(не) личное дело

Глава 1

Алька

Я не верила в любовь с первого взгляда.

В похоть - да. В гормональный сбой - безусловно. В то, что можно увидеть мужчину и на секунду забыть собственное имя, номер кабинета и зачем вообще шла по коридору - теперь тоже верила.

Но в любовь? Нет.

Любовь - это когда люди сначала разговаривают. Узнают друг друга. Ходят в кино, едят попкорн, спорят, кто должен платить за кофе, а потом однажды понимают: «Ой, кажется, это оно».

А не когда ты несёшь в юридический отдел папку с договорами, поворачиваешь за угол и врезаешься взглядом в большого мрачного мужика, у которого плечи как шкаф, борода как у лесника из мрачной сказки, а глаза такие, будто он уже знает все твои грехи.

Хотя какие у меня грехи? Я даже штрафы за парковку не получала, потому что машины у меня не было. И секса у меня тоже не было.

Но это, конечно, к делу не относилось. Совсем. Я вообще шла по рабочим вопросам. Папка. Договоры. Юридический отдел. Пункт назначения - кабинет Сергея Викторовича, нашего начальника.

Всё было просто и понятно, пока в коридоре не появился он.

Никита Романович Беркутов.

Начальник службы безопасности банка.

Гроза стажёров, айтишников, курьеров, подозрительных клиентов, потерянных пропусков и, как выяснилось через десять секунд, моей нервной системы.

Я знала его, конечно.

В смысле, видела. У нас в банке сложно было не знать Беркутова. Он был из тех людей, которых замечают даже спиной. Высокий, широкий, всегда в идеально сидящих рубашках, с закатанными до локтей рукавами и таким лицом, будто он лично отвечает за то, чтобы в мире не случилось ничего лишнего.

Особенно весёлого.

Мы пересекались в коридорах. Иногда в лифте. Пару раз - на совещаниях, где юротдел, безопасность и отдел рисков дружно делали вид, что не хотят убить друг друга степлерами.

Но до этого дня я воспринимала его как часть банковского ландшафта. Ну, знаете: ресепшн, турникеты, кофейный автомат, мрачный Беркутов.

Всё стабильно. Всё на своих местах. А потом он посмотрел на меня.

Нет, не так.

Он не просто посмотрел. Он поднял глаза от телефона, задержал на мне взгляд ровно на секунду дольше, чем положено при случайной встрече, и я вдруг поняла, что у меня внутри кто-то уронил коробку с новогодними гирляндами. Причём включёнными.

Господи! Я остановилась. Прямо посреди коридора. С папкой в руках. Как идиотка. Он тоже остановился. Только не как идиот. Как человек, который заметил помеху на пути и решал, обходить её или устранить.

- Синицина, - произнёс он.

Я моргнула. Он знал мою фамилию.

С одной стороны, ничего удивительного. Он начальник службы безопасности. Он, наверное, знал фамилии всех сотрудников, их адреса, размеры обуви, любимые пароли и кто сколько раз опоздал после новогодних праздников. С другой стороны, мой внутренний хомяк уже упал в обморок с табличкой: «Он знает, как тебя зовут!»

- Никита Романович, - сказала я.

И даже не пискнула. Молодец, Алька. Держишься.

Он посмотрел на папку в моих руках.

- Куда?

- В юридический.

Он чуть приподнял бровь.

- Вы из юридического.

Вот тут я поняла, что мозг у меня всё-таки временно вышел покурить.

- Да, - кивнула я, - Именно поэтому я туда и иду. Чтобы не забывать корни.

Секунда. Вторая. Третья. Беркутов смотрел на меня так, будто пытался понять, можно ли за такой ответ привлечь к дисциплинарной ответственности. А потом у него дрогнул уголок губ. Едва заметно. Почти не считается. Но я увидела. И всё. Пропала.

До этого момента у меня ещё были шансы. Маленькие, хромые, но были. Можно было пройти мимо, отдать договоры, вернуться за стол, выпить кофе и сделать вид, что ничего не случилось.

Но он почти улыбнулся. Почти. И мой организм решил: «Берём».

- Синицина, - сказал он уже ниже, - Осторожнее на поворотах.

Я посмотрела на него снизу вверх, потому что сверху вниз на Беркутова, кажется, мог смотреть только человек с лестницы.

- Это служебное предупреждение?

- Пока устное.

- А письменное будет?

Он снова чуть сузил глаза.

- Если понадобится.

- Тогда я буду ждать официального документа, - сказала я и, сама не понимая откуда во мне взялась эта наглость, добавила, - С подписью. Печатью. И вашим личным контролем исполнения.

Вот теперь он точно улыбнулся. Не широко. Не по-доброму. Не как нормальные люди улыбаются, когда им смешно.

Нет.

Улыбка у Беркутова была опасная. Такая, от которой хотелось одновременно сделать шаг назад и спросить: «А можно ещё раз?»

- Контроль я обеспечить могу, - сказал он.

У меня пересохло во рту. Вот прямо мгновенно.

До этого я была нормальной девушкой. Почти приличной. Юристом. Ответственным сотрудником. Лучшей подругой Сони, между прочим. Человеком, который умел составлять претензии, читать договоры мелким шрифтом и спорить с бухгалтерией без применения физической силы. А сейчас я стояла в коридоре и думала только о том, что у него очень красивые руки.

Большие. Сильные. С выступающими венами на предплечьях, потому что рукава рубашки, конечно же, были закатаны.

Кто вообще разрешил мужчинам закатывать рукава? Это же нечестный приём. Это как выйти на переговоры с запрещённым оружием.

- Алия Павловна.

Я вздрогнула. Он сказал моё имя-отчество. Полностью. Я внезапно почувствовала себя не сотрудником юридического отдела, а школьницей, которую поймали на том, что она рисовала сердечки на полях тетради.

- Да?

- Вы меня слышите?

- Конечно.

Нет.

- Я спросил, всё ли в порядке.

- Да. Всё прекрасно.

Он смотрел слишком внимательно. Неприлично внимательно. Будто проверял не слова, а пульс, дыхание и степень моей профнепригодности.

- Вы покраснели.

Я открыла рот. Закрыла. Снова открыла. Надо было сказать что-нибудь умное. Например: «В помещении душно». Или: «Аллергическая реакция». Или: «Это корпоративная лояльность прилила к лицу».

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Но я сказала:

- Это потому что вы большой.

Тишина. Абсолютная. Где-то за стеной щёлкнул принтер. В конце коридора прошла Наташа из кредитного отдела. Из переговорной донёсся чей-то кашель.

Беркутов просто смотрел на меня и я медленно, очень медленно осознала, что именно сказала.

Большой. Господи! Господи, забери меня! Можно в архив. Можно в налоговую. Можно даже на совещание с аудиторами. Только не оставляй меня здесь!

- Большой, - повторил он.

Не вопросом. Констатацией. Я нервно улыбнулась.

- В смысле… высокий. Крупный. Внушительный. Как представитель службы безопасности вы полностью соответствуете ожиданиям клиентов банка.

Да, Алька. Добей себя должностной инструкцией.

Он сделал шаг ближе. Небольшой, но коридор сразу стал уже.

- А вашим ожиданиям соответствую?

Я сглотнула. Вот тут надо было отшутиться. Это я умела. Всегда умела. Юмор был моей бронёй, зонтиком, аварийным выходом и иногда дубинкой, но почему-то именно сейчас слова застряли.

Потому что Беркутов был рядом. Потому что от него пахло чем-то терпким, чистым и мужским. Потому что он смотрел так, будто я не просто маленькая сотрудница юротдела, а что-то, что он решил запомнить. И мне стало страшно. Не по-настоящему. Не так, чтобы бежать. Но внутри всё сжалось, как перед прыжком с высоты.

Я была смелая. Правда. Я могла в одиночку пойти к начальнику отдела и доказать, что его правки в договоре юридически безграмотны. Могла заступиться за Соню, если кто-то пытался сесть ей на шею. Могла вломиться в кабинет к кадровикам и требовать нормальный график для девочек из фронт-офиса, потому что они не роботы и имеют право есть чаще одного раза в шесть часов.

Но с мужчинами всё было сложнее. Особенно с такими.

Большими. Мрачными. Опасно спокойными.

Я никогда не умела быть женщиной в том смысле, в каком это показывали в кино. Не умела томно смотреть, красиво отводить глаза, говорить полунамёками и держать паузу. Я либо молчала, либо несла чушь.

С Беркутовым, кажется, включился второй режим.

- Моим ожиданиям сегодня соответствует кофе, - выпалила я, - И чтобы Сергей Викторович не орал из-за просроченного согласования.

Никита Романович отступил. Не сразу. Сначала ещё секунду смотрел на меня. Потом коротко кивнул.

- Идите, Синицина, работайте.

- Есть, товарищ начальник службы безопасности.

Я сама не поняла, зачем это сказала. Наверное, организм решил умереть красиво.

Он чуть наклонил голову.

- Товарищ?

- Господин звучит слишком торжественно.

- А Никита Романович?

- Слишком длинно.

- Тогда как?

Вот теперь я улыбнулась. Потому что земля снова появилась под ногами.

- Пока не знаю. Подумаю, - лихо ответила я и быстро пошла мимо него.

Очень быстро. Почти побежала. Потому что ещё минута и я бы сказала что-нибудь совсем ужасное. Например: «Можно я потрогаю ваши руки?» Или: «Вы всегда так смотрите, или это индивидуальная опция?»

Я свернула за угол, прижалась спиной к стене и выдохнула. Папка с договорами была прижата к груди так, будто я спасала её от пожара.

- Алька, - прошептала я сама себе, - Это была катастрофа.

Катастрофа была красивая. Очень красивая. Бородатая. С тёмными глазами. И с голосом, от которого хотелось стать законопослушной. Или, наоборот, срочно что-нибудь нарушить, чтобы он лично обеспечил контроль.

Я простояла так секунд десять, пытаясь вернуть сердцу нормальный ритм. Не получилось. Тогда я достала телефон и открыла чат с Соней.

"Ватрушка» сегодня? 13:20. Сможешь?

"

Ответ пришёл почти сразу: "

Смогу. Беру стол у стены

."

Я убрала телефон, прижала папку покрепче и пошла в юридический уже почти как человек, а не как гирлянда после короткого замыкания.

В юридический я вошла с лицом человека, который просто нёс договоры и совершенно не представлял себе начальника службы безопасности без рубашки. Я врала плохо даже лицом.

- Синицина, - Сергей Викторович поднял голову от монитора, - Где вас носит?

- В коридорах правосудия, - ответила я и положила папку ему на стол, - Договоры на согласование.

- Опять шуточки?

- Нет, это нервное.

- От чего?

Я посмотрела на него. Потом на папку. Потом снова на него.

- От несовершенства гражданско-правовых конструкций.

Сергей Викторович вздохнул.

- Работай уже иди.

Я села за свой стол, открыла ноутбук и уставилась в экран. На экране был договор аренды. Очень важный. С кучей пунктов, подпунктов, сроков, обязанностей сторон и штрафных санкций. Я прочитала первую строку. Потом вторую. Потом поймала себя на том, что вместо «арендодатель обязуется» мысленно пишу:

«Никита Романович Беркутов обязуется не появляться в коридорах банка без предварительного уведомления нервной системы Алии Павловны Синициной».

Я закрыла глаза. Вдохнула. Выдохнула. Это пройдёт, сказала я себе.

Просто мужчина. Просто симпатия. Просто странная реакция организма на крупного бородатого представителя службы безопасности. Ничего страшного.

Я взрослая девушка. Мне двадцать три года. Я юрист. Я умею думать головой.

В 13:15 голова сдалась, и я пошла в «Ватрушку».

«Ватрушка» была нашим с Соней местом силы рядом с банком: борщ, ватрушки с творогом, тяжёлые вилки и полчаса жизни, в которой тебя не зовут по фамилии.

Соня уже сидела у стены. Пепельный хвост, маленькие серьги в ушах и бирюзовый взгляд, в котором сразу было написано: «Ну рассказывай, что у тебя опять».

- Я тебе ватрушку взяла и чай, - улыбнулась она, - Борщ сама, а то опять скажешь, что я тобой командую.

- Командуй, - сказала я, плюхаясь напротив, - Я сегодня недееспособная.

Соня сразу смягчилась ещё больше, будто я была её личной катастрофой, которую надо обнять ложкой.

- Ой, а что случилось, зайчик?

Я минуту просто смотрела на неё. Потом тихо, почти торжественно выдохнула:

- Сонь… кажется, я влюбилась.

Соня округлила глаза и сразу же тихонько пискнула от радости, как будто ей подарили котёнка.

- В кого?!

- В Романыча.

Она замерла. Потом медленно наклонилась над столом.

- В Начбеза?

- В Начбеза, - подтвердила я и закрыла лицо руками, - Я погибла. Красиво, торжественно, под гимн внутренней службы безопасности.

Соня уже тряслась от смеха. Тёплого, своего, такого, от которого всегда становилось чуть менее стыдно жить.

- Аленький… - протянула она, - Наш Романыч? Мрачный, большой, ходит как грозный шкаф на ножках?

- Ты видела его руки? - я убрала ладони и посмотрела на неё обречённо, - Сонь. Ты. Видела. Его. Руки?

Соня прижала ладони к щекам.

- Видела, - почти прошептала она счастливо, - Когда рукава закатывает… может коротнуть. А тебя, значит, не коротнуло, а сразу пожар?

- Пожар, салют и эвакуация, - кивнула я, - Я шла с папкой. Нормально шла. Взрослая. Юрист. Почти человек. А он сказал «Синицина». И всё. У меня внутри салют круче, чем на 9 мая.

- Божечки, - Соня подвинула ко мне ватрушку, как лекарство, - И что ты сделала?

- Остановилась посреди коридора, как светофор. Потом ляпнула, что он большой.

Соня взвизгнула в кулак.

- Нет.

- Да. Потом, чтобы спастись, начала нести про «высокий, крупный, соответствует ожиданиям клиентов банка».

- Алька! - она уже утирала глаза от смеха, - Ты ему резюме его плеч зачитала?

- Ещё чуть-чуть и должностную инструкцию на руки бы составила, - простонала я, - Отдельным пунктом: «при слабых юристах рукава не закатывать».

Соня протянула руку через стол и легонько ткнула меня в пальцы.

- Ну ты и попала, моя хорошая.

- Очень, - согласилась я, - Знаешь, что самое ужасное? Он почти улыбнулся. Мне. Моим глупостям. И у меня сразу мысль: «Можно я ещё раз?» Как идиотка.

- Не идиотка, - мягко сказала Соня, - Ты влюбилась. Это другое. Это… милое безумие на первых минутах.

- Милое безумие называется Никита Романович Беркутов, - буркнула я, - Начбез. Романыч. Громила. Человек-рукав.

Соня хихикнула и отпила чай.

- Ну, всё, теперь он у нас официально Громила. Бедный мужчина. Даже не знает, что уже живёт в «Ватрушке» и в нашем чате.

- Пусть не знает, - быстро сказала я, - Я пока только… гормонально погибла. Это не действие. Это наблюдение.

- Конечно, - кивнула Соня очень серьёзно, а глаза смеялись, - Мы будем наблюдать.

- И никаких подвигов, - добавила я.

- Никаких, - согласилась она, - Только если очень красиво закатит рукава. Тогда можно маленькую панику. Внутреннюю.

Я рассмеялась. По-настоящему. И от этого наконец отпустило плечи.

- Сонь, - сказала я уже тише, - Мне с ним и страшно, и смешно, и хочется ещё раз врезаться в этот взгляд. Это нормально?

- Для тебя, да, - ответила она и подтолкнула ко мне салфетку, - Ты же у меня тёплая. Ты либо никак, либо сразу всем сердцем и с ватрушкой в руках.

- Я ненавижу, как точно ты меня видишь.

- Зато любишь, - сладко улыбнулась Соня, - Ешь давай, а то влюбишься ещё и в официанта.

- Не должна, - вздохнула я, - Квота на сегодня закрыта. Одним Начбезом.

Мы посмеялись ещё, доели своё тёплое, глупое счастье на двоих, и я вернулась в банк уже не такая рваная внутри. Просто слегка светящаяся. Как та самая гирлянда.

После обеда целых полчаса я притворялась, что договор аренды меня волнует больше Беркутова. Потом пошла за кофе. Не потому, что хотела ещё раз пройти мимо кабинета службы безопасности.

Конечно, нет! Просто кофе. Обычный кофе.

Совершенно случайно кофейный автомат стоял в том же крыле, где располагался кабинет Беркутова. Ну кто я такая, чтобы спорить с архитектурой банка?

Я шла медленно. Очень достойно. Как женщина, у которой всё под контролем. Контроля не было вообще.

У кабинета службы безопасности дверь была приоткрыта.

Я сказала себе: «Не смотри!». И посмотрела.

Беркутов сидел за столом, разговаривал по телефону и листал какие-то документы. Пиджак был снят. Рубашка натянулась на плечах так, что мне захотелось написать служебную записку производителю ткани с благодарностью за стойкость.

Он поднял глаза. На меня. Конечно. Потому что во вселенной, видимо, закончились другие развлечения.

Я резко отвернулась к кофейному автомату и чуть не нажала кнопку «горячий шоколад» вместо американо.

- Синицина.

Голос прозвучал за спиной. Близко. Я замерла.

"Только не оборачивайся резко. Будь нормальной. Будь взрослой. Будь юристом".

Я повернулась.

- Никита Романович?

Он стоял в дверях кабинета. Большой. Мрачный. Спокойный. Невыносимо красивый.

- Вы забыли кофе.

Я посмотрела на автомат. Стаканчик стоял внизу. Уже полный.

- Спасибо.

Я забрала его слишком быстро и обожгла пальцы.

- Ай!

Беркутов тут же шагнул ко мне.

- Покажите.

- Ничего страшного.

- Покажите руку.

Это было сказано таким тоном, что спорить могли только люди с крепкой психикой. У меня такой не было. Я протянула руку. Он взял мои пальцы своими.

И всё!

Мозг окончательно ушёл в отпуск к Сониной бабушке.

Его ладонь была горячей и твёрдой. Моя на её фоне казалась совсем маленькой. Детской почти. И от этого стало неловко, сладко и страшно одновременно.

Он осмотрел пальцы.

- Покраснело.

- Я заметила.

- Холодная вода нужна.

- Никита Романович, я не умираю.

- Я вижу.

- Тогда можно я пойду страдать самостоятельно?

Он поднял на меня взгляд.

- Вы всегда так много говорите, когда нервничаете?

Я вздёрнула подбородок.

- Я не нервничаю.

- Врёте.

- Вы всегда так доброжелательны к пострадавшим?

- Только к тем, кто сам лезет к кипятку.

- Я не лезла. Я цивилизованно покупала кофе.

- И чуть не сварили себе пальцы.

- Зато теперь у меня есть производственная травма. Можно требовать компенсацию.

Он всё ещё держал мою руку. Я это очень хорошо чувствовала. Слишком хорошо.

- Можно, - сказал он, - Но сначала под воду.

- Это приказ?

- Рекомендация службы безопасности.

- А если я откажусь?

Его взгляд стал темнее.

- Не откажетесь.

Вот тут надо было возмутиться. Сказать что-нибудь про личные границы, трудовой кодекс и неприкосновенность сотрудников юридического отдела. Но я почему-то тихо спросила:

- Почему?

Он чуть наклонился ко мне. Совсем немного. Но воздуха сразу стало меньше.

- Потому что вы умная девочка.

У меня внутри всё упало. Девочка. Он сказал это спокойно. Без насмешки. Без пошлости. Даже, кажется, мягко. Но меня будто током ударило.

Я выдернула руку.

- Я не девочка.

Сказала резко. Слишком резко. Он заметил.

Конечно, заметил. Такие, как Беркутов, замечают всё. Наверное, он мог по движению брови определить, кто украл печенье из переговорной.

- Простите, - сказал он после короткой паузы, - Не хотел обидеть.

И вот это было неожиданно.

Я приготовилась к подколке. К давлению. К чему угодно. Но не к нормальному, спокойному извинению. От этого стало ещё хуже. Потому что если бы он был просто самовлюблённым грубым мужиком, всё было бы легко. Я бы мысленно поставила на нём штамп «опасный идиот» и пошла дальше, а он взял и извинился. Гад!

- Ничего, - буркнула я, - Я просто… не люблю, когда меня так называют.

- Как?

- Девочкой.

Он смотрел внимательно.

- Хорошо. Не буду.

Почему-то от этих двух слов стало тепло. Совсем глупо.

- Спасибо, - сказала я уже тише.

- Теперь вода.

- Я сама.

- Провожу.

- До раковины?

- Да.

- А если по пути случится нападение договора аренды?

- Отобью.

И я не выдержала. Улыбнулась. А он посмотрел на мою улыбку так, будто зря это допустил. Будто я сделала что-то опасное. Будто это была не улыбка, а взрывчатка. И именно тогда я впервые подумала: он тоже что-то почувствовал.

Не так, как я. Не суматошно, не глупо, не с внутренним оркестром из кастрюль. Но почувствовал.

Я не знала, радоваться этому или срочно увольняться, поэтому выбрала третий вариант.

- Ладно, товарищ Беркутов, ведите к воде.

Он нахмурился.

- Товарищ Беркутов?

- Вы же не одобрили господина.

- Я не говорил, что не одобрил.

- Поздно. Товарищ закрепился.

- Синицина...

- Что?

- Вы вредная.

Я широко улыбнулась.

- Зато добрая.

Он посмотрел на меня с сомнением.

- Это надо проверить.

- Проверяйте. Только официально. С актом, комиссией и двумя свидетелями.

Он ничего не ответил, но когда мы пошли по коридору к служебной кухне, я краем глаза увидела, что он снова почти улыбается.

И вот тогда я поняла окончательно. Мне конец!

Потому что если мужчина выглядит как ходячая угроза, говорит как начальник конвоя, держит твою руку так, будто она хрустальная, и при этом почти улыбается твоим глупым шуткам, то шансов у меня нет. Вообще. Никаких.

Я влюбилась не с первого взгляда. Нет. Я влюбилась где-то между «Синицина» и «вы вредная».

Это, конечно, юридически ничего не меняло, зато полностью разрушало мою жизнь.

Глава 2

Никита

Синицину я заметил не в тот день, когда она обожгла пальцы у кофейного автомата.

Раньше. Гораздо раньше. Просто до этого момента успешно делал вид, что не замечаю. У меня вообще с этим было нормально. Не замечать лишнего. Отсекать. Фильтровать. Держать фокус на задаче, а не на том, как по коридору банка цокает каблучками маленькая брюнетка в летящем платье и улыбается всем подряд так, будто жизнь это не бесконечный список рисков, нарушений, просроченных согласований и идиотов, забывающих пропуска дома.

Синицина была проблемой. Не служебной. Личной. А личных проблем на работе я не терпел. Тем более таких.

Маленьких. Шумных. С глазами цвета крепкого чая. И языком, которым можно было резать стекло.

Я знал о ней всё, что должен был знать как начальник службы безопасности.

Алия Павловна Синицина. Двадцать три года. Юридический отдел. Принята год назад. Рекомендация от Вавиловой Софьи Алексеевны, кредитного эксперта. Дисциплинарных взысканий нет. Опоздания редкие, в основном на две-три минуты. Причина почти всегда одна и та же: «помогала кому-то».

То курьеру объяснить, куда нести документы. То девочке с ресепшена прикрыть смену на пять минут. То пожилой клиентке найти нужное окно. То какому-нибудь стажёру из операционного зала подсказать, где распечатать заявление.

Добрая. Это я тоже заметил быстро.

Только доброта у неё была не мягкая, не сиропная, не такая, от которой хочется закатить глаза. У Синициной доброта была с зубами. Она могла улыбаться клиенту, который хамил девочке-операционистке, а потом так спокойно и юридически грамотно поставить его на место, что мужик через минуту уже извинялся, сам не понимая, как это произошло. Могла спорить с начальником отдела, если считала, что кто-то из младших сотрудников несправедливо получил выговор. Могла встать между орущим клиентом и испуганной девчонкой с ресепшена, хотя сама была раза в два меньше любого среднестатистического мужика.

Смелая. И дурная. Потому что смелость без инстинкта самосохранения - это уже не достоинство, а головная боль для службы безопасности. Моя головная боль.

В первый раз я задержал на ней взгляд в холле.

Утро. Понедельник. Самое неприятное время недели. Народ вялый, раздражённый, кофе в автомате опять закончился, один из охранников на входе, Лёха, перепутал журнал посетителей, а управляющий филиалом с семи утра требовал от меня невозможного: чтобы банк работал как часы, но при этом никто не мешал клиентам чувствовать себя «свободно и комфортно».

Свободно и комфортно люди чувствуют себя дома на диване. В банке они должны чувствовать, что всё под контролем. Моим.

Я стоял у стойки охраны, разбирая с Лёхой очередной косяк по пропускам, когда в холл вошла Синицина.

Тогда я ещё не знал её лично. Только видел пару раз на внутренних согласованиях.

Она влетела через турникеты не как большинство сотрудников носом в телефон, с кислой мордой и мыслями о том, как дожить до пятницы.

Нет. Синицина вошла так, будто за ней должен был включиться свет.

На ней было тёмно-зелёное платье. Ничего вызывающего. Обычное офисное платье чуть выше колена, с тонким ремешком на талии и лёгкой кофточкой сверху. Но на ней всё смотрелось не офисно.

Живое всё было. Она была худенькая, маленькая, тонкая в кости. Из тех женщин, которых можно было одной рукой поднять и переставить с места на место. Но хрупкой не выглядела. Нет. В ней была какая-то пружина. Быстрота. Птичья лёгкость.

Короткая стрижка сначала меня удивила. Женщины обычно берегут волосы. Отращивают, завивают, красят, укладывают. Синицина носила короткую стрижку, почти мальчишескую, но она почему-то делала её не пацанкой, а, наоборот, открывала лицо так, что взгляд цеплялся.

Тёмные волосы лежали чуть растрёпанно, будто она никогда не тратила на них больше пяти минут, но всё равно выглядела так, как другим не удавалось после часа перед зеркалом.

Лицо маленькое. Подбородок упрямый. Нос аккуратный. Губы пухлые, живые, постоянно готовые то улыбнуться, то выдать какую-нибудь ересь. А когда она улыбалась, на щеках появлялись ямочки.

Вот эти грёбаные ямочки я заметил сразу. И глаза. Карие. Тёплые. Блестящие, но не наивные.

В них постоянно что-то происходило. Мысль, смешок, вызов, сочувствие, злость, любопытство. Синицина не умела смотреть пусто. Даже когда молчала, её глаза разговаривали.

Вот это и раздражало, потому что я привык читать людей. По движениям, взглядам, паузам, микрожестам. Большинство читались легко. Особенно на работе.

Кто врёт. Кто боится. Кто мутит. Кто просто тупит.

Синицина читалась кусками. Снаружи — бойкая, дерзкая, смешливая. А глубже… Глубже что-то прятала. И это тоже раздражало, потому что меня совершенно не касалось, что там прячет маленькая юристка с ямочками. Совершенно.

-Доброе утро, мальчики! - пропела она охране на входе.

Мальчики! Лёха, которому было тридцать два, расплылся как идиот.

- Доброе, Алия Павловна.

- Алексей, вы сегодня особенно суровы. Прямо лицо банковской безопасности.

Лёха выпрямился. Я медленно повернул голову и посмотрел на него. Он тут же перестал расплываться.

- Пропуск, - сказал я.

Синицина перевела взгляд на меня и улыбнулась. Вежливо. Слишком вежливо.

- Никита Романович, доброе утро.

- Доброе. Пропуск.

Она подняла бейдж, который висел у неё на шее.

- Всегда при мне. Я законопослушная.

Лёха хмыкнул. Я посмотрел на него ещё раз. Хмыкать он перестал. Синицина заметила. Конечно, заметила. У неё вообще с наблюдательностью было нормально.

- Ой, - сказала она, - Кажется, я мешаю важной мужской работе.

- Не кажется, - ответил я.

Она моргнула. Потом улыбнулась шире.

- Тогда удаляюсь. Хорошего дня, товарищи блюстители порядка.

И пошла к лифтам. Платье качнулось вокруг ног. Каблуки тихо простучали по плитке. В холле сразу стало тише. Хотя она ничего особенного не сделала. Просто вошла. Улыбнулась. Сказала пару слов, а Лёха смотрел ей вслед так, будто увидел премию за квартал.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

- Глаза на пост, - сказал я.

Он дёрнулся.

- Так точно, Никита Романович.

Я тогда решил, что мне просто не понравилось нарушение дисциплины. Охранник на входе не должен пялиться на сотрудниц. Тем более на маленьких юристок в зелёных платьях. Тем более так. Работа есть работа. Личное - за дверью. Я повторил себе это несколько раз.

Не помогло, потому что Синицина начала попадаться мне на глаза слишком часто. Или я начал слишком часто её замечать. Второй вариант мне не нравился, поэтому я выбрал первый.

Она была везде. В холле - помогает бабке разобраться с талоном электронной очереди. У лифтов - смеётся с девчонками из кредитного. В коридоре - несёт стопку документов, прижимая их к груди. В переговорной - спорит с менеджером из отдела рисков, причём так спокойно, что мужик краснеет и начинает заикаться. На кухне - моет за кем-то кружку, ворча себе под нос, что «люди, которые не умеют убирать за собой, должны проходить дополнительную аттестацию на право пользоваться цивилизацией».

Я слышал это случайно и почти улыбнулся. Почти. Потом напомнил себе, что она сотрудница банка, а я начальник службы безопасности. Не её начальник напрямую, но достаточно близко к вертикали, чтобы держать дистанцию.

Дистанцию я держал. Она - нет. Не специально. Сначала мне так казалось. Синицина вообще была из тех, кто легко разговаривал с людьми. Слишком легко. Особенно с мужчинами. И вот это уже начало напрягать.

Первым был Лёха. Тот самый охранник на входе.

Нормальный парень. Не дурак. Служил срочку, потом работал в ЧОПе, у нас держался неплохо. До того момента, пока Синицина не начала проходить мимо его поста с этой своей улыбкой.

- Алексей, вы сегодня спаситель, - услышал я однажды утром.

Я стоял в зоне за турникетами, просматривал записи по вчерашнему конфликту с клиентом. Камеры на мониторе, звук холла, обычный рабочий шум. Слово «спаситель» заставило поднять голову.

Синицина стояла у поста охраны. В синем платье. Тонком. Летнем. С белым воротничком, из-за которого выглядела не сотрудницей юридического отдела, а студенткой, случайно забредшей во взрослую жизнь и решившей там остаться. В руках у неё была сумка и папка. Из сумки торчал длинный шарф, который, видимо, зацепился за молнию. Лёха уже наклонился к ней, помогая распутать. Слишком близко наклонился.

- Да ерунда, Алия Павловна, - сказал он, - Сейчас сделаем.

Сделаем, блядь. Я медленно выпрямился. Синицина смеялась. Не громко. Мягко. С этими своими ямочками.

- У меня сегодня утро началось с борьбы с текстом договора, потом с колготками, теперь вот с шарфом. Если вы меня сейчас спасёте, я официально признаю вас героем дня.

Лёха покраснел. Здоровый мужик. Охранник банка. Покраснел из-за шарфа. Я закрыл файл с видеозаписью.

- А если не спасу? - спросил он.

Синицина наклонила голову.

- Тогда будете антигероем. Но симпатичным.

У меня что-то щёлкнуло в челюсти. Я не сразу понял, что сжал зубы.

Лёха дёрнул шарф сильнее, чем надо. Ткань выскользнула, но вместе с ней из сумки выпала косметичка. Синицина ахнула и присела, собирая рассыпавшиеся мелочи. Лёха присел тоже. Их головы почти столкнулись.

Я сделал три шага.

- Лебедев.

Оба подняли головы. Лёха вскочил так, будто я поймал его не с косметичкой, а с сейфовым ключом.

- Никита Романович.

Синицина осталась сидеть на корточках и посмотрела на меня снизу вверх. Плохой ракурс. Очень плохой. Потому что глаза у неё стали ещё больше, губы чуть приоткрылись, а платье натянулось на коленях.

Я перевёл взгляд на Лёху.

- Пост бросили?

- Нет, я…

- Это пост?

Он сглотнул.

- Нет.

- Тогда почему вы не на месте?

Лёха побледнел. Синицина поднялась, прижимая косметичку к груди.

- Никита Романович, это я попросила помочь. Он не виноват.

Конечно. Заступилась. Добрая. Смелая. Совершенно не понимающая, что сейчас лезет туда, куда не надо.

- Синицина, - сказал я ровно, - У вас есть вопросы к службе безопасности?

Она моргнула.

- Нет. Только благодарность.

- Благодарность можете оформить письменно.

Уголок её губ дрогнул.

- В двух экземплярах?

- В трёх. Один мне.

- Лично?

Я посмотрел на неё. Она смотрела на меня и улыбалась. Чуть-чуть. Почти невинно. Только вот невинностью там и не пахло. По крайней мере, тогда я был в этом уверен.

- Лебедев, на пост, - сказал я, не отрывая от неё взгляда.

- Есть.

Лёха исчез так быстро, как умел. Синицина осталась.

- Вы всегда такой строгий?

- На работе - да.

- А не на работе?

Вопрос был простой. Слишком простой, но между нами почему-то повисло что-то лишнее. Я сделал шаг ближе. Она не отступила. Только пальцы на косметичке сжала сильнее. Вот это я тоже заметил. Боится? Нет. Не похоже. Или похоже? Синицина быстро улыбнулась шире, будто закрылась этой улыбкой.

- Ладно, поняла. Вопрос снят. Хорошего дня, Никита Романович.

И ушла. Я смотрел ей вслед ровно две секунды. Потом повернулся к Лёхе.

- Ещё раз увижу, что оставил пост из-за шарфика, косметички или чьих-то ямочек, пойдёшь работать на склад.

- Понял.

- Не понял. Запомнил.

- Так точно.

Лёха смотрел в пол, а мне вдруг стало противно. Не от него. От себя. Потому что к дисциплине его проступок имел отношение процентов на тридцать. Остальное было моё. Личное. А личное, повторюсь, на работе я не терпел.

Через несколько дней я увидел её не одну. Я шёл из переговорной к себе, когда у лифтов бизнес-зоны заметил двух девчонок. Маленьких. Со стороны, будто две статуэтки с полки, которые кто-то случайно оставил посреди взрослого банка.

Синицина - тёмная короткая стрижка, быстрая, остроплечая, вся из смеха и движения. Рядом - Вавилова. Софья Алексеевна. Кредитный отдел. Та самая, что когда-то дала на Синицину рекомендацию. Мягкая голубоглазая блондинка: светлые волосы, спокойное лицо, тепло в каждом жесте. На голову выше подруги не была. Обе маленькие, обе лёгкие, только одна светилась колючим живым огнём, а вторая - ровным домашним светом.

Они стояли близко. Не «коллеги у лифта». Близко по-настоящему.

Синицина что-то шепнула Вавиловой у самого уха, и та тихо рассмеялась, прикрыв рот ладонью. Потом Вавилова поправила на Синициной ремешок сумки. Короткое, привычное движение, какое бывает только у своих. Синицина в ответ ткнула её пальцем в бок, изобразила возмущение и тут же привалилась плечом к её плечу, как к стенке.

Никакой служебной необходимости. Никакого повода. Просто две маленькие девчонки в большом стеклянном коридоре, которые держались друг за друга так, будто мир за их спинами мог подождать.

Я остановился у колонны дольше, чем требовалось. Что их связывает? На бумаге просто рекомендация при приёме. Соседние этажи. Общие обеды, наверняка. Возраст. Смех. На деле что-то плотнее.

Вавилова смотрела на Синицину так, будто уже заранее прощала ей любую глупость. Синицина смотрела на Вавилову так, будто та была её личной тихой гаванью в этом банке. Без показного. Без женской конкуренции. Без этих офисных улыбок «мы просто коллеги».

Тёплая, тесная дружба. Настоящая.

Я этого не любил. В смысле, не понимал до конца. У меня дружба всегда была другой: короткой, по делу, на доверии, проверенном огнём и кровью, а не ватрушками и шёпотом у лифтов. А тут… две крошечные статуэтки, одна - тёмная, резкая, с мальчишеской стрижкой, вторая - светлая, мягкая, с голубыми глазами, и между ними нить, которую было видно даже издали.

Синицина вдруг подняла глаза. Не на меня. На Вавилову. И улыбнулась ей одними ямочками. Тихо, по-домашнему, без того спектакля, который иногда включала для охранников.

Вот это улыбка меня задела сильнее, чем все её шуточки у поста, потому что была настоящей.

Лифт открылся. Они вошли вместе. Вавилова держала дверь ладонью, пока Синицина проскальзывала внутрь, и это маленькое «я тебя прикрыла» сказало о них больше любой характеристики из личного дела.

Я проводил взглядом закрывающиеся створки и только потом понял, что снова сбился с маршрута в собственной голове.

Не моё дело. Кто у кого свой. Кто кого греет. Совершенно не моё.

Через неделю был второй. Миша.

Михаил Крылов. Охранник на внутреннем посту у лифтов бизнес-зоны. Молодой, высокий, смазливый. Из тех, кто считал, что форма делает его не сотрудником безопасности, а героем сериала. Бабы на него поглядывали. Он привык. Синицина, видимо, тоже заметила. Или просто решила добить мою нервную систему.

Я вышел из кабинета после совещания с управляющим и услышал её смех. Смех у неё был опасный. Не громкий, не визгливый. Живой. Тёплый. Заразный. Такой смех в банке был лишним. Банки вообще не для смеха. Банки для денег, ответственности и постоянного ощущения, что кто-то где-то сейчас нарушает регламент.

Я повернул голову. Синицина стояла у поста Миши. Сегодня на ней было платье цвета сливочного мороженого. Светлое, мягкое, с короткими рукавами. На фоне тёмных волос и карих глаз смотрелось так, что хотелось выругаться. Ноги у неё были тонкие, аккуратные. Каблуки небольшие. Ничего вызывающего. Но когда она чуть переносила вес с одной ноги на другую, ткань платья двигалась по бёдрам, и у меня в голове становилось слишком тихо.

Миша что-то рассказывал. Синицина слушала, склонив голову набок, и улыбалась. Потом коснулась его рукава. Просто пальцами. На секунду. У меня внутри поднялась такая злость, что я даже остановился. Не ожидал. Я вообще не любил неожиданных реакций собственного организма.

Синицина сказала:

- Михаил, вы мне правда очень помогли. Если бы не вы, я бы до вечера искала этот архивный вход.

Архивный вход. Он находится в пятнадцати метрах от её отдела. Табличка висит на двери. Большая.

Крылов расправил плечи.

- Да обращайтесь, Алия Павловна. Я всегда.

Всегда он, блядь.

- Осторожнее, - сказала она с улыбкой, - Я ведь могу привыкнуть.

Миша улыбнулся так, что я мысленно уволил его три раза.

- Мне будет только приятно.

Она опустила глаза. И вот тут я понял. Играет. Мелкая зараза играет. Не просто общается. Не просто улыбается всем подряд от большой доброты. Она знала, что делает.

Знала, как посмотреть. Когда коснуться. Когда опустить глаза. Когда улыбнуться так, чтобы у мужика мозги потекли через уши. И почему-то эта мысль взбесила ещё сильнее. Хотя должна была помочь. Если играет — значит, не моя проблема. Любит внимание - пусть любит.

Молодая. Красивая. Свободная. Имеет право.

А я не имею права реагировать. Вообще. Я пошёл к ним. Миша увидел меня первым и сразу вытянулся. Синицина повернулась медленнее. Спокойно. Слишком спокойно.

- Крылов, - сказал я, - Почему посетитель в третьей переговорной сидит без сопровождения?

Миша моргнул.

- Так он… там менеджер должен был…

- Я спросил, почему он сидит без сопровождения?

- Сейчас исправлю.

- Бегом.

Крылов ушёл. Синицина посмотрела на меня с явным интересом.

- Вы всех так пугаете или только избранных?

- Вас пугаю?

Она улыбнулась.

- А вы хотите?

Плохой вопрос. Очень плохой. Потому что хотел. Не напугать. Нет. Хотел, чтобы она перестала улыбаться Крылову. Лёхе. Всем этим мальчикам в форме, которые принимали её внимание за приглашение. Хотел взять её за локоть, отвести в сторону и объяснить, что не надо так смотреть на моих сотрудников. Моих. Вот именно. Сотрудников. Не потому, что я ревную, а потому что дисциплина.

- Синицина, - сказал я, - У вас много свободного времени?

- Катастрофически мало.

- Тогда почему вы тратите его на посту охраны?

Она прищурилась.

- Я заблудилась.

- В банке, где работаете год?

- Топографический кретинизм не выбирает жертв по стажу.

Я смотрел на неё молча. Она держалась. Улыбалась, но пальцы снова сжала. На этот раз на ремешке сумки. Вот оно! Опять!

Снаружи - дерзит. Внутри - нервничает. И это сбивало.

Если бы она была обычной кокеткой, всё было бы проще. Я бы поставил галочку: любит внимание, провоцирует, держать дистанцию.

Но Синицина не укладывалась. Она могла флиртовать с охранником, а через пять минут тащить тяжёлую папку вместо беременной сотрудницы. Могла дерзить мне в лицо, а потом краснеть от обычного замечания. Могла смеяться так, будто ничего не боится, и одновременно сжимать пальцы до белых костяшек, когда я подходил ближе.

- Никита Романович, - сказала она вдруг мягче, - Я правда просто спросила у Михаила, где архивный вход. Не надо его ругать.

Заступилась. Снова.

- Я сам решу, кого и за что ругать.

- Конечно. Вы же большой начальник.

- Не ёрничайте.

- Я не ёрничаю. Я юридически корректно формулирую вашу должностную значимость.

Я устал. Нет, не от неё. От себя рядом с ней.

- Идите работать, Алия Павловна.

Она чуть замерла. Я редко называл сотрудников по имени-отчеству без необходимости. Не знаю, зачем назвал сейчас. Захотелось попробовать, как это звучит.

Алия Павловна. Не Синицина.

Алия. Имя ей подходило. Восточное, мягкое, тёплое. Не такое, как она пыталась казаться. Не острое. Не смешное. Не колючее. Настоящее.

Она подняла на меня глаза и на секунду вся её бравада куда-то делась. Передо мной стояла не язвительная маленькая юристка, не заводная девчонка с ямочками, не головная боль службы безопасности, а просто девушка.

Молодая. Красивая. Смущённая. Я почувствовал себя старым уродом, потому что мне тридцать пять. Потому что я видел в жизни столько дерьма, сколько ей лучше не видеть никогда. Потому что мои руки знали, как ломать, удерживать, обезвреживать. А её, блядь, хотелось держать осторожно.

Как что-то живое и маленькое. Птенчик. Слово пришло само. Я мысленно выругался.

Синицина снова улыбнулась. Уже привычно. Быстро закрываясь.

- Иду, Никита Романович. Не скучайте.

- Синицина.

- Да?

- По коридорам не теряйтесь.

- А если потеряюсь?

- Найдём.

Она посмотрела на меня внимательно и почему-то покраснела. Совсем немного. Едва заметно, но я увидел. Потом развернулась и ушла, а я остался стоять у поста, чувствуя, что попал. Глупо. Не вовремя. Не туда, но попал.

Третьим был Романенко.

Сергей Романенко, старший смены. Мужик нормальный, женатый, двое детей, ипотека, давление, любовь к рыбалке и полное отсутствие интереса к офисным романам.

Так я думал. До среды. В среду Синицина принесла на пост контейнер с пирожками. Вот тут у меня окончательно возник вопрос к мирозданию. Почему в моём банке юристка носит охране пирожки?

Я увидел это на камерах. Не потому, что следил за ней. Я просматривал запись по инциденту с клиентом у банкомата. Случайно переключил камеру холла. Случайно увидел Синицину. Случайно задержался на трансляции.

Да, звучит хреново. Знаю.

Она стояла у поста, положив перед Романенко пластиковый контейнер. Сегодня была в жёлтом платье. Маленькое солнце посреди стекла, металла и банковской серости.

Романенко открыл крышку, что-то сказал. Она рассмеялась и махнула рукой. Потом взяла один пирожок, протянула ему и сказала что-то, чего я не услышал. Звук с этой камеры был выключен. Я включил.

- …а то вы все тут суровые, голодные и на людей рычите, - говорила Синицина, - Надо же кому-то поддерживать моральный облик службы безопасности.

Романенко хмыкнул.

- Алия Павловна, вы нас балуете.

- Я добрая.

- Это мы уже поняли.

- Только никому не говорите. У меня репутация вредины.

Романенко засмеялся и вот это меня почему-то добило. Романенко. Женатый. С давлением. С рыбалкой. И тот туда же.

- Что смотрим? - спросил за спиной Данилов, мой заместитель.

Я выключил звук.

- Холл.

Данилов глянул на монитор. Потом на меня. Потом снова на монитор.

- А-а-а.

- Что «а»?

- Ничего.

- Данилов...

- Никита Романович, я молчу.

- Вот и молчи.

Он помолчал. Секунды три.

- Симпатичная девчонка.

Я медленно повернул голову. Данилов был не дурак. Поэтому тут же сделал лицо человека, который просто оценил эстетические характеристики сотрудницы исключительно в рамках общечеловеческого наблюдения.

- В смысле, сотрудник хороший, - добавил он, - Юристы её хвалят.

- Работай, Данилов.

- Работаю.

Он ушёл. Я снова посмотрел на монитор. Синицина уже собиралась уходить. Романенко что-то сказал ей вслед. Она обернулась, приложила палец к губам, будто просила хранить тайну, и улыбнулась.

Я выключил монитор. Встал. Прошёлся по кабинету. Потом открыл жалюзи и посмотрел вниз, на город. Не помогло. В голове стояла она. В жёлтом платье. С контейнером пирожков. С этими грёбаными ямочками и пальцем у губ.

Я мог сколько угодно убеждать себя, что меня раздражает нарушение субординации. Что сотрудникам охраны нельзя расслабляться. Что Синицина отвлекает людей от работы. Что её улыбки - фактор риска.

Всё это было правдой. Но не всей. Главная правда была в другом. Я хотел, чтобы она принесла эти пирожки мне. Хотел, чтобы это мне сказала: «Я добрая». Хотел, чтобы передо мной приложила палец к губам. Хотел, чтобы смотрела не на Лёху, не на Крылова, не на Романенко. На меня.

Бред. Полный. Опасный. Я достал телефон, открыл личное дело Синициной в закрытой базе и ещё раз посмотрел на фотографию.

Фото было стандартное, с пропуска. Никакой жизни. Белый фон, ровный свет, серьёзное лицо. Короткие тёмные волосы аккуратно уложены, губы сомкнуты, глаза смотрят прямо в камеру. Даже на этом фото она умудрялась выглядеть так, будто сейчас скажет что-нибудь, после чего вся комиссия по безопасности подавится кофе.

Я закрыл файл. Потом снова открыл. Посмотрел дату рождения. Двадцать три. Мелкая. Слишком мелкая для меня. Даже не по возрасту. Возраст - не преступление. Взрослая. Самостоятельная. Работает. Живёт своей жизнью.

Но во всём остальном…

Во мне было слишком много тяжёлого. Служба. Командировки, о которых не рассказывают за ужином. Друзья, которых давно нет. Привычка спать чутко. Привычка сидеть лицом к входу. Привычка проверять окна, двери, людей, маршруты, угрозы.

А в ней было лето. Даже когда она злилась. Даже когда дерзила. Даже когда флиртовала с моими охранниками, блядь. Особенно тогда.

Я закрыл базу и решил, что всё. Хватит. Синицина - сотрудник банка. Не моё дело. Не личное дело. Просто сотрудник. Надо держать дистанцию.

В этот момент в дверь постучали.

- Войдите.

Зашла она. Конечно. Потому что если жизнь решила издеваться, она делает это профессионально. Синицина просунула голову в кабинет и улыбнулась.

- Никита Романович, можно?

Я посмотрел на неё. Вживую после фотографии она была ещё хуже. В смысле лучше.

Сегодня жёлтое платье сменилось светло-голубым. Тонкая кофта на плечах, короткие волосы чуть растрепались, будто она опять неслась по коридорам, спасая мир, договоры и моральный облик банка. В руках - папка.

- Что у вас?

Она вошла и закрыла дверь. Вот это было ошибкой. Моей. Надо было сказать: «Оставьте открытой». Не сказал. Она подошла к столу и положила папку передо мной.

- Сергей Викторович попросил передать на согласование документы по подрядчикам на обслуживание систем безопасности. Там есть правки юротдела. Посмотрите, пожалуйста.

- Оставьте.

Она оставила но не ушла. Стояла перед столом, сцепив руки перед собой.

- Что-то ещё?

- Да.

Я поднял глаза. Она вдохнула и вдруг вся её привычная смешливая броня дала трещину.

- Не ругайте, пожалуйста, Лебедева и Крылова. Они правда ничего плохого не сделали. Я сама их отвлекала. Если нужно кого-то ругать, ругайте меня.

Вот так. Пришла. В кабинет начальника службы безопасности. Заступаться за охранников, на которых сама же улыбалась. Я откинулся на спинку кресла.

- Ругать вас?

Она чуть вздёрнула подбородок.

- Ну да. Я выдержу.

- Уверены?

Глупый вопрос. Опасный. Она покраснела, но не отступила.

- Уверена.

Я медленно сцепил пальцы на животе.

- Синицина, вы понимаете, что охрана на посту должна работать, а не распутывать ваши шарфики, искать вам архивы и принимать пирожки?

- Пирожки были для всех.

- Тем более.

- Что «тем более»?

- Тем более это отвлекает.

Она нахмурилась.

- Никита Романович, они люди. Не роботы. Им приятно, когда к ним относятся по-человечески.

- По-человечески - это не мешать им выполнять обязанности.

- А по-вашему, человек хорошо выполняет обязанности только если стоит голодный, злой и боится моргнуть?

- По-моему, человек на работе должен работать.

- А улыбаться можно?

Я молчал. Она смотрела прямо. Маленькая. Худая. В голубом платье. С ямочками, которые сейчас спрятались, потому что она была серьёзная и смелая. Чёртова маленькая смелая птичка.

- Можно, - сказал я.

- Спасибо. Я передам коллективу, что улыбки разрешены приказом начальника службы безопасности.

- Синицина.

- Что?

- Вы нарываетесь.

Она замолчала. Вот теперь страх мелькнул. Быстро. На долю секунды, но я увидел. Злость ушла. Не вся. Но достаточно, чтобы я понял: перегнул.

Она не кокетничала сейчас. Она правда пришла заступиться. За Лёху. За Крылова. За Романенко. За всех, кого считала своими. Добрая. Дурная. Смелая.

- Я не хотела, - сказала она тише, - Просто… вы иногда так смотрите, будто все вокруг заранее виноваты.

Я медленно выдохнул.

- Часто так и бывает.

- Не всегда.

- Не всегда, - согласился я.

Она удивилась. Словно не ожидала, что я могу признать её правоту. Потом улыбнулась. Мягко. Не так, как Лёхе. Не так, как Крылову. Не этой лёгкой девичьей улыбкой, от которой мужики теряли остатки профессионализма. Иначе. Осторожно. Для меня. Вот тут я понял, что мне совсем конец.

- Хорошо, - сказала она, - Тогда я пойду?

Нет. Да. Иди. Останься.

- Идите.

Она кивнула, развернулась и пошла к двери. Я зачем-то сказал:

- Алия Павловна.

Она остановилась. Обернулась.

- Да?

Я посмотрел на неё. На короткие тёмные волосы. На открытое лицо. На тонкие запястья. На платье, которое хотелось запретить внутренним распоряжением. На глаза, в которых снова мелькали и страх, и смех, и упрямство.

- Пирожки охране больше не носите.

Она нахмурилась.

- Почему?

Потому что я ревную, зараза мелкожопая. Потому что мои сотрудники после ваших пирожков улыбаются как идиоты. Потому что я сам хочу знать, какие они на вкус.

- Санитарные нормы, - сказал я.

Синицина несколько секунд смотрела на меня. Потом губы её дрогнули.

- Санитарные нормы?

- Да.

- То есть если я принесу пирожки лично вам, это будет уже не нарушение, а служебная дегустация?

Я застыл. Она тоже поняла, что сказала. Щёки у неё вспыхнули и вот это уже точно не было игрой. Не с таким румянцем. Не с такими испуганными глазами. Не с тем, как она тут же вцепилась в папку.

Я встал. Медленно. Она сделала шаг назад. Неосознанно. Я заметил и остановился.

- Синицина.

- Я пошутила.

- Я понял.

- Неудачно.

- Спорно.

Она моргнула.

- Что?

Я обошёл стол, но близко не подошёл. Встал у края, оставляя между нами расстояние. Правильное. Безопасное. Для неё. Для меня - уже нет.

- Если принесёте, - сказал я ровно, - сначала проверю состав.

Она смотрела на меня так, будто решала, я сейчас пошутил или угрожаю. Потом поняла и улыбнулась. Снова этими своими ямочками.

- Боитесь отравления, Никита Романович?

- Я всего опасаюсь.

- Профессиональная деформация?

- Опыт.

Она вдруг перестала улыбаться. Совсем. И посмотрела иначе. Внимательно. Тепло. Почти бережно. Как будто за моей сухой фразой услышала больше, чем я собирался говорить. Вот это было опаснее любого флирта. С флиртом я знал, что делать. Отсечь. Осадить. Поставить границу. А с её добротой - нет.

- Тогда я принесу что-нибудь безопасное, - сказала она тихо, - Без яда.

- Посмотрим.

- Посмотрим, - повторила она.

И вышла. Я остался стоять у стола. В кабинете пахло её духами. Едва уловимо. Чем-то лёгким, тёплым. То ли ваниль, то ли цветы, то ли просто она. Я провёл ладонью по лицу.

- Блядь, - тихо сказал я пустому кабинету.

Потом вернулся за стол, открыл папку с договорами и попытался работать. Получалось плохо, потому что на первой странице поверх сухого текста о подрядчиках мне чудилось: «Если я принесу пирожки лично вам…»

Я закрыл глаза. Синицина была не моей. Не девушкой. Не женщиной. Не проблемой, которую можно решить приказом. Она была сотрудницей банка. Подчинённой системы, за безопасность которой я отвечал.

Молодой. Слишком живой. Слишком доброй. Слишком смелой и слишком опасной для моего контроля.

Я взял карандаш и на полях договора машинально написал: «Не личное». Посмотрел на эти два слова. Усмехнулся.

Потому что уже знал. Врут. Даты врут. Регламенты врут. Люди врут. И я сейчас врал себе громче всех. Это было личное. С самого первого взгляда.

Просто я ещё пытался оформить это как служебное нарушение.

Глава 3

Алька

В воскресенье я сидела у Сони на кухне, поджав ноги на стуле, и крутила в руках кружку с какао. У Сони всегда пахло корицей, свежим бельём и спокойствием. Даже если снаружи был хаос, здесь мир слегка притормаживал и делал вид, что всё поправимо.

Соня поставила передо мной блюдце с печеньем и села напротив. Хвост, домашняя футболка, голубые глаза - мягкие, внимательные, уже готовые меня спасать ещё до того, как я признаюсь, от чего именно.

- Ну, - сказала она, - Ты два дня присылала мне точки и чужие мемы про крылатых хищников. Выкладывай.

Я сделала глоток. Какао было слишком сладким, как раз для разговора, в котором я собиралась защищать гениальную глупость.

- Сонь. Я влюбилась в Беркутова.

Соня кивнула. Без драмы. Без «ой». Просто кивнула, будто это было ожидаемо с того самого дня, как Романыч впервые закатил рукава в радиусе моей видимости.

- Это мы уже установили, - сказала она, - Дальше.

- А дальше у меня план.

Вот теперь она насторожилась. Медленно поставила свою кружку.

- Аль..., - Одно только «Аль» и в нём уже было: «Я тебя люблю, но если сейчас прозвучит то, что я думаю, я тебя подушкой придушу».

Я выпрямилась. Надо было говорить уверенно. Как на совещании. Как по пунктам договора.

- Слушай внимательно. Он же каменный. Сам никогда первый нормально не подойдёт. Будет смотреть, молчать, говорить про дисциплину и санитарные нормы. А мне нужно, чтобы он… заметил меня. По-настоящему.

- Он уже заметил, - мягко сказала Соня, - У него глаз дёргается, когда ты в коридоре появляешься.

- Не так. Мне нужно, чтобы он понял, что я не просто «Синицина из юридического». Что я… женщина. Что я могу быть интересной. Что если он будет тянуть, я не буду вечно сидеть и ждать у кофейного автомата.

Соня прищурилась.

- И какой же у тебя план, гений юриспруденции?

Я улыбнулась. Красиво. Убедительно. Как человек, который ещё не понимает масштаба собственного идиотизма.

- Я буду привлекать его внимание. Оригинально.

- Алик…

- Нет, подожди! - я подалась вперёд, - Если я начну бегать за ним сама, он решит, что я глупая девчонка. Вот если он будет видеть, что я всем нравлюсь… что со мной заигрывают… что у меня есть варианты…

Соня закрыла лицо руками.

- Нет.

- Да, - сказала я горячо, - Я начну мило общаться со всеми мужиками в радиусе нашего банка. С охраной. С кредитным. Можно даже пару раз сходить куда-нибудь вечером, чтобы он увидел и понял, что я не зависла на нём одна, как дура. А потом - бац! Он внезапно осознаёт, что ему это не нравится.

Соня смотрела на меня между пальцев.

- Ты серьёзно сейчас.

- Абсолютно. Это стратегия.

- Это не стратегия, - сказала она, - Это поджог собственного дома ради горячей воды.

- Сонь, ну подумай! Мужчины же так устроены. Пока спокойно лежит - не надо. Как только может уйти к другому, то сразу «моё».

- Беркутов не тапок, - заметила Соня, - И не последняя ватрушка на витрине.

- Он Начбез. Романыч. Громила. Ему надо показать, что я не буду вечно ходить вокруг него с папкой и красными щеками.

Соня встала, обошла стол и села ближе. Взяла прядь моих коротких волос и ласково заправила мне за ухо. От этого жеста сразу стало чуть стыдно. И чуть теплее.

- Ты же сама хочешь, чтобы он обратил внимание, - сказала она тихо, - Хорошо. Допустим, обратит. И что ты будешь делать, дурочка маленькая, когда этот коршун решит, что ты раздаёшь надежды всему банку?

- Не решит.

- Решит, - сказала Соня, - Он уже сейчас смотрит на тебя так, будто считает до трёх. А ты хочешь начать заигрывать у него на глазах со всеми, кто носит бейдж и брюки.

Я упрямо подбородок вздёрнула.

- Зато заметит.

- Алик, - Соня взяла меня за руку, - Ты понимаешь, что это игра? Что кроме меня никто не знает, что это игра?

Я замолчала. Да. Это было важно.

Никто в банке не знал, какая я на самом деле. Все видели короткую стрижку, язык без костей, улыбки, шуточки, смелость. Никто не знал, что в свои двадцать три года я всё ещё девочка. В прямом смысле слова.

Что за всей этой бодростью ноль опыта. Что «свидания» для меня обычно заканчивались паникой, отмазкой и сериалом под пледом.

- Ты знаешь, - сказала я тише, - Только ты.

- Вот именно, - кивнула Соня, - Только я. А он будет видеть другое. Улыбки Лёхе. Смех Мише. Пирожки Романенко. И сделает простой вывод.

- Какой?

- Что ты лёгкая, яркая и доступная и что к тебе можно относиться соответственно.

Меня словно слегка ударило под рёбра.

- Я не доступная.

- Я знаю, Аленький, - сразу смягчилась Соня, - Я знаю, но он не умеет читать твои внутренние монологи. Он читает поведение.

Я высвободила руку и обхватила кружку.

- И что делать? Мне что, прийти и сказать: «Никита Романович, я влюбилась в ваши руки, будьте добры полюбить меня в ответ, только аккуратно, я вообще ничего не умею»?

Соня фыркнула.

- Можно без пункта про руки в первой строке.

- Без рук там смысла нет, - буркнула я.

Я снова оживилась.

- Ну так вот! План хороший. Я никому ничего не обещаю по-настоящему. Просто… создаю фон. Лёгкий флирт. Улыбки. Иногда свидание. Потом динамить. А Беркутов увидит и поймёт, что надо действовать.

Соня смотрела на меня долго. С той нежной жалостью, от которой хочется одновременно обняться и спорить до утра.

- А если он поймёт не то?

- Поймёт то.

- А если решит, что ты специально его бесишь?

- Значит, хоть что-то почувствует.

- А если ему станет противно?

Я замерла и уткнулась носом в край кружки.

- Сонь, мне страшно ничего не делать. Вот что. Страшно просто ходить мимо и ждать, пока взрослый молчаливый громила сам соизволит. Он же может никогда не соизволить. А так… хотя бы будет смотреть.

Соня помолчала. Потом тихо сказала:

- Он и так смотрит.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

- Мало.

- Тебе всегда мало, - улыбнулась она слабо, - Хорошо. Допустим, ты уже всё решила. Тогда слушай меня внимательно, женщина-хомяк. Если начнёшь эту войну улыбок, не увлекайся. Не обещай никому лишнего. Не уходи в тёмные углы «проверять эффект». И если станет страшно, то сразу ко мне. Не в архив. Не к нему. Ко мне.

Я кивнула.

- Договорились.

- И ещё, - Соня ткнула меня пальцем в лоб, - Он не мальчик. Он может сделать больно, даже если не захочет. Поняла?

- Поняла.

- Врёшь.

- Пока поняла теоретически.

Соня застонала и наклонилась лбом к моему плечу.

- Я тебя убью. Потом похороню красиво. И на табличке напишу: «Здесь лежит здравый смысл Алии Синициной. Погиб героически, осуществляя план по соблазнению Начбеза».

Я рассмеялась и обняла её одной рукой.

- Ты лучшая.

- Я слабая, - буркнула она, - Настоящая лучшая подруга забрала бы у тебя пропуск и увезла бы с собой к бабуле.

Спорить дальше она не стала, потому что знала меня. А я уже всё решила.

В понедельник план официально стартовал.

На занятие по первой помощи я записалась ради мужчины. Не того, который его проводил, но инструктору об этом знать было необязательно.

С того самого разговора с Соней прошло несколько недель. За это время я успела дважды сходить на свидание, трижды пожалеть об этом и один раз объяснить совершенно нормальному человеку, что второй встречи не будет. Человек спросил почему. Я сказала, что не почувствовала искры.

Это была почти правда. Искра у меня имелась. Просто ходила по банку с другой фамилией.

Беркутов видел, как за мной заходили. Слышал, как я договаривалась о вечере. Однажды даже придержал дверь перед нами обоими. Вежливый! Чтоб его!

Я тогда всю дорогу до кафе думала не о свидании, а о том, с каким лицом он сказал: «Хорошего вечера».

С нормальным. Вот что особенно бесило.

К концу месяца выяснилось, что привлекать внимание мужчины через других мужчин неудобно прежде всего другим мужчинам. И мне. Мужчина, для которого всё затевалось, продолжал жить с прямой спиной и должностными обязанностями. Я начала подозревать, что у него с ними серьёзно.

Во вторник кадровики прислали приглашение на практическое занятие по первой помощи. Внизу было написано:

«Организационные вопросы: Беркутов Н. Р.»

Я перечитала. Организационных вопросов у меня накопилось много.

Почему смотрит? Почему молчит? Почему, когда всё-таки говорит, я забываю русский язык, хотя по работе он мне необходим?

В переговорную я пришла на семь минут раньше.

В брюках, розовой футболке с длинным рукавом и красных серьгах. Это отдельно подчёркивалось в письме: удобная одежда для практических упражнений. Про серьги запрета не было. Я даже надела туфли без каблуков, чем лишила себя трёх сантиметров достоинства.

Беркутова в переговорной не оказалось, зато был инструктор. Симпатичный, без бороды, с открытой улыбкой человека, который пока не познакомился с нашим юридическим отделом.

- Данил, - представился он, - Вы первая.

- Обычно я стараюсь не выделяться.

Он посмотрел на мои ярко-красные серьги.

- Получается?

- До первого вопроса.

На полу лежали тренировочные коврики, на столе стояла аптечка. Рядом с ней находился пластиковый торс. Без рук, без ног, с очень спокойным лицом. Я его понимала. Ему хотя бы не надо было обратно на работу.

Данил заметил мой взгляд:

- С ним будем отрабатывать реанимацию.

- А документы он подписывает?

- Нет.

- Тогда у нас таких полбанка.

Он рассмеялся как раз в тот момент, когда открылась дверь. Никита Романович вошёл с папкой и списком участников. Посмотрел на меня. На Данила. На пластикового гражданина. Пластиковый гражданин был единственным, кто ничего не почувствовал.

- Начинаем через пять минут, - сказал Беркутов.

- Мы пока знакомимся, - отозвался инструктор.

- Вижу.

Вот. Одно слово, а жить уже интереснее. Я повернулась к Данилу.

- Надеюсь, у вас получится меня чему-нибудь научить, - улыбнулась я как можно шире, - Я способная, когда правильно объясняют.

Беркутов положил папку на стол. Ровно. Аккуратно. Даже обидно. Я бы на его месте уже уронила.

В переговорную начали заходить коллеги. Лена из нашего отдела села рядом и шепнула:

- Ты чего такая нарядная? Мы же вроде не на свидание.

- Я всегда нарядная.

- Вчера у тебя на платье был стикер «Уточнить срок».

- Так я и уточнила.

Беркутов проверил список, дождался последнего опоздавшего и встал у стены. Я рассчитывала, что он уйдёт. Нет. Я рассчитывала, что останется. Вообще я рассчитывала плохо, особенно когда речь шла о нём.

Данил начал объяснять. Я слушала. Правда слушала. Не потому, что он был симпатичный, а потому, что вдруг представила Соню, которой стало плохо, и себя рядом. Красивую. Остроумную. Совершенно бесполезную. Не понравилось. Я убрала телефон в сумку.

Через сорок минут мы разделились на пары. Сначала работали на манекене, потом инструктор предложил потренироваться укладывать человека в устойчивое боковое положение.

- Сейчас один изображает пострадавшего, второй действует, - объяснял Данил, - Потом меняетесь. Без резких движений. Если неудобно, сразу говорите.

Лена посмотрела на коврик.

- Я сегодня не могу на пол. У меня спина.

- Можно наблюдать, - сразу сказал Данил, - Никита Романович, поможете? У нас один участник без пары.

Я посмотрела на Беркутова. Беркутов посмотрел на меня. Внутренняя Алька торжественно открыла шампанское. Зря.

- Конечно, - сказал он и подошёл к нашему коврику.

Потом сел. Потом лёг на спину. Я молчала. Редкое явление. Надо было брать деньги за просмотр.

Никита Романович лежал посреди переговорной в расстёгнутом пиджаке и смотрел в потолок. Большой. Совершенно настоящий. Один его ботинок выходил за край коврика. Почему-то именно ботинок меня добил.

Беркутов в моём сознании мог стоять, идти, хмуриться и заслонять собой дверные проёмы. Лежать на полу рядом с ножкой стула он не мог, но лежал и терпеливо ждал, когда я перестану смотреть на него как на внеплановую премию.

- Синицина. Приступайте, - скомандовал он.

- А вы точно без сознания?

- По условиям задачи, - буркнул, глядя в потолок,

- Тогда почему командуете?

У стены кто-то фыркнул. Беркутов повернул ко мне голову:

- Привычка.

Он сказал это так спокойно, что я не сразу поняла: пошутил. Сам. Без давления со стороны юридического отдела.

Я опустилась на колени. Брюки натянулись. В голове натянулось вообще всё.

Данил подошёл, ещё раз показал последовательность на второй паре, потом вернулся к нам.

- Не торопитесь. Сначала вспомните, что делаете и зачем.

Я вспомнила. Что делаю в банке. Зачем получила диплом. Почему мама хотела, чтобы я не носила брюки. Нужное вспоминалось хуже.

- Можно? - спросила я у Беркутова, протягивая руку.

- Можно.

Я взяла его за запястье и чуть не сказала «спасибо». Просто за саму возможность. Рука оказалась тяжёлой и тёплой. На внутренней стороне запястья виднелась светлая полоска кожи под ремешком часов. Обычная человеческая деталь. Совсем не та, от которой положено терять остатки профессиональной пригодности. Я потеряла.

- Алия, - мягко напомнил Данил, - вы пока только держите.

- Контакт устанавливаю.

- Установили, - отозвался с пола Беркутов.

Я посмотрела на него. Он смотрел прямо на меня. Снизу. Оказывается, даже так умел смотреть сверху вниз.

- Никита Романович, не мешайте себя спасать.

- Молчу.

Замолчал. Стало ещё хуже.

Под присмотром инструктора я начала выполнять упражнение. Когда понадобилось повернуть Беркутова, выяснилось, что теория охотно помещается в голову, а начальник службы безопасности охотно остаётся на спине.

- Не тяните одной рукой, - остановил Данил, - Давайте ещё раз. Здесь дело не в силе.

- Скажите это ему. Он очень убедительно тяжёлый.

У Беркутова дрогнул уголок рта. Я заметила и он заметил, что я заметила.

Со второго раза получилось. Он оказался на боку, а я осталась рядом, держа его ладонь у щеки, потому что ещё не сообразила, что уже можно отпустить.

Под пальцами кололась борода. Чуть-чуть. Совсем чуть-чуть. Достаточно, чтобы у меня на секунду выключилась переговорная.

- Всё, - сказал Данил, - Хорошо.

Я отдёрнула руку. Не резко. Почти прилично. Сердце вело себя значительно хуже.

Беркутов сел. Одной рукой поправил воротник.

- Жить будете, - сообщила я.

- Благодаря вам?

- Вопреки вашей массе тела.

Он коротко усмехнулся. Не почти. Не уголком рта. По-настоящему.

Лена даже оторвалась от телефона, а я захотела, чтобы все вышли. Просто вышли и оставили нам коврик, переговорную и ещё минут пять этого выражения на его лице.

- Теперь меняемся, - объявил Данил.

Улыбка исчезла у меня. Сразу.

Я посмотрела на пол. Потом на Беркутова. Он уже отодвинул в сторону папку, которую кто-то положил слишком близко.

- Не хотите? - спросил тихо.

Не приказал. Не пошутил. Спросил и почему-то именно это заставило меня лечь.

- Я доверяю нашей службе безопасности, - сказала я потолку.

- Сейчас проверим обоснованность доверия.

Лена хихикнула. Я решила временно исключить её из завещания. Потом вспомнила, что завещать мне нечего, кроме кружки и долгов с обещаниям сходить в зал.

Никита Романович опустился рядом. Очень близко. С такого ракурса он занимал почти весь мир. Потолок остался узкой полоской у него над плечом.

- Руку расслабьте, - сказал он.

Я попробовала. Ничего.

- Синицина.

- Она сама.

Он не засмеялся и не сказал, что я глупая. Просто подождал, пока я выдохну. Упражнение заняло меньше минуты. Беркутов двигался спокойно, без лишней силы, заранее говорил, что будет делать. Никакой показательной мужской мощи. Никакого спектакля. Меня осторожно повернули на бок. Ладонь на секунду осталась у плеча, поддерживая.

- Так удобно?

- Да.

Получилось слишком тихо. Я сама едва услышала, но он услышал.

На полу было прохладно. Под щекой пахло чистой тканью собственного рукава. Вокруг разговаривали люди, Данил кого-то поправлял, за стеной звонил телефон. И посреди всего этого я вдруг перестала хотеть производить впечатление. Хотела полежать ещё несколько секунд. Пока он рядом.

- Отлично, - сказал инструктор, - Можно вставать.

Беркутов убрал руку. Мир снова стал обычного размера. Неприятное открытие, мне не понравилось.

Он поднялся первым и протянул ладонь. Я взялась. Встала. Оказалась ближе, чем собиралась. На уровне его груди. С глазами, которые зачем-то полезли вверх.

- Голова не кружится?

- Только по личным причинам.

Зачем я это сказала? Кто-нибудь мог отключить мне речь? Хотя бы в рабочие часы? Он посмотрел внимательнее. Я быстро отпустила руку.

- От резкой смены положения, - добавила, - Это я имела в виду.

- Понял.

Не поверил. Кажется. А может, поверил и уже составлял служебную записку о необходимости проветривать юристов.

После занятия все двинулись к двери. Лена унесла мою сумку, потому что я осталась помогать собирать реквизит. Официально из вежливости.

Неофициально Беркутов ещё не ушёл. Он переносил стулья на прежние места. Без пиджака. В белой рубашке. Я очень сосредоточенно складывала упаковки. Не смотреть. Посмотрела.

- Алия, - обратился ко мне Данил, закрывая кейс, - вы быстро разобрались.

- У меня хорошая мотивация.

Стул в руках Беркутова на мгновение остановился. Я заткнулась. Поздно, но с чувством. Данил улыбнулся:

- Может, продолжим знакомство за кофе? Без манекена.

Вот оно. Идеально. Симпатичный мужчина. Прямое приглашение. Беркутов в трёх шагах. Даже специально искать не надо. Я открыла рот и вспомнила, как только что лежала на коврике и впервые за утро не притворялась.

- Спасибо, но я занята.

Данил принял это спокойно. Без обиды, без уговоров. Кивнул и занялся застёжками кейса.

Беркутов отнёс последний стул к столу. Никакой реакции. Разумеется. Я отказала негромко. Он мог и не слышать. Или слышать и не придать значения. Это же не вопрос противопожарной безопасности.

Когда Антон вышел, мы остались вдвоём. Впервые за всё занятие. На столе лежал забытый бинт. Я взяла его. Беркутов взял его с другой стороны. Пальцы не встретились. Между ними оставалось сантиметров десять белой ткани. Этих десяти сантиметров оказалось достаточно.

- Оставьте, - сказал он, - Я уберу.

Я разжала руку.

- Вы хорошо объясняете, - тихо сказала я.

- Объяснял инструктор.

- Я не про него.

Он поднял глаза. Вот теперь можно было сказать что-нибудь ещё. Не умное. Не смешное. Простое.

«Мне с вами спокойно».

Например. Хотя это была бы сомнительная формулировка от женщины, которая сейчас чувствовала пульс в ушах.

- Спасибо, - сказала я вместо этого.

Никита Романович кивнул. Не отвёл взгляда. Я тоже. Потом в коридоре громко спросили, свободна ли переговорная. Он первым посмотрел на дверь.

- Свободна.

Конечно. Переговорная свободна. Начальник службы безопасности занят. Алия Павловна может следовать обратно в юридический отдел и ещё полдня вспоминать, как её держали за плечо. У дверей я обернулась:

- Кстати, пострадавший из вас так себе.

- Почему?

- Слишком много замечаний.

- Учту.

Он снова улыбнулся. Недолго. Только мне. Я вышла раньше, чем успела испортить это какой-нибудь дополнительной глупостью.

Вечером Соня спросила, как занятие.

Я сидела дома на кухне и пыталась открыть банку огурцов. После успешно спасённого Беркутова поражение от крышки казалось особенно унизительным.

- Хорошо, - сказала я в телефон, - Мужчину перевернула. С личной жизнью пока не получилось.

Соня помолчала.

- Он тебе что-нибудь сказал?

- Спросил, удобно ли мне.

- И?

Я поставила банку на стол.

- Мне было удобно, Сонь.

На том конце стало тихо. Она поняла. Конечно, поняла. Она вообще слишком много понимала для человека, который ни разу не видел Беркутова снизу с расстояния вытянутой руки.

- Может, попробуешь с ним просто поговорить?

- Мы разговаривали.

- Без свидетелей, инструктора и условного пострадавшего.

Я провела пальцем по краю крышки.

- А если он скажет, что я всё придумала?

Вот. Наконец-то. Ни шутки. Ни красивого плана. Просто то, из-за чего я выбирала юбку для свидания с одним мужчиной и высматривала в холле другого.

- Тогда хотя бы будешь знать, - мягко сказала Соня.

Я знала, что она права, но между «знать» и «пока ещё надеяться» моя храбрость выбрала второе.

Через несколько дней я опять согласилась встретиться после работы. Сотрудник соседнего отдела пригласил меня при Беркутове. Я улыбнулась. Сказала, что свободна.

Никита Романович прошёл мимо. Даже не замедлил шаг.

Только потом я увидела, что он забыл забрать со стойки папку, за которой пришёл. Папка лежала одна. Я тоже была одна, но почему-то папка выглядела перспективнее.

Глава 4

Никита

К третьему месяцу я поймал себя на том, что умею определять настроение Синициной по тому, как она здоровается.

Это знание не входило ни в одну должностную инструкцию, не помогало обеспечивать безопасность банка и, если рассуждать здраво, вообще не должно было занимать место в моей голове, но занимало. Причём настолько прочно, что иногда я быстрее замечал её интонацию, чем сбой в системе пропусков.

Если Алия Павловна говорила «доброе утро» быстро и смотрела прямо, значит, день у неё начинался нормально. Если произносила слишком вежливо, будто подшивала каждое слово в папку с входящей корреспонденцией, значит, я успел чем-то её задеть. Обычно не специально. Иногда специально, но только потому, что у неё был талант доводить меня до состояния, в котором разум уступал место раздражению.

А если она улыбалась не мне, но так, чтобы я это услышал, увидел или почувствовал затылком, значит, день обещал быть длинным.

Последнее случалось чаще всего.

Синицина ходила на свидания. Иногда за ней заходили в холл, иногда ждали у входа, иногда она сама договаривалась по телефону так, будто обсуждала обычный рабочий вопрос. Мужчины менялись. Я не интересовался именами, не спрашивал охрану, не смотрел записи камер без необходимости и вообще вёл себя как взрослый человек, которому нет дела до личной жизни сотрудницы юридического отдела.

По крайней мере, я старался.

Старался плохо.

Самое неприятное заключалось в том, что после занятия по первой помощи мне на пару дней показалось: что-то между нами действительно изменилось. Она стала реже прикрываться шутками, несколько раз смотрела спокойнее, однажды даже остановилась рядом у кофейного автомата и спросила, не устал ли я.

Без свидетелей. Без демонстративной улыбки кому-то за моей спиной. Без обычного вызова, от которого у меня напрягалась челюсть.

Я, естественно, ответил, что всё нормально.

Отличный ответ. Содержательный. Глубокий. Вполне подходящий для мужчины тридцати пяти лет, который уже несколько недель думает о женщине перед сном и всё равно не способен сказать ей ничего умнее, чем «нормально».

После этого у неё снова появился кто-то на вечер.

Синицина договорилась о встрече при мне. Легко, непринуждённо, с тем самым смехом, который у окружающих мужчин вызывал желание стать полезными, смешными и вообще срочно улучшить качество собственной жизни. Я сделал вид, что не слышу. Получилось почти убедительно, если не считать того, что я забыл забрать папку со стойки администратора, за которой, собственно, и пришёл.

Папку мне потом принёс Лёха. С выражением лица человека, который много понял и очень хотел продолжить жить.

Я поблагодарил его так, что он сразу передумал понимать дальше.

В четверг, когда я уже решил заняться наконец работой, а не мысленным анализом чужих интонаций, мне позвонили из маркетинга.

- Никита Романович, мы вас ждём на съёмку.

Я посмотрел на экран телефона, как будто там могло появиться объяснение.

- На какую съёмку?

На том конце возникла пауза. Такие паузы я знал хорошо. Обычно после них выяснялось, что ты сам всё согласовал, просто забыл, потому что в момент согласования считал вопрос второстепенным.

- Внутренний ролик про взаимодействие отделов, - осторожно напомнила девушка из маркетинга, - Вам отправляли сценарий. Вы согласовывали помещение и список ограничений.

Отправляли. Согласовывал.

Я действительно видел тот сценарий, поставил несколько пометок по поводу съёмки рабочих экранов, запретил попадание в кадр документов, камер, пропусков и половины всего, что маркетинг считал «атмосферой банка». На последней странице был список участников. Моя фамилия там тоже стояла, но я не придал этому значения.

Теперь значение придало мне.

- Сколько времени займёт?

- Минут двадцать.

Когда организатор говорит «двадцать минут», можно отменять обед и морально готовиться к тому, что в какой-то момент тебя попросят улыбнуться «естественно».

Я пришёл в учебную переговорную через семь минут. В комнате уже стояли две большие лампы, камера, стол с чистым ноутбуком и несколько людей, которые выглядели так, будто искренне верили в пользу корпоративных роликов. На ноутбуке была открыта демонстрационная презентация без клиентских данных. С этой стороны всё было нормально.

С другой стороны за столом сидела Синицина.

Она разговаривала с оператором. Молодым мужчиной лет тридцати, в тёмной футболке, с часами на запястье и уверенными движениями человека, который привык поправлять на людях воротники, микрофоны и расстояние до света. Ничего особенного в нём не было. Абсолютно ничего, кроме того факта, что в этот момент он держал у её плеча петличный микрофон.

- Лучше закрепить вот здесь, - говорил он, наклоняясь к ней чуть ближе, чем мне бы хотелось, - Если вам удобно.

- Мне пока всё нравится, - ответила Синицина.

Потом увидела меня и улыбнулась. Не ему. Мне. От этого стало не легче.

- Добрый день, Никита Романович. Вас тоже заманили обещанием двадцати минут?

- Меня никто не заманивал.

- То есть вы пришли добровольно?

- Получается так.

- Никита Романович, а вы точно начальник службы безопасности, - сверкнув ямочками, спросила Синицина, - Риски надо оценивать до входа в помещение.

Черт, зараза! Еще эти ямочки. Я вздохнул. Оператор выпрямился и протянул мне руку:

- Павел.

Я пожал. Нормально пожал, без идиотской мужской необходимости доказать силу через кистевой сустав. Мне всё-таки было тридцать пять, не пятнадцать. Хотя некоторые реакции организма в присутствии Синициной заставляли в этом сомневаться.

Девушка из маркетинга вручила мне распечатку.

- Здесь буквально несколько фраз. Вы с Алией Павловной обсуждаете рабочий вопрос, потом смотрите в камеру. Нужно показать взаимодействие юридического отдела и службы безопасности.

Я прочитал первую строчку. Потом вторую.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

- Это кто написал?

Синицина подняла голову.

- Тоже заметили?

В её голосе исчезла лёгкая дразнящая интонация, и появилась другая. Собранная, деловая, очень знакомая каждому, кто хоть раз пытался протащить мимо юротдела сомнительную формулировку.

Она постучала ручкой по своему экземпляру сценария.

- Вот здесь: «Мы гарантируем полную безопасность каждой операции». Так говорить нельзя. И дальше про «любые риски исключены» тоже. Если это кто-то увидит не в ролике, а в документе, мы потом сами себе выкопаем яму, зацементируем и поставим сверху табличку «Маркетинг старался».

Я посмотрел на текст ещё раз.

- Согласен.

Синицина чуть заметно моргнула, будто не ожидала, что я соглашусь так быстро. Потом снова склонилась над листом, зачеркнула одно предложение, сократила второе и предложила вариант, который сохранял смысл, но не звучал как публичное обещание бессмертия всем клиентам банка.

- Лучше так: «Юристы и служба безопасности подключаются к проверке на этапе подготовки сделки, чтобы заранее выявить возможные риски». Это правда и не выглядит как рекламный плакат для людей, которые никогда не читали договоры.

- Суховато, - сказала девушка из маркетинга.

- Зато переживёт проверку, - ответила Синицина.

Павел усмехнулся. Я - нет.

Я смотрел, как она работает.

Не улыбается, не играет, не проверяет, смотрю ли я. Просто быстро и точно вычищает чужой текст, превращая его из красивой опасности во что-то пригодное для жизни. В этот момент в ней не было ни нарочитой лёгкости, ни привычной суеты вокруг собственных эмоций. Передо мной сидела не маленькая шумная женщина, из-за которой я третий месяц забывал базовые принципы самообладания, а хороший юрист.

Цепкий. Умный. Вредный. Очень вредный.

Я взял у неё ручку, чтобы поправить ещё одну фразу, и она подала её сразу, даже не посмотрев на мои пальцы. Почему-то именно это задело сильнее, чем когда смотрела. Обычно она замечала слишком многое. Рукава, жесты, случайные улыбки, паузы. Сейчас была занята делом.

И мне вдруг захотелось, чтобы она заметила. Глупость. Опасная и совершенно неуместная.

Мы переписали почти весь фрагмент. Один раз поспорили. Она не согласилась с моей формулировкой, спокойно объяснила, где в ней есть лазейка для двусмысленного толкования, и оказалась права.

Я сказал это вслух.

- Вы правы. Оставляем ваш вариант.

Она снова посмотрела на меня. Уже дольше.

- Спасибо.

Ничего особенного. Обычное рабочее «спасибо». Но после него в комнате стало как-то теснее, хотя стол, камера, лампы и люди остались на тех же местах.

- Теперь снимаем? - спросил Павел.

- Теперь можно, - ответили мы одновременно.

Синицина отвела взгляд первой.

Стол был рассчитан на двоих людей нормальных размеров. То есть на Синицину и ещё кого-нибудь, но не на меня. Я сел, она немного подвинулась, и её колено случайно коснулось моего.

- Извините.

- Всё нормально.

Она положила руки перед собой, выпрямилась и стала удивительно серьёзной, словно готовилась не к корпоративному ролику, а к экзамену, от которого зависела судьба банковского сектора. До моего прихода она сидела боком, смеялась с оператором, двигалась свободно. Рядом со мной опять собралась, будто боялась занять лишнее место.

Мне это не понравилось. Не потому, что я хотел, чтобы она вела себя со мной так же, как со всеми. Как раз наоборот. Слишком сильно не хотел.

- Пиджак можно снять, - предложил Павел, глядя в монитор камеры, - И чуть ближе друг к другу. В кадре много воздуха.

- Воздух необходим для жизни, - заметила Синицина.

- В кадре он мешает.

Я снял пиджак и повесил на спинку стула. Потом подвинулся ближе. Теперь её плечо почти касалось моего предплечья, и если бы кто-нибудь в этот момент спросил, о чём именно должна быть моя реплика, я бы ответил не сразу.

На листе было всего три строчки. Я перечитал их четыре раза.

Перед первым дублем Павел снова подошёл к Синициной, чтобы поправить провод микрофона. Она едва заметно отодвинулась.

Для него, наверное, незаметно. Для меня - нет.

- Я сама, - сказала она, взявшись за клипсу.

Павел сразу отступил и просто показал, где провод попадает в кадр. Нормальный мужик. Вежливый. Профессиональный. Не давал ни одного повода придраться. Это раздражало отдельно.

Синицина поймала мой взгляд и тут же занялась проводом с таким усердием, будто от правильного положения микрофона зависела её годовая премия.

Я не понял, чего она хотела. Чтобы я помог? Чтобы не смотрел? Чтобы, наоборот, смотрел и что-то понял? Женщины вообще иногда считали очевидным то, что мужчине следовало сначала выдать в письменном виде, желательно с приложением и схемой маршрута.

- Готовы? - спросил Павел.

- Более чем, - ответила она слишком бодро.

Первый дубль закончился на моих словах «совместная проверка», потому что Павел поднял руку и попросил остановиться.

- Никита Романович, можно чуть мягче?

- Что именно?

- Выражение лица.

Синицина уткнулась в свой лист. Плечи у неё дрогнули.

- Что смешного? - спросил я.

- Ничего.

Она подняла лицо. Глаза блестели, губы были плотно сжаты, но смех всё равно прорывался наружу. Наглая женщина. Слишком живая для помещения, где все пытались изобразить корпоративное взаимодействие.

Во втором дубле я попробовал выглядеть мягче.

Павел посмотрел в монитор, потом на меня, потом снова в монитор.

- Давайте лучше как раньше.

Синицина не выдержала. Сначала рассмеялась тихо, почти беззвучно, потом закрыла рот ладонью и отвернулась к окну.

- Простите, - выговорила она сквозь смех, - Сейчас. Я сейчас соберусь.

Она действительно пыталась. Делала вдох, возвращалась к сценарию, смотрела на меня и снова начинала улыбаться. Девушка из маркетинга перестала сверяться с часами и, кажется, смирилась с тем, что двадцать минут уже умерли где-то в первой половине съёмки.

- Синицина, - сказал я.

- Да.

- Вы мешаете взаимодействию отделов.

Она согнулась над листом и снова рассмеялась.

Вот тут я понял неприятную вещь. Сказал я это не для порядка. Не чтобы прекратить. Не чтобы вернуть рабочий процесс в норму. Я сказал, чтобы она ещё раз засмеялась.

Это была плохая тенденция. Очень плохая.

На третьем дубле мы всё-таки справились. Она произнесла свою фразу спокойно, я ответил, камера сняла нужные несколько секунд, и Павел попросил не расходиться.

- Теперь сделаем короткий кадр без текста. Вы просто смотрите на экран, обсуждаете документ. Звук отсюда брать не будем, так что можете говорить что угодно.

Синицина повернула ноутбук к нам обоим. На экране был учебный договор с пустыми полями и нарочито безликими формулировками.

- Здесь не указан срок, - тихо сказала она.

- Это макет.

- У макета тоже могут возникнуть проблемы.

Я наклонился ближе, будто действительно изучал пункт. На самом деле увидел, как прядь волос у неё у виска легла не туда, куда ей, вероятно, полагалось. Потом почувствовал запах. Лёгкий, чистый, еле заметный. Шампунь, бумага, что-то сладкое, чего не должно было быть в переговорной.

- Вы всегда работаете, даже когда вас просят делать вид? - спросил я.

- Профессиональная деформация.

- Знакомо.

Она повернула голову. Между нами осталось слишком мало пространства для нормального рабочего разговора и слишком много для того, что мне действительно хотелось сделать. Улыбка исчезла с её лица не резко, а будто сама поняла, что здесь ей больше нечего прикрывать. Синицина посмотрела мне в глаза, потом на секунду ниже, к губам, и снова вернулась взглядом обратно.

Её пальцы на краю стола сжались. Я мог бы положить ладонь рядом. Не на её руку. Просто рядом. Так, чтобы она поняла, я вижу, что происходит, и не собираюсь делать вид, будто это только свет, камера и учебный договор.

Я не положил.

- Есть! - сказал Павел.

Синицина первой отодвинулась. Я выпрямился.

Ничего не произошло. Именно это и оказалось самой большой проблемой.

После съёмки выяснилось, что Павлу нужен ещё один общий кадр коридора, а девушка из маркетинга убежала согласовывать следующий кабинет. Нас попросили снять микрофоны и оставить их на столе.

Синицина справилась со своим быстро, а у меня тонкий провод умудрился зацепиться за пуговицу рубашки. Я потянул, но он только сильнее затянулся.

- Не дёргайте, - сказала она.

Я посмотрел на неё.

- А то вызовут службу безопасности за порчу оборудования, - добавила она, - Неловко получится.

Она протянула руку, но остановилась, не коснувшись.

- Можно?

Можно было много чего. Слишком много, если быть честным.

Я кивнул. Синицина подошла ближе и взялась за провод. Она сосредоточилась так, будто распутывала не петличный микрофон, а сложное дело с международной юрисдикцией. Нижнюю губу прикусила, брови едва заметно сдвинула, пальцами осторожно коснулась ткани у меня на груди.

Я стоял неподвижно.

Служба безопасности банка, гроза потерянных пропусков и забывчивых стажёров, стояла посреди переговорной и боялась пошевелиться, потому что маленькая женщина из юридического отдела распутывала провод у него на рубашке.

Героическая картина. Можно было включать в корпоративный ролик.

- Он обернулся вокруг пуговицы, - сказала она.

- Вижу.

- Нет, вы сверху не видите.

Она была права. Сверху я видел совсем другое. Её ресницы, тонкую складку между бровями, щёки, на которых проступал румянец, и пальцы, которые старались касаться только провода, но всё равно иногда задевали рубашку.

- Вы сегодня хорошо сработали, - сказал я.

Она подняла голову.

- Мы же просто снимались.

- Я про текст.

Удивление на её лице появилось не сразу. Сначала она словно проверила, не шучу ли я, потом поняла, что нет, и улыбнулась. Тихо. Не для Павла, не для маркетинга, не для случайного мужчины у входа. Для меня.

- Спасибо.

Провод освободился, но она не сразу убрала руку. Я тоже не отступил.

Несколько секунд мы стояли так близко, что любое слово стало бы лишним. Взрослые люди, сотрудники банка, которые по отдельности решали задачи сложнее пуговицы и микрофонного провода, вместе оказались беспомощно заняты тем, чтобы не сделать шаг навстречу.

- Никита Романович…

- Да?

Дверь открылась.

- Всё сняли? - спросил Павел.

Синицина отступила так быстро, будто её застали за нарушением внутреннего регламента.

- Да. Даже без ущерба для оборудования.

Она отдала микрофон, подхватила папку и снова стала быстрой, разговорчивой, лёгкой. Уже не той, которая минуту назад стояла рядом со мной и не знала, куда деть руку.

Павел улыбнулся ей.

- Спасибо за помощь с текстом. Без ваших правок мы бы до вечера спорили.

- Обращайтесь. Я и до вечера умею.

- Это приглашение?

Лёгкая фраза. Обычный мужской интерес. Ничего такого, из-за чего начальник службы безопасности должен был бы сжимать в руках распечатанный сценарий.

Я всё равно смял угол листа.

Синицина сделала короткую паузу. Такую короткую, что любой другой её не заметил бы. Я заметил.

- Можно и так считать.

- Я заканчиваю часов в шесть, - сказал Павел, - Кофе?

Я не смотрел на неё. Собирал листы, складывал их в папку, выравнивал края так аккуратно, будто от этого зависело хотя бы что-нибудь.

- Давайте, - ответила она.

Вот и всё.

Пять минут назад она стояла так близко, что я чувствовал тепло её пальцев через ткань рубашки. Сейчас договаривалась на кофе с другим мужчиной. Можно было наконец перестать придумывать лишнее. Давно пора.

- Вы что-то хотели сказать? - спросила она вдруг.

Я поднял глаза. Хотел. Многое хотел.

Не ходи. Пойдём со мной. Скажи, что ты со всеми так не смотришь. Скажи, что я не один тут схожу с ума.

- Нет, - сказал я, - Мы закончили.

Улыбка у неё стала меньше.

- Да. Конечно.

Она вышла первой. Павел проводил её взглядом, а я очень постарался не заметить, каким именно.

В кабинете я открыл почту, ответил на несколько писем, проверил заявку на временный доступ, позвонил сотруднику по поводу пропуска и почти убедил себя, что день идёт нормально. Обычный рабочий день. Ничего не случилось. Особенно отчётливо это ощущалось в том месте на рубашке, которого касались её пальцы.

Через час пришла ссылка на отснятый материал. Маркетинг просил проверить фон, не попали ли в кадр документы, экраны, служебные зоны или что-нибудь ещё, что потом пришлось бы вырезать, замазывать и объяснять.

Я открыл файл. Сначала всё было обычно. Стол, ноутбук, демонстрационный договор, мои руки, её руки, свет от ламп. Фон чистый. Никаких нарушений.

Потом начался неудачный дубль. На экране я сидел рядом с Синициной и пытался выглядеть мягче. Получалось, судя по всему, так, будто я собираюсь допрашивать учебный договор с применением физической силы. Она сидела рядом и изо всех сил сдерживала смех.

Смотрелось хуже, чем я ожидал. Нет. Не хуже. Опаснее. Мы выглядели людьми, которым хорошо рядом.

Я перемотал дальше. Павел зачем-то оставил в черновике кусок, где мы обсуждали макет. Звук, вопреки обещанию, был слышен. Синицина придиралась к сроку, я отвечал, потом она поворачивалась ко мне.

Я остановил запись. На неподвижном кадре всё стало слишком очевидно. Не про неё. Про меня. Я смотрел не на документ. Не на экран. Не в камеру. Я смотрел на Синицину так, как начальнику службы безопасности не требовалось смотреть на сотрудницу юридического отдела во внутреннем корпоративном ролике.

Я закрыл окно.

Потом открыл снова.

Написал маркетингу:

«Фон согласован. В итоговый монтаж включать только утверждённые реплики. Рабочие разговоры и неудачные дубли не использовать»

.

Отправил и несколько секунд смотрел на письмо. Хорошая формулировка. Чёткая. Профессиональная. Поздняя.

В половине шестого я встретил её в коридоре. Она уже была с сумочкой, но пропуск ещё висел на шее, а под локтем лежала папка с документами. Увидев меня, остановилась.

- Материал прислали? - спросила она.

- Да.

- Сильно ужасно?

- Нет.

Она кивнула и поправила папку. Я должен был пройти мимо. Просто пожелать хорошего вечера и заняться своими делами.

- Ваши правки оставили, - сказал я вместо этого.

- Хорошо.

- Правильно сделали, что настояли.

Синицина посмотрела прямо, и на её лице появилась та самая тихая улыбка, которая не нуждалась в зрителях.

- Я думала, вы сейчас скажете, что я много разговариваю.

- Вы говорили по делу.

- Иногда случается.

Я усмехнулся. Не специально. Просто не удержался. Она заметила сразу.

За её спиной хлопнула дверь, из лифта вышли сотрудники, в коридоре стало теснее. Синицина шагнула к стене, пропуская людей, и я оказался рядом с ней, ближе, чем требовалось для обычного разговора. Она не отодвинулась.

- Я вас задерживаю, - сказал я.

Она чуть нахмурилась.

- Нет.

Одно слово. Но мне его хватило, чтобы на секунду забыть про Павла, про разницу в возрасте, про служебные границы и про все разумные выводы, которыми я уже третий месяц подпирал собственную трусость.

- Алия Павловна…

У неё зазвонил телефон. Она посмотрела на экран. Потом на меня. Взгляд изменился, стал растерянным, почти виноватым.

- Простите. Меня ждут.

Всё вернулось на свои места.

- Конечно.

Она ещё секунду не уходила, словно ждала, что я что-то скажу. Может быть, действительно ждала. Может быть, мне опять только показалось. Я отступил, освобождая проход.

- Хорошего вечера.

Произнёс ровно. Спокойно. Почти безупречно. На этот раз я знал, сколько стоит такая ровность. Синицина ушла.

Я вернулся в кабинет и занялся работой. Настоящей. Той, за которую мне платили и с которой я умел справляться. Не открывал камеры, не спрашивал у охраны, во сколько вышел оператор, не проверял, вернулась ли она после кофе и одна ли.

Её вечер. Её право. Моя проблема.

Телефон лежал справа от клавиатуры. Рабочий номер Синициной был в справочнике, и написать ей можно было за несколько секунд. Спросить, дошла ли домой. Пригласить на кофе завтра. Или просто отправить что-то нейтральное, деловое, с достаточным количеством предлогов, чтобы не выглядеть человеком, который сидит в кабинете и ревнует женщину к оператору корпоративного ролика.

Я открыл её карточку контакта. Алия Павловна Синицина. Юридический отдел.

Смотрел на фамилию и впервые за день честно назвал причину, по которой ничего не делаю. Не работа. Не возраст. Не её свидания. Не моя должность.

Отказ. От других женщин я бы его пережил. От этой почему-то не хотелось проверять.

Я закрыл справочник, взял ближайший документ и прочитал заголовок. Потом ещё раз, потому что смысл не дошёл.

Синицина, кажется, считала меня человеком, который всегда знает, что делать.

Хорошо, что хотя бы один из нас в это верил.

Глава 5

Алька

План по привлечению Беркутова набирал обороты.

Нет, я не кидалась целовать охрану у турникетов. Я же не бешеная. Я осуществляла его мягко. Легально. Почти невинно.

Улыбка Лёхе на входе на секунду дольше обычного. Шутка для Миши у лифтов. «Спасибо большое, вы меня спасли» таким голосом, будто он вытащил меня не из путаницы с кабинетами, а из горящего здания. Потом принесла на пост пирожки «для всех, вы тут суровые и голодные».

Ничего преступного. Просто фон. Просто жизнь красивой, лёгкой, общительной Синициной, у которой точно есть варианты. А внутри меня сидела та самая маленькая идиотка с биноклем и каждые пять минут докладывала:

«Он видел?»

«А сейчас видел?»

«А если не видел, может, ещё раз пройти мимо кабинета службы безопасности за степлером?»

Я сидела за столом и смотрела в сторону коридора. Там, за несколькими поворотами, был кабинет Беркутова. Товарища Беркутова. Господина Беркутова. Никиты Романовича, который сказал «вы вредная» так, будто это не недостаток, а диагноз, который он лично готов изучить.

Открыла договор аренды. Прочитала пункт 4.2. Закрыла глаза. Открыла. Пункт 4.2 никуда не делся. К сожалению. Я взяла ручку и попыталась сделать пометку на полях. Вместо «уточнить ответственность арендатора» написала: «Не смотреть на руки Б.» Я быстро зачеркнула. Потом ещё раз. Потом нарисовала поверх квадрат. Получился чёрный прямоугольник, подозрительно похожий на надгробную плиту моей адекватности.

- Синицина, - позвал Сергей Викторович.

Я вздрогнула.

- Да?

- Отнесите это в службу безопасности. Нужно согласовать сегодня.

Я посмотрела на папку в его руке. Потом на него. Потом снова на папку. Вселенная, видимо, была очень смешная девочка и любила смотреть, как я страдаю.

- В службу безопасности? - уточнила я.

- Я что, не по-русски сказал?

- По-русски. Просто… туда?

Сергей Викторович медленно снял очки. Это был плохой знак.

- Синицина, у вас кризис из-за направления движения?

- Нет, Сергей Викторович. Просто уточняю маршрут согласования.

- Маршрут простой: встали, дошли, отдали.

Я взяла папку. Папка оказалась тяжёлая. Не физически, морально. Как судебная практика по вопросу, в котором у тебя нет позиции, зато есть паника.

Я вышла из отдела. Коридор был длинный, светлый и совершенно ни в чём не виноватый, но сейчас он казался дорогой к месту моей личной казни. Только казнь была с красивыми руками.

Я шла медленно. Очень медленно. Потому что, с одной стороны, надо было отдать документы. С другой - хотелось хоть немного подготовиться.

Как вообще разговаривать с мужчиной, от которого у тебя внутри сжимается?

Нормально. Спокойно. Деловито. «Никита Романович, документы на согласование». Всё. Никаких шуток. Никаких «товарищ Беркутов». Никаких взглядов на предплечья. Никаких мыслей про его голос. Никаких воспоминаний, как его пальцы держали мои.

Я остановилась у поворота. Вдохнула. Выдохнула. Свернула и почти сразу увидела Лёху у поста.

Алексей Лебедев был одним из охранников. Хороший парень. Рыжеватый, высокий, с лицом вечного отличника, которого жизнь зачем-то поставила у турникетов. Он всегда улыбался мне так, будто я приносила не документы, а праздник.

- Алия Павловна, - обрадовался он, - Добрый день.

Я машинально улыбнулась.

- Алексей, вы опять на страже финансовой стабильности?

- Как всегда.

- Уверена, с вами у финансовой стабильности нет шансов сбежать.

Он засмеялся. Ну вот. Легко. С Лёхой всё было легко. Он не смотрел так, будто сейчас прочитает мои мысли, выделит красным ошибки и отправит на доработку. Он не заставлял сердце выдавать внеплановую отчётность. Рядом с ним я могла быть обычной Алькой - вредной, смешной и без внутреннего пожара.

- Вам куда? - спросил он.

- К вашему главному орлу.

Лёха замялся.

- К Никите Романовичу?

- А у вас есть ещё орлы? Я думала, остальные соколы поменьше.

Он снова рассмеялся и тут я почувствовала взгляд. Не увидела, а именно почувствовала. Как будто воздух за спиной стал плотнее.

Лёха перестал улыбаться первым.Я медленно повернула голову. В дверях своего кабинета стоял Беркутов. Рубашка тёмно-серая. Рукава закатаны. Лицо спокойное. Слишком спокойное. Глаза - на мне. Потом на Лёхе. Потом снова на мне.

Ой! Соня сказала: «Не провоцируй». Соня была умная, но Соня была далеко. А Беркутов был вот он. Большой. Мрачный и, кажется, недовольный тем, что я улыбаюсь его охраннику.

Во мне проснулась маленькая идиотка. Та самая, которая в стрессовой ситуации не убегала, а доставала флаг и шла в атаку.

- Никита Романович, - сказала я бодро, - Я к вам.

Уголок его губ не дрогнул.

- Вижу.

Лёха тут же сделал вид, что невероятно занят журналом посетителей.

Я прошла к Беркутову. Очень старалась идти нормально. Не вилять. Не спотыкаться. Не смотреть на его руки. Особенно третье. Не вышло Руки были на месте. Предательски красивые.

- Документы, - сказала я и протянула папку, - Сергей Викторович просил согласовать сегодня.

Беркутов взял папку. Наши пальцы не соприкоснулись. Обидно. То есть хорошо. То есть профессионально. Он открыл документы прямо на ходу, пролистал первые страницы.

- Заходите.

Я моргнула.

- Куда?

Он поднял глаза.

- В кабинет, Синицина.

- А, да. Конечно.

Я прошла внутрь. На этот раз дверь он оставил открытой. Почему-то это одновременно успокоило и задело. Как будто он специально обозначил: всё официально, маленькая юристка, не фантазируй. Я не фантазировала. Почти.

Кабинет у него был такой же, как он сам: строгий, тёмный, чистый, без лишнего. Стол, два кресла, сейф, шкафы с папками, монитор с камерами. На стене - часы. На подоконнике - растение, которое выглядело так, будто выжило исключительно из уважения к дисциплине.

Беркутов сел за стол. Я осталась стоять.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

- Садитесь.

- Я быстро.

- Садитесь, Алия Павловна.

Вот опять. Имя-отчество. От него оно звучало не как в документах, а как что-то личное, хотя вообще не имело права. Я села на край кресла. Очень прилично. Колени вместе, папка на них, спина ровная. Прямо девочка на собеседовании.

Не девочка. Я тут же внутренне нахмурилась. Не девочка!

- В договоре подрядчика изменили пункт о доступе к серверной, - сказала я деловым тоном, - Юридический отдел считает, что текущая редакция слишком широкая. Там нет ограничения по времени и перечню сотрудников подрядчика.

Беркутов пролистал страницы.

- Вижу.

- Мы предлагаем допуск только по заявке и только в сопровождении ответственного сотрудника банка.

- Разумно.

Я замолчала, потому что «разумно» от Беркутова звучало почти как комплимент.

- Что ещё? - спросил он.

- Ещё пункт о конфиденциальности. Там штраф смешной. Сергей Викторович сказал, цитирую: «За такие деньги они нам сами серверную вынесут и ещё магнитик на холодильник подарят».

Беркутов поднял глаза. Я поняла, что слишком оживилась.

- Это была цитата, - уточнила я.

- Понял.

- Я бы сама так не сказала.

Он молчал. Я выдержала две секунды.

- Ладно, сказала бы.

У него дрогнул уголок губ. Ох! Вот так нельзя! Так он не имел права делать! Я ведь только-только начала собирать себя в деловую кучку, а он одним микродвижением губ снова превращал меня в желе.

- Синицина.

- Да?

- Вы флиртуете с Лебедевым?

Я застыла. Вот так. Без предупреждения. Без вступления .Без «а теперь перейдём к вопросу, который вообще не имеет отношения к договору, но у меня, видимо, тоже проблемы».

Я открыла рот. Закрыла. Очень юридическая реакция.

- Что? - наконец спросила я.

- Вопрос простой.

- Нет, вопрос странный.

- Ответ?

Я посмотрела на него. Он сидел спокойно, откинувшись на спинку кресла. Папка с договором лежала перед ним. Большие руки сцеплены на столе. Лицо ровное.

Только глаза нет. Глаза были не служебные. Совсем. И моя маленькая внутренняя идиотка довольно подняла голову.

Ревнует? Не может быть. Или может?

- Никита Романович, - осторожно сказала я, - а вы интересуетесь в рамках проверки морального состояния службы безопасности?

- В рамках дисциплины.

Конечно. Дисциплина. Любимое мужское слово, когда хочется ревновать, но стыдно.

- Тогда докладываю: с Лебедевым у нас стабильный морально-психологический климат.

Он прищурился.

- Синицина.

- Что?

- Я спросил, флиртуете ли вы с моим сотрудником.

С моим. Сотрудником. Я почувствовала, как у меня внутри что-то глупо запело, потому что «мой сотрудник» он произнёс так, будто на самом деле хотел сказать не про Лёху.

Я вздёрнула подбородок.

- А если да?

Тишина. Не надо было. Соня бы сейчас ударила меня подушкой и правильно сделала бы.

Беркутов медленно встал. Очень медленно. Кабинет сразу стал меньше. Я осталась сидеть, хотя организм предложил три варианта: бежать, умереть или нервно шутить. Выбрала третье, конечно.

- Это тоже запрещено санитарными нормами?

Он обошёл стол. Я поняла, что сейчас у меня исчезнут все остатки смелости, но не от страха. Точнее, не только от страха.

Он остановился в двух шагах от меня. Не подходил ближе и это почему-то было хуже. Потому что расстояние между нами стало натянутым, как струна.

- На рабочем месте, - сказал он низко, - запрещено отвлекать сотрудников службы безопасности от обязанностей.

- Я его не отвлекала.

- Вы улыбались.

Я моргнула.

- Улыбка теперь нарушение?

- В вашем исполнении - возможно.

Господи! Он что, флиртует? Нет. Нет, Беркутов не флиртовал. Беркутов, наверное, даже если признавался в любви, звучал как протокол задержания. Но щеки у меня всё равно загорелись.

- Я всем улыбаюсь, - сказала я.

- Заметил.

Вот оно. Колючее. Холодное. Неприятное. Я сразу почувствовала, как радость внутри чуть скукожилась.

Он заметил. Не то, что я смотрю на него. Не то, что я краснею рядом с ним. Не то, что у меня голос ломается, когда он называет меня по имени-отчеству. Он заметил, что я улыбаюсь всем и, кажется, сделал вывод.

Какой? Непонятно, но по его лицу было видно, что не очень хороший. Я сжала пальцы на папке.

- Это плохо?

- Это неосторожно.

- Улыбаться людям?

- Давать мужчинам повод думать, что им что-то разрешено.

Слова ударили неожиданно. Не сильно, но точно. Я даже не сразу нашлась, что ответить, потому что во мне поднялось что-то горячее и стыдное.

Я не давала никому поводов. Вернее… давала? Я же действительно улыбалась Лёхе. И Мише. И Романенко. Шутила. Иногда специально. Иногда нет, но это же были просто улыбки. Просто слова. Просто способ не быть испуганной дурой, которая рядом с одним конкретным мужчиной забывает, как дышать.

Я сказала тише:

- Вы плохо обо мне думаете?

Он молчал. Слишком долго. Вот это молчание оказалось хуже любого ответа. Я встала.

- Понятно.

- Синицина.

- Нет, всё нормально. Вы правы. Рабочее место, дисциплина, моральный облик, санитарные нормы. Я поняла.

Я говорила быстро. Чем больнее, тем быстрее. Это у меня с детства. Если внутри что-то трещало, я начинала сыпать словами, чтобы никто не услышал звук.

- Алия.

Я замерла. Не потому, что он сказал тихо, а потому, что впервые без отчества. Просто Алия. От его голоса по коже прошёл короткий, опасный холодок. Я подняла глаза. Он смотрел на меня уже иначе. Не жёстко. Сложно. Будто сам был недоволен тем, что сказал. И тем, что не смог не сказать.

- Я не это имел в виду.

- А что?

Он провёл ладонью по лицу. Жест усталый, почти человеческий. Странно было видеть его таким. Не каменным. Не начальником службы безопасности. А мужчиной, который тоже не знает, куда деть свои руки, слова и раздражение.

- Вы слишком доверяете людям, - сказал он наконец, - Не все воспринимают вашу… манеру общения так, как вы думаете.

Мою манеру общения. Ну, конечно! Я улыбнулась. Плохо улыбнулась. Криво.

- То есть я сама виновата, если кто-то что-то не так поймёт?

Его лицо потемнело.

- Я этого не говорил.

- Но подумали?

- Не передёргивайте.

- А вы не формулируйте так, будто я хожу по банку и раздаю разрешения.

Он шагнул ближе. Я не отступила. Хотя сердце ударило так сильно, что стало больно.

- Я хочу, чтобы вы были осторожнее, - сказал он.

- Почему?

Вопрос вырвался сам. Он замолчал. Вот теперь молчание стало другим. Плотным. Тяжёлым. Я смотрела на него снизу вверх и вдруг поняла, что он мог сказать много правильных вещей. Потому что это работа. Потому что безопасность. Потому что он отвечает за порядок. Потому что мужчины бывают идиотами. Потому что я маленькая, а мир большой и не всегда добрый.

Но я хотела услышать не это. Хотела, чтобы он сказал: «Потому что мне не всё равно». Это было глупо. Наивно. Опасно и совершенно невозможно.

Беркутов отвёл взгляд первым.

- Потому что это моя работа.

Вот. Конечно! Моя маленькая идиотка внутри села на пол и обняла колени.

Я кивнула.

- Тогда спасибо за служебную заботу.

Он резко посмотрел на меня.

- Аль…

- Мне нужно вернуться в отдел.

Я взяла папку. Руки чуть дрожали, поэтому я схватила её слишком резко. Ремешок зацепился за подлокотник кресла. Я дёрнула. Не получилось.

Прекрасно. Очень достойный уход.Сейчас ещё упаду лицом в его ковёр, и можно будет закрывать карьеру.

- Подождите.

- Я сама.

- Не дёргайте.

- Никита Романович, я справлюсь с этими чертовыми завязками. Я взрослая самостоятельная женщина, несмотря на опасную манеру общения.

Он замер.Я тоже. Слова прозвучали слишком остро. Беркутов медленно отпустил подлокотник, к которому уже протянул руку.

- Хорошо.

Папка наконец отцепилась. Я выпрямилась.

- Документы посмотрите до конца дня?

- Посмотрю.

- Спасибо.

Я вышла из кабинета. Дверь была открыта, и это спасло меня от необходимости дергать ручку вниз-вверх с трясущимися пальцами.

Лёха у поста поднял глаза.

- Алия Павловна, всё хорошо?

Боже. Хороший Лёха. Добрый Лёха. Совершенно не виноватый Лёха, из-за которого я только что получила от Беркутова почти лекцию на тему «не улыбайтесь мужчинам, а то они подумают». Я улыбнулась ему автоматически.

Потом вспомнила слова Беркутова и убрала улыбку.

- Всё хорошо, Алексей. Работайте.

Он удивился.

- Конечно.

Я пошла дальше. Спина горела. Я знала, что Беркутов смотрит. Не обернулась. Гордая. До туалета я дошла нормально. Даже дверь закрыла без происшествий, а потом встала перед зеркалом и увидела своё лицо.

Щёки красные. Глаза блестят. Губы плотно сжаты. Ну, здравствуй, Алия Павловна, взрослая самостоятельная женщина! Сейчас разревёшься из-за того, что мрачный мужик сказал тебе быть осторожнее. Очень взросло. Очень самостоятельно. Я включила воду, намочила пальцы и приложила к щекам.

Не помогло. Внутри всё равно было горячо и больно. Самое обидное - он был не совсем неправ. Я действительно флиртовала. Иногда специально. Сегодня - точно специально.

Я увидела его взгляд и тут же стала улыбаться Лёхе ярче. Почему? Чтобы Беркутов заметил. Чтобы ему стало неприятно. Чтобы он сделал хоть что-нибудь не по регламенту.

Он сделал и мне почему-то стало не радостно, а стыдно. Потому что его «вы улыбались» прозвучало так, будто я была не смешной и доброй, а дешёвой. Может, он так и подумал?

Я посмотрела на себя в зеркало. Маленькая. Короткая стрижка, глаза огромные, платье голубое, плечи напряжены. Никакая я не роковая женщина.

Хотя платья у меня были именно как у роковой женщины. Ну, если роковая женщина покупала ткань на распродаже в маленьком провинциальном магазине «Лоскуток», потом отправляла маме мерки по видеосвязи и три раза спорила, что вырез «не слишком смелый, мам, я уже взрослая».

Платья мне шила мама. Это у нас была отдельная семейная религия.

Мама жила в нашем маленьком городе, где все знали всех, маршрутки ходили по расписанию только в теории, а в единственном приличном кафе до сих пор подавали салат «Нежность» в креманках. У неё была своя крошечная мастерская на первом этаже старого дома, вывеска «Ателье Лилия», два манекена в витрине и занавески в цветочек, которые она меняла каждый сезон, потому что «людям тоже нужна радость, Аленька».

Мама умела шить всё. Пальто. Школьные формы. Выпускные платья. Костюмы для утренников. Юбки женщинам, которые приходили «только чуть-чуть ушить», а потом два часа рассказывали про мужа, давление и неблагодарную невестку. Мама слушала всех, кивала, закалывала булавки губами и говорила: «Повернитесь, Светочка, вот так. Сейчас сделаем красиво».

Она вообще верила, что красиво можно сделать почти всё. Даже если ткань дешёвая. Даже если фигура «не как в журнале». Даже если жизнь в какой-то момент села на тебя сверху и сказала: «Ну что, попляшем?»

Когда я уехала учиться, мама сначала пыталась покупать мне одежду в магазинах. Но мы быстро поняли, что магазины и я созданы друг для друга примерно как я и техника безопасности в архиве. Всё либо висело мешком, либо давило в груди, либо делало меня похожей на двенадцатилетнюю отличницу, которую пустили на взрослое совещание случайно.

- Ты у меня маленькая, - говорила мама по телефону, - Тебе нельзя абы что. Тебе надо, чтобы талия была на месте, плечи мягкие, длина правильная. А то они там нашьют на жирафов, а потом нормальные девочки страдают.

Нормальная девочка - это была я. Метр шестьдесят два правового негодования.

Так появились мои платья. Сначала одно тёмно-синее, для экзамена. Мама сшила его за ночь перед моим первым серьёзным зачётом и передала через знакомого водителя автобуса. Платье приехало в пакете из-под сахара, завёрнутое в кальку, с маленькой запиской внутри: «Аленька, спину держи ровно. Ты умная. Платье просто напоминает».

Я тогда получила отлично и почему-то поверила не в платье даже, а в то, что мама как будто рядом. Стоит за спиной, поправляет плечи и шепчет: «Ну давай, моя девочка, ты справишься».

Потом было голубое. То самое, в котором я сейчас стояла в туалете банка и пыталась не разреветься из-за мужчины, который считал мои улыбки угрозой внутреннему распорядку.

Голубое мама шила уже для работы.

- Юридический отдел - это серьёзно, - сказала она по видеосвязи, щурясь в экран,- Но ты не обязана одеваться как налоговый инспектор перед пенсией. Ты молодая. Нежная. У тебя глазки красивые. Надо, чтобы люди смотрели и думали: вот идёт умная девочка, но лучше её не обижать.

- Мам, если люди будут думать «девочка», я проиграла.

- Не проиграла, - отрезала она, - Девочка это не слабость. Это когда в тебе ещё живое не умерло. Главное, чтобы договоры ты им потом так завернула, чтоб они фамилию забыли.

Вот за это я маму и любила. Она могла одновременно подшить подол, назвать меня девочкой, научить морально уничтожать контрагента и спросить, ем ли я суп.

Раз в месяц она отправляла мне посылку. Иногда одно платье. Иногда два, если в ателье оставались красивые куски ткани. Внутри всегда лежали нитки в цвет «на всякий случай», маленький пакетик с сушёной мятой, чтобы пахло домом, и записка.

«Это на весну. Носи с бежевыми туфлями».

«Это строгое. Для вредных начальников».

«Это лёгкое. Для хорошего настроения».

«Это не короткое, не спорь».

Я, конечно, спорила. Фотографировалась перед зеркалом, отправляла ей:

«Мам, оно слишком милое».

Она отвечала:

«Ты и есть слишком милая. Привыкай».

А я не привыкала. Наверное, поэтому и носила платья почти каждый день. Не потому что хотела всем нравиться. Не потому что изображала роковую женщину. Не потому что специально собирала мужские взгляды, хотя теперь, кажется, со стороны это выглядело именно так.

Я носила их, потому что в каждом было мамино: «Ты красивая, Аленька. Не сутулься. Не прячься. Мир и так найдёт, как тебя напугать, не помогай ему».

Платья были моей бронёй. Мягкой. Цветной. С карманами, если мама была в хорошем настроении и не забывала, что женщине тоже надо куда-то класть ключи, помаду и чувство собственного достоинства.

И вот сейчас я стояла в этой броне перед зеркалом, с красными щеками и мокрыми глазами, и думала. Если Беркутов смотрит на мои платья и видит только «манеру общения», то он вообще ничего обо мне не понял.

Ничего. Потому что это голубое платье было не приглашением. Не обещанием. Не поводом. Это была мамина любовь, простроченная мелкими ровными стежками.

А я, дура, использовала её как часть идиотского плана по вызыванию ревности у мрачного Начбеза. От этой мысли стало так стыдно, что я даже перестала злиться на Беркутова. Ненадолго, конечно. Я всё-таки была живым человеком, а не святой мученицей юридического отдела.

Никакая я не роковая женщина. Роковые женщины, наверное, вообще не прячутся в туалете банка, чтобы не расплакаться после разговора о дисциплине. Роковые женщины не пугаются слова «девочка». Роковые женщины знают, что делать, когда мужчина подходит ближе.

А я? Я даже целовалась-то нормально всего пару раз.

Один раз на первом курсе с Русланом из параллельной группы, который ел луковые чипсы перед свиданием. Второй - с Артёмом, который после поцелуя спросил, «нормально ли он зашёл». До сих пор не знаю, куда он собирался заходить. После этого я как-то решила, что без мужиков можно жить. И жила. Нормально, между прочим.

Учёба, работа, Соня, сериалы, редкие свидания, с которых я сбегала под предлогом «срочно помочь подруге», хотя Соня иногда даже не знала, что ей нужна помощь.

А потом появился Беркутов и оказалось, что тело у меня всё-таки есть и оно, зараза, очень интересуется. При этом опыта - ноль. Ноль! Большой круглый ноль, как оценка моей способности соблазнять взрослых опасных мужчин.

Я достала телефон. Написала Соне:

«

Я всё испортила

».

Она ответила почти сразу:

«

Что ты сделала?

»

Я поморщилась.

«

Почти ничего

».

«

Аль

».

«

Ну улыбалась Лёхе, когда Беркутов смотрел

».

«

Зачем?

»

Я закрыла глаза.

«

Потому что я идиотка

».

«

Он отреагировал?

»

Я долго смотрела на это сообщение. Потом написала:

«

Да

».

«

Как?

»

Я набрала:

«

Сказал, что я даю мужчинам повод думать, что им что-то разрешено

».

Отправила и сразу пожалела. Потому что Соня могла сейчас разозлиться. Соня редко злилась по-настоящему, но когда дело касалось меня, могла включить режим маленькой ядерной боеголовки с косичкой. Ответ пришёл через минуту.

«

Он дурак?

»

Я невольно улыбнулась сквозь обиду.

«

Он Беркутов

».

«

Это не диагноз. Хотя похоже

».

Я прислонилась плечом к стене.

«

Сонь, может, я правда выгляжу… ну… не так?

»

«

Как не так?

»

Пальцы зависли над экраном. Как написать это? Легкомысленной? Доступной? Пошлой? От одних слов становилось тошно. Я написала проще:

«

Шлюхастой. Как будто я со всеми играю

».

Соня ответила не сразу. Потом:

«

Ты играешь, Аленький. Но не потому, что тебе всё равно. А потому что ты боишься сказать прямо

».

Вот за это я иногда ненавидела её почти так же сильно, как любила. Потому что правда у Сони всегда была мягкая, но попадала под рёбра. Я села на подоконник в туалете. Да, в туалете у нас был подоконник. Банк был странный, но местами удобный.

«

Я не могу сказать прямо

».

«

Почему?

»

Я посмотрела на свои колени. На тонкую ткань платья. На руки, которые всё ещё помнили, как его ладонь держала мои пальцы.

«

Потому что он посмотрит на меня и поймёт, что я вообще ничего не умею

».

Соня:

«

В смысле?

»

Я закусила губу. Ну конечно она поняла, но хотела, чтобы я сама сказала. Я набрала:

«

В прямом. Я даже не знаю, как с такими мужчинами разговаривать, не то что… всё остальное

».

Пауза. Потом Соня:

«

Алька, ты не обязана уметь. И ты не обязана никому доказывать, что ты взрослая через секс

».

Я резко выдохнула. Слово «секс» на экране выглядело как пожарная сигнализация. Я быстро оглянулась, хотя была одна. Глупо. Очень. Но всё равно щеки снова вспыхнули.

«

Я знаю

».

«

Не знаешь

».

Я нахмурилась.

«

Знаю

».

«

Если бы знала, не пыталась бы изображать перед Беркутовым женщину-вамп через Лёху

».

Я закрыла лицо рукой. Женщина-вамп через Лёху. Ужас, но точно.

«

Я не женщина-вамп. Я максимум женщина-хомяк

».

«

Вот именно. Поэтому не надо пытаться кусать тигра за хвост

».

Я фыркнула.

«

Беркутов не тигр

».

«

А кто?

»

Я задумалась. Перед глазами сразу возник он: тёмный, большой, с этими руками, плечами, тяжёлым взглядом и голосом, от которого хотелось сесть ровно.

«

Громила

».

Соня:

«

Вот такого тем более не надо дразнить

».

Поздно, Соня. Громила Б. уже подозревает, что я раздаю поводы мужчинам. Я почувствовала, как обида снова поднялась к горлу.

«

Он думает обо мне плохо

».

«

Ты не знаешь

».

«

Знаю. Он так смотрит

».

«

А ты ему объяснила?

»

«

Что? Здравствуйте, Никита Романович, я не шлюхастая, я просто девственница и влюбилась в ваши руки?

»

Отправила и тут же зажмурилась. Господи! Господи, только бы не в общий чат. Я открыла один глаз. Нет, Соне. Слава всем богам корпоративной переписки. Ответа не было секунд десять. Потом пришло:

«

Во-первых, слово “шлюхастая” больше к себе не применяй даже в шутку

».

Через секунду:

«

Во-вторых, про руки я понимаю

».

Я прыснула. Сразу стало легче. Соня умела. Она могла сначала обнять сообщением, потом дать подзатыльник, потом ещё и посмеяться так, чтобы не было стыдно жить дальше.

«

Ты их видела?

»

«

Я не слепая

».

«

И молчала?

»

«

Аль, я работаю в банке, а не в монастыре. У нас многие видят руки Беркутова. Просто не все из-за этого теряют связь с реальностью

».

Я написала:

«

Предательница

».

«

Аленький. Не играй с ним. Он не мальчик. Он может сделать больно, даже если не захочет

».

Я перечитала эту фразу несколько раз. Он может сделать больно. Уже сделал. Совсем немного, но я почувствовала. Всё равно мысль о том, чтобы отступить, почему-то казалась хуже. Потому что тогда получится, что я просто буду ходить по банку, делать вид, что ничего нет, и ждать, пока он забудет, как держал меня за руку.

А он забудет. Такие, как Беркутов, умеют забывать лишнее, а я нет. Я написала:

«

А если он вообще ничего не чувствует?

»

«

Тогда тем более не надо себя ломать

».

«

А если чувствует?

»

«

Тогда пусть сам скажет нормально, а не через допросы о Лёхе

».

Я улыбнулась. Допросы о Лёхе. Да, звучало именно так.

- Синицина? - раздалось за дверью.

Я чуть не уронила телефон. Голос был не Беркутова. Слава богу!

- Да? - крикнула я.

- Вы там живы? - спросила Лена из договорного сектора.

- Да! У меня… философский кризис.

- Сергей Викторович сказал, если кризис затянется, он сам вас оформит как приложение к договору.

- Иду!

Я быстро написала Соне:

«

Меня вызывают обратно в правовое рабство. В субботу всё расскажу

».

Соня:

«

Ничего не делай

».

Я посмотрела на сообщение. Вздохнула.

«

Постараюсь

».

«

Это значит “сделаю наоборот”?

»

Я не ответила, потому что врать Соне было бессмысленно. Я убрала телефон, поправила платье, посмотрела в зеркало и показала своему отражению палец.

- Соберись, Синицина.

Отражение выглядело сомнительно, но вроде готово было жить. Я вернулась в отдел. Работа навалилась сразу. Договоры, правки, звонки, согласование, таблица замечаний, письмо от подрядчика с фразой «просим войти в наше положение», на которую Сергей Викторович буркнул: «Мы им не гинекологи».

Обычный день. Почти. Если не считать того, что каждый раз, когда в коридоре слышались тяжёлые шаги, я поднимала голову. Иногда это был курьер. Иногда управляющий. Один раз бухгалтер из соседнего отдела, который ходил так, будто нёс на плечах весь Налоговый кодекс.

Беркутов не появился. Конечно. У него была работа. У меня была работа и вообще это всё не имело значения. К пяти вечера я почти убедила себя, что разговор в его кабинете был полезным. Отрезвляющим. Даже нужным.

Он взрослый.Сложный.Жёсткий. Явно думает обо мне не то, что хотелось бы. Значит, надо вести себя нормально. Не флиртовать. Не провоцировать. Не бегать глазами к его кабинету. Просто жить.

Я даже составила себе внутренний план:

Не смотреть на Беркутова.

Не думать о Беркутове.

Не писать Соне каждые пять минут про Беркутова.

Не улыбаться охранникам специально.

Не фантазировать слово «Алия» его голосом.

Пятый пункт провалился сразу. Ближе к шести Сергей Викторович отпустил меня в архив.

- Нужно поднять старое соглашение с «ГрантТехом». Второй стеллаж, папка за прошлый год.

- Архив, - сказала я без энтузиазма.

- Вы юрист. Архив - ваша естественная среда обитания.

- Я думала, моя естественная среда - кофейный автомат и стресс.

- Не спорьте с начальством.

Я взяла ключи и пошла. Архив находился в дальнем крыле, рядом с техническими помещениями. Там всегда было прохладно, тихо и пахло бумагой, пылью и тоской прошлых согласований.

Я открыла дверь, включила свет. Лампочка мигнула.

- Не начинай, - сказала я ей.

Лампочка подумала и осталась гореть. В архиве было пусто. Стеллажи уходили вглубь, папки стояли рядами, как солдаты бюрократической армии. Где-то гудела вентиляция. Я нашла второй стеллаж. Папки за прошлый год были наверху. Конечно! Если документ нужен маленькой женщине метр шестьдесят два, он обязательно лежит на полке для баскетболистов.

Я притащила стремянку. Поставила. Потрогала. Стремянка качнулась.

- Отлично, - сказала я, - Смерть от договора с «ГрантТехом». Очень по-юридически.

Я залезла. На третьей ступеньке поняла, что высота - это не моё. Да, смелость смелостью, но мой организм считал, что всё выше табуретки - уже авиация. Я потянулась к папке. Пальцы коснулись корешка. Ещё чуть-чуть. Стремянка предательски скрипнула. Я замерла.

- Только попробуй, - прошипела я.

Стремянка, естественно, попробовала. Она качнулась. Я схватилась за полку. Папка выехала из ряда и с грохотом рухнула вниз, а следом за ней ещё две. Я пискнула. Не закричала. Пискнула. Очень достойно для взрослой самостоятельной женщины.

- Синицина?

Голос из дверей. Ну, конечно. Кого ещё могло принести в архив именно в момент моего акробатического позора? Я медленно повернула голову. В дверях стоял Беркутов. Серьёзный. Мрачный. Большой. И почему-то злой.

- Что вы делаете?

Я всё ещё стояла на стремянке, одной рукой держась за стеллаж, второй - за папку, которая угрожала присоединиться к своим погибшим товарищам на полу.

- Пою арию из мюзикла «Юрист на грани», - ответила я, - А похоже на что?

- На то, что вы сейчас упадёте.

- Я контролирую ситуацию.

Стремянка качнулась снова. Я вцепилась в полку крепче. Беркутов оказался рядом так быстро, будто телепортировался.

- Не двигайтесь.

- Я и не собиралась танцевать.

Он положил руку на стремянку, удерживая её. Потом поднял глаза на меня. Снизу вверх. Очень непривычно. Обычно это я смотрела на него снизу вверх и чувствовала себя маленькой. А сейчас он стоял у моих ног, одной рукой держал стремянку, второй - стеллаж, и смотрел так, будто я была не сотрудницей, а персональным инфарктом.

- Спускайтесь.

- Сейчас достану папку.

- Синицина.

- Что?

- Спускайтесь.

Тон был тот самый. Приказной. Но под ним было что-то ещё. Тревога? За меня? Не надо, Алька! Не придумывай. Я осторожно начала спускаться. На второй ступеньке каблук соскользнул. Всё произошло быстро. Я потеряла равновесие, вскрикнула и полетела назад, но упасть не успела.

Беркутов поймал меня. Просто подхватил обеими руками за талию и снял со стремянки, как будто я ничего не весила. На секунду мои ладони легли ему на плечи. Твёрдые. Горячие даже через рубашку. Мы оказались слишком близко. Неправильно близко.

Его руки держали меня за талию. Большие пальцы лежали на рёбрах, почти под грудью. Я чувствовала их через ткань платья так отчётливо, будто между нами не было ничего. Дыхание у меня пропало. Совсем.

Беркутов тоже не сразу отпустил. Он смотрел на меня. Не на папки. Не на стремянку. Не на последствия нарушения техники безопасности. На меня. Глаза тёмные. Злые. Испуганные. Вот теперь я точно увидела. Он испугался. За меня.

- Вы нормальная? - спросил он хрипло.

Я моргнула.

- В целом нет. Но сейчас да.

Он закрыл глаза на секунду, будто я была наказанием за все его грехи.

- Алька.

Я застыла. "Алька". Не Синицина. Не Алия Павловна. Не Алия. Алька. Так меня называла Соня. Близкие. Свои. От него это прозвучало так, что у меня внутри всё расплавилось. Он тоже понял. Резко отпустил меня и отступил на шаг. Сразу стало холодно.

- Простите, - сказал он.

Я стояла посреди архива, рядом с упавшими папками, и не знала, за что он сейчас извиняется. За то, что поймал? За то, что держал? За то, что назвал меня так, как не имел права? Я сглотнула.

- Ничего.

Он отвернулся, поднял упавшую папку, посмотрел на корешок.

- «ГрантТех»?

- Да.

- Она?

- Да.

Он достал нужную папку с верхней полки без всякой стремянки. Просто поднял руку. Ненавижу высоких людей. Особенно красивых. Он протянул мне папку. Я взяла. На этот раз наши пальцы соприкоснулись. Совсем чуть-чуть, но меня будто снова ударило током. Беркутов задержал руку на долю секунды. Потом убрал.

- В следующий раз зовите кого-нибудь.

Я уже открыла рот, чтобы сказать что-нибудь колкое, но он добавил:

- Меня.

Я закрыла рот. Потом снова открыла.

- Вас?

- Да.

- Чтобы достать папку?

- Чтобы вы не ломали себе шею из-за подрядчиков.

Я посмотрела на него. Очень хотелось улыбнуться. Очень. Но ещё больше хотелось не выглядеть дурой, которая тает от любой крошки его внимания.

- Это входит в ваши должностные обязанности?

Он посмотрел тяжело.

- Уже да.

В архиве стало тихо. Очень. Гудела вентиляция. Где-то вдалеке хлопнула дверь. На полу лежали две папки, свидетельницы моего позора, а я стояла напротив мужчины, который пару часов назад сказал, что моя улыбка может быть опасной, а сейчас смотрел так, будто сам не знал, что со мной делать.

Я сказала тихо:

- Вы странный.

- Знаю.

- То ругаете, то ловите.

- Лучше бы вы не давали поводов вас ловить.

- Видите? Опять я виновата.

Его лицо напряглось.

- Не виновата.

Слова прозвучали резко. Даже слишком. Он шагнул ближе. Я замерла.

- Слышите? - сказал он ниже, - Если с вами что-то случится, виноват будет тот, кто не обеспечил безопасность. Стремянка, которая шатается. Тот, кто отправил вас одну в архив. Я, если прошёл бы мимо. Но не вы.

Я смотрела на него и не могла вдохнуть, потому что это было совсем не то, что он сказал в кабинете. Совсем. И почему-то именно сейчас у меня защипало глаза. Не от обиды. От облегчения.

Он заметил. Конечно, заметил.

- Аль…

- Не надо, - быстро сказала я.

- Что?

- Быть таким.

Он нахмурился.

- Каким?

Хорошим. Заботливым. Моим.

- Нормальным, - выдала я, - Это сбивает.

Уголок его губ дрогнул.

- Вас сбивает нормальность?

- В вашем исполнении - да.

Он посмотрел на меня долго, потом сказал:

- Идите в отдел, Синицина.

Вот и всё. Дверь закрылась. Момент закончился. Снова Синицина. Снова работа.Снова дистанция.

Я кивнула.

- Спасибо за папку.

- И за шею.

- За шею отдельно.

Я пошла к выходу. Уже у двери он сказал:

- Алия.

Я остановилась, но не обернулась. Сердце почему-то снова забилось быстро.

- Да?

Пауза.

- С Лебедевым не играйте.

Я медленно повернулась. Он стоял у стеллажа, засунув руки в карманы брюк. Плечи напряжены, взгляд тяжёлый и снова всё испортил. Ну, почти. Вместо боли теперь внутри вспыхнуло раздражение.

- Почему?

Он сжал челюсть.

- Потому что он не поймёт.

- А вы?

Вопрос сорвался слишком быстро. Беркутов молчал. Я сделала шаг обратно. Не знаю зачем. Наверное, чтобы окончательно погибнуть.

- Вы поймёте, если я с вами буду играть?

Его взгляд потемнел.

- Не советую.

Голос стал низким. Опасным. У нормальной девушки после такого должен был включиться инстинкт самосохранения. У меня включилось что-то другое. Очень глупое. Очень горячее. Очень похожее на желание.

- Почему? - спросила я почти шёпотом.

Он подошёл. Не быстро. но мне хватило этих нескольких шагов, чтобы пожалеть обо всех своих словах, молитвах и коротких платьях. Остановился близко. Слишком, но не коснулся.

- Потому что я пойму, - сказал он тихо, - И мне это не понравится.

У меня пересохло во рту.

- Что именно?

Он смотрел на мои губы. Всего секунду, но я увидела.

- Что вы играете.

Я должна была отступить. Должна была рассмеяться. Сказать: «Ой, Никита Романович, да вы что, я исключительно по договорам». Спрятаться в шутку, как всегда. Но почему-то не смогла. В этот момент мне вдруг ужасно захотелось, чтобы он понял правду. Не всю. Не про то, что я девственница и в голове у меня ужас, когда речь заходит о настоящей близости. Хотя бы часть.

Что я не с Лёхой играю. И не с Мишей. И не с охраной. Я смотрела только на него. Всегда.

- А если я не играю? - спросила я.

Слова повисли между нами. Опасные. Голые. Слишком честные.

Беркутов замер. Я тоже. Всё! Вот теперь точно конец! Я сказала это. Почти сказала и сейчас он либо сделает шаг ко мне, либо раздавит меня какой-нибудь правильной фразой про работу, возраст, дисциплину и внутренний распорядок.

Он выбрал второе, конечно.

- Тогда тем более будьте осторожны, - сказал он.

Тихо. Жёстко. И отступил. Мне стало холодно.

Смешно даже. В архиве только что было жарко, а теперь я стояла и чувствовала, как внутри всё аккуратно сворачивается в маленький болезненный комок.

- Поняла, - сказала я.

Голос получился нормальный. Почти.

- Синицина…

- Не надо. Правда.

Я подняла папку повыше.

- Спасибо за служебную помощь, Никита Романович.

И вышла. На этот раз он не остановил. Я дошла до юридического отдела, положила папку на стол Сергею Викторовичу, ответила на какой-то вопрос, даже сделала пару пометок в договоре. Потом села за свой стол.

Открыла чат с Соней. И написала:

«

Я не послушалась

».

Соня ответила через минуту:

«

Насколько всё плохо?

»

Я посмотрела на свои пальцы. Они всё ещё дрожали. На талии будто остался след его рук, а в ушах звучало: «Алька». «Зовите меня». «Тогда тем более будьте осторожны». Я написала:

«

Очень

».

Потом подумала и добавила:

«

Но он ревнует

».

Соня прислала длинное:

«

Аль…

»

Я почти услышала её голос. Тревожный. Мягкий. Недовольный. Я быстро набрала:

«

Я знаю, знаю. Не надо играть. Он может сделать больно. Он громила. Я женщина-хомяк. Всё поняла

».

Пауза. Потом Соня:

«

Ты ничего не поняла

».

Я посмотрела на экран и впервые за день честно призналась себе: да. Ничего. Если бы поняла, мне было бы страшно. А мне было не только страшно. Мне хотелось ещё. Его взгляда. Его голоса. Его рук на моей талии. Его злости, в которой слишком плохо пряталась забота.

Я выключила телефон и посмотрела в окно.

За стеклом темнел вечер. В офисе включили яркий свет. Люди собирались домой, закрывали программы, прощались, забирали сумки. Обычная жизнь продолжалась, а у меня внутри что-то уже необратимо сдвинулось.

Я всё ещё не знала, как заставить Беркутова посмотреть на меня не как на сотрудницу и не как на проблему, но теперь знала другое.

Он уже смотрит. Просто очень старается делать вид, что это не личное.

Глава 6

Никита

После того вечера в архиве я понял две вещи.

Первая. Синицина действительно могла свернуть себе шею из-за папки с подрядчиками. Вторая. Я окончательно перестал быть человеком, который имеет право читать ей лекции о неосторожности. Я сам был для неё куда опаснее любой шатающейся стремянки.

После архива я десять минут стоял у себя в кабинете и смотрел в окно. Не на город. В стекло. На собственное отражение.

Мужчина тридцати пяти лет. Начальник службы безопасности. Стаж, опыт, дисциплина, контроль. Лицо спокойное, рубашка застёгнута, рукава закатаны, взгляд тяжёлый. С виду - нормальный. Внутри - идиот, потому что нормальные мужчины не ловят маленьких юристок за талию и не стоят потом, как оглушённые, запоминая, как тонко легли пальцы на её рёбра. Нормальные начальники службы безопасности не называют сотрудниц чужими домашними именами.

"Алька". Я закрыл глаза. Чёрт! Сорвалось. Не «Синицина». Не «Алия Павловна». Даже не «Алия». Алька. Как будто имел право. Как будто знал её не по пропуску, не по личному делу, не по камерам и служебным коридорам, а иначе. Ближе. Так, как знал её кто-то свой.

Соня, наверное. Вавилова. Вот кому можно было называть её Алькой. Подруге. Человеку, который видел её не в офисном платье с папкой в руках, а дома, сонную, растрёпанную, с чаем, в смешных носках, со всеми этими девичьими секретами, которые меня не касались.

Вообще. Не касались.

Я открыл глаза и сжал ладонь в кулак. До сих пор помнил её талию. Тонкая. Тёплая. Живая. Слишком лёгкая. Я снял её со стремянки так, будто она ничего не весила, а потом на секунду не отпустил. На секунду дольше, чем нужно и она это почувствовала.

Конечно, почувствовала. Синицина вообще чувствовала всё, что мне удавалось плохо спрятать.

И хуже всего - не убежала. Не оттолкнула. Не засмеялась. Не спряталась сразу в свои колючие шутки. Стояла с ладонями на моих плечах и смотрела на меня так, будто ждала.

Чего? Чтобы я сделал шаг? Сказал? Прикоснулся? Я выругался сквозь зубы и резко отвернулся от окна.

На столе лежали документы по подрядчикам. Те самые, которые она принесла. На первой странице красовались её правки - аккуратные, точные, с короткими юридическими комментариями на полях. Почерк у неё был быстрый, чуть наклонный. Не девичий кругленький. Живой. Как она сама.

Я взял ручку. Поставил подпись. Потом уставился на подпись так, будто она могла мне объяснить, когда именно я перестал вести себя как взрослый человек.

Поймал за талию. Сказал: «В следующий раз зовите меня». Меня. Не любого высокого сотрудника. Не хозяйственный отдел. Не охрану. Не Сергея Викторовича. Меня. Чтобы что? Чтобы опять оказаться рядом? Чтобы опять почувствовать, как она замирает от моего голоса? Чтобы убедиться, что её глаза темнеют, когда я подхожу ближе?

Потом снова спрятаться за «будьте осторожны». Удобно. Очень удобно. Сначала сам протягиваешь руку, потом отдёргиваешь её и делаешь вид, что это была проверка системы безопасности.

Я бросил ручку на стол. Она стукнула слишком громко. Данилов заглянул в кабинет.

- Никита Романович?

- Что?

Он окинул взглядом стол, меня, окно, снова меня.

- Всё нормально?

- Работай, Данилов.

- Понял.

Он закрыл дверь. Правильно сделал, потому что если бы спросил ещё раз, я бы, возможно, уволил его за излишнюю наблюдательность.

Я сел в кресло и открыл монитор камер. Не потому, что хотел смотреть. Потому что работа.

На входе поток клиентов. У кассовой зоны женщина что-то доказывает операционистке. В коридоре кредитного отдела двое сотрудников несут коробку с документами. У лифтов Миша Крылов стоит на посту с лицом героя дешёвого сериала.

И Синицина. Она шла по холлу с папкой в руках. Голубое платье. Короткая стрижка. Ровная спина. Мимо поста Лёхи. Лёха поднял голову. Я машинально напрягся.

Сейчас улыбнётся. Скажет что-нибудь вроде: «Алексей, как наша финансовая стабильность?» Лёха опять расплывётся. Я опять захочу напомнить ему о должностной инструкции с помощью тяжёлого предмета.

Но она не улыбнулась. Просто кивнула. Вежливо. Сухо.

- Добрый день, Алексей, - сказал микрофон.

- Добрый, Алия Павловна, - ответил Лёха, явно ожидая продолжения.

Продолжения не было. Она прошла дальше. Лёха растерянно посмотрел ей вслед. Я отключил звук и почувствовал раздражение. Глупое. Мгновенное. Нелепое. Не улыбается - плохо. Раньше улыбалась - тоже плохо.

Всё, что делала Синицина, почему-то попадало мне под кожу. Когда она флиртовала с моими сотрудниками, я злился. Говорил себе: дисциплина, посты, субординация. Нельзя отвлекать охрану. Когда она перестала - стало хуже, потому что вместе с флиртом исчезло что-то ещё.

Её лёгкость. Будто я сам пришёл и выключил в ней свет. Я откинулся на спинку кресла, не сводя взгляда с монитора. Она вошла в лифт. Двери закрылись. Картинка переключилась на пустой холл. Я провёл ладонью по лицу.

Прекрасно, Беркутов! Сначала бесишься, что она светит всем подряд. Потом бесишься, что перестала светить. Очень профессионально. Можно включить в ежемесячный отчёт:

«Выявлена угроза внутренней безопасности: начальник службы безопасности окончательно поехал головой из-за сотрудницы юридического отдела».

На следующий день она снова прошла мимо поста спокойно. На третий - тоже.

Лёха уже не пытался шутить. Миша Крылов при ней вытягивался и делал вид, что смотрит строго перед собой. Романенко однажды предложил ей чай из термоса, она поблагодарила и отказалась. Всё идеально. Дисциплина восстановлена. Сотрудники на постах. Синицина не отвлекает. Морально-психологический климат приближен к банковскому стандарту уныния.

Я должен был быть доволен. Не был. Потому что со мной она тоже стала другой. Подчёркнуто официальной. Если пересекались в коридоре:

- Никита Романович.

- Алия Павловна.

И всё. Без ямочек. Без «товарищ Беркутов». Без этих маленьких язвительных замечаний, которые раздражали и почему-то делали день менее паршивым.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Если приносила документы, оставляла на краю стола и выходила. Дверь не закрывала. В кабинет не заходила дальше, чем нужно. На мои руки не смотрела. Я замечал. Конечно, блять, замечал.

Это бесило, потому что раньше смотрела. Смущалась. Краснела. Отводила глаза. Сердилась на себя. Пряталась в шутки, а теперь - нет. Теперь она была хорошей сотрудницей и мне хотелось вернуть вредную.

В четверг к нам пришли подрядчики по обслуживанию систем доступа.

Трое мужчин из «Статус-Секьюр». Два технических специалиста и один руководитель проекта - Антон Орлов. Лет тридцать, костюм дорогой, улыбка отработанная, волосы уложены, часы демонстративно видны из-под манжеты. Таких я не любил сразу. Не потому, что красивые, а потому что слишком хорошо знают, что красивые.

Орлов вошёл в переговорную с видом человека, который уже продал всем присутствующим не только систему контроля доступа, но и собственную исключительность.

Синицина была от юридического отдела. Сидела напротив меня через стол. Белая блузка. Тёмная юбка. Тонкая шея открыта, волосы заправлены за ухо. На лице - деловое спокойствие. Ни одной лишней улыбки.

Я должен был ценить. Вместо этого смотрел, как Орлов её заметил. Мужики таких вещей не пропускают. У него взгляд изменился на долю секунды. Из коммерческого стал личным. Быстро пробежал по лицу, волосам, губам, задержался на руках. Я это увидел и сразу захотелось закончить встречу. Желательно об голову Орлова.

- Алия Павловна, верно? — уточнил он, листая договор.

Она подняла глаза.

- Да.

- Очень приятно. Антон Орлов.

- Мы уже представились в начале встречи.

Спокойно. Без улыбки. Я почти усмехнулся. Орлов, правда, не смутился.

- Просто хотел обратиться корректно.

- Обращайтесь по существу договора, так будет ещё корректнее.

Данилов кашлянул в кулак. Я посмотрел на него. Он тут же стал серьёзен. Орлов улыбнулся шире.

- У вас сильный юридический отдел.

- У нас внимательный юридический отдел.

- Это чувствуется.

Синицина перевернула страницу.

- Тогда давайте пункт 5.3. Вы оставили себе право замены сотрудников подрядчика без дополнительного согласования с банком. Нас это не устраивает.

- Мы можем направлять списки постфактум.

- Нет.

- Почему?

- Потому что доступ к зонам ограниченного режима не согласовывается постфактум. И потому что слово «постфактум» в контексте безопасности банка звучит как начало уголовного дела.

Я опустил глаза в документы, чтобы не было видно лица. Чёртова маленькая язва!

Орлов засмеялся. Слишком тепло.

- Алия Павловна, вы опасный переговорщик.

- Я просто читаю то, что подписываю.

- Редкое качество.

- Для юриста - базовое.

Он наклонился чуть ближе через стол.

- Тогда, может, после встречи вы поможете мне пройтись по спорным пунктам отдельно? Чтобы я лучше понял вашу позицию.

Вот! Позицию он, значит, лучше поймёт. Руки на столе я сцепил крепче. Синицина даже не моргнула.

- Все спорные пункты мы сейчас обсуждаем в присутствии профильных подразделений.

- Я имел в виду более детально.

- Тогда направьте письменные вопросы. Ответим официально.

Орлов усмехнулся.

- Вы всегда такая строгая?

Она подняла на него глаза и впервые за встречу улыбнулась. Не той улыбкой, которой улыбалась Лёхе. Не мягко. Не тепло. Остро.

- Нет. Только когда подрядчик пытается вынести рабочее обсуждение за рамки протокола.

Данилов снова кашлянул. На этот раз я его не остановил. Орлов на секунду потерял улыбку, потом вернул.

- Понял. Протокол так протокол.

Я должен был быть доволен. Она не флиртовала. Она пресекла. Сама. Чётко. Красиво. Без моей помощи, но внутри всё равно стояла злость.

Не на неё. На него. На то, что он вообще посмел попробовать. На то, что я заметил, как он смотрел. На то, что она сидела напротив в белой блузке, с тонкой шеей и спокойными глазами, а я думал не о договоре.

****

К вечеру четверга я уже точно знал, что ещё один мужчина появится рядом с Синициной, я сделаю что-нибудь непрофессиональное.

Не громкое. Не публичное. Не такое, за что управляющий филиалом будет закатывать глаза и говорить о деловой этике. Я слишком давно работал в безопасности, чтобы устраивать сцены там, где хватало одного взгляда, одной фразы или одного правильно оформленного распоряжения.

Я действовал тише. Аккуратнее. Эффективнее. Убирал людей с её маршрута так, будто занимался не ревностью, а оптимизацией внутренних процессов.

Лёха на входе первым перестал расплываться, когда Синицина проходила через турникеты и бросала своё солнечное:

- Доброе утро, мальчики.

После моего разговора он резко вспомнил, что пост охраны это не клуб романтических знакомств, а рабочее место. Теперь при её появлении Лёха смотрел не на её ямочки, не на платье, не на ноги, а строго в монитор.

По крайней мере, пока я был рядом.

Крылов у лифтов тоже быстро пришёл в себя. Стоило мне один раз застать его за тем, как он объясняет Синициной расположение коридоров, который она знала лучше половины сотрудников, и парень внезапно стал образцом дисциплины. Докладывал по форме. Смотрел поверх голов. На вопросы отвечал коротко.

Синицина, конечно, заметила. Она вообще замечала всё.

В следующий раз, проходя мимо Крылова, она бросила на меня взгляд. Быстрый, колкий, с прищуром. Словно хотела сказать: «Я всё понимаю, Никита Романович».

Вот именно это и бесило. Что она понимала. Что видела. Что всё равно продолжала улыбаться. Не мне. Всем.

Потом был парень из кредитного отдела. Андрей. Или Артём. Эти офисные мальчики с одинаковыми рубашками, одинаковыми часами и одинаковой уверенностью, что если женщина улыбнулась, значит, день уже удался.

Он встретил её у кофейного автомата. Я увидел это на камере случайно. Разумеется, случайно.

В банке десятки камер, сотни сотрудников, несколько этажей, куча служебных зон, в которых каждую минуту кто-нибудь делает что-нибудь неправильно. Но стоило Синициной появиться в объективе, и мой взгляд останавливался сам.

Она стояла возле автомата, держа стакан двумя руками. На ней было светлое платье. Не вызывающее, не короткое, не то, к чему формально можно было придраться. Именно поэтому особенно раздражающее. Потому что с точки зрения регламента всё было нормально. А с моей, нет.

Платье подчёркивало тонкую талию, открывало колени, мягко двигалось при каждом её шаге. Короткие тёмные волосы чуть растрепались, будто она снова неслась по коридорам, спасая чужие договоры, потерянных клиентов и моральный облик банка.

Парень из кредитного что-то говорил. Синицина смеялась. Не громко. Не фальшиво. Так, будто ей действительно было весело. Я смотрел на экран и чувствовал, как внутри поднимается тихое, вязкое бешенство. Не вспышка. Не ярость, от которой хочется ударить кулаком в стену.

Хуже. Спокойное, холодное желание подойти, встать рядом и одним своим присутствием объяснить этому парню, что он ошибся дверью, этажом, женщиной и вообще траекторией жизни.

- Никита Романович?

Я поднял глаза. В дверях стоял Данилов с папкой.

- Что?

- Подпись нужна. По обслуживанию банкоматов на выходных.

Я взял папку, подписал не глядя. Данилов скосил взгляд на монитор. На экране Синицина как раз прикусила губу, слушая кредитного мальчика. Данилов сделал вид, что ничего не увидел. Умный.

- Работай, Данилов, - сказал я.

- Так точно.

Он ушёл быстро. Я остался смотреть. Парень наклонился к ней чуть ближе, чем требовалось. Синицина не отступила. Только подняла на него глаза и что-то ответила. Мне захотелось выключить монитор. Я не выключил.

Через десять минут кредитный мальчик получил срочную задачу от своего начальника. Через пятнадцать, уже сидел в переговорной с клиентским досье. Через двадцать, вообще исчез с этажа.

Я не имел к этому никакого отношения. Почти. И всё равно легче не стало, потому что на место одного тут же появлялся другой.

У Синициной был какой-то врождённый талант, собирать вокруг себя людей. Не только мужчин. Всех. Девчонки из операционного зала тащили её пить чай. Молодые юристы просили помочь. Бабки-клиентки улыбались ей так, будто она лично выдала им пенсию с процентами. Охрана оживлялась. Даже суровая женщина из отдела кадров, которую она называла Анестезией однажды принесла ей яблоко.

Я видел всё это и злился ещё сильнее. Ну, ладно с мужиками хотя бы можно было объяснить себе. Привлекательная. Молодая. Смеётся. Флиртует.

А вот с остальными не получалось. Синицина просто была такой. Живой. Тёплой. Внимательной. Я очень долго пытался убедить себя, что меня раздражает именно это. Что она нарушает порядок. Размягчает людей. Отвлекает охрану. Превращает банк в место, где все вдруг начинают улыбаться, помогать друг другу и забывать, что мир вообще-то состоит из рисков, угроз и идиотов, которые обязательно что-нибудь сломают, если за ними не смотреть.

Вечером я заметил её уже перед самым выходом.

Июнь только начался, и в это время суток в холле ещё стоял почти дневной свет. Сероватый, тёплый, липнущий к стеклу. Снаружи город уже не выглядел рабочим, а внутри банка всё ещё жило по своему расписанию. Кто-то торопливо дописывал письма, кто-то собирал бумаги, охрана скучала у поста, а я, как обычно, делал вид, что заканчиваю дела, хотя на самом деле уже в третий раз смотрел в сторону турникетов.

Синицина стояла у выхода с сумкой на плече и телефоном в руке. В том голубом платье, в котором она днём ходила по отделу. Летнем, с коротким рукавом и тонким поясом на талии. Поверх она набросила лёгкий жакет, но он только делал её вид ещё менее рабочим. Волосы чуть растрепались после дня в банке, лицо было усталое, но довольное. Такое бывает у человека, который уже мысленно ушёл с работы, но тело ещё не успело за ним.

Она кого-то ждала. Я сначала не понял кого. Потом увидел мужчину.

Высокий. В светлой рубашке, без галстука, с тем самым спокойным видом человека, который не первый раз приходит туда, где его ждут. Не из службы. Не из юридического. Не случайный клиент. Из тех офисных мужчин, которые слишком уверенно улыбаются женщинам и слишком быстро решают, что вечер уже почти согласован. Точно не случайный знакомый. Таких видно сразу. Держится слишком уверенно, смотрит по сторонам слишком свободно. Я узнал его не сразу, а когда он повернулся к стойке ресепшена боком.

Мельников. Андрей Мельников из кредитного сопровождения. Тот самый, который у кофейного автомата уже считал себя достаточно остроумным, чтобы стоять к ней ближе положенного.

Синицина подняла глаза, увидела его и улыбнулась. Не так, как улыбалась в банке. Не теми ямочками, не для публики, не на автомате. Мягче. Тише.

У меня внутри неприятно сжалось. Мужчина подошёл к ней вплотную, что-то сказал, она коротко рассмеялась и опустила взгляд, поправляя ремешок сумки. Потом он кивнул в сторону выхода, и она пошла рядом с ним.

Рядом. Не чуть впереди. Не чуть сзади. Рядом. Как с теми, с кем не спорят и не шутят на глазах у всего банка.

Они вышли через турникеты и скрылись за стеклянными дверями. Я стоял у колонны, пока они не дошли до машины у крыльца, и только тогда понял, что сжал челюсть так, что заболели зубы.

- Ну отлично, - пробормотал я себе под нос.

Вечер как повод для идиотских вопросов на завтра был, считай, обеспечен.

Если Синицина на следующий день появится в лифте с этим своим спокойным лицом, мне уже будет что спросить. Не из ревности. Разумеется. А как начальнику службы безопасности, который обязан знать, с кем сотрудница банка уходит вечером, если это не случайный коллега и не водитель такси.

Очень удобная должность. До тех пор, пока сам не начинаешь беситься.

Я вернулся к мониторам через пять минут. Потом ещё через десять. Потом открыл запись с выхода и посмотрел заново, как Мельников подходит к ней у турникетов, как она улыбается, как они выходят вместе в этот светлый июньский вечер. Ничего криминального. Никаких нарушений. Просто сотрудница банка уходит после работы с мужчиной.

Свободная сотрудница. Взрослая. Не моя. Вот последнее и было главным нарушением внутреннего порядка.

Я выключил запись, но картинка осталась. Её улыбка. Его наклон к ней. Их шаг рядом. Не впереди, не сзади. Рядом.

На следующий день я знал, если увижу его возле неё снова, промолчу. Разумеется, не промолчал. Я хотел, чтобы она улыбалась мне так, как улыбалась всем. И одновременно не хотел, потому что тогда стало бы совсем плохо.

Плохо стало в пятницу.

К концу дня банк уже выдыхался. Пятницы я не любил. В пятницу у людей отказывал инстинкт самосохранения. Клиенты вспоминали о срочных платежах за три минуты до закрытия, сотрудники торопились домой, кто-то обязательно забывал пропуск, кто-то терял документы, кто-то пытался провести посетителя без записи, «потому что он всего на минутку». Я ходил по этажам, проверял посты, слушал доклады и делал вид, что всё под контролем. На самом деле под контролем было всё. Кроме меня.

Синицину я увидел у центральных лифтов.

Она стояла с тем самым сотрудником, из кредитного. Андрей Мельников. Двадцать восемь лет. Отдел кредитного сопровождения. Холост. Любит дорогие часы, слишком тесные рубашки и смотреть на женщин так, будто заранее представляет, как они согласятся.

Мельников держался рядом с ней слишком свободно. Слишком уверенно. Слишком близко. Синицина слушала его с улыбкой. В руках папка, на плече сумка, короткие волосы чуть выбились у виска. Она выглядела уставшей, но всё равно светилась этой своей невозможной живостью. Андрей что-то сказал, она рассмеялась, а потом поправила ремешок сумки. Жест обычный. Мельников посмотрел на её плечо. Потом ниже.

Я пошёл к ним. Спокойно. Очень спокойно. Охрана у входа вытянулась без команды. Лёха отвёл глаза от монитора, потом от меня, потом снова в монитор. Молодец. Учится.

Синицина увидела меня первой. Улыбка не исчезла. Только стала острее.

- Никита Романович, - сказала она, - Добрый вечер.

Мельников рядом тоже повернулся:

- Никита Романович.

Я на него не посмотрел.

- Свободны.

Он моргнул.

- Я вообще-то Алию Павловну…

- Свободны, - повторил я тише.

Мельников оказался не совсем дураком. Лицо сохранил, но ушёл сразу. Синицина проводила его взглядом, потом посмотрела на меня.

- Вы так всех от меня отгонять будете или только тех, кто умеет пользоваться кофейным автоматом?

- С кем были?

Она моргнула.

- Простите?

- С кем были вчера вечером?

Пальцы на ремешке сумки сжались. Вот она. Настоящая реакция. Мелькнула и тут же спряталась за улыбкой.

- Никита Романович, я правильно понимаю, что служба безопасности теперь контролирует не только камеры, доступы и тревожные кнопки, но и личную жизнь юридического отдела?

- Неправильно.

- Тогда вы спрашиваете как частное лицо?

- Да.

Это выбило её на секунду. Я увидел, как она вдохнула. Быстро. Сбито. Но, разумеется, Синицина не сдалась.

- Очень смело с вашей стороны. А я могу отвечать как юридическое лицо?

- Нет.

- Жаль. Юридическое лицо сейчас чувствует себя гораздо увереннее физического.

Мне бы остановиться. Сделать шаг назад. Сказать, что вопрос снят. Что я не имею права.Что она свободна, взрослая, самостоятельная женщина и может пить кофе хоть с Мельниковым, хоть с половиной города.

Я ничего этого не сказал.

- С кем была? - повторил я.

Она чуть вскинула подбородок.

- С мужчиной.

Внутри щёлкнуло. Глухо. Неприятно.

- С каким?

- С живым. Это важно. С мёртвыми пока не пробовала, они плохо поддерживают беседу.

Она рассмеялась. Коротко. Слишком звонко. Неправильно. Я уже знал этот смех. Она включала его, когда ей становилось страшно или неловко. Когда хотела спрятаться за шуткой, как за папкой с документами. Это почему-то не остановило меня. Наоборот. Завело сильнее.

- Ты сейчас нарываешься.

Она замерла. Не из-за слов. Из-за «ты». Я редко переходил на «ты». Почти никогда. В банке дистанция была частью порядка. А сейчас порядок летел к чёрту, и мы оба это слышали.

- Я сейчас пытаюсь понять, - сказала она медленнее, - почему начальник службы безопасности задаёт мне вопросы, на которые я не обязана отвечать.

- Не обязана.

- Прекрасно.

- Но ответишь.

Вот теперь в глазах мелькнул страх. Настоящий. Маленький. Быстрый. Сразу спрятанный за ядовитой улыбкой.

- А если нет?

Я посмотрел на лифт за её спиной. Двери как раз открылись. Пустой.

- Тогда поговорим без зрителей.

Она поняла сразу. Отступила на полшага.

- Я никуда с вами не…

- В лифт, Синицина.

- А если я предпочитаю лестницу?

- Предпочитай.

Я стоял и ждал. Она смотрела на меня несколько секунд. Потом вдруг улыбнулась так широко, что стало окончательно понятно. Ей страшно.

- Ну что ж, - сказала бодро, - Если меня найдут в шахте лифта, прошу считать вас главным подозреваемым. У меня есть свидетели, юридическое образование и очень мстительная подруга.

Соня Вавилова. Я запомнил.

- Иди.

Она вошла первой. Я за ней. Двери закрылись. Лифт поехал вверх и воздух между нами сразу стал другим. Тесным. Плотным. Неправильным.

В холле ещё можно было держаться за роль. Начальник службы безопасности. Сотрудница юридического отдела. Рабочий день. Камеры. Люди. Правила. Здесь не осталось ничего. Только она.

Её запах лёгкий, тёплый, с чем-то сладким, то ли цветы, то ли ваниль, то ли просто Синицина. Её дыхание. Её пальцы на ремешке сумки. Её глаза, слишком большие для той наглой улыбки, которую она пыталась удержать. Она встала у стены, скрестила руки на груди.

- Ну? - спросила она, - На каком этаже будет допрос? У нас, кажется, шестой свободен. Там архив. Очень романтично. Пыль, папки, отсутствие адвоката.

Я нажал «стоп». Кабина дёрнулась и замерла. Синицина замолчала. Наконец-то.

- Вы с ума сошли? - спросила она тихо.

- Возможно.

- Это, конечно, многое объясняет, но не оправдывает.

Я повернулся к ней. Она прижалась спиной к стене. Маленькая. Дерзкая. Упрямая. Слишком красивая для моего самообладания и слишком напуганная для того образа, который сама же изображала.

- С кем была вчера?

- Вы правда остановили лифт, чтобы спросить это?

- Да.

- Никита Романович, вам бы хобби. Рыбалку. Марки. Может, макраме. Очень успокаивает, говорят.

Я сделал шаг ближе. Она тут же замолчала.

- С кем?

- С Андреем.

- Мельниковым?

Она вскинула брови.

- А вы уже и фамилию знаете? Как неожиданно. Служба безопасности, видимо, действительно работает без выходных.

- Куда ходили?

- В кафе.

- Потом?

- Домой.

- Одна?

Она тихо засмеялась. Опять. Вот этот смех. Нервный. Ломкий. Слишком быстрый.

- Нет, с оркестром и двумя дрессированными медведями.

- Синицина.

- Что, Синицина? - она вдруг вскинулась, - Что вы хотите услышать? Подробный отчёт? Куда ходила, с кем сидела, сколько ложек сахара положила, сколько раз улыбнулась, на каком слове мужчина решил, что я очаровательна?

Я упер ладонь в стену рядом с её головой. Не касаясь. Просто перекрыл пространство. Она замерла. Взгляд метнулся к моей руке, потом обратно к лицу.

- Мне не нравится, когда ты так себя ведёшь, - сказал я.

- Как?

- Как будто все вокруг игрушки.

Она побледнела.

- Игрушки?

- Да.

- А вы кто? Инспектор по игрушкам?

- Я тот, кто три месяца смотрит, как ты крутишь хвостом перед каждым мужиком в банке.

Слова вышли жёстче, чем должны были. Грязнее. Несправедливее. Я понял это сразу. Она тоже. Улыбка на её лице осталась. Но теперь была совсем другой. Не дерзкой. Не игровой. Она держалась на одной гордости.

- Вот как, - сказала она тихо.

- Аль…

- Нет-нет. Продолжайте. Мне даже интересно. Я, оказывается, у нас кадровый риск с ногами.

- Я не это сказал.

- Именно это.

- Ты провоцируешь.

- Кого?

- Всех.

- А вас?

Тишина стала плотнее. Она сама поняла, что спросила. Глаза расширились, но она не отвела взгляд. Только пальцы на сумке сжались сильнее.

- Осторожнее, - сказал я низко.

- А то что? - выдохнула она.

Снова шутка. Снова защита. Но голос дрогнул. Я слышал. Она смеялась, потому что не знала, как иначе держать удар. Шутила, потому что боялась замолчать. Дразнила, потому что отступать было некуда. За спиной стена, перед ней я, внутри неё паника, с которой она не умела обращаться. И мне бы отойти. Прямо тогда. Сразу. Но я не отошёл.

- Ты думаешь, это смешно? - спросил я.

- Я очень надеюсь, что да, потому что если нет, ситуация становится совсем уголовной.

- Аль.

Она вздрогнула от имени. Каждый раз вздрагивала и каждый раз это било мне в голову сильнее, чем должно.

- Не называйте меня так, если злитесь, - сказала она тихо.

- Почему?

- Потому что звучит так, будто вы имеете право.

- А я не имею?

Она замолчала. Слишком резко. И вот теперь я увидел слёзы. Они ещё не текли. Просто встали в глазах, делая их тёмными, блестящими, почти детскими. Она держала подбородок высоко, улыбалась мне прямо в лицо, но вся её бравада трещала по швам.

- Проверка завершена, Никита Романович? - спросила она, - Или будем составлять акт морального падения сотрудницы юридического отдела?

Меня выбило. Не остудило полностью. Желание никуда не делось. Оно стояло в крови тяжёлым жаром, било в виски, в руки, в низ живота. Я всё ещё хотел прижать её к стене, закрыть ей рот своим, стереть эту отчаянную улыбку, услышать, как она перестанет прятаться.

Но вместе с желанием пришло другое. Понимание. Она боится. Не играет сейчас. Не кокетничает. Не проверяет, как далеко может зайти. Боится и всё равно держится. Господи, какая же она упрямая. Я убрал руку от стены. Отступил на полшага.

Ей этого хватило, чтобы вдохнуть. Глубоко, рвано. Она быстро моргнула, отвернулась на секунду и тут же снова посмотрела на меня. Уже с вызовом.

- Что? - спросила она, - Передумали меня воспитывать?

- Аль.

Имя снова вырвалось само. Тише. Мягче. Неправильно. Она вздрогнула сильнее.

- Не надо, - сказала она.

- Чего?

- Вот так. Не надо.

Я не понял, что именно «так». Мягче? Ближе? По имени? Без злости? Она, кажется, тоже не знала. Губы дрожали. Подбородок был упрямо поднят. Глаза блестели, но она не дала слезам упасть.

Я поднял руку медленно. Так, чтобы она успела отвернуться. Отойти. Сказать нет. Она не сказала. Только смотрела на меня, как будто я не к её лицу тянусь, а к тому месту, где у неё внутри всё сейчас трещит. Я коснулся пальцами её щеки. Она закрыла глаза и меня сорвало. Не злостью. Не ревностью. Хуже. От того, как она стояла передо мной. Маленькая, напряжённая, дрожащая, с закрытыми глазами. От того, что на одну секунду перестала защищаться. От того, что доверилась этому прикосновению, сама не понимая, как опасно для нас обоих это доверие.

Я наклонился и поцеловал её. Сначала осторожно. Почти проверочно. Её губы были тёплыми. Мягкими. Неподвижными первые полсекунды.

Я уже хотел отступить и тут она коротко вдохнула. Ответила. Неумело. Сбивчиво. Так, будто сама испугалась собственного тела, но всё равно потянулась навстречу. Вот это добило. Я поставил ладони по обе стороны от неё, снова закрывая собой пространство, но не удерживая её. Не хватая. Не прижимая руками. Только стеной собственного тела, потому что иначе, кажется, разнес бы этот лифт к чёрту.

Поцелуй стал глубже. Жёстче. Горячее. Она вцепилась пальцами в мою рубашку на груди. Я почувствовал, как ткань натянулась под её руками. Почувствовал её дыхание частое, сбитое. Почувствовал, как она сначала отвечает, потом вдруг замирает, потом снова тянется, будто её разрывает между страхом и желанием.

От неё пахло сладким теплом. Её губы дрожали под моими. Она тихо всхлипнула и этот звук прошил насквозь.

Я оторвался первым. Резко. Почти больно для себя самого. Уткнулся лбом в стену рядом с её виском и закрыл глаза.

- Блядь, Алька…

Она часто дышала. Пальцы всё ещё держали мою рубашку. Потом медленно разжались.

- Очень содержательно, - прошептала она, - Запишем в протокол как позицию службы безопасности.

Я почти улыбнулся. Почти. Но потом увидел её лицо и вся улыбка сдохла. Глаза влажные. Губы припухшие от поцелуя. Лицо бледное, а в глазах страх. Настоящий. Маленький, но настоящий. Не отвращение. Не ненависть. Не «нет». Страх.

Она хотела меня. Это я видел. Чувствовал кожей, дыханием, тем, как отвечала на поцелуй. Но она не понимала, что с этим делать. Не была той уверенной девкой, которую я себе нарисовал. Не была провокаторшей, привыкшей играть с мужчинами и выходить сухой из огня. Она сама горела и сама этого боялась. Я отступил ещё на шаг.

- Аль…

- Не надо, - повторила она. Уже глуше.

- Посмотри на меня.

- Не хочу.

Честно. Заслуженно. Я нажал кнопку, запуская лифт. Кабина дёрнулась и поехала. Мы молчали. Она стояла у стены, сжав сумку перед собой, как щит. Я стоял напротив и чувствовал себя здоровым мрачным идиотом, который только что сделал именно то, чего не имел права делать. Загнал её в угол, вытряхнул из неё защитный смех, поцеловал и увидел слёзы.

Лифт остановился на её этаже. Двери открылись. Она вышла сразу. Быстро. Почти вылетела. Я шагнул следом, но остановился в проёме.

- Аль.

Она обернулась. Глаза всё ещё блестели. Улыбка вернулась, но теперь я уже видел, как она держится на честном слове и упрямстве.

- Никита Романович, - сказала она ровно. Слишком ровно, - В следующий раз, если вам захочется обсудить мою личную жизнь, пришлите запрос письменно. Я юрист. Мне так привычнее.

- Я перегнул.

Она чуть моргнула. Не ожидала. Я сам не ожидал, что скажу это прямо. Несколько секунд она смотрела на меня молча. Потом улыбнулась. Криво. Бледно.

- Да что вы. Всего лишь немного остановили лифт, провели внеплановую проверку нравственности и использовали губы как доказательную базу.

- Синицина…

- Хорошего вечера.

И пошла по коридору. Спина прямая. Каблуки стучат быстро. Ремешок сумки сжат так, что костяшки пальцев побелели.

Я стоял в лифте и смотрел ей вслед, пока двери не начали закрываться. Поставил ладонь между створками. Они послушно разъехались. Можно было пойти за ней. Догнать. Развернуть. Сказать, что я идиот. Что не имел права. Что хотел её так, что перестал соображать. Что меня выворачивает от мысли о любом мужике рядом с ней. Что все мои вопросы были не про кофе, не про Мельникова и не про дисциплину, а про то, что я уже давно смотрю на неё не как начальник службы безопасности.

Можно было, но если бы я сейчас подошёл, снова сорвался бы, а она уже и так дрожала.

Я убрал руку. Двери закрылись. В отражении металлической стены на меня смотрел здоровый бородатый мрачный мужик с лицом человека, который только что собственными руками раздавил что-то живое и сам не понял, как успел.

Я выругался тихо и зло. Потом ещё раз. Лифт поехал вниз. На первом этаже Лёха с поста поднял глаза и тут же пожалел. Я прошёл мимо, не сказав ни слова. В кабинете закрыл дверь, снял пиджак и бросил на спинку кресла.

Сел не сразу. Сначала прошёлся по кабинету. Раз. Другой. Третий. Остановился у стола, упёрся ладонями в край и наклонил голову.

Перед глазами стояло её лицо. Не когда дерзила. Не когда улыбалась. Не когда Мельников смотрел на неё, как на подарок судьбы в светлом платье. А в лифте. С влажными глазами. С дрожащими губами. С этим тихим: «Не надо».

Я сжал пальцы на краю стола так, что дерево скрипнуло.

- Молодец, Беркутов, - сказал сам себе, - Очень профессионально.

На мониторах банк жил обычной жизнью. Кто-то выходил через турникеты. Кто-то пил кофе. Охрана меняла смену. Женщина из бухгалтерии несла стопку бумаг. Мельников стоял у автомата и что-то рассказывал парню из своего отдела. Я посмотрел на него секунд десять. Потом выключил монитор. Не сегодня. Если я сейчас продолжу смотреть, сделаю ещё одну глупость.

На сегодня лимит был исчерпан. Я достал телефон.

Открыл контакт.

«Синицина А.П.»

Смотрел на имя несколько секунд. Потом открыл сообщение.

«Доехала домой?»

Стер. Снова набрал:

«Нам надо поговорить».

Стер и это. Что я ей скажу? Извини, что вел себя как ревнивый идиот? Извини, что остановил лифт? Извини, что поцеловал? Извини, что хочу сделать это снова?

Последнее было самым плохим. Потому что это была правда. Я всё ещё хотел. Даже после её слёз. Даже после своего собственного отрезвления. Даже понимая, что перегнул. Желание не исчезло. Только стало тяжелее. Грязнее от вины. Острее от того, что теперь я знал. Она не играет так, как я думал. Она не опытная маленькая провокаторша, которая развлекается мужским вниманием. Она прячется. За смехом. За дерзостью. За этими своими юридическими формулировками и идиотскими шутками. Если я продолжу давить, сломаю её, а если отступлю, то сойду с ума.

Отличный выбор. Я открыл её контакт снова. Переименовал.

«Птенчик».

Посмотрел на экран и усмехнулся без радости. Маленькая. Гордая. Кусачая. Испуганная. Не моя. Вообще не моя. Именно поэтому опасная.

За дверью прошли сотрудники. Послышался смех. Женский. Не её.

Я поднялся, подошёл к окну и посмотрел вниз на вечерний город. Надо было ехать в зал. Бить мешок, пока руки не онемеют. Потом под холодный душ. Потом домой. Не писать. Не звонить. Не искать повода увидеть её завтра.

Правильный план. С Синициной правильные планы не работали.

Телефон вибрировал на столе. Я обернулся сразу. Сообщение. От неё. Я взял телефон слишком быстро. Открыл.

«Никита Романович, если это была проверка на профпригодность, то, кажется, я её не прошла. Но и вы тоже.»

Я смотрел на экран. Секунду. Другую. Потом медленно выдохнул. Вот она. Не сломалась. Не исчезла. Не устроила истерику. Ответила так, как могла только она. С уколом, с юмором, с дрожащей гордостью, которую я видел даже через сухие буквы сообщения.

Я набрал:

«Аль…»

Остановился. Стер. Написал:

«Ты дома?»

Снова стер. Если сейчас начну, не остановлюсь. Телефон лег на стол экраном вверх. Сообщение всё ещё светилось. Я смотрел на него и понимал только одно, после лифта ничего не закончилось.

Наоборот. Теперь она точно знала, что это не игра. Я наконец понял то же самое.

Значит, завтра она придёт в банк с этой своей улыбкой, с поднятым подбородком, с глазами, в которых будет и злость, и страх, и память о моём поцелуе и сделает вид, что всё нормально. А я буду смотреть и помнить, как она дрожала под моими руками, хотя я даже не держал её.

Я снова взял телефон. На этот раз не написал. Просто открыл камеры холла и нашёл запись с её уходом. Синицина вышла через турникеты одна. Маленькая фигурка в светлом платье. Быстрый шаг. Прямая спина. На улице она остановилась, достала телефон, что-то набрала. Видимо, то самое сообщение. Потом подняла голову, глубоко вдохнула и вдруг рассмеялась.

Одна. Тихо. Нервно. Почти беззвучно. Так смеются люди, которые чудом не расплакались. Потом она спрятала телефон в сумку и пошла к выходу.

Я выключил запись. Поздно. Потому что теперь знал, что следующей главой в этой истории будет не мой контроль, а её ответ.

Глава 7

Алька

В понедельник утром я проснулась взрослой женщиной. Не в хорошем смысле. Не в том, где ты пьёшь кофе из красивой кружки, спокойно красишь ресницы, выбираешь серьги под настроение и уверенно идёшь покорять банковский сектор.

Нет. Я проснулась взрослой женщиной в том смысле, что лежала на спине, смотрела в потолок и думала: «Так. Надо срочно перестать быть собой».

Потолок был белый. Ровный. Безопасный.

Не Беркутов. Это уже было его главным достоинством.

Я повернулась на бок и натянула одеяло до подбородка. Пятница вспоминалась кусками.

Холл. Андрей. Взгляд Беркутова. Лифт. Его рука у моей головы. Его голос. Его злость. Его губы.

Я зажмурилась. Плохая идея. С закрытыми глазами всё стало ещё хуже. Я снова оказалась в том лифте, снова почувствовала, как кабина дёрнулась, как он оказался слишком близко, как воздух стал густым, и как я сама перестала понимать, где заканчивается страх и начинается что-то совсем другое. Вот что особенно раздражало.

Я резко села.

- Нет, - сказала я вслух.

Квартира промолчала. Умная квартира.

- Сегодня, - продолжила я, - я буду нормальная.

Телефон на тумбочке тут же завибрировал. Соня. Не звонок. Сообщение. Она была в отпуске у бабушки, и связь там жила по собственным деревенским законам. То появлялась у окна, то исчезала в огороде, то ловилась только возле сарая, если держать телефон к небу и не дышать.

Сообщение было короткое:

«Ты как, Алик?»

Я уставилась в экран. Пальцы зависли над клавиатурой. Очень хотелось написать ей всё. Сразу. Как я не спала полночи. Как вспоминала лифт. Как пять раз открывала чат с Беркутовым и закрывала обратно. Как одна часть меня хотела его убить, а другая чтобы он ещё раз сказал «Аль» тем самым голосом.

Но Соня была у бабушки. В отпуске. С пирогами, огородом и, возможно, нормальной жизнью. А я уже достаточно втянула её в свою драму с мрачным Громилой.

Поэтому я написала:

«Хорошо. Сегодня буду нормальной».

Ответ пришёл не сразу.

«Это звучит опасно».

Я фыркнула.

«Спасибо за веру».

Соня ответила почти сразу:

«Ничего не делай. Просто работай. Подробности расскажешь, когда я приеду».

Я посмотрела на экран и вздохнула. Вот это было самое обидное. Она права. Расскажу потом. Когда она приедет. Когда можно будет сесть на кухне, поставить чайник, разложить всё по словам, интонациям, взглядам и идиотским паузам. Когда Соня будет рядом, а не где-то между бабушкиной грядкой и вышкой мобильной связи. Сейчас её рядом её не было и мне предстояло идти в банк одной.

С Беркутовым. С лифтами. С собственными мозгами, которые вели себя как свидетели, давшие ложные показания.

Я встала, пошла в ванную и включила воду. Зеркало встретило меня без сочувствия. Маленькая. Короткая стрижка. Глаза огромные. Вид такой, будто меня ночью допрашивали о чувствах без адвоката.

- Здравствуйте, - сказала я отражению, - Меня зовут Алия Павловна Синицина. Я взрослый сотрудник юридического отдела. Я не флиртую, не провоцирую, не шучу с охраной, не падаю в руки начальникам службы безопасности и не вспоминаю поцелуи в лифте.

Отражение выглядело так, будто хотело вызвать психиатра.

- Сегодня мы нормальная, - строго сказала я ему.

Телефон снова завибрировал. На этот раз мама. Я взяла трубку почти сразу.

- Мам?

- Аленька, доброе утро. Ты не спишь?

Я посмотрела на своё отражение.

- Уже нет.

- Голос странный.

Ну, конечно. Мама могла по одному «алло» понять, что я не ела, не спала, замёрзла, влюбилась, заболела или собираюсь сделать глупость. Иногда всё одновременно.

- Нормальный голос.

- У нормального голоса не бывает таких острых углов.

Я прислонилась бедром к раковине.

- Мам, это что-то из швейного?

- Это из материнского.

Я невольно улыбнулась. Сразу стало чуть теплее.

- Как ты?

- Я-то хорошо. С утра Светка приходила, опять брюки ушить. Говорит, похудела. А я смотрю не похудела, просто брюки растянулись. Но я ей не сказала.

- Дипломатия.

- Профессиональная этика, - важно сказала мама, - Ты завтракала?

- Почти.

- Это значит нет.

- Мам.

- Аленька.

Вот этот её тон. Всё. Дальше сопротивляться бесполезно.

- Я съем по дороге.

- По дороге это не еда. По дороге это компромисс с желудком.

Я закрыла глаза и улыбнулась.

- Ты звонила спросить про завтрак?

- И про платье.

Я открыла глаза.

- Про платье?

- Ты сегодня в сером?

Я медленно посмотрела вниз.

- Откуда ты знаешь?

- Потому что у тебя голос серый.

Я невольно рассмеялась.

- Мам, это уже ведьмовство.

- Это опыт. Серое надевают, когда хотят, чтобы их не трогали.

Я замолчала. Мама тоже. И в этой короткой тишине стало вдруг слишком понятно, что она попала. Прямо в центр.

- Аленька, - сказала она уже мягче, - что случилось?

Я посмотрела на кран. На воду. На свои пальцы, сжимающие телефон. Можно было сказать. Правда. Можно было рассказать маме, что её взрослая дочь в пятницу чуть не расплавилась в лифте от поцелуя начальника службы безопасности, а потом половину выходных пыталась понять, обижаться ей или мечтать о продолжении. Но мама была мамой. Она сначала замолчала бы. Потом спросила бы фамилию. Потом приехала бы. С булавками.

- Ничего страшного, - сказала я.

- Страшное не всегда громкое, - ответила мама.

Я зажмурилась. Ну вот зачем она такая?

- Просто… сложный день впереди.

- Начальство?

Я усмехнулась.

- Типа того.

- Вредное?

- Очень.

- Тогда серое подходит. Оно для вредных начальников.

Я провела пальцами по краю раковины.

- Мам, а если человек смотрит на тебя и видит не то?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

- В смысле?

- Ну… думает, что ты одна. А ты другая.

Мама помолчала. На фоне у неё что-то щёлкнуло. Наверное, ножницы легли на стол.

- Аленька, люди часто видят не человека, а свои страхи.

Я молчала.

- Один увидит в красивом платье радость, - продолжила мама, - другой вызов. Третий приглашение. Четвёртый вообще подумает, что ты нарядилась ему назло. Но платье-то тут при чём?

Я слабо улыбнулась.

- Ты сейчас защищаешь свои изделия?

- Я сейчас защищаю свою дочь.

В горле стало тесно. Я отвернулась от зеркала.

- Мам.

- Что?

- Я не хочу сегодня быть собой.

Мама вздохнула. Не осуждающе. Просто устало и нежно.

- А кем хочешь?

- Нормальной Алией Павловной.

- А она кто?

Я задумалась.

- Спокойная. Деловая. Не болтает лишнего. Не шутит с охраной. Не улыбается всем подряд. Не попадает в идиотские ситуации.

- Скучная какая-то женщина.

- Мам.

- Что «мам»? Ты у меня не для того росла, чтобы стать скучной женщиной из банковского коридора.

Я закрыла глаза.

- Иногда это полезно.

- Иногда полезно помолчать. Иногда полезно не спорить. Иногда полезно надеть серое платье и держать спину ровно.

Я глубоко вдохнула.

- Ты невыносима.

- Я мать. Мне положено.

На фоне кто-то вошёл в мастерскую, мама прикрыла трубку рукой и сказала кому-то:

- Сейчас, Марина Ивановна, пять минут. Нет, молнию я помню.

Потом снова мне:

- Аленька, мне клиентка пришла. Ты иди. Поешь. И не сутулься.

- Хорошо.

- И если начальство вредное, разговаривай спокойно. Но не делай вид, что тебя нет.

Я замолчала.

- Слышишь?

- Слышу.

После этих слов я почему-то чуть не расплакалась. Совершенно некстати. В ванной. В понедельник утром. Перед рабочим днём, который и так обещал быть эмоциональным преступлением.

- Люблю тебя, мам.

- И я тебя, доча. Всё, беги. И завтрак!

Она отключилась.

Я ещё несколько секунд держала телефон у уха. Потом посмотрела на себя в зеркало. Серое платье. Ровная спина. Красные глаза. Отражение выглядело так, будто решило попробовать.

На работу я пришла на десять минут раньше. Это уже было подозрительно. Обычно я приходила вовремя или почти вовремя, потому что по дороге обязательно происходило что-нибудь важное. Кофе, кот, пожилая женщина с тяжёлой сумкой, внутренний спор с собой о смысле банковского этикета. Сегодня я прошла мимо кофейни. Мимо кота. Мимо собственной привычной жизни. И вошла в банк с выражением лица: «Я здесь работать».

У турникетов дежурил Лёха. Раньше я бы сказала что-нибудь вроде:

«Доброе утро, защитник финансового отечества».

Или:

«Алексей, сегодня вы так суровы, что курс рубля обязан укрепиться».

Или хотя бы:

«Разрешите пройти маленькому юристу с большим чувством долга».

Сегодня я просто приложила пропуск. Пик. Турникет открылся.

- Доброе утро, Алия Павловна, - сказал Лёха.

- Доброе утро, Алексей.

Спокойно. Ровно. Без улыбки на пол-лица. Без финансового отечества. Без маленького юриста. Я прошла. За спиной возникла пауза.

- Алия Павловна?

Я остановилась.

- Да?

Лёха смотрел на меня с осторожностью человека, который заметил сбой в системе безопасности.

- У вас всё хорошо?

- Да.

- Точно?

- Абсолютно.

Он помолчал.

- Вы сегодня никого не назвали героем банковского труда.

Я повернулась к нему.

- Исправляюсь.

- А-а.

Он явно ничего не понял. Я тоже, если честно, но нормальная Алия Павловна не объясняет свои внутренние кризисы сотрудникам охраны. Она кивает и идёт дальше. Так я и сделала.

У лифтов стоял Миша Крылов. Симпатичный, высокий, с лицом человека, которого природа создавала под лёгкие служебные романы и новогодние корпоративы. После пятницы смотреть на него было неловко. Потому что он был частью моего гениального плана. Плана под названием: «Сейчас я немного поулыбаюсь мужчинам, и Беркутов поймёт, что я ему не безразлична».

План, конечно, оказался великолепным. Закончилось всё остановленным лифтом, допросом и поцелуем, после которого я теперь не могла нормально пользоваться вертикальным транспортом.

- Доброе утро, Алия Павловна, - сказал Миша.

- Доброе утро, Михаил.

И всё.

Я встала рядом и стала смотреть на двери лифта. Миша ждал. Я чувствовала, как он ждёт. Обычно я бы сказала что-нибудь про то, что лифты в нашем банке работают на силе коллективного отчаяния. Или что пост у лифтов - это почти рыцарская служба. Или что он сегодня выглядит особенно ответственно.

Но нет. План. Нормальность. Скучная банковская женщина в сером платье.

- У вас новое платье? - осторожно спросил Миша.

Я напряглась.

- Нет.

- Вам идёт.

- Спасибо.

Пауза.

Миша явно не знал, что делать с короткими ответами. Я тоже. Оказалось, если не шутить, разговоры резко становятся похожи на служебные записки. Лифт открылся. Я вошла первой. Двери закрылись. И всё. Меня накрыло. Не сильно, но достаточно, чтобы ладони стали влажными. Я стояла у стены и старалась не смотреть на кнопку «стоп».

Не вспоминать. Не вспоминать. Не вспоминать. Конечно, вспомнила.

Беркутов был слишком близко. Его ладонь у моей головы. Голос низкий. Злой. Хриплый.

«Аль…»

- Нет, - сказала я лифту.

Лифт молчал. Подозрительная коробка.

Когда двери открылись на моём этаже, я вышла слишком быстро. В юридический отдел я вошла с идеальным лицом. Сергей Викторович поднял голову от монитора.

- Доброе утро, Синицина.

- Доброе утро, Сергей Викторович.

Он прищурился.

- Вы чего такая?

- Какая?

- Нормальная.

"Вот спасибо!" - мысленно ругнулась я.

- Работаю над собой.

- Заболели?

- Нет.

- Тогда почему вы выглядите так, будто у вас замечания ко всем пунктам договора?

- Я просто пришла работать.

Сергей Викторович посмотрел на меня ещё пару секунд.

- Нехороший симптом.

Я села за стол. Открыла почту. Начала работать и, к собственному удивлению, почти справлялась. Пятнадцать минут. Потом двадцать. Потом сорок. Я проверила договор, написала замечания, ответила на письмо подрядчику и ни разу не вставила комментарий вроде: «Данный пункт выглядит как попытка ограбления при свидетелях». Это было профессионально. Это было взросло. Это было ужасно скучно.

Лена из договорного сектора выглянула из-за монитора.

- Алия Павловна.

- Да?

- Ты сегодня очень тихая.

- Работаю.

- Нет, ты именно тихая. Это разные вещи.

- Лена.

- Что?

- Работай.

Она приложила ладонь к груди.

- Сергей Викторович, она стала как вы.

Сергей Викторович, не поднимая головы, сказал:

- Не оскорбляйте девочку. Даже я не настолько страшный.

Я сжала ручку. Девочку. Я не девочка! Я взрослая женщина, которую в пятницу поцеловали так, что она теперь боится лифтов и собственных коленей. Хотя, если подумать, это не самый убедительный аргумент в пользу взрослости.

К одиннадцати я почти поверила, что смогу продержаться. Потом пришёл Денис из IT.

- Алия Павловна, у вас заявка была по доступу к папке с шаблонами.

- Да. Спасибо.

Я взяла у него распечатку. Обычно я бы сказала:

«Денис, вы спаситель документооборота».

Или:

«Без вас юридический отдел вернулся бы к наскальной живописи».

Сегодня я сказала:

- Благодарю. Хорошего дня.

Денис замер.

- Эм… пожалуйста.

Он не уходил. Я подняла глаза.

- Что-то ещё?

- Нет. Просто вы обычно…

- Что обычно?

- Ну… шутите.

- Сегодня нет.

- А.

Он посмотрел на Лену. Лена посмотрела на него. Потом оба посмотрели на меня. Я сделала вид, что читаю договор. Через минуту в общем чате отдела появилось сообщение от Лены:

«Синицина сегодня не шутит. Это учения?»

Сергей Викторович ответил:

«Работать».

Лена:

«Это не ответ. Это попытка скрыть информацию».

Я закрыла чат. Всё шло по плану.

До кофе. Кофейный автомат стоял слишком близко к зоне службы безопасности. Это была не архитектура, а издевательство.

Я могла бы выпить растворимый кофе на кухне юридического отдела. Но этот напиток имел вкус проигранного тендера и мокрого картона, поэтому я решила, что взрослая женщина может пройти до автомата без эмоционального разрушения. Взрослая женщина ошибалась.

У автомата стоял Андрей Мельников. Тот самый Андрей. После пятницы смотреть на него было неловко, потому что он был не человеком, а уликой.

- Алия, привет, - сказал он.

Я взяла стаканчик.

- Добрый день, Андрей.

Он улыбнулся.

- Официально.

- Рабочее время.

- Я думал, после пятницы мы уже на «ты».

Я нажала кнопку кофе.

- После пятницы я в основном на внутреннем распорядке и договорном праве.

Он рассмеялся. Чёрт! Это прозвучало как шутка. Провал номер один.

- Всё-таки нормальная, - сказал Андрей.

Я взяла стаканчик.

- Стараюсь.

- Может, вечером кофе? Нормальный. Не из автомата.

Вот раньше я бы улыбнулась. Может, даже сказала бы что-нибудь лёгкое. Не потому что хотела идти. А потому что игра. Потому что Беркутов. Потому что дурацкая надежда, что он увидит и поймёт.

Теперь стало стыдно.

- Нет, - сказала я.

Андрей моргнул.

- Занята?

- Нет.

- Тогда почему?

Я посмотрела на него. Он правда не понимал и, может, имел право. Я же сама создала этот фон. Сама улыбалась. Сама соглашалась на кофе. Сама делала вид, что всё просто.

- Потому что не хочу создавать неправильное впечатление, - сказала я.

Андрей внимательно посмотрел на меня.

- Это из-за Беркутова?

Кофе в руке вдруг стал слишком горячим.

- Что?

- Да ладно. Он в пятницу чуть меня взглядом не закопал.

Я молчала. Очень взросло. Очень юридически.

- У вас что-то есть? - спросил Андрей.

- Нет.

Слишком быстро. Он поднял брови.

- Понял.

- Ничего ты не понял.

- Тогда объясни.

Я хотела ответить. Правда хотела. Но в этот момент увидела Беркутова. Он стоял в конце коридора. Тёмная рубашка. Папка в руке. Лицо спокойное, тяжёлое, неподвижное. И смотрел. На меня. На Андрея. На мой кофе. На расстояние между нами.

Внутренний план «Нормальная Алия Павловна» тихо треснул. Андрей тоже заметил.

- О, - сказал он, - кажется, меня опять мысленно уволили.

- Андрей.

- Всё, понял. Кофе отменяется.

Он ушёл. Беркутов не двинулся. Я тоже. Между нами был коридор, кофейный автомат, рабочий день и вся пятница, которую никто из нас не знал, куда деть. Я могла подойти. Сказать что-нибудь острое. Например:

«Никита Романович, можете не переживать, план по соблазнению сотрудников банка временно приостановлен»

.

Или:

«Я сегодня никому не улыбаюсь, служба безопасности может спать спокойно».

Или:

«Вы в пятницу поцеловали меня в лифте, а теперь смотрите так, будто я снова нарушила регламент».

Но нормальная Алия Павловна не устраивает драм у кофейного автомата. Она кивает. Вежливо. Холодно. И уходит. Я кивнула. Развернулась и пошла обратно. Спина горела. Я чувствовала его взгляд между лопатками. Почти физически. Как руку. Как в лифте. Нет! Не думать!

После обеда план начал рассыпаться быстрее.

Сначала я назвала принтер адской хлебницей, потому что он зажевал доверенность. Потом сказала Лене, что формулировка подрядчика выглядит как попытка продать нам воздух с доставкой. Потом случайно улыбнулась Денису, когда он починил доступ.

Сергей Викторович из кабинета крикнул:

- Синицина, вы возвращаетесь к жизни?

- Это временный сбой.

- Не исправляйте.

Я хотела написать Соне. Открыла чат. Закрыла. Она же сказала: «Подробности потом» и была права, но к четырём часам я уже почти вибрировала от внутреннего напряжения.

Беркутов не появлялся. Совсем. Не проходил мимо. Не писал. Не вызывал. Не делал ничего.

То есть как это ничего? Он в пятницу остановил лифт, устроил допрос, поцеловал меня так, что я до сих пор не могла нормально дышать, а теперь работа, молчание и дисциплина?

Я сама решила держаться подальше. Сама. Но это не значит, что ему тоже можно. Да, логика была слабая. Зато честная.

В 16:20 Сергей Викторович положил мне на стол папку.

- В отдел рисков. Срочно.

Я посмотрела на маршрут. Разумеется. Через зону службы безопасности. Вселенная была женщиной с очень плохим чувством юмора. Я взяла папку и пошла. У поста сидел Лёха. Он поднял голову и осторожно улыбнулся.

- Алия Павловна.

- Алексей.

Я прошла бы мимо. Честно. Но он вдруг сказал:

- Простите, если что не так.

Я остановилась.

- Что?

Лёха смутился.

- Ну… если мы вас чем-то обидели. Вы сегодня какая-то не как обычно.

Вот же хороший человек. Вот зачем он хороший? Я повернулась к нему:

- Алексей, вы меня ничем не обидели.

- Точно?

- Точно.

- А то вы утром даже финансовое отечество не упомянули.

Я не выдержала. Улыбнулась. Совсем чуть-чуть.

- Доброе утро, защитник финансового отечества, - сказала я тихо, - С опозданием.

Лёха просиял.

- Вот. Теперь порядок.

И именно в этот момент я почувствовала взгляд. Конечно. Беркутов стоял у поворота. Большой. Мрачный. Очень своевременный. Лёха мгновенно вернулся к монитору.

- Работаю, - сказал он зачем-то.

Я закрыла глаза на полсекунды. Первый настоящий проблеск Альки за весь день и главный инспектор по ямочкам уже на месте. Я выпрямилась:

- Никита Романович.

- Синицина.

Голос ровный. Лицо спокойное. Глаза, нет.

- В отдел рисков? - спросил он, посмотрев на папку.

- Да.

- Я туда же.

Конечно. В нашем банке было много коридоров, но все они вели к моему нервному срыву.

- Прекрасно, - сказала я, - Значит, маршрут согласован.

Он посмотрел на меня внимательнее. Мы пошли рядом. Не слишком близко. Но достаточно, чтобы я чувствовала его присутствие всем телом. Молчание тянулось метров десять. Потом он сказал:

- Вы сегодня другая.

Я усмехнулась.

- Нормальная.

- Это не одно и то же.

Я сбилась на полшага. Совсем чуть-чуть.

- Простите?

Он посмотрел на меня. Не жёстко. Не как начальник службы безопасности. Сложнее. Будто хотел сказать одно, но выбирал между служебной формулировкой и человеческой.

- Вы поняли.

Я сжала папку.

- Никита Романович, если у вас есть замечания к моему рабочему поведению, можете направить их письменно.

Он остановился. Я тоже. Коридор был почти пустой. Где-то далеко хлопнула дверь переговорной. Обычный банк. Совершенно не обычные мы.

- Аль, - сказал он тихо.

Нет. Вот это было запрещённое оружие.

- Не надо, - быстро сказала я.

Он помолчал.

- Я хотел извиниться.

Я подняла глаза.

- За что именно?

Он сжал челюсть.

- За пятницу.

- Очень широкая формулировка.

- За лифт, - сказал он, - За то, что давил. За то, что говорил лишнее. За то, что напугал.

Я молчала. Слишком трудно было стоять спокойно, когда он говорил это таким голосом. На злого Беркутова можно злиться. На холодного обижаться. На начальника службы безопасности писать служебную записку, если совсем потерять страх. А на Беркутова, который стоит в коридоре и честно говорит «я напугал», у меня не было защиты.

Кроме идиотского юмора.

- А за использование губ как доказательной базы? - спросила я.

У него дрогнул взгляд. Совсем чуть-чуть. Но я увидела.

- За это тоже, - сказал он.

Воздух стал гуще. Опять. Я вдруг поняла, что если сейчас мы продолжим, я перестану быть нормальной Алией Павловной прямо здесь. В коридоре. С папкой в руках и лицом человека, который вообще-то должен был не умереть от одного мужского «Аль». Я быстро кивнула:

- Извинения приняты.

Он смотрел внимательно.

- Так просто?

- Я юрист. Люблю закрывать вопросы в досудебном порядке.

- Алия.

Я замерла. Не Аль. Но уже и не Синицина. Опасная середина.

- Что?

- Вы меня избегаете?

Вот это было нечестно. Потому что да. Пусть не спрашивает так прямо. У нас тут банк, а не сеанс коллективной терапии для людей с неразрешённым напряжением.

- Я работаю, - сказала я.

- Вы весь день работаете слишком правильно.

- Ужасное нарушение. Срочно остановите лифт.

Слова вылетели сами и сразу стало больно. Нам обоим. Я увидела, как у него изменилось лицо. Не от злости. От вины.

- Не буду, - сказал он тихо.

Я сглотнула.

- Хорошо.

Он сделал шаг в сторону, освобождая проход.

- Идите.

Вот так. Просто. Без давления. Без приказа. Без попытки удержать. Мне бы радоваться, а мне почему-то стало ещё хуже. Я прошла мимо него. Спокойно. Профессионально. Почти. В отдел рисков я дошла, отдала документы, выслушала два бессмысленных комментария и один почти разумный, потом вернулась обратно на автомате.

На столе лежал телефон. Я открыла чат с Соней. Пальцы зависли над экраном. Написала:

«План провален».

Отправила. Ответ пришёл через пару минут:

«Насколько?»

Я посмотрела в сторону коридора. Там где-то был Беркутов. Не рядом. Не в лифте. Не в архиве. Просто был. Этого уже хватало, чтобы вся моя нормальность рассыпалась мелкой банковской пылью. Я написала:

«Полностью».

Соня:

«Подробности при встрече?»

Я выдохнула.

«Да. При встрече».

Пауза. Потом:

«Ты как?»

Я посмотрела на свои руки. Они всё ещё чуть дрожали, но почему-то мне уже не хотелось быть серой, тихой и правильной. Хотелось быть собой. Пусть глупой. Пусть испуганной. Пусть с ямочками, шутками и катастрофической неспособностью вести себя спокойно рядом с Никитой Романовичем Беркутовым.

Я написала:

«Пока не понятно».

Через несколько секунд Соня прислала:

«Ничего не делай до моего приезда».

Я посмотрела на сообщение. Потом на коридор. Потом снова на сообщение и не ответила. Потому что врать Соне было бессмысленно, а обещать опасно.

Через десять минут Лена заглянула ко мне через монитор.

- Ты улыбаешься телефону. Утром ты была нормальная. Мне было страшно, но спокойно. А сейчас ты опять ты.

Я опустила телефон экраном вниз.

- Соболезную коллективу.

- Мы справимся.

Сергей Викторович из кабинета сказал:

- Не факт.

Я открыла договор и попыталась работать. Получалось плохо. На краю стола лежала папка из отдела рисков, в телефоне было сообщение от Сони, в голове мамин голос:

«Не делай вид, что тебя нет».

Где-то в банке ходил Беркутов. Мужчина, который сначала напугал меня, потом поцеловал, потом извинился, потом снова назвал меня Алией так, будто это не имя, а предупреждение.

Я вдруг поняла одну очень неприятную вещь. Нормальная Алия Павловна продержалась меньше рабочего дня, а Алька осталась. Испуганная. Злая. Живая.

Совершенно не готовая к тому, что Беркутов, кажется, тоже больше не собирался делать вид, что ничего не произошло.

Глава 8

Никита

К пятнице банк жил в режиме конца света. Кондиционеры в южном крыле сдохли ещё утром. Потом у хозяйственников потекла труба в техническом коридоре. Потом один из подрядчиков решил, что временный пропуск можно передать коллеге «на пять минут», и почти довёл Лёху до нервного тика.

Обычный день. Если бы не Синицина.

Она мелькала в коридорах с папками, телефоном, своими ямочками и этой чёртовой лёгкой походкой, от которой я терял контроль.

Нет, в понедельник ещё попыталась быть нормальной. Один день. Один день, твою мать! Пришла в сером платье, с рабочим лицом и таким видом, будто между нами не было ни пятничного лифта, ни её дрожащего дыхания, ни моего идиотского умения всё портить, когда женщина подходит слишком близко.

Держалась почти до вечера. Не крутилась возле охраны. Не смеялась с Мельниковым из кредитного. Не бросалась помогать всем подряд, будто у неё внутри стоял неисправный режим «спасти человечество». Ходила с папками, отвечала на вопросы, спорила с Сергеем Викторовичем и даже на меня старалась не смотреть.

Я почти поверил, что она правда решила быть спокойной и, что хуже, почувствовал себя виноватым. Редкое состояние. Служебно не предусмотренное. Сначала я пытался списать его на жару, усталость и общую понедельничную неадекватность, но к обеду стало ясно. Нет. Это была вина. Нормальная человеческая вина, от которой хотелось не отдать распоряжение, не составить докладную, а найти Синицину и сказать ей то, что нормальные люди говорят сразу.

Что я перегнул. Что напугал. Что не имел права давить так, будто она объект проверки, а не женщина, которую я хотел поцеловать с той самой секунды, как она вошла в лифт.

В 16:20 я увидел её у поста охраны с папкой в руках. По маршруту - в отдел рисков. Через нашу зону. Конечно. В этом банке все дороги вели либо к проблемам, либо ко мне. Я уже сделал шаг, чтобы перехватить её, когда Лёха поднял голову.

Синицина остановилась. Ответила ему спокойно, почти сухо. Я даже успел решить, что сегодня она доведёт свою новую нормальность до конца. Потом Лёха сказал что-то ещё и она улыбнулась. Совсем чуть-чуть. На секунду. Ничего особенного. Любой другой мужчина не заметил бы.

Я заметил.

Лёха после этой улыбки просиял так, будто ему лично вручили ключи от Центрального банка. Потом увидел меня у поворота и мгновенно вспомнил, что он на работе. Правильно, Лёха. Работай. Желательно молча.

Синицина тоже заметила меня. Закрыла глаза на полсекунды, будто мысленно досчитала до десяти, потом выпрямилась. Сразу вся стала официальной: подбородок выше, папка ближе к груди, взгляд ровнее. Я спросил про отдел рисков. Она подтвердила. Я сказал, что мне туда же. Мы пошли рядом. Не слишком близко. Так, как положено двум сотрудникам банка, случайно оказавшимся в одном коридоре. Проблема была в том, что я слишком хорошо помнил, как она пахнет близко. И как смотрит, когда перестаёт защищаться юмором.

Молчание протянулось метров десять. Я начал с извинения. Получилось криво. Сначала сказал не то. Слишком нейтрально. Она тут же закрылась. Я видел, как у неё напряглись пальцы на папке, как взгляд стал колючим, как передо мной снова выросла Алия Павловна Синицина, юридический отдел, устные замечания не принимаются, претензии направлять письменно.

И вот тогда я понял, если сейчас опять спрячусь за должность, тон и фамилию, то окончательно заслужу всё её раздражение.

Я остановил её в пустом коридоре и всё-таки сказал. Не красиво. Не гладко. Не так, как, наверное, говорят мужчины, у которых с человеческими словами порядок. Но сказал. Что хотел извиниться. За пятницу. За лифт. За давление. За то, что напугал.

Она слушала молча. Это было хуже её шуток. Со злой Синициной я знал, что делать. С колкой тоже. С той, которая бросается словами, как канцелярскими ножами, было хотя бы понятно, откуда ждать удар.

А с этой тихой, напряжённой, слишком внимательно слушающей, я чувствовал себя идиотом, который наконец понял, что не всё можно решить силой.

Потом она, конечно, спаслась юмором и умудрилась одной фразой напомнить про поцелуй так, что весь мой тщательно собранный самоконтроль дал трещину. Маленькая зараза!

Я пришёл извиняться. Честно. Без второго дна. Без давления. И всё равно от одного её взгляда в голове сразу стало не до отдела рисков, не до рабочей папки и не до камер в коридоре.

Я признал и это тоже. Она приняла извинения быстро. Слишком быстро. Будто испугалась, что если мы задержимся ещё на минуту, то оба скажем что-нибудь лишнее. Я тоже это понял, поэтому мы пошли дальше.

Рядом. Не касаясь. С правильной дистанцией, которая почему-то ощущалась как издевательство. Всё бы, может, ещё закончилось нормально, если бы она действительно решила остановиться на этом одном спокойном дне.

Но нет. Синицина была Синициной.

Уже к среде она снова улыбалась охране, флиртовала с Мельниковым из кредитного, принимала кофе от какого-то гладкого типа из операционного зала и через минуту отдавала его Лене, будто это что-то меняло.

Меняло. Потому что сначала взяла.

Она смотрела на меня краем глаза и тут же делала вид, что страшно занята. Склонялась над бумагами, отвечала Сергею Викторовичу, смеялась над чужими шутками. Маленькая, быстрая, вредная. В платье цвета мокрой сирени, с короткими тёмными волосами, гребаными ямочками на щеках, от которых у меня уже третий месяц сводило зубы.

Я видел всё. Каждый взгляд. Каждый поворот головы. Каждую улыбку, выданную не тому мужику. Она снова играла, а я снова делал вид, что не участвую. Получалось плохо.

Служба безопасности учит замечать детали. Только никто не предупреждает, что однажды ты начнёшь считать не просроченные пропуска, а то, сколько секунд маленькая юристка смотрела на другого. Твою мать, Беркутов.

К обеду пятницы я уже был злой. К двум очень злой. К трём в техническом коридоре прорвало трубу окончательно.

- Никита Романович, мы хозяйственников вызвали, - тараторил Миша, семеня за мной, - Они сказали, сантехник едет. Минут сорок.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

- Сорок минут вода будет идти на кабель-канал?

- Ну… они сказали, перекрыть не могут, там вентиль заело.

- Кто сказал?

- Петрович.

- Петровичу передайте, что если кабель-канал зальёт, я его самого в этот вентиль вкручу.

Миша сглотнул.

- Так точно.

В техническом коридоре уже хлюпало под ногами. Из-под обшивки стены била тонкая струя, но попадала как раз туда, куда нельзя. Отлично. Просто праздник идиотизма. Петрович появился через пять минут с лицом человека, который всю жизнь мечтал умереть где-нибудь возле ржавой трубы, но не сегодня.

- Никита Романович, там ключ нужен специальный.

- Где ключ?

- У сантехника.

- Сантехник где?

- Едет.

Я посмотрел на него. Петрович побледнел.

- Сейчас что-нибудь придумаем.

- Уже придумали.

Я снял пиджак, отдал Мише, закатал рукава и полез к вентилю сам. Жара стояла такая, что рубашка прилипла к спине за минуту. Ржавый вентиль не шёл. Я упёрся сильнее. Металл скрипнул, вода плюнула в лицо и ударила по груди.

- Блядь!

- Никита Романович! - пискнул Миша.

- Стоять.

Я перехватил вентиль, рванул ещё раз. Вода хлестнула сильнее, будто труба решила умереть с музыкой. Через секунду вентиль всё-таки поддался. Струя ослабла, потом почти сошла на нет.

В коридоре стало тихо. Только капало. Я выпрямился. Рубашка промокла насквозь. Волосы на висках тоже. По шее стекала вода. Костяшки саднило от ржавчины.

Петрович смотрел на меня как на явление природы.

- Спасибо, Никита Романович.

- Не благодарите. Работайте.

Я забрал пиджак у Миши и пошёл к себе. В кабинете закрыл дверь, стянул мокрую рубашку и бросил на спинку кресла. В шкафу висела запасная. Всегда висела. Привычка со службы. Форма, смена, порядок. В банке это называлось «излишняя педантичность». Мне было плевать, как это называется.

Я стоял у шкафа спиной к двери, вытирая грудь полотенцем, когда дверь открылась.

Без стука.

- Никита Романович, Сергей Викторович просил передать…

Голос оборвался. Синицина. Конечно. Вселенная, если хотела добить, действовала без фантазии, зато точно.

Я замер на секунду. Потом медленно повернулся. Она стояла у двери с папкой в руках. Глаза огромные. Щёки вспыхнули сразу. Взгляд метнулся от моего лица к плечам, груди, животу, назад к лицу, потом за спину.

К татуировке. Птица на лопатках, чёрная, широкая, с распахнутыми крыльями. Дань фамилии, как говорил Яр. В молодости казалось хорошей идеей. Сейчас она смотрелась как предупреждение.

Синицина сглотнула. Я видел, как у неё дрогнули пальцы на папке.

- Дверь была закрыта, - сказал я.

- Она… открылась.

- Сама?

Она моргнула.

- Видимо, испугалась.

В другой день я бы усмехнулся. В другой день она бы тоже. Сейчас между нами стояло слишком много её взглядов, моих мыслей и этой мокрой рубашки на кресле. Я взял сухую со спинки стула и накинул на плечи.

- Документы?

- Да. То есть нет. Да. Сергей Викторович просил передать правки по подрядчику. Там пункт по режиму доступа.

Она сделала шаг внутрь, будто собиралась положить папку на стол, потом остановилась. Слишком близко для неё. Слишком далеко для меня.

- Оставьте на краю стола.

Она подошла. Осторожно. Папку положила, но руку убрала не сразу. Смотрела на татуировку уже не прямо, а боковым зрением. Думала, что я не замечаю. Я замечал всё.

- Красивая птица, - сказала она вдруг.

Голос тихий. Смущённый. Живой. Я застегнул пуговицу на груди.

- Наблюдение?

Она вскинула подбородок. Вот она. Моя маленькая язва.

- Исключительно орнитологическое.

Уголок рта дрогнул сам. Синицина увидела. И сразу отвела взгляд.

- Я пойду.

- Алия Павловна.

Она остановилась у двери.

- Да?

Сказать надо было что-нибудь рабочее. Про пункт договора. Про Сергея Викторовича. Про то, что входить без стука не следует даже юристам с орнитологическими интересами.

Я сказал другое:

- Вам лучше не ходить одной в техническое крыло. Там вода на полу.

Она посмотрела на меня через плечо.

- Это забота или приказ?

- Предупреждение.

- Служебное?

- Пока да.

Она сжала губы, чтобы не улыбнуться. Почти получилось.

- Я приму к сведению, Никита Романович.

И ушла. Дверь закрылась. Я стоял посреди кабинета с незастёгнутой рубашкой и понимал, что эта маленькая зараза только что сделала со мной что-то очень плохое.

До этого я хотел её просто поцеловать. После этого стало хуже. Теперь она видела меня без пиджака, без гладкой служебной брони. Мокрого, злого, с татуировкой на спине и водой на коже.

И не убежала сразу. Даже дерзить нашла силы. К вечеру я уже был на грани.

Синицина будто нарочно попадалась везде. У турникетов. У кофейного автомата. Возле архива. То с Леной, то с Мельниковым, то одна, с телефоном в руках и этой своей улыбкой, которая не имела ко мне никакого отношения.

Мельников задержался рядом с ней у лифта дольше обычного. Она опять смеялась. Тихо. Не так, как с охраной, а мягче. Я стоял у поста и слышал, как в голове щёлкает предохранитель.

- Никита Романович, - сказал Лёха осторожно, - По временным пропускам всё закрыли.

- Хорошо.

- Подрядчики ушли.

- Вижу.

- Вам ещё что-нибудь…

- Лёха.

- Да?

- Молчать.

- Так точно.

Синицина прошла мимо меня, будто не заметила. Запах лёгкий. Чистый. Волосы открывали шею. На виске тонкая жилка билась быстро. Значит, заметила. Я пошёл следом. Не сразу. Через несколько секунд. Ровно столько, чтобы со стороны это не выглядело погоней. Выглядело всё равно. Она свернула к лифтам служебного блока. Я успел до закрытия дверей. В кабине мы оказались вдвоём. Двери сомкнулись. Тесное пространство сразу стало меньше. Воздух нагрелся. Она стояла спиной к стенке, папка прижата к груди. Подбородок поднят. Глаза злые.

- Никита Романович, если у вас служебный вопрос…

- У меня вопрос.

- Тогда направьте письменно.

Вот эта фраза. Вот этот тон. Вот эти пальцы на папке, которые дрожали еле заметно.

- Хватит, Синицина.

Она вспыхнула.

- Простите?

- Хватит.

- Вы о чём?

- О Мельникове. О Лёхе. О каждом мужике в этом банке, которому вы улыбаетесь так, будто раздаёте пропуска на собственную шею.

Она побледнела. Сразу. И я понял, что перегнул ещё до того, как договорил. Поздно.

- Вы опять... вы сейчас серьёзно? - спросила она тихо.

- Более чем.

- Это не ваше дело.

- Моё, если это происходит в моём периметре.

- В вашем периметре? - она усмехнулась. Губы дрогнули, - Никита Романович, я не объект доступа.

- Ведёте себя так, будто каждому подрядчику готовы выдать временный.

Она замерла. Вот теперь я увидел страх. Не злость. Не игру. Не вызов. Страх. И вместе с ним свою собственную мерзость во весь рост.

- Вы… - она вдохнула рвано, - Вы не имеете права говорить со мной так. Я уже боюсь лифтов с вами.

- Знаю.

- Тогда отойдите.

Я стоял слишком близко. Слишком большой для этой кабины. Слишком злой. Слишком неуправляемый. Надо было отойти. Я не отошёл. Она уперлась ладошкой мне в грудь. Слабо. Больше от отчаяния, чем от силы.

- Отойдите.

Я перехватил папку и бросил ее на пол. Она дёрнулась. И тишина стала звенящей. Синицина смотрела на меня снизу вверх. Губы приоткрыты. Глаза блестят. В них всё ещё был страх, но не только он. Там была злость. Обида. И то самое, от чего у меня уже давно сносило крышу.

Желание. Я не знаю, кто первым двинулся. Наверное, я. Конечно, я. Я взял её за талию и прижал к стене.

- Никита…

Не Романович. Никита. Этого хватило. Я поцеловал её. Грубо. Жадно. Так, будто весь этот банк, все камеры, все должностные инструкции, все правила и весь мой проклятый контроль провалились куда-то под пол.

Она застыла. На секунду. Потом пальцы вцепились мне в рубашку. Как и в тот первый раз. Не отталкивала. Держалась. Ответила так, что у меня в груди что-то сорвалось окончательно. Маленькая, горячая, злая, моя в эту секунду. Губы мягкие, дыхание сбитое, тело напряжённое и податливое одновременно. Я чувствовал её талию под ладонями, дрожь в спине, быстрые удары сердца. Возбуждение прошило поясницу. Я прижал ее бедрами к стене еще сильнее, чтобы она почувствовала меня.

Наказание. Вот на что это было похоже. Я будто наказывал её за всё, что сам чувствовал. За Мельникова. За улыбки. За свои бессонные ночи. За то, что она увидела меня без рубашки и теперь жила у меня под кожей ещё глубже. И забирал. Тоже забирал.

Двери лифта открылись. Она оттолкнула меня резко, прикрыв маленькой ладошкой дрожащие губы. Опустилась у моих ног, схватила папку, прижала к себе, выпрямилась и вылетела в коридор. Почти бегом.

Я остался в кабине один. Двери снова закрылись.

- Ну, снова молодец, Беркутов, - сказал я вслух.

Лифт повёз меня вниз. Через час я сидел в кабинете и смотрел на телефон. Писать ей нельзя. Звонить нельзя. Идти за ней нельзя. Любое движение сейчас станет давлением. Она и так сбежала, будто из-под удара. А я, начальник службы безопасности, взрослый мужик, бывший спецназовец, загнал маленькую юристку в лифт снова и сорвался на неё так, как не имел права. Опять.

При этом губы до сих пор помнили её ответ. Вот за это я хотел разбить себе морду. Телефон завибрировал.

Яр. Ярослав Титов. Владелец «Титана». Мой друг.

С этим словом у меня всегда было строго. Знакомых хватало. Полезных людей тоже. Бывших сослуживцев, силовиков, начальников постов, тренеров, подрядчиков, тех, с кем можно выпить, решить вопрос или обменяться услугой. Друзей было двое. Яр и Макс Климов. Оба из «Титана». Оба слишком давно рядом, чтобы перед ними изображать того самого Никиту Романовича, который в банке говорил коротко, смотрел тяжело и держал всех на расстоянии.

С Яром мы познакомились в его зале восемь лет назад. Я тогда только обживал гражданскую жизнь после службы и плохо понимал, куда девать руки, если в них нет оружия, приказа или чьей-нибудь шеи. Пришёл в «Титан» бить мешок. Титов сначала посмотрел, потом вышел на спарринг сам. После третьего раунда мы оба стояли мокрые, злые и довольные. Он сказал: «Нормально дерёшься, бородатый». Я ответил: «Ты тоже не совсем декоративный». С этого всё и началось.

Потом были тренировки, общие дела, взаимные проверки людей, помощь с охраной объектов, мои связи, его деньги, Максова башка, которая умела считать там, где мы с Яром уже хотели кому-нибудь врезать. Со временем я стал для «Титана» своим. Не сотрудником, не клиентом, а человеком, которому доверяли ключи, спины и лишние вопросы.

С ними я был другим. Не мягче. Нет. Просто без служебной маски. Мог материться в голос, спорить, ржать над Максовыми семейными историями, слушать Яра, когда его заносило, и сам говорить лишнее. В банке любое лишнее слово превращалось в слухи, страх или приказ. В «Титане» лишнее слово иногда просто падало на пол между ударами, и никто не делал вид, что его не было.

Яр видел меня разным. Уставшим. Злым. Пьяным пару раз. Окровавленным после спарринга. Молчаливым до бешенства. Таким, каким в банке меня не видел никто.

До сегодняшнего дня. Сегодня меня таким увидела Синицина. И, кажется, именно это добило. Я взял трубку.

- Здорово, Яр.

- Привет, Ник. Помощь твоя нужна.

Голос у него был странный. Натянутый и живой. Я таким его слышал редко. Обычно Титов звучал либо уверенно, либо раздражённо, либо рычал. Сейчас в нём было что-то охотничье.

- Ты вроде в поезде должен катить. Или ты и там расслабиться от работы не можешь?

- Да, в поезде. Завтра приезжаю. Ты сам как?

Я посмотрел на свои руки. На костяшках уже подсыхали мелкие ссадины после вентиля. На ладонях стоял фантом её талии.

- Нормально.

Ложь вышла ровной. Служебной.

- Так что за дело? И что за срочность?

- Девушку одну надо пробить. Номер телефона, чем живёт, чем дышит, куда ходит, с кем спит. Всё.

Я закрыл глаза. Отлично. Не у одного меня крыша едет не в ту сторону.

- Ого. Прям всё. Тебя где это так приперло за неделю?

- Не поверишь, в поезде.

- Ладно. Говори данные. При встрече расскажешь, от чего ты в стойку встал.

- Вавилова Софья Алексеевна.

Я замер. Вавилова. Не может быть таких совпадений, Ну, не может, мать твою. Но они были.

Кредитный отдел. Тихая блондинка с голубыми глазами. Лучшая подруга Синициной. Та самая Соня, с которой Алька постоянно бегала обедать в «Ватрушку». Та, из-за которой Синицина могла смеяться по-настоящему.

Мир, значит, решил связать всё одним узлом. Очень тесный город.

- Дата рождения? - спросил я, хотя уже знал.

Яр назвал.

- Блондинка с голубыми глазами?

Пауза.

- Откуда ты…?

- Не надо никого пробивать. Я знаю всех своих сотрудников. И её знаю.

- Она работает в вашем банке? Напротив моего комплекса?

- В головном офисе.

- Близко знаешь?

Вот тут мне стало окончательно не до его ревности.

- Её нет. Данные. Здравствуйте-до свидания. Подругу её знаю. Заразу мелкую… близко. С недавних пор.

Сказал и понял, что голос стал жёстче. Слишком жёстче. Яр это услышал.

- Ты чего не в духе то, Ник? Точно всё нормально?

Я посмотрел на дверь кабинета. За ней был банк. Коридоры. Камеры. Люди. Где-то там Синицина, если ещё не сбежала домой, пыталась собрать себя после того, что я сделал.

- Нормально. Завтра на тренировке встретимся и поговорим.

- Ну давай. До встречи.

Я отключился. Телефон ещё несколько секунд лежал в руке. Потом я кинул его на стол. Тренировка. Хорошо. Завтра в «Титане» можно будет бить. Мешок. Яра, если слишком много спросит. Мышцы уже хотели боли.

Ночь прошла плохо. Я спал кусками. Вставал, пил воду, открывал окно, закрывал. В голове крутилась одна и та же сцена. Лифт, её глаза, её губы, её «Никита».

К утру стало только хуже. В субботу я съездил в банк под предлогом проверки ночного отчёта. Объективно можно было не ехать. Данилов прислал всё на почту. Камеры работали. Посты закрыты. Подрядчиков не было.

Я всё равно приехал. Прошёл по пустому холлу. Проверил журнал посетителей. Сделал замечание Мише за криво заполненную графу. Посмотрел на лифт. Кабина открылась пустой. Отлично. Уже с лифтами здороваться осталось.

Дома сидеть было невозможно. В «Титан» я приехал раньше назначенного.

В зале пахло резиной, железом и потом. Нормальный запах. Понятный. Без духов Синициной, без кофе из «Ватрушки», без бумажной пыли юридического отдела.

Я переоделся и пошёл к мешку. Первый удар лёг плохо. Слишком резко. Плечо отозвалось болью. Второй лучше. Третий точно.

Бум. Синицина у двери моего кабинета, смотрит на птицу.

Бум. Синицина в лифте, бледная, злая.

Бум. Её пальцы на моей рубашке.

Бум. Её страх.

Я бил, пока дыхание не стало рваным, а в голове не остался только ритм.

- Нормально тебя кроет, - сказал Яр от входа.

Я остановился. Титов стоял в дверях с сумкой через плечо. Здоровый, довольный и злой одновременно. Лицо мужика, который вляпался и ещё не решил, радоваться этому или рвать всё вокруг.

- Разминайся, - сказал я.

- Уже страшно.

- Правильно.

Он усмехнулся и пошёл переодеваться. Тренировка не клеилась. Мы оба били сильнее, чем нужно. Оба молчали больше обычного. Яр отвлекался. Я тоже. Один раз он пропустил удар в корпус, хотя обычно видел такие вещи заранее.

- Думаешь о Вавиловой? - спросил я.

Он сплюнул в сторону.

- А ты о чем?

Я снял перчатки, сел на лавку и вытер лицо полотенцем. Всё, что держал со вчерашнего дня, пошло вверх. Трубы. Мокрая рубашка. Её взгляд на татуировке. Лифт. Губы. Страх. Моё «нормально» в телефон, когда внутри всё летело к чертям.

- Есть одна проблема... мелкожопая, - сказал я.

Яр сел рядом.

- Алия Павловна Синицина, мать её.

- Вежливо начал.

- Блядь, Яр. Никогда меня ещё баба так не бесила. И в то же время трахнуть её хочу, пиздец как. Три месяца вертит передо мной своей маленькой жопой. Улыбается всем подряд, будто специально смотрит, когда я сорвусь. С охраной переиграла, Мельникова этого крутит, сама невинные глаза делает. А вчера…

Я замолчал. Яр не перебивал. С друзьями он умел молчать. Редкое качество.

- Вчера что?

Я сжал полотенце так, что пальцы заболели.

- Зажал её в лифте. Сказал лишнего. Поцеловал. Снова.

- Она?

- Ответила.

- Тогда в чём проблема?

Я посмотрел на него.

- Она испугалась. Стоит, слезы в глазах, а сама смеется. Клоунесса херова!

Улыбка ушла с его лица.

- Я видел. Сначала злилась, потом слезы эти, потом… испугалась. И всё равно ответила. Вот это и добивает. Если бы просто послала, было бы проще.

- Ник.

- Я не умею с ней, Яр. С другими всё понятно. Хочешь - берёшь, не хочешь - уходишь. А тут… Я всю ночь думал, как к ней теперь подойти, чтобы не сделать хуже. И при этом хочу закрыть её от всех мужиков в радиусе километра.

Яр тихо выругался.

- Знакомо.

- Вавилова?

Он откинулся назад, провёл рукой по лицу.

- Зацепила. Сильно. В поезде. Сначала думал, просто хочу. Потом понял, что хочу знать, о чём она думает. Совсем приехал, короче.

- Она хорошая, - сказал я, - Очень. Ты к другим привык.

Яр разозлился на правду. Соня и правда была другой, не в смысле чистой, а из таких, к которым не прилипает грязь.

- Не лезь к ней как танк.

- Это ты мне сейчас советуешь? - хмыкнул он.

- Да.

- После лифта?

- Именно после лифта.

Он замолчал. Потом достал телефон, посмотрел время.

- Соня сегодня дома. Алька к ней собиралась. В поезде слышал.

Я поднял голову.

- Зачем говоришь?

- Затем, что мы оба всё равно сейчас думаем об одном и том же.

- Нет.

- Да.

- Яр.

- Ник.

Мы смотрели друг на друга несколько секунд. Нормальные мужики в такой ситуации шли домой, принимали душ, брали себя в руки и не использовали служебные знания о сотрудницах. Мы, видимо, к нормальным сегодня не относились.

- Просто проверим, что дома, - сказал Яр.

- Это называется слежка.

- Это называется переживаем.

- Это называется слежка.

- Ладно. Слежка. Зато честно.

Я провёл ладонью по бороде. Синицина просила бы не проверять, если бы успела. Я уже знал. Её взгляд в лифте стоял перед глазами как запрет. Потом вспомнил, как она смотрела на птицу у меня на спине. И как сказала: «Красивая птица».

- Поедем на моей, - сказал я.

Яр поднял брови.

- Быстро.

- Заткнись.

- Уже молчу.

Через двадцать минут мы сидели в машине у дома Вавиловой. Двор был тихий, зелёный, с сиренью у подъездов. Старый дом после капремонта. Небольшая парковка. Третий этаж, окна на двор, балкон с кованой решёткой.

Я знал адрес. Я не должен был здесь быть. Эта мысль сидела рядом третьим пассажиром.

Я вышел из машины, поймал дверь подъезда за какой-то женщиной с пакетом, поднялся на третий этаж. Никакого шума. Света нет. Вернулся вниз.

- Третий этаж. Балкон её. Дома нет.

Я посмотрел на руль. Вот сейчас можно было уехать. Сделать единственный нормальный выбор за сутки. Завести машину, отвезти Яра к «Титану», потом домой. Завтра написать Синициной служебное письмо. Или не писать. Дать ей возможность решить самой, хочет ли она вообще меня видеть после лифта.

- Ждём? - сказал Яр, глядя на тёмные окна.

- Скоро будут.

- Откуда знаешь?

- Вон они, куколки, возвращаются.

Во двор вошли две девушки с пакетами. Соня - светлая, в сиреневом платье-поло и белых кедах. Рядом с ней Синицина - в голубом сарафане, тонкой кофточке на плечах и сандалиях на тонких ремешках.

Я перестал дышать не сразу. Сначала отметил движение, цвета, расстояние до входа. Привычка считывать обстановку сработала раньше головы. А потом Синицина повернулась к Соне, что-то сказала и рассмеялась.

По-настоящему. Не служебно. Не назло. Не той улыбкой, которую она выдавала охране, Мельникову или мне, когда защищалась. А открыто, легко, с чуть запрокинутой головой и ямочками на щеках.

Сарафан был простой. Голубой. Почти невинный. Именно поэтому опасный. Ткань мягко ложилась по талии, скользила вокруг бёдер и коленей при каждом шаге. Кофточка почти не скрывала плечи, короткие тёмные волосы открывали шею, а сандалии на тонких ремешках делали её ноги ещё тоньше и беззащитнее, чем я имел право замечать.

Она шла через двор рядом с Соней, держала пакет в тонких руках и смеялась так свободно, будто в мире не существовало ни банка, ни правил, ни камер, ни меня.

Живая. Моя маленькая катастрофа.

- Не сейчас, - сказал я Яру, когда он подался вперёд.

- Сам знаю.

Они прошли в подъезд и нас не заметили. Хорошо. Плохо. Я развернул машину так, чтобы видеть окна. Яр посмотрел на меня, потом на балкон.

- Сидим как два дебила.

- Можешь выйти.

- И оставить тебя одного под окнами? Нет уж. Потом в протоколе напишут, что я бросил друга в состоянии острой птичьей недостаточности.

- Очень смешно.

- Мне тоже не очень.

Через некоторое время в квартире загорелся свет. На кухне мелькнули две фигуры. Девчонки ходили, смеялись, что-то готовили. Я смотрел на Синицину через расстояние, стекло и собственную тупость. Она была там, где могла быть собой, а я сидел под окнами и окончательно понимал, что после вчерашнего лифта даже до понедельника не выдержал.

На балкон они вышли позже. Сели в кресла. Пицца. Вино. Сонины светлые волосы. Алькины тонкие ноги на решётке. Разговор сначала лёгкий. Потом тише. Я видел, как Синицина вдруг стала серьёзной. Как наклонилась к подруге. Как Соня закрыла лицо руками.

Яр напрягся.

- Она плачет.

- Вижу.

Он уже держал телефон. Я тоже. Писать нельзя. Подниматься нельзя. Звать нельзя. Сидеть дальше невозможно. Я набрал короткое сообщение Синициной.

«Почему ты не дома?»

Стер. Слишком по-хозяйски. Хотя кого я обманывал. Набрал снова.

«Птенчик, ты где?»

Стер. Она и так знала, что я рядом. Если не знала, сейчас узнает. В итоге отправил:

«Алия Павловна, у вас интересный выбор вечернего маршрута».

Самому захотелось удариться головой о руль. Служебный идиотизм, Беркутов. Высший уровень. Через секунду телефон в её руке вспыхнул. Следом Яр отправил своё. На балконе обе девушки замерли. Синицина посмотрела на экран. Потом на Соню. Потом вниз. Нашла машину почти сразу.

Конечно нашла. Умная девочка. Её лицо изменилось. Сначала шок. Потом злость. Потом страх. Совсем немного. Как тень. Я сжал телефон.

Поздно, Беркутов. Теперь уже точно поздно.

Глава 9

Алька

Сообщение от «Громилы Б.» я перечитала три раза.

«Алия Павловна, у вас интересный выбор вечернего маршрута».

Вот гад. Нет, не просто гад. Гад с татуировкой, служебным удостоверением и явными проблемами с личными границами. Я сначала даже не поняла, почему у меня похолодели пальцы. Подумаешь, написал. Подумаешь, знает, что я не дома. Подумаешь, сидит где-то рядом, в темноте, и смотрит на наши окна.

Очень смешно, Алька. Очень. Я вскочила с кресла так резко, что чуть не сшибла бокал со столика, перегнулась через решетку балкона и уставилась вниз. Машину увидела сразу. Чёрный джип с тонированными стеклами. На банковской парковке я эту махину видела чаще, чем собственное отражение в зеркале.

- Вот же гад! - выдохнули мы с Соней хором.

Сонька уже читала своё сообщение от неизвестного номера, перестав плакать и смешно икнув. У неё глаза стали круглыми, бирюзовыми, совершенно беззащитными. Я бы сейчас посмеялась над её лицом, если бы сама не была в состоянии полного внутреннего обморока.

Под окнами в машине сидел Беркутов. С ним был здоровый мужик с короткой стрижкой. Медведь.

Если медведь Сони ещё мог притвориться романтичным безумцем, то мой хищник был просто хищником. Без романтики. Без цветов. Без нормального «привет, как дела?». Слежка в чистом виде. Телефон снова пиликнул.

«Не спится?»

Я уставилась на экран.

«А вам?»

Ответ пришёл почти сразу.

«Мне давно не спится».

Сердце почему-то ударило больно. Не надо так, Никита Романович. Не надо писать мне такие вещи после лифта, после этой мокрой рубашки, после птицы на спине и после того, как я всю ночь пыталась не вспоминать, как он целовал меня так, будто ненавидел и хотел одновременно. Я напечатала:

«Это не моя проблема».

Стерла. Напечатала:

«Пейте ромашку».

Стерла. В итоге отправила:

«У меня вечер с подругой. Вы мешаете культурному отдыху».

«Вижу. Вино, пицца и рыдающая Вавилова. Насыщенная программа».

Я ахнула.

- Соня, он нас видит!

- Я уже поняла! - прошипела Соня, всё ещё держа телефон у уха, потому что её медведь решил не ограничиваться перепиской и уже звонил.

Я злилась. Правда злилась. Только под злостью было другое. Нервное. Горячее. Неправильное. Он приехал. За мной?

Нет. Не мечтай, Синицина. Мужчины вроде Беркутова не приезжают за девочками вроде тебя. Они приезжают проверять, отчитывать, ставить на место и смотреть сверху вниз так, что у тебя колени забывают свои прямые обязанности.

Телефон снова ожил.

«Спускайся».

Вот и всё. Ни «пожалуйста». Ни «можем поговорить». Ни «Алия Павловна, позвольте пригласить вас на ночную прогулку под присмотром службы безопасности». Просто: «Спускайся».

Я ответила:

«Нет».

«Алька».

Я села обратно в кресло. Не Алия Павловна. Не Синицина. Алька. У меня внутри всё опасно дрогнуло.

Соня в этот момент разговаривала с Ярославом и явно пыталась держаться бодро. Получалось плохо. Медведь говорил ей что-то таким голосом, что даже мне через полметра хотелось покраснеть и спрятаться под плед. Телефон в моей руке стал тяжелым.

«Ты боишься?»

Вот это было нечестно. Я могла соврать. Могла написать, что не боюсь никого, кроме нашей Анестезии из отдела кадров в день сдачи табеля. Могла снова укусить его словом. Написала правду.

«Немного».

Долго не было ответа. Потом:

«Я не обижу».

Я смотрела на эти три слова и не знала, почему они звучат страшнее, чем все его приказы. Наверное, потому что я очень хотела поверить. Снизу хлопнули двери машины. Я вздрогнула так, что Соня обернулась.

- Ты чего, Аленький? Не бойся!

Она подошла к решётке. Я встала рядом и вцепилась ей в плечо, хотя только что собиралась быть взрослой, независимой и юридически подкованной женщиной.

Из машины вышли двое. Сонин Ярослав улыбался. Большой, уверенный, красивый в этой своей наглой медвежьей манере. Соня рядом со мной будто перестала дышать.

Беркутов не улыбался. Совсем. Стоял в темных брюках и черной рубашке с закатанными рукавами. Огромный. Мрачный. Руки в карманах. Голова чуть поднята, взгляд только на мне. Как будто весь двор, Соня, Ярослав, балкон, летний вечер, сирень под окнами всё исчезло.

Осталась я. И он.

- Привет, девочки! - улыбнулся Ярослав.

- Добрый вечер, Никита Романович! - Соня, конечно, решила быть героической стеной между мной и катастрофой.

Беркутов даже не моргнул.

- Здравствуй, Соня, - буркнул он, всё ещё глядя на меня. Потом сказал ниже: - Птенчик, ты не спустишься вниз? Поговорить нужно.

Птенчик. При Соне. При Ярославе. При всём дворе.

Я должна была возмутиться. Надо было крикнуть что-нибудь язвительное, хлопнуть дверью балкона и уйти пить вино с подругой. Хорошие девочки так и делают, когда за ними приезжают громадные начальники службы безопасности после поцелуя в лифте.

Я сказала:

- Я сейчас спущусь.

Соня схватила меня уже в комнате.

- Алик, ты совсем с ума сошла? Ты куда собралась?

Я уже стягивала домашние шорты, натягивала сарафан, искала кофточку и сумку. Руки дрожали так, что я два раза не попала в рукав.

- Сонечка, я к нему пойду. Он приехал за мной. Я же теперь не усну и тебе не дам. Я просто поговорю с ним.

- Аль, что происходит?

Я села на диван. На секунду вся моя показная бодрость слетела куда-то под стол. Перед Соней можно было не играть. Она всё равно видела меня насквозь.

- Я просто хочу к нему, - прошептала я и подняла на неё глаза, - Только я боюсь немного.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Соня изменилась сразу. Стала собранной, злой и такой родной, что мне захотелось разреветься.

- Так, я с тобой. Это не обсуждается. Сначала я с ним поговорю.

- А как же этот твой… медведь?

- С ним я тоже разберусь!

Вот за это я её любила. Соня могла дрожать от собственного медведя, плакать из-за него весь вечер, но ради меня готова была выйти против двух громил в домашних штанах и кедах.

Мы сбежали вниз почти бегом. У подъезда они ждали нас спокойно. Слишком спокойно. Будто вообще ничего странного не происходило. Будто взрослые мужчины каждый вечер стоят под окнами девушек, которых знают три дня или три месяца, и считают это нормальным способом начать разговор.

Я опять оробела и прижалась к Соне. Беркутов смотрел на мои руки на её локте. Не понравилось ему. Ну, конечно. Даже Соню приревнуй, Громила Б. У неё, между прочим, свой медведь есть.

- Никита Романович! Я могу с вами поговорить? - Соня шагнула вперед.

Беркутов нехотя перевёл на неё взгляд. Я видела, как ему физически трудно смотреть не на меня. Это было глупо, страшно и почему-то сладко. Совсем чуть-чуть. Где-то под ребрами.

Он отошёл с Соней в сторону. Наклонился к ней, что-то тихо сказал. Соня схватила его за руку и начала горячо объяснять. Я не слышала всего, но отдельные слова долетали.

- Она не такая… Это просто, чтобы вас позлить… Она хорошая… Если вы её обидите…

Щёки загорелись. Соня, ну зачем? Зачем говорить ему сейчас? Зачем почти выдавать то, что я сама должна была сказать? Что я не такая, какой он меня себе придумал. Что все эти свидания были глупой игрой. Что дальше кафе, прогулок и пары чужих надежд дело не заходило. Что я вообще…

Беркутов резко посмотрел на меня. Будто услышал самое главное, хотя Соня так и не сказала.

Ярослав мягко оттащил Соню от него, а Никита пошёл ко мне. Я могла отступить. Не отступила. Он подошёл близко. Очень. От него пахло свежим душем, мужским гелем, машиной и чем-то ещё, резким, его. Я подняла голову. Он смотрел так, что все мои красивые заготовленные фразы выстроились в ряд и дружно умерли.

- Поехали ко мне, - сказал он хрипло.

Не спросил. И всё равно я услышала в этом вопрос. Поедешь? Доверишься? Сама?

Я должна была сказать: «Сначала поговорим здесь». Должна была вспомнить лифт, его злость, свои слёзы. Должна была сказать, что мне страшно.

Я просто обхватила его за шею. Он подхватил меня за талию и приподнял так легко, будто я ничего не весила. Губы коснулись виска. Очень нежно. Слишком нежно для человека, который умел одним взглядом разогнать половину банка по углам.

- Птенчик, - выдохнул он мне в волосы.

И понёс к машине. Я болтала ногами и, кажется, совсем потеряла остатки достоинства.

- Алик! - крикнула Соня.

Я повернула голову. Она стояла у подъезда, уже в лапах своего Ярослава, но всё равно смотрела на меня испуганно.

- Я позвоню! - пискнула я. Не знала, вру или нет.

Беркутов посадил меня на пассажирское сиденье, пристегнул сам. Его пальцы на секунду задержались у моего бедра. Я вдохнула так резко, что он поднял глаза.

- Передумала?

Вот сейчас надо было сказать правду. Да. Нет. Не знаю. Боюсь. Хочу. Никита, я вообще не умею всего этого. Никита, я не такая. Никита, я ещё ни с кем…

- Нет, - сказала я.

Дверь закрылась. Он обошёл машину, сел за руль и завёл двигатель. Ярослав и Соня остались у подъезда. Последнее, что я увидела, как Ярослав наклонился к ней, а Соня возмущенно пыталась оттолкнуть его грудь ладонями.

Потом машина выехала со двора. Мы молчали. Минуту. Две. Пять. Я сидела, вцепившись в ремешок сумки, и смотрела в окно. Город плыл мимо вечерними огнями. Улицы, витрины, остановки, люди, которые совершенно не подозревали, что в чёрном джипе сейчас едет моя личная катастрофа. Беркутов держал руль двумя руками. Костяшки белели. Лицо каменное.

- Вы всегда так похищаете женщин? - не выдержала я.

- Нет.

- Я должна почувствовать себя особенной?

- Лучше почувствуй себя живой и пристегнутой.

- Романтик.

Он резко выдохнул носом. Почти смешок. Почти.

- Синицина.

- Что?

- Не язви сейчас.

- А что мне делать? Молчать и бояться?

Он сжал руль сильнее.

- Бояться не надо.

- Легко сказать. Это не вас несут к машине, как мешок с юридическими заключениями.

- Ты сама обняла меня.

Я вспыхнула.

- Это был рефлекс.

- Удобно.

- Наглый вы человек, Никита Романович.

- Опять «вы»?

- А что, уже пора на «ты»? После слежки, лифта и похищения?

Он повернул голову на секунду. Взгляд был тяжёлый. Уставший. И такой горячий, что я тут же пожалела о своей дерзости.

- После того, как ты сказала «Никита» в лифте, поздно прятаться за отчество.

Я отвернулась к окну. Ну, всё. Добил.

В машине стало тесно, хотя она была огромной. Я слышала его дыхание. Слышала, как шуршит ткань его рубашки, когда он переключает скорость. Видела в отражении стекла его профиль, бороду, тяжелую линию плеч.

- Куда мы едем? - спросила тише.

- Ко мне.

- Это я уже поняла. Куда именно?

- В городскую квартиру.

- У вас есть городская квартира, чёрный танк и привычка следить за сотрудницами. Богатый внутренний мир.

- Сотрудница у меня одна такая.

- Шлюхастая?

Слово выскочило само. Он затормозил так резко, что ремень врезался мне в грудь. Машина остановилась у обочины. Я замерла.

Беркутов повернулся ко мне всем корпусом. Лицо стало страшным. Не злым даже. Побелевшим от какого-то внутреннего удара.

- Кто тебе это сказал?

Я сглотнула.

- Никто.

- Алька.

Опять. Тихо. Без отчества. Я смотрела на свои руки.

- Вы так смотрите. Все эти три месяца. Будто я… будто я грязная какая-то. Будто я со всеми подряд.

Он молчал. Слишком долго.

- Я думал, ты играешь, - сказал наконец глухо.

- Я и играла.

Его челюсть дёрнулась.

- Зачем?

Я нервно усмехнулась.

- Хотела, чтобы вы обратили внимание.

Он закрыл глаза.

- Блядь.

- Очень юридически точный комментарий.

- Аль.

- Что?

- Молчать.

Я открыла рот, чтобы возмутиться, но он вдруг наклонился через пространство между сиденьями и поцеловал меня. Не так, как в лифте.

Там было зло. Здесь срыв. Он держал моё лицо ладонями, будто боялся, что я исчезну, и целовал жадно, глубоко, почти болезненно. Я сначала уперлась ему в грудь, а потом пальцы сами сжали рубашку. Опять. Как тогда.

Господи, ну почему я такая дура? Он оторвался первым. Лоб к моему лбу. Дышит тяжело.

- Не называй себя так. Никогда.

- Как?

- Грязной. Шлюхастой. Любым таким словом.

- Но вы же думали…

- Я много чего думал. Я идиот.

Я моргнула.

- Это официальное признание?

- Да.

Именно это меня окончательно добило. Не комплименты. Не поцелуй. Не его огромные руки у моего лица. Признание. Беркутов, который в банке мог взглядом согнуть турникет, сказал: «Я идиот». Из-за меня.

- Никита…

- Что?

Вот оно. Скажи. Скажи сейчас, Алька. Пока машина стоит. Пока он смотрит не как хищник, а как мужчина, который едва держится. Пока ещё можно всё объяснить.

- Я…

Телефон на панели завибрировал. Он даже не посмотрел. Но момент рассыпался. Я струсила.

- Ничего.

Он задержал взгляд на мне ещё на секунду, потом вернулся за руль.

- Поехали.

Его квартира оказалась в новом доме у набережной. Закрытая парковка, тихий лифт, чистый подъезд, матовые двери, запах дорогого ремонта и мужского одиночества. Всё слишком сдержанное. Серое, графитовое, дерево, металл. Ни лишней чашки на столе, ни пледа с ромашками, ни магнитиков на холодильнике.

Квартира Беркутова была похожа на него. Красивая. Холодная. Опасно аккуратная. Он впустил меня первой, включил свет и закрыл дверь. Щелчок замка прозвучал слишком громко. Я сняла босоножки и осталась босиком на прохладном полу.

- Хочешь воды? - спросил он.

- Хочу понять, зачем я здесь.

Он медленно повернулся.

- Правда?

- Желательно.

- Я хотел поговорить.

- Для разговора меня обязательно было нести к машине?

- Нет.

- Уже прогресс.

Он прошёл на кухню, налил воды в стакан, поставил передо мной на барную стойку. Сам не пил. Стоял напротив, упираясь руками в столешницу. Рубашка натянулась на плечах. Рукава всё ещё закатаны. На предплечьях темные волосы, вены, сбитые костяшки.

Я вспомнила, как он стоял без рубашки в кабинете. Мокрый. Огромный. С чёрной птицей на спине и тут же отвела взгляд. Поздно. Он заметил. Конечно.

- Татуировка понравилась?

- Я уже говорила. Орнитологический интерес.

- Угу.

- Не ухмыляйтесь.

- Я не ухмыляюсь.

- У вас борода. Всё равно не видно.

Он вдруг улыбнулся. Совсем коротко. И от этой улыбки у меня сердце сделало что-то такое, что в медицинских справочниках, наверное, описывается как повод прилечь.

- Вот такая ты мне и нужна, - сказал он тихо.

Я замерла.

- Какая?

- Живая. Дерзкая. Не испуганная.

Слова попали прямо в грудь. Я обхватила стакан ладонями, но пить не стала.

- А если я испуганная?

Он обошёл стойку. Медленно. Я могла отступить, но за спиной была кухня. Справа стена. Слева он.

- Тогда я подожду.

- Вы плохо умеете ждать.

- Ты даже не представляешь, как плохо.

Он остановился в шаге. Не трогал. Просто стоял рядом, большой, горячий, с этим своим невозможным взглядом. И я вдруг поняла, что если сейчас сама не шагну, он правда будет ждать. Злиться, ломать себя, сжимать кулаки, но ждать.

После лифта я бы не поверила. Сейчас поверила. Наверное, поэтому и сделала самую глупую вещь в своей жизни. Поставила стакан, поднялась на носочки и сама коснулась его губ. Сначала осторожно. Почти невесомо. Он не двинулся. Только дыхание изменилось.

Я коснулась ещё раз. Чуть смелее. Обняла его за шею. Под пальцами была горячая кожа, короткие волосы на затылке, напряженные мышцы.

- Алька, - выдохнул он мне в губы, - Подумай.

- Я уже.

- Плохо.

- Как умею.

Он зажмурился на секунду.

- Я сейчас не самый спокойный человек.

- Я заметила.

- Если скажешь «стоп», я остановлюсь.

Я кивнула. Не сказала.

Он поцеловал меня так, что у меня исчез пол под ногами. Мир стал его руками, его губами, его горячим дыханием у моего виска. Он поднял меня на стойку, встал между моих коленей, обхватил лицо ладонями. Целовал долго, жадно, будто добирался до чего-то, что мучило его не меньше, чем меня.

Я отвечала. Сама. Глупо. Неумело. Слишком честно.

В голове вспыхивали обрывки: Соня на балконе, его сообщение, лифт, мокрая рубашка, птица на спине, моё «я боюсь немного».

Боялась и хотела так, что дрожали пальцы. Он подхватил меня на руки и понёс из кухни. Я уткнулась лицом ему в шею. Там бился пульс. Быстро. Не как у спокойного Никиты Романовича, который командовал охраной и писал служебные письма. Как у живого мужчины.

- Ты пахнешь вином и сиренью, - сказал он хрипло.

- Это Соня виновата. И кусты под окнами.

Он усмехнулся мне в кожу.

- Конечно. Кусты.

В спальне было темнее. Только свет из коридора ложился полосой на пол и край большой кровати. Он поставил меня на ноги, но сразу не отпустил. Руки на талии. Взгляд вниз.

- Последний раз спрашиваю. Ты уверена?

Вот сейчас. Скажи. Никита, я не просто не уверена. Я вообще никогда. Я только изображала бойкую. Я даже не знаю, что делать с руками, когда мужчина так смотрит.

- Да, - прошептала я.

Он наклонился.

- Словами, Аль.

Я сглотнула.

- Я хочу.

Это было правдой. Не всей. Но правдой. После этого он перестал держаться.

Не стал грубым. Нет. Хуже. Стал слишком настоящим. Слишком голодным. Слишком внимательным к каждому моему вздоху. Его руки скользили по спине, по плечам, по талии, будто проверяли, где я настоящая, а где моя дурацкая игра. Сарафан оказался на полу. Кофточка где-то рядом. Я краснела, пыталась прикрыться, он целовал мои пальцы и убирал руки.

- Не прячься.

- Вы командуете даже в спальне?

- Ты опять выкнула.

- Профессиональная деформация.

- Сейчас вылечим.

Я хотела ответить. Правда хотела. Но он коснулся губами шеи, и все слова превратились в какой-то жалкий звук. Он был осторожнее, чем в лифте. Намного. Только под этой осторожностью чувствовалось, как его трясёт. Как он сдерживает себя. Как сжимает простыню рядом с моей головой, чтобы не сжать меня слишком сильно. Как ругается шепотом, когда я сама тянусь к нему. Это сносило крышу сильнее любой грубости.

Потом он ушёл на секунду, открыл ящик тумбы. Я услышала шорох упаковки и почему-то только тогда окончательно поняла, что сейчас произойдёт.

По-настоящему. Не игра. Не флирт. Не лифт, из которого можно сбежать. Я приподнялась на локтях.

- Никита…

Он уже вернулся ко мне. Большой, горячий, с лицом человека, который держится на последней нитке.

- Что, Птенчик?

Скажи. Ну, же. Скажи.

- Я…

Он поцеловал меня в уголок губ.

- Боишься?

- Немного.

- Я осторожно.

И снова поцеловал. Нежно. Так нежно, что у меня из глаз почти брызнули слёзы. От этой нежности я и не сказала. Потому что если бы сказала, он бы остановился. Я уже знала. Остановился бы, отступил, стал бы правильным, аккуратным, взрослым Никитой Романовичем. А я хотела не правильного.

Хотела этого. Сорванного. Живого. Моего хищника, который всё ещё держал себя ради меня. Я обняла его крепче.

- Не уходи.

Он замер.

- Не уйду.

Дальше всё смешалось. Его дыхание. Мои пальцы на его плечах. Горячая кожа. Тяжесть его тела, которую он всё равно удерживал, не наваливаясь полностью. Его шёпот у моего уха. Мои глупые попытки не стонать слишком громко. Его «смотри на меня». Моё «не могу». Его ладонь на моём лице.

Я чувствовала его. Большого, горячего. Он вошел слишком мощно и меня оглушила боль. Резкая. Острая. Такая неожиданная, что я вскрикнула и вцепилась в него ногтями.

Он застыл сразу. Весь. Будто его ударили.

- Алька?

Я зажмурилась. Слёзы всё-таки потекли. Не от него. Не совсем. От боли, страха, стыда и ужасного понимания, что вот теперь он понял. Поздно, глупая. Очень вовремя решила сохранить тайну.

- Посмотри на меня, - сказал он глухо, - Аль.

Я не могла. Он не двигался. Даже дышать, кажется, перестал.

- Скажи, что я ошибся.

Вот тут я всхлипнула. Он выругался так тихо и страшно, что мне стало ещё хуже.

- Почему ты молчала?

- Я пыталась, - прошептала я, - Ты… ты всё время целовал.

Глупее объяснения придумать было невозможно, но это была правда. Он закрыл глаза и опустил лоб мне на плечо. В его теле стояло такое напряжение, будто он сейчас сломается пополам.

- Я идиот. Блядь, какой же я идиот.

- Не надо.

- Надо. Ещё как надо.

Он попытался отстраниться. Я испугалась сильнее, чем от боли.

- Нет!

Сама не ожидала, как громко вышло. Он замер.

- Алька, тебе больно.

- Не уходи.

- Я должен остановиться.

- Остановись. Только не уходи.

Он посмотрел на меня. Теперь в его глазах не было ни хищника, ни начальника, ни того мужчины, который тащил меня к машине. Там был ужас. Вина. И какая-то такая нежность, от которой стало ещё больнее, но уже в груди.

- Ты понимаешь, что я бы не стал так, если бы знал?

Я кивнула.

- Понимаю.

- Тогда зачем?

Я всхлипнула и разозлилась на себя.

- Потому что я дура.

- Не смей.

- А кто? Я три месяца изображала из себя роковую женщину районного масштаба. Ходила на дурацкие свидания, улыбалась твоим охранникам, специально бесила тебя. А потом ты поверил. Конечно, поверил. Нормальные люди делают выводы по фактам, а не по внутреннему девственному монологу Синициной Алии Павловны.

Он смотрел на меня молча.

- Я не хотела, чтобы ты смотрел на меня как на ребёнка, - прошептала уже тише, - Или как на проблему. Или как на дуру, которая ничего не умеет. Я хотела быть… ну…

- Какой?

- Смелой.

Он провёл большим пальцем по моей щеке, стирая слезу.

- Маленькая моя.

- Вот! - я даже всхлипнула возмущённо, - Вот именно этого я и боялась.

- Чего?

- Что начнётся «маленькая», «бедная», «давай я отнесу тебя в музей невинных дурочек».

Его губы дрогнули.

- В музей не отнесу.

- Спасибо.

- Себе оставлю.

Сердце ударило так сильно, что я забыла, как дышать. Он был всё ещё во мне. Тесно. Близко. Слишком близко. Но не двигался, пока я сама не коснулась его лица ладонью.

- Никита.

- Что?

- Я всё ещё хочу, - и несмело двинула бедрами под ним.

Он застонал и покачал головой.

- Аль.

- Только медленнее. И без режима спецоперации.

Он выдохнул. Почти болезненно.

- Я могу просто лечь рядом.

- Можешь. Но я потом буду думать, что ты пожалел.

- Я и жалею.

- Меня?

- Себя. За то, что не понял. За то, что повёлся на твою игру. За то, что торопился.

Я сглотнула.

- Тогда не торопись.

Он смотрел на меня долго. Очень долго. Потом поцеловал в лоб. В висок. В мокрую щёку. В губы. И дальше всё стало другим.

Не проще. Не без боли. Не как в книжках и женских журналах, где первый раз описывают розовым туманом и лепестками, которыми, видимо, кто-то заботливо посыпает потолок.

Было странно. Неловко. Больно местами. Очень страшно. И так нежно, что я снова плакала, только уже тихо. Никита шептал мне что-то низко, успокаивающе, держал, целовал, останавливался от каждого моего резкого вдоха. Я злилась на себя, на него, на свою игру, на тело, которое боялось и всё равно тянулось к нему.

А потом страх начал отступать. Не сразу. Медленно. С каждым его поцелуем. С каждым осторожным движением. С каждым моим выдохом, на который он отвечал своим. Где-то между болью, смущением и его хриплым «моя», я вдруг поняла, что обратно уже не будет.

Не только из-за того, что случилось. Из-за того, как он смотрел. Так на случайных женщин не смотрят. Так не смотрят на сотрудниц. Так не смотрят даже на красивых дурочек, которые три месяца изображали из себя прожжённых сердцеедок.

Так смотрят на то, что уже болит. Потом он долго держал меня на руках. Я лежала на его груди, укрытая одеялом, и слушала, как гулко бьётся его сердце. Моё тело ныло. Щёки горели. В голове было пусто и шумно одновременно.

Он гладил меня по волосам. Молчал. Я первая не выдержала.

- Теперь ты меня уволишь?

Его рука замерла.

- Что?

- Ну а что? Конфликт интересов. Служебный роман. Похищение юриста. Порча имущества.

- Какого имущества?

- Моего душевного равновесия.

Он тихо усмехнулся. Слава богу. Если бы он продолжил молчать с этим виноватым лицом, я бы точно умерла от неловкости.

- Увольнять не буду.

- Жаль. Можно было бы написать в трудовой: «уволена в связи с орнитологическими обстоятельствами».

- Алька.

- Что?

- Не прячься за своими шуточками.

Я замолчала. Вот за это я его почти ненавидела. Он слишком быстро начал понимать мои укрытия.

- Мне страшно, - сказала честно.

Он крепче обнял.

- Знаю.

- Не знаешь.

- Догадываюсь.

- Я не такая, как ты думал.

- Уже понял.

Я приподнялась на локте и посмотрела на него.

- Нет. Не только про это. Я вообще не такая. Я не бегала со всеми. Не спала ни с кем. На свидания ходила, да. Но дальше кофе, кино и пары дурацких поцелуев дело не доходило. Я всех динамила. Специально. Чтобы ты видел. Чтобы злился. Чтобы…

- Чтобы я сорвался.

- Да.

Он закрыл глаза.

- Получилось.

- Плохо получилось.

- Очень плохо.

Я опустила взгляд.

- Ты теперь думаешь, что я совсем идиотка?

- Я думаю, что мы оба идиоты.

- Романтично.

- Как умею.

Я вдруг улыбнулась. Устало, криво, почти сквозь слёзы.

- Никита?

- М?

- А ты правда приехал за мной?

Он молчал так долго, что я уже пожалела о вопросе. Потом сказал:

- Да.

Одно слово. Но мне хватило. Я снова положила голову ему на грудь.

- Соня волнуется.

- Напиши ей.

- Что?

- Что ты жива. Со мной. И я тебя не обидел.

Я подняла голову и посмотрела на него выразительно. Он помрачнел.

- Аль.

- Ладно, ладно. Не буду юридически уточнять формулировку.

Я посмотрела на Никиту. На его серьёзное лицо. На сбитые костяшки. На плечи, которые всё ещё были напряжены, будто он ждал приговора. На мужчину, которого я хотела, боялась и почему-то уже не могла представить далеко от себя.

Я водила пальцем по его груди и старалась не думать о том, что завтра будет утро. А потом понедельник. Банк. Турникеты. Лёха. Мельников. Сергей Викторович. Договоры. И Никита Романович Беркутов в костюме, который, вообще-то, теперь видел меня без сарафана, без ямочек и без дурацкой легенды о бойкой Альке.

- Как мы теперь будем работать? - спросила я.

- Спокойно.

Я фыркнула.

- Вы сейчас серьёзно?

- Ты.

- Что?

- Говори мне «ты», когда мы не в банке.

- А в банке?

- В банке, как хочешь.

- Никита Романович, вы даёте мне слишком большую власть.

- Я уже заметил.

Я улыбнулась. Потом осторожно спросила:

- А если я завтра пожалею?

Он замер.

- Пожалеешь?

- Не знаю. Я же не проходила курсы «как правильно вести себя после того, как тебя увёз хмурый начальник службы безопасности и…»

- Алька.

- Молчу.

Он повернулся на бок, нависнув надо мной. В этот раз я не испугалась. Почти. Только сердце всё равно прыгнуло.

- Если пожалеешь, скажешь. Если будешь злиться, скажешь. Если будет больно, страшно, стыдно, непонятно, ты скажешь. Мне. Не Мельникову, не охране, не всем этим клоунам, с которыми ты играла. Мне.

Я прищурилась.

- Опять командуете.

- Да.

- А если я не соглашусь?

- Буду добиваться согласия законными методами.

- Запрос письменно?

- В трёх экземплярах.

Я засмеялась и он вдруг улыбнулся так, что у меня внутри стало тепло и больно одновременно.

- Вот так, - сказал он тихо, - Смейся.

- Приказываете?

- Прошу.

Вот это было опаснее любого приказа. Я потянулась к нему сама и поцеловала. Уже без игры. Без зрителей. Без желания доказать, что я смелая, взрослая и всё умею. Ничего я не умела. Но, кажется, он тоже не очень. По крайней мере, со мной.

От этого стало легче. Позже он отнёс меня в душ. Именно отнёс, несмотря на мои возмущения, что я не мешок и у меня есть ноги. Ноги, правда, работали сомнительно, поэтому спор получился слабым. В ванной он был почти молчаливым. Очень осторожным. Смывал с меня слёзы, вино, страх и остатки моей прежней глупой игры. Я стеснялась так, что хотела провалиться сквозь плитку, а он только целовал меня в мокрый висок и повторял:

- Тише, Птенчик. Всё.

Мне хотелось спросить, что именно «всё». Всё закончилось? Всё началось? Всё теперь изменилось? Не спросила. Сил не было. Когда мы вернулись в спальню, я почти засыпала у него на руках. Он уложил меня на кровать, укрыл, выключил свет. Потом лёг рядом, но не прижал сразу. Оставил расстояние.

Дурак. Я сама подвинулась к нему и уткнулась носом в его плечо.

- Не изображай благородного, - пробормотала сонно, - Уже поздно.

Он тихо выдохнул мне в волосы.

- Спи, зараза мелкая.

- Сам зараза.

- Знаю.

- И хищная птица.

- Спи.

Я улыбнулась в темноту. Тело ныло. Глаза слипались. В груди было тревожно и тепло, как перед грозой, когда воздух уже заряжен, но молния ещё не ударила. Перед тем как провалиться в сон, я подумала, что завтра, наверное, будет стыдно. Потом страшно. Потом опять захочется спрятаться за шутки.

Но сейчас рядом дышал Никита. Тяжело, ровно, живо. Его рука лежала у меня на талии, большая и осторожная, будто он всё ещё боялся сделать больно.

Я впервые за много дней перестала бояться настолько, что уснула мгновенно.

Глава 10

Никита

Я проснулся раньше неё.

Не выспался. Я вообще редко высыпался нормально. Сон у меня был короткий, неглубокий, с привычкой слышать квартиру, подъезд, улицу за окном и собственное дыхание. Такая привычка не проходила годами. Вроде живёшь уже обычной жизнью, работаешь в банке, носишь рубашки, ругаешь охранников за пропуска, пьёшь кофе из автомата и делаешь вид, что стал гражданским человеком.

Потом всё равно просыпаешься от того, что в соседнем дворе хлопнула дверь машины. В этот раз я проснулся не от звука. От тепла.

Синицина спала рядом. Алия Павловна Синицина, юридический отдел, двадцать три года, дисциплинарных взысканий нет, опоздания редкие, причина почти всегда одна и та же: «помогала кому-то».

Бред. Полный бред. Никакая она сейчас не Алия Павловна. И не сотрудница юридического отдела. И не Синицина, которая цокала каблуками по банку, цепляла охрану ямочками, спорила со мной, краснела от своих же фраз и делала вид, что ничего не боится.

Она лежала на боку, поджав колени, почти вся укрывшись одеялом, только плечо было открыто. Маленькое. Тонкое. На коже остался след от моей ладони. Не синяк, нет. Просто лёгкое покраснение, которое, наверное, исчезнет через час. Но я смотрел на него так, будто это было обвинение.

Я смотрел на этот след и помнил слишком подробно.

Как она выгибалась навстречу ладони. Как сначала сжалась вся, целиком, будто тело ещё не успело поверить, а потом вдруг доверилась. Как тонкие пальцы вцепились мне в плечо, когда я вошёл глубже, и она тихо, сорвано выдохнула моё имя. Не «Никита Романович». Не шутку. Просто:

- Никита…

Я тогда потерял остатки рассудка. Мне казалось, что я контролирую. Темп. Глубину. Себя. На деле я только и делал, что смотрел, не слишком ли ей больно, и ненавидел себя за то, как сильно хочется ещё. Глубже. Ближе. До конца. Чтобы она больше не могла прятаться ни за юмором, ни за этим «я сама всё подписала».

Сейчас, при дневном свете, желание не ушло. Оно стало хуже. Я знал, какая она изнутри. Какая горячая. Какая узкая. Как дрожит, когда близко. Как пугается собственной реакции и всё равно тянется. Как после, мокрая, растрёпанная, с припухшими губами, прячет лицо у меня в шее не из стыда даже, а потому что слишком много всего сразу.

Я отвернулся. Если бы продолжал смотреть на её голое плечо, я бы разбудил её не словом.

Во сне волосы у неё растрепались. Короткие тёмные пряди торчали в разные стороны, щекотали щёку, падали на лоб. Во сне она выглядела моложе. Не глупее, не слабее. Просто без этой своей быстрой защиты. Без улыбки, которой она закрывалась, как щитом. Без слов, которыми умела отбиваться от всего, от неловкости, от страха, от меня.

Я лежал рядом и не двигался. Хотелось коснуться. Убрать волосы с лица. Провести пальцами по щеке. Прижать к себе, чтобы она не лежала на краю, будто даже во сне оставляла себе путь к отступлению.

Я не коснулся. После вчерашнего мои руки казались мне слишком тяжёлыми. Вчера я был уверен, что всё понимаю. Что читаю её правильно. Что эта маленькая вредная юристка дразнит, провоцирует, играет. Смотрит снизу вверх, краснеет, язвит, отвечает не туда, куда надо, и сама же делает шаг ближе.

Я привык читать людей. На работе это было полезно, вне работы почти невозможно выключить. Кто врёт. Кто боится. Кто прикрывает чужую ошибку. Кто делает вид, что спокоен. У большинства всё лежало на поверхности, как мусор на столе после плохого совещания.

Алька читалась иначе. Кусками. Смех настоящий. Дерзость наполовину настоящая. Страх спрятанный. Желание такое явное, что я за него ухватился, как идиот, и решил, что этого достаточно.

Не было достаточно. Она пыталась сказать. В машине. Когда сидела рядом, слишком тихая для себя, с пальцами, вцепившимися в ремешок сумки. Я видел эти пальцы. Видел, как она дышит, как подбирает слова, как раз за разом уходит в шутку, потому что иначе не умеет.

В спальне тоже пыталась. Не словами даже. Паузы у неё были громче слов. Взгляд. Сбитое дыхание. То, как она вдруг становилась совсем серьёзной, а потом сразу выдавала какую-нибудь ересь, чтобы я не заметил.

А я заметил всё, кроме главного. Я поверил в её игру, потому что мне так было удобнее. Потому что если она играет, если она сама всё понимает, если она такая смелая, взрослая, острая на язык и с этими своими ямочками, значит, мне можно сорваться. Значит, можно перестать держать себя за горло.

Мне тридцать пять лет, а вчера я вёл себя как мальчишка, которому дали то, о чём он слишком долго молчал.

Я не жалел, что она была со мной. Если бы жалел, можно было бы поставить точку. Признать ошибку. Извиниться. Отвезти домой. Держать дистанцию, пока не перестанет болеть. У меня с дистанцией всегда было нормально. Я умел отрезать лишнее. Умел молчать. Умел стоять там, где положено, даже если внутри всё рвёт.

Но я не жалел. Я лежал рядом с ней и понимал, что если сейчас она откроет глаза, посмотрит на меня сонно, хрипло скажет моё имя или опять назовёт товарищем Беркутовым, я пропал окончательно.

Не желание. Не только оно. Желание было. Куда оно денется, когда она рядом, тёплая, моя рубашка валяется на полу, её платье на спинке кресла, а в квартире пахнет ею так, что хочется закрыть окна и никого больше сюда не пускать.

Кроме желания было другое. Непривычное. Неудобное. Опасное. Мне хотелось, чтобы она осталась. Не на утро. Не до завтрака. Не потому, что я ещё не насытился. Просто осталась.

Я тихо выдохнул и сел на край кровати. Матрас едва заметно прогнулся. Алька нахмурилась во сне, что-то пробормотала и повернулась на спину. Одеяло сползло ниже, открывая ключицы.

Я отвернулся.

Смешно. После всего, что было ночью, отвернулся от её голого плеча, как школьник. Но смотреть сейчас казалось почти неприличным. Вчера я смотрел жадно. Сегодня не имел права смотреть так же, пока не пойму, что у неё в голове. Пока она сама не скажет.

Я поднялся, натянул штаны и пошёл на кухню. Квартира была тихая. Слишком тихая для утра после Синициной. Обычно после неё в любом пространстве оставался шум. Фразы, смех, спор, какой-то нелепый свет, от которого даже мой кабинет становился менее похож на бункер. Сейчас шум был только у меня внутри.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я поставил чайник, достал стакан, аптечку, таблетку обезболивающего. Потом открыл холодильник и тупо уставился внутрь.

Еды там было мало. Я обычно не готовил завтраки. Кофе, яйца, творог, что-то мясное, если вспомнил купить. Для себя хватало. Для женщины, которую ты вчера привёз к себе, сорвался, узнал слишком поздно, что был первым, и теперь должен каким-то образом не выглядеть последним мудаком, не хватало совершенно.

Я нашёл яйца, сыр, хлеб, йогурт. Поставил сковороду. Потом передумал, потому что запах жареного мог её разбудить. Достал овсянку. Посмотрел на неё с подозрением. Алька, кажется, такое назвала бы «кормом для ответственных страдальцев».

Я почти улыбнулся. Почти. Потом вспомнил, как она ночью тихо сказала «Никита». Без отчества, без шутки, будто слово у неё сорвалось не с губ, а изнутри, и улыбка исчезла.

Когда я вернулся в спальню со стаканом воды и таблеткой, она уже проснулась. Лежала, не двигаясь, и смотрела в потолок. Не на меня. В потолок.

Вот это было плохо. У Альки глаза обычно работали быстрее языка. Она смотрела, цепляла, пряталась, нападала, смеялась. А сейчас лежала тихо, с приоткрытыми губами, и явно пыталась собрать себя по кускам, чтобы, когда я войду, уже быть готовой.

Я вошёл. Она медленно повернула голову. Несколько секунд мы смотрели друг на друга молча. Потом она улыбнулась. Быстро, криво, слишком бодро.

- Доброе утро. Если у вас тут выдаётся справка о пережитом, мне две копии.

Голос у неё был хриплый после сна. И после ночи. От этого у меня внутри что-то сжалось и организм отреагировал честно, по-мужски.

- Вода, - сказал я и поставил стакан на тумбу, - Таблетка. Потом душ. Завтрак через десять минут.

Она моргнула.

- Ух ты. Сервис как в санатории строгого режима.

- Алька.

Имя вышло само. Она заметила. Я тоже. Вчера ночью это имя было естественным. Сейчас в утреннем свете оно вдруг стало слишком близким. Слишком личным для человека, который всю дорогу прятался за «Синицина» и «Алия Павловна».

Она села не сразу. Сначала осторожно подтянула одеяло выше, потом упёрлась ладонью в матрас и едва заметно поморщилась. Едва. Но я увидел. Конечно, увидел. Челюсть свело так, что пришлось отвернуться на секунду.

- Больно?

- Нет.

Врёт.

- Алька.

- Немного, - признала она и тут же закатила глаза, будто сама на себя разозлилась, - Не надо делать такое лицо. Я жива, конечности на месте, документы на внутренние органы не требуются.

Я поставил стакан ей в руку.

- Выпей.

Она взяла воду. Пальцы у неё дрожали. Совсем чуть-чуть. Она тоже это заметила и сразу сжала стакан крепче.

- Никита Романович, если вы сейчас начнёте говорить официальным тоном, я могу умереть от стыда прямо на вашем постельном белье. Это будет некрасиво и, вероятно, плохо отстирается.

Я не хотел улыбаться. Не сейчас. Но губы дрогнули сами. Она увидела и будто чуть расслабилась. На секунду. Потом взгляд снова стал настороженным.

Вот оно. Боится. Не меня так, как боялась бы опасного человека. Не физически. Не так, чтобы отступить к двери и искать, чем защищаться. Она боялась другого. Что я скажу что-то не то. Что пожалею. Что стану бережным не потому, что она важна, а потому что случилась ошибка. Что сейчас превращу ночь в проблему, которую надо грамотно закрыть.

Я сел на край кровати, оставляя между нами расстояние. Правильное. Безопасное. Ненавижу это слово.

- Я не буду говорить официальным тоном.

- Уже говоришь.

- Я стараюсь.

- У тебя плохо получается. Ты даже воду подал так, будто это улика.

Она выпила таблетку, запила водой и поставила стакан на тумбу. Потом огляделась, нашла глазами свою одежду на кресле, быстро отвела взгляд и покраснела. Я видел, как она пытается не смотреть на себя в этой кровати. На простыню. На мою рубашку на полу. На следы ночи, которые невозможно было оформить, отменить или перевести в шутку без остатка.

- В ванной полотенце. Чистое, - сказал я, - Футболку дам.

- А моя одежда?

- Платье помялось.

Она посмотрела на меня с лёгким вызовом.

- Оно переживёт. Мы оба вчера многое пережили.

Я встал, подошёл к шкафу и достал серую футболку. Самую обычную. Хлопок, без надписей, большого размера. В моих руках она выглядела нормально. На ней будет почти платье. Я протянул. Она взяла аккуратно. Будто не ткань, а предложение, которое ещё надо понять.

- Это форма временно задержанной?

- Это одежда.

- Скучно вы живёте, товарищ Беркутов.

- Да.

Она посмотрела внимательнее. Не ожидала согласия.

Я правда жил скучно. Удобно. Контролируемо. Пустая квартира, понятный маршрут, работа, тренировки, редкие вечера в «Титане», где можно было не держать лицо начальника службы безопасности, потому что Яр и Макс всё равно видели меня насквозь. Женщины случались. Не часто, без обещаний, без завтраков, без футболок утром. Без этого комка в горле, когда маленькая юристка сидит в моей постели и делает вид, что не ждёт приговора.

- Душ там, - сказал я, - Если станет плохо, позови.

Её лицо сразу изменилось. Быстро. Я даже не успел договорить, а она уже закрылась.

- Никита Романович, я способна самостоятельно добраться до ванной. У меня высшее юридическое образование и базовые навыки вертикального перемещения.

- Я не сомневаюсь.

- Сомневаетесь. Вы сейчас смотрите так, будто я служебный автомобиль после ДТП.

Вот тут меня пробило. Тихо. Без крика. Но пробило.

- Я не машину сломал, - сказал я, - Тебе больно из-за меня.

Она замерла. Всё её весёлое, колючее, спасательное остановилось. Глаза стали большими. Тёмными. Растерянными. Потом она быстро улыбнулась. Слишком быстро.

- Технически я сама подписала акт допуска.

- Не превращай это в шутку.

Слова вышли жёстче, чем надо. Она вздрогнула. Не сильно, но я увидел и тут же возненавидел свой голос.

- Прости, - сказал я тише, - Я не так хотел.

Она опустила взгляд на футболку в руках. Пальцы смяли ткань.

- А как?

Хороший вопрос. Как сказать женщине, что ты хочешь одновременно поставить её в душ, накормить, уложить обратно, целовать, пока она не перестанет смотреть так испуганно, и держаться на расстоянии, потому что не уверен, имеешь ли право вообще дышать рядом после того, как ночью был слишком слепым?

- Я не жалею, что ты была со мной, - сказал я. Медленно. Чтобы каждое слово было точным, - Я жалею, что не понял.

Она подняла глаза. Вот теперь тишина стала настоящей. Не неловкой. Опасной.

- А если бы понял?

Я знал ответ. Он был правильный. Единственный человеческий. И от него почему-то стало ещё хуже.

- Остановился бы.

Она усмехнулась. Не весело. Больно.

- Вот поэтому я и молчала.

Ударило ровно туда, куда надо. Не в гордость. Не в мужское самолюбие. Ниже. Глубже. Она хотела меня. Не аккуратного. Не правильного. Не того, кто заранее просчитает все риски, спросит три раза, подпишет согласие и постелет мягче. Она хотела того, кто сорвался. Меня настоящего, что ли. А я теперь сидел напротив и думал только о том, как бы не стать для неё угрозой. Не клеткой. Не человеком, рядом с которым ей придётся каждый раз доказывать, что она взрослая, живая, желающая, имеющая право хотеть так же сильно, как я. Я провёл ладонью по лицу.

- Алька…

- Нет, - перебила она и тут же поморщилась, потому что резко повернулась. Я двинулся к ней, но она выставила руку, - Не надо. Вот сейчас не надо. Если ты начнёшь меня спасать от поворота корпуса, я правда сбегу в ванную и буду жить там.

Я остановился. Она выдохнула. Взяла себя в руки. Снова улыбнулась, но уже слабее.

- Я понимаю, что ты хочешь как лучше. Наверное. Просто у тебя «как лучше» выглядит как протокол после несчастного случая.

- А у тебя страх выглядит как цирк.

Она тихо фыркнула.

- Потому что цирк хотя бы с музыкой.

Вот это была она. Моя вредная, смешная, упрямая Синицина, которая могла стоять на краю собственной паники и всё равно выдавать фразу, после которой хотелось и ругаться, и смеяться, и прижать её к себе.

Я не прижал.

- Иди в душ, - сказал я мягко, - Завтрак будет.

- Если это овсянка, я расценю как продолжение морального давления.

- Яичница.

- Уже лучше. Ты реабилитируешься.

Она встала осторожно. Слишком осторожно, чтобы я не заметил. Одеяло соскользнуло, она быстро запахнула его вокруг себя, потом попыталась дотянуться до футболки и одновременно сохранить вид женщины, у которой всё под контролем. Контроля у неё было примерно столько же, сколько у Лёхи в день, когда она назвала его героем.

Я отвернулся к окну.

- Я не смотрю.

- Поздно вспоминать о приличиях, Никита Романович.

Голос у неё дрогнул. Но уже не только от страха. Я услышал шорох ткани, тихий вдох, потом её шаги к ванной. На третьем шаге она замедлилась. На четвёртом почти незаметно выдохнула сквозь зубы.

Я сжал кулаки. Молчал. Дождался, пока закрылась дверь, и только тогда выругался. Тихо. В пустую комнату.

На кухне я готовил завтрак так, будто от этого зависел исход операции. Яичница, тосты, сыр, кофе некрепкий, вода. Потом подумал и достал мёд. Не знаю зачем. Может, потому что она любила сладкое. Видел пару раз в «Ватрушке», как она отламывала край ватрушки и закрывала глаза на секунду, будто в мире наконец случилось что-то нормальное.

Я запоминал слишком много. Это давно надо было признать. Я знал, в какие дни она носит платья. Знал, что коротко морщит нос, когда кофе в автомате горчит. Знал, что с Соней она смеётся мягче, чем со всеми остальными. Знал, что, когда злится по-настоящему, перестаёт размахивать руками и говорит тише. Знал, что если ей страшно, она начинает формулировать как юрист или как идиот. Иногда одновременно.

Я знал всё это не потому, что должен был знать как начальник службы безопасности, а потому что смотрел. Слишком долго. Слишком часто. Слишком лично.

Она вышла через десять минут. В моей футболке. Я был готов. По крайней мере, думал, что готов. В конце концов, сам дал ей эту футболку. Сам понимал, как она будет на ней сидеть. Ничего я не понимал.

Футболка закрывала её почти до середины бедра, рукава сползали на плечи, вырез открывал ключицы. Волосы влажные, лицо умытое, без косметики, глаза чуть припухшие после сна. Маленькая. Уставшая. И такая домашняя в моей кухне, что у меня на секунду поехало всё. Голова, дыхание, реальность. Этого было достаточно, чтобы я вспомнил, как эти бёдра вчера разводил руками.

Как целовал изнутри. Как она сначала сжала колени, смущённая, горячая, а потом всё-таки пустила с прерывистым вдохом, с пальцами в моих волосах, с беспомощным «Никита, я не…» которое так и не стало отказом. Под тканью сейчас не было ничего, или почти ничего, и от этой мысли у меня тяжело тянуло внизу живота с такой силой, будто ночи не было вовсе.

Она переступила с ноги на ногу. Тонкие голени. Влажные волосы. Ключицы. И ещё совсем свежий, едва заметный румянец на шее. Туда я вчера прижимался ртом, когда она уже не шутила, а только дышала и держалась за меня.

Если бы она ещё секунду постояла вот так, посреди моей кухни, в моей футболке, с голыми ногами и вчерашней ночью на коже, я бы поставил её на столешницу и проверил, помнит ли тело, кому оно вчера открылось.

Она заметила. Конечно.

- Что? - спросила настороженно, - Я выгляжу как незаконно вселившийся подросток?

- Ты выглядишь как женщина в моей футболке.

Сказал и сам понял, что зря. Она покраснела до ушей.

- Спасибо за юридически нейтральное описание.

Я отвернулся к плите, чтобы не смотреть на этот румянец слишком жадно.

- Садись. Ешь.

- Есть, товарищ начальник кухни.

Она села. Медленно. Сдержала гримасу, но не до конца. Я поставил перед ней тарелку и сделал вид, что не заметил. Потому что иногда забота - это не лезть туда, где человек и так без кожи.

Она ела сначала без аппетита. Потом втянулась. Откусила тост, посмотрела на яичницу, потом на меня.

- Неплохо.

- Удивлена?

- Немного. Я думала, вы питаетесь кофе, регламентами и страхом подчинённых.

- Иногда мясом.

- Логично. Хищникам нужно.

Я сел напротив. Свою тарелку почти не трогал. Смотрел на её руки, на тонкие пальцы, на то, как она держит кружку двумя маленькими ладошками, греется, хотя в квартире не холодно. Ей нужно было тепло, а я всю жизнь умел быть только стеной.

На столе завибрировал её телефон. Она вздрогнула, потянулась к нему, увидела экран и вдруг улыбнулась уже иначе. Теплее.

Соня. Я не читал. Успел увидеть только имя. Алька быстро набрала ответ, потом подняла на меня глаза.

- Соня спрашивает, жива ли я.

- И что ты ответила?

- Что жива. Подробности засекречены до очной ставки.

- Она знает, где ты?

- Она знает всё, - сказала Алька и отпила кофе, - Но сейчас у неё свой пожар. Ярослав Сергеевич, кажется, тоже решил разрушить ей нервную систему. Так что мы с ней теперь две сотрудницы банка, пострадавшие от крупных мужчин с тяжёлым характером.

Я помолчал.

- Никита Романович…

Вот это «Никита Романович» после ночи вдруг резануло. Не потому что официально. А потому что она снова спряталась за отчество, как за стол в переговорной.

- Никита, - сказал я.

Она замерла.

- Что?

- Когда мы не в банке - Никита.

Она смотрела на меня долго. Слишком долго для простой поправки.

- А если я не умею?

- Научишься.

- Вы очень уверенный преподаватель.

- Я терпеливый.

Она фыркнула.

- Вот это спорно.

На этот раз я всё-таки улыбнулся. Не почти. Нормально, насколько умел. Её лицо изменилось мгновенно. Будто она поймала это, положила куда-то внутрь и решила потом рассмотреть наедине. Я вдруг понял, что она так же запоминает меня, как я её. Мелочи. Полутона. То, что другим не видно. От этого стало тихо.

После завтрака она попыталась забрать свою одежду и переодеться в ванной. Платье действительно помялось, но Алька вышла в нём с видом человека, который пережил не только платье, но и падение цивилизации. Я дал ей кофту. Она спорила ровно двадцать секунд, потом сдалась, потому что было прохладно.

Сумку она собирала быстро, будто боялась задержаться и что-то испортить. Я тоже боялся. Только другого. Что она уйдёт и квартира снова станет прежней. Чистой. Тихой. Удобной. Мёртвой.

- Я отвезу тебя домой, - сказал я.

Она застыла у кресла.

- Не надо. Я могу вызвать такси.

- Я отвезу.

Она подняла бровь.

- Это забота или приказ?

Я хотел ответить автоматически. Что-то сухое. Удобное. В стиле «не обсуждается». Но вовремя остановился.

- Забота, - сказал я, - Если не хочешь, вызову такси.

Она смотрела так, будто проверяла, есть ли подвох. Потом тихо сказала:

- Хочу.

Слово получилось слишком простым. Слишком большим. Я кивнул и взял ключи. В машине мы ехали молча. Город был утренний, серый, воскресный. Люди шли с пакетами, кто-то выгуливал собаку, у остановки курил мужик в спортивных штанах, на светофоре рядом остановилась семейная машина с детским креслом на заднем сиденье. Обычная жизнь. Такая, в которой, наверное, люди умеют просыпаться вместе и не превращать завтрак в минное поле.

Алька сидела рядом, смотрела в окно и время от времени проверяла телефон. Один раз улыбнулась сообщению. Наверняка Соня. Или мать. Я не спрашивал.

Не потому, что не хотел знать, а потому что хотел слишком.

У её дома я остановился у подъезда. Старый двор, лавочка, криво припаркованные машины, женщина с пакетом у двери. Я заглушил двигатель. Алька не сразу отстегнула ремень.

- Спасибо, - сказала она, - За завтрак. Футболку. Доставку пострадавшего юриста до места регистрации.

- Алька.

Она закрыла глаза на секунду.

- Да, знаю. Не превращать себя в шутку.

- Я хотел сказать другое.

Она повернулась ко мне. Смотрела настороженно. Усталая, красивая, слишком маленькая для той бури, которую устроила у меня внутри.

- Я не буду делать вид, что ничего не было, - сказал я, - Но в банке буду держать дистанцию. Не потому, что жалею. Потому что не хочу поставить тебя в положение, где тебе придётся отвечать за нас перед чужими людьми.

Она выслушала. Всё правильно. Всё разумно. Я сам слышал, как правильно это звучит. Видел, как ей стало больно. Быстро. Почти незаметно. Только угол губ дрогнул, и взгляд ушёл в сторону.

- Поняла, - сказала она легко. Слишком легко, - Служебная тайна. Персональные данные. Не разглашать третьим лицам.

- Не так.

- А как?

Я не знал, как. Точнее, знал. Надо было сказать. Я хочу тебя. Я не отпущу это. Я буду рядом, если ты позволишь. Я не умею нормально, но попробую. Я боюсь тебя сломать и боюсь, что ты уйдёшь. Я вчера понял, что ты не просто девочка с ямочками, которая сводит с ума охрану и меня заодно. Ты уже вошла туда, куда я никого не пускал. Надо было сказать хоть что-то из этого.

Я сказал:

- Я напишу.

Она кивнула.

- Конечно.

Вот теперь точно плохо. Она открыла дверь и вышла. Осторожно. Сумку перекинула через плечо, кофту придержала рукой. Не оглянулась. Пошла к подъезду.

Я смотрел ей вслед и заставлял себя не выходить. Не идти за ней. Не хватать за локоть. Не объяснять в дверях подъезда то, что не смог сказать в машине. Не превращать своё чувство в очередное давление.

Она дошла до двери. Остановилась. Я перестал дышать. Алька стояла спиной ко мне несколько секунд. Потом резко развернулась и пошла обратно. Быстро. Сердито. Как ходила по коридорам банка, когда собиралась кому-то доказать, что он неправ по всем пунктам договора.

Я открыл дверь со своей стороны, но выйти не успел. Она сама подошла, наклонилась в салон, взяла меня за ворот куртки и поцеловала. Нервно. Быстро. Почти зло. Поцелуй был короткий, горячий и такой отчаянный, что у меня внутри оборвало все правильные решения разом. Я перехватил её за затылок, осторожно, но твёрдо, и ответил.

Она шумно вдохнула мне в рот. Пальцы сильнее сжали ворот. На секунду снова стала вчерашней. Живой, желающей, бесстрашной и испуганной одновременно. Моей маленькой катастрофой в платье, с которой никакая служба безопасности не справится.

Я хотел потянуть её к себе. Посадить на колени. Закрыть дверь. Наплевать на двор, подъезд, утро, все свои правильные слова. Вместо этого остановился. Отпустил её не сразу. Сначала прижался лбом к её лбу и заставил себя выдохнуть.

- Алька.

Она закрыла глаза.

- Не говори ничего умного. Пожалуйста. Я сейчас не выдержу твоей порядочности.

Я почти рассмеялся. Но не стал.

- Хорошо.

Она отстранилась первой. Щёки горели. Глаза блестели. Губы после поцелуя были мягкие, чуть припухшие, и смотреть на них было отдельным испытанием, за которое никого не готовят ни в армии, ни в службе безопасности банка.

- Это было, - сказала она, пытаясь вернуть голосу прежнюю бодрость, - чтобы вы не решили, что я ушла страдать в полном соответствии с вашей инструкцией.

- Не решил.

- И чтобы вы не думали, что я… - она запнулась, на секунду потеряла улыбку, потом всё-таки договорила, - Что я жалею.

Вот это было важнее поцелуя. Я кивнул.

- Я не думаю.

Она смотрела ещё секунду. Потом резко выпрямилась, будто испугалась, что если задержится, то снова наклонится.

- Тогда до завтра, Никита Романович.

Отчество вернулось, но теперь в нём была не стена. Скорее попытка устоять.

- До завтра, Алия Павловна.

Она улыбнулась. Слабо, но настоящими ямочками.

У подъезда ее остановила соседка. Из тех, кто обязательно заметит всё, что происходит вокруг, и ещё успеет это приукрасить. Я сразу понял, что от неё просто так не отделаться, и неожиданно для самого себя даже не захотел. Подхватил её тон, ответил с лёгкой усмешкой, будто это всё не неловкость, а почти забавная игра. И только потом посмотрел на Алию.

Сначала она держалась настороженно, как всегда, когда не уверена, чего ждать дальше. А потом вдруг рассмеялась. Тихо, искренне, так, что у меня внутри что-то сразу стало теплее. В этом смехе было столько жизни, столько света, что я на секунду даже забыл про соседку, про подъезд и про весь этот дурацкий разговор. Мне просто понравилось смотреть на Алию в этот момент. Такую настоящую, открытую, красивую своей естественностью.

И, наверное, больше всего мне понравилось не то, что она смеётся, а то, что к этому смеху я тоже успел приложить руку. Совсем чуть-чуть. Словом, интонацией, этим нелепым маленьким сговором против чужого любопытства. Но этого оказалось достаточно, чтобы она улыбнулась, а мне стало почти по-детски хорошо от одной мысли, что именно я стал причиной этой улыбки.

Когда она скрылась в подъезде, мне хотелось открыть камеры во дворе, проверить, поднялась ли, дошла ли до квартиры, всё ли нормально.

Я даже разблокировал экран. Потом заблокировал обратно. Дистанция, Беркутов. Не исчезнуть. Не давить. Не лезть туда, куда тебя не звали.

Я завёл машину и выехал со двора.

В квартире всё ещё пахло ею. На кухне осталась кружка с недопитым кофе, в ванной влажное полотенце, в спальне складка на подушке. Обычные следы чужого утра. Ничего особенного.

Только моя квартира после неё больше не казалась моей.

Я убрал посуду, сложил футболку, которую она не взяла, постоял у окна. На телефоне так и не было сообщения. И правильно. Ей нужно было пространство. Воздух. Тишина без меня.

Я повторил это несколько раз. Не помогло.

Потому что Синицина вышла из моей квартиры меньше часа назад, а я уже хотел, чтобы она вернулась...

Глава 11

Алька

Я всё-таки его поцеловала.

Быстро. Почти зло. Так, будто это была не нежность, а подпись под протоколом. Да, было; да, хочу; да, сама не понимаю, что теперь делать.

Потом развернулась и пошла к подъезду. Очень достойно. Первые три шага. На четвёртом у меня дрогнули колени, на пятом я улыбнулась как ненормальная, а на шестом из-за лавочки раздалось:

- Алия?

Я замерла. Марья Семёновна. Конечно. Она стояла у подъезда с пакетом из магазина и смотрела не на меня. На Никиту. Точнее, на Никиту, сидящего в машине.

На большого, мрачного, слишком спокойного мужчину, который только что был мной поцелован посреди двора и теперь выглядел так, будто всё происходящее входит в его должностные обязанности.

- Добрый день, Марь Семёновна, - сказала я слишком бодро.

Она кивнула, не сводя глаз с Никиты.

- Добрый, Аля.

Пауза. Очень длинная. Очень содержательная. Потом она наклонилась ко мне чуть ближе и многозначительно спросила:

- Аля, это сантехник?

Я моргнула. Потом ещё раз. Где-то внутри меня сразу начался смех. Не снаружи пока. Снаружи я держалась. Но внутри уже всё катилось по лестнице, хватаясь за перила.

- Что? - переспросила я слабым голосом.

- Сантехник, говорю? - повторила Марь Семёновна и снова посмотрела на Никиту, - Крупный такой.

Я прикусила губу. Никита, конечно, услышал. Потому что Никита Романович Беркутов слышал всё, что могло стать уликой против моего спокойствия. Он поднял взгляд и абсолютно серьёзно сказал:

- Безопасность.

Я отвернулась к домофону. Срочно. Иначе бы рассмеялась прямо Марье Семёновне в лицо.

- А-а-а, - протянула она с уважением, - Безопасность.

- Да, - подтвердил Никита.

Господи. Он даже не улыбался. Вообще. Сидел в машине с каменным лицом и так уверенно подтверждал свою принадлежность к безопасности, будто Марья Семёновна сейчас должна была предъявить ему паспорт и ключ от подвала.

- Ну, безопасность - это хорошо, - сказала она, - В наше время без безопасности никак.

Я закашлялась. Не очень убедительно. Марья Семёновна посмотрела на меня.

- Ты простыла?

- Нет, - выдавила я, - Воздух попал.

- Куда?

Вот тут плечи у меня всё-таки затряслись. Я полезла в сумку за ключами, хотя ключи уже были у меня в руке.

- В организм, - сказала я в сумку.

За спиной раздалось тихое мужское:

- Осторожнее с воздухом, Алия Павловна.

Я почти уронила ключи. Марья Семёновна кивнула Никите:

- Правильно говорит. Беречься надо.

Я ткнула ключом в домофон не с первого раза. И не со второго. Потому что смех уже поднимался к горлу, горячий, дурацкий, совершенно неконтролируемый.

- Всё, я пойду, - сказала я.

- Иди, иди. Маме позвони.

- Позвоню.

- И безопасность пусть заходит, если что.

Я закрыла лицо ладонью. Никита спокойно ответил:

- Если что, зайду.

Всё. Я не выдержала. Я ввалилась в подъезд, дверь за мной закрылась, и уже там, за стеклом, я рассмеялась. Тихо сначала, потом сильнее, прижимая ладонь ко рту, чтобы не услышал весь двор. Потом у меня резко кончились силы, я прислонилась плечом к стене и поняла, что не дышу.

Вот буквально. Стою в родном подъезде, пахнущем пылью, старым линолеумом и чьим-то воскресным супом, держусь пальцами за ручку двери, а лёгкие такие:

«Алия Павловна, мы вообще-то тоже участники событий, можно нас включить обратно?»

Я вдохнула. Плохо помогло. За подъездной дверью всё ещё стояла его машина. Чёрная, большая, неправильная для нашего двора, где обычно парковались уставшие седаны, велосипеды, детские самокаты и один вечный дедушкин «Логан», который, кажется, был старше управляющей компании.

А в этой машине сидел Никита Романович Беркутов. Начальник службы безопасности банка. Мужчина, у которого утро начиналось с воды, таблетки, душа, завтрака и такого взгляда, после которого я готова была подписать признание без адвоката. Я прислонилась лбом к прохладной стене.

- Синицина, - сказала я себе тихо, - Ну ты и молодец.

Голос прозвучал так, будто я себя не хвалила, а оформляла акт внутреннего разрушения. Я ведь уже почти ушла. Почти сохранила лицо. Почти приняла его прекрасную, взрослую, разумную, убийственно порядочную речь про дистанцию в банке, чужих людей, положение, в которое он не хочет меня ставить, и всё такое.

- Господи, - прошептала я в стену, - Я напала на начальника службы безопасности.

Стена молчала. Осуждала, но молчала. Я осторожно выглянула через стекло подъездной двери. Машина всё ещё стояла. Я тут же отпрянула, как преступница, пойманная камерой. Он ведь мог увидеть. Хотя кого я обманывала? Конечно, мог. Никита Романович, кажется, умел видеть даже через стены, эмоции и очень плохие попытки выглядеть независимой.

Я поднялась на свой этаж медленно. Не потому что драматично. Просто тело напоминало о вчерашнем с такой деликатностью, будто было не телом, а вежливым, но настойчивым судебным приставом.

Каждая ступенька говорила: «А вот вчера вы, Алия Павловна, приняли необратимое решение».

Очень смешно. Нет. Не смешно. Хотя немного смешно.

Дома я первым делом закрыла дверь на замок. Потом ещё на один. Потом прислонилась к ней спиной и сползла вниз прямо на коврик в прихожей. Коврик был с надписью «Welcome». Очень своевременно.

- Добро пожаловать в последствия, - сказала я ему.

Коврик, в отличие от меня, держался достойно.

Я сидела в прихожей, в его кофте поверх помятого платья, с сумкой на коленях и губами, которые всё ещё помнили его поцелуй. Потом встала, сняла его кофту и повесила на спинку стула. Потом сразу сняла обратно, потому что она пахла им. Не резко. Не парфюмом, который остаётся в лифте после самоуверенных мужчин. А так, как пах сам Никита утром. Чисто, спокойно, немного терпко. Кожа, душ, кофе, тёплая ткань.

Я прижала кофту к лицу и закрыла глаза.

- Это неадекватно, - сказала я в ткань, - Я взрослая женщина и юрист. Я не нюхаю вещи мужчин.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Потом постояла так ещё секунд десять. Ладно. Восемь. Пятнадцать максимум. Дошла до ванной и посмотрела в зеркало. Зеркало ответило честно. Передо мной стояла девушка с короткими растрёпанными волосами, припухшими губами, помятым платьем и глазами человека, который пытался понять: её жизнь только что улучшилась или окончательно вышла из-под контроля.

Скорее второе. Но выглядело это подозрительно счастливым.

Я умылась, переоделась в домашнее, поставила чайник и достала огромную кружку. Самую большую, ту, которую Соня однажды подарила мне со словами: «Для случаев, когда одной дозы кофе недостаточно, чтобы вернуться в тело».

Сегодня кружка была не просто уместна. Она была официальным участником процесса. Я налила кофе. Села за стол. Посмотрела на телефон. Телефон молчал. Правильно, наверное. Он же сказал, что напишет. Но «напишет» - это не «сейчас». И не «через пять минут после того, как ты ушла». И не «Алия Павловна, я всё ещё жив после вашего нападения у подъезда».

Хотя мог бы. Чисто в целях безопасности. Я взяла кружку двумя руками и сделала глоток. Кофе был обычный. Домашний. Растворимый, потому что воскресенье, внутренняя смерть и лень молоть нормальный.

Но мозг тут же зачем-то вспомнил его кухню и всё опять пошло не туда.

***

Его кухня была слишком правильной.

Не стерильной, нет. Просто строгой. Удобной. Без лишнего. Всё на своих местах, всё функционально, всё как будто заранее знало, где должно лежать.

Я там тыкалась взглядом в шкафы, не понимая, где чашки. Держала огромную кружку двумя руками, будто она могла спасти меня от утренней неловкости. Делала вид, что вообще всё нормально. Просто зашла на чай на восемь часов. С кем не бывает. Иногда девушка заходит к мужчине после работы. Иногда пьёт чай. Иногда просыпается утром в его кровати, пьёт таблетку, идёт в душ, надевает его футболку и пытается не умереть от того, что этот мужчина стоит на кухне босиком.

Босиком. Вот это было, честно говоря, подло.

Никита Романович Беркутов в банке был понятен. Большой. Мрачный. Рубашки. Закатанные рукава. Взгляд «кто потерял пропуск, тот потерял надежду». Человек-турникет. Человек-регламент. Человек, который мог одним молчанием заставить курьера вспомнить паспортные данные всех родственников.

Но Никита дома… Господи!

Он был босиком. С мокрыми после душа волосами. В простой футболке. Готовил завтрак так серьёзно, будто от яичницы зависела судьба операции и этим выбил меня сильнее, чем любой поцелуй.

Потому что поцелуй - это понятно. Поцелуй можно списать на страсть, на ночь, на то, что оба взрослые и оба явно не собирались писать докладную записку о воздержании. А вот мужчина, который молча ставит перед тобой воду, таблетку, кофе, тарелку, потом замечает, что тебе больно, и делает вид, что не заметил, чтобы не добивать заботой…

Вот с таким делать что? Я не знала. Я вообще утром ничего не знала. Кроме одного. Если он ещё раз посмотрит на меня так, как посмотрел, когда я вышла в его футболке, я упаду. Не физически. Юридически. Как субъект права я в тот момент была крайне неустойчива. Он сказал, что я выгляжу как женщина в его футболке. И всё.

Я видела, как он смотрит. Не так, будто ему всё равно. Не так, будто жалеет. Не так, будто я теперь проблема, которую надо аккуратно оформить и закрыть. Он смотрел так, будто держится.

Вот именно. Держится. Эта его осторожность была одновременно самой нежной и самой раздражающей вещью на свете.

Часть меня хотела, чтобы он был осторожным. Чтобы не давил. Не торопил. Не делал вид, что теперь всё решено за меня. Чтобы оставил мне воздух, выбор, возможность шутить, злиться, отступать и снова подходить. А другая часть, менее разумная, зато значительно громче, хотела сказать: «Никита, прекрати вести себя как ходячий комитет по этике и поцелуй меня нормально».

Я, разумеется, этого не сказала. Я ела яичницу. Пила кофе. Смотрела на его руки. Господи, руки!

Утром они были вообще незаконные. Без рабочего стола, без документов, без банка вокруг. Просто его ладони на кружке, пальцы на тарелке, предплечья, когда он ставил на стол тосты. Я пыталась смотреть куда угодно. На сыр, на мёд, на салфетку, на стену, на собственную жизнь, которая горела синим пламенем. Но глаза всё равно возвращались, и он, конечно, замечал. Он всё замечал. Как я морщилась, когда садилась. Как краснела. Как пряталась за кружкой. Как слишком быстро отвечала Соне, потому что её сообщение было спасательным кругом: «Жива?»

Жива. Технически. Я тогда написала это и сама чуть не засмеялась, потому что если бы Соня увидела меня в тот момент в его футболке, на его кухне, напротив него, она бы сначала пискнула, потом потребовала хронологию, потом сказала бы: «Аленький, ты всё-таки попала». Попала. Очень.

В машину, кстати, я садилась уже почти собранной. То есть абсолютно нет.

***

Дорога домой прошла в тишине, которая шумела громче любых разговоров.

Я смотрела в окно. На серое воскресное утро, на людей с пакетами, на собаку в жёлтом ошейнике, на семейную машину с детским креслом. На обычную жизнь, которая почему-то продолжалась, хотя у меня внутри случилось событие федерального значения.

Никита вёл молча и от этого было не легче.

Он молчал не пусто. Не равнодушно. Не так, будто между нами ничего не осталось. Он молчал так, будто каждое слово взвешивал, отбрасывал и выбирал снова молчание, потому что боялся сказать не то.

А смотрел… Лучше бы говорил. Иногда его взгляд коротко касался меня, ремня безопасности, моих рук на сумке, лица в профиль. И каждый раз я чувствовала это кожей.

Не прикосновение. Почти. Я пыталась шутить. Ну, как пыталась? Я шутила, потому что иначе могла спросить: «Ты правда будешь держать дистанцию? Даже после этого? Даже после того, как утром смотрел на меня так, будто хотел оставить у себя вместе с кружкой?» Говорила про доставку пострадавшего юриста до места регистрации. Про служебную тайну. Про персональные данные. Про всё, что позволяло не сказать: «Мне больно, когда ты называешь это дистанцией».

Он пытался объяснить. Правильно пытался. Честно. Бережно. Именно поэтому я злилась. Потому что он говорил, что в банке будет держать дистанцию. Не потому, что жалеет. Потому что не хочет поставить меня в положение, где мне придётся отвечать за нас перед чужими людьми.

Разумно. Зрелое поведение. Образцовый мужчина. Ненавижу. Я сидела и кивала, а внутри у меня маленькая я с табличкой «А можно не надо?» топала ногой и требовала, чтобы он перестал быть таким правильным. Я хотела, чтобы он знал. Что я не жалею. Что мне страшно, но я не жалею. Что его осторожность меня бесит, но не отталкивает. Что если он будет слишком далеко, я, возможно, сама приду и нарушу дистанцию. Юридически некорректно, зато искренне.

***

Мама позвонила ближе к обеду.

Я посмотрела на экран и сразу поняла, что сейчас будет тот самый спокойный материнский голос, который видит тебя насквозь даже через телефон и расстояние в четыреста километров.

- Аленька, ты дома?

- Да, мам.

- Чего такая тихая?.

Я прислонилась плечом к стене.

- У меня воскресенье, мам. Организм подстраивается под цивилизацию.

- В воскресенье ты обычно либо шумишь, либо ссоришься с техникой. Так что не ври.

Я фыркнула.

- Спасибо за поддержку.

- Поела?

- Почти.

- Это не ответ.

Вот этот тон. Всё. Конец спектакля.

- Сейчас поем.

Пауза. Потом мама уже мягче спросила:

- Всё нормально?

Я молчала секунду. Сказать правду было невозможно. Сказать неправду стыдно. В итоге я выбрала мать-чувствующую-но-не-давящую-версию себя:

- Ничего страшного. Просто день какой-то… неровный.

Мама помолчала.

- Неровные дни обычно бывают из-за людей.

Я закрыла глаза.

- Мам.

- Что?

- Не начинай.

- Я и не начинаю. Я просто советую, не сутулься.

Я не удержалась и улыбнулась.

- Это у тебя уже профессиональное.

- Конечно. Я же шью на красивых девочек, а не грустных креветок.

- Я не креветка.

- Тогда не веди себя как креветка. И поешь суп.

- Хорошо.

Она, как всегда, не полезла в детали. И слава богу. Но было тепло просто от того, что она позвонила. Что спросила. Что услышала по моему голосу, что со мной что-то не так, и не стала требовать признаний.

- Люблю тебя, - сказала она напоследок.

- И я тебя, мам.

Я положила телефон и какое-то время просто стояла у окна. Снаружи была обычная воскресная жизнь. Двор. Машины. Чужие люди. Чужие окна. Ничего особенного, а у меня внутри всё было слишком.

Слишком тихо после его кухни. Слишком жарко после его рук. Слишком стыдно после подъезда. Слишком хорошо, чтобы быть безопасным и слишком больно от его осторожности.

Я ведь видела, какой он был утром. Домашний, внимательный, сдержанный. Он мог бы вести себя иначе. Жёстче, проще, по-мужски без экивоков, но не стал. Не то, что он не хотел. Хотел и всё равно сдерживался, как будто я не женщина, а хрупкая конструкция с табличкой «не нажимать слишком сильно».

Я не хотела быть конструкцией и не хотела, чтобы он смотрел на меня как на проблему, которую можно сломать.

В квартире было тихо. Моя квартира была маленькая, родная, немного хаотичная. Книги на полке стояли неровно. На холодильнике висел магнит из Казани, который я купила не в Казани, а в переходе, потому что он был смешной. На подоконнике стоял полуживой цветок, который я периодически спасала, а он периодически делал вид, что ему всё равно.

До вечера я пыталась жить обычной воскресной жизнью. Постирала вещи. Почти. Нормально. Взрослая женщина. Потом я пыталась читать. Не вышло. Пыталась посмотреть сериал. Через десять минут осознала, что главный герой, по сюжету очень загадочный мужчина, совершенно не тянет на человека, который мог бы одним «Алька» вывести меня из строя.

Выключила. Пыталась приготовить еду. В итоге съела йогурт прямо из банки, потому что после завтрака у Никиты моя кухня выглядела как столовая при социальном учреждении.

***

В понедельник утром я выбирала платье почти как человек, который собирается на работу, а не на судебное заседание собственного сердца. Честно.

Я стояла перед шкафом и смотрела на вещи с выражением лица «ну давай, удиви меня, жизнь». Серое? Слишком спокойно. Чёрное? Слишком похоронно. Голубое? Слишком честно.

В итоге я выбрала светлое платье. Не вызывающее в обычном смысле, но такое, что безжалостно подчёркивало всё, что следовало бы оставить в покое. Тонкая ткань, мягкая линия талии, аккуратный вырез. Вполне прилично для банка и абсолютно неприлично для моего душевного равновесия.

- Ну всё, - сказала я своему отражению, - Сегодня держимся официально.

Отражение смотрело на меня с тем сочувствием, которое обычно бывает у зеркал перед важным свиданием. По дороге в банк я почти не дышала. Не из-за него, конечно. Исключительно из-за погоды, рабочей недели и хрупкости банковской инфраструктуры.

Банк встретил меня кондиционером, турникетами и Лёхой.

Лёха стоял на посту в своей обычной форме и с лицом человека, который искренне рад людям, даже если эти люди идут на работу в понедельник и морально не готовы к существованию.

- Доброе утро, Алия Павловна!

- Доброе, Алексей.

Он посмотрел на меня чуть внимательнее. Я напряглась.

- Вы сегодня какая-то…

- Работоспособная, - быстро подсказала я.

- Красивая, - честно сказал Лёха.

Я зависла. Вот не надо. Не сегодня.

- Спасибо, - сказала я максимально спокойно, - Это платье. Оно само.

- Очень хорошее платье.

Где-то внутри меня маленький адвокат уже писал жалобу на обстоятельства. Я прошла через турникет, стараясь не оглядываться в сторону коридора службы безопасности. Получилось почти. То есть я не оглянулась. Просто почувствовала.

Он был в банке. Я не видела его, но знала. Может, потому что воздух в этом здании при его наличии становился чуть собраннее. Может, потому что моя нервная система уже установила внутреннюю сигнализацию на объект «Беркутов». Может, потому что я окончательно сошла с ума. Все варианты были рабочие.

В юридическом отделе всё было как обычно. Сергей Викторович ругался на подрядчиков. Лена рассказывала, что кондиционер снова дует ей в душу. Принтер скрипел так, будто печатал завещание.

Я села за стол, открыла почту и попыталась быть Алиёй Павловной Синициной, юристом, специалистом, человеком, который умеет отличать личное от служебного.

Через семь минут стало понятно. Не умеет. Я прочитала одно письмо три раза. Потом договор. Потом снова письмо. Потом поняла, что вместо «стороны обязуются соблюдать конфиденциальность» мысленно читаю: «Никита обязуется держать дистанцию, но смотреть так, что у Алии Павловны отказывает правовая система».

Телефон лежал рядом экраном вниз. Я не смотрела. Пять секунд. Десять. Пятнадцать. Потом он завибрировал.

Я вздрогнула так, что Лена подняла голову.

- Всё нормально?

- Да, - сказала я, - Просто закон неожиданный.

Она кивнула, как человек, который в юридическом отделе уже давно не удивляется формулировкам.

Я взяла телефон. Сообщение было от него. От Никиты. Не от «Беркутов Н.Р.», как в рабочих чатах. Не от начальника службы безопасности. От мужчины, который вчера утром стоял босиком на кухне, готовил мне завтрак и молчал так, что лучше бы говорил. На экране было:

«Сегодня держимся официально».

Я посмотрела на сообщение. Потом на дверь отдела. Потом снова на телефон. Официально. Конечно. Всё правильно. Всё разумно. По-взрослому. Дистанция. Банк. Коллеги. Никаких слухов. Никаких взглядов, которые можно неправильно понять. Я уже почти почувствовала маленький укол. Не сильный. Так, булавкой. Потому что «официально» после вчерашнего утра звучало как будто он снова отодвигает меня на безопасное расстояние, а я уже ненавидела это безопасное расстояние всей доступной мне юридической душой.

Я набрала:

«Разумеется, Никита Романович»

.

Стерла. Слишком сухо. Набрала:

«Как скажете, товарищ Беркутов».

Стерла. Слишком Алька. Набрала просто:

«Поняла».

И не отправила, потому что пришло второе сообщение. Через минуту.

«Ты в моей футболке выглядела безжалостно, а платье сегодня ещё безжалостнее».

Я застыла. Просто застыла с телефоном в руке. Потом медленно положила его экраном вниз на стол. Потом закрыла лицо ладонями. Потом тихо, очень тихо рассмеялась.

- Синицина? - из кабинета крикнул Сергей Викторович, - Вы там живы?

Я посмотрела на телефон. На договор. На своё платье. На собственные руки, которые опять предательски дрожали.

- Жива, - сказала я.

И добавила уже шёпотом, только для себя:

- Кажется, даже слишком.

Телефон снова лежал рядом. Сообщение горело у меня под кожей. Официально, значит. Ну-ну, Никита Романович. Посмотрим, кто из нас хуже держит дистанцию.

Глава 12

Никита

Утро началось с того, что я двадцать минут стоял перед шкафом и выбирал рубашку. Это уже было тревожным симптомом.

Нормальные мужчины выбирают рубашку по двум признакам. Чистая и подходит под брюки. Начальники службы безопасности ещё проще. Чистая, подходит под брюки, не мешает двигаться, не выглядит так, будто её гладил человек в состоянии внутреннего распада.

Я смотрел на три рубашки и понимал, что все три не годятся.

Тёмно-синяя была слишком рабочая. Белая - слишком официальная. Чёрная - слишком похожая на заявление: «Я пришёл держать дистанцию и страдать красиво». В итоге надел серую. Компромисс.

На кухне кофе получился крепче обычного. Я выпил его стоя и поехал на работу.

В банк я приехал раньше обычного. Проверил ночной отчёт. Просмотрел журналы доступа. Сделал замечание Мише за то, что тот поставил подпись не в той графе. Посмотрел, как Лёха на входе пытается сделать вид, что не улыбается каждому второму сотруднику после выходных.

Я вошел в кабинет и включил камеры. Всё шло нормально. Потом вошла она и всё нормальное закончилось.

Синицина прошла через турникеты в лёгком летнем платье. Светлом. Ничего вызывающего. Ни одного нарушения дресс-кода. Длина приличная, плечи закрыты. Любой проверяющий посмотрел бы и сказал, что сотрудница одета корректно. Любой проверяющий был бы слепым идиотом.

Платье двигалось вместе с ней. Мягко. Живо. Ткань чуть касалась бёдер, ложилась на талию, открывала колени ровно настолько, чтобы я вспомнил, как вчера эти колени дрожали по обе стороны от меня.

Я медленно выдохнул. Сегодня, кажется, будет пыткой.

Лёха на входе сказал ей что-то. Синицина ответила спокойно, но улыбнулась. Не широко. Чуть-чуть. Одними ямочками. Лёха расцвёл, как человек, которому только что одобрили ипотеку без поручителей. Синицина прошла к лифтам. Она шла осторожно, не торопясь, а моё тело вспоминало слишком много.

Я продержался полчаса, видел как она прошла на своё место, как перелистала бумаги и слишком часто смотрела на телефон. Потом не выдержал, открыл телефон и напечатал ей сообщение:

«Сегодня держимся официально».

И следом, через минуту, потому что идиот:

«Ты в моей футболке выглядела безжалостно, а платье сегодня ещё безжалостнее».

На второе она не ответила.

Я видел, как она сидит в юридическом отделе, закрывает лицо ладонями, смеётся тихо и злится одновременно. Это было неправильно. Нельзя было писать такие сообщения с утра, если сам решил держать дистанцию. С другой стороны, я уже давно перестал быть человеком, который разумно ведёт себя рядом с Алией Павловной Синициной.

Я провёл утреннюю планёрку в переговорной на шестом этаже.

Служба безопасности, отдел рисков, хозяйственный отдел, кадровики и юристы. Обычная смесь людей, которые должны были вместе обеспечивать порядок, но чаще обеспечивали мне желание выйти в окно. Невысоко. Просто для смены обстановки.

Синицина сидела через два места от Сергея Викторовича. Перед ней лежал блокнот, ручка, распечатки. Она делала пометки, слушала, иногда наклонялась к Лене и что-то тихо уточняла.

Я должен был смотреть на доклад Данилова. Смотрел на её запястье. Тонкое. С маленькой родинкой у основания большого пальца. Вчера я целовал это место, и от одного воспоминания всё внутри снова дёрнулось.

- Никита Романович, - позвал Данилов.

Я перевёл взгляд.

- Продолжайте.

Он продолжил. По системе доступа, временным пропускам, подрядчикам и двум идиотам из клининга, которые снова оставили служебную дверь на защёлке. Я слушал. Почти. До того момента, пока Синицина не подняла руку.

- Никита Романович, по подрядчикам есть юридическое замечание, - она произнесла моё имя-отчество так ровно, что у любого нормального человека не возникло бы вопросов. У меня возникло несколько.

Сергей Викторович устало откинулся на спинку стула.

- Синицина, юридическое замечание у вас есть даже к погоде.

- К погоде нет. Она хотя бы не присылает нам договоры с пунктом «иные обстоятельства по усмотрению исполнителя».

Кто-то тихо фыркнул.

- Формулируйте, Алия Павловна, - сказал я.

Вот теперь она посмотрела прямо на меня.

- Там написано, что сотрудник обязан «оказывать содействие службе безопасности в полном объёме». Полный объём - это сколько? Папку принести, пароль сказать, душу открыть? Нужно конкретизировать перечень действий.

Данилов кашлянул. Я посмотрел в бумаги, чтобы не выдать лицо, потом посмотрел ей прямо в глаза и сказал:

- В моём понимании, Алия Павловна, полный объём - это когда не приходится бегать за сотрудником по всему банку.

Она вскинула на меня глаза. Слишком вежливо. Слишком собранно. Слишком официально. Именно это действовало хуже любого открытого флирта.

Планёрка длилась сорок минут. За это время я узнал, что хозяйственники снова не нашли ключ от технического помещения, кадровики хотят провести «мягкий тренинг по профилактике эмоционального выгорания», а отдел рисков считает, что все вокруг слишком расслабились.

Мягкий тренинг. Я представил Лёху на мягком тренинге и мысленно подписал себе отпуск.

Когда совещание закончилось, все начали вставать. Синицина собрала бумаги, взяла ручку, повернулась к Лене. Я вышел из-за стола первым. Должен был идти к себе. Вместо этого оказался у двери ровно в тот момент, когда она подошла.

- Алия Павловна, - сказал я.

Она остановилась.

- Никита Романович?

- По пункту договора зайдите ко мне после обеда. Нужно сверить редакцию.

- Конечно, - сказала она, - В рабочем порядке.

Лена рядом заинтересованно подняла брови. Сергей Викторович посмотрел на меня так, будто уже мысленно писал приказ о запрете служебных романов, но пока ему было лень.

Синицина улыбнулась. Вежливо. При людях. И ушла. Я смотрел ей вслед ровно две секунды. Потом повернулся к Данилову.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

- Доклад по временным пропускам на стол через час.

- Есть.

- И без художественной самодеятельности.

- Я один раз написал «неустановленное лицо в кепке», Никита Романович, - возмутился Данилов.

- Оно оказалось курьером с шаурмой.

- Зато лицо было неустановленное.

- Работай, Данилов.

- Уже пишу.

К обеду я понял простую вещь, она не просто держит дистанцию. Она проверяет меня на прочность при каждом удобном случае. И самое неприятное, я на это реагирую.

После обеда всё окончательно пошло не по плану из-за лифта. Потому что лифты в нашем банке были отдельным видом наказания. После пятницы я вообще собирался избегать любых ситуаций, где я и Синицина могли оказаться в закрытой кабине. Очень зрелое решение. Выдержанное. Разумное.

В 14:35 разумное решение сломала Анастасия Ивановна из отдела кадров.

Анастасия Ивановна была женщиной пятидесяти двух лет, с причёской цвета крепкого чая, яркой помадой и такой уверенностью в житейской мудрости, что рядом с ней любой психолог мог просто закрывать практику. Она говорила цитатами из интернета, статусами из мессенджеров и народными наблюдениями, которые сама же изобретала по дороге.

Мы с Синициной вошли в лифт почти одновременно. Я возвращался из отдела рисков. Она несла папку в юридический. На секунду мы оказались рядом у дверей. Одни. Она подняла глаза. Я увидел, как у неё дрогнуло дыхание.

- Никита Романович.

- Алия Павловна.

Лифт открылся. Мы вошли, и за нами влетела Анастасия Ивановна с сумкой, пакетом и лицом женщины, которая несёт миру важную информацию.

- Подождите, родные мои! - сказала она и протиснулась внутрь, - Ой, спасибо. А то ноги уже не те, а лифты всё быстрее и быстрее. Прямо как жизнь. Кто не успел, тот опоздал.

Двери закрылись. Синицина опустила взгляд в папку. Плечи у неё уже дрожали. Я уставился на панель этажей. Лифт тронулся.

- Никита Романович, здравствуйте, - сказала Анастасия Ивановна, прижимая пакет к груди, - Алия Павловна, и вам доброго дня. Какая вы сегодня нарядная. Прямо лето в юридическом формате.

- Спасибо, Анастасия Ивановна, - сказала Синицина с подозрительно ровным голосом.

- Женщина должна быть красивой всегда, - кивнула кадровичка, - Я вот вчера надела новое платье, пошла за апельсинами, а мне продали испорченные.

Синицина подняла глаза. Опасно.

- Испорченные?

- Да. Снаружи нормальные. Внутри коричневые. Я разрезала и думаю: Анастасия, жизнь снова проверяет тебя на прочность. Мужчины тоже так бывают. Снаружи презентабельные, внутри сюрприз.

Синицина кашлянула. Я посмотрел на цифры. Третий этаж.

- Это красные апельсины, - сказал я.

Обе женщины посмотрели на меня. Зачем я это сказал, неизвестно.

- Какие? - уточнила Анастасия Ивановна.

- Красные. Сорт такой. Мякоть бывает тёмной. Не испорченные.

Синицина медленно опустила папку ниже, чтобы закрыть лицо. Плечи у неё тряслись.

- Да вы что? - поразилась Анастасия Ивановна, - А я продавщице уже отзыв написала. Такой культурный. С намёком на Роспотребнадзор.

- Лучше удалите, - сказал я.

- Надо же. Красные апельсины. Век живи, век удивляйся. Вот я всегда говорю: не всё, что коричневое внутри, испорчено. Иногда это сорт.

Синицина издала странный звук. Я повернул голову и посмотрел на неё. Она смотрела в пол, губы сжаты, глаза блестят. Сдерживает смех. Едва. Вот сейчас сорвётся. Мне вдруг стало смешно. Не сильно. Не наружу. Где-то внутри. От её лица. От Анастасии Ивановны. От абсурдности момента.

Лифт дёрнулся. Остановился. Свет мигнул. Синицина резко подняла голову. Я тут же шагнул ближе. Не вплотную. Просто так, чтобы она знала, я рядом.

- Спокойно, - сказал я.

- Я спокойна, - быстро ответила она.

Врёт.

Анастасия Ивановна вздохнула.

- Вот. Опять. Я говорила, техника чувствует человеческое напряжение. У нас дома микроволновка всегда пищит, когда муж с рыбалки врёт.

Синицина закрыла рот ладонью. Я нажал кнопку связи.

- Пост, лифт три остановился между четвёртым и пятым. В кабине три человека. Без паники. Вызовите техников.

Из динамика зашипело:

- Приняли, Никита Романович. Уже вызываем.

- Вот видите, - сказала Анастасия Ивановна, - с Никитой Романовичем и застревать не страшно. Мужчина как стена.

Синицина посмотрела на стену лифта. Потом на меня. Потом снова на стену. Я понял её мысль и медленно поднял бровь. Она зажмурилась.

- Алия Павловна, вам плохо? - спросила кадровичка.

- Нет, - выдавила она. - Я просто… думаю о договоре.

- Правильно. Работа спасает от лишних мыслей. Я вот, когда кабачки сажаю, вообще обо всём забываю. Кабачок - овощ благодарный. Посадил один, потом весь подъезд от тебя бегает.

Синицина села бы на пол от смеха, если бы я не стоял рядом.

- У меня в прошлом году так было, - продолжила Анастасия Ивановна, - Сначала пять кустов. Думаю, мало. Посадила ещё семь. Потом ещё соседка рассаду дала, сказала: «Настя, бери, она добрая». Добрая! В августе у меня кухня была как овощебаза. Муж ночью вставал воды попить, возвращался с кабачком.

Я закрыл глаза на секунду. Синицина уже не могла. Она отвернулась к стене и тихо всхлипнула от смеха.

- Алия Павловна, вы точно в порядке? - забеспокоилась Анастасия Ивановна.

- Да, - сказала она тонким голосом. - Просто очень живо представила.

- Вот! А я всегда говорю, юмор - это витамин души. У меня статус такой стоял.

Я посмотрел на Синицину. Она посмотрела на меня. И всё. Уголок моего рта дрогнул. Совсем чуть-чуть. Для любого другого человека незаметно. Для неё, нет.

Глаза у неё расширились, потом стали мягкими, тёплыми, почти счастливыми. Будто я не просто почти улыбнулся, а выдал ей что-то важное.

Вот тут меня ударило. Мне нравилось не только хотеть её. Хотеть было понятно. Тело давно предало присягу. Рядом с ней оно вспоминало каждое касание, каждый звук, каждую дрожь.

Но сейчас, в застрявшем лифте с Анастасией Ивановной, испорченными апельсинами и кабачками, я поймал себя на другой мысли. Мне нравилось смешить её. Нравилось видеть, как она сдерживается, как глаза начинают светиться, как ямочки появляются раньше смеха.

- Никита Романович, - вдруг сказала Анастасия Ивановна, - а вы кабачки любите?

Синицина согнулась пополам. Я посмотрел прямо перед собой.

- Отношусь с уважением.

- Вот это правильно. Мужчина должен уважать кабачок. Его можно и пожарить, и запечь, и икру сделать. У меня рецепт есть: кабачок, морковка, лук, томатная паста, и главное - душу вложить. Без души и кабачок не кабачок.

- Запишу, - сказал я.

Синицина издала звук, похожий на тихую гибель юридического отдела.

Через семь минут лифт ожил. Кабина дёрнулась и поехала вниз, потом плавно остановилась на четвёртом. Двери открылись. Снаружи стояли Миша, техник и Данилов с лицом человека, который уже готовился к докладу.

- Все в порядке? - спросил Данилов.

- Да, - сказал я.

Анастасия Ивановна вышла первой.

- Никита Романович, я вам рецепт пришлю. Через корпоративную почту. Тема письма: «Кабачки. Срочно».

Данилов посмотрел на меня. Синицина прикрыла лицо папкой.

- Спасибо, Анастасия Ивановна, - сказал я.

Она ушла по коридору, величественная, с пакетом и миссией. Синицина вышла следом. Я рядом. Миша всё ещё стоял у дверей.

- Никита Романович, простите, сбой автоматики, уже проверяем.

- Проверяйте.

Мы с Синициной прошли несколько шагов. Потом она остановилась у поворота. Коридор был пустой. Почти.

- Вы относитесь с уважением к кабачку? - прошептала она.

Я посмотрел на неё. Она держалась из последних сил.

- Я теперь многое знаю о кабачках.

Синицина закрыла рот ладонью и рассмеялась. Тихо. По-настоящему. Без защиты. Без игры. Она смеялась так, что у меня внутри стало странно.

- Никита Романович, - сказала она, отдышавшись, - это был лучший внеплановый инструктаж в моей жизни.

- Официально?

- Абсолютно.

Слово «официально» снова повисло между нами. Она перестала улыбаться первой. Я тоже. Расстояние было приличное. Коридор светлый. Камеры. Рабочий день. Сотрудники за поворотом. Всё правильно.

Только её губы после смеха были мягкие, приоткрытые, и я слишком хорошо помнил, как они звучат, когда она не смеётся.

- Алия, - сказал я тихо.

Она замерла.

- Да?

- После обеда зайду в юридический. По редакции пункта.

Она посмотрела внимательно. Слишком внимательно. Я выдержал паузу. Она покраснела. Быстро. Вся. Потом подобрала папку к груди.

- Тогда я подготовлю документы.

- Подготовьте.

Мы разошлись в разные стороны, как два взрослых человека. Хуже всего, что взрослые люди так не расходятся. Взрослые люди не чувствуют расстояние спиной. Не считают шаги. Не слышат чужое дыхание после того, как уже ушли за поворот.

Я зашёл к себе, закрыл дверь и сел за стол. Через минуту открыл корпоративный мессенджер и написал Данилову:

«Проверьте лифт три. Отчёт до конца дня».

Потом открыл личный чат с Синициной. Смотрел на пустую строку секунд десять.

Набрал:

«Кабачки тебя добили».

Стер. Набрал:

«Ты смеялась».

Стер. Положил телефон на стол. Через пять минут в дверь постучали.

- Войдите.

Данилов просунул голову.

- Никита Романович, Анастасия Ивановна прислала рецепт. Вам переслать?

Я медленно поднял глаза.

- Нет.

- Там пометка «для надёжных мужчин».

- Данилов.

- Удаляю.

- Не удаляйте служебную переписку.

Он кивнул.

- Тогда архивирую кабачки.

- Вон.

- Понял.

После обеда я пошёл в юридический отдел. Служебно. С папкой. С нормальным лицом. С намерением обсудить пункт доступа, не смотреть на её платье и не вспоминать, как она смеялась в лифте. Все три намерения были слабыми.

В юридическом отделе Синицина сидела за столом и спорила с Сергеем Викторовичем.

- Сергей Викторович, если мы оставим такую формулировку, подрядчик потом скажет, что «иные действия» включали вынос оборудования на свежий воздух.

- Синицина, вы драматизируете.

- Я юридически предвижу катастрофу.

- Вы её иногда создаёте.

- Только в творческих целях.

Лена увидела меня первой и мгновенно сделала лицо человека, который будет смотреть в монитор, но слушать всем телом.

- Добрый день, - сказал я.

Сергей Викторович поднял голову.

- Беркутов. Как раз вовремя. Забирайте Синицину и её катастрофы. Обсудите свой пункт.

Синицина встала.

- Я не вещь, чтобы меня забирать.

- Документы тоже не вещь, но их всё равно носят, - буркнул Сергей Викторович.

Она взяла папку и подошла ко мне.

- Никита Романович, пройдёмте в переговорную?

При людях опять. Я кивнул.

- Пройдёмте.

В маленькой переговорной она заняла место напротив. Не рядом. Напротив. Очень официально. Положила папку между нами, открыла на нужной странице, достала ручку.

- Вот редакция юридического отдела.

- Вижу. Всё разумно.

Она подняла глаза.

- Вы сегодня часто соглашаетесь. Это настораживает.

- Предпочитаете, чтобы спорил?

- С вами спорить привычнее.

- А без споров?

Она помолчала.

- Без споров сложнее.

Вот тут надо было вернуться к документам. Я не вернулся.

- Почему?

Она покрутила ручку в пальцах.

- Потому что когда вы спорите, я хотя бы понимаю, где стою.

Я посмотрел на неё. В переговорной было тихо. За стеклянной стеной ходили сотрудники.

- А сейчас? - спросил я.

Синицина улыбнулась слабо.

- Сейчас у нас официально.

- Официально - это сколько сантиметров между нами?

Ручка выпала у неё из пальцев. Прекрасно, Беркутов. Очень служебный вопрос.

Она наклонилась за ручкой слишком быстро, почти стукнулась лбом о стол, поймала её, выпрямилась и посмотрела на меня уже красная.

- Никита Романович.

- Алия Павловна.

- Это был рабочий вопрос?

- Пограничный.

- Между чем и чем?

- Между работой и тем, что я хочу сделать.

Она перестала улыбаться. Глаза стали темнее.

- И что вы хотите сделать?

За стеклом кто-то прошёл. Я услышал шаги, голоса, щелчок принтера. Банк жил. Работал. Дышал. Мешал. Я откинулся на спинку стула.

- Сейчас подписать редакцию пункта.

Она смотрела на меня ещё секунду. Потом выдохнула. Не то с облегчением, не то с разочарованием.

- Очень сдержанно.

- Я стараюсь.

- Плохо получается.

- Знаю.

Она улыбнулась. Вот так. Маленькая победа.

Мы обсудили пункт. Настоящий. Рабочий. Она была умной. Быстрой. Иногда вредной. Пару раз так точно сформулировала риск, что я поймал себя на почти гордости. Странное чувство. Будто она не просто сотрудница, а моя. Не в смысле собственности. В смысле человек, за которого внутри что-то встаёт стеной.

Когда мы вышли из переговорной, я не коснулся её. Даже локтя. Даже случайно. Но у двери сказал тихо, так, чтобы слышала только она:

- Через десять минут принесу кофе.

Она повернула голову.

- Я не просила.

- Знаю.

- Откуда вы знаете, какой?

Я посмотрел на неё так, что она покраснела и вышел.

Через десять минут я действительно принёс ей холодный кофе. Не из автомата. Из кофейни через дорогу. Отправил Мишу. Тот вернулся с двумя стаканами и лицом человека, который не понимает, почему начальник службы безопасности внезапно курирует напитки юридического отдела.

Я поставил стакан на край её стола. В отделе стало тихо. Очень. Лена подняла глаза. Сергей Викторович из кабинета перестал печатать. Денис, который зачем-то пришёл к ним чинить принтер, замер с отверткой в руке.

Синицина смотрела на стакан. Потом на меня.

- Никита Романович?

- Работайте, Синицина.

Я ушёл. За спиной раздалось Ленино шёпотом:

- Алия Павловна, это служебный кофе или уже вещественное доказательство?

Синицина ответила:

- Это холодный кофе. Не драматизируйте.

Сергей Викторович сказал из кабинета:

- Драматизировать буду я, если договор не будет готов до пяти.

- Видимо, служба безопасности работает глубже, чем мы думали, - тихо сказала Лена.

Я шел по коридору и почти улыбался. Почти.

Позже, вечером я заметил Альку у окна рядом с техническим проходом. Она разговаривала по телефону вполголоса, отвернувшись к стеклу. Я хотел пройти мимо, но услышал своё имя и остановился.

- Сонь, ну ты как? - тихо говорила она в трубку.

Пауза.

- Нет, я не спрашиваю просто так. Я правда волнуюсь.

Ещё пауза. Алька чуть нахмурилась, прислушиваясь к ответу.

- Да, я понимаю, что тебе хреново, - сказала она, - Ты завтра в "Шафран" пойдёшь?

Она замолчала, потом смягчилась:

- Вот и правильно. Сначала перышки почистить, потом на работу. Хоть немного успокоишься. Ты во сколько освободишься? Напиши в шесть, я может освобожусь и встречу тебя.

Я невольно задержал дыхание.

- Нет, я не про Никиту, я вообще в принципе, - фыркнула Алька в трубку, -. Да, я про твоего бешеного друга и говорю, - снова молчание, - Успокойся, я не собираюсь его убивать раньше времени.

На том конце что-то ответили, и Алька усмехнулась.

- Ладно, Сонь. Держись. Завтра увидимся.

Она убрала телефон и только тогда заметила меня.

- Подслушиваете? - сухо спросила она.

- Случайно услышал.

- Угу.

Я помолчал и спросил:

- Соня в четверг выходит на работу?

Алька сразу посерьёзнела.

- Да. Завтра в салон собралась, очухивается после твоего друга. Если он ее обидит, я ему яйца оторву.

- Понял, - усмехнулся я.

- Посмотрим, - буркнула Алька и ушла.

Я запомнил. Соня. "Шафран". Шесть часов. Ярославу это точно пригодится. Впервые за весь день чувствовал не раздражение, а что-то похожее на спокойствие. Короткое. До конца дня.

***

В пятницу в 17:40 в холле появился молодой клиент.

Я заметил его ещё на входе. Лет двадцать семь. Дорогая рубашка, уверенная улыбка, волосы уложены так, будто он утром проводил с ними больше переговоров, чем я с подрядчиками. Клиент из корпоративного сегмента. Приехал к Сергею Викторовичу по договору залога. Сопровождал его менеджер, но менеджер куда-то исчез у стойки, а клиент остался возле турникетов.

Синицина вышла из лифта с папкой, и он её увидел.

Я находился у поста Лёхи, проверял журнал посетителей. Вернее, делал вид. На самом деле смотрел на неё с того момента, как двери лифта открылись.

Клиент шагнул к ней.

- Простите, вы из юридического отдела?

Синицина остановилась.

- Да.

- Отлично. Мне как раз нужен юрист. Очень повезло.

Улыбка у него была поставленная. Лёгкая. Привычная. Он явно считал себя обаятельным и, к сожалению, не без оснований. Синицина ответила рабочее:

- По какому вопросу?

- По договору. И, возможно, по кофе, если договор окажется сложным.

Лёха у поста замер. Я закрыл журнал. Клиент наклонился к ней чуть ближе:

- Вы ведь Алия Павловна? Мне говорили, что у вас самый острый юридический взгляд в этом банке.

Она улыбнулась. Не ему. Ситуации. Фразе. Собственной неловкости. Но он, конечно, понял по-своему.

- Острый взгляд не входит в перечень услуг, - сказала она.

- Жаль. Я бы заказал отдельно.

Я сделал шаг. Лёха тихо кашлянул и тут же уткнулся в монитор. Синицина чуть повернула голову. Увидела меня. В глазах мелькнуло: "Не надо".

В этот момент я понял, что она справляется сама. Без игры. Без попытки меня зацепить. Без старых приёмов. Она просто держала границу.

Мне не нужно было устраивать сцену. Я и не стал. Подошёл спокойно. Встал рядом с ней. Не слишком близко. Официально. Почти.

Клиент поднял на меня взгляд. Улыбка у него стала осторожнее.

- Никита Романович Беркутов, служба безопасности, - сказал я.

- Рад знакомству.

- Взаимно.

Синицина молчала. Я чувствовал, как она напряжена рядом. Я посмотрел на неё:

- Синицина, вы нужны мне.

Она замерла. Клиент тоже. Лёха на посту перестал дышать вообще. Слова прозвучали спокойно. Ровно. Без намёка, который можно было бы предъявить комиссии по этике. Но я сам услышал, как они легли в воздух. Не по-рабочему. Совсем.

Синицина медленно подняла на меня глаза. В её взгляде было всё сразу. Удивление, тревога, и то самое понимание, которое меня добивало сильнее всего.

- По рабочему вопросу? - спросила она.

Голос почти не дрогнул. Почти. Я посмотрел на клиента. Потом снова на неё:

- В кабинет.

Пауза. Очень короткая. Очень плотная.

- Конечно, Никита Романович, - сказала она.

И пошла рядом со мной. Не впереди. Не сзади. Рядом. До кабинета мы дошли молча. Я открыл дверь, пропустил её первой и закрыл за собой. Щёлкнул замок. Одного этого звука хватило, чтобы у Синициной на шее вспыхнул румянец.

Она стояла у стола, прижимая папку к груди, как в первый день, когда принесла документы. Только теперь между нами было слишком много всего, чтобы делать вид, будто это просто папка.

- Вы нужны мне, - повторила она тихо, - Интересная формулировка.

Я снял пиджак и положил на спинку кресла.

- Точная.

Она сглотнула.

- Никита…

Вот теперь без отчества. Я подошёл ближе. Не вплотную. Пока.

- Да?

Она смотрела снизу вверх. Я видел, как быстро бьётся жилка у неё на шее.

- Официально закончилось?

Я остановился в шаге от неё. За дверью банка продолжался рабочий день. Мониторы, посты, договоры, люди, правила, камеры. Весь мой порядок. Передо мной стояла Алька. В лёгком платье. С глазами, в которых смех и страх снова держались за руки. Я понял, что больше не могу.

- На сегодня, - сказал я, - да.

- Если это снова про подрядчика… - попыталась она.

Я подошёл вплотную. Она отступила на шаг и упёрлась бёдрами в край стола. Идеально.

- Не про подрядчика.

- А про что?

Я поставил ладони на столешницу по обе стороны от неё, закрывая.

- Про то, что весь день ты проверяла, стыжусь ли я тебя при людях.

Она моргнула. Попал. Прямо в цель.

- Я не…

- Проверяла, - повторил я, - Отчеством. Взглядом. Этой своей аккуратной улыбкой. Тем, как разговаривала с Лёхой. Тем клиентом.

- Он сам подошёл!

- Знаю. Поэтому я тоже подошёл.

Я склонился ниже.

- Слушай внимательно, Алия Павловна. Я не стыжусь. Я держусь. Это разные вещи.

Она смотрела на меня не мигая.

- И если ещё раз увижу, как чужой мужик наклоняется к тебе ближе, чем нужно, я могу перестать держаться красиво.

У неё зрачки расширились.

- Это угроза?

- Это предупреждение.

Пауза. Потом она, маленькая вредина, сделала худшее из возможного. Взяла меня за галстук и чуть потянула к себе.

- Тогда перестаньте держаться, - шепнула она, - Хотя бы на пять минут.

Я выдохнул и опёрся ладонью о край стола. Очень не вовремя, очень опасно, очень по-настоящему.

- Это плохая идея, - сказал я.

- Знаю, - ответила она.

Пять минут у нас не вышло. Я поцеловал её жёстко, сразу глубоко, с тем голодом, который копил с утра. Она ответила с готовностью, от которой у меня потемнело в глазах. Ноги мне на бёдра, юбка вверх, пальцы в мои волосы. Я посадил её на стол полностью, рванул ближе, ладонь запустил под платье, нашёл горячую кожу талии, потом выше кружево, твёрдый сосок, её сорванный стон мне в рот.

- Тише, - выдохнул я.

- Сами… ах… начали.

Я прижал её сильнее, провёл ладонью по внутренней стороне бедра и нашёл, насколько она уже готова. Пальцы скользнули легко. Синицина дернулась и уткнулась мне в плечо.

- Никита…

- Вот так правильно, - сказал я ей в висок, - Не Романович. Никита.

Я работал пальцами точно, без спешки и без жалости к её самообладанию, круговыми, глубокими движениями, пока она не начала мелко дрожать на моём столе среди каких-то актов и папок. Когда она кончила, то прикусила мою рубашку, чтобы не кричать, и это было настолько её, стыдно, жадно, честно, что я едва не потерял остатки контроля.

Я хотел войти в неё сразу, но вместо этого прижался лбом к её лбу и заставил себя выдохнуть.

- Вечером, - сказал я хрипло, - Не здесь. Не за пять минут. Нормально. Так, как ты заслуживаешь.

Она ещё неровно дышала, раскрасневшаяся, с юбкой у пояса и безумными глазами.

- А это… что только что было?

Она дышала неровно, смотрела на меня широко раскрытыми глазами и, кажется, ненавидела то, что я всё ещё помнил о стенах, камерах и рабочем дне. Я провёл большим пальцем по её нижний губе. Она чуть вскинула подбородок.

- Аванс.

Я оправил ей юбку, она мне галстук. В этом было что-то почти интимнее секса. Возвращать друг друга в официальный вид после того, как она только что кончила у меня на рабочем столе.

Перед дверью она вдруг остановилась.

- Никита.

- М?

- Ты правда… не стыдишься.

Я посмотрел на неё прямо.

- Нет. Я бешусь от того, что нельзя взять тебя за руку при всём банке. Это другое.

Она улыбнулась. Уже не официально. Уже моя улыбка.

- Тогда не в банке, - сказала она, - можешь брать.

Глава 13

Алька

Из кабинета Никиты Романовича тогда я вышла так, будто только что не обсуждала рабочие документы, а случайно подписала себе новую, крайне сомнительную жизнь.

Очень достойно. Почти.

На первом шаге я ещё была взрослой женщиной с юридическим образованием. На втором сотрудницей банка. На третьем - человеком, который умеет держать лицо. На четвёртом стало ясно, что лицо держит меня хуже, чем я его.

Я дошла до своего стола, аккуратно положила папку, села и уставилась в монитор. Экран светился спокойно, как будто ничего не произошло. У меня внутри, разумеется, происходило всё сразу.

Телефон тихо завибрировал.

Я почти машинально взяла его в руки, ожидая, что это Соня, но сообщение оказалось не от неё. И, наверное, это было даже к лучшему.

Соня в последние дни была не в том состоянии, чтобы кого-то вытаскивать. Да и себя тоже. Я посмотрела на экран, потом на пустую строку переписки с ней и не стала писать первой. Не сейчас. Вместо этого я отложила телефон и сделала вид, что полностью погружена в работу. Получалось плохо.

Потому что в поле зрения слишком часто появлялся Беркутов.

Он не делал ничего такого, к чему можно было бы придраться. Не лез, не трогал, не давил. Просто был рядом. Проходил мимо, заходил к Сергею Викторовичу, уточнял что-то у охраны, останавливался у кофейного автомата, появлялся в коридоре именно тогда, когда я пыталась убедить себя, что всё это мне только кажется.

И это было хуже открытого внимания. Потому что открытое внимание хотя бы можно было назвать проблемой, а его сдержанность нет.

Он словно выбрал такую дистанцию, при которой я постоянно чувствовала его присутствие, но не могла ни возмутиться, ни спрятаться, ни сделать вид, что между нами ничего не было.

В банке стало слишком много Никиты и слишком мало нормального воздуха.

Я заставила себя вернуться к работе. Пару дней это ещё удавалось. Почти. Я писала замечания к договорам, отвечала на письма, спорила с Сергеем Викторовичем о формулировках, которые и без моей личной драмы выглядели подозрительно. Делала вид, что всё по-прежнему.

Получалось, мягко говоря, не очень.

Он появлялся то в коридоре, то у переговорных, то рядом с охраной, то возле лифта. Иногда просто проходил мимо моего стола и даже не смотрел в мою сторону. Иногда задерживал взгляд на секунду дольше, чем позволяла служебная этика, и этого хватало, чтобы у меня начинали дрожать пальцы.

Я, конечно, замечала всё и это раздражало ещё сильнее.

Соня почти не писала. И это было на неё совсем не похоже. Обычно она находила силы и на язвительность, и на короткое «как ты?», и на то самое сухое, но тёплое присутствие, по которому сразу было понятно, что рядом есть человек, который тебя не бросит. Теперь же от неё приходили только сдержанные, почти пустые сообщения.

В среду вечером я увидела короткую строку:

Соня:

«Я ушла из салона пораньше. Не жди меня. Я дома».

Я посмотрела на экран и не ответила сразу. Потом всё-таки набрала:

«Хорошо. Отдохни».

Ответ пришёл не сразу.

«Попробую».

И на этом всё. Ни шуток. Ни привычного её «не начинай». Ни попытки вывести меня на разговор. Только усталость, которая почему-то ощущалась даже через телефон.

Я не стала лезть. Она бы всё равно не сказала лишнего, а в четверг я увидела её в офисе. Соня пришла позже обычного. Без своей собранной лёгкости, без той спокойной уверенности, которую она обычно носила на себе как брошь. Лицо у неё было бледное, глаза чуть красные, а движения медленные, будто каждое из них требовало усилия. Она молча поставила сумку у стола, включила компьютер и села, глядя в одну точку.

Я подошла к ней с кофе и поставила стаканчик рядом.

Соня подняла на меня глаза.

- Спасибо, - сказала она тихо.

- Что-то случилось? - так же тихо спросила я.

Она едва заметно усмехнулась. Не губами, а чем-то глубже, устало и горько.

- Угадала.

Я не стала спрашивать ни о чём сразу. Только села напротив и подождала. Соня несколько секунд смотрела в стол, потом всё-таки сказала:

- Я видела его с другой.

Я не сразу поняла, что именно она имеет в виду, хотя, конечно, понимала сразу.

- Медведя? — спросила я осторожно.

Она кивнула.

- Не знаю, что это было. И уже не хочу знать в деталях.

Я молчала. Потому что сейчас ей не нужны были вопросы. Ей нужно было, чтобы рядом кто-то просто не уходил. Соня выдохнула и провела ладонью по лицу.

- Я думала, если это случайность, он хоть как-то даст понять, что я не зря себя так… - она замолчала, подбирая слово, - что я не зря всё это придумала.

Я осторожно коснулась её руки.

- Ты ничего не придумала.

- Алька…

- Нет. Слушай меня. Ты не придумывала. Ты просто чувствовала.

Соня опустила глаза.

- Чувствовать тоже можно глупо.

- Можно, - согласилась я, - Но ты не глупая.

Она наконец посмотрела на меня. Взгляд у неё был усталый, мокрый где-то глубоко внутри, но уже без паники.

- Спасибо.

Мы посидели так ещё немного, и мне стало ясно, что Соня сегодня не хочет разговаривать. Ей просто нужно было прийти, отсидеть день и не развалиться совсем. А мне быть рядом и не задавать лишних вопросов. Я могла это сделать, потому что сама слишком хорошо знала, как выглядит момент, когда внутри всё ещё не разбилось окончательно, но уже звенит на осколках.

К середине недели я окончательно поняла, что держаться официально - это не спасение, а отдельный вид пытки. Он видел, как я стараюсь. Я видела, что он тоже старается. И всё равно между нами постоянно потрескивал воздух. Не громко. Не демонстративно. Но ощутимо.

В среду Сергей Викторович отправил меня в архив.

- Кто если не ты, Синицина.

Ну да. Очень смешно. В архиве пахло пылью, бумагой и чем-то старым, будто сами документы давно смирились со своей судьбой и больше ничего не ждали.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я стояла у стеллажа, листала папку и уже по одному изменению воздуха поняла, что он здесь. Не видела его, но знала.

Никита молча появился в проходе между стеллажами, и пространство сразу стало теснее.

- Вы следите за мной? - спросила я, не оборачиваясь.

- У тебя хорошая способность прятаться от меня.

- Нет, у меня хорошая интуиция.

- Это хуже.

Я всё-таки повернулась. Он стоял у двери, руки в карманах, спокойный, как всегда. Только взгляд был такой, будто он уже давно решил, чем закончится этот разговор.

- Вы опять тут по служебной необходимости? - спросила я.

- А если нет?

Я усмехнулась, но вышло слишком тонко.

- Тогда это уже тревожно.

Он медленно шагнул ближе. Не резко. Не торопясь. Как человек, который не гонится, потому что знает, что добыча и так никуда не денется. У меня пересохло во рту, и я привычно попыталась спасти себя шуткой:

- Если это снова ваше фирменное молчаливое давление, предупреждаю. Я в юротделе, а не в кружке по выживанию.

Уголок его рта едва дрогнул.

- Ты слишком много говоришь, когда нервничаешь.

- Я не нервничаю.

- Врёшь.

Он подошёл ещё ближе. Теперь между нами было слишком мало воздуха и слишком много того, о чём нельзя было говорить вслух.

- Алька, - сказал он тихо.

Вот это уже было опасно, потому что он произнёс моё имя совсем не служебно. Будто оно принадлежало только ему.

Я попыталась улыбнуться.

- Что? Будешь читать мне лекцию о технике безопасности? Или снова скажешь, что я вредная?

- Возможно.

- Ну вот. Я опять шучу, когда нервничаю.

- Я заметил.

- И как? Работает?

Он посмотрел на меня очень прямо.

- Пока нет.

Я открыла рот, чтобы ответить что-то колкое, лёгкое, спасительное. Хоть что-нибудь, но он поднял руку, коснулся пальцами моего подбородка и, не давая мне договорить, поцеловал.

Не резко. Не грубо. Просто так, будто давно уже решил, что слова лишние.

У меня в голове тут же стало пусто.

Все мои шутки, дерзость, попытки выкрутиться, всё исчезло в одну секунду. Он не давил, не торопил и не спорил. Просто заставил меня замолчать самым правильным и самым опасным способом. Я замерла. Потом выдохнула в его губы и почувствовала, как он почти сразу чуть ослабил хватку. Не отпуская, но давая мне возможность оттолкнуть его, если захочу.

Я не оттолкнула. Конечно, нет. Потому что после первой близости уже невозможно делать вид, что между нами ничего нет. Он отстранился первым. Ровно настолько, чтобы увидеть моё лицо. У меня, наверное, был совершенно глупый вид. Он смотрел спокойно, почти безмятежно, но в глазах у него было то самое тяжёлое, тёмное внимание, от которого у меня внутри всё сжималось.

- Вот так лучше, - сказал он.

Я моргнула.

- Это был способ заставить меня не говорить глупости?

- Да.

- Какой-то наглый метод.

- Эффективный.

Я сглотнула и попыталась вернуть себе голос.

- Ты вообще понимаешь, что делаешь?

- Да.

Это спокойное «да» прозвучало хуже любого признания. Он действительно понимал и сам выбирал, что делает. Вместо того, чтобы прийти в себя, я только сильнее разозлилась на собственное сердце за очередной саботаж. Он посмотрел на меня ещё секунду, потом чуть наклонил голову:

- Иди работай, Алька.

Не «Синицина». Не сухо. Не официально. Вот так. Тихо. Лично. И я поняла, что это даже опаснее поцелуя.

Соня написала мне уже вечером, когда я почти добралась до дома.

«Спасибо за сегодня».

Я остановилась прямо у подъезда.

«Не за что».

Пауза была недолгой.

«Я завтра соберусь. Сейчас просто не очень получается».

Я посмотрела на экран и медленно выдохнула.

"И не надо делать вид, что получается».

Ответ пришёл почти сразу.

«Ты права. Не надо».

И на этом разговор закончился.

К концу недели я уже почти привыкла к тому, что Никита Романович смотрит на меня так, будто знает всё, что я пытаюсь скрыть. Это было одновременно ужасно и… опасно приятно.

Он не демонстрировал ничего лишнего, держал дистанцию там, где это было нужно, и всё равно умудрялся быть рядом достаточно, чтобы я нервничала от одного его появления.

Никто ничего не подозревал. Наоборот, со стороны всё выглядело предельно правильно. Начальник службы безопасности и юрист пересекаются по работе, обсуждают документы, иногда спорят, иногда расходятся по разным сторонам коридора. Всё официально. Всё как надо. Именно поэтому мне становилось только хуже. Мне казалось, что он жалеет о той ночи и отступает. Значит, отступать должна и я. Или продолжать прятаться за шутки и делать вид, что ничего не произошло.

Потом, ближе к концу недели, на почту пришло письмо из отдела кадров. Я открыла его почти машинально и сразу перестала дышать.

Уважаемые коллеги!

В целях повышения взаимодействия между отделами, развития командных навыков и укрепления корпоративной культуры сообщаем о проведении выездного тренинга на базе отдыха «Сосны».

Сроки проведения: с субботы по воскресенье. Выезд от главного входа в 9:00.

Участие сотрудников подразделений: бухгалтерия, администрация, юридический отдел, отдел продаж, отдел рисков, кредитный департамент, кадровая служба — обязательно.

Ответственные за организацию транспорта и безопасности сотрудников: служба безопасности (Беркутов Н.Р.)

Я перечитала список ещё раз. Потом ещё. Потом очень медленно опустила взгляд на фамилию внизу.

Беркутов Н. Р.

Конечно. Я смотрела на письмо так, будто оно лично решило добить мою нервную систему. Телефон завибрировал. Сообщение от Никиты:

«Ты видела письмо?»

Я медленно выдохнула, потому что, кажется, база отдыха «Сосны» уже шла ко мне.

И, судя по всему, не одна…

Глава 14

Никита

Спортивный зал в «Титане» в пятницу вечером гудел, как растревоженный улей.

Металл. Резина. Пот. Кожа. Разогревающая мазь. Хриплое дыхание. Шорох кроссовок по настилу. Глухие удары по мешкам, ритмичный лязг блинов на штанге, короткие команды тренера, чьи-то сдавленные ругательства, когда очередной подход шёл не так, как хотелось.

Здесь всегда было шумно. Живо. По-настоящему.

И это мне нравилось. В «Титане» не надо было делать вид, что всё в порядке, если в порядке ничего не было. Здесь не работали красивые разговоры, выверенные улыбки и осторожные фразы. Здесь всё решалось проще. Стойка, дистанция, удар, уклон, дыхание.

Честно. Без украшений.

Я стоял у лавки, наматывал бинты на левую руку и старался думать о том, что сейчас мне нужна только тренировка. Ничего больше. Ни мыслей. Ни лишних воспоминаний. Ни одного имени, которое за последние дни слишком прочно поселилось у меня в голове.

В зал меня впервые привёл отец. Без лишних разговоров, без торжественности. Просто сказал: «Пойдём». Он сам был из тех людей, кто не распускает язык попусту и не любит, когда кто-то жалуется на жизнь. Дома у нас вообще не было привычки объяснять всё словами. Если упал, поднимайся. Если получил, держи удар. Если есть что сказать, скажешь потом. Или вообще промолчишь.

Первый спортзал был старый, тесный и пах железом, потом и дешёвой резиной. Мне тогда было неважно, как это выглядит. Важно было другое. Там всё было просто. Работаешь - стоишь. Ошибаешься - получаешь. Слабость никто не обсуждает, её либо прячут, либо быстро учатся с ней жить.

Я, кажется, с того времени и привык, если не можешь контролировать всё вокруг, контролируй хотя бы себя. Дыхание. Стойку. Лицо. Руки.

Алька. Синицина. Птенчик. Я тихо выдохнул через нос и затянул бинт туже. Отлично. Уже вторая мысль о ней за последние десять секунд.

- Беркут, ты сегодня мешок убьёшь или просто придушишь его морально? - донеслось сбоку.

Я не обернулся сразу. Макс Климов. Для друзей просто Клим уже стоял рядом, бросив спортивную сумку на лавку и с привычной наглой довольной мордой наблюдая за мной. У него был тот тип лица, который хотелось сначала ударить, а потом признать, что он, скорее всего, всё равно окажется прав.

Коммерческий директор «Титана» и мой друг.

Один из двух людей, которых я называл друзьями без натяжки. Яр был из другой породы - собственник, голова, опора, хозяин зала и человек, который всегда знал, когда стоит молчать. Бешеный, тяжелый и здоровый. Макс - другой. Быстрый, весёлый, язвительный, без тормозов ровно настолько, чтобы иногда спасать нас всех от собственной серьёзности. И такой же здоровый, как мы.

С ним невозможно было изображать из себя начальника службы безопасности. Он знал меня слишком давно.

- Мешок не жалуется, - буркнул я, проверяя узел на запястье, - В отличие от некоторых.

Макс хмыкнул.

- О, всё, понятно. Значит, сегодня у нас не тренировка, а ритуальное избиение спортивного инвентаря. И всё из-за чего? У Яра помутнение рассудка от одной маленькой блондинки, у тебя - мина замедленного действия в виде юристки с ямочками, а у меня, как всегда, самый здравый взгляд на происходящее.

Я на секунду замер.

- Не лезь.

- Я не лезу, - безобидно поднял руки Макс, - Я просто наблюдаю.

Я встал с лавки, размял плечи и шею. Суставы тихо щёлкнули.

- На ринг иди, философ.

Макс довольно осклабился.

- Вот. Уже лучше. Значит, тебе всё-таки надо кого-то бить, а не просто страдать молча.

- Страдать - это не ко мне.

- Конечно, - кивнул он, - Ты же у нас железный. Пока не влюбился, не ревнуешь и не тормозишь от одного чужого взгляда.

"Влюбился". Смешно. Я не монах и не аскет. Женщины у меня были. Нормальные, красивые, разные. Кто-то хотел рядом со мной порядок, кто-то уют, кто-то пытался втянуть меня в быт так осторожно, будто это можно сделать по шагам. Ужин, занавески, чашка на кухне, «давай не задерживайся».

Но долго ни с кем не выходило. Не потому что я не хотел. Хотел. Просто я слишком рано начинал чувствовать, когда от меня ждут не меня, а удобную версию, а удобной версией я никогда не был.

Со мной можно было жить только если не пытаться переделать, а это, как выяснялось, мало кому по вкусу. Люди любят простые вещи. Я простым не был уже давно.

Я посмотрел на Макса. Он, разумеется, только шире улыбнулся.

- Пошли, - сказал я.

Мы поднялись на ринг.

Я натянул капу, поправил шлем, коротко встряхнул кисти. Под нами пружинил настил. Вокруг привычный шум зала, от которого обычно становилось легче. Пока ты двигаешься, пока бьёшь, пока держишь корпус и не даёшь сопернику открыть тебя, голова занята делом.

Сегодня это было особенно нужно.

Мы начали спокойно. Разведка. Дистанция. Лёгкие джебы. Проверка реакции. Несколько ударов в защиту. Макс, несмотря на то что был высокий и здоровый как бык, двигался легко. Как всегда, с его дурацкой непринуждённостью человека, у которого даже в стойке есть чувство юмора. Я отвечал жёстче, чем надо.

- Эй-эй, - Макс отступил на полшага, уходя от моей серии, - Полегче, начальник. Я человек коммерческий, мне лицо ещё пригодится. У меня завтра встреча с инвесторами.

Я не ответил. Пропустил его левый по плечу, ответил по корпусу, сместился в сторону, ещё раз зацепил защиту. Всё правильно. Всё по технике. Только внутри не по технике, потому что вместо ринга у меня в голове снова и снова всплывали совсем другие вещи.

Как Синицина смотрела на меня, когда пыталась делать вид, что всё под контролем. Как она сжимала губы, чтобы не рассмеяться. Как её голос вдруг становился тише, если она нервничала. Как она сказала мне «официально» с этим своим выражением лица, будто это слово ей физически мешало дышать.

И, чёрт возьми, как она потом развернулась и поцеловала меня у машины. И как стонала подо мной...

Я пропустил прямой в скулу. Не больно. Но ощутимо.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

- Ого! - Макс тут же ушёл в сторону, выставив перчатки, - Беркут, ты где?

Я сжал челюсть и пошёл в ответную атаку. Серия по корпусу. В плечо. В защиту. Чуть жёстче, чем нужно. Макс отбил, ушёл, снова скользнул в сторону и, зараза такая, даже не выглядел особенно напряжённым.

Меня это бесило ещё сильнее, потому что я не был сейчас в форме человека, который может спокойно драться. Я был в форме человека, которому надо срочно вырубить в голове всё лишнее и каждый удар только доказывал, что лишнего там слишком много.

Пару минут мы молча работали. Удары, уклоны, движение, дыхание. Потом Макс резко отступил, поднял руку.

- Стоп.

Я остановился не сразу.

- Всё, хватит, - сказал он, опуская перчатки, - Ты сегодня не тренируешься. Ты наказываешь либо меня, либо себя. А я пока не понял, за что именно.

Он снял капу, сделал глоток воды и облокотился на канаты.

- Рассказывай.

- Нечего.

Макс фыркнул.

- Ник, я тебя знаю с тех пор, когда у тебя ещё было меньше седины и больше терпения. Сейчас ты врёшь даже хуже, чем Яр, когда делает вид, что у него “ничего серьёзного” с Соней.

Я машинально провёл ладонью по лицу. Яр. Соня.

Вот ещё одна история, которую все в «Титане» видели раньше меня. Наш общий друг, генеральный директор, хозяин всего этого хозяйства, сейчас сам ходил с тем самым лицом, которое бывает у мужчин, вляпавшихся по уши, но очень не желающих это признавать и Макс, конечно, не упускал случая над этим подшутить.

- Яра не трогай, - сказал я сухо.

- Ещё как трону, - моментально оживился Макс, - У него роман с подругой твоей юристки, у тебя роман с самой юристкой, а у меня, между прочим, из всей этой компании самый трезвый взгляд на реальность.

Я усмехнулся без радости.

- Трезвый? Это ты-то?

- Конечно. Кто ещё тебе честно скажет, что два здоровых мужика влезли в маленьких девочек и теперь оба ходят с бешеными лицами?

Я посмотрел на него. Макс уже откровенно смеялся.

- Ты видел Яра в последние дни? - продолжил он, - Этот медведь уверяет, что всё под контролем, а сам на Соню смотрит так, будто его по голове стукнули чем-то тяжёлым и очень симпатичным. И ты. Ты вообще отдельная песня. Молчишь, как будто у тебя под ребром граната, и каждый раз, когда рядом всплывает маленькая юристка, делаешь вид, что тебе просто хочется бить мешки.

- Мне и правда хочется бить мешки.

- Нет, - Макс покачал головой, - Тебе хочется бить мешки, потому что ты не знаешь, куда деть руки, когда рядом она. Уже три месяца. Я наблюдательный. Это разные вещи.

Я посмотрел на него с прищуром.

- Ты слишком разговорчивый сегодня.

- Я всегда разговорчивый, епта. Просто ты обычно в норме и успеваешь меня заткнуть раньше, чем я доберусь до сути.

- И что сейчас мешает?

- А сейчас ты не в норме, - сказал Макс уже спокойнее, - Поэтому давай честно. С птенцом своим ты уже влип.

Я молчал и этим, кажется, только подтвердил его слова. Макс довольно прищурился.

- Вот. Видишь? Даже спорить не стал.

- Я не люблю пустые разговоры.

- А это не пустой. Это очень даже полный. Причём, судя по твоей морде, полный давно.

Он спрыгнул с канатов, подошёл ближе и кивнул на мои бинты.

- Снимай капу. Нормально поговорим.

Я снял капу, сплюнул её в ладонь, бросил на полотенце и слез с ринга. В голове всё ещё шумело от нагрузки, но это уже была не та тупая злость, с которой я пришёл. Теперь смешанная. Неровная. И, к сожалению, очень близкая к правде.

Макс устроился рядом на лавке, закинул ногу на ногу и посмотрел на меня боковым взглядом.

- Так, - сказал он, - Что именно с ней?

Я молчал несколько секунд. Потом всё-таки ответил:

- Меня сносит.

Макс не рассмеялся сразу. Только поднял брови.

- В каком смысле?

- Во всех, - сказал я, - Она рядом и у меня всё идёт не так. Голова, режим, работа, реакция. Я должен держать дистанцию, а вместо этого у меня ощущение, что я только сильнее в неё вляпываюсь.

- А-а-а, - протянул Макс, - Ну наконец-то. А то я уже начал думать, что у тебя просто хронический недосып и идиотизм в острой форме.

- Макс.

Он взял бутылку воды, сделал глоток и вытер рот тыльной стороной ладони.

- Слушай, - сказал он уже не так насмешливо, - Я тебя понял ещё на прошлой неделе. Ты в её сторону смотришь не как мужик, которому просто понравилась симпатичная девчонка. Ты смотришь так, будто тебе хочется и подойти, и не спугнуть, и при этом ты вообще не понимаешь, что с этим делать.

Я усмехнулся.

- Прекрасная формулировка.

- Я не для красоты. Я для точности.

- Откуда ты такой умный взялся?

Макс усмехнулся.

- От жизни. И от Веcнушки, если уж совсем честно.

Я коротко хмыкнул.

Его жена - отдельная история. Его история. Его боль. Его женщина, которая в своё время тоже так помотала ему нервы, что любой другой давно бы сбежал. А Макс не сбежал. Переварил. Пережил. Приручился. И теперь смотрел на мир с той самой особенной веселой мудростью человека, который знает. Если женщина с характером решила устроить тебе квест, ты либо его проходишь, либо остаёшься на развалинах собственной гордости.

- Вот именно, - продолжил он, словно прочитав мои мысли, - После Веснушки я, считай, диплом по маленьким вредным женщинам получил. Если девчонка дерзкая, упрямая, с характером и при этом смотрит на тебя так, будто уже придумала, как тебе жить дальше, это не “просто сложно”. Это отдельный вид спорта.

- Очень рад за твой диплом.

- Не ерничай, блять. Я сейчас серьёзно.

Он поставил бутылку на лавку и повернулся ко мне всем корпусом.

- Ты, Ник, очень по-мужски начал считать, что если женщина не удобная, значит, с ней надо быть аккуратнее. Это правильно. Но есть разница между аккуратностью и попыткой отступить в кусты, потому что тебе страшно.

Я молчал.

- Вот ты с Синициной именно так и делаешь, - спокойно продолжил он, - Ты её не давишь. И это хорошо. Но ты ещё и боишься, что если дашь себе лишнюю слабину, она увидит, какой ты на самом деле.

- И какой же?

- А вот это уже ты сам решай, - ухмыльнулся Макс, - Но по моим наблюдениям, ты с ней становишься подозрительно живым. И это, между прочим, очень раздражает.

- Почему?

- Потому что ты сразу перестаёшь выглядеть как ледяной шкаф с плечами. Начинаешь смотреть. Думать. Ревновать. Становишься человеком. А ты ведь у нас, как известно, гражданин режима и безопасности.

Я усмехнулся.

- Ты закончил?

- Нет.

- Прекрасно.

Макс оскалился.

- А ещё я хочу посмеяться над тем, как вы оба с Яром попали. Два здоровенных мужика. Один с Соней, второй с Алиёй Павловной. И оба в маленьких девочек, которые умеют разговаривать так, что потом неделями ходишь как после штурма.

- Я не “попал”.

- Конечно. Особенно с птенцом со своим.

Я закатил глаза.

- У неё имя есть.

- Да у неё ещё и характер есть, судя по тому, как ты сам нервничаешь. И знаешь, что я скажу? Такие девочки ломают только тех, кто пытается их ломать. А тех, кто выдерживает, они потом привязывают намертво.

Я посмотрел на него настороженно.

- Это сейчас совет или угроза?

- Это у меня опыт, епта, - сказал Макс и ухмыльнулся уже совсем по-своему, - И, между прочим, я потом ещё посижу и поржу над вами. Потому что вы, мужики, сначала строите из себя камень, а потом сами же лезете в эти маленькие упрямые сердца, как в горячую воду.

Я чуть отвернулся, потому что он был прав, и это раздражало. Не только прав, ещё и слишком точно прав. Я и сам уже знал, что с ней всё не так просто, как пытался себе объяснить.

Сначала я думал симпатия. Влечение. Работа. Нормально. Разберусь. Потом оказалось, что мне уже не всё равно, как она входит в кабинет. Как держит папку. Как смеётся. Как делает вид, что не замечает взглядов, а потом всё равно краснеет, если я задерживаюсь на ней слишком долго.

Потом был тот лифт, первый вечер. Машина. Подъезд. Её платье.

И то, как она поцеловала меня первой. Сама. Сердито. Почти зло. Без слов, без оправданий, без этой её фирменной попытки всё перевести в шутку. Просто сделала шаг и всё решила за нас обоих.

Вот это и было хуже всего. Не сам поцелуй, а то, что после него я больше не мог убедить себя, что это мимолётная слабость.

Макс тем временем уже снова ухмылялся.

- Слушай, а ты хоть понимаешь, что Яр сейчас где-то там, наверное, тоже ходит как подстреленный, потому что Соня ему нервы мотает, а ты тут строишь из себя могучую стену? - Он покачал головой, - Две здоровых башни, оба с трещиной в фундаменте из-за двух девчонок. Прекрасная картина. Жаль, что без пива и зрителей.

- Ты когда-нибудь перестанешь ржать над чужими проблемами?

- Нет, - честно сказал Макс, - Это моя социальная функция. Но с тобой я хотя бы ещё и полезен.

Я хмыкнул.

- Очень спорно.

- Ничего спорного. Ты сам сейчас пришёл не просто потому, что хотел побоксировать. Ты пришёл выломать из себя то, что не можешь выразить. А выражать, как я понимаю, тебе хочется всё чаще.

Я снял перчатки, бросил их на лавку и сел рядом. Нервно потер лицо ладонями и опустил локти на колени.

- Клим она... маленькая... и она меня боится и это бесит, - сказал я тихо.

Макс тут же повернулся ко мне.

- Потому что?

- Потому что я не знаю, как с ней правильно. Потому что она смотрит так, будто ей от меня надо больше, чем я могу дать. Потому что мне нравится, как она дерзит. И потому что рядом с ней я слишком часто думаю не как начальник службы безопасности, а как мужик, который хочет её поцеловать, когда она только открывает рот.

Макс затих на секунду, а потом вдруг расхохотался.

Громко. Открыто. До слёз почти.

- Господи, Беркут, - выдохнул он сквозь смех, - Ну всё. Вляпался ты по-настоящему.

Я нахмурился.

- Что смешного?

- Да всё! - он снова фыркнул, - Я сейчас просто представил, как ты это всё себе внутри запрещаешь. И Яра рядом. И Соню с ее веселой подружкой. И тебя с твоей кислой мордой. И вас двоих, двух взрослых мужиков, которых добили маленькие девчонки с характером. Это же прекрасно.

Я только головой покачал.

- Тебе бы в цирке работать.

- А я и так почти в цирке. Только с абонементами.

Он вытер глаза тыльной стороной ладони и уже спокойнее посмотрел на меня.

- Но если без шуток, Никит. Не ломай её. И не пытайся загнать в рамки только потому, что тебе так спокойнее. С такими девчонками это не работает. Нихуя не работает... Они либо уходят, либо начинают кусаться ещё сильнее. Я проходил это, ты помнишь...

- Я и не хочу ломать.

- Тогда и сам не ломайся сам раньше времени.

Я поднял на него взгляд. Макс откинулся назад, упираясь ладонями в лавку.

- Ты сейчас проходишь классический путь нормального мужика, который внезапно понял, что ему не нужен простой вариант. Вот и всё. Раньше у тебя всё было понятно. Работа, порядок, контроль. А тут появилась Алия Павловна, и твой контроль очень быстро оказался внизу по списку.

- Отлично. Ты ещё и диагнозы ставишь.

- А как же. Коммерческий директор не только продажи считает, он ещё и людей иногда видит.

Я фыркнул.

- И что ты видишь сейчас?

Макс усмехнулся.

- Что ты уже не можешь убедить себя, будто это “просто увлечение”. Если бы было просто, ты бы давно успокоился. Если бы было несерьёзно, ты бы не сидел тут с лицом человека, который в первый раз в жизни хочет не только взять, но и остаться.

Слова попали точно. Слишком точно. Я отвёл взгляд в сторону ринга. Там уже занимались другие. Кто-то бил по мешку с явным остервенением. Кто-то смеялся. Кто-то спорил о технике. Зал жил своей обычной жизнью. И только у меня внутри всё уже было не таким обычным.

Макс сформулировал вслух то, что я сам себе пока не разрешал.

Не просто хочу. Не просто тянет. Хочу остаться и это было страшнее всего. В этом уже не было ничего от мимолётного желания. Ни одной случайной вспышки. Ни одного удобного объяснения.

Если ты хочешь остаться рядом с женщиной, которая смотрит тебе в глаза и не прячется, тогда это уже не про интерес. Это про выбор.

Макс тем временем встал, потянулся, хрустнул плечами и бросил мне полотенце.

- На, вытирайся. А то у тебя уже вид человека, который собирается ссориться с собственной головой.

- Я и собираюсь.

- Не надо. Голова у тебя одна. И она тебе ещё пригодится, когда ты в следующий раз увидишь Синицину и снова начнёшь вести себя так, будто тебе просто надо проверить крепость мешка.

- Что, уже прогнозируешь?

- Я не прогнозирую. Я знаю.

Он подмигнул.

- Кстати, когда Яр с Соней окончательно перестанут устраивать вокруг себя драму и начнут вести себя прилично, я, наверное, тоже привыкну. Но над вами двоими я ещё поржу. Особенно когда вы оба будете делать вид, что это всё случайность.

Я усмехнулся.

- Не будет никакой случайности.

Макс прищурился.

- Вот это уже разговор.

Я встал с лавки, забрал полотенце и провёл им по лицу и шее. Пот уже подсыхал, кожа горела после нагрузки, мышцы приятно ныли, голова постепенно возвращалась в норму. Не в полную. Но хотя бы в ту, где можно думать.

Именно теперь думать стало ещё труднее, потому что всё встало на свои места. Макс прав. Я не просто увлёкся. Я не просто залип на красивую девчонку из юротдела. Я начал в неё влезать. Глубже, чем хотелось бы и гораздо серьёзнее, чем мог позволить себе по привычке.

Алька была не тем человеком, с которым можно просто переждать желание и вернуться к прежней жизни. С такими женщинами прежняя жизнь не работает и в этом была вся проблема.

Макс уже направлялся к выходу из зала, но на ходу обернулся.

- Слушай, Никит.

- Что?

Он ухмыльнулся уже по-дружески, по-настоящему.

- Когда в следующий раз увидишь её, не делай такое лицо, будто собираешься разминировать бомбу. Она же не бомба.

Я посмотрел на него.

- А кто?

Макс пожал плечами.

- Судя по твоему состоянию - очень маленькая, очень дерзкая и очень опасная для твоего рассудка девчонка.

Он рассмеялся сам себе и вышел. Я остался на секунду один у ринга.

Зал шумел, как и прежде. Чужие удары. Чужие разговоры. Чужое движение. Обычная пятничная жизнь, но внутри у меня уже всё было не совсем обычным.

Я достал из кармана телефон, посмотрел на пустой экран и даже не удивился. Не было сообщений.

Это не успокоило, потому что теперь мне уже не хотелось делать вид, что всё можно свести к короткому увлечению, к работе, к случайности, к одному слишком смелому вечеру.

Нет. После её поцелуя. После её взгляда. После того, как она поехала ко мне, хотя могла уйти. После этого я уже не мог врать себе. Это не просто желание. Не просто интерес и точно не что-то, что можно отложить в сторону и забыть после тренировки.

Это было глубже. Гораздо глубже. Я медленно выдохнул, убрал телефон обратно в карман и посмотрел на ринг.

Потом, уже без улыбки, почти с раздражением, но честно сказал себе:

- Всё. Попал.

И впервые за вечер это прозвучало не как проклятие, а как признание.

Глава 15

Алька

Субботнее утро встретило меня бензином, дешёвым кофе из автоматов и надвигающимся корпоративным хаосом.

Парковка перед главным офисом банка выглядела так, будто здесь снимали фильм-катастрофу средней руки. Три огромных экскурсионных автобуса урчали моторами, выплёвывая в утренний воздух сизый дым. Бухгалтерия носилась с коробками одноразовой посуды, кредитный отдел в полном составе пытался запихнуть в багажное отделение три гитары и один переносной мангал, а Сергей Викторович посреди всего этого великолепия стоял в панамке, спортивном костюме времён Олимпиады-80 и с мегафоном в руке.

- Юридический отдел! - взревел он прямо мне в ухо, стоило только попытаться тихо просочиться мимо к первому автобусу, - Синицина! Где соглашение о коллективной ответственности за распитие спиртных напитков на природе?

- В моём личном архиве здравого смысла, Сергей Викторович, - бодро отозвалась я, поправляя на плече лямку огромного рюкзака, - Оно сгорело ещё на этапе согласования.

Начальник нахмурился, но мегафон всё-таки опустил.

- Шутница! Иди к первому автобусу. И найди себе место, пока кредитный отдел не оккупировал задние ряды под свои песни.

Я улыбнулась и пошла к открытым дверям. На мне были джинсовые шорты, кеды и яркая жёлтая футболка. Мама когда-то прислала её в одной из своих посылок и написала на открытке:

«Это для хорошего настроения, Аленька. Не прячься в тёмное».

Я и не пряталась. Сейчас, стоя посреди бурлящей толпы коллег, чувствовала себя слишком открытой и дело было вовсе не в шортах. Дело было в чёрном джипе, который стоял на самом краю парковки.

Я почувствовала его взгляд ещё до того, как повернула голову. Мой личный датчик Беркутова сработал без осечек. Никита стоял у водительской двери своей махины. Чёрная футболка обтягивала тяжёлые плечи, на лице неизменные солнцезащитные очки, скрывающие глаза, но я и без них знала, куда он смотрит.

Он медленно снял очки. Лицо было хмурым, челюсть сжата так, будто он уже на кого-то злился. На меня, скорее всего. Он скользнул взглядом по моим открытым ногам, по жёлтой футболке, снова поднял глаза прямо мне в лицо.

Я прочитала в его взгляде всё, что он не сказал вслух:

одета слишком легко

.

Я упрямо вздёрнула подбородок, развернулась и зашагала к автобусу. Хватит. Хватит краснеть от каждого его мысленного приказа.

В салоне было шумно и душно, несмотря на распахнутые окна. Я нашла место у окна в середине, закинула рюкзак на полку и уселась, прислонившись лбом к прохладному стеклу. Ехать предстояло около двух часов, и я заранее приготовилась к тому, что следующие сто двадцать минут будут состоять из корпоративных песен, чьих-то шуток, бессмысленных разговоров и попыток кредитного отдела организовать караоке прямо в пути.

Когда наш караван наконец тронулся и выехал с парковки, я бросила быстрый взгляд в боковое зеркало. Огромный чёрный джип Никиты пристроился позади последнего автобуса. Он ехал следом, как тяжёлый крейсер сопровождения. Не приближаясь, но и не выпуская нас из виду. Я смотрела на его машину в отражении и чувствовала, как внутри вопреки всему разливается глупое, тёплое спокойствие.

Он едет сзади. Он рядом. Это, как оказалось, иногда важнее всего остального.

База отдыха «Сосны» встретила нас шумом векового бора, криками чаек и зеркальной гладью огромного озера. Деревянные домики были разбросаны среди деревьев, пахло хвоей, мокрым песком и дымом от мангалов. Где-то дальше уже кто-то смеялся, кто-то спорил, кто-то пытался развести костёр с той степенью уверенности, которая обычно заканчивается пожаром.

Стоило нам высыпать из автобуса, как началась суета с расселением. Я забрала рюкзак и потащила его по песчаной тропинке к своему домику. Рюкзак оказался неожиданно тяжёлым. Видимо, я слишком самонадеянно оценила свои физические возможности, когда паковала вещи на два дня.

- Синицина!

Я обернулась и чуть не столкнулась лбом с Мельниковым из кредитного отдела. Молодой аналитик, который ещё в офисе пытался пригласить меня на кофе, а потом очень убедительно убедился в существовании службы безопасности банка. Сегодня на лоне природы он выглядел смелее, чем обычно.

- Привет. Слушай, у тебя рюкзак неподъёмный, давай помогу донести до крыльца?

Он протянул руку к лямке.

- Не надо, Мельников. Она сама справится, - раздалось за спиной низкое, ровное.

У меня по коже мгновенно побежали мурашки. Никита возник словно из воздуха. Огромный, мрачный, в своей чёрной футболке. Руки в карманах брюк, взгляд тяжёлый и направленный прямо на несчастного кредитного аналитика.

Мельников побледнел в ту же секунду, убрал руку и чуть не споткнулся о корень сосны.

- Да я просто… помочь хотел, Никита Романович. Чисто по-дружески.

- Свободен, Мельников, - бросил Никита.

Парня сдуло ветром за секунду. Я повернулась к Беркутову сердито.

- Вы распугиваете моих потенциальных помощников, Никита Романович.

Он сделал шаг ко мне. Один-единственный, но расстояние между нами сократилось до опасного минимума. Наклонился чуть ниже, и я почувствовала тепло его дыхания. Взгляд скользнул по моей шее и задержался там, где под вырезом футболки прятался след его губ.

- Я распугиваю тех, кто лезет не в своё дело, Синицина, - тихо сказал он, - И почему ты без кофты? У воды ветер. Заболеешь, я сам тебя лечить буду. Методами службы безопасности.

- Это угроза? - прошептала я, чувствуя, как дыхание окончательно сбивается.

- Это предупреждение.

Он выпрямился, лицо снова стало каменным, служебным.

- Иди в домик, Алия. Разбирай вещи. Скоро начнётся этот ваш… треннинг.

Я кивнула, подхватила рюкзак и почти бегом добралась до своего деревянного крыльца. На талии ещё долго горело невидимое прикосновение его взгляда и, кажется, искра между нами уже была слишком явной, чтобы её не заметили даже сосны.

Домик оказался маленьким, но аккуратным. Две узкие кровати, стол, шкаф, чайник на тумбочке и запах свежего дерева, перемешанный с влажной хвойной прохладой. Через открытое окно тянуло озером. Я поставила рюкзак на пол и выдохнула.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Ну вот. Корпоратив выходного дня. Природа. Треннинг. Глупые конкурсы. Мангал. Шум. Люди. Всё бы ничего, если бы среди всего этого не был он.

Я успела вытащить из рюкзака только футболку, зарядку и косметичку, когда в дверь коротко постучали. Сердце дёрнулось почему-то нелепо.

- Войдите, - сказала я, уже догадываясь, кто это.

Никита вошёл без лишних церемоний. Осмотрел комнату одним быстрым взглядом, как будто проверял, всё ли здесь безопасно, а потом остановился на мне.

- Окно на ночь закрывай, - сказал он, - Комары.

- Спасибо, товарищ Беркутов.

Он посмотрел на меня так, будто ещё одно слово и меня вежливо, но жёстко упакуют в багажник.

- Я серьёзно.

- Я тоже. Но вы так звучите, будто сейчас достанете мне противомоскитную сетку и инструкцию по технике безопасности.

Уголок его рта едва заметно дёрнулся, но он тут же вернул себе привычную суровость.

- У тебя десять минут до начала общей встречи.

- Вы пришли напомнить мне о времени?

- И посмотреть, добралась ли ты без приключений.

Я почувствовала, как внутри что-то тихо и предательски сжалось.

- Добралась, как видите. Без сопровождения и с минимальными потерями.

Он молча скользнул взглядом по моему лицу, по шее, по рукам, словно проверяя что-то своё, невидимое.

- Теплее оденься вечером.

- Команду приняла, товарищ начальник службы безопасности.

- Алька.

Вот это «Алька» прозвучало тихо, почти небрежно. Но у меня сразу сбилось дыхание.

Я подняла глаза. Он стоял слишком близко к дверному проёму, как будто не собирался задерживаться, но всё равно задержался. И в этом коротком молчании было слишком много всего, что нельзя произносить вслух среди домиков, коллег и сосен.

- Что? - спросила я уже тише.

- Не лезь к костру, если там будут идиоты, - сказал он, - И не пей на голодный желудок.

- Это тоже из разряда служебных инструкций?

- Это из разряда «я не хочу потом бегать за тобой по базе».

- Так говоришь, будто уже представили это в деталях.

Он посмотрел прямо на меня и, кажется, именно в этот момент я окончательно поняла, что у меня не просто мандраж. У меня катастрофа.

- Представил, - коротко сказал он, - Беги по своим делам, Синицина.

После чего вышел так же бесшумно, как и появился. Я несколько секунд стояла посреди домика, забыв, как вообще что-то делать. Потом выругалась себе под нос, достала из рюкзака жёлтую кофту и надела её поверх футболки. Вечер обещал быть длинным.

Треннинг, как и следовало ожидать, оказался тем самым занятием, которое в корпоративных буклетах выглядит как «сплочение команды», а в реальности как коллективное унижение с элементами спорта.

Нас разделили на смешанные команды, выдали ленточки, мячики, ведёрки, пластиковые стаканчики и какие-то странные задания на доверие. Кредитный отдел ржал громче всех. Бухгалтерия делала вид, что не участвует в этом цирке добровольно. Сергей Викторович с мегафоном ходил вдоль линии старта и изображал из себя олимпийского судью.

Я старалась держаться бодро, но краем глаза всё равно искала Никиту.

Он стоял в стороне, возле дерева, сложив руки на груди, и наблюдал за всей этой вакханалией с выражением человека, который уже мысленно составил отчёт о рисках мероприятия.

Каждый раз, когда я случайно ловила его взгляд, он цеплялся за меня слишком быстро. Слишком уверенно. Слишком лично.

Когда дошло до задания с переносом «пострадавшего коллеги» на импровизированных носилках, мне в пару достался Мельников. Он, надо сказать, моментально повеселел.

- Синицина, - шепнул он, пока мы пытались соорудить конструкцию из палок и ремней, - если мы сейчас случайно упадём вместе, это уже будет повод для карьерного роста?

- Это будет поводом для твоего увольнения по собственному желанию, - отрезала я.

- Жестоко.

- Зато честно.

В этот момент за моей спиной словно потяжелел воздух. Я не оборачивалась. Уже знала, кто там.

- Руки убери, Мельников, - сказал Никита ровно.

Я почувствовала, как парень мгновенно напрягся.

- Я просто помогаю с фиксацией, Никита Романович.

- Фиксируй дистанцию.

Мельников отступил так быстро, будто рядом с ним внезапно открылась бездна. Я, не удержавшись, повернула голову. Никита стоял рядом, с тем самым лицом, от которого у подчинённых обычно вспоминается всё. От правил поведения на рабочем месте до собственной фамилии.

- Вы сегодня особенно добры, - пробормотала я.

- Я сегодня особенно внимателен, - ответил он и посмотрел так, что мне захотелось либо рассмеяться, либо спрятаться за ближайший мангал.

Конечно, мы не успели сделать нормальные носилки. Конечно, команда проиграла. Конечно, бухгалтерия торжествовала так, будто только что закрыла годовой баланс без единой ошибки.

Потом объявили перерыв и всех потянуло к озеру. Берег был широкий, песчаный, с редкими валунами и деревянным пирсом. Кто-то уже разложил пледы, кто-то наливал чай из термосов, кто-то тащил коробку с фруктами, а кто-то, разумеется, умудрился открыть бутылку чего-то крепкого ещё до официального начала ужина.

Я стояла чуть в стороне, снимая кеды и поджимая пальцы ног в тёплом песке, когда почувствовала, что рядом кто-то остановился. Никита. Он ничего не сказал. Просто встал так, чтобы закрыть меня от ветра, который шёл с воды. Я подняла на него глаза.

- Снова командуете?

- Снова забочусь.

- Вы пугающе плохо разделяете эти два понятия.

- Не пугающе. Плохо.

Я фыркнула.

- Какой самокритичный Беркутов.

Он чуть наклонил голову, и в этом движении было что-то почти опасное.

- Тебе холодно.

- Не очень.

- Холодно.

Я хотела возразить, но он уже молча снял с себя лёгкую куртку и накинул мне на плечи. Всё внутри у меня тут же сбилось с привычного ритма. Куртка была тёплой, пахла им. Чем-то древесным, чуть горьким, с еле заметной ноткой табака и чистого мыла. Я крепче сжала ткань у груди, будто это могло помочь не выдать себя с головой.

- Спасибо.

- Не замерзай.

Я посмотрела на него быстро, почти испуганно. Он стоял рядом, большой, спокойный, такой сдержанный, что от этого хотелось только одного - проверить, где у него предел. Я знала, что если проверю, он не отступит и мне это нравилось намного сильнее, чем следовало.

К обеду база окончательно ожила. На площадке у столовой гремела музыка, кто-то уже смеялся слишком громко, мангалы разгорались, над столами плыл запах шашлыка, зелени и дыма. Коллеги перемещались группками, кто-то искал туалет, кто-то салфетки, кто-то рассказывал, как «на природе совсем другая атмосфера», хотя выглядело всё скорее как привычный офис, только без стен.

Я пыталась держаться естественно и не смотреть в сторону Никиты каждые тридцать секунд. Получалось средне. Потому что он был слишком заметным. Даже когда молчал. Даже когда просто стоял у стола с напитками. Даже когда разговаривал с Сергеем Викторовичем с таким выражением лица, будто уже жалеет, что согласился на эту поездку.

- Алия Павловна, - сзади прозвучал голос Сергея Викторовича, - вы у нас на сегодня ответственная за юридическую трезвость?

- Судя по окружающим, да. Но боюсь, диагноз уже не лечится.

Он хмыкнул, а потом, к счастью, его позвали к мангалу. Я успела сделать пару шагов к столу с салатами, когда на пути встал Мельников с двумя пластиковыми стаканчиками.

- Кофе? - предложил он с отчаянной смелостью человека, который не видел Беркутова последние десять минут.

- Спасибо, не надо.

- Я не отравил, честное слово.

- Я знаю. Я просто не пью кофе, когда меня уже мысленно убивают взглядом.

Он не понял. Но догадался достаточно быстро, потому что чуть поднял глаза за моё плечо и тут же замолчал. Я даже не обернулась.

- Мельников, - прозвучало сзади очень спокойно. Слишком спокойно, - Ты не занят?

Парень побледнел.

- Нет, Никита Романович.

- Отлично. Тогда перестань пытаться.

- Я…

- Свободен.

Мельников снова исчез с такой скоростью, будто его и не было. Я медленно повернулась. Никита стоял в двух шагах, руки в карманах, лицо непроницаемое.

- Вы это нарочно? - спросила я.

- Что именно?

- Ликвидируете всех вокруг, кто пытается быть вежливым.

- Не всех.

- А кого оставляете?

Он молчал секунду. Потом посмотрел на меня так, что у меня в груди что-то опасно дрогнуло.

- Тех, кто знает меру.

Я открыла рот, чтобы ответить что-нибудь колкое, но не успела. Из колонок заиграла музыка, кто-то уже тянул коллег на танцплощадку у террасы, а Сергей Викторович снова схватился за мегафон и объявил начало «второго блока развлекательной программы». Я закатила глаза.

- Кажется, нас ждёт публичное унижение.

Мы прошли к общей площадке. Кто-то уже танцевал, кто-то ржал, кто-то снимал всё на телефон. Я старалась не обращать внимания на то, что Никита встал чуть позади меня и весь вечер, как бы случайно, оказывался там, где я могла его видеть краем глаза.

Потом начались конкурсы. Дурацкие, шумные, на доверие, на ловкость, на «сплочение». Всё, что корпоративный ад любит особенно. В одном из них нужно было пройти по бревну с закрытыми глазами, ориентируясь только на голос напарника. Я отказалась участвовать с такой скоростью, будто мне предложили уволиться задним числом.

- Вы трусите, Синицина? - с довольным видом спросил кто-то из кредитного.

- Я экономлю самооценку.

Никита коротко хмыкнул, и мне снова захотелось уткнуться куда-нибудь лбом. К вечеру воздух стал плотнее. Тепло от мангалов смешалось с сыростью озера, музыка перестала раздражать, а алкоголь рассуждать. Люди смеялись громче, обнимались свободнее, и мне всё чаще казалось, что я попала в очень шумную версию чужой жизни.

А потом я увидела это.

Одна из сотрудниц административного отдела яркая блондинка по имени, кажется, Лариса, в лёгкой белой рубашке и с бокалом в руке подошла к Никите слишком близко.

Слишком. Она смеялась, запрокидывая голову, и ладонью легла ему на предплечье так естественно, как будто имела на это право. Что-то сказала ему на ухо, наклонившись так, чтобы вырез рубашки оказался ровно на высоте его взгляда. Никита ответил ей спокойно. Не улыбаясь, не отстраняясь, просто стоял и слушал.

Мир не рухнул. Он вообще ничего не сделал. Именно это ударило больнее всего. Я замерла с пластиковым стаканом в руке, чувствуя, как внутри медленно, очень неприятно, проваливается что-то тяжёлое.

Глупо. Конечно, глупо. Он взрослый мужчина. Красивый. Сильный. Сдержанный. На таких, наверное, всю жизнь вешаются. Это даже не новость.

А я кто? Девчонка в жёлтой футболке, которая однажды слишком далеко зашла с ним и теперь почему-то решила, что это значит больше, чем одна ночь, несколько поцелуев и слишком честных взглядов.

Я вдруг очень чётко вспомнила утро после той первой ночи. Его осторожность. Его сдержанность. То, как он не лез, не давил, не торопил. Как спрашивал. Как ждал. Как держал себя за горло, чтобы не сделать лишнего.

И мне стало стыдно, потому что я подумала совсем не то, что должна была.

"Он был у меня первым. И, наверное, это ничего для него не значит. Он взрослый. Опытный. Он умеет быть аккуратным. Он умеет не оставлять следов. Для таких, как он, это просто ещё одна история, которую лучше не усложнять".

Как ни позорно это было признавать, от этой мысли у меня защипало глаза. Я резко отвела взгляд, чтобы никто не заметил, как у меня меняется лицо, и пошла прочь от площадки. Не бегом. Просто быстро. Пока никто не успел спросить, всё ли со мной в порядке. Пока не пришлось отвечать. Пока я ещё могла дышать.

Озеро было тихим. Ну, почти тихим. Вдалеке кричали дети, на пирсе сидели двое мужчин с удочками, а где-то за спиной продолжал жить корпоративный шум, но здесь, у воды, было почти пусто. Ветер с озера оказался холоднее, чем я думала. Он сразу пробрался под футболку, и меня мелко передёрнуло.

Только тогда я поняла, что всё-таки плачу. Сначала тихо, почти незаметно. Одна слеза, потом ещё одна. Потом стало хуже, потому что я попыталась сердито вытереть лицо ладонью, но это только размазало всё окончательно.

- Прекрасно, - прошептала я сама себе, глядя в воду, - Просто прекрасно, Алька. Молодец. Очень взрослое поведение. Очень разумное. Почти подвиг.

Сарказм не помог. Вообще ничего не помогло.

Я села прямо на песок, подтянула колени к груди и уткнулась в них лбом. Хотелось исчезнуть. Раствориться в этом ветре, в сыром песке, в мутной воде. Не видеть его там, среди чужих людей, рядом с этой блондинкой. Не думать, что он, возможно, даже не заметил моего ухода.

"Даже не заметил".

От этой мысли стало ещё хуже. Если не заметил, значит, я правда не так уж ему важна.

Я ведь сама всё понимала. Взрослый мужчина, начальник службы безопасности, человек, который привык держать лицо, держать дистанцию, держать всё под контролем. Разве ему до меня? До моей неуверенности? До того, что я дрожу от его голоса и потом сутки собираю себя по кускам, чтобы не выглядеть смешной?

Я была первой и, возможно, последней, кто вообще всерьёз надеялся на что-то большее.

Нужно было встать. Вернуться. Сделать вид, что мне просто захотелось подышать. Посмеяться. Сказать какую-нибудь ерунду. Как всегда. Я попыталась и не смогла.

Именно в этот момент услышала шаги. Сначала песок под ногами. Потом тишина рядом изменилась. И только после этого я поняла, что он пришёл.

Я не подняла головы.

- Алька.

Голос был низкий. Ровный. Без привычной жёсткости. Без раздражения. Почти осторожный. Я фыркнула, не отрываясь от коленей.

- Если вы пришли читать мне лекцию о вреде бегства с корпоративных мероприятий, то у меня уважительная причина. Озеро слишком душное.

Пауза.

- Посмотри на меня.

- Не хочу.

- Алька.

Вот теперь в голосе появилась тяжесть. Я всё-таки подняла голову. И сразу пожалела. Никита стоял рядом, слишком близко, без куртки, в чёрной футболке, с напряжённым лицом. И смотрел на меня так, будто уже понял, что произошло, но ещё не решил, насколько мне за это влетит.

- Ты плачешь, - сказал он.

- Поздравляю. Отличная наблюдательность. Это вас в службе безопасности так учат?

- Кто тебя довёл?

Я отвела глаза.

- Никто.

- Алька.

- Никто, Никита. Просто настроение испортилось. Бывает.

Сказала и тут же поняла, что голос у меня ломается. Я сердито провела ладонью по щеке и встала, отряхивая песок с шортов.

- У вас там была очень увлекательная беседа. Вам не надо возвращаться? Вдруг сотрудница решит, что вы пропали без вести.

Он молчал. Это было хуже любых слов. Я подняла на него глаза уже с раздражением.

- Что? Думаете, я драматизирую?

- Думаю, ты врёшь.

- Я юрист. Это почти профессиональное.

- Не сейчас.

И вот тут я почувствовала, что сейчас разревусь по-настоящему. Глупо и некрасиво. Как школьница, которой сказали что-то неприятное и она не знает, куда деть собственное сердце.

- Какое вам дело? - вырвалось у меня резче, чем хотелось, - У вас же всё под контролем, Никита Романович. Вы стоите себе спокойно, вам на плечо вешается какая-то красотка, а потом идёте искать меня, будто так и надо. Очень удобно. Очень… - я запнулась, сглотнула, - очень по-взрослому.

Он резко нахмурился.

- Что ты сказала?

Я усмехнулась, уже почти сквозь слёзы.

- Ничего. Неважно. Забудьте.

- Нет. Не забуду. Ты сейчас мне объяснишь, что именно у тебя в голове.

Я посмотрела на него и вдруг почувствовала себя ужасно маленькой.

- А что там объяснять? - голос сорвался окончательно, - Вы такой спокойный. Такой сдержанный. И рядом с вами всё выглядит… как будто ничего особенного. Я, наверное, просто всё неправильно поняла. Бывает.

Он молчал. Я заставила себя закончить, хотя уже почти не могла дышать:

- Я вообще не очень опытная, если вы не заметили. И, наверное, то, что было между нами, для вас… ну, не знаю. Не такая уж большая история.

Это прозвучало жалко. Почти стыдно и именно поэтому я сразу пожалела, что сказала, потому что в его лице что-то изменилось. Не мягче. Опаснее. Тише.

- Ты думаешь, что я сдержанный, потому что мне всё равно? - спросил он.

Я отвела взгляд.

- Я ничего не думаю.

- Врёшь.

Он выдохнул так резко, будто сам себе что-то запретил и не выдержал.

- Ты меня с ума сведёшь, Алька.

От этого у меня сердце ухнуло куда-то вниз.

- Никита…

- Нет, послушай.

Он шагнул ко мне, и теперь между нами почти не осталось воздуха.

- Я смотрю на тебя с утра, - сказал он глухо, - Думаю о том, как ты сидишь рядом, как улыбаешься, как делаешь вид, что тебе всё равно, хотя тебя от меня трясёт так же, как меня от тебя. А потом кто-то липнет ко мне на глазах у всей базы, и ты уходишь так, будто я тебе ничего не должен.

Я замерла. Он продолжал резко, низко, уже не скрывая раздражения, но это раздражение было не на меня, а на себя, на эту тупую ситуацию, на свою невозможность сказать всё проще.

- Я не умею говорить красиво. Я вообще, если честно, хреново умею говорить то, что нужно. Но если тебе кажется, что ты для меня ничего не значишь, то это не потому, что ты мне не нужна. Это потому, что я, мать твою, слишком долго учился держать всё внутри.

Я смотрела на него и не могла вдохнуть. Он провёл ладонью по лицу, будто злился уже на собственные слова.

- Я устал прятать, как сильно ты мне нужна, - сказал он тише, - Устал делать вид, что мне всё равно, кто на меня смотрит, кто рядом, кто чего себе придумал. Потому что я смотрю только на тебя, Алька.

У меня задрожали губы. Я быстро опустила голову, чтобы он не увидел, как снова начинают течь слёзы. Не успела. Он увидел и в следующую секунду просто взял меня за руку. Не резко. Не грубо. Крепко. Так, что спорить уже было невозможно.

- Пойдём, - сказал он.

Я подняла глаза.

- Куда?

- Ко мне.

- Зачем?

Он смотрел прямо, без тени улыбки.

- Потому что я сейчас либо скажу что-нибудь совсем не по-человечески, либо покажу тебе, насколько ты для меня важна. А я не хочу делать это на берегу озера, где ты и так уже на пределе.

У меня перехватило дыхание.

- Никита…

- Пойдём.

Он не тащил. Не давил. Просто держал меня за руку и ждал, пока я сама сделаю шаг. Я сделала. Потом ещё один. И ещё. Путь до его домика показался слишком коротким и слишком долгим одновременно. Я шла рядом с ним, всё ещё с мокрыми щеками, с комом в горле и глупым, унизительным ощущением, что я только что провалилась в собственную неуверенность с головой.

В домике было тихо. Он закрыл дверь, повернулся ко мне и на секунду просто стоял, глядя так, будто ему самому нужно было собраться. Потом подошёл ближе.

- Алька, - сказал он хрипло, - Смотри на меня.

Я подняла глаза и он выдохнул. Тяжело, как будто всё это время держал воздух в груди.

- Я у тебя первый, - сказал он, - И да, это важно. Очень важно. Не потому, что тебя можно сравнить с кем-то ещё. А потому, что ты тоже у меня первая такая. Понимаешь?

Я молчала. Он сжал челюсть.

- Я не хочу никого другого. Не смотрю. Не ищу. Не интересует. Эта девица у озера могла бы виснуть на мне хоть весь вечер, а я бы всё равно видел только тебя, когда ты стояла и делала вид, что тебе всё равно.

У меня снова потекли слёзы, и я сердито моргнула.

- Не надо, - тихо сказала я, - Я и так сейчас выгляжу ужасно.

- Мне плевать.

- Вам всегда всё равно, да?

Он тяжело выдохнул и шагнул ко мне так близко, что я упёрлась спиной в стену.

- Мне не всё равно, Алька. Ни капли. Я просто не умею это нормально показывать.

Он поднял руку, коснулся моей щеки большим пальцем, смахнул слезу и задержал ладонь.

- Ты меня держишь на грани с первого дня, - сказал он очень тихо, - И я устал притворяться, что это не так.

Я подняла на него глаза и очень тихо, почти шепотом сказала так, как оно во мне и жило, без шутки, без защиты, без попытки спрятать себя за острыми словами.

- Я люблю тебя, Никита.

Он застыл. Совсем. Не моргнул, не шевельнулся, просто смотрел на меня так, будто я только что перевернула весь его мир одной фразой, а меня уже несло дальше. Потому что если уж падать, то до конца.

- Люблю, понимаешь? - сказала я уже громче, почти сердито, смахивая в отчаянии слезы, потому что они мешали, потому что вдруг стало страшно от собственной честности, - Не “нравишься”, не “мне с тобой хорошо”, не “это удобно”. Люблю. Очень. Уже давно. Или не давно, а просто очень сильно. Просто я слишком боялась это сказать. Ты мне нужен.

Он медленно вдохнул. Потом шагнул ко мне, очень осторожно, будто боялся спугнуть не меня, а сам момент.

- Аль…

- Не надо пока ничего умного, - сказала я шепотом, - Я и так сейчас почти умру...

А потом он поцеловал меня. Не быстро. Не жадно. Как будто больше не собирался ничего скрывать и в этом поцелуе было столько усталости, сдерживаемой нежности и злости на самого себя, что я вдруг поняла. Нет, я не была для него эпизодом.

Я была бедой. Слабостью. Смыслом. И, кажется, самым опасным, что вообще случалось в его жизни.

Глава 16

Никита

Я стоял на крыльце административного корпуса, глядя на то, как у костровой поляны шумит этот безумный банковский табор.

Они пили пиво, жарили мясо, громко смеялись и пели под гитару какую-то нескладную песню. Мои ребята из службы безопасности дежурили по периметру базы, а я… я занимался тем, что уже три часа подряд не мог оторвать взгляд от одной конкретной жёлтой футболки.

Алька.

Она крутилась среди коллег, смеялась, что-то оживлённо рассказывала Сергею Викторовичу, жестикулируя своими маленькими руками. Её короткие волосы смешно растрепались на ветру, щёки порозовели от озёрного воздуха. Она выглядела такой живой. Свободной от всех этих наших офисных условностей.

От этого у меня внутри всё стягивалось в тугой, болезненный узел. Я сжал кулаки, чувствуя, как кожа на сбитых вчера в зале костяшках натягивается.

«Держи дистанцию, Беркут», - приказал я сам себе, - «Ты обещал Максу не ломать её. Ты обещал себе быть аккуратным».

Но аккуратным быть не получалось. Каждый раз, когда какой-нибудь очередной умник подходил к ней ближе, чем на метр, во мне просыпался такой первобытный, глухой гнев, что хотелось просто подойти, закинуть этот жёлтый ураган на плечо и утащить в свой джип. Подальше от всех этих чужих глаз.

Я выдохнул и в этот момент заметил, как рядом со мной останавливается Лариса из административного.

Она была из тех женщин, которых видно сразу. Не девочка. Женщина. Ухоженная, спокойная, уверенная в себе. Без лишней суеты, без истерик, без дешёвой попытки понравиться. На такие вещи я обычно не реагировал вообще, но от неё чувствовалась та самая взрослая, уверенная мягкость, когда человек давно знает, чего хочет.

Лариса чуть склонила голову, посмотрела на меня с откровенным интересом и улыбнулась.

- Никита, да? - спросила она, - Я всё хотела понять, кто у нас тут такой хмурый и красивый, будто не на базе отдыха, а на учениях.

Я перевёл на неё взгляд, коротко кивнул.

- Бывает и так.

Она не смутилась. Напротив, чуть приблизилась, остановившись на той самой грани, где ещё прилично, но уже очень заметно, что это не случайный разговор.

- У вас очень редкое лицо, - сказала она спокойно, без кокетства в лоб, но с явным удовольствием от самого процесса, - Такое не забывают. И голос. Вы, наверное, умеете быть очень убедительным, когда хотите.

Я молча посмотрел на неё. Это был не дешёвый флирт. Не глупая попытка заигрывания при всех. Лариса явно понимала, что делает, и делала это красиво. Сдержанно. Почти профессионально. От этого почему-то стало ещё хуже, потому что рядом с ней у меня не возникало ни одного лишнего движения внутри. Ни искры. Ни желания. Ни напряжения.

А рядом с Алькой я чувствовал слишком много. Слишком. Лариса, кажется, заметила, куда именно уходит мой взгляд, и чуть усмехнулась.

- Она на вас смотрит так, будто вы её личная проблема, - сказала она негромко, почти с любопытством.

Я медленно перевёл глаза на Альку и увидел, как она стоит у стола, вроде бы слушает кого-то, но уже не слышит. Как напрягаются её плечи. Как взгляд становится короче, резче. Как она пытается сделать вид, что занята разговором, а на самом деле просто не может не смотреть.

В этот момент Лариса сказала мне, понизив голос почти до интимной интонации:

- У вас очень выразительный взгляд. А вы, похоже, это даже не скрываете.

Я ничего не ответил. Не хотел. Внутри уже всё сдвинулось с места. Лариса явно не собиралась отступать. Она чуть оперлась пальцами о перила рядом со мной и, не торопясь, добавила:

- Если бы вы не были так заняты, я бы, может, пригласила вас на танец. Но, кажется, у вас сегодня уже всё решено без нас.

Я усмехнулся. Коротко, без радости.

- Кажется, да.

Она улыбнулась шире, будто этот ответ её даже порадовал.

- Ну, по крайней мере вы честный.

Я кивнул и только потом понял, насколько это всё нелепо. Взрослая женщина рядом, с которой любой другой мужик уже давно бы либо заигрывал, либо принимал игру, а я стою и думаю не о ней, а о девчонке в жёлтой футболке, у которой сейчас, кажется, ломается лицо.

Лариса ещё что-то говорила. Про вечер, про музыку, про то, что такие базы отдыха вообще-то располагают к греху. Голос у неё был низкий, спокойный, уверенный. Она смотрела прямо, не стеснялась, знала себе цену и в другой ситуации это, возможно, даже понравилось бы.

Но сейчас я видел только одно. У неё в этом взгляде была готовность к продолжению, а у Альки боль.

Разница между ними была слишком очевидной. Лариса могла позволить себе интерес. Спокойный, взрослый, без защиты и без страха. Алька нет.

Она стояла там, в своей дурацкой жёлтой футболке, с этим своим тонким подбородком, упрямым ртом и сердцем, которое всегда первое начинает болеть.

И я, мать его, уже в который раз поймал себя на том, что думаю не о том, как красиво выглядит взрослая женщина рядом со мной, а о том, как страшно для Альки даже смотреть на это со стороны.

Лариса заметила, что я снова отвлёкся, и чуть приподняла бровь.

- Всё-таки вы меня не слушаете, - сказала она просто.

Я посмотрел на неё и впервые за весь разговор ответил чуть жёстче:

- У меня работа.

Она не обиделась. Только мягко усмехнулась с той самой женской мудростью, которая приходит не с возрастом, а с опытом.

- Нет, Никита, не работа, - сказала она тихо и ушла с такой лёгкостью, будто оставила после себя просто удачную фразу, а не целую трещину в моей голове.

Я остался стоять на крыльце, чувствуя, как внутри всё медленно, тяжело сжимается, потому что Алька в этот момент уже смотрела в мою сторону.

Не просто смотрела. Она видела. Сначала это было почти незаметно. Лицо у неё лишь на миг стало тише, губы суше, взгляд жёстче. Но я знал её уже достаточно, чтобы считать эти микродвижения как открытую книгу. Она поняла всё не так и этого было достаточно. Я знаю, что она увидела со стороны. Наверное, то, что сама больше всего боялась увидеть. Взрослую женщину рядом со мной, мой спокойный вид, отсутствие попытки уйти, моё молчание. Для неё это, возможно, выглядело как согласие. Как выбор не в её пользу.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я ещё не успел ничего сделать, а она уже отвернулась. Не резко. Не театрально. Просто так, как отворачиваются, когда больше не хотят показывать, что внутри что-то треснуло. Потом она быстро, почти неровно пошла прочь от костровой поляны.

И тогда мне стало по-настоящему плохо. Не в смысле ревности. Нет. В смысле страха, что она уже всё решила за меня. Что я сейчас потеряю её не потому, что что-то сделал, а потому, что вовремя не успел сказать главное.

Я шёл за ней, стараясь не бежать. Бегом к ней нельзя. К таким женщинам, как Алька, нельзя с наскока. Если она закрылась, то любая резкость только глубже загонит её в себя.

Озеро встретило её тишиной. Она сидела у самой воды, поджав ноги, и смотрела вниз так, будто пыталась провалиться взглядом сквозь гладь. Плечи у неё дрожали. Наклон головы был такой, что я сразу понял, она плачет.

Тихо. Почти беззвучно. Меня это ударило сильнее, чем любая ссора. Я увидел не злость. Не каприз. Не сцену. А боль. Самую настоящую, некрасивую, беспомощную боль человека, который уже успел себе что-то придумать и теперь расплачивается за собственную надежду.

Я остановился в нескольких шагах и несколько секунд просто смотрел на неё. На тонкую спину. На пальцы, сжимающие край куртки. На то, как она упрямо вытирает щёку, будто даже слёзы у неё должны быть тихими и незаметными. И понял, сейчас нельзя давить. Нельзя задавать прямые вопросы. Нельзя лезть в лоб.

Я подошёл осторожно, сел рядом на корточки и только потом заговорил. Она не сразу на меня посмотрела. А когда всё-таки подняла глаза, я увидел в них то, от чего у меня внутри стало совсем пусто. Не ненависть. Не раздражение. Ожидание боли. Как будто она уже заранее приготовилась к тому, что сейчас я скажу что-то вежливое, правильное и окончательно её добью.

Вот это было невыносимо. Я хотел сказать много, но в такие моменты лишние слова только портят воздух, поэтому я взял её за руку. Она вздрогнула чуть-чуть, почти незаметно, но руку не убрала. Это было хуже любого признания, потому что в этом движении было доверие, которое она сама, кажется, не успела ещё осознать.

Мы дошли до домика почти молча. Я открыл дверь, пропустил её вперёд и сразу почувствовал, как меняется воздух. Там было тихо, сухо и темно после вечернего шума снаружи. Дерево, ткань, чуть влажный запах озёрной прохлады и что-то очень домашнее, очень закрытое.

Алька встала у стены, почти неподвижная, с тем самым лицом, которое у неё бывает только тогда, когда заканчиваются шутки. Вот тогда мне и стало окончательно ясно. Передо мной не колючая девчонка, не офисная язва и не смешной жёлтый ураган. Передо мной была настоящая Алька. Та, которую она, скорее всего, показывает только маме и Соне и это оказалось слишком трогательно, чтобы оставаться спокойным.

Я не стал ничего спрашивать сразу. Не стал торопить. Не стал делать вид, будто мне нужна какая-то правильная форма слов. Слишком хорошо видел, в каком она состоянии. Она держалась из последних сил, и только поэтому не развалилась раньше. Я просто закрыл за собой дверь и дал этой тишине повиснуть между нами.

Потом она заговорила. Не всё сразу. Не ровно. Не красиво. Я понял главное не из слов. Из того, как её ломало внутри, из того, как она пыталась удержать голос, из того, как боялась посмотреть прямо.

Она призналась. Не театрально, не громко, не на грани истерики. Тихо, почти с упрямым стыдом, как признаются только в том, что слишком долго прятали даже от себя и меня это накрыло сильнее, чем любая откровенность.

Я вдруг ясно увидел, что всё, что происходило до этого, не было её капризом и не было пустой фантазией. Она давно жила с этим чувством. Давно носила его внутри. Давно боялась оказаться смешной и потому всё время превращала боль в шутку, а шутку в щит. И теперь этот щит треснул у меня на глазах.

Я подошёл ближе и остановился перед ней. Она всё ещё пыталась держаться и это было почти невыносимо.

Я присел перед ней, взял её руки в свои. Ее маленькие ладошки были холодные, чуть дрожащие. Только тогда она наконец не отвернулась. В этот момент мне уже не хотелось что-то объяснять красиво. Мне хотелось только одного. Чтобы она перестала ждать от меня удара.

- Ты не одна это придумала, - сказал я тихо, - И не надо сейчас из себя делать глупую.

Она смотрела на меня так, будто не верила до конца ни одному слову. Будто ждала, что сейчас я отступлю, скажу что-то аккуратное и опять закроюсь в свою привычную броню, а я больше не хотел.

Не с ней. Не после того, что увидел у озера. Не после того, как она ушла, не оглядываясь, потому что уже решила за нас обоих.

Я сказал ей, что видел её боль. Что видел, как она закрылась. Что понял, дело было не в той женщине, не в случайном прикосновении и даже не в ревности как таковой. Дело было в том, что ей было слишком важно моё молчание.

Когда наконец прозвучали её слова, у меня внутри всё одновременно и рухнуло, и встало на место. Не потому, что я не догадывался, а потому что услышать это вслух совсем другое.

Я притянул её к себе сразу, почти резко, но всё равно бережно, как будто боялся спугнуть то, что только что стало правдой. Она вцепилась в мою футболку так, будто у неё больше не было сил держать себя отдельно от меня. И в этом было столько доверия, что меня самого пробрало до костей. Я уткнулся лбом ей в волосы и впервые за весь вечер выдохнул по-настоящему. Облегчение было почти физическим. Такое чувство бывает, когда слишком долго держишь в руках натянутую до боли тяжесть, а потом наконец понимаешь, что она не раздавила тебя только потому, что вот-вот появится опора.

- Господи, Алька, - хрипло сказал я, - Ты даже не представляешь, как я этого боялся.

Она чуть отстранилась, глядя на меня заплаканными глазами.

- Чего?

Я коротко усмехнулся, потому что иначе бы просто не сказал.

- Что ты ко мне ничего не почувствуешь.

Она замерла. Вот тогда мне уже стало окончательно всё равно, как это выглядит со стороны, насколько я сдержан, насколько всё ещё держу себя в руках, насколько правильно это вообще звучит. Мне было важно только одно. Она рядом, и она не отталкивает. Я провёл ладонью по её щеке, смахнул слезу большим пальцем и почувствовал, как она дрожит от этой простой, почти невесомой ласки.

- Ты мне нужна, - сказал я глухо, - И я слишком долго делал вид, что могу держать это в узде.

Она смотрела на меня так, будто всё ещё боялась верить. Потом сама потянулась ко мне медленно, неуверенно, как человек, который шагнул в холодную воду и вдруг понял, что она не обжигает, а просто принимает.

Её поцелуй был тихим. Без борьбы. Без лишней спешки. Без попытки что-то доказать. В этой тишине было больше правды, чем во всех словах до этого.

Домик будто исчез вокруг нас. Остались только дерево стен, сбившееся дыхание, тёплые ладони, её хрупкость и моя невозможность сейчас отступить даже на шаг. Дальше всё стало совсем личным. Без резких движений. Без суеты. Без лишней бравады.

Я понял, это не случайность и не короткая слабость. Это то, что останется. Не на ночь. Не на один выходной. Надолго.

Когда она оказалась рядом, уже совсем близко, когда перестала прятать глаза и дыхание, в ней вдруг стало столько мягкости, что я почти не узнавал её. Та самая Алька, которая весь день искрила, язвила и отбивалась шутками, теперь была другой. Тихой, настоящей, незащищённой. Именно в этом состоянии она мне нравилась ещё сильнее.

Не потому, что стала слабее, а потому, что перестала защищаться от меня.

Потом была близость. Именно та, которую не ломают словами и не портят спешкой. Тёплая, бережная, выстраданная, с доверием и с тем самым молчанием, которое приходит только после настоящего признания.

Я перенёс её на кровать, будто в руках было что-то, что нельзя ронять даже дыханием. Она смотрела снизу вверх. Заплаканная, с красными щеками, растрёпанными тёмными волосами, в этой дурацкой жёлтой футболке, съехавшей с плеча. От одного её вида у меня внутри всё сжималось до боли.

Не похотью, а желанием стереть ту мысль, которую я прочитал у неё в глазах на берегу: Что она для меня эпизод.

- Смотри на меня, - попросил я тише, чем говорил обычно. Сел рядом, взял её ладонь, провёл большим пальцем по костяшкам, - Ты сегодня решила за меня слишком многое. Что мне всё равно. Что спокойствие это холод. Что твоя неопытность делает тебя меньше.

Она опустила ресницы.

- Никита…

- Не меньше, - сказал я, - Дороже. Именно поэтому.

Я поцеловал её сначала в лоб. Потом в мокрую щёку. В уголок рта. Только после этого в губы, медленно, давая время ответить или отступить. Она ответила. Сразу. С той отчаянной честностью, от которой у меня сдавило грудь.

Футболку снимал без спешки. Когда она снова попыталась закрыться руками, я не отвёл их жёстко. Накрыл своими и подержал, пока дрожь не ослабла.

- Можно, - шепнул ей в висок, - Для меня можно всё, какая ты есть.

Я целовал шею, плечо, мягкую линию груди, слушая, как меняется её дыхание. Не брал, узнавал заново. Где вздрагивает. Где замирает. Где выгибается навстречу сама, ещё не осознавая этого. Шорты и бельё стянул только когда она уже цеплялась пальцами мне за плечи и шептала моё имя между поцелуями.

На мгновение я просто смотрел. Красивая. Живая. Настоящая. С ещё влажными ресницами и губами, припухшими от поцелуев.

- Если передумаешь, скажи, - произнёс я. Голос сел, - В любую секунду.

- Не передумаю.

Я опустился ниже, развёл её колени ладонями и поцеловал внутреннюю сторону бедра. Она дёрнулась. Я замер, погладил кожу, дал привыкнуть и только потом коснулся ртом там, где она уже была горячей и мокрой. Алька всхлипнула, прогнулась, запуталась пальцами у меня в волосах.

Мне не нужно было, чтобы она была правильной. Мне нужно было, чтобы ей было безопасно терять контроль.

Я ласкал её медленно, почти благоговейно. То мягче, то глубже, удерживая бёдра, когда она начинала сжиматься от накрывающего ощущения. Пальцы вошли осторожно. Один, потом второй, и только когда тело приняло, когда она сама подалась ближе, я позволил себе больше. Её стон вышел тихим, сорванным, честным. Оргазм взял её резко: она затряслась, сжалась, дёрнула меня ближе, будто боялась, что отпущу. Я не отпустил. Держал, целовал живот, ладонь, запястье. Всё, до чего мог дотянуться, пока она не отдышалась.

Когда поднялся к её лицу, она смотрела уже иначе. Не испуганно. Открыто.

- Хочу тебя, - сказала едва слышно, - Всего.

Я лег на спину и подтянул её на себя, давая выбрать глубину. Она опускалась медленно, кусая губу, с горящими щеками, и я гладил её спину, бёдра, короткие волосы у виска, повторяя только одно:

- Я здесь. Я с тобой. Не торопись.

Когда она приняла меня до конца, мы оба замерли. Лоб к лбу. Общее рваное дыхание. Внутри неё было так тесно и жарко, что я считал про себя, лишь бы не сорваться.

Она качнулась первой. Неуверенно, почти робко. Я ответил снизу коротким, бережным движением, подстраиваясь. Никакой жёсткости. Только ритм, который собирал нас вместе. Её ладони у меня на груди, мой рот у её горла, тихие сбитые «да» между поцелуями.

В какой-то момент она снова напряглась уже на грани.

- Можно, - выдохнул я, удерживая её за талию, - Я поймаю.

И поймал. Через всю дрожь, через слёзы, которые снова выступили у неё на глазах, не от боли, от переизбытка. Перевернул аккуратно, вошёл глубже уже сам, но всё так же сдержанно, глядя в лицо, готовый остановиться на полпути. Она обняла меня ногами, втянула ближе, и контроль поехал окончательно. Не в грубость, в нежность, от которой горло сдавило.

Я кончил с низким стоном, спрятав лицо у неё в шее, и долго после не мог разжать руки. Мы лежали переплетённые, под одним пледом. Я вытирал большим пальцем влагу у неё под глазами, целовал волосы, плечо, костяшки пальцев.

- Ты первая, - сказал наконец тихо, - И это меня самого пугает. Первая, без которой мне уже плохо. Первая, из-за которой я стоял у озера и не слышал никого вокруг. Первая, ради которой готов учиться быть человеком не только на службе.

Она шмыгнула носом и уткнулась мне под подбородок.

- Тогда не отпускай.

- Не отпущу.

За окном шумели сосны. Где-то далеко ещё жила чужая музыка корпоратива. А в домике было только её тёплое дыхание на моей груди и странное, огромное спокойствие. Впервые за очень долгое время мне не нужно было ничего контролировать. Только держать.

Утром снова была близость, тихая, нужная. Та, которая бывает между двумя близкими людьми. Я брал ее сонную и хотел еще больше, чем до всех мучений и признаний. Её. Маленькую. Ласковую. Настоящую. Мою.

Потом мы возвращались в город почти молча.

Не было неловкости. Просто слова ещё не успели вернуться на место после этой ночи.

Алька сидела рядом, завернувшись в мою куртку, и смотрела в окно с таким видом, будто всё ещё не до конца верила, что это случилось с ней, а не с кем-то другим. Иногда она смущённо опускала глаза, и каждый раз мне хотелось улыбаться. Не широко. Едва заметно, но я не мог удержаться. Она замечала это и сразу краснела ещё сильнее. В этом её смущении было что-то неожиданно домашнее. Не девчоночье, именно домашнее.

Город встретил нас пробками, серым асфальтом и суетой, которая после базы казалась чужим шумом. Алька была уже не той, что вчера. В ней не было привычной колкости, не было искрящейся обороны, не было желания сразу спрятаться за шуткой.

Она вдруг стала очень мягкой. Такой, какой, наверное, бывает только рядом с теми, кому доверяешь по-настоящему. Мы почти доехали до её района, когда я повернул к ней голову и спросил:

- Расскажи о семье.

Алька чуть повернулась ко мне и на секунду задумалась.

- Семья у меня маленькая. Мама и я.

- А Соня?

- Соня - подруга, - сразу сказала она, - Лучшая. Самая близкая. Самая теплая. Мы в университете познакомились на конкурсе красоты. Соня заканчивала уже, а я на третий курс переходила.

- Конкурсе красоты?

-Да, я тогда выиграла, только благодаря ей. Я там платье порвала, она мне своё отдала, - она улыбнулась воспоминаниям, - Потом она мне в банк помогла устроится.

Я кивнул. Конечно, я знал это. Алька чуть расслабилась и, кажется, решила, что раз уж начала, можно говорить дальше.

- Соня у меня очень мягкая. Такая… спокойная. Из тех людей, рядом с которыми сразу перестаёшь суетиться. Мы ездим с ней иногда к маме на выходные, они хорошо ладят.

Я посмотрел на неё, но не перебивал.

- А мама у меня маленький ураган, - сказала Алька уже с улыбкой, - Очень маленький. Но если в комнате появляется она, все сразу начинают жить правильно.

- Еще один? - спросил я.

- Я - жалкая копия. Мама - оригинал.

- Опасная женщина? - спросил я.

- Очень, - кивнула она, - Особенно когда берёт в руки сантиметровую ленту. У неё такой взгляд, будто она сейчас не талию измерять будет, а судьбу.

Я тихо усмехнулся.

- Она шьёт?

- Всю жизнь, - ответила Алька, - Платья, юбки, костюмы, шторы… Всё, что угодно. Если дать ей ткань, нитки и полчаса тишины, она сошьёт новый мир.

Я слушал и не перебивал. "Так вот откуда платья!" Она редко говорила так. Без привычной колкости, без защиты в голосе. Это было дороже любого признания.

- У нас дома вечно нитки, - продолжила Алька, - На столе, на диване, на полу. И мама с этой своей машинкой… Иногда просыпаешься ночью, а на кухне свет горит. Она сидит, шьёт, и радио тихо бубнит. Я тогда маленькая была, думала, что это нормально, когда мама умеет всё.

Она помолчала и уже тише добавила:

- Она меня одна тянула. Без жалоб, без героизма. Просто тянула. Работала много. Иногда ночами. И всё равно умудрялась быть дома такой, будто у неё на всех хватает сил.

Я посмотрел на неё. Она говорила спокойно, но я слышал, как много в этом было любви.

- Строгая? - спросил я.

- Да не очень. То есть могла, конечно, отругать за бардак или за то, что я опять пришла домой с разодранными колготками. Но если совсем плохо, всегда можно идти к ней.

Она на секунду замолчала, потом добавила с тихой улыбкой:

- У неё руки тёплые. Всегда.

Я сильнее сжал руль. Алька сидела рядом в моей куртке, растрёпанная, мягкая, совсем не такая, как обычно, и смотрела на меня уже без прежней настороженности.

- Она знает про нас? - спросил я.

Алька тут же покраснела.

- Про нас?

- Про меня.

Она отвела взгляд к окну и тихо выдохнула:

- Я… не говорила прямо. Но думаю, догадывается.

- Почему?

- Потому что она у меня умная, - сказала Алька и чуть улыбнулась, - И потому что я, наверное, выгляжу странно, когда начинаю слишком долго молчать.

- Ты не умеешь долго молчать.

- Вот именно, - фыркнула она, - А тут начала.

Я повернул к ней голову.

- Я хочу познакомиться с твоей мамой.

Алька замерла.

- С мамой?

- Да.

Она посмотрела на меня внимательно, будто проверяла, не шучу ли я.

- Если ты не против, - добавил я.

Её губы дрогнули.

- Она будет рада, - сказала Алька тихо, - Только сразу предупреждаю, она начнёт тебя кормить.

- Переживу.

- Нет, ты не понял, - она чуть повернулась ко мне, и в голосе появилась искренняя, тёплая насмешка, - Это не “поешь суп”. Это “ты слишком худой, вот тебе котлеты, вот пирог, вот салат, а теперь скажи честно, кто тебя так плохо кормил”.

Я невольно усмехнулся.

- Я не худой.

- Ей всё равно. Для мамы все худые, кто не съел третью порцию.

- Тогда мне придётся съесть третью порцию.

Алька посмотрела на меня так, будто впервые за всё утро окончательно поверила, что я не отшучиваюсь.

В этом взгляде было столько тихого счастья, что у меня внутри стало совсем спокойно. А когда на ее лице появились ямочки, за грудиной все сжалось от счастья. Я накрыл её ладонь своей.

- Когда захочешь, - сказал я, - Не тороплю.

Она сжала мои пальцы в ответ.

- Хорошо.

И в этот момент мне стало окончательно ясно, что назад уже никто из нас не отступит. Я то уж точно, потому что эта женщина та, которая мне нужна. Та самая. Моя.

Глава 17

Алька

Проснулась я не сразу. За окном было рано. Серый свет. Тишина леса и запах сосен за окном. Никаких будильников.

Сначала почувствовала тепло. Потом тяжесть руки на животе. Потом то, как эта рука медленно, совсем лениво погладила кожу под футболкой вверх, к рёбрам, и вернулась вниз, к бедру. Я только тихо выдохнула и чуть подалась назад инстинктивно, ещё не открывая глаз.

Никита сразу это почувствовал. Он придвинулся ближе, грудью к моей спине, и я поняла, что он уже твёрдый. Горячий, плотный, прижат к ягодицам через тонкую ткань белья. Его губы коснулись моего плеча, потом шеи, там, где волосы короткие и кожа особенно чувствительная.

- Ты спишь? - хрипло спросил он.

- Почти… - пробормотала я.

- Тогда спи дальше.

Рука у него уже стягивала моё бельё вниз, медленно, не разбудив до конца, только до середины бедра. Я тихо ахнула, когда прохладный воздух коснулся кожи и сразу сменился его ладонью. Он провёл пальцами между ног сзади, сверху вниз, и остановился, почувствовав, какая я мокрая. Даже спросонья. Даже вот так.

- Алька… - выдохнул он почти звук, не слово.

Я не ответила. Просто чуть прогнулась, сама, всё ещё сонная, всё ещё тёплая, и упёрлась затылком ему в ключицу. Этого хватило. Он пристроился сзади, одной рукой скользнул под мою подушку, другой направил себя и вошёл медленно, до конца, одним тягучим движением.

Я всхлипнула в подушку. Не от боли. От того, как это было глубоко. От того, как тело приняло его сразу, без спешки, без вчерашнего рваного огня. Только густое, сонное желание.

- Тихо, - прошептал он мне в шею, хотя сам уже дышал жёстче, - Просто возьму тебя. Вот так. Не торопясь.

Он начал двигаться. Медленно. Глубоко. Сзади. Каждый толчок был размеренным, тяжёлым, таким, что я чувствовала его целиком. До живота, до дрожи в коленях. Футболка сбилась под грудью. Его ладонь скользнула выше, сжала грудь, большой палец потёр сосок через ткань, потом под ней. Вторая рука обхватила за плечи, прижимая меня к нему так, чтобы я не могла ни отодвинуться, ни случайно ускорить.

Я была ещё полусонная и от этого всё ощущалось острее. Без масок. Без смелости вслух. Только тело, только его дыхание у виска, только мокрый звук между нами в тихой комнате.

- Никита… - тонко вырвалось у меня.

- Я здесь.

Он чуть изменил угол, вошёл глубже, и я невольно сжала простыню. Он низко выругался сквозь зубы и ускорился. Всё ещё не жёстко, но уже настойчивее, владея ритмом полностью. Сзади. Плотно. Так, будто утро принадлежало только ему.

- Кончи вот так, - попросил он хрипло, - На мне. Сонная. Моя.

Его пальцы спустились между ног спереди, нашли клитор и стали гладить в такт толчкам точно, без лишней спешки. Меня скрутило быстро. Оргазм пришёл волной, тягучей, глубокой, от которой я задрожала вся, сжалась вокруг него и тихо, срываясь, простонала его имя в подушку.

Он кончил следом, вжавшись до основания, удерживая меня за бедро, крупно дрожа и выдыхая мне в шею что-то похожее на моё имя и на проклятие одновременно. Долго не двигались.

Он оставался во мне, горячий, тяжёлый, с сердцем, которое стучало мне в спину. Потом осторожно вышел, поправил на мне футболку, как будто это вдруг стало важно, и притянул спиной к груди. Я всё ещё не открыла глаз до конца.

- Это было… - начала я хрипло.

- Утро, - закончил он, - Наше.

Я слабо усмехнулась.

- Я тебе только вчера сказала, что люблю. А ты уже пользуешься, пока я сонная и не могу нормально возмущаться.

Он поцеловал меня за ухом.

- Буду пользоваться и дальше.

- Громила.

- Твой.

Я развернулась в его руках лицом к нему, уткнулась лбом в ключицу и тихо, уже без вчерашней скороговорки, сказала:

- Всё равно люблю. Ещё сильнее, наверное. Это нечестно.

Это тоже было правдой. Не вспышкой. Не драмой, а той самой близостью, после которой назад дороги почти нет. Тёплой, взрослой, окончательной.

- Полежи ещё немного, - попросил он, - Потом душ. Потом завтрак. Потом изобразим для этого корпоративного безумия приличных сотрудников. А пока… просто будь рядом.

Я закрыла глаза и прижалась сильнее. За окном кто-то уже кричал про мангал и пропавшие вилки. Жизнь базы поднималась тяжёлым корпоративным гулом.

Но под пледом, в круге его рук, мир оставался маленьким и правильным. Впервые за все эти дни я не думала, как держаться ровно. Я просто лежала у его груди. Там, где меня не нужно было заслуживать.

***

Всё-таки везти Никиту к маме - это было не то же самое, что заехать вместе за кофе или случайно оказаться рядом после работы. Мама жила в другом городе, почти в четырёхстах километрах, и любая поездка к ней почему-то сразу становилась чем-то большим, чем просто дорога. Там был дом, где я выросла. Занавески, которые мама меняла по сезонам. Швейная машинка у окна. Коробки с нитками. Запах утюга, яблок и ткани. И платья.

На этот раз она дошивала мне платье и уже третий день присылала сообщения с требованием приехать на примерку.

«

Аля, я не буду шить по твоим старым меркам. Ты то худеешь, то споришь. Это разные параметры

».

Я прочитала это Никите вслух в пятницу вечером, когда через неделю мы ужинали у него на кухне.

Он слушал спокойно, но я видела, как у него дрогнул уголок губ.

- Сурово, - сказал он.

- Нет, - сказала я, - Это еще мягко. Если она решила, что платье должно сидеть хорошо, то легче подписать капитуляцию.

- Понял.

Он не стал задавать лишних вопросов. Просто уточнил время, маршрут и через полчаса уже говорил так, будто поездка давно была запланирована.

Утром в воскресенье Никита приехал за мной на удивление спокойно. Хотя, зная его, внутри у него наверняка был составлен план дороги, запасной план дороги и отдельный план на случай, если мама решит его не одобрить. В машине оказались вода, зарядки, влажные салфетки, аптечка и пакет с едой.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я посмотрела на всё это, потом на него.

- Мы к маме едем, не в тайгу.

- До мамы четыреста километров, - сказал он, заводя машину, - Тайга может начаться внезапно.

Я рассмеялась, хотя старалась не показывать, как мне приятно. Он делал всё без лишних слов, без громких жестов, но почему-то именно это успокаивало больше всего.

Дорога вышла длинной и мягкой. За окнами тянулись поля, небольшие посёлки, заправки с одинаковыми вывесками, серые ленты трассы. Я сначала пыталась работать с телефона, потом сдалась, сняла обувь и забралась на сиденье удобнее. Никита заметил, но ничего не сказал. Только убавил музыку и протянул мне бутылку воды.

- Ты сейчас очень похож на человека, который решил меня кормить и поить по расписанию, - сказала я.

- Твоя мама просила?

- Она ещё не успела.

- Значит, я правильно готовлюсь.

И снова это было не смешно в открытую, но как-то по-домашнему. Так, что улыбка появлялась сама.

К маминому дому мы подъехали ближе к вечеру. Я узнала его издалека: белая калитка, сирень у забора, старенькая лавочка под окном. Во дворе на верёвке сушилась ткань. Светлая, тонкая, в мелкий цветочек. Мама всегда сушила ткань перед работой, говорила, что у каждой вещи должен быть свой воздух.

Никита заглушил двигатель и несколько секунд смотрел на дом.

- Это здесь? - спросил он тихо.

- Здесь.

Мне вдруг стало странно волнительно. Не страшно, а именно волнительно, будто я открывала перед ним дверь туда, куда обычно никого не водила.

Мама вышла на крыльцо раньше, чем мы успели достать сумки. На ней было простое домашнее платье, поверх кофта, на шее сантиметровая лента. Волосы собраны кое-как, в руке булавки. Самая обычная мама. Моя.

- Аленька, - сказала она вместо приветствия и сразу посмотрела на меня внимательно, - Худющая какая.

- Мам, я только приехала.

- Вот я сразу и сказала, пока ты не убежала спорить.

Она обняла меня крепко, тёплыми руками, пахнущими мылом и тканью. И я на секунду снова почувствовала себя не юристом, не взрослой женщиной, а просто дочкой, которую ждали.

Потом мама посмотрела на Никиту. Он стоял рядом с сумкой в руке. Высокий, собранный, чуть серьёзнее обычного. Слишком старательно спокойный. Я знала это его выражение. Он вроде бы расслаблен, но на самом деле замечает всё.

- Здравствуйте, - сказал он.

- Здравствуй, Никита, - мама улыбнулась ему просто, без напряжения, - Проходи. А то стоишь, будто я сейчас экзамен принимать буду.

Я быстро посмотрела на него. Никита чуть заметно улыбнулся.

- А будете?

- Нет, - сказала мама, - Я экзамены не люблю. Я сразу по лицу вижу.

- Мам, - предупредила я.

- Что мам? Я хорошее вижу. Сумку держит, не морщится. Уже неплохо.

Никита опустил взгляд на сумку, потом на меня.

- Кажется, первый этап я прошёл.

- Не расслабляйся, - сказала я, - Впереди пирог.

Мама всплеснула рукой.

- Конечно, пирог. Я же не зверь, людей с дороги без пирога встречать.

В доме было тепло. Так тепло, что у меня почти сразу отпустило плечи. На кухне пахло чаем и яблочной начинкой, в комнате у окна стоял манекен, на котором висело почти готовое платье. Тёмно-зелёное, мягкое, с аккуратной талией и юбкой, которая обещала красиво двигаться при каждом шаге.

Я заметила, как Никита посмотрел на него. Не долго. Но достаточно, чтобы мама тоже заметила. Она вообще всё замечала. Только делала вид, что занята чайником.

- Это твоё, - сказала она мне, - Только не вздыхай. Примерять всё равно будешь.

- Я ещё ничего не сказала.

- Ты лицом сказала. У тебя лицо всё время думает, что я его не понимаю.

Никита тихо усмехнулся, и я посмотрела на него с укором.

- Не радуйся. Сейчас мама и твоё лицо начнёт понимать.

- Уже начала, - спокойно сказала мама, ставя на стол чашки, - У него лицо приличное. Серьёзное только очень. Ничего, чай попьёт, отойдёт.

Никита впервые за всё знакомство рассмеялся почти открыто. Негромко, сдержанно, но по-настоящему. И в этот момент мне стало особенно смешно, потому что мама даже не старалась его рассмешить. Она просто была собой.

За столом мама кормила нас так, как умела только она. Без суеты, но с таким видом, будто от каждого кусочка зависит мир во всём мире. Она подвинула мне пирог, потом Никите, потом снова мне.

- Мам, я сыта.

- Ты ещё не начинала.

- Я съела кусок.

- Это был ознакомительный.

Никита опустил глаза в чашку, пряча улыбку.

- Не смей, - сказала я ему.

- Я ничего не делаю.

- Ты молча поддерживаешь.

- Я просто ем пирог. Очень хороший, кстати, - сказал он, улыбнувшись маме.

Мама довольно кивнула.

- Вот. Мужчина понимает.

- Он просто вежливый.

- Вежливые тоже бывают полезные.

Никита посмотрел на маму уже без прежней настороженности. Я видела, как он постепенно расслабляется. Не полностью. Он вообще не из тех людей, которые легко расползаются по стулу и забывают о мире, но в нём появилось что-то мягкое. Он слушал маму внимательно, отвечал спокойно, улыбался там, где я привыкла улыбаться с детства.

Мама рассказывала, что соседка опять принесла «ткань мечты», а оказалось ткань кошмара, потому что она сыпалась уже от одного взгляда. Что на рынке подорожали хорошие молнии. Что я в детстве терпеть не могла примерки, потому что не могла стоять спокойно даже две минуты.

- Неправда, - сказала я.

- Правда. Я тебе подол подкалываю, а ты уже одной ногой в коридоре.

- Мне было семь.

- А сейчас что изменилось? Только коридор стал больше.

Никита тихо рассмеялся и я вдруг увидела его взгляд. Он смотрел на маму, потом на меня, и в этом взгляде было понимание. Не громкое, не озвученное сразу. Просто он будто сложил два кусочка вместе и наконец увидел, откуда во мне привычка шутить, когда неловко. Откуда лёгкость, которой я иногда прикрывалась. Откуда это мамино, не давить, не драматизировать, а сказать что-нибудь простое и всем станет легче дышать.

После чая мама всё-таки увела меня примерять платье.

- Никита, ты пока сиди, - сказала она, - Только в коробки не заглядывай. Там порядок, который понимает только Бог и я.

- Не буду, - пообещал он.

- Хороший человек, - сказала мама мне уже в коридоре, - Слушается.

- Мам.

- А что? Это редкость.

Я переоделась в комнате, где с детства стояло большое зеркало. Мама помогла застегнуть молнию, поправила плечи, отошла на шаг и посмотрела профессионально тем самым взглядом, от которого невозможно было спрятаться.

- Ну вот, - сказала она мягко, - Совсем другое дело.

Я повернулась к зеркалу и на секунду замолчала. Платье правда было красивым. Не праздничным напоказ, не слишком нарядным, а именно моим. Зелёная ткань делала глаза ярче, талия казалась тоньше, плечи мягче. Я вдруг увидела себя не уставшей, не собранной в броню, не вечной Синициной с документами и колкостями, а просто женщиной.

- Мам, - сказала я тише, - Красиво.

Она улыбнулась, но тут же прикрыла это деловитостью.

- Конечно красиво. Я же не зря с тобой мучаюсь. Иди покажись.

- Никите?

- Нет, занавескам. Конечно Никите.

Я почувствовала, как у меня почему-то потеплели щеки.

- Мам.

- Что? Пусть человек понимает, ради чего ехал четыреста километров.

Я вышла в комнату. Никита стоял у окна и рассматривал старые фотографии на полке. Услышав шаги, обернулся и замолчал.

Он вообще умел молчать так, что становилось понятно больше, чем от длинной речи. Взгляд у него сначала остановился на платье, потом поднялся к моему лицу. Серьёзный, тёплый, немного удивлённый. Как будто он ожидал, что будет красиво, но всё равно оказался не готов. Я попыталась сделать вид, что мне всё равно.

- Ну?

Никита не сразу ответил.

- Очень красиво.

Не «нормально». Не «идёт». Не сухое мужское одобрение. Просто очень красиво. Мама, стоявшая позади меня с булавками, довольно вздохнула.

- Вот. А я что говорила.

- Мам, ты ещё ничего не говорила.

- Я глазами говорила. Ты просто не слушала.

Никита улыбнулся. Уже спокойно, тепло. Мне вдруг стало смешно и неловко одновременно. Мама подошла, начала поправлять ткань на талии, закалывать подол, что-то бормотать себе под нос про посадку. Я стояла перед зеркалом, Никита сидел рядом в кресле и старался смотреть прилично. Получалось у него не очень.

- Никита, - сказала мама, не поднимая головы, - длина хорошая?

Он чуть выпрямился, будто его действительно спросили как специалиста.

- Хорошая.

- А если чуть выше?

Я резко повернула голову.

- Мам!

- Что? Я спрашиваю мнение человека. Он же смотрит.

Никита кашлянул.

- Я могу смотреть менее заметно.

Мама рассмеялась мягко, по-доброму.

- Да смотрите уж. Платье для того и шьётся, чтобы на женщину смотрели. Главное, с умом.

Я закрыла лицо рукой.

- Я сейчас уйду переодеваться.

- Стой, - мама придержала меня за плечо, - У тебя булавки в подоле. Уйдёшь красиво, но недалеко.

Никита всё-таки рассмеялся и я вместе с ним.

Примерка затянулась. Мама то отходила на шаг, то снова подходила, подкалывала ткань, просила меня повернуться, выпрямиться, не сутулиться и «не делать лицо, будто тебя сейчас будут продавать на ярмарке». Никита сидел рядом и, кажется, впервые видел меня такой. Без работы, без привычной защиты, в доме, где меня знали маленькой, смешной, упрямой и любимой. Мне было неожиданно хорошо от того, что он это видит.

Когда мы наконец собрались уезжать, мама нагрузила нас пакетом с пирогом, банкой варенья и контейнером «на дорогу». На мои возражения она даже не отреагировала.

- Мам, мы не съедим столько.

- Не съедите, довезёте. Не довезёте, значит, съели. Всё просто.

Никита взял пакеты молча, без попытки геройствовать. Мама посмотрела на него одобрительно.

- Удобный мужчина, - сказала она.

- Мам!

- А что? Я в хорошем смысле. Не спорит, несёт, смотрит нормально.

Я уже устала краснеть. У машины мама обняла меня крепко, поправила воротник кофты, как в детстве, потом посмотрела на Никиту. Без шутки, но всё так же мягко.

- Берегите её, ладно?

Никита сразу стал серьёзным. Не напряжённым, именно серьёзным.

- Буду.

Я почему-то опустила глаза. Всего одно слово, но сказано так, что спорить с ним было невозможно.

Обратно мы ехали в темноте. В машине пахло пирогом, яблоками и маминым домом. Я сидела, поджав ноги, и молчала, потому что внутри было слишком много всего. Дороги, тепла, платья, маминого взгляда и Никитиного тихого «буду».

Он тоже молчал. А потом сказал:

- Теперь понятно.

- Что понятно?

- Откуда ты такая.

Я повернулась к нему.

- Какая?

Он чуть улыбнулся, не отрывая взгляда от дороги.

- Лёгкая. Даже когда упрямая.

Я хотела пошутить, но почему-то не стала. Только посмотрела в окно и улыбнулась, потому что дома у мамы всё и правда было проще. Там не надо было доказывать, что ты сильная. Там можно было смеяться, есть пирог, стоять в платье с булавками в подоле и быть любимой просто так. А Никита это увидел и, кажется, понял меня немного лучше.

***

Понедельник в главном офисе банка начался по стандартному расписанию.

Стеклянные двери крутились, впуская сонный поток сотрудников. Пахло свежим кофе из автомата, мокрыми зонтами, бумагой и слегка истеричным понедельничным оптимизмом. Кто-то уже с утра говорил в телефон так, будто у него на линии не коллега, а вся финансовая система страны. Где-то в глубине коридора Сергей Викторович, как обычно, отчитывал кого-то по внутреннему телефону в юридическом отделе с таким энтузиазмом, будто это был не понедельник, а финальная битва добра и бухгалтерии.

Я шла через холл первого этажа и чувствовала себя странно. Не лучше. Иначе. По-другому.

На мне было то самое темно-зеленое мамино платье. Не слишком строгое, но и не вызывающее. Мягкое, с аккуратной линией талии и чуть расклёшенной юбкой, которое мама успела дошить до нашего отъезда и сказала: «Это тебе идёт, не прячься». Я именно сегодня решила не прятаться.

Спина была идеально прямой, а на губах сама собой держалась та самая лёгкая, загадочная улыбка, которую я даже не пыталась скрыть. Скрывать было уже глупо.

После того вечера в лесном домике внутри что-то необратимо сместилось. Не драматично. Не громко. Просто я больше не могла делать вид, что ничего не произошло. Кажется, весь мой организм это тоже понял.

- Синицина! - из кабинета высунулся Сергей Викторович, взъерошенный, как воробей после заседания, - Где акт приёма-передачи по залоговому имуществу? И почему ты светишься, как начищенный медный таз? В выходные перегрелась?

Я улыбнулась ещё шире и остановилась у своего стола.

- Солнечный удар, Сергей Викторович, - бодро отозвалась я, - Исключительно терапевтический. Акт у вас на почте, согласован и подписан.

Он недоверчиво прищурился, будто пытался понять, чем именно я так довольна, но потом махнул рукой.

- Ну надо же, - проворчал он, скрываясь обратно в кабинет, - Хоть какая-то польза от этих выходных.

Я села в кресло, поставила чашку с чаем рядом и на секунду просто посмотрела в окно.

За стеклом шумел летний город, серый и привычный, но мне почему-то казалось, что внутри до сих пор осталось озеро, сосны и то странное, тёплое чувство, от которого у меня до сих пор по коже бегали мурашки, стоит только вспомнить Никиту.

Я едва успела открыть папку с документами, как телефон на столе тихо звякнул.

Экран загорелся сообщением от контакта «Н. Р.»:

«Зайди в обед в мой кабинет. Нужно согласовать один важный документ повышенной секретности».

Я закусила губу. Документ повышенной секретности, значит? Быстро набрала ответ:

«У меня много работы, Никита Романович. Юридический отдел крайне занят».

Ответ прилетел почти мгновенно:

«Это приказ начальника службы безопасности, Синицина. Неподчинение карается личным досмотром».

Я тихо рассмеялась и прижала телефон к груди. Моя личная катастрофа. Мой угрюмый Беркутов. Мужчина, который умеет смотреть так, будто у тебя в голове сразу заканчиваются все приличные мысли.

И ещё, мужчина, который после базы отдыха "Сосны" словно перестал считать нужным прятаться.

Ровно в час дня я поднялась на этаж службы безопасности. Здесь, как обычно, царила почти военная тишина. Минимум слов, минимум эмоций, максимум контроля. У входа Леха вежливо кивнули мне, и, кажется, уже зная слишком много, едва заметно улыбнулся.

Я постучала в тяжёлую дверь с табличкой «Н. Р. Беркутов» и, не дожидаясь разрешения, вошла.

Никита сидел за столом в идеально застёгнутой светлой рубашке и черном пиджаке, просматривал какие-то бумаги и выглядел так, будто вообще не имеет никакого отношения ни к моему утреннему сердцебиению, ни к тому, что я весь день не могла сосредоточиться.

Настоящий начальник службы безопасности. Собранный. Строгий. Холодный.

Как только дверь за мной закрылась, он поднял голову и взгляд сразу изменился. Не на виду у всех, только для меня. Теплее. Мягче. Живее. На губах появилась та самая едва заметная улыбка, от которой у меня внутри всё стабильно рушилось и собиралось заново.

Он поднялся, обошёл стол и запер дверь.

- Нарушаем дисциплину, Синицина? - тихо спросил он, подходя вплотную.

- Я пришла по приказу руководства, - ответила я так же тихо, - У тебя там важный документ повышенной секретности.

- Очень важный, - согласился он и в следующую секунду уже прижал меня к двери, так быстро и уверенно, что у меня дыхание сбилось почти мгновенно.

Его руки легли мне на талию тепло, привычно, будто им там всегда и было место. Я обвила его шею, приподнялась на носочки и посмотрела в глаза.

- И что входит в процедуру согласования? - шепнула я.

- Проверка на устойчивость, - ответил он, - И на честность.

- Впечатляет.

- Я стараюсь.

Он улыбнулся, совсем чуть-чуть, но мне хватило и этого.

Я хотела сказать что-то колкое, чтобы не выдать себя окончательно, но он уже наклонился и поцеловал меня. Спокойно, глубоко, без спешки. Так, будто весь мой понедельник с самого утра был нужен только для того, чтобы привести меня именно сюда.

Когда он отстранился, я смотрела на него так, как, наверное, смотрят на собственную слабость, если она вдруг оказывается самым правильным местом в жизни.

- Ты специально меня отвлекаешь? - спросила я, пытаясь вернуть себе хоть немного голоса.

- Нет, - сказал он, - Я тебя забираю.

Я прищурилась.

- Звучит опасно.

- Для кого?

Я открыла рот, чтобы ответить, но он вдруг очень внимательно посмотрел на меня и уже без привычной иронии добавил:

- Мне надо, чтобы ты сегодня была в банке до конца дня.

- Это и есть тот самый документ?

- Почти.

Его голос стал ниже.

- Просто не уходи раньше времени. Хорошо?

Я кивнула, хотя уже понимала, он что-то задумал. Это «что-то» явно не ограничивалось одним поцелуем за закрытой дверью.

Весь остаток дня я ходила по офису как человек, которому вроде бы надо делать вид, что жизнь идёт своим чередом, но внутренне он уже стоит на краю чего-то очень важного.

Документы, звонки, согласования, правки. Всё шло по инерции. Я отвечала на письма, ставила подписи, проверяла формулировки, слушала Сергея Викторовича и почти не слышала его.

К вечеру сотрудники начали стекаться к холлу первого этажа. Кто за куртками, кто за сумками, кто просто попрощаться и уйти. В банке становилось шумнее, живее, звонче. Кто-то смеялся у кофемашины, кто-то обсуждал срочный платёж, кто-то спорил про сроки и отчёты.

Я задержалась у стойки с документами, когда вдруг увидела, как в дальнем конце холла показался Никита.

Понимание пришло сразу. Не по его лицу даже. По тому, как люди вокруг сначала неосознанно замолкли, а потом начали смотреть в ту же сторону.

Он шёл спокойно, но с той особенной прямотой, которая бывает только у человека, уже принявшего решение. Без суеты. Без лишней театральности. В своём чёрном костюме, с тем самым тяжёлым, собранным выражением лица, от которого у половины офиса всегда сами собой выпрямляются спины.

Он остановился на середине холла.

А потом, не торопясь, достал из внутреннего кармана маленькую бархатную коробочку.

У меня внутри всё оборвалось и одновременно вспыхнуло. Потому что это уже было не предположение. Это был приговор. Или, если совсем честно, самое страшное и прекрасное, что вообще могло со мной случиться.

Кто-то из бухгалтерии даже тихо ойкнул. Сергей Викторович, кажется, перестал дышать. Кредитный отдел, который обычно всегда был готов к любому шоу, внезапно замолчал полностью, как будто им всем одним движением выключили звук.

Никита не смотрел на толпу. Он смотрел только на меня. Я медленно поставила папку на стойку и сделала шаг вперёд. Ещё один. И ещё. Когда между нами осталось всего несколько метров, он вдруг чуть наклонил голову, будто убедился, что я действительно дошла, и только после этого заговорил.

Голос у него был ровный. Спокойный. Но я слышала в нём то напряжение, которое он обычно прячет глубже всего.

- Алька.

Всё пространство вокруг словно сделалось тише. Я остановилась и посмотрела на него, уже не пытаясь изображать спокойствие.

- Никита… что ты делаешь?

Он чуть сжал коробочку в пальцах, но не открыл её и сказал так, чтобы услышали все:

- У меня только один вопрос. Ты будешь Беркутовой?

Глава 18

Никита

Я всегда считал тишину лучшим состоянием мира.

В тишине всё было понятно. Слышно, как работает техника. Как открывается дверь. Как человек меняет дыхание, когда врёт. Как пауза говорит больше, чем длинные объяснения.

Тишина никогда не требовала лишнего. Не задавала вопросов, на которые я не хотел отвечать. Не смотрела так, будто видит меня насквозь. Не входила в мой кабинет с упрямым подбородком, короткими тёмными волосами, ямочками на щеках и глазами, после которых привычный порядок начинал трещать.

Пока не пришла Алька. С ней тишина перестала быть удобной.

Особенно в тот день, когда я спросил её при всех, хочет ли она стать Беркутовой.

Я помнил это слишком хорошо.

Общий зал банка. Большие окна, свет, люди, которые сначала делали вид, что работают, а потом окончательно перестали. Папка у неё в руках. Её растерянное лицо. Редкое, почти невозможное. И взгляд, в котором было сразу всё. Удивление, испуг, злость и что-то такое, от чего у меня самого внутри всё сорвалось с привычных мест.

Я не встал на одно колено. Не приготовил красивую речь. Не стал делать из этого спектакль. Это вообще было не про красивость.

Я слишком долго был человеком, который действовал точно, коротко и без лишних движений. Но в тот момент впервые не выбрал безопасный вариант.

Я выбрал её. Прямо. При всех. Без возможности потом сказать, что это шутка, случайность или минутная слабость.

Я спросил, хочет ли она стать Беркутовой. Она молчала. Секунду. Две.

Три. Для меня это были самые длинные три секунды в жизни.

Потом Алька опустила взгляд на папку в своих руках, будто только сейчас заметила, что всё ещё её держит, и подняла глаза снова.

В её голосе было всё то, что я любил в ней с самого начала. Упрямство, живая злость и честность, которую она никогда не умела прятать.

Она сказала, что я совсем с ума сошёл. Я не стал спорить. Это действительно звучало как безумие. Потом добавил, что не передумаю и по её лицу понял, что она ждала не эффектного жеста. Не красивой сцены и даже не кольца. Ей было важно услышать именно это, простое, жёсткое, окончательное. Что я не отступлю.

Она сжала папку так, что у неё побелели пальцы, и когда достал маленькую коробочку из внутреннего кармана пиджака, в зале стало совсем тихо.

Не то, чтобы я любил театральность. Просто некоторые вещи должны иметь форму. Решение - слова. Обещание - действие. А женщина, которую ты любишь, заслуживает кольцо, выбранное лично тобой, а не случайно на витрине.

Алька смотрела на коробочку так, будто та могла взорваться.

Я понял, что ещё секунда и она расплачется, а это означало, что потом она будет злиться, вспоминать этот момент и говорить, что я ненормальный человек.

Впрочем, это она и так говорила довольно часто. Я подошёл ближе и сказал тише, почти только для неё, что можно потом, без людей и без зала, если ей так легче, но ответ я всё равно хочу услышать сейчас.

Она подняла на меня глаза.

Злые. Влажные. Упрямые. Мои.

Потом она не выдержала, шагнула ко мне и стукнула папкой по груди. Не сильно, но очень выразительно.

И сказала “да”.

Быстро. Слишком быстро, чтобы не выдать себя окончательно, а потом добавила, что если я ещё хоть раз устрою ей такое при всех, она умрёт прямо здесь, и это будет на моей совести.

Я впервые за долгое время рассмеялся по-настоящему, а потом поцеловал её.

При всех. В банке. Там, где когда-то делал вид, что она просто сотрудница, просто юрист, просто человек, с которым нужно быть корректным и держать дистанцию.

Теперь она была моей невестой и весь банк это видел.

***

Жить с Алькой оказалось отдельным видом дисциплины. Не той, к которой я привык.

С ней не работали графики, планы и привычка всё предусматривать заранее. Она могла оставить кружку на подоконнике, потому что та “красиво смотрелась на фоне дождя”. Могла ночью вспомнить, что ей срочно нужны блины. Могла заснуть поперёк кровати, заняв при этом ровно всю возможную территорию, хотя физически была в два раза меньше меня. Могла спорить с навигатором, продавцом, погодой и собственной сумкой, если та не закрывалась с первого раза.

При этом именно с ней моя квартира впервые стала похожа на дом. Не на место, куда я возвращался ночевать. Не на правильно организованное пространство. На дом.

С её книгами на столе. С щеткой для волос у раковины. С её голосом из кухни. С её смехом, который теперь стал частью моего дня. Иногда я стоял среди этого привычного беспорядка и ловил себя на мысли, что он мне даже нравится.

Всё оказалось не так, как я себе представлял. На людях Алька была шумной, живой, с этой своей искренней улыбкой и привычкой занимать собой всё пространство. Не потому, что хотела выделиться, а потому, что иначе просто не умела, а дома вдруг становилась тихой. Мягкой. Домашней девочкой, которая любила босиком ходить по кухне, заворачивать руки в рукава моей рубашки и сидеть у окна так долго, будто слушала не тишину, а собственные мысли.

Она не любила шумные компании. Не любила пустую суету, лишние голоса, длинные застолья и людей, которые говорят слишком много и слишком громко. Зато любила фотографировать всё подряд. Свет на подоконнике, дождь на стекле, мои руки на руле, смешную травинку у дороги, собственную тень на стене, её босые ноги на тёплом полу и много всего такого, что для других не имело бы никакой ценности. Для меня имело. Она видела красоту в вещах, мимо которых остальные проходили, не задерживая взгляда.

Однажды я подарил ей хороший фотоаппарат. Не игрушку, не случайную вещь “чтобы было”. Настоящий, с хорошей оптикой, тяжёлый в руке и надёжный, как должно быть всё, что попадает в её жизнь. Алька тогда смотрела на него так, будто я положил перед ней не камеру, а целый новый способ дышать. С тех пор она таскала его с собой везде, и у нас дома постепенно стало ещё больше её света. Теперь уже не только в памяти, но и на снимках. Я потом долго пересматривал эти фотографии и каждый раз думал, что именно так она и живёт. Не в шуме, а в деталях. Не напоказ, а в самом сердце вещей.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я учился. Не контролировать всё. Не исправлять каждую мелочь. Не строить жизнь так, чтобы в ней не было беспорядка. Потому что Алька не была беспорядком. Она была жизнью, которая наконец вошла туда, где слишком долго было тихо.

***

Поженились мы только через год.

Не то чтобы кто-то тянул время, нам просто некуда было спешить. За этот год между нами уже случилось всё главное. Дом, привычки, доверие, ссоры из-за ерунды, тихие вечера, когда никто не хотел уходить в другую комнату, и то спокойное, взрослое ощущение, что мы больше не пробуем друг друга на прочность. Мы уже знали, что никуда не денемся. Просто однажды решили сделать это официально.

Свадьба была маленькой. Только самые близкие: Макс с Веснушкой, Ярослав с Соней, уже Титовой, мама Альки и мы с ней. Всё без лишней пышности, без толпы, без дальних родственников и чужих тостов, которые потом никто не вспомнит. Только те, кто по-настоящему радовался за нас.

Алька была в простом светлом платье. Без театра, без пышности, без лишнего блеска. Волосы короткие, тёмные, чуть уложенные, но всё равно живые, непослушные. Маленькие белые заколки, нервная улыбка с моими любимыми ямочками и глаза, в которых снова было то самое выражение, из-за которого я когда-то начал терять контроль.

Перед дверью в зал регистрации она остановилась, посмотрела на меня и честно призналась, что боится.

Я тоже сказал, что боюсь. Она удивилась. Каждый раз удивлялась, когда я признавал страх, но после этого всегда становилась мягче. Не слабее, а именно мягче. Как будто ей было важно знать, что я не каменный, не идеальный и не тот, кто всегда всё контролирует. Просто человек. Её человек. Мы взялись за руки и пошли вместе.

Иногда вечером я всё ещё просыпаюсь раньше неё. Старая привычка. Тело открывает глаза до будильника, голова сразу собирается в рабочий порядок. Дела, звонки, встречи, решения. Раньше я вставал сразу.

Теперь лежу ещё несколько минут, потому что рядом спит Алька. Иногда свернувшись клубком под одеялом. Иногда положив ладонь мне на грудь. Иногда нагло отобрав половину подушки и всю мою способность сердиться.

Я смотрю на неё и думаю, что любовь оказалась не такой, как я представлял. Не вспышкой. Не постоянным пожаром. Не потерей разума, хотя с ней и это случалось слишком часто.

Любовь оказалась гораздо тише. Встать раньше и не будить её. Запомнить, какой кофе она пьёт, когда злится. Закрыть окно, если она уснула на диване. Не спрашивать лишнего, когда она приходит уставшая и просто утыкается лбом мне в плечо. Слушать её быстрые, сбивчивые признания, где в одном предложении умещаются любовь, раздражение, нежность, угроза разводом из-за неправильно купленного йогурта и просьба обнять. И каждый раз выбирать остаться. Не потому, что надо. А потому, что иначе уже невозможно.

Однажды утром она проснулась от того, что я смотрел на неё.

- Ты опять? - пробормотала она сонно.

- Что?

- Смотришь.

- Да.

Она приоткрыла один глаз.

- Это странно.

- Привыкай.

- Я уже жена. Мне можно не привыкать, а требовать объяснений.

Я провёл пальцами по её волосам.

- Я думаю.

- Опасно. О чём?

- Что ты всё-таки стала Беркутовой.

Она фыркнула и уткнулась лицом мне в плечо.

- Не “стала”. Меня публично поставили в безвыходное положение.

- Ты сказала “да”.

- Потому что люблю тебя, невозможный ты человек.

Сказала быстро. Небрежно. Будто между делом. Но я услышал. Я всегда слышал, когда она говорила правду. Я обнял её крепче.

За окном начинался обычный день. Банк, звонки, люди, решения, всё то, что раньше казалось моей жизнью целиком. Теперь это была только часть. Главная лежала рядом, тёплая, сонная, упрямая, с короткими тёмными волосами и моей фамилией.

Алия Павловна Беркутова. Алька. Мой Птенчик.

Я тихо произнёс это про себя. С ней я наконец понял простую вещь. Дом это не стены. Не мебель. Не порядок. Дом - это когда рядом есть человек, который видит мир чуть иначе, чем ты, и от этого он становится только живее.

И если раньше я любил тишину за то, что в ней ничего не требовалось, то теперь любил её за другое.

В тишине рядом со мной спала Алька. И этого было достаточно.

Эпилог

Спустя год после свадьбы

Никита

Море я всегда любил.

Оно не притворяется. Не подстраивается. Не говорит тебе, что всё будет хорошо, если на самом деле всё паршиво. Оно просто приходит, дышит солёным ветром, бьётся о берег и делает вид, что так и должно быть. Сегодня оно шумело особенно громко.

Мы сидели втроём на берегу, как три здоровенных идиота, которым, по-хорошему, давно уже следовало бы перестать вести себя так, будто им по двадцать пять. Я, Яр и Макс. Все трое под два метра, все трое с плечами, как у шкафов, и с абсолютно одинаковым выражением лиц, когда рядом наши женщины.

То есть внешне спокойные мужики. Внутри полностью проигравшие.

Я сидел на складном стуле, вытянув ноги по песку, и смотрел, как жена Макса Даша строит с Ванькой и Катюшей замок из песка.

Ванька, светлый, как Макс, с такими же упрямыми бровями и полным ощущением собственной значимости, держал пластиковое ведёрко, будто это главный строительный инструмент века. Катюша рыжая, как мать, деловито хлопала ладошками по мокрому песку и смеялась так звонко, что у меня каждый раз автоматически смягчалось лицо. Ей был всего год с небольшим, но она уже смотрела на мир с таким выражением, будто его заранее можно было приручить.

Даша сидела рядом на корточках, с закатанными до локтей рукавами тонкой рубашки, в песке по щиколотку и с тем самым терпеливым, живым видом женщины, которая умеет одновременно воспитывать ребёнка, поднимать семью и не давать мужу зазнаться.

Соня и Алька плескались в море чуть дальше, у кромки воды. Соня светлая, тонкая, аккуратная даже в брызгах. Алька такая же тонкая, но вся из движения, смеха и солнца, как будто море для неё и придумали. Она то убегала от волны, то сама шла ей навстречу, и каждый раз смеялась так, что даже чайки, кажется, завидовали.

Ярослав сидел рядом со мной, молча смотрел на свою жену и выглядел, как человек, которому этот мир был абсолютно понятен и в принципе уже согласился со всей вселенной, лишь бы Соня была рядом. Макс, как обычно, выглядел так, будто он один здесь понимает всю картину мира, и именно поэтому сейчас собирался сказать какую-нибудь херню, но точно.

Он и сказал.

- Смотри, дядя Ник, - кивнул он в сторону песочного замка, - вот это и есть настоящий уклад. Не банк, не твоя служба, не мои подрядчики и не Ярова жесть. Это вот.

Я прищурился.

- Поясни.

Макс усмехнулся, провёл ладонью по подбородку и посмотрел на Дашу, которая в этот момент очень серьёзно объясняла Ване, почему башню надо строить не из сухого, а из мокрого песка.

- Маленькие девочки только выглядят слабыми, - сказал он лениво, - а на самом деле, я предупреждал, они умеют укрощать хищников. И конечно, если хищник выживает, они потом привязывают его намертво.

Я хмыкнул.

- Ты сейчас про нас или про них?

- Про всех, - сказал Макс, - Но в первую очередь про нас. Потому что, как выяснилось, самые здоровые и суровые мужики на берегу моря уже не хищники, а просто хорошо прирученные звери.

- Филосов херов! - хмыкнул обычно неразговорчивый Яр.

Мы продолжали потягивать пиво и смотреть на плещущихся девочек. Потом я посмотрел на Яра, Яр на меня и хмыкнул.

- Что? - спросил я.

- Ничего, - сказал он, не отрывая взгляда от Сони, - Просто вспомнил, как мы стояли у Сони под балконом, как два дебила. У тебя тогда такое же лицо было.

- Почему два? - спросил я.

Макс рядом заржал. Ярослав даже не повернул головы, только тихо фыркнул.

- Ой, Беркут-то у нас шутник! - подколол Яр в ответ.

- Оба дошутились. Попали так же, как и Клим… - согласился я.

Макс продолжал ухмыляться и потягивать пиво.

- Ты-то чего веселишься? Забыл, как страдал из-за Дашки почти год? - не успокаивался Яр.

- Не забыл, - ответил Макс, - Я просто обещал вам, что ещё поржу, когда вы оба поймёте, что вляпались в маленьких девочек по самое не могу…

Потом посмотрел на своих и уже без улыбки тихо добавил:

- И я вместе с вами… Приговорён к пожизненной семейной жизни…

- И как, приговор? Нравится? - спросил я.

- Безумно, - ответил Макс, - Особенно когда орёт, смеётся и залезает в море по колено, как будто ей всё можно.

Я усмехнулся и снова посмотрел на Альку.

Она как раз выбежала из воды первой. Мокрые волосы прилипли к вискам, плечи блестели на солнце, и она была такая красивая, что у меня по-прежнему каждый раз сбивалось дыхание, будто я всё ещё не привык к тому, что она моя. Моя маленькая зараза.

Хотя какой там привык. За два года я так и не научился смотреть на неё спокойно.

Она заметила меня сразу. Улыбнулась ещё издалека, махнула рукой Соне и почти бегом пошла к берегу. Я даже не успел встать, как она уже подлетела ко мне, мокрая, тёплая, смеющаяся, и плюхнулась прямо на колени, обхватывая мою шею руками.

- Соскучился, Громила, - выдохнула мне в ухо, и я почувствовал, как внутри всё привычно и окончательно сдалось.

Я хмыкнул, придерживая её за талию.

- Ты только что была в море.

- И что?

- И то, что я видел тебя от силы три минуты назад.

Она отстранилась ровно настолько, чтобы заглянуть мне в лицо, и улыбнулась так, что я снова понял, нет у меня ни одного шанса сохранить нормальную реакцию рядом с ней.

- Этого мало, - сказала она и еще тише мне в ухо добавила, - Мне тебя всегда мало.

Я посмотрел на неё, на её мокрые ресницы, на родные ямочки, на этот упрямый рот, который по-прежнему умел говорить со мной так, что все внутренние защиты можно было выбросить в первую же волну.

- Я тоже соскучился, Птенчик, - сказал я тихо.

Она тут же смягчилась. Всегда так. Стоит мне назвать её этим своим дурацким прозвищем, и вся её бравада сразу тает.

- Вот, - сказала она с видимым удовлетворением, - уже лучше.

Соня тем временем шла к берегу, отжимая волосы и смеясь чему-то, что говорил ей Ярослав. Тот, не раздумывая, встал, поймал её за руку и молча притянул к себе. Просто так. Без лишнего пафоса. Как будто это самое естественное положение вещей на земле. Соня даже не сопротивлялась, только улыбнулась ему в плечо.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Макс посмотрел на них, покачал головой и поднялся.

- Всё, я пошёл, - объявил он, отряхивая шорты, - У меня там наследник воду лопает. А вы тут сидите, воркуйте, старики.

- Куда пошёл? - спросил Яр.

- К своим, - сказал Макс, - Пока не расплакался от умиления и романтики.

Он подошёл к Даше, наклонился, что-то сказал ей на ухо. Она улыбнулась, закатила глаза, а потом ткнула его локтем в бок. Макс ухмыльнулся и поднял Катюшу на руки. Та тут же вцепилась ему в шею, счастливо пискнув. Ванька побежал следом, требуя что-то про крепость и третью башню.

Я смотрел на них и чувствовал, как внутри становится тихо. Не пусто. Тихо.

Такая тишина бывает только тогда, когда ты больше не ждёшь удара. Когда уже не надо быть готовым ко всему сразу. Когда у тебя есть берег, море, друзья, семьи, дети, смех и женщина, которая садится тебе на колени так, будто родилась именно для этого. Алька провела пальцами по моей щеке, заставляя посмотреть на неё.

- Ты задумался, - сказала она.

- Да.

- О чём?

Я посмотрел на неё, потом на море, где Соня отжимала свои волосы, а Ярослав молча протягивал ей полотенце. Потом на Макса, который тащил Ваньку к воде под крики Катюши. Потом снова на Альку.

- О том, - сказал я, - что маленькие девочки не бывают слабыми.

Она прищурилась, будто уже поняла, куда я клоню.

- Продолжай.

Я коснулся ладонью её спины, притянул ближе и сказал, глядя ей прямо в глаза:

- Если умеют укрощать хищников.

Она улыбнулась. Медленно. Тихо. По-настоящему.

- Ну наконец-то, Громила, - прошептала она, - Дошло.

Я усмехнулся и поцеловал её в висок.

- Не смешно.

- Очень смешно, - возразила она и устроилась на мне удобнее, - Просто ты упрямый.

- А ты вредная.

- И всё равно твоя.

Вот это она умела говорить так, будто ставила точку в самом правильном месте.

Я посмотрел на море. На то, как солнце медленно опускается к воде. На детей в песке. На Дашу, которая что-то объясняла Ваньке. На Соню и Яра, стоящих почти вплотную друг к другу. На Макса, который уже спускался к берегу с Катюшей на руках.

И понял, что у меня наконец всё в порядке. Не идеально. Не стерильно. Не без шума. Но по-настоящему.

Потому что рядом сидела Алька. Потому что через два года она всё ещё смотрела на меня так, будто я ей нужен. Потому что я всё ещё не умел смотреть на неё спокойно. Потому что, если совсем честно, это был самый лучший беспорядок в моей жизни.

- Люблю тебя, Птенчик, - сказал я ей негромко.

Она замерла. Потом медленно повернулась ко мне и улыбнулась своими невозможными ямочками так, что у меня внутри снова что-то тяжело и счастливо перевернулось.

- Я знаю, Громила, - сказала она, - Я тоже.

И море шумело рядом, как будто ставило нам обоим подпись под этим днём.

Конец