Его невеста aka Порно невестка

Пролог.

Агата

.

Я поправляю кружевной край платья в сотый раз и смотрю на себя в экране телефона, включив переднюю камеру.

Чёрное облегающее платье с глубоким вырезом — это слишком смело для меня, но сегодня можно. Сегодня я решила, что мы с Денисом перейдём на новый уровень наших отношений.

Телефон пиликает, мелькает уведомление от Ленки:

— Ты чё, реально надела тот комплект?

Я улыбаюсь и печатаю в ответ:

— Ага. Лежит без дела два года. Пора использовать по назначению.

— Ну наконец-то, — прилетает через секунду. — А то я уж думала, ты помрёшь старой девой!

Я? Вот ещё! Фыркаю и убираю телефон в сумочку.

Мне ЕЩЁ двадцать один, а не УЖЕ! Какая, к чёрту, старая дева? Просто я ждала правильного человека, и он появился. Денис — взрослый, серьёзный, заботливый. Мне кажется, что он именно тот самый!

Но почему-то ТОТ САМЫЙ сегодня опаздывает. Я полчаса одна сижу за столиком и нервно тереблю салфетку пальцами. Мой чай остыл, новый не заказываю, ибо он стоит как килограмм хорошего куска мяса на рынке. Сижу и молча разглядываю окружающих.

Бармен скучающе листает новостную ленту в своём мессенджере, за соседним столиком сидит пара, они почти не разговаривают, официанты хихикают за углом большого зала.

Чуть позднее я погружаюсь в свои мысли и полностью абстрагируюсь от внешнего мира. Тишина обволакивает, а потом резко чья-то тяжёлая рука ложится мне на плечо. Она сжимает мою ключицу так, что я вскрикиваю от неожиданности.

— Тихо, — мужской низкий голос прямо над ухом. — Встала. Быстро.

Я моментально оборачиваюсь.

Передо мной стоит высокий незнакомец в чёрной рубашке, у него грубое, но красивое лицо, а глаза… О чёрт, в них ничего нет! Темнота и холод, мать вашу!

— Вы кто? — мой голос срывается на писк. — Уберите руки!

А он не убирает, наоборот, его пальцы впиваются в мой локоть, и он рывком поднимает меня со стула. Приборы со звоном падают на пол, остывший чай расплёскивается по скатерти.

Я с ужасом смотрю в зал, ища помощи, но никого нет. Ни души, ресторан пуст.

— Идёшь со мной, — говорит незнакомец, и это не просьба, это приказ. — Молча и без истерик. Поняла?

Я дёргаюсь. Сердце где-то в горле колотится так, что дыхание учащается.

Меня похищают? Или что?

Первая мысль в голове — отец. Он вечно влезает в какие-то пьяные разборки, вечно кому-то должен, но нет. Этот мужчина выглядит так, будто управляет вселенной, а не бухает в подворотне палёный алкоголь. Слишком дорогой, слишком чистый, слишком... Всё, сука, слишком!

— Отпустите! — я пытаюсь ударить его свободной рукой по груди, но он даже не морщится.

— Не глупи, — бросает он ледяным тоном. И в следующую секунду я чувствую, что мои ноги отрываются от пола.

Он перекидывает меня через плечо, как мешок с картошкой. Мир переворачивается, и я вижу только его спину, плиточный пол, который мелькает внизу, и собственные ноги в туфлях на каблуке.

— Помогите! Кто-нибудь! — кричу со всей силы, но на помощь никто не спешит.

Мужчина выносит меня на улицу. Прохладный и порывистый ветер бьёт в лицо. Я вижу чёрную машину с тонированными стёклами, затем её дверь открывается, и этот наглый мужлан закидывает меня внутрь.

Я пытаюсь вскочить, дёргаю ручку двери, но она заблокирована. Я бью кулаком по стеклу, но всё бесполезно.

— Что вам надо?! — кричу я, прижимаясь к углу, а у самой голос дрожит. Всё тело трясёт мелкой дрожью. — Вы ошиблись! Я ничего не сделала!

Мужчина садится напротив, и машина плавно трогается с места.

Он смотрит холодно, оценивающе, как на вещь.

— Я бы хотел, чтобы ты не доставляла сейчас проблем, хорошо? — спрашивает он, и его рука тянется к поясу. Он небрежно, почти лениво, приподнимает край рубашки. Металлический блеск рукояти пистолета резанул по глазам.

Твою мать! Я замираю, мне становится трудно дышать, и слёзы подступают к горлу, но я сглатываю их, не позволяя себе разрыдаться.

— Хорошо, — шепчу я. — Только не убивайте меня, пожалуйста.

Он качает головой, и на его губах появляется что-то похожее на усмешку.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 1.

Антон

.

За

день

до

этого

.

Мой кабинет пахнет деревом, виски и бумагой. Это мой привычный, уютный запах власти. За моей спиной на диване развалился Илья, он медленно потягивает коньяк и молчит, потому что знает: когда я молчу, лучше не лезть.

А не лезть, потому что именно сейчас моя жизнь катится в ад, мать вашу!

Стою у окна и держу в руках вещественные доказательства измены моего зятя.

Сука, моя сестра ведь в нём души не чает, она, блядь, его боготворит, хоть он ничего из себя не представляет. Дерьма кусок!

Молчать становится трудно и сдерживать себя тоже, ведь взгляд снова опускается на фотографии.

На снимках во всей красе изображён Денис, мой драгоценный зять, целует какую-то соплячку в парке. Вот тут в щёку, здесь в губы. И судя по тому, как она вцепилась в него ручонками, это не первая их встреча.

Убью! Всех!

Я чувствую, как сжимаются мои пальцы, проминающие глянец. Ещё немного, и разорву в клочья все фотки.

— Ну, Тоха, — Илья наконец нарушает тишину. — Я же тебе говорил. Не бери в дом эту шелупонь, он скотобаза, мне сразу не понравился.

Я медленно поворачиваюсь, и Илья осекается, увидев моё лицо. Мне не надо смотреть в зеркало, потому что я знаю: сейчас во мне нет ни капли человеческого. На лице чистейшая ярость.

— Кто она? — спрашиваю я ровным и тихим голосом, а это хуже крика.

Илья подходит и заглядывает в фото через моё плечо.

— Безопасники немного на неё уже нарыли. Агата Ветрова, двадцать один год, работает хостес в какой-то гостинице, универ забросила. По семье вообще полный триндец! Родители — алкаши, трое мелких на шее. Семья состоит на учёте как неблагополучная.

— Передай, что мне нужно больше информации.

— Принял, — Илья что-то тыкнул у себя в телефоне, а потом вновь переключил внимание на меня. — Тоха, давай не горячись, не руби сплеча, ведь Ксюшка беременна. Если она узнает, что он ей изменяет…

— Знаю, — обрываю я. — Я помню её первый развод. Как мы всей семьёй молились, чтобы она из состояния овоща вернулась к нам, в реальность! Ты думаешь, я это забыл?

Илья вздыхает.

— Я предлагаю поговорить с ним. По-мужски. Вправить мозги. Не надо крови, Тоха, ты же сам знаешь, чёрт... Я даже не знаю, что посоветовать.

Я молчу.

В этот момент дверь кабинета распахивается, и мои ребята втаскивают Дениса за шкирку. Он сопротивляется, хватает ещё совести делать вид, что возмущён, но я вижу, как он бледен, как он пугается происходящего.

— Отпустите! — орёт он, хотя никто его не держит. — Антон, твои шавки совсем страх потеряли!

— Рот закрой! — говорю я, садясь в своё кресло. Кидаю фотографии на стол, они веером раскладываются перед Денисом, и я наблюдаю за его лицом. Сначала он бледнеет ещё сильнее, потом меняется в противоположную сторону: на недовольной морде появляется усмешка, наглость.

— И? Подглядел за зятем? Молодец, возьми с полки пирожок. Дальше от меня что требуется?

В глазах ни капли сожаления и раскаяния.

— Я тебя прикончу, — мои пальцы сжимают подлокотники кресла. — Я заколочу тебя в гроб и сожгу. И никто не найдёт даже пепла.

Я жду, что он испугается, что начнёт молить о пощаде, но Денис почему-то ухмыляется и разваливается в кресле напротив меня, закидывая ногу на ногу. Словно мы обсуждаем погоду.

Илья кривится, смотря на это безобразие перед нами.

— Ты че, сука, храброй воды наглотался где-то? — цежу сквозь зубы, а пальцы впиваются в его кучерявую шевелюру, и я с силой долбаю зятька лицом об стол. Хруст ломающегося носа режет слух, по дереву растекается алая лужа.

Слышится жалобный всхлип, затем тонкий истеричный визг, как у побитой собаки.

— Сукаааа... — пищит он, прикрывая разбитое лицо руками. Он ёжится в кресле, превратившись в жалкий дрожащий комок.

— Тоха, помни о Ксюше, — говорит Илья, придерживая меня за плечо, чтобы я не повторил сделанное.

— Я только о ней и помню! Если бы не она, я бы с ним даже не разговаривал.

— Давай, бей дальше, сможешь? Только помни, что я вся жизнь для твоей дорогой сестрицы, — он говорил, но уже с меньшей уверенностью, чем минуту назад.

— Слушай ты, — чеканя каждое слово, говорю я. — Ты живёшь в моём доме, на мои деньги. Сука, ты даже фамилию сменил на мою! Знаешь, как говорят: не кусай руку, с которой жрёшь!

— Ты, Шахов, думаешь, что ты царь и бог? А что ты сделаешь? Расскажешь сестре, что её любимый муж ей изменяет?

Я молчу. Он попадает в точку. Я, ко всему своему величию и власти, сейчас понятия не имею, как поступить лучше.

— Я не брошу Ксюшку, — продолжает он. — Она — моё безденежное будущее. А эта девушка на фотографии — моя любовь. Её я тоже не брошу. Влюбился в неё, представляешь? Да куда тебе представлять, ты никогда никого не любил.

Я снова срываюсь, Илья не успевает меня остановить. Я перегнулся через стол и схватил его за ворот рубашки.

— Я придушу тебя, мразь! — рычу я. — Своими руками!

Илья хватается мне за плечи, пытаясь оттащить.

— Тоха! Не марай руки об это дерьмо. Подожди, подумай всё на холодную голову, хорошо?

Я с трудом разжимаю пальцы. Денис падает обратно в кресло, кашляя, но его глаза горят торжеством. Думает, что победил? Хрен ему!

Я что-нибудь придумаю, обязательно.

Я тяжело вздыхаю, считаю про себя до десяти, стараюсь не поддаваться провокации.

— Если ты сделаешь больно моей сестре, — говорю я очень тихо, — я переломаю тебе все кости. Я буду делать это медленно.

— Расслабься, уж я-то точно не буду рассказывать жене о своей любимой женщине.

Вот сука! Он знает, что Ксения — моя ахиллесова пята. И пользуется этим без зазрения совести.

Я закрываю глаза на секунду, когда я их открываю, во мне уже нет ярости. Только чёткий план.

— Убирайся, — говорю я.

Денис встаёт, одёргивает рубашку и, прежде чем выйти, подходит и кладёт одну из фотографий поверх остальных — ту, где он целует эту Ветрову.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Привыкай, Шахов, — усмехается он. — У нас теперь большая семья.

Дверь за ним закрывается, а я смотрю на фото, где улыбается какая-то девчонка с наивными глазами.

— Тоха, — Илья подходит сзади. — Что ты задумал?

Я беру фото в руки и рассматриваю её лицо. Оно такое... Красивое? Факт. Невинное? Тут уже спорный вопрос.

— Если я не могу убрать его, — говорю я, и голос мой звучит ровно, как у робота, — я уберу её.

Глава 2.

Агата

.

Дверь машины открывается, и меня вытаскивают за руку. Я спотыкаюсь на каблуках, чуть не падаю, но грубая ладонь моего похитителя хватает меня за локоть, удерживая. Мы стоим перед огромным высотным зданием, и внутри меня всё сжимается. В какое дерьмо я влезла на этот раз?

Меня, как безвольную овцу, ведут внутрь. Мои ноги подкашиваются, но я стараюсь хотя бы держаться прямо. Было бы очень здорово, если бы это оказался какой-то розыгрыш. Сейчас выйдет Ленка с камерой и заорёт: «Сюрпри-и-из!» Но Ленка не настолько богата, чтобы арендовать помещение в этом районе, и её дружки не носят пистолеты за поясом. По крайней мере, я на это очень надеюсь.

Мы проходим через холл, и меня практически вталкивают в кабинет. Я сразу ощущаю запах роскоши и власти. Это чертовски пугает! Что людям вроде этого похитителя нужно от меня, человека, у которого в кармане проездной на метро и тысяча налом? Меня усаживают на стул перед массивным столом. Для чего? По душам поговорить? Или убить. Или… я даже боюсь думать, что ещё.

Мужчина, который меня притащил, обходит стол и садится в кресло напротив. Он смотрит на меня в упор, и мне становится не по себе. В его глазах нет ничего: ни тепла, ни жалости. Только холодный расчёт. И он такой весь правильный, что ли. На нём дорогой костюм, идеально завязанный галстук и ни одной морщинки на лице. Взгляд невольно падает на мужские руки: они крепкие, сильные. Я вспоминаю, как легко он перекинул меня через плечо, меня передёргивает.

— Воды? — спрашивает он, и его голос звучит так, будто мы на деловой встрече.

— Что? — я не сразу понимаю, о чём он. — Нет. Я хочу знать, кто вы и что вам от меня надо!

Он медленно достаёт из ящика стола какую-то папку, кладёт её перед собой, но не открывает. Просто смотрит на меня, и от этого взгляда мне хочется провалиться сквозь землю. Я сжимаю пальцами подлокотники стула и стараюсь дышать ровно. В груди всё холодеет от ужаса, но я не хочу показывать ему свою слабость.

— Агата Ветрова, — произносит он, и моё имя в его устах звучит как приговор. — Двадцать один год. Родители — алкоголики, трое младших сестёр. Работаешь хостес, учиться бросила. У тебя нет денег, нет перспектив, только долги и проблемы.

Я вздрагиваю. Откуда он всё это знает? Это же полная сводка моей жалкой жизни. Мне становится стыдно и страшно одновременно.

— Откуда вы… — шепчу я, но он перебивает меня, не дав договорить.

— Это неважно, — отрезает он. — Важно то, что ты мне нужна.

— Для чего? — голос срывается на писк. — Я ничего не сделала! Вы ошиблись человеком!

— Я не ошибаюсь, — он наклоняет голову, и в его взгляде мелькает что-то хищное. — Ты — решение одной моей проблемы.

Он достаёт из папки бумагу и кладёт её передо мной. Я смотрю на него, но буквы расплываются перед глазами. Пальцы дрожат, когда я беру листок в руки и начинаю читать. А потом я вижу заголовок: «Соглашение о заключении брака». И ниже: я, Ветрова Агата Алексеевна, и Шахов Антон Сергеевич…

Я поднимаю глаза на мужчину, а он сидит неподвижно, сложив руки на столе, и смотрит на меня с выражением, которое нельзя прочитать.

— Я не буду подписывать это, — говорю я, и голос мой звучит твёрже, чем я ожидала. — Это какой-то абсурд. Слушайте, давайте мирно всё решим? Я не знаю вас! Я ничего вам не сделала! Вы можете просто отпустить меня, и я исчезну. Навсегда!

— Ццц, — он цокает языком, будто я сказала какую-то глупость. Спокойно, почти лениво, он пододвигает документ ко мне. — Подписывай и не выпендривайся.

— Но я даже не знаю этого Антона Шахова! — восклицаю я, и внутри меня всё холодеет. — Это безумие!

— Это я, — произносит он, и каждое слово врезается в мою голову, как гвоздь. — Подписывай.

Он? Да какого хрена здесь происходит? Я отталкиваю от себя бумагу, смотрю на него с вызовом, хотя внутри всё дрожит.

— Нет, — говорю я. — Я не буду. Вы не имеете права меня заставлять. Я ни за что не подпишу это!

Антон молчит и смотрит на меня с ледяным спокойствием, будто мои слова для него пустой звук. Он медленно открывает папку и достаёт другой лист, какую-то распечатку. Кладёт её передо мной.

— Ты уверена? — спрашивает он, и его голос становится мягче, почти вкрадчивым. — Посмотри, прежде чем отказываться.

Я не хочу смотреть, но мои глаза сами опускаются на бумагу. Это фотография. Мой отец. Он запечатлён в не самый лучший момент.

— Это… — шепчу я.

— Это стоп-кадры с камеры одного из ломбардов нашего города. Снимки свеженькие, вчерашние. Твой отец, оказывается, не только алкоголик, он ещё и вор, — говорит Антон, и в его голосе слышится лёгкая насмешка. — Эти записи и эти фото есть только у меня. Мои ребята вовремя успели и даже уладили дело с хозяином ломбарда.

Я поднимаю на него глаза.

— Но?

— Но если не подпишешь бумаги, то я позвоню в нужные инстанции, — продолжает он, и его голос звучит ровно, почти скучающе. — Твоего отца арестуют сегодня же. А твоих сестёр отправят в детский дом. Твоя мать, которая уже третьи сутки не появляется дома, вряд ли сможет их забрать. Суд лишит её родительских прав.

Я сглатываю. В горле пересохло, и я не могу вымолвить ни слова. Мои младшие сестрёнки: Оля, Сашка, Катя. Они же маленькие ещё, боятся темноты и плачут по ночам, когда мать не приходит домой. Я укачиваю их, рассказываю сказки, обещаю, что всё будет хорошо. А теперь этот человек говорит, что их заберут. Навсегда. И я ничего не смогу сделать.

— Пожалуйста… — голос срывается на шёпот. — Не надо. Они же дети. Они ни в чём не виноваты.

— Я знаю, — говорит он спокойно. — Поэтому я предлагаю тебе сделку. Ты подписываешь это соглашение. Становишься моей женой на один год. Делаешь то, что я скажу. А я, в свою очередь, делаю вид, что не знаю о преступлении твоего папаши.

Он произносит это так, будто говорит о погоде. Будто покупает меня, как вещь на рынке. И я понимаю: у меня нет выбора. Вообще.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Почему я? — выдавливаю я, и слёзы начинают наворачиваться на глазах, хотя я изо всех сил пытаюсь их сдержать. — Почему именно я? Вы могли найти кого угодно! Я никто! Я…

— Я выбрал тебя, — отрезает он, и в его голосе слышится сталь. — И этого достаточно. Не задавай лишних вопросов. Подписывай.

Он пододвигает ко мне простую шариковую ручку. Я смотрю на неё с тупым выражением лица. Не хочу, не буду. За что, чёрт возьми? Я только думала, что моя жизнь налаживается. А как же Денис? Как я могу с ним так поступить? Как могу вот так предать нашу любовь?

— Я не могу, поймите меня правильно, у меня жених есть. Денис будет в шоке…

Я не успела договорить, Антон громко стукнул ладонью по столу, услышав информацию о женихе. Он стиснул зубы, желваки ходуном заходили.

— Девочка, ты выводишь меня из себя! — рявкает Антон, нависая грозной тучей надо мной.

— Вы не понимаете? Я не могу разбить ему сердце! — снова мои жалкие попытки избежать замужества с этим человеком.

— Ему ты сердце разбить не можешь, а просрать сестёр и посадить отца за решётку можешь? — ещё немного, и он сорвётся на крик.

— Боже, вы нормальный? Отпустите меня, пожалуйста.

— Подписывай! — его громогласный голос вновь звучит надо мной. — Ставь свою закорючку на чертовом документе!

От былого спокойствия в мужчине ничего не осталось, в его глазах — безумие. Я довела его до этого состояния. Но что мне делать? Позволить сёстрам отправиться в детский дом? Да никогда!

Я трясусь от жёсткого натиска мужчины, слёзы градом текут по щекам. Так хреново мне ещё никогда не было. Перед таким выбором меня жизнь ещё не ставила.

Я медленно опускаю взгляд на доказательства преступлений моего отца и, сглатывая ком в горле, наконец-то расписываюсь в документе. Быстро, стараясь не думать о последствиях. Возможно, всё это чья-то глупая шутка, всё-таки. Пожалуйста, пусть будет так. Это просто не может быть реальностью.

— Аллилуйя! — вскрикивает Антон, затем резко наклоняется к моему лицу, его глаза чернеют. — Целоваться будем?

— Спасибо, откажусь! Что теперь? Я могу идти, черт бы вас побрал! — резко отвечаю, растирая слезы ладонями по лицу. Больше не реву.

Антон забирает документ, аккуратно складывает его в папку и прячет в ящик. Я думаю, что он сейчас встанет и уйдёт. Или вызовет охрану, чтобы меня увели. Но он не уходит. Он остаётся сидеть, глядя на меня, и в его глазах появляется что-то новое. Что-то, от чего мне становится ещё хуже.

— Теперь слушай меня внимательно, — говорит он, и его голос становится жёстким, как сталь. — Ты подписала брачный контракт. С этого момента ты — моя жена. Моя собственность: юридически и фактически. И я хочу, чтобы ты поняла это сразу.

Я замираю. Собственность? Он сказал это вслух. Без стеснения. Будто это нормально. Будто я — вещь, которую он только что купил. В награду, блядь, получил!

— Ты не имеешь права…

— Я имею право на всё, — перебивает он, и его голос режет, как ножом. — Ты теперь будешь жить в моём доме. Ты не выйдешь из своей комнаты без моего разрешения. Даже шагу не ступишь за порог без того, чтобы я не знал об этом. Ты поняла?

Я открываю рот, чтобы возразить, но он поднимает руку, останавливая меня.

— И это ещё не всё, — продолжает он. — Если тебе понадобится выйти за территорию дома: по магазинам, куда угодно, то с тобой всегда будет охрана. Ты не сделаешь ни шага без них. Ты не позвонишь никому без моего ведома. Ты не встретишься с друзьями, если я не разрешу. Ты не сделаешь ничего без моего разрешения. Вообще. Ничего. Ты поняла?

Я смотрю на него, и меня начинает безумно раздражать и бесить каждое его слово.

Это не брак. Это тюрьма. Я только что подписала себе приговор.

— Но это же… это же не… — шепчу я, и голос ломается.

— Это не обсуждается, — отрезает он. — Ты подписала документ. Ты согласилась. Теперь ты будешь жить по моим правилам. И запомни: я всегда узнаю, если ты попытаешься меня обмануть. У меня везде глаза. Ты не сможешь сбежать. Не пытайся. Иначе последствия коснутся не только тебя.

Он смотрит на меня в упор. И я понимаю: он не шутит. Он действительно будет следить за каждым моим шагом. Он будет контролировать каждое моё движение. Я больше не принадлежу себе. Я принадлежу ему.

— Мудак! — голос срывается на хрип.

— Я твой муж, девочка, — медленно поднимается из-за стола, обходит его и останавливается рядом со мной.

Глава 3.

Агата

.

Сука, он сука каких ещё поискать! Так и хочется плюнуть ему в его наглую морду! Ещё и навис надо мной, стоит и дышит тяжело, будто бык перед корридой. Я не оборачиваюсь, просто смотрю в одну точку и пытаюсь подобрать нужный мне вариант, чтобы пережить начатое. Вариантов, если честно, кот наплакал. Но я не сдамся. Не ему.

— Платье это блядское снять, — он окидывает меня презрительным взглядом, и я морщусь, будто от пощёчины. — Сиськи выперла, ноги голые.

— Прям щас? — мой тон голоса очень грубый, и я демонстративно скидываю лямку с плеча, просто чтобы показать: я не боюсь. Естественно, снимать я ничего не буду, обрыбиться. Но держать язык за зубами я не планирую. Я с ним ненадолго. Мне надо всего лишь за порог этого злосчастного кабинета выйти, а потом убегу, наверное.

Чёрт, а как же папа? Как сёстры и мама? Проблема проблемой погоняет, ёпрст. Сердце сжимается от одной мысли, что Оля, Сашка и Катя останутся без меня. Что их заберут в детдом, что отец сядет. Я закусываю губу до крови, но вида не подаю.

— Не дерзи, — с лёгкой ухмылкой он какого-то хера стаскивает вторую лямку. И мои глаза округляются, я нервно сглатываю, а потом вскакиваю на ноги, делаю шаг назад и поправляю лямки платья на место, где они и должны быть.

— Оделась как на панель! — говорит он, и в его голосе звучит такая гадкая насмешка, что меня просто выворачивает.

— Не смотрите! Чего вы пялитесь? Я не для вас наряжалась, ясно? И не смейте больше трогать платье, не вам его снимать!

Я так разгорячилась, что, кажется, ляпнула лишнего, но отступать поздно. Я стою, вся на взводе, грудь ходит ходуном, а он смотрит на меня так, будто я дичь, которую он только что загнал в клетку. И в этом взгляде появляется что-то новое, что-то тёмное и голодное. От него по коже бегут мурашки, и я не понимаю, отчего они.

Он делает шаг навстречу, а я шаг назад. Ещё шаг — и моя спина упирается в холодную стену. Сердце пропускает удар. Он нависает надо мной, и я чувствую запах его парфюма: дорогой, терпкий, с нотками виски и власти. Он так близко, что я вижу каждую чёрточку его лица. Грубое, красивое, с острыми скулами.

— Ты думаешь, что можешь мне указывать? — его голос становится низким, почти шёпотом. — Ты — моя. И я буду делать с тобой что захочу и когда захочу. И теперь никто другой, кроме меня, с тебя это платье не снимет. Поняла?

Я хочу сказать что-то резкое, плюнуть ему в лицо, но он вдруг резко прижимает меня к стене всем телом. Жёстко, без нежности. Я чувствую его грудь, его дыхание на своей шее, и внутри всё переворачивается. А потом его колено оказывается между моих ног, и я замираю. Дыхание перехватывает. Он давит, нагло, уверенно, и я не могу пошевелиться, не могу убежать. Я прижата к стене.

— Отпусти! — выдыхаю я, но голос звучит слабо, почти жалобно. — Отпусти, слышишь!

Вместо ответа его рука ложится на моё бедро, а пальцы сжимаются до боли, впиваются в кожу, оставляя следы. Он грубо и пособственнически гладит меня, проводя ладонью выше, к талии, и я вздрагиваю всем телом.

Горячо. Слишком горячо. Я ненавижу его, ненавижу эту ситуацию. Это домогательство чистой воды. Он мне незнаком. Я его не люблю! Я не хочу, чтобы он находился ко мне настолько близко.

— Девочка, тебе придется привыкнуть ко мне, ведь мы будем играть мужа и жену перед моими родными, — шепчет он, и его губы почти касаются моего уха.

— Что? Ты не говорил об этом! — выпаливаю я, но голос ломается, и он это слышит.

Он усмехается, и его рука скользит выше, к моей груди, но останавливается в сантиметре, дразня. Антон играет со мной, как кошка с мышью. Я смотрю ему в глаза, и в них похотливая чернота, черт бы его побрал.

— Сейчас говорю. И ты забыла, что должна делать то, что я скажу, — произносит он, и его голос становится тихим, почти ласковым, отчего мне становится ещё страшнее. — Будешь послушной. А если нет, то ты знаешь последствия.

Я молчу. Я просто не могу говорить, потому что, если открою рот, он услышит, как дрожит мой голос. А я не хочу давать ему этой победы. Я ненавижу его. Ненавижу себя за то, что не могу в данный момент дать ему отпор. За то, что в этой гнусной близости есть что-то, отчего у меня внутри щекочет.

Он убирает руку с моего бедра так же внезапно, как и положил. Отступает на шаг, и я чувствую, как холод возвращается на место его тепла. С трудом перевожу дыхание, пытаясь прийти в себя. Он стоит передо мной, поправляет галстук, будто ничего не произошло. Смотрит на меня сверху вниз, и в его взгляде — снова сталь.

— Руку дай, — говорит он коротко.

— Что? — я хриплю, всё ещё не вернувшись в реальность.

— Руку, — повторяет он терпеливо, но в голосе чувствуется приказ.

Я медленно протягиваю ему правую руку, чувствуя, как дрожат пальцы. Он берёт её в свою ладонь, и его горячие, сильные пальцы касаются моей кожи. Он смотрит на безымянный палец, изучает его, будто примеряет что-то невидимое. Я не понимаю, что происходит, пока он не произносит:

— Какой размер?

— Чего? — я смотрю на него с недоумением.

— Размер пальца, — говорит он, и его голос звучит ровно, почти скучающе, но я замечаю, как его челюсть сжимается. — Вечером у тебя будет кольцо. Я не хочу, чтобы оно было большим или маленьким. Какой размер?

Я открываю рот, но не могу выдавить ни слова. Какое ещё на хрен кольцо! Оно мне не нужно от слова совсем.

— Я не знаю. И мне не нужно ваше кольцо, — бросаю я, выдёргивая руку. — Мне нужно, чтобы вы меня отпустили. Хотя бы на минуту, хотя бы на полчаса.

Он смотрит на меня, и на его губах появляется та самая гадкая полуулыбка, от которой меня трясёт.

— Отпущу, — говорит он и делает шаг в сторону, открывая проход к двери.

Я спешу к двери, но он перехватывает меня за запястье и резко тянет на себя. Я врезаюсь в его грудь, и он наклоняется к моему уху.

— Но не сегодня, дорогая, не сегодня, — шепчет он, и от его дыхания у меня подкашиваются ноги.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Сука, он играет со мной. Да кто он вообще такой!

— Сволочь, тебе на том свете отдельную сковороду приготовили! — бью его кулаком в грудь и кое-как высвобождаюсь из железной хватки мужчины.

— Сумочку на стол, документы и телефон, — ровным тоном произносит он.

— Зачем?

— Так надо, — отвечает он и поворачивает ключ в двери, который после убирает себе в карман брюк. — Давай быстрее, мне тоже всё это пиздец как не нравится, знаешь ли.

Глава 4.

Агата

.

Я сижу в этом дурацком кабинете уже несколько часов. Или минут? Я потеряла счёт времени. Мои глаза слипаются, но я боюсь закрыть их даже на секунду. Этот человек напротив меня, Антон Шахов, что-то пишет, печатает, иногда берёт трубку и отдаёт приказы тихим, ледяным голосом. Его сотрудники входят и выходят, как тени, и каждый раз, когда открывается дверь, у меня внутри всё сжимается: а может, сейчас меня отпустят? Но нет. Я пленница.

Антон изредка поднимает на меня глаза и смотрит так, будто проверяет, не сбежала ли я, хотя куда мне бежать из запертого кабинета на пятом этаже? Я даже не знаю, где нахожусь. Мы выезжали минут пятнадцать, потом поднимались на лифте, но я была в таком шоке, что не запомнила ни одной чёртовой вывески.

— Хочешь чего-нибудь? — вдруг спрашивает он, даже не отрываясь от бумаг. Голос звучит ровно, почти дружелюбно, но я знаю, что это маска. — Кофе, чай, может, сок? Еды?

Я молча качаю головой. Он смотрит на меня секунду, потом снова возвращается к работе. Через минуту он нажимает кнопку селектора и просит кого-то принести мне кофе. Я слышу его слова, но не реагирую. Пошёл он!

Когда приходит девушка и ставит передо мной чашку с дымящимся напитком, я смотрю на неё, будто это отрава. Вдруг он что-то подсыпал мне? Не буду пить, и точка. Прошло ещё полчаса, кофе остывает, и я не притрагиваюсь к нему. Только провожу пальцем по краю чашки, собирая капли конденсата.

Проходит ещё час. Антон отдаёт распоряжения, подписывает какие-то папки, разговаривает по телефону на французском или итальянском — я не разбираю, только слышу, как он легко переключается на другой язык. Это бесит меня. Почему в его голосе столько уверенности? Будто он родился с властью в руках.

В какой-то момент он откладывает ручку, поднимает на меня тяжёлый взгляд и окидывает моё платье с ног до головы снова. Я вижу, как его челюсть сжимается, а в глазах вспыхивает что-то тёмное и недовольное.

— Это платье, — говорит он медленно. — Бесит меня.

— Уж простите, что не подготовилась к встрече. Я не знала, что меня будут похищать и насильно замуж выдавать, — цежу я сквозь зубы. — Может, в следующий раз вы предупредите заранее, чтобы я оделась, как положено? Какой фасон предпочитаете?

Он не реагирует на мою дерзость, только нажимает кнопку на селекторе и говорит коротко:

— Алину ко мне.

Через минуту в кабинет заходит девушка. Миловидная, с аккуратным пучком на затылке и добрыми глазами. Она держит в руках вешалку с одеждой, прикрытой плёнкой, и смотрит на меня с лёгким смущением.

— Антон Сергеевич, я принесла, как вы просили.

— Оставь, — кивает он, не глядя на неё. — И помоги ей переодеться.

Алина кивает и подходит ко мне с мягкой улыбкой.

— Пойдёмте, я покажу, где можно переодеться.

Я понимаю, что появляется шанс сбежать, но Антон поднимает глаза, и в них читается предупреждение. Я вспоминаю о сёстрах, об отце и сглатываю ком в горле. Молча встаю и иду за Алиной.

За дверью кабинета оказывается небольшая комната отдыха: диван, зеркало во весь рост, кресло. Алина вешает платье на спинку стула и разворачивает его. Я вижу простой, но элегантный наряд: бежевое платье-футляр, закрытое, с небольшим вырезом и длиной чуть ниже колена.

— Он просил, чтобы вы надели это, — тихо говорит Алина, и в её голосе слышится извинение. — Я понимаю, что это странно, но... он не любит, когда ему перечат. Пожалуйста, не усложняйте себе жизнь.

— Хорошо, — отвечаю я, и голос звучит глухо.

Она кивает и выходит, оставляя меня одну. Я медленно стягиваю с себя чёрное платье, и оно падает на пол лёгкой тканью.

Надеваю бежевое платье. Оно мягкое, приятное, но оно кажется мне чужим. Я поправляю подол, провожу ладонью по груди, и там, где раньше был вырез, теперь плотная гладкая ткань. Вот так. Теперь я выгляжу так, как он хочет. Собственность...

Алина ждёт меня за дверью. Она улыбается, глядя на меня, и одобрительно кивает.

— Вам идёт, — говорит она, и я слышу, что это не просто вежливость. — Правда.

— Мое мне тоже нравилось, — отвечаю я, но голос звучит тихо, почти беззлобно.

Она ничего не говорит, только провожает меня обратно в кабинет.

Антон поднимает взгляд, когда я вхожу. Он смотрит на меня несколько секунд, и я не могу понять, что он чувствует. Но его взгляд теплеет, хотя он тут же прячет это за маской равнодушия. Он качает головой.

— Лучше, — говорит он коротко.

Я хочу ответить ему как-то колко, но внутри всё кипит от бессилия. Я сажусь на стул и складываю руки на коленях, как примерная девочка.

Проходит ещё немного времени. Я уже не смотрю на часы. Антон работает, иногда бросает на меня взгляды, но молчит. И вдруг дверь открывается, и в кабинет входит высокий мужчина. Я вижу его впервые, но по тому, как он себя ведёт, понимаю: это не просто сотрудник. Он не ждёт приглашения, не стучит, он просто входит, кивает Антону и садится напротив него.

Я разглядываю его украдкой. Красивый, даже очень. Светлые волосы, яркие глаза, небрежная щетина, подчёркивающая линию челюсти. Высокий, подтянутый, но в нём чувствуется какая-то лёгкость, которой нет в Антоне. Он улыбается краешком губ и смотрит на меня с интересом, но без угрозы.

— Садист чертов, — тихо произносит он, и я слышу в его голосе насмешку. — Тоха, ты её хоть бы покормил, что ли.

— Я спрашивал, она не хочет. Я по десять раз не предлагаю, — фыркает в ответ Антон и наконец разжимает пальцы, державшие шариковую ручку последние несколько часов.

Незнакомец подходит ко мне и протягивает руку. Я на автомате встаю.

— Илья, — представляется он. — Лучший друг этого бешеного придурка.

Я не знаю, что мне делать. Сказать, что меня похитили? Попросить о помощи? Но когда я смотрю на Илью, я вижу в его взгляде не сочувствие, а скорее предупреждение.

«Не делай глупостей», — читаю я в его глазах. Я пожимаю его ладонь, а она тёплая и сухая, в отличие от ледяной хватки Антона.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Пока я сажусь обратно, Илья наклоняется к уху Антона и шепчет так тихо, что я едва различаю слова:

— Ты уверен, что готов пойти на всё это?

Антон поворачивает голову, их взгляды встречаются. Мне кажется, я вижу в них безмолвный диалог, понятный только им двоим. Илья качает головой, будто не одобряя, но делает шаг назад.

Антон говорит, не повышая голоса, но я слышу каждое слово:

— Это всего лишь год. Я подготовлю почву, подготовлю сестру к уходу её мужа. Скоро она родит, а там должна погрузиться в мамские заботы.

Я не понимаю, о чём они. О какой сестре речь? И почему его друг звучит так, будто они обсуждают что-то грязное? Я смотрю на них, и внутри уже зарождается ледяной ужас. Они не просто так обсуждают это при мне. Значит, я — часть этого плана. Но я не знаю, какая именно.

Илья переводит взгляд на меня, и его лицо становится серьёзным. Он протягивает Антону папку с бумагами, и я вижу среди них свой паспорт. У меня дыхание перехватывает.

— Я принёс всё, что надо, — тихо говорит Илья. — Официально всё зарегистрировано, штамп уже поставили.

Антон берёт паспорт, открывает его и смотрит на страницу с регистрацией брака. Его лицо остаётся бесстрастным, но я вижу, как он удовлетворённо кивает. Он кладёт паспорт на стол, а затем Илья передаёт его мне.

— Твой телефон и документы, — говорит он, и я смотрю на свой смартфон, лежащий на столе.

Я хватаю телефон и прижимаю его к груди, будто это моя последняя надежда. Что они с ним сделали? Проверяли? Или что?

Антон встаёт из-за стола, поправляет рубашку. Я понимаю: это конец. Он собирается вести меня в свой дом. Я хочу сопротивляться, хочу бежать, но ноги не слушаются. Я вспоминаю о сёстрах, об отце, о том, что будет, если я сделаю что-то не так. У меня нет выбора.

— Отлично, идём, — бросает он и направляется к выходу. Я не двигаюсь, но он оборачивается, и его взгляд заставляет меня подняться. Я иду за ним, как тень, чувствуя, что оставляю свою прежнюю жизнь где-то здесь, в этом кабинете, с остывшим кофе и нечитанными сообщениями в телефоне.

Антон ведёт меня к машине. Я не смотрю по сторонам, но чувствую, что мы едем в элитный район. Дома становятся выше, деревья ухоженнее, а воздух — чище. Он паркуется у ворот огромного особняка, и я замираю. Дом выглядит как настоящий дворец, но в нём чувствуется какая-то приятная атмосфера. Свет горит в окнах, на крыльце висят цветы в горшках, и я слышу, как внутри кто-то смеётся.

Антон выходит из машины и открывает дверь с моей стороны. Я стою, прижавшись к сиденью, не в силах сделать шаг. Он протягивает мне руку, и в его глазах видно сталь.

— Выходи, — говорит он, и голос не терпит возражений.

Я выхожу, и он тут же берёт мою ладонь в свою. Его пальцы холодные и цепкие. Он притягивает меня к себе, и я чувствую его дыхание на своей щеке.

— Улыбайся, — шепчет он, и я вздрагиваю от его голоса. — Мы — счастливая пара, поняла меня?

Я хочу возразить, сказать, что он сумасшедший, но он сжимает мои пальцы, и я сглатываю. Глаза защипало от слёз, но я беру себя в руки и криво улыбаюсь. Наверное, это похоже на оскал, но большего я не могу.

Мы шагаем за порог, и меня накрывает тёплая, домашняя атмосфера. Я не ожидала этого. Внутри всё уютно: мягкий свет, деревянная лестница, пахнет чем-то вкусным, может, пирогами. На стенах висят картины, на каминной полке расположены семейные фотографии. Здесь пахнет домом. Моим домом никогда так не пахло.

Из гостиной доносится голос женщины, затем смех. Я вижу пожилую женщину с седыми волосами, она сидит в кресле и вяжет что-то. Рядом с ней молодая девушка с округлившимся животом, она гладит его рукой и улыбается. В углу замечаю женщину средних лет, она что-то записывает в блокнот и поднимает глаза на нас.

Антон ведёт меня вперёд, и я чувствую, как все взгляды устремляются на меня. Девушка с животом замирает, её лицо становится удивлённым, почти испуганным. Пожилая женщина поднимает голову и смотрит на Антона с недоверием.

— Сынок, ты что, снова пришёл с деловой партнёршей? — спрашивает она, но её взгляд уже цепляется за наши сплетённые руки.

— Мам, — голос Антона становится мягче, чего я раньше не слышала, — это не деловая партнёрша.

Он поворачивается ко мне, и я чувствую, как его пальцы сжимаются сильнее. Он смотрит в мои глаза, и я вижу предупреждение: «Не вздумай выкинуть фокус».

— Мы поженились, — объявляет он, и голос звучит так ровно, будто он говорит о планах на завтрак. — Это моя жена, Агата.

Гостиная взрывается тишиной, а затем слышится звон упавшей чашки. Мама Антона поднимается с кресла, её руки дрожат. Она переводит взгляд с меня на Антона, будто не веря своим ушам. Сестра застыла, прижав руку к животу. Тётя смотрит на меня с недоверием, смешанным с любопытством.

А я смотрю на них и понимаю: мне нужно играть свою роль. Я киваю, пытаясь изобразить улыбку, но чувствую, как дрожат мои губы.

В этот момент из коридора слышатся шаги. Я поворачиваю голову и замираю.

В гостиную заходит Денис.

Он в домашнем свитере, с чашкой в руке, и улыбается. Но когда он видит меня, улыбка тает. Его глаза округляются, лицо бледнеет. Он смотрит на меня, затем на Антона, на наши переплетённые руки, и я вижу, как его челюсть сжимается.

Я хочу крикнуть ему: «Это не то, что ты думаешь!», хочу броситься к нему, объяснить. Но Антон кладёт руку на мою талию, сжимает до боли, и я чувствую, как мир рушится вокруг меня.

— Денис, — говорит Антон с лёгкой ухмылкой, — познакомься с моей женой. Агата, это мой зять. Денис.

Глава 5.

Агата

.

Я не дышу. Я вообще, кажется, перестала существовать. Весь мир сузился до одной точки, до этого момента, до этой комнаты, до этого ада, в который меня зашвырнули. Мой взгляд мечется от одного лица к другому, но ни на одном из них я не нахожу спасения.

Денис стоит в проёме двери, и я вижу, как его глаза буравят нас с Антоном. В них столько злобы, столько ярости, что мне становится страшно. Но он молчит. Стоит и молчит, сжав зубы так сильно, что на скулах вздуваются желваки. Я жду, что он скажет что-то, что объяснит ситуацию, что скажет правду, но он просто смотрит, как будто в рот воды набрал.

Антон стоит рядом, его пальцы всё ещё сжимают мою талию, и я чувствую, как он напряжён. Он будто ждёт, что Денис сорвётся, сделает что-то.

Но вместо этого к Денису подходит она. Беременная девушка, которую я только что мысленно назвала его женой. Как иначе он модет быть зятем этой семьи!

Она подходит и опирается на него, упирается всем телом, прижимается к его плечу, как будто ищет опору. И я смотрю на это, и внутри меня всё переворачивается от отвращения к самой себе. Я была той другой. Я была той, которую он целовал, пока его жена носила под сердцем его ребёнка.

— Милый, — тихо произносит сестра Антона, и её голос такой мягкий, такой доверчивый, что у меня сердце разрывается. — Подай воды, пожалуйста.

Денис не двигается. Он стоит в ступоре, глядя на меня, и я вижу, как он пытается справиться с собой. Его руки дрожат, дыхание сбивается. Он не слышит жену, он слышит только гул в ушах, как и я.

— Денис, — повторяет Ксения, и в её голосе появляется лёгкое беспокойство. — Ты слышишь меня? Воды…

Но Антон уже отпускает мою руку и в два шага оказывается рядом с сестрой. Он берёт её за плечи, заглядывает в лицо, и я вижу, как он меняется. Этот ледяной, жестокий человек беспокоится о ней. По-настоящему беспокоится.

— Ксюш, — его голос звучит мягко, почти нежно. — Тебе плохо? Может, присесть?

— Не плохо ли мне? — Ксения поднимает на него глаза, и в них появляется боль. — Ты ещё спрашиваешь? Как ты мог вот так взять…

Она не договорила, ее голос сорвался, и она прижала ладонь к губам, пытаясь сдержать слёзы. Но я вижу, как они блестят в её глазах. Она смотрит на брата с укором, с обидой, и я понимаю: она чувствует себя преданной.

— Жениться! — вдруг раздаётся резкий голос.

Я перевожу взгляд. Мама Антона поднимается с кресла, и я вижу, как её руки дрожат. Она смотрит на сына с таким возмущением, что мне становится не по себе.

— Антон, разве мы не заслуживали узнать об этом чуточку раньше? — её голос звенит от негодования. — Нет?

— В чём дело? — Антон оборачивается к матери, и я вижу, как на его лице появляется тень раздражения. — Вы сами говорили, что ждёте моей женитьбы. Я женился. Чем вы недовольны?

— Чем я недовольна?! — мама всплёскивает руками. — Тем, что мы узнаём о твоей жене в тот же момент, когда ты приводишь её в дом! Это не порядок, Антон! Ты мог бы хотя бы предупредить! Мы бы подготовились к этому морально. Разве мы были бы против твоего брака?

— Мама, — перебивает её Антон, и в его голосе появляются стальные нотки. — Это моя жизнь. И моя жена. Я сам решаю, когда и как вам сообщать.

— Ты сам решаешь? — в разговор вдруг влезает Денис. Я вздрагиваю, услышав его голос. Он всё ещё стоит у двери, но его глаза горят. — А ты не думал, что у других тоже есть право голоса? Мы семья!

Антон медленно поворачивается к нему, и я вижу, как его лицо каменеет.

— Зать, давай ты лучше займешься своей женой, — цедит он сквозь зубы.

— Не затыкай мне рот! — Денис делает шаг вперёд, и я вижу, как он сжимает кулаки. — Ты просто решил всё за всех. За меня, за Ксению, за неё… — он кивает в мою сторону, и я чувствую, как мои щёки заливаются краской. — Ты привёл её сюда, чтобы что?

— Я привёл её сюда, потому что она моя жена, — голос Антона звучит ровно, но в нём чувствуется угроза. — И тебе лучше запомнить это.

— Да пошёл ты! — Денис срывается, и я вижу, как он делает ещё один шаг, но Ксения хватает его за руку.

— Денис, прекрати! — её голос дрожит, и она прижимает ладонь к животу. — Не надо при ней… Пожалуйста. Вы чего?

Она смотрит на меня, и в её взгляде я не вижу ненависти. Только любовь и доброта. Она слишком милая для этого жёсткого мира.

И я понимаю, что она не знает про меня, про своего мужа-изменника. Да здесь никто не знает об этом.

Я чувствую, как слёзы подступают к горлу, как они обжигают глаза, но я не даю им упасть. Не здесь. Не при них.

Кто я такая, чтобы сейчас вывалить это говно сюда? На нее, на этого чистейшего человека.

— Значит, так, — старшая жженщина фыркает и направляется к выходу. — Я сегодня ужинать не собираюсь. У меня аппетит пропал!

Она бросает на меня уничтожающий взгляд и выходит из гостиной, громко хлопнув дверью. Я слышу, как её шаги удаляются по коридору, и чувствую, как внутри меня всё сжимается от страха.

Другая женщина, которая всё это время молча стояла в углу, переводит взгляд на меня. Она рассматривает меня с ног до головы, сканирует каждую деталь, и на её губах появляется загадочная улыбка. О чем она подумала? Я не знаю, и если честно, знать не хочу.

Я стою в центре этой чужой гостиной, среди этих чужих людей, и чувствую, как у меня подкашиваются ноги. Мне хочется уцепиться за кого-нибудь, за что-нибудь, но рядом никого нет. Антон стоит рядом с сестрой, Денис застыл с бешеными глазами, тётя улыбается из угла. Я одна. Совсем одна.

Денис делает шаг ко мне. Я вижу, как он открывает рот, как он хочет что-то сказать, но я не даю ему этой возможности. Я не хочу его слышать. Не сейчас. Не после того, как я увидела его жену. Не после того, как я поняла, что он использовал меня.

Я делаю шаг вперед, к Антону, и сама крепко хватаю его за руку. Так крепко, что ногти впиваются в его кожу. Я нервно сглатываю комок в горле и чувствую, как мои пальцы дрожат.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Антон оборачивается, и я вижу удивление в его глазах. Но он не отнимает руку. Наоборот, он слегка сжимает мои пальцы в ответ, будто говоря: «Молодец, так держать».

— Ну что ж, — говорит тетушка, нарушая тишину. — Похоже, у нас сегодня будет интересный вечер.

Ксения смотрит на меня, и вдруг я вижу, как её лицо смягчается. Она делает шаг ко мне, отрываясь от Дениса, и я инстинктивно сжимаю руку Антона сильнее.

— Ты, наверное, тоже в шоке, — тихо говорит она, и в её голосе нет злобы. Только усталость. — Мой брат умеет устраивать сюрпризы. Не переживай, на самом деле мы добрые. Просто нас немного шокировали.

Она улыбается. Слегка, одними уголками губ, и я вижу, что эта улыбка — настоящая. Она не злится на меня. Она даже не подозревает, что я та самая девушка. Я чувствую себя последней тварью.

— Ксения… — шепчу я, и голос срывается.

— Всё будет хорошо, — мягко говорит она, протягивая мне руку в знак приветствия. Я смотрю на её ладонь, и мне хочется разрыдаться.

Но я протягиваю свою. Мои пальцы ледяные, и они дрожат, когда я касаюсь её тёплой ладони.

— Я… я Агата, — выдавливаю я, и чувствую, как в горле встаёт ком.

— Я знаю, — Ксения улыбается шире. — Антон только что представил тебя. Не переживай, со временем мы привыкнем. Правда, Денис?

Она оборачивается к мужу, и я вижу, как Денис вздрагивает. Его лицо искажено гримасой, он смотрит на меня с такой злобой, что я чувствую, как меня пробирает дрожь, но он молчит.

Он не говорит ни слова о том, что я его любовница. Потому что его жена беременна. Потому что он трус. Потому что он предпочёл разрушить мою жизнь, чтобы не разрушать свою.

Почему он не сказал, что женат? Почему? Сукаааа.

— Да, — наконец выдавливает Денис, и его голос звучит глухо. — Привыкнем.

Я смотрю на него, и в груди разрастается холодная пустота. Это предательство. Самое жестокое, самое грязное предательство в моей жизни.

Я чувствую, как дрожь пробегает по всему телу. Мне становится холодно, даже несмотря на то, что в доме тепло. Я прижимаюсь к Антону, и это кажется мне единственной опорой в этом мире. Я ненавижу его. Но сейчас он — единственный, кто держит меня, не даёт упасть.

Антон смотрит на меня, и в его глазах я вижу что-то новое. Он не улыбается, но его взгляд становится чуть мягче. Он наклоняется к моему уху и шепчет:

— Хорошо играешь. Молодец.

Глава 6.

Антон

.

Я сдерживаю улыбку, когда вижу лицо Дениса. Блядь, это стоит всех потраченных нервов! Его глаза, округлившиеся до предела, бледная кожа, дрожащие пальцы, сжимающие чашку так, что она вот-вот треснет. Он смотрит на нас, на мою руку, лежащую на талии Агаты, и я вижу, как внутри него всё рушится. Прекрасное зрелище, мать вашу!

— Денис, — говорю я с лёгкой ухмылкой, наслаждаясь каждым мгновением. — Познакомься с моей женой. Агата, это мой зять. Денис.

Он молчит. Открывает рот, закрывает. Похож на рыбу, выброшенную на берег. Агата рядом со мной напряжена как струна, я чувствую, как её тело дрожит под моей ладонью, но она молчит. Не говорит ни слова о том, что знает его. Ни слова о поцелуях. Ни слова о том, что этот ублюдок — её любовник. Она просто стоит и смотрит на него с таким выражением, будто видит впервые в жизни.

И это бесит меня. Бесит до скрежета зубов. Почему она молчит? Значит ли это, что она знала о беременной жене? Знала и всё равно спала с этим козлом? Или она не знала? Я смотрю на неё с новой, противной стороны, и внутри поднимается тошнота. Но я не подаю вида. Вместо этого я сжимаю её талию и улыбаюсь во все тридцать два.

Стоило ожидать, что реакция моей семьи будет неоднозначной. Мама вспылила, Ксения смотрит с укором, тётя Лида хитро улыбается и молчит. Но я знаю, они привыкнут. Они всегда привыкают. Потому что знают: я никогда не сделаю ничего во вред семье. Даже если сейчас они не видят всей картины, даже если обижены и растеряны. Моё слово для них закон. Я заслужил это доверие годами. И я не предам его.

Я смотрю на дверь, за которой только что скрылась мама, и на мгновение во мне просыпается вина. Острая, колючая. Я сделал больно самому дорогому человеку. Но я знаю, что так надо. Другого варианта пока нет. Она оттает. Через пару дней, может, через неделю. Она всегда оттаивает, потому что любит меня. Потому что верит мне.

Надеюсь, что вы все потом меня поймёте. Когда придут ответы на вопросы, которые вы пока не решаетесь задать. Когда я смогу объяснить, почему поступил именно так.

— Ну что ж, — говорит тётя Лида, нарушая тишину, вырывая меня из собственных мыслей. — Похоже, мама сегодня не в духе. Ксения, милая, идём на кухню, поможешь мне накрыть на стол. А вы, молодожёны, проходите в столовую. Ужин всё равно готов, не пропадать же добру.

Ксения смотрит на меня недовольно, но кивает и уходит за тётей. Денис остаётся стоять в проёме, глядя на нас. Я чувствую его взгляд на своей спине, и мне хочется обернуться и сказать ему: «Смотри, сука, смотри, как я буду с ней». Но я не делаю этого. Я веду Агату в столовую, усаживаю на стул и сажусь рядом.

Ужин проходит тяжело. Мамы нет за столом, и это чувствуется. Тётя Лида пытается разрядить обстановку шутками, но они звучат натянуто. Ксения смотрит на меня с укором, но я отвожу взгляд. Я не могу смотреть ей в глаза, потому что знаю: это только начало. Скоро она узнает правду. И когда это случится, я должен быть готов.

Денис сидит напротив и сверлит нас взглядом. Я вижу, как он сжимает вилку так, что костяшки белеют. Он злится. Он хочет что-то сказать, но не может. Потому что если он скажет правду, он потеряет всё.

— Как вы познакомились?— вдруг подаёт он голос, и я слышу в его тоне яд. — Обычно у Антона был другой вкус на девушек. Ему нравились брюнетки.

Я сжимаю вилку так, что пальцы белеют. Сука, он провоцирует. Он хочет, чтобы я сорвался, чтобы показал семье свою грязь.

— В парке, — быстро и коротко отвечает Агата, уткнувшись в тарелку с едой.

— М-да, немногословно, — качает головой Денис. — А где ты работаешь? Может учишься?

— Училась, — отвечаю я вместо неё, и голос мой становится тихим, почти ласковым. — Сейчас в академическом отпуске, но это неважно. Я могу обеспечить свою жену всем, что ей нужно. И не вижу повода обсуждать её прошлое. К тому же, ты ведь не много знаешь о её прошлом, не так ли? Или я ошибаюсь?

Наши взгляды встречаются, и я чувствую, как воздух между нами накаляется. Он понимает, что я его предупреждаю, и на секунду его глаза загораются яростью. Но он ухмыляется.

— Да я просто интересуюсь, — говорит он, разваливаясь на стуле. — Всё-таки в нашу семью приходит новый человек. Надо же знать, кто она.

— Действительно... Надо было и тобой вдоль и поперек поинтересоваться, ты тоже когда-то был новеньким в нашей семье, — негромко роняю я, и тишина повисает за столом.

Ксения переводит взгляд с мужа на меня, и её лицо становится обеспокоенным.

— Антон, что ты такое говоришь? — мягко упрекает она. — Денис же просто спросил. Не надо так агрессивно.

— Я не агрессивно, сестрёнка, — говорю я, и мой голос снова становится мягким. — Просто я не люблю, когда задают лишние вопросы моей жене. Она не обязана перед кем-то отчитываться.

— Извините, если я показалась... не такой, — вдруг тихо говорит Агата, и я чувствую, как её пальцы касаются моей руки под столом.

Я поворачиваюсь к ней. Она бледная, но держится. Её глаза просят: «Пожалуйста, не устраивай сцену». И я сдаюсь.

— Всё хорошо, милая, — говорю я и сжимаю её ладонь. — Просто Денис не умеет держать язык за зубами. Ты не обращай внимания.

Ужин продолжается. Я чувствую, как под столом дрожат пальцы Агаты. Она молодец, она держится. Но я вижу, что она знала. Она знала, что он женат, и это бесит меня до чёртиков.

Я убираю руку от нее и отодвигаюсь на несколько сантиметров. Она смотрит на меня удивлённо, но я не объясняю. Я не могу смотреть на неё. И трогать ее тоже желания нет.

Ужин заканчивается. Ксения уходит отдыхать. Денис как тень скрывается в коридоре, но я знаю, что он не ушёл. Мы поднимаемся наверх, и я веду Агату по коридору к своей комнате.

— Эта комната моя, придётся уживаться вместе какое-то время, — говорю я, открывая дверь.

— Хорошо, — шепчет она и переступает порог, вижу, как проходит вглубь комнаты, а я не решаюсь зайти.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

И в этот момент меня резко хватают за руку.

Лицо Дениса искажено яростью.

— Руку убрал, — жёстко отрезаю я, убивая его взглядом.

Он подчиняется, но его голос дрожит от злобы:

— Как ты посмел? Она моя...

— Важная поправочка, — я почти засмеялся. — Официально она моя, а через десять минут я её полностью своей сделаю, усек? Мне трахнуть её так, чтобы ты услышал, или всё-таки пожалеть твои чувства?

— Ублюдок, только попробуй прикоснуться к ней! — он замахивается на меня.

Я перехватываю его руку и больно сжимаю ему пальцы.

— Интересно, что ты сказал жене об опухшем носе? Сказал, что уебался об косяк?

— Ты...

— Ты, ты... — передразниваю я. — Жопой нюхаешь цветы! Вали нахрен отсюда, пока не пришлось придумывать новые сказки о том, как ты сломал себе пальцы. Ясно?

Я пихаю его в сторону и шагаю внутрь комнаты. Я не закрываю дверь до конца, только приоткрываю, чтобы видеть щель. Знаю, что он останется. И он остаётся. Сука, он мне на слово, что ли, не поверил? Хочет убедиться, что я не блефую? Ну что ж... Он получит своё шоу.

Я оборачиваюсь и вижу, как из ванной выходит Агата. Она уже приняла душ, и на ней только моя футболка. Белая, большая, она сидит на ней как короткое платье, открывая длинные ноги. Влажные волосы рассыпались по плечам, с кончиков падают капли воды, стекая по ключицам и исчезая за тканью. Блядь. Чёрт возьми!

— Прости, пришлось надеть твою футболку, — говорит она виновато, теребя край ткани. — Моих вещей здесь нет.

Она мнётся, пытается натянуть футболку ниже, но та только сильнее облегает её бёдра. Я вижу, как она закусывает губу, как её глаза бегают по комнате, избегая моего взгляда. Она смущена. Или напугана. Или и то и другое. Но она не знает, что именно этот её вид: мокрая, растерянная, почти голая в моей одежде.

Несомненно возбуждает.

Я подзываю её пальцем. Она несмело подходит, каждый шаг даётся ей с трудом. Останавливается в полуметре от меня, поднимает глаза. В них страх, но я вижу что-то ещё. Кажется, любопытство.

— Девочка, — шепчу я, наклоняясь к её уху, чувствуя запах моего геля для душа на её коже. — Нам нужно показать одно шоу. За нами наблюдают.

Она вздрагивает, глаза расширяются, она хочет обернуться, но я придерживаю её за подбородок, не давая сделать этого.

— Что мне делать? — шепчет она, и я чувствую, как дрожит её голос.

— Просто следуй за мной.

Затем я отстраняюсь, беру паузу, чтобы она успела перевести дыхание, и повышаю голос:

— Милая, тебе охрененно идёт моя одежда.

Я опускаю ладонь на её талию и резко притягиваю к себе. Наши тела соприкасаются. Она маленькая, хрупкая, и я чувствую, как быстро и гулко бьётся её сердце. Я поднимаю другую руку и большим пальцем провожу по её губам. Они мягкие, тёплые, приоткрытые от неожиданности. Она замирает, но не отстраняется. Её дыхание сбивается.

Я медленно провожу пальцем по её нижней губе, чувствуя, как она вздрагивает от моего прикосновения. Её губы влажные, податливые, и я на мгновение представляю, как они будут выглядеть под моими, как она будет стонать в них. Затем я опускаю ладонь к её шее, провожу по влажной коже, чувствуя, как ускоряется её пульс. Мои пальцы скользят ниже, к ключице, задерживаются там, гладят нежную кожу, затем опускаются к груди. Она снова вздрагивает, когда я сжимаю упругую плоть поверх футболки. Грудь мягкая, тёплая, она идеально ложится в мою ладонь.

И, чёрт, я возбуждаюсь. Жёстко, быстро, безудержно. Не хотел я этого. Не с ней. Она ведь сто процентов была его, кричала под ним. Почему-то эта мысль разозлила меня, дико выбесила. Я сжимаю грудь сильнее, и она тихо вскрикивает, но не отстраняется. Её голова запрокидывается назад, обнажая длинную шею. И мне захотелось, чтобы он услышал это. Услышал, как она стонет в моих обьятиях. Как она тает в моих руках.

Я резко разворачиваю её к себе спиной и прижимаюсь к ней грудью. Она упирается руками в стену перед собой, и я вижу, как её пальцы дрожат. Я опускаю голову к её шее, целую влажную кожу, провожу языком, чувствуя, как она вздрагивает всем телом. Мои пальцы играют с её соском через тонкую ткань футболки, сжимают, крутят, и она издаёт тихий, почти беззвучный стон. Я сжимаю грудь сильнее, и она выгибается, прижимаясь ко мне, её бёдра трутся о мои.

— Антон... — шепчет она, и я слышу в этом шёпоте мольбу. — Не надо...

— Расслабься, — шепчу я ей в ухо, чувствуя, как моё дыхание касается её кожи. — Это всё ради игры, помнишь? Я не зайду слишком далеко.

Ложь. Я уже зашёл слишком далеко. И не хочу останавливаться.

Её футболка задирается выше, обнажая край кружевных трусиков. Я опускаю руку ниже, глажу её плоский живот, чувствую, как мышцы напрягаются под моими пальцами, и скольжу пальцами за край трусиков.

Я могу перейти черту? Позволю похоти овладеть мной и забыть, что она любовница моего зятя?

Я желал разрядки. Мне нужно было больше. Я хочу почувствовать её, хочу быть в ней, хочу сорвать с неё эту чёртову футболку и овладеть ею здесь и сейчас, у стены, не давая ей опомниться. Я уже тянусь к краю футболки, чтобы снять её, но в последний момент, когда мои пальцы касаются её кожи, я резко останавливаюсь. Она смотрит на меня с облегчением, с чем-то ещё. Её глаза влажные, губы приоткрыты, дыхание всё ещё сбито.

Не могу.

Я молча беру полотенце с кровати, разворачиваюсь и ухожу в душ. Я слышу, как за моей спиной она выдыхает, и этот звук звучит как приговор. Как удар. Как напоминание о том, что я только что сделал с ней то, чего не должен был делать.

Чёрт бы побрал эту девчонку!

Я захожу в ванную, закрываю дверь и включаю холодную воду. Я смотрю на себя в зеркало и вижу свои глаза: тёмные, горящие, безумные. В них больше нет холодного расчёта. Только желание. Только жадность. Только ярость.

— Что я делаю? — шепчу я, глядя на своё отражение. — Она — часть его грязи. Она знала о его жене. И я… я хочу её. Чёрт бы побрал эту девчонку!

Визуалы

Агата — 21-летняя «золушка», которая с детства тянет на себе пьющую семью и трёх сестёр. Наивная и искренняя, но с внутренним стержнем, она готова бороться до последнего, даже когда жизнь вставляет палки в колеса.

Антон — 30-летний хладнокровный хищник, владелец похоронного бизнеса и тёмных дел. Он не прощает предательств и привык решать вопросы жёстко, но встреча с Агатой рушит его контроль и пробуждает в нём животную страсть.

Денис — трусливый и наглый альфонс, который живёт за счёт жены и её брата, а сам крутит роман на стороне. Он цинично использует беременную Ксению как «безденежное будущее», а Агату — как игрушку, но, оказавшись между двух огней, предпочитает молчать и спасать свою шкуру. (35 лет)

Ксения — 36 лет, беременная сестра Антона. Мягкая и доверчивая, слепо любит мужа-изменника, не подозревая о его предательстве.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 7.

Агата

.

Я сижу в кресле, поджав ноги, и смотрю в одну точку. Комната Антона огромная — кровать, шкаф, стол, ещё какая-то дорогая мебель, названий которой я не знаю. Везде порядок, ни пылинки, даже пахнет здесь дорогим деревом и его парфюмом. Этот запах уже въелся в мои лёгкие, кажется. Он повсюду. И я ненавижу этот запах.

Что я здесь делаю? Зачем я согласилась? Я подписала этот чёртов брачный контракт, потому что у меня не было выбора. Но почему я всё ещё здесь? Почему я не пытаюсь сбежать прямо сейчас, ночью, когда все спят?

Потому что я трусливая мышка в лапах огромного кота! Я боюсь за свою семью, в частности за сестер.

Я закрываю глаза и чувствую, как голова раскалывается от мыслей. Каждая из них бьёт больнее предыдущей. Денис. Ксения. Антон. Сёстры. Снова Денис. И снова Антон с его холодными глазами и горячими руками.

Горячими. Слишком горячими.

Я трясу головой, прогоняя воспоминания о том, что было у стены. О том, как его пальцы скользили по моей коже, как он прижимал меня к себе, как его дыхание обжигало шею. Я должна ненавидеть его за это. Я ненавижу. Правда.

Тогда почему внутри всё дрожит, когда я вспоминаю это?

Я обхватываю себя руками и понимаю, что замёрзла. В комнате прохладно, а я так и сижу в его тонкой футболке, которая почти ничего не скрывает. Стоило бы попросить его привезти мои вещи, но я скорее сдохну, чем буду о чём-то просить этого человека.

Я оглядываюсь по сторонам и замечаю плед, небрежно брошенный на спинку кресла. Тёплый, мягкий, дорогой. Он пахнет тем же, чем и вся комната. Я беру его, кутаюсь в него с головой и забиваюсь в кресло. Ноги не помещаются, но мне всё равно. Здесь я чувствую себя в безопасности. Ну, насколько это вообще возможно в доме человека, который меня похитил и женился на мне против воли.

Я достаю телефон. Экран тускло загорается, показывая 23:47. Одно непрочитанное сообщение от Ленки:

«Ну чё там? С Денисом всё пучком? Надеюсь, секс был лучше, чем моя вчерашняя смена»

Я горько усмехаюсь. Ленка, подруга с универа, с которой мы делили на пару бутерброд на переменах. Она единственная, кто знает обо мне почти всё.

Кроме того, что я сейчас — жена психопата!

Я начинаю печатать, пальцы дрожат:

«Лен, это пиздец. Со мной такое случилось...»

Отправляю и, черт, экран гаснет.

Блядь! Я нажимаю на кнопку, и ноль реакции. Зарядка села намертво. Даже красный индикатор не горит.

Я смотрю на чёрный экран и чувствую, как внутри что-то обрывается. Это как последняя капля. Последняя нить, связывающая меня с нормальной жизнью. Телефон молчит, и вместе с ним замолкает весь мой мир. Я потеряла связь с Ленкой, с домом, с сёстрами. Я одна. Полностью одна в этом огромном, чужом и пугающем доме.

Слёзы приходят внезапно. Они вырываются наружу грубыми, судорожными всхлипами. Я зажимаю рот ладонью, чтобы никто не услышал, но плевать уже. Пусть слышат. Пусть знают, что я не железная. Я просто хочу домой.

Я реву в плед, вытирая слёзы о мягкую ткань, и чувствую, как усталость накрывает меня тёплой, тягучей волной. Дыхание выравнивается, веки тяжелеют. Я перестаю бороться и просто позволяю себе провалиться в темноту, подальше от этого кошмара.

***

Просыпаюсь от странного ощущения тепла.

Я открываю глаза и понимаю, что лежу не в кресле.

Я в кровати. В огромной, мягкой кровати, которая пахнет им. И я не одна.

Рядом со мной, раскинувшись на полкровати, мирно спит Антон. Он в одних белых боксерах, одеяло сбилось в ногах, одна рука закинута за голову, другая лежит на подушке рядом с моей головой (так близко, что я чувствую тепло его пальцев).

Его тело — это что-то нереальное. Широкие плечи, рельефные мышцы, твёрдый пресс, который видно даже в расслабленном состоянии. Татуировка на левом предплечье, на шее... Татуировки везде, и это какая-то замысловатая вязь, которую я не могу разобрать.

Его грудь мерно вздымается, он дышит ровно и спокойно. Во сне он выглядит почти безобидным. Почти человеком.

Я замираю, боясь пошевелиться, боясь разбудить его. Но потом мои глаза начинают рассматривать его тело уже без страха. Сначала плечи, потом грудь, потом пресс. Чёрт, у него кубики. Настоящие кубики, как в журналах. И эти руки, которыми он вчера сжимал меня у стены. Они такие сильные...

Красавчик. Настоящий красавчик.

И такой урод душой.

Я вздыхаю и начинаю осторожно отползать к краю кровати. Медленно, очень медленно, чтобы не разбудить его. Но когда моя нога уже почти касается пола, я снова смотрю на него. На его спокойное лицо, взлохмаченные тёмные волосы, чуть приоткрытые губы.

Сука, красивый, этого у него не отнять!

Я выбираюсь из постели, встаю на ноги, поправляю футболку, которая за ночь задралась почти до трусов, и смотрю на него сверху вниз.

— Ты бы ещё голым спал! — говорю я громко, пытаясь скрыть смущение под дерзостью. — Совсем стыда нет!

Антон слегка шевелится. Сначала приоткрывает один глаз, затем второй. Смотрит на меня с лёгкой сонной улыбкой, которая сразу же превращается в уверенную, наглую усмешку.

— Ты права, — говорит он, потягиваясь. Спина выгибается, мышцы перекатываются под кожей. — Стыда нет совсем.

И тут он встаёт.

Во весь рост.

Я успеваю заметить, как белые боксеры обтягивают его эрекцию. Чётко, рельефно, абсолютно неприлично. Мои глаза распахиваются, и я резко отворачиваюсь, чувствуя, как кровь приливает к щекам. Жарко. Мне чертовски жарко.

— О господи! — выдыхаю я, уставившись в стену. — Ты что, больной?! Прикрылся бы хоть!

Антон низко и хрипловато смеётся, с явным удовольствием.

— Да ладно тебе, недотрогу строить. Сама пялишься и слюной давишься.

— Я не пялюсь! Я даже ни разу не смотрела на тебя!— вру я, но голос предательски дрожит.

— Не смотрела, значит, — его голос приближается, и я слышу, как он делает шаг в мою сторону. — А сейчас, значит, тоже не смотришь?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я чувствую его близко. Слишком близко. В воздухе висит запах его кожи, и у меня внутри всё переворачивается. Я сжимаю кулаки и говорю, глядя в стену:

— Ты зачем меня в кровать перетащил? Я же в кресле уснула!

— Тебе было неудобно, — отвечает он спокойно, и я слышу в его голосе искреннее удивление тому, что это вообще надо объяснять. — Ты замерзала и сопела в плед. Я не мог заснуть под эти звуки, так что пришлось перенести тебя в кровать. И, кстати, ты моя жена. Не вижу проблемы.

— Я твоя жена на бумаге! — оборачиваюсь я, забыв о том, что он стоит без футболки. И снова вижу его — всего, обнажённого, с этим его утренним проявлением. Отвожу взгляд в сторону, но наглый мужчина явно улыбается, и в глазах у него та же насмешка и нетерпение.

— Давай отойдём от темы? — говорю я, пытаясь перевести разговор в другое русло. — Мне нужна зарядка для телефона. У меня села. Полностью. Там у меня подруга, я не ответила ей ночью. Да и вообще, мне нужно съездить домой за вещами.

Антон смотрит на меня, чуть прищурившись, затем неторопливо идёт к комоду, берёт с него свой телефон, кидает мне на кровать.

— Держи, позвони кому надо. А зарядку для этого... — он окидывает взглядом мой дешёвый старенький смартфон на тумбочке, — на такой хлам у меня нет.

— Это не хлам! — возмущаюсь я. — Это мой телефон. И он нормально работал до того, как меня похитили!

— Он работал, потому что ты его не включала, — усмехается Антон. — Куплю тебе новый.

— Не надо мне ничего покупать! — отрезаю я. — Я хочу домой. За вещами. И к сёстрам заехать. Хотя бы на час!

Антон смотрит на меня, и я ожидаю, что он скажет «нет». Что начнёт угрожать, как вчера. Но он просто пожимает плечами и говорит:

— Хорошо. Только через час с охраной.

— Что? — я не верю своим ушам. — Ты меня отпускаешь?

— Отпускаю, — подтверждает он, и в его голосе звучит лёгкая насмешка. — Я же не зверь, Агата. Правда, будь любезна, к шести часам вернуться. У нас ужин с моей мамой, — он растягивает слова, выделяя каждое, — которую ты вчера так сильно расстроила. А мне бы очень не хотелось портить вечер твоим отсутствием. А то я ведь могу подумать, что ты сбежала, и отправить своих людей к твоей семье.

— Ты... — начинаю я, но он прерывает меня, подходя ближе.

— Я что? — наклоняется он, заглядывая мне в глаза. — Я даю тебе свободу. Пользуйся, пока я добрый.

Он протягивает руку и касается моего плеча. Всего на секунду. Быстро и невесомо. И отстраняется.

Я молчу. Я хочу сказать ему что-то грубое, уничтожающее, но не могу. Вместо этого я просто киваю и отворачиваюсь. Внутри всё бурлит, но я не понимаю: благодарность это или раздражение.

— Одевайся, — бросает он, уже уходя в ванную. — У тебя полтора часа. Машина у входа. И не вздумай исчезнуть. Я всё равно тебя найду, Агата.

Дверь ванной закрывается, и я слышу шум воды. Стою посреди комнаты, сжимая в руках его телефон, который так и не использовала.

Глава 8.

Агата

.

Стою перед высоким зеркалом в спальне Антона и смотрю на своё отражение с лёгкой брезгливостью. На мне всё то же бежевое платье-футляр, которое он выбрал для меня вчера, словно куклу переодевал. Оно чистое (кто-то явно позаботился об этом, пока я спала), но оно всё равно чужое. Как и этот дом. Как этот халат на крючке. Как зубная щётка, которую мне предусмотрительно положили в стаканчик, будто я тут останусь надолго.

Смотрю на себя: бледная, глаза красные после ночных слёз, волосы спутанные и тусклые. Дома я бы просто собрала их в пучок и забыла, но здесь каждая мелочь словно под микроскопом. Вчерашний вечер ещё не выветрился из головы: взгляд Ксении, злость Дениса, холодная усмешка Антона, когда я прижалась к нему, спасаясь от этого ада.

Я не красилась. У меня нет с собой даже тонального крема, не говоря уже о тени или туши. Единственное, что я могу сделать — это слегка пощипать себя за щёки, пока они не порозовеют, и затянуть волосы в высокий тугой хвост. Так я выгляжу собраннее. Почти боевой. Почти готовой к побегу.

Почти.

Я слышу, как за дверью кто-то возится. Прислушиваюсь — шаги, затем голоса, но слов не разобрать. Замираю на мгновение, потом сглатываю и выхожу в коридор. Внутри всё сжимается: я не хочу встречаться ни с кем из его семьи. С Ксенией, чей живот и доверчивый взгляд разрывают мне сердце. С Денисом, от которого у меня внутри всё переворачивается от боли и злости. И уж тем более с его матерью, которая вчера ушла с таким видом, будто я лично оскорбила весь их род.

Завтрака я избежала. Просто сказала, что не голодна, и ушла в комнату. Антон не настаивал.

Спускаюсь по лестнице, стараясь ступать бесшумно. Дом огромный, и даже утром он живёт своей жизнью: где-то тихо играет радио, на кухне звякает посуда, пахнет кофе и свежим хлебом. Но я не сворачиваю в ту сторону. Я иду прямо к выходу.

И вот он — высокий, в расстёгнутой рубашке с закатанными рукавами. Антон стоит у двери, смотря что-то в телефоне, и, когда я появляюсь в поле его зрения, поднимает голову. Взгляд быстро скользит по мне оценивающе. Останавливается на моём лице чуть дольше, чем надо.

— Волосы собрала, — замечает он, и в его голосе нет эмоций, только констатация факта.

— Лучше, чем вчера? — бросаю я с вызовом, хотя внутри всё дрожит.

Он усмехается уголком губ, но не отвечает. Вместо этого он подходит ближе, и я чувствую знакомый запах его дорогого и резкого парфюма.

Он берёт меня за запястье (всегда так делает, будто я могу в любой момент сбежать, даже стоя прямо перед ним) и тянет к выходу.

— Идём. Я передам тебя охране. У меня дела.

— Я тебе что, трофей? — бурчу себе под нос, но он не слышит или делает вид, что не услышал.

Мы выходим на открытую веранду. Утро свежее, прохладный ветер касается лица, и я на секунду зажмуриваюсь, наслаждаясь этим ощущением. Свободы. Пусть ненадолго, но я вне его дома, и это уже маленькая победа.

А затем я вижу его.

Огромный, лысый, под два метра ростом. Стоит, сложив руки на груди, и смотрит на меня с лёгкой настороженностью, как будто я бомба замедленного действия. Широкие плечи, бычья шея, руки, которыми он мог бы переломить меня пополам, даже не напрягаясь. У меня внутри всё холодеет. Мамочки...

— Знакомься, это Володя, — говорит Антон спокойно, как будто представляет мне водителя или курьера. — Он теперь твоя тень. От него ни на шаг.

Я нервно сглатываю и смотрю на этого амбала, который, кажется, занимает половину всей веранды. От такого сбежать невозможно. Даже если бы я была олимпийской чемпионкой по бегу, он настиг бы меня за три шага. И, судя по его спокойному лицу, он это знает.

— Агата, — выдавливаю я, протягивая руку. Ладонь чуть дрожит.

— Вова, — коротко отвечает он и пожимает мою руку. Осторожно, но его пальцы, как железные прутья.

— Так, Володя, — Антон переводит взгляд на охранника, и голос становится жёстче, — от неё ни на шаг. Понял? Даже в туалет провожай. Она — моя жена, и я хочу знать, что с ней всё в порядке.

Володя кивает, не задавая лишних вопросов. Антон довольно усмехается, глядя на меня, и уже хочет развернуться, но мы оба замечаем движение в окне на втором этаже.

Ксения.

Она стоит у стекла, опершись рукой о подоконник, и смотрит на нас. Даже отсюда видно, как её лицо бледное, а губы сжаты в тонкую линию. Она не злится, она растеряна. Её взгляд мечется между мной и Антоном, словно она пытается сложить пазл, где не хватает половины деталей. И когда я ловлю этот взгляд, внутри у меня всё переворачивается от стыда.

Антон тоже замечает её. И я вижу, как его лицо меняется, на мгновение в нём проскальзывает что-то тёплое, почти нежное. Он смотрит на сестру, и в этом взгляде видна забота, смешанная с виной. Но он тут же прячет это за маской.

Я уже знаю, что сейчас будет.

— Антон, не смей! — рычу я, но он даже не смотрит на меня.

— Малышка, так надо, — говорит он громко, почти театрально. — Мы женатые люди. Ты хотя бы обними мужа перед работой, что ли. Покажи, что я не зря тебя выбрал.

И он демонстративно распахивает объятия. Улыбается широко, но глаза — стальные, и я читаю в них угрозу. «Играй, или будет хуже».

Я делаю два шага вперёд, чувствуя ватные ноги. Падаю в его объятия, и он тут же смыкает руки вокруг меня, прижимая к себе так сильно, что трудно набрать ввоздуха в легкие.

А теперь мне становится жарко. Слишком жарко. Его руки скользят по спине, задерживаются на талии, и я чувствую, как он наклоняется.

Он долго смотрит мне в глаза. Так близко, что я вижу каждую ресницу, каждую чёрточку на его лице. Я готова поклясться, что он наклоняется ещё на пару сантиметров и почти касается губами моих губ. Сердце пропускает удар. Дыхание сбивается. Я уже не понимаю, что происходит, кто из нас играет, а кто — нет. Внутри меня поднимается волна, которую я не могу назвать ни страхом, ни ненавистью.

Но он останавливается.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

В последний момент. Заправляет прядь волос за моё ухо, и его пальцы задерживаются на коже чуть дольше, чем надо. Затем он приближается к моему уху и шепчет:

— Не забудь вернуться, детка. Или будет очень и очень плохо.

Он говорит это тихо — так, что только я слышу. Но в голосе нет угрозы. Или есть? Я не понимаю. Я больше ничего не понимаю.

Он отпускает меня так же внезапно, как и прижал, и делает шаг назад. Затем нагло и театрально посылает мне воздушный поцелуй, чтобы Ксения видела.

— Выпендрёжник хренов, — шиплю я сквозь зубы, но он уже не слышит. Он разворачивается и уходит, оставляя меня наедине с Володей и чувством, что я только что проиграла какой-то важный раунд.

Глава 9.

Агата

.

Коридор общаги пахнет кислым супом, дешёвым стиральным порошком и чьей-то вонючей одеждой. Стены выкрашены в бледно-зелёный, который когда-то, лет пятьдесят назад, наверное, казался уютным. Лампочка под потолком моргает, и я слышу, как где-то за стеной играет музыка, а из соседней комнаты доносится пьяный смех.

Володя идёт за мной.

Шаг в шаг. Метр в метр. Я слышу его тяжёлое дыхание прямо за спиной, и от этого волосы на затылке встают дыбом. Он как огромный монстр из дешёвого хоррора, который вот-вот схватит меня и утащит обратно в логово. Я ускоряю шаг, и он ускоряется. Я замедляюсь, и он почти наступает мне на пятки.

— Ты не мог бы идти чуть дальше? — бросаю я через плечо, не оборачиваясь. — Я же не сбегу прямо посреди коридора.

Володя молчит, и я слышу только его тяжёлый вздох, похожий на мычание быка. Ну конечно, он же охранник, а не собеседник. Ему приказали следить — он следит. Даже если это значит дышать мне в затылок.

Мы доходим до двери моей комнаты. Номер 317. Старая, обшарпанная дверь с облупившейся краской и ручкой, которую я столько раз просила заменить, но комендантше было плевать.

Я протягиваю руку к ручке, чтобы открыть дверь и зайти первой, но в ту же секунду передо мной вырастает стена.

Буквально.

Володя загораживает проход своим широченным телом и качает головой. Молча. Смотрит на меня сверху вниз, а на его лице ни тени эмоций. Просто морда кирпичом! Настоящий кирпич с бровями.

— Что? — я непонимающе хлопаю ресницами.

Он снова качает головой и коротко тычет пальцем себе в грудь, потом в сторону двери.

— Я первый, — говорит он басом. — По правилам так.

— Каким ещё правилам?! — возмущаюсь я, пытаясь протиснуться мимо него. — Это моя комната! Я здесь живу! Имею право зайти первой!

Володя даже не шелохнулся. Я упираюсь ладонями ему в грудь и толкаю, но это как пытаться сдвинуть бетонную стену. Он просто стоит, сложив руки на груди, и смотрит на меня с лёгким снисхождением.

— Не положено, — повторяет он.

— Ты серьёзно? — я закатываю глаза. — Тут даже мыши нет, кроме моей подруги. Она там сто процентов еще спит. Я не хочу её пугать!

Володя чуть приподнимает одну бровь, но его лицо остаётся бесстрастным. Он явно не собирается уступать.

— Сказано проверять, — бубнит он. — Буду проверять.

— Господи, — выдыхаю я, отступая на шаг. — Делай что хочешь.

И он делает.

Володя без всякой деликатности открывает дверь. Ручка жалобно скрипит, и он вваливается в комнату, как слон в посудную лавку. Его плечи застревают в дверном проёме, он с усилием протискивается внутрь, снося плечом вешалку с моими куртками. Металлическая вешалка с грохотом падает на пол.

— Твою мать! — доносится из комнаты визг Ленки.

Я влетаю следом за Володей и вижу картину, от которой мне хочется провалиться сквозь землю. Ленка стоит посреди комнаты в одной короткой юбке и чёрном кружевном лифчике. В руках у неё дезодорант. Она не соображает, что происходит, просто видит огромного мужика и начинает размахивать пшикалкой как оружием.

— Ленка, стой! — кричу я, но поздно.

Пш-ш-ш!

Белая туча дезодоранта бьёт Володе прямо в лицо. Он вздыхает, хрипит, потом резко, очень громко и очень по-мужски ругается:

— А-а-а, твою мать!

Он трёт глаза, мотает головой и начинает метаться по комнате, натыкаясь на всё, что попадается под руку. Его нога задевает мой рюкзак, он летит в стену. Локоть сбивает с тумбочки кружку с остатками чая. Комнатушка в пять квадратных метров теперь кажется ещё меньше, потому что внутри неё — огромный, мечущийся мужик, который пытается проморгаться.

— Ааааа! — продолжает он выть, сжимая лицо руками.

— Ленка! — я поворачиваюсь к подруге. — Ты чего творишь?!

— А сама-то?! — Ленка смотрит на меня, потом снова на Володю, потом опять на меня. — Ты кого привела?! Агата, это кто вообще?!

— Потом, потом объясню! — я хватаю полотенце с кровати и протягиваю Володе. — На, приложи!

Володя хватает полотенце, прижимает к глазам и продолжает что-то бормотать себе под нос. Я слышу нецензурные слова, которые даже я не знала. Он садится на стул. Самый обычный, хлипкий студенческий стул. Стул издаёт жалобный скрип, его ножки начинают разъезжаться в стороны, и Володя на мгновение замирает, боясь, что конструкция не выдержит.

— Боже, — шепчу я, прикрывая глаза.

— Ты извини меня, — Ленка смотрит на Володю, но в голосе её нет ни капли вины. — Я думала, это маньяк!

— Это и есть маньяк, — бурчу я, но Ленка уже накинула халат и теперь разглядывает Володю с любопытством.

— И откуда ты такого привела? — шепчет она.

— Потом, — повторяю я. — Пожалуйста.

Володя сидит на расшатанном стуле, прижимая полотенце к глазам, и выглядит как гигантский ребёнок, которого обидели. Ленка смотрит на него со смесью страха и иронии, потом переводит взгляд на меня.

— Агата, — говорит она, и её голос становится серьёзным. — Ты мне не позвонила. Вообще. Ни ответа, ни привета. Я с ума сошла! В полицию ходила, заявление не приняли, мол, «подождите, сама объявится». Я уже думала, тебя в трущобах у твоей семейки зарезали!

— Я жива, — говорю я тихо. — Жива, но...

— Но что? — Ленка складывает руки на груди и смотрит на меня в упор. — Денис знает, где ты?

При упоминании Дениса я вздрагиваю. Володя, даже не видя меня, слегка насторожился. Я чувствую, как воздух в комнате становится тяжёлым.

— Лен, — говорю я, — дай мне пять минут. Я только вещи соберу и зарядку найду. А потом я тебе всё расскажу. Всё, что знаю сама.

Она смотрит на меня секунду, потом закатывает глаза и садится на кровать. Володя притих, приложив полотенце к покрасневшим глазам. Я быстро хватаю сумку, кидаю туда пару футболок, джинсы, зарядку для телефона. Ленка молча наблюдает за мной.0

— Ты уходишь? — наконец спрашивает она.

Я замираю. А потом откладываю сумку и подхожу к ней к окну. Шепотом, почти не разжимая губ, я говорю:

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Я замужем.

— Чего? — Ленка подскакивает на кровати.

— Тсс! — я прижимаю палец к губам. — Замужем. За шурином Дениса. Похитил меня, шантажирует, пригрозил, что посадит отца, а сестёр заберут в детдом. Сказал, что мне нужно год с ним пожить, а потом отпустит.

Ленка смотрит на меня так, будто я сошла с ума.

— Агата, ты охренела, — шепчет она. — Что за бред?! Откуда у Дениса шурин?! Ты же не говорила, да и не стала бы ты с женатым крутить!

— Я сама не знала, — отвечаю я, чувствуя, как к горлу подступает ком. — Денис ничего не рассказывал про семью. Теперь я знаю. И знаю, что он женат. Его жена беременна, Ленка. А я была любовницей. Представляешь!

Ленка закрывает рот ладонью.

— Охренеть, — шепчет она. — Охренеть просто. И что теперь? Этот как его... Жених или муж твой.

— Антон.

— Да хоть Коловрат, он ведь не просто так на тебе женился.

— Я понимаю, не дура! Возможно, он знает про нас с Денисом, но зачем было жениться на мне, я уму не приложу.

— И что? Ты собираешься с этим мириться?

Я качаю головой. И впервые за все эти часы внутри меня просыпается что-то твёрдое. Словно стальной стержень, который я сама не знала, что у меня есть.

— Нет, — говорю я. — Сначала я ревела. Думала, мир рухнул. Но это была моя слабость. Сейчас я думаю иначе. Я знаю, что делать. Всё просто, — я смотрю на Ленку, и мой голос становится жёстче. — Я расскажу Ксении правду. Всю. Что её муж изменял ей со мной, что я не знала о ней, что он козёл и лжец. Пусть решает, как ей жить дальше.

— Агата... — Ленка смотрит на меня с испугом. — Ты понимаешь, что это будет скандал? Что тебя выставят виноватой?

— Пусть, — пожимаю я плечами. — Пусть я буду виноватой. Но совесть у меня будет чиста. И когда я всё расскажу, Антон не сможет держать меня. Зачем ему жена, которая только что разрушила его семью? Он сам меня выгонит.

— А твои сестры? — тихо спрашивает Ленка. — Он же угрожал...

Я сглатываю. Этот вопрос — как нож в сердце. Но я сжимаю кулаки и говорю:

— Значит, придётся как-то решать эту проблему. Я не собираюсь жить в клетке, Лен. Не хочу.

Ленка молчит. Потом протягивает руку и сжимает мои пальцы.

— Ты сумасшедшая, — говорит она, но в голосе её звучит уважение. — Но я не могу тебя отговорить, да?

— Не можешь, — улыбаюсь я, хотя внутри всё дрожит.

Мы стоим у окна, и я чувствую, как на спине горит взгляд Володи. Он сидит на своём скрипучем стуле и молчит. Но я знаю, что он слышит. Что он обязательно доложит своему хозяину всё, что услышал.

И плевать. Я всё равно сделаю по-своему.

— Ну что ж, — Ленка выдыхает. — Давай. Собирайся, невеста. И... — она кивает в сторону Володи, — приведи этого верзилу в порядок!

Я оборачиваюсь. Володя всё ещё сидит на стуле, сжимая полотенце в руках. Его лицо покраснело, глаза слезятся, но он держится молодцом: молчит и не жалуется.

— Володя, — говорю я, — ты как?

— Нормально, — хрипит он, и в этом «нормально» слышится столько обиды, что я едва сдерживаю смех.

— Прости, — говорю я, подходя к нему с влажной салфеткой. — Ленка не со зла. Дай я помогу.

Он не сопротивляется, когда я подношу салфетку к его глазам. И в этот момент я замечаю, что он не такой страшный. Просто большой. Просто выполняет работу. И внутри у него, наверное, тоже есть душа.

— Ты ему всё расскажешь, да? — вдруг тихо спрашиваю я.

— Что? — он делает вид, что не понимает.

— Антону. Ты расскажешь всё, что услышал сейчас, — говорю я, и мой голос звучит ровно, почти спокойно.

Володя молчит. Потом сжимает зубы и коротко кивает. Я вижу, что он не будет врать. Он слишком честный для этого. Всё доложит как есть.

Ну что ж, тем хуже для меня. Но я не отступлю.

Я отворачиваюсь к сумке и продолжаю собирать вещи. Ленка молча смотрит на меня, а Володя сидит на стуле.

— Ну что, подруга, — Ленка подходит и обнимает меня. — В любом случае я с тобой. Если что, то обязательно звони. И пиши. С нормальными сообщениями, а не со стонами о пиздеце.

Я смеюсь, хотя внутри всё сжимается.

— Обещаю, — шепчу я. — И Лен...

— Что?

— Спасибо, что есть у меня.

Она сжимает мои плечи, и на мгновение я чувствую себя почти в безопасности. Почти.

А потом я беру сумку, поправляю платье и выхожу за дверь. Володя идёт за мной, на этот раз чуть тише.

Глава 10.

Агата

.

Мы выезжаем из общаги, и я смотрю в окно на мелькающие дома, деревья, остановки. Володя молчит за рулём, только изредка поглядывает в зеркало заднего вида. Я чувствую его взгляд на себе, но не оборачиваюсь.

— Володь, — говорю я, не поворачивая головы, — можешь заехать на пару минут в одно место? Я быстро.

Он молчит. Потом коротко бросает:

— Антон Сергеевич сказал сразу домой.

— Я знаю, — перебиваю я, и голос мой звучит твёрже, чем я ожидала. — Но мне нужно к сёстрам. Это не обсуждается. Пять минут, и я в машине.

Володя смотрит в зеркало, и я вижу, как он колеблется. Он явно не хочет нарушать приказ, но и спорить ему лень. Наконец он тяжело вздыхает и сворачивает налево, туда, где начинаются старые, обшарпанные многоэтажки.

Мы подъезжаем к дому. Я выскакиваю из машины, не дожидаясь, пока он припаркуется нормально. Володя чертыхается, глушит двигатель и идёт за мной. На этот раз он не пытается зайти первым, просто держится позади, как тень. Когда я открываю дверь в квартиру, он остаётся на лестничной клетке.

Приятно, что хоть какое-то уважение к моему пространству.

Квартира встречает меня знакомым запахом сигаретного дыма и дешёвого алкоголя. На кухне грязная посуда, на столе стоит пустая бутылка. Родителей нет, и я выдыхаю с облегчением. Не хочу сейчас их видеть. Не хочу слушать их упрёки в том, что я сбежала, что не помогаю, что они все пропадают, а я живу своей жизнью. Я слышала это сто раз. Я слишком устала от этого.

Из комнаты доносятся голоса. Я захожу и вижу моих сестёр. Оля сидит на полу и пытается собрать пирамидку, Сашка и Катя играют в карты на кровати. Катя, средняя, сразу поднимает голову, и её лицо озаряется улыбкой.

— Агата!

Она вскакивает и бежит ко мне. Я раскрываю объятия и прижимаю её к себе. Она такая худая, такая тёплая. Я чувствую, как её руки обхватывают меня, и на мгновение мне кажется, что я сейчас разрыдаюсь, но я держусь.

— Привет, моя хорошая, — шепчу я.

Подходит Сашка, она старше, серьёзнее, но в её глазах тоже плещется радость. Я тянусь к ней, поглаживаю по голове.

— Как вы? — спрашиваю я, стараясь, чтобы голос звучал бодро.

— Нормально, — пожимает плечами Сашка. — Мама вчера не ночевала, папа был пьяный, ругался с телевизором, но мы закрылись у себя и сидели тихо.

Я сглатываю ком в горле. Это не должно быть нормой для двенадцатилетней девочки. Но это реальность. Моя реальность.

— Я привезла продукты, — говорю я и ставлю пакет на стол, который набрала в магазине напротив за считанные секунды. — Там молоко, хлеб, консервы, что-то к чаю. Хватит на пару дней.

Оля подползает ко мне и хватает за ногу. Я поднимаю её на руки. Она маленькая, лёгкая как пёрышко. Я прижимаю её к себе и целую в макушку.

— Оленька, ты умница, — шепчу я. — Только слушайся сестёр, хорошо?

Она кивает, уткнувшись носом мне в плечо. Я чувствую, как внутри всё сжимается от боли. Как я могу их оставить? Как я могу уйти?

Но у меня нет выбора.

Я ставлю Олю на пол, и встаю перед Катей и Сашкой. Беру их за руки.

— Девочки, — говорю я тихо, — я какое-то время не смогу приходить. Может быть, долго. Но если что-то случится, если станет страшно или опасно, то вы звоните мне. Я всегда отвечу, понятно? Даже если ночью. Я приеду.

Катя смотрит на меня серьёзно, потом кивает. Сашка отводит глаза.

— Лучше бы уже с собой нас забрала, — бурчит она, и в голосе её звучит обида.

Я замираю. Куда я их заберу, мать вашу? Куда? В комнату в общагу метр на метр? К психопату, который меня похитил и держит в золотой клетке? Я смотрю на них, на их надежду в глазах, и мне хочется разорвать эту реальность на куски. Но я просто сглатываю и целую каждую в лоб.

— Я что-нибудь придумаю, — обещаю я. — Обязательно придумаю.

Я ухожу быстро, пока не разревелась. Володя ждёт внизу, и когда я выхожу, он молча открывает дверь машины. Я сажусь, и он захлопывает её. Всю дорогу до особняка мы молчим.

Я смотрю в окно, и в голове прокручивается лицо Саши, её слова: «Лучше бы уже с собой нас забрала». Она не понимает. Она думает, что я взрослая и могу всё. А я ничего не могу. Ничего, мать вашу! Я сжимаю кулаки на коленях так, что ногти впиваются в кожу. Боль помогает держаться.

Володя рядом, он почти не дышит, только изредка бросает взгляд на меня. А потом я замечаю, как он набирает что-то в телефоне. Короткое сообщение. Три секунды, и он убирает телефон в карман. Не удивлюсь, если отчитывался перед Антоном. Докладывал, что я всё ещё послушная овечка, которая даже не пыталась сбежать.

Машина останавливается у особняка. Я выхожу, и Володя тут же обходит меня, оказывается рядом, почти вплотную.

— Антон Сергеевич просил, чтобы вы сразу поднялись в свою комнату, — говорит он, и в голосе его сталь. — И не спускались до его приезда.

— Нет, — отвечаю я, и мой голос звучит тихо, но твёрдо. — Я хочу поговорить с Ксенией.

Володя замирает, и его глаза становятся чуть шире.

— Антон Сергеевич предвидел это, — говорит он медленно, будто читает по бумажке. — Он сказал мне силой запереть вас в комнате, если будете сопротивляться. Так что простите.

И он тянет руку, чтобы схватить меня за локоть. Я дёргаюсь назад, но его пальцы уже смыкаются на моём запястье. Я чувствую, как он тянет меня к лестнице, и внутри меня поднимается паника.

Но вдруг он застывает.

Я поднимаю голову и вижу её. Ксения стоит в проходе гостиной, в домашнем платье, одной рукой придерживая округлившийся живот. Она смотрит на нас с лёгким удивлением, но на лице её нет тревоги. Только любопытство.

— Агата, — говорит она мягко, и в голосе её слышится искренняя доброта. — Очень жаль, что ты не осталась с нами на завтрак. Я бы хотела с тобой поближе познакомиться.

Володя отпускает мою руку и делает шаг назад, словно его ударили током. Он смотрит на Ксению, потом на меня, и на его лице появляется растерянность. Он не знает, что делать.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

А я пользуюсь моментом.

— А я не прочь сейчас выпить с вами чая, — говорю я, и голос мой звучит почти беззаботно. — Так сказать, поговорить тет-а-тет. Не помешает, правда?

Я улыбаюсь Ксении, и она улыбается в ответ. Затем я скольжу мимо Володи, прохожу в гостиную и оборачиваюсь. Он стоит в дверях, хмурый, сжав челюсти, но не двигается. Я отворачиваюсь и показываю ему фак за спиной.

Слышу его тяжёлый выдох, но он не следует за мной.

Ксения ведёт меня в небольшую уютную комнату, где стоит стол, два кресла и сервиз с чашками. Пахнет цветами и деревом. Она садится напротив меня, и я вижу, как она рассматривает меня с мягким любопытством.

— Я рада, что ты осталась, — говорит она, наливая мне чай. — Антон так редко приводит кого-то домой. А тут — сразу жена. Честно говоря, я была шокирована. Но ты мне понравилась. Ты какая-то... настоящая.

Я молчу, сжимая чашку в руках. Она тёплая, почти горячая, и я чувствую, как дрожат мои пальцы.

— Расскажи о себе, — просит Ксения. — Где ты выросла? Чем увлекаешься? Я хочу знать, кто стала женой моего брата. Он ведь никогда не был похож на человека, который способен на такой шаг.

Я сглатываю. Она такая добрая, такая искренняя. Она смотрит на меня с доверием, с теплотой, которой я никогда не видела в своей семье. И я чувствую, что не могу врать ей. Не ей.

— Я... — начинаю я, и голос срывается. — Я выросла в обычной семье. Небогатой. Родители... они пьют. Я ушла, как только смогла. Живу в общаге, работаю хостес. Учусь... ну, училась. Сейчас академический.

Ксения слушает внимательно, не перебивая, и я вижу, как её глаза становятся чуть грустнее. Она не осуждает. Она понимает.

— Это трудно, — говорит она тихо. — Когда родители не могут быть опорой. Я знаю. У нас с Антоном отец умер рано, мама осталась одна. Мы сами выкарабкивались.

Я смотрю на неё и чувствую, как в груди разрастается что-то тяжёлое. Она не враг. Она — жертва. Как и я. И я должна рассказать ей правду. Должна.

— Ксения, — говорю я, и голос мой становится почти шёпотом, — есть кое-что, что я должна тебе сказать. Это важно.

Она наклоняется вперёд, и её лицо становится серьёзным.

— Что? Ты можешь сказать мне всё.

Я открываю рот. Сердце колотится где-то в горле, и слова застревают. Я должна сказать. Должна.

— Дело в том, что я и...

Дверь резко распахивается.

В комнату входит Антон.

Я замираю, не успев договорить. Он смотрит на меня, и на его лице — широкая, почти наглая улыбка. Но я вижу его глаза. Стальные, холодные, они говорят: «Только попробуй, и я уничтожу тебя».

— Милая, — говорит он, и голос его звучит мягко, почти вкрадчиво, — вот ты где. А я везде тебя ищу.

Он приближается, и я чувствую, как воздух в комнате становится плотнее. Он наклоняется ко мне, целует в щёку. Губы холодные, сухие. А потом он наклоняется к уху и шепчет так тихо, что слышу только я:

— Только попробуй ей что-нибудь рассказать.

Я чувствую, как его рука ложится на моё плечо, сжимает, впивается в кожу. Я смотрю на Ксению, и она улыбается нам, думая, что это нежность. А у меня внутри всё рушится.

Я сглатываю. Закрываю глаза на мгновение. Потом открываю и выдавливаю улыбку.

— Я просто хотела сказать, — говорю я, и голос мой звучит ровно, почти спокойно, — что я рада, что мы познакомились. Правда.

Ксения улыбается шире.

— Я тоже, Агата. Я тоже.

Антон садится рядом, и я чувствую, как его колено касается моего. Он не отстраняется. И я понимаю: этот разговор не закончен. Я всё равно скажу ей правду. Когда-нибудь.

Но не сегодня.

Глава 11.

Агата

.

Я делаю шаг в комнату, щурюсь от резкого звука хлопнувшей двери. Знаю, что он стоит там сзади. Чувствую его всем телом — этот холод, эту тяжесть, которая давит на плечи, даже когда он не прикасается ко мне.

Поворачиваюсь.

Антон стоит в проёме, и я вижу его черные глаза, горящие яростью. Таким я его ещё не видела, в нём нет ни капли того ледяного спокойствия, которое он обычно носит как маску. Он резко сдёргивает галстук, швыряет его в сторону, и тот бесшумно падает на пол. Затем огромной грозовой тучей он идёт на меня. Кажется, что воздух в комнате дрожит от напряжения.

Но я стою на месте. Не отступаю. Даже когда внутри всё сжимается от страха, я задираю подбородок выше и смотрю ему прямо в глаза.

Слезы мои он уже видел. Теперь пусть смотрит мменя настоящую!

— Девочка, какого чёрта ты удумала? — его голос тихий, почти шёпот, но это хуже крика. Каждое слово режет, как лезвие.

Моё тело словно мелкими иглами прокалывают, по спине бегут мурашки, и я вздрагиваю, но не отвожу взгляда.

— Я полагаю, ты сам знаешь ответ на свой вопрос, разве нет? — мой голос звучит ровно, хотя внутри всё дрожит.

Он усмехается. Коротко, резко, и в этой усмешке столько презрения, что мне хочется провалиться сквозь землю.

— О-о-о, даааа. Непременно! О том, что ты женщина с низкой социальной ответственностью, я в курсе.

Он произносит это медленно, смакуя каждое слово. И смотрит на меня так, будто я грязь под его ногами.

— Сукааа... — шиплю я, сжимая пальцы в кулаки так, что ногти впиваются в ладони. — Как ты красиво завуалировал слова «шлюха»! Мудак!

— О, а ты бы предпочла, чтобы я выражался яснее? — он делает шаг ближе, и я чувствую запах его парфюма. Дорогой, терпкий, с нотками табака.

— Я не шлюха! И я...

— Ещё скажи, что не встречалась с моим зятем! — перебивает он, и в голосе его прорезается сталь. — Скажи, что не собиралась вылить всю эту мерзость прямо на мою сестру!

Я сглатываю. Его слова бьют точно в цель, и я чувствую, как внутри поднимается волна стыда, смешанная с яростью.

— Оу, так ты всё знаешь. Непременно Володенька доложил о моих намерениях, да?

— Рот закрой и слушай меня, — он подходит ещё ближе, нависает надо мной, и я чувствую его дыхание на своём лице. — Ты ничего никому не расскажешь. Будешь играть свою роль. А в свою очередь... я не трону твою семью.

— А не пойти бы тебе в задницу со своими угрозами! — почти плюю я ему в ноги.

Я вижу, как его глаза вспыхивают. Он по-настоящему низко и глухо рычит, как зверь, и в следующую секунду его пальцы сжимают мой подбородок. Сильно, до боли, заставляя смотреть на него.

— Как можно быть такой... — он не договаривает, просто плотно сжимает губы, и я вижу в его глазах ненависть. Чистую, неприкрытую ненависть.

Я чувствую это всем телом, как он сжимает мою челюсть, как его дыхание становится рваным, как в нём борется желание причинить мне боль и что-то другое, чему я не знаю названия.

Я вырываюсь из его хватки. Отступаю на шаг, и в груди колотится сердце, но я не позволяю себе показывать страх. Я смотрю на него, и в голове проносится мысль: он блефует. Он не сделает мне больно. Иначе бы уже сделал.

Вся его грубость лишь сверху, не думаю, что он настолько жестокий человек.

— Причина, по которой ты на мне женился? — спрашиваю я, и голос мой звучит твёрже, чем я ожидала. — Если ты знал о моей связи с Денисом, зачем на мне женился?

Он долго смотрит на меня. В его глазах что-то меняется: ярость отступает, уступая место холодной расчётливости.

— Из-за сестры, — отвечает он спокойно.

Я чувствую, как внутри меня что-то обрывается. Эта звучит как правда. Но чистой воды абсурд!

— Не легче было просто поговорить со мной? Не легче было бы избавить сестру от такого мужа?

— Нет, лучший для меня вариант контролировать вас обоих. Держи своих друзей близко, а врагов еще ближе...

Господи. Он серьёзно? Клянусь это не основная причина его поступка.

— Назови мне хотя бы одну причину, почему я не должна ничего рассказывать твоей сестре? — спрашиваю я.

— Хотя бы потому что она беременная, чёрт возьми, — его голос становится жёстче, и я вижу, как на его лице появляется что-то похожее на боль. — Она тяжело носит. Каково ей будет потерять мужа и, возможно, впоследствии... ребёнка?

Я смотрю на него. И вижу, что он говорит правду. Он действительно боится за неё. Боится так, как я боюсь за своих сестёр.

— Хорошо, — говорю я, и в моём голосе звучит сталь, которой я сама от себя не ожидала. — Через сколько она родит?

— Два месяца, — отвечает он.

— Тогда играть будем на моих условиях.

Он смотрит на меня с удивлением. Не верит, что я могу так разговаривать с ним. Я вижу это в его глазах. Но я не отступаю. Впервые я чувствую, что держу ситуацию под контролем. Впервые я не жертва.

— Серьёзно? — он усмехается, но в усмешке этой слышится нервное напряжение. — А ещё что?

— Срок брака сократится до момента рождения ребёнка, — говорю я, и каждое слово звучит чётко, как приговор. — Потом твоя сестра узнает всё. Я свалю из этого дома. А ты оставишь мою семью в покое.

Он смотрит на меня. Я вижу, как его челюсть сжимается, как желваки ходят ходуном. Он злится. Но он не спорит.

— И ещё, — добавляю я, и в этот момент мне кажется, что я схожу с ума. — Помоги моим сёстрам.

— Ммм, — он криво усмехается, — хочешь всю свою родню до пятого колена сюда притащить? Не выйдет, девочка. Я тебя-то еле терплю.

— Я не об этом, — перебиваю я, и мой голос становится тише, но твёрже. — Просто помоги им. Им нужны родители. Может, устроишь моего отца к себе на работу. Или ещё что-нибудь. Я не знаю... просто помоги.

Он смотрит на меня. В его глазах плещется смесь злости, недоверия и... чего-то ещё. Я не могу понять, что именно, но он молчит.

Я смотрю на него в ответ и чувствую, как в груди разливается странное спокойствие. Я больше не боюсь. Я перестала быть жертвой в тот момент, когда поняла его слабость. Его уязвимое место — сестра. В этом мы похожи, черт возьми. И теперь я знаю, как играть в эту игру.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Ладно, — тихо говорит он, и я почти не верю своим ушам. — Ладно, Агата. Играем по-твоему.

Он произносит это сквозь зубы, и я вижу, как в его глазах снова загорается сталь. Он сжимает кулаки, и я думаю, что он сейчас сорвётся. Но он просто разворачивается и идёт к двери.

У самого порога он останавливается. Не оборачиваясь, бросает:

— Но если ты хоть слово скажешь Ксении до того, как я скажу ей сам... ты пожалеешь. Клянусь, ты пожалеешь, что родилась на свет.

Дверь захлопывается.

Я стою посреди комнаты, и мои ноги подкашиваются. Я падаю на кровать, и слёзы подступают к горлу. Я не плачу. Я просто сижу и смотрю в одну точку, пытаясь перевести дыхание.

Что я только что сделала? Я поставила себя наравне с ним. Я не сдалась, сопротивлялась. Но внутри меня всё дрожит, потому что я знаю: эта игра только начинается. И следующий ход — за ним.

Я закрываю глаза, и передо мной встаёт лицо Ксении. Её добрые глаза, её улыбка. Как я смогу смотреть на неё, зная, что разрушу её жизнь через два месяца? Но я должна.

Мне страшно. Мне очень страшно. Но я сделаю это.

Я встаю с кровати, подхожу к окну и смотрю на сад, утопающий в зелени. Солнце садится за горизонт, и небо окрашивается в оранжевые и розовые тона. Красиво. Слишком красиво для этого дома. Слишком красиво для этой жизни.

— Я справлюсь, — шепчу я. — Я справлюсь, чего бы мне это ни стоило.

Я сжимаю кулаки и чувствую, как в груди разливается твёрдая уверенность.

Глава 12.

Агата

.

Стою перед зеркалом в спальне и кручусь, разглядывая себя со всех сторон. Платье, которое я нашла на дне сумки, оно единственное более-менее приличное, что у меня есть. Тёмно-синее, простого кроя, с коротким рукавом и скромным вырезом. Оно не такое вызывающее, как то чёрное, в котором меня похитили, но и не такое безликое, как бежевое, которое мне навязал Антон. Оно моё. И я хочу чувствовать себя хотя бы немного собой, когда спущусь сегодня к ужину.

Поправляю волосы, собирая их в низкий пучок, и смотрю на своё отражение. Бледная, под глазами тени, губы чуть припухшие от того, что я их искусала, пока думала. Но в моих глазах появился огонь.

Глубоко вдыхаю, поправляю платье и открываю дверь из спальни.

И тут же натыкаюсь на него.

Денис стоит прямо у моей двери. Прислонился плечом к косяку, скрестил руки на груди и смотрит на меня с такой ненавистью, что у меня внутри всё холодеет. Он ждал меня. Знал, что я выйду именно сейчас. И это бесит меня до скрежета зубов.

— Агата, — тянет он с какой-то мерзкой улыбкой, от которой у меня всё переворачивается. — Привет, дорогая. А я тебя жду.

— Отойди, — говорю я ровно, стараясь не показывать, что внутри меня колотит дрожь. — Мне нужно на ужин.

— О, на ужин, значит, — он не двигается с места, его глаза бегают по моему лицу, по платью, останавливаются на моих губах. — А ты выглядишь очень даже ничего. Для той, кто на днях была просто нищей с общаги.

Я чувствую, как внутри закипает ярость. Это он — тот, кто врал мне, кто скрывал свою беременную жену, кто использовал меня как игрушку. И он смеет сейчас стоять передо мной и разглядывать меня как вещь?

— Я сказала, отойди, — повторяю я, делая шаг в сторону, чтобы обойти его.

Но он перехватывает меня за руку. Схватывает сильно, впиваясь пальцами в моё запястье, и я чувствую боль, которая разливается по руке.

— Ах ты шлюха! — шипит он, и я слышу в его голосе столько злобы, что у меня волосы на затылке встают дыбом. — Ты ещё смеешь строить из себя оскорблённую невинность? Как ты могла выйти за него?! Как ты могла предать меня?!

Я дёргаю руку, но он не отпускает. Тогда я замахиваюсь свободной рукой и влепляю ему пощёчину. Со всей силы. Звонко и больно.

Он отшатывается, на его щеке расплывается красное пятно. Его глаза округляются, и я вижу в них непонимание, смешанное с яростью.

— Это ты мне говоришь?! — шиплю я, чтобы не привлечь лишнего внимания. — У тебя жена беременная! Ты скрывал это от меня! Ты целовал меня, пока она носила твоего ребёнка! И ты смеешь сейчас стоять и обвинять меня в предательстве?!

— Я тебя любил! — прикрикивает он, делая шаг вперёд, и я чувствую, как от его дыхания у меня внутри всё сжимается. — Я думал, что у нас что-то настоящее! А ты просто, блядь, продалась Антону, как последняя проститутка! Сколько он тебе заплатил?

— Заткнись! — говорю я, чувствуя, как слёзы подступают к горлу, но я не даю им вылиться. — Ты не имеешь права говорить мне о любви! Ты лгал мне с самого начала! Ты использовал меня! И знаешь что? Я рада, что всё так вышло! Я рада, что Антон меня забрал! Потому что хотя бы он честный ублюдок, а ты — трусливый пиздюк!

Он снова хватает меня, на этот раз за плечи, и прижимает к стене. Я чувствую, как его тело наваливается на меня, как его руки сжимаются на моих запястьях, приковывая к холодной поверхности. Он наклоняется так близко, что я чувствую его дыхание на своём лице.

— Ты думаешь, он тебя спасёт? — шипит он, и в его голосе слышится такая злоба, что у меня мурашки бегут по телу. — Ты думаешь, он на тебе женился, потому что ты ему нужна? Да он просто хочет наказать меня! Ты — его игрушка! Как только он закончит свою игру, он вышвырнет тебя, как использованную вещь!

— Отпусти меня! — пытаюсь я вырваться, но он сильнее, и я чувствую, как страх начинает заливать всё внутри.

— Ты думаешь, я не знаю, зачем он это делает? — продолжает он, и его голос становится тише, почти шёпотом. — Он хочет сделать мне больно. И ты для него просто пешка. А я... я тебя не отпущу. Слышишь? Ты моя. И я верну тебя. Даже если мне придётся уничтожить его.

— Убери руки, мразь!

Я чувствую, как слёзы всё-таки прорываются наружу, текут по щекам, но я не пытаюсь их скрыть. Пусть видит. Пусть знает, что я ненавижу его. Что я никогда, никогда не вернусь к нему.

— Я верну тебя, — повторяет он, и в его голосе слышится почти безумная уверенность. — Ты будешь моей. Хочешь ты этого или нет.

— Ты с ума сошёл? — шепчу я, чувствуя, как дрожит всё моё тело.

— Возможно, — усмехается он. — Но я знаю одно: Антон не будет с тобой вечно. И когда он устанет от своей игрушки...

Он не успевает договорить.

Резкий звук шагов, и я чувствую, как Дениса отрывают от меня. Его руки, сжимавшие мои запястья, исчезают, и я вижу, как он отлетает в сторону, ударяясь плечом о стену.

Передо мной стоит Антон.

Его глаза — это две чёрные дыры, в которых нет ничего, кроме ярости. Он не смотрит на меня. Он смотрит на Дениса, и в этом взгляде столько угрозы, что у меня колени начинают подкашиваться.

— Я, кажется, просил тебя держаться подальше от моей жены, — произносит Антон тихо, почти беззвучно, но в этом шёпоте слышится такая сила, что Денис сглатывает и прижимается к стене, бледнея.

— Она сама ко мне подошла! — врёт Денис, и его голос дрожит. — Я не собирался к ней дотрагиваться! Ты что не знаешь таких как она? Сама вешается! Да и сам посуди, она даже не сопротивлялась!

Я открываю рот, чтобы возразить, чтобы сказать, что это ложь, но Антон поднимает руку, останавливая меня. Он переводит взгляд с Дениса на меня, и в его глазах я вижу нечто такое, от чего у меня внутри всё обрывается.

Замешательство.

Сомнение.

— Антон, это неправда, — шепчу я, делая шаг к нему. — Он врёт. Он схватил меня, я пыталась вырваться, но я не могла кричать, чтобы никто не услышал...

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Не могла кричать? — перебивает он, и голос его звучит хрипло, с горечью. — Или не хотела? Не хотела, чтобы он тебя отпускал?

Я смотрю на них обоих. На Дениса с его наглой, самодовольной улыбкой. На Антона с его сжатой челюстью и глазами, в которых плещется подозрение. И вдруг меня накрывает такая волна усталости, что я перестаю чувствовать боль. Перестаю чувствовать что-либо вообще. Просто пустота. И в этой пустоте рождается решение — не тратить на них ни слова больше.

— Господи... Вот вы конченные уроды! — шепчу я.

А потом я просто разворачиваюсь и ухожу. Не жду ответа. Не смотрю на них. Не пытаюсь оправдаться, не доказываю, не спорю.

Глава 13.

Агата

.

Я сижу за столом и чувствую, как на меня смотрят. Все. Постоянно. Даже когда опускаю глаза в тарелку, я знаю: чей-то взгляд прожигает во мне дыру. Сегодня это мама Антона.

Она сидит во главе стола и рассматривает меня так, будто я экспонат в музее. Или ошибка природы, которую надо срочно уничтожить. Ксения сидит рядом с ней, пытается разрядить обстановку, говорит о погоде, о ремонте в детской, но это всё как белый шум. Я слышу только тишину, которая повисает каждый раз, когда Анастасия Фёдоровна переводит взгляд на меня.

Антон сидит справа от меня. Он молчит. Почти не смотрит в мою сторону. Денис находится напротив, и его ухмылка — это отдельный вид оружия. Я чувствую, как от него исходит напряжение, как он ждёт, что я оступлюсь.

Я смотрю на свою тарелку. Картофельное пюре и кусок рыбы. Вилка в правой руке — и всё. Ножа у меня нет, он и не нужен. Второе блюдо не требует насилия. И вообще, я привыкла есть быстро и в одиночестве.

— Агата, — голос Анастасии Фёдоровны звучит мягко, но в нём слышится сталь, — Ксения сообщила мне, что у вас с родителями трудности?

Я чувствую, как внутри всё сжимается. Она хочет меня задеть. Это очевидно. Она хочет увидеть, как я съёжусь, начну оправдываться или, наоборот, грубить. Но я уже устала. Я просто устала.

— Да, — отвечаю я спокойно, даже не поднимая глаз. — Трудности есть, но я справляюсь.

— Ой, ну что ты, — вмешивается Ксения, и я чувствую, как она пытается смягчить ситуацию. — Мама просто переживает. Мы все переживаем, когда что-то идёт не так.

— Я не переживаю, — поправляет её мать. — Я просто хочу понять, кто сидит за моим столом.

Я поднимаю глаза и смотрю на неё. Впервые за весь вечер. Она красивая женщина, даже в свои шестьдесят. Седые волосы уложены в аккуратную причёску, глаза — такие же, как у Антона: тёмные, цепкие. Она смотрит на меня с вызовом, и я понимаю: она проверяет меня на прочность.

— Я понимаю ваше беспокойство, — говорю я, и голос мой звучит ровно. — Если бы мой сын привёл домой незнакомку, я бы тоже насторожилась. Но, к сожалению, обстоятельства сложились так, что у нас не было времени на традиционные знакомства.

Анастасия Фёдоровна наклоняет голову. Её глаза сужаются, и я вижу, как в них загорается новый интерес.

— Обстоятельства? — переспрашивает она. — Ты беременна? Поэтому женились так скоро?

Я замираю. Сердце на секунду пропускает удар. Беременна? Она серьёзно? Я открываю рот, чтобы ответить, но слова путаются. Внутри всё холодеет от неожиданности.

— Нет, — говорю я, и голос мой звучит глухо. — Я не беременна...

Я хочу продолжить, хочу перевести разговор в другое русло, но не успеваю. Рядом со мной раздаётся металлический звон. Антон откладывает нож, и я слышу, как его голос режет тишину:

— Мама, достаточно нетактичных вопросов, хорошо?

Он говорит это холодно, жёстко, и я чувствую, как воздух вокруг нас становится плотным. Анастасия Фёдоровна переводит взгляд на сына, и я вижу, как она на мгновение сжимает губы, но она не спорит. Только слегка качает головой.

— Хорошо, — говорит она, и в её голосе слышится лёгкая обида. — Я просто спросила. Нечего так реагировать.

— Реагировать есть на что, — отрезает Антон.

Ксения нервно теребит салфетку. Денис сидит с каменным лицом, но я вижу, как его глаза бегают между нами. Он наслаждается этим спектаклем.

Анастасия Фёдоровна делает глоток воды и снова поворачивается ко мне. Теперь её взгляд стал другим: более осторожным, но всё ещё цепким.

— Не буду скрывать, — говорит она, — такая скорая женитьба сына меня повергла в шок. Но раз уж это случилось, матери остаётся только смириться.

Она улыбается. Чуть заметно, одними уголками губ. Я вижу, что она не смирилась. Она просто ждёт своего часа.

— Агата, — вдруг говорит Ксения, и я поднимаю на неё глаза. Она смотрит на меня с теплотой, и мне снова становится стыдно. — Ты знаешь, у нас в семье почти одни девочки рождаются. Я сейчас дочку жду. Мы даже имя уже придумали.

— Правда? — я стараюсь улыбнуться. — Это замечательно.

— Да, — кивает она, и в её глазах появляется мечтательная искорка. — Антон — единственный сын за несколько поколений. Всегда были только девочки. А он у нас такой... — она улыбается брату, — такой особенный.

Я смотрю на Антона. Его лицо остаётся непроницаемым, но я вижу, как его челюсть слегка сжимается. Он не любит, когда о нём говорят. Или когда напоминают, что он единственный наследник.

— Может быть, когда-нибудь и у вас родится сын, — добавляет Ксения, и я чувствую, как в воздухе повисает неловкость.

Антон кашляет, Денис усмехается. Я замираю, не зная, что ответить. Анастасия Фёдоровна поднимает бровь и смотрит на меня с новым интересом. Она явно запомнила этот момент.

— Ксения, не отвлекайся, — говорит Антон, и голос его звучит сухо. — Давайте лучше обсудим завтрашние планы.

— Ах да, планы! — мать Антона вдруг оживляется. — Агата, завтра я еду в торговый центр с Ксенией. Мы хотим посмотреть вещи для малышки. Ты не хочешь присоединиться?

Я чувствую, как внутри всё сжимается. Это приглашение звучит как приговор. Я знаю: если я соглашусь, я проведу несколько часов под её пристальным взглядом. Я буду примерять роль идеальной невестки, и каждая моя ошибка будет замечена и записана.

— Спасибо за приглашение, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал мягко, — но завтра я не смогу. Мне нужно на работу.

Тишина. Она повисает в воздухе, тягучая, как патока. Я чувствую, как все взгляды устремляются на меня. Даже Ксения перестаёт улыбаться.

— На работу? — переспрашивает Анастасия Фёдоровна. — Зачем тебе работать?

— Дорогая, — голос Антона звучит ровно, но я слышу в нём сталь, — для чего тебе работать? У тебя есть всё, что нужно.

— Действительно, Агата, — вступает Денис, и я слышу, как в его голосе проскальзывает яд, — не переживай, мой зять сможет обеспечить свою жену. Это точно.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я медленно перевожу взгляд на Антона. Его глаза потемнели. Он смотрит на Дениса, и я вижу, как его кулак под столом сжимается. Они оба смотрят на меня, и я чувствую, как воздух вокруг нас накаляется.

— Я ценю вашу заботу, — говорю я, и голос мой звучит твёрже, чем я ожидала, — но я не хочу, чтобы меня обеспечивали. Я привыкла сама заботиться о себе. И я не вижу причин менять эту привычку.

Я смотрю на Анастасию Фёдоровну. Она молчит. Её взгляд становится другим — более внимательным, изучающим. Она смотрит на меня так, будто видит впервые.

— Хм, — произносит она после паузы, и в голосе появляется что-то новое. — Неожиданно. Обычно девушки в твоём положении сразу хватаются за возможность ничего не делать. А ты... отказываешься.

— У меня есть обязательства, — спокойно отвечаю я. — И привычка полагаться на себя. Так что извините, но в торговый центр я не смогу. Может быть, в другой раз.

Анастасия Фёдоровна слегка наклоняет голову, разглядывая меня, словно решая загадку.

— И что же за работа у тебя, если не секрет? — спрашивает она, и я слышу в её тоне не насмешку, а искреннее любопытство.

— Я работаю хостес в большом гостиничном комплексе, — отвечаю я, чувствуя, как её взгляд становится чуть мягче. — Там есть ресторан, и я в основном встречаю гостей в ресторанной зоне, помогаю с размещением, отвечаю на вопросы. Работа несложная, но денег хватает, чтобы оплачивать комнату в общежитии и помогать сёстрам.

— Сёстрам? — переспрашивает она.

— Да. У меня их трое. Младшие. — я говорю это спокойно, без жалости к себе. Просто факт.

Ксения рядом со мной тихо вздыхает. Анастасия Фёдоровна несколько секунд молчит, потом отводит взгляд и берёт в руки бокал с водой.

— Понимаю, — коротко говорит она.

И это «понимаю» звучит как признание. Она не одобряет, не принимает, но она перестаёт давить. Наверное, это максимум, чего я могла добиться сегодня.

Ужин заканчивается. Ксения подходит ко мне, когда я встаю, и сжимает мою ладонь.

— Ты сегодня была смелой, — шепчет она. — Я горжусь тобой.

Я горько ей улыбаюсь, и выхожу из столовой.

В коридоре слышу шаги за спиной. Антон. Он идёт за мной...

Глава 14.

Агата

.

Я слышу его шаги за спиной. Тяжёлые, уверенные. Каждый шаг отдаётся в моей голове глухим эхом, и я ускоряюсь, почти бегом преодолевая коридор. Рука уже на ручке двери в спальню, когда я чувствую его дыхание на затылке.

— Агата, стой.

Я не останавливаюсь. Влетаю в комнату и со всей силы захлопываю дверь, надеясь, что он не успеет сунуть ногу в щель, но он успевает. Конечно, успевает. Дверь упирается в его ботинок, и он толкает её плечом, входя внутрь с видом хозяина, которому не нужны приглашения.

— Ты серьёзно? — он поднимает бровь, глядя на то, как я лихорадочно оглядываю комнату в поисках укрытия.

— Отвали! — бросаю я и хватаю два кресла, стоящих у стены.

Они тяжёлые, но адреналин делает меня сильнее. Я сдвигаю их краями друг к другу так, чтобы получилась узкая лежанка. Сажусь на неё, поджимаю ноги и накрываюсь пледом, который висел на спинке одного из кресел.

Неудобно. Ужасно неудобно. Мои колени упираются в подлокотник, спина затекает уже через минуту, но мне плевать. Я не собираюсь спать с ним в одной кровати. Ни за что. Даже если мне придётся провести всю ночь в этой позе, как креветка.

Антон смотрит на меня с выражением, которое сложно описать. В нём смешались раздражение, усталость и что-то похожее на насмешку.

— Господи, давай без этого цирка! — он закатывает глаза. — Ложись в кровать, я тебя не съем!

— Нет, — отрезаю я, вжимаясь в спинку кресла. — Я не хочу находиться с тобой рядом.

Он вздыхает. Так тяжело, будто я только что отобрала у него последнюю надежду на спокойный сон. И начинает раздеваться.

Я пытаюсь отвернуться, но это бесполезно. Комната вроде большая, но мои глаза всё равно цепляются за его движения, даже когда я смотрю в другую сторону.

Он стягивает рубашку через голову, и я вижу его спину. Широкую, мускулистую, с тёмными линиями татуировок, которые спускаются по позвоночнику и исчезают за поясом брюк. Он поворачивается, и я на мгновение задерживаю взгляд на его груди, на твёрдых кубиках пресса, на рельефных руках, которые, кажется, созданы для того, чтобы держать, сжимать, притягивать к себе.

Я отворачиваюсь. Резко. Пытаюсь спрятаться в пледе, как черепаха в панцире.

Он снимает брюки. Я слышу звук расстёгивающейся молнии, шорох ткани, которая падает на пол. Затем лёгкие шаги к кровати, скрип матраса, а после — тишина.

Я не вижу его, но чувствую, как он лежит на спине, уставившись в потолок. Так же, как и я, пытается заснуть, но не может. Или делает вид.

Мы молчим.

Минуты тянутся бесконечно. Я слышу его дыхание, ровное и спокойное, и не понимаю: он спит или просто притворяется? Я сама не могу заснуть. Мысли в голове жужжат, как разъярённые осы. Денис. Ксения. Мама Антона. Сегодняшний вечер, её взгляд, эта неловкая тишина за ужином.

И его слова: «Ты думаешь, он тебя спасёт?»

Нет, я так не думаю. Я знаю, что Антон не спасает меня. Он использует меня. Но Денис — такой же, только хуже. Он лгал мне. Каждый день, каждую секунду, пока я думала, что между нами что-то настоящее.

— Я не знала, что он женат, — говорю я, и голос мой звучит хрипло, почти шёпотом.

Тишина. Я жду, что он ответит. Что скажет что-то вроде «теперь знаешь».

Но он молчит.

— И я не вешалась на него сегодня, — продолжаю я. — Он схватил меня. Я не хотела, чтобы он меня касался. И не звала его.

Молчание. Я уже думаю, что он уснул, но в следующую секунду из темноты доносится его голос:

— Ещё скажи, что не спала с ним.

Эти слова режут меня, как ножом. Я чувствую, как внутри всё закипает. Сначала обида, потом злость. Он говорит это так спокойно, так уверенно, будто для него это очевидный факт.

— Нет, — говорю я, и мой голос звучит жёстко. — Не спала.

Я сжимаю плед в кулаках и чувствую, как дрожит моё тело. Мне плевать, верит он или нет. Но это правда. Мы с Денисом целовались, да. Он водил меня в кафе, дарил цветы, обещал золотые горы. Но дальше поцелуев дело не пошло. И сейчас, в этой душной комнате, я понимаю, что это единственное, за что я могу быть благодарна себе. Если бы я отдалась ему на втором свидании, как советовала Ленка, я бы сейчас чувствовала себя ещё хуже.

Вдруг я слышу шорох. Антон приподнимается на кровати, опираясь на локти, и смотрит на меня из темноты. Его глаза блестят в лунном свете.

— Девочка, — говорит он, и в его голосе появляется что-то новое, что-то неуловимое, — тебя невозможно не хотеть. Так что я не думаю, что Денис мог так долго продержаться на одних поцелуях.

Я фыркаю. Громко, вызывающе, хотя внутри всё сжимается от его слов.

— Ну и хрен с тобой! — бросаю я, отворачиваясь. — Ври себе дальше. Мне плевать.

Я зарываюсь лицом в плед и пытаюсь дышать ровно. Сердце колотится где-то в горле, и я ненавижу себя за то, что его слова задели меня. Зачем? Почему мне не всё равно, что он думает?

В комнате снова тишина.

Я слышу, как он ложится обратно на подушку, как скрипит матрас под его весом. Минуты тянутся. Пять, десять, пятнадцать. Я уже начинаю задрёмывать, когда голос снова нарушает тишину:

— С работой на время лучше завязать, я возмещу убытки.

Я приоткрываю один глаз. Или мне кажется? Я так устала, что не понимаю, сплю я или бодрствую.

— Ага, щас! — выдыхаю я, не поворачиваясь. — Разбежалась волосы назад!

— Я серьёзно, — говорит он, и я слышу в его голосе раздражение, смешанное с чем-то похожим на заботу.

— И я серьёзно! — огрызаюсь я, поворачиваясь на бок, чтобы видеть его тень в темноте. — Ты не можешь просто взять и запереть меня в этом доме! У меня есть жизнь, есть сёстры, есть... Ленка.

— Ленка? — он хмыкает. — Та, что брызнула в Володю дезодорантом?

Хм... Володька и на это нажаловаться успел!

— Именно она, — я чувствую, как на губах появляется улыбка, хотя я всё ещё злюсь на него. — И если ты думаешь, что я брошу свою работу, то ты ошибаешься. Я не хочу быть содержанкой.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Слабо верится. Может, ты просто цену себе набиваешь?

— Ты... Всё, даже спорить об этом не хочу. Работать я буду! И ещё, — говорю я, пытаясь убрать напряжение в голосе, — скажи своему охраннику, чтобы подальше в сторонке стоял. А то всех посетителей мне завтра распугает. Он выглядит так, будто собирается кого-то закопать в лесу.

Антон неожиданно смеётся. Не громко и не долго, но всё же смеётся.

— Володя — хороший парень, — говорит он. — Просто у него лицо не очень презентабельное.

— Он — ходячая гора мышц, мать вашу! Пусть стоит в сторонке.

— Он будет стоять рядом, это не обсуждается, — отвечает мне холодным тоном Антон.

Потом мы снова молчим.

Я верчусь в этих креслах ещё минут пять, никак не получается уснуть.

— Не хочешь перебраться на кровать, здесь всё-таки поудобнее будет, — уточняет Антон, слыша мою возню.

— Отвали, — говорю я, но голос звучит уже не так зло.

Я натягиваю плед на голову, прячась от его слов, и в тысячный раз пытаюсь заснуть, но мысли продолжают кружиться в моей голове.

Глава 15.

Антон

.

Я открываю глаза и первым делом смотрю на кресла.

Она всё ещё там.

Свернулась калачиком, поджав под себя ноги, уткнувшись носом в спинку. Плед сполз на пол, и она даже не проснулась, чтобы укрыться. Её дыхание ровное, тихое, волосы разметались по подушке, которую она умудрилась стащить с кровати, пока я спал.

Упрямая, блядь!

Я тяжело выдыхаю и тру ладонями лицо, пытаясь прогнать остатки сна. В комнате светло, утро уже вступило в свои права, и солнечный свет падает на её бледную кожу. Она выглядит такой маленькой, такой беззащитной в этом нелепом положении.

Я снова смотрю на неё, и взгляд падает ниже. Сорочка, которую она надела на ночь, задралась почти до пояса, и я вижу её ягодицы. Полностью. Голые, аппетитные, белые и круглые. Только тонкая полоска трусиков, чёрного кружева, виднеется между ними.

Я нервно сглатываю.

В горле пересыхает, дыхание становится глубже, и я чувствую, как кровь начинает приливать к паху. Мгновенно. Жёстко. Блядь, она даже не шевелится, даже не знает, что я на неё смотрю, а меня уже накрывает. Ярость на самого себя смешивается с вожделением, и это мерзкое чувство разливается по телу, заставляя меня сжимать простыню в кулаках.

Какого хрена я реагирую на неё так, словно мне шестнадцать? Я видел женщин. Много женщин. Красивых, опытных, готовых на всё. Но эта, со своим колючим характером и упрямым взглядом, выбивает меня из колеи. Даже сейчас, когда она спит без задних ног, я не могу отвести от неё взгляд.

Я резко встаю с кровати, нашариваю плед, который свалился на пол, и накрываю её. Прикрываю эту чёртову задницу, от которой у меня сносит крышу.

Она вздрагивает во сне, но не просыпается. Только чуть сильнее сжимает подушку, прижимая к груди, и я вижу, как её ресницы подрагивают.

Что она видит во сне? Меня? Его?

Я отворачиваюсь и иду в душ. Включаю холодную воду и стою под ней, пока дыхание не выравнивается. Пока желание не уходит, оставляя после себя только мерзкий осадок.

Я хочу её. И ненавижу себя за это.

Я одеваюсь быстро. Чёрная рубашка, брюки, пиджак. Выхожу в коридор, и меня уже ждут двое ребят из охраны.

— Машина готова, — докладывает один из них.

Я киваю и спускаюсь вниз. Кирилл (охранник) стоит у входа, хмурый и невыспавшийся.

— Шеф, у нас на сегодня одна задача, — говорит он, когда я сажусь в машину. — Дом родителей Агаты. Я нашёл адрес.

— Я знаю, — отвечаю я сухо. — Едем.

Дорога занимает около сорока минут. Мы въезжаем в район, где дома выглядят так, будто вот-вот развалятся. Обшарпанные стены, грязь на тротуарах, запах дешёвого алкоголя и сырости. Я выхожу из машины и чувствую, как внутри поднимается что-то мерзкое.

Вот где выросла Агата. Вот что она называла домом.

Я захожу в подъезд. Пахнет мочой и плесенью. Лифт не работает, поднимаюсь пешком на третий этаж. Дверь в квартиру приоткрыта, и я слышу, как внутри кто-то храпит.

Я толкаю её плечом и вхожу.

Зрелище отвратительное. Грязная посуда на столе, пустые бутылки, окурки в пепельнице, которая давно уже переполнена. На полу, прямо у старого дивана, лежит мужик. Отец Агаты. Он дрыхнет, сжимая в руке бутылку водки, и выглядит так, будто его переехал грузовик. Рожа опухшая, одежда грязная, и от него разит перегаром.

Я уже хочу сделать шаг вперёд, когда из ванной выходит женщина. Мать Агаты. Тоже с опухшим лицом, с огромным фингалом под глазом, который явно не вчерашний. Она смотрит на меня мутным взглядом, потом переводит его на моих ребят, и её лицо искажается в гримасе.

— Ты кто такой? — визжит она, и её голос режет уши.

На крик сбегаются дети. Три девочки, они выглядывают из комнаты, сбившись в кучку, и смотрят на меня испуганными глазами. Маленькая, которая держится за руку средней, дрожит всем телом. В них столько страха, что у меня сердце сжимается.

Я смотрю на них и чувствую, как внутри что-то обрывается. Эти дети живут здесь. С этими людьми. Они каждый день видят это дерьмо и слышат крики.

Я — тот, кто пришёл вытащить их из задницы.

— Не трогайте маму! — выкрикивает старшая девочка.

Я поднимаю руки вверх, показывая, что не собираюсь никого трогать. Но мать Агаты уже несётся на моих ребят. Она размахивает руками, пытается ударить, вцепиться в волосы, орать. Охрана просто закрывается от неё, отступает, не зная, что делать. Я не давал им приказа применять силу.

— Меня Агата прислала! — рявкаю я так громко, что все замирают.

Тишина.

Мать перестаёт размахивать руками и смотрит на меня с недоверием. Дети тоже замирают. А у младшей, самой маленькой, начинает дрожать губа.

Чёрт. Я не хотел её напугать.

Я делаю шаг вперёд, медленно, чтобы не спровоцировать никого. Приседаю на корточки перед девочкой и стараюсь говорить мягко.

— Привет, меня зовут Антон. Я честное при честное друг твоей старшей сестры Агаты.

Она смотрит на меня с недоверием, но не отступает. Тогда я протягиваю ей руку, раскрытую ладонью вверх. Просто жест. Без угрозы.

— И я не просто так сюда приехал. Добрый зайчик передал тебе кое-что...

Я киваю своим ребятам, и они заносят подарки. Большие коробки, перевязанные лентами. Я не знаю, что там внутри, я просто сказал купить всё, что любят девочки. Игрушки, книги, сладости.

Младшая, Оля, кажется, смотрит на коробки и забывает о страхе. Она делает шаг вперёд, потом ещё один. Мать пытается что-то сказать, но я бросаю на неё взгляд, и она замолкает.

— Это тебе, — говорю я Оле. — И твоим сёстрам.

Она протягивает руку и касается коробки. Осторожно, будто боится, что это исчезнет. Старшая, та, что выглядит лет на двенадцать, не подходит. Она стоит в стороне, сжав кулаки, и смотрит на меня с подозрением.

Потом она хватает телефон, который лежит на столе. Старый, разбитый, но работающий. Она начинает кому-то звонить. Я понимаю, что она набирает Агату.

Правильно. Умная девочка. Я бы на её месте тоже не поверил незнакомцу.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Она говорит что-то в трубку, и я слышу, как её голос дрожит. Через пару минут она опускает телефон и смотрит на меня с лёгким облегчением. Агата подтвердила. Я не опасен.

— Ладно, — говорю я, выпрямляясь, и обращаюсь к старшей. — Слушай меня. Мои люди отвезут вас в детский лагерь. Смена только началась, вы будете в одном отряде. Я позаботился обо всём. Соберите свои вещи, пожалуйста.

Она молчит. Смотрит на меня секунду, две, три. Потом переводит взгляд на младших. Оля уже открывает коробку и достаёт оттуда плюшевого зайца. Катя, средняя, смотрит на меня с интересом.

Мать опять начинает орать.

— Ага, щас! Ты сегодня ещё пожрать не сварила! — вопит она, размахивая руками.

— Мы поедем, — говорит старшая, и её голос звучит твёрже, чем я ожидал.

Она игнорирует мать, не смотрит на неё. Идёт в комнату, и через пять минут все трое возвращаются с рюкзаками. Маленькими, почти пустыми.

Я отвожу взгляд. Надо будет им вещей прикупить.

Мои ребята забирают их, выводят из квартиры. Я слышу, как мать продолжает орать, но девочки не оборачиваются. Только Оля машет мне рукой, держа зайца под мышкой.

Я смотрю им вслед и чувствую, как внутри разрастается что-то тёмное. Я сделаю этих недородителей людьми. Даже если мне придётся переломать им кости.

Мать плюхается на стул в углу комнаты и смотрит на меня. Она обиженная, злая, она что-то бормочет про Агату, про то, что она ещё пожалеет об этом. Я не слушаю.

Я обхожу мусор и пустые бутылки и подхожу к её мужу. Он всё ещё дрыхнет на полу, и я вижу, как его рука сжимает горлышко бутылки. Храпит, и от него разит перегаром так, что меня выворачивает.

Я беру бутылку воды со стола, откручиваю крышку и выливаю ему на лицо.

Он вздрагивает. Дёргается, как рыба, выброшенная на берег. Открывает глаза, пытается понять, что происходит, и его взгляд натыкается на меня.

— С добрым утром, блядь! — говорю я, и в голосе моём звучит сталь.

Он смотрит на меня секунду, потом его лицо искажается яростью. Он вскакивает с пола, замахивается, пытается ударить, но я перехватываю его руку и с лёгкостью скручиваю.

— Значит так, родственники, — говорю я, прижимая его лицом к стене, — через полчаса за вами приедет машина. И вы будете торчать на принудительном лечении столько, сколько потребуется. Вам ясно?

Он мычит. Пытается вырваться, но я сжимаю его руки сильнее, пока он не начинает шипеть от боли.

— Не слышу ответа?

— Ясно, ясно! — выкрикивает он, и голос его срывается на визг.

Я отпускаю его, отступаю на шаг и вытираю руки о платок. Отвратительно.

Я выхожу, и дверь захлопывается за мной.

Снаружи свежий воздух, и я делаю глубокий вдох. Сажусь в машину, и мы выезжаем. В зеркале заднего вида я вижу, как у подъезда появляются две фигуры, шатающиеся и жалкие. Я отворачиваюсь.

Глава 16.

Антон

.

Я захожу в дом, когда солнце уже клонится к закату. Уставший как собака. День был долгим: переговоры, проверка грузов, бесконечные звонки от людей, которые считают, что их проблемы важнее моих. Голова гудит, в висках пульсирует. Единственное, чего я хочу — завалиться в кровать и отключиться. Но судьба, как обычно, имеет другие планы.

В гостиной горит свет. Я слышу голоса, смех, звон посуды. Захожу и вижу всю свою семью в сборе. Мама сидит в кресле с чашкой чая, Ксения устроилась на диване, придерживая живот, тётя Лида что-то записывает в свой блокнот. И, конечно, Денис. Этот ублюдок развалился в кресле напротив, с довольной мордой, будто только что выиграл в лотерею.

Я окидываю взглядом комнату. Взгляд задерживается на пустом месте. На диване, где обычно сидит Агата, никого нет.

Да, я знаю, что её нет. Володя докладывал о каждом её шаге, каждую минуту. Она ещё в машине. Через полчаса будет здесь. Я не знаю, почему эта информация одновременно успокаивает и бесит меня. Может, потому что я, блядь, как школьник жду, когда она появится.

Достаю телефон и набираю сообщение Володе:

— Володя, где вы нахрен есть?

Через несколько секунд приходит ответ:

— Только выехали, скоро будем.

Кладу телефон в карман и поднимаю голову. Ксения смотрит на меня, и её глаза так и сверкают.

— Брат, ты не поверишь, что мы придумали!

Её голос звенит от восторга. Я чувствую подвох. Когда сестра так радуется, это обычно означает что-то, что мне категорически не понравится.

— Что? — спрашиваю я с подозрением, садясь в кресло напротив.

Мама отставляет кружку с чаем и поправляет очки на носу. Она смотрит на меня с той самой улыбкой, которую я знаю с детства. Улыбкой, которая означает: «Я всё уже решила, сынок, тебе остаётся только согласиться».

— Наше окружение не в курсе о твоей скорой женитьбе, — говорит она медленно, смакуя каждое слово. — Поэтому мы сделаем всё как положено. Помолвка, а потом свадьба.

Я моргаю.

— Чего?

Горло перехватывает. Я кашлянул, но в горле будто застрял ком. Какая, мать вашу, помолвка?! Какая свадьба?! Я только что уладил вопрос с этим дурацким браком, только что договорился с Агатой о сроке, и теперь они придумывают мне праздник?

— Брат! Да ты послушай! — Ксения подаётся вперёд, её глаза горят энтузиазмом. — Помолвку сделаем через три дня! А свадьбу чуть позднее, чтобы у нас было время подготовиться. И ещё, чтобы было более правдоподобно, мы выделили Агате свободную комнату рядом с нашей! Правда здорово? Это Денис придумал.

Я медленно, очень медленно поворачиваю голову к Денису. Он сидит в кресле с таким видом, будто только что подарил мне бриллиант. На его лице застыла мерзкая, самодовольная улыбка. И я вижу в его глазах торжество. Он знает. Он знает, что Агата спит в моей комнате, что она в моей власти. Он хочет, чтобы она была далеко от меня.

Это игра. Он играет со мной, используя мою же семью.

— Мы не будем жить в разных комнатах, — говорю я ровно, стальным голосом.

Ксения удивлённо хлопает ресницами.

— Ой, да ладно тебе! Я прочитала в одной статье, что это наоборот подогреет ваш интерес друг к другу. Когда живёшь отдельно, скучаешь, интрига...

— Сестра, — перебиваю я, и мой голос звучит низко, почти хрипло. — Я хочу её каждую минуту. Ты думаешь, нам надо подогревать интерес друг к другу?

Тишина.

Она повисает в комнате, густая, тягучая. Мама застывает с чашкой в руке, так и не донеся её до губ. Ксения открывает рот, потом закрывает, и её щёки заливаются лёгким румянцем. Даже тётя Лида, которая обычно невозмутима, слегка краснеет и отводит взгляд.

Чёрт. Я не должен был говорить это так прямо. Но они не понимают. Они не знают, что происходит на самом деле.

Только Денис не смущается. Его лицо искажается гримасой злобы. Он сжимает подлокотники кресла так, что костяшки белеют. Он смотрит на меня, и я читаю в его глазах: «Ты не получишь её. Она моя».

— Я думаю, вопрос закрыт, — говорю я и встаю.

Не дожидаясь ответа, разворачиваюсь и иду к лестнице. Слышу за спиной шёпот Ксении, голос матери, но не разбираю слов. Мне плевать. Хочу в душ. Хочу выпить. Хочу забыться.

— Помолвка через три дня! — окликает меня мать, когда я уже ставлю ногу на первую ступеньку. — Приглашения уже разосланы. Ты не можешь отменить это, Антон.

Я замираю.

Чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт!

Злюсь, сжимаю зубы так, что скулы сводит, но не отвечаю. Я просто продолжаю подниматься наверх, оставляя их за спиной.

В комнате я долго стою под душем, пытаясь смыть с себя этот день, этот разговор, эту дурацкую идею с помолвкой. Что за бред, мать вашу?! Приглашения уже разосланы. Она сделала это без моего ведома.

Вода стекает по спине, и я упираюсь ладонями в стену, низко опустив голову. Через три дня помолвка. Какого хрена я буду изображать счастливого жениха, когда внутри меня всё кипит от злости!

Когда я выхожу из душа, в комнате уже тихо. Я натягиваю пижамные штаны и сажусь в кресло, открывая ноутбук. Работа — единственное, что отвлекает меня сейчас. Я проверяю документы, отвечаю на письма, пролистываю отчёты. Пытаюсь сосредоточиться, но перед глазами всё время стоит её лицо.

Так проходит около часа. Агата успевает вернуться домой и отправиться в душ.

А потом случилось это... Минут через двадцать.

Переломный момено, сука!

Дверь в ванную открывается, и я поднимаю голову.

Она выходит, и у меня перехватывает дыхание.

Агата только что приняла душ, и её влажная кожа блестит на свету, отражая мягкий свет торшера. Она даже не смотрит на меня, ходит по комнате, как у себя дома: сушит волосы полотенцем, потом берёт какой-то крем и начинает наносить его на руки. Она движется так легко и беззаботно, будто я здесь просто мебель. Часть интерьера.

На ней шёлковая пижама. Розовая. Короткие шорты и лёгкая рубашка с коротким рукавом, которая открывает её длинные ноги. Она скользит по комнате, и я не могу оторвать от неё взгляд. Каждое её движение отдаётся во мне глухим стуком сердца.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я откладываю ноутбук в сторону. На пол.

Она проходит мимо меня, и я протягиваю руку, перехватываю её запястье. Она вздрагивает, поворачивается, и в её глазах мелькает удивление. Она не успевает сообразить, как я усаживаю её к себе на колени.

— Что ты...

Я не даю ей договорить.

Я прижимаюсь лицом к её шее. К влажной, тёплой, пахнущей гелем для душа коже. И вдыхаю этот запах так глубоко, будто он может меня спасти. Мне кажется, я теряю рассудок. Во мне просыпается что-то первобытное, звериное, что-то, что я не могу контролировать.

— Антон! — она дёргается, пытаясь выбраться. — Что ты делаешь? Там никого нет! Никто не смотрит!

— Я знаю, — отвечаю я, и мой голос звучит низко, почти шёпотом.

Она замирает. Смотрит на меня своими бездонными голубыми глазами, и я вижу в них растерянность. Она не понимает, что происходит. Она не понимает, что я сам не понимаю.

Я медленно веду ладонями по её бёдрам вверх. Кожа мягкая, тёплая, и я чувствую, как она дрожит под моими пальцами.

А потом я начинаю расстёгивать пуговицы её рубашки. Медленно. Одну за другой. Она смотрит на меня, затаив дыхание, и даже не пытается остановить.

И когда рубашка распахивается, я вижу её грудь. Два идеальных полушария, которые словно взрывают остатки моего разума. В груди всё сжимается, дыхание становится тяжёлым, и я перестаю контролировать себя окончательно.

— Антон, не надо... — шепчет она, но в голосе её нет уверенности.

— Тише, — выдыхаю я.

Она начинает ерзать на моих коленях, и я чувствую, как в паху становится тесно. От её движений невозможно дышать, в легких закончился кислород. Она пытается оттолкнуть меня, прикрыться, что-то говорить, но я уже не соображаю.

Я перехватываю её запястья одной рукой и завожу их за спину. Она застывает, удивлённо глядя на меня. А я наклоняюсь к её груди и припадаю губами к ложбинке.

Она вздрагивает.

Я провожу языком по нежной коже, спускаюсь ниже, к полушарию, и обхватываю губами сосок. Она выдыхает, запрокидывая голову. Я чувствую, как она дрожит, как её пальцы сжимаются в кулаки за моей спиной. Она не сопротивляется.

Я ласкаю её грудь, втягиваю сосок, покусываю, и она тихо постанывает, откинув голову назад. Её дыхание учащается, и я чувствую, как она расслабляется в моих руках.

Я отпускаю её руки, и она не убирает их. Наоборот, она кладёт их мне на плечи, и я чувствую, как её ногти приятно впиваются в мою кожу.

Я веду ладонью по её животу. Медленно, круговыми движениями, чувствуя, как мышцы напрягаются под моими пальцами. Потом спускаюсь ниже, натягиваю резинку её шорт, проникаю под ткань трусиков.

— Ах... — выдыхает она, когда мои пальцы касаются её.

Там жарко и влажно. Я провожу пальцами по складкам, чувствуя, как она извивается на моих коленях, как её бедра прижимаются ко мне, ища большего.

Я целую её в шею, в ключицу, и она тихо стонет, прикусывая губу. Её дыхание сбивается, и я чувствую, как она тает в моих руках.

— Антон... — шепчет она, и в этом шёпоте слышится мольба.

Я смотрю на неё. Её глаза закрыты, ресницы дрожат, губы приоткрыты. Она такая красивая сейчас. Такая податливая. Моя.

Я уже собираюсь продолжить, когда слышу стук в дверь.

Громкий. Настойчивый.

Я замираю. Агата открывает глаза, и в них мелькает осознание реальности. Она смотрит на меня, потом на дверь, и резко отскакивает от меня, как ошпаренная. Она натягивает рубашку дрожащими руками и отступает к кровати, прижимая ладонь к губам.

Сука.

Кто, блядь, посмел?!

Я чувствую, как внутри закипает ярость. Какой идиот решил прервать меня в такой момент?! Я подхожу к двери и рывком открываю её.

Ксения.

Она стоит в коридоре, в домашнем халате, и смотрит на меня с извиняющейся улыбкой.

— Прости, вы ещё не спите? — спрашивает она тихо. — Я забыла сказать, что Денис завтра не сможет со мной поехать к врачу, не мог бы ты?

Вся злость мгновенно ушла. На нее я не могу злится. Это моя сестра. Она не виновата, что у неё такой муж-козёл.

— Да, конечно, — отвечаю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Ксения улыбается, благодарит меня, желает спокойной ночи и уходит по коридору.

Я захлопываю дверь.

Поворачиваюсь, и в следующую секунду мне прилетает пощёчина.

Звонкая. Сильная. У меня голова набок дёргается, на щеке начинает гореть.

Я медленно поворачиваю голову и смотрю на Агату. Она стоит передо мной, её глаза горят яростью, а грудь тяжело вздымается. Она замахнулась, чтобы ударить снова, но я перехватываю её руку.

— Не смей больше ко мне прикасаться! — шипит она, и я слышу, как дрожит её голос. — Никогда! Ты слышишь меня?!

Я смотрю на неё, и в груди всё бурлит. Ярость, обида, желание — всё перемешивается в одно безумное чувство. Но я не отпускаю её руку. Просто смотрю в её глаза и молчу.

Она дёргается, вырывается, и я позволяю ей уйти.

Глава 17.

Агата

.

После той ночи мы не разговаривали.

Совсем. Вообще.

Он ушёл рано утром, даже не взглянув на меня. Я слышала, как хлопнула дверь, как его шаги затихли в коридоре. И с тех пор мы жили в одном доме, но словно в параллельных вселенных. Антон пропадал на работе с утра до поздней ночи, а когда возвращался, я уже делала вид, что сплю.

Я не знала, что чувствую. Злость? Да. Обиду? Тоже. Стыд? Возможно, больше всего.

Потому что, когда я закрывала глаза, я видела его лицо. Я чувствовала его руки на своей коже, его дыхание на шее. И ненавидела себя за то, что это воспоминание отзывалось где-то глубоко внутри теплом. Каким-то постыдным, неправильным теплом.

Я не хотела его видеть. Но когда мы случайно сталкивались в коридоре, я замечала, как его взгляд на мгновение задерживается на мне. Как он сжимает челюсть и проходит мимо, не говоря ни слова. Как будто я — пустое место. Как будто ничего между нами не было.

***

Сегодня день помолвки.

Я стою перед зеркалом в своей комнате и не узнаю себя.

Платье, которое прислала Ксения, сидит на мне идеально. Бледно-голубое, с кружевным лифом и пышной юбкой, которая струится до пола. Оно лёгкое, почти невесомое, и каждый раз, когда я поворачиваюсь, ткань переливается на свету. Декольте скромное, но открывает ключицы и плечи, делая меня хрупкой и одновременно уверенной.

Волосы я уложила в высокую причёску, оставив несколько локонов, чтобы обрамляли лицо. Макияж сделала сама: лёгкий, почти невесомый, только подкрутила ресницы и чуть тронула губы блеском.

Теперь у меня есть платье, которое стоит больше, чем моя месячная зарплата. И изящное кольцо с бриллиантам на безымянном пальце, которое Антон вручил мне вчера, не сказав ни слова. Просто открыл коробку, положил на стол и ушёл.

Я тогда долго смотрела на него. Смотрела и не понимала, что чувствую.

В дверь тихо стучат, и я оборачиваюсь

— Можно?

Ксения заходит в комнату. Она в красивом длинном платье цвета слоновой кости, с небольшим декольте. Она выглядит сияющей. Счастливой. Как будто это её день.

Она останавливается на пороге и смотрит на меня с восхищением. Её глаза расширяются, и на губах появляется широкая, искренняя улыбка.

— Ну какая же красотка! — выдыхает она и подходит ближе, хватая меня за руки. — Агата, ты просто потрясающе выглядишь! Это платье тебе так идёт, будто его шили специально на тебя.

Я улыбаюсь в ответ, но улыбка выходит немного натянутой.

— Спасибо, Ксюш. Это ты выбрала.

— Я знала, что оно твоё, — она подмигивает и достаёт из кармана маленькую бархатную коробочку. — Это тебе. От меня.

Она открывает коробку, и я вижу серьги. Маленькие, изящные, с голубыми камнями, которые переливаются точно так же, как моё платье.

— Ксения, они такие красивые... Но зачем? Ты и так столько для меня сделала.

— Ну что ты, — она качает головой и, не слушая моих возражений, подходит ближе. — Это же твой день. Настоящий праздник. Ты должна быть не просто красивой, а идеальной.

Она аккуратно вдевает серьги в мои уши, и я чувствую, как прохладный металл касается моей кожи. Ксения отступает на шаг, разглядывает меня с довольным видом и кивает.

— Вот теперь всё идеально. — Она сжимает мои руки и смотрит мне в глаза. — Сегодня ты невеста. Его невеста.

Последние слова она произносит медленно, почти торжественно, и я чувствую, как внутри меня всё переворачивается. Его невеста. Слова звучат как насмешка, как шутка, как боль.

Я открываю рот, чтобы ответить, но замечаю, как взгляд Ксении скользит за мою спину, к двери. Она улыбается шире, и я понимаю, что там кто-то стоит.

Я медленно оборачиваюсь.

Антон стоит в проёме двери, прислонившись плечом к косяку, и смотрит на меня.

Он в чёрном костюме, идеально сидящем на его широких плечах. Белая рубашка, тёмный галстук, волосы уложены назад, открывая его высокий лоб и острые скулы. Он выглядит так, будто сошёл с обложки дорогого мужского журнала.

Но дело не в костюме. Дело в его глазах. Они смотрят на меня с каким-то странным выражением: тёмные, глубокие, почти голодные. Он не улыбается. Он просто стоит и смотрит, и я чувствую, как этот взгляд прожигает меня насквозь.

Я замираю. Сердце пропускает удар, потом начинает биться быстрее, и я не могу отвести взгляд. Внутри поднимается волна тепла, которая смешивается с паникой и смущением.

Он красивый. Чёрт возьми, он просто нереально красивый.

Я отвожу взгляд. Быстро, резко, будто обожглась. Смотрю в пол, на свои руки, на платье, господи, куда угодно, только не на него.

— Брат, ну ты только посмотри, какая она у нас! — Ксения нарушает тишину своим звонким голосом, и я чувствую, как воздух в комнате становится легче. — Агата, ты просто ослепительна.

Антон молчит. Я чувствую, как он продолжает смотреть на меня, но ничего не говорит. Просто стоит в дверях, и от его молчания мне становится не по себе.

— Я, пожалуй, пойду проверю, как там мама, — Ксения ловко скользит мимо брата, и я остаюсь с ним наедине.

Тишина.

Я слышу своё дыхание, своё сердце, которое колотится где-то в горле. Я не поднимаю глаз. Я смотрю в пол и чувствую, как он приближается. Медленно, почти неслышно.

— Ты хорошо выглядишь, — говорит он, и его голос звучит низко, хрипловато.

Я поднимаю глаза. Он стоит в паре метров от меня, и его лицо всё ещё непроницаемо, но я замечаю, как его взгляд скользит по моему платью, по моим плечам, по серьгам, которые только что подарила Ксения.

— Спасибо, — отвечаю я, и голос мой звучит тихо. — Ты тоже.

Он слегка кивает, но не улыбается. В комнате снова повисает тишина, и я чувствую, как она давит на меня, как становится тяжело дышать.

— Нам пора спускаться, — говорит он наконец, протягивая мне руку. — Гости ждут.

Я смотрю на его ладонь. Широкую, сильную, с длинными пальцами, которые я помню на своей коже. Те же пальцы, которые расстёгивали мою рубашку, касались моей груди, скользили по моим бёдрам...

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я прогоняю эту мысль, заставляю себя дышать ровно и кладу свою руку в его. Он сжимает мои пальцы, и я чувствую тепло его ладони.

Мы выходим из комнаты и спускаемся вниз.

***

Гостей немного. Всего пара десятков человек: друзья семьи, деловые партнёры, кто-то из родственников. Я никого из них не знаю, и это немного пугает. Но улыбка, которую я надеваю, как маску, не сходит с моего лица ни на секунду.

Антон держит меня за руку. Всё время. Когда мы здороваемся с гостями, когда он представляет меня кому-то, когда мы проходим к столу.

Его ладонь сухая, горячая, и я чувствую каждый его палец, сжимающий мою руку. Это странно — быть так близко к нему после нескольких дней молчания. Я почти забыла, как он пахнет. Дорогим парфюмом, деревом и ещё чем-то неуловимым, что сводит меня с ума.

Вечер проходит почти без слов. Между нами.

Мы сидим рядом за столом, но почти не разговариваем. Антон ведёт себя идеально — улыбается гостям, произносит тосты, благодарит всех за то, что они пришли разделить с нами этот день. Он кажется спокойным и уверенным, но я чувствую, как он напряжён. Его плечи слегка приподняты, и каждый раз, когда кто-то подходит к нам, он чуть крепче сжимает мою руку.

Я тоже улыбаюсь. Я говорю приятные вещи гостям, принимаю поздравления, слушаю тосты. Но я говорю и делаю всё это на автомате, словно я здесь не я, а какая-то кукла, которая исполняет свою роль.

Я украдкой смотрю на Антона. Он поправляет галстук, обводит взглядом зал и поворачивается ко мне.

— Ты замёрзла? — спрашивает он, и его голос звучит так, будто мы говорим о чём-то важном.

— Нет, — отвечаю я, и он кивает, отворачиваясь.

Мы замолкаем. Я смотрю на скатерть, на бокалы, на цветы в вазе. Я ненавижу эту тишину. Я ненавижу, что он находится рядом, но между нами пропасть.

— У тебя серьги с голубыми камнями, — вдруг говорит он. — Как у Ксении. Она подарила?

— Да, — коротко отвечаю я.

— Они тебе идут, — говорит он, и я слышу в его голосе что-то новое. Что-то тёплое, почти нежное.

Я поднимаю на него глаза. Он смотрит на меня, и его взгляд становится глубже, словно он хочет что-то сказать, но не решается.

— Спасибо, — отвечаю я тихо.

Мы снова молчим.

Вечер продолжается. Гости танцуют, смеются, пьют шампанское. Я смотрю на них и чувствую себя лишней. Как будто я не часть этого праздника, а просто зритель в театре. Ксения подходит ко мне несколько раз, обнимает, что-то говорит, но я не запоминаю её слов. Я просто улыбаюсь и киваю, надеясь, что никто не заметит, как мне плохо.

Ближе к концу вечера Ксения подходит к нам снова. Она смотрит на меня, потом на Антона, и я вижу, как её брови плавно соединяются в одну.

— Вы какие-то хмурые сегодня, — говорит она, и в её голосе слышится лёгкое беспокойство. — Всё в порядке?

— Да, — отвечаем мы одновременно, и я чувствую, как это звучит фальшиво.

Ксения качает головой.

— Что-то мне не верится. — Она переводит взгляд на Антона, потом снова на меня. — Знаете, за весь вечер вы даже не поцеловались. А это неправильно. Это же ваша помолвка! Гости должны видеть, что вы счастливы.

Я замираю. Моё сердце пропускает удар, потом начинает биться где-то в горле.

— Ксюш, — Антон сжимает челюсть. — Я думаю, мы...

— Никаких «я думаю», — перебивает его сестра. — Один поцелуй. Прямо сейчас. Чтобы я видела, что всё хорошо. Иначе завтра я начну переживать, а начну переживать — у меня живот заболит. А я беременная, между прочим!

Она скрещивает руки на груди и смотрит на нас с вызовом.

Мы с Антоном переглядываемся. В его глазах я вижу смесь раздражения, неловкости и ещё чего-то... Господи, как тяжело.

Помнит ли он, что я запретила ему прикасается ко мне?

— Хорошо, — говорит он тихо, и я слышу, как его голос становится чуть хриплым. — Хорошо, сестрёнка. Только ты делаешь из этого целое представление.

Ксения довольно улыбается и отходит на шаг, чтобы дать нам пространство. Я чувствую, как внутри меня всё холодеет. Я смотрю на Антона, и он смотрит на меня.

— Извини, — шепчет он так тихо, что слышу только я. — Придётся.

Я не успеваю ответить.

Он наклоняется ко мне. Медленно. Его рука ложится на мою талию, сжимает ткань платья, и я чувствую тепло его пальцев даже через несколько слоёв ткани. Его другая рука касается моего подбородка, приподнимает моё лицо вверх, и я вижу его глаза.

Тёмные. Бесконечные. Я тону в них.

А потом он целует меня.

Поцелуй — это не игра. Это не спектакль для гостей.

Это что-то другое.

Я чувствую его губы на своих, мягкие, тёплые, и они двигаются так медленно, так нежно, что у меня перехватывает дыхание. Он не торопится. Он словно пробует меня на вкус, изучает, запоминает.

Я закрываю глаза.

Его рука скользит по моей спине, притягивает меня ближе, и я чувствую, как моё тело реагирует на его прикосновения. Я таю. Я просто таю в его руках, забывая, где мы, кто мы, зачем мы здесь.

Я приоткрываю губы, и он углубляет поцелуй. Я чувствую его язык, касающийся моего, и внутри меня проносится электрический разряд. Сладкий, тёплый, невыносимо правильный.

Мои пальцы сами собой сжимают ткань его пиджака, и я чувствую, как он напрягается под моими пальцами. Я слышу его тихий вздох, и от этого звука у меня подкашиваются ноги.

Поцелуй длится долго. Слишком долго для того, чтобы быть просто спектаклем.

Когда он отстраняется, я чувствую, как мои губы горят, как моё сердце колотится где-то в горле, как мир вокруг нас перестаёт существовать.

Я открываю глаза и вижу его лицо. Он смотрит на меня так, будто видит впервые.

Рядом раздаётся тихий смех Ксении и одобрительные голоса гостей. Я слышу, как кто-то хлопает в ладоши, как звучит музыка.

Но я не слышу ничего.

Я чувствую только его руки на своей талии, его дыхание на своих губах и эту странную, пугающую уверенность в том, что ничего уже не будет как раньше.

Ничего.

Я делаю шаг назад. Дрожащими пальцами поправляю платье, убираю волосы за ухо. Антон смотрит на меня, и его глаза всё ещё тёмные, голодные.

Глава 18.

Агата

.

Гости разошлись. Наконец-то.

Я чувствую, как усталость разливается по телу тягучей, свинцовой тяжестью. Ноги гудят от долгого стояния на каблуках, спина затекла от неестественно прямой осанки, которую я держала весь вечер, словно кукла, выставленная напоказ. Улыбка всё ещё застыла на лице, хотя щёки уже болят от неё. Мне кажется, если я сейчас не сниму эту маску, она прирастёт к коже навсегда.

Я бреду по коридору, придерживая подол платья. Оно красивое, воздушное, но теперь, в тишине опустевшего дома, оно кажется мне тяжёлым, как цепи. Каждый шаг даётся с трудом. Мне хочется просто упасть на кровать, закрыть глаза и забыть этот день. Забыть всё: тосты, улыбки, фальшивые поздравления, взгляды гостей, которые рассматривали меня, будто диковинную зверушку. И его поцелуй.

Я сглатываю. Нет. О поцелуе я думать не буду. Не сейчас.

Я почти дохожу до двери спальни, как вдруг из тени у стены вырастает фигура. Я вздрагиваю, когда чья-то рука перехватывает меня за запястье.

— Агата, — голос Дениса звучит тихо, но в нём слышится что-то мерзкое, тягучее.

Я выдёргиваю руку и делаю шаг назад. Он стоит у моей двери, прислонившись плечом к косяку, и смотрит на меня со своей обычной наглой усмешкой. Только глаза у него горят каким-то нездоровым блеском.

— Денис, иди к жене! — говорю я устало, и мой голос звучит безжизненно.

Мне не до разговоров с ним. Не сейчас. Я слишком измотана, чтобы выслушивать его бред.

Но он не двигается. Наоборот, он делает шаг вперёд, сокращая расстояние между нами.

— Ты с ним целовалась на глазах у всех, — произносит он медленно, и в его голосе плещется яд. — На глазах у меня.

Я закрываю глаза на секунду и делаю глубокий вдох. Господи, только не это. Только не сейчас.

— Господи, уйди, — говорю я, и голос мой становится твёрже. — Просто уйди, Денис. Мне не до твоей ревности!

Он усмехается.

— Вы так лобзались, что прям там готовы были трахнуться! — его голос становится громче, и я слышу, как в нём проступает злоба. — Скажи мне, ты дала ему уже? Он смог залезть в трусы той, которая целый месяц строила из себя девственницу рядом со мной?

Я чувствую, как внутри меня что-то обрывается. Словно ледяная игла вонзается в грудь. Я замахиваюсь и бью его со всей силы. Звонко, больно, смачно, по щеке!

— Уходи!

Он замирает. Прижимает ладонь к щеке, на которой начинает проступать красное пятно, и смотрит на меня с таким выражением, будто я только что ударила его ножом. В его глазах мелькает удивление, потом злоба, потом что-то ещё, чего я не могу разобрать.

Между нами повисает безмолвная тишина. Мы стоим и прожигаем друг друга взглядами. Я чувствую, как моё дыхание сбивается, как сердце колотится где-то в горле. Я хочу сказать ему что-то ещё, что-то ядовитое, уничтожающее, но слова застревают в горле.

А потом я слышу шаги.

Тяжёлые. Медленные. Уверенные.

Я поворачиваю голову и вижу Антона. Он идёт по коридору, его пиджак расстёгнут, галстук ослаблен, рубашка расстёгнута на верхнюю пуговицу. Он выглядит уставшим, но в его глазах горит сталь. Он смотрит на Дениса, и в этом взгляде столько угрозы, что мне становится не по себе.

— А вот и жених, или муж... — Денис скалится, но я вижу, как он бледнеет. — Я всего лишь пришёл пожелать вам счастья.

Антон подходит ближе. Останавливается в шаге от Дениса, и я вижу, как он сжимает кулаки. Его голос, когда он говорит, звучит низко и резко, как удар бича:

— Пошёл нахуй отсюда.

Денис вздрагивает. Его лицо искажается, он открывает рот, чтобы что-то сказать, но Антон делает шаг вперёд, и Денис отступает. Он бросает на меня последний, полный ненависти взгляд, потом разворачивается и уходит в темноту коридора.

Я смотрю ему вслед и чувствую, как из меня выходит воздух. Я не знаю, что сказал бы Антон, если бы Денис остался. Может быть, снова решил бы, что я обжималась с ним, пока он не видит. Может, нет.

Мне плевать.

Я поворачиваюсь и молча захожу в комнату. Антон идёт следом, и я слышу, как дверь захлопывается за нами с глухим, тяжёлым звуком.

Я стою посреди комнаты, не зная, что делать. Платье душит меня, корсет впивается в рёбра, и я чувствую, как усталость накатывает новой волной. Антон молчит. Он стоит у двери, прислонившись к ней спиной, и смотрит на меня. Я чувствую его взгляд на своей спине, но не оборачиваюсь.

— Я в душ, — говорит он коротко, и я слышу, как его шаги удаляются в сторону ванной.

Дверь за ним закрывается, и я остаюсь одна.

Я делаю глубокий вдох и пытаюсь дотянуться до молнии на спине. Пальцы скользят по ткани, но ничего не выходит. Я изгибаюсь, пытаясь нащупать замок, но платье сидит слишком плотно, а молния спрятана так глубоко, что я просто не могу до неё добраться.

— Чёрт! — шиплю я, дёргая ткань.

Бесполезно. Молния заела.

Я пытаюсь ещё раз, потом ещё. Пальцы немеют, я начинаю злиться, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. Я ненавижу это платье. Ненавижу этот день. Ненавижу себя за то, что не могу справиться с такой мелочью.

Вода в душе стихает. Я слышу, как открывается дверь ванной, и замираю.

Антон выходит в одном полотенце, низко повязанном на бёдрах. Вода стекает по его груди, по тёмным линиям татуировок, по рельефному прессу. Он смотрит на меня, и я отвожу взгляд, чувствуя, как щёки заливаются краской.

— У тебя что-то не получается? — спрашивает он, и в его голосе слышится лёгкая насмешка.

Я сглатываю. Стоит ли просить его о помощи? После всего, что было между нами, после той ночи, когда я запретила ему прикасаться ко мне...

Но другого выхода нет. Я не могу так и стоять в этом платье до утра.

— Молния заела, — говорю я тихо, почти шёпотом. — Я не могу её расстегнуть.

Он молчит. Я слышу его шаги по ковру. Медленные, тягучие, словно он даёт мне время передумать.

— Повернись, — говорит он, и его голос звучит низко, почти хрипло.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я поворачиваюсь к нему спиной. Слышу, как он подходит ближе, чувствую тепло его тела, запах геля для душа и влажной кожи. Мои пальцы дрожат, когда я убираю волосы с плеч, открывая молнию.

Его пальцы касаются моей спины. Легко, почти невесомо. Я чувствую, как они скользят по ткани, нащупывают замок, и замираю, затаив дыхание. Он расстёгивает молнию медленно, слышен тихий звук разъезжающихся зубцов, и я чувствую, как ткань ослабевает, освобождая мои плечи.

Но он не убирает руку.

Его пальцы задерживаются на моей обнажённой спине. Он проводит по позвоночнику, от шеи до талии, и я чувствую, как по коже пробегают мурашки. Медленно, почти нежно, он ведёт ладонью по моей коже, и каждый миллиметр его прикосновения отдаётся во мне электрическим разрядом.

Я замираю. Не могу пошевелиться, не могу дышать. Моя кожа горит там, где он касается меня, и я чувствую, как внутри меня поднимается тёплая, тягучая волна. Это неправильно. Я должна остановить его. Должна сказать что-то, оттолкнуть, сделать шаг вперёд.

Но я не могу.

Его рука ложится на мою талию, пальцы сжимаются, притягивая меня ближе к нему. Я чувствую его дыхание на своей шее, горячее, прерывистое, и у меня подкашиваются ноги.

Мне страшно. Мне хочется, чтобы он продолжал. Мне хочется развернуться и прижаться к нему, почувствовать его губы на своих, забыть, кто мы и зачем мы здесь.

Я делаю глубокий вдох.

— Спасибо, — говорю я, и мой голос звучит хрипло, почти шёпотом.

Я делаю шаг вперёд, придерживая платье, чтобы оно не упало. Чувствую, как его рука соскальзывает с моей талии, как исчезает тепло его тела.

Я не оборачиваюсь.

Я прохожу в ванную, закрываю дверь, прислоняюсь к ней спиной, закрываю глаза.

Я провожу ладонями по лицу, чувствуя, как дрожат руки. Мне нужно взять себя в руки. Нужно успокоиться. Я не могу позволить ему видеть меня такой. Я не могу позволить себе чувствовать это.

Я смотрю на своё отражение в зеркале, на бледное лицо, на распущенные волосы, на платье, которое сползает с плеч, и вижу в своих глазах что-то новое.

Что-то, чего я не хочу видеть. Что-то, что пугает меня больше, чем все угрозы Антона, чем все его игры и интриги.

Глава 19.

Антон

.

Я лежу на спине, уставившись в потолок, и слышу её тихое, ровное дыхание. Она снова в креслах. Упрямая, чёртова девчонка! Я уже сбился со счёта, сколько раз за эти дни предлагал ей лечь в кровать, но она каждый раз забиралась в свои кресла, как в крепость. Сначала это бесило меня. Потом начало забавлять. А теперь... теперь я просто ждал, когда она заснёт, чтобы лежать и слушать, как она дышит.

Я поворачиваю голову. В лунном свете я вижу её силуэт. Она свернулась калачиком, поджав колени к груди, и почти не шевелится. Только изредка вздыхает во сне, и эти вздохи отдаются во мне странным, тёплым чувством.

Мне не спится.

Я прокручиваю в голове сегодняшний вечер. Помолвка. Гости. Её платье, в котором она выглядела как ангел, спустившийся с небес. Её глаза, когда она смотрела на меня. И тот поцелуй...

Ох, сука! Я не играл, я чувствовал! Кажется, что этот дурацкий спектакль для семьи, для гостей, для Дениса начинает превращаться в нечто большее, мать твою! И я не знаю, что мне с этим делать!

Но сейчас меня мучает другое.

Разговор, который я подслушал.

— Она не спала с ним, — тихо говорю в ночную пустоту.

И как же от этого знания заебись. Вот просто другими словами выразить невоможно. Как хорошо, сука! Вот только уснуть теперь не получается от этих сумасшедших мыслей в голове.

Ах, да... Я ведь услышал еще одну очень важную деталь, которая не дает мне покоя.

Денис сказал, что она целый месяц строила из себя девственницу рядом с ним.

Девственницу.

Я замираю. Сердце пропускает удар.

Она девственница?

Да ну нахер, быть этого не может. Это ведь из разряда фантастики.

Я видел много женщин, и я никогда не задумывался, сколько у них было мужчин до меня. Мне было плевать. Но сейчас... сейчас я не могу перестать думать об этом. О том, что она никогда не принадлежала никому. Что её никто не держал в объятиях так, как это делал я.

Я поворачиваю голову и снова смотрю на неё. Она спит, и её лицо безмятежное, почти детское. Она выглядит такой маленькой, такой хрупкой.

А вдруг правда невинная? Это возможно?

— Ну, конечно же да, идиот! — проносится в мыслях в ответ на мои рассуждения.

А ведь я думал, что она падшая женщина, не имеющая моральных принципов.

Я чувствую, как внутри меня поднимается волна стыда. Я обвинял её в том, чего она не делала. Я думал о ней как о шлюхе, которая спала с моим зятем, зная, что он женат. А она невинна.

Черт!

И от этого мне становится одновременно легко и тяжело.

Она вздыхает во сне и переворачивается на другой бок. Плед сползает на пол, и она вздрагивает от холода, но не просыпается. Я смотрю на неё и чувствую, как внутри меня что-то ломается. Я встаю с кровати, подхожу к ней и накрываю пледом. Она чуть сжимает его в руках и улыбается во сне.

Я смотрю на неё, и мне хочется улыбнуться в ответ.

***

Утро встречает меня серым светом, пробивающимся сквозь шторы. Я не спал почти всю ночь, но чувствую себя странно бодрым. Внутри меня горит какое-то новое, тёплое чувство, которое я не могу объяснить. Или не хочу.

Я встаю и иду в ванную. Холодная вода помогает мне прийти в себя. Я смотрю на своё отражение в зеркале и вижу там незнакомца. Глаза у него светятся. И я знаю почему.

Когда я выхожу из ванной, она уже стоит у двери. Сонная, растрёпанная, в своей смешной пижаме с зайцами. В руках у неё полотенце, и она явно направляется в ванную. Но она не смотрит под ноги. Она смотрит на меня.

И врезается в меня.

Она оступается, теряет равновесие, и я ловлю её за талию, притягивая к себе. Наши лица оказываются так близко, что я чувствую её дыхание на своих губах.

— Осторожно, — говорю я, и голос мой звучит низко.

Она смотрит на меня сонными глазами, и я вижу, как в них мелькает удивление, потом смущение. Она отстраняется, поправляет футболку.

— Спасибо, — бормочет она, и её щёки заливаются румянцем.

Она пытается обойти меня. Шаг вправо. Я делаю шаг вправо. Она смотрит на меня с недоумением. Шаг влево. Я тоже влево.

— Какого черта? — она поднимает на меня глаза, и в них загорается раздражение. — Дай мне пройти!

Я улыбаюсь. Я чувствую, как эта улыбка расползается по моему лицу, и не могу её сдержать.

— Я тебе не мешаю, — говорю я с лёгкой насмешкой в голосе. — Проходи.

Она смотрит на меня так, будто я сошёл с ума. Потом качает головой и обходит меня с другой стороны, входя в ванную. Я слышу, как щёлкает замок, и вижу, как дёргается ручка, когда она проверяет, закрыта ли дверь. Она проверяет несколько раз.

Я усмехаюсь и иду одеваться.

Через час мы завтракаем. Вся семья в сборе. Ксения сияет, мама пытается скрыть улыбку за чашкой чая, Денис сверлит меня взглядом. Агата сидит рядом со мной, смотрит в тарелку и почти не разговаривает.

Я завтракаю быстро, чувствуя на себе её взгляд. Она смотрит на меня с недоумением, но я не объясняю. Я просто выхожу из-за стола и поднимаюсь к себе в домашний кабинет.

Через некоторое время работы я иду в нашу комнату.

Она сидит на кровати. Ноги поджаты под себя, книга в руках. Она читает, и я вижу, как свет падает на её лицо, делая его мягким и почти нереальным. Она не замечает меня. Или делает вид, что не замечает.

Я сажусь рядом. Она вздрагивает, но не отодвигается. Её плечи напрягаются, пальцы сжимают книгу чуть сильнее.

— Сколько мужчин у тебя было до Дениса? — спрашиваю я, и голос мой звучит ровно, хотя внутри меня бушует ураган.

Она замирает. Резко захлопывает книгу и поворачивается ко мне. В её глазах горит огонь.

— Не твоё собачье дело, ясно?

— Я привёл тебя в свою семью, — продолжаю я, и голос мой становится чуть жёстче, хотя я сам не знаю, зачем это делаю. — Откуда мне знать, может, у тебя существуют какие-нибудь заболевания.

Она смотрит на меня так, будто я только что дал ей пощёчину.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Чего?

Я понимаю, что сморозил глупость. Что начал разговор не с того конца. Что я вообще не умею разговаривать с девушками. Идиот.

Блядь, просто идиот!

— Сто штук! — выпаливает она, и я вижу, как её глаза сверкают. — И это только за этот год!

Мои глаза распахиваются.

— Чего?

Она скрещивает руки на груди и смотрит на меня с вызовом.

— Того! Я же тебя не спрашиваю, сколько было у тебя?

— Я не считал, — отвечаю я, и чувствую, как на моих губах появляется улыбка.

Она смотрит на меня с отвращением.

— Лавелас хренов! Не считал он! Ни одной юбки наверное не пропускал! И скольких девушек ты сделал несчастными? Сколько, а?

Я смеюсь. Я не могу сдержаться.

— Ни одну, — говорю я, и в голосе моём звучит теплота. — Все довольными уходили.

Она фыркает и отворачивается.

— Фу, мерзость!

Я смотрю на неё. Она сидит как на иголках, её щёки покраснели, дыхание сбилось. И я чувствую, как внутри меня разливается что-то тёплое. Она такая смешная, такая искренняя, такая... настоящая.

— Агата, — говорю я тихо, и она поворачивается ко мне. Её глаза всё ещё горят злостью, но в них уже нет прежней ярости. — Ты забавная.

Она поднимает бровь.

— Я забавная? У тебя все в порядке с головой?

Я киваю и протягиваю руку, касаясь её щеки. Она замирает. Её дыхание сбивается, глаза расширяются. Она не отстраняется.

— Я в полном порядке, — говорю я тихо. — Ты забавная. И красивая. И прости за мой ужасный вопрос.

Я убираю руку так же внезапно, как и протянул. Встаю и направляюсь к двери.

— Он попросил прощение? Придурок! — бурчит она, но в голосе её звучит растерянность.

Глава 20.

Агата

.

Я стою посреди комнаты и пытаюсь одновременно запихнуть в сумку сменную футболку, джинсы и косметичку, а между делом зажать телефон между ухом и плечом, чтобы не уронить его на пол. Ленка на том конце провода уже минут десять не закрывает рот, и я периодически вставляю «угу», «ага» и «да ну нахер», хотя половину её слов просто пропускаю мимо ушей.

— ...я ему говорю, что это не свидание, а просто посидеть в кафе, а он приперся с цветами, представляешь? Я чуть со стула не упала. Ну какой, на хрен, букет, если мы просто друзья?

— Ну, может, он хочет быть не просто другом, — бросаю я, пытаясь застегнуть молнию на сумке. Она заедает, и я чертыхаюсь.

— Ага, щас! Не хочу быть с ним... Давай уже не будем обо мне, как там твои дела? Как там твой Антон? Вы уже перестали смотреть друг на друга волком?

Я замираю на секунду. Потом продолжаю возиться с сумкой, но голос становится тише.

— Не знаю, Лен. Странно всё. После помолвки он какой-то... другой.

— Другой? — Ленка тут же улавливает мою интонацию. — Это в каком смысле? Бить начал? Или цветы дарить?

— Нет, не бил. И цветы не дарил. Но он... — я замолкаю, подбирая слова. — Он извинился сегодня. Представляешь?

Ленка на пару секунд замолкает. Потом выдаёт:

— Охренеть. Это тот самый мудак, который похитил тебя и шантажировал твоей семьёй?

— Он самый, — вздыхаю я, наконец застёгивая сумку.

— И ты говоришь, он извинился? Серьёзно?

— Серьёзно. И еще, тут между нами кое-что было, но это не по телефону.

— Вы трахались?

— Нет! До этого не дошло! Я сказала, что не по телефону.

— Блять, Агата, ты что, влюбилась в него? — Ленка выдаёт это так резко, что я чуть не роняю телефон.

— Что?! Нет! С ума сошла? Я его ненавижу!

— Ага, не слышу ненависти в твоем голосе! Я тебя знаю сто лет, с тобой что-то не так! Это значит, что ты уже на крючке.

— Ленка, прекрати! — я чувствую, как щёки начинают гореть. — Мы просто играем роли. Это всё ради его сестры.

— Ага, конечно. И поцелуй на помолвке — это тоже игра? Я видела видео, которое Ксюша выложила в инсте. Вы там так целовались, будто сейчас друг друга сожрёте. И это я тебе говорю, как человек, который смотрел это пять раз и чуть не подавился попкорном.

Я замираю. Видео? Она выложила видео? Господи, надеюсь, оно не завирусилось.

— Это был спектакль, — говорю я, но голос звучит неуверенно.

— Ага, спектакль. Ты мне расскажи это, когда не будешь краснеть при одном упоминании его имени. Кстати, у тебя голос какой-то дрожащий. Ты там что, реально смущаешься?

— Я не смущаюсь! — рявкаю я.— Просто он сегодня ещё утром был... ну... И вообще, я не хочу обсуждать это, я опаздываю!

— Куда опаздываешь? — Ленка тут же переключается. — У тебя же вроде выходной?

— Меня попросили подменить одну девочку на ресепшн в отеле. Ночная смена, представляешь? Я вкалываю, пока ты там с цветами разбираешься.

— Ого, ночная смена? А твой муж-психопат знает?

Я фыркаю.

— А мне похер, знает он или нет. Я ему ничего не должна. Это моя работа, мои деньги, моя жизнь. Ему-то какая разница?

— Ну, просто он же тебя даже в туалет без охраны не выпускал. А тут ночью, в отеле... Слушай, а вдруг он тебя там выследит? Устроит сцену ревности?

— Лен, ты слишком много сериалов смотришь, — говорю я. — Ладно, давай, я тебе завтра позвоню. Мне нужно...

Я не успеваю договорить.

Чья-то рука выхватывает телефон из моих пальцев. Резко, коротко, я даже не успеваю среагировать. Экран гаснет, Ленкино «Алло?» обрывается на полуслове, и мой смартфон летит на кровать, глухо ударяясь о покрывало.

Я оборачиваюсь.

Антон стоит напротив, на нём расстёгнутая рубашка, волосы влажные, как будто он только что из душа. Его глаза — это две чёрные точки, в которых плещется раздражение.

— Какая ещё работа ночью? — спрашивает он, и голос его звучит низко, почти угрожающе.

Я чувствую, как внутри закипает злость. Он только что выхватил у меня телефон, как у нашкодившей школьницы, и теперь стоит и смотрит на меня с этим своим высокомерным видом.

— Представляешь, ночью тоже работают! — отвечаю я, стараясь, чтобы голос звучал как можно спокойнее. — Люди, знаешь ли, не перестают быть людьми после захода солнца. Это для тебя, может быть, сюрприз, но в мире есть и другие профессии, кроме «владетель вселенной».

— Ты не пойдёшь, — отрезает он, и в его голосе появляются стальные нотки.

— А ещё чего, господин? — хмыкаю я, хватая сумку и направляясь к выходу. — Может, мне ещё отчёт о каждом чихе написать?

Я делаю шаг, но он преграждает мне дорогу. Просто переступает с ноги на ногу, и его широкая фигура полностью загораживает проход. Я упираюсь в него, как в стену.

— Ночью хорошие жены спят в объятиях своих мужей, — говорит он, и его голос становится тише, но от этого не менее жёстким. — Так что оставайся дома и не беси меня!

Я поднимаю на него глаза. Внутри меня всё кипит, но я держу лицо.

— А кто сказал, что я хорошая жена? — улыбаюсь я, но улыбка выходит натянутой. — Я, может быть, самая хуевая жена на свете. И я иду на работу. И ты меня не остановишь.

Он сжимает челюсть, на скулах вздуваются желваки.

— Агата, мать твою, — его голос становится низким и хриплым, и я чувствую, как воздух между нами накаляется. — Я сказал — оставайся!

Я открываю рот, чтобы ответить ему какой-нибудь ядовитой колкостью, но в этот момент его телефон в кармане брюк издаёт короткий, резкий звук. Сообщение. Он смотрит на меня секунду, потом достаёт телефон, мельком пробегает глазами по экрану.

И его лицо меняется.

Ярость уходит. На смену приходит холодное, ледяное спокойствие. Он убирает телефон обратно в карман и смотрит на меня уже по-другому: мягче и нежнее.

— Остаёшься дома, — отрезает он, и голос его звучит уже не раздражённо.

Он разворачивается и выходит из комнаты. Через секунду я слышу, как снаружи поворачивается ключ в замке. Щелчок. Глухой, окончательный.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я стою посреди комнаты и чувствую, как внутри меня поднимается волна неверия. Он что, запер меня? Серьёзно? Запер, как собаку?

— Какого хрена?! — рявкаю я, бросаясь к двери.

Дёргаю ручку. Бесполезно. Заперто. Пробую ещё раз. Ещё. Никакого результата.

— Антон, ты, блять, серьёзно?! Открой! Сейчас же! — колочу кулаком в дверь.

Тишина. Только моё собственное дыхание, сбитое и тяжёлое.

Я отступаю на шаг, смотрю на дверь, и внутри меня поднимается такая злость, что я готова крушить всё вокруг. Я хватаю вазу с тумбочки и швыряю её в стену, она разлетается на сотню осколков. Потом подушку — она мягко падает на пол. Потом ещё что-то, не важно.

— Придурок! Мудак! Козёл! — кричу я, но крик затихает в пустом пространстве.

Я тяжело дышу, сжимая кулаки. Так, стоп. Истерика не поможет. Надо думать. Надо выбираться.

Я подхожу к окну. Второй этаж. Не высоко. Если бы я была сумасшедшей каскадёршей, я бы спрыгнула. Но я не сумасшедшая каскадёрша, я просто злая девушка, которую заперли, как в тюрьме.

И тут мой взгляд падает на кровать.

Простыни. Белые, хлопковые, длинные.

— Капец, я гений! — вырывается у меня.

Я хватаю простыни, сдёргиваю их с кровати, связываю узлами. Получается длинная, прочная верёвка. Привязываю один конец к ножке массивного комода, второй выбрасываю в окно. Смотрю вниз — до земли метра три или четыре, не больше. Если упаду, то максимум ушибусь, но не сломаю ничего. По крайней мере, я на это надеюсь.

— Господи, помоги мне не разбиться, — шепчу я и перекидываю ногу через подоконник.

Спускаться по простыням неудобно, страшно, руки скользят, но я цепляюсь изо всех сил. Сердце колотится, как бешеное, когда я чувствую, как ткань выскальзывает из пальцев, но я сжимаю крепче, перебирая руками, пока мои ноги не касаются земли.

Фух. Я на месте. Цела. Жива.

Я смотрю на свои ладони, они покраснели, но я жива. Я сделала это!

Быстро хватаю сумку, которую предусмотрительно перебросила вниз до того, как лезть самой, и бегу к выходу со двора.

Через сорок минут я уже сижу за ресепшеном в гостинице. На мне форменная рубашка, волосы собраны в пучок, улыбка — профессиональная, приветливая. Хотя внутри у меня всё бурлит.

Ночная смена проходит спокойно. Гости почти не приходят, только пара человек заселилась, да пара вызовов от постояльцев, которым что-то понадобилось. Я смотрю на часы — уже почти четыре утра. Глаза слипаются, и я кладу голову на руки, почти проваливаясь в сон.

И тут я слышу шаги.

Тяжёлые, уверенные, с лёгкой походкой. И голос, который заставляет моё сердце остановиться, а потом бешено заколотиться:

— Бронь на Шахова.

Я медленно поднимаю голову.

Передо мной стоит Антон. Он в той же рубашке, что была на нём вечером, только теперь она расстёгнута на две пуговицы, и волосы растрёпаны. В его глазах: бешенство, смешанное с удивлением. Он смотрит на меня так, будто увидел привидение.

Мы оба замираем. Я чувствую, как воздух вокруг нас становится плотным, тягучим.

Я перевожу взгляд чуть в сторону. Рядом с ним стоит девушка. Длинные чёрные волосы, короткое платье, ноги на шпильках. Она почти висит на нём, её руки обхватывают его за талию, и она выглядит так, будто вот-вот рухнет. Алкоголь, блять, явно не в меру. Она что-то мурлычет ему на ухо, но он не обращает на неё внимания. Он смотрит только на меня.

Меня накрывает волна. Что это? Злость? Ревность? Я не знаю. В груди что-то сжимается, внутри поднимается тошнота, но я заставляю себя улыбнуться. Профессионально, как учили.

— Паспорт, пожалуйста, — говорю я ровным, почти скучающим голосом.

Он протягивает его молча. Я беру его пальцами, стараясь не касаться его руки, смотрю данные, вбиваю в компьютер.

И вижу бронь.

«Для молодожёнов. Одна ночь. Номер люкс на третьем этаже».

Укол в грудь. Острый, холодный, как нож. Я чувствую, как внутри всё обрывается, но лицо остаётся спокойным. Я даже не сглатываю. Просто беру ключ-карту, провожу по системе, и с той же улыбкой кладу её на стойку.

— Ваш номер для молодожёнов расположен на третьем этаже, лифт прямо за углом. Приятного отдыха. Станислав вас проводит, — показываю взглядом на охранника, стоящего у входа.

Антон не двигается. Его рука накрывает мою ладонь с ключом. Пальцы горячие, сильные, сжимаются до боли. Он наклоняется ко мне, его лицо искажено злостью.

— Агата, какого черта ты не дома? — шипит он, и я чувствую его дыхание на своей щеке.

Я смотрю на него, потом медленно перевожу взгляд на его спутницу. Она всё ещё висит на нём, прижимается грудью к его руке и улыбается какой-то пьяной, бессмысленной улыбкой.

— И это ты мне говоришь? — я стараюсь, чтобы голос звучал ровно, но внутри всё кипит.

Он смотрит на меня, и на его лице появляется что-то растерянное, почти виноватое.

— Это не то, чем кажется, — говорит он, и голос его звучит хрипло. — Чёрт, Агата, это не...

— Приятного отдыха, — перебиваю я, вырывая свою руку из его хватки.

Я разворачиваюсь и быстро иду в сторону служебного помещения, не оглядываясь. Слышу, как он зовёт меня по имени, но я не останавливаюсь. Я захожу в туалетную комнату для персонала, закрываю дверь на замок, прислоняюсь к ней спиной и чувствую, как слёзы подступают к горлу.

Но я не плачу. Я просто стою, смотрю в одну точку и пытаюсь успокоить дыхание.

— Сука, — шепчу я. — Просто сука.

Глава 21.

Агата

.

Я стою в служебном помещении, прижавшись спиной к холодной двери, и чувствую, как дрожит всё тело. Слёзы высохли, оставив после себя только пустоту и горький привкус во рту. Я делаю глубокий вдох, потом ещё один, считаю до десяти и обратно, заставляя сердце биться ровнее.

Вот так. Я в порядке. Мне плевать. Абсолютно плевать, с кем он там пришёл и что они будут делать в этом номере для молодожёнов.

Я поправляю форменную рубашку, провожу ладонями по лицу, проверяя, не размазалась ли тушь, и выхожу обратно в холл.

Их уже нет.

Стойка ресепшена пуста, только ключ-карта исчезла, и я смотрю на то место, где она лежала, чувствуя, как внутри что-то сжимается. Где-то там, на третьем этаже, в люксе для молодожёнов, он сейчас с ней. С этой длинноногой брюнеткой, которая висела на нём, как плющ.

Меня накрывает волной тошноты.

Какого чёрта мне есть дело до его девушек? Какого чёрта я ревную этого мудака?

Я сжимаю кулаки так, что ногти впиваются в ладони. Боль помогает мне прийти в себя. Я ненавижу его. Я должна ненавидеть его. Он похитил меня, шантажировал, угрожал моей семье. Он — чудовище. И мне плевать, что он пришёл с другой.

Плевать.

— Агаточка, а чего мы такие невесёлые?

Я вздрагиваю от голоса, раздавшегося за спиной. Медленно оборачиваюсь и вижу его. Виктор Игоревич собственной персоной. Основатель этого гостиничного комплекса. Мой работодатель.

Он стоит в трёх шагах от меня, и от его улыбки у меня по коже бегут мурашки. Мужчина лет пятидесяти, атлетичный, с сединой на висках и цепким взглядом, который скользит по моей фигуре с неприятной медлительностью. Вроде бы и лицо у него нормальное, и одет дорого, но есть в нём что-то такое, от чего хочется принять душ.

Мерзкий он для меня.

Он кажется мне хуже Антона. В тысячу раз хуже. Потому что Антон — зверь, но он честный зверь. А этот… от него пахнет гнилью. Настоящей, глубокой гнилью, которую невозможно разглядеть сразу, но нутром чувствуешь.

— Всё в порядке, Виктор Игоревич, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно и профессионально. — Просто устала немного.

— Ой, ну что ты, — он делает шаг ближе, и я чувствую запах его дорогого парфюма, смешанный с чем-то сладковатым, почти приторным. — Такая красивая девушка не должна уставать. Тебе нужен отдых. И, может быть… повышение в должности?

Он произносит это медленно, смакуя каждое слово, и его рука ложится на стойку ресепшена, пальцы почти касаются моих. Я делаю шаг назад, натыкаясь спиной на край стола, и чувствую, как внутри всё холодеет.

В его глазах виден животный интерес. И если в глазах Антона это возбуждало, заставляло сердце биться быстрее, то здесь я испытываю только страх. Настоящий, липкий, мерзкий страх, от которого хочется бежать без оглядки.

Я смотрю на Виктора Игоревича и понимаю: от этого человека надо держаться как можно дальше. Он не просто противный. Он опасный. Опаснее, чем любой из тех, кого я встречала.

— Спасибо за предложение, — говорю я, и голос мой звучит твёрже, чем я себя чувствую. — Но меня устраивает моя нынешняя должность.

Он усмехается, и в этой усмешке столько самоуверенности, что меня буквально выворачивает. Он открывает рот, чтобы сказать что-то ещё, но вдруг его взгляд скользит за мою спину, и он резко выпрямляется.

В холл входят новые гости. Пара с чемоданами, уставшая после долгой дороги. Виктор Игоревич кривится, бросает на меня последний, многообещающий взгляд и отходит.

— Мы ещё поговорим, Агаточка, — бросает он через плечо и исчезает в коридоре, ведущем к служебному выходу.

Я выдыхаю, чувствуя, как дрожат колени. Спасибо, что эти гости пришли именно сейчас. Ещё секунда — и я бы, наверное, сбежала. Или ударила его. Или разрыдалась. Не знаю.

Я обслуживаю пару, улыбаюсь, говорю приветственные слова, но голова идёт кругом. Мне нужно успокоиться. Мне нужно просто пережить эту ночь и забыть о случившемся.

Но судьба, как всегда, имеет другие планы.

Дверь холла с грохотом распахивается, и внутрь вваливается мужчина. Он шатается, в руках у него почти пустая бутылка, и от него разит перегаром так, что даже я чувствую это за стойкой. Он явно пьян. Сильно. И он явно ищет, на ком сорвать злость.

— Эй, ты! — орёт он, указывая на меня пальцем. — Где ваш бар?! Почему он закрыт?! Я требую алкоголь! Немедленно!

— Простите, но бар уже закрыт, — говорю я вежливо, стараясь сохранять спокойствие. — Он работает до двух часов ночи. Сейчас уже почти пять утра, так что я могу предложить вам только кофе или чай.

— Мне нахер не нужен твой чай! — его голос срывается на крик, и он бросает бутылку на пол. Стекло разлетается на сотню осколков, и я вздрагиваю. — Вы тут все не умеете работать! Никто не умеет! Я плачу деньги, а вы мне отказываете?!

Он начинает крушить всё на своём пути. Опрокидывает стойку с журналами, швыряет вазу с цветами, которая разбивается о мраморный пол. Я нажимаю кнопку тревожной сигнализации, вызывая охрану, но он уже идёт ко мне.

Я отступаю назад, натыкаясь на стену, и чувствую, как внутри меня поднимается паника. Его рука тянется ко мне, и я закрываю глаза, готовясь к удару.

Но ничего не происходит.

Слышится глухой удар, затем звук падающего тела. Я открываю глаза и вижу, как дебошир валится на пол, а рядом с ним стоит Антон. Он держит в руке пистолет, который только что использовал как дубинку, и его лицо искажено от злости.

Он смотрит на меня.

— Твою мать, сказал же дома сидеть! — рычит он, и я слышу в его голосе столько ярости, что мне становится страшно. Не за себя, за него. Что он сейчас сделает? — Что это за работа такая?! Сука!

Я смотрю на него, и внутри меня на секунду вспыхивает что-то тёплое. Он пришёл. Он спас меня. Но тут же я вспоминаю, где он был всего несколько минут назад, и тепло сменяется ледяной злостью.

— Не стоило, — говорю я, и голос мой звучит холодно. — Охрана бы справилась со своей задачей. Гости должны находиться в безопасности.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Серьёзно? Охрана? — он приподнимает одну бровь и переводит взгляд на охранников, которые только что выползли из своей комнатушки, сонные и ничего не соображающие. — Да, конечно. Охрана. Они самые, блядь.

Я чувствую, как внутри меня закипает злость. Он не имеет права. Вообще никакого права стоять здесь и делать вид, что ему есть до меня дело.

— Агата, давай собирай свои вещи, я отвезу тебя домой, — говорит он, и я слышу в его голосе приказ.

Я смотрю на него, на его растрёпанные волосы, на расстёгнутую рубашку, на этот его пистолет, который он всё ещё держит в руке. И внутри меня всё кипит.

— А давай ты будешь указывать той, что сейчас в твоей постели, — говорю я, и голос мой становится едким, ядовитым. — Кстати, быстро ты, однако. Сколько прошло? Минут пять? Десять? А с виду и не скажешь, что ты торопыжка.

Я несу этот бред, потому что не могу остановиться. Потому что злость и ревность перемешались в один огромный клубок, который душит меня изнутри.

Антон смотрит на меня, и его глаза становятся тёмными.

— Господи, что ты несёшь! — он хватает меня за руку, и я чувствую, как его пальцы впиваются в моё запястье. — Иди сюда!

Он тащит меня к выходу, не слушая моих возражений. Я вырываюсь, но он сильнее, и я успеваю только схватить телефон, лежащий на стойке.

Мы выходим на улицу. Холодный воздух бьёт в лицо, и я вижу, как у входа стоит машина. Рядом с ней — Володя. Он ждёт. Конечно, ждёт.

— Никуда не поеду! — брыкаюсь я, пытаясь вырваться из его хватки.

— Поедешь!

— Тебе можно с какими-то бабами развлекаться, а мне и на работу нельзя?! — выкрикиваю я, и в голосе моём звучит столько боли, что я сама пугаюсь.

Антон резко останавливается, и я вижу, как на его лице появляется усмешка. Он наклоняется я ко мне, и в его глазах загорается что-то новое.

— Ревнуешь? — спрашивает он, и голос его звучит мягко, почти нежно.

— Я? — мой голос срывается на писк. — Тебя? Ещё чего! Просто это несправедливо! Меня бесит это! Бесит, что ты считаешь, будто имеешь право указывать мне, а сам делаешь всё, что вздумается!

Он смотрит на меня, и в его взгляде появляется что-то странное. Что-то, от чего у меня внутри всё переворачивается.

— Володя, — говорит он, не отрывая от меня глаз, — увези её нахрен отсюда!

Володя не заставляет себя ждать. Он подходит, открывает дверь машины, и, несмотря на мои брыкания, заталкивает меня внутрь. Я чувствую себя беспомощной. Как тряпичная кукла, которую кинули на заднее сиденье.

Глава 22.

Антон

.

Я захожу в номер и с грохотом захлопываю за собой дверь. Злость распирает меня изнутри, выжигая всё на своём пути. Я срываю с себя пиджак и швыряю его на пол, потом провожу рукой по лицу, пытаясь успокоиться.

Бесполезно.

Перед глазами до сих пор стоит её лицо. Как она смотрела на меня, когда я вытаскивал её из гостиницы. Как дрожал её голос, когда она кричала про какую-то девушку в моей постели. Сука. Она думала, что я привёз сюда другую, чтобы развлечься.

Дурочка, да я последнее время только ее и хочу!

Я сжимаю кулаки и чувствую, как ногти впиваются в ладони, а в углу комнаты, на огромной кровати, разметавшись по подушкам, спит та девушка, которую я привёз. Она даже не проснулась от того, как я хлопнул дверью. Пьяная в стельку. Спектакль, который она устроила в холле, повиснув на мне, как будто мы любовники, теперь стоит у меня в голове отдельным пунктом. Агата видела это. Видела, как эта девица прижималась ко мне. И, конечно, сделала свои выводы.

Я подхожу к открытому окну. Ночной воздух бьёт в лицо, но не остужает. Я достаю телефон и набираю Илью.

Он отвечает после второго гудка.

— Илья, сука! — рычу я в трубку, не давая ему вставить ни слова. — Нахуй номер для молодожёнов бронировал?! Ты представляешь, во что это вылилось?! Я блядь женатый человек, а на мне какая-то девка висит, потому что сама не в состоянии дойти!

На том конце повисает пауза. Я слышу, как Илья усмехается, и это бесит меня ещё больше.

— Чего? — его голос звучит с лёгкой насмешкой. — С каких пор тебя беспокоят красотки, висящие на тебе? Раньше ты не жаловался, когда они сами набрасывались.

— Не беси, блядь! — шиплю я, сжимая телефон так, что пальцы белеют. — Я и так на нервах! Из-за тебя, из-за этого дурацкого номера, из-за того, что она меня там увидела и теперь думает, что я…

Я замолкаю, потому что не хочу произносить это вслух. Не хочу признавать, что мне не плевать на её мнение. Что я почти сорвался и побежал за ней, когда она уехала с Володей.

— Погоди, погоди, — Илья уже не смеётся, и я слышу в его голосе любопытство. — Ты сейчас о ком? О своей миленькой жене? Так она тебя там застукала с той девушкой?

— Я тебя убью, — цежу я сквозь зубы. — Она пришла на смену в свою долбанную гостиницу и увидела, как эта пьяная дура висит на мне, и решила, что я…

— Что ты её трахаешь, — заканчивает за меня Илья. — Ну, логично. Прямо как в дешёвых сериалах.

Я с трудом сдерживаюсь, чтобы не швырнуть телефон в стену.

— Илья, заткнись, — говорю я. Голос становится низким, почти угрожающим. — Ты вообще знаешь, кто эта девка? Что за хрень там произошла в клубе? Съездил, блядь, на рабочую встречу.

Илья молчит пару секунд, потом цокает языком.

Я закрываю глаза и на мгновение прокручиваю в голове события этого вечера.

Перестрелка в элитном клубе «Оникс», куда я приехал на встречу с Белым. Он должен был передать мне икону XVIII века — редчайший артефакт, который шёл через наши каналы к одному частному коллекционеру за границу. Но кто-то решил перехватить товар прямо на месте сделки. Трое с автоматами ворвались в клуб, когда мы уже почти закончили.

Я прикрыл Белого, пока он отстреливался у VIP-выхода. Мы уходили через чёрный ход, и он попросил забрать какую-то девушку, которая была с ним. Пьяная, не соображала, что происходит, визжала и цеплялась за всех подряд. Я схватил её за руку, вытащил через служебный выход и посадил в машину. Белый остался разбираться с нападавшими, а я повёз эту девушку в безопасное место.

Вот и вся история.

— Я даже не знаю ее имени, блядь! — говорю я, открывая глаза.

— Тоха, да это же Марго, забыл? Сестра Белого, он ее везде с собой таскает, чтобы замуж нужным людям выдать. — Илья явно улыбается на том конце провода. — Теперь Белый тебе ноги целовать будет за то, что ты и его сестру спас, и икону. Она, кстати, уже в цеху, я проверил. Всё чисто, без повреждений.

— Мне всё равно на его благодарность, — отвечаю я, и голос мой звучит устало. — Я помог, только потому что рядом был, и он меня об этом попросил.

— Ну, от девчонки тебе потом в благодарность что-нибудь перепадёт, — хмыкает Илья.

— Спасибо, не надо! Я еле отбился, — морщусь я, вспоминая, как эта девица лезла целоваться, а я отстранял её, пытаясь не вырубить сгоряча. — Потом она заснула, пришлось тащить её на себе через холл. А там — Агата. Смотрит на меня этими своими глазами и молчит. А потом говорит про «девушку в моей постели».

Илья коротко усмехнулся, но смех тут же оборвался.

— Тоха… — пауза повисла слишком тягучая. — Агата тебе небезразлична?

— С чего взял? — голос прозвучал ровнее, чем я чувствовал себя на самом деле.

— Да если безразлична, я бы за ней приударил. Она ж красивая девчонка, есть на что посмотреть. И потрогать, кстати, тоже.

— Тебе, блядь, жить надоело! — рявкнул я, и в голосе не осталось ни капли игры. Только глухая, холодная угроза, от которой даже самому стало не по себе. Я сжал телефон так, что побелели костяшки.

Илья громко и искренне расхохотался, разбивая напряжение в пух и прах.

— Да расслабься, придурок! — сквозь смех выдохнул он. — Шучу я. Не трону твою Агату, даже пальцем не прикоснусь. Особенно теперь, когда знаю, что она — твоя. Честное слово.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 23.

Агата

.

Я просыпаюсь от того, что солнечный свет бьёт прямо в глаза. Жмурюсь и вспоминаю, что он со мной не поехал домой.

Я сажусь рывком, оглядывая комнату. Его нет. Антона нет.

Он не вернулся.

Чёрт!

Хватаю телефон, подключаю зарядку и, дождавшись, пока экран загорится, набираю Ленку. Она отвечает после третьего гудка, сонная и недовольная.

— Агата, ты охренела? Семь утра, мать твою!

— Лен, он не ночевал дома! — выпаливаю я, чувствуя, как голос дрожит от злости. — Этот козёл вообще не появлялся! Он был с другой!

На том конце повисает пауза. Потом Ленка зевает и говорит с лёгкой усмешкой:

— Опа... Ну, этого и следовало ожидать.

Я замираю. Что?

— В смысле? — возмущаюсь я. — Ты меня не поддерживаешь?

— Агата, насколько я помню, у вас фиктивный брак, — говорит Ленка, и в голосе её появляется терпеливое, почти поучительное выражение. — Поэтому не трепите друг другу нервы и трахайтесь с кем хотите! Тоже найди себе кого-нибудь.

Я чувствую, как внутри меня всё закипает. Ленка, моя лучшая подруга, которая всегда была на моей стороне, сейчас говорит мне это?

— Что? Это неправильно! — рявкаю я в трубку. — Ты должна меня поддержать, а ты...

— Ты точно не хочешь мне признаться, что тебе на него не всё равно? — перебивает она, и в голосе её звучит такая уверенность, что я на мгновение теряю дар речи.

— Я? — мой голос срывается на писк. — Ленка, я тебе позвонила, чтобы ты мне помогла, а ты... Всё, пока!

Я отключаю телефон и швыряю его на кровать. Он мягко падает на подушку, а я смотрю на него, чувствуя, как внутри меня бурлит злость.

— Трахайтесь с кем хотите, — передразниваю я её голос. — Ага, щас! Бесит, бесит! Как же всё бесит!

Я падаю на кровать, утыкаясь лицом в подушку, и на несколько минут просто лежу, пытаясь успокоиться. Но мысли в голове крутятся, как белки в колесе. Он не ночевал дома. Он был с другой. А я — его фиктивная жена, которая не имеет права ревновать.

Но я ревную.

Чёрт, я ревную его!

Я вскакиваю с кровати и начинаю ходить по комнате, сжимая кулаки. Мне нужно что-то сделать. Нужно выплеснуть эту энергию, эту злость, которая разрывает меня изнутри. Я подхожу к зеркалу и смотрю на своё отражение. Бледная, растрёпанная, глаза горят.

И тут меня осеняет.

Надо научиться драться.

Вспоминаю, как легко меня запихнули в машину в тот вечер. Как Антон перекинул меня через плечо, как будто я ничего не вешу. Как я была беспомощна, когда он запирал меня в комнате. Как этот пьяный мужик в гостинице тянул ко мне руки, и я не могла дать ему отпор.

Нет. Так больше не будет.

Я выхожу из комнаты и направляюсь вниз. В холле никого нет, только Володя стоит у входа, сложив руки на груди. Он смотрит на меня с лёгким удивлением, когда я подхожу к нему.

— Володя, — говорю я, и голос мой звучит твёрже, чем я чувствую себя, — научи меня защищаться.

Он моргает. Потом качает головой.

— Агата Алексеевна, я не...

— Ты можешь меня научить? — перебиваю я. — Я хочу уметь постоять за себя. Я не хочу больше чувствовать себя беспомощной.

Он смотрит на меня, и я вижу, как он колеблется. Он явно не хочет нарушать приказы Антона, но и отказать мне тоже не может.

— Я не знаю, — бормочет он. — Антон Сергеевич не давал таких приказов.

— Антон Сергеевич не ночевал дома! — рявкаю я, и Володя вздрагивает. — И мне плевать, что он на это скажет! Я хочу научиться защищать себя. Ты поможешь мне или нет?

Он молчит. Смотрит на меня, потом в пол, потом снова на меня. Я вижу, как он сдаётся.

— Хорошо, — говорит он наконец, и в голосе его слышится обречённость. — Но Антона Сергеевича нужно предупредить.

— Я ему потом все расскажу, — перебиваю я. — Отлично, тогда давай на террасе через час. Я переоденусь и приду.

Я разворачиваюсь и бегом поднимаюсь наверх, чувствуя, как внутри меня загорается что-то новое. Азарт. Желание что-то изменить. Я хочу стать сильнее. Хочу, чтобы меня нельзя было просто взять и запихнуть в машину.

Я захожу в комнату и замираю.

Внутри — люди. Грузчики. Двое мужчин в синих комбинезонах, они поднимают мои кресла. Те самые, в которых я спала все эти ночи.

— Что происходит? — спрашиваю я, и голос мой звучит резко.

Один из грузчиков оборачивается и виновато пожимает плечами.

— Антон Сергеевич распорядился убрать из комнаты эти кресла, — говорит он, и я слышу в его голосе извинение. — Простите, мы просто выполняем приказ.

Я смотрю на кресла, которые уже почти выносят из комнаты, и чувствую, как внутри меня поднимается ярость.

— Оставьте! — кричу я, но грузчики уже выходят в коридор.

Как это убрать? Зачем? А мне где спать на полу что ли теперь?

— Прошу прощения, — снова говорит грузчик, и в голосе его звучит искреннее сожаление. — Но хозяин сказал вынести их, даже если вы будете против.

Они выходят, закрывая за собой дверь. Я стою посреди комнаты и смотрю на пустое место, где раньше стояли мои кресла. Моя крепость. Моё убежище. Их больше нет.

Вот!

Я хватаю телефон и набираю номер Антона. Он отвечает после первого гудка, и я даже не даю ему вставить слово.

— Какого черта, Антон? — ору я в трубку, и голос мой дрожит от злости. — Ты мне предлагаешь на полу спать?

На том конце повисает пауза. Потом я слышу его голос, низкий и спокойный, с лёгкой насмешкой:

— Для сна существует кровать, моя дорогая жёнушка.

И он отключается.

Я смотрю на экран телефона и чувствую, как внутри меня всё кипит. Вот чёрт! Да что творится в его голове? Он что, серьёзно надеется, что я буду спать с ним в одной кровати? Никогда!

Я сжимаю телефон так, что пальцы белеют, но потом делаю глубокий вдох и заставляю себя успокоиться. Не сейчас. Я разберусь с ним позже. Сначала — тренировка.

Я быстро переодеваюсь в спортивные штаны и майку, завязываю волосы в тугой хвост и выхожу на террасу.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Володя уже ждёт. Он стоит в центре, сложив руки на груди, и выглядит так, будто собирается на казнь. Я подхожу к нему и вижу, как он нервно сглатывает.

— Ну что, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал бодро, — давай, показывай, чему ты меня научишь.

И он учит, но в теории. Просто на словах рассказал, как и что.

— Как-то так! — пожимает плечами громила.

— Это все замечателно, но мне нужна практика, понимаешь?

Он смотрит на меня, потом на свои руки, потом снова на меня.

— Я буду с вами очень осторожен, — бормочет он. — Я не хочу сделать вам больно.

— Володя! — возмущаюсь я, подходя ближе. — Я уверена, что маньяк не будет так со мной церемониться! Давай покажешь, как выбраться из лап маньяка?

Я ложусь на деревянный пол террасы, чувствуя, как прохлада проникает через тонкую ткань майки. Володя смотрит на меня с ужасом.

— Садись на меня сверху, — говорю я, — я постараюсь тебя скинуть и дать отпор.

Его глаза расширяются.

— Я? На вас сесть? — он качает головой, его лицо становится серьёзным и испуганным одновременно. — Не могу, нельзя. Не положено.

— Это всего лишь тренировка, — говорю я терпеливо, — ты учишь меня защищаться! Давай!

Он колеблется. Смотрит на меня, потом в сторону, потом снова на меня. Качает головой.

— Я не могу, Агата Алексеевна, — бормочет он. — Если Антон Сергеевич узнает...

— А если какой-то левый мужик вот так придавит меня сверху? — перебиваю я, и голос мой становится твёрже. — А я не отработаю приём, который ты мне рассказал пять минут назад? Он меня изнасилует и убьёт, и ты будешь в этом виноват!

— Что вы такое говорите, Агата Алексеевна! — его голос дрожит от возмущения. — Я вас в беде не оставлю, я же всегда рядом нахожусь.

— Ну а вдруг! — я смотрю на него с вызовом. — Всё это будет из-за тебя, ты не показал мне, как правильно!

Он молчит. Смотрит на меня, и я вижу, как он сдаётся. Он вздыхает, подходит ближе, и я чувствую, как его тень накрывает меня.

— Хорошо, — говорит он, и в голосе его звучит обречённость. — Но только один раз. И я буду очень аккуратно.

Он садится на меня сверху, и я чувствую тяжесть его тела. Аккуратно, почти невесомо. Я чувствую, как он старается не придавить меня, как его руки едва касаются моих запястий.

— Так, — говорит он, и в голосе его появляется деловая серьёзность, — первое, что вы должны запомнить: если кто-то сел на вас сверху, не пытайтесь бить коленом, пока ноги не освободите. Потому что колени прижаты к полу.

— А что тогда делать? — спрашиваю я, пытаясь приподняться, но его тяжесть придавливает меня обратно.

— Сначала вы должны поджать ноги, упереться стопами в пол и резко выбросить таз вверх и в сторону, — объясняет он. — Это сместит центр тяжести нападающего. Он потеряет равновесие и вынужден будет опереться на одну руку. Тогда вы сможете вывернуть его захват и перекатиться.

Я киваю, мысленно повторяя его слова.

— Давайте попробуем, — говорю я. — Я буду двигаться медленно, а ты скажи, если что не так.

Он кивает, и я начинаю. Поджимаю ноги, упираюсь стопами в деревянный пол, чувствуя, как мышцы напрягаются. Затем резко выталкиваю таз вверх и в сторону, как он сказал. Володя слегка смещается, теряя опору, и на мгновение его правая рука соскальзывает, упираясь в пол рядом с моим плечом.

— Отлично! — одобряет он. — Теперь, пока он на одной руке, хватайте его запястье, выворачивайте наружу и одновременно подтягивайте колено к груди, чтобы освободить ногу. А потом бейте пяткой в пах или в живот — и вскакивайте.

Я пытаюсь повторить, но мои движения ещё неуклюжие. Пальцы соскальзывают с его запястья, и я чувствую, как он снова наваливается на меня, мягко прижимая к полу.

— Какого хрена тут происходит?

Я замираю.

Медленно поворачиваю голову и вижу Антона. Он стоит в дверях террасы, в той же рубашке, что была на нём вчера, растрёпанный, с тёмными кругами под глазами. Но в его взгляде — ярость. Чистая, ледяная ярость.

Володя мгновенно вскакивает с меня, отступает на два шага и смотрит в пол, как провинившийся школьник.

Глава 24.

Агата

.

Я если честно ничего не понимаю. С чего бы это Антону выглядеть таким устрашающим? Он стоит в дверях террасы, и от его вида у меня мурашки бегут по коже.

И тут я резко ссоображаю, что такому как Володе тоже нужна защита. Моя, мать его, защита, потому что Антон кажется, собирается стереть его в порошок из-за меня.

Антон стремительно двигается к охраннику, и Володя в этот момент выглядит жалким, несмотря на свои габариты. Гора мышц, которая сейчас готова провалиться сквозь землю.

— Две секунды, чтобы всё объяснить и не получить в нос! — цедит Антон сквозь зубы, и я вижу, как желваки ходят ходуном на его лице.

Он смотрит на меня, потом переводит взгляд на Володю, который сейчас выглядит беспомощным, как ребёнок. Я вижу, как Антон буквально прожигает его взглядом.

Антон хмыкает, затем натягивает улыбку на лицо — ту самую, от которой мне становится не по себе. Он подходит к Володе, берёт его за ворот рубашки, будто поправляет, потом стряхивает с его плеч невидимую пыль. Но я вижу, как его пальцы сжимаются на ткани, как он сдерживается из последних сил.

Володя начинает вжимать голову в плечи всё глубже, и тут я понимаю, что будет...

— Это я его попросила! — выкрикиваю я, кое-как протискиваясь между ними и пытаясь загородить собой Володю.

К слову, получается хреново, потому что он шире и выше меня на очень и очень много. Я чувствую себя маленькой мышкой между двумя медведями.

— Я тебя рядом с ней для чего поставил, а? — рычит Антон, сжимая кулак на весу. Его голос низкий, хриплый, и я слышу в нём угрозу.

— С целью слежки и охраны, — бубнит Володя, не поднимая глаз.

— А тогда какого чёрта ты на неё залез?

— Так стоп! — резко толкаю муженька ладонями в грудь, но он даже с места не шелохнулся. Как скала. — Володя, уходи! Я со всем справлюсь!

Володя стоит на месте. Ну конечно, приказ должен отдать сам господин, мать его Шахов! Я вижу, как он мечется взглядом между мной и Антоном, не зная, что делать.

— Антон, угомонись! Это я попросила Володю со мной позаниматься!

— Интересно, и чем ты таким попросила его позаниматься, что он сверху сидел? — его голос становится тише, но от этого только страшнее.

— Да какое тебе дело, кто сидит на мне! — тут я уже не вынесла. Он взбесил меня до предела. — Ты вообще не ночевал дома! С какой-то девкой шлялся по гостиницам! А теперь делаешь вид, что тебя волнует, что я делаю?!

Он резко хватает меня за локоть, притягивает к себе и шипит прямо над ухом:

— Ты моя жена, не забыла.

— Фиктивная! — вырываю свою руку из его хватки. — И не смей мне указывать!

Потом выкидываю подбородок кверху, пытаясь выглядеть смелой, хотя внутри всё дрожит.

— Я ухожу в душ. Если ты хотя бы пальцем тронешь Володю, то я...

— То что? — он сводит брови, и в его глазах мелькает что-то похожее на любопытство.

— Увидишь! — делаю максимально грозный вид, потому что сама не знаю, что я сделаю. Я не знаю, как могу и чем угрожать такому мужчине.

Разворачиваюсь на пятках и ухожу. Быстро, почти бегом, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Я не оглядываюсь. Я просто иду, надеясь, что он не последует за мной.

Когда я захожу в спальню и закрываю дверь, то на мгновение замираю, прислушиваясь. Тишина. Ни криков, ни звуков борьбы. Выдыхаю и подхожу к окну, выглядывая на террасу.

Никого.

Терраса пуста. Антон ушёл. Володя исчез. Я не знаю, что произошло после моего ухода, но искренне надеюсь, что Володю не уволят и не надают тумаков из-за меня. Ведь я его буквально заставила со мной заниматься.

А этот Шахов...

Он...

Ревнивец хренов!

Так стоп. Он что, ревновал меня? По крайней мере, это было очень похоже на ревность. Я стояла у окна и переваривала случившееся. Антон, который всегда казался мне ледяным и бесчувственным, только что чуть не разорвал своего охранника из-за того, что тот сидел на мне во время тренировки.

Но почему? Зачем ему ревновать фиктивную жену? Мы же просто играем роли. Или... нет?

Я трясу головой, прогоняя эти мысли. Не хочу думать об этом. Не хочу разбираться в его мотивах. Это не имеет значения.

***

День прошёл в каком-то тумане. Я маялась фигней, пытаясь занять себя чем угодно. Сначала перебрала все вещи в шкафу, потом переставила книги на полке, потом просто сидела на подоконнике и смотрела в окно на сад.

Антон не появлялся. Я слышала, как он уехал, хлопнув дверью, и с тех пор в доме было тихо. Ксения несколько раз заходила ко мне, пыталась разговорить, но я была не в настроении. Она, кажется, поняла это и оставила меня в покое.

Я думала о нём.

Мне казалось, что я схожу с ума. Он — чудовище, но сейчас я переживаю из-за него! Что со мной не так?

К вечеру я спустилась вниз, чтобы выпить чаю с Ксенией. Она сидела в гостиной и вязала что-то для малышки: рошечный плед из мягкой розовой пряжи. Я смотрела на её округлившийся живот и думала о том, что через два месяца я расскажу ей правду. И она возненавидит меня.

— Ты сегодня какая-то задумчивая, — заметила Ксения, не отрываясь от вязания. — Всё в порядке?

— Да, — соврала я. — Просто устала.

Она посмотрела на меня с лёгким недоверием, но ничего не сказала. Мы пили чай в тишине, и я чувствовала, как между нами нарастает напряжение, которое я не могла объяснить.

Когда я поднялась наверх, уже было почти одиннадцать. Я зашла в комнату и замерла.

Антон лежал на кровати.

Он был в одних трусах, босиком, и смотрел в потолок, закинув руки за голову. Он выглядел уставшим, но когда я вошла, его глаза сразу же нашли меня. Они смотрели пристально, и я почувствовала, как внутри всё сжалось.

— Верни мои кресла! — потребовала я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо.

Он даже не шелохнулся.

— Нет, — ответил он ровно. — Ложись спать на кровать.

— С тобой? Ты что, с ума сошёл? Никогда.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Тогда ложись на пол, — пожал он плечами. — Мне всё равно.

Я сжала кулаки.

— Бесишь!

Я взяла подушку и одеяло и демонстративно бросила их на пол, рядом с кроватью. Легла, укрылась с головой и попыталась уснуть.

Это было чертовски жёстко. Пол был холодным, твёрдым, и я чувствовала каждый бугорок паркета. Ковра здесь не было, и даже одеяло не спасало от холода, который проникал сквозь тонкую ткань. Я вертелась, пытаясь найти удобное положение, но ничего не получалось.

Через час я сдалась.

Я тихонечко поднялась, взяла подушку и одеяло и почти беззвучно заползла на край кровати. Легла как можно дальше от Антона, почти свесившись с края, и замерла, боясь пошевелиться.

Он не двигался. Я думала, что он спит, но потом услышала его голос в темноте:

— Я так и знал, что ты сдашься.

Я закатила глаза в темноте.

— Не смей ко мне прикасаться, понял меня?

— А то что?

Я открыла рот, чтобы ответить, но не успела.

В одно мгновение он оказался надо мной. Я даже не поняла, как это произошло. Просто мир перевернулся, и я оказалась прижатой к матрасу, а его руки зафиксировали мои запястья по обе стороны от головы.

Я смотрела на него снизу вверх, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Он нависал надо мной, и я видела его глаза — тёмные, глубокие, в которых плескалось что-то такое, что я не могла прочитать.

— Что ты делаешь? — прошептала я, и голос мой дрожал.

— Покажи мне, чему научил тебя Володя, — его голос был низким, почти шёпотом, и я чувствовала его дыхание на своих губах.

Глава 25.

Агата

.

Сердце бешено колотится где-то в горле. Я чувствую каждый удар, каждый толчок крови, которая разносит по телу смесь страха и... чего-то ещё. Чего-то, чему я отказываюсь давать название.

Я дёргаюсь под ним, пытаясь вспомнить, чему учил меня Володя. Поджимаю ноги, упираюсь стопами в матрас, пытаюсь выбросить таз вверх и в сторону, но Антон слишком тяжёлый, слишком сильный. Мои движения только сильнее прижимают нас друг к другу, я чувствую каждую линию его тела через тонкую ткань мужских трусов.

Боже, он почти голый.

— Либо Володя хреновый учитель, — его голос звучит прямо у моего уха, низкий, хриплый, с лёгкой насмешкой, — либо ты никчемная ученица.

Я замираю.

Внутри меня что-то обрывается. Злость, чистая, белая, обжигающая злость разливается по телу, вытесняя страх. Как он смеет? Как он смеет насмехаться надо мной, когда я пыталась стать сильнее, когда я пыталась защитить себя?

Я поворачиваю голову. Его плечо так близко, что я чувствую запах его кожи, слышу его дыхание. И, не думая, не соображая, просто подчиняясь инстинкту, я впиваюсь зубами в его плечо.

Он шипит. Рычит. Звук, который вырывается из его груди, низкий, звериный, и я на мгновение пугаюсь того, что сделала. Но отступать поздно.

Он мгновенно поднимается надо мной. Его руки всё ещё держат мои запястья, прижатые к матрасу по обе стороны от головы, а он сидит на мне сверху, нависает, и его глаза горят яростью. Тёмной, голодной яростью, от которой у меня внутри всё сжимается.

— Дикая!— выдыхает он, и в его голосе слышится что-то новое. Что-то, что заставляет моё дыхание сбиться.

Я тяжело дышу. Грудь плавно поднимается и опускается, мышцы напряжены до предела, сердце колотится так сильно, что, кажется, он чувствует его через мою кожу. Губы пересохли, и я, не думая, облизываю их, пытаясь увлажнить.

Я делаю это неосознанно. Просто рефлекс, просто движение языка по сухой коже. Но я вижу, как его взгляд падает на мои губы. Как темнеет его глаза. Как на скулах вздуваются желваки.

А потом его губы впиваются в мои.

Просто впиваются. Без предупреждения, без нежности, без разрешения. Он целует меня так, будто хочет взять то, что принадлежит ему по праву. Поцелуй грубый, жёсткий, в нём нет и капли той нежности, что была на помолвке. Это совсем другое. Это звериное. Это собственническое.

Я пытаюсь оттолкнуть его, брыкаюсь, выдыхаю ему в губы что-то нечленораздельное, но он не отпускает. Его пальцы сжимают мои запястья сильнее, и я чувствую, как его колено раздвигает мои ноги, как он устраивается поудобнее, прижимаясь ко мне всем телом.

Я хочу сопротивляться. Я должна сопротивляться.

Но моё тело не слушается меня.

Его губы двигаются по моим, жёстко, властно, и я чувствую, как мой рот приоткрывается, впуская его. Как его язык проникает внутрь, горячий, настойчивый, и я чувствую вкус — горьковатый, терпкий, его вкус. Мои пальцы перестают сжиматься в кулаки. Моё тело расслабляется, как будто кто-то перерезал невидимую струну, державшую меня в напряжении.

Я не хочу этого. Я не должна хотеть этого.

Но я хочу.

Поцелуй становится глубже. Он кусает мою нижнюю губу, слегка, почти невесомо, и я вздрагиваю, чувствуя, как электрический разряд пробегает по всему телу. Он делает это снова, и я приоткрываю рот, позволяя ему войти глубже, позволяя его языку касаться моего, дразнить, ласкать.

Я извиваюсь под ним. Я не контролирую это. Мои бёдра сами собой прижимаются к нему, моя грудь выгибается навстречу, и я чувствую, как его рука отпускает одно моё запястье и скользит по моей талии, сжимая, притягивая меня ещё ближе.

— Антон... — выдыхаю я, и мой голос звучит низко, хрипло, с ноткой мольбы.

Я не знаю, о чём я прошу. Чтобы он остановился? Чтобы продолжил? Чтобы сжёг меня в этом огне, который разрастается внутри меня, сжигая все мои принципы, все мои запреты?

Он не отвечает. Только целует меня ещё сильнее, покусывает, проводит языком по моей нижней губе, и я чувствую, как ноющее желание разливается где-то внизу живота. Тёплое, тягучее, невыносимо сладкое.

— Боже, — шепчу я, и это слово вырывается из меня помимо моей воли.

Я закрываю глаза, чувствуя, как мир вокруг нас перестаёт существовать. Есть только он. Только его губы, его руки, его дыхание на моей коже. Я забываю, кто мы, зачем мы здесь, почему я должна ненавидеть его.

Всё исчезает. Остаётся только жар. Только вкус.

Я выгибаюсь под ним, и из моей груди вырывается тихий стон, приглушённый его поцелуем. Я чувствую, как его пальцы скользят по моей талии, оглаживают ткань пижамы, поднимаются выше, к груди, и я замираю, когда он касается её, даже через ткань.

Моё тело дрожит. Я хочу, чтобы он продолжал. Я хочу, чтобы он остановился.

Я не знаю, чего я хочу.

Он отрывается от моих губ, и я чувствую, как воздух касается моей кожи. Тяжело дышу, смотрю на него снизу вверх, и вижу его глаза. Тёмные, голодные, с лёгкой усмешкой.

— Хорошая девочка, — шепчет он, и в его голосе слышится удовлетворение.

Я открываю рот, чтобы что-то сказать, чтобы ударить его, чтобы закричать... но не могу. Я просто смотрю на него и чувствую, как внутри меня поднимается волна стыда. Я позволила ему это. Я хотела этого.

— Ненавижу тебя, — шепчу я, и голос мой дрожит.

Он усмехается и наклоняется к моему уху. Его дыхание касается моей кожи, и я вздрагиваю.

— Давай ненавидеть друг друга, — шепчет он, и в голосе его звучит что-то первобытное, звериное. — Прямо сейчас. Прямо здесь.

Его пальцы находят пуговицы моей пижамной рубашки. Медленно, почти лениво, он расстёгивает первую. Вторую. Третью. Я слышу, как ткань расходится, как холодный воздух касается моей кожи, и внутри меня всё замирает.

В голове тысячи мыслей. Они сталкиваются, перекрывают друг друга, кричат. «Останови его!», «Ты с ума сошла!», «Это неправильно!», «Ты пожалеешь!». Но где-то глубоко, под этим хаосом, звучит другой голос. Тихой, настойчивый шёпот: «А что, если это то, чего ты хочешь? Что, если ты устала бороться? Что, если позволить себе хотя бы раз почувствовать?»

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я закрываю глаза. Чувствую, как его пальцы касаются моей кожи, как они скользят по ключицам, спускаются ниже, к груди. И внутри меня разливается жар. Тягучий, обжигающий, невыносимо сладкий.

Я не могу дышать. Я не могу думать. Я просто чувствую.

И в какой-то момент мои руки сами собой поднимаются и накрывают его ладони. Останавливают. Заставляют замереть.

Он замирает. Я чувствую, как его дыхание становится глубже, как мышцы под моими пальцами напрягаются. Он думает, что сейчас я оттолкну его. Он готовится к отказу. Я вижу, как его челюсть сжимается, как он закрывает глаза, сжимает губы в тонкую линию.

— Один раз, — шепчу я, и голос мой звучит хрипло, почти беззвучно. — Один раз, Антон. И больше никогда.

Он открывает глаза и смотрит на меня. В его взгляде — удивление, смешанное с чем-то тёмным и голодным. Он не верит своим ушам. Я вижу это. Он ждал, что я скажу «нет», что я ударю его, убегу, закричу.

Но я не делаю этого.

— Ты уверена? — его голос низкий, почти шёпот. — Если я начну, я не смогу остановиться.

Я сглатываю. Внутри меня всё дрожит, но я киваю. Потому что в этом безумном, запутанном мире, где всё против меня, где я пленница и заложница, я хочу хотя бы раз сделать выбор сама. Хочу почувствовать, что я жива. Что я могу хотеть. Что я могу брать.

Может быть, я пожалею об этом завтра. Может быть, я буду реветь белугой, проклиная себя за слабость. Но сейчас, в эту секунду, я хочу утонуть в этом. Хочу забыть, кто я и где я. Хочу просто быть.

— Один раз, — повторяю я, и в голосе моём больше нет сомнений.

Глава 26.

Агата

.

Он наклоняется и целует меня. Медленно, почти невесомо, словно пробуя на вкус. Его губы мягкие, тёплые, и я чувствую, как внутри меня разливается тепло. Я приоткрываю рот, и он углубляет поцелуй, его язык касается моего, дразнит, ласкает. Мои пальцы скользят в его волосы, и я притягиваю его ближе, чувствуя, как его тело прижимается ко мне.

Его рука скользит по моей пижамной рубашке, продолжая расстёгивать пуговицы одну за другой. Я слышу, как ткань расходится, и чувствую, как прохладный воздух касается моей кожи. Но тут же его губы опускаются на мою шею, и я забываю о холоде. Он целует мою ключицу, спускается ниже, и я выгибаюсь ему навстречу, когда его губы касаются моей груди.

— Антон... — шепчу я, и голос мой срывается.

Он не отвечает. Его язык кружит вокруг соска, дразнит, покусывает, и я чувствую, как электрический разряд пробегает по всему телу. Я сжимаю простыни в кулаках, пытаясь найти опору, но её нет. Я тону в этом ощущении, в этом жаре, который разливается по телу, вытесняя все мысли.

Его рука скользит по моему животу. Медленно, почти лениво, пальцы касаются кожи, оставляя за собой дорожку огня. Я чувствую, как мои бёдра сами собой раздвигаются, когда его рука опускается ниже, к краю шорт и трусов. Он проводит пальцем по тонкой ткани, дразня, и я вздрагиваю от этого прикосновения.

— Какая же ты чувствительная, я ведь еще ничего особенного не делал, — шепчет он.

Я хочу ответить какой-нибудь колкостью, но не могу. Мои слова застревают в горле, когда его пальцы скользят под ткань трусов и касаются меня там. Я замираю, чувствуя, как внутри меня всё сжимается от его прикосновения. Влажно, горячо, и я выгибаюсь ему навстречу, когда он проводит пальцем по складкам.

— Боже... — выдыхаю я, и слово тонет в моём дыхании.

Он двигает пальцами медленно, изучая меня, и я чувствую, как внутри меня нарастает что-то тёплое, тягучее, почти невыносимое. Я закрываю глаза, пытаясь справиться с этим ощущением, но оно только усиливается, когда он наклоняется и целует меня в живот, спускаясь всё ниже.

Но прежде чем его губы достигают цели, я чувствую, как его пальцы касаются резинки единственной преграды между нами. Он медленно, почти лениво, стягивает шорты и трусы с меня, и я остаюсь полностью обнажённой перед ним. Прохладный воздух касается моей кожи, но я не дрожу от холода, я дрожу от его взгляда, от того, как он смотрит на меня, изучая каждую линию, каждый изгиб. А затем я вижу, как он поднимается, и в несколько движений избавляется от своей одежды.

Боже! Теперь мы оба голые. Никакой одежды, никаких барьеров. Только кожа к коже, только тепло, которое исходит от его тела, только его дыхание, которое становится глубже, когда он снова наклоняется ко мне.

Я чувствую его дыхание, и когда его губы касаются меня между ног, я вскрикиваю от неожиданности. Его язык скользит по влажной коже, и я сжимаю его голову пальцами, не зная, оттолкнуть или притянуть ближе. Он продолжает, и я чувствую, как волна наслаждения накрывает меня, заставляя выгибаться и стонать.

— Антон, пожалуйста... — шепчу я, и сама не знаю, о чём прошу.

Он поднимает голову и смотрит на меня. Его глаза блестят в полумраке комнаты, и я вижу, как он тяжело дышит.

— Скажи, что хочешь меня, — говорит он, и в его голосе слышится сталь. — Скажи, и я сделаю это.

Я смотрю на него и чувствую, как внутри меня всё замирает. Я должна сказать «нет». Я должна остановиться.

— Пошел к черту, Шахов! — выдыхаю я, выгибаясь ему навстречу.

— Как грубо, детка, — он возвращается ко мне, смотрит глаза в глаза, а потом наклоняется и целует меня. Глубоко, страстно, и я чувствую, как его тело прижимается ко мне, как его рука скользит между моих ног, приподнимая моё бедро. Я чувствую его возбуждение у входа, и внутри меня всё сжимается от предвкушения и страха.

Я почти не заметила, как он это сделал, но одна его рука на мгновение исчезла, я услышала лишь короткий шелест разрываемой упаковки, а через секунду его пальцы снова сжали моё бедро. Всё произошло так быстро и плавно, будто он делал это тысячи раз, не прерывая поцелуя, не давая мне опомниться.

— Смотри на меня, — шепчет он, и я подчиняюсь. — Не отводи глаз.

Он медленно проникает в меня, и я чувствую боль. Острую, пронзительную, которая разрывает меня изнутри. Я вскрикиваю и впиваюсь ногтями в его плечи.

— Тш-ш-ш, — шепчет он, замирая. Его лоб касается моего, и я чувствую его дыхание на своих губах. — Всё хорошо. Я здесь. Просто дыши.

Я пытаюсь дышать, но воздух застревает в горле. Боль пульсирует, но я чувствую его внутри себя, чувствую, как он заполняет меня, и это ощущение странное, новое, пугающее. Я сжимаю его плечи, пытаясь привыкнуть.

— Посмотри на меня, — шепчет он. — Смотри на меня, Агата.

Я поднимаю глаза. В его взгляде нет торжества, нет насмешки. Только удивление, смешанное с чем-то нежным, почти благоговейным. Он понимает. Он знает, что я никогда не делала этого раньше.

— Я... — начинает он, но я прижимаю палец к его губам.

— Не говори ничего, — шепчу я. — Просто продолжай.

Он кивает. Медленно, осторожно, он начинает двигаться. Каждое его движение отдаётся во мне вибрацией, лёгкой пульсацией, которая сначала граничит с дискомфортом, но с каждым толчком боль тает, уступая место чему-то тягучему и обжигающе сладкому. Я закрываю глаза, чувствуя, как он входит глубже, заполняя меня почти до краёв, и его ритм становится увереннее, настойчивее.

Внезапно его рука скользит вверх по моему животу, касаясь кончиками пальцев моей груди. Он обводит сосок, сначала легко, почти невесомо, а потом сжимает его, слегка пощипывая. Я вздрагиваю, выгибаясь ему навстречу, и он пользуется этим моментом, чтобы войти ещё глубже. Его губы находят мою шею, он целует её, прикусывая кожу, и я чувствую, как его пальцы продолжают играть с моей грудью: сжимают, мнут, дразнят, заставляя меня стонать ему прямо в ухо.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Открой глаза, — говорит он, и я подчиняюсь. — Смотри на меня. Я хочу видеть твои глаза, когда ты кончишь в свой самый первый раз.

Его слова разливаются во мне жаром. Он двигается быстрее, и каждое его движение отзывается внутри меня волной, которая нарастает и пульсирует. Я чувствую, как его пальцы на моих бёдрах сжимаются, притягивая меня к себе, и я выгибаюсь, подаваясь ему навстречу.

— Антон... — шепчу я, и голос мой срывается. — Я...

— Я знаю, — шепчет он. — Я чувствую это. Отпусти, Агата.

Волна накрывает меня. Моё тело содрогается, мышцы сжимаются вокруг него, и я слышу свой собственный крик, приглушённый его поцелуем. Он двигается ещё несколько раз, и я чувствую, как он напрягается, как издаёт низкий, хриплый стон, прижимаясь ко мне.

Мы замираем. Его дыхание бьётся в такт с моим, его сердце колотится где-то рядом с моим. Его руки обнимают меня, прижимают к себе, и я утыкаюсь лицом в его грудь. Он гладит меня по спине, по волосам, и я чувствую, как постепенно успокаиваюсь. Боль ушла, оставив после себя только приятную тяжесть и тепло.

Но он не останавливается. Шахов мягко выходит из меня, и прежде чем я успеваю ощутить пустоту, его руки уже ложатся мне на плечи, толкая меня вниз, на постель. Я оказываюсь на животе, щекой утопая в подушке, и он наваливается сверху, прижимая меня всем телом: тяжёлый, горячий, влажный. Его грудь прилегает к моей спине, бёдра вжимаются в мои ягодицы, и я чувствую, как он снова входит в меня — медленно, но глубоко, заполняя до краёв. Он двигается, плотно прижимая меня к матрасу, и каждое его движение отдаётся во мне глухой вибрацией, заставляя пальцы впиваться в простыни.

Я чувствую, как его дыхание обжигает моё ухо, как он целует мою шею, покусывает плечо, не сбавляя ритма.

А потом он отстраняется, и его ладонь с глухим, звонким шлепком опускается на мою ягодицу. Я вздрагиваю, выгибаясь, и он пользуется этим: его руки подхватывают мои бёдра, приподнимают их, заставляя меня встать на колени. Я оказываюсь на четвереньках, лицом вниз, с выгнутой спиной, и он тут же пристраивается сзади, снова входит, теперь под другим углом, ещё острее, ещё глубже. Каждый толчок сопровождается мокрым, оглушительным шлепком его бёдер о мои ягодицы, и эти звуки смешиваются с моими криками — я уже не сдерживаюсь, стону громко, отчаянно, пока он вдалбливается в меня с нарастающей скоростью.

Его рука наматывает мои волосы на кулак и тянет назад, заставляя запрокинуть голову, и он тут же припадает к моей открытой шее: целует, покусывает, оставляя влажные следы, не прекращая двигаться. А его свободная рука скользит вниз, между моих ног, находит клитор, и начинает двигаться по нему быстро, в такт толчкам, сдавливая и поглаживая, пока внутри меня закручивается тугая спираль.

Я взрываюсь, и волна накрывает меня, выгибает, выбивает дыхание. Я кричу, чувствуя, как мышцы сжимаются вокруг него в судорогах, как тело сотрясается в его руках. Он не замедляется, наоборот — вбивается ещё жёстче, и через несколько толчков я чувствую, как он напрягается, как его пальцы на моём клиторе замирают на мгновение, и он кончает с хриплым, низким стоном, прижимаясь ко мне вплотную, уткнувшись лицом в мои волосы.

Мы замираем так, тяжело дыша. Его рука отпускает мои волосы, гладит по спине. Он медленно выходит, и я опускаюсь на постель, обессиленная, чувствуя, как внутри ещё пульсирует тепло. Он ложится рядом, притягивает меня к себе, обнимает, и я утыкаюсь носом в его грудь, вдыхая запах пота и нас.

— Это был единственный раз, — шепчу я, и голос мой звучит хрипло, сорванно.

Он не отвечает. Просто гладит меня по волосам, прижимает крепче, и я чувствую, как его сердце медленно успокаивается под моей щекой. Я закрываю глаза, позволяя усталости накрыть меня, и знаю — это неправильно. Но сейчас, в этой тишине, в его руках, я позволяю себе просто быть.

Глава 27.

Антон

.

Просыпаюсь от того, что рука чувствует пустоту. Сонный, ещё не въехавший в реальность, я шарю по другой стороне кровати, там должно быть тёплое тело, влажные волосы, запах её кожи, но простыня холодная, подушка остыла, её нет.

Резко сажусь, сердце ухает в пятки. Мысль «сбежала» прошивает голову, как пуля. Вскакиваю, оглядываю комнату...

И вижу ее.

Агата стоит у зеркала. Уже одетая в джинсы, простую белую футболку, ее волосы мокрые после душа. Она расчёсывает их, не оборачиваясь, и выглядит так, будто вчерашней ночи не было. Будто мы просто соседи по комнате, которые случайно проснулись в одно время.

Я выдыхаю. Воздух возвращается в лёгкие, но злость уже поднимается где-то в груди.

— Чёрт, я думал ты как последняя трусиха сбежала после вчерашнего! — голос хриплый, срывается.

Она медленно поворачивается. Смотрит на меня через плечо. Взгляд спокойный, без единой эмоции, и это бесит больше, чем если бы она заорала или разревелась.

— А вчера что-то было? — спрашивает она на полном серьёзе и снова отворачивается, начиная заплетать косу.

Я застываю.

Чего? Она чё, серьёзно? Я смотрю на неё, не веря своим ушам. В голове проносится вчерашняя ночь: её стоны, её пальцы, впившиеся в мою спину, её глаза, которые смотрели на меня, когда она кончала. Я помню каждую секунду. И, сука, презервативы в мусорке — лучшее тому доказательство.

Я вскакиваю с кровати, подхожу ближе, останавливаюсь в метре от неё. С огромным усилием заставляю руки не тянуться к ней, не обнимать, не прижимать к себе. Пальцы сжимаются в кулаки до белых костяшек.

— Ты хочешь сказать, что не помнишь вчерашнюю ночь? — мой голос становится низким, почти шёпотом, но в нём слышится сталь.

Она заканчивает заплетать косу, поворачивается ко мне и смотрит прямо в глаза. Её взгляд твёрдый, колючий, и я вижу, как она сглатывает, прежде чем сказать:

— Помню. Мы договаривались, что это будет один раз. Считай это моей минутной слабостью. Больше такого не повторится.

— Девочка, заднюю дать не удастся, — цежу я сквозь зубы. — Ты думаешь, я могу забыть, как ты стонала подо мной? Как просила ещё?

Она поджимает губы, и в её глазах мелькает что-то похожее на боль, но она тут же прячет это за маской безразличия.

— Антон... — она тяжело выдыхает, и этот вздох звучит так, будто она собирается с силами. — Не о чем разговаривать. Мы договаривались, что это будет один раз. И больше никогда. Верни мои кресла, понял меня?

Она бросает эти слова и выходит из комнаты. Спокойно, ровно, даже не взглянув на меня. Дверь закрывается, и я остаюсь стоять посреди комнаты, чувствуя, как внутри всё закипает.

Вот же... Меня кинули? Первый раз за всю жизнь, охренеть!

Я думал, ей нужна будет какая-то ясность. Думал, мы поговорим, что она скажет: «Антон, давай разберёмся». А она просто взяла и отмахнулась, будто я для неё пустое место.

Хочет делать вид, что ничего не было, значит,будем делать вид, что ничего не было. Мне насрать!

Идиотизм, блядь!

Я захожу в ванную, включаю холодную воду и стою под ней, пока дыхание не выравнивается. Но злость никуда не уходит. Она сидит в груди, пульсирует в висках, и я знаю, что это только начало.

Одеваюсь быстро. Чёрная рубашка, брюки, пиджак. Спускаюсь вниз, слыша, как из столовой доносятся голоса. Захожу и вижу всех в сборе. Мама во главе стола, Ксения рядом, тётя Лида с блокнотом, Денис с довольной рожей. Агата сидит напротив него, смотрит в тарелку и даже не поднимает глаз.

Я сажусь на своё место, чувствуя, как мама уже готовится к разговору. Она поправляет очки, откладывает вилку и смотрит на меня с улыбкой.

— Антон, — начинает она, и голос её звучит мягко, но я слышу сталь. — Мы хотели обсудить с тобой кое-что важное. До свадьбы осталось несколько дней, и мы решили, что тянуть не следует. Всё уже готово. Нам нужно только уточнить последние детали.

Я смотрю на неё, и внутри меня закипает новая волна ярости.

— Мама, а ты у нас спросить не хочешь, может у нас своих планов целая куча? — мой голос ровный, но я слышу, как в нём проскальзывают ледяные нотки.

Мама удивлённо поднимает брови.

— Антон, не нужно так реагировать, мы же заранее обо всём договорились.

— А я смотрю, вы все тут со мной договариваетесь заранее, — продолжаю я, и голос становится громче. — Только моё согласие кто-нибудь слышал, а? Или мне просто надо было молчать и делать вид, что меня всё устраивает?

Тишина повисает за столом. Ксения смотрит на меня с испугом, тётя Лида отводит взгляд. Денис ухмыляется в чашку, и я чувствую, как его взгляд скользит по мне, как он наслаждается этим спектаклем.

— Спасибо, наелся, — бросаю я, вставая. — Приятного аппетита.

Разворачиваюсь и выхожу из столовой, слыша, как за спиной Ксения шепчет Агате:

— Что с ним?

Я не слышу ответа. Я просто иду в кабинет, захлопываю дверь, сажусь в кресло и сжимаю кулаки.

Сука! Всё летит к чертям.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 28.

Агата

.

Я ещё не отошла от завтрака, а Ксюша уже схватила меня за руку и потащила в свою комнату, как маленький ребёнок, который хочет показать свою самую дорогую игрушку. Я едва успевала переставлять ноги, чтобы не споткнуться.

— Смотри! — вскрикнула она, когда мы вошли в её спальню, и я увидела на огромной кровати целую гору детских вещей.

Она указала на них, и я замерла, потому что это было не просто красиво. Это было по-настоящему трогательно. Маленькие комбинезоны, крошечные носочки, которые поместились бы на моём большом пальце, вязаные шапочки с помпонами, пинетки, мягкие пледики, распашонки с забавными рисунками. Вещей было так много, что они занимали половину кровати, и все они были такими невероятно маленькими, почти игрушечными.

— О боже, они такие крошечные! — выдохнула я, чувствуя, как внутри что-то сжимается от умиления. — Ксюш, они реально такие маленькие?

Ксюша засмеялась, счастливая, сияющая, и подошла к кровати. Она взяла в руки крошечный розовый комбинезон, провела по нему пальцами, и я увидела, как в её глазах загорается что-то тёплое.

— Не представляешь, как я счастлива, — сказала она тихо, и в голосе её звучало столько нежности, что у меня внутри всё перевернулось. — Когда я была маленькой, у меня никогда не было столько красивых вещей. Мама была слишком занята, чтобы выбирать для нас что-то особенное. Я всегда мечтала, что когда-нибудь у меня будет дочка, и я смогу дать ей всё, что она захочет.

Она взяла в руки ещё одну вещь — маленькое платьице с кружевным воротничком. Аккуратно, будто это было что-то хрупкое, она оторвала этикетку и бросила её в корзину для белья, стоящую рядом.

Я смотрела на неё, на эту беременную женщину, которая так трепетно готовилась к появлению на свет своей дочки, и чувствовала, как внутри меня разливается странное, тёплое чувство. И одновременно — боль. Острая, колючая боль, которая впивалась в грудь, напоминая, что я здесь лишняя.

— Ты спросишь меня, почему я не поручу это горничной, — говорила Ксюша, не отрываясь от своего занятия, — но ты не представляешь, какой кайф я ощущаю, делая всё сама.

Она взяла ещё одну вещь, какую-то крошечную шапочку с забавными ушками, и поднесла её к лицу, вдыхая запах.

— Хочешь подержать? — спросила она, протягивая мне ее.

Я неуверенно взяла вещь в руки. Ткань была мягкой, почти невесомой, и я чувствовала, как пальцы слегка дрожат. В голове пронеслась мысль: «Господи, это же настоящий ребёнок. Она скоро родится. И могу разрушить её мир».

— Ты будешь замечательной мамой, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал искренне. И это была правда. Она действительно будет хорошей мамой.

Ксюша улыбнулась мне, и в её улыбке было столько света, что я на мгновение почувствовала себя ещё более грязной и ничтожной.

— Спасибо, Агата, — сказала она мягко. — Ты даже не представляешь, как много для меня значат твои слова.

Я опустила глаза, чувствуя, как к горлу подступает ком. Неуверенно прошла вглубь комнаты, стараясь не смотреть на неё, но мой взгляд сам собой остановился на огромной фотографии на стене.

Она была красивой, эта фотография. Ксюша и Денис стояли в саду, обнявшись, и оба улыбались. Он смотрел на неё с такой нежностью, что мне стало дурно. Эта нежность была ложью. Всё это была ложь.

Я смотрела на фотографию, и в голове проносились кадры за те дни, что я провела в этом доме. Как Ксюша никогда ни в чём не отказывала Денису. Как она сама готовила ему его любимые печеньки, хотя у них была куча прислуги. Как она укрывала его плечи пледом, когда они сидели в саду, хотя он даже не просил её об этом. Как она улыбалась, когда он входил в комнату, как её глаза загорались при виде его, как она всегда искала его руку, когда он был рядом.

Она любила его. По-настоящему. Безумно. Всем сердцем.

— Ты ведь очень любишь своего мужа да... — произнесла я вслух, и только когда слова сорвались с губ, поняла, что сказала это не в голове.

Ксюша подняла на меня глаза. В них не было удивления, только мягкая, тёплая улыбка.

— Безумно, — ответила она, и в этом слове было столько уверенности, что у меня внутри всё оборвалось. — Мы с Денисом вместе уже три года, и я каждый день благодарю судьбу за то, что он у меня есть. Он — моя опора. Мой тыл. Мой самый родной человек. Знаешь, есть люди, которые говорят, что идеальных семей не бывает. А я считаю, что бывают. Просто надо уметь любить.

Я смотрела на неё и чувствовала, как внутри меня поднимается волна тошноты. Я хотела закричать ей в лицо: «Он тебе изменяет! Он лгал тебе всё это время! Он использовал меня, как игрушку!»

Но я молчала. Потому что это не моя правда. Потому что я трусиха.

Я смотрела на фотографию, на её счастливое лицо, на его лживую улыбку, и чувствовала, как слёзы подступают к горлу. Они жгли, душили, заставляли меня сжимать кулаки, чтобы не разреветься прямо здесь, перед ней.

А ведь я была любовницей этого человека. Я целовалась с ним, пока она носила под сердцем его дочь. Я верила его лживым словам, его обещаниям, его фальшивой нежности. И теперь я стою здесь, смотрю на его жену и чувствую себя последней тварью.

Внутри меня всё кричало: «Уходи! Сейчас же! Иначе ты развалишься здесь на части!».

— Ксюш, прости, я должна бежать, — выпалила я, не давая себе времени подумать. — Я подруге обещала встретиться. Мы договаривались, а я уже опаздываю, я, наверное.... Она меня убьёт, короче, прости, правда, прости!

Я даже не услышала, что она ответила. Голос её тонул где-то в шуме крови, которая пульсировала в ушах. Я пулей вылетела из её комнаты, неслась по коридору, чувствуя, как ноги подкашиваются, как дыхание сбивается, как внутри всё дрожит и болит.

Слёзы уже текли по щекам. Я не могла их сдержать. Я не могла дышать. Мне нужно было просто выбежать из этого дома, вдохнуть свежий воздух, успокоиться, привести себя в порядок.

Но судьба, как всегда, решила пошутить.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я врезалась в чью-то мощную грудь.

Твёрдую, горячую, и я сразу поняла, чья она. Этот запах, этот парфюм, это тепло, от которого по коже бегут мурашки. Я подняла глаза и встретилась взглядом с Антоном.

Он держал меня за плечи, не давая упасть, и смотрел прямо в лицо. В его глазах было удивление, смешанное с беспокойством. Он видел мои слёзы, видел, как я дрожу, как мне плохо, и это бесило меня ещё больше.

— Что случилось? — спросил он, и его голос был низким, почти мягким. Он поднял руку и смахнул слезу с моей щеки.

Его прикосновение обожгло меня. Я дёрнулась, пытаясь отстраниться, но он не отпускал.

— Отпусти меня, — сказала я, и голос мой звучал хрипло. — Отпусти, пока ещё не поздно.

Я не имела в виду «пока я не наделала глупостей». Я имела в виду «пока я не развалилась здесь на части, понимая, что никогда не смогу остаться». Но он, кажется, не понял.

— Агата, давай обсудим всё в нашей комнате, хорошо? — он взял меня за руку и потянул в сторону спальни. — Пойдём, поговорим.

Я сбросила его руку. Резко, грубо, чувствуя, как внутри меня закипает злость.

— Антон, я ухожу, — сказала я спокойно, хотя внутри всё дрожало. — Мне нужно к подруге. Увидимся вечером.

Я развернулась и пошла к выходу. Быстро, почти бегом, пока он не догнал меня. Слышала, как он что-то сказал, но не разобрала слов. Я просто вылетела за дверь и побежала по улице, не оглядываясь.

Город поглотил меня. Шум, толпа, вывески, витрины — всё сливалось в одно большое пятно. Я почти бежала, пока не добралась до кафе, где работала Ленка.

Дверь звякнула колокольчиком, и я ввалилась внутрь, тяжело дыша. Ленка стояла за стойкой, делала заказ каким-то двум парням. Когда она увидела меня, её глаза округлились.

Ленка уставилась на меня, потом на часы, потом снова на меня.

— Ты чего? — она подошла ближе, и я увидела, как её лицо стало озабоченным. — Агата, твою мать, у тебя лицо всё красное. Ты плакала?

Я хотела что-то сказать, но не смогла. Просто подошла к бару и села на высокий стул, чувствуя, как ноги подкашиваются.

— Лен, — выдохнула я, — я больше не могу. Просто не могу!

Я уронила голову на руки и закрыла глаза. Она подошла ближе и обняла меня за плечи.

— Ну-ну, — сказала она, и её голос был мягким, почти успокаивающим. — Тише, тише. Что случилось?

Подруга быстро сделала мне чай и придвинула ко мне, а я еле подняла голову и посмотрела на неё. Слёзы снова подступили к глазам, и я шмыгнула носом, пытаясь взять себя в руки.

Ленка не торопила меня с ответом, она стояла за стойкой, нарезала лимоны, и я знала, что она ждёт, пока я заговорю.

— Лен, — сказала я, и голос мой звучал тихо, почти шёпотом. — Я не знаю, что делать.

Она отложила лимон и подошла ближе, опершись руками о стойку.

— Начни с самого начала. Что случилось? Ты что-то от меня скрываешь?

Я глубоко вздохнула, собираясь с силами. Всё внутри меня сжималось, но я знала: нужно сказать это. Нужно выговориться, пока я не сошла с ума.

— Мы с Антоном, — начала я, и слова застревали в горле, — мы переспали. Прошлой ночью.

Глаза Ленки расширились. Она застыла, не дыша, и я видела, как она переваривает эту информацию. Губы её приоткрылись, потом закрылись, потом снова приоткрылись.

— Вы трахнулись? — наконец выдавила она, и голос её звучал высоко и удивлённо. — С тем кого ты называла мудаком?

— Да, — выдохнула я, чувствуя, как румянец заливает щёки. — Да, Лен.

— Ну ничего себе... — она выдохнула, откинулась назад и уставилась на меня. — Я так понимаю, он был хорош, раз ты в таком ахуе?

Я не выдержала. Я просто расплакалась. Всё, что я сдерживала внутри себя, вырвалось наружу горячими, безудержными слезами.

— Лен, я не понимаю, что происходит, — всхлипывала я. — Мы вроде как ненавидили друг друга.... А я легла с ним в постель. Я чувствую, как таю, когда он рядом, как мне хочется, чтобы он обнимал меня, касался меня, и я ненавижу уже себя за это!

— Агата, — Ленка выскочила из-за стойки и села рядом со мной, схватив меня за плечи. — Послушай меня. Ты влюбилась в него, да?

Я замерла. Воздух застрял в лёгких.

— Нет, — прошептала я, и голос мой дрожал. — Нет, я не могу... Я не хочу в него влюбляться. Это неправильно.

— Агата, — Ленка сжала мои плечи, заглядывая в глаза. — Ты сама видишь, что происходит. Ты ревнуешь его к другим, ты хочешь его, ты сходишь с ума по нему. Это любовь! Ты в неё вляпалась! И боишься признаться себе в этом!

Я смотрела на неё, и в голове проносились слова: «Ты влюбилась». Нет. Этого не может быть. Я не могу влюбиться в человека, который не для меня.

— Я не могу, Лен, — выдавила я, и слёзы снова хлынули из глаз. — Я пообещала себе, что это будет лишь раз. Только один раз, чтобы потом забыть. Потому что я не могу к нему привязываться.

— Почему? — Ленка нахмурилась. — Почему не можешь?

Я зажмурилась, чувствуя, как внутри всё сжимается от боли.

— Потому что есть Ксения, — выдохнула я. — Его сестра. Она любит Дениса. Безумно, по-настоящему. А я... я была любовницей его. Что Будет когда правда вскроется? Как его семья будет относится ко мне? Плюс мы сейчас всех обманываем, за нос, блядь водим всех, думая, что так делаем лучше. А кому лучше?

Я замолчала, чувствуя, как слова застревают в горле. Ленка молчала, сжимая мою руку.

— Понимаешь, — продолжила я, и голос мой дрожал, — я не имею права влюбляться в него. Даже если он мне небезразличен. Даже если я чувствую, как сердце бьётся быстрее, когда он рядом. Даже если я хочу, чтобы он обнимал меня, целовал, касался. Я не могу. Потому что когда всё вскроется — а это неизбежно, — я останусь одна. Он выберет сестру. Он всегда выберет сестру. И я буду той, кто разрушил их семью. Той, кого будут ненавидеть.

Ленка обняла меня, притягивая к себе.

— Агата, ты дурочка, — сказала она, и в голосе её звучала боль. — Ты слишком хорошая для этого мира.

— Я не хочу в него влюбляться, Лен, — прошептала я, утыкаясь носом в её плечо. — Я не хочу. Потому что обстоятельства не дадут нам быть вместе. Никогда.

Глава 29.

Агата

.

Я всё ещё сижу у своей Леночки, пью уже третий чай и наконец-то перестала ныть ей в жилетку. Просто жую конфеты без устали, смотрю в одну точку и стараюсь не думать о том, что меня ждёт дома. Глаза опухли от слёз, нос красный, но внутри стало чуть легче. Хотя бы выговорилась.

Ленка ловко орудует за стойкой, разливает кофе, улыбается посетителям, но я знаю, что она краем глаза следит за мной. И когда все гости наконец рассасываются, она подходит ко мне, опираясь локтями о стойку.

— Агата, а у этого бегемотика кто-нибудь есть?

Я поднимаю на неё мутный взгляд и хмурюсь.

— Какого ещё бегемотика?

Она кивает куда-то в сторону зала, и я прослеживаю за её взглядом. У самого выхода, на маленьком диванчике, сидит Володя. Ну конечно. Как же без него. Он сложил руки на коленях, смотрит прямо перед собой и выглядит так, будто пришёл на экзамен, а не охранять меня. Я даже не заметила, как он зашёл. Думала, хоть раз удрала в одиночестве.

— Не знаю, — пожимаю я плечами, — вроде никого нет. Он огромный, но такой стеснительный.

— Он, наверное, голодный, — вздыхает Ленка, и в её голосе появляется что-то новое. Какой-то странный, заинтересованный тон.

Она отрывается от стойки, идёт на кухню, а я смотрю ей вслед с недоумением. Через пару минут она возвращается, но не ко мне. Она идёт мимо, прямо в зал, к Володе.

Я наблюдаю, как она ставит перед ним тарелку с дымящимся борщом, рядом — тарелку с пампушками и сметану. Володя поднимает на неё удивлённый взгляд, но Ленка уже плюхается рядом с ним на диванчик, поправляя фартук.

— Ешь, — командует она.

Я смотрю на них и чувствую себя преданной. Ну вообще! Меня, страдалицу, бросили одну тут у бара!

Я подхожу к ним, скрестив руки на груди.

— Лен, ты чё не возвращаешься? Я тут в депрессии сижу, а ты...

— Агата, иди домой, — перебивает меня Ленка, даже не повернув головы. — Тебя муж ждёт. Не видишь, у нас свидание.

На этих её словах Володя поперхнулся. Громко, на весь зал, закашлялся, схватился за грудь и округлил глаза, глядя на Ленку, как на инопланетянку. Его лицо мгновенно стало пунцовым, и он замахал руками, пытаясь что-то сказать, но вместо слов из него вырывался только кашель.

— Володя, жуй лучше! — Я подскочила к нему и начала бить его по спине, пока тот наконец не прокашлялся. — Ты чего так? Она шутит!

— Я не шучу! — отрезает Ленка и берёт Володю за руку, игриво поглаживая его огромную ладонь.

Я смотрю на Володю. Он сидит с такой смесью ужаса и смущения на лице, что я едва сдерживаю смех. Его глаза бегают от меня к Ленке и обратно, он явно не знает, что делать. Куда делась его мощь?

— Лен, а ты бы обороты сбавила, — говорю я, уже улыбаясь.

— Иди, Агата, иди, — подмигивает мне Ленка и снова поворачивается к Володе. — Ну что, Вова, рассказывай, как живётся на страже семейного очага?

Володя выдавливает из себя что-то нечленораздельное, потом сглатывает и смотрит на меня с мольбой. «Спасите», — читаю я в его глазах.

— Ладно, пойду, — говорю я, поднимая руки в примирительном жесте. — Свидание у них, видите ли!

Я разворачиваюсь и иду к выходу, чувствуя, как на душе становится чуть теплее. Хотя бы Ленка развеселилась. Хотя бы кто-то в этом мире счастлив.

Я выхожу из кафе и вдыхаю полной грудью. Вечерний воздух остывает, пахнет дождём и асфальтом. Я смотрю на небо, оно серое, тяжёлое, и так не хочется возвращаться в тот дом. Не хочу видеть его. Не хочу чувствовать этот запах, эту атмосферу, которая душит меня, когда я переступаю порог.

Дверь позади меня открывается.

Я оборачиваюсь. Володя стоит на пороге, держа в руках салфетку, которой он вытирал губы. Он выглядит растерянным, но уже не таким испуганным.

— Володя, ты чего? — удивляюсь я. — Иди поешь. Я тебя тут подожду, не переживай. Мне всё равно не хочется домой.

Он качает головой, и в его глазах появляется та же упрямая сталь, которую я уже видела.

— Не положено, — говорит он коротко.

Я открываю рот, чтобы возразить, но он продолжает:

— И на свидания ходить не положено.

Я смотрю на него секунду, потом до меня доходит. Я хихикаю, не в силах сдержаться.

— Ты и Ленке так сказал?

Володя отрицательно качает головой. Так быстро, что я почти слышу, как скрипят его шейные позвонки.

— Правильно, — говорю я, ухмыляясь. — А то бы она тебе борщ на голову надела. Она умеет обижаться, поверь.

Володя сглатывает, и я вижу, как он напрягается. Бедный парень. Не знаю, как он переживёт Ленкину настойчивость. Она не из тех, кто отступает.

— Ладно, подгоняй машину, — говорю я, забираясь на заднее сиденье. — Поехали домой.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 30.

Антон

.

Я сижу в своём домашнем кабинете и тупо смотрю в стакан с виски. Лёд уже растаял, напиток стал тёплым и противным, но мне плевать. Я не пью. Я просто держу его в руке, сжимаю пальцами холодное стекло и пытаюсь собрать мысли в кучу.

Всё это нужно решать. И как можно скорее.

За окном уже давно стемнело, в кабинете горит только настольная лампа, отбрасывая жёлтый круг света на бумаги, разбросанные по столу.

Я провожу рукой по лицу, чувствуя, как под пальцами пульсирует усталость. Глаза горят, голова тяжёлая, но я не могу остановиться. Не могу позволить себе расслабиться, потому что знаю: если я сейчас сорвусь, если позволю эмоциям взять верх — всё пойдёт к чертям.

Агата.

Её имя вспыхивает в голове, и я сжимаю стакан так, что пальцы белеют. Она не выходит у меня из головы. Её глаза, её голос, её слёзы, которые я видел сегодня утром. Она плакала, когда выбегала из дома. И я не знал, что сказать. Не знал, как её удержать.

Я делаю глоток виски, морщусь от горечи и ставлю стакан на стол. Смотрю на папку, лежащую передо мной. Толстую, тяжёлую, с документами, которые я подготовил за последние несколько дней. В ней всё: паспорт, виза, билеты, деньги, контакты, инструкции. Всё, чтобы этот ублюдок исчез из нашей жизни навсегда.

Я ждал его уже полчаса.

Полчаса я сидел здесь, слушал тишину и считал минуты.

А потом послышался тихий, почти робкий стук. И я сразу понял: он. Не потому что стук был похож на его манеру, просто я знал. Я чувствовал это за версту.

— Войдите, — говорю я, и голос мой звучит ровно, хотя внутри всё кипит.

Дверь открывается, и в кабинет заходит Денис. Он выглядит так, будто только что вышел из душа: волосы влажные, на лице лёгкая улыбка, одежда свежая. Он явно не торопился. Он знал, что я жду, и специально заставил меня ждать.

— Мне сказали, ты меня ждал? — говорит он, и на его губах появляется та самая самодовольная ухмылка, которая бесила меня с первого дня знакомства. — Я не сильно задержался?

Он улыбается во весь рот, и я вижу в его глазах вызов.

Но мне уже пофиг на его провокации. Я просто заебался!

Я смотрю на него, и внутри меня поднимается холодное, ледяное спокойствие. Потому что я знаю, что будет дальше. Я всё придумал. Я всё решил.

— Сядь, — говорю я коротко.

Он медленно садится в кресло напротив меня, и я вижу, как он напряжён. Его движения становятся осторожными, как будто он боится, что стул под ним заминирован. Он пытается сохранять наглый вид, но я чувствую его нервозность.

Я двигаю к нему через стол огромную папку. Тяжёлую, с документами. Он смотрит на неё, потом на меня, потом снова на папку. Не открывает. Просто смотрит.

— Там документы, — говорю я, и голос мой звучит ровно, почти скучающе. — Паспорт, виза.

— Виза? — он поднимает бровь, и в его голосе слышится удивление, смешанное с настороженностью.

— Послезавтра ты улетаешь в другую страну, — продолжаю я. — Навсегда. Деньги на первое время там тоже есть. Сестре скажешь, что у тебя там родственники, нужна помощь, ты не можешь отказать. Она тяжело, но отпустит тебя.

Я говорю это чётко, каждое слово отточено, как лезвие. Я смотрю на него, и в моём голосе нет ни капли сомнения. Другого выхода у него нет. Он должен понять это.

Денис смотрит на меня секунду, потом его лицо искажается в усмешке. Он откидывается на спинку кресла и смеётся. Громко, нагло, как будто я только что рассказал лучшую шутку в его жизни.

— Да ты рехнулся! — восклицает он, качая головой. — Я никуда не поеду. Мне и тут хорошо.

Я чувствую, как внутри меня закипает злость, но я держу себя в руках. Я сжимаю кулаки под столом, чтобы он не видел, и продолжаю смотреть на него ледяным взглядом.

— Если послезавтра ты будешь ещё здесь, то ты труп, — говорю я, и голос мой становится тише, почти шёпотом.

Он замолкает. Его улыбка тает, и я вижу, как он бледнеет. Он смотрит на меня, и в его глазах появляется страх. Настоящий, животный страх, который он пытается скрыть за наглостью.

— Ты мне угрожаешь? — спрашивает он, и в его голосе слышится дрожь.

— Я констатирую факт, — отвечаю я.

Мы смотрим друг на друга. Тишина повисает в комнате, тягучая, давящая. Я вижу, как он переваривает мои слова, как его мозг лихорадочно ищет выход. Но выхода нет. Я не оставил ему выхода.

— Чёрт с тобой, — говорит он наконец, и в голосе его слышится обречённость. Он забирает папку со стола и собирается уходить.

— Сестре будешь звонить первое время, потом всё реже и реже, пока не пропадёшь с радаров, — говорю я, и он замирает у двери. — Ты понял меня?

Он медленно поворачивается и смотрит на меня. На его лице появляется наглая ухмылка, но я вижу, как он дрожит.

— Я смотрю, ты всё продумал, — хмыкает он, а потом демонстративно заглядывает в папку, которую держит в руках. — Мог бы и Агате документы сделать. Мы бы вместе улетели.

Я замираю.

В груди что-то обрывается. Злость, чистая, белая, обжигающая злость разливается по телу, вытесняя всё остальное. Я чувствую, как мир сужается до одной точки. До его лица. До его рта, который произносит её имя.

Я срываюсь с места.

Я даже не помню, как оказался рядом с ним. Просто в одно мгновение я уже стоял перед ним, моя рука сжимала его горло, и я прижимал его к стене. Его глаза округлились от страха, лицо побледнело, руки вцепились в мою руку, пытаясь ослабить хватку.

— Забудь её имя, — рычу я, и голос мой звучит низко, почти зверино. — Выродок! Даже думать о ней не смей. Тебе ясно?!

Он хрипит, пытается что-то сказать, но я сжимаю пальцы сильнее. Я чувствую, как его пульс бьётся под моими пальцами, как он дрожит, как его глаза наполняются ужасом. Ещё секунда, и я могу его задушить. Ещё секунда, и я переступлю черту, за которой уже не будет возврата.

— Ты... с ума... сошёл... — выдавливает он сквозь хрип.

— Я тебя предупредил, — говорю я, и в голосе моём звучит сталь. — Если ты скажешь её имя ещё раз, я сделаю так, что ты пожалеешь, что родился на свет.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я отпускаю его. Он падает на пол, хватаясь за горло, кашляет, пытается вдохнуть. Я смотрю на него сверху вниз и чувствую, как внутри меня всё бурлит. Ярость, гнев, желание уничтожить его, и всё это смешивается в одно безумное чувство.

Глава 31.

Агата

.

Дом встретил меня тишиной.

Не той уютной, когда все разошлись по своим делам, а какой-то давящей, словно сам воздух затаился в ожидании. Я остановилась в прихожей, прислушиваясь. Ни звука.

Володя задержался у входа, переминаясь с ноги на ногу. Я обернулась и улыбнулась ему.

— Спокойной ночи, Володь.

Он кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на благодарность.

— Спокойной ночи, Агата Алексеевна, — пробормотал он и скрылся в темноте коридора.

Я осталась одна.

Медленно, стараясь ступать бесшумно, я поднялась по лестнице. Каждая ступенька скрипела под моими ногами, и каждый скрип отдавался в груди глухим стуком сердца. Я не знала, почему боюсь. Может, потому что не хотела видеть Антона. А может потому что именно хотела? Слишком сильно. До боли в груди, до дрожи в коленях.

Я почти добралась до двери спальни, когда услышала, как где-то внизу скрипнула половица. Замерла, прислушиваясь. Ничего. Только ветер за окном шумит.

Осторожно, на цыпочках, я приоткрыла дверь и проскользнула внутрь. В комнате было темно. Шторы задёрнуты, и только слабый лунный свет пробивался сквозь щель, оставляя на полу серебристую полосу.

Я выдохнула с облегчением. Кажется, пронесло. Антон, наверное, уже спит. Или вообще не вернулся.

Я сделала несколько шагов вглубь комнаты, стараясь не шуметь. Сняла кроссовки, поставила их у двери. Потом сняла лёгкую куртку и повесила на спинку стула. Всё было так тихо, так спокойно, что я почти поверила: сегодня мне повезло.

А потом резко включился свет.

Я замерла. Сердце пропустило удар, потом забилось где-то в горле. Я медленно, очень медленно повернулась.

Антон стоял у стены, прямо у входа. Прислонившись плечом к косяку, сложив руки на груди. Он был в одних пижамных штанах, босиком, и смотрел на меня так, будто ждал этого момента весь вечер.

Я сглотнула. Горло пересохло.

— Я думала, ты спишь, — выдавила я, и голос прозвучал хрипло и жалко.

— Как видишь, нет.

Он говорил ровно, спокойно, но я чувствовала в его голосе сталь. Он не злился. Он просто ждал. И от этого ожидания мне становилось страшнее, чем от любого крика.

Я попыталась улыбнуться, но, кажется, получилась только нервная гримаса.

— А я что-то так устала, так устала, спать хочу, — затараторила я, быстро отворачиваясь и направляясь к шкафу. — Щас душ приму и сразу спать. Ты не жди меня, ложись.

Я схватила первое попавшееся полотенце, даже не посмотрела, чьё оно, — и, не оборачиваясь, шмыгнула в ванную. Закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и выдохнула.

Господи. Господи, что я делаю?

Я включила воду, не раздеваясь. Сначала холодную, потом горячую, пока пар не заполнил всё помещение. Я смотрела на своё отражение в запотевшем зеркале и не узнавала себя. Бледная, растрёпанная, глаза горят лихорадочным блеском. Я провела ладонью по стеклу, стирая конденсат, и увидела своё лицо. Испуганное. Растерянное. И почему-то — счастливое.

— Дура, — прошептала я своему отражению. — Ты просто дура.

Я стояла под душем, наверное, час. Может, два. Я потеряла счёт времени. Я просто стояла, прислонившись лбом к кафельной плитке, и слушала, как бьётся моё сердце.

Я надеялась, что он уснёт. Я надеялась, что когда я выйду, в комнате будет темно и тихо, и я смогу просто лечь на край кровати, как можно дальше от него, и притвориться, что ничего не было.

Но когда я наконец вышла из ванной, завернувшись в халат, он всё ещё не спал.

Он лежал на кровати. На спине, закинув руки за голову. Торс был обнажён, и я видела, как лунный свет играет на его коже, подчёркивая каждый мускул, каждую линию татуировок. Он смотрел в потолок, но когда я появилась, его взгляд медленно скользнул по мне.

Я замерла у двери ванной. Мои волосы ещё были влажными, капли воды стекали по шее и исчезали за воротником халата. Я чувствовала себя голой под его взглядом, хотя была укутана в махровую ткань с головы до ног.

— Я... — начала я, но голос сорвался. Я кашлянула. — Я думала, ты уснул.

— Я ждал тебя, — сказал он, и в его голосе не было злости. Только усталость. И что-то ещё, чему я боялась дать название.

Я медленно подошла к кровати. Остановилась у края, не зная, что делать. Ложиться рядом? Сказать, что буду спать на полу? Но кресел больше нет. Я посмотрела на пустое место, где они раньше стояли, и внутри меня всё сжалось.

Я взяла свою подушку. Положила её ровно посередине кровати — разделительной линией между нами. Не глядя на него, я забралась на свою половину, лёгла на самый край и натянула одеяло до подбородка.

— Ты серьёзно? — услышала я его голос.

Я зажмурилась, притворяясь, что уже сплю. Но он не собирался сдаваться. Я почувствовала, как его рука схватила подушку, и в следующую секунду она уже летела в угол комнаты.

Я вскрикнула от неожиданности, когда он сгрёб меня в охапку и притянул к себе. Моя спина прижалась к его груди, ягодицы — к его паху. Его руки обхватили меня, сильные, горячие, и я почувствовала, как он прижимает меня к себе, не оставляя ни миллиметра свободы.

— Так спать будем, — сказал он, и его дыхание коснулось моего затылка.

Я замерла. Сердце колотилось где-то в горле. Я пыталась дышать ровно, но каждое его движение, каждое прикосновение сбивало дыхание. Я хотела возразить, хотела дёрнуться, высвободиться, сказать, что это неправильно, что я не хочу этого.

Но я не могла.

Он был слишком сильным. Слишком тёплым. Слишком близким.

Я чувствовала, как его пальцы сжимаются на моей талии, как его дыхание касается моей шеи, и внутри меня разливалось странное, пугающее тепло. Я не хотела этого. Я должна была ненавидеть его.

Но я не могла.

Я закрыла глаза, пытаясь успокоиться. В голове проносились тысячи мыслей: о Ксении, о Денисе, о том, что будет завтра, о том, что я делаю здесь, в его объятиях. Но все они таяли, растворялись в тепле его тела.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

А потом он прижался губами к моему плечу.

Легко, почти невесомо. Я вздрогнула, но он не остановился. Он поцеловал мою шею, медленно, чувственно, и я чувствовала, как внутри меня поднимается волна, которую я не могла контролировать.

— Антон... — прошептала я, и голос мой дрожал.

Он не ответил. Просто прижался губами к моему уху и выдохнул:

— Я скоро всё решу. Спокойной ночи.

Я замерла.

Что значит «всё решу»? Что он собирается решать? И почему его голос звучит так, будто он говорит о чём-то важном, о чём-то, что должно изменить всё?

Глава 32.

Агата

.

Три часа ночи. Я лежу в темноте и смотрю в потолок, слушая ровное дыхание Антона рядом. Он спит, обнимая меня одной рукой, и его тепло разливается по моему телу, но сна нет ни в одном глазу, потому что мысли крутятся в голове как бешеные белки.

Я осторожно приподнимаюсь, стараясь не разбудить его. Его рука соскальзывает с моей талии, и я выдыхаю с облегчением. Выбираюсь из кровати, нащупывая босыми ногами пол. На мне только короткая майка и шорты, которые я надела позднее. Волосы растрёпаны, и я чувствую себя какой-то нелепой в этой тишине.

В горле пересохло. Я подхожу к графину с водой, стоящему на столике, наклоняю его, но ни капли не выливается. Пусто.

Чёрт.

Я беру графин в руки и направляюсь к двери. В коридоре темно и тихо, только часы на стене мерно тикают. Я бреду по коридору, стараясь ступать бесшумно, спускаюсь по лестнице. Внизу тоже темно, только тусклый свет из окна.

Я уже почти дохожу до кухни, когда замечаю его.

Денис сидит на диване в гостиной, развалившись, как хозяин жизни. В одной руке у него почти пустая бутылка виски, в другой — сигарета, которая дымит в пепельнице. Он пьян. Я вижу это по его мутному взгляду, по нездоровому блеску глаз, по наглой, кривой усмешке, которая появляется на его лице, когда он замечает меня.

Я замираю. Сердце пропускает удар.

— О, смотри-ка, — тянет он, и голос его звучит хрипло, с мерзкой насмешкой. — Моя ненаглядная Агаточка. Решила навестить меня ночью? Соскучилась?

Я сжимаю графин в руках и делаю шаг назад.

— Денис, иди спать, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё дрожит. — Ты пьян.

Он медленно встаёт. Шатается, но идёт ко мне. Его глаза горят безумным огнём, и я чувствую, как от него разит перегаром и табаком.

— Ах ты сучка, — цедит он, подходя ближе. — Ты думаешь, что можешь просто взять и вычеркнуть меня из своей жизни? Думаешь, я позволю тебе быть с ним? С этим ублюдком?

Я отступаю ещё на шаг. Моя нога упирается в край журнального столика, стоящего у камина. На нём находится несколько книг, ваза с цветами, пепельница, какие-то безделушки.

— Денис, остановись, — говорю я, и голос мой становится тише, но твёрже. — Ты женат. У тебя будет ребёнок. Ты не имеешь права...

— Молчи! — рявкает он, и я вздрагиваю. — Не смей говорить мне о правах! Ты была моей! Ты должна была быть моей! А ты предала меня, шлюха!

Он делает ещё шаг, и я чувствую его дыхание на своём лице. Мерзкое, алкогольное, омерзительное. Я поднимаю графин, как оружие.

— Не подходи! — кричу я, и в голосе моём звучит столько страха, сколько я никогда не слышала. — Отойди от меня, Денис!

Но он не слушает. Он хватает меня за руку, сжимает так сильно, что я вскрикиваю, и выбивает графин из моей руки. Тот падает на пол, разлетаясь вдребезги с оглушительным звоном, осколки разлетаются по паркету.

Я пытаюсь вырваться, но он сильнее. Его пальцы впиваются в мою кожу, оставляя синяки, и я чувствую, как он толкает меня назад, на журнальный столик. Я падаю на него спиной, и край стола врезается мне в позвоночник, но столик выдерживает. Книги, ваза, пепельница — всё летит на пол с грохотом, разбиваясь и рассыпаясь. Я слышу звон стекла, треск дерева, но не обращаю на это внимания.

— Я тебя убью, — рычит он, и его руки сжимаются на моём горле.

Я задыхаюсь. Мир начинает сужаться, но внутри меня поднимается такая ярость, такая злость, что я перестаю чувствовать страх. Я бью его. В лицо, в грудь, в руки. Я царапаю его лицо ногтями, оставляя глубокие полосы. Я сильно кусаю его руку, до крови, чувствуя мерзкий вкус его кожи на своих губах.

— Ах ты тварь! — орёт он, отдергивая руку, но не ослабляя хватки на моём горле.

Я бью его коленом в пах. Он вздрагивает, но не отпускает. Тогда я бью снова, и он рычит от боли, но его пальцы только сильнее сжимаются на моей шее.

— Если мне не досталась, то никому не достанешься, — шипит он, и в голосе его звучит безумие. — Но сначала я возьму то, что хочу!

Он свободной рукой тянет мои шорты вниз, пытаясь сорвать их. Я чувствую, как его пальцы скользят по моей коже, и внутри меня поднимается волна отвращения. Я брыкаюсь, пинаю его ногами, царапаю его лицо снова, и слышу, как он ругается сквозь зубы.

— Помогите! — кричу я, но голос срывается на хрип, потому что его пальцы сдавливают моё горло. — Кто-нибудь, помогите!

Мне плевать, что меня услышат. Плевать, что вся семья проснётся и увидит это. Я просто не хочу, чтобы он касался меня. Я лучше умру, чем позволю ему это сделать.

Но сознание начинает ускользать. В глазах темнеет, мир становится расплывчатым. Я чувствую, как его рука тянет мои шорты, и внутри меня всё обрывается. Я больше не могу сопротивляться. Мои руки слабеют, ноги перестают двигаться. Я почти теряю сознание, когда слышу чей-то голос.

— Денис, что ты делаешь? — голос тёти Лиды, испуганный, дрожащий.

Свет зажигается. Яркий, ослепляющий, и я вижу, как тётя Лида стоит в дверях, в халате, с широко раскрытыми глазами. Она смотрит на нас с ужасом.

Денис на мгновение ослабляет хватку, оборачиваясь на голос. Я делаю вдох, хриплый, судорожный, и чувствую, как воздух врывается в лёгкие. Я пытаюсь оттолкнуть его, но сил нет. Он снова поворачивается ко мне, и его пальцы снова сжимаются на моём горле.

Но в следующую секунду его отрывают от меня.

Мощный рывок, и я чувствую, как его руки исчезают с моей шеи. Я падаю на пол, на осколки стекла, и чувствую, как они впиваются в мою кожу, но боль приходит не сразу. Я смотрю вверх, на то, что происходит надо мной, и вижу его.

Антон.

Он стоит над Денисом, и его лицо искажено яростью. Он схватил его за горло и прижимает к стене, и в его глазах — ничего кроме тёмной, бездонной, убийственной ярости.

— Ты труп, — говорит он, и голос его звучит низко, почти зверино.

А потом он бьёт его. Кулаком. По лицу. Раз, два, три. Я слышу хруст, вижу, как кровь разлетается по стене, как Денис пытается защититься, но Антон не останавливается. Он бьёт снова и снова, и каждый удар звучит как приговор.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Антон, остановись! — кричит тётя Лида. — Ты убьёшь его!

— Антон, что ты делаешь? — слышу я голос Ксении.

Она стоит в дверях гостиной, и её лицо бледное, как мел. Она смотрит на мужа, который лежит на полу, избитый, окровавленный, и её глаза расширяются от ужаса. Она прижимает руки к животу, и я вижу, как она начинает дрожать.

— Антон, остановись! — кричит она, и в голосе её слышится мольба. — Это же мой муж!

Антон замирает. Он смотрит на сестру, и я вижу, как в его глазах мелькает что-то похожее на боль. Он переводит взгляд на Дениса, потом на меня, и его кулак медленно разжимается.

Глава 33.

Агата

.

Я медленно поднимаюсь с пола. Порезы на ладонях и коленях саднят, но я почти не чувствую боли, всё затмевает гулкая пустота в груди. Слёзы градом текут по щекам. Я не знаю, что говорить. Не знаю, что делать. В голове лишь белый шум, и только одна мысль пробивается сквозь него: «Это случилось. Всё рухнуло».

Я открываю рот, чтобы выдавить хоть что-то, но из горла вырывается только судорожный всхлип. И в этот момент Антон просто подходит ко мне. Он не спрашивает, не пытается утешить словами, он просто обнимает меня. Сильно, до хруста в рёбрах, прижимает к своей груди, утыкается подбородком в мою макушку. Я слышу, как бешено колотится его сердце, и чувствую, как он дрожит — так же, как и я.

— Прости, прости, — твердит он, и голос его срывается, становится хриплым, почти молящим.

Его объятия сейчас — как защитный круг, как последний островок безопасности в этом аду. Я хочу сказать ему, что он не виноват, но язык не слушается. Я просто стою, уткнувшись носом в его плечо, и позволяю себе дышать его запахом.

Но в следующую секунду тишину разрывает другой звук — Ксения, подбежав к своему мужу, начинает хныкать над ним, прижимать ладони к его разбитому лицу. Её голос дрожит от ужаса и отчаяния.

— Антон, зачем ты это сделал?! Как ты мог?! Это же мой муж! Отец моего ребёнка!

Она всхлипывает, пытаясь стереть кровь с его щеки, но он дёргается, отталкивает её руку. Тётя Лида стоит в стороне, бледная, прижав ладонь к губам, и молча смотрит на эту сцену. Потом она подходит к Ксении, пытается обнять её за плечи, успокоить, но Ксения не замечает никого, кроме своего избитого мужа.

— Да не трогай ты меня, черт возьми! — вдруг неожиданно, с такой злобой, что я вздрагиваю, вскрикивает Денис. — Ты мне со своей заботой уже в печёнках сидишь! Вечно лезешь, вечно ноешь, вечно что-то тебе надо!

Я вижу, как он срывает с себя маску. Он смотрит на жену так, будто она — самое мерзкое, что случалось в его жизни.

Ксения поднимает голову, и в её широко раскрытых глазах видится полное неверие. Она будто не понимает, что эти слова вылетели из уст её мужа. Того, кого она любила всем сердцем. Того, ради кого прощала всё.

— Что ты несёшь? — шепчет она, и голос её срывается до писка. — Господи, что здесь происходит? Антон, какого черта ты избил моего мужа?

Она переводит взгляд на брата, и в её глазах вспыхивает ярость, такая же горячая, как только что были слёзы. Она готова разорвать его на куски за то, что он посмел поднять руку на её «любимого».

— Он это заслужил, — коротко бросает Антон, и его руки на моих плечах сжимаются крепче. Голос у него низкий, жёсткий, но я чувствую, как он борется с собой, чтобы не сорваться.

— Чушь! — Ксения почти кричит, и её тело начинает трястись от рыданий.

— Девочка, прости, но я согласна с Антоном, — тихо, но твёрдо говорит тётя Лида, делая шаг вперёд. — Я собственными глазами видела…

Она не успевает договорить.

— Она видела, как я хотел Агату! — перебивает её Денис, и его голос становится громче, наглее, с каждой секундой всё больше пропитываясь ядом. — Видела, как я хотел её как мужчина! Как я хотел взять её, пока она брыкалась!

Он оскаливается, и в его глазах мелькает что-то безумное. Из него начинают вылетать грязные и мерзкие слова, которые режут воздух, как битое стекло.

— Моя дорогая жена, я терпеть тебя не могу! — он поворачивается к Ксении, и в его голосе звучит уже не злоба, а почти наслаждение. — Ты мне осточертела со своей вечной любовью, со своей заботой! А её, — он кивает в мою сторону, и я чувствую, как по спине пробегает холод, — я жажду телом и душой. Мы были вместе, Ксения! Мы были вместе до того, как твой братец женился на ней! Она моя, а не его!

Ксения смотрит на него, и в её глазах что-то ломается. Она прижимает руки к животу, будто пытаясь защитить ребёнка от этих слов.

— Денис, ты что несёшь? — шепчет она, качая головой. — Ты сильно пьян, ты не понимаешь…

— Заикнись, сука! — рявкает Антон, делая шаг вперёд. Его лицо краснеет от ярости, кулаки сжимаются, и я чувствую, как он готов снова броситься на Дениса.

Но я вздрагиваю. Всхлипываю. Сама не знаю, отчего: от страха, от слабости, от того, что внутри всё разрывается на части. И Антон замирает. Он смотрит на меня, и в его глазах ярость сменяется чем-то другим: болью, раскаянием, желанием защитить. Он остаётся на месте, стиснув зубы до скрипа.

— Да вы все, — продолжает Денис, и его голос становится мерзко-спокойным, — вы все мне осточертели! Вся эта семейка Шаховых с их деньгами, с их правилами, с их лицемерием. Я вас ненавижу! Терпеть не могу! Я тебя никогда не любил. Слышишь? Никогда. Не хотел, не желал. А вот её, — он поворачивает голову и смотрит на меня, и в его взгляде — смесь ненависти и одержимости, — её люблю до безумия. До дрожи, до скрежета зубов. Только она для меня существует.

Внутри меня что-то обрывается. Я чувствую, как в груди закипает огонь — горячий, обжигающий, он вытесняет страх и слабость. Как он смеет? Как смеет так говорить с женщиной, которая посвятила ему всю себя, которая верила в него, как в Бога?!

— Урод! — вырывается из меня, и я даже не успеваю подумать. — Ничтожество!

Я вырываюсь из объятий Антона, чувствуя, как его руки скользят по моим плечам, пытаясь удержать, но я уже бегу к Денису. Я замахиваюсь и со всей силы влепляю ему пощёчину. Звонкую, до боли в ладони, до того, что у него голова дёргается в сторону.

Он замирает на мгновение, но не успевает ответить, потому что я уже разворачиваюсь к Ксении. Она стоит на коленях, уткнувшись лицом в ладони, и её плечи содрогаются от беззвучных рыданий. Я хватаю её за руки, сжимаю их, пытаясь передать ей хоть каплю тепла, хоть каплю поддержки.

— Ксюша, посмотри на меня, — шепчу я, и мой голос срывается, — посмотри. Ты сильная. Ты справишься. Да этот человек и слезинки твоей не стоит. То, что я сейчас скажу, может ударить более всего, но ты должна выдержать. Ради малыша, пожалуйста.... Он врал мне, Ксюша. Он врал каждую секунду. Он говорил, что любит меня, что хочет быть со мной, что я — его будущее. А сам каждый вечер возвращался к тебе, целовал тебя, обещал тебе вечность. Он использовал нас обеих. И я не знала. Если бы я знала, что у него есть жена, что ты ждёшь ребёнка, я бы никогда… никогда бы не позволила ему даже приблизиться ко мне. И я хотела рассказать все с самого начала, но... Я чертовски боялась.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Но она дёргается. Вырывает свои пальцы из моих так, будто я обжигаю её. И отшатывается от меня, прижимаясь спиной к стене.

— Убирайтесь, — кричит она, и голос её становится тонким, почти истеричным. — Убирайтесь все! Не подходите ко мне!

Она смотрит на меня, и в её глазах столько боли, столько предательства, что у меня сердце разрывается на части.

— Ксюша, — пытаюсь я сделать шаг к ней, протянуть руку, чтобы успокоить её, но она отступает. Она отшатывается от меня, как от прокажённой, и я чувствую, как внутри меня что-то обрывается.

— Не подходи! — кричит она, и её голос срывается на визг. — Ты… ты спала с ним! С моим мужем! Ты…

— Нет, я не...

Я смотрю на её живот, округлившийся, и вижу, как она прижимает руки к нему, защищая, оберегая. Её дыхание становится прерывистым, её глаза мечутся, и в них столько боли, столько отчаяния, что я не могу дышать.

— Уходи, вон отсюда! — твердит она и слушать меня не хочет, а затем подходит к своему мужу. — И ты тоже.

Глава 34.

Антон

.

Я захожу в комнату и замираю на пороге.

Она стоит у кровати, согнувшись над раскрытой сумкой, и я вижу, как её руки дрожат, когда она кидает в неё вещи. Футболку, джинсы, косметичку — всё летит в сумку без разбора, будто ей не важно, что она берёт. Будто она готова бежать отсюда хоть голая.

В груди что-то сжимается. Холодно. Пусто. Так, будто я смотрю, как из моей жизни уходит самая важная её часть.

— Что ты делаешь? — спрашиваю я, и голос мой звучит хрипло, почти безжизненно.

Она не оборачивается. Продолжает запихивать вещи в сумку, с силой застёгивает молнию, и я слышу, как её дыхание сбивается.

— Ухожу, — отвечает она, и голос её звучит ровно, слишком ровно для того, кто только что пережил этот кошмар. — Всё. Уговору пришёл конец. Теперь все про всё знают. Каждый в этом доме терпеть меня не может. И это ещё твоя мама ничего не знает.

Она поднимает голову и смотрит на меня. В её глазах — боль, усталость, и я вижу, как она пытается держаться, не развалиться на части прямо здесь. Она бледная, под глазами тени, волосы растрёпаны, на губах запёкшаяся кровь. И я понимаю: она действительно собирается уйти.

— Успокойся, — говорю я, делая шаг вперёд. Слова вылетают сами собой, глупые, беспомощные. — Мы всё обсудим завтра. Ты устала.

Она резко поворачивается ко мне, и в её глазах вспыхивает огонь. Тот самый, который я уже видел, который заставляет меня забывать, кто я, где я, почему я должен держать себя в руках.

— Сестру свою успокой лучше! — выкрикивает она, и голос её срывается на хрип. — А я в порядке! Иди к ней, ты ей нужен, а не мне!

Она отворачивается, хватает сумку, и я чувствую, как внутри меня что-то обрывается.

— Я только что от неё, — говорю я, делая ещё шаг. — Ей дали успокоительное. Слушать она меня сейчас не станет. Я объясню ей всё завтра. Будет сложно, но всё наладится. Не так я себе всё это представлял.

Она резко оборачивается, и я вижу, как в её глазах мелькает что-то похожее на усмешку. Горькую, почти злую.

— Не так? — переспрашивает она, и голос её становится тише, но от этого только резче. — А как? Ты каким местом думал, когда меня сюда притаскивал? Когда заставлял подписывать дурацкий брачный контракт? Когда угрожал моей семье?

Она делает шаг ко мне, и я вижу, как её пальцы сжимаются на лямке сумки до белых костяшек.

— Трудно было просто поговорить со мной? — продолжает она, и в голосе её появляются слёзы, которые она отчаянно пытается сдержать. — Ты повесил на меня ярлык! Сразу решил, что я шлюха! Что я спала с ним, зная о его жене! Контролировать каждый мой шаг хотел! А всего-то надо было просто попросить меня! Поговорить! Объяснить!

Она тычет пальцем мне в грудь. В её глазах стоят слёзы, и я вижу, как она пытается не разрыдаться, как борется с собой.

— Отчасти во всей этой ситуации виноват ты! — выкрикивает она, и её голос ломается. — Ты и никто другой! Это ты притащил меня сюда! Ты сделал меня своей женой! Ты позволил этому ублюдку находиться рядом! И теперь моя вина только в том, что я поверила тебе. Поверила, что смогу выдержать эти два месяца. Поверила, что смогу справиться с этим!

Я смотрю на неё, и внутри меня всё переворачивается. Её слова бьют больнее, чем любой удар. Я знаю, что она права. Я был идиотом. Я думал, что могу всё контролировать, что могу играть с жизнями, как с шахматными фигурами. А теперь я смотрю, как она страдает, и понимаю, что не могу это исправить.

— Пожалуйста, — говорю я, и голос мой звучит тихо, почти умоляюще. — Выдохни. Мы всё обсудим завтра. Мы всё решим. Ты не должна уходить сейчас.

Она качает головой, и я вижу, как по её щеке скатывается слеза. Она смахивает её резким движением, будто это не слеза, а просто капля воды.

— Я ухожу, — говорит она, и в голосе её появляется сталь. — Я не могу больше здесь находиться. Не могу смотреть на неё. На них. На тебя.

Я делаю шаг вперёд, загораживая ей путь.

— Я запрещаю, — говорю я, и слова звучат глупо, беспомощно. Я сам не верю в них. Но я не могу позволить ей уйти. Не могу.

— А я не спрашиваю разрешения, — говорит она, и голос её звучит ровно, спокойно.

Она поднимает сумку и направляется к выходу. Я смотрю на неё и чувствую, как внутри меня поднимается паника. Я должен остановить её. Я не могу позволить ей уйти. Если она уйдёт, я потеряю её навсегда. Я это знаю.

Я делаю шаг, чтобы преградить ей путь, чтобы схватить за руку, умолять, делать что угодно, лишь бы она осталась. Но в этот момент в коридоре раздаются шаги. Быстрые, нервные, и я слышу голос тёти Лиды, который звучит как удар бича:

— Антон! Антон, скорее! Ксюша… Кровь, много крови! Она потеряет ребёнка!

Я замираю. Время останавливается. Я смотрю на Агату, и вижу, как её лицо бледнеет ещё сильнее. Она тоже слышала. Она тоже поняла.

— Ксения… — шепчу я, и в голове проносится мысль: нет, только не это. Только не сейчас. Это окончательно её убьёт.

Я бросаю взгляд на Агату, и вижу, как она сжимает сумку, как её руки дрожат. В её глазах: страх, боль, но в них нет колебаний.

— Иди, — говорит она, и голос её звучит тихо, почти шёпотом. — Иди к ней. Она нуждается в тебе.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 35.

Антон.

Больничный коридор пахнет лекарствами и страхом. Этот запах въедается в кожу, в лёгкие, в мозг, и я не могу от него избавиться, как не могу избавиться от мысли, что всё это — моя вина.

Я мечусь по коридору, как зверь в клетке. Шаги гулко отдаются от стен, и каждый звук режет слух. Туда-сюда, туда-сюда. От окна к двери операционной, от двери к окну. Я считаю шаги, считаю минуты, считаю удары собственного сердца, которое колотится где-то в горле.

Двадцать три шага. Разворот. Двадцать три шага обратно.

Сколько прошло времени? Час? Два? Я потерял счёт. Время растянулось, как резина, и остановилось. Где-то там, за этими дверями, на операционном столе, лежит моя сестра. Моя Ксюшка.

Я останавливаюсь у стены и упираюсь в неё лбом. Холодная поверхность обжигает кожу, но я не чувствую. Я вообще перестал что-либо чувствовать. Только эта грызущая, пульсирующая боль где-то глубоко в груди.

Мысли крутятся в голове, как обезумевшие. Денис. Сволочь. Ублюдок. Я знал, что он последняя паскуда. И всё равно оставил его в этом доме. Оставил, потому что думал, что смогу всё контролировать. Потому что думал, что справлюсь.

Идиот.

Я сползаю по стене. Медленно, чувствуя, как холодный кафель скользит по спине. Ноги подкашиваются, и я оказываюсь на полу.

Впервые за долгие годы я чувствую себя беспомощным. Маленьким мальчиком, который ничего не может сделать. Который может только ждать и молиться.

Молиться.

Я, блядь, никогда не верил в Бога. Никогда. Я всегда считал, что человек сам кузнец своего счастья, что всё в этой жизни зависит от силы, от ума, от денег. Но сейчас, сидя на этом полу, я складываю руки так, как учила меня бабушка в детстве, и начинаю шептать слова, которые, казалось бы, давно забыл.

— Пожалуйста... — голос мой хрипит, срывается. — Пожалуйста, если ты есть... если ты слышишь меня... спаси её. Спаси мою сестру. Спаси её ребёнка. Я сделаю всё. Всё, что угодно. Только спаси их.

Я чувствую, как по щекам текут слёзы. Горячие, обжигающие, они катятся вниз, капают на пол, и я не вытираю их. Мне не стыдно. Мне уже нечего стыдиться.

— Антон... — голос тёти Лиды доносится откуда-то справа, из глубины коридора.

Я не оборачиваюсь. Не могу. Просто сижу и смотрю в одну точку, а перед глазами стоит лицо Ксении. Её улыбка, когда она была счастлива. Её глаза, полные любви, когда она смотрела на Дениса. Её живот, который она так трепетно гладила, защищая свою малышку.

Мою племянницу. Девочку, которую она так ждала.

Я сжимаю кулаки так, что ногти впиваются в ладони до крови. Боль отрезвляет. Но не убирает эту пустоту внутри.

Тётя Лида и мама сидят на диванчике в конце коридора. Я слышу их всхлипывания, приглушённые слова, молитвы. Мама... Она корила себя за то, что выпила снотворное. За то, что спала, когда всё произошло. За то, что не смогла защитить дочь.

— Это я виновата, — шепчет она, и её голос дрожит. — Я должна была быть рядом. Должна была проснуться. Должна была...

— Настенька, перестань, — тётя Лида пытается успокоить её, но её собственный голос дрожит не меньше. — Ты не могла знать. Никто не мог знать.

Я слышу, как мама плачет. Тихо, судорожно, сжимая в руках платок. Я никогда не видел её такой. Она всегда была сильной. А сейчас она сломлена. Сломлена так же, как и я.

Я снова упираюсь лбом в колени и закрываю глаза. Мне хочется закричать. Завыть. Разнести этот чёртов коридор к чертям. Но я молчу. Потому что крик ничего не изменит. Ничего.

Проходит ещё сколько-то времени.

Дверь операционной открывается.

Я вскакиваю на ноги так резко, что в глазах темнеет. Бросаюсь к врачу, который мужчина в зелёном халате, с маской, спущенной на шею, и усталыми глазами. Он выглядит так, будто провёл в операционной не один час.

— Как они? — спрашиваю я, и голос мой звучит хрипло, но твёрдо. Я снова надеваю маску. Маску холодного, собранного человека. Того, кто контролирует ситуацию. Даже если внутри меня всё разрывается на части.

Врач смотрит на меня, и я вижу в его глазах усталость. И что-то ещё. Что-то, от чего у меня внутри всё сжимается.

— Девочка жива, — говорит он, и я чувствую, как с моих плеч падает часть груза. — Но из-за того, что появилась на свет раньше срока, её поместили в кювез. Она очень маленькая, но дышит самостоятельно. Мы наблюдаем. Я думаю, всё будет хорошо.

— Слава Богу... — выдыхает тётя Лида.

Но врач не заканчивает. Я вижу это по его лицу. Вижу, что он ещё что-то хочет сказать. И это «что-то» — плохое.

— Но? — голос мамы звучит резко, почти истерично. Она подходит к нам, вцепившись в локоть тёти Лиды. — Что «но», доктор? Говорите!

Врач опускает глаза. На секунду. Всего на секунду. Но этого достаточно, чтобы я понял: новость будет ужасной.

— К сожалению, — начинает он, и голос его звучит ровно. — Ксения больше не сможет иметь детей. Мы сделали всё, что могли, но...

Тишина.

Густая, тяжёлая, давящая тишина, которая накрывает нас, как одеяло. Я стою и смотрю на врача, и слова не доходят до меня. Не проникают в сознание. Я слышу их, но не понимаю.

Больше не сможет иметь детей.

Ксюша. Моя сестра, которая мечтала о большой семье. Которая хотела троих, может, четверых детей.

Больше никогда.

— Господи... — голос мамы разрывается на части. Она оседает на пол, и тётя Лида едва успевает её подхватить. — Моя бедняжка... Моя девочка... Господи, за что?!

Она воет. Громко, отчаянно, и её крик эхом разносится по коридору.

— Насть, тише, это не конец, мы справимся. Главное, что они обе живы, — успокаивает маму тетушка, а я отворачиваюсь.

Просто отворачиваюсь к стене, потому что не могу смотреть на это. Не могу слышать, как плачет моя мать.

Я стою и смотрю в белую стену, и внутри меня зияет пустота. Холодная, бездонная пустота, которая поглощает всё: злость, боль, страх. Всё, кроме чувства вины. Оно остаётся. Оно всегда остаётся.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

В этот момент телефон в кармане начинает вибрировать. Я машинально достаю его, даже не глядя на экран. Охрана.

— Босс, — голос Володи звучит напряжённо. — Что нам делать с вашим зятем? Он очнулся и угрожает полицией. Говорит, что мы не имеем права его удерживать.

Я слушаю его, и внутри меня что-то щёлкает. Что-то переключается. Ледяное спокойствие, которое я так долго пытался сохранить, возвращается. Но теперь оно другое. Теперь оно холоднее, жёстче, опаснее.

— Выруби его нахрен! — рявкаю я, и голос мой звучит так, что даже Володя на том конце провода на секунду замолкает. — Через полчаса его заберёт Илья. Передадите его ему.

— Понял, босс.

Пауза. Я уже собираюсь отключиться, когда Володя снова подаёт голос:

— Босс... ещё кое-что.

— Говори.

— Агата Алексеевна уехала.

Я замираю. Слова доходят до меня не сразу. Медленно, как сквозь толщу воды.

— Что? — переспрашиваю я, и голос мой звучит глухо.

— Уехала. Где-то часа три назад. Села в такси и уехала. Приказа удерживать её не было.

Я отрываю телефон от уха и смотрю на экран. Три часа назад. Она уехала три часа назад. Пока я был здесь, пока я мечтал, пока я молился, она всё-таки ушла.

— Чёрт, — вырывается у меня. — Чёрт, чёрт, чёрт!

Я сжимаю телефон в кулаке так, что костяшки белеют. Хочется швырнуть его в стену, разбить вдребезги, но я сдерживаюсь. С трудом.

— Хорошо, — говорю я, и голос мой звучит ровно. Слишком ровно. — Работайте дальше.

Я отключаюсь и убираю телефон в карман. Смотрю на стену перед собой и чувствую, как внутри меня всё рушится.

Шахов! Блядь, соберись! Хватит нюни распускать!

Мысль бьёт по голове, и я вытираю лицо ладонью. Хватит. Не здесь. Не при них.

Я выпрямляюсь, поправляю рубашку, провожу рукой по волосам. Вдох. Выдох.

Мама всё ещё плачет на диванчике, тётя Лида её успокаивает. Я подхожу, приседаю перед матерью, сжимаю её холодные ладони.

— Мам, я здесь. Все наладится. Слышишь?

Она кивает. Едва-едва, но кивает. Этого достаточно.

Я встаю, киваю тёте Лиде и иду к Ксюше. Потом найду Агату. Обязательно найду. Даже если придётся перевернуть весь город.

***

К Ксении меня пустили только утром. Ночью врачи не пускали, они говорили, ей нужен покой. Я не спорил. Просто сидел в коридоре до рассвета, смотрел на двери и ждал.

Утром медсестра кивнула, что можно. Я вошёл тихо, будто боялся разбудить. Она лежала на кровати, бледная, осунувшаяся, с тёмными кругами под глазами. Смотрела в потолок. Пустая. Даже не повернулась, когда я подошёл.

Я сел рядом, взял её руку. Холодную, безжизненную. Поднёс к губам, поцеловал. Потом наклонился и коснулся губами её лба.

Она не отреагировала. Просто молчала.

— Ксюш, — позвал я тихо. — Твоя малышка прелесть.

И тут она ожила. Глаза расширились, в них вспыхнула жизнь.

— Ты видел её? — голос хриплый, но живой. — С ней всё хорошо? Да?

— Я сфотографировал.

Я достал телефон, нашёл снимок, который сделал через стеклянную стену в отделении недоношенных.

Ксения вцепилась в телефон, прижала к груди, как самое дорогое, что у неё есть.

— Боже мой... — прошептала она. — Она там совсем одна. Моё солнышко...

Я смотрел на неё и чувствовал, как что-то в груди сжимается. Она была матерью. Настоящей мамой.

Потом она резко изменилась. В лице что-то затвердело, глаза стали холодными. Она вернула мне телефон.

— Антон, надо поговорить.

— Да, конечно. Я понимаю.

— Когда я вернусь домой, я не хочу видеть там ни Дениса, ни Агату.

Я замер.

— Даже если эта девушка — жертва обстоятельств, — продолжила она, и голос её был ровным, как сталь. — Я не желаю её видеть в своём доме.

Внутри меня всё перевернулось. Хотелось закричать, возразить, объяснить, что Агата не виновата, что она тоже пострадала, что она...

Но я посмотрел на сестру. На её бледное лицо, на руки, сжимающие одеяло, на глаза, в которых застыла боль.

И как сука только у меня хватило усилий не сказать ей «нет».

— Хорошо, — всё, что мог ответить я.

Глава 36.

Агата

.

Я тихо открыла дверь ключом, почти бесшумно зашла в комнату. Лена спала. Я закрыла за собой дверь и просто рухнула на свою общажную кровать. Уснуть? Нет, как после такого можно уснуть? Я просто свернулась калачиком и до самого утра просмотрела в одну точку в стене.

В голове крутились обрывки фраз, лиц, сцен. Разбитый графин. Кровь на руках Антона. Крик Ксении. Её глаза, полные ненависти, когда она смотрела на меня. «Убирайтесь все!»

Я сжала виски ладонями, пытаясь прогнать эти картины, но они были выжжены в моём сознании, как клеймо.

— Ммм, — потянулась с первыми лучами солнца Лена. — Доброе утро, Агата.

Она по привычке это произнесла, а когда поняла, что я действительно здесь, резко подняла корпус и села на кровать, опустив ноги на пол.

— Агата? Какого чёрта? Что случилось?

Я медленно повернула голову. Голос не слушался. В горле стоял ком, который не получалось ни проглотить, ни вытолкнуть.

— Игра закончилась, — выдавила я, и голос прозвучал хрипло, как у старухи. — Все всё узнали. А самое ужасное... Ксении стало плохо. Её увезли в больницу. А я даже не знаю, как она. Что с ней. Что с ребёнком.

Лена замерла. Её лицо побледнело, и она несколько секунд просто смотрела на меня, переваривая услышанное.

— Так узнай! — наконец выпалила она, вскакивая с кровати.

— Не могу, — я покачала головой, чувствуя, как внутри всё сжимается. — Я ушла. Не хочу возвращаться туда. Не хочу ни с кем общаться. Я просто... не смогу. Не смогу смотреть им в глаза. Не смогу видеть её. Не смогу видеть его.

Лена подошла ко мне, села рядом на край кровати и взяла мои руки в свои. Её ладони были тёплыми, а мои — ледяными.

— Так, выше нос! — сказала она строго, но в голосе слышалась забота. — Ты не виновата! Слышишь меня? Хватит взваливать на себя груз вины за всех подряд! Ясно?

Я горько усмехнулась. Взваливать на себя вину — это было моё второе «я». С детства.

Вспомнилось, как мать возвращалась пьяная с работы, спотыкалась о порог и падала. А потом смотрела на меня мутными глазами и говорила: «Это ты виновата. Если бы ты не родилась, я бы жила нормально. Училась бы, работала бы. А теперь вот...»

А потом, когда отец пропивал очередную зарплату, а в доме нечего было есть, она снова находила виноватую. «Ты почему не приготовила ничего? Ты почему не прибралась? Ты что, не видишь, как мы живём? Это всё из-за тебя!» Мне было десять. Я молча кивала и шла мыть посуду.

А когда моя младшая сестра, заболела и попала в больницу с воспалением лёгких, мать снова нашла виноватую. «Ты должна была следить за ней! Ты старшая! Это ты виновата, что она простудилась!» Мне было четырнадцать. Я просидела у её кровати три ночи, не смыкая глаз, и верила, что да, это я. Это я во всём виновата.

— Лен, мне так плохо, — прошептала я, и голос сорвался. — Ты бы знала... Даже плакать не могу. Просто пусто внутри. Как будто выжгли всё.

Лена сжала мои руки крепче.

— Ну ушла ты от них, ну узнали они. И что теперь, не жить? — она тряхнула меня за плечи. — Сопли подобрать, и идём завтракать.

— Я не хочу, — я попыталась отстраниться, но она не отпустила.

— Я в тебя насильно запихаю! — злится Ленка. — И ещё... Если переживаешь за Ксению, то возьми телефон и позвони мужу.

— Он мне не муж, — ответила я автоматически.

— Без разницы, — отрезала она, поднимаясь. — Всё равно позвони. Или напиши. Ты не успокоишься, пока не узнаешь, что с ней и ребёнком. Я тебя знаю.

После завтрака стало немного лучше. Физически. Но внутри всё ещё всё сжималось от тревоги. Я места себе не находила, боялась за ребёночка и Ксению. Перед глазами стояло её бледное лицо, её руки, прижатые к животу, её крик.

Я всё-таки переборола себя и взяла телефон в руки. Лена ушла на работу, оставив меня одну в комнате, и тишина давила на уши. Я смотрела на чёрный экран, на своё отражение в нём — бледное, осунувшееся, с пустыми глазами.

Не позвонила. На это смелости не хватило. Вместо этого набрала сообщение.

«Скажи мне, что с ней и ребёнком всё хорошо, пожалуйста».

Отправила. И замерла, глядя на экран. Секунда. Две. Три.

«Всё хорошо».

Прилетел ответ. Два слова, которые должны были принести облегчение, но почему-то не принесли. Потому что за ними стояло что-то большее. Что-то, что я боялась услышать.

А потом он начал звонить.

Телефон завибрировал в руке, и на экране вспыхнуло его имя. Я смотрела на него, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Скинула вызов. Телефон снова зазвонил. Я снова скинула. И потом просто отключила телефон, убрала его в ящик и завалилась на кровать.

Включила сериал, чтобы заглушить тишину, но не видела, что происходит на экране. Просто смотрела в телевизор и не понимала ни слова.

Где-то на второй серии в комнате раздался стук в дверь.

Я вздрогнула. Сердце пропустило удар, потом забилось быстрее. Я догадываюсь, кто это. Догадываюсь, и от этой догадки внутри всё сжимается.

Открыть?

Он ведь всё равно никуда не уйдёт. Я знаю это. Знала ещё тогда, когда он похитил меня из кафе. Он не из тех, кто отступает.

Я поднялась с кровати, поправила растрёпанные волосы, глубоко вдохнула и открыла дверь.

— Антон, я не в настроении разговаривать, — заявила я сразу с порога, даже не дав ему открыть рот.

Он стоял на пороге. В той же рубашке, что и вчера, помятой, с закатанными рукавами. Волосы растрёпаны, под глазами тёмные круги. Он выглядел уставшим. Таким же уставшим, как и я.

— Придётся, — сказал он и, не спрашивая разрешения, прошёл внутрь. Просто переступил порог, обошёл меня и сел на стул. Обвёл взглядом комнату — маленькую, тесную, с облупившейся краской на стенах, с двумя кроватями и горой вещей. Потом посмотрел на меня.

Я вздохнула и присела на край своей кровати, напротив него.

— Дай угадаю, — я скрестила руки на груди, пытаясь казаться равнодушной. — Твоя сестра не хочет меня видеть?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он молчал. Смотрел на меня, и в его глазах было что-то такое, от чего мне становилось не по себе. Что-то тяжёлое, тёмное.

— Перестань, — наконец сказал он, и голос его звучал хрипло. — Она просто...

— Эмоционально нестабильна сейчас, я понимаю, — перебила я, и голос мой звучал ровно, почти безжизненно. — Я всех прекрасно понимаю. Поэтому будет лучше, если мы забудем о существовании друг друга.

Я произнесла это и почувствовала, как внутри что-то оборвалось. Как будто я только что перерезала нить, которая держала меня на плаву.

Антон замер. Смотрел на меня несколько секунд, и я видела, как его челюсть сжимается, как желваки ходят ходуном. А потом он встал, подошёл ко мне, взял за руку и потянул к себе.

Я не успела ничего сказать. Не успела отстраниться. Он обхватил меня за талию, притянул к себе, и его лоб прижался к моему. Я затаила дыхание. Мой пульс ускорился так, что я слышала его в ушах. Пожалуйста, отойди. Не будь так близко ко мне. Чёрт!

— Ты стала для меня важной, — тихо произнёс он, и его дыхание коснулось моих губ.

А потом он поцеловал меня.

Мягко. Нежно. Почти невесомо, как будто спрашивая разрешения. Его губы касались моих медленно, осторожно, и я почувствовала, как внутри меня всё тает. Я не препятствовала. Я разрешила себе насладиться этим моментом. Потому что знала. Понимала. Что он последний.

Я так решила. И никто другой не заставит меня передумать.

Поцелуй становился глубже. Его руки скользнули по моей спине, прижимая меня ближе, и я почувствовала тепло его тела через тонкую ткань футболки. Его язык коснулся моей нижней губы, и я приоткрыла рот, впуская его. Это было так знакомо. Так правильно. И так неправильно одновременно.

Он целовал меня, как будто пытался запомнить. Как будто прощался. И я отвечала ему тем же. Мои пальцы запутались в его волосах, притягивая ближе, и я чувствовала, как его дыхание сбивается, как его сердце бьётся в унисон с моим.

Но когда я поняла, к чему ведёт этот поцелуй, когда его рука скользнула под мою футболку, коснувшись обнажённой кожи на талии, я отстранилась.

— Не нужно, — выдохнула я, и голос мой дрожал. — Не нужно тонуть в этом ещё глубже, пожалуйста.

Он смотрел на меня. Тяжело дышал. Его глаза были тёмными, почти чёрными, и я видела в них голод. Тот самый голод, который пугал меня и притягивал одновременно.

— Агата, я не хочу тебя отпускать, — сказал он, и его голос звучал низко, почти умоляюще.

Он снова подошёл ко мне. Я хотела отступить, но ноги не слушались. Он взял мою руку и вложил в неё что-то холодное. Металлическое.

Ключи?

Я опустила глаза и увидела связку ключей на кольце. Новые, блестящие.

— Что это? — спросила я, хотя уже догадывалась.

— Это ключи от квартиры, — сказал он, и голос его звучал ровно, но я слышала в нём напряжение. — Она твоя. Я хочу, чтобы ты была там. Я не смогу быть с тобой какое-то время. Я нужен сестре. Дома творится хаос. Я всё улажу, и мы...

— Что? — перебила я, и голос мой сорвался на хрип. — Нет! Никаких «мы»! Умно же ты придумал! И меня оставлять не хочешь, и сестру огорчать тоже не хочешь! Это называется и рыбку съесть, и на хуй сесть!

Я вырвала свою руку и отступила на шаг. Ключи остались лежать в моей ладони, холодные, тяжёлые, как приговор.

— И нет, я не прошу тебя бросить всё и быть со мной, — продолжила я, и голос мой дрожал, но я не позволяла себе сорваться. — Я лишь прошу оставить меня в покое. Я не хочу с тобой быть. Точка. Уходи. Пожалуйста, оставь меня!

Он смотрел на меня. Молчал. И в его глазах я видела что-то, от чего у меня внутри всё разрывалось на части. Боль. Злость. И что-то ещё. Что-то, чему я боялась дать название.

— Это твоё окончательное решение? — спросил он, и голос его звучал тихо, почти безжизненно.

— Да! — выпалила я, хотя внутри всё кричало «нет».

Он сжал челюсть. Я видела, как его кулаки сжимаются, как напрягаются плечи. Он разозлился. Сильно. Из его ушей чуть ли не пар валил, когда он развернулся и направился к двери.

— И ключи свои забери! — крикнула я ему вслед, но он даже не обернулся.

Дверь захлопнулась за ним с глухим, тяжёлым звуком.

Я осталась стоять посреди комнаты. Ключи в моей ладони. Тишина вокруг. И пустота внутри.

Вот и всё. Вот и конец неопределённости. Пора возвращаться к прежней жизни.

Глава 37.

Антон.

Я вышел из общаги, хлопнув дверью так, что стекло задребезжало. Внутри всё кипело. Просто кипело, мать вашу!

«Уходи. Пожалуйста, оставь меня!»

Её слова звучали в голове, как заезженная пластинка. Я сжимал кулаки так, что ногти впивались в ладони, и чувствовал, как злость разливается по телу горячей волной.

Я сел в машину и завёл двигатель. Резко, грубо, до скрежета. Володя сидел рядом, молчал, смотрел в окно. Умный мужик. Знал, когда лучше не открывать рот.

— На работу, — бросил я, и голос мой звучал так, что даже сам себя не узнал.

Мы ехали по городу, и я смотрел на мелькающие дома, но не видел их. Перед глазами стояло её лицо. Бледное, уставшее, с этими тёмными кругами под глазами. И глаза. Голубые, бездонные, в которых застыла боль.

Я её обидел. Я знал это. Знал, что она права. Что я идиот, который всё испортил. Черт, черт, черт!

Мы подъехали к офису. Я вышел из машины, не дожидаясь, пока Володя откроет дверь, и быстрым шагом направился внутрь. Охранники на входе кивнули, но я даже не посмотрел на них.

Лифт. Кнопка пятого этажа. Двери закрываются.

Я смотрю на своё отражение в зеркальной стене лифта. Растрёпанный и злой. Выгляжу как дерьмо.

Лифт останавливается. Двери открываются.

Я иду по коридору, и мои шаги гулко отдаются от стен. Секретарша что-то говорит мне вслед, но я не слышу. Я захожу в свой кабинет и с силой захлопываю дверь.

Тишина.

Я стою посреди кабинета, смотрю на стол, заваленный бумагами, на окно во всю стену, за которым раскинулся город. И чувствую, как внутри меня всё сжимается в один тугой узел.

— Сука! — рявкаю я и бью кулаком по стене.

Боль пронзает руку, но я не обращаю внимания. Бью ещё раз. И ещё. Костяшки пальцев начинают кровоточить, но мне плевать. Я хочу, чтобы было больно. Хочу, чтобы физическая боль заглушила ту, что разрывает меня изнутри.

— Твою мать! — ещё удар. — Какого хрена! Почему!

Я отступаю на шаг, тяжело дыша. Смотрю на стену, на которой остались вмятины от моих кулаков, и чувствую, как злость понемногу отступает, оставляя после себя пустоту.

Пустота.

Вот что я чувствую. Пустоту. Потому что она ушла.

Я подхожу к столу, беру бутылку виски, которую держу здесь для особых случаев, и наливаю себе полный стакан. Залпом. Даже не морщусь.

В этот момент дверь открывается, и входит Илья.

Он останавливается на пороге, смотрит на меня, на разбитые костяшки, на бутылку в руке. Потом молча закрывает дверь и проходит внутрь.

— Ну что, поговорим? — спрашивает он, садясь в кресло напротив.

Я не отвечаю. Просто смотрю на него, и, видимо, что-то в моём взгляде заставляет его нахмуриться.

— Тоха, ты как?

— Как есть, — отрезаю я, ставя стакан на стол. — Что с Денисом?

Илья вздыхает, откидывается в кресле.

— Держим его в подвале. Охрана не спускает с него глаз. Он просил воды, потом начал угрожать. Говорит, что у него есть связи, что он нас всех закопает.

Я усмехаюсь. Криво, зло.

— Связи, значит. Ну-ну.

Я подхожу к окну, смотрю на город. Мысли крутятся в голове, как бешеные. Денис. Этот ублюдок, который разрушил всё. Который чуть не убил мою сестру. Который тянул свои лапы к Агате.

Агата...

Её имя вспыхивает в голове, и я чувствую, как внутри снова поднимается ярость. Я сжимаю кулаки, чувствуя, как кровь из разбитых костяшек стекает по пальцам.

— Что с ним делать? — спрашивает Илья, и я слышу в его голосе напряжение.

Я медленно оборачиваюсь. Смотрю на друга, и на моих губах появляется улыбка. Холодная, безжизненная.

— Заколоти его в гроб и отправь плавать по морю.

Илья замирает. Смотрит на меня несколько секунд, потом поднимает бровь.

— Ты серьёзно?

— Вполне.

— Я конечно могу, — говорит он медленно, — но так его найдут. Сто процентов.

Я молчу. Смотрю на него, и внутри меня что-то переключается. Ледяное спокойствие, которое я так долго пытался сохранить, возвращается. Но теперь оно другое. Теперь оно холоднее, жёстче, опаснее.

— Мне сейчас не до него! — рявкаю я, и голос мой звучит так, что Илья невольно подаётся назад. — Позвони ребятам, пусть состряпают на него дело и посадят пожизненно. Пусть признаётся во всём, о чём его попросят, а если не захочет, то всади ему пулю в лоб.

Илья медленно кивает. В его глазах я вижу понимание. Он знает меня. Знает, что я не шучу.

— Понял, — говорит он коротко.

Я отворачиваюсь обратно к окну, скрещиваю руки за спиной и смотрю на город. Огни, машины, люди. Все куда-то спешат, живут своей жизнью. А я стою здесь, в своём кабинете, и чувствую, как мир рушится вокруг меня.

Стоп. Не так. Мир рушится не вокруг меня. Мир рушится внутри меня.

В этот момент на столе вибрирует телефон. Я бросаю взгляд на экран — Морозов. Один из моих поставщиков. Тот, через кого идёт товар из Европы.

— Слушаю, — говорю я, беря трубку.

— Антон Сергеевич, — голос Морозова звучит напряжённо. — У нас проблема. Партия, которая должна была прийти вчера, задержалась. На таможне что-то пронюхали, теперь проверяют каждый гроб.

Я сжимаю телефон так, что костяшки белеют.

— Сколько задержали?

— Пять. Остальные прошли. Но эти пять — с двойным дном. Если их вскроют...

— Я понял, — перебиваю я, и голос мой звучит холодно. — Где они сейчас?

— На складе в порту. Ждут досмотра. У нас есть часа два, максимум три.

Я закрываю глаза на секунду. Думаю. Быстро. Чётко.

— Слушай меня внимательно. Звони Петрову, у него есть связи в таможне. Мне надо, чтобы он задержал досмотр. Скажи ему, что гробы идут по особому распоряжению: санитарная обработка, карантинная зона. Пусть тянет время. А я отправлю своих людей, чтобы они вывезли товар до того, как кто-то успеет открыть крышки.

— А если не успеем?

— Тогда ты, Морозов, будешь лично объяснять мне, почему потерял товар на миллионы. И поверь, тебе это не понравится.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Тишина на том конце. Потом короткое:

— Понял. Сделаю.

Я отключаюсь и бросаю телефон на стол. Илья смотрит на меня, приподняв бровь.

— Проблемы?

— Обычные, — отрезаю я, садясь в кресло. — Разберутся.

Я беру со стола папку с документами, которые нужно было просмотреть ещё утром. Открываю, пробегаю глазами по строчкам. Цифры, даты, суммы. Но перед глазами всё равно стоит её лицо.

В дверь стучат. Через секунду входит Кирилл — один из моих старших охранников.

— Антон Сергеевич, — говорит он, останавливаясь у порога. — По поводу склада на Лиговском. Аренда заканчивается через неделю. Продлевать?

Я поднимаю на него взгляд.

— А что там сейчас?

— Пусто. Ценности вывезли вчера. Но место хорошее, тихое. Может пригодиться.

Я откидываюсь в кресле, смотрю на него секунду, потом качаю головой.

— Нет. Илья найдёт что-то другое. Это место засветилось, когда мы перевозили тот груз для Белого. Не хочу рисковать.

— Понял, — Кирилл кивает и выходит.

Илья, который всё это время молчал, поднимается с кресла и подходит к бару. Берёт бутылку виски и два стакана. Плещет в оба. Протягивает один мне.

Я беру. Молча. Смотрю на янтарную жидкость, на то, как свет играет в ней.

— Агата от меня ушла, — говорю я тихо, и слова падают в тишину, как камни в воду.

Илья замирает. Смотрит на меня, и в его глазах появляется что-то похожее на сочувствие. Он знает, что это значит. Знает, что я редко говорю о таких вещах.

— Будем оформлять развод? — спрашивает он, и голос его звучит ровно, почти деловито.

Я медленно подношу стакан к губам, выпиваю залпом. Виски обжигает горло, но я не морщусь. Ставлю стакан на подоконник и смотрю на друга.

— Ага, щас! — говорю я, и в голосе моём звучит что-то похожее на злость. — Не знаю. Дам всем время. Ей, себе, сестре. Пока без развода.

Илья кивает. Не спорит. Не задаёт лишних вопросов. Просто стоит рядом, смотрит на город, и молчит.

А я думаю о ней. О том, как она смотрела на меня. Как сказала «уходи». Как в её глазах была не ненависть, а боль.

Боль.

Я знаю эту боль. Она разрывает изнутри, не даёт дышать, не даёт думать. Она как кислота, которая разъедает всё, к чему прикасается.

Я знаю, потому что чувствую то же самое.

Глава 38.

Антон

.

Виски в стакане закончилось, но легче не стало. Наоборот — алкоголь лишь размыл последние границы моего самоконтроля, выпустив наружу всё то, что я весь день пытался загнать в самый дальний угол сознания.

Илья молчал, время от времени подливая мне в стакан. Размеренный звук льющейся жидкости с каждой минутой действовал всё сильнее на нервы.

— Хватит, — я отодвинул стакан. — Мне нужно выйти.

И я точно не воздухом собирался дышать. Я собирался к ней.

— Тоха, может, не стоит? — Илья внимательно посмотрел на меня. — Ты на взводе. Наворотишь дел — потом разгребать.

— Отъебись. Займись своими делами, а! — отрезал я, поднимаясь.

— Ой, вали куда хочешь! Я тебе не нянька! — психанул Илья и вышел из кабинета.

Вот и правильно. Иди.

И я пойду.

***

Володя ведёт машину, а я валяюсь на заднем сиденье и ловлю вертолёты. В голове стоит сплошной гул, а перед глазами — только её лицо.

Пока мы едем, я представляю, как обнимаю её, как целую, как держу рядом с собой. Боже… Моя пьяная фантазия сводит меня с ума. От этих мыслей меня бросает в жар, кровь медленно приливает к паху, и тело предательски напоминает о том, чего мне хочется.

Не помню, сколько прошло времени, прежде чем я оказался у двери её комнаты.

Но я здесь.

Я не стучу. Просто нажимаю на ручку, и, к моему удивлению, дверь поддаётся.

Агата… Девочка моя. Какого хрена мы вообще не запираемся в этом сраном бараке, полном чёрт знает кого?

Я буквально вваливаюсь в комнату.

Агата сидит на кровати, она читает какую-то книгу. В полумраке её силуэт кажется почти призрачным. Она вздрагивает, когда я вхожу, но не кричит. Просто смотрит на меня своими огромными, уставшими глазами.

— Какого? Антон! Во-первых, нужно стучать! Во-вторых, мы все решили несколько часов назад. Оставь меня в покое. Скоро придет моя подруга.

Я будто не слышу, что она мне говорит.

Сейчас я лишь вижу цель, не вижу преград. Я подхожу ближе и без сил опускаюсь на колени прямо у её ног.

Всё самообладание, которое я так тщательно выстраивал последние часы, рассыпается в прах.

Я прижимаюсь лбом к её коленям, чувствуя сквозь ткань одежды тепло её тела. Это тепло — единственное, что сейчас удерживает меня в реальности.

— Пожалуйста… — шепчу я, и голос предательски дрожит. — Не прогоняй меня.

Я сглатываю, пытаясь подобрать слова, но они застревают в горле.

— Я знаю. Я всё испортил. Знаю, что я не подарок… Но я не могу. Не могу просто уйти и забыть, будто тебя никогда не было.

Несколько секунд она молчит.

Потом я чувствую, как её пальцы неуверенно касаются моих волос. Сначала робко, едва ощутимо, а потом она начинает медленно перебирать мои пряди.

Это прикосновение обжигает сильнее любого огня.

— Антон… — выдыхает она.

И в одном этом слове столько боли, что у меня сжимается сердце.

Я поднимаю голову и смотрю на неё снизу вверх.

В тусклом свете ночника её глаза блестят от слёз.

Я осторожно тянусь к её лицу, касаюсь щеки. Она на мгновение закрывает глаза и едва заметно подаётся навстречу моей ладони.

Между нами будто вспыхивает что-то первобытное: смесь отчаяния, боли и почти болезненного желания удержать друг друга.

Я притягиваю её к себе.

Её руки обвиваются вокруг моей шеи, и это объятие становится нашим единственным якорем посреди шторма.

Я держу её так, словно стоит мне разжать руки, и она исчезнет.

Её кожа под моими пальцами тёплая и мягкая. В этом прикосновении нет слов. Только немой крик о помощи и отчаянная потребность быть ближе хотя бы ещё несколько секунд.

— Дай нам шанс, — шепчу я, прижимаясь лбом к её лбу. — Просто позволь мне всё исправить.

Я тяжело дышу и чувствую, как внутри всё сжимается в ожидании ответа.

Но вижу, как она закрывает глаза.

Её дыхание становится прерывистым.

Она продолжает гладить меня по затылку, но теперь я понимаю: её пальцы впиваются в мои волосы не от страсти.

От бессилия.

— Я не могу, Антон, — её голос едва слышен, но эти слова разбивают во мне всё, что я пытался собрать по кусочкам. — Как бы я ни хотела… я не смогу. Я не такая сильная, не такая смелая.

Она не отстраняется.

Продолжает гладить меня по голове: медленно, почти ласково.

Будто прощается.

И эта нежность ранит сильнее любого отказа.

Я закрываю глаза и прижимаюсь к ней крепче, понимая, что впервые за всё это время мне нечем её удержать.

Угрожать? Принуждать?

Сукааа, я просто хочу, чтобы она осталась со мной, потому что хочет этого сама!!!

— Тебе не нужно быть смелой или сильной, просто будь рядом.

— Антон..., — она чуть ли не воет, а потом отсраняет меня от себя, смотрит прямо в глаза. — Если ты не оставишь меня, я уеду. Я не останусь в этом городе, я тебе клянусь!

Я сглатываю. Она это говорит? Мне не послышалось?

— Ты не поступишь так, — поднимаюсь на ноги, ощущая небольшое головокружение. Чертов виски!

— Поступлю. Если ты не дашь мне жизни в этом городе, то я уеду, — она поднимается с кровати, подходит к двери и открывает ее с противным скрипом. — Прощай.

Я стискиваю зубы, пытаюсь контролировать себя.

Алкоголь кричит мне: «Хватит с ней церемониться, закидывай на плечо и уноси. Она твоя. Твоя!»

Делаю шаг, еще один. Сейчас нахожусь напротив нее, возвышаюсь над ней.

Да блядь! Возьми себя в руки, идиот. Не хочет она тебя, не хочет, мать твою!

Ухожу. Снова ухожу.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 39.

Агата

.

Два месяца спустя.

Два месяца.

Шестьдесят три дня. Пятнадцать сотен часов. Девять миллионов минут, каждая из которых была наполнена попытками забыть. Запихнуть поглубже. Закопать так, чтобы не осталось даже следа.

Я стою за стойкой ресепшена в гостинице и механически улыбаюсь очередному постояльцу. Мужчина лет сорока, с усталыми глазами и чемоданом на колёсиках, что-то спрашивает про завтрак. Я отвечаю. Вежливо, ровно, профессионально. Слова вылетают на автомате, а голова занята совсем другим.

Два месяца.

Я не видела его ни разу. Ни единого раза.

Сначала я ждала. Каждый день, просыпаясь, первым делом тянулась к телефону, проверяла сообщения. Ничего. Потом злилась. На себя, на него, на весь этот дурацкий мир. Потом перестала ждать. Просто запретила себе думать о нём. Словно его никогда не было. Словно всё это — похищение, фиктивный брак, ночи в его объятиях — просто дурной сон, который я благополучно забыла.

Почти получилось.

Почти.

— Агата, ты сегодня какая-то задумчивая, — Ленка появляется из подсобки, вытирая руки о фартук. Она устроилась сюда же, официанткой, и теперь мы работаем вместе. — Опять о нём?

— Ни о ком я не думаю, — отвечаю я, и голос звучит ровно. Слишком ровно. — Просто устала.

Ленка смотрит на меня скептически, но не давит. За эти два месяца она научилась понимать, когда меня лучше не трогать.

— Ладно, — говорит она и уходит, а я остаюсь наедине с собственными мыслями. Которые я так старательно пытаюсь не думать.

Жизнь вернулась в привычное русло. Я снова работаю, снова плачу за комнату, снова помогаю сёстрам. Только теперь у меня есть одна вещь, о которой я стараюсь не вспоминать.

Ключи.

Связка ключей от квартиры, которую Антон вложил мне в руку. Они лежат на дне моей сумки, под всеми вещами. Я ни разу их не доставала. Ни разу не ездила по адресу, который значится на брелоке. И не собираюсь.

Однажды ночью, лежа в общаге и глядя в потолок, я почти решилась. Почти встала, почти оделась, почти вышла. Но остановилась на пороге. Потому что понимала: если я туда приду, то назад уже не вернусь. А я не могу. Не имею права.

Я сдаю смену, прощаюсь с коллегами и выхожу на улицу. Вечерний воздух прохладный, пахнет дождём. Я иду по тротуару, и в голове снова и снова прокручивается один вечер. Хотя бы там теперь хорошо и спокойно:

Неделю

назад

.

Я стояла на пороге квартиры родителей и не верила своим глазам.

Чисто и убрано, на кухне что-то варится, пахнет борщом. Отец сидит за столом, трезвый, в чистой рубашке, читает газету. Мама в фартуке накрывает на стол.

— Агата, проходи, — говорит мама, и улыбается. Трезво так улыбается, что у меня внутри всё переворачивается.

Я прошла, села и взяла ложку. Я не могла поверить, что это происходит со мной.

— Как дела на работе? — спрашивает отец, и голос его не хрипит, не дрожит. Обычный голос. Нормальный.

— Хорошо, — отвечаю я, и комок застревает в горле.

Мы едим, что-то обсуждаем. Это так непривычно. Как будто мы нормальная семья. Как будто последние двадцать лет — просто дурной сон.

Потом я пошла в комнату к девочкам. Оля, Сашка и Катя сидели на кровати и что-то рисовали. Когда я вошла, они подняли головы, и лица засияли.

— Агата! — Оля спрыгнула с кровати и бросилась ко мне. Я поймала её, прижала к себе, вдохнула запах детского шампуня.

— Привет, мои хорошие.

Мы сидели на полу, рассматривали их рисунки. Лагерь. Море. Новые друзья. Катя рассказала, как они с Сашкой выиграли конкурс песни. Оля показала мне плетёный браслет из бисера, который сделала сама.

— Нам так понравилось! — щебетала она. — Там были лошади, представляешь? Я даже каталась!

— А ещё у нас была дискотека, — вставила Сашка, и в её глазах горел огонь. — Мы танцевали до самой ночи!

Я слушала их и чувствовала, как внутри что-то оттаивает. Что-то, что я так долго держала замороженным.

Настоящее

.

Я вваливаюсь в комнату, когда за окном уже темно. Смена выдалась тяжёлая: две свадьбы, один корпоратив и скандал на третьем этаже, который пришлось разнимать чуть ли не вручную. Ноги гудят, голова гудит, и единственное, чего я хочу — это упасть на кровать и не думать ни о чём.

Ленка уже дома. Она вернулась раньше, её смена заканчивается на два часа до моей. Сидит на своей кровати, поджав ноги, листает что-то в телефоне. Когда я захожу, она поднимает голову и улыбается.

— О, явилась. Я уже думала, ты там ночевать осталась.

— Почти, — бурчу я, сбрасывая кроссовки. — Завтрак, обед, ужин, два банкета. И этот псих на четвёртом этаже, который требовал, чтобы ему принесли льда в номер в три часа ночи. Я хочу умереть. Почти сутки на работе.

— Драматично, — кивает Ленка. — Но я тебя понимаю. У меня сегодня два мужика пытались не заплатить по счёту. Еле отбилась. Спасибо Володе, приехал и решил вопрос.

— Володя приезжал? — я поднимаю бровь.

— Ага, — она делает вид, что не замечает моего тона. — Привёз мне суп. В контейнере. Сам готовил. Представляешь?

Я не могу сдержать улыбку. За последние два месяца Ленка изменилась. Стала мягче и даже спокойнее.

Я переодеваюсь в домашнюю футболку и шорты, забираюсь на кровать с ногами и беру со стола вчерашний пирог, который мы так и не доели. Ленка смотрит на меня, и я вижу, как её взгляд становится серьёзным.

— А ты? — спрашивает она. — Ты подала на развод?

Я замираю. Кусок пирога застревает на полпути ко рту.

— Нет, — отвечаю тихо. — Ещё нет.

— Агата, — Ленка вздыхает и откладывает телефон. — Прошло два месяца. Ты сама говорила, что не хочешь с ним быть. Так почему ты тянешь?

— Я не тяну, — вру я. — Просто... не было времени. Работа, учёба, поездка к родителям...

Учеба.... Я вернулась из академа. Сама не поняла, как это вышло. Мне с кафедры позвонили недели три назад. Сказали, что моё заявление на восстановление одобрили, что я могу приступать хоть завтра. Я даже не подавала никакого заявления. Вот честно! Но они настояли. Говорят, у меня хорошие показатели были, а теперь ещё и стипендия повышенная. Какая-то поддержка от меценатов университета. Я согласилась.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Отговорки.

— Может, и так, — я откладываю пирог и смотрю в стену. В комнате тихо. Только дождь стучит по подоконнику. Мелкий, противный. — Давай тему сменим, а?

Она молчит. Потом встаёт, садится рядом со мной и накрывает мою ладонь своей.

— Хорошо, — она сжимает мою руку, а я натягиваю улыбку в ответ.

А через секунду перевожу разговор в другое русло.

— Слушай, — я вдруг вспоминаю, — у меня сегодня был разговор с Виктором Игоревичем.

Ленка напрягается.

— С твоим боссом? Который вечно бросает на тебя похотливые взгляды?

— Он самый.

— И что ему надо?

Я молчу, а потом выпаливаю на одном дыхании:

— Представляешь, он сказал, что в прошлом месяце из номера 412 пропала антикварная статуэтка. На восемьсот тысяч. Номер тогда убирала я по доброте душевной! Светке помогала, лучше бы не лезла никуда! Он говорит, что кто-то из персонала взял, но отвечать буду я.

Ленка замирает.

— Чего? Он что, с ума сошёл? Ты тут при чём?

— Он сказал, что есть варианты. Либо я выплачиваю, либо... — я сглатываю. — Либо я иду с ним на один деловой ужин. В качестве спутницы. И он забывает о недостаче.

— Агата, — Ленка смотрит на меня с ужасом. — Ты же не согласилась? Этот придурок тебя в койку хочет!

— Я сказала, что подумаю.

— Агата!

— Я знаю, как это звучит! — я вскакиваю с кровати и начинаю ходить по комнате. — Но восемьсот тысяч, Лен! Я не заработаю их никогда! Если он подаст в суд, меня посадят. А сёстры? Что будет с ними?

— А если ты пойдёшь с ним на этот ужин, что будет с тобой? — Ленка тоже встаёт. — Ты думаешь, он просто так тебя приглашает? Ты думаешь, он не потребует большего?

Я молчу.

— Я не буду с ним спать, — говорю я тихо. — Я сказала ему это. Прямо в лицо.

— А он?

— Он сказал: «Хорошо».

Ленка закрывает глаза на секунду. Потом открывает и смотрит на меня твёрдо.

— Ты не пойдёшь.

— А если он подаст в суд?

— Тогда мы что-нибудь придумаем. Найдём юриста. Володя поможет. Или... — она замолкает. — Или Антон.

Я вздрагиваю при упоминании его имени.

— Нет. Не смей говорить Антону. И Володе своему тоже, я его знаю, все своему боссу расскажет! Трепло!

— Чего это он мой? — покраснела Лена.

— Ой, а то я не знаю. В общем, не смей никому ничего говорить. Я взрослая девочка, сама разберусь со своими проблемами!

Глава 40.

Агата

.

Мне не спалось всю ночь.

Лежала в темноте, уставившись в потолок, и слушала, как Ленка сопит на соседней кровати. В голове крутились мысли, одна другой хуже. Восемьсот тысяч, трындец, где брать такие деньги? Виктор Игоревич с его липким взглядом и сальными шутками хрен теперь отстанет. Вот влипла!

А может лучшим вариантом будет всё-таки обращение в полицию. Я ведь ничего не крала, я честный человек.

Но какая-то часть меня орала: «Даже не думай, а вдруг все обернется против тебя».

Я перевернулась на другой бок, сжала подушку и зажмурилась. Нет. Не думать. Сейчас нужно спать!

Утром я приняла решение.

Позвонила Виктору Игоревичу ровно в девять. Голос у меня дрожал, но я заставила себя говорить твёрдо:

— Я согласна.

Он довольно хмыкнул на том конце провода.

— Умница. Сегодня, в семь. Ресторан «Аврора». Я заеду за тобой.

Я хотела сказать, что доберусь сама, но он уже отключился.

***

Днём я зашла в отель пораньше, чтобы поговорить с горничными. Светка, Нина, Марина — все они работали в ту смену, когда якобы пропала статуэтка. Я нашла их в подсобке, они пили чай и обсуждали какого-то нового постояльца.

— Девчат, — начала я, стараясь, чтобы голос звучал небрежно. — Помните номер 412? Тот, откуда статуэтка пропала?

Светка подняла на меня глаза, и в них было такое искреннее недоумение, что я сразу поняла: что-то не так.

— Какая статуэтка? — переспросила она.

— Антикварная. Восемьсот тысяч стоит. Виктор Игоревич сказал, что она пропала.

Марина и Нина переглянулись, а потом Марина покачала головой:

— Агата, ты что с ума сошла! Не было у нас в номерах таких дорогих статуэток! Представляешь, если бы были... Вай, боюсь представить, сколько бы мы были должны!

— Как это не было? — я почувствовала, как внутри всё холодеет.

— Обыкновенно, — пожала плечами Светка. — Гости тапки и полотенца тырят, а перед ЭТИМ и подавно бы не устояли.

Я стояла и смотрела на них, чувствуя, как пол уходит из-под ног.

Значит, никакой статуэтки не было.

Это был спектакль. Всё это — ложь, придуманная Виктором Игоревичем, чтобы затащить меня на этот ужин. Чтобы иметь надо мной власть.

Я вышла из подсобки, чувствуя, как внутри закипает злость. На него. На себя. На весь этот грёбаный мир, где мужчины считают, что могут играть с женщинами, как с куклами.

Буквально влетела в его кабинет с криками о том, что он лжец!

Виктор Игоревич поднял на меня глаза от бумаг.

— Агаточка, что случилось?

— Вы лжец! — выпалила я, чувствуя, как голос срывается. — Я говорила с горничными. В 412 ... Там не было никакой статуэтки! Вы всё придумали!

Он откинулся в кресле. Медленно, спокойно, будто ждал этого.

— Присядь, — сказал он, и в голосе появилась сталь.

Я не села.

Он вздохнул, сложил руки на столе.

— Статуэтка была, но не наша. Она принадлежала гостю, который останавливался у нас.

Я замерла.

— И отель уже выплатил ему компенсацию, — продолжил он, и его глаза сузились. — Восемьсот тысяч. Так что теперь, Агата, это твой долг. Либо ты его отдаёшь, либо мы оформляем всё официально, и ты идёшь под суд. Пропажа имущества — серзьезное дело. Сёстры твои, кстати, как?

Я смотрела на него, и внутри всё холодело.

— Что вам нужно? — спросила я, и голос прозвучал глухо.

— Всего лишь ужин, — улыбнулся он. — Один вечер. Сегодня, в семь. Ресторан «Аврора». Я заеду за тобой. Ты ведь недавно уже согласилась, не хотелось бы отменять.

Я молчала.

— Ну так что? — он приподнял бровь. — Долг или ужин?

Я сжала кулаки так, что ногти впились в ладони.

— Хорошо.

Он улыбнулся шире.

***

Вечером я стояла перед зеркалом в своей комнате и смотрела на своё отражение.

Тёмно-синее платье. Закрытое, с длинным рукавом, до колена. Скромное и не вызывающее. Я специально выбрала его, чтобы показать Виктору Игоревичу: я иду на ужин, а не на свидание. Я не продаюсь.

Волосы я собрала в тугой пучок. Макияж на лице минимальный: только блеск для губ и немного туши.

В дверь позвонили ровно в семь.

Я открыла и увидела Виктора Игоревича. Он стоял на пороге, в дорогом костюме, с бутылкой шампанского в руках, и улыбался так, будто уже выиграл.

— Агата, — он окинул меня взглядом, и я заметила, как его улыбка слегка потускнела. — Ты выглядишь... скромно.

— Я иду на деловой ужин, — ответила я, беря сумочку. — Не на свидание.

Он усмехнулся, но ничего не сказал.

***

Ресторан «Аврора» был одним из самых дорогих в городе. Мраморные полы, хрустальные люстры, официанты в белоснежных рубашках. Я чувствовала себя здесь чужой. Слишком простой. Слишком обычной.

Виктор Игоревич провёл меня к столику у окна. Отодвинул стул, помог сесть. Всё это с той же масляной улыбкой, которая вызывала у меня тошноту.

Я села, положила сумочку на колени и огляделась. Зал был почти пустым. Только несколько пар за дальними столиками, да бармен за стойкой протирал бокалы.

— А где остальные? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Должна же быть встреча, на которой все будут с девушками.

Виктор Игоревич откинулся на спинку стула и посмотрел на меня.

— Она отменилась, — сказал он спокойно. — Но мы всё равно пришли. Почему бы нам не выпить и не поужинать?

Я почувствовала, как внутри всё сжимается.

— Спасибо, но я, пожалуй, пойду.

Я начала подниматься, но не успела.

— Агата. Восемьсот тысяч.

Я замерла. Слова застряли в горле.

Я рухнула обратно на стул. Просто уставилась в одну точку, чувствуя, как внутри всё пустеет. Он что-то говорил, листал меню, заказывал вино и блюда, но я не слышала его. Я думала только об одном: как я могла попасть в эту ловушку?

А потом мой взгляд упал на входную дверь.

В ресторан входила группа мужчин. Четверо или пятеро, в дорогих костюмах, они о чём-то оживлённо разговаривали. Я скользнула по ним взглядом, не задерживаясь, и уже хотела отвернуться, когда заметила знакомую фигуру.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Чёрное рубашка, тёмные волосы и широкие плечи.

Антон.

Я замерла, чувствуя, как сердце пропускает удар, потом начинает биться где-то в горле. Он был здесь. В этом же ресторане. В двух шагах от меня.

Я напряглась, вцепившись пальцами в край стола.

— Что такое? Знакомого встретила? — непонимающе спросил Виктор Игоревич, и его рука нагло легла на мою, которая лежала на столе.

И в этот момент Антон заметил меня.

Его взгляд метнулся к нашим рукам. Я клянусь, я увидела, как его глаза стали чёрными от ревности. Чёрными, как бездонная пропасть. Он смотрел на руку Виктора Игоревича, лежащую на моей, и я видела, как его челюсть сжимается, как желваки ходят ходуном.

Я быстро одёрнула руку.

— Мне нужно попудрить носик, — пробормотала я, вставая.

Виктор Игоревич что-то сказал мне вслед, но я не слушала. Я почти бегом направилась в сторону дамской комнаты, чувствуя, как спину прожигает тяжёлый взгляд.

***

В туалете я прислонилась к стене и закрыла глаза. Сердце колотилось как сумасшедшее. Руки дрожали.

Господи, что он здесь делает? Почему именно сейчас? Почему именно здесь?

Я умыла лицо холодной водой, поправила волосы, сделала несколько глубоких вдохов. Успокойся, Агата. Он к тебе не подойдёт. Он просто пришёл поужинать с друзьями.

Я вернулась в зал, чувствуя, как сердце всё ещё колотится. Осмотрелась: все хорошо.

Антон сидел за своим столиком, босс за своим.

У меня во рту от волнения пересохло. Я плюхнулась на стул и тут же схватила бокал с вином, который стоял около меня, и хотела его опрокинуть, но его резко выхватили из моих рук.

Я молчу.

Антон молчит.

Он стоял рядом со столиком. Просто стоял и смотрел на меня. Потом, не говоря ни слова, отодвинул стул и уселся рядом со мной. Нагло и уверенно. Будто так и должно быть.

Виктор Игоревич возмутился:

— Мужчина, вы в своем уме?

Антон на него не реагировал. Он смотрел только на меня. Всё это время — только на меня. Его глаза были тёмными, глубокими, и в них плескалось что-то такое, от чего у меня перекрывало дыхание.

— Это, блядь, кто? — спросил наконец-то Антон.

— Ее парень! — громко и быстро ответил босс.

Я заледенела от ужаса.

От того, как медленно Антон поворачивает к нему голову. От того, как его взгляд становится убийственным.

А потом он резко всадил вилку между пальцев Виктора Игоревича.

Вилка вонзилась в скатерть, прямо между указательным и средним пальцами. Не задев кожу, но так близко, что Виктор Игоревич взвизгнул от испуга.

Глава 41.

Антон

.

Ахуеть просто! Пока я даю ей время, пока я, блядь, задыхаюсь без нее каждую секунду своей жизни, она ходит по ресторанам с каким-то уродом.

Оставить ли мне его в живых, вот в чем вопрос...

Я держу вилку в руке, и её зубцы всё ещё дрожат в скатерти между пальцами этого ублюдка. Мужчинка сидит с побелевшим лицом, его глаза расширены от ужаса, а по лбу стекает капля пота.

Фу, мерзость.

Он пытается что-то сказать, но голос ему не подчиняется, он только издаёт жалкий писк.

Прекрасно, мне нравится его страх. Желательно пусть еще в штаны нассыт!

Я медленно вытаскиваю вилку из скатерти. Металл скрежещет по ткани, и этот звук режет тишину, повисшую за столиком. Я кладу вилку рядом с тарелкой, аккуратно, почти нежно, и поворачиваюсь к Агате.

Она смотрит на меня. Бледная, с широко раскрытыми глазами, и в них столько всего намешано, что я не могу разобрать: страх, злость, облегчение. И что-то ещё. Что-то, от чего у меня внутри всё переворачивается.

— Встала, — говорю я тихо, но это не просьба.

Она не двигается, только сглатывает, облизывает пересохшие губы. И это движение: язык по верхней губе. Оно бьёт меня под дых. Два месяца. Два грёбаных месяца я не видел её, не касался, не слышал её голоса. А теперь она здесь, в этом чёртовом ресторане, с этим скользким ублюдком, который смеет класть руки на то, что принадлежит мне.

— Агата, — повторяю я, и в голосе появляется сталь. — Встала и пошла к выходу. Сейчас же.

Достаточно, я играл по ее правилами. И вот что из этого вышло, мать вашу!

Агата здрагивает, потом мдленно поднимается со стула. Сумочка падает на пол, и она наклоняется за ней, но я перехватываю её запястье.

— Забудь, — говорю я. — Просто иди.

Ее спутник наконец обретает голос. Его рука тянется к телефону, лежащему на столе.

— Я вызову полицию! — визжит он. — Это нападение! Я...

— Только попробуй, — перебиваю я, и моя рука ложится на его плечо. Легко, почти дружески. Но он чувствует, что стоит за этим прикосновением. Замирает, смотрит на меня, и в его глазах видно понимание. Он понял, с кем связался. Слишком поздно, но понял.

— Кто вы такой? — шепчет он, и голос его дрожит.

Я наклоняюсь к нему так, чтобы только он слышал.

— Я её муж, — говорю я, и каждое слово падает, как удар. — И если я ещё раз увижу тебя рядом с ней, если узнаю, что ты хоть пальцем её тронул, я не буду возиться с вилками. Я закопаю тебя там, где никто никогда не найдёт. Ты меня понял?

Он быстро и судорожно кивает.

Я отпускаю его плечо и выпрямляюсь. Беру Агату за руку, и она не сопротивляется, просто стоит и смотрит на меня, как будто пытается понять, что происходит, я веду её к выходу.

Мы проходим мимо столика, за которым сидят мои партнёры. Они провожают нас взглядами, но молчат. Они умные люди. Знают, когда лучше не задавать вопросов.

Двери ресторана закрываются за нами, и прохладный вечерний воздух бьёт в лицо. Агата выдёргивает руку.

— Что ты делаешь? — её голос дрожит, но в нём уже просыпается та самая злость, которую я так хорошо знаю. — Ты не имел права! Я сама разберусь со своими проблемами!

— Разберёшься? — я поворачиваюсь к ней, и внутри всё закипает. — Хорошо же ты с ними разбираешься! По свиданиям ходишь!

— Это было не свидание! Я... Господи, я просто была ему должна, вот и всё! — её голос срывается, дрожит. Слёзы блестят в глазах, но она держится. Упрямая.

Я медленно поворачиваю голову. Смотрю на неё, и внутри всё закипает.

— Должна? — переспрашиваю тихо, почти ласково. — Единственный, кому ты должна, — это я! Поняла?

Она замирает. Секунду. Две. Потом её лицо искажается: злость, ярость.

— Чего? — шипит она. — Ничего я тебе не должна!

Я наклоняюсь к ней очень близко. Так, что чувствую её дыхание на своей щеке.

— Должна, — чеканю каждое слово. — Троих детей. По возможности!

— В своём уме?! — вырывается у неё. — Никогда! И вообще — завтра я подам на развод!

Развод.

Это слово бьёт меня под дых. Развод. Сука. Нет. Никогда.

Что она сказала только что?

Я так взбешён, что уже не контролирую себя. Вообще. Руки действуют раньше головы. Я хватаю её, закидываю в машину, она вскрикивает, противится, но мне плевать. Сажусь рядом, захлопываю дверь.

— В квартиру, — бросаю Володе. Голос низкий, хриплый. Он молча кивает, заводит двигатель.

Машина трогается. Город мелькает за окном, но я не вижу его. Перед глазами — только она. Её слова. «Развод». Она думает, что может просто взять и уйти? После всего?

Я смотрю на неё. Она прижалась к двери, смотрит на меня со злостью.

Ту квартиру я купил для неё. Для нас. Я хотел, чтобы у неё было место, куда она может прийти в любой момент. Где её не тронут. Где она в безопасности. Но она ни разу там не появилась. Ни разу не воспользовалась ключами, которые я ей дал. И это бесит меня. Бесит так, что я готов крушить всё вокруг.

Машина останавливается. Я выхожу, открываю её дверь, вытаскиваю её за руку. Она упирается, пытается вырваться, но я сильнее.

— Что ты делаешь? — кричит она. — Куда мы идем?

Я не отвечаю. Просто тащу её к подъезду.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 42.

Агата

.

Я не успеваю даже вдохнуть, как Антон вталкивает меня в квартиру. Дверь захлопывается за нами с глухим, тяжёлым звуком, и этот звук отдаётся во мне чем-то окончательным. Как приговор.

Я стою посреди тёмной прихожей, тяжело дыша, и чувствую, как сердце колотится где-то в горле. В воздухе пахнет свежестью и новой мебелью.

До меня моментально доходит.

Это та самая квартира.

Та, ключи от которой он вложил мне в руку. Та, куда я ни разу не пришла.

Я медленно поворачиваюсь, оглядываясь по сторонам. Здесь всё именно так, как я представляла: светлые стены, минималистичная мебель, огромные окна. Идеальное место. Место, где я могла бы жить. Где могла бы быть счастлива.

— Какого чёрта? — вырывается у меня, и голос звучит хрипло, почти сорванно. — Зачем ты привёз меня сюда?

Антон стоит у двери, прислонившись к ней спиной. Его пиджак расстёгнут, галстук сбился набок, волосы растрёпаны. Он выглядит уставшим, злым, но в его глазах горит что-то такое, от чего у меня внутри всё сжимается.

— Затем, что ты моя жена, — говорит он ровно. — И я устал играть в эти игры.

Я качаю головой. Нет. Нет, нет, нет.

— Я не останусь здесь, — говорю я, и голос мой дрожит, но я стараюсь держаться. — Я не буду с тобой. Ты не имеешь права меня удерживать. Я подам на развод, и ты...

— Развод? — он усмехается, криво и зло, и делает шаг ко мне. — Ты серьёзно думаешь, что я позволю тебе уйти?

Я отступаю на шаг, потом ещё на один. Чувствую, как за спиной появляется холодная стена. Я в ловушке. Как всегда.

— Антон, — говорю я, и в голосе появляется мольба, которую я ненавижу. — Пожалуйста. Просто отпусти меня. Я устала. Я больше не могу.

Он не останавливается.

Он подходит ближе, и его шаги звучат как удары молота. Я вижу, как его глаза темнеют, как на скулах вздуваются желваки. Он не слушает меня. Он никогда меня не слушает.

Я делаю последний шаг назад, и моя спина упирается в стену. Я прижимаюсь к ней, будто пытаюсь слиться с холодной поверхностью, стать невидимой. Бесполезно.

Антон останавливается прямо передо мной. Его тень накрывает меня, и я чувствую запах его парфюма. Он наклоняется, упираясь одной рукой в стену рядом с моей головой, а другой — в дверной косяк.

— Ты думаешь, я поверю, что ты хочешь уйти, — говорит он тихо, почти шёпотом. — Думаешь, я не вижу, как ты смотришь на меня? Как ты дрожишь, когда я рядом?

Я сглатываю. Горло пересохло, и слова даются с трудом.

— Ты ничего не знаешь обо мне, — выдыхаю я.

Он наклоняется ещё ближе, и его дыхание касается моего лица.

— Знаю, — говорит он, и в его голосе слышится что-то новое. Что-то тёмное, собственническое. — Я каждый твой шаг знаю, моя дорогая. Знаю, что ты хочешь меня. Так же сильно, как я хочу тебя.

Я открываю рот, чтобы возразить, но он не даёт мне этого сделать.

Его рука опускается на моё бедро, и я вздрагиваю от неожиданности. Его пальцы впиваются в мою ногу, сжимают так сильно, что я уверена: завтра останутся синяки. Но мне плевать. Мне плевать, потому что внутри меня что-то вспыхивает, что-то, что я так долго пыталась погасить.

— Антон, какого чёрта? Прекрати! — шиплю я, пытаясь оттолкнуть его.

Но он не слушает.

Он отпускает моё бедро и поднимает руку, запутываясь пальцами в моих волосах. Я чувствую, как он наматывает их на кулак, и в следующую секунду он тянет. Резко, жёстко, заставляя меня запрокинуть голову.

Я вскрикиваю, но крик застревает в горле, когда его губы припадают к моей шее.

И я начинаю гореть.

Всё тело вспыхивает, как спичка, и я ненавижу себя за это. Ненавижу за то, что моё тело реагирует на него. За то, что я таю под его прикосновениями. За то, что не могу, не могу, не могу оттолкнуть его.

— Моя, — шепчет он прямо в мою кожу, и его голос вибрирует, отдаваясь где-то глубоко внутри меня. — Ты только моя. И больше ничья, запомни это, Агата.

Его рука скользит по моему платью, опускается ниже, находит край подола. Я чувствую, как его пальцы касаются моей обнажённой кожи на бедре, и внутри всё сжимается от предвкушения и страха.

— Антон, пожалуйста, — выдыхаю я, сама не зная, о чём прошу. — Не усложняй всё ещё больше.

Он отрывается от моей шеи, и его глаза встречаются с моими. В них горит голод. Тёмный, всепоглощающий, первобытный.

— Усложнять? — переспрашивает он, и на его губах появляется усмешка. — Я схожу с ума по тебе, Агата. Я не могу думать, не могу дышать, не могу жить без тебя.

Его слова бьют прямо в сердце, и я чувствую, как внутри меня что-то рушится. Стена, которую я так долго выстраивала, трескается, и я понимаю, что больше не могу бороться.

Он не ждёт ответа.

Его губы находят мои, и поцелуй — это не нежность. Это голод. Это отчаяние. Это потребность. Он целует меня грубо, жёстко, как будто хочет поглотить меня целиком. Его язык проникает в мой рот, и я чувствую его вкус.

Я отвечаю ему. Не могу не отвечать.

Мои руки поднимаются, пальцы запутываются в его волосах, притягивая ближе. Он низко, гортанно стонет, и я чувствую, как его тело прижимается ко мне. Я чувствую его возбуждение через слои одежды, и внутри меня разливается тепло.

Он отрывается от моих губ, только для того чтобы схватить меня за руку и потащить вглубь квартиры. Я не сопротивляюсь. Я уже не могу сопротивляться.

Мы оказываемся в спальне. Огромная кровать, белые простыни, лунный свет, льющийся через окно. Идеально красиво, но я не вижу этого. Я вижу только его.

Антон разворачивает меня к себе и снова целует. Его руки скользят по моему телу, находят молнию на платье, тянут вниз. Платье падает на пол, и я остаюсь в одном белье. Чёрное кружево — единственное, что осталось от моей попытки быть смелой.

Он отстраняется на секунду, чтобы посмотреть на меня. Его глаза скользят по моему телу, и в них горит такое желание, что у меня подкашиваются ноги.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Блядь, — выдыхает он, и в этом слове столько всего, что я не могу разобрать. — Ты не представляешь, что ты делаешь со мной.

Он подхватывает меня на руки и бросает на кровать. Я падаю на спину, и он нависает надо мной, как хищник. Его руки находят мои запястья, прижимают к матрасу по обе стороны от головы.

— Скажи, что хочешь меня, — требует он, и его голос звучит низко, почти рычаще. — Скажи это.

Я смотрю на него снизу вверх. Его глаза: тёмные, бездонные, они горят, как угли. И я понимаю, что не могу врать. Не сейчас.

— Хочу, — шепчу я, и это слово вырывается из меня само собой. — Хочу тебя, Антон.

Всего одно мое «хочу», и он просто набрасывается на меня.

Его губы находят мои, и поцелуй становится глубже, жёстче. Его руки отпускают мои запястья и начинают исследовать моё тело. Они скользят по моей груди, сжимают, мнут, заставляя меня выгибаться ему навстречу. Я чувствую, как его пальцы находят застёжку бюстгальтера, расстёгивают её, и прохладный воздух касается моей кожи.

А потом его губы спускаются ниже.

Он целует мою шею, ключицы, грудь. Его язык кружит вокруг соска, и я вскрикиваю, впиваясь ногтями в его плечи. Он не останавливается. Он продолжает, покусывая, посасывая, заставляя меня извиваться под ним.

— Антон, — стону я, и его имя звучит как молитва.

Он поднимает голову, его глаза горят страстью.

— Что, детка? — спрашивает он, и голос его хриплый. — Скажи мне, чего ты хочешь.

— Тебя, — выдыхаю я. — Просто тебя.

Он не заставляет меня повторять.

Он стягивает с меня трусы одним резким движением, и я остаюсь полностью обнажённой под ним. Он смотрит на меня секунду, две, три, и в его взгляде столько голода, что я чувствую, как внутри меня всё сжимается.

Потом он опускается между моих ног.

— Антон, не надо... — начинаю я, но он не слушает.

Его язык касается меня там, и я вскрикиваю, выгибаясь дугой. Он двигается медленно, дразня, лаская, и я чувствую, как внутри меня нарастает волна. Я сжимаю его голову, пальцы путаются в его волосах, и я не знаю, хочу ли я оттолкнуть его или притянуть ближе.

Он не останавливается. Он продолжает, пока я не начинаю дрожать, пока волна не накрывает меня, и я не кончаю с криком, который эхом разносится по пустой квартире.

Он поднимается, вытирает рот тыльной стороной ладони, и смотрит на меня с такой... нежностью? Нет, не нежностью. С собственничеством.

— Ты моя, — говорит он, и это не вопрос. Это утверждение.

Он снимает рубашку, и я вижу его тело: широкие плечи, рельефные мышцы, тёмные татуировки.

Он расстёгивает ремень, и его брюки падают на пол. Я вижу его возбуждение, и внутри меня что-то сжимается от предвкушения.

Он наклоняется надо мной, и его губы находят мои. Я чувствую его вкус, смешанный с моим, и это заводит меня ещё больше.

— Смотри на меня, — говорит он, и я подчиняюсь.

Он медленно проникает в меня, и я вскрикиваю, впиваясь ногтями в его спину. Я чувствую, как он заполняет меня, и это ощущение такое... полное.

Он замирает, давая мне привыкнуть. Его лоб касается моего, и я чувствую его дыхание на своих губах.

— Всё хорошо? — спрашивает он, и в его голосе слышится забота.

Я киваю, не в силах говорить.

Он начинает двигаться. Медленно, осторожно, но с каждым толчком всё быстрее, жёстче. Я чувствую, как внутри меня нарастает что-то, что-то большое, что-то, что я не могу контролировать.

— Антон, — стону я, и мои руки скользят по его спине, оставляя следы от ногтей.

Он не отвечает. Он просто двигается, входя глубже, заполняя меня до краёв. Его дыхание становится тяжёлым, прерывистым, и я чувствую, как его сердце колотится в унисон с моим.

Он наклоняется, и его губы находят мою грудь. Он покусывает сосок, и я вскрикиваю, выгибаясь ему навстречу.

— Моя, — шепчет он, и это слово звучит как клятва. — Только моя.

Он двигается быстрее, жёстче, и я чувствую, как волна нарастает снова. Она поднимается откуда-то из глубины, закручивается тугим узлом внизу живота, и я знаю, что не смогу её остановить.

— Антон, я... я не могу... — выдыхаю я, и голос мой срывается.

Волна накрывает меня, и я кончаю с криком, который он заглушает поцелуем. Моё тело содрогается, мышцы сжимаются вокруг него, и я чувствую, как он напрягается, как его толчки становятся хаотичными.

Он кончает через несколько секунд, с низким, гортанным стоном, прижимаясь ко мне всем телом. Его руки сжимают меня так сильно, что я едва могу дышать, но мне плевать.

Мы замираем. Его дыхание бьётся в такт с моим, и я чувствую тяжесть его тела, которая прижимает меня к матрасу. Это... правильно. Так правильно, что мне хочется плакать.

Он приподнимается на локтях и смотрит на меня. Его глаза такие тёмные, глубокие, и в них я вижу что-то, что заставляет меня замереть.

— Я не отпущу тебя, — говорит он тихо, и в его голосе слышится сталь. — Я люблю тебя.

Мне не послышалось.

Он сказал эти три слова.

Он сказал, что любит меня.

Глава 43.

Агата

.

Я просыпаюсь от того, что мне тепло.

В его объятиях так жарко и сладко.

Я лежу, уткнувшись носом в его грудь, и чувствую, как мерно поднимается и опускается его грудная клетка под моей щекой. Его тяжелая рука обнимает меня за талию. Даже во сне он не отпускает.

Я не двигаюсь, боюсь пошевелиться. Боюсь, что он проснётся, и это утро закончится. А я не хочу, чтобы оно заканчивалось. Не хочу возвращаться в реальность, где есть Ксения, Денис, развод и весь этот грёбаный хаос.

Я хочу остаться здесь. В этом коконе из его тепла и запаха. В этом моменте, где нет ничего, кроме нас двоих.

Я осторожно поднимаю голову и смотрю на него.

Лунный свет давно сменился серым утренним сумраком, но шторы задёрнуты, и в комнате всё ещё полумрак. Его лицо в этом свете кажется мягче. Не таким жёстким, как обычно. Морщинка между бровей разгладилась, губы чуть приоткрыты, дыхание ровное, глубокое. Он спит так, будто ему ничего не снится. Будто ему нечего бояться.

А может, и нечего. Может, все его страхи — это я.

Я смотрю на его волосы. Тёмные, растрёпанные после сна, они падают на лоб небрежными прядями. Мне хочется их поправить. Просто убрать с лица. Такой маленький, ничего не значащий жест.

Я поднимаю руку. Медленно, очень медленно, чтобы не потревожить его сон, мои пальцы касаются его мягких волос. Я провожу по ним, осторожно, почти невесомо, и чувствую, как что-то внутри меня болезненно сжимается.

Он не просыпается.

Я набираюсь смелости и провожу пальцами по его лбу, убирая прядь. Кожа под моими пальцами гладкая, тёплая. Я чувствую лёгкую щетину на его скулах, когда моя ладонь скользит ниже.

Моё сердце колотится где-то в горле. Я делаю то, что не должна делать. То, что нельзя. Я наклоняюсь к нему.

Мои губы почти касаются его губ. Я чувствую его теплое дыхание, он не шевелится. Спит.

Я мягко и невесомо прижимаюсь губами к его губам.

Они не отвечают, потому что спит. Но мне и не нужно, чтобы он отвечал. Мне нужно просто запомнить это. Запомнить вкус этого момента. Запомнить, как это — целовать человека, которого ты любишь,.

Я отстраняюсь и осторожно, миллиметр за миллиметром, выбираюсь из его объятий. Его рука соскальзывает с моей талии, и я чувствую, как что-то внутри меня обрывается. Пустота. Холод. Я уже скучаю по его теплу.

Но я должна идти.

Я сажусь на край кровати. Ноги касаются холодного пола, и я вздрагиваю. Смотрю на свою одежду, разбросанную по полу. Чёрное кружево, которое я надевала вчера, чтобы быть смелой. Платье, которое он с меня снял. Всё это выглядит так... нелепо. Так глупо.

Я встаю. Подхожу к платью. Наклоняюсь, чтобы поднять его.

И замираю.

«Я люблю тебя».

Его слова вспыхивают в голове ярко и ослепляюще. Я слышу его голос так чётко, будто он говорит это сейчас, прямо мне в ухо. С такой уверенностью, от которой у меня подкашиваются ноги.

«Я люблю тебя».

Он сказал это. Не в бреду. Не в порыве страсти. Он сказал это после. Когда мы лежали, тяжело дыша, и его сердце билось в унисон с моим. Он сказал это, глядя мне в глаза.

И я не ответила.

Я просто лежала и смотрела на него, как дура. Не сказала ничего. Не сделала ничего. Просто позволила этим словам повиснуть в воздухе, как чему-то, что я не могу принять.

Почему?

Потому что я боюсь. Потому что если я скажу это вслух, то всё станет реальным. И уже не смогу убежать.

Я сжимаю платье в руках. Ткань мягкая и пахнет им. Его парфюмом. Я подношу её к лицу и жадно вдыхаю. Как утопающий, который пытается надышаться перед тем, как уйти под воду.

Я не могу уйти.

Я смотрю на кровать. На него. На его широкие плечи, на его руки, которые только что держали меня. На его лицо, которое во сне кажется почти беззащитным.

Он любит меня.

Я стою посреди комнаты, сжимая в руках платье, и чувствую, как внутри меня что-то ломается. Стена, которую я так старательно выстраивала. Барьер, который я возводила между нами. Он рушится. Камень за камнем. И я ничего не могу с этим сделать.

Я бросаю платье обратно на пол.

Оно падает бесшумно, мягко, как лепесток. И я смотрю на него секунду, две, три. А потом разворачиваюсь и иду обратно к кровати.

Я поднимаю одеяло. Осторожно, чтобы не разбудить его. Забираюсь обратно. На своё место. Рядом с ним. Я прижимаюсь к его груди, чувствуя, как его тепло окутывает меня, как его запах заполняет мои лёгкие. Его рука снова находит мою талию. Даже во сне. Даже не зная, что я вернулась.

Я закрываю глаза.

И в этот момент я чувствую, как его рука сжимается сильнее. Я замираю.

— Ты собиралась уйти? — его голос хриплый, сонный. Но в нём уже нет той мягкости, что была ночью. В нём что-то другое. Что-то, от чего у меня сжимается сердце.

Я не открываю глаз и не двигаюсь. Может, если я притворюсь, что сплю, он отстанет?

— Агата, — он не отстаёт. Его рука скользит по моей спине, вверх, к затылку. Пальцы запутываются в волосах. — Я видел, как ты встала.

Чёрт.

Я открываю глаза. Смотрю в его грудь. Не могу поднять взгляд. Не могу посмотреть ему в лицо.

— Угу, — выдыхаю я. Голос едва слышен. Как писк мыши.

И тишина. Он просто держит меня. Ждёт.

— Не ушла, — говорит он наконец. Это не вопрос. Утверждение. — Почему?

Я чувствую, как его пальцы медленно и терпеливо перебирают мои волосы, будто у него весь мир в запасе. Как будто он готов ждать моего ответа вечно.

— Потому что я тоже люблю тебя, — говорю я.

Слова выходят тихо, почти шёпотом.

Я вижу, как его глаза расширяются. Как его дыхание сбивается. Как его пальцы на моём затылке замирают.

Он не ожидал.

Я тоже не ожидала.

Я прижимаюсь к нему ещё сильнее. Утыкаюсь носом в его шею. Чувствую, как часто бьётся его пульс

— Я люблю тебя, — повторяю я. И на этот раз голос звучит твёрже.

Его руки крепко сжимаются вокруг меня, до хруста в костях. Он прижимает меня к себе так, будто боится, что я исчезну. Будто я — единственное, что у него осталось.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Чёрт, — выдыхает он. Его голос хриплый. — Чёрт, Агата. Я и представить не мог каким счастливым стану в этот момент. Иди сюда, малышка!

Антон в считанные секунды подминает меня под себя, он нависает надо мной, а после мы тонем в друг друге.

Глава 44.

Агата

.

Две

недели

спустя

.

Я стою у плиты, помешивая соус деревянной лопаткой, и чувствую себя странно. Как будто я в чужой жизни. Как будто это всё происходит не со мной.

Но это происходит со мной.

Я живу в этой квартире вместе с Антоном уже две недели!

Он не дал мне выбора. В то утро, после того как мы признались друг другу, я думала, что всё изменится. Что мы поговорим. Что решим, как быть дальше. Что я, может быть, вернусь в общагу, чтобы не торопить события.

Хрен там.

Антон просто не отпустил меня физически. Встал с кровати, оделся и сказал:

— Собирайся.

— Куда? — спросила я, всё ещё голышом под одеялом.

— За твоими вещами.

И всё. Никаких обсуждений. Никаких «может быть» или «давай подумаем». Просто приказ. И я, дура, даже не сопротивлялась. Потому что, честно говоря, не хотела.

Мы поехали в общагу. Я поднялась в свою комнату, собрала вещи, пока Ленка смотрела на меня круглыми глазами и задавала миллион вопросов, на которые у меня не было ответов. А потом Антон лично спустил мои сумки в машину, загрузил их в багажник и привёз сюда.

Через пару дней он привёз и свои вещи.

Теперь в этой квартире есть его зубная щётка. Его гель для душа. Его рубашки в шкафу. Его запах на подушках. Он каждую ночь ночевал со мной.

И, чёрт возьми, я абсолютно счастлива.

Я помешиваю соус и улыбаюсь сама себе. Как дурочка. Как влюблённая дурочка, которой я, оказывается, стала.

За эти две недели я узнала много всего. От третьих лиц. Потому что Антон, конечно, сам ничего не рассказывает. Он вообще не любит говорить о себе. О своих поступках. О том, что он делает для меня.

Тем самым меценатом, который повысил мне стипендию, оказался он.

Я узнала это от декана. Случайно. Она проговорилась, когда я зашла в университет узнать насчёт расписания. Сказала что-то вроде: «Ваш спонсор очень настаивал, чтобы вы вернулись». Я тогда не поняла, о чём она. А потом до меня дошло.

Заявление на выход из академа тоже было его рук дело. Он всё подстроил. Тихо и без моего ведома. Просто потому что хотел, чтобы я вернулась к учёбе.

И ещё я уволилась из отеля.

На следующий же день. Антон попросил. Он не приказывал, не угрожал. Просто сказал:

— Уволься. Я не хочу, чтобы ты там работала.

И я согласилась. Потому что после того случая с Виктором Игоревичем я сама собиралась это сделать. Не хотела больше видеть его липкий взгляд. Не хотела чувствовать себя добычей.

А ещё через Ленку я узнала, что у Виктора Игоревича начались проблемы.

Серьёзные проблемы.

— Агата, ты не поверишь! — трещала она мне в трубку пару дней назад. — У него проверки! Каждый день! Налоговая, санэпидемстанция, пожарники, трудовая инспекция. Кто-то очень влиятельный на него давит. Мне кажется, отель скоро закроют или продадут. А его самого, может, и посадят!

Я слушала её и молчала. Потому что я, кажется, догадывалась, кто этот влиятельный человек.

Но Антону я ничего не сказала.

Не потому что боюсь. Не потому что не хочу знать. А потому что... мне приятно. Приятно, что он это сделал. Что он защитил меня. Что он наказал того, кто посмел ко мне прикоснуться без моего разрешения.

Это неправильно. Я знаю. Я должна быть лучшим человеком. Должна осуждать насилие. Должна говорить, что это не выход.

Но я не могу.

Потому что я помню, как Виктор Игоревич смотрел на меня. Как он трогал мою руку. Как он говорил про «повышение». И я ничего не чувствую, кроме облегчения от того, что его больше нет в моей жизни.

И вот сейчас я стою у плиты. Пытаюсь приготовить что-то очень вкусное. По рецепту из интернета. Паста с каким-то сложным соусом, название которого я даже не могу выговорить. Антон должен вернуться к ужину. Он всегда возвращается к ужину. За эти две недели он ни разу не опоздал. Ни разу не остался на работе дольше, чем нужно. Как будто... как будто он тоже хочет быть здесь. Со мной.

Я помешиваю соус и думаю о том, как сильно изменилась моя жизнь.

Теперь я живу в квартире, которая стоит больше, чем я заработаю за всю жизнь. Я снова учусь. Я не работаю. У меня есть мужчина, который любит меня. Который готов на всё ради меня. Который защищает меня, даже когда я об этом не знаю.

Это похоже на сказку. На глупую, невозможную сказку, в которой всё заканчивается хорошо.

Но я знаю, что это не конец. Это только начало.

Потому что есть ещё Ксения и есть вся та грязь, которую мы ещё не разгребли.

Я вздыхаю и возвращаюсь к соусу. Не думать. Не сейчас. Сейчас я просто готовлю ужин. Для своего мужчины.

Звонок в дверь застаёт меня врасплох.

Я замираю. Лопатка застывает в воздухе. Кто это может быть? Антон не звонит в дверь. У него есть ключи. Ленка предупредила бы. Доставка? Я ничего не заказывала.

Я вытираю руки о полотенце и иду к двери.

Открываю.

И сердце уходит в пятки.

На пороге стоит Ксения.

С ребёнком на руках.

Она выглядит... иначе. Не так, как я её помню. За эти два месяца она похудела. Под глазами тёмные круги. Волосы собраны в небрежный хвост. На ней простое домашнее платье, а не те элегантные наряды, которые она носила раньше. Но самое главное — её глаза. Они усталые. Но в них нет ненависти. Нет злобы. Нет того холода, который я ожидала увидеть.

Она смотрит на меня и слабо улыбается.

— Привет, — говорит она тихо. — Пустишь?

Я молчу несколько секунд.

Потом киваю и отступаю в сторону.

— Заходи, — говорю я, и голос мой звучит глухо.

Она входит. Оглядывается по сторонам, и я вижу, как её взгляд скользит по стенам, по мебели, по фотографиям на полке. Фотографиям, которых раньше здесь не было. Мы с Антоном сделали их неделю назад. Просто так. Дурачились перед камерой телефона, а потом распечатали и повесили.

Ксения смотрит на них очень долго, потом переводит взгляд на меня.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Здесь мило, — говорит она.

Я киваю. Не знаю, что сказать. Не знаю, что делать.

— Может, хочешь чаю? — спрашиваю я, потому что это единственное, что приходит в голову.

— Нет, спасибо. Я пришла поговорить.

Поговорить.

Я чувствую, как внутри всё сжимается. Вот оно. Сейчас она скажет мне, чтобы я держалась подальше от её брата. Скажет, что я разрушила её семью. Скажет, что никогда меня не простит.

Она садится в кресло. Ребёнок на её руках спит. Маленькая девочка, завёрнутая в розовое одеяло. Она такая крошечная. Такая беззащитная.

Я сажусь напротив, на диван. Смотрю на неё и жду удара.

— Я не брошу Антона, — говорю я, и слова вылетают сами собой. — Я его люблю.

Ксения смотрит на меня секунду, а потом её лицо расплывается в улыбке.

— Знаю, — говорит она.

Я моргаю. Что?

— Ещё две недели назад, когда Антон вернулся в дом с улыбкой до ушей, я всё поняла, — продолжает она. — Мой брат счастлив. По-настоящему счастлив. Я никогда не видела его таким. Даже когда мы были детьми. Даже когда отец был жив. Он всегда был серьёзным. А теперь... теперь он улыбается и смеётся.

— Я не понимаю, — говорю я. — Ты меня не ненавидишь?

— У меня нет причин тебя ненавидеть, — перебивает она, и голос её становится серьёзным. — Я знаю, что ты не знала. Антон мне всё рассказал про Дениса, про то, как он тебя обманывал. Про то, что ты не виновата.

Я смотрю на неё. И чувствую, как к горлу подступает ком.

— Ксюша, я...

— Давай не будем, — она поднимает руку, останавливая меня. — Давай не будем говорить о прошлом. Оно было дерьмовым. Для всех нас. Но знаешь что? Я устала. Я устала ненавидеть. Устала страдать. Устала быть жертвой.

Она смотрит на ребёнка у себя на руках. И её лицо смягчается.

— У меня есть она, — говорит Ксения тихо. — Моя дочь. Мой смысл жизни. И я не хочу, чтобы она росла в мире, полном ненависти. Я не хочу, чтобы она видела, как её мать страдает из-за мужика, который этого не стоит.

Она поднимает глаза на меня.

— Мой брат счастлив с тобой, — продолжает Ксения. — И я не собираюсь рушить его счастье.

Она улыбается слабо, но искренне.

— Давай попробуем забыть прошлое, — говорит она. — Давай попробуем начать сначала. Я не говорю, что мы станем лучшими подругами. Я не говорю, что всё будет легко. Но... я готова попробовать ради Антона. Ради моей дочери.

Меня накрбывает какое-то облегчение.

Слёзы текут по щекам, и я не вытираю их. Просто сижу и смотрю на неё.

— Спасибо, — шепчу я. — Спасибо, Ксюша.

Она кивает. Встаёт. Подходит ко мне. И осторожно, одной рукой, потому что вторая занята ребёнком, обнимает меня.

— Добро пожаловать в семью, — говорит она тихо. — Официально.

Я смеюсь сквозь слёзы. Обнимаю её в ответ. Осторожно, чтобы не потревожить малышку.

А потом в замке поворачивается ключ.

Мы обе оборачиваемся.

Антон стоит в дверях. Смотрит на нас: на меня, заплаканную; на сестру, которая обнимает меня; на ребёнка в её руках.

Его лицо выглядит растерянным, никогда не видела его таким.

— Что здесь происходит? — спрашивает он.

Ксения отстраняется от меня и улыбается брату.

— Ничего, — говорит она. — Просто пришла в гости к брату и его жене. Можно?

— Можно, — отвечаю я за нас двоих.

Эпилог.

Агата

.

Три

года

спустя

.

Больничная палата залита утренним солнцем. Оно падает на белые стены, на тумбочку с цветами, на маленькую прозрачную люльку у моей кровати. И на него.

На нашего сына.

Я держу телефон дрожащими руками и не могу перестать улыбаться. Экран запотевает от моего дыхания, камера ловит блик, но мне плевать. Я фотографирую его снова и снова. Как он спит, поджав крошечные кулачки. Как его грудь мерно поднимается и опускается. Как он морщит нос, будто ему что-то снится. Как он зевает, открывая беззубый рот.

Мой сын.

Я открываю галерею и выбираю лучший кадр. Потом захожу в сообщения. Нахожу маму. Наши последние сообщения: недельной давности. Она писала, что ходит к психологу, что девочки скучают. Я отвечала коротко: вежливо и тепло.

Я долго смотрю на экран. Потом набираю:

«Теперь я тоже мама, мам».

Отправляю. И откладываю телефон.

Внутри всё переворачивается от счастья, от нежности, от чего-то, чему я не могу найти название. Грудь переполняет так, что дышать трудно. Я смотрю на своего сына и понимаю: вот оно. Вот то, ради чего всё было.

Дверь тихо открывается.

Антон заходит с бутылкой воды в руке. Он в мятой рубашке, волосы растрёпаны, под глазами тени, он не спал всю ночь. Но когда он смотрит на люльку, его лицо меняется: смягчается и светлеет.

Он подходит ко мне, ставит воду на тумбочку, целует меня в висок.

— Как ты? — спрашивает тихо.

— Счастлива, — отвечаю я. И это самое честное слово в моей жизни.

Он кивает, садится на край кровати, рядом с люлькой. Смотрит на сына очень долго и молчит.

Я вижу, как дрожат его пальцы, когда он осторожно касается края одеяла, в которое завёрнут малыш.

— Мой сын, — говорит он хрипло. — Боже, Агата. У нас теперь есть сын.

Я смеюсь сквозь слёзы. Беру его за руку.

— Есть, — говорю я. — У нас есть сын. И мы есть друг у друга.

Он поднимает на меня глаза. В них столько любви, что у меня замирает сердце. Он наклоняется и нежно целует меня.

Дорогие читатели!

Спасибо, что были рядом. Особенно вам, девочки, которые комментировали. Ваши отзывы часто давали толчок к написанию новых глав. Без вас этой истории бы не было.

Хочу предложить вам посетить страницы моей новой истории:

«Его женщина»

Аннотация:

— Вы что делаете? — я вскакиваю с диванчика, потому что чувствую, как его ладонь нагло ложится мне на обнажённую коленку.

Но босс меня будто не услышал. Он тоже встал, снял свой пиджак, аккуратно повесил его на спинку стула и начал... Раздеваться? Что происходит?!

***

На работе я совершила ошибку. Очень серьёзную. После которой меня ждут последствия. А именно: босс будет требовать от меня всё! От распечатки таблиц — до очень страстных поцелуев. И не только!

Обещаю — будет горячо!

Читать первую главу:

До встречи! ????

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Конец