(не) Твоя игрушка. Долг для Хищника. Секс игрушки рассказы

Глава 1

Алиса

Я до сих пор чувствовала на пальцах фантомную липкость. Кровь Виктора пахла дешевым коньяком, ржавчиной и животным ужасом.

Отчим ввалился в нашу тесную прихожую ровно два часа назад. Вернее, то, что от него осталось. Его лицо напоминало отбивную из низкосортного мяса, один глаз заплыл багровой опухолью, а из разбитых губ вырывались только жалкие булькающие звуки.

Мама, как обычно, рухнула на колени, заходясь в истерике, пачкая свой домашний халат о его окровавленную куртку, пока я молча вызывала скорую.

Но скорая не понадобилась. Те, кто его привел, никуда не ушли. Двое шкафоподобных уродов в неприметных куртках просто перешагнули через порог, брезгливо оглядели наши ободранные обои и бросили на тумбочку телефон Виктора.

— Время до полуночи, — буднично, словно сообщая прогноз погоды, сказал один из них. — Двадцать миллионов. Если на счету шефа не будет денег, мы начнем резать его на куски. А потом возьмемся за вас, бабы. Шеф не любит, когда крысят из его общака.

Они ушли, оставив в квартире стойкий запах дорогого табака и полнейшей безысходности.

Двадцать миллионов. Для двадцатилетней студентки архитектурного, живущей на стипендию и подработки баристой, это была даже не цифра. Лишь абстрактный концепт, вроде расстояния до Юпитера.

Виктор всегда был игроком, неудачником с грандиозными планами, но в этот раз он превзошел сам себя. Он влез в долги к человеку, чье имя в нашем городе произносили либо шепотом, либо в сводках криминальных новостей.

Давид Берг.

У меня не было плана. У меня не было заначки, богатых родственников или влиятельных любовников. У меня была только мать, которая сейчас выла на кухне, раскачиваясь из стороны в сторону, и отчим, харкающий кровью в раковину. И время до полуночи.

Когда я схватила пальто и направилась к двери, Виктор вдруг поднял голову от раковины.

— К Бергу собралась? — прохрипел он разбитыми губами.

Я замерла.

— А что мне ещё остаётся? — выдохнула, чувствуя, как внутри поднимается отчаянная злость. — Ты хоть понимаешь, что натворил?

Отчим отвёл взгляд. Сглотнул кровь, поморщился.

— Ты у нас умная, Алиска. С людьми разговаривать умеешь, — пробормотал он. — Попробуй договориться. Ради матери.

— Договориться? О двадцати миллионах?!

— Ну… — он замялся, облизывая разбитые губы. — Берг тоже мужик. Может, найдёшь, чем его заинтересовать.

Я посмотрела на него с отвращением.

— Ты пьян или совсем мозги отшибло?

Виктор ничего не ответил. Только отвернулся к раковине.

Я вышла, хлопнув дверью. Уже на лестничной площадке меня кольнула странная мысль: отчим даже не попытался меня остановить.

Поэтому сейчас, кутаясь в тонкое драповое пальто, совершенно не спасающее от пронизывающего ноябрьского ветра, я стояла перед массивными дверями закрытого клуба «Эребус».

Фасад здания в самом центре столицы кричал о деньгах, которых хватило бы, чтобы купить мою жизнь раз сто, и даже не заметить трат. Глухие тонированные окна, отсутствие ярких вывесок. Сюда не заходили случайные прохожие.

У входа маячили двое. Охрана. Даже не в классических костюмах, а в чем-то подчеркнуто небрежном, но от их фигур за версту несло профессиональной привычкой ломать кости.

— Клуб закрыт для частного обслуживания, — лениво бросил один из них, когда я сделала шаг к ступеням. Он даже не смотрел на меня. Просто зафиксировал препятствие.

— Мне нужно к Давиду Бергу, — мой голос дрогнул, и я мысленно дала себе пощечину. Соберись, Алиса.

Охранник наконец-то перевел на меня взгляд. В его глазах скользнула брезгливая насмешка. Он окинул взглядом мои стоптанные ботинки, оценил дешевое пальто из масс-маркета и растрепанные ветром волосы.

— Девочка, кастинг в кордебалет проходит по вторникам с черного хода. Проваливай.

— Я от Виктора Самойлова, — решительно и четко произнесла, впиваясь ногтями в собственные ладони, спрятанные в карманах. — У него долг. Я пришла говорить о возврате.

Слова подействовали как тумблер. Насмешка испарилась. Охранник переглянулся с напарником, достал из кармана рацию и тихо что-то произнес, отвернувшись. Секунды тянулись как патока. Сердце колотилось в горле так сильно, что я боялась задохнуться.

— Иди за ним, — кивнул второй амбал на открывшуюся тяжелую дверь. — И без резких движений.

Внутри «Эребус» подавлял. Приглушенный свет, темное дерево, запах дорогой кожи, элитного алкоголя и чего-то еще… власти. Тяжелой, невидимой, но осязаемой власти. Мы прошли через пустой холл, миновали лифт из темного стекла и начали подниматься по лестнице на третий, закрытый этаж. Звуки музыки снизу сюда почти не долетали.

Меня завели в просторную приемную, где не было ни секретарш, ни лишних людей. Только еще один охранник у двустворчатой двери. Меня молча обыскали. Профессионально, без лишних касаний, но от этого унизительного ритуала щеки вспыхнули огнем. Забрали телефон.

Затем дверь открылась.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Кабинет оказался огромным. Панорамные окна выходили на ночную мерцающую огнями Москву, но внутри царил полумрак. Свет исходил только от большого рабочего стола, заваленного какими-то папками, и от торшера в углу, где располагалась зона отдыха — кожаные диваны, низкий стол и бар.

Он сидел там.

Давид Берг не выглядел как бандит из фильмов. Ему было около тридцати пяти. Безупречно скроенный темный костюм-тройка, расстегнутый ворот рубашки, отсутствие галстука. Он сидел в кресле, закинув ногу на ногу, и крутил в пальцах тяжелый хрустальный стакан с янтарной жидкостью.

Первое, что ударило по нервам — его энергетика. В кабинете было тихо, но эта тишина казалась натянутой и чересчур давящей. От него веяло холодной расчетливой угрозой. Никакой суеты. Хищник на вершине своей пищевой цепи.

Когда дверь за мной бесшумно закрылась, он не поднял глаз. Сделал медленный глоток.

Я застыла посреди ковра, чувствуя себя насекомым под микроскопом, хотя он на меня даже не смотрел. Повисла неловкая, для меня, тишина. Он играл со мной, ломал мою выдержку еще до того, как мы начали разговор.

— Вы… Давид Берг? — мой голос прозвучал жалко. Хрипло и тонко.

Он медленно повернул голову.

Его глаза оказались поразительными. И мертвыми. В них не было ни гнева, ни интереса… только въедливый циничный скепсис. Он окинул меня взглядом. От макушки до носков ботинок. Это не был взгляд мужчины, раздевающего женщину. Скорее взгляд оценщика в ломбарде, которому принесли сомнительный кусок камня и назвали его драгоценным.

— Допустим, — его голос оказался низким, с легкой хрипотцой, которая царапала слух. — А ты, я полагаю, та самая причина, по которой Витя-дурак до сих пор пускает слюни на свою жену и не свалил из страны? Падчерица.

— Алиса. Мое имя Алиса.

— Мне плевать, как тебя зовут, — спокойно, без единой эмоции ответил Давид, ставя стакан на стол. — Мне не плевать на двадцать миллионов, которые твой отчим крысанул из моей компании. У тебя есть эти деньги? В сумочке принесла?

Сарказм в его голосе был едким, как кислота. Я лишь сильнее сжала ручку своей сумки.

— Нет, у меня нет двадцати миллионов, — тихо ответила, стараясь держать подбородок высоко. — Я пришла просить об отсрочке. Дайте нам время. Виктор продаст квартиру, машину… мы найдем деньги.

Давид вдруг коротко рассмеялся. Звук был лишен любого веселья.

— Отсрочку, — повторил он, пробуя слово на вкус. Он поднялся с кресла. Высокий. Широкоплечий. Двигался обманчиво лениво. — Квартира твоего отчима в залоге у банка. Его машина — кусок ржавого дерьма, который не покроет даже проценты. Он конченый лудоман и вор, Алиса. Его жизнь сейчас не стоит и пули, которую мои люди на него потратят.

Он подошел ближе. Я заставила себя не отступать, хотя разумный внутренний голос орал:

«Беги!»

. От него пахло дорогим парфюмом: горьким миндалем, деревом и чем-то неуловимо острым.

— Вы не можете его убить, — выдохнула я, чувствуя, как начинают дрожать колени. — Это статья. Это…

— Девочка, — Давид склонил голову набок, разглядывая мое лицо с брезгливым любопытством. — Ты пересмотрела сериалов. Я бизнесмен. Я не убиваю должников. Лишь делаю так, что они сами просят об услуге закончить их жалкое существование. Виктор должен был понимать, в чей карман он залезает.

Он остановился в полуметре от меня. Слишком близко. Мое личное пространство трещало по швам. Я заставила себя смотреть прямо в эти непроницаемые холодные глаза.

— Пожалуйста, — мой голос надломился. Гордость разбилась вдребезги о стену его равнодушия. — Моя мать не переживет этого. Назначьте другой срок. Я буду работать. Я буду отдавать вам всю зарплату…

— Всю зарплату баристы? — он насмешливо выгнул бровь. — Посчитаем. Тридцать тысяч в месяц? Мне придется подождать лет шестьдесят, если ты не будешь есть и спать. Невыгодная инвестиция.

Я зажмурилась, чувствуя, как на глаза наворачиваются горячие слезы бессилия. Это конец. Мы трупы. Он не слушает. Для него мы просто цифры в бухгалтерской книге, которые нужно списать в расход.

Но вдруг его ладонь легла мне на шею.

Я резко распахнула глаза, дернувшись от неожиданности, но его пальцы сжались сильнее. Не больно, но с той непререкаемой силой, которая давала понять — если он захочет, сломает мне шею одним движением.

Большой палец Давида медленно, властно скользнул по моей челюсти, заставляя задрать подбородок выше. Я перестала дышать. Ноги задрожали

Взгляд Давида изменился. Скепсис сменился чем-то другим. Он изучал мое лицо, спустился взглядом к шее, задержался на груди, тяжело вздымающейся под свитером, и медленно вернулся к моим губам.

Его губы тронула циничная полуулыбка.

— Хотя… — его голос стал тише, почти превратившись в бархатный рокот, от которого по спине пробежал ледяной пот. — Знаешь, в любом, даже самом провальном активе, если покопаться, можно найти скрытые резервы.

Он провел подушечкой большого пальца по моей нижней губе. Грубо. Присваивающе. Словно стирая невидимый ценник, чтобы прилепить свой.

— У Виктора нет денег. Это факт. Но глядя на тебя, Алиса… — он склонился так близко, что его дыхание обожгло мою щеку. — Я думаю, мы сможем найти альтернативную валюту. Товар лицом, так сказать. Ты ведь очень хочешь спасти отчима, не так ли?

Глава 2

Давид

Я терпеть не могу должников. Не из-за денег. В масштабах моего бизнеса двадцать миллионов были суммой, которой я мог бы подтереться или спустить за выходные в Макао. Меня раздражала сама человеческая природа, которая заставляла этих жалких червей сначала жрать с моей руки, а потом пытаться откусить мне пальцы.

Виктор Самойлов был классическим куском дерьма. Лудоман, патологический лжец и трус. Я дал ему неделю, чтобы вернуть общак. Я знал, что он не вернёт. Но такие, как Виктор, никогда не платят собственной шкурой, пока есть возможность подставить чужую.

Достаточно загнать крысу в угол, и она сама покажет, кого готова бросить под нож ради спасения своей жалкой жизни.

Если бы не мое любопытство, я бы уже с радостью пустил его на фарш, забрал его жалкую двушку в спальном районе, продал на органы всё, что еще функционирует в его проспиртованном теле, и тем самым закрыл дебет с кредитом. Исключительно вопрос дисциплины. Чтобы остальные видели — у Берга не крысят.

И Самойлов оказался предсказуем. Вместо денег на пороге моего клуба появилась его падчерица.

Вернее, она пришла сама. Когда охрана доложила, что на входе мне качает права какая-то малолетка, требуя аудиенции, я велел пропустить ее. Финансовые отчеты могли подождать. Но вечер был отвратительно скучным, виски горчил, а финансовые отчеты навевали тоску. Я решил посмотреть на этот акт отчаяния. В конце концов, всегда забавно наблюдать, как крысы мечутся в лабиринте, когда пускают газ.

И вот она стояла посреди моего кабинета.

Алиса.

Я держал ладонь на ее шее, чувствуя, как под тонкими пальцами бешено колотится жилка. От нее не пахло ни «Баккарой», ни «Том Фордом», как от тех элитных кукол, что обычно терлись у моих ног, умоляя о внимании. От нее несло ноябрьским морозом, дешевым кофе, мылом и… ужасом.

И этот ужас парадоксальным образом действовал на меня как первоклассный афродизиак.

Ее глаза, огромные, расширенные от паники, смотрели на меня с такой смесью ненависти и отчаяния, что я едва удержался от смеха. Святая невинность в мире чистого чистогана. Она правда думала, что ее слезы и этот жалкий лепет про отсрочку и маму способны разжалобить человека, который сколотил империю на костях таких, как ее отчим?

— Товар лицом, — повторил, медленно убирая руку с ее шеи.

Мне потребовалось усилие, чтобы разжать пальцы. Ее кожа была такой нежной, а она сама — такой хрупкой.

Алиса отшатнулась, словно от удара током, и прижала руки к груди, будто пытаясь закрыться от моего взгляда. На ее щеках вспыхнули два уродливых красных пятна.

— Я… я не понимаю, о чем вы, — проскулила она, отступая на шаг.

— Брось, — я брезгливо скривился, возвращаясь к своему креслу. Опустился в него, закинул ногу на ногу и взял со стола стакан с виски. — Ты все прекрасно понимаешь. Не строй из себя оскорбленную добродетель, девочка. Вы, женщины, всегда торгуете одним и тем же. Просто кто-то называет это деловым подходом, кто-то — эскортом, а кто-то прикрывается высокими словами о спасении семьи.

Я сделал глоток, наблюдая, как ее грудь тяжело вздымается под растянутым свитером. Фигура у нее была… интересная. Слишком худая, без этих накачанных силиконом прелестей. Но в этом изгибе талии, в длинных ногах, обтянутых дешевыми джинсами, скрывалась какая-то гипнотическая грация.

Неограненный алмаз, который так и хотелось бросить под пресс.

— Я не шлюха! — ее голос дрогнул, но подбородок упрямо вздернулся вверх.

Надо же. Гонор. У нее не было за душой ни копейки, ее отчим прямо сейчас захлебывался собственной кровью, а она пыталась играть со мной в гордость.

— Конечно, нет, — я усмехнулся, глядя на нее поверх края стакана. — Шлюхам я плачу сто тысяч за ночь. Они знают свое дело, улыбаются по команде и сваливают до завтрака. А ты — проблемный актив с нулевым опытом и кучей родственников-идиотов. Двадцать миллионов за тебя — это грабеж среди бела дня. Абсолютно нерентабельная сделка.

Она стояла, замерев. Ее руки, сжимающие ручки потертой сумки, побелели. Я видел, как в ее голове с шестеренчатым скрежетом вращаются мысли, пытаясь найти выход. Выхода не было. Дверь закрыта. Капкан захлопнулся.

— Тогда… зачем вы это предлагаете? — едва слышно выдавила она.

— Потому что могу, — спокойно ответил, ставя стакан на стол. Звук ударившегося хрусталя разрезал тишину кабинета. — Потому что меня забавляет твоя самоуверенность. Ты пришла в логово к дьяволу просить милостыню, Алиса. И теперь дьявол выставляет счет.

Я поднялся, открыл верхний ящик стола и достал чистый лист бумаги. Бросил его на полированную поверхность черного дерева, следом полетела тяжелая ручка.

— Условия простые, — мой голос стал лишенным любых интонаций. Бизнес. Только бизнес. — Девяносто дней. Три месяца ты принадлежишь мне. Полностью. Ты живешь там, где я скажу. Надеваешь то, что я выберу. Делаешь то, что прикажу. Твоя воля, твои желания и твои сраные принципы заканчиваются в ту секунду, когда ты ставишь здесь свою подпись.

Она уставилась на пустой лист бумаги, как на ядовитую змею.

— Вы сумасшедший, — прошептала она, и в ее глазах блеснули слезы, которые она так отчаянно пыталась сдержать. — Это рабство. Это незаконно!

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я искренне рассмеялся. Эта девочка была не просто наивной, она была клинической идиоткой.

— Законно? — шагнул к ней, в два счета сокращая расстояние между нами. Навис над ней, заставляя вжаться лопатками в деревянную панель стены. — Законно — это когда твой отчим ворует деньги у картеля, Алиса? Или законно — это когда его труп найдут по частям в разных мусорных баках Подмосковья? Я — закон в этой комнате.

Оперся рукой о стену рядом с ее головой, перекрывая ей пути к отступлению. От нее пахло паникой. Сладким, пьянящим страхом. Я опустил взгляд на ее губы. Покусанные, без капли помады, но такие яркие, что мне вдруг нестерпимо захотелось стереть с них этот цвет. Грубо. До крови.

— В обмен на твою… сговорчивость, — я произнес это слово медленно, смакуя. — Долг Виктора аннулируется. Я даже оплачу ему больничную койку, чтобы твоя мать не захлебнулась в слезах. Но если ты сейчас развернешься и выйдешь в эту дверь…

Я не стал договаривать. Достал из кармана брюк телефон, разблокировал экран и нажал на вызов. Поставил на громкую связь. Пока Алиса добиралась до клуба, Макар успел забрать Самойлова из квартиры. Для девчонки это пока оставалось неизвестным.

Гудки длились недолго. На третьем трубку сняли.

— Да, Давид Маркович, — раздался хриплый бас моего безопасника Макара.

На фоне в динамике слышался хлюпающий звук и приглушенный скулеж.

— Как там наш пациент, Макар?

— Скучает, босс. Левый глаз уже не видит. С правой рукой закончили. Переходить на левую?

Алиса издала задушенный всхлип и закрыла рот рукой.

— Пока пауза, Макар, — я не сводил взгляда с девчонки, наслаждаясь тем, как ломается ее внутренний стержень. Как гордость трещит по швам, уступая место инстинкту выживания. — У нас тут идут торги. Жди команды.

Я сбросил вызов и сунул телефон обратно в карман.

— Ну? — отстранился, указывая жестом на стол. — Что скажешь, Алиса? Стоит ли твоя девичья честь того, чтобы завтра твоя мать получила ухо мужа в подарочной коробке?

Она молчала. Дрожала так сильно, что я слышал, как стучат ее зубы. Смотрела то на меня, то на ручку на столе. Я видел эту борьбу. Знал ее исход еще до того, как она вошла в кабинет. У нее не было выбора, а я никогда не играл в игры, в которых мог проиграть.

Она сделала неуверенный шаг к столу. Потом еще один. Взяла ручку. Ее пальцы тряслись так, что она едва могла удержать тяжелый металл.

— Что мне писать?.. Расписку?… — ее голос сорвался на шепот. Слеза всё-таки сорвалась с ресниц и оставила влажную дорожку на бледной щеке. — Три месяца.

— Пиши, — я сложил руки на груди, чувствуя хищное удовлетворение. — «Я, Алиса…». Как твоя фамилия?

— Ветрова.

— «Я, Алиса Ветрова, добровольно соглашаюсь…»

Она писала под мою диктовку, и каждая выведенная ей буква была гвоздем в крышку гроба ее прошлой свободной жизни. Когда она поставила кривую дрожащую подпись внизу листа, ручка выпала из ее пальцев.

— Всё, — выдохнула она, не поднимая на меня глаз. — Отпустите его.

Я подошел, взял лист и пробежался взглядом по строчкам. Идеально. Юридической силы эта бумажка не имела ровным счетом никакой, но психологически она приковала эту девчонку ко мне стальными цепями.

— Я держу свое слово, — я снова достал телефон, отправив Макару короткое сообщение:

«Свободен. Через травмпункт доставьте домой»

.

Затем я перевел взгляд на свою новую собственность. Она стояла, сгорбившись, словно ожидая удара. Вся ее дерзость куда-то испарилась, оставив только сломанную оболочку.

— Раздевайся, — бросил буднично, подходя к бару, чтобы налить себе еще виски.

За моей спиной повисла тишина и никакого движения. Я обернулся. Алиса смотрела на меня с таким выражением, будто я заговорил на латыни.

— Что? — прошептала она, отступая на шаг.

— Ты оглохла, Ветрова? — прислонился бедром к стойке бара, смерив ее тяжелым взглядом. — Твое время пошло. Контракт вступил в силу. Мне нужно оценить, насколько сильно я переплатил. Снимай свое убогое тряпье. До белья. Живо.

Она вцепилась побелевшими пальцами в ворот своего пальто. В ее глазах вспыхнул бунт, тот самый, который я собирался вытравливать из нее каленым железом.

— Нет, — твердо сказала она. — Мы договорились на три месяца подчинения, но прямо сейчас я никуда не…

— Охрана! — рявкнул я так, что, казалось, задрожали стекла в панорамных окнах.

Двери кабинета мгновенно распахнулись. Двое амбалов, словно цепные псы, застыли на пороге.

Алиса дернулась, испуганно оглядываясь на них.

— Помогите госпоже Ветровой раздеться, — с пошлой усмешкой скомандовал я, делая глоток виски. — Она, кажется, забыла, как расстегиваются пуговицы.

Глава 3

Алиса

Два шкафоподобных охранника шагнули через порог. Их лица не выражали ничего: ни садистского удовольствия, ни жалости. Профессиональные исполнители. Мясники, которым приказали разделать тушу. Один из них протянул свою лапищу к воротнику моего пальто.

— Нет! — крик вырвался из горла раньше, чем я успела его осмыслить. Тут же отшатнулась, вжимаясь лопатками в жесткую панель стены, и вцепилась в полы своего пальто. — Я сама. Слышите? Я сама.

Охранник замер, вопросительно скосив глаза на своего босса.

Давид стоял у барной стойки. В его руке все еще покачивался стакан с виски, а на губах блуждала та самая циничная усмешка, от которой у меня внутри всё переворачивалось. Он не сводил с меня темного взгляда. В этих глазах не было ни капли человечности. Только расчет и какое-то извращенное любопытство. Он наблюдал за тем, как ломается моя гордость, с таким же интересом, с каким ученый смотрит на бьющуюся под микроскопом инфузорию.

— Вышли, — бросил он охранникам. Коротко. Не повышая голоса.

Но в этом единственном слове было столько давящей власти, что оба амбала мгновенно растворились в воздухе, бесшумно закрыв за собой тяжелые двери.

Мы остались одни.

— Время идет, Алиса, — его хриплый голос ударил по натянутым нервам. — Или тебе нужно особое приглашение? Я купил тебя на три месяца. То, что скрыто под этими уродливыми тряпками, теперь принадлежит мне. Показывай свой товар.

Мои руки дрожали так сильно, что я не с первого раза смогла нащупать пуговицу. Пальцы не слушались, словно одеревенели на морозе. Каждое движение давалось с нечеловеческим трудом. В процессе этого постыдного раздевания была публичная казнь моей личности. С каждой расстегнутой пуговицей я сдирала с себя не ткань, а собственную человеческую ценность, превращаясь в вещь, выкупленную за двадцать миллионов карточного долга.

Пальто упало на дорогой ковер. За ним последовал вязаный свитер, который я покупала на распродаже два года назад. Я стояла перед самым опасным человеком в этом городе в одних джинсах и простеньком хлопковом бюстгальтере, чувствуя, как кожа покрывается мурашками от унижения и стыда.

Давид не сдвинулся с места. Он не пытался подойти, не тянул ко мне свои руки. Только смотрел. Но его взгляд был хуже прикосновения. Он ощупывал меня, скользил по ключицам, задерживался на груди, спускался к плоскому животу. В его глазах не было похоти в привычном понимании этого слова. Там было бескомпромиссное право собственности.

— Достаточно, — наконец произнес он, ставя пустой стакан на стойку. Звук удара хрусталя о дерево заставил меня вздрогнуть. — Твои ребра можно пересчитать с десяти метров. Тебя что, не кормили? Впрочем, это поправимо. Одевайся. Мы уезжаем.

— Куда? — мой голос сорвался, прозвучав жалко и тонко.

— Домой, — он снял с вешалки свое кашемировое пальто, стоимость которого, вероятно, превышала бюджет всей моей семьи за десятилетие. — Твое время в реальном мире вышло, Ветрова. Добро пожаловать в мою реальность.

Путь вниз на закрытом лифте и проход до подземного паркинга слились для меня в одно серое пятно. Я двигалась на автопилоте, чувствуя себя марионеткой, которой обрезали почти все нити, оставив только одну — ту, за которую дергал Давид Берг.

В подземном гараже нас ждал черный бронированный «Майбах». Охранник беззвучно открыл заднюю дверцу, и я скользнула в нутро автомобиля, пахнущее дорогой кожей и терпким мужским парфюмом. Давид сел рядом. Слишком близко.

Всю дорогу до его загородного дома мы молчали. Москва за тонированными стеклами сияла неоном, люди спешили по своим делам, смеялись, пили кофе. Жизнь продолжалась. Но меня из нее безжалостно вычеркнули.

Давид даже не смотрел в мою сторону. Он достал планшет и углубился в какие-то графики и таблицы, полностью игнорируя мое существование. И это странным образом ранило. Я продала свою душу и тело дьяволу, а он буднично проверял котировки акций, словно покупка живого человека была для него менее значимой, чем колебания курса валют.

Спустя час езды по пустынному шоссе, автомобиль свернул на закрытую территорию. Высокий каменный забор, камеры наблюдения через каждые пять метров, вооруженная охрана на КПП.

Дом Давида Берга оказался не классическим особняком с колоннами, а настоящей крепостью в стиле хай-тек. Бетон, темное стекло и металл. Огромная, подавляющая своей мрачностью конструкция, вписанная в густой сосновый лес. Здесь не было соседей, не было случайных свидетелей. Идеальное место для того, чтобы кто-то бесследно исчез.

Когда мы вошли в просторный холл, нас встретила немолодая женщина в строгом темном костюме. Ее лицо было непроницаемым и бездушным. Ни тени удивления, ни грамма сочувствия.

— Анна, — Давид небрежно бросил ей ключи от машины. — Это Алиса Ветрова. Она останется здесь на девяносто дней. Подготовь ее. Я буду у себя в кабинете.

Он не сказал мне ни слова. Развернулся и зашагал вверх по парящей стеклянной лестнице, оставив меня наедине со своей надзирательницей.

— Следуйте за мной, — голос Анны был сухим и лишенным любых эмоций.

Она повела меня по длинным коридорам, пол которых был устлан звукопоглощающим ковролином. Мы вошли в спальню, размеры которой поражали. Огромная кровать королевского размера, панорамные окна во всю стену, выходящие на черный лес, и полнейший минимализм во всем. Ни одной личной вещи, ни одной рамки с фотографией. Стерильно, как в операционной.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Раздевайтесь, — скомандовала Анна, указывая на приоткрытую дверь ванной комнаты.

Я замерла, вцепившись в свою сумку.

— Я могу принять душ сама. Мне не нужна помощь.

— Вы не поняли, госпожа Ветрова, — Анна подошла ближе, ее взгляд был холоднее льда. — Господин Берг не терпит в своем доме мусора. Всё, что на вас надето, вся ваша прошлая жизнь — это мусор. Раздевайтесь. Я забираю ваши вещи.

— Но… тут ключи от квартиры, паспорт, кулон мамы… — я инстинктивно прижала к груди старую дерматиновую сумку, словно это был спасательный круг.

Анна резким, выверенным движением вырвала сумку из моих рук. Я даже не успела оказать сопротивление настолько неожиданной была ее сила.

— У вас больше нет квартиры. У вас нет паспорта. Вы — собственность господина Берга. И единственное, что вам разрешено иметь — это то, что он вам даст, — она брезгливо подцепила двумя пальцами мой воротник. — Снимайте это убожество. Не заставляйте меня вызывать охрану.

Выбора не было. Я снова разделась, на этот раз снимая всё до последней нитки. Анна сгребла мою одежду, белье и сумку в один большой пластиковый пакет. Мое сердце обливалось кровью, когда я видела, как в этот мешок летит вся моя прошлая свободная жизнь.

Оставшись полностью голой посреди чужой пугающе огромной ванной комнаты, я встала под струи тропического душа. Вода обжигала кожу, но внутри меня всё заледенело. Я терла себя жесткой мочалкой, пытаясь смыть запах больницы, запах дешевого коньяка отчима, запах страха. Но смыть липкое ощущение того, что я больше себе не принадлежу, было невозможно.

Когда я вышла, пакет с моими вещами исчез. На огромной застеленной темным шелком кровати лежала единственная вещь.

Халат.

Тонкий, почти прозрачный черный шелк. Никакого нижнего белья. Никаких тапочек. Я надела его, чувствуя, как скользкая ткань льнет к влажной коже, подчеркивая каждый изгиб, каждый предательский контур сосков, затвердевших от холода. Это не была одежда. Это была подарочная упаковка для живой куклы.

Внезапно за спиной раздался тихий щелчок дверного замка.

Я резко обернулась.

Давид стоял в дверях. Он снял свой пиджак, расстегнул верхние пуговицы белоснежной рубашки и закатал рукава, обнажив сильные предплечья с выступающими венами. В этой расслабленности было в тысячу раз больше угрозы, чем в его строгом костюме. Он выглядел как хищник, который вернулся в свое логово и теперь неспешно готовится растерзать добычу.

Он медленно пересек комнату, остановившись в паре шагов от меня. Его темный маслянистый взгляд скользнул по моему телу, просвечивающему сквозь тонкий шелк, и в его глазах вспыхнуло нечто такое, от чего у меня перехватило дыхание.

— Неплохо, — его голос стал тише, глубже, вибрируя в самом низу живота. — Анна хорошо справляется с отбраковкой лишнего.

— Где мои вещи? — я попыталась придать своему голосу твердость, но он предательски дрогнул. — Там был мамин кулон. Вы не имеете права…

— Право? — Давид усмехнулся, шагнув ко мне вплотную. Я отшатнулась, упершись спиной в холодное стекло панорамного окна. Отступать было некуда. — Девочка, ты, кажется, до сих пор не осознала свое положение.

Он поднял руку, и его сильные пальцы обхватили мой подбородок, жестко фиксируя голову. Я дернулась, но хватка была железной.

— Запомни новые правила, Алиса. Их немного, но их нарушение карается так, что ты будешь умолять меня о прощении, — его лицо оказалось так близко, что я чувствовала его дыхание на своей похолодевшей коже. — Правило первое: ты говоришь только тогда, когда я к тебе обращаюсь. Правило второе: ты надеваешь только то, что я тебе даю. Если я скажу тебе ходить голой — ты будешь ходить голой. И правило третье…

Его большой палец медленно, пугающе нежно скользнул по моей нижней губе, заставляя приоткрыть рот. Меня бросило в жар, а сердце забилось птицей в силках.

— Правило третье — ты принадлежишь мне. Вся. Твои мысли, твое тело, твои страхи. Твоя комната смежная с моей. Вон та дверь, — он кивнул на массивную дубовую створку в стене. — С твоей стороны запирать ее нечем.

Он отпустил мое лицо, отстранился и медленно, с наслаждением, окинул взглядом мою трясущуюся фигуру.

— Сегодня я дам тебе время переварить это. Спи, Алиса. Завтра будет долгий день.

Он развернулся и направился к смежной двери. Но у самого порога замер и бросил через плечо фразу, которая прозвучала как приговор:

— И да. Завтрак в восемь. Спустишься ко мне в столовую. Если ты опоздаешь хоть на минуту или посмеешь надеть что-то, кроме того, что сейчас на тебе… мы перейдем к практическим занятиям по подавлению твоего неуместного гонора. Я умею ломать диких кошек, Ветрова. И поверь, этот процесс тебе не понравится.

Дверь за ним бесшумно закрылась.

Я осталась одна в пустой спальне. За окном гудел ноябрьский ветер, а внутри меня разрасталась горькая паника. Я подошла к двери, через которую он вышел, и дернула ручку. Заперто с его стороны. Бросилась к двери в коридор — тоже заперто.

Клетка захлопнулась. Я оказалась заперта в стеклянном замке с монстром, который пообещал сломать меня. И самое страшное было в том, что, глядя на свое отражение в темном окне, в этом чертовом черном шелке, с растрепанными волосами и горящими глазами, я поняла, что пути назад больше нет. Игра на выживание только что началась, и правила в ней диктовал сам дьявол.

Глава 4

Алиса

Электронные часы на прикроватной тумбочке показывали без десяти восемь.

Я не сомкнула глаз ни на минуту. Всю ночь просидела на полу, вжавшись спиной в холодное стекло панорамного окна, и смотрела, как ветер гнет верхушки сосен во тьме ночи. В голове крутилась издевательская карусель мыслей. Мама. Виктор. Кровь на куртке. Двадцать миллионов. Контракт. И эти мертвые глаза человека, который стер мою жизнь в порошок.

Без пяти восемь заставила себя подняться.

Ноги дрожали от слабости и напряжения. В огромном зеркале напротив кровати отразилась незнакомая девушка с темными кругами под глазами, всклокоченными волосами и бледной кожей. Черный шелк халата сидел на мне как насмешка. Он ничего не скрывал. Ткань струилась по телу, очерчивая грудь, скользя по бедрам, и предательски расходилась при малейшем движении, обнажая ноги. А под ним не было ничего. Беззащитная и постыдная нагота, которая заставляла чувствовать себя грязной еще до того, как ко мне прикоснулись.

«Если ты опоздаешь хоть на минуту… мы перейдем к практическим занятиям».

Голос Давида прозвучал в памяти так четко, словно он стоял за моей спиной. Меня передернуло от ужаса. Я плотнее запахнула халат и, сделав глубокий вдох, вышла из комнаты.

Анна уже ждала меня в коридоре. Как и вчера, на ее лице не дрогнул ни один мускул.

— В столовую. За мной, — сухо скомандовала она, разворачиваясь на каблуках.

Мы спустились на первый этаж. Дом при дневном свете оказался еще более подавляющим. Обилие бетона, стекла и острых углов. Ни одной картины, ни одного теплого оттенка. Это был не дом, а бункер для человека, у которого отсутствовала душа.

Двери в столовую были распахнуты. Давид сидел во главе длинного стола из цельного куска темного мрамора. Он был уже одет: темно-серые брюки, белоснежная рубашка с расстегнутым воротником, рукава небрежно закатаны до локтей. В одной руке он держал чашку кофе, другой плавно пролистывал что-то на планшете. Он выглядел как успешный бизнесмен с обложки «Forbes», если бы не эта витающая вокруг него аура подавляющей чужую волю угрозы.

Услышав мои шаги, он не поднял глаз.

— Ровно восемь, — его голос заставил волоски на моих руках встать дыбом. — У тебя есть инстинкт самосохранения, Ветрова. Это обнадеживает. Садись.

Подошла к столу, но не села. Мои пальцы до побеления сжали спинку ближайшего кожаного стула.

— Мне нужно позвонить маме, — мой голос дрогнул, но я заставила себя смотреть прямо на него. — Она должна знать, что я жива. Что с Виктором всё в порядке.

Давид перевернул страницу на планшете, сделал глоток кофе и только после этого медленно перевел взгляд на меня. Его глаза прошлись по моей фигуре. От лица, к судорожно сжатому на груди воротнику халата, ниже, к голым ступням на прохладном полу.

— Твоя мать знает, что ты отрабатываешь долг ее никчемного мужа, — спокойно ответил он, откладывая планшет. — Мои люди передали ей это вместе с Виктором, которого выкинули у дверей их квартиры. Живого и относительно целого. Сделка состоялась.

— Я не просила передавать через ваших бандитов! Я хочу услышать ее голос. Дайте мне телефон.

— Ты, кажется, не усвоила вчерашний урок, — Давид откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди. — Ты здесь не для того, чтобы чего-то хотеть. Ты здесь для того, чтобы выполнять то, что хочу я. Сядь и ешь свой завтрак.

Перевела взгляд на тарелку с яичницей и тостами, стоящую напротив меня. Желудок свело болезненным спазмом. От запаха еды меня затошнило.

— Я не буду есть, пока вы не дадите мне телефон, — вздернула подбородок, чувствуя, как внутри закипает отчаянная истеричная злость. Вся эта ситуация была абсурдом. Сюрреализмом. — Вы не можете держать меня здесь, как животное. Я человек. Я…

— Ты — актив, — резко оборвал он меня, и его голос потерял остатки обманчивой мягкости. — Двадцать миллионов рублей, завернутые в черный шелк. И если этот актив решит устроить мне голодовку и испортить свой товарный вид, я волью в тебя эту еду через зонд.

Слова хлестнули, как пощечина. Моя кровь вспыхнула. Страх, который парализовывал всю ночь, внезапно перешел в ярость.

— Да пошел ты к черту! — выкрикнула, переходя на «ты». — Думаешь, раз у тебя есть деньги и куча отморозков с пушками, ты можешь покупать людей?! Ты больной! Я не твоя вещь!

И с силой отшвырнула от себя стул. Он с грохотом отлетел назад. Моя рука непроизвольно смахнула со стола хрустальный стакан с апельсиновым соком.

Звон разбившегося стекла разнесся по столовой, оглушая. Осколки разлетелись по паркету, оранжевая лужа медленно растекалась вокруг них.

Я тяжело дышала, глядя на то, что натворила, и вдруг осознала, что только что подписала себе смертный приговор.

Давид не закричал. Он даже не изменился в лице. Но то, как он медленно поднялся со стула, заставило мое сердце замереть. Движения смертоносного хищника, который увидел, что жертва сама загнала себя в угол.

Я попятилась. Шаг. Второй.

— Не подходи… — прошептала, выставляя перед собой трясущиеся руки.

Он преодолел расстояние между нами в три длинных шага. Я даже не успела развернуться, чтобы побежать. Его ладонь жестко сомкнулась на моем запястье. Рывок — и мир перед глазами смазался.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я вскрикнула, когда спина с размаху врезалась в край стола. Прежде чем я смогла сделать вдох, Давид навалился на меня всем своим тяжелым телом, впечатывая в мрамор столешницы.

Его правая рука перехватила оба моих запястья, безжалостно заламывая их над моей головой и прижимая к столу.

— Не вещь? — его голос был тихим. Страшным. Бархатным тембром, от которого дрожала каждая клетка моего тела.

Он навис надо мной. Его лицо оказалось так близко от моего. Я видела каждую черточку его гнева, каждую темную искру в его черных глазах, которые сейчас казались бездонными колодцами из чистого порока и жестокости.

Я попыталась вырваться, задергалась, как пойманная птица, но он даже не пошевелился. Его бедра плотно прижались к моим, блокируя любые попытки к бегству.

— Ты забыла правила, Алиса, — прошептал он, и его горячее дыхание обожгло мои губы. — Я же обещал, что слова здесь не работают.

Его свободная левая рука легла на мою шею. Не душила, но пальцы жестко зафиксировали, заставляя смотреть ему в глаза. А затем его рука медленно, издевательски нежно скользнула ниже.

Пояс моего халата развязался от резких движений. Шелк распахнулся, оставляя меня голой и беззащитной перед его взглядом.

— Нет… пожалуйста… — всхлипнула, жмурясь от невыносимого стыда. Я отвернула голову, но его пальцы на подбородке безжалостно вернули мое лицо обратно.

— Смотри на меня, — приказал он.

Его ладонь легла на мою обнаженную грудь. Я рвано выдохнула, когда он обвел контур дрожащего соска. Мое тело предательски отозвалось на прикосновение крупной дрожью, от которой по коже побежали мурашки.

— Ты кричишь, что ты не вещь, — его голос стал еще тише, почти перейдя на хриплый шепот, пока его рука медленно спускалась по моему животу, обжигая кожу сквозь ледяной холод мрамора под моей спиной. — Но посмотри на себя. Одно мое прикосновение, и ты дрожишь. Ты сломаешься быстрее, чем я успею заскучать.

Его пальцы скользнули ниже, нагло вторгаясь между моих раздвинутых его бедрами ног.

Я задохнулась. Широко распахнула глаза, полные слез и паники.

— Давид… не надо… — задергалась изо всех сил, но он лишь сильнее прижал мои руки к столу, а своим телом вжался в меня так, что я отчетливо почувствовала его твердую эрекцию сквозь ткань его брюк.

— Что не надо? — усмехнулся он, и его пальцы без стеснения легли на мою самую уязвимую точку, грубо поглаживая. — Этого?

Я всхлипнула, больно закусив губу. Мое сознание кричало от унижения, но тело… Боже, мое проклятое неопытное тело взбунтовалось. Низ живота стянуло болезненным узлом, а дыхание сбилось. Это было отвратительно. Это было неправильно. Я должна была испытывать только омерзение, но его прикосновение было таким собственническим, таким непререкаемым, что внутри меня зажглась постыдная искра.

Он почувствовал это. Почувствовал влагу, которая выдала мою реакцию на его доминирование.

Его губы растянулись в дьявольской ухмылке.

— Какая отзывчивая, — прошептал он мне в самые губы, продолжая свои мучительные ритмичные движения, доводящие меня до грани истерики. — Кричишь о морали, а сама течешь от того, что я просто прижал тебя к столу. Может, мне взять тебя прямо здесь? В осколках и соке? Разложить тебя на этом столе и показать, как сильно ты ошибаешься насчет своей свободы?

— Пошел ты… — выдавила сквозь слезы, дрожа всем телом, не в силах скрыть стон, который вырвался из горла, когда он чуть надавил пальцами.

— Я могу сделать это прямо сейчас, — его шепот обжигал. Он прикусил мочку моего уха, заставив меня выгнуться навстречу его руке. — И ты не сможешь меня остановить. Более того, ты будешь умолять меня не останавливаться. Потому что твое тело уже приняло условия контракта, Алиса. Тебе осталось только заставить свой глупый мозг это осознать.

Он довел меня до грани, когда перед глазами начали плясать черные точки, а по телу прокатилась волна жаркой пульсации. Я была готова закричать, сломаться, сдаться этой животной власти…

Но в этот момент он резко убрал руку.

Отстранился. Выпустил мои запястья и сделал шаг назад, оставляя меня лежать на холодном столе. Растрепанную. Тяжело дышащую. С распахнутым халатом и горящими от стыда и возбуждения щеками.

Я тут же выпрямилась, запахнула шелк и закрыла лицо руками. Слезы хлынули из глаз. Я ненавидела его. Ненавидела себя за то, что мое тело отреагировало на него.

Давид стоял надо мной. Спокойный. Абсолютно невозмутимый. Он поправил манжеты рубашки, смерил меня собственническим взглядом и произнес голосом, в котором не было ни капли эмоций:

— Сегодня ты проведешь день в своей комнате. Будешь сидеть и думать о том, кому ты принадлежишь. А ночью…

Он сделал паузу, и его темные глаза вспыхнули обещающим огнем.

— Ночью я приду в твою спальню, Алиса. И возьму все, что захочу. Готовься.

Он развернулся и вышел из столовой, хрустя осколками стекла под туфлями, оставив меня одну в уничтожающей тишине.

Визуалы!

Визуалы!

Спойлер:

следующая глава будет очень горячей!

Как думаешь, Давид пожалеет невинную Алису и будет мягок хотя бы в первый раз или все будет грубо и жестко? Напиши свой ответ в комментарии, буду очень рада его узнать!

А пока познакомимся лучше с нашими героями.

Алиса

Давид

Общий арт для атмосферы

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 5

Напоминаю, что розовые очки нужно было оставить у хода, так как они всегда разбиваются стеклами внутрь. Продолжаем)

Давид

Мои пальцы до сих пор пахли ею.

Сладкий пронзительно-искренний запах женского возбуждения, которое она так отчаянно пыталась скрыть за своими жалкими истериками. Я сидел в кабинете, вглядываясь в панорамное окно, за которым ноябрьская ночь уже сожрала остатки дня, и методично прокручивал в голове утреннюю сцену в столовой.

Как она билась в моих руках. Как дрожали ее тонкие запястья, когда я впечатал ее в стол. Как расширились ее глаза от ужаса, от ненависти, а потом… от того самого отклика, когда мое колено раздвинуло ее бедра.

Я сделал глоток виски, смакуя горькое послевкусие.

Женщины для меня всегда были не более чем функцией. Красивыми, удобными, взаимозаменяемыми деталями механизма, который обеспечивал мне комфорт и сброс напряжения. Я покупал их время, навыки и фальшивые стоны. Я никогда не строил иллюзий на их счет. Любовь, нежность, привязанность — лишь гнилая сентиментальность для слабаков, которым нужно оправдать свою зависимость от куска мяса с отверстиями.

Но эта девчонка… Ветрова была другой.

Она была не только неопытной, но и до одури настоящей. Ее страх не был наигранным, ее гордость не была дешевой позой для набивания цены. Когда я дотронулся до нее, она потекла против своей воли, и то, как она это ненавидела, как кусала губы, лишь бы не издать стон, било по моим инстинктам с силой кувалды.

Мне нравилось ломать. Я построил свою империю на том, что находил болевые точки конкурентов и давил на них до тех пор, пока не слышал хруст сломанных хребтов. И сейчас, глядя на часы, показывающие одиннадцать вечера, я чувствовал то же самое предвкушение. Я собирался сломать Алису Ветрову. Выпотрошить ее чертову гордость, стереть принципы в пыль и заставить умолять меня о том, что она считает грязным и неправильным.

Поднялся. Отставил пустой стакан и вышел из кабинета.

В коридорах было тихо. Анна знала, когда нужно исчезнуть. Мои шаги по плотному ковролину были почти бесшумными. Я подошел к двери ее спальни (вернее,

моей

спальни, в которой я временно разместил этот строптивый актив) и без стука нажал на ручку.

В комнате горел только один тусклый торшер.

Она не спала. Сидела на краю огромной кровати, подтянув колени к груди, и смотрела в стену невидящим взглядом. На ней был всё тот же черный почти прозрачный шелковый халат. Как только дверь щелкнула, Алиса вздрогнула, словно от удара хлыстом, и ее огромные затравленные глаза метнулись ко мне.

Я медленно закрыл за собой дверь и повернул ключ в замке.

— Ждала? — спокойно спросил, расстегивая пуговицы на манжетах рубашки.

Она не ответила. Просто сжалась еще сильнее, вцепившись пальцами в ткань халата.

— Встань, — голос был ровным, лишенным любых эмоций, кроме давящего приказа.

Она замотала головой, вжимаясь спиной в изголовье кровати.

— Пожалуйста… — ее голос сорвался на задушенный сип. — Давид Маркович, я умоляю вас… я буду работать, я вымою весь этот дом, я…

Я усмехнулся, стягивая с себя рубашку и бросая ее на кресло. Оголенный торс мгновенно обдало прохладой комнаты.

— Ты вымоешь, — согласился, медленно подходя к кровати. — Если я прикажу, ты вылижешь здесь полы языком. Но сейчас у тебя другая работа, Алиса. Я сказал: встань.

Остановился у края матраса, нависая над ней. От нее пахло паникой. И чем-то еще… тонким ароматом геля для душа и чистой нетронутой кожи. Этот запах будил во мне нечто жгучее, заставляя кровь пульсировать в паху горячими толчками.

Она не сдвинулась с места. Только смотрела на меня широко распахнутыми глазами, в которых плескалась паника.

— Плохо, — констатировал я. — Ты не хочешь по-хорошему.

Я сделал выпад быстрее, чем она успела моргнуть. Моя рука сомкнулась на ее лодыжке. Алиса вскрикнула, попыталась вырваться, но я дернул ее на себя с такой силой, что она проехалась по шелковым простыням и оказалась прямо подо мной, на краю кровати.

— Пустите! — она забилась в моих руках, царапая мои предплечья, пытаясь оттолкнуть.

Я перехватил оба ее запястья одной рукой, фиксируя их над ее головой, а второй рванул пояс ее халата. Тонкая ткань затрещала, расходясь в стороны, обнажая дрожащее тело.

— Ты забыла, кому принадлежишь, дрянь? — прорычал, наваливаясь на нее сверху, прижимая своим весом так, что наверняка ей было тяжело вдохнуть. Мое колено грубо раздвинуло ее бедра, лишая последней защиты. — Ты — моя вещь. Купленная за двадцать гребаных миллионов. И прямо сейчас я буду пользоваться тем, за что заплатил.

— Нет! Я не хочу! — слезы потекли из ее глаз, она начала извиваться подо мной, как выброшенная на берег рыба.

Ее сопротивление только подливало масла в огонь. Мой член стал каменным, требуя немедленной грубой разрядки. Я посмотрел в ее заплаканное лицо и почувствовал укол садистского триумфа.

— А твое «хочу» в контракте не прописано, — процедил я.

Отпустил ее руки, зная, что она никуда не денется, и моя ладонь жестко, без прелюдий, легла между ее ног. Я не собирался быть нежным. Я хотел показать ей реальность. Но когда мои пальцы скользнули по ее плоти, я замер.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Она была влажной.

Несмотря на слезы, несмотря на крики и сопротивление, ее чертово молодое тело откликалось на грубую силу.

— Какая же ты лицемерка, Ветрова, — хрипло усмехнулся, глядя ей прямо в глаза. Мой большой палец с нажимом прошелся по ее клитору, заставив Алису захлебнуться собственным криком и выгнуть спину дугой. — Орешь, что не хочешь, а сама течешь для ублюдка, который тебя купил. Течешь так, будто ждала этого всю свою жалкую жизнь.

— Заткнись… — всхлипнула она, отворачиваясь, пряча лицо, сгорая от стыда. — Ненавижу…

— Ненавидь, — я жестко схватил ее за подбородок, поворачивая обратно к себе. — Но ты будешь стонать подо мной.

Я расстегнул ремень, одним движением избавляясь от брюк и белья. Алиса посмотрела вниз, на мою плоть, и ее глаза округлились. Она затряслась крупной дрожью.

— Давид… нет… пожалуйста, он слишком… вы порвете меня… — забормотала она в панике, пытаясь уползти назад на кровать, но я перехватил, жестко схватив ее за бедра и притащил на край матраса.

— Раздвинь ноги.

— Нет!

Я не стал повторять. Развел ее ноги сам, фиксируя их своими бедрами. Опустился между них, чувствуя жар, исходящий от ее тела. Я не собирался ее готовить. Как не собирался играть в романтику. Приставил головку к ее узкому влажному входу.

Она закричала еще до того, как я вошел.

Я подался вперед, вбивая себя в ее тесную плоть. И вдруг… наткнулся на преграду.

Жесткую, непреодолимую стену, которая заставила меня резко остановиться. Мой мозг, затуманенный похотью и адреналином, на долю секунды отказался обрабатывать информацию. Я замер, глубоко дыша, опираясь на руки по обе стороны от ее головы.

Она хныкала, кусая губы до крови, ее ногти впились в мои плечи, оставляя царапины.

Я опустил взгляд на место, где мы соединялись. Теснота была ненормальной. Не просто нерастянутой, а... нетронутой.

Отрезвляющий шок прошил мое сознание.

— Ты девственница, — это был не вопрос, а констатация факта. Мой голос прозвучал как рычание зверя, который только что понял, что ему достался не кусок падали, а живая трепещущая добыча.

Алиса зажмурилась, слезы непрерывным потоком текли по ее вискам на подушку. Она даже не кивнула, только тихо, жалобно скулила от боли и растяжения, которое я ей причинял одним своим присутствием.

Девственница. Двадцать лет. В этом грязном прогнившем мире, где всё продается и покупается, мне в уплату долга какого-то алкаша досталась нетронутая девочка.

Внутри меня что-то щелкнуло. Цепь сорвалась. Если до этого я просто хотел ее сломать и использовать, то сейчас… сейчас я собирался заклеймить ее так, чтобы она забыла свое собственное имя. Никто не трогал ее до меня. Ни одина мразь не смела к ней прикасаться. Она была чистым листом, и прямо сейчас я собирался написать на нем свое имя.

Кровью.

— Посмотри на меня, — приказал, снова перехватывая ее запястья и прижимая их к матрасу.

Она открыла глаза. Полные боли и мольбы.

— Больно… Давид, умоляю, остановитесь…

— Слишком поздно, Алиса, — прошептал ей в самые губы. Мой взгляд скользнул по ее побелевшему лицу. — Теперь ты точно моя. От начала и до конца.

Я сделал резкий безжалостный выпад бедрами вперед, прорывая преграду.

Ее крик был оглушительным. Он ударил по ушам. Она выгнулась дугой, ее мышцы спазматически сжались вокруг моего члена с такой силой, что у меня потемнело в глазах.

Я вошел до самого основания, чувствуя, как влага смешивается с кровью. Тесно. Горячо. До одури узко.

Замер, давая ей секунду, чтобы осознать боль, пока сам пытался не кончить прямо сейчас от того, как ее тело обхватило меня. Она плакала в голос, рвано глотая воздух.

— Тише, — я наклонился и грубо поцеловал ее. Это не был поцелуй любви. Я просто закрыл ей рот, проникая языком за сжатые зубы, забирая ее крик себе.

И начал двигаться, медленно растягивая ее. Каждый толчок вырывал из нее задушенный всхлип. Я видел ее боль, но не собирался останавливаться.

— Какая же ты тугая… — прохрипел, ускоряя темп. Мой контроль трещал по швам. Я вбивался в нее, впечатывая ее тело в матрас. — Стони для меня. Давай, Алиса. Я хочу слышать, как ты принимаешь своего хозяина.

— Больно… больно… ненавижу… — шептала она как в бреду, мотая головой по подушке.

— Врешь, — отпустил ее запястья, скользнул вниз и нашел набухшую горошину клитора. — Твое тело тебя предает.

Я начал массировать ее, одновременно усиливая толчки. И это сработало. Ее боль начала смешиваться с шокирующим и незнакомым ей удовольствием. Ее всхлипы превратились в рваные стоны. Она начала подаваться мне навстречу, инстинктивно ловя ритм, не в силах сопротивляться физиологии.

— Вот так, — усмехнулся я, глядя, как ее лицо искажается от оргазмической агонии. — Теки для меня. Ты моя шлюха на эти три месяца, Алиса.

— Давид… — она вскрикнула мое имя, выгибаясь с такой силой, что едва не сбросила меня. Ее ногти впились в мою спину, оставляя кровавые борозды. Я буквально чувствовал как она сжимается вокруг меня.

Это стало последней каплей.

Я зарычал, вбиваясь в нее до упора, и кончил. Глубоко. С дикой яростью, словно помечая территорию.

С минуту я лежал на ней, тяжело дыша, слушая ее прерывистые, тихие всхлипы. Ее сердце билось как у пойманной птицы под моей грудью. Я медленно выскользнул из нее и поднялся с кровати.

На шелке простыни, между ее раздвинутых бедер, алело пятно крови. Ее кровь. Мой трофей.

Я прошел в ванную, включил воду, но не стал сразу смывать кровь со своих бедер. Посмотрел в зеркало. Мои глаза горели темным огнем. Я ожидал, что секс с ней станет просто галочкой в контракте. Разрядкой. Но вместо этого получил дозу поистине безумного удовольствия.

Вытерся полотенцем, накинул халат и вернулся в спальню.

Алиса свернулась в позе эмбриона, натянув на себя разорванный черный шелк, и тихо безостановочно плакала, глядя в стену. Она выглядела сломанной.

Именно этого я и добивался.

Подошел к тумбочке, взял телефон и набрал номер Макара. Гудки шли по громкой связи, разрезая тишину комнаты.

— Да, босс, — раздался хриплый голос безопасника.

Алиса вздрогнула, услышав этот голос, и со страхом повернула голову в мою сторону.

— Макар, — я говорил медленно, не сводя ледяного взгляда с заплаканного лица девчонки, которая только что отдала мне свою невинность.. — Подними всю подноготную Самойлова. Выясни, знал ли этот кусок дерьма, что падчерица собирается прийти ко мне. И особенно интересно, знал ли он, что она девственница.

Алиса замерла. Её глаза расширились от ужаса.

— Понял, босс. А если знал?

— Тогда он ещё больший ублюдок, чем я думал, — цинично усмехнулся я. — Решил, что его долги можно списать за счёт чужой невинности. Очень предприимчиво. Особенно когда расплачиваться должна двадцатилетняя девчонка.

Я выдержал паузу, наблюдая за реакцией Алисы.

— Если подтвердится, завтра утром сломаешь ему обе ноги.

— А если не знал?

— Тогда сломаешь за то, что даже не поинтересовался, какой ценой его семья будет расплачиваться за его долги. Пусть считает это процентами за собственную тупость.

Я сбросил вызов и бросил телефон на кровать рядом с ней.

— Спокойной ночи, Алиса, — бросил я, направляясь к двери в свою спальню. — Надеюсь, ты найдешь, чем занять себя до утра.

Глава 6

Алиса

Утро ударило по глазам безжалостным светом ноябрьского солнца.

Я не проснулась, а вынырнула из липкого забытья, словно из проруби. Первое, что почувствовала, была боль. Тянущая, пульсирующая боль внизу живота и тупая ломота во всем теле. Я попыталась пошевелиться и непроизвольно издала тихий стон.

Воспоминания о том, что произошло ночью обрушились на меня и я честно желала не думать, не вспоминать, не тонуть в них. Но…

Его руки. Его вес. Тот момент, когда боль разорвала меня на части, а потом — предательское, унизительное тепло, заставившее мое тело выгибаться ему навстречу. Я зажмурилась, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота. Слезы, которые, казалось, должны были иссякнуть еще ночью, снова обожгли веки.

Я с трудом разлепила глаза и скосила взгляд.

Огромная кровать была пуста. Рядом со мной зияло засохшее бурое пятно. Моя кровь. Я натянула на себя одеяло, пытаясь спрятаться, стереть этот визуальный маркер моего падения, но от самой себя спрятаться было невозможно.

Тихий шелест ткани заставил меня вздрогнуть и резко повернуть голову.

Давид был здесь.

Он стоял у панорамного окна, застегивая запонки на белоснежной рубашке. Идеально выбритый, свежий, собранный. На нем были темно-синие костюмные брюки, идеально сидящие на его узких бедрах. Он выглядел как человек, который только что выпил чашку превосходного эспрессо и готов вершить судьбы многомиллионных корпораций. Ни единого следа того животного безумия, с которым он вбивался в меня.

Услышав мой шорох, он повернул голову. В его глазах не было ни грамма вины. Ни капли нежности или того неловкого смущения, которое бывает у людей после первой проведенной вместе ночи.

Он смотрел на меня так, как смотрят на припаркованную у дома машину. С удовлетворением от факта владения, но без лишних эмоций.

— Доброе утро, — произнес он спокойным голосом.

Он неспешно подошел к кровати. Я тут же вжалась в матрас, натягивая одеяло до самого подбородка. Мои пальцы тряслись.

— Не трогайте меня, — чуть хрипло прошептала я. Горло саднило от недавних криков.

Давид остановился у края кровати, сунув руки в карманы брюк. Уголок его губ дрогнул в подобии усмешки.

— Расслабься, Ветрова. У меня через час совет директоров, так что твоему истерзанному целомудрию пока ничего не угрожает, — он скользнул взглядом по моему лицу, задержавшись на искусанных губах. — К тому же, товар после распаковки требует небольшой паузы для восстановления функционала.

Слова хлестнули наотмашь.

Товар после распаковки.

— Вы чудовище, — прошептала, чувствуя, как внутри все сжимается от бессильной ненависти. — Вы больной аморальный садист.

Я ожидала, что он разозлится. Что ударит меня или снова применит силу. Но Давид лишь тихо рассмеялся.

— Оставь этот дешевый драматизм для сериалов, Алиса. Да, я забрал то, что ты так тщательно берегла. И знаешь что? Я ни о чем не жалею. Это стоило каждого рубля из тех двадцати миллионов, — он наклонился ближе, опираясь руками о матрас по обе стороны от моих плеч. — Ты можешь ненавидеть меня сколько угодно. Можешь проклинать. Но мы оба знаем правду. Вчера, когда я взял тебя, в конце ты стонала не от боли.

— Заткнитесь! — я попыталась ударить его кулаком в грудь, но он даже не шелохнулся, легко перехватив мое запястье.

— Твое тело оказалось умнее твоего упрямого мозга, — прошептал он, глядя мне прямо в глаза с убийственной уверенностью. — Оно уже поняло, кому принадлежит. Рано или поздно это поймешь и ты.

Он отпустил мою руку, выпрямился и достал из кармана небольшую бархатную коробочку. Бросил ее на одеяло рядом со мной.

— Что это? — я отшатнулась от коробочки, даже не пытаясь взять.

— Твой новый статус, — равнодушно бросил Давид. — Надевай. И не снимай до конца контракта. Если я увижу тебя без этого — будешь наказана.

Он повернулся и зашагал к двери.

— Анна принесет тебе одежду и мазь. Приведи себя в порядок. Вечером у нас будут гости. Я хочу, чтобы ты выглядела презентабельно, а не как жертва кораблекрушения.

— Гости? — мой голос сорвался. — Я не выйду из этой комнаты! Я никуда не пойду!

Давид остановился у двери, не оборачиваясь.

— Выйдешь, Алиса. Придешь, сядешь рядом со мной и будешь мило улыбаться. Потому что, если ты этого не сделаешь, твой дорогой отчим, которому сегодня утром совершенно случайно сломали обе ноги, может случайно сломать еще и позвоночник.

— Что вы с ним сделали?! — выдохнула я в абсолютном ужасе.

— Я же говорил: я не люблю, когда меня обманывают, — Давид повернул голову, окинув меня ледяным взглядом через плечо. — Он решил, что двадцать миллионов — не такая уж большая проблема, если расплачиваться за них будет не он.

Он цинично усмехнулся.

— Предприимчивый ублюдок. Подставить двадцатилетнюю падчерицу под чужой член и надеяться, что кредитор спишет долги. Неплохая бизнес-модель, Ветрова. Только я не люблю, когда мне пытаются подсунуть чужую трусость под видом выгодной сделки.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Его улыбка стала еще холоднее.

— Пришлось начислить ему проценты за предприимчивость. Будь умницей, Алиса. Не заставляй меня повышать процентную ставку.

Дверь за ним закрылась.

Я осталась одна. Воздух в комнате внезапно закончился. Я задыхалась от осознания того, в какую мясорубку попала.

Виктор знал? Вспомнила тот вечер. Разбитое лицо отчима. Его вопрос о Берге. Странные слова о том, что я смогу договориться. И то, как быстро он отвернулся, когда я уходила.

Неужели он действительно понимал, чем все может закончиться? Неужели человек, которого я пыталась спасти, заранее решил, что мной можно расплатиться? Я не знала, что страшнее: если Давид говорил правду или если он просто придумал еще один способ причинить мне боль.

Трясущимися руками потянулась к бархатной коробочке. Открыла ее.

Внутри, на черном атласе, лежал тонкий изящный браслет из белого золота. Без камней, без сложных плетений. Просто гладкий металлический обруч. Но когда я достала его, то увидела на внутренней стороне глубокую четкую гравировку.

Всего два слова.

«Собственность Берга».

Это было клеймо. Элегантный, баснословно дорогой ошейник.

Я сжала браслет в кулаке так, что металл впился в ладонь. Хотелось швырнуть его в стену, разбить окно, кричать до сорванных связок. Но вместо этого я просто сидела на окровавленной простыне и смотрела в пустоту.

Через десять минут в спальню бесшумно вошла Анна. В ее руках был поднос с завтраком, стакан воды и несколько таблеток. На сгибе локтя висел чехол с одеждой.

Она не удостоила меня даже взглядом. Поставила поднос на прикроватную тумбочку, повесила чехол на дверцу шкафа и подошла к кровати.

— Вставайте, — ее голос был лишен любых интонаций. — Вам нужно принять душ. Я сменю белье.

— Мне больно, — прошептала, не в силах сдвинуться с места.

Анна посмотрела на меня сверху вниз. В ее блеклых глазах мелькнуло что-то, отдаленно похожее на жалость, но оно тут же разбилось о гранитную стену профессиональной холодности.

— На подносе обезболивающее и мазь. Господин Берг приказал вам быть готовой к семи вечера. У вас нет выбора, госпожа Ветрова. Чем быстрее вы это примете, тем меньше синяков у вас будет.

Она резко сдернула с меня одеяло.

Я инстинктивно сжалась в комок, прикрывая наготу руками, сгорая от стыда под ее равнодушным взглядом. Но Анне было плевать на мои чувства. Она просто выполняла инструкции.

И я наконец заставила себя встать. Колени дрожали, между ног болезненно тянуло. Опираясь о стену, я доплелась до ванной комнаты, включила воду и встала под обжигающие струи, надеясь, что они смоют с меня этот липкий слой чужого доминирования. Но вода не помогала. Запах Давида, казалось, въелся в саму кожу.

Выйдя из ванной, обнаружила, что постель перестелена, а Анны в комнате нет.

Выпила таблетки, механически проглотив кусок тоста, чтобы не упасть в обморок. Затем подошла к шкафу, где висел оставленный чехол. Расстегнула молнию.

Внутри оказалось платье.

Я смотрела на него и чувствовала, как внутри закипает истеричный смех. Это был шедевр издевательства. Платье было глухим, с длинными рукавами и воротником-стойкой, закрывающим горло. Цвет глубокий, благородный бордо. Спереди оно выглядело образцом целомудрия.

Но когда я вытащила его из чехла, то поняла, в чем подвох. У платья не было спины. Вообще. Вырез заканчивался где-то в районе копчика. А ткань была такой тонкой и текучей, что надеть под него какое-либо белье не представлялось возможным.

Он хотел, чтобы я вышла к его гостям в этом. Закрытая для всех, но абсолютно доступная для него одного. Трофей, выставленный на витрину.

На дне чехла лежал маленький конверт из плотной бумаги. Я достала его, сломала сургучную печать с инициалами Давида и вытащила белую карточку. Там, размашистым почерком, было написано:

«Опоздаешь на ужин — твоя мать узнает, чем именно ты расплачиваешься за жизнь своего отчима. И я пришлю ей видео-доказательство. В 19:00 в столовой, Алиса. Жду».

Пальцы разжались. Карточка бесшумно спланировала на ковер.

Глава 7

Алиса

Без двадцати семь вечера.

Я сидела на полу перед огромным зеркалом, прислонившись лбом к холодному стеклу, и смотрела на свое отражение. Точнее, на чужую сломанную куклу, которую кто-то запихнул в мое тело.

Бордовое платье, присланное Давидом, практически весь день лежало на кровати, напоминая пятно запекшейся крови. Десять минут назад я заставила себя его надеть. Ткань облегла фигуру так плотно, словно ее сшили прямо на мне. Спереди это выглядело как броня. Глухой ворот, длинные узкие рукава, ни одного миллиметра открытой кожи. Идеально, строго, даже пуритански.

А потом я повернулась к зеркалу спиной.

Вырез начинался от самых позвонков на шее и заканчивался там, где начиналась ложбинка ягодиц. Платье не предполагало белья. Никакого. Ткань держалась исключительно на магии кроя и честном слове, обнажая каждый изгиб моей спины, каждую родинку, делая меня катастрофически беззащитной сзади.

Я представила, как спускаюсь в этом в столовую. Как прохожу мимо его «партнеров по бизнесу», людей, которые наверняка мало чем отличаются от тех отморозков, что выбивали долги из Виктора. Как они будут провожать меня сальными оценивающими взглядами. Как каждый из них будет понимать, что под этим шелком на мне нет ничего, и как Давид будет сидеть во главе стола, потягивая свой виски и наслаждаясь их завистью и оценкой.

Он выставлял меня на витрину. Трофей. Вещь, которую можно показать, но к которой запрещено прикасаться всем, кроме хозяина.

Слово «хозяин» резануло по оголенным нервам так сильно, что меня затошнило.

Я дернула молнию, спрятанную в боковом шве, и стянула с себя бордовый шелк, швырнув его на пол. Оставшись голой, обхватила себя руками за плечи, пытаясь унять крупную дрожь.

Мой взгляд упал на левое запястье.

Браслет из белого золота ловил отблески вечернего света.

«Собственность Берга»

. Полчаса назад я пыталась его снять. Я намыливала руку до пены, тянула металл так, что содрала кожу, искала потайной замок, ломала ногти. Бесполезно. Этот кусок металла был отлит так, чтобы захлопнуться как капкан и не выпускать свою жертву! Напоминание о том, что моя свобода закончилась прошлой ночью, когда моя кровь впиталась в его простыню.

Боль внизу живота отозвалась тянущим спазмом. Я зажмурилась, отгоняя воспоминания. Его тяжесть. Его похоть. И то предательское, унизительное тепло, которое заливало низ живота, когда мое тело против моей воли откликалось на его грубую силу.

Я ненавидела его. Но еще больше я ненавидела себя за эту слабость.

Без пятнадцати семь.

«Опоздаешь на ужин — твоя мать узнает, чем именно ты расплачиваешься…»

Угроза в записке была реальной. Давид не бросал слов на ветер. Он сломал Виктору ноги за то, что тот, по словам Давида, сознательно отправил меня в пасть хищнику и даже не попытался остановить.

Если я сейчас не спущусь, он уничтожит мою семью. Но если я спущусь в этом платье — я уничтожу себя. И окончательно признаю, что Алисы Ветровой больше нет. Есть только кусок мяса без воли и права голоса.

Внутри меня что-то щелкнуло. Тот самый стержень, который он так методично пытался сломать, внезапно заледенел и покрылся шипами.

Я не буду его безмолвной игрушкой.

Подошла к смежной двери. Замка на ней действительно не было. Я нажала на ручку, и тяжелая створка бесшумно подалась вперед, впуская меня на его территорию. Он даже не подумал закрыть дверь со своей стороны!

Спальня Берга почти не отличалась от моей. Она была очень темной. Черный графит стен, минимализм, огромная кровать, заправленная идеальным темным бельем. Никакого хаоса. Власть, возведенная в абсолют.

Я подошла к его гардеробной. Раздвижные стеклянные двери скрывали за собой идеальные ряды костюмов, обуви и сорочек. Все висело по цветам, выверенное до миллиметра.

Мои руки дрожали, когда я сняла с вешалки одну из его рубашек. Белоснежный плотный хлопок. Я надела ее прямо на голое тело, застегнула на все пуговицы, от подола до самого горла. Рубашка была огромной. Она проглотила меня целиком, линия плеч съехала к локтям, а подол заканчивался чуть выше колен, скрывая все, что Давид хотел выставить напоказ. Я подвернула длинные рукава в несколько раз, чтобы освободить кисти.

Браслет на запястье предательски блеснул.

Без пяти семь.

Я вернулась в свою комнату. Села на край кровати, прямо напротив закрытой двери в коридор. Сложила руки на коленях и уставилась на электронные часы на тумбочке.

18:57. 18:58. 18:59.

Тишина в доме морально давила. Мне казалось, я слышу, как внизу переговариваются его гости. Слышу звон хрусталя. Слышу шаги охраны.

19:00.

Время вышло. Я опоздала.

Я не знала, чего жду. Того, что ворвется Анна со своей физиономией кирпичом? Того, что охрана выломает дверь и потащит меня вниз за волосы? Или того, что он прямо сейчас нажмет кнопку «отправить» на своем телефоне, разрушая жизнь моей матери?

19:05.

Каждая минута растягивалась в часы. Страх начал смешиваться с истеричным адреналином. Я бросила ему вызов. Я, жалкая студентка с нулевым балансом на карте, только что плюнула в лицо человеку, который держал в страхе половину города! Ха-ха!

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

В 19:12 в коридоре раздались шаги.

Не тяжелые армейские ботинки охраны. И не быстрый стук каблуков Анны. А неспешные, мягкие, но пугающе уверенные шаги хищника, который знает, что его добыча заперта в клетке.

Мое дыхание остановилось.

Ручка двери медленно опустилась вниз. Дверь приоткрылась.

Давид стоял на пороге. На нем был безупречный черный костюм-тройка, но без галстука. Ворот черной рубашки расстегнут, обнажая сильную шею. Он выглядел как оживший кошмар: дьявольски красивый, пугающе спокойный и абсолютно смертоносный.

Его взгляд медленно скользнул по комнате. Он задержался на бордовом платье, небрежно брошенным на ковер. Затем его глаза остановились на мне.

Я сидела на кровати, утопая в его огромной белой рубашке, с бледным лицом и подрагивающими пальцами, но подбородок упрямо вздернула вверх. Заставила себя смотреть прямо в эти бездонные глаза, ожидая взрыва.

Но взрыва не последовало.

Давид не стал кричать. Он не стал звать охрану. Вместо этого он шагнул в комнату, бесшумно закрыв за собой дверь, и издевательски медленно провернул ключ в замке.

— Интересный выбор гардероба, — его голос был тихим, даже немного ласковым. С той самой легкой хрипотцой, от которой по позвоночнику пробежал ледяной пот. — Я, конечно, ценю, когда женщина носит вещи своего мужчины по утрам. Но для званого ужина это, скажем так, неформат.

Он неспешно подошел к ковру, носком дорогой туфли подцепил бордовый шелк платья и брезгливо отбросил его в сторону.

— Я не выйду к вашим гостям в этом, — мой голос дрогнул, но я вцепилась ногтями в ладони, заставляя себя говорить громче. — Отправляйте свое видео маме. Ломайте Виктору все оставшиеся кости. Режьте его на куски. Мне плевать. Я. Не. Вещь. И я не буду светить задницей перед вашими дружками только потому, что вам захотелось потешить свое эго.

Я выпалила это на одном дыхании, ожидая удара. Ожидая, что он прямо сейчас схватит меня за волосы и впечатает в стену.

Но Давид вдруг… улыбнулся.

Не той холодной циничной ухмылкой, которую я видела раньше. Это была улыбка го, искреннего хищного удовольствия. Его глаза потемнели еще больше, в них вспыхнул опасный, почти маниакальный огонь.

— Знаешь, что меня в тебе заводит больше всего, Ветрова? — он начал медленно приближаться к кровати. Движения ленивые, неотвратимые. — Твоя клиническая неспособность оценивать риски.

Я вжалась спиной в изголовье кровати, подтягивая колени к груди. Рубашка натянулась, обнажая бедра.

— Не подходите, — прошептала, чувствуя, как пульс бьет в висках с бешеной скоростью.

Давид остановился прямо передо мной, нависая. Он оперся коленом о край матраса, наклонился ближе и оперся обеими руками по бокам от моих бедер, запирая меня в ловушку из своих рук.

— Ты думаешь, это бунт? — едко усмехнулся он, глядя на мои плотно сжатые трясущиеся губы. — Думаешь, ты сейчас совершила акт великого неповиновения, надев мою рубашку?

Он медленно поднял руку, и его пальцы коснулись верхней пуговицы хлопка у самого моего горла. Одно легкое движение, и пуговица выскользнула из петли.

Я дернулась, но он жестко поймал мой подбородок второй рукой, фиксируя голову.

— Нет, птичка, — его голос понизился до шепота. — Ты не взбунтовалась. Ты просто решила сэкономить мне время. Ты завернулась в вещь, которая пахнет мной. Которая принадлежит мне. Как и ты. И прямо сейчас твои дерзкие слова кричат только об одном — ты хочешь, чтобы я доказал тебе, чья ты на самом деле.

Его пальцы расстегнули вторую пуговицу. Затем третью. Белая ткань разошлась, обнажая ключицы и ложбинку между грудей.

— Гости подождут, — цинично произнес Давид, глядя на то, как судорожно вздымается моя грудь под распахнутой рубашкой. — А вот мы с тобой сейчас выясним, насколько глубоко на самом деле простирается твое «мне плевать». И поверь, Алиса… к тому моменту, как я закончу, ты будешь умолять меня разрешить тебе надеть это чертово платье.

Глава 8

Алиса

Давид нависал надо мной, заперев в клетку из своих рук. Его пальцы с пугающей небрежностью расстегнули еще одну пуговицу на моей (его) рубашке. Белый хлопок разошелся, обнажая ключицы и ложбинку между грудей, где бешено бился пульс, выдавая меня с головой.

Я хотела оттолкнуть его. Хотела крикнуть, чтобы он убрался, но мое тело меня предавало. Оно помнило прошлую ночь. Помнило тяжесть этого человека, его разрушительную силу. И от одной только близости его терпкого парфюма по коже бежала обжигающая дрожь.

— Вы… вы не посмеете, — выдохнула, но голос прозвучал довольно жалко.

— Я уже посмел, Алиса, — его губы тронула темная усмешка. Он не спешил. В этом была его главная пытка. Он растягивал момент моего падения, наслаждаясь каждой секундой моей паники. — Ты надела мою вещь, пытаясь доказать свою независимость. Но все, чего ты добилась… показала мне, как отчаянно хочешь быть моей.

Его ладонь скользнула под ткань рубашки, ложась на мою голую талию. От контраста между прохладным воздухом комнаты и жаром его кожи я резко втянула воздух.

— Не надо… Давид… там гости… — мой лепет разбился о его поглощающий взгляд.

— Гости подождут. Мой бизнес может подождать. Весь мир может катиться к черту, пока я не закончу с тобой, — его голос понизился до гипнотического бархата.

Он не стал применять силу. Ему это было не нужно. Его пальцы медленно, издевательски нежно заскользили вверх по моему животу, очерчивая ребра. Это было хуже любого грубого принуждения. Это была психологическая осада, в которой он методично уничтожал мои стены.

Я зажмурилась, вцепившись пальцами в скомканную простыню.

— Смотри на меня, — приказал он, и его тон не терпел неповиновения.

Я распахнула глаза, полные непролитых слез. Давид приблизился так близко, что наши губы почти соприкоснулись.

— Твоя проблема, Ветрова, в том, что ты слишком много думаешь о гордости там, где работают только инстинкты, — прошептал он, обжигая дыханием мою кожу. Его большой палец мазнул по моей нижней губе, заставляя ее приоткрыться. — Ты ненавидишь меня в своей голове. Но посмотри, что делает твое тело.

Его рука поднялась выше, обхватывая мою дрожащую грудь. Я сдавленно всхлипнула, выгибаясь навстречу этому прикосновению, против собственной воли. Внутри все сжалось в пульсирующий узел.

— Какая отзывчивая, — его темные глаза вспыхнули хищным триумфом. — Кричишь, что ты не вещь, а сама плавишься от того, что я просто дотронулся до тебя.

— Заткнись, — прохрипела я, глотая злые слезы. — Ты просто… ты просто ломаешь меня.

— Я не ломаю. Я показываю тебе правду, — Давид склонился и властно накрыл мои губы своими.

Он вторгался в меня так же, как делал это ночью, забирая все, не оставляя мне ни глотка воздуха. Я попыталась сжать губы, но он грубо прикусил мою нижнюю губу, заставляя открыть рот, и его язык по-хозяйски проник внутрь, сплетаясь с моим.

Мои руки сами собой, словно управляемые чужой волей, поднялись и легли на его плечи, обтянутые дорогой тканью пиджака. Я ненавидела его за то, что он делал со мной, но еще больше я ненавидела то, что мои пальцы судорожно сжались, притягивая его ближе.

Он оторвался от моих губ, тяжело дыша. В его глазах бушевал темный пожар.

— Вот так, — прошептал он, глядя на мое раскрасневшееся лицо, на припухшие искусанные губы. — Ты уже хочешь меня.

Его руки скользнули ниже, подхватывая меня под бедра, и одним сильным рывком он придвинул меня к себе вплотную. Я оказалась зажата между спинкой кровати и его твердым телом. Рубашка задралась окончательно.

Следующие полчаса превратились в сплошной обжигающий кошмар, в котором боль мешалась с невыносимым острым удовольствием. Он не позволил мне отстраниться ни на миллиметр. Он касался меня везде, заставляя каждую клетку моего тела кричать от перенапряжения. Он шептал мне на ухо грязные собственнические слова, которые в другой ситуации заставили бы меня сгореть со стыда, но сейчас они работали как катализатор, срывая последние предохранители в моем мозгу.

Он довел меня до грани, заставив выгибаться в его руках, цепляться за его плечи и тихо жалко скулить, умоляя о разрядке. Я сломалась. Моя гордость разлетелась вдребезги под тяжестью его доминирования.

Когда все закончилось, я лежала на смятых простынях, тяжело дыша, совершенно опустошенная. Белая рубашка была безжалостно скомкана, волосы растрепаны.

Давид стоял у кровати, застегивая пуговицы на своих манжетах. Его костюм даже не помялся. Он выглядел так же безупречно, как и полчаса назад, словно только что не он уничтожил остатки моей воли, заставив меня стонать его имя.

Он бросил взгляд на свои дорогие часы.

— 19:40. Мы задержались, — спокойно констатировал он. Затем перевел свой нечитаемый взгляд на меня. — Урок усвоен, Алиса? Или тебе нужно еще одно доказательство того, кому принадлежит это тело?

Я молчала, не в силах поднять на него глаза. В горле стоял ком из слез и унижения.

— Вставай, — приказал Давид, и в его голосе снова зазвучала сталь. — Бордовое платье. Пять минут.

Он не стал ждать ответа. Развернулся и вышел из комнаты, оставив дверь приоткрытой.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я заставила себя подняться. Ноги дрожали, мышцы ныли от напряжения. Я подошла к отброшенному платью, подняла струящийся бордовый шелк и медленно надела его на себя. Ткань скользнула по горячей коже, облегая грудь, закрывая горло и оставляя спину голой.

Подошла к зеркалу. На меня смотрела девушка с пустыми потемневшими глазами. Браслет на запястье ловил тусклый свет торшера.

«Собственность Берга»

.

Я больше не сопротивлялась. Он победил. Доказал мне, что я не контролирую даже собственное дыхание, когда он находится рядом.

Когда я вышла в коридор, Давид ждал меня у лестницы. Он скользнул взглядом по моей фигуре, задержавшись на глубоком вырезе на спине. В его глазах мелькнуло удовлетворение.

— Идем, — ровно произнес он и мне протянул руку. — Пора показать моим партнерам, какая красивая инвестиция украшает мой дом. И запомни, Алиса: если кто-то из них посмотрит на тебя дольше положенного, ты должна смотреть только в свою тарелку. Поняла?

Я не ответила. Просто молча вложила свою холодную дрожащую ладонь в его огромную горячую руку.

Его пальцы сомкнулись на моих, и мы начали спускаться вниз, навстречу гулу чужих голосов, звону хрусталя и новому кругу ада, который он для меня приготовил.

Глава 9

Алиса

Лестница казалась бесконечной.

С каждым шагом вниз я все отчетливее слышала низкий гул мужских голосов, звон хрусталя и улавливала тяжелый запах дорогих сигар. Давид шел на полшага впереди, его пальцы все еще сжимали мою ладонь. Хватка была собственнической, непререкаемой. Он не тащил меня за собой, но ясно давал понять: любая попытка вырваться закончится тем, что он просто перекинет меня через плечо.

Бордовый шелк скользил по ногам, а голая спина покрывалась мурашками каждый раз, когда мы проходили мимо кондиционеров. Я чувствовала себя раздетой. Беззащитной. И это пугающее ощущение только усилилось, когда мы миновали холл и вошли в залитую теплым светом столовую.

Разговоры смолкли мгновенно.

За огромным мраморным столом сидели четверо мужчин. Никто из них не походил на типичных топ-менеджеров из корпоративных буклетов, хотя на каждом был костюм стоимостью в мою квартиру. От них веяло той же хищной энергетикой, что и от самого Давида, но с примесью чего-то более грязного. У одного из них, седого, с глубоким шрамом на подбородке, на столе лежал массивный телефон, а рядом, даже не пытаясь быть скрытой, блестела кобура.

Они уставились на меня.

Их взгляды не были взглядами джентльменов. Это была раздевающая оценка. Они мгновенно считали мой возраст, мой страх, и, что самое омерзительное, они мгновенно поняли суть этого платья. Они видели, как глубокий вырез на спине открывает кожу до самого копчика. Я попыталась ссутулиться, чтобы хоть как-то закрыться, но Давид резко, почти болезненно сжал мою руку, заставляя расправить плечи.

— Джентльмены, — голос Давида прозвучал ровно, с легкой долей ироничной светскости, под которой скрывалась легкая насмешка. — Прошу прощения за задержку. Непредвиденные домашние обстоятельства.

Он подвел меня к столу и выдвинул стул по правую руку от своего места во главе.

— Садись, — тихо приказал он.

Я опустилась на кожаное сиденье, сжав колени так плотно, что они заболели. Давид сел рядом. Он не стал меня представлять. Ни имени. Ни статуса. Для этих людей я была просто красивым дополнением к интерьеру. Трофеем, который хозяин решил выгулять перед своими псами.

— Домашние обстоятельства — это всегда прекрасно, Давид Маркович, — хмыкнул мужчина напротив. Ему было около сорока, с зализанными назад черными волосами и глазами, похожими на две маслины. Он смотрел на меня так, словно прикидывал, сколько я стою в твердой валюте. — Особенно когда они так… эстетично выглядят.

Давид откинулся на спинку своего кресла. Его левая рука, скрытая от остальных краем стола, тяжело легла на мое обнаженное колено. От этого контраста, публичной отстраненности и скрытого, обжигающего интима, у меня перехватило дыхание.

— Эстетика — дело тонкое, Игнат, — холодно отозвался Давид, беря свободной рукой стакан с виски, который ему тут же бесшумно подала Анна. — Но мы здесь собрались не для того, чтобы обсуждать мои приобретения. Что по грузу в порту?

Разговор мгновенно свернул в русло, от которого у меня кровь застыла в жилах.

Я сидела, уставившись в свою тарелку, и слушала, как эти люди буднично, между глотками элитного алкоголя, обсуждают вещи, за которые дают пожизненные сроки. Таможенные коридоры, подкуп чиновников, исчезнувшие партии «товара», ликвидация конкурентов. Никто не стеснялся в выражениях. Они говорили о людских жизнях как о бракованных деталях на конвейере.

— Макаров борзеет, — раздраженно высказался седой со шрамом, разрезая стейк с такой яростью, будто это было чье-то горло. — Его люди вчера тормознули наши фуры на трассе. Требуют повышения доли. Если мы сейчас прогнемся, завтра они откусят нам руку.

— Никто никуда не прогнется, — ледяной тон Давида заставил всех за столом напрячься. Его пальцы на моем колене слегка сжались, и я поняла, что он едва сдерживает ярость. — Передайте Макарову, что, если его псы еще раз появятся на моей территории, я заставлю его жрать их собственные хвосты. Буквально.

— Он может ответить, — заметил Игнат, поигрывая ножом.

— Пусть попробует. Завтра отправите к нему людей. Разнесите его склад в Химках до бетонного основания. И пусть это выглядит как проблемы с проводкой. Вопросы?

Вопросов не было.

Я смотрела на профиль Давида и чувствовала, как пробирает дрожь. Одно дело знать, что он бандит. И совсем другое сидеть рядом с ним и слушать, как он отдает приказы о разрушении жизней. Он был монстром. Хладнокровным, расчетливым мерзавцем в идеальном костюме.

И я была его собственностью.

Мой взгляд непроизвольно скользнул к левому запястью, где тускло поблескивало белое золото. Я поспешно прикрыла браслет правой рукой, но это движение не укрылось от сидящего по диагонали от меня парня.

Он был самым молодым в этой компании. Едва ли старше двадцати пяти. Спортивного телосложения, в дорогом, но небрежно расстегнутом пиджаке. Его звали Тимур. И весь вечер он буквально сверлил меня взглядом.

В отличие от остальных, кто проявлял осторожный оценивающий интерес, во взгляде Тимура читалась откровенная грязная похоть. Он смотрел на мои губы, когда я делала глоток сока. Он смотрел на то, как натягивается шелк на моей груди, когда я дышу. И он явно пытался заглянуть за край стола, чтобы увидеть, чем там занята рука Давида.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Анна подошла ко мне, чтобы налить вина. Я слегка подалась вперед, чтобы ей было удобнее.

В этот момент ткань платья на спине сместилась, обнажая ложбинку между лопатками еще сильнее. Тимур, сидевший так, что ему был виден мой профиль со спины, замер. Его зрачки расширились. Он отпил из своего стакана, не сводя глаз с моей голой кожи.

— Шикарное платье, — вдруг произнес он. Голос был хриплым, с легким кавказским акцентом. — Очень… концептуальное. Вы сами выбирали, или Давид Маркович помогал с примеркой?

За столом стихли все разговоры.

Даже звон вилок о фарфор прекратился. Седой мужик перестал жевать. Игнат осторожно опустил нож.

Я замерла, не смея даже вздохнуть. Пальцы Давида на моем колене заледенели.

Он издевательски медленно повернул голову к Тимуру. В его чернильных глазах не было гнева. Там была пустота, которая пугала в тысячу раз сильнее, чем любой крик.

— Ты что-то спросил, Тимур? — голос Давида был настолько тихим, что казался бархатным. Но от этого бархата веяло могильным холодом.

Тимур, видимо, выпил слишком много виски и потерял остатки инстинкта самосохранения. Он криво усмехнулся, нагло произнеся:

— Я просто сделал комплимент даме, Давид. Красивая вещь. Грех не оценить. Тем более, что она так щедро демонстрирует свои… достоинства.

Он не успел договорить.

Давид не стал кричать. Даже не убрал руку с моего колена. Он просто взял свой тяжелый хрустальный стакан с виски и швырнул его прямо в лицо Тимуру.

Хрусталь со страшным звуком ударился о лоб парня, оставив глубокую рану. Тимур взвыл, опрокидываясь вместе со стулом назад, хватаясь за залитое кровью и алкоголем лицо.

Я вскрикнула и вжалась в спинку своего кресла.

В ту же секунду из-за угла бесшумно, как тени, вынырнули четверо охранников с оружием наизготовку. Они застыли, ожидая приказа. Седой и Игнат даже не шелохнулись, вжав головы в плечи. Они знали правила.

Давид поднялся со своего места. Достал из нагрудного кармана белоснежный платок и неторопливо вытер капли виски, попавшие на его пальцы.

Тимур стонал на полу, пытаясь остановить кровь, хлещущую из рассеченной брови.

— Вы, кажется, забыли одну простую вещь, господа, — Давид обошел стол, его шаги по полу звучали как удары метронома. Он остановился над скулящим Тимуром и брезгливо пнул его носком туфли в ребра. — Мои вещи неприкосновенны. На них нельзя смотреть. Их нельзя комментировать. О них нельзя даже думать без моего разрешения.

Он наклонился, схватил Тимура за воротник пиджака и рывком вздернул его на колени.

— Если ты еще раз посмеешь поднять глаза на то, что принадлежит мне, — прошипел Давид ему прямо в лицо, — я вырежу их ножом и заставлю тебя сожрать. А потом отправлю твою голову твоему отцу в подарочной коробке. Ты меня понял, щенок?

— П-понял… понял, Давид Маркович… — захлебываясь кровью, прохрипел Тимур.

Давид разжал пальцы, и парень снова рухнул на пол.

— Уберите этот мусор отсюда, — брезгливо бросил Берг охране. — И счет за химчистку ковра отправьте его отцу.

Двое амбалов подхватили обмякшего Тимура под руки и поволокли к выходу, оставляя на паркете кровавый след.

Давид вернулся на свое место. Поправил манжеты. Окинул взглядом оставшихся партнеров, которые сидели бледные и не шевелились, глядя каждый в свою тарелку.

— На чем мы остановились? — буднично спросил он. — Ах да. Склад Макарова.

Ужин продолжился. Как ни в чем не бывало. Анна быстро убрала осколки и вытерла кровь, принесла новый стакан. Мужчины снова заговорили о делах, хотя голоса их теперь звучали заметно тише и осторожнее.

А я сидела, чувствуя, как меня бьет крупная дрожь, которую я не могла унять.

Я поняла. До меня, наконец, дошел весь чудовищный масштаб того, во что я вляпалась. Он не просто подавлял меня. Он был психопатом. Одержимым, больным на голову собственником, для которого человеческая жизнь не стоила ни копейки, если речь заходила о защите его территории.

И этой территорией теперь была я.

Ужин закончился далеко за полночь. Гости спешно распрощались, стараясь не смотреть в мою сторону вообще. Когда за последним из них закрылась дверь, я сидела за опустевшим столом, чувствуя себя выжатой и уставшей как физически, так и морально.

Давид стоял у панорамного окна, раскуривая сигару. Сизый дым медленно поднимался к потолку.

— Встань. Подойди, — приказал он, не оборачиваясь.

Мои ноги были как ватные, но я заставила себя подняться. Подошла к нему, остановившись в паре шагов.

Он медленно повернулся. Скользнул взглядом по моему лицу, по шелку платья, по золотому браслету.

— Ты видела, что бывает с теми, кто забывает свое место, Алиса? — тихо спросил он, выпуская струю дыма мне в лицо.

— Видела, — прошептала я.

Давид сделал шаг ко мне. Его пальцы, все еще пахнущие чужой кровью и дорогим табаком, жестко скользнули по моей голой спине, заставив меня вздрогнуть и выдохнуть.

— Запомни этот урок, — его голос стал опасным шепотом, пока его рука спускалась ниже, по обнаженным позвонкам. — Они усвоили, что к тебе нельзя прикасаться. А теперь я собираюсь напомнить тебе, чьи руки имеют на это право.

Он резко дернул меня на себя, впечатывая в свою грудь, и потянул молнию платья вниз.

Глава 10

Давид

Бордовый шелк поддался без сопротивления, скользнув по ее плечам и с тихим шорохом рухнув к ногам. Алиса вздрогнула. Ее обнаженная спина, такая хрупкая, покрытая мелкой россыпью мурашек, оказалась прямо перед моими глазами.

Я не убрал рук. Мои пальцы медленно, с садистской нежностью провели по линии ее позвоночника. От начала до самой ложбинки ягодиц.

Она сквозь зубы втянула воздух, и это крошечное предательское движение ее тела резануло по моим натянутым нервам хлеще любого крика.

Я человек цифр. Мыслю категориями рентабельности, рисков и дивидендов. За всю свою жизнь я ни разу не позволил эмоциям взять верх над прагматичной логикой. Но когда этот малолетний ублюдок Тимур позволил себе сально облизать взглядом

мою

вещь и открыть свой поганый рот в ее сторону…

Внутри меня что-то сорвалось с цепи.

Я ведь сам надел на нее это блядское платье. Я сам вывел ее к своим псам, чтобы продемонстрировать власть. Я хотел показать им красивый трофей, сломленный и послушный. Но когда увидел, как зрачки Тимура расширяются от похоти, когда понял, что он мысленно уже стянул с нее этот шелк… Я захотел разбить ему лицо. Вырвать кадык голыми руками.

— Ты думаешь, я сделал это ради тебя, Ветрова?

Обхватил ее за талию и резко развернул к себе. Алиса ахнула, вскинув руки, чтобы прикрыть обнаженную грудь, но я жестко перехватил ее запястья одной рукой, прижав их к ее животу.

Ее глаза были огромными, большими от страха и остаточного шока. Она смотрела на меня так, словно я был дьяволом во плоти.

Возможно, так оно и было.

— Ты думаешь, я защищал твою поруганную девичью честь? — шагнул вперед, заставляя ее отступать, пока ее лопатки не впечатались в холодное стекло панорамного окна. Ночь за ним казалась черной бездной.

— Я… я ничего не думаю, — прошептала она, пытаясь отвернуться, но я свободной рукой схватил ее за подбородок, заставляя смотреть мне прямо в глаза.

— Врешь. У тебя на лице написано, что ты решила, будто Берг сорвался из-за благородства, — усмехнулся, хотя внутри бушевал пожар. — Запомни раз и навсегда. Я покалечил его только по одной причине. Ты — моя территория. Моя собственность. А если какая-то дворняга пытается поссать на мой забор, я отрубаю ей яйца. Исключительно вопрос дисциплины, Алиса. Никто не трогает мои вещи.

— Я не вещь! — выкрикнула она, и в ее глазах блеснули злые слезы. Гордость. Чертова, непробиваемая гордость, которая заводила меня до состояния белого каления.

— Да неужели? — я придвинулся вплотную, вдавливая ее в стекло своим телом. Почувствовал, как ее мягкая обнаженная грудь сплющилась о мою жесткую рубашку. — Тогда почему ты сейчас стоишь передо мной голая и дрожишь?

Моя рука скользнула с ее подбородка на шею, большой палец надавил на пульсирующую жилку.

— Ты злишься, Алиса. Но не на меня. На себя. Потому что там, за столом, когда я положил руку тебе на ногу, ты потекла. При всех.

— Заткнись! — она забилась в моей хватке, попыталась ударить меня коленом, но я легко заблокировал ее выпад, вклинившись своим бедром между ее ног.

Я не собирался быть нежным. Я хотел стереть грязный взгляд Тимура с ее кожи своим собственным клеймом. И накрыл ее рот грубым жадным поцелуем, глуша ее возмущенный вскрик. Я глубоко проникал в нее языком, пока она не начала задыхаться.

Ее сопротивление таяло с каждой секундой. Это сводило с ума. Ее тело предавало ее разум, откликаясь на мою агрессию влажной капитуляцией. Я отпустил ее руки, и вместо того, чтобы оттолкнуть меня, ее пальцы неуверенно, дрожа, обвили мою шею.

Я зарычал прямо ей в губы. Подхватил ее под бедра, отрывая от пола. Алиса рефлекторно обхватила меня ногами за талию.

— Чья ты? — хрипло потребовал я, неся ее к длинному мраморному столу, с которого Анна еще не успела убрать часть приборов. Я смахнул рукой тарелки, они со звоном разлетелись по паркету, и усадил Алису на холодный камень.

Она молчала, ее грудь вздымалась, соски затвердели от холода и возбуждения.

Я встал между ее ног, расстегивая ремень.

— Скажи это, — приказал, глядя в ее затуманенные глаза. Мои пальцы скользнули между ее бедер, находя мокрую плоть. Провел по ней, заставив Алису выгнуться и задушенно застонать. — Скажи, кому ты принадлежишь. Иначе я уйду прямо сейчас и оставлю тебя гореть.

Это была жестокая игра, но я нуждался в ее словесном подтверждении. Мне нужно было, чтобы она сама повесила на себя этот ошейник.

— Давид… пожалуйста… — всхлипнула она, цепляясь за мои предплечья, пока я мучил ее ритмичными жесткими касаниями, доводя до грани и не давая сорваться.

— Кто твой хозяин?

— Твоя… — выдохнула она, сдаваясь, и по ее щеке скатилась слеза сладостного унижения. — Я твоя…

Слово сработало как детонатор. Я вошел в нее глубоким толчком. Она вскрикнула, ее ногти впились в мои плечи. Я брал ее прямо там, в пустой столовой, среди осколков хрусталя и запаха сигар, вбиваясь в нее с такой дикой яростью, словно пытался выжечь из нее все воспоминания о других людях.

И каждый ее стон, каждое сокращение узкого горячего тела внутри меня, доказывали мне одно: я прав. Она — моя. И я убью любого, кто посмеет оспорить этот факт.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

***

Утро встретило меня серым свинцовым небом за окном кабинета и привкусом крепкого эспрессо на языке.

Я сидел за рабочим столом, просматривая финансовые сводки, но строчки цифр упорно расплывались. В голове все еще стоял запах ее кожи и влажный звук наших тел в ночной столовой. Я спал от силы часа два. Оставил ее в спальне под утро, полностью обессиленную, свернувшуюся в клубок под тяжелым одеялом.

Раздался короткий зуммер внутреннего коммуникатора, и следом на экране телефона высветился номер Игната.

Я нажал кнопку громкой связи, откидываясь на спинку кресла.

— Слушаю.

— Давид Маркович, — голос Игната был осторожным, прощупывающим, как у сапера на минном поле. — Доброе утро. Звонил Аслан. Отец Тимура.

— И что этот старый шакал хочет мне сказать?

— Он в ярости. Мальчику наложили восемь швов на лицо. Лицевой нерв чудом не задело. Аслан кричит, что ты нарушил законы гостеприимства. Говорит, из-за какой-то девки…

— Оборви его, — холодным тоном перебил я, чувствуя, как внутри снова поднимается та самая черная территориальная злоба. — И передай Аслану дословно: если он еще раз назовет мою собственность «какой-то девкой», я пришлю ему Тимура по частям. Начиная с тех самых глаз, которыми он смотрел не туда.

На том конце провода повисла тяжелая пауза. Игнат, человек, который не раз видел, как я отправляю конкурентов на дно залива, явно был сбит с толку.

— Давид, — Игнат понизил голос, переходя на неформальный тон. — Мы ведь с тобой давно работаем. Ты из-за бабы готов начать войну с кавказским синдикатом? Это нерентабельно. Макаров и так на нас зубы точит, а если мы потеряем поддержку Аслана…

— Ты не понял, Игнат, — я медленно подался вперед, опираясь локтями о стол. — Дело не в бабе. Дело в принципе. Если кто-то без спроса попытается сунуть руку в мой личный сейф, я отрублю эту руку по локоть. Тимур решил, что может оценивать мои активы в моем же доме. Я просто скорректировал его зрение. А война… пусть только сунутся. Заодно почистим рынок.

Игнат нервно хохотнул, поняв, что спорить бесполезно.

— Понял тебя. Территория Берга неприкосновенна. Я передам Аслану, чтобы закрыл пасть и выписал сыну ремня. Бывай.

Звонок отключился.

Я бросил телефон на стол и потер переносицу. Игнат был прав в одном: моя реакция была нерентабельной. Я поставил под угрозу крупный логистический контракт из-за двадцатилетней студентки, которую купил за смешные двадцать миллионов.

Это было непрофессионально. Это было глупо. И это бесило меня до скрипа зубов.

Я должен контролировать все. Свой бизнес. Своих врагов. Свои эмоции. Ветрова была просто инструментом для сброса напряжения. Красивой строптивой игрушкой, которую забавно ломать. Но то, как меня крыло от одной только мысли, что на нее смотрит кто-то другой, выходило за рамки нормального контракта.

Я оправдывал это собственничеством. Это удобно.

«Никто не трогает мои вещи»

. Отличный щит для человека, который боится признаться себе, что дело в другом.

Я резко поднялся, подошел к бару и плеснул на дно стакана немного виски, хотя часы показывали только одиннадцать утра.

Нужно дистанцироваться. Жестко и прямо сейчас. Дать ей понять, что вчерашний срыв — это не проявление чувств, а лишь техническое обслуживание инвентаря. Я не собираюсь становиться ручным псом на поводке у ее испуганных глаз.

Вернулся к столу, открыл ноутбук и вывел на экран программу внутреннего видеонаблюдения. Кликнул на камеру в ее спальне.

Мне просто нужно было убедиться, что она сидит в своей клетке, покорная и осознавшая свое место.

Изображение на экране моргнуло и стабилизировалось. Спальня была залита тусклым дневным светом.

Алиса не сидела на кровати.

Она стояла у панорамного окна, прислонившись лбом к холодному стеклу. На ней был прозрачный черный халат. Но что-то в ее позе заставило меня подобраться, словно хищника, почуявшего неладное.

Она сутулилась, обхватив себя руками за плечи, и ее била мелкая, непрерывная дрожь. На прикроватной тумбочке стоял нетронутый поднос с завтраком, который час назад принесла Анна.

Я нахмурился, вглядываясь в монитор.

Алиса медленно отлепилась от окна и сделала шаг в сторону кровати. Ее движения были дергаными, как у сломанной марионетки. Она шатнулась. Сделала еще шаг, попыталась опереться рукой о спинку кресла, но пальцы соскользнули.

Она тяжело осела на колени прямо на ковер.

Мои пальцы мертвой хваткой вцепились в края столешницы.

На экране Алиса попыталась подняться, схватилась за край тумбочки, но ноги ее не держали. Ее рука смахнула настольную лампу. Лампа с грохотом полетела на пол, разлетаясь на куски. Вслед за ней рухнула и сама Алиса.

Она упала на бок, свернувшись в клубок среди осколков, и больше не пошевелилась.

Паника? Нет, Давид Берг не знает, что такое паника.

Но острый шип внезапно и безжалостно пробил мою грудь, намертво парализуя легкие. Я снес стул, вскакивая с места, и вылетел из кабинета с такой скоростью, словно дом уже горел.

Глава 11

Алиса

Сначала исчезли звуки. Потом пропал свет.

Остался только невыносимый жар, который плавил кости и превращал кровь в кипящую смолу. Я барахталась в этом раскаленном мареве, не в силах вынырнуть на поверхность. В моем воспаленном мозгу по кругу крутились одни и те же обрывки кошмара: холодный мрамор стола в столовой, звон разбитого стакана о лицо Тимура, безжалостные пальцы Давида на моей голой спине и звук разъезжающейся молнии моего уродливого платья.

Я пыталась убежать, но ноги увязали в чем-то вязком, а сверху на меня давила удушливая тьма, пахнущая дорогим табаком и горьким миндалем.

— ...очешь сдохнуть, Ветрова? Даже не смей надеяться.

Голос пробился сквозь толщу бреда. Низкий. Рычащий. Вибрирующий от едва сдерживаемой ярости.

Что-то холодное коснулось моего лба. Контраст был настолько резким, что я дернулась, издав жалкий хриплый звук, похожий на скулеж. Мои веки с трудом разлепились.

Комната тонула в полумраке. Тяжелые шторы блэкаут были плотно задернуты, отсекая дневной свет. Я лежала на огромной кровати, утопая в подушках, а прямо надо мной нависал Давид.

Он сидел на краю матраса. На нем не было ни пиджака, ни галстука. Белоснежная рубашка, расстегнутая на три пуговицы, обнажала ключицы, а рукава были небрежно закатаны до локтей. Его волосы, обычно идеально уложенные, сейчас пребывали в легком беспорядке, словно он то и дело зарывался в них пальцами.

Но страшнее всего были его глаза. В них не было привычной ледяной насмешки. Там бушевал неконтролируемый шторм.

— Решила сыграть в мученицу, Алиса? — его голос ударил по ушам, заставив меня поморщиться. — Или просто нашла креативный способ нарушить условия контракта?

Я попыталась сглотнуть, но горло саднило. Каждое движение болью в висках.

— М-мне... холодно, — прохрипела, чувствуя, как несмотря на жар, меня начинает бить крупная болезненная дрожь.

Давид скрипнул зубами. Его большая рука, на которой все еще блестели тяжелые часы, сгребла край одеяла и натянула его мне до самого подбородка. Движение было резким, злым, но парадоксально осторожным.

— У тебя температура под сорок, идиотка, — процедил он, убирая влажное полотенце с моего лба и тут же прикладывая новое, ледяное. — Ты рухнула в обморок прямо перед камерой. Если бы я не смотрел на монитор, ты бы сейчас валялась в луже собственной крови, пропоров себе артерию осколками от лампы. Какого черта ты не сказала, что тебе плохо?

— Вы... вы бы все равно не поверили, — мой голос срывался на свист. — Сказали бы... что это саботаж. Или что… Что товар испортился.

Давид замер. В его глазах вспыхнуло что-то такое, от чего мне захотелось вжаться в матрас.

— Не смей цитировать меня, когда находишься в полумертвом состоянии, — тихо, пугающе ровно произнес он. — Я не давал тебе разрешения болеть, Ветрова. Ты принадлежишь мне. Твое тело, твое здоровье, твоя способность дышать — это мои активы. И прямо сейчас какая-то блядская бактерия пытается их у меня отнять. Меня это категорически не устраивает.

Дверь спальни бесшумно распахнулась.

На пороге появился немолодой седой мужчина в дорогом сером костюме. В его руках был большой медицинский кейс. Следом за ним, словно тень, скользнула Анна, неся стойку для капельницы.

Врач выглядел так, будто предпочел бы оказаться в горячей точке, чем в спальне Давида Берга. Он перевел взгляд с меня на Давида, и его кадык нервно дернулся.

— Давид Маркович... я приехал так быстро, как смог, — произнес он извиняющимся тоном.

— Меньше слов, Лев Борисович. Работай, — Давид не встал с кровати. Он просто немного сдвинулся, освобождая врачу место, но его поза кричала о том, что он контролирует каждое движение врача.

Врач подошел ближе, открыл кейс. Запахло спиртом и лекарствами.

— Мне нужно осмотреть пациентку, — осторожно сказал Лев Борисович, бросив косой взгляд на Давида. — Желательно... наедине. Для комфорта девушки.

Давид издал короткий смешок, лишенный любого веселья.

— У девушки нет секретов от своего инвестора, док. И я никуда не уйду. Делай свою работу, или я найду того, кто не будет задавать лишних вопросов.

Врач побледнел, но спорить не стал. Он достал стетоскоп и потянулся к краю моего одеяла, чтобы расстегнуть пуговицы на пижамной рубашке, в которую меня, судя по всему, переодели, пока я была без сознания.

Но как только его пальцы коснулись ткани на моей груди, рука Давида взметнулась. Он перехватил запястье врача стальной хваткой.

— Слушай через ткань, — тоном, от которого температура в комнате словно упала на десять градусов, приказал Давид.

— Давид Маркович, ткань искажает звуки, мне нужно приложить мембрану к коже...

— Я сказал, не трогай ее кожу, — прорычал Берг, и его пальцы сжались на запястье врача так, что тот тихо охнул. — Если твои пальцы коснутся ее голой ключицы, я их сломаю.

Сюрреализм происходящего не укладывался в моей гудящей голове. Человек, который вчера ночью растерзал мою гордость, принудив к унизительному сексу на банкетном столе, сейчас был готов искалечить высококвалифицированного врача просто за попытку провести стандартный осмотр. Его собственничество переходило все мыслимые границы, превращаясь в какую-то маниакальную паранойю.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Лев Борисович судорожно кивнул. Давид разжал пальцы. Осмотр прошел в напряженной тишине. Врач измерил давление, температуру, взял кровь из вены, стараясь дышать через раз и не смотреть в сторону хозяина дома.

— Острое вирусное заболевание, — наконец выдавил врач, протирая очки дрожащими руками. — На фоне тяжелейшего физического и нервного истощения. Иммунная система пациентки дала сбой. Крайняя степень переутомления, дефицит сна. Если бы она не упала в обморок сейчас, через пару дней последствия могли бы быть необратимыми, вплоть до пневмонии или остановки сердца.

Давид перевел на меня тяжелый взгляд, в котором мне казалось было больше раздражения, чем принятия.

— Что делать? — коротко бросил он врачу.

— Я поставлю капельницу. Противовирусные, жаропонижающие, ударная доза витаминов и глюкоза, чтобы поддержать силы. Ей нужен абсолютный покой. И... Давид Маркович, ей нужно начать есть. Ее организм истощен до предела.

— Она будет есть. Я лично за этим прослежу.

Когда игла проколола мою вену и по трубке побежала прозрачная жидкость, Лев Борисович спешно ретировался, оставив инструкции на столе. Анна ушла следом, бесшумно прикрыв за собой дверь.

Мы снова остались одни.

Тишину спальни нарушало только мое свистящее дыхание и мерное капанье жидкости в пластиковом цилиндре капельницы.

Давид встал, прошелся по комнате, словно запертый в клетке зверь, и остановился у окна, глядя в темноту ноябрьского дня. Его широкая спина была напряжена до предела.

— Вы... злитесь, — едва слышно произнесла я. Горло все еще болело, но жидкость из капельницы начала немного прояснять сознание.

Он медленно обернулся.

— Я в бешенстве, Алиса, — его голос был тихим, но от этого пробирал до костей. — Двадцать миллионов. За эти деньги я мог купить себе вертолет. А вместо этого я купил себе проблему, которая отказывается есть, спит на полу у окна и доводит себя до истощения. Скажи мне, Ветрова, это твоя форма протеста? Решила сдохнуть, чтобы оставить меня в дураках?

Его цинизм был как пощечина. Ожидать от него эмпатии было так же глупо, как ждать снега в пустыне.

— Я не просила меня покупать, — из моих глаз помимо воли покатились горячие слезы слабости и обиды. Я попыталась смахнуть их свободной рукой, но сил не было. — Вы сами заперли меня здесь! Вы... вы сломали мою жизнь. Чего вы ожидали?! Что я буду цвести и пахнуть после того, как вы... после того, что было?

Давид преодолел расстояние между нами. Навис надо мной, упершись руками в матрас

— То, что между нами было, было неизбежно, — жестко, без капли раскаяния заявил он. — И мы оба знаем, что в конце ты не сопротивлялась. Ни первый раз. Ни второй. Ни третий. Твоя жалость к себе и глупая гордость не дают тебе это понять. Но то, что ты довела себя до состояния живого трупа — это саботаж. И я этого не потерплю.

Он резко выпрямился и направился к двери. Я закрыла глаза, почувствовав странный болезненный укол в груди от того, что он уходит. Я ненавидела его, но оставаться одной в этой чужой комнате с температурой было страшно.

Однако через минуту он вернулся. В его руках был поднос с глубокой тарелкой, от которой исходил пар. Куриный бульон.

Давид поставил поднос на тумбочку, подошел к кровати и нажал кнопку на пульте управления. Изголовье кровати плавно поднялось, переводя меня в полусидячее положение. Я застонала от головокружения.

— Открой рот, — скомандовал он, зачерпывая бульон серебряной ложкой.

Я сжала губы, с ужасом глядя на него.

— Я не хочу. Меня тошнит.

— Мне плевать, что ты хочешь. Открой рот, Алиса. Если ты не начнешь есть добровольно, я вызову врача обратно, и он будет кормить тебя через зонд в горле. Выбор за тобой.

Его глаза не оставляли пространства для маневра. Он не шутил. Он был готов применить насилие даже в заботе.

Я приоткрыла пересохшие губы. Он влил в меня теплую жидкость. Движения его руки были почему-то очень аккуратными. Он не пролил ни капли. Ложка за ложкой, он заставлял меня глотать этот бульон, не сводя с меня своего тяжелого взгляда.

Это было дико. Это было интимнее, чем любой секс. Человек, который вчера вытирал кровь со своих рук, сейчас сидел на краю моей постели и методично кормил меня с ложки, как ребенка, при этом источая такую ауру угрозы, что я боялась поперхнуться.

— Почему вы не доверили это Анне? — прошептала, когда тарелка опустела наполовину.

Давид отложил ложку. Его взгляд скользнул по моему бледному лицу, по испарине на лбу.

— Потому что никто в этом доме не имеет права прикасаться к тебе, кроме меня. Даже чтобы покормить, — его ответ прозвучал как приговор.

Лекарства начали действовать, но вместе с облегчением пришла странная сонливость. Границы реальности снова начали размываться. Жар спадал, но сознание все еще плыло.

Я смотрела на Давида, сидящего в кресле рядом с кроватью. Жесткие линии челюсти, глубокие тени под глазами. В нем было столько тьмы, столько невыносимой силы.

Страх куда-то исчез, выжженный температурой. Осталась только нездоровая откровенность.

Я протянула здоровую руку, в которой не было капельницы, и мои дрожащие пальцы коснулись его руки, лежащей на подлокотнике кресла. Он вздрогнул. Его мышцы мгновенно напряглись, но он не отдернул руку.

— Почему вы такой?

Его взгляд метнулся к моему лицу.

— Какой, Алиса?

— Мертвый, — я провела большим пальцем по выступающей вене на его запястье, прямо рядом с циферблатом его баснословно дорогих часов. Кожа была горячей, живой, но внутри он был сделан из льда. — Вы забираете все, ломаете людей, покупаете их... но в вас зияет такая черная дыра. Вам ведь даже не нужна была я. Вы просто не могли вынести, что что-то в этом мире не принадлежит вам. Кто вас так сломал, Давид?

Слова повисли в воздухе. Звенящие. Запретные. Я понимала, что никто и никогда не смел говорить с ним в таком тоне.

Пугающе плавно он перевернул свою ладонь и перехватил мои пальцы, сжимая их до легкой боли.

— Твой бред заходит слишком далеко, птичка, — его голос был тише змеиного шипения. В нем клокотала ярость, но в самой глубине его глаз на долю секунды мелькнуло что-то еще. Что-то, похожее на кровоточащую рану. — Никто меня не ломал. Я сам ломаю. И если ты еще раз посмеешь лезть в мою голову, я...

Резкий панический стук в дверь оборвал его на полуслове.

Давид отбросил мою руку, как ошпаренный, и мгновенно оказался на ногах. Вся его уязвимость, если она вообще была, испарилась, сменившись режимом боевой готовности.

— Войди, — рыкнул он.

Дверь приоткрылась. На пороге стояла Анна. Ее обычно непроницаемое лицо сейчас было серым от напряжения. Руки, сжимающие небольшую квадратную коробку, обернутую в плотную крафтовую бумагу, заметно дрожали.

— Давид Маркович... простите. Охрана на КПП только что перехватила курьера.

— Я приказал никого не впускать.

— Мы не впустили. Но курьер сказал, что, если эта посылка не будет передана лично в руки адресату в течение пяти минут, произойдет непоправимое.

Давид шагнул к ней.

— Давай сюда. Я проверю на взрывчатку.

— Давид Маркович... — Анна сглотнула, отступая на полшага. — Посылка не для вас. Курьер сказал, что она для Алисы Ветровой. И добавил... что, если она не откроет ее сейчас, ее мать не доживет до утра.

Мое сердце дрогнуло. Писк кардиомонитора, который врач прикрепил к моему пальцу, резко участился, заполняя комнату паническим стаккато. Мама. Господи, нет!

Давид вырвал коробку из рук экономки. Его лицо стало белым, черты заострились, превратившись в лик самой смерти. Он даже не посмотрел на меня.

Он надорвал крафтовую бумагу и открыл картонную крышку.

Я попыталась приподняться на локтях, задыхаясь от ужаса, пытаясь заглянуть внутрь.

Давид посмотрел на содержимое коробки. А затем выражение его лица изменилось. Словно он резко захотел кого-то немедленно убить.

Он захлопнул коробку с такой силой, что картон жалобно хрустнул. Не произнеся ни слова, он повернулся к креслу, вытащил из-под пиджака, висящего на спинке, тяжелый черный «Глок», и, передернув затвор, шагнул к выходу.

Глава 12

Алиса

Дверь за Давидом захлопнулась с такой силой, что, казалось, по стенам пошла вибрация.

В спальне стало тихо. Слышно было лишь мое сбитое свистящее дыхание и мерный писк кардиомонитора на пальце. Я, затуманенная лихорадкой и паникой, отказывалась обрабатывать реальность.

«Если она не откроет ее сейчас, ее мать не доживет до утра»

.

— Пустите! — я рванулась вперед, забыв о слабости, забыв о том, что к моей вене подключена трубка. Я должна была бежать за ним. Должна была умолять, звонить, кричать.

Игла больно дернулась под кожей, но прежде чем я успела вырвать катетер, на мои плечи легли жесткие руки Анны. Экономка, все это время безмолвно стоявшая у стены, впечатала меня обратно в подушки с силой, которой позавидовал бы грузчик.

— Лежать, — жестко и сурово приказала она. — Если вы сейчас вырвете иглу и зальете кровью шелк, господин Берг уволит меня. А перед этим заставит слизать эту кровь с пола.

— Там моя мама! — я забилась в ее руках, глотая злые слезы бессилия. — Вы не понимаете! Что было в этой чертовой коробке?!

Анна на секунду прикрыла глаза, ее тонкие губы сжались в бледную полоску.

— Полароидный снимок. Кухонное окно вашей матери. Снято из дома напротив, с красной точкой лазерного прицела на ее виске. И пластиковая заколка. Ваша мать носит такую?

Мир перед глазами качнулся и пошел черными пятнами. Дешевая заколка-крабик. Черепахового цвета. Мама закалывала ей волосы каждое утро, когда варила свой отвратительный растворимый кофе.

Я задохнулась, хватая ртом воздух. Тошнота подкатила к горлу с такой силой, что я едва успела отвернуться.

— Успокойтесь, Алиса, — Анна внезапно ослабила хватку, и в ее скрипучем голосе промелькнуло нечто, отдаленно напоминающее человеческую жалость. — Вы плохо знаете человека, которому принадлежите. Давид Маркович не решает проблемы. Он их уничтожает. Ваша мать в большей безопасности, чем президент. Спите.

Я не спала.

Следующие несколько часов слились в один бесконечный лихорадочный кошмар. Капельница медленно отмеряла капли прозрачной жидкости. Температура то спадала, бросая меня в ледяной пот, то снова поднималась, погружая в липкий бред. Я прислушивалась к каждому шороху за дверью. Я ждала звонка. Ждала выстрела. Ждала чего угодно, кроме этой сводящей с ума тишины закрытого бункера.

Он вернулся на рассвете.

Когда дверь бесшумно открылась, я не спала, уставившись воспаленными глазами в потолок.

Давид вошел в спальню. От него веяло ноябрьским морозом, бензином, порохом и чем-то сладковато-металлическим. Кровью. Его белоснежная рубашка, та самая, в которой он кормил меня бульоном, была перепачкана темными бурыми брызгами. Пиджака не было. На костяшках правой руки зияли свежие кровоточащие ссадины.

Он остановился у кресла. Достал из-за пояса тяжелый черный «Глок» и с глухим стуком бросил его на стеклянный столик. Звук удара металла о стекло заставил меня вздрогнуть.

Давид медленно перевел взгляд на меня. Его глаза были черными, безжизненными, как две воронки. В них не осталось ни ярости, ни человечности. Чистый хищник, только что растерзавший добычу.

— Моя... мама? — мой голос сорвался на жалкий сип.

Он так и остался у кресла не подходя ближе, словно не хотел пачкать мою стерильную зону своей грязью.

— Спит, — его голос был хриплым, прокуренным. — Около ее двери дежурят два моих лучших волкодава. Еще двое патрулируют периметр дома.

— А... тот, кто прислал коробку?

Уголок его губ дернулся в страшной усмешке.

— Курьер сейчас объясняет моим безопасникам в подвале, кто дал ему заказ. А фотограф... — Давид поднял свою правую руку, с брезгливым равнодушием рассматривая сбитые костяшки. — У фотографа сломались пальцы. Все десять. Боюсь, он больше никогда не сможет нажать на спуск. Угроза ликвидирована, Ветрова. Закрой глаза и спи. Твой лимит проблем на сегодня исчерпан.

Он развернулся и ушел в свою спальню, оставив меня наедине с пульсирующим ужасом и... болезненной извращенной благодарностью. Он убил человека. Или искалечил его до полусмерти. Сделал это не дрогнув. Из-за меня. Ради моей матери. В этот момент мой мир, в котором Давид Берг был абсолютным злом, дал первую глубокую трещину.

Прошло двое суток.

Мой организм, накачанный лекарствами и витаминами, брал свое. Лихорадка отступила, оставив после себя лишь слабость и синяки на сгибах локтей от капельниц. Анна методично, по часам, приносила мне еду. Я заставляла себя есть, понимая, что голодовка в доме Берга — это роскошь, которую я не могу себе позволить.

Давид не появлялся.

Он словно испарился. Я слышала его тяжелые шаги в коридоре поздно ночью, слышала глухой голос, отдающий приказы кому-то по телефону за смежной дверью, но ко мне он не заходил. И эта изоляция пугала меня даже больше, чем его удушающее присутствие. Я не знала, что происходит в городе. Не знала, началась ли война из-за того, что он сломал пальцы наемнику. Моя клетка была информационным вакуумом.

На третий день, ближе к вечеру, я стояла у панорамного окна. На мне был мягкий объемный кардиган из кремового кашемира и легкие трикотажные брюки. Анна, наконец-то, смилостивилась и принесла нормальную одежду взамен шелковых издевательств. Я обхватила себя руками за плечи, глядя на почерневшие верхушки сосен.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Щелчок дверного замка разорвал тишину.

Я не обернулась, но замерла не зная, как реагировать.

Давид подошел к бару. Звякнуло стекло. Булькающий звук наливаемого алкоголя.

— Я смотрю, инвестиция больше не пытается обрушить свои котировки, — его голос, с привычной циничной хрипотцой, ударил по натянутым нервам. — Рад видеть, что ты снова способна стоять вертикально без помощи моей стены.

Я заставила себя повернуться.

Он сидел в кресле, закинув ногу на ногу, и крутил в пальцах стакан с виски. На нем были темно-серые брюки и черная рубашка. Он выглядел безупречно, как всегда, но под его глазами залегли глубокие темные тени. Он действительно не спал. Ни тогда, когда сидел у моей кровати, ни в последующие двое суток.

— Спасибо, — тихо произнесла, глядя ему в глаза.

Давид замер. Стакан в его руке остановился на полпути к губам.

— За что именно? За то, что я не дал тебе подохнуть от вируса, или за то, что не позволил превратить мозги твоей матери в фарш? — он усмехнулся, но в этой усмешке было столько желчи, что меня передернуло. — Оставь свою сопливую благодарность при себе, Алиса. Я защищал свои активы и репутацию. Кто-то решил, что может диктовать мне условия, используя мою вещь как рычаг давления. Это была территориальная разборка. Ты здесь ни при чем.

Его слова должны были ударить по больному, вернуть меня на место. Но почему-то сегодня его цинизм казался мне... хрупким. Словно щит, которым он прикрывался от остального мира.

Я сделала шаг к нему. Потом еще один. Остановилась в метре от кресла, чувствуя, как внутри закипает отчаянная смелость. Смелость выжившего.

— Зачем вы это делаете? — мой голос дрогнул, но я не отвела взгляд.

— Делаю что? Пью виски в собственном доме? — он вопросительно выгнул бровь.

— Лжете, — я сжала кулаки в карманах кардигана. — Лжете себе. Лжете мне. Вы прикрываетесь словами «инвестиция», «актив», «вещь», чтобы оправдать то, что вы рисковали жизнью из-за меня. Чтобы оправдать то, что вы кормили меня с ложки.

Глаза Давида сузились. Воздух в комнате мгновенно потяжелел, пропитавшись предупреждающей смертоносной грозой.

— Ветрова. Закрой. Рот.

— Нет! — я сделала еще один шажок, оказавшись прямо перед ним. Страха не было. Только жгучее желание пробить эту его броню. — Вы контролируете все, потому что до одури боитесь потерять контроль! Вы покупаете людей, потому что не верите, что кто-то может остаться с вами по собственной воле. Вы мертвы внутри, Давид. Кто вас так сломал?! Кто убедил вас в том, что вы настолько ущербны, что можете получать преданность только через страх и контракты?

Звон разбившегося стекла оглушил меня.

Давид даже не стал ставить стакан на стол, а просто раздавил его в руке. Осколки хрусталя со посыпались на ковер. Янтарный алкоголь смешался с кровью, выступившей на его ладони, но он даже не поморщился.

В следующую секунду я оказалась впечатанной спиной в панорамное окно.

Удар выбил из легких воздух. Давид навис надо мной. Его не окровавленная рука сомкнулась на моей шее. От него исходила такая волна ярости, что меня затрясло.

— Ты решила поиграть в психолога, дрянь? — его голос превратился в низкий рык. — Прочитала пару сопливых книжек и решила, что можешь копаться в моей голове?

— Я просто сказала правду! — выкрикнула, глотая слезы и глядя в его безумные глаза. — Вы прячетесь за жестокостью, потому что боитесь!

— Я ничего не боюсь, — рука сместилась с шеи на подбородок заставляя задрать голову. Хватка была стальной. — Меня никто не ломал, Алиса. Я с самого детства понял одну простую истину: люди —мусор. Лживый, жадный, предающий мусор. Твой отчим продал тебя за долги. Твоя мать закрывала глаза на его лудоманию годами. И ты сама... ты сама продала себя.

— Я спасала их!

— Ты спасала свою совесть! — рыкнул он, наклоняясь так близко, что наши губы почти соприкоснулись. — И, если ты считаешь меня ущербным подонком, который покупает людей... ответь мне на один вопрос.

Его пальцы на моем подбородке разжались. Рука медленно, издевательски плавно скользнула по моей шее, забираясь под воротник свитера. Горячие подушечки пальцев легли на ключицу, и по моему телу мгновенно прокатилась волна дрожи.

Я ненавидела это. Ненавидела то, как мой организм реагировал на его прикосновения, игнорируя здравый смысл и логику.

Гнев в глазах Давида внезапно сменился чем-то другим. Темным. Поглощающим. От этого у меня закружилась голова.

— Если я такой монстр, Ветрова... — прошептал он, и его голос сорвался на хрип. Его большой палец с нажимом провел по моей шее, а затем спустился ниже, очерчивая контур груди прямо поверх кашемира. — Почему ты дрожишь? Почему ты сейчас не пытаешься меня оттолкнуть? Почему твои зрачки расширены так, будто ты под дозой?

— Неправда... — я попыталась отстраниться, но спина уже была вжата в стекло.

— Правда, — Давид прижался своим твердым телом к моему, лишая меня последней возможности дышать ровно. Я чувствовала его возбуждение сквозь слои одежды. — Ты пытаешься копаться в моей душе, чтобы не признаваться себе в том, что происходит с твоим телом. Ты зависима от меня не меньше, чем я...

Он осекся. Понял, что едва не сказал лишнего. Челюсть его напряглась, скулы заострились. Он отстранился на несколько сантиметров, но его взгляд остался прикован к моим губам.

— Твой больничный официально окончен, — не терпящим возражений тоном произнес он, опуская руки и делая шаг назад.

Я судорожно вдохнула, обхватив себя руками, чувствуя, как горят щеки.

— Что это значит? — прошептала, хотя прекрасно знала ответ.

Давид достал из кармана платок и небрежно вытер кровь со своей порезанной ладони. Он снова был в броне. Непроницаемый. Циничный. Опасный.

— Это значит, что благотворительность закончилась. Сегодня ночью ты придешь в мою спальню, Алиса. Сама.

— Я не...

— Придешь, — перебил он, и его глаза вспыхнули дьявольским огнем. — И я не буду тащить тебя за волосы. Я не буду прижимать тебя к стенке. Я даже не буду применять силу. Я просто прикоснусь к тебе, и ты сама раздвинешь ноги. А когда ты это сделаешь... когда ты кончишь на моих пальцах, сгорая от стыда и умоляя меня взять тебя... вот тогда мы и поговорим о том, кто из нас на самом деле ущербен и зависим.

Он бросил окровавленный платок на разбитое стекло и направился к двери.

— В полночь, Ветрова. Не заставляй меня ждать.

Дверь захлопнулась, оставив меня стоять у окна с колотящимся сердцем и пониманием того, что этой ночью он собирается сломать уже не мое тело, а разум.

Глава 13

Алиса

Электронные цифры на прикроватных часах светились во тьме кроваво-красным.

23:57.

Каждая минута ожидания была похожа на медленную пытку. Я сидела на краю кровати, обхватив себя руками. На мне был только короткий шелковый халат. Тот самый, черный, купленный на его деньги, кричащий о моей принадлежности к этому дому. Я ненавидела этот шелк. И ненавидела человека, который находился за стеной.

Но больше всего в этот момент я ненавидела себя.

Потому что между моих бедер, несмотря на весь гнев и унижение, пульсировал постыдный жар. Тело горело, изнывая от фантомных прикосновений. Слова Давида, брошенные им у окна, въелись в мой мозг, как кислота.

«Ты сама придешь. Сама раздвинешь ноги. И будешь умолять»

.

Мои мысли кричали, что нужно как-то запереть дверь. Забаррикадироваться стулом, разбиться в кровь, но не идти туда. Но инстинкт самосохранения, смешанный с какой-то извращенной темной тягой, диктовал иное. Давид доказал, что готов ради меня ломать кости наемникам. Он сидел у моей постели. Он кормил меня с ложки. Этот монстр проявил ко мне звериную пугающую заботу, и моя психика, истерзанная страхом, дала сбой.

23:59.

Я встала. Ноги казались ватными, легкая слабость после болезни еще давала о себе знать, но каждый шаг к смежной двери давался мне пугающе легко.

Положила ладонь на прохладную металлическую ручку. Сделала глубокий вдох, словно перед прыжком в ледяную воду, и нажала вниз.

Дверь открылась.

В спальне Давида горел только один настенный светильник, отбрасывая на графитовые стены длинные искаженные тени.

Он не спал. Давид сидел на краю своей кровати, широко расставив ноги. На нем были только свободные темные брюки. Обнаженный торс бугрилcя литыми мышцами, на ребрах слева виднелся старый белесый шрам от ножевого ранения. Он крутил в пальцах незажженную сигарету и смотрел прямо на меня.

Ждал.

— Ровно полночь, — его голос разорвал тишину. В черных глазах появился торжествующий огонь. — Пунктуальность — отличное качество для моих активов. Подойди.

Я замерла на пороге, вцепившись пальцами в пояс халата.

— Вы сказали... что не будете применять силу, — мой голос дрогнул, выдавая меня с головой.

Давид отбросил сигарету на тумбочку. Медленно поднялся. Крупный. Смертоносный. Абсолютный хищник, который точно знает, что его добыча уже добровольно зашла в клетку.

— Я держу свое слово, Алиса, — он шагнул ко мне, останавливаясь на расстоянии вытянутой руки. Его взгляд скользнул по моему лицу, спустился к груди и ниже, к босым ногам. — Сегодня я не буду тебя заставлять. Сегодня я покажу тебе, насколько сильно ты сама этого хочешь.

Он протянул руку и кончиками пальцев коснулся узла на моем поясе. Одно легкое движение и шелковая лента скользнула вниз. Края халата разошлись.

Я тут же попыталась прикрыться, но Давид не позволил. Он не стал выкручивать мне руки, как делал это раньше. Просто обхватил мои ладони своими и властно отвел их в стороны.

— Смотри на меня, — приказал он.

Я подняла глаза. В его немигающем взгляде было столько похоти и вожделения, что у меня подкосились колени.

Давид отпустил мои руки и шагнул вплотную. Его ладони легли мне на талию, большие пальцы скользнули по голым ребрам. Он наклонился, и его губы коснулись моей шеи.

— Ты дрожишь, — его шепот вибрировал прямо на моей коже. Он вдохнул мой запах, прикусив мочку уха. — Но не от страха.

Его рука медленно и издевательски нежно спустилась по моему животу. Я выдохнула, когда его длинные пальцы скользнули между моих бедер. Он не ошибся. Мое тело предало меня еще до того, как я переступила порог этой комнаты. Я была настолько влажной, что мне хотелось сгореть со стыда.

— Боже... — вырвался из моего горла сдавленный стон, когда он нашел мою самую чувствительную точку и чуть надавил.

— Какая же ты лицемерка, птичка, — пророкотал Давид, жестко массируя плоть, доводя меня до искр перед глазами. — Днем ты кричишь, что я монстр, а ночью течешь в моих руках.

— Пожалуйста... — я попыталась отстраниться, но не для того, чтобы сбежать, а чтобы избежать этого невыносимого острого удовольствия, которое разрывало меня на части.

— Что «пожалуйста»? — Давид обхватил меня за ягодицы и оторвал от пола. Я обхватила его ногами за талию, и он в два шага преодолел расстояние до кровати, падая на нее вместе со мной.

Он навис надо мной. Его колено раздвинуло мои бедра, фиксируя их в уязвимом открытом положении.

— Я сказал, что сегодня не будет принуждения, — его глаза потемнели до состояния непроглядной бездны. Он расстегнул брюки, высвобождая твердую плоть, и прижался ею к моему влажному входу. Но не вошел. Дразнил. Сводил с ума. — Попроси меня, Алиса.

— Давид... — я заметалась по подушке, кусая губы. Внизу живота все стянуло болезненным, тугим узлом. Я нуждалась в нем. Мое тело требовало разрядки с такой дикой силой, что рассудок отключился.

— Не слышу, — он подался вперед, скользнув головкой по моим складкам, вырывая из меня высокий рваный вскрик, но тут же отстранился. — Скажи это. Скажи, чего ты хочешь.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Я... я хочу...

— Кого? — его взгляд не отрывался от меня, заставляя смотреть ему в глаза. — Чей член ты хочешь в себя принять?

— Твой... Давид, умоляю, пожалуйста, возьми меня... — слова вырвались помимо моей воли. Грязные, отчаянные. Моя гордость была уничтожена моей же собственной физиологией.

Торжествующая усмешка исказила его губы.

— Хорошая девочка.

Он вошел в меня. Не медленно и не нежно. Вбился в меня и я закричала от боли, смешанной с таким ослепительным удовольствием, что перед глазами все поплыло.

— Вот так, — рычал он, задавая жестокий ритм. Он не давал мне пощады. Выбивал из меня воздух, впечатывая мое тело в матрас. — Стони. Я хочу слышать твой голос. Громче, Алиса!

Я не могла сдерживаться. Кричала его имя, царапая ногтями его широкую спину. Мои стоны метались по комнате, отражаясь от стен. Это был не тот секс, что в первую ночь. Тогда он брал свою собственность. Сейчас он выжигал на моей душе свое клеймо.

Он перехватил мои руки, сплел свои пальцы с моими и прижал их к подушке по обе стороны от моей головы.

— Открой глаза, — потребовал он сквозь зубы, ускоряя темп. Мышцы на его руках и груди были напряжены до предела, на лбу выступила испарина. — Смотри, кто тебя трахает. Смотри, кому ты отдаешь все, что у тебя есть.

Я распахнула глаза, полные слез и наслаждения. Я видела его лицо, искаженное страстью, опасное, невыносимо красивое. И в этот момент я поняла, что падаю в пропасть, дна у которой нет.

— Чья ты? — шептал он, ударяясь бедрами о мои с оглушительным влажным звуком.

— Твоя! Только твоя! — рыдала я, выгибаясь ему навстречу.

Меня трясло от обрушившегося оргазма. Мышцы спазматически сжались вокруг него, вытягивая из него все до последней капли. Давид зарычал, вбился в меня до упора и кончил, заливая мое нутро своим горячим семенем.

Он рухнул на меня, тяжело дыша, придавив своим весом. Его бешено колотящееся сердце билось прямо о мою грудь.

Тишина возвращалась в комнату медленно, сквозь гул в моих ушах. Слезы беззвучно текли по моим вискам, пропитывая наволочку. Я проиграла эту войну. Сдалась ему полностью.

Давид приподнялся на локтях. Он должен был сказать что-то циничное. Должен был напомнить мне о том, что я просто его игрушка, которая, наконец-то, начала исправно функционировать.

Но он этого не сделал.

Он посмотрел на мое заплаканное лицо. И вдруг его большая грубая рука медленно поднялась, и большим пальцем он осторожно смахнул слезу с моей щеки. В этом крошечном, почти невидимом жесте, было столько неконтролируемой одержимости, что у меня перехватило дыхание.

— Ты думаешь, это ты сейчас проиграла, Алиса? — хрипло, почти неслышно прошептал он, глядя на мои припухшие губы. Его глаза больше не были ледяными. В них зияла та самая уязвимость, о которой я говорила ему днем. — Мы оба сейчас проиграли.

Он скатился с меня, лег на спину и властно притянул меня к себе на грудь, заставив положить голову на его плечо. Я не сопротивлялась. Я закрыла глаза, вдыхая его запах, и в этот момент в моем сознании взорвалась страшная мысль.

Стокгольмский синдром — это не миф из учебников по психологии!

Мне оставалось еще больше двух месяцев контракта, но я с ужасом поняла, что больше всего на свете я боюсь того дня, когда эти девяносто дней закончатся, и он прикажет мне уйти.

Глава 14

Алиса

Солнечный свет резал глаза даже сквозь плотно задернутые шторы блэкаут, пробиваясь узкой безжалостной полоской.

Я проснулась одна. Огромная кровать Давида, застеленная темным шелком, хранила вмятину от его тела и одуряющий, въедливый запах крепкого кофе и того первобытного, терпкого аромата, который теперь навсегда ассоциировался у меня с потерей рассудка.

Мое тело ломило. Сладкая постыдная тяжесть в каждой мышце. Между бедер пульсировал жар, а на внутренней стороне бедра, прямо над коленом, наливался лиловым цветом синяк — след от его жестких пальцев.

Я подтянула колени к груди и уткнулась лицом в подушку, глуша жалкий стон.

Стыд накрыл меня с головой. Тяжелый, липкий, невыносимый.

Я вспомнила все. Каждую секунду вчерашней ночи. Как я сама пришла в его спальню. Как мой халат упал на пол, и я даже не попыталась его поднять. Как я умоляла его.

«Твоя. Только твоя»

. Я кричала эти слова, царапая ему спину, выгибаясь навстречу его жестоким толчкам, сгорая от такого дикого удовольствия, о существовании которого даже не подозревала.

Стокгольмский синдром.

На лекциях по психологии нам рассказывали о нем, как о защитном механизме психики. Жертва начинает испытывать симпатию к агрессору, чтобы выжить. Чтобы оправдать насилие и снизить уровень стресса. Мозг просто переписывает реальность, превращая монстра в спасителя.

Но то, что происходило со мной, было гораздо хуже. Это была не симпатия. И не попытка выжить.

Это была чертова, неконтролируемая, токсичная похоть.

Я ненавидела Давида Берга. Ненавидела за то, что он купил меня, как вещь. За то, что он сломал ноги моему отчиму, пусть тот и был последним подонком. За то, что явно из-за него держали под прицелом мою мать. Он был психопатом, бандитом, человеком без души и совести.

Но стоило ему прикоснуться ко мне, стоило его запаху коснуться моих рецепторов — и вся моя ненависть плавилась, превращаясь в мокрую капитуляцию. Мой внутренний стержень, гордость, которой я так кичилась, оказались дешевой пластиковой подделкой. Я хотела его. Хотела его тяжести, грубости и больного, маниакального собственничества.

«Господи, во что я превратилась?»

— прошептала я в пустоту комнаты.

Откинула одеяло и спустила ноги на холодный пол. Взгляд упал на зеркало в полный рост. Оттуда на меня смотрела незнакомая девушка. Растрепанные волосы, припухшие искусанные губы, засос на ключице. И этот браслет на левом запястье.

Я больше не пыталась его снять.

Приняла душ, стирая с себя его запах, хотя знала, что он въелся уже под самую кожу. Надела простые джинсы и объемный свитер. Мне хотелось спрятаться. Закутаться в кокон, чтобы никто, и особенно он, не увидел, насколько я сломлена собственной порочностью.

Спустившись на первый этаж, обнаружила, что дом подозрительно тих. Анны нигде не было видно. Охрана, как обычно, сливалась с интерьером.

Я направилась к кабинету Давида. Сама не зная зачем. Возможно, мне нужно было доказать себе, что я еще способна смотреть ему в глаза, не падая на колени.

Дверь была приоткрыта.

Он сидел за своим массивным столом из черного дерева. На нем была темно-синяя рубашка с закатанными рукавами. Он разговаривал по телефону, одновременно просматривая какие-то документы на планшете. Его голос звучал сухо, резко, обрубая собеседника на полуслове.

— ...я сказал, тридцать процентов. Не меньше. Если Игнатову это не нравится, пусть ищет других логистов. А если он попытается пустить фуры в обход, я утоплю их вместе с водителями. Все, отбой.

Он бросил телефон на стол. И только после этого медленно поднял взгляд на меня.

Я замерла в дверях, чувствуя, как сердце предательски ускоряет ритм. Он даже не изменился в лице. Ни тени вчерашней одержимости, ни капли той уязвимости, которая померещилась мне ночью. Передо мной снова был расчетливый хищник.

— Решила поработать моей совестью, Ветрова? — его голос прозвучал с привычной царапающей иронией. — Заходи, раз уж пришла. Не стой на пороге, сквозняк мешает.

Сделала шаг в кабинет. Ноги слушались с трудом.

— Я... я хотела спросить, могу ли получить свой телефон, — мой голос прозвучал неуверенно, хотя я репетировала эту фразу в голове десять раз. — Вы сказали, что моей маме больше ничего не угрожает. Я хочу с ней поговорить.

Давид откинулся на спинку кожаного кресла, сцепив пальцы в замок на животе. Его глаза лениво, но пугающе цепко, скользнули по моей фигуре, задержавшись на том месте, где под свитером скрывался свежий засос.

— Телефона не будет, — спокойно ответил он. — Твоя мать получила от моих людей сообщение, что ты уехала на стажировку за границу на три месяца. Она успокоилась, а ее никчемный муж сейчас слишком занят сращиванием костей, чтобы задавать вопросы. Твоя связь с внешним миром заморожена.

— Но это незаконно! — вспыхнула я, чувствуя, как возвращается привычная спасительная злость.

Давид рассмеялся.

— Опять мы вернулись к законам. Какая скука.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он резко поднялся. Мой инстинкт самосохранения взвыл, требуя отступить, но я осталась стоять на месте, впиваясь ногтями в ладони. Он обошел стол и приблизился ко мне. Слишком близко. Мое личное пространство мгновенно схлопнулось.

— Зачем ты пришла, Алиса? — его голос понизился, став обволакивающим.

— Я же сказала, за телефоном.

— Врешь, — он поднял руку, и его пальцы жестко легли на мой затылок, заставляя задрать голову. — Ты пришла не за телефоном. Ты пришла, потому что тебя ломает.

— Ничего меня не ломает! — попыталась дернуться, но его хватка была непререкаемой.

— Ломает, — с уверенностью повторил Давид. — Я вижу это в твоих глазах. Ты проснулась сегодня утром, вспомнила, как кричала подо мной, как умоляла меня трахнуть тебя, и тебя накрыло. Тебе стыдно, птичка. Тебе до одури стыдно за то, что твое тело оказалось шлюхой, которая продалась своему покупателю с потрохами.

Слова ударили хлестко. Прямо в открытую рану. В глазах закипели слезы, но я сжала зубы, отказываясь плакать перед ним.

— Я вас ненавижу!

— Отлично, — он усмехнулся, его лицо оказалось в нескольких сантиметрах от моего. — Ненавидь. Мне плевать на твои чувства, Ветрова. Главное — это то, как ты реагируешь. Ты ненавидишь меня, но прямо сейчас, пока мы просто стоим здесь, ты уже влажная.

— Заткнитесь! — я задохнулась от возмущения и ударила его кулаками в грудь, пытаясь оттолкнуть.

Давид даже не шелохнулся. Он просто перехватил мои запястья одной рукой, завел их мне за спину и резко дернул меня на себя. Мой живот столкнулся с его каменным прессом. Я почувствовала его эрекцию, твердую и безжалостную, упирающуюся в меня.

— Зачем мне затыкаться, если я говорю правду? — его шепот обжег мое ухо. Он прикусил мочку, заставив меня сцепить зубы и закрыть глаза. — Ты сохнешь по мне, Алиса. Твоя хваленая гордость трещит по швам. Ты можешь сколько угодно играть в оскорбленную невинность, но мы оба знаем: если я сейчас положу тебя на этот стол и задеру твой свитер, ты снова раздвинешь ноги. И снова будешь просить еще.

Его свободная рука скользнула под мой свитер, обжигая кожу на пояснице. Он провел по позвоночнику, и я невольно выгнулась, подаваясь к нему. Мое тело жило своей жизнью, игнорируя крики разума.

— Боже, как же ты предсказуема, — пророкотал он, и в его голосе смешались сарказм и удовлетворение. — Даже не нужно применять силу. Ты сама сдаешься.

Он резко отпустил меня и сделал шаг назад.

От перепада температур и внезапной потери его поддержки я пошатнулась. Воздух в легких казался раскаленным. Я стояла перед ним, тяжело дыша, с горящими от стыда щеками, понимая, что он только что размазал меня по стенке одним лишь фактом моего возбуждения.

Он победил. Моя психика действительно дала сбой.

Давид подошел к своему столу, взял из папки какой-то документ и небрежно бросил на него взгляд, словно я перестала существовать.

— Иди к себе и приведи себя в порядок, — бросил он, не поднимая глаз.

— Что? — моргнула, пытаясь собрать остатки рассудка.

Он бросил ручку на стол и посмотрел на меня своим самым холодным деловым взглядом.

— То, что слышала. Вымой голову. Сделай лицо, на которое не стыдно смотреть.

В этот момент дверь кабинета открылась, и вошла Анна. В ее руках был огромный черный чехол для одежды с логотипом дорогого французского бутика и бархатная коробка.

— Оставь на диване, Анна, — скомандовал Давид.

Экономка бесшумно выполнила приказ и удалилась.

Я перевела взгляд с черного чехла на Давида. Внутри заворочалось дурное предчувствие.

— Что это? — настороженно спросила я.

Уголок губ Давида дернулся в той самой опасной полуулыбке, которая не предвещала ничего хорошего.

— Это твой пропуск в реальный мир, Алиса, — он обошел стол и остановился у дивана, похлопав по чехлу. — Мы засиделись в бункере. Сегодня вечером в городе проходит благотворительный аукцион. Закрытое мероприятие для тех, кто решает судьбы этой страны. И мы там будем.

Мое сердце ухнуло в желудок.

— Я никуда не поеду… — попятилась. — Выводите меня в свет? Зачем? Чтобы снова показать своим дружкам новую игрушку?

— Моим дружкам? — Давид усмехнулся. — Нет, птичка. Сегодня тебя увидит не только моя стая. Тебя увидят мои враги. Конкуренты. Весь высший свет, который думает, что знает о Давиде Берге все.

Он подошел ко мне, его лицо снова стало непроницаемым.

— Ты хотела свободы? Хотела выйти за пределы этих стен? Выйдешь. Но ты выйдешь со мной. И все, абсолютно все будут знать, что ты принадлежишь мне. От кончиков волос до этого золотого браслета на твоей руке.

Он наклонился, обдавая меня запахом своего парфюма и сокрушающей власти.

— У тебя три часа. Наденешь, что я тебе приготовил. И постарайся не упасть в обморок, когда поймешь, куда я тебя привел. Потому что сегодня, Алиса, мы играем по-крупному. И ты — моя главная ставка.

Глава 15

Алиса

Платье, скрывавшееся в черном чехле, оказалось шедевром портновского искусства и одновременно орудием пытки.

Глубокий гипнотический изумрудный цвет. Тяжелый шелк, который стекал по телу, подчеркивая изгибы. Оно было закрытым, с длинными рукавами и воротником-лодочкой, но его крой был настолько безжалостно анатомичным, что под него невозможно было надеть ничего, кроме крошечных трусиков-стринг. А вдоль левого бедра, от самой талии до пола, шел разрез. При каждом шаге ткань распахивалась, обнажая ногу практически полностью.

Я стояла перед зеркалом, чувствуя себя выставленной на витрину драгоценностью. Золотой браслет на левом запястье —

«Собственность Берга»

— на фоне изумрудного шелка сиял с издевательской яркостью.

Когда я спустилась в холл, Давид уже ждал меня. На нем был черный смокинг, сидевший так безупречно, словно он родился в нем. Он разговаривал с Макаром, своим начальником охраны, но стоило мне ступить на последнюю ступеньку, как повисла тишина.

Макар благоразумно опустил глаза в пол и буквально растворился в воздухе.

Давид медленно повернулся. Его взгляд прошелся по мне снизу вверх. Задержался на разрезе платья, обнажившем бедро. Поднялся к груди, которая часто вздымалась от волнения, и остановился на моих губах, накрашенных матовой красной помадой, которую заботливо оставила Анна.

В его глазах не было восхищения. Там был собственнический голод.

— Идем, — коротко бросил он, не сделав ни единого комплимента. Ему это было не нужно. Я и так знала, что выгляжу в точности так, как он хотел: дорого, недоступно для остальных и покорно для него.

Дорога до Москвы в тонированном «Майбахе» прошла в молчании. Давид, казалось, был полностью погружен в переписку на планшете. Но его левая рука, обтянутая манжетой белоснежной рубашки, покоилась на моем голом бедре, прямо в разрезе платья.

Его пальцы не двигались. Они просто лежали там, обжигая кожу, заявляя права на территорию. И самое страшное было в том, что я не пыталась отодвинуться. Всю дорогу я смотрела в окно на проносящиеся огни трассы и ненавидела себя за то, что между моих ног становится тепло и влажно от одного только факта его прикосновения.

Благотворительный аукцион проходил в историческом особняке в самом центре столицы. Когда машина затормозила у красной ковровой дорожки, вспышки фотокамер ударили по глазам сквозь тонированные стекла.

— Запомни правила, птичка, — голос Давида прозвучал прямо над моим ухом, когда охранник открыл дверцу. Его пальцы жестко сжали мое бедро, прежде чем отпустить. — Ты не отходишь от меня ни на шаг. Ты не разговариваешь ни с кем, если я не дам на это разрешения. И самое главное, ты не опускаешь глаза. Пусть смотрят. Пусть давятся слюной. Ты со мной.

Он вышел первым и подал мне руку.

Как только мои туфли коснулись ковра, на нас обрушился шквал внимания. Я вцепилась в локоть Давида, словно утопающий в спасательный круг. Он шел сквозь толпу, источая ауру такой смертоносной угрозы, что люди непроизвольно расступались перед ним.

Внутри особняк утопал в золоте, хрустале и запахе баснословных денег. Мужчины в смокингах, женщины в бриллиантах стоимостью в бюджет небольшой страны. Но как только мы вошли в главный зал, я спинным мозгом почувствовала изменение атмосферы.

Высший свет напоминал стаю!

Я ловила на себе взгляды. Оценивающие, сальные, завистливые. Мужчины смотрели на мой разрез, на мою шею и губы. Женщины шептались, пытаясь понять, кто я такая: очередная эскортница элитного класса или новая содержанка. Но стоило кому-то задержать на мне взгляд дольше положенного, как Давид поворачивал голову, и его ледяной зрительный контакт заставлял людей поспешно отворачиваться.

Он был здесь королем. И я была его короной.

Аукцион начался через час. Мы сидели за VIP-столиком в первом ряду. Давид методично, с пугающим спокойствием перебивал ставки конкурентов, скупая антикварные часы и картины так, словно это были дешевые сувениры. Он делал это не ради искусства, а чтобы показать свою финансовую неуязвимость.

— Лот номер восемнадцать, — объявил аукционист. — Ожерелье работы мастеров девятнадцатого века. Крупные изумруды, золото. Стартовая цена пять миллионов рублей.

Давид лениво поднял карточку.

— Семь, — произнес кто-то за соседним столиком.

Это был мужчина лет пятидесяти, с властным лицом и глазами-буравчиками. Я узнала его по сводкам новостей. Воронов. Один из крупнейших теневых монополистов города, человек, с которым Давид, по слухам, делил сферы влияния.

— Десять, — ровным, лишенным эмоций, голосом ответил Давид, даже не глядя в сторону конкурента.

Его правая рука, скрытая от зала длинной белоснежной скатертью, внезапно легла на мое колено. Я вздрогнула.

— Двенадцать, — с вызовом бросил Воронов, покосившись на нас.

Пальцы Давида скользнули выше, забираясь под край моего разреза.

— Пятнадцать, — произнес Давид.

— Давид... что вы делаете... — одними губами, в панике прошептала я, чувствуя, как его пальцы нагло гладят внутреннюю сторону моего бедра, поднимаясь все выше к тому месту, где ткань трусиков врезалась в кожу.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Покупаю тебе цацку под цвет платья, — хмыкнул он, не сводя взгляда со сцены. Его указательный палец скользнул под тонкую полоску кружева.

Я задохнулась. В зале сидело триста человек. Вокруг работали камеры, официанты разливали шампанское. Одно неверное движение, один сдвиг скатерти — и все увидят, что происходит.

— Двадцать! — рявкнул Воронов, багровея.

Давид чуть наклонился ко мне, делая вид, что шепчет что-то нежное на ухо.

— Тридцать, — произнес он в микрофон на столе, а мне на ухо пророкотал: — Раздвинь ноги, Ветрова. Чуть шире.

— Нет, нас увидят... — я попыталась сжать колени, но его ладонь жестко вклинилась между ними, блокируя движение.

— Не увидят, если ты будешь сидеть смирно и улыбаться, — его пальцы смяли тонкое кружево. Я уже была постыдно влажной.

Молоток аукциониста ударил по дереву.

— Продано господину Бергу за тридцать миллионов рублей!

Зал взорвался аплодисментами. Давид невозмутимо поднял бокал с шампанским левой рукой, салютуя Воронову. А правой... правой он провел по моему клитору.

Я издала тихий всхлип, который потонул в овациях. Мои пальцы впились в край стола. Адреналин от риска быть пойманной смешался с возбуждением.

Он играл со мной. Унижал меня моей же собственной физиологией на глазах у всего высшего света.

— Какая ты мокрая, — прошептал он, и его пальцы проникли внутрь. Глубоко. — Сидишь здесь, строишь из себя неприступную леди, а сама течешь, как последняя шлюха, стоит мне только дотронуться.

Я прикусила губу, чтобы не застонать в голос. Перед глазами заплясали черные точки. Я ненавидела его за то, что он делает, но еще больше хотела, чтобы он не останавливался. И от двигал ими, ритмично, сладко, большим пальцем массируя клитор и заставляя меня подаваться навстречу. Я часто задышала, пытаясь выровнять дыхание. Все силы уходили на то, чтобы сдерживать стоны. Все звуки были как в тумане, а перед глазами плыло. Я уже находилась на грани, как…

Давид резко вытащил пальцы. Контраст был настолько болезненным, что я едва не подалась вперед. Он поднялся, бросил на стол салфетку.

— Идем, — процедил он сквозь зубы. Возбуждение, которое он так мастерски скрывал за маской спокойствия, прорвалось наружу.

Он схватил меня за руку и вывел из зала. Мы миновали холл, проигнорировали оклик кого-то из бизнесменов и свернули в длинный коридор, ведущий к служебным помещениям. Два телохранителя Давида бесшумно отсекли нас от остальной толпы, перегородив проход.

Давид втолкнул меня в VIP-уборную. Щелкнул замок, отрезая нас от классической музыки и гула голосов.

Я даже не успела вздохнуть.

Он впечатал меня спиной в камень умывальника. Тяжелый изумрудный шелк взлетел вверх, когда Давид грубо задрал его мне на талию. Одной рукой он сжал мое горло, не давая отстраниться, а второй одним рывком разорвал на мне трусики. Тонкое кружево с тихим треском лопнуло.

— Давид... — выдохнула я, глядя в его безумные глаза.

— Ты хотела, чтобы я остановился там, за столом? — прорычал он, расстегивая ремень брюк. — Хотела?

— Нет...

— Я не слышу, Ветрова!

— Нет, не хотела! Я хотела тебя! — ответила смущенным шепотом, сгорая от падения собственных принципов.

— Тогда получай.

Он подхватил меня под бедра, усаживая на столешницу и вошел грубым толчком. Я запрокинула голову, мой крик разбился о его ладонь, которой он жестко зажал мне рот.

— Тише, птичка, — хрипло шептал он мне в ухо, двигаясь в жестком ритме. — Там, за дверью, твоя так называемая элита. Они думают, что ты моя невеста. Или дорогая содержанка. А ты просто вещь, которую я трахаю в сортире. Моя вещь.

Каждое его слово было пощечиной, но от этих грязных слов меня накрывало таким ослепительным оргазмом, что я теряла связь с реальностью.

— Давид…

Его пальцы на моем горле сжимались в такт его толчкам. Я задыхалась от наслаждения. Адреналин, смешанный с болью и страстью, сорвал все предохранители. Я кончила с задушенным мычанием, содрогаясь в его руках, и через секунду Давид зарычал, заливая меня своим семенем.

Он прижался лбом к моему лбу, тяжело дыша. Его сердце колотилось как сумасшедшее. В этот момент, зажатая между раковиной и его телом, я поняла, что пути назад нет. Я не просто привыкла к своей клетке. Я влюбилась в своего палача.

Через десять минут мы вышли из уборной.

Давид был все так же безупречен. Ни единой складки на смокинге. А я чувствовала себя так, словно меня переехал асфальтоукладчик, но мой изумрудный шелк сидел идеально, скрывая отсутствие белья.

Мы сделали несколько шагов по коридору, когда из тени ниши отделилась высокая фигура.

Воронов.

Тот самый конкурент с аукциона. Он стоял, небрежно прислонившись к стене, и курил сигару. Охраны рядом с ним не было, что означало только одно, он ждал именно этого момента.

— Поздравляю с покупкой, Давид, — голос Воронова был скрипучим, как ржавые петли. Он не смотрел на Берга. Он смотрел на меня. На мои распухшие губы, на лихорадочный блеск в глазах. Он понял все.

Давид задвинул меня за свою спину. Движение было едва уловимым, но очень красноречивым.

— Если тебе жалко тридцати миллионов за побрякушку, Илья, мог бы подойти и попросить в долг. Я бы не отказал, — смертоносным тоном ответил Давид.

Воронов мерзко усмехнулся и сделал затяжку.

— Плевать я хотел на изумруды, Берг. Я просто смотрел на твою... инвестицию. Красивая девочка. Очень знакомые черты.

Мое сердце замерло.

— Я слышал, Витя Самойлов недавно сломал ноги, — Воронов медленно перевел взгляд на Давида, и в его глазах вспыхнуло ядовитое торжество. — Двадцать миллионов долга. Смешная сумма для тебя, Давид. Но ты взял ее. Взял в дом. Вывел в свет.

Давид стоял неподвижно, но я чувствовала, как он напрягся.

— К чему ты клонишь, Илья? — прямо спросил Берг.

— К тому, что ты стареешь, Давид, — Воронов стряхнул пепел на ковер. — Хищник, который таскает свою добычу за собой на поводке и трахает в туалетах, потому что не может сдержаться... это уже не хищник. Это домашний пес. Осторожнее, Берг. Когда у человека появляется то, что он боится потерять, он становится очень, очень уязвимым.

Воронов бросил на меня последний оценивающий взгляд и направился в сторону зала, оставив нас в тишине.

Я посмотрела на Давида.

Ожидала увидеть ярость. Ожидала, что он сейчас прикажет охране сломать Воронову позвоночник.

Но лицо Давида было бледным. Маска цинизма дала трещину. Он смотрел вслед уходящему конкуренту, и в его глазах плескалось осознание, которое пугало больше любой жестокости.

Воронов был прав. Давид Берг, человек, у которого никогда не было слабых мест, только что понял, что сам, своими же руками, создал себе ахиллесову пяту. И этой пятой была я.

Давид медленно повернулся ко мне. В его взгляде больше не было ни огня, ни страсти. Только мертвый пронизывающий холод. Он посмотрел на меня так, словно видел впервые. Словно я была бомбой с часовым механизмом, которую он притащил в свой дом.

— Идем, — процедил он металлическим голосом и, не подав мне руки, зашагал к выходу, оставляя меня одну в пустом коридоре.

Глава 16

Давид

Удар. Еще удар. И еще один, с оттяжкой, так, чтобы тяжелая боксерская груша жалобно скрипнула цепями под самым потолком спортзала.

Я бил, не чувствуя боли в сбитых костяшках. Сердце работало на пределе, легкие горели, но чертов адреналин, смешанный с едким саморазрушением, отказывался покидать кровь.

Семь утра. Я не спал ни минуты с того момента, как мы вернулись с аукциона.

Я оставил ее в спальне. Развернулся и ушел. Просто закрыл за собой дверь в свой кабинет и налил виски. Но алкоголь не брал. Вместо привычного расслабления он лишь острее подсвечивал ту катастрофическую непростительную ошибку, которую я совершил.

«Когда у человека появляется то, что он боится потерять, он становится очень, очень уязвимым».

Слова Воронова крутились в моей голове, как заезженная пластинка, с каждым оборотом взрезая мозг тупым скальпелем. Старый стервятник был прав. И это бесило меня больше всего.

Я остановил раскачивающуюся грушу, тяжело опираясь на нее предплечьями. Капли пота падали на татами.

Я — Давид Берг. Человек, который построил свою империю на тотальном контроле. Я просчитывал риски на десять шагов вперед. И никогда не вкладывался в активы, которые не мог ликвидировать по щелчку пальцев. В моем мире не было места привязанностям, потому что привязанность — это брешь в броне. Это поводок, за который тебя рано или поздно дернут.

А теперь у меня появилась Алиса.

Двадцатилетняя девчонка с нулевым балансом на карте, с кучей проблемных родственников и этой своей блядской непробиваемой гордостью. Она должна была стать просто игрушкой. Инструментом для наказания ее отчима и способом сбросить напряжение. Девяносто дней, после которых я бы вышвырнул ее на улицу, забыв ее имя к следующему утру.

Но что произошло за эти дни?

Я чуть не начал войну с кавказским синдикатом из-за того, что какой-то щенок на нее посмотрел. Я сидел на закрытом аукционе, где решались вопросы на сотни миллионов, и не мог думать ни о чем, кроме того, как она дрожит под моей рукой. Я взял ее в туалете, как озабоченный подросток, рискуя репутацией и срывом сделок.

Я подсел на нее. Дышал ею. Реагировал на каждый ее стон, на каждую слезу, на каждый бунтарский взгляд.

Это была зависимость. А зависимость в моем бизнесе — смертный приговор.

Я с яростью сорвал с рук бинты, отбросил их в угол и направился в душевую. Ледяная вода ударила по разгоряченным мышцам, отрезвляя, возвращая привычную ясность мысли.

Я терял хватку. Позволил куску плоти в изумрудном шелке проникнуть в мой центр управления и переписать базовые настройки. Алиса поверила, что имеет надо мной власть. Вчера, когда она кричала, что хочет меня, в ее глазах было не только подчинение. Она поняла, что я тоже сгораю.

Пора заканчивать этот цирк.

Закрыл кран. Вытерся полотенцем, глядя на свое отражение в запотевшем зеркале. Темные глаза, резкие черты лица. Никакой слабости. Я выжгу эту дурь из своей головы каленым железом. Докажу Воронову, другим псам, а главное самому себе, что эта девчонка просто расходный материал.

Покажу ей, что значит быть настоящей бесправной вещью, о которой забывают, как только она перестает приносить новизну.

В девять утра я спустился в столовую.

На мне был строгий темно-серый костюм-тройка. Идеальный узел галстука. Никакой расслабленности. Я был готов к деловой встрече, хотя ехать в офис сегодня не собирался.

Алиса уже была там.

Она сидела возле края длинного стола. На ней были простые светлые джинсы и объемный серый свитер, скрывающий фигуру. Волосы собраны в небрежный пучок. Она выглядела помятой, бледной, но раздражающе красивой.

Когда я вошел, она вздрогнула. Ее пальцы, сжимавшие чашку с кофе, чуть заметно побелели. Она подняла на меня взгляд. Такой настороженный, испуганный, но с проблеском той самой постыдной надежды. Она ждала продолжения вчерашнего безумия. Ждала, что я подойду, прижму ее к себе, снова назову своей.

Но я прошел мимо, даже не посмотрев в ее сторону.

Отодвинул стул во главе стола и сел. Развернул «Ведомости», заботливо положенные Анной рядом с моей тарелкой.

— Доброе утро, Давид Маркович, — голос Анны, появившейся из кухни с подносом, нарушил тишину.

— Кофе, — коротко бросил я, не отрывая взгляда от биржевых сводок. — И подготовь малую переговорную. Сегодня буду работать из дома.

— Давид... — тихо позвала Алиса. В ее голосе звучала растерянность.

Я перевернул страницу газеты. Сухо шелестнула бумага.

— У тебя есть вопросы к меню, Ветрова? — мой голос был ровным. Лишенным любых интонаций. — Если нет, ешь молча. Я терпеть не могу пустую болтовню за завтраком.

Она задохнулась, подавившись воздухом. Я не смотрел на нее, но боковым зрением видел, как она застыла. Как расширились ее глаза. Вчера вечером я рычал ей в ухо, что она принадлежит только мне, а сегодня разговаривал с ней так, словно она была раздражающей горничной, забывшей протереть пыль.

— Что происходит? — прошептала она, отставляя чашку. — Вчера...

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Вчера был аукцион, — невозмутимо перебил, наконец, удостоив ее коротким взглядом. — Мы закрыли сделку. Ты неплохо сыграла свою роль, и я позволил себе немного расслабиться в уборной. Не ищи глубокого смысла там, где его нет. Это был просто сброс напряжения.

— Сброс… напряжения? — она повторила эти слова так, словно смысл до нее все еще не дошел.

— Именно, — я отпил кофе, наслаждаясь горьким вкусом и тем, как легко мне удается резать ее по живому. Мой внутренний хищник был доволен: контроль возвращался в мои руки. — Ты ведь не думала, что пара удачных оргазмов изменила условия нашего контракта? Ты по-прежнему актив, отрабатывающий долг. Вчерашний спектакль перед Вороновым был мне нужен для поддержания имиджа. Не строй иллюзий. Ты меня не интересуешь как личность.

Я видел, как дрожат ее губы. Как она изо всех сил пытается удержать слезы, чтобы не доставить мне удовольствия увидеть ее слабость. Но ее глаза, эти огромные наивные глаза, кричали о предательстве.

Она действительно поверила. Поверила, что ее покорность и ее отдача что-то для меня значат.

— Вы... вы жестокий, больной… — выдохнула она, резко поднимаясь из-за стола. Стул с противным скрипом отлетел назад.

— Сядь на место, — мой голос даже не повысился, но в нем прозвучала та самая интонация, которая заставляла взрослых опасных мужиков втягивать головы в плечи.

Алиса замерла на полпути к выходу.

— Я сказал: сядь, — медленно сложил газету. — Твой завтрак не окончен. Если ты хочешь снова упасть в голодный обморок и потратить мое время на вызов врачей — я вычту стоимость их услуг из твоей отработки долга, увеличив срок пребывания здесь на месяц.

Она стояла, сжимая кулаки. Ненависть. Чистая ненависть снова вернулась в ее взгляд, выжигая ту глупую сентиментальную слабость, которая появилась там вчера.

Отлично. Так будет лучше для нас обоих.

Она медленно, на негнущихся ногах, вернулась к стулу и опустилась на сиденье. Взяла вилку трясущимися пальцами.

Я смотрел на нее и чувствовал, как внутри меня что-то удовлетворенно щелкает. Я сломал этот невидимый поводок. Я снова был Давидом Бергом, человеком, который ничего не чувствует и ни от кого не зависит. Она — вещь. Удобная, красивая, но полностью заменяемая.

Именно эту заменяемость мне нужно было доказать. Прямо сейчас. Чтобы закрепить результат.

Я достал из внутреннего кармана пиджака телефон и набрал номер Игната. Включил громкую связь. Гудки шли недолго.

— Слушаю, Давид Маркович, — раздался бодрый голос помощника.

— Игнат. У меня сегодня вечером встреча с инвесторами по китайскому порту. Я решил провести ее здесь, у себя дома. Подготовь документы и пришли мне копии.

— Понял. Что-то еще нужно организовать?

Я сделал паузу. Мой взгляд скользнул по Алисе, которая сидела, уставившись в свою тарелку, и старалась дышать беззвучно.

— Да, — холодно произнес я. — Позвони Рите. Скажи, что я присылаю за ней машину к семи вечера.

Вилка выпала из рук Алисы и со звоном ударилась о фарфор тарелки.

На том конце провода повисла секундная ошарашенная тишина. Игнат знал, кто такая Рита. Рита Марецкая была моей любовницей на протяжении двух лет. Дорогая, роскошная, стервозная и профессиональная эскорт-модель высшего звена, которую я отставил в сторону месяц назад из-за потери интереса.

— Эм... Марецкой? — осторожно уточнил Игнат. — Давид, ты уверен? Она ведь...

— Я знаю, кто она, Игнат, — процедил, не сводя глаз с побелевшего лица Алисы. — Я хочу, чтобы она была здесь. И скажи ей, чтобы надела то черное платье с разрезом, которое мне нравится. У нас с ней будут... долгие переговоры после ужина.

— Принято, Давид Маркович. Сделаю.

Я сбросил вызов и бросил телефон на стол.

Алиса смотрела на меня широко распахнутыми глазами. В них больше не было ни бунта, ни ненависти. Там была катастрофа.

Она поняла. Поняла каждую скрытую букву моего послания. Я приводил в дом другую женщину. В дом, где она считала себя моей единственной пленницей. Я собирался трахать Риту в нескольких метрах от ее спальни, чтобы окончательно вбить в голову Ветровой одну простую истину: она — никто.

Я поднялся из-за стола, застегивая пиджак на одну пуговицу.

— Анне скажи, чтобы подготовила гостевую спальню, — бросил, проходя мимо Алисы. — И ради бога, Ветрова, не попадись нам на глаза вечером. Твое кислое лицо испортит мне весь аппетит.

Я вышел из столовой, чеканя шаг. Мой план сработал идеально. Дистанция была восстановлена. Я снова был неуязвим.

Но почему-то, когда я закрыл за собой дверь кабинета, мне до одури захотелось разбить себе кулаки в кровь об эту самую дверь.

Глава 17

Алиса

Стрелки настенных часов в моей спальне двигались отчего-то слишком меделнно.

18:45.

Каждая минута ожидания была похожа на каплю раскаленного воска, падающую на обнаженную кожу. Я сидела на подоконнике, подтянув колени к груди, и смотрела, как ноябрьские сумерки пожирают остатки серого дня за окном.

Слова Давида, брошенные им за завтраком, эхом отдавались в моей голове. Он не просто сказал это. Он удостоверился, что я услышу каждую букву. Удостоверился, что я пойму: моя ценность в этом доме равна нулю. Я не была особенной. Я не была той, кто заставил его потерять контроль. Я была просто сбоем в его системе, который он решил устранить старым, проверенным способом — заменив одну игрушку на другую, более опытную и покладистую.

18:55.

Внутри меня разворачивалась настоящая война. Мозг кричал, что я должна радоваться. Давид Берг, монстр и психопат, переключил свое внимание. Сегодня ночью он не придет в мою спальню! Он не будет вжимать меня в матрас, не будет подчинять мою волю, не будет заставлять сгорать от постыдного удовольствия. Я должна была выдохнуть с облегчением и спать спокойно.

Но вместо облегчения меня рвало на части от ревности.

Ревности такой черной и токсичной, что она перехватывала дыхание. Я представляла, как эта Рита переступает порог его дома. Как она снимает пальто. Как Давид смотрит на нее тем самым взглядом, которым вчера смотрел на меня. Как его пальцы скользят по ее коже...

Я зажмурилась, до боли впиваясь ногтями в собственные предплечья.

«Господи, что он со мной сделал?»

Ровно в 19:00 тишину загородного дома разорвал звук подъезжающего автомобиля. Шуршание шин по гравию. Глухой хлопок закрывающейся дверцы.

Инстинкт самосохранения требовал остаться в комнате. Спрятаться под одеяло. Не видеть. Не слышать. Не позволять ему добить меня. Но та новая, сломанная Алиса, которую он сам же и создал, не желала прятаться. Она желала посмотреть в лицо своему палачу.

Я соскользнула с подоконника. На мне были все те же простые джинсы и серый объемный свитер. Никакого шелка. Никакого макияжа. Я была собой, нищей студенткой, проданной за долги.

Бесшумно приоткрыла дверь спальни и вышла в коридор, ступая босыми ногами по плотному ковролину. Подошла к стеклянному ограждению галереи второго этажа, откуда открывался отличный вид на залитый светом холл внизу.

Давид уже был там.

Он стоял у подножия лестницы. На нем были черные классические брюки и черная рубашка с расстегнутым воротом. Он выглядел как воплощение уверенной в себе власти. Холодный. Неприступный. Мой.

«Не твой. И никогда твоим не был»

, — безжалостно напомнил внутренний голос.

Двери распахнулись. Охранник пропустил гостью внутрь.

Рита Марецкая была... безупречной. Высокая, стройная, с копной темных волос, уложенных в идеальную волну. На ней было то самое черное платье которое упоминал Давид в телефонном разговоре. Глубокое декольте, разрез, открывающий длинную ногу в чулке, туфли на головокружительной шпильке. От нее даже на второй этаж долетел шлейф тяжелого парфюма — аромат дорогих специй и амбры.

Она двигалась с грацией кошки, которая точно знает, что ей принадлежит этот дом.

— Давид, — ее голос оказался поставлено глубоким и красивым. Она не пошла к нему, а буквально перетекла в его пространство. И положила обтянутые черным хлопком руки на его плечи, приподнялась на носочках и поцеловала его. Не в щеку. В уголок губ. Слишком близко. Слишком интимно.

Я перестала дышать. Мои пальцы вцепились в стеклянные перила и сильно сжались. Я ждала, что он отстранится. Ждала, что он хотя бы уберет ее руки.

Но Давид Берг даже не шелохнулся.

Его руки, те самые руки, которые выбивали из меня стоны, легли на талию Риты.

— Здравствуй, Рита, — его голос, усиленный акустикой холла, прозвучал обволакивающе-мягко. Я никогда не слышала, чтобы он так разговаривал. Ни капли металла. Ни грамма угрозы. — Прекрасно выглядишь.

Она рассмеялась, запрокинув голову.

— Ты выдернул меня посреди недели, Берг. Игнат сказал, что у нас срочные переговоры, — она провела ногтем по пуговице его рубашки, глядя на него снизу вверх. — Надеюсь, условия контракта будут пересмотрены в мою пользу?

— Я всегда щедр с теми, кто знает свое дело, — Давид чуть склонил голову, и на его губах появилась та самая циничная полуулыбка.

Но в этот момент что-то заставило его поднять глаза.

Его взгляд метнулся на второй этаж. Он безошибочно нашел меня в полумраке галереи.

Наши глаза встретились.

Расстояние между нами было всего несколько метров, но оно казалось пропастью. В его, непроницаемом взгляде не было ни удивления, ни вины. Только жестокий расчет. Он знал, что я здесь. Он хотел, чтобы я это видела. Он вскрывал мое сердце, чтобы показать: я ничего для него не значу.

Не разрывая зрительного контакта со мной, Давид демонстративно скользнул рукой по спине Риты, опускаясь на ее бедро.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— После деловой встречи, зайдем в мой кабинет, — и эти слова предназначались Рите, но смотрел он на меня. — У нас впереди долгая ночь.

Меня словно ударили под дых.

Я отшатнулась от перил, задыхаясь от боли и унижения. Развернулась и бросилась обратно в свою комнату. Захлопнула дверь, прислонилась к ней спиной и сползла на пол.

Воздуха не хватало. В груди все горело. Я закрыла лицо руками, но слез не было. Была только обжигающая ненависть. К нему. К этой лощеной кукле. И к самой себе, за то, что я вообще позволила себе поверить, будто за его жестокостью скрывается что-то большее.

Он преподал мне урок. Превосходно разыгранная партия. Шах и мат.

Я просидела на полу около часа. В доме было тихо. Я пыталась убедить себя, что мне все равно. Что это просто еще один день из тех девяноста, которые я должна здесь пережить. Что через два месяца я выйду отсюда, и больше никогда не увижу Давида Берга.

Но воображение рисовало картины того, что сейчас происходит за дверями его кабинета. Как он срывает с нее это платье. Как она кричит его имя. Как он делает с ней все то, что делал со мной. Или может даже больше. Она ведь опытная эскортница! И, наверное, намного лучше меня… во всем.

Тихий стук в дверь заставил меня вздрогнуть и прекратить начало истерики.

Я не успела ответить, как дверь приоткрылась. На пороге стояла Анна. Ее каменное лицо ничего не выражало, но в глазах мелькнула тень... сочувствия? Нет, мне показалось. В этом доме не было места сочувствию.

В руках она держала серебряный поднос. На нем стояли две чашки с крепким эспрессо, сахарница и небольшая вазочка с печеньем.

— Что это? — хрипло спросила я, поднимаясь с пола.

— Кофе, — сухо ответила Анна, переступая порог.

— Я не просила кофе. И сейчас восемь вечера.

Анна остановилась передо мной и протянула поднос.

— Это не для вас, Алиса, — ее голос прозвучал как приговор. — Давид Маркович приказал приготовить кофе для него и госпожи Марецкой.

Я уставилась на поднос, не понимая.

— Так отнесите.

— Давид Маркович приказал, чтобы кофе в кабинет принесли

вы

.

Земля ушла из-под ног. Я посмотрела на Анну, пытаясь найти в ее лице признаки дурной шутки. Но она смотрела на меня с ледяной непреклонностью.

Он не только хотел, чтобы я знала. Но и еще, чтобы я прислуживала им! Он хотел унизить меня еще больше, стереть мою личность в пыль. Заставить меня принести кофе его любовнице, пока они...

Мои руки затряслись.

— Я не пойду, — отступила на шаг, мотая головой. — Я не буду этого делать!!! Скажите ему, что я заболела. Что умерла. Что угодно!

— Вы знаете, что бывает с теми, кто отказывается выполнять приказы господина Берга, —безжалостным тоном напомнила Анна. — Если вы не пойдете сами, он пришлет за вами охрану. И тогда ваше унижение будет публичным. Возьмите поднос, Алиса. Вы подписали контракт. Выполняйте свою работу.

Она буквально всучила мне тяжелый поднос. Мои пальцы сомкнулись на металлических ручках.

Чашки тихо звякнули о блюдца, выдавая мою дрожь.

Я смотрела на этот поднос, и в моей голове что-то надломилось. Тот самый предохранитель, который отвечал за страх, покорность и выживание сгорел с громким треском.

Давид Берг хотел увидеть сломанную вещь? Хотел, чтобы я вошла в его кабинет с опущенными глазами, глотая слезы, и поставила кофе перед женщиной, которая заняла мое место в его постели?

Внутри меня, из самого эпицентра боли, вдруг поднялась слепая ярость. Горячая. Живая. Спасительная.

Я подняла голову. Встретилась взглядом с Анной. И впервые с момента моего появления в этом доме — не отвела глаз.

— Хорошо, — мой голос прозвучал странно. Низко и спокойно. Удивительно спокойно.

Развернулась и пошла к выходу. С каждым шагом по длинному коридору, ведущему к крылу, где располагался кабинет Давида, дрожь в моих руках утихала. Спина выпрямилась. Браслет на запястье холодил кожу, но сейчас он казался не клеймом, а кастетом.

Я не постучала.

Остановилась перед двустворчатыми дверями. Сделала один глубокий вдох, собираясь с духом, и с силой толкнула дверь плечом.

Створки распахнулись.

Кабинет тонул в полумраке. Горела только настольная лампа.

Они сидели на кожаном диване в зоне отдыха. Давид откинулся на спинку, закинув руку на подлокотник. Его рубашка была расстегнута уже до середины груди. Рита сидела вплотную к нему. Ее туфли валялись на ковре. Одна ее нога, в черном чулке, была закинута на бедро Давида, а сама она склонилась над ним, держа в руке бокал.

Она смеялась. Но ее смех оборвался, когда дверь с грохотом ударилась о стену.

Давид медленно повернул голову. Его глаза сузились.

Я вошла в кабинет. Не опустила взгляд. Смотрела прямо на него, неся перед собой этот чертов поднос, и с каждым шагом воздух в комнате становился все плотнее и удушливее. По крайней мере мне так казалось.

Я подошла к низкому стеклянному столику перед диваном. Рита брезгливо скривилась, оглядывая мой безразмерный свитер и босые ноги.

— Берг, у тебя новая прислуга? — протянула она с ленивой насмешкой. — Могла бы хоть переодеться. От нее пахнет...

Она не успела договорить.

А я не стала ставить поднос на стол.

Размахнулась и с силой швырнула его вместе с горячим кофе, фарфоровыми чашками и печеньем прямо в стену над их головами!

Оглушительный звон разбитого фарфора и грохот металла. Темные брызги эспрессо веером разлетелись по дорогим обоям и спинке кожаного дивана. Рита завизжала, закрывая лицо руками и отшатываясь в сторону.

Давид не шелохнулся. Он даже не моргнул.

Я стояла перед ним. Мои руки были пусты. Я смотрела в бездонные глаза Давида Берга, понимая, что только что подписала себе смертный приговор.

Но мне было плевать.

— Кофе подан, Давид Маркович, — процедила сквозь зубы, глядя прямо в глаза дьяволу. — Что-нибудь еще?

Глава 18

Алиса

Густая кофейная жижа медленно стекала по эксклюзивным обоям. Тяжелый серебряный поднос отвалился от стены и грохнулся на пол, сминая остатки тончайшего фарфора, который еще секунду назад был чашками.

Воздух в кабинете наполнился запахом жженого сахара, крепкого эспрессо и истерики.

— Ты совсем конченая, мразь?! — провизжала Рита.

Ее идеальный образ рассыпался в прах. Она подскочила с дивана, брезгливо отряхивая свой драгоценный черный шелк, на который попало несколько темных капель. Лицо исказилось от злобы, холеная маска стервозной богини слетела, обнажив базарную торговку.

— Берг, ты кого в дом притащил?! — она развернулась к Давиду, тыкая наманикюренным пальцем в мою сторону. — Эта пустоголовая деревенщина чуть мне лицо не ошпарила! Вызови охрану! Пусть вышвырнут эту оборванку на мороз!

Я стояла у стеклянного столика и молчала. Мои руки, только что совершившие этот акт самоубийственного бунта, дрожали, но я упрямо сжала их в кулаки. Внутри бушевал шторм. Я чувствовала себя так, словно только что выдернула чеку из гранаты и теперь просто ждала взрыва.

Но взрыва не происходило.

Давид оставался сидеть на диване. Он даже не пошевелился, когда поднос врезался в стену в полуметре от его головы. Он сидел в той же расслабленной хищной позе: широко расставив ноги, закинув руку на спинку дивана. Его темные глаза, не мигая, смотрели на меня сквозь полумрак кабинета.

В них не было ярости. Только какое-то странное извращенное любопытство.

— Давид, ты оглох?! — Рита, не получив ожидаемой реакции, повысила голос, переходя на ультразвук. — Я сказала, убери эту больную из...

— Закрой рот, Рита, — его голос прозвучал тихо. Без крика. Без угрожающих интонаций. Но от этого бархатного рокота лично мне хотелось сбежать.

Рита осеклась, поперхнувшись собственным криком.

Давид медленно перевел взгляд на свою гостью. В его глазах было столько презрения, что мне на секунду стало ее жаль.

— Возьми свои туфли. И выйди, — процедил он, не повышая тона.

— Что? — Рита нервно хохотнула, хлопая нарощенными ресницами. — Берг, ты шутишь? Эта девка только что устроила погром в твоем кабинете, а ты выгоняешь меня? У нас... у нас вообще-то были планы на этот вечер!

— Планы изменились, — Давид небрежно стряхнул с рукава рубашки невидимую пылинку. — Я сказал выйди. Если мне придется повторить это в третий раз, тебя выведут мои люди. За волосы.

Рита побледнела. Видимо она слишком хорошо знала Давида Берга, чтобы сомневаться в реальности его угроз. Гордость элитной проститутки вступила в короткую схватку с инстинктом выживания и с треском проиграла. Она подхватила с ковра туфли на шпильке и, бросив на меня полный ядовитой ненависти взгляд, босиком выскочила из кабинета.

Дверь за ней с глухим стуком закрылась.

Мы остались одни.

Только я, он и тишина, нарушаемая тихим капаньем кофе со стены.

Злость, которая поддерживала меня все это время, начала стремительно отступать, оставляя после себя липкий ужас от свершившегося. Я только что швырнула поднос практически в голову человеку, который калечил людей за косой взгляд. Устроила истерику. Показала ему свою реакцию — самую некрасивую, самую отчаянную.

Давид пугающе плавно поднялся с дивана.

Хруст фарфора под подошвой его ботинок прозвучал в моей голове достаточно жутко. Он обошел стеклянный столик и неторопливо направился ко мне. Движения крупного, смертоносного хищника, который загнал добычу в угол и теперь наслаждается ее паникой.

Я инстинктивно попятилась. Шаг. Еще один. Пока мои лопатки не уперлись в деревянную панель дубовой двери. Отступать было некуда.

Давид остановился в шаге от меня. От него пахло дорогим алкоголем, сандалом и... ее духами. Этот сладкий тошнотворный аромат амбры на его одежде стал последней каплей, ударившей по моим натянутым нервам.

— И что это было, Ветрова? — его голос был тихим. Он склонил голову набок, разглядывая мое лицо так, словно видел его впервые. — Акт классовой ненависти к элитному фарфору? Или ты просто решила добавить немного экспрессии в свои обязанности прислуги?

— Вы мерзкий! — выдохнула, глядя ему в глаза. Мой голос дрожал, но я не собиралась отводить взгляд. — Вы оба мерзкие!

Давид лишь усмехнулся.

— Мерзкие? — он шагнул вплотную. Его руки жестко уперлись в дверь по обе стороны от моей головы, запирая меня в ловушку из своего тела и этого проклятого запаха чужих духов. — Мы просто сидели и разговаривали. Мерзкой здесь выглядишь только ты, Алиса. Знаешь почему?

Я отвернула голову, не желая слушать этот яд, но Давид грубо схватил меня за подбородок, возвращая мое лицо обратно.

— Потому что ревность — это уродливое чувство, — прошептал он мне в самые губы. — Особенно когда она бесправна.

— Я вас не ревную! — выкрикнула, пытаясь вырвать лицо из его хватки. — Мне плевать, кого вы притаскиваете в этот дом! Вы можете трахать здесь хоть весь кордебалет Большого театра, мне наплевать!

— Да неужели? — его глаза вспыхнули издевательским огнем. — Тогда почему ты сейчас дрожишь так, словно у тебя снова лихорадка? Почему ты дышишь так, будто пробежала кросс? И почему ты готова была выцарапать Рите глаза, когда увидела ее рядом со мной?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Потому что вы специально это сделали! — слезы обиды все-таки прорвали плотину, обжигая глаза, но я упрямо смаргивала их. — Вы притащили ее сюда, чтобы унизить меня! Чтобы показать мне мое место!

— И у меня получилось, не так ли? — цинично констатировал Давид. Его большой палец с садистской нежностью стер каплю слезы возле моего глаза. — Ты ведь поверила, птичка. Поверила, что ты особенная. Что твои крики подо мной и твоя мнимая покорность делают тебя кем-то большим, чем просто активом. Ты решила, что сможешь диктовать мне условия.

Он ударил прямо в цель и провернул нож в самом уязвимом месте.

— Я не диктую условия...

— Диктуешь, — жестко перебил он. — Ты возомнила себя моей женщиной. Женой, которая имеет право врываться в кабинет и бить посуду. Но ты не моя жена, Алиса. Ты — вещь, купленная за двадцать миллионов. И я привел Риту сюда, чтобы напомнить тебе: если моя игрушка начинает сбоить и задавать слишком много вопросов, я легко меняю ее на ту, которая просто хорошо делает свою работу.

Каждое его слово было как удар хлыстом. Он уничтожал меня. Хладнокровно вытравливая из меня любые остатки иллюзий, которые я сама себе придумала.

— А знаешь, что самое жалкое? — прошептал Давид, придвигаясь так близко, что его грудь коснулась моей. — Даже понимая это... даже зная, что я собирался трахнуть Риту на этом самом диване через полчаса... ты все равно хочешь меня.

— Заткнитесь!

Он опустил одну руку с двери и скользнул ею по моей талии, жестко прижимая меня к своему паху. Я почувствовала его твердость. Он был возбужден. От моей ярости. От моей истерики. От собственной безнаказанности.

— Я чувствую, как колотится твое сердце. Я чувствую, как ты сохнешь по мне. Тебе омерзительно от самой себя, но стоит мне только коснуться тебя, и ты снова раздвинешь ноги. Потому что я твой хозяин, Алиса. И ты никуда от этого не денешься.

Его губы скривились в усмешке. Он смотрел на меня сверху вниз, как божество на раздавленное насекомое. Уверенный в своей власти. Неуязвимый в своей жестокости.

Внутри меня что-то с громким треском оборвалось.

Инстинкт самосохранения снова решил постоять в стороне. Стокгольмский синдром, страх за жизнь, условия контракта — все это превратилось в белый шум. Осталась только одна мысль: стереть эту высокомерную улыбку с его лица. Доказать ему, что я живая. Что я человек, а не игрушка в его мерзких руках.

Я даже не поняла, как это произошло. Мое тело сработало быстрее мозга.

Я вырвала свою правую руку из пространства между нашими телами, размахнулась и ударила.

Звонкая, хлесткая пощечина разорвала тишину кабинета.

Звук удара показался оглушительным. Моя ладонь врезалась в его небритую щеку с такой силой, что кожу обожгло болью, а кисть мгновенно онемела. От силы удара голова Давида дернулась в сторону.

Я стояла, прижатая спиной к двери, с приподнятой рукой, которая все еще горела от удара, и смотрела на то, что натворила.

Давид замер. Он стоял с повернутой головой, глядя куда-то в стену. Его грудь перестала вздыматься. На его левой скуле медленно проступал красный след от моих пальцев — яркий, уродливый маркер моего сумасшествия.

Секунда. Две. Три.

Я перестала дышать. Ждала, что он сейчас достанет свой черный «Глок» и просто прострелит мне голову. Ждала, что он сломает мне шею одним движением своих огромных рук.

Давид медленно повернул голову обратно ко мне.

Его лицо было каменным. Но его глаза... Боже.

Это больше не был циничный бизнесмен. И не высокомерный хозяин жизни. На меня смотрела сама смерть. Его глаза были похожи на две черные бездонные дыры, в которых клубилась больная ярость.

Ни один мускул на его лице не дрогнул. Он не кричал. Просто смотрел на меня этим взглядом, от которого кровь стыла в жилах.

— Ты совершила ошибку, Алиса, — его шепот пробрал меня до самых костей.

Он не оставил мне времени на ответ. А словно сорвался с цепи.

Глава 19

Давид

Боль — просто электрический сигнал. Информация, которую мозг обрабатывает за доли секунды, чтобы выдать адекватную реакцию на угрозу. За свою жизнь я получал пулю в ребра, мне ломали нос арматурой, меня резали ножом в подворотне. Я знал о боли все.

Но эта пощечина… она не была физической угрозой. Она была детонатором, который взорвал к чертям собачьим весь мой гребаный идеально выверенный контроль.

Мою щеку обжигало огнем. Я стоял, повернув голову в сторону от удара, и смотрел на брызги кофе, медленно стекающие по темным обоям кабинета.

Мой план был безупречен. Привести Риту, показать Ветровой ее место, вернуть дистанцию и доказать самому себе, что моя зависимость от этой малолетки просто недоразумение. Я все просчитал. И нажал на нужные кнопки.

Только я не учел одного: Алиса больше не была той испуганной студенткой, которая тряслась передо мной в первую ночь. Я сам выковал из нее оружие, которое только что выстрелило мне в лицо.

Я медленно повернул голову.

Она стояла, вжавшись спиной в дверь. Ее грудь прерывисто вздымалась под дурацким серым свитером. Огромные глаза смотрели на меня не мигая. Она понимала, что перешла черту, за которой возврата нет. Она ждала, что я ее убью.

— Ты совершила ошибку, Алиса, — мой голос прозвучал так тихо, что казался шелестом, но в этой тишине было больше угрозы, чем в любом моем рыке.

Я бросился на нее быстрее, чем она успела моргнуть. Мои руки впечатали ее в дверь. Дерево жалобно хрустнуло под нашим весом. Я перехватил оба ее запястья одной ладонью, заломив их над ее головой так жестко, что она вскрикнула.

— Пусти! — она забилась в моей хватке, выгибаясь, пытаясь ударить меня коленом, но я легко заблокировал ее выпад, намертво вклинившись бедром между ее ног.

— Ты думаешь, ты можешь бить меня? — Я не контролировал себя. Я хотел разорвать ее на части и одновременно войти в нее так глубоко, чтобы стереть грань между нашими телами. — Думаешь, можешь разносить мой кабинет, вышвыривать моих гостей и диктовать мне правила в моем же доме?!

— Ты сам этого хотел! — выкрикнула она, и из ее глаз брызнули слезы. — Ты специально притащил ее! Чтобы унизить меня!

— Да! — рявкнул я в ответ, и это признание вырвалось из меня с такой первобытной силой, что я сам на секунду опешил. — Я притащил ее, чтобы напомнить тебе твое место! Чтобы доказать себе, что ты просто вещь! Но знаешь, что самое блядское в этой ситуации, Ветрова?!

Я отпустил ее руки и обеими ладонями схватил ее за лицо. Мой большой палец стер слезу с ее щеки, размазав ее по бледной коже.

— Что?! — всхлипнула она, глядя на меня с такой ненавистью и отчаянием, что у меня перехватило дыхание.

— Что мой член даже не шевельнулся, когда она на меня легла! — прорычал я, вжимаясь своим твердым пахом в ее живот. — Ты думаешь, я мог бы трахнуть эту силиконовую куклу после тебя?! После того, как я попробовал, как ты кончаешь от одного моего пальца? Ты свела меня с ума, Алиса. Я дышать не могу в этом доме, если не чувствую твоего запаха!

Ее глаза расширились. Гнев в них смешался с шоком. Она замерла, перестав вырываться, и только ее сердце колотилось о мою грудь, как обезумевшая птица.

Я не стал церемониться и ждать, пока она переварит мои слова. Моя рука метнулась вперед, пальцами намертво смыкаясь на ее тонком запястье. Алиса испуганно ахнула. Я рванул ее на себя с такой силой, что она едва не потеряла равновесие и потащил за собой через весь кабинет к массивному рабочему столу.

— Давид! Отпусти! — она попыталась вырваться, ее свободная рука забила по моему плечу, но для меня ее удары были не страшнее укусов комара.

Мы оказались у стола. Я взмахнул свободной рукой, сметая со столешницы из полированного черного дерева все, что там было. Документы, ноутбук, тяжелая статуэтка — все это с оглушительным грохотом полетело на ковер. Мне было плевать. Прямо сейчас мне было плевать на все, кроме этой девчонки, которую я собирался выпотрошить и собрать заново.

Я развернул Алису спиной к себе и грубо нагнул вперед, впечатывая ее животом и грудью в твердую поверхность своего рабочего стола. Я еще никогда никого не брал на нем, разграничивая работу и развлечения. А вот ее захотелось!

— Пусти меня! — она забилась в моей хватке, выгибая спину, но я навалился сверху, безжалостно придавливая ее своим весом.

— Заткнись, — прошипел я ей в самое ухо, вдыхая аромат ее волос. — Ты ведешь себя как моя женщина. Ревнуешь, бьешь посуду, распускаешь руки. Так получай то, что заслужила.

Моя рука скользнула по ее животу и вцепилась в пояс джинсов. Я дернул металлическую пуговицу и молнию так резко, что содрал кожу на своих костяшках. Одним грубым рывком стянул с нее плотную ткань вместе с бельем вниз, спуская их до самых колен.

Алиса судорожно выдохнула, когда прохладный воздух кабинета коснулся ее обнаженных ягодиц. Она попыталась свести бедра вместе, но я жестко вклинился коленом между ее ног, раздвигая их.

Расстегнул ремень, избавляясь от брюк. Моя плоть пульсировала от голода, требуя немедленного проникновения, требуя разорвать ее узкое нутро, но я заставил себя остановиться. Я хотел наказать ее. Хотел показать ей, кто кого на самом деле контролирует.

Я обхватил ее талию обеими руками, намертво фиксируя на столе, и медленно подался вперед. Приставил горячую головку к ее ложбинке и плавно провел ею прямо по ее влажной щели. Снизу вверх.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Алиса издала ломаный стон, выгибаясь в пояснице.

Я не входил. Лишь водил своим членом по ее чувствительным складкам, втирая ее же собственную смазку, дразня, изводя нас обоих.

— Боже... Давид... — проскулила она, ее ногти скребли по полированному дереву столешницы.

— Какая же ты мокрая, — выдохнул я, склоняясь и прикусывая кожу на ее шее. — Ударила меня по лицу, строила из себя оскорбленную невинность, а сама течешь как опытная шлюха. Ты этого хотела, дрянь? Хотела, чтобы я вышвырнул Риту и взял тебя прямо здесь?

Я чуть сильнее надавил головкой на ее клитор, скользнув по нему, и она содрогнулась, подаваясь тазом назад, навстречу мне, умоляя о проникновении. Ее сопротивление сгорело в огне физиологии.

— Скажи это, — приказал я, шлепнув ее по обнаженному бедру. — Скажи, чего ты хочешь.

— Да пошел ты... — ее голос сорвался на рыдания, смешанные со жгучим наслаждением. — Я больше не могу!..

— Не можешь что? Жить без моего члена? — я продолжал пытку трением, от которого у меня самого темнело в глазах.

— Ах… Умоляю!

Эти слова были всем, что мне было нужно. Я отвел руку назад и наотмашь звонко шлепнул ее по голой ягодице. На белоснежной коже мгновенно расцвел красный след, Алиса вскрикнула, и в ту же долю секунды я рванулся вперед.

Я принялся толкаться в нее, заходя на половину, а после вошел до самого основания одним диким неконтролируемым толчком.

Ее крик был оглушительным, а горячее узкое нутро обхватило меня.

Я двигался как одержимый. Жестко. На грани животного бешенства. Мои руки сжимали ее талию, оставляя синяки, каждый мой толчок вбивал ее грудь в столешницу. Мебель жалобно скрипела под нашим весом. В кабинете раздавался только влажный звук ударяющихся тел, шлепки моей плоти о ее ягодицы и ее высокие рваные стоны.

— Моя! — рычал я, вбиваясь в нее до упора. Я перехватил ее за волосы, слегка оттянув голову назад, заставляя выгнуть шею. — Только моя, слышишь?! Никто тебя не тронет!

Она кричала, сходя с ума от наслаждения, ее тело плавилось в моих руках, но мне было этого мало. Мне нужно было видеть ее лицо. Я хотел смотреть в ее глаза, когда она кончает.

И я резко вышел из нее.

Алиса издала разочарованный, полный боли всхлип, теряя опору. Но я не дал ей опомниться. Схватил ее за плечи, одним сильным рывком поднял со стола и перевернул. Попутно сбросил с ее лодыжек спущенные джинсы и толкнул обратно.

Теперь она лежала на столешнице на спине. Разорванный серый свитер задрался до самых ключиц, обнажая грудь. Ее глаза были затуманены похотью, губы приоткрыты, ноги беспомощно свисали с края стола.

Я шагнул между ее раздвинутых бедер, подхватил под колени, закидывая ее стройные ножки себе на предплечья, и снова вонзился в ее горячую плоть.

Она закричала, извиваясь. Ее ногти царапали столешницу.

Я смотрел прямо в ее глаза. Видел, как рушатся ее последние барьеры, как она принимает меня со всей моей тьмой, жестокостью и одержимостью. Я ускорил темп, вколачиваясь в нее, что тяжелый стол под нами ходил ходуном. Мой большой палец лег на ее набухший клитор, и я надавил, грубо натирая, стимулируя его в такт своим толчкам.

— Давид! Да! — она зашлась в крике, содрогаясь в моих руках.

Ее оргазм ударил по мне с такой силой, что контроль, который я выстраивал годами, разлетелся в пыль. Она сжимала мой член бесконечной серией тугих обжигающих спазмов, забирая меня целиком.

Я зарычал, вбиваясь в нее до самого упора, и кончая, вколачиваясь и растягивая наш общий оргазм.

Секунду я еще стоял на ногах, а затем навалился на нее, придавив к столу своим весом. Я зарылся лицом в ее растрепанные волосы. Мы дышали, как загнанные лошади после смертельной гонки. Мое сердце бешено колотилось о ее грудь, а ее пульс бился прямо под моими губами, прижатыми к ее шее.

Я проиграл. Хищник, который всю жизнь охотился в одиночку, только что сам надел на себя ошейник и передал поводок этой двадцатилетней девчонке. И самое страшное было в том, что я не хотел этот поводок снимать.

Медленно приподнялся на локтях.

Алиса смотрела на меня. Ее лицо было раскрасневшимся, а в глазах больше не было ненависти. Было лишь пугающее доверие и та самая уязвимость, от которой я так отчаянно бежал.

Я провел тыльной стороной ладони по ее щеке, убирая прилипшую прядь волос. Мой голос все еще был хриплым:

— Если ты еще раз ударишь меня, птичка… — прошептал я, глядя в ее бездонные глаза. — Я прикую тебя к своей кровати и не выпущу из спальни до конца контракта.

Уголки ее губ дрогнули в слабой измученной полуулыбке.

— Ты заслужил, — так же тихо ответила она.

Я усмехнулся. Она была права. Я заслужил каждый миг этого удара.

Бережно вышел из нее, хотя инстинкты кричали остаться внутри. Снял с нее свитер, стянул с себя рубашку и завернул в нее Алису, поднимая ее на руки. Она была такой легкой, и так доверчиво-мило прижалась к моей груди, спрятав лицо у меня на шее. Мое сердце защемило от нежности.

Я вынес ее из кабинета. Охрана в коридоре мгновенно опустила глаза в пол, словно превратившись в статуи. Никто не смел даже дышать в нашу сторону.

Принес ее в свою спальню. Не в гостевую. Не в ее комнату. В свою. Туда, куда я никогда не пускал ни одну женщину на всю ночь. Положил ее на свою кровать, застеленную темным шелком, пошел в ванную, намочил теплой водой мягкое полотенце и вернулся.

Я молча обтер ее между ног, стирая липкие следы нашей страсти. Она не сопротивлялась, только следила за каждым моим движением своими огромными глазами, в которых читалось немое потрясение. Давид Берг, монстр, ухаживал за ней, как за чем-то важным.

Когда закончил, натянул на себя свободные домашние штаны, выключил свет и лег рядом, притянув ее к себе вплотную. Она свернулась калачиком, положив голову мне на грудь и практически мгновенно уснула.

А я лежал в темноте, слушая тиканье часов, смотрел в потолок и просчитывал последствия.

Я обнажил свою уязвимость. Рита — конченая стерва, и у нее длинный язык. Завтра половина Москвы будет знать, что Берг вышвырнул элитную шлюху ради какой-то девчонки в свитере. Воронов, который уже прощупывал почву на аукционе, получит окончательное подтверждение.

У меня появилась слабость. Точка давления, нажав на которую, меня можно сломать пополам. И мои враги это поймут.

Резкий короткий виброзвонок на прикроватной тумбочке разорвал тишину. Я медленно, чтобы не разбудить Алису, вытащил руку из-под ее головы и взял телефон.

Сообщение от Игната. Маркировано красным. Высший приоритет.

Прищурился от яркого света экрана и вчитался в короткий текст, зашифрованный корпоративным кодом. С каждой прочитанной строчкой кровь в моих жилах становилась холоднее льда, а мышцы наливались тяжестью.

«Босс. У нас утечка. Люди Воронова не просто пробивают девчонку. Они вышли на «черного» брокера, который оформлял карточный долг Самойлова. Они раскопали документы. Воронов знает, что долг ее отчима был искусственно раздут нашими людьми по прямой директиве. Они поняли, что расписка — фикция. Если они сольют эту информацию девчонке, мы потеряем контроль. Жду приказов».

Медленно опустил телефон.

Взгляд упал на мирно спящую Алису. Ее профиль в тусклом свете луны казался ангельским. Она доверилась мне. Она только что отдала мне всю себя, поверив, что я просто жестокий собственник, который забрал ее за долги.

Она не знала правды.

Не знала, что еще полгода назад, когда я случайно увидел ее на улице, возвращающуюся из института, под проливным дождем, мой больной мозг уже поставил на ней клеймо. Не знала, что ее отчим, лудоман и идиот, никогда не проигрывал двадцать миллионов в моем казино. Он проиграл два.

А остальные восемнадцать я накинул сверху лично. Приказал своим людям загнать Самойлова в такой глухой угол, чтобы у него не осталось ни денег, ни надежды, ни малейшего шанса выкрутиться самостоятельно.

Я прекрасно знал таких ублюдков. Они не жертвуют собой ради близких. Они жертвуют близкими ради себя.

И Виктор оказался именно таким.

Мне даже не пришлось заставлять его приводить Алису. Этот трус прекрасно понимал, куда она собирается. Возможно, сам же подтолкнул ее пойти. Она пришла ко мне сама, уверенная, что спасает свою семью.

А я уже ждал. Проложил ей дорогу к своей двери задолго до того, как она решилась в нее постучать.

Я спланировал это. Купил ее, сломав жизнь ее семье, чтобы у нее не было выбора.

Если Алиса найдет эти документы, если она поймет, что я не просто забрал ее за долг, а искусственно создал этот ад, чтобы затащить ее в свои тиски...

Она возненавидит меня. Навсегда. И на этот раз никакой животный секс на столе не поможет мне ее удержать.

Я сжал телефон в руке с такой силой, что хрустнуло защитное стекло. Воронов решил сыграть в русскую рулетку с полной обоймой. Что ж. Значит, завтра я начну убивать.

Глава 20

Алиса

Я проснулась от того, что мне было нечем дышать.

Точнее, дышать было чем, но мое тело оказалось зажато в тиски тяжелой мужской рукой, собственнически перекинутой поперек моей груди. Я лежала на спине, утопая в шелке чужой постели, и чувствовала спиной мерное биение чужого сердца.

Спальня Давида.

Воспоминания о вчерашнем вечере снова и снова крутились в голове, заставляя щеки гореть. Разгромленный кабинет. Запах пролитого на обои эспрессо. Звонкая пощечина, от которой у меня до сих пор пульсировала ладонь. И тот сметающий все на своем пути ураган, который последовал за ней.

Я ударила монстра. А монстр, вместо того чтобы свернуть мне шею, принес меня в свою постель. Вымыл. И сейчас спал, прижимая к себе с такой отчаянной мертвой хваткой, словно боялся, что за ночь я могу куда-то сбежать.

Я осторожно, стараясь не разбудить его, чуть повернула голову, скосив глаза.

Давид спал, зарывшись лицом в мои растрепанные волосы. Во сне его лицо теряло ту пугающую жесткость, которая обычно служила ему броней. Резкие скулы казались чуть мягче, тени под глазами — темнее. На левой щеке все еще алел едва заметный след от моих пальцев.

Мое тело ныло. Каждая мышца тянула сладкой болью, напоминанием о том, с какой страстью мы уничтожали друг друга на его рабочем столе. Но парадокс заключался в том, что, несмотря на физическую измотанность, внутри меня разливалось пугающее спокойствие.

Контракта больше не существовало.

Давид не произнес этого вслух. Он не рвал бумаг и не клялся мне в вечной верности. Но та невидимая унизительная граница, которая разделяла нас на «хозяина» и «вещь», вчера сгорела дотла. Вещи не бьют по лицу. А хозяева не несут вещи в постель, глядя на них так, словно они самое драгоценное, что есть в их проклятой жизни.

Я попыталась чуть сдвинуться, чтобы снять онемение с затекшего плеча.

Рука Давида мгновенно сжалась, стальным кольцом фиксируя меня на месте. Он даже не открыл глаз, но его хриплый ото сна голос, низким рокотом прокатился по моей коже:

— Даже не думай.

Я замерла, чувствуя, как по позвоночнику пробегает стайка мурашек.

— Мне тяжело дышать.

Давид медленно приоткрыл один глаз. Взгляд был мутным, но уже через секунду в нем вспыхнула та самая осознанность. Он не убрал руку. Наоборот, подмял меня под себя, нависая сверху и опираясь на локти.

— Привыкай, птичка, — хрипло отозвался он, рассматривая мое лицо. Его большой палец мазнул по моей скуле. — Мое личное пространство теперь заканчивается там, где начинаешься ты.

— А как же «ты просто актив, отрабатывающий долг»? — не удержалась я от сарказма, хотя сердце колотилось где-то в горле в ожидании его реакции и ответа.

Давид усмехнулся. Хищно так.

— Активы не закатывают истерики с порчей антикварного серебра. И не оставляют отпечатков своих пальцев на моем лице. Ты перешла в категорию стихийных бедствий, Ветрова. А со стихийными бедствиями разговор короткий.

Он наклонился и поцеловал меня. Грубо, властно, забирая мой утренний выдох себе. Это не был поцелуй-наказание, как раньше. Это было заявление прав. Я ответила ему, зарываясь пальцами в его темные волосы, и почувствовала, как он глухо зарычал мне в рот.

Все было по-другому. Воздух между нами изменился. Исчезла та болезненная унизительная потребность доказывать, кто здесь главный. Мы оба знали ответ: он был главным, но я была его слабостью. И мы оба сдались этому факту.

Он оторвался от моих губ и посмотрел на часы, лежащие на тумбочке.

— Вставай. У меня сегодня много дел, — скомандовал он, скатываясь с кровати. — Идем в душ. И если ты сейчас скажешь, что можешь помыться сама, я перекину тебя через плечо и потащу.

Я фыркнула, натягивая на грудь одеяло.

— Вы невыносимый тиран, Берг.

— Я знаю, — он небрежно бросил мне свою черную рубашку. — Надевай. Жду в ванной. У тебя минута.

Совместный душ оказался еще одним испытанием для моей и без того расшатанной психики. Давид не пытался взять меня — мы оба были слишком измотаны для этого. Но то, как он мыл меня... В этом было больше интима, чем в самом грязном сексе.

Он намыливал мои плечи, подолгу задерживая ладони на ключицах, покрытых его же засосами. Вода шумела, смывая остатки вчерашней истерики. Я прижималась спиной к его груди, чувствуя себя так, словно оказалась внутри бетонного бункера во время ядерной войны. С ним было до одури страшно, но только с ним я чувствовала себя в безопасности.

Когда мы спустились в столовую, дом уже жил своей жизнью.

Из коридора, ведущего к кабинету Давида, доносились приглушенные голоса клининговой службы — они убирали последствия моего вчерашнего кофе-брейка.

Анна накрывала на стол. Когда мы вошли, она замерла с кофейником в руке.

Я была одета в светлые джинсы и новую безразмерную кашемировую толстовку. Мои волосы были влажными, а на шее, не скрытый ничем, багровел след от его зубов. Давид, в темных брюках и водолазке, выглядел мрачнее тучи. Он был напряжен, словно натянутая тетива, и постоянно проверял телефон.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Но самое главное — я не пошла к своему привычному месту на другом конце длинного стола. Я просто не успела.

Давид взял меня за локоть и усадил на стул по правую руку от себя.

Анна моргнула. Всего один раз, но для ее каменного лица это было равносильно падению в обморок. Она молча налила нам кофе и так же бесшумно растворилась в воздухе.

Мы завтракали в тишине, но это не была та удушливая тишина, как вчера. Под столом рука Давида легла на мое колено, лениво поглаживая ткань джинсов. Это прикосновение было будничным, почти семейным, и от этого у меня щемило в груди.

— Ты сегодня напряженный, — тихо заметила, глядя, как он в третий раз просматривает одно и то же сообщение на экране.

Давид заблокировал телефон и бросил его на стол. Его взгляд потемнел.

— Рабочие вопросы, — отрезал он. — Игнат и Макар облажались с одним логистическим коридором. Придется ехать в город, чистить за ними дерьмо.

— Это... опасно? — вопрос вырвался раньше, чем я успела себя остановить. Я ненавидела его бизнес, ненавидела то, чем он занимался, но мысль о том, что с ним может что-то случиться, внезапно вызвала во мне панический ужас.

Давид посмотрел на меня. В его глазах мелькнуло удивление, а затем тяжелая собственническая нежность.

— Опасно быть моим врагом, Алиса, — хмыкнул он, поднося чашку к губам. — А я бессмертный. По крайней мере, пока мне есть куда возвращаться.

Он поднялся из-за стола, давая понять, что разговор окончен. Я встала следом.

В холле, пока охранник держал открытой дверь, впуская в дом холодный ноябрьский воздух, Давид остановился. Он достал из кармана небольшую плоскую коробку, запечатанную в заводскую пленку, и протянул ее мне.

Я неуверенно взяла ее. Последний флагманский смартфон.

— Что это?

— Твоя связь с внешним миром, — Давид шагнул ко мне, застегивая кашемировое пальто. — Номер твоей матери уже вбит в память. Как и мой. Можешь звонить ей. Можешь сидеть в своих дурацких соцсетях и смотреть видео с котиками.

Я уставилась на коробку, не веря своим глазам. Еще вчера он утверждал, что я не имею права даже на собственное имя, а сегодня вручал мне инструмент, который разрушал мою изоляцию.

— Почему? — прошептала, поднимая на него глаза. — Ты же говорил, что моя связь с миром заморожена….

— Я передумал, — коротко бросил он. Он обхватил мой затылок своей большой теплой ладонью и притянул к себе, оставляя на моих губах жесткий поцелуй. — Но запомни, Ветрова. Этот телефон имеет защищенный канал. Все номера, кроме тех, что уже там есть, блокируются. Никому не звонить. Ни с кем, кроме матери, не связываться. Если захочешь сбежать — я найду тебя по GPS быстрее, чем ты успеешь дойти до трассы.

Он отстранился, его глаза горели предупреждающим огнем.

— Дом в твоем распоряжении. Можешь ходить где хочешь. Вечером буду.

Он развернулся и вышел, оставив меня одну в пустом холле.

Я прижала коробку с телефоном к груди. Стокгольмский синдром, говорите? Нет. Это было нечто куда более глубокое. Я понимала, что он все еще контролирует каждый мой шаг, но этот телефон был шагом навстречу. Иллюзией доверия, в которую мне так отчаянно хотелось верить.

Я поднялась в свою спальню, упала на кровать и дрожащими пальцами сорвала пленку с коробки.

Аппарат включился мгновенно. Экран загорелся, требуя настроить Face ID. Я быстро прокликала базовые настройки, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы радости. Я позвоню маме! Услышу ее голос. Скажу ей, что у меня все хорошо на этой чертовой «заграничной стажировке».

Открыла контакты. Их действительно было всего два. «Мама». И «Давид».

Нажала на имя мамы, собираясь инициировать вызов, но в этот момент телефон в моей руке коротко, пронзительно завибрировал.

На экране высветилось уведомление.

Входящее сообщение.

Не из мессенджера. Обычное, старое доброе SMS, пробившееся через все хваленые защищенные каналы Берга. От неизвестного абонента.

Я нахмурилась. Давид же сказал, что левые номера заблокированы.

Мой палец завис над экраном. Интуиция (которая та самая, женская) вдруг взвыла сиреной воздушной тревоги. В комнате внезапно стало холодно.

Я коснулась уведомления, открывая текст.

Всего две строчки.

«Давид Берг — лжец. Хочешь узнать, сколько на самом деле проиграл твой отчим? Спроси Берга про два миллиона. И про то, кто приказал нарисовать еще восемнадцать, чтобы купить тебя».

Я уставилась на светящийся экран, перечитывая эти слова снова и снова. Буквы плыли перед глазами, сливаясь в одну черную линию.

Два миллиона.

Купить тебя.

Телефон выскользнул из моих ослабевших пальцев и упал на шелковое покрывало.

Это чья-то злая шутка. Ошибка. Взлом. Кто-то просто пытается расшатать мне нервы. Давид — монстр, да. Но он бизнесмен. Он не стал бы раздувать долг какого-то жалкого алкаша из спального района. Это нерентабельно. Зачем ему это? Полгода назад он даже не знал о моем существовании...

Или знал?

В памяти вспыхнул наш первый разговор в его кабинете. То, как уверенно он произнес мое имя еще до того, как я успела представиться. То, как он сразу, без раздумий, предложил контракт именно на меня, словно этот сценарий был написан заранее.

В груди начала расползаться пустота, поглощающая то хрупкое глупое тепло, которое зародилось во мне сегодня утром.

Я вскочила с кровати.

«Можешь ходить где хочешь».

Значит, и в его кабинете тоже, ведь за язык его никто не тянул!

Я не знала, что ищу, но знала, где должна это искать. Выбежала из спальни и понеслась по галерее второго этажа, не чувствуя под собой ног.

Глава 21

Давид

В звукоизолированном подвале моего логистического центра пахло сырым бетоном и страхом. Страхом человека, который понял, что сегодня он сдохнет, и теперь отчаянно торговался за то, чтобы это произошло быстро.

Я сидел на металлическом складном стуле, закинув ногу на ногу, и неспешно крутил в пальцах платиновую зажигалку. Щелчок. Короткая вспышка пламени. Щелчок. Темнота.

Зуев, бывший управляющий моего теневого казино, а ныне кусок окровавленного скулящего дерьма, висел на цепях, прикованных к потолочной балке. Его лицо напоминало переспелую сливу, по которой прошлись кувалдой. Макар стоял рядом, сбрасывая с рук сбитые перчатки.

— Я… я все отдал… все, что скопировал… — просипел Зуев, сплевывая на пол кровавую слюну. Один его глаз заплыл полностью, второй с ужасом следил за движениями моих пальцев.

— Ты отдал, — спокойно констатировал я, пряча зажигалку во внутренний карман пиджака. — Вопрос в том, кому и сколько.

Я медленно поднялся со стула. Шаги моих туфель по бетону гулким эхом отражались от голых стен. Я подошел к Зуеву вплотную. Брезгливо, двумя пальцами, взял его за подбородок и заставил посмотреть мне в глаза.

— Видишь ли, Зуев, математика — наука точная. А я очень не люблю, когда в моих уравнениях появляются лишние переменные. Два миллиона рублей. Именно столько проиграл в твоем зале Виктор Самойлов. Жалкий, спившийся неудачник. Два миллиона — это пыль. Мусор. Сумма, ради которой я бы даже не стал марать руки.

Отпустил его лицо и достал из кармана белоснежный платок, вытирая пальцы.

— Но осенью прошлого года в дождливый октябрьский вторник, я сидел в своей машине у архитектурного института. И увидел, как падчерица этого неудачника уронила в лужу свои чертежи.

Память услужливо подкинула картинку, четкую, как полароидный снимок. Алиса. Промокшая до нитки, злая, с растрепанными волосами, пытающаяся спасти свои гребаные тубусы от ливня. Я тогда приказал водителю притормозить. Смотрел на ее лицо, такое живое, упрямое, неиспорченное пластиком и чужими деньгами, и понял, что эта девочка будет моей.

Не на ночь. Не в качестве эскорта. Полностью.

Моя служба безопасности раскопала все ее генеалогическое древо за сутки. Я узнал про лудомана-отчима, про мать-терпилу, про полное отсутствие связей. Прекрасная беззащитная мишень.

— И тогда я пришел к тебе, Зуев, — мой голос стал тише, перейдя на смертоносный бархатный рокот. — Я приказал тебе нарисовать Самойлову долг в двадцать миллионов. Посадить его на такие проценты, чтобы он захлебнулся. Загнать в угол, заставить искать способ расплатиться любой ценой.

Я усмехнулся. Ведь дальше оставалось только ждать. Я знал, что падчерица не бросит мать. И знал, что Самойлов скорее позволит девчонке пойти ко мне, чем рискнет собственной шкурой. Все сработало. Она пришла сама. Даже уговаривать не пришлось.

Шагнул ближе.

— Я лично подписал ту черновую директиву. А ты, крыса, вместо того чтобы уничтожить исходники, сохранил их.

Зуев забился в цепях, железо жалобно зазвенело.

— Воронов… Воронов угрожал моей семье, Давид Маркович! — заскулил он. — Он пронюхал, что вы забрали девчонку в дом! Он сказал, что Берг сошел с ума. Что хищник, который строит комбинации ради бабы — слабая мишень! И он заплатил мне за оригиналы долговых расписок Самойлова на два миллиона и вашу записку! Он хотел получить рычаг!

— И он его получил, — я повернулся к Макару. Внутри меня разрасталась холодная пустота, поглощающая все живое. — Закончи с ним. И чтобы ни одной кости не нашли даже с собаками.

Я развернулся и пошел к выходу. Крики Зуева, в которых захрустели ломающиеся суставы, остались за тяжелой стальной дверью.

В коридоре меня ждал Игнат. Лицо моего главного помощника было серым. В руках он сжимал планшет.

— Давид, — Игнат шагнул мне навстречу, понизив голос, хотя мы были одни. — У нас катастрофа.

— Воронов слил информацию картелю? — я на ходу поправил манжеты рубашки, направляясь к лифту. — Пусть сливает. Я сотру Илью в порошок до конца недели. Мне плевать на его рычаги.

— Нет, Давид. Дело не в бизнесе, — Игнат преградил мне дорогу, и это было настолько беспрецедентно, что я замер. — Воронов не стал использовать эти документы для шантажа. Он понял, что девчонка — твоя единственная болевая точка. Ахиллесова пята.

— Ближе к делу, Игнат.

— Телефон, который ты подарил Алисе сегодня утром. Твоя хваленая закрытая линия с криптозащитой.

Мое сердце пропустило удар. Едва заметный сбой ритма, который сторонний наблюдатель никогда бы не заметил, но для меня он прозвучал как оглушительный набат.

— Что с телефоном?

— Хакеры Воронова использовали уязвимость нулевого дня. Они перехватили сигнал активации аппарата через сотовую вышку, когда она его включила. Они не смогли взломать канал связи, но они смогли отправить одно-единственное SMS с «левого» пула номеров в обход фильтров. Сообщение было доставлено сорок минут назад.

Сорок минут.

Время исказилось, превратившись в вязкую смолу.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я вспомнил сегодняшнее утро. Запах ее влажных волос, когда мы завтракали. Ту хрупкую, едва зародившуюся искру доверия в ее глазах, когда я отдал ей коробку с айфоном. Я впервые впустил ее за периметр своей брони. Я впервые позволил себе расслабиться, поверив, что моя одержимость взаимна.

И я сам же дал ей в руки гранату, которую Воронов дистанционно подорвал.

— Что было в сообщении? — мой голос прозвучал как чужой.

Игнат сглотнул.

— Наши безопасники вытащили лог. Там текст: «Давид Берг — лжец. Хочешь узнать, сколько на самом деле проиграл твой отчим? Спроси Берга про два миллиона. И про то, кто приказал нарисовать еще восемнадцать, чтобы купить тебя».

Я отшвырнул Игната с дороги с такой силой, что он отлетел к стене. Лифт казался невыносимо медленным. Я ворвался в кабину, ударив кулаком по кнопке паркинга.

Блядь. Блядь!

Впервые в жизни не знал, что делать. Алиса получила сообщение. Она умная въедливая девочка. Она не станет просто сидеть и плакать, а пойдет искать доказательства.

«Можешь ходить где хочешь».

Мои слова, сказанные ей на прощание в холле, эхом пронеслись в голове.

Мой кабинет.

Вчера вечером, когда она швырнула поднос мне в стену, когда я потерял контроль и вжал ее в стол, срывая с нее одежду… Я смел рукой все, что было на столешнице. Включая скрытую сенсорную панель биометрического замка, которая блокировала нижние ящики. От удара система ушла в аварийный режим. Я не заблокировал ее снова. Мне было не до этого.

А в нижнем левом ящике лежала красная папка.

Личное досье. Копии расписок Самойлова на два жалких миллиона и моя рукописная директива для Зуева, перечеркнутая красным маркером:

«Сделать двадцать. Загнать в долги»

.

Двери лифта разъехались. Я вылетел на подземный паркинг, на ходу выхватывая ключи. Мой черный «Гелендваген» рыкнул шестилитровым двигателем, оживая.

Я вжал педаль газа в пол. Бронированный внедорожник сорвался с места, оставляя на бетоне паркинга черные следы жженой резины.

Дорога до загородного дома превратилась в смазанное пятно. Я резал потоки машин на шоссе игнорируя светофоры, сирены и здравый смысл. Стрелка спидометра перевалила за сто восемьдесят. Адреналин кипел в крови, смешиваясь с чувством, которого я не испытывал с тех пор, как был беспризорным пацаном на улицах.

Паника.

Это была не паника за бизнес. Не страх перед Вороновым. Я убью Воронова сегодня же, лично. Вырежу всю его верхушку до последнего охранника.

Я боялся того, что увижу в глазах Алисы.

Я не жалел о том, что сломал жизнь ее отчиму. Как и не жалел о том, что купил ее. Я хищник. Я увидел то, что мне нужно, и забрал это, не считаясь с моралью. В моем извращенном кодексе это было правильно: я вырвал ее из болота нищеты и убожества, чтобы сделать своей королевой. Да, через грязь, через боль, через принуждение. Но прошлой ночью и сегодняшним утром я видел, что она приняла меня. Она сломалась, но на месте ее сломанной гордости выросло нечто более сильное — разрушительная страсть ко мне.

Она начала любить своего монстра.

А теперь кто-то сорвал с этого монстра маску, показав, что все ее страдание было искусственным. Что я не просто воспользовался ситуацией, а создал этот ад своими руками.

Я ворвался на закрытую территорию поселка, снося шлагбаум. Охрана на моем КПП бросилась врассыпную, когда «Гелендваген» с диким ревом тормозов замер на гравии перед парадным входом.

Вылетел себя из машины, даже не заглушив двигатель.

Распахнул тяжелые входные двери.

В холле было тихо. Ни звука.

— Анна! — рявкнул так, что, казалось, задрожали хрустальные подвески на люстре.

Экономка вынырнула из коридора, ведущего к кухне. Ее лицо, обычно непроницаемое, было искажено испугом.

— Давид Маркович… вы рано…

— Где Алиса?!

Анна сглотнула, отступая на полшага от исходящей от меня ауры неконтролируемой ярости.

— В вашем кабинете. Она… она зашла туда около получаса назад. И заперлась изнутри. Я стучала, но она не отвечает.

Мое дыхание остановилось. Полгода интриг. Девяносто дней контракта. Все эти игры в доминирование и подчинение… все полетело в бездну.

Я оттолкнул экономку с дороги и бросился по коридору.

Двустворчатые двери моего кабинета были закрыты. Дернул ручку. Заперто на внутреннюю задвижку. Ту самую, которую я приказал установить, чтобы никто не смел прерывать мои деловые разговоры.

— Алиса! — мой кулак врезался в дубовую панель. — Открой эту блядскую дверь!

Тишина.

Я не стал повторять. Отошел на шаг назад и ударил ногой в районе замка. Один раз. Второй. Дуб трещал, не желая поддаваться, но мой адреналин сейчас мог свернуть горы. На третьем ударе механизм с металлическим лязгом вырвало из косяка.

Створки распахнулись.

Я ворвался в кабинет, тяжело дыша, готовый разорвать на куски любого, кто встанет у меня на пути.

Но в кабинете была только она.

Алиса стояла у моего рабочего стола. Того самого стола, на котором вчера ночью она кричала мое имя, отдавая мне свою душу.

Сейчас комната выглядела иначе. Иллюзия была разрушена.

Нижний левый ящик стола был выдвинут до упора. На полированном черном дереве, прямо там, где вчера скользили наши обнаженные тела, лежала раскрытая красная папка.

Алиса держала в руках два листа бумаги. В одной руке — жалкие, написанные от руки расписки Самойлова на два миллиона рублей. В другой — мой приказ с красным маркером.

Она была одета в безразмерную кашемировую толстовку, которая делала ее еще более хрупкой и беззащитной. Ее волосы, которые я утром мыл своими руками, все еще хранили легкую влажность.

Она медленно, словно во сне, подняла голову от бумаг.

Я ожидал истерики. Ожидал слез, криков, летящих в меня предметов. Ожидал той яростной, живой Алисы, которая вчера ударила меня по лицу. Я был готов стерпеть любые побои, готов был прижать ее к себе силой, запереть здесь, сказать любую ложь или правду, чтобы удержать.

Но то, что я увидел, было гораздо страшнее любой ненависти.

Ее лицо было белым. Глаза, еще утром горевшие темным постыдным огнем страсти, сейчас были мертвыми. Как две выжженные пулями дыры на месте души. В них не было ни гнева, ни боли. Там была пустота.

Она смотрела на меня не как на мужчину, которого ненавидит или любит. Она смотрела на меня как на чудовище из фильма ужасов, чье существование не укладывается в голове.

— Алиса… — мой обычно твердый голос дрогнул. Я сделал шаг к ней, протягивая руку. — Послушай меня.

Бумаги выскользнули из ее онемевших пальцев и с тихим шелестом спланировали на ковер.

Она резко отшатнулась от стола. Споткнулась о край ковра, едва не упав, но удержалась на ногах, прижимаясь спиной к книжному шкафу.

— Не подходи, — ее голос прозвучал так тихо и безжизненно, что мне захотелось выть. Это был голос человека, в котором только что убили последнюю надежду. — Не смей ко мне прикасаться.

— Это не то, чем кажется, — солгал, понимая всю убогость этой фразы. Я, Давид Берг, никогда ни перед кем не оправдывался. А сейчас был готов ползать перед ней на коленях. — Я хотел тебя. Я забрал тебя. Какая разница, как это было оформлено? Ты моя!

— Твоя? Твоя вещь. Твой актив. — Она издала короткий ломаный звук, отдаленно напоминающий смех. Губы ее посинели.

— Заткнись! Не смей так говорить! — процедил я, теряя остатки самообладания.

— Ты сломал ноги Виктору. Ты навел прицел на голову моей матери. Ты заставил меня поверить, что я продаю себя ради их спасения. Ты заставил меня чувствовать себя грязной шлюхой, которая предала себя…

Ее голос сорвался. По щеке, оставляя мокрую дорожку на бледной коже, скатилась одна-единственная слеза.

— А их не нужно было спасать, — прошептала она, глядя сквозь меня. — Меня нужно было спасать от тебя. Ты просто маньяк, Давид. Ты создал этот ад, чтобы поиграть со мной.

— Это не игра! — рыкнул я, теряя остатки контроля. И бросился к ней, игнорируя ее просьбу не подходить. Мои руки жестко легли на ее плечи, вжимая ее в стеллаж. — Я одержим тобой! Ты думаешь, я позволил бы какому-то алкашу распоряжаться твоей судьбой?! Я вытащил тебя из дерьма!

Она не стала вырываться. Даже не вздрогнула от моей грубости. Она просто подняла на меня свои пустые глаза и произнесла слова, которые пробили мою броню навылет, разорвав сердце в кровавые ошметки:

— Лучше бы я сгнила в том дерьме, чем когда-либо узнала твой запах.

Я замер, чувствуя, как мои руки, сжимающие ее плечи, слабеют. Хищник, построивший идеальную клетку, только что осознал, что птица внутри нее не просто перестала петь. Она умерла. И убил ее он сам.

Глава 22

Алиса

Светящийся экран телефона, зажатого в моих побелевших пальцах, рябил, словно помехи на старом телевизоре. Буквы плясали, сливаясь в одну ядовитую фразу:

«Спроси Берга про два миллиона. И про то, кто приказал нарисовать еще восемнадцать, чтобы купить тебя».

Мое сердце не просто пропустило удар, оно остановилось, рухнув куда-то в район желудка тяжелым камнем, когда я шла по коридорам, направляясь в кабинет Берга.

— Это ложь, — прошептала я в тишину спальни. — Это просто чья-то больная шутка. Воронов. Это Воронов пытается вывести меня из себя.

Рациональная часть мозга отчаянно цеплялась за спасительное отрицание. Давид — жестокий, беспринципный ублюдок. Он убивает конкурентов, ломает кости должникам и берет то, что хочет, без спроса. Но он бизнесмен. Прагматик до мозга костей. Зачем ему, человеку, ворочающему миллиардами, раздувать долг какого-то спившегося лудомана из спального района? Зачем тратить на это время? Полгода назад мы даже не были знакомы. Я для него не существовала.

Или существовала?

В памяти, как вспышки стробоскопа, начали мелькать картинки.

Наша первая встреча в его кабинете в клубе «Эребус». То, как лениво и уверенно он произнес мое имя, хотя я еще не успела представиться.

«А ты, я полагаю, та самая причина… Падчерица»

. То, как мгновенно, без раздумий, он достал из ящика стола чистый лист бумаги и продиктовал условия контракта. Никаких торгов. Никакого удивления. Словно этот сценарий был написан и отрепетирован задолго до того, как я переступила порог его логова.

«Не верю…»

— мысленно повторила я, но склизкая паника уже парализовала мозг.

Мои босые ноги утопали в густом ворсе ковролина, когда я бежала по галерее второго этажа. Воздух в доме вдруг стал тяжелым, пропитанным запахом лжи, который словно исходил от стен.

«Можешь ходить где хочешь».

Его слова. Сказанные с такой пугающей собственнической нежностью. Иллюзия доверия, которую он сам же мне бросил, как кость голодной собаке.

Я влетела в его кабинет, едва не сорвав дверь с петель. Даже не заметила, как за мной по дороге увязалась анна. Кажется, она что-то спрашивала или говорила... Я молча закрыла дверь прямо перед ее носом, щелкнув затворкой со своей стороны.

В кабинете все еще витал слабый аромат пролитого эспрессо, хотя клининговая служба уже вычистила ковер и заменила испорченные обои. Осколков вчерашней истерики больше не было. Но мне они были и не нужны.

Мой взгляд мгновенно остановился на столе из черного дерева. На том самом столе, на котором Давид вбивал в меня свое сумасшествие, заставляя кричать его имя и умолять о большем. Меня затошнило от этих воспоминаний. Желчь подкатила к горлу.

Я подошла к столешнице. Руки тряслись так сильно, что я не с первого раза смогла ухватиться за край нижнего левого ящика. Ящик был чуть приоткрыт — тонкая черная щель, из которой веяло смертью моей последней надежды.

Потянула ручку на себя. Механизм жалобно скрипнул и поддался.

Внутри идеальный порядок. Несколько кожаных папок, органайзер, флешки. И одна папка из плотного красного картона, лежащая поверх остальных. На ней не было никаких надписей. Только тонкая резинка, удерживающая листы.

Мои пальцы потянулись к ней. Я вытащила папку, положила ее на стол и оттянула резинку. Картонная обложка откинулась.

Первый лист. Ксерокопия моего студенческого билета. Фотография, сделанная еще на первом курсе.

Второй лист. Полное досье. Дата составления… полгода назад. «

Ветрова Алиса Андреевна. Мать: Самойлова (Ветрова) Ирина. Отчим: Самойлов Виктор Николаевич. Задолженностей нет. Связей в криминальных/силовых структурах нет

».

Мое дыхание сбилось на прерывистые всхлипы. Я перевернула страницу.

Копии долговых расписок, исписанных кривым, прыгающим почерком моего отчима. Я знала этот почерк — он сотни раз расписывался на квитанциях за коммуналку, когда был еще в состоянии держать ручку.

«Обязуюсь вернуть… 500 000 рублей»

— дата: ноябрь.

«Обязуюсь вернуть… 1 000 000 рублей»

— дата: декабрь.

«Обязуюсь вернуть… 500 000 рублей»

— дата: январь.

Все. Больше расписок не было. Итоговая сумма — два миллиона.

А сверху, прямо на последней расписке, была прикреплена скрепкой служебная записка. Распечатка из внутреннего мессенджера казино. Отправитель: Зуев. Текст:

«Клиент пуст. Квартира в залоге у банка, взять нечего. Закрываем доступ в зал?»

Прямо поперек этого печатного текста размашистым, жестким почерком, который я успела выучить наизусть, красным маркером была выведена резолюция:

«Сделать двадцать. Загнать в долги».

Подпись. Инициал «Д» с резким агрессивным росчерком, прорывающим бумагу.

Красные чернила казались липкими. Они кричали. Они кровоточили. Как лицо моего отчима в ту ночь, когда его притащили в нашу прихожую. Как моя собственная девственность, оставленная на шелке его простыней.

Все это было постановкой.

Трагедия моей семьи, мой страх, моя сломанная гордость, мой унизительный контракт — это не стечение обстоятельств. Это не злой рок. Это хладнокровный план одного психопата, который увидел на улице игрушку и решил ее забрать.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он не спасал меня от долгов. Он создал этот ад. Он срежиссировал каждую слезу моей матери, чтобы загнать меня в угол, из которого не было выхода. А потом сидел в своем кресле и наслаждался тем, как я сама пришла к нему в руки, умоляя о пощаде.

И вдруг я вспомнила Виктора.

Тот вечер. Его разбитое лицо. Его вопрос: «К Бергу собралась?» Он ведь знал. Понимал, куда я иду. Даже посоветовал договориться. Господи…

Один специально создал долг, чтобы заполучить меня. Другой прекрасно понимал, что я могу стать платой за его ошибки, и молча позволил мне уйти.

И оба получили то, что хотели. Только у меня никто ни разу не спросил, чего хочу я!

Мои ноги подкосились. Я оперлась ладонями о стол, тяжело хватая ртом воздух, которого словно не было. Перед глазами все плыло. Желудок скрутило таким болезненным спазмом, что я едва удержала рвотный позыв.

Стокгольмский синдром. Какая же я идиотка.

Поверила, что под его жестокостью скрывается надломленный человек. Я жалела его. Я отдалась ему, оправдывая его первобытное собственничество тем, что он просто не умеет по-другому. Я влюбилась в своего палача, не подозревая, что он не просто держит топор, а сам построил эшафот, сам вынес приговор и сам заставил меня положить голову на плаху.

Вдалеке, сквозь гул в моих ушах, раздался визг тормозов. Глухой удар распахнувшейся входной двери. Тяжелые, грохочущие шаги по паркету холла.

Крики Анны.

Он вернулся.

Страха не было. Боль, которая еще секунду назад разрывала меня на части, внезапно выгорела, оставив после себя пустоту. В этой пустоте не было места эмоциям. Там был только холод. Мертвый ноль.

Шаги приближались.

Я медленно выпрямилась. Бумаги выскользнули из моих пальцев и спланировали на стол.

Дверь кабинета не открылась — она содрогнулась от удара. Раз. Второй. На третий механизм замка с отвратительным хрустом вырвало из деревянного косяка. Створки распахнулись, ударившись о стены.

Давид ворвался в кабинет.

Он выглядел так, как не выглядел никогда в жизни. Безупречный костюм-тройка был расстегнут, галстук сбит. Волосы растрепаны. Он был похож на зверя, который почуял запах крови своей пары и мчался через лес, не разбирая дороги.

Его дикий почерневший взгляд мгновенно просканировал комнату. Увидел меня. Зафиксировал выдвинутый ящик стола и красную папку. Рассыпанные листы.

Он остановился, как вкопанный.

Мы смотрели друг на друга в оглушающей тишине.

— Алиса… — его голос, обычно низкий и властный, сейчас прозвучал надтреснуто. Он сделал неуверенный шаг ко мне, подняв руку ладонью вверх, словно пытаясь успокоить дикую лошадь. — Послушай меня.

Я отшатнулась. Инстинктивно, резко. Спина болезненно врезалась в ребро книжного стеллажа.

— Не подходи, — слова сорвались с моих губ мертвым плоским звуком. В них не было ни истерики, ни слез. — Не смей ко мне прикасаться.

Давид замер. Его рука медленно опустилась. Я видела, как ходят желваки на его скулах, как напряглась челюсть. Он понял, что я прочитала все.

— Это не то, чем кажется, — произнес он, и это была самая жалкая ложь, которую я когда-либо слышала. Давид Берг, человек, не знающий оправданий, сейчас пытался склеить разбитое в пыль стекло. — Я хотел тебя. Я забрал тебя. Какая разница, как это было оформлено? Ты моя!

— Твоя? Твоя вещь. Твой актив, — я издала звук, похожий на предсмертный хрип, который должен был быть смехом.

— Заткнись! Не смей так говорить! — рявкнул он, и его самообладание дало трещину. Он сделал еще два шага, сокращая дистанцию, его глаза вспыхнули отчаянной яростью.

— Ты сломал ноги Виктору. Ты навел прицел на голову моей матери. Ты заставил меня поверить, что я продаю себя ради их спасения. Ты заставил меня чувствовать себя грязной шлюхой, которая предала себя… — отчеканила я, глядя прямо в черные провалы его глаз.

И все это время он смотрел, как я плачу, как ломаюсь, как ненавижу себя за то, что отдаюсь ему…

Мой голос дрогнул. Первая и единственная слеза сорвалась с ресниц, обжигая ледяную кожу щеки.

— А от них не нужно было спасать, — прошептала я, чувствуя, как последние остатки моей души обращаются в пепел. — Меня нужно было спасать от тебя. Ты маньяк, Давид. Ты создал этот ад, чтобы поиграть со мной.

Давид дернулся, словно я всадила ему нож под ребра.

— Это не игра! — прорычал он, бросаясь ко мне. — Я одержим тобой! Ты думаешь, я позволил бы какому-то алкашу распоряжаться твоей судьбой?! Я вытащил тебя из дерьма!

Я не успела уклониться. Его руки жестко легли на мои плечи, вжимая меня в стеллаж.

— Лучше бы я сгнила в том дерьме, чем когда-либо узнала твой запах, — процедила каждое слово с такой ледяной ненавистью, что даже его стальная хватка дрогнула.

— Я не мог оставить тебя там! — его дыхание обжигало мое лицо. В его глазах клубилась тьма. — Я увидел тебя и понял, что ты будешь моей. Любой ценой. Если бы я просто пришел с цветами, ты бы послала меня к черту! У меня не было выбора!

— Выбор есть всегда, — я не пыталась вырваться. Мои руки безвольно висели вдоль тела. Я смотрела на него с отвращением. — Ты выбрал быть монстром. И знаешь что, Берг?

Он тяжело сглотнул, не отрывая взгляда от моих губ.

Его пальцы на моих плечах ослабли. Лицо исказилось, словно от физической боли. Он ожидал ударов. Ожидал истерики, которую мог бы подавить силой. Но он не был готов к тому, что я просто умру для него, стоя прямо перед ним.

Я воспользовалась его оцепенением. Резко оттолкнула его от себя.

Давид отшатнулся.

Я сделала шаг в сторону, подальше от стола. Взгляд метнулся по разгромленному кабинету. Вчера, когда мы сносили все на пол, он уронил тяжелый бронзовый пресс-папье. Оно валялось у ножки дивана.

Но мне было не нужно оружие. Мне нужна была правда. Вся. До последней капли яда.

— Ответь мне только на один вопрос, Давид. Глядя мне в глаза.

Он стоял, тяжело дыша. Его руки сжались в кулаки. Хищник, потерявший контроль над ситуацией.

— Спрашивай.

— Если бы я не пришла тогда в «Эребус»... — сделала паузу, глотая ком в горле. — Если бы я нашла другой способ. Если бы я попыталась сбежать. Что бы ты сделал с моей матерью? Ты бы правда убил всех за долг, который сам же и придумал?

Давид не отвел взгляд. Он смотрел на меня секунду, две, три. И в эти секунды я видела, как в нем умирает последняя надежда на мое прощение. Он понял, что любая ложь сейчас только ускорит конец. А Давид Берг никогда не врал, когда был прижат к стене.

Его глаза потемнели, превращаясь в две бездонные ямы. Маска сброшена. Человечность отключена.

Он снова сделал медленный шаг ко мне.

— Да, — пророкотал он, и от этого слова по стенам пошел мороз. — Я бы убил их. Твоего отчима, твою мать. Я бы стер в порошок каждого, кто встал бы между мной и тобой. И если бы пришлось, Ветрова, я бы сделал это еще тысячу раз. Потому что ты моя. Живая или мертвая.

И я поняла, что мой мир рухнул окончательно.

Глава 23

Давид

Я смотрел на нее, и чувствовал, как внутри меня медленно, со скрежетом, встают на место бетонные плиты моего привычного цинизма.

Паника, которая гнала меня по встречной полосе Рублевки, исчезла. Тот короткий унизительный миг уязвимости, когда я боялся потерять ее доверие, сгорел дотла, оставив после себя лишь расчетливый прагматизм.

Секретов больше не было. Моя красная папка была выпотрошена. Мои приказы, написанные красным маркером, валялись на столе, крича о том, кто я есть на самом деле.

Она спросила, убил бы я ее семью. Я ответил «да».

И в ту секунду, когда эти слова сорвались с моих губ, я увидел, как Алиса умерла. В ее глазах погас тот самый свет, который сводил меня с ума. Та искра жизни, бунта и постыдной страсти, которую я высекал из нее каждую ночь. Сейчас передо мной стояла пустая оболочка. Фарфоровая кукла с мертвыми стеклянными глазами.

И это взбесило меня больше, чем если бы она всадила мне нож в грудь.

— Перестань смотреть на меня так, будто я только что распял Христа, — мой голос разрезал тишину кабинета. Ровный. Металлический. Лишенный любых эмоций.

Я сделал шаг вперед, не испытывая ни капли вины. В моем мире вина — это рудимент для слабаков, которым нужно оправдывать свою нерешительность.

— Ты лжец, — ее голос был бесцветным. Она даже не моргнула. — Ты не просто бандит, Давид. Ты больной одержимый психопат. Ты играл в Бога.

— Я не играл, — я сунул руки в карманы брюк, глядя на нее свысока. — Я им был. По крайней мере, в рамках твоей жалкой никчемной жизни.

Я увидел, как судорожно сжались ее пальцы, впиваясь в деревянные полки стеллажа за ее спиной.

— Давай отбросим этот дешевый морализм, Ветрова, — усмехнулся, и эта циничная улыбка, казалось, ударила ее хлеще пощечины. — Давай посмотрим на сухие факты. Что именно ты сейчас оплакиваешь? Свою «свободу»? Какую свободу, Алиса? Свободу варить мерзкий кофе за копейки? Свободу возвращаться в провонявшую перегаром хрущевку, где твой отчим выносил последние вещи, чтобы поставить их на зеро?

— Не смей так говорить о моей семье! — прошипела она, и в ее мертвых глазах наконец-то мелькнула искра.

— Я буду говорить о ней то, что хочу, потому что я купил право голоса за двадцать миллионов, — жестко оборвал я. — Твой отчим — паразит. Твоя мать — терпила, которая закрывала на это глаза. Твоя жизнь катилась в глубокую беспросветную яму. И тут появился я.

Я медленно подошел к ней. Она не отстранилась. Отступать было некуда.

— Полгода назад я сидел в машине у твоего института, — мой голос понизился до бархатного шепота. Я навис над ней, вдыхая запах ее шампуня и своего собственного присутствия на ее коже. — Я увидел тебя под дождем. Ты была злой, промокшей и до одури живой. И я понял, что хочу тебя. В свою постель. В свой дом. На своих условиях.

— И ты решил сломать жизни моим родным, чтобы получить меня, — выдохнула она, с отвращением отворачивая голову.

— Я решил ускорить естественный процесс, — хладнокровно поправил я. Моя рука легла на деревянную полку рядом с ее головой, перекрывая путь к отступлению. — Самойлов все равно бы сдох в канаве. Твоя мать все равно бы осталась ни с чем. Я просто повысил ставки. Загнал его в долги, чтобы он сам принес мне тебя на блюдечке. Я написал сценарий, в котором у тебя не было другого выхода, кроме как прийти ко мне.

— Ты наслаждался этим, — ее глаза наполнились слезами, но она упрямо не давала им пролиться. — Ты смотрел, как я плачу. Как я умоляю тебя пощадить их. Ты смотрел, как я ломаю свою гордость, думая, что спасаю семью, а на самом деле… все это было фальшивкой. Твоим больным спектаклем.

— Страх был настоящим, — я пожал плечами, не испытывая ни грамма раскаяния. — Твои слезы были настоящими. И то, как ты отдалась мне, тоже было абсолютно реальным.

Алиса задохнулась от моих слов и не нашлась что ответить. А я продолжил с пугающей искренностью, глядя ей прямо в глаза:

— Ты мне понравилась. Я тебя забрал. В чем проблема?

Она уставилась на меня. В ее взгляде смешались шок, брезгливость и абсолютное непонимание. Мы говорили на разных языках. Она оперировала понятиями души, совести, свободы воли. Я оперировал понятиями собственности, рентабельности и своих желаний.

— В чем проблема?! — вдруг закричала она. Ее голос сорвался, эхом отразившись от стен кабинета. — Ты лишил меня воли! Ты заставил меня ненавидеть саму себя! Я думала… — она судорожно всхлипнула, ударив меня кулаком в грудь. Удар был слабым, жалким. — Я думала, что у меня стокгольмский синдром! Я думала, что влюбляюсь в человека, который вынужден быть жестоким! А ты просто расчетливая бесчеловечная мразь!

Я перехватил ее запястья одной рукой, жестко прижав их к ее животу.

— Влюбляешься? — выгнул бровь, хотя внутри, там, где у нормальных людей находится сердце, что-то болезненно дернулось. — Оставь эти розовые сопли для дешевых романов. То, что ты ко мне чувствуешь — это не любовь. Это животная похоть. И моя ложь ничего не меняет.

Я дернул ее на себя, впечатывая ее тело в свое.

— Отпусти меня! — она забилась в моих руках, как пойманная птица.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Ты можешь ненавидеть меня, сколько хочешь, — прорычал, обжигая дыханием ее ухо. Моя свободная рука скользнула по ее спине, грубо сминая кашемир, прижимая ее бедра к моему паху. — Можешь кричать, что я монстр. Но твое тело, Алиса, плевать хотело на мораль. Даже сейчас, когда ты знаешь правду, когда тебе хочется выблевать все, что было между нами… ты все равно реагируешь на меня.

Я провел большим пальцем по ее шее.

— Тебя трясет от того, что даже понимая, какой я ублюдок, ты все равно хочешь, чтобы я тебя трахнул.

Я ожидал, что она ударит меня снова. Ожидал истерики, плевков в лицо, проклятий. Я умел работать с яростью. Ярость — это эмоция, а любую эмоцию можно трансформировать в страсть.

Но Алиса сделала то, чего я не предвидел.

Она перестала вырываться. Ее мышцы обмякли. Она откинула голову назад, опираясь на стеллаж, и посмотрела на меня сверху вниз, несмотря на разницу в росте.

В ее глазах была та самая мертвая пустота.

— Поздравляю, Берг, — ее голос звучал монотонно, без лишних эмоций. Она не пыталась отстраниться от моего стоящего члена, прижатого к ее животу. Она просто игнорировала его существование. — Ты купил кусок мяса. Можешь взять меня прямо сейчас. Загни меня на этом столе, как хочешь. Разорви на мне одежду. Делай все, за что ты нарисовал свои двадцать миллионов.

Она смотрела сквозь меня.

— Но ты никогда не получишь Алису, — прошептала она. — Ты можешь насиловать мое тело, потому что я слабее. Но ты больше не получишь от меня ни одного вздоха. Ни одного крика. Ты будешь трахать труп. И каждый раз, входя в меня, ты будешь знать, что для меня тебя просто не существует.

Мои пальцы, сжимающие ее талию, дрогнули.

Я — Давид Берг. Я ломал людей пачками. Я заставлял их умолять, плакать, ползать на коленях. Но эта двадцатилетняя девчонка только что нашла единственное оружие, против которого у меня не было защиты.

Непробиваемое безразличие.

Она не играла. Она действительно умерла внутри. Я видел это по ее глазам, по расслабленным губам, по тому, как ее тело превратилось в безвольную куклу в моих руках. Мой извращенный маниакальный план по подчинению ее воли сработал слишком хорошо — я уничтожил ту самую волю, которая меня заводила.

Меня накрыла слепая ярость. Не на Воронова. Не на Зуева. На самого себя.

— Ты моя, — процедил сквозь зубы, но мой голос прозвучал как-то неубедительно, глухо. — Ты принадлежишь мне по контракту. И ты никуда не денешься.

Алиса медленно перевела взгляд на свое левое запястье, где тускло блестел браслет с гравировкой «Собственность Берга».

Она не стала ничего говорить. Просто смотрела на этот металл с такой тоской и отвращением, что мне захотелось сорвать его с ее руки собственными зубами.

Я резко отпустил ее, словно обжегшись. Сделал шаг назад и медленно провел ладонью по лицу, успокаивая эмоции.

Хотелось ударить кулаком в стену. Разнести этот кабинет в щепки. Мне нужно было вернуть ту девчонку, которая била посуду и кричала на меня. Но вместо этого я смотрел на сломанную куклу, которую сам же и создал.

В этот момент в кармане моего пиджака завибрировал телефон.

Один раз. Второй. Третий.

Это был спецканал. Я достал аппарат, не сводя глаз с Алисы. Высветился номер Макара.

— Слушаю, — рыкнул, не скрывая бешенства.

— Босс, у нас критическая ситуация, — голос начальника охраны был напряжен до предела. На фоне слышался визг шин и крики. — Воронов начал масштабную атаку. Они бьют по нашим складам в промзоне. Подожгли два ангара с техникой. Но это отвлекающий маневр. Наши люди сообщают, что его боевики грузятся в машины и направляются в сторону вашего поселка. Они идут за вами.

Воронов решил пойти ва-банк. Он понял, что я узнал про утечку информации. Понял, что я не буду ждать, и решил ударить первым. Он собирался взять мой дом штурмом.

— Сколько у них людей? — ледяным тоном спросил я, мгновенно переключаясь в режим войны.

— Около сорока человек. Вооружены до зубов. Будут у вас минут через пятнадцать.

— Поднимай всех. Блокируйте периметр. Я выезжаю им навстречу. Мы встретим их на трассе, не дадим подойти к поселку. Если хоть одна пуля поцарапает забор моего дома, я лично пущу тебе пулю в лоб, Макар.

Сбросил вызов.

Сунул телефон во внутренний карман, достал свой «Глок», привычным движением проверил магазин и передернул затвор. Металлический лязг прозвучал в тишине кабинета как предвестник бойни.

Я посмотрел на Алису.

Она все так же стояла у стеллажа, не проявляя ни малейшего интереса к происходящему. Война, кровь, перестрелки — все это больше не имело для нее значения.

— У меня проблемы, — жестко констатировал, подходя к ней. Я не стал ее касаться. Боялся, что, если снова почувствую ее безразличие, просто сойду с ума. — Я уезжаю. Вернусь через пару часов.

Она промолчала.

— Ты останешься в этой комнате, — я говорил быстро, чеканя слова. — Дом переводится на режим полной изоляции. Охрана заблокирует все входы и выходы. Никто не войдет сюда. Ты в безопасности.

Я ждал, что она хотя бы кивнет. Что в ее глазах мелькнет хоть капля того страха за меня, который я видел сегодня утром за завтраком. Но Алиса лишь медленно отвернулась, уставившись в стену.

Моя челюсть сжалась так, что едва не треснули зубы.

— Мы не закончили, Алиса, — прошипел, останавливаясь в дверях. — Я убью тех, кто решил перейти мне дорогу, и вернусь. И ты снова научишься на меня реагировать. Даже если мне придется выбивать из тебя эмоции силой. Я не отпущу тебя. Никогда.

Развернулся и вышел из кабинета.

В холле уже царил организованный хаос. Охрана надевала бронежилеты, раздавала оружие. Анна, с серым но решительным лицом, активировала систему бронированных жалюзи — стальные плиты с гудением опускались на панорамные окна, превращая мой дом в неприступный бункер.

— Заприте ее, — бросил я старшему смены, указывая кивком на коридор, ведущий к моему кабинету. — Никого не впускать, никого не выпускать. Головой отвечаете.

И вышел на улицу, в морозный ноябрьский воздух. Запрыгнул в свой бронированный внедорожник, хлопнув дверью. Двигатель взревел.

Я вывел колонну своих машин за ворота поселка, направляясь навстречу людям Воронова. В моей голове билась только одна мысль: уничтожить ублюдка, который посмел вскрыть мою ложь. Растереть его в кровавую пыль.

Но я совершил фатальную для хищника ошибку. Ослепленный яростью и уверенностью в прочности своих стен, я забыл главное правило: бункер отлично защищает от внешней угрозы. Но он бесполезен, если тот, кто заперт внутри, больше не хочет в нем жить.

Глава 24

Алиса

Тишина, оставшаяся после ухода Давида, была тяжелой, как могильная плита.

Сквозь двери кабинета, которые охрана поспешно заперла снаружи, до меня доносились приглушенные звуки. Лязг затворов. Крики Макара, раздающего приказы. Гул тяжелых жалюзи, наглухо блокирующих панорамные окна и отрезающих этот проклятый дом от внешнего мира.

Бункер захлопнулся.

Я стояла посреди кабинета, глядя на разбросанные листы. Красный маркер.

«Сделать двадцать. Загнать в долги»

. Эти слова отпечатались в моей памяти, выжженные каленым железом.

Мой желудок скрутило спазмом. Я бросилась к мусорной корзине у стола и упала на колени, содрогаясь от сухих рвотных позывов. Внутри меня все было выжжено, выскоблено до пустоты.

Больше не было страха. Не было боли. Не было даже той токсичной испепеляющей страсти, которая заставляла меня выгибаться на этом самом столе, умоляя монстра о пощаде. Я была мертва. Давид убил меня не пулей. Он убил меня тем, что заставил полюбить иллюзию, которую сам же и слепил из грязи и лжи.

Я медленно поднялась на ноги.

Вдалеке, со стороны главного въезда в поселок, раздался глухой раскатистый грохот. Затем еще один. И следом трескучая очередь из автоматического оружия.

Началось. Воронов пришел за ним.

Прошлая я бы забилась под стол, закрыв голову руками, и молилась бы, чтобы пули не пробили стены. Сейчас мне было плевать. Пусть они перебьют друг друга. Пусть этот дом сгорит дотла вместе с его хозяином, его деньгами и его гребаными контрактами.

Я подошла к панорамному окну, закрытому рифленой сталью. Положила ладонь на холодный металл.

Мне нужно уйти.

Эта мысль пульсировала в висках ровно и четко. Если я останусь здесь, если я еще раз увижу лицо Давида Берга, просто сойду с ума. Я не смогу дышать с ним одним воздухом. Я должна была исчезнуть, стереть себя из его жизни, даже если это означало выйти прямо под пули. Смерть на морозе казалась мне сейчас более привлекательной перспективой, чем еще одна ночь в золотой клетке.

Но дверь была заперта на магнитный замок. Окна заблокированы.

Я обвела взглядом кабинет. Мой разум, избавленный от эмоций, работал с холодной расчетливостью. Это умный дом. Система безопасности проектировалась параноиком, чтобы защитить от внешнего вторжения.

Но что происходит с умным домом при внутренней угрозе?

Мой взгляд упал на потолок. Белоснежный пластиковый круг датчика дыма мигал крошечным зеленым светодиодом прямо над зоной отдыха, где стоял кожаный диван.

Противопожарный протокол. В случае возгорания система обязана разблокировать все магнитные замки и поднять жалюзи, чтобы не превратить дом в крематорий. Это базовое требование безопасности. Давид не мог его отменить!

Я метнулась к стеклянному столику. Рядом с хьюмидором для сигар лежала тяжелая платиновая зажигалка.

Схватила ее. Металл холодил ладонь. Затем подошла к разбросанным бумагам, подняла с ковра ксерокопию своего студенческого, долговые расписки отчима и тот самый приказ с красным маркером.

Сложила их вместе.

Щелчок зажигалки. Яркое ровное пламя лизнуло край бумаги.

Я смотрела, как корчится и чернеет моя прошлая жизнь. Как плавится красная краска, как пепел осыпается на пол. Огонь разгорался, обжигая пальцы. Когда пламя хорошо охватило листы, я подошла к дивану, встала на него ногами, дотянувшись до самого потолка, и поднесла горящий факел из собственной боли прямо к датчику дыма.

Две секунды ничего не происходило. Я уже начала думать, что Давид предусмотрел и это.

Но затем зеленый светодиод на потолке сменился агрессивно-красным. Пронзительный вой сирены ударил по ушам:

«ВНИМАНИЕ. ПОЖАРНАЯ ТРЕВОГА. ПОКИНЬТЕ ПОМЕЩЕНИЕ»

, — синтезированный женский голос эхом разнесся по дому.

Раздался громкий металлический щелчок. Магнитный замок на дверях кабинета отключился. Следом за ним с гудением поползли вверх стальные жалюзи на окнах.

Система сработала.

Я бросила дотлевающие бумаги на стеклянный столик, спрыгнула с дивана и метнулась к выходу.

В коридоре творился хаос. Сирена выла не переставая. Тревожные красные стробоскопы заливали стены мигающим светом, превращая дом в преисподнюю. Выстрелы на улице стали громче — война подбиралась к самым воротам.

Где-то в стороне холла слышались крики охраны.

— Твою мать, кто активировал сигнал?! Это взлом системы!

— Периметр прорван! Они лезут через восточную стену!

Они были слишком заняты Вороновым, чтобы думать обо мне. Давид приказал запереть меня, но сейчас его люди боролись за собственные жизни.

Я прижалась к стене, стараясь слиться с тенями, и бесшумно скользнула в противоположную от холла сторону — туда, где находился кухонный блок и помещения для персонала. Мои босые ноги не издавали ни звука на ковролине.

Кухня была пуста. Анна, видимо, пряталась в безопасной зоне вместе с остальной прислугой.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я пробежала мимо сверкающих стальных поверхностей и толкнула неприметную дверь, ведущую в тамбур черного хода. Здесь, на резиновом коврике, стояла обувь персонала. Я не глядя сунула ноги в чьи-то кроссовки. Они были мне велики размера на два, но это было лучше, чем бежать босиком.

Толкнула металлическую дверь черного хода. Она поддалась легко — пожарный протокол открыл все шлюзы.

Ледяной воздух ударил в лицо.

Ночь была кромешной, черной, только со стороны центрального въезда небо озарялось оранжевыми вспышками, и оттуда доносился непрерывный треск автоматов. Запах пороха и гари уже висел в воздухе.

Я находилась на заднем дворе, выходящем прямо к густому сосновому лесу, которым была окружена территория.

Сорвалась с места.

Кроссовки чавкали по подмерзшей земле. Огромная кашемировая толстовка, в которую я была одета, не грела. Ветер прошивал ее насквозь, забираясь под ткань, обжигая голую кожу морозом. Но я не чувствовала холода. Мое тело было накачано адреналином по самую макушку.

Я бежала сквозь сосны, уворачиваясь от веток, которые хлестали меня по лицу и рукам, оставляя кровоточащие царапины. В голове не было ни одной мысли о будущем. Только инстинкт: бежать. Подальше от него. Подальше от лжи.

Сзади раздался взрыв, от которого земля дрогнула под ногами, а по ушам ударила взрывная волна. Я споткнулась, проехавшись коленями по стылой грязи, но тут же вскочила, не обращая внимания на содранную кожу.

Вороновцы подрывали машины Берга.

Я добралась до каменного забора, ограждающего периметр. Трехметровая стена с камерами и колючей проволокой. В обычное время это была бы непреодолимая преграда.

Но метрах в пятидесяти левее, там, где находились технические ворота для вывоза мусора, створки были распахнуты настежь. Пожарная автоматика обесточила и их тоже.

Я бросилась туда.

Выбежав за пределы территории, оказалась в лесополосе, примыкающей к узкой асфальтированной дороге, которая вела к шоссе. Темнота здесь была абсолютной. Ни фонарей, ни звуков цивилизации. Только гул бойни за спиной.

Я побежала по обочине, задыхаясь. Легкие горели, во рту стоял металлический привкус крови. Кроссовки спадали, я едва не вывихнула лодыжку, но продолжала бежать.

Мне нужно было добраться до трассы. Поймать попутку. Запрыгнуть в любой автобус, спрятаться в багажнике, умолять кого угодно увезти меня. Главное — исчезнуть до того, как Давид поймет, что клетка пуста. Если он выживет в этой перестрелке, он перевернет весь город, чтобы найти меня. Он сам это сказал, что не отпустит меня. А такие как он не бросают пустых слов на ветер.

Я бежала уже минут пятнадцать. Силы стремительно покидали меня. Ноги налились свинцом, сердце билось о ребра так сильно, что грозило их проломить.

Впереди сквозь сосны показался просвет. Выезд на основную дорогу.

Я прибавила ходу, чувствуя, как по щекам текут слезы от ледяного ветра. Я вырвалась. Я смогла!

Выбежала на асфальт и остановилась, уперев руки в колени, пытаясь отдышаться. Дорога была пустой. Ни одной машины.

Внезапно темноту прорезали два ослепительных луча фар.

Из-за поворота, со стороны трассы, медленно и бесшумно вынырнул массивный черный внедорожник. Не «Гелендваген» Давида. Это был огромный бронированный «Кадиллак».

Я замерла, ослепленная светом. Инстинкт заорал: «Прячься!», но ноги пристыли к асфальту.

Внедорожник резко затормозил в десяти метрах от меня, подняв облако пыли. Сразу за ним из темноты вынырнули еще две такие же машины, отсекая пути к отступлению.

Дверцы открылись одновременно.

Из машин посыпались люди в черной форме. В их руках тускло блестели стволы автоматов. Они двигались слаженно, бесшумно, как стая волков, загоняющая добычу.

Из передней машины, хлопнув дверью, вышел высокий мужчина в темном пальто.

Лучи фар освещали меня, как на сцене. Я стояла посреди дороги, растрепанная, в огромной толстовке, вся в грязи и царапинах.

Мужчина неспешно подошел ближе. Его лицо оставалось в тени, но, когда он заговорил, этот скрипучий ржавый голос пробрал меня до самых костей.

— Надо же, какая удача, — усмехнулся Воронов, останавливаясь в паре метров от меня и затягиваясь сигарой. — Мои ребята там, в поселке, сейчас кладут людей Берга штабелями, чтобы достать тебя из его бункера. А птичка сама вылетела из клетки.

Я попятилась, но спина тут же уперлась в грудь одного из боевиков. Жесткая рука в перчатке сомкнулась на моем предплечье, сжав его как тисками.

— Пустите! — дернулась, но хватка была железной.

— Тихо, девочка. Не дергайся, — Воронов подошел вплотную. Его глаза-буравчики с садистским удовольствием ощупали мою трясущуюся фигуру. Он выдохнул сизый дым мне в лицо. — Смс-ка сработала, я смотрю? Оценила масштаб любви своего хозяина?

— Вы… это вы прислали сообщение…

— Ну конечно я, — он рассмеялся. — Знаешь, я должен сказать тебе спасибо. Давид Берг был неприступен. Идеальная машина для убийства и заработка. А потом появилась ты. Он стал совершать ошибки. Расслабился. И сегодня сдохнет.

— Отпустите меня! Я ничего не значу для него! Я просто долг! Вы же сами все раскопали! — в отчаянии крикнула я.

— Не лги себе, Алисонька, — Воронов брезгливо похлопал меня по ледяной щеке. — Ты значишь для него все. И именно поэтому ты сейчас поедешь со мной. Если Давид каким-то чудом переживет сегодняшний вечер, он приползет ко мне на коленях, чтобы получить тебя обратно. Он отдаст мне порт. Он отдаст мне бизнес. Он отдаст мне свою жизнь.

Воронов кивнул своим людям.

— В машину ее.

— Нет! — я начала вырываться, пинаться, бить свободной рукой, но это было все равно что драться со стенкой.

Амбал за моей спиной легко перехватил мои руки, скрутил их и поволок к распахнутой двери «Кадиллака». Я упиралась ногами в асфальт, мои крики растворялись в реве моторов.

Меня швырнули на кожаное сиденье заднего ряда. Кто-то жестко прижал мою голову к коленям, вдавливая в кожу, чтобы я не могла пошевелиться.

Двери захлопнулись.

Бронированная колонна сорвалась с места, увозя меня в темноту, прочь от человека, который уничтожил мою жизнь, и прямо в руки к тем, кто собирался уничтожить его. Мой побег закончился, так и не начавшись.

Глава 25

Давид

Воздух на трассе пах жженой резиной, раскаленным металлом и пролитой кровью.

Ноябрьский ветер сдувал сизый дым от двух пылающих внедорожников, перегородивших узкую дорогу к поселку. Мои люди сработали как отлаженный часовой механизм. Мы перехватили их на подъезде. Жестко. Без предупредительных выстрелов. Изрешетили их головную машину, заставив колонну остановиться, а потом методично зачистили периметр.

Я стоял у капота своего «Гелендвагена», тяжело дыша. В правой руке, опущенной вдоль бедра, все еще дымился пистолет. На костяшках запекалась чужая кровь.

Но внутри, вместо привычного удовлетворения от устраненной угрозы, расползалось странное чувство неправильности.

Я окинул взглядом трупы в черной форме, разбросанные по асфальту. Их было мало. Человек пятнадцать, не больше. И они даже не пытались прорваться. Они просто отстреливались, укрываясь за машинами, словно их задачей было не убить меня, а просто заставить потратить время.

Макар подошел ко мне, вытирая лицо тыльной стороной руки. Его бронежилет был посечен осколками стекла.

— Давид Маркович, все чисто. Добили последних.

— Это не все, — процедил, глядя на горящий остов машины Воронова. — Ты сказал, их было сорок. Где остальные? Где сам Илья? Эти идиоты шли на убой, как смертники. Они тянули время, Макар.

Мой начальник охраны нахмурился, доставая рацию, но она внезапно ожила сама. Из динамика, пробиваясь сквозь статические помехи, раздался голос старшего смены, оставшегося на периметре моего дома. Голос, в котором звучала неприкрытая паника.

— База — Первому! База — Первому! У нас ЧП!

Я вырвал рацию из рук Макара. Мое сердце, которое никогда не сбивалось с ритма даже под пулями, вдруг остановилось, чтобы в следующую секунду ударить о ребра с такой силой, что потемнело в глазах.

— Докладывай, — рыкнул я.

— Давид Маркович… пожарная автоматика сработала. Задымление в вашем кабинете. Система ушла в аварийный протокол. Магнитные замки обесточены, жалюзи подняты, технические ворота на заднем дворе открыты. Мы не можем перехватить управление!

Я не стал дальше слушать оправдания. Швырнул рацию обратно Макару, развернулся и запрыгнул в машину.

— За мной. Все! — заорал так, что сорвал голос.

Обратная дорога заняла три минуты, но для меня они растянулись в бесконечный ад. Я, привыкший просчитывать комбинации на десять ходов вперед, отказывался верить в то, что только что произошло.

Воронов меня переиграл.

Старый хитрый шакал не собирался брать мой дом штурмом. Он знал, что моя крепость неприступна снаружи. И он знал, что я, ослепленный яростью и своим гребаным собственничеством, лично поеду отрывать ему голову, оставив свой бункер без присмотра. Он прислал отвлекающий отряд, чтобы выманить меня.

А основную группу отправил к лесу. К черному ходу. Туда, куда должна была побежать Алиса, если бы нашла способ открыть двери.

А она нашла.

Я ворвался на территорию поселка, едва не снеся собственные ворота. Дом мигал красными тревожными стробоскопами, оглушительно выла пожарная сирена. Я выбил плечом входную дверь, не дожидаясь, пока охрана ее откроет.

— Отключить эту блядскую сирену! — прошипел, несясь по холлу.

Влетел в свой кабинет.

Там не было огня. Только легкая едкая дымка и запах жженой бумаги. На стеклянном столике, прямо под потолочным датчиком дыма, лежала кучка черного пепла.

Подошел ближе. Мои руки тряслись. Я не испытывал страха с десяти лет. А сейчас смотрел на этот пепел и чувствовал, как меня колотит крупная неконтролируемая дрожь.

Среди обгоревших хлопьев виднелся оплавленный край красного картона.

Она не просто прочитала досье. Она его сожгла. Догадалась, как работает пожарный протокол умного дома, и использовала мою же систему безопасности, чтобы открыть себе путь к побегу.

Моя умная, отчаянная, загнанная в угол девочка.

— Босс! — в кабинет ворвался Макар. — Дверь черного хода на кухне нараспашку. Охрана на периметре проспала, они смотрели на центральный въезд! Камеры зафиксировали ее. Она ушла в лес минут пятнадцать назад.

Я не ответил. Сорвался с места, бросившись к черному ходу.

Вылетел на улицу, в ледяной ноябрьский мрак. Бежал по заднему двору, ориентируясь на примятую траву и открытые технические ворота. Мои люди бежали за мной, светя фонарями, выхватывая из темноты стволы сосен.

Мы вышли в лесополосу.

Здесь на подмерзшей грязи четко отпечатались следы. Кроссовки. Слишком большие для нее. Она спотыкалась, падала, но упорно ползла вперед. Прочь от меня. Прочь от моей гребаной токсичной лжи.

Я шел по этим следам, и с каждым шагом внутри меня с грохотом рушился тот монолитный циник, которым я был всю свою жизнь.

Я строил империю. Копил деньги, влияние, страх конкурентов. Считал, что любовь — это химический дефект мозга, удел слабых идиотов, которые добровольно отдают пульт управления своей жизнью другому человеку. Я смеялся над привязанностями. Я играл в Бога.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Но сейчас, идя по лесу в расстегнутом пальто, понимал, что Бог из меня получился дерьмовый.

Я отдал бы все. Каждую копейку на своих оффшорных счетах, порты, казино, все связи в правительстве. Я бы сжег этот проклятый город дотла собственными руками, только бы отмотать время назад. Туда, где она спала на моей груди. Туда, где я целовал след от своих зубов на ее шее, а она улыбалась. Туда, где она еще верила, что я просто жестокий собственник, а не расчетливый монстр, разрушивший ее жизнь ради своей прихоти.

Свет фонарей выхватил из темноты просвет. Асфальтированная дорога.

Я выбежал на обочину. Следы на грязи обрывались.

На черном асфальте, освещенном лучами наших фонарей, валялся один-единственный грязный кроссовок.

А вокруг него четкие свежие следы протекторов тяжелых внедорожников. Много следов. Грязь, стертая торможением.

Я подошел. Медленно опустился на одно колено прямо в слякоть. Мои пальцы дрогнули, когда я поднял этот кроссовок.

Он был ледяным.

Я закрыл глаза. Воображение, безжалостное и детальное, нарисовало мне картину. Как она выбежала сюда. Задыхающаяся. Замерзшая. В своей огромной кашемировой толстовке. И как из темноты на нее обрушился свет фар Воронова. Как эти животные хватали ее, как затащили в машину.

Грудь сдавило так, что я издал хриплый звук.

Поднялся.

Макар и еще пятеро бойцов стояли полукругом, не смея произнести ни слова. Они видели, что их босс только что сломался.

Но они ошибались. Я не сломался. Я просто перестал быть человеком.

— Слушай меня внимательно, Макар, — мой голос прозвучал без эмоций. Только звенящий абсолют концентрированной смерти. — Поднимай всех. Вообще всех. Картель. Прикормленный спецназ МВД. Всех наших «спящих» в структурах. Объявляй общий сбор.

Я сунул кроссовок в карман пальто.

— Давид Маркович, это война со всем кланом Воронова, — осторожно произнес Макар. — Если мы поднимем такой ресурс, город встанет на уши. Совет теневиков нас не поймет. Начнутся проверки на самом верху. Мы рискуем всем бизнесом.

Я медленно повернул к нему голову. Мои глаза, должно быть, были похожи на две черные воронки. Макар побледнел и отступил на полшага.

— Мне плевать на бизнес, — отчеканил так, словно вбивал гвозди в крышку гроба Воронова. — Мне плевать на Совет. Мне плевать, если завтра меня объявят в федеральный розыск. Если через час я не буду знать, где Илья прячет Алису, я начну убивать членов Совета одного за другим, пока они сами мне его не выдадут.

Я шагнул в сторону леса, возвращаясь к дому.

— Вскройте все камеры на трассе. Выверните наизнанку каждого продажного мента в этом районе. Заплатите любые деньги хакерам. Мне нужен маршрут его машин. С точностью до метра.

Мы вернулись в дом.

Мой разгромленный и пропахший дымом кабинет превратился в оперативный штаб. Охранники тащили мониторы, ноутбуки, рации. Игнат, бледный как мел, висел на трех телефонах одновременно, раздавая взятки миллионами, поднимая связи, о которых мы не вспоминали годами.

Я сидел в кресле, глядя на стол, на котором мы с Алисой... Сцепил зубы так, что во рту появился вкус крови.

Прошел час. Самый длинный, самый мучительный час в моей гребаной жизни. Каждый раз, когда я закрывал глаза, я видел ее мертвый взгляд, которым она смотрела на меня, узнав правду.

«Лучше бы я сгнила в том дерьме, чем когда-либо узнала твой запах».

Она ненавидела меня. И имела на это полное право. Но это не отменяло того факта, что она — моя. Я вырву ее из рук Ильи, даже если мне придется прогрызть путь к ней зубами. А потом я упаду перед ней на колени. И буду умолять. Отдам ей ключи от всех своих цепей. Но я ее не отпущу.

— Давид! — голос Игната сорвался на фальцет. Он ворвался в кабинет, прижимая к уху спутниковый телефон. — Давид, они вышли на связь!

Я подскочил с кресла, опрокинув его.

— Кто?

— Неизвестный номер. Защищенный канал. Звонят на твой личный, но через прокси. Это Воронов.

Я вырвал у него из рук свой аппарат, который Игнат только что положил на стол. Экран светился входящим видеовызовом.

Мои пальцы, никогда не знавшие тремора при подписании миллиардных контрактов, сейчас едва не промахнулись мимо зеленой кнопки ответа.

Я принял вызов. Изображение на экране моргнуло и стабилизировалось.

Это был подвал. Бетонные стены, тусклый свет промышленной лампы.

В кадре появился Воронов. Старый лощеный ублюдок сидел на складном стуле, попыхивая своей неизменной сигарой. Он улыбался. Улыбкой человека, который держит за яйца самого Бога.

— Здравствуй, Давид, — проскрипел он, пуская дым в объектив. — Как прошел вечер? Мои ребята не слишком сильно потоптали твои газоны?

— Где она, Илья? — мой голос был тихим, почти ласковым. Голосом, которым разговаривают с мертвецами. — Если с ее головы упал хоть один волос, я буду резать тебя на куски так долго, что ты проклянешь день, когда твоя мать не сделала аборт.

Воронов хмыкнул.

— Угрозы, Давид? Как банально. А ведь еще вчера ты был таким рассудительным бизнесменом. Покупал антиквариат, трахал девку в сортире на глазах у всего света. А сегодня готов спалить Москву. Стареешь. Нервишки шалят.

— Я не буду торговаться. Говори свои условия. Что ты хочешь? Северный порт? Долю в казино? Забирай.

Воронов рассмеялся. Искренне, с наслаждением.

— Порт? О, Давид. Ты все еще мыслишь как торгаш. Мне не нужны подачки. Мне нужно, чтоб ты сдох. Добровольно.

Он взял камеру и медленно повернул ее.

Мое сердце сжалось в пульсирующий комок.

Алиса сидела на бетонном полу, прикованная наручниками к тяжелой металлической трубе. Серая толстовка была испачкана в грязи и крови. На ее скуле наливался синевой свежий уродливый кровоподтек — кто-то из его людей ударил ее при захвате!

Но страшнее синяка были ее глаза.

Она смотрела прямо в камеру. Прямо на меня. И в этих глазах не было ни мольбы о помощи, ни страха. Там была та самая мертвая пронизывающая пустота, которой она наградила меня в кабинете. Она не ждала, что я ее спасу. Она вообще больше ничего от меня не ждала.

— Поздоровайся с хозяином, Алиса, — Воронов грубо схватил ее за подбородок, поворачивая лицо к объективу.

Она не произнесла ни звука. Просто медленно, с презрением отвернулась, закрыв глаза.

Этот жест ударил по мне сильнее, чем пуля.

— Какая строптивая вещь, — хмыкнул Воронов, возвращая камеру на свое лицо. — Итак, Берг. Условия простые. Ты приезжаешь один. Без охраны. Без оружия. На ту локацию, которую я сброшу тебе через десять минут. Приезжаешь, переписываешь на меня все — ключи, доступы, счета. А потом пускаешь себе пулю в лоб. И если ты это сделаешь, я, так и быть, отпущу эту девку на все четыре стороны.

Он наклонился ближе к экрану, его глаза сузились.

— Если через час тебя не будет на точке, или если я увижу хотя бы один хвост твоих людей… я отдам ее своим парням. Их тут человек двадцать. Они давно не развлекались с такими… чистыми инвестициями. А потом я пришлю тебе видео. Время пошло.

Связь оборвалась. Экран погас.

В кабинете повисла тишина. Игнат и Макар смотрели на меня с абсолютным ужасом. Они слышали все.

— Давид Маркович… — сглотнув, произнес Макар. — Это самоубийство. Ловушка. Он не отпустит ее, даже если вы выполните условия. Он убьет вас обоих. Мы должны штурмовать. У нас есть координаты, наши хакеры засекли точку обмена сигналом. Это старый мясокомбинат в промзоне. Мы снесем его с землей!

Я посмотрел на погасший экран телефона.

Внутри меня больше не было паники. Не было боли. Все это выгорело, оставив после себя ослепительную ярость. Ту самую тьму, из которой я когда-то состоял, но теперь умноженную на одержимость.

Воронов думал, что я приеду умирать. Он думал, что любовь сделала меня слабым.

Он ошибся. Она сделала меня бессмертным.

Я медленно поднял взгляд на Макара.

— Готовь штурмовую группу, — мой голос лязгнул металлом, от которого дрогнули даже бывалые бойцы в комнате. — Тяжелое вооружение. Светошумовые, газ, пластид. Плевать на скрытность.

— Но вы же сами слышали… он убьет ее, если мы сунемся! — воскликнул Игнат.

Я достал свой «Глок», выщелкнул магазин, проверил патроны и с сухим щелчком загнал его обратно.

— Он убьет ее, только если успеет моргнуть, — я сунул пистолет за пояс. — Я поеду первым. Один, как он и просил. Отвлеку их на себя. Вы входите через пять минут после меня. И, Макар…

Начальник охраны вытянулся в струну.

— Да, босс?

— Пленных не брать, — я прошел мимо него к выходу. — Я сожгу этот город. И начну с Ильи.

Глава 26

Алиса

Холод.

Он не только пробирал до костей, но и въедался в самую суть, вымораживая остатки чувств, превращая кровь в ледяную крошку. Наверное здесь, в подвале старого мясокомбината, до меня здесь держали многих. И вряд ли кто-то из них вышел отсюда на своих двоих.

Мои руки были заведены за спину и прикованы наручниками к толстой, покрытой конденсатом, чугунной трубе. Металл безжалостно впивался в запястья при каждом вдохе, сдирая кожу до крови. Правая щека пульсировала тупой болью — удар одного из амбалов Воронова, когда меня заталкивали в этот подвал, оказался достаточно сильным, чтобы перед глазами все поплыло, а во рту появился стойкий привкус крови.

Я сидела на голом бетоне. Босая. В разорванных на коленях джинсах. Несколько минут назад экран телефона Воронова погас. Связь с Бергом прервалась.

Воронов удовлетворенно хмыкнул, сунул аппарат в карман своего дорогого, но безвкусного, драпового пальто и неспешно раскурил очередную сигару. Сизый дым поплыл под низким бетонным потолком. Пятеро вооруженных боевиков в черных балаклавах стояли по периметру помещения, напоминая безликих стервятников.

— Ну вот и все, Алисонька, — проскрипел Воронов, делая глубокую затяжку и выпуская дым в мою сторону. — Капкан захлопнулся. Твой всемогущий Берг только что подписал себе смертный приговор.

Я молчала. Смотрела в стену напротив, не мигая.

— Что, даже не поплачешь о своем хозяине? — он подошел ближе, остановившись так, что носки его начищенных туфель коснулись моего бедра. — Я-то думал, у вас там большая и светлая любовь. Мои люди докладывали, что он с тебя пылинки сдувает. А ты сидишь с таким лицом, будто тебе плевать.

Я медленно подняла голову.

Боль в шее отозвалась резким спазмом, но я заставила себя посмотреть в эти водянистые блеклые глаза. В них плескалось дешевое торжество шакала, который надеется, что лев сам свернет себе шею.

— Ты его не знаешь, — мой голос прозвучал хрипло, сорвано, но спокойно. Удивительно спокойно для человека, прикованного к трубе в ожидании смерти.

Воронов рассмеялся. Смех отразился от бетонных стен грязным эхом.

— Девочка, я знаю Берга дольше, чем ты живешь на свете. Он прагматик. Машина. Но у любой машины горят платы, если перегрузить систему. А ты — его перегрузка. Ты видела его глаза только что? Он же готов сожрать собственный хвост. Он приедет сюда один. Привезет ключи от всех своих сейфов. А мои ребята пустят ему пулю в затылок прямо на въезде. Бизнес есть бизнес.

— Он не приедет один, — произнесла я, и с каждым моим словом внутри меня разгоралось пугающее осознание.

Я ненавидела Давида. Ненавидела его ложь, жестокость, то, как он срежиссировал долг моего отчима, как загнал меня в клетку и заставил поверить, что я продаю себя ради спасения семьи. Он выпотрошил мою душу.

Но глядя на Воронова, на эту лощеную, трусливую падаль, которая прячется за спинами автоматчиков, я вдруг поняла одну вещь.

Давид был монстром. Но он был

моим

монстром.

Он никогда не прятался. Он забирал то, что хотел, глядя прямо в глаза. Он не пытался казаться хорошим. Он был хищником, абсолютным злом, но в этом зле была своя извращенная честность. А Воронов был просто грязью.

— Ты думаешь, он сдастся? — уголок моих разбитых губ дрогнул в кривой усмешке. — Ты думаешь, Давид Берг приползет к тебе на коленях? Ты идиот, Воронов. Он не привезет тебе ключи. Он привезет тебе смерть.

Лицо Воронова мгновенно потемнело. Самодовольная улыбка слетела, обнажив гнилую сущность. Мои слова ударили по его самому слабому месту — глубоко запрятанному, комплексу неполноценности перед Бергом.

Он резко наклонился и наотмашь ударил меня по лицу.

Голова мотнулась в сторону. В ушах зазвенело, во рту мгновенно скопилась горячая соленая кровь. Я глухо застонала, повиснув на вывернутых руках, чувствуя, как наручники прорезают кожу до самого мяса.

— Дрянь, — прошипел Воронов, вытирая руку платком, словно испачкался. — Ты слишком много о нем думаешь. Он просто использовал тебя. Нарисовал долг, купил, как дешевую подстилку, и трахал, пока не надоест. А ты все еще молишься на него.

Я сплюнула кровь на пол. Та пустота, которая образовалась во мне после прочтения красной папки в кабинете Давида, внезапно начала заполняться.

Не страхом. Злостью. Причем отчаянной.

— Он купил меня, — прохрипела, поднимая на него глаза, полные убийственного презрения. — А ты меня украл. Потому что сам ты не стоишь даже тех двадцати миллионов, которые он за меня выложил. Ты дешевка, Илья. И Давид разорвет тебя на куски.

Воронов замахнулся для второго удара, его лицо исказила гримаса неконтролируемого бешенства.

Но в этот момент тяжелая металлическая дверь подвала с грохотом распахнулась.

На пороге появился один из боевиков. Он тяжело дышал, его балаклава была сдвинута, обнажая залитое потом лицо.

— Илья Борисович! У нас проблемы!

Воронов замер с занесенной рукой.

— Что еще? Где Берг? Он должен быть на точке через двадцать минут.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Он не едет на точку, босс, — сглотнув, выпалил боевик. — Наши посты на въезде в промзону не отвечают. Пять минут назад связь пропала. А сейчас с крыши докладывают… к нам едут.

— Кто едет? Берг? Один?

— Нет, Илья Борисович. Не один. Там колонна. Десять броневиков. Они не прячутся. Идут напролом, с выключенными фарами. У них тепловизоры и крупный калибр. Они сносят наши баррикады, как картонные!

Сигара выпала из пальцев Воронова и покатилась по грязному бетону.

Его лицо стало серым. Вся его напускная уверенность, вся бравада человека, контролирующего ситуацию, испарилась за секунду.

— Он не мог поднять такой ресурс так быстро, — пробормотал Воронов, пятясь от меня. — Это война… Он развязал войну из-за куска мяса?!

Я закрыла глаза, и сквозь боль, сквозь кровь на губах, вдруг издала тихий смешок.

Он не сдался, не повелся на шантаж. И решил стереть этот квадратный километр земли с лица планеты вместе со всеми, кто на нем находился. Мой хищник сорвался с цепи окончательно.

И самое страшное — я этого хотела.

Я хотела, чтобы он убил их всех. Моя мораль, мои принципы, все то светлое и правильное, чем я жила до встречи с Давидом Бергом, сгорело. Я сидела прикованная к трубе и молилась всем богам, чтобы этот психопат добрался до них быстрее, чем они нажмут на курок.

Где-то наверху, над тяжелым бетонным перекрытием подвала, раздался глухой, но мощный, взрыв. Потолок содрогнулся, посыпалась пыль

Воронов вздрогнул.

— Илья Борисович, нам нужно уходить! — закричал один из охранников в подвале. — У нас есть туннель к старому коллектору. Мы не удержим периметр, это профессионалы! Берг нанял картель!

Воронов заметался по комнате. Его полный паники взгляд метнулся ко мне.

— А с ней что делать? — рявкнул боевик, передергивая затвор автомата. — В расход?

Воронов посмотрел на меня. В его глазах я увидела свой приговор. Я была ему больше не нужна. Рычаг сломался. Шантаж провалился. Я стала балластом, который только замедлит их отход.

— Она все равно труп, — проскрипел Воронов, направляясь к металлической двери. Он даже не оглянулся. — Делайте с ней что хотите, но быстро. Через три минуты чтобы были у люка коллектора.

Дверь за ним захлопнулась.

Я осталась одна с пятью вооруженными отморозками.

Наверху разверзся ад. Автоматные очереди слились в один непрерывный треск. Взрывы следовали один за другим. Здание старого мясокомбината тряслось, как при землетрясении. Давид штурмовал, стирая это место в пыль.

Один из боевиков, огромный, потный мужик с глазами, налитыми кровью, повернулся ко мне.

Он снял балаклаву, вытер рукавом лоб и медленно, с садистской грязной улыбкой перекинул автомат за спину. Остальные четверо переглянулись. Страх перед смертью, бушующей наверху, парадоксальным образом вытащил из них самые мерзкие животные инстинкты. Им оставалось жить несколько минут, и они решили потратить их на то, чтобы взять то, что принадлежало Бергу.

— Три минуты — это, конечно, мало, — прохрипел амбал, надвигаясь на меня. — Но на то, чтобы пустить по кругу сучку, из-за которой мы сейчас все сдохнем, хватит.

Я вжалась спиной в холодную чугунную трубу.

Наручники болезненно лязгнули, впиваясь в кости. Паника, настоящая, слепая, парализующая, ледяными когтями сомкнулась на моем горле.

Одно дело — умереть. Я была готова получить пулю. Но то, что собирались сделать эти животные…

— Не подходи, — мой голос сорвался на визг. Я попыталась ударить его ногами, но он легко перехватил мою лодыжку своей огромной лапищей.

— Дергаешься? — хмыкнул он, грубо проведя грязной рукой по моей ноге. От этого прикосновения меня затошнило так, что перед глазами потемнело. — Хочешь, чтобы было как с Бергом? Ничего, сейчас мы покажем тебе, как работают настоящие мужики.

Он резко дернул меня за ногу, заставив распластаться на бетоне. Руки, прикованные к трубе, едва не вывернуло из суставов. Я закричала от боли, от невыносимого сжигающего ужаса.

Один из его напарников подошел ближе, расстегивая ремень на своих штанах.

— Давай быстрее, Гвоздь. Там потолок сейчас рухнет.

— Успеем, — прорычал тот, наваливаясь на меня всем своим тяжелым, вонючим телом. От него несло потом, грязью и перегаром.

Он схватил ворот моей толстовки и рванул ее вниз с такой силой, что плотная ткань затрещала, обнажая мою грудь.

— Нет! Пошел вон! Помогите! — я билась под ним, как дикая кошка. Я плевала ему в лицо, пыталась укусить за руку, но он лишь рассмеялся, наотмашь ударив меня по уже разбитой скуле.

Сознание мигнуло. Боль прострелила череп, на секунду отключив зрение.

Я почувствовала, как его грубые мозолистые пальцы рвут на мне джинсы. Услышала смех остальных ублюдков. Мое тело, которое откликалось на каждое, даже самое грубое прикосновение Давида животным жаром, сейчас сжималось в мертвый комок. Это было насилие. Грязное, беспощадное, мерзкое.

«Давид…»

— мысленно прокричала я, захлебываясь собственными слезами. —

«Пожалуйста…»

Я хотела, чтобы он пришел. Сейчас я могла думать только об этом. С его ложью и контрактом я разберусь, если останусь жива.

Гвоздь навалился на меня, придавливая своим весом так, что из легких вышел весь воздух. Он потянулся к ширинке своих брюк, гнусно дыша мне в шею. А в мое лицо уже тыкалась чья-то вонючая головка члена.

— Сейчас ты узнаешь, сучка…

Слова застряли у него в горле.

Тяжелая металлическая дверь подвала, запертая на засов, внезапно выгнулась внутрь.

Секунда.

Раздался хлопок направленного взрыва.

Дверь сорвало с петель, и стальной лист влетел в комнату, размазав одного из боевиков по бетонной стене, как кровавое пятно.

В образовавшийся проем влетела светошумовая граната.

Вспышка была ярче солнца. Звук разорвал барабанные перепонки, превратив мир в сплошной пульсирующий белый шум.

Гвоздь, оглушенный и ослепленный, скатился с меня, хватаясь за уши и воя от боли. Мужик рядом тоже отшатнулся, повалившись на спину.

Я зажмурилась, вжимаясь лицом в грязный бетон, не в силах даже вздохнуть от контузии. Сквозь звон в ушах я слышала только короткие хлопки выстрелов с глушителем.

Раз. Два. Три. Четыре.

Тело боевика, стоявшего ближе всего ко мне, рухнуло на пол с простреленной головой, забрызгав мои босые ноги горячей кровью и мозгами.

Сквозь рассеивающийся дым в подвал бесшумными тенями скользнули люди в тяжелой тактической броне. Они двигались с пугающей смертоносной эффективностью.

Гвоздь попытался потянуться к своему автомату, ползя по полу.

Тяжелый армейский ботинок опустился прямо на его запястье, ломая кости с громким хрустом. Боевик завизжал, но этот визг оборвался на полуноте.

В поле моего замутненного зрения появились черные туфли. Идеально начищенные, несмотря на грязь и кровь вокруг. Темные брюки. Черное пальто, полы которого были испачканы пеплом.

Давид.

Он стоял надо мной. В его опущенной руке дымился пистолет. Лицо было залито чужой кровью. Он даже не смотрел на боевика под своими ногами. Он смотрел только на меня.

И в его безумных глазах я увидела то, чего никогда не ожидала увидеть у хищника.

Ужас.

Глава 27

Глава 27

Давид

В моем мире никогда не было места панике. Паника — удел тех, кто не контролирует ситуацию. Я контролировал все и всегда. Мой пульс оставался ровным, когда мне к виску приставляли ствол, и когда на моих счетах замораживали миллиарды.

Но когда взрывная волна вынесла стальную дверь подвала, и сквозь густой, едкий дым я увидел ее… Мое сердце остановилось. Физически, блядь, остановилось, ударившись о ребра с такой силой, что в груди что-то хрустнуло.

Она лежала на грязном бетоне. Растерзанная. Прикованная к чугунной трубе, как животное на убой. Толстовка была разорвана, обнажая бледную, покрытую мурашками, кожу. А сверху на ней нависала эта грязная падаль, тянущая свои руки к тому, что принадлежало мне. И еще одна образина прикрывала свой пах, застегивая штаны. Не успел. Ему я всадил пулю в лоб первым.

Я не помню, как нажал на курок. Рефлексы сработали быстрее мысли. Три пули в голову тем, кто стоял ближе.

А этот… этот кусок дерьма попытался потянуться к автомату.

Мой ботинок опустился на его запястье. Хруст ломающихся костей потонул в звоне, стоявшем в ушах после взрыва светошумовой гранаты. Боевик заверещал, извиваясь на бетоне, как раздавленный червь.

Я смотрел на него сверху вниз, и внутри меня не было ни ярости, ни гнева. Черная дыра, которая требовала крови.

— Б-босс… не надо… — булькая кровью и слюной, прохрипел ублюдок, глядя в дуло моего «Глока».

Я даже не моргнул.

Опустил ствол и выстрелил ему в правое колено.

Грохот выстрела в замкнутом пространстве подвала ударил по ушам. Боевик зашелся в нечеловеческом визге, выгибаясь дугой.

Я сделал шаг вперед, наступив ему на грудь, вжимая его в пол, и выстрелил во второе колено. Кровь брызнула на мои начищенные туфли, на полы пальто, но мне было плевать. Я хотел, чтобы он почувствовал хотя бы миллионную долю того ужаса, который секунду назад испытывала моя девочка.

Я прицелился ему в пах. Мой палец мягко лег на спусковой крючок.

— Давид…

Едва слышный, надломленный шепот. Ее голос.

Он пробился сквозь пелену моего кровавого безумия, как луч прожектора сквозь густой туман. Моя рука дрогнула. Я перевел взгляд на Алису.

Она вжималась спиной в ржавую трубу, к которой была прикована. Ее широко распахнутые глаза смотрели на меня. В них не было страха перед тем, что я только что сделал. В них была мольба. Она не просила пощадить этого ублюдка. Она просила меня остановиться, потому что не могла больше выносить этот ад.

Я нажал на спуск, всадив пулю прямо между глаз боевика. Визг оборвался. Наступила мертвая тишина, нарушаемая лишь хрипами умирающих и далекими автоматными очередями наверху.

Отбросил пистолет. Мои ноги, которые никогда не подкашивались, вдруг стали ватными. Я рухнул на колени прямо в лужу чужой крови, скользя по грязному бетону, и подполз к ней.

— Алиса… — мой голос сломался. Это был хрип человека, которому только что перерезали горло.

Протянул руки, но замер в миллиметре от ее лица. Мои пальцы тряслись мелкой дрожью. Я боялся прикоснуться к ней. Боялся, что она отшатнется. Что она посмотрит на меня с тем же мертвым отвращением, с которым смотрела в кабинете, когда узнала правду.

Но она не отшатнулась.

Она смотрела на мое лицо, залитое чужой кровью, и ее искусанные губы дрожали. На ее левой скуле наливался багрово-синим свежий кровоподтек. Запекшаяся кровь в уголке рта.

Внутри меня что-то с оглушительным треском оборвалось.

— Кто? — прошептал я, и в этом единственном слове сконцентрировалась вся тьма моего существа. — Кто тебя ударил?

Она сглотнула, и из ее глаз, наконец, хлынули слезы. Горячие, беззвучные, прорывающие плотину шока.

— Воронов, — выдохнула она, и ее голос сорвался на жалкий всхлип.

Имя конкурента прозвучало как приговор. Для него. Для его семьи. Для каждого, кто когда-либо жал ему руку.

Но это потом. Сейчас была только она.

Я снял с себя пальто и накинул ей на плечи, укрывая ее, пряча от холода и грязи этого проклятого подвала. Мои руки наконец-то коснулись ее. Я обхватил ее лицо ладонями, стирая большими пальцами слезы.

— Я здесь, птичка, — шептал я, прижимаясь лбом к ее ледяному лбу. Мое дыхание сбивалось, я не мог надышаться ею. — Я здесь. Все кончилось. Тебя больше никто не тронет. Я убью каждого. Слышишь? Каждого.

Она всхлипнула и вдруг подалась вперед. Ее лицо уткнулось мне в шею, а руки, скованные наручниками за спиной, болезненно дернулись, пытаясь обнять меня.

Этот жест… этот жест слепого доверия после всего, что я с ней сделал, после всей лжи, которую она вскрыла, пробил мою броню навылет. Я, монстр, не верящий ни во что, кроме власти и денег, в этот момент был готов молиться всем богам сразу за то, что успел. За то, что она жива.

— Макар! — заорал я, не отрывая лица от ее волос.

В подвал влетел начальник моей охраны в сопровождении двоих штурмовиков. Они мгновенно взяли помещение на прицел, хотя живых врагов здесь больше не осталось.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Болторез, живо! — рявкнул я.

Один из бойцов бросился ко мне, доставая из разгрузки тяжелые тактические кусачки. Я выхватил их у него из рук.

— Тише, девочка. Замри, — прошептал я Алисе, осторожно заводя лезвия болтореза под толстую цепь наручников, стараясь не задеть ее изодранные в кровь запястья.

Металл поддался с сухим щелчком. Я отбросил инструмент и осторожно вывел ее руки вперед. Ее тонкие запястья представляли собой сплошное кровавое месиво — она отчаянно рвалась на свободу. Я прижал ее онемевшие ладони к своим губам, покрывая поцелуями сбитые костяшки, грязные пальцы, каждый миллиметр ее боли.

— Босс, — голос Макара прозвучал напряженно. — Здание нестабильно. Вороновские ублюдки заминировали несущие колонны на первом этаже перед отходом. Саперы уже работают, но у нас мало времени. Крыша может рухнуть. Нам нужно уходить.

Я поднял голову.

— Где Воронов?

— Ушел в коллектор. Люк в конце коридора. Мои парни сунулись было следом, но там растяжки. Мы потеряли одного бойца. Илья уходит к реке.

Я скрипнул зубами. Старая крыса все-таки продумала пути отхода.

Посмотрел на Алису. Она дрожала так сильно, что у нее стучали зубы. Адреналин отпускал ее, оставляя наедине с шоком и переохлаждением.

Я подхватил ее на руки, как пушинку. Она инстинктивно вцепилась онемевшими пальцами в лацканы моего пиджака, пряча лицо у меня на груди. А я крепко прижал ее к себе.

— Уходим, — бросил я своим людям.

Мы вышли из подвала в длинный тускло освещенный коридор. Запах гари и пороха здесь был настолько плотным, что резало глаза. На полу валялись гильзы, куски бетона и тела боевиков Воронова. Я шагал прямо по лужам крови, переступая через трупы. Я хотел, чтобы она закрыла глаза, чтобы не видела этого ада, но краем глаза заметил, что она смотрит.

Она смотрела на масштаб разрушений. На искореженный металл. На мертвых людей в черной форме.

И она понимала, что все это — ради нее. Что я привел сюда целую армию, сравнял с землей чужую базу и утопил ее в крови, просто чтобы забрать ее обратно.

— Давид… — прошептала она мне в шею, когда мы поднимались по бетонной лестнице на первый этаж, где зияли дыры от взрывов.

— Не говори ничего, — я поцеловал ее в макушку. — Побереги силы.

Мы вышли на улицу.

Морозный воздух ударил по легким. Территория старого мясокомбината напоминала зону боевых действий. Десятки моих бронированных внедорожников освещали ксеноном клубы дыма. Повсюду сновали люди в броне с автоматами наперевес. Медики уже грузили раненых.

Я понес Алису к своей машине, которая стояла в центре этого хаоса, окруженная тройным кольцом охраны.

Задняя дверца услужливо распахнулась. В салоне работал климат-контроль, пахло дорогой кожей и теплом. Я бережно усадил ее на сиденье, не снимая с нее своего пальто.

Она вцепилась в мой рукав. Ее пальцы были холодными как лед.

— Ты… ты поедешь со мной? — в ее огромных глазах плескался страх. Тот самый страх, который я мечтал больше никогда в них не видеть — страх потерять меня.

Я замер.

Я должен был сесть рядом с ней. Должен был обнять ее, увезти домой, запереть в спальне и не выпускать из объятий до тех пор, пока она не перестанет дрожать. Этого требовал каждый инстинкт в моем измученном теле.

Но я посмотрел в сторону промзоны, где в темноте скрывался старый коллектор.

Воронов был там. Человек, который ударил мою женщину. Человек, который отдал приказ ее изнасиловать. Человек, который знал, что моя броня пробита, и который обязательно вернется, если я позволю ему выжить.

У меня не было выбора. Если я хочу, чтобы она спала спокойно, Илья Воронов не должен увидеть рассвет.

Я осторожно накрыл ее ледяную ладонь своей.

— Я скоро приеду, птичка, — мой голос прозвучал мягко, но с той непререкаемой твердостью, которая не терпела возражений. — Макар лично отвезет тебя в наш дом. Там безопасно. Туда уже едет лучший врач.

— Нет, Давид… пожалуйста, не уходи, — она попыталась притянуть меня к себе, и по ее щекам снова покатились слезы. — Там растяжки. Он убьет тебя. Поехали домой. Пожалуйста.

Это «пожалуйста», произнесенное таким отчаянным умоляющим тоном, едва не сломало мою решимость. Она просила за меня. Она, узнавшая всю правду о моем уродливом нутре, сейчас боялась за мою жизнь.

Наклонился и прижался губами к ее губам. Я целовал ее жадно, отчаянно, пальцами вытирая слезы с ее лица. В этом поцелуе была вся моя боль, все мое сумасшествие и вся моя чертова любовь, в которой я боялся признаться даже самому себе.

— Я бессмертный, Алиса, — прошептал я ей в губы. — Я обещал тебе, что убью каждого, кто тебя тронул. А я всегда держу свои обещания. Жди меня дома.

Я отстранился, вырвав свою руку из ее пальцев. Захлопнул тяжелую бронированную дверь, отрезая ее протестующий крик. И повернулся к Макару:

— Везешь ее в поселок. С тройным конвоем. Если с ней что-то случится в пути, Макар, лучше сам пусти себе пулю в лоб.

— Понял, босс, — начальник охраны тяжело сглотнул и сел за руль.

Колонна из трех машин сорвалась с места, увозя мое сердце, мою слабость и мою единственную причину жить прочь от этого ада.

Я проводил их взглядом, пока красные габаритные огни не растворились в темноте.

Внутри меня больше не было ничего человеческого. Я повернулся к стоящим рядом командирам штурмовых групп.

— Дайте мне свежий рожок и новый глок, — сухо скомандовал я, протягивая руку.

Один из бойцов молча вложил мне в ладонь тяжелый черный магазин и пистолет.

— Оцепите выход из коллектора у реки, — мой голос звучал ровно. — А я пойду по туннелю.

— Давид Маркович, там мины! — попытался возразить кто-то из парней.

Даже не повернул головы в его сторону. Зашагал к входу в промзону, туда, где зияла черная пасть подземных коммуникаций. Я жаждал крови. Илья Воронов сегодня узнает, что бывает, когда пытаешься отнять у дьявола то, что принадлежит ему по праву.

Глава 28

Давид

Старый канализационный коллектор встретил меня удушливым запахом гнили, ржавчины и стоячей воды.

Свет сюда почти не проникал. Я включил фонарь, закрепленный на стволе «Глока», и узкий луч выхватил из темноты облупившиеся бетонные своды, покрытые склизким мхом. Под подошвами моих ботинок чавкала грязь.

Воронов думал, что спрятался. Он думал, что этот подземный лабиринт спасет его от моей ярости. Но он забыл, с кем имеет дело. Я не родился в пентхаусе с панорамным видом на Кремль. Я вырос в таких же подвалах. Темнота, сырость и крысы были моими первыми учителями. И прямо сейчас я возвращался к своим заводским настройкам.

Циничный бизнесмен в дорогом костюме, который предпочитал решать вопросы через банковские счета и юристов, остался наверху, среди горящих машин. В этот туннель спустился тот Давид Берг, которого когда-то боялись все уличные банды.

Я перешагнул через изуродованное взрывом растяжки тело своего бойца. Челюсть сжалась. Илья Воронов забирал с собой слишком много жизней.

Выключил фонарь.

Мои глаза быстро адаптировались к мраку. Дальше двигался в слепой тишине, ориентируясь на слух и инстинкты. Шаг. Остановка. Оценка.

Вода тихо хлюпала метрах в пятидесяти впереди. Они спешили. Они шумели.

В тусклом свете, пробивающемся сквозь какую-то решетку наверху, я заметил натянутую над самой водой тонкую леску. Еще одна растяжка. Граната Ф-1 была заботливо примотана скотчем к ржавой трубе. Я аккуратно переступил через леску, даже не сбив дыхания.

Впереди показался отблеск света.

Двое замыкающих. Боевики Воронова двигались спиной вперед, напряженно вглядываясь в темноту, но они искали группу захвата с фонарями, а не одного призрака.

Я скользнул в нишу между трубами. Дождался, пока первый поравняется со мной.

Резкий бросок. Моя левая рука мертвой хваткой зажала ему рот и нос, блокируя крик, а правая вогнала нож прямо под основание черепа, перебивая спинной мозг. Смерть была мгновенной. Я бесшумно опустил обмякшее тело в воду.

Второй боевик обернулся на всплеск.

Я не стал тратить время. Поднял «Глок» и спустил курок. Глушитель издал резкий хлопок, похожий на удар плети. Пуля вошла ему точно в переносицу. Он рухнул навзничь, подняв фонтан грязных брызг.

Перешагнул через трупы.

В голове не было мыслей о бизнесе, о Совете теневиков, о последствиях этой ночи. Перед моими глазами стояло только ее лицо. Бледное, измазанное грязью. И этот уродливый, багровый синяк на ее левой скуле. Илья Воронов ударил мою женщину. Он поднял руку на ту, на которую я сам боялся дышать лишний раз.

Туннель сделал резкий изгиб. Впереди забрезжил тусклый лунный свет. Выход к реке.

Там, у заржавевшей, наполовину заблокированной решетки водостока, копошились трое. Двое охранников и Воронов. Они отчаянно пытались сдвинуть железные прутья ломом.

— Давай быстрее, мать вашу! — визгливо срывался голос Воронова, потерявший всю свою вальяжность. — Они скоро будут здесь!

— Илья Борисович, заклинило! Замок заржавел!

Я вышел из темноты туннеля в квадрат лунного света. Медленно. Не таясь. Мои шаги по бетону прозвучали, как удары набата.

Трое обернулись одновременно.

Боевики вскинули автоматы, но я был быстрее. Двойной тап. Два глухих хлопка. Оба охранника с раздробленными грудными клетками повалились в воду, окрашивая ее в черный цвет.

Остались только мы двое.

Воронов попятился. Лом выпал из его трясущихся рук и с громким лязгом ударился о решетку. Его пальто было перепачкано в тине, лицо посерело. Он смотрел на дуло моего пистолета, и в его глазах наконец-то появилась та самая паника, которую он заставил испытать Алису.

— Давид… — прохрипел он, выставляя перед собой трясущиеся ладони. — Стой. Подожди.

Я продолжал медленно идти к нему, не опуская ствол.

— Мы можем договориться, Давид. Ты же бизнесмен. Это была просто игра. Проверка. Я отдам тебе свои доли в картеле. Я уйду из города. Все, что хочешь.

— Ты ударил ее, — мой голос прозвучал так, словно исходил не из горла, а из самой преисподней.

— Я… я не хотел! У меня сдали нервы! Берг, послушай меня, Совет не простит тебе моей смерти! Ты развяжешь бойню, которая уничтожит всех нас! Из-за чего? Из-за какой-то девки, которую ты сам же и купил?!

Он не понимал. Эта старая крыса так и не поняла, что мой мир изменился.

Я остановился в трех шагах от него.

— Ты прав, Илья, — я чуть склонил голову, разглядывая его жалкую трясущуюся фигуру. — Я купил ее. Выстроил для нее клетку из лжи и долгов. Я был монстром. Но сегодня, когда я увидел ее прикованной к трубе в подвале… понял, что готов сжечь эту клетку вместе со всем своим бизнесом, Советом и городом.

Воронов сглотнул.

— И ты первая спичка для моего костра.

Я опустил ствол и выстрелил ему в правое колено.

Воронов заорал так, что с бетонных сводов посыпалась крошка. Он рухнул в грязную воду, захлебываясь собственным криком, хватаясь за раздробленную ногу.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Это за синяк на ее лице, — холодно произнес, шагнув ближе, перевел прицел и выстрелил в его левое колено.

Еще один вопль, полный нечеловеческой агонии. Воронов забился в воде, как свинья на бойне.

— А это — за то, что ты заставил ее думать, будто я не приду.

Я приставил дуло к его лбу. Металл глушителя, горячий от выстрелов, обжег его кожу. Воронов затих, только его грудь ходила ходуном. Кровавая пена выступила на его губах.

Он посмотрел на меня снизу вверх. И вдруг его окровавленные губы растянулись в безумной, предсмертной ухмылке.

— Ты… ты думаешь, что победил, Давид? — прохрипел он, сплевывая кровь. Его рука, скрытая под полой грязного пальто, вдруг судорожно дернулась. — Я не собирался уходить через эту решетку.

Я увидел в его пальцах черный пластиковый корпус детонатора с зажатой кнопкой.

— Я ждал тебя.

Алиса

Тепло в салоне бронированного внедорожника казалось неестественным и чужеродным.

Я сидела на заднем сиденье, кутаясь в черное кашемировое пальто Давида. Оно пахло им — горьким миндалем, сандалом, порохом и кровью. Я вдыхала этот запах так, словно это был кислород, и меня била непрерывная дрожь.

За окнами проносились черные силуэты деревьев. Колонна из трех машин летела по трассе в сторону поселка, разрезая темноту фарами.

Макар сидел за рулем. Его лицо, освещенное приборной панелью, было напряженным. Он не сводил глаз с дороги, постоянно слушая доклады по тактическому наушнику.

— Алиса Андреевна, — вдруг глухо произнес Макар, не глядя в зеркало заднего вида. — Нам еще минут десять. Врач уже ждет на месте.

— Зачем он остался? Макар… зачем он пошел туда один? Там мины. Воронов мог устроить засаду.

Макар крепче сжал руль.

— Потому что он — Давид Маркович, — ответил начальник охраны, и в его голосе проскользнула странная жесткая преданность. — Воронов перешел черту. Он должен умереть.

— Но это безумие! Рисковать собой ради…

— Ради вас? — Макар наконец-то бросил на меня быстрый взгляд через зеркало. Его глаза были серьезными и усталыми. — Послушайте меня, Алиса. Я работаю на Берга десять лет. Я видел, как он уничтожал конкурентов, как забирал компании, как терял миллиарды и даже не моргал. В его мире нет места слабостям. Он машина. Был машиной.

Я замерла, сжав полы пальто, забыв как дышать.

— Сегодня, когда он увидел пустой кабинет… — Макар сделал тяжелый вдох. — Я думал, он убьет нас всех прямо там. Я никогда не видел его таким. Он не просто разозлился. Он умер в тот момент. Он поднял весь картель, сжег все дипломатические мосты в городе и развязал войну, которая будет стоить ему половины империи. И все это — за сорок минут. Просто чтобы найти вас.

Мое сердце сжалось так больно, что я едва не задохнулась.

Я вспомнила красную папку. Его жестокий, расчетливый приказ.

«Сделать двадцать»

.

Он был чудовищем. Сломал мою жизнь, чтобы подогнать ее под свои извращенные нужды. Но этот же самый монстр только что прорвался сквозь ад, застрелил людей, которые пытались меня тронуть, и вынес меня на руках, укрыв своим пальто. Он стер слезы с моего лица своими пальцами.

Макар был прав. Давид Берг сжег свои собственные правила.

— Он лгал мне, — прошептала, и слезы снова обожгли глаза. — Он все подстроил. Мою безысходность. Мой долг.

— Он хищник, Алиса, — жестко ответил Макар. — Хищники не умеют ухаживать. Они видят добычу и загоняют ее в капкан. Он не знал, как получить вас по-другому, чтобы вы не сбежали. Это его природа. Но то, что он сделал сегодня ночью… это уже не природа хищника. Это природа человека, который готов сдохнуть ради вас.

Слова Макара ударили в самое сердце.

Правда, от которой я так отчаянно бежала, настигла меня здесь, на заднем сиденье бронированного джипа. Я любила его. Я любила этого ненормального, жестокого, сломанного психопата, который приковал меня к себе, а потом сам же отдал мне ключи от своей жизни.

«Я бессмертный, Алиса. Жди меня дома».

Его последние слова, прошептанные мне в губы перед тем, как он шагнул в темноту.

Внезапно рация, закрепленная на разгрузке Макара, взорвалась истеричным треском статических помех.

— Первый — Базе! Первый — Базе! Ответьте! — голос старшего штурмовой группы срывался на крик.

Макар мгновенно схватил тангенту.

— База на связи. Что у вас, Первый? Докладывай!

В салоне повисла такая тишина, что я слышала собственное сердцебиение. Я подалась вперед, вцепившись пальцами в спинку водительского сиденья.

— Макар… у нас пиздец. — Голос бойца дрожал. На фоне слышались крики и шум осыпающегося бетона. — Массивный направленный взрыв на выходе из коллектора у реки.

Мир вокруг меня остановился.

Кровь отлила от лица, пальцы онемели.

— Статус объекта «Воронов»? Статус Первого?! — рявкнул Макар, и машина вильнула на дороге — его руки затряслись.

— Воронов подорвал выход. Своды туннеля обрушились. Там тонны бетона и воды, Макар. Мы пытаемся разобрать завалы, но…

Рация зашипела, пропуская секунду эфира.

— Связи с Давидом Марковичем нет. Он был там. Мы потеряли босса, Макар. Повторяю, мы потеряли Берга.

Крик, который вырвался из моего горла, был похож на вой раненого животного. Он разорвал тишину салона, ударившись о бронированные стекла.

— НЕТ! — я забилась на заднем сиденье, пытаясь дотянуться до ручки двери. — Разворачивай машину! Макар, разворачивай эту чертову машину!!!

Макар ударил по тормозам с такой силой, что внедорожник занесло на пустой трассе. Шины взвизгнули, оставляя черные следы на асфальте. Он перехватил руль, выравнивая автомобиль.

— Алиса Андреевна, мне приказано везти вас в безопасное место!

— К черту приказы! — рыдала я, колотя кулаками по стеклянной перегородке. Пальто Давида соскользнуло с моих плеч. — Он там! Он не мог… он обещал мне! Разворачивай, Макар, или я выпрыгну на ходу!

Я дернула ручку двери. Сработал центральный замок, но мой полный отчаяния взгляд встретился с глазами Макара в зеркале заднего вида.

Он смотрел на меня секунду. А потом стиснул челюсти.

Внедорожник резко развернулся через сплошную полосу, взревел мотором и понесся обратно в тот ад, из которого мы только что вырвались.

Глава 29

Давид

Щелчок кнопки детонатора в пальцах Воронова прозвучал в сырой тишине коллектора громче, чем выстрел из крупнокалиберной винтовки.

Для нормального человека в такой ситуации время ускоряется, сливаясь в паническую смазанную полосу. Для меня оно остановилось. Я, натренированный годами выживания в уличных бойнях и корпоративных войнах, мгновенно перешел в режим оценки ситуации и поиска выхода.

Я не побежал назад. Это была верная смерть — взрывная волна догнала бы меня в узком туннеле, переломав позвоночник и впечатав в стену.

Вместо этого я сделал единственный нелогичный, но спасительный рывок. Вперед.

Бросился прямо на Воронова. В ту самую долю секунды, когда под сводами замигали красные огоньки заложенной взрывчатки. Я сбил его с ног, вцепившись ему в горло, и мы вместе рухнули в самую глубокую часть бетонного желоба, заполненного ледяной грязной водой.

А затем мир перестал существовать.

Взрыв был оглушительным и всепоглощающим. Звук исчез, сменившись чудовищным давлением. Своды старого коллектора, не выдержав направленного удара C4, с оглушительным скрежетом и грохотом посыпались вниз. Тонны бетона, искореженной арматуры и земли рухнули в воду, поднимая фонтаны черной грязи.

Ударная волна прокатилась над нами, сорвав куски бетона. Меня швырнуло на дно желоба. Острый кусок арматуры распорол мне бок, легкие обожгло болью, когда я рефлекторно глотнул зловонной воды. Но я вцепился пальцами в дно и не позволил себе потерять сознание.

Когда грохот сменился шипением оседающей пыли и плеском воды, я вынырнул, хватая ртом воздух, смешанный с бетонной крошкой и кордитом.

Кромешная темнота. Фонарь на моем пистолете разбился вдребезги. Я закашлялся, выплевывая грязную воду и кровь. Бок пульсировал болью, но я мог дышать, а значит, ребра целы.

Я нашарил в кармане брюк зажигалку, чудом уцелевшую после взрыва, и чиркнул колесиком.

Узкий язычок пламени выхватил из мрака картину полного пиздеца. Выход к реке был полностью завален. Бетонные плиты перекрыли туннель, образовав глухую непреодолимую стену. Вода в желобе начала медленно подниматься, не находя выхода.

В двух метрах от меня раздался булькающий звук.

Я повернулся.

Илья Воронов лежал, придавленный огромным куском бетонной балки. Плита рухнула ему прямо на грудь, раздробив ребра. Из его рта непрерывным потоком текла темная кровь, смешиваясь с грязной водой. Глаза, выпученные от невыносимой боли и ужаса, смотрели на меня.

Он был еще жив. Но это были его последние минуты.

Я медленно поднялся на ноги. Вода доходила мне до середины бедра. Боль в боку была острой, но адреналин глушил ее, превращая в кристальную ярость.

— Б-бер… — попытался произнести он, пуская кровавые пузыри.

— Не трать кислород, Илья. Тебе его осталось немного, — я подошел к нему, держа зажигалку так, чтобы он мог видеть мое лицо.

Лицо человека, у которого он только что попытался отнять все.

— Ты ударил ее, — мой голос был тихим, ровным, без единой эмоции. — По левой скуле.

Посмотрел на его левую руку, которая судорожно дергалась в воде, пытаясь ухватиться за край плиты. Я медленно поднял ногу и с силой, вложив весь свой вес, опустил его прямо на его запястье.

Раздался хруст ломающихся костей.

Воронов попытался закричать, но из его пробитых легких вырвался только жуткий, свистящий сип. Кровь хлынула изо рта с новой силой.

— Ты посмел прикоснуться к тому, что принадлежит мне. Ты заставил ее поверить, что она останется одна в том подвале с твоими животными. Заставил ее плакать.

Я убрал ногу, глядя, как его лицо искажается от предсмертной агонии. Вода в коллекторе поднималась. Она уже достигла его подбородка. Ему оставалось жить ровно столько, сколько потребуется воде, чтобы залить его ноздри, потому что сдвинуть плиту он не мог.

— Я обещал тебе, что ты проклянешь день своего рождения, Илья. Но ты решил сыграть в шахида. Плохой расчет. Рентабельность нулевая.

Вода коснулась его губ. Он захрипел, отчаянно дергаясь под бетоном, его глаза умоляли меня о быстрой смерти. Он хотел, чтобы я достал пистолет и пустил ему пулю в лоб, избавив от удушья.

А я лишь усмехнулся. Ледяной улыбкой.

— Захлебнись, падаль.

Я щелкнул зажигалкой, гася пламя, и погрузил его в темноту. Развернулся и побрел прочь от завала, вглубь туннеля, оставляя его умирать в одиночестве под звуки собственной предсмертной агонии.

Каждый шаг давался все труднее. Адреналин начал отступать, и боль в распоротом боку заявила о своих правах. Я прижал ладонь к ране. Пальцы мгновенно стали липкими от теплой крови. Много крови. Слишком много.

Я шел в полной темноте, спотыкаясь о куски бетона, ориентируясь только на слабый сквозняк. Где-то впереди, через сотню метров, должен быть канализационный люк, ведущий на территорию промзоны.

Перед глазами стояло лицо Алисы.

«Лучше бы я сгнила в том дерьме, чем когда-либо узнала твой запах».

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я зажмурился, стиснув зубы. Я выживу. Я выберусь из этой крысиной норы, найду ее и заставлю взять эти слова обратно. Привяжу ее к себе, выбью из нее эту мертвую пустоту, даже если мне придется собирать ее заново по кускам. Она моя.

Впереди забрезжил тусклый свет. Луч фонаря, пробивающийся сквозь щели старого люка.

Я привалился плечом к бетонной стене, тяжело дыша.

— Босс! — раздался сверху искаженный акустикой крик. — Мы пробиваем завал! Давид Маркович!

— Я здесь, — хрипло крикнул я, и этот звук разорвал мне горло. — Люк… пятьдесят метров севернее…

Сознание начало мигать. Я сполз по стене, оставляя на бетоне кровавый след, и закрыл глаза.

Алиса

Внедорожник летел по территории промзоны, не разбирая дороги. Макар снес металлические ворота старого завода так, словно они были сделаны из картона. Машину трясло на колдобинах, но он даже не думал сбрасывать скорость.

Мое сердце превратилось в один сплошной комок паники.

Мы потеряли Берга.

Эта фраза билась в висках сиреной. Я не чувствовала ни холода, ни боли в сбитых наручниками запястьях. Весь мир сузился до облака серой пыли и дыма, поднимающегося над старым коллектором.

Машина ударила по тормозам, едва не врезавшись в оцепление из бойцов Берга. Я вылетела из салона еще до того, как внедорожник полностью остановился.

— Алиса Андреевна, стойте! — крикнул Макар, выскакивая следом, но я его не слушала.

Я бежала сквозь дым, спотыкаясь о брошенные гильзы и куски арматуры. Мои босые ноги не чувствовали ледяного асфальта.

Место выхода из коллектора превратилось в воронку. Огромные бетонные плиты рухнули вниз, похоронив под собой туннель. Десяток бойцов в бронежилетах пытались зацепить тросами самые крупные куски бетона, чтобы оттащить их лебедками броневиков. Экскаватор, пригнанный неизвестно откуда, ревел двигателем, вгрызаясь ковшом в землю.

— Давид! — мой крик сорвался, потонув в реве техники.

Я бросилась прямо к краю воронки. Упала на колени на покрытый бетонной пылью асфальт. Мои руки впились в холодные камни. Я начала отбрасывать куски кирпича и бетона пальцами, сдирая ногти в кровь.

— Пустите! Давид! — я рыдала, задыхаясь от пыли и слез. — Ты не смеешь сдохнуть! Не после того, что ты со мной сделал, Берг! Слышишь меня?! Я убью тебя сама, если ты сдохнешь!

Чьи-то сильные руки обхватили меня за талию, оттаскивая от края обрыва.

— Пусти меня, Макар! Пусти! — я билась в его хватке, вырываясь с такой силой, что порвала воротник его куртки. — Он там! Мы должны его вытащить!

— Грунт нестабилен, Алиса Андреевна! Вас завалит! Ребята работают, мы достанем его! — голос начальника охраны дрожал, но он держал меня мертвой хваткой.

Я обмякла в его руках, сползая на колени, глядя на эту братскую могилу из бетона и стали.

Он умер. Мой монстр, мой мучитель, единственный человек, который заставил меня почувствовать себя живой — умер. Ради меня. Он пошел туда, зная, что это ловушка, чтобы я могла спать спокойно.

— Нет… нет, нет, нет… — я раскачивалась из стороны в сторону, обхватив себя руками, чувствуя, как внутри меня разверзается черная беспросветная бездна. Я больше никогда не почувствую запах горького миндаля. Никогда не увижу эту циничную издевательскую полуулыбку. Он оставил меня.

Внезапно рация на плече Макара ожила.

— Второй — Базе! Нашли! Люк номер четыре, полсотни метров от завала! Он живой! Требуется медик, срочно! Сильная кровопотеря!

Мир, который секунду назад рухнул, внезапно собрался заново с оглушительным щелчком.

Я вскочила на ноги. Макар даже не пытался меня остановить — он сам бежал следом.

Мы метнулись за угол кирпичного здания. Свет фонарей бил по глазам, выхватывая из темноты группу бойцов, столпившихся у открытого канализационного люка. Медик с чемоданчиком уже прыгал вниз.

— Расступитесь! — рявкнул Макар, распихивая своих людей.

Я протолкнулась сквозь строй вооруженных до зубов мужчин.

Они вытаскивали его. Двое бойцов подхватили его под руки, вытягивая из черной пасти колодца.

Давид.

Он был весь в серой бетонной пыли, смешанной с грязью и кровью. Его черная рубашка прилипла к телу, правый бок представлял собой одно сплошное багровое месиво, из которого толчками сочилась кровь. Лицо было бледным, под глазами залегли черные тени. Он выглядел как демон, который только что прогрыз себе путь из самого ада.

Медик бросился к нему, на ходу вскрывая пакет с кровоостанавливающим бинтом.

— Давид Маркович, ложитесь, нужно зажать рану! — крикнул врач.

Но Давид отмахнулся от него окровавленной рукой, с такой силой, что врач отлетел на шаг. Берг тяжело оперся о бетонное кольцо люка, судорожно глотая воздух. Его глаза, дикие, безумные, метались по толпе своих людей. Он искал.

А потом он увидел меня.

Время снова остановилось.

Он стоял, истекая кровью, бледный как смерть, но в его черных глазах вспыхнул такой собственнический испепеляющий огонь, что меня бросило в жар.

— Какого хрена… — его голос был хриплым, едва слышным рыком. Он сделал нетвердый шаг ко мне, отталкивая бросившегося к нему Макара. — Какого хрена ты здесь делаешь, Ветрова? Я приказал отвезти тебя домой.

Я не ответила.

Просто бросилась к нему. Врезалась в его грудь с такой силой, что он пошатнулся, глухо застонав от боли, но его здоровая левая рука мгновенно крепко обхватила меня за талию, прижимая к себе.

— Ты жив… господи, ты жив… — я рыдала, зарываясь лицом в его грязную, промокшую рубашку, пачкаясь в его крови. Мои руки судорожно ощупывали его спину, плечи, словно я хотела убедиться, что он настоящий.

— Я же сказал тебе… — он тяжело и прерывисто дышал мне в макушку. Его губы коснулись моих волос. — Я бессмертный. И я не отпущу тебя.

Я подняла голову. Мое лицо было мокрым от слез.

— Ты козлина, Берг, — прошептала, глядя в его черные глаза. — Ты лжец, психопат и козлина.

— Знаю, — он усмехнулся, и эта улыбка была самой красивой вещью, которую я видела в своей жизни. — Но я твой козлина, Алиса. И Воронов мертв. Тебя больше никто не тронет.

Его рука скользнула по моей щеке. Большой палец нежно, с почти болезненной осторожностью коснулся того места, где наливался синяк. В его глазах мелькнула ярость, смешанная с нежностью.

Он наклонился, игнорируя десятки глаз своих подчиненных, игнорируя врача, который пытался подобраться к его ране. Он впился в мои губы отчаянным, кровавым, грязным поцелуем. Вкус пепла, крови и адреналина на его губах стал для меня самым сладким в мире. Я отвечала ему так же неистово, цепляясь за его плечи, понимая, что в этой грязи, на руинах бойни, мы только что подписали новый контракт. Без бумаг. Без долгов. Только на крови.

Внезапно хватка Давида на моей талии ослабла.

Поцелуй оборвался. Он глухо выдохнул прямо мне в губы, его глаза закатились.

Его предел прочности был достигнут. Адреналин, державший его на ногах, испарился. Давид всей своей огромной тяжестью рухнул на меня.

— Давид! — я едва удержала его, оседая вместе с ним на грязный асфальт. — Врача! Быстро, мать вашу!

Он лежал у меня на коленях, его кровь пропитывала мои джинсы. Я зажимала рану на его боку обеими руками, чувствуя, как горячая влага пульсирует между пальцами.

— Держись, Берг, — склонилась над его бледным лицом, в панике глядя, как медик вонзает иглу катетера ему в вену прямо на асфальте. — Только попробуй сдохнуть сейчас. Слышишь? Ты же бессмертный! Мой бессмертный!

Глава 30

Глава 30

Алиса

Медицинский фургон, который люди Макара подогнали к месту обрушения коллектора, гнал по ночной трассе с такой скоростью, что нас бросало из стороны в сторону на поворотах. Внутри, под ослепительно-белым безжалостным светом светодиодных ламп, разворачивалась битва, в которой я была лишь бесполезным парализованным зрителем.

Давид лежал на каталке. На его лицо нацепили кислородную маску, под которой испарина смешивалась с бетонной пылью. Врач, тот самый, что ставил ему катетер на асфальте, сейчас двумя руками, всем своим весом давил на бинты, прижатые к распоротому боку Берга.

Бинты пропитывались красным катастрофически быстро.

— Давление падает! Девяносто на пятьдесят! — крикнул медик своему ассистенту. — Вливай плазму, живо! У него артериальное кровотечение, арматура задела артерию боковой стенки живота!

Я сидела на откидном сиденье, вжавшись спиной в стенку фургона. Мои колени были подобраны к груди, а руки дрожали так, что я не могла их сцепить. Вся моя одежда, мои джинсы, мои ладони — все было покрыто его кровью. Липкой. Горячей.

Я смотрела на его закрытые глаза. На мертвенно-бледную кожу.

Совсем недавно я ненавидела этого человека больше всего на свете. Я смотрела на его красную папку и желала ему сгореть в аду. А сейчас… сейчас я понимала, что, если кривая на мониторе кардиографа превратится в прямую линию, этот ад поглотит меня целиком.

— Давид, — тихо прошептала я и подалась вперед, игнорируя окрик ассистента, и вцепилась пальцами в его здоровую левую руку. — Ты обещал. Слышишь? Ты обещал мне, что вернешься. Только попробуй сейчас сдохнуть. Я вытащу тебя с того света и убью сама!

Его пальцы не дрогнули. Монитор пищал все чаще, сливаясь в паническую трель.

— Девушка, не мешайте! — крикнул врач.

— Заткнись и спасай его! — прошипела я, и в этом крике было столько истерики, что медик больше не сказал ни слова.

Фургон резко затормозил, шины взвизгнули по бетону. Мы прибыли.

Это была не государственная больница. Закрытая подпольная клиника для «своих», оборудованная по последнему слову техники, спрятанная в цокольном этаже неприметного бизнес-центра.

Двери распахнулись. Внутрь ворвался ледяной воздух и люди в хирургических костюмах.

Каталку выдернули из машины. Я бежала за ними по длинному стерильному коридору, пока тяжелые двери операционной не захлопнулись прямо перед моим носом, отрезав меня от него. Красное табло над дверью вспыхнуло надписью «ИДЕТ ОПЕРАЦИЯ».

Я осталась одна.

Ноги подкосились, и я сползла по гладкой кафельной стене прямо на пол. Обхватила голову руками, перепачканными в его крови, и зажмурилась.

Сколько прошло времени? Час? Два? Три?

Я потеряла счет. Макар приносил мне пластиковые стаканчики с кофе, предлагал влажные салфетки, просил уйти в палату и лечь, но я не реагировала. Я превратилась в статую, застывшую под этой проклятой красной лампой.

Перед глазами раз за разом прокручивалась одна и та же пленка. Взрыв в подвале. Мертвые боевики. Давид, стоящий в клубах дыма, стреляющий по коленям ублюдка, который пытался меня изнасиловать. И его взгляд. Взгляд человека, который готов был разорвать вселенную в щепки, чтобы дотянуться до меня.

Он маньяк. Он психопат.

Но он

мой

психопат. И я больше не хотела, чтобы меня спасали.

Красная лампа погасла.

Из операционной вышел хирург. Он стянул маску, его лицо было серым от усталости.

Я подскочила на ноги так резко, что перед глазами потемнело. Макар, дежуривший в конце коридора, в ту же секунду оказался рядом.

— Жить будет, — коротко выдохнул врач, опередив наши вопросы. — Разрыв тканей, сильная кровопотеря, легкое сотрясение. Но органы чудом не задеты. Мы зашили его, влили два литра крови. У него организм как у терминатора. Сейчас он в реанимации, под наркозом. Проспит до утра.

Только после этих слов я смогла нормально дышать.

Я прижала дрожащие ладони к лицу, глотая злые счастливые слезы.

Жив. Господи, он жив.

Давид

Боль.

Она не была острой. Она была тупой, пульсирующей, как будто внутрь меня залили расплавленный свинец, и теперь он застывал, сковывая каждое движение.

Я медленно разлепил тяжелые веки. Резанул ослепительно-белый свет ламп на потолке. Запах хлорки, спирта и медикаментов. Писк кардиомонитора над ухом.

Попытался сделать вдох, но правый бок взорвался такой агонией, что я едва не потерял сознание снова.

Память обрушилась лавиной.

Коллектор. Взрыв. Воронов, захлебывающийся собственной кровью под бетонной плитой. И до этого… подвал мясокомбината. Алиса, прикованная к трубе. Ее разорванная одежда и синяк на скуле.

Где она?

Эта мысль прошила мой затуманенный наркозом мозг электрическим разрядом.

Я не был в своем доме. Я лежал на узкой больничной койке, окутанный проводами и трубками. В вену на левой руке был воткнут катетер капельницы.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Мне плевать, где я. Мне нужно было знать, что она жива. Что ее отвезли в безопасность. Что ее никто больше не тронул.

Здоровая рука метнулась к катетеру. Сцепил зубы так, что заскрипела челюсть, и дернул пластиковую трубку, вырывая иглу из вены с куском пластыря. По коже мгновенно потекла горячая струйка крови, капая на белоснежные простыни. Писк монитора сорвался на паническую трель.

Я попытался сесть. Бок резануло, но я заставил себя спустить ноги с кровати.

Дверь палаты распахнулась.

Внутрь влетел дежурный врач в белом халате, за ним охранник из моих людей.

— Давид Маркович! Вы с ума сошли?! Вам нельзя вставать! Швы разойдутся! — заорал медик, бросаясь ко мне.

Я поднял левую руку и жестко вцепился в ворот его халата, притянув к себе. Мои мышцы тряслись от слабости, перед глазами все плыло, но в голосе не было ни капли неуверенности. Только угроза.

— Где она? — прохрипел я. Горло саднило от бетонной пыли, которой я наглотался в коллекторе.

— Кто? Давид Маркович, ложитесь, у вас кровотечение…

— Где Алиса, мать твою?! — я рванул его на себя так, что врач едва не упал мне на грудь. — Если вы отправили ее, не показав мне… я сожгу эту клинику вместе с вами.

— Я здесь!

Этот крик разорвал напряжение в палате.

Я отбросил врача, как тряпичную куклу.

Она стояла в дверях. Макар за ее спиной пытался ее удержать, но она вырвалась.

Она выглядела как катастрофа. Моя идеальная, гордая девочка. На ней все были чьи-то чужие кроссовки на несколько размеров больше, грязные порванные на коленях джинсы. И мое пальто, которое я накинул на нее в том проклятом подвале. Лицо измазано сажей и моей кровью. Уродливый багровый синяк на левой скуле цвел во всю силу. Волосы спутались.

Но ее глаза…

В них больше не было той мертвой пугающей пустоты, которая едва не убила меня в кабинете. В них горел сумасшедший живой огонь.

— Пошли вон, — процедил я, глядя только на нее.

Врач попытался что-то возразить, но Макар молча взял его за локоть и вытащил в коридор. Дверь закрылась, отсекая нас от всего остального мира.

Мы остались одни. Тишину нарушал только сбившийся ритм кардиомонитора и мое хриплое дыхание.

Алиса сделала шаг ко мне. Потом еще один. Она шла так, словно боялась, что я растворюсь в воздухе, как галлюцинация.

Маски были сорваны. Моя броня циничного неуязвимого ублюдка осталась там, под бетонными плитами коллектора. Я больше не играл в Бога. Я не играл в расчетливого инвестора. Прямо сейчас я был просто изломанным, истекающим кровью мужиком, который не мог дышать, пока она не окажется в моих руках.

— Иди сюда, — прохрипел я, протягивая к ней дрожащую руку.

Она бросилась ко мне.

Она не стала осторожничать. Врезалась в меня, падая на колени перед больничной койкой, утыкаясь носом мне в шею.

Я застонал сквозь стиснутые зубы от вспышки боли в боку, но даже не подумал ее оттолкнуть. Моя здоровая рука обхватила ее затылок, зарываясь пальцами в спутанные волосы. Вторая, непослушная рука, скользнула по ее спине, крепко прижимая ее к себе.

— Алиса… моя… — я не узнавал собственного голоса. Это был какой-то ломаный рык. Я целовал ее волосы, висок, ухо, вдыхая ее запах. — Девочка моя…

Она рыдала в голос, цепляясь пальцами за мою больничную рубашку.

Я чуть отстранил ее от себя, заставив посмотреть мне в глаза.

Мне нужно было увидеть. Мне нужно было убедиться.

Мои трясущиеся руки опустились на ее запястья. Я осторожно закатал рукава плаща, затем огромной толстовки.

Моя челюсть сжалась так, что едва не треснули зубы. Кожа на ее тонких запястьях была содрана до мяса. Темно-багровые кровавые борозды от вороновских наручников браслетами охватывали ее руки. Я провел большим пальцем возле края раны, и меня накрыло такой волной удушающей ненависти к самому себе, что в глазах потемнело.

— Я позволил им это сделать, — мой шепот был полон неприкрытого отвращения к собственной самоуверенности. Я медленно поднял руки к ее лицу. Осторожно, подушечками пальцев, коснулся багрового синяка на ее скуле. Она тихо айкнула. — Я оставил тебя там. В кабинете. Я думал, что клетка защитит тебя, а она чуть тебя не убила.

— Ты убил их всех, — всхлипнула она, глядя на меня огромными мокрыми от слез глазами. — Воронов…

— Мертв, — отчеканил я. В моем голосе снова лязгнул металл. — Раздавлен под бетонной плитой. Я смотрел, как он захлебывается собственной кровью. Никто. Никогда. Больше не посмеет к тебе прикоснуться.

Я обхватил ее лицо ладонями, заставляя смотреть мне прямо в душу. Туда, куда я никогда никого не пускал.

— Я маньяк, Алиса, — произнес слова, которые она кричала мне не так давно сама. Но сейчас в них не было вызова. Была только уродливая правда. — И лжец. И подонок, который разрушил твою жизнь, чтобы затащить тебя в свою постель. Я не умею любить нормально. У меня нет для этого настроек. То, что я к тебе чувствую — это одержимость. Больная. Животная.

Я прижался лбом к ее лбу. Мое дыхание смешивалось с ее дыханием.

— Но если ты сейчас развернешься и уйдешь… если ты скажешь, что никогда меня не простишь… я сдохну. Слышишь меня? Тот кусок арматуры меня не убил, но ты — сможешь. Ты пробила меня навылет, Ветрова. Я твой. Полностью. Ты владеешь мной.

Писк монитора ушел на задний план. Я ждал ее приговора. Человек, который всегда сам выносил вердикты, сейчас лежал на больничной койке, полностью беззащитный перед двадцатилетней девчонкой.

Она смотрела на меня. Ее губы дрогнули.

А затем она подняла свои израненные, стертые в кровь руки и положила их мне на шею.

— Ты больной ублюдок, Давид Берг, — прошептала она, и в ее голосе прозвучала та самая интонация, от которой у меня по позвоночнику пробежал ток. Смесь капитуляции и неистовой разрушительной нежности. — Ты сжег мой мир. Но я никуда от тебя не уйду.

Она подалась вперед и впилась в мои губы.

Это не было похоже ни на один наш поцелуй до этого. В нем не было принуждения. Не было борьбы за власть. Это было отчаянное присвоение. Она целовала меня так, словно я был воздухом, а она задыхалась.

Я застонал, забыв о ране в боку, о капельнице, о врачах за дверью. Моя здоровая рука обхватила ее за талию, и с нечеловеческим усилием, проигнорировав вспышку агонии, я рванул ее на себя, затягивая на узкую больничную койку.

— Давид! Швы! — в панике выдохнула она, пытаясь отстраниться, когда оказалась прижатой к моей левой, неповрежденной стороне.

— Плевать на швы, — прорычал я, зарываясь носом в ее пахнущие гарью волосы, жестко фиксируя ее тело поверх своего. — Лежи. Никуда тебя не отпущу.

Она замерла, прислушиваясь к бешеному стуку моего сердца, и медленно, осторожно положила голову мне на плечо.

Мы лежали так в полумраке реанимации, два изломанных человека, которые только что уничтожили друг друга, чтобы собраться заново.

Дверь палаты приоткрылась. В щель просунулась голова Макара.

Он увидел, что Алиса лежит на моей койке, а я обнимаю ее с такой свирепой собственнической хваткой, что готов порвать любого, кто подойдет ближе. Начальник охраны тактично откашлялся, глядя в пол.

— Босс. Простите, что прерываю.

— Говори, — процедил я, не открывая глаз, поглаживая спину Алисы.

— Совет теневиков прислал эмиссара. Они в бешенстве от бойни в промзоне. Воронов был их партнером. Они требуют объяснений и компенсаций. Говорят, что вы развязали войну из-за пустяка. Грозятся перекрыть каналы.

Алиса вздрогнула в моих руках. Война только начиналась. Я почувствовал, как она напряглась, ожидая моего ответа.

Я медленно открыл глаза. Иллюзия слабости закончилась.

— Макар, — мой голос прозвучал с пугающей смертоносной мягкостью. — Передай эмиссару Совета, чтобы они заказали гробы. Много гробов. Если они задают много вопросов, я приду и вырву им языки. А если кто-то из них еще раз назовет мою женщину «пустяком»… я утоплю их в той же воде, в которой сдох Илья.

Макар ухмыльнулся, словно только этого и ждал.

— Понял, Давид Маркович. Передам дословно.

Дверь закрылась.

Я посмотрел на Алису. Она приподнялась на локте, глядя на меня сверху вниз. В ее глазах больше не было страха перед моей жестокостью. Она поняла, что теперь эта жестокость будет направлена только на тех, кто попытается нас разлучить.

— Значит, гробы? — уголок ее искусанных губ дрогнул в легкой усмешке.

— Для всех, кто против нас, птичка, — я провел пальцем по ее щеке. — Домой поедем, как только разрешат врачи. И мы уничтожим этот блядский контракт. Потому что с этой ночи ты принадлежишь мне по праву, которое не прописано ни в одном законе.

Она наклонилась и прикусила мою нижнюю губу.

— Попробуй только отпустить, Берг.

Хищник внутри меня довольно зарычал, окончательно и бесповоротно захлопывая клетку, в которой мы теперь были заперты вдвоем.

Глава 31

Алиса

Серый ноябрьский рассвет пробивался сквозь тонированные стекла бронированного внедорожника. Домой нас отпустили только через несколько дней. Давид спорил с хирургом до хрипоты, но на этот раз даже он не смог отменить постельный режим. Но все же умудрился выйти раньше, чем через десять дней.

Мы подъехали к воротам загородного дома. Того самого бункера, из которого я так отчаянно пыталась, и который теперь казался мне единственным безопасным местом на всей планете.

Машина плавно затормозила у парадного входа. Макар заглушил двигатель, но не спешил выходить, давая нам секунду.

Давид сидел рядом со мной на заднем сиденье. На нем была чужая куртка, наброшенная поверх больничной рубашки. Он был бледен до синевы, резкие черты лица заострились, превратив его в ожившую мраморную статую. Хирург вкачал в него убойную дозу обезболивающих и антибиотиков, чтобы он смог перенести дорогу, но я видела, как тяжело и поверхностно он дышит, стараясь не тревожить зашитый бок.

Его левая рука все это время намертво сжимала мои пальцы.

Дверца распахнулась. Охранник подставил руку, но Давид проигнорировал ее. Он выбрался из салона сам, стиснув зубы так, что на скулах заходили желваки. Затем обернулся ко мне.

Я попыталась выйти, но мои ноги, ватные от пережитого шока, отказались держать вес тела. Я пошатнулась, едва не рухнув на гравий.

Давид перехватил меня. Не здоровой рукой — обеими. Он прижал меня к себе, игнорируя собственную рану, и его глухой рык, в котором смешались боль и собственничество, вибрировал прямо у меня над ухом.

— Я сама, Давид, тебе нельзя… — прошептала, пытаясь отстраниться, чтобы не давить ему на швы.

— Заткнись, Ветрова, — выдохнул он, упираясь подбородком в мою макушку. — Если ты сейчас упадешь, мне придется ловить тебя в падении, а это точно разорвет мне бок. Так что просто стой и опирайся на меня. Имей совесть.

Даже сейчас он не мог обойтись без своего ядовитого сарказма. Это было так невыносимо по-родному, что у меня снова защипало в глазах.

Мы вошли в холл.

Дом встретил нас разгромленными дверями кабинета, сорванными магнитными замками и мертвой тишиной. Анна, стоявшая у лестницы с аптечкой и стопкой чистых полотенец, выглядела так, словно сама пережила клиническую смерть. Увидев нас, экономка судорожно прижала руки к губам.

— Давид Маркович… Господи… Алиса…

— Пошли вон, — процедил Давид. Его голос был тихим, но от него по стенам пошел мороз. — Все. Охрана на внешний периметр. Персоналу запереться в блоке и не высовываться, пока я не позову.

— Но вам нужна помощь, вам нужно переодеться… — попыталась возразить Анна.

Взгляд Давида, черный и смертоносный, заставил ее замолчать на полуслове.

— Я сказал: вон из моего дома.

Он не позволил никому к нам прикоснуться. Медленно, шаг за шагом, мы начали подниматься по лестнице на второй этаж. Он поддерживал меня за талию, я держала его под здоровую руку, чувствуя, как с каждым пролетом его дыхание становится все более прерывистым. Это было похоже на восхождение на Голгофу двух грешников, которые только что вырвались из ада и теперь тащили друг друга к спасению.

Когда мы вошли в его спальню, Давид ногой захлопнул дверь и повернул замок.

Давид

Я ненавидел слабость. Свою, чужую — неважно. Всю жизнь я выжигал ее из себя каленым железом.

Но сейчас, глядя на Алису в ярком свете ламп моей ванной комнаты, чувствовал себя самой слабой тварью на планете.

Она стояла посреди огромной мраморной комнаты, обхватив себя руками за плечи. А на левой скуле цвел багрово-синий синяк.

Каждый раз, когда мой взгляд падал на этот кровоподтек, внутри меня поднималась такая волна слепой ярости, что мне хотелось вернуться к коллектору, откопать труп Воронова и убить его еще раз. Медленнее.

Я подошел к душевой кабине и включил воду, настраивая температуру. Скинул с плеч чужую куртку, которая тут же упала на пол.

— Давид… тебе нельзя мочить швы, — ее голос дрожал. Она смотрела на мою больничную рубашку с паническим ужасом.

— Я не собираюсь мыться, — глухо ответил, подходя к ней. Она вздрогнула, но не отстранилась.

Мои руки двигались с осторожностью. Я коснулся краев толстовки и медленно стянул ее с ее плеч. Ткань с тихим шорохом упала на мрамор. Затем я опустился на одно колено, бок тут же прострелило ослепительной болью, но я лишь стиснул зубы. Снял с нее чужие кроссовки. Стянул изодранные джинсы.

Она осталась стоять передо мной в одном белье, дрожащая, покрытая ссадинами и синяками.

Я поднялся, стараясь не шататься. Мой взгляд упал на ее запястья. Багровые борозды от наручников. Содранная кожа, хоть в больнице и обработали.

Хищник внутри меня заскулил, признавая свое полное поражение.

Я бережно взял ее за руку и завел в просторную душевую кабину. Вода уже была приятно теплой. Пар клубился под потолком, оседая на зеркалах. Я не стал раздеваться сам. Мне было плевать, что моя одежда намокает, что вода заливает швы. Мне нужно было только одно: смыть с нее все, что произошло.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я взял мягкую губку, щедро налил на нее гель для душа с запахом сандала.

— Закрой глаза, птичка, — прошептал я.

Она послушно опустила веки.

Я начал мыть ее. Медленно. Методично. Мои руки скользили по ее хрупким плечам, ключицам, спине. Горячая вода стекала по ее коже.

В этом не было ни грамма сексуального подтекста. Это был акт присвоения и исцеления. Волк, вылизывающий раны своей самке после схватки со стаей. Я смывал с нее чужие прикосновения, чужие взгляды, чужой страх. И заменял их своим теплом, своим запахом, своим маниакальным контролем.

Когда мои пальцы осторожно коснулись кровоподтека на ее скуле, она тихо вздохнула.

— Прости меня, — эти слова вырвались из моего горла хриплым ломаным звуком. Я никогда ни перед кем не извинялся. А сейчас стоял под душем в мокрой одежде и готов был на коленях умолять о прощении. — За то, что не успел быстрее. За то, что этот ублюдок успел к тебе прикоснуться.

Алиса открыла глаза. Они были мокрыми от слез и воды.

Она подняла свои израненные руки и положила их мне на грудь, прямо поверх мокрой больничной рубашки.

— Ты успел, Давид, — прошептала она, глядя мне прямо в душу. — Ты пришел за мной в ад.

— Я сам тебя в него бросил, — с горечью процедил, смывая пену с ее бедер. — Моя ложь…

— Тсс, — она прижала дрожащие пальцы к моим губам. — Ни слова больше. Не сегодня. Сегодня я хочу просто знать, что все закончилось.

Она потянулась ко мне и прижалась к моей груди. Вода лилась на нас сверху, смешивая ее слезы и мою боль. Я обнял ее здоровой рукой, зарываясь лицом в ее мокрые волосы. Она была моей. Отмытой, живой и принадлежащей мне.

Я выключил воду. Закутал ее в огромное пушистое полотенце, тщательно промакивая каждый сантиметр кожи. Принес из гардеробной свою чистую мягкую футболку и осторожно надел на нее. Она утонула в ней, футболка доходила ей до середины бедра.

Только после этого я позволил себе опереться о раковину. Боль в боку стала невыносимой, перед глазами поплыли черные мушки.

— Давид! — Алиса бросилась ко мне, поддерживая под руку. — Твои швы… рубашка вся красная! Тебе нужно лечь!

— Нормально. Царапина, — хмыкнул я, хотя чувствовал, что отключаюсь.

Мы дошли до кровати. Я рухнул на спину, тяжело дыша. Алиса суетилась вокруг меня, ее руки дрожали. Она принесла аптечку Анны, разрезала на мне мокрую больничную рубашку и ахнула, увидев свежую кровоточащую повязку.

— Ты сумасшедший идиот, Берг, — всхлипнула она, с трясущимися руками меняя мне бинты и обрабатывая края раны антисептиком.

— Твой идиот, — прохрипел я, перехватывая ее ладонь и прижимая к своим губам.

Она закончила перевязку, выключила верхний свет, оставив только тусклый торшер, и легла рядом со мной, прижавшись ко мне вплотную, со стороны здорового бока, закинув ногу на мое бедро и спрятав лицо у меня на груди.

Я обнял ее, вдыхая запах чистоты и сандала.

Сон накрыл нас обоих мгновенно, как тяжелая волна. Это был первый раз, когда мы спали без контрактов, без брони и без лжи.

Алиса

Я проснулась от того, что мне стало холодно.

Солнечный свет пробивался сквозь щели в тяжелых шторах. Я потянулась, ища тепло его тела, но моя рука наткнулась на смятые пустые простыни.

Давида не было.

Сердце мгновенно ускорило ритм. Паника поднялась со дна желудка. Он был тяжело ранен. Он не мог встать. Если только ему не стало хуже…

Я подскочила на кровати. Моя футболка (его футболка) сползла с плеча. Я выбежала из спальни в коридор.

Дом был пугающе тихим.

— Давид! — позвала, и мой голос эхом отразился от стен галереи.

Тишина.

Я бросилась к лестнице. На ступенях заметила крошечную, едва заметную алую каплю. Свежую кровь.

Дыхание перехватило. Я побежала вниз, перепрыгивая через ступеньки, не чувствуя боли в сбитых коленях. Капли вели в сторону холла. К коридору. К его кабинету.

Мой мозг отказывался понимать логику. Зачем ему, истекающему кровью, идти в разгромленный кабинет?

Двустворчатые двери были приоткрыты.

Я замерла на пороге.

Он был там.

Давид стоял у окна, жалюзи на котором снова были подняты. На нем были надеты черные спортивные штаны, торс был обнажен. Свежая белая повязка на его правом боку снова пропиталась кровью, багровое пятно медленно расползалось. Он опирался одной рукой о подоконник, тяжело перенося вес на здоровую сторону.

А в его левой руке была папка.

Не та красная папка с фальшивыми долгами моего отчима, которую я сожгла в день побега. Это была плотная черная кожаная папка с тиснением. Я узнала ее мгновенно.

В ней лежала моя расписка, наш с ним контракт. Тот самый, настоящий, написанный моей рукой в клубе «Эребус». Документ, который продал меня в рабство.

Услышав мои шаги, Давид медленно повернулся.

Его лицо было серым от боли, тени под глазами стали еще глубже. Но взгляд… взгляд был ясным, тяжелым и мертвенно-серьезным. В нем не было ни нежности, которой мы делились ночью, ни страсти. Это был взгляд палача, который собирается вынести окончательный приговор.

— Ты проснулась, — его голос прозвучал как хруст стекла. Низкий. Бесцветный.

— Давид… что ты делаешь? У тебя снова кровотечение. Тебе нужно лечь! — я сделала шаг к нему, протягивая руки, но он резким жестом остановил меня.

— Стой там, Алиса.

Я замерла, словно наткнувшись на невидимую стену. Холод, исходящий от него, парализовал.

Он медленно подошел к своему столу. Откинул кожаную обложку папки. На полированном дереве белел исписанный моей рукой лист. Моя подпись в самом низу. Двадцать миллионов. Девяносто дней. Полное подчинение.

— Тогда, — начал он, глядя на эти листы. — Ты спросила меня, убил бы я твою семью, если бы ты не пришла. Я ответил «да». И я не соврал. Я был монстром, который построил этот капкан, чтобы поймать тебя. Я хотел тебя сломать, подчинить, заставить зависеть от меня.

Он поднял на меня глаза. В них плескалась такая бездна саморазрушения, что мне стало страшно.

— Я думал, что контроль — это все. Думал, что, если я куплю тебя, ты никуда не денешься. Но когда я вошел в этот кабинет и увидел, как ты смотришь на меня… когда я понял, что в твоих глазах я сдох… то понял одну простую вещь.

Он взял расписку в руку.

— Нельзя купить то, что должно быть отдано добровольно. Можно купить тело. Можно заставить тело реагировать. Но душу купить нельзя. А мне, Алиса, твоего тела больше недостаточно.

Мое сердце перестало биться.

— Что ты хочешь сказать? — прошептала, чувствуя, как земля уходит из-под ног.

Давид Берг, человек, который никогда не отпускал то, что считал своим, медленно, глядя мне прямо в глаза разорвал листы расписки пополам. Сложил обрывки и разорвал их еще раз. А затем швырнул их на пол. Белые клочки, как мертвые бабочки, разлетелись по ковру.

— Долг твоего отчима аннулирован, — чеканя каждое слово, произнес он. — Его больше не существует. Как не существует и твоих обязательств передо мной. Твоя семья в безопасности, я обеспечу им защиту на всю оставшуюся жизнь.

Он тяжело оперся о стол обеими руками, опустив голову. Его широкие плечи прерывисто вздымались.

— Ты свободна, Алиса.

Слова повисли в воздухе. Свободна. То, о чем я мечтала каждую секунду с момента подписания этих бумаг. То, ради чего я пыталась сбежать. Клетка открылась.

— Анна вернет тебе паспорт, сумку и мамин кулон. Я не имел права отбирать их у тебя. Можешь собрать вещи. Макар отвезет тебя, куда скажешь, — Давид не смотрел на меня. Его голос стал тише, ломаясь на каждом слове. — На твои счета переведут деньги. Тебе больше никогда не придется меня видеть. Ты выйдешь в эту дверь и забудешь весь этот ад.

Я стояла неподвижно, отказываясь верить в происходящее.

Он отпускает меня? После того, как умирал у меня на руках в луже крови?

Я посмотрела на клочки бумаги на полу. На его окровавленную повязку. На его сгорбленную спину — спину поверженного хищника, который добровольно открыл капкан и теперь ждал, пока его добыча убежит, чтобы он мог сдохнуть в одиночестве.

— Мне не нужны твои деньги. Лучше скажи… Если я уйду, что будет с тобой? — мой голос прозвучал неестественно звонко в гробовой тишине комнаты.

Давид медленно поднял голову.

Его глаза были черными, воспаленными, полными такой невыносимой боли, что мне захотелось кричать. Вся его броня, весь его цинизм, вся его власть — все это рассыпалось в пыль. Передо мной стоял мужчина, который впервые в жизни сдался.

Он посмотрел на меня. Его губы дрогнули.

— А я сдохну, Ветрова, — прошептал он с пугающей искренностью. — Если ты сейчас выйдешь за эту дверь, я просто сдохну. Без тебя мне незачем дышать.

Воздух в кабинете наэлектризовался. Мы смотрели друг на друга над разорванными остатками нашей прошлой больной жизни, и в этот момент я поняла, что настоящий контракт заключается не на бумаге. Он заключается прямо сейчас, в тишине этого кабинета, и разорвать его мы не сможем уже никогда.

Глава 32

Алиса

Белые обрывки плотной бумаги лежали на ковре, напоминая осыпавшуюся штукатурку после землетрясения.

Мой взгляд был прикован к ним. Двадцать миллионов рублей. Девяносто дней моей жизни, моего тела, моей воли. Контракт, который был высечен в камне его безжалостного эгоизма, теперь представлял собой просто мусор под ногами.

Слова Давида все еще вибрировали в воздухе. Я подняла глаза.

Хищник стоял у подоконника. Бледный до синевы, с испариной на лбу и свежим кровавым пятном, стремительно расползающимся по белой повязке на его правом боку. Он едва держался на ногах, цепляясь здоровой рукой за подоконник. Его глаза, в которых всегда плескались холодный расчет и высокомерие, сейчас смотрели на меня с такой обнаженной обреченностью, что мне было больно дышать.

Он отпустил меня. И теперь ждал, пока я нанесу ему смертельный удар своим уходом.

— Ты лжешь, — мой голос прозвучал неестественно ровно, хотя внутри меня бушевал ураган. — Такие, как ты, не умирают от разбитого сердца, Берг. У таких, как ты, его просто нет.

Уголок его губ дрогнул в слабой кривой усмешке.

— У меня его и не было, Ветрова. Пока ты не вскрыла мне грудную клетку и не засунула его туда своими изрезанными руками, — он тяжело, со свистом выдохнул, прикрывая глаза на секунду. — Ты права. От разбитого сердца в моем мире не умирают. Умирают от потери контроля. А я потерял его окончательно.

Я сделала глубокий вдох. Мой взгляд снова скользнул по его окровавленной повязке. Он терял не только контроль. Он терял кровь, и, если этот идиот не ляжет прямо сейчас, мне придется хоронить его до наступления вечера.

Свобода.

Какое странное, чужеродное слово. Я могла развернуться прямо сейчас. Выйти в холл, сказать Макару, чтобы он отвез меня к маме. Я могла вернуться в свою убогую жизнь, варить кофе, ходить на лекции и вздрагивать от каждого звука тормозящей черной машины. Я могла стереть этот страшный, больной, пропитанный страхом сон.

Но я посмотрела на монстра, который создал мой ад. И поняла, что мой ад — это единственное место, где мне было по-настоящему тепло.

Я сделала шаг вперед.

Моя босая нога наступила прямо на разорванный кусок контракта с моей подписью. Я не обошла эти обрывки, а прошлась по ним, как по пеплу. Второй шаг. Третий.

Давид напрягся. Его глаза распахнулись шире. Он следил за каждым моим движением с напряжением приговоренного к казни, ожидающего, ударит ли топор или веревка лопнет.

Я подошла к нему вплотную.

— Значит, я свободна? — тихо спросила, останавливаясь в десяти сантиметрах от его груди.

— Абсолютно, — хрипло выдохнул он. Его левая рука дернулась, желая прикоснуться ко мне, но он силой воли заставил себя вцепиться в подоконник еще крепче. Он не смел ко мне прикасаться. Не после того, как дал мне выбор.

— И я могу уйти, куда захочу? Найти себе нормального парня? Построить нормальную семью?

Лицо Давида исказила гримаса боли, словно я провернула нож в его ране. Скулы заострились, челюсть сжалась.

— Да, — процедил он сквозь зубы. И тут же, не выдержав, добавил низким, утробным рыком: — Но, если этот «нормальный парень» посмеет обидеть тебя, я найду его, отрежу ему руки и заставлю сожрать их на твоих глазах. А потом пристрелю.

Я не выдержала. Истеричный ломаный смешок вырвался из моего горла, и по щекам покатились слезы.

— Господи, какой же ты больной ублюдок, Давид, — покачала головой, чувствуя, как от этого смеха трещат остатки моего собственного здравомыслия.

— Я предупреждал, — он тоже горько усмехнулся, но его взгляд оставался прикован к моему лицу. — Так что лучше найди себе хорошего парня и, желательно, в другой стране. Мне понадобится чуть больше времени, чтобы туда добраться.

Я подняла руки. Мои пальцы, все еще хранящие багровые следы от наручников Воронова, легли на его обнаженную грудь. Кожа Берга была горячей, покрытой мелкой испариной.

В ту же секунду, как я коснулась его, Давид издал тихий стон и опустил голову, утыкаясь лбом в мое плечо. Вся его непоколебимая стальная выдержка рухнула. Его здоровая рука, наконец, сорвалась с подоконника и обхватила мою талию, прижимая меня к себе так отчаянно, словно я была краем пропасти, с которой он срывался.

— Не уходи, — это был даже не шепот. Это была хриплая разорванная в клочья мольба. Самое страшное и прекрасное, что я когда-либо слышала. — Пожалуйста, Алиса. Не уходи. Я отдам тебе все. Себя, свой бизнес, свою жизнь. Я буду спать у твоей двери, как цепной пес. Я никогда больше не посмею тебя к чему-то принуждать. Только останься.

Мое сердце разлетелось на тысячи осколков и тут же собралось заново.

Я провела руками по его широкой напряженной спине, зарываясь пальцами в жесткие темные волосы на затылке.

— Идиот, — прошептала, целуя его в висок. — Если бы я хотела сбежать, я должна была сделать до того, как ты взорвал к чертям половину промзоны и лег под пули, чтобы вытащить меня из подвала.

Он резко вскинул голову. В его глазах, полных недоверия, вспыхнула искра безумной надежды.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Что ты сказала?

— Я сказала, что никуда не пойду, Берг, — я посмотрела ему прямо в глаза, стирая большим пальцем каплю пота с его скулы. — Я свободна. И именно поэтому я выбираю остаться. С тобой. С психопатом, который купил меня за двадцать миллионов, а потом сжег собственный контракт.

Давид смотрел на меня так, словно увидел пришествие ангела в самом центре ада. Его грудь тяжело вздымалась. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но внезапно его лицо стало серым, а глаза закатились.

Ноги Берга подкосились, и он всей своей огромной тяжестью начал заваливаться на пол, стараясь не упасть на меня.

— Давид! — я едва удержала его, чувствуя, как теплая кровь пропитывает мою футболку в том месте, где он прижался ко мне своим правым боком. — Твою мать, Берг! Ты весишь как бетонная плита!

Я обхватила его за пояс, перекинув его левую руку себе через шею, и буквально волоком потащила в сторону коридора.

— Я в порядке… — прохрипел он, пытаясь перебирать ногами. — Просто… легкое головокружение.

— Заткнись, терминатор недоделанный. Ты истекаешь кровью, — я пыхтела, таща этого медведя в сторону нашей спальни. — Если ты сейчас сдохнешь, после того как я призналась, что остаюсь, я убью Макара, Анну и всех твоих охранников, просто от злости!

Давид хрипло рассмеялся, и этот смех отозвался в нем очередным приступом боли.

— Какая кровожадная девочка, — прошептал он мне в макушку. — Я всегда знал, что в тебе спит маньяк.

Мы добрались до спальни. Я сгрузила его на огромную кровать, застеленную темным шелком. Он рухнул на спину, тяжело дыша, его лицо было покрыто испариной.

Я метнулась за аптечкой и притащила из ванной таз с теплой водой и полотенце.

Когда вернулась, Давид смотрел в потолок.

— Я испортил тебе жизнь, — внезапно серьезно произнес он, не поворачивая головы. — Вырвал тебя из нормального мира. И теперь ты инфицирована мной. Тебе нужна кровь, адреналин и больной на всю голову собственник.

Я остановилась у кровати. Поставила таз на тумбочку, бросила аптечку.

Мой взгляд скользнул по его израненному телу. По этой пропитанной кровью повязке. По его лицу, которое даже сейчас, в момент крайней уязвимости, оставалось лицом хищника.

Я поняла, что он прав. Я инфицирована. Моя психика перестроилась под него. Нормальный мир с его спокойными скучными парнями, цветами и походами в кино казался мне теперь пресным, как картон. Мне нужен был этот огонь. Мне нужен был Давид.

Подошла к нему. Нависла над ним, уперев руки в матрас по обе стороны от его головы.

— Да, испортил, — мой голос прозвучал низко, почти угрожающе. Я смотрела в его черные, расширенные глаза. — Ты сломал мои границы. Ты стер мои принципы. И знаешь, что самое страшное?

Он сглотнул, не сводя с меня взгляда.

— Что?

— Мне это нравится, — прошептала я.

В глазах Давида вспыхнул такой пожар, что, казалось, шелк простыней под нами сейчас вспыхнет. Он дернулся ко мне, забыв про боль, но я жестко уперлась ладонью в его здоровую ключицу, вдавливая его обратно в матрас.

— Лежать, Берг, — скомандовала я тоном, не терпящим возражений.

Он моргнул, ошарашенный моей властностью.

— Алиса…

— Я сказала: лежать, — стянула с себя его огромную футболку одним резким движением и отбросила ее в сторону.

Осталась в одном кружевном белье. Мои колени были сбиты, на запястьях багровели следы наручников, на скуле цвел синяк. Но я никогда в жизни не чувствовала себя такой всемогущей. Я смотрела на самого опасного человека в городе и видела, как он задыхается от одного моего взгляда.

— Контракт разорван, Давид, — я грациозно забралась на кровать, сев на его здоровое левое бедро, стараясь не задеть перевязанный бок.

Его рука мгновенно легла мне на талию, пальцы впились в кожу. Он смотрел на мою грудь, на мои губы, и его дыхание становилось все более тяжелым и рваным.

— Разорван, — подтвердил он, поглаживая мою спину. — Ты свободна.

— Отлично, — я наклонилась ближе, так, что наши губы почти соприкоснулись. Мои пальцы зарылись в его жесткие темные волосы. — Значит, теперь правила устанавливаю я. Ты больше не мой хозяин, Берг. И я больше не твоя вещь.

— Согласен, — он прикрыл глаза, подаваясь навстречу моему касанию, как прирученный зверь. — Делай со мной что хочешь. Я твой. Весь. До последней капли крови.

Я улыбнулась. Это была дикая хищная улыбка, которую я, видимо, переняла у него.

— Для начала я перевяжу тебе рану, чтобы ты не сдох, — прошептала, обжигая его губы своим дыханием. — А потом, Берг… потом я покажу тебе, что значит, когда женщина отдает себя сама. Без принуждения. И поверь мне, тебе это понравится гораздо больше.

Давид глухо, утробно зарычал. Его пальцы на моей талии сжались так сильно, что я едва не вскрикнула от предвкушения.

— Ты сведешь меня с ума, Ветрова, — его глаза, черные как бездна, горели первобытным голодом. — Я не доживу до конца перевязки.

Я взяла ножницы и упаковку бинтов, не сводя с него своего обещающего взгляда. Моя свобода не пахла свежим ветром. Она пахла им. И я собиралась насладиться этой свободой сполна.

— Терпи, хищник, — усмехнулась, срезая с него окровавленные бинты. — Твоя очередь быть покорным.

Глава 33

Алиса

Я отбросила окровавленные куски старого бинта в пластиковый лоток.

Давид лежал на спине, тяжело дыша. Его грудь вздымалась, на смуглой коже блестела испарина. Он следил за каждым моим движением немигающим порочным взглядом. В этом взгляде больше не было снисходительности покупателя. Там горела голодная зависимость.

Я наложила стерильную салфетку на багровый шов и закрепила ее широким пластырем. Мои пальцы слегка дрожали, когда я коснулась его горячего живота.

— Готово, — выдохнула, отставляя лоток на прикроватную тумбочку. — Теперь тебе нужно лежать неподвижно. Врач сказал…

— К черту врача, — хрипло перебил Давид.

Его левая рука метнулась вперед, обхватывая мою руку чуть выше запястья. Не грубо, но с той силой, от которой у меня мгновенно скрутило низ живота. Он потянул меня на себя.

Я оказалась нависающей над ним, упираясь ладонями в матрас по обе стороны от его торса. Мои распущенные волосы упали, создавая вокруг нас интимный закрытый купол.

— Я сказал, что отдал тебе пульт управления, Ветрова, — его голос вибрировал низким грудным рокотом, проникая мне прямо под кожу. Он скользнул взглядом по моему кружевному белью. — Так что командуй.

Я сглотнула, чувствуя, как по венам растекается жидкий огонь.

Вся наша история была построена на принуждении. Он брал, я подчинялась. Он ломал, я сопротивлялась. Но сейчас разорванный контракт валялся на полу в кабинете, а самый опасный хищник Москвы лежал подо мной, добровольно подставив горло.

Я медленно опустилась, садясь на его левое бедро, чтобы не задеть рану.

Мои пальцы скользнули по его широкой груди, очерчивая рельеф мышц, задерживаясь на старом белесом шраме от ножа. Давид вздрогнул. Его дыхание сорвалось.

— Правило номер один, Берг, — прошептала, наклоняясь так близко, что наши губы почти соприкоснулись. — Твои руки остаются на матрасе. Если попытаешься перехватить инициативу — я оденусь и уйду спать в смежную комнату.

Его челюсть напряглась, желваки нервно дернулись. Для человека, который привык тотально контролировать каждый вздох в радиусе километра, это была настоящая пытка. Но он медленно и демонстративно разжал пальцы и положил ладони на темный шелк простыней.

— Жестокая дрянь, — процедил он сквозь зубы, но в его глазах полыхал такой восторг, что меня бросило в жар.

Я улыбнулась. Улыбкой той самой «инфицированной» Алисы, которую он сам же и создал.

Мои руки спустились ниже. Я расстегнула пуговицу на его спортивных штанах. Давид шумно втянул воздух сквозь стиснутые зубы. Медленно, издевательски медленно, я стянула с него ткань вместе с бельем, отбросив их на пол.

Он был готов. Твердый, горячий, пульсирующий от напряжения, которое было готово разорвать его на куски.

Я провела кончиками пальцев по его длине, и Давид издал низкий утробный рык, запрокинув голову на подушку. Его кадык дернулся. Мышцы на его животе превратились в камень.

Я наклонилась и оставила легкий влажный поцелуй на его прессе, прямо над краем свежей повязки. Затем спустилась ниже.

Когда мои губы сомкнулись на нем, Давид выругался. Грязно, отчаянно, на выдохе.

Его руки инстинктивно дернулись к моей голове, желая задать ритм, желая взять все в свои руки, но он остановил себя в миллиметре от моих волос. Его пальцы сжались в кулаки, сминая шелк простыней с такой силой, что ткань жалобно затрещала.

Я дразнила его. Я брала его в рот глубоко, заставляя задыхаться, а затем отстранялась, проводя языком по вздувшимся венам. Я заставляла монстра извиваться подо мной, чувствуя, как с каждым моим движением он теряет остатки своего контроля.

Это была абсолютная власть. Власть, которая пьянила сильнее любого наркотика.

Давид

Я сходил с ума.

Боль в распоротом боку превратилась в белый шум, полностью перекрытая той сжигающей агонией наслаждения, которую она мне дарила.

Я смотрел на нее сверху вниз. На ее растрепанные волосы, на сбитые, покрытые ссадинами колени, на синяк на скуле, который я готов был выцеловывать часами. Она брала меня в рот так, словно я был ее личным божеством, и одновременно — ее рабом.

И сейчас я был способен генерировать только одну примитивную, животную мысль:

Моя. Моя. Моя.

Я думал, что знаю все о сексе. Думал, что подчинение — это когда женщина выполняет твои приказы из страха или за деньги. Каким же идиотом я был. Истинное подчинение было сейчас, когда она отдавала мне себя добровольно, наслаждаясь своей властью надо мной.

— Алиса… — прохрипел я, чувствуя, что еще пара ее движений, и я просто кончу, как сопливый пацан, не в силах сдерживаться. — Иди сюда. Хватит.

Она отстранилась. Ее губы были влажными, припухшими, глаза затуманились от возбуждения.

Она одним плавным движением стянула с себя кружевные трусики, швырнув их куда-то в сторону.

Приподнялась на коленях, осторожно перекидывая ногу через мои бедра. Ее влажная плоть коснулась моей головки.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Я сказала, руки на матрасе, Берг, — прошептала она, глядя мне в глаза, и медленно, миллиметр за миллиметром, начала опускаться на меня.

Я зарычал, впиваясь ногтями в простыню.

Она принимала меня в себя. Узкая, невыносимо горячая, сжимающая меня таким тугим кольцом, что перед глазами посыпались черные искры. Она вобрала меня до самого основания и замерла.

— Твою мать… — выдавил я, глядя на нее снизу вверх. Она была похожа на дьяволицу. На моего личного прекрасного ангела смерти. — Кто тебя этому научил?

— Один психопат, — усмехнулась она, и начала двигаться.

Это было невыносимо.

Она задавала ритм, то медленный, тягучий, изводящий, то срывалась на резкие, глубокие толчки, заставляя меня стискивать зубы, чтобы не заорать. Я смотрел, как подпрыгивает ее грудь, как запрокидывается ее голова, обнажая тонкую шею.

Моя выдержка рухнула окончательно.

К черту правила.

Мои руки сорвались с матраса. Я обхватил ее бедра, жестко фиксируя их в своих ладонях. Она удивленно распахнула глаза, но я не дал ей возмутиться. Потянул ее на себя, одновременно подаваясь бедрами вверх.

Встречный толчок был такой силы, что мы оба застонали.

— Правила отменяются, птичка, — прорычал, помогая ей скакать на мне, вбиваясь в нее снизу с яростью вырвавшегося из клетки зверя. — Чья ты? Отвечай мне, глядя в глаза! Чья ты?!

— Твоя! — закричала она, впиваясь ногтями в мои плечи. Ее волосы разметались по лицу. В ее глазах не было ни капли покорности — там был вызов и разрушительная страсть. — А ты чей, Берг?! Скажи это!

Ее вопрос ударил меня под дых.

Я, который никогда никому не принадлежал. Который покупал людей и выбрасывал их за ненадобностью.

— Твой, — прошептал, вбиваясь в нее с каждым словом. — Твой, Алиса. Только твой. Навсегда.

Ее оргазм обрушился на нее с криком, который разорвал тишину спальни. Она содрогнулась, ее внутренности сжались вокруг меня, вытягивая из меня душу. Я зарычал, чувствуя, как меня сносит. Я кончил так, что на секунду потерял зрение, отдавая ей все, что у меня было.

Она обессиленно рухнула мне на грудь, тяжело дыша.

Я мгновенно обнял ее, прижимая к себе, зарываясь лицом в ее волосы. Сердце колотилось так, что готово было проломить ребра. Боль в боку вернулась, но она казалась ничтожной по сравнению с тем чувством покоя, которое впервые в жизни заполнило меня целиком.

Алиса

Мы лежали в тишине.

Моя голова покоилась на его левом плече, рука бездумно вычерчивала узоры на его груди. Давид успокаивающе поглаживал меня по спине. За окном уже был яркий день. Ноябрьское солнце равнодушно освещало разбросанную одежду и кровь на бинтах.

— Знаешь, чего я боялся больше всего, когда ехал к коллектору? — вдруг тихо и вкрадчиво произнес Давид.

Я замерла.

— Того, что Воронов убьет нас двоих? — предположила, вспоминая рассказ Макара.

— Нет, — его пальцы на моей спине на секунду замерли, а затем возобновили движение. — Я боялся, что, когда спасу тебя, ты посмотришь на меня тем же мертвым взглядом, что и в кабинете. Когда ты узнала про долг… Алиса, я думал, что сдохну прямо там.

Его голос был лишен привычного цинизма. Это было признание.

Я приподнялась на локте, заглядывая в его уставшие глаза.

— Я ненавидела тебя в тот момент, Давид, — честно ответила я. — Я хотела сжечь все, что между нами было. Мне казалось, что ты просто маньяк, который играл мной, как куклой.

Он тяжело сглотнул. Желваки на его лице дернулись.

— Я не играл, — прошептал он, убирая прядь волос с моего лица. — Я просто не умел по-другому. В моем мире нет места для «пожалуйста» и «спасибо». В моем мире, если ты что-то хочешь — ты берешь это силой и ставишь на баланс. Но ты… ты сломала эту систему, птичка.

— Я ненавижу то, что ты сделал с моей семьей, — произнесла я, и эти слова дались мне нелегко. Но мы должны были закрыть эту дверь. — Ты разрушил остатки нормальной жизни моей матери. Ты искалечил Виктора.

Давид не отвел взгляд. Он не собирался оправдываться.

— Я не жалею о том, что сделал это, — жестко, с пугающей прямотой ответил он. — Потому что благодаря этому ты сейчас здесь. В моей постели. И если бы мне пришлось, я бы повторил это снова, чтобы забрать тебя. Но я жалею о том, что заставил тебя страдать. И я клянусь, Алиса, я клянусь тебе, что больше никогда не солгу тебе и никогда ничего не сделаю против твоей воли.

Я смотрела в его глаза и видела там абсолютную правду. Хищник не стал травоядным. Он остался жестоким, готовым сжечь мир ради своей цели. Просто теперь этой целью была я. И он положил весь свой мир к моим ногам.

— Ты болезнь, Берг, — прошептала, склоняясь и целуя его в уголок губ. — Страшная, токсичная, неизлечимая болезнь.

— А ты мой антидот, — он усмехнулся, притягивая меня обратно на свою грудь. — Придется тебе терпеть меня до конца своих дней, Ветрова.

Я закрыла глаза, слушая мерный стук его сердца. Впервые за эти бесконечные сумасшедшие недели я чувствовала себя в безопасности. Контракт был разорван. Воронов был мертв. Мы пережили ад и остались живы.

Все было идеально. Слишком идеально.

Тишину спальни разорвал резкий звонок моего нового айфона, который остался лежать на тумбочке, когда мы приехали из клиники.

Давид нахмурился, его рука напряглась на моей талии.

— Кому приспичило звонить на спецканал? — процедил он.

Я дотянулась до телефона. На экране высветилось имя.

Мама

.

Мое сердце екнуло. В день побега и похищения, я так и не успела ей позвонить.

Я нажала на кнопку ответа, поднося динамик к уху.

— Алло? Мама?

В трубке раздался ее голос. Истеричный, захлебывающийся слезами, срывающийся на визг.

— Алиса! Алисочка, девочка моя! Слава Богу, ты ответила!

— Мам, что случилось? — я резко села на кровати, натягивая простыню на грудь. Давид мгновенно подобрался. Его взгляд стал пронзительным.

— Это Виктор! — зарыдала мать в трубке. — Алиса, он… он совсем слетел с катушек! Недавно к нам пришли какие-то люди в черном. Они сказали ему, что долга больше нет. Что Берг все простил. Но Виктор… он нашел где-то кредиторов! Тех, других, из подпольного казино!

Моя кровь заледенела.

— Каких других кредиторов, мам? О чем ты говоришь?

— Он взял у них деньги! — она завыла в голос. — Сказал, что раз ты смогла с Бергом договориться, то и снова поможешь если что! Он пообещал им тебя, Алиса! Он продал тебя им, чтобы отыграться! Они придут за тобой, дочка, они уже знают, где находится твой институт! Ответь, ты же сейчас заграницей? Ты в безопасности?

Я перестала дышать. Телефон в моей руке задрожал.

Давид, не говоря ни слова, выхватил аппарат из моих пальцев. Включил громкую связь. Его лицо превратилось в каменную маску холодной ярости.

— Ирина Николаевна.

Всхлипы на том конце провода мгновенно прекратились.

— Где сейчас Виктор? — спокойно спросил Давид.

— Он… он спит. Пьяный. В гостиной, — прошептала она, трясясь от ужаса.

— Отлично. Никуда не уходите. Запритесь в спальне и не выходите, пока я не позвоню.

Он сбросил вызов. Швырнул телефон на тумбочку.

Я смотрела на него, парализованная этой новой реальностью. Мой отчим. Человек, из-за которого я попала в этот ад, не просто не вынес урок. Едва избавившись от одного долга, он тут же продал меня снова! Как вещь, которой можно расплачиваться за рулетку.

Давид медленно, превозмогая боль, сел на краю кровати. Он не смотрел на меня. Он смотрел в пустоту перед собой, и в его глазах собиралась такая концентрация смерти, что мне стало страшно за тех, кто посмел даже подумать о том, чтобы предъявить на меня права.

Он потянулся к своему коммуникатору на столике и нажал кнопку вызова Макара.

— Да, босс? — голос начальника охраны прозвучал мгновенно.

— Макар. Бери двух крепких парней из зачистки. И машину с багажником побольше.

— Куда едем, Давид Маркович?

Берг медленно повернул ко мне голову. Его взгляд был спокойным. Ужасающе спокойным.

— Мы едем наводить порядок в семейных делах моей будущей жены, — произнес он, и от его тона у меня по спине пробежал мороз. — Виктор Самойлов зажился на этом свете. Пора это исправить.

Глава 34

Давид

Спальные районы Москвы всегда вызывали у меня брезгливость. Узкие дворы, заставленные дешевыми кредитными машинами, облезлые фасады панельных многоэтажек, запах прокисших щей и безнадеги в подъездах. Это был мир, из которого я когда-то выбрался, выгрызая себе путь наверх по чужим головам, чтобы никогда больше не возвращаться.

Но сегодня я вернулся.

Мой кортеж из трех бронированных внедорожников заблокировал въезд в типичный двор-колодец. Местные алкаши у подъезда мгновенно растворились в воздухе, почуяв ту ауру угрозы, которую источали мои машины.

Я сидел на заднем сиденье, стиснув зубы. Правый бок горел так, словно в него засунули раскаленный уголь. Обезболивающее, которое вколола мне Алиса из домашней аптечки перед выездом, переставало действовать, но адреналин снова разгонял кровь.

Алиса сидела рядом, напряженная как струна. Ее пальцы мертвой хваткой вцепились в мою левую руку. Она смотрела в тонированное окно на подъезд, в котором выросла, и ее била мелкая дрожь. А я решал проблему на своем телефоне, уже найдя кому проиграл Самойлов в этот раз.

— Давид, — она повернула ко мне лицо. В ее глазах плескался страх. Не за себя. За меня и за то, что я могу сделать. — Пожалуйста. Не убивай его. Не при маме.

Я посмотрел на свою девочку. Мою женщину.

Она думала, что я приехал устраивать кровавую бойню.

Я медленно поднял ее руку и прижался губами к сбитым костяшкам.

— Я не собираюсь пачкать руки об этот мусор, птичка, — мой голос прозвучал глухо, с хриплым металлом. — Смерть для Виктора Самойлова — это слишком легкий выход. Я приехал не убивать. Я приехал стирать его в порошок.

Дверь машины открыл Макар.

— Босс, периметр чист. Парни внутри, — доложил он. — Самойлов и мать там. Кредиторов, о которых она говорила, пока нет.

— Их и не будет, я выкупил долг минуту назад. Встречать никого уже не понадобится, — я тяжело выбрался из машины. Бок прострелило ослепительной болью, но я не позволил себе даже поморщиться.

Алиса вышла следом. Я обнял ее за талию, прижимая к себе, и мы вошли в провонявший кошачьей мочой подъезд.

Квартира на третьем этаже была открыта, двое моих бойцов уже высадили хлипкую деревянную дверь вместе с косяком и теперь неподвижно стояли в прихожей.

Мы шагнули внутрь.

Запах перегара, грязного белья и дешевых сигарет ударил в нос. В тесной обшарпанной гостиной, на продавленном диване сидел Виктор. Лицо одутловатое, глаза налиты кровью. Он трясся, сжимая в руках пустую бутылку из-под водки. В углу комнаты, забившись между шкафом и батареей, рыдала мать Алисы, закрыв лицо руками.

Когда Виктор увидел меня, задрожал от ужаса. Он узнал дьявола, который приказал переломать ему ноги.

А потом его взгляд переместился на Алису. На то, как собственнически моя рука лежала на ее талии.

— Алиска… — просипел он, пытаясь встать, но ноги его не держали. — Давид Маркович… вы… мы же договорились. Долг закрыт. Мне сказали, вы ее отпустили…

— Закрой пасть, — ровно произнес я.

Звук моего голоса сработал как удар хлыста. Виктор рухнул обратно на диван, выронив бутылку. Она покатилась по затертому линолеуму, оставляя влажный след.

Я медленно прошел в центр комнаты. Алиса осталась стоять у двери, скрестив руки на груди. Она смотрела на отчима не с жалостью, а с тем самым мертвым отвращением, которое когда-то адресовала мне. И это отвращение было заслуженным.

— Я пришел за своими инвестициями, Самойлов, — я остановился в двух шагах от дивана, глядя на него сверху вниз. — Ты, кажется, забыл правила математики. Ты решил, что можешь продать то, что принадлежит мне, каким-то подвальным каталам?

— Я… я был в отчаянии! — заскулил Виктор, вжимаясь в спинку дивана. — Они угрожали утюгом! Они сказали, что заберут квартиру! Я думал, Алиса свободна… я думал, она отработает и этот долг! Она же молодая, ей ничего не стоит!..

— Так ты и тогда все знал?! — вдруг произнесла Алиса.

Я повернул к ней голову.

Она стояла у двери, не отрывая взгляда от отчима. Ее лицо стало мертвенно-бледным, но голос звучал удивительно ровно.

— В тот вечер. Когда я уходила к Бергу. Ты ведь прекрасно понимал, куда я собираюсь?

Виктор заморгал. Его взгляд заметался между нами.

— Алиска, ну чего ты начинаешь…

— Отвечай!

От неожиданного крика он вздрогнул.

— Ну понял! — выпалил он, жалко всхлипнув. — Понял, что ты к нему пойдешь! А что мне оставалось?! Они меня убить обещали!

Алиса медленно покачала головой.

— И ты надеялся, что я смогу расплатиться собой?

— Я тебя не заставлял! — взвизгнул Самойлов. — Ты сама пошла! Сама! Я просто… ну, думал, что Бергу понравится такая девочка. Ты красивая, молодая. Может, договоритесь, и долг спишут. А что мне, подыхать из-за этих денег?!

Повисла тишина.

— Значит, ты все-таки меня продал, — тихо произнесла Алиса. — Просто в первый раз даже не потрудился назвать цену.

Виктор открыл рот, но она резко подняла руку.

— Молчи. Я больше никогда не хочу слышать твои оправдания.

Я смотрел на Самойлова и впервые за долгое время не испытывал даже злости. Только брезгливое отвращение.

Этот ублюдок сейчас собственным ртом подтвердил то, что я понял еще в самом начале: он был готов отдать падчерицу кому угодно, лишь бы самому остаться целым.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я медленно повернулся к Макару.

Даже мои охранники, привыкшие ко всему, тяжело переглянулись. Этот кусок биомусора только что вслух признался, что готов раздвигать ноги своей падчерицы каждый раз, когда ему не везет в карты.

Я не стал кричать. Не стал бить его. Это было ниже моего достоинства.

Я медленно повернул голову к Макару.

— Макар. Сломай ему пальцы на правой руке. Все пять. Медленно.

Макар, не проронив ни слова, шагнул к дивану. Виктор истошно завопил, попытался отбиться, но начальник моей охраны одной рукой прижал его к спинке дивана, а второй — перехватил его запястье.

Хруст ломающихся костей. Один за другим.

Мать Алисы завизжала, зажав уши руками. Сама Алиса даже не моргнула. Она стояла с прямой спиной, глядя, как вершится правосудие.

Когда Макар закончил и брезгливо отпустил воющего, извивающегося на диване Самойлова, я снова подошел ближе.

— Это за то, что ты произнес ее имя своим грязным ртом, — холодно констатировал я, глядя на то, как Виктор баюкает сломанную кисть, пуская сопли пузырями. — А теперь слушай меня внимательно. Твои новые кредиторы больше не придут. Я выкупил твой долг пять минут назад. Ты снова должен мне, Виктор. Только теперь сумма не двадцать миллионов. Теперь ты должен мне свою жизнь.

Самойлов замер, глядя на меня полными слез глазами.

— Макар вывезет тебя из этого города через час, — медленно произнес каждое слово я. — Ты поедешь на лесозаготовку в тайгу. На один из моих нелегальных объектов. Тебя не будет в списках, у тебя не будет паспорта. Ты будешь валить лес сломанными руками за похлебку до тех пор, пока не сдохнешь. А если ты попытаешься сбежать или как-то связаться с семьей… тебя скормят медведям живьем.

Виктор открыл рот, чтобы что-то сказать, чтобы начать умолять, но я отвернулся от него, словно он уже перестал существовать и перевел взгляд на Ирину Николаевну. Женщина тряслась в углу, с ужасом глядя на то, во что превратилась ее жизнь.

— А теперь вы, — я подошел к ней. Она вжалась в стену. — Я не трону вас. Вы мать моей женщины. Но вы допустили все это. Вы закрывали глаза на то, как этот паразит продавал вашу дочь.

— Я… я боялась… — прорыдала она. — Мне некуда было идти!

— Теперь есть куда, — я сунул руку во внутренний карман куртки, достал ключи с чипом и бросил их на обшарпанный стол. — Это ключи от квартиры в закрытом жилом комплексе в Новой Москве. Охрана, камеры, полное обеспечение. На ваше имя открыт счет, с которого вы будете получать ежемесячное содержание, достаточное для того, чтобы не работать до конца дней.

Ирина Николаевна уставилась на ключи, не веря своим глазам.

— Но есть одно условие, — мой голос стал тише, пропитываясь тем самым смертоносным холодом. — Вы забываете о существовании Самойлова. Вы никогда не пытаетесь его искать. Вы никогда не упоминаете его при Алисе. Если вы нарушите эти правила, или если попытаетесь манипулировать дочерью — вы вернетесь в эту хрущевку, а счет будет аннулирован. Вы меня поняли?

Она часто закивала, размазывая слезы по щекам.

— Поняла… поняла, Давид Маркович. Спасибо… спасибо!

Я с брезгливостью отвернулся.

Мой взгляд встретился со взглядом Алисы. Она стояла у двери, и в ее глазах больше не было ни капли страха. Она смотрела на то, как я безжалостно вынес весь сор из ее жизни, и понимала: я больше никогда не позволю ей страдать.

— Мы закончили, — бросил я охране. — Макар, оформи Самойлова. И чтобы через час в этой квартире никого не было.

Я подошел к Алисе. Моя рука снова легла на ее талию.

— Идем домой, птичка, — прошептал, чувствуя, как силы окончательно покидают меня.

Она не стала ничего говорить матери. Ни прощаться, ни обнимать. Просто кивнула, развернулась, и мы вышли из этой квартиры навсегда.

Алиса

Воздух на улице показался мне кристально чистым после удушливой атмосферы этой квартиры.

Я шла рядом с Давидом, поддерживая его. Он держался на одном голом упрямстве. Его лицо приобрело пепельный оттенок, а дыхание стало свистящим. Я видела, как тяжело ему дается каждый шаг.

Мы подошли к машине. Охранник распахнул заднюю дверь.

Я хотела помочь ему сесть, но Давид внезапно остановился. Он перехватил мою руку, развернул меня к себе и жестко впечатал спиной в борт внедорожника.

Я тихо охнула от неожиданности.

— Давид… ты сейчас упадешь. Пожалуйста, сядь в машину! — взмолилась, глядя в его потемневшие безумные глаза.

— Я упаду только в одном случае, — прорычал он, нависая надо мной, обжигая мое лицо своим дыханием. Его здоровая рука зафиксировала мой подбородок. — Если ты мне откажешь.

Я замерла.

В этом узком пространстве между его телом и холодным металлом машины не было места для игр.

— В чем откажу? — прошептала, чувствуя, как сердце срывается в галоп.

Давид тяжело сглотнул. Он не полез в карман за бархатной коробочкой. Он не встал на одно колено. Это был Берг — хищник, который привык ставить перед фактом, а не просить.

— Завтра поедем подавать заявление в ЗАГС, если скажешь «да», — его голос вибрировал от собственнического первобытного голода. — У тебя есть время, чтобы привыкнуть к мысли, что твоя фамилия больше не будет Ветрова.

Я смотрела на него, приоткрыв губы.

Это было предложение. Самое наглое, эгоистичное и беспардонное предложение руки и сердца в истории человечества. Сделанное истекающим кровью маньяком на фоне панелек, пока его охрана паковала моего отчима для отправки в сибирские лагеря.

— А если я скажу, что не хочу? — усмехнулась, чувствуя, как слезы счастья жгут глаза.

— Тогда я привяжу тебя к кровати, надену кольцо тебе на палец силой и распишусь за тебя кровью из своей раны, — абсолютно серьезно, без тени иронии ответил он. Его большой палец скользнул по моим губам. — Ты не поняла, Алиса? Контракта больше нет. Теперь ты принадлежишь мне по закону, перед богом и перед дьяволом. И я не отдам тебя никому.

— Больной ублюдок, — выдохнула я.

— Твой ублюдок, — хрипло поправил он, впиваясь в мои губы жадным собственническим поцелуем.

Я ответила ему, зарываясь пальцами в его волосы, прижимаясь к его горячему телу. В этом поцелуе был вкус нашей крови, нашей боли и нашей окончательной бесповоротной победы.

Да, он был монстром. Но он был тем самым монстром, который сжег весь мир, чтобы мне было светло. И я стану его женой.

Он отстранился, тяжело дыша, и наконец позволил усадить себя в машину.

Я села рядом, положив голову ему на плечо. Внедорожник тронулся с места, увозя нас прочь от моего прошлого.

Я закрыла глаза, слушая мерный стук его сердца. Впереди нас ждала долгая дорога. Но впервые в своей жизни я точно знала, что нахожусь именно там, где должна быть. В клетке, ключ от которой выбросила сама.

Глава 35. Эпилог

Алиса

— Если этот недоумок в узких брюках еще раз посмотрит на твою ключицу, я засуну этот макет инновационного эко-квартала ему в глотку. Прямо вместе с миниатюрными деревьями.

Шепот Давида обжег мое ухо. Я едва сдержала улыбку, продолжая вежливо кивать главному куратору выставки, который распинался о «новых веяниях в московской архитектуре».

Прошел год.

Ровно триста шестьдесят пять дней с того момента, как мой личный маньяк, истекая кровью, разорвал контракт и добровольно надел на себя ошейник.

Я окинула взглядом просторный, залитый светом зал галереи современного искусства. Мой дипломный проект, концепция реновации заброшенных промзон, занял центральное место на выставке молодых архитекторов. Вокруг суетились фотографы, критики в нелепых очках и инвесторы.

Но настоящим центром притяжения в этом зале был Давид.

Мой муж.

Он стоял рядом со мной в безупречном угольно-черном костюме-тройке, который сидел на нем как броня. На его фоне вся эта богемная тусовка казалась стайкой испуганных канареек, в клетку к которым случайно зашел матерый голодный волк. Он источал такую ауру сокрушительной угрозы, что люди инстинктивно обходили нас по широкой дуге.

Я чуть отклонилась назад, опираясь спиной о его твердую грудь. Его рука тут же, по-собственнически и бескомпромиссно, легла на мою талию, притягивая еще ближе. На моем левом запястье, поверх длинной перчатки, все так же тускло поблескивал золотой браслет.

«Собственность Берга»

. Я не сняла его. Носила с той же гордостью, с которой носила обручальное кольцо.

— Будь добрее, милый, — тихо ответила, не разжимая губ, чтобы куратор не заметил. — Это Арсений Эдуардович. Он пишет разгромные статьи. Если ты его убьешь, кто напишет о моем триумфе?

— Я куплю тебе собственное издательство, — Давид скользнул носом по моим волосам, вдыхая мой запах. — И газету. И парочку телеканалов, чтобы они транслировали твой триумф круглосуточно. А этого придурка я сейчас все-таки утилизирую. Он пялится на твой разрез.

Я тихо рассмеялась.

За этот год Давид не изменился. Он не стал мягким, травоядным или безопасным. Он все так же сносил конкурентов, множил свою империю и решал вопросы с той ледяной жестокостью, которая заставляла Совет теневиков вздрагивать при одном упоминании его имени. Клана Воронова больше не существовало. Давид стер их с лица земли так тщательно, что от Ильи не осталось даже строчки в криминальных сводках. Мой отчим сгинул где-то в сибирской тайге, а мама тихо и благополучно жила в охраняемом комплексе, боясь даже подумать о том, чтобы нарушить установленные Бергом правила.

Хищник остался хищником. Но дома…

Дома этот безжалостный монстр превращался в человека, чья одержимость мной переходила все мыслимые границы.

— Извините, Арсений Эдуардович, — Давид внезапно подался вперед, прерывая монолог критика. Его голос был обволакивающим, бархатным, но от этого бархата куратор мгновенно побледнел. — Мы вынуждены вас покинуть. Моя жена слишком устала от… избыточного внимания.

— Д-да, конечно, Давид Маркович! — критик сглотнул, пятясь назад. — Блистательный проект, Алиса Андреевна! Просто блистательный!

— Идем, — процедил Давид, перехватывая мою руку.

— Берг, выставка еще не закончилась, — попыталась я возмутиться для проформы, пока он тащил меня к выходу, игнорируя толпу.

— Выставка закончилась в тот момент, когда я выписал чек на покупку этого здания, — невозмутимо парировал он, набрасывая на мои плечи пальто. — Я сыт по горло тем, что каждый встречный ублюдок пытается оценить мои инвестиции.

Давид

Я ненавидел делиться.

Это было базовое правило моей жизни. Я не делился бизнесом, не делился властью, и уж тем более я не собирался делиться тем, как выглядит моя жена в этом блядском платье из темно-бордового шелка.

Оно струилось по ее телу, подчеркивая каждый изгиб, каждую линию, которую я знал наизусть. Разрез от бедра сводил меня с ума последние три часа. Я стоял в этом рассаднике псевдоискусства и мысленно расчленял каждого, кто задерживал взгляд на Алисе дольше трех секунд.

Она стала еще красивее. В ней появилась та стать, та уверенная ленивая грация хищницы, которая точно знает, кому принадлежит, и кто принадлежит ей. Она больше не была испуганной девчонкой. Она была Алисой Берг. Единственным человеком на планете, который мог сказать мне «нет» и остаться в живых. Более того, остаться любимой до одури, до судорог в челюсти.

Мы вышли на улицу. Ноябрьский ветер бросил в лицо колючую морось.

Макар, как всегда, ждал у распахнутой двери бронированного «Майбаха».

— В поселок, Макар. Подними перегородку, — бросил, едва мы оказались на заднем сиденье.

Звуконепроницаемое стекло плавно поползло вверх, отрезая нас от водителя и внешнего мира. Салон погрузился в полумрак, освещаемый лишь пролетающими мимо огнями вечерней Москвы.

Алиса откинулась на спинку кожаного сиденья, сбросив туфли на шпильке. Она повернула ко мне лицо. В ее глазах плясали те самые дьявольские насмешливые искры, которые каждый раз срывали мне предохранители.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Ты сорвал мне финал мероприятия, тиран, — протянула она, капризно надув губы. Но ее пальцы уже скользнули по моему бедру, забираясь под край пиджака.

— Я спас твоего куратора от преждевременной кончины, — перехватил ее руку, сплетая наши пальцы, и поднес к своим губам. Поцеловал обручальное кольцо. — И, если ты сейчас же не прекратишь на меня так смотреть, госпожа Берг, мы не доедем до дома. Я трахну тебя прямо здесь.

— Ты только обещаешь, Давид, — прошептала она, придвигаясь ближе. Ее горячее дыхание обожгло мою шею.

Эта девочка играла с огнем. И она прекрасно знала, что огонь подчиняется только ей.

Мой контроль, который я с таким трудом удерживал весь этот вечер, сгорел за долю секунды. Я зарычал, подхватил ее под бедра и одним движением пересадил к себе на колени.

Бордовый шелк задрался до самой талии.

— Провоцируешь? — я жестко зафиксировал ее лицо своими ладонями, заставляя смотреть мне в глаза. — Думаешь, раз получила диплом, то стала неприкосновенной?

— Я думаю, что ты умираешь от желания снять с меня это платье с того самого момента, как я из спальни вышла, — усмехнулась она, и ее руки легли мне на плечи.

— Я умираю от желания запереть тебя в подвале, чтобы тебя вообще никто не видел, — честно признался я. Моя рука скользнула по ее обнаженному бедру, забираясь под тонкую полоску кружева белья. Она была уже влажной. Как всегда. Сумасшедшая физиология, которая не подчинялась никаким правилам. — Какая ты горячая, птичка.

Алиса тихо выдохнула, откидывая голову назад, когда мои пальцы проникли в нее. Узкая. Жаркая. Моя.

— Давид… — ее голос сорвался, приобретая ту самую хрипотцу, от которой у меня срывало крышу.

Я не стал сдерживаться. Расстегнул брюки, высвобождая пульсирующую от напряжения плоть. Сорвал с нее кружево, даже не пытаясь его аккуратно снять. Ткань лопнула с тихим треском.

— Чья ты? — пророкотал я, приставляя головку к ее входу. Тот самый вопрос. Наш личный больной ритуал, который каждый раз вскрывал нас обоих до костей.

— Твоя… — она впилась ногтями в мои плечи, подаваясь навстречу. — Только твоя, монстр.

Я вошел в нее несколькими глубокими толчками. Алиса задушено вскрикнула, впиваясь губами в мою шею. Машину качнуло на повороте, и это движение вогнало меня в нее еще глубже.

Это было грубое, собственническое безумие. Я вбивался в нее, игнорируя то, что мы едем по Садовому кольцу, игнорируя все на свете, кроме ее рваных стонов и того, как ее внутренности сжимаются вокруг меня.

— Громче, — рычал я, перехватывая ее талию, задавая бескомпромиссный ритм. — Пусть Макар слышит, кого я трахаю. Пусть весь мир знает, кому ты принадлежишь!

— Давид… еще… жестче! — умоляла она, теряя остатки рассудка. Ее тело было идеальным инструментом, настроенным только на мои касания. Она выгибалась в моих руках, принимая всю мою тьму, всю мою агрессию, и превращая их в чистый слепящий свет.

Она закричала мое имя во время оргазма, содрогаясь всем телом. Я зарычал, вбиваясь в нее в последний раз, и кончил, крепко сжимая ее в объятиях.

Мы замерли, тяжело дыша, прижавшись друг к другу в полумраке салона. Ее сердце колотилось о мою грудь.

Я зарылся лицом в ее растрепанные волосы, чувствуя себя так, словно только что выиграл единственную войну, которая имела значение.

Алиса

Я лежала на его груди, вслушиваясь в мерный успокаивающий стук его сердца.

Машина въехала на территорию нашего поселка. Впереди показался ярко освещенный фасад нашего дома. Бункера, который стал для меня крепостью.

Давид осторожно, с парадоксальной для его габаритов нежностью, поправил на мне смятый бордовый шелк и накинул сверху свой пиджак.

— Тебе нужно новое белье, — хрипло констатировал он, целуя меня в висок. — Я порвал уже третью пару за этот месяц.

— Ты порвал третью пару за эту

неделю

, Берг, — усмехнулась, приходя в себя. — И, если ты не начнешь контролировать свои звериные инстинкты, мне придется выставить тебе счет.

— Мои счета в твоем полном распоряжении, жена. Можешь купить себе бельевую фабрику.

Мы вышли из машины. Ночной воздух остудил разгоряченную кожу. Давид обнял меня за талию, и мы вошли в дом.

В холле было тихо. Анна, вышколенная и незаметная, уже ушла в свой блок. Дом принадлежал только нам.

Мы поднялись в нашу спальню. Давид включил тусклый свет торшера, стянул с себя галстук и отбросил его на кресло. Он подошел к бару, достал хрустальный стакан и плеснул на дно немного золотистого виски.

Я наблюдала за ним. За его широкой спиной, за тем, как перекатываются мышцы под тонким хлопком рубашки. За шрамом на его правом боку, который навсегда останется напоминанием о том, как далеко он готов зайти ради меня.

Он был моим. Полностью, безвозвратно.

Я подошла к нему со спины, обняв руками за пояс, прижимаясь щекой к его лопаткам.

Давид замер. Его рука со стаканом остановилась на полпути к губам.

— Знаешь, Берг, — тихо произнесла я. — Ты сегодня был удивительно терпелив на выставке. Я даже горжусь тобой. Ни одной сломанной челюсти.

Он усмехнулся, поворачиваясь ко мне. Поставил нетронутый стакан на барную стойку и обхватил мое лицо ладонями.

— Я обещал тебе, что буду вести себя прилично, — его большие пальцы погладили мои скулы. — Я стараюсь, птичка. Ради тебя я готов терпеть этих идиотов. Но не требуй от меня невозможного. Если еще кто-то…

— Давид, — я перебила его, положив свои ладони поверх его рук. Мой голос вдруг дрогнул.

Он мгновенно уловил эту перемену. Хищник внутри него проснулся, сканируя мое лицо.

— Что случилось? Кто-то что-то сказал тебе на выставке? Имя.

— Нет, — я тихо рассмеялась, глядя в эти сумасшедшие глаза, в которых прямо сейчас собиралась буря. — Никто мне ничего не сказал.

Я сделала глубокий вдох. Мое сердце колотилось где-то в горле.

Мы никогда не говорили о детях. Этой темы просто не существовало в нашем больном, замкнутом друг на друге, мире. Давид был зациклен на мне, я — на нем. Нам не нужен был никто другой.

До сегодняшнего утра.

— Я думаю, тебе придется пересмотреть свои привычки решать проблемы с помощью сломанных челюстей и угроз, — я посмотрела ему прямо в глаза. — Потому что твой контроль только что дал фатальную трещину, Берг. У нас появилась переменная, которую ты не сможешь ни запугать, ни купить.

Брови Давида сошлись на переносице.

— Алиса, говори прямо. Какая переменная? Кто посмел…

Я взяла его руку и медленно прижала широкую теплую ладонь к своему плоскому животу.

— У меня для тебя новый контракт, Давид, — прошептала, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы. — Срок действия — минимум восемнадцать лет. И на этот раз без права досрочного расторжения. Я беременна.

Я видела, как система внутри Давида Берга просто рухнула. Произошел фатальный сбой.

Его непроницаемые глаза расширились. Он посмотрел на мою руку, прижимающую его ладонь к моему животу, потом снова на мое лицо. Краска сошла с его лица. Самый опасный человек в городе, перед которым тряслись министры и бандиты, сейчас стоял передо мной, и его губы беззвучно шевелились, не в силах вытолкнуть ни звука.

— Ты… — его голос сорвался на хрип. Он сглотнул так тяжело, словно проглотил камень. — Ты серьезно?

— Девять недель, — я улыбнулась сквозь слезы. — Врач подтвердил сегодня утром, пока ты надирал задницы на совете директоров.

Давид медленно, словно боясь, что я рассыплюсь от одного его неверного движения, опустился на колени.

Он оказался на уровне моего живота. Его руки дрожали, когда он обхватил мою талию. Он прижался лицом к бордовому шелку моего платья, точно туда, где внутри меня зарождалась новая жизнь.

Я услышала рваный вздох.

Монстр. Психопат. Жестокий тиран, который не верил ни во что, кроме денег и власти.

Он стоял на коленях и плакал. Беззвучно. Мучительно. Так, как плачут люди, которые всю жизнь жили во тьме, и внезапно увидели солнце.

Я зарылась пальцами в его волосы, оседая на пол рядом с ним. Мы обнялись, сидя на ковре нашей спальни.

Он поднял лицо. Его глаза были мокрыми, а взгляд таким уязвимым, таким бесконечно преданным, что у меня перехватило дыхание.

— Я убью за вас любого, — прошептал он, целуя мое лицо, мои губы, мои руки. В его голосе звучала клятва, страшная и прекрасная в своей искренности. — Я построю для вас мир, Алиса. Вы никогда, ни в чем не будете нуждаться. Я клянусь своей жизнью.

— Я знаю, Давид, — я обхватила его лицо ладонями, заглядывая в его темные глаза. — Я знаю.

Он прижался лбом к моему лбу, закрыв глаза. Его дыхание выровнялось, сердце забилось спокойно и сильно.

Мой личный ад закончился. Клетка, в которую он меня запер, превратилась в крепость, внутри которой я стала самой защищенной, самой любимой и самой счастливой женщиной на земле.

Мой монстр наконец-то нашел свой дом. И теперь у этого дома было наше общее будущее.

Конец