Вылечи меня. Глава Как меня ебали

Книга первая: Вылечи меня. Пролог.

Серафима Огнецветова

В госпитале пахло озоном, застарелой кровью и дешевым растворимым кофе. Арина ненавидела этот запах. Он въедался в поры, в волосы, в саму душу, и смыть его не мог даже горячий душ в крошечной каптерке для персонала.

Сейчас она ненавидела тишину.

В предбаннике «чистой» зоны, где воздух должен звенеть от стерильности, стояла вязкая, густая дымка. На каталке, не помещаясь в проход операционной, лежал «тяжелый». Мужик был огромным — косая сажень в плечах, гора мышц под разорванным камуфляжем. Осколок вошел под правую ключицу.

— Давление сорок на двадцать, — блеял рядом молоденький фельдшер, и его голос дрожал, как натянутая струна. — Пульс нитевидный. Мы его на адреналине тащили, Арин. До базы не довезли бы.

Арина стянула маску на подбородок. Воздух пах йодом и паникой.

— Хирург где?! — рявкнула она, не глядя на фельдшера. — Готовь набор для торакотомии! Если этот кабан свалится в асистолию, я сама вскрою ему грудную клетку вашими ножницами!

Дверь с грохотом впечаталась в стену. Внутрь влетел клуб пыли, гари и смерти.

— Еще борт! — заорал санитар, глотая воздух. — Три тяжелых, один — минус нога!

— Приняла, — кивнула Арина. — Этого — на стол. Быстро!

Она шагнула к каталке, и в этот момент дверной проем просто перестал существовать. Его заслонила спина.

Это была не просто спина. Это была движущаяся кирпичная стена, обтянутая пыльным камуфляжем. Мужчина вошел в палату, и помещение внезапно показалось Арине тесным и жалким. Он заполнил собой все пространство. От него несло раскаленным железом, степной полынью и тем самым первобытным, звериным запахом мужского пота, который заставляет самок вида homo sapiens забывать о самосохранении.

Арина почувствовала, как внутри вспыхивает спасительная, ядовитая злость. Лучшая анестезия от любых инстинктов.

— Тебе чего, штабной? — рявкнула она, срывая маску с лица окончательно. Голос сорвался на хрип. — Заблудился? Марш отсюда, не загораживай проход!

Мужчина не шелохнулся. Он даже не повернул головы на звук. Его тяжелый, свинцовый взгляд прошелся поверх ее плеча, мазнул по бледному фельдшеру и намертво впился в лицо раненого на каталке.

«Ого», — пронеслось в голове у Арины.

Она привыкла, что мужики в форме смотрят либо на ее грудь, либо на ее нашивки. Этот смотрел сквозь нее, как сквозь стекло, оценивая не ее, а того, кто умирал на каталке.

Он сделал шаг внутрь. Деревянный пол под его тяжелыми берцами даже не скрипнул — просто тяжело, обреченно спружинил, принимая вес.

— Дыши, — глухо сказал он раненому. Не приказал. Не подбодрил. Просто констатировал факт, словно отчитывался перед начальством.

— Я кому сказала — с дороги! — Арина шагнула к нему, упираясь кулаком в его каменную грудь. Она едва доставала ему до середины грудины. Чтобы смотреть ему в лицо, ей пришлось задрать подбородок. — У меня там мальчишка кровью истекает, а ты тут своей… своей скалой встал!

Илья медленно, очень медленно перевел на нее взгляд.

«Ведьма», — первое, что пронеслось в его голове.

Его мир — это напряжённый ритм управления боем, где на фоне грохота войны, карт, раций и скудного быта он ежеминутно сводит воедино приказы, разведданные, ресурсы, связь и судьбы людей, принимая решения, от которых зависит исход сражения.. Женщины в его реальности делились на две категории: уставшие врачи с лицами старух и испуганные связистки. Эта фурия не вписывалась никуда. Под копной вьющихся, влажных от пота темных волос горели злые, абсолютно черные в полумраке глаза. На бледном лице не было ни грамма косметики, но она была пугающе, хищно красива. А когда она открыла рот, извергая проклятия, он понял, что такую Амазонку еще не встречал.

— Да пошел ты, — выдохнула она ему в лицо, брызгая слюной, и с неожиданной для ее комплекции силой толкнула его в грудь обеими руками.

Огромный, тяжелый, бывалый командир штурмового отряда. Любой другой мужик на его месте либо схватил бы ее за руки, чтобы не упала, либо рявкнул в ответ, охладив её пыл. Илья просто сделал шаг назад, уступая каталке путь. Его плечо отозвалось тупой болью — осколок напомнил о себе. Но он не поморщился.

Арина, развернувшись, шагнула к столу. Ее руки действовали на автомате, пока мозг пытался переварить масштаб вошедшего человека. В приемную, тяжело отдуваясь, уже влетел хирург — потный, взъерошенный мужчина в очках с толстыми линзами.

— Что у нас, Пална? — просипел он, на ходу натягивая перчатки.

— Проникающее, справа! Под ключицу! Давление падает! — отчеканила Арина, помогая ему надеть халат и открывая дверь в операционную. Метнулась к железному шкафу за стерильными инструментами — пальцы щёлкнули по защёлке бикса, изнутри пахнуло спиртом и металлом, а на белой марле тускло блеснули скальпель, зажимы и иглодержатель, уже готовые к работе.

Арина была руками хирурга, его вторым зрением. Она знала, какой зажим подать до того, как он протянет руку.

Но ее запястье внезапно оказалось в капкане.

Пальцы Ильи сомкнулись на ней. Абсолютно несоразмерно своей мощи — нежно, но мертво. Железные тиски, из которых невозможно вырваться.

— Матерись, — тихо, так, чтобы слышала только она, пророкотал он. Его голос вибрировал где-то у нее в грудине. — Оскверняй воздух. Ругай меня, войну и господа бога. Но мужика этого — вытяни.

— Отпусти, — она дернула руку, но хватка стала только жестче. — Мне нужно отнести инструменты.

— Сначала скажи, — его большой палец медленно, почти невесомо погладил вену на ее запястье, стирая липкий пот. — Скажи, что вы сделаете все возможное.

Она посмотрела на его руку, сжимающую её, потом в его невозможные, мёртвые, но поразительно красивые глаза — глубокие, словно затянутые ледяной дымкой, и вся её броня, выстроенная за два года бегства от разбитого сердца, дала трещину.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Пусти, — она попыталась вложить в это слово сталь, но получился только сип. — Доктор сделает всё, что нужно.

— Илья, — внезапно перебил он. Голос стал ниже, прорезался металл командирского устава. — Я подполковник Илья Сергеевич Каменский. Это мой друг. Мой брат. Вытащи его.

Он смотрел ей прямо в зрачки, и в его сером взгляде плескалось такое дикое, первобытное отчаяние, что у Арины перехватило дыхание. Великий и ужасный подполковник, способный одним приказом отправить батальон на смерть, сейчас стоял перед ней — огромным, смертельно уставшим мужиком — и просил спасти друга.

— Пустите, Илья Сергеевич Каменский, — повторила она уже мягче. — Мне нужно на операцию.

Он разжал пальцы.

Арина резко выдернула руку, шагнула в операционную. В два движения натянула перчатки, щёлкнула фиксатором бикса, выхватила стерильный лоток — и уже ровным, без суеты голосом бросила санитарке:

— Свет!

— Скальпель. И готовьте переливание. У нас минуты, — скомандовал хиругрг. — Зажимы!

Она работала. Мир сузился до размеров операционной раны. Когда все было закончено, она вышла в тёмный коридор. Илья сидел на скамейке, наклонившись и держа обеими руками голову. Увидев её, он поднялся.

— Номер, — прохрипел он в спину, когда она, не оборачиваясь, пошла в сестринскую.

— Что? — рыкнула Арина, повернув голову.

— Дай свой номер, — Илья достал из набедренного кармана тактический, заляпанный грязью смартфон. Экран был разбит паутиной трещин. — Я привез его сюда. Я должен знать, как он.

Арина на секунду замерла. Душный воздух вдруг показался наэлектризованным. Командир спецназа, подполковник, стоит в коридоре и просит номер телефона у злой медсестры, чтобы узнать о состоянии друга.

Она, не глядя, свободной рукой выхватила из кармана штанов свой старенький, потертый мобильник. Разблокировала его большим пальцем.

— Диктуй свой, — бросила она, следя за тем, как он пристально смотрит на неё.

Илья, щурясь, продиктовал цифры. Она вбила их в новый контакт, подписав просто: «Илья. Штурм».

— Я вернусь, — пообещал он темноте коридора, прежде чем дверь сестринской с шумом захлопнулась.

Арина этого уже не слышала. Она упала на кушетку от усталости.

— Пятнадцать минут, — сказала она сама себе и включила таймер на телефоне.

В комнате был полумрак, только пятно света от тусклой лампы на столе. Но где-то на периферии сознания, там, где обычно жила лишь глухая боль от пережитого предательства, теперь ворочалось что-то огромное, тяжелое и совершенно непонятное. Имя этому было — Илья.

Глава первая: Мне не больно, просто сердце разорвалось на куски

Белое платье висело в шкафу.

Оно не было свадебным в привычном понимании — никакого пышного кринолина и страз. Строгое, цвета слоновой кости, с открытой спиной, стоившее как подержанная иномарка. Арина купила его три месяца назад, когда Дима еще держал ее за руку в примерочной и шептал, что она похожа на богиню.

Сегодня утром её душа умерла, потому что Дима женился. Не на ней. На ее лучшей, единственной подруге Светке. Роспись была тихой, будничной, в районном ЗАГСе. За неделю до их собственной, уже оплаченной в ресторане даты.

Арина не плакала. Слезы закончились еще в такси, пока она ехала из аэропорта — прилетела забрать из квартиры свои вещи.

Она методично, одну за другой, рвала в клочья их совместные фотографии. Когда пальцы устали, она просто вытряхнула содержимое альбома в пустой барабан стиральной машины и включила кипячение на два часа.

К вечеру в квартире не осталось ничего, что напоминало бы о мужчине. Кроме зияющей, звенящей пустоты в груди. Боль была такой физической, что Арина думала — сейчас треснут ребра.

Решение пришло не как озарение. Оно пришло как единственный способ не сойти с ума.

Она зашла на сайт с вакансиями. Фильтр: «Медицинская сестра». Фильтр: «Вахта». Фильтр: «Удаленность от МКАДа — более 2000 км».

Палаточный госпиталь. Прифронтовая зона. Контракт на полгода.

В требованиях значилось: «Стрессоустойчивость, готовность к ненормированному графику, отсутствие панических атак».

Арина усмехнулась пересохшими до крови губами. Панических атак у нее не было. У нее была одна большая, перманентная паническая жизнь.

В списках личного состава она попросила записать себя под позывным «Афина». Это звучало как насмешка над собой — богиня мудрости и войны, которая сейчас не могла собрать себя по кускам.

Она сменила номер телефона, будто перелистывая свою жизнь на новую чистую страницу. Отправила маме короткую эсэмэску: «Уехала на СВО. По контракту. Медиком. Не ищи, я сама позвоню, когда смогу».

Мама ответила: "Арина, береги себя". Другое писать было бесполезно, она знала свою упрямую дочь. Жалеть себя она тоже не позволяла, даже слов поддержки после расставания с Димой не разрешила сказать.

Аэропорт Домодедово пах отчаянием и смесью тёплых ароматов кофе и выпечки, лёгкой парфюмерной вуали от пассажиров. Арина сидела в зале ожидания, глядя на табло, и впервые за сутки позволила себе закурить прямо в здании, проигнорировав яростный взгляд охранника. Ей было плевать. На все.

Госпиталь встретил ее запахом гнили, озона и хлоргексидина.

Здесь не было времени. Здесь были только сутки, поделенные на «относительно тихо» и «мясо».

Работа стала ее анестезией.

Она не спала по сорок часов. Когда привозили борт, она не стояла в стороне, протирая инструменты. Она была там, в грязи, под дождем или палящим солнцем. В своих огромных, не по размеру, резиновых сапогах и заляпанном кровью хирургическом костюме, она таскала жесткие армейские носилки наравне с мужиками-санитарами.

— Куда прешь, идиот?! — орала она на водителя старенького «Урала», который привез очередную партию «трехсотых» с передка с двухчасовым опозданием. — У него там жгут на честном слове держится! Левой руки уже нет, ты ему правую решил отморозить?!

Она не стеснялась в выражениях. Мат лился из нее легко, грязно и убийственно точно. Она могла обложить трехэтажным полковника медицинской службы, если тот пытался сэкономить на плазме. Она орала на хирургов, если те, по ее мнению, медлили.

— Шевели скальпелем, Михалыч, он синеет! Мне что, тебя самого сейчас интубировать?!

Мужчины ее боялись. Женщины-медики тихо ненавидели за резкость. Арина это чувствовала кожей, и ей это нравилось. Страх и ненависть — это дистанция. Дистанция — это безопасность. Никто не подойдет ближе, чем на два метра. Никто не спросит, как дела. Никто не попытается заглянуть в глаза, где вместо зрачков — выжженная, черная пустота.

Она бегала по пять километров каждое утро, если не было прилетов. Не для красоты — для выносливости. Мышцы на ее руках стали жесткими, как канаты. Она отжималась на кулаках в каптерке, пока дежурный врач спал, и чувствовала только жжение в трицепсах. Боль в мышцах была честной. Она имела начало и конец. В отличие от боли в груди.

Однажды, когда она после сорокавосьмичасовой смены курила, прислонившись спиной к холодной стене модуля, к ней подошел начмед.

— Арина, — осторожно начал он. — Ты же в графике «сутки через двое». Ты себя в зеркале видела? Ты на зомби похожа. Возьми отгулы. Съезди домой.

Арина медленно повернула голову. Ее глаза, окруженные черными тенями, смотрели не на него, а сквозь.

— Пошел на хер, — тихо, без всякого выражения сказала она. — У меня нет дома. У меня есть вот это. — Она ткнула окурком в сторону взлетной полосы, где как раз приземлялся очередной борт. — И если ты еще раз скажешь мне про отгулы, я напишу рапорт и уеду. Понял?

Начмед понял. Он просто молча ушел.

А Арина осталась стоять. Ветер трепал ее вьющиеся волосы, которые она давно перестала стричь — они отросли ниже лопаток и теперь всегда были стянуты в тугой хвост на затылке.

Она не уехала. Она бросила дом, прошлое и разбитое сердце в той, другой жизни.

Здесь, среди крови, грязи и запаха смерти, она наконец-то чувствовала себя живой. Потому что здесь ее боль была к месту. Здесь она была не брошенной невестой.

Здесь она была Афиной. Медиком, который не дает пацанам сдохнуть. И этого было достаточно, чтобы не развалиться на куски.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава вторая: Дирижёр оркестра боли

Две недели.

Для кого-то — мгновение, за которое не успеваешь даже соскучиться по дому. Для Арины — это были двести восемьдесят восемь часов непрерывного ада, спрессованного в гул сирен, запах запекшейся крови и стеклянный звон ампул. Она похудела еще сильнее, скулы заострились, а под глазами залегли тени, которые не брала ни одна мазь.

Госпиталь гудел, как растревоженный улей. К воротам, ревя дизелем и поднимая клубы рыжей пыли, подлетела колонна. Головной «Тигр» затормозил так резко, что его занесло юзом.

Арина уже была там. Она не ждала, пока откроются двери. Она стояла, уперев руки в бока, прямо на пути открывающейся бронированной створки.

— Живее, вашу мать! — заорала она, перекрывая шум мотора. — Носилки сюда! Четверо! Шевелите булками, если не хотите, чтобы ваши пацаны остыли прямо на трапе!

Из темного нутра машины потянуло сладковатым, тошнотворным запахом гангрены и свежей крови. Санитары, сгибаясь под тяжестью, начали выносить «трехсотых». Арина работала как дирижер этого оркестра боли: одного направо — там проникающее в живот, второго налево — осколок в легком, третьего — сразу в реанимацию, у него нет давления.

Из головного «Тигра» тяжело выбрался командир.

Пыльный камуфляж «ЕМР» стоял на нем колом, покрытый серой пудрой степной дороги. Погоны с двумя большими звездами были тусклыми от грязи, но даже сквозь слой пыли от него веяло такой первобытной, животной силой, что молоденькие медсестры, таскавшие бинты, невольно замерли, забыв, что нужно дышать.

Арина, увидев его звезды, не вытянулась по струнке. Она многозначительно посмотрела на него, изогнув одну бровь. В ее взгляде не было страха или подобострастия, которое он привык видеть у тыловых крыс. Там проскользнуло усталое, профессиональное уважение.

Илья кивнул девушке, коротко, по-мужски. Уголки его губ тронула едва заметная, понимающая усмешка. Он видел не просто дерзкую девчонку, которая орет на полковников. Он видел панцирь. Такой же, как носил сам.

— Как они? — его голос был хриплым от пыли и долгого молчания.

— Живы, — бросила Арина, принимая очередного бойца. — Пока.

Новую партию распределили по палатам и операционным. Илья лично проследил, чтобы его ребят устроили, отдал распоряжения начмеду и остался в госпитале. Ему нужно было переночевать здесь, привести в порядок документы и с утра выдвигаться обратно, «за ленточку».

***

Вечер опустился на городок быстро и тяжело. Арина вышла на стадион госпиталя — вытоптанный прямоугольник земли с ржавыми турниками.

Она бежала.

Это был не спортивный бег для здоровья. Это была отчаянная, жестокая попытка убежать от самой себя. Облегающая, выцветшая футболка потемнела от пота на спине, туго облепив спортивное, почти мужское телосложение. Она ставила стопу жестко, вбивая подошву кроссовок в сухую землю. Караульные на вышке замерли, забыв про сигареты. Никто из гражданских не мог бежать так — на износ, на разрыв легких, словно за ней гналась стая демонов.

Она остановилась у турника. Секунду стояла, упершись руками в колени и тяжело дыша. Затем без всякого разбега, одним рывком, подтянулась.

Чисто. Двадцать раз. Двадцать раз ее тело, лишенное грамма лишнего жира, взмывало вверх, пока подбородок не касался холодного железа.

Илья наблюдал за ней из окна палаты своего друга на втором этаже.

Он остался. Формально — из-за документов, контузии, которая давала о себе знать тупой болью в затылке. Но на самом деле — потому что не мог уехать, не увидев ее еще раз.

Его зацепила не только ее фигура. Да, она была сложена как греческая статуя, но дело было не в этом. Его зацепило то, *как* она бежала. В каждом ее движении была такая концентрированная, злая боль, что у него самого, выгоревшего до основания мужика, внутри что-то болезненно сжалось. Она не пыталась быть красивой. Она пыталась выжить.

***

Арина влетела в модуль, где жили медики. Душевая была общей, но сейчас пустой — все были на смене.

Горячие струи ударили по плечам, смывая пот, грязь и усталость. Она стояла, подставив лицо воде, пока кожа не покраснела.

Вытершись жестким вафельным полотенцем, она вернулась в свою комнату, подошла к мутному зеркалу старого трюмо.

Впервые за многие месяцы она не отвела взгляд. Она посмотрела на свое лицо. Острые скулы, плотно сжатые губы, шрам на левой брови — память о взрыве в Бахмуте, когда на нее рухнула часть перекрытия, когда они вывозили раненых. Сейчас она выглядела старше своих двадцати шести.

Арина открыла скрипучую дверцу тумбочки. На самом дне, под упаковками стерильных перчаток, лежала косметичка. Розовая, из «прошлой жизни». Она не брала ее в руки с того дня, как села в самолет.

Она достала дорогой увлажняющий крем. Выдавила на ладонь густую белую каплю. Коснулась пальцами лица. Движения были неуверенными, почти забытыми. Она втирала крем в кожу, в шею, в огрубевшие от антисептиков руки, словно пыталась нащупать ту девушку, которой была когда-то.

Потом она сбросила полотенце на пол.

Осталась абсолютно обнаженной.

Встала перед зеркалом, рассматривая себя так, как осматривают оружие перед выходом на задачу.

Идеальная, высокая грудь. Жесткий, кубиками очерченный пресс. Стройные, сильные ноги. Она повернулась боком, посмотрела на накачанную, упругую попку.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Хм, — хмыкнула она вслух. Голос в пустой комнате прозвучал чужим.

Она не была женщиной. Она была боевой единицей. И эта единица была в идеальной форме.

Арина накинула на голое тело огромную, мужскую футболку — одну из тех, что выдавали в каптерке. Легла на свою узкую койку, натянула одеяло до подбородка и закрыла глаза.

Сон не шел.

В голове, перебивая привычную пустоту, появлялся он. Огромный, пыльный, с этими своими серыми глазами, в которых плескалась такая бездна, что туда хотелось прыгнуть.

— Пошел нахер! — яростно, в голос, крикнула Арина в темноту комнаты. — Слышишь, подполковник? Катись к черту!

Она рывком села на кровати и щелкнула выключателем ночника. Темнота отрезвила, но жар внутри не спал.

***

Илья в это время лежал на соседней койке в модуле для офицеров и смотрел в потолок.

Какая же она жгучая. Стерва с повадками волчицы. Даже сейчас, лежа в кровати и чувствуя дикую, свинцовую усталость во всем теле, он ощутил, как внизу живота предательски потяжелело. Член шевельнулся, реагируя на воспоминание о ее мокрой от пота спине и том, как она подтягивалась на турнике — легко, зло, красиво.

Он с силой потер лицо руками, пытаясь сбросить наваждение.

И тут на него навалилось другое.

Бывшая жена.

Ирина. На развод она подала ровно в тот день, когда он подписал контракт на СВО. Не раньше, когда он пил, и не позже, когда уехал. А именно тогда.

Вспомнился ее визгливый голос в телефонной трубке: «Ты загубил мою жизнь! Мою и жизнь нашей дочери! Ты просто трус, который прячется от семьи за ленточкой! Ты не можешь жить как нормальный мужчина, тебе нужна только кровь!».

Вера. Пятнадцать лет. Она даже не взяла трубку, когда он звонил в последний раз.

Вся эрекция схлынула, оставив после себя только тяжелую, тошнотворную пустоту. Все его настроение, только что приподнятое видом Арины, рухнуло в пропасть.

Тяжело вздохнув, Илья перевернулся на бок, лицом к холодной стене. Уставился на облупившуюся краску. Закрыл глаза, проваливаясь не в сон, а в тяжелое, тревожное забытье.

Глава третья: Стены рушатся

03:14.

Время в госпитале измерялось не часами, а банками из-под энергетика и количеством использованных систем. Арина сидела на столе в пустой ординаторской, поджав под себя босые ноги. В руках — пластиковая кружка, от которой воняло жженым кофе. Она вливала в себя эту бурду маленькими глотками, пытаясь смыть привкус желчи.

Дверь скрипнула.

Арина даже не подняла головы, продолжая пялиться в экран телефона. Она знала, что это не дежурный врач — тот шаркал тапочками. Это не санитар — те двигались шумно.

Это был он.

Илья заполнил собой дверной проем, словно не мог решить, войти полностью или остаться тенью. От него пахло улицей, табаком и тем самым специфическим запахом оружейной смазки.

— Не спится, подполковник? — голос Арины был хриплым от усталости. Она сделала еще один глоток.

— Ты в порядке? — он проигнорировал ее тон. — После сегодняшней выгрузки...

— Я в порядке, — отрезала она, наконец оторвав взгляд от экрана. Она смотрела на него снизу вверх, и в ее глазах не было ни капли кокетства. Только раздражение. — Вы всех своих медиков так по ночам проверяете?

— Только тех, кто после смены бежит на турники, — он позволил себе легкую улыбку, но она тут же угасла. — Ты себя сжигаешь, Арина.

— Не твое дело, — Арина демонстративно уставилась в телефон, открывая какую-то игру.

Илья не уходил. Он стоял, опираясь плечом о косяк, и просто смотрел на нее. Тишина в ординаторской стала плотной, звенящей. Арина чувствовала этот взгляд кожей.

Мужчины, которых она знала, после такого молчания либо начинали орать, требуя внимания, либо пытались зажать ее в углу, решив, что молчание — это приглашение. Этот просто стоял. Огромный, спокойный, и от его неподвижности у Арины начало звенеть в ушах.

— Какого хрена тебе нужно? — не выдержала она через три минуты. — Розетку загораживаешь.

Она дернула длинный шнур зарядки, который тянулся с противоположной стены. Илья сделал шаг в сторону, пропуская провод, но сам не отошел.

— Сядь на диван, поговорим нормально, — сказал он.

— Еще чего, — фыркнула она, но ноги сами сползли со стола. Она осталась сидеть, болтая кружкой.

Илья тяжело опустился на стул напротив. Снял кепку, положил на стол. Провел рукой по коротко стриженным, жестким волосам.

— Откуда ты? — спросил он прямо.

— Из Москвы.

— Почему здесь? Какая разница, где спасать жизни?

— Так же, как и тебе, — она пожала плечами. — Какая разница, в какой окоп прыгать, если Родина зовет.

Он кивнул, принимая ответ.

— Служит кто-то из семьи?

— Нет.

— Жених?

Слово ударило как пуля. Арина подскочила со стола так резко, что кружка с кофе полетела на пол, разлетаясь коричневыми брызгами. Она хотела выбежать из комнаты. Но на ее дороге стоял он.

— Пусти, — прошипела она, дергаясь к выходу.

Илья оказался быстрее. Он не схватил ее за руку — это вызвало бы взрыв. Он просто встал и шагнул вбок, перекрывая узкий проход своим телом. Не касаясь, он просто создал стену.

— Не дергайся, — его голос стал ниже, вибрируя от сдерживаемой силы. — Я не трону. Просто... не злись на меня.

— С чего мне злиться? — она вскинула подбородок, пытаясь смотреть ему в глаза, хотя приходилось задирать голову.

— Ты мне очень понравилась, — сказал он буднично, как сообщают о погоде. — С первого раза. Там, в коридоре. Я хочу тебя уберечь. Хочу, чтобы такая девушка... находилась в других условиях. Не в этом аду.

Шаблон Арины треснул окончательно. Никто и никогда не говорил с ней так. Не пытался «уберечь». Не смотрел на нее как на хрустальную вазу, случайно оказавшуюся в мясорубке.

Она моргнула. Раздражение не ушло, но сменилось глухим недоумением. Сердце бешено колотилось. Чтобы унять его, она переключилась на другое.

— У меня есть кофе, — буркнула она, кивая на тумбочку. — Растворимый. Печенье будешь? Галетное.

Илья улыбнулся по-настоящему, широко, отчего в уголках глаз собрались морщинки.

— Буду.

Они сидели в ординаторской до утра. Она, поджав ноги, на старом диване. Он оседлал стул и сел напротив нее. Разговор спокойный, он стал похож на странный танец.

— Я пошел в армию, потому что отец ушел, когда мне было десять, — вдруг сказал Илья, глядя на свои сбитые костяшки. — Мать тянула нас одна. Я решил, что стану стеной, которую никто не прошибет.

— Стены рушатся, — тихо ответила Арина. — От них остаются только руины.

Илья разглядывал ее лицо. Худенькое, но с колкими красивыми глазами, в которых отражались огоньки от лампы. Ему хотелось обнять ее, прижать крепко, защитить от того, от кого она тут пряталась.

Арина тоже украдкой разглядывала его руки. Его пальцы, в которых он крутил зажигалку. Ей не хотелось признавать, но он был приятным. Даже притягательным. А, может, и того хуже…

В 06:10 дверь приоткрылась. Заглянул молоденький солдатик.

— Товарищ подполковник, машина готова.

Илья поднялся. Он был выше ее на полторы головы. Арина тоже встала, неловко оправляя помятый медицинский костюм.

— Ну... я пойду. К обходу надо готовиться.

— Арина, — он окликнул ее, когда она уже была в шаге от двери. Она обернулась.

Он шагнул к ней стремительно, преодолевая расстояние одним движением. Арина инстинктивно сжалась, готовясь к удару или хватке. Но Илья просто взял ее лицо в свои огромные ладони — осторожно, как берут раненого зверька — и быстро, почти невесомо поцеловал в щеку. Пахнуло табаком и еле уловимым запахом геля для душа.

— Береги себя, — шепнул он и вышел.

Он уехал «за ленточку».

Начался тягучий, вязкий период. Госпиталь жил своей жизнью: стоны, запахи, бесконечные смены.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Арина сорвалась на молодом хирурге. Тот, бледный, трясущимися руками пытался пережать сосуд, но зажим соскальзывал.

— Да что ты жмешь, как баба! — заорала она на всю операционную, выхватывая инструмент. — Уйди от стола, пока я тебе скальпель в глаз не воткнула! Дай сюда!

Вечером, когда она зашла в свою каптерку, телефон на столе завибрировал. Сообщение в мессенджере. Номер был его. «

Я думаю о тебе. Это заставляет меня беречь свою жизнь».

Арина перечитала сообщение трижды. Кровь прилила к лицу. Она не ответила. Но зашла в профиль, нажала «Закрепить» и сохранила номер под тем же именем:

«Илья. Штурм»

.

У Ильи в это время была своя война. Он сидел на снарядном ящике в блиндаже, сжимая телефон так, что пластик скрипел. Он набрал Веру. Гудки.

— Да? — голос дочери был колючим, но она

взяла

трубку.

— Привет, котенок. Как вы?

— Нормально. Женька (это был отчим) купил маме новую машину.

— Я рад... Вер, я скоро приеду в отпуск. На неделю. Съездим куда-нибудь.

— Не надо, пап, — перебила она.

— У мамы новый муж. Спокойный. Айтишник. Он с Лизой (сводной сестрой) уроки делает. А ты... ты только про войну говоришь. От тебя пахнет порохом. Она не может так жить.

Связь оборвалась.

Илья опустил руку с телефоном. Он спасал пацанов, вытаскивал их с того света, командовал штурмовиками. Но его сила, его броня, оказались абсолютно бесполезны для мира в собственной семье.

— Михалыч, — Арина поймала хирурга в коридоре через неделю. — У тебя отпуск скоро.

— Через месяц, Арин Пална. А что?

— Купи мне, пожалуйста, две вещи. В нормальном магазине, не в «Военторге».

Она продиктовала список.

— Наушники. Закрытые, с шумоподавлением. И новый телефон. Чтобы камера хорошая и памяти много.

— Неужели чего-то человеческого захотела? — усмехнулся он.

— Похоже на то, — серьезно ответила Арина. — Я под музыку бегать буду. Так легче.

Она вернулась в каптерку. Достала телефон. Открыла мессенджер. Посмотрела на закрепленное сообщение. И впервые за два года позволила себе слабую, едва заметную улыбку.

Глава четвёртая: Живой или мёртвый

Прошло две недели. От Ильи не было ни слова.

Арина ненавидела себя за это ожидание. Она ловила себя на том, что в короткие минуты затишья — между перевязками, бесконечными системами и обработкой гнойных ран — она заходит в холодную, прокуренную ординаторскую. Садилась на край стола, доставала свой старенький, потертый телефон. Экран загорался. Сообщений: 0.

Она злилась, кусала губы, клялась себе, что больше не посмотрит в его сторону. Но на третью неделю решилась.

Пальцы, привыкшие крепко держать зажимы, неуверенно набрали текст: «Куда пропал, подполковник?».

Отправила.

Галочки оставались серыми. Сообщение не прочитано.

***

На утренней планерке начмед обвел тяжелым взглядом сонных медиков.

— Так, гвардия. Слушаем сюда. Завтра в краевом центре торжественное мероприятие. Вручение наград. Медаль за отвагу, грамоты от губернатора. Госпиталь тоже отметили. Поедут пять человек. Список уже утвержден. Стаброва, ты в списке.

Арина кивнула, не поднимая глаз от журнала.

— Форма одежды парадная. Чтобы без этого вашего... окопного шика. Поняла?

— Так точно, — буркнула она.

Вечером в своем модуле она открыла шкаф. Достала вешалку.

Военная парадная форма. Она висела там с самого приезда, ни разу не надетая. Идеально отглаженная, темно-зеленая, с жестким стоячим воротником. Арина провела рукой по кителю.

Утром она достала косметичку. Ту самую, из прошлой жизни.

Щеточка с тушью прошлась по ресницам — непривычно тяжело. Блеск для губ — липкий, сладкий. Она собрала свои вьющиеся волосы в тугой, идеальный пучок на затылке, чтобы пилотка села как влитая, открывая чистую линию шеи.

Арина посмотрела в маленькое зеркало над рукомойником.

На нее смотрела незнакомка. Строгая, красивая, с правильными чертами лица. Девушка, которой когда-то, на первом курсе меда, проходу не давали парни. Девушка, которая умела смеяться.

Она удивилась, осознав, что почти забыла, каково это — быть женщиной. Не внешне — тело все еще было идеальным, — а внутри. Там, где у нормальных людей живет душа, у нее теперь была только выжженная земля. Но сегодня, глядя на себя в зеркало, она увидела на этой земле первый, робкий зеленый росток.

***

Старый, дребезжащий УАЗ «Буханка» тряс их полтора часа по разбитой трассе.

Концертный зал Дворца культуры встретил запахом пыли, бархата и дешевых духов. Зал был заполнен наполовину — в основном военные, медики, чиновники из администрации. Темные бархатные шторы тяжело свисали по бокам сцены. Негромко, торжественно играл симфонический оркестр.

Арина заняла место почти в конце зала с самого края, в тени. Ей было неуютно в парадной форме, казалось, что жесткий воротник душит.

Началась торжественная часть. Вышли ведущие, зачитали приветствие. На сцену пригласили генерала.

Военные и медики стали один за другим подниматься по лестнице. Хлопки, вспышки фотоаппаратов, крепкие рукопожатия.

В одном из награждаемых она узнала Стаса — того самого друга, которого Илья привез в первую ночь. Стас выглядел здоровым, загорелым, только немного хромал.

Дошла очередь до медиков.

— Старшая медсестра хирургического отделения, Стаброва Арина Павловна!

Она шла к сцене на деревянных ногах. Споткнулась на верхней ступеньке, но удержала равновесие. Генерал — огромный, седой, с тяжелым взглядом — вручил ей красную папку с грамотой и коробочку с наградными часами.

— Спасибо за службу, дочка, — пробасил он, пожимая ее руку своей лапищей.

Спускаясь обратно, она поймала взгляд Стаса. Он сидел с краю на втором ряду и, когда она поравнялась с ним, приветливо улыбнулся и махнул рукой, показывая на выход: «Встретимся после».

Когда все закончилось, и толпа хлынула в фойе, Стас пробился к ней.

— Арина! Живем, сестренка! — он сгреб ее в медвежьи объятия. — Вид у тебя... генеральский.

— Отвали, Стас, — она ткнула его кулаком в грудь. — Как ты?

— Нормально, железяка в ноге только на погоду ноет. Слушай... — он замялся. — Ты про Илью слышала?

Сердце Арины, которое она приказывала себе заморозить, пропустило удар.

— Нет.

Стас сделался серьезным. Оглянулся по сторонам.

— Три недели назад, Арин. Они ушли на задачу. Там... сложный квадрат был. Срок вышел. На связь не выходят уже две недели.

— И? — голос сел.

— Группа поиска ушла. Пока тишина. Но нормально все будет. Илья — зверь. Он в любой жопе выживет.

Он еще что-то говорил, хлопал ее по плечу, но Арина уже не слышала. Она смотрела сквозь него. Внутри все оборвалось и ухнуло в ледяную пустоту.

***

Она вернулась в госпиталь другой.

Персонал удивлялся. «Пална» уже неделю не орала. Не материла водителей. Не швыряла зажимы. Она двигалась тихо, говорила мало, и от этой тишины в ординаторской становилось не по себе.

Михалыч, вернувшись из отпуска, привез ей пакет и большую спортивную сумку.

— Это тебе. Сказали, от мамы, но сумка моя была.

Арина развернула сверток.

Внутри лежали новые, профессиональные наушники с шумоподавлением. Телефон. А внутри сумки — стопка новых с этикетками вещей. Черное кружевное белье (щеки вспыхнули). Спортивный костюм. Футболки. Кроссовки. И флакон ее любимых духов — терпких, с ноткой сандала.

Как ни странно, Арина обрадовалась. Не визгом, не улыбкой. Внутри потеплело. Она достала телефон, набрала мать.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Мам. Спасибо. Я... получила. Нормально все у меня.

***

В ту ночь она была не на смене. Отсыпалась в своем модуле.

Коллеги замечали перемену. Она и сама ее чувствовала. Сон не шел. Мысли об Илье — тяжелом, пыльном, с его невозможными глазами — лезли в голову, как тараканы.

Она гнала их.

— Дура, — шептала она в темноту, сжимая кулаки. — Таких, как он, тысячи. Мужиков в форме. Он сам выбрал этот путь. Не смей распускать сопли. Не смей думать о его участи.

Но сердце — предатель — ныло. Оно толкалось в ребра, напоминая о том, как он пах порохом, как держал ее запястье, как поцеловал в щеку на прощание.

Зима в этом году выдалась лютой. Но Арина, вопреки всему, добавила пробежек.

Она стала чаще ходить в тренажерный зал при госпитале. Железо становилось ее новой анестезией. Она тягала штангу, делала становую тягу, пока в глазах не темнело. Она убивала мышцы, чтобы убить мысли.

Но ничего не помогало.

Стоило ей закрыть глаза, и перед ней вставал он. Сильный. Живой.

Или мертвый.

И от этой неизвестности хотелось выть в подушку, как обычной брошенной девочке, которой она поклялась никогда не быть. Но она не плакала. Наверное, уже не знала, как это делается.

Глава пятая: Свет в конце коридора

Илья открыл глаза.

Потолок был низким, серым, в разводах от протечек. Пахло сырой штукатуркой, гарью и застарелым потом. В заброшенном холодном доме стояла мертвая тишина, которую нарушало только тяжелое дыхание.

На кровати напротив, свернувшись калачиком под армейским бушлатом, лежал сержант Макс. Под окном, у стены, на корточках сидели парни — двое из группы прикрытия. Они шепотом говорили и курили в кулак, пряча огонек.

В ноге у Ильи дико, пульсирующе дергало. Боль была не острой, а вязкой, горячей, поднимающейся от голени к бедру.

«Хоть бы не началось заражение», — отстраненно подумал он.

Он подорвался на «лепестке», когда они бежали в укрытие. Осколок перебил кость и порвал артерию. Бинт, сделанный из его собственной футболки, давно пропитался кровью и задубел. Больше перевязывать было нечем.

В нагрудном кармане сержанта Макса, лежавшего на кровати напротив, внезапно зашипела рация. Впервые за последние две недели.

Парни подскочили, как ужаленные.

— Макс, рация! Макс!

Сержант дернулся, больно ударившись головой о стену. Он быстро сел, схватил рацию и непонимающими, воспаленными глазами уставился на нее, словно видел чудо. Нажал кнопку передачи и поднес к уху.

На той стороне, сквозь треск помех и гул далеких разрывов, еле слышно пробивалась связь.

— Туман, Туман, я Гранит-7. Как слышно? Прием.

— Гранит-7... — голос Макса был хриплым, — слышу плохо. Прием.

— Туман, ваши координаты? Прием.

— Квадрат... тридцать восемь. Гранит-7 — квадрат тридцать восемь. Как понял?

- Туман — квадрат тридцать восемь. Прием.

— Гранит-7, ждем вас. Прием окончен.

К вечеру штурмовая группа вытащила их из укрытия.

Илья терял сознание. Большая потеря крови, болевой шок. Он приходил в себя только на мгновения — чувствовал тряску в «буханке», потом рев вертолета, потом снова проваливался в темноту.

***

Рано утром его привезли в госпиталь.

Арина была на операции.

В этот раз раненых принимала не она — ее смена закончилась, но из-за наплыва Михалыч приказал остаться. Операция была тяжелая, брюшная полость. Длилась уже пять часов. Шансов у парня было мало.

Арина, всю ночь не спавшая, валилась с ног. Она вышла на черную лестничную площадку для персонала. Достала сигарету, чиркнула зажигалкой. Горький, дешевый дым ударил в горло, вызывая тошноту.

Дверь скрипнула. На лестницу, кутаясь в тонкий халат, вышла Лена — юная санитарка, одна из местных девушек, помогавших в госпитале.

— Есть сигарета? — тихо спросила она.

— Зеленая еще, — грубо ответила Арина, не оборачиваясь. — Чего не спишь?

— Там опять привезли. Новая партия.

— Ага.

Арина затянулась, чувствуя, как никотин начинает прояснять голову.

— Подполковника помнишь? — спросила Лена в стену. — Здоровый такой, с седыми висками. Каменский.

Сердце Арины пропустило удар и рухнуло куда-то в ледяную пропасть.

— Ну? — выдохнула она, медленно поворачиваясь к Лене.

— Ранение в ногу. Потеря крови. Сейчас готовят к операции.

Арина бросила недокуренную сигарету в жестяную банку-пепельницу. Окурок зашипел. Она развернулась и побежала в операционный блок, на ходу срывая с волос резинку.

— Кто на столе? — спросила она у Михалыча, который с уставшим лицом обрабатывал руки перед входом в операционную.

— Каменский. Помнишь? Подполковник. Будем собирать ему ногу. Сейчас санитары его помоют от грязи и начнем.

— Так точно, — тихо ответила Арина, натягивая свежий халат.

Он лежал под общим наркозом на операционном столе. Огромный, широкоплечий, сейчас он казался беззащитным. Датчик равномерно, успокаивающе пищал, показывая давление и уровень кислорода в крови.

Хирург командовал:

— Зажим. Тампон. Ножницы.

Арина работала как машина. Шприц, салфетка, отсос. Она не думала, кто у нее под руками. Для нее это был просто «трехсотый» с тяжелым ранением голени, открытый перелом, рваная артерия. Просто работа.

Когда все закончилось, когда ногу зашили и наложили лангету, она подошла ближе к его лицу. Из-под кислородной маски было видно, что он очень бледный. Длинные, густые ресницы лежали на скулах спокойно. Волосы — короткие, темно-русые, на висках уже заметно серебрились сединой.

Аппарат искусственного дыхания работал шумно. Илья был без сознания.

Его перевели в палату интенсивной терапии. Шансы на выздоровление врач давал хорошие — организм крепкий, сосуды эластичные.

— Как из комы выйдет, пойдет дело, — сказал Михалыч, стягивая перчатки. — Крепкий мужик.

Дни шли, а он все не выходил.

Вместо жалости или страха у Арины внутри разыгралась глухая, черная злость.

— Ну же, — шептала она, проходя мимо его палаты по коридору. — Очнись, ты, здоровяк. Не смей тут умирать. Я тебя с того света вытащила, я тебя штопала, так что открывай свои волчьи глаза!

Как-то во время обхода молодой парень из новеньких, решив, видимо, произвести впечатление на «злую сестричку», решил пошутить.

— Арина Пална, а вы мне пульс поищете? А то я что-то волнуюсь... — он игриво подмигнул.

Молодая девушка должна была оценить его чувство юмора.

Арина замерла. Кровь бросилась в лицо. Она шагнула к нему, размахнулась и влепила звонкую, хлесткую пощечину. Звук эхом разлетелся по палате. Мужики охнули.

Парень опешил, схватившись за щеку.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Ты что, больная?! Вот дикая кошка...

— Отвали! — рыкнула Арина, сжимая кулаки так, что побелели костяшки. — Еще слово скажешь — все эти бинты тебе в рот засуну!

Она вылетела на улицу, чтобы остудить нервы. Холодный воздух ударил в лицо.

Тут водитель «таблетки», привезшей медикаменты, подъехал вплотную к крыльцу и загородил выход, не желая глушить мотор.

— Эй! — заорала Арина, хлебнув выхлопных газов. — Куда прешь, слепошарый! Загородил все!

— Да успокойся ты, — высунулся водитель. — Чего орешь? Нервы у тебя, я скажу, не к черту. Отдыхать тебе надо, Пална.

На какое-то мгновение ей стало стыдно. Действительно, перебор. Сказалась усталость. Она махнула ему рукой, отступая.

***

Днем она работала. А ночью, договорившись с реанимационной медсестрой за пачку хорошего кофе, она стала приходить к Илье.

Она садилась на жесткий стул у его кровати. Мониторы пищали в темноте.

— Ты идиот, подполковник, — говорила она вполголоса, глядя на его осунувшееся лицо. — Куда ты полез? Опытный мужик!

Она рассказывала ему о себе. О матери, о том, как в детстве боялась темноты. О том, как ненавидит зиму. Просто говорила, чтобы заполнить тишину. Иногда просто молчала, положив свою теплую ладонь поверх его ледяных пальцев. Рядом с ним, даже с этим пищащим аппаратом, ей становилось легче. Словно часть его звериной, защитной силы передавалась ей.

В один из дней Лена прибежала в процедурную, запыхавшись.

— Арина Пална! Там... Илья Сергеевич глаза открыл!

Арина улыбнулась. Впервые за эти недели по-настоящему, широко.

Она хотела днем заглянуть к нему, но операционная снова затянула. А потом, уже вечером, в курилке услышала обрывок разговора санитарок:

— ...к нему жена приехала. И дочка. Ревут обе в коридоре.

Арина замерла с незажженной сигаретой в зубах.

Она не пошла.

Надо было радоваться. Семья приехала. Жена, дочь — они же его любят. Это правильно. Это хорошо.

Но вместо радости она получила острый, ядовитый укол ревности.

Она вернулась в свой модуль, села на кровать и долго смотрела в стену. Илья был жив. Но он больше не был только её «трёхсотым». У него была жена. И дочь.

И от этого почему-то хотелось выть.

Потом она встала, будто что-то толкнуло её вперёд, и пошла по коридору — быстро, не глядя по сторонам, словно пыталась убежать от собственных мыслей. В конце коридора тускло горел зелёный свет таблички «Выход». Он был таким спокойным, таким будничным — будто ничего не случилось, будто мир не перевернулся за последние часы.

«Свет в конце коридора, — мелькнуло у неё в голове, и эта мысль вдруг показалась до нелепости точной. — Только он не про спасение. Он про то, что надо просто выйти. Перешагнуть. Оставить всё это там, за спиной».

Мысли путались, сталкивались, царапали изнутри. Зачем она ввязалась в эти чувства? Как от них избавиться? Она ведь точно знала, что любви нет. Нет её — и всё. Это просто усталость, просто адреналин, просто слишком много ночей у чужой кровати, когда тишина начинала казаться разговором.

Пусть вселенная, бог или кто там сверху даст ей ответ, как жить дальше. Но ответа не было — только этот ровный зелёный свет, который будто говорил: «Иди. Просто иди. Остальное потом».

Арина остановилась прямо перед табличкой, провела ладонью по холодному металлу, будто проверяя, настоящий ли он. Потом резко выдохнула, опустила руку и пошла в отделение — туда, где снова ждали операционные, коридоры, чужие жизни, которые надо было спасать. Туда, где не оставалось места для её собственных чувств.

Глава шестая: Туман рассеивается перед восходом солнца

Арина избегала его.

Это была не просто холодность, это была тактическая операция по зачистке территории. Она просила главную медсестру ставить ей на процедуры и обходы другое крыло отделения, где лежали самые тяжелые — «ампутации» и «черепахи». Там было не до личных переживаний.

А Илья уже был переведен в общую палату. Он ходил на костылях, раздражающе бодрый, и улыбался всем подряд.

Арина окончательно решила выбить эту дурь про любовь из головы. Почти получалось. Если в ординаторской кто-то из девчонок начинал вздыхать: «Ой, видели, Каменский сегодня в коридоре прыгал, такой мужчина...», Арина молча вставала и выходила, громко хлопнув дверью.

***

По больнице пронеслась новость, от которой даже у самых угрюмых санитаров поднялось настроение: приехали девушки-парикмахерши. Гражданские. Будут работать с бойцами весь день, бесплатно.

Илья, услышав это, не раздумывал. Он взял костыли и, громко стуча ими по линолеуму, отправился в санитарскую комнату, переоборудованную в импровизированный барбершоп. Там уже скопилась очередь. Мужчины шутили, смеялись, кто-то пытался флиртовать с мастерами.

Илья сел в кресло. Симпатичная блондинка накрыла его плечи пеньюаром и тут же начала кокетничать, спрашивая, не слишком ли горячо дует фен.

— Вы бы, товарищ подполковник, осторожнее на костылях-то, а то зашибете нас, красивых, — смеялась она.

Илья для поддержания беседы улыбался уголком рта. Когда прическа была готова — коротко, по-мужски, открывая шрам на виске — женщина игриво предложила:

— Вечером в кафе «Волна» посидим? Мороженое, танцы?

— Благодарю, красавица, — серьезно ответил Илья. — Но у меня режим. И контузия. От громкой музыки голова взрывается.

Взял чистые вещи и отправился в душ. Там было туманно, пахло хлоркой и хозяйственным мылом. Пар застилал душевую, превращая кафель в мутное зеркало. Он разделся и шагнул в свободную кабинку.

Рядом шумела вода. Какой-то парень из выздоравливающих громко напевал что-то из шансона.

Илья включил воду. Горячие струи били по голове и плечам, смывая больничный запах. Мысли были только про Арину.

Почему она его избегает?

Это не укладывалось в его голове. С другими вон, как нянька. Носится, орет, но выходит даже самых безнадежных. А к нему — ни шагу.

Он вытерся махровым полотенцем, которое привезла жена. Бывшая жена.

Ирина пробыла в больнице только день. Ходила по начальству, требовала отдельную палату, возмущалась, что в коридоре дует. А на следующий день уже уехала, сказав, что с работы отпустили только на двое суток.

— Ну, да ладно, — пробормотал Илья, натягивая спортивные штаны. Туман в душевой рассеялся.

Он перевел Ирине деньги для дочери. Много перевел. Чтобы они ни в чем не нуждались. Это был его долг, который он исполнял механически, как перезаряжал автомат.

В палате надел чистую футболку. Вышел на костылях в холл.

И тут вышла Арина.

Она шла быстро, глядя в планшет с историями болезней. Увидев его, она замерла на долю секунды. Хотела повернуть обратно, в ординаторскую, но все-таки решила идти вперед.

— Привет, — тихо сказал Илья, преграждая ей путь костылем.

— Привет, — не поднимая глаз, бросила она, перелистывая страницу. — Дай пройти, у меня обход.

— Арина, постой, — он неуклюже поскакал за ней на одной ноге. — Да остановись же ты!

Арина резко повернулась. В ее глазах плескалось раздражение.

— Где прячешься? — спросил он.

— Я прячусь? — она фыркнула. — С чего бы это?

— Ну, раз не заходишь, значит, избегаешь.

— Я здесь работаю, товарищ подполковник, а не по гостям хожу. Выполняю свои обязанности.

Он хмыкнул. Сделал несколько быстрых скачков на костылях, сокращая расстояние. Взял ее за запястье — крепко, но не больно — и потянул к стене, подальше от двери в коридор, в нишу с огнетушителем. Она нехотя, сопротивляясь, подошла.

— Арина? Что происходит?

Она молчала, глядя на его руку на своем запястье.

— Я тебя обидел? Что не ответил на сообщение? Ну, ты же знаешь, что случилось. Связи не было.

— Да перестань ты! — резко прервала она, пытаясь высвободить руку. — Какая связь, Илья? Ни на кого я не обижаюсь. Мне всё равно.

Он смотрел пристально, сверху вниз. В его серых глазах не было обиды, только упрямое мужское понимание.

— Арина, я знаю, что ты со мной сидела. Пока я был без сознания. Ходила каждую ночь. Значит, тебе не все равно.

Она дернулась, как от удара током. Лицо стало каменным.

— Я абсолютно равнодушна к женатым мужчинам. — отрезала она. — Это профессиональная этика.

Илья хитро улыбнулся, потому что в ту же секунду понял, в чем причина ее ледяной брони.

— Так тебе сказали про то, что приезжала жена, да? Так?

Арина опустила глаза. Ее горло дернулось в спазме. Она не ответила, но этого и не требовалось.

— Она уехала в тот же день, — мягко сказал Илья, не отпуская ее руки. — Но так, для справки, я разведен с ней уже давно. Она даже замуж выйти успела. За айтишника.

Илья снова улыбнулся, на этот раз открыто. Арина подняла глаза и посмотрела на него. Приподняла подбородок, принимая вызов. Полминутное молчание, в котором было слышно только гудение люминесцентной лампы.

Потом она ехидно, по-кошачьи, улыбнулась:

— Я рада за неё.

Илья снова улыбнулся. Победно. Потому что в ней уже не было злости. Была усмешка, значит, она немного ослабила свою боевую стойку.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Другой рукой он обхватил ее за тонкую талию и потянул на себя. Арина, как ни странно, не оттолкнула. Она лишь уперлась ладонями ему в грудь, но не для того, чтобы оттолкнуть, а чтобы удержать равновесие.

Он наклонился ниже и нашел ее губы своими. Стал целовать — жадно, глубоко, так, как целовал только в юности, до всех войн. Одной рукой он скользнул по ее спине и взял за затылок, погружая пальцы в густые, вьющиеся волосы, выбившиеся из пучка. Другая рука крепко держала ее за талию, прижимая к своему твердому, горячему телу.

Арина оперлась обеими руками ему в грудь, словно проверяя, настоящий ли он. Илья стал целовать глубже, ища своим языком ее. Арина тихо выдохнула ему в рот. Ее пальцы, секунду назад упиравшиеся в него, сжали его футболку в кулаки, сминая ткань. Но она не оттолкнула. Наоборот — подалась навстречу, отвечая на его поцелуй с такой первобытной страстью, что у него потемнело в глазах.

Он открыл глаза на секунду, просто чтобы увидеть. Арина была такая милая. Глаза закрыты, губы припухли, на щеках румянец. Он улыбнулся сквозь поцелуй, не разрывая губ.

Арина остановилась. Разжала кулаки, оставив на его груди два смятых, влажных следа. Отстранилась от Ильи, уперлась ему в грудь ладонями уже всерьез.

— Хватит, — прошептала она, тяжело дыша.

Илья тоже убрал руки, давая ей пространство. Она выскользнула из его объятия, одернула задравшуюся рубашку своего медицинского костюма. Посмотрела на него диким, затравленным взглядом и пошла быстро, почти бегом, скрываясь в темноте коридора.

Илья качнулся, взял костыли, едва не потеряв равновесие. То, что делала с ним эта девчонка, очень нравилось ему. И пугало. У него был дикий, болезненный стояк.

Немного постояв в холле, пока кровь не отлила от лица и штаны перестали топорщиться, он вернулся в палату.

Лег на кровать и стал слушать байки, которые травил парень на соседней кровати — про то, как он в самоволку к девчонке в село бегал. Все смеялись, Илья тоже улыбнулся, кивая в нужных местах.

Но думал он только про свое. Про то, как пахли ее волосы — фруктовым шампунем и чем-то своим, диким. И про то, что война за ее сердце будет похлеще, чем за любой опорник.

Глава седьмая: Сбежавшая невеста

Арина влетела в свой жилой модуль, с грохотом захлопнув за собой тонкую металлическую дверь.

Первым делом она содрала с себя пропахшие больницей, антисептиком и чужим потом вещи. Рубашка, штаны — всё полетело в угол, к мусорному ведру.

Она достала из тумбочки помятую пачку сигарет, приоткрыла форточку, впуская колючий, морозный воздух, и закурила.

Дым сизой струйкой потянулся к потолку.

Она думала. Точнее, пыталась не думать, но мысли лезли нагло, как комары. Почему её так сильно тянет к этому Илье? Почему рядом с ним она превращается в идиотку? Почему она не может наорать на него матом или влепить пощечину, как делает с любым другим мужиком, который подходит ближе чем на два метра?

Осознание, острое и холодное, как скальпель, разрезало воздух.

Она влюбилась.

Арина даже села на подоконник, потому что ноги перестали держать.

Влюбилась?

Зачем? Забыла, чем это кончается? Забыла Диму, белое платье и Светку в лимузине?

Надо что-то делать, так не пойдет. Он скоро выпишется. Рана затянется, он соберет свой «сидор» и уедет обратно «за ленточку». А она? Снова от точки ноль?

Начнет бросаться на парней? Желающих тут, в госпитале, хоть отстреливай — молодые, здоровые, голодные до ласки. Будет жаться по подсобкам с каким-нибудь очередным красавчиком-лейтенантом? Фу.

Тактика, которую она выбрала с самого начала своего здесь пребывания, была самой надежной — слать всех нахер. Всех! Без исключения. Бить в морду, если лезут. Работать до кровавых мозолей.

Вдруг на столе завибрировал телефон.

Мама.

Арина вздрогнула и нажала «принять».

— Аришка! Привет! — голос матери был бодрым, но с ноткой тревоги. — Можешь говорить?

— Привет! Да, мам. Что-то случилось?

— Да нет, слава богу. Антон с Маринкой жениться надумали. Бери отпуск, приезжай, через неделю свадьба. Мы тебя год не видели.

— Да, я не знаю... — начала Арина привычно. Первое желание было отказаться. Закрыться в раковине. Но тут ей в голову пришла блестящая, спасительная мысль.

Уехать. Сбежать. Это же идеальный выход! Уехать на время, сменить обстановку, проветрить голову. Это отличный способ прекратить эти непонятные, искрящие отношения. А там, пока она будет дома, Илью выпишут, и он уедет. Проблема исчезнет сама собой.

— Хорошо, хорошо, — быстро сказала она, стараясь, чтобы голос звучал радостно. — Передавай братику, что я не пропущу этого события! Хочу увидеть, как он хоронит свою свободу.

— Аринка! — усмехнулась мама на том конце. — Я такого передавать не буду. Просто приезжай, мы очень соскучились!

Связь оборвалась.

Арина слезла с подоконника. Только сейчас она осознала, что стоит посреди комнаты в одном топике и тонких трусиках. Форточка выстудила модуль, кожа покрылась мурашками.

Она завернулась в большое банное полотенце и, шаркая больничными тапочками, побежала в душевую.

Привела себя в порядок. Горячая вода немного смыла напряжение. Надела чистый спортивный костюм. Волосы не стала завязывать в пучок, они были еще влажными и тяжелой волной падали на спину.

Она пошла к начмеду.

Иван Петрович — усталый пожилой врач с вечным недосыпом — сидел в своем кабинете и заполнял бесконечные журналы.

— Стаброва, заходи, — буркнул он, не поднимая головы.

— Иван Петрович, — Арина присела на стул для посетителей. — Отпустите меня в отпуск?

Он удивленно поднял глаза и посмотрел поверх очков.

— Что я слышу? Неужели? — он откинулся на спинку кресла. — Конечно! Как раз завтра утром отправляем борт за гуманитаркой. Там два места есть. Собирай вещи.

Арина вяло улыбнулась, вставая.

— Что у тебя с Каменским? — вдруг спросил начмед, когда она уже взялась за ручку двери.

Арина аж подпрыгнула на месте. Кровь ударила в лицо.

— В каком смысле?

— Приходил сегодня ко мне. — Иван Петрович снял очки и начал протирать их полой халата. — Спрашивал про тебя. Кто, мол, да что? Характеристику просил.

— И что вы ответили? — голос стал тонким.

— А что я мог ответить? — начмед водрузил очки на нос. — Из Москвы, говорю. Работает со мной два года рука об руку. Сбежавшая невеста. Хороший специалист, но злая, как собака.

Арина подскочила и, не сказав ни слова, выбежала из кабинета.

— Мне соврать надо было?! — донеслось ей вслед. — Предупредила бы...

Она влетела в свой модуль. Швырнула сумку на кровать. Достала паспорт из тумбочки. Бросила туда же смену белья, зубную щетку. Не раздеваясь, прямо в спортивном костюме, рухнула на койку.

Вертелась, комкая одеяло. Злилась. На Ивана Петровича. На маму. На Илью. На себя.

В конце концов, устав метаться, легла на живот, уткнувшись лицом в подушку. Провалилась в тяжелый, нервный сон.

Вдруг она почувствовала, как тяжелое, большое мужское тело придавило её к матрасу.

Она не могла пошевелиться, но страха не было. Это был он.

Его руки — горячие, уверенные — скользнули под её футболку, лаская плоский живот, поднимаясь выше. Твердое мужское начало, упирающееся в её ягодицы, покачивалось в такт его дыханию. Он целовал её шею, за ухом, спускаясь к ключице.

— Илья... — простонала она, выгибаясь.

Она была так возбуждена, что, казалось, сейчас вспыхнет.

Она услышала свой собственный стон — громкий, бесстыдный — и открыла глаза.

Рядом никого не было.

Тишина. Только гул старого холодильника в коридоре.

Арина резко села. Сердце колотилось где-то в горле. Она даже встала и быстро выглянула в коридор модуля — пусто.

То был сон? Такой реальный, что между ног до сих пор ныло от неудовлетворенного желания.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Она умылась ледяной водой. Зачерпывала пригоршнями, плескала в лицо, на шею, на грудь. Наваждение понемногу отступало, оставляя после себя липкий стыд и пустоту.

Она села на край кровати.

Пять утра. За окном еще темно.

Надо собираться в дорогу.

Она посмотрела на сумку. Потом на закрытую дверь.

Бежать. Это просто бегство. Но сейчас это был единственный способ выжить.

Глава восьмая: Погода была прекрасная. Принцесса была ужасная.

Арина села в промерзшую «Буханку», которая должна была довезти её до аэропорта. Хлопнула тяжелая дверь, отрезая её от госпитального быта.

Она посмотрела в окно. Февральская метель поднимала во дворе вихри колючего снега, залепляя лобовое стекло. На втором этаже больницы, в палатах, горел тусклый желтый свет. Арина скользнула глазами по окнам и наткнулась на четкий силуэт.

Илья.

Он стоял у стекла, опираясь на костыль. Он смотрел прямо на машину. Значит, видел, что она в неё садилась.

Ну и пусть.

Так хотелось смахнуть его образ рукой, стереть, как пыль со стекла, но вместо этого она просто отвернулась, плотнее запахивая ворот куртки. Внутри было слишком много разных чувств. Арина не хотела ничего вообще чувствовать. Гораздо спокойнее жить без всей этой лирической херни.

Мотор «Буханки» недовольно загудел, прогреваясь. Машина резко дернулась с места и быстро поехала по разбитой дороге, скрываясь в белой пелене.

***

Илья спустился в столовую на завтрак. Ел холодную гречку, механически двигая челюстью, и крутил в голове одну и ту же мысль, как заевшую пластинку:

«Вот чертова девчонка. Далась она мне. Я же не пацан сопливый, чтобы бегать за ней».

Наверное, ей было очень больно, когда этот ублюдок променял её на подругу. Вот сволочь. После такого и правда хоть в пекло полезешь, лишь бы не чувствовать. Смотри, какая смелая. Сама себя защищает.

Его мысли прервал сосед по палате — прапорщик Сомов.

— У тебя свободно, Сергеич? — он кивнул на стул напротив.

— Падай, — сказал Илья, подвигая к нему хлеб.

— Когда выписывают?

— В понедельник, — жуя, ответил Илья.

— Сразу в отпуск?

— Да, месяц по ранению дают.

— Я тоже домой еду. Повезло.

После обеда Илья сидел на койке. Рука сама потянулась к телефону. Пальцы уже набрали: «Приземлилась?». Он смотрел на эти буквы и вдруг остановил себя. Стер.

Не хочет человек. Зачем навязываться?

Но отступать было не в его правилах. Если цель взята в прицел, она должна быть поражена.

Зазвонил телефон. Знакомый, с питерским кодом. Геннадий Васильевич. Генка. Служили вместе в Сирии, в самые жаркие годы.

— Здорово, браток!

— Здорово! Ты, слышал, в госпитале прохлаждаешься?

Оба засмеялись, потому что знали, что за этим «прохлаждаешься» скрывается запах гниющего мяса и стук осколков в лотке.

— Звоню тебе, брат. Дочь моя замуж выходит. В Питере свадьба будет. Приглашаю от души.

— Крестница моя! — Илья аж присвистнул. — Выросла, стрекоза?

— Да! Дедом хочет меня сделать!

— Вот это да! Жизнь-то кипит!

— Кипит, брат.

— Приеду, Гена, конечно, приеду.

Еще некоторое время Илья сидел, прокручивая разговор со старым приятелем. Крестница родилась, когда они были совсем молодыми, зелеными лейтенантами. Вспомнил, как они тогда всей ротой напились «за здоровье», и комбат чуть под трибунал их не отдал за нарушение устава. Время пролетело так быстро. Генка — дедом. В голове не укладывается.

И опять, как-то внезапно, его мысли переключились на Арину.

Она же из Москвы. А он будет в Питере...

***

Арина проснулась рано. Привычка вскакивать по будильнику в госпитале не давала расслабиться даже в мягкой домашней постели.

Мама на кухне что-то готовила, пахло блинами.

— Доброе утро! — сонно пробормотала Арина, выходя из комнаты.

— Выспалась уже, бегунья? — ласково сказала мама, переворачивая блин на сковороде.

За завтраком зашла речь о брате.

— А что, Антон до лета не могли подождать? Свадьба зимой, в феврале... Как-то не очень.

— Так Марина беременна, — мама фыркнула. — Куда тянуть?

— Чего? — Арина поперхнулась чаем. — Антон — лошара. Акелла промахнулся.

Обе засмеялись.

— Аришка, у тебя не язык, а бритва!

— Где гулять будут?

— У Марины. В Питере.

— Надо будет в этот Питер тащиться... — проворчала Арина.

— Ты чего ворчишь, как старая бабка!

Вдруг мама перестала греметь посудой и внимательно посмотрела на дочь.

— А у тебя кто-нибудь появился?

— Появился! Прыщ на жопе! — огрызнулась Арина, вставая из-за стола.

— Аринка, вот бесстыжая, как ты с матерью разговариваешь?

— Мам, ну кто там может появиться? — она закатила глаза. — Я же в военном госпитале работаю, а не на курорте в Сочи.

Про Илью она решила ничего не говорить.

***

Наконец, платья куплены, билеты заказаны, чемоданы собраны, гостиница оплачена!

Арина настояла на отдельном от матери номере.

— Мам, я тебя люблю, но спать мы будем в разных номерах. У меня отпуск, я хочу тишины.

С ними решил поехать мужчина, с которым мама встречалась уже полгода — тихий, интеллигентный инженер.

Мама уговорила её сходить в салон и сделать там макияж и прическу.

— Арина, не позорь семью, — стыдила мать. — Там такие люди будут!

Арина сдалась.

Свадебный зал, конечно, был шикарным. Хрусталь, золото, официанты в белых перчатках. Только её тошнило от всей этой приторной романтики. Точно соль на открытую рану.

Арина решила оторваться по полной. Устроилась за столиком в самом дальнем углу, подальше от счастливых родственников. Только шампанское и она! Надо снимать стресс.

Веселая музыка, смешные конкурсы тамады. Все завертелось, закрутилось. Арина почувствовала легкое опьянение. Тело её понемногу расслабилось. Поэтому она не заметила, как сзади к ней подошел мужчина. Она поняла, что кто-то стоит за её спиной, только когда он заслонил и без того приглушенный свет люстры.

Она обернулась посмотреть, в чем дело.

Её глаза чуть не полезли на лоб.

— Твою мать! — выпалила она, не подумав.

Илья, стоявший с бокалом в руке, приподнял бровь.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Меня никто не приветствует матом, только ты!

Он обогнул стол и тяжело, уверенно сел на стул рядом с ней.

Арина отхлебнула из фужера, пытаясь прийти в себя.

— Я что, уже сплю, и ты мне опять снишься? — она замахала рукой перед его лицом, словно отгоняя призрак. — Пошел к черту, Каменский!

— И часто я тебе снюсь? — он усмехнулся, и в уголках его глаз собрались морщинки.

— Конечно, нет! — фыркнула она, пряча предательскую дрожь в голосе. — Я хорошо сплю, мне не снятся кошмары.

Илья рассмеялся в голос. Он был чертовски рад её видеть.

— Угостишь меня своим шампанским?

— Еще чего! Ты же не принцесса!

— Значит, ты принцесса! — он щелкнул пальцами, подзывая официанта.

Арина рассмеялась, напряжение начало спадать.

— Помнишь мультик? «Погода была прекрасная, принцесса была ужасная!»

— Да, да... «А принц был просто людоед!»

Атмосфера скованности рассеялась. Арина до слез смеялась с его шуток. Он в голос ржал с её острых словечек. Если бы не громкая музыка, они бы точно были в центре внимания всего зала — огромный мужик в строгом костюме (костыли он оставил в гардеробе, опираясь на трость с серебряным набалдашником) и злая, красивая медсестра.

Потом Арина пошла танцевать. Илья отказался.

— Танцор с меня никакой, — сказал он. — Нога не гнется.

— Ну конечно, — подколола она, кружась. — Тебе что-то мешает?

— Только твоя язвительность, — парировал он.

После трех ночи гости начали разъезжаться.

— Пойдем, — Илья поднялся, опираясь на трость.

— Куда?

— Ко мне в отель. Тут два квартала. Кофе попить.

— Меня воротит от слова «кофе», — скривилась Арина.

— Тогда чай. Сок. Воды из-под крана...

— Да поняла я, что это тупой повод затащить меня в номер, — она вздохнула, но на губах играла улыбка. — Но я поеду.

Его номер был на втором этаже, с огромным окном и прекрасным видом на заснеженный ночной Питер.

Илья первым делом прошел в ванную. Арина устроилась в глубоком кресле у окна, поджав ноги.

Он вышел, одетый в домашний костюм, сел на диван, вытянув больную ногу.

— Ну, говори, — ухмыльнулся он. — Как я тебе снился? Голый?

Арина прыснула.

— Не льсти себе. — Хотя она знала, что было жарко. Очень.

Илья потянулся и достал гитару, стоящую за диваном. Арина от изумления сделала большие глаза.

Он тихо тронул струны и, глядя в пол, запел — не громко, будто стесняясь собственного голоса:

— Я куплю тебе новую жизнь…

Дальше слова будто застряли в горле, и он просто протянул мелодию, стараясь удержать её ровно.

Она знала эту песню с юности, слышала её на старых записях, на лавочках у подъездов, но сейчас она звучала иначе — не как дворовой хит, а как клятва.

У неё на глазах выступили слёзы, и она быстро смахнула их, чтобы он не заметил. Но он заметил.

— Прости, — сказал он, опуская голову и проводя ладонью по грифу. — Не умею петь. Просто… эта песня про тебя была.

Арина закрыла лицо руками.

— Иди сюда, — Илья поставил гитару и протянул к ней руку. Ладонью вверх. — Сядь со мной.

Немного помешкав, Арина подошла и опустилась на край дивана, стараясь не касаться его.

Илья не стал церемониться. Он сгреб её в охапку, притягивая к себе, и зарылся лицом в её волосах.

— Ведьма. Дикая кошка. Колючка.

— Хватит гадости про меня говорить, — пробормотала она ему в грудь, но не пыталась вырваться. — Я не такая.

— Я знаю.

Он стал целовать её шею. Мочку уха, выпирающую ключицу. Точно так же, как в том сне, от которого она проснулась в холодном поту. Потом он повернул её лицо к себе и завладел её ртом.

Страсть, которую они сдерживали месяцами, поглотила их.

Его руки были вездесущими, жадными, требовательными. Губы — обжигающими. Арина была очень нежной и совсем не похожей на ту фурию, которую видели другие. Она стонала ему в рот, впиваясь пальцами в его плечи. Гладила его огромную спину.

У него появлялись силы снова и снова. Будто не было прожитых лет, ранения, титановых пластин в ноге и контузии. Будто ему снова двадцать, и вся жизнь впереди.

За окном падал питерский снег. А в номере, на смятых простынях, наконец-то встретились два одиночества, которые так долго бежали друг от друга.

Глава девятая: У всего есть свое «после»

Питерское утро пробивалось сквозь плотные шторы отеля мягким, жемчужным светом.

Арина проснулась от непривычной тишины. Не было беготни персонала, не было запаха озона и хлорки, не было ощущения, что земля уходит из-под ног от усталости. Было только ровное тиканье настенных часов и глубокое, размеренное дыхание мужчины рядом.

Илья.

Он спал на спине, закинув здоровую руку за голову. Его лицо во сне разгладилось, сбросив привычную командирскую жесткость. Арина осторожно, боясь потревожить, провела пальцем по его шраму на виске. Он не проснулся, только нахмурился во сне и что-то неразборчиво пробормотал.

Она встала. Накинула его огромную футболку, которая пахла им — табаком, кондиционером для белья и чем-то неуловимо своим. Прошла в зону гостиной номера.

Илья вышел через десять минут. Он не хромал так заметно, как в первые дни, но опирался на трость. В руках — две чашки на подносе. Он принес ей кофе. Настоящий, сваренный в турке, с кардамоном.

— Доброе утро, принцесса, — его голос был еще хриплым ото сна.

— Ты умеешь варить кофе, — она приняла чашку, грея о нее замерзшие пальцы. — Это не вяжется с образом сурового комбата.

— У сурового комбата тоже есть нервная система, — он сел в кресло напротив, вытянув ногу. — Которая требует кофеина.

Они молчали, но это было уютное молчание. Впервые за два года Арина не чувствовала себя сжатой пружиной.

— Останься, — вдруг сказал Илья, глядя в свою чашку. — Не уезжай больше туда. Я поговорю с начмедом. В Питере отличный госпиталь Бурденко, реабилитационный центр. Я выбью тебе перевод. Будем жить. По-человечески. Купим квартиру на окраине. Я буду ковылять по набережной, ты — бегать с собакой. А может, с нашим сыном.

Арина замерла. Сердце пропустило удар.

Дом. Безопасность. Утро. Кофе. Семья. Человек, который хочет просыпаться с ней.

Она позволила себе на секунду закрыть глаза и представить это. Не бункер. Не модуль. Квартира. Шторы.

Рваный, металлический визг телефонного звонка разрезал воздух, как стекло.

Это был её телефон. Лежавший на тумбочке.

Она схватила его. Номер был закрытый, госпитальный.

— Стаброва, — её голос сел.

— Пална, — голос начмеда Ивана Петровича был мертвым, лишенным всяких эмоций. — Бросай всё. Борт через час. У нас «Град» по позициям отработал. Двадцать «трехсотых». Группа эвакуации попала под раздачу.

Арина опустила руку с телефоном.

Она подняла глаза на Илью.

И отшатнулась.

Война не просто вернулась. Она ворвалась в их спальню и растоптала смятые шелковые простыни.

Илья встал. Отставил чашку. Движения были резкими, автоматическими.

— Что случилось? — сполсил он, не оборачиваясь.

- Мне надо ехать в госпиталь, - тихо сказала Арина.

Он не подошел поцеловать её. Не сказал «я позвоню». Он просто взял с вешалки свою куртку, накинул на плечи и уже взялся за ручку двери, но на секунду замер. Он хотел что-то сказать. Арина видела, как у него на скуле дёрнулся нерв, как он сжал пальцы, будто пытался подобрать слова, которые могли бы удержать её здесь. Но слова не нашлись. Он просто кивнул ей, как будто этим коротким движением хотел сказать всё: «Держись. Прости». И дверь закрылась.

Арина стояла посреди роскошного номера. В воздухе пахло остывающим кофе и бедой. Она посмотрела на стол. Там, рядом с пустой чашкой, лежала его вещь. Холодная, тяжелая металлическая зажигалка «Zippo» с гравировкой «Гранит». Потом пальцы разжались сами, и зажигалка упала на ковер с тихим стуком — будто даже металл устал быть опорой. Арина наклонилась, подняла её, и в тот момент поняла: он не забыл её. Он оставил её специально. Как «если что» — на случай, если она захочет найти его. Или на случай, если он не вернётся..

Она схватила её. Металл обжег ладонь холодом.

Сначала она не понимала, почему он резко ушёл. Потом пришло осознание. Сцену прощания не смогла бы вынести ни она, ни он.

Больно.

Очень больно.

***

Прошла неделя.

Илья вернулся в штаб другим. Нога заживала, но он ходил, опираясь на трость, с таким видом, будто эта деревяшка — единственное, что отделяет его от могилы.

Его представили к медали. Присвоили очередное звание. Предложили реабилитацию в Крыму. Солнце, море, грязи, санаторий для старших офицеров.

Илья послал начмеда по матушке.

— Я не инвалид, — сказал он, глядя в глаза седому полковнику из комиссии. — И я не курортник. Оформляйте перевод.

— Куда, Каменский? Ты еле ходишь! — взорвался полковник. — У тебя титан в кости! Какой, к черту, КНП?

— В блиндаж, — спокойно ответил Илья. — «Рулевой».

Его оформили на должность офицера связи. Координатора в блиндаже.

Это была идеальная тюрьма для здорового человека. Бетонная коробка глубоко под землей. Стол, заваленный картами. Три монитора. Гарнитура, от которой болели хрящи ушей.

Его раненая нога здесь действительно не мешала. Он сидел в старом офисном кресле, в темноте, освещенный только мертвенным светом планшета.

«Держитесь, Соколы, сейчас отработает арта, у вас 5 минут. Выдвигайтесь по зеленке», — его голос в рации был ровным. Он слышал, как кричат его штурмовики. Как матерится медик. Как свистят мины. Но он сидел в кресле. И это сводило его с ума.

Ночами он не спал. Если засыпал, то вскакивал от фантомного звука «Града». Он начал пить. Не так, как пьют в увольнении — весело, а зло, в одиночку, в своем модуле, чтобы просто выключить мозг, который постоянно прокручивает координаты погибших.

***

Арина снова надела маску «Палны». Орала на хирургов, таскала носилки, материла водителей. Но внутри неё что-то перегорело окончательно. Она перестала ходить в спортзал.

Вечером, лежа в своем модуле, она смотрела в потолок.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Она думала о Питере. О смятых простынях. О его голосе, предлагающем настоящую спокойную жизнь.

«Опять, — думала она, сжимая в кулаке его зажигалку, которую теперь носила в кармане вместо талисмана. — Опять у меня ничего не получилось. Судьба такая. Несчастливая. Как только я позволяю себе быть счастливой, небо падает на землю».

Она не знала, что в этот момент Илья, сидя в душном блиндаже, смотрит на фотографию в телефоне. Арина смеется, стоя на вечерней набережной, ветер треплет её волосы. Он гладил ее лицо на фото.

Илья допил стакан и потянулся к рации.

— Гранит-7 вызывает Сокола. Сокол, у нас «крест» (артериальное кровотечение) на подвздошной у «Кипариса». Мы не справляемся, он уходит! Нужен «Урал» с генератором, который ты выбивал у снабженцев. Иначе ИВЛ сядет через десять минут, и я отдам тебе его «Груз 200»!

На углу стола лежал жетон из гардероба того самого питерского ресторана, где они были на свадьбе. Круглый, тяжёлый, латунный, с выщербленной цифрой «17» и полустёртой надписью курсивом. Илья не знал, зачем он его взял тогда, после торжества, когда они уходили в прохладную ночь, смеясь над тем, как нелепо выглядят в парадном, будто сбежали с чужого приёма. Он просто сунул его в карман, и с тех пор жетон кочевал из куртки в куртку, как нелепый талисман нормальной жизни.

Когда раздался вызов про «крест» у «Кипариса», Илья машинально провёл пальцем по цифре, будто хотел на секунду зацепиться за тот вечер: за звон бокалов, за то, как Арина кружилась, не замечая, что каблук вот-вот подломится, за ощущение, что впереди только хорошее. Потом резко сжал жетон в кулаке — так, что края впились в кожу, — и тут же разжал пальцы. Металл звякнул, упав на стол, и этот короткий, пустой звук прозвучал как щелчок: мирная жизнь осталась по ту сторону двери.

Илья бросил гарнитуру, схватил ключи от машины и, хромая, бросился в гараж. Война забирала своё

Глава десятая: Секунду назад

Арина делала вечерний обход. В палате для «легких» — тех, кому повезло словить касательное или осколок в мякоть — было тихо. Парни собрались в кружок на койках, кто-то читал старый журнал, кто-то просто смотрел в потолок.

Один, совсем молодой, с перевязанной рукой, лениво перебирал струны видавшей виды гитары. Арина подошла ближе, чтобы проверить капельницу у «тяжелого» в углу, и парень вдруг запел тише, почти на грани слышимости, чтобы не будить спящих:

— Я куплю тебе новую жизнь…

Арина схватилась ладонью за губы.

— Вот сука, — прошептала она, будто обожглась обо что-то горячее.

Боль души раскатилась по всему телу — от макушки до пяток, тяжелым, ледяным ртутным шаром. Она стояла в полумраке палаты, вдыхая запах чужого пота и лекарств, и чувствовала, как подкашиваются колени.

Ей его очень не хватало. До звона в ушах, до тошноты. До желания разбить себе лицо кулаком, чтобы физическая боль хоть на секунду заглушила эту сосущую пустоту под ребрами.

Дверь в палату с грохотом распахнулась, ударившись о стену. На пороге стоял Михалыч — начальник связи группировки. Лицо у него было цвета мокрого бетона, а глаза — безумные.

— Стаброва! — рявкнул он, не обращая внимания на раненых. — Собирайся! Срочно выезжаем в сортировочный!

Арина вздрогнула, выныривая из морока. Пальцы, сжимавшие рот, стали ледяными.

— Что случилось?

— Авиация прошлась по лесополосе. Там сейчас пепел. Около пятнадцати тяжело раненых. Большинство без стабилизации. Электричество в сортировочном отрубилось.

Гитара в руках солдата смолкла. В палате повисла тяжелая, звенящая тишина.

***

«Урал» с генератором перехватили на выезде из тылового села. Водитель — пацан-срочник с белыми от ужаса глазами — даже не сопротивлялся, когда Илья, хромая, выволок его из кабины.

— Жить хочешь? — рявкнул Каменский, упирая трость в приборную панель. — Выметайся.

Парень вывалился в грязь. Илья прыгнул за руль.

Арину уже ждали в модуле сортировки «трехсотые». На столах, на полу, на носилках в коридоре.

Зажгли старую керосинку.

— Сестра, «крест»! — крикнул хирург, не оборачиваясь. — Подвздошная, фонтаном! Давление сорок на пустом! Мы льем, но он пустой!

Арина метнулась к столу. Лейтенант «Кипарис» — позывной «Сокол-4». Двадцать три года. На груди, под наспех срезанным бронежилетом, чернела рваная дыра. Кровь уже не пульсировала, она просто уходила из него, заливая стерильную пеленку темной, густой массой.

— Зажим! — крикнула Арина. — Набор для сосудистого!

Она работала на автомате. Пальцы сами находили артерию в месиве из мяса и осколков.

— Прием, Гранит 7,— сказал фельдшер в рацию, зажав плечом фонарик. — Вы где?

— Минус три километра, — прохрипел в ответ динамик. — Я везу свет. Держитесь.

Она ввела пальцы в рану. Нашла. Сдавила. Кровь под пальцами ударила тугой, горячей струей.

— Есть турникет на сосуд! — выдохнула она. — Зажим!

«Кипарис» открыл глаза. Замутненные, полные боли.

— Ма… — прохрипел он.

— Я здесь, сынок, — соврала Арина, не отрывая взгляда от раны. — Спи, все нормально.

Илья влетел в модуль, снося плечом косяк. Двое медиков бросились разгружать генератор. Каменский, забыв про трость, прыгнул к соседнему столу. Там лежал «Кедр» — снайпер, которому осколок вошел точно в глазницу. Илья нащупал пульс на шее. Пусто. Он закрыл парню веки и пошел к следующему.

В модуле повисла тишина. Неестественная, звенящая.

Арина подняла голову.

— Почему остановились? — крикнула она. — Почему нет сирен? Где остальные?

Хирург медленно стянул маску. Лицо у него было серым.

— Пална… — он сглотнул. — Это всё.

Арина посмотрела на свои руки. Они были по локоть в крови «Кипариса». Она посмотрела на стол.

Лейтенант не дышал. Его грудь, только что ходившая ходуном от агонии, замерла.

Она отпустила зажим. Кровь больше не текла. Потому что ей больше неоткуда было течь.

— Время смерти… — начал было хирург.

— Заткнись, — тихо, но так, что слышала вся комната, сказала Арина.

Она медленно обернулась. И только сейчас увидела Илью. Он стоял, привалившись плечом к железной стойке капельницы, метрах в десяти от нее. Трость валялась на полу. Он тяжело, с присвистом дышал.

А потом он начал оседать.

Не упал, а именно стал опускаться вниз, цепляясь пальцами за холодный металл. Его здоровая нога подогнулась. Он рухнул на колени прямо в растекающуюся по бетону лужу чужой крови.

— Арина… — просипел он, глядя на нее снизу вверх. Глаза у него закатывались. — Сердце…

Арина сделала шаг к нему. Второй. Третий.

Она посмотрела на свои окровавленные руки. Посмотрела на мертвого «Кипариса» на столе. Посмотрела на Илью, который заваливался на бок, пытаясь дотянуться до груди, словно хотел вырвать из нее застрявшую там ледяную глыбу.

Она сделала выбор.

Арина отшатнулась от тела «Кипариса» (Господи, он же был жив еще пять минут назад, она держала его сердце в руках!) и упала на колени перед Ильей.

— Что? — она сорвала с него куртку, задрала мокрую от пота футболку. — Что там, Илья? Говори!

Он не мог говорить. Он только мычал, вцепившись в ее плечо.

Арина прижалась ухом к его груди.

Тук.

Пауза.

Тук-тук-тук.

Пауза.

Экстрасистолия. Мерцательная аритмия на фоне гипертонического криза. Его мотор пропускал удары.

Сердце человека, который три недели глушил коньяк в одиночестве, спал по три часа в сутки и жил на чистом адреналине, просто решило выключиться.

— Только не ты, — взвыла Арина. — Не смей! Не здесь!

Она ударила его кулаком в центр груди. Раз, второй.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Адреналин! Ампулу! Дефибриллятор! — заорала она так, что заложило уши. — Живо!

Хирург, вышедший из ступора, бросился к ней.

— Пална, ты сама! У вас восемь тяжелых! Давай я!

— Мне плевать! — она снова ударила Илью в грудину, пытаясь запустить этот замерзающий механизм. — Я его не отдам!

Илья поймал ее запястье. Пальцы были ледяными.

— Отпусти, — прошептал он. — Арина… глянь на него.

— Кого?! — не поняла она, нащупывая скользкую вену на его сгибе локтя, чтобы вколоть стимулятор.

— «Кипариса», — его голос упал до шелеста. — На столе. Зеркало. Проверь… зрачки…

Арина замерла.

Она медленно, как в страшном сне, повернула голову.

В метре от нее, на соседнем столе, лежал «Кипарис».

Его грудь.

Его грудь медленно, едва заметно, поднималась.

Он не умер.

Его сердце запустилось само — редчайший, невозможный спазм, который бывает один раз на миллион.

Арина смотрела на поднимающуюся грудь лейтенанта. Потом на свои руки, которыми она сейчас пыталась запустить сердце Ильи.

— Держись, — прошептала она, но уже не ему. Она обращалась к ним обоим. — Пожалуйста, только держись.

Она вколола ему в вену ледяной адреналин.

А на соседнем столе лейтенант «Кипарис» сделал первый за две минуты полноценный, хриплый вдох. И закашлялся кровью.

Глава одиннадцатая: Красная точка

Давление Ильи стабилизировалось. Сердечный ритм восстановился.

В сортировочном нарастала паника. Генератор, который привез Илья, так и не дал ток. Мониторы погасли один за другим.

— Стаброва! — крикнул Михалыч, перекрывая гул дизельного обогревателя. — «Кипарис» уходит! Давление в пол! Если не довезем — ляжет!

Парни на носилках уже заносили «Кипариса» в «буханку». Двери машины были распахнуты настежь, впуская ледяной туман.

Михалыч выскочил к Арине, схватил ее за воротник и буквально запрыгнул на железную подножку, повиснув в проеме.

— Аринка. Гоните, иначе не довезете. Пусть Василёк (молодой хирург) штопает его. А я, пока не дали электричество, остальных парней осмотрю. Потом помогу нашим и приеду.

Он уже собирался спрыгнуть обратно в грязь, когда Арина краем глаза увидела, как по ее щеке и плечу скользнул тонкий, хищный красный огонек.

Лазерная точка.

Та самая, от которой холодеет затылок у любого, кто провел на передке больше недели.

Михалыч уже спускался, но уловил ее движение и стеклянный блеск в глазах Арины мгновенно.

— Арина! Ложись! Снайпер!

Щелчок был сухим, почти игрушечным.

И Михалыч повалился вперед, цепляясь скрюченными пальцами за край железной двери.

Арина закричала — истошно, сорванно, сама не понимая, от испуга или пытаясь звать на помощь. Она бросилась к нему, уперлась плечом в тяжелое, обмякшее тело и, рыча от натуги, поволокла его в салон. Закрыла одну створку двери. Михалыч навалился на нее всем телом, придавив к ледяному железу борта.

Арина почувствовала, что что-то теплое стремительно пропитывает ей джинсы и натекает в кроссовки. Она попыталась высвободить руку, чтобы зажать рану, и увидела ее. Ладонь была в крови. Темной, венозной, почти черной в тусклом свете.

Арина стала кричать снова. Истошно, на одной ноте, срывая связки.

Водитель, услышав крик, выбежал из тамбура сортировочной.

— Что?!

— Снайпер! — взвизгнула Арина.

— Гони! Гони!

«Буханка» рванула с места, заваливаясь на бок. Машину швыряло по кочкам, Михалыч при каждом толчке сползал на Арину, заливая ее кровью с головы до ног.

Арина надрывно плакала. Она срывала с себя шарф, накрывала тканью одежды, голыми руками зажимала эту кровоточащую, рваную дыру у него под ключицей.

Она много видела крови. Развороченное нутро, оторванные конечности, вывернутые суставы. Но Михалыч... Своих она еще не теряла.

— Михалыч, — шептала она, плача, тряся его за плечо. — Михалыч!

Она прекрасно понимала, что его не довезут. Не та это рана. Пуля перебила аорту. Но под ее пальцами, в липкой жиже, все еще слабо, предательски бился пульс.

Ее глаза распухли от слез, почти ничего не видели. Они домчались до госпиталя. Водитель резко ударил по тормозам. Выскочил из кабины, в мгновение распахнул двери.

— Аринка?

— Пална?

Вопрос застыл на его лице.

Арина снова заплакала — тихо, безнадежно, по-детски шмыгая носом — и покачала головой.

— Не успели.

Михалыча на носилках унесли, «Кипариса» тоже. Арина на ватных ногах поднялась по лестнице в ординаторскую. Таня — медсестра из перевязочной — бежала навстречу с испуганными, круглыми глазами. Она сдирала с Арины прилипшие, от чужой крови джинсы, марлей вытирала с рук, тела и ног эту бурую корку.

Арина ничего не слышала. Все звуки будто отключились. Остался только низкий, давящий гул в ушах и запах.

Таня довела ее до душа, включила тёплую воду. Она мыла ее сама, губкой сдирая чужую смерть с ее кожи. Потом уложила на кушетку в ординаторской. Достала из заначки шприц, перетянула руку жгутом.

— Дыши, Пална. Просто дыши.

Игла вошла в вену. По телу разлилось ватное, химическое тепло. Арина провалилась в забытье еще до того, как Таня накрыла ее колючим армейским одеялом.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава двенадцатая: Объект «Янтарь»

Илья вернулся в штаб через несколько часов после того, как они с Михалычем и Ариной разошлись по разным маршрутам. Голова трещала от лошадиной дозы лекарств. Он вошёл в полутёмную комнату и на секунду замер, прислушиваясь к тишине. Всё выглядело как обычно: на столе остывший стакан с чаем, на доске мелом были выведены координаты, которые он должен был проверить к утру.

Он не знал. Ничего не знал о беде, которая уже успела обрушиться на Михалыча и Арину.

Вечером он набрал её. Три гудка, потом механический голос: «Абонент недоступен или находится вне зоны действия сети». Он нахмурился, попробовал ещё раз — тот же результат. Тогда он позвонил начмеду. Тот ответил почти сразу, будто ждал звонка, и в нескольких сухих фразах выложил: Михалыч погиб, с Ариной все в порядке, детали — не для телефона.

Илья стиснул трубку так, что пластик скрипнул. Ему хотелось сорваться прямо сейчас, мчаться туда. Но на столе лежал пакет с пометкой «Срочно», а в наушниках уже щёлкали позывные — новая задача требовала немедленного решения. Он задержался на секунду, глядя на экран, где всё ещё висел неотвеченный вызов Арине, и выдохнул.

Только поздно вечером, когда срочное было сделано, он приехал в госпиталь. Когда узнал, что Арину направили на спецзадание, рассвирепел.

Девчонку! Какое спецзадание? Что за бред.

Дежурные кивали ему, не поднимая глаз. Он подходил к каждому, спрашивал, требовал хоть какую-то ниточку: куда её направили, кто куратор. Но в ответ слышал одно и то же: «Не в курсе», «Доступ закрыт», «Спрашивай у старших».

Он метался по коридору, снова и снова набирая её номер, который теперь даже не гудел, а сразу сбрасывался. Поднял все свои связи, обзвонил тех, кто мог хоть что-то знать. Но везде было глухо — будто Арину стёрли из всех списков.

***

Арина прибыла в новое место на вторые сутки. Она была совершенно эмоционально истощена и выгорела до дна. Мозг отказывался анализировать происходящее, превратившись в вату после огромной дозы седативных. Поэтому она даже не вникла в то, что это крайне серьезная задача, не задала даже себе вопрос: "Почему я?".

Её разместили не в госпитале. Черный микроавтобус с тонированными стеклами проехал через три блокпоста, миновал заброшенную деревню и нырнул в густой, непролазный лес.

Машина остановилась перед массивными воротами. Никакой вывески. Только камера над дверью и красный зрачок считывателя.

Её провели внутрь. Вместо бетонных стен — коридоры из мрамора и нержавеющей стали, освещенные мертвенно-белым светом. Под потолком едва слышно гудели системы вентиляции.

Её разместили в жилом блоке на третьем этаже. Это была не палата и не казарма. Квартира-студия около тридцати метров. Огромное окно во всю стену — за ним лес. По другую сторону вместо стены - высокотехнологичный аквариум: за толстым бронированным стеклом, в специальном солевом растворе, поддерживающем температуру ровно 36,6 градусов, лежал человек.

Мужчина имел тяжелое лицо, сломанные уши борца, густую поросль на груди.

Дверь за её спиной бесшумно отъехала в сторону.

— Объясняю протокол, — в комнату вошел седой человек. На нем был идеально выглаженный белый халат. — Перед вами агент под прикрытием. Его позывной — «Янтарь». Тридцать восемь лет.

— Что с ним? — спросила Арина, не оборачиваясь.

— Агент пострадал во время выполнения задачи. Ему нужно лечение. Ваша задача — обеспечить уход и соблюдать жесткие правила конспирации. Телефон у вас забрали, дадут другой. Связь только через кураторов. Выход из блока — по разрешению.

Седой подошел к пульту управления на стене.

— Он не чувствует боли, но его нервная система сходит с ума. Психосоматика. Он отказывается от еды, рвет капельницы. Нам нужен человек, которому он позволит себя трогать. Человек, чей голос он примет.

— Я медсестра, а не бог, — прошептала Арина.

— Вы первоклассная медсестра. И вы — его якорь. Если он умрет, проект закроют. А люди, которые за этим стоят, очень не любят, когда их деньги превращаются в пепел.

Седой положил на стол пластиковый планшет.

— Это ваш пропуск. Протокол лечения. Ожоговая поверхность требует обработки каждые четыре часа. Спать будете здесь, на диване.

Дверь закрылась. Замок щелкнул.

Арина осталась одна. Она подошла к капсуле. Лицо агента было замотано специальной сеткой, глаза закрыты.

Она нажала кнопку на панели. Тяжелая крышка медицинского бокса с тихим шипением гидравлики начала подниматься вверх, открывая вид на то, что осталось от тела агента.

Арина глубоко вдохнула стерильный воздух бункера, закатала рукава свитера и натянула свежие нитриловые перчатки.

Война закончилась. Началась работа.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава тринадцатая: Дрессировка воли

Арина работала по протоколу, вбивая каждый алгоритм в подкорку, пока он не стал единственным якорем, удерживающим её от безумия. Каждые четыре часа — антисептический холод, жгуты бинтов, контроль показателей.

Каждые четыре часа — попытка удержать «Янтаря», когда он срывал датчики, выдирая провода с мясом. Он не кричал. Он выл. Глухо, утробно, как раненый зверь в капкане, и в этом звуке было столько первобытной ярости, что у Арины стыли пальцы даже сквозь двойную резину перчаток. Воздух в бункере пропитался запахом озона, гноя и паники.

На пятый день пружина лопнула.

Лоток с инструментами полетел в стену. Металл звякнул, разлетаясь по плитке острыми брызгами. Арина подлетела к бронированной двери и начала колотить по ней кулаками. Боль пришла не сразу — сначала был только глухой, вибрирующий удар кости о сталь, а потом костяшки взорвались огнем.

— Откройте! — голос сорвался на хрип, в горле першило. — Мне нужно знать, что происходит! Кто меня сюда поставил?! Какое вы имели право решать, что я справлюсь?!

Из динамика над дверью раздался голос. Спокойный. Почти равнодушный. Так говорят с буйными в психушке.

— Успокойтесь. Через два дня приедет куратор. До этого момента продолжайте выполнять протокол.

— Два дня?! — Арина с размаху впечаталась лбом в холодный металл. В голове зазвенело. — Я здесь сдохну! Сведу счеты с жизнью раньше него! Дайте хоть матери позвонить! Сволочи! Откройте эту чертову дверь!

Тишина. Тяжелая, давящая на барабанные перепонки. Потом короткий, сухой щелчок — связь оборвало.

Она сползла по двери на пол, обхватила колени, вжимая лоб в ткань штанов. Вдох. Выдох. Вдох. Она считала до десяти, пока легкие не перестали гореть, а сердце не сбавило темп с пулеметного до просто быстрого. Потом встала. Подняла лоток. Аккуратно, один за другим, разложила скальпели, зажимы и ампулы по ячейкам. Идеальный порядок. Иллюзия контроля.

И пошла к капсуле.

«Янтарь» лежал неподвижно, но глаза были открыты. Черные, пустые, как провалы в никуда. Когда Арина подошла, он вдруг взметнулся с койки — смазанное, нечеловечески быстрое движение. Железная хватка клешней сдавила её запястье.

— Не трогай, — прошептал он. Голос был чужим, ломким, перемолотым в труху.

Арина не отдернула руку. Не закричала. Она просто посмотрела ему в глаза, удерживая его бешеный, расфокусированный взгляд, и тихо, на выдохе, сказала: — Я не из них. Я просто пытаюсь тебя спасти.

Хватка дрогнула. Ослабла на миллиметр. Он моргнул — тяжело, словно веки весили тонну, — будто только сейчас увидел перед собой человека, и отвернулся к стене.

С этого момента что-то сдвинулось. Он не стал послушным. Он стал… внимательным. Опасным. Следил за ней, когда она меняла повязки, ловил каждое движение, как хищник, оценивающий нового дрессировщика. Иногда он бормотал что-то бессвязное — обрывки фраз, названия выжженных городов, позывные мертвецов. Арина не спрашивала. Она просто слушала, впитывая его бред, как новую дозу радиации.

В свободное время, которого почти не было, она уничтожала себя. Отжималась до темноты в глазах, бегала крошечные круги по комнате, приседала до отказа — не ради формы, а чтобы выжечь страх физическим истощением. Пот заливал глаза, мышцы дрожали, легкие разрывало, но в эти минуты голова становилась благословенно пустой. Это было почти счастьем.

Вечером, когда «Янтарь» наконец уснул — не отключился, не провалился в медикаментозную кому, а именно уснул, впервые за эти дни, тихо и по-человечески всхлипнув во сне, — она села на край дивана.

«Кто меня сюда отправил? Почему именно я? Илья бы знал, что делать. Илья…»

Мысль о нем была как удар под дых. Она тряхнула головой, отгоняя морок.

На следующий день в блок вошел не седой врач в заляпанном кровью халате. Мужчина в темном, идеально скроенном костюме, с лицом, которое будто вырубили из базальта. Он вошел без стука, кивнул Арине, словно старой, неприятной знакомой, и прошел к капсуле.

— Как состояние? — спросил он, даже не повернув головы.

— Стабильное, — ответила Арина, сцепив руки за спиной, чтобы они не дрожали. — Но он не здоров психически. Ему нужна терапия, а не только мои перевязки.

Мужчина наконец посмотрел на неё. В его взгляде не было ни тепла, ни холода. Только взвешенная, холодная оценка ресурса.

— Вы здесь не для терапии. Вы здесь, чтобы он выжил. Не лезьте, куда не положено.

— Я хочу знать, кто меня назначил на эту роль, — сказала Арина, не отводя глаз. — И хочу знать, сколько еще дней я буду гнить в этом склепе.

Он помолчал, постукивая пальцами по краю капсулы. Ритмично. Раздражающе. — Не могу вам назвать его имя. Если посчитает нужным, скажет сам. Но он уверял, что вы справитесь, — мужчина сделал паузу, смерив её взглядом. — И пока вы справляетесь. Но помните: если он умрет — проект закроют. А ваша участь… будет решаться в другом месте. И поверьте, протоколы допроса там гораздо менее гуманны, чем ваши перевязки.

Арина стояла, оглушенная. Слова ударили под ребра, выбив воздух. Она подошла к капсуле, поправила одеяло, которое «Янтарь» сбросил во сне. Тот приоткрыл глаза, мазнул по ней тяжелым взглядом и вдруг тихо, почти неслышно, выдохнул:

— Не уходи.

Она замерла на секунду. Воздух в легких кончился. Потом кивнула, чувствуя, как губы растягиваются в странную, деревянную улыбку.

— Я здесь. Я никуда не уйду.

Куратор еще постоял, буравя её своим каменным взглядом, проверяя, достаточно ли в ней этой твердости. Потом развернулся и вышел. Дверь закрылась. Замок щелкнул, отсекая её от мира окончательно.

Арина села на стул рядом с капсулой. Взяла планшет с протоколом. Открыла его. Но читать начала не как инструкцию. Как карту. Как единственный текст, написанный для неё в этом вакууме. Она не знала, кто эти люди, не знала, что за проект «Янтарь», но теперь знала одно: она не просто медсестра. Она — якорь. И пока он держится за её голос, она будет говорить. Даже если придется придумывать истории, чтобы он не провалился в свою темноту.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Знаешь, — тихо сказала она, глядя на его осунувшееся, бледное лицо. На синеву под глазами, которая теперь казалась ей красивой. — Когда я работала в госпитале, я встретила одного человека. Самого упрямого и самого лучшего. Он служил в спецназе, был штабным капитаном… Я тебе все про него расскажу. Так что давай договоримся: ты будешь дышать, а я буду говорить. Договорились?

«Янтарь» не ответил. Но пальцы его левой руки, лежащей поверх одеяла, дрогнули. Чуть заметно шевельнулись — будто он хотел схватить её за запястье, притянуть к себе, но в последний момент испугался собственной слабости.

Арина улыбнулась — впервые за эти пять дней по-настоящему. Так, как улыбалась когда-то в Крыму, глядя на море.

— Вот и хорошо, — прошептала она, наклоняясь ниже, почти касаясь губами его уха. — Начнем с самого начала. С того дня, когда я вытаскивала солдатика с того света, а командир загородил проход своей огромной спиной.

Глава четырнадцатая: След

Илья не спал. Не ел. Не жил — только искал.

Последние ниточки, тонкие и рваные, вели к Ивану Петровичу. Начмеду, который оформлял Арине документы. Илья дождался, когда коридоры опустели, и без стука ворвался в кабинет. Дверь захлопнулась с глухим ударом, отрезая их от мира.

Иван Петрович вздрогнул, вдавился в кресло так, будто хотел раствориться в обивке. Илья заполнил собой всю комнату. Он положил две огромные ладони на стол — столешница жалобно скрипнула под весом.

Долго смотрел. Просто смотрел. В упор. Взгляд был холодным, как сталь скальпеля.

— Что я мог?! — выдохнул Иван Петрович, покрываясь испариной. — Мне приказали! Я отправил!

— Куда? — голос Ильи раскатился по кабинету взрывной волной. — Куда ты её отправил?!

— Спецслужбы… Забрали… Куда — не знаю! Будут они мне докладывать!

— Кого ты отправил, старый вонючий козёл? Девочку, которая тащила тут всё как проклятая?? Ааа?

Он ударил кулаком по столу. Звук был похож на выстрел. Иван Петрович подпрыгнул.

— Илья Сергеевич, были бы вы на моём месте…

Илья резко оборвал его:

— Я никогда не буду на твоём месте…

Потом медленно, чеканя каждое слово:

— Все документы на стол. Жду.

— Я не имею права. Они засекречены.

— Значит, сейчас я их буду рассекречивать.

Тишина повисла тяжёлым облаком. Иван Петрович дрожащими руками выложил папки. Илья забрал их, сел в кресло напротив и начал листать. Медленно. Тщательно. Каждую строчку, каждую подпись.

Кое-что стало проясняться. Про Арину знал только узкий круг, который с ней контактировал. Фамилий, конечно, не было. Но имя агента Шнур мелькнуло дважды.

С этими данными он вернулся в штаб. Между работой, между докладами, он прокручивал плёнку памяти назад. Стал выписывать имена всех, кто знал Арину, анализировать каждого. Так, постепенно, отматывая время, он дошёл до Стаса.

Сначала отмёл. Друг детства, разведчик, но при чём тут он? Потом его прошило током. Стас постоянно крутил в руках верёвочки, проводки, нитки. Моментально делал петлю и набрасывал на любой предмет рядом. Говорил — развлечение.

Отсюда — на имя Шнур.

Надо было узнать, куда перевели Стаса после ранения из разведроты. Узнать предстояло много. Илья торопился. Каждая минута казалась вечностью.

Что с Ариной? Где она, маленькая хрупкая? Здесь она могла за себя постоять, а там? Что с ней делают эти люди?

Мысли терзали, заставляли ускориться. Когда он закрывал глаза, пытаясь хоть на миг отключиться, перед ним была её озорная улыбка. Её красивый пресс из-под футболки, когда подтягивалась на турнике. Её тёмные густые волосы, лежащие волной на подушке. Внутри всё сжималось в тугой, ледяной комок боли и ярости.

Я найду тебя, Арина. Чего бы это ни стоило.

***

Арина начала с малого.

Он лежал в капсуле, облепленный датчиками, как утопленник. Мышцы, сведенные судорогой от постоянного напряжения и препаратов, окаменели. Она видела такое в госпитале — «позу боксера», только здесь это была поза мертвеца.

— Лежит, как труп, — бормотала она себе под нос, осторожно беря его безвольную, тяжелую руку. — Так и срастешься с этой пластмасской. Надо двигаться, «Янтарь». Кровь должна бежать, а не киснуть.

Она начала разминать ему пальцы. Сначала медленно, боясь повредить суставы, потом увереннее. Суставы щелкали, но под кожей наконец-то потекло тепло. Она говорила. Не замолкая ни на секунду.

— Я вот думаю, — Арина надавила на ладонь, разминая бугорок под большим пальцем, — если ты помнишь, то должен помнить, как пахнет мокрый асфальт после грозы. Или как жжется крапива. Помнишь?

Он молчал. Смотрел в потолок своими пустыми черными глазами.

— Расскажи, — не унималась она, переходя к предплечью. — Что ты помнишь? Самое первое. Самое яркое.

Он долго не отвечал. Арина уже решила, что он снова провалился в себя, когда его губы дрогнули. Звук был сухим, царапающим.

— Всё.

Твою ж мать.

Арина замерла. Как можно лежать в таком состоянии — с выжженной нервной системой, накачанный химией до бровей — и всё понимать про себя?! Осознавать каждую секунду своего распада. Это было страшнее любой боли.

— Надо восстанавливаться, — сказала она жестко, чтобы скрыть собственный холод в животе. Снова принялась разминать его плечо.

— Зачем? — выдохнул он. В голосе не было ни интереса, ни отчаяния. Только констатация факта.

— Чтобы выйти отсюда.

— Выйти?! — он впервые за долгое время повернул голову. В черных провалах глаз мелькнуло что-то дикое, почти паническое. — Ты не понимаешь…

— Я отлично всё понимаю! — Арина отпустила его руку. Та безвольно упала на простыню. — Ты собираешься лежать здесь в этом солевом растворе, как соленый огурец? А я тогда кто? Айболит? Личный массажист для мертвецов?

От этих слов у него дернулся уголок рта. Не улыбка, нет. Но уже искорка. Трещина в ледяной корке.

Арина уловила это. Прищурилась, уперла руки в бока.

— Засолила, значит, баба Арина огромный огурец! — выдала она нараспев, подражая деревенской торговке. — В собственном соку! С перчиком! Перчик-то есть? Будешь лежать тут, пока не станешь хрустящим?

Он поджал губы, пытаясь сохранить остатки своей мрачной маски, и отвернулся к стене. Но плечи дрогнули. Арина разразилась смехом — звонким, громким, совершенно неуместным в стерильном аду. Она смеялась, запрокинув голову, и по щекам вдруг потекли слезы.

— Хватит себя хоронить! — выдохнула она, утирая нос тыльной стороной ладони. — Надо выкарабкиваться. Хотя как из банки выкарабкаешься? Разве что вилкой подцепить…

Снова засмеялась, уже тише, захлебываясь.

— Ладно. Отдыхай.

Она вышла из комнаты, плотно прикрыв за собой дверь, и прислонилась к ней с обратной стороны, мелко дрожа.

Он не мог смеяться. Мышцы лица не слушались, он не мог даже толком улыбнуться. Но губы подергивались, пытаясь удержать эту странную, живую судорогу. Внутри, там, где всё давно покрылось инеем, что-то дрогнуло.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Такой живой, колючей, невыносимо настоящей искры ему и не хватало, чтобы не сгореть дотла в собственной темноте.

Глава пятнадцатая: Слепая зона

Илья гнал «Ниву» по мокрому КАДу, вдавливая педаль в пол. Дворники с трудом смахивали ледяную взвесь. Спидометр плясал у отметки сто сорок. Он не чувствовал скорости. Адреналин выжег всё — сон, голод, усталость. В кармане лежала флешка, которую он выкрал из сейфа Ивана Петровича. На ней — только инициалы и географические координаты. Но Илья знал: это финишная прямая.

Геннадий ждал его на технической стоянке у поста ДПС. Молча сел на пассажирское сиденье, кинул на торпедо распечатку со спутника.

— Купчино. Бывшая учебка связи, сейчас там аналитический центр. Объект «Шнур» сидит в кабинете на втором этаже. Окна во двор, решетки. Выходить будет через северные ворота, там меньше камер.

— Он один живет? — Илья не отрывал взгляда от дороги.

— Снимает однушку на Бухарестской. Но сегодня четверг. А по четвергам он ездит в ту самую «Булочную Фогеля» на углу. Пьет эспрессо у окна. Привычка разведчика — контролировать проспект.

— Значит, будем пить кофе, — Илья хищно оскалился.

Они взяли его в «Булочной Фогеля» на углу. Стас сидел у панорамного окна, грея руки о бумажный стаканчик. Он расслабленно щурился на огни машин — привыкший к безопасности кабинетный аналитик.

Илья и Геннадий сели за соседний столик. Когда Стас сделал последний глоток и потянулся за курткой, Геннадий молча шагнул к нему со спины, зажал рот брезентовой перчаткой и вколол в шею дозу транквилизатора. Тело обмякло беззвучно. Илья подхватил его, накинул капюшон и выволок через черный ход в подворотню, где ждала неприметная «Газель» без номеров.

В сыром подвале на окраине, пахнущем сыростью и кошками, Стас очнулся через час. Руки были примотаны скотчем к стулу. Напротив сидел Илья. Он медленно чиркнул зажигалкой, прикуривая.

— Проснулся, аналитик? Как спалось?

— Каменский, ты охренел, — просипел Стас. — Это похищение. У меня связи.

— Твои связи сейчас - это скотч, которым руки замотаны, — Илья выдохнул дым прямо ему в лицо. — Арина. Ты понимаешь, о ком я. Та девочка, которая штопала тебя, когда тебе кишки на кулак наматывало. Которую ты сдал.

— Я никого не сдавал! — рявкнул Стас, но в голосе дрогнула фальшь. — Я не знаю, где она!

— Знаешь, — Илья наклонился вперед. — Имя агента. Шнур. Позывной. Твой позывной, Стас. Твои грязные игры привели её в клетку. Говори.

— Я ничего не скажу. Хоть режьте.

— Резать не будем, — Илья достал смартфон. — Будем смотреть кино.

На экране — мутная запись с камеры наблюдения. Арина сидит вместе с ним и седым мужчиной в его машине в день, когда её увозили из госпиталя.

Стас смотрел на экран. Дрогнули уголки его губ. Желваки на его скулах заходили ходуном. Он опустил голову.

— Суки… Какие же вы суки, — прошептал он.

— Если упадет с её головы хоть один волос, — Илья наклонился к самому его уху, — я найду тебя даже на том свете. И заставлю жрать собственное дерьмо. Говори.

— Я знаю только вводные! — выплюнул Стас. — Мне спустили задачу: обеспечить доступ к телу. К мужчине. Ранение несовместимое с жизнью, ожоги четвертой степени. Нужен был медик, который умеет держать язык за зубами и не боится крови. Арина — лучшая медсестра полевого хирурга, которую я знал. Я просто передал её данные по цепочке! Мне не говорят, куда везут! Мне платят за то, чтобы я не спрашивал! Всё!

— Кто заказчик? — давил Илья.

— Я не знаю! Кураторы! Люди со Старой площади! Мне дали только позывной — Велес!

***

Тем временем Арина снова колотила в бронированную дверь.

— Откройте! Вашу мать! — она била кулаком, не чувствуя боли в разбитых костяшках. — Мне обещали встречу с куратором! Мне обещали телефон! Я здесь с ума схожу, вы что, не видите?! Я живой человек, а не ваш гребаный инструмент!

Из динамика раздался тот же равнодушный голос:

— Успокойтесь, Арина Павловна. Встреча состоится сегодня. Продолжайте выполнять протокол.

Она сползла по двери на пол. Вдох. Выдох. Встала. Пошла к капсуле.

«Янтарь» сегодня был хуже. Кожа на груди пошла темными пятнами — некроз. Арина натянула перчатки, маску. Взяла в руки мягкую губку, смоченную в физрастворе.

— Терпи, соленый огурец, — прошептала она. — Сейчас будет щипать.

Она выглядела как призрак. Под глазами залегли глубокие тени, волосы собраны в небрежный, влажный от пота пучок. На скуле темнел старый синяк — «Янтарь» задел её, когда бился в конвульсиях три дня назад. Халат был застегнут криво. Но руки двигались уверенно.

Она начала с шеи, осторожно снимая присохшие корки бинтов.

— Дыши. Вот так. Медленно. Она работала губкой, счищая гной и сукровицу, промывая язвы. Каждое движение отдавалось болью в её собственных плечах, но она не останавливалась. Протокол. Якорь.

Дверь открылась без щелчка.

Вошел мужчина лет пятидесяти. Высокий, крепкий, с военной выправкой, которую не скрыть дорогим итальянским костюмом. Лицо тяжелое, властное, с глубокими морщинами у рта. За его спиной маячили двое в штатском. Он не смотрел на охрану. Он смотрел на Арину. Пристально, с холодным, хозяйским интересом, изучая черты её лица, как изучают чертеж.

Повисла пауза. Слышен был только тихий писк мониторов.

— Вы куратор? — голос Арины прозвучал хрипло.

Он сделал шаг вперед.

— Стабров. Павел Эдуардович.

Арина моргнула. Потом вскинула брови. И застыла.

— Стабров… Павел Эдуардович? — переспросила она. — Я всё правильно понимаю?

— Да, Арина. Ты всё правильно поняла.

Она качнула головой, отступая на шаг. Губы дрогнули в горькой, злой усмешке.

— Вы мой родной отец? — голос сорвался на визг. — Так поступил со своей дочерью?!

— Ничего плохого с тобой не случилось. Тебя здесь обижают?

— Какого черта! — она задохнулась от ярости. — Меня тут держат как мышь в банке! Так можно?! Со своим ребенком?!

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Арина, я пригласил тебя, потому что доверяю только тебе. Твоему профессионализму и здравому смыслу.

— Пригласил?! — она истерически рассмеялась, показывая на лежащего в бинтах мужчину. — Ты называешь это «пригласил»?! Кто это вообще?! — она ткнула пальцем в сторону капсулы.

— Может, он машина для убийства, а я его тут выхаживаю?! А ты сам кто?! Чем ты занимаешься?!

— Арина, я не могу тебе всего рассказать. Но Янтарь — важный для государства человек. Секретный агент. Ему нужно помочь восстановиться, иначе его задание будет провалено. Последствия будут очень серьезными и необратимыми.

— Для меня?

— Нет. Для государства. Поможешь?

— Отказаться я всё равно не могу, правильно? — её трясло. — Зачем спрашивать! Лучше скажи, когда меня отпустят?

— Если за два месяца ты поставишь его на ноги, для тебя эта история закончится.

— Два месяца?! — Арина схватилась за голову. — В этой клетке?! Вы издеваетесь! Там мама с ума сходит, я пропала, пожалей хоть её!

— Маме мы сообщили. Она ждет твоего звонка.

Он протянул ей кнопочный телефон-раскладушку.

— В нем два номера: матери и Ильи.

Арина бросила на отца удивленный, дикий взгляд.

— Позвони ему, — спокойно продолжил Стабров. — Без лишних подробностей. Скажи, что находишься на лечении. Мол, после смерти Михалыча не можешь прийти в себя.

— Да это бред! — она отшвырнула телефон на диван. — Илья не поверит в это никогда! Он же не идиот! Он знает мой характер. Как бы ни было тяжело, до такого я себя никогда не доведу!

— Тогда я его прикрою на пару месяцев, чтобы он не наделал глупостей. А то он уже залез туда, куда не следует! Завтра того и гляди сюда ворвется, разнеся стены!

— Не смей! — Арина подлетела к нему, сжимая кулаки. Глаза почернели от бешенства. — Слышишь, не смей с ним так поступать! Не трогай его! Только попробуй его арестовать! Я выколю этому ублюдку глаза или устрою ему передозировку! И мне плевать!

— Арина! Не перегибай!

— Видимо, ты плохо меня изучил, папочка! — прошипела она ему в лицо. — Уволь этих бездарей! Они сделали свою работу на отшибись!

— Арина, я сейчас не могу говорить о наших взаимоотношениях. В другой обстановке…

— Уж увольте меня от ещё одной встречи!

— Помоги, Арина. Этот мужчина — мой сводный сын.

— О! — она всплеснула руками, и в этом жесте было столько яда, что воздух в комнате сгустился. — Ну это меняет дело! Теперь я просто отходить от него не буду! Про Илью я тебе сказала, только тронь его!

Она подошла к капсуле, провела рукой по стеклу.

— А чтобы этот мертвец ожил, мне нужен не ваш солевой раствор, а барокамера для гипербарической оксигенации. И аппарат для электростимуляции мышц. А мне — гребаный тренажерный зал! Беговую дорожку! Иначе я сама тут сдохну раньше него!

Павел Эдуардович молча кивнул охране.

— Ты просто исчез. Ни письма, ни звонка. Мама плакала, я помню.

— Мне запретили.

Голос Стаброва звучал непривычно сухо, почти механически:

— Когда я вошёл в контур «Север», мне дали подписать обязательство: полный разрыв всех личных связей. Никаких исключений. Даже для семьи.

— И ты подписал?

— У меня не было выбора. Либо я соглашаюсь и продолжаю работать, либо меня убирают с проекта, а на моё место ставят кого-то, кто согласится. А этот проект… он слишком важен.

— Важнее дочери?

— Важнее миллионов людей, которых мы должны были защитить. Я не горжусь этим. Но я сделал то, что должен был.

Арина ничего на это не ответила, села на диван и отвернулась к стене.

Она дождалась, пока за отцом закроется дверь. Руки дрожали. Она схватила телефон. Набрала номер Ильи. Гудки. Один. Второй.

— Да, — его голос ударил в ухо. Хриплый, настороженный, готовый отдать приказ.

— Илюш… — Арина сглотнула ком в горле, голос предательски дрогнул. — Это я.

— Аринка? — он мгновенно расслабился, выдохнул. — Ты где пропала, ненормальная? Две недели трубки не берешь, я уже всех на уши поставил! Что с голосом?

— Ильюш… — она зажмурилась, по щекам текли слезы, но она заставляла себя говорить ровно. — Я… я уехала. Срочно. По работе. Михалыч… помнишь Михалыча, наш начальник связи? Он погиб. Нас тут всех подняли, объект бросать нельзя, я не могу вырваться. Тут связи нет почти.

— Какое, к черту, «уехала»?! — его голос снова стал стальным, опасным. — Арина, не ври мне. Я чувствую. Что происходит? Где ты? Скажи адрес, я сейчас приеду.

— Илья, послушай… — она заплакала уже в голос, не сдерживаясь. — Пожалуйста. Не ищи меня. Просто… не ищи. Так надо, доверься мне. Это на два месяца. Я сама позвоню. Я люблю тебя. Всё, пока.

Она сбросила вызов, прежде чем он успел что-то ответить. Бросила телефон на пол. Закрыла лицо руками и зарыдала — глухо, страшно, содрогаясь всем телом.

Через час в бункер начали заносить ящики с оборудованием.

Арина вытерла слезы тыльной стороной ладони. Глубоко вздохнула. Подошла к «Янтарю». Сняла перчатки. Положила свои горячие ладони на его холодную, забинтованную грудь.

— Ну что, сын полка, — прошептала она, и голос всё ещё дрожал. — Работаем. Папа привез тебе игрушки. Сейчас будем из тебя человека делать. Расслабься. Слышишь меня? Просто ровно дыши.

Глава шестнадцатая: Точка кипения

Илью выдернули из Питера.

Срок обследования вышел. Начальник медицинской комиссии, седой полковник с лицом, похожим на старый кирзовый сапог вызвал его к себе, орал так, что дрожали стекла в кабинете.

— Ты что творишь, Каменский?! — полковник грохнул кулаком по столу, едва не опрокинув графин. — Я тебе направление на МРТ давал! На ЭХО ЭКГ! Ты где шлялся, мать твою?! Почему заключение чистое, как слеза младенца?!

— Товарищ полковник, возникли непредвиденные семейные обстоятельства, — Илья стоял по стойке смирно, но взгляд его был пустым, стеклянным.

— Семейные?! — полковник аж подавился воздухом. — Ты же разведён!

— Формально.

— Снова сошлись?! — начальник ткнул в него пальцем. — Поэтому ты игнорируешь медкомиссию и срываешь мне график?! Мне плевать, с кем ты спишь, Каменский! Мне плевать, чьи там дети! Но если через два часа в твоей медкарте не будет печати о допуске, ты полетишь не за "ленточку", а в Плесецк! На метеоразведку! Год будешь пургу по тундре гонять, как северный олень!

— Есть оформить допуск, — глухо ответил Илья.

Он вышел из кабинета, чувствуя, как воротник кителя душит горло.

Допуск получен. Он прибыл в свою часть. Радиосвязь шипела, трещала.

— База, это Гранит 7. Вы на связи?

— Гранит 7, я База, на приеме.

— База, вы проскочили «зеленку». Повторяю, проскочили лесополосу. Уходите на сто метров севернее, там старая воронка, ложитесь на дно. Как принял?

— Принял тебя, Гранит 7. Уходим на восток. Конец связи.

Мозг работал в фоновом режиме. Между сеансами связи, пока загружались карты, Илья постоянно, почти судорожно проверял телефон. Экран был мертв.

Ночами, лежа в пустой казенной кровати, он представлял её. Не лицо — он помнил каждую черту. Он представлял её тело. Как она выгибала спину во сне, и тонкая ткань майки очерчивала каждую мышцу и грудь. Он помнил ту ночь в Питере до мелочей, до последней секунды. Помнил её вкус, запах её волос, то, как она царапала его плечи, когда сходила с ума от желания. Он был таким желанным, таким страстным, таким *её*. Сейчас, в ледяной тишине казармы, эти воспоминания жгли изнутри. Сердце колотилось в горле, и тело отзывалось тупой, болезненной тяжестью.

Если через неделю она не выйдет на связь, он найдет способ. Любой. Он разнесет этот мир к чертовой матери.

***

Арина больше не церемонилась.

Она работала как руки судмедэксперта с волей палача.

— Дыши, я сказала! — она с силой продавливала диафрагму «Янтаря». — Активация межреберных!

Барокамера, которую привез отец, гудела, нагнетая кислород. Арина вводила иглы электромиостимулятора прямо в атрофированные узлы. Ток бил, мышцы под кожей ходили ходуном, сокращаясь помимо его воли.

— Давление в капиллярах растет, — бормотала она, глядя на пульсоксиметр. — Некроз остановлен. Теперь нужно заставить мотонейроны вспомнить импульс.

Она массировала его голени, разминая «деревянную» икроножную мышцу.

— Ты у меня не просто будешь ходить. Ты будешь бегать, как ямайский спринтер. Понял, огурчик? Я из тебя олимпийца сделаю, хочешь ты того или нет.

Когда она выходила из стерильного бокса, в горле стоял ком. Она закрывалась в своей комнате, набирала маму.

— Мамуль… Всё хорошо. Я на объекте. Да, связи нет, вышки далеко. Мам, не плачь. Я приеду. Скоро. Честно.

Она врала. И ненавидела себя за это.

Она скучала по Илье до одури, до физической боли в солнечном сплетении. Его губы — жесткие, иногда колючие от щетины — заставляли её сердце сжиматься в болезненный, сладкий комок. Так хотелось к нему. Прижаться к его огромной, горячей спине, спрятаться в его больших руках от всего на этом гребаном свете.

В конце недели, около трех часов ночи, когда «Янтарь» наконец забылся тяжелым сном, она не выдержала. Пальцы сами набрали его номер. Гудок казался бесконечным.

— Да, — его голос ударил в ухо. Хриплый, сорванный, будто он тоже не спал.

Арина сглотнула. Вдохнула.

— Илюш… Это я.

— Аринка, — в его голосе лопнуло напряжение, сменяясь глухим, животным облегчением. — Господи… Как ты?

— Я… — она закрыла глаза, чтобы не разреветься в голос. — Со мной всё в порядке. Правда.

— Не ври мне, — он сказал это тихо, но от этого тона по коже побежали мурашки. — Я чувствую, когда ты врешь. У тебя голос дрожит.

— Я так скучаю, — прошептала она, и плотина прорвалась. Слезы хлынули по щекам. — Илюш, я так хочу тебя увидеть. Я думаю о тебе. Всё время. О твоих руках. О том, как ты дышишь во сне. Я помню всё, Илюш. Каждую секунду в Питере. Как ты смотрел на меня…

На том конце провода повисла тишина. Было слышно только его тяжелое, сбитое дыхание.

— Арина… — голос Ильи упал до низкого, вибрирующего шепота, от которого у неё заныло внизу живота. — Если ты думаешь то, что я думаю… то я сейчас сожгу к чертям свою рацию и рвану к тебе. Я не знаю, где ты. Но я считаю дни. Когда я тебя увижу. Я тебя больше не отпущу. Никогда. Клянусь.

— Дождись меня, — она плакала уже беззвучно, кусая губы. — Только дождись.

Она шептала, и это «дождись» звучало как заклинание, как мольба, обращенная не только к нему, но и к самой судьбе.

— Пожалуйста. Только дождись.

Она не добавила «с войны», но Илья всё понял. Понял по тому, как дрогнул её голос на последнем слове. Имела в виду ту мясорубку, куда его могут засунуть. Чтобы он не погиб там. Чтобы берег себя. Ради неё. Ради них.

Она сбросила вызов. Руки тряслись. Она посмотрела на «Янтаря». Тот спал, но пальцы его здоровой руки чуть заметно шевельнулись, словно ловя обрывок её боли, просочившийся сквозь стены.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава семнадцатая: Между прошлым и будущим

Арина не любила осень — не за дожди и не за холод, а за эту тягучую, беспросветную тишину, которая будто вытягивала силы ещё до начала дня. Казалось, даже свет в коридорах стал тусклее, а тени — гуще.

«Янтарь» уже мог вставать.

Его не шатало, как пьяного, но ходил он мало и тяжело, перенося вес с пятки на носок, словно заново учился ходить. Пересаживался в кресло‑каталку молча.

Арина разминала ему плечи, с хрустом вправляя застоявшиеся суставы, сдирала старые струпья, обрабатывая розовую, как у младенца, кожу. Она работала молча. Он дышал сквозь сжатые зубы, не говоря ни слова. Арина проводила эти манипуляции на автомате, терпела, как каторгу, отсчитывая дни. Срок её пребывания здесь подходил к концу.

Вот уже больше двух недель от Ильи не было ни звука. «Вне зоны доступа сети». Арина не поднимала панику. Она знала: в его секторе может просто глушиться связь. Или вышка упала.

В перерыве между процедурами она шла к тренажёрам. Работала на износ. Пот заливал глаза, футболка промокала насквозь, мышцы горели кислотой. Она тянула блок, выгибая спину, и мокрые пряди волос прилипли к шее. В свете тусклой лампы её тело, обычно скрытое мешковатыми халатами, выглядело хищным, сильным, красивым.

Дверь бокса неслышно отъехала в сторону. На коляске выехал «Янтарь».

Арина делала последний подход, закусив губу, и не заметила, как он замер в дверях. Она опустила вес, тяжело дыша, и только тогда обернулась.

— Твою ж мать! — она аж вскрикнула, отшатнувшись и ругаясь матом. — Какого хрена ты здесь забыл?! Напугал до инфаркта!

Он смотрел на неё. Не как на медсестру. Как на женщину.

— Ты такая красивая и сильная, — сказал он. Голос был ещё хриплым, но в нём прорезался металл.

— Точно ожил, — зло бросила она, хватая полотенце. — Мне пора сваливать, пока ты не решил, что я твоя девушка.

— Я поговорить хочу.

— Валяй.

— Ты вытащила меня с того света.

— Ну, да. Меня за этим к тебе и приставили. Профессиональная задача.

— Я благодарен тебе. Можешь считать, что у тебя теперь есть свой ангел‑хранитель.

— Пф‑ф, — Арина фыркнула, вытирая пот со лба. — До сегодняшнего дня я прекрасно справлялась сама! Без твоих крыльев.

— Я вижу. Но просто знай.

Арина только усмехнулась, пряча за сарказмом внезапную растерянность.

«Янтарь» молча развернул коляску, его немного занесло, но он выправился и уехал в свою палату.

К вечеру явился Стабров. Без свиты, в простом плаще. Выглядел он так, будто его жевали.

— Арина, ты закончила свою работу. Мы заплатим тебе сполна. Ты сделала больше, чем мы рассчитывали.

— Не старайся, — она скрестила руки на груди. — Я от тебя ничего никогда не возьму. Просто исчезни из моей жизни.

Он не обиделся. Достал из внутреннего кармана визитку. Простой белый картон, только цифры.

— Возьми. Это мой телефон. Жизнь длинная. Когда‑нибудь пригодится.

Арина, не глядя, сунула визитку в карман халата.

— После отпуска тебя ждут в военном клиническом госпитале Пскова. Твой прифронтовой «лазарет» расформировали. В обычную городскую больницу ты же не пойдёшь?

Арина промолчала. Он развернулся и вышел.

Она стояла посреди опустевшего коридора и чувствовала, как из‑под ног уходит привычная почва. Там, в госпитале, всё было понятно: кто ранен, кому срочно, кто не доживёт до утра. Не нужно было притворяться, что ты «в порядке». А теперь ей предлагали не просто новое место — предлагали сменить язык, на котором она говорит с миром: с языка действий на язык бумаг и отчётов.

Арина уехала в Москву в отпуск. Эти две недели казались ей вечностью. Илья так и не выходил на связь. Она звонила в часть, дежурному.

— Подполковник Каменский? — переспросили её. — В списках части не значится. Возможно, он в рабочей группе. У них особый режим.

— Так где он находится?!

— Информация закрытая. Выполняет задачи на удалённом закрытом секторе. Ротация.

Арина стиснула телефон так, что побелели костяшки. Ей хотелось кричать, требовать, стучать кулаком по столу, но она знала, что это ничего не изменит. Здесь тоже была своя система, свои уровни доступа, свои «нельзя». И она в этой системе — просто звено, которое можно переставить.

Именно эта беспомощность, эта невозможность что‑то изменить, и заставила её принять решение быстрее, чем она хотела. Не потому, что ей хотелось в Псков. А потому, что оставаться здесь, ждать вестей, каждый день слушать «информация закрытая» — было хуже, чем ехать туда, где её хотя бы ждёт конкретная работа. Пусть даже эта работа будет ей не по душе.

Псков встретил её пасмурной, суровой осенью. Мелкий дождь сек по лицу, ветер гнал по брусчатке мокрые жёлтые листья. Серые, тяжеловесные здания сталинской постройки давили на плечи. Город казался вымершим.

Арина прошла в свой кабинет. Реальность ударила запахом хлорки и бумажной пыли. Линолеум, вытертый до белизны. На столе — стопка историй болезни и графики процедур, требующие корректировки.

Следом зашла главная медсестра — довольно молодая, ухоженная женщина с идеальным каре.

— Арина Павловна, приветствую! — она плюхнулась на стул. — У нас тут завал. В седьмую палату «тяжёлого» привезли, ампутация бедра, фантомные боли. В пятой — контрактник с ПТСР, орёт по ночам. Гляньте назначения, там нейролептики кончаются, надо заявку в аптеку писать.

— Поняла вас.

— Ой, да брось этот официоз! — девушка вдруг сменила тон на заговорщицкий. — Я Эвелина Константиновна, можно просто Эвелина. Давай на выходных сходим, покажу тебе город? По магазинам, на маникюр сгоняем? У меня мастер — золото, можно ещё в парикмахерскую заскочить, голову в порядок привести.

— Вот ещё, — Арина подняла на неё сухие, воспалённые от недосыпа глаза. — Зачем это?

— Должность обязывает! — хохотнула Эвелина. — У нас тут жены штабных лечатся, надо соответствовать.

Арина встала у окна. Смотрела на серый, мокрый асфальт двора.

Илья исчез из её жизни. Одно утешало — не было извещения о смерти. Пока нет бумаги, человек жив.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Эта работа была ей не по душе. Там, в госпитале, она воскрешала из мёртвых своими руками. Здесь ей предстояло гнить заживо за монитором. Бумажная работа. Смерть души.

Первый день был закончен. Она поехала в свою корпоративную квартиру. Типичная «двушка» для офицеров: линолеум «под дерево», диван из кожзама, который прилипал к коже, запах затхлости из вентиляции. Кругом всё чужое. Всё.

Арина села на диван и посмотрела на свои руки. Ногти просто обрезаны под корень, кожа в мелких ожогах от антисептиков, костяшки сбиты. Действительно, давно за собой не ухаживала. Года два, если не больше. Может, стоит сходить? Хоть чем‑то убить эту пустоту.

В воскресенье она встретилась с Эвелиной в торговом центре. Девушка была улыбчивая, живая, бойкая. Арину коробило от её щебета. Она отвыкла от гражданской жизни. Как можно думать о маникюре, когда где‑то там, в грязи, гибнут люди?

Мастера колдовали над ней три часа. Распаривали, срезали всё мёртвое, лечили кутикулу. Покрыли ногти плотным, тёмным, почти чёрным гель‑лаком с матовым топом. Наносили уходовые гели на волосы, стригли и придавали причёске форму.

Когда она подошла к зеркалу, то не узнала ту красивую, холёную девушку, которая на неё смотрела. Волосы легли гладкими, блестящими волнами — будто по ним провели жидким шёлком, и каждый локон теперь ловил свет и переливался. Эту Арину она не видела несколько лет. Наверное, последний раз — когда была ещё невестой Димы.

Димы.

Таким далёким и ненастоящим казался этот человек. А ведь она его очень любила. До дрожи, до потери пульса. Теперь даже не могла вспомнить эти ощущения. Всё выжгло. Всё перекрыли дни в приграничном городе и … Илья.

Наверное, он тоже со временем станет таким же далёким и призрачным.

Нет. Эта мысль ударила под дых. Нет, только не он. Я не позволю ему стать призраком.

Глава восемнадцатая: Грязь

Илья стер с лица смесь пота, пороховой гари и жирной осенней грязи. Она въелась под ногти, забилась в складки кожи на шее и не отмывалась. Здесь, на новых территориях, грязь была особенной — липкой, красной от суглинка, она схватывала берцы намертво, превращая каждый шаг в пытку.

Рабочая группа жила по законам леса.

Сегодня они пятый день сидели в «зеленке» под постоянными обстрелами. Задача — накрыть «оптовиков», наводчиков, которые по ночам скидывали координаты арте.

Тяготы службы здесь измерялись не количеством убитых врагов, а степенью отбитости почек и невозможностью почистить зубы.

Вода.

Её не было. За пять дней они нашли только одну воронку с мутной жижей, где на дне плавали дохлые мыши. Илья зачерпнул каской эту воду, бросил туда обеззараживающую таблетку. Через двадцать минут пить это было еще нельзя, но выбора не оставалось. Зубы приходилось чистить просто пальцем, слизывая с них налет. От этого десны кровоточили, а во рту стоял привкус тины и железа.

Холод.

Блиндаж, вырытый наспех, протекал. Глина сочилась со стенок, скапливаясь в лужи. Илья лежал на самодельных нарах — просто накат из сырых бревен, накрытых рваной «пенкой». Под весом тела и броника дерево вдавливалось в ребра. Он не спал. Сон в таких условиях — это просто потеря сознания от истощения на сорок минут.

Тишина давила на перепонки. Слышно было только, как монотонно, с тупым постоянством, капает вода с наката прямо ему на каску.

Кап. Кап. Кап.

Этот звук сводил с ума быстрее, чем визг мин. Слышно было, как шуршат мыши в соломе, натасканной для утепления, и как ритмично, с присвистом, дышит снайпер Егор на соседней лежанке. У Егора была контузия, он храпел так, что дрожала земля.

Илья лежал, глядя в абсолютную темноту, и считал дни. Не до конца командировки. Дни до того момента, когда он сможет нажать на кнопку вызова спутника.

Он знал, что Арина ждет.

В кармане разгрузки, в гермомешке, лежал спутниковый телефон «Иридиум». Тяжелый, холодный кусок пластика. Командование выдавало его для экстренных докладов. По инструкции — один сеанс связи в трое суток, не более минуты.

Но Илья знал: если он вытащит его сейчас, чтобы просто услышать её голос, — он выдаст всю группу. Сигнал засекут. Пеленгаторщики отработают по координатам, и в блиндаж прилетит «Хаймарс». Он не имел права на слабость. Вытащить рацию сейчас — значит подписать им всем смертный приговор.

Вчера они чуть не спалились. Молодой боец из мобиков, «Птица», не выдержал. Ночью, когда все задремали, он достал свой гражданский кнопочник — «тапок» — и попытался поймать сеть на высотке. Илья проснулся от того, что Егор, не открывая глаз, молча, одним движением метнул в парня сапог.

— Выруби, дурак, — прошипел снайпер. — Или я тебе сам его в глотку затолкаю.

Птица побелел, кивнул и спрятал телефон.

Радиомолчание было религией. Они не включали станции сутками. Период тишины длился неделями. Они общались жестами, передавали записки, смотрели друг другу в глаза. Этого было достаточно.

Илья закрыл глаза. Тело ломило. Плечи стерты лямками «Пионера» до мяса, раны гноились, но на них не было даже пластыря — всё ушло на эвакуацию «трехсотых». От него воняло. Он вонял псиной, дерьмом и собственной кислой усталостью.

Он не был здесь мужчиной. Он был функцией. Инструментом для выживания.

Но где-то там, за сотни километров, в стерильном госпитале Пскова, Арина, наверное, принимает душ. У неё есть горячая вода, гель с запахом лаванды и чистое белье. Такая вкусная и сладкая…

Эта мысль должна была причинить боль. Но вместо этого она давала злость. Чистую, холодную, звонкую ярость.

Он не для того выжил в штурмовом отряде, чтобы сдохнуть здесь, в грязи, под мышиный писк.

Он сжал кулак, чувствуя, как впиваются в ладонь края налипшей глины. Он должен выжить. Чтобы вернуться. И тогда будет другая жизнь. Вместе с ней.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава девятнадцатая: Реинкарнация

В один из монотонных, серых псковских дней Арина не выдержала.

Пальцы сами набрали до боли знакомый номер. Сердце противилось, гордость кричала, что она никогда не опустится до просьб к этому человеку. Но судьба Ильи была неимоверно важнее собственной гордыни.

— Привет. Помоги найти Илью, — без предисловий сказала она, как только на том конце ответили.

— Привет, Арина. Я постараюсь, но не обещаю. Слишком глубоко зарылся.

— Я буду ждать… — ответила она и положила трубку, прежде чем успела передумать.

Работа старшей медсестры в 44-м госпитале оказалась кладбищем амбиций.

Здесь не было крови по колено и оторванных конечностей, которые нужно шить под звуки «Градов». Здесь была бумажная смерть. Арина приходила к восьми, включала компьютер и погружалась в корректировку графиков. ЛФК, физиотерапия, эрготерапия, заявки на подгузники для спинальников, списание мазей. Она смотрела в монитор, а видела перед собой только серый линолеум больницы.

Единственным спасением был тренажерный зал в соседнем корпусе.

Сегодня она решила сбежать туда пораньше. С собой у неё были новенькие белые кроссовки, черный спортивный топ и лосины. Она переоделась в кабинете, накинув куртку, и побежала по коридору.

Зал оказался неожиданно приличным. Свежий ремонт, панорамные окна, из которых сочился тусклый осенний свет.

В помещении занимался тренер с пациентом — парнем лет двадцати, у которого вместо левой ноги был высокотехнологичный протез-карбон. Тренер терпеливо объяснял ему, как переносить вес, чтобы культя не натиралась.

Арина подошла к стойке.

— День добрый. Мне бы уточнить время, когда можно тренироваться.

К ней обернулся молодой спортивного телосложения мужчина. Он широко, профессионально расплылся в улыбке. Под тонкой тканью поло перекатывались рельефные грудные мышцы, а бицепс натягивал рукав так, что, казалось, ткань вот-вот треснет.

— Здравствуйте. А вы лечитесь здесь или работаете? Что-то я раньше вас не видел.

Он изучал Арину. Смотреть было на что. Даже в мешковатой куртке угадывалась фигура гимнастки: узкая талия, плоский живот, развернутые плечи. А когда она сняла куртку, чтобы повесить на крючок, каштановые волосы тяжелой волной упали на спину, и тренер на секунду забыл, как дышать.

Арина снисходительно усмехнулась:

— Старшая медсестра реабилитационного отделения, Арина Стаброва.

— Стаброва? — он наморщил лоб. — Я слышал о вас! Вы же из «передка» приехали? Из-под Купянска? Говорят, вы там чудеса творили.

— Работала, — отрезала она. — Так я не услышала ответ на свой вопрос.

— Каждый день после девятнадцати ноль-ноль зал свободен. Я могу быть вашим тренером. Поставить технику, составить план.

— Оставьте при себе свои влажные фантазии, как вас там зовут?

— Максим Владимирович, — он растерялся от такой дерзости, улыбка стала неуверенной. — Что ж вы знакомство начинаете с дерзости, такая милая девушка?

— Притормози, Максим Владимирович, со своим подкатом. Грубо работаешь. Неумело.

Он стоял сбитый с толку. Таких девушек он еще не встречал. От неё пахло духами и опасностью.. Её хотелось скорее бояться, чем приглашать на кофе.

— Выбирайте любой свободный тренажер, — буркнул он. — Мы закончили.

Арина прошла к скамье для жима. Она не стала брать большие веса. Ей нужно было выгнать молочную кислоту из забитых плеч. Движения были отточенными, хищными. Она работала с весом, и под кожей красиво играли мышцы спины. Каждое движение было пластичным, экономным. Она закинула волосы в высокий хвост, обнажив изящную шею, и Максим, глядя на неё в отражение зеркал на стене, сглотнул.

Арину совершенно не интересовали эти парни. Гражданские. Те, что ходят перед завтраком в местную кофейню за лавандовым Рафом. У которых ногти как у девушек — наманикюренные, с «кутикулой». Прическа салонная, уложенная. Они обсуждали ипотеку и скидки в «Золотом яблоке».

Это никак не вязалось с теми ребятами, которые воюют, пренебрегая личным комфортом. С теми, у кого руки в мозолях от автомата, а в глазах — выжженная земля.

Она поняла точно. Молодые люди с гражданки для неё больше не существовали как мужчины. Они были просто фоном. Декорацией.

Через неделю, рано утром, когда она стояла в ванной и чистила зубы, на тумбочке зазвонил телефон отца. Тот самый, с двумя номерами.

— Арина, здравствуй, не спишь?

Она выплюнула пасту. Внутри всё сжалось в ледяной комок. Сейчас он либо обрадует, либо разобьет её жизнь на «до» и «после».

— Нет.

— Обстановка такая. Илья на задании. В глухой «секретке». До конца года. Если всё закончится как планируется, его переведут в учебный центр в Молькино. Как только он будет доступен, ему сообщат, где ты.

Арина медленно выдохнула, присаживаясь на край ванны. Облегчение смешалось с глухой тоской. Молькино. Это месяцы. Полгода. Год.

— Спасибо, — тихо сказала она. — Правда, спасибо.

— Ну, всё, не вешай нос, дочка.

В трубке пошли частые гудки.

Дочка.

Как же непривычно было слышать это слово от мужчины. С детства оно звучало только от мамы. От этого «дочка» почему-то стало еще тоскливее.

На следующий день, сразу после планерки, в дверь её кабинета постучали.

— Войдите.

Дверь открылась. Запах дорогого мужского парфюма — сандал, табак и что-то неуловимо металлическое — заполнил казенное помещение раньше, чем вошел человек.

В проеме стоял он. Ошибки быть не могло. Это лицо, эти глаза. Но вместо бинтов и серой кожи — ровный тон. Вместо больничной пижамы — кашемировое пальто, небрежно наброшенное на плечи, и костюм, сшитый явно не на фабрике «Большевичка».

«Янтарь».

Перед ней стоял Данил Николаевич Ихельзон.

— Арина Павловна? — он шагнул внутрь, прикрыв дверь. — Не ожидали?

— Вот это реинкарнация, — выпалила она первое, что пришло в голову, просто чтобы не упасть в обморок от шока. — Из мертвеца в Джеймса Бонда!

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он тихо рассмеялся. Смех был здоровым, бархатным. — Почти угадали. Данил. Теперь меня зовут так.

— Я догадалась. Что вы здесь делаете? Пришли проверяться? Жалобы на фантомные боли?

— Я здесь по должности, — он подошел к её столу, но садиться не стал, нависая сверху. — Служба безопасности. Меня прикомандировали к вашему госпиталю для проверки контрагентов. У меня есть два дня в этом городе.

Он смотрел на неё прямо, не скрывая интереса.

— Арина, вы выглядите уставшей. Эта бумажная работа вам не на пользу. Я приглашаю вас в ресторан. Поужинать. Как коллега коллегу. Расскажете, как живете.

Арина смотрела на его идеальный костюм. На его руки — чистые.

— Я и раньше не была любительницей ресторанов, а сейчас тем более! У меня смена до двадцати двух ноль-ноль, — сухо ответила она. — И после неё я обычно падаю спать.

— Я заеду за вами в двадцать два тридцать, — он не спрашивал, он ставил перед фактом. — Наденьте что-нибудь, что не напоминает врачебный халат. Хотя... — его взгляд скользнул по её фигуре, — вам пойдет даже мешок из-под картошки.

Он вышел так же бесшумно, как и вошел. Арина сидела, глядя на закрытую дверь. Запах его парфюма всё еще висел в воздухе, перебивая вонь больничной дезинфекции.

Глава двадцатая: Ни друг, ни чужой

Смена закончилась в двадцать два ноль-ноль. Арина вышла на крыльцо госпиталя, кутаясь в шерстяное пальто. Перед этим был час ада на рабочем месте.

Она обнаружила неточности в заявке на медикаменты для отделения физиотерапии. Двойная доза «Мидокалма» при полном отсутствии расходников для электрофореза. Арина сидела, смотрела в монитор и чувствовала, как начинает дергаться глаз. Ей надоело сводить несводимое. Она захлопнула ноутбук.

— Проверять, так проверять.

Она вышла в коридор, где пахло хлоркой и тушеной капустой, и направилась в сестринскую.

В комнате сидели четверо. Пили чай, мазали лица какими-то блестящими патчами и обсуждали новый сериал.

— Так, девочки, — Арина вошла без стука. Голос был тихим, но от него скисло бы молоко. — Подъем. Работа.

Она взяла со стола первую попавшуюся историю болезни.

— Так... Пациент Сорокин, палата восемь. Перелом шейки бедра. Назначен массаж нижних конечностей. Кто делал сегодня?

— Я, Арина Павловна, — пискнула молоденькая сестричка. — Покажи руки. Девушка растерянно протянула ладони. Арина взяла её за запястье, поворачивая руку. — А это что? — она ткнула ногтем в заусенец. — Ты своими бактериями ему открытую рану массируешь? Срезать. Немедленно.

Она прошла к шкафу с укладками.

— А это что такое? — Арина достала лоток для внутривенных инъекций. Внутри лежал шприц, но не было спиртовой салфетки. — Вы чем вену обрабатываете? Дыханием?

Она дошла до стола старшей смены.

— Аня. Почему в седьмой палате дренаж не сменен? Там по графику в шестнадцать ноль-ноль. Время — двадцать один тридцать.

— Арин, да там сестра забегалась, у неё «трехсотый» тяжелый был, она...

— Мне плевать, — Арина перебила ледяным тоном. — У тебя в отделении гнойная хирургия, а не клуб любителей вязания. Если у сестры «трехсотый», она вызывает тебя. Ты снимаешь перчатки и идешь менять дренаж. Это база.

Одна из медсестер — холеная, с нарощенными ресницами и губами-уточкой, эффектная красотка лет двадцати пяти, — медленно потянула чай из кружки с надписью «Королева».

— Арина Павловна, может, вы нам еще ногти красить запретите? — протянула она с издевательской ленцой. — Мы не в окопе. У нас тут реабилитация, эстетика. Пациентам должно быть приятно смотреть на персонал.

В полевом госпитале Арина бы не раздумывая влепила ей пощечину. Звук звонкой оплеухи обычно быстро приводил в чувство зарвавшихся «эстеток». Но здесь была мирная жизнь, гражданский госпиталь и камеры в коридорах. Арина сдержалась. Она подошла к столу, оперлась на него двумя руками, нависая над девушкой.

— Слушай меня сюда, «эстетика», — голос Арины стал ниже, в нем зазвенел металл. — Твоя «эстетика» завтра приведет к тому, что у деда, который Родину защищал, начнется сепсис. Мне плевать, как ты выглядишь. Мне не плевать, как ты работаешь. Ты сейчас же пойдешь в палату и будешь менять ему судно с такой улыбкой, будто это подиум в Милане.

Она выпрямилась, оглядев притихших медсестер. — Это первое и последнее устное предупреждение. Я влеплю вам выговор в личные дела так быстро, что вы не успеете стереть свою помаду. Еще одна такая «эстетика» на смене — и будет официальное взыскание с лишением премии. Всем ясно?

В комнате повисла мертвая тишина. Слышно было только, как гудит лампа дневного света.

— А теперь встали и пошли работать. Живо!

Она вышла, хлопнув дверью. Руки дрожали от сдерживаемой ярости.

Никакого желания встречаться с Данилом не было. Желания не было, а любопытство присутствовало, разъедая изнутри, как желудочный сок.

В голове крутились вопросы, на которые тогда, в бункере, не нашлось ответов. Кто он такой на самом деле? Что у него за работа, если он так легко меняет личину от овоща до офицера ФСБ? Почему он лежал в таком состоянии? Но самое главное — как так вышло, что он теперь работает в одном городе с ней? Это случайность?

«Не думаю!» — говорил внутренний голос Арины.

Стоял осенний промозглый вечер. В Пскове темнеет рано и страшно. Снег еще не лег, но в воздухе висела ледяная взвесь, пробирающая до костей даже сквозь плотную шерсть. Ветер швырял в лицо колючую морось. Арина поежилась, пряча подбородок в воротник.

Из припаркованной у тротуара черной машины выскочил силуэт и быстрыми шагами, разбрызгивая лужи, направился к ней. Войдя в круг света фонаря, стало видно, что это Данил. Он протянул ей руку — уверенную, сильную, — помогая спуститься со скользких ступенек.

— Машина уже ждет.

В салоне пахло дорогой кожей, озоном и розами. Арина села на заднее сиденье, стараясь держать дистанцию. Данил на секунды задержался на улице, затем открыл переднюю дверь пассажирского места, взял с кресла букет тугих, темно-бордовых роз. Обошел машину и, открыв её дверь, протянул цветы.

— Это неожиданно! — растерялась она, принимая букет. — Но совершенно не нужно! Зачем они?

— Так, — он усмехнулся, садясь рядом. Кожаный салон скрипнул. — Я знал, что ты будешь возмущаться, но это в знак благодарности. Ты мне помогла встать на ноги.

— За это я уже приняла твои слова. Всё! Стоп! Больше ничего не надо!

Машина бесшумно тронулась, быстро набирая скорость по улицам, освещенным желтым светом фонарей. Снег кружил в свете фар, оседая на лобовом стекле.

Цветы она оставила в салоне, когда они подъехали к ресторану в историческом центре. Данил суетился, опережая её: открыл тяжелую дубовую дверь, принял пальто и отдал его в гардероб. Как галантный кавалер отодвинул тяжелый стул и усадил её за столик в нише.

Арина молча наблюдала за этим театром, скрестив руки на груди. Ей было интересно, до чего еще он собирается дойти.

Уже принесли заказанные блюда — нежнейшую оленину в брусничном соусе с пюре из корня сельдерея.

— Данил, — она положила вилку. — Скажи честно. Что тебе от меня надо?

— От тебя? — он удивленно приподнял бровь. — Ничего. Почему ты думаешь, что мне что-то надо?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— А чего ты так суетишься? Если ты рассчитываешь на отношения, то их не будет, — резко отрезала она.

Ихельзон даже смутился, хотя старался не подавать вида, сохраняя маску самообладания.

— Это просто вежливость. Нас многое связывает. Мы могли бы быть друзьями.

— Я не завожу друзей. Мне они не нужны.

— Ну, может, как брат и сестра?

— Я тебя умоляю! — фыркнула Арина. — Был бы ты моим братом, ты бы пожалел об этом в первый же день. К тому же у меня есть брат.

— Сводным братом?

— Знаешь, как прошло наше детство? Мы дрались, плевались, бросались песком и постоянно жаловались друг на друга матери. А сейчас я зову его «говнюк» или «лошара». А он меня — «заноза в жопе». Ты тоже так хочешь?

Данил ухмыльнулся, отправляя в рот кусок мяса.

— Может, и хочу… «Соленый огурчик» мне, кстати, очень нравилось.

Арина не выдержала и тихо засмеялась, качая головой.

— Ну, ты извини, если обидела. Тогда меня эта ситуация просто бесила. Я зла была на весь мир, поэтому иногда срывалась на тебе.

— А для меня эти месяцы в особняке стали одним из самых светлых моментов за последние годы, — он смотрел на неё в упор, и в его взгляде была какая-то собачья, преданная нежность. — Ты была единственным настоящим человеком.

— Это всё лирика, — она снова стала серьезной, отодвигая тарелку. — Я говорю прямо: ко мне не подкатывать. Я люблю другого мужчину. Брат у меня есть, друг не нужен. Давай просто расстанемся и будем жить свою жизнь.

— Но пока я работаю здесь, — не сдавался Данил. — Если судьба сведет в коридоре, не шарахаться же друг от друга?

— Шарахаться я не собираюсь. Но и углублять отношения тоже. Ешь давай. Оленина стынет.

— О тебе я кое-что знаю, — он промокнул губы салфеткой. — Можешь спросить меня в ответ.

— Хорошо. — Она откинулась на спинку стула, внимательно изучая его лицо. — Есть для меня нечто любопытное. Почему «Янтарь»? Откуда позывной?

Он на секунду опустил глаза, ковыряя вилкой пюре. — Это старая история. Еще с учебки. У меня кожа... специфическая. Смуглая, с золотистым отливом, почти рыжая. И когда я злюсь или напрягаюсь, она становится темной, почти медной. Инструктор посмотрел на меня, мокрого от пота после марш-броска, и сказал: «Лежишь, как кусок янтаря на дне. Твердый, но прозрачный». Прилепилось.

— Понятно. — Арина кивнула. — А отец? Как давно ты его знаешь?

— Мне было лет пятнадцать, когда мать и Павел Эдуардович стали жить вместе. Он... — Данил замялся, подбирая слова. — Он настаивал, чтобы я поступил на юридический в Краснодаре. Пошел по его стопам. Хороший он для меня был отчим.

Арину немного передернуло. Мама и отец окончательно расстались, когда ей было лет шесть, а брату — три. И она не знала, помогал ли он матери деньгами всё это время. Она об этом никогда не говорила.

— То, что ты работаешь здесь, — случайность?

— Ну, если быть честным, — он допил вино, — у меня был выбор. Три точки. Я выбрал Псков, зная, что ты здесь.

«Надо было выбирать другое место, — подумала Арина с легким раздражением.

— Тут скука смертная».

К концу ужина она выглядела сонной. Усталость после смены, помноженная на эмоциональный перегруз, давила на веки.

— Данил, вызови мне такси. Или отвези.

— Я отвезу, — он встал, накинул на её плечи пальто, которое уже принес заранее.

Он проводил её до подъезда. Пока в её квартире на третьем этаже не зажегся свет, его машина стояла под окнами, не уезжая.

Арина упала на кровать прямо в одежде. В ней смешались дикий, животный интерес к этому опасному мужчине и глухая, выматывающая тоска по Илье. С мыслью о нем она и провалилась в сон.

Видимо, потому что в тревоге за Илью она засыпала, ей снилось, как она бежит по серому полю, кругом туман. Илья впереди, он молча удаляется, не оборачиваясь. Арина плачет, зовет его, срывает голос, но его размытый силуэт всё удаляется и удаляется, пока не превращается в точку.

Она проснулась посреди ночи от собственного стона. На её щеках действительно были влажные следы. Глаза жгло солью. В душе щемило так, будто оттуда вырвали кусок плоти.

Глава двадцать первая: В сетях паука

На работе Арина нажила себе врага.

Эстетка — Лера, процедурная медсестра с ногтями цвета «токсичный рассвет», — злопамятной оказалась тварью. Арина думала, что на этом всё закончилось. Дисциплина, выговор, работаем дальше. Но в госпитале Пскова, как оказалось, законы военного времени не работали. Здесь правила балом подковерная игра.

Через два дня Арина принимала смену. Она открыла журнал дежурств, пробежала глазами назначения. Всё чисто. Она расписалась в графе «Приняла» и пошла в обход.

В палате номер семь — палате тяжелых спинальников — стоял запах. Сладковатый, приторный, тошнотворный запах застарелого гноя и мочевины.

Арина подошла к койке деда, которого Лера должна была перевязывать вчера вечером. Сняла простыню. И отшатнулась.

Дренажная трубка, которую нужно было промывать и проверять на проходимость каждые четыре часа, была намертво пережата краем матраса. А сама повязка... Повязка промокла насквозь. Желто-зеленый гной пропитался сквозь марлю, насквозь пропитал ватно-марлевую подушечку и засох бурой коркой на животе пациента.

— Твою ж мать... — прошипела Арина.

Она сорвала перчатки, натянула новые. Дед постанывал, метался в бреду — температурил уже явно вторые сутки. Арина сорвала присохшую повязку. Дед закричал. Рана под трубкой — свищ, который только-только начал затягиваться — раскрылась, выплеснув порцию дряни.

— Терпи, отец, терпи... — Арина работала быстро, злыми, точными движениями. Промыла фурацилином, ввела левомеколь, наложила свежую повязку.

Она выпрямилась. Руки тряслись от ярости. Это была не ошибка. Это была подстава. Лера знала, что дед «потечет». Она просто зажала дренаж и ушла пить чай, надеясь, что гнойник вскроется уже утром, на смене Арины.

— Ну, сука, держись, — выдохнула Арина.

Она вылетела в коридор. Леру она нашла в курилке. Та стояла, картинно отставив бедро, и пускала дым колечками.

— Лера, — Арина подошла вплотную. — Зайди в седьмую. Прямо сейчас.

— Арина Павловна, у меня перекур, я полчаса не присела...

— Ты мне в седьмой палате гнойный сепсис устроила, — Арина схватила её за рукав халата, рывком втягивая в коридор. — Бегом, я сказала.

В палате Лера увидела рану, увидела деда, и её идеальный макияж дрогнул.

— Я... я забыла, Арина Павловна. Я думала, Суханова сделала... У меня голова кружилась, давление...

— Ты мне это в объяснительной напишешь, — ледяным голосом отчеканила Арина. — Главному врачу. Прямо сейчас. И рапорт на имя начмеда о ненадлежащем исполнении обязанностей.

Лера побелела. Одно дело — просто накосячить. Другое — халатность, из-за которой пациента едва не увезли в реанимацию. Это увольнение по статье. По статье, с которой в медицину больше не берут.

— Ты мне карьеру сломала, — прошипела Лера, когда они вышли обратно в коридор, трясясь от сдерживаемых слез. — Сука тыловая. Думаешь, ты царица?

— Я думаю, что ты чуть не убила человека, — Арина смотрела на неё пустыми глазами. — Иди пиши. Пока я полицию не вызвала.

Эстетка оказалась мстительной.

Через час Арину вызвал начмед.

— Садитесь, Арина Павловна, — он не поднял глаз от бумаг. — На вас жалоба. От пациентки из палаты четыре ноль один.

— Какая жалоба? — Арина села. В четвертой ноль первой лежала жена полковника, капризная баба с артрозом, которой Арина утром отказалась колоть «Кеторол» в вену, потому что по графику был только «Диклофенак» в мышцу.

— Оскорбление. Хамство. Угрозы. Говорит, вы ворвались в палату, кричали, что она симулянтка, и трясли перед её лицом шприцем.

Арина на секунду потеряла дар речи.

— Это ложь. Я вообще к ней заходила на пять секунд, сказала, что обезболивающее в двенадцать. Она сама меня матом крыла за то, что я её тапочки под кроватью нашла, а не возле тумбочки.

— У неё есть свидетели, — начмед наконец поднял глаза. — Сестра-хозяйка. Которая, по её словам, стояла в коридоре и всё слышала.

Сестра-хозяйка. Подруга Леры по курилке.

— Это подстава, — Арина сжала кулаки под столом. — Она мстит за седьмую палату.

— Мне плевать, за что она мстит, — отрезал начмед. — У полковника жена. У жены — связи в Администрации области. Если она напишет в Минздрав, у нас полетят головы. Ваша голова — первая.

— Я требую поднять записи с камер в коридоре! — Арина вскочила. — Там видно, что я даже не повышала голос!

— Камеры в палатах не пишут звук, — скучным голосом ответил он. — А в коридоре в это время никого не было. Слово полковника против слова старшей медсестры. Угадай, кому поверят?

Он подвинул к ней чистый лист бумаги.

— Пиши по собственному. С сегодняшнего дня. По статье я тебя пускать не буду — спасибо скажи. Но в моем госпитале ты больше не работаешь.

Арина стояла, глядя на белый лист. Её только что вышвырнули на улицу. За то, что она спасла деда. За то, что не дала полковничьей жене наркоту.

Она взяла ручку. Пальцы не дрожали.

— Где подписать?

Начмед пододвинул лист. Она вывела размашистую подпись. Арина Стаброва.

В этот момент дверь кабинета без стука распахнулась.

На пороге стоял Данил Ихельзон.

Начмед Владимир Федорович, уже потянулся, чтобы забрать заявление, побледнел так, что седина на висках стала казаться зеленоватой.

Данил был в форме. Тяжелой, черной форме офицера ФСБ, с которой он, видимо, не расставался даже в Пскове. Одна ладонь в кармане брюк, вторая небрежно опирается на косяк.

Проверок начмед боялся больше всего. А проверок от «своих» безопасников — панически.

— Здравствуйте, Владимир Федорович, — Данил улыбнулся, но улыбка была похожа на трещину во льду. — Может, я не вовремя?

Он перевел взгляд на Арину. На её бледное, застывшее лицо.

— Арина Павловна, что-то случилось?

Она выдохнула. Воздух со свистом вышел из легких.

— Увольняют вот меня. Говорят, хорошо, что не по статье.

— Основания какие? — Данил шагнул в кабинет, закрывая за собой дверь. В кабинете сразу стало тесно.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Крепкие связи, Данил Николаевич! — Арина кивнула в сторону начмеда, и в её голосе зазвенела сталь.

— На правах проверяющего аудитора, — Данил достал из внутреннего кармана удостоверение, но открывать не стал, просто показал корочку, — предоставьте мне документы, касающиеся Арины Павловны Стабровой.

Начмед трясущимися руками стал перекладывать бумаги на столе. Папка с личным делом, объяснительная Леры, жалоба полковницы. Он двигал их, но подавать не хотел. Арина знала — там сплошная фальсификация. Лера написала, что Арина швырнула в неё лоток со шприцами.

— Да я вот говорил Арине Павловне... — залепетал начмед, пытаясь спасти положение. — Миритесь вы с Валерией, она девушка эмоциональная, вспыльчивая, но отходчивая...

— Что? — Арина чуть не захлебнулась от возмущения. Кровь ударила в лицо. — Что ты предлагал?

Она аж подскочила на месте, упершись руками в стол начмеда. — Вот наглость! — негодование рвалось наружу. — Он мне по собственному предлагал написать, чтобы эту дуру не трогать!

— Арина Павловна, выйдите, пожалуйста, из кабинета, — голос Данила стал стальным, не терпящим возражений. — Мне надо поговорить с Владимиром Федоровичем наедине.

Арина вышла, громко хлопнув дверью.

Лера стояла у окна в конце коридора, курила электронную сигарету, но, услышав хлопок, отшатнулась. В глазах — смятение. Она не понимала, чем это может для неё кончиться. Арина посмотрела на неё в упор. Надменно, холодно, как на насекомое. Не сказав ни слова, прошла в свой кабинет и плотно закрыла дверь.

Встала у окна, глядя на мокрый снег. Пыталась наладить внутренний покой, считая удары сердца. Раз. Два. Три.

Через несколько минут замок щелкнул. Вошел Данил. Он выглядел злым.

— Вот мерзкий старикашка! — он швырнул на стол копию объяснительной Леры. — Устроил тут, как паук, коррупционную сеть. Продавал пропуска на склад и закрывал глаза на хищение спирта.

Он посмотрел на Арину.

— Он сделает, как я сказал. Напишет приказ о дисциплинарном взыскании для Леры. К тебе никаких претензий. Работай.

Арина посмотрела на него. В глазах стояли слезы — от злости, от облегчения, от абсурдности ситуации. Она просто кивнула. Слова застряли в горле.

— Давай сегодня... — Данил сменил тон на мягкий, почти заботливый. — Чтобы отвлечься. Я свожу тебя в место, где ты точно ещё не была.

Он повез её не в ресторан.

Они выехали за город, на окраину Пскова, где в промзоне, в здании старого хлебозавода, открыли «Цех». Место с высокими потолками, кирпичными стенами и лучшей в городе неаполитанской пиццей, которую пекли в настоящей дровяной печи. Там было шумно, темно, играла живая музыка, и пахло тестом, базиликом и жженым деревом.

Это была территория свободы. Никаких белых халатов. Данил снял китель, закатал рукава рубашки. Он смеялся, подкалывал её, рассказывал, как его чуть не пристрелили свои же в первую неделю, когда он в темноте принял куст за наблюдателя. Арина впервые за месяц позволила себе расслабиться. Она пила красное вино, и оно казалось ей самым вкусным в жизни.

— Ты спас меня сегодня, — сказала она, когда они вышли на улицу. Морозный воздух обжег разгоряченное лицо.

— Я просто делал свою работу, — он улыбнулся, но глаза были серьезными.

У её подъезда он заглушил мотор. Снег падал крупными хлопьями, оседая на дворниках.

— Ты вовремя сегодня зашел, — тихо сказала Арина.

Он вышел из машины. Обошел её, открыл её дверь. Встал рядом на тротуаре. Тепло её обнял — крепко, по-мужски, защищая от ветра. Потом взял за плечи. Дружески, но пальцы чуть сжались, не желая отпускать.

— Арина... — он смотрел на неё сверху вниз, снежинки таяли на его ресницах. — Моя командировка продлится на неопределенный срок. Тут столько оказалось работы...

Он не уточнил, какой. Контрразведывательной или той, что касалась её.

Арина стояла под его руками, чувствуя, как уходит дрожь.

Глава двадцать вторая: Тишина

После смены Арина пошла в тренажерный зал.

В соседнем зале, за стеклом, занимался парень — контрактник, переведенный сюда после ранения руки. Рядом суетился Максим. Он поправлял лямку фиксатора на локте парня, что-то объяснял про биомеханику.

Арина прошла и повесила свою форменную куртку на вешалку. Парни, сидевшие на скамье для пресса, проводили её взглядами, чуть не свернув шеи. Максим тоже обернулся, на секунду забыв про пациента.

Арина прошла в соседний зал — пустой, гулкий. Начала свою тренировку с пробежки. Двадцать кругов по периметру, только чтобы разогнать кровь, которая за смену застоялась в ногах. Дыхание выровнялось, пот выступил на лбу.

Она вернулась к железу. Блочные тренажеры, вес, который заставлял мышцы гореть. Пятьдесят подтягиваний на турнике — четкие, без рывков, до касания грудью перекладины. И ушла.

Парень с фиксатором проводил её взглядом до самой двери.

— Кто это? — спросил он, когда дверь закрылась. Голос был хриплым. — Красивая. Как из кино.

Максим хмыкнул, снимая с крючка полотенце.

— Наша Стаброва. С ней надо аккуратнее, а то и вмазать может. Она не из этих, фитоняш. Она реальная.

— Арина Стаброва? — парень нахмурился, будто пытаясь что-то вспомнить. — Фамилия знакомая.

— Она! — подтвердил тренер, вытирая пот со лба. — Легенда Купянска.

Парень поспешил за ней. Выскочил в коридор, толкнул тяжелую дверь на улицу. Ни в коридоре, ни на парковке, залитой желтым светом фонарей, уже никого не было. Только снег кружил в темноте.

Арина пришла домой.

Пусто. Тихо. Одиноко. В холодильнике мышь повесилась — засохший лимон и полбутылки воды. Она села за кухонный стол, обхватив голову руками.

Стало так горько за свою жизнь. Так по-детски обидно. Слезы подступили к горлу, но она давила их.

Воспоминания потянулись цепочкой. Палаточный госпиталь в пыли… Добрый Начмед Иван Петрович, мировой мужик. Михалыч — первоклассный хирург, который точно и правильно работал скальпелем, спасая мальчишек.

Потом резко, как удар током, всплыла картина его бледного, воскового лица. Глаза он закатил, когда Арина везла его каталку после покушения в госпиталь…

Но самую глубокую, сосущую пустоту вызывали мысли об Илье. По её телу пробежал ток, когда она вспомнила их ночь в Питере. Его руки, широкую спину, которой можно было закрыться от всего мира, его губы, колючие от щетины…

Проживать эту разлуку было мучительно. Почти невыносимо. Хоть одно слово. Короткую записку. Весточку. «Я жив».

Хоть что-нибудь.

Слезы покатились по щекам — безутешные и горькие. Она упала на руки, вжимаясь лбом в холодный пластик стола, и не сдерживалась больше. Плечи затряслись в беззвучных рыданиях.

Вдруг в дверь позвонили.

Один раз. Длинно.

Она будто очнулась. Вытерла щеки кухонным полотенцем, стараясь стереть следы, и пошла открывать, шмыгая носом.

На пороге стоял Данил. Он не улыбался дежурно. В глазах было извинение.

— Я подумал, ты голодная. Готовить-то тебе некогда, да и некому. Вот, привез.

Он держал в руках два тяжелых пакета.

— Проходи, — сказала она тихо, отступая в темноту прихожей.

Данил шагнул на кухню, поставил пакеты на стол. Он заметил заплаканные, красные глаза, но ничего не спросил. Не друг. Не брат. Нечего лезть в душу без спроса. Арина оценила это — то, что он молчит.

— Может, фильм посмотрим? — предложил он, чтобы заполнить тишину. — Скоротаем вечер?

— Не хочется, — Арина прислонилась к косяку.

— Тогда я миссию по спасению голодающих выполнил и могу с чистой совестью удалиться.

— Спасибо за продукты, — она кивнула на пакеты.

Данил явно не хотел уходить. Он мялся, смотрел на неё, на её домашнюю футболку, на холмики груди, но остаться его никто не приглашал. Потоптавшись в дверях, он ушел.

Арина заглянула в пакеты. Там не было пиццы или пельменей. Там была еда. Очищенная, мытая морковь брусочками. Сельдерей. Пакеты с запеченной куриной грудкой. Греческий йогурт без сахара. Авокадо. Он помнил, что она спортсменка.

Она достала очищенную морковку, помыла её под краном еще раз, села в темноте на диван, поджала ноги и обхватила колени одной рукой.

Стала грызть морковь.

Слезы беззвучно текли по щекам. Они были соленые.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава двадцать третья: Вести с того света

День начался в шесть утра с обхода.

Старшая медсестра в военном госпитале — это не про градусники. Это про логистику. Арина влетела в ординаторскую, скинула сумку. Первым делом — к принтеру. Выгрузить ночные сводки: кто «ушел» в реанимацию, кто поступил по «санитарной авиации».

Затем — раскладка документов. История болезни — в одну папку, листы врачебных назначений — в другую, температурные листы — в третью. Если перепутать — утренняя конференция с начмедом превратится в ад. Она работала быстро, механически, под стук клавиатуры.

В дверь робко постучали. Просунулась голова с коротко остриженными, почти под ноль, волосами. Свет из коридора бил в спину, оставляя лицо в тени.

— Здравствуйте, Арина. Меня зовут Никита.

Он протиснулся весь, огромный, широкоплечий, в гражданском свитере, и встал у двери, переминаясь с ноги на ногу.

— Здравствуй. Ну, что там у тебя? Садись, рассказывай.

Арина раскладывала по папкам документы и иногда поглядывала на него. Парень был на взводе.

— Ну, говори же?

Арина остановилась, положила папку на стол.

— Я воевал вместе с Ильей Сергеевичем. Ну, Каменским, знаете же его?

Арина бросила бумаги. Подошла ближе, впилась в него взглядом.

— Да. Рассказывай же ты!

— Ну, я и говорю. Мы вместе с октября в секретке работали. А когда меня ранило и пришла группа эвакуации, он просил найти и передать, когда я поправлюсь, Арине Стабровой. Ну, вам, то есть. Что он жив, с ним все нормально. И что он вас… любит.

— Любит, — тихо повторила Арина. Слово показалось чужим, забытым.

— Господи, — Арина пришла в себя, выдохнула так, будто до этого не дышала. Она схватила парня за руку. — Какой ты молодец, что нашел меня. Спасибо! Это так важно! Это… это всё меняет!

— Да я понимаю, — улыбнулся боец, смущенно пряча взгляд.

— Поправляйтесь, Никита.

Он попрощался и вышел.

У Арины словно крылья выросли. Ей будто выбили пробку из горла, и в легкие хлынул кислород. Энергия забила ключом, сметая усталость последних месяцев. Настроение — на абсолютном подъеме.

Она быстро раскидала документы по местам. Пробежалась по отделению, раздавая указания. Даже смогла пошутить над пациентом, который отказывался есть больничную кашу.

Вечером, когда она вышла из госпиталя, на парковке её ждал Данил. Он стоял, облокотившись на капот своей черной машины, и курил.

Арина, увидев его, сама сделала шаг навстречу. Ей нужно было с кем-то разделить эту радость. Она обняла его за шею — порывисто, крепко, не стесняясь. — Илья жив! С ним все хорошо! Передали!

Данил приподнял её от земли и покружил. Нельзя сказать, что он был так же счастлив слышать эту новость — в его глазах мелькнуло что-то темное, — но возможность прижать к себе Арину он не упустил.

— Аринка, поехали ко мне. Я тебе покажу, что я купил. Поужинаем. У меня тоже есть новости.

Арина согласилась. Хоть она и отказывалась заводить друзей, Данил вошел в её жизнь незаметно, как холодный воздух под дверь. И сейчас она была рада с ним поговорить. Он не критиковал её, не учил, как жить. Просто был рядом, подставлял плечо. Но что удивляло и заставляло задуматься — он предугадывал её желания.

В квартире Данила, как и в другой съемной, было всё необходимое. Но она была с дорогой мебелью, более современная и комфортная, чем у Арины.

Данил расставил в гостиной на журнальном столике брускетты, тарталетки с красной икрой — всё заказал в ресторане, — налил вина в тяжелые бокалы. Арина, которая утром не могла смотреть на еду, сейчас уплетала всё за обе щеки.

— Рассказывай, что за новость? — спросила она с набитым ртом.

— У меня два пригласительных на новогодний бал Губернатора. Мы идем туда двадцать пятого января.

— Мы?

— Мы. У тебя наряд есть?

— Есть, — кивнула Арина, удивляясь собственной покладистости.

— Отлично.

Потом он выключил верхний свет и включил этот раритетный проектор, который купил у однего антиквара. На белой стене гостиной стали мелькать старые, зернистые фотографии города, лица прохожих начала века, трамваи…

Арина смотрела на них как завороженная. А Данил смотрел на неё. На её четко очерченный профиль вздернутого носика, губки бантиком, изгиб шеи, поднимающуюся при каждом вздохе грудь под тонкой тканью свитера…

Арина почувствовала этот тяжелый взгляд. Обернулась.

— Не смотри так, — сказала она.

— Прости. Мне нелегко сдерживаться.

Арина бросила на него колкий, холодный взгляд.

— Держи дистанцию, Данил. Иначе всё прекратится. Ты же знаешь.

Он набрал в легкие воздуха и медленно выпустил его через нос, пытаясь успокоиться.

— Такси вызови, — сказала Арина, наматывая шарф на шею.

— Конечно.

Арина ехала в машине. За окном мелькали яркие гирлянды, украшающие город. Витрины магазинов пестрели рекламой.

«В новом году всё изменится», — эти мысли она озвучила так решительно, что не поверить в них было нельзя.

***

Наступил день торжества.

Псковский драмтеатр сиял огнями. У входа толпились люди в дорогих костюмах и вечерних платьях. Арина приехала сама, на такси. Данил встретил её в банкетном зале, уже в смокинге. Он предложил взять его под руку — жест был уверенным, хозяйским — и провел в главный зал.

В центре стояла огромная ель. Не пластиковая, живая, до самого потолка. Украшена она была не игрушками, а какими-то музейными артефактами: хрустальными подвесками, серебряными птицами, лентами цвета старого золота. Это выглядело дорого и тяжело.

Данил не отходил от неё. На танцполе он старался прижать её как можно ближе, его ладонь лежала на её пояснице властно, почти по-собственнически. В фойе, куда они вышли разгоряченные танцами, он поймал её за руку.

— Жарко?

Он взял её пальцами за подбородок. Пальцы были горячими. Арина подняла глаза. Он смотрел на неё с такой откровенной, темной жаждой, что у неё перехватило дыхание. А потом он просто накрыл её губы своими. Поцелуй был жестким, требовательным, не терпящим отказа.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Арина отпрянула от него, как от удара током. Щеки горели.

— Не делай так! — прошипела она. — Не трогай меня!

— Арина! Послушай, — он не смутился, наоборот, шагнул ближе, загоняя её в угол между колонной и кадкой с фикусом.

— А если он не вернется? А если придет искалеченный? Или с больной психикой, как те ребята, которых ты лечишь? Как ты будешь с ним? Твои воспоминания о нем стали слишком идеальными. Поверь, в жизни он будет не такой. Ты медик, ты же это хорошо знаешь. Война никого не щадит.

— Не смей! — она толкнула его в грудь, вложив в удар всю силу. — Не лезь не в свое дело! И никогда больше не приближайся ко мне.

Она побежала по лестнице, чувствуя себя оскорбленной до глубины души.

Как он мог так отзываться об Илье? Ведь Данил ничего не знает о нем! Да, Илья много пережил. Это никогда не сможет стереться из памяти. Но и у самой Арины картины обезображенных, гниющих раненых всегда стоят перед глазами. Это участь всех, кто пережил войну. Поэтому они и понимают друг друга. А Данил… он просто чужой.

Больше Янтарь не появлялся в жизни Арины.

Глава двадцать четвёртая: Моя. Твоя. Чужая.

С момента бала у губернатора прошло три месяца.

Зима в Пскове выдалась долгой, серой, выматывающей. Хотелось весеннего обновления и ярких красок. Арина жила на автомате. Работа — дом — работа.

Реальность Арины состояла из привычных теперь для нее мелочей: выбить у начмеда доплату за ночные дежурства, заставить санитарок вымыть полы под кроватями, а не только вокруг, принять партию просроченного физраствора и не сойти с ума, написать объяснительную, почему боец с ПТСР разбил тумбочку. Она огрубела, похудела, под глазами залегли тени, которые не брал никакой тональный крем.

Посреди рабочего дня, когда она составляла график отпусков на лето, на столе затрещал внутренний телефон.

— Арина Павловна, спуститесь вниз, к вам тут пришли.

Сердце Арины стало колотиться с бешеной скоростью.

Кто?

Кто мог прийти к ней в госпиталь? Данил? Но он же проходит беспрепятственно в любой кабинет, охрана его знает в лицо.

А если это Илья?

Радость, волнение, страх — всё трепетало внутри, когда она бежала по лестнице с третьего этажа, перепрыгивая через ступени.

С силой толкнула тяжелую входную дверь. Её обдал свежий, влажный весенний воздух. Мартовское солнце было таким ярким, что ослепило глаза, привыкшие к больничному свету. Ветер тут же растрепал волосы, бросил в лицо запах тающего снега и выхлопов. Она судорожно стала искать глазами среди толпившихся на крыльце пациентов, ожидавших очереди в приемную. Никого знакомого.

Потом она услышала:

— Арина.

Солнце слепило, и она не видела человека, стоящего в стороне ото всех, под козырьком, только темный силуэт. В руках он держал огромный, нелепый для этого времени года букет бордовых пионов.

Арина рванула в его сторону, расталкивая мужчин в камуфляже.

Это был Данил.

Волна разочарования погасила, как холодной водой на раскаленные угли, все её вспыхнувшие чувства.

Не он.

Не Илья.

Арина больше не тронулась с места. Взгляд её сник, плечи опустились.

— Данил, — выдохнула она. — Что тебе нужно?

Он быстро шагнул ближе, улыбаясь так радостно, что это выглядело почти кощунственно.

— Прости, что пропал. Чувства свои приводил в порядок и по службе уезжал.

— Мне нет до этого никакого дела.

Она дернулась уходить. Но он схватил её за предплечье, пальцы сжались как тиски, он пытался вложить в руки цветы.

— Да отпусти ты!

Цветы посыпались на грязный, подтаявший снег. Пионы, стоившие, наверное, целое состояние, лежали у её ног, пачкаясь в серой каше.

— Арин, правда, прости. Я сделал глупость. Больше такого не повторится.

Теперь он держал её уже двумя руками, не давая уйти. Арина пыталась высвободиться, дергая плечом.

Как вдруг она повернула голову. У железной ограды, за воротами, стоял до боли знакомый силуэт.

Сердце остановилось.

Она медленно, боясь встретить взгляд, стала поднимать глаза: его берцы, покрытые грязью, сильные, накачанные ноги в камуфляжных брюках, туго обтянувших бедра, его мощный торс, его лицо, заросшее жесткой щетиной, и глаза.

Илья курил, делая быстрые, злые затяжки. Когда их взгляды встретились, время замерло.

Господи, что было в его глазах! Огонь, ненависть, ревность, боль, любовь — всё сразу, всё в одном флаконе, готовом взорваться.

Арина на секунду представила со стороны, какую картину видит Илья: разодетый, красивый мужчина в дорогом пальто осыпает её цветами, держит за руки и смотрит влюбленными глазами.

Это конец.

Арина будто оглохла от осознания безысходности ситуации. С силой толкнула Данила в грудь так, что тот ударился спиной о бетонную колонну. Рванула в своих офисных туфлях на покрытый льдом и снегом тротуар.

— Илья! — она кричала, бежала за ним, но ноги не слушались, каблуки скользили по подтаявшему льду. — Илья, стой!

Его спина скрылась за воротами КПП. Арина упала на дорожку, разбив ладошки и колено. Тонкие чулки тут же пропитались кровью. Слезы застилали глаза. Солнце слепило, она ничего не видела в этом ярком, залитом светом дворе.

Она встала, пошатываясь, дотянулась до чугунной ограды, вцепилась в ледяной металл и беззвучно шептала:

— Илья... Илья...

Происходящее превратилось в кадры замедленной съемки.

Данил всё понял. Побежал, прыгнул в свою машину и со свистом тормозов рванул с парковки, едва не сбив выходящего врача.

Время будто остановилось.

Кто-то из бойцов, куривших на улице, подошел к Арине, молча взял её под локоть и повел в здание. Тело её обмякло. Ноги еле тащились.

— Это конец. Он не простит, — повторяла она себе, пока её вели по коридору.

Арина зашла в свой кабинет. Ладошки жгло. На коленке была глубокая ссадина, и из неё текла кровь, колготки расползлись на стрелки. Она достала из шкафчика салфетку и перекись, залила рану на руке, зашипела от боли, содрала чулки, стерла кровь с колена. Боли совсем не чувствовала. То, что творилось в душе, не могло затмить неприятные физические ощущения.

Она подошла к зеркалу над раковиной, умыла лицо холодной водой. Глаза были потухшие. Пустые.

Всё. Больше ни в чем нет никакого смысла.

***

Данил догнал его только на светофоре у Ольгинского моста. Илья стоял у своего черного джипа, припаркованного на аварийке, и курил, глядя на свинцовую воду.

Лёд ломался, трескался, и течение уносило обломки.

Данил выскочил, схватил его за плечо. Илья развернулся. Движение было смазанным, звериным. — Убери руки.

— Она верная, — быстро, глотая слова, заговорил Данил, выставляя ладони вперед. — Слышишь? Она никого к себе не подпускала! А цветы... я приперся, прощения просил. Влюбился, как мальчишка. Но она мне не давала никаких надежд, клянусь!

Илья остро среагировал на слово «влюбился». Он не бил — он просто выбросил руку вперед. Удар костяшками пришелся Данилу точно в скулу, чуть ниже глаза. Раздался хруст. Из разбитой губы Данила потекла кровь. Он даже не дернулся, только слизнул её.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— За дело, — хрипло сказал он, не отстраняясь. — Только об одном прошу. Не бросай её. Она... она только и жила тем, что ты вернешься. Это её смысл жизни. Если ты её сломаешь сейчас — она сдохнет.

Илья смотрел на него долго. Потом сплюнул и сел в машину.

***

Арина вышла из госпиталя, когда сумерки уже легли на город, смешавшись с мокрой темнотой мартовской слякоти. Воздух был сырой, тяжёлый. Под ногами хлюпало: лужи, затянутые тонкой коркой льда, лопались с тихим хрустом под каблуками, и вода заливалась в замки сапог, мгновенно пробирая ступни холодом.

Она шла, не выбирая дороги, просто вперёд, вдоль чугунной ограды, мимо редких фонарей, чьи жёлтые круги света дрожали на мокром асфальте. Каждый шаг давался с усилием — каблуки проваливались в размякшую землю у бордюра, цеплялись за выщербленные камни. Арина почти не замечала этого. Внутри всё ещё гудело от крика, от падения, от того, как ледяной металл ограды впился в пальцы, пока она шептала: «Илья… Илья…»

Тротуар был усеян мусором: скомканными бумажками, пустыми пачками из‑под сигарет, осколками льда, похожими на битое стекло. Ветер швырял в лицо ледяную крошку, забирался под пальто, и она плотнее запахивала его, стискивая воротник пальцами, будто могла так удержать в себе хоть немного тепла. Но холод был не снаружи — он сидел где‑то глубоко, в груди, и делал каждое движение тяжёлым, словно она тащила на себе мокрую ткань, пропитанную горечью.

Мимо проносились машины, швыряя из‑под колёс веера грязной воды. Фары на мгновение выхватывали из темноты её фигуру — сгорбленную, спешащую, но будто застывшую на месте. Кто‑то посигналил, кто‑то крикнул из окна что‑то грубое, но звук растворялся в шуме дождя, в гуле города, который жил своей жизнью, не замечая её боли.

Арина свернула во двор, где фонари горели через один, а в подъездах желтели тусклые лампочки, похожие на одинокие маяки. Здесь было тише, только где‑то лаяла собака да скрипели качели, раскачиваемые ветром

Он ждал её у её подъезда. Сидел на капоте, докуривая пачку.

Арина увидела Илью. Ноги приросли к асфальту.

Он спрыгнул. Сделал шаг.

Они смотрели друг на друга. Он — как волк, готовый к прыжку. Она — как подранок, который ждет укуса в горло.

— Ну? — выдавила она, готовая защищаться. — Насмотрелся? Убедился, что я блядь?

Илья сделал еще шаг. Сократив дистанцию.

— Замолчи.

Он схватил её за шею. Не нежно. Жестко, притягивая к себе, впечатывая в свою грудь, пахнущую морозом, табаком и порохом.

— Замолчи, Аринка.

И впился в её губы.

Это не был поцелуй. Это было нападение. Он брал своё, то, что у него пытались украсть. Зубы клацнули о её зубы, больно, до привкуса крови. Арина вскрикнула, но он поймал этот звук ртом. Его руки были везде — в волосах, на спине, сжимая её так, что трещали ребра.

Она ответила. С таким голодом, с такой первобытной яростью, что он оторвал её от земли, прижал к кирпичной стене дома.

— Моя, — рычал он ей в губы, расстегивая пуговицы пальто. — Моя.

— Твоя, — выдыхала она, впиваясь пальцами в его камуфляж, пытаясь добраться до кожи. — Твоя.

Страсть между ними была не красивой. Она была страшной, голодной, как у людей, которые чудом выжили в пожаре и теперь вцепились друг в друга, чтобы доказать, что они всё еще живы.

Вокруг гасли окна. Падал мокрый мартовский снег. А они целовались на ледяном ветру, не в силах оторваться друг от друга.

Глава двадцать пятая: Три дня весны

Они поднялись в квартиру Арины.

Лестничный пролет, запах кошачьей мочи и сырости остался внизу. Здесь, на её территории, воздух дрожал. Арину трясло. Не от холода — от желания, которое копилось так долго, сжималось в тугой ледяной комок в солнечном сплетении и теперь взорвалось.

Илья вцепился в её красивое тело, как утопающий вцепляется в обломок мачты. Он не раздевал её — он срывал одежду, рвал пуговицы, которые летели на линолеум с тихим пластиковым стуком. Его ладони, привыкшие к тяжести автомата и холоду стали, были грубыми. Он мял её бедра, сжимал шею, впиваясь пальцами так, что останутся синяки, и она хотела этих синяков.

Это не было красиво. Это было страшно и правильно. Это был секс людей, которые чудом разминулись со смертью и теперь вгрызались друг в друга, чтобы доказать самим себе, что плоть всё еще горяча. Он брал её на кухонном столе, потом швырнул на кровать. Она царапала его спину, оставляя кровавые полосы на сетке шрамов. Он рычал, вжимая её в матрас своим весом, и она выгибалась навстречу, принимая его всего, без остатка.

Потом они лежали в темноте. Пахло сексом, порохом, который въелся в его кожу, кажется, навсегда, и её духами.

— На сколько дней ты здесь? — голос Арины был хриплым, чужим.

— Три.

Илья потянулся к джинсам, брошенным на пол. Достал пачку, чиркнул зажигалкой. Оранжевый огонек выхватил из темноты его заросшее щетиной лицо. Он лег на бок, оперевшись на локоть, и смотрел на неё, выпуская дым.

— Я возьму отгулы, — сказала она, проводя пальцем по его ключице. — У меня есть накопленные. Останусь с тобой. Он поцеловал её. Горький, ядовитый вкус сигарет перебил её собственную слюну. Она уже год как бросила — в госпитале иначе никак, легкие садились от антисептиков. Илья отстранился, всё ещё держа сигарету, и молча протянул её Арине. Предложил затянуться.

Она мотнула головой, отодвигаясь.

— Не хочу.

— Умница моя, — он усмехнулся уголком губ, затянулся сам и тут же погасил бычок о дно пепельницы, которую она не помнила, когда покупала.

— Моя ты любимая умница.

— Какие планы на жизнь? — спросила Арина, натягивая на себя одеяло. Ей вдруг стало зябко.

— Назначен инструктором. Молькино.

Он говорил это спокойно, как о погоде, но Арина знала, чего стоит это спокойствие.

— Это не штабная работа, Арин. Это полигон. Шестнадцать часов в сутки. Гарь, мат, жара, пыль. Я буду готовить «штурмов». Пацанов по девятнадцать лет. Которые завтра пойдут в «мясорубку».

Он замолчал. Смотрел в стену.

— Там дают служебную квартиру. Однушку. В новом фонде. Ты же со мной? — спросил Илья глядя ей прямо в зрачки, она закивала и вцепилась в его предплечье.

— Я всегда буду с тобой.

***

Эти три дня в Пскове стали для них тайм-аутом. Отпуском, которого не было в графике отпусков.

Утро началось не с будильника и не с запаха гари. Оно началось с тишины.

Арина проснулась первой. Лежала, боясь пошевелиться, и смотрела, как солнце из окна полосой ложится на его щеку. Илья открыл глаза. Не дернулся, не схватился за оружие, как делал это в первые секунды пробуждения в блиндаже. Просто смотрел на неё.

Между ними не было одеяла.

Она протянула руку и коснулась его лица. Медленно, изучающе. Провела пальцем по жесткой линии бровей, спустилась к переносице, очертив линию носа. Остановилась на шраме на скуле — старый, белый, след от осколка. Она поцеловала этот шрам.

Он смотрел на неё — на её красивые, чуть припухшие ото сна розовые губы, на каштановые волосы, темной волной разметавшиеся по подушке. Протянул свою ладонь, широкую, в мозолях, и взял её руку. Поцеловал костяшки, один за другим.

Они не говорили.

Слова были не нужны. После месяцев разлуки, после грязи, крови и ожидания, им нужно было узнать друг друга на ощупь.

Его ладонь легла на её шею, большой палец погладил линию подбородка. Он притянул её к себе, накрывая её рот своим — глубоко, долго, пока у неё не перехватило дыхание. Его руки путешествовали по её телу не с животной жадностью, а с благоговением. Он гладил её лопатки, выступающие позвонки, ямочку у поясницы.

Арина отвечала тем же. Она гладила его грудь, чувствуя под пальцами жесткие курчавые волосы, старые шрамы, которые хотела выучить наизусть, и новые — бледные полосы от растяжек на плечах, появившиеся от тяжести бронеплит. Она целовала его ключицы, прикусывала кожу на плече, проводила пальцем дорожку по волосам, спускающимся под резинку боксеров, заставляя его глухо рычать.

Они тонули друг в друге. Ласкали, целовали, переплетали ноги, двигаясь в медленном, тягучем ритме, который не имел ничего общего со спешкой. Это было не утоление голода. Это было доказательство жизни.

Солнце поднялось выше, заливая комнату светом.

В животе Арины громко, бесцеремонно заурчало.

Она замерла, уткнувшись ему в шею, и залилась краской. Илья замер на секунду, а потом его плечи затряслись в тихом, хриплом смехе. Он перевернул её на спину, навис сверху и поцеловал кончик носа.

— Война войной, — хрипло сказал он, — а обед по расписанию. Идем кормить мою женщину.

***

Они завтракали в «Трапезной» у Троицкого собора. Илья, привыкший к алюминиевым ложкам и котелкам, с детским, почти растерянным любопытством смотрел, как Арина аккуратно ест расстегай с вязигой. Он сидел в полумраке, в простой черной футболке, которая казалась на нем чужой, и просто смотрел, как она пьет чай.

Вечером они не срывали одежду. В их близости больше не было той первобытной, пугающей ярости — той, что была от голода и страха смерти. Теперь была нежность.

Илья сам достал из её шкафа фланелевую пижаму с нарисованными лисами, оставшуюся, наверное, со студенчества. Он заставил её переодеться. Потом сел на край ванны и смотрел, как она смывает с себя макияж.

Ему хотелось наблюдать за ней каждую минуту.

В постели он не брал её штурмом. Он целовал её ключицы, медленно, часами, изучая губами каждую родинку. Он гладил её шрам от аппендицита, шептал, какая она у него красивая.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Арина плакала — не от горя, а от того, что её касаются как любимую женщину, которую хотят уберечь.

Утром второго дня отпуска Илья повез её за город, в Снетогорский монастырь. Они не пошли внутрь. Сидели на высоком обрыве над Великой, на старых деревянных ступенях, ведущих к реке.

Дул ледяной ветер. Илья накинул на Арину свою куртку, а сам сел, обхватив её сзади, грея своим телом.

— Смотри, — сказал он, кивая на воду. — Льда уже почти нет.

Она откинулась назад, чувствуя его лопатками. Ей не нужно было слов о любви. Ей нужно было вот это: его дыхание на затылке и ощущение абсолютной безопасности.

Вечером они пили вино. Илья принес с собой старый кнопочный телефон — «тапок», который он доставал только для связи с ней. Он положил его на тумбочку, экраном вниз.

— Никаких звонков, — сказал он. — Три дня я не командир. Он впервые за всё время позволил себе слабость. Положил голову ей на колени, пока она перебирала его жесткие волосы, и просто уснул на полчаса, как ребенок. Арина сидела не дыша, глядя на его расслабленное лицо без привычной складки между бровей.

Наступил третий день их их самого счастливого времени.

Они гуляли по Октябрьскому проспекту, заходя в антикварные лавки. Илья, который умел разбирать автомат с закрытыми глазами, с интересом рассматривал старые подстаканники и советские елочные игрушки. Купил ей дурацкую брошь в виде бронзового жука.

— Чтобы ползала по лацкану, — ухмыльнулся он, закалывая булавку на её свитере.

В последний вечер они не пошли в ресторан. Купили в «Дикси» бутылку красного, сыр и багет. Сидели на широком подоконнике ее съёмной квартиры, смотрели на огни Завеличья.

Любовь в эту ночь была другой. Не голодной, не пугающей, а все той же изучающей.

Он целовал её пальцы, один за другим. Она водила кончиком ногтя по его губам, запускала пальцы в его волосы. Они двигались медленно, глядя друг другу в глаза, запоминая лица. Это было расставание и обещание одновременно.

Утром, на вокзале, он не целовал её на прощание. Просто прижал к себе так, что захрустели кости, зарылся лицом в её волосы и вдыхал запах.

— Я буду ждать тебя, — сказал он в макушку. — Я люблю тебя, моя принцесса.

— Я тоже, — ответила она, хотя колени подкашивались от страха его отпустить, а потом потерять.

Она стояла на перроне, пока хвост поезда не скрылся за семафором. Только тогда она разжала кулак. На ладони лежала пуля — латунная гильза от автомата, которую он сунул ей в карман в последнюю секунду. На донце было выцарапано ножом короткое слово: «Моя».

Арина вернулась в пустую квартиру. Пахло его одеколоном и их вином. Она подошла к окну.

Впервые за долгое время Арина Стаброва улыбалась, глядя на движущуюся улицу. Она больше не ждала вестей с того света. Она просто жила, зная, что её свет — вернулся.

Глава двадцать шестая: Инструктаж по любви

Илья вернулся в Молькино.

Арина дорабатывала в Пскове последние недели. Это было бесконечно долго.

Самым тяжелым в эти последние дни было не молчание в кабинете начмеда и не косые взгляды коллег. Самым тяжелым была передача дел.

Когда вышел приказ о её переводе, Арина знала, что её место займут не по уму, а по лояльности. Начмед назначил старшей медсестрой Леру — «Эстетку» с накаченными губами и пустыми глазами.

Теперь Арине приходилось находиться с ней в кабинете и передавать документацию.

Лера сидела на её — теперь уже бывшем — месте, закинув ногу на ногу, и лениво листала журналы учета сильнодействующих препаратов.

— Здесь у нас график кварцевания, — ровным голосом говорила Арина, выкладывая папки. — Здесь — заявки на наркотические средства. Каждая ампула под роспись.

— Да-да, я в курсе, не в детском же саду, — отмахивалась Лера, глядя в экран телефона. — Не учи ученого, Стаброва.

Арина стискивала зубы. Она видела, что Лера не просто некомпетентна — она опасна. Она не знала разницы между атропином и адреналином, путала дозировки и считала бумажную работу досадной помехой между курилкой и маникюром.

— Стерилизационные карты, — Арина положила перед ней очередную папку. — Если придет проверка, а здесь не будет подписи...

— Ой, всё, — Лера закатила глаза. — Хватит нотаций. Если что-то пропадет, я знаю, кому за это ответить.

В этот момент Арина поняла: она оставляет отделение на произвол судьбы. Но там, в Молькино, её ждал Илья. И ради этого она была готова отдать Лере даже ключи от сейфа, просто чтобы никогда больше не видеть её самодовольного лица.

***

Её перевели. Не по блату. По звонку. В военный окружной клинический госпиталь. Под Молькино. Ей дали должность старшей медсестры в отделении гнойной травматологии. Самое грязное, самое тяжелое место. Она приняла отделение, где пахло не лавандой, а гниющим мясом и дерьмом. Она надела новую форму и впервые за долгое время почувствовала себя на своем месте.

Их с Ильей новая жизнь, к которой не было инструкции, началась.

Служебная квартира встретила запахом казенщины — смесью дешевого пластика, обойного клея и чужих жизней. Стандартный бокс в модульном общежитии: сорок квадратных метров, линолеум на влажной стяжке и гул вентиляции, напоминающий рев турбин. На стенах в жилой зоне уже были поклеены обои — унылые, меланхолично-бежевые, с выдавленным рисунком «шелкография», который местами уже начал отходить на стыках.

Арина, оказавшись внутри, первым делом открыла окна, а потом принялась за работу — быстро, точно, без лишних движений, как при развертывании полевого госпиталя.

Она не стала сдирать обои. Вместо этого на стену напротив кровати она повесила дешевый настенный календарь, купленный в ларьке с газетами на КПП — глянцевый, с изображением хищного вида леопарда. На нем она начала вести свой отсчет. Обычной шариковой ручкой, прямо по глянцу, она ставила жирные, злые крестики.

Один день — один крест. Тридцать крестиков — месяц. Когда Илья возвращался с полигона живой, она не стирала их. Она просто перелистывала страницу, оставляя прошлую — исписанную чернилами — висеть на стене, как доказательство того, что они выжили этот срок.

Кухню-нишу она отвоевала с боем. Содрала дешевую пластиковую панель фартука, прикрутив вместо неё лист фанеры, пропитанный маслом. На стену, на гвоздь, она повесила его старую, прожженную в нескольких местах разгрузку.

— Это часть тебя, — сказала она Илье, когда тот попытался убрать её в шкаф. — И напоминание мне, куда ты уходишь каждое утро. Чтобы не ныть по пустякам.

Через неделю квартира перестала быть «служебкой». Она стала «норой». Местом, где пахло кофе, оружейной смазкой, въевшейся в его куртку, и её духами. Здесь было мало мебели. Минимум вещей. Но каждая имела вес и смысл. Здесь зарождалась семья Каменских.

Илья, вернувшись с полигона в первый раз после обустройства, молча прошелся по комнатам. Остановился. Посмотрел на глянцевую бумагу календаря. Посмотрел на свою «разгрузку» на кухне. Он подошел к Арине, которая резала хлеб, обнял её сзади, вдыхая запах её волос, и тихо сказал:

— Спасибо. Я теперь знаю, куда возвращаться.

Арина ждала его с работы. Она научилась готовить так, как едят мужики на войне: много, жирно, просто. Жареная картошка с мясом, бигус, макароны по-флотски. Она накрывала на стол, ставила стопку водки (он просил), садилась напротив.

Он приходил выжатый, как лимон. Сбрасывал берцы в прихожей, от которых несло потом и степной пылью. Проходил на кухню. Садился. Молчал.

Он смотрел в одну точку — в трещину на обоях. Он не видел ни её, ни еды.

Арина чувствовала, что он дома, но не с ней. Он был там, на полигоне, где боец словил паническую атаку и обмочился прямо в экипировку, опозорившись перед всей ротой. Он был там, где они отрабатывали эвакуацию «трехсотого» с оторванной ногой, и жгут наложили слишком поздно, и пацан орал так, что кровь стыла в жилах.

Это было табу. Он не мог рассказать ей этого. Не имел права тащить эту грязь в их единственную тихую гавань.

— Илья, ешь, — говорила она мягко.

— Я не голодный, — отвечал он, не поворачивая головы.

— Ты даже не притронулся.

— Арин, отстань.

— Не смей на меня рычать! — её голос сорвался в крик. — Я для кого это всё?! Я для кого здесь?! Я торчу в гнойной хирургии по двенадцать часов, чтобы прийти домой и смотреть на твою спину?! Говори со мной!

Он медленно повернул голову. Его глаза были пустыми. Выгоревшими.

— А о чем говорить, Арина? — голос был тихим, и от этого тихого голоса её пробил озноб. — О том, как у «Копья» кишки из броника вываливались, а я их ногами в живот заталкивал, чтобы довезти? Об этом? Ты этого хочешь?

— Я хочу, чтобы ты был живым! — она заплакала. Беззвучно, просто слезы лились по щекам. — Ты ходишь, ешь, спишь со мной, но тебя нет! Ты — призрак, Илья! Оболочка!

Он встал. Обошел стол. Взял её лицо в свои огромные, пахнущие порохом ладони. Прижался лбом к её лбу.

— Я здесь, — прошептал он. — Я здесь, маленькая. Но там... там тоже я. И я не знаю, как это выключить.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Всё было непросто. Очень непросто.

Глава двадцать седьмая: Без пяти минут жена

Первый день Арины в 162-м госпитале начался в 07:45. Старшая медсестра гнойного отделения — это не про градусники и не про милые беседы с пациентами. Это про логистику смерти.

В 08:00 начался обход. Арина шла за начмедом по палатам, где был сладковатый, тошнотворный запах некроза. Её роль была — быть фильтром. Она смотрела не на лица бойцов, а на дренажи.

— В седьмой промывка не сделана, — сухо бросала она врачу. — Санация стоит.

— Санаторка на кислороде, не успевает, — бурчал врач. — Мне плевать, — отрезала Арина. — Если к обеду не промоете, сепсис снимем в морг.

Она не повышала голос. Она просто писала в журнал. Её боялись больше, чем начмеда. Потому что Арина знала: в гнойной хирургии ошибка — это не жалоба, это ампутация.

Она выбивала антибиотики, орала на аптеку, таскала тяжелые стойки для капельниц вместе с санитарками и лично проверяла, как обработаны культи.

К обеду её халат был пропитан чужой кровью и лимфой, а в ушах стоял гул от стонов и запаха хлоргексидина.

В сестринской, куда она зашла выпить остывшего кофе, было накурено. За столом сидела молодая девчонка — лет двадцати, не больше. Симпатичная, но под левым глазом наливался густой, почти черный фингал, замазанный дешевым тональником.

Арина села напротив, достала из сумки свой контейнер с едой.

— Привет. Старшая. Арина.

— Вика, — девчонка шмыгнула носом. — Процедурная. — Кто? — Арина кивнула на глаз, не меняя выражения лица. Вика дернулась, попыталась спрятать лицо в волосы.

— Сашка. Опять разозлился. Я под руку попала.

— Бьет?

— Ну... не то чтобы бьет. Так, приложил. У него такое бывает. — Вика говорила это буднично, как о погоде. — Последствия войны. Он там... ну, понимаешь. Нервы ни к черту. Чуть что — взрывается. Потом плачет, прощения просит. Я ж вижу, как ему тяжело.

Арина медленно жевала курицу. В голове щелкнуло.

— К клиническому психологу ходили? В госпитале же есть.

Вика посмотрела на неё как на сумасшедшую.

— Ты что! Он ни за что не пойдет! Мужик же. Сказал — убьет, если я кому пожалуюсь.

— Надо с ним поговорить. Объяснить, что тут помощь нужна. Психологов там, на задаче, не было, а здесь — есть.

— Да он меня слушать не будет! — Вика вдруг разозлилась. — Тебе легко говорить!

Арина замерла с вилкой в руке. Ей легко? Она вспомнила свою квартиру в Мольково. Свою семейную жизнь. Илья. Он ведь тоже такой. Если его накроет флешбек, он не пойдет плакать в жилетку. Он пойдет в магазин, купит бутылку или будет молчать три дня, глядя в стену. К психологу? Да он рассмеется ей в лицо. Как тот Сашка.

«Сходит она», — решила Арина про себя. — «Явно есть способ, как помочь этим мальчикам, прошедшим через ад. Если не к мозгоправу, значит, через нас».

Её смены теперь заканчивались в 18:00. Она приходила домой — в их «гнездышко» — раньше Ильи.

Это время стало её ритуалом. Она не просто готовила — она строила крепость. На деньги, которые он оставлял, она покупала не золото. Она покупала плотные темно-зеленые шторы (чтобы утреннее солнце не било ему по глазам, если он спит после ночи). Купила тяжелый чугунный казан. Маленький торшер с теплым абажуром, потому что верхний свет в однушках всегда больничный, мертвый.

Ключ в замке щелкал всегда неожиданно. Арина, даже если резала лук, бросала всё. Она вылетала в прихожую. Иногда он едва успевал снять берцы, как она прыгала ему на шею, обхватывая торс ногами, как лиана.

— Аришка! — он крякал, пытаясь удержать равновесие. — Я весь в пыли, отстань, зараза...

Он ворчал, но лицо — всё, что не было скрыто усталостью — выдавало его. Он был абсолютно, по-щенячьи счастлив в эти минуты. Она стаскивала с него пропотевшую футболку, вела в душ, и они могли стоять под струями воды полчаса, просто обнявшись, пока пар не оседал на зеркалах.

В этот вечер Илья задержался. Арина выглядывала в окно, прислушивалась к шагам на лестнице. Она знала: если он задерживается просто так — это плохо. Если по делу — значит, день был дерьмовый. Но сегодня в замке щелкнуло иначе.

Илья вошел и замер на пороге. Он улыбнулся — той редкой, мальчишеской улыбкой, от которой у неё всегда слабели колени.

— Два пучка? — хрипло спросил он, глядя на её прическу. — Серьезно?

Арина специально сделала так. Два смешных пучка на макушке, как у школьницы. На ней был её самый короткий спортивный топ, который она берегла для зала. Он плотно облегал грудь. Бюстгальтера не было, и соски торчали сквозь тонкую ткань дерзкими пиками. Короткие шортики открывали её стройные ноги.

Она не сказала ни слова. Кинулась к нему на шею. Он перехватил её широкими ладонями, удерживая за талию на весу.

— Подожди! — прохрипел он ей в губы. — Я грязный. Весь в соляре и песке.

— Ну хоть поцеловать-то можно? — она капризно выпятила губу.

Он вытянул губы трубочкой, как для поцелуя в лоб, но прижался к её нежным, вкусно пахнущим клубникой губам. Это было коротко, но так сладко, что у неё подкосились ноги.

Илья снял экипировку, бросил её у двери на пол — горой пыльного, тяжелого тряпья. Прошел в ванную в одной мокрой от пота футболке и боксерах.

— Вещи не трогай, — подмигнул он через плечо. — Я сам поставлю их стирать. Иначе твои лифчики потом соляркой вонять будут.

Арина осталась стоять в коридоре, сделав руки в замок и опираясь плечом о косяк.

Вода в ванной зашумела. Она стояла за дверью, и вдруг представила его. Без одежды. Длинные струи стекают по его лицу, по сильным плечам, по широкой, испещренной шрамами спине... Её охватило дикое, почти болезненное желание.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Она открыла дверь. Илья стоял под душем, смывая грязь. Он был весь в пене. Он повернул голову на скрип двери и увидел, каким темным, голодным огнем горят её глаза. Он встал под струи воды, и пена поползла по его телу вниз, оголяя рельеф. Он бросил мочалку. И просто протянул ей руку.

Ариша шагнула к нему. Вода полилась ей на голову, промочив шорты. Она стянула с волос резинки, и её тяжелые волнистые волосы упали на спину, мгновенно намокая. Топ пропитался влагой и стал прозрачным насквозь. Илья смотрел сверху вниз на её грудь — тяжело, не отрываясь. Он прижал её бедрами к кафельной стене, отходя чуть в сторону, чтобы вода не била ей в лицо. Посмотрел на Арину — взглядом собственника, зверя, который нашел свою самку. И впился в неё поцелуем.

Она действовала первой. Её пальцы, привыкшие к тонким венам, теперь сдирали с себя остатки мокрой ткани. Она гладила его плечи, спускалась ниже, обхватывая его ягодицы, прижимая к себе, чувствуя его твердую, горячую готовность. Она чувствовала вкус воды, мыла и его кожи. Ей казалось, что она касается не человека, а раскаленного железа.

Он подхватил её под бедра, заставляя обхватить его талию ногами. Холодный кафель обжигал её лопатки, но его тело было таким горячим, что она не чувствовала холода. Он вошел в неё одним резким, глубоким толчком. Арина вскрикнула, но звук утонул в шуме воды. Он брал её жестко, вжимая в стену, и она отвечала ему тем же — царапала его мокрую спину, кусала плечи, двигалась навстречу с отчаянной, первобытной силой.

Он чувствовал, как она сжимает его внутри — туго, горячо, как в первый раз. Он смотрел в её глаза, потемневшие от расширенных зрачков, и понимал: вот она, его жизнь. Не полигон. Не пыль. Вот эта девочка, которая сейчас задыхается под ним в тесной душевой кабине.

Потом он завернул её в огромное махровое полотенце, как ребенка, и вынес в комнату. Кровать была застелена новым бельем. В мелкий, нежный цветочек — голубые ирисы на кремовом фоне. Он улыбнулся, увидев это. Чмокнул Арину в нос.

— Ты купила новое белье? Так приятно, — прошептал он.

— Чтобы ты помнил, куда возвращаться, — ответила она, глядя на него снизу вверх.

Он лег рядом, не выпуская её из рук.

— Знаешь, что самое страшное на войне? — тихо спросил он, перебирая её мокрые пряди. — Не когда в тебя стреляют. Самое страшное — это когда ты забываешь, как пахнет дом. Я там, в пыли, часто закрываю глаза и пытаюсь вспомнить запах твоих волос. Иногда получается. А иногда... казалось, что я всё выдумал. Что никакой Арины нет. Что я просто схожу с ума от жары.

Он поцеловал её в висок, и этот поцелуй был глубже и отчаяннее, чем только что в душе.

— Спасибо, что ты у меня есть.

Они продолжили. Медленнее. Глубже. Теперь это было не утоление голода, а разговор. Он целовал каждый её пальчик, каждый шрамик. Она трепетала от нежности, чувствуя его тяжесть, его защиту.

Потом всё закончилось. Они лежали, сплетенные, потные, остывающие.

Арина сказала:

— Я есть хочу. Там всё остыло.

— Я тоже ужасно проголодался, — он потерся носом о её плечо.

— Ну что за жена у тебя! — фыркнула она, пытаясь встать. — Сначала надо мужчину накормить, а потом уже...

— Я ни за что не откажусь от любви с тобой вместо котлет, — он поймал её за руку и притянул обратно.

Но за ужином — она всё же разогрела бигус — он поднял глаза от тарелки.

— Мне дают неделю отпуска, — сказал он просто. — Я договорился. Тебе тоже дадут. Мы поедем в Москву. К твоей маме.

Арина чуть не подавилась. Она захлопала в ладоши, как девчонка, и кинулась через стол его целовать.

Илья вдруг замолчал. Он перестал есть. Положил вилку. И стал смотреть на неё пристально. Так, как смотрел в душе. Он оглядывал её — непринужденно выбившиеся из пучка влажные волосы, милое личико и смешную пижаму в маленьких сердечках.

— Арина, — вдруг сказал он тихо. Голос сел. — Выходи за меня замуж.

Она на секунду растерялась. Посмотрела на него серьезно, без девичьего кокетства.

— Я согласна. Я этого очень хочу.

Он привстал и потянулся к ней через стол, чтобы поцеловать.

— Будет сложно, — сказал он, когда они оторвались друг от друга. — Таких душевных вечеров будет мало. Просто сегодня был хороший день. Но это редкость... — Я всё понимаю, — ответила она, сжимая его пальцы.

— Я тоже не в маникюрном салоне работаю, — он усмехнулся. — Ты знаешь, с чем мне приходится иметь дело. С каким мясом. Но я справляюсь. И ты справляешься. Значит, и мы справимся.

Он понимал её. Она понимала его.

— Пойдем смотреть телевизор, — устало сказал Илья, отодвигая тарелку. — Я ещё хочу просто полежать с тобой рядом.

Глава двадцать восьмая: Свидетели времени.

Заявление в ЗАГС они подали в Пскове, но саму свадьбу решили играть в Москве.

— Мне нужны две недели, — сказал Илья, заходя в кабинет командира части в Молькино. Полковник, мужик с лицом, вырубленным из танковой брони, поднял на него красные от недосыпа глаза.

— В отпуск собрался, подполковник? У нас тут инструкторов некомплект, а он по свадьбам.

— Так точно. Женюсь.

Командир хмыкнул, откинулся на спинку кресла и долго смотрел на Илью поверх очков.

— На медсестре своей? Которая плстрлила всех в гнойном отделении?

— На ней.

— Смотри. Думаешь, если штамп в паспорте, так пуля мимо полетит? Или флешбеки у тебя от этого закончатся?

— Никак нет. Но если не женюсь, уведут.

Полковник хмыкнул, многозначительно кивнул, помолчал, побарабанил пальцами по столу.

— Две недели. Плюс дорога. Отпускные начислим. Но если на юге начнется движ — вызову. Лично из-под венца выдерну. Мне инструктор по тактике нужнее, чем Купидон.

— Понял.

— Свободен. И это... — командир вдруг подобрел лицом, наливая себе воды из графина. — Береги ее, Илья. Таких, как она, которые не брезгуют, мало осталось. Хорошая баба. Правильная. А то знаю я вас, головорезов: притащите в дом войну, а потом удивляетесь, почему цветы вянут.

***

Арина взяла за свой счет. Старшая медсестра гнойного отделения — это не про больничные листы, это про то, что отделение не должно лечь, пока ты целуешься. Она передала смены, написала инструкции по тяжелым и уехала, оставив после себя стерильную, пахнущую хлоргексидином пустоту.

Москва встретила их шумом, от которого закладывало уши, и суетой людей.

Мать открыла дверь, всплеснула руками, обняла сначала дочь, потом долго, по-мужски, трясла руку Илье.

— Проходите, проходите. Ботинки снимайте, я полы утром домывала.

Квартира пахла домом: жареной картошкой, старыми книгами и духами «Lancom», которыми мать пользовалась по праздникам.

Арина вела его по коридору, и Илья чувствовал себя слоном в посудной лавке.

— Это моя комната, — Арина толкнула дверь.

Он шагнул внутрь и замер. Это был музей не прошлой жизни. Розовые обои в мелкий цветочек, которые, наверное, клеили еще в прошлом веке. Узкая кровать, застеленная пушистым пледом. На полках — фарфоровые балерины, стопка тетрадей, перевязанных лентой, и плюшевый медведь с оторванным ухом. На стене — плакат Тома Харди из «Безумного Макса» - молчаливый свидетель времени.

— Ты здесь жила? — тихо спросил он.

— Ага. До восемнадцати лет мечтала о нем. Мне нравилось, что Макс весь в грязи и шрамах, и живёт в мире, где даже вода — это валюта. Но вокруг были обычные парни, без характера.

Она села на кровать, которая жалобно скрипнула.

— Ложись, — кивнула она на место рядом с собой. — Только осторожно, не сломай мне реликвию.

Илья лег, стараясь не дышать. Пружины впились в ребра.

—Теперь понятно, почему ты поехала «за ленточку». Как ты тут помещалась?

— Я была маленькая и стройная.

Она положила голову ему на грудь. В этой девчачьей комнате Илья впервые за полгода почувствовал, будто вернулся в прошлое.

Ночью он проснулся от того, что Арины не было рядом. В квартире стояла гулкая тишина. Он встал, нащупал в темноте штаны. На кухне горел свет. Арина сидела за столом в одной его футболке, доходившей ей до середины бедра, и пила чай. Напротив, закутавшись в шерстяную шаль, сидела ее мать, Валентина Петровна.

— ...у меня глаза чуть не полезли на лоб: «Твою мать!»— ляпнула я. Илья чуть бокал не выронил и говорит: «Меня никто не приветствует матом, только ты!», — говорила Арина, болтая ложкой в кружке.

Илья замер в дверном проеме, боясь скрипнуть половицей.

— Ой, бесстыжая, материлась при мужчине, — мать легонько шлепнула ее по руке. — Тсс. Жениха разбудишь.

— Да он спит как убитый. У них там на полигоне из миномета лупят, а он дрыхнет. Мам, он мне предложение за обычным ужином сделал. Я быа в пижаме, с мокрой головой. Он уставший, после полигона.

Мать посмотрела на Илью, стоящего в дверях, и ее глаза подозрительно заблестели.

— Садись, военный. Чай будешь?

— Буду, — хрипло сказал он.

Он смотрел на Арину и понимал, что видит ее впервые. Не старшую медсестру, от которой тряслись санитары, не дикую кошку из душевой кабины, не строгую женщину, строящую крепость из штор и казанов. Перед ним сидела обычная, счастливая, острая на язык девчонка. Она поджимала босые ноги под стул, когда смеялась, и морщила нос, когда мать пододвигала ей вазочку с печеньем. Она была мягкой. Совершенно незащищенной. И от этого вида у Ильи перехватило дыхание.

«Господи, — думал он, глядя, как она вытирает выступившую от смеха слезу. — Она же совсем ребенок. Как я вообще посмел разрешить ей ту жизнь? Гной, пыль, смерть. Она должна вот так сидеть на кухне с матерью, пить чай и смеяться над тем, какой у нее дикий муж. А я ее — в Молькино, под "Грады"».

Утром Арина колдовала у плиты.

— Так, родные мои, — скомандовала она, ставя на стол сковороду с глазуньей. — Хлеб берите.

— Аришка, я ватрушек купила, в пекарне, — похвасталась мать, подвигая к ней бумажный пакет. — С творогом, свежайшие.

Арина заглянула в пакет, скривилась и брезгливо отодвинула его.

— Мам, они закручены как собачьи какашки! — ляпнула она с набитым ртом.

— Вот бессовестная, — мать всплеснула руками. — Не хочешь — не ешь, никто не заставляет. Сама все съем. — И съешь, — кивнула Арина. — Тебе калории нужны, кости греть.

После завтрака Илья вызвался мыть посуду, а Арина ушла в комнату — собирать сумку.

— К брату поедем, — сказала она, застегивая молнию. — Антона не видела года два.

Антон с Мариной жили в Химках, но не в типовой панельке, а в монолитной новостройке престижного квартала. Ключ от домофона, консьерж в отглаженной форме, идеальный газон во дворе. Такая жизнь стоила дорого, но Антон за нее не платил — платил отец Марины, генерал ФСО, который выбил дочери и зятю эту квартиру по какой-то ведомственной линии.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Дверь открыл сам Антон — широкоплечий, коротко стриженый, с жестким взглядом, который совершенно не вязался с дизайнерским ремонтом в прихожей.

— Явилась, — вместо приветствия бросил он, но сгреб Арину в охапку так, что у нее хрустнули кости.

— Отпусти, медведь, ребра переломаешь, — прохрипела Арина.

— Здорова, — Антон протянул Илье руку. Ладонь была сухой и твердой, как доска. — Проходите. Марина! Гости! Из кухни выплыла его жена — мягкая, круглолицая, с малышом на руках.

— Аришка! — Марина расцеловала подругу. — Какая ты тощая. Илья, здравствуйте.

— Здрасьте, — Илья неловко топтался в прихожей, пока Арина разувалась.

— Тапки надевай, — пихнула она его в бок. — У Антона тут стерильность, как в операционной.

— В операционной у тебя, сестренка, трупы по коридорам валяются, — огрызнулся Арсений, проходя на кухню. — А у меня — нормальный дом.

— Нормальный дом — это где борщ, котлеты, пюре, — не осталась в долгу Арина, скидывая куртку на пуфик. — А у тебя вон, смотрю, фрукты да овощи.

— Вот шеф Ивлев приехал, будет делать ревизию с полной посадкой, — буркнул Арсений, и уши у него покраснели. — Когда нам борщи варить, Никита с рук не слазит.

Арина прошла на кухню, бесцеремонно открыла холодильник.

— О, пельмени. Я есть хочу.

— Ариш, может, сначала с племянником поздороваешься? — мягко осадила ее Марина.

Арина прошла с Антоном в детскую. За ними в комнату вошли Марина и Илья. Мальчик сидел в кроватке.

—Умаялся, бандит. Два года уже, — с непонятной гордостью сказал Арсений. — Вон какой богатырь.

Арина осторожно, двумя пальцами, коснулась пухлой щеки малыша. Тот сморщил нос и поднял на нее голубые глаза.

— Тетя твоя, которая все воюет, — сказал брат.

— Не начинай, — Арина выпрямилась. — Дай мне его.

Она приняла мальчика на руки. Илья смотрел, как ее лицо — обычно жесткое, собранное, готовое отдавать команды — вдруг поплыло. Острые скулы смягчились, а в глазах, которые ещё вчера горели темным огнем в душе, появилось что-то новое. Теплое, совершенно беззащитное. Малыш завозился, поднял глазки. Уставился на Арину.

— Тетя, — неуверенно сказал он, глядя на ее каштановые волнистые волосы.

— Привет, солдат, — шепнула Арина. — Мы тебе подарки привезли. Она опустила мальчика на пол, расстегнула свою сумку и достала большой желтый самосвал. — На, держи. Мальчик вцепился пухлыми пальчиками в колесо. Потянул на себя.

— Маси-и-ика, — картаво, с восторгом протянул он, глядя на мать. — Маси-ика!

Марина засмеялась, подхватила сына на руки.

— Правильно, сынок, машинка.

Арина стояла, смотрела, как ребенок с упоением грызет колесо желтого грузовика, и Илья увидел, как по ее щеке — по той самой щеке, которая вчера была напряжена, — медленно, совершенно беззвучно катится слеза.

Ей стало тесно в груди. Воздух вдруг стал густым, тяжелым. Она смотрела на этого двухлетнего мальчика, на его милую улыбку, на то, как доверчиво он прижимается к матери, и внутри нее, там, где раньше жила только черная, выгоревшая пустота войны и острая, животная любовь к Илье, родилось что-то третье. Огромное, пугающее, требующее. Материнство. Желание не просто прижиматься к сильному плечу, а отдать часть этого плеча, этой защиты, этой жизни — вот такому маленькому, беззащитному человечку.

Все, кроме Марины и мальчика, вернулись на кухню. Арина сделала шаг назад, пошатнулась. Илья, сидевший за столом с Антоном, мгновенно обернулся. Увидел ее лицо.

— Ариш?

Она подошла к нему, обошла стул и положила руки ему на плечи. Уткнулась носом в макушку, вдыхая его родной запах — табак и мужской шампунь. Ее пальцы впились в его трапеции. Илья замер под ее руками. Брат Антон деликатно кашлянул и отвернулся к окну, пряча улыбку. Илья взял ее руку, ту, что лежала у него на плече, и поднес к губам. Он поцеловал ее запястье, там, где под тонкой кожей билась синяя жилка.

— Что случилось? — тихо спросил он.

— Ничего, — глухо ответила она ему в волосы. — Просто я очень тебя люблю.

Антон, делая вид, что ищет что-то в тарелке с салатом, улыбнулся еще шире. Он впервые за много лет видел свою старшую сестру — не фельдфебеля в юбке, не раненую птицу, а просто счастливую женщину, которая наконец-то нашла своего мужчину.

— Так, — Арина резко отстранилась, вытирая глаза тыльной стороной ладони и возвращая себе привычный командный тон. — Где мои пельмени? Антон, если ты их сожрал, я тебя этим же самосвальчиком перееду.

— Да варятся, варятся, командирша, — ухмыльнулся брат, возвращаясь за стол. — Илюх, ты жить до свадьбы у Аринки планируешь или как? Садись, сестра, не стой над душой.

— Планирую, — Илья придвинул стул Арины к себе. — Если теща не выгонит.

— Тебя не выгонит, она на тебя молится, — хмыкнул Антон, накладывая сметану. — Она рада, что нашелся тот, кто укротит нашу Фуриосу. Ты не знаешь, как мы натерпелись с мамой от этой девчонки в детстве. Дралась, материлась…

— Зато теперь ты у нас полковник, — поддела Арина, садясь рядом с Ильей и незаметно, под столом, переплетая свои пальцы с его. — Кто бы мог подумать, что из нежного маминого мальчика выйдет настоящий мужик.

— Это не я полковник, сестренка, — Антон серьезно посмотрел на Илью. — Это муж твой — подполковник. А я так, в охране штаны просиживаю. Чувствуешь разницу в уровне ответственности?

— Чувствую, — кивнула Арина.

Илья сжал ее руку под столом. Он смотрел на эту сцену — на румяную Марину, на хмурого, но счастливого Арсения, на спящего в коляске племянника с желтым грузовиком в обнимку, на Арину, которая только что плакала от нежности, а сейчас с абсолютно серьезным лицом делит один пельмень на двоих с мужем — и понимал, что комбриг в Пскове был прав. Такие, как она, действительно редкость. И он сделает все, чтобы она была счастлива. Даже если для этого придется поломать себя надвое.

Глава двадцать девятая: Дорогой парфюм и житейские неприятности.

В московской квартире, под тяжелым ватным одеялом, жизнь буто замирала. Был только мерный гул старого холодильника за стеной и его дыхание — глубокое, ровное, пахнущее сном и ею самой.

— Илюш? — выдохнула она в ямку между его ключиц. — М?

— Ты дочери сказал, что мы женимся?

— Нет.

— Не хочешь, чтобы она знала?

— Ей, думаю, это не интересно.

— Ты не прав, — Арина приподнялась на локте, заглядывая в его темное лицо.

Даже в полумраке она видела, как сходятся к переносице его густые брови — верный признак того, что он снова уходит в свою внутреннюю крепость.

— Чтобы она ни говорила, это важно для нее. Позвонишь завтра?

— Ладно, — он выдохнул, принимая ее правоту, и еще крепче прижал Арину к себе, зарываясь носом в ее волосы.

— Я тебя люблю, — прошептала она, водя пальцем по его жесткой, поросшей щетиной скуле. — Очень-очень люблю.

Он немного отстранился. В темноте спальни его глаза казались почти черными, но она чувствовала этот взгляд физически — он сканировал ее лицо, словно запоминая каждую черту перед долгой разлукой. Илья нашел ее губы. Поцелуй был медленным, изучающим, почти благоговейным. Он целовал ее так, словно она была сделана из тончайшего стекла, которое он боялся раздавить своими тяжелыми ладонями.

Его руки скользнули по ее спине, под тонкую ткань майки, огладили выступающие позвонки. Арина выгнулась навстречу, позволяя ему стянуть с нее шортики. Он не торопился. Его губы спустились по ее шее, задержались в ямке над ключицей, прихватили кожу зубами — нежно, почти невесомо. Он брал ее с какой-то первобытной, собственнической нежностью, заново открывая для себя каждую родинку, каждый изгиб. Он вдыхал запах ее кожи, целовал ложбинку между грудей, и Арина, обычно собранная, командующая, способная остановить кровотечение одними пальцами, сейчас только цеплялась за его плечи, плавясь в этом тягучем, обволакивающем тепле. Илья входил в нее медленно, заполняя собой все пространство, и двигался в такт ее сбившемуся дыханию. Это был не секс. Это было сшивание двух разорванных душ, где каждый его выдох гасил ее внутренние пожары, а каждый ее стон возвращал ему право на мирную жизнь. Он накрыл ее своим телом, тяжелый, надежный, и Арина впервые за долгое время почувствовала себя в абсолютной, непробиваемой безопасности. Под ним она была просто женщиной. Маленькой, слабой и бесконечно любимой.

Утром Илья встал рано. Часы показывали семь утра, но сон ушел окончательно. Он прошел в ванную, где на полочке стоял их недавний трофей — тяжелый граненый флакон из темного стекла. Tom Ford Oud Wood. Дорогой, густой, с нотами уда, сандала и черного перца. Он купил его в ЦУМе в первые дни в Москве, когда Арина тащила его по магазинам, пытаясь одеть «как человека», а не как инструктора с полигона.

Он надушил шею и запястья. Запах ударил в нос, смешиваясь с ароматом его мыла для бритья. Илья тщательно выбрился, оставив лишь легкую тень щетины, которая ей так нравилась. Джинсы сели как влитые, черный бомбер лег на широкие плечи. Перед зеркалом в гостиной он еще раз прошелся расческой по коротким темным волосам, приглаживая вихры.

Арина сидела на разложенном диване, укрывшись одеялом до подбородка. Она не спала. Она любовалась им. Она видела не просто мужчину, с которым делила постель. Она видела совершенный механизм, выкованный из стали и войны, но сейчас этот механизм двигался по законам мирного времени. Свет от окна падал на его профиль, очерчивая жесткую линию челюсти, прямой нос и упрямый подбородок. В нем не было ничего лишнего. Каждая мышца, проступающая под тонкой тканью футболки, была функциональной. Он был красив той хищной, опасной красотой, от которой у обычных женщин подгибались колени, а у нее — Арины, видавшей виды — замирало сердце от гордости. Он принадлежал ей. Этот зверь, этот подполковник, этот мужчина с запахом дорогого дерева — ее.

Илья обернулся, поймал ее взгляд. Наклонился, нависая над ней, и смачно, по-хозяйски поцеловал в губы, оставляя на них вкус мяты и своего нового парфюма.

— Не скучай без меня, принцесса! Люблю тебя. Увидимся завтра.

— Ты такой красивый! — выпалила она, когда он выпрямился. — Я ревную. Вдруг там будут женщины.

Арина надула губки, комично хмурясь. Илья самодовольно усмехнулся, отстраняясь.

— Конечно, будут! Как без них? — он подмигнул. — Спецназ, разведка, смежники. Конкурс красоты.

— Ах ты… — она схватила с дивана маленькую подушку и швырнула в него. Илья легко, почти играючи, увернулся. Подушка пролетела мимо и сбила вазу с сухоцветами. Арина вскочила, запутавшись в одеяле, и метнула в него взгляд, полный настоящих, нешуточных молний.

— Пока, — сказал Илья, чмокнул губами воздух и выскользнул за дверь, пока в него не полетел тяжелый том Чехова с тумбочки.

Арина выбралась из постели. Подошла к зеркалу в прихожей, тряхнула головой. Роскошные каштановые волосы тяжелой волной упали на спину. На нее смотрела красивая, холеная девушка с сияющими глазами. От вчерашней ночной битвы остались лишь легкая припухлость губ и счастливая усталость в плечах.

— Ну-ну… — прошептала она своему отражению, поправляя прядь. — Только пусть попробуют подойти. Вырву все волосы. Вместе со скальпами.

***

В салоне свадебной моды на Кутузовском было тихо и пахло дорогим текстилем.

— Только не «торт», — сразу скомандовала Валентина Петровна, отодвигая консультанта. — Моя дочь — не безе. Ей нужно что-то элегантное.

Первая примерка — пышное платье из фатина — провалилась. Арина посмотрела на себя в зеркало, на этот огромный белый шар, и фыркнула:

— Мам, я в нем похожа на взбесившейся зефир. И в нем неудобно ходить.

Марина, немного поправившаяся после родов, но все еще изящная, хохотала, глядя, как подруга пытается сесть на пуф, путаясь в юбках.

Второе — узкое, с открытой спиной и тысячей мелких пуговиц — село идеально, но Арина в нем выглядела как бизнес-леди, идущая на корпоратив, а не под венец.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Мнения сошлись на третьем варианте. Это было лаконичное платье из плотного матового крепа цвета слоновой кости. Никакого кружева, никакой мишуры. Идеально скроенный закрытый лиф с воротником-стойкой, длинные рукава и прямая юбка с разрезом до середины бедра. Стоило Арине сделать шаг, как разрез открывал сильную, красивую ногу. Платье не прятало ее тело — оно уважало его. Оно подчеркивало ее высокую грудь, узкую талию и ту скрытую сталь в осанке, которую не могла спрятать никакая женственность.

— Берем, — выдохнула Арина. — В нем я чувствую себя красивой.

После примерки они заехали домой к Антону, чтобы оставить пакеты. Дверь открыл сам брат.

— Мариш, у нас гости, — радостно крикнул он вглубь квартиры, забирая у жены пакеты с нарядами. Арина шагнула в прихожую и замерла. На коврике стояли три пары мужских туфель. Одна — знакомая, массивная, сорок пятого размера — Антона. Вторая — изящная, из дорогой черной кожи, на которой не было ни пылинки, и третья - элегантные оксфорды Santoni из патинированной телячьей кожи глубокого тёмно-синего оттенка: лаконичный силуэт, ручная прошивка ранта и едва заметная фактура.

Она шагнула на кухню и обомлела. За столом, держа на руках сонного двухлетнего Никиту, сидел ее отец. Седой, загорелый, в дорогом поло из тончайшего хлопка пике глубокого тёмно‑синего оттенка — ткань мягко драпировалась, не теряя формы, а перламутровые пуговицы едва поблёскивали в свете лампы, подчёркивая сдержанную элегантность образа. Он выглядел моложе, чем в тот день, когда они последний раз виделись.

А спиной к двери, у окна, стоял незнакомый мужчина в идеально сидящей на широких плечах черной водолазке. Он обернулся. Арина почувствовала, как пол уходит из-под ног.

— Папа! Данил? — прошептала она. Отец улыбнулся, поцеловал внука в макушку.

— Здравствуй, Арина. А ты думала, я не приеду на твое торжество? Я и так много пропустил.

— Привет, — тихо сказал Данил, и его голос прошелся по ее нервам наждаком. Он смотрел на нее, и в его взгляде читалось всё: и старая, злая обида, и голод, и то самое, темное, что она так старательно гнала из памяти. — Я рад, что ты жива и хорошо выглядишь. Госпиталь не всю твою привлекательность вытянул.

Антон и Марина переглянулись.

— А вы уже знакомы? — спросил Антон, переводя взгляд с Данила на сестру, пытаясь уловить химию между ними.

— Довелось, — Арина скривила губы, скидывая куртку на пуфик.

— Работали вместе, — спокойно пояснил Данил, поправляя манжету. — Там, за ленточкой. Она меня штопала.

— Похоже, мы много не знаем, — протянул Антон.

— Там всё сложно было, — отрезал отец. — Арина лечила Данила. Расскажу тебе потом, сын.

Арина зашла в гостиную, чтобы перевести дух. Диван был завален коробками. Дедушка и дядя явно искупали свое отсутствие дорогими подарками: сервиз, какой-то антикварный графин, робот-пылесос. Следом вошел Данил. Он не стал проходить в центр, просто прислонился плечом к косяку, сложив руки в замок на груди. Замер, как хищник в засаде.

— Замуж выходишь? — спросил он. В его голосе не было вопроса, только глухая, тяжелая грусть.

— А ты разве не на свадьбу приехал? — язвительно бросила она, скрещивая руки на груди. Арина чувствовала себя голой под его взглядом.

Он улыбнулся уголком рта. Слишком хорошо знал ее манеру защищаться шипами.

— Я рад за тебя.

— Да ладно!

— Ты же любишь его?

— Я должна исповедаться? — она дернула плечом.

— Можно. Я бы послушал.

— Губу закатай, Янтарь! — она назвала его старым позывным, и это прозвучало как пощечина.

— Арина, ты все такая же… — он медленно отлепился от косяка и сделал шаг к ней. Взгляд мазнул по ее губам. — Упрямая.

— А с чего мне меняться?

— В жизни нет ничего постоянного. Особенно в твоей.

— А ты психологом заделался? После контузии переквалифицировался?

Данил сделал вид, что не замечает ее враждебности. Он просто стоял слишком близко, заполняя собой пространство.

— А я перевелся в Москву. Тут теперь служу.

— Священником служишь? — съехидничала она, отступая на шаг, пока не уперлась спиной в книжный шкаф.

Он громко рассмеялся. Смех у него был красивый, рокочущий. Он обошел ее по дуге, осматривая с головы до ног, как покупатель осматривает товар. Так, что у Арины под пристальным, тяжелым взглядом побежали колючие мурашки по позвоночнику.

Их перепалку прервал Антон.

— Вы чего тут? — его голос, густой и спокойный, ворвался в наэлектризованную тишину гостиной.

Данил сразу же отступил на полшага, разрывая зрительный контакт, и расслабил плечи, словно сбрасывая боевую стойку. Антон шагнул в гостиную, встав ровно посередине ковра. Он переводил взгляд с побледневшего, но спокойного лица Данила на сестру. Арина стояла, вцепившись пальцами в рукав своего лонгслива, и ее взгляд полыхал темным, опасным огнем.

— Все нормально? — нахмурился Антон, инстинктивно делая шаг к ней, закрывая собой Данила.

— Да, а как иначе? — Арина резко выдохнула, сбрасывая напряжение, и шагнула к брату, обнимая его за талию. Она уткнулась лбом в его широкую грудь, пряча горящее лицо. — Ты такой здоровый стал, братик! — она отстранилась и с наигранным восхищением потрогала его бицепс через ткань футболки.

Антон тут же поймал игру. Он напряг мышцы, надувая грудь, и выпятил подбородок, будто демонстрирует их на сцене под светом софитов.

— Главное — питание и дисциплина, — басом протянул он.

В комнату зашла Марина с малышом на руках. Она обвела взглядом застывшую композицию, оглядела мужчин — хмурого Данила, сияющего от самолюбования Антона. Перевела взгляд на растрепанную, злую Арину — и звонко рассмеялась.

— Братцы у тебя, Арина, просто медведи, — сказала она, качая сонного Никиту. — Богатыри. Смотри, какие красавцы!

Марина подошла к своему мужу, привстала на цыпочки и звучно поцеловала его в губы, демонстративно игнорируя повисшее в воздухе напряжение. Антон, не отрываясь от жены, приобнял ее за талию, притягивая к себе.

— Аришка, Никиту надо спать уложить, — сказала вдруг Марина. — Может, ты с Данилом в ресторан съездишь? Вы же вроде… ладите?

Она повернулась к Данилу, сияя своей мягкой, материнской улыбкой.

— Конечно, — Данил тут же подхватил. — Я к вашим услугам.

— Антон, может, ты с нами? — Арина вцепилась в рукав брата, как утопающий.

— Нет, сестра, — Антон покачал головой, с трудом сдерживая ухмылку. — Мне к шести на работу, объект сдавать. Сами разбирайтесь.

Арина поджала губы. Объяснять семье, почему она не хочет оставаться с Данилом наедине в замкнутом пространстве машины, было нельзя. Это вызвало бы вопросы. Но выбора не было — она сама учила когда-то брата не показывать слабость.

— Хорошо. Тогда поехали.

Данил взял с полочки ключи, накинул на плечи тяжелую кожаную куртку и вышел за дверь.

— Арин, купи по пути Никите смесь, — крикнула Марина. — Я скину фото упаковки.

Арина кивнула и закрыла дверь, чувствуя, как внутри всё сжимается в ледяной ком.

Пока она спускалась по лестнице, то терзалась холодным, липким страхом. Если Илья узнает, что она готовилась к их свадьбе, обсуждая меню и выбирая десерты с Данилом, неприятностей не избежать. Это пахло не просто ревностью. Это пахло провалом. Предательством, которого не может быть, но которое Илья дорисует в своем воображении за секунду.

В машине Арина молчала, глядя в окно на мелькающие витрины. Данил вел черный BMW седьмой серии последней модели. Салон пах дорогой кожей, деревом и едва уловимым озоном климат-контроля. Минималистичная приборная панель, тактильные сенсоры, кресла, в которых можно утонуть. В ее жизни, где главными ценностями были стерильность и сухой паек, эта обстановка давила. Она чувствовала себя случайным человеком в чужом, неприлично богатом мире.

Данил включил негромко музыку — тяжелый, обволакивающий соул. Старый Sam Smith, песня про то, как мужчина готов ждать вечность. Арина сделала руки в замок, закатила глаза и покачала головой.

— Выключи эту похоронную музыку.

— Это про любовь, — спокойно ответил он, положив обе руки на руль. На левом запястье блеснули массивные часы — Patek Philippe. Такие стоят как квартира в Химках.

— Поехали, красавица! — он мазнул взглядом по ее груди, туго обтянутой шоколадным лонгсливом. — Ты похорошела. Война тебе шла, но мир идет больше.

Арина отвернулась к окну, чувствуя, как горят уши.

В ресторане Данил всё взял на себя. Он отодвинул для нее стул, подозвал сомелье, от которого Арина шарахнулась, и заказал вино, название которого она даже не попыталась запомнить. Он разбирался в меню так, словно ужинал здесь каждый день. Выбирал устриц, фуа-гра, какие-то непонятные дрессинги. Арина только отвечала: «Ну хорошо, ладно. Наверное». Она чувствовала себя деревенской девчонкой, которую вывезли в столицу. Она отстала от этой городской красивой жизни.

Данил знал, кому кивнуть, кому улыбнуться, как правильно держать тяжелую серебряную вилку. Он был в своей стихии.

— Ну всё готово! — наконец сказал он, откидываясь на спинку стула. — Теперь погуляем?

— Кофе хочется. И чего-нибудь вкусного.

— Я знаю одно уютное место, здесь недалеко.

— Даже не сомневаюсь, — буркнула она.

Кафе и правда оказалось уютным. Подвальное помещение в старом особняке, низкие сводчатые потолки, кирпичная кладка, приглушенный свет от ламп Эдисона и запах свежемолотой арабики.

Они сели за крошечный столик в нише. Данил взял себе эспрессо, ей — флэт-уайт.

— Я тебя обманул, Арин, — сказал он, размешивая сахар, который не клал в кофе. — Я не рад, что ты выходишь замуж. На месте Ильи должен быть я.

Арина резко поставила чашку на блюдце. Фарфор звякнул.

— Я уйду сейчас! — громко сказала она, привлекая внимание бариста.

— Хватит бегать от правды! — Данил подался вперед, его глаза потемнели. — Арина, ты сломаешь себе жизнь! Ты не знаешь, что бывает с бывшими бойцами, которых накрывает потом? Когда они возвращаются с полигона и начинают видеть врагов в собственной кровати? Ты его возненавидишь!

— Заткнись! — она ударила ладонью по столу так, что подпрыгнула сахарница. — Еще одно слово про Илью, и я врежу тебе прямо здесь. Мне плевать, что мы в центре Москвы!

— Вот посмотри, в кого ты превратилась, Арин! — он не испугался, он смотрел на нее с какой-то горькой жалостью. — Ты же не такая была! Я был в твоей комнате, когда приезжал к твоей маме. Все розовое, нежное, плюшевые медведи. А теперь? Ты забыла, что ты женщина. Ты ходячая аптечка с ПТСР!

— Янтарь, ты псих? — она зашипела, как змея. — Я тебе что, боевая задача, которую ты упорно выполняешь? Отвали от меня!

— В одном ты права, — он вдруг сменил тон на вкрадчивый, гипнотизирующий. — Я кое-что понимаю в психологии. Я вижу, что нравлюсь тебе. Твое тело до сих пор помнит мои руки.

— Вот зараза! — она вскочила, схватив свою сумку. — Испортил такой вкусный кофе! Вызови мне такси.

— Сядь, — он не повысил голоса, но она села. Инстинкты, вбитые годами подчинения старшим по званию, сработали против ее воли. — Я сам отвезу.

В машине повисло тяжелое молчание. Данил барабанил пальцами по рулю, поглядывая на нее в зеркало заднего вида. Арина смотрела строго перед собой, пока скулы не свело от напряжения.

***

Марина приготовила ужин. Отец, сославшись на срочное дело, уехал, а Данил остался — «провести вечер в семейном кругу», как он сказал, но Антон прекрасно видел, что Данил просто не хочет оставлять Арину.

Открыли бутылку вина — густого, темно-рубинового Amarone della Valpolicella, которое Антон привез из последней командировки. Заказали из ресторана осетра на мангале и сациви. Включили лампы с теплым абажуром, выключив верхний свет. Атмосфера получилась густой, почти интимной.

— Я так рад, что мы наконец-то собрались вместе, — Антон разлил вино по тяжелым бокалам. — Аринка, Данил. Давайте выпьем. За семью.

После третьего бокала беседа потекла живее. Арина смеялась, когда Антон вспоминал, как в детстве они пытались поджечь сарай, чтобы посмотреть на пожарных. Данил тоже пил, и градусы снимали с него налет столичного лоска. Его взгляд становился тяжелее, темнее. Он больше не поддавался контролю. Он смотрел только на Арину — на то, как она смеется, как морщит нос, как откидывает волосы, обнажая длинную шею.

Вечер спустился на город. Она вышла на улицу, захотелось закурить. Данил стоял, прислонившись к своему черному BMW. Увидел ее, выпрямился. Его зубы блеснули в хищной улыбке. Арина глубоко вдохнула холодный московский воздух. Голова кружилась от абсурдности происходящего, потому что гражданские проблемы всегда пахнут не порохом, а дорогим парфюмом и грядущими неприятностями.

Глава тридцатая: Контракт с ангелом

Арина затянулась и медленно выпустила дым. Он сделал вокруг нее плотное, сизое облако. Когда оно рассеялось под порывом холодного ветра, она увидела, что по тротуару тяжелой, уверенной походкой идет Илья. Даже в густых московских сумерках, в свете редких фонарей, она узнала его фигуру — широкую спину, развернутые плечи и ту самую походку человека, который привык контролировать каждый шаг.

«Пахнет неприятностями», — снова повторила она свою недавнюю мысль, и ледяной ком в животе стал тяжелее.

Илья, как бывалый командир, мгновенно оглядел обстановку: припаркованный черный BMW, расслабленную фигуру Данила, вжавшую свои плечи Арину. Он оценил ситуацию за долю секунды. Скользнул убийственным, тяжелым взглядом по Данилу, на секунду задержавшись на его дорогих часах. И пошел прямо к Арине.

Молча взял из ее дрожащих пальцев сигарету, сделал глубокую, жадную затяжку. Шумно выпустил дым в сторону. Перевел взгляд на Арину. Она замерла, боясь пошевелиться.

Ей никак не приходило в голову, что ему сказать. «Мы просто пили кофе»? «Он приехал с отцом»? «Это не то, что ты думаешь»? «Почему ты приехал раньше?». Ничего не подходило. Слова казались жалкими.

Илья пристально посмотрел на нее сверху вниз. Она медленно повернула к нему голову. В ее глазах, широко распахнутых от ужаса, читался чистый, животный страх. Он знал каждую ее эмоцию, каждую микрореакцию лица. Это точно был страх. Не вина, не ложь — именно страх перед его реакцией.

— Здорово, майор, — хриплым, абсолютно спокойным голосом сказал Илья, протягивая сигарету обратно Арине.

— Здравствуй, Илья, — глухо отозвался Данил, опустив голову и сделав полшага назад, к своей машине, признавая поражение.

— Покурили? — Илья не удостоил Данила больше ни единым взглядом. Он смотрел только на Арину.

— Домой пойдем или к Антону поднимемся? — спросил он, и в его тоне не было угрозы, только тяжелая, звенящая сталь.

— Домой, — пискнула Арина, обхватив себя руками за локти, пытаясь унять мелкую дрожь. — Только попрощаться надо.

Они поднялись в квартиру к Антону. Тот, открыв дверь и увидев на пороге сестру и будущего зятя, сначала опешил, но тут же расплылся в широкой, немного пьяной улыбке.

— О, Илюха! Здорово! Проходи, мы тут это… семейные посиделки.

Он был искренне рад видеть будущего мужа сестры, приглашал за стол, суетился, но Арина отказалась.

— Нет, Тош, пора домой. Завтра много дел. Последний день перед свадьбой, — она буквально выталкивала Илью за порог, чувствуя, как горят щеки.

Вызвали такси. Илья шумно сел на заднее сиденье. Он был прилично выпивший, и его крупное тело заняло слишком много места, подавляя пространство вокруг. Арина осторожно примостилась рядом. Руки у нее были ледяные, она спрятала их между колен. Арина бегло глянула на профиль Ильи, пытаясь угадать его настроение, но лицо было непроницаемым.

— Как посидели? — спросил он, поворачиваясь к ней, и до нее донесся густой запах алкоголя, дорогого табака и его нового парфюма. Это ее напрягло еще сильнее. Обычно от него пахло только оружейной смазкой, порохом и шампунем. Такого Илью она не знала.

— Нормально, — ответила она, пожав плечами.

Он взял ее руки в свои — огромные, горячие, загрубевшие. Понял, что она вся напряжена, как струна. Поднес ее пальцы к губам и поцеловал костяшки — медленно, по одному.

— Ты чего-то боишься? — тихо спросил Илья, и в его голосе впервые прорезалась хрипотца.

— Не хочу, чтобы ты подумал… — она недоговорила, сглатывая ком в горле.

— Я солдат, а не истеричка, — он сжал ее ладони. — Если бы я сомневался в тебе, если бы ревновал к твоему прошлому или к этому… , я бы не отпускал тебя ни на шаг.

Арина выдохнула. Воздух со свистом вышел из легких. Она прижалась к нему, утыкаясь носом в его шею, под воротник бомбера, вдыхая родной запах.

Ей самой эта ситуация — этот ужин, этот кофе, этот взгляд Данила — очень не нравилась. Она не знала, как себя вести, как объяснить, что ничего не было. Подняла голову и поцеловала Илью в губы — отчаянно, благодарно, пытаясь поцелуем стереть присутствие другого мужчины из этой ночи.

— М-м, — простонал он ей в рот, притягивая ее к себе на колени.

— А мне нравится твой аромат. И то, как ты пахнешь: коньяк, табак и угроза.

Илья снова поцеловал ее, проникая языком глубоко в рот, сминая губы, заявляя свои права.

— Аринка, — простонал он, когда она прикусила его нижнюю губу.

— Давай снимем отель? — прошептала она ему в самое ухо, и ее голос дрожал от желания. — Я не могу больше любить тебя шепотом, на разложенном диване, пока за стенкой спит моя мать. Я хочу тебя трахнуть так, чтобы завтра ты едва стоял на ногах у алтаря.

Он в ответ впился в ее губы с такой силой, что у нее перехватило дыхание, обхватив ее своими огромными руками так, что затрещали ребра. Арина прямо из такси, не отрываясь от его шеи, дрожащими пальцами набрала мать.

— Мам, мы у Ильи… то есть, мы в отеле останемся. Не жди. Утром приедем, потом сразу в ЗАГС.

Номер на последнем этаже отеля с панорамными окнами был темным и гулким. Илья втолкнул ее внутрь, едва за ними закрылась дверь. Щелкнул замок.

Он прижал ее к стене прямо в прихожей. Не раздевая, просто вдавливая своим телом в прохладные обои. Его руки срывали с нее одежду с той же яростью, с которой он разбирал автомат. Пуговицы пальто полетели на пол, шарф — следом.

— Ты моя, — прорычал он ей в шею, прикусывая кожу. — Только моя. Поняла?

— Да, — выдохнула она, выгибаясь ему навстречу, срывая с него бомбер. — Твоя.

Ревность всегда добавляла огня. Сейчас в нем горел не просто огонь — это был пожар. Он не был нежным. Он был голодным, злым и собственником. Он подхватил ее под бедра, заставил обхватить себя ногами, и понес через темную гостиную к огромной кровати.

Он бросил ее на шелковые простыни. В полумраке его глаза горели опасным огнем. Он навис над ней, разрывая тонкую ткань ее платья, обнажая грудь.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Смотри на меня, — приказал он, входя в нее резко, одним толчком, без прелюдий, забирая то, что едва не потерял.

Арина вскрикнула, выгибаясь дугой. Это была не та медленная, исцеляющая любовь прошлой ночи. Это была битва. Он брал ее глубоко, жестко, вбивая в матрас, заставляя забыть имена, лица и запах чужих парфюмов. Его пальцы впивались в ее бедра, оставляя синяки — метки, которые она завтра будет прятать под платьем. Он трахал ее так, словно хотел выжечь каленым железом из нее память о Даниле, о его черных глазах, о его словах.

Арина отвечала ему с той же дикой страстью. Она царапала его спину, кусала плечи, кричала в подушку, когда он менял угол, находя ту самую точку, от которой мир рассыпался на осколки. Она отдавала ему всю свою войну, весь свой страх, всё свое упрямство. Илья рычал, как раненый зверь, его тяжелое дыхание эхом отражалось от стеклянных стен. Он рухнул на нее сверху, вжимая в кровать своим весом, и кончил с глухим, животным стоном, целуя ее мокрое от пота лицо.

Они лежали в темноте, тяжело дыша. Илья скатился на бок, но не выпустил ее из рук, прижимая к своей груди, к бешено колотящемуся сердцу. Арина провела рукой по его мокрым волосам.

— Я чуть не убил его, — тихо сказал Илья в потолок.

— Хорошо, что не убил, — сонно ответила она. — У нас завтра роспись, а свидетель с проломленным черепом — это плохая примета.

Он хрипло рассмеялся и поцеловал ее в макушку.

— Спи, мой герой. Завтра я буду твоей женой.

Утро ворвалось в номер резким солнечным светом. Арина проснулась первой. Тело ныло каждой мышцей, на бедрах горели синяки, а на шее — багровый засос. Она улыбнулась. Это было лучшее свидетельство любви.

Она встала, приняла душ, стараясь не шуметь. Достала из чехла свое платье. Жемчужного цвета, из плотного матового крепа. То самое, с разрезом. Оно село идеально. Тяжелая ткань струилась по ее телу, скрывая следы ночи, но подчеркивая каждый изгиб. Она собрала волосы в высокий, строгий пучок, оставив лишь несколько свободных прядей. Никакой фаты — только длинная, простая фата-вуаль, которую должна была закрепить мама. Макияж — минимальный. Только красная помада.

Илья проснулся, когда она уже застегивала на ноге изящную белую шпильку. Он лежал, подперев голову рукой, и смотрел на нее тем самым взглядом — сканирующим, любящим.

Он встал. Пошел в душ. Вернулся в одном полотенце на бедрах. Его тело, покрытое шрамами и свежими царапинами от ее ногтей, было воплощением мужской силы. Он оделся.

Смокинг сидел на нем как вторая кожа. Черный, строгий, с атласными лацканами. Белая рубашка, черный галстук-бабочка. Когда он встал перед зеркалом и начал завязывать этот самый бант, Арина подошла сзади. Обняла его за талию, прижимаясь щекой к его спине, чувствуя через тонкую ткань рубашки жар его кожи.

— Ты красивый, — прошептала она. — Самый красивый подполковник в этой стране. Ты лекарство для моей души.

— Ты самая красивая старшая медсестра, мой ангел-хранитель, врач для моих ран,,— он накрыл ее руки своими в зеркале. — Готова?

— Готова.

Они вышли из номера. В лифте он взял ее за руку. Его ладонь была сухой и горячей. Он пока не надел кольцо — оно лежало во внутреннем кармане смокинга. Но его ладонь на ее пальцах говорила больше любых клятв: она под его защитой.

И сегодня, под вспышками камер и взглядами родных, он официально закрепит этот контракт. Навсегда.

Конец первой книги.

Конец