Сводный сосед. Из книги Трахнул жену соседа

1

Запах в подъезде всегда делил мою жизнь на две неравные части.

Снизу, от сырого входа с вечно незапертой железной дверью, тянуло сквозняком, мокрой штукатуркой и затхлым запахом чужих квартир. Когда-то весь этот старый, грузный дом с высокими потолками принадлежал семье отца, но с годами от прежнего имущества осталась только наша квартира. Отец цеплялся за неё с почти болезненным упрямством, вкладывая миллионы в реставрацию лепнины, дубового паркета и старинных окон, пока подъезд по другую сторону двери медленно осыпался.

На третьем этаже воздух менялся. Здесь уже не пахло сыростью — только восковой полиролью, свежими цветами, которые мама заказывала каждую пятницу, и сладковатой ванилью из её любимого диффузора.

— Да, мам, я уже поднимаюсь, — сказала я в трубку, перехватывая ремешок сумки, который упрямо соскальзывал с плеча. Подошвы кроссовок мягко глушили шаги на каменных ступенях. — Нижнюю дверь закрою, не переживай. Вы уже доехали?

—

Только вошли в номер, милая,

— отозвалась мама.

Её голос звучал привычно спокойно, словно между нами не было сотен километров, а она стояла дома у окна, поправляя цветы в вазе. Отец увёз её на побережье всего на три дня, однако квартира без них уже казалась слишком большой и непривычно тихой.

—

Отец просил напомнить про сигнализацию. И поешь обязательно. Марта оставила лазанью, тебе нужно только разогреть.

Я невольно улыбнулась. Даже находясь в другом городе, мама каким-то образом продолжала следить, чтобы я не забыла поесть, запереть дверь и надеть тёплые носки.

— Хорошо, мамочка. Люблю вас. Отдыхайте.

—

И мы тебя любим, детка. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи.

Я сбросила вызов и спрятала телефон в карман светлого кардигана. Щелчок погасшего экрана эхом разошёлся по площадке.

Только тогда я поняла, что в подъезде не одна.Тишину разрезал металлический скрежет.

Напротив нашей отполированной двери находилась другая — серая, перекошенная, с облупившейся краской вокруг старого ригельного замка.

Перед ней стоял Калеб.

Я знала его столько же, сколько помнила этот дом, и всё равно почти ничего не могла о нём рассказать. Он редко появлялся днём, никогда не здоровался и каждый раз, встречая меня на лестнице, задерживал взгляд на несколько секунд дольше, чем позволяла случайность. Иногда по ночам за его дверью слышался мучительный кашель его отца — такой глубокий и надрывный, что мне хотелось поскорее пройти мимо.

Сам Калеб не вызывал у меня желания ускорить шаг. Рядом с ним хотелось бежать сломя голову.

Сейчас он стоял ко мне спиной в выцветшей чёрной куртке с закатанными рукавами. Высокий и сутулившийся так, словно даже здешние потолки были для него слишком низкими. На предплечьях темнели ссадины и въевшаяся строительная пыль, костяшки пальцев были разбиты до крови.

Ключ застыл в замке.Судя по тому, как неподвижно он стоял, Калеб слышал каждое слово. Моё сердце болезненно ударилось о рёбра.

Я осталась в двух шагах от площадки, всё ещё придерживая одной рукой ремень сумки, а другой машинально вцепилась в холодные железные перила.

Он не оборачивался и это пугало сильнее, чем если бы он сразу посмотрел на меня.

Я заставила себя сделать шаг, затем ещё один. Ничего не происходило. Калеб продолжал стоять у двери, и на короткое, почти спасительное мгновение мне показалось, что он просто не обратил на меня внимания.

До моей двери оставалось меньше двух метров.

Я вытащила ключ-карту.

Калеб медленно опустил руку. Связка ключей тихо звякнула, ударившись о замок.

— «Мамочка», значит?

Его голос прошёлся холодом вдоль позвоночника.

Я замерла, так и не поднеся карту к сенсорной панели.

— Что?

Слово прозвучало жалко и слишком тихо. Я ненавидела себя за этот дрогнувший голос, но ещё сильнее — за то, что не могла заставить ноги сделать последний шаг до двери.

Калеб повернулся.

Его лицо казалось резче, чем я помнила: тени под скулами, тёмные волосы, беспорядочно падающие на лоб, усталый изгиб плотно сжатых губ. Только глаза не выглядели уставшими. Они были внимательными и пугающе ясными.

Он не был пьян.

Мне отчаянно хотелось, чтобы он оказался пьян, потому что иначе я никак не могла понять, почему он внезапно впервые решил со мной заговорить.

— Я спросил, вкусно жить за чужой счёт, принцесска? — Калеб прислонился плечом к двери и медленно оглядел меня с головы до ног. Не раздевая взглядом — оценивая. Будто решал, насколько дорогой окажется вещь, если швырнуть её об стену. — «Мамочка» приготовила ужин? Постельку расстелила? Сигнализацию напомнила включить? Какого принцесске ночевать одной дома?

Я крепче сжала карту.

— Не твоё дело.

На его лице ничего не изменилось, однако взгляд на мгновение потемнел.

— Конечно, не моё.

Калеб оттолкнулся от двери.

Я попятилась и сразу почувствовала лопатками гладкое дерево собственной двери. Отступать было некуда.

— Не подходи.

Он остановился.

На площадке стало так тихо, что я услышала слабое потрескивание лампочки под потолком. Калеб посмотрел на расстояние между нами, затем снова на меня, словно моё предупреждение его искренне заинтересовало.

— Иначе что?

Я подняла руку с ключ-картой, стараясь попасть ею по панели, но пальцы дрожали сильнее, чем мне казалось. Пластик ударился о край считывателя и выскользнул из ладони.

Карта упала на бетонный пол.

Я наклонилась за ней, но Калеб оказался быстрее.

Подошва его тяжёлого ботинка прижала карту к полу.

Я медленно выпрямилась.

— Убери ногу.

Голос дрогнул только на последнем слове. Совсем немного, но он услышал.

Калеб перевёл взгляд с карты на моё лицо. В уголке его рта шевельнулась тень улыбки — не весёлой и даже не насмешливой. Скорее он обнаружил во мне нечто, чего прежде не замечал.

— Уже приказываешь?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Я сказала: убери ногу.

— Я слышал.

Он не сдвинулся.

За моей спиной безмолвно мерцала сенсорная панель. До безопасной прихожей оставалось несколько сантиметров и одна запертая дверь, которая без карты превращалась в бесполезный кусок дорогого дерева.

Я достала телефон.

— Отойди, или я вызову полицию.

Калеб опустил глаза на экран в моей руке и тихо усмехнулся.

— Вызывай.

Его спокойствие испугало меня сильнее.

— Думаешь, я не вызову?

— Думаю, ты успеешь назвать адрес. Может быть, даже этаж. — Калеб посмотрел на телефон в моей руке, затем медленно поднял глаза к моему лицу. — А потом тебе придётся ждать, пока они приедут.

Он выдержал короткую паузу.

— Здесь. Со мной.

Пальцы крепче сжали телефон, но на экран я так и не нажала.

Калеб заметил. Конечно, заметил.

— Что же ты? — тихо спросил он. — Звони.

— Не подходи ко мне.

— Я не двигаюсь.

Это было правдой. Он стоял на прежнем месте, прижимая мою карту подошвой к полу, и всё равно мне казалось, что пространство между нами постепенно исчезает.

— Откуда ты знаешь, что я одна?

Калеб чуть склонил голову, будто вопрос его удивил.

— Ты сама мне рассказала.

Я нахмурилась, не понимая.

— Мамочка только вошла в номер. Отец рядом с ней. Ужин ждёт в холодильнике, а перед сном нужно включить сигнализацию, — перечислил он моим же голосом, неторопливо, слово за словом. — Я ничего не упустил?

Меня обдало холодом.Он не просто слышал разговор, а запомнил его.

— Ты подслушивал?

— Подслушивал? — Калеб коротко усмехнулся, однако в его глазах не появилось и тени веселья. — Ты зашла в подъезд, Элара, остановилась в нескольких шагах и продолжила разговаривать так, будто здесь никого нет.

Я невольно посмотрела на его ободранную дверь, на разбитые костяшки, на строительную пыль, въевшуюся в кожу. Всё это время он действительно стоял передо мной.

А я увидела его только после того, как погас экран телефона.

Калеб проследил за моим взглядом и понял, о чём я думаю.

— Ты не замечаешь таких, как я, пока мы не встаём у тебя на пути.

Он слегка надавил ботинком на ключ-карту. Пластик скрипнул о бетон.

Стыд вспыхнул внутри, но тут же смешался со злостью. Он не имел права смотреть на меня так, словно уже вынес приговор, тем более не имел права удерживать здесь и наслаждаться моим страхом.

Я подняла подбородок, хотя сердце колотилось где-то у самого горла.

— Чего ты хочешь?

— Наконец-то правильный вопрос, — Калеб убрал ногу с карты.

Я сразу потянулась к ней, но он нагнулся первым и поднял белый прямоугольник двумя пальцами. На чистом пластике остался грязный след от его ботинка.

— Верни.

Он повертел карту, разглядывая золотой герб нашей семьи, напечатанный в углу.

— Попроси лучше, — его голос заставлял меня паниковать. Он был таким спокойным и холодным, что я вообще не понимала, что за ним может скрываться. — Можешь на коленях, например.

2

От его слов паника подступила к горлу и начало тошнить. Не знала, какой смысл он вкладывает в эти слова, но ни один, ни второй вариант мне категорически не нравился.

— Пошёл ты, — проговорила я, без возможности сдержаться. Слова вырвались прежде, чем страх успел их остановить.

Взгляд Калеба медленно поднялся к моему лицу.

Несколько секунд он просто смотрел, и я уже приготовилась к вспышке ярости, но вместо этого на его губах появилась едва заметная улыбка. От неё мне стало по-настоящему страшно.

Он шагнул ко мне.Я вскинула телефон, собираясь ударить его ребром по лицу, однако Калеб перехватил моё запястье прежде, чем я успела замахнуться. Не рванул, не выкрутил — просто сжал пальцы, точно надавив на нужное место, и рука сразу ослабла.

Телефон выпал на пол.

— Отпусти меня!

Я дёрнулась, ударила его свободной рукой в грудь, попыталась оттолкнуть, но это было всё равно что толкать закрытую дверь. Калеб перехватил и второе запястье, завёл обе мои руки над головой и прижал к дереву одной ладонью.

Боль полоснула по плечам.

— Прекрати! — Я снова рванулась, уже не думая, что делаю, и коленом попыталась ударить его между ног.

Он развернул бедро, легко уходя от удара, и всем телом вжал меня в дверь.

— Ещё раз, — негромко произнёс Калеб, — и пожалеешь.

Мы оказались настолько близко, что я чувствовала исходивший от него холод улицы, смешанный с запахом цемента и дешёвого табака. Его грудь тяжело поднималась, касаясь моей, но лицо оставалось неподвижным.

— Убери от меня руки.

Я снова дёрнула запястьями, пытаясь вырваться, но сделала больно только себе. Его пальцы даже не сдвинулись, а в голосе, вопреки всем моим усилиям, прозвучала предательская дрожь.

Калеб услышал её. Его взгляд задержался на моём лице, внимательно и почти лениво отмечая каждую эмоцию, которую я не успевала скрыть.

— Кричи.

Он произнёс это негромко, без угрозы и нажима, словно действительно давал мне разрешение.

Я перестала вырываться.

Сердце билось так сильно, что каждый удар отдавался болью в прижатых к двери лопатках. Я всматривалась в его лицо, пытаясь понять, издевается он или ждёт, когда я это сделаю.

— Что? — слово едва протиснулось сквозь сдавленное горло.

Калеб чуть склонил голову. Его спокойствие казалось неправильным рядом с моим сбившимся дыханием, дрожащими руками и паникой, которая уже подбиралась к рёбрам.

— Кричи, Элара.

Я судорожно вдохнула.

На мгновение мне действительно захотелось закричать так громко, чтобы проснулся весь дом, чтобы распахнулись двери и чужие шаги заполнили лестницу. Я открыла рот, но не издала ни звука. Воздух застрял в лёгких, а страх сдавил горло раньше, чем это успел сделать он.

В глазах Калеба мелькнуло мрачное удовлетворение.

Калеб приблизился, окончательно лишая меня остатков пространства. Его дыхание коснулось моей щеки, а низкий, хриплый голос скользнул по коже, заставив всё внутри сжаться.

Пролеты были большими, этажом ниже соседка лишь полуглухая бабушка, а на первом этаже строители, которые работают в это время и одна семья с маленьким ребенком, которая вряд ли меня услышит через столько пролетов. Они явно привыкшие к лишним крикам и шуму.

Я снова рванулась, уже не надеясь освободиться, повинуясь одному лишь животному желанию увеличить расстояние между нами.

Калеб без труда удержал меня на месте.

Свободная рука медленно поднялась и легла мне на горло.

Большой палец нашёл бешено бьющуюся жилку и остановился на ней. От этого неторопливого, почти изучающего прикосновения меня пронзил такой ужас, что на мгновение я действительно забыла, как дышать.

Он чувствовал мой пульс.Каждый удар.

— Быстро, — тихо заметил Калеб.

Я стиснула зубы, пытаясь справиться с дрожью.

— Убери руки.

— А если не уберу?

Он произнёс это без насмешки. Как настоящий вопрос, на который хотел получить ответ.

Я заставила себя посмотреть ему прямо в глаза и снова попыталась вырваться. Его пальцы сомкнулись плотнее, не перекрывая дыхание полностью, но заставляя запрокинуть голову и привстать на носки.

Паника ударила мгновенно.

— Ты больной, — прохрипела я.

Улыбка исчезла с его лица.

Калеб замер, и от этой неподвижности стало хуже, чем от давления его руки.

— Больной сейчас лежит за этой стеной, — произнёс он. — И каждую ночь захлёбывается кровью, пока твоя мать ставит в гостиной свежие цветы и рассказывает тебе, какая у вас замечательная семья.

Гнев на короткое мгновение оказался сильнее страха.

— Не смей говорить о ней.

Я дёрнула руками, чувствуя, как его пальцы сильнее впиваются в запястья.

— Почему? — Калеб наклонился ещё ближе. — Боишься услышать правду?

— Ты ничего не знаешь о моей семье.

— Я знаю, на чём она построена.

Теперь в его голосе не было ни ярости, ни издёвки. Только уверенность человека, который слишком долго ждал возможности произнести эти слова мне в лицо.

— Я ничего тебе не сделала.

— Именно.

Я непонимающе уставилась на него.

— Что?

— Ты ничего не сделала, Элара. Ни разу не спросила, кто живёт за этой дверью. Ни разу не задумалась, откуда взялись ваша квартира, деньги, семья которой ты так гордишься. Ты просто брала всё, что тебе давали, и считала, что именно так выглядит любовь.

Его слова ударили сильнее, чем я ожидала, но я не позволила себе отвести взгляд.

— То, что мой отец богат, не делает меня виноватой в твоей жизни.

Я заметила перемену слишком поздно.

Челюсть Калеба напряглась, а пальцы на моём горле сжались так резко, что остаток воздуха застрял в лёгких.

— Не говори со мной о моей жизни.

Неожиданно от двери его квартиры донёсся кашель — тяжёлый, влажный, разрывающий тишину на части. Один приступ, второй, затем надсадный хрип человека, которому не хватало воздуха.

Калеб не обернулся.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Только его пальцы дрогнули на моём горле.

— Это не моя вина, — повторила я уже тише.

— Нет. Но расплачиваться будешь ты.

Страх медленно заполнил грудь. Калеб наблюдал за мной, за слезами, выступившими от нехватки воздуха, за судорожными попытками вдохнуть, и не ослаблял руку. Он мог отпустить меня в любую секунду.Именно это пугало больше всего.Он не терял контроль, а показывал, кому сейчас принадлежит каждый мой следующий вдох.

— Я не понимаю, о чем ты! Мы ведь совсем незнакомы!

В тёмных глазах на одно короткое мгновение появилось что-то живое, острое, почти болезненное, но исчезло прежде, чем я успела понять, что именно увидела, пальцы разжались.

Воздух ворвался в лёгкие, обжигая горло. Колени подогнулись, однако я смогла устоять.

Калеб нагнулся, поднял с пола мой телефон и небрежно сунул его в карман моего кардигана. Затем вложил ключ-карту в мою ладонь и по одному загнул мои пальцы вокруг неё.

Его прикосновение было почти аккуратным, но настолько грубым и парализующим меня, что я перестала дышать. Меня передёрнуло сильнее, чем от боли.

— Запомни одну вещь, принцесска, — сказал, пока я тяжело дышала, не в силах отвести от него взгляд. — Если я захочу войти, меня не остановит ни эта дверь, ни сигнализация, ни деньги твоего отца. Единственное, что пока держит меня снаружи, — моё собственное решение. Но твоя спокойная жизнь с этого момента окончена.

Калеб резко отступил.

Холодный воздух тут же заполнил пространство между нами, но легче не стало. Наоборот, без его тела перед собой я вдруг почувствовала, насколько сильно дрожу.

Калеб приоткрыл свою дверь, и из квартиры выползла полоса темноты. Ни света, ни тепла, ни единого звука, кроме затихающего кашля.

Перед тем как переступить порог, он всё-таки посмотрел на меня.

Я ожидала снова увидеть ненависть, но его лицо стало почти безразличным.

— Слушай мамочку, принцесска. Не забудь закрыть замки и включить сигнализацию, а то мало ли.

Дверь захлопнулась и я осталась одна.

Несколько секунд я не двигалась, продолжая смотреть на облупившуюся серую краску, за которой исчез Калеб. Потом руки снова задрожали. Так сильно, что мне удалось поднести карту к панели только с третьей попытки.

Замок приветливо щёлкнул.

Я рванула дверь на себя, ввалилась в прихожую и захлопнула её, сразу поворачивая нижний замок. Потом верхний. Затем ещё раз дёрнула ручку, проверяя, действительно ли дверь заперта.

В квартире горел мягкий золотистый свет. На консоли стояли свежие белые розы, пахло ванилью и ужином, оставленным Мартой. Всё выглядело точно так же, как утром.

Только безопасным дом больше не казался.

Я коснулась сенсорной панели и ввела код сигнализации. Система тихо пискнула.

Объект взят под охрану.

Я смотрела на зелёную надпись, прижимая ладонь к пылающему горлу.

Впервые эти слова прозвучали как ложь.

3

Вой сирены ворвался в сознание резким, рвущим звуком, выдергивая меня из вязкого кошмара.

Я распахнула глаза, судорожно хватая ртом воздух. Сердце колотилось о ребра так тяжело, словно я бежала без оглядки, спасаясь от кого-то в темноте. Одеяло перекрутилось вокруг ног — я металась по кровати половину ночи, тщетно пытаясь заставить себя провалиться в сон.

Воспоминания вечера накатили удушливой волной.

Горячий душ, под струями которого я стояла почти час, безуспешно пытаясь смыть с кожи фантомное ощущение чужих мозолистых пальцев. Огромная, залитая золотистым светом квартира, которая внезапно показалась мне глухим склепом. Я несколько раз брала в руки телефон, порываясь набрать маму или отца, но пальцы замирали над экраном. Что я скажу? Что странный нелюдимый парень из квартиры напротив прижал меня к стене и угрожал расправой за грехи, о которых я не имела ни малейшего понятия? Отец поднимет на уши полицию, вернется посреди ночи, разрушит их долгожданный отдых... А если Калеб просто сумасшедший? Если я преувеличила опасность? Страх показаться истеричкой боролся с липким, животным ужасом, и в итоге я просто заперлась в спальне, закрыв и эту дверь на замок.

Снизу снова взвыла сирена, и по потолку спальни полоснули синие и красные всполохи.

Я сбросила одеяло. Босые ноги обожгло холодом паркета, когда я подошла к высокому окну. Отодвинув край тяжелой бархатной шторы, я выглянула во двор.

Внизу, перекрывая выезд из узкой арки, стояла машина скорой помощи с распахнутыми задними дверями. Мигалки слепили глаза, окрашивая мокрый от ночной мороси асфальт в тревожный багровый оттенок. Двое санитаров в темной униформе спешно катили носилки к машине. На них лежало худое, практически невесомое тело, укрытое до самого подбородка. Мужчина был явно без сознания, его голова неестественно запрокинулась.

Я не знала в лицо соседа напротив. Но поняла, кто это, мгновенно.

Следом за носилками шел Калеб.

На нем не было куртки — только темная футболка, облепившая напряженную спину. Он двигался быстро, что-то отрывисто выкрикивая фельдшеру, но тот остановил его ладонью в грудь, не позволяя залезть в салон. Санитары вкатили носилки внутрь, железные створки с глухим хлопком захлопнулись прямо перед лицом парня.

Калеб замер. Машина скорой помощи дернулась с места, взвизгнула колесами и, сверкая огнями, унеслась со двора, оставляя его одного посреди пустынной ночной улицы.

Он стоял абсолютно неподвижно, сжимая кулаки так, что даже с третьего этажа я видела, как побелели его костяшки. А потом, словно почувствовав чужой взгляд за спиной, он резко вскинул голову.

Точно на мое окно.

Его взгляд прошил темноту двора и ударил прямо в меня. В этом взгляде была черная, переродившаяся в абсолют ярость. Бешеная, уничтожающая, направленная исключительно на меня.

Я вскрикнула, выпустила штору и отшатнулась от стекла, едва не споткнувшись о край ковра.

Спрятавшись за стену, я на негнущихся ногах дошла до кровати и забралась на нее с ногами. Подтянув колени к груди, я обхватила себя руками, пытаясь унять крупную, неконтролируемую дрожь.

Сердце колотилось в горле.

За что? Почему я?

Мы годами жили на одной лестничной клетке. Он никогда не говорил со мной, никогда не приближался ближе, чем требовала вежливость в тесном пространстве подъезда. Почему именно сегодня все рухнуло? Почему он смотрел на меня так, будто в каждой его беде — от нищеты до болезни отца — виновата только я?

Тишина в спальне стала оглушительной. Я сидела, сжавшись в комок, боясь шелохнуться, прислушиваясь к каждому шороху за стенами. Прошла минута. Две. Пять.

Я глубоко выдохнула, пытаясь расслабить сведенные судорогой плечи, и опустила ноги на постель.

В следующий миг ночную тишину взорвал оглушительный треск.

Звук был похож на выстрел. Тяжелый стеклопакет разлетелся на тысячи острых осколков, осыпавшихся дождем на пол спальни. В комнату вместе с ледяным порывом ветра влетел огромный, серый булыжник. С глухим, страшным грохотом он покатился по паркету, царапая лак.

Камень бросили снизу. С такой чудовищной, нечеловеческой силой, словно хотели пробить насквозь не просто стекло, а и мою голову вместе с ним.

Я закричала, инстинктивно падая на матрас и закрывая голову руками, пока мелкая стеклянная крошка звенела вокруг.

В распахнутую дыру на месте окна хлынул морозный воздух улицы. И в этом мертвом свисте ветра отчетливо читалось то, о чем Калеб предупреждал меня на лестнице:

моя спокойная жизнь закончилась навсегда.

***

Холодный осенний сквозняк всю ночь хозяйничал в комнате, шевеля тяжелые бархатные шторы. Не помогло даже то, что я пыталась склеить все бумагой и скотчем.

Я не сомкнула глаз. Просидела на кровати, натянув одеяло до самого подбородка и вздрагивая от каждого звука в пустой квартире.

Будильник прозвенел в семь тридцать, напоминая о лекциях, но я просто смахнула его дрожащим пальцем. Я не могла пойти в университет. Мысль о том, чтобы открыть дверь спальни, пройти через темную прихожую, провернуть замки и шагнуть на лестничную площадку, вызывала тошнотворный приступ паники.

Злость на саму себя за эту слабость жгла изнутри, гордость бунтовала, требуя одеться, высоко поднять голову и выйти наружу, назло ему. Но стоило мне взглянуть на разбитое окно, как перед глазами вставал его бешеный, пустой взгляд снизу вверх.

В течении часа я нашла и набрала мастеру, который сможет поменять стеклопакеты. К счастью, карманных денег для меня не жалели. Хотелось провернуть все так, чтобы родители ни о чем не узнали. Оставалось только ждать когда мастер приедет.

В девять утра телефон в моих руках завибрировал, заставив меня вскрикнуть.

На экране высветилось фото мамы — улыбающейся, элегантной, в широкополой соломенной шляпе.

Я сглотнула вязкую слюну, прочистила охрипшее от ночного холода горло и провела пальцем по экрану. Отец планировал эту поездку почти полгода. Их первая за долгие годы совместная поездка в честь семнадцатой годовщины, когда отец наконец отключил рабочий телефон и оставил дела ради нее. Мама так светилась от счастья, собирая чемоданы. Я не имела права все разрушить своими ночными кошмарами.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Доброе утро, милая, — бодро защебетала мама. На заднем плане шумел прибой и тихо играла музыка в отельном ресторане. — Ты уже в университете? Я посмотрела по времени, первая пара должна завершиться пару минут назад.

— Привет, мам, — я изо всех сил постаралась придать голосу привычную беззаботность, но он все равно прозвучал глухо и надломленно. — Нет, я дома. Прости, кажется, я немного приболела. Проснулась с ужасной слабостью и заложенным носом. Решила отлежаться.

Шум моря в трубке словно отдалился — мама тут же подобралась.

— Приболела? Элара, температура есть? Горло болит? — В ее голосе моментально зазвенели нотки паники, перекрывшие радость отпуска. — Может, мне вызвать врача из нашей клиники? Или попросить Марту приехать прямо сейчас? Господи, я знала, что не стоит оставлять тебя одну. Хочешь, мы вернемся? Отец может взять билеты на вечерний рейс...

— Нет! Мама, пожалуйста, перестань, — твердо перебила я, пугаясь масштаба ее реакции. — Это просто легкая простуда. Обычный насморк. Я выпила горячий чай, сейчас снова лягу в постель. Не смейте срываться из-за ерунды, вы так долго ждали этой поездки.

Мама тяжело вздохнула в трубку.

— Ты уверена? Если станет хуже, ты сразу позвонишь мне, обещаешь?

— Обещаю, — я замялась, глядя на разбитое стекло. Пальцы сильнее впились в край одеяла. Слова Калеба, ядовитые и страшные, снова зазвучали в ушах.

«Ты ничего не знаешь о своей семье... Ты не задумывалась, откуда взялись деньги, квартира...»

Сердце пропустило болезненный удар. — Мам... слушай. А ты знаешь что-нибудь про наших соседей напротив?

В трубке повисла внезапная, неестественная тишина. Шум волн пропал — видимо, мама отошла вглубь террасы или прижала телефон ближе к уху.

— Про кого? — ее голос изменился так резко, словно щелкнул выключатель. Мягкая материнская забота испарилась, уступив место сухому, натянутому напряжению.

— Ну, про парня из квартиры напротив. Калеба.

— Почему ты о нем спрашиваешь? — выстрелила она вопросом. Слишком быстро. Слишком остро. В ее интонации сквозило неприкрытое, настороженное беспокойство. — Он что-то сделал? Ты видела его?

Ее реакция обожгла меня сильнее, чем ночной ледяной ветер. Мама никогда так не реагировала на обычные бытовые вопросы. Она выдала себя одной этой фразой.

— Нет, ничего такого, — поспешно солгала я, чувствуя, как мороз ползет по коже. — Просто... ночью во дворе было шумно. Выла сирена, мигалки светили прямо в окна. Я выглянула и видела, как медики увозили на носилках мужчину. Ну, его отца. А этот парень шел следом.

Пауза с той стороны длилась бесконечно долго. Я почти физически ощущала, как мама на другом конце провода справляется с дыханием, собирая обратно маску идеального спокойствия.

— А, ты об этом, — отозвалась она наконец, но голос ее звучал пусто, почти безжизненно. — Не стоит принимать это близко к сердцу, детка. Его отец давно был тяжелым инвалидом. Много пил, потом слег, годами болел... Это было лишь вопросом времени, когда за ним приедут врачи. В этом нет ничего удивительного.

— Но этот парень... он остался совсем один? — осторожно спросила я, вглядываясь в серый булыжник посреди комнаты. — У них больше никого нет?

— Элара, хватит, — в голосе матери прорезалась холодная, жесткая сталь, которой она обычно отсекала любые нежелательные темы. — Не морочь себе голову чужими проблемами. Тебе не о чем с ними разговаривать и нечего о них думать. Эта семья... они люди с самого дна. Отец вечно в долгах, сын неуправляемый, бросил учебу, вечно ввязывается в грязь. Неблагополучные, опасные люди. Держись от этой двери подальше и даже не смотри в ту сторону. Поняла меня?

— Поняла, — тихо выдохнула я.

— Вот и умница. Выпей жаропонижающее и ложись спать. Вечером я наберу еще раз. Люблю тебя.

— И я тебя.

Гудки отбоя прозвучали как захлопнувшаяся крышка гроба.

Я медленно опустила телефон на колени. Мама говорила о них с презрением, как о бродячих собаках, случайно поселившихся в чужом парадном. Но в ее резком «

Почему ты о нем спрашиваешь?

» прятался неподдельный, почти панический страх.

Она знала.

Она прекрасно знала, кто такой Калеб, и боялась того момента, когда о нем захочу узнать я.

Но подумать об этом я не успела, так как тишину квартиры прервал резкий звонок в дверь.

4

Я подскочила на месте, едва не выронив телефон. Сердце моментально сорвалось в бешеный галоп, ударив в ребра с такой силой, что перехватило дыхание. Каждая мышца натянулась, готовая к бегству.

Он вернулся.

Паническая мысль обожгла мозг, но секунду спустя здравый смысл заставил меня судорожно вздохнуть. Нет. Не он.

Я быстро поднялась с кровати, закуталась в халат и отчего-то решила выбросить булыжник в мусорку.

Звонок в дверь повторился и я снова вздрогнула.

Стараясь не издавать ни звука, я на цыпочках подошла к двери. Медленно, боясь выдать свое присутствие тенью перед линзой, прильнула глазом к стеклышку дверного глазка.

На площадке стоял грузный мужчина средних лет в синем рабочем комбинезоне с логотипом сервисной службы. Рядом с ним стоял широкий металлический ящик с инструментами, а у перил аккуратно стояла рама нового стеклопакета, упакованная в пленку.

Выдох облегчения сорвался с моих губ с тихим свистом. Я провернула нижний замок, сняла блокировку сигнализации и осторожно приоткрыла дверь, оставив ее на короткой цепочке, прежде чем распахнуть настежь.

— Добрый день, — пробасил мужчина, окинув меня профессионально-вежливым взглядом. — Срочная замена по заявке. Вы хозяйка?

— Да, проходите, пожалуйста, — я отступила вглубь прихожей, жестом приглашая его войти.

Мастер разулся, подхватил инструменты с рамой и прошел следом за мной в спальню. Стоило ему переступить порог комнаты, где гулял холодный сквозняк, как он присвистнул.

— Ничего себе сквознячок, — хмыкнул он, подходя к зияющей дыре в окне. Он надел прорезиненные перчатки, пальцем коснулся острых рваных краев треснувшего стекла и с сомнением покачал головой. — Третий этаж... Как вас угораздило-то так?

Я замялась, спрятав озябшие пальцы в карманы халата.

— Я... я не знаю точно, — выдавила я, стараясь звучать как можно более естественно. — Ночью проснулась от звона. Может быть, крупная птица врезалась в темноте? Или ветка от дерева отломилась ветром...

Мастер медленно повернулся ко мне, смерив меня долгим, снисходительным взглядом, в котором сквозило явное недоумение.

— Птица? Девушка, вы серьезно? — Он усмехнулся и постучал костяшкой по уцелевшему краю рамы. — У вас здесь стоял усиленный трехкамерный стеклопакет с закаленным внешним стеклом. Это премиум-линейка. В такое окно можно с разбегу врезаться — оно только спружинит. Птица бы просто расшиблась в лепешку, максимум — трещину оставила. А тут дыра. Нет, милая. Это была не птица и не ветер. Это какая-то чудовищная, дикая сила. Снизу швырнули что-то очень тяжелое, причем целенаправленно и с такой яростью, будто хотели дом пробить. Я за пятнадцать лет работы такое видел только пару раз, когда витрины кувалдой били.

Его слова хлестнули по нервам, заставив кожу покрыться ледяными мурашками. Я ничего не ответила, лишь сжала зубы, молча наблюдая, как он берется за дело.

Работа заняла чуть больше получаса. Мастер действовал быстро, ловко демонтируя изувеченную створку, аккуратно зачищая пазы от остатков битого стекла и устанавливая новую, сияющую безупречной прозрачностью раму. С каждым щелчком фурнитуры, с каждым движением отвертки в комнату возвращалось тепло. Сквозняк стих, шум улицы снова приглушился до безопасного фонового гула.

Когда мастер собрал инструменты и закрыл окно ручкой, мне показалось, что кошмар наконец отступил. Герметичность вернулась. Я снова была за бронированным стеклом, снова внутри своей безупречной крепости.

— Всё готово, хозяйка. Фурнитуру отрегулировал, прижим плотный, лет десять простоит, если, конечно, опять «птицы» не налетят, — добродушно подмигнул мужчина, выходя в прихожую.

— Спасибо вам огромное, — искренне выдохнула я, расписываясь в квитанции на его планшете.

Дышать стало легче. Тяжесть, давившая на грудь со вчерашнего вечера, начала медленно отпускать. Я открыла массивную входную дверь, чтобы выпустить мастера на площадку, готовая закрыться на все замки и наконец заварить себе нормальный чай.

— Всего доброго, будьте аккуратнее, — сказал рабочий, подхватывая тяжелый ящик и шагая через порог.

— До свидания... — начала я с легкой улыбкой.

И осеклась.

Снизу, по каменным ступеням подъезда, медленно поднимался человек.

Его шаги были тяжелыми, волочащимися, словно каждый подъем стоил ему нечеловеческих усилий. Рабочий протиснулся мимо него на лестнице, буркнув дежурное «извините», но парень даже не шелохнулся, не уступил дорогу — просто прошел мимо, как сквозь пустое место.

Калеб.

Улыбка застыла на моих губах, превращаясь в ледяную маску. Все внутри оборвалось и рухнуло в пустоту.

На нем была все та же темная футболка, в которой он стоял ночью под дождем. Ткань промокла и местами покрылась грязными разводами. Его лицо осунулось еще сильнее, под глазами залегли темные, почти черные круги, а спутанные мокрые волосы падали на лоб. Но страшнее всего были его руки. Костяшки пальцев были содраны до мяса, покрыты коркой запекшейся крови и свежей серой пылью.

Он поднялся на площадку.

Между нами снова было всего два метра.

Калеб остановился. Медленно, словно преодолевая сопротивление заржавевших механизмов, он поднял голову.

В его взгляде не было ничего. Там была мертвая, выжженная дотла пустота.

Его глаза скользнули по мне, задержались на моем чистом халате, а затем переметнулись за мою спину.

— Надеюсь, осколками не задело твоё красивое личико? — кривая, абсолютно мертвая усмешка тронула его губы. — Было бы жаль испортить его раньше времени. Прячься лучше, принцесска, — прохрипел он, остановившись в полуметре от меня так близко, что я почувствовала запах больничного спирта и дождя. — Никакие стены и замки не спасут тебя от того, что я с тобой сделаю.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

5

Хлопок моей двери прозвучал как выстрел.

Я провернула верхний замок, затем нижний, опустила тяжелый металлический засов и прижалась спиной к полированному дереву, содрогаясь от крупной, нервной дрожи. В ушах все еще звенел его глухой, хриплый голос:

«Было бы жаль испортить твое личико раньше времени... Никакие стены не спасут тебя от того, что я с тобой сделаю»

.

Я зажала рот ладонью, сдерживая рвущийся наружу всхлип. Он стоял там, грязный, разбитый, пропахший больничными коридорами, и в каждом его слове сквозила уверенность палача. Но сколько я смогу прятаться? День? Два? Пока не вернутся родители? А что потом?

Внезапный звонок смартфона заставил меня подпрыгнуть на месте. Экран замигал ярким фото: на меня смотрел улыбающийся парень с безупречной голливудской укладкой на фоне белого спортивного кабриолета.

Лиам.

Мы учились на одном потоке юридического факультета. Лиам был из тех парней, о которых в университете говорили с придыханием: сын сенатора, золотой мальчик с идеальными манерами, дорогими часами и бесконечным запасом уверенности в себе. Он красиво ухаживал за мной почти три месяца, осыпая цветами и подарками, и только пару недель назад я наконец согласилась сходить с ним на первое настоящее свидание. Мы еще не назвали наши отношения «официальными», но между нами явно что-то начиналось.

Я судорожно выдохнула, пытаясь выровнять дыхание, и провела пальцем по экрану.

— Привет, — постаралась произнести как можно спокойнее.

— Привет, красавица, — на фоне тихо играл легкий лаунж из стереосистемы его машины. — Ты почему прогуливаешь конституционное право? Профессор Харрисон уже дважды искал тебя глазами по всей аудитории.

— Я… приболела немного. Осталась дома.

— Знаю, мне твоя подруга шепнула, — в его голосе проскользнула лукавая насмешка. — Но я решил, что лучшее лекарство — это я. Выгляни во двор.

Мое сердце пропустило удар. Я метнулась к новенькому, пахнущему свежим герметиком окну в спальне и отодвинула штору. Внизу, прямо напротив подъезда, сиял начищенным кузовом черный авто Лиама. Сам он стоял, прислонившись к дверце, в идеально отглаженном бежевом пальто поверх темно-синей рубашки, держа в руке стаканчик из моей любимой кофейни.

— Лиам, я не могу… — начала я, но он мягко перебил:

— Никаких «не могу», Элара. Ты целыми днями зарываешься в книги, а сегодня еще и хандришь в четырех стенах. Спускайся. Я приготовил для нас кое-что особенное. Место, о котором ты точно не догадаешься. Даю тебе пятнадцать минут, иначе поднимусь сам и вытащу тебя на руках.

Поднимусь сам.

У меня внутри все похолодело. Если Лиам сейчас зайдет в подъезд и столкнется на площадке с Калебом… Воображение мгновенно нарисовало эту картину: лощеный, ничего не подозревающий Лиам и озлобленный, неуправляемый хищник за соседней дверью.

— Нет! Не поднимайся! — слишком резко выпалила я, а затем смягчила тон: — В смысле… я сама спущусь. Только дай мне двадцать минут. Мне нужно собраться.

— Ловлю на слове. Жду, — усмехнулся он и сбросил вызов.

Я опустила телефон и посмотрела на свое отражение в зеркале шкафа. Бледное, испуганное лицо, растрепанные волосы, темные круги под глазами. Я выглядела как загнанная в угол жертва.

Злость — горячая, упрямая, знакомая мне с детства — внезапно пересилила страх.

Невозможно сидеть под замком всю жизнь. Нельзя позволить чужой сломленной ненависти превратить меня в пленницу. Я узнаю правду. Я выясню, что связывает мою семью с этой нищей квартирой и почему Калеб считает меня виновной во всех своих бедах. Я потребую ответов от мамы, как только она вернется. Но прямо сейчас я не позволю ему сломать меня и отобрать мою нормальную жизнь.

Я бросилась в гардеробную.

Действовать пришлось быстро. Я выбрала черную водолазку из тонкого кашемира — высокий ворот надежно скрыл следы на шее. Поверх накинула свободный жакет и надела прямые брюки со стрелками. Несколько быстрых взмахов кистью с консилером стерли бледность и тени усталости, легкий слой помады вернул губам цвет. В зеркале снова появилась уверенная в себе студентка из обеспеченной семьи, а не девочка, которую вчера душили у собственной двери.

Перехватив ремешок небольшой сумки, я замерла перед выходом. Сердце колотилось в горле.

Я подошла к двери, глубоко вздохнула, сосчитала до трех и резко щелкнула замками.

Площадка встретила меня гулкой пустотой. Дверь напротив была закрыта. Ни звука, ни скрипа за пошарпанным полотном — только запах дешевого табака и влажной земли напоминал о том, что хозяин вернулся.

Не глядя в ту сторону, держа подбородок высоко, я быстрым шагом преодолела ступени, почти сбегая вниз по лестнице.

Тяжелая входная дверь подъезда со скрипом распахнулась, и меня обдало прохладным воздухом улицы. Лиам стоял у машины, держа в руках стаканчик с кофе и букет нежных кустовых роз. Заметив меня, он широко улыбнулся и шагнул навстречу.

— Вау, — протянул он, окинув меня восхищенным взглядом. — Если ты так выглядишь, когда болеешь, то тебе стоит болеть чаще.

Он притянул меня к себе за талию и мягко поцеловал в щеку. От него пахло дорогим древесным парфюмом, теплом и абсолютной, непоколебимой безопасностью. На долю секунды мне показалось, что весь кошмар остался позади, за толстыми стенами дома.

Но стоило мне поднять глаза, чтобы сесть на пассажирское сиденье, как взгляд невольно метнулся вверх.

На третьем этаже, прямо за грязным стеклом окна соседней квартиры, стоял темный силуэт.

Калеб.

Он стоял неподвижно в полумраке своей комнаты, скрестив руки на груди, и сверху вниз смотрел на нас. Смотрел на сверкающий автомобиль, на букет роз в моих руках и на Лиама, галантно придерживающего для меня дверцу.

Даже с такого расстояния я физически ощутила, как этот мертвый, ледяной взгляд выжигает клеймо на моей спине.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

6

«Особенным местом» Лиама оказался закрытый панорамный ресторан на крыше высотки в деловом центре. Здесь всё кричало о статусе: приглушённый джаз, вышколенные официанты в белоснежных рубашках, звон тонкого хрусталя и захватывающий вид на город, залитый серым дневным светом.

Лиам чувствовал себя здесь как рыба в воде. Он небрежно заказал тартар, белое вино и устрицы, попутно перекинувшись парой фраз с администратором, который подобострастно назвал его по фамилии.

Я сидела напротив него, сжимая в руках ледяную ножку бокала, и не могла сделать даже глотка.

Всё вокруг казалось фальшивой декорацией, мыльным пузырём. В ушах до сих пор стоял треск разбитого стекла, а перед глазами — силуэт в тёмном окне третьего этажа.

— Элара, ты вообще здесь? — Лиам с мягкой, снисходительной улыбкой накрыл мою ладонь своей тёплой рукой.

Его пальцы медленно скользнули вверх по моему запястью, пытаясь залезть под манжет изумрудного жакета. От этого нежного, привычного прикосновения меня внезапно передёрнуло. Я невольно отдёрнула руку, пряча её под стол. На коже под водолазкой всё ещё горела кожа от других пальцев — грубых, мозолистых, сбитых до мяса.

Лиам удивлённо приподнял бровь, но не обиделся — лишь чуть прищурился, явно решив, что это часть моей девичьей недоступности.

— Эй, брось, — он наклонился ближе через стол, его взгляд скользнул по моим губам, затем по высокому вороту водолазки. — Мы уже две недели ходим вокруг да около. Я думал, сегодня мы сможем немного расслабиться. Ты какая-то натянутая, как струна. Тебя всё ещё лихорадит?

— Нет, Лиам, дело не в простуде, — я глубоко вздохнула, решив, что больше не могу держать это в себе. Мне нужен был кто-то со стороны. Рассудительный, спокойный, способный трезво оценить масштаб угрозы. — Мне... мне нужна помощь. Точнее, совет.

Лиам откинулся на спинку кожаного дивана, закинул ногу на ногу и сделал глоток вина, слушая вполуха.

— Весь во внимании. Проблемы с семинаром по римскому праву? Могу попросить ассистента кафедры закрыть тебе автомат.

— Нет, не с учёбой, — я нервно сглотнула, понижая голос. — Парень, который живёт напротив меня. На одной площадке. Вчера вечером он... он напал на меня.

Рука Лиама с бокалом на мгновение замерла, но на его лице не появилось ни ужаса, ни ярости. Только лёгкое, ленивое недоумение.

— Напал? В каком смысле?

— Он караулил меня у двери, — слова посыпались с моих губ сбивчиво, горячо. — Схватил за шею, прижал к стене. Угрожал. Он нёс какой-то бред про мою семью, про то, что я за всё заплачу. А ночью... Лиам, ночью он бросил огромный булыжник мне в окно! На третий этаж! Стекло в спальне разлетелось вдребезги!

Лиам пару секунд смотрел на меня, а затем тихо, снисходительно усмехнулся и покачал головой.

— Господи, Элара, ты меня напугала. Я уж думал, случилось что-то серьёзное.

Я замерла, не веря собственным ушам.

— Что-то серьёзное? Лиам, он разбил мне окно и чуть не задушил!

— Да брось ты, — он махнул рукой, словно отгоняя назойливую муху, и потянулся за тартаром. — Забей хрен. Ты сама говорила, что этот дом старый, там вечно ошивается всякий сброд. Твой сосед просто напился или обдолбался какой-нибудь дрянью. У таких маргиналов вечно крышу сносит на почве зависти, когда они видят нормальных, богатых людей.

— Он не был пьян, — твёрдо возразила я, чувствуя, как внутри закипает глухое разочарование. — И он не случайный маргинал. Он... он был в ярости. Он абсолютно точно знает, кто я.

— Ну так тем более! — Лиам самодовольно улыбнулся, словно только что решил мировую загадку. — Увидел красивую девчонку из богатой семьи, решил взять на понт, испугать, может, денег вымогать хотел. Ты просто покажи ему, что тебе плевать. Запри дверь. Вернётся твой отец — наймёт нормальных юристов или участковому пару сотен сунет, и этого торчка выселят за сотый километр. Не бери в голову, ты слишком впечатлительная. Лучше попробуй рыбу, она великолепна.

Он снова протянул руку, пытаясь погладить меня по щеке, но я отстранилась.

Внутри всё похолодело. Лиам не слышал меня. Для него это было мелкой неприятностью из жизни людей другого сорта, недостойной даже того, чтобы отложить вилку. Он жил в мире, где любые проблемы растворялись от звонка влиятельного папы, и искренне не понимал, что такое первобытный, животный страх за собственную жизнь.

А перед моими глазами стоял не уличный пьяница. Перед глазами стоял парень, который смотрел на нас из темноты окна — молча, страшно, неотвратимо.

Обед превратился в пытку. Я механически ковыряла вилкой салат, считая минуты. Когда Лиам наконец расплатился и мы спустились на подземную парковку к его машине, я приняла решение.

— Лиам, — сказала я, когда он завёл мотор, и салон наполнился мягким рокотом двигателя. — Не вези меня домой. Отвези меня в центральный полицейский участок.

Лиам закатил глаза, но спорить не стал — видимо, решил подыграть моей «прихоти», чтобы быстрее закрыть тему.

Через двадцать минут мы вошли в душное, пропахшее казённой хлоркой и дешёвым растворимым кофе здание районного отделения. Лиам остался стоять у входа, с брезгливым выражением лица листая ленту в телефоне и всем своим видом показывая, насколько это место ниже его достоинства.

Я подошла к окошку дежурной части. За стойкой сидел грузный сержант с расстёгнутым воротником форменной рубашки. Он лениво перебирал какие-то пыльные папки, даже не подняв глаз, когда я подошла.

— Здравствуйте, — я прижала ладони к холодному пластику стойки. — Я хочу подать заявление на человека. Моего соседа.

Сержант медленно поднял на меня мутный, уставший взгляд. Окинул оценивающим взором моё дорогое пальто, аккуратную укладку, сумочку.

— Что натворил ваш сосед? Музыку громко слушает после одиннадцати? — в его голосе сквозила откровенная издёвка.

— Он напал на меня, — сдерживая дрожь, отчеканила я. — Вчера вечером он перехватил меня на лестничной клетке, прижал к стене и душил. А ночью бросил булыжник в окно моей спальни на третьем этаже. Выбил стеклопакет. Он угрожает мне!

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Сержант тяжело вздохнул, откинулся на спинку стула, который жалобно скрипнул, и устало потёр переносицу.

— Боже мой, девочка... Знаешь, сколько вас таких сюда каждый день приходит? Богатые девочки с богатой фантазией. С парнем поругалась, с соседом не поделила парковочное место — и сразу бегом строчить заявления, лишь бы оклеветать человека и крови ему попить.

Кровь ударила мне в виски. Воздуха в душном холле внезапно стало катастрофически мало.

— Какая фантазия?! У меня новое окно стоит, потому что старое выбито камнем!

— Камень с отпечатками пальцев есть? — сухо перебил он.

— Я... я его выбросила, — мой голос предательски дрогнул, вспоминая что мусор я сегодня выбросила в мусоропровод. — Я испугалась, я не подумала...

Сержант снисходительно хмыкнул, словно подтверждая свои худшие подозрения.

— Ну вот, выбросила. Свидетели нападения на лестнице есть? Камеры в подъезде стоят?

— Нет. Это старый дом, там нет камер на этаже.

— Значит, доказательств ноль, — он придвинул к себе очередную бумагу, давая понять, что разговор окончен. — Побои сняты? Синяки, ссадины зафиксированы судмедэкспертом?

Я инстинктивно коснулась пальцами высокого ворота водолазки. Под кашемиром горели отпечатки пальцев Калеба, но следы не остались.

— Он сказал, что убьёт меня, если я сунусь к нему! — мой голос сорвался на крик, несколько человек в коридоре обернулись в нашу сторону. Я была готова врать, лишь бы меня выслушали, — Вы должны принять заявление! Он опасен!

Сержант помрачнел, его тон стал ледяным и отталкивающим.

— Послушай меня сюда, барышня. У нас тут три трупа на районе, вооружённый грабёж и пропавший ребёнок. А ты приходишь тратить моё время своими сказками про соседские разборки. Иди домой. Проспись, выпей валерьянки и перестань компостировать мозги полиции. Будет реальный состав — тогда и поговорим.

— То есть как?! — меня колотило от бессильной, ядовитой ярости. Я вцепилась в стойку так, что побелели костяшки. — Мне что, нужно прийти к вам, когда со мной расправятся?! Когда он перережет мне горло в собственной постели или нанесёт тяжкий вред?! Только тогда вы соизволите поднять задницу?!

Сержант даже бровью не повёл на мою вспышку. Он лишь холодно, с каменным безразличием посмотрел мне прямо в глаза.

— Ну, такие правила. Нет тела — нет дела. Следующий.

Лиам подошёл сзади и мягко, но настойчиво взял меня за локоть, увлекая к выходу.

— Элара, пойдём. Хватит устраивать сцены, на нас все смотрят.

Я позволила вытащить себя на улицу, на холодный воздух. Осенний ветер ударил в лицо, но жара внутри не остудил.

От автора:

Мои замечательные! В моем телеграмме можно найти больше визуализаций и видео с героями нашей книги! А так же вчера я завершила книгу "Плохой для новенькой"! Можете прочесть ее пока ждете новых шлав здесь и пока она бесплатная:)

7

Дорога обратно прошла в гнетущем молчании. Лиам включил музыку погромче, делая вид, что инцидент в полицейском участке — всего лишь досадная неловкость, которую воспитанные люди предпочитают не замечать.

Когда его автомобиль плавно затормозил у облупленной арки моего дома, я не стала ждать, пока он выйдет и обойдет машину. Я сразу толкнула дверцу, выходя на холодный, промозглый воздух.

— Элара, постой, — Лиам заглушил двигатель и выбрался следом, на ходу застегивая пальто. Он обогнул капот с привычной вальяжной улыбкой человека, уверенного, что мир крутится исключительно вокруг его персоны. — Я поднимусь с тобой. Кажется, тебе сегодня точно не стоит оставаться одной.

Он шагнул ближе, собираясь обнять меня за талию, но я сделала резкий шаг назад, увеличивая дистанцию.

— Не нужно никуда подниматься, Лиам.

Он замер, удивленно приподняв бровь. В его взгляде промелькнула снисходительность, от которой меня мгновенно замутило.

— Брось. Я же вижу, как тебя трясет. Мы можем выпить чаю, закажем что-нибудь, я побуду рядом, пока ты не успокоишься...

— Лиам, остановись, — мой голос прозвучал неожиданно твердо и звонко, разрезая сырую тишину двора. Я посмотрела ему прямо в глаза — в эти красивые, пустые, холеные глаза, за которыми не было ничего, кроме самолюбования. — Это было наше последнее свидание. Мне не нужны твои ухаживания. Между нами ничего не будет. Пожалуйста, больше не приезжай сюда и не ищи со мной встреч в университете.

Лиам замер. Улыбка медленно сползла с его лица, сменившись искренним, почти комичным изумлением. Казалось, его мозг просто отказывался обрабатывать информацию: сын сенатора, самый завидный парень факультета — и ему только что указали на дверь посреди грязного двора.

— Ты шутишь? — выдавил он с нервным смешком. — Элара, ты вообще себя слышишь? Из-за чего? Из-за того, что я не стал бить морду какому-то дворовому челику или не устроил цирк в участке?

— Из-за того, что тебе абсолютно плевать, — отчеканила я. — Ты не услышал ни единого моего слова. Ты пустой, Лиам. И мне это не нужно.

Несколько секунд он просто смотрел на меня, а затем его лицо искривилось в мерзкой, снисходительной ухмылке. Обиженное эго золотого мальчика взяло верх над напускным джентльменством.

— Ясно, — протянул он, демонстративно пряча руки в карманы пальто. — У тебя, видимо, просто не те дни цикла. Гормоны ударили в голову, истерика на пустом месте. Бывает.

У меня перехватило дыхание от такой неприкрытой, наглой низости.

— Что ты сказал?..

— Я говорю, перебесишься — напишешь, — бросил он через плечо, уже разворачиваясь к водительской двери. — Когда остынешь и вспомнишь, кто я такой и кто вокруг тебя. Я подожду пару дней, пока твои менструальные заскоки пройдут.

Он захлопнул дверь авто, даже не взглянув на меня. Мотор взревел с оглушительным рыком, колеса со свистом взрезали мокрый асфальт, и черная машина скрылась в арке, обдав меня едким запахом выхлопных газов.

Я стояла посреди двора, не в силах пошевелиться. Ярость, унижение и шок смешались в единый огненный ком, застрявший в горле. Меня колотило так, что зуб на зуб не попадал.

«Перебесишься — напишешь»

. Мерзавец. Трус и самодовольный ублюдок.

— Какая драма. Я почти пустил слезу.

Голос прозвучал из тени подъездного козырька. Хриплый, низкий, с ядовитой хрипотцой.

Я резко обернулась, сердце рухнуло куда-то в пятки.

Калеб.

Он стоял, привалившись плечом к облупленной кирпичной стене всего в нескольких шагах от ступеней. В зубах тлела сигарета, оранжевый огонек выхватывал из полумрака острые скулы, темные пряди, упавшие на лоб, и этот невыносимый, буравящий насквозь взгляд.

Калеб остановился в полушаге от меня. От него пахло дешевым горьким табаком, сырым ветром и чем-то опасным, диким, не поддающимся контролю.

Его темные глаза впились в мое лицо, изучая с неприкрытым, острым любопытством.

— Надо же, — произнес он негромко, затягиваясь сигаретой и выпуская дым в сторону. — Неужели блестящих часиков и папочкиного автопарка не хватило, чтобы заткнуть тебе рот? Я думал, такие, как ты, продаются оптом при первом же щелчке платиновой карты.

— Ты ничего обо мне не знаешь, — огрызнулась я, упрямо вздергивая подбородок, хотя сердце глухо колотилось о ребра.

Калеб бросил окурок под ноги и медленно затушил его носком тяжелого ботинка. Когда он снова поднял глаза, в них горел мрачный, ядовитый огонь.

— О тебе? Возможно. Но я слишком хорошо знаю породу, из которой ты вылезла.

Он сделал еще полшага вперед, почти вплотную, заставляя меня задрать голову, чтобы не терять с ним зрительный контакт. В его голосе не было крика или показной агрессии — только сокрушительная, ледяная уверенность, бьющая наотмашь сильнее любого удара.

— Признаться, я даже удивлен, Элара. Не думал, что

такая

женщина способна вырастить дочь с зачатками хребта. Твоя драгоценная мать на твоем месте открыла бы рот пошире и проглотила любое дерьмо с улыбкой — лишь бы угодить мужику с набитым кошельком. Она ведь мастер по части того, как стелиться под чужие деньги.

Слова ударили под дых. Воздух со свистом вырвался из моих легких.

Внутри все вспыхнуло ослепляющей, бешеной яростью. Страх перед его силой, перед ночным камнем в окне — все в секунду сгорело в этом пожаре. Он мог угрожать мне, мог выбивать стекла, но оскорблять маму — женщину, которая читала мне сказки на ночь, которая кутала меня в плед и не спала ночами у моей постели — я ему не позволю.

— Закрой свой рот! — выкрикнула я, срывая голос и делая яростный шаг прямо на него. — Не смей поганить ее своим грязным языком! Ты понятия не имеешь, о ком говоришь! Моя мама — самый светлый, добрый и святой человек на свете, а ты… ты просто озлобленный мальчик, который завидует чужому успеху.

Я ждала, что он ударит меня. Ждала, что снова сомкнет пальцы на моем горле.

Но Калеб даже не шелохнулся.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он стоял надо мной, глядя на мою дрожащую от бешенства фигуру, и на его лице медленно расплывалась жуткая, победная улыбка человека, который только что заставил меня наступить на мину.

— «Святой человек»? — переспросил он шепотом, и в этом звуке было столько неприкрытого, ядовитого торжества, что у меня похолодели пальцы. — Продолжай молиться на свою святую, принцесса. Защищай ее. Рви за нее глотку.

Он наклонился ко мне так близко, что его дыхание обожгло мою щеку:

— Тем больнее тебе будет падать, когда ты узнаешь правду.

8

Калеб развернулся и зашагал в подъезд, оставив меня одну посреди стылого, продуваемого двора.

Тяжелая железная дверь захлопнулась за ним с глухим, гулким металлическим стоном. Я стояла, сжав кулаки так, что ногти впивались в ладони сквозь карманы жакета, и жадно глотала ртом холодный воздух. Слова жгли изнутри:

«Тем больнее тебе будет падать, когда ты узнаешь правду»

.

Подниматься наверх было невыносимо. Каждый шаг по ступеням отдавался в висках глухими ударами молота. На третьем этаже серая дверь напротив застыла непроницаемой глухой стеной — ни звука, ни света из-под щелей. Я проскользнула в свою квартиру, заперла все замки, прислонилась лбом к гладкой прохладе дубового полотна и закрыла глаза.

В квартире стояла вязкая, давящая тишина. Никакого уюта. Даже тонкий аромат ванильного диффузора больше не успокаивал — теперь он казался приторным, удушающим, словно призванным замаскировать запах чего-то давно сгнившего.

Я дошла до гостиной и рухнула на край дивана, не снимая пальто. В голове крутился хоровод лиц: самодовольная ухмылка Лиама, равнодушный взгляд сержанта в участке и темные, горящие ядом глаза Калеба. И посреди этого хаоса — мягкое, безупречное лицо мамы. Мамы, которая никогда не повышала голос. Которая завязывала мне шелковые ленты в волосах, когда я была маленькой, и каждое воскресенье пекла вишневый пирог.

Вибрация смартфона на стеклянном столике заставила меня вздрогнуть.

На экране снова высветилось ее имя.

Я замерла, глядя на пляшущие буквы. Сердце предательски сжалось, а к горлу подступил горький комок. Проведя дрожащим пальцем по стеклу, я поднесла трубку к уху.

— Алло?

— Элара? Милая, почему ты так долго не берешь трубку? — Голос матери прозвучал не просто встревоженно — в нем звенела тонкая, натянутая до предела струна. — Как ты себя чувствуешь? Температура спала? Ты дома?

— Да, мам, — я постаралась выдавить ровный вдох. — Я дома. Все в порядке, просто задремала.

— Слава богу... — Она перевела дыхание, но облегчения в этом вздохе не было. На заднем плане было непривычно тихо — ни шума прибоя, ни ресторанной музыки. Видимо, она ушла в спальню отеля, подальше от отца. — Слушай меня внимательно, детка. Я... я все думаю о нашем утреннем разговоре. Про того парня напротив. Калеба.

Мои пальцы побелели, сжимая корпус телефона.

— Что с ним?

— Ты видела его сегодня? Он... он не пытался с тобой заговорить? Не подходил к нашей двери?

Слишком много вопросов. Слишком быстрый темп, выдающий внутреннюю лихорадку. Мама никогда не переспрашивала дважды о людях, которых считала «отбросами». Она просто вычеркивала их из реальности.

— Нет, а почему ты спрашиваешь? — тихо спросила я, затаив дыхание.

— Просто... пообещай мне, Элара. Пообещай, что не станешь выходить на площадку, если услышишь его шаги. Не приближайся к нему. Ни в коем случае. Если он хотя бы посмотрит в твою сторону — сразу звони. Ты слышишь меня?

— Мам, — мой голос дрогнул, и я больше не смогла удерживать маску послушной дочери. Сомнение, посеянное Калебом, проросло ядовитым побегом прямо в груди. — Почему ты так боишься его? Если он просто неблагополучный сосед, почему тебя так трясет? Кто он такой?

В трубке повисла мертвая, осязаемая тишина. Казалось, я слышу, как ускоренно бьется ее сердце за сотни километров отсюда.

— Я не боюсь, — ее тон моментально заледенел, сменившись на ту самую фальшивую строгость, которой она отгораживалась от любых неудобных тем. — Я забочусь о твоей безопасности. Он опасный, неадекватный маргинал из сломанной семьи. Таким людям не место рядом с тобой. Не смей забивать себе голову глупостями, Элара. Запри дверь и сиди дома, пока мы с отцом не вернемся. Мы приедем послезавтра.

— Но...

— Мне пора, отец зовет ужинать. Я люблю тебя. Закрой замки.

Короткие гудки ударили по барабанным перепонкам.

Я медленно опустила руку с телефоном на колени.

Она лгала.

Каждой интонацией, каждой нервной паузой, каждым резким приказом. Моя идеальная, святая мама, весь мир которой состоял из пастельных тонов и дорогих тканей, панически боялась мальчишки в грязной куртке со сбитыми костяшками.

«Тем больнее тебе будет падать, когда ты узнаешь правду».

Внутри что-то оборвалось. Стена страха, державшая меня взаперти почти сутки, с грохотом рухнула, оставив после себя жгучую, отчаянную решимость. Я больше не могла задыхаться от страха. Мне нужны были ответы. Не от мамы, которая продолжала играть в идеальную семью, а от того, кто бросил мне этот вызов в лицо.

Спустя пару часов я поднялась с дивана, сбросила пальто, оставшись в черной водолазке и брюках, и решительным шагом направилась в прихожую.

Пальцы сами повернули замки.

Дверь распахнулась, впуская серый сумрак подъезда. Я перешагнула порог и сделала те самые два метра, которые разделяли наши жизни.

Подойдя к его серой, рассохшейся двери, я подняла руку и сжала пальцы в кулак.

Бум. Бум. Бум.

Звук ударов по старому дереву эхом раскатился по лестничному пролету, разорвав тишину.

— Калеб! — позвала я, и мой голос, вопреки всему, прозвучал твердо. — Открой. Нам нужно поговорить.

Тишина.

Я подождала несколько секунд, прислушиваясь. За дверью не было слышно ни шагов, ни дыхания, ни скрипа половиц. Пустота.

Я ударила снова — сильнее, настойчивее, чувствуя, как костяшки начинают саднить.

— Калеб! Я знаю, что ты там! Хватит бросаться намеками и прятаться! Если у тебя есть что сказать о моей матери — говори мне в лицо!

Снова ничего. Только холод сквозил из замочной скважины, пахнущий сыростью и безысходностью.

Запал начал медленно угасать, уступая место горькому, опустошающему разочарованию. Он не откроет. Может, его вообще там нет? Может, он снова ушел?

Я тяжело выдохнула, опустила руки и отступила назад. Плечи поникли. Гордость, поднявшая меня на этот бунт, схлынула, оставив лишь мерзкий осадок усталости. Я развернулась, собираясь шагнуть обратно в свою квартиру...

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Снизу раздался тяжелый, неровный звук.

Шаг. Пауза. Глухой металлический стук — словно кто-то всем весом навалился на хлипкие перила пролетом ниже. Затем тяжелый, прерывистый выдох, переходящий в сдавленный стон сквозь зубы.

Я замерла у своей двери, вцепившись пальцами в ручку. Сердце пропустило удар и заколотилось где-то у горла.

На лестничную площадку медленно, цепляясь одной рукой за перила, а другой прижимая к ребрам край изодранной куртки, поднялся Калеб.

У меня перехватило дыхание, а воздух застрял в легких.

Он едва держался на ногах. Лицо... боже, его лицо было сплошным месивом. Левая бровь была глубоко, страшно рассечена — алая, темная кровь толстым непрерывным ручьем заливала глаз, висок, стекала по острой скуле и капала с подбородка прямо на ворот футболки, превратившейся в мокрую бурую тряпку. Губа была разбита и распухла, на щеке наливался тяжелый, черно-фиолетовый кровоподтек.

Он двигался так, будто внутри у него было сломано всё, до последнего хряща, но упрямое, почти животное нежелание падать волокло его вперед.

Калеб поднял голову, пытаясь смахнуть кровь с залитого глаза тыльной стороной грязной ладони, но только размазал ее по лбу. И в этот момент его глаза наткнулись на меня.

Он замер в трех шагах от меня.

Дыхание вырывалось из его груди с влажным, хриплым свистом. Даже сейчас, избитый почти до полусмерти, шатающийся от потери сил и боли, он не опустил плеч. В его взгляде вспыхнула дикая, запредельная ярость — не на тех, кто сделал это с ним, а на то, что я стою здесь и вижу его таким. Раздавленным. Уязвимым.

— Какого черта... — прохрипел он, и с его разбитых губ сорвалась капля крови. Голос был едва слышным, надтреснутым. — Какого черта ты забыла у моей двери, принцесса?

9

Алая капля сорвалась с его подбородка и разбилась о серый бетон.

Я не могла отвести глаз. В горле застрял сухой, колючий спазм, мешающий дышать. Перед глазами плыло: рассеченная бровь, глубокая рваная рана, из которой кровь толчками заливала веко, разбитая в кровь нижняя губа и страшный, фиолетовый кровоподтек, расползающийся под скулой. Но ужаснее всего был звук его дыхания — влажный, надсадный, с клокочущим свистом в груди при каждом вдохе. Человек не мог так дышать и стоять на ногах. Просто физически не мог.

И все же Калеб стоял.

Он упрямо держал спину прямо, вцепившись пальцами в перила так, что вздулись сухожилия,и буравил меня с такой концентрированной, дикой яростью, будто это я только что ломала ему ребра. Никакой слабости. Никакой мольбы. В нем не было ничего от жертвы — только раненый, загнанный зверь, готовый перегрызть горло любому, кто сделает неосторожный шаг.

— Ты оглохла? — выплюнул он сквозь зубы вместе со сгустком крови. Голос звучал сипло, глухо, но от этой хрипоты по коже пробежал ледяной озноб. — Проваливай к себе. Запри замки. И не попадайся мне на глаза.

Он оторвался от перил и сделал тяжелый, шатающийся шаг к своей двери. Его повело в сторону — плечо с глухим стуком врезалось в стену, осыпая побелку, и из его груди вырвался сдавленный, мучительный рык. На долю секунды его лицо исказила неприкрытая агония.

Страх перед ним, копившийся последние сутки, никуда не исчез — он пульсировал в висках, кричал, чтобы я заскочила в квартиру и повернула засов. Но этот хрип... этот звук перечеркнул все инстинкты. Я не могла. Каким бы чудовищем он ни был, прямо сейчас он истекал кровью у меня на глазах.

— Стой, — слова сорвались с моих губ прежде, чем я успела подумать. Я сделала резкий шаг навстречу, протягивая руку, но вовремя отдернула пальцы, не решаясь коснуться его окровавленного плеча. — Подожди. Ты... ты еле на ногах стоишь. У тебя лицо залито кровью!

Он медленно повернул ко мне голову. В мутном, горящем лихорадкой взгляде промелькнуло такое неприкрытое омерзение, словно перед ним стояла прокаженная.

— Захлопнись, Элара. И убери руки, пока я их тебе не вывернул.

— Я не трогаю тебя! — мой голос сорвался на панический фальцет, но я не отступила. Упрямство, за которое меня всегда отчитывал отец, вспыхнуло с новой силой. — Подожди здесь. Слышишь? Никуда не уходи! Я сейчас вернусь!

Не дожидаясь ответа, я развернулась и на негнущихся ногах бросилась в свою распахнутую дверь.

Внутри меня трясло так, что зубы выбивали дробь. Что я делаю? Зачем? Он ненавидит меня, он только что обещал вывернуть мне руки, он швырнул булыжник в мое окно! Но перед глазами стояла только эта темная, струящаяся по скуле кровь. Я влетела в ванную, распахнула зеркальный шкафчик и принялась судорожно сгребать все, что попадалось под руку: бинты, стерильные салфетки, бутылек хлоргексидина, заживляющую мазь, ампулы с обезболивающим, пластыри.

Пластиковая коробка аптечки выскользнула из влажных пальцев, с грохотом ударившись о мрамор раковины. Я выругалась — вслух, отчаянно, как никогда в жизни не ругалась — и, прижав ворох медикаментов к груди, выбежала обратно в прихожую.

Вся эта суматоха казалась абсурдом, бредом сумасшедшего. Домашняя, благополучная девочка несется со склянками к парню с криминальным дном, который сутки назад душил ее на этой же лестнице. Но внутри сидело глухое, чисто человеческое понимание: если я сейчас запрусь, он может просто не дожить до утра в своей конуре.

Я выскочила на площадку, сжимая бинты так, что пластик упаковок врезался в кожу.

— Я принесла, сейчас промоем... — слова застряли в горле.

Площадка была пуста.

Калеба не было. На сером бетоне у стены темнела цепочка свежих, густых капель крови, ведущая к соседней квартире.

А его дверь — та самая перекошенная, обитая рваным дерматином дверь, которая годами оставалась для меня наглухо запечатанной тайной, — была приоткрыта на пару сантиметров.

Сердце пропустило удар и заколотилось где-то в горле.

Он не подождал меня, но не заперся. То ли не хватило сил провернуть ключ, то ли потерял сознание прямо на пороге.

Я подошла к приоткрытой щели, чувствуя, как ледяной холод ползет по позвоночнику. Руки с бинтами мелко дрожали.

— Калеб? — тихо позвала я, боясь услышать ответ и еще больше боясь гробовой тишины.

От автора: Напоминаю вам про авторский телеграмм со всей информацией по книгам и ссылками на другие соц.сети))

Telegram: View @viktoriawashinkton

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

10

Я шагнула через порог, готовая увидеть грязный притон, заваленный пустыми бутылками и окурками, но замерла.

В квартире было темно и до щемящей тоски тихо, но здесь не было мерзости. Никакого хлама, никакой грязи под ногами. Старые, кое-где отходящие на стыках обои, вытертый до серости, но чисто выметенный дощатый пол. В воздухе висел тяжелый, въевшийся в стены запах камфоры, спирта, дешевых антисептиков и травяных мазей — душный, застарелый запах комнаты, где годами медленно угасал прикованный к постели человек.

Калеб сидел на полу в узком коридоре, привалившись спиной к косяку межкомнатной двери.

Куртку он сбросил — она валялась рядом. Мокрая темная футболка прилипла к ребрам, на ткани темнели свежие пятна. Он запрокинул голову, тяжело дыша через открытый рот, и зажимал левый бок рукой со сбитыми в мясо костяшками.

Услышав скрип моих шагов, он с трудом разлепил веки. В полумраке его глаза казались абсолютно черными.

— Какого черта ты приперлась?.. — прохрипел он, даже не пытаясь подняться. — Я же сказал... свали в свой хрустальный замок.

Я молча опустилась перед ним на колени. Дорогие брюки коснулись деревянных половиц, но я даже не обратила на это внимания. Выложив на пол флаконы и бинты, я щелкнула крышкой антисептика и щедро пропитала марлю.

— Не двигайся, — потребовала я, стараясь, чтобы мой голос не дрожал от страха.

— Не трогай меня, — Калеб резко дернул подбородком в сторону, но от этого движения его лицо перекосило от боли, и он зашипел, с силой вжавшись затылком в стену.

— Прекрати строить из себя героя, — я придвинулась вплотную, перехватила его за подбородок свободной рукой и заставила повернуть лицо к себе.

Его кожа была горячей, влажной от крови и шершавой. От Калеба пахло железом, дождем и никотином. Его челюсть под моими пальцами свело судорогой, но сил оттолкнуть меня у него почти не осталось.

Я прижала смоченную салфетку к его рассеченной брови.

Калеб резко втянул воздух сквозь зубы. Его здоровая рука метнулась вперед — мозолистые, холодные пальцы намертво сомкнулись на моем предплечье. Не для того, чтобы сбросить, а словно в слепом поиске опоры. Он стиснул мою руку так сильно, что кости заныли, но я не дернулась. Только смотрела, как белая марля моментально наливается багровым.

— Больно? — тихо выдохнула я, почти касаясь дыханием его щеки. Мы были так близко, что я видела каждую темную крапинку в его зрачках.

— Переживу, — глухо отозвался он. Его взгляд, тяжелый и мутный, опустился на мои губы, затем снова поднялся к глазам. Пальцы на моем предплечье чуть ослабли, но не отпустили, медленно скользнув вверх по ткани кофты к локтю. Это было странное, пугающее прикосновение — на грани угрозы и неосознанной необходимости удержать меня рядом. — Ты тратишь время, Элара. Я не скажу тебе «спасибо».

— Я не жду твоего «спасибо». Тебе ребра сломали, да? И бровь нужно шить.

— Заживет как на собаке, — огрызнулся он, кривя разбитый рот.

Я стерла кровь со скулы, осторожно промокнула губу и достала из кармана ампулу:

— Это сильное обезболивающее. Снимет шок. Но у меня нет шприца. Где они?

Калеб усмехнулся — хрипло, презрительно:

— Спрячь свою отраву обратно в карман. Ничего мне от тебя не нужно.

— Калеб! У тебя отец лежал годами, в этом доме не может не быть шприцев! — я повысила голос, теряя терпение от его ослиного упрямства. — Где они лежат?

— Пошла к черту.

Я со злостью швырнула испачканную марлю в сторону и резко поднялась на ноги:

— Сама найду.

— Элара, стой... — он попытался податься вперед, чтобы перехватить меня за щиколотку, но резкая боль в груди заставила его согнуться пополам и глухо застонать, уткнувшись лбом в колени.

Я проигнорировала его и шагнула вглубь коридора. Первая комната оказалась кухней: старый серый холодильник, аккуратно сложенная стопка чистых полотенец, ни одной немытой тарелки в раковине. Следующая дверь вела явно в спальню отца — широкая кровать с медицинскими бортиками, застеленная выцветшим, но идеально выглаженным покрывалом, прикроватная тумбочка, заставленная ровными рядами пустых склянок.

Мое сердце болезненно сжалось, когда я увидела на комоде пластиковую коробку с красным крестом. Распахнув ее, я сразу нашла упаковку одноразовых шприцев на пять кубов.

Вернувшись в коридор, я увидела, что Калеб сидит в той же позе — опустив голову, тяжело роняя капли крови на пол между раздвинутыми коленями.

Я опустилась перед ним, быстро надломила ампулу салфеткой и набрала прозрачный раствор в шприц, выпустив крошечную струйку воздуха.

— Руку дай, — скомандовала я, чувствуя, как внутри все холодеет от решимости.

Калеб медленно поднял голову. Рассеченная бровь снова кропила, но в его глазах вспыхнул такой ядовитый, первобытный огонь, что воздух между нами затрещал.

— Ты совсем страх потеряла, девочка? — его голос опустился до низкого, вибрирующего рыка. — Думаешь, раз я на полу, то стал ручным? Ты лезешь в мой дом, шаришься по моим вещам... С чего ты взяла, что имеешь право меня спасать?

— Потому что прямо сейчас ты сдохнешь от болевого шока, идиот! — я не отступила ни на миллиметр, подавшись к нему всем телом. — Руку. Быстро. Или я вколю его тебе вслепую, и плевать.

Несколько бесконечных секунд он просто смотрел на меня. В этой темной, давящей тишине слышно было только наше прерывистое дыхание.

На его разбитых губах зазмеилась кривая, опасная ухмылка. Медленно, не сводя с меня глаз, он поднял левую руку и дернул длинный рукав футболки вверх, обнажая рельефное плечо, покрытое старыми царапинами и свежими гематомами.

— Коли, раз так не терпится почувствовать себя святой, — прошептал он, и в этом шепоте было столько темной, пьянящей насмешки, что у меня перехватило дух. — Давай, принцесса. Посмотрим, не дрогнут ли твои идеальные ручки.

Я сжала зубы, продезинфицировала его горячую, напряженную кожу и резко ввела иглу. Калеб даже не моргнул. Только его свободная рука внезапно поднялась и легла мне на талию, притягивая на полдюйма ближе к себе. Его пальцы обожгли даже сквозь плотную ткань кофты.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Знаешь, что самое смешное? — выдохнул он мне прямо в губы, пока я плавно давила на поршень шприца. — Моя мать бросила нас, потому что не выносила запаха этих гребаных лекарств и нищеты. А ты сидишь здесь. Вдыхаешь это дерьмо и пачкаешь свои дорогие шмотки.

Лекарство ушло под кожу. Я вытащила иглу, прижала спиртовую салфетку, но не отодвинулась. Его рука на моей талии держала крепко, не давая разорвать дистанцию.

— Смотри внимательно, принцесса. Твоя благодетель не отменит того, что произойдет дальше. Ты просто оттягиваешь момент.

11

Калеб замолчал, но его пальцы на моей талии не разжались — они лишь отяжелели.

Спустя минуту препарат начал действовать. Напряжение, натягивавшее его тело как тетиву, стало медленно отпускать. Плечи опустились, дыхание выровнялось, теряя судорожный свист, но вместе со спазмом уходили и последние силы. Голова Калеба бессильно качнулась назад, глухо стукнувшись о косяк. Глаза подернулись сонной, мутной пеленой, веки задрожали, грозя закрыться насовсем.

Только рука на моем поясе судорожно сжалась в последний раз — словно он инстинктивно цеплялся за мое присутствие, даже проваливаясь в черную яму.

— Калеб... — тихо позвала я.

Он не ответил, лишь едва слышно выдохнул сквозь зубы.

Я убрала окровавленный тампон от его лица и внутри всё похолодело. Рассечение над бровью раскрылось глубокой, рваной щелью почти до самой надкостницы. Края раны разошлись в стороны, и темная, густая кровь лениво, но непрерывно продолжала вытекать, заливая ресницы и собираясь в углублении глазницы. Никакой пластырь это не удержит. Никакой антисептик не стянет.

Рану нужно было зашивать. Срочно.

Паника на мгновение сдавила горло. Первая мысль — вытащить телефон, набрать экстренный номер, вызвать скорую. Пусть приедут врачи, пусть заберут его в больницу, где есть хирурги, наркоз и стерильные нити.

Я потянулась к карману, но рука замерла.

Кто его избил?

В каком полукриминальном дерьме он увяз, пытаясь достать денег на уход за отцом? Врачи обязаны сообщать в полицию о любых криминальных травмах, переломах и ножевых. Если к нему заявятся те же копы из участка, которые днем отмахнулись от меня, никто не станет разбираться. Его либо арестуют, либо до него доберутся те, кто оставил эти следы на его ребрах. А отца уже увезли. Защитить его некому.

— Черт... черт, черт, — зашептала я, чувствуя, как от отчаяния щиплет в глазах.

Я осталась одна. И решать нужно было прямо сейчас.

Я вспомнила сцены из боевиков и триллеров, которые смотрела в уютной гостиной, завернувшись в теплый плед с чашкой какао. Герои брали обычную швейную иглу, спирт, огонь зажигалки и стягивали края кожи грубыми стежками. Тогда это казалось глупой кинематографичной бравадой. Сейчас — единственным выходом.

— Калеб, — я слегка потрясла его за плечо. — Слышишь меня? Бровь не перестает кровить. Ее надо стянуть. Я... я зашью ее.

Он приоткрыл один глаз. Взгляд был мутным, плывущим от мощной дозы анальгетика, но в уголке разбитых губ дернулась слабая усмешка:

— Ты?.. Врача... из себя строишь? Иди... к черту.

— Я видела, как это делают, — быстро заговорила я, уговаривая скорее себя, чем его. — Обычной ниткой. Хоть как-то свести края, чтобы ты не истек кровью во сне. У тебя есть швейный набор? Нитки, иголка?

— На кухне... — едва различимо прошептал он, запрокидывая голову. — В банке... из-под чая. На полке.

Его рука наконец соскользнула с моей талии и безвольно упала на деревянный пол.

Я метнулась на кухню. Навесной шкафчик скрипнул. На второй полке действительно стояла старая жестяная банка. Внутри лежали катушки, среди которых я выбрала самую прочную — черную шелковую нить — и тонкую острую иглу. Захватив спички со стола, я бросилась обратно.

Калеб сидел с закрытыми глазами, его бледное лицо казалось гипсовой маской, и только редкие капли пота на лбу напоминали о жизни.

Я щелкнула зажигалкой, прокалив кончик иглы докрасна, затем щедро залила ее и нить антисептиком. Руки ходили ходуном. Сердце колотилось в самых ушах, заглушая тиканье часов из соседней комнаты.

— Калеб, открой глаза. Будет больно. Очень больно, — предупредила я, снова опускаясь перед ним на колени.

Он с трудом разлепил тяжелые веки. Затуманенный взгляд сфокусировался на блеснувшей стали в моих пальцах.

— Валяй, принцесса... — сипло, с ленивой хрипотой выдавил он, а затем его пальцы внезапно дернулись и намертво вцепились в ткань моих брюк чуть выше колена. Хватка была слабее, чем прежде, но все еще цепкой, требовательной. — Можешь даже убить меня... если смелости хватит.

— Не дождешься, — выдохнула я, перехватывая край раны дрожащими пальцами.

Кожа была скользкой от крови. Я сжала края рассечения вместе, прицелилась и с силой протолкнула острую иглу сквозь живую ткань.

Калеб издал утробный, сдавленный стон.

Его тело выгнулось, пальцы на моем бедре сжались с такой сокрушительной силой, что мне показалось — на коже останутся синяки. Желваки на его челюсти вздулись, зубы стиснулись с омерзительным скрежетом. Он не закричал. Только голова запрокинулась назад, с силой вжавшись в дерево, а по виску покатилась крупная капля пота.

— Черт... держись, пожалуйста, держись, — шептала я сквозь слезы, не узнавая собственный голос. Пальцы пачкались в его крови, шелковая нить скользила, но я затянула первый узел.

Края раны сошлись. Неидеально, грубо, криво, но кровь перестала хлестать наружу.

— Криворукая... — выдохнул он в потолок. Голос звучал еле слышно, слова смазывались от боли и надвигающегося беспамятства.

— Замолчи, иначе я пришью твою губу к носу, — огрызнулась я, утирая пот со лба тыльной стороной запястья.

Второй стежок дался тяжелее. Игла туго проходила сквозь плотную кожу. Калеб снова дернулся, глухо зарычал, его пальцы судорожно комкали ткань моих брюк, притягивая меня к себе все ближе. В полуобморочном бреду он словно искал во мне источник тепла, единственную живую точку опоры среди раздирающей его агонии.

— Еще один... только один стежок, Калеб, слышишь? Не отключайся, — умоляла я, затягивая второй узел.

Его веки опустились. Хватка на моем колене начала медленно, неотвратимо слабеть. Пальцы разжимались, соскальзывая на пол.

— Ненавижу... тебя... — еле различимо сорвалось с его пересохших, окровавленных губ. В этом шепоте уже не было яда — только бесконечная, запредельная усталость.

— Знаю, — ответила я, завязывая третий, последний узел и дрожащими руками перерезая нить. — Я знаю.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Калеб больше не отозвался. Его голова бессильно упала на плечо, грудь вздымалась медленно и глубоко. Он окончательно провалился в темноту, утянув за собой всю свою свирепую ярость.

Я осталась сидеть перед ним на полу — перепачканная чужой кровью, с дрожащими руками и бешеным стуком сердца в тишине чужой квартиры.

12

Тишина рухнула на плечи многотонной плитой.

Единственным звуком в застывшем полумраке коридора оставалось его дыхание — тяжелое, с хрипом, но теперь глубокое и размеренное. Сильное обезболивающее взяло верх над агонией, отключив сознание и превратив того, кого я считала монстром в неподвижную груду мышц.

Я замерла, сжимая в липких от крови пальцах ножницы. Перед глазами стояла пелена, а тело ломило от дикого мышечного спазма. Колени онемели от долгого сидения на жестких досках, в висках молотом стучал адреналин.

Нужно было уходить. Прямо сейчас подняться, перешагнуть через брошенные бинты, выскользнуть на площадку и запереть свою дверь. Забыть этот морок, встать под обжигающий душ и содрать с себя мочалкой сегодняшний день.

Но оставить его вот так — скорчившегося на холодном сквозняке у самого порога — значило перечеркнуть всё, что я только что сделала. С его сломанными ребрами лежать на ледяных сквозящих досках было самоубийством.

— Давай, Калеб, вставай... хотя бы до кровати, — прошептала я в пустоту, откладывая ножницы.

Я наклонилась, перекинула его тяжелую, мозолистую руку себе через плечо и, упершись ногами в пол, попыталась приподнять его за корпус.

Бесполезно. Это было всё равно что пытаться сдвинуть гранитный валун. Калеб был слишком высоким, широкоплечим и плотно сбитым — сплошные сухие, налитые тяжестью мышцы. Под его неподъемным весом мои ноги подогнулись, и я едва не рухнула обратно на пол, лишь глубже прижавшись к его горячему боку. Калеб только сдавленно, не просыпаясь, простонал сквозь зубы от резкого толчка в ребра.

Тяжело выдохнув, я отступила. Сдвинуть его я не могла физически.

Вместо этого я быстро метнулась в спальню его отца, сорвала с кровати старый шерстяной плед и схватила плотную подушку. Вернувшись, я осторожно приподняла его безвольную голову — пальцы запутались в мокрых, слипшихся от пота и крови темных волосах — и подложила подушку под затылок, прислонив его удобнее к деревянному косяку. Затем укутала его до самого подбородка, подоткнув колючую ткань по бокам.

Паника медленно отступала, оставляя после себя звенящую, кристальную пустоту.

Я опустилась рядом с ним, прислонившись спиной к противоположной стене узкого коридора. Рука сама потянулась вперед. Два пальца осторожно, едва касаясь кожи, легли на его шею прямо под челюстью.

Жилка под подушечками билась гулко, упрямо, ровно.

Он спал.

Только сейчас, когда его глаза были закрыты, а ядовитая, перекошенная ненавистью ухмылка стерлась с лица, я впервые смогла по-настоящему его разглядеть.

В нем не было уличной уродливости, которой так пугала мама. Напротив, черты его лица были пугающе красивыми — та темная, резкая красота, от которой захватывает дух. Высокие, четко очерченные скулы, прямой нос, четкая линия подбородка с короткой темной щетиной. Длинные густые ресницы отбрасывали тени на впалые щеки. Черные нитки моих неумелых, грубых стежков над рассеченной бровью выглядели контрастом, но все равно не делали его страшнее.

Я посмотрела на свои ладони, испачканные в бурых разводах. Мой мир с его мраморными ванными, доставкой цветов по пятницам и разговорами об оценках казался стеклянным куполом. Вот только я не могла уйти. Мысль о том, что у него начнется кровотечение, лихорадка или отек, сковывала намертво.

— Только пока не проснешься, — тихо сказала я в темноту.

Я подтянула колени к груди, обхватила их руками и положила на них подбородок, не сводя глаз с его вздымающейся груди. Усталость последних суток — бессонная ночь, разбитое окно, участок, скандал с Лиамом — навалилась тяжелой, непреодолимой волной. Веки отяжелели. Звук его ровного дыхания действовал как гипноз, убаюкивая, смывая страх.

Я не заметила, как соскользнула в сон.

Проснулась я резко, словно от удара током.

В коридоре стало светлее — сквозь окно пробивались сизые, холодные сумерки раннего утра. Воздух в квартире был промозглым, тело затекло до ноющей боли.

Но разбудил меня не холод.

Шорох.

Калеб зашевелился. Плед сполз с его широких плеч. Он глухо, хрипло втянул воздух через нос, его брови болезненно сошлись на переносице, пальцы сбитых рук судорожно дернулись, сжимая шерстяную ткань. Он словно выходил из оцепенения. Мышцы на его шее натянулись, веки задрожали, готовые вот-вот распахнуться.

Сердце моментально сорвалось в бешеный галоп.

Он просыпается.

Осознание ударило ледяной водой. Если он откроет глаза и увидит меня здесь — спящей на полу в его квартире, караулившей его всю ночь, как верный пес….Ну нет.

Инстинкт самосохранения сработал быстрее рассудка.

Бесшумно, как кошка, я перекатилась на четвереньки, стараясь не скрипнуть ни единой рассохшейся половицей. Закусив губу до боли, я поднялась на затекшие ноги, подхватила с пола свою аптечку и флакон антисептика, оставив бинты и мазь лежать рядом с ним.

Калеб издал низкий, гортанный стон, запрокидывая голову, его челюсти сжались.

Не оглядываясь, боясь даже вздохнуть, я на цыпочках преодолела спасительные три метра коридора. Дверь в его квартиру всё так же была приоткрыта. Я проскользнула в щель, мягко, едва слышно притянула за собой дверное полотно и выскочила на лестничную клетку.

Холодный сквозняк подъезда хлестнул по лицу.

Я метнулась к своей двери, дрожащими пальцами прижала карту к замку. Механизм приветливо щелкнул. Я ввалилась в собственную прихожую, захлопнула дверь и с силой провернула все три засова один за другим.

Щелк. Щелк. Щелк.

Прижавшись спиной к полированному дереву, я сползла на пол, шумно и прерывисто хватая ртом воздух. Только сейчас я увидела свои руки: засохшая кровь въелась под ногти, на светлом рукаве одежды темнело грязное пятно, колени брюк были грязными.

Я сидела в безопасности, но дрожь не унималась.

Перед глазами стояло его бледное лицо, черные кривые стежки над бровью и сбитые в кровь руки.

Он очнется один. Ему будет больно. До дикости, до тошноты больно — ребра будут реагировать на движение, а действие анальгетика заканчивалось прямо сейчас, если верить инструкции. Ему нужна была вода. Нужно было снова обработать швы, чтобы не пошло воспаление.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я закрыла лицо испачканными ладонями, ненавидя себя за эту слабость.

«Через пару часов, — лихорадочно стучало в висках. — Я просто подожду пару часов, пока он окончательно придет в себя... и тихо проверю, как он там».

13

Я занялась стиркой, брезгливо бросив вещи в барабан. Руки пришлось отмывать жестким мылом трижды — чужая засохшая кровь въелась в поры и под ногти, не желая смываться, словно въедалась в саму мою память.

Я переоделась в свободные серые спортивные штаны и мягкий черный лонгслив с глухим воротом, стянула влажные после умывания волосы в тугой узел на затылке. В зеркале отражалась девушка с неестественно расширенными зрачками и лихорадочным румянцем на щеках.

Время тянулось невыносимо медленно. Каждая минута отдавала гулким тиканьем настенных часов в гостиной.

«Он проснулся. Ему больно. Действие препарата кончилось»

.

Эти мысли сверлили виски, не давая сделать даже глотка остывшего чая. К девяти утра терпение лопнуло. Я не могла больше сидеть за тремя замками, глядя в глазок.

Я снова открыла аптечку. Достала новую ампулу сильного обезболивающего, свежий шприц, антисептик и заживляющую мазь. Спрятав всё это в карманы лонгслива, я подошла к двери. Сердце глухо застучало о ребра, когда пальцы легли на засов.

Я толкнула тяжелую дубовую створку, сделала шаг на площадку...

И в этот же момент серая дверь напротив с протяжным, скрипучим стоном распахнулась настежь.

Я застыла на полушаге, едва не выронив ампулу из кармана.

Из темного проема вышел Калеб.

У меня перехватило дыхание, а глаза невольно округлились от шока. Он не просто стоял на ногах — он собрался уходить. На нем была чистая, но застиранная до дыр темно-серая толстовка с капюшоном и тяжелые рабочие ботинки. Двигался он неестественно медленно, каждый шаг давался ему с заметным, глухим усилием, челюсти были сжаты до белизны желваков, но он шел. Сам.

Он лениво, словно сквозь сон, прикрыл рот тыльной стороной ладони и коротко, хрипло зевнул, потягивая затекшую шею.

— Ты... ты что, совсем дурак?! — вырвалось у меня громче и яростнее, чем я планировала. Звук собственного сорвавшегося голоса хлестнул по стенам подъезда. — У тебя ребра поломаны! Тебе лежать надо, не шевелясь! Как ты вообще на ногах стоишь?!

Калеб медленно опустил руку. Повернул ко мне голову.

Вблизи его лицо при утреннем свете из пыльного окна выглядело пугающе. Мои кривые черные стежки стягивали края раны, но вокруг них кожа налилась чудовищным багровым и фиолетовым цветом, веко страшно отекло, наполовину закрывая левый глаз. Губа треснула посередине, а под скулой чернел огромный синяк. Любой нормальный человек с таким лицом и переломами корчился бы на больничной койке под капельницей.

Но Калеб просто смотрел на меня.

Впервые в его взгляде не было той слепой, ядовитой ненависти, с которой он встречал меня прежде. Не было крика, не было угрозы сломать мне шею. Он смотрел тяжело, пронзительно, с какой-то новой, пугающей глубиной, словно заново сканировал каждую черточку моего лица.

Он сделал два тяжелых, тягучих шага ко мне.

Я инстинктивно вжалась спиной в косяк своей двери, но не сбежала. Калеб остановился так близко, что от него пахнуло горьким табаком и холодной водой — он явно пытался умыться перед выходом.

Его правая рука — со сбитыми, распухшими костяшками — медленно поднялась.

Я затаила дыхание, ожидая удара или захвата, но его грубые, мозолистые пальцы неожиданно осторожно легли мне на подбородок. Кожа к коже. Ожог. Он чуть приподнял мое лицо, заставляя смотреть прямо в его глаза. Его пальцы были ледяными, но хватка — неожиданно надежной, безболезненной, фиксирующей.

Калеб долго, молча всматривался в мои глаза. Его дыхание было прерывистым, неглубоким, выдавая, каких адских усилий ему стоила эта неподвижность.

— Ты совсем безбашенная, да? — негромко произнес он. Его низкий голос прозвучал непривычно спокойно, почти хриплым шепотом, но от этого по спине побежали мурашки. — Мозгов ноль. Ни капли инстинкта самосохранения.

Мое сердце колотилось где-то в горле от его пальцев на моем лице, от этой странной, интимной дистанции посреди обшарпанной площадки, но возмущение пересилило ступор.

— Это у меня нет мозгов?! — я дернула подбородком, пытаясь сбросить его руку, но он удержал меня, лишь чуть сильнее сжав пальцы. — Посмотри на себя в зеркало! Там всё воспалилось, цвета жуткие! Тебе швы нужно антисептиком залить и мазью закрыть, иначе начнется заражение!

— Нет времени, — сухо бросил он, наконец разжимая пальцы и отступая на полшага назад. Разрыв контакта ощутился почти как потеря равновесия. Он отвернулся к лестнице. — Мне надо на работу.

Слово «работа» ударило по ушам так нелепо, что я на секунду онемела.

— На какую, к черту, работу?! — задохнулась я от возмущения, делая шаг следом за ним. — Калеб, ты с ума сошел?! Ты на стройке мешки ворочаешь, наверняка! Твои кости просто проткнут тебе легкие при первой же нагрузке! Тебе нельзя никуда идти!

Я не знала правда ли это, но была уверена, что да. Он резко замер на верхней ступени лестницы.

Медленно развернулся. На этот раз в его взгляде полыхнуло то самое старое, злое пламя, а челюсти сжались так, что на щеках вздулись бугры. Он оскалился, кривя разбитый рот:

— А кто за меня пойдет, Элара? Твой папочка? — выплюнул он с ядовитой издевкой, делая шаг на меня и нависая всем телом, несмотря на боль, сквозившую в каждом суставе. — Или, может, ты оплатишь реанимацию моему отцу? Деньги за его койку капают каждую гребаную секунду. За палату, за аппараты, за лекарства. Если я сегодня не выйду на смену и не заберу наличку — его просто вышвырнут в коридор подыхать на сквозняке. Так что закрой свой рот и не лезь не в свое дело, принцесса. Ты не в своей сказке.

Его слова обожгли хлестче пощечины. Я стояла перед ним, глядя на то, как под его серой толстовкой судорожно поднимается грудь, как капли холодного пота выступают на висках от дикой боли, которую он упрямо заталкивал внутрь себя.

Он действительно собирался идти и пахать.

Злость во мне смешалась с отчаянным, упрямым бессилием. Но отступить я уже не могла.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Хорошо, — выдохнула я, судорожно запуская руку в карман лонгслива и вытаскивая шприц и прозрачную стеклянную ампулу. Я шагнула к нему вплотную, заставляя его остановиться на краю площадки. — Иди. Убейся там, если тебе так хочется. Но ты даже до стройки не дойдешь — свалишься на первом же перекрестке от болевого шока.

Я подняла ампулу прямо перед его лицом. Стекло блеснуло в тусклом свете подъезда.

— Дай я хотя бы обезболивающее тебе вколю. Прямо сейчас. Это займет ровно две минуты, Калеб. А потом иди куда хочешь.

Он замер, тяжело глядя на шприц в моих тонких пальцах, а затем перевел потемневший, нечитаемый взгляд на мое упрямое лицо. В тишине подъезда было слышно только наше дыхание.

14

Несколько бесконечных секунд он стоял неподвижно, тяжело нависая надо мной. Желваки на его челюсти ожесточенно перекатывались, а в единственном открытом глазу боролись две силы: дикая, несгибаемая гордость и нечеловеческая, выматывающая усталость.

В конце концов он коротко, глухо выдохнул сквозь зубы.

— Две минуты, Элара, — отчеканил он, разворачиваясь на пятках и толкая ногой свою незапертую дверь. — И ты сваливаешь.

Он вошел первым, не придерживая створку, и я юркнула следом в полумрак его квартиры. Запах лекарств, сырости и застарелой пыли встретил меня уже как нечто знакомое. Не дожидаясь приглашения, я уверенно шагнула в сторону спальни отца — туда, где на комоде стояла коробка с медицинским крестом.

Позади раздался скрип половицы и тяжелый, ироничный смешок.

— Смотрю, ты уже освоилась, принцесса, — прохрипел Калеб из коридора. Он прислонился спиной к стене, сложив руки на груди, но тут же поморщился от вспышки боли в ребрах и опустил их вдоль тела. — Чувствуй себя как дома. Может, еще чайник поставишь? Сервиз из семейного серебра достать не обещаю, но треснутая кружка найдется.

— Избавь меня от своего сарказма, — бросила я через плечо, быстро доставая из коробки запечатанный шприц.

Вернувшись в коридор, я щелкнула ампулой, надломив стеклянный кончик салфеткой. Пальцы больше не дрожали так панически, как вчера — в движениях появилась жесткая, механическая точность. Я набрала лекарство, щелкнула ногтем по пластику и выпустила каплю наружу.

— Снимай толстовку, — скомандовала я, подходя вплотную.

Калеб смерил меня тяжелым, прищуренным взглядом:

— Обойдешься. Рукава хватит.

Он с трудом, стиснув зубы до скрежета, задрал плотную серую ткань на левом плече. Мышцы под кожей были натянуты до предела, рельеф плеча пересекали свежие ссадины.

Я обработала кожу спиртовой салфеткой, чувствуя исходящий от него сухой, лихорадочный жар, и уверенно ввела иглу в мышцу. Калеб даже не дернулся, лишь шумно втянул воздух через нос, не отрывая глаз от моего лица. Я плавно надавила на поршень, чувствуя, как пространство между нами снова сужается до опасного предела.

Именно в этот момент мысль, пульсировавшая в голове все утро, сорвалась с языка:

— Калеб... останься дома.

Он усмехнулся углом разбитого рта, не меняя позы:

— Мы это уже проходили.

— Я серьезно, — я вытащила иглу, прижала спиртовой тампон к точке укола, но не отступила назад. Заглянула прямо в его темные зрачоки, где отражался тусклый свет пыльной лампочки. — Сколько нужно? Назови сумму. За палату, за аппараты, за уход на неделю вперед. Я сниму наличные прямо сейчас. У меня есть свои сбережения, отец дарит мне деньги на праздники, я не полезу в его счета. Возьми их. Просто останься и отлежись пару дней.

Воздух в коридоре моментально вымерз до нуля.

Я не успела договорить последнее слово, как его здоровая рука метнулась вперед.

Холодные, твердые как сталь пальцы намертво сомкнулись на моем подбородке, резко вздергивая мое лицо вверх и вжимая затылком в деревянную тумбу позади меня. Склянки на полке жалобно звякнули.

Вся его напускная ленивая насмешливость испарилась без следа. Лицо Калеба оказалось в паре сантиметров от моего — черты заострились, из изувеченной брови от резкого рывка снова просочилась темная капля крови, а в глазах полыхнула такая первобытная, бешеная ярость, что у меня перехватило дыхание.

— Ты совсем берега попутала? — прошипел он ядовитым, низким шепотом, и его дыхание обожгло мои губы. Пальцы сжались на моей челюсти так сильно, что зубы заныли. — Ты думаешь, меня можно купить? Думаешь, кинешь мне пару подачек из своего шелкового кармана — и сможешь спать со спокойной совестью?

— Я... я просто хочу помочь... — сдавленно выдохнула я, пытаясь оторвать его пальцы обеими руками, но хватка была железной.

— Помочь?! — оскалился он, наклоняясь еще ближе, так что наши носы почти соприкоснулись. В его голосе звенело глухое, сокрушительное бешенство. — Ты притащила сюда свои папочкины подачки, чтобы почувствовать себя великой благодетельницей? Чтобы откупиться за то, что твоя семья отобрала у меня всё до последней нитки?! Засунь свои гребаные деньги себе в глотку, Элара.

Он резко дернул меня на себя, заставляя привстать на носки, и заглянул в мои расширенные от страха глаза с неприкрытым презрением:

— Я сдохну на этой стройке, захлебнусь собственной кровью под мешками с цементом, но ни цента не возьму из твоих чистеньких ручек. Поняла меня? Ни единого чертового цента.

Он резко разжал пальцы.

Меня качнуло назад, спина больно ударилась о тумбу, а рука сама метнулась к горящему от его хватки подбородку.

Калеб тяжело, с присвистом дышал, сжимая и разжимая окровавленные кулаки. Вся его фигура источала такую опасную, разрушительную энергию, что стены тесного коридора казались готовыми треснуть по швам.

Он дернул рукав толстовки вниз, скрывая след от укола, и указал тяжелым ботинком в сторону распахнутой двери:

— Две минуты вышли, принцесса. Пошла вон.

Дверь за моей спиной захлопнулась с таким оглушительным треском, что штукатурка над косяком посыпалась на пол.

Я вылетела на площадку, едва чувствуя под собой ноги. Ключ-карта дрожала в пальцах, ударяясь о сенсорную панель, замок пискнул, и я ввалилась в собственную прихожую, сразу щелкая всеми засовами подряд.

Прижавшись лбом к холодному дереву, я судорожно глотала ртом стерильный, пахнущий лавандой и полиролью воздух. Челюсть ныла там, где Калеб впивался в нее пальцами, но куда сильнее жгло внутри.

Дура. Какая же я непроходимая, слепая дура.

Стыд за свои слова накрыл с головой, смывая первобытный испуг. Я искренне хотела помочь — не дать ему окончательно разорвать сломанные ребра, не дать упасть замертво. Но для него это прозвучало как подачка. Как плевок в лицо. Словно сытая барская дочка решила откупиться от бродячей собаки несколькими хрустящими купюрами. Я знала, что он задыхается от гордости, знала, как он ненавидит каждую вещь в моем доме — и все равно полезла со своими «сбережениями».

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

«Чтобы откупиться за то, что твоя семья отобрала у меня всё до последней нитки?!»

Эта фраза набатом стучала в ушах. Что мой отец мог у него отобрать? Деньги? Квартиру? Этот старый дом, за который папа держался зубами?

Громкая, настойчивая трель телефона на столике у зеркала заставила меня подпрыгнуть на месте.

Экран горел ярким светом:

«Мама»

.

Сердце пропустило удар и забилось где-то у основания горла. Я медленно подошла к консоли, глядя на мигающие буквы. Она звонила слишком часто для женщины, которая уехала на долгожданный романтический отдых с мужем, это было не просто нетипично. Это граничило с паранойей.

Я провела пальцем по экрану и поднесла трубку к уху, стараясь выровнять дыхание:

— Да, мам?

— Элара? Слава богу! — Голос матери прозвучал резко, на взводе, с той специфической нервной вибрацией, которую она обычно прятала за безупречной светской улыбкой. — Почему ты так долго не снимала? Ты в порядке? Ты дома?

— Дома, мам, где мне еще быть, — ответила я, глядя в зеркало на красные следы от пальцев у себя на подбородке. — Телефон лежал в спальне, я не сразу услышала.

— Ты одна? Никого нет? Дверь заперта на нижний замок? — Вопросы сыпались как пулеметная очередь. Никакого дежурного «как твое самочувствие» или «спала ли температура». Только ледяной, маниакальный контроль. — Ты выходила на улицу? Скажи мне правду, Элара!

Внутри меня все натянулось, как гитарная струна перед разрывом.

— Выходила выбросить мусор, — соврала я, не моргнув глазом. — Мам, почему ты так разговариваешь? Что происходит?

В трубке повисла тяжелая, неестественная пауза. Я слышала, как она нервно, рвано дышит, словно шла быстрым шагом или стояла на ветру.

— Тот парень... Калеб, — произнесла она наконец. Ее голос понизился почти до свистящего шепота. — Он дома? Ты видела его сегодня?

Мои пальцы сильнее сжали корпус смартфона. Она выговаривала каждый слог с такой ядовитой, застарелой горечью, будто перекатывала во рту битое стекло.

— Видела мельком на площадке, — медленно, прощупывая почву, отозвалась я. — Он куда-то уходил.

— Куда?! — выстрелила она, перебивая меня. В ее интонации сквозил неподдельный, панический ужас. — Он сказал, куда идет? Он подходил к тебе?! Он... он говорил что-нибудь обо мне или об отце?!

Воздух в прихожей словно загустел.

— Нет, мам, ничего он не говорил, — тихо соврала я, чувствуя, как мороз ползет по коже. —Я никогда с ним не общалась. Почему ты так трясешься из-за него? Мама, ответь мне честно: кто он такой? Что связывает нашу семью с этой квартирой напротив?

На том конце провода послышался резкий, приглушенный стук — будто она ударила кулаком по деревянному столику или прижала трубку к груди. Когда ее голос вернулся, в нем не осталось даже тени прежней мягкости. Только звенящая, холодная сталь:

— Это не твоего ума дело, Элара. Не смей подходить к нему, не смей смотреть в его сторону и, ради всего святого, не открывай эту чертову дверь, даже если он будет умирать прямо на пороге! Ты меня слышишь?!

— Мама...

— Мы возвращаемся, — оборвала она на полуслове, и ее голос дрогнул, выдавая лихорадочную спешку. — Мы прерываем поездку. Отец уже меняет билеты. Завтра утром у нас ранний вылет, к вечеру мы будем дома.

Мое сердце оборвалось.

— Завтра? Но у вас же годовщина... Отец так долго ждал этого отдыха...

— Плевать на годовщину! — почти выкрикнула она, и это было настолько непохоже на мою сдержанную, элегантную мать, что у меня перехватило дух. Она тут же осеклась, справилась с дыханием и заговорила тише, вкрадчиво, почти умоляюще: — Прости, милая. Я просто... я не могу здесь находиться, зная, что ты там одна. Мы будем завтра к шести вечера. Сиди дома. Включи сигнализацию. И ни в коем случае... слышишь, ни в коем случае не разговаривай с ним до нашего приезда. Мы сами со всем разберемся.

Она сбросила вызов, даже не попрощавшись.

В тишине квартиры раздались короткие, мертвые гудки.

Я медленно опустила руку с телефоном. Экран погас.

Что изменилось за одну ночь, что теперь она даже не пыталась скрыть своей паники?

15

Вопрос повис в воздухе ядовитым туманом, въедаясь под кожу.

Что изменилось за одну ночь?

Ответа не было. Но эта внезапная, паническая спешка мамы, ее сорванный голос, приказ сидеть под замком и прерванный отпуск, которого отец ждал полгода, — всё это складывалось в чудовищную мозаику. За этой дверью действительно пряталось что-то страшное. И мама знала об этом. Знала и боялась до дрожи в пальцах.

День превратился в мучительную, тягучую пытку.

Я не находила себе места. Металась по огромной, залитой солнцем квартире, бралась за книги, пыталась включить лекцию на ноутбуке, но не слышала ни единого слова. Каждая минута отдавала глухим ударом в висках.

Я ловила себя на мысли, что прислушиваюсь. Постоянно. К каждому шороху за стеной, к каждому скрипу ступеней в подъезде. Я ждала. Против собственной воли, против здравого смысла и инстинкта самосохранения — я весь чертов день ждала звука его шагов.

Около восьми вечера, когда за окном уже сгустились сизые сумерки, подъездная тишина дрогнула.

Тяжелая железная дверь внизу глухо хлопнула. Затем послышались шаги — медленные, шаркающие, с трудом преодолевающие каждый пролет. Калеб. Он вернулся.

Сердце моментально сорвалось с цепи, заколотившись где-то в горле.

Я замерла посреди прихожей, прижав ладонь к груди. На площадке раздался щелчок старого замка, протяжный скрип рассохшегося дерева и глухой стук захлопнувшейся серой двери.

Он пришел. Вернулся со своей чертовой каторги, где весь день таскал тяжести со сломанными ребрами и разорванной бровью.

Действие утреннего укола давно прошло. Он должен был буквально задыхаться от боли.

Я металась по комнате еще полчаса. Нервно мерила шагами паркет, кусая губы.

«Зачем ты лезешь? — орал внутренний голос. — Вспомни, как он утром чуть взглядом не убил! Вспомни его пальцы на своей челюсти! Твоя забота закончится тем, что он просто свернет тебе шею. Он ненавидит тебя. Ему плевать на твою помощь».

Но перед глазами упрямо стояло его бледное, измученное лицо, когда я вводила иглу.

Я подошла к аптечке.

Пальцы слегка подрагивали, когда я доставала последнюю ампулу сильного обезболивающего. Спрятав их в карман свободных брюк, я глубоко вдохнула, открыла замки и переступила порог.

Площадка встретила меня промозглым полумраком. Единственная лампочка под потолком тускло мерцала, отбрасывая длинные тени.

Я подошла к его двери и сжала пальцы в кулак.

Тук. Тук. Тук.

Звук ударов по старому дерматину эхом раскатился по лестничному пролету.

Тишина.

Я подождала минуту, нервно переступая с ноги на ногу. Ни звука.

Я постучала снова — громче, настойчивее:

— Калеб. Это я. Открой.

Снова ничего. Только холод тянул из щелей, да за стеной мерно гудели старые трубы.

С каждой секундой решимость таяла, сменяясь липким стыдом и досадой на саму себя. Какая же я идиотка. Зачем я снова приперлась сюда на цыпочках, как просительница? Он ясно дал понять утром: «Пошла вон». Он не хотел меня видеть. Он презирал саму мысль о том, чтобы принять от меня хоть каплю облегчения.

— Хватит, — прошептала я самой себе, опуская руки. — Хватит унижаться.

Я развернулась на пятках, собираясь сделать эти два шага обратно к своей сияющей лаком двери, захлопнуть ее и навсегда выбросить соседа из головы...

За спиной щелкнул замок.

Дверь медленно, с тяжелым шорохом распахнулась наружу.

Я замерла и обернулась.

Слова застряли у меня в горле. Воздух с сипом вырвался из легких, а сердце пропустило оглушительный, сокрушительный удар, рухнув куда-то в пятки.

Калеб стоял в дверном проеме.

На нем не было толстовки. Не было штанов.

Только одно темное, грубое полотенце, небрежно и низко обмотанное вокруг узких бедер, едва удерживающееся на выступающих тазовых костях.

Его тело было мокрым. Он только что вышел из душа — капли воды медленно стекали по смуглой, горячей коже, блестя в тусклом свете лампы. С мокрых, темных волос, прилипших ко лбу и шее, вода срывалась тонкими струйками, очерчивая рельефные ключицы и глубокую ложбинку на груди.

Он был высоким, пугающе крупным в этом тесном проеме. Сухие, выкованные тяжелым физическим трудом мышцы перекатывались под кожей при каждом вдохе: широкие плечи, мощные бицепсы, покрытые белесыми шрамами, и каменный рельеф пресса.

Но на этой идеальной, хищной силе чернели страшные следы. На левом боку разлился огромный, сине-багровый кровоподтек — там, где были сломаны ребра. Вокруг моих утренних черных швов над бровью кожа воспалилась, налившись тяжелой темной сукровицей, делая его лицо еще более резким, диким и опасным.

Калеб привалился мокрым плечом к дверному косяку, скрестив руки на груди, и этот жест натянул мышцы его плечей так, что у меня перехватило дыхание.

Он смотрел на меня сверху вниз. Не моргая. Темные, почти черные глаза из-под мокрых ресниц прожигали насквозь — медленно, нагло скользя от моих расширенных глаз к губам, затем по шее и обратно.

В воздухе между нами мгновенно повис густой, душный коктейль из пара, запаха мыла, холодной воды, железа и чистого мужского жара, от которого по моей коже пронеслась бешеная, парализующая дрожь.

— Ты решила сделать это традицией, принцесса? — его голос прозвучал низко, хрипло, с ленивой и опасной насмешкой, вибрируя в самом воздухе. — Приходить и пялиться на меня каждый раз, когда я пытаюсь от тебя отдохнуть?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

16

Жар ударил в лицо с такой сокрушительной силой, что у меня перехватило дыхание.

Кровь мгновенно прилила к щекам, обжигая кожу. Мой взгляд, против всякой воли и приличий, предательски соскользнул вниз — по рельефным очертаниям его мокрой груди, по дорожке капель, бегущей между кубиками пресса, прямо туда, где грубая темная ткань полотенца держалась на самом краю острых тазовых костей. От него веяло чистым, первобытным жаром распаренного после душа тела, смешанным с запахом мыла и железа.

Это было не просто красиво. Это было запретно, опасно и настолько интимно, что пол под ногами словно накренился.

Я инстинктивно сделала судорожный шаг назад, едва не споткнувшись о край ступеньки. В горле пересохло, пальцы похолодели.

Калеб заметил это бегство в ту же долю секунды.

На его разбитых губах зазмеилась тягучая, откровенно наглая ухмылка. Он лениво оттолкнулся плечом от косяка, нависая надо мной еще сильнее, и в его темных глазах полыхнул дерзкий, провокационный огонек — он упивался моим смущением, смаковал его, как редкую победу.

— Что такое, принцесса? — протянул он с хрипотцой, и его голос опустился до низкого, вибрирующего тембра, от которого по моей спине побежали колкие мурашки. — Твой холеный ухажер не показывал тебе ничего подобного? Глазки щиплет? Или ты пришла посмотреть, насколько глубоко во мне сидят твои швы?

Слова были пошлыми, хлесткими, бьющими наотмашь. Смущение внутри моментально сжалось в тугой, отчаянный комок злости.

Я заставила себя поднять глаза и посмотреть прямо в его насмешливое лицо, хотя щеки все еще горели адским огнем. Молча сунув дрожащую руку в карман брюк, я вытащила стеклянную ампулу, выставив их перед собой на раскрытой ладони, как щит.

— Я принесла обезболивающее, — мой голос прозвучал чуть тише, чем хотелось бы, но в нем звенело упрямство. — Действие утреннего закончилось.

Калеб опустил взгляд на ампулу, блеснувшую в тусклом свете, затем снова на меня. Насмешка в уголках его рта стала жестче, но в ней промелькнуло что-то тяжелое, усталое, что он безуспешно пытался скрыть за напускным цинизмом.

— Ничему тебя жизнь не учит, Элара, — глухо выдохнул он, качнув головой. — Утром я едва не свернул тебе челюсть, а ты снова стоишь у моей двери со своими лекарствами.

Он взялся рукой за дверное полотно, распахивая его шире и отступая в темный полумрак прихожей:

— Ну заходи, если не боишься. Только потом не ной.

Воздух в коридоре его квартиры был влажным и густым от пара, тянущего из распахнутой двери ванной. Я перешагнула порог, спиной чувствуя, как дверь за мной закрывается. Щелчок замка прозвучал как приговор.

Калеб прошел вперед и опустился на край старого деревянного табурета на крошечной кухне. Лампочка над столом слабо раскачивалась, бросая резкие, контрастные тени на его мокрое тело.

Я подошла к нему, стараясь дышать ровно. Пальцы вскрыли ампулу с коротким, сухим щелчком. Набрав прозрачный раствор в шприц, что взяла на тумбе в прихожей, где оставила его утром. я сглотнула подступивший к горлу ком:

— Давай руку.

— Коли в бедро, — бросил он, глубже откидываясь спиной на край старого стола. — Плечо забито к чертям, руку ломит. На стройке сегодня еле лопату держал.

Сердце пропустило оглушительный удар.

В бедро.

Я опустилась перед ним, оказавшись лицом почти на уровне его пояса. Тепло распаренной кожи обжигало щеки даже на расстоянии. Воздух между нами звенел так натянуто, будто чиркни спичкой — и рванет.

Калеб смотрел на меня из-под полуприкрытых век. Взгляд был тяжелым, голодным, без капли жалости и без следа прежней слабости.

Он лениво потянул край полотенца в сторону, обнажая внешнюю поверхность правого бедра. Грубая ткань сдвинулась ниже, чем следовало, и на долю секунды приоткрыла темную, резкую линию паха. Я увидела больше. Намного больше, чем должна была.

Дыхание перехватило. Я застыла, не в силах оторвать глаз.

Калеб тихо, гортанно усмехнулся.

Его ладонь — мокрая, тяжелая, со сбитыми в мясо костяшками — легла мне на колено и медленно, с тягучим нажимом скользнула вверх по бедру, пробивая жаром тонкую ткань штанов. Движение было нарочито неторопливым, гипнотизирующим. Дойдя почти до пояса, он не остановился: мозолистые пальцы перехватили мое запястье и настойчиво потянули вниз, заставляя мою ладонь лечь на самый край соскользнувшего полотенца.

Под пальцами оказалась влажная, горячая кожа. А прямо под ней — натянутая до предела граница ткани. Еще миллиметр — и я коснулась бы того, к чему мне прикасаться было нельзя.

— Подержи, — сказал он тихо, почти в самые губы. Его голос сел еще на октаву ниже. — А то совсем съедет.

Я попыталась дернуться назад, но он не пустил. Наоборот — вдавил мою ладонь в свое бедро сильнее, фиксируя ее там, где ткань уже ни от чего не защищала. Второй рукой Калеб взял меня за подбородок. Без грубости. Жестко. Большой палец лег под нижнюю губу, властно заставляя меня смотреть только туда. Вниз.

— Смотри, — продолжил он спокойно. Почти ласково. И от этого спокойствия мороз продрал до самых костей. — Смотри внимательно, Элара. Хочу видеть, как ты пытаешься не пялиться.

Он чуть развел колени. Мне пришлось сделать вынужденное движение вперед, оказавшись зажатой между его бедер. Полотенце под моей ладонью натянулось. Одно неловкое движение — и оно упадет на пол.

— Вот так, — выдохнул он. Мокрые темные пряди коснулись моего лба, дыхание опалило щеку. — Держи. И не вздумай убирать руку, пока не всадишь иглу. Иначе придется смотреть уже без всяких тряпок.

Калеб наклонился еще ближе. Его разбитые губы замерли в полумиллиметре от моих. В темных зрачках горел неприкрытый, темный голод хищника, который сам загнал себя в угол — и утянул меня следом.

— Руки уже ходуном ходят, — заметил он с едва слышной усмешкой. — А ты еще даже шприц не взяла.

Он едва заметно подался бедрами вперед. Ткань под моей онемевшей ладонью сдвинулась еще на сантиметр, обнажая опасную грань.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Калеб не ослаблял хватки ни на запястье, ни на моем подбородке. Густой запах мыла, горячей влаги и железа заполнил легкие, вытесняя весь остальной мир.

— Ну? — едва слышно выдохнул он мне в губы. — Будешь колоть… или так и продолжим смотреть?

17

Сердце колотилось так бешено, что удары отдавались в висках оглушительным звоном.

Шанс сбежать был. Разжать онемевшие пальцы, вывернуться из его хватки, рвануть в коридор, щелкнуть замком и запереться в своей идеальной, чистой квартире. Оставить его здесь одного — полуголого, злого, насмехающегося.

Но я осталась.

Я никогда в жизни не была так близко к мужчине. Ни с кем. Лиам позволял себе лишь аккуратные, выверенные поцелуи в щеку на прощание и собственнические объятия за талию поверх пальто. Он пах дорогим одеколоном и казался стерильной статуей. Калеб же был стихией. От него разило жаром распаренной кожи, диким животным теплом, паром и кровью. Это обнаженное, жесткое тело с литыми мышцами и ссадинами сбивало с толку, заставляло легкие сжиматься в спазме, а кровь в венах — закипать от гремучей смеси ужаса и запретного, постыдного волнения.

Он думал, я сломаюсь. Думал, я расплачусь, опущу глаза и убегу, подтверждая его слова о тепличной кукле.

Черта с два.

Злость, упрямая и обжигающая, вспыхнула внутри, перечеркивая панику. Я заставила себя посмотреть прямо в его темные, насмешливые зрачки. Мой подбородок оставался зажат в его железных пальцах, но в моем взгляде больше не было покорности.

— Смотреть тут особо не на что, — выдохнула я ему прямо в губы, намеренно понизив голос до сухого, ровного тона, хотя щеки пылали огнем.

Калеб чуть приподнял бровь, и натяжение швов над его глазом стало еще опаснее.

Я медленно подняла свободную руку. Не отрывая ладони от натянутой на грани фола ткани полотенца, пальцами другой руки перехватила шприц. Никакой осторожности. Никаких дрожащих ресниц.

Прицелившись в плотную, каменную мышцу обнаженного бедра, я резко и жестко вогнала иглу под кожу. Глубже и резче, чем требовалось. Специально.

Калеб судорожно, сквозь зубы втянул воздух.

Его пальцы на моем подбородке на долю секунды сжались до боли, а челюсти свело с глухим скрежетом. Он дернулся, но не отстранился. Напротив — в его глазах полыхнула дикая, почти безумная вспышка, в которой боль смешалась с мрачным восторгом.

— Злая маленькая девочка, — прохрипел он с опасным оскалом, не спуская с меня взгляда, пока я плавно давила на поршень. — А говорила, пришла спасать. Решила отомстить за утро?

— Я делаю свою работу, — отчеканила я, сдерживая дрожь в голосе.

Лекарство ушло в мышцу. Я выдернула иглу, и рука машинально потянулась растереть след укола — и в этот момент взгляд невольно метнулся чуть левее.

Воздух в моих легких застрял намертво.

Тонкая влажная ткань темного полотенца больше не лежала ровно.

Прямо под моей ладонью, на стыке бедра и натянутой границы хлопка, отчетливо, тяжело и неумолимо проступало жесткое напряжение. Скрывать это было уже невозможно: ткань натянулась холмом, выдавая его тело с беспощадной, пугающей откровенностью.

Он реагировал на меня.

На то, что я стою, наклонившись между его разведенных ног. На мои пальцы на его мокрой коже. На эту безумную, ядовитую близость.

Жар, который ударил мне в лицо, был в сотни раз сильнее прежнего. Меня словно окатило кипятком с головы до ног. Уши заложило, а сердце пропустило удар и заколотилось где-то в горле. Я замерла, уставившись на эту отчетливую складку ткани, не в силах ни пошевелиться, ни вдохнуть.

Калеб заметил мой ступор мгновенно.

Он не смутился. Ни на долю секунды. Наоборот — его кривая усмешка стала откровенно хищной, темной и невыносимо ядовитой.

— Что застыла, принцесса? — протянул он, и его голос опустился до низкого, вибрирующего рыка, задевающего самые оголенные нервы. — Нашла то, что искала?

Я попыталась открыть рот, попыталась сказать что-то едкое, поставить его на место, но язык онемел, прилипнув к нёбу. Щеки горели так, будто к ним прижали раскаленное железо.

— Я... я всё сделала, — выдавила я хриплым, жалким шепотом, чувствуя, как земля уходит из-под ног.

— Правда? — Калеб тихо, гортанно усмехнулся.

Он медленно убрал руку с моего подбородка и оперся ладонями о край стола позади себя. А затем подался вперед, чуть приподнимаясь на табурете.

Это движение сдвинуло полотенце еще ниже. Ткань натянулась до предела, очерчивая плотный, тяжелый рельеф эрекции так близко к моему лицу, что между нами оставались считанные сантиметры. Жар от его тела стал почти осязаемым.

— А мне кажется, самое интересное только начиналось, — прошептал он, нагло и неотрывно глядя в мои расширенные от шока глаза. — Чего ты так побледнела? Или твой мажор не умеет так хотеть?

Это было последней каплей. Рассудок окончательно отключился, уступив место панике.

Я отшатнулась назад так резко, что едва не завалилась на пол, ободрав ладонь о грубые доски. Шприц с сухим щелчком покатился в угол.

— Ты... ненормальный! — выкрикнула я срывающимся, задыхающимся голосом.

Калеб даже не шелохнулся, чтобы меня поймать. Он лишь откинулся назад, наблюдая за моим паническим побегом с тяжелым, довольным оскалом хозяина положения, знающего, что оставил на мне неизгладимый ожог.

Я вскочила на ноги, не чуя под собой пола. Сгорая от дикого, раздирающего стыда, я рванула из кухни в коридор.

Пальцы вслепую нащупали щеколду замка, дернули ее на себя. Дверь распахнулась, впуская холодный воздух площадки. Я вылетела на лестницу, захлопнула за собой его серую дверь и в два панических прыжка преодолела разделяющее нас расстояние.

Моя дверь захлопнулась с глухим грохотом.

Я повернула все замки до упора, прижалась спиной к полированному полотну и сползла вниз, зажимая пылающие щеки ледяными ладонями.

В ушах звенел его хриплый, издевательский смех, а перед глазами все еще стояла эта натянутая ткань и темные, голодные глаза зверя, от которого мне теперь не скрыться ни за какими замками в мире.

От автора: Мои замечательные!! Огромное спасибо за отклик в отзывах и ваши теплые слова! Читаю всегда с улыбкой на лице! Это мотивирует выкладывать главы часто) К сожалению, не успеваю сейчас ответить всем, но знайте, что каждому отзыву я безумно благодарна!

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

18

Я просидела на полу в прихожей не меньше получаса.

Пылающие щеки остывали мучительно медленно. Стоило закрыть глаза, как перед мысленным взором с пугающей четкостью всплывали эти секунды: запах распаренной кожи, жесткие мозолистые пальцы на моем подбородке, натянутая до предела темная ткань и его темный, невыносимо откровенный взгляд.

«Смотри внимательно, Элара…»

Меня передернуло. Я прижала холодные ладони к лицу, пытаясь силой вытравить это наваждение из головы. Это было безумием. Он презирал меня, угрожал мне, между нами лежала пропасть из взаимной ненависти, но его тело отреагировало на меня так…. А я… я не отвернулась вовремя.

Тишину квартиры разрезал короткий, деликатный звонок в дверь.

Сердце снова глухо ударилось о ребра. Я осторожно поднялась на ноги, отряхнула штаны и на цыпочках подошла к глазку.

По ту сторону стояла невысокая, сухощавая женщина в элегантном шерстяном пальто глубокого винного цвета и шелковом платке на шее. Седые, аккуратно уложенные в строгую прическу волосы, безупречная осанка и дорогая кожаная сумка в руках.

Бабушка Маргарет.

Мама моего отца. Человек-кремень, женщина со стальным внутренним стержнем и старомодными аристократическими манерами.

Она жила с нами здесь, в этой самой квартире, когда я была совсем крошкой — около четырнадцати лет назад. Потом, когда мне исполнилось года четыре или пять, папа купил для нее огромный уединенный коттедж далеко за городом, среди соснового леса. Бабушка наотрез отказалась от шумного мегаполиса и осела там. Из-за моей бесконечной учебы, ее затворнического характера и вечной занятости отца мы выбирались к ней от силы раз в год — на Рождество или ее день рождения.

Я торопливо провернула замки и распахнула дверь.

— Бабушка?.. — искреннее изумление вытеснило остатки паники.

Маргарет окинула меня внимательным, цепким взглядом серых глаз, в которых не ускользнула ни моя бледность, ни лихорадочный блеск в глазах.

— Здравствуй, птичка, — ее голос звучал сухо, но в нем слышалась привычная сдержанная забота. — Ты выглядишь так, будто за тобой гналась стая волков. Впустишь меня?

— Да, конечно, проходи, пожалуйста, — я отступила в сторону, забирая у нее легкое пальто. — Что ты здесь делаешь? Ты же терпеть не можешь выбираться в город.

— Твоя мать оборвала мне телефон, — Маргарет прошла в гостиную, ступая бесшумно и плавно, и опустилась в свое любимое кресло с высокой спинкой. — Звонила из аэропорта, едва не задыхаясь от истерики. Твердила, что ты сидишь дома одна с простудой, не отвечаешь по полчаса, и умоляла меня заехать. А я как раз была в городе по делам. Решила убедиться своими глазами, что наш семейный цветок не завял.

Она прищурилась, скользнув взглядом по моей шее, надежно скрытой воротом лонгслива:

— Эвелин всегда была склонна к дешевому драматизму. Но в этот раз она звучала… пугающе встревоженной.

— Мама просто… преувеличивает. Я в порядке, — я нервно улыбнулась, садясь на диван напротив. — Чай будешь?

— Позже, дорогая. — Бабушка потянулась к своей объемной сумке и достала оттуда плотную картонную папку, перевязанную бечевкой. — Я ведь еще и поэтому заехала. На прошлой неделе разбирала на даче старые коробки на мансарде. Нашла твой детский архив. Рисунки, альбомы тех времен, когда вы еще не успели сделать здесь этот бездушный стеклянный ремонт. Подумала, тебе захочется взглянуть, раз уж ты хандришь в четырех стенах.

Она протянула папку мне.

Я взяла ее в руки. Картон пах сухой бумагой, пылью и старым деревом — запахом детства. Развязав бечевку, я раскрыла створки.

Внутри лежали пожелтевшие листы. Мои неумелые детские каракули: кривые домики с кривыми трубами, солнце в углу страницы с нарисованными лучами-палочками, фиолетовые собаки и косые принцессы в нелепых треугольных платьях. Типичные рисунки трех-четырехлетнего ребенка, который едва научился держать карандаш.

Я перелистывала их с мягкой улыбкой, пока пальцы не зацепились за плотный лист ватмана в самом низу стопки.

Я вытащила его — и дыхание перехватило.

Это было нечто совершенно иное. Настоящий, сложный рисунок простым графитным карандашом.

Тонкая, уверенная штриховка, безупречные тени и потрясающая анатомия для детской руки. На рисунке была изображена маленькая девочка с двумя забавными хвостиками — я сразу узнала себя по характерной родинке над ключицей и любимому дутому комбинезону. Девочка сидела на ступеньках, а рядом с ней сидел худой дворовый кот с разорванным ухом, которого она кормила печеньем. Но поражало не это. Поражала техника: линии были резкими, четкими, местами яростно вдавленными в бумагу до легких порезов, но в самой передаче света чувствовался невероятный, редкий художественный талант.

— Бабушка… — я провела кончиками пальцев по шероховатому карандашу. — А это откуда здесь? Я не могла так рисовать в четыре года. Это просто невозможно.

Маргарет чуть наклонилась вперед, приглядываясь к листу поверх очков, и на ее строгом лице мелькнула редкая тень ностальгии.

— Ах, этот… — она покачала головой с легким вздохом. — Конечно, не ты, глупышка. У тебя в том возрасте руки годились только для того, чтобы кашу по столу размазывать. Это рисовал тот мальчик. Твой лучший друг.

Внутри меня что-то тихо, предостерегающе щелкнуло.

— Какой… лучший друг? — мой голос прозвучал неестественно ровно. — Я никого такого не помню.

— Еще бы ты помнила, крошка, тебе едва четыре исполнилось, когда всё закончилось, — Маргарет сложила руки на коленях. — Ты за ним буквально хвостом ходила. Он был старше тебя года на два, вечно угрюмый, молчаливый волчонок. Ни с кем во дворе не разговаривал, а тебя почему-то терпел. Сидел с тобой часами, пока я за вами приглядывала, учил мелками асфальт разрисовывать, птиц тебе рисовал, кошек этих бродячих… Удивительный был мальчишка, одаренный до невозможности. Всё время с огрызком карандаша в кармане бегал.

Пальцы, сжимающие лист ватмана, задрожали.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Как… как его звали? — тихо, боясь услышать ответ, спросила я.

Бабушка нахмурила лоб, задумчиво постукивая пальцем по подлокотнику:

— Дай-ка вспомнить… Какое-то редкое имя, не наше. Кайл?.. Нет, не Кайл. А, точно. Калеб.

Удар колокола в висках. Воздух выбило из легких напрочь. Пол под ногами зашатался, комната вокруг на долю секунды потеряла резкость.

— Калеб?.. — эхом повторила я, чувствуя, как холодная волна оцепенения накрывает с головой.

— Да, Калеб, — не заметив моего состояния, спокойно продолжала бабушка. — Бедный ребенок. Он ведь жил прямо здесь, на нашей площадке. За той дверью напротив. Жили они бедно, отец у него тогда только-только начал тяжело болеть, а мать… в общем, сложная там была история. А потом, помню, как отрезало: твоя мать категорически запретила тебе даже во двор выходить, если он там, подняла жуткий скандал, заставила отца со мной поговорить, чтобы не пускала тебя с ним общаться… А мальчика этого я больше почти и не видела.

Она вздохнула, поправляя платок:

— Жаль его. С таким талантом художником мог бы стать. Но жизнь в трущобах с рождения никого не щадит.

Я смотрела на резкие, рваные карандашные штрихи на бумаге.

На маленькую меня, нарисованную с такой неожиданной, бережной детской нежностью рукой мальчика, который сейчас ломал кости на стройке, истекал кровью у полу и смотрел на меня с неприкрытой, смертельной ненавистью.

Он помнил всё? Или забыл, как и я?

19

Я провела кончиками пальцев по шероховатым линиям графита, туда, где детская рука с поразительной точностью вывела улыбку на моем крошечном лице. Четырнадцать лет.

— Элара, ты меня вообще слушаешь? — Голос бабушки ворвался в нарастающий гул в ушах, возвращая меня в реальность.

Я моргнула, торопливо пряча ватман обратно под стопку неумелых детских рисунков, чтобы Маргарет не заметила, как ходят ходуном мои руки.

— Да, бабуль, прости. Засмотрелась. Рисунок просто… правда удивительный.

Маргарет сделала глоток из фарфоровой чашки с ромашковым чаем, которую я успела на автомате поставить перед ней на столик, и окинула меня внимательным, чересчур строгим взглядом.

— Так вот, насчет твоей матери. Она звонила мне снова, пока я поднималась к тебе. Просила… вернее, почти умоляла остаться с тобой на ночь.

Сердце внутри пропустило тревожный удар.

Остаться на ночь.

— Зачем? — я постаралась придать голосу максимально беззаботную, чуть насмешливую интонацию. — Бабушка, мне восемнадцать, а не четыре. Я сижу дома с простудой, а не с воспалением легких.

— Эвелин на грани истерики, дорогая, — сухо заметила Маргарет, поправляя складки своего винного пальто. — Твердит, что в старых домах вечно небезопасно, что по подъезду шатаются подозрительные типы, а у тебя приступ хандры. Она хотела, чтобы я переночевала здесь, а завтра дождалась их возвращения.

Мысль о том, что бабушка останется в квартире, обожгла паникой. Если Маргарет будет здесь, она увидит, как я вздрагиваю от каждого шороха на лестнице. А если Калеб снова решит выйти на площадку или швырнуть что-то в окно… Хрупкий, иллюзорный контроль, который я пыталась удержать изо всех сил, разлетится в прах.

— Бабуль, ты же знаешь маму, — я села на подлокотник ее кресла и мягко накрыла ее сухую, унизанную кольцами ладонь своей. — Она всегда делает из мухи слона. Папа задерживается на работе на пятнадцать минут — она звонит в дорожную полицию. Я чихну — она вызывает главврача частной клиники. Ей просто скучно на отдыхе, вот она и паникует без повода. Зачем тебе мучиться на гостевом диване, когда за городом тебя ждет твоя постель и чистый воздух?

Маргарет долго, не мигая, смотрела мне в лицо. В ее цепких серых глазах читался опыт женщины, которая за свою жизнь видела слишком много фальши. На мгновение мне показалось, что она видит меня насквозь.Но в конце концов она тяжело вздохнула.

— Твоя правда. Истерики твоей матери всегда утомляли меня больше, чем светские рауты. Но если тебе станет хуже…

— Я сразу наберу тебя, обещаю.

Около семи вечера я вызвала для нее такси бизнес-класса, помогла надеть пальто и лично проводила вниз до самого автомобиля. Когда черная машина растворилась в темнеющих улицах, я медленно поднялась обратно на третий этаж.

Подъездная площадка была пустой и глухой. Дверь напротив застыла немым укором.

Я заперлась в своей квартире, но тишина больше не приносила покоя. Она давила на барабанные перепонки, душила, звенела в ушах. Я бродила из комнаты в комнату, не находя себе места. Шаги гулко отдавались от паркета. В голове крутился хоровод образов: мальчик с огрызком карандаша, рисующий бездомного кота на асфальте… и сосед с рассеченной до кости бровью, прижимающий меня к столу и шепчущий ядовитые, порочные вещи мне в губы.

Он помнил. Правда ведь?

Я подошла к журнальному столику, где лежала раскрытая папка. Вытащила тот самый пожелтевший лист ватмана. Вгляделась в резкие графитные штрихи.

Рука сама потянулась к стакану с канцелярскими принадлежностями. Пальцы сжали простой черный маркер.

Сердце колотилось в горле так, что перехватывало дыхание. Я знала, что переступаю черту. Знала, что это безумие, провокация, чистый яд, который я добровольно плещу в костер. Но молчать дальше было выше моих сил.

На обратной стороне листа — чистой, чуть шершавой — я вывела неровными, дрожащими буквами всего одну фразу:

«А ты помнишь это?»

Чернила быстро высохли. Я свернула ватман пополам рисунком внутрь.

Тело двигалось на автопилоте, ведомое слепой, первобытной дрожью. Я подошла к входной двери, на цыпочках сняла верхний засов, затем нижний. Щелчок замка показался выстрелом.

Я приоткрыла дверь ровно настолько, чтобы проскользнуть в холодный сумрак площадки.

Два шага.

Я опустилась на корточки перед его рассохшейся, обитой рваным дерматином дверью. Из щелей снизу не пробивалось ни лучика света — в его квартире было темно, но я знала, чувствовала каждой клеткой, что он там.

Затаив дыхание, я аккуратно просунула сложенный лист под дверь, протолкнув его пальцами глубже на дощатый пол, чтобы он не застрял на пороге.

А затем, повинуясь внезапному, отчаянному порыву, сжала кулак и резко, звонко ударила по деревянному полотну.

Бум.

Один удар. Короткий, оглушительный.

В ту же секунду я отпрянула назад, метнулась к своей двери, влетела в прихожую и провернула замки. Захлопнув квартиру, я бросилась вглубь коридора — в свою спальню, подальше от коридора, захлопнула дверь комнаты и прижалась спиной к стене, судорожно хватая ртом воздух.

Меня трясло крупной, неконтролируемой дрожью. Что я наделала? Зачем? Он сожжет этот лист. Растопчет его своими тяжелыми ботинками. Придет в бешенство от того, что я полезла в то единственное, что связывало нас.

Прошло пять минут. Десять.

В доме стояла мертвая, вязкая тишина. Лишь ветер скребся в новое окно спальни.

Я начала медленно выдыхать, сползая по стене на ковер. Ничего не произошло. Он проигнорировал. Выбросил? Сделал вид, что не заметил?

И вдруг…

Звук разорвал тишину квартиры, как раскат грома.

Тук. Тук. Тук.

Тяжелый. Размеренный. Требовательный стук костяшек пальцев прямо в массивную дубовую дверь моей прихожей.

Он никогда не стучал и не звонил в мою дверь. Ни разу за все эти годы.

Воздух застыл в моих легких, а сердце на мгновение просто перестало биться.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Калеб стоял за моей дверью.

20

Я замерла посреди спальни, едва дыша. В груди всё сжалось в тугой, колючий узел. Страх никуда не ушел, но сквозь него пробивалось другое — горячее, щемящее, из-за чего воздух казался слишком густым. Ведь я сама это сделала. Сама сунула проклятый лист ватмана ему под дверь, сама напомнила о том, что между нами когда-то было.

На цыпочках я вышла в коридор, залитый мягким светом прихожей. Руки мелко подрагивали, когда пальцы легли на гладкую латунь замка. Щелчок засова в тишине показался оглушительным.

Я потянула тяжелую дверь на себя.

Калеб стоял на лестничной площадке, прямо перед моим порогом.

Он успел переодеться: на нем были темные, свободные спортивные штаны и темно-серая футболка, обтягивающая широкие плечи. Пряди волос небрежно падали на лоб, одна из них почти касалась рассеченной брови. В тусклом свете подъезда синяки на его скуле казались еще темнее, а черные, наспех наложенные мной стежки выделялись воспаленной полосой.

Но держался он ровно. Будто не было ни сломанных ребер, ни боли, от которой он еще утром корчился у стены.

В опущенной руке со сбитыми, распухшими костяшками он держал сложенный вдвое лист ватмана. Бумага была чуть примята его тяжелыми пальцами.

Несколько секунд мы просто молчали. Между нами было меньше шага — расстояние вытянутой руки, на котором отчетливо чувствовался терпкий запах его кожи, влажного мыла и прохлады подъездного воздуха.

Калеб медленно поднял руку, показывая мне рисунок. В его темных, бездонных глазах не было привычной ярости — там плескалось что-то тяжелое, тягучее, от чего по телу пробежала дрожь.

— Надоело делать вид, что ничего не помнишь? — негромко спросил он. Его голос звучал хрипло и низко, вибрируя в полумраке лестничной клетки. — Решила наконец признаться, что все эти годы прекрасно знала, кто живет за этой дверью?

У меня перехватило дыхание. Горло пересохло, и я невольно сделала полшага вперед, останавливаясь на самом краю порога.

— Я не делала вид, Калеб, — выдохнула я, глядя ему прямо в лицо. — Я правда ничего не помнила. Мне было всего четыре года... Ты правда думаешь, что маленький ребенок может помнить всё это?

Он чуть прищурился, не спуская с меня тяжелого, сканирующего взгляда, будто взвешивал каждое мое слово и искал хоть каплю привычной фальши.

— Этот рисунок сегодня привезла бабушка, — мой голос предательски дрогнул, но я заставила себя продолжить. — Она нашла коробки с моими детскими вещами на даче. Она сама сказала мне про мальчика из квартиры напротив, который дружил со мной... До сегодняшнего дня я даже не подозревала, понимаешь?

Калеб замер. Напряжение в его фигуре не исчезло, но в глубине его зрачков на долю секунды мелькнула растерянность — темная, глубокая, которую он тут же привычно спрятал за ледяным спокойствием. Он опустил руку с рисунком, медленно перевел взгляд на мои приоткрытые губы, затем снова в глаза.

— Бабушка, значит, — тихо повторил он. В его голосе скользнула едва заметная, горькая усмешка.

— Зайди, — сорвалось у меня с губ прежде, чем я успела подумать. Я чуть отступила назад, приоткрывая створку двери шире, впуская в подъезд теплый свет своей прихожей. — Давай просто поговорим.

Взгляд Калеба скользнул через мое плечо — по глянцевому полу, по белым цветам на столике, по мягкому рассеянному свету бра. Его лицо в ту же секунду каменно ожесточилось, челюсти сжались так, что на скулах заходили желваки.

— Нет, — отрезал он сухо и глухо. — Порог этой квартиры я не переступлю никогда.

Он замолчал, и между нами снова повисла эта плотная, электрическая тишина.

Калеб медленно шагнул ближе. Настолько близко, что тепло его тела снова обожгло меня, заставляя сердце пропустить удар. Его свободная рука — большая, шершавая, со следами въевшейся пыли — поднялась. Я не успела даже вздрогнуть, как его пальцы легко, почти невесомо коснулись моего подбородка, скользнув подушечкой большого пальца по линии нижней челюсти к шее.

От этого неожиданного, странного прикосновения внутри всё перевернулось. По коже побежали крупные, колючие мурашки, а внизу живота туго натянулась горячая нить. Он не сжимал пальцы, не давил. Просто держал, заставляя меня смотреть только на него, не давая отвести глаз.

Его темный, тягучий взгляд медленно скользнул по моему лицу, задержался на губах и снова поднялся к глазам. В нем не было злости. В нем было то самое дикое, порочное притяжение, от которого недавно на его кухне у меня кружилась голова.

— Сюда я не пойду, — негромко произнес он, и его пальцы медленно опустились с моей шеи, едва задев ключицу. — Но если ты хочешь... ты можешь прямо сейчас пойти ко мне.

Он не сказал «за ответами». Он не объяснил, зачем. Не пообещал ничего — ни разговоров, ни объяснений, ни безопасности. Это было откровенное, двусмысленное приглашение в его квартиру, и в воздухе между нами повисло четкое, острое понимание того, чем это может закончиться.

И я знала, куда он меня зовет. Знала, как его тело отзывалось на мои прикосновения там, на полу у табурета, помнила напряжение под тонким полотенцем и темный голод в его глазах. Рассудок кричал, что нужно сделать шаг назад, захлопнуть эту чертову дверь и запереть все замки.

Но ноги словно приросли к полу.

Калеб убрал руку окончательно. Не дожидаясь ответа, он развернулся, неторопливо перешагнул площадку и толкнул свою рассохшуюся серую дверь.

Она осталась приоткрытой, заманивая в темный, тихий коридор. Он даже не оглянулся проверить, иду ли я — он знал.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

21

Дверь за моей спиной захлопнулась с тяжелым, глухим стуком. Металлический засов вошел в паз, отрезая подъезд, свет и последние крохи благоразумия.

Мы остались в полумраке.

Здесь пахло иначе, чем днем: застарелой мятой, выветрившимся спиртом и его телом — горьким табаком, влажным хлопком и тем невыносимо горячим, животным жаром, от которого у меня внутри все еще дрожали натянутые струны. Единственным источником света была тусклая лампа над старым кухонным столом, полосой разрезавшая коридор и выхватывавшая из темноты очертания широкой спины Калеба.

Он шел впереди, не оборачиваясь. Двигался плавно, но я видела, как едва заметно натягивается ткань его футболки на лопатках при каждом шаге: ребра давали о себе знать, напоминая о боли, которую он упрямо заталкивал внутрь себя.

На кухне Калеб остановился у подоконника, не включая верхний свет. Оперся обеими руками о вытертое дерево, ссутулился, глядя в мутное стекло, за которым чернел ночной двор.

Сложенный лист ватмана он бросил на стол. Рисунок лег прямо в круг тусклого желтого света.

Я замерла в дверном проеме. Сердце колотилось в горле так оглушительно, что мне казалось — он слышит каждый удар. Между нами повисла плотная, звенящая тишина, в которой любое движение ощущалось как взрыв.

— Так и будешь стоять у входа? — не поворачивая головы, тихо спросил он.

В его голосе не было привычного яда, только запредельная, свинцовая усталость и та странная хрипота, от которой у меня по коже пробежал озноб.

Я сделала два медленных шага вперед. Подошла к столу, кончиками пальцев коснулась шершавого края бумаги. Рисунок был все таким же: маленькая девочка с хвостиками, бездомный кот, уверенная детская штриховка.

Он повернулся ко мне, привалившись бедром к подоконнику, и скрестил руки на груди. В полумраке его лицо казалось хищной маской: резкие тени под скулами, набрякшая темнота под глазом и воспаленная кожа. Но взгляд... взгляд был прикован к моему лицу так тяжело и неотрывно, что воздуха в легких сразу стало не хватать.

Калеб опустил руки, сделал шаг ко мне — неторопливый, тяжелый, отрезая пространство. Он подошел вплотную к противоположному краю стола, наклонился вперед, упираясь в него раскрытыми ладонями со сбитыми костяшками. Расстояние между нашими лицами сократилось до полуметра. Я почувствовала его дыхание — горячее, с легким привкусом железа и мяты.

— Хочешь сказку на ночь, Элара? — протянул он тихо, и в его темных глазах полыхнул опасный, провокационный огонек. — Хочешь, чтобы я рассказал тебе, какой ты была милой маленькой девочкой до того, как тебя нарядили в шелка и научили отворачиваться от нищих?

— Я хочу знать правду, — упрямо ответила я, подавшись навстречу, отказываясь отступать под его тяжелым прессом. — Бабушка сказала, что я ходила за тобой хвостом. Что мы не расставались. Это правда?

Калеб долго молчал. Его зрачки медленно, словно нехотя, скользнули по моему лицу: задержались на растрепавшихся у висков прядях, опустились к губам, затем скользнули по шее, где под воротом лонгслива все еще прятались его собственные синяки, и снова вернулись к глазам.

В этой паузе было столько невысказанного напряжения, что воздух между нами казался раскаленным добела.

— Правда, — наконец выдохнул он. Звук его голоса стал глуше, глубже, лишаясь напускной брони. — Ты была мелкой, приставучей и абсолютно невыносимой.

Он отвел взгляд на рисунок, и его пальцы машинально провели по краю ватмана, слегка прижимая бумагу к столу.

— Мне было шесть. Отец тогда уже начал прихрамывать, но еще ходил, работал на складах... А ты только научилась нормально бегать по лестнице. Вечно выскакивала на площадку, стоило мне выйти из квартиры. В дурацких желтых колготках и с вечно сбитыми коленками.

На его губах на долю секунды мелькнула тень настоящей, живой улыбки — такой редкой и пронзительной, что у меня перехватило дыхание. Это был призрак того мальчишки, которого я не помнила.

— Ты таскала мне эти чертовы конфеты, — продолжил он, глядя куда-то в темноту за моим плечом. — Дорогие шоколадные трюфели в блестящих фантиках, которые тебе совали родители. Складывала мне в карманы куртки, пока никто не видит. Думала, я не замечаю. А когда я пытался их вернуть, начинала реветь так, будто у тебя отбирают жизнь.

— И ты их ел? — тихо, с замиранием сердца спросила я.

Калеб вскинул на меня темный, насмешливый взгляд:

— Нет. Отдавал отцу. Мне казалось, что если я съем хоть одну, то стану таким же комнатным тепличным ребенком, как ты.

Он усмехнулся, но в этой насмешке больше не было злобы.

— Ты не отставала. Куда бы я ни шел — ты тащилась следом. Я садился на ступени рисовать на старых обоях или обрывках газет, а ты садилась рядом, вплотную, прямо на холодный бетон, и заглядывала мне под руку. Заставляла рисовать тебе кошек, воробьев, какие-то дурацкие цветы... А потом засыпала, уткнувшись носом мне в плечо, пока твоя бабушка не выходила звать тебя обедать.

Каждое его слово падало в тишину кухни мягко и неотвратимо, как тяжелые капли дождя.

Я смотрела на него — на его широкие плечи, на шрамы, на вздувшиеся вены на предплечьях — и пыталась совместить этот образ с тем мальчиком, который сидел на грязных ступеньках и грел своим плечом уснувшую девочку.

— Почему все прекратилось? — спросила я, и голос предательски дрогнул. — Что случилось потом, Калеб? Почему нас разделили?

Воздух моментально заледенел.

Тень тепла, едва коснувшаяся его черт, испарилась без следа. Лицо Калеба каменно застыло, челюсти сжались так резко, что на скулах отчетливо проступили белые бугры.

— Потому что сказки заканчиваются, принцесса, — отчеканил он, и его голос снова стал низким, сухим и режущим. — Твоей семье надоело, что их идеальная дочь путается под ногами у дворового оборванца.И вытерли об нас ноги, чтобы блестело ярче.

— Это не ответ! — я шагнула вокруг стола, сокращая разделяющее нас расстояние до минимума. — Моя мама... она звонит мне каждый час! Она в панике, она прервала отпуск и летит сюда, потому что боится тебя! Чего она боится, Калеб?! Что ты знаешь такого, о чем она молчит четырнадцать лет?!

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Калеб резко выпрямился.

Он не отступил ни на сантиметр. Наоборот — подался вперед всем корпусом, нависая надо мной, выбивая из легких весь кислород. Его глаза потемнели до абсолютной, зловещей черноты.

— Спроси у нее, — прорычал он почти в самые мои губы. — Встреть ее завтра у порога, загляни в ее святые, набожные глаза и спроси, сколько стоит ее чистая совесть. Я не нанимался быть твоим исповедником, Элара.

— Ты трус, — выдохнула я в отчаянии, не в силах сдержать нахлынувшую бурю. — Ты бросаешься камнями, душишь меня на лестнице, говоришь загадками, а когда я стою перед тобой и прошу сказать прямо — ты прячешься за своей чертовой злостью!

Калеб оскалился.

В ту же секунду его правая рука метнулась вперед. Пальцы — железные, шершавые, обжигающе горячие — сомкнулись на моем затылке, запутавшись в волосах, и с силой дернули меня к себе.

Я глухо охнула, врезаясь грудью в его каменный торс.

Второй рукой он перехватил меня за талию, прижимая к своему телу так плотно, что между нами не осталось даже миллиметра пустоты. Я почувствовала каждый рельеф его мышц, бешеный, гулкий стук его сердца и жар, исходящий от его кожи сквозь ткань футболки.

— Трус? — его голос упал до опасного, вибрирующего шепота прямо у моего уха. Горячее дыхание обожгло мочку, скатившись вниз по шее ледяной дрожью. — Ты думаешь, я боюсь твоей матери? Твоего папочки? Или тебя?

Его пальцы на моем затылке чуть натянулись, запрокидывая мою голову назад и заставляя смотреть прямо в его горящие лихорадкой глаза.

— Ты ничего не понимаешь, принцесса, — прошептал он, и его губы почти коснулись моих, замирая в доле миллиметра. — Ты суешься в пасть к волку и думаешь, что если погладишь его по шерсти, он перестанет быть голодным.

Его ладонь на моей талии медленно, с тяжелым нажимом скользнула вверх по ребрам, сминая ткань лонгслива, заставляя меня выгнуться навстречу этому движению против собственной воли. Внизу живота все скрутило тугим, сладким спазмом. Это было безумием, чистым ядом, но я не могла пошевелиться — его близость парализовала сильнее любого страха.

— Ты пришла сюда сама, — его голос стал хриплым, рваным, выдавая, насколько тяжело ему давался этот контроль. Взгляд опустился на мои приоткрытые, дрожащие губы. — Никто тебя не звал. Ты сама лезешь ко мне под кожу, Элара. Зачем? Чтобы доказать себе, что ты не боишься?

— Я не боюсь тебя, — едва слышно выдохнула я, хотя сердце колотилось о ребра, как птица в клетке, а дыхание сбилось окончательно.

Калеб усмехнулся.

Его губы коснулись уголка моего рта — не поцелуй, а медленное, мучительное касание, от которого по коже прокатилась волна раскаленной лавы. Он задержался там на секунду, втягивая запах моей кожи, а затем его зубы слегка, предупреждающе прихватили нижнюю губу.

— Врешь, — прошептал он мне в губы, и его пальцы в моих волосах сжались чуть сильнее. — Дрожишь вся. Чувствуешь, как я близко? Чувствуешь, что будет, если я перестану сдерживаться?

Я затаила дыхание. Его тело под моими ладонями — я даже не заметила, как мои руки уперлись в его напряженную грудь — было твердым, как гранит, и живым, раскаленным до предела. Он снова реагировал на меня. Тяжело, откровенно, без стыда и сомнений, вдавливая меня в себя так, что я ощущала каждое биение его пульса.

— Ты не сделаешь этого, — прошептала я, глядя в его темные, расширенные зрачки.

— Не сделаю? — Калеб медленно наклонил голову, и его губы мазнули по моей скуле, спускаясь к пульсирующей жилке на шее. Его щетина оцарапала нежную кожу, оставляя пылающий след. — Не испытывай меня, принцесса. У меня слишком мало причин быть с тобой хорошим мальчиком.

Он резко, почти грубо оторвался от моей шеи, но рук не разжал. Держал меня в кольце своего тела, тяжело дыша, буравя взглядом, в котором ярость смешалась с голодом такой сокрушительной силы, что стены этой старой кухни казались готовыми рухнуть прямо на нас.

— Уходи, — глухо выдохнул он, и в этой команде слышалась последняя, отчаянная попытка удержать контроль над разверзшейся пропастью. — Прямо сейчас, Элара. Пока эта дверь еще открывается изнутри.

22

Я стояла, вжатая в его каменное тело, и чувствовала, как сквозь тонкую ткань футболки бьётся его сердце — злое, тяжёлое, сбивающееся с ритма. Каждый удар отдавался мне в грудь. Я понимала, что должна уйти. Что ещё есть время. Что если я сейчас развернусь и выйду, то смогу сделать вид, что ничего не было. Что смогу вернуться в свою ровную, стерильную жизнь, к своим идеальным манерам и правильным решениям.

Но я не могла.

Потому что впервые в жизни ужас и жажда слились во что-то одно, горячее и липкое. Потому что его пальцы в моих волосах были грубыми, а дыхание — рваным и близким. Потому что всё, что я знала о себе до этой секунды, казалось выцветшим и чужим.

Я медленно подняла руки.

Ладони легли ему на грудь. Под пальцами перекатывались твёрдые, напряжённые мышцы. Кожа сквозь ткань была горячей, почти обжигающей. Я чувствовала, как под моими ладонями он замер, как сжались челюсти, как по скулам заходили желваки. Он ждал, что я ударю или вырвусь. Что испугаюсь и убегу, как должна была.

Вместо этого мои пальцы сжались на ткани его футболки. Скомкали её. Потянули на себя — резко, сильно, так, что ткань натянулась.

— Нет, — выдохнула я ему прямо в губы.

Голос дрогнул. Я смотрела в его расширенные, почти чёрные зрачки и видела, как в них что-то ломается окончательно.

Калеб издал низкий, утробный звук — смесь стона и рычания. Его рука на моём затылке сжалась жёстче, пальцы впились в волосы до боли, запрокидывая голову назад. И он впился в мои губы.

Это не был поцелуй. Ощущалось словно разрыв вселенной.

Его губы были сухими и горячими, с привкусом железа от треснувшей кожи. Он не церемонился. Язык сразу ворвался в мой рот — жёсткий, требовательный, без всякой осторожности. Он целовал так, словно хотел выжечь из меня всё, что было до него. Я задохнулась, слабо всхлипнула ему в рот, но не оттолкнула. Наоборот — руки скользнули вверх по его широким плечам, пальцы запутались в жёстких волосах на затылке и сжались, притягивая ещё ближе. Я чувствовала, как дрожат его плечи. Как он сдерживается из последних сил и всё равно срывается.

Вкус его губ был горьким и пьянящим. Язык скользил по моему, жёстко, глубоко, и у меня подкашивались колени. Между ног уже тянуло — горячо и стыдно. Я никогда не чувствовала такого, хотя целовалась с другими парнями. Здесь же я чувствовала, как внизу живота всё сжимается и намокает.

Калеб оторвался от моих губ всего на долю секунды, чтобы жадно глотнуть воздуха. На нижней губе блестела моя слюна. В его глазах полыхал тёмный, неуправляемый пожар.

— Сама напросилась, — прохрипел он.

В следующее мгновение его сильные руки подхватили меня под бёдра и оторвали от пола. Я вскрикнула от неожиданности, инстинктивно обхватив его ногами за пояс. И сразу почувствовала, как сквозь ткань джинсов в меня упиралось что-то большое, твёрдое и горячее. Он был возбуждён. Сильно. Я прижалась к нему всем телом, и он низко, почти злобно выругался мне в шею.

Калеб резко развернулся и усадил меня на край старого деревянного стола, сметая все в сторону. Дерево под бёдрами было холодным, но жар его тела моментально стёр этот холод. Он встал между моих колен, вжимая меня в столешницу так, что край стола больно впился в поясницу. Его руки — тяжёлые, грубые, покрытые ссадинами — легли мне на колени и властно, не терпя возражений, развели их шире. Я почувствовала, как натягивается ткань штанов. Как он прижимается ко мне всем телом, и этот твёрдый бугор трётся прямо о меня.

— Смотри на меня, — приказал он хриплым, сорванным шёпотом, наклоняясь так низко, что его лоб коснулся моего. — Не смей закрывать глаза.

Его пальцы нащупали край моего лонгслива. Он не стал медлить. Резким, нетерпеливым движением потянул ткань вверх. Лонгслив зацепился за грудь, он дёрнул сильнее — почти грубо, — и сорвал его через голову, отшвырнув в полумрак коридора. Прохладный воздух кухни коснулся голой кожи. Я вздрогнула. Осталась в тонком лифчике. Соски уже затвердели и натягивали ткань, чувствительные до боли.

Калеб смотрел на них несколько секунд, тяжело дыша. Потом не стал возиться с застёжкой. Просто зацепил пальцами края чашечек и резко сдёрнул лифчик вниз, обнажая грудь полностью. Ткань задела соски. Я ахнула, инстинктивно пытаясь прикрыться руками, но он перехватил мои запястья и снова развёл их.

Его ладони сразу легли на меня — большие, горячие, шершавые. Он сжал жёстко, без всякой нежности. Пальцы впились в мягкую плоть так, что я тихо вскрикнула. Большой палец провёл по одному соску, потёр его грубо, и по телу прокатилась острая волна. Я выгнулась ему навстречу, сама не понимая, что делаю. Между ног стало ещё влажнее.

— Ты сведёшь меня с ума, Элара, — глухо выдохнул он.

Его губы опустились на мою шею. Он целовал жадно, резко, оставляя следы, прихватывая кожу зубами у самого основания ключицы. Боль смешивалась с жаром. Я вцепилась ногтями в его напряжённую спину, чувствуя, как перекатываются под пальцами канаты мышц, как он вздрагивает всем телом, когда я касаюсь его лопаток.

Он отстранился только чтобы стянуть через голову свою футболку. Ткань полетела в сторону.

В полумраке его обнажённый торс казался высеченным из камня: литой пресс, широкая грудь, пересечённая тёмным синяком на рёбрах, горячая, натянутая кожа. Когда он снова прижался ко мне — кожа к коже — у меня перехватило дух. Его грудь была твёрдой и горячей, соски тёрлись о мои. Я чувствовала каждую мышцу, каждый шрам, каждый удар его сердца. Контраст между его грубой силой и моей хрупкостью был почти пугающим.

Калеб перехватил мои запястья одной рукой, поднял их вверх и прижал к столу, лишая возможности двигаться. Другой рукой провёл по моему бедру — медленно, с тяжёлым, собственническим нажимом. Пальцы добрались до края штанов. Он не стал спрашивать. Просто зацепил ткань вместе с трусиками и потянул вниз.

Я напряглась всем телом. Они скользнули по бёдрам, и он стянул их одним резким движением. Холодный воздух коснулся самой интимной части. Я инстинктивно попыталась свести ноги, но он не дал — колено встало между моих, фиксируя. Я была полностью голой перед ним. Впервые в жизни. И он смотрел так, что у меня внутри всё сжалось и заныло.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Калеб отступил на полшага. Звук расстёгиваемой молнии в тишине кухни прозвучал оглушительно. Он спустил джинсы вместе с бельём, и его член вырвался наружу.

Я замерла.

Я никогда раньше не видела мужской член. Даже близко. Он был большим. Толстым. Уже полностью твёрдым, с покрасневшей, блестящей от влаги головкой. Жилки на стволе, тяжёлые яйца. Он слегка дёрнулся, когда Калеб обхватил его рукой у основания и медленно провёл по всей длине, от корня до головки. На пальцах осталась блестящая дорожка.

— Смотри, — хрипло сказал он. Голос был низким, сорванным. — Смотри, что ты со мной делаешь.

Я не могла отвести взгляд. Сердце колотилось так сильно, что, казалось, он это слышит. Между ног у меня уже было горячо и влажно — я чувствовала, как это стекает по внутренней стороне бедра. Стыдно. И невозможно остановить.

Калеб шагнул обратно между моих ног. Горячая головка коснулась внутренней стороны моего бедра, оставляя влажный след. Я вздрогнула всем телом. Он провёл ею выше, по складочкам, медленно, тяжело, и я тихо ахнула — слишком чувствительно, слишком много. Он почувствовал, насколько я мокрая, и низко, почти злобно выругался мне в губы.

— Наверняка узкая, — прохрипел он, прижимаясь крепче. Головка упёрлась прямо в меня, горячая и твёрдая. — И вся моя.

Калеб на секунду отстранился. Я услышала, как он шарит рукой по столику рядом, потом — короткий, резкий звук рвущейся фольги. Он вытащил презерватив, разорвал упаковку зубами и выплюнул обёртку в сторону.

Я смотрела, не в силах отвести взгляд. Он обхватил свой член у основания, провёл по нему пару раз — медленно, тяжело, — а потом приставил презерватив к головке и раскатал вниз одним резким, уверенным движением. Тонкая резина туго обтянула ствол, блестя в полумраке. Он провёл ладонью по всей длине ещё раз, проверяя, и тихо, сквозь зубы, выругался.

— Не двигайся, — хрипло приказал он, снова вставая между моих ног.

Горячая, уже покрытая латексом головка упёрлась в меня. Я вздрогнула всем телом. Он был всё ещё огромным. Всё ещё твёрдым. И теперь между нами была только эта тонкая, натянутая преграда.

Его рука всё ещё держала мои запястья прижатыми к столу. Другая легла мне на бедро, фиксируя. Член упирался в меня — пульсирующий, тяжёлый. Я чувствовала, как он медленно начинает входить. Растягивать. Заполнять. Больно. Остро. Но вместе с болью шёл жар, от которого кружилась голова и подкашивались колени.

Он вошёл глубже — резко, без предупреждения, — и я вскрикнула, выгибаясь. Ногти впились ему в плечи. Боль была острой, режущей, она прошила меня насквозь и на секунду выбила воздух из лёгких. Я чувствовала, как он растягивает меня изнутри, как тугая, непривычная ткань сопротивляется, как горячий, твёрдый ствол входит всё дальше, несмотря на сопротивление.

Калеб замер, тяжело дыша мне в шею. Его грудь ходила ходуном, мышцы под моими пальцами дрожали от напряжения. Он не вышел. Просто застыл, зарывшись лицом мне в волосы, и я слышала, как он сквозь зубы матерится — низко, хрипло, почти злобно.

— Блядь… — выдохнул он. — Такая узкая.

Я не могла ответить. Только цеплялась за него, чувствуя, как по внутренней стороне бедра стекает что-то тёплое. Кровь. Или смазка. Или и то, и другое. Между ног горело и пульсировало, и каждый миллиметр его внутри ощущался слишком большим, слишком чужим, слишком настоящим.

Он медленно, почти осторожно отодвинулся — не до конца, только наполовину, — и снова толкнулся вперёд. Я всхлипнула. Второй толчок был уже не таким резким, но всё равно глубоким. Он входил до упора, и я чувствовала, как головка упирается куда-то глубоко внутри, как презерватив скользит по влажным стенкам, как моё тело невольно сжимается вокруг него.

— Смотри на меня, — снова приказал он, поднимая голову.

Я открыла глаза. Его зрачки были почти чёрными, лицо напряжённым, на лбу выступила испарина. Он держал мои запястья одной рукой прижатыми к столу, второй — крепко сжимал бедро, не давая свести ноги. И двигался. Медленно, но мощно. Каждый толчок выбивал из меня короткий, сдавленный звук. Боль постепенно тускнела, сменяясь чем-то горячим и тяжёлым внизу живота. Я чувствовала, как моё тело само начинает подстраиваться под него — как внутренние мышцы сжимаются и отпускают, как влажность становится обильнее, как скольжение становится легче.

Калеб это почувствовал. Его дыхание стало ещё более рваным. Он наклонился и впился в мой рот грубым поцелуем, одновременно ускоряя темп. Теперь он брал меня жёстче — глубокими, тяжёлыми толчками, от которых стол под нами тихо скрипел. Каждый раз, когда он входил до конца, я чувствовала, как его яйца ударяются о меня, как низкий, утробный звук вырывается из его горла.

Я больше не могла молчать. Стоны рвались сами — тихие, срывающиеся, почти жалобные. Я выгибалась ему навстречу, сама того не желая, и каждый раз, когда он входил особенно глубоко, по телу прокатывалась острая волна удовольствия, смешанная с остаточной болью. Ногти царапали его спину, оставляя красные полосы. Он только глухо рычал в ответ и двигался ещё быстрее.

Его рука отпустила моё бедро и скользнула между нами. Пальцы нашли чувствительный бугорок и начали тереть его — грубо, быстро, в том же ритме, в котором он входил в меня. Я вскрикнула и дёрнулась. Ощущение было слишком острым. Слишком много. Внутри всё сжалось вокруг его члена так сильно, что он выругался и на секунду сбился с ритма.

— Вот так, — прохрипел он. — Сжимайся. Давай.

Он не останавливался. Толчки становились всё более рваными и глубокими, пальцы продолжали кружить и давить. Я чувствовала, как внутри нарастает что-то огромное и неостановимое — жар, напряжение, пульсация. Ноги дрожали. Дыхание сбилось окончательно. Я уже не контролировала звуки, которые из меня вырывались.

Оргазм накрыл внезапно и сильно. Я выгнулась дугой, вскрикнула ему в рот и сжалась вокруг него так крепко, что на секунду перехватило дыхание. Волна за волной прокатывалась по телу, заставляя внутренние мышцы судорожно пульсировать. Калеб зарычал, вбился в меня ещё несколько раз — жёстко, до упора, — и замер. Я почувствовала, как он дёргается внутри, как толчками изливается в презерватив, как его тело содрогается надо мной.

Он тяжело дышал мне в шею, всё ещё находясь глубоко внутри. Рука, державшая мои запястья, наконец разжалась. Я обмякла на столе, чувствуя, как по телу разливается тяжёлая, тягучая слабость. Между ног всё ещё пульсировало — больно и сладко одновременно. Он медленно вышел из меня, и я тихо ахнула от опустошённости и остаточного жара.

23

В спальне Калеба стоял густой, тяжелый сумрак.

Плотные, вылинявшие шторы были задернуты наглухо, не пропуская ни единого прямого луча. Воздух казался неподвижным, насквозь пропитанным запахом остывшего чая, аптечных трав, железа и нашим общим, отчаянным жаром, который еще пару часов назад плавил здесь каждую секунду.

Я очнулась от тяжести.

Поперек моего живота лежала его рука — мощная, широкая ладонь со сбитыми костяшками намертво прижимала меня к матрасу, словно даже во сне он отказывался разжимать хватку. Моя спина упиралась в его обнаженную, горячую грудь; мерный, сильный стук его сердца отдавался прямо в мои лопатки, а прерывистое, глухое дыхание опаляло затылок.

На долю секунды внутри всё сжалось от первобытной паники.

Что я наделала?

Я лежала на старой скрипучей кровати в квартире человека, которого моя семья просила остерегаться, на простынях, пахнущих терпким мылом. Мое тело ныло от непривычной, тупой боли и мелких ссадин, оставленных его жесткими пальцами. Все правила, все приличия, вся моя выхолощенная, правильная жизнь за двадцать четыре часа превратилась в пепел.

Но страх накатил и сразу отступил, разбившись о странное, пугающее спокойствие.

Я не жалела. Ни о единой секунде. Ни об ободранных коленях, ни о разорванном лонгсливе, валявшемся где-то в коридоре, ни о том, как хрипел его голос в темноте. Это было падением в бездну, но в этой бездне я впервые задышала по-настоящему.

Я осторожно скосила глаза в сторону тумбочки.

Среди пустых флаконов из-под капельниц и коробок с бинтами лежал мой телефон. Экран был темным, но когда я, едва дыша, дотянулась кончиками пальцев и нажала на боковую клавишу, вспыхнувший свет резанул по глазам.

13:40.

Сердце пропустило сокрушительный удар и оборвалось куда-то в желудок.

Почти два часа дня.

Из-за темных штор казалось, что за окном еще серый рассвет, но мы проспали полдня. Холодный пот мгновенно прошиб спину.

Я замерла, медленно, по миллиметру приподнимая тяжелое предплечье Калеба. Мышцы под моими пальцами дернулись, он сдавленно зашипел сквозь зубы от резкой боли в ребрах, брови сошлись на переносице, но сон сморил его слишком глубоко — измученное тело требовало восстановления после стройки и лихорадочной ночи.

Выскользнув из-под одеяла, я босыми ногами коснулась ледяных досок пола. Тело отозвалось тянущей слабостью.

В полумраке коридора валялись мои серые штаны и разорванный по вороту лонгслив. Я торопливо натянула их на себя.

Взгляд упал на приоткрытую дверь его ванной. Крошечная раковина с трещиной на эмали, старое зеркало, кусок мыла и несколько гелей для душа.

На секунду мелькнула мысль зайти туда, смыть этот липкий морок прямо здесь. Чтобы Калеб, проснувшись, не подумал, будто я брезгую его домом, будто вытираю ладони после грязи и сбегаю в свой хрустальный замок.

Но взглянув на себя в осколок зеркала у входа, я поняла, что это бессмысленно: мои волосы спутались, губы были искусаны и припухли, на шее у ключицы наливался отчетливый, темный след от его зубов, а чистой одежды у меня с собой не было. Одежда пропахла им насквозь. Если мама увидит меня в таком виде хоть на секунду — вопросов не останется.

Мне нужно было домой. Срочно.

Не надевая кроссовок, держа их в одной руке, я на цыпочках подошла к входной двери. Металлический засов поддался с тихим, маслянистым щелчком. Я приоткрыла полотно ровно настолько, чтобы протиснуться наружу, и на мгновение оглянулась в глубину темной прихожей.

В спальне было тихо. Только ровное, тяжелое дыхание Калеба разрывало сумрак.

Я выскользнула на площадку, метнулась к своей двери, дрожащими пальцами прижала карту к сенсору.

Пик.

Замок открылся, и я ввалилась в собственную прихожую.

Здесь пахло свежими лилиями, чистящим средством и полированным деревом. Стерильно. Пусто.

Сбросив грязную одежду прямо на кафель у стиральной машины, я без раздумий затолкала вещи в барабан, засыпала порошок и нажала старт на быструю стирку при максимальной температуре.

Затем шагнула в душевую кабину.

Горячая вода ударила по плечам упругими струями, обжигая кожу, заставляя зажмуриться до цветных кругов перед глазами. Я терла себя жесткой мочалкой, с остервенением намыливая шею, ребра, бедра — пыталась смыть его запах, но пальцы всё еще помнили жар его кожи, а перед глазами стояло его лицо в полумраке кухни, когда он не позволял мне закрыть глаза. След на ключице от горячей воды только ярче вспыхнул багровым.

Я выключила воду, тяжело опираясь ладонями о кафель. Пар клубился под потолком, оседая каплями на стекле.

Натянув мягкий махровый халат и туго завязав пояс на талии, я накинула полотенце на мокрые волосы и толкнула матовую дверь ванной.

Из коридора тянуло прохладой. Я сделала два шага по направлению к спальне, чтобы достать тональный крем и спрятать следы на шее...

Громкий щелчок входного замка разрезал тишину квартиры, как выстрел.

Я застыла на месте, вжав пальцы в махровую ткань халата. Ноги словно приросли к полу.

Тяжелая входная дверь распахнулась настежь, ударившись о стенной ограничитель.

На пороге стояла мама.

В безупречном бежевом тренче, с шелковым шарфом на плечах и дорожной сумкой от дорогого бренда в руке. За ее спиной в подъезде маячила фигура отца, оплачивающего что-то водителю на лестнице. Но мама даже не оглянулась на него.

Ее лицо было пепельно-серым, глаза лихорадочно блестели, а идеальная укладка слегка растрепалась от спешки. Едва увидев меня — с мокрыми волосами, застывшую посреди коридора, — она выронила сумку на пол.

Кожа глухо ударилась о паркет.

— Элара! Господи, Элара...

Мама сорвалась с места, подлетела ко мне в два шага и стиснула в объятиях так сильно, что у меня перехватило воздух. От нее пахло дорогим парфюмом, кофе из аэропорта и въевшимся, удушливым страхом. Ее руки судорожно гладили мои плечи, пальцы дрожали, путаясь во влажной ткани халата, она целовала меня в виски, в щеки, словно проверяла, цела ли я, не исчезла ли за время ее отсутствия.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Живая... Слава богу, ты дома, ты в порядке... — бормотала она быстро, сбивчиво, прижимая мое лицо к своему кашемировому плечу. — Мы бросили всё, мы взяли первый же утренний борт через пересадку... Я с ума сходила каждую секунду, пока мы летели...

Я стояла деревянная, не в силах обнять ее в ответ. Сердце колотилось в горле, а ворот халата опасно приоткрывал влажную кожу ключицы.

Наконец мама отстранилась.

Ее цепкий, сканирующий взгляд метнулся по моему лицу — от расширенных зрачков к искусанным, распухшим губам, затем скользнул ниже, туда, где мокрая ткань халата слегка сползла набок, обнажая темный, наливающийся синевой след у основания шеи.

Мама замерла.

Воздух в прихожей мгновенно вымерз до абсолютного нуля. Ее зрачки сузились, превратившись в две ледяные точки. Вся паника, вся сентиментальная истерика сошла с ее лица в одну секунду, уступая место мертвой, пугающей белизне. Она даже не моргнула. Только ее дыхание стало прерывистым, коротким, свистящим.

Сзади в квартиру тяжело вошел отец, затаскивая массивный чемодан на колесиках:

— Эвелин, дорогая, носильщик внизу перепутал вторую сумку, мне пришлось...

— Замолчи, Ричард, — не оборачиваясь, оборвала его мама. Ее голос прозвучал так тихо и безжизненно, что отец моментально затих, застыв у порога.

Она медленно подняла ледяную руку и пальцем, унизанным бриллиантовым кольцом, поправила ворот моего халата, закрывая синяк от взгляда отца. Движение было резким, почти механическим.

Ее глаза снова впились в мои — в них плескался такой леденящий, бесповоротный кошмар, от которого у меня перехватило дыхание.

— Иди в спальню, — отчеканила она ровным, металлическим тоном, в котором звенела сталь. — Собирай вещи. Самое необходимое.

Я сглотнула подступивший ком, отступая на полшага назад:

— Что?.. Мама, куда собираться? О чем ты говоришь?

Мама повернула голову к отцу, не сводя с меня потемневшего взгляда:

— Ты переезжаешь, Элара. Прямо сейчас. В загородный дом к бабушке, пока твой отец не оформит продажу этой квартиры и документы на твой перевод в другой университет.

24

Отец бросил ручку чемодана и шагнул вперед, вытирая со лба испарину. Лицо у него было непривычно бледным, под глазами залегли серые тени, но он улыбнулся мне — тепло, по-домашнему, раскрыв объятия:

— Элара, милая... Ну слава богу, ты цела. Мама нам весь полет покоя не давала, даже пилотов просила лететь быстрее. Как ты себя чувствуешь? Температура...

Он не договорил.

Мама резко шагнула между нами, буквально разрезая воздух своим бежевым тренчем, и уперлась ладонью отцу в грудь. Не жестко на вид, но с такой силой, что он невольно качнулся назад.

— Ричард, потом, — ее голос звучал до тошноты сладко, идеально модулированный под заботливую жену, хотя пальцы ее сжались в кулак. — Там внизу остался еще один кейс и документы от юриста в машине. Водитель ждет на парковке. Спустись, забери, пожалуйста. А ей нужно переодеться после душа, она же вся мокрая.

— Эвелин, да я сам занесу кейс чуть позже, дай хоть ребенка обнять...

— Ричард. Сейчас, — с нажимом, от которого зазвенели стеклянные подвески на люстре, повторила она. Взгляд ее, прикованный к отцу, был абсолютно мертвым. — Не заставляй человека ждать.

Отец нахмурился, явно сбитый с толку ее странной, лихорадочной настойчивостью, но спорить не стал — он никогда с ней не спорил.

— Хорошо, дорогая. Я на пять минут. Элара, сейчас вернусь, заварю тебе тот сбор, что мы привезли.

Едва тяжелая входная дверь захлопнулась за его спиной, мама тут же положила руку мне на плечо. Приобняла. Со стороны — идеальная картинка: любящая мать ведет приболевшую дочь в спальню. Но ее пальцы впились в ткань махрового халата так, что ногти пробили плотную ткань и впились в кожу.

Она толкнула меня в мою комнату, шагнула следом и с глухим стуком захлопнула дверь на защелку.

В ту же секунду маска любящей матери слетела, как дешевый грим под струей кипятка.

Она развернулась ко мне. Глаза ее горели диким, бешеным огнем, идеальные черты лица перекосила гримаса омерзения. Прежде чем я успела отступить хотя бы на шаг к кровати, ее рука метнулась вперед. Пальцы, унизанные тяжелыми бриллиантовыми кольцами, намертво впились мне в подбородок, вздергивая лицо вверх с такой сокрушительной яростью, что зубы клацнули.

Второй рукой она с силой рванула ворот моего халата в сторону, обнажая ключицу и шею.

— Что ты сделала?! — выдохнула она ядовитым, свистящим шепотом, сжимая мою челюсть до хруста. — Что ты натворила, дрянь?!

— Мама, пусти! — я попыталась перехватить ее запястья, но в ее сухощавом теле вдруг проснулась чудовищная, маниакальная сила. — Это не то... не то, о чем ты подумала!

— Не смей мне лгать! — сорвалась она на приглушенный, клокочущий визг, тыча пальцем прямо в темный, наливающийся багровой синевой след от зубов у меня на коже. — Я знаю, кто это оставил! Это он! Этот ублюдок! Калеб! Ты была у него?! Ты пустила эту грязь к себе в постель?!

— Прекрати! — крикнула я, и слезы унижения и боли сами брызнули из глаз, обжигая щеки.

— Заткнись! Как ты могла?! — она тряхнула меня за подбородок так, что голова мотнулась. В ее взгляде не было жалости, только первобытная брезгливость, словно перед ней стояла чумная. — Ты понимаешь, кем ты стала?! Ты теперь такая же грязная, как он! Ты замарала всё, что мы для тебя строили! Каждое платье, каждую школу, каждую каплю уважения к этой семье! Обычная подстилка для нищего оборванца со стройки!

— Мама, ты ничего не знаешь! — я задыхалась от слез, пытаясь вырваться, но ее пальцы только глубже вдавливались в кость. — Ты сама скрываешь от меня правду! Ты боишься его! Почему ты так его ненавидишь?! Что связывает тебя с этой семьей?!

Мама замерла.

Слова застряли у нее в горле. Ее грудь под тонким кашемировым свитером тяжело вздымалась, дыхание вырывалось из ноздрей с хрипом. Она медленно, словно нехотя, разжала пальцы на моем подбородке, но не отступила ни на миллиметр.

На мгновение в ее глазах мелькнула паника — затравленная, дикая, которую она тут же замуровала под холодной, расчетливой броней.

— Хочешь знать правду? — прошипела она, кривя губы в неестественной, горькой усмешке. — Хочешь знать, из-за чего я не сплю ночами?! Слушай, раз тебе так не терпится!

Она сделала нервный шаг назад, скрестив руки на груди и нервно потирая кольца на пальцах:

— Много лет назад, до того, как я встретила твоего отца, я совершила самую страшную ошибку в своей жизни. Я связалась с отцом Калеба. Томасом Ридом. Он уже тогда был озлобленным, нищим неудачником с маленьким ребенком на руках от какой-то гулящей девки. Но я была молода и глупа. Я пожалела его. Переехала к нему в эту клоаку, пыталась помочь, растила этого чужого волчонка... А Томас превратил мою жизнь в ад.

Мама вскинула на меня взгляд, полный неприкрытого яда:

— Он пил. Он избивал меня до полусмерти при любом удобном случае. За каждый косой взгляд, за каждую неизрасходованную копейку! Я ходила в синяках месяцами, пока этот маленький звереныш Калеб смотрел на это волчьими глазами и перенимал повадки своего отца! Они оба были животными! И когда я едва не сдохла от очередного перелома, бог сжалился надо мной — я встретила Ричарда. Твоего отца. Он спас меня. Забрал из этого ада, вылечил, дал мне имя, дал защиту! И у нас родилась ты.

Я стояла посреди спальни, кутаясь в мокрый халат, и слезы застыли на моих ресницах.

Ее голос звучал убедительно. В нем была боль, были надрывные ноты жертвы, пережившей насилие. Ей не было смысла лгать мне так складно и в таких страшных деталях.

Но внутри... внутри всё кричало о фальши.

Что-то царапало, не сходилось, переворачивало душу.

«Калеб — ребенок от гулящей девки?»

Тогда почему бабушка Маргарет с такой тихой тоской говорила о нем? Почему в его взгляде, когда он смотрел на меня сегодня ночью на кухне, было столько раздирающей, личной трагедии, будто именно моя мать вырвала у него сердце? Почему в его квартире стояла идеальная, вылизанная до скрипа чистота, а сам Калеб годами надрывал жилы на стройке, ухаживая за умирающим отцом, вместо того чтобы бросить его, как бросают садистов?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Но задать этот вопрос я не успела.

Мама шагнула ко мне вплотную. Ее лицо снова стало твердым, как гранит.

— Тебе мало загородного дома, Элара. Ты не заслуживаешь даже комнат у бабушки. Закрытый пансион с жестким режимом где-нибудь заграницей — вот куда ты отправишься. Я лично подберу колледж, где за тобой будут следить двадцать четыре часа в сутки, пока из тебя не выбьют эту грязь! Я поговорю с отцом сегодня же вечером.

— Нет... Мама, пожалуйста... — мой голос сорвался, по щекам снова покатились горячие слезы. Мысль о том, что меня запрут за тысячи километров отсюда, что я больше никогда не увижу Калеба и буду вдали от отца, отозвалась физической болью под ребрами.

— А ну прекрати реветь! — рявкнула мама, хлестко перебивая меня, и схватила за плечи, с силой встряхивая. — Слышишь меня?! Прекрати эту мерзкую истерику прямо сейчас! Вытри сопли и возьми себя в руки!

Она наклонилась к самому моему уху, и ее шепот стал ледяным, давящим, безжалостным:

— В отпуске у твоего отца случился приступ. Врачи выявили тяжелую ишемию. Сердце изношено, сосуды на грани. Любое волнение, любой скандал или стресс — и он просто упадет с инфарктом. Ты поняла меня? Если ты откроешь рот, если покажешь хотя бы одну слезинку или начнешь бунтовать — ты убьешь своего отца своими собственными руками.

Она отстранилась, глядя на меня сверху вниз, как на поверженного врага:

— Поэтому сейчас ты наденешь свитер с высоким горлом, выйдешь в гостиную с улыбкой и скажешь отцу, что безумно рада провести пару месяцев за городом на свежем воздухе. А через час твои чемоданы будут стоять у машины.

В коридоре послышался щелчок входной двери — вернулся отец.

Мама на секунду замерла, прислушиваясь, затем бросила на меня последний, уничтожающий взгляд:

— У тебя пять минут, Элара. Не разочаровывай меня еще сильнее.

25

Звук маминых шагов удалился по коридору в сторону гостиной. Я стояла посреди ковра, боясь пошевелиться, боясь даже вздохнуть полной грудью, словно любое неосторожное движение могло окончательно разорвать меня изнутри.

В голове стоял плотный, ядовитый белый шум. Мысли метались, сталкивались, рассыпались на острые осколки:

Томас избивал ее?.. Калеб — сын чужой женщины?.. Приют? Закрытый колледж?.. Швейцария?.. Папино сердце?..

— Этого не может быть, — сорвалось с моих губ сухим, лихорадочным шепотом.

Я подошла к трюмо, вцепилась побелевшими пальцами в край полированной столешницы и посмотрела на свое отражение. На бледной коже у ключицы всё еще горел темный, багровый след. След его губ, его зубов.

Если мама говорила правду, если его отец был монстром, ломавшим ей кости, то почему Калеб говорил о ней с такой страшной, личной, кровоточащей ненавистью? Почему он шептал:

«Моя мать бросила нас, потому что не выносила этой нищеты»

? Разве говорят так о мачехе, о чужой женщине, сбежавшей от тирана?

«Мне нужно поговорить с ним, — забилась в висках отчаянная мысль. — Прямо сейчас. Выскочить на площадку, постучать, встряхнуть его за плечи, заставить сказать правду».

Но следом, как удар под дых, в ушах зазвенели мамины слова:

«Тяжелая ишемия. Сердце изношено. Любой стресс — и он упадет с инфарктом прямо здесь

.

Перед глазами встало лицо отца у порога: серое, с пепельным отливом, с запавшими глазами и дрожащими руками. Папа никогда не выглядел старым. Он всегда был моей несокрушимой скалой, человеком, за спиной которого не существовало штормов. А сегодня передо мной стояла лишь тень прежнего Ричарда.

Если я сейчас устрою бунт, если на этой лестнице начнется драка или скандал... Отец просто не выдержит.

Дрожащими руками я распахнула гардеробную. Достала огромный дорожный чемодан, бросила его на кровать. Вещи летели внутрь вслепую, комками: шерстяной свитер с высоким воротом — чтобы наглухо спрятать метку Калеба, теплые джинсы, пара свободных лонгсливов, шерстяные носки. Я хватала одежду машинально, как заведенная кукла, пока по щекам безостановочно катились крупные, жгучие слезы.

Дверь тихо, деликатно скрипнула.

Я резко замерла, судорожно вытирая лицо тыльной стороной ладони, и натянула свитер через голову, пряча шею до самого подбородка.

В комнату вошел отец.

Он уже снял пальто, оставшись в мягком темно-синем пуловере. В руках он держал высокую чашку, от которой поднимался густой пар с ароматом мелиссы и липового цвета. Но шаги его были тяжелыми, медленными, шаркающими — словно каждый шаг по давался ему с физическим сопротивлением.

— Элара, милая... — негромко позвал он.

Я повернулась, изо всех сил пытаясь удержать на лице хотя бы подобие спокойствия, но нижняя губа предательски дрожала.

Отец поставил чашку на край стола, подошел ко мне и осторожно, с бесконечной, щемящей теплотой обнял меня за плечи. Его руки были теплыми, родными, пахнущими его неизменным табаком и цитрусовым одеколоном, но я почувствовала, как под тканью пуловера едва заметно подрагивают его пальцы.

— Папа... — выдохнула я, утыкаясь лбом в его плечо, и новый ком перехватил горло. — Как ты себя чувствуешь?

Он ласково провел ладонью по моим спутанным волосам, чуть покачивая меня из стороны в сторону, как в детстве:

— Ну что ты, глупая? Со мной всё в порядке. Просто перелет был тяжелый, смена давления, устал немного.

Я отстранилась ровно настолько, чтобы заглянуть ему в лицо. Кожа вокруг его глаз была синеватой, дыхание — неглубоким, осторожным.

— Ты бледный, пап. Очень. Тебя что-то беспокоит? В поездке... у тебя были проблемы со здоровьем?

Отец на секунду замялся, в его добрых глазах мелькнула тень досады, но он тут же мягко, обезоруживающе улыбнулся:

— Врачи в клинике немного перестраховались, выписали пару таблеток для сосудов. Ерунда, дочка. Забей. Всё со мной будет хорошо, куда я денусь от своих девочек? Я еще на твоей свадьбе танцевать буду так, что молодежь позавидует.

Он бросил взгляд на раскрытый чемодан, куда я успела беспорядочно скидать вещи, и его брови сошлись на переносице с тихой грустью:

— Мама сказала, вы поговорили. Ты не обижайся на нее, Элара. Я знаю, она бывает резкой. Иногда перегибает палку, давит... Но она не со зла.

— Почему она так торопится меня отослать, папа? — тихо спросила я, заглядывая в его уставшие глаза. — Зачем этот спешный переезд к бабушке?

Отец вздохнул, тяжело опустив плечи:

— Бабушке Маргарет в последнее время стало хуже, милая. Сердце пошаливает, давление скачет. Она ведь за городом совсем одна, только сиделка приходящая. Мама очень за нее переживает. Она подумала, что тебе пойдет на пользу свежий воздух, тишина, а бабушке будет гораздо легче и спокойнее, если ты побудешь рядом пару месяцев. Понимаешь? Мать просто волнуется за всех нас сразу. Она очень любит тебя, Элара. Всё, что она делает — только ради нашей семьи. Не сердись на нее, ладно?

Каждое его слово отзывалось внутри глухим, тянущим набатом.

Он не знал. Мой благородный, слепой отец абсолютно ничего не знал.

Мама лгала ему так же виртуозно, как лгала мне. Она прикрывалась бабушкой, прикрывалась заботой, лишь бы убрать меня подальше от этой лестничной клетки.

— Я не сержусь, папа, — выдавила я, заставляя себя чуть улыбнуться, хотя внутри всё выло от боли. — Я... я правда рада буду побыть с бабушкой. Ей действительно нужна компания.

— Вот и умница, — он облегченно выдохнул, поцеловал меня в макушку и взялся за ручку моего чемодана. — Давай я спущу вещи вниз, в багажник. Водитель уже подогнал машину к подъезду. Одевайся теплее, на улице сыро.

Отец застегнул молнию на чемодане, подхватил его и медленно, с легкой одышкой покатил к выходу из комнаты.

Я осталась одна на пару минут. Быстро натянула ботинки, накинула длинное шерстяное пальто, закрывающее фигуру до щиколоток. В карман сунула телефон. Сердце колотилось где-то у горла. Я понимала: секунды утекают. Отец уже внизу. Мама стоит у двери. Если я сейчас уйду — захлопнется ловушка, из которой я, возможно, уже никогда не выберусь.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я вышла в прихожую.

Мама уже накинула свой бежевый тренч, в руках держала ключи от квартиры. Ее лицо было холодным, сосредоточенным, взгляд — сканирующим и жестким. Едва увидев меня в закрытом пальто, она удовлетворенно кивнула:

— Идем. Отец ждет в машине.

Она открыла тяжелую дубовую дверь, пропуская меня вперед.

Мы вышли на лестничную площадку. Холодный, сырой сквозняк подъезда сразу ударил по щекам. Мама повернулась к замкам, достала связку ключей и начала методично, с нажимом проворачивать засовы. Металл скрежетал о металл.

— На следующей неделе риелтор привезет документы, — ровным, ледяным тоном произнесла она, глядя на замочную скважину. — Мы продадим эту чертову квартиру за любые деньги, хоть за бесценок. И тогда уже все вместе решим, где купить дом. Подальше от этого проклятого места. Навсегда.

И в этот момент...

Дверь напротив с глухим, протяжным скрипом распахнулась настежь.

Воздух на площадке моментально вымерз до абсолютного нуля.

На пороге стоял Калеб.

Он был в черных широких штанах и темной майке. Мои кривые черные швы над его бровью воспалились еще сильнее, налившись тяжелой, темно-багровой синевой. Вокруг глаз залегли тени, но в самих зрачках горело такое дикое, раскаленное пламя, что от одного взгляда на него становилось трудно дышать.

Он услышал. Он слышал всё: и про продажу, и про отъезд, и про «проклятое место».

Но сначала его взгляд метнулся ко мне.

Он окинул меня с ног до головы — мое пальто, застегнутое под самое горло, растрепанные волосы, дорожную сумку через плечо и заплаканные, расширенные от ужаса глаза. В его потемневших зрачках промелькнуло что-то чудовищное — смесь бешеной ярости, предательства и глухой, раздирающей боли.

— Куда ты уходишь, Элара? — его голос прозвучал тихо, но с такой низкой, вибрирующей силой, что штукатурка на стенах, казалось, мелко задрожала.

Я застыла, не в силах сделать даже вдох. Горло сдавило ледяным спазмом.

— Калеб... прости меня, — выдохнула я побелевшими губами, делая невольный шаг назад, к перилам. — Я... я должна.

Мама резко обернулась на звук его голоса.

Ее лицо побелело, превратившись в гипсовую маску. Но вместо паники в ее глазах в ту же секунду вспыхнула ядовитая, надменная ярость загнанной в угол гиены. Она сделала шаг вперед, закрывая меня собой, выставив руку в сторону лестницы:

— Не смей с ней разговаривать! — выплюнула она, и ее голос сорвался на звенящий, визгливый фальцет. — Пошел вон обратно в свою нору! Элара, ты не должна извиняться перед этим ничтожеством! Пошла вниз, к машине! Живо!

Калеб даже не моргнул. Он медленно перевел взгляд на маму.

И в этот момент на его разбитых губах зазмеилась такая страшная, мертвая усмешка, от которой у меня внутри всё оборвалось и рухнуло в бездну. В его глазах не было удивления. Там была бездонная, многолетняя пропасть ненависти, которая копилась каждый божий день.

— Ничтожеством? — негромко переспросил он, делая один тяжелый, несгибаемый шаг на площадку. Он нависал над ней, огромный, плечистый, изувеченный, перекрывая собой весь свет из окна. — Это ты называешь меня ничтожеством, Эвелин?

Мама отшатнулась от звука своего имени, ее холеные пальцы судорожно вцепились в кожаную сумочку:

— Закрой свой рот! Закрой свой грязный рот, щенок, иначе я вызову полицию прямо сейчас! Ричард внизу, один звонок — и тебя сгноят в камере!

Калеб коротко, сухо рассмеялся — страшно, беззвучно, обнажая окровавленные зубы. А затем снова повернул голову ко мне.

— Что она тебе наговорила, Элара? — спросил он, и в его голосе прорезалась такая мучительная, обнаженная горечь, что у меня брызнули слезы из глаз. — Что она тебе наплела в своей стерильной комнатке, пока ты собирала шмотки? Что мой отец был чудовищем? Что я — уличный зверь, который хочет тебя сожрать?

— Калеб, пожалуйста, прекрати... — взмолилась я, хватаясь за ворот пальто, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — Дело не в этом... Дело вообще не в этом! Я не могу иначе! Там внизу отец... Ему плохо, понимаешь?! У него больное сердце!

— Отец? — Калеб прищурился, и его черные зрачки расширились во всю радужку. — Твой благородный папочка? А ты знаешь, почему она так боится, чтобы он сюда поднялся?! Знаешь, почему она готова запереть тебя на краю света, лишь бы ты не стояла на этой лестнице?!

— Замолчи! — сорвалась мама на настоящий крик, бросаясь вперед, замахиваясь на него рукой. — Заткнись, мразь! Не смей!

Калеб перехватил ее руку на лету.

Его мозолистые, сбитые пальцы сомкнулись на ее тонком запястье с такой железной силой, что мама жалобно, удушливо вскрикнула от боли. Он не ударил ее. Он просто держал ее руку в воздухе, глядя на нее сверху вниз с таким леденящим презрением, от которого стыла кровь.

— Не трогай меня своими руками, — прошипел он ей в лицо, отбрасывая ее ладонь в сторону с такой брезгливостью, будто коснулся падали. Мама качнулась, ударившись спиной о стену, судорожно прижимая ушибленную руку к груди.

Калеб шагнул ко мне вплотную.

— Она — моя родная мать, — его голос упал до тяжелого, свистящего шепота, бьющего прямо в барабанные перепонки.

Мир вокруг меня треснул пополам.

Звуки подъезда, гул труб, свист ветра — всё исчезло. Остался только его хриплый голос и темная бездна его глаз.

— Что?.. — едва слышно сорвалось с моих губ.

— Я родился с тяжелой косолапостью и дисплазией обоих тазобедренных суставов, — отчеканил он, и каждое слово падало на бетон, как кусок раскаленного железа. — Мои ноги были вывернуты внутрь. Я не мог стоять. До трех лет я не ходил, только ползал по этому полу и орал от боли при каждой перевязке. Нужно было делать бесконечные операции, гипсовать ноги каждые две недели, оплачивать массажистов и шины. Денег не было. Отец работал на трех работах, таскал мешки, чтобы выправить мне суставы, чтобы я стал нормальным человеком. А наша святая мамочка...

Он медленно повернул голову в сторону сжавшейся у стены матери.

— Наша святая мамочка устала. Ей осточертело менять вонючие пеленки бракованному уродцу. Ей осточертел нищий муж с черными от мазута руками. Ей хотелось шелка, духов и ресторанов. И когда за стеной поселился богатый вдовец с грудным младенцем на руках...

Калеб снова посмотрел на меня. В его взгляде полыхнул такой адский огонь, что мне показалось — я горю заживо.

— Тебе было несколько месяцев, Элара. Твоя настоящая мать умерла при родах. А Ричарду нужна была удобная, красивая наседка, которая будет играть роль идеальной жены. И Эвелин просто перешагнула порог. Она бросила своего трехлетнего покалеченного сына в этой конуре, перешла через два метра этой чертовой площадки и стала твоей «мамочкой»!

— Нет... — я качнула головой, слезы градом катились по подбородку, заливая ворот свитера. — Нет, мама, скажи, что это неправда... Скажи ему!

Я повернулась к матери.

Она стояла, вжавшись лопатками в штукатурку. Ее лицо было пепельным, губы дрожали, глаза бегали по ступенькам.

Она не отрицала.

Она не закричала, что он врет. Не назвала его сумасшедшим. Она просто стояла и тяжело, загнанно дышала, пряча взгляд в пол.

Это было правдой. Абсолютной, сокрушительной, уничтожающей правдой.

Калеб был ее родным сыном. А я... я была дочерью другой женщины, которой отдали всю материнскую заботу, украденную у него.

— Мой отец выходил меня, — продолжал Калеб, и в его голосе звенели стальные струны нечеловеческой боли. — Он продал всё, что у него было. Он нашел врачей, он выпрямил мне ноги. К шести годам я бегал так, что никто во дворе даже не догадывался, что я когда-то был калекой! А потом, когда мне исполнилось шестнадцать... на стройке на отца рухнула бетонная балка. Позвоночник в щепки. И теперь уже он лег пластом в ту самую кровать.

Калеб сделал шаг к матери, наклоняясь к ней, и его голос зазвучал с невыносимой, ядовитой ненавистью:

— Четыре года. Четыре гребаных года старик умирал за этой дверью! Я таскал его на себе в ванную, драил полы, покупал обезболивающее на последние копейки, вкалывал по ночам! А ты... ты каждый день открывала свою бронированную дверь, брезгливо морщила нос от запаха его лекарств и делала вид, что нас не существует! Ты боялась только одного — чтобы твой Ричард не узнал, какую бессердечную тварь он пригрел в своей постели! Ты даже не здоровалась с родным сыном, сука!

Мама судорожно всхлипнула, закрывая уши ладонями:

— Ты сам виноват... Вы оба тянули меня на дно...

Внизу, в подъезде, гулко хлопнула входная железная дверь.

Тяжелые, неровные шаги отца послышались на первом этаже. Затем раздался его глуховатый, задыхающийся голос, эхом взлетевший по лестничному пролету:

— Эвелин? Элара? Девочки, вы спускаетесь? Водитель торопится, нам нужно выезжать...

Мама вскинула голову. Ее глаза расширились от дикого, животного ужаса. Она схватила меня за локоть мертвой хваткой, впиваясь ногтями сквозь пальто:

— Элара... Слышишь? Он идет. Хочешь, чтобы он узнал?! Хочешь, чтобы его сердце разорвалось прямо сейчас на этих ступеньках?! Пошли! Немедленно!

Я стояла между ними, разрываемая на куски.

В груди зияла черная, кровоточащая дыра. Всё, во что я верила, кем я была — всё рассыпалось в прах. Передо мной стоял Калеб — мальчик, у которого эта женщина отняла мать, отняла детство, оставив его выживать в аду. Человек, к которому я прижималась всем телом несколько часов назад, чьи швы я стягивала своими руками.

А снизу поднимался отец. Единственный по-настоящему родной мне человек, который любил меня больше жизни и чье больное сердце могло остановиться от одного этого разговора.

— Калеб... — прошептала я, и мой голос сорвался на мучительный стон. Слезы душили меня. — Прости меня... Пожалуйста, прости...

Я отшатнулась от него, делая шаг назад, к лестнице.

Лицо Калеба в эту секунду изменилось.

Вся боль, вся правда, всё человеческое, что пробивалось сквозь его броню, вымерзло до ледяной, мертвой пустоты.

Он посмотрел на меня сверху вниз — как на предательницу. Как на врага, сделавшего свой окончательный выбор.

— Если ты сейчас сделаешь этот шаг вниз, Элара, — его голос стал низким, тихим и пугающе спокойным, от которого у меня внутри всё заледенело, — молись. Молись всем своим гребаным богам, чтобы в этой жизни мы больше никогда не встретились.

Он наклонился ко мне чуть ближе, и его дыхание в последний раз обожгло мою мокрую от слез щеку:

— Потому что если мы встретимся... я уничтожу твою жизнь точно так же, как твоя семья уничтожила мою. До самого основания.

Мама дернула меня за руку, увлекая вниз по ступеням.

Я оступилась, едва не кубарем полетев с лестницы, но удержалась за перила.

Позади с оглушительным, похоронным грохотом захлопнулась старая серая дверь.

Дорогие мои читатели!

Вот и подошла к концу первая часть нашей истории.

Финал получился тяжелым, болезненным и разрывающим душу на куски — настоящим стеклом, через которое героям просто необходимо было пройти. Элара и Калеб подошли к той черте, где старые тайны сожгли все мосты, а брошенное напоследок обещание навсегда изменило их жизни.

Огромное спасибо каждому из вас за то, что проживали каждую эмоцию, каждый вдох и каждую главу вместе со мной. Ваша отдача, комментарии, звездочки и искренние переживания за героев — это то, что вдохновляет писать дальше и не спать ночами.

Но это далеко не конец. Это только начало настоящего шторма.

Мы переходим ко

второму тому — Сводный Ад

Впереди нас ждет повзрослевший, опасный и невероятно притягательный Калеб, новая расстановка сил, столкновение полярных миров и еще больше огня, ненависти, запретного притяжения и острой драмы. Градус будет только расти, а искры между героями обожгут каждого.

Если эта история находит отклик в вашем сердце, я буду безумно благодарна вашей поддержке: вашим лайкам и мыслям в комментариях. Для меня как автора это невероятно ценно и важно.

Вторая часть уже ждет вас тут!

С любовью, ваша Виктория Вашингтон

Конец