Возьми меня, пока он не вернулся. Серия: Как меня ебали

Глава 1

Пыль от отъезжающей машины Германа оседала медленно. Сухая, белёсая, она забивалась в нос, оседала на листьях старой яблони и скрипела на зубах.

Он уехал минут двадцать назад. Сорвался, как всегда, по звонку. Какая-то очередная жопа с логистикой на его складах. Он стоял у открытой дверцы своего вылизанного чёрного кроссовера, который смотрелся на фоне покосившегося забора дико и инородно, хлопал меня по плечу и скалился своей идеальной стоматологической улыбкой.

— Ян, брат, выручай. — Рука у него была тяжёлая, уверенная. Рука хозяина жизни, который привык, что всё работает по его правилам. — Я мигом. День, максимум два, всё разрулю и вернусь. Не тащить же Агнию обратно в это городское пекло. Ей тут лучше. Воздух, природа. Присмотри за ней, ладно? Чтобы не заскучала.

Я кивнул.

Я, блять, кивнул, вместо того чтобы сказать: «Забирай свою бабу и пиздуйте отсюда оба».

Агния стояла на крыльце. Босая. Пальцы ног с безупречным красным педикюром чуть поджимались на шершавых, нагретых солнцем досках. В одной руке — тонкая сигарета, в другой — телефон, в котором сеть сдохла ещё вчера к вечеру. На ней были короткие джинсовые шорты. Такие, из которых торчат белые нитки, а жёсткая ткань врезается в бёдра, едва прикрывая половину задницы. И чёрная майка. Тонкая. Без белья под ней.

Она даже не спустилась к машине, чтобы его проводить. Не поцеловала на прощание. Просто махнула рукой с зажатой между пальцами сигаретой, когда кроссовер газанул, поднимая тучу дорожной пыли, и отвернулась ещё до того, как машина скрылась за поворотом.

Тишина обрушилась на участок тяжёлым, раскалённым прессом.

Жара стояла невыносимая. Тридцать три градуса в тени, и ни единого чёртова облака на выцветшем белесом небе. Воздух не двигался. Он висел густым киселём, пах сухой травой, пылью и раскалённым шифером крыши.

Я стоял у калитки, глядя на пустую дорогу, и чувствовал, как по спине, между лопаток, ползёт капля пота. Впитывается в воротник футболки.

Два дня. Мне нужно продержаться два дня в одном доме с женщиной, которую я терпеть не мог с первой секунды нашего знакомства.

Герман привёл её в нашу компанию полгода назад. «Знакомьтесь, это Агния». Она обвела нас всех — его старых друзей — таким взглядом, будто мы были грязью на подошве её дорогих туфель. Умная, холодная, слишком красивая для того, чтобы быть настоящей. Герман вокруг неё прыгал, покупал цацки, таскал по ресторанам, а она просто позволяла ему быть рядом. Принимала это как должное.

Я развернулся и пошёл к дому.

Она всё ещё стояла на крыльце. Смотрела куда-то поверх моей головы, стряхивая пепел прямо на сухие доски.

— Могла бы и проводить нормально, — бросил я, поднимаясь по ступенькам.

Агния перевела на меня взгляд. Тёмный. Непроницаемый.

— Тебе-то что? — Её голос был низким, с лёгкой хрипотцой. — Он уехал спасать свои драгоценные фуры. Я должна была бежать за машиной и плакать?

— Ты должна была уехать с ним.

— И сидеть в квартире, где сдох кондиционер? Нет, спасибо. Здесь хотя бы река есть.

Она затянулась в последний раз, бросила окурок в старую жестяную банку из-под кофе, которая служила нам пепельницей, и пошла в дом. Дверь за ней закрылась со скрипом, от которого заныли зубы.

Я остался на крыльце один. Достал из кармана пачку, закурил. Дым обжёг лёгкие, не принося никакого облегчения. Внутри всё скручивалось в тугой, пульсирующий узел. Проблема была не в том, что она стерва. Проблема была в том, как на эту стерву реагировало моё тело.

Я ненавидел то, как она ходит. Ненавидел, как она закидывает ногу на ногу. Ненавидел запах её духов — что-то тяжёлое, сладкое, смешанное с табаком, что въедалось в наволочки и висело в воздухе коридора. Я ненавидел её, потому что хотел так, что иногда темнело в глазах.

И она это знала. Сука, она абсолютно точно это знала. Женщины всегда чувствуют такие вещи. Чувствуют, когда мужик рядом с ними напрягается так, что у него трещат позвонки. Она ловила мои взгляды, когда думала, что я не вижу. И ни разу не попыталась прикрыться или уйти.

Я докурил, растёр окурок подошвой кроссовка по доскам и потянул на себя дверь.

Внутри дома было не лучше, чем на улице. Застоявшийся запах старого дерева, нагретой пыли и чего-то затхлого. Дед Германа, которому принадлежал этот дом, не появлялся здесь лет пять. Мы приехали сюда типа «отдохнуть дикарями». Отдохнули, блять.

В гостиной на столе уныло крутил лопастями старый советский вентилятор. Он не охлаждал, а просто перегонял горячий воздух из одного угла в другой. Большая зелёная муха билась о стекло окна, издавая мерзкий, назойливый гул.

Дверь в комнату Агнии была приоткрыта. Я прошёл мимо, стараясь не смотреть в ту сторону, но боковое зрение уловило брошенные на спинку стула джинсовые шорты. Значит, она осталась только в майке и белье. Заебись.

Я прошёл на кухню. Линолеум лип к подошвам. Открыл старый холодильник «ЗиЛ», дверца которого лязгнула так, что эхо разнеслось по всему дому. Внутри было пустовато. Три бутылки пива, какие-то сосиски, половина арбуза, замотанная в пищевую плёнку, и пластиковая бутылка с водой.

Я достал воду. Пластик мгновенно покрылся испариной. Скрутил крышку, прислонился бёдрами к столешнице и сделал длинный глоток прямо из горла. Холодная вода обожгла горло, проваливаясь внутрь, но не принесла облегчения.

Шаги за спиной я услышал раньше, чем она вошла на кухню. У неё была тяжёлая, уверенная поступь, несмотря на то, что она ходила босиком.

Я не обернулся. Просто замер с бутылкой в руке.

— Оставь мне, — сказала Агния.

Я опустил бутылку, вытер рот тыльной стороной ладони и только тогда повернулся.

Она стояла в дверном проёме. Как я и думал — без шорт. На ней были только чёрные трусы. Тонкие полоски ткани на бёдрах, кружево, которое ничего не скрывало. И та самая майка.

Я уставился ей в глаза. Жёстко. Запрещая себе опускать взгляд ниже её подбородка.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Надень что-нибудь.

Агния выгнула бровь. Прошла на кухню, прямо ко мне. Между нами оставался метр.

— Жарко, Ян. — Она сказала моё имя так, будто пробовала его на вкус. Медленно. С ленцой. — Мы тут одни. Кого мне стесняться? Тебя?

— Просто надень блядские шорты, Агния.

— Нет. — Она протянула руку. — Дай воду.

Я не двинулся с места. Мои пальцы сжались на пластиковой бутылке так, что она хрустнула.

Агния сделала ещё один шаг. Теперь нас разделяли какие-то жалкие сантиметры. Я чувствовал жар, исходящий от её кожи. Видел капельки пота над её верхней губой. Запах её тела ударил мне в ноздри — чистый феромон, смешанный с душным воздухом кухни.

Она потянулась к бутылке в моей руке. Её пальцы коснулись моих. Кожа у неё была горячая. Меня прошило током от этого лёгкого, невесомого касания. Я инстинктивно дёрнул руку назад, и вода плеснула через горлышко, попадая ей прямо на грудь.

Агния тихо охнула. Ледяная вода оставила тёмное пятно на тонкой ткани майки, мгновенно прилепив её к телу. Сосок, чётко очерченный, мгновенно затвердел, торча сквозь мокрый хлопок.

Я перестал дышать. Мой взгляд, который я так старательно удерживал на её лице, рухнул вниз, пригвождённый к этому мокрому пятну.

— Ой, — тихо сказала она. И в этом «ой» не было ни капли испуга. Только чистая, концентрированная провокация.

Она не попыталась отстраниться или прикрыться руками. Наоборот, она чуть подалась вперёд, выпрямляя спину. Грудь приподнялась.

— Ты это специально? — хрипло спросил я. Мой голос звучал чуждо, как будто наждачкой по стеклу.

— Что именно? — Она склонила голову набок. Глаза потемнели, зрачки расширились. — То, что ты пялишься на мои сиськи, пока твой лучший друг вкалывает в городе? Нет, Ян, это не я специально. Это ты.

Слова ударили под дых. Прямо в точку. В самую грязную, больную правду.

Я шагнул к ней. Резко. Сократил это чёртово расстояние до нуля. Она даже не вздрогнула, не отшатнулась. Только вздёрнула подбородок.

Я навис над ней. Мой живот почти касался её груди. Я чувствовал, как от её тела исходит жар, как она дышит — глубоко, неравномерно. Я опустил бутылку на столешницу. Звук удара пластика о дерево прозвучал в тишине кухни как выстрел.

Мои руки легли на столешницу по обе стороны от её бёдер, запирая её в ловушку.

— Не играй со мной, Агния, — процедил я ей прямо в лицо. Мои губы были в пяти сантиметрах от её рта. Я чувствовал её дыхание на своей коже.

— А то что? — Она смотрела мне в глаза. Никакого страха. Только вызов. Острый, злой вызов. — Что ты сделаешь, Ян? Пожалуешься Герману? Скажешь, что его девушка ходит перед тобой в трусах, а у тебя от этого стоит так, что джинсы трещат?

Я сжал челюсти так, что скрипнули зубы. Желваки заходили ходуном.

Она била наверняка. Она знала, что я ничего не сделаю. Что меня связывает грёбаная мужская солидарность и чувство долга перед Германом.

— Ты просто сука, которой скучно, — тихо сказал я.

Она улыбнулась. Медленно. Уголки губ поползли вверх.

— А ты — трус, который хочет меня до одури, но прикрывается дружбой.

Её взгляд метнулся к моим губам. Я увидел, как она сглотнула.

Моя правая рука оторвалась от столешницы. Пальцы сами потянулись к её шее. Я хотел сжать её, почувствовать пульс, который бился там быстро и рвано. Я хотел стереть эту надменную улыбку с её лица. Грубо. Жестоко. Вдавить её в этот кухонный стол и заставить кричать.

Мои костяшки мазнули по её ключице.

Агния замерла. Взгляд метнулся к моим глазам. В нём на секунду промелькнуло что-то похожее на испуг, смешанный с диким, животным ожиданием.

Но я остановился.

Перед глазами всплыло лицо Германа, когда он хлопал меня по плечу у машины. *«Присмотри за ней, ладно?»*

Пиздец.

Я резко отдёрнул руку. Отшатнулся назад так быстро, будто обжёгся. Развернулся и вышел с кухни, едва не снеся плечом дверной косяк.

— Вода на столе! — бросил я, не оборачиваясь.

Я вылетел на веранду. Дверь захлопнулась за мной с таким грохотом, что с крыши посыпалась сухая труха. Я упёрся руками в перила, опустил голову и начал жадно хватать ртом раскалённый воздух.

Внутри всё дрожало. В паху была тугая, болезненная тяжесть. Сердце колотилось о рёбра так, что отдавало в ушах.

Я чуть не сорвался. Один грёбаный час наедине — и я почти прижал девушку своего друга к столешнице.

До вечера я старался не заходить в дом. Сидел на веранде, чинил какую-то старую табуретку, которую нашёл в сарае. Нашёл старый молоток, ржавые гвозди и просто вбивал их в дерево, вымещая злость. Глухие удары разносились по пустому участку.

Жара не спадала даже когда солнце начало клониться к горизонту. Небо стало болезненно-багровым. Никакого ветерка. Листья на деревьях висели мёртвым грузом.

Агния не выходила. Я слышал, как она включает музыку на телефоне в своей комнате. Что-то тягучее, медленное, с тяжёлым битом. Басы вибрировали через тонкие дощатые стены.

Когда стемнело, в доме зажёгся свет. Тусклая лампочка на кухне.

Я зашёл внутрь только когда услышал шум воды в ванной.

Старая труба загудела, вода с шипением ударила по ржавому поддону. Я стоял в тёмном коридоре. Дверь в ванную была закрыта, но снизу пробивалась полоска света.

Я смотрел на эту полоску.

Слушал, как вода бьётся о пластиковую шторку. Слушал её шаги по мокрому поддону.

Моё воображение работало против меня. Я видел, как капли стекают по её шее, как она проводит мыльной рукой по груди, по животу, спускается ниже.

Запах её геля для душа — какой-то кокос с ванилью — просочился в щель под дверью, смешиваясь с духотой коридора. Этот запах бил по нервам хлеще любого алкоголя.

Я зажмурился, сжал кулаки, прогоняя картинку.

Пошёл в свою комнату.

Моя комната была смежной с её. Между нами была только стена из гипсокартона и тонких досок, оклеенная обоями в цветочек.

Я упал на кровать, даже не снимая джинсов. Пружины скрипнули.

В доме было тихо. Вода в ванной перестала шуметь. Щёлкнул замок. Её шаги по коридору. Скрипнула дверь её комнаты.

Я лежал на спине, уставившись в тёмный потолок. В комнате было душно, как в гробу. Окно открыто настежь, но уличный воздух не приносил прохлады.

За стеной раздался шорох.

Она бросила что-то на стул. Полотенце?

Потом скрипнула её кровать. Прямо за моей головой, через пятнадцать сантиметров пустоты и дерева.

Она легла.

Я замер, прислушиваясь.

Скрип. Пауза. Снова скрип. Чуть ритмичнее.

Она ворочалась. Искала удобную позу. Или...

Нет. Блять, нет. Не думай об этом.

Я перевернулся на бок, зажав ухо подушкой, от которой пахло пылью. Но скрип никуда не делся. Он отдавался вибрацией прямо в стену.

— Сука, — прошептал я в темноту.

Я знал, что не засну. Знал, что буду лежать так до утра, слушая каждый её вдох, каждый шорох простыни. Знал, что завтра будет ещё жарче. И что она снова выйдет на кухню полуголая.

Два дня.

Я не продержусь здесь два дня. Я сорвусь гораздо раньше.

И когда это случится, назад пути уже не будет. Мы сгорим в этой духоте, и я уничтожу всё — дружбу с Германом, свою жизнь, всё.

И самое страшное было то, что прямо сейчас, лежа в темноте со стояком, который рвал джинсы, я был готов заплатить эту цену.

Скрип за стеной затих.

Вместо него раздался тихий, протяжный вздох.

Я закрыл глаза.

Это лето убьёт меня.

Глава 2

Утро началось с того, что я содрал с себя липкую простыню и уставился в потолок, чувствуя, как по виску скатывается капля пота.

Солнце било прямо в окно, не скрытое даже жалюзи. Девять утра, а комната уже прогрелась до состояния духовки. Голова гудела от недосыпа. Всю ночь я слушал, как скрипят половицы, как ветер скребётся ветками яблони по стеклу, и как за стеной вздыхает Агния. Это было похоже на пытку. Медленную, извращённую пытку, от которой плавились мозги.

Я сел на краю кровати, свесив ноги. Линолеум был тёплым. Даже он, сука, не давал никакой прохлады.

Во рту был вкус старой меди и непрожёванной злости. Я натянул джинсы — прямо на голое тело, игнорируя футболку, потому что надевать на себя лишнюю ткань казалось самоубийством.

В доме стояла глухая тишина. Только холодильник на кухне надрывно гудел, пытаясь выжить в этом пекле.

Я вышел в коридор. Дверь в её комнату была приоткрыта. Пусто. Скомканное постельное бельё на матрасе, брошенная на пол майка, в которой она ходила вчера. От одного вида этой майки у меня снова дёрнулся кадык. Я отвернулся и пошёл на кухню.

Агния сидела на подоконнике.

Окно было распахнуто настежь, но уличный воздух пах пылью и раскалённым асфальтом с далёкой трассы. На ней была рубашка Германа. Голубая, в мелкую полоску, из тонкого дорогого хлопка. Рубашка была ей велика, рукава закатаны до локтей, нижний край едва прикрывал бёдра. Две верхние пуговицы расстёгнуты. Под ней — ничего. Я знал это, потому что ткань предательски облегала грудь, когда она чуть сутулилась, держа в руках кружку с кофе.

Её длинные голые ноги болтались в воздухе. Правая пятка ритмично стучала по батарее под подоконником. Глухой, раздражающий звук.

— Доброе утро, — сказала она, не поворачивая головы.

Она смотрела во двор. Волосы растрёпаны после сна, на щеке остался красный след от подушки. Выглядела она так, будто только что вылезла из чужой постели. Из моей постели. Эта мысль резанула по нервам так резко, что я остановился в дверях.

— Кому как, — буркнул я, подходя к плите.

Взял старую турку, плеснул туда воды из-под крана. Руки чуть дрожали, когда я засыпал дешёвый кофе из банки.

— Герман звонил полчаса назад, — её голос звучал ровно, но в нём была какая-то натянутая струна. — Сказал, что у него там полная катастрофа с поставщиками. В лучшем случае приедет завтра к вечеру. В худшем — послезавтра утром.

Я замер с ложкой в руке.

Кофе просыпался мимо турки, рассыпавшись коричневой пылью по белой эмали плиты.

Завтра к вечеру. Или послезавтра.

Ещё сутки, а то и двое. В этом деревянном гробу, где некуда деться от её запаха.

— Радуешься? — спросил я, чиркая спичкой. Огонь вспыхнул, лизнув закопчённый металл турки.

Она повернула голову. Посмотрела на мою голую спину, потом скользнула взглядом по плечам, по линии позвоночника, до самого пояса джинсов. Я почувствовал этот взгляд кожей. Как будто она провела по мне горячими пальцами.

— Чему радоваться? — Агния сделала глоток из кружки. — Тому, что я застряла в глуши с человеком, который смотрит на меня так, будто хочет убить?

— Я не хочу тебя убить.

— Значит, хочешь что-то другое.

Слова повисли в душном воздухе кухни. Слишком откровенные. Слишком близкие к той черте, за которой начинается пиздец. Она не играла в недотрогу. Она не делала вид, что ничего не понимает. Она била прямо в цель, зная, что я ничего не отвечу.

Я сжал ручку турки так, что побелели костяшки. Кофе начал подниматься, покрываясь густой тёмной пеной.

— Не льсти себе, Агния, — ровным, мёртвым голосом сказал я, снимая турку с огня. Налил кофе в чашку. Чёрный, горький, без сахара. — Ты девушка моего лучшего друга. Для меня ты — пустое место. Просто мебель, которую он попросил покараулить.

Я обернулся.

Она не разозлилась. Не вспыхнула. Только уголок её губ медленно пополз вверх. Улыбка вышла такой снисходительной, что мне захотелось швырнуть чашку в стену.

— Хороший мальчик, — тихо сказала она. — Верный. Герман должен выписать тебе премию.

Она спрыгнула с подоконника. Рубашка задралась, открывая загорелые бёдра. Я заставил себя смотреть ей прямо в глаза, пока она шла к раковине. Она прошла мимо меня. Слишком близко. Ткань её рубашки задела моё голое плечо. Запах кофе, сна и её тела ударил в нос.

Она поставила пустую кружку в раковину. Звон керамики о металл.

— Посмотрим, на сколько тебя хватит, верный мальчик, — прошептала она, проходя мимо.

Я остался стоять посреди кухни с горячей чашкой в руке. Кофе обжигал пальцы, но это было ничто по сравнению с тем, как горело всё внутри.

Я должен был свалить. Найти занятие, которое измотает меня физически до такой степени, чтобы не осталось сил даже думать.

Вышел во двор. Солнце уже жарило так, что на небе не было видно синевы — оно казалось выцветшим, белёсым от зноя.

В углу участка валялись старые дрова. Огромные, кривые чурбаки, которые дед Германа не успел наколоть. В сарае нашёлся колун с расшатанной ручкой и топорище.

Я поставил чурбак на старый пень, размахнулся и ударил.

Дерево жалобно треснуло, но не поддалось. Я выдернул топор, размахнулся снова. Удар. Ещё удар.

Мышцы спины налились тяжестью. Пот покатился градом, заливая глаза, щипля кожу. Я бил по этим ебучим дровам так, будто это они были виноваты в том, что я застрял здесь. Дерево трещало, щепки отлетали в сухую траву. Руки гудели от отдачи, на ладонях начали вздуваться мозоли от старой деревянной ручки.

Жара стояла адская. Воздух не попадал в лёгкие, он обжигал гортань.

Каждый удар топора — как выдох.

Бам. Пустое место.

Бам.Верный мальчик.

Бам.

Я остановился, только когда расколол половину кучи. Руки дрожали. Сердце билось где-то в горле. Я опустил топор на землю, упёрся руками в колени и тяжело дышал, глядя, как пот капает с моего носа прямо в сухую пыль.

И тут я почувствовал это.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Чужой взгляд.

Я медленно выпрямился, вытирая лицо тыльной стороной грязной ладони. Посмотрел на дом.

Она стояла у окна своей комнаты. Жалюзи были чуть приоткрыты. Агния стояла в тени, но я чётко видел её силуэт. Она всё ещё была в рубашке Германа. Она смотрела, как я рублю дрова. Смотрела на мою потную спину, на напряжённые плечи.

Мы смотрели друг на друга через пыльный двор. Расстояние было метров десять, но я чувствовал это напряжение кожей. Густое. Липкое.

Она не отводила взгляд. Я тоже.

В этот момент не было никакого Германа. Не было города, не было её высокомерия. Был только мужик, истекающий потом на жаре, и женщина, которая за ним наблюдает из душной комнаты.

Она медленно подняла руку, стянула резинку с волос. Тёмные пряди упали ей на плечи.

Затем жалюзи со стуком закрылись.

Я выругался сквозь зубы. Пнул расколотое полено так, что оно улетело в кусты смородины.

Нужно было смыть с себя этот пот. И эту злость.

Я пошёл к дому. Летний душ на улице давно сгнил, так что оставалась только ванная внутри.

Я вошёл в коридор. Глаза после яркого солнца не сразу привыкли к полумраку. Дом пах старым деревом и почему-то арбузом.

Коридор был узким. Полтора метра от стены до стены.

Дверь ванной открылась как раз в тот момент, когда я проходил мимо.

Агния шагнула через порог и врезалась прямо в меня.

Не сильно. Но достаточно, чтобы я почувствовал её грудь своей голой грудной клеткой.

Она тихо ахнула, потеряв равновесие. Я рефлекторно схватил её за плечи, чтобы она не упала.

Мои грязные, потные, пыльные ладони впечатались в её голую кожу.

Она только что приняла душ. На ней был короткий шёлковый халатик, который она даже не успела запахнуть до конца. Кожа была влажной, прохладной от воды. От неё пахло мылом и чистым телом.

Мои пальцы сжались на её плечах. Я почувствовал тонкие кости под мягкой кожей.

Она замерла. Я тоже.

Мы стояли в полутёмном коридоре. Её лицо было прямо напротив моего. Моя грудь вздымалась от тяжёлого дыхания, и с каждым вдохом я едва не касался её.

— Осторожнее, — хрипло выдохнул я.

Я должен был её отпустить. Убрать руки. Сделать шаг назад. Дать ей пройти.

Но пальцы не разжимались. Они будто прикипели к её коже.

Агния подняла глаза. Вода с её мокрых волос капала ей на ключицы.

Она посмотрела на мои руки на своих плечах. Потом на моё лицо.

— Ты грязный, — тихо сказала она. Голос дрогнул.

— Отпущу — упадёшь.

— Я нормально стою.

— Да? — Мой большой палец, совершенно рефлекторно, скользнул по её ключице, размазывая каплю воды. — А мне кажется, у тебя ноги дрожат.

Она шумно выдохнула. Её грудь под тонким шёлком халата приподнялась, почти касаясь моего живота.

— Убери руки, Ян.

Слова были правильные. Но тон — нет. В нём не было приказа. В нём была просьба, смешанная с каким-то отчаянием.

— А если не уберу? — прошептал я.

Я сам не понимал, что творю. Тормоза отказывали один за другим. Запах её мокрых волос сводил с ума. Я смотрел на её губы. Влажные, чуть приоткрытые. Мне нужно было только наклонить голову на пять сантиметров. Одно движение. Один рывок.

Агния сглотнула. Я почувствовал этот глоток ладонями, которыми всё ещё держал её за плечи.

Она не отстранилась.

— Ян, — её голос сорвался на шёпот. — Не надо.

— Чего не надо? — Я сделал полшага вперёд, вжимая её спиной в дверной косяк ванной. Моё бедро вжалось в её бёдра. Джинсы тёрлись о тонкий шёлк. — Скажи мне, чего не надо делать.

Её глаза потемнели. Зрачки затопили радужку почти целиком. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но из горла вырвался только сухой вздох.

И тут в её комнате зазвонил телефон.

Резкий, громкий рингтон ударил по ушам, разрывая липкую тишину коридора.

Это было как выстрел в упор.

Мы оба вздрогнули.

Агния резко оттолкнула меня. Сильно, уперевшись ладонями мне в грудь.

Я сделал шаг назад, отпуская её.

Она не посмотрела на меня. Просто проскользнула мимо, запахнув халат на груди дрожащими пальцами, и скрылась в своей комнате, хлопнув дверью.

Я остался стоять в коридоре. Прислонился затылком к стене, закрыл глаза и ударил кулаком по деревянной обшивке. Глухой стук не принёс облегчения. Только костяшки ссадил.

Я зашёл в ванную. Включил ледяную воду, залез под струю прямо в джинсах. Вода била по плечам, смывая пот и пыль, но внутри всё по-прежнему горело. Я чувствовал её запах. Чувствовал мягкость её плеч под своими пальцами.

Герман. Сука, Герман.

Этот звонок спас нас. Или убил окончательно. Я уже не понимал.

Остаток дня мы избегали друг друга. Это было несложно в доме, где можно просто запереться в разных комнатах. Я сидел на веранде, читал какую-то старую книгу, не понимая ни слова из прочитанного. Она сидела у себя.

Ближе к семи вечера жара начала медленно спадать, хотя воздух всё ещё был тяжёлым, как вата. Солнце ползло к горизонту, окрашивая небо в грязно-жёлтый цвет.

Жрать хотелось зверски. Я пошёл на кухню.

Открыл холодильник. Вытащил половину арбуза. Он был огромный, килограммов на восемь, сахарный, с тёмно-зелёной коркой.

Достал из ящика большой кухонный нож. Старый, с деревянной ручкой и широким лезвием, которое я вчера точил.

Положил арбуз на стол. Нож с хрустом вошёл в красную мякоть. Брызнул сок. Липкий, сладкий. Я отрезал один ломоть, потом второй. Сок стекал по пальцам, капал на старую клеёнку.

— Я тоже буду.

Я не вздрогнул. Я знал, что она придёт. Это притяжение было уже физическим, как гравитация. Мы не могли сидеть в разных углах вечно.

Агния стояла на пороге. На ней снова были её блядские шорты и белый кроп-топ. Волосы собраны в высокий хвост. Выглядела она свежей, холодной и убийственно спокойной. Будто не она пару часов назад задыхалась, когда я вжимал её в косяк.

Я молча отрезал ещё один ломоть и подвинул по столу в её сторону.

Она подошла. Но не стала садиться на стул.

Вместо этого она упёрлась руками в столешницу и легко запрыгнула на неё, усевшись прямо рядом с арбузом. Ноги свесила вниз.

Я стоял напротив, сжимая в руке нож.

— Стол для того, чтобы за ним есть, — ровно сказал я.

— А мне здесь удобнее. — Она взяла ломоть. Откусила. Красный сок брызнул ей на губы. Она слизнула его кончиком языка. Медленно. Смотря мне прямо в глаза.

Я опустил взгляд на нож в своей руке. Лезвие было испачкано красным соком. Липким, как кровь.

— Герман звонил? — спросил я, отрезая кусок для себя. Голос звучал неестественно спокойно.

— Звонил, — она откусила ещё кусок, жуя. Капля сока сорвалась с её подбородка и упала на ключицу. Туда, где недавно были мои пальцы. — Сказал, что соскучился.

Я поднял глаза.

Она смотрела на меня с вызовом. Острым, жестоким вызовом. Она играла со мной. Ковыряла открытую рану грязными пальцами.

— А ты? — спросил я.

— А что я?

— Соскучилась?

Агния перестала жевать. Положила недоеденный ломоть на клеёнку. Вытерла пальцы бумажной салфеткой. Движения были медленными, размеренными.

— А как ты думаешь, Ян? — Она чуть наклонилась вперёд. Кроп-топ отвис, обнажая ложбинку между грудей. — Я сижу здесь, в этой дыре, без интернета, без нормального душа. С тобой. Как думаешь, я соскучилась по своему мужчине, который решает проблемы?

Меня накрыло.

Не злостью. Чем-то гораздо более тёмным и тяжёлым.

Я шагнул к ней. Встал прямо между её разведённых коленей.

Она не успела свести ноги — мои бёдра зажали её с двух сторон, фиксируя на столе.

— Твой мужчина оставил тебя здесь, — тихо сказал я, глядя ей в лицо.

— Мой мужчина тебе доверяет.

— Он идиот.

Я поднял руку с ножом и с силой воткнул его в разделочную доску в десяти сантиметрах от её бедра.

Звук удара металла о дерево заставил её вздрогнуть. Деревянная ручка ножа мелко вибрировала.

Она дёрнулась, попыталась соскользнуть со стола, но я не дал. Упёрся руками в столешницу по обе стороны от её талии, запирая её в клетку из своих рук и тела.

— Пусти, — выдохнула она. Голос потерял стервозную нотку. В нём появился страх. Настоящий.

— Ты сама этого хотела, — прошептал я, наклоняясь ближе.

Я чувствовал запах арбуза на её дыхании. Видел, как расширились её зрачки. Её грудь тяжело вздымалась, задевая мою футболку.

— Ты играешь с огнём, Агния, — мой голос был почти беззвучным. Я говорил ей прямо в губы. — Ты ходишь передо мной полуголая. Ты провоцируешь меня. Ты смотришь на меня так, будто хочешь, чтобы я разорвал на тебе эти шорты прямо здесь, на этой грёбаной кухне.

Она молчала. Дышала рвано, через полуоткрытый рот. Её пальцы вцепились в край стола так, что побелели костяшки.

— Ты думаешь, я железный? — Я подался вперёд, вжимаясь бёдрами в её промежность. Она тихо охнула, подавшись назад, но сзади была стена. — Думаешь, я не вижу, как ты смотришь?

— Ян... — Это было похоже на стон.

Её лицо было так близко, что я видел каждую ресничку, каждую пору на коже. Её губы блестели от арбузного сока. Влажные. Красные. Приоткрытые.

Один рывок. Мне нужно было только сделать один рывок, впиться в этот рот, смять эти губы своими зубами, заставить её замолчать. Я хотел почувствовать вкус этого арбуза на её языке. Хотел, чтобы она запустила руки мне в волосы и перестала строить из себя недотрогу.

Она не отворачивалась. Она смотрела на мои губы. Ждала. Я чувствовал, как дрожат её бёдра, зажатые между моими.

Тишина на кухне была оглушающей. Только гудение старого холодильника и наше сбитое, тяжёлое дыхание.

Я закрыл глаза. Втянул носом её запах. Пыль, ваниль, сладость.

— Скажи, что ты этого хочешь, — хрипло попросил я. — Просто скажи это вслух. Скажи, что хочешь, чтобы я тебя трахнул, пока Герман там спасает свои фуры.

Агния замерла.

Её пальцы отпустили край стола. Она подняла руки. Медленно. Осторожно. И положила ладони мне на грудь.

Кожа горела под её пальцами даже через ткань футболки.

Она посмотрела мне в глаза. Взгляд был глубоким, тёмным, полным какой-то больной покорности.

Она приоткрыла рот, чтобы ответить.

Я почти не дышал.

И тут за окном раздался громкий, раскатистый звук.

Гром.

Первый удар летней грозы. Он прокатился по небу, заставив дребезжать стёкла в старых рамах. Резкий порыв ветра ударил в открытую форточку, сдувая со стола бумажные салфетки.

Этот звук разрушил всё.

Наваждение лопнуло, как мыльный пузырь.

Я резко отшатнулся. Вырвался из ловушки её рук.

Отступил на два шага, тяжело дыша, будто пробежал марафон.

Агния осталась сидеть на столе. Её руки повисли в воздухе. Взгляд был растерянным, почти обиженным.

Я посмотрел на нож, торчащий в доске. На красные пятна сока, похожие на кровь.

— Ложись спать, Агния, — хрипло сказал я, отворачиваясь. — Завтра будет тяжёлый день.

Я вышел с кухни, оставив её одну в темноте. Вышел на веранду.

На улице поднимался ветер. Небо почернело, затягиваясь тяжёлыми, свинцовыми тучами. Жара наконец-то отступала, уступая место надвигающейся буре.

Но внутри меня буря только начиналась.

Я знал, что этот срыв был последним предупреждением. Я почти перешёл черту. И я знал, что в следующий раз никакой гром нас не остановит.

Я достал сигарету трясущимися руками, закурил, глядя, как первые тяжёлые капли дождя падают на сухую, растрескавшуюся землю.

Мы были на грани. И я уже не был уверен, хочу ли я остановиться.

Глава 3

Гроза наебала.

Она погремела где-то за горизонтом, бросила на раскалённую крышу с десяток тяжёлых, тёплых капель, которые испарились быстрее, чем долетели до земли, и ушла на восток, оставив нас в настоящем аду. Влажность подскочила до такой степени, что воздух можно было пить через трубочку. Он стоял густым, липким туманом, оседая на коже испариной ещё до того, как ты успевал сделать лишнее движение.

Утром сдох старый вентилятор. Он просто жалобно хрюкнул, выпустил струйку едкого дыма, пахнущего палёной проводкой, и остановился навсегда.

Это было то самое лето. То самое ебаное лето, когда я впервые понял, что значит терять голову. Не в переносном смысле, не в сопливых книжках про любовь. А физически. Когда мозг плавится, инстинкты срывают с цепи, и ты готов сожрать человека заживо, прекрасно понимая, что уничтожаешь собственную жизнь. Её звали как песню, которую хочется напевать вечно, но имени её я больше никогда не произносил вслух после того августа. Оно слишком моё. Слишком больное, чтобы таскать его по языку.

Мы сбежали из города, чтобы Макс — Герман, чёрт бы его побрал, — мог спокойно решить свои дела, оставив нас в этом старом домике у реки, где солнце пропекает насквозь, а время ползёт медленнее, чем капля пота по позвоночнику. Я тогда ещё думал, что смогу сдержаться. Что я кремень. Я не знал, что эта сука станет моим персональным наваждением. Моей слабостью, от которой ломит кости. Её волосы, вечно прилипшие к шее, её загорелая кожа, её голос с этой хрипотцой — всё это врезалось в меня, как первый глоток ледяной воды в пустыне. Этот день — не просто воспоминание. Это то, что я выжег на подкорке. То, что я чувствовал, когда её тело оказывалось рядом, а сердце колотилось о рёбра так, будто хотело пробить грудную клетку и вывалиться ей под ноги.

День был жарким. Градусов за тридцать. Но это была не та жара, что выжигает душу — она ласкала, обволакивала, звала скинуть с себя всё до нитки.

Агния стояла у окна нашей кухни.

На ней были всё те же шорты, едва прикрывающие задницу, и верх от купальника — тонкий чёрный треугольник, завязанный на шее. Волосы падали на плечи, переливаясь на слепящем свету, как закат над рекой. На её лопатках блестел пот. Я сидел за столом, крутил в руках пустую зажигалку и просто смотрел на неё. Я мог бы пялиться вечно. Мои моральные тормоза стёрлись в пыль ещё вчера, после того броска ножа в столешницу.

Она обернулась. Взгляд тёмный, влажный.

— Пойдём к воде.

Не вопрос. Не предложение. Констатация факта.

Не я это придумал, она. И я не стал спорить. У меня не было сил спорить. Её идеи всегда звучали как обещание чего-то большего, чего-то такого, от чего сорвёт чеку. Я молча встал, натянул футболку, которая тут же прилипла к спине, и пошёл за ней.

Мы шли минут двадцать, не спеша, вдоль обрывистого берега. Тропинка виляла между деревьями, заросшая высокой сухой травой, которая колола мне щиколотки. Солнце пробивалось сквозь редкие листья ивы, оставляя дрожащие пятна света на её открытой спине, на бёдрах, на длинных ногах. Домик остался позади — маленькая деревянная коробка с потёртыми стенами, запахом пыли, духоты и невысказанного пиздеца.

Агния несла старое выцветшее покрывало. Я тащил бутылку воды, которая уже успела нагреться. Мы молчали. Но это молчание не было пустым. Оно было тяжёлым, живым, наэлектризованным. Я смотрел на то, как двигаются её бёдра с каждым шагом, и чувствовал, как натягиваются джинсы. В голове не было ни одной мысли о Германе. Я вырезал его из памяти, оставив только эту тропинку и женщину впереди.

Наконец мы вышли к реке. Вода блестела слепящим хромом, манила глубиной, а вокруг — ни души. Только стрекот кузнечиков и глухой шум течения.

Агния бросила покрывало на траву, прямо в тени большого раскидистого дерева, расстелила его ногами и сразу упала на живот. Я опустился рядом. Легли близко. Вплотную. Её тело дышало жаром, нагретое солнцем во время ходьбы. Волосы пахли летом, пылью и чем-то сладким.

Я не выдержал.

Протянул руку. Провёл жёсткой ладонью по её голой спине, вдоль позвоночника, от лопаток до резинки шорт.

Я почувствовал, как она вздрагивает от прикосновения. Кожа покрылась мурашками, несмотря на пекло. Лежали так долго. Я гладил её спину, слушая, как река шепчет что-то своё, как сбивается её дыхание. Напряжение скручивалось в паху тугим канатом.

Я повернул голову, глядя на её профиль, и сказал с кривой усмешкой, за которой прятал ломку:

— Может, искупаемся?

Агния подняла голову. Посмотрела на меня. В её глазах плясали искры, а на губах появилась та самая ухмылка, от которой мне хотелось разбить что-нибудь об стену.

— А почему бы и нет? — ответила она, и голос её прозвучал как лёгкий ветер перед ураганом. Тихий. Опасный.

Она встала.

И прямо там, глядя мне в глаза, потянула за завязки купальника на шее.

Мы скинули одежду на покрывало, не оглядываясь по сторонам. Мы оба знали, что никого нет, а если бы и был — нам было плевать. Я стянул футболку, швырнул её в траву, избавился от джинсов и белья быстрее, чем она успела стащить шорты.

Она побежала к воде первая. Абсолютно голая, идеальная, сверкающая на солнце. Я рванул за ней. Мы смеялись — нервно, хрипло, как дети, которые дорвались до запретного. Влетели в реку с разбегу.

Вода оказалась обжигающе холодной. Она скользнула по горячей коже, перехватывая дыхание, смывая липкий пот и жару. Дно здесь было илистым, ноги немного вязли.

Я стоял по пояс в реке. Агния — напротив меня.

Её волосы намокли, прилипли к шее тонкими змеями. Вода стекала по ключицам, по твёрдым соскам. Глаза блестели так, будто вобрали в себя всё это блядское солнце. Она была последним лучом перед закатом. Моей точкой невозврата.

Я не выдержал.

Шагнул к ней, преодолевая сопротивление воды, схватил за талию и рывком притянул к себе. Её мокрая грудь впечаталась в мой торс. Мягкая, холодная снаружи и раскалённая внутри. Я почувствовал, как в животе всё переворачивается, когда её бедро скользнуло по моему стояку.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Поцелуй случился сам собой.

Я просто впился в её рот. Грубо. Жадно. Зубы стукнулись, я прикусил её нижнюю губу, чувствуя вкус речной воды и металла. Губы её были влажными, сладкими, они таяли под моими. Я целовал её, сминая рот, проталкивая язык глубоко внутрь, а мои руки уже скользили по её скользкому от воды телу. По бёдрам, по изгибам талии, вверх к груди.

Она не отстранялась. Наоборот — вцепилась мне в плечи, прижимаясь так близко, что между нами не осталось даже миллиметра. Я чувствовал её рваное дыхание на своей шее. Вода плескалась вокруг, шумела, но я слышал только её — этот тихий, сорванный вздох, когда мои пальцы сжали её задницу чуть сильнее, прижимая к моему паху.

Мы целовались долго. Задыхаясь. Сплетаясь языками, пока губы не онемели, а сердца не забились в один больной, сумасшедший ритм.

Оторвались друг от друга только когда лёгкие начали гореть.

— На берег, — хрипнул я.

Вылезли из воды. Ноги скользили по грязи. Добрались до покрывала, упали на него, даже не вытираясь. Полотенца, нагретые солнцем, пахли травой и пылью. Мы сидели на них, тяжело дыша, глядя друг на друга, и улыбались. Идиотские, нервные улыбки. Вода капала с её волос, оставляя тёмные дорожки на плечах и груди. Я не мог отвести взгляд от того, как вздымается её грудная клетка.

Агния вдруг подалась ко мне. Без предупреждения прыгнула на меня, обхватив руками шею и закинув мокрые ноги мне на бёдра. Её губы снова нашли мои. В этот раз с каким-то отчаянным, звериным желанием. Я утонул в этом поцелуе, заваливаясь на спину на жёсткое покрывало, забыв обо всём на свете, кроме её мокрых прядей, что щекотали моё лицо.

Я отстранился от её рта. Скользнул губами по подбородку, спустился ниже. Взял в рот её сосок. Он был влажным, твёрдым от холодной воды и моих губ. Я втянул его, провёл языком, слегка прикусил зубами. Она выгнулась дугой, тихо выдохнув мне в макушку.

Я посмотрел на неё снизу вверх. Её взгляд говорил всё. Ей было мало поцелуев. Мало прикосновений. Она хотела больше, и я видел это в том, как она прикусила опухшую губу, как тёрлась о мой живот своей промежностью.

— Давай попробуем иначе, — шепнул я.

Агния кивнула, не раздумывая ни секунды.

Она перевернулась. Ловко, быстро. Легла так, что её задница оказалась прямо у моего лица, а раздвинутые бёдра открыли мне вид на её клитор — набухший, розовый, блестящий от влаги. Мой член оказался перед её лицом. Поза «69». Классика, которая прямо сейчас казалась грязным откровением.

Я вдохнул её запах. Речная свежесть смылась, уступив место её собственному аромату — терпкому, густому, мускусному запаху сильного возбуждения.

Она наклонилась, обхватила мой стояк губами и взяла его в рот. Сразу глубоко, до самого горла. Я чуть не задохнулся от кайфа, откинув голову на скомканное полотенце. Её язык скользил по головке, горячий, мокрый.

Я ответил тем же. Мой язык скользнул по её нижним губам. Мягко, но уверенно. Я раздвинул пальцами её складки, обнажая клитор, и лизнул снизу вверх. Агния дёрнулась. Мои руки легли на её ягодицы, сминая их, раздвигая шире, чтобы иметь лучший доступ. Я целовал её, втягивал её плоть в рот, пил её соки, которые уже начали обильно выделяться, смешиваясь с речной водой.

Она двигалась надо мной, задавая ритм, её рот обволакивал меня целиком, высасывая душу, а я работал языком, доводя её до дрожи. Песок хрустел под локтями, трава колола спину, но это всё перестало существовать.

В какой-то момент она просто не выдержала. С влажным звуком выпустила мой член изо рта, задыхаясь.

Поднялась, перекинула ногу и села сверху на мои бёдра.

Я направил его. Она приподнялась, прикусила губу и медленно насадилась на меня.

Мой хер вошёл в неё туго, раздвигая горячие, узкие стенки. Она была такой мокрой, что я вошёл до самого конца почти без сопротивления. Она выдохнула, запрокинув голову.

Секунда тишины.

И она начала двигаться.

Сначала плавно, с тягучим ритмом. Её грудь покачивалась, упругая, зовущая, с каплями воды, которые всё ещё блестели на солнце. Я смотрел на неё снизу вверх и понимал — это пиздец. Это лучшее, что со мной было, и это то, за что я буду гореть в аду.

Ритм ускорился. Каждый её толчок был как вспышка — резкий, горячий, обжигающий до самых костей. Солнце клонилось к горизонту, заливая реку и берег расплавленным багровым золотом. Её кожа в этом свете пылала, будто сотканная из жидкого огня. Вода стекала по её телу, сверкая, как крошечные звёзды — по изгибам бёдер, по ложбинке между грудей, задерживаясь на твёрдых сосках.

Я не мог отвести глаз. Не хотел. Мои руки легли на её талию, пальцы жестоко впились в мягкую кожу, оставляя красные следы. Я хотел чувствовать её глубже, сильнее, до чёртиков в глазах. Я начал толкаться бёдрами ей навстречу.

Она выгнулась, откинув голову назад. Её волосы, грязные, мокрые, рассыпались по лопаткам тёмным шёлком. Грудь колыхалась, полная жизни, а стоны — низкие, хриплые, непристойные — вырывались из её горла, перекрывая далёкий плеск воды.

— Быстрее... — выдохнула она, срываясь на визг. В её голосе пылала такая блядская страсть, что я сам вспыхнул.

Я подался ей навстречу, жёстко встречая её бёдра, чувствуя, как её мышцы сжимают меня внутри до боли. Её клитор, скользкий, набухший, тёрся о мой живот. Я видел, как она закусывает губу до крови, сдерживая рвущийся крик.

Мои пальцы скользнули вниз. Нашли эту горячую, пульсирующую точку. Я начал ласкать её — жёстко, настойчиво, круговыми движениями, усиливая давление с каждым нашим общим толчком.

Агния задрожала. Вцепилась ногтями мне в грудь, распарывая кожу, оставляя тонкие красные метки огня. Закат пылал за её спиной, превращая её в демона, танцующего на мне. Я притянул её за шею ближе к себе, впился зубами в её ключицу, оставляя влажный след языком, чувствуя, как бьётся её сумасшедший пульс.

Она пахла рекой, сексом, солью и грязью. Этот запах сводил с ума. Мои губы нашли её грудь, я втянул сосок, прикусил его сильно, не жалея. Она застонала в голос, выгибаясь так, что её волосы упали мне на лицо, закрывая весь мир.

Мы не могли остановиться. Это был пожар, который жрал всё вокруг, выжигая остатки совести.

Я ударил её по бедру.

— Слезь. На спину.

Она подчинилась мгновенно. Слезла с меня, легла на спину прямо на скомканное, грязное покрывало, развела ноги шире, согнув их в коленях. Посмотрела на меня с такой звериной жаждой, что у меня свело челюсть. Её кожа блестела от пота и воды, грудь тяжело вздымалась. Между бёдер — влажный, блестящий от смазки зов.

— Хочу тебя ещё... жёстче... — прошептала она.

Я навис над ней. Вошёл с силой. До глухого шлепка кожи о кожу. Я хотел отдать ей всё, что у меня было, выбить из неё всю эту городскую дурь.

Она обхватила меня ногами за поясницу, притянула ближе, вжимаясь так, что не осталось зазора. И я начал двигаться. Быстро. Глубоко. До упора. Каждым толчком выбивая из неё хриплые стоны. Я вколачивался в неё, хлюпая в её соках, забыв про тормоза. Её тело дрожало подо мной, стоны перешли в крики — громкие, дикие, рвущиеся из самого нутра. Мы были грязными, потными, охуевшими от собственной наглости.

Напряжение в паху скрутилось до предела. Я почувствовал, как всё внутри меня сжалось в точку.

Я выдернул член за секунду до финала.

Горячая струя моего оргазма выплеснулась ей прямо на живот. Густая, белая, тёплая сперма ударила по её коже, стекая по золотистому загару, оставляя блестящие, липкие дорожки вокруг пупка.

И в эту же чёртову секунду Агния выгнулась дугой. Мышцы на её животе напряглись до каменного состояния. Из неё хлынул фонтан. Мощный, горячий. Сквирт ударил с такой силой, что струи залили мои бёдра, её живот, смешиваясь с моей спермой, пропитывая покрывало под нами. Это было похоже на реку, вырвавшуюся из берегов, обжигающую мою кожу её теплом.

Она кричала, запрокинув голову, отдаваясь этому спазму до конца. Я смотрел, как извивается её красивое, необузданное тело, покрытое нашими общими соками.

Я притянулся к ней. Начал целовать её мокрую грудь, шею, слизывая пот с её живота. Моя рука легла ей на рот, мягко, но уверенно закрывая его, чтобы её крики не разнеслись над всей рекой. Я слушал её приглушённые стоны в свою ладонь — низкие, дрожащие, как эхо её наслаждения.

Пока мы оба, абсолютно опустошённые, не рухнули на это грязное, пропитанное сексом покрывало.

Я лежал на спине, тяжело дыша. Агния уткнулась лицом мне в плечо. Её рука по-хозяйски лежала на моей груди.

Мы смотрели в багровое небо, где закат тихо угасал над нами, забирая с собой последние лучи.

Воздух начал остывать. А вместе с ним ко мне возвращался рассудок.

Я скосил глаза на её плечо. Там, на идеальной коже, темнел засос, который я оставил пару минут назад. А на животе засыхала моя сперма.

В голове щёлкнуло.

Мы только что перешли черту, за которой ничего хорошего нас не ждало. Завтра вернётся Герман. Мой лучший друг.

И пиздец был в том, что, глядя на её разметавшиеся по моему плечу волосы, я ни о чём не жалел. Ни об одной ёбаной секунде.

Глава 4

Утро ударило по мозгам глухой, пульсирующей болью, словно кто-то с размаху вбил мне в затылок ржавый гвоздь.

Я открыл глаза. Потолок с жёлтым пятном от старой протечки расплывался перед взглядом. В комнате стояла такая духота, что лёгкие отказывались принимать этот густой, спёртый воздух. Солнце уже пробило дешёвые занавески, расчертив линолеум раскалёнными квадратами.

Я лежал на животе, уткнувшись лицом в подушку, от которой пахло пылью и моим собственным кислым потом. На мне были только джинсы. Жёсткая джинсовая ткань врезалась в бёдра, молния царапала живот. Я попытался пошевелиться, и всё тело отозвалось ломотой, будто меня вчера пропустили через мясорубку.

Я перевернулся на спину, со стоном уставившись в потолок.

Память обрушилась на меня бетонной плитой.

Вчерашний вечер. Река. Закат. Её голая спина на грязном покрывале. Мои руки на её бёдрах. Её крики, когда она кончала мне на живот.

Я резко сел на кровати, тяжело задышав. Провёл ладонями по лицу. Кожа была сухой, покрытой коркой из речной воды, засохшего пота и пыли. От моих рук воняло тиной, грязью и ею. Её мускусным, сладковатым запахом секса, который въелся в мои поры так глубоко, что казалось, его можно соскрести только ножом.

Мы вернулись в дом уже в полной темноте. Шли через лес молча, не глядя друг на друга, как два преступника, которые только что закопали расчленённый труп и теперь боятся издать лишний звук. Я нёс это блядское покрывало, пропитанное нашими соками. Она шла впереди, накинув рубашку прямо на голое тело, спотыкалась в темноте, но ни разу не попросила помощи. Когда мы зашли в дом, она просто скрылась в своей комнате и заперла дверь на задвижку. Звук этого щелчка отдавался у меня в ушах всю ночь.

Я посмотрел на свои руки. На костяшках сбита кожа. Под ногтями грязь. На плече — глубокие царапины от её ногтей, которые уже успели покрыться тёмными корочками запекшейся крови.

Мы это сделали.

Я трахнул девушку своего лучшего друга. Трахнул грязно, жёстко, как дешёвую шлюху на берегу реки, и она отвечала мне тем же.

В груди начала подниматься тошнота. Смесь животного, липкого стыда и такого же животного, неконтролируемого торжества. Герман доверил её мне. Он уехал разгребать проблемы, чтобы обеспечить ей красивую жизнь, а я разорвал эту красивую жизнь в клочья, выебав её на куске старой ткани под кустами.

Но хуже всего было не чувство вины. Хуже всего было то, что прямо сейчас, сидя на грязной постели с раскалывающейся головой, я чувствовал, как в паху снова натягивается тугая пружина желания. Я хотел её. Опять. Хотел до зубовного скрежета.

Я встал. Пол качнулся под ногами. Во рту было сухо, как в пепельнице.

Вышел в коридор. Дверь её комнаты была закрыта. Ни звука.

Я поплёлся на кухню, шаркая голыми ногами по линолеуму.

Там царил пиздец. Вчерашний арбуз, который я так и не убрал, пролежал на столе всю ночь и весь вчерашний день. Сок натёк на клеёнку, образовав огромную липкую лужу. Бумажные салфетки намертво приклеились к столу. Нож с деревянной ручкой всё так же торчал в разделочной доске, куда я вогнал его перед тем, как началась гроза. Мухи — жирные, зелёные — кружили над гниющей мякотью, омерзительно жужжа.

Я подошёл к столу. Схватился за ручку ножа и с силой дёрнул. Лезвие вышло из дерева с сухим треском. Бросил нож в раковину. Он со звоном ударился о грязные тарелки.

Сгрёб куски арбуза в мусорное ведро, стараясь не дышать этим сладковато-гнилостным запахом. Взял грязную тряпку и начал остервенело оттирать присохший сок с клеёнки. Руки дрожали. В висках стучало.

Я включил чайник. Щёлкнула кнопка. Вода зашумела, заглушая жужжание мух.

Я стоял у окна, опираясь руками о подоконник, и смотрел на выжженный солнцем двор. Трава пожелтела окончательно. Небо снова было белёсым, без единого облака. Жара возвращалась, чтобы добить нас.

Что мы скажем друг другу сегодня?

Как нормальные люди ведут себя после такого? Она выйдет, сядет за стол, опустит глаза и начнёт плакать? Скажет, что мы должны всё забыть? Что это была чудовищная ошибка, минутная слабость, затмение? Попросит меня собрать вещи и съебаться до того, как приедет Герман?

Я сжал пальцы на подоконнике так, что побелели костяшки.

Если она скажет, что это была ошибка, я, наверное, сверну ей шею. Потому что вчера на реке не было никакой ошибки. Была чистая, первобытная правда, от которой нас обоих трясло.

Скрипнула половица в коридоре.

Я замер. Чайник щёлкнул и выключился. Тишина на кухне стала оглушающей.

Шаги. Медленные. Тихие.

Агния появилась в дверном проёме.

Я медленно повернул голову.

Мои ожидания рассыпались в пыль в ту же секунду.

Никаких слёз. Никакого виноватого взгляда или опущенных плеч.

На ней была та же самая голубая рубашка Германа. Только теперь она выглядела на ней не как насмешка, а как трофей. Рубашка помялась, верхние пуговицы расстёгнуты. Под ней не было белья. Босые ноги. Волосы собраны в небрежный узел на затылке, пара тёмных прядей упала на лицо.

Но главное было не это.

На её шее, прямо над ключицей, темнел огромный, багрово-синий кровоподтёк. Мой засос. Я оставил его вчера, когда вколачивался в неё, сжимая её горло зубами. Она даже не попыталась его скрыть. Не подняла воротник, не распустила волосы. Она несла эту метку как грёбаный орден.

Агния посмотрела на меня. Взгляд её был тяжёлым, прямым и абсолютно нечитаемым. Глаза потемнели, под ними залегли тени от недосыпа. Она выглядела измотанной, но в то же время какой-то хищной.

— Кофе сделаешь? — её голос прозвучал сухо, с той самой хрипотцой, от которой у меня по спине пробежал электрический разряд.

Никаких «доброе утро». Никаких «нам нужно поговорить».

Просто «кофе сделаешь?».

Я смотрел на неё секунду, две. Потом молча отвернулся, достал с полки банку с растворимым дерьмом и насыпал в две кружки. Залил кипятком. Чёрная жижа поднялась, не дав даже нормальной пены.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Поставил кружку на стол. Клеёнка всё ещё была липкой, несмотря на мои попытки её оттереть.

Агния подошла. Села на табуретку, закинув ногу на ногу. Рубашка задралась, обнажая бедро. Она взяла кружку двумя руками, поднесла к губам. Сделала глоток, поморщилась от горечи, но ничего не сказала.

Я прислонился спиной к плите, скрестив руки на груди. Смотрел на неё в упор. На её шею. На это пятно, которое кричало о том, что произошло.

— Ты собираешься ходить с этим перед ним? — мой голос прозвучал так грубо, будто я не говорил неделю.

Агния замерла с кружкой у лица. Медленно опустила её на стол.

— С чем?

— Не прикидывайся дурой. — Я кивнул на её ключицу. — С моей меткой на твоей шее.

Она подняла руку. Тонкие пальцы с красным лаком коснулись багрового пятна. Она слегка надавила на него, и я увидел, как дёрнулся её кадык при сглатывании. Но она не отвела взгляд.

— Герман видит только то, что хочет видеть, — ровно сказала она. — Скажу, что ударилась о ветку в лесу. Или что оса укусила. Он поверит. Ему так удобнее.

— Оса, — я криво усмехнулся. — Охуенная оса размером с мою челюсть.

— Он поверит, Ян.

Её спокойствие бесило. Оно выводило меня из себя, заставляя кровь закипать в венах. Я ждал, что она сорвётся, что мы будем кричать друг на друга, сбрасывая это блядское напряжение. Но она сидела здесь, пила мой кофе и рассуждала о том, как будет врать моему другу, глядя ему в глаза.

— Тебе вообще не стыдно, да? — слова вырвались сами собой. Жестокие. Режущие. — Ни капли?

Агния медленно поставила локти на липкий стол. Сцепила пальцы в замок.

— А тебе? — она ударила в ответ без замаха. — Тебе стыдно, Ян? Когда ты вчера кончал на меня, когда вжимал меня в песок, когда рвал на мне волосы — тебе было стыдно?

Я сжал челюсти так, что скрипнули зубы.

— Я хотя бы не строю из себя жертву, — прорычал я.

— Я тоже.

Она подняла подбородок. В её глазах не было раскаяния. В них была та же грязь, что и во мне. Мы были в одной лодке, в одном дерьме, и оба это прекрасно понимали.

— Зачем ты это сделала? — спросил я, делая шаг к столу. — Тебе было мало его денег? Мало его внимания? Захотелось экстрима с его другом в глухой деревне?

Агния резко встала. Табуретка с визгом проехалась по линолеуму, ударившись о стену.

Она шагнула мне навстречу. Вплотную. Так близко, что я почувствовал тепло её тела.

— Я это сделала, потому что ты смотрел на меня так, будто хочешь сожрать, с первого дня, — её голос сорвался на злой, шипящий шёпот. — Ты ходил за мной по пятам. Ты дышал мне в затылок. Ты раздевал меня глазами каждый раз, когда я поворачивалась спиной. Не смей перекладывать всё на меня, Ян. Это ты не смог удержать свой член в штанах.

— Я?! — я схватил её за плечи. Жёстко. Пальцы впились в её кожу через тонкую ткань рубашки. — Это я ходил перед тобой в трусах? Это я обливался водой на веранде? Ты провоцировала меня каждую чёртову минуту!

— И ты повёлся! — выкрикнула она, вскинув голову. Её глаза полыхнули бешенством. — Ты повёлся, как дешёвый кобель!

Слова ударили по нервам. Забрало упало окончательно.

Я не стал ей отвечать. Я просто дёрнул её на себя и впился в её губы.

Это не был поцелуй. Это было нападение. Я смял её рот, проталкивая язык внутрь, ударяясь зубами о её зубы. Почувствовал привкус крови на губе — то ли своей, то ли её.

Она не стала отбиваться. Она ответила мне с такой же дикой, остервенелой яростью. Её руки вцепились в мои плечи, ногти вонзились прямо в мои вчерашние царапины, заставляя меня глухо зарычать от боли и ебаного животного кайфа.

Я потащил её к столу, не отрываясь от её рта.

Она запнулась о ножку стула, мы едва не рухнули на пол, но я удержал её, впечатывая спиной в край кухонного стола. Кружка с кофе полетела на пол, разбившись вдребезги с громким звоном. Горячая жидкость плеснула мне на голые ступни, но я даже не дёрнулся.

Я подхватил её под бёдра и одним рывком усадил на столешницу. Прямо в то место, где клеёнка всё ещё была липкой от арбузного сока.

Она застонала мне в рот, обхватывая меня ногами за поясницу.

Мои руки рванули полы её рубашки в стороны. Пуговицы, те две, что ещё оставались застёгнутыми, с треском отлетели, покатившись по линолеуму.

Грудь Агнии тяжело вздымалась. Соски стояли, твёрдые, тёмные. Я опустил голову и взял один в рот, прикусывая его зубами так сильно, что она вскрикнула, запрокинув голову.

Никакой нежности. Никакой ебаной романтики. Только грязь, зависимость и потребность уничтожить друг друга.

Моя рука скользнула между её ног. Никакого белья. Я ворвался пальцами прямо в её промежность.

Она уже была мокрой. Влажной, горячей, пульсирующей. Она хотела этого так же сильно, как и я.

Я провёл большим пальцем по её клитору, с силой надавив на него.

Агния выгнулась дугой, задыхаясь. Её пальцы запутались в моих волосах, она сжала их так, что на глазах выступили слёзы.

— Давай... — выдохнула она, глядя на меня сверху вниз потемневшими глазами. — Ян, сука... давай.

Я дёрнул молнию на своих джинсах. Металл заело, я рванул сильнее, едва не оторвав собачку. Вытащил член — каменный, пульсирующий, болящий от напряжения.

Я не стал её готовить. Не стал растягивать.

Я схватил её за бёдра, придвинул к самому краю стола так, что её задница наполовину висела в воздухе, и одним грубым, сильным толчком вошёл в неё на всю длину.

Она закричала. Резко, звонко.

То ли от боли, то ли от удовольствия — я не знал и мне было плевать. Она была узкой, горячей, сжимала меня так, что у меня перехватило дыхание.

Секунда паузы. Только чтобы перевести дух.

А потом я начал вколачиваться в неё.

Жёстко. Быстро. Безжалостно.

Каждый мой толчок сопровождался глухим ударом её спины о стену за столом. Старый стол шатался, скрипел, угрожая развалиться под нашим весом. Липкая клеёнка чмокала под её голой кожей.

Я упёрся руками в столешницу по обе стороны от её бёдер, нависая над ней, забивая её в этот деревянный гроб. Пот градом катился по моему лицу, капая ей на грудь.

— Чья ты теперь? — прорычал я ей прямо в лицо, продолжая толкаться в неё с остервенением. — А? Скажи мне, блять, чья ты?!

Она мотала головой, задыхаясь. Её ногти оставляли на моих руках кровавые полосы.

— Твоя... — выдохнула она, ловя ртом воздух. — Твоя, Ян...

Это слово снесло мне крышу окончательно.

Я перехватил её за талию, прижал к себе так, что между нами не осталось даже миллиметра, и ускорился. Кожа горела от трения. Воздух на кухне стал невыносимо горячим. Пахло потом, разбитым кофе, гниющим арбузом и нашими соками.

Она стонала громко, не сдерживаясь. Её бёдра сжимали меня всё сильнее с каждым толчком. Я смотрел, как дёргается её тело под моими ударами, как грудь покрывается испариной, как бьётся жилка на её шее, прямо рядом с моим фиолетовым засосом.

— Жёстче! — крикнула она, впиваясь зубами в моё плечо.

Я дал ей то, что она просила. Я бил в неё так сильно, что стол сдвинулся с места на пару сантиметров, прочертив ножками по линолеуму.

Она кончила первой.

Я почувствовал, как стенки внутри неё резко сжались, обхватывая мой член стальным кольцом. Агния выгнулась, её спина оторвалась от стены. Из её горла вырвался протяжный, животный крик. Её тело затряслось в мощном спазме.

Я не продержался и пяти секунд после этого.

Оргазм накрыл меня тяжёлой, горячей волной. Я застонал сквозь стиснутые зубы, вжимаясь в неё до предела, до самой матки, и кончил. Долго. Мощно. Выливая в неё всё своё ебаное напряжение, всю свою злость, всю свою зависимость. Сперма заливала её изнутри, горячая, густая.

Мы замерли.

Я лежал на ней, навалившись всем весом, спрятав лицо в её шею. Моя грудь ходила ходуном, с трудом вкачивая воздух в горящие лёгкие.

Агния тяжело дышала мне в ухо. Её руки безвольно упали на мои лопатки.

Только звук наших сбитых вдохов и капающей из крана воды в раковине.

Мои ноги дрожали. Джинсы спущены до колен. Мы оба были липкими от пота, клеёнки и грязи. Это было мерзко, неправильно, отвратительно. И это было охуенно.

Я медленно отстранился. Вышел из неё с тихим хлюпающим звуком.

Она осталась сидеть на столе, ссутулившись. На её бёдрах смешалась моя сперма и её смазка, медленно стекая по ногам. Рубашка висела тряпкой. На спине, наверное, останутся синяки от стены.

Я натянул джинсы, застегнул молнию дрожащими пальцами.

Посмотрел на неё.

Она не поднимала глаз. Смотрела куда-то на разбитую кружку на полу.

Мы перешли последнюю границу. Это была уже не минутная слабость на природе под воздействием жары. Это был осознанный выбор. Мы сделали это в трезвом уме, глядя друг другу в глаза. Мы трахались в доме её парня, на его кухне.

Я сделал шаг к ней, чтобы дотронуться до её плеча. Хотел что-то сказать. Что угодно. Что я заберу её. Что мы уедем отсюда до того, как Герман вернётся.

И тут в её комнате раздался звук.

Вибрация телефона о деревянную тумбочку. Короткий жужжащий звук пришедшего сообщения.

Потом ещё один.

И тишина.

Агния медленно подняла голову. Её глаза расширились. В них вернулся страх. Реальность, которую мы только что выебли на этом столе, с размаху ударила нас по лицу.

Она спрыгнула со стола. Ноги у неё подогнулись, но она устояла. Быстро запахнула рваную рубашку и, не глядя на меня, побежала в свою комнату.

Я остался стоять на кухне.

Через пять секунд она вернулась. В руке зажат телефон. Экран светился.

Её лицо было белым, как мел. Губы дрожали.

Она посмотрела на меня пустым, мёртвым взглядом. И перевернула телефон экраном ко мне.

Я прищурился, вчитываясь в чёрные буквы на ярком фоне.

Сообщение от Германа.

«Всё разрулил быстрее, чем думал. Выезжаю из города. Буду часа через три. Купил мясо на вечер. Соскучился. Люблю тебя.»

Часа через три.

Три ебаных часа.

Телефон выскользнул из её пальцев и с глухим стуком упал на линолеум, прямо в лужу разлитого кофе.

Она закрыла лицо руками.

А я смотрел на её шею. На багровый засос, который невозможно было ни скрыть, ни стереть.

Время вышло. Мы сгорели заживо.

Глава 5

Три ебаных часа.

Цифры на разбитом экране телефона светились сквозь лужу коричневой жижи, пока дисплей не мигнул и не погас окончательно. Время пошло. Сто восемьдесят минут до того, как реальность выбьет дверь с ноги и размажет нас обоих по стенке.

Агния стояла, закрыв лицо руками. Её плечи мелко, судорожно тряслись. Ещё минуту назад она кричала подо мной, впиваясь ногтями мне в спину, грязная, распутная, полностью моя. А сейчас передо мной стояла напуганная девчонка, которая поняла, что только что сломала себе шею.

— Блять, — выдохнула она сквозь пальцы. Звук был жалким, сдавленным. — Блять. Блять. Блять!

Она убрала руки от лица. Глаза дикие, затравленные. Метнулась к столу. Схватила губку для посуды — грязную, сухую, завалявшуюся у раковины. Включила ледяную воду, сунула под неё губку и принялась остервенело тереть клеёнку.

Она тёрла то самое место, где мы только что трахались. Быстрые, маниакальные, резкие движения. Губка скрипела по пластику, размазывая остатки арбузного сока, пролитый кофе и наши высохшие соки.

— Что ты делаешь? — спросил я, глядя на неё, как на сумасшедшую. Мой голос звучал глухо, будто из-под толщи воды.

— Убираю! — рявкнула она, не оборачиваясь. Её руки летали по столу. Мыльная пена смешивалась с грязью. — Убираю нас, Ян! Здесь воняет! Здесь пиздец как воняет сексом! Он зайдёт и сразу всё поймёт!

— Он не ищейка. Перестань.

— Заткнись! — Она швырнула губку в раковину. Схватила с пола свою порванную рубашку — ту самую, голубую, в которой ходила последние два дня, — и скомкала её в дрожащих руках. — Пуговицы. Где пуговицы?!

Она упала на колени прямо на грязный линолеум, ползая под столом, шаря ладонями по липкому полу в поисках маленьких пластиковых кругляшков, которые я оторвал.

Меня накрыло тошнотворной, чёрной брезгливостью. И к ней, ползающей на коленях в поисках улик своего предательства, и к себе, стоящему со спущенными джинсами и наблюдающему за этим жалким спектаклем. Вся эта дикая, первобытная страсть, которая сжигала нас последние дни, превратилась в липкий, позорный страх.

— Встань, — я шагнул к ней, схватил за предплечье и рывком вздёрнул на ноги. — Встань, сука. Хватит ползать.

Она вырвала руку. В её глазах стояли слёзы — злые, бессильные слёзы паники.

— Не трогай меня! Не прикасайся!

Агния отшатнулась, прижимая к груди скомканную порванную рубашку.

— Мне нужно в душ. Мне нужно смыть это. Всё смыть.

Она развернулась и бросилась вон из кухни. Её босые пятки зашлёпали по коридору. Хлопнула дверь ванной, лязгнула ржавая задвижка. Зашумела вода.

Я остался один посреди разгромленной кухни.

Сердце лупило по рёбрам так, что отдавало в ушах. Я посмотрел на стол. Чище он не стал, только покрылся мыльными разводами. На полу валялись две белые пуговицы, разбитая кружка и лужа кофе.

Я поднял пуговицы. Зажал в кулаке. Пластиковые края впились в ладонь. Выбросил их в мусорное ведро, заваленное корками арбуза. Следом полетели осколки кружки. Взял швабру, кое-как вытер пол. Движения были автоматическими, механическими, как у робота с перегоревшей платой. Мозг отказывался обрабатывать информацию.

Три часа.

Герман едет сюда. Мой лучший друг, с которым мы делили последнюю сигарету на двоих в общаге. С которым мы вытаскивали друг друга из драк с разбитыми лицами. Он едет сюда, везёт мясо на вечер, чтобы пожарить нам шашлыки, потому что уверен, что оставил свою бабу под надёжной защитой.

Я вышел на веранду.

На улице потемнело. Свинцовые, тяжёлые тучи наконец-то сожрали солнце целиком. Воздух стал плотным, осязаемым. Пахло озоном, пылью и электричеством. Гроза, которая обманула нас час назад, вернулась, чтобы добить.

Резкий порыв ветра ударил в лицо, бросив в глаза песок с высохшей дороги.

И небо прорвало.

Дождь обрушился стеной. Не было никаких первых капель — просто сплошной, ревущий водопад холодной воды. Удары тяжёлых капель о жестяную крышу веранды заглушили все мысли. Температура рухнула градусов на десять за одну минуту. Я стоял у перил, вцепившись в них пальцами, и подставлял лицо под брызги.

Вода была ледяной. Она отрезвляла, смывала пот, но не могла смыть ту грязь, что въелась под кожу.

Я закурил. Зажигалка чиркнула с пятого раза — пальцы тряслись. Дым смешался с запахом мокрой земли.

Уехать? Собрать сумку, бросить ключи на стол и свалить в город до того, как он появится? Это было бы проще всего. Трусливо, жалко, но безопасно. Пусть они сами разбираются. Пусть Агния врёт про осу на шее, пусть Герман верит, если захочет.

Я затянулся так глубоко, что обожгло лёгкие.

Нет. Я никуда не поеду. Я буду сидеть здесь, за этим чёртовым столом, жрать его мясо и смотреть ему в глаза. Это моя расплата. Я должен выпить эту чашу до дна.

Сигарета дотлела до фильтра, обжигая пальцы. Я швырнул окурок в грязь, где он мгновенно зашипел и потух.

Вернулся в дом.

Шум дождя по крыше стоял такой, что приходилось напрягать слух. Вода в ванной всё ещё лилась. Прошло уже сорок минут. Она пыталась стереть с себя мою сперму, мой запах, мои прикосновения. Пыталась снова стать чистой, идеальной девочкой Германа.

Я подошёл к двери ванной.

Дёрнул ручку. Задвижка поддалась — она даже не заперлась нормально, второпях просто сдвинула шпингалет наполовину. Дверь со скрипом открылась.

Внутри было душно. Пар стоял густым молочным туманом, оседая каплями конденсата на потрескавшемся кафеле. Зеркало над раковиной полностью запотело.

Агния стояла у раковины. На ней был всё тот же шёлковый халатик, накинутый на голое, красное от горячей воды тело. Мокрые волосы прилипли к спине.

Она стирала ладонью конденсат с зеркала. В другой руке — тюбик дешёвого тонального крема, который она нашла в своей дорожной косметичке.

Я замер на пороге.

Она выдавила каплю бежевой жижи на пальцы и начала отчаянно, грубо втирать её в свою шею. Прямо в тот самый багровый засос над ключицей.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Это выглядело жалко. Омерзительно. Тональный крем был слишком светлым для её загорелой кожи. На фоне синяка он ложился грязным, серо-жёлтым пятном, похожим на гниющую плоть. Но она продолжала мазать, накладывая слой за слоем, размазывая косметику по шее, задыхаясь от слёз, которые текли по её мокрым щекам.

— Он не слепой, — сказал я громко, перекрывая шум дождя за маленьким окошком.

Агния вздрогнула и резко обернулась. Тюбик выскользнул из её дрожащих рук, упал на кафельный пол и покатился под ванну.

Её лицо было красным, опухшим от слёз. На шее — это серое, грязное месиво из тональника, из-под которого всё равно предательски просвечивала синева лопнувших капилляров.

— Выйди, — прохрипела она. Голос сел, сорванный криками на кухне.

Я шагнул внутрь. Закрыл за собой дверь, отрезая нас от остального дома. Пространство сузилось до двух квадратных метров. Спёртый, влажный воздух резал горло.

— Ты похожа на труп с этой хернёй на шее, — я подошёл к раковине, взял висящее на крючке полотенце.

— Не трогай меня! — она вжалась спиной в холодный кафель, выставив руки вперёд.

Я не послушал. Схватил её за запястье одной рукой, намертво фиксируя, а второй, с зажатым полотенцем, грубо провёл по её ключице, стирая тональный крем.

Она зашипела от боли — я давил слишком сильно, сдирая слой косметики вместе с верхним слоем кожи. Серая грязь осталась на махровой ткани. Засос снова засиял своей багровой, уродливой правдой.

— Оставь! — она дёрнулась, попыталась ударить меня свободной рукой, но я перехватил и её.

Я вжал её в стену. Моя грудь снова прижалась к её груди, мокрый халат не скрывал ничего. Её сердце колотилось как сумасшедшее. Мы стояли в этом парнике, дыша одним воздухом.

— Что ты будешь делать, когда он приедет? — прошептал я, глядя прямо в её расширенные от паники глаза. — А? Скажи мне, Агния. Будешь улыбаться? Скажешь «привет, милый, я так скучала»?

Она мотала головой, пытаясь вырваться.

— Пусти, Ян, мне больно...

— Будешь лежать с ним сегодня ночью в той же кровати, где ворочалась последние три дня, думая обо мне? — я давил её словами, жестоко, беспощадно, вскрывая этот гнойник. — Позволишь ему трогать тебя? Позволишь ему целовать твой рот, который полтора часа назад сосал мой член на реке?

— Заткнись! Заткнись, мразь!

Слёзы хлынули из её глаз с новой силой. Она зарыдала в голос, уже не пытаясь сдерживаться. Я отпустил её руки.

Размахнувшись, она ударила меня по лицу.

Звонкая, тяжёлая пощёчина разорвала тишину ванной. Голова мотнулась в сторону. Щека мгновенно загорелась, во рту появился солоноватый привкус — зубы прокусили слизистую.

Я медленно повернул голову обратно.

Она стояла, прижимая ладонь к груди. Грудь тяжело вздымалась. Взгляд был полон ненависти. Чистой, концентрированной ненависти к человеку, который уничтожил её зону комфорта.

— Что мне делать, Ян?! — закричала она, срывая голос. — Что мне, блять, делать?! Выйти к нему и сказать: «Герман, пока ты работал, я раздвигала ноги перед твоим лучшим другом на кухонном столе»?! Этого ты хочешь?! Чтобы я всё разрушила ради тебя?!

— Да, — ответил я. Просто и коротко. — Именно этого.

Она замерла. Её рот приоткрылся.

— Ты больной, — прошептала она. — Ты просто психопат. У тебя ничего нет, и ты хочешь забрать то, что есть у него.

Слова ударили под дых, выбивая воздух. Это было больно. Это было слишком близко к правде, которую я прятал сам от себя. Я всегда был в тени Германа. У него были деньги, амбиции, статус. У меня — работа на заводе по сменам, съёмная однушка и вечное клеймо «надежного братана». И сейчас я забирал у него самое дорогое.

Я шагнул к ней. Вплотную.

Схватил её за горло. Не чтобы задушить — чтобы почувствовать пульс. Мой большой палец лёг прямо на край фиолетового засоса.

Она не отстранилась. Только вздёрнула подбородок, глядя на меня с вызовом.

— Да, — прохрипел я ей в губы. — Я больной. Я хочу забрать тебя. И я заберу. Я сделаю так, чтобы ты не смогла даже смотреть на него сегодня.

Я впился в её рот.

Она ответила мгновенно. Без раздумий. Её руки взметнулись вверх, обвились вокруг моей шеи, пальцы зарылись в волосы на затылке. Это было безумие. Мы оба понимали, что время на исходе. Что каждая секунда приближает катастрофу. Но это только подливало бензина в огонь. Страх сжёг последние остатки совести.

Я развернул её, впечатывая спиной в зеркало. Осколки конденсата брызнули в стороны. Шёлковый халат соскользнул с её плеч, упав на мокрый кафель лужей голубой ткани.

Она была абсолютно голой. Горячей. Красной от душа и моих рук.

Я опустился на колени прямо на жёсткую плитку. Вода на полу пропитала мои джинсы.

Раздвинул её ноги, обхватив бёдра руками.

Агния охнула, запрокинув голову. Её затылок ударился о запотевшее стекло.

Я зарылся лицом в её промежность. Она была чистой, пахла мылом, но я чувствовал, как её тело мгновенно реагирует, выделяя новую влагу.

Я не был нежным. Я действовал жёстко, собственнически. Мой язык проникал глубоко, слизывая её дрожь. Пальцы сжимали ягодицы, оставляя синяки. Я хотел причинить ей ту самую сладкую боль, чтобы она запомнила это намертво. Чтобы, когда Герман дотронется до её бёдер, она вспоминала мои руки.

Она застонала, вплетая пальцы в мои волосы, притягивая мою голову ещё плотнее к себе.

— Ян... сука... не останавливайся...

Её колени подогнулись. Она начала сползать по зеркалу вниз, не в силах стоять. Я подхватил её. Встал с колен, потащил к раковине.

Поднял, усадил прямо на холодный белый фаянс.

Кран больно упёрся ей в поясницу. Она зашипела, но тут же сама раздвинула ноги шире, обхватывая меня ступнями за талию.

Я расстегнул ремень. Вытащил член. Руки дрожали так, что я едва не порвал молнию.

Я вошёл в неё одним резким, грубым рывком. Без подготовки. Сразу на всю длину.

Агния вскрикнула. В её глазах мелькнула боль, сменившаяся тёмной, животной похотью.

Фаянсовая раковина скрипнула под нашим весом.

Я начал двигаться. Быстро. Беспощадно. Каждое движение сопровождалось глухим звуком ударов её бёдер о край раковины. Холодный металл смесителя стучал по плитке за её спиной.

Мы трахались так, будто завтра не наступит. Будто на улице не лил дождь, будто до приезда Германа оставались не считанные минуты, а целая вечность.

Я впился зубами в её плечо. Прокусил кожу до медного вкуса крови.

Она глухо заскулила мне в ухо, расцарапывая спину под футболкой, оставляя новые глубокие борозды поверх старых.

— Оставь... оставь на мне всё, — шептала она, задыхаясь в ритме моих толчков. — Сломай меня. Чтобы я не смогла выйти к нему...

Слова били по оголённым нервам. Я ускорил темп. Воздух в ванной стал раскалённым. Стены давили. Пот градом стекал по моему лбу, заливая глаза, смешиваясь со слезами на её щеках. Это была настоящая агония.

Я смотрел на её лицо. На запрокинутую голову, на набухшие, искусанные губы. На её грудь, которая тяжело вздымалась в такт моим ударам. Я хотел разорвать её изнутри, присвоить каждую клетку её тела, чтобы там не осталось места ни для кого другого.

Мышцы её живота резко напряглись. Она закричала — громко, срывая голос, перекрывая шум дождя и раскат грома. Её узкое лоно сжалось вокруг меня стальными тисками. Она кончала, содрогаясь всем телом, впиваясь ногтями мне в плечи так, что прорвала ткань футболки.

Меня снесло следом.

Я зарычал сквозь зубы, вколачиваясь в неё в последний раз, до боли в тазовых костях. Оргазм выстрелил горячей, густой магмой. Я кончал долго, выжигая себя дотла, наполняя её своей спермой под завязку, чтобы она вытекала по её бёдрам, пачкая белый фаянс.

Мы замерли.

Мои руки упирались в раковину по обе стороны от её бёдер. Я тяжело, хрипло дышал, повесив голову.

Агния сидела, привалившись к стене. Её грудь ходила ходуном. Глаза были закрыты. На плече наливался кровью свежий след от моих зубов, дополняя уродливую картину фиолетового засоса на шее.

Тишина в ванной нарушалась только шумом ливня за окном и нашим дыханием.

Никто не произносил ни слова.

Я медленно отстранился. Вышел из неё. Звук был непристойным, влажным. По её ногам тут же потекли белые, густые дорожки смешанных соков.

Я застегнул джинсы.

Подошёл к маленькому окну под самым потолком, через которое пробивался тусклый серый свет. Открыл защёлку.

Холодный, влажный уличный воздух ворвался в душную ванную, выдувая пар.

И тут я услышал это.

Сквозь шум дождя, сквозь гул ветра в кронах деревьев.

Звук мотора. Тяжёлый, ровный рокот мощного двигателя, ползущего по размытой грунтовой дороге.

Хруст гравия под широкими шинами.

Я замер, вцепившись пальцами в раму окна.

Агния открыла глаза. Она тоже услышала.

Свет фар, размытый дождём, скользнул по стене нашего дома, пробился сквозь мутное стекло окошка ванной и ударил прямо в запотевшее зеркало. Два ярких, жёлтых луча разрезали полумрак.

Мотор заглох.

Хлопнула дверца машины.

Голос Германа с улицы, громкий, весёлый:

— Эй, есть кто живой?! Я мясо привёз!

Время вышло.

Песочные часы разбились.

Я посмотрел на Агнию. Она сидела на раковине, абсолютно голая, покрытая моими засосами, спермой и потом. Её глаза были огромными, чёрными провалами паники.

Она медленно подтянула колени к груди и обхватила их руками, дрожа мелкой, безостановочной дрожью.

Я стоял посреди ванной. Грязный. В мокрых джинсах. С расцарапанной спиной и порванной футболкой.

В дверь дома громко постучали.

— Ян! Агния! Вы спите там, что ли? Открывайте!

Герман приехал.

Мы сгорели.

Глава 6

Стук в деревянную дверь раздался снова. Громче, увереннее. Так стучит хозяин, который точно знает, что его ждут, и просто недоумевает, почему замок всё ещё не щёлкнул.

Удары кулака по рассохшимся доскам эхом разносились по коридору, перекрывая даже рёв ливня, обрушившегося на крышу.

— Эй! Вы там оглохли от дождя?! — голос Германа, приглушённый мокрым деревом, звучал бодро. Весело. Без единой нотки подозрения.

Я стоял посреди ванной. Тяжёлое, влажное дыхание вырывалось из лёгких с хрипом. Сердце лупило по рёбрам так, что, казалось, сейчас проломит грудную клетку и вывалится на грязный, залитый водой и нашими соками кафель.

Агния сидела на раковине. Абсолютно голая, с растрёпанными мокрыми волосами, прилипшими к лицу. Её глаза были огромными, чёрными от расширенных зрачков провалами, в которых плескался чистый, первобытный ужас. Она смотрела на дверь ванной так, будто оттуда сейчас высунется дуло дробовика. Её тело колотило крупной, неконтролируемой дрожью. Кожа, ещё минуту назад горевшая под моими руками, стала мертвенно-бледной. На этом фоне фиолетовый засос на шее и свежий след от моих зубов на плече горели, как неоновые вывески.

— Ян! — снова крик с улицы. — У меня тут пакеты размокают, открывайте!

Время кончилось. Песочные часы разбились вдребезги, засыпав нас осколками стекла и грязным песком.

Я сделал шаг к ней. Она рефлекторно вжалась спиной в запотевшее зеркало, подтянув колени к груди, пытаясь закрыться от меня, от реальности, от голоса за стеной.

Я схватил с крючка большое махровое полотенце и швырнул его в неё. Оно тяжело шлёпнулось ей на колени.

— Вытирайся, — мой голос прозвучал как лязг металла. Чужой, мёртвый голос. — Смой с себя всё. Холодная вода. Потом надень что-то с глухим воротником. Толстовку. Свитер. Мне плевать, что на улице лето.

Она не ответила. Только вцепилась побелевшими пальцами в махровую ткань, глядя на меня снизу вверх. Её губы, опухшие от моих поцелуев, дрожали.

— Агния, — я навис над ней, оперевшись руками о края раковины, заперев её в клетку из своих рук, точно так же, как делал это пять минут назад, когда вколачивался в неё. — Ты меня слышишь? Соберись. Если ты выйдешь к нему с таким лицом, он всё поймёт раньше, чем снимет куртку.

— Я не смогу... — прохрипела она, мотая головой. Слёзы снова хлынули из её глаз, смешиваясь с каплями конденсата на лице. — Ян, я не смогу смотреть на него...

— Сможешь. — Я жёстко взял её за подбородок, заставляя поднять глаза. — Ты заварила эту кашу вместе со мной. Мы оба в этом дерьме по самую шею. Поэтому ты сейчас встанешь под холодную воду, сотрёшь с себя мою сперму, оденешься и выйдешь на кухню, как ни в чём не бывало. Поняла?

Она судорожно сглотнула, всхлипнув, и мелко закивала.

Я отпустил её лицо. Отвернулся. Включил воду в ванне, пустив ледяную струю, чтобы сбить пар. На ходу заправил порванную футболку в джинсы, пытаясь хоть немного скрыть дыры на спине от её ногтей. Провёл мокрыми руками по волосам, приглаживая их.

Посмотрел на себя в мутное зеркало.

Оттуда на меня смотрел чужой человек. С безумным, загнанным взглядом, покрасневшими глазами и разбитой губой. Человек, который только что предал единственного друга, и который прямо сейчас собирался пойти и пожать ему руку.

Я развернулся и вышел из ванной, плотно прикрыв за собой дверь.

Коридор встретил меня полумраком и удушливой сыростью. Запах старого дерева смешался с запахом грозы, пробивающимся сквозь щели во входной двери.

Я шёл по узкому проходу, и каждый шаг давался так, будто к моим ногам привязали по гире.

«Ян! Твою мать, вы там живы?!»

Герман терял терпение. Он ударил в дверь ногой. Глухой стук ботинка заставил меня вздрогнуть.

Я подошёл к двери. Положил ладонь на холодный металл задвижки. Пальцы не слушались. Они были влажными от её соков, и я рефлекторно вытер их о джинсы, оставляя тёмные полосы на синей ткани.

Вдох. Выдох.

Я отодвинул задвижку и дёрнул дверь на себя.

В лицо мгновенно ударил ледяной ветер вперемешку с косыми струями дождя.

Герман стоял на крыльце, укрываясь под узким козырьком, с которого лило, как из ведра. На нём была чёрная кожаная куртка, потемневшая от воды. Тёмные волосы прилипли ко лбу. В обеих руках он держал огромные пластиковые пакеты из супермаркета, доверху набитые продуктами.

Увидев меня, он широко, искренне осклабился.

— Ну наконец-то! Я уж думал, вы тут газом отравились или спите беспробудным сном. Здорово, брат!

Он шагнул ко мне, прямо через порог, и, не выпуская пакетов, неловко, но крепко притиснул меня к себе.

Моя грудь впечаталась в его мокрую куртку. В нос ударил запах дорогого автомобильного парфюма, сигарет и мокрой кожи. Тот самый запах нормальной, успешной жизни, которую он привёз с собой из города.

Я застыл, как деревянный манекен. Мои руки рефлекторно приподнялись, но я так и не обнял его в ответ. Просто позволил ему хлопнуть меня по плечу.

— Здорово, — выдавил я. Голос прозвучал хрипло, надтреснуто, будто я не разговаривал неделю.

— Пиздец погодка, а? — Герман отстранился, шумно отряхиваясь, как большой пёс. Капли воды полетели во все стороны, пачкая грязный линолеум коридора. — Пока от трассы ехал по грунтовке, думал, мосты там оставлю. Размыло всё к чертям собачьим.

Он протиснулся мимо меня в коридор, таща свои пакеты. Тяжёлые ботинки оставляли грязные, глиняные следы. Дом, который последние три дня казался мне огромной, душной клеткой, где существовали только я и Агния, мгновенно стал крошечным. Герман заполнял собой всё пространство. От него исходила сумасшедшая энергетика человека, который решает проблемы, зарабатывает бабки и ни в чём не сомневается.

— Агния где? — спросил он, скидывая куртку прямо на старую вешалку. — Спит?

Мои мышцы напряглись так, что свело спину.

Я закрыл входную дверь, отсекая шум ливня, и повернулся к нему.

— В душе, — сказал я, стараясь смотреть ему прямо в глаза. Это было самое сложное. Не отводить взгляд. Врать в лицо человеку, который доверяет тебе свою жизнь. — Горячей воды почти нет, так что она там воюет с бойлером.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Понятно, — Герман хохотнул, подхватывая пакеты. — Городская девочка в диких условиях. Ничего, сейчас мясо замаринуем, выпьем, согреемся. Пошли на кухню.

Он двинулся по коридору, уверенно печатая шаг. Я пошёл следом, чувствуя, как по спине, прямо по свежим царапинам, течёт холодный пот, смешиваясь с кровью.

Герман вошёл на кухню и остановился.

Я замер за его спиной, чувствуя, как желудок скручивается в тугой, болезненный узел.

Кухня выглядела как место преступления, которое пытались наспех скрыть, но сделали только хуже. Разводы мыльной пены на липком столе. Перекошенная клеёнка. Швабра, брошенная посреди комнаты. И запах. Господи, этот запах. Несмотря на открытую форточку и запах грозы, здесь всё ещё стоял тяжёлый, мускусный, сладковатый аромат нашего секса, смешанный со сгнившим арбузом.

Герман с глухим стуком опустил тяжёлые пакеты на пол.

Он медленно обвёл взглядом помещение. Посмотрел на стол. На мусорное ведро, переполненное арбузными корками и осколками разбитой кружки.

— Что тут у вас рвануло? — спросил он, оборачиваясь ко мне. Его брови сошлись на переносице. В голосе не было подозрений, только искреннее удивление хозяина, который вернулся и увидел бардак.

— Арбуз, — соврал я, даже не моргнув. Ложь полилась изо рта так легко, что мне стало страшно от собственной мразистости. — Вчера резали, сок натёк. Агния пыталась оттереть, кружку разбила. Я пол мыл, тут ты приехал.

Герман усмехнулся, качнув головой.

— Понятно. Рукожопы вы мои. Ладно, хер с ним, с арбузом. Смотри, что я привёз.

Он наклонился, развязывая ручки пластикового пакета. Вытащил огромный, килограмма на три, кусок свиной шеи, завёрнутый в прозрачную плёнку. Мясо было свежим, красным, с белыми прожилками жира. Сукровица просочилась сквозь неплотный пластик и капнула прямо на линолеум, оставляя густое багровое пятно.

— Взял у Ашота на выезде из города. Свежайшее, парное. Сейчас нарубим, лука туда побольше, перца, лимончика. Шашлык на улице не пожаришь в такой ливень, так что в духовке запечём.

Он положил мясо прямо на тот самый стол, который пятнадцать минут назад содрогался под тяжестью наших тел. Мясо легло точно на то место, где лежала её спина.

От этого зрелища меня едва не вырвало. Символизм был настолько дешёвым и настолько жутким, что я отвёл глаза, уставившись в пол.

— Давай, доставай доску, — скомандовал Герман, по-хозяйски открывая верхние шкафчики в поисках приправ. — И стаканы давай. Я там "Макаллан" привёз. Заслужили. Я эти два дня спал часа по четыре. Фуры встали на таможне, логистика по пизде пошла, думал, поседею. Но вырулил. Бабки крутятся.

Он говорил без остановки. Выплёскивал своё напряжение, делился успехами, ждал от меня поддержки. Я двигался на автомате. Достал ту самую деревянную доску с глубоким следом от ножа. Положил её перед ним. Достал два стакана.

Герман выудил из второго пакета пузатую бутылку дорогого виски. Свернул пробку с характерным хрустом. Налил на два пальца тёмно-янтарной жидкости в каждый стакан.

— Держи, брат, — он протянул мне стакан. — За то, что не дал моей девочке тут сойти с ума от скуки. Спасибо тебе. Я знал, что на тебя можно оставить.

Я взял стакан. Мои пальцы тряслись так сильно, что стекло тихо звякнуло о его кольцо на пальце.

Я посмотрел на его руку. На это золотое кольцо, которое он носил «на удачу». Потом поднял глаза на его лицо.

Герман смотрел на меня с искренней, братской теплотой. В его глазах не было ни капли фальши. Он любил меня. Как друга, как брата. Он доверял мне.

В груди стало пусто и холодно, как в выпотрошенной грудной клетке.

Я поднёс стакан к губам и влил в себя виски одним глотком. Обжигающая жидкость прокатилась по горлу, оставив послевкусие торфа и дыма.

— За приезд, — хрипло отозвался я.

Герман кивнул, выпил свой, громко выдохнул и взял в руки кухонный нож. Тот самый, которым я вчера целился Агнии в бедро.

Он начал резать мясо. Уверенные, сильные движения. Лезвие с влажным хрустом рассекало плоть. Красный сок потек по деревянной доске.

И тут в коридоре скрипнула половица.

Звук разрезаемого мяса прекратился. Герман замер с ножом в руке и поднял голову.

Я тоже повернулся к двери. Моё сердце остановилось.

Агния стояла в дверном проёме кухни.

Она была одета в огромную, серую толстовку Германа, которую, видимо, выудила из его оставленных вещей. Капюшон лежал на плечах, высокий ворот наглухо закрывал шею до самого подбородка. Плотная ткань скрывала фигуру, скрывала укусы на плечах, скрывала всё. На ногах — длинные спортивные штаны.

Волосы были влажными, зачёсанными назад. На лице — ни грамма косметики. Она была бледной, как смерть, под глазами залегли глубокие синие тени. Губы, которые я искусал до крови, она отчаянно втягивала внутрь, пытаясь скрыть припухлость.

Она выглядела как жертва насилия, которая только что сбежала из подвала.

— Малыш! — Герман бросил нож на доску, быстро вытер окровавленные руки о брошенное на стул полотенце и шагнул к ней.

Мои ноги приросли к полу. Я не мог дышать. Я смотрел на неё, молясь всем богам, в которых не верил, чтобы она не сорвалась. Чтобы она не упала на колени, не закричала, не начала каяться.

Герман подошёл к ней вплотную. Его высокая, широкая фигура полностью заслонила её от меня.

Он обхватил её лицо своими большими ладонями.

Агния вздрогнула. Я чётко увидел, как дёрнулись её плечи, когда его руки коснулись её кожи. Это был рефлекс. Рефлекс тела, которое всё ещё хранило память о моих жёстких пальцах.

Но Герман не заметил этого. Или списал на холод.

Он наклонился и поцеловал её. В губы. Долго, уверенно, по-хозяйски.

Я стоял в двух метрах от них, сжимая в руке пустой стакан, и смотрел, как чужой рот сминает её губы. Те самые губы, вкус которых я всё ещё чувствовал на своём языке. Ревность ударила в голову с такой чудовищной силой, что перед глазами поплыли чёрные круги. Это была не просто злость. Это была физическая, режущая боль в животе. Я хотел шагнуть вперёд, схватить его за шиворот этой дорогой куртки, отшвырнуть к стене и сказать: «Убери от неё руки. Она моя».

Стакан в моей руке опасно скрипнул, готовый лопнуть. Я заставил себя разжать пальцы и поставить его на стол. Дно стукнуло о пластик слишком громко.

Герман оторвался от её губ.

— Ты ледяная, — с тревогой сказал он, поглаживая её побледневшие щёки. — Замёрзла? Я же просил Яна следить, чтобы ты не простудилась.

Агния опустила глаза. Она не смотрела на меня. Ни единого взгляда в мою сторону.

— Всё нормально, — её голос был тихим, ровным. Мёртвым. — Просто бойлер барахлит. Вода еле тёплая. Я согреюсь.

— Точно? — Герман нахмурился, вглядываясь в её лицо. — Выглядишь неважно. Бледная. Точно не заболела?

— Точно, Гера. Просто устала от этой сырости.

Она назвала его Гера. Это домашнее, ласковое сокращение резануло меня по ушам, как пенопластом по стеклу.

Герман улыбнулся, поцеловал её в лоб и прижал к себе. Одной рукой обнял за талию. Я смотрел на его широкую ладонь, лежащую на серой ткани толстовки. Прямо под этой ладонью, на её бёдрах, всё ещё оставались синяки от моих пальцев.

— Ну ничего, я приехал. Сейчас мясо сделаем, накормлю тебя. Иди садись, я сам всё нарежу.

Он выпустил её, подтолкнул к столу и вернулся к доске с мясом.

Агния подошла к табуретке. Той самой, на которой сидела утром. Она села, аккуратно подтянув колени к груди, обхватив их руками, пряча кисти в длинных рукавах толстовки. Она съёжилась, превратившись в маленький серый комок, пытаясь занимать как можно меньше места в пространстве.

Герман воодушевился. Присутствие его женщины дало ему новый заряд энергии. Он рубил мясо, резал кольцами лук, попутно наливая нам с ним ещё по порции виски.

— Как вы тут вообще выживали? — спросил он, отправляя горсть нарезанного лука в миску с мясом. — Ян говорит, жара стояла адская.

— Да, — тихо сказала Агния. — Было очень жарко.

Я стоял, прислонившись спиной к холодильнику, и пил свой второй стакан. Алкоголь не брал. Совсем. Мой мозг работал с кристальной, болезненной чёткостью, фиксируя каждое её движение, каждый вдох, каждый взгляд Германа.

— Никуда не ходили? — Герман бросил на меня короткий взгляд. — На реку, например?

Воздух на кухне мгновенно стал плотным, как бетон.

Я перестал дышать. Агния замерла, её пальцы, вцепившиеся в колени, побелели.

Я ждал, что она сейчас рухнет. Что она не выдержит этого давления и всё вывалит прямо здесь, среди нарезанного лука и сырого мяса.

— Ходили, — мой голос прорезал тишину ровно и холодно. Я посмотрел на Германа. — Вчера вечером. Думали искупаться, но вода грязная, тины много. Посидели на берегу и вернулись.

Я не знал, зачем я добавил эту деталь. Это была игра с огнём. Я проверял её. И я проверял себя.

Герман хмыкнул, выдавливая сок лимона в мясо.

— Ясно. Деревня. Я помню, мы там в детстве купались, так пиявок потом отдирали. Правильно сделали, что не полезли.

Он не заподозрил. Он ничего не понял. Его мир был слишком прочным, чтобы в нём появилась мысль о том, что его лучший друг мог выебать его девушку на берегу этой самой реки.

Агния сидела, глядя в одну точку на клеёнке стола. Я видел, как тяжело вздымается её грудь под толстовкой. Ей не хватало воздуха.

Вечер превратился в изощрённую пытку.

Герман засунул мясо в старую духовку, которая тут же начала чадить. Мы сидели на кухне. За окном бушевал ливень, барабаня по стёклам с такой силой, будто пытался пробить их и затопить нас всех. Внутри было душно от включенной плиты, пахло жареной свининой, луком и перегаром от виски.

Герман говорил. Он рассказывал про свои контракты, про каких-то мутных поставщиков, про то, как собирается расширять бизнес осенью. Я кивал, вставлял односложные реплики, механически наливая себе ещё алкоголя.

Агния молчала. Она выпила полстакана виски, который ей налил Герман, и больше не прикасалась к еде или алкоголю. Она сидела, глядя в окно, на чёрные струи дождя.

Каждый раз, когда Герман обращался к ней, она вздрагивала, собиралась с силами и отвечала короткими фразами.

— Да, Гера.

— Конечно, Гера.

— Я рада, что всё получилось, Гера.

Это послушание, эта покорность, с которой она реагировала на его слова, сводили меня с ума. Куда делась та наглая, стервозная сука, которая ходила передо мной в одних трусах и насмехалась над моей верностью? Где та дикая кошка, которая кричала подо мной на столе, впиваясь ногтями мне в спину?

Сейчас передо мной сидела идеальная, удобная кукла Германа. Она играла свою роль так хорошо, что мне становилось тошно. Тошно от того, что я знал, какая она настоящая. И тошно от того, что она так легко надела маску обратно.

— Ладно, — Герман хлопнул ладонями по столу, откидываясь на спинку стула. Духовка была выключена, мясо съедено. Бутылка "Макаллана" опустела наполовину. — Я наелся, напился и пиздец как устал.

Он потянулся, разминая широкие плечи. Суставы хрустнули.

Потом он повернулся к Агнии. Улыбка на его лице стала другой. Мягкой, тяжёлой, собственнической. Той самой улыбкой, от которой у меня внутри всё перевернулось.

— Пойдём спать, малыш, — он положил свою большую, горячую руку на её бедро, прямо поверх спортивных штанов, и слегка сжал. — Я по тебе соскучился. Два дня о тебе думал в этом ебучем городе.

Агния застыла. Её глаза расширились. Она посмотрела на его руку на своём бедре, потом медленно, как в замедленной съёмке, перевела взгляд на меня.

Впервые за весь вечер наши глаза встретились.

В её взгляде был немой, отчаянный крик о помощи. Паника, которая прорвалась сквозь толстую корку фальшивого спокойствия. Она поняла, что сейчас произойдёт. Поняла, что Герман не просто хочет лечь спать. Он хочет её.

А она не могла. Физически не могла раздвинуть перед ним ноги сейчас, когда внутри неё всё ещё горело от моего семени.

Я смотрел на неё, чувствуя, как внутри поднимается тёмная, неконтролируемая ярость.

Мои пальцы сжались на стекле стакана с такой силой, что оно жалобно скрипнуло. Я не отдам её ему сегодня. Я лягу костьми, я разнесу этот дом, но он до неё не дотронется.

— Гера... — голос Агнии дрогнул, сорвался на шёпот. — Я... мне плохо. Я, кажется, и правда простудилась. Меня знобит.

Она обхватила себя руками за плечи, имитируя дрожь. Но я знал, что эта дрожь настоящая. Её трясло от ужаса.

Герман нахмурился. Улыбка сползла с его лица. Он придвинулся к ней, приложил ладонь к её лбу.

— Твою мать. Да ты горишь вся. Точно заболела.

Он встал, суетливо оглядываясь.

— Где тут аптечка дедовская? Ян, там парацетамол оставался?

— В ванной, в шкафчике, — ответил я, не сводя глаз с Агнии.

— Сейчас принесу. Давай в кровать, быстро, под одеяло.

Герман выскочил из кухни, его тяжёлые шаги загромыхали по коридору.

Мы остались одни.

Агния смотрела на меня, тяжело дыша. Её грудь ходила ходуном. В глазах стояли слёзы.

— Что ты творишь? — прошипела она, наклонившись ко мне через стол.

— Спасаю тебя от необходимости трахаться с ним, пока от тебя пахнет мной, — ответил я ледяным шёпотом.

Она зажмурилась, откинувшись назад, пряча лицо в ладонях.

Шаги Германа раздались снова. Он влетел на кухню с блистером дешёвых таблеток.

— Нашёл. Давай, пей и в постель.

Агния послушно проглотила таблетку, запив водой. Встала.

— Я пойду лягу, Гера. Спокойной ночи.

Она посмотрела на него виноватым, жалким взглядом.

— Иди, малыш. Я сейчас уберу тут всё и приду. Обниму тебя, согрею.

Слова прозвучали как приговор.

Агния коротко кивнула и выскользнула с кухни, исчезнув в тёмном коридоре. Хлопнула дверь её комнаты.

Герман остался стоять посреди кухни, глядя ей вслед. Он тяжело вздохнул, потёр лицо руками.

— Вот же чёрт. Привёз девочку на природу, называется. Завтра утром, если температура не спадёт, повезу её обратно в город. В больницу.

Он повернулся ко мне, беря со стола бутылку виски.

— Будешь ещё?

Я смотрел на него. На его широкие плечи. На уверенное, сильное лицо человека, который привык брать от жизни всё. На моего лучшего друга, чью жизнь я пустил под откос.

— Буду, — сказал я, пододвигая свой стакан.

Герман налил мне виски. Сел напротив.

Мы остались вдвоём. За окном выл ветер, дождь сек по стёклам. На столе стыли остатки мяса, плавал в луже крови брошенный нож.

— Знаешь, Ян, — Герман покрутил стакан в руке, глядя на янтарную жидкость. — Я вот смотрю на неё... И понимаю, что это моё. Навсегда. Я ведь предложение ей хочу сделать осенью.

Слова упали между нами, как тяжёлые камни.

Мои лёгкие сжались, отказываясь принимать воздух.

— Кольцо уже выбрал, — продолжал он, не замечая моего состояния. — С бриллиантом. Она у меня заслуживает лучшего. Я для неё горы сверну. Она сложная, да. Характер тяжёлый. Но когда она со мной, когда она подо мной... Это пиздец, Ян. Она отдаётся так, будто в последний раз.

Он говорил это с такой искренней, мужской откровенностью, делясь самым сокровенным с лучшим другом. Он не хвастался. Он просто доверял мне настолько, что мог говорить о таких вещах.

Каждое его слово было как удар ножом в печень. Я сидел, вцепившись в свой стакан, и чувствовал, как внутри меня медленно, но неотвратимо разворачивается чёрная, всепоглощающая бездна.

Он говорил о женщине, которую я выебал час назад на раковине. О женщине, которая стонала моё имя, раздирая мне спину в кровь.

— Рад за тебя, Гера, — выдавил я сквозь стиснутые зубы. Мой голос был хриплым, чужим.

— Спасибо, брат, — он улыбнулся, поднимая стакан. — За нас. За дружбу.

Мы чокнулись. Звон стекла показался мне звуком лопнувшей струны.

Я выпил виски, не чувствуя вкуса. Внутри всё горело от ненависти. К нему. К ней. К себе.

Я понял одну простую, страшную вещь.

Я не смогу отпустить её. Не после того, что было. Я сгнию изнутри, если увижу на её пальце его кольцо. Если буду знать, что она лежит под ним, вспоминая меня.

Герман допил свой виски, громко поставил стакан на стол и поднялся.

— Ладно. Пойду к своей больной. Обниму её, согрею. А то она там совсем замёрзла.

Он похлопал меня по плечу, тяжело, по-братски, и вышел с кухни.

Я остался один в полумраке.

Слушал, как скрипят половицы под его тяжёлыми шагами в коридоре. Слушал, как щёлкнула ручка её двери. Как дверь закрылась за ним, отрезая их от меня.

Тишина в доме стала звенящей, несмотря на шум ливня.

Я сидел за грязным столом, глядя на пустой стакан, и знал, что эта ночь не закончится просто так. Я не смогу лежать в своей комнате за стеной и слушать скрип их кровати.

Я поднял взгляд на оставленный Германом кухонный нож, лезвие которого всё ещё было испачкано кровью от сырого мяса.

Либо я сломаю всё прямо сейчас, либо это лето убьёт меня до рассвета.

Глава 7

Лезвие старого кухонного ножа тускло блестело в полумраке, отражая жёлтый свет единственной лампочки. На металле засыхала сукровица от сырого мяса, которое Герман резал полчаса назад.

Я сидел за столом, гипнотизируя эту грязную сталь. Бутылка «Макаллана» перед моими глазами опустела на три четверти. Алкоголь жёг желудок, но в голову так и не ударил. Мозг работал с ледяной, пугающей ясностью. Я слышал каждую каплю ливня, бьющую по стеклу. Слышал, как скрипит крыша под порывами ветра.

И я слышал тишину за стеной.

Ту самую мёртвую, натянутую тишину, которая бывает за секунду до того, как рвётся трос лифта.

Они были там. Вдвоём.

Герман обнимал её, согревал своим большим, уверенным телом. Трогал её плечи, целовал в макушку. Шептал, что всё будет хорошо, что завтра они уедут из этой дыры. А она лежала, вжавшись в матрас, и молилась, чтобы он заснул быстрее, чем его рука скользнёт под серую толстовку и наткнётся на мои следы.

Я налил остатки виски в стакан. Выпил залпом, не морщась.

Грохнул стаканом о столешницу. Звук получился слишком громким.

Я встал. Табуретка жалобно скрипнула, отодвигаясь назад.

Мои ноги были тяжёлыми, словно налитыми свинцом, но я не мог остановиться. Это был тот самый момент, когда машина срывается с обрыва, и ты уже не давишь на тормоз — ты просто смотришь, как приближается земля.

Я вышел в коридор.

Темнота встретила меня запахом пыли, старых досок и влаги с улицы. Под подошвами тихо скрипел линолеум. Я шёл медленно. Каждый шаг отдавался пульсом в висках.

Остановился напротив её двери.

Тонкая фанера. Старая ручка. Полоска мрака под порогом.

Я приложил ладонь к дереву. Оно было холодным.

За дверью послышался шорох. Скрип пружин. Тяжёлый вздох Германа — он устраивался поудобнее, засыпая. Он устал. Он отпахал два дня, гнал по трассе под ливнем, чтобы привезти мясо своей женщине. Он имел полное право спать спокойно.

Но я не собирался давать ему это право.

Мои пальцы сжались на металлической ручке. Она поддалась легко, без щелчка. Дверь приоткрылась, впуская меня в спальню.

В комнате было темно, только тусклый свет уличного фонаря с дороги, пробиваясь сквозь ливень и ветки яблони, бросал на стены рваные, подвижные тени.

Они лежали на кровати.

Герман спал. Он лежал на спине, раскинув руки, занимая больше половины матраса. Его грудь мерно, глубоко вздымалась. Одна его тяжёлая нога была закинута на неё.

А Агния не спала.

Она лежала на самом краю, отвернувшись к стене, свернувшись в тугой комок. Серая толстовка была натянута до самого подбородка.

Сквозняк из коридора шевельнул занавеску.

Агния вздрогнула и медленно, словно почувствовав моё присутствие кожей, повернула голову.

Наши взгляды встретились в темноте.

Её глаза расширились так, что белки блеснули в полумраке. Она перестала дышать. Её рот беззвучно открылся. Она поняла всё в ту же секунду. Поняла, зачем я пришёл.

Она медленно, чтобы не разбудить Германа, подняла руку и прижала палец к губам. Умоляющий, жалкий жест. Её лицо исказилось от паники. Она беззвучно одними губами прошептала: «Уйди. Умоляю, Ян, уйди».

Я не ушёл.

Я сделал шаг внутрь комнаты. Потом ещё один. Подошёл к самому краю кровати. Встал над ними, как чёртов палач.

Запах в комнате был удушливым. Запах мужского парфюма Германа смешался с запахом страха, который исходил от Агнии.

Я смотрел на её побелевшее лицо, на слёзы, которые мгновенно заблестели на щеках. Она мотала головой по подушке, отрицая реальность.

Моя рука потянулась к выключателю на стене.

Щёлк.

Комнату залило резким, беспощадным жёлтым светом. Лампочка без плафона резанула по глазам.

Агния зажмурилась, тихо пискнув, и натянула капюшон толстовки на самую голову.

Герман дёрнулся. Сонно замычал, прикрывая лицо ладонью от яркого света.

— Блять... — пробормотал он хриплым со сна голосом. — Агния, выключи свет, глаза режет. Что за...

Он перевернулся на спину, убирая руку с лица, и приоткрыл глаза.

Увидел меня.

Герман замер. Сон слетел с него мгновенно, сменившись тяжёлым, глухим недоумением. Он приподнялся на локтях, щурясь.

— Ян? — его голос прозвучал растерянно. Он посмотрел на часы на стене, потом снова на меня. — Ты чего припёрся? Случилось что? Время два ночи.

Я стоял в метре от него. Руки опущены вдоль туловища. Пальцы расслаблены. Я чувствовал себя абсолютно, кристально спокойным. Это было спокойствие мертвеца.

— Вставай, Гера, — сказал я ровно. Голос не дрогнул.

Герман нахмурился. Его густые брови сошлись на переносице. Он почувствовал неладное. Животный инстинкт подсказал ему, что человек, стоящий над его кроватью, пришёл не за аспирином.

— Ты бухой в хлам, что ли? — он сел на кровати, спустив ноги на холодный пол. Потёр лицо руками. — Иди спать, брат. Завтра поговорим, если что-то срочное.

— Я не бухой, Гера. Встань.

Агния за его спиной сжалась в такой крошечный комок, что казалась мёртвой. Её била крупная, неконтролируемая дрожь, от которой трясся матрас.

Герман почувствовал эту дрожь. Обернулся к ней, положил руку на её трясущееся плечо, укрытое серой тканью.

— Малыш, ты чего? Температура поднялась?

Он снова посмотрел на меня. Теперь в его взгляде появилось раздражение, смешанное с тревогой.

— Ян, выйди отсюда. Ей хреново. Я сейчас приду на кухню, и ты мне скажешь, что за хуйню ты устроил.

— Ей не хреново, — слова падали с моих губ, как тяжёлые камни, пробивая пол. — У неё нет температуры.

Герман замер. Его рука всё ещё лежала на плече Агнии.

— Что ты несёшь?

Я сделал полшага вперёд.

— Она не болеет, Гера. Ей страшно. Она трясётся, потому что боится, что ты до неё дотронешься. Боится, что ты снимешь с неё эту грёбаную толстовку.

Тишина в комнате стала такой плотной, что её можно было резать тем самым ножом с кухни. Только шум ливня за окном продолжал свой монотонный гул.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Герман медленно встал с кровати. Он был выше меня, шире в плечах. Он навис надо мной, и его лицо начало темнеть. Недоумение сменялось первой, ещё не осознанной вспышкой гнева.

— Ты перебрал, Ян, — прорычал он. В его голосе зазвучал металл. — Выйди. Из. Комнаты. Сейчас же. Иначе я забуду, что мы друзья, и сломаю тебе челюсть за то, что ты пугаешь мою женщину.

— Твою женщину? — я усмехнулся. Кривой, ломаной улыбкой. — Спроси у неё, чья она женщина. Спроси, где она была вчера вечером, пока ты спасал свои фуры на таможне.

Лицо Германа окаменело. Желваки на скулах вздулись.

Он не хотел верить. Его мозг отчаянно сопротивлялся информации, блокировал её, выстраивая стены. Мой лучший друг смотрел на меня так, будто я заговорил на китайском.

— Что ты мелешь, урод?

— Спроси её, Гера. — Я кивнул за его спину. — Или лучше сам посмотри. Сними с неё капюшон.

Герман тяжело задышал. Он не поворачивался к ней. Он неотрывно смотрел мне в глаза, пытаясь найти в них шутку, пьяный бред, сумасшествие. Хоть что-то, что объяснило бы этот сюрреализм.

Но он не нашёл.

Он медленно, словно его шея заржавела, повернул голову к кровати.

Агния сидела на матрасе. Она уже не лежала. Она вжалась спиной в деревянную спинку кровати, обхватив колени руками. Слёзы текли по её щекам сплошным потоком, размывая остатки туши. Она не издавала ни звука. Просто смотрела на Германа широко распахнутыми глазами висельника, под которым уже открыли люк.

— Агния, — голос Германа дрогнул. Всего на секунду, но эта дрожь выдала его страх. — Что он несёт?

Она не ответила. Только замотала головой, всё сильнее вжимаясь в стену.

— Раздень её, Гера, — мой голос бил без промаха, вбивая гвозди в крышку его гроба. — Посмотри на её шею. Посмотри на её плечи. Там живого места нет. Я оставил на ней столько засосов, что она сегодня в ванной пыталась замазать их тональником, рыдая в голос.

— Заткнись! — рявкнул Герман, резко поворачиваясь ко мне. — Закрой свою пасть!

— Я выебал её на берегу реки, брат, — я не заткнулся. Я вывалил всё, до последней капли гноя, разрушая его мир окончательно. — Прямо на том старом покрывале. Она кричала так, что птицы с веток слетали. А сегодня, за десять минут до того, как ты приехал, я трахал её на раковине в ванной. В твоём доме. Пока ты вёз ей мясо.

Удар был таким быстрым, что я даже не успел моргнуть.

Тяжёлый, пудовый кулак Германа впечатался мне прямо в скулу.

Голова мотнулась в сторону. В глазах вспыхнули белые искры. Меня отшвырнуло к стене, я ударился спиной о старый шкаф, створка которого жалобно скрипнула. Во рту мгновенно разлился тёплый, солоноватый вкус крови — зубы пробили щёку изнутри.

Я сполз по стене, но устоял на ногах. Выплюнул сгусток крови на пол.

И рассмеялся. Хриплым, булькающим, абсолютно ненормальным смехом.

— Больно? — прохрипел я, вытирая кровь с подбородка тыльной стороной ладони. — Мне тоже было больно, когда ты рассказывал, как кольцо ей выбираешь.

Герман тяжело дышал. Его грудь ходила ходуном. Кулаки были сжаты так, что побелели костяшки. Он смотрел на меня взглядом человека, чью реальность только что взорвали ядерной бомбой.

Агния наконец сорвалась.

Она закричала. Истерично, громко.

— Гера, не надо! Пожалуйста, Гера!

Герман медленно повернулся к ней.

Его лицо было страшным. Оно потеряло все человеческие черты, превратившись в маску из чистого, ледяного ужаса и ярости.

Он подошёл к кровати. Одним резким, неумолимым движением схватил её за ворот толстовки.

Агния вскрикнула, попыталась вырваться, но куда там.

Герман рванул плотную ткань вниз. Замок-молния жалобно хрустнул и разошёлся. Ворот обнажил её горло, ключицы, плечо.

И он увидел это.

Огромный, багрово-чёрный засос на её шее. Свежий, глубокий след от моих зубов на плече, вокруг которого расплывался синяк. Пятно несмытого тонального крема.

Герман замер.

Его рука, сжимающая ткань толстовки, задрожала. Он смотрел на её шею, и я видел, как в его глазах что-то умирает. Что-то огромное, светлое и наивное. То, на чём держалась вся его любовь к ней и вся его дружба ко мне.

Он выпустил толстовку. Медленно отступил на шаг.

Агния рухнула на матрас, закрывая лицо руками, и зашлась в глухих, удушливых рыданиях.

— Сука... — выдохнул Герман. Это прозвучало не как оскорбление. Это прозвучало как констатация факта. Как диагноз.

Он перевёл взгляд на меня. В этом взгляде больше не было ярости. В нём была только чёрная, бездонная пустота. Пустота человека, которого выпотрошили заживо.

— Гера... — попытался сказать я, делая шаг вперёд.

— Не смей, — его голос был тихим, но от него мороз пошёл по коже. — Не смей называть меня так. И не смей ко мне подходить.

Он стоял посреди комнаты, глядя попеременно то на неё, воющую на кровати, то на меня, стоящего с разбитой в кровь мордой.

— Два дня, — тихо сказал Герман, обращаясь в пустоту. — Меня не было два дня.

Он усмехнулся. Жутко, болезненно.

— Вы стоите друг друга. Мрази. Две дешёвые, грязные мрази.

Он не стал нас бить. Он не стал устраивать кровавую баню, хотя мог сломать меня пополам одним движением. Это было страшнее любых побоев. Его презрение было настолько осязаемым, что оно давило на плечи бетонной плитой.

Герман развернулся.

Он не стал собирать вещи. Не подошёл к шкафу. Он просто вышел из комнаты.

Я услышал, как он снял с вешалки свою мокрую куртку. Как лязгнул замок входной двери. Как она с грохотом захлопнулась, отрезая нас от него навсегда.

Агния сорвалась с кровати.

Она бросилась в коридор, путаясь в длинных штанах.

— Гера! Герман, постой! Выслушай меня! Пожалуйста!

Я вышел следом за ней, привалившись плечом к дверному косяку.

Она распахнула входную дверь, выскочив на крыльцо под проливной дождь.

Сквозь шум ливня я услышал, как взревел мотор его кроссовера. Фары полыхнули во тьме, осветив фигуру Агнии на крыльце. Она бежала к машине по грязи, босиком, протягивая руки, заливаясь слезами.

— Герман! — её крик потонул в раскате грома.

Кроссовер рванул с места. Колёса провернулись в жидкой грязи, выбросив фонтан слякоти, и машина сорвалась в темноту, уносясь к трассе. Красные габаритные огни мигнули в последний раз за поворотом и исчезли.

Всё было кончено.

Агния стояла под ливнем посреди двора. Вода смывала с неё всё — слёзы, остатки косметики, фальшь. Толстовка промокла насквозь, прилипнув к её дрожащему телу.

Она медленно повернулась ко мне.

Подошла к крыльцу. Поднялась по ступеням. Её босые ноги оставляли грязные следы на досках.

Мы смотрели друг на друга.

Никаких масок больше не было. Мы были раздеты догола, вывернуты наизнанку собственной подлостью. Мы уничтожили хорошего человека ради животной похоти, ради адреналина, ради того, чтобы доказать друг другу какую-то больную правду.

— Доволен? — прошептала она. Губы её посинели от холода. Вода капала с её волос мне под ноги. — Ты этого хотел?

Я посмотрел в её пустые, мёртвые глаза. Потом опустил взгляд на её шею. Мой засос стал ещё ярче, отмытый ливнем.

— Да, — сказал я, и голос мой прозвучал на удивление спокойно. — Я этого хотел.

Я шагнул к ней. Она не отстранилась.

Я схватил её за полы мокрой толстовки, притянул к себе. Вдавил её холодное, мокрое тело в свою грудь.

Мои губы, разбитые, со вкусом крови, нашли её рот.

Она не сопротивлялась. Она открыла рот, отвечая на поцелуй. В этом поцелуе не было ни любви, ни нежности, ни радости победы. В нём был только пепел. Вкус крови, дождевой воды и безысходности.

Мы вцепились друг в друга, как два утопающих, которые тянут друг друга на дно.

Мы получили то, что хотели.

И теперь нам с этим жить. До самого конца этого чёртова лета. И всю оставшуюся жизнь.

Я втолкнул её в дом и захлопнул дверь, отсекая шум дождя, запирая нас в этой деревянной клетке наедине с нашей собственной грязью.

Конец.

Конец