Нож в её сердце

1

— О, гляньте‑ка. Малютка эльф всё‑таки не умер, — протянул голос над его ухом.

Лай с трудом открыл глаза и тут же зажмурился. «Бездна. Когда солнце стало таким ярким? Что происходит?» Ему казалось, что голова раскололась надвое.

Багровый отсвет заката пробивался сквозь густую хвою и мокрые ветви папоротников, резал по зрачкам. Он снова зажмурился, пытаясь собрать разбегающиеся мысли. «О, Пречистая! Почему даже сумрак теперь слепит?»

Вокруг — хвойный лес, пропитанный сыростью после ливня. Дорога, заросшая жёсткой травой и кустами вереска, утопала в сумраке. В нескольких шагах лежали трупы его товарищей: оружие выпало из окоченевших пальцев, одежда промокла насквозь, смешав кровь с дождевой водой.

Лаю удалось притвориться мёртвым, но ненадолго. Сапог с металлическим носком врезался под рёбра, выбивая воздух.

— Смотри на меня, когда я с тобой разговариваю.

Он снова с трудом открыл глаза. «Создатель». Теперь он вспомнил. Лай не ожидал, что очнётся после своей самоубийственной миссии. Хотя, судя по отвращению в глазах Девы, он, возможно, не доживёт до вечера.

Воспоминания нахлынули ледяной волной, словно порывы северного ветра: миссия, ослепительная вспышка, падение…

Сквозь пелену боли он различил силуэт — невысокая, хрупкая женщина в доспехах. Растрёпанные светлые волосы выбивались из‑под капюшона плаща, лицо было скрыто тенью. От неё веяло холодом — как от зимнего леса перед бурей — и отвращением. Почему?

Он сглотнул: язык прилип к нёбу.

— Ладно, — выдохнул Лай, упираясь ладонью в холодный, покрытый скользким мхом камень. «Сыграем по твоим правилам…» Ладонь проехала по влажной зелени. — Меня зовут Элайрис. Друзья зовут меня Лай…

— Мне плевать на твоё имя, эльф. Ответы или смерть. Создатель, разве там, откуда ты родом, эльфов не учат подчиняться? — Дева подчеркнула свои слова ещё одним ударом в бок. Ему это быстро надоело.

Её голос звучал ровно, но в нём угадывалась затаённая ярость.

— На кого ты работаешь? Почему напал на нас?

— Я из Скорпионов Чёрного Лотоса, — процедил Лай с лёгкой усмешкой, несмотря на боль. — Прибыл сюда, чтобы убить последнюю из МакКрейгов. Тех, кто когда‑то защищал этот край от сумеречных тварей. Не вышло, как видишь.

Он попытался пошевелиться, ощущая пустоту на поясе. Но один клинок остался — скорпион на спине, и другой — в ботинке.

— Хотя ваши методы… изящнее, чем у прежних хозяев. Должен признать, алемарцы умеют обращаться с пленниками.

— Скорпион? Неужели? Вот так сюрприз, — она скрестила руки на груди. — Я всегда слышала, что они компетентны.

— О, прекрасно, так вот как вы, алемарцы, поступаете? Издеваетесь над своими пленниками? Какая жестокость, — он слегка пошевелился, наконец придя в себя настолько, чтобы заметить: привычных кинжалов больше нет. Кроме одного — привязанного к спине под кожаной одеждой, и ещё одного — в ботинке.

Ей это совсем не показалось забавным.

Женщина шагнула ближе. Запах крови и разлагающихся тел ударил в ноздри, смешавшись с ароматом мокрой земли и листьев.

— Имя, наёмник. Или покажу, на что ещё способны алемарцы.

— Довольно неразговорчивый парень из столицы. Мортэйн Блэквуд… — произнёс Лай, наблюдая за её реакцией. В глазах — лёгкий вызов, в уголках губ — едва заметная ухмылка.

При упоминании этого имени её лицо помрачнело ещё больше. Он и подумать не мог, что такое возможно. Почему‑то суровый зеленокожий великан у неё за плечом казался не таким устрашающим, как эта невысокая, худенькая, но явно очень злая блондинка.

Даже в сумраке было видно, как побелели костяшки её пальцев, сжавших рукоять меча. Блэквуд. Имя, которое ничего для него не значило, всё ещё держало его на поводке… Похоже, оно куда больше значило для неё.

Повисла долгая пауза. Воительница, казалось, обдумывала эту новую информацию. Или, возможно, это был очень неприятный запах, исходивший от трупов его команды. Кто знает?

Тишину разорвал скрип её сапог по камню. Где‑то вдали каркнула ворона, нарушив гнетущую тишину леса.

— Встань. Сними доспехи, — наконец приказала Дева.

Он медленно приподнялся, опираясь на локоть. Взгляд скользнул по трупам товарищей, по мокрой траве, по её напряжённой фигуре. В голове крутилась одна мысль: «Как всегда — либо убиваешь, либо умираешь. Третий вариант не предусмотрен». Но в глазах — всё та же ироничная искра, словно он уже придумал следующий ход в этой смертельной игре.

Он уже не в первый раз слышал эти слова, но всё равно удивлялся. Не тому, что его снова раздевали — к этому он привык, — а тому, что она явно рассчитывала увидеть хоть тень смущения. Но его не было. Ни капли.

Он сомневался, что эта воительница хотела изнасиловать его на глазах у своих товарищей. Хотя, если бы она захотела, он, возможно, даже не стал бы сопротивляться: тело помнило, как приятно подчиняться, когда боль смешивалась с чем‑то ещё. Это было частью его ремесла — превращать уязвимость в оружие. И сейчас он лихорадочно просчитывал, можно ли обратить этот момент в свою пользу.

Может быть, она просто хотела продать его доспехи и не хотела, чтобы они были испачканы кровью. Или порублены в хлам, если уж на то пошло.

Тем не менее он понимал: лучше не ослушиваться приказа, иначе Дева решит, что его смерть должна быть более мучительной, чем необходимо. В конце концов, боль — это язык, на котором он говорил с самого детства. Язык, который ему вбили в кости.

Но сейчас боль была не главным фактором. Главным было то, как она смотрела на него — не как на врага, а как на… что? На добычу? На игрушку? На потенциального союзника?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

2

Он поднялся на ноги и с привычной лёгкостью снял с себя кожаную одежду. Движения были отточенными, почти ритуальными — так его учили в гильдии: без суеты, без лишних жестов, будто раздеваешься не перед врагами, а перед зеркалом. Элайрис даже позволил себе лёгкую улыбку — не вызывающую, но и не покорную. Такую, чтобы Хельга задумалась: «Он что, наслаждается этим?»

Однако он не стал устраивать из этого шоу. Дева не делала попыток флиртовать. И если ей не нравилось общество мужчин, она вполне могла обидеться на такое самоуправство. Но что‑то подсказывало: ей нравится эта игра. Нравится держать его на грани унижения — и видеть, что унижения нет.

— Одежду тоже, — сказала блондинка, как только Элайрис закончил.

Рыжеволосый лучник за её спиной возразил: — Наверняка в этом нет необходимости? — Его голос звучал напряжённо. Он явно чувствовал себя неуютно, наблюдая за этим спектаклем.

— Даже у самого бедного наёмного убийцы, скорее всего, под одеждой спрятано ещё одно‑два оружия, — и это было правдой. — Я не особо хочу, чтобы сегодня мне нанесли удар в спину, а ты? — Хельга произнесла это, не отводя взгляда от Элайриса. Её глаза блестели — то ли от раздражения, то ли от чего‑то ещё.

— Значит, мы берём его с собой? — спросил другой её спутник, на этот раз блондин. В его тоне сквозила явная неодобрительная нотка. Его короткие, аккуратно подстриженные волосы и прямая осанка выдавали в нём человека порядка — полную противоположность тому, кто стоял перед ними обнажённый и беспечно изящный.

— Он не представляет особой угрозы. Если он снова попытается меня убить, я просто ещё раз врежу ему по голове. И на этот раз я позабочусь о том, чтобы он не очнулся, — пожала плечами блондинка‑атаманша. — Кроме того, мне бы пригодился мальчик‑эльф в качестве слуги. — В её голосе проскользнула едва уловимая нотка, которую Элайрис не смог точно определить. Интерес? Ирония? Что‑то ещё?

«Мальчик‑эльф?» Что ж, он играл и не такие убогие роли, выполняя работу убийцы. Скорпионы давно выбили из него всякое чувство гордости — или, может, её никогда и не было? Только умение выживать, извиваясь, как змея в руках ловца. И сейчас он извивался мысленно, просчитывая варианты: если Хельга действительно заинтересована, это может стать его шансом.

Элайрис уже был в одних коротких подштанниках. Он без колебаний сбросил их.

Его тело было подтянутым, с чётко очерченными мышцами и причудливой сетью татуировок, оплетающих шрамы. Узоры — изящные завитки, стилизованные листья и едва угадываемые звериные силуэты — превращали следы былых ран в часть замысловатого орнамента. Казалось, кто‑то намеренно вписал каждый шрам в общую композицию, превратив «уродство» в украшение.

Лицо с тонкими чертами, чуть вздёрнутым носом и иронично приподнятой бровью казалось бы невинным, если бы не холодный, оценивающий взгляд. Длинные тёмно‑золотистые волосы, обычно собранные в небрежный хвост, теперь рассыпались по плечам, придавая ему одновременно дикий и изысканный вид. Элайрис знал, что выглядит хорошо, и сейчас использовал это как оружие.

И блондин, и рыжеволосый отвели взгляд. Один — потому что это было неловко: его взгляд случайно задержался на линии скул Элайриса, на лёгком изгибе губ, и он резко отвернулся, будто обжёгшись; другой — потому что не хотел давать Хельге повода заподозрить его в излишнем внимании к пленнику.

Дева покрутила пальцем, и Элайрис подчинился, медленно повернувшись, чтобы показать, что у него действительно нет другого оружия. Он двигался с грацией танцора, плавно переступая босыми ступнями по мокрой траве, будто исполнял незримый ритуал. Каждое движение было выверено — не вызывающе, но и не покорно, словно он играл роль, в которой чувствовал себя как рыба в воде.

Лай старался не думать о том, как холод пробирает до костей — не только снаружи, но и внутри, где давно заледенело что‑то, что когда‑то было надеждой. Но сейчас лёд начал таять — не от тепла, а от азарта. Он чувствовал, что Хельга колеблется. Что её решение взять его с собой — не только рациональный расчёт.

Он был благодарен за прохладный осенний воздух — тот помогал ему не возбуждаться при мысли о том, что красивая, острая как лезвие его клинка и, похоже, такая же ядовитая пленительница изучает каждый сантиметр его тела… Но он не позволял себе расслабиться. Каждое движение, каждый взгляд были частью плана. Он должен был заставить её увидеть в нём не просто пленника, а… кого‑то ещё.

Но где‑то на задворках сознания шевельнулась мысль: а вдруг ей понравится то, что она увидит? Вдруг это даст ему хоть крошечное преимущество? Элайрис почти улыбнулся этой мысли. Почти. Потому что знал: в этой игре улыбка может стать последним движением.

Он заметил, как губы девы дрогнули в ответной улыбке. Может быть, ей всё‑таки нравилось общество мужчин? Или это просто игра теней? Или предвкушение? Элайрис знал: в его облике было то, что заставляло задерживать взгляд. Не красота в классическом смысле, а дерзкая, почти кошачья привлекательность, смешанная с вызовом. Длинные пряди золотых волос то и дело падали на лицо, но он не спешил их убрать — пусть видят, что он не боится выглядеть уязвимым, даже когда полностью обнажён.

Однако он не мог понять её — и это пугало больше, чем удары сапогом под рёбра.

— Бранвен, принеси верёвку.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

3

— Сестра, ты ведь не всерьёз это делаешь, верно? — спросил Бранвен, но всё же протянул ей моток верёвки. — Он пытался тебя убить. И… и он… голый.

В голосе мужчины звучала не просто настороженность — в нём слышалось недоумение человека, который привык к чёткому порядку вещей. Для него Хельга всё ещё оставалась юной наследницей клана МакКрейг, а не воительницей, принимающей решения посреди мокрого леса.

— Ладно, ладно, — Хельга закатила глаза. — Эльф, можешь пока снова надеть подштанники, но на этом всё.

Элайрис снова натянул бельё и испустил лёгкий вздох облегчения — не из‑за скромности, которой у него не было. Верёвка на запястьях уже натирала, а тонкий хлопок почти не грел. Кожа покрылась мурашками: отчасти от холода, отчасти от напряжения. Впрочем, холод пробирал всё сильнее — без белья замёрзнуть было бы ещё проще.

— Где твои манеры? Я была к тебе великодушна, так что ты должен меня поблагодарить. Скажи: «Спасибо, госпожа Хельга».

— Спасибо, госпожа Хельга, — повторил он. Его голос звучал ровно, почти равнодушно. Но внутри он уже прикидывал: «Она любит формальности. Точно как дрессировщик, требующий от собаки чёткого выполнения команд. Интересно, осознаёт ли она это сама?»

Эта девушка говорила так властно, держалась так уверенно, смотрела на него так пристально… Она была прирождённой госпожой. И с ней нельзя было шутить. Он знал таких. Те, кто получает удовольствие от власти, но не понимает, что это тоже ловушка.

— Хорошо, — она шагнула ближе, и он почувствовал запах железа от её доспехов и чуть уловимый аромат полыни. В её движениях ощущалась та же размеренность, с какой опытный собаковод подаёт команды: сначала взгляд, потом жест, потом слово.

Девушка схватила его за руки, а затем связала их. Она начала с запястий и закончила сложным узлом на локтях, куда не могли дотянуться его пальцы. Верёвка впилась в кожу, но он не дёрнулся. Было ясно, что она знает, что делает.

— Вот правила, эльф. Ты будешь отвечать, только когда я спрошу. И только так, как я скажу. Ты можешь ответить на вопрос, если тебя спросят. В противном случае ты можешь говорить только «да, госпожа Хельга», «нет, госпожа Хельга» и «спасибо, госпожа Хельга».

Попытаешься сказать лишнее — получишь удар. Попытаешься сбежать — получишь нож. Попытаешься убить меня… — она сделала паузу, её пальцы на мгновение сжались на его предплечье, словно проверяя реакцию, как проверяют послушание пса, — …я сделаю так, чтобы ты пожалел, что не умер сразу.

Хельга сделала паузу, как будто задумалась. Где‑то вдали каркнула ворона. Бранвен переступил с ноги на ногу, его рука невольно потянулась к рукояти меча — не то от беспокойства, не то от раздражения. Рыжеволосый лучник отвернулся, явно не желая быть свидетелем этого представления.

— Рабство, конечно же, незаконно. В наших землях так не принято — мы не Эстер, не Тарага. Здесь человек либо свободен, либо мёртв. Так что тебе заплатят. Твоей жизнью.

Ты будешь делать то, что тебе прикажут. В противном случае тебя накажут. А если будешь послушен — сохранишь эту жизнь. Это и есть награда. Ублажи меня, и я тебя вознагражу. Думаю, не стоит говорить, что попытка сбежать или убить меня сильно сократит твою жизнь. Понимаешь, эльф?

— Да, госпожа Хельга, — произнёс он почти шёпотом, не поднимая взгляда. Элайрис склонил голову и посмотрел на неё из‑под длинных ресниц. В его взгляде — покорность, но в глубине зрачков — искра вызова.

Он уже заметил, как она на мгновение задержала дыхание, когда его плечо коснулось её руки. Слабость? Интерес? Или просто привычка контролировать каждое движение?

Он знал: даже в цепях можно играть по своим правилам. Это был риск, но, судя по её едва заметной ухмылке, он оправдал себя.

Она дёрнула за верёвку — резко, будто проверяя прочность узла. Холодная кожа её пальцев на мгновение коснулась его запястья. В этом прикосновении не было ни намёка на нежность — только расчёт, как у дрессировщика, проверяющего ошейник.

Он не вздрогнул. Привычка. Боль — не новость. Но в этот раз было иначе: в её движениях не было слепой жестокости, только расчёт. Это пугало больше.

Элайрис мысленно отметил: «Она не просто злится. Она учится быть хозяйкой положения. Как щенок, впервые взявший в руки поводок. Интересно, сколько ещё она сможет держать его в руках?»

Хельга схватила его за волосы и потащила в свой лагерь, а её ручной мастиф размером по пояс девушке медленно, но неотвратимо тащился за ней по пятам. Его глаза светились в полумраке, а низкий рык вибрировал в воздухе. Пасть чуть приоткрыта — видны жёлтые клыки. Один укус — и кости хрустнут, как сухие ветки.

Даже если бы Элайрис попытался сбежать, он был уверен, что собака догонит его и разорвёт в клочья. Но страх — это топливо. Он чувствовал, как внутри разгорается холодный огонь: «Я выживу. Я всегда выживал».

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

4

Лагерь располагался в ложбине между холмами, укрытой от пронизывающего ветра тёмными хвойными великанами с ветвями, изогнутыми годами непогоды. Костёр горел в центре, отбрасывая дрожащие тени на палатки из выцветшего полотна и грубые деревянные щиты, прислонённые к стволам, покрытым седым мхом.

Воздух пропах дымом, жареным мясом и сыростью: недавний дождь оставил лужи, в которых отражались багровые отблески пламени, а с иголок всё ещё срывались холодные капли. Туман стелился по земле, обвивая ноги тех, кто двигался между палатками.

У края лагеря, на поваленном стволе, гномиха раскладывала трофеи: блестящие ножи, мотки верёвок, сушёные травы с терпким запахом. Её дочь, рыжеволосая девчушка, чистила котлы, время от времени бросая любопытные взгляды на пленника.

Старик в фиолетово‑зелёном одеянии сидел у костра, помешивая что‑то в котелке; его лицо скрывали длинные седые волосы, местами тронутые инеем.

Ведьмак стоял в стороне, прислонившись к мохнатому стволу ели. Его чёрные глаза следили за каждым движением, как у хищника, ждущего момента для прыжка. Шелест ветра в кронах казался шёпотом, предупреждающим: кто‑то чужой близко.

У госпожи были… интересные попутчики. Гномиха с цепким взглядом и мешками товаров за спиной — видимо, снабженец отряда. Её деловитость резко контрастировала с напряжённой атмосферой. Рядом крутилась рыжеволосая дочурка гномихи, то и дело бросавшая на эльфа любопытные взгляды, словно пыталась запомнить каждую черту его лица.

Пожилой мужчина в длинном фиолетово‑зелёном одеянии явно не был просто спутником Хельги. Судя по манере держаться, он — её советник, человек, привыкший взвешивать слова и поступки. А черноволосый ведьмак‑отступник… Его холодные глаза скользили по лагерю, как лезвия. В них читалось недвусмысленное: «Ты — проблема. И я жду, когда ты её докажешь».

Ведьмак пристально посмотрел на эльфа и перебросился несколькими ледяными репликами с госпожой. Взгляд его скользнул по Элайрису, как лезвие — будто оценивал, сколько стоит его жизнь.

Элайрис ответил нейтральной полуулыбкой: он умел казаться пустым местом, когда это было нужно.

Хельга, по‑видимому, одержала победу и ушла в свою палатку, не сказав пленнику ни слова. Её шаги были твёрдыми, но в них чудилась едва уловимая усталость. Она двигалась так, словно несла на плечах груз, невидимый остальным.

Остальные члены отряда готовили и ели в неловком молчании; большинство избегали смотреть Элайрису в глаза. В воздухе витал запах жареного кролика, но для него он звучал как насмешка. Где‑то за деревьями ухала сова, а ветер шелестел кронами, будто шептал предостережения.

Когда рыжеволосый лучник попытался дать Элайрису порцию, Хельга отодвинула её в сторону и сказала: — Только когда он это заслужит.

Ему приказали мыть посуду — трудная и долгая работа со связанными руками. Холодная вода обжигала кожу, а скользкие глиняные миски норовили выскользнуть из пальцев. Каждый поворот запястья отдавался тупой болью, но он двигался осторожно, привыкая к ограничениям. Вода стекала по рукам, оставляя ледяные дорожки, а пальцы немели от холода.

Он слышал, как за спиной глухо рычит пёс, будто напоминая: «Я слежу». В гильдии учили работать и в кандалах, и с зашитыми веками — так что это было ещё не самое плохое.

А потом ему наконец разрешили поесть. Хельга демонстративно отдала свою долю кролика псу, оставив эльфу лишь половинку картофелины.

Тот жадно глодал мясо, время от времени поднимая на пленника взгляд, полный первобытной угрозы. Его уши подрагивали при каждом шорохе, а зубы с хрустом разгрызали кости. Было ясно: собака не ела досыта давно. И голод делал её ещё опаснее.

Тем не менее это было больше, чем давали ему Скорпионы за весь день в первую неделю обучения. Тогда он ел через силу — чтобы не забыть, как это делается. Теперь же глотал жадно, пряча голод за медленными, почти церемониальными движениями, чтобы никто не увидел, как сильно он хочет ещё.

Хельга обошла лагерь, поговорила с каждым из своих товарищей (кроме недоверчивого ведьмака), а затем до наступления темноты играла со своим волчарой. Она бросала палку, а пёс прыгал, радостно лая, и тыкался мордой в её ладонь.

В эти моменты её лицо менялось: исчезала жёсткая складка между бровями, а губы растягивались в искренней улыбке. Элайрис был единственным, кто видел её такой — без брони, без гнева.

Он следил за ней краем глаза: как она смеётся, как пёс прыгает к ней, как она гладит его по лобастой голове. В этом было что‑то… человеческое. Что‑то, чего он не ожидал увидеть. Что‑то, что можно было использовать.

Затем она жестом пригласила Элайриса войти в одну из палаток — в самую большую, предположительно, в палатку Хельги.

Бранвен — тот самый крупный блондин, который ходил для Хельги за верёвкой — остановил её:

— Ты же не собираешься… Что‑то с ним делать, не так ли?

— Что ты хочешь, чтобы я сделала — оставила его на улице? — усмехнулась атаманша. — Он сбежит до полуночи. Нет, он будет спать в изножье моей лежанки, рядом с Обнимашкиным.

Обнимашкин? Пёс поднял голову, его глаза сверкнули в полумраке. Он не был похож на «Обнимашкина». Скорее на волка, который ждёт лишь команды, чтобы вцепиться в горло. Его ноздри трепетали, улавливая запах страха, а мышцы под шкурой перекатывались, готовые к прыжку.

Имя звучало нелепо для этого зверя, но Хельга произносила его с нежностью, почти с благоговением. Позже Элайрис узнал, что это было единственное, что у неё осталось от семьи — последний след дома, разрушенного интригами и Бурей.

Элайрис знал: если он сделает хоть одно неосторожное движение, собака не станет ждать приказа.

— Обнимашкин съест его, если он попытается что‑нибудь стянуть, — добавила Хельга, и в её голосе прозвучала не то шутка, не то угроза.

Её взгляд на мгновение задержался на эльфе — будто проверяла, дрогнет ли он. Но он лишь слегка склонил голову, сохраняя маску безразличия.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

5

Элайрис забрался в палатку и лёг на бок у изножья подстилки — как и велела ему Госпожа.

Ткань палатки шелестела от ветра, а свет костра пробивался сквозь полотно, рисуя дрожащие тени на стенах. Запах дыма смешивался с ароматом сушёных трав, развешанных у входа. Явно дело рук старика‑советника, знавшего толк в целебных снадобьях.

Он изогнул спину, чтобы лучше подчеркнуть свои достоинства — привычный жест, отточенный годами. Его тело помнило эти движения, как помнит пальцы музыканта клавиши: без мысли, на уровне рефлекса.

Скорпионы убьют его, если он потерпит неудачу. А он знал, что не может убить Госпожу — по крайней мере сейчас. Так что, похоже, он застрял здесь на какое‑то время.

Что ж, можно извлечь из этого максимум пользы. В конце концов, выживание — это тоже искусство. И он был мастером.

Хельга закрепила полог палатки за собой — прежде чем вошёл её мастиф. Зверь замер в углу, не сводя с эльфа жёлтых глаз.

«Если что‑то пойдёт не так, — подумал Элайрис, — он разорвёт мне глотку раньше, чем я успею вздохнуть. Но пока он лишь наблюдает. Ждёт сигнала».

Внутри палатки царил полумрак, прорезаемый лишь отблесками костра снаружи. На натянутых между стойками тонких шнурах покачивались кожаные ремни с ножами, пара потрёпанных карт местности и маленький серебряный оберег в виде волчьей головы — видимо, талисман, оставшийся от семьи. Чтобы не занимать место на полу и не мешать сборке, Хельга явно продумала, как закрепить самое нужное так, чтобы оно не мешало сворачивать лагерь.

У изголовья лежанки лежала потрёпанная книга в кожаном переплёте — не романтические стихи, а что‑то похожее на военный трактат. Воздух был тёплым, но не душным: Хельга явно позаботилась о вентиляции, проделав небольшие отверстия в полотне.

— Сидеть, эльф.

Элайрис подчинился. Госпожа села напротив него. Её лицо было в полумраке, но он заметил, как дрогнули её брови — будто она боролась с самой собой.

«Она не уверена, — понял он. — Она боится. Но не меня. Чего‑то другого».

— Ты думаешь, я дура? Ты пытаешься меня соблазнить. Я хочу знать зачем.

— Ты кажешься мне привлекательной, — честно ответил он.

Дело было не столько во внешности. У неё был слишком вздёрнутый нос и слишком широкие скулы. Но в её взгляде была сталь, а в движениях — уверенность, которую он редко встречал. Власть — вот что будоражило его кровь. Власть, которую он никогда не мог взять, но мог… использовать.

— Чушь собачья. Ты что, спрятал в волосах отравленную иглу?

Она схватила его за затылок и притянула к себе. Её пальцы были холодными, но хватка — железной. Перебирая волосы и распутывая косы, она внимательно осматривала каждую прядь.

Он чувствовал, как её дыхание касается его лба, как её ногти слегка царапают кожу. Привычка. Его учили терпеть боль, но ещё важнее — терпеть прикосновения.

Отравленные иглы в волосах — это в основном миф. Некоторые действительно пытались так сделать, но в итоге сами получали укол, а не цель. Он даже не вздрогнул под её руками.

Пока она осматривала его волосы, он краем глаза заметил на лежанке небольшой ларчик с резными узорами — явно дорогая вещь, не из походного скарба. Рядом лежали пара перчаток из тонкой кожи, аккуратно сложенных, и перо для письма, воткнутое в край трактата.

«Она заботится о мелочах, — отметил он. — Даже здесь, в глуши, пытается сохранить порядок».

— Открой рот, — приказала она, наконец отпустив его.

Элайрис сделал, как ему было сказано, дрожа не столько от желания, сколько от азарта. Игра. Ещё одна игра, где ставка — его жизнь.

Госпожа погрузила палец между его приоткрытых губ, и Элайрис машинально начал сосать. Он чувствовал вкус жареного кролика, которого ему не дали на ужин, и едва уловимый привкус соли на её коже. И всё же он считал, что ему повезло. Некоторые люди не стали бы утруждать себя прелюдией.

— Прекрати, — рявкнула она.

Эльф в замешательстве отпрянул.

— Я проверяла твои зубы, дурачок, — сказала она, методично проводя пальцем по внутренней стороне его рта. Её глаза не отрывались от его лица, будто искали малейший признак лжи. — Я знаю, что убийцы прячут там ядовитые капсулы.

Ещё один миф. Все капсулы со временем растворяются. Так что она, конечно же, ничего не нашла. Он едва сдержал улыбку.

«Ты можешь обыскать меня, госпожа, но ты никогда не найдёшь то, что спрятано глубже кожи. Мои секреты — в моей голове, а не в теле».

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

6

Госпожа разочарованно фыркнула:

— Тогда в чём дело? Как ты собираешься меня убить?

— Я не собираюсь. Я пытался, но ты меня переиграла. Так что даже если я убью тебя сейчас, Скорпионы убьют меня из принципа за то, что я потерпел неудачу в первый раз. Так это работает. Они не прощают ошибок. Не прощают слабости. А я уже показал, что могу проиграть.

— Значит, ты будешь служить мне в обмен на защиту от Скорпионов? — спросила она.

— Да, таков план.

— Что ж, если все Скорпионы такие же некомпетентные, как ты, то мне не о чем беспокоиться, — сказала она.

Её голос звучал твёрдо, но в нём проскользнула нотка сомнения. Она не верила до конца. И это было правильно.

— Хотя я не уверена, что дешёвый эльфийский раб стоит таких хлопот.

— Ах, но я искусен во многих неочевидных вещах, — проворковал он. Взгляд Лая скользнул по её лицу, отмечая каждую черту: лёгкий румянец на щеках, напряжённую линию губ. — От секса до скрытности и взлома замков. Я мог бы также предупредить тебя, если Скорпионы Чёрного Лотоса попытаются предпринять что‑то более… изощрённое теперь, когда я потерпел неудачу. Они любят маскироваться под торговцев, подкладывать яды в еду, использовать двойников. Я знаю их почерк. Видишь ли, я могу распознать их способ ведения дел. И, поскольку мы уже здесь, я мог бы… согреть твою постель?

Он говорил, не отводя взгляда. В его глазах — ни мольбы, ни страха. Только предложение. Сделка. Игра, в которой он мог выиграть время.

И снова эта мимолётная улыбка:

— Значит, ты будешь моим личным постельным рабом?

— Я вырос в таверне, — ответил Лай, вставая на колени. — У меня нет табу и много талантов. Я сделаю всё, что ты пожелаешь. Я сделаю это так, чтобы моя жизнь стоила твоих забот, госпожа Хельга.

И в этом был не только подхалимский комплимент — в этом была правда. Он умел превращать своё тело в оружие, а удовольствие — в инструмент. И если Хельга этого не понимает… что ж, тем лучше для него.

В этот момент Обнимашкин тихо зарычал в углу, будто напоминая о своём присутствии. Хельга бросила на него короткий взгляд — пёс тут же прижал уши, но не отвёл глаз.

«Она держит его под контролем, — подумал Элайрис. — Как и всё в этой палатке. Даже воздух здесь пропитан её волей».

Госпожа подошла к своему рюкзаку и начала рыться в нём. Её движения были точными, почти механическими — как у человека, привыкшего искать нужное в темноте. Она заранее продумала этот жест: не спонтанный порыв, а взвешенное решение.

Элайрис наклонился в сторону, пытаясь заглянуть ей через плечо. Смазка? Ещё верёвка? Кляп?

Но нет.

Она обернулась, держа в руке небольшой серебряный слиток. Металл блеснул в отблесках костра, горящего снаружи. Свет пробивался сквозь неплотно застёгнутый полог, выхватывая из полумрака очертания вещей. Холодный, тяжёлый. Настоящий.

Элайрис знал правила: не говорить, пока к тебе не обратятся. Поэтому он лишь приподнял бровь — лёгкий, почти неуловимый жест. Показать интерес, но не наглость.

— Знаешь, что это такое? — спросила Госпожа, протягивая ему предмет.

Её пальцы слегка дрогнули, прежде чем разжаться, — мимолётная слабость, тут же скрытая за твёрдым взглядом. Она намеренно держала слиток так, чтобы он мог взять его без лишних усилий. Ещё один знак: «выбор за тобой».

— Должен признаться, я… не понимаю, почему ты даёшь мне это. Ты же говорила, что заплатишь мне, позволив жить, — произнёс он ровно.

Внутри всё сжалось. Серебро. Настоящее. Не обман. Не приманка. Что‑то, чего он не ожидал. Он провёл пальцем по отполированной до зеркального блеска поверхности: холод проник в кожу, будто напоминание — это не дар, а договор.

— Да. Ты будешь служить мне в обмен на свою жизнь. Но мыть посуду и полировать доспехи — это одно. Я не буду принуждать тебя к сексу. Мне не нужны рабы, которые служат из страха перед насилием. Если ты не примешь серебро, я тебя не трону. Я хочу, чтобы ты знал: я не беру то, что не предложено добровольно. Это моё правило. Я ясно выразилась?

Ему… предоставляли выбор?

У Скорпионов было много привилегий: вино, золото, женщины, мужчины. Но выбор был редкостью. Выбор — это роскошь, которой он не знал. Выбор — это ловушка, потому что за ним всегда следовал расчёт.

Они называли это «честной игрой»: ты соглашаешься на заказ — или тебя заменяют. А замена означала смерть. Убийце приходилось довольно часто соглашаться на заказ, иначе он рисковал потерять свой статус. Потерять статус часто означало потерять жизнь.

Не то чтобы он был особенно привязан к жизни. На самом деле всё было наоборот. Но он надеялся умереть в бою.

Если бы эта женщина захотела, она могла бы легко привязать его к дереву и морить голодом до смерти. Или отдать его на растерзание Скорпионам. А Скорпионы? Они не церемонились с неудачниками: сначала ломают пальцы, потом — кости. Потом смеются, пока ты кричишь.

Его смерть от их рук была бы долгой и мучительной.

Он вспомнил запах горящей кожи. Звук ломающихся костей. Смех над его криками. Нет. Такой смерти он не хотел.

Возможно, он заслужил долгую и мучительную смерть, но ему этого не хотелось.

— Я… да. Но позвольте спросить, госпожа Хельга, что будет, если нападут Скорпионы? Вы сказали, что простой раб не стоит таких хлопот.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

7

— Верно, но, похоже, Скорпионы решили, что ты мёртв. Так что, если они придут, то за мной, а не за тобой, — она прищурилась. Её рука на мгновение сжалась в кулак, потом расслабилась.

«Она тоже боится, — понял он. — Но не смерти. А потери контроля».

— Послушай, эльф. Теперь я — твоя хозяйка. Я не потеряю больше ничего, что принадлежит мне. Ты понимаешь?

Эта интенсивность… В её взгляде не было ни жалости, ни снисхождения. Только твёрдость. Только воля. И это возбуждало — не тело, а разум. Потому что перед ним была сила, с которой можно было играть, но нельзя было победить.

Он почувствовал, как внутри разгорается холодный огонь — не страх, а азарт. «Если она готова играть по правилам, то и я готов. И её жест — не просто щедрость. Это проверка. И я её пройду».

— Да, госпожа Хельга, — ответил Элайрис.

Он не опустил глаз. Не склонил головы. Просто принял правила новой игры. И в этот момент он решил: серебро — не плата. Это аванс. За то, что он ещё докажет свою ценность. И, возможно, найдёт способ обратить её принципы против неё же.

Хельга взялась за верёвку. Её пальцы, привыкшие к стали и коже, двигались с холодной точностью — не лаская, не дразня, а лишь выполняя задуманное. В этом жесте читалась не страсть, а расчёт: она устанавливала правила, а не поддавалась порыву.

Она снова ухмыльнулась и потянула за один конец узла, пока тот полностью не развязался. Его пальцы закололо, они заныли, когда к ним вернулась чувствительность. Кровь прилила к кистям, и на мгновение он почувствовал себя живым — по‑настоящему живым, а не просто выживающим.

Этот простой возврат ощущений будто напомнил: он ещё не превратился в безвольную куклу. Но свобода была условной — она даровалась лишь для того, чтобы тут же быть ограниченной новым способом. Тем не менее он был благодарен за свободу. Не то чтобы ему не нравилось быть в подчинении, но его ограничивали в движениях несколько часов. Подчинение — это искусство. Свобода — это риск. И сейчас он не знал, что страшнее.

Элайрис отложил серебро в сторону и потянулся к ремням, на которых держался нагрудник воительницы.

— Ты не смеешь прикасаться ко мне без разрешения, эльф, — отрезала она, резко оттолкнув его руки.

Её голос звучал ровно, но в нём проскользнула нотка раздражения, будто он нарушил негласное правило, о котором она не говорила вслух. Это было не унижение — это была дрессировка: показать, где граница, и заставить его существовать в этой нестабильной реальности, где только она решает, что позволено.

Древние, он не должен возбуждаться от того, что его называют «эльфом»… Но тело уже отзывалось — предательски и неумолимо.

Теперь он понял: она лишает его привычного инструмента — прикосновений. «Это не слабость. Это оружие. Но сейчас оно бесполезно — она не позволяет мне им воспользоваться», — сжал он челюсти.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

8

— А теперь сними панталоны и встань на колени, прижавшись грудью к полу.

— Да, госпожа Хельга, — он повернулся так, чтобы Госпожа могла полностью видеть его задницу, и ловко стянул с себя жалкие обрывки ткани. Движение — отточенное, почти грациозное. Ещё один навык, приобретённый в гильдии: даже в унижении выглядеть соблазнительно.

Он знал, что её взгляд скользит по его спине, по линии позвоночника, по изгибам бёдер — и использовал это. «Пусть смотрит. Пусть думает, что контролирует. Но я всё ещё могу играть — даже лишённый прикосновений».

Элайрис принял нужную позу: широко раздвинул ноги, оперся на предплечья и прижался щекой к колючему хлопковому полу палатки. Он чувствовал себя уязвимым, беззащитным. Но эта уязвимость была частью игры — игры, в которой он знал все правила.

Больше всего его возбуждало то, что должно было произойти дальше. Он закрыл глаза, пытаясь сосредоточиться на звуках: её дыхание, шорох ткани, тихий скрип кожаных ремней. Он пытался понять её настроение — не гнев, не желание унизить, а что‑то другое. Что‑то, что он не мог точно определить.

— Нет, нет, нет, — рука в перчатке из грубой кожи шлёпнула его по заднице, заставив ахнуть.

Удар — не сильный, но ощутимый. Достаточно, чтобы напомнить: он здесь не для удовольствия, а для подчинения. Она не ждала ответа, не искала реакции — просто утверждала свою власть. Но в этом жесте не было злобы, лишь холодная уверенность. Она снимала напряжение — своё и, возможно, его — через чёткие границы и правила.

Благодаря Скорпионам он стал чрезвычайно вынослив к боли. Он мог целыми днями терпеть пытки, не издавая ни звука. Но в постели его партнёрам обычно нравилось, что он отзывчив. Не то чтобы он притворялся — просто позволял себе эту слабость. Позволял телу говорить то, что разум держал под замком.

— Засунь руки между ног. Вот и всё, готово.

Грубая верёвка снова обвилась вокруг его запястий, но вместо того, чтобы обмотаться вокруг предплечий, каждый конец был привязан к одной из его лодыжек, оставляя достаточно свободного пространства, чтобы он мог широко раздвинуть ноги.

Он пошевелил пальцами — проверка. Верёвка держит крепко, но не пережимает. Хельга знала меру. Это… внушало странное доверие.

Он почувствовал, как её пальцы на мгновение задержались на его коже, будто проверяя, не слишком ли туго. «Она контролирует не только меня, но и себя», — отметил он. И ещё: «Ей нравится то, что она видит. Но она не позволит этому чувству взять верх — пока не решит, что время пришло».

Звук металла, бьющегося о металл позади него, ясно давал понять, что Госпожа раздевается, хотя ему и не суждено было увидеть, как она это делает. Он услышал, как доспехи упали на пол с глухим стуком, затем — тихий шелест ткани.

Её дыхание стало чуть чаще, но она не произнесла ни слова. Он представил, как она снимает перчатки, как распускает волосы, как проводит рукой по плечам — не для него, а для себя. Она не стремилась его соблазнить — она просто была собой, в моменте, где он был лишь наблюдателем, лишённым права действовать.

— Да ты просто чёртова шлюха, — усмехнулась Хозяйка.

Позади него снова послышался шум, но не металлический. Вероятно, она снимала с себя одежду.

— Тебя ещё даже не трогали, а твой маленький член уже встаёт. И ты не можешь ни потрогать себя, ни потереться обо что‑нибудь в таком положении, верно? Нет, тебе придётся подождать, пока я буду добра к тебе.

Её голос звучал насмешливо, но в нём не было злобы — скорее любопытство. Она изучала его, как изучают редкий механизм, пытаясь понять, где спрятан ключ к управлению. Но в этой игре она тоже получала удовольствие — от контроля, от осознания своей власти, от того, как его тело реагирует на её слова и прикосновения.

Он сжал зубы, сдерживая стон. Ожидание — вот что было самым мучительным. Ожидание и знание: всё, что с ним произойдёт, будет только по её воле. Ни больше, ни меньше.

Он чувствовал, как сердце бьётся в такт её шагам — то ускоряясь, то замедляясь. «Она играет, но я тоже играю. Кто из нас победит? И что, если мы оба уже выиграли — каждый по‑своему?»

У него было предчувствие, что ждать придётся довольно долго. И это предчувствие заставляло его сердце биться чаще.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

9

Шероховатые, мозолистые пальцы скользнули по его икрам и бёдрам, очертили татуировки, поднялись к плечам. Кожа её рук — грубая от оружия и верёвок — вдруг стала почти нежной. Контраст будоражил, заставлял тело замирать в ожидании.

Он пытался уловить ритм её движений: два плавных скольжения — и резкий захват; ласка — и давление пальцев, будто она вытачивала из него нужную форму.

Эта девушка была полна сюрпризов. То шлёпала перчаткой, то ласкала. Хельга играла — это было ясно. Она знала, насколько твёрд Элайрис, но намеренно избегала очевидных прикосновений. Её ладони задерживались на изгибах позвоночника, изучали карту уязвимостей, смещались к рёбрам — то едва касаясь, то вдавливаясь с силой, от которой перехватывало дыхание.

По спине стекала капля пота, мышцы напряглись — не от боли, а от предвкушения. Каждое движение было испытанием: выдержит ли он, не сорвётся ли, не попросит ли большего? Он слушал её дыхание — ровное, контролируемое — и пытался подстроиться. «Если я смогу предугадать её следующий шаг, я выиграю хотя бы миг контроля. Но что, если она тоже следит за мной?»

Он выгнул спину сильнее, соблазняя.

Госпожа усмехнулась:

— Ты уже очень этого хочешь, не так ли?

— Да, Госпожа Хельга, — промурлыкал он хрипло. Вопрос был риторическим, но Элайрис выжал из ответа максимум. Ни мольбы, ни отчаяния — только обещание, только игра. Голос дрогнул, когда её пальцы скользнули вдоль позвоночника, проверяя напряжение. Он сжал челюсти, подавляя стон: «Она чувствует, как я дрожу. Но не покажет, что заметила».

— Мне нужно раздобыть побольше верёвки, — Кончики пальцев превратились в когти, слегка царапнули спину — напоминание: она может быть нежной или жестокой. Выбор за ней. Мгновение она колебалась — оставить след или лишь припугнуть? Затем резко отстранилась. Он услышал шаги к сумке: тяжёлые, уверенные, с лёгким звоном металла на поясе. «Она не торопится. Наслаждается каждой секундой моей неопределённости».

Он не видел её, не знал, что произойдёт. И ему это нравилось, хотя она была ужасной мучительницей.

— Пока этого достаточно, но я хочу, чтобы ты был как следует связан. Не просто связан — переплетён, как узор на моём боевом знамени.

Ритуал: заставить его стать частью её порядка, лишить последней иллюзии контроля. Он почувствовал, как внутри разгорается азарт: «Чем сложнее узел, тем интереснее его распутывать».

Элайрис одобрительно хмыкнул. Ему понравилась эта идея, хотя мышцы шеи уже начало сводить судорогой. Боль — лишь фон. Главное — ощущение контроля (или его отсутствия). В этом был смысл.

Он повернул голову, надеясь уменьшить дискомфорт, но тщетно. Сосредоточился на звуках: шуршание ткани, звон металла, шорох в сумке. Что она достанет? Верёвку? Нож? Флакон с маслом? Каждый звук намекал на будущее, будоража сильнее прикосновений.

К сожалению, Хельга перестала дразнить его без предупреждения. Оставалось лишь чувствовать неудовлетворённое возбуждение. Бездна. Пытка. Кровь пульсировала в висках, пальцы на ногах сжимались — тело кричало о разрядке, но просить он не смел. Сжал челюсти, цепляясь за дыхание: «Один вдох — её шаг. Один выдох — её рука. Я могу стать её ритмом. Или сломать его».

Облегчение пришло, когда эти руки снова легли ему на бёдра, пусть и не совсем так, как он надеялся. Резкий захват: пальцы впились, оставляя синяки. Затем — плавное скольжение к пояснице и вниз, к ягодицам. Контраст был мучительным: то лёд, то пламя. По спине пробежала дрожь — не от боли, а от игры противоположностей, от её власти над его ощущениями, будто дирижёра над оркестром.

Он хотел спросить, чем Госпожа занималась, но, конечно же, это было против правил.

Ладно. Он всё равно был не из тех, кто следует правилам.

— Помочь найти то, что ты ищешь? — спросил Элайрис. Ну что тут говорить? Любопытство взяло верх. Кроме того, ему было интересно, как Госпожа решит его наказать. Он улыбнулся про себя, представляя её реакцию: гнев? Смех? Или что‑то ещё, что он не мог предугадать. В улыбке было больше вызова, чем покорности — он хотел увидеть её ответ.

— Нет, на самом деле нет, — разочарованно ответила она. — И тебе не разрешили говорить свободно, эльф.

Тяжёлый шлепок по левой ягодице. Резкий, но не жестокий. Достаточно, чтобы напомнить о границах, но не настолько, чтобы сломать игру. Её ладонь задержалась на коже, впитывая тепло, а затем резко отстранилась. В этом жесте была странная двойственность: наказание и одновременно — мимолетная ласка, от которой по телу пробежала волна мурашек.

— Я собиралась разрешить тебе кончить сегодня вечером, но теперь… — ещё один шлепок, по правой стороне. Она была сильна. Его задница уже горела. — Можешь забыть об этом.

В её голосе проскользнула нотка… удовольствия? Или это была усталость? Он не мог понять. Но в этом «забыть» звучало что‑то большее — обещание продолжения, от которого сердце забилось чаще.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

10

Элайрис почувствовал, как внутри вспыхивает азарт.

Проигрыш? Возможно. Но в этом проигрыше было своё удовольствие. В том, чтобы знать: Госпожа не отпустит его просто так. В том, чтобы чувствовать её власть — и свою зависимость от неё.

Он закрыл глаза, представляя, как она стоит позади него — высокая, неподвижная, как скала. «Она не сломает меня. Но я позволю ей думать, что она это сделала. А потом… потом я покажу, кто на самом деле управляет этой игрой».

Шлёп.

Что ж, по крайней мере, часть с наказанием была довольно приятной. Но «приятной» — слишком простое слово для этого коктейля из боли, жара и мучительного возбуждения, который пульсировал в каждой клеточке его тела.

Элайрис ощущал, как ритм действий Госпожи вплетается в биение его сердца: шлёпок — удар пульса, прикосновение — волна жара, пауза — затяжное ожидание. «Она ведёт мелодию, а я — инструмент», — подумал эльф, сжимая пальцы в попытках удержать контроль над собственным дыханием.

Его задница горела. Шея пульсировала. Руки и ноги давно онемели. Но всё это было ничто по сравнению с тугим, мучительным ощущением у него между ног.

Элайрис дышал через раз, стараясь не стонать. Каждый выдох — как борьба с самим собой. Он чувствовал, как пот стекает по вискам, как волосы прилипают к коже, как каждый вдох отдаётся эхом в ушах. «Если я сорвусь, она это заметит. И тогда… Тогда игра выйдет на новый уровень».

Эльф попытался сосредоточиться на звуках: её дыхание, глухие удары, шорох ткани. «Она не торопится. Она наслаждается каждой секундой моего напряжения».

В перерывах между шлепками Госпожа проводила пальцами по члену, яйцам и промежности — просто чтобы убедиться, что раб остаётся твёрдым. Её прикосновения были то ледяными, то обжигающими — будто она играла с температурой, как с инструментом.

Элайрис попытался уловить ритм: два шлёпка — одно касание, три шлёпка — пауза. Но она ломала схему, сбивала его с толку, заставляя тело вздрагивать от неожиданности. «Она знает, где мои точки чувствительности. Но знает ли она, что я тоже изучаю её?»

Эльф не был самым преданным последователем Девы, но поймал себя на том, что молится об облегчении. Не словами — телом. Каждый нерв кричал: «Пожалуйста».

Он сжал челюсти, пытаясь сосредоточиться на дыхании. «Один вдох — её рука. Один выдох — её взгляд. Я могу стать её ритмом. Или сломать его».

Элайрис вновь представил её позади себя — высокую, неподвижную, как скалу. «Она думает, что контролирует меня. Но я знаю: каждое её движение — это танец. И я веду».

Эльф даже не мог умолять эту девушку. Иначе, он был уверен, его бы наказали ещё сильнее — и дело могло бы не ограничиться несколькими шлепками.

Не то чтобы он не получал удовольствия. В какой‑то степени боль усиливала наслаждение. Но не более того…

Элайрис почувствовал, как её пальцы на мгновение задержались на внутренней стороне бедра — будто изучая, где граница между болью и наслаждением. «Она тоже это чувствует, — подумал он. — Она тоже играет. Но по каким правилам?»

Он закрыл глаза, пытаясь сосредоточиться на ощущениях. На том, как её пальцы оставляют следы на коже. На том, как его тело отвечает ей — даже против воли. Это было странно. Почти… интимно.

Элайрис попытался представить её лицо: прищуренные глаза, лёгкую ухмылку, румянец на щеках. «Она возбуждена. Но скрывает это. Как и я».

Непрекращающиеся шлепки и поддразнивания наконец прекратились. Однако пленник был не настолько глуп, чтобы поверить в это. Возможно, Госпожа просто хотела заставить его поверить, что всё закончилось, — чтобы он ослабил бдительность.

Он услышал, как она делает шаг назад, как шуршит ткань её одежды, как звякает металл на поясе. «Она ждёт, — понял он. — Ждёт, когда я расслаблюсь. Но я не дам ей этого».

Но вместо очередного удара по ягодицам эльф почувствовал, как развязывают его левую лодыжку, а затем и правую. Верёвка ослабла, но напряжение осталось. Тёплый воздух коснулся его кожи — Элайрис вздрогнул от контраста: холод верёвки сменился жаром обнажённого тела. «Это не освобождение. Это новая ловушка», — подумал Лай.

Он попытался пошевелиться, но мышцы были словно свинцовыми. Элайрис услышал её дыхание — ровное, контролируемое — и попытался угадать, где она сейчас. Слева? Справа? Позади? «Она играет со мной, как кошка с мышью. Но кто из нас кошка?»

Элайрис ждал. Что дальше?

Он почувствовал, как по спине пробежала капля пота, и сглотнул, пытаясь унять дрожь в коленях. «Если она думает, что я сломлен, она ошибается. Я всё ещё здесь. Я всё ещё играю».

Она схватила его за плечо и перевернула на спину. Элайрис зажмурился и застонал, приподняв бёдра, чтобы не давить на свою измученную задницу.

— Да ладно тебе, ты меньше ныл, когда я вырубила тебя, — усмехнулась Госпожа.

Он открыл глаза.

Тело Госпожи было великолепным: узкие плечи, высокая грудь, идеальные бёдра, плоский живот и маленький треугольничек почти белоснежных кудряшек. Её кожа светилась в приглушённом свете, будто покрыта мельчайшей россыпью бриллиантов — то ли от пота, то ли от магического отблеска, который он не мог объяснить.

На той руке, которой она держала меч, был особенно уродливый шрам. А по всему телу — шрамы поменьше. Знаки пройденного пути. Каждый из них — история, которую он хотел бы услышать… но не сейчас.

Её запах — смесь пота, металла и чего‑то дикого, неукротимого — ударил ему в ноздри, заставляя сердце биться чаще. Шершавые пальцы Госпожи провели по татуировкам на его груди и бёдрах.

— Такой хорошенький постельный раб. Жаль, что мне нечем трахнуть твою тугую маленькую попку сегодня вечером.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

11

— Нет, Госпожа Хельга?

Эти ограничения — что он может и не может говорить — начинали раздражать. Но Элайрис надеялся: его вопрос всё же будет понят. В голосе — лёгкая дрожь. Не от страха. От нетерпения.

Он сжал пальцы в кулаках, борясь с желанием схватить её за запястья и притянуть ближе. «Нельзя. Нужно ждать. Нужно играть по её правилам».

— Не могу. Нет ни смазки, ни эликсира от… плодородия, — ответила она.

Элайрис приподнял бровь. Очень разочаровывающие новости. Но он знал: разочарование — часть игры. Часть удовольствия.

Внутри разгорался огонь — не просто желание, а азарт, от которого кровь закипала в жилах. «Она думает, что это сломает меня? Нет. Это только усиливает вкус».

Большинство хозяек на её месте просто использовали бы его, запретив кончать. Это было бы не так весело, но он бы выдержал.

— Так что мне придётся трахнуть твой говорливый рот.

— Да, Госпожа Хельга.

Он медленно облизнул губы — нарочито соблазнительно, почти вызывающе. Ему не терпелось продемонстрировать свои навыки.

Элайрис представил: она запрокинет голову, дыхание станет прерывистым, она забудет о правилах, поддавшись волне наслаждения. «Я покажу ей, что даже в подчинении есть власть».

Возможно, если он хорошо себя проявит, Госпожа всё‑таки позволит ему кончить.

Хельга взяла его руки и положила себе на бёдра, надёжно обвязав свободные концы верёвки вокруг его ног.

Если вытянуть пальцы — можно дотронуться до себя. Но едва ли.

Эта Хельга была жестокой, очень жестокой. И в этой жестокости было что‑то завораживающее. В её движениях — уверенность воина, привыкшего контролировать каждую деталь. А в глазах… он мог поклясться… мелькал отблеск того же возбуждения, что сжигало его изнутри.

Ему это слишком нравилось.

Внутри разгоралось что‑то глубже желания. Что‑то заставляло сердце биться чаще, разум — затуманиваться. Элайрис попытался сосредоточиться: на её дыхании, на ритме пульса, на том, как кожа реагирует на его прикосновения.

«Если я смогу предугадать её следующий шаг, я выиграю. Но если проиграю — это тоже будет победой».

Она наклонилась над ним. Он ощутил её дыхание на губах. Близость. Власть. Игра.

По спине пробежала дрожь — не от страха, а от предвкушения. «Сейчас или никогда».

Он закрыл глаза, готовясь принять то, что она решит дать.

И в этом ожидании было всё: страх, возбуждение, покорность и — едва уловимый, но всё же присутствующий — вызов.

Потому что даже в подчинении он оставался собой. Даже в цепях он оставался Элайрисом.

В этом была его сила — в умении превращать ограничения в оружие, а правила — в возможности.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

12

Госпожа опустилась на него сверху, обхватив его лицо своими сильными бёдрами.

Элайрис широко раскрыл рот в приглашающем жесте. Бездна… В ней было что‑то первобытное: властная, неукротимая сила, от которой замирало сердце.

Он почувствовал, как её мышцы напряглись под его губами, как дыхание стало глубже — будто она готовилась к бою. «Она не просто доминирует, — подумал он. — Она танцует. И я должен следовать её ритму».

Его язык невольно дрогнул в предвкушении, а по позвоночнику пробежала волна мурашек — то ли от холода палатки, то ли от накатывающего возбуждения.

— Хочешь, чтобы я позволила тебе поработать язычком?

Хельга шлёпнула его по щеке, когда он замешкался с ответом. Удар — лёгкий, но ощутимый, как напоминание: он здесь не для удовольствий, а для служения.

Она даже не стала бы трахать его в лицо, не подразнив сначала. Её пальцы задержались на его скуле, будто изучая реакцию. «Она ждёт, когда я дрогну», — понял он, сжимая челюсти.

В этом прикосновении было что‑то почти интимное — контраст между жёсткостью приказа и нежностью касания.

— Да, Госпожа Хельга.

Он уже начал скучать по нежным ласкам ниже пояса. По крайней мере, это было лучше, чем ничего — то, что он получал сейчас.

Ему придётся тайком выбираться наружу, когда Хозяйка и её волк будут спать, чтобы получить разрядку. Но это — потом. Сейчас его задача — угождать.

Элайрис попытался сосредоточиться на звуках: её дыхание, стук его сердца, шорох ткани. «Один вдох — её рука. Один выдох — её взгляд. Я могу стать её ритмом. Или сломать его».

Он уловил, как её пульс участился — едва заметная пульсация под кожей, которую он чувствовал губами.

Спит ли она вообще? Должно быть, да, раз у неё есть спальный мешок. До него доходили слухи, что проклятому роду МакКрейгов это не нужно. С другой стороны, МакКрейги также должны были отправляться в бой верхом на крылатых медведях.

Хельга, возможно, могла бы отправиться в бой верхом на Обнимашкине — он был достаточно крупным, но у него не было крыльев.

Элайрис мысленно усмехнулся, представляя эту картину, но тут же отбросил мысль — её бёдра сжались сильнее, возвращая его в реальность. «Сосредоточься, — приказал он себе. — Один неверный шаг, и ты лишишься даже этого».

Госпожа размазала смазку по его губам, а затем накрыла его рот так, чтобы ему оставалось только толкаться языком.

Тепло. Влажность. Аромат — терпкий, животный, сводящий с ума. Он почувствовал, как по спине пробежала дрожь — не от страха, а от предвкушения.

«Это не просто тело, — подумал он. — Это инструмент. И я знаю, как им пользоваться».

Его язык непроизвольно напрягся, готовясь к долгой игре. Он ощутил, как её кожа под его губами стала горячее, как участилось её дыхание.

Теперь настала его очередь дразнить — лаская и облизывая, не проникая туда, где она его ждала. Он позволил себе задержаться на краю, дразня её, заставляя ждать. «Ты хочешь большего? Тогда попроси».

Он уловил едва заметный спазм её мышц — она сдерживалась, не позволяя себе поддаться волне удовольствия.

— Хватит, — приказала она через несколько секунд. — Войди в меня.

Её голос прозвучал резко, но в нём проскользнула нотка… нетерпения? Или это был вызов? Он не успел разобрать.

В воздухе повисло напряжение — как перед грозой, когда каждая клеточка тела ждёт первого удара молнии.

Элайрис подчинился. Его щёки ввалились от напряжения. Он сосредоточился на ощущениях: на том, как её мышцы сжимаются вокруг его языка, на том, как она дышит — всё чаще, всё тяжелее.

Он уловил момент, когда её дыхание сбилось, когда она на мгновение задержала воздух, будто пытаясь удержать контроль. «Я чувствую тебя, — подумал он. — Даже если ты не хочешь этого показывать».

Он попытался запомнить каждую деталь: как пульсирует вена на её бедре, как дрожат её пальцы, как меняется оттенок её кожи.

Госпожа застонала:

— Да, вот так. Хорошая маленькая шлюшка.

Ещё больше этого великолепного горячего шёлка оказалось у него во рту. Его челюсть уже была широко растянута, чтобы вместить её в себя, но он всё ещё продолжал стараться захватить как можно больше.

Он знал: его тело — инструмент. И сейчас он использовал его на полную мощность.

Элайрис представил, как она закрывает глаза, как её пальцы сжимаются в кулаки, как она теряет контроль. «Ты думаешь, что властвуешь? Но я тоже веду эту игру».

Он почувствовал, как его собственное возбуждение нарастает, несмотря на скованные руки — это был особый вид удовольствия, граничащий с болью.

Конечно, он умел это делать и гордился своими навыками, но это было уже слишком. Обычно ему позволяли помогать себе руками, а теперь они были связаны — и он не смог бы оттолкнуть её, даже если бы захотел. Если бы у него кончился воздух (а он кончался), или если бы у него свело мышцы.

Его руки были привязаны к бёдрам, и он был полностью в её власти. И в этом было что‑то завораживающее — абсолютная уязвимость, превращённая в искусство.

Элайрис закрыл глаза, пытаясь уловить её запах — пот, кожа, металл. «Она не просто мучает меня. Она тоже играет. Но по каким правилам?»

Его разум пытался найти лазейки, способы повернуть ситуацию в свою пользу, но всё, что он мог — это чувствовать, дышать, подчиняться и побеждать в этой странной войне без оружия.

— Сделай глубокий вдох, — скомандовала Госпожа, на мгновение отстраняясь и тут же снова накрывая бёдрами его лицо. — Да, возьми меня, вот так. Глубже, эльф…

Её голос звучал ровно, но в нём проскользнула нотка напряжения — будто она тоже боролась с собой. Он уловил это по тому, как её пальцы сжались на его бёдрах, как участилось её дыхание.

В воздухе витал терпкий запах пота и возбуждения, от которого у него кружилась голова.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

13

Элайрис растворялся в движении — лизал и толкался, укрощая дыхание, стремясь воплотить приказ в совершенстве.

Каждый нерв кричал, требуя воздуха, но он держался. Потому что знал: награда будет слаще, если выдержит.

Он сосредоточился на звуках: её прерывистый выдох, стук его сердца, шорох ткани. «Один вдох — её рука. Один выдох — её взгляд. Я могу стать её ритмом. Или сломать его».

Язык Элайриса дрогнул, когда он почувствовал, как её мышцы сжались сильнее. В ноздри ударил насыщенный мускусный аромат, от которого по спине пробежала волна дрожи.

Когда его нос стал тереться о её бугорок, Хельга полностью отстранилась, позволив ему снова глотнуть воздуха. Холодный воздух обжёг лёгкие, но Элайрис тут же втянул его, пытаясь восстановить дыхание. «Ещё раз. Ещё один круг. Я смогу».

Он ощутил, как пот стекает по виску, как напряжены мышцы, как пульсирует кровь в ушах. Каждая клеточка тела кричала от напряжения, но эльф не сдавался.

Это было… возбуждающе.

Всё, что касалось его новой Госпожи, будоражило: её сила, власть, непредсказуемость. Элайрис попытался запомнить каждую деталь: как кожа Хельги блестит от пота, как пульсирует вена на её бедре, как меняется оттенок её глаз в полумраке. «Она не просто доминирует. Она тоже играет. Но по каким правилам?»

Пальцы Элайриса непроизвольно сжались в кулаки, хотя он и не мог ими двигаться — это был рефлекс, попытка ухватиться за реальность.

Они повторили это несколько раз: Хельга насаживалась до упора, а затем приподнималась, наращивая темп. Элайрис чувствовал, как нарастает её напряжение, как становится прерывистым дыхание, как её пальцы впиваются в его бёдра. И это было лучшим вознаграждением — знать, что он доводит её до края.

Элайрис уловил момент, когда движения Хельги стали менее контролируемыми, когда она на мгновение задержала дыхание, будто пытаясь удержать себя. «Ещё немного. Я чувствую, как ты сдаёшься».

Он ощутил, как дрожит её тело, как становится горячее кожа, как пульс бьётся в унисон с его собственным.

Он закрыл глаза, отдаваясь моменту. В этом была своя красота — в подчинении, в служении, в том, чтобы стать частью её удовольствия. И пусть Элайрис не мог кончить, пусть тело кричало от напряжения — это было неважно. Потому что сейчас он был нужен. Сейчас он был важен.

Элайрис представил, как она закрывает глаза, как приоткрываются её губы в беззвучном стоне, как Хельга теряет контроль. «Ты думаешь, что властвуешь? Но я тоже веду эту игру». В голове пульсировала мысль: «Я чувствую тебя. Я знаю, как заставить тебя дрожать».

— Почти готово, — сказала она, начиная по‑настоящему трахать его лицо, раскачиваться на нём, как если бы это был его член.

Движения Хельги стали резче, дыхание — прерывистее, а голос — тише, будто она пыталась сдержать нарастающую волну. «Она близка», — понял Элайрис, сосредотачиваясь на каждом ощущении: на тепле её кожи, на вкусе пота, на запахе возбуждения, который заполнял его ноздри.

Он почувствовал, как сжимаются сильнее её мышцы, как она на мгновение замирает, а затем снова ускоряется.

Элайрис не мог войти в неё полностью при таком быстром темпе, но старался изо всех сил. Эльф взглянул на Хельгу и увидел, как она, застонав, запрокинула голову.

В этот момент мир сузился до её лица, до её дыхания, до пульсации мышц вокруг его языка. Элайрис почувствовал, как дрогнуло её тело, как напряглась Хельга на мгновение, а затем расслабилась. «Она достигла края», — подумал он, чувствуя, как внутри разгорается гордость.

Его собственное тело горело от напряжения, но это было приятное чувство — чувство победы.

В этот момент мир сужался до её лица, до её дыхания, до пульсации мышц вокруг его языка. Он был слишком глубоко в ней, чтобы что‑то соображать, но всё равно понял: девушка достигла разрядки.

Элайрис задержал дыхание, пытаясь уловить момент, когда Хельга полностью отдалась удовольствию, когда её тело перестало сопротивляться и подчинилось волне. Он ощутил, как расслабились на его бёдрах её пальцы, как стало медленным и глубоким её дыхание, как обмякло над ним её тело.

— Я впечатлена, эльф. Язык в тебе и правда самое полезное, — похвалила его воительница, снова отстранившись.

Голос Хельги звучал мягче, чем раньше, а пальцы на мгновение задержались на его щеке, будто проверяя, как Элайрис выдержал испытание. «Она тоже это чувствует, — подумал он. — Даже если не хочет признавать».

Эльф уловил лёгкий румянец на её щеках, едва заметную дрожь в её руках. Это было крошечное окно в её уязвимость, которое Хельга тут же закрыла, выпрямившись и отступив на шаг.

Элайрис втянул воздух. Челюсть сводило, горло горело, но это была приятная боль — как послевкусие хорошо выполненной работы. И несмотря на то, что его уже довольно давно не трогали, эрекция не проходила.

— Всё ещё твёрдый, я вижу. Тебе так нравится лизать мою киску, да?

— Да, Госпожа Хельга, — его голос звучал хрипло. В нём смешались усталость, возбуждение и странное, почти детское удовольствие от похвалы.

Элайрис почувствовал, как её взгляд задерживается на его лице, будто Хельга изучает его реакцию. «Она оценивает, — подумал эльф. — Но что именно она ищет?»

В её глазах мелькнуло что‑то тёплое, почти нежное — не насмешка, а искреннее признание его стараний.

Госпожа сдвинулась и убрала потные пряди волос со лба Элайриса. Она улыбнулась ему, и он не смог сдержать ответную улыбку.

По какой‑то причине Элайрис жаждал внимания и одобрения этой девушки, незнакомки. В её взгляде было что‑то… человеческое. Что‑то, что заставляло его чувствовать себя не просто игрушкой, а существом, способным доставить удовольствие.

Эльф попытался уловить намёк на усталость в её глазах, на тень уязвимости за маской властности. «Может, она тоже нуждается в этом?» — пронеслось у него в голове.

Прикосновение Хельги было мягким, почти заботливым, и в этом жесте не было ни капли притворства.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

14

Незнакомка развязала Элайрису запястья и бёдра, отбросила верёвку в сторону и достала из рюкзака комплект одежды для сна. Она натянула рубашку, на мгновение замерла и бросила эльфу такую же:

Ещё один сюрприз. Рубашка была женской — из тонкого шёлка, с нежным кружевным воротником. Ткань блестела в тусклом свете, будто покрытая росой. Сначала Элайрис воспринял это как насмешку: рубашка явно не предназначалась для него. В этом жесте читался скрытый вызов, почти унижение — словно ей хотелось подчеркнуть его подчинённое положение, намекнуть, что отныне ему уготована скорее женская роль, а она займёт мужскую.

Он провёл пальцами по кружеву, ощущая его лёгкость, и на мгновение задумался: «Почему именно эта рубашка? Это не просто издевка — но что тогда? Знак презрения? Или… что‑то иное?»

Элайрис заметил, как незнакомка внимательно следит за его реакцией, словно хочет убедиться, что уловила верный тон. Постепенно до него стало доходить: у неё попросту не было ничего другого. Это не игра на унижение — всего лишь прагматичное решение. Но от этого осознание не становилось менее острым: он полностью зависим, и даже одежда на нём — не его выбор.

Он провёл пальцами по кружеву, ощущая его лёгкость, и на мгновение задумался: «Почему именно эта рубашка? Это не насмешка — в её взгляде нет издевки. Может, это знак благодарности?»

Он натянул рубашку через голову и услышал смешок в свой адрес.

Хотя он не мог её винить: рубашка села на нём очень плотно — хоть и шилась для других форм — и была такой короткой, что едва прикрывала его член. Первое ощущение — жгучий стыд. Второе — странное, неуместное тепло: ткань оказалась невероятно мягкой, почти ласкающей кожу после грубых прикосновений верёвки и перчаток.

Он вдохнул аромат шёлка — лёгкий, цветочный, будто Хельга хранила его рядом с сухими травами. «Она заботится о мелочах, — понял он. — Это не игра. Она действительно хочет, чтобы мне было комфортно». И в этом противоречии Элайрис ощутил нечто новое: возможно, её жест — не демонстрация власти, а неуклюжая попытка проявить заботу. Но от этого внутренний конфликт лишь обострялся: он всё ещё чувствовал себя униженным, но уже не мог отрицать и иного подтекста.

Тепло ткани и её внимательный взгляд согревали его изнутри.

Госпожа подошла к пологу палатки и впустила своего мастифа, который тут же улёгся и уснул в изножье её мешка. Хельга забралась под одеяло и жестом пригласила Элайриса присоединиться к ней.

Её движения были плавными, размеренными — в них не было ни вызова, ни скрытого умысла, лишь явное намерение поделиться теплом. «Она не играет, — осознал эльф. — Она просто хочет, чтобы мы оба отдохнули».

Он колебался всего секунду — достаточно, чтобы заметить её приподнятую бровь, её молчаливый, но тёплый призыв. Затем лёг рядом.

Неожиданно сильные руки притянули его к себе, и девушка уткнулась головой в его подбородок. Он ощутил тепло её дыхания на своей шее, лёгкое прикосновение волос к щеке.

«Она близко, — осознал Элайрис. — Ближе, чем когда‑либо. И в этой близости нет угрозы — только покой».

Её объятия были крепкими, но не подавляющими — оберегающими, почти собственническими в своей заботе.

Тепло её тела, запах пота и кожи, тихое дыхание — всё это смешивалось в странную, почти интимную симфонию. Он чувствовал, как её сердце бьётся в унисон с его собственным, как её пальцы лениво перебирают шёлк его рубашки.

Элайрис уловил момент, когда её дыхание стало глубже, когда Хельга расслабилась, полностью доверившись моменту. «Она благодарна, — понял он. — Я действительно доставил ей удовольствие, и теперь она делится со мной тем, что имеет: теплом, покоем, заботой».

В этом жесте не было властности — лишь редкая, почти уязвимая искренность.

Похоже, ему придётся подождать до утра, чтобы выплеснуть своё разочарование… Но в этот момент, прижатый к её телу, он понял: ожидание может быть не менее сладким, чем исполнение.

Элайрис закрыл глаза, пытаясь запомнить каждую деталь: её тепло, её запах, её близость. «Это не ловушка, — решил он. — Это искренность. И это… приятно».

Впервые за долгое время эльф почувствовал не только физическое удовлетворение, но и что‑то более глубокое — ощущение, что он нужен не как инструмент, а как человек.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

15

Хельга заснула почти сразу, как только закрыла глаза. Элайрис не осмеливался протянуть руку и прикоснуться к себе или потереться о девушку, боясь её разбудить. Госпожа сказала, что он не кончит сегодня вечером, и если его поймают на попытке ослушаться…

В памяти вспыхнули картины из Гильдии: холодный каменный пол карцера, ледяной взгляд наставника, звук хлыста. Тогда за малейшее неповиновение лишали воды на трое суток. Здесь — не Гильдия, но Хельга не менее строга. Один неверный шаг — и он снова окажется беззащитным перед Скорпионами.

«Она — мой щит, — напомнил он себе. — Пока я ей нужен, я жив».

В голове крутилась едкая мысль: «А что, если просто встать и уйти? Но куда? И что потом?» Элайрис тут же подавил её — слишком привычно было подчиняться. Слишком страшно представить, что будет, если Хельга решит, что он нарушил правила.

Он попытался сосредоточиться на звуках ночи: как ветер шепчет в ветвях, как скрипит дерево, как стучит его сердце. «Считай, — приказал он себе. — Один вдох, два выдоха. Три удара сердца, четыре…»

Но даже это не помогало — мысли снова и снова возвращались к её телу рядом, к теплу, которое манило и мучило одновременно. Он задрожал, и не только от холодного ночного воздуха. Он умирал здесь. Он не мог кончить, а то, что был прижат к прекрасной молодой женщине, не способствовало успокоению его эрекции.

Всё, что Элайрис мог делать, — это лежать как можно неподвижнее и ждать.

И ждать.

И ждать.

Тишина давила. Иногда он слышал, как снаружи шуршит ветер, как поскрипывает дерево — звуки, которые раньше не замечал. Они будто подчёркивали бесконечность этой ночи.

Элайрис закрыл глаза, пытаясь представить себя где‑то ещё: в лесу, у реки, в своей старой комнате. Но каждый раз возвращался к реальности — к теплу её тела рядом, к запаху её волос (лёгкий аромат полевых цветов и дыма), к ощущению шёлковой рубашки на коже, которая теперь казалась почти обжигающей.

Каждый раз, когда она шевелилась, его тело реагировало судорожно, болезненно. Он вспоминал, как несколько часов назад она смотрела на него сверху вниз, как её пальцы сжимались на его плечах. «Она может сломать меня одним словом», — думал он. И это знание не пугало — оно упорядочивало мир. Пока она властвует, он знает своё место. А значит — жив.

Он задремал пару раз, но каждый раз просыпался, когда девушка рядом с ним шевелилась и снова пробуждала в нём желание. Её дыхание становилось глубже, она переворачивалась, и каждый раз его тело реагировало — болезненно, неумолимо.

Однажды она прижалась к нему спиной, и он почувствовал, как её тепло проникает в него, как её дыхание касается его шеи. «Не двигайся, — приказал он себе. — Не дыши слишком громко». Он сжал кулаки, пытаясь удержать себя в руках, а в голове билась мысль: «Ещё немного. Ещё один час. Ещё десять минут…».

В полудрёме ему казалось, что он снова в казарме Гильдии, что это не Хельга рядом, а наставник, проверяющий его выдержку. Он сжал зубы, чувствуя, как пот стекает по виску. «Не двигаться. Не дышать громко. Не существовать».

Из‑под откидного клапана палатки показалась полоска красного света, которая медленно поднималась вверх, пока не достигла лица воительницы. Свет окрасил её черты в тёплые оттенки, сделав их почти неземными. На мгновение Элайрис забыл о своих муках, заворожённый этой картиной.

Её ресницы дрожали во сне, губы слегка приоткрылись, а на лбу залегла нежная морщинка. «Она красива, — подумал он. — Даже когда спит. Даже когда пугает меня». Он задержал дыхание, боясь нарушить эту хрупкую красоту, и вдруг осознал: «Я не ненавижу это. Я… принимаю. И в этом есть своя странность — почти покой».

Утренний свет смягчил резкие черты её лица, убрал холодную сталь из линии подбородка. Сейчас она выглядела почти… обычной. Человечной. И от этого контраста ему стало ещё страшнее: если она способна быть такой, то насколько сознательно выбирает быть жёсткой?

Хельга пошевелилась и открыла глаза. На её лице отразились удивление и узнавание. Она потянулась, и её рука случайно коснулась его предплечья.

Он вздрогнул от этого прикосновения, чувствуя, как по коже пробежала волна тепла. В её взгляде мелькнуло что‑то новое — не холод, не властность, а едва уловимая мягкость, будто она тоже только что вышла из какого‑то тёплого сна, где не было ни госпожи, ни раба.

— Доброе утро, эльф, — поздоровалась она. — Хорошо спалось?

Её голос звучал мягче, чем обычно, будто она ещё не полностью проснулась. В глазах мелькнуло что‑то тёплое, почти заботливое, но тут же исчезло, сменившись привычным холодом. Однако Элайрис успел заметить этот миг — и в груди что‑то дрогнуло. «Может, она не такая уж и…» — начал он мысль, но оборвал её, не позволив себе додумать.

Он невольно задержал взгляд на её лице — на лёгкой тени под глазами, на чуть припухших губах. «Она действительно только что проснулась? Или это игра — намеренная демонстрация уязвимости?» В голове крутились вопросы, на которые не было ответов. Хельга оставалась для него загадкой — опасной, притягательной, непредсказуемой.

Но он знал: это иллюзия. Одна улыбка, одно лишнее движение — и маска вернётся. Он медленно кивнул, тщательно контролируя голос:

— Да, Госпожа Хельга. Спасибо за ночлег.

— Нет, Госпожа Хельга, — и, поскольку ему задали вопрос, он решил, что может рискнуть и дополнить свой ответ. — Если позволите, вы сказали, что мне нельзя кончать сегодня ночью, но сейчас уже утро, не так ли?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

16

Тишина затянулась на долю секунды дольше, чем следовало. Хельга не шевелилась, но Элайрис чувствовал, как в ней что‑то перещёлкивает — словно шестерёнки в замысловатом механизме. Её пальцы слегка сжались на краю одеяла, потом расслабились.

«Она взвешивает, — понял он. — Решает, стоит ли поощрить или наказать за эту дерзость».

— Так и есть, — рука девушки скользнула под край его рубашки и сжала всё ещё ноющую задницу. На мгновение её пальцы замерли, будто она колебалась, стоит ли продолжать. Но затем она усмехнулась, и жест стал жёстче. — Ты хорошо себя вёл? Не сбегал ночью, чтобы кончить, верно?

— Да, Госпожа Хельга.

Рука скользнула по его бедру к члену, поглаживая его по всей длине. Тепло её ладони контрастировало с утренней прохладой палатки. Он ощутил, как её пальцы обводят контур, задерживаются на особо чувствительных точках — то ли случайно, то ли с точным расчётом. Каждое прикосновение отдавалось в теле электрическим импульсом.

«Она знает, что делает, — пронеслось в голове. — Но зачем?»

Он не смог сдержать вздоха. Было больно — каждая клеточка тела кричала от напряжения, каждая мышца дрожала в ожидании. Но в то же время это было хорошо, так хорошо…

Элайрис попытался сосредоточиться на физических ощущениях: на тепле её руки, на лёгком давлении пальцев, на едва уловимом запахе травяного отвара, который всё ещё держался на её коже.

— Значит, ты был таким всю ночь?

— Да, Госпожа Хельга, — повторил он с ноткой отчаяния в голосе.

И в этом отчаянии было что‑то новое — не просто желание физического облегчения, а потребность в её внимании, в её одобрении. Он поймал себя на мысли, что хочет не просто разрядки — он хочет, чтобы она увидела его. Чтобы признала его выдержку, его преданность, его… ценность?

Свободная рука девушки скользнула между ними, и в следующее мгновение её бедро прижалось к его ноющему члену, твёрдому от утренней эрекции. Хельга облизнула ладонь и начала поглаживать его одной рукой, другой лаская себя.

Он уловил, как её дыхание стало чаще, как она на мгновение закусила губу — будто пыталась сдержать реакцию.

«Она тоже чувствует это, — осознал он. — Но почему скрывает?»

Элайрис сжал руки в кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Он слышал своё дыхание — прерывистое, рваное. Чувствовал запах её кожи, смешанный с ароматом пота и утренней свежести.

Ему хотелось прикоснуться к ней, прижаться, провести ногтями по её спине. Но ему не позволялось делать это без разрешения. Он пытался запомнить каждую деталь: как её пальцы двигаются с почти хирургической точностью, как её бедро давит на него с нарастающей силой, как её глаза следят за его реакцией.

Темп нарастал. Это было уже слишком. Недостаточно. Он чувствовал, как внутри всё сжимается в тугой узел, как напряжение достигает пика, как мир сужается до её прикосновений.

«Почему именно сейчас? Почему она решила дать это?» — мысли метались, но не находили ответа.

Он закрыл глаза, пытаясь сосредоточиться на ощущениях, а не на мыслях. Но мысли не отпускали: «Почему она делает это? Играет? Или…»

Он кончил всего за несколько движений, излившись на бедро Хельги. Было бы неловко, если бы не такое облегчение. Тело дрогнуло, выпуская то, что так долго копилось.

На секунду мир стал тише, яснее. Он приоткрыл глаза и увидел, как она смотрит на него — не с презрением, не с насмешкой, а с… интересом? В её взгляде читалось что‑то неуловимое, будто она разгадывала его, как сложную головоломку.

Хозяйка отпустила его и начала энергично гладить себя, пока он не почувствовал, как она резко выдыхает от наслаждения. Он лежал, пытаясь уловить каждое её движение, каждый звук.

«Что это было? Награда? Испытание? Или просто мимолетная прихоть?» Вопросы оставались без ответов, но одно он знал точно: Хельга только что показала ему новую грань своей игры — и правила этой игры ему ещё предстоит выучить.

— Сходи к моему рюкзаку, — сказала Хельга. — Там должен быть носовой платок, принеси его мне.

Волчара, лежавший в изножье кровати, поднял голову и навострил уши. Его глаза блеснули в утреннем свете, словно он понимал, что происходит, и ждал своей очереди на внимание. Элайрис на мгновение поймал его взгляд — в нём читалось что‑то почти человеческое: любопытство, лёгкая насмешка.

«Он видит больше, чем кажется», — подумал он.

В тишине палатки было слышно, как волк тихо фыркнул, будто комментируя происходящее. Девушка рассмеялась.

— Нет, я не хочу, чтобы ты приносил еду, Обнимашкин, — сказала она, когда Элайрис выполз из‑под одеяла. — Я имела в виду эльфа. Как там тебя звали?

На этот раз пауза перед вопросом была чуть длиннее. Будто она сама не была уверена, хочет ли знать ответ. Он уловил, как её пальцы слегка сжали край одеяла, будто она пыталась собраться с мыслями.

«Она колеблется, — осознал он. — Но почему?»

В воздухе повисла напряжённая тишина, нарушаемая лишь редким поскрипыванием дерева за пологом палатки. Он приподнял бровь. А что случилось с тем, что его имя никого не волновало?

— Элайрис, — ответил он, протягивая ей кусок ткани. — Или Лай, если тебе так больше нравится.

Платок оказался грубоватым на ощупь, с едва заметной вышивкой по краю. Элайрис задержал дыхание, ожидая её реакции.

«Запомнит ли она? Или это просто формальность?» Он почувствовал, как вспотели ладони, хотя старался держать руки ровно.

Утренний свет пробивался сквозь щели в палатке, выхватывая из полумрака её профиль — резкие черты смягчались в этом рассеянном свете.

Хельга вытерла руку и бедро, а затем протянула её эльфу:

— Вытрись, эльф.

Он повиновался. Ткань пахла травяным отваром и её кожей — смесь свежести и тепла, от которой в груди что‑то сжалось. Он старался не задерживать взгляд на её лице, но краем глаза заметил, как она на мгновение замерла, будто изучая его реакцию.

Её дыхание на долю секунды сбилось, а пальцы чуть дрогнули, передавая ему платок.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Госпожа просто… сбивала с толку. Почему она спросила, как его зовут, если всё равно собиралась называть его «эльфом»? Может, это проверка? Или мимолетный каприз? А вдруг за этим стоит что‑то большее — попытка установить связь, которую она сама боится признать?

Интеллектуальные игры. Она играла с ним. Но в этой игре было что‑то ещё — едва уловимое, как запах её кожи после сна. Что‑то, что заставляло его сердце биться чаще, даже когда она отдаляла его.

Он вспомнил, как вчера она смотрела на него, когда он лежал связанный. В её взгляде было не только властность, но и… интерес? Или это была игра? Тогда он решил, что это лишь иллюзия, но теперь сомневался.

«Может, она действительно видит во мне что‑то?» — пронеслось в голове, но он тут же отогнал эту мысль, боясь обмануться.

Он заметил, как она на мгновение задержала взгляд на его лице, прежде чем отвернуться. Этот взгляд — короткий, но пронзительный — оставил в нём странное чувство: будто она видела его, настоящего, а не просто раба.

Её глаза на долю секунды смягчились, а губы дрогнули, будто она хотела что‑то сказать,

17

После завтрака рыжеволосый лучник, которого, как Элайрис узнал, звали Финли, выдал ему рубаху и грубые доспехи.

Финли относился к числу немногих в отряде, кто предпочитал кожаный доспех — у остальных были иные виды защиты. Эти доспехи, потрёпанные и видавшие виды, когда‑то принадлежали самому Финли.

Они выглядели так, словно их сняли с какого‑то ополченца: грубая стёжка, неровные края кожи, местами проступающая сырость. Запах ударил в нос сразу — смесь затхлой кожи, плесени и чего‑то кислого, будто доспехи долго лежали в сыром подвале. Элайрис невольно поморщился, но сдержался.

Он провёл пальцами по поверхности — никакого намёка на фирменный узор Скорпионов, ни следа закалки, ни даже элементарной пропитки от влаги. Под пальцами кожа оказалась шершавой, местами рыхлой, будто её грызли мыши. Он надавил на пластину — та прогнулась, не оказав достойного сопротивления.

В его прежней жизни такие доспехи сочли бы позором: в братстве каждый наруч, каждый наплечник проходили через руки мастеров, чьи имена знали по всей границе. Там металл пел под пальцами, а кожа дышала, защищая и не сковывая.

Элайрис вспомнил мастера Илдрина — седого, с вечно запачканными в масле руками. «Доспех должен быть продолжением тела», — повторял он, подгоняя каждый элемент с ювелирной точностью.

Здесь же… Доспехи висели мешком. Они явно были сшиты для человека, поэтому, как ни затягивай, немного болтались в груди и бёдрах, были длинноваты и натирали на плечах. Каждое движение отдавалось скрипом плохо пригнанных пластин, а лямки норовили соскользнуть, будто издеваясь над его попытками подогнать их по фигуре.

Он попытался затянуть ремни потуже, но один из них тут же треснул под пальцами. «Отлично, — подумал он с горькой усмешкой. — Теперь ещё и это».

— Ну и вид у тебя, эльф, — раздался насмешливый голос сбоку.

Это был Бранвен — массивный мужчина с широкими плечами и мощной грудной клеткой. Его короткие тёмные волосы были слегка взъерошены, а на лице выделялись резкие, грубоватые черты: широкий нос, тяжёлые надбровные дуги и квадратная линия подбородка. В его взгляде читалась неприкрытая насмешка, а мускулистые руки, скрещённые на груди, подчёркивали физическую силу. Элайрис давно заметил его ревнивое отношение к любому, кто оказывался слишком близко к атаманше.

— Этот доспех как раз под стать твоей полезности в отряде, — продолжил Бранвен, криво усмехаясь. — В бою от тебя толку будет не больше, чем от этих лохмотьев.

Финли, до этого молча наблюдавший за примерочкой, резко обернулся:

— Заткнись, Бранвен. Ты сам в таких же начинал. Или уже забыл, как ныл, что тебе выдали «эту дрянь»?

Бранвен хотел было ответить, но, встретив твёрдый взгляд Финли, лишь фыркнул и отвернулся. В воздухе повисло напряжение — видно было, что между бойцами не всё гладко.

Элайрис промолчал, лишь крепче сжал ремень, пытаясь зафиксировать пластину. В голове крутилась мысль: «В бою это может стоить мне жизни». Но вслух он сказал только: — Лучше, чем ничего.

Но Элайрис не жаловался. Было намного холоднее, чем накануне, и в данный момент он предпочёл бы тепло комфорту. Холод пробирал до костей, и даже эти неудобные доспехи давали хоть какое‑то ощущение защищённости.

Он мысленно усмехнулся: «Вот куда приводят мечты о свободе». И тут же добавил про себя: «Но это лучше, чем клетка».

Финли, выдавший ему доспехи, наблюдал издалека. Элайрис поймал его взгляд — и удивился. В нём не было ни презрения, ни насмешки, к которым он давно привык. Только тихая, почти отеческая забота.

«Странный он», — подумал Элайрис, натягивая неудобные лямки. — «Будто знает, каково это — терять всё».

Он невольно задумался: откуда у лучника такое понимание? Может, тоже когда‑то лишился своего места в мире?

Финли стоял расслабленно, но в этой расслабленности читалась скрытая сила — как у зверя, который знает, что ему не нужно доказывать свою мощь. Его доброта не была слабостью; напротив, она казалась осознанным выбором — он был добр к тем, кого считал своими, и смертельно опасен для тех, кто становился на его пути.

В воздухе пахло сыростью и кожей — запах старых доспехов смешивался с ароматом трав, которые Финли носил в маленьком мешочке на поясе. Элайрис заметил, как тот машинально коснулся его пальцами, будто проверяя, на месте ли он. «Привычка, — понял он. — Привычка человека, который привык полагаться на мелочи».

Элайрис вспомнил, как Хельга обмолвилась, что Финли — клановый бард МакКрейгов. «Странная роль для воина. Или не такая уж странная?»

Он вспомнил обрывки слухов: барды МакКрейгов не просто слагают песни. Они — глаза и уши клана, хранители тайн, мастера маскировки. Их песни — не только искусство, но и шифр, их слова — ловушки для неосторожных.

«Он не просто лучник. Он — наблюдатель. И сейчас он смотрит на меня, пытаясь разгадать», — пронеслось в голове Элайриса.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

18

Элайрис заметил, как пальцы Финли непроизвольно скользнули к колчану со стрелами — машинальное движение, будто проверка.

«Привычка человека, который не раз держал клинок у чужого горла».

— Если нужно подогнать доспехи, — голос Финли прозвучал мягко, почти по‑дружески, — я знаю одного умельца в следующей деревне. Могу замолвить слово.

Он сделал шаг вперёд, и Элайрис уловил лёгкий запах трав — мяты и полыни. В этом жесте было что‑то почти отеческое, но в глазах барда таилась настороженность — лёгкая, почти неуловимая.

И всё же в его предложении читалось нечто большее, чем простая любезность: он уже признал Лая своим, раз взялся ему помогать.

Элайрис замер. Предложение звучало искренне, но он не знал, как на него реагировать.

«Он хочет помочь, — осознал Элайрис. — Но одновременно ждёт подвоха. Для него каждый незнакомец — загадка, которую нужно разгадать до того, как она нанесёт удар».

Тишина затянулась. Где‑то вдали слышался шелест ветра в листве, а в голове Элайриса билась мысль: «Если я откажусь — он решит, что я скрываю что‑то. Если соглашусь — попаду в зависимость».

Он кивнул, не зная, как ответить. Благодарность казалась неуместной, а отказ мог быть воспринят как вызов.

«Бард видит красоту в песнях, — мелькнуло в голове. — И опасность в каждом, кто молчит слишком долго».

Элайрис снова потянул лямки, пытаясь унять раздражение от грубой ткани.

«Он думает, что я играю роль. Что под этой покорностью скрывается убийца. Может, он даже прав».

Хельга не возражала. Она стояла в тени, её взгляд скользнул по ним обоим — холодный и оценивающий. Она заявила, что ей не понадобится слуга, если он околеет от переохлаждения.

Элайрис почувствовал, как по спине пробежал холодок — не от утреннего ветра, а от осознания: её слова могли быть не заботой, а расчётом.

«В этом ли всё дело?» — подумал он, но ответа не нашёл.

Они свернули лагерь на рассвете. Туман стелился по траве, превращая привычные очертания в призрачные силуэты.

Хельга молча наблюдала, как бойцы проверяют снаряжение. Её взгляд скользил по каждому, словно она мысленно отмечала слабые места.

Элайрис, как и прежде, исполнял поручения госпожи: собрал остатки провианта, проверил упряжь лошади. Он заметил, как она на мгновение задержала взгляд на нём — холодный, оценивающий, будто спрашивала: «Выдержишь ли?»

Отряд отправился в путь. Они не останавливались до самых сумерек, когда даже великан Кормак начал проявлять признаки усталости.

Его тяжёлая поступь стала неровной, а плечи ссутулились под грузом доспехов. У него болели ноги. Каждый шаг сопровождался глухим стоном кожаных ремней и лязгом металла.

Многие эльфы не носили обувь, но Элайрис привык к сапогам. Они натирали лодыжки, но он знал: это лучше, чем поранить ступни о камни.

Солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в багровые тона, когда впереди показался силуэт замка. Его башни пронзали алое небо, словно когти древнего зверя.

Вдалеке, всего в часе ходьбы, виднелся огромный замок. Остальные называли его Торхейм. Его стены, сложенные из тёмного камня, казались неприступными, а узкие окна — слепыми глазами, наблюдающими за путниками.

Хельга подняла руку, приказывая остановиться. На её лице мелькнула тень — то ли тревоги, то ли решимости.

— Торхейм, — произнесла она, и в её голосе прозвучала непривычная напряжённость. — Именно здесь мы рассчитываем найти союзников для борьбы с Бурей.

Из того, что он узнал, подслушав разговор, следовало, что это как‑то связано с эрлом и его дочерью.

— Эх, бедная девочка… — услышал он, как говорил Финли другому мужчине, мечнику Бранвену.

Финли говорил тихо, почти шёпотом, будто боялся, что стены замка услышат его слова. В его голосе звучала искренняя печаль, а пальцы нервно теребили тетиву лука.

Бранвен в ответ склонил голову. Его лицо оставалось бесстрастным, но в глазах мелькнуло что‑то — не сочувствие, а скорее раздражение.

— Говорят, её заперли в самой высокой башне, — продолжил Финли. — Никто не видел её с тех пор, как эрл объявил о помолвке.

— И что с того? — фыркнул Бранвен. — Если отец решил выдать её за чужеземца, это его право.

— Право? — Финли горько усмехнулся. — А если она не хочет? Если её заставили?

Элайрис невольно замедлил шаг, пытаясь уловить больше деталей. Что бы ни произошло, добром это не кончилось. И что‑то подсказывало ему: их путь к Торхейму не случаен.

Хельга шла впереди, её спина была прямой, как клинок. Она не обернулась, но он знал — она слышит каждое слово.

В воздухе витал запах приближающейся грозы — сырой, металлический, тревожный. Элайрис взглянул на небо: тучи сгущались, закрывая последние лучи заката.

Буря приближалась — и их миссия в Торхейме становилась всё более срочной.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

19

Ужин. Уборка. Подготовка.

Затем, наконец, Хельга жестом пригласила его в свою палатку. Они вошли, прихватив с собой волка.

В палатке было тепло от тлеющих углей костра, а воздух пропитан запахом трав, развешанных по углам. Волк тихо фыркнул, улёгся у входа и положил морду на лапы, будто охраняя их покой.

— Можешь снять доспехи, — сказала она, бросая ему ту же ночную рубашку, что и раньше. — Вот. Хочешь спать рядом со мной или нет — твоё дело, главное, чтобы ты оставался в палатке.

И на этом всё. Никакого секса.

Они переоделись в ночную одежду, и Элайрис лёг рядом с воительницей. Но Хельга остановила его, схватила за ногу и подняла её, чтобы осмотреть ступню.

Её движения были порывистыми, словно она только сейчас осознала, что с ним что‑то не так. На лице промелькнуло искреннее беспокойство — не притворное, а то, что рождается из внезапного понимания: «Я должна была заметить раньше».

— Что у тебя с ногами, эльф?

— Мы шли весь день. Я был без обуви, госпожа Хельга, — ответил он.

— Я думала, эльфам не нужно ничего носить?

— Некоторым нет, — признал он. — Но я ношу. Я был в них, когда мы… встретились, если помнишь.

— Да, но я думала, что это просто для того, чтобы у тебя было дополнительное место для хранения оружия, — сказала она, слегка смущённо выбираясь из спального мешка.

Она двинулась к сундуку с лёгкой грацией хищника, будто каждое движение было просчитано, но в этой грации чувствовалась неловкость человека, который хочет помочь, но не уверен, как это лучше сделать.

Девушка порылась в сундуке и протянула ему пару ботинок.

— Они никому больше не подойдут. Примерь их.

Элайрис глубоко вдохнул. Проклятый запах тарагской кожи. Он узнал бы его где угодно.

Этот аромат — смесь дублёной кожи, смолы и далёких степей — мгновенно перенёс его в прошлое: казармы Скорпионов, запах пота и металла, первые тренировки, смех товарищей.

— Ты… нюхаешь их? Зачем? — в её голосе не было насмешки, только искреннее любопытство и лёгкая растерянность, будто она сама не понимала, почему задала этот вопрос.

— Это не обычные сапоги. Они сделаны из тарагской кожи, видишь ли. Я много лет жил в Тараге, в одной квартире с другими новобранцами Скорпионов. Я привык к этой вони, а теперь… Она напоминает мне о доме.

Он замолчал, осознав, что сказал слишком много. Но госпожа не собиралась останавливать его или прерывать рассказ. На самом деле она выглядела довольной, поэтому он продолжил:

— Перед отъездом я хотел купить себе пару новых сапог, да так и не собрался. Конечно, те были более… презентабельными. Не то чтобы я жаловался, конечно.

— Ну что ж, давай, примерь их, — сказала она.

Её лицо оставалось нечитаемым, но в глазах мелькнуло что‑то — не то любопытство, не то тень воспоминаний. В этом взгляде не было расчёта, только желание сделать хоть что‑то правильное.

Сапоги подошли как влитые. И он так и сказал Хозяйке.

— Хорошо, — кивнула Хельга. — Берта подлатает их утром, и тогда они будут твоими. Я собиралась их продать, но сомневаюсь, что на рынке Далеры оценят их запах.

Она на мгновение задержала взгляд на его лице, будто пытаясь уловить его реакцию, а потом неловко добавила:

— Прости, что не заметила раньше.

Он стянул сапоги и забрался под одеяло. Ткань была грубой, но тёплой, а запах трав успокаивал. И снова он оказался в крепких, тёплых объятиях.

Волк тихо заворчал, устраиваясь ближе, и этот звук слился с мерным дыханием Хельги.

Прошло не больше минуты, и Элайрис уже крепко спал. Но перед тем, как погрузиться в сон, он успел подумать: «Эти сапоги — не просто подарок. Это знак. Но что он означает?»

И ещё одна мысль, тихая, почти неуловимая: «Она пытается. По‑своему, неуклюже, но пытается».

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

20

Финли всё больше расстраивался, пытаясь открыть замок на экстравагантном сундуке. Его пальцы, привычные к тетиве лука, неловко цеплялись за мелкие детали механизма — словно птица, пытающаяся ухватить скользкий камень.

Замок был выполнен из потемневшей бронзы, украшенной витиеватыми узорами; в некоторых местах виднелись вкрапления перламутра, тускло мерцавшие в полумраке.

Лай заметил, как дрогнули уголки рта лучника — не от злости, а от досады на собственную неуклюжесть. В этом мимолётном выражении было что‑то до боли знакомое: так сам Элайрис когда‑то смотрел на свои связанные руки, не в силах поверить, что даже узел может стать непосильной задачей.

— Я не мог открыть его раньше и не могу сейчас, — наконец заявил он, и в голосе прозвучала не просто досада, а старая, въевшаяся в кости усталость человека, который слишком часто сталкивается с границами своих возможностей. В его взгляде промелькнула тень сомнения — будто он спрашивал себя: «А вдруг это вообще невозможно?»

Лай едва сдержал усмешку. «Как же ты далёк от настоящих тайн, лучник». Он похлопал Финли по плечу — нарочито небрежно, будто успокаивал ребёнка, но в этом жесте сквозила странная смесь снисхождения и… тайной зависти. Ведь Финли, несмотря на все странствия, оставался частью клана, носителем традиции. У него было имя, было прошлое, было право называться бардом МакКрейгов. А у Лая? Только набор навыков, вырубленных в теле и разуме, как письмена на камне.

Было скучно просто стоять и выглядеть красиво, несмотря на то, что теперь, когда его ноги зажили и были обтянуты мягкой, как пух, оленьей кожей, стоять было гораздо удобнее.

— Хочешь попробовать? — уточнил Фин, и в его взгляде читалась не только надежда, но и что‑то большее — почти братское участие. Возможно, он видел в Элайрисе кого‑то, кого сам хотел бы защитить — младшего брата или потерянного друга. А может, чувствовал вину за своё привилегированное положение: бард клана против бывшего раба.

Лай поймал себя на мысли: лучник смотрит на него не как на слугу, а как на равного. Это было непривычно и оттого тревожно. В глазах Финли не было ни презрения, ни любопытства коллекционера, разглядывающего диковинку. Только тихое понимание — будто он видел за фасадом покорности что‑то ещё.

Элайрис кивнул, но прежде оглянулся на Хельгу. Её скучающий вид говорил яснее слов: «Не верю, что у тебя получится». Она стояла, скрестив руки на груди, одна бровь слегка приподнята — классическая поза человека, ожидающего провала. В уголках её губ таилась едва заметная усмешка, но глаза… глаза были настороженными, словно она всё же допускала возможность сюрприза.

«О, Госпожа, вы даже не представляете, чему меня научили в гильдии», — подумал он, ощущая, как внутри разгорается знакомый азарт. Перед глазами на мгновение возник образ мадам Лиры — её тонкие пальцы, демонстрирующие движение: «Замок — это танец, Лай. Слушай, как он дышит, и он откроется».

Пальцы сами нашли нужный ритм, вспоминая уроки мадам Лиры, а потом — жёсткие наставления Скорпионов: «Любая преграда — это вызов. Любая слабость — твоя сила». Он не просто ощупывал механизм — он прислушивался к нему. К тихим щелчкам внутри, к микроскопическим сопротивлениям, к тому, как металл чуть подаётся под нажимом. Его дыхание стало глубже, синхронизируясь с ритмом пальцев.

Он работал молча, но мысленно сравнивал: Финли учился песням у старых бардов, впитывая их, как губка; Лай учился выживанию, впиваясь в него когтями. В этот момент он почти слышал мелодию — не ту, что мог бы напеть Финли, а внутренний ритм замка, его тайный пульс.

Финли молча наблюдал. Его губы непроизвольно шевелились, будто он пытался подобрать слова к этой немой симфонии пальцев и металла. Он не замечал, как сам начал дышать в такт движениям Элайриса.

Лай чувствовал его взгляд — не оценивающий, а скорее задумчивый. В нём не было зависти, только тихая сосредоточенность, будто лучник пытался разгадать не механизм замка, а самого эльфа. «Он знает, что такое быть инструментом чужой воли», — вдруг понял Лай. — «Но его инструмент — голос и лук. Мой — тело и боль».

Элайрис вставил первую отмычку. Металл холодно коснулся пальцев, и он на мгновение замер, прислушиваясь к внутреннему ритму механизма. Лёгкое нажатие — и механизм откликнулся едва уловимым щелчком. Звук был тонким, почти призрачным, словно вздох давно забытого духа. «Так… вот где прячется твой секрет».

Вторая отмычка вошла плавно, но с лёгким сопротивлением — будто замок не хотел сдаваться без боя. Лай закрыл глаза, позволяя кончикам пальцев «видеть» за него: они ощущали микроскопические зазубрины, скрытые выступы, едва заметные неровности.

Третий инструмент — тонкая, как волос, стальная проволока — скользнул в щель, и тогда раздался второй щелчок, громче, с металлическим звоном, от которого по спине пробежала дрожь предвкушения.

Каждый поворот — как танец, знакомый до боли. Он двигался в ритме, который помнил с детства: сначала медленное давление, затем резкая смена угла, пауза — и снова плавное скольжение. В голове звучала мелодия, которую когда‑то напевала одна из его наставниц: «Замок — это танец, Лай. Слушай, как он дышит…».

Успех! Крышка сундука поднялась с тихим скрежетом, будто нехотя выпуская на волю хранимые тайны.

Обнажились сокровища: мешочек с золотом, монеты которого были отчеканены в королевстве, которого больше нет — артефакты исчезнувшей эпохи, мерцающие в полумраке; тяжёлые доспехи, на пластинах которых виднелись выцветшие руны — следы давно забытого заклинания; кольцо с камнем, мерцающим, словно глаз хищника.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

21

Камень пульсировал в полумраке, меняя оттенок от янтарного до кроваво‑красного, будто живой. Когда Хельга коснулась его, воздух вокруг дрогнул, словно от невидимого ветра.

Хельга улыбнулась — впервые за долгое время её взгляд потеплел. Она провела пальцем по краю сундука, словно проверяя, нет ли ловушки, затем посмотрела на Лая с прищуром, в котором смешались удивление и что‑то ещё — почти уважение.

Лай почувствовал, как в груди у него разливается гордость, но сдержал улыбку, лишь слегка приподняв подбородок, чтобы не выдать слишком явной радости.

— Ты всё больше и больше убеждаешь меня в том, что я не зря сохранила тебе жизнь, эльф, — произнесла она. В её голосе прозвучала не только похвала, но и тень задумчивости, будто она пересматривала свои прежние суждения.

— Благодарю, госпожа, — произнёс он, не поднимая взгляда. Уголки губ дрогнули в сдержанной улыбке.

— В качестве награды я позволю тебе говорить свободно, если ты будешь вести себя прилично и поблагодаришь меня. И, конечно, ты всегда должен обращаться к своей хозяйке с уважением. Понятно?

Она сделала паузу, наблюдая за его реакцией, словно проверяла, насколько глубоко он осознаёт новые правила игры.

— Я понимаю, госпожа Хельга, — просиял Лай. Но в глазах его мелькнул не только восторг, но и расчёт: он уже прикидывал, как использовать полученную свободу.

Хельга взяла кольцо из сундука и внимательно осмотрела его со всех сторон, будто пытаясь разгадать секрет мерцающего камня. Положив кольцо в карман, она на мгновение задержала пальцы на камне — словно всё ещё ощущала странное тепло артефакта.

Финли невольно потянулся к лютне, будто хотел запечатлеть момент в песне, но тут же одёрнул руку, вспомнив, что сейчас не время для музыки. Он смотрел на Элайриса с новым интересом — не как на слугу, а как на равного, сумевшего доказать свою ценность.

Сквозь щели в стенах пробивались лучи заката, окрашивая пыль в золотой цвет — словно само время благословляло этот миг. В воздухе смешались запах старого металла, воска и едва уловимый аромат трав, которые Хельга носила в мешочке на поясе.

Они продолжили путь в замок Торхейм. Но Лай знал: это не конец, а лишь начало новой игры.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

22

Лай всегда был разговорчивым, а теперь, когда ему наконец позволили свободно общаться после нескольких дней ограничений, он изливал слова, как переполненный колодец — жадно, неудержимо, будто боялся, что тишину снова навяжут силой. Он без умолку болтал со всеми, кто был готов его слушать. Его голос сливался с шорохом листвы и стуком копыт, заполняя паузы, которых он так страшился.

Он даже разговаривал с Обнимашкином, хотя мастиф в ответ только лаял. Эльф наклонялся к собаке, заглядывал в жёлтые глаза и говорил с притворной серьёзностью:

— Ну что, друг, ты‑то точно знаешь: Хельга и Бранвен — брат и сестра или нет? Поделись мудростью!

Обнимашкин рыкнул, но не укусил — лишь повёл ухом, будто снисходительно терпел эту болтовню.

Лай выводил из себя Бранвена, пытаясь докопаться до великой истины: на самом ли деле Хельга ему сестра или это просто присказка? Это было важно! В конце концов, из того, что видел Элайрис, воин вёл себя скорее не как брат, а как ревнивый муж. Бранвен стиснул рукоять меча, его скулы напряглись, но он молчал — пока.

Прошло несколько часов, прежде чем Бранвен не выдержал. Он резко остановился, повернулся к Лаю, и в его глазах вспыхнул не гнев, а усталость — будто он уже сотню раз отвечал на этот вопрос.

— Мы кузены, — выдохнул он, словно сбрасывая груз. — Но, учитывая то, как мало осталось на свете МакКрейгов — собственно, мы двое, — это было всё равно что быть братом и сестрой.

Элайрис решил, что «кузен» — это средний уровень угрозы его положению при Хельге, и переключился на другую цель. В голове он уже составил небольшую таблицу: «Бранвен — сдержанная враждебность. Риданго — загадка. Фергюс — загадка иного рода».

Теперь он старательно расспрашивал Риданго — черноволосого ведьмака, выполнявшего в отряде в основном роль горевестника. Риданго шёл, не поднимая взгляда, проводя пальцами по краю плаща, будто стирал невидимую грязь. Его голос звучал монотонно, с едкой иронией:

— О, да, мы, конечно, должны целовать землю под ногами этих крестьян. И благодарить за то, что они позволяют нам пройти по их полям.

Элайрис пытался понять, есть ли в этом человеке что‑нибудь ещё. Он был уверен, что всё не так просто. Он заметил, как Риданго избегает смотреть на Хельгу, когда говорит о её решениях. «Он не верит в неё. Или боится?» — отметил Лай про себя. Но, увы, Риданго пока что казался сложнее иных замков. Его слова были как шипы: колючие, но пустые внутри.

Наконец, устав от бесплодных попыток, он переключился на Фергюса — старого мага, жившего, как он понял, при клане МакКрейгов до того, как «что‑то» произошло. Фергюс сидел у костра, помешивая что‑то в котелке. В воздухе витал запах тлеющих углей и мокрой шерсти — он только что вернулся из конюшни.

Но Фергюс оказался не то чтобы неразговорчив. Он просто смотрел на эльфа с усталым сочувствием, как смотрят на заблудшего котёнка, который ещё не понимает, насколько опасен мир. Вместо того чтобы играть в его игры, он спросил, не нужны ли Элайрису шерстяные носки.

Лай замер. Вопрос прозвучал так неожиданно, так… по‑домашнему, что все заготовленные фразы рассыпались в голове. «Носки? Он серьёзно?» Он посмотрел на свои сапоги, на руки, на лицо мага — и вдруг осознал, что не знает, как реагировать. Это так обескуражило бывшего Скорпиона, что он замолк на добрых пять минут, чувствуя, как непривычное тепло поднимается к щекам.

В тишине он услышал, как дождь стучит по полотну палатки, как трещат дрова в костре. И впервые за долгое время ему не нужно было говорить. Это было странно. Почти приятно.

После обычного набора дел, которые он выполнял в лагере, Элайрис присоединился к госпоже в её палатке, и они вместе разделись. Воздух здесь был густым от запаха воска и нагретого металла доспехов Хельги; за пологом тихо шумел дождь, создавая странный контраст с напряжённой тишиной внутри.

Но сегодня вместо того, чтобы дать ему ночную рубашку, она полезла в свой дорожный мешок.

— Твой гонорар, если ты решишь его принять, — сказала Хельга, протягивая ему кольцо, которое он принёс ранее.

Серебро. Он бы предпочёл слиток, как в прошлый раз, но кольцо всё равно было очень красивым. Прекрасный камень в центре. Лай повертел его в пальцах — металл был прохладным, почти живым, а камень мерцал, словно затаил в себе чьё‑то дыхание. На мгновение Элайрис вспомнил кольцо мадам Киры — такой же знак принадлежности, такой же немой приказ: «Ты мой».

— Но прежде чем ты примешь решение, я должна предупредить, что сегодня я купила в городе верёвку и смазку и собираюсь их использовать.

— Это делает предложение ещё более заманчивым, Госпожа Хельга, — промурлыкал Элайрис, надевая кольцо на большой палец. Кольцо явно было сделано для человека, поэтому подошло только на этот палец. Он усмехнулся: «Ошейник на пальце. Изящно».

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

23

Девушка склонила голову набок и самодовольно произнесла:

— Тебе действительно нравится быть связанным и униженным, не так ли? Это не просто игра ради моего удовольствия?

— Уверяю вас, Госпожа Хельга, это не притворство, — честно ответил Лай. — Я с нетерпением жду всего, что вы сделаете.

В его голосе звучала не покорность, а вызов — тихий, едва уловимый, но Хельга наверняка его расслышала.

— Хорошо, — она достала новый, гораздо более длинный кусок верёвки, размотала его и сложила пополам. Затем накинула ему на шею и завязала узел на груди.

Эта верёвка была намного тоньше, почти мягкой. Её пальцы двигались с точностью хирурга: каждый узел — как штрих на невидимой картине. «Когда-то отек так связывал пленников, — мелькнуло у неё в голове, — но мои узлы изящнее. Это искусство».

— Обычное связывание запястий и тому подобное — это стандарт, но не у всех эльфийских шлюх хватит духу выдержать то, что я задумала. Если тебе это действительно нравится, то, возможно, мне не придётся тратиться на новую верёвку.

Хельга обошла его и чуть толкнула. Лай тут же опустился на колени. Каркас палатки скрипнул под его весом, когда Лай задел его плечом; где‑то вдалеке раздался лай Обнимашкина — будто насмешка над его беспомощностью.

Хельга продела концы верёвки ему под мышки и завязала ещё один узел, протянув линию вдоль позвоночника. Верёвка, прохладная как змеиная кожа, обвила его тело, оставляя на коже едва заметные бороздки. Смазка пахла мёдом и корицей — сладкий контраст к жёсткости узлов.

— Ты боишься, что я запаникую и вырвусь из верёвки? — спросил он, когда его предплечья схватили и связали за спиной.

Сердце Лая билось быстрее, но не от страха — от странного восторга, который он ненавидел в себе. Пот стекал по виску, смешиваясь с запахом воска от лампы.

— Ты не сможешь освободиться, я в этом уверена, — ответила она.

Элайрис поверил ей. Он не смог бы выбраться из пут без ножа, да и в этом случае было бы крайне сложно выбрать правильный угол. На столе лежал подходящий клинок — но слишком далеко, чтобы дотянуться. По телу Лая пробежала дрожь. Он чувствовал себя уязвимым. Но эта уязвимость ощущалась приятно.

— Нет, я боюсь, что это тебя сломает, и мне придётся тебя отпустить.

Её пальцы на мгновение дрогнули над узлом — не слишком ли туго? Но она тут же спрятала сомнение за холодным взглядом.

Госпожа снова сменила позу, сосредоточенно нахмурив брови. Она точно знала, что делает. Как будто у неё в голове было какое‑то видение, которое она уже довела до совершенства и теперь просто воплощала в жизнь. Каждый узел — это точка на теле, которую она изучила. Каждая петля — карта его слабости.

Она завязала ещё несколько узлов на уровне пупка, обмотала тело и сделала ещё один чуть ниже ключицы, так что получилась путина, оплетавшая всю его грудь. Верёвки приятно впивались в его кожу.

Он закрыл глаза, чувствуя, как узлы сплетаются вокруг него, как нити паука, поймавшего муху. «Сейчас она проверит, насколько я готов играть по её правилам», — подумал он.

— Почему бы просто не развязать их, если ты не хочешь испортить верёвку?

Хельга прервала работу и пристально посмотрела на него своими глубокими карими глазами:

— Чтобы развязать верёвки, нужно столько же времени, сколько и на то, чтобы их завязать. Ты хочешь, чтобы я позволила тебе страдать всё это время?

Она сделала многозначительную паузу, её голос опустился до шёпота:

— Нет. И не притворяйся со мной, делая вид, что сможешь справиться с этим во что бы то ни стало. Ты можешь навредить себе, если накроет паника и начнёшь сопротивляться. Я лучше останусь с перерезанной верёвкой, чем с перерезанной верёвкой и перерезанной шлюхой. Мне не нравится, когда мои вещи портятся. Понял, эльф?

Её пальцы сжали его подбородок, заставляя смотреть в глаза. В этом прикосновении было что‑то почти нежное — как предупреждение перед ударом.

— Да, госпожа Хельга, — сказал он, нарочито скромно опустив взгляд в пол шатра. В этом жесте была игра — лёгкая, почти неуловимая: он знал, что она ждёт не покорности, а вызова.

Затем он поднял голову и ухмыльнулся:

— Но я знаю, что могу это выдержать.

Госпожа на мгновение улыбнулась в ответ. Её улыбка была короткой, как вспышка молнии, но в ней читалось нечто большее, чем просто одобрение — будто она разгадала его маленькую хитрость и оценила её.

— Конечно, можешь, — сказала она.

Концы мягкой верёвки были обмотаны вокруг его бёдер, а затем туго привязаны к петлям на груди, из‑за чего ему пришлось согнуться пополам. Верёвка впивалась в кожу, оставляя тонкие красные полосы, но боль была приятной — острой, пробуждающей.

— Я начинаю думать, что ты более талантлив, чем я изначально предполагала, маленькая шлюшка.

Такая маленькая улыбка, такой маленький комплимент — но он всё равно раздулся от гордости. И не только в переносном смысле. Его сердце забилось чаще, а в груди разлилось тепло — не от физического напряжения, а от странного, почти детского удовольствия: он угодил ей. Это было важнее любых наград.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

24

Хозяйка отошла назад и, судя по звукам, начала рыться в своей сумке. В воздухе усилился запах воска и металла, к нему примешивался терпкий аромат какой‑то настойки — вероятно, той самой смазки, о которой она упоминала.

Элайрис услышал, как хлопнула пробка, и в предвкушении широко расставил ноги. Его дыхание участилось, а кожа покрылась мелкими мурашками — не от холода, а от ожидания. Он закрыл глаза, пытаясь представить, что будет дальше, но воображение подводило: Хельга всегда находила способ удивить его.

Конечно, Хельга не стала сразу же вступать с ним в контакт. Она слишком любила дразниться. В воздухе витал запах жасмина и перца — смазка, которую она выбрала, оставляла сладковатый шлейф, смешиваясь с запахом разогретой кожи и воска от лампы. За пологом палатки шелестел дождь, будто отбивал ритм их игры.

— Я хотела этого с того самого момента, как увидела тебя, — пробормотала она, проводя смазанным маслом пальцем вверх и вниз по его промежности. Палец был холодным вначале, но быстро нагревался, оставляя на коже липкий, пульсирующий след. — У тебя идеальная задница, ты знаешь об этом? Несмотря на то, что ты такой худой и мускулистый, твоя попка приятно округлая.

— Так мне говорили, Госпожа Хельга, — ухмыльнулся он. Его сердце билось так громко, что он боялся: вдруг она услышит?

— Высокомерный маленький эльф, не так ли? — девушка надавила на пространство между его яйцами и анусом, заставив его заёрзать. Её пальцы были точными — она знала, где и как надавить, чтобы вызвать смесь боли и удовольствия. Он не обманывал себя, думая, что Хельге есть хоть какое‑то дело до его удовольствия, иначе она позволила бы ему кончить в первую же ночь. Нет, это был вопрос доминирования. Раздразнить его, а потом бросить. Может, мольбы помогут?

На мгновение её пальцы дрогнули — не слишком ли грубо? Но она тут же спрятала сомнение за холодным взглядом.

Госпожа взяла его мешочек в руку и сжала. Достаточно сильно, чтобы ему стало больно, и он стиснул челюсти, но не невыносимо. Пот стекал по виску, смешиваясь с ароматом жасмина.

— Я задала тебе вопрос.

— Да, госпожа Хельга, да, я высокомерный маленький эльф!

Рука чуть разжалась, и он с облегчением выдохнул. Жестокая, сексуальная стерва. В этой мысли была гордость — он знал, что нравится ей именно таким: дерзким, вызывающим, готовым выдержать всё.

Смазанный палец снова оказался у него между ягодицами, но теперь лишь дразнил вход. Тёплый, влажный, настойчивый. Он предвидел, что это ненадолго…

— Ах! — воскликнул Лай. Палец, который только что пронзил его, пошевелился, проникая глубже. Он почувствовал, как мышцы невольно сжимаются, пытаясь оттолкнуть или принять — он сам не знал.

Он расслабился, и Хельга похвалила его:

— Хорошая шлюха. — Её голос звучал почти нежно, но в нём таилась сталь: «Ты мой. И ты это знаешь».

Плюс ещё один палец.

Девушка добавила ещё смазки и не спеша ввела третий палец.

Странно. Она уже связала его, отшлёпала по заднице и трахнула в лицо. Он не был удивлён, что она не хочет пользоваться им как мужчиной — что ей приятнее проткнуть его чем‑нибудь насквозь.

Элайрис был к этому готов. Его обучение у Скорпионов включало ну… Всё.

Но то, как она касалась его? Она была нежна. В этом не было особой необходимости, он знал, как вести себя, когда его берут быстро и жёстко. Но всё же он был очень признателен. И он это озвучил.

Должно быть, это было как‑то связано с принципом «мне не нравится, когда мои вещи портятся».

Но было ещё кое‑что… необычное. Очевидно, Госпоже нравилось дразнить его, и она знала, как обращаться с его задницей. И всё же она, похоже, не прилагала никаких усилий, чтобы добраться до его простаты. Может, она проверяла его терпение? Или просто наслаждалась процессом, не стремясь к финалу?

Однако у него не было возможности долго размышлять об этом, потому что вскоре пальцы убрали и к нему прижалось что‑то гораздо более крупное.

Инструмент — гладкий, почти металлический, с едва заметными рёбрами — вошёл плавно, как ключ в замок, который она давно искала.

Он закрыл глаза, пытаясь представить, что именно она использует и где это взяла. «Она носила это с собой в вещевом мешке? Или это что‑то местное, найденное в деревне?» Мысли рассыпались, как песок сквозь пальцы.

Она двигалась медленно, по крайней мере поначалу, давая ему достаточно времени, чтобы привыкнуть к этому великолепному инструменту. Он чувствовал, как мышцы растягиваются, принимая её, как каждый сантиметр становится частью её власти. Лай был слишком увлечён процессом, чтобы всерьёз задуматься о том, что именно она использует и где это взяла.

В любом случае поток ощущений перекрывал все здравые мысли. Даже без прямой стимуляции простаты растяжение само по себе захватывало всё его существо. Он растворялся в этом: в тепле, в давлении, в ритме, который задавала она.

И боль. Его руки, плечи, ноги… Боль усиливала удовольствие. Она была острой, яркой, как вспышка молнии, и в то же время — сладкой, почти желанной.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

25

По‑видимому, убедившись, что он готов, Хельга вышла наполовину и сделала хороший, сильный толчок, заставивший Элайриса вскрикнуть. Звук его голоса слился с шумом дождя за пологом — как последний аккорд в их симфонии.

— Больно было? — спросила она, не двигаясь с места. Не насмешливо и не поддразнивая. Серьёзный вопрос. В её глазах мелькнуло что‑то, чего он не мог назвать: беспокойство? Интерес? Или просто любопытство?

— Нет, Госпожа Хельга, — ответил он. — Ну, вообще‑то, да. Но в хорошем смысле. Я бы с удовольствием почувствовал это ещё раз, если вам захочется. — Он подкрепил свои слова призывным движением бёдер, чувствуя, как внутри разгорается огонь — не от желания, а от восторга: он угодил ей.

— Хорошо. Её губы тронула улыбка — короткая, почти незаметная, но от этого ещё более ценная.

Больше толчков — жёстких, ритмичных, каждый будто выбивал из его груди новый крик. Сначала она двигалась медленно, почти лениво, будто наслаждалась ощущением его тела под собой, проверяла, как он реагирует на каждое едва заметное движение.

Затем темп ускорился: её бёдра врезались в его ягодицы с глухим стуком, от которого дрожали стенки палатки, а тени на стенах извивались, словно змеи в свете дрожащей лампы.

Ему это так нравилось, что он мог почти полностью игнорировать скулёж Обнимашкина, который хотел забраться в палатку. Лай слышал его лай — высокий, настойчивый, — но тот утопал в какофонии звуков:

…её низкие, почти звериные стоны…

…его собственные всхлипы, переходящие в сдавленные крики…

…монотонный стук дождя по полотну, задающий ритм их движению.

Время от времени на крышу палатки падали капли дождя, но, судя по реакции мастифа, это мог быть и потоп. Для собаки каждый удар дождя звучал как угроза, а для него — как аккомпанемент к их игре.

Госпожа ускорилась ещё на несколько коротких рывков — каждый глубже, жёстче, будто пыталась вбить его в пол палатки. Затем она застонала и рухнула на напряжённую, покрытую следами от верёвок спину.

Её пот смешивался с его, оставляя на коже липкие дорожки, соединяя их в единое целое. Она была тяжёлой, горячей, но всё ещё внутри него — и это ощущение разрывало его на части: боль и наслаждение сплетались в один пульсирующий узел.

Она не сделала попытки прикоснуться к нему.

«Только не это снова…»

Он сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони до боли. «Пожалуйста, — хотел закричать он, — не оставляй меня так». В горле пересохло, слова застряли, превратившись в безмолвную мольбу.

— Госпожа Хельга? — неуверенно произнёс Лай. Если эта женщина собиралась позволить ему кончить, то теперь она могла лишить его этой привилегии. Его голос дрожал, выдавая отчаяние, которое он тщетно пытался скрыть.

— Хм‑м‑м?

— Я больше не могу… или могу? Но я хочу, чтобы вы решили, — прошептал он.

Слова вырывались с трудом, смешиваясь с прерывистым дыханием. Он закрыл глаза, представляя её взгляд — холодный, оценивающий, — и от этого желание стало ещё острее.

— Ты хочешь кончить? — правильно догадалась Хозяйка.

Её пальцы сжали его член резко, почти грубо, но в этом было что‑то долгожданное, будто она наконец дала ему разрешение на разрядку. Он почувствовал, как из него с влажным хлюпаньем выходит её загадочный прибор.

Он не был уверен, что это хороший знак. В голове мелькнула мысль: «А если она остановится сейчас?» — но страх тут же сменился волной облегчения.

— Я смиренно прошу вас об этом, да, — его голос звучал тише, почти беззвучно, но в нём была вся его покорность и одновременно — отчаянная надежда.

Шершавая рука обхватила его член. Она была сухой, но, по крайней мере, это было хоть что‑то. Он закрыл глаза, представляя, как её пальцы становятся мягче, как они превращаются в волны, которые несут его к берегу.

Каждое движение отзывалось в теле вспышками удовольствия, смешанного с лёгкой болью — именно так, как ему нравилось. И, несмотря на то, что это было почти больно, ему хватило всего нескольких быстрых движений, чтобы начать горячо благодарить Хозяйку. Его крики стали резкими, прерывистыми, сливаясь с шумом дождя за пологом. Почему он никогда не мог устоять перед этой женщиной?

— Ты это заслужил, — услышал он.

Её голос звучал почти нежно, но в нём таилась сталь: «Ты выдержал. Ты мой».

И, несмотря на то, что это было почти больно, ему хватило всего нескольких быстрых движений, чтобы начать горячо благодарить Хозяйку.

Хельга за его спиной обо что‑то вытерла руку, и он почувствовал, как влажная ткань очищает его вход. Ощущение прохлады контрастировало с жаром его тела, создавая странную, почти успокаивающую разрядку.

Затем девушка начала умело и ловко развязывать верёвки. Её пальцы касались его кожи с неожиданной бережностью — будто извинялись за причинённую боль, будто пытались загладить следы жёсткости нежными прикосновениями.

Почему она молчала? Он что, сделал что‑то не так? Неужели это был последний раз, когда они так делали?

Тишина давила, заставляя его воображение рисовать худшие сценарии: «Она разочарована. Она больше не захочет меня».

Нет. Нет, он вёл себя нерационально. Это просто слабость говорила в нём.

Он попытался сосредоточиться на ощущениях: как верёвки ослабевают, как кровь притекает к затекшим мышцам, как тепло её тела всё ещё согревает его спину.

Наконец‑то он был полностью свободен. Не успел он как следует потянуться, как Хельга подхватила его на руки и уложила в постель, не утруждая себя ночными рубашками.

Она впустила в палатку заметно обиженного, насквозь промокшего Обнимашкина. Его шерсть блестела от капель дождя, а глаза смотрели укоризненно, будто он не понимал, почему его так долго держали снаружи.

Хельга забралась к Лаю под одеяло, прижимаясь к нему всем телом, делясь теплом, которое ещё пульсировало в её коже. Она предложила ему флягу с водой.

Вода была прохладной, почти ледяной. Когда он пил, она смывала остатки напряжения, оставляя после себя странное чувство чистоты и покоя. Лай с благодарностью осушил флягу наполовину, а потом Хозяйка допила воду. Их губы касались одного горлышка, и это прикосновение казалось почти интимным — как последний штрих в их ритуале.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Ты был потрясающим. На самом деле, ты превзошёл все мои ожидания, — сказала девушка, разминая мышцы его плеч и предплечий.

Её пальцы скользили по коже, снимая остатки напряжения, пробуждая в нём новую волну благодарности. Это было так приятно — после долгого пребывания связанным в одной позе. И она была сильной, тёплой…

— Ты можешь прикоснуться ко мне, если тебе нужно, Элайрис.

Её слова прозвучали не как разрешение, а как приглашение — редкое, драгоценное.

Элайрису не нужно было повторять дважды: он обнял её за пояс и уткнулся лицом ей в шею. Он вдыхал её запах — смесь пота, воска и чего‑то неуловимо родного — и чувствовал, как внутри разливается тепло, которого он не знал раньше.

Только на следующее утро он понял, что Хельга действительно назвала его по имени. Это слово, произнесённое её голосом, звучало как признание — как знак того, что между ними возникло что‑то большее, чем игра.

26

Они не просыпались в объятиях друг друга. Нет, Хельга была жаворонком. Она уже оделась и возилась со своими доспехами, когда Элайрис проснулся от звона металла — резкого, будто удар молота по наковальне.

Звук эхом отразился от стенок палатки, заставляя его вздрогнуть и окончательно очнуться от полудрёмы.

За пологом шатра царило хмурое утро. Воздух был пропитан сыростью: ночью прошёл затяжной дождь, и теперь капли неторопливо срывались с натянутой ткани, отбивая монотонный ритм на мокрой земле. Каждый удар капли звучал как напоминание о прошедшей ночи — о тепле, запахах и движениях, которые теперь остались лишь в воспоминаниях.

Вдалеке, за линией приземистых кустарников, уже проступали очертания эльфийских лесов — тёмные, густые, будто нарисованные углём на сером полотне неба. Туман стелился между деревьями, скрывая тайны, которые ждали их впереди.

Он подумал: «Там, в тумане, может быть всё что угодно — и опасность, и новая загадка. Но сейчас его больше волновало то, что происходило здесь, в палатке».

Элайрис потянулся, ощущая, как ноют мышцы после вчерашних… упражнений. Каждое движение отдавалось лёгкой болью, но в ней было что‑то приятное — как отзвук удовольствия, которое он испытал накануне.

В палатке ещё держался тёплый запах их тел, смешанный с ароматом воска от оплывшей свечи и едва уловимой ноткой металла от доспехов Хельги. Этот букет запахов создавал странное ощущение уюта, почти домашнего, несмотря на походные условия.

Он сел, протирая глаза, и тут его осенило. Элайрис. Она назвала его Элайрисом.

Не «эльфом», не «слугой», а по имени. Это слово всё ещё звучало в голове, будто колокольчик, который никак не затихнет. Оно звучало иначе, чем обычно — не как формальность, а как признание, как знак того, что между ними возникло что‑то новое.

Он невольно улыбнулся, но тут же подавил эту улыбку, боясь выдать свои мысли.

— Хорошо, что ты проснулся, — сказала Хельга.

Её голос звучал ровно, без тени вчерашней теплоты. В нём не было ни намёка на нежность, которую она проявляла ночью, — только деловитость и отстранённость.

Она стояла у походного зеркала, пытаясь одной рукой затянуть ремень на нагруднике. Броня блестела от капель влаги — видимо, девушка уже выходила наружу.

— Для тебя есть работа, эльф. Подойди сюда и застегни мне этот ремень.

Его лицо помрачнело. Счастье не могло длиться долго. Внутри него что‑то сжалось — то ли обида, то ли разочарование. Он снова превратился из «Элайриса» в «эльфа».

Но он знал: спорить бесполезно. Это часть её игры, её правил. Лай подчинился без единого слова. Подошёл, молча взялся за ремень и ловко затянул его, ощущая под пальцами прохладную кожу и твёрдые пластины брони.

Движения были привычными — за время работы на «Скорпионов» он хорошо изучил устройство любых доспехов. Его пальцы скользили по знакомым контурам, вспоминая каждую деталь, каждый изгиб. Это было почти ритуально — как если бы он прикасался к части её души, скрытой за металлом и кожей.

Хельга внимательно следила за каждым его действием, и только это выдавало в ней тот факт, что она вообще интересовалась тем, что делает эльф. Её взгляд был пристальным, изучающим, будто она пыталась прочесть его мысли по движениям рук. Но в нём не было тепла — только холодный расчёт.

Элайрис невольно задумался.

Похоже, она так же привыкла к тому, что на неё застёгивают доспехи, как он — к тому, чтобы их надевать. Кем она на самом деле была?

Он вспомнил, как она двигалась ночью — уверенно, властно, но в то же время с какой‑то странной грацией. Кто она в действительности? Воин, аристократка, изгнанница?

Он знал только её фамилию — МакКрейг. И, по сути, больше ничего о том, что она на самом деле за человек. Он хотел спросить, но знал: она не ответит. Или ответит так, что вопросов станет ещё больше.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

27

Как только доспехи девушки были готовы, Элайрис быстро оделся сам и вышел вслед за Хельгой.

Ткань его одежды прилипала к ещё не до конца проснувшемуся телу — утро выдалось сырым, с редкими каплями, всё ещё падающими с нависших туч. Воздух обдал его прохладой. Под ногами хлюпала размокшая земля, а где‑то вдали, у костра, уже слышалось шипение жарящегося мяса и приглушённые голоса соратников.

Судя по запаху, который доносился от костра — смеси дымка, трав и слегка подгоревшего хлеба, — ему предстояло заняться готовкой. Запах пробуждал голод, но в то же время напоминал о рутине, о том, что за пределами их палатки жизнь идёт своим чередом.

Ветер доносил обрывки разговоров, звон посуды, ржание лошадей. Лагерь просыпался, наполняясь будничной суетой, которая резко контрастировала с напряжённой тишиной их шатра. Элайрис невольно оглянулся на полог — там, внутри, ещё держался тёплый запах воска и металла, а здесь царили холод и сырость.

Не успели они отойти от палатки и на пару шагов, как столкнулись с Бранвеном. У которого, как оказалось, палатка стояла ближе всего к их.

Совпадение? Элайрис так не думал. В голове мелькнула мысль: «Он следил. Ждал, когда мы выйдем».

— Хельга, — сказал Бранвен, понизив голос.

Его глаза блестели от сдерживаемого гнева, а пальцы нервно теребили край плаща.

— Мне нужно поговорить с тобой. Наедине.

Он сделал паузу, будто давая ей шанс согласиться без лишних слов. Затем метнул взгляд на Элайриса — холодный, пронизывающий, будто оценивал, насколько глубоко тот проник в их мир.

— Он мой слуга. Я отпущу его, когда захочу, и ни минутой раньше, — девушка скрестила руки на груди. — Не забывай, ты хотел, чтобы я была главной. Так что решения принимаю я.

Её голос звучал твёрдо, но в нём проскальзывала нотка раздражения — будто она устала повторять одно и то же.

На мгновение её взгляд скользнул к Элайрису — быстрый, почти незаметный, но он уловил в нём тень сомнения. Это заставило его задуматься: «Она колеблется? Или просто играет роль?»

— Не очень‑то у тебя получается! — прошипел блондин.

Его голос дрогнул, а ноздри расширились, будто он улавливал запах предательства.

— Я слышал, как ты… ну, знаешь, взялась за дело. Ты что, с ума сошла? Он пытался убить тебя! Убить всех нас! Сначала Риданго, теперь… это?

Слова вырывались из него с такой яростью, что казалось, он сам боится того, что говорит. Бранвен шагнул вперёд, сокращая дистанцию, но тут же замер, будто передумал угрожать. Его пальцы дрожали — то ли от холода, то ли от гнева.

— Ведьмак может быть полезен, как и эльф. Было бы расточительством не использовать их, — Хельга говорила ровно, но Элайрис заметил, как напряглись её плечи — будто она сама пыталась убедить себя в своих словах.

В её голосе не было ни тени сомнения, но тело говорило обратное.

— Ты его не используешь, это он использует тебя, — возразил Бранвен.

Его пальцы сжались в кулаки, а голос стал тише, почти шёпотом.

— Он явно делает это, чтобы внушить тебе ложное чувство безопасности. И знаешь что? Ты права. Нам не нужно обсуждать это наедине, потому что я хочу, чтобы он знал, что я в курсе.

В его глазах читалась не только злость, но и страх — страх перед тем, что он не может контролировать. Он бросил на Элайриса многозначительный взгляд — тяжёлый, как камень, брошенный в воду. Этот взгляд пронзил его насквозь, заставляя почувствовать себя мишенью в чужой игре.

— Твоё мнение принято к сведению. Теперь, если ты закончил сомневаться в моём лидерстве, думаю, пора заняться посудой, — сказала она, пренебрежительно махнув рукой.

В этом жесте было что‑то нарочито небрежное, будто она хотела стереть следы разговора одним движением, но за этой небрежностью скрывалась усталость.

Бранвен, ворча, ушёл. Его сапоги хлюпали по грязи, оставляя глубокие следы, а плащ волочился по мокрой траве. Каждый его шаг звучал как упрёк, как напоминание о том, что их лагерь полон недоверия и скрытых угроз.

— Слуга, — продолжила Хельга, обращаясь к эльфу.

Её голос прозвучал резче, чем нужно, словно она пыталась перекрыть эхо спора.

— Принеси две тарелки. Принеси их в шатёр. И поторопись, мне нужно знать твоё мнение по одному вопросу.

Слова были приказными, но в её тоне проскользнула нотка неуверенности — будто она искала в нём не слугу, а союзника.

Она отвернулась, но Элайрис успел заметить, как дрогнули её пальцы, сжимающие рукоять меча. Этот едва уловимый жест заставил его задуматься: «Что она скрывает? И насколько ей можно доверять?»

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

28

— Ты говоришь на эльфийском?

Элайрис напрягся. Пальцы непроизвольно сжались в кулак, а взгляд метнулся к её лицу — будто пытался прочесть в нём ответ на вопрос, которого даже не сформулировал.

В груди сжалось: этот вопрос будил старые раны, заставлял вспомнить то, что он давно пытался забыть. На миг перед глазами возник образ: мать шепчет слова на незнакомом языке, а потом уходит, не обернувшись. Её силуэт растворялся в тумане, оставляя лишь эхо далёких слов — слов, которых он так и не смог понять.

Он медленно выдохнул, заставляя мышцы расслабиться, и лишь тогда ответил:

— Нет, — сказал он после паузы, слишком долгой для простого ответа. — Моя мать была лесной эльфийкой, по крайней мере, так мне говорили, но я так и не выучил ни слова на этом языке.

Голос звучал ровно, но внутри всё кипело: он ненавидел этот вопрос, ненавидел то, как он обнажал его неполноценность. Холодок пробежал по спине — язык стал ещё одним доказательством её предательства. Предательства матери, оставившей его без корней, без языка, без принадлежности.

Атаманша как‑то странно посмотрела на него: её глаза задержались на извивающихся узорах татуировок, брови чуть сдвинулись, словно она пыталась сопоставить увиденное с известными ей образами эльфийских знаков. Её взгляд скользил по линиям, будто она читала невидимую историю, написанную на его коже. Она искала ключ — способ доказать Лесным Кланам, что достойна их помощи.

— Эти татуировки на твоём теле… Я думала, они есть только у лесных? Они делают это со своими детьми или что‑то в этом роде?

В её голосе звучало не просто любопытство, а напряжённое ожидание — будто от его ответа зависело что‑то важное.

— О нет, нет, нет, это не эльфийские знаки, — начал он, инстинктивно прикрывая рукой место, где под узором проступал бледный след от давнего пореза.

Движение вышло почти судорожным — он всегда так делал, когда кто‑то смотрел на этот шрам. Его пальцы на миг коснулись белого рубца — уродства, которое хозяин решил скрыть за красотой.

— Видишь ли, я получил их в Тараге, сразу после своего первого задания. Если присмотреться, то под ними виден бледный шрам. Глупая ошибка с моей стороны. Мой хозяин предложил (ну, на самом деле заставил) мне сделать это, чтобы скрыть уродство чем‑то красивым. Но в итоге мне это понравилось, и тогда я…

Слова лились потоком, будто он пытался опередить собственные воспоминания, не дать им вырваться наружу.

Хельга резко подняла руку — не для удара, но для остановки. Её ладонь с лёгким хлопком опустилась на крышку сундука, прерывая его бессвязную речь.

Звук эхом отразился в тишине, заставляя его замолчать. В этом жесте читалась не просто просьба, а почти физическое желание разорвать нить воспоминаний, уводящих их в сторону от сути разговора.

— Сосредоточься, эльф, — её голос прозвучал как лезвие — ровный, холодный, режущий. Но в уголках глаз на миг промелькнуло что‑то неуловимое — то ли разочарование, то ли досада.

— Мне нужно навестить Лесные Кланы, и я бы предпочла не идти туда вслепую. В благородных домах не особо уделяют внимание обучению эльфийской культуре. Я могла бы наладить дипломатические отношения с любой человеческой страной, с гномами, даже с изумрудниками, но с эльфами?..

Она на секунду замолчала, взгляд скользнул куда‑то вдаль, будто она мысленно перелистывала страницы недоступных ей знаний. На её лице отразилась редкая для неё растерянность — словно она впервые столкнулась с границей своих возможностей.

— Это пробел в моих знаниях.

Хельга вздохнула и посмотрела в сторону, прежде чем продолжить:

— Моя миссия требует союзников. Буря приближается — древние знаки уже нельзя игнорировать. — Воздух будто сгустился от этих слов, словно сама природа затаила дыхание. — Первые щупальца Бури накрыли Север. Полчища демонов, Твари из Запределья выходят из болот… Лесные Кланы хранят знания о силах природы, о ритуалах, способных сдержать прорыв.

Хельга едва заметно вздохнула.

— Если я не найду с ними общий язык, не докажу, что достойна доверия, мы все погибнем. Но как убедить тех, кто видит во мне лишь человека — потомка тех, кто когда‑то отнял у них земли и уважение?

В её голосе звучала не просто тревога, а глубокая, почти личная боль — будто она уже видела перед собой закрытые двери и холодные взгляды.

Элайрис заметил, как её пальцы впились в край стола. Точно так же он цеплялся за подоконник, когда его продавали в гильдию.

«Она боится. Так же, как я. Но она хотя бы знает, за что борется», — подумал он.

В этот момент между ними промелькнула немая связь — два человека, каждый со своей ношей, стоящие на краю пропасти.

— Боюсь, я мало чем могу тебе помочь в этом вопросе, — признал Лай, опустив глаза на свои руки, словно надеясь найти в линиях татуировок ответы, которых не было в памяти. — Я знаю не больше, чем любой другой. У них есть татуировки на лице, и они живут в вигвамах. Это всё, что я знаю.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

29

Его голос звучал тихо, почти виновато. Он чувствовал, как внутри растёт чувство бесполезности — будто в самый важный момент он оказался пустым сосудом.

Девушка фыркнула:

— Что ж… возможно, с тобой они хотя бы не расстреляют нас сразу.

В её голосе не было насмешки — лишь горькая ирония человека, вынужденного полагаться на ненадёжный шанс. Но в этой иронии читалась и решимость — как у воина, который знает, что битва будет тяжёлой, но всё равно идёт вперёд.

Она выпрямилась, её плечи расправились, а взгляд снова стал твёрдым, будто она отгоняла прочь сомнения.

— Значит, начнём с малого, — продолжила она, стукнув ладонью по столу — коротко, резко, как будто ставя точку в разговоре. — Ты пойдёшь со мной. Будешь переводчиком, проводником, свидетелем. Чем угодно. Главное — не молчи, когда я буду говорить с ними.

Её глаза сверкнули — не яростью, а холодной, расчётливой волей.

Элайрис кивнул, хотя внутри всё сжалось от тревоги. Он не знал, что ждёт их впереди, но понимал: отступать некуда. Где‑то вдали, за пределами шатра, ветер усиливался, принося с собой запах грозы. Буря приближалась.

— Я бы не был так уверен, госпожа Хельга, — сказал Элайрис.

Его голос звучал ровно, но в глазах мелькнула тень давней боли.

— В Тараге один из лесных кланов однажды прошёл совсем рядом с городом. Я подумал, что, возможно, мне лучше сбежать и присоединиться к ним. Результат был… разочаровывающим.

В памяти всплыл холодный взгляд старейшины — тот даже не дал ему договорить, лишь махнул рукой, будто отгоняя назойливую муху.

— Тем не менее все кланы разные. Я слышал, что в Алемаре они не такие жестокие, не так ли?

— Ты не говорил на их языке, не знал ни одного человека из клана, но был готов рискнуть и навлечь на себя гнев Скорпионов, чтобы попытаться присоединиться к ним?

Хельга наклонила голову, изучая его лицо, будто пыталась прочесть в нём ответ на вопрос, который не решалась задать. В её глазах мелькнуло что‑то неуловимое — то ли сочувствие, то ли недоумение: как можно было так безрассудно верить в чудо?

— У Скорпионов много преимуществ, но пенсионный план в их число не входит. Это было в самом начале моего обучения, когда меня учили терпеть боль. Это было… неприятно, — он провёл пальцем по краю тарелки, избегая её взгляда.

Движение вышло машинальным — он всегда так делал, когда вспоминал о прошлом.

— Я думал, что меня могут принять, потому что моя мать была из клана. Я никогда её не знал, но она оставила после себя такие перчатки... Красивые, эльфийской работы — с узором из перевитых лоз и крошечных звёзд.

Он мысленно представил их: тонкая кожа, едва заметный блеск нитей, словно вплетённых лунных лучей.

— Я хранил их под подкладкой плаща, но Скорпионы нашли. Они забрали их, несмотря на все мои попытки спрятать. К личным вещам относились неодобрительно.

— Могу себе представить, — сказала хозяйка.

Её голос смягчился, а пальцы на мгновение замерли над нетронутой едой. В этом жесте читалась не просто вежливость, а искреннее участие — будто она на миг увидела в нём не слугу, а равного.

Она отставила тарелку и достала ножны из своего, казалось бы, бездонного рюкзака. Хельга обнажила клинок и показала его Элайрису. Клинок выглядел старым и не таким качественным, как её любимое оружие.

— Мой фамильный меч, — объяснила она, медленно убирая его в ножны, словно прощалась с кем‑то.

Металл тихо заскрипел, будто вздохнул с облегчением.

Она достала круглый щит. Тоже довольно старый, с геральдическим изображением зелёного лаврового венка.

— И щит Хайгвейна. Ни один из них уже не представляет особой ценности, но это фамильные реликвии. Это всё, что у меня от них осталось.

Её голос дрогнул на последнем слове, но она тут же сжала губы, будто запрещая себе проявлять слабость.

Тишину нарушил лишь треск костра.

Пламя бросало дрожащие блики на их лица, превращая разговор в таинственный ритуал. Хельга смотрела вдаль, и в этот момент её плечи опустились, будто она наконец сняла невидимый груз. Она выглядела сейчас… старше. И просто усталой.

И когда она снова заговорила, её слова были мягкими, почти шёпотом:

— Мне жаль, что у тебя забрали перчатки, Элайрис.

В этих словах было больше, чем просто сочувствие — будто она признавала общую боль, невидимую нить, связавшую их судьбы.

Он не знал, что случилось с семьёй Хельги, и не хотел давить на неё. Но он… он начинал испытывать… привязанность к этой девушке. Ему было больно видеть её такой. И, несмотря на его любовь к разговорам, слова не шли с языка. Внутри всё сжалось, будто сердце пыталось спрятаться от собственных чувств. Он чувствовал, как оно бьётся слишком часто, а в горле стоит ком.

Лай потянулся, чтобы коснуться её плеча, колеблясь долю секунды, будто взвешивая риск. Но почувствовал, как его запястье крепко сжали. Прикосновение было неожиданным — горячим, почти обжигающим.

Девушка отпустила его так же быстро, как и схватила, и выглядела при этом такой же удивлённой, как и Элайрис.

— Прошу прощения. Я испугалась. Я… вспоминала.

Её пальцы дрогнули, будто пытались удержать ускользающий образ.

Она опустила взгляд и тихо, горько рассмеялась:

— Прикосновения — это слабость. Так учил отец. Но почему тогда его ладонь на моей щеке казалась спасением?

В её голосе прозвучала невысказанная тоска — тоска по тому, что нельзя вернуть.

Её пальцы дрогнули, а взгляд на мгновение стал отсутствующим, будто она всё ещё была там — в прошлом. Время будто остановилось, оставив их вдвоём в этом мгновении.

Хельга наклонилась вперёд и на миг прижалась лбом к его лбу. Их дыхание смешалось, а тишина между ними стала почти осязаемой. В этом прикосновении не было ни страсти, ни обещания — только молчаливое признание общей боли.

После чего выпрямилась.

— Нам пора отправляться. Впереди у нас несколько дней пути.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Её голос звучал бодро, но Элайрис заметил, как она сжала кулаки, прежде чем развернуться к выходу. Этот жест выдал её — за показной решимостью скрывалась тревога, которую она не могла скрыть до конца.

30

Четыре дня и три ночи спустя они окончательно и бесповоротно заблудились в чаще. Казалось, что у леса есть свой разум, который намеренно водит их по кругу. Деревья смыкались над головой, превращая небо в мозаику из тёмных ветвей и редких проблесков луны. Каждый шаг отдавался хрустом веток под ногами, будто лес считал их шаги, готовясь что‑то подсчитать.

У Лая мучительно ныли ноги от ходьбы, спина — от сна на неровной земле, и он засыпал в ту же секунду, как ложился, от изнеможения. В довершение всего шёл дождь. Каждый. День. Капли стекали по его лицу, смешиваясь с потом, а одежда прилипала к телу, как вторая кожа. Он продрог до костей, но хуже холода была мысль: «Мы никогда отсюда не выберемся». Ему постоянно было холодно, он промок до нитки. Элайрис понял, что скучает по теплу Тараги.

Наконец, примерно через час после захода солнца, дождь превратился в морось, а потом и вовсе перестал. Они остановились на поляне, и все начали энергично вытряхивать воду из ботинок и тщательно отжимать одежду. Тишину нарушал лишь шелест ткани и редкие вздохи. Даже Бранвен молчал, его лицо было скрыто под капюшоном.

Элайрис старательно вытирал волосы самым сухим предметом одежды, который у него был, — ночной рубашкой, — когда почувствовал прикосновение холодного металла к своей руке. Он обернулся и увидел Хозяйку с золотым слитком в руке. Золото блестело в тусклом свете, как насмешка над их нищенским существованием.

Эльф широко ухмыльнулся от уха до уха. Элайрис любил драгоценные металлы, особенно золото. А ещё ему очень нравилось то, что это значило для оставшейся части вечера. Ему было интересно, какие особые угощения приготовила для него на этот раз Хельга. Но где‑то в глубине души шевельнулось беспокойство: «Почему именно золото? Что она задумала?»

— Заинтересован? — предложила она.

— Да…

— Нет, — резко вмешался Бранвен. — Если ты собираешься… что‑то делать, то не делай этого в десяти футах от моей палатки. Опять. Хотя бы на этот раз сделай это подальше от остальных. Я не хочу это слышать. Его голос дрожал не от раздражения, а от чего‑то более глубокого — страха?

— Хоть раз я согласен с этим дураком, — сказал Риданго, отрываясь от своего занятия — магического высушивания поленьев для растопки. — У меня нет желания слушать вас двоих. Он бросил на них короткий взгляд, полный осуждения, но в нём читалось и что‑то ещё — тревога?

— Наверняка можно найти компромисс, — сказал Элайрис. Хотя они видели их лишь мельком, в лесу были волки. Ему не хотелось, чтобы один из них застал его со спущенными штанами. — Я не из тех, кто молчит, но, думаю, кляп…

— Нет, — сказала Хельга. — Я хочу тебя послушать, — от этих слов по спине Элайриса пробежал холодок. Её глаза сверкнули в темноте, и на мгновение он увидел в них не госпожу, а кого‑то другого — дикого, неукротимого. — Мы немного отойдём на восток, к той группе дубов, — она на мгновение замолчала. — Если ты, конечно, не против.

— Я согласен, госпожа Хельга.

В любом случае их шум, скорее всего, до смерти напугал бы волков. Но что, если кто‑то уже слушает? Элайрис оглянулся, но лес молчал, притворяясь невинным.

— Я заметил, что на этот раз мне дали золото, а не серебро, — сказал Лай, когда они отошли на достаточное расстояние, чтобы можно было разговаривать (но не настолько, чтобы не было слышно шума секса… или лая собак). — Позвольте спросить, госпожа Хельга, по какому случаю? — он понизил голос до хриплого шёпота. — Что вы хотите со мной сделать? В его словах была игра, но за ней — настоящий страх: «Что, если сегодня она не остановится?»

В ответ Хельга резко схватила его за пояс, и мир вокруг Лая перевернулся. Его бесцеремонно опрокинули на землю, как будто он ничего не весил. Как же он любил, когда с ним так обращались. Но сегодня её хватка была жёстче, чем обычно.

— Ах, так ты собираешься играть роль варварши, которая утащила свою добычу в лес, чтобы насладиться трофеем? — рассмеялся Элайрис, но в его смехе проскользнула нотка напряжения — будто он пытался заглушить нарастающую тревогу. — А я должен играть роль девственника, который нервничает и волнуется, что его обесчестят?

— Девственник не та роль, которая может у тебя получиться, — усмехнулась Хельга, упруго поднимаясь и протягивая ему руку. Её пальцы были ледяными, а хватка — железной. Она явно решила, что они забрались ещё недостаточно далеко в чащу. У неё была такая стремительная походка, что Элайрису обычно приходилось почти бежать, чтобы догнать её. — Ты не дева и уж точно не девственница. Но верю, что ты бы попробовал.

В её голосе звучала странная смесь презрения и чего‑то, похожего на восхищение.

— Я умею играть на клавесине! — возразил он, чувствуя, как сердце колотится о рёбра. Он повысил голос на две октавы, подражая наивному юноше: — О‑о‑о, госпожа Хельга, пожалуйста, будьте нежнее, вы такая ЖЕСТОКАЯ!

За это он получил резкий шлепок по заднице. Ладонь обожгла кожу, оставив после себя пульсирующее тепло. Это было… игриво. Не в духе Хельги, обычно властной и серьёзной. Это было именно то, что ему было нужно после нескольких дней мучений от сырости. Но в глубине души он понимал: за этой игрой скрывается что‑то более тёмное.

Ещё один рывок — и он оказался жёстко прижат обнажённой грудью к коре огромного дерева. Грубая поверхность царапала кожу, но он почти не замечал этого — всё его внимание сосредоточилось на её движениях. Госпожа приказала ему обхватить ствол руками, и он повиновался.

От знакомого звука, с которым Хельга энергично рылась в вещах, он прикусил нижнюю губу. Шуршание ткани, звон металла — каждый звук эхом отдавался в его сознании, усиливая напряжение. Странно, как такой обыденный звук, связанный с таким удовольствием, мог его возбудить. Он заглянул через плечо и увидел, как госпожа достаёт верёвку. Тонкие нити блестели в тусклом свете, словно змеиные кольца. Ах, он так надеялся…

Девушка крепко стянула ему запястья, и его обнажённая кожа приятно потёрлась о кору. Верёвка впилась в кожу, но это лишь усилило ощущение — он чувствовал себя одновременно уязвимым и защищённым.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он почувствовал что‑то плоское и холодное между лопатками.

— Нож? — спросил Лай, его голос дрогнул.

Ещё один резкий шлепок по его всё ещё одетым ягодицам. Боль вспыхнула ярко, но тут же растворилась в странном, почти сладостном онемении.

— Помни своё место, остроухий, — подсказала Хельга. Её дыхание коснулось его уха, и по спине пробежала ледяная дрожь.

Остроухие. Прозвище, которым люди тыкали в их отличие, словно остриём ножа. Но именно это место — край уха, мочка, завиток — было одним из самых чувствительных на его теле. Одно прикосновение могло вызвать дрожь, одно нажатие — вспышку боли или наслаждения. И Хельга это знала.

— С другими я, может, и позволю себе немного расслабиться, но здесь? Ты мой постельный раб. И ты будешь обращаться ко мне должным образом.

В её словах не было ни капли насмешки — только холодная, безжалостная правда. Правда, которая била точнее любого удара: «постельный раб». Не эльф. Не человек. Ничто.

Почувствовав себя смелым и в то же время робким, Элайрис решил рискнуть: — Как ты накажешь меня, если я не…

Сильная рука прижала его голову к дереву. Пальцы впились в хрящ уха — и мир схлопнулся до одной точки боли.

Это было хуже, чем унижение. Хуже, чем физическая боль. Ухо — знак его «инаковости», то, что люди высмеивали, то, что он сам старался игнорировать, превращая в шутку. «Остроухий» — не имя, а клеймо. И сейчас это клеймо жгло изнутри: Хельга не просто причиняла боль — она тыкала пальцем в его самую уязвимую суть, в то, что делало его «недочеловеком» в собственных глазах.

Боль была острой, почти ослепляющей — но в ней таилось что‑то завораживающее. Парадокс: именно эта боль, эта демонстрация его «эльфийскости», которую он так старался скрыть, вдруг стала единственным доказательством того, что он… есть. Что он чувствует. Что он не пустота.

Было действительно больно. Было приятно, очень приятно — но было больно. Это было не то чтобы плохо, просто… слишком много. Слишком много правды. Слишком много него самого. Лай попытался вдохнуть, но воздух застрял в горле.

— Госпожа Хельга, пожалуйста! — взмолился он, голос наиграно дрожал, но в глазах и правда защипало от слёз. — Я буду хорошо себя вести, клянусь, пожалуйста!

— Отпусти его! — крикнул женский голос у него за спиной. Резкий, как лезвие, он разорвал напряжённую тишину. — Отпусти его, или я пущу стрелу тебе в сердце! В голосе звучала не просто угроза — в нём звенела ярость, холодная и беспощадная.

31

Элайрис не поддался панике. Он был слишком опытным выживальщиком, чтобы поддаться страху.

Он также не пытался освободиться от пут. На этот раз узел был завязан на запястьях, в пределах досягаемости, так что он мог это сделать, но у него было предчувствие, что это только усугубит ситуацию.

Нет, ему придётся прибегнуть к другому способу, чтобы разрядить обстановку.

Он громко рассмеялся.

Раскатистый смех, сопровождающийся театральным запрокидыванием головы.

— Прелесть моя, кажется, мы уединились только для того, чтобы оказаться в центре внимания, не так ли? — Затем он быстро прошептал только для Хельги: — СМЕЙСЯ.

Он заметил, как её губы дрогнули — она явно не понимала, почему он превращает это в фарс, но послушно выдавила нервный смешок.

— Да, похоже на то. Как неловко. Прошу прощения, мы просто хотели воспользоваться паузой в дожде. Хорошо. Она быстро смекнула. Он боялся, что Хельга просто бросится в бой, не обращая внимания на угрозу. Но, похоже, её благоразумие было сильнее её самомнения.

— Отпусти его! — повторила женщина. — Мы не потерпим, чтобы эльфа держали пленником на наших землях, тем более…

Элайрис поймал взгляд незнакомки — холодные, как лёд, глаза, в которых читалось не просто возмущение, а что‑то глубже: боль, обида целого народа. Он понял: для неё это не личная ссора, а символ. Символ того, как люди снова берут верх над эльфами.

— Пленником! — воскликнул Элайрис. — О нет, нет, нет, моя прекрасная леди. Я не пленник. Прелесть моя, уступи ей и развяжи мне руки, хорошо?

Хельга колебалась долю секунды — он видел это по тому, как напряглись её пальцы на узле. Она всё ещё не до конца осознавала, что именно так разозлило эльфийку. Для неё это была просто игра. Для незнакомки — оскорбление.

Атаманша оказалась достаточно сообразительной, чтобы сделать это, и, как только он освободился, тут же стремительно потянулся и чмокнул её в губы. Странно, что их первый поцелуй случился под прицелом.

Но это было необходимо. Чтобы защитить Хельгу, ему придётся сыграть роль влюблённого глупца.

Элайрис плотно прижался боком к девушке, одной рукой обняв её за талию, другой взял её руку и положил себе на бёдра. Как будто они не могли оторваться друг от друга. Но на самом деле это было потому, что так он частично заслонял её собой. Даже лесные не могли быть уверены, что убьют её, не причинив вреда и ему.

— Меня зовут Элайрис, — небрежно бросил он блондинке, которая всё ещё держала лук наготове и щурилась. — И как бы я ни ценил вашу заботу, со мной всё в полном порядке.

Она ослабила натяжение тетивы, но оставила стрелу наготове (очевидно, чтобы случайно не попасть в него, а не потому, что она действительно во всё это верила).

— Она хотела отрезать тебе ухо. Ты умолял её остановиться, — прорычала она. — Ты клялся, что будешь ХОРОШИМ.

В её голосе звучала не просто ярость — в нём была горечь, словно она видела перед собой не Элайриса, а призрак всех эльфов, когда‑либо униженных людьми. Он понимал: сейчас важно не доказать свою правоту, а показать, что их отношения — не про власть.

— Уши, особенно эльфийские, как вы, несомненно, знаете, чувствительны во многих отношениях. Я получаю удовольствие от лёгкой боли, а моя прелесть достаточно любезна, чтобы удовлетворить мои вкусы, — он театрально протянул руку. — Платок, пожалуйста?

— Конечно, — Хельга торопливо полезла в карман и протянула ему красную тряпицу.

Он заметил, как она нервно оглядела поляну, будто только сейчас осознавая, насколько всё вышло из‑под контроля. Её пальцы дрожали, когда она доставала платок.

Он прижал его к уху, надавливая, чтобы остановить кровотечение. Элайрис почувствовал нежный поцелуй в висок и искренне улыбнулся. Он знал, что это напоказ, но всё равно было… приятно. Когда это Элайрис, который ни в одной постели не задерживался дольше рассвета, успел стать таким сентиментальным?

— На этот раз я зашла слишком далеко, Элайрис?

В её голосе звучало не раскаяние, а растерянность. Она всё ещё пыталась понять, что именно сделала не так.

— О нет, всё в порядке, уверяю тебя. Это ради них, а не ради меня.

Женщина резко покачала головой:

— Я не верю ни слову. Она тебя не отпустит. Как ты можешь быть честным, если она всё ещё держит тебя в своих руках?

Элайрис видел, как Хельга сжала кулаки — она готова была ответить резкостью, но он опередил её.

— А откуда мне знать, что ты не застрелишь её, как только я отодвинусь? — возразил Элайрис.

— Даю слово, — сказала она после долгой паузы. — Мы не будем стрелять в неё, ЕСЛИ ты не попросишь об этом. Или если она не проявит жестокость по отношению к тебе или к нам.

Ситуация была патовой. Кто-то должен был сдвинуться с места.

Бросив последний взгляд на Хельгу, он заметил в её глазах смесь раздражения и беспомощности — она ненавидела, когда обстоятельства вырывали у неё контроль, Элайрис высвободился из её объятий и сделал десять шагов вперёд. Единственным признаком напряжения был скомканный в кулаке платок. На таком расстоянии, даже если бы эльфы бросились в атаку, их стрелы убили бы его первым.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

32

Ещё пять шагов — и он оказался на расстоянии вытянутой руки от татуированной блондинки.

— Теперь ты мне веришь? — сказал он, игриво склонив голову набок. — Всё, что ты видела, происходило с моего согласия. Я не хочу, чтобы ей причинили вред. Я не нуждаюсь в спасении.

В её глазах он снова увидел ту же сталь, что когда‑то в глазах матери — холодную, непреклонную. «Такие же светлые волосы. Такой же твёрдый взгляд. Она тоже будет смотреть, как я плачу, прежде чем уйти?» — мелькнуло у него в голове.

— Даже если это правда, разве ты не предпочёл бы остаться со своими сородичами? Ты не первый эльф, которого мы приняли в племя при особых обстоятельствах.

— Я… — он замялся. Желудок сжался, как в детстве, когда он умолял мать не уходить.

Разве не этого он всегда хотел? Забавная ирония судьбы: много лет назад он искал защиты у Кланов от Скорпионов и столкнулся с насилием, а теперь, когда он получил защиту от Скорпионов, лесные предложили ему присоединиться.

«Защита? В моём детстве защита стоила монеты. А эльфийская честь — ещё дороже», — мысленно усмехнулся он. — «Они говорят о принятии, но что, если я снова стану неудобен? Бросят, как когда‑то бросила мать?»

Больше его не будут называть эльфом. Больше ему не придётся выполнять всю грязную работу. Каким бы хорошим ни был секс, он был слугой Хельги. Но слугой? Нет. Он её клинок, её тень, её секрет. Это больше, чем быть просто эльфом. Да, отношение к нему улучшилось, но он никогда не станет равным.

Кровь на ухе пульсировала, и на миг он подумал: «Кровь эльфийская, а боль — человеческая. Кто я на самом деле?»

— Думаю, нам стоит обсудить более насущные вопросы. Например, Бурю, — уклонился он от ответа. — Так уж вышло, что моя спутница — последняя из клана МакКрейгов. Из тех, кому было предначертано остановить новую Бурю. У неё есть дело к вашему лидеру.

Он произнёс это твёрдо, почти вызывающе. Буря — вот что имело значение. Не вопросы родства, не предложения о принятии. Только миссия могла дать ему то, чего он никогда не имел: цель, которая не зависит от чужой милости.

Слово эльфийки. Как обещание матери. Как клятва хозяйки таверны. Все они ломаются в один момент, — подумал он, но кивнул, будто принимая её условия.

Ситуация была патовой. Кто‑то должен был сдвинуться с места. Бросив последний взгляд на Хельгу, он заметил, как она сжала кулаки, будто готовилась к бою. В её взгляде читалась не властность, а тревога — она боялась, что он уйдёт. И в этот миг он понял: они оба одиноки. Оба знают, что значит быть брошенными. Элайрис высвободился из её объятий и сделал десять шагов вперёд. Единственным признаком напряжения был скомканный в кулаке платок. На таком расстоянии, даже если бы эльфы бросились в атаку, их стрелы убили бы его первым.

Он сделал десять шагов от Хельги, десять шагов к незнакомке — и ни одного назад. Потому что позади не было дома. Только места, где его бросали.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

33

— Давай начнём с того, на чём остановились, хорошо? — Элайрис с обаятельной улыбкой протиснулся в шатёр Хельги. Полог хлопнул за его спиной, на миг заглушив вой ветра. Внутри пахло кожей, дымом и чуть‑чуть — воском от почти догоревшей масляной лампы. Тени дрожали на стенах, превращая разбросанные по ковру карты в причудливые символы неведомого послания.

Тот факт, что эльфы отказались помогать, по крайней мере пока, ей не понравился. Она спорила, показывала договор столетней давности, рассказывала о том, что на севере уже поднимается первая Волна, о том, что у них нет времени решать свои мелкие разногласия. Ничто из этого не помогло ей расположить к себе Хранителя. В конце концов она неохотно согласилась помочь им против Тёмной Порчи, поселившейся в чаще леса. Разумеется, в обмен на войска.

Элайрис надеялся, что секс поднимет ей настроение. Он невольно провёл ладонью по волосам, прибирая растрепавшиеся прядки. Когда Хельга наконец подняла взгляд, в её глазах не было ни тени тепла — только усталость, от которой у него сжалось сердце.

Девушка перестала расчёсывать шерсть Пушистика и посмотрела на него таким взглядом, словно хотела сказать: «Что ты делаешь в моей палатке? Я тебя сюда не приглашала». Звук гребня оборвался резко, будто перерезанная струна.

Прошло несколько мгновений и она действительно произнесла:

— Не сегодня вечером.

Он постарался не выдать своего разочарования и шутливо произнёс:

— Я думал… что у нас есть незаконченное дело, не так ли? Если только ты не хочешь вернуть предоплату.

— Оставь себе золото, мне всё равно, — пробормотала она, сжимая гребень так, что побелели костяшки пальцев. — У меня в голове другое.

Пушистик, уловив перемену в атмосфере, тихо тявкнул и ткнулся мокрым носом в колено Элайриса. Хельга, будто очнувшись, рассеянно провела рукой по его спине, но взгляд её оставался прикованным к лицу Элайриса — холодный, как зимний рассвет.

Он опустился на колени напротив неё, вспоминая, как полгода назад она вытащила его из-под мёртвых тел его товарищей — окровавленного, дрожащего, но живого. Тогда её руки были тёплыми. Сейчас они казались кусками льда.

— Госпожа Хельга…

— Судя по всему, ненадолго.

— Боюсь, я не понимаю, о чём вы говорите.

— Да, так и есть, — сказала она. — Ты собираешься бросить меня. Присоединиться к ним.

Это было не вопросом, а утверждением.

— Я этого не говорил.

— Но ты же этого хочешь.

Элайрис помолчал. По правде говоря, отчасти так и было.

— Ты сохранила мне жизнь, — ещё одно уклонение от ответа. Его голос дрогнул на последнем слове, хотя он изо всех сил старался сохранить лёгкость.

— Мы с тобой оба знаем, что ты остался со мной ради защиты, а не из благодарности, — сказала она с горькой ноткой в голосе. — Теперь у тебя есть другая форма защиты. Кучка больных эльфов, нарушающих договор, которые прячутся в лесу, — она перевернула Пушистика на спину. Тот был невероятно рад подчиниться, явно не замечая напряжения. — Может, они дадут тебе новые перчатки.

Между ними повисла пауза, густая, как туман. Элайрис почувствовал, как пот выступил на виске. Где‑то снаружи треснула ветка, и он вздрогнул, будто это был выстрел. Он плохо переносил долгое молчание — оно всегда напоминало ему о камерах Скорпионов.

— Итак, — начал он, меняя тему, и провёл рукой вдоль брошенного на землю тубуса, будто искал опору, пытался собрать мысли в кучу. — Как свирепый боевой волк получил такое имя?

— Его назвал мой племянник, а не я, — последовал краткий ответ. Хельга машинально поглаживала Пушистика, но движения её были резкими, нервными, словно она не замечала, что чуть ли не дёргает его за шерсть.

— А, так у тебя есть братья и сёстры?

— Один. Может быть.

Он приподнял бровь:

— Может быть?

— Мой старший брат Фергус отправился на разведку на север прежде чем началась Буря.

Её голос дрогнул на слове «Буря», но она тут же сжала губы, подавляя эмоцию, и уставилась в одну точку, будто пыталась разглядеть сквозь стены далёкие северные земли.

— Я не уверена, что он ещё жив. Я пыталась выяснить, что с ним стало, но в суматохе после падения Брен-Хатола…

Она замолчала, и в этой тишине было слышно, как Пушистик тихо сопит, уткнувшись носом в её колено.

— Я не знаю, — она улыбнулась. Но это была нерадостная улыбка. — По крайней мере, у него есть шанс. — проговорила она наконец, — Небольшой, но… есть.

— Ты потеряла семью из-за Бури? — предположил он.

— Нет, — отозвалась Хельга. Её пальцы впились в мех Пушистика, и тот тихо пискнул, но она не заметила. — Я потеряла всю свою семью из-за предателя, который должен был быть моим союзником. — Голос её стал тише, но от этого ещё страшнее, будто каждое слово обжигало горло. — Который должен был быть старейшим другом моего отца. Этот гадёныш воспользовался Бурей, чтобы захватить земли, которые по праву принадлежали моей семье, и в процессе уничтожил мой дом. Мерзкий, кровожадный ублюдок!

Пушистик перевернулся и со стоном положил голову ей на колени. Он робко лизнул её пальцы, будто просил: «Не злись, всё будет хорошо».

— Я знаю, ты всё ещё со мной, малыш, — сказала она, почесав его за ушком и взяв себя в руки. Её ладонь дрожала, но она быстро спрятала её под мех собаки, будто стыдясь этой слабости. — Прости. Я вела себя как полная сука. И я не должна заставлять тебя оставаться. Но ты всё ещё можешь остаться, если хочешь.

— Я не останусь.

На него смотрели две пары карих глаз. Одна пара была полна любопытства, другая пыталась сохранять нейтральность. Но безуспешно.

— Я понимаю.

— Нет, не понимаешь, — продолжил Элайрис. Он выпрямился, глядя ей прямо в глаза, и голос его стал твёрже, хотя внутри всё ещё трепетало от неуверенности. — Я не останусь твоим слугой. Или твоей шлюхой. Но я останусь твоим союзником. Равным тебе. Позволь мне взять в руки оружие, и я буду сражаться с тобой против Бури.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Я не могу этого сделать, — покачала головой Хельга. В её взгляде мелькнуло что‑то неуловимое — то ли страх, то ли сомнение, то ли воспоминание о том, как он падал под её ударами в прошлых схватках. — Я видела, как ты сражаешься. Ты бы и минуты не продержался против орды Сумеречных Тварей.

— Я… не особо старался, когда дрался с тобой», — признался он.

На этот раз Хельга была искренне удивлена:

— Почему нет?

Теперь настала его очередь грустно улыбнуться. Он опустил взгляд на свои руки, будто видел в них не только плоть и кости, но и годы притворства, годы игры в слабость.

Что он мог ей сказать? О том, как Гильдия вручила ему приказ — убить напарницу, его любимую, назвав её предательницей? О том, как он выполнил этот приказ, не задавая вопросов, потому что так было надо? О том, как позже узнал — это была либо проверка, либо чья‑то грязная интрига, но её уже не вернуть? О том, как после этого ему стало всё равно, выживет ли он сам, и потому он дрался так бездарно — не из слабости, а из равнодушия к собственной судьбе?

Он не произнёс ни слова. Только медленно сжал и разжал пальцы, будто пытаясь стряхнуть с них невидимую пыль — пыль прошлого, которое не отпустит, сколько ни отряхивайся.

— Я… понимаю, — кивнула она в знак согласия. Затем сухо откашлялась. — Хорошо. Завтра первым делом я куплю тебе снаряжение.

Она замолчала на миг, представив, как он падает под ударом Сумеречной Твари, как тьма поглощает его силуэт. Но тут же прогнала образ, сжала кулаки, будто цепляясь за решимость.

— Хорошее снаряжение, а не то, что досталось тебе от других. Я полагаю, что ремесленники эльфов не лишены навыков. И оружие тоже. Если завтра, когда мы углубимся в лес, ты продемонстрируешь мне приемлемый уровень бойца, я подумаю о том, чтобы ты сражался рядом со мной.

— На равных?

— Поживём — увидим. Она отвернулась к выходу из шатра, к приоткрытому пологу, будто ей вдруг стало трудно смотреть на него, будто за пологом таился ответ, которого она не хотела находить.

34

Лагерь раскинулся на поляне, окружённой вековыми дубами, чьи ветви переплетались над головой, создавая естественный шатёр. Между деревьями были натянуты лёгкие шёлковые тенты — полупрозрачные, словно паутина, они колыхались от малейшего ветерка. Под ними виднелись складные деревянные каркасы, на которых крепились циновки и шкуры — жилища, что можно было собрать за час и перенести на новое место. В воздухе пахло дымом костров, мёдом и свежей травой — где‑то неподалёку паслись единороги, их серебристая шерсть мерцала среди деревьев.

Слухи в лагере лесных эльфов распространялись стремительно. Ещё вчера эльфийка у колодца улыбнулась ему, предлагая воду. Сегодня она даже не подняла глаз, когда он проходил мимо.

Вчера на чужаков смотрели с любопытством и лёгкой опаской, а сегодня в их взглядах читались откровенное недоверие и враждебность.

В сторону Элайриса смотрели с жалостью, словно он был жертвой тёмных сил. Словно пленник, невольный спутник жестокой воительницы. Он ловил обрывки фраз: «Бедняга… она держит его силой…», «Видно же, что он не по своей воле…». Ветер пробирался сквозь дыры в его доспехах, заставляя ёжиться.

Что ещё хуже, местный оружейник Вараторн наотрез отказался с ними торговать.

Когда Хельга шагнула к его прилавку — грубо сколоченному из пахучего кедра столу, на котором блестели клинки и доспехи тонкой ковки, — он даже не поднял взгляда от полировки клинка.

— Нам нужны доспехи, — твёрдо сказала она.

Вараторн лишь хмыкнул, проводя пальцем по лезвию.

— Для чужаков ничего нет.

В его голосе не было злобы — только твёрдая решимость защитить свой народ. Он наконец поднял глаза на Элайриса, и в них читалось не отвращение, а скорбь.

— Ты не должен быть здесь, мальчик, — тихо произнёс он. — Она заставила тебя пойти с ней? Если да — скажи лишь слово, и мы найдём способ…

Элайрис замер. Предложение помощи, звучащее как призыв к бегству, обожгло его гордостью. Он хотел возразить, сказать, что всё не так, но слова застряли в горле — ведь эльфы видели лишь то, что хотели видеть.

Эльфийская забота откровенно выходила ему боком.

Элайрис предчувствовал, что ему вновь придётся остаться с гномихами в лагере. Его доспехи были в плачевном состоянии — кожаный нагрудник скрипел при каждом движении, будто вот‑вот рассыплется, а в рукавицах зияли дыры, обнажая запястья. Ни шлема, ни перчаток. Хотя у многих в их группе имелись охотничьи ножи, ни один из них не годился для серьёзного боя.

Он пытался убедить Хельгу в своей полезности — говорил, что может обезвреживать ловушки, открывать замки, готовить яды, — но она и слышать об этом не желала. Просто повела его обратно в лагерь, словно он был совершенно беззащитен. И это злило его ещё больше, ведь в чём‑то так оно и было.

На окраине лагеря, за полосой высоких серебристых папоротников, располагался загон для единорогов. Ограждение из гибких ветвей и светящихся лиан создавало полукруглую арку, внутри которой паслось несколько животных. Их шерсть переливалась в лучах солнца оттенками перламутра и слоновой кости, а тонкие ноги бесшумно ступали по мягкой траве.

У загона, склонившись над маленьким жеребёнком, хлопотала молодая эльфийка — её длинные светло‑русые волосы были заплетены в простую косу, а на плечах лежал лёгкий плащ из паучьего шёлка, расшитый узорами из листьев.

— Кто идёт? — испуганно спросила эльфийка, когда они проходили мимо. Она казалась слишком занятой заботой о выводке зверей, чтобы разглядывать чужаков, как это делали другие. Извинившись, она объяснила, что ухаживала за единорогами.

Хельга спросила пастушку, почему её подопечная лошадка была отделена от остальных. Та призналась, что боялась за единорожку во время нападения оборотня и не хотела рисковать остальными, но животное было слишком взволновано, его бока вздрагивали, а ноздри широко раздувались, чтобы эльфийка могла установить с ним связь и узнать причину беспокойства.

Хельга опустилась на колени и нежно погладила зверя по шее. Под её ладонью дрожь постепенно утихала, а дыхание становилось ровнее.

Элайрис невольно залюбовался ею: в этот момент Хельга казалась совсем иной — не суровой воительницей, а кем‑то хрупким и удивительно нежным. Её светлые волосы, собранные в растрёпанную косу, выбивались прядями и мягко ложились на плечи; на обветренных, но удивительно нежных щеках играл лёгкий румянец, а чуть курносый нос придавал её лицу почти детское выражение. Несмотря на боевое облачение и уверенные движения, в ней чувствовалась хрупкость — будто она была сделана из того же тонкого света, что и шерсть единорогов вокруг.

Элайрис, как и пастушка, был поражён, когда это сработало. Влияние Хельги успокоило животное, позволив эльфийке связаться с единорогом и узнать, что тот беспокоился не о болезни, а о своём партнёре.

Пастушка выдохнула с явным облегчением и улыбнулась, впервые за всё время взглянув на Хельгу с искренней благодарностью. Эльфийка горячо поблагодарила её.

— Не думал, что ты из тех, кто любит животных, — прокомментировал Элайрис.

Хельга криво улыбнулась и похлопала своего пса по боку: — Слышишь, Пушистик? Похоже, тебя не считают за животное.

Элайрис рассмеялся: — Я не это имел в виду.

— Знаю, — пожала она плечами. — Мой брат Фергюс брал меня на охоту на лис. Я была никудышной охотницей, так и не научилась стрелять из лука. Но хорошо выслеживала добычу, управлялась с псами, ездила верхом. Навыки выживания и всё такое.

На мгновение её взгляд затуманился, словно она мысленно перенеслась в те дни, когда лес был для неё не полем боя, а домом.

Где‑то вдали, за пределами загона, доносились приглушённые голоса эльфов — они продолжали обсуждать чужаков, но здесь, среди единорогов, царили тишина и покой. Это место словно существовало по другим законам, где не было места подозрениям и вражде.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

35

— Послушай, — продолжила Хельга, когда они добрались до лагеря. Вокруг уже кипела привычная суета: потрескивал костёр, от которого тянуло дымным ароматом сушёных трав, где‑то вдали перекликались голоса её соратников, раздавался смех и звон посуды. Но здесь, у кромки лагеря, было тихо — только шелест листвы да редкие вскрики ночных птиц.

— Не расстраивайся. Я уверена, что в лесу мы найдём какие-нибудь припасы, как всегда. Просто мы обычно не подбираем кинжалы или доспехи твоего размера, потому что ими никто не сможет воспользоваться. Я уверена, что завтра ты сможешь присоединиться к нам, Элайрис.

Она на мгновение замерла, словно колебалась, потом быстро подняла взгляд — в нём промелькнуло что‑то неуловимое, почти робкое.

Хельга наклонилась и нежно чмокнула его в щёку, а затем стремительно исчезла в лесу вместе с остальными.

В щёку…

Женщины не целовали его в щёку. Они целовали его в губы, в шею и в бёдра.

Накануне Хельга также поцеловала его в висок.

Тогда он не успел осознать, что именно почувствовал — слишком быстро всё произошло. Теперь же, стоя в одиночестве у опустевшей тропы, он вдруг понял: эти поцелуи не были случайными. В них не было ни игры, ни расчёта — только что‑то настоящее, отчего внутри становилось то теплее, то тревожнее.

Какая странная женщина…

Он провёл рукой по волосам, пытаясь собраться с мыслями. Почему её простые жесты так выбивали его из колеи? Почему после этих мимолетных прикосновений он чувствовал себя одновременно защищённым и беззащитным?

***

Ночь окутала лагерь плотным тёмным покрывалом. Элайрис лежал в их общей палатке, уставившись в парусиновую крышу, по которой скользили отблески догорающего костра. Он уже давно улёгся, но сон не шёл — непривычная пустота рядом тревожила больше, чем он готов был признать. Где Хельга? Почему задерживается?

Когда полог палатки тихо приподнялся, Элайрис невольно задержал дыхание. Хельга прокрадывалась внутрь на цыпочках, стараясь не разбудить его. В тусклом свете ночника её силуэт выглядел почти призрачным — очертания доспехов, спутанные пряди волос, упавшие на лицо.

— Я ценю ваши старания вести себя тихо, Госпожа Хельга, — произнёс он, грациозно приподнимаясь на локте, — но Скорпионом становятся не за то, что крепко спят.

Хельга в этот раз взяла с собой свой бездонный рюкзак, поэтому на нём не было привычной ночной рубашки. Или вообще чего-либо, если уж на то пошло. Он намеренно продемонстрировал это, томно приспустив одеяло ровно настолько, чтобы была видна татуировка на его бедре. Даже в темноте контраст был очевиден. И, как он прекрасно знал, соблазнителен.

Хельга прервала процесс снятия доспехов, чтобы иронично поднять бровь и посмотреть на него:

— Я уже говорила тебе, что тебе не нужно обслуживать меня за тот слиток, который я тебе дала. На мой взгляд, то, что ты спас мою шкуру от превращения в подушечку для иголок, делает нас квитыми.

— А что, если я предлагаю услугу тебе, потому что хочу этого? — настойчиво возразил он.

Девушка отложила последний понож и села, всё ещё полностью одетая, на край спального мешка. У Элайриса было довольно хорошее ночное зрение, но он всё ещё не мог разглядеть выражение её лица.

— По-видимому, эльфы потеплели ко мне после инцидента с единорогом этим утром. Вараторн согласился поменяться, и мы также подобрали в лесу кое-какие припасы. У меня есть для тебя доспехи. Клинки. Палатка.

— Я… никогда не просил тебя достать мне палатку, — сказал он. Неужели он чем-то обидел её? Он и представить себе не мог, что такая девушка, как Хельга, может обидеться непонятно на что.

— Нет, я просто… Я подумала, что ты, возможно, предпочёл бы уединиться, если хочешь. Ты заслужил моё доверие, и я больше не чувствую необходимости присматривать за тобой, — как будто это было настоящей причиной, по которой они жили в одной палатке… — Так что, если хочешь…

— Нет, я не нуждаюсь в уединении, — решительно перебил её Элайрис, полностью сев на подстилке. Его пальцы непроизвольно сжались в попытке удержать порыв — так хотелось провести рукой по её бедру, ощутить тепло кожи сквозь грубую ткань доспехов. Но он знал: эта девушка реагирует на прикосновения слишком странно, словно каждое касание требует от неё немыслимых усилий. — Я бы предпочёл твою компанию, если ты не против.

— А что ты хочешь взамен?

— Всегда ли жители Алемара смотрят дарёному коню в зубы?

— Они это делают, когда лошадь предлагает прокатиться на ней бесплатно.

Элайрис выдавил из себя смешок. Он не имел права обижаться. Единственный раз, когда они с ней занимались сексом, ему заплатили за это. И он с радостью согласился. Конечно, Госпожа решила, что ему что-то нужно.

— А что, если лошади нравится, когда на ней ездят верхом?

Теперь настала очередь Элайриса быть прерванным. В темноте он почувствовал, как её ладонь коснулась его плеча — лёгкое, почти невесомое прикосновение, от которого по спине пробежала волна тепла. А потом её губы нашли его губы — не робко, не осторожно, а с неожиданной решимостью, словно она наконец позволила себе то, в чём долго отказывала.

И на этот раз они поцеловались не в щёку.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

36

Хельга любила уверенный, доминирующий, жёсткий секс. Но она целовалась робко. Как будто она почти ничего не умела. Возможно, когда‑то она сама установила этот барьер — чтобы не чувствовать слишком сильно, чтобы держать дистанцию между телом и душой. Эта девушка точно не была девственницей. Опыт читался в её движениях, в уверенности рук, в том, как она владела собой, — но не в поцелуях. Но есть шлюхи, которые отказываются целоваться. Граница между теми, кого они трахают ради удовольствия, и теми, кого они трахают за деньги.

То, что Хельга переступала через эту границу… Возможно, это что-то значило — по крайней мере, для неё. Элайрис не знал, радоваться ли тому, что она переступила черту, или бояться — вдруг это лишь мимолетный порыв, который исчезнет с первыми лучами солнца?

Девушка отпрянула, тихо выдохнув. Её губы ещё хранили тепло его прикосновения, но ночной воздух тут же остудил кожу, оставив лишь призрачное воспоминание. Она открыла рот, чтобы что то сказать, замерла, будто подбирая слова, её дыхание на мгновение стало прерывистым, но тут Пушистик залаял — Проклятье, этот пёс лаял на всё. Особенно, кажется, по ночам. Где то вдали трещал костёр, догорающий в тишине, а ветер шелестел травой, будто шептал что то неразборчивое.

Элайрис тихо усмехнулся и снова приподнялся. В его усмешке промелькнуло что то горьковатое, но глаза блеснули в темноте — он не собирался отпускать её так легко.

— На чём мы остановились?

Хельга приложила палец к губам и сосредоточенно закрыла глаза.

— Гос…

— Надень штаны и встань на ноги, — приказала она, потянувшись за своим рюкзаком. Хельга достала два великолепных серебристых клинка-близнеца, пока Элайрис послушно натягивал штаны. — Сумеречные Твари. Максимум в нескольких минутах ходьбы.

Он ухмыльнулся, взял кинжалы и ловко крутанул их в руках.

— С нетерпением жду этого.

Они вдвоём ходили от палатки к палатке, будя людей, гася костры и надеясь, что сумрачные твари пройдут мимо. Точнее, остальные на это надеялись. Элайрис же, напротив, жаждал битвы. На нём не было ни обуви, ни рубашки, ни доспехов, ни нижнего белья, а вокруг было холоднее, чем зимой, и темнее, чем шутки Риданго, но он чувствовал прилив боевого азарта. Что тут сказать — ему не терпелось покрасоваться.

Хельга резко отдавала приказы. Ягуар должен был охранять в центре, а остальные образовали круг вокруг лагеря. Бран встал между магами, а Хельга — между ним и Финли.

Ухо Лая дёрнулось. Теперь он слышал их приближение.

— Они прямо перед нами, — прошептал эльф.

— Это только первая волна. Вторая придёт сзади, третья — с востока. Я не чувствую четвёртой группы, — кое-какие слова не нужно было произносить вслух.

— Стоянка эльфов на востоке… — сказал он.

— Сумеречные твари, скорее всего, обойдут их стороной, — отмахнулась Хельга. — Им нужны мы. Они чувствуют кровь МакКрейгов так же, как мы чувствуем их.

Лук Финли тренькнул, и что-то глубоко в лесу вскрикнуло от боли. Первая волна.

— Думаю, это последний из них, — сказал Бранвен, наступив тяжёлой ногой на мёртвую тварь, чтобы вытащить меч из его всё ещё дёргающихся рёбер. С первого раза не получилось.

Он попытался снова, и Риданго издал презрительное «ха», вернувшись в человеческий облик:

— Тебе трудно вытащить меч из камня, могучий воин?

— Не мог бы ты оказать нам всем услугу и угодить в медвежий капкан, Риданго?

— Тише вы оба, — сказал Седрик, торопливо подходя к Финли. У лучника была царапина на предплечье, но в остальном он был цел. Во время битвы отряд получил несколько ранений (сам Элайрис получил ледяную стрелу от эмиссара Тварей в бок холод ещё пульсировал под кожей, но боль притупилась благодаря магии Седрика), но старый волшебник умело лечил их прямо во время боя. — Они действительно ушли?

Хельга решительно кивнула:

— Я ничего не чувствую. Бранвен прав.

— Какое облегчение, — сказал Риданго. Судя по всему, ему не понравилось, что его пытались заставить замолчать.

— Как твои рёбра? — спросила Элайриса атаманша, нежно проводя рукой по розовой, недавно зажившей плоти. Тёплое прикосновение контрастировало с грубой поверхностью доспехов; Элайрис едва сдержал вздох — боль отступила, уступив место странному теплу, растекавшемуся от места касания.

От прикосновения ему стало немного больно, но он ответил:

— Всё в порядке.

Хельга тепло улыбнулась и, взяв его за запястье, подвела к дереву на западной стороне лагеря, немного в стороне от остальных – и от запаха крови.

— Я рада это слышать, — сказала она. — Должна ещё раз признать, что я впечатлена.

— Значит ли это, что ты признаёшь меня равным, Госпожа Хельга?

— Не совсем.

Элайрис помрачнел, сжав пальцы в кулак — едва заметный жест, но Хельга наверняка его уловила. Он ведь уже доказал свою состоятельность, не так ли?

— Поскольку МакКрейгов всего двое, и Бранвен предпочитает следовать за мной, я не могу позволить себе слабость — я обязана быть лидером этой группы, — продолжила она. — Но с этого момента ты больше не слуга. Ты будешь наравне с остальными в отряде. Ты будешь выполнять мои приказы, но как мой соратник, как свободный человек. И теперь ты будешь обращаться ко мне как к Защитнице из дома МакКрейгов или Хельге, как это делают остальные. Согласен?

— Я всё ещё могу называть тебя «госпожа Хельга» в твоей палатке? — поддразнил он.

Девушка покачала головой, на мгновение опустив ресницы, будто скрывая тень улыбки или смущения.

— Было бы… неуместно, если бы лидер нанимал своего соратника в качестве шлюхи.

— А если я приду к тебе в палатку как… друг?

Она замерла в долгом молчании, её взгляд скользнул по его лицу, будто пытаясь прочесть ответ в чертах, которые она уже знала наизусть. Наконец…

— Хея. — Она произнесла это тихо, почти шёпотом, как если бы раскрывала секрет, который хранила годами. — В моей палатке ты можешь называть меня Хея.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Девушка удобно устроилась, прислонившись спиной к дереву, которое было относительно скрыто от лагеря, и села, слегка согнув ноги.

— В любом случае, мы не можем сейчас разделить палатку. Всё затоптано, а через несколько часов взойдёт солнце. Оно того не стоит.

— Значит, ты просто собираешься спать здесь, на холоде, Го… Хельга?

— Тебе не будет так холодно, если ты присоединишься ко мне, — сказала она, соблазнительно потянувшись и демонстративно отодвинувшись от ствола дерева.

Элайрис нежно улыбнулся и устроился позади девушки, прижавшись к её тёплому телу. Он чувствовал тепло её тела на своей груди, и биение её сердца, которое постепенно становилось всё глубже и ровнее. Элайрис закрыл глаза.

Эпилог

Похоже, вся доброжелательность, которую эльфы продемонстрировали накануне, бесследно испарилась за одну ночь. Вараторн больше не соглашался на обмен, и многие другие эльфы стали смотреть на них с неприязнью. Хотя сумрачные твари в основном не вступали в бой с лесными эльфами, они всё же прорвались через их лагерь, чтобы добраться до отряда Хельги. Эльфы, очевидно, винили их в нападении, поскольку сумрачные твари пришли именно за ними. Хельга утверждала, что во всём виновата Буря, и что Бурю удастся остановить быстрее, если они перестанут упрямиться и предоставят ей необходимые войска.

У неё не очень хорошо получалось.

Хельга отобрала небольшой отряд — Ягуара, Риданго и Лая — и повела их через лес к древним руинам. Она почему-то держала в руках что-то похожее на ветку, но Элайрис решил не задавать вопросов, так как девушка, похоже, была не в духе.

После встречи с нежитью, оборотнями и драконом они оказались лицом к лицу с существом, похожим на женщину-духа, растением-оборотнем, с очень удачно расположенными волосами. Она умоляла Хельгу привести к ней некого Зайтара, чтобы снять проклятие.

Атаманша резко покачала головой:

— У меня есть другая идея. Убить эльфов. Убить Зайтара.

Элайрис широко раскрыл глаза. Она ведь не… серьёзно, да?

— Мне нравится этот план, — прорычал дух.

Риданго надменно улыбнулся:

— Мне тоже! Я действительно впечатлён.

— И ты бы… помогла нам в этом? — спросила дриада. — Ты бы напала на эльфов?

— Мне нужны союзники, — ответила Хельга, её лицо оставалось холодным как лёд. — Я возьму тебя вместо них.

— Ты правда собираешься это сделать? Убить лесных эльфов? — вмешался Элайрис, не скрывая своего беспокойства.

— В лучшем случае они мне не доверяют. Если они мне не верят, как я могу вести их в бой? — её голос звучал твёрдо и непреклонно.

— Значит, ты бы вместо этого их убила? — он покачал головой, не в силах принять такое решение. — Моя мать была из лесного племени. Я не питаю к ним никаких чувств, но это… мне не по душе. Умоляю тебя, не делай этого.

Девушка глубоко вздохнула, словно принимая сложное решение:

— Хорошо. Мы приведём старейшину Зайтара сюда. Постараемся найти другой способ.

— Спасибо, — сказал он с искренней благодарностью. — Я бы сделал так, как ты просишь, если бы ты попросила, но… спасибо.

В его словах звучала искренняя признательность за то, что Хельга прислушалась к его мольбе и нашла альтернативное решение.

К тому времени, как они наконец-то, наконец-то добрались до лагеря, на небе уже взошла яркая луна. Хельга пустила Пушистика в их палатку, как только они легли спать. Ах, этот красноречивый символ «сегодня никакого секса».

Хотя, если честно, у Элайриса на это уже не было сил. Поход в лагерь, в руины, битва с драконом, снова в лагерь, снова в руины, быть раздавленным гигантским деревом и в третий раз вернуться в лагерь лесных эльфов — всё это сильно вымотало эльфа. Всё его тело уже болело, и не в хорошем смысле. Он боялся проснуться утром и почувствовать, как боль по-настоящему даёт о себе знать.

Возможно, Фергюс исцелит его, когда его мана восстановится. Или, по крайней мере, усыпит его из жалости.

Хельга отвлекла его от размышлений, чмокнув в нос. В нос.

— Ты сегодня заставил меня гордиться тобой, Элайрис, — сказала девушка.

— Полагаю, ты не собираешься наказывать своего нового верного воина за неподчинение, мой властный командир? — спросил он с усталой улыбкой, застенчиво склонив голову набок.

— Во-первых, хоть я и твой командир, ты не входишь в иерархию клана. У меня нет полномочий наказывать тебя, разве что заставить мыть горшки или чистить доспехи. Но даже если бы они у меня были, мне пришлось бы наказывать остальных также. И я бы предпочла, чтобы Риданго не превращал меня в тритона и не поджигал, спасибо, — добавила она с таким серьёзным выражением лица, что Элайрис не понял, шутка это или нет.

— Во-вторых, я почти уверена, что цель порки как полевого наказания не будет достигнута, если тебе это понравится. А я почти уверена, что тебе понравится.

Девушка ухмыльнулась. Вот это точно была шутка.

— Ты хорошо меня знаешь, Хея, — ответил он, улыбнувшись в ответ. И поцеловал (правда, в губы, ради всего святого).

Он закрыл глаза.

Но Хельга продолжала говорить.

— Кроме того, Хранительница наконец-то согласилась предоставить мне войска. И с тактической точки зрения эльфы всё равно лучше. Оборотни сильнее, но у нас уже есть армия Торхейма для ближнего боя. Нам больше всего нужны лучники, а лучше лесных эльфов никого нет, разве что Финли. Как только они наберутся сил, их помощь будет неоценима. Если уж на то пошло, я должна благодарить тебя, — сказала она.

С каких это пор его Воительница стала такой разговорчивой? Даже Элайрис не был таким, а он мог болтать целыми днями, если находил кого-то, кто был готов его слушать. Видимо, дело в легендарной выносливости МакКрейгов.

— Кстати, о благодарности, — начала Хея, вылезая из постели, чтобы добраться до своей сумки. — У меня есть кое-что для тебя. Я нашла это вчера в сундуке, но до сих пор не вспоминала об этом.

— Перчатки? Ты даришь мне перчатки? — в полном недоумении спросил он, когда ему вручили подарок.

Он ожидал увидеть драгоценности, слитки драгоценных металлов, может быть, зачарованное золотое кольцо для члена, из тех, что так любопытно жужжат…

— Зачем они мне?

— Они эльфийские, как и у твоей матери, — ответила девушка с лёгкой улыбкой.

— Я… — он рассмотрел их внимательней. Было немного трудно сказать, но ночь была достаточно светлой, чтобы он мог видеть, что сходство было поразительным. — Дыхание Создателя, ты права. Кожа была менее толстой, и на ней было больше вышивки, но эти очень похожи. И довольно красивые.

К тому же, это была последняя часть доспехов, которой ему не хватало.

Хельга просияла, и это выражение на её обычно серьёзном лице было почти таким же приятным, как и сами перчатки.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Я рада, что они тебе понравились. Считай это подарком от чистого сердца.

— Никто раньше просто… не дарил мне подарки. Спасибо, — сказал он, бережно кладя их рядом со своими доспехами у спального мешка. Его голос дрогнул от неожиданных эмоций.

Девушка нежно поцеловала его в макушку и вернулась в постель, чтобы обнять. Её тепло окутало его, словно мягкое одеяло.

Подарки, объятия, убийство одержимых деревьев… когда он успел стать таким ручным? Когда его сердце оттаяло?

Когда он перестал мечтать о смерти?

Конец