Дневники Лилит. Эротические истории. 18. Из книги Эротические.рассказы

1

Мне кажется, я начала писать стихи именно из-за него — скромного парня в очках с литературного факультета, который однажды показал мне, что словами тоже можно рисовать. До нашей встречи я совершенно не понимала, как рождаются стихи и откуда берутся рифмы. Я привыкла к тому, что можно увидеть, потрогать, рассмотреть вблизи, а поэзия казалась мне чем-то почти необъяснимым.

Мы учились в одном университете, но на разных факультетах и раньше никогда не замечали друг друга, хотя наверняка много раз оказывались совсем рядом. Теперь мне иногда кажется, что я должна была видеть его раньше: в коридоре между парами, в очереди за кофе или за соседним столом в нашей общей университетской библиотеке. Но память устроена странно, она сохраняет только яркие моменты, предметы, запахи, чье-то имя, нацарапанное на деревянной столешнице.

В библиотеке я любила сидеть за последним столом у большого окна, а рядом были деревянные стеллажи с книгами по искусству. Не знаю, считала ли я это место своим тогда или придумала это уже потом, когда стала вспоминать университетские годы, но почти всегда я старалась сесть именно туда.

Помню, на подоконнике стояла огромная старая герань, она ужасно пахла, и с нее опадали розовые лепестки прямо на пол. Если кто-нибудь случайно задевал листья, открывая окно, запах мгновенно расползался по всему ряду столов и смешивался с запахом пыли, старой бумаги и старого лака, которым были покрыты столы и полки во всей библиотеке. Первое время хотелось заткнуть чем-нибудь нос, но потом я принюхалась, и запах начал мне нравиться. Сейчас у меня стоят кусты розовой герани на окне и дома, и в мастерской.

Я часто сидела там между занятиями, а иногда оставалась до самого вечера, тайком проносила с собой чай в небольшом термосе и пила его тихо через трубочку. Мне тогда казалось, что библиотекари ничего не замечают. Теперь, конечно, я понимаю, что они прекрасно видели, как студентка искусствоведения совершает безнаказанное преступление века, спрятавшись за горой альбомов и книг.

Почему-то книги по искусству всегда были огромными, альбом с репродукциями мог весить примерно столько же, сколько маленький ребенок. Иногда мне приходилось вытаскивать с верхней полки сразу несколько томов, прижимать их к груди и почти вслепую тащить к своему столу, молясь только о том, чтобы не уронить.

Я любила эти книги и верила прежде всего в то, что можно увидеть: в краску, положенную на холст аккуратными мазками, в трещины старого лака, в изгиб нарисованного тела, в тени, которые художник оставил на женской коже несколько столетий назад.

Я всегда представляла, как художник работал с натурой, как просил модель повернуть голову, как поправлял свет, как она сидела перед ним совершенно обнаженная и знала, что он рассматривает ее тело, чтобы потом перенести его на полотно. Я стеснялась одной лишь мысли о том, что я позирую без одежды, и каждый раз мне становилось неловко.  

В тот вечер я готовилась к семинару на тему обнаженной натуры в европейском искусстве.

Мои подруги Тереза и Клара заявили, что будут готовиться дома — с кофе, печеньем и тем, что найдут в интернете. А альбомы с голыми женщинами, по их мнению, прекрасно переживут вечер без их участия. Мы попрощались, и я пошла в библиотеку одна.

На большом деревянном столе в читальном зале меня ждали «Рождение Венеры» Боттичелли, это пятнадцатый век, когда мифологический сюжет позволял художнику показать то, что гораздо труднее было позволить обычной женщине,   тициановская Даная, спокойно лежащая на смятых простынях под золотым дождем, и «Маха обнаженная» Гойи — уже совсем другая женщина, написанная несколько столетий спустя. Не богиня и не героиня античного мифа. Она просто лежала на постели и смотрела прямо на зрителя, совершенно не собираясь извиняться за собственное тело. Больше всего меня тогда занимал именно этот взгляд.

Для доклада мне понадобилось больше книг, чем я могла унести. Я шла между высокими стеллажами, прижимая к груди тяжелую стопку книг и альбомов. Верхняя книга все время съезжала, упиралась мне прямо в грудь и, казалось, вот-вот пуговица на блузке не выдержит и оторвется. Нижняя так больно давила на запястья, что я была готова расплакаться.

И тут верхняя книга со страшным грохотом упала на пол, прямо у его стола. Он поднял глаза на меня, но задержал свой взгляд где-то чуть пониже моего лица, я опустила голову и увидела, что пуговица на груди расстегнулась, обнажив белое кружевное белье. Мы оба засмущались, я чуть не выронила остальные книги, но он успел подхватить их и положить на стол. Я судорожно бросилась застегивать блузку…

— Не волнуйтесь, —  сказал он, подняв толстенную книгу с пола.

— Спасибо, —  сказала я, задыхаясь от волнения, —  положите сверху, пожалуйста.

Он положил книгу на стопку моих книг, поправил очки и протянул мне руку:

— Йозеф, —  представился он.

— Лили, —  сказала я и пожала его руку мокрой от волнения ладонью.

— Присядьте, вы вся дрожите, дышите глубже, успокойтесь, а хотите, я почитаю вам стихи?

— Да, —  сказала я и присела на краешек соседнего стула.

Он придвинулся ближе, потом еще ближе, настолько близко, что ухом я ощущала его дыхание.

— В библиотеке нельзя читать вслух, —  прошептал он.

Мое лицо словно обожгла горячая лава, поток раскаленной крови приливал к голове все сильнее и сильнее. А от него еще пахло дорогим парфюмом, который казался дороже, чем его длинное черное пальто, висевшее на спинке его стула. Он начал:

Да где же раньше были мы с тобой?

Сосали грудь? Качались в колыбели?

Или кормились кашкой луговой?

Или, как семь сонливцев, прохрапели

Все годы? Так! Мы не были еще

Взаправду пробужденны и живые..

Я закрыла глаза и слушала, чувствовала, как дыхание становилось томным, а сердцебиение частым, как огонь распространялся по всему телу и особенно внизу живота. Когда закончил, он сказал:

— Это Джон Донн, крупнейший представитель литературы английского барокко.

— Отлично, —  сказала я и сглотнула.

Он коснулся рукой моего колена, я вскочила так резко, что стул со скрежетом отодвинулся по деревянному полу. Я побежала в конец зала и спряталась там за самым дальним стеллажом. Пытаясь превозмочь свое возбуждение, я коснулась себя между ног, сквозь тонкую льняную юбку я почувствовала жар и влагу. В этот момент Йозеф зашел за стеллаж, его очки были запотевшие, он достал из кармана платок, протер их и снова надел. Рукой откинул назад свои черные кудри и начал приближаться ко мне, я стояла как вкопанная и не могла пошевелиться, только мое горячее дыхание обжигало мне губы. Единственное, чего я хотела в тот момент, это чтобы огонь внутри меня перестал бушевать.

Когда он подошел вплотную, я закрыла глаза и потянулась к нему, на мгновение его губы коснулись моих. Я глубоко вдохнула и задержала дыхание, когда почувствовала, как его руки расстегивают пуговицы на моей блузке, одну за другой, одну за другой, пока его пальцы не коснулись моего обнаженного живота, я вздрогнула, а его руки уже скользили вверх по телу. Еще мгновение и, опустив глаза, я увидела свою грудь без бюстгальтера, а его губы приближались к правому сосочку, он целовал мою грудь страстно и горячо, я гладила его пенис через штаны. Когда его рука скользнула мне под трусики, я хотела закричать то ли от удовольствия, то ли от неожиданности, но сдержалась, потому что вспомнила, что мы в библиотеке. Я чувствовала, как его пальцы играют там, где жар был особенно невыносимым, как он ласкает меня внутри, и, когда сдерживаться не было больше сил, я кончила и ощутила как горячие капли медленно стекают по внутренней стороне бедер.

Я опустилась на колени, пальчиками с розовым маникюром быстро расстегнула ремень и взяла его пенис в рот. И тут за стеллажами послышались чьи-то шаги. Сердце было готово выпрыгнуть из груди от страха быть застигнутой в библиотеке во время минета. Но Йозеф не позволил мне даже пошевелиться, он прижал мою голову сильнее к себе так, что его член полностью оказался у меня во рту. Я вцепилась пальцами в его бедра, а слюна с моих губ капала ему прямо на брюки. Потом шаги стали удаляться, я прислушивалась, наконец хлопнула дверь и все стихло. Йозеф отпустил руки, и я продолжила ласкать его член языком пока мой рот не наполнился его спермой.

Позже мы сидели на полу, полуобнаженные, прижавшись друг к другу, а он щекотал мне грудь листком бумаги, на котором были написаны его стихи.

Между нами было много ярких, иногда глупых, иногда даже опасных моментов. Йозеф часто говорил, что я описываю картины слишком поэтично для человека, который утверждает, будто ничего не понимает в стихах.

— Ты сама не замечаешь, как пишешь, — говорил он.

Я тогда только смеялась, лежа в его постели, совершенно голой.

Потом мы оба закончили бакалавриат. Йозеф уехал в Австрию, где поступил в магистратуру, а я осталась и продолжила учебу. Моя жизнь продолжалась почти так же, как прежде: лекции, книги, практика, мастерские, бесконечные разговоры об искусстве. Только первое время, заходя в библиотеку, я все равно машинально смотрела в сторону столов, где он обычно сидел.

Я ловила себя на мысли, что он может однажды снова оказаться там, в своих очках, склонившись над книгой, словно никуда и не уезжал.

Перед отъездом я обещала написать ему письмо в стихах. И действительно написала. Несколько вечеров переписывала письмо, меняла слова, вычеркивала строчки и начинала заново. Потом сложила лист пополам и убрала между страницами книги о творчестве Теодора Жерико. Я так и не решилась его отправить.

Тогда мне казалось, что после него у меня осталась только привычка оглядываться в библиотеке. Значительно позже я поняла, что он оставил мне еще кое-что — язык, которым я с тех пор рассказываю о любви.

Примечание:

В рассказе использованы строки из стихотворения

Джона Донна «С добрым утром»

в переводе Григория Кружкова.

2

С человеком, который позднее стал моим мужем, я познакомилась, когда еще общалась с Йозефом. Мы никогда не были парой в привычном смысле слова, хотя отношения между нами трудно было назвать просто дружбой.

На третьем курсе во время университетской практики нас отправили в реставрационную мастерскую. Тема называлась как-то вроде "музейно-реставрационное дело" или "технология сохранения произведений искусства". Мы уже морально приготовились две недели нюхать растворители и старые тряпки, пропитанные льняным маслом. К счастью, от нас требовалось только ознакомиться с основами реставрации и написать искусствоведческое заключение. Если бы студентам доверили реставрировать картины, великие произведения быстро превратились бы в концептуальное искусство.

Мастерская занимала первый этаж небольшого старого здания почти в самом центре города. За высокими окнами виднелись картины с ценниками. Мы тихо вошли в первый зал. Там пахло пылью, льняным маслом, воском и какой-то химией. Вдоль стен стояли железные стеллажи, а на полках картины без рам, написанные на холсте и деревянных досках, иконы. На столах лежали фрагменты позолоты, головы святых, бюсты и сотня баночек с кистями, мастихинами и другими инструментами.

В дальнем конце мастерской я увидела мужчину, склонившегося над обнаженной женской фигурой. Он выглядел намного старше меня, с седеющими волосами и аккуратно подстриженной бородой. На нем были темный кожаный передник, испачканный краской и маслом, рубашка с закатанными рукавами и джинсы. Он казался совершенно поглощенным работой и не обращал внимания ни на вошедших студентов, ни на голос преподавателя.

Я сделала шаг ближе. На его пальцах поблескивал тонкий слой воска. Небольшим лоскутом ткани он медленно полировал поверхность скульптуры, а издалека мне казалось, будто он гладит ее по груди. Я замерла и не могла оторвать глаз от происходящего.

Его прикосновение было бережным и аккуратным, и мне вдруг показалось даже интимным. Когда-то перед скульптором стояла обнаженная женщина. Возможно, она так же смущалась под его взглядом, пока он запоминал линию ее плеч, изгиб талии и форму груди. И теперь другой мужчина, спустя много лет, касался тела, созданного по ее подобию.

На мгновение я представила себя на месте безымянной натурщицы. Вообразила, как стою совершенно голая посреди мастерской, не смею пошевелиться, пока он рассматривает меня с той же спокойной внимательностью. От этой мысли мне стало душно. Я сама испугалась того, как быстро мое тело отреагировало. Наверное, я смотрела слишком долго. Он поднял голову и встретился со мной глазами.

— Вам нравится?

— Да.

Я ответила слишком быстро и сразу почувствовала, что во рту пересохло, а щеки залило жаром.

— Подойдите ближе, — предложил он. — Здесь есть на что посмотреть.

Я приблизилась к скульптуре настолько, что мне были видны мельчайшие подробности: мягкая линия живота, складки ткани, собравшиеся у бедер, пальцы, свободно державшие небольшое яблоко. Она казалась исполненной спокойного превосходства, словно давно привыкла к тому, что ею любуются.

Я подумала о живой женщине, которая когда-то стояла перед скульптором без одежды. Представила, как он рассматривал ее тело, запоминал каждый изгиб, а затем переносил его сначала в глину, потом в гипс и наконец в мрамор.

— Она прекрасна, — сказала я.

— Ее звали Паолина Боргезе. Младшая сестра Наполеона.

Он подошел ко мне и указал на яблоко в ее руке.

— Канова изобразил ее в образе Венеры-победительницы. Парис отдал яблоко самой прекрасной из трех богинь, а Паолина, судя по всему, не сомневалась, что оно принадлежало бы именно ей.

Он наклонился, чтобы показать мне тонкую линию повреждения на плече скульптуры, и тыльной стороной пальцев случайно задел край моей блузки. Я отшатнулась, он посмотрел на меня и сказал:

— Простите. Я не хотел вас напугать.

— Ничего, — пробормотала я. — Просто я на секунду представила женщину, с которой ее лепили.

Он посмотрел на меня внимательнее и спросил:

— Вы думаете, что ее лепили именно с тела Паолины?

— Разве нет?

— Мы знаем, что лицо принадлежит ей. А вот тело Канова мог идеализировать. Взять линию плеч у одной натурщицы, изгиб талии — у другой, что-то изменить, что-то придумать. Скульптор создает не женщину. Он создает представление о ней.

Я снова посмотрела на фигуру Венеры.

— Значит, мы не знаем, действительно ли она была такой?

— Нет. И даже не знаем наверняка, позировала ли она обнаженной. Об этом ходило множество слухов. Сама Паолина, кажется, только развлекалась, подбрасывая людям новые поводы для сплетен.

— Ей не было стыдно?

— Говорят, когда ее спросили об этом, она ответила, что перед Кановой можно позволить упасть всем покровам.

Он произнес это спокойно, почти бесстрастно, но мне вдруг стало трудно смотреть ему в глаза.

— Человеческое тело вообще прекрасно, — продолжил он. — Но Канова особенно хорошо понимал женское. Посмотрите: здесь почти нет прямых линий. Плечо переходит в грудь, грудь — в живот, одна форма рождается из другой. Даже камень кажется живым.

Он говорил о скульптуре, но мне казалось, что его взгляд скользит по моему телу, прямо под одеждой, повторяя все изгибы, которые он только что перечислил.

Возможно, он вообще на меня не смотрел, но именно тогда мне впервые захотелось, чтобы посмотрел.

Оставаться там дальше было невыносимо. На мне были легкая блузка и свободная длинная юбка, но одежда вдруг стала тесной. Все вокруг продолжало идти своим чередом: люди спокойно занимались работой, а внутри меня происходило нечто совершенно неприличное.

Я отвернулась от скульптуры и сделала несколько быстрых шагов к двери, но на полпути остановилась. Вспомнила свое первое бегство в библиотеке: от желания я все равно не убежала, только сделала свое смущение еще заметнее.

Я обернулась. Реставратор стоял возле скульптуры и смотрел на меня. Не на грудь, не на ноги, не вслед убегающей юбке, а мне в лицо.

Теперь, спустя годы, я понимаю: он сразу обо всем догадался. Он был взрослым, опытным мужчиной, а я — молодой девушкой, которая только начинала понимать, какой силой могут обладать воображение, красота и чужие руки, даже если они прикасаются к камню.

— Вам душно? — спросил он так спокойно, словно причина могла быть только в запахе лака и растворителя. — Здесь бывает тяжело с непривычки.

Я кивнула.

— Пойдемте, я открою вам окно.

Рядом с реставрационным залом находилась небольшая кухня, служившая одновременно обеденной зоной. В углу стоял старый стол, несколько разномастных стульев, электрический чайник и жестяная коробка с печеньем. На подоконнике сохли кисти, а между банками с кофе и сахаром лежал чей-то забытый реставрационный шпатель.

Он подошел ко мне медленно.

— Можно?

Я не сразу поняла, о чем он спрашивает, а потом почувствовала его пальцы на своем локте. Он слегка коснулся меня, только направляя к стулу. После того как я видела его руки на груди Венеры, даже это невинное прикосновение отдалось во всем теле.

Я послушно села.

Он включил чайник, достал чашку и ничего у меня не спрашивал, пока вода закипала. И я была благодарна ему за это молчание. Если бы он поинтересовался, что со мной случилось, я, наверное, умерла бы со стыда.

— Черный или зеленый?

— Черный.

— Сахар?

— Один.

Руки у него были широкие, с коротко остриженными ногтями. На пальцах остались следы воска и темная полоска краски, которую он, видимо, уже не замечал. Я следила, как он щипцами кладет сахар в чашку, и думала о том, что несколько минут назад этими же руками он разглаживал трещину на обнаженной груди.

Он поставил чай передо мной.

— Осторожно, горячий.

Я аккуратно взяла чашку и поднесла ее к губам.

— Возьмите печенье.

— Нет, спасибо.

Жевать печенье под его взглядом было немыслимо. Волнение все еще мешало мне ровно дышать.

Он сел напротив так, что между нами был целый стол.

— Со мной все в порядке, — сказала я, хотя он об этом не спрашивал.

— Я вижу.

— Просто эта скульптура…

Я замолчала, он терпеливо ждал.

— Я не знала, что искусство может так действовать.

Мне казалось, что после этого признания он обязательно усмехнется. Но он только посмотрел на меня внимательнее.

— Иногда оно и должно так действовать.

Я опустила глаза в чашку.

— Мне стыдно.

— За что?

Я не смогла ответить.

— Вы увидели прекрасное тело и что-то себе вообразили. В этом нет ничего опасного и постыдного. Вам не обязательно сейчас понимать, что именно вы почувствовали. Тем более не обязательно объяснять это мне.

Я выдохнула и сделала еще несколько глотков. Горячий сладкий чай постепенно возвращал меня в комнату, к старому столу, открытому окну и коробке печенья. Дыхание становилось ровнее.

— Однажды у нас был случай на практике, — продолжил он, пытаясь сменить тему. — Один студент почти час пытался вывести темное пятно со щеки святого. Оказалось, это была тень от носа, написанная художником.

Я тихонько хихикнула.

— Забавно…

— И остаток практики он учился отличать загрязнение от светотени.

Когда чашка опустела, он поднялся.

— Лучше?

— Да. Спасибо.

— Тогда возвращайтесь к остальным. А если снова станет душно, вы знаете, где чайник.

Я вернулась в зал. Клара и Тереза стояли рядом с преподавателем, склонившись над разложенными на столе фотографиями.

— Ты где ходила? — шепнула Тереза. — У нас уже все началось.

— Да все, все. Я здесь.

Я встала рядом с ними, открыла блокнот и сделала вид, что внимательно слушаю.

Вечером, перед тем как уйти из мастерской, я еще раз взглянула на Венеру. То, что я почувствовала рядом с ней, запомнилось мне на всю жизнь.

После практики мы с девчонками дошли до метро. На станции мы что-то громко обсуждали и смеялись, потом Клара и Тереза сели в вагон, я помахала им рукой и дождалась, пока поезд скроется в тоннеле.

Домой я не поехала, хотя родители ждали меня к ужину. Я отправилась прямо в студенческое общежитие, вихрем пронеслась мимо коменданта и услышала вслед несколько возмущенных слов. На нужном этаже остановилась перед дверью, перевела дыхание и постучала.

За дверью что-то упало, послышалась возня. Через минуту на пороге появился Йозеф в спортивных штанах, расстегнутой рубашке и с карандашом за ухом.

— Лилит? — удивился он.

Я засмеялась, потому что на секунду представила, на кого я сейчас похожа: запыхавшаяся, растрепанная, с кудрявыми локонами, прилипшими к потному лбу и липкому блеску на губах.

— Я могу войти?

— Конечно!

В его комнате пахло книгами, растворимым кофе и травкой. На кровати лежали тетради, на столе громоздились книги, пачка бумаги для принтера, а на спинке стула висела его толстовка с надписью «I Love Books».

— Что-нибудь случилось? — спросил он.

— Нет.

— Тогда почему ты выглядишь так, словно совершила преступление?

Я сняла пальто и положила его на стул поверх толстовки.

— Сегодня на практике я видела Венеру.

— Настоящую?

— Нет, копию.

— Тогда преступление совершила не ты.

Обычно я смеялась его шуткам, но на этот раз лишь смотрела на него, не зная, как объяснить то, зачем приехала.

— Йозеф…

— Что?

— С меня можно написать стихи?

Он поправил очки.

— В каком смысле?

— Как с натуры.

Он продолжал молчать.

— Художники пишут с натуры картины, скульпторы лепят статуи, а поэт может написать с женщины стихотворение?

— Думаю, может, — наконец ответил он. — Петрарка же писал стихи с Лауры.

— Лаура ему не позировала.

— Она вообще ничего для него не делала, кроме того, что однажды попалась ему на глаза.

— А ты напиши с меня.

— Сейчас?

— Сейчас.

Я подошла к кровати и начала расстегивать блузку. Йозеф сглотнул и больше не шутил. Я расстегивала одну пуговицу за другой, а он медленно сопровождал взглядом мои движения. Я сняла блузку, потом юбку. Одежда легла на пол рядом с кроватью. Несколько мгновений я стояла перед ним в белье, не зная, что делать с руками.

Мне хотелось проверить, смогу ли я выдержать его взгляд. Не случайный, как тогда между книжными стеллажами, а настоящий, долгий, внимательный, обращенный только ко мне.

— Мне нужно как-то позировать? — спросила я.

— Думаю, тебе ничего не нужно делать.

— А куда смотреть?

— Куда хочешь.

Я села на край кровати и положила руки себе на колени. Йозеф взял тетрадь, устроился на стуле напротив и наконец достал из-за уха карандаш. Сначала он действительно пытался писать.

Я видела, как карандаш коснулся бумаги, остановился, снова двинулся. Шорох грифеля нарушал повисшую в комнате тишину. Йозеф все чаще поднимал глаза и все дольше забывал опустить их обратно.

— Что ты там написал?

— Пока только три строчки.

Я провела пальцами по бретели и спустила ее с плеча.

— А теперь?

Он шумно выдохнул и выронил тетрадь. Я засмеялась — и этот смех окончательно освободил меня от страха. Я расстегнула бюстгальтер и позволила ему упасть на пол. Потом откинулась на подушки.

Йозеф смотрел на меня так, как я хотела. Не спокойно и профессионально, как реставратор смотрел на Венеру. В его взгляде не было ни знания, ни самообладания. Он был таким же молодым, растерянным и возбужденным, как я сама.

— Теперь пиши, — сказала я.

Йозеф наклонился, нашел на полу тетрадь и потянулся к столу. Из кружки, где вперемешку стояли ручки, карандаши и засохшая кисточка, он достал длинное темное перо.

Я приподнялась на локте.

— Это еще что?

— Перо.

— Я вижу, что перо. Откуда оно у тебя?

— Я учусь на литературном факультете. Нам такие выдают на первом курсе вместе со студенческим билетом.

— И ты им пишешь?

— Только когда передо мной лежит прекрасная муза.

Он произнес это с таким серьезным лицом, что я не сразу поняла, шутит он или нет. Йозеф раскрыл тетрадь, склонился над страницей и начал писать. Перо покачивалось между его пальцами, отбрасывая длинную тень на стену.

Все это выглядело удивительно красиво: смятая постель, теплый свет настольной лампы, симпатичный поэт с растрепанными волосами, записывающий строки, которые только что родились благодаря мне.

И только одна подробность не давала мне покоя.

— А где чернильница?

Йозеф не поднял головы.

— Лили, пожалуйста, не разрушай таинство.

Я решила, что чернильница стоит где-нибудь на столе среди книг, и больше ни о чем не спрашивала. Он написал несколько строк, перечитал их, зачеркнул одно слово и наконец прочел вслух:

... Любить тебя, наверно, будет сложно:

От посторонних прятать голоса,

Касаться тела нежно, осторожно,

И от волнения путаться в словах...

— Иди ко мне, — сказала я.

Он положил тетрадь вместе с пером на стоявший возле кровати стул, и мы упали на узкую кровать, сдвинув к стене книги и тетради. Я целовала его жадно, пытаясь избавиться от всего напряжения, которое привезла с собой из мастерской, но оно никак не исчезало.

В тот вечер я впервые не ждала, пока Йозеф догадается, чего мне хочется. Я направляла его руки, сама притягивала его ближе, не прятала лицо и не зажимала рот ладонью, когда больше не могла сдерживать крик. Я сняла с него очки, чтобы случайно бедрами их не сломать. Его горячий язык ласкал меня между ног, а перед глазами у меня возникали пальцы реставратора, скользившие по холодному камню. Но теперь под ладонями Йозефа была моя живая кожа, которая отзывалась на каждое прикосновение его рук.

К запаху наших разгоряченных тел примешался сладкий аромат вишни, когда Йозеф разорвал упаковку презерватива. Я помогла ему надеть его, стараясь не задеть тонкий латекс ногтями. Он накрыл меня своим телом, а его твердый член вошел в меня плавно и нежно, рука Йозефа лежала у меня на бедре. Я вскрикнула и выгнула спину так, что моя грудь оказалась у его лица. Он целовал мои соски, а я чувствовала, что напряжение, собравшееся внутри, вот-вот выплеснется из меня горячей волной прямо на застиранные простыни.

Мы занимались любовью страстно, как умеют только молодые люди, которым кажется, что желание может исчезнуть, если хоть на мгновение остановиться. Кровать скрипела, а толстая книга под подушкой упиралась мне в затылок. Я пыталась отодвинуть ее одной рукой, не выпуская Йозефа из объятий.

После мы долго лежали, запутавшись в простынях. Йозеф почти сразу задремал, положив руку мне на живот, а я смотрела на комнату, постепенно возвращавшую меня из мира  поэзии в привычный беспорядок: носок под столом, пустая чашка, раскрытая книга на полу.

Тетрадь лежала на стуле совсем близко, а поверх нее — то самое перо.

Я потянулась, чтобы рассмотреть поближе, и вдруг заметила возле его основания что-то блестящее. Перо было примотано прозрачным скотчем к самому обыкновенному карандашу. Я несколько секунд молча разглядывала эту конструкцию, потом повернулась.

— Йозеф!

— М-м? — отозвался он, не открывая глаз.

— Ты приклеил перо к карандашу.

Он открыл один глаз.

— Ага.

— Скотчем.

— Другого ничего у меня не было.

— Значит, никакой чернильницы у тебя нет?

— Нет.

— Ты обманщик.

— Почему? Я усовершенствовал устаревший письменный инструмент.

— Ты писал обычным карандашом.

— Но пером!

Я не выдержала и рассмеялась.

— Зачем ты вообще это сделал?

— Поэт должен производить впечатление, особенно когда перед ним красивая девушка без белья.

— А если бы я не разделась?

— Тогда скотч был потрачен напрасно.

Я взяла его тетрадь и перечитала то четверостишие. Тогда я еще не знала, что стихи Йозефа буду бережно хранить долгие годы.

Я знала одно: в тот день искусство впервые заставило меня не просто смотреть на чужое обнаженное тело. Оно помогло мне увидеть свое.

3

В пятницу, после первой недели практики, Йозеф пригласил меня на литературные чтения в студенческом клубе при общежитии.

Было очень интересно слушать, как молодые поэты и писатели зачитывают свои произведения, короткие зарисовки, а литературные переводчики — свои переводы. Кто-то читал с листа, кто-то с телефона, кто-то выходил с потрепанной тетрадью. В зале было шумно, пахло пивом и кофе, у стены стояли составленные друг на друга стулья, а перед маленькой сценой теснились студенты. Некоторые ребята устроились прямо на полу, а остальные сидели с пивом у бара.

Йозеф выступал ближе к середине вечера.

Он вышел на сцену со своей тетрадью, сначала зачем-то поправил микрофон, хотя тот и без него стоял нормально, оглядел зал и начал читать свое новое стихотворение о прекрасной богине.

Научи меня летать

Между небом и землёй.

Я хочу тебе отдать

Свои чувства и покой.

Я без крыльев на спине —

Ты держи меня рукой,

И в кромешной этой тьме

Подсвети мне путь свечой.

О, прекрасная богиня,

Взгляд твой — тоненькая нить.

Водяная Берегиня,

Лишь тебе готов служить.

Когда он дочитал, все зааплодировали.

Йозеф довольно улыбнулся, поклонился и уже собирался закрыть тетрадь, как откуда-то из середины зала раздался голос:

— Давай Рильке!

Я обернулась.

Кричал пухлый парень из компании Йозефа, которого я уже видела раньше.

— Давай, у тебя шикарно получается!

Несколько человек начали хлопать. Я засмеялась и захлопала вместе со всеми:

— Просим! Просим!

Йозеф покачал головой, вздохнул и снова подошел к микрофону, немного помолчал, дождался, пока зал затихнет, и начал:

— Райнер Мария Рильке! «Liebes-Lied».

Как душу удержать мне, чтоб она,

с тобой расставшись, встречи не искала?

О если бы, забытая, одна,

она в дремучем сумраке лежала,

запрятанная мной в тайник такой,

куда б ничто твое не проникало!

Он читал совершенно иначе, не так, как свои стихи.

Исчезло волнение, исчезла та едва заметная торопливость, с которой он начал свое выступление. Голос стал спокойнее, ниже. Казалось, он знал не только каждое слово, но и то, сколько секунд должна длиться пауза между строками.

Я смотрела на него и улыбалась. Вот теперь мне стало понятно, зачем его друг так орал про Рильке.

Когда Йозеф закончил, на несколько секунд стало совсем тихо. А потом зал взорвался аплодисментами. В эту минуту я открыла для себя Йозефа как талантливого чтеца.

Йозеф поклонился и сошел со сцены ко мне, где я сторожила его пиво.

После чтений почти все остались пить пиво, мы тоже выпили еще по баночке светлого нефильтрованного, но вскоре решили просто пойти прогуляться, поболтать, а заодно Йозеф вызвался проводить меня до метро.

Мы ехали в автобусе и я взволнованно рассказывала ему о последних событиях.

— Практика очень сложная. Морально.

— Почему?

— Да есть там один реставратор. Старый извращенец.

— А как ты это поняла?

— Ему на вид лет сто!

— Это понятно. А почему извращенец?

— Да я тебе говорю, он все понял.

— Что понял?

— Ну все!

Йозеф поднял брови.

— Ну что я там…

— Возбудилась на статую?

— Тише ты!.. Да! — прошептала я. — Все время смотрит на меня как маньяк.

— Как маньяк — это как?

— Точно не знаю.

— Как не знаешь?

— Я не видела. Я на него вообще не смотрю.

— А откуда ты знаешь, что он на тебя смотрит, если ты сама на него не смотришь?

— А как я на него буду смотреть?

— Глазами. Подними глаза.

— Вставай, нам выходить.

Мы вышли из автобуса и зашли взять по бабл-ти. Я любила с матчей, Йозеф — brown sugar milk.

Мы шли вдоль улицы в сторону парка, потягивая напитки через толстые трубочки и ловя ими шарики тапиоки.

— Классный вечер. Спасибо, что позвал. В общаге у вас весело.

— Ага. Очень. — сурово буркнул Йозеф.

— Ты чего?

— Мои стихи им не понравились.

— Понравились.

— Они хлопали мне в два раза меньше.

— Потому что Рильке они знают больше, чем тебя.

— В смысле? Он уже мертвый, а я тут живой!

Я засмеялась.

— Йозеф, ну это Рильке. Один из главных поэтов-модернистов, переводчик, и к тому же родился в Праге. Ему уже сто лет хлопают.

— Получается у меня еще есть время.

— Конечно. Йозеф, мне очень понравились твои стихи.

— Перестань.

— Это правда.

Он помолчал.

— Послушай, Лилит, а ты можешь?.. — он не договорил и посмотрел на меня.

— Что могу?

— Ну… как на Венеру?

— В смысле?

— Ну, возбудиться на мои стихи, как на статую?

— Дурак!

— Я серьезно.

— Да я даже не знаю…

— А давай проверим?

— Как?

— Идем!

Он взял меня за руку, и мы пошли в парк.

На самой дальней лавочке, среди деревьев, которые только начали пробуждаться после зимы, я сидела и слушала его стихи.

…Своей рукою сильной, к себе тебя прижму

И губами жаркими, к твоим губам прильну

Нет, это не сказка, нет, это не сон

Просто очень-очень я в тебя влюблен…

Ни о каком возбуждении речи и быть не могло. Его декламация меня только веселила, я качалась и болтала ногами.

…Сегодня вспоминаю осень

Как листья сухие опали

Как средь нежелтеющих сосен

С тобою по парку бежали…

Он то вставал на лавку, то ставил на нее одну ногу, то залезал на пенек, то садился на него, продолжая держать в руках тетрадь со стихами.

Я смеялась и хлопала каждому его произведению, но потом он сел рядом и начал читать мне на ухо нежным голосом с придыханием.

Любить тебя, наверно, будет сложно:

От посторонних прятать голоса,

Касаться тела нежно, осторожно

И от волнения путаться в словах.

Я замерла и почувствовала, как мое тело под одеждой покрылось гусиной кожей. Это было то самое стихотворение, которое он недавно среди общажного бардака писал с меня как с натуры.

Любить тебя я буду очень страстно,

И, распуская ленты в волосах,

Я обожгу губами — как же ты прекрасна! —

И остановится бег стрелок на часах.

Его дыхание блуждало ветерком по шее и несколько раз скользнуло под воротник. Он продолжал читать, а я вспомнила, как родились эти стихи. Я задышала чаще, а губы Йозефа коснулись моей щеки.

Я вздрогнула то ли от холода, то ли от волнения, и мне показалось, что у меня наконец получилось то, зачем мы сюда пришли.

Он встал передо мной на колени, отдал мне тетрадь, положил свои руки на мои бедра и продолжил читать уже на память, постепенно лаская мои ноги сквозь длинную расклешенную юбку.

И наше время, как упрямый факт,

Заставило нас думать и мечтать,

Чтобы сердца, все время бившиеся в такт,

Могли друг друга не перебивать.

Вскоре я почувствовала, как его руки скользят уже под юбкой снизу по моим французским чулкам. Я слегка подскочила на месте, чтобы он легко снял с меня трусики.

Я видела, как он приложил их к своему лицу и вдохнул их аромат.

А еще через мгновение его кучерявая голова скрылась под моей юбкой.

Его язык коснулся моей разгоряченной киски. Я застонала, совершенно забыв, что мы в парке и нас могут услышать.

Он ласкал меня то нежно, то слегка с напором. Когда он начал сосать мои нижние губы, я нащупала под юбкой его голову и прижала к промежности как можно ближе.

Весь мой любовный сок оказался на его лице.

Когда я кончила, Йозеф вынырнул из-под юбки весь запыхавшийся, но довольный.

Я поцеловала его.

Он встал, а на его джинсах в области колен виднелись два грязных пятна.

Я засмеялась, достала из сумочки влажные салфетки, и на ходу мы пытались оттереть его джинсы.

Так, смеясь, мы потихоньку дошли до метро.

— Ты на выходные домой едешь? — спросила я.

— Не-а.

— Не хочешь завтра утром на роликах покататься? Я девчонкам предложила, но они сказали, что в субботу раньше одиннадцати не встанут.

— Я не против ранних прогулок, но ролики…

— А что не так?

— Давай без членовредительства, у нас экзамены на носу. Еще свалимся и что-нибудь себе сломаем.

— Тогда давай просто побегаем по набережной.

— Вот эта идея мне больше нравится.

— Договорились. Завтра в восемь в центре у Танцующего дома?

— Идет!

Йозеф поцеловал меня в губы, и я поспешила на поезд.

4

В субботу утром я приехала чуть раньше и ждала у Танцующего дома. Я была в теплых лосинах и куртке, Йозеф подбежал ко мне в шортах, как истинный спортсмен.

— Ну где ты ходишь?

— Трамвай ждал. Народу уже с утра полно.

Он поцеловал меня, обнял и поднял взгляд на Танцующий дом.

— Ты, кстати, была там в баре? В этой шляпе Фреда?

—  Сам ты шляпа! Это голова Медузы.

— Правда?

— Да. А там здорово, особенно летом на террасе.

—  Ну а я обычно летом из Праги уезжаю.

Я тоже посмотрела наверх.

— Я вообще люблю это место. Это же Фред Астер и Джинджер Роджерс — Гери так назвал эти башни. Вот она, стеклянная.

Я провела рукой в воздухе, повторяя ее изгиб.

— Видишь, как она к нему наклонилась? Тонкая талия, а внизу юбка… Как будто он ее только что закружил, а юбка еще летит. Представляешь, взять и построить чей-то танец.

Йозеф чуть отступил, чтобы посмотреть на дом целиком. Но его рука осталась у меня на плече.

— Красиво, — сказал он.

Я улыбнулась и опустила взгляд на его голые коленки.

— Тебе в шортах не холодно?

— Побежим — согреюсь.

Мы спустились к реке и побежали по набережной в сторону Вышеграда. Через десять минут я уже жалела, что не последовала его примеру. День выдался погожий: светило солнце, ветра почти не было, а я оделась так, будто нам предстояло бежать до самого северного полюса. Пришлось расстегнуть куртку, а потом и вовсе снять ее и завязать на поясе.

Мы бежали вдоль реки по специальной дорожке мимо парка, уворачиваясь от велосипедистов и тех, кто не боялся упасть с роликов. Йозеф то и дело оборачивался ко мне и что-нибудь рассказывал. Я отвечала коротко: мне приходилось выбирать между разговором и дыханием.

Когда по дороге нам попалась площадка с турниками, я почему-то вспомнила школьный курс про оазисы в пустыне и первая предложила остановиться.

— Давай присядем?

— Да, конечно.

Мы уселись на лавочку, достали воду. Рядом трое крупных парней подтягивались с такой легкостью, будто гравитация на них не распространялась. Я смотрела, как один из них снова поднимает подбородок над перекладиной.

— А ты так умеешь? — спросил Йозеф, кивая в сторону ребят.

— Нет. А ты?

— Конечно.

Мы еще немного посидели, а когда парни ушли, Йозеф отдал мне бутылку и направился к турнику.

— Тут нет ничего сложного.

Он подпрыгнул, ухватился за перекладину и героически подтянулся два раза. После спрыгнул на землю.

— Это все? — спросила я.

Он засмеялся и кивнул на турник:

— Теперь ты.

— Я же сказала, что не умею.

— Попробуй. Я помогу.

Уговаривать меня долго не пришлось, я встала с лавочки, подошла к турнику и подпрыгнула. Ухватиться получилось, и на этом мои спортивные достижения закончились.

Я висела на вытянутых руках, глядя куда-то вверх, и никак не могла понять, что именно нужно сделать, чтобы все остальное тело последовало за взглядом.

— Давай! — подбадривал меня Йозеф. — Ты сможешь. Я в тебя верю!

Я попыталась согнуть руки, но ничего не произошло.

— Не смеши меня!

— Я серьезно. Еще чуть-чуть!

— Йозеф, я не могу одновременно смеяться и подтягиваться!

Он обошел меня и встал сзади. Я оглянулась через плечо: моя попа оказалась примерно на уровне его груди, и он внимательно ее рассматривал.

— Ты помогать собираешься?

Он поднял на меня глаза с совершенно невинным видом и аккуратно взял за талию.

— Тяни себя руками наверх, а я буду помогать.

С его помощью я все-таки согнула локти и поднялась подбородком над перекладиной.

— Вот! Видишь?

Я спрыгнула на землю, мы снова расхохотались, и я посмотрела на свои руки: поперек обеих тянулись темные полосы. Йозеф посмотрел на меня и показал свои ладони с такой же полосой.

— Полей мне, пожалуйста.

Йозеф открутил бутылку и понемногу начал лить воду. Я терла ладони друг о друга, потом взяла у него бутылку, одной рукой поливала, а второй пыталась оттереть его ладони, он при этом громко смеялся. Так я узнала, что он боится щекотки.  

Мы присели на лавочку, Йозеф обнял меня, мы начали целоваться, весенний ветерок обдувал мокрые руки.

На площадке не было никого, лишь изредка кто-то проезжал по дорожке за деревьями. Я забралась холодными пальцами к нему под толстовку.

— Ты ледяная!

— А ты теплый.

Он притянул меня ближе и запустил свои руки мне под одежду, сначала он гладил мою грудь через футболку, а потом его рука скользнула под бюстгальтер. Первое время между поцелуями мы еще оглядывались на велодорожку, вскоре напрочь забыли о ней.

Его пальцы блуждали по моему телу, медленно забрались мне под легинсы и не нащупали там трусиков, его прохладная кожа коснулась моей, горячей. От такого контраста я начала дышать часто и почувствовала, как у меня в лосинах становилось влажно. Я потянулась к нему и нащупала его член через шорты, он был твердый. Мы ласкали друг друга руками и целовались, пока я не почувствовала легкую судорогу по всему телу, и в этот момент его рука наполнилась моей влагой. Я продолжала ласкать его член, просунув руку через штанину, и в последний момент Йозеф остановил меня.

— Подожди. Я не хочу кончать в трусы.

— Тогда пойдем подальше в парк, я хочу увидеть, как ты это делаешь.

Мы отошли совсем немного вглубь парка. Йозеф достал член и начал мастурбировать, я присела рядом на корточки и коснулась языком его яичек, еще мгновение — и белая жидкость струей брызнула и упала прямо на траву.

Я улыбнулась, Йозеф улыбнулся в ответ, надел шорты и протянул мне руку. Я встала, и мы   пошли на остановку трамвая, потому что на обратную дорогу пешком сил уже не осталось. Мы честно друг другу признались, что очень устали и ужасно хотим есть, поэтому отправились в ближайший «Макдоналдс».

— Хорошо потренировались, — сказала я, с хрустом разворачивая обертку бургера.

— Особенно в парке, надо будет повторить…

Йозеф хихикал, облизывая пальцы в соусе, а я кокетливо улыбалась.

— Я подал документы в магистратуру в Вену, на сравнительное литературоведение.

— Круто, поздравляю!

— Еще рано, неизвестно еще, возьмут ли.

— Возьмут, ты же отличник. А почему не в Лондон? Тебя же очень интересовала английская литература.

— Так там дороже.

— Ну да, точно. А чем ты будешь там заниматься?

— Литературой на разных языках, в основном на немецком и английском. Буду изучать, как одно и то же произведение меняется в переводах.

— Это очень интересно! Я очень за тебя рада.

— Спасибо.

Мне хотелось, чтобы у нас все получилось так, как мы задумали, чтобы каждый из нас учился там, где ему интересно. Йозеф писал свои стихи и читал их перед новым залом, а я занималась выставками или работала с галереями.

Мы некоторое время сидели над пустыми упаковками, перед тем как поехать по домам.

А вечером мы с Кларой и Терезой встретились в кафе. Просто поболтать, обсудить последние новости, университетские сплетни и все, что происходило в нашем маленьком богемном мире.

Я немного опоздала. Мама попросила помочь ей с подготовкой к выставке, и я задержалась дольше, чем планировала.

Когда я наконец добралась до кафе, девочки уже сидели за столиком с коктейлями, а на столе перед свободным креслом стояла моя любимая пина колада.

— Привет, девчонки! Спасибо! — Я наклонилась к каждой, поцеловала в щеку и опустилась в кресло. — Простите, что опоздала.

— Наконец-то! — Клара улыбнулась. — Мы уже начали без тебя.

— Мы тут обсуждали вчерашнее открытие галереи, — сказала Тереза.

— Кстати, как прошло? — спросила я.

— В целом хорошо, там такое было…  — воодушевилась Клара.

— Представляешь, один богатый коллекционер полвечера восхищался работами молодого художника и ничего не купил, — возмущалась Тереза.

— Зато настойчиво выпрашивал номер телефона ассистентки, — фыркнула Клара.

— И она в итоге оставила ему свой номер, — уточнила Тереза.

— И зачем ей этот жмот? — удивилась Клара в своей манере, закатив глаза.

Мы рассмеялись.

— Кстати, дорогая, — продолжила Клара, отпивая коктейль, — пока тебя не было, мы с Терезой как раз обсуждали, не пойти ли нам сегодня в клуб.

— Сегодня? — Я по очереди посмотрела на девчонок.

— Ну да. Потанцевать, повеселиться. А что? — спросила Тереза.

— Я не против. Только ненадолго. Сегодня очень рано встала и немного устала.

Тереза посмотрела на меня с любопытством.

— Ты все-таки поехала кататься на роликах?

— Не совсем. Мы с Йозефом были на пробежке.

Клара тут же оживилась.

— А-а-а! Так вы все-таки встречаетесь?

— Нет! — рассмеялась я. — Девочки, ну что вы! Мы просто друзья. Не более.

— Да ладно! — Клара недоверчиво приподняла бровь. — А он что думает?

— Понятия не имею.

— Очень содержательно, — заметила Тереза.

— Послушайте, мы с ним совершенно разные. И вообще, мне сейчас не до отношений. У меня и так дел по горло: практика, экзамены, у мамы выставка, надо помочь с организацией.

— Ой, кстати! — Тереза подалась вперед. — А когда выставка? Мы ведь все идем?

— Конечно идем! Как только все окончательно утвердят, я пришлю вам приглашения.

— Вот, точно, приглашения! — подхватила Клара. — У моих родителей скоро премьера. Причем редкий случай: они оба работают над одним спектаклем. Отец ставит, а мама играет главную роль.

— Серьезно? — оживилась я. — Круто!

— Мы обязательно придем, — пообещала Тереза.

В этот момент на столе звякнул телефон Клары. Она резко бросила взгляд на экран и взяла его в руки.

— Давид спрашивает, где я.

— И что? — поинтересовалась я.

— Сейчас отправлю ему селфи, что я с вами.

Она придвинулась к нам, подняла телефон, и мы, сбившись головами, улыбнулись в камеру.

— Готово!

Клара быстро отправила фотографию и положила телефон экраном вниз.

— Ты перед ним отчитываешься? — поддразнила я.

— Нет, конечно! Просто не хочу, чтобы он ревновал. У нас в августе поездка в Хорватию запланирована, и мне совершенно не хочется снова ссориться и портить себе отпуск.

— Значит, ты все-таки едешь с ним? — уточнила Тереза.

— Да. Сначала с родителями к морю, потом с Давидом.

— Романтика, — усмехнулась я. — А потом ты спрашиваешь, почему я не встречаюсь с Йозефом. Тем более что он скоро вообще уедет учиться за границу.

Клара перестала улыбаться.

— Подожди. Он уезжает?

— Ну да.

— А ты?

— А что я?

— Ты не поедешь с ним?

Тереза едва не поперхнулась коктейлем.

— Клара, ты с ума сошла? Думай, что говоришь!

— А что такого?

— В смысле, что такого? — Я удивленно посмотрела на нее. — Зачем мне это нужно? У меня здесь родители, дом, университет. А там что? Жить в общежитии? Учиться на иностранном языке? Нет, спасибо.

Клара театрально откинулась на спинку кресла.

— Господи, Лилит! Да это же настоящий роман! Представь: мужчина уезжает, женщина понимает, что любит его, бросает все и отправляется следом. Поезда, вокзалы, поцелуи под дождем...

— Клара, перестань, — вмешалась Тереза. — Тебя уже куда-то понесло…

— Ну зато как романтично!

— А Йозеф вообще предлагал ей ехать?

Я промолчала и потянулась за бокалом.

— Да это же очевидно! — воскликнула Клара.

— Что именно очевидно? — Тереза посмотрела на нее поверх бокала. — Подожди, Клара. Ты сама не уверена, проведешь ли август с Давидом, а Лилит предлагаешь переехать в другую страну за парнем, с которым они встречаются от силы полгода?

— Мы не встречаемся! — вставила я.

— Во-первых, я прекрасно знаю, где и с кем проведу август. — продолжила Клара —

А во-вторых, это другое!

— Ну конечно...

— А ты, Тереза… — Клара повернулась к Терезе. — Ты уже год ждешь, когда Филип наконец решится сказать своему папочке, что не собирается всю жизнь управлять его фирмой!

Лицо Терезы изменилось.

— Не вмешивай сюда Филипа.

— Ах, вот оно что! Значит, когда мы обсуждаем чужих мужчин, это нормально, а твоего трогать нельзя?

— Девочки, ну хватит! — вмешалась я, пока разговор не превратился в настоящую ссору. — Тереза, расскажи, как у вас с Филипом?

Она вздохнула.

— У нас все серьезно. Просто мои родители по-прежнему ничего и слышать о нем не хотят.

— До сих пор? — удивилась я.

— Представляешь! Говорят, он избалованный мальчишка, которому все досталось благодаря папиным деньгам. Что он ничего не добился сам и никогда не научится отвечать за свои поступки и что лучше бы я нашла себе кого-нибудь из профессорской семьи.

— Ну, они ведь его толком не знают, — заметила я.

— Вот именно! — Тереза оживилась. — А я знаю. Он совсем не такой. Он умный, тонкий, очень чувствительный. Он любит искусство, любит слушать, когда я рассказываю о живописи или музыке. Иногда мы можем часами разговаривать об одной картине. Он ведь и сам когда-то хотел заниматься музыкой.

— Так почему не пошел учиться музыке? — спросила Клара.

— Ты прекрасно знаешь, почему. Родители настояли на экономическом. Сказали, что гитара — это хобби, а нормальному человеку нужна серьезная профессия.

— Ну, мой Давид, например, сам выбрал, где учиться и кем стать! — с некоторой гордостью заявила Клара.

Я не удержалась от смеха.

— Ой, Клара, перестань! Твой же отец обещал устроить Давида в театр после учебы!

— Обещать — не значит устроить! — немедленно возразила она. — И вообще, Давид талантливый. Он и без папиной помощи прекрасно справится.

Тереза многозначительно посмотрела на меня, и за нашим столом воцарилось молчание, ибо мы заняли рты коктейльными трубочками.

Вскоре подошла официантка. Мы заказали еще по коктейлю и попросили счет.

Разговор постепенно перешел на университет, предстоящие экзамены, новую выставку и преподавателей, которые, кажется, получали особенное удовольствие от наших мучений.

О Йозефе больше никто не спрашивал, и я была этому только рада.

Позже мы отправились в клуб.

Музыка гремела, танцпол был полон людей. Клара, едва услышав любимый трек, схватила нас за руки и потащила танцевать. Мы смеялись, подпевали, толкались плечами и на какое-то время совершенно забыли обо всех проблемах.

Ближе к ночи усталость взяла свое.

— Девочки, я домой!

— Уже?! — возмутилась Клара.

— Да, уже. Вы развлекайтесь, а я спать.

Мы обнялись, и я оставила их среди музыки, света и шумной толпы.

Как выяснилось позже, девчонки протанцевали почти до утра.

И бог весть, о чем они там говорили без меня. Хотя подозреваю, что тема Йозефа еще не раз всплывала в их разговорах.

5

Весь остаток практики я старалась не попадаться ему на глаза, только иногда издалека бросала взгляды на зал, где полным ходом шла реставрация Венеры. Если мы случайно сталкивались, я быстро здоровалась и спешила уйти в любую другую сторону, где нет реставратора.

А он, впрочем, вел себя так, будто ничего не произошло. Здоровался, если мы сталкивались, иногда что-то объяснял студентам, один раз даже передал мне что-то, что попросили отнести в соседнее помещение. Совершенно спокойно и буднично, никаких многозначительных взглядов, никаких улыбочек.

От этого почему-то становилось еще хуже.

Я думала, он выжидает момент, чтобы заговорить со мной о Венере в тот самый момент, когда я буду меньше всего готова. Момент, когда мой взгляд, моя реакция, цвет кожи на щеках расскажет обо мне больше, чем мои сбивчивые фразы.

Наконец практика закончилась, казалось бы, можно выдохнуть, спокойно заниматься своими делами, а со временем забыть и о Венере, и о седовласом реставраторе.

Я готовилась к экзаменам, но весенняя погода напрочь отбивала всякое желание сидеть в библиотеке за учебниками и ноутбуком. За окнами цвели деревья, кафе открывали уличные террасы, а мне полагалось разбираться со своей бакалаврской работой.

Я смотрела в экран ноутбука на папку с незамысловатым названием «Диплом». Передо мной лежали стопка статей, каталог чешского искусства и раскрытый альбом о женщинах-художницах. На странице — репродукция «Женского акта» Марии Фиаловой: высокая обнаженная женщина, повернувшаяся к зрителю спиной, и тяжелая фиолетовая драпировка рядом с ней.

Фиалову гораздо чаще вспоминали как художницу цветов, натюрмортов и старых пражских улиц, поэтому ее огромный «Женский акт» особенно хорошо ложился в тему моей работы — «Обнаженное тело как язык эпохи: женское тело в творчестве чешских художниц рубежа XIX–XX веков». Меня больше всего поразило то, как мало о ней вообще сохранилось: несколько строк биографии, старый выставочный каталог, несколько работ, время от времени всплывавших на аукционах. Для художницы, которая когда-то выставлялась в Рудольфинуме, она исчезла на удивление основательно.

Через какое-то время я окончательно заскучала. Откинулась на спинку стула, посмотрела в окно, потом подняла голову и огляделась.

Вокруг сидело еще с десяток таких же бедолаг, как я, добровольно проводивших теплые весенние дни в библиотеке за подготовкой к экзаменам. Кто-то читал, кто-то что-то печатал, кто-то просто смотрел в экран с выражением человека, которому уже давно все равно.

Среди склоненных над ноутбуками голов я заметила знакомую черную кудрявую макушку, перехваченную полосой больших наушников.

Я собрала волосы резинкой, закрыла ноутбук и пошла к нему.

Йозеф сидел, уткнувшись в монитор. На нем были огромные наушники, а вокруг лежали раскрытый томик Гессе со «Степным волком», несколько толстых книг и целая куча статей и критической литературы.

Я отодвинула одну особенно массивную книгу и присела на край стола.

Йозеф поднял голову, увидел меня и опустил наушники на шею.

— Лилит, ты чего? — спросил он шепотом.

— Я устала. У меня сейчас голова взорвется.

— С точки зрения физиологии это невозможно, — так же шепотом ответил он. — Но по ощущениям я тебя очень понимаю.

— Давай все бросим и пойдем гулять?

— Ага, — сказал он, продолжая что-то набирать на клавиатуре. — И университет давай бросим.

— Давай.

— Ну да. Снимем комнату где-нибудь на краю деревни, разведем хозяйство. Будем молоко продавать. Ты родишь мне детей. Заведем собаку.

— Дурак!

Я стукнула его кулаком в плечо.

Добрая половина библиотеки тут же повернулась в нашу сторону.

— Тише! — донеслось откуда-то.

Кто-то раздраженно шикнул.

— Извините, — прошептала я.

Мы с Йозефом посмотрели друг на друга и еле сдержали смех.

Я вернулась за свой стол и снова открыла ноутбук. Курсор мигал посреди недописанного абзаца, рядом лежала раскрытая страница с «Женским актом» Фиаловой. Я честно попыталась вернуться к работе, перечитала несколько строк, потом еще раз, но смысл перестал складываться в слова.

Я смотрела на спину обнаженной женщины и почему-то думала уже не о Фиаловой. Перед глазами снова появилась Венера из реставрационной мастерской. Светлая поверхность камня, изгиб бедра, повреждение, над которым тогда работал реставратор.

Интересно, она еще там?

Практика закончилась всего пару недель назад. Но теперь, когда встречаться с ним было совершенно никакой необходимости, я вдруг поймала себя на том, что мне не хватает самого его присутствия где-то поблизости. Не хватает возможности случайно его увидеть. Услышать его голос из соседнего зала. Заметить где-нибудь в нескольких метрах от себя у стеллажа с баночками.

Это было нелогично и поэтому особенно раздражало.

Я нажала сохранить, закрыла документ и снова посмотрела на Фиалову.

А потом решила, что мне срочно нужно узнать, закончили реставрацию Венеры или нет. В конце концов, я искусствовед. Очень удобно, когда нужно придумать приличное объяснение собственному любопытству.

На следующий день, после окончания семинара я снова пришла в мастерскую.

Он сидел в реставрационном зале, склонившись над картиной. Я вошла и несколько секунд стояла молча, тишину слегка нарушал шорох моей длинной юбки.

— Здравствуйте.

Он обернулся.

— Здравствуйте.

— Вы меня помните? Я здесь практику проходила. Пару недель назад.

Он посмотрел на меня внимательнее, и в его лице появилось узнавание.

— А-а. Девушка, восхищавшаяся Венерой.

Мне захотелось немедленно провалиться под землю, но я нашла в себе силы стоять до конца.

Он отложил то, что держал в руке и встал из-за стола.

— Меня зовут Лилит, — сказала я и протянула ему руку.

— Здравствуйте, Лилит.

Он вытер пальцы тряпкой и пожал мне руку.

— Марек.

Я улыбнулась.

— Очень приятно.

— И мне. Проходите. Зачем пожаловали?

Вот тут заготовленная дома версия про интерес к реставрационным процессам почему-то исчезла из моей головы.

— А Венера еще здесь?

— Здесь. Еще примерно неделю будет. Хотите взглянуть?

— Если можно.

Собственный голос я почти не узнала. Еще секунду назад я разговаривала совершенно нормально, а теперь вдруг пришлось сглотнуть. Во рту стало сухо.

— Можно.

Он пошел в дальнюю часть зала, и я двинулась за ним.

За ширмой стояла высокая фигура, полностью закрытая светлой тканью. Марек взялся за край ткани и аккуратно снял ее.

Я замерла.

Она была почти такой же, какой я ее помнила, и одновременно другой. Те места, возле которых во время нашей практики еще были заметны повреждения, теперь почти исчезли. Поверхность снова казалась цельной. Свет ложился на плечо, грудь, живот, бедро — и мой организм снова превратился в раскаленную печь. Ладони вспотели, а дыхание стало сбивчивым.

Я смотрела на нее долго и пристально как завороженная, а потом вспомнила, что стою здесь не одна, и обернулась.

Я ждала увидеть в его лице упрек или усмешку, но Марек смотрел не на меня, а на скульптуру.

— Вот здесь было самое неприятное повреждение, — сказал он и показал на участок поверхности. — Пришлось сначала укреплять края, а уже потом восполнять утрату. Если сразу заполнить недостающее, старый материал вокруг может продолжить разрушаться.

Он говорил так буднично, будто мы обсуждали трещину в стене старого дома.

Через минуту я уже смотрела туда, куда он показывал, и действительно пыталась увидеть разницу между старой поверхностью и восстановленным фрагментом.

Он еще что-то объяснил про состав, который подбирали под материал скульптуры, потом снова накрыл Венеру тканью.

Мне неожиданно стало легче.

— А над чем вы сейчас работаете? — спросила я.

— Идите сюда.

Мы вернулись к столу.

На мольберте стоял женский портрет.

Молодая женщина с распущенными волосами сидела вполоборота и смотрела прямо на художника. Золотистые волосы рассыпались по плечам, пальцы небрежно перебирали одну из прядей. Зеленая ткань и белая сорочка соскользнули так низко, что обнажили грудь, однако в ее позе не было смущения. Только едва заметная улыбка и спокойный, чуть лукавый взгляд женщины, которая знает, что на нее смотрят, и сама позволяет смотреть.

— Манес, — сказала я.

Марек посмотрел на меня.

Я подошла ближе.

— «Йозефина»?

— Она самая.

Я знала эту работу. Йозеф Манес, середина девятнадцатого века — один из тех художников, без которых невозможно нормально разговаривать о чешском искусстве того времени. Но видеть картину в зале и видеть ее здесь, снятую с экспозиции, без музейной дистанции, оказалось совершенно разным опытом.

Я смотрела на произведение искусства и видела женщину.

— Правда, с ней вообще забавная история. Все знают ее как Йозефину, а кто именно эта женщина, мы точно не знаем.

Он сказал это так спокойно, будто совершенно случайно из всего, что можно было рассказать о Манесе, выбрал именно натурщицу.

— После смерти Манеса ее выставляли под разными названиями. Сначала вообще как этюд. Потом появилась «актриса Йозефина», потом просто Йозефина. Позже пытались установить, кто ему позировал, предлагали разные имена, но надежного ответа так и нет.

— То есть мы знаем ее лицо уже больше ста пятидесяти лет, но не знаем, кто она.

— Примерно так.

Я усмехнулась.

— Конечно. Художника помнят, картину помнят, а женщина, которая сидела перед ним, снова остается без имени.

Марек посмотрел на портрет.

— Такое в истории искусства случается постоянно.

— Я знаю. Но все равно обидно.

Он посмотрел на меня с легкой улыбкой.

— За натурщиц?

— Ну да.

— Думаю, большинство из них не слишком переживали. Это была работа. Они получили свои деньги и пошли домой.

— Все равно.

Он усмехнулся, но спорить не стал.

Я снова посмотрела на Йозефину. На открытые плечи, на грудь, на спокойное лицо женщины, от которой остались лишь версии и догадки.

— Она же была красивой, — сказала я. — Настолько, что Манес захотел ее писать. Она сидела перед ним вот так, с открытой грудью, позволяла ему смотреть на себя часами, пока он работал. Не стеснялась. Или хотя бы умела не показывать, что стесняется.

Марек ничего не ответил, только на секунду задержал на мне взгляд.

— А потом от нее осталось только лицо и чужое имя, — добавила я тише.

В глазах неожиданно защипало. Я сжала губы, пытаясь удержать слезу, а заодно и собственную глупую сентиментальность.

Марек посмотрел на меня внимательнее.

— Воды?

Я кивнула.

Он указал рукой в сторону кухни, и мы пошли. Он налил воду в стакан и протянул мне, я немного отпила, а предательская слеза скатилась по щеке, упала на край стакана и потекла вниз. Марек протянул мне салфетку, я промокнула глаза и посмотрела на него.   И только в этот момент я начала понимать, насколько глупо выглядела, когда несколько минут назад стояла перед почти незнакомым мужчиной, и чуть не плакала из-за натурщицы Манеса.

— А вы сами лепили с натуры?

Марек прислонился к столешнице.

— Да, конечно. И лепил, и рисовал.

— С обнаженной?

— И с обнаженной тоже.

— То есть у вас были натурщицы. А много?

Он чуть улыбнулся.

— Достаточно.

— И кто они были?

— Разные женщины. Профессиональные модели, студентки, иногда знакомые художников.

— А вы имена их помните?

Марек посмотрел на меня уже с откровенным интересом.

— Некоторые помню.

— Только некоторые?

— Лилит, это было довольно давно.

— Вот видите, все то же самое. Женщина сидит перед художником голая, он ее рисует, лепит, а потом даже имени не помнит.

Марек рассмеялся.

Я отпила еще немного воды и посмотрела на него поверх стакана. Он совершенно не собирался оправдываться. Наоборот, отвечал мне с таким спокойствием, будто я настойчивая журналистка, которая брала у него интервью для журнала "Пафосные деятели искусств".

— А они красивые были?

— Конечно.

— Все?

— Да, все. Женщины всегда были моей главной темой.

— Ну не могут все женщины быть красивыми.

— Могут. Просто по-разному.

Мой допрос постепенно заходил в тупик. Марек не смущался, не пытался сменить тему, не оправдывался и вообще, судя по всему, прекрасно проводил время.

— А я могла бы быть натурщицей?

Он посмотрел на меня.

— Могла бы. Почему нет?

— Просто могла бы?

— А что вы еще хотите услышать?

— А вы стали бы лепить с меня?

Вот теперь он замолчал и коснулся пальцами переносицы.

— Я уже давно сам не леплю, Лилит. Сейчас занимаюсь только реставрацией.

— Понятно, — сказала я и допила воду. — Значит, я просто не подхожу.

— Я этого не говорил.

— Но лепить с меня вы не хотите.

— Я сказал, что давно не леплю. Это немного другое.

— Наверное, я недостаточно красивая.

Марек вздохнул, но улыбка никуда не исчезла.

— Лилит, женщины красивы.

— Все опять?

— Все.

— Очень удобная философия для мужчины.

— Очень удобная философия для художника.

Я поставила стакан на стол.

Из мастерской я вышла раздраженная, хотя Марек не сказал ничего плохого.

А вечером, дома, лежа в постели я долго не могла уснуть и смотрела в потолок, в голове крутились Венера, Йозефина, бывшие натурщицы Марека и его слова о том, что красивы все женщины.

—  Все женщины красивы! Подумаешь! — сказала я сама себе и накрылась одеялом с головой.

Через мгновение мне стало душно, потом жарко. Я представляла наш разговор так, как мне бы хотелось, с теми ответами, которые я хотела услышать.

Я достала из тумбочки своего «пингвинчика» и приложила его к себе. Тихое жужжание понемногу успокаивало, а знакомые вибрации разгоняли по телу сладкое напряжение.

Я ласкала себя, фантазируя о реставраторе, а на глазах выступали слезы. Я одновременно была неистово возбуждена и расстроена, ощущения внизу живота были словно кто-то ласкал меня перышком изнутри.

Я мастурбировала и плакала, чем ближе был оргазм, тем сильнее я ревела. Мне хотелось то ли застонать, то ли разреветься в голос, и в какой-то момент я уже не понимала, где заканчивается одно ощущение и начинается другое.

Когда я кончила, я зажмурилась и до боли прикусила губу, слезы стекали по вискам прямо на подушку. Дыхание было сбивчивым, одна рука мокрая от слез, а другая от влаги моей киски.

Несколько секунд лежала неподвижно, уставившись в потолок. Потом перевернулась на бок и накрылась одеялом.

Мне совершенно точно было все равно, хочет Марек меня лепить или нет. Но следующие несколько дней я только об этом и думала.