Моя против воли

Пролог

— Убей девчонку.

Отец говорит это вместо приветствия. Сидит за тёмным столом, глаза цвета виски, злой уже без остатка. Я поправляю запонки. На лице ничего не видно.

Морозовы и Костины грызутся за север города столько, сколько я себя помню. После того, что те устроили сейчас, отец хочет, чтобы я убрал Анастасию Морозову. Старшую.

— Терпение, — говорю сквозь зубы. — Иногда полезно.

Он только ворчит.

Силы у него хватает. На эту злость ума уже нет. Старые счёты, чужая кровь ему поперёк горла. Будь его воля, Морозовых вырезали бы несколько лет назад. Я с ним не согласен.

Живые они нам нужнее. Грязные деньги через фирмы лучше их старшего никто не проводит. Закон он знает лучше своих юристов. Каждый год делает из чужого чистый контур, и терять этот канал нельзя.

Даже если мне хочется свернуть ему шею голыми руками.

— Где Лев?

Отец машет рукой, даже не глядя.

— Внизу.

Гром ждёт у лестницы. Бульмастиф и единственный в этом доме, кого я нормально переношу. Идём по коридору служебной квартиры. Сам я тут не живу. Есть другое место. Дело и бабы в одних стенах мне не нравятся.

Из гостевой слышно женщину раньше, чем я открываю дверь.

Лев там. С нашей девкой. Оба полуголые, в поту, она связана так, будто ему больше нечем было заняться. Меня это не берёт. Бесит.

Лев выдыхает сквозь зубы и выходит из неё. Девка отводит глаза. Спина выгнута, верёвки на запястьях и лодыжках. Мне на неё плевать.

— Стучаться надо, — говорит он ровно.

— А тебе надо заткнуться.

Неделю я ему дал после возвращения. Потом дал дело. Дело до сих пор не закрыто. За такое можно и горло вскрыть, только Лев из тех, кому понравится.

Киваю на девку.

— Там не наелся?

Он усмехается и застёгивает штаны.

— Дома лучше.

— Хватит таскать всё, что само ложится. Работай. Развяжи её, пусть тоже работает.

Лев закатывает глаза, дёргает главный узел у неё на пояснице, остальные сползают. Хлопает её по заду, застёгивает рубашку и выходит за мной. Нагибается к Грому.

— Не трогай.

— Он меня любит. Правда, Гром? Скажи Тиграну, что любишь.

Пёс довольно ворчит.

Я смотрю на Льва, пока тому не надоедает дурачиться. Он выпрямляется. Серьёзным ему быть трудно, но сейчас получается.

— Не говорит.

— Посмотрим.

Лев ведёт меня вниз, в подвал. Открывает широкую железную дверь. Тут темнее, чем мне нравится. Обычно такое грязное дело я сбрасываю на кого-то другого, но сейчас без меня не обойдётся.

— Предупреждаю, — говорит он. — Крепкий.

Воздух в подвале спёртый и едкий. Изоляцию я специально не чинил. Большинство ломается от простых вещей — голода или холода.

Посреди пустой комнаты стул, над ним моргает лампочка. Человека от страха несёт. Лев поработал, но мало. Кузен стал мягче, чем нужно. Наверное, от баб.

Бабы мне нравятся. Мало что с этим сравнится.

Месть сравнится.

И я возьму своё, как только этот скажет то, что мне надо.

— Везунчик.

Я смотрю на него и улыбаюсь. Кожаные ремни впиваются в грязную кожу рук, там уже красные следы.

Беру стул из угла, тащу его по полу с металлическим скрежетом и ставлю прямо перед ним. Снимаю пиджак, вешаю на спинку и сажусь.

Везунчик медленно поднимает голову. Левый глаз заплыл, фиолетовый. Смотрит на меня и сплёвывает кровь мне на ботинки.

— Иди на хуй. Костинское отребье.

Сжимаю челюсть. Хочется свернуть ему шею, но сдерживаюсь.

— Ну что ты, Везунчик, — говорю спокойно, откидываясь. Киваю на ремни. — Скоро снимем. Я тебя отпущу. В конце концов.

Он замирает, смотрит на меня одним глазом и качает головой.

— Пиздёж.

Наклоняюсь ближе.

— Зачем мне с тобой играть? Ты для меня ничего не значишь.

Он молчит. Я не спеша закатываю рукава рубашки.

— Слышал про тебя кое-что интересное.

Везунчик бледнеет, но не от слов. Глаза бегают в угол стены, где ползёт паук размером почти с кулак.

— Везунчик, Везунчик, Везунчик, — протягиваю я и достаю пистолет. — Что мне с тобой делать?

— Развяжи, — выплёвывает он, налитые кровью глаза смотрят на меня. — Тогда посмотрим.

Гром гавкает у входа в подвал. Я усмехаюсь. Везунчик хочет выровнять поле. Смешно.

— Мне неинтересно мериться, Везунчик. И я не играю честно. Уверяю тебя: если тебя развязать, мне хватит секунд, чтобы с тобой закончить. Но тогда я не смогу растянуть удовольствие. А это уже не весело, правда?

На лице у него растерянность.

— П-почему?

— Он забрал у меня кое-что. То, чего я уже не верну.

— Просто… — он сплёвывает кровь. — Просто убей уже нахуй.

Цокаю языком.

— Ну что ты, Везунчик. Так легко мы тебя не отпустим. Кузен познакомил тебя с более… традиционными методами. Он тебя просто слегка помял, да?

У двери Лев смотрит на меня пустым взглядом. Будто я мудак. Будто он чем-то лучше. Только «меньшее зло» — это всё равно зло. И мы оба такие. Такие, какими надо быть, чтобы выжить. Жестокость у нас в крови.

Снова смотрю на пленника.

— Я сам кое-чему научился. Есть одна штука, которую любят в спецслужбах. Кормление через задницу. Еду перемалывают и запихивают туда. Не для сытости. Чтобы сломать.

Улыбаюсь.

— А есть ещё одна… моя любимая. Кладут тебя на спину, сажают крысу на грудь, накрывают металлическим горшком и начинают греть сверху. Бедной твари деваться некуда — приходится прогрызать тебе живот, чтобы сбежать от жары.

Везунчик всё ещё бледный, но слова его почти не берут. Мне уже скучно.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Или можно просто взять плоскогубцы и заняться твоим членом. Раз ты не умеешь им пользоваться по назначению.

Гляжу на Льва.

— Это мы можем устроить?

Лев пожимает плечами, в глазах лёгкая усмешка.

— Как скажешь, босс.

Везунчик всё равно не реагирует. Вздыхаю, подхожу к стене и беру паука. Тот спокойно переползает мне на ладонь, лениво.

Когда возвращаюсь, Везунчик совсем белый. Застыл.

Паук ползёт по костяшкам, я подношу руку ближе. Его передёргивает, он отворачивается и дёргается в ремнях.

— Подожди, — всхлипывает. — Пожалуйста. Подожди.

Вот оно.

— Спорю, она просила так же, — говорю я. — Но ты не слушал, да, Везунчик?

Глаза у него расширяются. Он вспоминает, что не жертва, в которую играет. Он грязь. И я хочу, чтобы он это понял, прежде чем сдохнет.

Оказывается, Везунчик решил попробовать с одной из наших кухарок. Против её воли. За такое можно было бы сразу пристрелить, но сначала я вытащу из него то, что мне нужно. Информация сама упала в руки.

Страх его я нашёл случайно. Кто бы мог подумать, что маленького паука он боится сильнее, чем раздавленного члена.

Говорю спокойно:

— В чём. Его. Слабость?

Паук сползает с пальца, почти падает ему на шею. Везунчик трясётся, отстраняется, насколько может.

— Д-дочь! Его дочь. Блядь!

Сжимаю зубы, прижимаю ствол к своему виску. Терпение на исходе.

— Скажи то, чего я не знаю.

Паук уже наполовину с пальцев.

— У него есть ещё одна! — хрипит Везунчик, почти плачет, пытаясь отодвинуться от руки. — Господи. Пожалуйста.

Ещё один всхлип.

— У него есть ещё одна. Она. Она его слабость.

В комнате становится тихо.

Уже ближе.

На губах появляется улыбка.

— Сколько ей?

— Шестнадцать.

Улыбка сползает.

На одиннадцать лет младше меня.

Я убираю руку, опускаю паука на пол. Пальцы крепче сжимают пистолет.

Шестнадцать. Молодая. Слишком молодая.

Плечи Везунчика опускаются от облегчения.

— Т-ты меня отпустишь?

— Конечно отпущу, Везунчик, — говорю я. — Отпущу. Прямо в ад.

Он не успевает ничего понять. Я вытаскиваю пистолет и жму на спуск.

Прямо в лоб.

Глушитель не ставлю специально. Выстрел гремит в пустом помещении, звенит в ушах. Кровь брызгает мне на лицо и на белую рубашку.

Заебись.

Лев ругается.

— Блядь, ты серьёзно?

Достаю сигарету.

— Он меня достал.

Лев подходит, смотрит на бардак.

— Это будет охеренно чистить.

Он подкуривает мне. Я несколько минут смотрю на то, что осталось от человека с ироничным именем. Кончик сигареты горит красным.

В углу паук возвращается в свою паутину.

Делаю длинную затяжку и принимаю решение.

Смотрю на мёртвого.

— Может, ещё увидимся.

***

Добро пожаловать, дорогие друзья, в новую историю!

Здесь нас ждёт огненное столкновение характеров, искры на каждом шагу и страсть, способная сжечь всё дотла. Горячий мафиози, привыкший держать всё под контролем, и непокорная героиня, которая совершенно не собирается играть по его правилам.

Пристегните ремни, дорогие читатели, ведь нас ждут страсть, ревность, опасные секреты и герои, которые точно не дадут друг другу спокойно жить.

Ну что, готовы окунуться в эту историю и узнать, кто первым потеряет голову?

Глава 1. Сделка с дьяволом

Ася

В пять лет отец запретил мне подходить к кабинету.

Слушаться я и тогда не умела. Любопытство было сильнее запрета, и я быстро поняла, как добираться до правды за дубовыми дверями. Где врёт половица. Как держать дыхание. Как унять сердце, чтобы оно не выдало меня стуком.

Напротив кабинета, между шкафом и стеной, была щель. Узкая, на одного маленького человека, и в ней всегда стояла темнота. Мне ещё было пять, я помещалась там свободно, когда увидела то, что потом не отпустило.

Хлопок.

За закрытой дверью глухо упало тело. Двери открылись. На полу лежал человек, скрюченный. Кровь расползалась вокруг головы и впитывалась в толстый ковёр.

На следующий день ковёр сменили.

Позже я забралась к сестре на кровать. Настя перебирала мои волосы, рыже-каштановые, и плела одну тугую косу. Пальцы у неё были тёплые и спокойные, будто в доме ничего не случилось.

— Ты знала, — сказала я в подушку, — что у папы в кабинете мёртвый?

Руки Насти замерли. Я почувствовала, как она медленно качает головой, и повернулась. Зелёные глаза у неё были широко открыты. Но испуг прошёл так же быстро, как пришёл. Она снова взялась за волосы и сказала только:

— Мама предупреждала, чтобы ты меньше смотрела страшилки.

Я не перестала. Ни смотреть страшилки, ни подслушивать.

— Один из наших пропал месяц назад, — говорил кто-то из папиных людей. Я сидела в щели и дышала тихо. — Леонид Блинов.

— Везунчик? — спросил отец. Потом долго молчал. Я не знала, злится он или нет. Страха у него я никогда не видела. — Он не скажет.

Информатор молчал.

— Я сам его учил, — настаивал отец. — Он не скажет.

Я слышала разное. Страшное. Но больше всего запомнился рассказ про шестнадцатилетнего парня, у которого уже были свои люди. В первый раз, когда отец говорил о нём, в голосе было что-то незнакомое. Похожее на страх.

— Говоришь, Семён больше не ведёт дела Костиных?

— Парень ведёт с шестнадцати, — ответил Сергей, самый доверенный из папиных. Голос у него был ровный.

— Его взяли ещё ребёнком. В одиннадцать. Он сильнее отца. Умнее.

— Говорят, страх чует, — сказал Дмитрий. — Как настоящий адский пёс.

Я пересказала это Насте. Она только ответила:

— Люди не чуют страх, Ась.

По ночам мне часто снилось, что я просыпаюсь на пропитанном кровью ковре, а за мной гонится пёс. Сколько бы раз сон ни повторялся, он никогда не сбивался со следа.

Скоро Настя начала мне верить. Потому что людей становилось больше, и ковры меняли чаще. Может, отец стал меньше скрываться. А может, мы просто выросли. Так или иначе, я поняла, чем занимается семья.

И скоро узнала, насколько это всё несправедливо.

Мне сейчас шестнадцать, и Настя всё ещё плетёт мне косу. Сама я так и не научилась делать это так же хорошо. Вообще она лучше меня почти во всём: в рисовании, в одежде, в готовке.

В нашем мире просить Праду проще, чем просить любви. Настю это не останавливает. Мы снова наверху, в её комнате, смотрим очередной ромком. Сегодня — «Как отделаться от парня за десять дней».

— Ну серьёзно, Насть, — бормочу я, разбрасывая попкорн и загребая горсть прямо в рот. — Ты же не веришь в эту фигню.

Она морщится на моё чавканье и машет рукой.

— Тихо. Начинается.

Я ковыряю чёрный лак на ногтях и почти не смотрю на экран. Этот фильм она заставила меня пересмотреть раз тридцать. Её любимый, вместе с «Принцессой-невестой». Длинные волнистые светлые волосы, огромные зелёные глаза — Настя как живая Рапунцель. Если бы люди могли быть чем-то, она была бы солнцем.

Может, самое красивое в ней — эта слепая уверенность, что всё будет хорошо. Она живёт с открытым сердцем и глазами в экран. Никогда не матерится, всегда складывает ноги, носит яркое и улыбается так, будто улыбка — это валюта.

Мы с ней полные противоположности.

Сегодня день рождения Насти. Ей восемнадцать. Я ещё на сахарной волне от торта с розовой глазурью, когда отец врывается в дом, пропустив почти весь праздник. Голос грубый, поднимается по лестнице:

— Анастасия!

Надо было обратить внимание на мурашки по спине. И на бешеный взгляд отца. Рука сама тянется к кулону на шее, большой палец проводит по серебряному сердцу.

Настя хмурит идеально выщипанные брови и косится на меня, прикусывая щёку изнутри. Я беру её за руку и чувствую, как бешено бьётся пульс на запястье.

Мы родились девочками в русской ветви одного из криминальных синдикатов Москвы. Судьба была решена в тот момент, когда нас вытащили из утробы. Мы обе знали, что нас могут заставить. Оставалось только надеяться, что тот день не придёт.

Но он пришёл. Постучался в дверь в хорошо сидящем костюме Армани. И чем больше я об этом думала, тем меньше это было похоже на вежливый стук. Скорее на то, как ломают дубовую дверь и сжигают всё, что за ней.

Я знаю причину. Слишком хорошо. Имя не уходило из папиного кабинета с того дня, как его впервые произнесли. Оно оставляло горечь во рту и кислоту в венах.

Тигран Костин.

Отец сильный человек, но как-то умудрился набрать долг, который можно закрыть только жизнью. И не своей — жизнью старшей дочери.

Мама быстро оттаскивает ошарашенную Настю, выдёргивает её руку из моей и ведёт наверх.

Морщины на лбу у отца глубже, чем когда-либо. Рубашка мятая, галстук сбит. В кармане брюк угадывается пачка сигарет. Он обещал больше не курить. Обещания он держит плохо.

Торт ворочается в желудке, жжёт напоминанием, что Насте только сегодня исполнилось восемнадцать.

— Этого не может быть.

Мне не нужно говорить вслух. Он и так понимает. Молчит.

— Папа. — Голос у меня срывается. — Скажи, что это не то, что я думаю.

Он только вздыхает и проводит рукой по лицу.

— Поймёшь, когда вырастешь, лисёнок.

Настя старше меня на два года, но она наивная. Мягкая. Костины сожрут её целиком. Мысль бьёт в грудь. Я представляю его кровавые отпечатки на теле сестры — худшие кошмары вживую.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Нет.

Сглатываю.

— Отдай меня вместо неё.

В глазах у отца вспыхивает злость.

— Ты ещё ребёнок.

Я сдерживаю смешок. Несмотря на то, что весь их бизнес стоит на преступлении и нарушает кучу законов, они хотят, чтобы всё было «по закону».

Надо было знать, что он никогда не позволит мне занять место Насти. Я Ася — любимица отца, оберегаемая, защищённая, которой разрешено всё.

Отец подарил мне нормальную жизнь. Школа, потом институт. Но снаружи никто не должен был знать правду. Для всех у Юрия Морозова была только одна дочь — Настя.

Которая уже стоит за мамой и спускается по лестнице в шёлковом платье цвета шампанского. Светлые кудри собраны в низкий пучок на затылке. Несколько прядей выбились, обрамляют лицо. Чуть туши, бальзам для губ и румяна — будто ей сказали сохранить свежесть.

Этого не может быть. Надо что-то сделать. Но нужно время.

Настя кидает мне маленькую, успокаивающую улыбку, и предупреждение само рвётся наружу:

— Не соглашайся, Насть.

— Ася, — предупреждает отец.

Мама бросает на меня ледяной взгляд.

— Ты будешь держаться подальше от кабинета. Поклянись, Ася, или помоги мне Бог.

Я молчу.

Мама закатывает глаза и поворачивается к сестре.

— Не слушай её, — шепчет она. — Они дадут тебе всё, что захочешь.

— Всё, кроме свободы, — выплёвываю я.

— Ася! — орёт отец. Злость бьётся о стены. Я вздрагиваю. Видимо, это была последняя капля. — Достаточно! В комнату. Сейчас.

Я бы поспорила. Надо было поспорить. Но из-за угла появляется Сергей, поднятый на голос отца, рука на кобуре.

Проблема — это я. И я знаю, что сколько бы ни сопротивлялась, они всё равно победят. Сергей выглядит старым, но меня не обманешь. Под безупречным костюмом — убийца, верный только отцу.

Отец и его люди держат власть в этом доме. А те, кто ему не подчиняется, держат власть во всём остальном мире.

В итоге я не доверяю своему рту и только коротко киваю.

Ещё один ровный стук в дверь разбивает тишину. Надо было понимать, что это не он. Скорее всего, кто-то из его людей. Он никогда не спрашивает, прежде чем войти. Никогда не просит, прежде чем взять.

Лицо отца слегка бледнеет, но он одёргивает белую рубашку и поднимает подбородок. Поворачивается ко мне.

— В комнату. Сейчас.

Я стою на месте. Настя ловит мой взгляд и кивает.

— Иди, Ась.

Я злюсь и не двигаюсь, но она смотрит так настойчиво, почти отчаянно, что я всё-таки отступаю на шаг.

Настя вздыхает и идёт за мамой в кабинет, как послушная дочь, которой всегда была. Каблуки цвета шампанского тихо стучат по мрамору. Она оборачивается на секунду.

— Всё будет хорошо. Обещаю.

Сжимаю челюсть и киваю. Потом делаю вид, что иду к себе, а вместо этого сворачиваю туда, где давно не была. И снова прячусь в тени. Пять лет, как тогда. Смотрю через щель.

Мама и Настя сидят так, что я вижу их спины. Отец входит с мужчиной, и я успеваю увидеть только спину. Волосы на затылке встают дыбом. Высокий, поджарый, чёрный костюм хорошо сидит на широких плечах. Тёмные волосы короткие, выстрижены ровно.

Тигран Костин.

Взгляд на секунду задерживается на Насте и тут же уходит.

Будто сестра — не одна из самых красивых девушек в городе.

Будто её недостаточно.

Голова Насти чуть опускается, мама кладёт руку ей на поясницу. Кому-то на восемнадцатилетие дарят подарки и украшения. Насте достаётся брачный договор без любви.

Что-то тёмное ворочается в животе, пропитывает каждую клетку. И я знаю с безумной уверенностью только одно: я ненавижу Тиграна Костина.

Ненавижу его.

Повторяю это так, как мужчины в папином кабинете шепчут клятвы на крови.

Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу.

Собираю самые грязные, самые едкие проклятия и бросаю в него.

И будто он слышит это за пять шагов, Тигран поворачивается и хмурится на закрытую дверь передо мной. Я вижу только профиль. И он отвратительно правильный.

— У твоих людей снаружи неплохое вооружение, — бросает он.

Сердце пропускает удар. Голос глубокий, чистый, с едва заметным акцентом. Уверенный. Он проходит сквозь меня и оседает где-то внутри непривычным теплом.

Отец хмыкает.

— У меня есть семья, которую надо защищать. В отличие от некоторых.

Мама бросает на него взгляд за этот выпад, а Настя смотрит на отца так, будто видит его впервые. Я бы тоже удивилась, если бы не подслушивала его разговоры годами.

Я часто думала, какой из них настоящий. Тот, сладкий, что он показывает нам, или чёрный, бездушный, который сидит в кабинете.

Что-то злое дёргается в челюсти Тиграна, но он коротко усмехается.

— Семья. Ну да.

Будто чувствует мой взгляд на плечах, он чуть наклоняет голову. Второй раз. И я готова поклясться, что краем глаза он меня видит. Знает, что я здесь. Как бы безумно это ни звучало.

Сердце колотится так, что приходится напрячь всё, чему я научилась, чтобы не выдать себя. Он снова смотрит вперёд. Прямо на отца.

— Я думал, мы друзья.

Челюсть отца напряжена.

— Мы друзья.

Наглая ложь. Отец ненавидит Костиных. И они ненавидят нас. Пять лет назад мы были на грани войны, когда Костины внезапно отступили.

Сейчас, окружённый Морозовыми, Тигран стоит без капли страха. Говорит медленно, слишком медленно:

— Ты что-то от меня скрываешь, Юрий?

Кожа горит. Я пытаюсь замедлить сердце. Он не может знать, что я здесь. Отец меня так и не нашёл. В голове вспыхивают слова Дмитрия. Адский пёс.

Отец пожимает плечами, делает вид, что ему всё равно, но я вижу, как на лбу собирается пот.

— Мне нечего скрывать.

Я почти слышу, как у Тиграна дёргается уголок рта.

— Хм.

Ему не нужно говорить вслух.

Тебе есть что скрывать.

Молча он двигает по стеклянному столу конверт. Отец смотрит на дьявола напротив. Голос Тиграна сочится снисхождением.

— Ты знаешь, как это работает.

Я хмурюсь. Он даже не удостоил Настю нормальным взглядом, и всё равно хочет продолжать договор?

Отец делает глубокий вдох, будто ещё чуть-чуть неуважения — и он взорвётся. Медленно берёт ручку, глаза бегают по документам.

Сердце поднимается к горлу, когда рука отца зависает над линией для подписи.

Мама проводит ладонью по спине Насти, на лице пустая улыбка, пока отец подписывает жизнь дочери.

И всё. Сделка заключена.

Настя обручена с дьяволом. И я ничего не могу с этим сделать.

Позже ночью я не сплю. Шорох у двери заставляет вздрогнуть, но это только Настя. Лунный свет падает на неё через окно. Она всё ещё в шёлковом платье и выглядит как фея.

Настя крутится на каблуках, потом сбрасывает их и залезает ко мне в кровать. Я сдвигаюсь, простыни шуршат. Мы лежим рядом в тишине, пока она не решает её нарушить.

— Со мной всё будет хорошо, Ась.

Тихое обещание в темноте. Я молчу секунду. Потом:

— Ты его не знаешь.

— Он будет ко мне хорошо относиться. Увидишь.

Мне шестнадцать, ей восемнадцать, но её оптимизм делает её младше меня. Спорить сил нет, но то, что она не говорит вслух, висит в воздухе горьким напоминанием.

Даже если она каким-то чудом вытянет из дьявола доброту, чуда не хватит, чтобы он дал ей то, чего она на самом деле хочет.

Я провожу пальцем по кулону-сердцу на груди и даю себе обещание. Пусть это мужской мир, но я никогда не подчинюсь его насилию и похоти.

Браку, где женщина переходит из собственности отца в собственность мужа. Отданная в обмен на ресурсы. Союзы. Статус.

Я никогда не приму такую судьбу, как у сестры. Я никогда не возьму мужскую фамилию. И никогда не выйду замуж.

Глава 2. Пёс

Пять лет спустя

Ася

Пот стекает по спине. Июль, и в гараже даже при открытой щели ворот нечем дышать. В любой другой день я бы облилась из шланга прямо на дорожке. Сегодня нельзя, чтобы меня видели. Сегодня помолвка сестры.

Мне надо было сидеть рядом с ней, держать за руку и врать, что макияж лёг идеально. Вместо этого я в дальнем углу дома. Чиню машину. Ворота приоткрыты ровно настолько, чтобы не свариться.

Отец хотел отправить меня в дом за городом. После долгого спора сошлись на гараже. Мама сказала: к помолвке не суйся, а то я за себя не отвечаю.

Эта фраза у неё любимая.

Когда-то здесь был склад. Потом я поняла, что машины отвлекают лучше любых уроков, как выжить среди Костиных, и отец к восемнадцати годам переделал мне это место. Ещё подарил сумку, которую я так и не вынула из коробки. Гараж дороже. В обычный день мне нравится запах масла, кожи и свежего воска.

Сегодня я хотела быть не здесь. Хотела быть тихой младшей, а не той, от которой вечно жди беды.

Настя отдаёт жизнь.

Её выдают Костиным, как племенную кобылу. И из-за русской крови её всегда будут держать в стороне. Не свою. Просто ту, что родит детей с их фамилией.

Я уже не злюсь. Все знали, что этот день придёт. Насте двадцать три. Мы оттягивали два года. Они хотели её, когда ей было двадцать один — мой возраст сейчас.

Фыркаю себе под нос и мою двигатель у старого «Ролс-Ройса». В наушниках орёт Metallica. Работа грязная и долгая — двигатели так уже почти не моют, на новых моделях не полезешь. Опускаю голову, чтобы лучше видеть, и чувствую чужой взгляд.

В проёме ворот стоит высокий парень. Пригибается, чтобы войти. Светло-каштановые кудри, мягкие карие глаза. Смотрит на меня и улыбается. На мне комбинезон в масле и грязи, на нём чистая белая футболка и чёрные шорты.

Медленно вытаскиваю наушник. Глаза сами расширяются.

— Егор?

Он смотрит добродушно.

— Думал, ты тут.

Мы знакомы со школы. Он помогал с домашкой и катался со мной на катке часами. Друзей я домой почти не водила — из-за семейных дел. Егор бывал несколько раз, в основном потому что я сбегала на каток и нужна была машина обратно. Я следила, чтобы отец его не видел. Боялась, что с ним сделают.

За лето он загорел и чуть набрал мышцы. Раньше был совсем худой. Но разглядывать некогда — паника уже лезет в голос.

— Как ты сюда попал?

Он хмурится на моё лицо.

— Меня пропустили?

Никогда бы не пропустили.

Егор иногда ездит на отцовском фургоне с едой. Охрана, наверное, решила, что это к помолвке. Плохо. Он на территории Морозовых.

Я обещала не устраивать проблем. Если кто-то найдёт меня здесь с Егором, неизвестно, что с ним сделают. Не говоря уже о том, как это выглядит: мы вдвоём в гараже. Отец сам его пристрелит. По спине бегут мурашки, несмотря на жару.

Прижимаю грязные ладони ему к груди.

— Нет. Ты… зачем ты здесь? Тебе нельзя. Я говорила — никогда не приезжай. Уходи.

Он отступает на шаг, на лице растерянность.

— Ты завтра на каток?

Настроение у меня паршивое из-за помолвки. Если бы Настя не вытащила меня из кровати позавчера, я бы до сих пор лежала. Но сейчас проблема не в этом. Проблема стоит передо мной и ждёт ответа.

— Не знаю. Знаю только, что тебе надо уйти. Сейчас. Иди.

Он не спешит. Конечно. Для него я просто ещё одна девчонка с дурацкими семейными разборками.

Только я не она. И он в двух секундах от того, чтобы ему вышибли мозги кто-то из папиных. Я себе этого не прощу.

Он вздыхает, взгляд смягчается.

— Ты давно не была на катке. И я… я скучаю.

Сглатываю.

— Просто… мне надо побыть дома. Пока всё не закончится.

Взгляд у него с надеждой.

— Завтра придёшь?

— Я… — сдаюсь. Самый быстрый способ выпроводить его — согласиться. — Да. Приду. Теперь иди. Пожалуйста.

Шаги приближаются к гаражу. Руки срабатывают быстрее головы — я заталкиваю Егора в шкаф для инструментов. Он успевает бросить на меня ошарашенный взгляд, спотыкается, бьётся головой о полку и тихо стонет. Я захлопываю дверцы, когда входит Сергей.

Он обводит взглядом гараж и меня, прислонившуюся к шкафу.

— С кем разговаривала?

Пожимаю плечами.

— Сама с собой.

Внутри тихо возится Егор. Высокий, ему там тесно. Глаза у меня сами расширяются, я нарочно кашляю, чтобы заглушить.

Сергей сужает глаза.

— Вон тот старик, — киваю на «Ройс» посреди гаража. — Пыльный до ужаса.

Сергей поднимает бровь, но отпускает.

— Ладно. Отец оставил тебе еду, если проголодаешься. Руки помой перед тем, как есть.

Я смотрю на него ровно. Конечно, проголодаюсь. И руки помою.

Сергей поворачивается.

— И ради бога, если уронишь на пол — не поднимай. Никакого правила пяти секунд.

— Поняла, — говорю и подталкиваю его к выходу.

— Веди себя прилично, — бросает он. Сотое предупреждение за день. Хочется закатить глаза, но я только сладко улыбаюсь.

И он уходит.

Жду несколько минут, потом бросаюсь к шкафу. Дёргаю ручки. Егор сидит там чуть помятый и морщится.

— Ты только что… заперла меня в шкафу?

— Да. Извини. Родители очень…

— Строгие, знаю. Просто не понимаю. Тебе двадцать один, Ася.

— Егор. — Вздыхаю. — Сейчас правда не время.

Он поднимает руки.

— Ладно, ладно. Ухожу.

Уже у поворота оборачивается.

— Ась?

Встречаю его взгляд. Щёки у него краснеют.

— Ты… в безопасности здесь?

Это мило. И, может, даже справедливо. Но я мягко качаю головой.

— Это мой дом, Егор.

— Да. — Он краснеет сильнее и коротко кивает. — Ладно. Ухожу. До завтра.

Когда он выскальзывает из гаража, я выдыхаю. Сердце стучит в ушах. Смотрю, как отцовский фургон выезжает с подъездной и уходит по дороге между деревьями. До ворот ему минута.

Вдалеке у дома стоят чужие машины. Обычной охраны снаружи почему-то нет. Наверное, всех перекинули внутрь, к помолвке.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Снова вставляю наушник и пытаюсь успокоить сердце.

Не могу не думать, что там внутри. Как Настя. Не сделают ли ей чего.

Я ещё злюсь, что пропустила помолвку, и не отошла от внезапного появления Егора, когда что-то тычется мне в голень. Жду, что это снова он, и готова уже выругаться, но оборачиваюсь — никого. Вытаскиваю наушник и смотрю вниз.

Огромный пёс. Бульмастиф.

Он выпрямляется во весь рост, голова почти на уровне моей. Я уже тяну руку погладить, когда замечаю на ошейнике красный знак Костиных. Сглатываю. Мастифы верные. Кто знает, не учили ли его на кровь Морозовых. Одно неверное движение — и вцепится в горло.

Не знаю, как он сюда попал, но разбираться придётся. Смотрю на него с осторожной улыбкой.

— Привет, большой мальчик.

Он громко гавкает. Я вздрагиваю.

Солнце бьёт в телефон, который я держу в руке, и отражается. Он хочет с ним играть. Как с игрушкой. Хочется бросить и крикнуть «апорт», но… на телефоне лучшие фото, а в облако нам с Настей нельзя ничего загружать. Не сохранено.

Если выбирать, кого жевать — телефон или меня, — лучше меня.

Пытаюсь отодвинуться, но пёс слишком умный. Глаза ловят каждое движение. Раз пока не напал, чуть повышаю голос и поднимаю телефон.

— Хочешь?

Плохая идея.

Он снова гавкает и кидается.

На самом деле не просто плохая. Худшая.

Я срываюсь с места.

Он за мной.

Горячий ветер бьёт в лицо, вырывает пряди из косы, пока я несусь мимо коридора у гостиной.

Сердце колотится. Страх лезет в грудь.

Обогнать его не выйдет. Но я выросла в этом доме и знаю каждый угол.

Самый короткий путь внутрь — через парадную. Мне говорили держаться от помолвки подальше, но выбора уже нет.

С последствиями разберусь потом.

Пёс снова гавкает сзади. Не знаю, играет он или хочет убить. Проверять не собираюсь.

Почти у двери, и…

Ещё один оглушительный лай. Втягиваю воздух, врываюсь в дом и захлопываю дверь за собой. Отдышавшись, коротко выдыхаю:

— Извини, дружок.

И только потом понимаю, как плохо всё рассчитала.

Я стою посреди гостиной. Того самого места, куда клялась сегодня не соваться. Тишина глухая.

На кожаном диване сидит семья. Мама, отец, сестра. Смотрят на меня.

У отца лицо спокойное, будто он ждал чего-то подобного. У Насти — удивление, зелёные глаза широко открыты. Она всегда удивляется мне, будто моё поведение для неё немыслимо. А мама… если бы могла убить меня прямо здесь, убила бы.

Но их реакции я знаю. Настоящая проблема — те, кто сидит напротив.

Семён Костин, Лев и ещё один, старше. Лев молодой, примерно моего возраста, тёмные глаза, лицо простое. Старший — усталый, волосы зачёсаны назад, линия роста уже отступает.

Про Семёна я слышала в кабинете. Говорили, что когда-то он мог вырезать целую роту голыми руками. Сейчас постарел, силу держит на поводке.

Жена его умерла несколько лет назад. Говорили, красивая была. Умная и добрая, только слишком мягкая для этого мира. А их сын — смесь ума и силы — жених моей сестры.

Тигран Костин.

Дьявол. Развалился на нашем диване так, будто дом его. Ненавижу признавать, но, наверное, так и есть. Косвенно. Не знаю, какую сделку отец с ними заключил, но должен им огромные деньги. Я люблю отца. Правда. Но всегда буду ненавидеть, что он платит за это Настей.

Что за десять с лишним лет не придумал ничего лучше.

Кто-то прочищает горло. Я возвращаюсь в реальность.

Тигран.

В костюме. Высокий, ноги вытянуты далеко вперёд, плечи широкие, бицепсы натягивают белую рубашку. Оливковая кожа. Лицо жестоко красивое. Тёмные волосы чуть вьются, отведены со лба.

Кожу покалывает от жара и внимания, когда его тёмные глаза сужаются на мне. Челюсть сжата. Сердце никак не хочет успокоиться, бьётся в груди.

Кстати о псах. Костинский пёс каким-то образом оказывается в доме и подходит ко мне, лижет руку, в которой я до сих пор сжимаю телефон. На этот раз я не сдерживаюсь и глажу его. И, странно, сейчас он успокаивает, а не пугает.

Оказывается, убивать он меня не хотел.

Выдыхаю и понимаю, что каждая секунда — ещё один удар по запястью. Взгляды жгут. Надо быстро сообразить. Хочу сделать вид, что я прислуга или кто-то вроде, но взгляд Тиграна уже опустился на мою шею.

На мне два кулона. Один — семейный, Морозовых. Второй — сердце.

Знаки дают только своим или тем, кто присягнул. Он блестит на свету.

Он знает.

Глава 3. Смена планов

Тигран

Сижу на собственной помолвке и скучаю до чёртиков. Думаю, что бы сказала мать на этот расклад. Она хорошо подходила отцу — спокойная и тихая против его дикости.

Смотрю на Анастасию Морозову. Сидит ровно, занимает как можно меньше места. Её явно учили не высовываться. Интересно, подойдёт ли она мне?

Красивая, этого не отнять. Осанка, фигура, чистая кожа, длинные светлые волосы. Высокие скулы и большие глаза кричат одно: невинная. Идеально подготовлена, чтобы я спас её семью. Интересно, стыдно ли им продавать дочь вот так?

Мне плевать.

Отец говорит с Юрием. Морозов даже не смотрит на него, а отец смотрит так, будто вот-вот достанет нож. Солдаты с обеих сторон. Это не дружеская помолвка.

— Северные территории, — говорит отец.

Раз Юрий отдаёт дочь, просить землю уже слишком.

— Нет, — коротко отвечает Юрий.

Ожидаемо.

Телефон вибрирует в кармане.

Лев

:

Скучно?

Поворачиваюсь. Он сидит на диване, пальцы на экране. Кузен так и не вырос из школьной стадии.

Я:А ты как думаешь?

Выдыхаю, гашу экран. Уже собираюсь убрать телефон, но он снова вибрирует. Раз за разом.

Лев пригласил тебя в бильярд.

Сжимаю челюсть и пишу:

У меня ствол.

Лев: :)

Вместо ответа случайно жму принять. Экран переносит к столу. Холодная война между Юрием и отцом продолжается. Вздыхаю и решаю подыграть идиоту.

Через десять минут он проигрывает.

Лев: блядь!

Я: :)

Лай Грома снаружи отрывает от телефона. Дверь распахивается, и в комнату влетает девчонка. Захлопывает её за собой. Тишина режется. Не скажу, что мне не в радость.

Встреча уже начинала надоедать.

Смотрю на неё. Грязная. Потрёпанные ботинки, комбинезон в масле, волосы собраны в длинную неровную косу, рыже-каштановую. Кожа загорелая, не такая смуглая, как у нас, но и не молочно-белая, как у остальных Морозовых. Грязи столько, что шрамов не разглядеть.

Гром заходит с другого входа. Жду, что вернётся ко мне после того, как погонял эту девку. Не возвращается. Подходит к ней и лижет руку. Она позволяет, смотрит вниз с едва заметной улыбкой. Будто не из-за него только что влетела сюда.

Гром верный. К чужим не привыкает быстро. Скорее наоборот. Сужаю глаза и решаю пока не думать. Может, запах ему понравился.

Меня называют адским псом. Говорят, страх чую. Хуйня. Люди страх не чуют, если кто-то не обоссался. Я просто умею читать. Настю учили прятать страх хорошо, но подтекст я всё равно чувствую каждый раз, когда с ней говорю.

Эта девчонка — та, что тяжело дышит у двери и гладит моего пса, — страха почти не показывает.

По количеству грязи сначала думаю, что прислуга. Но даже прислуга знает, как себя вести. И после такого вторжения чувствовала бы хоть что-то.

Она как олень в свете фар, да. Но не боится. Считает. Ищет, как выкрутиться. А когда глаза находят меня, в них вспыхивает.

Ненависть.

Потом замечаю. На шее, на цепочке, блестит знак Морозовых.

И скука сразу проходит.

Губы дёргаются вверх.

Нашёл.

Младшую Морозову я в глаза не видел. Только слышал. Как миф. Но она меня ненавидит. Конечно, ненавидит. Я тот, кто забирает сестру.

Они прятали её.

От меня.

Смешно. Потому что это только разжигает интерес. В глазах огонь ненависти. Хочется задушить его руками. Приручить.

— Меняем условия, — говорю, прочищая горло.

Мать Насти хмурится.

Взгляд специально падает на девчонку напротив.

— Хочу её руку. Вместо неё.

Комната взрывается. Челюсти матери и Насти падают.

— Что? — рявкает Юрий.

В дальнем конце комнаты у младшей глаза становятся круглыми. Будто не верит ушам.

Юрий на меня не смотрит.

— Она просто прислуга.

Надо было знать, что так врать не стоит. Поднимаю бровь.

— Правда?

Юрий бледнеет, будто худший страх обрёл плоть. Краем глаза ловлю осторожность на лице Льва. Старший касается плеча в предупреждении.

Я думал об этом. Годами. Одержим идеей наконец взять своё.

Долго считать не нужно. Причин, почему младшая лучше, хватает. Настю всю жизнь готовили выйти за меня. Она будет ждать внимания. Может, даже тепла. Двух вещей, которых я ей не дам.

А эта — с грязным комбинезоном и отсутствием манер. Отец вырастил её как обычную. Ей, кажется, плевать, чем я занят.

Я сказал, что хочу её руку. Но это не совсем правда. Мне не нужна она. Мне нужна расплата, и чтобы никто не лез в мои дела.

Пять лет назад я убил Везунчика, прежде чем он успел назвать имя. Осталось место для фантазии. Игра стала интереснее. Признаю, я почти не вникал в наших отмывателей. Знал только, что младшая существует. На два года младше сестры. Скрытая, защищённая, любимица отца. Как секрет.

Часто представлял, как она выглядит. Ни одно не дотянуло до того, что вижу сейчас. И до лица отца, когда я потребовал её вместо сестры. Забавно.

— Она не готова к браку, — говорит Юрий. — Отказываюсь.

— Ей двадцать один, — отвечаю.

В светлых глазах Юрия шок. Будто не ожидал, что я столько знаю. Будто вообще не рассчитывал, что я что-то знаю. Косится на отца.

— Этого не было в договоре.

Отец пожимает плечами и говорит то, из-за чего его лучше было оставить дома.

— Договор был на одну морозовскую шлюху.

Напряжение в комнате можно резать. Светлые глаза Юрия вспыхивают. И он делает то, чего я от него не ждал.

Тянется к оружию.

Смелый. Но тупой. Настолько тупой.

Я быстрее. Меньше секунды — и мой ствол уже в руке. Стреляю в правую руку.

Говорят, итальянцы горячие, русские холодные. Хуйня. Кровь Юрия Морозова тёплая, когда брызгает мне на лицо.

Заебись.

— Блядь!

Женский визг и мужские ругательства смешиваются в воздухе.

Гром лает как бешеный и сразу оказывается рядом, низко рычит. Наконец. Пёс прилип к младшей Морозовой так, будто она кормила его шесть лет.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Обычно я не стреляю. Но то, что Юрий решил, будто может вытащить ствол на меня и уйти целым, — чистая глупость.

Младшая срывается с места с той стороны комнаты. Быстро. Кидается перед раненым отцом и хватает сестру за руку.

У Насти в глазах слёзы. Она держится за сестру, как за якорь. Её не учили справляться с выстрелами и кровью?

И что в этой девчонке такого, что отец так открыто за неё встаёт?

Охрана с обеих сторон поднимает оружие. Юрий прижимает два пальца к ране в плече, чтобы остановить кровь.

— Невежливо, — говорю сухо, — тянуть ствол на будущего зятя и гостя.

Дыхание у Юрия сбитое. Боль. Мне бы жаль, да нет. Этот не обманет. Его уже стреляли. На его уровень не поднимаются без грязных дел.

— Не Асю, — выдавливает он. — Этого не было в договоре. Только через мой труп.

Ася.

Вожу стволом по виску, где уже начинает ныть. Имени я не знал. Он хорошо её прятал. За годы даже запаха не поймал. Через труп?

— Можно устроить.

— Хватит.

Младшая — Ася — говорит. Смотрит прямо в глаза. Если раньше там была ненависть, теперь там огонь из тысячи адов. Даже волосы будто пронизаны им.

Она должна понимать, насколько это несправедливо. Что она явно любимица отца. Что он готов драться за неё, но не за Настю. Что сестра всю жизнь готовилась к этому, а роли так жестоко поменялись. Я уничтожу любую нормальность в её жизни.

— Хватит, — повторяет она, больше себе. — Всё нормально. Я согласна.

Скрываю удивление.

Глаза Насти широко открыты.

— Ася…

Юрий дёргается.

— АСЯ, В СВОЮ КОМНАТУ! СЕЙЧАС!

— Я согласна, — повторяет Ася, не отводя взгляда. Челюсть сжата. — Я выйду за тебя.

Упрямство затвердевает черты. Глаза говорят то, чего губы не скажут.

Я тебя ненавижу.

Такая настойчивая ненависть. И всё равно эта маленькая язычница пошла против отца.

Чтобы выйти за меня.

Забавно.

Смотрю на неё ровно и говорю:

— С нетерпением жду, маленькая Морозова.

Встаю. Достаю платок и вытираю кровь её отца с лица.

Потом опускаюсь перед ней и беру за руку. Она пытается вырвать, но я держу крепче. Вытаскиваю из кармана кольцо с бриллиантом.

Рука у неё неожиданно маленькая. Пульс бешено бьётся под пальцами — обычно верный признак страха. Но когда смотрю в глаза, его там нет. Только ненависть. Сжимаю челюсть.

В комнате общий вздох, когда я надеваю кольцо ей на палец. Огромный блестящий камень резко контрастирует с грязью и кровью на её руке.

И вот так младшая Морозова становится моей птицей в клетке.

Глава 4. Кольцо

Ася

Это какая-то больная шутка.

Каждый раз, когда я сталкиваюсь с Тиграном Костиным, он рвёт ткань моей реальности. Разрывает жизнь на куски, которые уже не собрать, и поджигает каждый. А мне остаётся только смотреть, как всё горит.

Я и раньше не любила Костиных за то, как они с нами обращались. Как с чужими. Как с теми, на кого можно наступить, даже когда отец платил своё. Они кормили нас сказками про защиту.

Защиту. Фыркаю. Единственная защита, которая нам была нужна, — от самих Костиных. Я их не любила, но после сегодняшнего в груди поселилась красная, горячая ненависть. Она растёт с каждой секундой и грызёт изнутри.

Ненавижу его. Ненавижу. Ненавижу.

Он вытащил ствол на отца без капли сожаления и смотрел, как льётся морозовская кровь. Уголок губ чуть приподнялся, будто ему нравилось. Будто он этим живёт. Садист, которому нечего терять. Злой. Дикий.

Когда я встретила его взгляд, глаза были пустые. Мёртвые. Как у тех, кто истекал кровью на коврах в папином кабинете. И всё равно… всё равно он смотрел сверху вниз. Будто я ниже его. Будто я — пол, по которому он ходит.

Тревога поднимается в груди, когда пальцы касаются кулона на шее. Костиные уехали, а мы всё ещё в гостиной. Ждём, пока семейный врач позволит увидеть отца.

Настя сидит на краю стола с едой. Каблуки сброшены, босые ноги болтаются. Белое платье сползло с плеча, слишком открыто. Она смотрит в никуда и говорит:

— Я неделю сидела на диете, чтобы хорошо выглядеть на этой помолвке.

Запихивает в рот клубничный чизкейк, который сама испекла.

— Я сделала этот чизкейк и всё время держалась, чтобы не съесть. Знаешь, как было тяжело?

Бывают редкие моменты, когда она сбрасывает маску идеальной. Это один из них.

— Я так голодала.

Игнорирую её срыв.

Даже с набитыми щеками она выглядит мило. Как злая белочка. Лицо хмурое.

— А он даже не посмотрел на него, Ась!

Закатываю глаза.

— Уверена, ему бы понравился твой чизкейк. Жаль, он был слишком занят тем, что стрелял в нашего отца.

Она дуется, даже не стряхивая крошки с угла рта.

Рядом на диване мама затягивается сигаретой и смотрит на меня холодным взглядом.

— Что ты натворила, маленькая ведьма?

Пытаюсь унять дрожь в руках. Слёзы щиплют глаза, кольцо на пальце плывёт.

— Я ничего не делала.

Кольцо красивое, но камень слишком большой. Слишком кричащий. Крупный, яркий, блестящий. Больше в стиле сестры.

На коже засохла кровь — помогала отцу дойти до комнаты. Пытаюсь стянуть кольцо, но оно не поддаётся. Бросаю.

Настя болтает ногами и смотрит в пол.

— Что мне теперь делать?

Поднимаю бровь.

— Ты хотела за него выйти?

Она вздыхает.

— Не знаю, Ась. Я… запуталась. И устала. Хочу, чтобы это закончилось. Это история моей жизни последние пять лет.

Смотрит на меня.

— Интересно, передумает ли он.

В горле ком. Она хочет, чтобы дьявол передумал? После всего, через что прошла?

Хмурюсь.

— Ты когда-нибудь слышала, чтобы Тигран Костин менял решение?

— Для тебя он его изменил, — замечает она.

Скалю зубы.

— Не для меня. Чтобы разозлить отца.

Мама вмешивается.

— Заткнись, Ася. Мы зашьём отца и попробуем всё поправить. Я уже отправила Сергея к Костиным.

Так всегда. Отец на моей стороне, мама — на стороне Насти. Иногда думаю, как мы вообще дотянули как семья.

Смотрю на сестру и мать и резко выдыхаю. Почти страшно, насколько они похожи. Настя — младшая копия мамы. Обе светлые, с зелёными глазами и модельной внешностью.

Опираюсь о стену, поворачиваюсь к ним спиной. Закрываюсь от тяжёлого взгляда мамы. Её рука на руке Насти застряла в памяти. Когда мама в последний раз брала меня за руку? Когда смотрела на меня без злости и обиды?

Касаюсь кулона. Холодная боль расходится по груди. Сердце будто растягивают в разные стороны, и я не уверена, выдержит ли оно ещё один рывок.

В коридоре мелькает седина Сергея. Надежда вспыхивает — вдруг получилось что-то поправить. Бросаюсь к нему.

— Что они сказали?

Он молчит. В его глазах я вижу своё упавшее лицо. Сердце проваливается.

— Как он узнал обо мне? О возрасте?

— Отец хорошо тебя прятал, девочка. Но даже он не может остановить слухи.

Хмурюсь.

— Он не похож на того, кто верит слухам.

— Слухи плюс… выводы.

Сдвигаю брови.

— Что ты имеешь в виду?

Сергей переступает с ноги на ногу.

— Как отец тебя защищает. С другими так не бывает. Он годами не трогал оружие. Мы с Дмитрием справляемся. Адский пёс сложил два и два.

Злость выплёскивается, пока я хожу по мрамору.

— Как он посмел? Он выстрелил в отца, Сергей! В его собственном доме. Этот грубый, самодовольный мудак!

— Согласен, но послушай, Ася…

Резко поворачиваюсь.

— Согласен?

— Ну да, — пожимает плечами. Даже не отрицает. — Он мудак.

Смешок вырывается сам, несмотря ни на что.

Но в глазах Сергея нет шутки. Он серьёзно качает головой.

— Завтра ты встречаешься с ним на обед. Перед официальной помолвкой.

Улыбка умирает.

— Обед? Помолвка?!

— Для картинки, — спокойно говорит мама у меня за спиной. — Ты знаешь, как Костины любят видимость. Сейчас за ними следят. Нужно держать лицо.

— Если он хотел нормальную помолвку… — сжимаю зубы и поворачиваюсь к ней. — Тогда зачем напялил мне на палец это тупое ебучее кольцо?!

Взгляд мамы наполняется злостью.

— Следи за языком, Ася! Я предупреждала держаться подальше от помолвки, но ты не послушалась! И посмотри, что натворила. Устроила бардак! Блядь!

— Меня пёс гнал, мама! — кричу, вскидывая руки. — Сколько раз повторять?

— Тогда надо было остаться в гараже и дать этому псу разорвать тебя на куски, прежде чем ослушаться приказа!

Резко вдыхаю и смотрю на неё в неверии.

— Мама, — пытается успокоить Настя.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Но мама никого не слышит.

— Это всё вина твоего отца! Он тебя избаловал! Что теперь делать бедной сестре?

— Кажется, меня сейчас стошнит, — вставляет Настя.

Закатываю глаза.

— Ты съела целый чизкейк, конечно тебя…

— Рита?

Врач, который занимался отцом, выходит из гостевой и смотрит на нас, как рыба на суше.

— С ним всё будет в порядке. Не нагружайте руку и следите за повязкой. Не хотим инфекции.

Взгляд падает на Дмитрия.

— Вот рецепт.

Сергей и мама одновременно выдыхают. Дмитрий забирает бумажку и кивает двоим у двери гостевой. Они уходят.

— Ася, — хрипит отец из комнаты.

Смотрю на маму. Она игнорирует. Вздыхаю и захожу. Сергей останавливается у двери.

Отец лежит в кровати. Испачканную рубашку сменили на чистую, рука плотно перевязана. Седые волосы откинуты со лба.

Пуля прошла по мясу, но отец не молодой. Не хочу думать, что было бы, попади она куда-то ещё.

Взгляд отца прикован к кольцу на моём пальце. Смотрит тоскливо, брови сведены.

— Прости, лисёнок.

Зрение плывёт.

Челюсть сжата.

— Ты этого не сделаешь. Сергей…

— Мама уже отправила его к ним. — Сжимаю зубы. — Они стоят на своём.

Отец глубоко выдыхает. Долгая пауза, прежде чем он снова говорит.

— Семья слаба, пока я не встану. Парень знал, что делает.

— Почему нельзя сказать ему правду? — хмурюсь. — Он не захочет меня, если узнает.

Отец качает головой.

— Ты не понимаешь. Правда ничего не меняет, потому что… — дыхание тяжёлое. — Он знает, что ты для меня значишь. Не надо было давать эмоциям взять верх.

Опускаюсь в кресло напротив кровати и закрываю лицо руками. Как Тигран так быстро всё понял? То, что мы пять лет строили, он развалил за секунды.

— Послушай меня, Ася, — выдавливает отец. — Посмотри на меня.

На этот раз слушаюсь. Глаза у него усталые.

— Я не хотел, чтобы ты прошла через то, через что заставили бы пройти Настю. Не хотел этого ни для одной из вас. Но она старше, и это было неизбежно. Я смирился, хотя никогда себе не прощу.

— Папа…

— Слушай. Её готовили иметь дело с этими. А тебя… — запинается. — Я думал, у меня ещё несколько лет. Не выходи за него. Отец что-нибудь придумает. Я ещё здесь. Жив. И прошу тебя подождать. Мы и так тянули их долго.

— Какой ценой. — Сжимаю подлокотники. — Он выстрелил в тебя, папа. Костины не держат договорённостей и им плевать на переговоры. У них нет верности. Я больше не буду стоять и смотреть. Не когда мне уже хватает лет что-то сделать.

Отец закрывает глаза и глубоко вдыхает.

— Не делай этого, Ася.

Мне было семь, когда кошмары стали совсем плохими. Отец поклялся держать меня как можно дальше от семейных дел. И держал. Сделал секретом и дал нормальную жизнь.

— Ты не сможешь защищать меня вечно, — говорю, сглатывая ком в горле.

Надо было понимать, что за всю ту свободу, которой я не заслуживала, придётся платить. Насте такого шанса не давали. Отец не нянчился с ней и не защищал от её кошмаров. Может, пора снять вес с её плеч.

— Дай мне это сделать. — Голос крепнет. — Дай спасти Настю.

Отец качает головой. В глазах что-то непреклонное.

— Если ты согласишься с ним встретиться, будет поздно, Ася. Это покажет им, что это был твой выбор…

Качаю головой. Мы оба знаем, что цепляться за нитки бесполезно. Выбора нет. У Насти его никогда не было. У меня тоже.

Я согласилась на эту помолвку, чтобы спасти отца от этого взрывного костинского мудака. Но белое платье у алтаря я для него не надену.

Я ни за кого не выйду. Тем более за кровожадного психа.

Я найду способ выбраться из этой помолвки. Так или иначе. Если Тигран хочет встретиться — хорошо. Встретимся.

Но на моих условиях.

Поворачиваюсь к Сергею, который стоит у двери и тихо слушает.

— Скажи ему, что завтра я не могу.

Глава 5. Каток

Ася

Солнце мягко ложится на кожу, когда я опускаю стекло на заднем сиденье. Прохладный ветер залетает в салон и касается лица. Сергей везёт меня на каток, и на сердце уже легче. Несколько минут можно притвориться, что жизнь снова нормальная. Что за одну ночь меня не втянули в мир, от которого я почти всю жизнь держалась подальше.

У сестры было пять лет, чтобы смириться. Я краду один день.

— Плохая идея, — говорит Сергей. — Играть со временем Костиных.

— Я скорее сдохну, чем буду слушать каждый их каприз.

Если они упрямые, я тоже могу. Но есть ощущение: если я правда сдохну, Тигран просто перешагнёт через тело и заберёт сестру обратно. У дьявола, кажется, нет моральных тормозов.

Машина медленно останавливается у катка. Тянусь к ручке, но замок щёлкает снова.

Раздражённо выдыхаю и смотрю вперёд.

— Да?

Глаза Сергея ловят мои в зеркале.

— Позвонишь, если что-то пойдёт не так.

Выдыхаю сквозь зубы.

— Ничего не пойдёт.

Сергей поворачивается. Светлые глаза горят.

— Это было до того, как Костины узнали, кто ты, девочка. Отец отпустил тебя сегодня почти без охраны. Он доверяет, что ты сообщишь, если что. Поняла?

Сжимаю и разжимаю челюсть. К ограничениям я не привыкла. Так чувствовала себя Настя все эти годы?

— Да, Сергей. Теперь открой дверь, пожалуйста.

Он слушается. Наконец. Выхожу, захлопываю дверь. Сумка через плечо, иду к входу. Только когда я внутри, Сергей заводит двигатель и уезжает.

Ненавижу, когда они становятся такими. Цепкими и сверхзаботливыми. И стараюсь не думать, как будет, если я правда выйду в эту проклятую семью.

Лера, Полина и Егор сидят на скамейках и шнуруют коньки. Девочки были соседками по комнате четыре года в универе, мы через всё прошли вместе.

Я была рядом, когда Леру бросил парень после десяти лет. Водила Полину в аптеку за таблеткой на следующее утро после случайной ночи — она была так пьяна, что не помнила, предохранялся ли он и знала ли она его вообще.

— Ася!

Чуть не падаю, когда Полина врезается в меня. Короткие светлые волосы с розовыми прядями, выглядит как у взбалмошной феи.

Полина может казаться неуклюжей, но всегда сдавала экзамены лучше всех. Всё, что я знаю про секс, я узнала от неё. И это пугает.

Егор и Лера подходят.

— Где ты пропадала? — говорит Лера. Загар глубже, чем в прошлый раз, волосы до плеч подстрижены идеально. Полина расслабленная, Лера — резкая и прямая. — Я написала в чат штук двести сообщений, ты ни на одно не ответила.

После того как её мудак ушёл, она нырнула в случайный секс и не оглядывалась. Когда мы закончили учёбу, квартира превратилась в проходной двор. Я каждое утро здоровалась с двумя, иногда тремя новыми лицами над миской хлопьев. В какой-то момент мне понадобился перерыв, и я съехала раньше.

— Алло. — Голос Леры возвращает меня. — Ася?

— Извини. — Качаю головой и поднимаю руку. — Просто немного не в себе.

— О боже. — Глаза Полины расширяются, когда падают на руку. — Это кольцо?!

Сердце проваливается. Даже лучшие подруги не знают правды о семье. Нельзя их подставлять. Даже то, что я сейчас с ними среди всего этого бардака, уже на грани. Натягиваю длинный рукав, чтобы закрыть кольцо.

— Фальшивое.

Лера не выглядит убеждённой.

— Не знаю, Ась. Выглядит довольно настоящим.

— Оно фальшивое, ясно? — Ложь. Хотела бы, чтобы было. Хотела бы, чтобы ничего из этого не было правдой. — Зачем мне надевать настоящее бриллиантовое кольцо на каток?

Потому что оно до сих пор застряло на пальце.

— Выиграла в автомате, — добавляю, хотя не помню, когда последний раз была в зале игровых.

Взгляд Егора задерживается на мне, но я игнорирую.

Отталкиваю Полину к Лере и наконец надеваю коньки. Выхожу на лёд.

— Можно уже кататься?

Они отпускают тему, хотя я знаю — не до конца верят.

Волосы летят за спиной, морозный воздух бьёт в щёки. И вот так вчерашний день отступает. Отодвигаю его как можно дальше, пока лезвия режут лёд и рисуют узоры.

Я влюбилась в коньки в семь. За старым домом зимой замерзал пустой пруд, и он стал вторым домом. Пруд всегда принимал меня, даже когда другие нет. Давал ледяную свободу, которой больше нигде не было.

— Ты пришла, — говорит Егор, подъезжая рядом.

Дёргаю рукав, чтобы кольцо точно было закрыто, и улыбаюсь коротко.

— Я же сказала.

Щёки у него краснеют, рука проходит по кудрям.

— Да. То есть…

— Ась! — орёт Полина через пустой каток. Ещё одна причина, почему понедельник хорош — никого нет. Тише не бывает. — Сделай ту крутящуюся штуку!

Закатываю глаза с улыбкой.

— Лутц, Поль. И я его ещё не освоила. Ногу сломаю.

— Да ладно, — бормочет Лера. — Я видела, как ты делаешь его идеально раз сто.

— Ладно. — Вздыхаю. — Попробую.

Лера ухает из угла. Держусь за борт, занимаю позицию. Пробовала всего несколько раз. Ноги едут назад, коньки скользят ровно. Отталкиваюсь и начинаю быстро крутить плечи и руки.

— Бёдра не открывай, — кричит Егор.

Жар касается щёк. Чуть поднимаю бёдра, поправляю форму. Но самое сложное — приземление.

Тёмный взгляд обжигает, когда нога касается льда внешним ребром. Чуть дрожу, потом быстро ловлю равновесие и останавливаюсь. Пряди выбиваются из косы, пока дышу.

Друзья кричат и едут ко мне. Я кланяюсь с улыбкой размером с Юпитер.

Но радость короткая. То же жгучее чувство снова ползёт по затылку.

Поворачиваюсь. И вижу его.

Жар его взгляда обжигает кожу, сердце срывается.

Тигран.

Он правда здесь. На той стороне катка. Чёрные брюки, белая рубашка, рукава закатаны. Чётко. Точно. Опасно.

Глаза Полины расширяются.

— Это… Тигран Костин?

На секунду странно, что они его знают. Но, как говорила мама, Костины не прячут дела так, как мы. Они живут публичным образом, прячут грязное за чистым.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

После того как папарацци сняли его и фото разлетелось, он стал самым завидным холостяком города. Серый костюм, телефон у уха, взгляд в камеру такой, будто хочет убить того, кто снимал. Помню, как хотелось выбросить телефон в бассейн в тот день, когда фото висело везде.

— Блин, вживую он ещё горячее, — выдыхает Лера. — Что бы я с ним сделала.

Полина смеётся.

— Я бы высосала из него душу.

Не говорю ей, что он высосет душу из неё. И не так, как ей хочется. Глубоко вдыхаю. Зачем он здесь? И как мне это объяснить подругам?

Сглатываю.

— Мне надо идти.

Егор тянется к руке, брови сведены.

— Ася, подожди.

Тяжесть тёмного взгляда на коже усиливается. Выдёргиваю руку и держу его обеспокоенный взгляд.

— Напишу, ладно? Всё будет нормально.

Оглядываюсь туда, где дьявол стоит, руки в карманах, опирается о перила. Он знает, что я не прислуга, но всё равно смотрит так, будто я ею являюсь. Свысока.

Я не низкая, но рядом с ним чувствую себя маленькой. Он метр девяносто пять, не меньше. Под кожей будто провод под напряжением, и он горит, гонит энергию по венам.

Как только схожу со льда, нахожу сумку и меняю коньки на чёрные кеды. Лихорадочно достаю телефон и звоню Сергею.

— Алло?

На том конце глубокий, понимающий вздох.

— Иди с ним.

Рот открывается.

— Что? Ты знаешь?

Ещё один вздох.

— Я пытался, девочка. Но ничего не могу сделать. Либо вернёшься с ним, либо пешком.

Линия обрывается. Какого чёрта? От катка до дома минут сорок на машине. Пешком я буду идти вечность.

Стискиваю зубы, швыряю телефон в сумку и застёгиваю. Жар взгляда пропадает, и он тоже. Закидываю сумку на плечо и иду к выходу. Он стоит в нескольких метрах от чёрной Aуди. В машине никого — значит, приехал сам.

Тишина, пока мы смотрим друг на друга. Кто первый нарушит. Проходит несколько мучительных секунд, он так и не говорит. Взгляд становится горячее, скользит по лицу, опускается к груди, где под футболкой спрятан морозовский кулон. Сердечко всегда на виду. Глаза цепляются за него, зрачки расширяются чем-то незнакомым.

Раздражение и нетерпение поднимаются в груди.

— Зачем ты здесь?

Долгая пауза. Что-то дёргается в челюсти. Он смотрит мимо меня на каток.

— Хотел посмотреть, что такого важного, из-за чего ты не смогла прийти сегодня на обед.

Голос после долгой тишины бьёт по ушам. Глубокий, чуть тягучий. Оседает на коже горячим осознанием. Вот и украденный день. Костины всё равно получили своё.

Глаза сужаются.

— Не впечатлён.

Он про катание? Закатываю глаза и не удостаиваю ответом. Я не искала его одобрения.

Он делает шаг ближе. Втягиваю воздух и отступаю. Грубый тембр голоса бежит по позвоночнику.

— Кто тот парень?

Сердце поднимается к горлу. Он видел меня с Егором.

— Не твоё дело, — огрызаюсь.

Взгляд становится смертельным.

— Жаль, — тянет он. — У меня было столько планов на него.

Сжимаю кулаки по бокам, чтобы скрыть дрожь. Он не может тронуть Егора. Тот ничего не сделал. Кислота капает с голоса.

— Ты его не тронешь.

Он смертельно спокоен. Глаза падают на руку, где кольцо открыто.

— И ты тоже не будешь, если знаешь, что для тебя лучше.

Сжимаю и разжимаю челюсть. Злость пятнает зрение.

— Я ещё не помолвлена с тобой.

Чтобы доказать, резко дёргаю кольцо. Оно не поддаётся. Только кожа саднит.

Щёки горят. Чувствую себя гадкой сестрой, которая пыталась впихнуть ногу в туфельку Золушки. Это кольцо делали для Насти, и пальцы у меня, конечно, не такие тонкие. Бросаю и чуть опускаю голову, чтобы он не видел стыд.

Прежде чем успеваю среагировать, Тигран берёт мою руку. Прикосновение — чистый огонь. От резкости я слишком шокирована, чтобы отдёрнуть.

Медленно поднимает руку ко рту. Втягиваю воздух. Каким-то образом прирастаю к месту. Парализована. На помолвке я вырывалась, а сейчас могу только смотреть широко открытыми глазами.

Когда он открывает рот и горячее дыхание обжигает ладонь, я дёргаюсь обратно в реальность. Пытаюсь выкрутить руку, но хватка из мягкой становится стальной.

Шиплю:

— Что ты…

— Не двигайся, — рычит он.

И берёт безымянный палец в рот.

Глаза расширяются. Снова паралич.

Рот мягкий, влажный и горячий. Язык бархатный, кружит вокруг кольца — раз, два. Потом зубы смыкаются. Белый горячий импульс стреляет в низ живота. И вот так он снимает металл с пальца. Как лев лижет добычу перед тем, как сожрать.

Другая рука забирает кольцо и прячет в карман. Он выходит из моего пространства, унося с собой весь этот удушающий жар. Отвожу взгляд и пытаюсь выровнять дыхание.

Думать не получается. Кровь бросается в голову, в щёки, к поверхности кожи. Ветер холодный на мокром пальце. Мокром от его рта.

Выдыхаю дрожаще и вытираю руку о колготки. Тёмные глаза не пропускают движения. Загораются, как уголь.

— Я не буду тебя заставлять, — говорит он. — У меня договор с дочерью Морозова. Если хочешь занять место сестры — это будет твой выбор.

Снова это слово. Выбор. У меня его не было, когда я родилась в этот мир. А сейчас любой намёк на выбор — дым и зеркала.

Выравниваю голос.

— Я занимаю её место.

А потом найду способ освободить семью от твоей. Навсегда. Закрепляю обещание, встречая его тёмный взгляд.

Челюсть у Тиграна сжата, глаза блестят, будто он знал, что я так отвечу.

— Садись в машину.

Качаю головой. Пешком?

— Могу взять такси.

Что-то дёргается в челюсти.

— Садись. В. Ебучую. Машину. Сейчас.

Грубый приказ и то, как он звучит, посылает резкий импульс вниз. Фыркаю, чтобы скрыть, и иду к чёрной Ауди. А потом, просто потому что могу, хотя сердце стучит от опаски, бросаю:

— Дверь мне не откроешь?

Короткая пауза, будто он проверяет, правильно ли услышал. Почти жалею, что открыла рот. Молча обходит машину к водительскому и смотрит на меня снизу.

— После того как отрежу эти красивые маленькие ручки, может, подумаю.

Пустая угроза. Часть меня хочет ткнуть его в ложь, но потом вспоминаю, как он пустил пулю в отца, будто это ничего не значит, и страх полосует живот. Открываю дверь сама и сажусь.

Тигран садится за руль. Кожа покалывает от того, что мы вдвоём в замкнутом пространстве. Как только он заводит машину, в нос бьёт его запах — чистое мыло, белый мускус, стиральный порошок, лёгкие водные ноты и вспышки цитруса. Присутствие заполняет всё. От него будто идёт жар, и вдруг слишком жарко, слишком тяжело дышать.

Тянусь вперёд и прибавляю кондиционер. Взгляд жжёт руку. Значит, не любит, когда трогают его вещи. Интересно. И я знаю, что хожу по грани между миром и наказанием, играю с огнём, но противиться ему даёт другое удовлетворение — то, где я не боюсь обжечься.

С маленькой улыбкой тянусь к ручке магнитолы. Его рука вылетает и отбивает мою почти без силы. Кожа горит от контакта.

— Без музыки, — рычит он.

Сжимаю челюсть и смотрю на него зло. Он не слушает музыку? Какой же лузер. Спорю, в свободное время убивает щенков.

Устала смотреть на его отвратительно правильный профиль и отворачиваюсь к окну. Только чтобы понять, что он не сворачивает к нашему дому.

Тревога пузырится в горле.

— Куда мы едем?

Он даже не удосуживается ответить. Ну конечно. Стискиваю зубы и откидываюсь. Хотела бы, чтобы Сергей сказал больше, а не бросил меня с этим психом.

Наконец машина замедляется у того, что выглядит как дорогой ювелирный. Хмурюсь. Я не одета для такого места. На тренировку обычно плевать, всё равно потом всё мокрое и потное. Юдашкин глянул бы на мои потрёпанные кеды и старую кофту и поморщился.

Но Тигран уже открывает свою дверь, а сидеть в машине и ждать сколько угодно не хочется. Открываю свою и выхожу.

Иду за его высокой фигурой внутрь. Когда охранник узнаёт дьявола, глаза расширяются, и он отступает. Потом смотрит на меня — на весь мой беспорядок.

— Она со мной, — говорит Тигран.

Глаза охранника нервно бегают, потом пропускает. Закатываю глаза. Место настолько классовое, что тошнит.

Тигран подходит к стойке, обменивается парой слов с женщиной, и та убегает в подсобку. Пока ждём, оглядываю блестящие украшения за стеклом.

Появляется пожилой мужчина. Глаза падают на Тиграна.

— Костин, мальчик мой!

Тигран медленно моргает в приветствии.

— Саркис.

— Чем помочь, чем помочь? — говорит тот. — Зачем пожаловали?

Наконец замечает меня за спиной Тиграна.

— А, с компанией.

Тигран чуть поворачивается в мою сторону и кивает на стойку.

— Выбери кольцо.

Вот зачем мы здесь? Хочет, чтобы я выбрала новое, а не перерабатывала Настино? Меня это почти не трогает. Скорее про эго. Хочет доказать, что может достать другое кольцо щелчком пальцев.

Вспоминаю, как мама однажды свалила мне на кровать кучу розовых и жёлтых вещей Насти, из которых та выросла. Я закинула их в ванну и покрасила в чёрный, прежде чем надеть.

Я привыкла к секонд-хенду. Всегда нахожу свой путь.

Качаю головой, не встречая взгляд Тиграна.

— Возьму то, что выбрала сестра.

В тёмных глазах вспыхивает глубокое раздражение.

— Выбери новое.

Глотаю раздражение, потому что Саркис смотрит на меня с надеждой, и не хочу, чтобы Тигран что-то сделал с его магазином.

Думаю, что бы выбрала, если бы не была так против брака. Указываю на кольцо. Гораздо проще того, что у него в кармане — просто ободок с крошечным камнем в центре. Вру, если скажу, что это то, чего хочу. Просто чтобы быстрее закончить и уехать домой.

— А для жениха?

— Ой, э… — Оборачиваюсь посмотреть, хочет ли дьявол, чтобы я выбрала и ему, но он на телефоне. — Ладно.

Указываю на простой серебряный ободок.

— Вот это.

— Хотите выгравировать имя на кольце жениха, красавица? У нас есть специальная услуга…

И тут доходит. Насколько это реально. Насколько всё это реально. Я обещала себе никогда не выходить замуж. Но если это пройдёт, я возьму фамилию Костиных. Буду играть любящую невесту, пока смерть не разлучит. Та маленькая свобода, которую отец мне дал, исчезнет.

За спиной Тигран быстро говорит по телефону. Не понимаю ни слова. Не понимаю его. Не знаю его. Только жестокость. И если мой план сорвётся, я могу оказаться замужем за ним. Осознание бьёт, и слёзы жгут глаза.

Взгляд жжёт спину. Тигран заканчивает разговор.

Подходит ко мне. Моргу, отгоняя слёзы, и отвожу взгляд на ковёр. Он цепляется за влажные ресницы, глаза сужаются. На секунду думаю, что в чёрной душе есть хоть крошечное зерно порядочности. Что он освободит семью от договора…

— Девушка? — перебивает Саркис. — Гравировка?

Тигран поворачивается.

— Она выбрала?

Саркис кивает, в карих глазах нервозность.

— Да. Только нужно знать, хотите ли гравировку?

Тигран небрежно машет рукой.

— Просто пришлите как можно скорее.

Сердце падает.

Он не передумает.

Конечно нет. Надежда была бесполезной. Детской. Смешной.

Выхожу за ним из магазина и сажусь в машину онемело. Когда он садится за руль, открываю рот. Не знаю, зачем говорю. Может, жду хоть какого-то извинения.

— Ты выстрелил в моего отца.

Он даже не отвечает. Будто это слишком большое усилие.

Мудак. Глубоко вдыхаю и смотрю в окно.

— Если ты меня так ненавидишь, зачем жениться?

Он молчит секунду. Думаю, снова проигнорирует. Но потом говорит, и я поворачиваюсь к нему.

— Решил, что любимица папы — лучшая гарантия. Это только бизнес, а ты… — Взгляд опускается на неряшливую косу и старую футболку, задерживается чуть дольше на груди. Вспыхивает. — …далека от моего типа.

Злость вспыхивает по позвоночнику, ложится на челюсть. Губы кривятся.

— А сестра? Она годами пыталась стать тем, чего ты хочешь.

Но дьявол невозмутим, глаза на дороге.

— Анастасия вошла бы в дом идеальной женой, да. Но ещё и обученной шпионкой. А ты… — Быстрый, обжигающий взгляд. — Сомневаюсь, что много знаешь. Прослушка? Взлом? Перевод?

Я всегда закатывала глаза на частные уроки Насти, но она свободно говорит и пишет на армянском, немецком, испанском и итальянском, плюс немного португальского и китайского. Мой английский нормальный, но это знание языка позорное. Меня готовили к нормальной жизни, не к подпольной. Ёрзаю на сиденье, и он замечает.

Качает головой, уголки губ чуть поднимаются.

— Не трать время, пытаясь меня переубедить, маленькая Морозова. Оно ни для кого не меняется.

Машина останавливается у нашего дома.

— Увидимся завтра.

Стискиваю зубы и открываю дверь сильнее, чем нужно. Выхожу. Уже собираюсь захлопнуть, когда он говорит:

— Ася.

Первый раз слышу, как он произносит моё имя. Оно бежит по позвоночнику и разжигает огонь под кожей. Сжимаю челюсть и поворачиваюсь. Уголок жестокого рта чуть приподнят.

— Передай отцу, что я желаю скорейшего выздоровления.

Глава 6. Платье

Ася

Есть одно платье, которое я когда-то перешила. Из старого Настиного. Вышло уродство из атласа и чёрного кружева со стразами. Спереди до колена, сзади длинное. Стыдно было даже в благотворительность отдать, так и висит в дальнем углу шкафа.

Планировала надеть на Хэллоуин. Вместо этого надеваю на обед с Костиными.

Кроме узкой полоски плеч, я полностью закрыта. Тонкие лямки, прямой вырез, ноль декольте. Чёрные колготки, чёрные атласные туфли Версаче и кружевные перчатки до локтей.

Выгляжу как ведьма. В разгар лета.

Хотела ещё чёрную помаду, но Рита чуть не выбивает её из рук и суёт нюдово-розовую.

Морщится и крутит рукой в сторону платья.

— Чего ты этим добиваешься?

Смотрю в отражение, крашу губы и причмокиваю.

— Пытаюсь отпугнуть адского пса.

— Ну. — Рита смотрит с лёгким отвращением. — Оно настолько уродливое, что твой тупой план может сработать.

Стараюсь не рассмеяться и добавляю слой туши.

Настя заглядывает, когда мама уходит. На лице беспокойство. Ноги у неё длинные в коротком платье цвета пахты. Сползло с плеч, грудь выглядит отлично.

Улыбаюсь.

— Хорошо выглядишь.

— Спасибо. — Подходит и начинает плести косу сзади. Зелёные глаза встречаются с моими в зеркале. — Ты, кстати, не так уж плохо выглядишь.

Это… не то, чего я добиваюсь. Мне нужно, чтобы она сказала: выглядишь так ужасно, что любой нормальный мужик сразу передумает жениться.

Хмурюсь.

— О чём ты? Я выгляжу отвратительно.

Настя пожимает плечами, руки продолжают работать.

— Ну да. Но ещё и горячо. В таком шикарно-готском, «я достаточно сумасшедшая, чтобы надеть кружевные перчатки и чёрные колготки в тридцатиградусную жару» стиле.

Кривлюсь.

— Это вообще что значит?

Она вздыхает и завязывает косу.

— Ась, это не сильно отличается от того, что ты обычно носишь.

Брови сходятся.

— Отличается. Это уродливо.

Она поднимает бровь, будто говорит «именно», и у меня отвисает челюсть.

— Ты мелкая…

Бросаюсь на неё. Она смеётся и убегает из комнаты, едва ускользает. Ссоры у нас сейчас в основном мелкие, но в детстве почти всегда заканчивались синяками. Я всегда побеждала. Кажется, один раз сломала ей руку.

— Девочки! — орёт отец. — Вниз. Сейчас.

Ещё раз смотрю в зеркало, собираю слои кружева в руках и кое-как спускаюсь. Рука у отца в повязке, ещё заживает, но он настоял приехать на обед.

Спускаюсь по ступенькам. Рита качает головой, глядя на меня. Отец смотрит растерянно, но отмахивается. Забавно: когда смотрит на Настю позади меня, на лице появляется глубокая хмурость.

— Что на тебе надето?

— Что на мне надето? — На лице недоверие. Она машет в мою сторону. — Ты Асю видел?

Отец отмахивается.

— Она закрыта. Это хорошо.

Конечно, ему плевать, что платье уродливое. Главное — закрыто больше, чем у Насти. Сдерживаю желание закатить глаза. Мужчины. Вечно территориальные.

— Папа, — бормочет Настя. — Середина лета. Я сварюсь, если оденусь как она.

— Она права, Юрий, — вставляет Рита, неодобрительный взгляд на мне. — Твоя дочь сумасшедшая.

Отец фыркает и поднимает раздражённую руку.

— Хватит с меня всех вас, баб. Поехали.

Садимся в две машины. Рита и отец с двумя людьми, мы с Настей — с Сергеем и Дмитрием.

— Как ты сегодня, девочка? — спрашивает Сергей, открывая дверь.

— Нормально, — отвечаю резко и сажусь. Он тянется помочь с платьем, но я сама собираю тюль, запихиваю в машину и захлопываю дверь.

Знаю, Сергей, наверное, правда пытался. У него ещё меньше власти, чем у отца, когда дело касается Костиных. Но я всё равно злюсь, что вчера он не забрал меня с катка и заставил сесть в машину с дьяволом.

Настя прижимается к противоположной двери, чтобы не утонуть в моём тюле.

— Как тебя не чешется?

Тихо смеюсь и оттягиваю несколько слоёв. Щёки у неё красные. Она морщится.

— Кажется, у меня от одного соседства с тобой начнётся сыпь.

Ухмыляюсь. Вот такая реакция мне и нужна.

Едем какое-то время. Настя подпевает чему-то с радио. Место — территория Костиных, итальянский бистро в центре. Когда наконец приезжаем, приходится собрать кучи кружева, прежде чем вылезти.

Прямо перед нами маленькая гадалка. На стекле плакат: бесплатные расклады на таро. Настя смотрит с тоской.

Впереди Сергей и Дмитрий уже зашли в ресторан, думая, что мы идём следом. Смотрю на Настю — знаю, сама она не пойдёт, как бы ни хотела. Тяну её к магазину. Она, конечно, сопротивляется.

— Ась, они ждут, мы не можем просто…

— Тсс, — обрываю. — Мы недолго.

Я и так не горю желанием видеть лицо дьявола.

Дверь звенит, когда входим. Внутри горят благовония, дым медленно кружит в воздухе. Полно плакатов, безделушек и кристаллов, тепло и ярко.

За столом женщина. Когда поднимает взгляд, вижу лицо. Оливковая кожа, высокие скулы, большие кудрявые серебряные волосы. Пугающе красивая.

Взгляд скользит между нами. Медленная улыбка, когда замечает контраст в одежде.

— Привет, — говорю, подходя к столу. — Мы на расклад.

— Конечно, — голос мягкий, спокойный. Кивает на два свободных стула. — Садитесь.

Настя садится осторожно. После борьбы с платьем сажусь и я. Гадалка тасует карты, глаза на мне.

— Буду работать только со Старшими Арканами. На долгосрочное или большое. Нормально?

Понятия не имею, о чём она. Поворачиваюсь к Насте. Та быстро кивает.

— Да, нормально.

Женщина кивает, взгляд снова на мне.

— День рождения?

— О. — Указываю на Настю. — Только ей.

Гадалка отмахивается.

— Разложу обеим.

Ёрзаю.

— Я вообще-то не верю в…

Настя резко толкает меня в бок, и я выдавливаю:

— Двадцать первое декабря.

Гадалка тасует и протягивает колоду.

— Снимешь?

Вытаскиваю неровный кусок и отдаю. Смотрю, как она отсчитывает двадцать одну карту и переворачивает одну.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Колесница, — говорит. — Контроль, воля, успех и действие. Хорошая карта. Значит, сильная воля и упрямство помогут пробиться через то, что будет.

Киваю. Пока вроде сходится. Она снова тасует и переворачивает вторую. На карте какое-то рогатое существо на троне.

— Дьявол. Привязанность, зависимость, ограничение и сексуальность. Осторожнее с соблазном.

Кровь бросается в щёки. Не знала, что таро такое пошлое. Рядом Настя ухмыляется, и я вдруг думаю, стоило ли её сюда тащить.

— И последняя… — Переворачивает. Голые мужчина и женщина. — Влюблённые.

Гадалка улыбается.

— Любовь, конечно. Но ещё гармония, отношения, ценности и выборы. Могла бы подробнее, но чувствую, вы куда-то торопитесь, да?

Влюблённые? Сдерживаю фырканье и бормочу:

— Да, вообще-то. Мы немного опаздываем на… встречу.

Гадалка вежливо улыбается и переводит взгляд на Настю.

— Теперь тебе.

Повторяет то же самое. Тасует, просит снять колоду — Настя делает аккуратно. Спрашивает день рождения.

— Третье августа.

Отсчитывает три карты и переворачивает первую. Ребёнок на белой лошади под солнцем, на фоне подсолнухи.

— Солнце. Самая позитивная карта в колоде. Удача и гармония. Ты приносишь радость и надежду тем, кто рядом.

Губы Насти чуть поднимаются. Потом вторая карта — башня, в которую бьёт молния. Улыбка чуть гаснет.

— Башня. Внезапные перемены, хаос, откровение и… пробуждение. Можешь начать видеть вещи иначе. Это изменит взгляд на жизнь.

Когда переворачивает последнюю, лицо Насти совсем осыпается. Скелет или жнец с косой.

— Смерть, — говорит гадалка. — Очень глубокая карта. Окончания, перемены, трансформация или переход.

По символике вряд ли Настя скоро умрёт, но по тому, как с лица сходит цвет, она воспринимает это слишком серьёзно.

— Насть, — говорю, выдёргивая её из ступора. Она моргает, когда беру за руку. — Пойдём.

Встаём. Толкаю ошарашенную сестру к двери. Перед выходом достаю из лифчика пятидесятидолларовую купюру и кидаю в баночку для чаевых. В серых глазах гадалки усмешка, когда быстро говорю:

— Спасибо!

Выбегаем. Низ платья волочится по тротуару. К моменту, когда входим в ресторан, мы запыхавшиеся и растрёпанные.

Тяжесть примерно дюжины взглядов падает на нас со стола в центре. Тяжелее остальных — жгучий жар его взгляда.

Глаза Тиграна сужаются. Скользят от тяжело дышащей груди, задерживаются на серебряном сердечке на шее и спускаются вниз до туфель Версаче. Какая трата — такое красивое лицо на таком отвратительном человеке.

Место кишит людьми, все разговаривают. Несколько детей бегают, задевают щиколотки. Сомневаюсь, что будущий жених устроит что-то в таком людном ресторане с детьми, но ставить на это не буду. Настя ведёт меня между столами, пока не доходим до своего.

Отец прочищает горло.

— Прошу прощения за девочек. Настя, Ася, садитесь.

Место прямо напротив Тиграна и ещё одно чуть дальше, рядом с отцом. Пускаю Настю к отцу.

Кузен Лев сидит справа от Тиграна, дядя слева, потом отец Семён. Как и ожидалось, они не ждали нас, чтобы заказать. Тигран и Семён уже едят.

Лев смотрит между нами и ухмыляется, потом наклоняется к Тиграну и что-то шепчет. Реакция дьявола — каменное лицо.

Официант подходит и смотрит между нами.

— Готовы заказать?

Улыбается тепло, когда я поднимаю взгляд. Кудрявые каштановые волосы, загорелая кожа, карие глаза. Выглядит достаточно молодо, чтобы быть первокурсником. На бейдже — Дан.

Смотрю на него и улыбаюсь в ответ. Спорный ход, судя по всему: напротив Тигран прочищает горло. Дан ловит смертельный взгляд дьявола и отводит глаза.

Закатываю глаза, бегло смотрю меню. После одного взгляда знаю, чего хочу.

— Мне салат с креветками, — говорит Настя из-за меню.

— А пить?

Сестра опускает меню чинно.

— Просто стакан воды, пожалуйста. Без газа.

Заказ простой. По короткому опыту официантки знаю, что записывать не нужно, но он всё равно записывает. Поворачивается ко мне, но в глаза уже не смотрит.

— Мне бургер и шоколадный милкшейк. — Ставлю локти на стол и опускаю лицо на кружевные руки. Смотрю на молодого официанта самым сладким голосом: — Спасибо, Данник.

Глаза Тиграна вспыхивают. Дан сглатывает, собирает меню и почти бежит от стола.

Через несколько минут еду приносит другой официант. Данника нигде нет. Вздыхаю, снимаю перчатки и беру огромный бургер. Вилку с ножом даже не трогаю. Кто вообще ест бургер вилкой и ножом?

Рита бросает на меня взгляд.

Настя ковыряет креветки. Может, не стоило тащить её к гадалке. Расклад даже неточный. Влюблённые. Как будто я когда-нибудь влюблюсь. Мужчины… в лучшем случае разочаровывают.

Через место от меня Рита суетится вокруг отца. Он заказал суп, чтобы есть одной рукой. Бубнит:

— Я не инвалид, Рита.

Она всё равно берёт ложку, дует и кормит. Отец закатывает глаза, будто всё это бесит, но я не пропускаю обожание во взгляде.

У них был договорной брак. И несмотря ни на что — насилие нашего мира, проверки отношений — они любят друг друга. Вопреки всему. Мы с Настей встречаемся взглядами через стол. Знаю, думаем об одном. Отлично. Теперь мы обе несчастны.

Я всё ещё доедаю бургер.

Трудно игнорировать жар его взгляда на коже. Когда наконец поднимаю глаза на Тиграна, он крутит пасту и смотрит на меня, как на жвачку на подошве. Отвожу взгляд.

— Помолвка через два дня, — внезапно объявляет Тигран.

Живот скручивает. Все замолкают. Но дьявол невозмутим и возвращается к пасте. Накалывает на вилку и почти не открывая рот кладёт в рот. А у меня челюсть болит от того, как широко пришлось растягивать её вокруг бургера.

Отец кипит на месте.

— Я думал, мы договорились ждать хотя бы до следующей недели.

Семён пригвождает отца ненавидящим взглядом.

— Вам, может, понравилось, как быстро приготовили еду. Поэтому я сюда и хожу. Не люблю ждать. И думаю, вы и так заставили нас ждать достаточно, Морозов.

Сердце падает на дно груди. Два дня. Через два дня он наденет мне кольцо на палец. И на этот раз оно будет настоящим.

Вид недоеденного бургера плывёт. Но я сижу в прямой видимости Тиграна и не могу — не буду — плакать перед ним.

— Извините, — бормочу и резко встаю, хватаю кружевные перчатки.

Визуализация

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 7. Нож

Ася

Туалет выходит в аккуратный сад с красивыми цветами. Зрелище должно бы радовать, но только делает грустной. Пустой.

Захожу, мою руки и снова надеваю перчатки.

В этом платье так жарко и лихорадит. Хочется сорвать его. Настя была права — оно наказывает меня сильнее, чем кого-либо ещё.

Смотрю в зеркало. Отражение смотрит встревоженно. Не знаю, сколько ещё смогу так. Закрываю лицо руками и дышу быстро, пытаясь сдержать слёзы. Они всё равно выходят. Промокаю уголки глаз, чтобы тушь не потекла.

Придётся теперь носить водостойкую. Появление дьявола в моей жизни вытянуло из меня больше слёз за дни, чем обычно за годы. Глубоко вдыхаю и выдыхаю. Вдыхаю и выдыхаю. И выхожу.

Только чтобы наткнуться на тёмный взгляд, от которого сердце срывается. Инстинктивно отступаю.

Тигран стоит прямо снаружи, опирается о стену сада и смотрит скучающе. Отвожу взгляд. Ветер сушит влагу на ресницах.

Смотрит на меня, будто это задача.

— Сбежала поплакать в туалете?

Смотрю на него зло, сжимаю нижнюю челюсть. Злость течёт по венам. Теперь у него есть удовлетворение видеть, как я плачу. Хочется выцарапать глаза. Знаю, надо было подумать дважды, прежде чем говорить, но это он пошёл за мной, только чтобы оскорбить.

— Кажется, у меня аллергия на невыносимых мудаков.

Тигран резко вдыхает и делает внезапный шаг ближе. Руки всё ещё в карманах. Воздух вырывается из лёгких. Предупреждение срывается с губ.

— Мой отец…

— Не сможет защищать тебя всё время, — заканчивает он, наклоняя голову. — Особенно с рукой в повязке.

Стискиваю зубы.

— Это ты с ним сделал.

Лёгкое веселье в его тёмных глазах.

— В курсе.

Через его плечо вспышка камеры. Мужчина с фотоаппаратом выглядывает из-за аккуратных кустов. Тигран отрывается, ловит мой взгляд. Раздражение на лице.

— Ебучие репортёры.

Рита была права, когда говорила, что Костины сильно зависят от медиа. Тигран даже не пытается прогнать. Вместо этого поворачивается ко мне, глаза сужаются с отвращением, смотрит вниз по платью.

— Что на тебе, блядь, надето?

Конечно. Наряд плох для его идеальной картинки. По сравнению с его хорошо отглаженной рубашкой мой ансамбль… отвратительный. Не то, что хочет видеть в газетах идеальная пара. Жаль. Если хотел такого — надо было брать Настю. Сдерживаю улыбку.

— Это кутюр.

Бросает мерзкий взгляд.

— Ты обычно одеваешься как отказ от моды?

Оскорбление не попадает. На самом деле это именно то, чего я хочу.

— Если скажу да, отменишь помолвку?

Глаза сужаются.

— Пока ты не ходишь голой, — говорит, — мне плевать.

— А если голой? — поднимаю подбородок и встречаю взгляд. — Буду ходить голой?

Не совсем против идеи. Если потерять клочок достоинства, чтобы спастись от жизни с ним, — неплохая сделка.

Если Тигран не был раздражён раньше, теперь точно. Неудовольствие почти излучается, волнами.

Голос выходит рыком.

— Не испытывай меня, блядь.

Предупреждение — музыка для ушей, потому что значит, я до него добираюсь. Эта отстранённая холодность — фасад для того, кого слишком легко задеть. Пожимаю плечами. Глаза скользят по голым плечам и сужаются на серебряном сердечке.

— Твоя сестра девственница, — говорит. — А ты?

На секунду вопрос выбивает. Думаю, правильно ли услышала. Я прямая, но — как он смеет? Он, должно быть, сумасшедший, если думает, что я отвечу на такой тупой, вторгающийся вопрос. Вдыхаю и выравниваю голос.

— Если скажу нет, отменишь помолвку?

Язык тычет в щёку изнутри. Тёмные глаза вспыхивают.

— Нет.

Понимаю, что мы делаем. Обсуждаем условия договора. Искажённо, резко, натянуто. Не спеша провожу взглядом по его фигуре.

На нём только белая рубашка — и понимаю, что это единственное, в чём я его видела. Рукава закатаны наполовину, открывают толстые загорелые предплечья. Чёрные чернила на костяшках левой руки. Даже в моих платформах он выше. Бесит до чёртиков.

Раз он задал такой вторгающийся вопрос, решаю задать свой. Спрашиваю, как нож в грудь.

— От меня ожидают секса с тобой?

Глаза Тиграна вспыхивают, будто не ожидал такой прямоты. Тёмный взгляд скользит вниз по мне, на этот раз менее отстранённо. Будто снимает чёрное кружево слой за слоем. Щёки горят, пульс бежит под кожей от откровенного осмотра. Челюсть сжимается, что-то незнакомое вспыхивает в глазах, потом становится едким — будто то, что он находит под слоями, только отвращает.

— Нет.

Не ожидаю такого ответа. Теперь смелее:

— Тогда будешь брать у кого-то ещё?

Ещё один смертельный вопрос. Толкаю нож глубже.

Он смертельно тих.

Нетерпеливо говорю снова:

— Если тебе можно с другими, то и мне можно.

И это последний поворот ножа. Тот, что запускает цепочку.

Скрещиваю руки, чтобы подчеркнуть. Лямка платья сползает. Глаза Тиграна следят за движением. Он шагает ко мне, закрывает широкой спиной как раз перед тем, как вдалеке вспыхивает камера.

Ругается сквозь зубы, хватает за запястье. Мозолистая хватка — раскалённое клеймо на коже. Тянет в более тёмный угол, где нас не достаёт взгляд папарацци.

Выдёргиваю руку, но он ставит ладони по обе стороны от меня и запирает. Втягиваю воздух. Кожа горит. Вблизи тёмные волосы падают на лоб, он смотрит сверху через густые ресницы. Тёмные глаза полны ненависти.

— Что моё — то моё.

Не польщена. Для него я просто игрушка, которой он не поделится. Но я не игрушка. Никогда не буду ничем, кроме игрока. И сейчас играю против всех шансов и самого смертельного противника — самого дьявола. Когда говорю, голос выходит более сиплый, чем хотела.

— Значит, тройнички отпадают.

Что-то дикое дёргается в челюсти. Сырая злость вспыхивает в глазах.

— Твой ебучий рот…

Взгляд сразу падает на рот, когда он это говорит, и задерживается чуть дольше, чем нужно, прежде чем он хмурится и возвращает его к глазам. Сглатываю, пытаясь скрыть реакцию на близость. Мы так близко, что дышим одним воздухом. Запах его одеколона — чистое мыло, белый мускус и вспышки цитруса — заполняет все чувства.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Не боишься, — говорю задыхаясь, — что я украду все твои деньги и сбегу?

Он коротко, без юмора смеётся.

— Пользуйся картой сколько хочешь. К корпоративным деньгам доступа не дадут.

Сжимаю челюсть и отказываюсь отступать.

— Могу побыть замужем пару дней и подать на развод.

Медленная ухмылка касается губ.

— Начинаю думать, ты не читала договор, маленькая Морозова. Ты останешься замужем за мной бессрочно. Пока кто-то из нас не умрёт.

Сжимаю челюсть. Он прав. Я даже не удосужилась прочитать. Поднимаю глаза.

— Могу убить себя.

В чертах вспыхивает непреклонная эмоция.

— Можешь.

Сглатываю.

— Могу убить тебя.

Губы поднимаются с одного края.

— Можешь попробовать.

Разочарование лезет в горло.

— Я не тупая. Знаю, что ты пытаешься сделать. Используешь меня, чтобы добраться до отца.

Глаза сужаются до щёлочек.

— Острое наблюдение. Именно это я и собираюсь сделать, и это сработает. Ты будешь моей женой, и это разорвёт твоего отца на куски. Хочешь забрать свою жизнь? — Опускает руку и поднимает пистолет, держит его передо мной. — Пожалуйста.

Всё, чего я хочу, — чтобы этот кричащий кошмар закончился. Взгляд падает на ствол. Не скажу, что идея не манит. Всю жизнь мне давали как можно более свободный выбор. Больше свободы, чем заслуживает дочь из этого мира. Это будет медленная смерть — смерть души. Меня убьёт быть в плену у этого монстра, оставаться рядом и выполнять приказы. И убьёт отца смотреть, как я это делаю.

Рука поднимается, будто одержимая. На долю секунды кажется, что пистолет зовёт по имени. Что смерть от собственных рук будет слаще, чем от чьих-то ещё. Глаза Тиграна вспыхивают, когда он понимает: я скорее убью себя, чем выйду за него.

Он отводит ствол на дюйм от моей руки и бормочет:

— В таком случае у меня всё ещё будет твоя сестра. Она не любимица папы, но сойдёт.

И вот так я отдёргиваю руку обратно. Лучше смерть моей души, чем смерть Насти. У неё куда больше души, которую можно потерять. Я сделаю что угодно, чтобы её защитить, раз мне дали шанс, и он это знает. В глазах мелькает встревоженный взгляд, но тут же исчезает. Он слишком быстро убирает пистолет и хмурится на меня сверху.

— После помолвки от тебя ожидают переезда на территорию Костиных. Конкретнее — ко мне. Где я смогу за тобой присматривать.

Будто воздух высасывают из лёгких. Мне придётся жить с ним? Через два дня? В его доме, где он будет следить за каждым шагом?

— Нет. — Выдыхаю, глаза расширяются. — Нет.

Он отталкивается от стены, создаёт дистанцию и опирается о стену напротив. Руки в карманах.

— Не обсуждается, маленькая Морозова. К родителям сможешь ездить когда захочешь. С охраной.

Теперь, когда между нами есть пространство, я наконец могу дышать. Но каждый вдох трескает грудь. Это слишком скоро. Слишком реально.

Тигран сдвигает брови.

— Тебе часто разрешали выходить без охраны?

— Да. — Стискиваю зубы. Отец никогда не навязывал охрану. В универе у меня была полная свобода. — Никто не знал, кто я на самом деле.

— Теперь будут знать все.

Отлично. Мало того, что жить с невыносимым мудаком, так ещё и потерять право на приватность. Стискиваю зубы и смотрю на него.

— Значит, я просто пленница?

Он не отрицает. Вместо этого говорит:

— Тебе дадут всё, чего захочешь. Только попроси.

Смотрю на него и кусаю губу.

— Я знаю, чего хочу.

Глаза Тиграна горят по краям, как кончик сигареты, но он всё равно клюёт.

— Чего?

Опасно это говорить. Играю с огнём, но всё равно улыбаюсь саркастично и говорю:

— Хочу, чтобы ты сдох.

Правда. Каждое слово. Всё было бы несоизмеримо проще, если бы его просто не существовало. Но как только слова падают с губ, понимаю — крупно облажалась. Разворачиваюсь на каблуках и использую несколько секунд, чтобы уйти невредимой.

Быстрее, чем ожидаю, Тигран бросается. Прижимает к стене. Удар выбивает воздух из лёгких. Грубые пальцы обхватывают горло и давят — сильно, но не настолько, чтобы раздавить трахею.

— Знаешь, — рычит, голос глубокий и грубый, теряет спокойный фасад, — что я делаю с мужчинами, которые меня не уважают?

Между нами почти нет воздуха. Почти нет пространства. Снова не могу дышать, и это почти не связано с тем, что пальцы на горле. Между нами вибрирует зажжённая энергия.

Держу его смертельный взгляд. Поднимаю обе руки и впиваюсь ногтями в его руку, чтобы снять. Не работает. Я всё ещё его не боюсь. Если что, ненависть только усиливается, кипит под кожей.

Мышцы на шее напряжены, пока он смотрит сверху. Зрачки так расширены, что глаза почти полностью чёрные. Черты искажены ненавистью.

— Вырываю им ебучие языки.

Смотрю на него чуть встревоженно, моргаю, но не собираюсь отступать. Когда он смотрит вниз, будто что-то щёлкает на место. Тело расслабляется, зрачки чуть сужаются.

Сглатываю, когда он медленно ослабляет хватку на горле. Оба тяжело дышим. В глазах лёгкая тревога, когда он моргает — будто не ожидал, что я так сильно его заведу.

Тигран Костин, всегда такой спокойный и собранный. Интересно, что бы сказали люди, если бы увидели его таким — диким и разобранным. Его настоящие цвета. Интересно, сколько понадобится, чтобы он меня разрушил.

Или, может, я разрушу его первой.

Полумесяцы от ногтей врезались в кожу его руки. Точки крови поднимаются в углубления. Может, это делает меня садисткой, но дикое удовольствие вспыхивает от того, что я смогла причинить ему боль, пусть маленькую и незначительную.

И раз я никогда не умела держать рот на замке, бормочу:

— Хорошо, что я не мужчина.

— Не мужчина, — выдавливает он, всё ещё в зоне слышимости. — Но едва ли леди.

Что? Бросаюсь на него, в двух секундах от того, чтобы вырвать ему язык, когда он резко разворачивается и ловит руку так быстро, что я чуть не кричу. Резко тянет ближе. Губы кривятся от ярости.

— Хочешь совет, маленькая Морозова? — хрипит Тигран мне на ухо. Пытаюсь выдернуть руку, но хватка стальная. — Живи жизнь, которую тебе спланировал отец.

Давит пальцами в запястье, раскалённо сквозь чёрное кружево перчатки.

— Пусть сестра займёт твоё место. — Тянет перчатку и снимает её полностью. Левая рука голая и открытая. — Беги.

Стискиваю зубы, пока он комкает перчатку и одним движением прячет в карман. Потом молча поворачивается и уходит.

Я выхожу. И через десять минут подписываю договор.

Глава 8. Уроки

Ася

Стону и переворачиваюсь в простынях, когда кто-то открывает окно. Яркий свет заливает комнату. Настя. Ходит по моей комнате в спортивном топе цвета василька и шортах.

Она встаёт рано, тренируется, потом скучает и приходит меня доставать. Надо бы просто запирать дверь, но к ночи я так выматываюсь, что забываю.

Уже собираюсь натянуть одеяло на голову, когда Настя полностью его сдёргивает.

— Блин, Насть, хватит!

— Нет! — Вскидывает руки. — У тебя бардак. Ты в бардаке. Уже почти час дня, а ты ещё не встала.

Она права. Комната в беспорядке. Одежда везде. Рита запретила горничным её поднимать, потому что чёрное с моих вещей всегда красится на остальное бельё, так что стираю сама.

Снова стону. В виске пульсирует.

— Кажется, у меня какая-то острая депрессия.

— Знаешь, что я думаю? — Настя поднимает бровь. — Тебе надо встать, почистить зубы и принять душ.

Прохладный ветер касается голых ног. Смотрю — окна открыты настежь. Бросаю на неё раздражённый взгляд.

— Обязательно было открывать?

— У тебя так темно, — отвечает она и садится на диван. — Если хочу хоть что-то увидеть, приходится открывать.

Я съехала в универ сразу после школы и на каникулах почти не бывала дома, так что комната сохранилась почти как в старших классах. С валиком я, видимо, слишком освоилась: все стены чёрные, обклеены постерами рок-групп.

— Мне нравится когда темно, — говорю. — Не засыпаю, если не полная темнота.

Поворачиваюсь и утыкаюсь лицом в подушку. Сестра не даёт спокойно валяться.

— Знаешь, — говорит она, — я заказала тайскую еду…

И вот так я уже ворочаюсь по кровати.

— Встала. Встала.

Повара у нас есть, но иногда заказываем. Честно, это я подсадила Настю на тайскую еду. Теперь она машет ею передо мной, чтобы вытащить из кровати и заставить убраться. Классика.

Когда возвращаюсь после душа, Настя уже прибрала небольшой кусок комнаты. Надеваю огромную футболку, которая падает до колен. С кончиков волос капает вода, пока пробираюсь через кучи одежды.

Заматываю волосы в полотенце, выкидываю обёртки в мусор и собираю все резинки, которые считала потерянными. Запихиваю обратно в коробку на туалетном столике. Оглядываем комнату. Теперь, когда бардака меньше, выглядит не так уж плохо.

Телефон Насти вибрирует. Она достаёт.

— Еда приехала.

Живот урчит, будто по команде.

Пахнет так хорошо, что хочется разорвать фольгу прямо здесь, но Настя бросает многозначительный взгляд, и мы тащим всё к ней. Включает большой экран и ставит «Как отделаться от парня за десять дней». Уже просто фон. Я пересмотрела этот фильм раз сто из-за неё.

Пока я уехала в универ, Настя осталась дома и училась онлайн, так что её комната обновлённая и современная. Стены кремовые, шкафы гладкие. Белое пушистое постельное, подушки пастельно-жёлтые, над кроватью гирлянда. На подоконнике даже маленький сад из кактусов.

Загребаю палочками лапшу и чуть не стону.

— Ася.

Не поднимаю взгляд от еды.

— Мм.

— Может, мне провести тебе краткий курс.

— Краткий курс?

Настя встречается со мной взглядом.

— По этикету.

Морщусь.

— Этикету?

Кивает.

— Этикету. Ну, манерам.

Фыркаю с полным ртом лапши.

— Я знаю, что такое этикет.

Она поднимает бровь на лапшу, свисающую изо рта.

— Ладно, — говорю и машу палочками. — Может, мне и правда не помешает чуть подтянуться в этом.

— Ну что, готова?

— Нет, но ты всё равно расскажешь, да?

Настя улыбается чинно.

— Конечно. Первое правило. Ешь элегантно. Не чавкай с открытым ртом.

Подталкивает мой подбородок, чтобы закрыла.

— Не говори с полным ртом.

Потом сжимает щёки, чтобы я проглотила.

Всхлипываю и бросаю на неё мерзкий взгляд, набираю ещё лапши.

Настя вздыхает.

— Пользуйся ножом и вилкой. — Многозначительный взгляд. — Даже с бургером. Салфеткой вытирай рот во время еды. Ешь медленно и маленькими кусочками.

Закатываю глаза.

— Третье правило, — говорит она. — Одевайся подобающе.

На мне сейчас только огромная футболка и никаких штанов. Грустно думать, что после завтрашнего дня так уже не получится. В горле сухо.

— Пить хочу.

— Что подводит нас к ещё одному правилу. Не пей слишком много алкоголя. Я лично люблю бокал сухого красного время от времени. Но есть грань, которую нельзя переходить.

Не ценю, что она превращает мою жажду в урок.

Настя тычет в меня палочками.

— Не смотри так. Ты знаешь, о чём я… Полностью нажраться выглядит так, будто ты себя не уважаешь.

Кривлюсь.

— Это полная ху…

— Второе правило. Не материться. Будь вежливой. Доброй и щедрой к тем, кто рядом. Конечно, не позволяй никому на тебя наступать — если кто-то обращается плохо, не надо с этим мириться. Здоровые личные границы тоже признак классной леди, которая знает свои ценности и цену.

Хмурюсь глубоко.

— Насть, ты себя слышишь? Ты знаешь, какой человек Тигран Костин? Думаешь, он будет уважать мои здоровые личные границы?

— В договоре написано, что он не должен причинять тебе вред. Ты знаешь, папа никогда…

Поднимаю раздражённую руку.

— Он жулик, Насть! Слова не держит. Если бы держал, не передумал бы.

Она молчит. То, что даже не спорит, показывает, насколько я права.

Качаю головой и небрежно машу рукой.

— Забудь. Правил слишком много. Не услежу.

Челюсть Насти сжимается. Потом злость медленно уходит с лица. Смотрит на ноги и вздыхает.

— Слушай, Ась. Я просто хочу, чтобы ты была в безопасности. Если будешь вести себя нормально, они ничего тебе не сделают.

Ждать, что я буду вести себя нормально, — слишком оптимистично. И Настя это знает. За кого они меня вообще держат? За ребёнка? Я взрослая, с полностью сформированным мозгом. Никому не позволю собой командовать.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Она вздыхает.

— Помнишь, как ты в детстве подкрадывалась к папиному кабинету?

Перестаю жевать.

Она не встречается со мной взглядом, но на губах маленькая улыбка.

— Тебя никогда не ловили. Я один раз попробовала. Но мне так не повезло. Папа был в ярости. Сказал, что я могла пострадать. Чтобы никогда больше его не ослушивалась.

На секунду смотрит на меня мягко. Будто будет скучать. Скучать по тому, что от меня останется, когда я уйду.

Глотаю еду.

— Он сказал, что я могу приезжать когда захочу. Тигран.

Глаза Насти расширяются.

— Почему ты мне не сказала? Я же говорила, что он не такой уж плохой.

Фыркаю. У нас явно проблемы, если разрешение будущего мужа видеть собственную семью считается роскошью.

Настя встречается со мной взглядом.

— Вчера на обеде. Я видела, как ты выглядела, когда вышла из туалета и подписала договор. Что он сказал?

Запихиваю рис в рот.

— Выбрал меня, потому что я необученная. Потому что меньше вероятность, что буду за ним шпионить.

Не говорю, что он назвал меня любимицей папы. Надежда на лице Насти гаснет. Поднимаю бровь.

— Всё ещё думаешь, что он не такой уж плохой?

— Он не дал тебе выбора?

Дал. Но его определение выбора настолько искажено, что его всё равно что нет. Если скажу правду, Настя никогда не позволит мне занять её место. Я застряла между желанием спасти сестру от безлюбовного брака и желанием, чтобы она заняла моё место, потому что она куда лучше подготовлена.

Сужаю глаза.

— Ты его любишь?

Настя долго молчит. Вдруг жалею, что спросила, потому что она отодвигает еду, будто больше не может есть. Уже думаю, что загубила разговор, когда она говорит, не встречаясь со мной взглядом.

— Нет, — говорит. — Ты была права. Я недостаточно его знаю, чтобы любить. И хотела бы быть для него достаточной, но, кажется, нет. Но я хотела, чтобы получилось. Хотела… чего-то.

Всё ещё не смотрит. Будто стыдно признаться. Этот мудак реально задел её самооценку. Не могу винить. Я тоже не имею иммунитета к его оскорблениям. Он практически поставил под сомнение мою женственность. Сказал, что я едва ли леди. Боже, хочется его задушить.

Она искала в вымысле любовь, которой не находила в жизни, а я в любовь не верю, потому что если Настя — самый милый человек на свете — не может её найти, какие у меня шансы? И если я в любовь не верю, справедливо дать Насте шанс её найти.

Вздыхаю, откидываюсь на кровать и смотрю в потолок.

— Он не дал мне выбора.

Настя молчит. Смотрю в потолок.

— Это правда происходит?

— Помолвка завтра, Ася, — говорит она. — Хочешь ты этого или нет.

Ладно. Помолвка будет. Это я принимаю. Но я буду драться до последнего, прежде чем выйду за него. Или за кого-то вообще. Я никогда не выйду замуж. Этот выбор я сделала в шестнадцать и держусь за него. Но чтобы свалить врага, сначала надо его узнать.

— Насть. — Смотрю на сестру. — Думаешь, сможешь научить меня немного армянскому?

Глава 9. Крыша

Тигран

Помолвку решили делать на крыше пентхауса. На самом деле Лев выбрал. Он долго доставал меня с местом, я сказал — выбирай сам и отъебись.

Тридцать седьмой этаж. Стены из стекла, мансардные окна, большие проёмы. Одно из наших самых показательных мест. Медиа сожрёт.

Ненавижу заниматься пиаром, но они помогают держать картинку чистой. Поэтому когда говорят сидеть на встречах с биржей — сижу. Когда говорят сесть на обложку — сажусь.

Люди поверят во что угодно, если лицо подходящее. Одна обаятельная улыбка — и они едят. Смешно, как мало кто подозревает, что щедрые пожертвования фонда Костиных идут с массового распространения запрещённого.

Оглядываюсь и не могу не подумать, как София любила бы планировать такое. Мысль только заставляет кровь гореть. Я ждал пять лет. Пять лет, чтобы увидеть отчаяние на лице Юрия, когда вырву у него самое ценное и оставлю себе навсегда.

Или хотя бы на то время, которое продлится.

Морозовы опаздывают. Как всегда.

Младшая Морозова — чёрная дыра в человеческом обличье. Не могу поверить, что два дня назад на обеде позволил ей так меня завести. Давление пальцев на шее я контролировал, но ей хватило чуть поддеть — и я потерял контроль. Задушил бы её прямо там, если бы она не посмотрела снизу вверх с лёгкой растерянностью среди вызова в ореховых глазах.

Такие глаза не должны быть у такой мерзкой девчонки.

Я предложил ей свой ствол, чтобы она убила себя, и она почти взяла. Выбрала бы смерть вместо брака со мной.

Я имел дело с мужчинами куда более невыносимыми, чем она, и не моргнул. Но почему-то она действует на нервы. Никогда не хотел причинить боль никому так сильно, как хочу причинить ей. Но я никогда не поднимал руку на женщину и не собираюсь.

Доказательство её желания драться — шрамы на правой руке, куда она впилась ногтями. И, блядь, не могу решить, ненавижу ли эти следы или нет. Не могу перестать на них смотреть.

Прячу руки в карманы и поднимаю взгляд. Лев с какой-то эскортницей, прилипшей к боку. Платиновая блондинка, силикон рвёт низкое золотое платье. Дёшево и безвкусно — как раз по вкусу моему идиотскому кузену.

Они идут ко мне, и, как назло, девка тянется ко мне с распростёртыми руками.

— Ой, привет, — мурлычет. Обхватывает плечи. — Поздравляю с помолвкой. Место потрясающее.

Духи слишком сильные. Сжимаю челюсть и выхожу из её рук. Она хмурится и поворачивается к Льву, который слишком поздно бросается защищать.

— Ну, детка, — говорит он. — Ты же знаешь, он не всерьёз.

— Всерьёз.

Лев бросает на меня многозначительный взгляд и хлопает её по заднице.

— Иди посмотри вид, я скоро.

Потом ко мне:

— Ты серьёзно?

Пожимаю плечами.

— Девка сама кидалась. Если бы могла — трахнула бы меня прямо здесь.

Лев вздыхает и проводит рукой по лицу.

— Можешь хотя бы сделать вид, что тебе нравится? Это твоя помолвка, а ты выглядишь так, будто что-то заползло тебе в ебу…

Шум в толпе за спиной. Поворачиваюсь посмотреть.

Морозовы. Наконец.

Юрий не любитель показухи, но сегодня одет прилично — хорошо сидящий костюм, седые волосы коротко пострижены. Рядом Рита играет роль образцовой жены в скромном тёмно-зелёном платье с шалью на плечах.

Поворачиваюсь к кузену.

— Не знал, что у тебя фетиш на пенсионеров.

— Во-первых, — парирует Лев, — не шути на фетиш. Во-вторых, я не на них смотрю, мудак. На неё.

Объект его внимания появляется. И я не верю своим глазам. Потому что на свету Ася Морозова неузнаваема. Рыже-каштановые волосы распущены, падают волнами по спине. Какой-то макияж делает глаза больше и ярче. На плечах шуба, пока она спорит с матерью.

Лицо Риты залито неодобрением. Слова доносятся издалека.

— Я же сказала надеть платье с пайетками.

Ася морщится.

— Оно слишком кричащее.

Лицо Риты искажается недовольством.

— У тебя помолвка. Надо выделяться. Посмотри на сестру! Такая яркая и милая.

За ними появляется Настя. Объективно привлекательная, в ярко-жёлтом платье, которое расширяется в талии и показывает приличное декольте.

Ася стонет.

— А эта шуба? — Рита качает головой. — Я не разрешала тебе чёрное, чтобы ты ходила как монахиня в монастыре! Снимай шубу!

Зная то немногое, что знаю об этой девчонке и её темпераменте, жду, что она ответит матери.

Но нет. Слушается.

Раздражённо Ася снимает шубу.

Кровь нагревается.

Платье короткое. Чёрное. Она всегда в оттенках чёрного. Но в отличие от других нарядов это платье сидит по фигуре. Кожи открыто гораздо больше. Ключицы голые, вырез глубокий, видно часть груди.

Вырез на спине и руках. Вижу всё — очертание сисек, изгиб задницы. Блядь. Горькая девчонка с самой сладкой задницей.

Настя в ярко-жёлтом. Но иронично именно Асю, не Настю, я продолжаю находить в толпе. Асю в этом чёрном, обтягивающем ебучем платье.

Не пропускаю дразнящий стук её чёрных каблуков, когда она приближается. И вместо того чтобы подойти, младшая Морозова проходит прямо мимо меня. Запах остаётся — сладкое вино и малина. Она меня избегает. Забавно, раз именно я к концу этого надену ей кольцо. Всё равно меня так открыто никогда не игнорировали, и это бесит до чёртиков.

Лев смеётся.

— Может, я ошибался насчёт неё.

Не удостаиваю его взглядом.

— О чём ты, блядь?

— Твоя невеста, мужик. Она полный огонь. — Свистит сквозь зубы. — Думал, ты совсем ебанулся, когда попросил другую сестру. Но, чёрт.

Сжимаю кулаки, чтобы не вмазать ему в челюсть. Могу я терпеть Асю или нет, но ещё несколько минут — и она станет моей невестой перед всем миром. И когда Лев её не уважает, он не уважает меня.

— Ещё одно ебучее слово из твоего рта про неё, — бормочу сквозь зубы, — и этого разговора больше не будет.

Лев отступает.

— Блядь, Тигр. Я просто шучу. К тому же у меня своя сладость вон там.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Кивает на блондинку в дальнем конце, которая разговаривает с каким-то мужиком вдвое старше. Лев уходит, оставляя меня смотреть в толпу. Наверное, к лучшему — я был в двух секундах от того, чтобы вырубить его нахуй.

Пока Настя разговаривает с одним из моих крупнейших спонсоров и владельцем крупного конгломерата, Ася разговаривает с каким-то ебучим официантом. Рыже-каштановые волосы не в косе, которую она всегда заплетает. Вместо этого расчёсаны и падают по спине, густые и блестящие. Наверное, по указанию матери.

Младшая Морозова смеётся над чем-то, что говорит официант, и я слишком далеко, чтобы услышать звук. Терплю какое-то время, пока не взрываюсь. Раздражение вспыхивает внутри, когда она смеётся над его словами. Она что, на официантов западает или что? Этот мудак открыто пялится на её сиськи.

Подхожу прямо к ним, встаю за спиной Аси и встречаю взгляд официанта. Молодой. И в ужасе.

Хорошо.

Прочищаю горло.

— Вам платят за то, чтобы ты так долго стоял на одном месте?

Он быстро моргает, с трудом встречается с моим взглядом.

— Н-нет, господин.

И вот так он исчезает из виду.

Идеально.

Чувствую жгучий вес взгляда Аси на спине. Думал, моё вмешательство её заведёт, но она молчит. Поворачиваюсь к ней, и требуется усилие не опустить глаза к глубокому вырезу.

А на ключице — то серебряное сердечко. Она даже не носит знак Морозовых — в публичном месте было бы глупо, но всё ещё носит это ебучее сердечко? Кто ей его дал? Любовник?

Сжимаю и разжимаю челюсть.

— Ты подписала договор.

Она игнорирует. Даже не удостаивает взглядом — просто скрещивает руки, чтобы показать, насколько ей всё равно. От этого действия грудт только сильнее выпирают из выреза.

Стискиваю зубы и отвожу взгляд.

— Не знал, что ты зайдёшь так далеко, чтобы защитить старшую сестру.

Всё ещё нет ответа. Она даже не смотрит на меня. Разочарование течёт по венам. Следую её взгляду туда, где Рита разговаривает с магнатом Насти. Рита улыбается любяще, прижимает голову Насти к груди и держит нежно. Ася смотрит на сцену с явной тоской в глазах.

Поворачиваюсь к ней.

— Хочешь знать ещё кое-что, что я заметил?

На этот раз она даёт мне мгновенную вспышку огненных ореховых глаз. Вопрос лежит во взгляде, хотя она его не произносит. Что?

Медленная улыбка.

— Твоя мать тебя презирает.

Бью по нерву. Прохладное, ледяное безразличие, которое у неё было раньше, сменяется горящей яростью. Она кусает, сильно — достаточно сильно, чтобы я поймал дёрганье в её идеальной челюсти, прежде чем смотрит на меня зло.

— Ты ничего не знаешь.

И тут доходит. Почему отец чувствует необходимость её защищать, почему её прятали всё это время. Не скажу, что мысль не приходила за годы ожидания, но я отмахнулся на том основании, что Юрий всегда был верен жене.

Но сейчас не могу поверить, что не понял раньше.

— Ты не её дочь.

Рад, что в тот день не вытащил из Везунчика больше информации. Рад, что отказал, когда Лев спросил, не завести ли на неё досье. Потому что мне это нравится. Слишком, блядь, сильно.

В глазах настоящая боль. Слёзы как крошечные бриллианты на краю глаз.

Сильное отвращение заливает вены при её виде. Хочется смахнуть их с лица. Дать ей причину плакать. Но я никогда не поднимал руку на женщину и не собираюсь. Поэтому вытягиваю из неё злость вместо этого.

— Похоже, папа немного переборщил с весельем.

Ася сжимает руки в кулаки так сильно, что костяшки белеют. Зрелище забавляет. Она, должно быть, очень хочет меня ударить. Интересно, знает ли она, как бить. Не удивлюсь, если знает. А если нет — ловлю себя на желании научить. Даже с большой вероятностью, что она использует уроки против меня.

Она трясётся от злости, слёзы наворачиваются, когда встречается со мной взглядом.

— Закрой свой ебучий рот.

Вот это. Вот это мне знакомо. Её злость мне комфортна. Держит в тонусе. Разжигает огонь под кожей. Её слёзы — струп, который хочется содрать.

— Осторожнее, — предупреждаю, но тон скорее издевательский, чем угрожающий.

Она фыркает, быстро моргая, отгоняя слёзы.

— Так теперь ты знаешь, — говорит, не встречаясь взглядом, — что я незаконнорождённая. Всё ещё хочешь меня?

Думает, я отменю договор, потому что она не законная дочь? Без юмора смеюсь.

— Я никогда тебя не хотел. Ты просто была удобна. И пока твой отец тебя любит — будешь удобна.

Она замолкает, глаза становятся стеклянными, и я решаю, что, блядь, не выношу её. Но потом она смеётся. На самом деле смеётся. Ждал злости. Не апатичного смеха. Потом трезвеет. Не много мужчин имеют мужеством это сделать, но она встречается со мной взглядом. Смотрит прямо в глаза и говорит:

— Ты понятия не имеешь, как сильно я тебя ненавижу.

Волна неудовольствия прокатывается по мне.

— Нет. Расскажи.

Ореховые глаза оживают — дикий зелёный огонь.

— Сильнее, чем ненавидела что-либо.

Потом уходит, по пути берёт бокал вина и осушает.

Глава 10. Другое кольцо

Тигран

Оставляю её. Один из партнёров, старый мудак на полпути к смертному одру, но всё ещё озабоченный тем, как сделать больше денег, подходит поговорить о «перспективах будущего бизнеса».

Я полчаса слушаю его бубнёж, когда глаза снова находят Асю в толпе. Она идёт к краю лофта, к краю пентхауса, ограниченному только прозрачным стеклом. Ещё чуть — и она окажется размазанной по тротуару тридцатью семью этажами ниже.

Перевожу взгляд на собеседника и поднимаю руку.

— Извините на минуту.

Иду к ней, прорезая толпу. Репортёр следит за движением, и я остро осознаю, что он в двух секундах от компрометирующего снимка моей невесты. Если только она не бросится с края лофта раньше.

Наконец добираюсь до мелкой. Рука находит мягкую голую кожу верхней части руки, тащу её внутрь лофта, в комнату, запираю дверь за нами. Она не облегчает задачу — шипит и царапается всю дорогу.

— Что ты делаешь? Отпусти!

Она едва стоит на собственных ногах. С отвращением швыряю её на кровать.

— Не ходи и не делай вид, будто я не дал тебе шанс сбежать. Мне плевать, если ты в хлам. Ты подписала договор. Это заканчивается моим кольцом на твоём пальце.

Нахожу стакан воды на столике и вместо того чтобы предложить — плещу ей в лицо. Она ахает и захлёбывается.

— Какого чёрта?

— Протрезвей, блядь. Сейчас.

Чистое недоверие на лице, щёки раскраснелись от вина. Левая бровь дёргается. Почти сразу встаёт и тянется ударить меня.

Сжимаю челюсть.

— Я бы не стал на твоём месте.

Она трясётся от злости, медленно опускает руку и садится обратно на кровать.

— Шутка над тобой. — Смеётся горько, без эмоций. — Мой макияж водостойкий.

Сужаю глаза.

— Ты возьмёшь себя в руки. Выйдешь из этой комнаты и сделаешь вид, будто я затащил тебя сюда, чтобы трахнуть до потери сознания.

На этом она напрягается. Не пропускаю, как грудь поднимается и опускается, будто она пропускает вдох, и щёки розовеют. Потом фыркает и смотрит на меня.

— Конечно, хозяин. Почему бы мне не послать сюда репортёршу после, чтобы ты ей отлизал? Знаешь, раз ты так озабочен своей картинкой.

Сжимаю челюсть.

— Ещё одно слово. Ещё одно ебучее слово…

Должно быть, чувствует, что я на последнем запасе терпения, потому что молчит. Лицо всё ещё мокрое от воды, которую я плеснул, но я не настолько тупой, чтобы не заметить, когда по щекам начинают катиться слёзы.

Раздражённо достаю салфетки из коробки на тумбочке и подхожу ближе. Но как только приближаюсь к краю кровати, она упрямо отворачивает лицо. Хватаю за подбородок и силой поднимаю лицо к себе.

В слезящихся глазах только ненависть. Чистая ненависть. Кладу салфетку на щёку, даю впитать воду и слёзы. Она была права — макияж водостойкий. Потому что лицо всё ещё, блядь, идеальное. А вытирать его — как гладить дикий пожар.

Я выбрал эту девчонку, потому что не хотел проблем. Настя была мягкой и покорной, но я был бы ебучим дураком, если бы решил, что она не будет лезть в мои дела. Такая красота слишком отвлекает. А Ася с её безрассудным, чёрствым отношением — каждый дюйм кожи в грязи в тот день — мной бы никогда не соблазнилась.

Но сейчас, глядя на девчонку передо мной, маленькую язычницу, — думаю, не обманули ли меня как-то. Потому что отмытая, с расчёсанными волосами, гладкой кожей, раскрасневшимися щеками — Ася Морозова, блядь, эфирная.

Молодая. Так, блядь, молодая. Она соперничает даже с красотой сестры. С красотой каждой женщины в радиусе двадцати миль.

Щёки розовые от вина. Горячо-красная вспышка вызова в ореховых глазах, и это гонит кровь в пах. Длинные ресницы, гладкие скулы и пухлый рот — верхняя губа чуть больше нижней. Едва заметный белый шрам на подбородке.

Хватка на подбородке, должно быть, ослабла, потому что она небрежно отбрасывает её. Глаза стеклянные, когда смотрит на меня с глубокой яростью.

— Не трогай меня.

Делаю мысленную заметку держать руки подальше. Она встаёт, проверяет лицо в зеркале, проводит рукой по волосам и выходит. Даю несколько секунд и выхожу следом. Как и думал, репортёр ждёт прямо за дверью.

Внезапно Ася оглядывается на меня с томным взглядом, заправляет волосы за ухо и притворяется, что прячет улыбку на полных губах.

На секунду шокирован, и члену требуется мгновение, чтобы догнать. Он шевелится против ширинки от жара в её глазах.

Она просто играет. Как я ей сказал.

Собираю разлохмаченные концы, встречаю взгляд репортёра и ухмыляюсь, поправляясь перед ним. Он морщится и уходит. Потому что «Костин трахает невесту за минуты до помолвки» — не лучший кликбейт.

Когда отец замечает выходящую Асю, хмурится и толкает Льва, который рядом. Лев встречается со мной взглядом, поднимает бровь. Готов?

Но он уже знает ответ: мне плевать. Давай закончим эту хуйню и двинемся дальше.

Через пространство отец ловит мой взгляд и сужает глаза. Он смотрит на Асю, и я знаю: если не доберусь до неё первым, доберётся он. Поэтому ускоряю шаг, легко догоняю и хватаю за предплечье.

Ася отдёргивается и смотрит на меня с кислотой в глазах, но это быстро растворяется в тупой апатии. Вот так вызов уходит из глаз, она сдаётся и позволяет тащить себя на сцену. Ненавижу её послушание почти так же сильно, как непослушание.

Звук металла о стекло разносится, толпа затихает, пока Лев говорит.

— Ладно, все. Заткнитесь нахуй.

Тихий смех — люди думают, он шутит. Нет.

— Мой дорогой кузен собирается помолвиться с прекрасной Асей Морозовой, — Лев делает паузу с ухмылкой в мою сторону. — Любовью его жизни. Пожалуйста, присоединитесь ко мне и паре в праздновании церемонии кольца и соединения наших семей.

Смотрю на Асю на сцене.

Она теребит длину платья. Не думая, опускаюсь на колено и поправляю его для неё. Когда она смотрит на меня, взгляд неожиданно мягкий, но когда толпа бормочет одобрительно и вспыхивают камеры, взгляд затуманивается осознанием и превращается в хмурость.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Думает, я сделал это для прессы.

Сдерживаю желание коротко рассмеяться. Хорошо. Лучше так, чем правда — что помог, потому что так, блядь, поразило её лицо. Она.

Она даёт мне неправильную руку для кольца. Никто, кажется, не замечает.

Это была ошибка. Большая ебучая ошибка.

Моя невеста меня ненавидит.

И это меня заводит.

Отключаю иррациональную часть разума. Пять лет спустя месть сладкая на кончике языка, когда встречаю глубоко встревоженный взгляд Юрия Морозова в толпе, и вспоминаю, зачем всё это делаю. Не ради чувств Аси Морозовой. На самом деле чем сильнее она меня ненавидит — чем несчастнее это её делает — тем лучше.

Неправильная рука, но я всё равно надеваю кольцо ей на палец.

Глава 11. Не то кольцо

Ася

Это была ошибка. Думала, смогу, но не могу. Боже, не могу.

После того как дьявол надевает кольцо мне на палец, толпа сходит с ума. Белые лепестки взрываются в воздухе, и я вздрагиваю. Тигран чувствует рывок тела, его рука жжёт мою. Выдёргиваю руку из его хватки как можно незаметнее. Никто не замечает, что я дала ему неправильную руку. Или что я так пьяна, что едва стою.

Какой-то журнал делает эксклюзив на помолвку и хочет фото. Много.

Тигран стоит рядом, пока они щёлкают. Достаточно близко, чтобы развеять сомнения, но не настолько, чтобы я чувствовала что-то кроме онемения и глубокого презрения.

Спереди, наверное, кажется, что его рука лежит на пояснице, но на самом деле он меня не касается. Рука только зависает над поясницей, чтобы создать иллюзию, что она там.

Кольцо на пальце ощущается как кандалы. Я помолвлена с тем, кого ненавижу. Боже, ненавижу его так сильно, что могла бы задушить. Так сильно, что мысль жить с ним заставляет хотеть задушить себя. И теперь мне придётся с ним жить?

Его слова крутятся в голове. Это так очевидно? Насколько мама меня ненавидит? Меня — продукт измены её мужа. И ещё хуже — продукт, который он ценит.

Желудок ворочается, пока пытаюсь бороться с тошнотой.

Я помолвлена. У меня есть жених, но я не могу вынести даже секунды взгляда на него. Всё ещё горю от того, как он затащил меня внутрь и плеснул стакан воды в лицо, требуя протрезветь. Хочется разорвать его голыми руками.

Рядом жар тела Тиграна накрывает. Чувствую его взгляд каждые несколько минут, но никогда не встречаю. Никогда не даю удовлетворения видеть меня такой идеально несчастной.

Женщина, которую не знаю — смуглая кожа, тёмные волосы, — проходит мимо и тепло улыбается.

— Какая красивая пара. Не могу дождаться малышей!

На этом свежая волна тошноты лезет в горло.

Должно быть, кто-то важный или влиятельный, потому что Тигран прочищает горло, чтобы ответить.

— Придётся подождать. Хочу её только себе.

На этот раз он правда касается. Жар ладони жжёт сквозь тонкую ткань платья. Сенсорная перегрузка для и без того сломанной системы. Рвота поднимается к горлу, и я давлюсь. Тигран замечает, сужает глаза с глубоким отвращением во взгляде.

Я вот-вот вывалю всё это вино этой женщине в лицо, но она либо слишком тупая, либо слишком очарованная, чтобы заметить. Краснеет и наконец поворачивается уходить.

— Конечно.

Когда она уходит, Тигран отдёргивает руку от моего бока так, будто касаться меня — то же самое, что трогать жвачку под столом.

Смотрит сверху, и меня зудит спросить, зачем он вообще меня коснулся. Если бы я не знала его лучше, сказала бы, что он немного… облегчён, что я наконец встретила его взгляд. Смотрит на меня с пустым выражением — выжидающе, будто просто ждёт, когда я взорвусь.

Не взрываюсь.

Вместо этого отрываю взгляд, сжимаю губы и не даю никакой реакции. Больше не смотрю на него и не говорю ни слова, но чувствую, как его взгляд жжёт меня всё время.

Наконец отец решает, что нам пора уходить. Стараюсь не устроить ебучий праздник, когда выхожу из близости Тиграна, жар его тела отступает. Даже не утруждаюсь сказать ему слово. Отец что-то ему бормочет, но я не улавливаю. Пока идём к машине, снова хочется плакать, но держу слёзы, на случай если отец или Настя увидят и решат изменить план.

Но когда приезжаем домой, тошнота пузырится в горле. Отец хмурится, на лбу мелькает глубокая тревога, когда я проношусь мимо и несусь наверх в ванную. Настя находит меня вскоре после, держит волосы, пока я выворачиваю всё над унитазом.

И когда наконец заканчиваю, смотрю на неё, а она смотрит вниз с беспокойством в глазах.

— Думаю, тебе надо сказать папе, что ты не можешь этого сделать.

Сосредоточиваюсь на дыхании.

— Не могу чего?

Настя смотрит ровно.

— Не прикидывайся тупой, Ась. Ты не можешь за него выйти. Знаешь, что не получится. Ты никогда не будешь послушной. Твоя гордость тебя убьёт. И я не могу стоять и смотреть.

Знаю, куда это идёт. Теперь, когда у меня есть выбор, я не позволю Насте быть той, кто жертвует собой ради меня. Она яркая, полная надежды за нас двоих. Не дам Костиным убить эту надежду.

— Нет, — говорю, сжимая челюсть, наклоняюсь над раковиной и плещу воду в лицо. — Я приняла решение и буду с ним жить. Просто выпила слишком много вина. Вот и всё. И теперь, когда всё вышло из системы, мне гораздо лучше.

И это правда. Мне лучше. Но свежая трезвость делает вес на предполагаемом безымянном пальце тяжёлым. Смотрю на кольцо в руке и приходится сузить глаза и присмотреться ближе.

— Это не то кольцо.

Брови Насти сходятся.

— Что?

— Это не то кольцо, Насть. Не то, которое я выбрала.

Это кольцо не такое пресное и безликое, как то, что я выбрала у ювелира. Простое, но элегантное, с чуть более крупным бриллиантом и крошечной полоской бриллиантов под гладким ободком.

Она хмурится, берёт мою руку в свою и переворачивает, чтобы лучше рассмотреть.

— Уверена? Это не то, которое он изначально тебе дал?

Вздыхаю.

— Да, Насть, уверена. Должно быть, была слишком пьяна, чтобы заметить на…

Как раз тогда в комнату входят двое мужчин, Дмитрий у двери, и они начинают поднимать мой журнальный столик и даже комод.

Хмурюсь и подхожу остановить их.

— Что вы делаете?! Куда тащите мои вещи?

Дмитрий останавливается и поворачивается ко мне.

— Ты завтра переезжаешь к Костину. Нас попросили освободить комнату, чтобы её перекрасили.

Сдвигаю брови.

— Кто?

Но ему не нужно говорить. Знаю, это была Рита. Так не терпится увидеть, как я уеду, что она даже дня не могла подождать, чтобы вынести мои вещи из комнаты.

— Вы не можете этого делать, — говорит Настя. — Она сейчас не уезжает! Не…

— Всё нормально. — Оглядываюсь на Дмитрия. — Можете вынести всё, кроме кровати. А после сегодняшней ночи… — Сглатываю наплыв эмоций. — …её тоже можете.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Ночью комната жутко пустая, и места, которые раньше были заполнены мебелью, теперь пусты и безжизненны. Вроде меня. Тени цепляются в странных местах, и около полуночи решаю, что больше не могу. Скатываюсь с кровати и иду в комнату Насти босиком.

Она полусонная, но всё равно сдвигается, освобождая место, когда я залезаю под её простыни. Ночью становится прохладнее, так что жмусь к ней за теплом, закрываю глаза и соскальзываю в темноту.

Глава 12. Переезд

Ася

Яркий свет заливает веки. Моргаю болезненно, шевелюсь в простынях и стону. Рядом Настя всё ещё спит, выглядит раздражающе идеально. Прежде чем успеваю посмотреть на источник света, меня больно выдёргивают из кровати за руку.

— Что за…

— Вставай! — голос Риты шипит в ухо.

Выдёргиваю руку из её хватки и потираю ноющую мышцу, хмурясь.

— Зачем?

Рита смотрит на меня с раздражением.

— Они приезжают за тобой сегодня. И я не хочу никаких проблем, слышишь? Твой отец ещё не до конца восстановился. Ты должна быть готова, когда они приедут.

Всё ещё полусонная, тащусь в ванную, скидываю одежду и встаю под душ. Тёплая вода успокаивает кожу и возвращает в реальность. Когда выхожу, Рита надзирает, пока горничные упаковывают вещи.

Фиксирует меня невпечатлённым взглядом.

— Не смотри на меня так, неблагодарная.

Убираю с лица любые видимые эмоции и отвожу взгляд.

Она скрещивает руки.

— Ты должна была собрать вещи сама, теперь мне приходится.

Технически она ничего не делает, горничные делают, но настроение не то, чтобы начинать очередную её истерику. Переступаю с ноги на ногу, сдерживая вздох.

— Ну… спасибо.

— Не за что. — Отмахивается. — То, что этот дьявол решил жениться на тебе, сделало меня самой счастливой за долгое время.

Сжимаю губы, но слова всё равно падают изо рта.

— Я думала, ты хотела, чтобы Настя за него вышла.

Она поднимает подбородок.

— Хотела. Но потом сократила потери и подняла амбиции. Настя найдёт кого-то лучше Тиграна Костина. Он идеален для тебя.

Ну да. Ей плевать, что я переезжаю. На самом деле это то, чего она хотела. Сглатываю и оглядываюсь. Буду скучать по всему в этом доме. Даже когда Рита отчитывает и ругает — сердце ноет. И мысль об отъезде заставляет хотеть заплакать, но слёзы держу.

Горничные несут сумки вниз, я держу в руках столько, сколько могу, и иду следом. Чувствую присутствие Риты, пока она спускается по лестнице за мной.

Внезапно высокая деревянная входная дверь открывается. Кузен Тиграна, Лев, стоит по ту сторону, руки в карманах. Вместо того чтобы отчитать его за то, что вошёл в дом как к себе, Рита выглядит слегка удивлённой.

— Думала, пришлёте водителя.

Он игнорирует её.

— Уезжаем сейчас.

Что?

— Вы на два часа раньше, — бормочу.

Лев просто пожимает плечами.

— Лучше раньше, чем позже, нет?

Несколько охранников Костиных выступают вперёд, подхватывают мои многочисленные сумки и идут к машине.

Вспоминаю и поворачиваюсь к лестнице.

— Хочу попрощаться с Настей.

Рита встаёт на пути.

— Она спит.

Вздыхаю и киваю. Всё равно смогу приехать как можно скорее. Отец ушёл из дома сегодня раньше обычного. Знаю, потому что не мог вынести, как я уезжаю.

— Готова? — спрашивает Лев.

И хотя нет и никогда не буду, киваю.

Он поворачивается и начинает идти, я следую за ним. Садится за руль, я — на пассажирское. Тянусь включить кондиционер, Лев даже не пытается остановить. Он не как Тигран, но не думаю, что намного лучше.

Вздыхаю и смотрю в окно. Инстинктивно тянусь к серебряному сердечку на шее. Оно принадлежало моей настоящей маме. Я её не знала, но отец говорил, она была хорошей женщиной.

Интересно, что бы она подумала о том, что я делаю. И так же быстро, как начинаю думать, торможу мысль, потому что это односторонний спуск вниз. Вместо этого смотрю в окно. Час езды от одного конца Москвы до другого. Ненавижу, что меня заставляют уехать так далеко от дома, хотя всё ещё в Москве.

Снаружи пейзаж медленно меняется, здания становятся выше, улицы ровнее и оживлённее. У Тиграна лофт в одном из самых дорогих районов. Центр, старые переулки — всё под ними. Костины правят московским подпольем.

Даже не замечаю, что заснула, пока кто-то грубо трясёт за плечо. Моргаю и встречаю лицо Льва, прежде чем он пускает струю сигаретного дыма мне в лицо.

— Вставай и выходи, принцесса. Мы на месте.

Морщусь и кашляю от дыма, выхожу из машины. Мои грубые ботинки и чёрная клетчатая юбка внезапно кажутся не к месту, когда поднимаю взгляд на высотку.

Странно. Ожидала чего-то более… современного. Фасад здания старинный и традиционный. Тёплый, почти. Противоположность холодному, жестокому характеру, который я знаю. Должно быть, пустой дом, в который он решил меня запихнуть. Смотрю, как охранники Костиных заканчивают выгружать последние сумки. Наверное, уже сделали несколько ходок, пока я спала.

— Какой этаж?

— Пентхаус. — Лев щёлкает сигаретой на землю и наступает. Поворачивается ко мне. — Тигран не любит соседей.

Не могу сдержаться и выпаливаю:

— Это его личный дом?

— Ага, — бормочет Лев и провожает меня в большие деревянные двери на входе.

Хмурюсь. У Тиграна бесчисленное количество недвижимости. Зачем селить меня в ту, где он живёт? Думаю, уже знаю ответ. Он знает, насколько его присутствие меня мучает. И когда он щадил меня от мучений?

Едем на позолоченном лифте до двадцать девятого этажа. Внутри дом — совсем другая история.

Белый мраморный пол, гладкая мебель и полностью стеклянные окна вместо стен. Свет льётся через пространство, отбрасывая золотое свечение на всё. Мебель в оттенках кремового и серо-коричневого, всё выглядит нетронутым. Запах его витает в воздухе, и ненавижу, что узнаю его.

— Дом, милый дом, — бормочет Лев.

— Где он? — спрашиваю. — Тигран?

Лев ухмыляется.

— Уже скучаешь?

Фыркаю. Как же.

— Я остаюсь здесь одна?

— Нет. — Лев смотрит ровно. — Он на встрече.

Снимаю кожаную куртку, взгляд Льва падает на открытую кожу, но он быстро отводит.

— Увидимся, маленькая Морозова.

Не могу не заметить складки на его чёрной рубашке. Он точно не как кузен. Спина Льва удаляется, когда он закрывает дверь, и становится тихо, пока я снова любуюсь большими окнами. Пентхаус так высоко, что отсюда виден весь город.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Госпожа Ася?

Вздрагиваю и поворачиваюсь. Пожилая женщина с бронзовой кожей, тёмными глазами и седыми волосами, собранными в свободный пучок на затылке. На ней свободный белый фартук поверх тёмно-серого платья.

— Кто…

— Гульнара, госпожа. Я готовлю и убираю для господина Костина.

Смотрю на неё.

— Вы были здесь всё время?

Кивает.

— Скоро уйду домой. Господин Костин сказал, что я должна показать вам комнату, прежде чем уйду. Пожалуйста, идите.

Ошарашенная, следую за ней по коридору. Она ведёт в комнату вдвое больше моей дома. Пространство приятное, но ощущается… пустым. Замечаю женское туалетное зеркало, и комната будто подготовлена для меня.

Улыбаюсь.

— Отдельные комнаты, да?

Гульнара смотрит на меня с жалостью в глазах.

— Не грустите, госпожа. Господин Костин любит своё пространство, да? Даже у собаки своя комната.

Сдерживаюсь, чтобы не посмотреть на неё абсурдно. Она думает, мне жаль, что отдельные комнаты? Ха. Если бы только мы могли быть на разных планетах.

Гульнара продолжает.

— Пожалуйста, не ходите наверх. Всё, что нужно, внизу. Я приготовила еду, госпожа Ася. Пожалуйста, поешьте. Мне надо уходить.

Женщина поворачивается уходить, и я сглатываю, открываю рот, чтобы остановить.

— Гульнара.

Она поворачивается.

— Да?

— Квартира… безопасна?

Она тепло улыбается.

— Квартира безопасна, госпожа.

Она не знает, что единственный монстр, от которого мне нужно спасение, — тот, кто здесь живёт.

Киваю.

— Хорошо. Пожалуйста, зовите меня Ася с этого момента.

— Я… — Выглядит так, будто скорее съест клей, чем назовёт по имени. — Не могу, госпожа. Уйду сейчас и увидимся завтра.

Вздыхаю.

— Ладно. Пока, Гульнара.

После того как она уходит, иду исследовать. Место гигантское. Странно, что нет никаких фотографий или чего-то слишком личного. Тепло только из-за солнечного света. Ночью, представляю, будет холодно и пусто. Спорю на хорошие деньги, что декорировал кто-то другой. По его спецификациям, конечно.

В шкафу есть несколько нейтральных платьев, которые выглядят так, будто их носила бы первая леди, и несколько пар туфель на низком каблуке. Сдерживаю желание фыркнуть. Как же, буду я это носить. Подхожу к туалетному столику, открываю шкафчики. Есть базовые вещи тоже. Фен, расчёска, нейтральная косметика.

И аккуратно зарытое в верхнем ящике туалетного столика нахожу то, от чего сжимаю челюсть.

Вибратор.

Ебучий вибратор.

Крошечный и чёрный, и если бы не посмотрела дважды, прошла бы мимо.

Раздражённая, швыряю его на пол и вылетаю из комнаты. Значит, он может трахать других, а мне достаётся только вибратор?

Всё ещё киплю, когда решаю пойти наверх, игнорируя указания Гульнары.

Наверху весь второй этаж кажется комнатой Тиграна, ванной и чем-то вроде кабинета. Теперь имеет смысл — мне гостевая, а у него целый ебучий этаж.

Он даже не удосужился привести меня в свой дом. Он на какой-то встрече, пока я застряла здесь как пленница.

Его комната лишена эмоций. Ни обоев, ни украшений. Стены самого светлого оттенка серого, шкафы глубокого красного дерева, такого тёмного, что почти чёрные. Каким-то образом второй уровень ему подходит. Холодный и бесцветный.

И нахожу камеры. Следую за ними по коридору и вниз, замечаю ещё. Захожу в свою комнату проверить, есть ли там, но ничего. Какого чёрта? Значит, запереть меня здесь было недостаточно, у него ещё целая коллекция камер, чтобы шпионить?

Вес кольца на пальце кажется тяжелее, чем когда-либо. Поднимаю руку к свету, и бриллианты блестят и сверкают, почти дразня. Уже собираюсь стянуть кольцо, когда останавливаюсь на полпути.

Толкаю кольцо обратно на палец. И потом обещаю себе снять его только тогда, когда разрушу его. Снять только тогда, когда разрушу Тиграна Костина.

Он явно дал мне своё пространство, что явно значит, он ценит своё пространство. Значит, первый способ до него добраться — вторгнуться в это пространство. Решаю, что пора немного распаковаться. Заполняю его ванную тампонами, духами, шампунями, гелями для душа.

Выглядеть нарочно уродливо, одеваться просто и быть несексуальной его не достаёт и не отталкивает. Вспоминаю его лицо на помолвке, где меня заставили приодеться. Противоположность этих вещей его достаёт.

Моя стратегия одеваться ужасно на тот обед никогда бы не сработала. Почему? Потому что он увидел меня в машинном масле и решил жениться. Его не беспокоит моя неряшливость. На самом деле она его подпитывает. Заставляет хотеть держаться подальше. Ему не нравится Настя, потому что она воплощение женственности. Отвлечение. Так что одеваться просто не сработает.

С этого момента буду носить то, что хочу.

Раздражённая, падаю на диван в гостиной.

Ловлю себя на том, что смотрю в потолок, стыдясь себя за то, что жажду компании. Никогда не чувствовала себя такой одинокой. И потом злюсь ещё сильнее.

Настя была права. Моя гордость меня убивает. Не буду этого делать. Не буду менять себя или делать себя меньше. Если он хочет меня как жену — пусть получает. Насте правда не стоило учить меня всем этим правилам. Потому что я собираюсь нарушить их все. Одно. За. Другим.

Идея вспыхивает в голове, и прежде чем успеваю потушить пламя, несусь в комнату, нахожу выброшенный вибратор и выхожу в гостиную, плюхаюсь на диван, прямо в поле зрения камеры.

Это безумие. Но я так раздражена. И это имеет смысл. Он хотел, чтобы я им пользовалась, да? Меня подпитывает ещё одна волна ярости, когда откидываюсь на спинку и ставлю ноги на диван. Дыхание сбивается. И мне только наполовину стыдно признать, но — я возбуждена.

Рука сжимает вибратор, и я засовываю его под пояс юбки. Встречаюсь взглядом с камерой, и дыхание становится тяжелее, когда понимаю, что собираюсь сделать.

Кровь стучит внизу, и там уже пульсирует. Никогда не делала ничего подобного, но прежде чем успеваю остановиться, включаю вибратор. И не могу сдержать лёгкий вздох, который срывается с губ. Закрываю глаза и выгибаю спину, и всё, что вспыхивает в голове, — тёмные взгляды, грубые прикосновения и чистая ненависть.

Боже. Вибратор крошечный, меньше моей руки, но странно мощный, и потому что такой маленький, могу использовать и пальцы.

Кручу вибратор по кругу, и дрожь бежит по позвоночнику. Дыхание тяжелеет с каждой секундой. Так близко, что чувствую — вкусную сладость на кончике языка, как масло, тающее на тосте. И потом я кончаю, спина выгибается прямо с дивана, и приходится придерживать юбку. Последняя дрожь прокатывается по телу, вкусная и сытая.

Ухмылка, которую бросаю камере, настоящая. Упс.

Глава 13. Камеры

Тигран

Младшую Морозову привезли ко мне. Технически Лев привёз, потому что мне было плевать появляться там. Чем меньше ступаю на территорию Морозовых, тем лучше. От этой семьи даже кожу воротит. И теперь каким-то образом самый бесящий её член живёт со мной.

Лев звонил раньше, сказал, что Ася дома, и ещё что «Рита Морозова — сука». Не стал просить уточнить. Дело сделано. Младшая Морозова в моём доме. Там, где я хотел. Но почему-то не знаю, кого наказывают сильнее — меня или её.

Намеренно заканчиваю работу поздно и заезжаю в лофт перед самой полуночью. Не хочу видеть её лицо. Получается — потому что когда вхожу, всё кромешно чёрное. Ни одного света, все жалюзи опущены. Знаю, что она здесь. Её присутствие как чёрная дыра, всасывает всю энергию места и наполняет своей.

Мелкая напилась в хлам, чтобы пережить помолвку, и давилась — реально, блядь, давилась — будто боролась с желанием вывернуть внутренности, когда мне пришлось её держать для прессы. Это бесит до чёртиков. Ни одна женщина никогда меня не отталкивала, тем более моё прикосновение. А если давились, то только на моём члене.

Запасная спальня никогда не использовалась. Не в моих привычках пускать людей в дом, тем более приглашать остаться на какое-то время. Когда трахаюсь — делаю это в клубе. Избавляет от того, чтобы кто-то понял меня неправильно. Теперь комната её. Внизу, где она отделена от меня, и я увижу её лицо реже, чем приходится.

Поздно, и я последний человек, которого она ждала бы.

Но дверь открыта.

И когда прохожу мимо, комната пустая. Кровать нетронута, жалюзи закрыты. После того как просматриваю остальные комнаты, наконец нахожу её и не могу остановить удивление, тянущую рот.

Не знаю, как она это сделала, чтобы он не откусил кусок её плоти, но она спит с Громом в его огромной лежанке.

Волосы чуть влажные, будто приняла душ и не стала сушить, и запах её цитрусового шампуня заливает нутро. На ней самая крошечная ебучая пара чёрных спальных шорт на планете, открывает голую загорелую плоть от спелой кривой задницы до щиколоток. Ноги тоже голые, и не могу не заметить, что ногти на ногах покрашены самым ярким оттенком белого.

Она в скорченной позе, свернулась рядом с Громом, и хотя лежанка большая для него, явно не рассчитана на взрослого человека.

Не вижу из-за её позы, но знаю, что оно там. Это ебучее сердечко, которое она всегда носит.

Хочется содрать его с неё — вырвать с шеи голыми руками.

Хочется открыть и найти лицо мудака внутри, потом найти его и перерезать чёртово горло. Лично. Мне плевать, что это не было изначальным намерением. Она теперь моя. Если у него её сердце — хочу его обратно. Хочу всё.

Стискиваю зубы, приседаю, тяну руку, чтобы её сдвинуть, но раздаётся низкий рык — Гром моргает в темноте, будто предупреждает не трогать её. Пёс даже не лает, как обычно, и догадываюсь, потому что не хочет её будить. Слишком умный для своего же блага. Не понимаю, как эта сыпь девчонки умудрилась так быстро привязать к себе моего пса.

Похуй.

Если хочет спать с собакой — её право.

Раздражённый, включаю свет на лестнице и иду в ванную, где раздражение только растёт. Всё ебучее барахло мелкой язычницы — шампунь, бутылки крема и ароматного мыла — разбросано по всей моей ванной. По какой-то причине она начала пользоваться моей ванной, хотя у неё своя. Стискиваю зубы и расстёгиваю рубашку. Только собираюсь расстегнуть ремень, как телефон звонит в кармане.

Это Артём, моя охрана. Никогда не звонит, если не срочно, и мысль, что безопасность дома была нарушена, пока Ася была здесь одна…

Сжимаю челюсть и беру.

— Лучше бы это было важно.

Слышу страх в его голосе, когда говорит:

— Господин… думаю, вам нужно кое-что увидеть.

— Пришли, — хриплю.

Иду в кабинет, включаю монитор и кликаю по ссылке, которую Артём отправил. Приходится сузить глаза, потому что это просто запись дивана в гостиной за моим кабинетом.

Но когда присматриваюсь — на диване кто-то есть.

Ася.

Смотрю, как она сидит на диване, грудь ровно поднимается и опускается, будто тяжело дышит. Потом смотрит прямо в камеру — на меня — прежде чем откинуться на диван, ставит ноги на край, так что мне мелькает то, что под юбкой — на ней кружевное бельё. Чёрное.

Сжимаю челюсть, висцеральная ярость течёт по мне, пока чувствую желание пробить ебучий экран. Но не могу двигаться. Не могу оторвать чёртовы глаза от её вида. Это крушение поезда, специально для меня.

Смотрю, как она засовывает руку под пояс юбки. Теперь ничего не видно, всё закрыто юбкой. Запястье двигается, и ловлю блестящее кольцо, моё кольцо, на неправильной руке, когда оно скользит к её киске.

Вдох резкий, но я не двигаюсь.

Она не снимает кольцо, пока дрочит себе, и от этого член шевелится в штанах. Запястье дёргается, когда она запрокидывает голову, губы открываются в букве О, позвоночник выгибается с дивана. На видео нет звука, и не могу понять, какого хуя она делает. Угол скрывает. Она трёт клитор? Или засовывает пальцы внутрь?

Движения становятся более неистовыми, тело дрожит. И потом она осыпается. Ухмыляется в камеру. «Блядь!»

Захлопываю ноутбук.

Она явно сделала это, чтобы меня разозлить. Знала, что я узнаю. И сработало, потому что я, блядь, зол. Никогда не был так полон злости и… похоти. Член твёрдый до боли.

Сжимаю челюсть и несусь обратно в ванную. Кровь ревёт в венах, когда прохожу мимо комнаты Грома, но игнорирую, срываю рубашку и не утруждаюсь, когда пуговицы отлетают и разлетаются по полу.

И потом я в душе, холодная вода льётся по спине. Ничего не помогает. Всё, что могу представить — всё, что вижу, — её рука двигается под юбкой, спина выгнута, полные губы в стоне. Крутится в голове снова и снова.

Рык раздаётся из глубины горла. Рука сжимает основание члена, и я трахаю кулак под воспоминание записи, жёстко и быстро, держусь всего несколько минут, прежде чем струи спермы брызгают на плитку душа. Не могу, блядь, поверить, что эта девчонка заставляет меня дрочить, как ебучего школьника.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Когда выхожу из душа, звоню Артёму.

Он отвечает сразу.

— Босс?

— Удали, — говорю. — И советую забыть, что видел. Если не хочешь, чтобы твои глаза оказались в банке на моём ебучем столе.

Глава 14. Ванная

Ася

Просыпаюсь с ноющим телом. Спать в той гостевой не было никакого варианта. Если бы легла — если бы просто послушно выполнила его приказы, — это было бы как вписаться прямо в план дьявола. Как признать поражение слишком быстро.

Поэтому когда после душа нашла Грома в его комнате на огромной лежанке, подумала — какого чёрта?

Погладила его какое-то время, потом осторожно легла рядом, чтобы проверить, зарычит ли он и прогонит, но нет. Просто прижался ближе, как огромный дышащий плюшевый медведь. И ладно, может, было чуть тесно. Но спать рядом с ним заставляло чувствовать себя менее одинокой. И холодной.

Серьёзно, пёс был живой грелкой. И где-то между всем этим я заснула. Теперь утро, и солнечный свет льётся через окна, заставляя жмуриться, пока открываю глаза.

Слышу пыхтение и поднимаю взгляд — Гром кружит вокруг меня, хвост нетерпеливо виляет. Он ждал, пока я проснусь?

Вопрос получает ответ, когда пёс замечает, что я проснулась, и бросается ко мне, яростно лижет. Смеюсь, пытаюсь отбиться, но бесполезно, так что просто провожу рукой по шерсти, глажу.

— Привет, большой. Спасибо, что пустил переночевать.

После нескольких минут внимания он наконец удовлетворён и отходит, позволяя встать. Глажу голову ещё несколько секунд, обязательно попадая в то место, которое ему, кажется, нравится, потом вздыхаю и возвращаюсь в реальность.

Когда выхожу из комнаты, слышу слабый звук душа наверху, и лицо киснет.

Он здесь. Тигран.

Должно быть, вернулся ночью, после того как я заснула.

Медленная ухмылка касается губ. Тигран Костин пожалеет, что когда-либо заставил меня прийти в свой дом. Или в свою жизнь.

Хватаю зубную щётку и смену одежды из комнаты и босиком поднимаюсь по лестнице, повторяя путь к его комнате. Звук душа становится громче, когда приближаюсь, и когда наконец я у входа в ванную, глубоко вдыхаю и вхожу.

Вижу только очертание его тела через запотевшее стекло душа и изо всех сил стараюсь не опускать взгляд слишком далеко вниз. Мужской запах его геля для душа наполняет воздух — чистое мыло, белый мускус и вспышки цитруса.

Его фигура замирает в момент, когда вхожу, и хотя спина ко мне, он знает, что я здесь.

Туман делает стеклянную перегородку душа мутной, но нет ошибки в толстых, натянутых мышцах спины и гладкой карамельной коже, покрывающей их. Если бы у меня не было смертельной ненависти к этому человеку, могла бы оценить форму лучше.

Ожидала какой-то реакции от него, но… ничего. Я могла быть здесь, чтобы его убить, насколько он знает, но ему, кажется, плевать, пока он продолжает мыться, открыто игнорируя меня.

Ладно.

В эту игру можно играть вдвоём.

Подхожу к его раковине и нахожу зубную пасту, выдавливаю на щётку. Могла бы использовать его щётку, чтобы реально его разозлить, но не знаю, что было в этом рту, и не хочу подхватить что-то такое.

На середине чистки зубов он выходит из душа позади меня. Комната будто сжимается на два размера, внезапно слишком маленькая с его доминирующим присутствием. Зеркало передо мной слишком запотело, чтобы хорошо его увидеть, и я на самом деле благодарна за это.

На секунду думаю, что он выйдет из ванной, полностью игнорируя меня, но нет. Вместо этого подходит ко мне.

Ловлю слабое отражение его в зеркале. Тёмные волосы мокрые, падают густыми и тяжёлыми от воды на лоб. Полотенце висит низко на талии, открывая загорелую мускулистую грудь до глубокой V-линии. Капли воды блестят на поверхности гладкой карамельной кожи, и я отрываю взгляд, смотрю прямо вперёд.

Челюсть сжата, взгляд жёсткий, когда останавливает его на меня.

— У тебя своя ванная.

— Она слишком маленькая, — вру. Моя ванная размером с небольшую страну.

Челюсть сжимается сильнее, но он ничего не говорит. Лёгкие сжимаются, когда он подходит ближе, и требуется каждый грамм силы воли, которую могу собрать, чтобы не отступить.

Но он не останавливается.

Придвигается ближе и ближе, пока практически не запирает меня у гранитной раковины. Я всё ещё лицом к зеркалу, одета только в чёрный топ на тонких лямках и крошечные спальные шорты, большая часть кожи голая и открытая, так что чувствую жар, исходящий от голой кожи его груди позади меня.

Сейчас не дышу. И на секунду зубная щётка просто замирает в руке, когда перестаю двигаться.

Он близко. Так близко, что чувствую его горячее дыхание на шее, запах свежевымытой плоти божественный. Капля воды падает с его волос мне на ключицу. Жар пульсирует между ног, и лихорадка вспыхивает на коже, пока заставляю руку продолжать двигать щёткой.

Потом его рука вылетает, и я вот-вот выпалю возмущение, но оказывается, он просто тянется за своей зубной щёткой. И когда берёт её, кожа его руки касается моей. Жар взрывается в животе от лёгкого прикосновения, и я ощетиниваюсь, отступаю.

На секунду взгляд цепляется за его руку. Она огромная и мозолистая, с толстыми длинными пальцами и несколькими едва заметными белыми шрамами, вены танцуют вниз к запястью.

Идеально.

Интересно, каково было бы, если бы он распластал грубую руку на моём животе и провёл вниз в пояс шорт и засунул два пальца внутрь меня сразу.

Но потом вспоминаю, как ощущалось, когда он надел кольцо на палец, и вспышка раздражения пульсирует глубоко внутри, и на мои развратные мысли, и на то, что я вообще чувствую к нему какое-то влечение.

Его щётка электрическая, и когда включает, она жужжит так, что напоминает прошлую ночь, когда использовала вибратор прямо перед камерой.

Он, должно быть, уже видел. Кто бы ни следил за записями, должен был уведомить его. Так почему он ничего не сказал?

Взгляд падает теперь к пустому душу, цепляется за все мои шампуни и гели, нетронутые. И всё же… ни одного слова жалобы от него.

Это сводит с ума.

Встречаю его взгляд в зеркале. Жёсткий, холодный, настойчивый. Неуступчивый. И на краткий момент мы просто смотрим друг на друга, пока оба чистим зубы — идеальная домашняя пара. Если бы оба пытались придумать разные способы пытать и убить друг друга.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Трогать себя перед камерой охраны и запихивать все свои средства в его душ — не сработало. Он не клюёт.

Стискиваю зубы и швыряю щётку в его модный маленький держатель, решаю сдаться. Но когда наклоняюсь вперёд, чтобы прополоскать рот, задница касается полотенца, покрывающего его член.

Он твёрдый.

Мягкий выдох срывается с губ, пока быстро провожу водой по рту и поворачиваюсь, протискиваюсь мимо него.

Но так же быстро его рука обхватывает талию и тянет обратно к себе.

Мне дают только секунду паузы, прежде чем он ставит щётку, грубые руки клеймят бёдра, прежде чем поднимает мою задницу на столешницу.

— Какого чёрта ты делаешь?! — стискиваю зубы, упираюсь руками по обе стороны от себя на прохладный гранит. Уже собираюсь спрыгнуть, когда он шагает ближе, съедает пространство между нами и не даёт никакого способа слезть со столешницы.

Его талия плотно прижата ко мне, не даёт двигаться. Всё равно борюсь и ёрзаю, и мудак ухмыляется — реально ухмыляется — пока небрежно наклоняется вперёд, берёт стакан, глотает воду и сплёвывает в раковину.

На краткую, мучительную секунду я захвачена тем, как двигается его рот, когда он сплёвывает. Быстро выхожу из этого, стискиваю зубы.

— Отойди, — рычу, ёрзая ногами против него.

Наклоняет голову, впитывая моё выражение, сужает глаза.

— Я не принимаю приказы от маленьких избалованных девочек.

Его взгляд — жидкий жар, зрачки расширяются, когда опускается к сердечку на шее, потом ниже, к груди, потом к открытым бёдрам. Потом глаза становятся такими чёрными, что я пропускаю вдох.

Медленно, осторожно, будто не может сдержаться или им движет что-то потустороннее, поднимает левую руку, все чернила на ней исчезают, когда переворачивает, показывая открытую ладонь.

Потом, будто тестирует мои пределы, его чернильный средний палец приближается к коже — к шраму на коленной чашечке.

Поднимает взгляд на меня. Смотрит. Ждёт. Чтобы я рявкнула на него, сказала убраться к чёрту.

Но нет.

Не знаю почему, но нет.

Веки опускаются, челюсть сжимается, будто получил ответ. И потом тыльная сторона руки встречается с кожей чуть выше колена, и дыхание сбивается, сердце проваливается в живот. Наклоняется вперёд так, что лицо в сантиметрах от моего, и я сглатываю от близости.

Его прикосновение — дикий пожар, горячее и жгучее и всепоглощающее, пока средний палец медленно скользит вверх по бедру. Медленный, мучительный спуск, пока ведёт палец к краю шорт.

И потом дёргает за него.

— Это для меня? — говорит мне на ухо, голос такой низкий, что почти шёпот. — Чтобы меня завести?

Так вот оно что, когда я решаю носить то, что хочу, он думает, я одеваюсь для него? Хмурюсь и отталкиваю его руку.

— Не трогай меня.

— Мило, как сильно ты стараешься. — Глаза загораются жестоким весельем. — Но ничего из того, что ты когда-либо сделаешь, не будет для меня даже отдалённо привлекательным.

Сжимаю челюсть, даже когда комментарий пускает кровь.

— Поэтому у тебя член твёрдый?

Злость вспыхивает в тёмных глазах, раскалённая, прежде чем притупляется обратно и кружится в самодовольное выражение.

— Просто небольшая утренняя древесина, детка. Не льсти себе.

Взгляд скользит от глаз к губам и обратно к глазам.

— Ты не объект ни одного из моих желаний. Кроме…

— Кроме чего? — огрызаюсь, скрипя зубами.

Уголок рта поднимается.

— Мести.

Сдвигаю брови.

— Что моя семья тебе сделала, что ты так, блядь, сильно хочешь мести?

Тигран наклоняет голову, неразмещённая эмоция в чертах. Что-то вроде… боли.

— Может, спросишь об этом отца.

— Спрошу. Я еду домой, — говорю, — в гости.

— Ты спрашиваешь меня, — говорит медленно, — или говоришь?

Чуть поднимаю подбородок.

— Мне не нужно твоё разрешение.

Взгляд темнеет, медленная опасная улыбка касается губ.

— Неужели?

Когда не утруждаюсь ответить, он говорит снова.

— Хотел бы увидеть, как ты попробуешь пройти мимо охраны на выходе из здания.

Стискиваю зубы.

— Чего ты от меня хочешь?

— Если попросишь вежливо, — говорит, — я, может, просто дам тебе то, чего хочешь.

Глубоко вдыхаю, делаю паузу и пытаюсь думать рационально. Может, просто, если протяну оливковую ветвь, он возьмёт её и станет более терпимым. Тренирую голос, чтобы был ровным, сопротивляясь желанию закатить глаза, спрашиваю:

— Можно мне сегодня съездить домой?

На секунду думаю, что поймала его, что он реально послушает и сдержит слово, но потом медленное, ленивая усмешка мелькает в глаза.

— Это твой дом.

Сжимаю челюсть, пока унижение цветёт в груди. Он заставил меня просить разрешения, только чтобы отказать.

— Ты соврал.

— Это то, что я делаю, детка, — говорит. — Я вру, жульничаю и краду. Я сукин сын, но я сукин сын, за которого ты решила выйти.

Делает паузу, тёмные ресницы опускаются, пока челюсть сжимается.

— Думаешь, я не заметил твой маленький трюк с моей камерой охраны вчера?

Вот оно.

То, чего я хотела. Значит, видел.

Медленная ухмылка раскалывает губы.

— Думаю, ты сделал больше, чем просто заметил.

Вспышка той злости, с которой я так хорошо знакома.

— Осторожнее.

Но уже поздно. Я уже на волне, и пока взгляд падает на его тёплую мускулистую плоть, решаю проверить свою маленькую теорию.

Всё ещё сижу на гранитной раковине с ним передо мной, поднимаю правую руку и кладу её плоско на голую кожу его груди. Он резко вдыхает и сжимает челюсть, и могу сказать, что он вот-вот выдаст ещё одну язвительную инструкцию, но смотрю на него снизу вверх, поднимая бровь в вызове.

И он отступает, выражение пустое. Он играет в мою маленькую игру со мной, показывая, что моё прикосновение его вообще не трогает. Хорошо.

Веду руку дальше вниз по груди, и когда ногти касаются его коричневого соска, глубокий рокот раздаётся из груди, но лицо всё ещё пустое, челюсть зажата. Давлю сильнее, обводя гребни его горячей плоти, пока веду руку вниз, вниз, вниз, пока…

— Продолжай, — рычит, — и я трахну тебя прямо здесь, на раковине.

Его слова гонят кровь между ног, но игнорирую это чувство и ухмыляюсь на него, потому что ха! Я победила.

— Думала, ты сказал, что не находишь меня привлекательной, — дразню, голос высокий и тошнотворно сладкий, смотрю на него снизу вверх, хлопая ресницами. — Не слишком весело было бы трахать кого-то такого не привлекательного, да?

Наклоняет голову, рассматривая меня с лёгкой отстранённостью.

— О, мне было бы весело тебя трахнуть, маленькая Морозова. Выражение лица твоего папы, когда я расскажу, как тебя испортил? Мог бы кончить, просто думая об этом.

Ярость рикошетит в груди, пока вскидываю руку, чтобы ударить его — но он слишком быстрый. Ловит запястье вспышкой, так быстро, что я чуть не вздрагиваю. Держит запястье, не отпускает, и ушла тихая, не жалующаяся версия его. Теперь во взгляде только ненависть. Глубокая красная и кровоточащая ненависть.

— С этого момента спишь в своей кровати. Не хочу, чтобы ты была рядом с моим псом.

И то, как он это сказал, будто я что-то заразное, заставляет стиснуть зубы.

— Нет.

— Хочешь сделать это сложным, маленькая Морозова? — Внезапно хватает оба запястья и прижимает их к зеркалу надо мной. — Можем сделать сложным.

Оба дышим тяжело, и мы так близко, что дыхания смешиваются. Пьянящая комбинация мяты и ярости. Грудь поднимается и опускается, и хорошо, что он прижал мои руки, иначе я бы уже выцарапала ему ебучее лицо.

Знаю, что он имеет в виду. Чем дольше сопротивляюсь, тем дольше он не пустит меня к семье. Он не может остановить меня один, но пройти мимо его орды людей будет почти невозможно.

И он знает это — видит момент, когда вся надежда и юмор уходят из глаз, когда понимаю, насколько я в меньшинстве. Но нет следа его обычной высокомерной ухмылки, только странное раздражение во взгляде. Отпускает запястья, будто я ничто иное, как бесполезная копейка на улице, поворачивается и выходит из ванной.

— Убери всё своё барахло из моего душа, — кричит. — И если увижу тебя наверху снова — пущу пулю в твою красивую маленькую черепушку.

Глава 15. Неделя

Ася

Я не делаю то, что приказал Тигран Костин, и не убираю всё своё «барахло» из его душа. Вместо этого скидываю чёрный топ и спальные шорты, швыряю куда угодно, только не в его аккуратно сложенную корзину для белья, и пользуюсь его душем, как своим.

Он же мой жених. А делиться — значит заботиться.

К тому времени, как спускаюсь вниз, дьявола уже нет.

Хорошо, потому что ещё секунды его невыносимого присутствия не вынесу. Серьёзно, как он умудряется быть таким гигантским мудаком?

Запах тёплого тоста и кофе тянется из кухни, живот урчит и эффективно отвлекает от мыслей.

Иду на кухню босиком, нахожу Гульнару за работой — готовит завтрак на целую деревню. Когда замечает меня, круглое лицо расплывается в яркой улыбке.

— Доброе утро, госпожа Ася, — говорит. — Пожалуйста, приходите есть.

Солнечный свет льётся через большие окна. Не думаю, что когда-нибудь привыкну к этой квартире. Наш дом в Москве огромный — практически особняк, но в здании есть старинное, замковое очарование. Эта квартира гладкая и современная. Но даже с её красотой она не тёплая. Не дом. И с каждой минутой, которую провожу здесь, стеклянные окна всё меньше похожи на свободу и всё больше на тюремные стены.

Смотрю на пир, разложенный на кухонном острове, сажусь на один из барных стульев. Стопка вафель, залитых сиропом, присыпанных сахарной пудрой и увенчанных черникой и клубникой. Ещё гигантские круассаны, хрустящий бекон и дымящаяся гора яиц.

Глаза расширяются.

— Это всё для меня?

— Да, — говорит Гульнара. — Вы должны есть.

Бросаю на неё обеспокоенный взгляд.

— Это слишком много.

Лицо морщится.

— Вы модель? Вы делаете… — Пауза, машет рукой, будто ищет слово. — Как сказать… диета?

— Что? Нет. Я не модель. Это просто слишком много для одного человека. — Пауза, рассматриваю количество еды передо мной. — Вы уже ели?

Смотрит на меня так, будто сама мысль абсурдна.

— Нет.

Соскакиваю со стула, обхожу остров и встаю рядом с ней, потом дёргаю за руку.

— Тогда поешьте со мной.

— Госпожа Ася! — Гульнара выдёргивает руку с широко открытыми глазами. — Я не могу.

— Почему?

Бросает болезненный взгляд.

— Пожалуйста, поймите.

Понимаю. Её явно наняли делать работу и не мешаться, и к этому она привыкла. Ясно, что мой мудак-жених не самый дружелюбный человек на свете. Так что разговаривать со мной ей, наверное, неловко. Сдаюсь и вздыхаю.

— Ладно… тогда что вы делаете со всей оставшейся едой?

Гульнара пожимает плечами.

— Выбрасываю.

Глаза расширяются.

— Вы её выбрасываете?

Кивает.

Дома у нас всегда полон нашей семьёй и людей отца, и еда никогда не пропадает зря. Думаю, когда готовишь на одного, больше шансов, что придётся выбрасывать… Смотрю на переполненную стойку передо мной, и мысль выбросить всё это воротит желудок.

Вздыхаю, запихиваю в себя столько еды, сколько могу, и запиваю кофе.

После нахожу забытый телефон. Первый раз включаю его с помолвки. Сразу начинает жужжать непрочитанными уведомлениями. Сообщения, пропущенные звонки, упоминания.

Фото с помолвки разлетелись. Понятно, раз никто не знал, что я вообще существую, но теперь я помолвлена с одним из самых известных предпринимателей Москвы.

Сами фото обманчивы — на одном я смотрю на Тиграна с чем-то вроде глубокой и преданной страсти, пока он надевает кольцо. Фыркаю про себя и открываю сообщения.

Полина

КАКОГО ХРЕНА???!!! ТЫ ПОМОЛВЛЕНА С ТИГРАНОМ КОСТИНЫМ?

ПОМОЛВЛЕННА*

ПОМОЛВЛЕНА**

ПОЗВОНИ МНЕ СРОЧНО!!!

Лера

СУКА ТЫ ПОМОЛВЛЕНА????

С ТИГРАНОМ КОСТИНЫМ????

С КАКИХ ПОР?????

ПОЧЕМУ Я УЗНАЮ ЭТО ТОЛЬКО ИЗ ТВИТТЕРА????

1 пропущенный от Леры

ОТВЕТЬ НА ТЕЛЕФОН

9 пропущенных от Леры

СУКА ОТВЕТЬ НА СВОЙ ГРЁБАННЫЙ ТЕЛЕФОН!!!!

Егор

Ась, это правда?

Ты в порядке, да?

Перезвони, как только увидишь

Вздыхаю и смахиваю сообщения. Не могу говорить с подругами. Не знаю, как им это объяснить. И не хочу рисковать, рассказывая слишком много. Чем меньше знают — тем лучше.

Когда открываю поиск, как назло, первым вылезает трендовая статья обо мне.

Ася Морозова — незаконнорождённая дочь российского конгломерата Юрия Морозова — правда, которую семья Морозовых не хочет, чтобы вы знали…

Сердце падает в желудок, и горький вкус заполняет рот. Сглатываю и игнорирую статью, выключаю телефон. Смотрю на Гульнару и киваю на нетронутые круассаны, вафли и фрукты.

— Можете упаковать всё это в коробки для меня?

На лице появляется неохотное выражение, но через какое-то время она коротко кивает.

Когда коробки готовы, собираю их и еду на лифте до выхода внизу здания, где стоят люди в чёрных костюмах с серебряными наушниками. Мудак не шутил насчёт охраны.

Охранник справа выглядит чуть добрее остальных, и я уже собираюсь подойти к нему, когда очень высокая фигура встаёт на пути. Широкая, массивная фигура мужчины в костюме, волосы коротко острижены.

Смотрю на него снизу вверх, поднимаю бровь.

— Простите, госпожа, но боюсь, не могу вас пропустить, — говорит. — Вы не можете покинуть здание без разрешения господина Костина.

Стискиваю зубы.

Они думают, я сбегу или что? Я не настолько тупая. Они будут меня искать, и, честно, мне лень гоняться по всей Москве.

На секунду думаю показать охраннику средний палец и проскочить мимо, но шансов нет, особенно с ещё тремя охранниками дальше по улице. В итоге приходится проглотить гордость и сделать шаг назад.

— Отлично. — Сжимаю губы в плоскую улыбку. — Ну я просто хочу оставить это вам. И вашим приятелям вон там.

Охранник смотрит на коробки, которые я ему протягиваю, с хмуростью, будто собирается сказать нет, но когда смотрит на меня и понимает, что я не отстану, коротко кивает и берёт коробки.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Когда возвращаюсь в квартиру, Гульнары уже нет, так что остаток дня провожу в лёгкой ярости, жду, когда Тигран вернётся домой, чтобы потребовать отпустить меня к семье.

Решаю поиграть с разными функциями квартиры. Есть пульт, который опускает кромешно чёрные жалюзи на окна, превращая квартиру в полную темноту. Есть ещё пульт для того, что кажется центральной музыкальной системой, но батарейки вынуты.

Вспоминаю, что Тигран говорил про музыку. Хмурюсь про себя, копаюсь ещё по квартире и нахожу батарейки. Проходит всего несколько минут, и система работает, и это безумие. «Моя Хулиганка» ревёт по всей квартире, пульсирует под полом под ногами и сверлит через рёбра.

Почти заставляет забыть, насколько жалкая моя ситуация, на короткое время.

Разогреваю ужин, который Гульнара приготовила, прежде чем решить посмотреть «Изгоняющего дьявола» с опущенными жалюзями и всем пространством в темноте. И где-то между всем этим засыпаю на диване.

Когда просыпаюсь, семь утра. Тру глаза, слезаю с дивана и иду к лестнице послушать, есть ли движение наверху, и ничего. Но есть следы того, что он был здесь — пустой стакан в раковине.

Остаток дня проходит. Ем и смотрю ещё один фильм — «Прикосновение» — в сотый раз.

Той ночью сплю в своей кровати. Одна.

Но сна нет.

И не потому, что смотрела ужастик. Они скорее развлекательные, чем страшные, если честно. Просто не могу уснуть.

Просыпаюсь и иду в комнату Грома, включаю свет. Но комната пустая. Моя любимая вещь во всём этом доме — исчезла.

На следующий день снова пробую счастье с охранниками, несу им ещё еды. И хотя принимают и потом возвращают пустые контейнеры, всё равно не пускают мимо.

Вот тебе и подкуп.

Делаю небольшой прогресс с Гульнарой, которая наконец сдаётся на мои протесты и присоединяется ко мне на завтрак на четвёртый день. На следующий день убеждаю её остаться чуть дольше. Просто чтобы было с кем поговорить.

На шестой день, когда спускаюсь вниз, квартира чистая, и завтрак ждёт. Её нигде нет.

Тиграна не вижу ни разу. Вообще. Он уходит до того, как я просыпаюсь, и приходит после того, как ложусь спать. Не знаю, где он, что делает или с кем встречается. Говорю себе, что мне плевать.

Вещи из его душа не убираю. Продолжаю им пользоваться, и он не говорит мне ни слова об этом и не выполняет угрозу. Как он может, когда даже не утруждается появляться?

Потом, на седьмое утро, ровно через неделю, что-то меняется.

Просыпаюсь около девяти, как часть новой рутины.

И он внизу.

Ловлю мельком его, как раз когда поднимаюсь по лестнице принять душ.

И вот так я снова живая, кровь стучит под кожей, зажжённая целью. Ставлю музыкальную систему на максимум, «Пожары» орёт по всей квартире.

Как каждое утро, захожу в его ванную принять душ. Но на этот раз иду дальше. После душа вхожу в его комнату с полотенцем, обёрнутым вокруг, и открываю шкаф.

Он безупречный и аккуратный до тошноты, полон бесчисленных рубашек, в основном белых. Всё хорошо отглажено и организовано, ни одной вещи не на месте.

Вытаскиваю одну из его белых рубашек и надеваю. Рубашка пахнет им, и не могу решить, нравится мне ли это или нет. Достаю ремень из одного из ящиков и решаю носить рубашку как платье, с ремнём на талии, чтобы затянуть.

Когда босиком спускаюсь вниз, нахожу Гульнару, мечущуюся по кухне с паникой в каждом движении. Вокруг нас Холидайбой всё ещё орёт из системы.

Дьявол сидит за столом, осанка спокойная и невозмутимая. Не пропускаю напряжённость в челюсти, когда поднимает стакан апельсинового сока ко рту. Он даже почти не выглядит обеспокоенным, что не только играет музыка, но она громкая и ещё тяжёлые басы. Стискиваю зубы, достаю пульт и выключаю музыку.

Гульнара, кажется, видимо успокаивается, пока спешит собрать сумки и убежать из квартиры, бросая на меня мимолётный взгляд с предупреждением, вспыхивающим в карих глазах.

Прохожу мимо стула Тиграна, чувствую тяжёлый вес его взгляда на себе, пока тянусь к корзине в центре стола и хватаю круассан.

На секунду думаю, что он проигнорирует меня, когда наконец говорит.

— Это моя рубашка?

Слышать его голос снова после стольких дней вызывает висцеральную реакцию. Какая-то крошечная часть меня хочет дотянуться и запечатать глубокий, грубый звук и прижать к груди. А другая, большая, хочет перерезать ему горло, чтобы больше никогда не слышать, как он говорит.

Взгляд поднимается и ловит мой, тяжёлый и безэмоциональный, будто смотрит сквозь меня.

— Да, — бормочу, слово пропитано ядом. Потом, просто чтобы увидеть реакцию, кладу круассан и начинаю расстёгивать рубашку.

Он опускает взгляд на тарелку, снова игнорируя меня, пока накалывает кусок еды на вилку и кладёт в рот, челюсть плотно сжата. Не удостаивая меня ни единым взглядом, говорит:

— Оставь.

Пауза, губы расходятся в медленном вдохе.

Всё ещё не смотря в мою сторону, бормочет:

— Просто не устраивай бардак.

Растерянная, поднимаю круассан и быстро съедаю, прежде чем налить себе стакан сока. Поднимаю бокал и сужаю глаза на него.

— Где Гром?

Он не отвечает.

Видя, что он не собирается утруждаться ответом, давлю дальше со своим требованием.

— Отпусти меня домой.

Всё ещё нет ответа.

Кусаю язык, пока бело-горячее раздражение пятнает зрение.

— Ты не можешь держать меня здесь вечно.

На этот раз он лениво поднимает взгляд на меня, сухой и едкий. Когда глаза оседают на мне, они темнеют по краям, сужаются, будто что-то обдумывает. Потом что-то вспыхивает во взгляде, когда он поправляет часы на запястье и встаёт.

Смотрю, как он это делает, отчаяние протекает через трещины в груди.

И потом смотрю, как он идёт к двери квартиры. Смотрю, как открывает её и уходит без единого слова.

И я ломаюсь.

Глава 16. Стекло

Ася

Крик рвётся из горла, оставляя его сырым. Провожу рукой по содержимому стола, отправляя стаканы и тарелки лететь на пол. Вокруг меня стекло разбивается и жидкость разливается.

Руки дрожат, пока достаю телефон и включаю. Вид экрана размыт, пока слёзы затуманивают зрение, но сообщения от подруг становятся всё более и более тревожными, только у меня нет сил отвечать. Каким-то образом удаётся игнорировать уведомления, прорывающиеся через экран, и открыть телефонную книгу.

Звонит всего несколько секунд, прежде чем она берёт.

— Настя, — говорю, слёзы текут по щекам.

— Ася? — говорит она. — Боже мой, я звонила тебе без остановки. Почему не отвечала? Ты в порядке?

Ложь пузырится в горле почти рефлекторно.

— Я в порядке.

Не знаю, почему делаю это. Почему вру. Руки дрожат неконтролируемо, и мокрые слёзы всё ещё катятся по щекам. Уже собираюсь вывалить правду, когда она снова начинает говорить.

— Ась, — говорит она. — Ты была права. Насчёт всей этой свободы. Папа никогда не был таким снисходительным ко мне годами. Я вчера вышла одна, знаешь? Не могу поверить…

И вот так крепко сжимаю губы. Не могу этого с ней сделать. Не могу так поступить с Настей. Если скажу правду — расскажу, насколько мне на самом деле плохо и одиноко, она сделает всё, что сможет, чтобы вытащить меня отсюда. Знаю это душой.

А теперь ей наконец дали шанс на нормальную жизнь. На то, что у меня было всю жизнь. У неё даже нет нормальных подруг. Ну, есть Нинель Тарасова, но отец девочки такой ужасный, что ей никогда не разрешают выходить из дома, с охраной или без, так что эта дружба в лучшем случае дисфункциональная.

— Я рада за тебя, — говорю, улыбаясь сквозь слёзы.

Почти слышу, как она хмурится на той стороне.

— Ась, ты в порядке? Ты не звучишь нормально.

— Я в порядке, — говорю, прочищая горло. — Как папа?

Она неохотно отпускает и отвечает.

— Не тот же. Скучает по тебе.

— А мама?

Молчит какое-то время.

— Ты знаешь, какая она. — бросает, и специально меняет тему. — Когда мы тебя увидим?

— Скоро, — говорю, изо всех сил держа голос стабильным. — Поговорим позже?

— Ладно… — В голосе явная тревога. — Береги себя, Ась. И веди себя хорошо. — Понижает голос. — Папа… у него есть план. Он хочет поговорить с тобой об этом.

Киваю коротко.

— Я буду.

Звонок заканчивается.

И я снова в ловушке. Здесь не с кем поговорить. Не могу говорить с подругами или даже с сестрой.

Смотрю на дверь, куда исчез дьявол, потом вниз на бриллиантовое кольцо на руке. Оно как кандалы на пальце, горящее напоминание о том, сколько я потеряла. Свою приватность и любое чувство свободы.

И внезапно я злая. Это кипит из желудка, пробивается через рёбра и цветёт в груди.

Просто не устраивай бардак.

Обхожу разбитое стекло на полу, иду на кухню и беру ножницы вместе с бутылкой виски с верхней полки.

Открываю крышку и делаю глотки виски прямо из бутылки, и он такой, блядь, крепкий, что жжёт горло и гонит ещё горячие слёзы в глаза. Иду наверх и в комнату дьявола, бутылка и ножницы всё ещё в руках.

Открываю шкаф и делаю паузу, чтобы долго и с благодарностью на него посмотреть.

И потом опустошаю его. Бесчисленные рубашки летят в воздух и падают как попало на пол.

Потом, скрестив ноги на полу, начинаю резать. Пока-пока, Том Форд.

Чередую глотки виски и стрижку материала, и на полпути через рубку его тупых рубашек зрение начинает мутнеть из-за алкоголя.

Мне нужно выбраться из этой ебучей квартиры, или я сойду с ума.

Но есть ощущение, что я слишком далеко на поезде психопатки, чтобы вернуться.

Делаю ещё один долгий глоток из виски и быстро теряю счёт, сколько уже выпила. Швыряю ножницы куда-то за спину, и голова стучит, пока выхожу из его комнаты и спускаюсь по лестнице. Чудо, что не спотыкаюсь и не ломаю шею по пути.

Останавливаюсь у бардака на полу вокруг обеденного стола. Его, наверное, даже не затронет. Просто заставит какую-то бедную душу — скорее всего Гульнару — убрать. Вина бьёт как товарный поезд, и я иду на кухню за мусорным пакетом.

Но когда приседаю перед бардаком, внезапное движение атакует, и я сильно моргаю, пытаясь вернуть зрение в фокус.

На самом деле получается довольно неплохо, и выпускаю маленький пьяный смешок в ответ. Но потом снова спотыкаюсь и падаю вперёд, и когда упираюсь руками перед собой, они попадают прямо в осколки стекла.

Боль рвёт через руки, пока куски стекла режут плоть ладоней — но внезапно притупляется, будто алкоголь не даёт почувствовать полную степень. Вздрагиваю, вытаскивая осколки из плоти и выбрасывая их. Поднимаю остальное и кидаю в мусорный пакет.

Потом встаю шатаясь, всё ещё босиком. Ладони теперь кровоточат, но мне плевать. Ничего, блядь, не чувствую. И вспоминаю, зачем вообще спустилась вниз.

Мне нужно уйти.

Иду к двери и захожу в лифт, нажимаю кнопку первого этажа. Когда доезжаю, размытый вид охранников у входа, но вместо того чтобы повернуть туда, поворачиваю налево, к бару.

Когда вхожу, чувствую несколько взглядов на себе, но никто не пытается меня остановить. Смеюсь про себя, подхожу к бару и сажусь. Уже чувствую, как кайф спадает.

Смотрю на бармена, его лицо просто размытое пятно с едва заметной тревогой где-то в нём. Голос выходит невнятным.

— Что самое крепкое у вас есть?

Неохотно отвечает.

— Водка.

— Отлично, — говорю, ухмыляясь и поднимая руку с двумя пальцами. — Дайте три.

Когда смотрю на пальцы, они кровоточат. Подожди. Нервный смех пузырится в горле. Почему они кровоточат? Волна головокружения накрывает, и я шатаюсь назад, падаю на пол.

Фигура поднимается позади меня, руки по обе стороны плеч, поддерживая падение. У него светлые волосы и щетина вдоль челюсти, и на губах едва заметная улыбка, но остальное размыто. На секунду думаю, что он может быть одним из людей Тиграна, но не ловлю никакого признака фирменного серебряного наушника.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Привет, красавица. — Мужчина сильнее давит на плечи, разглядывая голые ноги. — Может, тебе стоит присесть.

Тянет меня к дивану, и я приземляюсь на него. Я растеряна, и всё мутное, но мужчина тянет меня к себе на колени, и на секунду приветствую человеческий контакт.

— Мне нравится наряд, — говорит, взгляд с благодарностью скользит вниз по моему импровизированному платью.

— Это жениха, — бормочу. — Он такой мудак. Просто хочу домой, но он не пускает. И игнорировал меня неделю…

Мужчина обрывает, выражение кислое.

— Я нахрен не твой терапевт.

Хмурюсь на него снизу, чуть двигаю бёдрами, пытаясь вспомнить, как вообще оказалась в этом положении, и он стонет, опуская взгляд на меня.

— Как насчёт того, чтобы я заставил тебя забыть о нём?

Запрокидываю голову чуть назад и смеюсь.

— Кто ты?

На его лице недовольство.

— Кто бы ты ни был, тебе стоит уйти. Если он узнает, — говорю, — он тебя убьёт.

Двигаюсь, чтобы слезть с него, но он крепко держит меня вниз.

— Что скажешь, детка.

Поднимаю бровь.

— Я не шучу.

— Конечно.

И потом засовывает руку под моё импровизированное платье.

— Подожди. — Паника поднимается в горло. — Я не говорила, что тебе можно…

Но он продолжает, пальцы скользят дальше вверх по бедру к белью. Страх бросается на поверхность кожи, и я умоляю разум протрезветь, но он не слушает. Едва могу даже говорить нормально.

— Прекрати.

Он не слушает, пальцы отодвигают бельё в сторону.

— Давай, детка, ты сама на меня кинулась. Теперь дай мне тебя чуть пощупать.

Тёмное осознание щекочет в глубине разума.

— Я сказала прекрати…

Внезапно меня отрывают от него, сильные руки обхватывают талию, и меня перекидывают через чьё-то плечо.

Этот запах — чистое мыло, белый мускус, вспышки цитруса — я узнаю его где угодно.

Тигран.

— Не смотри, — приказывает грубо.

Кровь бросается в уши, волосы падают, пока получаю перевёрнутый вид всего. Раздаётся выстрел. Звук ругани и громких шагов заполняет воздух. Что-то падает на землю, кровь растекается по полу.

— Уберите, — хрипит Тигран кому-то.

— Какого хуя, мужик?! — Узнаю голос. Лев.

Меня перекладывают в его руках, мир движется вокруг быстрее, и чувствую, как его рубашку тянут дальше вниз по ногам.

— Отпусти меня! — ору на него, борясь против хватки.

Но он не отпускает.

Желудок ворочается, кровь стучит в голове, пока он несёт меня в лифт, и мы поднимаемся обратно в квартиру. Трясусь, пока он поднимается по лестнице, и кратко узнаю пол его спальни, прежде чем меня швыряют на кровать, тело подпрыгивает на матрасе.

Его комната в бардаке, уничтоженная одежда покрывает пол. Кожа вспыхивает, когда получаю тяжёлый вес его взгляда. Мы смотрим друг на друга зло, и густое, почти удушающее напряжение заполняет воздух.

— Что я тебе сказал, Ася? — спрашивает, голос низкий. Смертельный. Грудь поднимается и опускается, пока тяжело дышит. — Я сказал бери что хочешь, просто не устраивай бардак. И что ты сделала?

Не говорю ни слова. Даже не утруждаюсь смотреть в его сторону.

— И что ты, блядь, сделала, Ася?

Внезапно он на мне, продевает руку в волосы и дёргает за пряди так, что я вынуждена смотреть на него снизу вверх. Сердце несётся, угрожая выпрыгнуть прямо из груди.

— Устроила бардак, — огрызаюсь.

Тигран наклоняется вперёд, чуя алкоголь в моём дыхании. Взгляд вспыхивает злостью, зрачки расширяются с невысказанной похотью.

— Сделай это, — бросаю ему вызов. — Трахни меня.

Отвращение заливает взгляд, прежде чем он отталкивает меня обратно на кровать.

— Ты ведёшь себя как ребёнок, — говорит. — Я не трахаю детей.

Поднимаюсь и показываю ему средний палец правой рукой, и тёмные глаза сужаются. Медленная, опасная пауза, прежде чем он говорит.

— Что случилось с твоей рукой?

Хмурюсь на него.

— Ничего.

— Покажи руку, — приказывает. — Сейчас.

На этот раз показываю средний палец обеими руками.

Резкий вдох, и он тянется к запястьям, хватает их горячим, грубым прикосновением и переворачивает, чтобы посмотреть на ладони. Они кровоточат довольно сильно сейчас, и кусочки стекла всё ещё в коже, всё ещё тянут кровь.

Голос низкий, почти убийственный, когда говорит:

— Кто с тобой это сделал?

Держу рот закрытым.

— Отвечай, Ася. — Стискивает зубы. — Это он? Он с тобой это сделал?

— Нет, — огрызаюсь. — Я сама себе.

— Твою мать, — шипит. — Какого хуя мне с тобой делать?

Отпускает запястья и исчезает из комнаты. Вздыхаю, падаю обратно в мягкую кровать и игнорирую тупую боль в руках, хочу только спать. Шорох на фоне, потом торопливые шаги, и знаю, что он вернулся.

Жёсткий звук его голоса ревёт в черепе.

— Вставай.

Выпускаю стон протеста, пока он тянет меня вверх с кровати на ноги и тянет в ванную. Плюхаюсь на край ванны, выпускаю задушенное возмущение, чуть не падая назад в неё, но он распластывает большую руку на пояснице и толкает меня вверх.

Жар его ладони распространяется через кожу, и это так хорошо, что выпускаю стон, но он выходит больше как стон боли. Брови Тиграна сходятся.

Поддерживает спину одной рукой, другой роется в том, что выглядит как аптечка, достаёт хирургический пинцет. Потом переставляет меня так, чтобы я опиралась спиной о стену.

Его близость и абсурдность действий сбивают с толку. Внизу живота пульсирует жар, полый и неуверенный, и я ненавижу это. Смотрю на него зло.

— Не помогай мне.

— Заткнись. — Рычит. — Грёбаная мелочь.

Вытаскивает кусок стекла из руки, и острая боль стреляет вверх по руке. Шиплю, и первый инстинкт — дотянуться и сжать его плечо другой рукой, но не могу. Тигран фыркает и втискивается между моих бёдер. Тепло гудит между ног, пульсирует и бешено стучит.

Приседает передо мной, смотрит на меня снизу вверх на краткую секунду, тёмные волосы падают на лоб. Глаза темнеют чем-то непреклонным, прежде чем хмурится и тащит взгляд обратно вниз на руки.

Вынимает ещё кусок, и я шиплю, сжимая его бока бёдрами. Мы кратко встречаемся глазами, и он бросает на меня убийственный взгляд, прежде чем отвести, сжимая челюсть, будто глубоко раздражён чем-то.

Просто хочу, чтобы это закончилось, чтобы можно было спать. Даже ванна выглядит реально привлекательной прямо сейчас… Ловлю себя на том, что отклоняюсь назад в неё, веки трепещут, закрываясь.

— Сядь прямо, — рычит Тигран, слишком быстро вытаскивая большой кусок стекла. Намеренно.

— Ай, — ною, сжимая его ногами в смертельной хватке.

Руки Тиграна оседают на моих бёдрах, пока он раздвигает их и бросает на меня отвращённый взгляд. Закатываю глаза и болтаю ногами.

Поливает руки какой-то мазью и потом тщательно бинтует их бинтами из аптечки. То, как он бинтует, — аккуратно. Чисто. Точно. На секунду поднимает взгляд на меня, и что-то вспыхивает в глазах. Открывает рот, чтобы что-то сказать, но хмурится про себя и закрывает снова.

Взгляд цепляется за пистолет, заткнутый в штаны, и понимаю кое-что. Он не снял кольцо с руки, прежде чем бинтовать. Вес холодного металла всё ещё тяжёлый, и это посылает шок трезвости через систему.

Вскакиваю на ноги и бросаюсь за пистолетом, и прежде чем он успевает даже понять, что происходит, целюсь в него.

Предательство, осторожность и злость загораются в глазах, когда он видит его в моей руке. Снимаю предохранитель.

— Положи, — говорит с жутким спокойствием в голосе.

Могу закончить это прямо сейчас. Остановить брак. Освободить семью.

Сердце грохочет в груди.

— Ася, — говорит снова, в голосе ясное предупреждение. — Положи. Пистолет. На. Место.

Я нажимаю на спусковой крючок и пуля вылетает.

***

Конец первой части

Вторая часть уже на странице автора

"Моя против воли II"

В мафиозном мире любовь — слабость, ненависть — оружие, а предательство стоит крови.

Ася Морозова и Тигран Костин должны были стать врагами. И, кажется, они оба слишком хорошо справляются с этой ролью.

Он сводит её с ума. Она выводит его из себя. Они готовы уничтожить друг друга, но стоит им оказаться рядом — и весь остальной мир перестаёт существовать.

Между ними опасная игра, в которой никто не хочет проигрывать. Только как победить, если ты зависим от собственного врага?

Конец