалась проклятиями, грязью, всей ненавистью, что копилась месяцами. Но никто не пришел. Никто даже не пошевелился за этой проклятой дверью.

Час. Два. Три.

Голос охрип, превратился в шепот. Руки и ноги горели – ссадины, царапины, синяки. Я оставила на этой двери кусок своей души, но ей было плевать.

Я перестала кричать. Слезы и злость перемешались в липкую, тошнотворную массу. Я оглянулась на чемодан, одиноко стоящий у порога. Плюнула на дверь.

— Ничего, сука. Я еще вернусь. И тогда ты пожалеешь, что не убил меня сегодня.

Развернулась и, как побитая, но несломленная тварь, поплелась наверх. В комнату. В эту клетку, которую он называет моей спальней.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Влетела, грохнула дверью так, что стены задрожали. Рухнула на кровать, уставилась в потолок.

— Ненавижу… — выдохнула я, и это слово прозвучало как молитва. — Ненавижу тебя, Доменико. Ты слышишь? Я тебя УНИЧТОЖУ.

И разрыдалась. От бессилия. От того, что даже ненависть сейчас – всего лишь пустой звук в этой тишине. Но ничего. Я запомню. Я все запомню.

16.1

Время сплющилось в бетонный блок. Слёзы высохли, оставив на коже корку соли и унижения. Я лежала, глядя в потолок, пока злость не переплавилась в лёд. Никаких криков. Никаких истерик

. *Он заплатит. Умом. Холодным расчётом. Я превращу его жизнь в ад, и он попросит ещё.*

Я не помню, как меня вырубило. Сон был тяжёлым – мешанина из криков и поцелуев. Пока сквозь забытьё не прорвался звук шагов.

Я открыла глаза. Вся мокрая, как будто меня вытащили из проруби. В комнате – липкий сумрак. В дверях – тень. Покачивается.

Сердце долбануло о рёбра. Телефона нет. Я включила светильник – к чёрту, он работает. И увидела его.

Доменико стоял, вцепившись в косяк. Лицо – месиво. В руках – бутылка дорогого виски. Пальцы разбиты в хлам, костяшки содраны до мяса.

Внутри что-то жалобно дёрнулось. Я заставила это заткнуться. Вскочила и подошла к нему.

Он не удержался. Рухнул на колени передо мной, как перед алтарём.

— Доменико! — выплюнула я, вцепившись в его плечи. Но он перехватил мои ноги, прижимаясь к ним мордой, как пёс, которого только что избили.

— Лиса... Прости... — голос пьяный, рваный, почти плачет.

Я сползла на колени, схватила его лицо в ладони. То, что осталось от этого красивого, опасного лица.

— Вставай. Не смей стоять передо мной на коленях. Ты этого недостоин.

Он не слушал.

— Исабель... умоляю... прости... — он сделал жадный глоток из бутылки, виски потёк по разбитой губе.

— Встань, я сказала! — рявкнула я, дёргая его вверх. Бесполезно. Тушу прибило к полу.

— Лиса... прости...

— Прощаю. Прощаю! Только подними свою пьяную задницу, пока я не прибила тебя на месте!

Он кое-как поднялся. Пошатнулся, едва не снёс меня. Я перехватила его за талию – тяжёлый, горячий, воняет виски, кровью и потом – и поволокла к кровати. Скинула на край.

Начала стягивать куртку. Она мокрая. В крови. Я бросила её на пол, даже не взглянув.

— Сиди! — рявкнула я, метнулась к тумбочке, вырвала аптечку. Вернулась – а он снова жрёт из бутылки.

— Отдай сюда! — я выдрала бутылку у него из рук с такой злостью, что он моргнул. — Ты решил сдохнуть сегодня? Я тебе не позволю. Ты не имеешь права подыхать так легко.

— И вообще кто тебя так? — спросила я, разрывая упаковку бинта.

— Жизнь. Твоя мать была права. Я конченый убийца и наркоман. — Он смотрел на меня. Трезвеющим взглядом. И это бесило.

Я промолчала. Внутри – всё в клочья. Снаружи – гранит.

Он вдруг обхватил меня за талию и прижался лицом к моему животу.

— Я... я тебя лю...

Я прижала палец к его губам. Чувствуя, как трескаюсь изнутри.

— Заткнись. Не смей. Это не ты говоришь – это алкоголь. А я не желаю потом выслушивать, что ты жалеешь о сказанном. Будешь сопли размазывать – я тебя убью сама. Завтра. Трезвым.

— Исабель, ты единственная, кого я...

— Заткнись, я сказала! — перебила я, прожигая его взглядом. — Я всё равно тебя ненавижу, ты мразь. И я выскажу тебе это только когда ты протрезвеешь. Чтоб ты каждое слово запомнил и сдох от него.

Я смочила бинт антисептиком и прижала к рассечённой губе. Он дёрнулся. Пальцы на моей талии сжались до синяков.

— Ты делаешь мне больно, — выдохнул он.

— Я знаю, — я не отводила взгляд. — Наслаждайся.

— Я хочу чувствовать боль только от твоих рук.

Я ничего не ответила. Просто обработала его лицо. Потом спустилась к рукам.

Я опустилась на колени перед ним. Взяла его разбитую руку в свои ладони. Внутри всё затрещало – кости, нервы, душа – но виду я не подам. Я буду сильной. Хотя бы сейчас.

Он смотрел на меня пьяными, дурманящими карими глазами – в них плескалась такая бездна боли и тоски, что у меня закружилась голова. Свободной рукой дотронулся до моей щеки – пальцы были горячими, дрожащими, обжигающими.

Я подняла на него взгляд. В горле застрял комок.

— Прости меня… я был не прав, — сказал он, гладя мою скулу. Его шёпот обжигал кожу. — Во всём был не прав.

— Убери руку. — мой голос сел. Я одёрнула лицо, но внутри всё перевернулось. — Не трогай меня.

— Ты любишь меня? — вдруг спросил он, и я почувствовала, как время остановилось. Мои зрачки расширились. Сердце пропустило удар. Я перестала дышать.

*Откуда он знает?… Как он… Нет.*

— Я ненавижу тебя, — выдохнула я, и в моём голосе не было ни капли лжи. Только правда, смешанная с ядом.

Он резко одёрнул руку. Просто отпустил, как будто обжёгся.

— Я сам. — Его голос стал чужим. Холодным. Он вырвал свою руку из моей с такой грубостью, что я почувствовала, как что-то внутри меня тоже оборвалось.

— Не стоит, я обработаю… — мой голос дрогнул.

— Нет. — Он отрезал это слово, как гильотина. Попытался встать, но тут же качнулся, чуть не рухнув лицом вперёд. Я молниеносно подхватила его, вцепилась в плечи и снова усадила на кровать.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Сидеть! — рявкнула я, чувствуя, как ярость закипает в крови. — Не смей дёргаться, придурок!

Я взяла его руку. Резко пшикнула антисептиком на разодранную кожу. Он зашипел, дёрнулся, но я держала крепко. Не отпущу. Ни за что не отпущу.

Он дрался. С кем? Где? За что? Не знаю. Но он вернулся ко мне.

Время тянулось, как жвачка под подошвой. Я перематывала его руки марлей – грубо, умело, не глядя в глаза. Он молчал. Только дышал. Тяжело, как загнанный зверь. Я чувствовала его взгляд на своей макушке, на скулах, на губах.

— Ты дрожишь, — сказал он вдруг. Голос протрёзвел на треть. Опасный голос.

— Тебе кажется, — отрезала я, затягивая узел так, что бинт впился в разбитую кожу. Он не охнул. Только ухмыльнулся.

— Врёшь.

Я вскинула голову. Встретилась с ним. Чёрные глаза, мутные от виски, но уже цепкие. Хищные.

— С чего бы мне врать тебе, кусок дерьма?

— С того, что ты меня жалеешь.

— Я жалею, что не дала тебе сдохнуть в подворотне. У меня была бы спокойная жизнь.

Он расхохотался. Гулко, пьяно, с хрипом. Закашлялся. Сплюнул кровь на пол. Я брезгливо поморщилась, но не сдвинулась с места.

— Спокойная жизнь, — повторил он, смакуя слова, как виски. — Ты бы сдохла от скуки через неделю. Ты создана не для спокойной жизни, Исабель. Ты создана для ада. Для меня.

— Для тебя я создана, чтобы уничтожать тебя, пока ты не сдохнешь.

— Поклянись, — он перехватил моё запястье. Пальцы ледяные, но хватка уже почти железная. — Поклянись, что сделаешь это самолично. Я хочу умереть от твоих рук. Не от пули, не от ножа. От твоей ненависти.

Он потянул мою руку к своим губам. Поцеловал костяшки. Обжёг дыханием. Я отдёрнула, но он держал крепко.

— Отпусти.

— Сначала пообещай.

— Ты идиот. Полный. Безнадёжный. Конченый.

— Я твой идиот.

Я замерла. Секунду. Две. Потом выдохнула и толкнула его в грудь – он рухнул на подушку, как мешок с костями.

— Спи, — я накрыла его одеялом. Резко, как мясника тушат. Даже не соизволила снять грязные вещи. — Проспишься – поговорим. Если ты ещё жив будешь.

— А ты? — он поймал мою ладонь на своём плече. — Ты останешься?

Я не ответила. Просто подошла к выключателю и погасила свет. Села на пол у кровати, спиной к стене. Смотрела в темноту, пока глаза не привыкли. Слушала его дыхание – неровное, с хрипотцой. И думала:

*кто из нас здесь более конченый?*

Он заснул быстро. Мертвецким сном. А я так и сидела, перебирая в голове варианты, как выжгу его из своей жизни. Но каждый раз упиралась в одно и то же: я не хочу его выжигать. Я хочу его сломать. Так, чтобы он сам приполз ко мне и попросил милости. А потом я уйду.

Оставлю его корчиться.

Или нет.

Я не знала. И это было самое страшное.

Через час я поднялась, взяла бутылку, которую у него отобрала, и сделала долгий глоток. Обожгло горло. Я поставила бутылку на тумбочку, сняла с себя мокрую, липкую одежду, натянула его рубашку – она висла на мне, пахла его парфюмом и табаком.

Легла рядом. Не касаясь. Чувствуя жар его тела сквозь воздух.

Он во сне перевернулся и прижался лицом к моему затылку. Обхватил рукой за талию. Вдохнул мои волосы.

Я застыла. Игла под ребром. Хотелось вырваться. Врезать локтем. Уйти.

Я не ушла.

Я закрыла глаза и решила:

*завтра я уничтожу тебя, Доминико. А сегодня... сегодня я просто выживу рядом с тобой.*

Дорогие девочки, спасибо вам за то, что вы читаете мою книгу. Я очень ценю ваше внимание и поддержку. Всех вас люблю и крепко обнимаю!????

16.2 Глава: от лица Доменико Романо.

Я заплатил деньги за операцию и мы стали ждать, час два три... за это время моя девочка раскрыла свою душу мне ну а я ей. Не до конца правда но этого достаточно.

Через три часа к нам вышел врач и заявил.

— Операция прошла успешно, — доктор вытер руки, глядя на меня как на дилера. Моя Лиса наконец перестала платить свои долги слезами. Рад. Блять. Рад, что этот ад хотя бы временно прикрылся тишиной. Но мои тараканы – они не спят. Они в башке устраивают гонки, разбивают хрустальные мечты о реальность, жрут мозг на завтрак, обед и ужин.

Пока рыжая ходила к врачу, вынюхивать все нюансы, мне на зубы попался звонок Луки. Не предвещало ничего хорошего.

«Лука»

— Доми, я нарыл их... — голос у него был такой, будто он только что сунул нос в чужое дерьмо и не вытерся.

«Доменико»

— И кто, сука, они?

«Лука»

— Не знаю. Сказали только:

«Сюрприз от новых друзей».

«Доменико»

— Лучше бы он сказал, что у меня рак.

«Доменико»

— Что, блять, за сюрприз? От каких, нахуй, друзей?! — я взорвался. Трубка треснула от моего крика.

«Лука»

— Я, блядь, не ебу, от каких друзей, сука, но я выясню! — Лука не отставал.

«Доменико»

— Разбирайтесь. Мне некогда.

«Лука»

— А ты где?

«Доменико»

— Тут проблемы у Лисы.

«Лука»

— У Исабель? — уточнил он.

«Доменико»

— Да. Звякнешь, когда будут новости. — сбросил вызов. В черепной коробке стучало:

«Сюрприз от новых друзей»

. Кто вы, блять, такие? Какого хуя вам надо от моей земли?

Ко мне подошла Лиса. Ни слова. Я не стал её грузить. Хватит с неё больничных стен и моей кислой рожи.

— Секретики? — улыбнулась она.

— Ага, они самые.

Не хотел, чтобы она знала. Чтоб не кисла, не дергалась за меня лишний раз.

Весь день она была полностью открытой для меня я организовал для нас палатку, потому что моя капризная лиса отказалась ехать домой, иза своей матери.

Чтож ночь мы провели в месте. Она – моя. Полностью. Без остатка. Отдалась под мою власть, как под нож гильотины. И там, в темноте, среди мокрых простыней и сбитого дыхания, она что-то шепнула про «

любимый

...» Не договорила. И правильно, сука. Правильно. Веть я разобью ей сердце...

Утро. Мы поперлись к её матери. И эта курица, заявила, что я – тот, кто я есть. Как будто я сам не знаю, нахуй. Меня выкрутило. Задело за живое. Не просто обидело – разорвало изнутри. Лиса пыталась извиняться передо мной, но я – конченый утырок. Я выплеснул на неё всё говно, что накопилось за эти дни. Заявил чтобы через час была дома, и если ослушаться я уничтожу ее. И ушёл. Бросил её там. Одну.

Да, я опять вспылил наговорил лишнего напугал и уничтожил, я бы некогда не ударил ее, это просто пыл и все но она знала что я могу это сделать...

Вышел из больницы, а в груди защипало. Так, что дышать перехотелось. Стало невыносимо – каждый угол, каждый взгляд напоминал её лицо: её пухлые губы, светлые глаза, эту дурацкую россыпь веснушек и рыжие волосы, которые пахнут грозой. И её слёзы. Блять.

Домой не поехал, увижу ее там и снова взорвусь, а я не хочу этого, я больше не хочу доводить ее до слез.

И тогда я поехал в клан. Узнать, что там. Пока глухо. Никто ничего, нахуй, не знает. Но все под контролем. Или блять мне так кажется.

Решил поспать. Завалился на койку. Закрыл глаза – и она снова передо мной. Плачет. Моя раненая Лиса. Одна.

Глаза распахнулись. И больше, блять, не закрывались. Похуй. Я набрал Луку. Тот сказал, что тусит с кентами из шараги. Ехать туда? Да ну нахуй.

Позвонил Итану:

«Доменико»

— Итан, ты где?

«Итан»

— На хате. А что?

«Доменико»

— Нехера. Выпить хочешь?

«Итан»

— Угощаешь? — в его голосе проскользнула халявная улыбка.

«Доменико»

— Засранец. Вечно на дармовщину. Хуй с тобой – угощаю. Приезжай. – сбросил.

Взглянул на часы. Прошёл час. Чтож, пора узнать, дома ли моя рыжая бестия. Узнать, не сбежала ли она от такого урода, как я. Узнать, не разбил ли я её окончательно.

А, да. Того сопляка, что торчал у моих дверей, уволили нахуй. На его место я поставил проверенного бандюгана – харя разъебана к чертям, морда как таран, от такого даже на тот свет не уйдёшь. Сейчас этот хрен дежурил у выхода.

— Да, босс. Ваша женщина на месте.

Я усмехнулся. Моя женщина. Моя. Блять. Я влюблён в неё, и это хуже любой пули. Потому что пуля убивает сразу. А любовь – медленно, с каждым её вздохом, с каждой её слезой, с каждым её «любимый», которое она так и не договорила.

Но я никогда ей в этом не признаюсь. Потому что я – тот, кто я есть. А она заслуживает кого-то, кто не сломает её окончательно. Даже если этот кто-то – я сам.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Через минут пятнадцать ввалился Итан. С бутылкой вискаря, сука, как же без этого. Знает, чем задницу мне подлизать.

— Я тут, — протянул он, крутанув бутылку перед моим ебаным носом, будто дешёвый фокусник из говноцирка.

— Оу, не с пустыми руками. Удивил, блядь, — процедил я, уже вышвыривая из шкафа два стакана. Швырнул их на стол, даже не взглянув. Какая нахуй разница? Всё равно залью под горло, чтобы это дерьмо хоть немного смыло говно из моей башки.

Итан присвистнул, облизывая меня взглядом с ног до головы.

— Чего вылупился, как пиздюк на порнуху? Наливай, — рявкнул я.

Виски плеснулся в стакан – янтарный, обжигающий, как моя злоба. Я глотнул, чувствуя, как огонь дерет глотку, но внутри – ёбаный вакуум. Пустота. Ничего не помогает. Я закрываю глаза – вижу её ебаную морду. Открываю – её гребаный запах въелся в мою чёртову шкуру.

— Что делать будем? — ляпнул Итан, разглядывая меня, как бабу на трассе.

— Я выясню. И уничтожу. Лично вьебу между глаз, — выплюнул я, наливая по края.

И тут же опрокинул стакан в глотку.

— Охрана как? — брякнул Итан.

— Стоит. Пока дышит, — ответил я, снова жахнув до дна.

За двадцать минут полная бутылка превратилась в пустую, и, сука, мне этого мало. Мне всегда мало.

— Поехали в клуб. Я сказал, — даже не спрашивая. Просто приказ.

Итан кивнул – он знает, что спорить со мной – как совать хуй в мясорубку. Мы вышли, я плюхнулся за руль, завел свою тачку и рванул так, будто сам ад гонится за мной по пятам. В ближайший клуб. В жопу этой ночи.

16.3 Глава: продолжение.

Клуб встретил меня грохотом, от которого, блядь, даже стены кончают. Басы долбят по черепу так, что мозги вытекают через уши, свет режет глаза в хлам, но внутри – всё та же ебучая пустота, только холоднее, чем в морге. Я протолкался к бару, отшвырнул какого-то хлыща, который пялился на меня, будто я тут ради его сраной улыбки. Пиздец, ещё одна рожа, которую захочется размазать по стене.

— Двойной бурбон. И не сцы в стакан, понял, уёбок? — рявкнул я, и бармен дёрнулся, как припадочный.

Тот сглотнул и метнулся за бутылкой быстрее, чем шлюха за деньгами. Правильно, сука. Бойся. Я тут король этого дерьмового гадюшника, даже если сам себя ненавижу.

Итан пристроился рядом, лопочет что-то про тёлок, про то, что надо расслабиться, раздвинуть ноги и забыться. Я глотнул бурбон – обжигает глотку, но не греет ни хуя. Ничего не греет. Потому что её образ – как ржавый гвоздь в башке, который не вытащить даже раскалёнными щипцами.

— Глянь, вон та брюнетка глазками стреляет, — толкнул меня Итан локтем.

Я повернул башку – мелькнуло что-то тёмное, длинные волосы, улыбка, как у голодной суки. На секунду сердце ёбнулось – может, стоит отжарить её, чтобы забыть о моей рыжей? Ну нахуй, не могу, не хочу. Другая – как пластырь на гниющую рану. Мне нужна только моя дикая Лиса. Только она.

— Привет, красавчик, — пропела она, усаживаясь рядом, прямо в мою зону.

— Привет, — ответил я, даже не глядя. — Что-то хотела, малышка? Только быстро, я не ебусь с теми, кто не знает, зачем пришёл.

— Хотела, — мурлыкнула она, — угости даму.

Я медленно повернулся, в упор, взглядом – как прицелом. Она сжалась, но глаз не отвела. Зря.

— Мой член не стоит на разных шлюх, — сказал я спокойно, буднично. — Так что. Отъебись, пока я тебя отсюда не вышвырнул.

Брюнетка надула губы, бросила что-то про козла, но я уже заливал третью порцию. Глотка горит, мысли плывут в ебаном тумане, но, сука, её лицо – той, моей – всё равно проступает сквозь алкоголь, как клеймо.

— Что с тобой, брат? — Итан положил ладонь мне на плечо.

Я сбросил его руку, как дохлую муху, – с такой силой, что он чуть не долбанулся локтем о стойку.

— Не трогай, блядь. Я в норме. Засунь свою заботу себе в жопу.

Но я не в норме. Я в аду, который сам себе выстрадал, а она – единственный выход, заколоченный досками. И я сам же эти доски прибил.

Часы поплыли. Четвёртая, пятая порция – я сбился со счёта. Бутылка стояла передо мной, пустая наполовину, и я смотрел на неё, как на последнего друга. Но и этот друг – лживый, сука. Потому что даже когда весь мир исчезнет за мутной пеленой, я всё равно буду помнить, как она осталась там, в больнице, в слезах. Как просила выслушать. Как смотрела, будто я – её редкое сокровище, а не тот монстр, которым я стал с гордо поднятой головой.

Я сжал стакан так, что он хрустнул. Осколки впились в ладонь – хорошо. Больно. Хотя бы чувствую, что живой, а не ходячий труп.

— Поехали отсюда, ты уже готов, — бросил Итан, вставая.

— Нет, я никуда не уйду, — рявкнул я и тут же жестом указал бармену, чтобы налил ещё. Тот, как дрессированная обезьяна, выполнил мой приказ. — Наливай, пацанчик, пока я тебе руки не переломал.

— Доми, мы не договаривались нажираться до потери пульса, хули ты творишь? — рявкнул Итан уже жёстче.

— Ты не понимаешь, блядь! — я повернулся к нему, чуть не плача, голос пьяный, срывающийся в хрип. — Она была права, а я – ебанат, который снова уничтожил её! Понимаешь, хоть уебком своим? Она – всё, а я – ноль!

— Кто? О ком речь? — опешил Итан.

— О моей Лисе! — вырвалось у меня, я уже нёс хуйню, не соображая. — Единственная девка с характером, единственная, кого я захотел любить, а не просто трахнуть и выкинуть!

— Так… значит, ты влюбился? Пиздец, не ожидал, — выплюнул Итан.

— Да пошёл ты на хуй, психотерапевт ебаный! Хули ты понимаешь? — огрызнулся я, заливая очередной стакан.

— Ты вообще ни хуя не шаришь в том, что я ношу внутри!

— Я не влюблюсь, эта хуйня не для меня, — ответил Итан.

Мы выпили ещё бутылку. Я чувствую, как меня понесло: голова закружилась, к горлу подкатила тошнота. Встал, бросил деньги на столешницу – горсть смятых купюр, даже не считая. Итан подхватил меня под руку, но я убрал его руки, грубо, с рыком:

— Я сам, блядь. Отвали.

Мы вышли на свежий воздух. В голове муть, но какого-то хуя мне захотелось курить. Сигареты я где-то оставил, у Итана тоже не было. Тогда я решил попросить у пацанчиков, которые стояли у входа и ржали, как ебари, обсуждая тёлок.

— Эй, друг, дай сигаретку, — сказал я, обращаясь к одному из толпы засранцев.

— Нету, — вякнул он, пытаясь сохранить лицо. — Свои надо иметь, дядь, — ответил он и засмеялся, глядя на своих.

— А хули смеёшься? Клоуна увидел или че, блядь? — зарычал я, вставая в стойку.

— Ты чё, блять, попутал, дядяшь? — пацан попытался выпятить грудь, но голос предательски дрогнул. — Шёл бы ты нахуй от сюда, пока я тебя тут не прикопал, усёк, гнида?… .

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Последний раз говорю: дай мне сигарету, и ты, возможно, уйдешь отсюда на своих двоих, — каждое слово падало как свинец.

Но этот петушара решил идти до конца. Он подался вперед, брызгая слюной мне в подбородок.

— Ты не услышал? Ну что ж… я предупреждал…

Ох, зря он это… зря... Пиздец как зря.

— Ну давай, попробуй, сука, — выдохнул я, сокращая последние миллиметры между нами.

И я въебал ему с кулака в живот – снизу, под дых. Он сложился пополам, не успев даже вздохнуть. А потом я добавил коленом в лицо, когда он начал падать. Хруст – и его рожа превращается в кровавое месиво.

— Ебать, Доми, ты охренел! — крикнул Итан сзади.

— Заткнись, — бросил я, вытирая разбитую руку о штаны. — С этого уёбка спроси, почему он рот открыл.

Я нагнулся, достал из кармана поверженного пачку сигарет, вытащил одну, прикурил, выпустил дым в холодное ночное небо. И пока этот мусор корчился у моих ног, я думал только об одном: как же мне хреново без неё. Как же я хочу, чтобы она увидела, что я могу быть не только монстром, но и тем, кто её достоин. Но сначала, блядь, пусть весь мир знает: я – зверь, и мне плевать, кому перегрызу глотку.

И сука стоило мне отлучиться, как один из них врезал мне по лицу. И зря он это сделал. Ох, как же зря.

Удар пришёлся в скулу – голова мотнулась, но я даже не покачнулся. Только зубы сжал до скрежета и медленно, с ледяной усмешкой повернулся к нему. В моих глазах он прочитал приговор. Он шагнул назад – поздно, сука. Я не бил – я ставил на место. Схватил за шкирку, как нашкодившего щенка, и с размаху вбил его башкой в кирпичную стену. Раз. Другой. Пока он не обмяк, как тряпка. Власть – это не сила, это когда тебя боятся ещё до того, как ты замахнулся.

Второй подлетел сбоку, попытался пнуть меня в колено. Я даже не уворачивался – просто перехватил его ногу, дёрнул на себя, и он рухнул на спину, как кукла. Наступил ему на грудь – всей массой, с хрустом рёбер. Он заорал. Я наклонился, почти нежно похлопал его по щеке: — Тихо, мальчик. Взрослые разговаривают.

Третий замешкался, доставал что-то из кармана. То ли нож, то ли телефон. Мне было плевать. Я надвигался на него – тяжело, неотвратимо, как сама смерть. Чувствуя, как адреналин мешается с алкоголем в дикий коктейль. Остановился в шаге от него, глядя в глаза так, чтобы он понял: следующее движение – его последнее.

— Вали отсюда, — процедил я, не повышая голоса. Тихо, но так, что бетон заледенел. — И дружков своих забери, пока я их тут не похоронил. Живо.

Он побелел, выронил ключи – они звякнули об асфальт –и рванул прочь, спотыкаясь, как заяц.

Итан стоял бледный, прикуривая дрожащими пальцами. Молчал. Знал: когда я такой – лучше не отсвечивать.

Я затянулся, неторопливо обвёл взглядом поле боя. Три тела на асфальте. У одного кровь из носа и рта. Второй скулит, поджав колени. Третий не шевелится. Я подошёл к тому хмырю, с которого всё началось – он пытался подняться, опираясь на локти. Присел на корточки, взял его за подбородок, повернул к себе кровавую морду. Посмотрел в его затравленные глаза – и улыбнулся.

— Теперь понял, щенок, что базар надо фильтровать? — спросил я почти ласково. — Или мне повторить, чтобы вбилось? — Он замычал, попытался кивнуть. Я хлопнул его по щеке, выпрямился и бросил окурок прямо ему на рубашку. Зашипела ткань, он взвизгнул, но я уже отвернулся. — Скажи спасибо, что я сегодня добрый. Живите, уроды.

Мы с Итаном пошли прочь, оставив их за спиной. Ночь обжигала холодом, а в груди – пустота, которую не заткнёшь ни дракой, ни бухлом. Только одна мысль билась в виски:

«Она бы этого не одобрила»

. Но, блядь, я не знал, как ещё выплеснуть то, что разъедает изнутри.

Теперь я точно могу вернуться домой к ней.

Я так и сделал. Итан сел за руль моей тачки, довёз до дома, кинул на меня свою куртку, и вручил мне в руки бутылку, с половиной виски. Сам вышел, взял такси и матнул к очередной шлюхе. А я вошёл. Дом встретил тишиной – вязкой, как патока. Но у двери стоял чемодан. Её. Хех.

Моя рыжая собралась уходить.

Только хуй я её отпущу. Она моя. Моя целиком – до последней ресницы, до последнего вздоха. И сейчас я ей это скажу. В глаза. Без соплей, без слёз –так, чтобы она поняла раз и навсегда: у нас не бывает

«потом»

. Есть только

«сейчас».

И сейчас я войду и возьму своё.

Мои прекрасные девочки! Для вас сегодня сразу две мощные главы от нашего Доми.????

Жду ваши реакции дорогие.????

16.4 Глава: от лица Исабель Альва.

Я проснулась от того, что кто-то дышит мне в лоб – горячо, тяжело, нагло. Чертова массивная рука нагло пакуется на моей талии, прижимая меня к твердому, как камень, телу. Открыла глаза – и поняла, что я вжата в его грудь, его подбородок упирается мне в волосы, а я зажата, как муха в паутине.

Дернулась. Попыталась выскользнуть. Он прижал сильнее – просто сжал, будто я его игрушка.

— Ну твою мать, блядь, — выплюнула я шепотом, снова пытаясь выбраться из его лап. — Руки убрал, скотина!

— Не отпущу, — промурлыкал он, даже не открывая глаз, и еще крепче прижал меня к себе. Я чувствовала, как его грудная клетка вздымается, как пахнет от него кофе, табаком и какой-то дикой, звериной силой.

— Отпустишь, — прошипела я, едва подняв голову, чтобы посмотреть на него.

Глаза Доменико закрыты, но на губах уже играет эта его гребанная ухмылка. Все лицо в ссадинах и царапинах – но он все еще держит меня, как будто я его собственность.

— Отпусти меня, придурок! — крикнула я, рванувшись сильнее.

— Нет. Спи, — бросил он сонным, ленивым голосом, будто я капризный ребенок.

Ну ладно, сам напросился. Я со всей дури впилась зубами в его плечо. Вкус крови и пота на языке. Он дернулся, вскрикнул и ослабил хватку.

— Ты охренела⁈ — рявкнул он, уже без сонной лени, с настоящей злостью.

— Да! Отпусти, сказано было, или ты оглох! — заорала я и кубарем скатилась с кровати. Только дура нахрен – нацепила его рубашку, а пуговицы, естественно, расстегнулись, и все мои прелести оказались нараспашку.

Доменико сполз за мной – одним текучим, хищным движением, – и расстояние между нами исчезло в секунду. Я вскочила на ноги и попятилась назад, пока спиной не врезалась в стену. Ловушка.

Он подошел вплотную. Выпустил руки по обе стороны от моей головы. Его тело нависало надо мной, как скала. Он склонился, почти касаясь моего носа своим.

— Играешь со мной, сучка? — его голос стал низким, бархатным, но с металлическим отливом. — Тебе нравится дразнить меня? Лиса... — Он коснулся своим лбом моего лба, опаляя меня горячим, сбитым дыханием. Я чувствовала его запах, жар мышц, и где-то внизу живота предательски заныло.

— Отвали, — рявкнула я, но голос предательски дрогнул. — Отвали, мразь!

— Нет, — он усмехнулся, почти касаясь губами моего уха. — Я не уйду, пока ты не скажешь, кто я для тебя. Давай, маленькая. Скажи.

— Никто! — выплюнула я, стараясь не смотреть в его глаза, но меня туда тянуло, как в пропасть. — Ты нелюдь, чудовище, вот ты кто. Уйди с моего пути! Выпусти меня, урод! — рычала я, чувствуя, как дрожат колени.

Он склонился еще ниже, почти касаясь моей шеи губами.

— Никто, значит? А хули ты тогда напялила мою рубашку? — он дернул за подол, оголяя мое бедро. — Нахуя ты полезла в мою постель? Или скучаешь по тому, как я тебя трахал? Как ты выгибалась подо мной? М? Отвечай, сучка.

— Не твое дело! — крикнула я, пытаясь ударить его, но он перехватил мою руку и прижал запястье к стене. Я чувствовала, как его пальцы впиваются в мою кожу, как его дыхание сбивает меня с толку. — Отпусти...

— Твое тело говорит другое, — прошептал он, скользя взглядом по моей груди, по тому, как под тонкой тканью вздымаются соски. — Ты дрожишь. Не от страха, Лиса. От голода.

Я закусила губу, чтобы не застонать. Черт бы его побрал.

— Черт бы побрал эту химию между нами, — прошептала я, ненавидя себя за то, что голос сорвался в хрип.

Он услышал. Конечно, услышал. Его ухмылка стала шире, и в глазах мелькнуло что-то темное, звериное.

— Химию? — он медленно провел костяшками пальцев по моей ключице, вниз, к вырезу рубашки. — Это не химия, Лиса. Это адреналин. Ты без него – рыба без воды. И мы оба это знаем.

Я дернула коленом вверх – целясь между ног, но он перехватил бедро, вжал меня в стену сильнее. Его пальцы впились в мягкую кожу внутренней стороны бедра, и я зашипела от смеси боли и щекотки.

— Осторожнее, — выдохнул он мне в губы. — А то придется тебя проучить.

— Руки убрал, мразь, — сквозь зубы, стараясь, чтобы голос звучал сталью, а не дрожью. — Я не шучу. Я тебе яйца оторву.

— Попробуй, — пожал плечами он, но в глазах плескался смех. Бешеный, опасный. — Только учти: если ты их оторвешь, тебе будет не на чем скакать сегодня ночью.

Я замахнулась свободной рукой, чтобы влепить ему пощечину, но он перехватил и второе запястье, сжал оба в одной руке и завел мне над головой. Я оказалась полностью обездвижена – руки в плену, ноги зажаты его бедрами, спина прижата к стене, а между нами только тонкая ткань его рубашки, которая уже съехала с одного плеча, обнажая кожу.

— Нравится быть беспомощной? — его голос упал до интимного шепота, губы почти касались моего уха. — Нравится, когда я беру контроль?

— Пошел ты, — выплюнула я, но в этот раз слова прозвучали как выдох. Сорвавшийся, влажный, слишком честный. И он, сукин сын, этот выдох услышал. Втянул носом, как дым первой затяжки.

— О, я уже там, — он рванул рубашку вниз, и пуговицы брызнули в стороны, как шрапнель. Холодный воздух полоснул по обнаженной груди, соски затвердели от резкого контраста. Я дернулась, но он вдавил меня в стену – грудная клетка к грудной клетке, сталь к взрывчатке. — А ты, Лиса, все еще здесь. В моей рубашке. В моем доме. В моей, мать твою, власти.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Ты ничего не решаешь! — прошипела я, вперив в него взгляд, полный яда и вызова. Внутри все горело адским коктейлем: хотелось вцепиться ему в глотку – и одновременно впиться в губы, чтобы стереть эту наглую усмешку.

Он склонился, и его рот накрыл мой – это был не поцелуй. Это была заявка на владение. Военная оккупация без права на капитуляцию. Жесткий, грубый напор, без сантиментов, без нежности. Я ударила его пяткой по голени, вложив всю злость, – ноль реакции. Он только сильнее вгрызся в мой рот, языком раздвигая мои губы, вторгаясь, захватывая, беря. И я – тварь, предательница собственной гордости – ответила. Потому что его вкус, бешеный, дьявольский коктейль из кофеина, табака и металла, ударил прямиком в мозг, как доза чистого адреналина. Потому что тело, сука, помнило. Помнило, как он умеет брать, как ломать – и собирать заново из осколков.

Я вцепилась зубами в его нижнюю губу – со всей стервозной злостью, на которую была способна. Он дернулся, глухо рыкнул, и я почувствовала на языке солоноватую горячую каплю его крови. Триумф, горький и пьянящий.

Он отстранился, медленно провел языком по разбитой губе, слизывая красную полосу, и расхохотался. Низко, гортанно, с хищным восхищением.

— Вот моя девочка, — выдохнул он, большим пальцем стирая каплю крови с моего подбородка и тут же слизывая ее, не сводя с меня потемневших глаз. — Кусаешься? Значит, жарко. Ты заводишься – и это прекрасно.

— Отпусти, — мой голос стал ледяным, хотя сердце билось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. — Дай мне уйти. Мне нужно в душ. Смыть с себя запах этого дня. И тебя.

— Душ? — он приподнял бровь, и в его глазах мелькнул огонь, предвкушение охоты. — Отличная идея. Я составлю тебе компанию. Потру спину. И не только.

— Только через мой труп, — процедила я сквозь зубы.

— Ты забыла, детка, — он стиснул мое запястье так, что кости жалобно скрипнули, и притянул к себе, вдавливая в свое тело, давая почувствовать каждый дюйм его стальной хватки. — Я здесь решаю. Когда тебе дышать. Когда кончать. И когда уходить. Это не обсуждается.

Я замерла, глядя в его глаза. В них полыхала тьма – бездонная, густая, как нефть.

— Что с тобой происходит? — спросила я, и голос дрогнул, впуская внутрь страх. — Ты сейчас почти нежный. Но что будет через час? Через минуту? Я боюсь тебя, Доменико! Я не знаю тебя... Ты меняешься на глазах, как гребаный хамелеон. Что ты хочешь от меня?!

Он опустил голову. Молчал. В тишине было слышно, как бешено колотится его сердце под моей ладонью – форсированный двигатель на пределе.

— Ты молчишь, — я усмехнулась, но в усмешке была одна горечь. — Правильно. Кто я такая, чтобы задавать вопросы Доменико Романо? Всего лишь очередная секс-игрушка. Удобная дырка для сброса напряжения. Забудь. Я все поняла.

— Нет, — он резко вскинул голову, и в его взгляде полыхнуло что-то древнее, собственническое, дикое. — Ты — моя. Ты – моя Исабель.

— Я НЕ ТВОЯ! — закричала я, и слезы, которые я сдерживала стальной волей, хлынули потоком, прожигая дорожки на щеках. — Ты не позволяешь мне быть твоей! Ты берешь – и тут же швыряешь лицом в грязь! То в рай, то в ад! Я устала гадать, какой Доменико проснется завтра! Я не хочу быть трофеем в твоей коллекции!

Он смотрел на меня – и в его глазах плескалась тьма. Но в этой тьме, глубоко на дне, я увидела страх. Такой же липкий и всепоглощающий, как мой.

16.5

Каждое слово – как пощечина. Но он не отшатнулся. Наоборот, сделал шаг ко мне, и воздух между нами загустел, потрескивая от напряжения. Я чувствовала его запах – дым, виски и что-то опасное, от чего внутри все переворачивалось.

Он смотрел на меня – и в его глазах плескалась тьма. Но в этой тьме, глубоко на дне, я увидела страх. Такой же липкий и всепоглощающий, как мой. Только он умел прятать его лучше. Прятать за стальной маской, которую я так хотела разбить.

— Отпусти меня, — голос сорвался, стал чужим, хриплым. — Давай закончим это. Я больше не могу, понимаешь? Ты как погода, мне не угадать тебя, Доменико. — Я всхлипнула, и слезы потекли с новой силой, размывая мир вокруг. — Скажи, что я свободна. Скажи, и я уйду. Я устала быть твоей зависимостью.

В его глазах мелькнуло что-то, похожее на боль. Но он справился с ней быстрее, чем я моргнула.

— Уходи, — бросил он. Коротко. Сухо. Словно выплюнул пулю.

Я осталась стоять, тяжело дыша. Воздух резал легкие, в груди пекло, словно туда залили кислоту. Он не обернулся. Просто пошел прочь, и его шаги отдавались в моей голове дробным стуком. Он уходил. Покачиваясь. Сквозь мои слезы его силуэт расплывался, превращаясь в размытое пятно.

— Уйти? — прошептала я в пустоту собственным голосом, который звучал так, будто я уже умерла. — Он отпустил меня?..

А потом тишину разорвал звон. Что-то разбилось. Стекло? Фарфор? Все равно. Звук ударил по ушам, как пощечина.

Я выбежала из комнаты, не разбирая дороги. Слезы застилали глаза, я натыкалась на стены, сбивая костяшки, пока не вылетела на лестничную площадку.

Внизу, у подножия лестницы, осколки статуи валялись белыми звездами на кристальном мраморе. А он сидел за столом. За тем самым дубовым монстром. Сидел и смотрел на свои руки. На разбитые кулаки, с которых капала кровь, пачкая белоснежную скатертья.

Сердце пропустило удар. Жалость – старая, липкая, мерзкая шлюха – вцепилась в горло.

Я слетела вниз, не чувствуя ног. Подлетела к нему, тяжело дыша, и тут же схватила его за окровавленные пальцы. Кожа была горячей, липкой от крови, костяшки содраны в мясо.

— Доменико… зачем?

Но он резко одернул руки, словно от огня.

— Уйди с глаз моих, — процедил он сквозь зубы, не поднимая головы.

— Но ты ранен… ты… — голос дрожал, я не договорила.

Он встал. Резко. Опрокинув стул. В его глазах плескалась дикая, безумная ярость, замешанная на боли. Я сделала шаг назад, но не от страха – от напряжения, что волной ударило от него.

— Уходи, — бросил он через плечо, уже делая шаг к выходу. Остановился. Сжал челюсть так, что желваки заходили. И снова ушел, не оглядываясь.

Я осталась в луже крови и осколков, одна. И слезы снова потекли. Соленые. Бессильные. Горячие. Я ненавидела себя за то, что влюбилась в него. За то, что хочу догнать. Упасть на колени. Умолять. Целовать его разбитые руки, пока он не зарычит, не схватит меня за волосы, не прижмет к стене и не скажет, что я его проклятие. Что без меня он сдохнет.

Но вместо этого я просто стояла и смотрела на дверь, за которой он исчез. Его запах все еще щипал ноздри – горький табак, металл, виски, пот, кровь. А на губах оставался привкус его поцелуев – горький, как полынь, пьянящий, как яд.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

17.1

Простояв так несколько минут, я сжала зубы до скрежета. Хватит. Хватит рыдать. Я решилась что-то делать – и тут вижу свой чемодан, стоящий у двери. Ухмылка на лице. Слабачка.

— А не лиса, — прошептала я с вызовом, и в голосе мелькнула та самая дерзость, которую я в себе хоронила. Я резко схватила чемодан и потащила его обратно в комнату. К себе.

Да, я не ушла. Потому что это слишком легко. Я буду мстить. И только тогда уйду. Да, только тогда, — сказала я себе, будто это правда. Будто я хоть на миг в это верила. Стоит мне на него взглянуть – и я начинаю таять, как воск на свече. Вот же урод. Как же я тебя ненавижу. И как же люблю – до скрежета в костях.

Я говорила сама с собой, перебирая вещи, а после и вовсе начала делать уборку по дому, лишь бы не думать о нем. Я терла полы с остервенением, драила столешницы, будто могла отскрести его из своей головы. Но запах его крови все еще стоял в носу. Каждый угол дома кричал о нем.

А как стемнело, а его все не было, внутри появилась пустота. Бесполезная, липкая, как паутина. Я смотрела на часы, на дверь, на темное окно. В груди разрасталось что-то тягучее, горячее, злое.

Где же он. Где же он, черт бы его побрал. Я хотела его ненавидеть. Но я хотела его. Сильнее, чем дышать.

Он вошел, и воздух в комнате сперло, словно перед грозой. Этот взгляд тяжелый, жадный, собственнический – прошелся по мне, как пощечина. Читалось в нем все без слов:

«Никуда ты не денешься, тряпка».

Но, блять, я не могла просто уйти. Не так. Не сейчас. Пусть думает что хочет.

Он рванул шкаф, скидывая полки с одеждой, будто искал не вещи – а повод разнести все вокруг.

— Эй... я вообще-то, тут все убрала, — мой голос резанул тишину, я подлетела к нему, но он даже не взглянул. Только вытащил огромную спортивную сумку и начал швырять туда свои шмотки, как в преисподнюю.

— Может, соизволишь сказать, куда собрался? — я уперлась спиной в дверцу шкафа, перекрывая ему доступ, словно бросая вызов самой судьбе.

Он наконец поднял глаза. Холодные. Чужие.

— Не твое дело.

— Не моё? — я усмехнулась, хотя внутри все горело. — Ну и хер с тобой.

Я отошла, скрестив руки, но внутри все кипело. Он не мог просто так уйти. Не мог.

Не прошло и минуты, как его голос ударил по ушам:

— Где мои кроссовки?

— Понятия не имею. Ищи сам.

— Лиса, — рявкнул он, и в этом рыке было столько металла, что даже стены вздрогнули, — быстро найди мне кроссовки.

— Скажи, куда собрался, — я не сдвинулась с места, глядя ему в глаза, – и я подумаю.

Он шагнул ко мне, сокращая расстояние. Слишком близко. Опасно.

— Тебя с собой не возьму.

— Это почему же? — мой голос дрогнул, но я выдержала его взгляд.

— Потому что ты уходишь, — отчеканил он, каждое слово как удар под дых.

— Ты этого хочешь? — я шагнула к нему сама, почти касаясь грудью его груди, чувствуя жар его тела, слыша бешеный стук его сердца. Или своего. — Скажи мне в глаза, что ты этого хочешь, и я уйду. Навсегда.

Тишина повисла между нами, тяжелая, как цепи. Его рука дернулась, сжала мою талию, пальцы впились до боли, но я не отступила. Я ждала. Я всегда ждала, когда этот зверь сорвется с цепи.

— Этого ты хочешь, Лиса. — его голос опалил кожу, дыхание скользнуло по шее.

— Я не уйду, пока сам не выставишь меня за дверь, — выплюнула я, впиваясь в него взглядом.

Он усмехнулся – хищно, медленно.

— Твоё дело. А теперь уйди с дороги и найди мои кроссовки. Толчок в плечо – жёсткий, собственнический.

— Куда собираешься? Я хочу знать, — мой голос резанул тишину, пока я смотрела на его широкую спину.

— За город.

— За город? А я? Я тут одна останусь? — в голосе сталь, смешанная с вызовом.

— Нет. С призраками, — бросил не оборачиваясь.

— Ахаха, очень смешно. Я еду с тобой.

— Нет, не едешь. — он рылся на полках, даже не глядя в мою сторону.

— Еду. Можешь взять меня с собой или я поеду на твоей спине, — я подошла вплотную, почти касаясь его затылка дыханием.

Доменико замер. Медленно развернулся – на лице ухмылка, в глазах – тьма, от которой у меня внутри всё переворачивается.

— У тебя минута, рыжая. Время пошло, — он наклонился, провёл пальцем по моему носу – собственнически, дразняще.

Я вскинула глаза – и пулей метнулась к сумкам. Только сунула руку, чтобы вырвать у него сумку и запихнуть туда свои вещи, как он перехватил её и отдёрнул.

— Не-а. Тут мои шмотки, — торжествующая усмешка, он явно наслаждается игрой.

Я показала язык – по-детски, но с вызовом – и схватила первое, что попало под руку: чёрное платье до неприличия короткое, кеды, коричневую кожаную куртку. Рванула в ванную – переодеться, потому что в лосинах идти было бы слишком просто.

— Десять… девять… пять… четыре… три… Лиса, я ухожу… два…

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я вылетела за секунду до единицы – в новом луке, без макияжа. В глазах – вызов.

— Я готова. Нет макияжа, но похуй. Поехали.

Доменико улыбнулся.

— Надеюсь, тебе не будет слишком жарко, — протянул он, скользя взглядом по моему телу.

— А что, там очень жарко? — я прищурилась.

— Очень, — игриво, но в голосе – обещание.

— Может, куртка лишняя? — я дёрнулась снять её, но он схватил ключи, натянул те самые кроссовки, которые искал, и вышел. За ним – я, довольная и злая одновременно.

Я подлетела к машине, встала посередине, ожидая, что он разрешит сесть за руль. Покачивалась из стороны в сторону, на губах – дурацкая улыбка. Он смотрел на меня долго, потом покрутил пальцем у виска.

— Сам такой, — огрызнулась я и показала ему средний палец.

— Вот же сучка… — прохрипел он, обходя машину и садясь за руль.

Я подскочила к открытому окну:

— Дай я поведу!

— Ты едешь? Да, нет? — притворно удивился он, делая вид, что не расслышал.

— Еду, — быстрым движением обогнула тачку и плюхнулась рядом.

— Пристегнись, — приказал он, заведя двигатель.

— К чёрту. Я никогда не пристёгиваюсь.

— Будто ты каждый день на тачках катаешься, — усмехнулся он.

— Ну, не каждый. И что? — огрызнулась я, сверкнув глазами.

— Да, ничего, — он вырулил с парковки, даже не взглянув в мою сторону.

— Петух, — выплюнула я себе под нос и отвернулась к окну.

Но внутри всё горело. От его запаха, от того, как он мной командует… и от того, как сильно мне это нравится.

Девочки мои! ????

Сегодня двойная глава только для вас, жду ваших реакций.????✈️

17.2

— Я все слышу, рыжая, — прохрипел он, и этот голос, низкий, вибрирующий, прокатился по моему позвоночнику, как раскаленный металл. Медленно, с ленивым презрением королевы, которая только что заметила таракана под ногой, я повернула голову. Закатила глаза так, будто он был пустым местом, – даже не удостоила ответом. Вместо этого, не отрывая от него взгляда, я плавным, почти ласковым движением крутанула кольцо громкости до упора. Радио взорвалось грязным, ритмичным треском – что-то тяжелое, низкое, с басами, от которых завибрировало в груди.

Я демонстративно откинулась на сиденье, отвернулась к окну, словно он был пустым звуком. Но этот ублюдок даже не подумал спросить разрешения. Его лапища, наглая и тяжелая, просто протянулась и убавила звук до шепота. Одним жестом – даже не взглядом – показал, кто здесь решает.

— Ты че, глухая? Или просто дрочишь мои нервы? — бросил он, и в голосе сквозит ледяная усмешка.

Я молчу. Прижимаюсь щекой к стеклу. Сердце колотится, мать его. Может, я зря согласилась на эту поездку? Если он собрался гнобить меня все время, я просто взорву ему мозг. Или задушу подушкой. Или сначала трахну, а потом задушу. Мысль о последнем – грязная, скользкая, запретная – заставляет кровь быстрее бежать по венам. Я чувствую это. И знаю – он тоже.

— Мы далеко от дома? — мой голос режет тишину, как лезвие. Холодно, резко. Я даже не смотрю на него – разговариваю с ним, как с таксистом. Как с приложением в телефоне, которое сбоит.

Он хмыкает. Чувствую кожей, как его взгляд ползет по моему профилю: от губ, по шее, ниже. Медленно. Нагло. Собственнически.

— Ну да, а че? — лениво, с вызовом.

— Домой хочу, — отчеканиваю я. Сталь, а не каприз. — Разворачивайся. Мне надоело. Въехал, придурок?

Тишина. Он не сбавляет скорость. Вместо этого его рука ложится мне на колено – тяжелая, горячая. Наглая. Обжигает гладкую кожу.

— Мне остановиться? Дойдешь отсюда? — голос низкий, с откровенной насмешкой. Он знает, что я не сойду. Давит. Проверяет.

— А ты думал, я зассу? — я выплюнула эти слова, глядя ему в глаза. — Скажу

«нет, пожалуйста, не надо»

? К черту, давай. Тормози.

И этот клоун, сука, остановился. Я обожаю наши характеры. Он знает – я сойду. Я знаю – он позволит. Игра.

— Иди, — он усмехается, но взгляд – злой, острый. — Только там, если че, в кустах волки. И животные разные. Которые перегрызут тебе глотку к хуям собачьим. Но ты у меня девочка смелая – найдешь с ними общий язык. Трахнешься с волком, дашь ему, и он тебя проводит.

— Ты на слабо меня берешь, мудак? — я усмехнулась, чувствуя, как внутри закипает злость и возбуждение.

Он усмехнулся в ответ – грязно, хищно.

— Блять, откуда у тебя эти слова? — он покачал головой, но в глазах – огонь. — Иди уже. Не трать мой бензин, стерва.

— Пошел ты к черту, — прошипела я, распахнула дверь и шагнула в темноту. За спиной – лес. Вокруг – ни души.

Он смотрит мне вслед. Я это чувствую.

Я не обернулась. Я гордая.

Я знаю – он догонит.

И это тоже часть игры.

Я шла, раздирая асфальт, понятия не имея, куда несут меня эти долбаные ноги. И главное – за каким хреном я напялила это платье? Выгляжу как дешевая дрянь с трассы. Честное слово, осталось только пальцем поманить. Не хватало только шпилек – но хоть здесь до меня доперло: кеды. Хоть какое-то чувство самосохранения.

Услышала, как взревел двигатель. Сердце дернулось, но я закусила губу. Ну давай, уезжай. Брось меня здесь, как надоевшую игрушку. Только попробуй – уничтожу, мысленно прорычала я, сжимая кулаки до белых костяшек.

Машина рванула вперед. И мое гордое, бешеное сердечко на секунду замерло, а потом взбесилось от ярости.

Уехал. Бросил.

— Ну и хуй с тобой! — крикнула я, резко обернувшись, и зашагала прочь, гордо вскинув подбородок. Пусть знает, что мне плевать. Что я не побегу за ним.

Но прошло минуты три – не больше. И он приехал.

— Садись, быстро. — Голос низкий, режущий, как лезвие. Даже через открытое окно я почувствовала, как он скользнул по коже, оставляя мурашки.

Я остановилась, но не обернулась. Только усмехнулась в темноту.

— А если не сяду? Что ты сделаешь? — мой голос – мед, отравленный ядом. Бросила через плечо и медленно пошла дальше, чувствуя, как его взгляд впивается в спину. Как когти.

— Возьму силой. И засуну в багажник. — Ответил он без тени шутки. Хищник, который не торгуется.

— Хах. — я хрипло рассмеялась, обхватив себя руками, но не от холода – от желания сжать их на его шее. — Ты не сможешь, милый.

— Ты уверена, что хочешь проверить? — тишина на секунду, а потом рык, от которого дрожит воздух: — Садись, Лиса. Бегом.

Я замерла. Сердце забилось где-то в горле. Но я не обернулась.

— Нет, — бросила я, и в голосе – сталь. — Уезжай. Проваливай. Я сказала нет.

Он выдохнул – шумно, грубо, с матом, от которого у меня внутри все перевернулось:

— Ой, блядь... дай мне силы...

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я тихо, по-лисьи, хихикнула. Выпрямилась. И пошла дальше, покачивая бедрами, зная, что он не дернется. Зная, что он мой.

Он никуда не уедет. Потому что я держу его за яйца крепче, чем он держит руль.

И когда через секунду я услышала, как хлопнула дверца его машины – я улыбнулась в темноту.

Попался, хищник.

17.3

Плевать. Я продолжаю идти, но шаги становятся короче. Сердце долбит где-то в горле, но я не сбавляю темп. И не оборачиваюсь. Пусть знает: я не бегу. Я выбираю идти. Играть по своим правилам.

— Лиса. — Его голос теперь ближе. Вкрадчивый, низкий, обволакивающий. Почти ласковый, но с такой угрозой, что между лопатками выступает холодный пот, а внизу живота – жар. — Ты сама напросилась.

Я слышу, как он почти настигает меня. Воздух за спиной становится плотным, горячим. Чувствую запах его парфюма – дорогой, терпкий, мужской. И мое тело, предатель, откликается: мурашки бегут по пояснице, живот сжимается в тугой узел. Хочется прикусить губу, чтобы не выдать дрожи.

— Я сказала – нет, — мой голос ровный, даже скучающий. Я останавливаюсь, медленно поворачиваю голову через плечо и стреляю в него взглядом. — Ты глухой, или просто тупой? Или, может, тебе в мозг залили тот дешевый виски, которым ты пытаешься казаться взрослым?

Резкий рывок – и меня разворачивают за локоть, вжимая спиной в его грудь. Он тут же прижимает меня к себе: одной рукой обхватывает за талию, второй сжимает мое запястье так, что пальцы немеют. Я чувствую, как его твердые мышцы напряжены, как бьется его пульс – часто, тяжело.

— Я. Сказал. Садись. — Он наклоняется к моему уху, и его дыхание обжигает шею, спускается ниже, к ключице. — Ты думаешь, я буду играть в твои игры, Лиса? Я не мальчик. И не шакал. Я тот, кто сломает любую клетку, если в ней сидит то, что принадлежит мне.

Я запрокидываю голову, встречаясь с ним взглядом. В темноте его глаза блестят, как у волка в ночи. Зрачки расширены, челюсть сжата до скрежета. Он взбешен. И возбужден. Я вижу это по тому, как пульсирует жилка на его виске, как тяжело вздымается его грудь.

— Сломаешь клетку? — я улыбаюсь – медленно, хищно, облизывая губу. — А кто сказал, что я в ней сижу? Может, это ты у меня в силках? — я подаюсь к нему, почти касаясь губами его губ, задерживая дыхание. — Скажи мне, кто ты, и, может быть, я сяду в твою тачку. Но только если пообещаешь, что поездка будет интересной.

Он смотрит на меня. Молчит. Но его рука на моей талии сжимается до боли – пальцы впиваются в кожу, оставляя синяки. И я чувствую, как дрожит его тело – от ярости или от желания, уже не разобрать. Между нами проскакивает искра, обжигающая воздух.

— Ты – моя головная боль, — выдыхает он, и в голосе проскальзывает что-то… почти нежное. — Моя самая долбанутая, невыносимая, охренительная головная боль. И она мне нравится.

Я смеюсь – звонко, дерзко, с вызовом, и резко вырываюсь из его хватки, используя инерцию. Делаю два шага назад, расправляю плечи, смотрю на него с насмешкой. Затем медленно, играючи показываю ему средний палец, разворачиваюсь и ухожу в темноту, нарочно виляя бедрами в этом дурацком платье, которое едва прикрывает зад.

Но не тут-то было.

Он нарушил расстояние в два счета – я даже не услышала шагов, только рев крови в ушах. Грубая хватка на талии, рывок, и я уже в воздухе – он закидывает меня на плечо, придерживая одной рукой за ягодицу. Я брыкаюсь, колочу его по спине, но он как скала.

— Ты с ума сошел?! Эй, придурок, отпусти! — кричу я, но в голосе уже не страх, а злость, смешанная с возбуждением.

Он не отвечает. Только свободной рукой со всей силы шлепает меня по заднице – звонко, больно, унизительно. И я замираю на секунду, чувствуя, как вспыхнувшая боль отдает жаром прямо между ног.

— Будешь рыпаться – получишь еще, — его голос низкий, хриплый, довольный. — Как только приедим домой, я займусь твоим воспитанием.

Я кусаю губу, чтобы не застонать, и вцепляюсь ногтями в его кожаную куртку. Черт бы его побрал. И меня – за то, что мне это нравится.

— Ну давай, брось меня в багажник, раз такой смелый, — шепчу я ему в спину, задыхаясь от собственной наглости.

— В багажнике ты поедешь назад, если не закроешь свой красивый рот, — отрезает он.

Он доходит до машины, рывком открывает дверь и буквально швыряет меня на переднее сиденье. Я вскрикиваю, когда голова с силой влетает в панель. Боль ослепляет, я прижимаю ладонь к ушибленному месту, шипя от злости. Доменико же, не взглянув на меня, обходит капот – в его движениях сквозит грация зверя, вышедшего на охоту.

Он падает в кресло, заводит мотор, и машина срывается с места, вжимая меня в кожу сиденья.

— Ты меня ударил, — выплевываю я, глядя на его профиль, застывший как гранит.

— Скажи спасибо, что только головой. Может, хоть мозги проявятся, — бросает он, выжимая газ в пол.

Он врубает музыку на полную, игнорируя мое присутствие, превращая салон в нашу личную клетку.

— Бесишь, — я отворачиваюсь к окну, прикрывая глаза. Я чувствую его взгляд на себе, тяжелый и липкий. Когда он думает, что я уснула, музыка становится тише. Заботливый ублюдок.

Через час машина замирает. Я резко открываю глаза и смотрю на него. В свете редких фонарей заправки Доменико выглядит бледным и чертовски уставшим, но это не делает его менее опасным.

— Приехали? — огрызаюсь я, протирая глаза.

— Еще два часа пути. Заправлюсь, возьму воды и едем дальше, — сухо отвечает он.

— Тебе купить что-нибудь? — он смотрит на меня в упор, и в этом взгляде больше власти, чем в его словах.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Купи попить.

— Все? – спросил он.

— Да.

Он выходит из машины, хлопнув дверью так, что стекла дрожат. Я провожаю его взглядом, внутренне торжествуя. Ненавижу мужланов, которые строят из себя богов, но пасуют перед женской физиологией.

Как только он скрывается за дверями минимаркета, я замечаю его телефон в подстаканнике. Сердце пускается вскач. Хватаю его – экран вспыхивает, требуя пароль.

— Да твою мать... — рычу я под нос, лихорадочно перебирая варианты. — Ну же, Доменико, какой у тебя скелет в шкафу?

Я наблюдала за ним через лобовое стекло, чувствуя, как внутри всё скручивается от гремучей смеси ненависти и желания. Он стоял у колонки, небрежно заправляя бак своего глянцевого-чёрного зверя. Каждое его движение было пропитано ленивой уверенностью хищника.

Когда дверь распахнулась, в салон ворвался запах бензина, ночного холода и его тяжёлого, сводящего с ума парфюма. На мои колени приземлился бумажный пакет с теплым пончиком и обжигающий стакан.

Я заглянула внутрь, и уголок моих губ дернулся в язвительной усмешке. Достала пончик и помахала им перед его лицом.

— Оу, как трогательно. Решил поиграть в заботливую мамочку, — я вскинула на него взгляд, в котором плескалась чистая, нефильтрованная стервозность.

Он даже не повернул головы. С резким, агрессивным щелчком он вскрыл жестянку энергетика. Звук в тесном пространстве салона прозвучал как выстрел.

— Завали, — бросил он низким, хриплым голосом, от которого по моей коже пробежали непрошеные мурашки. — Пей свой кофе и не зли меня ещё сильнее, пока я не решил, что кляп во рту идёт тебе больше, чем твоя помада.

Он сделал жадный глоток, и я невольно засмотрелась на то, как дёргается его кадык. Между нами было столько статического электричества, что, казалось, поднеси спичку – и мы оба взлетим на воздух.

— Можно попросить тебя кое о чём? — я постаралась, чтобы мой голос звучал максимально дерзко, скрывая дрожь.

Он лениво повернулся ко мне, и в его тёмных, почти чёрных глазах вспыхнул опасный, обещающий проблемы огонёк. Он медленно окинул взглядом мои губы, словно уже пробовал их на вкус.

— Смотря что, рыжая, — пророкотал он, сокращая дистанцию так, что я почувствовала жар его тела. — Если ты хочешь, чтобы я прямо здесь разложил тебя на этом сиденье, то сейчас не самое подходящее место. Хотя... я могу сделать исключение.

Я выдержала его взгляд, хотя сердце колотило в ребра, как сумасшедшее.

— Перебьёшься, — отрезала я, вырывая телефон из его подстаканника. — Мне нужно позвонить матери.

17.4

— Я проверял её пару часов назад. Жива, здорова, спит, — бросил он с той небрежностью, которая всегда заставляла мои нервы звенеть. — Позвонишь завтра. Сейчас уже поздно, и я не давал тебе разрешения истерить.

— Что? — Я вскинула бровь, изо всех сил стараясь скрыть дрожь в голосе за маской ледяного безразличия. — Ты... ты звонил моей матери? Не знала, что у дьявола в расписании есть время для благотворительности.

— Всего лишь убедился, что её медсестра знает своё место, — отрезал он, даже не взглянув на меня. — Твоя мать в порядке, так что прикуси свой острый язычок до утра.

— Хрена себе... — Я не выдержала, и на губах расцвела дерзкая, почти торжествующая ухмылка. — Доменико, ты ли это? Или в тебя вселился кто-то с зачатками совести?

Он лишь хищно ухмыльнулся, демонстрируя идеальные зубы, и сильнее вжал педаль газа. В салоне повис тяжелый аромат его парфюма, смешанный с запахом холодного энергетика, который он тянул из банки, словно это была кровь его врагов.

— Дай я поведу, — я повернулась к нему всем корпусом, вызывающе рассматривая его профиль. — Или боишься, что я не справлюсь с твоим зверем?

— Ну попробуй, — его голос упал до опасного рыка, а в глазах вспыхнули искры, обещающие либо катастрофу, либо экстаз.

Он резко, до визга покрышек, ударил по тормозам, съезжая на пыльную обочину. Доменико вышел из машины, не дожидаясь меня, а я, не желая терять ни секунды, перемахнула на водительское сиденье, чувствуя кожей жар, оставшийся после его тела.

Он сел рядом, заполняя собой всё пространство. Его взгляд медленно, почти осязаемо, прошелся по моим ногам, задерживаясь на критически коротком подоле платья.

— Ну давай, сорвись с цепи. Довези меня с ветерком, если смелости хватит, — прошептал он, лениво откинувшись на кожаное сиденье.

— Как скажешь, дорогой. Только не плачь, если нас размажет по асфальту, — бросила я.

Мотор взревел под моими пальцами, как раненый хищник. Я вдавила педаль в пол, вылетая на трассу без всяких чертовых поворотников. Скорость ударила в голову, смешиваясь с адреналином.

Доменико выкрутил громкость на максимум – салон взорвался битами

«Him & I»

. Я начала подпевать, вкладывая в слова всю свою злость и страсть, и он подхватил, его низкий голос вибрировал прямо у меня в груди.

В какой-то момент я почувствовала, как его массивная, горячая ладонь по-хозяйски легла мне на бедро. Пальцы, грубые и властные, медленно поползли выше, бесцеремонно задирая и без того короткую ткань платья. Его прикосновение обжигало, требуя подчинения, но я лишь сильнее сжала руль, прибавляя скорость. Мы оба были на грани, и эта игра стоила каждой секунды риска.

Стрелка спидометра перевалила за сто восемьдесят, превращая огни встречных машин в размытые, сочащиеся золотом нити. Воздух в салоне стал вязким, пропитанным озоном и предвкушением катастрофы. Электричество, искрившее между нами, ощущалось кожей острее, чем ледяной сквозняк из окна.

— Слишком медленно, Лиса, — пророкотал Доменико. Его голос, тяжелый и вибрирующий, прошил меня насквозь, перекрывая надрывный вокал Холзи.

Его ладонь – пугающе горячая – бесцеремонно легла на внутреннюю сторону моего бедра. Пальцы впились в плоть, сминая нежный шелк платья. По позвоночнику ударил разряд – извращенная смесь первобытного страха и тягучего, темного восторга. Я не отвела взгляда от трассы, лишь сильнее вцепилась в руль, чувствуя, как костяшки белеют от напряжения.

— Хочешь сдохнуть красиво? — выплюнула я, резко бросая машину в левый ряд и подрезая тяжелый внедорожник. — Только скажи, Доменико. Я устрою нам финал, который этот чертов город запомнит навсегда.

— Я хочу, чтобы ты помнила, кому принадлежишь, — его голос стал тише, превращаясь в опасный шепот, от которого волоски на теле встали дыбом.

Рука медленно двинулась выше, захватывая всё больше территории. Это не было лаской – это было клеймо. Он владел этим мгновением, этой скоростью и, как бы я ни язвилась, он владел мной.

Я резко ударила по тормозам перед крутым поворотом, заставляя его качнуться вперед, и тут же выжала газ в пол. Мотор взревел, нас вжало в кресла. Доменико даже не моргнул. Его взгляд, тяжелый и голодный, буквально вплавлялся в мой профиль, выискивая в моем напускном равнодушии хотя бы одну трещину.

— Ты играешь с огнем, — выдохнул он.

— Тогда не скули, когда начнешь гореть, — отозвалась я, маневрируя между рядами на грани фола.

Впереди вырос мост, залитый мертвенным лунным светом. Город внизу рассыпался крошкой битого стекла. Музыка достигла апогея, басы колотили в грудную клетку, сливаясь с моим бешеным пульсом.

В какой-то момент его пальцы скользнули под край кружева, и мир за лобовым стеклом перестал существовать. Осталась только скорость, густой аромат его парфюма и этот невыносимый тактильный голод, который мы оба так отчаянно выдавали за ненависть.

— Не тормози, — приказал он, его голос сорвался на хриплый рык.

Он оттянул тонкую полоску ткани трусов, и я почувствовала его пальцы – грубые, властные, безошибочно нашедшие центр моего личного ада. Я вскрикнула, и этот звук утонул в реве мотора. Руль в моих руках стал единственной связью с реальностью, пока по телу разливался жидкий огонь. Перед глазами всё плыло, неоновые огни превращались в сплошное марево, но я упрямо держала курс, хотя дыхание стало рваным, прерывистым.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я до крови закусила губу, пытаясь сдержать рвущийся наружу стон. Его пальцы двигались с безжалостным ритмом – то невыносимо медленно, изводя меня, то с бешеной скоростью, вышибая искры из моих глаз.

Мир схлопнулся до этой точки соприкосновения. Я выгнулась в кресле, чувствуя, как сознание меркнет, а контроль утекает сквозь пальцы вместе с последними каплями здравомыслия.

— Не останавливайся... — прошипела я, задыхаясь. — Еще...

В этот момент мы не просто неслись по шоссе – мы летели прямо в бездну, и ни один из нас не собирался раскрывать парашют.

17.5

Его пальцы проникали внутрь глубже, быстрее, жестче. Я раздвинула ноги еще шире, не в силах сдерживаться, но при этом уверенно держала руль, входя в поворот на грани заноса.

— Ах... — вырвался стон, – еще... почти...

— Держи руль ровно, — прошептал он на ухо, обжигая дыханием. От его тона – властного, собственнического, невозможного – я полностью отключилась.

Волна накрыла меня с головой. Я кончила с глухим вскриком, сжимаясь вокруг его пальцев, вцепившись в руль так, что он жалобно скрипнул. Перед глазами вспыхнули звезды. Меня трясло, дыхание срывалось, но он не остановился – он ускорил темп, проводя меня через остаточные судороги, выжимая последние капли удовольствия.

Я закатила глаза, закусив губу, и вскрикнула от нового, еще более острого всплеска наслаждения.

Только тогда он усмехнулся, вытащил пальцы и медленно, смакуя, продемонстрировал мне мою смазку, блестящую на его коже в тусклом свете приборной панели.

Я, не глядя, вытащила из сумки салфетку – одним движением, будто делала это тысячи раз. Перехватила его пальцы, всё ещё липкие от моей смазки, и демонстративно, с лёгким нажимом, протёрла каждый, не отрывая взгляда от дороги.

— Тебе никто не говорил, что ты просто безумец? — мой голос звучал ровно, почти скучающе, но внутри всё дрожало от адреналина.

Доменико откинулся на сиденье, закинув босые ноги на приборную панель, и лениво потянулся, как сытый хищник.

— Ты хочешь сказать, что я сумасшедший? — в его голосе сквозила ленивая усмешка. Он знал ответ. Он всегда знал.

— Ты не просто сумасшедший, — я позволила себе короткую, вызывающую улыбку, покосившись на него. — Ты – ходячее олицетворение безумия. Выплюнула это слово, как косточку.

Он рассмеялся – низко, хрипло, и от этого смеха по моей коже пробежали мурашки. Доменико достал пачку сигарет, не спеша выбил одну.

— Тебе понравилось?

Вопрос прозвучал как утверждение. Как вызов.

— Ты сам прекрасно знаешь ответ, — отрезала я, сильнее сжимая руль.

— Я хочу услышать это от тебя, — он щёлкнул зажигалкой, и в салоне запахло терпким дымом. — Понравилось – или нет?

— Да, — выдохнула я сквозь зубы и тут же почувствовала, как к щекам прилила кровь. Чёрт. Я ненавидела, когда он выбивал меня из колеи.

— Тогда ты в долгу, — он выпустил струю дыма в мою сторону, и я невольно втянула этот запах, смешанный с его парфюмом.

— С чего бы? — я резко повернула голову, впиваясь в него взглядом. — Я тебя ни о чём не просила.

— Ты получила удовольствие. Значит, платишь, — его губы растянулись в хищной, самоуверенной ухмылке. — Это мои правила.

— Идиот, — фыркнула я, но в голосе проскользнула тень смеха. — И долго нам ещё тащиться?

Доменико лениво посмотрел на дорогу, затянулся ещё раз, и в полумраке салона его глаза блеснули опасным огоньком.

— Час. А что, уже не терпится расплатиться?

— Ага...Какого хера мы вообще туда прём? — выплюнула я, не глядя на него.

— Мы едем в загородный дом. Там мои друзья. — Он даже не соизволил повернуть голову.

— Чего? Ты мне не сказал?! Да ты охренел, Доменико! — взорвалась я, сверкая глазами.

— Ты вообще-то собиралась валить. Я не горел желанием брать тебя с собой. Ответил так, будто обсуждал погоду.

— То есть я напросилась? Типа я умоляла тебя взять меня? — я развернулась к нему всем корпусом, чувствуя, как закипает кровь.

— А что не так? Сама напросилась. Но не ссы, ты мне не помешаешь. Будешь рядом тереться, как приблудная кошка.

— Ах ты сука... Ну спасибо, «

дорогой

»... — процедила я сквозь зубы.

— О, и да. Там будут мои бывшие. Так что без соплей, Лиса. — Он бросил окурок в открытое окно, даже не глядя на меня.

— Хочешь сказать что, я буду тебя ревновать? — рассмеялась я с ледяной злостью. — Ты себя-то в зеркало видел? Смотри, сам к утру сдохнешь от ревности, пока я буду дышать другим в шею.

— Блять, Лиса, ты вообще рамсы попутала. На тебя там даже никто не посмотрит. Ты не их формат.

— Ладно, сам напросился. Только попробуй дернуться – и я тебя при всех размажу так, что ты будешь молить о смерти. Слово Исабель. Ты меня знаешь.

— Ага. Идет. Только потом не скули под дверью, когда я буду трахать другую, пока ты там на унитазе рыдаешь. — Он ухмыльнулся, и от этой улыбки у меня внутри всё перевернулось.

— Сам не выдохни, козёл. — Я отвернулась, сжимая кулаки до боли.

Остаток дороги мы провели в молчании. Он тупо дрых, а я сидела и прокручивала план мести, чувствуя, как в груди разгорается адская смесь ненависти и этого грёбаного желания, которое я ненавидела.

Когда выехали за город, Доменико, не открывая глаз, просто показал пальцем – куда ехать. Я подчинилась через силу. Через полчаса тормознули перед особняком. Он вывалился первым, потянулся, как сытый хищник, и вытащил с заднего сиденья спортивную сумку.

Я вылезла в этом идиотском платье, чувствуя, как стыд ползёт по позвоночнику – но злость была сильнее.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Подошла к нему. Он наклонился к самому моему уху, и его дыхание обожгло кожу, заставляя мышцы сжаться от напряжения и этой чёртовой химии, что всегда между нами искрила.

— Не смей называть меня своим. Тут ты – моя... — Он не закончил фразу, только оскалился, и, не сказав ни слова больше, развернулся и пошёл внутрь.

Больной ублюдок.

Я шла за ним, кривясь, ненавидя каждую секунду... но как только мы вошли в дом – там уже стояла грёбаная толпа. Девки, парни, музыка, смесь духов и алкоголя. Все столпились вокруг него, как мухи на дерьмо.

Парни жали руку, девки лезли целоваться. Когда очередь дошла до меня, Доменико перебил, даже не дав рта открыть:

— Знакомьтесь, это моя младшая сестра – Исабель. Прошу любить и жаловать. Он смотрел на меня с ехидной улыбкой, от которой у меня внутри всё закипело.

Я просто смотрела на него в упор. Сестра, значит? Ну, держись, «

братец

». Я тебе устрою вечер, который ты не забудешь.

Ко мне тут же потянулись руки сразу нескольких парней.

— Привет. Я Рафаэль. Рад познакомиться, — один из них, красавчик с хищным взглядом, смотрел на меня так, будто уже раздевал глазами.

— Доми, а я не знал, что у тебя есть сестра, — лениво протянул парень с бокалом виски.

— Сводная. Потому не в курсе. Дома не с кем было оставить – вот и притащил. — Доменико пожал плечами, даже не глядя в мою сторону.

Я улыбнулась. Холодно. Опасно.

— Сводная, значит? — Рафаэль усмехнулся, подходя ко мне ближе, чем следовало бы незнакомцу. — А вы совсем не похожи.

— Я вся в мать, — ответила я, растягивая губы в улыбке, от которой у нормальных людей мурашки по коже. — К счастью.

Он хмыкнул, оценивая меня взглядом. Я позволяла. Пусть смотрит. Пусть все смотрят. Если Доменико решил играть в брата, я ему устрою спектакль.

— Хочешь выпить? — Рафаэль уже махнул кому-то за барной стойкой.

— Хочу. И покрепче, чтобы эта семейная идиллия быстрее забылась.

Он рассмеялся, протягивая мне бокал. Пальцы на мгновение задержались на моих – провокация. Я не отдёрнула.

Где-то за спиной, сквозь гул музыки и голосов, я кожей чувствовала взгляд Доменико. Тяжёлый. Липкий. Я не обернулась. Пусть давится своей игрой.

Мы пили. Рафаэль оказался занятным – говорил легко, много шутил, но в глазах мерцала та же хищная искра, что у всех в этой компании. Я отвечала с той долей дерзости, что заставляла его придвигаться ещё ближе.

В какой-то момент его ладонь легла мне на поясницу – будто невзначай. Я не двинулась. Наоборот, чуть подалась назад, вжимаясь в его бок, и почувствовала, как он напрягся.

— Ты опасная, — сказал он почти шёпотом, наклонившись к моему уху.

— А ты любопытный, — ответила я, не сводя глаз с толпы, но краем глаза заметила, как Доменико резко поставил свой стакан на стол.

Он шёл к нам через всю комнату, раздвигая плечами людей, как лёдокол. Лицо – каменная маска, только желваки ходят. Я ждала. Рафаэль, почуяв неладное, обернулся, но руку не убрал.

— Раф, отойди, — голос Доменико звучал низко и ровно, но я слышала в нём тот самый предгрозовой гул, который знала лучше всего.

— Расслабься, брат, я просто развлекаю твою сестру.

— Я сказал — отойди.

Рафаэль поднял руки в примирительном жесте, делая шаг назад. Но улыбка с его лица не исчезла – он явно смаковал момент.

Доменико схватил меня за локоть и дёрнул на себя, разворачивая к выходу.

— Ты что творишь? — прошипела я, пытаясь вырваться.

— Заткнись.

Он выволок меня на террасу, захлопнул стеклянную дверь, отрезая музыку и голоса. Ночь ударила в лицо прохладой, но я всё равно горела.

— Ты серьёзно решила меня опозорить? — Он почти рычал, вплотную приблизившись ко мне.

— Я? Это ты представил меня как сестру! — Я толкнула его в грудь, но он даже не качнулся. — А сам пялишься на меня, как голодный пёс на кусок мяса, стоило кому-то другому подойти!

— Потому что ты моя! — рявкнул он и тут же замер, словно сам испугался сказанного.

В воздухе повисла тишина. Только сверчки стрекотали в темноте, где-то вдалеке залаяла собака.

Я смотрела на него, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Его глаза горели тем самым безумием, от которого у меня подкашивались колени и закипала злость одновременно.

— Не смей, — выдохнула я. — Не смей говорить это, если сам же первый толкаешь меня в объятия других.

Он сжал челюсть до скрежета зубами. Протянул руку, провёл костяшками по моей скуле – движение, от которого перехватило дыхание.

Дорогие девочки, история Доменико и Исабель близка к завершению, но это ещё не прощание. Уже совсем скоро выйдет вторая часть нашего взрывного романа, где главным героем станет Лука Романо. Не расходимся, девочки, дальше будет только круче! ????????

18.1

— Ты хоть знаешь, кто он? — выплюнул Доменико, прожигая меня взглядом.

Я повернула голову к двери, будто разглядывая что-то там.

— Красивый парень, — бросила я небрежно, чувствуя, как его пальцы сжимаются ещё сильнее.

— Тупица. Он имеет таких, как ты, каждый час. — В его голосе звучала такая злость, что я почти поверила – ему не всё равно.

— Каждый час? Ого, жеребец. — Я хихикнула, глядя ему прямо в глаза. В них полыхнуло что-то тёмное, голодное.

— Перестань нести хуйню и позорить меня. Сядь за стол и сиди. Ясно? — почти прорычал он, наклоняясь так близко, что я почувствовала горячее касание его губ на своей щеке. Случайно? Нет. Ничего в нём не было случайным.

— Нет, братец. Ты это начал – я продолжу. Отпусти, тебя там ждут. — Я кивнула в сторону, где у дверей переминалась какая-то девица, сверля нас взглядом.

Я вырвалась из его рук, но медленно, чувствуя, как его пальцы сжимаются на моём запястье перед тем, как отпустить. Спина горела от его взгляда. Я знала: он сжал кулаки так, что побелели костяшки. Знала, что он в ярости. Но мне было плевать. Или я только делала вид? Внутри всё переворачивалось от его близости, но я скорее умру, чем покажу это.

Я направилась к бару, где стояли девушки, смеялись и заигрывали с парнями. Музыка била по ушам, но в голове пульсировало только одно – его голос, его запах, его руки на моей коже. Чёрт бы его побрал.

— О, Исабель, что будешь? — протянул кто-то из парней, сверкая улыбкой. Я скользнула по нему взглядом – ничего особенного, но пусть Доменико видит, что я не одна.

Я посмотрела на парня, но затылком чувствовала, как тёмные глаза жгут меня из-за спины.

— То же, что и он. Что-то обжигающее. — Я указала пальцем на парня слева возле блондинки. Мой голос звучал лениво и сладко – я знала, что Доменико бесится, но и пусть он начал это шоу.

— Оу, отличный выбор, Елизабэт, — сказал он, протягивая стакан мартини со льдом.

— Исабель, — поправила я, щёлкнув пальцем по краю стакана. — Запомни, красавчик, или будешь называть меня «

госпожа

».

Он сглотнул. Улыбнулась.

— Извиняюсь, красивая леди. Значит, ты приехала с братом? — спросил он, нервно облизывая губы.

— Ага, вы знакомы? — я сделала глоток, не сводя с него глаз.

— Да, Доменико хороший человек. Мы часто проводим время вместе, но семьями друг друга никогда не интересовались.

— Вот как? — я медленно провела пальцем по краю стакана. — Очень интересно.

— А вас как зовут? — протянула я, крутя стакан в руке, глядя на него сквозь прозрачную жидкость.

— Нино Гай. Можете просто Нино.

Я хотела ответить, но тут заметила, как Доменико подходит к нам, а за ним та самая девица с веранды. Он шёл так, будто земля горела под его ногами, и я знала –сейчас будет скандал. Хорошо.

— Сестрёнка, перестань пить, иначе поедешь домой, — прорычал он мне в спину. Голос низкий, хриплый, с угрозой, от которой у любой другой подкосились бы колени.

Я медленно повернулась, встретилась с ним взглядом, и растянула губы в наглой улыбке.

— Извини, братик, в горле пересохло, — ответила я и тут же залпом выпила стакан мартини, глядя ему в глаза. Пусть знает: мной не командуют.

Он только хлопал глазами, сжимая челюсть так, что желваки заходили под кожей. Злость вытекала из каждой его поры.

— Милый, потанцуем? — пискнула эта лярва, услышав какой-то медляк. Сара. Запомнила её имя, чтобы потом проклинать.

— Щас, Сара, подожди, — бросил он, не сводя с меня глаз. Его взгляд говорил:

«Ты моя, и точка».

— А вы, красивая леди, не против потанцевать? — вдруг спросил Нино, протягивая мне руку.

Я обернулась к нему, почувствовав, как Доменико за спиной превращается в бомбу замедленного действия. Чудесно.

— Я только за, — ответила я, вкладывая свою ладонь в руку Нино. Но пальцы Доменико тут же сомкнулись на моём запястье, жёстко, почти до боли.

— Она не танцует, — отрезал он. Даже не сказал — прорычал, как зверь, метящий территорию.

— Брось, Доменико, в чём проблема? — Нино напрягся, его рука дёрнулась, но он не отпустил меня.

Я усмехнулась, глядя прямо в глаза

«брату»

. В темноте его зрачков плескалась такая ревность, что у меня внутри всё перевернулось от сладкого, запретного восторга.

— Он просто боится, что кто-то в меня влюбится, — промурлыкала я, проведя кончиком языка по верхней губе. — Не волнуйся, братишка, я разберусь сама. Ты всегда меня контролируешь… обожаю это.

Я подмигнула ему – медленно, дерзко, провокационно. Поставила стакан на стойку, взяла Нино за руку и пошла на танцплощадку, чувствуя спиной прожигающий взгляд Доменико. Я знала: он уже идёт за мной. И это только начало.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

18.2

— Она не танцует. — Даже не сказал – отрезал, как гильотиной. Доменико даже не взглянул в мою сторону. Просто поставил факт, как клеймо.

— Брось, Доменико, в чём проблема? — Нино дёрнулся, но пальцы на моей талии сжались крепче. Собственник хренов. Только не мой.

Я усмехнулась, медленно облизнула губу, глядя прямо в зрачки «

братцу

». В темноте его глаз плескалось такое, от чего у меня внутри всё сладко перевернулось. Ревность. Дикая, первобытная, готовая порвать любого, кто посмеет ко мне прикоснуться.

— Он просто боится, что кто-то в меня влюбится, — промурлыкала я, проведя языком по верхней губе слишком медленно, слишком грязно. — Не ссы, братишка. Я сама разберусь, с кем трахаться. Ты всегда меня контролируешь… обожаю это.

Я подмигнула ему – медленно, нагло, со вкусом. Поставила стакан на стойку и, схватив Нино за руку, потащила в самую гущу тел. Но перед тем как нырнуть в этот липкий, потный ад, я обернулась.

Доменико стоял у стойки. Сжимал бокал так, что, блядь, стекло должно было треснуть. Челюсть сведена до скрежета. В глазах – всё. Тьма. Голод. Бешенство. И желание, от которого у меня между ног пульсировало.

Я подарила ему самую невинную улыбку, на которую была способна – с привкусом цианида, – и, развернувшись, прижалась спиной к груди Нино, вплетаясь пальцами в его ладонь.

Сердце долбило где-то в горле. Доменико не подошёл. Пока.

Музыка вдарила по ушам – наотмашь, по вискам. Я прикрыла глаза, чувствуя, как руки этого придурка Нино ложатся мне на талию. Уверенно. Но без той хватки, к которой я, мать его, уже привыкла. Без той собственнической стали, когда пальцы въедаются в кожу, будто хотят оставить синяки.

Я качалась в такт. Растворялась в басах, в этом липком, прокуренном воздухе. Но кожей спины, затылком, каждой гребанной нервной клеткой я чувствовала его взгляд. Доменико. Он прожигал дыру между моих лопаток, и по позвоночнику бежали мурашки – сладкие, опасные, как лезвие по горлу.

Я открыла глаза. Сквозь мельтешение тел, сквозь цветные вспышки стробоскопа – увидела, как он медленно, слишком медленно ставит бокал на стойку. Не сводит с меня взгляда. Ни на миллиметр. А потом движется к танцполу. Без спешки. Хищник, который решил: охота кончена. Играть будет по его правилам.

Сердце пропустило удар. Вот оно, сука. Вот ради чего я сюда припёрлась.

Я отпустила руку Нино, развернулась к нему лицом, положила ладони ему на грудь. Он что-то лепетал, но я не слышала — только видела, как шевелятся его губы, и меня тошнило от этой покорности.

Я обернулась.

Доменико стоял в двух шагах.

И взял какую-то тощую шлюху за талию. Не ту, что крутилась возле него, – другую. Прямо при мне. Вжал её в себя, начал танцевать, глядя поверх её головы на меня. Пиздец. Он смотрел на меня, пока его руки лапали чужое тело.

— Ах ты ж тварь… — выплюнула я сквозь зубы. — Решил меня переиграть, ублюдок? Ладно... Ну ладно, мать твою.

Я рванула к Нино. Вцепилась в его шею, прижалась всем телом, почти тёрлась об него, чувствуя, как он отвечает – неуклюже, но с готовностью. Я заставляла себя двигаться грязно, откровенно, чтобы Доменико видел: я тоже умею играть. Что я не его вещь.

Но когда я подняла голову – сквозь мельтешение, сквозь пот и дым – Доменико вместе с этой сукой исчез.

Просто испарился. Оставил меня танцевать с каким-то придурком, пока сам увёл другую.

Переиграл. Снова.

Я замерла. Внутри всё взорвалось холодной, концентрированной злостью.

— Ах ты ж… – тихо, одними губами, но с такой яростью, что Нино дёрнулся. — Считай, что ты напросился, гнида.

— Я сейчас вернусь, — бросила я, уже высвобождаясь. — Нужно поправить макияж. Которого, естественно, нет.

— Брось, ты и без него прекрасна, — ляпнул он, хватая меня за запястье и дёргая обратно.

Я подняла на него взгляд – холодный, как сталь, остро отточенная и готовая к крови.

— Я сказала, мне нужно выйти.

— Танцуй, мы только начали, — он прижался ко мне всем корпусом, нагло, по-хозяйски, и я почувствовала его дыхание на своей шее – липкое, чужое, отвратительное.

Всё. Терпение лопнуло, брызнуло осколками. Я со всей силы наступила ему на ногу – так, что он взвыл и ослабил хватку, а я тут же толкнула его в грудь.

— Отвали, придурок, — рявкнула я, и в голосе звенела такая сталь, что он отшатнулся. Я метнулась прочь, даже не обернувшись. Он не стоил моего внимания. Он вообще никто.

Я бежала к веранде, почти вслепую, когда врезалась в какую-то девицу. Та пискнула, чудом удержав стакан с напитком, и возмущённо уставилась на меня.

— Ау, поосторожнее можно?!

— Извини, — выпалила я, хватая её за локоть. — Ты не видела Доменико?

— А зачем он тебе? — она прищурилась с превосходством, будто я просила у неё разрешения.

— Если я спрашиваю – значит, нужен. Видела или нет? — почти крикнула я, и мой голос резанул воздух.

Девушка растерялась. Сдулась, как проколотый шарик.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Он где-то с Сабиной, наверное, в комнате на втором этаже, — проблеяла она.

— С Сабиной? — моя челюсть сжалась до скрипа. — Это кто ещё?

— Его девушка, — пожала плечами та. — Они всегда вместе.

Его девушка. Они всегда вместе. Значит, вместе? Ладно. Я усмехнулась – так, что она попятилась, и, не сказав больше ни слова, рванула наверх. К этой сладкой парочке. Ну ничего. Сейчас я им устрою сладкую жизнь. Сахарную, с ядом.

Я взлетела по ступенькам, не замечая ничего вокруг. Коридор тянулся бесконечной чередой одинаковых дверей, и где-то за одной из них происходило то, от чего у меня внутри всё сворачивалось в ледяной клубок. Я шла и прислушивалась к глухим ударам собственного сердца, к собственному шёпоту:

— Боже, я как маньячка. Ну и нахер он мне сдался? Пошла бы и переспала с первым встречным – и вот мы квиты. Квиты. Квиты.

Но нет. Не могла. Потому что это был не просто мужик, который меня разозлил. Это был Доменико. И он был мой. Мой даже тогда, когда пытался доказать обратное. Мой. И точка.

Я толкнула первую дверь и… замерла.

Девочки! Сегодня для вас сразу две главы. ????

18.3

Картина, открывшаяся мне, выжгла сетчатку. Сабина – длинноногая брюнетка с идеальной укладкой, стерва с обложки – сидела верхом на Доменико, вцепившись пальцами в его футболку. Она двигалась медленно, со вкусом, как кошка, вылизывающая миску. Её платье смялось на талии, а его ладони до боли сжимали её бёдра, направляя ритм. Она запрокинула голову и тихо стонала, а он... он лежал с закрытыми глазами, и на его лице было такое выражение наслаждения, что у меня внутри всё перевернулось, рухнуло и сгорело.

Он. Мой. Доменико. С этой дрянью.

Дверь хлопнула о стену со звуком выстрела. Сабина вскрикнула, дёрнулась, попыталась прикрыться. Доменико распахнул глаза. В них мелькнула ярость, затем удивление, а потом – вызов.

Я почувствовала, как губы сами расплываются в улыбке. Нехорошей. Опасной. Такая улыбка обычно снится в кошмарах.

— Умница, «

братец

». — эти слова выплюнула я, смакуя каждую букву. Усмехнулась ему – кабель, чтоб ты подавился – и выбежала из комнаты, не желая больше видеть эту пару. Не потому, что больно. Нет. Потому что если я останусь, я не поручусь за то, что останусь в живых. Он. Она. Может, я.

Я быстро спустилась с лестницы, подлетела к барной стойке. Два стакана чего покрепче, без вопросов. Бармен, увидев мой взгляд, профессионально кивнул и тут же намешал мне что-то алгольное. Я опрокинула в себя сначала один стакан – обожгло горло, – потом второй, и в голове стало тихо, почти спокойно. Почти. Потому что в груди всё ещё пульсировало ровное, глухое «

он же мой

», и я уже знала: это не конец. Это только начало. И пусть он считает, что выиграл этот раунд.

Я так не считаю.

Без раздумий я залпом выпила первую стопку – даже не поморщилась. Вторую опрокинула следом, будто это была вода, а не обжигающий виски.

— Ещё, — бросила я, не глядя на бармена, и небрежно вытерла губы тыльной стороной ладони. Пусть думает что хочет. Пусть все думают что хотят.

Бармен молча поставил передо мной еще два стакана. Я осушила их за секунды, почти не чувствуя вкуса, и поднялась со стула. Ноги держали с трудом, внутри всё дрожало от горечи, но я не позволила себе раскиснуть. Я развернулась к лестнице – и увидела его.

Он спускался. Почти бежал. Злой, напряжённый, невыносимо красивый. Мой личный яд.

— Ах ты ж… — выдохнула я.

И в ту же секунду, не давая себе опомниться, схватила первого попавшегося парня. Рафаэль. Кажется, Рафаэль. Неважно. Я рванула его за ворот рубашки, притянула к себе и впилась в его губы – грубо, жадно, до боли. До звона в зубах. До привкуса крови, не поймёшь – его или моей.

Пусть смотрит. Пусть видит, как я сжигаю себя у него на глазах. Если он хочет тёмную игру – я устрою ему самую жестокую партию в его жизни.

Рафаэль опешил. Его руки дёрнулись, будто он собирался меня оттолкнуть, но в следующий миг он уже отвечал – профессионально, сбивчиво, целуя так, как целовал других. Мне не был нужен он. Мне нужен был «

он

».

Я видела его краем глаза. Доменико замер на последней ступени лестницы, и воздух вокруг него будто выморозило. В его взгляде не было ничего человеческого – только бешенство, ледяное презрение и то тёмное, голодное, что заставляло моё сердце биться где-то в горле.

— С ума сошла? — Рафаэль оторвался от моих губ, тяжело дыша, как побитый щенок. — Ты чего творишь?

Я усмехнулась, медленно, смакуя этот момент, и вытерла рот большим пальцем. За спиной послышались шаги. Тяжёлые. Уверенные. Я знала эту походку лучше, чем собственный пульс. Каждый шаг – как удар под дых.

— Развлекаюсь, — бросила я, не поворачивая головы. — Проблемы, придурок?

Меня грубо развернули за плечо. Я врезалась в твёрдую, злую грудь, вскинула голову – и утонула в его глазах. Чёрных, расширенных от ярости, с бешеной вспышкой в глубине. Он смотрел так, будто хотел придушить. И я знала: хочет. И я хотела – чтобы он это сделал.

— Ты вообще понимаешь, что творишь? — прорычал он, сжимая пальцы на моём плече до хруста. — Решила поиграть?

— А ты не решал, гандон? — я дёрнулась, пытаясь высвободиться, но его хватка была мёртвой. — Отвали. Ты мне никто, «

братец».

— Это не мой брат. — Я обвела взглядом толпу зевак, собравшихся вокруг, как шакалы на падаль. — Это мой бывший хозяин. Работорговец. В шестнадцать он украл мою девственность, а потом бросил, как надоевшую игрушку. Приказал служить. Послушно вилять хвостом. А теперь он хочет того же с вами. Бегите от него, люди. Он насильник, убийца и просто конченый ублюдок. Я ненавижу тебя, Романо.

Доменико стоял, не в силах вымолвить и слова. Его зрачки расширились, рот приоткрылся. Я несла полный бред – и мне было плевать. Я видела, как он закипает, как теряет контроль, как его лицо превращается в каменную маску.

Но я не унималась. Я выливала на него всю гниль, о которой молчала, – как он покупал меня, как пользовался, как ломал. Я говорила это всем, при всех, и наслаждалась каждым словом, каждой каплей его злости.

Пока его ладонь не врезалась мне в щеку. Голова дёрнулась, в ушах зазвенело – и впервые за вечер наступила тишина.

— Заткнись. — Его голос был хриплым, надломленным. Он схватил меня за запястье и потащил к выходу.

— Отпусти! — Я вырывалась, слёзы текли по горящим щекам, но я продолжала говорить, брызгая ядом. — Что, не нравится правда?! Не нравится, что твои шлюхи узнали, кто ты есть?!

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он молчал. Волок меня через весь зал, не обращая внимания на шепотки и взгляды. Я рычала, как дикая кошка, пока он не вышвырнул меня на улицу.

— Приди в себя, мать твою! — крикнул он, тряся меня за плечи так, что клацнули зубы.

— Я в себе! — заорала я в ответ, вытирая слёзы. — Это ты не в себе! Трахаешь каких-то шлюх у меня под носом, а потом делаешь вид, что мне не больно! Нахуй ты так делаешь?! Неужели ты меня не любишь?! Ответь мне, гандон!

Он смотрел на меня минуту. Долгую, тягучую минуту. А потом – просто устало выдохнул. Открыл дверь своего автомобиля и молча, без единого слова, зашвырнул меня на заднее сиденье, как ненужный мешок, обошел капот и сел за руль. Бросил своим дружкам короткое: «

Её накрыло»,

и нажал на газ. Мотор взревел – и мы умчались в ночь.

18.4

И вот тут началось самое интересное.

Я не была той, кто покорно молчит. Я вцепилась в спинку его сиденья, подалась вперёд и начала говорить. Нет, не говорить – плеваться ядом. Каждое моё слово было пропитано той самой дурной кровью, что текла во мне, и я цедила их сквозь зубы с наслаждением, целясь прямо в его чёртов затылок. Доменико. Мой личный дьявол. Я оскорбляла его, обвиняла, требовала остановить этот цирк, а он лишь сильнее сжимал пальцы на руле и молчал. Это бесило ещё больше. Я хотела выбить из него хоть какую-то реакцию – крик, удар, признание. Хоть что-нибудь, что докажет: ему не всё равно.

Но потом – провал. Тьма. Я даже не помню, когда меня вырубило. Просто в один момент я извергала пламя, а в следующий – уже спала, как проклятая, на заднем сиденье его машины. Остаток пути я проспала, и, кажется, это было единственное спасение от того, чтобы окончательно не взорвать эту ночь.

Очнулась я от солнца. Луч пробивался сквозь веки, настойчивый, как назойливый поклонник, и я лениво поморщилась, переворачиваясь на другой бок. Но солнце продолжало щекотать мне нервы, будто специально испытывая моё терпение, пока я с раздражённым стоном не распахнула глаза.

Комната Доменико. Залитая светом, до боли уютная – ничего общего с его мрачной душой. Светло, чисто, тепло. Как будто это не логово хищника, а чей-то тёплый дом. Ирония. Но вот беда: самого хозяина здесь не было.

Я протянула руку, провела ладонью по прохладной простыне на его половине кровати. Под пальцами – пустота. Ни тепла, ни запаха, ни следа его тела. Сердце предательски сжалось. Он не спал со мной. Он вообще, возможно, не ночевал здесь. Возможно, он был у неё. У той стервы, которую он имел на моих глазах.

«Это моя сестра. Сводная».

Зачем он так сказал? Почему? Вопрос бился в черепной коробке, как глупая птица, но ответа не было. Воспоминания нахлынули мутной волной – вчерашняя ночь кусками рассыпалась в памяти. Я танцевала с каким-то парнем. Нино, кажется. Потом искала Доменико, а нашла его в комнате – с этой сукой. Она прыгала на нём, как дешёвая шлюха, а он даже не оттолкнул её. А дальше – провал. Или я просто не хотела помнить.

Я попыталась сесть. Идиотка. Голова затрещала, как старый динамик, к горлу подкатил мерзкий ком тошноты, и я рухнула обратно на подушку, проклиная всё на свете и его особенно.

— Ах, как же паршиво... — простонала я, хватаясь за голову и зажмуриваясь.

Но даже с закрытыми глазами картинка вчерашнего вечера стояла передо мной – чёткая, как пощёчина. Я видела его руки на её талии. Видела его лицо, искажённое похотью или чем-то хуже. И от этого внутри всё переворачивалось, а в груди разрастался колючий, ядовитый ком.

— Хватит. Хватит! — рявкнула я в пустоту, не выдержав. — Он не достоин этого, Исабель. Не достоин.

Ярость обожгла горло. Как же я его ненавижу. Как же я его хочу. Он умеет влюблять в себя до дрожи, до потери рассудка – а потом одним движением заставляет ненавидеть себя до тошноты. Двуликий ублюдок. То ласкает, то душит. То в его глазах – весь мир, а то – пустота, в которой я лишь досадная помеха.

Я набрала в грудь побольше воздуха и, сжав зубы, резко встала. Не надо было так делать. Голова взорвалась болью, перед глазами заплясали тёмные пятна, а в груди вспыхнуло знакомое, запретное чувство.

Я его ненавижу. Но, кажется, именно это и называется – у нас любовью.

Пусть горит в аду. Вместе со мной.

Я не стала ждать, пока он соизволит явиться. Собрала остатки достоинства – жалкую горсть осколков – и всё-таки поднялась. С третьей попытки. Цепляясь за стену, как за последнюю соломинку. Босая, в этом дурацком платье, которое теперь липло к телу, как вторая кожа, пропитанная чужим перегаром и моим собственным унижением.

Мне нужно было в душ. Смыть с себя эту ночь, этот позор, его равнодушие.

Я толкнула дверь – и врезалась в стену из мышц и жара.

Доменико.

Полотенце сидело на его бёдрах низко, почти вызывающе. Влага блестела на ключицах, на груди, стекала дорожкой вниз по прессу, и я на секунду ослепла от этого зрелища. Мои пальцы сами впились в его плечи – чтобы не рухнуть, чтобы не рассыпаться окончательно. А он – он среагировал мгновенно. Рука обхватила мою талию, притянула к себе так резко, что я почувствовала жар его тела сквозь тонкую ткань.

Язык онемел. Воздух между нами стал густым, тяжёлым, как перед грозой.

Я смотрела в его карие глаза – тёмные, кипящие, опасные. Он – в мои. Я видела в них всё: ярость, презрение... и что-то ещё. Что-то голодное, что заставило моё сердце пропустить удар, а низ живота – сжаться в тугой узел.

А потом он оттолкнул меня.

Грубо. Резко. Так, что я ударилась спиной о дверной косяк и вскрикнула от боли.

— Проснулась, — процедил он, обходя меня, как будто я была мусором под его ногами. — Надеюсь, похмеляться не нужно? Или снова будешь позорить меня перед всем городом?

— Нет, — выдохнула я, глядя в пол. Мне было стыдно. Стыдно — перед ним, который видел меня в самом дне.

— Нет? — он остановился. Медленно повернулся. Усмехнулся – хищно, жестоко. — А чего так? Может, всё-таки накатишь? Глядишь, станешь посговорчивее. Или хоть помолчишь.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Почему ты кричишь на меня? — я нашла в себе силы поднять голову. Голос дрожал, но я сжала зубы.

— Почему я кричу? — он оказался рядом в одно мгновение. Я даже не заметила, как он преодолел расстояние. Его пальцы обвились вокруг моего запястья, сжали до хруста, дёрнули на себя – и я врезалась в его твёрдую грудь, чувствуя запах его мыла, его кожи, его злости. — А ты что, совсем тупая? Совсем не понимаешь, что натворила?

Он наклонился к моему лицу. Близко. Так близко, что я чувствовала его дыхание на своих губах. И, Боже, даже в этой ярости –,даже в этом аду – я хотела, чтобы он коснулся меня.

— Ты опозорила меня. Не перед кем-то. Не перед одним человеком. Ты сделала это на публике. Перед важными людьми. Людьми, с которыми я делаю дела. А ты... — он почти рычал, вдавливая каждое слово мне в кожу. — Ты опозорила меня.

— Значит, так тебе и надо, — выплюнула я, глядя ему прямо в глаза. Дерзость вспыхнула во мне диким пламенем, заглушая страх. — Сам виноват. Заслужил – и получил.

Его пальцы сжались сильнее. До боли. До синяков, которые останутся на мне завтра. И почему-то эта мысль – о его отметине на моей коже – заставила сердце биться быстрее.

— Ах ты тварь, — прошипел он. — Я тебя кормлю. Я тебя одеваю. Я терплю твои выходки. А ты вот так? Неблагодарная сучка. — Он дёрнул меня ещё ближе, так что наши лица оказались в сантиметре друг от друга. — Тогда слушай меня внимательно. Сейчас ты собираешь свои шмотки. И катишься на все четыре стороны. Чтобы я больше никогда тебя не видел.

Его голос сел до хрипа. Он сжимал мою кожу так, будто хотел оставить на ней свой след. И я знала – оставит.

— Вот как значит, — я усмехнулась, хотя внутри всё дрожало. — Наигрался – и выбросил. Ладно. Я уйду. Но запомни: моей вины там не было. Виноват ты. Ты и твоя гордыня.

— Убирайся, — он разжал пальцы, — пока я не сломал тебя.

Я пошатнулась, но устояла. Посмотрела на него в последний раз – на этого мужчину, который мог быть нежным, а сейчас стоял передо мной, как разъярённый бог, – и внутри у меня что-то треснуло. Но я не заплакала. Не перед ним.

Я развернулась и пошла к двери. Босая. В этом дурацком платье. С его запахом на коже и его хваткой на запястье.

Я ушла.

Но я знала: это не конец. Он ещё придёт за мной.

18.5

Я натянула кеды прямо на ходу, перед крыльцом, даже не замечая, как грубая ткань натирает пятки. Прочь. Просто прочь из этого проклятого места, от его ледяных глаз, что до сих пор впивались мне в спину, от запаха его одеколона, который будто прилип к коже. Без гроша в кармане, без ничего, кроме этой пустоты в груди и знания дороги. Теперь я хотя бы знала, куда идти. Оставалось лишь молиться, чтобы на пути не встретить тех подонков, которых я встретила недавно.

Обида душила. Она поднималась откуда-то из живота горячей волной, сжимала горло, застилала глаза липкой пеленой. Хотелось упасть прямо на асфальт, зажать ладонями уши и заорать на весь город. Вырвать из груди эту тупую, ноющую боль, разодрать её в клочья, смешать с грязью и забыть. Но я не позволила себе даже всхлипа. Не для него. Ни одна слеза, ни одна дрожь в голосе не станут его трофеем. Он сделал меня виноватой, за что? За то что сам виноват. Я скорее сломаю себе рёбра, чем покажу ему, как сильно он меня ранил.

Я шла сквозь серый утренний туман, проклиная каждую клеточку Доменико. Его имя стучало в висках, как похоронный колокол. Почему? Почему он взял меня так высоко, чтобы потом швырнуть на самое дно? Почему его обещания пахли мёдом, а руки оказались цепью? Я задавала этот вопрос снова и снова, но тишина лишь смеялась в ответ. Ну и плевать. Плевать на него, на его деньги, на его власть надо мной.

Час. Два. Ноги подкашивались, тело превратилось в одну сплошную занозу, но я шла, пока передо мной не выросло белое здание больницы. Той самой, где лежала мама, ради которой я была готова терпеть даже Доменико. Внутри всё сжалось, когда я толкнула стеклянную дверь. Запах хлорки и лекарств ударил в нос, заставил на секунду зажмуриться. Я механически натянула на ноги бахилы, запахнула больничный халат и поднялась на этаж.

Коридор казался бесконечным. Каждый шаг отдавался эхом в голове, но когда я перешагнула порог палаты – мир сузился до одного человека. Мама сидела на кровати, прислонившись спиной к подушкам, и читала какието книги. Она выглядела такой хрупкой, такой маленькой в этой огромной белой рубашке, и у меня внутри что-то болезненно ёкнуло.

— Привет, мам, — голос предательски дрогнул, но я выдавила улыбку, подошла, приобняла её за худые плечи и поцеловала в лоб. — Что читаешь?

— Ой, доченька моя! — мама ладонями обхватила моё лицо, вглядываясь так, будто хотела прочитать каждую мою мысль. — Да, это про путешествия, скучно так сидеть. Ты вообще как, милая?

— Я нормально, — соврала я, наклонив голову, чтобы она не увидела в моих глазах ту бездну, в которую я смотрела всю дорогу. — А ты? — я скользнула взглядом по её лицу, по рукам, по плечам и с изумлением заметила, что она действительно изменилась. Щёки порозовели, взгляд стал ясным, дыхание – ровным. Операция, которую оплатил Доменико, сделала чудо. Если бы не он… Я сглотнула комок горькой благодарности. Если бы не он – я бы, возможно, уже стояла над свежей могилой. Но если бы не он – я бы не чувствовала сейчас, как меня пожирает эта непрошенная зависимость от человека, которого я одновременно ненавидела и… нет. Нет. Не смей.

— Чего задумалась? — мама отлажила книгу, и коснулась моей щеки, и я вздрогнула так, словно она ударила меня. — Видишь, я иду на поправку. Врач сказал, что скоро выпишет меня, — она опустила глаза, и в её голосе появилась та самая виноватая нота, от которой у меня каждый раз сжимается всё внутри. — Но если честно, я попросилась остаться ещё на недельку. Не хочу возвращаться домой, к твоему отцу.

К отцу. К человеку, который превратил нашу жизнь в кошмар, который едва не убил маму. Я сжала её руку сильнее, чем нужно, но она не поморщилась.

— Ты не вернёшься, — пообещала я, глядя ей прямо в глаза. — Я не позволю тебе туда вернуться. Никогда.

Мне показалось, что в этот момент я пообещала не только ей. Я пообещала себе. Той маленькой девочке, которая годами смотрела, как отец превращает мать в пустое место. Той, что продали как скот, за долги или ненависть... Той, что теперь была готова рвать зубы за единственного человека, который у меня остался.

— Кстати, ты кушала? — я перевела дыхание, загоняя поднимающийся крик обратно в лёгкие.

— Нет ещё. Но врач сказал, что можно.

— Отлично, — я уже была на ногах. — Я сейчас сгоняю в столовую, куплю нам что-нибудь. Я быстро.

Я поцеловала её ещё раз – почувствовав солёное тепло её щеки – и выбежала из палаты, не дожидаясь ответа. В коридоре я остановилась, опёрлась о холодную стену и зажмурилась. Ком в горле душил. Всё внутри дрожало, как натянутая струна.

Я сделала глубокий вдох. Раз. Два. Три. Потом расправила плечи и направилась в столовую. Сегодня я просто куплю маме еды, посижу с ней, посмотрю, как она ест, и притворюсь, что всё в порядке. Может быть, когда-нибудь это притворство станет правдой. Может быть, когда-нибудь я перестану чувствовать страх. Но не сегодня.

Сегодня я буду держаться за мамино тепло, пока оно не выжжет во мне остатки страха. А завтра – посмотрим.

В столовой пахло разогретым обедом и хлоркой –тошнотворный коктейль, который въедался в лёгкие, как чужая беда. Я замерла у раздачи, изучая серое пюре, котлеты в подливке и компот в гранёных стаканах. Внезапно осознала: я не помню, когда ела в последний раз. Но голода не было. Был только вязкий, тянущий изнутри страх – холодный, липкий, как та самая хлорка. Хотелось лишь одного: вернуться к ней. К маме. Пока ещё можно.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я выбрала то, что она любила когда-то, когда я бы была дома: сырники со сметаной, бульон, мягкий хлеб. Всё, что можно есть без усилий. После операции у неё, наверное, болит горло. Я не знала. Я вообще слишком мало знала о ней за последние месяцы – а всему виной отец. И Доменико. Особенно Доменико.

Кассирша пробила заказ. Еда здесь была бесплатной, а вот «

закуски

» – уже за деньги. Денег у меня не было, поэтому я взяла лишь обед. Потом потянулась за второй порцией – для себя, чтобы она не догадалась, но кассирша, скривив губы, покачала головой. Одна порция на человека. Я схватила поднос, не глядя на неё, и почти бегом пошла в палату.

Мама лежала прекрыв глаза, когда я вошла. Но я всё равно поставила еду на тумбочку и тихо сказала:

— Ма, кушай, пока горячее.

Она вздрогнула, приподнялась на локтях, села. Взяла ложку, начала хлебать супчик, закусывая хлебом. Я смотрела на её руки – тонкие, в синих прожилках вен. Эти руки когда-то держали меня за руку, когда я боялась темноты. Теперь темнота была у меня внутри.

— Ты сама хоть кушала? — спросила она, подняв на меня глаза.

— Конечно. Обо мне не волнуйся, я сыта.

Я улыбнулась. Ложь далась легко – как и всё, чему меня научил Доменико.

— Не сомневаюсь, дочь. А где твой этот, как его?... А точно Доменико? — вдруг спросила она.

Внутри всё сжалось. Я замешкалась. Правду говорить нельзя. Но можно красиво солгать – для её безопасности.

— Он на работе, ма. Сказал: «

Езжай к маме, проведи с ней время, я тебя заберу как освабажусь»,

— ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Какой хороший парень. — Она улыбнулась, но в глазах мелькнула тень. — Он ведь старше тебя, да, дорогая?

— Да. Ему тридцать.

Ещё одна ложь. На самом деле ему тридцать два. Но мама не должна знать, что я сплю с мужчиной, который мог бы быть моим старшим братом. Или отцом. Или тем, кого она когда-то боялась.

— Ого. И что, он так и не был женат всё это время?

Я замерла. Об этом я как-то не думала. Помню только, как он говорил, что никого не любил.

«Никого»,

– и я больше нечего не спршивала. Только о том, что тепло его рук – единственное, что не даёт мне развалиться на части.

— Нет, мам, — выдохнула я, – у него просто не было времени жениться. И вообще, он любит только меня.

Я ответила, сама не зная, правда это или нет.

Но от этой лжи по коже пробежал холодок – тот самый, что появляется, когда Доменико смотрит на меня в темноте. Его харизма была ядовитой: она согревала и душила одновременно. И я уже не понимала, это любовь или зависимость. Может, для него это одно и то же.

Мама кивнула и отвернулась к окну. А я осталась стоять, зажав в кулаке край халата, и чувствовала, как внутри разрастается пустота – и тоска по человеку, который, некогда не станет моим. Но я уже не могла без него дышать и это меня пугало...

19.1

Мама улыбнулась – той же улыбкой, которой улыбалась, когда я в детстве приносила ей полевые цветы. Потом вдруг нахмурилась:

— Дочь, а что у тебя с телефоном? Ты знаешь, что Аврора тебе звонит уже неделю и никак не может дозвониться?

Я моргнула, не веря своим ушам. Аврора. Это имя ударило под дых, как будто кто-то выбил воздух из лёгких. Я не слышала его уже несколько месяцев – с того дня, как исчезла.

— Аврора? Она мне звонит? — спросила я, и удивление вышло слишком честным.

— Ты чего так удивилась, будто не знаешь, о ком речь. Да твоя Аврора звонила мне, даже вчера звонила. Всё спрашивала про тебя. Я сказала, что у тебя телефон сломался, вот и не может с тобой связаться.

— Да, телефон и вправду сломался. — Я почувствовала, как слова вязнут в горле. — А где твой? Давай я ей позвоню.

Мама покачала головой, улыбнулась и достала телефон из-под подушки. Из-под подушки. Как будто это не телефон, а оружие. Или как будто она боялась, что его заберут.

— На, держи, милая. — Она протянула мне тёплый пластик.

Я взяла телефон, улыбнулась ей и открыла входящие. Один из номеров был Авроры. Абонент

«Аврора»

. Боже, как я скучала по этой занозе, прошипела я внутри себя и тут же нажала на вызов.

— Мам, я пойду поговорю с ней в коридоре чтобы тебе не мешать, хорошо? — спросила я тихим голосом.

— Конечно дочь, иди поговори, — ответила она улыбнувшис мне. И я вышла из палаты тихо прекрыв дверь за собой.

Длинные гудки пульсировали в ухе, как сердцебиение. Я боялась, что она не ответит. Боялась, что ответит. Что я скажу? Что я вообще могу ей сказать?

«Аврора»

— Алло... — протянула Рора.

Этот голос был родным до дрожи. Я сделала незнакомый тон, чтобы она не узнала меня сразу. Чтобы разыграть эту бестию. Или чтобы проверить, что она это она, а не кто-то другой. Ещё один урок Доменико: доверять нельзя никому. Даже тем, кого любишь.

«Исабель»

— Алло, это Аврора? — спросила я.

«Аврора»

— Нет, это её голос. А кто спрашивает? — отозвалась Рорра, и в голосе её, как всегда, плескалось что-то пьяное, почти безумное.

«Исабель»

— Ааа, голос… Тогда ладно. Передайте Авроре, что ей звонит Исабель.

Я уже хотела бросить трубку, но мы обе расхохотались – растворились в динамике, как два призрака.

«Аврора»

— О, Исабель Альва, пропащая душа, соизволила позвонить. Где-то от этого тысяча волков сдохнет… — прошелестела она, захлёбываясь смехом.

«Исабель»

— Ахахах… Походу, уже того… — ответила я, давясь смехом.

«Аврора»

— Ладно, подруга, рассказывай: куда пропала? — спросила Аврора.

«Исабель»

— Да ты не поверишь. Расскажу всё при встрече. Это не телефонный разговор, — выдохнула я.

«Аврора»

— Ооо, ясно-ясно, — протянула та.

«Исабель»

— Ну ты, расскажи как дела? Как магазин? Как Тео? Что у тебя вообще нового? — спросила я, глядя в окно, за которым стекал липкий вечерний дождь.

«Аврора»

— Да нечего… Всё чики-пики. Магаз стоит. Тео рядом… пока что, — ответила она, растягивая последние слова, будто жвачку.

«Исабель»

— В смысле

«пока что»

? Вы что, расстаётесь? — удивилась я.

«Аврора»

— Ой, ну типа не знаю. Как ты сама сказала – не телефонный разговор. Всё при встрече, — бросила она.

«Исабель»

— Блять, ты меня интригуешь. Говори не медля, что у вас случилось? — почти прокричала я.

«Аврора»

— Вот придёшь завтра на мой день рождения — тут и поговорим, — ответила она.

«Исабель»

— День рождения? Ах ты ж сучка! Вот так значит, приглашаешь меня, — ответила я с дерзостью и невинностью одновременно.

«Аврора»

— Ну да. Я тебя жду, рыжоня. Не придёшь – считай, у тебя нет подруги. Всё. Я обижусь и больше даже не заговорю с тобой, — отчеканила она.

«Исабель»

— Да тише ты, занудела, как старая бабка. Тебе всего двадцать – не читай мне нотации… — ответила я.

«Аврора»

— Иди ты, малявка. — усмехнулась она. — Серьёзно, Бель, я жду только тебя. Приходи, пожалуйста.

«Исабель»

— Приду, дорогая, приду. Жди… — ответила я.

«Аврора»

— Ну всё, давай. Я тебя жду, зай. До завтра, — сказала она.

«Исабель»

— Давай, кот. До встречи, — ответила я.

Телефон ещё хранил тепло её дыхания. На душе разлилось что-то тёплое, почти забытое – чувство, что ты кому-то нужна. Что о тебе думают, тебя ждут. Редкий дар в моей жизни. Я улыбнулась, но улыбка померкла, стоило вспомнить её слова о Матэо. Неужели они правда расстаються? Они были идеальной парой – той, глядя на которую, веришь, что любовь существует.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

И тут же, как проклятие, перед глазами встал он.

*Доменико.*

Тёплая волна прошла по позвоночнику – предательская, липкая, как мёд, в который подмешали яд. «Эй. Прекрати. Прекрати думать о нем. Ты свободна. Теперь ты свободна.» Я приказала себе не думать об этом уроде. Но приказ вышел дрожащим, как осиновый лист.

Я сжала телефон до хруста и направилась обратно в палату. Мама сидела на кровати, склонившись над кроссвордом, и в свете больничной лампы выглядела такой хрупкой, такой спасённой, что у меня сжалось горло.

— Ну что, поговорили? — она подняла голову, в глазах — тепло и любопытство.

— Ага. Она пригласила меня на день рождения. Сказала, если не приду — обидится.

— Так и иди. Вы же подруги. И Доменико бери с собой, познакомишь их.

Я улыбнулась так, чтобы мама не заметила, как дрогнули уголки губ.

— Да, так и сделаю.

*Нет. Никого я с собой не возьму. Если я вообще пойду – то одна.

*

— А ты что там делаешь? — я подошла ближе и села рядом.

— Кроссворд разгадываю. Медсестра принесла, чтобы я не скучала.

— Что? — я насторожилась. — Медсестра?

— Да, милая такая девочка. Сказала, что я должна отдыхать и не грустить.

Я замерла. Что-то здесь было не так. В этой больнице никто просто так не раздаёт кроссворды и не сюсюкает с пациентами. Слишком уж заботливо. Слишком...

— Классно, — протянула я, а сама уже просчитывала варианты.

— Да, тут очень хороший медперсонал. Все так уважительно ко мне относятся, проверяют каждые полчаса.

— Вот как. Это хорошо, — ответила я, а в голове крутилось: *

неужели отец? Или... нет, отец бы не стал. Отец давно вычеркнул нас из своей жизни.

*

— Мам, а отец звонил? Или, может, приходил? — спросила я осторожно, боясь разбудить старую рану.

— Нет. От твоего отца – ни духу ни слуху. И я не хочу его ни видеть, ни слышать. Как только выпишут – найду хотя бы общежитие. Не хочу возвращаться к этому подонку.

В её голосе – сталь. Боже, как я люблю её за эту сталь. Она перестала бояться и это радует меня.

Но если не отец, тогда кто?

*Доменико? Нет. Этого не может быть. Или может? Внутри всё сжалось в тугой узел. Я узнаю

*

Весь остаток дня мы проговорили с мамой. Обо всём. О моём детстве, о том, как отец буянил, как разбивал посуду и её надежды. О том, как он продал меня Доменико – будто я была не дочерью, а вещью, разменной монетой в его грязной игре. И чем дольше мы говорили, тем глубже во мне просыпалось что-то новое. Не просто страх. Не просто злость. А решимость. Твёрдая, как спрятанное в рукаве лезвие. Я больше не хочу быть жертвой.

Но наш разговор оборвал стук в дверь. Короткий. Требовательный. Так не стучат друзья и соседи.

А потом дверь распахнулась, и в проём шагнул он.

19.2

Я подняла глаза и замерла. В дверях стоял Доменико – чёрные спортивные штаны, мешковатое худи оверсайз, из-под которого выглядывала белая футболка. Его карие глаза медленно скользнули по мне снизу вверх, и от этого взгляда по коже пробежали мурашки.

— Здравствуйте, миссис Альва. Как ваше самочувствие? — спросил он, и его низкий, хриплый голос прозвучал неожиданно мягко, совсем не так, как сегодня утром.

— Здравствуй, сынок, — мама посмотрела на него с тёплой, искренней улыбкой. — Всё хорошо. А ты как?

— Рад, что вы поправляетесь. Вы принимаете лекарства, которые прописал доктор? — в его тоне слышалась непривычная забота.

— Да, да, всё принимаю, — кивнула мама и вдруг виновато опустила глаза. — Сынок, я снова хочу попросить у тебя прощения. Я была неправа. И спасибо тебе огромное за деньги на операцию. Спасибо.

— Нет-нет, не стоит, — он мягко покачал головой. — Мне не за что на вас обижаться. Ваши слова были правдой, а на правду не обижаются. Что касается благодарности… любой на моём месте поступил бы так же. Вы главное – выздоравливайте скорее.

Он говорил это спокойно, но в конце фразы его взгляд вдруг резко переметнулся на меня. Я стояла, как громом поражённая. Ну что за человек? Сначала грубит, потом говорит ласково, как ангел. А теперь смотрит так, будто я одна во всём мире ему мешаю.

— Домой поедем, — сказал он, и его тон в одно мгновение стал прежним – холодным, жёстким, как сталь.

— Не поеду. Я останусь с мамой. Поезжай один, я потом вернусь, — упёрлась я.

— Дочь, ты что, не слышала, что сказал Доменико? — мама строго посмотрела на меня. — Собирайся и иди домой. Нечего со мной сидеть, я не маленький ребёнок, которому нужно внимание. Иди.

— Мам! — я возмущённо скрестила руки на груди. — Я вообще-то твоя дочь, а не он твой сын! Ты должна быть на моей стороне!

— Глупенькая моя… — мамин голос стал ласковым. — Конечно, ты моя доченька. Но послушай маму – иди с парнем домой, не волнуйся обо мне.

— Давай, рыжая, — усмехнулся Доменико и подмигнул маме. — Слушай, что старшие говорят, умнее будешь.

Ах вы… сговорились! Банда против меня.

— Ладно, мамуль, — я подошла к кровати и взяла её за руку. — Я поеду. Но обещаю скоро вернуться, и мы снова будем вместе. Ты главное кушай, пей лекарства и ни о чём не думай.

— Конечно, доченька, — она поцеловала меня в щёку. — Всё будет хорошо.

— Люблю тебя, мамочка, — я чмокнула её в ответ.

— До свидания, миссис Альва. Поправляйтесь, — Доменико открыл передо мной дверь, пропуская вперёд. На прощание я обернулась и послала маме воздушный поцелуй, а затем вышла в коридор. Он двинулся следом.

— Зачем ты пришёл за мной? — спросила я, не оборачиваясь.

Он молчал. Шёл рядом, будто меня вообще не существовало. Это бесило ещё сильнее.

— Я спрашиваю, зачем ты пришёл за мной? — я остановилась и повысила голос.

— Не ори как сумасшедшая, — он тоже остановился и достал пачку сигарет с зажигалкой. — Или тебя примут за буйную и увезут в психушку.

— Я не уйду, пока не ответишь, — упёрлась я.

Доменико тяжело вздохнул, сунул сигареты обратно в карман и медленно повернулся ко мне. В его глазах мелькнуло что-то тёмное, опасное.

— Лиса, не заставляй меня тащить тебя на себе, — процедил он.

— Я тебя не боюсь. Делай что хочешь, но я не уйду, пока не услышу ответ.

Он снова вздохнул – уже громче, раздражённо. А затем направился ко мне. Внутри всё сжалось, сердце пропустило удар, и я попятилась – но не успела сделать и шага, как он схватил меня за запястье, рывком притянул к себе и легко поднял на руки, прижимая к груди.

— Довольна, лиса? — его голос прозвучал прямо у моего уха, обжигая дыханием шею.

— Отпусти меня сейчас же! — я забилась, пытаясь вырваться, но он только крепче прижал меня к себе, почти вплатную. — Слышишь, отпусти!

— Прекрати дёргаться, — его руки сжались вокруг меня ещё сильнее, и я почувствовала жар его тела через тонкую ткань худи. — Или уронишь нас обоих.

Я замерла на мгновение, а потом, сдаваясь, обвила руками его шею, чтобы не упасть, и прижалась головой к его груди. Под моей щекой медленно и ровно билось его сердце. От него пахло табаком, кожицей цитруса и чем-то ещё – пряным, мужским, до дрожи пьянящим.

Доменико шёл уверенно, будто я ничего не вешу, – пушинка в его сильных руках. Я украдкой смотрела на него снизу вверх: чёткая линия скул, аккуратная борода, выпирающий кадык, который дразняще двигался при каждом глотке. И такая сила в этих руках… Казалось, я попала в плен к супергерою – тёмному, опасному, но почему-то отчаянно притягательному.

Я чувствовала, как от его близости по телу разливается странный жар. Между нами висела та самая невидимая нить, что сегодня утром заставляла меня ненавидеть его, а сейчас – молчать и слушать, как гулко стучит его сердце, как дышит его грудь.

— Доменико… — прошептала я, почти касаясь губами его шеи. — Зачем ты всё-таки пришёл?

Он коротко взглянул на меня – и в этом взгляде вдруг мелькнуло что-то совсем иное, не злость. Что-то тёплое, почти нежное. Но он тут же отвернулся и сухо бросил:

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Потому что ты моя проблема, Лиса. И я привык решать свои проблемы сам.

Я молчала, спрятав лицо у его груди, боясь, что он увидит, как горят мои щёки. Внутри билось странное чувство: я злилась, не понимала, хотела вырваться – и в то же время хотела остаться в этих руках навсегда.

Дорогие девочки, я ненадолго пропадала по личным причинам, но уже вернулась. График выхода глав остаётся прежним, а сегодня вас ждёт особенный бонус – двойная прода! Благодарю вас за внимание, активность и любовь к истории .❤️????

19.3

Он спустился по лестнице, толкнул дверь плечом, даже не остановившись. Прохладный вечерний воздух ударил в лицо – и только за порогом больницы он поставил меня на ноги.

— Поехали. — Бросил он и зашагал к машине.

Я шла следом, переводя дух. Чёрт. Как же с ним сложно. Я не понимаю его. Не понимаю, что между нами. Но так хочу понять. И сегодня я узнаю.

Я подошла к машине. Он уже сидел за рулём, открыл дверь и кивнул мне – садись. Я послушно скользнула на пассажирское сиденье. Рядом с ним. Слишком близко. Машина тут же наполнилась его запахом, его напряжением, его властью.

Он завёл мотор. Резко, с рычанием. Нажал на газ, выкручивая руль, вылетая с парковки, будто за нами гнались.

— Куда мы едем? — спросила я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— Домой. — Ответил он коротко.

Тишина. Только мотор и его тяжёлая энергия. Я сжала пальцы.

— Меня пригласили завтра на день рождения, — сказала я, глядя на его профиль.

— Кто? — спросил он, не сводя глаз с дороги.

— Моя подруга Аврора.

— Ты никуда не пойдёшь. — отрезал он. Даже не взглянул на меня. Это прозвучало как приговор.

— Почему?

— Ты наказана.

— Ты серьёзно? — я раздражённо фыркнула.

— Я всегда серьёзен.

— Я всё равно пойду. Ты меня не остановишь.

Я отвернулась к окну, чувствуя, как в груди кипит злость и странное возбуждение. Пусть думает, что победил. Пусть.

— Посмотрим, — усмехнулся он, резко сворачивая налево, на главную дорогу.

Я смотрела в окно на чужое счастье. Люди там были красивее меня. Счастливее. Они смеялись, обнимались, жили. У них не было ничего общего со мной. Их не продали. У них не больна мать. И не было парня, который то ли любит, то ли ненавидит. От этой мысли внутри всё переворачивалось.

Мы проехали мимо пары, целующейся под фонарём. Они ели розовую сахарную вату и смотрели друг на друга так, будто мир принадлежал только им. Мы оба это видели – я и Доменико. И оба молчали.

Весь остаток пути мы ехали в тишине. У каждого были свои мысли. И мы оба утонули в них.

Когда перед нами появились кованые ворота, сердце забилось с бешеной скоростью. Ворота медленно открылись, словно приглашая меня в клетку. Доменико въехал внутрь, припарковался возле гаража и вышел из машины. Я – следом.

— Красивый... но чужой. — тихо сказала я, разглядывая трёхэтажный особняк, который стал моим.

Он уже стоял на крыльце – тёмный силуэт на фоне тёплого вечернего света. Ни слова, ни взгляда в мою сторону. Ну и пожалуйста.

Внутри я скинула кеды и рванула на кухню. Голод – зверь, он сильнее любых реверансов. Я даже руки не помыла – аристократия отдыхает. Доменико как приклеенный завис в гостиной с телефоном.

На кухне было пусто. Совсем. Холодильник сиял девственной чистотой, будто его только что простерилизовали.

— Романо! — вылетела я в гостиную. — У нас в холодильнике мышь повесилась. С голодухи.

Он поднял на меня глаза, покрутил пальцем у виска: мол, совсем сдурела? Оригинально. Русских фразочек он явно не знает. А вот я знала – благодаря русским блогеров.

— Доменико, я тебе этот палец сейчас... — пообещала я, но под его взглядом осеклась. Он смотрел не на меня, а на это платье, в котором я до сих пор хожу. Медленно. Голодно. Так, что под кожей начало покалывать.

— Что сделаешь? — его голос стал ниже.

— Откушу, — выплюнула я, но уже не так уверенно. — Где еда? Давай закажем что-нибудь. Я умру. Прямо здесь. На этом полу.

— Терпи, — отрезал он и снова уткнулся в телефон.

Так дело не пойдёт. Я на цыпочках подкралась к дивану – и выхватила телефон у него из рук.

— Так-так-так, — пропела я, отбегая. — И с кем это мы так трепетно переписываемся?

— Лиса. Отдай телефон. Не делай себе хуже, — голос стал ледяным, он поднялся с дивана.

— О-о-о, как мы взволновались! — я хохотала, пятясь к лестнице. — Сейчас узнаю, кому ты там любовные признания строчишь!

— Лиса, стой! — рыкнул он мне вслед.

— Ага, сейчас! — крикнула я, взлетая по ступенькам.

Мне, честно говоря, было плевать, с кем он там общается. Я просто хотела заказать еды, а он не дал. Но раз он так засуетился – значит, есть что скрывать. Обидно, конечно. Но пофиг. Наверное.

— Лиса. Отдай телефон. — Он настиг меня у двери спальни.

Я развернулась, прижавшись спиной к двери, и поднесла трубку к глазам, делая вид, что читаю.

— О, Мила? Что за Мила?

«Я люблю тебя...»

— затянула я, глядя на него с прищуром. На самом деле там была общая переписка с Лукой и Итаном, но он-то об этом не знал. — Так вот кому ты в любви признаёшься!

— Ты... — он оказался рядом мгновенно. Одним движением выбил телефон из моей руки, другой ладонью упёрся в дверь рядом с моей головой. Я оказалась в ловушке. Его грудь опаляла жаром, глаза – тёмные, опасные, с бешенством – смотрели в мои. Наклонился так близко, что я услышала, как скрипнули его зубы.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Доигралась, рыжая? — прохрипел он, и его пальцы сжали мой подбородок, заставляя смотреть в глаза. — Читать чужие телефоны – плохая привычка. Наказуемая.

Я вызывающе улыбнулась, хотя сердце колотилось как бешеное:

— И что ты мне сделаешь? Укусишь?

Его взгляд упал на мои губы. Задержался. Потемнел.

— Сначала покормлю. А потом решу, — сказал он низко, и в этом обещании было столько всего, что у меня перехватило дыхание.

Он отпустил меня и, подняв телефон, отошёл к лестнице. Остановился, не оборачиваясь:

— Пиццу будешь?

— С ананасами! — крикнула я ему в спину.

— Без ананасов, — отрезал он.

— Тогда я снова украду твой телефон, — предупредила я.

Он повернул голову, и в полумраке блеснули его глаза – хищник, который уже решил, что поймал добычу.

— Попробуй.

19.4

Когда он ушёл вниз, я выдохнула – и только тогда поняла, что всё это время почти не дышала. Сердце долбило где-то в горле, тяжёлыми, неровными ударами. Я прижалась спиной к двери и зажмурилась, пытаясь унять дрожь, которая разбегалась по коже мурашками.

«Сначала покормлю. А потом решу».

Что значит «

решу»

? Решит, что со мной делать? Как наказать? Или снова отругать, как провинившуюся девочку? Или… нет. Не додумывать. Лучше злиться. Злость – привычная территория. Страх – нет.

Я спустилась на кухню через пять минут, умывшись, переодевшись в обычные штаны и футболку, собрав волосы в небрежный хвост. Доменико стоял у столешницы, разбирая коробки с едой. Я ожидала фуа-гру, ризотто или что-то такое же изысканное, но на столе красовались две пиццы.

Одна – с ананасами. Вторая – без.

Я замерла в дверях, и сердце снова дёрнулось.

— Ты… заказал две? — голос прозвучал глухо, почти удивлённо.

Он даже не повернулся. Только плечи чуть напряглись, когда он открыл крышку.

— Чтобы ты не украла мой телефон снова, — ответил он, и в голосе проскользнула тень насмешки.

Внутри что-то предательски ёкнуло. Я подавила глупую улыбку и уселась на барный стул, подтянув под себя ноги. Слишком быстро, слишком резко – чтобы он не заметил, как дрожат руки.

— Спасибо, — буркнула я и впилась зубами в кусок пиццы, обжигаясь расплавленным сыром.

Он ел молча, не глядя на меня, но я чувствовала его внимание каждой клеткой. Так собака чувствует, что за ней наблюдает волк, даже когда тот лежит неподвижно и делает вид, что дремлет. Вкус еды почти не ощущался – всё внимание уходило на то, чтобы не смотреть на его руки, сжимающие бокал, на линию челюсти, на то, как свет играет в тёмных волосах. На то, как он двигается – плавно, по-хозяйски, будто вся кухня принадлежит ему.

— Ну так что, завтра я пойду на день рождения, — сказала я, прожевав и стараясь говорить небрежно.

Он поднял бровь, опустошая бокал.

— Нет. Я же сказала уже.

— Ну пойдём со мной, — я постаралась вложить в голос максимум беззаботности.

— Нет. Ни ты, ни я, — обрезал он.

— Почему? — я толкнула тарелку вперёд, чувствуя, как в груди разрастается глухое раздражение.

— Ты наказана. Ты больше никуда не пойдёшь, — отрезал он, ставя бокал на столешницу с таким стуком, будто ставил точку.

— И как мне снять это наказание? — я подалась вперёд, и футболка скользнула по ключице.

— Никак. Ты никуда не пойдёшь. — Он повернулся, и его тёмный взгляд на миг остановился на моём лице – тяжёлый, непроницаемый, как ночь.

А потом он ушёл.

В дверях он задержался на секунду, и я могла поклясться, что видела, как дрогнули его пальцы на косяке. Но он не обернулся.

Я взбесилась. Бросила всё, спрыгнула со стула и метнулась в свою комнату, ощущая, как по венам разгоняется горячая, пьянящая злость.

«Не пойду? Ну щас я тебе устрою».

Я достала то самое бельё, которое он мне купил. То самое, откровенное, с дырками для сосков. Но я не одела бюстгальтер, потому что платье с вырезом и будет некрасиво. А вот трусики с бусами, перекатывающимися при каждом движении, я нацепила на себя. Затем вытащила красное платье – с вырезом до самого пупка и разрезом, взбирающимся по бедру, безжалостно открывающим ногу.

Я распустила рыжие волосы, и они волной упали на плечи. Макияж – вызывающий: стрелки, взлетающие к вискам, и красная помада, как спелая вишня. Губы стали сочными, почти болезненно-чувственными. Я посмотрела на себя в зеркало – и улыбнулась той улыбкой, от которой у мужчин срывает крышу.

Выйдя в коридор, я спустилась в гостиную, подошла к колонкам и врубила музыку на всю громкость. Мне было плевать, что там поёт, – главное, чтобы он вышел ко мне.

Доменико нигде не было. Может, ушёл, может, затаился где-то в доме. Плевать.

Я начала танцевать. Сначала для себя. Басы ударили в грудь, отдались в пол, заставили стены дрожать. Я закрыла глаза и позволила музыке проникнуть в каждую клетку. Волосы хлестали по плечам, бёдра двигались в такт – медленно, томно, как будто я знала, что за мной наблюдают. Я провела ладонями по талии, по бёдрам, чувствуя, как тонкая ткань платья скользит по разгорячённой коже. Бусы на трусиках перекатывались с каждым движением, напоминая, какая я сейчас откровенная, какая желанная – и как мне хочется, чтобы он это увидел.

Я двинулась на кухню, не прекращая танца. Взяла бокал, плеснула на дно виски – или что-то там ещё. Сделала глоток. Обжигающе, сладко, пьяно. Меня расслабило, и тело само потянулось к музыке – плавно, чувственно, без стеснения. Я облизнула губы, оставляя на стекле след помады.

И тут я почувствовала его взгляд.

Тяжёлый, тёмный, как грозовое небо. Я медленно повернулась. В дверях гостиной стоял Доменико.

Он не двигался. Вообще не двигался – только смотрел. Так, будто я была запретным плодом, от которого он готов откусить, даже зная, что это его погубит. Его глаза скользнули по моим волосам, по губам, по вырезу платья, по разрезу, открывающему бедро. Он не моргал. Он пожирал меня взглядом – голодно, жадно, почти зверино.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я видела, как его пальцы сжались в кулаки, как на скулах заходили желваки, как он сглотнул, пытаясь справиться с дыханием. Он хотел меня. Это желание было почти осязаемым – густое, горячее, как волна воздуха из раскалённой печи. Оно заполнило комнату, сжало стены, заставило сердце биться где-то в горле.

Музыка грохотала, но я слышала только его дыхание – тяжёлое, рваное, сдерживаемое.

Я не остановилась. Я танцевала для него. Провела рукой от плеча вниз, по ключице, к вырезу платья, и медленно потянула край ткани вниз. Платье скользнуло, почти обнажая грудь. Я качнула бёдрами, и бусы на трусиках отозвались тихим перестуком. Я видела, как потемнели его глаза, как он шагнул вперёд. Один шаг. Хищный, опасный.

Между нами проскочила искра – я почувствовала её кожей, как разряд тока, как жар, который обжигает, хотя он ещё даже не коснулся меня.

Он в два шага оказался рядом, схватил меня за затылок, впиваясь пальцами в волосы, и притянул к себе так резко, что я ударилась о его грудь. Его лицо было в сантиметре от моего. Дыхание обжигало губы.

— Не дразни меня, — прорычал он, и его голос обжог кожу. — Или я не остановлюсь.

Искра между нами вспыхнула настоящим пламенем. Я чувствовала это каждой клеткой, каждым нервом – как он напряжен, как дрожит его челюсть, как пальцы сжимают мои волосы, будто боятся, что я исчезну. И я знала: он чувствует то же самое.

Я медленно облизнула нижнюю губу, задерживая на нем взгляд, темный и дерзкий.

— А я и не прошу останавливаться, — выдохнула я. — Танцуй со мной.

Я толкнула его в грудь, заставляя отступить, и сама скользнула в центр комнаты. Музыка обняла меня, впустила в свой ритм, и я начала двигаться – медленно, плавно, опасно. Руки скользили по моему телу, лаская себя в такт, ведя по бедрам, по талии, выше. Его взгляд жег меня, раздевал, выворачивал наизнанку. Мне было жарко, страшно и стыдно, но эта смесь пьянила сильнее любого вина. Я должна была. Хотела. Горела.

Он сорвался с места – и через секунду я почувствовала, как его горячая массивная грудь прижимается к моей спине. Я улыбнулась, ощутив, как его тело напрягается от каждого моего движения, и принялась медленно тереться бедрами о его бедра в такт музыке – дразня, испытывая, доводя до предела.

Его рука скользнула по моей обнаженной ноге вверх, по разрезу платья, пальцы нежно, но настойчиво поползли выше. Я зажмурилась, прикусила губу, чтобы не застонать. Он перехватил мою руку – и я сама повела его ладонь от бедра вверх, до самой груди. Его пальцы сжали ее, и от одного этого прикосновения сосок затвердел, а по телу прокатилась горячая волна.

Он отодвинул край выреза и забрался внутрь, сжимая мою грудь в ладони, поглаживая большим пальцем, пока я не выгнулась в его руках.

— Ты что творишь со мной, Лиса? — прохрипел он, прижимаясь губами к моей шее. Его голос – низкий, хриплый, сорванный желанием – прошелся мурашками по позвоночнику. — Ты хоть понимаешь, что делаешь?

Понимала. И именно поэтому не остановилась.

19.5

Я замерла, сердце колотилось где-то в горле, заглушая даже музыку. Его слова – низкие, пропитанные угрозой и обещанием – ударили в живот, разливаясь тягучим, пульсирующим жаром. В танце я прижималась к нему спиной, чувствуя, как его дыхание обжигает плечо, а пальцы до боли сжимают мои бедра, удерживая на месте. Сквозь тонкую ткань платья я ощущала каждый мускул его тела, жар, исходящий от него, – и низ живота сводило сладкой судорогой.

— Не уходи от меня, — выдохнул он мне в ухо, и я почувствовала, как его зубы сомкнулись на мочке, заставляя меня вздрогнуть и прикусить губу уже по-настоящему. Его язык тут же скользнул по укусу, дразняще и обещающе, спускаясь на шею, и я едва не застонала. Пальцы его второй руки скользнули по моему животу, заставляя каждую клеточку тела выгибаться навстречу этой опасной ласке.

— Уйду, — ответила я, но голос предательски дрогнул, выдавая меня с головой, я вырвалась и рванула на кухню за бокалом чего-то крепкого.

Он усмехнулся, и эта усмешка прозвучала как выстрел. Хищная, собственническая. Он пошел за мной, и как только я остановилась, возле барной стойки он, резко развернув меня лицом к себе, он впился в мои губы – грубо, жадно, будто ставил клеймо. Его язык ворвался в мой рот, властный и требовательный, и я забыла, как дышать.

Вкус алкоголя, табака и чего-то первобытного смешался с моим, заставляя ноги подкоситься. Я вцепилась в его плечи, притягивая ближе, впиваясь ногтями в ткань худи, пока он одной рукой сжимал мой затылок, притягивая меня к себе, а второй – до боли сминал ягодицу, прижимая меня к себе так тесно, что между нами не осталось даже воздуха. Его колено раздвинуло мои ноги, оказываясь между ними, и я почувствовала, как он прижимается ко мне всем телом, чувствуя каждое его движение. Он углубил поцелуй, пососал мою нижнюю губу, и где-то внизу живота вспыхнул дикий, животный жар.

— Я тебя не отпущу. Никуда. Никогда, — прохрипел он, оторвавшись от моих губ лишь на секунду, тяжело дыша мне в рот, и я почувствовала, как его твердость упирается в мой живот, вызывая дрожь предвкушения. — Ты только моя. Вся, без остатка. Здесь и сейчас.

Его губы скользнули по моей шее, прикусили ключицу, и я выгнулась, раскрываясь перед ним, забывая, что кто-то вокруг смотрит на нас. Я чувствовала его зубы на своей коже, его дыхание, горячее и неровное, и мне казалось, что я тону в этом безумии. Ещё мгновение – и я бы растаяла, позволила ему взять всё, что он хочет. Но где-то в глубине сознания вспыхнула злость.

Я могла согласиться – ведь мне нужно его прощение, чтобы он отпустил меня на день рождения. Но алкоголь в крови, замешанный на его звериной энергии, решил всё за меня. Я оттолкнула его и покрутила пальчиком перед его носом, стараясь унять дрожь в руках.

— Нет-нет-нет, — выдохнула я. — Я не твоя. Ты меня не любишь, не ценишь, мы не подходим друг другу. Ты плохой человек. Уходи, — сказала я, поджав губы, но внутренняя сторона моих бёдер все ещё помнила его прикосновения, а сердце отчаянно колотилось, разрываясь между страхом и желанием.

Его глаза потемнели до черноты – в них полыхнуло дикое пламя. В них было всё: гнев, голод, что-то до боли похожее на отчаяние. Ни один мускул на лице не дрогнул. Схватив меня под бедра, он рывком посадил меня на край барной стойки, раздвигая мои ноги и вставая между ними. Я почувствовала, как его пальцы сминают платье, задирая подол до самой талии, как его руки скользят по оголённой коже бёдер, сжимая их с собственнической жадностью. Воздух вокруг нас будто вспыхнул – влажный, горячий, пропитанный запахом его парфюма и моим желанием. Его большой палец провёл по внутренней стороне моего бедра, мучительно медленно, дразняще, и я, забыв о гордости, выгнулась навстречу, вцепившись в его плечи.

— Посмотри на меня, — приказал он, и его голос был таким низким, что вибрация отдалась где-то в самом низу живота. Я подняла глаза и утонула в его взгляде – чёрном, горячем, пронизывающем насквозь. — Я не плохой. Я хочу...хочу быть с тобой любить тебя. Дай мне шанс, я исправлюсь, обещаю . — Он произнёс это, не отрываясь от моих глаз, и в его голосе дрогнуло что-то, от чего сердце пропустило удар. А затем он тут же впился губами в мои – глубоко, отчаянно, не оставляя мне ни единого шанса на сомнение. Я застонала ему в рот, обвивая ногами его талию и притягивая к себе, забывая, где я, кто я и почему должна сопротивляться. В этот момент я была его. Вся, без остатка.

Он держал меня так, будто боялся, что я растворюсь в воздухе, – сильно, собственнически, но при этом бережно, словно я была чем-то бесконечно хрупким. Его пальцы скользнули по моей спине, очерчивая позвонок за позвонком, и каждый сантиметр, которого он касался, вспыхивал от одного только его прикосновения.

Я забыла, как дышать. Как думать. В мире остались только его губы, требовательные и горячие, и его руки, которые прижимали меня к нему так тесно, что между нами не осталось ни миллиметра сомнения.

Он оторвался от меня лишь на мгновение, чтобы прошептать, уткнувшись в мои губы:

— Ты – моя. Слышишь? Ты всегда была моей.

И я не стала спорить. Не потому, что потеряла голос – а потому, что внутри впервые за долгое время всё встало на свои места. Впервые я не хотела сопротивляться. Впервые я хотела просто быть его.

Его руки легли на мои бёдра, и он притянул меня к себе ещё ближе, заставляя почувствовать, как сильно он хочет меня. Я запрокинула голову, выгнулась ему навстречу, и он принялся целовать мою шею – медленно, дразняще, останавливаясь там, где пульс бился быстрее всего.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Знаешь, — выдохнула я, когда его губы добрались до ключицы, – ты тот ещё мерзавец.

Он усмехнулся, и эта усмешка отозвалась во мне дрожью.

— Твой мерзавец, — ответил он и снова поцеловал меня –на этот раз мягче, почти нежно, давая мне время вспомнить, что я вообще дышу.

И в этом поцелуе было обещание: не только ночи, не только страсти, а чего-то большего. Того, о чём я боялась даже мечтать.

Дорогие девочки, если хотите поближе познакомиться с образами героев, переходите в мой Instagram или Telegram-канал. Там я подготовила для вас наглядный обзор героев.

Буду очень рада видеть вас там. Всех жду, обнимаю и желаю приятного просмотра! ????

20.1

Я провела ладонями по его плечам, чувствуя, как под тканью перекатываются тугие, напряжённые мышцы. Он всё ещё был насторожен – я ощущала это каждой клеткой своего тела. Всё ещё сжимал меня так, будто я могла рассыпаться пеплом или исчезнуть в следующую секунду, оставив его одного в этой проклятой тишине. Мне хотелось рассмеяться и заплакать одновременно: столько дней, недель, месяцев я убеждала себя, что это ничего не значит, что между нами только пустота, только притяжение, только удобная ложь. Контракт. Красивая обёртка, за которой мы прятали то, что разъедало нас изнутри.

А он смотрел на меня так, что все мои защиты рассыпались в пепел. Чёрный, выжигающий догла взгляд, от которого подкашиваются колени. В нём было всё: вина, голод, одержимость и что-то такое древнее, что я боялась назвать вслух.

— Ты дрожишь, — сказал он тихо, и его большой палец прошёлся по моей щеке, стирая то ли слезу, то ли просто касаясь – я уже не понимала, где заканчивается он и начинаюсь я.

— Это ты виноват, — выдохнула я, пытаясь улыбнуться, но улыбка вышла кривой, дрожащей. — Ты всегда во всём виноват.

— Знаю. — Он наклонился, и его лоб прижался к моему. Я чувствовала жар его кожи, сбитое дыхание, то, как его пальцы едва заметно сжимаются на моей талии. — Прости меня. Я виноват.

Он обхватил моё лицо ладонями – бережно, почти благоговейно, будто я была чем-то хрупким и бесценным, – и поцеловал в лоб. Медленно. Невесомо. А потом притянул к себе, уткнувшись носом в мои волосы, гладя меня по голове, по спине, по плечам – так, словно пытался запомнить каждую линию моего тела.

— Ты только моя, — прошептал он. — Даже когда мы ругаемся. Даже когда я веду себя как последний ублюдок. Ты всё равно моя.

— А ты? — Мой голос сорвался. — Ты чей?

Он отстранился. Посмотрел мне в глаза – и в этом взгляде было столько тьмы и нежности одновременно, что у меня перехватило дыхание.

— Твой. Навсегда.

Я обхватила ладонью его щёку – колючую от щетины, горячую – и потянулась к его губам. Сначала поцелуй был нежным. Исследующим. Робким, как первый глоток воды после долгой жажды. Но он ответил мне со всей голодной яростью, что копилась в нём неделями, и нежность взорвалась грубостью. Его пальцы сжались на моих волосах, притягивая ближе, пока он целовал меня так, будто хотел выпить меня до дна.

Я застонала ему в рот, впиваясь ногтями в его плечи. Пусть весь мир горит. Пусть рушатся стены. Сейчас важно только одно: его рот на моём, его руки на моём теле.

Я почувствовала, как его пальцы скользнули под вырез платья – медленно, мучительно медленно, стягивая ткань с плеч и обнажая меня. Не торопясь. Спрашивая разрешения. Каждое движение было вопросом, и я отвечала дрожью, прерывистым дыханием, тем, как выгибалась навстречу его ладоням. Прохладный воздух коснулся разгорячённой кожи, побежали мурашки, и я выдохнула его имя так, будто это была молитва.

— Мне нужно тебя чувствовать, — прошептал он, и эти слова прозвучали как признание, как приговор.

Я улыбнулась сквозь поцелуй – дерзко, отчаянно – и, потянув край его худи, стянула её через голову. Он помог мне, нетерпеливо рванув ткань, и я провела ладонями по его груди, чувствуя, как под моими пальцами перекатываются мышцы. Тёплая кожа, шрамы, горячее дыхание – всё это было моим. Только моим.

Он отстранился на миг, чтобы задернуть подол моего платье, и я залюбовалась им, жадно впитывая каждую деталь, каждую тень, каждую линию. В его глазах горел тот самый тёмный огонь, от которого у меня когда-то перехватило дыхание – и продолжает перехватывать до сих пор.

— Если ты передумаешь, сейчас самое время, — выдохнул он, но его пальцы уже сжимались на моей талии, притягивая меня обратно.

— Я никогда не передумаю, — ответила я. — Ты – моя самая любимая ошибка.

И снова поцеловала его, позволяя всей тьме, всей страсти, всей нежности захлестнуть нас с головой.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

20.2

— Не дразни, Лиса, — хрипло сказал он. В его глазах горел тот самый тёмный огонь, от которого у меня когда-то подкосились колени. — Или я не выдержу.

— А кто сказал, что я дразню? — ответила я, облизнув нижнюю губу.

Его сильные руки подхватили меня под бёдра. Я вскрикнула, обвивая ногами его талию, чувствуя, как он напряжён, как тяжело он дышит. Он нёс меня из коридора, и я краем глаза заметила на кухонном столе бокал с вином – недопитый, оставленный ещё за обедом. Нагло, издевательски я потянулась и сцапала его.

— Это ещё зачем? — прорычал он, но в голосе сквозило веселье.

— Я не допила тогда. Допью сейчас, — ответила я, делая глоток прямо над его плечом и глядя на него из-под полуопущенных ресниц. — Не проблема.

Он остановился на нижней ступени лестницы и впился в меня взглядом. Дерзкий. Вызывающий. И голодный до умопомрачения.

— И как ты будешь мне это доказывать? — протянула я каждое слово, показывая кончиком языка каплю вина на губе.

— Сначала, — начал он, поднимаясь по ступеням, – положу тебя на постель. Потом сниму с тебя это чертовское платье. Кстати, красный тебе безумно идёт. Как греху.

— А дальше? — выдохнула я, накручивая его волосы на палец, всё ещё держа бокал в другой руке.

— А дальше я целую твои красные сочные губы. Потом спущусь ниже. К твоей гребаной нежной шее. — Он коснулся её ртом, и я выгнулась, чувствуя, как его зубы сомкнулись на коже. — Оставлю там метку. Чтобы все знали, чья ты.

Я закусила губу до боли, не в силах сдержать дрожь.

— Потом, — выдохнул он, толкая дверь спальни плечом и не глядя захлопывая её ногой. Голос его звучал низко и хрипло, как будто он сдерживал зверя, рвущегося с цепи.

— Я доберусь до твоей сочной груди. Сначала я буду дразнить твой сосок языком... Он облизнулся, и я почувствовала, как от одного этого жеста всё внутри меня сжимается в тугой узел. — Потом прикушу его зубами, ровно настолько, чтобы ты вскрикнула. А когда ты окончательно потеряешь голову, я спущусь ниже. Раздвину твои ноги, и тогда... — Он сделал паузу, смакуя моё ожидание. — Тогда я буду трахать тебя языком, пока ты не забудешь, как тебя зовут.

— Хватит слов! — крикнула я, чувствуя, как горят щёки, а между ног разливается горячая, пульсирующая истома. Бокал с вином полетел на прикроватный столик, расплёскивая янтарную жидкость. — Возьми меня. Прямо сейчас. Я хочу тебя, Доменико. Хочу...

— Что ты хочешь, Лиса? — Он улыбнулся – дерзко, собственнически, с тенью жестокости. И в два шага преодолел комнату, хватая меня за талию и швыряя на шёлковые простыни, которые холодили разгорячённую кожу.

Я отползла назад, закусывая искушённые до крови губы, не в силах оторвать взгляд от его фигуры. Он стоял у кровати, возвышаясь надо мной, как палач, как хищник, как единственный бог, которому я готова поклоняться. Мой взгляд метался по нему: от широких плеч, перекатывающихся под тканью футболки, к крепким бёдрам, туго обтянутым джинсами, и снова вверх – к этим чёртовым глазам, в которых полыхало адское пламя желания.

Он медленно, мучительно медленно стянул футболку, обнажая рельефный пресс и татуировку, что змеилась по ключице. Бросил её на пол, не сводя с меня гипнотизирующего взгляда. Встал на кровать одним коленом, пружины жалобно скрипнули под его весом. Его рука сомкнулась на моей лодыжке, и он резко дёрнул, притягивая меня к себе, заставляя простыни смяться под моим телом.

— Ну что, рыжая готова?

Я попыталась дёрнуться – лишь для того, чтобы подразнить его, проверить хватку. Но он лишь усмехнулся, перехватив вторую лодыжку, и широко развёл мои ноги, укладываясь между ними. Его бёдра прижали меня к кровати с весом, от которого перехватывало дыхание.

— Нет-нет, Лиса, — прохрипел он, нависая надо мной. Его горячее дыхание обжигало мои губы. — Так быстро ты не уйдёшь. Я только начал тебя пробовать.

— Ты так думаешь? — проскулила я, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, а внизу живота затягивается тугой узел предвкушения. — Может, это я тебя пробую. — Моя наивная, маленькая Лиса. — Он усмехнулся, проводя языком по моей нижней губе, прежде чем впиться в неё требовательным, грубым поцелуем, в котором смешались вкус вина, табака и запретной страсти. Его рука сжала мои запястья, задирая их над головой, фиксируя так, что я не могла пошевелиться. — Ты вся промокла, стоило мне только заговорить о том, как я буду тебя трахать. Не отрицай. Я чувствую, как сильно ты хочешь, чтобы я уже вошёл в тебя.

Он отпустил мои запястья и скользнул ладонью вниз, по шее, по груди, сжимая её через тонкое платье. Я выгнулась, выдыхая его имя, но он лишь прижал меня сильнее.

— Не закрывай глаза, Лисичка, — приказал он. — Смотри, как я буду раздевать тебя. Оставлять свои следы на твоей коже, чтобы ты помнила, чья ты. Всю ночь. До тех пор, пока не забудешь, как дышать.

Он стащил с меня трусики одним рывком, и я почувствовала, как его пальцы скользят по влажной, горячей плоти. Я вскрикнула, выгибаясь, а он удовлетворённо хмыкнул.

Девочки, делюсь с вами двойной продой. ???? Очень жду ваших реакций и отзывов!????????

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

20.3

— Я и так знаю, чья я, — выпалила я, сверкая глазами, пытаясь сохранить гордость, хотя внутри всё пылало. — Доказывать не придётся.

Доменико улыбнулся – медленно, хищно, опасно.

— А ты умеешь удивлять, рыжая, — сказал он и без предупреждения погрузил в меня два пальца.

Я вскрикнула от обжигающего контраста: грубость его движений и нежность в его глазах одновременно. Он не позволил мне опомниться – нагнулся, подхватил одной рукой моё бедро, притягивая ближе, и я почувствовала его твердость сквозь брюки. Этот намёк заставил низ живота сжаться в тугой узел.

— Мокренькая, — прошептал он, двигая пальцами в моем лоне, растягивая меня, изучая, запоминая каждый мой стон. — Знаешь, как я люблю это? Знаешь, как мне нравится чувствовать, как твоя киска сжимается вокруг моих пальцев, когда ты теряешь над собой контроль?

Я застонала, вцепившись в шёлковые простыни до побелевших костяшек, но он не останавливался – продолжал терзать меня, доводя до исступления. А потом резко вытащил пальцы – влажные, скользкие, блестящие от моего желания. Он навис надо мной так близко, что я чувствовала его дыхание на своих губах и бешеный стук его сердца.

— Скажи, что хочешь меня, — его голос стал низким, с хрипотцой. — Скажи, что хочешь мой хер в себе, что готова принять меня до конца, что будешь стонать только для меня.

— Не скажу, — выплюнула я, дразня его, хотя голос предательски дрожал.

— Нахалка, — сказал он и тут же перевернулся на бок, натягивая одеяло до подбородка.

Я опешила:

— Эй! Ты что удумал? Возбудил и бросил? Так нечестно! — вскрикнула я, приподнимаясь на локтях и глядя, как он лежит, отвернувшись, словно ничего не произошло.

— Романо, я с тобой говорю! — брызнула я, но в ответ – молчание.

— Ах так значит? Ну ладно, — процедила я и, не раздумывая, нырнула под одеяло. В голове шумело, сердце долбило в рёбра. Я хочу его – это осознание обжигало, и я решила взять то, что мне положено.

Под тёмным пологом было душно и горячо. Я медленно расстегнула его ширинку, слыша, как Доменико затаил дыхание.

— Лиса, что ты творишь? Вылезай оттуда! — рявкнул он, но его голос сорвался на хрип.

Меня было не остановить: я расстегнула ширинку и начала медленно стягивать его брюки вниз, чувствуя под тканью жар его тела и нетерпеливую дрожь мышц.

— Исабель, — его голос прозвучал откуда-то сверху, глухо и напряжённо, но я уже не слушала.

Под одеялом было темно и жарко, как в звериной норе. Я чувствовала его запах – терпкий, мужской, с нотками дорогого парфюма, и это кружило голову сильнее любого вина. Пальцы дрожали, когда я потянула ткань боксеров вниз, освобождая его возбужденый член. Он был твёрдым, горячим, и когда мои губы коснулись его – Доменико выдохнул так, будто я ударила его под дых.

— Чёрт, — выдохнул он, и его рука нашла мои волосы, сжала их у корней, но не оттащила, а наоборот – прижала ближе, заставляя меня задохнуться от собственной смелости. — Ты хоть понимаешь, что делаешь?

Я не ответила. Вместо слов – язык, медленный, дразнящий, как он учил меня. Я вспоминала каждое его движение, каждое указание, и теперь отдавала ему сторицей. Он напрягся весь, перекатывая бёдра навстречу, и я почувствовала, как его пальцы сжимаются в моих волосах сильнее.

— Хватит, — вдруг резко сказал он, дёрнул меня вверх и вытащил из-под одеяла, как котёнка за шкирку.

Я моргнула, ослеплённая светом, растрёпанная, с припухшими губами. Он сидел, опираясь на локти, и смотрел на меня так, будто видел впервые. В его глазах горело что-то тёмное, голодное, хищное – и вместе с тем почти нежное. Это сочетание обжигало сильнее любого прикосновения.

— Ты невозможная, — сказал он хрипло, и, не давая мне ответить, рванул меня на себя. Его пальцы вплелись в мои волосы, запрокидывая голову, и он впился в мои губы – жадно, собственнически, будто пил меня, будто я была его единственным спасением и его проклятием одновременно.

Когда он отстранился, между нами ещё дрожала тонкая нить дыхания. Я смотрела в его тёмные глаза, не в силах отвести взгляд, и чувствовала, как сердце колотится где-то в горле.

— Давай уже, трахни меня, — выдохнула я, заправляя прядь волос за ухо, чувствуя, как по телу разливается дерзкая, пьянящая смелость. — Раз уж не даёшь это сделать мне.

Доменико усмехнулся – той самой хищной усмешкой, от которой у меня всегда подкашивались колени. В ней было обещание, вызов и что-то нежное.

Одним плавным, почти ленивым движением он переместился и навис надо мной. Его пальцы поймали мой подбородок, заставляя смотреть прямо в глаза.

— Обожаю тебя, анаконда, — прорычал он, и его голос стал ниже, темнее – как рокот перед грозой, от которого вибрирует воздух.

— А вот анаконда мне совсем не нравится, — выпалила я, вскидывая бровь и ухмыляясь в его тёмные глаза, чувствуя внутри дикий, пьяный азарт. — Лиса лучше. Дикая. Смелая. Ядовитая.

Он коротко, глухо рассмеялся – и в этом смехе было столько обожания, что я чуть не потеряла голову.

— Моя Лисичка, — выдохнул он, и это прозвучало как клятва.

Он нежно поцеловал мои губы – почти бережно, почти благоговейно, – а затем, без единого предупреждения, вошёл в меня одним толчком. Резко. Глубоко. До самого конца, до той точки, где я теряла себя и обретала заново.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я вскрикнула, выгибаясь навстречу, впиваясь ногтями в его плечи, но взгляда не отвела. Наоборот – я смотрела. Смотрела, как его челюсть сжимается, как темнеют его глаза, вбирая в себя весь свет. Как он смотрит на меня – на то, как расширяются мои зрачки, как приоткрываются губы, как я прикусываю их, пытаясь сдержать рвущийся наружу стон.

— Ну же, где твой голос, Лиса? — прошептал он, двигаясь медленно, мучительно, заставляя меня чувствовать каждое движение. — Я хочу тебя слышать.

— Доменико… — выдохнула я, и это имя было молитвой, проклятием и стоном одновременно.

— Ещё. — Он ускорился, входя глубже, жарче. — Скажи ещё раз.

— Доменико… — я задыхалась, выгибаясь навстречу, ловя его движения, как ловят воздух. — Доменико. Пожалуйста…

— Пожалуйста – что, рыжая? — В его голосе был дьявольский соблазн, а глаза горели расплавленным золотом. — Скажи, чего ты хочешь. Скажи – и я дам тебе всё.

Внутри меня всё сжималось от напряжения, от той сладкой пытки, от его голоса, от его тела, от того, как он заполнял меня – без остатка.

— Хочу тебя. — Я выдохнула это, чувствуя, как мир взрывается где-то внизу живота. — Только тебя. Пожалуйста, не останавливайся.

Он улыбнулся. Победно, довольно, хищно – и одновременно с такой нежностью, от которой у меня перехватывало дыхание.

— Умница, — прошептал он, склонившись к моему уху, и его горячее дыхание прошлось мурашками по всему телу.

Когда я пришла в себя, то лежала на его груди, прижавшись щекой к тому месту, где бешено, как пойманная птица, колотилось его сердце. Он гладил мои волосы – огненно-рыжие на его смуглой коже – и молчал. Это было странное, тягучее, наполненное тишиной спокойствие.

— Ты в порядке? — спросил он наконец. Его голос был мягче, чем я привыкла слышать, без привычной стали и хрипотцы.

Я приподнялась, глядя на него. Наклонилась и поцеловала – медленно, без спешки, вкладывая в этот поцелуй всё, что не решалась сказать вслух. Вкус его губ, его дыхание, его тепло – я хотела запомнить этот момент каждой клеточкой тела.

— Я не просто в порядке, — ответила я тихо, когда мы отстранились. Мой голос звучал хрипло и смущённо. — Я даже не знаю, как это объяснить. Я настолько счастлива, что просто не хочу, чтобы этот момент заканчивался.

Он посмотрел на меня так, будто я была целой вселенной, и тихо прошептал:

— Лиса.

В этом коротком слове было столько всего – столько признаний, столько боли, столько надежды, – что я зажмурилась, утыкаясь носом в его шею. Там, в ложбинке, пахло им – горьковатый дым, и что-то смутно родное.

— М-м? — отозвалась я, не желая отпускать этот момент.

— Я люблю тебя.

Его рука на моей талии сжалась, собственнически, крепко – будто он боялся, что я исчезну.

Я дёрнулась, как от удара током. Приподнявшись, уставилась на него, не веря своим ушам.

— Что ты сказал? — переспросила я, делая вид, что не расслышала. — Повтори.

Он улыбнулся – уголками губ, как-то по-мальчишечьи, трепетно – и повторил:

— Я люблю тебя, рыжая.

— Любишь? Меня? — Голос мой сорвался на шёпот. Я смотрела на него, не смея поверить.

— Очень сильно люблю, — тихо сказал он, и от этих слов у меня защипало в носу, а на уголках глаз собрались обжигающие слёзы.

— Эй, малыш, ну ты чего? — Он приподнялся, убирая влажную прядь с моего лица. — Моя лиса не плачет. Ты расстроилась, что я люблю тебя?

— Нет, дурачок, — всхлипнула я, и слёзы, которые я так старалась сдержать, покатились по щекам. — Я просто думала… думала, что ты меня ненавидишь. Что всё это просто так. Игра.

— Вот же дуреха. — Он притянул меня к себе так крепко, что я почувствовала, как его сердце колотится в унисон с моим. — Я люблю тебя. Слышишь? Ты – только моя. И я никогда тебя не брошу. Никому не отдам. Никому. Ты –моя Лиса. Навсегда.

Он прижал меня к себе ещё плотнее, до хруста, до невозможности дышать, до полного растворения. И я размякла. Растаяла. Поверила. Потому что в его объятиях, в его голосе, в его руках, – я наконец была дома.

Девочки, мы дождались этого момента ????????????

20.4

Утро пришло особым – прозрачным и тихим, будто само время замерло, боясь спугнуть этот миг. Глаза открылись сами собой, ещё не до конца очнувшись от сна, и тут я вспомнила каждый миг нашей ночи. А самым главным воспоминанием стало его признание:

«Я люблю тебя, Лиса, очень люблю»

. На лице расплылась глупая девчоночья улыбка. Мой самый любимый человек. Стоило подумать о нём – и я тут же почувствовала его кожей. Мой Доменико спал рядом –такой огромный, опасный, непостижимый, а сейчас беззащитный, как мальчишка. Его сильная рука лежала на моей спине, прижимая меня к груди, и я слышала ровный стук его сердца. Сердца мужчины, который этой ночью сделал меня своей навсегда. И в этом

«навсегда»

не было ни капли страха – только покой и желание утонуть в нём окончательно.

Я закрыла глаза, мечтая остаться в его руках навечно, но у меня были другие планы. Осторожно потянулась, стараясь не разбудить его. Каждое движение отдавалось тягучим теплом внизу живота – воспоминания о его руках, о его голосе, о том, как он шептал моё имя, словно молитву. О том, как смотрел на меня – потемневшими, беспощадными глазами, в которых сквозила такая нежность, что перехватывало дыхание. Он признался в том, к чему мы шли так долго, – и от одного этого воспоминания по телу снова пробежали мурашки. Ладони горели, будто до сих пор чувствуют его кожу. Губы помнили вкус его поцелуев.

Высвободившись из его рук, я тихонько поцеловала его в кончик носа – невесомо, почти неслышно.

— Любимый мой, — прошептала я, глядя на этого опасного дона.

Он во сне что-то пробормотал и нахмурился, и у меня внутри всё перевернулось от нежности. Я поправила одеяло, скрывая обнажённые плечи, и, не раздумывая, натянула его футболку, которая валялась на спинке стула. Она пахла им – табаком, дорогим парфюмом и чем-то родным, до дрожи знакомым. Больше ничьим. Мой неряха. Мой Доменико. Только мой.

Я выскользнула из комнаты, бесшумно прикрыла дверь и спустилась по лестнице. Первым делом отправила одного из охранников за продуктами. Он, разумеется, начал спорить, бубня что-то про безопасность и

«синьоре лучше не выходить одной»,

но я лишь подняла бровь. Будут ещё со мной спорить.

Ах да. Ещё одна вещь, о которой я стараюсь не думать. После нашей близости я так и не приняла противозачаточные. Думаю, они мне не нужны. Я всё равно не смогу забеременеть – слишком долго пила эти таблетки, гормоны, и если пропущу один раз, ничего не будет. В прошлый раз пропустила – и не забеременела. Так что всё под контролем. Наверное. Но где-то в глубине души, совсем тихо, я ловлю себя на мысли: а что, если бы это случилось? Он стал бы лучшим отцом для своих детей. Меня пугает, как легко я представляю его с ребёнком на руках. Как отступают перед этим даже мои самые тёмные страхи.

Пока я стояла под душем, смывая с себя его запах и нанося любимые средства для кожи и волос, внутри всё ещё гудело от пережитого. Я делала всё на автомате – тоники, сыворотки, кремы, – а сама прокручивала в голове его шёпот, его руки, его

«ты только моя».

«Очень сильно люблю тебя».

Казалось, вода не может смыть с меня его прикосновения — они въелись под кожу. Закончив с процедурами, я поставила чайник. И тут подъехал охранник – с тремя полными пакетами продуктов. Даже не знаю, как он всё это донёс.

«Чтобы ты делал без меня, Романо», – усмехнулась я про себя.

Охранник оказался душкой: купил всё, что я просила, и про нутеллу не забыл. Я принялась готовить омлет и панкейки для своего любимого мужчины, чувствуя, как по дому разливается запах кофе и масла. Я представляла его реакцию: как он удивится, обрадуется, поцелует меня и попробует панкейки, скептически подняв бровь, а потом подобреет. Как обхватит меня руками за талию и притянет к себе, уткнувшись носом в мои волосы.

Но не успела я додумать – тут же, будто по зову, раздались шаги. Я улыбнулась и тут же одёрнула себя. Не смей растекаться.

Шаги я услышала за минуту до того, как он вошёл на кухню. Тяжёлые, уверенные, собственнические. Доменико не крался, не пытался быть тихим. Он просто был здесь – и один этот факт уже менял воздух: делал его гуще, тяжелее, пропитанным им. Я стояла у плиты спиной к нему, переворачивая панкейк, стараясь дышать ровно. Сердце колотилось где-то в горле, пальцы предательски дрожали, а на лице – эта невинная дурацкая улыбка.

Запах его тела – смесь сна, табака и того самого тёмного парфюма, от которого у меня подкашивались колени, –накрыл меня раньше, чем его руки. Он подошёл вплотную, и я почувствовала жар его груди через тонкую ткань футболки. Ещё секунда – и его ладони легли на мои бёдра. Собственнически сжали, притянули к себе, так что я качнулась назад, впитывая это тепло спиной. Его дыхание коснулось шеи, заставив меня прикрыть глаза. Одна рука скользнула вверх, к животу, накрыла его ладонью – бережно, почти интимно. А низкий, ещё хриплый со сна голос прозвучал над самым ухом, обжигая:

— Доброе утро, любовь моя, — прохрипел Доменико, и этот низкий, сонный голос прокатился по моему позвоночнику волной жара, от которой внутри всё сжалось в сладком предвкушении. Я замерла у плиты, сжимая лопатку, и позволила себе на секунду закрыть глаза – насладиться тем, как одно его слово умудряется заставить моё сердце биться чаще.

— Доброе, любимый, — ответила я, и последнее слово вырвалось с запинкой. Оно всё ещё казалось мне слишком большим, слишком опасным, слишком настоящим, чтобы просто срываться с губ. Но я хотела повторять его снова и снова, пока оно не станет моим.

Он подошёл сзади, и я почувствовала его дыхание на шее – горячее, требовательное, пробирающее до мурашек.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Так вкусно пахнешь, — прошептал он, и его губы коснулись моей кожи, а зубы едва ощутимо сжали её, оставляя метку, которая вспыхнула огнём внизу живота. — Готов съесть тебя прямо сейчас.

— Отстань, Романо, — выдохнула я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, но он предательски дрогнул. — Иначе твой завтрак подгорит. А я не хочу, чтобы у моего… — я осеклась, чуть не сказав

«у моего мужчины», не все так сразу .

— …у тебя болел желудок.

Он усмехнулся, и этот звук был тёмным, как грозовое небо перед бурей. Его руки легли мне на талию, скользнули под подол короткой футболки, и я почувствовала, как его пальцы изучают каждый изгиб, каждый сантиметр моего тела, будто читают карту, которую знают наизусть, но каждый раз открывают заново.

— Плевать на желудок, — прошептал он мне в шею, прижимаясь сильнее. — Я голоден совсем другим. Пойдём со мной, покормишь меня там.

Я прикусила губу, чтобы не застонать. Это был не просто голод и не просто желание. В его прикосновениях было что-то собственническое, тёмное, почти жестокое – и одновременно до дрожи нежное. Он брал меня так, будто спасал и разрушал одновременно, и я тонула в этом контрасте.

— Романо… — выдохнула я, когда его ладонь скользнула выше, обжигая кожу сквозь ткань.

— Молчи, — приказал он, прижимаясь губами к моей щеке. — Просто чувствуй.

Но я не могла молчать. Я должна была напомнить ему о реальности.

— Доменико, — сказала я, переворачивая панкейк на сковороде и стараясь не обращать внимания на тепло, растекающееся по телу. — Мы сегодня едем на день рождения к моей подруге. Ты же помнишь?

Он отстранился, и я сразу почувствовала пустоту, холодок на месте его прикосновений.

— Я не соглашался, — бросил он, отходя к столешнице и усаживаясь на неё, скрестив руки на груди. В этом жесте было столько мальчишеского упрямства, что я не смогла сдержать улыбку.

— Куда ты залез? Сломать хочешь? — усмехнулась я, уперев руки в бока и окидывая его взглядом. — Ты вообще-то не пятьдесят килограмм весишь.

— Не заговаривай мне зубы, — фыркнул он, хватая с тарелки румяный блинчик. — Мы всё равно никуда не поедем.

— Почему это? — спросила я, приподнимая бровь.

— У меня много дел, — заявил он с таким видом, будто это всё объясняет.

— Подождут твои дела, — возразила я, подходя ближе и делая самое жалобное лицо, на которое была способна. — Ну пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста. Один вечер. Ради меня.

Он закатил глаза, но я заметила, как дрогнули уголки его губ – он сдавался.

— Ладно. Но при одном условии, — сказал он, отправляя в рот ещё один блинчик.

— Каком? — насторожилась я.

— Ты знаешь сама, — ответил он, и в его глазах вспыхнул знакомый опасный блеск.

Я вздохнула, стараясь не покраснеть.

— Нет, никакого секса, — отрезала я, скрестив руки на груди. — Мне нужно привести дом в порядок и приготовить обед. Давай вечером – я обещаю, что устрою тебе сюрприз. Настоящий.

— Ну, Лиса… — протянул он, и это прозвище прозвучало как поцелуй.

— Ну, Доменико, — передразнила я, но в моём голосе звучала улыбка. — Я правда занята. Сделай хоть раз так, как я прошу. Для меня.

Он спрыгнул со столешницы и в два шага оказался рядом. Одной рукой он притянул меня к себе, крепко обнимая, и я уткнулась носом в его грудь, вдыхая знакомый запах кофе, табака и чего-то тёмного, что всегда кружило мне голову. На мгновение я позволила себе раствориться в этом объятии.

— Ну ладно, ладно, — проворчал он, но его пальцы уже пробежали под подолом футболки, скользя по кромке трусиков. — Уговорила.

— Так стоп! — я оттолкнула его, смеясь. — Мы же договорились!

— Ну один разочек, — прошептал он, притягивая меня обратно, и его голос стал низким, вкрадчивым, обещающим все грехи мира.

— Нет-нет-нет! — вырвалась я, шутливо шлёпнув его по руке. — Быстро мыть руки и завтракать! Иначе, Романо, ты меня разозлишь.

Он усмехнулся, поднимая руки в знак капитуляции, но в его глазах горел тёмный огонь обещания.

— Запомни, — сказал он, отходя к раковине. — Вечером я накажу тебя за это. И это будет не наказание, а удовольствие.

Я почувствовала, как жар разливается по всему телу, и отвернулась, чтобы он не увидел мою улыбку.

— Посмотрим, — прошептала я, но в голосе не было ни капли сомнения.

20.5

Завтрак прошёл в тепле и уюте. Мы ворковали, как голуби, забыв о том, что за окном – его мир, полный крови и жестокости. Я намазала блинчик шоколадной пастой, украсила малиной и поднесла к его губам.

— Попробуй, Доменико. Тебе понравится.

Он послушно раскрыл рот, и когда его губы сомкнулись, обхватывая ягоду, я почувствовала, как по позвоночнику пробегает дрожь. Его язык коснулся моих пальцев – случайно или намеренно? Наверное, намеренно.

— Вкусно, — выдохнул он, глядя мне прямо в глаза. — Но ты – вкуснее.

Я смутилась и уставилась в тарелку, чувствуя, как щёки заливаются румянцем.

После завтрака Доменико потянулся за чёрной футболкой, собираясь в свой клан, разбираться со своими тёмными делами. Но я не позволила.

— Нет, дорогой, — я выхватила футболку из его рук и бросила обратно в шкаф. — Ты никуда не пойдёшь в этом. Мы идём к моим подружкам, и они должны увидеть, какого мужчину я себе отхватила.

Я подошла к его гардеробу и начала копаться в вещах, чувствуя его тяжёлый взгляд на своей спине.

— Так ты берёшь меня с собой, чтобы похвастаться перед своими подружками? — насмешливо уточнил он.

— Можно и так сказать. — Я обернулась и окинула его оценивающим взглядом. — О, я никогда не видела тебя в белом. Держи.

Я бросила в него лёгкую льняную рубашку. Он поймал её на лету, поморщился.

— Лиса, это не моё.

— Не спорь. Меряй.

Он усмехнулся и, не сводя с меня глаз, потянул футболку за край. Медленно, слишком медленно. Ткань поползла вверх, открывая загорелую кожу, кубики пресса, тонкую дорожку волос, уходящую вниз от пупка. Я сглотнула, чувствуя, как во рту пересохло. Он делал это нарочно, зная, что я не отведу взгляд. Зная, как на меня действует его тело.

— Нравится? — хрипло спросил он.

— Одевайся уже, — выдохнула я и швырнула в него ещё и белые льняные брюки. — Хочу посмотреть на тебя. Красавчиком будешь.

— Ты издеваешься, да?

— Нет. Одевайся. — Я подошла к нему и, встав на носочки, поцеловала его в кончик носа.

Он перехватил мою руку, прижал пальцы к своим губам – нежно, но с таким диким голодом во взгляде, что коленки подкосились.

— Может, ну его нахер? — хрипло предложил он, притягивая меня за талию. — Останемся дома. Я буду любить тебя так, что стены задрожат.

Я упёрлась кулачками ему в грудь и надула щёки:

— Доменико. Ты обещал.

— Блядь. — Он зажмурился, борясь с собой. — Ладно, ладно.

Но когда он разжал руки, я успела поймать его взгляд – и увидела в нём не раздражение, а обожание. Он отпустил меня, подхватил выбранный наряд и, уже направляясь в ванную, обернулся:

— Но вечером, Лиса... ты ответишь за каждую минуту, что мы проведём не здесь.

Я молчала, но улыбка никак не хотела сходить с лица. Пусть идёт. Мой бандит. Мой тёмный, опасный, любимый.

Я стояла возле зеркала, нанося макияж и накручивая локоны, когда из ванной вышел он – мой красивый мужчина. Белый костюм сидел на нём безупречно, подчёркивая широкие плечи и хищную грацию хищника. Эта линия бороды, эти глаза – всё было идеально. Я опустила взгляд чуть ниже и поймала себя на том, что разглядываю его рубашку с расстёгнутыми пуговицами, открывающую полоску смуглой кожи. Сердце сбилось с ритма.

— Ну чего замолчала? Скажи хоть что-то. Тебе нравится? — спросил он, и в его голосе на миг скользнула тень неуверенности, которую он так старательно прятал.

— Шутишь что ли? Ты выглядишь восхитительно... я прям влюбилась, — выпалила я и тут же оборвала себя, засмущавшись.

— Влюбилась? А до этого ты меня не любила что ли? — усмехнулся он.

— Я не это имела в виду, — начала я, но он не дал договорить. Схватил меня за подбородок, приподнимая голову, и я утонула в его глазах – тёмных, бездонных, таких, в которые хочется падать снова и снова.

— А что ты имела в виду? — спросил он своим хриплым голосом, от которого внутри всё сжималось.

— Что я... тебя люблю, — выдохнула я, глядя прямо в его глаза.

И в ту же секунду на меня посмотрели дьявольски довольные глаза. Улыбка до ушей. А затем – поцелуй. Сначала нежный, почти робкий, а потом жадный, требовательный, до мурашек, до слабости в коленях. Он целовал меня так, будто хотел выпить до дна, оставить лишь собственный след. Я отвечала, вплетая пальцы в его волосы, притягивая к себе, пока в лёгких не закончился воздух.

Он отстранился первым – тяжело дыша.

— Иди одевайся, Лиса, — сказал он, шлепнув меня по заднице, и я, закусив губу, послушно направилась к гардеробу, чувствуя, как горят щёки.

Достав бордовое платье – ужасно короткое, на тонких бретельках – я уже предвкушала его реакцию. Но Доменико тут же покачал головой:

— Нет.

— Почему? — надулась я.

— Потому что в нём ты выйдешь из дома, — ответил он низко, и в его голосе мне послышался рык. — А я не собираюсь делить тебя с чужими взглядами.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Ладно. Я достала серые брюки и прозрачную чёрную блузку.

— Ой, нет. Снимай это дерьмо. — Он сидел на диване, затягиваясь сигаретой, и смотрел на меня так, что под его взглядом плавилась кожа. — Ты выглядишь как старуха.

— Напомню тебе, это ты мне покупал... теперь тебе не нравится? — возразила я, уперев руки в бока.

— Ну извиняй, — хрипло усмехнулся он.

Вздохнув, я выбрала другой наряд и ушла переодеваться.

Через пять минут выхожу в платье уютного молочного оттенка – облегающий силуэт, подчёркивающий каждую линию фигуры, вертикальные складки струятся при каждом движении. На ногах – белые туфли на высоком каблуке.

— Ну что, я готова, — сказала я.

И увидела, как загорелись глаза Доменико. Он медленно поднялся с дивана, потушил сигарету и приблизился – так близко, что я почувствовала жар его тела раньше, чем он коснулся меня.

— Ты знаешь, что делаешь со мной, Лиса? — выдохнул он, проводя пальцем по линии ключицы, и я вздрогнула от его прикосновения. — Мы никуда не поедем.

— Ну ты, опять за свое? — сказала я, пытаясь скрыть улыбку.

— Я не виноват, что ты такая красивая, — усмехнулся он, но в голосе послышалась нежность.

21.1

— Так раз мы оба готовы, надо подобрать украшения, — сказала я, глядя на нас в зеркало.

И быстро пошла к шкафчику, открывая ящик. В самом углу я нашла бархатную коробочку, которую раньше не замечала.

— Ух ты, что это? — спросила я, открывая её.

Внутри, на тёмном шёлке, лежали украшения. Две одинаковые подвески с гравировкой – буква

«Р»

. В свете луны они мерцали, как два тёмных солнца, хранящие чужие тайны. Одна точно было Луки. Вторая, как я догадалась, – Доменико.

Я взяла их в руки. Металл был холодным, но от него почему-то шёл жар – как и от самого Доменико, стоявшего так близко, что я чувствовала его запах.

— О, это же подвеска Луки, — сказала я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — А ещё одна... чья вторая? — Я подняла глаза на него. — Твоя?

— Моя, — ответил он. Одно-единственное слово, а прозвучало так, будто он говорил не о подвеске. Будто он говорил обо мне.

— Так...вы два брата, и у обоих одинаковые, подвески с кулоном, — усмехнулась я, пытаясь спрятать смущение за бравадой. — Круто. Когда подвеска Луки, оказалась у меня, я думала, что это имя его девушки. Или что-то такое. Но никак не Романо.

Он усмехнулся в ответ – низко, хрипло, и эта усмешка опалила меня сильнее любого прикосновения.

— Почему ты не отдал её Луке? — Я провела пальцем по гравировке, чувствуя его взгляд на себе. — И почему сам не носишь? Такая красивая.

— Забыл вернуть. — Он пожал плечами, но в глазах у него плескалась тьма. — И не могу носить подобные вещи. Они... липнут к коже.

Я почувствовала, как он шагнул ещё ближе. Один шаг – и между нами лишь воздух, горячий, тягучий, как мёд.

— Ясно, — прошептала я, не узнавая свой голос. — Можно я верну её Луке сама?

— Как хочешь, — ответил он сухо, но по тому, как дёрнулась его челюсть, я поняла: ему было далеко не всё равно.

Он отстранился, и холод хлынул на место его тепла. Я положила подвески обратно, стараясь унять дрожь в руках, и тут же наткнулась на что-то другое. Мои пальцы замерли.

Я подняла это на свет. Чёрный бархатный футляр для кольца – маленький, но весящий, казалось, целую вечность. Я повернулась к Доменико. Он замер, как статуя, но в его глазах разгорался огонь. Тёмный. Опасный.

— Что это? — спросила я, оборачиваясь.

Он молчал.

Я открыла футляр.

Внутри, на чёрном бархате, лежало женское кольцо с голубым бриллиантом. Камень переливался в полумраке комнаты, бросая холодные блики на стены. Он был прекрасен. И он был проклят.

— Вау... что за красота? — выдохнула я, чувствуя, как мои пальцы сами сжимаются вокруг футляра. Я подняла глаза на Доменико. — Это чьё?

Его взгляд изменился. В одно мгновение пламя погасло, и в глазах остались лишь лёд, печаль и раздражение.

— Красивое, — ответил он холодно. Слишком холодно. Слово прозвучало как приговор.

— Согласна, — тихо сказала я, не отводя взгляда. — Но ты не ответил. Чьё оно?

— Это кольцо принадлежало моей...

Он не договорил. Телефонный звонок разрезал тишину, как нож. Доменико вздрогнул, словно очнувшись от транса, и – я увидела это ясно – с облегчением вытащил телефон. Он вышел из комнаты, не сказав больше ни слова, оставив меня наедине с кольцом и с десятком вопросов, которые жгли язык.

Я снова посмотрела на кольцо. Голубой бриллиант казался живым. Он смотрел на меня.

«Чьё же ты?» – подумала я, проводя пальцем по холодному камню.

Дверь распахнулась. Доменико вернулся. Лицо его снова было непроницаемой маской.

— Лиса. Мы едим, или я уезжаю по своим делам? — Его голос звучал ровно, но я чувствовала: он злится. На меня? На себя? На кольцо?

Я бросила кольцо обратно в шкатулку, захлопнула крышку и, схватив сумочку, заставила себя улыбнуться.

— Я готова.

Мы вышли из дома. Ночь уже опускалась на город, и тени становились длиннее. Доменико шёл впереди, широким шагом, не оборачиваясь. Я смотрела на его спину и понимала: я так и не узнала, чьё это кольцо.

Он сел за руль, завёл мотор. Гул двигателя наполнил салон – низкий, тёмный, как его голос. Я пристегнулась, наблюдая за его пальцами: уверенные, тёплые, они сжимали руль так, будто держали что-то живое. На мгновение мне безумно захотелось, чтобы эти пальцы коснулись меня. Даже просто так. Даже сквозь прохладу вечера.

— Кстати, — мой голос прозвучал мягче, чем я планировала. — Это ты позаботился, чтобы к маме заходили врачи? Чтобы ей покупали книги, журналы, кроссворды?

Доменико не повернул головы. Но по тому, как чуть дрогнули его пальцы на руле, я поняла, что он улыбается. Внутри себя.

— Да. Я не мог позволить, чтобы с ней обращались по-хамски. — Пауза. — И ей надо чем-то развлекать себя. Поэтому я позаботился и об этом.

В его голосе было что-то тёплое, почти нежное, спрятанное за привычной бронёй. Я смотрела на его профиль, на тень от ресниц, на линию челюсти, и чувствовала, как внутри разливается это глупое, щемящее счастье.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Я так и знала. — Улыбка сама тронула мои губы. — Спасибо тебе. Ты лучший.

Доменико наконец повернул голову. В свете приборной панели его глаза блеснули – тёмные, глубокие, опасные. Он взял мою руку, лежавшую на колене, и поднёс к своим губам. Его дыхание обожгло кожу – горячее, интимное. Он поцеловал мои пальцы, медленно, не сводя с меня глаз, а потом переплёл наши пальцы и положил мою ладонь себе на бедро.

— За это не благодарят, Лиса, — сказал он тихо. В его голосе вибрировала улыбка, и эта улыбка касалась меня, наверное, сильнее, чем любое прикосновение.

Моё сердце пропустило удар. Потом ещё один. Внутри стало жарко, и я замерла, боясь дышать, чтобы не спугнуть этот момент.

Весь остаток пути мы болтали, смеялись, перебирали настройки радио, пока не нашли волну, на которой звучала шипящая, дымчатая музыка. Доменико держал мою руку в своей, поглаживая большим пальцем костяшки – лениво, собственнически, привычно. Он иногда поглядывал на меня, и в темноте его глаза были как омуты, в которые хотелось нырнуть без остатка.

Я откинулась на сиденье, слушая биение своего сердца и его дыхание. О кольце мы так и не заговорили.

Но его пальцы всё ещё были переплетены с моими. И этого было слишком много – и одновременно слишком мало. С ним всегда было так: мало воздуха, мало нежности, мало его. И я, как дура, продолжала тянуться за этим огнём, обжигаясь всё сильнее.

22.2

Я откинулась на сиденье, слушая биение своего сердца и его дыхание. Тишина между нами была тягучей, как мёд, густой от недосказанности. О кольце мы так и не заговорили.

Но его пальцы всё ещё были переплетены с моими. И этого было слишком много – и одновременно слишком мало. С ним всегда было так: мало воздуха, мало нежности, мало его. Я задыхалась. Я горела. И я, как дура, продолжала тянуться за этим огнём, обжигаясь всё сильнее, зная: он не согреет, он уничтожит. Но разве был у меня выбор?

— Вон туда сверни, там купим подарки, — выдохнула я, отрываясь от спинки сиденья, чувствуя, как щёки ещё хранят тепло его взгляда.

Доменико, не задавая лишних вопросов, послушно свернул к ближайшим бутикам – резко, властно, но так, словно делал это для меня. Для нас.

Он припарковался, заглушил двигатель, и в наступившей тишине я услышала только стук собственного сердца. Мы вышли из машины почти одновременно, и он тут же нашёл мою руку, переплетая наши пальцы – решительно, жадно, как будто боялся, что я исчезну, растворюсь в вечернем воздухе, стану лишь воспоминанием.

Я повернулась к нему, подняла голову – и утонула в его глазах. Там блестел тёмный, опасный огонь, от которого внутри всё сжималось и плавилось одновременно. На моих губах расцвела улыбка – робкая, но настоящая, – и я, не сдержавшись, сжала его пальцы чуть крепче.

И мы вместе зашагали в бутик фирмы Dior – два хищника, играющие в нежность, два огня, пожирающих друг друга.

Внутри бутика было светло и стерильно, как в операционной, – холодный блеск витрин, вежливые улыбки консультантов, запах дорогих духов. Я чувствовала, как Доменико идёт позади меня, и его присутствие было тяжелее воздуха, плотнее тишины. Но когда его пальцы чуть сильнее сжали мою ладонь, я поймала себя на том, что этот холодный, стерильный мир вдруг перестал казаться чужим. Рядом с ним даже ледяной блеск витрин оттаивал.

— Для кого выбираем? — мурлыкнула консультантка, скользнув взглядом по его лицу, по моей руке в его руке, по кольцу, которого не было.

— Для подруги. Ей двадцать, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Что-то элегантное, но дерзкое. Чтобы кричало:

«Я это заслужила».

Доменико хмыкнул – тихо, почти неслышно – и отпустил мою руку. Только на миг, но этого мгновения хватило, чтобы я почувствовала холод, впившийся в кожу там, где секунду назад было его тепло. Он отошёл к витрине с сумками, заложив руки в карманы, и я поймала себя на том, что рассматриваю его отражение в зеркальной стене: белый костюм который я подобрала для него, темные волосы, усталое, но хищное лицо человека, привыкшего брать, а не просить. И всё же – в том, как он поправил манжету рубашки, как чуть наклонил голову, разглядывая витрину, – мне почудилось что-то почти нежное. Почти уязвимое.

Консультантка выложила передо мной несколько моделей: лаконичная чёрная Lady Dior, красная, как первый грех, с бархатистой фактурой, и нежно-серая, с золотой цепочкой, отливающей янтарём. Я провела пальцами по коже сумки, и на секунду мне показалось, что это не сумка, а обещание – опасное, тягучее, как его взгляд. Я представила, как Аврора будет рада это подарку, ведь она фанатка этих брендовых вещей.

— Красная, — сказал он, появляясь за моей спиной так внезапно, что я вздрогнула. Его голос был низким, почти вкрадчивым – и в нём дрожала та самая бархатная хрипотца, от которой у меня внутри всё сжималось. — Она подойдёт. Твоей подруге – точно.

Я обернулась и встретилась с его глазами. В них снова горел тот тёмный огонь, и я поняла: он говорит не о подруге. Он говорит о нас. О том, как я тянусь к красному, зная, что оно обожжёт. И о том, что он готов обжечься вместе со мной.

— Ты думаешь? — спросила я, и мой голос дрогнул – самую малость, но он услышал.

Доменико шагнул ближе. Между нами оставался сантиметр – может, два. Я видела, как он медленно скользнул взглядом по моему лицу, остановившись на губах, и в этом движении не было ничего от игры – только обещание, только жажда. Но ещё – что-то глубже. То, как он чуть прищурился, будто старался запомнить каждую чёрточку моего лица.

— Я уверен, — ответил он. — Ей понравится. И всё, что ты выберешь, будет идеально.

Консультантка деликатно отвернулась, делая вид, что проверяет наличие на складе. А я стояла перед ним, зажатая между витриной и его телом, и сердце стучало так громко, что, казалось, он слышит каждый удар. Я чувствовала тепло его тела даже сквозь воздух между нами, и мне отчаянно хотелось сделать этот последний шаг – прижаться к нему, уткнуться лицом в его грудь, и некуда не идти, но нет не сейчас.

Я взяла красную сумку. Кожа была гладкой, тёплой, живой – как его ладонь, когда он снова нашёл мою руку и переплёл наши пальцы, мягко, но с той же собственнической уверенностью. Я провела большим пальцем по его костяшкам, и он чуть сжал мои пальцы в ответ – так тихо, так интимно, будто это был наш собственный язык, понятный только нам двоим.

— Тогда мы берём эту, — сказала я, глядя на него, а не на сумку.

Доменико улыбнулся – одними уголками губ, краешком рта, – и наклонился так близко, что его дыхание коснулось моего виска. На секунду мне показалось, что он поцелует меня в висок – невесомо, почти благоговейно. И когда он заговорил, его голос был тише шёпота:

— Хороший выбор, — прошептал он. — Я знал, что ты не промахнёшься.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я почувствовала, как по позвоночнику пробежала дрожь – не от холода, а от того, как легко он забирал себе воздух, пространство, меня. И когда он выпрямился, передавая карту консультантке, я поняла: этот вечер – не про подарок для Авроры. Этот вечер – про нас двоих.

Мы вышли из бутика, держась за руки, с красной сумкой в фирменном пакете, и я поймала себя на том, что улыбаюсь. Доменико шёл рядом, и я чувствовала, как его большой палец рисует ленивые круги на моей ладони – такое простое, такое интимное движение, от которого у меня мурашки бежали по коже.

— Так а теперь за цветами. Её любимые цветы – пионы. Розовые. — Я запнулась и тише добавила: — Я тоже их обожаю. Особенно их запах.

Я сжала его руку чуть крепче, наслаждаясь этим моментом – его теплом, его близостью, тем, как он идёт рядом, не отпуская меня.

— Нахер тебе ещё цветы? — спросил Доменико, но в его голосе я уловила что-то странное – не раздражение, а скорее растерянность. Будто он не понимал, зачем кому-то может быть нужна такая простая, такая хрупкая вещь, как цветы.

— В смысле нахер? Ты подаришь, — ответила я радостно, чувствуя, как внутри разливается тепло.

Доменико ничего не сказал, лишь молча шёл со мной. Но я заметила, как он чуть повернул голову, глядя на меня краем глаза, и в его взгляде мелькнуло что-то тёплое – то, что он прятал глубоко внутри.

Мы вошли в цветочный магазин, и я почувствовала, как воздух наполнился сладким, пьянящим ароматом пионов. Я потянула его к прилавку, где стояли самые пышные розовые бутоны – они казались живыми, дышащими, как будто ждали именно нас.

— Вот эти, — сказала я, сжав его пальцы.

Доменико замер на миг, глядя на цветы, а потом кивнул продавцу. Он говорил коротко, отрывисто, но в том, как он сам выбрал букет, как поправил ленту, я почувствовала что-то удивительное – он старался. Для меня. Это было крошечное, почти незаметное движение души, но я его увидела.

Он расплатился, и мы вышли. Я шла довольная и счастливая, вдыхая аромат пионов, чувствуя, как от их нежности – и от его близости – щемит в груди.

Мы сели в машину. Он завёл двигатель, включил ту самую волну – с шипящей, дымчатой музыкой, – и, тронувшись с места, бросил короткий взгляд в мою сторону. Я прижимала пионы к груди, вдыхала их аромат и чувствовала, как он смешивается с его запахом – терпким, тёмным, моим.

— Цветы должен я дарить? Это обязательно, Лиса? — спросил он, и в его голосе я услышала не раздражение, а что-то вроде неуверенности. Это было так странно для него, такого всегда уверенного, всегда контролирующего.

— Конечно, — ответила я, грустно улыбнувшись. — Я подарю сумку, а ты цветы. Или ты хочешь прийти с пустыми руками.

Я повернулась к нему, и в моих глазах он мог увидеть всё: эту хрупкую надежду, это желание, чтобы он хоть раз сделал что-то простое и человечное. Не для себя. Для меня.

— Ты невыносима, — ответил он.

????????????

22.3

— Ну да. Я такая.

Я улыбнулась, и на его губах расцвела та самая хищная ухмылка, от которой у меня всегда подкашивались колени. Мой хищник. Мой тёмный принц.

— Приехали, малыш, — сказала я, глядя на знакомую улицу, и почувствовала, как адреналин щекочет кожу. Я знала, что подруга сейчас знатно охренеет.

— Малыш? — повторил он, и его голос прозвучал как низкий, опасный рык.

— Ну да, малышка, — повторила я усмехаясь, и мы вышли.

Я поправила платье, ощущая, как ткань скользит по разгорячённой коже, взяла пакет с подарком и замерла. Доменико обошёл машину. Неторопливо, по-звериному грациозно. Он выглядел идеально: белач рубашка сидела на нём безупречно. Он забрал из моих рук букет и… взял меня за руку. Его пальцы медленно, собственнически сплелись с моими, кожа к коже, тепло к теплу. И я почувствовала, как от этого простого жеста у меня перехватило дыхание.

Мы вошли вместе. Женщина на ресепшене подняла взгляд и вежливо улыбнулась.

— Доброго вечера, — произнесла она, и, к моему удивлению, больше ничего не спросила. Ни кто мы, ни куда идём. Интересно…

— На каком она этаже? — голос Доменико прозвучал как приказ.

— Двадцать пятый, — ответила я.

— Тогда лифт.

Он нажал кнопку, и двери бесшумно разъехались, впуская нас в стальную клетку. Едва они сомкнулись за нами, как пространство стало тесным. Душным. Опасным.

— Ты прекрасно выглядишь, — произнёс он, прижимаясь ко мне сзади. Его дыхание обожгло шею, а руки собственнически легли на талию, притягивая меня к себе. Я чувствовала жар его тела сквозь ткань платья, биение его сердца у своей спины.

— Ты тоже, — выдохнула я, тая в его руках.

Его губы скользнули по моей шее – медленно, мучительно, обещающе. Я закрыла глаза, отдаваясь этому моменту, этому запретному вкусу…

И тут лифт открылся.

— Время вышло, — усмехнулась я, пытаясь вернуть самообладание.

Он наклонился к моему уху, и его шёпот прозвучал как клятва:

— Наоборот, Лиса. Оно только начинается.

Мы вышли. Я нажала звонок, и дверь распахнулась мгновенно.

— Аааа! Боже! Кто пришёл! — моя бестия Аврора прыгнула на меня, обвивая руками и ногами.

— Привет, моя сладкая девочка, — рассмеялась я, обнимая её в ответ. — С днём рождения, дорогая. Пусть все твои мечты сбываются.

— Ах, это тебе, — я протянула ей пакет, и она взвизгнула от восторга, как ребёнок.

— Ууу, спасибо, спасибо, солнце! — она прижала подарок к груди, а потом перевела взгляд на стоявшего рядом Доменико. И замерла. Оценила. Улыбнулась мне глазами.

— А это ещё кто у нас такой? — спросила она, изображая удивление.

— С днём рождения, Аврора, — он протянул ей букет. — Желаю счастья.

Она приняла цветы с благодарностью и, к моему удивлению, обняла его. Потом подмигнула мне через его плечо.

«Ну и кто это?» – кричал весь её вид.

— Ах да, — запнулась я, лихорадочно соображая, как представить его. — Это мой…

— Доменико Романо, — перебил он, и его голос прозвучал как сталь. — Жених Исабель.

Тишина повисла в воздухе, тяжёлая и сладкая. Я замерла.

«Жених?!» – повтрила я про себя – на душе стало тепло, не описать словами...а на губах тут же заиграла улыбка.

— О-очень приятно, — Рорра заикалась, не в силах отвести от него взгляд. — Аврора. Подруга Исабель.

Я лишь ухмыльнулась, наслаждаясь эффектом.

— Так, давайте проходите, — спохватилась она, отступая. — Чувствуйте себя как дома.

Мы вошли. Его рука нашла мою поясницу, горячая, уверенная, собственническая.

— Друзья, знакомьтесь! Это моя лучшая подруга и её жених. — Исабель и Доменико Романо! — голос Аврора звонко разнёсся по гостиной, приковывая взгляды.

Аврора тут же развернулась к нам, сияя. Слишком сияя. Слишком громко. Слишком по-хозяйски.

— Так, Доменико, можно вас... — начала она, но он, не давая ей закончить, нагло перебил:

— *

Тебя.*

— Ой, извини... — щёки Авроры вспыхнули. — Тебя попросить остаться с ребятами? Мне нужна помощь Исабель. — Она запиналась, пряча глаза.

— Конечно, — с лёгкой усмешкой ответил он, и его взгляд скользнул по мне.

Этот взгляд обжёг кожу. Я улыбнулась – спокойно, почти безразлично – и пожала плечами, будто меня это совершенно не касается. Будто я не чувствую, как его тёмное внимание всё ещё липнет к моему затылку. Рорра схватила меня за руку, и мы исчезли в глубине кухни, захлопнув за собой дверь. Всё, что осталось позади, – его тёмный профиль , белый костюм и то, как он медленно, не торопясь, направился в сторону парней.

Выдох. Наконец-то можно дышать.

— Так, подруга, — Аврора развернулась ко мне, уперев руки в бока, — вываливай всё. И не смей врать, я же вижу, как ты сияешь. — Она начала допрос, не дав мне даже вдохнуть.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— А что вываливать-то? — я усмехнулась, скрещивая руки на груди.

— Ты меня за дурочку не держи! — вспыхнула она. — Ты где его отхватила? И ладно бы какого-нибудь мальчика, а то – самого Доменико Романо! — Её голос звенел от эмоций, и я не сдержалась – хохотнула.

— А ты его знаешь, что ли? — спросила удивлённо я.

— Шутишь, что ли? Не знать самого Доменико Романо – просто грех, — ответила та. Я усмехнулась.

— Ну так давай, дорогуша, рассказывай, где ты его выхватила? — не отставала она.

— Ну вообще-то это он меня выхватил.

— Даже так? — Аврора прищурилась, как хищница, почуявшая добычу. — А ну давай, всё по порядку. С самого начала.

— Ну ладно, уговорила, — вздохнула я, делая вид, что сдаюсь.

Я отвела взгляд, подбирая слова. Ложь давалась мне почти легко – слишком легко, чтобы это было здорово. Я улыбнулась краешком губ и тихо произнесла:

— Я уволилась, потому что переехала жить к нему. А он против того, чтобы я работала. — Я добавила каплю притворной нежности в голос.

И ни слова о том, что меня продал ему отец. За долг. Что мы стали влюблённой парой – буквально день назад, а все это время жили как кот с собакой. В нашем случае – как волк с лисой. Он – хищник, я – та, кто умеет играть в добычу.

— Вау, — выдохнула Аврора, округлив глаза. — Ладно, это всё. Лучше ответь: каков он в постели? — Она подалась вперёд, облизнув губы. — Член большой? Колись.

— Фу, Аврора, ты как всегда, — начала я, но щёки предательски вспыхнули.

— Эй, не уходи от темы! — она ткнула меня пальцем в плечо. — Говори давай, каков он? Мне же интересно, — сказала та, поджав губки и стрельнув глазами.

Я рассмеялась. И вспомнила всё. Каждое касание, каждый жаркий выдох, каждую ночь, когда его руки превращались в стальные капканы, а мои пальцы сминали простыни. Его запах – табак, виски и что-то дикое, звериное. Его ладони на моей талии, его зубы на моей шее, его рычание, когда он входил в меня – глубоко, медленно, до мурашек по позвоночнику. Он и впрямь был из лучших. Хоть он и мой первый – но только с ним я поняла, что лучшего секса не получила бы ни от кого другого.

— Он просто альфа-самец, — сказала я, прикусив губу до боли. — Может за ночь, довести меня до сквирта раза три. Или дальше больше. — Голос сел до хрипоты, и я сама удивилась тому, как это прозвучало.

— Охренеть, — растянула та каждую буковку, округлив глаза. — Вот же повезло тебе. Я смотрю, ты аж мурлыкаешь, как кошка.

— А ты бы не мурлыкала? — усмехнулась я, чувствуя, как тепло разливается по животу.

22.4

— Спорить не буду, мурлыкала бы. Особенно после месяца без секса. Я бы, блин, не мурлыкала – я бы скакала на потолке от счастья, как сумасшедшая.

— Месяц? — я недоверчиво приподняла бровь. — Чего так долго?

— Ай, потом как-нибудь расскажу, — она отмахнулась, как от назойливой мухи, и тут же подалось вперёд, сверкнув глазами. — Ты лучше скажи, член-то у твоего красавчика большой? Ну не томи!

Я не ответила. Только улыбнулась в ладонь и мотнула головой, чувствуя, как жар ползёт от шеи к щекам.

— Очень, — выдохнула я одними губами и зажмурилась, потому что внутри всё сладко сжалось от одного воспоминания. — Можно сказать, лопнешь от такого.

И тут же рассмеялась, спрятав лицо в ладонях, как девчонка, которую застукали за чем-то запретным.

— Ой-ой, — протянула она, ухмыляясь во все тридцать два зуба. — А кто ещё пару месяцев назад мне заливала, что секс – это полная хрень? Как ты там говорила?

«Да мне и без мужиков нормально. У меня книга, вино, сериалы».

Ну забыла уже, да?

— Я такого не говорила, — буркнула я, но щёки горели так, что, наверное, можно было поджарить на них яичницу.

— Говорила! Говорила, я помню! — Аврора засмеялась, и её смех прозвучал как-то слишком звонко, слишком резко — разбил тишину на тысячу осколков. — А теперь у тебя глаза масляные, ты от одного его имени краснеешь, как подросток. Счастье-то какое, а?

— Аврора! — шлёпнула я её по руке.

— Молчу-молчу, сдаюсь! — она картинно подняла ладони, сдаваясь, и лицо её вдруг стало мягче. Тише. Серьёзнее.

— Я за тебя искренне рада. Правда. Ты заслужила, чтобы кто-то вот так. Чтобы по-настоящему.

— Спасибо, родная, — я улыбнулась, и от этой её простоты у меня защипало в носу. — Ладно, со мной всё понятно. Теперь ты. Что у тебя с этим твоим Матео?

Её лицо погасло. Мгновенно. Словно кто-то щёлкнул выключателем – и вместо тёплой лампочки осталась только холодная, пустая темнота.

Она опустила глаза, вцепилась пальцами в край платья.

— …У него спрашивай. Если он вообще снизойдёт до разговора.

— В смысле? — нахмурилась я. — Рорра, что случилось?

— Помнишь, я подала документы в ту академию? В Анталии. Лучшую, — тихо начала она, и голос её стал ломким, как старый пластик. — Неделю назад пришёл ответ. Меня взяли. Я прохожу по баллам, понимаешь? По-ол-но-стью. Прохожу.

— Так это же... Это же отлично! — я подалась вперёд. — Это же твоя мечта, ты что! Наконец-то!

— Я-то рада, — она подняла на меня глаза, и в них стояли слёзы. Целые, полные, готовые вот-вот хлынуть. — А вот Матео – нет.

— Что значит

«нет»

? — спросила я осторожно, хотя внутри уже всё похолодело от предчувствия.

— В прямом, — горько усмехнулась она. — Он хочет, чтобы я училась тут. Рядом с ним. Хотя он прекрасно знает, что я об этой академии мечтала всю жизнь. Что я ночами не спала, проверяла почту каждые пять минут, молилась на это дурацкое уведомление. И вот, когда всё наконец случилось... он просто посмотрел на меня и сказал «нет». Просто нет. И всё.

— Чёрт... — я не нашла, что сказать. — А почему?

— Да потому что! — голос её сорвался, в нём зазвенело что-то надтреснутое, почти истеричное. — Он обо мне вообще забыл, как о человеке. Ему только его музыка нужна. Сейчас он весь в этой своей подготовке, в этой его академии, и на меня ему плевать. Я для него – не человек. Я для него – интерьер.

— Ну послушай, — я потянулась к её руке, сжала. Подбирала слова, но они выходили какими-то ватными, пустыми. — Он просто... у него сейчас свои дела, трудный период. У вас обоих непростое время, вот увидишь, всё наладится.

— Не наладится! — выкрикнула она, выдернув руку. — Я ему уже сказала. Всё сказала. Сказала прямо: если ты не со мной – значит, я одна. И он, – её губы дрогнули, – он согласился. Кивнул. Как будто я предложила выбрать цвет штор.

Тишина повисла между нами густая, как сироп.

— Вот так, — она утёрла щёку тыльной стороной ладони, но слёзы всё равно бежали.

— Аврора милая, пожалуйста прекрати плакать из-за этого урода, забей на него.

— Да плевать, — вдруг резко сказала она, с вызовом, и в глазах полыхнуло что-то сильное, живое. — Ты прова, найду другого. Лучше, чем этот слизняк. Вон, как твой Доменико – вот это мужик, а не… блять, — она снова махнула рукой. — Я уеду. В страну своей мечты, буду учиться. На того, кем я так хотела стать. Строить планы. Мечты. Без него. Слышишь? Без него.

Голос дрогнул на последних словах, и я поймала эту трещинку. Ту, что она так старалась спрятать за бравадой.

— Правильно, — я шагнула к ней сокращая сантиметры между нами, и сжала её плечо, чуть грубовато, по-дружески. — Моя девочка.

Она улыбнулась. Криво, но искренне.

Я помолчала, а потом словно невзначай, будто между прочим, спросила:

— Кстати… а он тут?

Она коротко хмыкнула, и я заметила, как она чуть закусила губу.

— Нет. Я его звала. Не пришёл. — Пауза. Горькая, как кофе без сахара. — Ну и хрен с ним.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Внутри всё сжалось. Я знала, как ей хотелось, чтобы он пришёл. Знать, что он тоже любит и думает о ней.

Но я не стала дожимать. Не время.

— Ну и ладно, — я толкнула её плечом. — Хватит тут раскисать, как мокрая тряпка. Пошли тусоваться. Отмечать твой день рождения. И поступление в академию мечты. Двойной повод, между прочим.

Она засмеялась – коротко, но по-настоящему. А потом мы просто обнялись. Крепко. Так, как умеют только те, кто прошёл через одно дерьмо на двоих.

Дорогие девочки, для вас сегодня двойная прода! ????

Очень жду ваших реакций и впечатлений – мне будет безумно приятно почитать каждую из них. ????????

22.5

— Ладно, идём, а то там все уже заждались. И твой мачо, между прочим, тоже скучает по тебе, — Аврора подмигнула, но в её голосе сквозила лёгкая грусть.

— Идём, — ответила я, стараясь, чтобы улыбка получилась естественной.

Мы сделали пару шагов к двери, но Рорра вдруг остановилась. Она подлетела к зеркалу на кухне и судорожно, промокнула под глазами остатки слёз сухой салфеткой.

— Ну как я? — спросила она, вглядываясь в своё отражение, будто искала там утешение. — Может, поправить макияж?

— Ты выглядишь на все сто. Ничего не трогай. Максимум – губки, и всё, — ответила я, внимательно рассматривая подругу. Она была красивой. Жаль, что её красота была приправлена горечью, этого скота.

Она улыбнулась, небрежно бросила салфетку в урну, и мы обе вышли из кухни, направляясь к общему столу, где уже собралась шумная компания.

Я сразу же заметила его. Доменико. И моё сердце пропустило удар – не от нежности, нет. От злости. Он сидел и мило беседовал с какой-то девушкой. Нагло улыбался ей. Я тут же впилась ногтями в запястье Авроры.

— Ау! Больно! — она дёрнулась и зашипела так, чтобы слышала только я. — Ты чего?

— А это ещё кто такая, крутится возле моего Доменико? — процедила я, рискнув глазами.

— Понятия не имею, я вроде её не приглашала. — Рорра пожала плечами. — Она точно пришла с кем-то, но лично я её не знаю, да точно я её не знаю.

— Ах, даже так? — Внутри меня вспыхнуло пламя, и я почувствовала тот самый пьянящий коктейль из ревности и азарта. — Ну, сейчас я ей устрою.

Я, не сбавляя темпа, зацокала каблуками по мраморному полу, стремительно приближаясь к ним. Доменико, почувствовав мой взгляд, мгновенно перевёл внимание на меня. Его глаза скользнули по моему телу, и на лице расцвела та самая дерзкая, вызывающая ухмылка, от которой у меня всегда внутри всё переворачивалось. А вот «

сучка

» рядом с ним даже не соизволила посмотреть в мою сторону, продолжая свою пустую болтовню.

— А вот и я, — протянула я, вплетая в интонацию каждую каплю накопившейся стервозности. — Скучал, дорогой?

— Очень, — ответил он, глядя на меня с таким голодным, собственническим блеском. — Любимая.

Я усмехнулась, и, не раздумывая ни секунды, с видом полной хозяйки положения уселась ему на колени, обвивая руками его шею. Девушка рядом вздрогнула и спешно отодвинулась, будто её обожгло. Я, не отрывая от неё победного взгляда, наклонилась к его уху, а затем, глядя прямо ей в глаза, прошептала ему на губы:

— Люблю тебя. — И тут же впилась в его рот поцелуем. Глубоким, требовательным, с привкусом власти. Пусть смотрит. Пусть запомнит, кому он пренадлежит.

Я почувствовала, как его пальцы собственнически впились в мою талию, притягивая меня ближе, до тех пор, пока между нами не осталось ни единого сантиметра. Он отвечал на поцелуй с той же голодной, животной жадностью, от которой у меня внутри всё сжималось в тугой, пульсирующий узел. Его язык властно скользнул по моим губам, требуя большего, и я подчинилась, отдаваясь этому опасному безумию. Между нами будто проскочил электрический разряд– обжигающий, разрушительный, способный испепелить всё на своём пути. Я чувствовала, как его дыхание сбивается, как его грудь ходит ходуном под моей ладонью, и как его руки медленно, но уверенно сползают с моей талии ниже, очерчивая изгиб моих бёдер.

Я оторвалась от его губ первой. Медленно, смакуя момент, провела большим пальцем по его нижней губе, стирая следы нашей интимной близости. Его губы были горячими, припухшими от поцелуя, и я видела, как в его тёмных глазах вспыхивает опасный огонь – смесь голода и обещания.*

Ох и зря ты это, Лиса.

* Мои глаза при этом не отрывались от девушки, которая теперь стояла, переминаясь с ноги на ногу, и явно не знала, куда себя деть. Она нервно облизнула губы, и я заметила, как её взгляд скользнул по моим пальцам, которые всё ещё касались его лица.

— Так о чём вы говорили? — спросила я с приторной невинностью, наклонив голову. — Надеюсь, я не помешала?

— Н-нет, — выдавила она, нервно поправляя волосы. — Я просто... мы просто обсуждали...

— Обсуждали, — повторила я, смакуя каждую букву, как дорогое вино. — Как мило. И что же вы обсуждали?

— Эм... — Она перевела взгляд на Доменико, ища поддержки, но он лишь откинулся на спинку дивана, наблюдая за нами с той ленивой усмешкой хищника, который наслаждается зрелищем. Его рука небрежно лежала на подлокотнике, но я видела, как его пальцы чуть сжались, когда она запнулась. Собственник. Даже в мелочах он остаётся собственником.

— Мы говорили о проекте. О работе, — выпалила она, но я не поверила ни единому слову.

— О работе, — я рассмеялась, коротко и холодно, как лезвие. — А вы что, работаете вместе?

— Нет, — ответила она, и её голос предательски дрогнул.

— Вот как, ясно. Ладно, если вы не против... — я сделала паузу, давая ей почувствовать всю неловкость момента, – я ужасно хочу потанцевать со своим женихом. Если вы не против, конечно, — сказала я, хватая Доменико за руку и спрыгивая с его колен. Я чувствовала, как его пальцы сомкнулись на моей ладони, и как одно лишь это прикосновение посылает мурашки по всему телу.

— Идём, любимый, — протянула я, намеренно растягивая слова, и Доменико встал, не выпуская моей руки.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Музыка ударила по ушам, отдаваясь в самой душе. Тело само начало двигаться, я схватила его за руку и притянула к себе. Его рука обвила мою спину, прижимая меня к себе так тесно, что я чувствовала жар его тела сквозь тонкую ткань платья. Мои пальцы скользнули по его затылку, запутываясь в тёмных волосах, и я потянула его голову чуть ниже, намеренно касаясь губами его уха.

— Танцевать, значит, хочешь? — прошептал он своим хриплым, бархатным голосом, от которого по моей коже пробежали мурашки, а внутри всё сжалось в сладком предвкушении. Я растянулась в улыбке, чувствуя, как его дыхание опаляет мою шею.

— Хочу, — ответила я шёпотом, и мы ушли в танец – танец, в котором каждый наш взгляд, каждое движение было обещанием того, что произойдёт позже, когда мы останемся наедине.

Мы двигались не в такт музыке, а в унисон собственному безумию. Это не был танец – это была война, где каждое движение бёдер – удар, а каждый взгляд – пощёчина. Доменико вёл, сокрушал, подчинял, его хватка была стальной, а ритм – пульсом самой ночи. Но я не была создана для покорности. Я впилась ногтями в его затылок, царапая кожу, вцепившись в тёмные волосы, и с силой потянула его голову вниз, пока мои губы не оказались у самого его уха, обжигая дыханием.

— Ну как тебе вечеринка? — выдохнула я, чувствуя, как его ладони сползают по моему позвоночнику, сжимая ягодицы и вдавливая меня в него с животной, почти грубой жадностью.

— Неплохо, — хрипло выдохнул он, и его голос прозвучал как скрежет металла, едва сдерживая рвущийся наружу голод. — Мне нравится.

Я ощущала, как его пульс стучит сквозь одежду, как пальцы комкают ткань платья, как его тело вибрирует от напряжения, отвечая на каждый мой изгиб. Музыка грохотала, разрывая динамики, но я слышала лишь его – прерывистое дыхание, сорванный шёпот, низкое, звериное рычание, срывающееся с его губ, когда я провела языком по солёной коже его шеи.

— Знаешь чего я хочу, прям сейчас? — прорычал он, впиваясь поцелуем за мочку уха, посылая электрический разряд по всему моему телу.

— Скажи, — выдохнула я, чувствуя, как внизу живота затягивается тугой, пульсирующий узел, требуя разрядки.

Схватив меня за руку, он рванул сквозь разгорячённую толпу, сквозь завистливые взгляды и чужой шёпот. Мы пронеслись мимо бара, мимо стаи смеющихся самцов, один из которых что-то бросил ему вслед, но Доменико лишь хищно повёл головой, не сбавляя шага. Я не спрашивала, куда он меня тащит. Я знала, что это будет ад.

Дверь с грохотом ударилась о стену, и он втащил меня внутрь. Щелчок замка – и мы в ловушке. Тесный туалет, холодный кафель, одинокая лампочка. Огромное зеркало отражало нас – мои распахнутые глаза и его, тёмные, пылающие адским огнём. В них не было ничего человеческого – только инстинкт, только жажда обладать. Он смотрел на меня так, будто собирался разорвать меня на части и сожрать.

— Вау, я как раз мечтала запечатлеть этот момент со всеми идиотами, — промурлыкала я, чувствуя, как воздух между нами плавится от жара. — Иди сюда.

— Лиса, — прохрипел он, сокращая расстояние, набрасываясь на мою шею, осыпая её укусами, пока его руки лихорадочно задирали подол. — Я разложу тебя прямо на этой чёртовой раковине.

— Хм, вынуждена согласиться, — выдохнула я, запрокидывая голову и отдаваясь его жадным губам, прижимаясь к нему всем телом.

— Люблю тебя, — шипел он в мою ключицу, кусая до боли.

Я резко отстранилась, дразняще улыбнувшись, в глазах заплясали чёртики.

— Погоди, стоп. Сначала память на телефон, потом всё остальное, — я игриво нахмурилась.

— Ты играешь с огнём, — прорычал он, в его голосе звучала сталь и предупреждение.

— Тогда поджигай меня своим пламенем,— прошипела я, растягивая слова, смакуя каждый звук.

— Ох, Лиса...Ох— протянул он, нехотя, но подчиняясь, вытаскивая телефон из кармана.

Мы встали перед зеркалом. Доменико оказался за моей спиной, его грудь прижималась к моей спине, а рука железной хваткой легла на талию, притягивая меня до хруста позвонков. Я выхватила у него гаджет, положила свою ладонь поверх его, и мы сделали несколько снимков, в разных позах, наши отражения в зеркале – хищник и его добыча.

— Верни, — приказал он, и его голос был низким и опасным.

Я не спеша отдала телефон, а затем, глядя ему прямо в глаза, начала медленно, дразняще спускать рукава платья с плеч.

— Ну и чего ты ждёшь? Разве ты не должен помочь леди? — усмехнулась я, и в моих словах сквозила чистая провокация.

В его глазах вспыхнул дикий огонь. В одно мгновение он оказался рядом, рванул ткань вниз, и платье упало к моим ногам, обнажая мою разгорячённую кожу. Он подхватил меня под ягодицы и с силой усадил на холодную стойку раковины, властно раздвигая мои колени, занимая место между ними.

Я следила взглядом за тем, как он расстёгивает брюки, и, чувствуя себя распутной и желанной, прикусила палец, пряча улыбку.

— Что, смешно тебе? — его бровь дёрнулась, а голос стал бархатным и опасным.

— Безумно, — выдохнула я, обвивая его ногами. — Порадуй меня.

Он вошёл в меня одним резким, глубоким, сокрушительным толчком. Я вскрикнула и рассмеялась одновременно – от полноты ощущений, от боли, от безумного наслаждения, от той неистовой страсти, что пожирала нас изнутри, заставляя терять себя в этом тесном, горячечном аду.

Девочки, возникло небольшое недоразумение с именем Авророй: по ошибке я указала имя другой героини, а вы даже не подправили меня.☹️

Прошу прощения за эту путаницу. Сейчас я пишу сразу два романа для вас и немного не успеваю.

Мои дорогие читатели, хочу попросить вас об одном: если хотя бы от одной строчки у вас появилась улыбка и захотелось поставить звездочку-лайк, пожалуйста, не стесняйтесь. Ваши отметки помогают книге развиваться, а для меня это очень важно. Благодаря вам в моей библиотеке будет появляться все больше интересных книг.????????????

Обязательно оставьте отзыв – любой, мне будет приятно прочесть его, и, конечно же, подписывайтесь.

Заранее спасибо, мои дорогие.❤️‍

23.1

Он вошёл в меня одним толчком – резким, глубоким, до самого основания. До отказа. До той сладкой боли, что разрывает изнутри и заставляет кричать. Я вскрикнула и рассмеялась одновременно – от полноты, от этого дикого восторга, что распирал грудь, от того, как он заполнял меня целиком, без остатка. Мои руки обвили его шею, притягивая ближе, и я откинула голову, закатывая глаза. Стоны срывались с моих губ – хриплые, бесстыдные, как сумасшедшая мелодия, – а Доменико подпевал ей низким, животным рычанием мне в ухо.

Он двигался во мне так, будто хотел выбить из моего тела всё, кроме него. Каждый толчок – глубже, грубее, злее. Ногти впивались в его спину, оставляя алые борозды; я цеплялась за него, как за последнюю опору, чувствуя, как он забирает меня всю – до последней капли, до последнего вздоха. Мне хотелось, чтобы он сломал меня, пересобрал по кускам и сделал своей. Только своей. Его ритм был бешеным, и внизу живота уже поднималась горячая волна, сжимая всё внутри в тугой узел предвкушения.

И тут он остановился.

Медленно. Пытка, растянутая в вечность. Он замедлился – почти замер, – а потом, когда я застонала от отчаяния, вышел из меня. Его член был мокрым, блестящим, скользким от нас обоих, и эта картина ударила мне в голову, как пощёчина. Внутри пусто. Горячо. Этой пустотой я буквально кричала о том, что мне нужно. Немедленно. Снова.

Я смотрела на него исподлобья – дерзко, играя взглядом, медленно облизав губы. Мои ладони заскользили по груди: сначала по одной, сжимая, потом по другой, пальцами я провела по затвердевшим соскам, спускаясь всё ниже, туда, где всё горело от голода. Доменико сжал челюсть так, что на скулах вздулись желваки. Глаза его потемнели – чёрные, бездонные, голодные. Он схватил меня за бёдра – жёстко, грубо, до синяков, – и я закусила губу от этой собственнической хватки.

— Хочу, что бы ты отсосала мне, — прорычал он, прижимаясь губами к моему уху. Голос низкий, грязный, порочный. — Я хочу смотреть, как ты давишься мной. Как ты стонешь, пока я трахаю твой рот.

Я рассмеялась – хрипло, дрожаще, – чувствуя, как где-то внизу всё сжимается от его слов.

— Хочешь испортить мне макияж? — прошипела я, ощущая, как между ног становится горячо и влажно от одной только картины, что он нарисовал.

— Без него ты ещё красивее, — ответил он, и в его голосе был такой голод, что у меня подкосились колени.

— Верю на слово, — выдохнула я и, спрыгнув с раковины, медленно опустилась перед ним на колени. Прямо на холодный кафель. Сверху вниз – так, чтобы он чувствовал каждое моё движение.

Я подняла на него глаза, глядя снизу вверх – с вызовом, с обещанием. Медленно, как бы невзначай, провела языком по губам. Рука Доменико легла мне на затылок и сжалась на волосах – резко, у самых корней. Больно. Но от этой боли внизу живота разлилось тяжёлое, тягучее жар. Мне захотелось этого. Его. Ещё сильнее.

Я обхватила его хер влажными ладонями – он был твёрдым, как камень, – и медленно провела пальцами по всей длине, размазывая влагу. Доменико запрокинул голову и закатил глаза. Мне было до одури приятно видеть его таким. Но я не торопилась брать его в рот. Нет. Я хотела дразнить. И я знала, как это делается.

Медленно, мучительно медленно я приподнялась и прижала его член к своей груди. Провела им по одному полушарию, смачивая сосок, затем – по другому. Каждый дюйм его длины оставлял на моей коже влажный блестящий след. Я видела, как он сглатывает, как его дыхание становится рваным, тяжёлым, как пальцы впиваются в мои волосы, причиняя почти сладкую боль.

— Возьми его в рот, Лиса, — прохрипел он. — Немедленно.

Я ухмыльнулась.

Капля слюны сорвалась с моих губ и стекла на розовую головку. Я размазала её большим пальцем по всей длине — медленно, влажно, глядя ему прямо в глаза. А потом прикоснулась губами – сначала нежно, едва касаясь, водя языком по головке кругами.

Доменико дёрнул бёдрами, пытаясь протолкнуться глубже, но я отстранилась. Резко. Играючи.

— Не так быстро, — прошептала я, облизывая губы. — Я хочу насладиться каждым дюймом. Каждым. Дюймом.

Я медленно, дразняще провела губами по его бархатистой длине, наслаждаясь каждым содроганием его тела. Очередная порция солоноватой влаги скользнула по языку, и я, закрыв глаза, полностью приняла его в свой узкий, послушный рот – до самого основания, пока тугие яйца не коснулись моего подбородка. Затем, тяжело дыша, выпустила, оставляя влажный след.

— Не останавливайся, — хрипло выдохнул Доменико, и, не позволив мне перевести дыхание, снова погрузился в меня – глубоко, собственнически, жадно.

Стон сорвался с его губ, низкий, вибрирующий, и я поймала этот звук всем телом, будто он был единственным, что имело значение в этом мире. Я хотела слушать его вечно – эту смесь боли и наслаждения, что он дарил мне.

Ритм участился. Его пальцы впились в мою челюсть, сжимая ее почти до боли, и он наклонился ко мне, глядя прямо в глаза.

— Я тебя безумно люблю, — прошипел он, и в этом голосе была не просто страсть – было обещание, клятва, выжженная на моей коже.

Он рывком поднял меня, развернул и снова уложил на холодную мраморную раковину, которая обжигала разгоряченную спину. Мои ноги, дрожа, раздвинулись, и он склонился между ними, задевая дыханием чувствительную плоть. Я уже чувствовала его язык, уже таяла от рваного предвкушения… как вдруг в дверь громко, настойчиво застучали.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Мы замерли. Я распахнула глаза, отчаянно цепляясь за реальность.

— Ты же закрыл дверь? — спросила я, и голос мой дрожал.

— Закрыл, — он усмехнулся уголком губ, скользя ладонью по моему бедру. — Никто не посмеет войти, пока я здесь с тобой.

Но стук повторился, еще громче. Я мягко отвела его руку:

— Мы совсем забыли, где мы… Нас ждет Аврора. Пора заканчивать.

— Заканчивать? — Доменико склонил голову, и в глазах его вспыхнуло темное пламя. — Мы даже не начали по-настоящему.

Дверь содрогнулась от нового удара. За ней послышался возмущенный женский голос.

Мы оба, не сдержавшись, рассмеялись, прикрыв рты ладонями – как нашкодившие подростки, пойманные с поличным.

— Давай продолжим дома, — шепнула я, смеясь. — Иначе здесь кто-нибудь наложит в штаны от нетерпения.

— Ладно, уговорила. — Он коснулся губами моего уха. — Но запомни: мы не закончили. Это только начало.

Я притянула его к себе за ворот белоснежной рубашки и поцеловала – глубоко, страстно, нежно, вплетая пальцы в его волосы. Стук стал совсем отчаянным, но мир сжался до наших губ, до его рук на моей талии.

— Идем, — разорвав поцелуй, я легко оттолкнула его, чувствуя, как горят щеки.

Доменико помог мне привести себя в порядок: одернул платье, поправил растрепавшиеся волосы, нежно промокнул смазанный макияж – к счастью, маленькая косметичка всегда была при мне. Мы вышли, держась за руки, счастливые, румяные, но явно не до конца удовлетворенные.

У двери туалета переминались с ноги на ногу две девушки. Увидев нас, они скривились так, будто мы только что уронили на пол семейную реликвию.

— Вообще-то, для этого существуют другие места, — процедила одна, в очках.

Но мы даже не услышали её. Мы смеялись, переплетая пальцы, шли сквозь гостиную к столу, где сидела наша именинница Аврора. Она посмотрела на нас со взрослой, понимающей улыбкой и подмегнула мне. Нас не было добрых полчаса, а может, и больше. И по нашим лицам, по этим счастливым, беззащитным улыбкам было ясно: мы не просто «

задержались

».

23.2

Мы уселись за стол, и я оказалась в тисках между двумя полюсами: слева – Доменико, справа – Аврора, с её вечной ухмылкой и бесовским огоньком в глазах.

Я перевела взгляд на Доменико: он сидел расслабленно, полуобернувшись к парням, но его массивная ладонь по-хозяйски лежала на моём колене, большим пальцем вычерчивая медленные, обжигающие круги на коже. Это прикосновение – медленно сводило сума.

Аврора легонько толкнула меня локтем, и я, не оборачиваясь, уже знала, что она ухмыляется.

— Ну что, мне теперь до утра драить ванную после вашего секса? — прошептала она, не скрывая усмешки.

— Не-а, — усмехнулась я, наклоняясь ближе, чтобы никто не услышал. — Влажной салфеткой пройтись – и готово. Это же не оргия, а так, разминка.

— Счастливая ты, — выдохнула она, и в её голосе скользнуло что-то тёплое, почти завистливое.

— Была бы счастливее, если б твои подружки не ворвались в самый неподходящий момент, — шепнула я, и внутри всё сжалось от воспоминания о том, как дверь распахнулась в самое неподходящее мгновение.

— Ох, блять, — Аврора прикрыла рот ладонью, но смех прорвался сквозь пальцы. — Прости, не углядела. Больше не повторится. Обещаю.

Я фыркнула, чувствуя, как тепло разливается по груди – от неё, от её смеха, от того, что мы всё ещё вместе. Я вдруг поймала себя на том, что смотрю на неё с той же нежностью, с какой смотрела бы на сестру. И в этот момент Доменико сжал моё колено чуть крепче, будто почувствовал, что я отвлеклась. Я повернулась к нему и на мгновение утонула в его глазах. Он не улыбался, просто смотрел, но в его взгляде было обещание – настойчивое, горячее, никуда не денешься.

— Так, — я взяла бокал с шампанским, чувствуя, как он холодит пальцы. — У меня тост. За лучшую именинницу.

Аврора подняла брови, но послушно взяла свой бокал.

— За то, — начала я, – чтобы мы никогда не теряли друг друга из виду. Даже когда мир вокруг горит.

Аврора на мгновение замерла, и в её глазах мелькнуло что-то серьёзное, почти уязвимое.

— За нас, — тихо ответила она, и мы выпили.

А под столом рука Доменико медленно поднялась выше, и я закусила губу, делая вид, что внимательно слушаю тост кого-то из мужчин. Но внутри у меня всё горело.

Я сделала глоток шампанского, но пузырьки застряли в горле, когда пальцы Доменико скользнули выше задирая платье – медленно, решительно, очерчивая контур моего бедра сквозь тонкий шёлк платья. Воздух в лёгких закончился. Я замерла, стараясь дышать ровно, и перевела взгляд на стол – куда угодно, лишь бы не встретиться с его глазами. Потому что знала: если я встречусь с ним взглядом, я растаю.

— …и поэтому, — громыхал где-то справа голос Лоренцо, — мы сегодня пьём за то, чтобы наша Аврора жила так же гладко, как… как…

Он запнулся, ища подходящее сравнение, и я почувствовала, как все мужчины за столом смотрят на меня. На мои щёки, горевшие предательским румянцем. На пальцы, сжимающие бокал так, что костяшки побелели.

— Как виски по горлу, — подсказал Доменико ровным, низким голосом, и его большой палец надавил чуть сильнее – точно в то место, от которого у меня пропал голос.

Лоренцо расхохотался, хлопнул ладонью по столу, и все подхватили тост. Я поднесла бокал к губам, но не пила – просто держала его, как щит, отделяющий меня от всего этого безумия.

Я повернулась к нему, приблизившись так, чтобы никто не услышал:

— Ты что творишь?

Он не спешил с ответом. Его тёмные глаза скользнули по моему лицу, задержались на губах, и на мгновение мне показалось, что он сейчас поцелует меня – прямо здесь, на глазах у всех.

— Завершаю незавершённое, — ответил он.

В горле пересохло. Я хотела возразить, но в этот момент его телефон завибрировал. Доменико, не сводя с меня взгляда, достал его из кармана, глянул на экран и так же спокойно убрал обратно. Затем убрал руку от моего бедра и поднялся из-за стола.

— Извините, я отлучусь, — бросил он, и его голос прозвучал ровно, будто ничего не произошло.

Я смотрела ему вслед и вдруг заметила, как он подносит пальцы к губам – те самые пальцы, что мгновение назад касались меня, – и медленно облизывает их, будто это не моя влага, а заварной крем. Вот же наглец. Совсем ничего не боится.

По телу пробежала дрожь. Я сделала ещё один глоток шампанского, надеясь, что оно остудит жар, разгоравшийся где-то внизу живота. Не помогло.

— Ты невеста Доменико? — раздался рядом мягкий женский голос.

Я обернулась. Девушка – кажется, её звали Марта — смотрела на меня с доброй, открытой улыбкой.

— Да, — ответила я и улыбнулась в ответ.

— Вы прекрасная пара, — ответила она.

— Правда? — Я удивлённо приподняла бровь, стараясь скрыть, как меня задели её слова. — Благадарю.

Мы разговорились – она оказалась на удивление милой, без приторности, и тут к нам не подошёл Доменико.

Он наклонился к моему уху, и я почувствовала его дыхание на шее. Мурашки побежали по коже.

— Поедем домой? — спросил он тихо.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Рано же ещё, — я старалась говорить ровно, хотя сердце уже колотилось как бешеное. — А что случилось? Что-то серьёзное?

— Нет. Просто мне нужно встретиться с Итаном. Он едет к нам домой.

— Так давай его сюда, — пожала я плечами. — Поговорите здесь, а потом поедем домой вместе.

Доменико выпрямился. На его губах мелькнула лёгкая ухмылка.

— А Аврора против не будет?

— Думаю, нет.

Он отстранился и повернулся к хозяйке вечера:

— Аврора, можно я покурю тут?

— Конечно, — ответила та, махнув рукой.

Доменико достал пачку сигарет и зажигалку. Я смотрела на его движения – точные, выверенные, как у человека, привыкшего контролировать всё. Всё, кроме меня. Или, скорее, включая меня.

Я тоже обернулась к подруге и мягко коснулась её руки:

— Аврор, а можно к нам приедет друг Доменико? Он звал меня домой, чтобы там поговорить со своим другом, а я предложила приехать ему сюда. Ты же не против?

— Нет, конечно, — улыбнулась она. — Чем больше гостей – тем веселее.

— Ты лучшая, — искренне выдохнула я и, повернувшись к Доменико, добавила: — Дай адрес Итану. Пусть едет сюда.

Он щёлкнул зажигалкой, прикурил сигарету и, не спеша, набрал сообщение. Его взгляд ни на секунду не отпускал меня.

23.3

Я сделала шаг к нему, отбросив все лишнее – все мысли. Я просто упала в его пространство, положив голову ему на плечо, вдыхая родной запах.

— Устала, Лиса? — его голос был тихим, почти ласковым, с той дьявольской хрипотцой, от которой у меня мурашки бежали по коже.

— Угу… — выдохнула я, растворяясь в этом моменте.

Его рука легла на мою талию, горячая даже сквозь ткань платья, и я почувствовала, как сердце пропустило удар. Он притянул меня ближе.

— Поехали домой, — сказал он, и это прозвучало не как предложение, а как обещание.

— Вы хоть кусок в рот положили? Ну кроме… — Сказала Аврора подойдя к нам, она замялась, но усмешка уже играла на её губах.

Кровь прилила к моим щекам, но я заставила себя ответить с ледяным спокойствием:

— Мы перекусили.

— Ну ладно, идем потанцуем, — пропела Аврора, сверкнув глазами.

— Не хочу, — протянула я, лениво, беспечно, но рука Доменико напряглась на моей талии.

Внезапно он поднялся – резко, словно что-то внутри щёлкнуло.

— Итан приехал. Пойду встречу его, — бросил он, и в его голосе послышалась сталь.

— Хорошо, — ответила я, но уже пустоте. Пространство между нами наполнилось холодом, как будто он унёс с собой всё тепло.

Он ушёл, а Аврора тут же плюхнулась рядом, свернувшись как наглая кошка.

— Это что ещё за друг? Женат? Нет? — накинулась она.

— Итан? Ну такое… — протянула я, избегая её взгляда.

— В смысле «

такое

»? Ты не можешь помочь подруге? Вот же сучка! — надулась она.

— Да нет же, глупышка, — я улыбнулась, несмотря на тяжесть в груди. — Мне не жалко. Просто мы с ним не очень ладим. Наша первая встреча прошла не на «

ура

», поэтому я так и ответила. Сейчас придёт – увидишь сама.

— Подымайся, пойдем встретим гостя, — сказала Аврора, вскачив с диван и подымая меня.

Прошло всего несколько минут. Дверь открылась – и воздух вокруг словно стал плотнее, тягучим, предвкушающим.

Доменико вошел первым, и за ним – фигура, что ступила следом. Высокий, широкоплечий, с черными небрежными волосами, падающими на лицо, словно тени, которые не желают отпускать. Голубые глаза – ледяные, пронзительные, опасные – скользнули по комнате, по нам... На щеке – тонкий, почти белый шрам, рассекающий кожу, как память о чём-то тёмном, что он никогда не расскажет вслух. Руки покрыты татуировками – плотным узором, жёстким, как его взгляд. Сзади на шее – крест. Чёрный, чёткий, словно печать, которая должна была защитить его… или проклясть.

Но когда его взгляд нашёл меня, лёд в его глазах треснул. На мгновение – всего на одно порочное мгновение – в этой синеве промелькнуло что-то тёплое. Даже удивительно.

Они прошли мимо нас с Авророй, и Итан, чуть приподняв руку в небрежном приветствии, даже не глядя в нашу сторону. А Доменико… он прошёл, но его пальцы – всего на секунду – скользнули по моей руке. Едва касаясь. Сердце пропустило удар. Нехороший, липкий холодок пробежал по спине – но я закатила глаза и, скривив губы, ответила таким же взмахом.

— Не нравится он мне с первой нашей встречи, но он правая рука Доменико. — Сказала я вслух, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— Ты совсем с ума сошла?! — Аврора вцепилась мне в бок, словно пытаясь протолкнуть сквозь кожу собственный восторг.

— Сдурела! Хочешь мне рёбра переломать? — прошипела я, резко развернувшись к ней.

— Ой-ой, прости-прости… — её голос сорвался на шёпот, а глаза расширились так, что зрачки стали похожи на маленькие сердечки. — Это… это и есть друг Доменико? — Она буквально таяла на месте, и мне показалось, что я слышу, как колотится её сердце.

— Ну да. Итан. Уродлив, правда? — я уже отвернулась к столу, но она перехватила меня за локоть с такой силой, что я чуть не споткнулась.

— Уродлив?! — её голос сорвался, как будто я ударила её по лицу. — Ты что, ебнулась?! Он… он прекрасен… — почти простонала она, не в силах оторвать взгляд от его спины, от широких плеч, от этой выбитой на коже мозаики, от каждой линии, каждая из которых будто кричала о том, что этот человек – не просто мужчина. Он – грех. Он – искушение. Он – та самая тьма, в которую хочется нырнуть головой.

— Эй, эй, — я щёлкнула пальцами перед её лицом. — Земля вызывает Аврору. Ты здесь вообще?

Она вздрогнула, сфокусировавшись на мне, и в её глазах я увидела странную мольбу.

— Познакомь меня… пожалуйста… — её голос стал мягким, как шёлк, и в нём дрожала та самая страсть, от которой мурашки бегут по коже.

— Нет. Даже не думай. Он не подходит тебе. — Я скрестила руки на груди и демонстративно отвернулась, но почему-то внутренности сжались от одной мысли, что она будет рядом с ним.

— Нужен… Ну познакомь… — она почти скулила, становясь напротив меня как взбалмошный ребёнок. — Ты только посмотри на эти руки… на эту спину… а татуировки… — Она говорила тише, глубже, и в этом шёпоте было столько жажды, что мне стало не по себе, и я рассмеялась.

— Ладно, — выдохнула я, сдаваясь. — Хватит ныть. Идём.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я взяла её под руку, чувствуя, как дрожит её кожа. И в этот момент я поймала странный взгляд Итана – он стоял в дальнем углу, разговаривая с Доменико, и тут его взгляд прошёлся по нам. Медленно. Изучающе. Так, как хищник смотрит на добычу, которую ещё не решил – съесть или поиграть.

— Привет, — выдохнула я неохотно, но Доменико не дал мне договорить. Он притянул меня к себе, крепко, собственнически, как будто боялся, что я исчезну. Его ладонь легла на поясницу, прижимая меня вплотную, а губы – горячие, требовательные, – прошлись по щеке, задерживаясь на мгновение дольше, чем позволяли приличия.

Его шёпот, тёплый и низкий, словно бархат, коснулся моего уха, обжигая дыханием:

— Че щёки надула?

— Ничего подобного, — ответила я, но голос предательски дрогнул.

— Люблю тебя, — прорычал он с хрипотцой, от которой по спине пробежали мурашки.

Я улыбнулась. Но в этой улыбке – вызов. И обещание. Обещание, которое он прочитал без слов. Его рука на моей талии сжалась на мгновение сильнее, и я почувствовала, как жар разливается по телу, тяжёлый и сладкий, как тёмный шоколад.

Аврора стояла рядом. Её взгляд уже был устремлён на Итана, и первая искра вспыхнула между ними раньше, чем кто-либо произнёс слово.

— Привет, друг моих друзей, — протянула она, грациозно подавая руку, словно бросая ему вызов.

Он посмотрел на неё. По-настоящему. Те самые голубые глаза вспыхнули – не льдом, а пламенем. Игрой. Интересом. Порочной искрой, которая проскочила между ними, как разряд молнии, оставляя в воздухе запах озона и греха.

— Итан, — ответил он, и его голос оказался низким, бархатным, с хрипотцой, от которой у Авроры перехватило дыхание.

Он взял её руку. Медленно. Слишком медленно – как хищник, смакующий момент перед прыжком. Его пальцы сомкнулись вокруг её запястья, и он чуть наклонился, не сводя с неё взгляда. Поцелуй – не в воздух, не по-джентльменски. Он прижался губами к её коже, задержался, вдыхая её запах – сладкий, дурманящий, от которого его пульс участился. Его глаза – эти дьявольские голубые глаза – смотрели на неё с вызовом, с наслаждением, с обещанием чего-то тёмного и сладкого, что могло поглотить их обоих.

— Аврора, — выдохнула она, и в её голосе уже звенела дрожь.

— Очень приятно, Аврора, — произнёс он, растягивая её имя на языке, будто пробовал его на вкус. — Слышал, у вас сегодня день рождения. Примите мои поздравления, красивая леди.

Её щёки вспыхнули. Пульс участился – тонкая жилка на шее бешено билась. Она не убрала руку. Наоборот – чуть сжала его пальцы в ответ, и на её губах заиграла улыбка. Опасная. Манящая.

— Благодарю, — ответила она, и в её голосе появились те самые нотки — игривые, дразнящие, полные скрытой страсти.

Между ними повисло электричество. Та самая искра, которая предвещает пожар, от которого невозможно спастись. Итан всё ещё не отпускал её руки. Всё ещё смотрел на неё, как на единственную добычу в тёмном лесу. Всё ещё улыбался – той самой улыбкой, которая обещает грех и искупление одновременно. И Аврора, чувствуя это, не отводила взгляда.

Я перевела взгляд на Доменико. Он посмотрел на меня, и в его глазах танцевали чёртики.

— Ты тоже в шоке? — прошептал он, едва слышно, касаясь губами моего виска.

— Да, — ответила я, прижимаясь к нему ближе, вдыхая его запах — дым, мускус и что-то родное.

— Можно на «

ты»

? — неожиданно сказала Аврора, разрушая напряжение с грацией кошки. — А то чувствую себя старухой.

— И сколько вам, ой «

тебе»

исполнилось, красивая? — спросил Итан, и его голос был низким, завораживающим.

— Двадцать, — ответила она, с улыбкой убирая локон волос за ухо, и в этом жесте было столько женской силы, что Итану стоило огромных усилий не шагнуть к ней ближе.

Девочки, у меня для вас суперновость: все главные герои теперь есть в моем Instagram. Переходите по ссылке в шапке профиля и наслаждайтесь.????????

23.4

— Мне нравится твоя смелость, — произнёс он, и в его голосе проскользнула тень улыбки – опасной, как лезвие, спрятанное в бархатной перчатке. Но эта опасность лишь сильнее тянула к себе.

Аврора приподняла бровь, не собираясь уступать ни дюйма. Она склонила голову чуть набок, изучая его взглядом, который умел раздевать мужчин до самой сути.

— А я думала, тебе просто нравится, когда тебя называют по имени, — ответила она, и в её голосе скользнула та самая нотка, что заставляет кровь закипать. Она играла с огнём, прекрасно зная: пламя ответит взаимностью.

Итан усмехнулся. В этом зале, залитом мягким тёплым светом, он выглядел куда более грешным, чем все собравшиеся вместе взятые. Его улыбка – медленная, уверенная, хищная – была оружием, и ей до дрожи нравилось быть мишенью.

— Ты права. Мне нравится, как оно звучит на твоих губах.

Аврора почувствовала, как по позвоночнику пробежала дрожь – тонкая, сладкая, предвкушающая. Она убрала руку, но лишь потому, что если этому прикосновению суждено было случиться, то не здесь и не сейчас. Позже. Когда будет темнее. Когда будет опаснее.

— Будем знакомы, Итан, — выдохнула она, нарочно отбрасывая формальности, и развернулась, оставляя его взгляду свой силуэт, облитый светом, что ласкал изгибы её тела.

— Идёмте за стол, — усмехнулась она, бросив взгляд через плечо. — Вы пришли на мой день рождения, а не на поминки.

Он смотрел ей вслед, и на его губах застыла кривая полуухмылка – та самая, что обещала:

« Это еще не конец, я вернусь за тобой. И когда вернусь – ты не уйдёшь».

Я поймала взгляд Авроры, когда она приблизилась. В её глазах танцевали те же огни, что и в глазах Итана – дикие, голодные, опасные. Она выглядела так, будто только что попробовала что-то запретное и намерена была сделать это снова.

Мы направились к столу, где уже сидела компания. Доменико сел рядом с Итаном, я – рядом с Доменико, а по середине как искра, – Аврора.

Она взяла бутылку мартини, и в этом движении было что-то собственническое, почти ритуальное. Налила каждому по бокалу.

— Давайте, друзья. За меня, — произнесла она и одним движением опрокинула бокал, не отводя взгляда от Итана.

— Что ты делаешь? — прошептала я, дёргая её за низ платья, стараясь, чтобы мой голос не звучал слишком взволнованно.

— Ничего, — она пожала плечами, улыбаясь той самой улыбкой, которую я знала слишком хорошо – улыбкой, предвещающей большие неприятности. — Просто праздную свой день рождения.

Доменико, сидящий рядом, завёл разговор с Итаном – деловые вопросы, цифры, контракты. Но я знала: он краем глаза наблюдает за Авророй, отмечая каждое её движение, каждое дыхание.

— Аврора, хватит бухать, — прошептала я, наклоняясь ближе. — Ты меня пугаешь. Сначала ты хотела познакомиться с Итаном, а что потом?

— Расслабься. Я изучаю его, — ответила она, и в её голосе звучала опасная уверенность. — Всё под контролем.

— Под каким нахрен контролем? У тебя глаза уже горят, пора закругляться, — настаивала я.

— Закругляться? — она усмехнулась, не сводя взгляда с Итана, который в этот момент посмотрел на неё в ответ. — Мы только начали.

Воздух между ними стал плотным, горячим, почти осязаемым. И в этот момент кто-то предложил тост. Аврора отвлеклась на мгновение – но этого хватило, чтобы почувствовать: мир вокруг неё изменился.

Она обернулась. Итан стоял в нескольких шагах от неё. Он не подошёл ближе, но и не отступил. Просто стоял, держа стакан в руке, и смотрел на неё так, словно решал, сколько времени займёт её падение. Или сколько времени он сможет выдержать, прежде чем упадёт сам.

— Пойду покурю, — бросила она, поднимаясь из-за стола.

Я проследила за ней взглядом. И увидела, как Итан, не сказав ни слова, поставил бокал и последовал за ней в темноту.

История от лица Авроры Росси.

Я шла к балкону, чувствуя кожей его взгляд – тяжёлый, липкий, голодный. Он шёл за мной, и это было не просто движение в пространстве. Это была охота. И мне до дрожи нравилось быть дичью.

Ночной воздух встретил меня прохладой, но внутри всё горело. Я облокотилась на перила, позволяя ветру играть с волосами, и замерла, считая его шаги. Раз. Два. Три. Он остановился ровно там, где между нами оставалось слишком мало воздуха.

— Следишь за мной? — спросила я, не оборачиваясь. Голос звучал лениво, но внутри всё звенело, как натянутая струна.

— Наслаждаюсь видом, — ответил он, и в его голосе скользнула усмешка. Я услышала, как он сделал шаг ближе. Ещё один. — Он того стоит.

Я медленно обернулась, позволяя ему увидеть улыбку – медленную, опасную, ту самую, что обычно заставляет мужчин забывать свои имена.

— И что же ты видишь, Итан?

Он сделал ещё шаг. Теперь между нами была ладонь. Я чувствовала жар его тела, запах его одеколона – терпкий, мужской, дорогой. Он не касался меня. Но его взгляд касался – везде.

— Женщину, которая играет с огнём и думает, что не обожжётся, — сказал он тихо, и в этом шёпоте было обещание. — Опасную. Живую. И... чертовски голодную.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я рассмеялась – коротко, резко, как пощёчина.

— А ты, значит, тот самый огонь?

Его глаза потемнели. Он наклонился ближе – так близко, что я почувствовала его дыхание на своих губах.

— Я тот самый огонь, Аврора. И ты уже танцуешь в моём пламени. Просто пока не поняла, в какой момент начала гореть.

Я не отступила. Я никогда не отступаю первой.

— Гореть? — я приподняла бровь, улыбнувшись уголком губ. — Милый, ты даже не представляешь, какой пожар может разжечь женщина, когда ей скучно.

— А тебе разве скучно? — он чуть наклонил голову, изучая меня, как шахматист изучает доску перед решающим ходом. — Или ты просто притворяешься, что тебе не интересно, насколько далеко я готов зайти?

Воздух между нами стал вязким, горячим. Моё сердце колотилось где-то в горле. Но я не показывала. Никогда не показываю.

— Мне интересно другое, — я сделала шаг к нему – теперь между нами не было даже дыхания. Я положила ладонь ему на грудь, чувствуя, как бьётся его сердце – быстро, сильно, жадно. — Выдержишь ли ты, когда я решу, что хочу сыграть всерьёз.

Его рука накрыла мою – горячая, уверенная, собственническая. Он прижал мою ладонь к своей груди, не давая отстраниться.

— Детка, — его голос стал низким, хриплым, как виски со льдом. — Я всю жизнь ждал, когда кто-то бросит мне этот вызов. А теперь он стоит передо мной в платье, которое сводит с ума, и говорит, что хочет сыграть.

Он наклонился к самому моему уху. Его губы почти касались кожи.

— Только предупреждаю, Аврора. Я играю на вылет. И когда я выиграю – а я выиграю – ты будешь моей. Не потому что я заставлю. А потому что ты сама не захочешь уходить.

Я выдохнула. Слишком дрожащий. Слишком честный.

Я отстранилась на шаг, но улыбка не сходила с лица. Стервозная, яркая, обещающая.

— Мечтать не вредно, — я развернулась, но на полпути обернулась, бросив взгляд через плечо. — Но знаешь что, Итан? Ты мне нравишься. Ты единственный здесь, кто не боится сгореть. И это... заводит.

Я ушла, оставляя его в темноте. Но я знала – он смотрел мне вслед. И знала, что это не конец. Он будет моим навсегда.

Девочки, я не вижу ваших звездочек, (лайков), комментариев и подписок, а я очень жду их – мне безумно приятно видеть ваши реакции.

Заранее спасибо! ☺️????????

23.5

История от лица Исабель Альва:

Я скользнула к Авроре бесшумно, как тень, – её глупая, сияющая улыбка резала взгляд, стоило ей переступить порог. Что-то в ней сегодня было не так. Опасно не так.

— Ну и что за улыбочка? — я вцепилась в её локоть, утягивая подальше от чужих глаз, туда, где полумрак прятал нас от чужих ушей. — О чём вы говорили? Рассказывай давай.

— Ой, подруга, — Аврора буквально светилась изнутри, и этот свет был пугающим, лихорадочным. — Не знаю, кто он и что он… но я ужасно хочу его трахнуть. И если я сегодня этого не сделаю, меня зовут не Аврора Росси. — Она произнесла это с такой хищной уверенностью, что по моей спине пробежал холодок.

— Ты точно ударилась головой, — я попыталась встряхнуть её, достучаться до здравого смысла. — Трахаться с первым встречным? Это же… это же полный капец, Аврора. Ты хоть знаешь, кто он? Он же бандюга, мафиози, самый настоящий! — слова вылетали из меня с отчаянием, но я уже видела этот блеск в её глазах – безумный, голодный, неуправляемый.

Аврору было не остановить. Она жаждала только его – это читалось в каждом движении её тела, в приоткрытых губах, в дыхании, которое участилось только от одного взгляда на него.

— Он пришёл без подарка, — усмехнулась она, и эта ухмылка была чистой провокацией. — Так что его подарком буду я. Я отрахаю его так, что мало не покажется. И, пожалуй, пора начинать.

Она выдернула руку из моей хватки и, не оборачиваясь, двинулась к нему. Плавно. Хищно. Как кошка, которая уже чувствует вкус добычи.

Она явно отупела после двадцати. Я проводила её взглядом, чувствуя, как внутри закипает раздражение.

*Но чем ты отличаешься, Исабель? Ты тоже отдалась при первом знакомстве,* – внутренний голос был безжалостен. *Вообще-то не при первом. И не по своему желанию.*

Я стиснула зубы.

*Ну и пусть. Я всё равно не отличаюсь от неё,* – заглушила я свой внутренний монолог и двинулась следом.

И тут из тени выступил Доменико.

— Куда идёт моя красивая Лиса? — его голос обволакивал, тяжёлый, как ночной туман. Он уже раскрыл руки для объятий, но я остановилась в шаге от него, глядя прямо в глаза.

— Итан не обидит Аврору? — слова вырвались раньше, чем я успела их остановить. — Он не причинит ей вред? Не разобьёт сердце?

Я ненавидела себя за эту дрожь в голосе, за эту почти мольбу. Он притянул меня одной рукой, перекинув ладонь через мою шею, и это прикосновение обожгло.

— В каком смысле? — его бровь приподнялась.

— В прямом. — Я сглотнула. — Аврора запала на твоего друга.

— И что в этом плохого?

Я остановилась, скрестив руки на груди и надув щеки.

— Ты знаешь, что он вообще безбашенный. Противный мне. Громила.

— Что он тебе сделал? — в голосе Доменико проскользнуло что-то тёмное, обида с примесью грубости.

— Он тот ещё мудак. Помнишь нашу первую встречу с ним? То ещё зрелище.

— Отпусти! Доменико, немедленно поставь на пол! Слышишь, эй, придурок, поставь на пол! — я забилась, задёргала ногами, застучала кулаками по его железной, огромной спине. Кулаки отбило до боли, но Доменико Романо было плевать. Он шёл, широким шагом, разрезая толпу, направляясь туда, где тусовались остальные.

— Ладно, ладно! — Я сдалась, голос сорвался до крика. — Прости меня, прости! Я больше так не буду, только отпусти, пожалуйста!

Он не унимался, подлец.

— Ничего не слышу. Громче говори. — В его голосе явственно звучала усмешка.

— Твою мать… — прошептала я едва слышно.

Он услышал.

— Отпусти, пожалуйста. — Я закатила глаза, понимая, что проиграла эту битву. — Я была неправа. Прости меня за мою грубость. Я очень сожалею о сказанном. Ещё раз, прости.

Он остановился. И медленно, очень медленно, поставил меня на пол. Его ладони задержались на моей талии на мгновение дольше, чем нужно было, и в этом прикосновении было обещание – и наказание, и награда одновременно.

Я стояла, чувствуя, как горит моя кожа под его ладонями. Он убрал руки. Медленно, мучительно медленно, словно каждый его палец сопротивлялся, цепляясь за тепло моей кожи. Я отшатнулась – не от страха, а от того, как этот мужчина прожигал меня взглядом, как его прикосновения оставляли огненный след даже сквозь ткань платья. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Я подняла на него глаза, и мир сузился до его зрачков, до этой темноты, в которой плясали греховные искры.

— Вот так-то лучше, — протянул он, и его голос, низкий, как рокот надвигающейся грозы, скользнул по моей коже. — А то распустила язык, как торговка на рынке. Нехорошо, рыжая. Совсем нехорошо.

— Я… — начала я, но он прижал палец к моим губам. Мягко. Но этот жест обжёг сильнее пощёчины. Его палец был горячим, и я, к своему ужасу, почувствовала, как мои губы сами потянулись к нему, как предательски дрогнули.

— Тихо. — Он наклонился ближе, и я услышала его шёпот, от которого по спине пробежал озноб, а где-то внизу живота всё сжалось. — Ты уже принесла извинения. Я их принял.

Нас разделял один вдох. Его дыхание касалось моих губ, дразнило, обещало что-то тёмное, опасное. Я замерла, не в силах пошевелиться, утонув в его запахе – горьком, терпком, мужском.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— А теперь, — он выпрямился, и его рука грубо схватила мою ладонь, переплетая наши пальцы. — Идём прощаться с нашей именинницей.

Я не ответила. Я просто шла, проклиная его про себя, ненавидя себя за то, как моё тело отзывается на его командный тон, как его хватка на моём запястье кажется правильной, единственно возможной.

— Аврора, можно тебя на минуточку? — бросил он, и в голосе его было столько хозяйской интонации, что меня передёрнуло.

Аврора обернулась, и её лицо расцвело в улыбке, которая, как мне показалось, стала ещё ярче, когда она заметила рядом с нами Итана.

— Да, — пропела она.

— Нам пора идти домой. Спасибо за прекрасный вечер, — отчеканил Доменико, ставя точку в разговоре.

— Уже? Ребятки, я вас не отпущу! — Аврора всплеснула руками, но её взгляд уже скользнул куда-то за моё плечо. К Итану.

— Нет-нет, нам правда пора, — вмешалась я, стараясь, чтобы мой голос звучал твёрдо. — Завтра Доменико рано вставать.

В этот момент Итан, словно хищник, почуявший добычу, отделился от толпы гостей. В руке он лениво покачивал бокал с тёмной жидкостью, и от него веяло той самой, развязной, уверенной силой, которая притягивает и пугает одновременно.

— Че за суета? — бросил он, окидывая нас тяжелым взглядом.

Аврора вспыхнула. Буквально. Её глаза загорелись яркими звёздами, на щеках выступил румянец, а голос, сорвавшись на писк, стал тонким и почти детским:

— Да вот… мои дорогие гости уходят.

— Да? Уже? А че так рано? — Итан повернулся к нам, но я видела, что его внимание приковано к Авроре. Он смотрел на неё так, как смотрят на запретный плод, зная, что его вкус будет самым сладким.

— Хватит, домой пора. — Доменико говорил ровно, но я чувствовала напряжение, повисшее в воздухе.

— Ну ты, конечно, можешь хоть на ночь остаться, — добавил он с едва уловимой усмешкой, толкая Итана в сторону Авроры.

Это было похоже на вызов. На подарок. Или на приговор.

— На ночь? — Итан медленно перевёл взгляд на Аврору, и его губы растянулись в хищной, дерзкой ухмылке. — Ну что хозяйка найдётся местечко для меня? Или мне придется найти его самому?

Аврора закусила губу, и я увидела, как её зубы впиваются в нежную плоть – почти до крови. Её дыхание участилось, грудь вздымалась, а в глазах заплясали тёмные огни. Она сделала шаг назад – но не от страха. Нет. Это был шаг приглашающий, дразнящий, как пощёчина по лицу.

— Место много. Так уж и быть… найдётся для тебя местечко. Вопрос только в том, сможешь ли ты его заслужить.

Она выделила последние слова, и они повисли в воздухе, заряженные электричеством. Итан ухмыльнулся – широко, довольно, по-хозяйски. Он сделал шаг к ней, сокращая расстояние до опасного предела, и сказал так, чтобы слышала только она:

— Я заслужу, дорогая. Даже если это будет твоя постель. Даже если мне придётся вырвать это право у твоего упрямства зубами. Я заберу его. И тебя – следом.

Она судорожно вздохнула, чувствуя, как его пальцы на её подбородке сжимаются чуть сильнее — почти собственнически. Почти больно. И эта лёгкая боль отозвалась внизу живота сладкой, томительной дрожью.

— Дерзкий… — выдохнула она, но в её голосе не было осуждения. Только предвкушение.

— Ты даже не представляешь, насколько, — ответил он, и его большой палец медленно, мучительно медленно провёл по её нижней губе

Аврора не нашла что ответить. Она только стиснула край платья и смотрела, как он обходит её по кругу, оставляя за собой шлейф опасности и обещаний.

— Ладно, — мой голос прозвучал резче, чем я планировала. Я сжала ладонь Доменико, впиваясь пальцами в его кожу, будто пытаясь удержать себя на земле. — Пора домой.

Я увела его, не оглядываясь, хотя кожей чувствовала, как взгляд Авроры прожигает мне спину. А вместе с ним – взгляд Итана. Тяжёлый, тёмный, полный вопросов, на которые я не хотела отвечать.

Мне было невыносимо видеть их вместе. Каждая секунда этого зрелища разъедала изнутри, как кислота, оставляя после себя лишь глухую, саднящую пустоту, я знала он ее использует и выбросит. Но я ничего не могла сделать. И это бессилие душило сильнее любой боли.

24.1

Мы выскользнули из квартиры Авроры, и я, словно обжегшись, тут же отпустила руку Доменико. Воздух коридора показался ледяным после духоты ее гостиной, но внутри меня полыхало пламя. Я рванула к лифту, чувствуя, как его тяжелые шаги эхом преследуют меня. Мне было плевать, что он злится. Мне было плевать, что его челюсть сжата до скрипа. Я была готова разорвать его на части словами.

— Что с тобой? — его голос прозвучал низко, с ледяной вежливостью, когда он шагнул следом. Он машинально поправил манжету рубашки, но я видела, как под тонкой тканью вздулись вены на его руке.

— Ничего, — бросила я, вдавливая кнопку лифта с такой силой, будто хотела проломить панель.

— Лиса, — он развернул меня за плечо, заставляя смотреть себе в глаза. В них кипела тьма. — Ты бесишься из-за Итана и Авроры?

— Нет, — я дернула плечом, высвобождаясь, голос мой звенел. — Мне плевать на них. Мне плевать и на тебя тоже.

Тишина взорвалась. Он двинулся ко мне, не спеша, хищно, с той самой грацией, которая всегда заставляла мои колени слабеть. Лифт поехал, но Доменико был быстрее. Он прижал меня к холодной, гладкой стене кабины, навис сверху, и я почувствовала жар его тела сквозь одежду.

— Плевать? — его голос снизился до хриплого шепота, горячим дыханием обжег кожу. — Значит, плевать.

— Отвали, — я толкнула его ладонью в грудь, но вместо того, чтобы отстраниться, он перехватил мою руку, сжал запястье так, что по венам пробежал ток, и властно притянул меня к себе, обхватывая за талию. Его пальцы, твердые, уверенные, впились в изгиб бедра, прижимая меня к стальному ремню его брюк.

— Сейчас откроется лифт, нас увидят! — выдохнула я, пытаясь сохранить остатки гордости.

— Не увидят, — пообещал он и, не отрывая от меня глаз, нажал кнопку экстренной остановки. Кабина дернулась и замерла. Искусственный свет мигнул, оставляя нас в полумраке, полном его дикого, звериного запаха.

— Ты с ума сошел?! Быстро нажми обратно, слышишь?! — я закричала, пытаясь вырваться, но стены лифта давили со всех сторон, и ярость моя застревала в горле.

— Успокойся, — прорычал он, прижимая меня к стене всей своей тяжестью. Я чувствовала, как вздымается его грудь, как бешено колотится сердце о мои ребра. — Теперь нас точно никто не увидит.

Он склонился к моей шее, и я замерла, затаив дыхание. Сначала я почувствовала лишь дыхание – обжигающее, неровное, дразнящее кожу. А затем – прикосновение губ, обжигающее, голодное, полное собственнической нежности. Я хотела оттолкнуть его, закричать, влепить пощечину, но предательское тело выгнулось ему навстречу, а сердце забилось в унисон с его сердцем.

Лифт стоял. Воздух в кабине стал густым и тяжёлым, как перед грозой. Свет мигнул ещё раз – и погас совсем, оставив только тонкую полоску аварийной подсветки у пола. Темнота навалилась мгновенно, липкая, всепоглощающая, и я почувствовала, как стены начали сжиматься.

Сначала это был просто дискомфорт – лёгкое покалывание в кончиках пальцев. Потом – холодный пот на спине, липкий, противный. А затем мир сузился до размеров этой проклятой коробки, и грудь сдавило стальным обручем. Я не могла дышать. Я физически не могла сделать вдох.

— Лиса? — голос Доменико изменился. Ледяная вежливость исчезла, уступив место чему-то напряжённому, встревоженному. — Что с тобой?

Я хотела ответить, но из горла вырвался лишь хриплый, рваный выдох. Колени подкосились, и я начала оседать вдоль стены, царапая её ногтями, будто пытаясь разодрать проклятый металл. Паника поднималась волной, затапливая лёгкие, застилая глаза мутной пеленой.

— Не могу… — прошептала я, сжимаясь в комок на полу. — Не могу… здесь… стены…

— Тихо, — он опустился рядом, и его голос стал низким, вязким, как мёд. — Тихо, маленькая. Смотри на меня.

Я не могла. Я видела только темноту, чувствовала только давящую тесноту. Руки дрожали, и я вцепилась в собственную ладонь, впиваясь ногтями в кожу, ища хоть какую-то точку опоры.

— Эй, — он взял моё лицо в ладони, заставляя поднять голову. Его пальцы были горячими, уверенными, и эта теплота пробивалась сквозь пелену ужаса. — Смотри на меня. Только на меня. Чувствуешь мои руки? Я здесь. Я держу тебя. Стены не сдвинутся, пока я рядом.

Его большой палец прошёлся по моей скуле, стирая солёную влагу, о существовании которой я даже не подозревала. Я судорожно вздохнула, и воздух показался чуть легче – будто сам его голос разгонял тьму.

— Дыши со мной, — он прижал мой лоб к своему, и я почувствовала его дыхание на губах. — Вдох. Так. Ещё раз. Ты справляешься. Ты сильная. Ты всегда была сильной.

— Я не… — голос сорвался. Я всхлипнула и ненавидела себя за эту слабость, за то, что он видит меня такой. Разбитой. Сломленной. Жалкой.

— Тш-ш-ш, — он обхватил меня за плечи, притягивая к себе. Я уткнулась лицом в его грудь, вдыхая родной запах впитывая ритмичный стук его сердца. Оно билось ровно, неумолимо, как метроном, и мой собственный пульс постепенно замедлялся, подстраиваясь под этот ритм.

Но паника не отступала полностью. Осталась где-то на периферии, свернувшись клубком в груди. Я вздрогнула, и он это почувствовал.

— Открой глаза, — попросил он. — Посмотри на меня.

Я подняла взгляд. В полумраке его глаза горели тёмным золотом – поймали отблеск аварийной подсветки. В них не было ни злости, ни раздражения. Только сосредоточенность. Только он.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Я не дам тебе здесь задохнуться, — сказал он, и это прозвучало как клятва. — Я не дам ничему тебя сломать. Слышишь меня?

И прежде чем я успела ответить, его губы накрыли мои.

Поцелуй был не требовательным – нет. Он был мягким, тягучим, почти невесомым. Он пил мой страх, вытягивал его из лёгких вместе с дыханием, заменяя собой этот чёртов вакуум. Его рука легла на мой затылок, пальцы зарылись в волосы, поглаживая кожу головы, и это простое прикосновение посылало по позвоночнику волну тепла.

Я не целовала его в ответ – я просто позволила. Позволила себе утонуть в этом движении губ, в его вкусе – горьковатом, мужском, пьянящем. Позволила его рукам держать меня на плаву, пока мир вокруг переставал дрожать.

Он отстранился медленно, давая мне время вернуться, и провёл большим пальцем по моей нижней губе.

— Лучше?

Я судорожно выдохнула – и поняла, что дышу. Свободно. Ровно. Стены больше не давили, а лифт казался тесным, но не смертельным.

— Лучше, — прошептала я.

В его глазах мелькнуло что-то – я бы назвала это победой. Но прежде чем я успела осознать это, Доменико нажал на кнопку и лифт дёрнулся и поехал вверх. Свет вспыхнул ярче, разгоняя остатки темноты.

Доменико поднялся, протянул мне руку. Я приняла её – и, когда кабина остановилась, он повёл меня за собой, не выпуская моей ладони.

— Сумасшедший, — выдохнула я, вцепившись в него, но голос уже не дрожал, а на губах всё ещё горел вкус его поцелуя. — Целуешь девушку во время клаустрофобии? В темноте, где она задыхается от страха? У тебя вообще есть инстинкт самосохранения?

Он усмехнулся – низко, хрипло, как будто мой вопрос был самой забавной шуткой на свете, – но пальцы вокруг моей ладони не ослабил ни на миллиметр. Мы вышли в холл, где девушки на ресепшене не было, отошла наверное. Прохладный, холл залитый мягким золотом люстр, и этот свет ударил по глазам почти болезненно после давящего мрака лифта. Я моргнула, щурясь, и он остановился, развернул меня к себе. В его глазах плясали тени.

— Инстинкт самосохранения, — повторил он задумчиво, словно пробуя слова на вкус, будто это было редкое вино. — Нет, Лиса. У меня нет инстинкта самосохранения. У меня есть только инстинкт, который говорит мне не давать тебе падать. Ни в лифте. Ни в бездну. Нигде.

В его голосе не осталось ни капли игры – ни тени шутки, ни насмешки. Только сталь и что-то такое обнажённое, от чего у меня перехватило дыхание. Уже не страх – что-то другое, горячее, расплавленное железом разливалось под рёбрами, обжигая лёгкие.

— Ты любишь меня? — выдохнула я, и это прозвучало не как вопрос, а как хрупкая мольба.

Он шагнул ближе. Один шаг – и воздух между нами стал плотным, как в той кабине. Я чувствовала жар его тела сквозь тонкую ткань одежды, чувствовала, как его дыхание касается моих губ.

— До безумия, — сказал он тихо, и каждый звук ложился на кожу, как поцелуй. — До потери рассудка, до сгорания дотла. Ты – моё безумие, Лиса.

Он легонько поцеловал меня в лоб – так бережно, как целуют самое хрупкое сокровище, – сжал мою ладонь и повёл к выходу. Ночной воздух был тёплым, пах свежестью и свободой. Он открыл дверь машины с той вальяжной грацией, что заставляла сердце пропускать удары, и я скользнула на сиденье, опустив окно до упора. Ветер тут же ворвался в салон, разметав волосы по плечам.

Он обошёл машину, сел за руль, завёл двигатель. Салон наполнился низким урчанием мотора, от которого по позвоночнику пробежала дрожь.

— Не продует? — спросил он, покосившись на меня.

— Нет. Так хорошо. Освежает, — ответила я, откинув голову на подголовник и подставляя лицо ветру.

— Как себя чувствуешь? — спросил он, плавно выезжая с парковки.

— Не знаю. — Я смотрела в тёмное окно, на убегающие огни города, и голос мой звучал глухо. — Я думаю об Авроре. Её парень, с которым она была почти пять лет, бросил её. И знаешь почему?

— Жесть. Почему? — Его голос был ровным, но я чувствовала, как он напрягся.

— Потому что она выбрала свою мечту, а не его.

— В смысле?

— В прямом. Она всегда мечтала стать успешным курсантом в другой стране, а он хотел приковать её к себе. Чтобы она была только рядом с ним и забыла о своих желаниях. — Я почувствовала, как внутри всё сжалось от чужой боли.

— Не понимаю его. Он типа ревновал или что? Почему он против? — Доменико нажал на газ, и машина рванула вперёд, с тихим шорохом шин по асфальту.

— Не знаю, что у него в голове. Но они расстались. А теперь она просто горит желанием, потрахаться с Итаном. Либо это алкоголь в ней говорит, либо месяц без секса делает своё... — Я зябко повела плечами, ощущая прохладу на коже.

Он усмехнулся – той самой усмешкой, от которой по моему телу пробегали мурашки.

— Трахаться полезно. Пусть развлекаются. Итан её не обидит, об этом можешь не беспокоиться. Он обходителен с женщинами в этом деле. Уж я-то знаю, поверь.

— Ладно, верю, — протянула я, поворачивая голову к нему.

— Всё, Лиса, закрывай окно и не простудись, — сказал он мягко, и, не дожидаясь моего ответа, сам нажал кнопку. Стекло плавно поползло вверх, отрезая нас от ночного мира.

— Я люблю тебя, — промямлила я, чувствуя, как тяжелеют веки. Усталость и алкоголь, смешанные с пережитым страхом в лифте, навалились разом, придавив меня к сиденью.

Пупсики, жду ваши звездочки ⭐️(лайки), подписки и отзывы. Мне очень важна ваша поддержка! ????????

Всех крепко обняла! ????????

24.2

Я почувствовала, как его ладонь легла на моё колено – тяжёлая, горячая, собственническая. Доминико не спрашивал разрешения, он всегда брал то, что принадлежало ему по праву. И я принадлежала только ему.

— Спи, рыжая, — его голос, низкий и бархатный, проникал в самое нутро, окутывая меня чем-то тёмным и сладким одновременно. Его пальцы двигались по моей коже медленно, гипнотически, словно он укрощал не тело, а саму мою душу. Я тонула в этом прикосновении, как тонут в чёрной воде, желая, чтобы она сомкнулась надо мной навсегда.

Он вёл машину в полной тишине, бережно, как будто в его руках была не просто женщина, а нечто хрупкое, драгоценное – и одновременно его собственность. Его собственность. Его рыжая. Его.

Когда мы добрались, я всё ещё спала – так беспомощно и доверчиво, как умеют спать только те, кто знает, что их не тронут... или те, кто хочет быть тронутым. Доминико подхватил меня на руки, и я почувствовала, как стальные мышцы напряглись под тканью рубашки, как его дыхание коснулось моих волос. Он нёс меня, словно добычу, словно невесту, словно войну, которую выбрал ещё тогда, когда я не знала его имени.

В комнате он бережно, почти благоговейно уложил меня на постель. Его пальцы скользнули по застёжке платья – и ткань соскользнула, обнажая кожу, которую он видел сто раз, но всё ещё жаждал, как в первый. Туфли упали на пол с тихим стуком. Он оставил меня в белье – тонком, кружевном, созданном для него. Я чувствовала его взгляд на своём теле, как огонь на обнажённых нервах, но тело предательски отказывалось просыпаться – оно хотело сдаться ему, но не сейчас, не так.

Он накрыл меня белоснежным одеялом – я сама выбрала его для нас. В этом невинном цвете было что-то ироничное. Я знала, что этой ночью от моей невинности не осталось бы и следа, если бы не проклятая слабость.

Доминико ушёл в душ, и я слышала, как вода стекает по его телу, представляла, как она обрисовывает каждый мускул, каждую линию, которую я целовала прошлой ночью. Когда он вернулся, тёплый, пахнущий гелем для душа и им самим, я почувствовала, как кровать прогнулась под его весом. Его руки обвили меня, притягивая к груди, и я утонула в его объятиях, как в чёрном шёлке.

Я обещала ему ночь, полную огня и безумия. Обещала, что буду кричать его имя так, что стены содрогнутся. Но силы покинули меня, оставив лишь слабое, томное тепло внизу живота при мысли о его губах.

Предатели. Моё тело. Моя усталость. Мой страх, что я не выдержу его страсти, когда он решит взять всё, что обещал себе.

Но я знала: завтра я всё исправлю. Я позволю ему сжечь меня дотла, позволю ему утолить ту жажду, что горит в его тёмных глазах. Я отдам ему всё – и даже то, что он не просил.

А пока – его дыхание у моей шеи, его ладонь на моей талии, его тихое, почти звериное рычание, когда он прижимается губами к моему плечу.

Спать, моя любовь. Ты ещё понадобишься мне завтра.

Утро ворвалось в комнату, как тихий, но властный вздох. Я распахнула глаза – и мир показался мне оглушительно ярким, наполненным той самой невесомой энергией, что бывает только после ночи, прожитой на грани безумства и нежности. Мои губы сами собой растянулись в улыбку: вчерашние мгновения с Доменико всё ещё отзывались тёплой дрожью на коже, как отпечаток его пальцев на моей талии.

Я потянулась к нему – но подушка рядом была пуста. Зато воздух пах его одеколоном, смешанным с чем-то сладким, почти греховным. Я повернула голову и замерла: на тумбочке у его стороны кровати стоял огромный букет розовых пионов – нежных, трепетных, как первое признание.

— Боже мой... — выдохнула я, прижимая ладонь к груди.

Я подскочила на кровати, но, обернувшись к своей тумбочке, вскрикнула уже громче: там возвышался ещё один монумент из белоснежных пионов, чистых, как утренний снег.

— Романо, что ты творишь? — прошептала я, смеясь и хватая один букет, чтобы немедленно потянуться к другому.

Но он не закончил. По всему полу, будто дорожка к алтарю, были рассыпаны розовые лепестки роз. Они вели к туалетному столику, где в гордом одиночестве стоял третий букет – из алых, кроваво-красных роз, таких глубоких, что они казались вырезанными из самого сердца.

— Да... да, — выдохнула я, чувствуя, как в груди разгорается что-то большое, почти болезненное. — Да, я люблю тебя, — крикнула я, подбегая к розам и утопая лицом в их бархатных лепестках. — Люблю так, что самой страшно.

Рядом с букетом лежала записка. Тонкая, пахнущая его кожей. А под ней – коробка нового телефона. Наверняка с его номером на быстром наборе.

Я развернула бумагу, и его резкий, летящий почерк обжёг мне пальцы:

«Доброе утро, любовь моя. Надеюсь, розы тебе нравятся так же, как ты нравишься мне. Напиши ответ. Я жду. Доменико».

— Ещё спрашивает... — всхлипнула я, заливаясь улыбкой до самых ушей. — Я не просто люблю тебя, я обожаю тебя, чертов Романо!

Я прижала записку к губам, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. В этом мужчине было всё: мрак, который мог поглотить, и нежность, способная воскресить. И я была готова сгореть в его пламени – лишь бы он продолжал смотреть на меня так, как прошлой ночью.

Схватив коробку дрожащими руками, я нетерпеливо разорвала упаковку, даже не потрудившись быть аккуратной. Внутри лежал новый айфон последней версии – но мне было плевать на блестящий корпус и новенький экран. Чёрт возьми, что за мужчина! Я быстро включила гаджет и замерла, почувствовав, как сердце пропускает удар.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

На заставке была наша фотография. Вчерашняя. Та самая, которую мы сделали в ванной комнате Авроры, когда я стояла в его ауре – а он обнимал меня сзади, прижимаясь губами к моему виску.

— Ну всё, я пропала, — выдохнула я.

Открыв список звонков, я увидела единственный номер – подписанный просто и безжалостно:

«Доменико».

Никаких сердечек, никаких прозвищ. Он был слишком горд для глупых сантиментов. Но его поступки говорили громче любых слов.

Пальцы не слушались, когда я нажимала на вызов. Прижав телефон к уху, я замерла, боясь дышать, слушая длинные гудки. Каждый из них отдавался где-то глубоко в животе трепетным, томительным ожиданием.

— Проснулась уже? — его голос раздался в динамике низкий, хриплый, с той хрипотцой, которая бывает только после бессонной ночи. От одного этого звука по моей спине пробежали мурашки, а между рёбер вспыхнуло горячее, тягучее томление. Я до боли прикусила губу, сдерживая дрожь в голосе.

— Твои розы сводят меня с ума, Доменико...

— Это только начало, Лиса.

В его словах таилась угроза – но та сладкая, опасная угроза, от которой ядовитые цветы прорастают прямо в лёгких.

24.3

Я усмехнулась его словам, чувствуя, как тепло разливается где-то под рёбрами. Провела пальцем по экрану, будто пытаясь коснуться его голоса.

— А ты где? — спросила я, и в моём голосе скользнуло что-то похожее на каприз, на ту самую девчачью мягкость, которую я позволяла себе только с ним.

— Скоро буду, — ответил он, и в этих двух словах мне послышалось обещание большее, чем просто скорое возвращение

— Хорошо, — выдохнула я и, не удержавшись, добавила почти шёпотом: — Жду. Только ты.

Он молчал секунду – так, словно мои слова задели что-то глубокое и тёмное в нём, что оживало лишь для меня. А потом я сбросила вызов, чтобы он не услышал, как дрогнуло моё дыхание.

Сделала ещё один вдох – аромат цветов заполнил лёгкие, терпкий, сладкий, немного горький, как и всё, что мы делили. Я прикрыла глаза и позволила себе эту минутку счастья: такую хрупкую, такую опасную в нашем мире, но мою.

И, счастливая до головокружения, с улыбкой, которую не смог бы стереть даже мрак вокруг, пошла в ванную – навстречу теплу, навстречу себе, навстречу ему, кто уже спешил ко мне сквозь ночь.

Эти слова прозвучали так тихо, так искренне, что я не могла поверить, что он действительно произнёс их. Доменико – мужчина, который никогда не показывал слабости, который держал весь мир на расстоянии вытянутой руки, – только что признался мне в том, что я значила для него.

Горячая вода стегала по плечам, обжигая кожу до багровых следов, но даже это пламя было лишь бледной тенью того огня, что оставляли на мне его взгляды. Пар густыми клубами поднимался к потолку, застилая белый кафель пеленой, а я стояла под тугими струями, пытаясь смыть с себя не только усталость, но и терпкое, пьянящее послевкусие его присутствия, которое въелось в каждую пору моей кожи.

Я ненавидела его. Он ненавидел меня. Мы оба знали это так же ясно, как знали и то, что эта ненависть была лишь тонкой, почти призрачной плёнкой, под которой бушевало нечто совершенно иное. Что-то, что родилось между нами без спроса, ворвалось в мою жизнь, как шторм, ломая все замки и барьеры, которые я так отчаянно возводила.

И теперь, стоя в этой душной тишине, я понимала: я не могу без него жить. Это чувство пугало меня до холодной дрожи, до липкого, удушливого страха в груди. Но в то же время – оно успокаивало. Впервые за долгое время я чувствовала, что моё сердце бьётся не просто по привычке, а потому что есть кто-то, ради кого этот ритм обретает смысл.

Я выключила воду. Тишина навалилась внезапно – звенящая, почти осязаемая. Я стояла неподвижно, чувствуя, как капли сбегают по моей коже, и в этой абсолютной тишине я услышала лишь одно – собственное сердцебиение. Гулкое. Частое. Оно стучало не просто в груди, а где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев, которые вдруг вспомнили, как касались его плеч.

Почему-то мне отчаянно захотелось, чтобы он вернулся в дом, где пахнет едой, а не пустотой. Где чисто, тепло и ждёт кто-то, кто умеет любить. Я хотела приготовить ему что-то вкусное, то, что заставит его тёмные глаза вспыхнуть удивлением, а на губах появится та самая улыбка, ради которой я, кажется, была готова сжечь весь этот мир. Но сначала – уборка. Мне нужно было привести этот дом в порядок, будто я готовила его не к возвращению мужчины, а к встрече с чем-то большим, чем мы оба.

Переодевшись в простую домашнюю одежду, я первым делом закинула наши вещи в стиральную машину и включила её на час. Машина загудела, наполняя дом привычным ритмом жизни, а я спустилась на кухню, чтобы приготовить завтрак. Но рука сама потянулась к куриному филе и овощам. Нет, не завтрак. Обед. Я хотела, чтобы, когда он вернётся, его ждало нечто большее, чем просто еда. Курица с овощами, томлёная в сливочном соусе, с ароматными травами. Будет вкусно. Я знала.

Доставая продукты, я вдруг вспомнила, что теперь у меня есть телефон. Я набрала маму. Мы проговорили почти час, пока мои руки машинально резали овощи, заправляли филе специями и ставили блюдо в духовой шкаф. Мамин голос звенел теплотой, она делилась новостями, а потом сообщила, что завтра её выписывают из больницы.

Я замерла. Куда она вернётся? Только не в отцовский дом. Только не туда, где её ждут лишь воспоминания и боль. Я не могла позволить ей вернуться туда, где воздух казался выжженным горем. Я запутала пальцы в волосах, пытаясь придумать решение, но так и не нашла его.

Закончив разговор, я тяжело вздохнула и принялась за уборку кухни. Движения были привычными – тряпка, столешница, посуда. Но мысли мои витали где-то далеко, в той точке, где пересекались прошлое, настоящее и страх за будущее.

Я не услышала, как он вошёл.

— Здесь пахнет домом, — раздался низкий, хрипловатый голос, от которого по моей спине пробежал табун мурашек.

Я вздрогнула и обернулась. Доменико стоял в проёме кухни, прислонившись плечом к дверному косяку. На его губах играла та самая тёмная, опасная улыбка, от которой у меня подкашивались колени. Он не был дома – он был в моей крепости, и он знал, что я сдалась. Его волосы были слегка влажными, а рубашка расстёгнута на две пуговицы, открывая смуглую кожу. Он выглядел так, как выглядит властели этого мира.

— Доменико... — начала я, но он прижал палец к моим губам.

— Не говори ничего, — прошептал он, и в его голосе послышалась непривычная, почти уязвимая мягкость. — Я соскучился, хочу побыть здесь. С тобой. Позволь мне забыть, кто я, и быть просто мужчиной, который любит.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я почувствовала, как внутри меня что-то дрогнуло – что-то тёплое и хрупкое, что я так долго прятала за стеной осторожности. Его слова были опасны, как яд, и сладки, как запретный плод. И я, дура, хотела пить их до дна.

— Ну давай, иди ко мне, — сказала я, и голос мой дрогнул от нежности, которую я больше не могла сдерживать. Я шагнула к нему и, привстав на цыпочки, поцеловала его в кончик носа – легонько, почти робко, как целуют самое дорогое.

В его глазах вспыхнуло что-то тёплое. На мгновение он стал не тем Доменико, о котором шептались в городе со страхом и трепетом, а просто мужчиной, уставшим от тьмы, которую носил в себе.

— А теперь не мешай мне готовить, — я развернулась к плите, скрывая улыбку. — Иди, займись делами.

Он тихо усмехнулся, и я почувствовала, как его ладонь на долю секунды коснулась моей талии – легко, почти невесомо. Словно обещание.

— Как скажешь, — мягко ответил он и ушёл.

Я осталась у плиты. Готовка стала моим убежищем – пар над кастрюлями, аромат трав, привычный ритм. Закончив, я словно одержимая принялась драить всё вокруг: полы, окна, полки. Движения были лихорадочными, почти отчаянными – я пыталась заглушить то, что происходило у меня внутри. Потому что когда весь дом заблестел чистотой, я вдруг осознала: уже два часа, как я не слышу его шагов.

Я вытерла руки, бросила взгляд на тёмный коридор, и сердце тревожно сжалось.

Куда он делся?

24.4

Когда все дела были закончены, я наконец выдохнула и вспомнила, что так и не поблагодарила Доменико за цветы. Сердце забилось чуть быстрее от одной мысли о нём. Я прошла в его комнату – пусто. В ванной – тоже. В кабинете – никого. Странно. Куда он мог деться?

Ноги сами понесли меня на третий этаж, будто кто-то невидимый тянул за ниточки. Перешагнув последнюю ступень, я двинулась в конец коридора – и замерла, как вкопанная. Одна из дверей была приоткрыта. Чёртово любопытство – острое, как лезвие ножа, – прошило меня насквозь, разжигая в груди огонь, который я так отчаянно пыталась потушить. На цыпочках, словно воровка, крадущаяся за запретным плодом, я подкралась к двери. Заглянула в щель – и то, что я увидела, заставило кровь не застыть, а вскипеть.

Доменико.

Мокрый. Потный. В чёрной майке, которая облепила каждую выпуклость его стального, высеченного будто из мрамора пресса. Руки – сильные, татуированные, в чёрных перчатках – вздулись до предела от яростных ударов. Каждый мускул на его теле кричал о превосходстве, о дикой, необузданной силе. Чёрные спортивные штаны, чуть спущенные на бёдрах, дразнили взгляд запретной линией, открывая край боксёров. Тонкая полоска кожи между тканью и поясом казалась самой греховной вещью, которую я когда-либо видела. Казалось, он трахает эту грушу – со всей своей злобой, со всей своей порочной властью. И я вдруг с пугающей ясностью представила, как эти же удары впиваются в меня. Его кулаки – в стену рядом с моей головой. Его тело – прижатое к моему без единого миллиметра пощады. Его член – во мне до упора.

Я застыла, как дура, не в силах отвести взгляд. Он вколачивал в грушу всю свою злость, всю свою суть – и это было самым красивым зрелищем, которое я когда-либо видела. Волосы, мокрые от пота, завились мелкими кудрями, делая его ещё более диким, ещё более опасным. Карие глаза впивались в мешок, как в живого врага, которого он мечтал разорвать голыми руками. Острые скулы, обрамлённые жёсткой щетиной, сжаты до хруста. По переносице стекала капля пота – медленная, дразнящая, – и падала на обнажённую татуированную грудь, виднеющуюся сквозь мокрую майку. Я следила за этой каплей, будто за последней каплей своего здравомыслия, чувствуя, как она прожигает дорожку вниз, к его животу, к тому месту, которое я так отчаянно хотела увидеть.

Между ног стало горячо. Влажно. Гребано-невыносимо. Желание пульсировало внизу живота тяжёлым, томным ритмом, заставляя меня сжимать бёдра в тщетной попытке унять дрожь. Несмотря на возраст, несмотря на всё дерьмо, что нас окружало, – он был чертовски охренителен. И я хотела его. Хотела так, что дыхание перехватывало. Я хотела, чтобы он трахнул меня прямо здесь, об эту стену, грубо, без разговоров, а потом заставил умолять ещё – и умолять, и умолять, пока у меня не кончатся силы даже на это.

От этой мысли губы приоткрылись сами собой. Я упёрлась ладонью в ручку двери, забыв, где нахожусь, и чёрт возьми, подглядываю. Дверь – предательски, насмешливо – скользнула в сторону и распахнулась настежь.

Я потеряла равновесие и едва не рухнула носом об пол перед ним. Но вовремя упёрлась рукой в стену, не дав себе расшибить лицо и гордость.

Доменико остановился. Повернулся ко мне.

— Подглядываешь, Лиса? — прорычал он с хрипцой, от которой низ живота болезненно сжался.

— Ага, размечтался. Я вообще-то уборку шла делать, а не на тебя пялиться, — ответила я, задрав нос, но глаза предательски скользнули по его мокрой груди, по рельефному прессу, по тонкой линии волос, уходящей вниз. — Не обосрись от важности.

Он снял перчатки, взял бутылку с водой, сделал несколько жадных глотков – его кадык дёрнулся, и я заворожённо следила за этим движением, чувствуя, как пересыхает во рту. Потом он брызнул воду себе на лицо и стряхнул влажной головой. Капли полетели на пол, на его плечи… на меня. Они касались моей кожи, как чужие, но такие близкие поцелуи.

«Чертов Доменико, я тебя прямо сейчас тут отымею, заставлю рыдать от удовольствия, а потом выкину вон, и ты приползёшь обратно»

, — пронеслось в голове. Я могла бы поклясться, что он поймал эту мысль, потому что в его глазах на мгновение вспыхнул тёмный, опасный огонь. Но я молчала, не показывала свою слабость.Пусть сам попросит. Сжала зубы до скрежета, чувствуя, как ногти впиваются в ладони – единственная моя опора, единственный способ не броситься к нему.

Он схватил полотенце, вытирая мокрое лицо, затем небрежно повесил его на шею и уставился на меня в упор. Взгляд – рентген, от которого хотелось то ли бежать со всех ног, то ли раздвинуть ноги прямо здесь, на грязном полу тренажёрного зала.

— Я, наверное, пойду, — выдавила я, запинаясь на каждом слоге, и сделала шаг к двери.

— Даже не попросишь попробовать? — его голос был низким, с хрипотцой, как будто он специально растягивал слова, пробуя их на вкус. Он скрестил руки на груди, и мышцы под татуированной кожей напряглись, перекатываясь под светом ламп.

Я замерла. Обернулась. Между нами было всего несколько шагов, но расстояние ощущалось как пропасть – и одновременно как нить, натянутая до предела.

— У меня много дел, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, но он дрогнул.

— Ммм, — он сделал шаг ко мне, медленный, хищный, и от этого движения воздух между нами стал гуще. — Просто скажи, что не умеешь бороться. Признай это. И я отпущу тебя.

— Ты сам напросился, — сказала я, обернувшись окончательно, и в моём голосе уже звенел вызов. Я подошла к груше, чувствуя его взгляд на своей спине – тяжёлый, жаркий, как прикосновение.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он улыбнулся. Медленно. Опасно.

— Вот теперь другое дело, — тихо произнёс он, и его голос прозвучал как обещание – тёмное, сладкое, от которого внутри всё перевернулось.

Я шагнула вперёд. Потому что я – та ещё сука. И дарк-роман без риска – это грёбаная попса.

— Снимай перчатки, дорогой. Я научу тебя драться по-настоящему, — мой голос звучал сладко, но в глазах горел азарт.

Доменико усмехнулся уголком губ. Медленно, с ленцой стянул боксерские перчатки, обнажая сильные, покрытые татуировками предплечья. Когда он протянул их мне, его пальцы задержались на моей ладони на секунду дольше, чем нужно. Это касание обожгло, разливаясь горячей волной по венам, заставляя сердце биться быстрее. Он отошёл на шаг, скрестив руки на груди, и уставился на меня так, будто уже раздевал взглядом. Медленно. Вкушая каждую линию моего тела.

— Готов? — я повернула голову, бросив ему дерзкий взгляд через плечо. — Не обосрись от восторга.

— Делай уже, рыжая, — он не сводил с меня глаз. Ни намёка на улыбку. Только этот волчий голод. И в нём – что-то ещё. Что-то, от чего мне становилось еще горячее.

Я встала в стойку – ноги, корпус, руки. Сжала кулаки и качнулась. Первый удар – груша вздрогнула. Второй – с хриплым выдохом. И сука, мне понравилось. Я вошла в ритм, барабаня по груше, чувствуя, как адреналин затапливает каждую клетку. Мокрые волосы прилипли к лицу, дыхание сбилось, но я не могла остановиться. Я чувствовала его взгляд на себе – горячий, тяжёлый, от которого кожа покрывалась мурашками. Он смотрел, как я двигаюсь, как ходит моя грудь под спортивным топом, как блестит пот на коже. И это только подстёгивало меня.

Доменико смотрел. Молча. Пока его азарт не взял верх.

Он подошёл ко мне со спины –бесшумно, как хищник. Прижался вплотную. Его руки легли мне на бёдра –жёстко, собственнически, до боли. Я почувствовала жар его тела через тонкую ткань одежды, и внутри всё сжалось от предвкушения.

— Вот так надо стоять, Лиса, — его голос у самого уха, горячий, низкий. Я ощутила его дыхание на своей шее, и от этого по позвоночнику пробежала дрожь. — Одна нога сюда, — он переместил руку на мою левую, поправляя хват грубо, без нежности. Его пальцы впились в мою кожу, оставляя следы. — А вторую – вот так, — он взял мою правую руку в свою, сжал до хруста. Это было больно. И в то же время чертовски возбуждающе.

Наше дыхание смешалось. Тяжёлое, частое, почти неприличное. Я чувствовала его грудь у своей спины, твёрдые мышцы, напряжённые, как струна. Чувствовала запах его парфюма, пота и чего-то терпкого, мужского, от чего кружилась голова.

— Бей, — рявкнул он.

Я ударила. Груша качнулась с глухим стуком.

— Ещё, — он сильнее сжал мои бёдра, впиваясь пальцами в кожу, почти до боли. Я закусила губу, сдерживая стон.

Я снова ударила. Ещё. Ещё. Полностью отдаваясь процессу. Кожа горела, сердце разрывало грудную клетку. Но это было ничто по сравнению с тем, что творилось у меня между ног от его близости.

— Так? — выдохнула я, не оборачиваясь.

— Да, умница, — в его голосе проскользнула усмешка. Но руки не ослабили хватку. — Ещё.

Я ударила снова. И почувствовала, как его дыхание участилось. Его возбуждение прижалось ко мне сзади –твёрдое, настойчивое, не оставляющее сомнений в том, чего он хочет. Я бессознательно подала бёдра назад, прижимаясь к нему теснее, и он выдохнул сквозь зубы что-то грязное.

Я резко развернулась. Скинула перчатки – они упали на пол. Подхватила край его майки, рванула на себя, поднимая вверх, и прижалась вплотную к его горячему телу. Кожа к коже. Я почувствовала, как бьётся его сердце – в унисон с моим.

— А теперь покажи мне, как ты умеешь трахать, — проскулила я, вставая на мыски и впиваясь в его губы поцелуем.

Жёстко. Грязно. Голодно.

24.5

Он ответил на поцелуй так, будто ждал этого всю свою грёбаную жизнь. Его ладонь скользнула мне на затылок, пальцы впились в волосы, дёргая голову назад, открывая шею. Я зашипела от боли, но внутри всё сжалось от удовольствия. Его язык вторгся в мой рот – требовательный, властный, покоряющий. Он целовал меня так, словно хотел выпить меня до дна, словно я была его последней каплей надежды и его самым страшным проклятием одновременно.

— Ты хоть понимаешь, во что ввязалась, мелкая? — его голос – хриплый, с придыханием, с той самой гнильцой, от которой колени подкашиваются. — Я не умею быть нежным.

— А я не умею быть паинькой, — выдохнула я ему прямо в рот и провела языком по его нижней губе, пробуя на вкус металл и пот. — Так что мы квиты, мальчик.

Он усмехнулся. Но глаза остались холодными. Дикими.

В следующую секунду моя спина врезалась в стену. Он прижал меня, нависая сверху, и я почувствовала каждую мышцу его тела – напряжённую, готовую разорвать. Его пальцы сомкнулись на моём горле – не больно, но предупреждающе. Контролируя. Это было так возбуждающе, что между ног стало мокро.

— Ещё раз назовёшь меня мальчиком, — он наклонился к моему уху, и его голос упал до шёпота, от которого волоски на загривке встали дыбом, – и я трахну тебя так, что ты не сможешь ходить. Будешь помнить только моё. И выть его по ночам.

Я улыбнулась. Широко. Безумно.

— Обещаешь?

Он замер. Всего на секунду. А потом рассмеялся – низко, гортанно, запрокинув голову. В этом смехе слышалась смерть.

— Господь, ну и суку ты мне послал, — он отпустил моё горло и отступил на шаг, проведя ладонью по лицу.

— Я люблю тебя, Лиса, — прошептал он, и от этих слов у меня защипало глаза.

— Я знаю, — ответила я и поцеловала его в грудь, туда, где билось его тёплое, живое, настоящее сердце. — И я тебя. Даже когда ты ведёшь себя как последний кабель.

Он усмехнулся.

Я вцепилась в его майку, рванула на себя, впилась в его рот – жадно, с голодом, прокусывая губу до крови. Металлический привкус вспыхнул на языке, и это был самый пьянящий нектар, который я когда-либо пробовала. Он зарычал, и этот рык отдался дрожью где-то глубоко внутри меня, но вместо грубости его губы вдруг стали мягче – он поймал мою нижнюю губу, осторожно зализал ранку, а потом снова смял мой рот, теперь уже медленно, глубоко, заставляя забыть, как дышать.

Его руки нашли подол моего топа, но не содрали его, а замерли на мгновение, словно спрашивая разрешения. Я выдохнула ему в рот едва слышное

«да»

, и только тогда он стянул ткань, бережно, будто распаковывал самый ценный подарок, и прижался губами к моему плечу – сначала лёгкий, почти невесомый поцелуй, а потом уже смелее, горячее, пока я не обхватила его за спину, впиваясь ногтями в лопатки через тонкую ткань.

Его язык скользнул вниз по моей шее, он кусал, засасывал кожу, оставляя бордовые метки, тут же зализывая их мокрыми поцелуями – будто извиняясь и обещая одновременно. Я выгнулась, вцепившись в его волосы, и он простонал мне в ключицу, и этот звук был не рыком зверя, а мольбой человека, который тонет и хочет утонуть только во мне.

И тут я его толкнула.

Он не понял. На мгновение в его глазах мелькнуло что-то между шоком и яростью, но я уже видела, как под этим слоем вспыхивает понимание. И усмешку. Тёмную, опасную.

— Догони меня, если хочешь, чтобы я оседлала твой член, — выплюнула я, облизала губы, чувствуя его вкус на себе, и рванула прочь.

Доменико двинулся за мной – медленно, хищно, как зверь, который знает, что жертве не уйти. Но я знала другое: жертва здесь – он. Я петляла по комнате, смеясь, уворачиваясь от его рук, дразня его, пока сама не влетела в ванную. Встала прямо под душ, мокрая от пота и адреналина, тяжело дыша, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

Он появился в проёме, упёрся ладонями в косяки по обе стороны, заблокировав выход. Его грудь вздымалась, глаза горели – не яростью, а голодом. Но в глубине этого голода я увидела что-то ещё. Что-то, от чего по коже побежали мурашки.

— Догнал, — прохрипел он, и в этом хрипе плескалась не только похоть, но и нежность, которую он изо всех сил пытался задавить.

Резко дёрнул рычаг крана. Ледяные струи ударили сверху, мгновенно пробивая одежду насквозь. Я взвизгнула от неожиданности, но тут же притянула его к себе за мокрый ворот майки. Рванула её вверх, стягивая через голову, и впилась зубами в его губы. Он застонал, прижимая меня к холодной плитке, и его тело было единственным теплом в этом ледяном аду.

Одна рука скользнула вниз, сжимая его член через влажные спортивки. Он дёрнулся, зарычал, но вместо того чтобы снова стать грубым, вдруг поймал моё запястье и поднёс к своим губам. Поцеловал. Медленно. Смотрю в глаза. Так, что у меня подкосились колени.

— Ты хочешь, чтобы я был зверем, — прошептал он, прижимаясь лбом к моему, – но ты даже не представляешь, как сильно я хочу быть нежным. С тобой. Только с тобой.

Он накрыл мои губы своими – мягко, почти благоговейно, и в этом поцелуе было больше страсти, чем в любом грубом захвате. Его руки скользнули по моей мокрой коже, очерчивая талию, бёдра, и каждое прикосновение было обещанием. Я выдохнула, тая в его руках, чувствуя, как внутри разгорается огонь, который не погасят никакие ледяные струи.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— А теперь, — выдохнула я, глядя ему прямо в глаза, — покажи мне, как сильно ты меня хочешь. И не смей быть нежным, Доменико. Потому что я никуда не уйду.

Ледяная вода хлестала по голове, разбиваясь о плечи, стекая по позвоночнику. Я зажмурилась на секунду – дыхание перехватило от холода. Но когда открыла глаза, он уже был передо мной. Вплотную. Мокрые волосы падали на лицо, с губ стекала вода пополам с моей кровью.

Он не сказал ни слова. Просто схватил меня за талию, развернул и впечатал лицом в кафельную стену. Холод плитки обжёг щёку. Я не вскрикнула – зарычала, с вызовом, дёрнув бёдрами ему навстречу.

— Полегче, красавчик, — выдохнула я, чувствуя, как его ладонь вжимает поясницу, заставляя прогнуться ещё сильнее. — Не оближи – обслюнявишь.

Он усмехнулся, и этот звук прошёлся по моей спине раскалённым лезвием.

— Тихо, — голос низкий, вязкий, как смола. — Ты хотела узнать, на что я способен? Так узнаешь.

— А ты не тяни резину, — я через плечо метнула в него взгляд – дерзкий, мокрый, с вызовом. — Я не привыкла ждать.

Он рванул с себя спортивки вместе с боксерами – резко, без лишних движений. Пальцы впились в мой затылок, поворачивая голову к зеркалу над раковиной. Я увидела нас: её – растрёпанную, мокрую, с размазанной по лицу тушью и безумным блеском в глазах. Его — нависающего сзади, с твёрдой линией челюсти и хищным оскалом.

— Видишь эту мокрую сучку в отражении? — он провёл языком по моему уху, едва касаясь, от чего по телу прошла дрожь. — Это ты. Моя.

— Ой, не обольщайся, — я усмехнулась, но голос предательски дрогнул. — Посмотрим, кто кого сделает своим.

И он вошёл.

Резко. На всю длину. Без предупреждения.

Я задохнулась – но не от боли, а от чистого, дикого восторга. Вцепилась пальцами в скользкий кафель, но не для опоры – чтобы впиться ногтями, оставить след. Он не дал мне закрепиться – схватил за бёдра, дёргая на себя, вбиваясь глубже. Каждый толчок – рваный, грубый, безжалостный, но я отвечала движением на движение, жёстко, в такт, задирая задницу ещё выше, принимая его на полную.

— Такого хотела? — его голос срывался на хрип. — Чтобы трахал как последнюю шлюху?

— Не-ет, — я облизнула разбитую губу и улыбнулась в зеркало. — Чтобы трахал как королеву, которая тебя заслужила. Но для начала сгодится.

Ударил так, что я вскрикнула – не от боли, от удовольствия. Сжал мои волосы в кулак, запрокидывая голову, и зарычал мне в затылок, ускоряясь. Вода хлестала по спине, смешиваясь с потом, с запахом его тела. Весь мир сузился до этих движений – грубых, глубоких, разрывающих меня изнутри на миллион осколков.

Он резко развернул меня, подхватил за бёдра и рывком вытащил из-под душа, жадно целуя в губы.

— Тут нет кровати, — промолвила я, улыбаясь, оторвавшись от него.

— Найдём, — сказал он, выходя из ванной комнаты и ведя меня в даль коридора. Уже через пару минут он открыл дверь в комнату и вошёл внутрь, держа меня на руках.

— Ух ты, — я огляделась, приподняв бровь. — Это что за эскортная комната?

Комната была тёмно-красного цвета – стены, кровать, даже свет казался алым. На стене висели петли для рук и ног, а рядом – целая коллекция предметов для секса. Я заметила плётку для наказаний, наручники с цепью и ещё какие-то штуки, чьё назначение мне только предстояло узнать.

— Нравится? — его голос прозвучал прямо над ухом, когда он навис надо мной, прижимая к себе.

— Очень, — я обхватила его за шею и впилась в губы – жёстко, голодно, победоносно. — Только не думай, что я буду послушной. Я сама тебя отсюда вынесу, если что.

Он рассмеялся – низко, опасно, и в этом смехе был обещан ад. Именно туда я и хотела попасть.

Девочки! Жду ваших реакций! ????

25.1

— И когда ты стала такой? — прохрипел Доменико, впиваясь зубами в мою шею. Его дыхание обжигало, а пульс под его губами, казалось, бился в унисон с моим. Я ощущала, как его язык, горячий и требовательный, оставляет на коже влажный, пульсирующий след, по которому разбегались мурашки.

— Ты сам меня такой сделал, — выдохнула я, вцепившись в его мокрые волосы и резко дёрнув назад, заставляя его зашипеть от боли. Но в его глазах, тёмных, как бездна, промелькнула не злость, а голод. Он смотрел на меня так, словно я была единственной, кто мог утолить эту жажду. — Пожинай плоды.

Я толкнула его на кровать, нависая над ним, наслаждаясь мгновением власти. Но Доменико двигался, как хищник – он перехватил инициативу, опрокинул меня на спину, и его тяжелое, горячее тело накрыло моё, прижимая к прохладной простыне. Его взгляд задержался на моих губах, и на мгновение в нём мелькнула та самая нежность, которую он так старательно прятал. Он провёл большим пальцем по моей скуле, скользнул ниже, к шее, к ключице, и лёгкий, почти невесомый поцелуй коснулся виска. Это длилось лишь секунду – хрупкий, обманчивый жест, – после чего он вновь стал дьяволом.

Он спускался ниже – медленно, убийственно медленно, дразня и испытывая моё терпение. Его шершавый язык вёл по моей коже влажную, жгучую дорожку: от ключиц к груди, где он задержался, сминая пальцами и обводя языком напрягшийся сосок, к животу, где его дыхание заставляло мышцы непроизвольно сокращаться. Каждое прикосновение было одновременно мукой и наслаждением – он будто выжигал на мне своё имя, печать собственника, и я, забыв о гордости, выгнулась дугой, запрокинув голову. Его надменный смешок – тихий, рокочущий – вибрацией пронзил всё моё тело, когда он обжёг дыханием внутреннюю сторону бедра. Он мог взять меня прямо сейчас, мог разорвать на части – и я бы позволила. Я бы умоляла. Но Доменико остановился. Он поднял на меня свой дурманный, почти безумный взгляд, в котором бушевали тьма и пламя. Его пальцы легонько, почти трепетно прошлись по моему бедру, скользнули выше, к самой кромке белья, заставляя меня перестать дышать.

Он усмехнулся уголком губ и наклонился, нежно, но властно разводя мои ноги шире. Сначала коснулся губами одной ляжки – легко, дразняще, почти невесомо. Потом – второй, впиваясь поцелуями всё глубже, покусывая до дрожи нетерпения. А после, облизнув свои чёртовы губы, он прикоснулся языком к моему клитору – медленно, смакуя, заставляя выдохнуть сквозь стиснутые зубы и вцепиться ногтями ему в плечи.

— Не смей останавливаться, — повторила я уже хрипло, и он подчинился.

Его грязный язык начал рисовать узоры на моём клиторе, сводя с ума. Он то ускорялся, то замедлялся, посасывал и снова облизывал, пока к языку не присоединились пальцы. Сначала один палец скользнул в мои складки, не отрывая языка, а затем второй – вбиваясь в меня в бешеном ритме. Я застонала от удовольствия, извиваясь по постели как змея, но Доменико лишь ускорял процесс, видя, как меня ломает.

— Прошу… ещё… — выкрикнула я, задыхаясь, запустив пальцы в его волосы и сжимая их до боли.

Он зарычал – глухо, зверино, вибрацией отдаваясь в моём теле. Пальцы внутри меня двигались всё быстрее, а язык – жёстче, настойчивее, безжалостнее. Я чувствовала, как приближается разрядка, как мышцы сводит судорогой ожидания.

Я заставила себя разомкнуть веки и встретить его тёмный, безумный взгляд. Он смотрел так, будто пил меня – каждую судорогу, каждый всхлип, каждый сдавленный стон. Я кончила с криком, выгибаясь дугой, вцепившись в простыни до белых костяшек. Волны удовольствия накрывали одна за другой, а он не останавливался, вылизывая меня до последней дрожи, пока я не обессилела.

Когда я рухнула на мокрую от пота постель, тяжело дыша, он поднялся на колени, облизнул свои губы и усмехнулся той самой уродливой, самодовольной усмешкой.

— Нравится пожинать плоды, сука?

Вместо ответа я рывком перекатилась, вцепилась в его шею и впилась поцелуем – солёным, грубым, со вкусом меня самой. Со вкусом крови, которую пустила, сдавив его нижнюю губу зубами. Отстранилась, глядя в потемневшие от возбуждения глаза, и прошептала, почти касаясь его рта:

— Пиздец как нравится, — прорычала я ему в губы, вплетая язык в язык, кусая до металлического привкуса.

Я оседлала его бёдра, нависая сверху. Медленно, мучительно медленно провела пальцами по его прессу, по татуированной груди, по ключицам – везде, кроме изнывающего от возбуждения члена. Я дразнила его, наслаждаясь его глухим рычанием.

Поцелуй спустился с губ на шею. Я прикусила его грубую кожу, втянула, зализала, потом поднялась к мочке уха – лизнула, прошептала что-то грязное и почувствовала, как он сходит с ума подо мной. Его татуированные руки вцепились в мою спину, скользя по влажной коже, оставляя следы.

Снова к губам – жёстко, собственнически. А потом вниз: к татуированной груди, где я облизала каждый завиток узора, укусила, застонала от его ответного стона. Я улыбнулась и продолжила спускаться, осыпая поцелуями каждый дюйм его напряжённого торса. Его тяжёлая ладонь впилась в мои рыжие волосы, стянула их в кулак – больно, властно, до мурашек.

Я подняла взгляд, встречаясь с его тёмными глазами, и медленно, не разрывая зрительного контакта, провела языком по его вздутому, напряжённому члену. От основания до самой головки. Медленно. Дразняще. Стервозно.

— Смотри на меня, Доменико, — шепнула я, обводя губами горячую плоть. — Когда я возьму тебя в рот, ты не посмеешь закрыть глаза.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

И я взяла. Медленно, глубоко, до самого горла, чувствуя, как он выгибается подо мной, как его пальцы сильнее сжимают мои волосы. Он зарычал – низко, гортанно, почти зверино. Его бёдра дёрнулись навстречу, но я придержала его, прижала ладонью к животу, заставляя замереть.

Я провела языком вдоль ствола, обвела головку, снова взяла в рот – глубже, быстрее, чувствуя, как он начинает дрожать. Его стоны смешивались с матами, разбивались о влажный воздух комнаты. Он пытался сохранить контроль, но я видела, как его глаза закатываются, как кадык ходит ходуном.

— Чёрт, — выдохнул он, запрокидывая голову. — Ты… ты сведёшь меня с ума.

Я улыбнулась, продолжая движение, ускоряя темп, пока не почувствовала, как его мышцы сводит судорогой. Он кончил с хриплым криком, выгибаясь, впиваясь пальцами в мои плечи. Я приняла всё, не останавливаясь, вылизывая его до последней капли, пока он не обмяк на постели.

Я поднялась, вытирая губы тыльной стороной ладони, и села на него сверху, глядя в его мутные, ещё не пришедшие в себя глаза.

— А ты говорил – плоды, — усмехнулась я. — Это только десерт.

Он притянул меня к себе, переворачивая, и прижал к кровати всем телом. Его дыхание было тяжёлым, горячим, в глазах горел голод.

— Тогда давай основное блюдо, — прорычал он, входя в меня одним резким движением.

Я застонала, впиваясь ногтями в его спину, и мир снова взорвался искрами.

Я впилась ногтями в его плечи, оставляя кровавые полумесяцы на коже. Каждое его движение разрывало меня на части и собирало заново – грубо, жадно, без пощады. Он трахал меня с первобытной яростью, и я отвечала тем же: кусала его губы до крови, царапала спину, впивалась зубами в ключицу, шептала пошлости прямо в ухо, с наслаждением наблюдая, как от моих слов у него сбивается дыхание.

— Ты моя, — рычал он, вбиваясь глубже, до самого предела. — Слышишь, рыжая? Моя.

Я не ответила. Только усмехнулась сквозь стоны, запрокинув голову, чувствуя, как внутри закручивается тугая, горячая пружина. Она росла, натягивалась до боли, и когда он резко толкнулся в последний раз – я разлетелась на миллион осколков, выгибаясь дугой и выкрикивая его имя так, будто пыталась разбудить мёртвых.

Он рухнул рядом – тяжело дыша, мокрый, липкий. Но между нами всё ещё потрескивало электричество. Я чувствовала его кожей, губами, кончиками пальцев. Он повернул голову и посмотрел на меня – уже не с голодом, а с чем-то тёплым. Почти нежным.

— Ты опасная женщина, — хрипло сказал он, целуя меня в висок

Я усмехнулась, медленно проводя пальцем по его груди вниз, к животу, задевая дорожку волос.

— Ты ещё не знаешь, на что я способна, сладкий. Утро вечера мудренее. Но пока ты не уснул…

Я замолчала, встретившись с ним взглядом в темноте. Он усмехнулся – хищно, предвкушающе. Его рука снова скользнула по моему бедру, сжала до синяков.

— Пока? — переспросил он, приподнимая бровь, с вызовом.

Вместо ответа я прикусила мочку его уха – сильно, до хруста хряща – и прошептала:

— Я только разогрелась, мальчик. Не смей засыпать, пока я не скажу.

— Блядь… ты не перестанешь меня удивлять, Лиса, — прорычал он, впиваясь в мои губы поцелуем, солёным от пота и крови. А потом рывком приподнял меня, усаживая на свой возбуждённый, липкий член, и впился поцелуем в шею –там, где билась жилка.

Я начала двигаться медленно – с нарочитой осторожностью, выгибаясь в его руках, дразня. Он сжал мою грудь, мял её, а затем провёл языком по соску, обжигая. И начал помогать мне –двигал бёдрами навстречу, грубо, настойчиво. А я уже скакала на нём, запрокинув голову, кусая губы, чувствуя, как его пальцы впиваются в мои бёдра, оставляя синяки на завтра.

— Ты невыносима, — выдохнул он сквозь зубы.

— А ты ещё не знаешь, какая я бываю, когда злюсь, — ответила я, замедляясь, и провела ногтем по его груди, оставляя белую полосу.

Он зарычал и перевернул меня, вжимая лицом в мокрую простыню.

25.2

Он зарычал и перевернул меня, вжимая лицом в мокрую простыню. Его дыхание обжигало затылок, а голос стал низким, хриплым:

— Мне тебя разозлить, лисёныш?

— Ах, да попробуй, — выдохнула я, закусив губу и закрывая глаза, отдаваясь ему без остатка.

— Моя рыжая сучка, — процедил он, ускоряясь.

— О да, ещё быстрее, — промычала я, и его рука сомкнулась на моей шее, сжимая её.

Он ускорился в разы, одной рукой душа меня, другой впиваясь в ягодицу. Я застонала, затрепетала и кончила, разливаясь сквиртом прямо на его член, который тоже взорвался внутри меня. Я задышала тяжело, чувствуя, как воздух уходит, он вышел с меня и я рухнула на диван, пытаясь отдышаться. Доменико рухнул рядом, переводя дух.

— Ты великолепен, никогда не теряй свой навык, дорогой, — проскулила я, глядя в потолок.

— Ты тоже не промах, и знаешь, всё это благодаря мне. Я научил тебя красиво трахаться, — ответил он, заложив руки под голову.

— Ля, научил он. Я умела, просто не показывала, — ответила я, уже повернувшись к нему.

— Да ты что? Умела? Ну тогда покажи ещё раз свои навыки, — прохрипел он возбуждающим голосом, резко повернувшись ко мне.

— Фух… нет, нет. Четвёртый оргазм за час? Я сдохну, а не выдержу, — простонала я, закатывая глаза к потолку, хотя губы уже расползались в довольной усмешке.

— Выдержишь, — ровно, почти без эмоций, бросил Доменико. Его пальцы снова поползли по моей ключице — медленно, нагло, с той уверенностью, от которой внутри всё переворачивалось.

— Нет, нет, нет, любимый, — рявкнула я. — Хватит. Я реально сейчас коньки отброшу под тобой, придурок.

— Сдохнешь, — он усмехнулся уголками губ, и в этой усмешке было столько хищной ласки, что мурашки побежали по позвоночнику. — Подо мной. Так и сдохнешь.

— Ха-ха-ха, — я рассмеялась ему в лицо, резко переворачиваясь и встречаясь с ним глазами. — Слушай сюда, красавчик. Если я сдохну – тебе придётся искать новую добычу. А я, блядь, тебя никому не отдам. Уяснил?

Он смотрел на меня в упор – тёмными глазами, в которых плескалась бездна. Я чувствовала, как его ладонь скользнула по моему влажному лбу, убирая слипшиеся пряди.

— Моя девочка, — выдохнул он, почти собственнически, и в этом шёпоте было больше нежности, чем во всех его грубых словах.

Он замолчал, и в тишине комнаты остался лишь наш сбитый, тяжёлый вдох. Его пальцы продолжали гладить мою ключицу, медленно спускаясь по влажной, разгорячённой коже — я всё ещё дрожала, приходя в себя, словно после долгого падения. Я водила пальцами по его груди, перебирая жёсткие волоски и слушая, как его сердце, бешено колотящееся, постепенно замедляет свой ритм, подстраиваясь под мой.

— Доменико… — тихо позвала я, уткнувшись носом в его плечо, вдыхая запах его кожи, смешанный с чем-то горьковато-сладким, что сводило меня с ума. — Можно я кое-что скажу?

Он хмыкнул, поворачивая голову, и я почувствовала его тёплое дыхание на своей макушке – лёгкое, почти невесомое, но отчего-то обжигающее.

— Говори, — произнёс он, и в его голосе послышалась лёгкая хрипотца.

— Я… возможно, сейчас я несу бред, — запнулась я, чувствуя, как щёки заливает жаром. — Но я хочу детей. Такого маленького крошку… похожего на тебя.

Доменико словно испугался: его тело напряглось, мышцы под моей ладонью стали каменными, и он дёрнулся, будто от удара током.

— Я не хочу детей, — ответил он, и в его голосе появилась твёрдость, но не холодная, а скорее осторожная. — Чуть позже… но не сейчас.

— А если вдруг это случится? — тихо спросила я, поднимая на него глаза. — Что тогда?

Он долго смотрел на меня, и в его взгляде промелькнула какая-то тень, но тут же исчезла, сменившись теплотой.

— Тогда я буду любить вас двоих, — ответил он, и в его голосе прозвучала такая искренность, что у меня перехватило дыхание. Он наклонился и поцеловал меня в макушку, нежно, почти благоговейно, словно давая обещание.

— Доменико… — снова позвала я спустя минуту, когда тишина стала слишком густой.

— М? — промычал он, уткнувшись лицом в мои волосы.

— А я тебя люблю, — прошептала я, чувствуя, как сердце готово выпрыгнуть из груди. — Безумно сильно люблю.

Он приподнялся, нависая надо мной, и его глаза в полумраке блеснули, как тёмный янтарь, поймавший отблеск уличного света. Он провёл пальцами по моей щеке, заправляя выбившуюся прядь, и его взгляд был таким глубоким и жадным, что мне казалось, я тону в нём.

— И я тебя люблю, — ответил он, и его голос сорвался на низкий, чувственный шёпот. — Очень люблю.

Он прильнул к моим губам, и этот поцелуй был другим – не торопливым и жадным, как раньше, а тягучим, наполненным всей той нежностью, что он обычно прятал под маской суровости. Его язык коснулся моего, медленно, дразняще, и я выгнулась ему навстречу, вплетая пальцы в его волосы. Он целовал меня так, словно мы были одни во всём мире, словно за стеной не существовало ни его дел, ни его теней, ни всего того, что могло нас разлучить.

Когда он оторвался, его лоб коснулся моего. Я прижалась к нему, чувствуя, как бьётся его сердце – так же бешено, как и моё. Мы лежали, сплетаясь в единое целое: его рука обнимала мою талию, моя – покоилась на его груди, над самым сердцем. Тишина больше не была тяжёлой – она стала тёплой, уютной, как одеяло, которым он укрыл наши обнажённые плечи.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Твоё сердце, — прошептала я, — оно такое громкое.

— Это потому, что ты рядом, — ответил он, и я почувствовала, как его губы улыбнулись против моих волос.

Мы пролежали так ещё минут двадцать, обмениваясь лёгкими словами, срывающимися в полусонный шёпот. Его пальцы перебирали прядки моих волос, а мой большой палец вырисовывал круги на его груди. Иногда он целовал меня в висок, иногда я прятала улыбку в изгибе его шеи. Мы говорили ни о чём и обо всём сразу – о смешном, о глупом, о том, о чём говорят только люди, которые стали друг другу всем.

А потом сон взял своё, мягко укрыв нас своей вечерней дымкой. Мы уснули не просто уставшими и пресыщенными – мы уснули счастливыми, влюблёнными, до краёв наполненными друг другом. Его рука осталась на моей талии, моё лицо — уткнувшимся в его грудь, и даже во сне мы были ближе, чем можно было бы выразить словами. В этой комнате, в этой ночи, в этом переплетении тел и судеб было то самое, ради чего стоит бороться со всеми демонами – наша любовь. Горячая, как угли, что тлеют в камине, и нежная, как первый снег на ладонях.

25.3

Утро прокралось в комнату неслышно, как вор, – но украсть у нас ничего не смогло. Первое, что я ощутила, – тепло. Его тепло. Рука по-прежнему лежала на моей талии, тяжёлая и надёжная, а моё лицо всё ещё уткнулось в его грудь, где мерно, как самый убаюкивающий ритм на свете, билось сердце.

За окном уже давно рассвело, и сквозь неплотно задёрнутые шторы пробивались золотистые лучи, рисующие на стене тонкие полосы света. В них медленно танцевали пылинки, и этот танец казался продолжением нашего вчерашнего сна – такой же лёгкий, невесомый, полный скрытого смысла.

Он ещё спал. Я могла это чувствовать по ровному дыханию и по тому, как безвольно и по-детски расслабились его пальцы на моей коже. Я не шевелилась. Боялась спугнуть этот момент – один из тех, что хочется удержать в ладонях, как пойманную бабочку, и беречь до конца жизни.

Но, видимо, я слишком долго смотрела на него – и он почувствовал это даже сквозь сон. Его веки дрогнули, ресницы затрепетали, и он медленно, как сквозь воду, открыл глаза. Сначала в них была дымка, но через секунду она рассеялась, и он увидел меня. И улыбнулся.

— Доброе утро, — прошептал он, и голос его был хриплым со сна, но от этого ещё роднее.

— Доброе утро, — ответила я, чувствуя, как внутри разливается что-то тёплое и тягучее, как мёд.

Он потянулся, не размыкая объятий, и поцеловал меня в макушку. Просто так. Легко. Но от этого простого жеста у меня перехватило дыхание.

— Знаешь, — сказал он, глядя на потолок, — я, кажется, понял, что такое счастье. Это не что-то грандиозное. Это вот так проснуться и понять, что никуда не нужно спешить. Что ты рядом. Что всё хорошо.

Я прижалась к нему крепче, пряча улыбку в его плече.

— Ты моё счастье, — прошептал он, и в этом голосе не было сомнений. Только абсолютная, всепоглощающая уверенность. — Моё проклятие. Моё искупление. Всё, что у меня есть.

Я подняла голову и встретила его взгляд. В тёмной глубине его глаз я тонула без остатка, даже не пытаясь спастись.

— Тогда держи меня крепче, — ответила я, чувствуя, как по телу разливается жар от его близости. — Я никуда не уйду.

Его глаза потемнели ещё сильнее, и в них вспыхнуло то самое пламя, от которого вчера сгорал весь мир.

— Держать тебя, — он наклонился к моему уху, и его дыхание обожгло кожу, — я готов вечность. И этого мне никогда не будет мало.

Он поцеловал меня в губы – сначала мягко, осторожно, словно пробуя на вкус. Но я ответила ему со всей страстью, что копилась во мне всю ночь, и наш лёгкий поцелуй перерос в глубокий, насыщенный, порочный. Его язык скользнул по моей нижней губе, и я выдохнула, растворяясь в нём, в этом моменте, в этом чувстве. Его рука скользнула по моей спине, притягивая ещё ближе, туда, где между нами не оставалось ни миллиметра свободного пространства.

И в этот момент – как проклятие, как насмешка судьбы – зазвонил телефон. Я вздрогнула, попыталась отстраниться, но он только сильнее прижал меня к себе, впиваясь в мои губы с новой силой. Но настойчивый звонок не прекращался. Он разрывал тишину нашего маленького рая, как бритва рвёт шёлк.

— Давай не будем отвечать, — прошептала я, не отрываясь от поцелуя, вкладывая в голос всю свою решимость. — Пусть проваливается всё, что не ты.

Доменико завалился на меня сверху, терзая мои губы, и я чувствовала каждую мышцу его тела, каждое движение его бёдер. Его пальцы запутались в моих волосах, притягивая меня к себе с первобытной, животной нуждой. Я выгнулась ему навстречу, теряя голову, теряя себя.

Но телефонная трель всё не заканчивалась. Она вгрызалась в наш миг, как навязчивый кошмар.

— Да что за сука мешает нам? — прохрипела я в его губы, чувствуя, как во мне закипает злость. — Убей его.

Доменико замер. На секунду – но этого хватило, чтобы волна ледяного предчувствия прокатилась по моей спине. В его глазах промелькнула тень – та самая, от которой мне всегда становилось не по себе. Та, что напоминала мне, кем он был на самом деле.

— Не знаю, — сказал он, отрываясь от поцелуя, и в его голосе уже не было той хрипоты страсти. Только ледяная деловитость. — Но, видимо, дело срочное.

Он потянулся за телефоном на тумбочке, и я смотрела, как играют мышцы на его спине. В полумраке комнаты он казался мне хищником, который сбросил маску ручного зверя. Я знала: сейчас он снова станет тем, кем был всегда. Проклятием. Тенью. Смертью в костюме мужчины.

— Слушаю, — сказал он в трубку. Одно слово. Но в нём было больше стали, чем во всех ножах нашего город.

Он слушал молча, и я видела, как меняется его лицо. Оно каменело, черты заострялись, глаза становились холодными. Я подавила дрожь и отвернулась.

— Щас буду, — бросил он и нажал отбой.

Повисла пауза. Тяжёлая. Звенящая. Она висела между нами, как меч палача.

— Кто звонил? — спросила я, хотя ответ уже знала. Чувствовала его кожей, каждой клеточкой своего тела.

— Итан, — он повернулся ко мне, и я увидела в его глазах то самое выражение, от которого у меня холодело внутри. Выражение человека, который уже перешагнул черту. — Проблемы. Опять.

Он встал с постели, сверкнув обнажённой задницей, и я –мазохистка, какой только могла быть – не отвела глаз. Его тело было произведением искусства: каждая линия, каждый мускул были отточены годами насилия и защиты. Сейчас это тело принадлежало мне. Но я знала: ровно через минуту оно снова станет собственностью его мира.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Моя работа не ждёт, – голос его был низким и виноватым, когда он направился в душ, задержавшись в дверях на одно мучительное мгновение. Тьма за окном словно сгущалась, вторя его словам. — И прости. Если бы я мог выбирать, если бы этот мир не был таким жестоким и не требовал от меня крови и пепла, — он сглотнул, пальцы сжались в кулаки, — я бы выбрал остаться здесь. С тобой. Навсегда. Даже если бы это значило сгореть в аду вместе.

Он скрылся за дверью, и я услышала шум воды. Я осталась одна в огромной кровати, ещё хранившей его тепло и следы его тела на простынях. Опустошённая и наполненная до краёв одновременно. Я закрыла глаза, чувствуя, как между нами будто протянуты кроваво-красные нити судьбы – невидимые, но неразрывные. И поняла: я – его проклятие, его вечная тьма, из которой он не хочет выбираться. А он – моё искупление, моя единственная молитва, мой грех. И мы оба обречены – до конца этой истории, до последнего удара сердца, до самого конца времён.

Минут через пятнадцать он вышел из душа – капли воды стекали по рельефу его груди, по мощным плечам, задерживаясь на напряжённых мышцах живота. Полотенце было едва обмотано на бёдрах, и каждый его шаг был шагом хищника, ступающего по своей территории.

— Лиса, дай ещё одно полотенце, — голос его был хриплым с хрипотцой, пробирающей до дрожи.

— Конечно, — я вскочила быстрее, чем осознала движение, но перед глазами всё ещё стоял образ его мокрого тела. Я достала мягкое белое полотенце из шкафа и протянула ему. Он схватил его и, не глядя, провёл по влажным волосам, а я замерла, не в силах отвести взгляд от того, как его мышцы перекатываются при каждом движении.

Он перехватил мой взгляд – и в тёмных глазах вспыхнул опасный, изучающий огонь, словно он видел меня насквозь, до самых потаённых желаний.

— Лиса, я буду к вечеру, — он сделал шаг ко мне, и и воздух в комнате словно пропитался электричеством. Его пальцы скользнули по моей щеке, задержались на подбородке, приподнимая моё лицо навстречу его губам. Поцелуй вышел глубоким и требовательным – в нём смешались его голод, его сожаление, его грубость и его мольба. Я запустила пальцы в его влажные волосы, притянула его ближе, словно пытаясь удержать в этом мгновении навсегда. Мои губы раскрылись, и его стон растворился в моём дыхании.

— Хорошо, — выдохнула я, когда он оторвался от меня, с трудом разлепив тяжёлые веки. Внутри всё дрожало, сердце колотилось так отчаянно, будто пыталось вырваться из груди и последовать за ним. — Но я, кстати, тоже хочу сходить к маме. Её выписывают… надо придумать, куда её определить. Домой к отцу – не хочется. Не могу позволить ей вернуться в этот ад.

— К маме, конечно, сходи, — его голос смягчился, в нём проскользнула та редкая нотка нежности, которую он позволял себе лишь со мной. Тёмные глаза – глубже бездны, чернее ночи – вспыхнули заботой. Он наклонился и поцеловал меня в макушку, вдыхая запах моих волос. Движение было настолько интимным и собственническим, будто это самое драгоценное, самое хрупкое, что у него осталось в этом жестоком мире. — А насчёт жилья не беспокойся. Я решу, — его пальцы переплелись с моими, сильные и надёжные, и он прижал их к своей груди – к самому сердцу, которое отбивало свою песню только для меня. — Я обещаю. Я всегда решаю. Ради тебя – всё.

— Люблю тебя, — прошептал он, поднимаясь. Движения были резкими, он натянул футболку почти грубо, словно боялся, что если задержится ещё на секунду, если посмотрит на меня ещё раз – то не сможет уйти, не сможет разорвать эту связь, не сможет оставить меня одну. Словно я была наркотиком, а он – падшим ангелом, выбирающим грех каждый день.

— Давай, любимый, — только и успела я. Голос мой дрожал.

25.4

Доменико ушел, оставив после себя лишь едва уловимый запах горького кофе и дорогого парфюма, который, казалось, всё ещё витал в воздухе, смешиваясь с моим смятением. Я машинально запихнула в рот рулетик с вишенкой, даже не почувствовав его вкуса – только приторная сладость обожгла язык. Сделав судорожный глоток остывшего чая, я выскочила из дома, словно за мной гнались демоны. Внутри всё дрожало от странной смеси страха и какого-то болезненного восхищения.

«Он сказал – разберётся с жильём?.. Если это так, то я просто в восторге от этого человека»,

– пронеслось в голове, и я сама не заметила, как на губах расплылась глупая, почти счастливая улыбка. Я схватила ключи от его машины – тяжёлые, холодные, такие же властные, как и их хозяин – и, не оглядываясь, рванула прочь, разрывая тишину улицы рёвом мотора.

Подъехав к больнице, я резко затормозила, бросила машину на обочине, даже не потрудившись припарковаться как следует. Ноги сами несли меня в холл, где я на автомате накинула на плечи безразмерный больничный халат, шуршащий целлофаном, и надела эти бессмысленные, дурацкие бахилы, от которых кожа начинала зудеть. Каждый шаг по стерильному коридору отдавался эхом в пустоте, а запах лекарств, казалось, въедался в лёгкие, напоминая о том, что радость здесь – редкая гостья.

Я толкнула дверь палаты и замерла на пороге. Мама сидела на кровати, сгорбившись, уставившись в экран телефона невидящим взглядом. Рядом стояли сумки – собранные, готовые к отъезду, но в каждой её линии чувствовалась такая безысходность, что у меня сжалось сердце.

— Привет, мамочка, — выдохнула я, и мой голос предательски дрогнул, рассыпаясь в улыбке, которая должна была скрыть всю ту бурю, что бушевала у меня внутри. Я рванула к ней, раскрывая объятия, как в детстве, когда она была моим единственным спасением от этого мира.

— Доченька… — прошептала она, и я сжала её в объятиях так крепко, будто пыталась защитить от всего зла этого мира. Я поцеловала её в макушку, вдыхая родной запах, смешанный с больничной тоской, и почувствовала, как её плечи мелко дрожат.

— Готова к новой жизни? — спросила я, осторожно отстраняясь и заглядывая в её глаза, но в них вместо надежды плескалась всё та же серая усталость.

— Ой, дочь… Какая новая жизнь? — она горько усмехнулась и покачала головой. — Опять вернусь к твоему отцу…

— А кто сказал тебе, что ты туда вернёшься? — перебила я, чувствуя, как внутри закипает злость, но стараясь говорить мягко. — Нет, мамочка. Доменико пообещал, что позаботится о новом доме для тебя.

Она замерла, уставившись на меня с непониманием, словно я говорила на другом языке. Её лицо исказилось тревогой.

— Что? Дом… для меня? Вы что? Не надо… Я не хочу! — её голос сорвался на тонкую, испуганную ноту.

— Тише, тише, — я прижала её ладони к своим, чувствуя холод её пальцев. — Успокойся, всё нормально. Он уже всё уже решил, — прошептала я, хотя внутри меня саму раздирали сомнения: можно ли вообще верить этому опасному мужчине?

— Так... Я ненадолго – мне нужно забрать документы у доктора. А ты пока собирай вещи, — сказала я, выдавив из себя улыбку, которая должна была выглядеть уверенной. Я выскользнула из палаты, и как только дверь за мной закрылась, груз ответственности снова осел на плечи, а стены больничного коридора будто сомкнулись вокруг, высасывая воздух.

Телефон завибрировал в руке – резко, навязчиво. Я посмотрела на экран

. «Доменико».

«Via Veneto, 14. Ключи на ресепшене», — гласило сообщение.

И в этот момент я в очередной раз поймала себя на мысли, как же я люблю этого мужчину. Для посторонних – холодный, опасный, с черствой душой. Но я видела то, что он прячет глубоко внутри: ту нежность, которую он боялся показать миру. Он казался грубым снаружи, но внутри – просто душка, и от этого сердце сжималось ещё сильнее.

Я вошла в кабинет врача. Он поднял на меня взгляд поверх очков и мягко улыбнулся:

— Ваша мама идёт на поправку. Сердце работает как часы. Единственное – строгая диета. И никаких нервных потрясений, — он выделил последние слова голосом, будто читал мне нотацию.

Я забрала справки о выписке, чувствуя, как отпускает тревога, которая сжимала мои лёгкие все эти дни. Вернувшись в палату, я взяла маму под руку, перехватила сумки, и мы вышли из больницы. Свежий воздух ударил в лицо — сладкий, свободный, пахнущий жизнью.

— Ты голодная? — спросила я, усаживая маму в машину, стараясь, чтобы голос звучал заботливо.

— Нет, дочка, я кушала, — она мягко коснулась моей руки, и я ощутила, как знакомое тепло разливается по ладоням.

Но я и не собиралась оставлять её на голодный желудок — тем более, что мой мужчина привык заботиться о нас. Я тихо, чтобы не привлекать внимания, заказала доставку: и домашняя кухня, и японская, и ещё много всего, словно я пыталась компенсировать едой те дни тревог, что мы провели в больничных стенах.

Мы подъехали к дому на «Via Veneto». Огромный многоэтажный особняк возвышался над улицей, гордый и неприступный, как и тот, кто прислал нам этот адрес. В холле нам вручили ключи – тяжёлые, холодные, но отчего-то надёжные. Мы поднялись на лифте, и когда дверь квартиры распахнулась, я замерла на пороге.

Просторный коридор уходил вглубь, открывая вид на лестницу, уходящую на второй этаж. Огромная кухня с белоснежными фасадами, зал, утопающий в мягком свете, и две спальни – уютные, будто ждущие нас.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Ну, располагайся, мамуль, — сказала я, а в груди билась тихая благодарность человеку, который, прячась за маской холода, подарил нам этот дом, эту безопасность и это спокойствие.

«Via Veneto» – Виа Венето.

25.5

Тишина в доме матери всегда казалась мне целительной. Пока она раскладывала свои вещи по полкам, я приняла у курьера пакеты с продуктами, сервировала стол, стараясь двигаться бесшумно. Мы быстро поужинали, мама, как и положено по расписанию, выпила лекарства и ушла в спальню отдыхать. Я убрала посуду, задержалась на секунду в дверях, убеждаясь, что она уже дышит ровно, и, сев в машину, направилась домой.

Однако уже через десять минут дороги меня начало мучить странное, липкое предчувствие. Оно не имело чёткой формы, но, как тяжёлое одеяло, окутывало сознание, заставляя сердце биться чаще.

«Наверное, это просто переедание, – успокаивала я себя. – Эти роллы были слишком жирными».

Но внутри, где-то на уровне интуиции, я знала: дело совсем не в еде.

Доехав до особняка, я оставила машину у ворот и, коротко кивнув охраннику, прошла через холл. В доме царил вечерний полумрак. Я предполагала, что Доменико ещё нет, но тишина встретила меня с какой-то чужой, звенящей напряжённостью. Я уже собралась подняться наверх, как взгляд зацепился за дверь его кабинета – она была приоткрыта. Обычно он никогда не оставлял её так.

Тяжёлые мужские голоса доносились из щели. Любопытство – это низкий, грязный порок, который всегда приводит к беде. Я подошла на цыпочках, затаив дыхание, и прижалась к стене.

— Ты хоть помнишь, что их уже семь лет как нет в живых? — голос Луки был нервным, дрожащим от едва сдерживаемой ярости.

— Нет, я забыл. И тебе советую, — ответил Доменико. В его тоне не было ни капли сомнения. Только лёд.

— Забыл? Ты вообще никогда не изменишься! Как был грязью, так и остался! — Лука задохнулся от гнева. — Зря я приехал. Надо было просто дождаться, пока ты сдохнешь.

От этих слов у меня сжалось сердце. Я замерла, боясь даже моргнуть. Не понимала, о чём они говорят, но воздух вокруг спёрло, будто в комнате не хватало кислорода.

— Ты щенок, — голос Доменико сочился презрением. — Приехал в мой дом, в мой город, и ещё смеешь языком своим трепать? Если ты так печёшься о смерти своих родителей – ступай следом за ними.

— Они умерли по твоей вине! Ты убийца! — Лука словно выплюнул эти слова. — Ты хоть помнишь, что убил собственную жену? И своего нерождённого ребёнка? Ты бесчеловечная тварь, Доменико!

— Заткнись! — прорычал тот. — Закрой свой поганый рот, пока я тебя не уничтожил!

Я услышала глухой шорох, будто Доменико рванулся со своего места. Внутри у меня всё похолодело.

— Уничтожь! Как свою семью! — голос Луки сорвался на истерический смех. — Маму, отца, беременную жену! Убей и родного брата! Ты ведь и так уже нелюдь – добей до конца!

Резкий, грубый скрежет – а затем глухой удар, от которого, казалось, дрогнули стены. Я представила, как кулак Доменико встречается с холодной стеной кабинета.

— Пошёл вон! — гаркнул он так, что у меня заложило уши. — Выйди с глаз моих!

Смех Луки оборвался на полуслове. Я услышала тяжёлые шаги, приближающиеся к двери. Бросившись за огромный напольный шкаф в коридоре, я вжалась в темноту, молясь, чтобы меня не заметили. Дверь распахнулась. Лука вылетел из кабинета, сжимая кулаки, и, не оборачиваясь, зашагал к выходу. Он прошёл в паре сантиметров от меня, но не заметил. Я стояла ни жива, ни мертва.

Когда входная дверь щёлкнула, до меня донёсся лишь звук его шагов, а где-то в груди поселился ледяной ужас. Доменико.

Убил своих родителей. Убил жену. И нерождённого ребёнка. Брат сказал это. Брат, который ненавидит его – но разве можно ненавидеть настолько, чтобы лгать о таком?

Меня затрясло. В голове проносились тысячи мыслей, но все они разбивались об одну чудовищную картину. Внутри разверзлась чёрная дыра страха. Я не могла дышать.

Не помня себя, я выскочила из-за укрытия, толкнула дверь кабинета резко, почти слетев с каблуков, и ворвалась внутрь. Доменико стоял ко мне спиной, у стены, на которой расплывалось багровое пятно от разбитых костяшек.

Он медленно развернулся. В его глазах черти плясали в обнимку с ужасом, а может, это были слёзы. Мне было плевать. Пусть хоть захлебнётся ими.

— Всё слышала? — процедил он сквозь зубы.

— Да, тварь! — выдохнула я, лёгкие горели огнём. — Это правда?!

— Что именно? — он прищурился, будто я ему ещё и объяснять должна.

— Ты был женат?! У тебя должен был родиться ребёнок?! И ты их убил?! — слова рвались из горла, как осколки стекла.

— Я НЕ УБИВАЛ ИХ! — рявкнул он, и в голосе лязгнул металл.

— А почему тогда молчал?! Почему не сказал мне раньше, ублюдок?! — я чувствовала, как глаза наполняет солёная гадость, но не позволила ей скатиться. Только не при нём.

Он замолчал. Опустил башку. Как пёс, которого поймали на блевотине посреди гостиной.

— Не отвечаешь? Нечего сказать, да, мразь?! — голос сорвался на хрип. — Ты убийца! Ты трупоед! Я ненавижу тебя! Слышишь?! НЕНАВИЖУ!

Я развернулась и вылетела из этого чёртового дома, захлопнув за собой дверь так, что стены задрожали. В груди вместо сердца – выжженная пустота и рваная рана, из которой хлестало всё, что я о нём думала.

Пусть горит в аду со своей правдой.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

26.1

Я вылетела из дома, и вечер принял меня в свои объятия, словно сообщница. Ноги сами несли вперёд, в никуда, в темноту, где никто не задаёт вопросов. Внутри всё клокотало: как он мог? Как? Почему молчал, почему смотрел в глаза и врал, пока мир не рухнул? Я задавала себе вопросы, и ответы приходили, злые, как пощёчины. С меня хватит. Я не вернусь. Никогда. Эта мысль обожгла, и я выдохнула её в вечерний воздух – твёрдо, как приговор, ставя жирную точку в конце этой долбаной главы моей жизни.

Я перебегала дорогу, когда грубость мира вернула меня в реальность – рывок за волосы, от которого голова мотнулась назад, а в глазах вспыхнули звёзды. Я вскрикнула, но крик оборвался, едва я узнала запах – перегар, табак и та старая злоба, что всегда жила в нём.

— Заткни пасть, дрянь, — его голос впился в ухо, обжигая дыханием, от которого тошнило. — Пока я тебе глотку не перекусил.

Я дёрнулась. Всё внутри взбунтовалось – ещё секунда, и мой локоть встретился бы с его рёбрами. Но он заговорил снова, и слова его были хуже удара:

— Не рыпайся. Ты ведь не хочешь увидеть смерть своей мамаши?

— Что? — голос сорвался. — Где она? Что ты с ней сделал?!

Он заломил руку за спину, и я сдалась – не ему, нет. Обстоятельствам. Пока.

— Заткнись, ради её блага. Пискнешь ещё раз – я переломаю тебе конечности. А потом твоей матери. И буду мучить вас по очереди. Медленно. С наслаждением.

Я дрогнула. Кивнула – не пойму, от боли или от страха. Разницы уже не было.

— Вот и умница, — он почти ласково выплюнул это. — Теперь пошли.

Он втолкнул меня в подъехавшую машину, как тряпичную куклу. Сиденье пахло чужой жизнью и ещё чем-то, от чего сворачивало желудок. Я повернула голову –напротив, развалившись, сидел мужик с пистолетом. Ствол смотрел на меня, не мигая, как третий глаз.

«Вот ты и попала в боевик, Исабель», –

подумала я. Хотелось усмехнуться, но в голове стучало: это не кино. Мой отец – не гангстер с обаянием, а этот хмырь – не смазливый герой боевика. Это реальность. И она воняет.

— Трогайся, придурок! — рявкнул отец водиле, и развалюха рванула с места.

— Куда мы едем? Что ты задумал? — я пыталась смотреть ему в глаза, но он сжимал мои волосы так, что голова дёргалась.

— Приедем – узнаешь. Не торопи время, доченька.

Последнее слово он протянул с такой ненавистью, что меня захлестнуло тошнотой.

— Мама. Она у тебя? Ты её похитил? — спросила уже тише, осторожнее, видя, что его сорвало – с катушек, с цепи, в бездну. Алкоголь, наркота – всё едино. Из такой бездны не возвращаются.

— Много вопросов, — прохрипел он, и хватка стала железной. — Я сказал: закрой рот. Наберись терпения. Сама всё узнаешь.

— Просто ответь, — я не отступала. — Она у тебя?

— У меня. Скоро увидитесь.

Я замолчала. Всё было ясно без слов. Это не про долги. Это не про деньги. Это старше и темнее – что-то первобытное, что спало в нём и проснулось. Это было в тысячу раз хуже всего, что я знала.

Минут через двадцать мы остановились. Я пыталась запомнить дорогу, но боль резала сознание, и картинка расплывалась. Мужик вышел первым, направив на меня ствол. Отец не отпускал моих волос – впился в них, как клещ, и выволок меня наружу, заламывая локоть.

— Иди.

Я пошла, спиной чувствуя холодок пистолета – он дышал мне в затылок. Тухлое помещение встретило запахом сырости и смерти, которая здесь, кажется, была постоянным гостем. Я вошла внутрь, и память ударила наотрез: подвал. Доменико. Именно в таком подвале мы познакомились. Романтика, мать её...

— Иди, не стой! — рявкнул отец, и я ускорилась, отгоняя мысли.

Он остановился перед дверью. Амбал отпер её, впуская нас, и закрыл за собой, щёлкнув замком. Нас заперли.

Отец толкнул меня – я не удержалась, врезалась спиной в каменную стену и сползла на пол, обдирая ладони о холодный бетон.

Он шёл ко мне. Медленно, как хищник, что уже выбрал жертву. В его взгляде не было ничего человеческого – только голод. И в этот момент я по-настоящему его боялась. Но где-то глубоко, под страхом, рождалось что-то другое. Ледяное. Оно говорило: *

ты заплатишь. Ты ещё пожалеешь, что не сдох до этого дня.*

Он сел на корточки и начал привязывать меня. Толстая верёвка впилась в запястья, потом в лодыжки. Рот он не заклеил – странно. Но я уже не искала логики в безумии.

Я подняла на него глаза – полные слёз и отчаяния. И тёмной, тихой клятвы, которую он не услышит, пока не станет слишком поздно.

— Ну, теперь слушай меня внимательно, — приказал он, поднимаясь.

Я не шелохнулась. Только внутри поднималась липкая волна страха, сплетаясь с яростью в тугой узел.

— Я продал тебя этому ублюдку, чтобы он сдал тебя в бордель, а он, видишь ли, приютил тебя и обхаживает! — Отец завёл руки за спину, скрестив их в замок. — Нет, так дело не пойдёт. Не для того я тебя отдал ему.

Он стал ходить по тёмной комнате: взад-вперёд, как маятник смерти, маяча у меня перед глазами. Сердце защемило до скрежета зубов, но я не поддалась. Не в этот раз.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— А мамаша твоя, оказывается, всё знала. Даже начала его зятьком называть. Операцию ей оплатил, квартиру подарил – каков молодец, а? А про меня и вовсе забыли. Правильно, — процедил он, смакуя каждое слово.

— Что ты хочешь? — бросила я, и голос дрожал от сдерживаемой ненависти.

— Характер – мой. А вот всё остальное – нет. Вся в свою тупую мать, — ответил он, остановившись напротив.

Я сжала кулаки. Ногти впились в ладони. Боль отрезвляла.

— Ближе к делу. — Вдруг тон его стал ледяным, деловитым. — Хочешь спасти свою никчёмную мать? Тогда слушай меня внимательно.

Он сделал паузу, давая мне почувствовать тяжесть каждого своего слова.

— Ты должна достать мне десять миллиардов долларов у своего Романо. Я даю тебе час на всё. Если за это время не привезёшь деньги – твоя мать сдохнет.

Он поднял руку. Короткий жест – и слева от меня открылось окно. Я увидела маму. Прикованную к стулу, всю связанную, с кляпом во рту. Она была без сознания. Бледная, неестественно спокойная. Мне показалось, она едва дышит – так тихо было вокруг.

Я рванулась, попыталась вскочить, закричать – но всё было бесполезно. Отец стоял рядом и улыбался, наслаждаясь моим отчаянием.

— Мама! Мамочка! — рявкнула я, и голос звенел сталью. — Что ты с ней сделал, ублюдок?! Я уничтожу тебя, подонок!

— Тише, тише, мамина защитница. — Он наклонился ко мне, почти касаясь моего лица. — Посмотри, как она сладко спит. Но она всё ещё дышит. Запомни это. Если ты не привезёшь папочке денежки, она продолжит спать. Вот только дышать уже не будет.

Он выдержал паузу. Тьма в комнате, казалось, сгущалась, впитывая его слова.

— Всё зависит от тебя, дорогая доча.

Голос его сделался приторно-ласковым. Он склонился, сгрёб выбившуюся кудрявую прядь моих рыжих волос и медленно, издевательски намотал на палец. Я дёрнулась, сжала зубы, но не отвела взгляда. Внутри горел огонь, который он не сможет погасить.

— Время пошло, — прошептал он и разжал пальцы. Прядь скользнула по моей щеке, как прикосновение смерти.

Мои девочки, сегодня для вас двойная прода! ????????

Ожидали такого поворота? ????

Делитесь своими впечатлениями в комментариях – мне очень интересно узнать ваше мнение! ????

26.2

— Он выгнал меня. Мы расстались. И я больше не вернусь туда, — выплюнула я, чувствуя, как голос срывается в хрип.

— Неправильный ответ. Мне плевать, что у вас там – выгнал или не выгнал. Ты пойдёшь и достанешь мне деньги. Любой ценой. Хоть на коленях перед ним ползай, хоть подол ему зубами задрать попроси – но чтобы через час бабло лежало здесь, у меня. — Он рванул меня за волосы, намотал рыжую прядь на кулак и дёрнул так, что шея хрустнула. — Я не шучу, тварь.

Я закусила губу, чтобы не закричать. Внутри всё кипело – страх и злость смешались в ядовитый коктейль. Я хотела плюнуть ему в лицо, но тело предательски дрожало.

— Иначе будешь сидеть на могилке мамочки и плакать, — он медленно перебирал мои волосы, будто гладил кошку перед тем, как свернуть ей шею. — А захочешь – ляжешь с ней рядом. Сама выбирай, дорогая.

— За что ты так с нами? — выдавила я, пытаясь заглянуть ему в глаза, ища там хоть каплю любви отца. — Неужели ты не любишь маму? Меня? Почему ты так жесток?

Он замер. А потом рассмеялся – жутко, с присвистом, от которого по коже побежали мурашки.

— Люблю? Папа? — он смаковал это слово так, будто оно было ядом. — Я не твой папа. И никогда им не был. Твоя мать, шлюха, нагуляла тебя где-то и притащила мне на воспитание:

«Мол, твоя дочка»

. А я то и детей иметь не могу — бесплоден. Она думала, я дурачок. Но я-то всегда знал. Ты не моя.

— Что? — воздух закончился разом. — Я... не твоя дочь?

— Нет! — он почти прорычал это. — Твоя мать долго не могла забеременеть. Поехала к бабке в другой город на лечение, а меня оставила. Я же не сидел сложа руки –пошёл, сделал обследование. И врач мне чётко сказал:

«Ты бесплоден».

Представляешь?! А через месяц возвращается эта дамочка с пузом. И такой милый рассказ:

«Ой, я узнала о беременности, как только уехала, мне стало плохо, я упала в обморок, врачи сказали...»

Кто поверит в такой бред?

— Ты мог сделать тест ДНК, — я едва шевелила губами. — Если ты сомневался...

— Какой тест?! Если бы ребёнок был моим, она бы прилетела домой сразу, а не через месяц. И ты с рождения была не похожа на меня. Характер – да, но это я тебя выдрессировал. Ты только посмотри на себя: волосы рыжие, глаза зелёные. Ни одной моей черты. Ты – чужой плод.

Он резко разжал кулак, отшвырнув меня в сторону. Я отлетела к стене, ударившись спиной, и сползла вниз, не в силах подняться. В глазах темнело от боли – и от осознания.

— Ты правда думаешь, что если бы ты была моей кровью, я бы отдал тебя этому пидору? — он зашагал по комнате, хищно и плавно, как зверь в клетке. — Нет. Я бы скорее сам сдох, но своего ребёнка – никому. А тебя я хотел уничтожить. Сначала тебя, потом и мамашу твою. Я надеялся, что этот ублюдок изуродует тебя, отправит в бордель, и там над тобой будут потешаться какие-то мрази. Но он, скотина, не сделал этого. Влюбился, видите ли.

Из глаз сами собой потекли слёзы. Я не вытирала их – пусть видит. Пусть подавится.

— Так значит, — мой голос стал тихим, ледяным, — я просто проданная за ненависть.

— Именно. Ты проданная за ненависть. Что, не нравится правда? — он оскалился. — А теперь поднимай свою задницу и иди за деньгами. Пока я не убил вас обеих.

— Ты не посмеешь, — прошептала я, сжимая кулаки. — Ты же всё-таки человек...

— Человек? — он расхохотался. — Я давно забыл, что это такое. Твоя мать убила во мне человека, когда притащила чужое отродье. Так что не читай мне морали. И запомни: если ты опоздаешь или вздумаешь пожаловаться копам – или своему ненаглядному Романо, — твоя мать умрёт. Медленно. И ты будешь смотреть.

Он щёлкнул пальцами, и из тени шагнул громила с пистолетом. Я его даже не замечала – он стоял так тихо, что казался частью этой мрачной комнаты. Амбал с каменным лицом, в чёрном, с холодными глазами, в которых нет ни единой мысли.

— С тобой поедет он. Будет следить за каждым твоим шагом. Только попробуй что-нибудь выкинуть – и пуля в голову тебе, а потом весточка твоей мамочке. Ах да, — он подошёл ко мне, присел на корточки и сжал мой подбородок, заставляя смотреть в его глаза, — чтобы ты не расслаблялась и не забывала, что происходит, мои люди будут периодически присылать тебе видео. Как она там, с нами. Слышишь?

Я молчала, чувствуя, как ненависть вытесняет страх, как в груди разгорается холодное пламя – то ли ярость, то ли отчаяние. Я кивнула, не разжимая зубов.

— Вот и умница. — он хлопнул меня по щеке – почти ласково, но от этого стало ещё противнее. — Время пошло.

Громила подошёл ко мне, быстро перерезал верёвки, и я встала на подгибающихся ногах. Внутри – пустота и дикая, звериная решимость выжить. Я ещё вернусь. Я вырву ему глотку за всё, что он сделал с нами. Но сначала –деньги..

Я шагнула к двери, не оборачиваясь, слыша, как за спиной он довольно усмехается. Мужчина сзади грубо толкнул меня в спину, и я, споткнувшись, сделала шаг вперёд, чтобы не упасть. Я заставила себя не оборачиваться – не доставлять им удовольствия видеть мой страх. Я скользнула на заднее сиденье, он тут же сел рядом, прижав меня к двери своим массивным плечом. Водитель завёл двигатель, и машина сорвалась с места, унося меня от последнего клочка нормальной жизни в этот ад.

Тот, что сидел рядом, заговорил –голос низкий, вязкий, как патока:

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Я пойду с тобой. Если будут сопротивляться – вырублю.

Я резко повернула голову, встречая его взгляд. Внутри всё дрожало, но я заставила голос звучать твёрдо:

— Нет. Вам нельзя идти. Я там жила, я знаю этот дом как свои пять пальцев – каждую заначку, каждый тайник. Доменико мне ничего не сделает. А если вы заявитесь, охрана вызовут копов, и тогда всё рухнет. Я вытащу деньги и вернусь. Если меня не будет дольше десяти минут – тогда ломайте дверь.

Я говорила это с такой убеждённостью, что даже сама почти поверила. Главное – не пустить их внутрь, иначе начнётся кровавый хаос, в котором я первая и сгину.

Водитель хмыкнул, не оборачиваясь: