Дневник моего врага. Глава Дневник проститутки

1

— Маги опасны! Держать вас взаперти — единственная возможность защитить людей от вашего жуткого колдовства!

— О, конечно, держать нас взаперти — это так безопасно. Особенно когда инквизиторы сами решают, кто опасен, а кто нет. Это было поистине жутко, когда неделю назад я излечил тебя от похмелья. Я спас тебе жизнь, а ты уже готова сдать меня инквизиторам. Знакомое отношение, не правда ли?

— Это было редкое исключение, которое не стоит смертей всех эльфов‑рабов…

— Каждый маг — потенциальный преступник в глазах инквизиторов. Даже если он всю жизнь только лечит и помогает. Ты хоть понимаешь, сколько невинных погибло по их приговору?

Костер на мгновение замер, сжимая и разжимая кулаки. В его глазах на долю секунды вспыхнул багровый отблеск, а голос чуть изменился, став глубже и жёстче:

— Они охотятся на нас, как на зверей. И ты встаёшь на их сторону? После всего, что видела?

Затем он резко оборвал себя, моргнул и провёл рукой по лицу, возвращая обычный тон:

— Прости. Просто… я слишком хорошо знаю, что значит бояться каждого шага. Что значит прятаться, бежать, скрываться, потому что за тобой уже идут инквизиторы. Это было редкое исключение, которое не стоит смертей всех эльфов‑рабов… Но разве это повод ненавидеть всех магов? Разве это повод поддерживать систему, которая делает нас преступниками просто за факт существования?

— О. Мой. Бог.

Соколица, шедшая впереди, развернулась и в упор уставилась на двоих своих «любимых» спутников. Её глаза метали молнии, а пальцы непроизвольно сжались в кулаки — ещё немного, и она сама готова была пустить в ход магию.

— Когда вы уже поцелуетесь?

Соколица мысленно добавила: «Или хотя бы перестанете грызться пять минут подряд — я уже готова продать душу за тишину!» В ушах всё ещё стоял пронзительный скрежет их взаимных подколок, будто кто‑то водил гвоздём по стеклу.

Фиалка была отличным бойцом: её клинок рассекал воздух с тихим, почти ласковым шипением, а движения напоминали танец смертельно ядовитой змеи. Это даже в какой‑то мере окупало её ужасный характер.

«Ужас» заключался в том, что она была абсолютно непредсказуема. Психику несчастной остроухой крепко изуродовало рабское прошлое, проведённое в империи магов. Каждый раз, когда кто‑то неосторожно касался её плеча, Фиалка вздрагивала, будто её ударили плетью.

Сколько её знала атаманша, у Фиалки была неконтролируемая склонность убивать всё, что напоминало ей о её психотравмах, — и часто она начинала делать это без спроса. Однажды она разнесла в щепки таверну, увидев на стене герб, похожий на символ рабовладельческой гильдии. Беда заключалась в том, что больше всего о прошлом ей напоминал Костер.

Превосходный сильный маг‑стихийник, чей плащ всегда пах грозой и раскалённым металлом, — к тому же редкого таланта целитель, без которого Соколица просто вообще не хотела выходить из дома. Без него отряд терял половину боевой мощи, а она сама чувствовала себя словно без правой руки.

Помимо того, что он обеспечивал безопасность всего отряда и не раз вытаскивал многих из них с того света, его огненные заклятья превращали поле боя в настоящую преисподнюю. Когда Костер поднимал руки, воздух трещал, как пересохший пергамент, а земля под ногами начинала плавиться.

У Соколицы было много кандидатов в спутники: её банда давно уже прославилась на весь город своими успехами и безумными авантюрами. Но среди знакомых ей магов не было никого настолько же опасного и полезного, как Костер.

Его небольшим недостатком было то, что Костер был слегка одержим демоном — о чём намекали его глаза. Иногда они вспыхивали багровым, а голос становился глубже, будто говорил кто‑то другой. В такие моменты он отворачивался, стискивал зубы и шептал что‑то себе под нос — видимо, пытался подавить влияние демона. Но Соколица видела, как тяжело ему даётся эта борьба.

Иногда, когда Костер лечил раненых, он на мгновение замирал, будто прислушиваясь к чему‑то внутри себя. Его пальцы дрожали, а взгляд становился отстранённым — борьба с демоном шла непрерывно, даже в самые спокойные моменты.

Соколица готова была простить ему эту мелочь…

Её не готова была простить Фиалка. Та каждый раз сжимала рукоять меча, едва Костер проходил мимо, а её губы кривились в беззвучном рычании.

— Ты хоть понимаешь, что несёшь в себе смерть? — прошипела Фиалка, когда Костер наклонился проверить повязку на руке одного из наёмников. — Каждый миг рядом с тобой — риск для всех нас.

Костер замер, его пальцы дрогнули над раной. На мгновение воздух вокруг него потеплел, а глаза вспыхнули багровым.

— Я несу не смерть, а жизнь, — его голос стал глубже, почти чужим. — Но ты видишь только то, что хочешь видеть. То, чему тебя научили твои хозяева.

Фиалка побледнела и схватилась за меч.

— Не смей говорить о них! Ты не знаешь, что они со мной сделали!

Костер медленно выпрямился. Его взгляд снова стал обычным, но в нём читалась глубокая усталость.

— Знаю, — тихо сказал он. — Потому что со мной сделали почти то же самое. Только в моей тюрьме были книги вместо цепей, а надзиратели носили мантии вместо доспехов.

Соколица в очередной раз прокрутила в голове: «Он спасает жизни — это главное. А то, что в нём сидит демон… Ну, у всех свои недостатки. У кого‑то характер, у кого‑то — нечисть».

Она вспомнила, как Костер вытащил её из ловушки некроманта, держа за руку, пока её кожа горела от тёмной магии. Тогда его пальцы были холодными, как лёд, но этот холод спасал.

Соколица шагнула между ними, разведя руки в стороны.

— Хватит! — её голос прозвучал твёрдо. — Фиалка, он не твой хозяин. Костер, она не инквизитор. И если вы не прекратите, я свяжу вас обоих и оставлю на съедение волкам. А потом вернусь и спасу — потому что без вас я никуда.

Каждая операция в компании этих двоих превращалась в ад ещё до того, как они встречали противников. То Фиалка нарочно задевала Костра плечом, то он «случайно» поджигал её плащ. И каждый раз Соколица ловила себя на мысли, что лучше бы они действительно поцеловались, чем продолжали эту бесконечную игру в кошки‑мышки.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

И каждый раз она забывала об этом, не в силах отказаться от полезнейших навыков этих двоих. Уже в первый час пути Соколица задумывалась о том, не грохнуть ли их обоих для собственного душевного равновесия. Но что‑то в её натуре требовало милосердия.

В этот момент Костер бросил на неё короткий взгляд — благодарный и одновременно виноватый. Он знал, что обременяет отряд своей одержимостью, но не мог уйти. Не сейчас, когда они так нужны друг другу.

Возможно, потому, что она сама когда‑то была такой же — загнанной, злой, не верящей ни в добро, ни в спасение.

В глубине души наёмница понимала их обоих. Понимала слишком хорошо, чтобы упрекать. И в этом понимании была её слабость — и её сила.

Фиалка перенесла годы неволи, ужаса, полного подчинения. Её кожа до сих пор хранила бледные рубцы — следы кандалов, а по ночам она вздрагивала от любого шороха, будто снова слышала лязг цепей.

Её прежний хозяин был откровенным ублюдком — он любил повторять, что «рабы не имеют права на чувства», и каждый раз доказывал это хлыстом. Соколица никому не пожелала бы такого опыта.

Костер вырос в Круге Магов, где каждое движение, жест или слово были жёстко нормированы. Там даже дыхание должно было соответствовать уставу: слишком шумный вдох — наказание, слишком долгий выдох — выговор.

Родители отказались от него, узнав о его способностях, и с тех пор он много раз слышал эту крылатую фразу: «Маги опасны». Он помнил, как мать, уходя, не обернулась — только бросила через плечо: «Ты не наш сын», — и дверь захлопнулась с тихим, окончательным щелчком.

Иногда по ночам Костер просыпался от собственного крика, чувствуя, как демон внутри него шевелится, пробуждаясь. Он сжимал кулаки до боли, повторяя про себя: «Я — это я. Я не позволю ему забрать меня».

Соколица и сама была не чужда магии, но её жизнь была гораздо легче. Её с детства окружала любящая, понимающая семья, которая укрыла её от инквизиции. Отец мастерил для неё волшебные игрушки, а мать учила читать по звёздам — эти воспоминания согревали даже в самые тёмные времена.

Она вдруг вспомнила, как отец говорил ей: «Сила — это ответственность, а не проклятие». И посмотрела на Костра с новой ясностью. «Он никогда не знал этих слов, — подумала она. — Кто сказал ему, что он достоин жить? Кто научил его милосердию?»

Но той угрозы, которая всегда нависала и над ней, и над её родными, было достаточно, чтобы она чутко относилась к чужим несчастьям.

2

Когда она впервые встретила этих двоих, то была уверена, что они тоже смогут понять друг друга — ведь их объединяло очень много общего.

Оба они были отчаянными борцами за свободу. Вот только для Костра свобода была безумной мечтой, которую он хотел подарить всем магам. Он мечтал о дне, когда каждый маг сможет ходить с высоко поднятой головой, не пряча руки в рукава, чтобы скрыть искрящиеся пальцы.

Для Фиалки свобода была так же важна, но она готова была подарить её всем — кроме магов. Маги держали её в рабстве, и это так плотно засело у неё в голове, что дальнейшие дискуссии были невозможны. Каждый раз, когда она видела светящиеся ладони мага, перед глазами вставал образ хозяина, который зажигал огонь между пальцами, чтобы припугнуть её.

Впрочем, в большинстве случаев дискуссии с ней в принципе заканчивались плохо. Костра было трудно вывести из себя, но у Фиалки был настоящий талант в этой области.

— Ты похожа на цепную собаку, которая кидается на всё, что видит!.. — выпалил он и резко замолк, кажется, осознав, что ляпнул. Но демон внутри уже подливал масла в огонь, и слова полились сами:

— Да, я маг! И что? Я спасал тебя, Фиалка! Я лечил твоих друзей, я стоял с вами спина к спине! А ты всё равно видишь во мне хозяина с хлыстом? Так вот, я не он! И пока я жив, я буду бороться, чтобы ни один маг, ни один человек не знал, что такое рабство!

Когда Костер кричал, воздух вокруг него задрожал, а на земле появились тонкие трещины, будто от жара. Он резко оборвал себя, сжал кулаки, и багровый отблеск в глазах погас.

— Прости. Я не должен был этого говорить.

Его пальцы непроизвольно сжались в кулаки, а в глазах мелькнул багровый отблеск — демон внутри него тоже разозлился.

Фиалка помрачнела и не ответила больше ни слова. На долю секунды она замерла. В его голосе прозвучала такая боль, что на мгновение она увидела не мага, а такого же загнанного зверя, как она сама. Но образ хозяина, смеющегося и зажигающего огонь между пальцами, снова встал перед глазами.

Вместо этого она медленно провела пальцем по лезвию меча, будто проверяя, достаточно ли оно острое для новой жертвы. Её голос прозвучал тише, почти шёпотом:

— Не лги себе, Костер. Ты такой же. Просто прячешь когти получше.

Соколица только застонала и отвернулась, сжимая виски пальцами, будто пытаясь остановить нарастающую головную боль. Мысленно она возносила молитвы любым богам, которые сумеют это прекратить. Она шагнула вперёд, вставая между ними.

— Хватит! — её голос прозвучал твёрдо. — Фиалка, он не твой хозяин. Костер, она не инквизитор. Вы оба знаете, что такое боль и страх. Так почему не используете это, чтобы понять друг друга?

Она повернулась к Фиалке:

— Он спас тебя, когда ты истекала кровью у ворот города. Помнишь? Он не думал о том, маг он или нет — он просто спасал жизнь.

Затем — к Костру:

— А ты… Фиалка — единственная, кто не боится говорить тебе правду в лицо. Может, именно поэтому ты так остро реагируешь?

— Чтобы помирить этих двоих, потребуется магия, — хмыкнул Лаварэль, их четвёртый спутник, самый покладистый и постоянный из её друзей.

Он достал из кармана сушёный фрукт и неторопливо надкусил, наблюдая за напряжённой парой с видом человека, который смотрит увлекательный, но предсказуемый спектакль. За время, что они были вместе, состав Соколициной банды менялся уже раз десять — и только полуэльф Лаварэль всегда оставался неизменен.

— И зря ты ляпнула про поцелуй. Полагаю, они оба сейчас вспоминают тот случай…

Лаварэль задумчиво покрутил фрукт в руках. «Они как две половинки одного клинка, — подумал он. — Если их соединить правильно, они станут непобедимы. Но если столкнуть лезвиями — перережут друг друга».

Он подмигнул Соколице:

— Знаешь, есть старый эльфийский способ помирить врагов…

— Только не говори, что нужно их напоить, — вздохнула она.

— Нет, — усмехнулся он. — Нужно дать им общего врага. Что, если завтра мы наткнёмся на отряд инквизиторов? Думаешь, они будут спорить, кто опаснее?

В его воображении промелькнула картина: Фиалка и Костер, стоящие спина к спине против доброго десятка разбойников, их магия сплетается в единый щит. «Может, это и есть их судьба?» — мелькнула мысль, но он тут же отогнал её, усмехнувшись.

Соколица сильно сомневалась, что кто‑то из этих двоих в состоянии вспомнить феерическую пьянку, после которой их обоих застали в подсобке в наполовину расстёгнутой одежде. Она помнила, как утром Фиалка прятала взгляд, а Костер нервно потирал шею, где виднелся след от губной помады.

«Это ничего не значит», — буркнул он, но глаза его говорили обратное.

— Если даже и так, они никогда в этом не признаются. Не то что друг другу — даже самим себе, — отозвалась Соколица.

Лаварэль хмыкнул:

— А зря. Иногда для того, чтобы победить врага, нужно сначала победить себя. Может, им стоит вспомнить ту ночь не как стыд, а как момент, когда они перестали быть врагами хотя бы на час?

Костер и Фиалка были похожи не только характером. У обоих были светлые волосы — хоть и разного оттенка. Если волосы Костра напоминали расплавленное золото, то локоны Фиалки были похожи на застывший лунный свет — холодные, почти призрачные. Густые золотистые волосы Костра сияли тёплым медовым отливом, а у Фиалки они были редкого для южных эльфов платинового цвета.

Фиалка была красива, но её красота была опасной, как лезвие скрытого клинка. Скорее всего, это создало ей немало проблем, пока она была в рабстве. Она была стройной и хрупкой — в ней трудно было заподозрить воительницу, пока не замечали её руки (жилистые, с мозолями от рукояти меча) или взгляд (острый, как осколок льда). Пока не начинала литься кровь.

Костер сочетал в себе необычную гармонию мужественности и мягкости. Он редко брился и имел более чем крепкую для мага фигуру, что вызывало у многих девушек характерные вздохи. При этом его голубые глаза оставались добрыми и заботливыми — глазами врача. В них читалась усталость человека, который слишком часто смотрел в лицо смерти, но всё ещё верил в добро.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Сейчас, однако, в глубине этих глаз таилась тень — едва заметный багровый отблеск, который появлялся всякий раз, когда он смотрел на Фиалку. Он тут же гас, но Костер знал: демон внутри него тоже заметил её.

— Как по мне, эти двое созданы друг для друга, — буркнула Соколица и покосилась на парочку, тащившуюся в хвосте процессии. Они старались держаться друг от друга так далеко, как будто между ними была невидимая стена, которая могла рассыпаться от малейшего прикосновения.

Костер невольно вздрогнул и бросил короткий взгляд на Фиалку, тут же отведя глаза. Его пальцы на мгновение сжались на рукояти посоха, а на лбу проступила едва заметная испарина — демон внутри него недовольно зашевелился.

Фиалка, услышав слова Соколицы, резко остановилась, будто её ударили. Её пальцы непроизвольно сжались на мече, а взгляд метнулся к Костру — на долю секунды в нём промелькнуло что‑то, похожее на боль, но тут же сменилось привычной ненавистью.

— Как по мне — так тоже, — отозвался Лаварэль, идущий рядом с Соколицей.

В голове Соколицы мелькнуло: «Они как два осколка одного зеркала, — подумала она, глядя, как Костер смотрит вслед Фиалке. — Оба сломаны, оба боятся доверять. Но если они научатся видеть друг в друге не врага, а того, кто понимает их боль…»

Она вздохнула. Но пока они слишком заняты тем, чтобы ранить друг друга. И кто знает, сколько ещё нужно времени, чтобы они перестали бояться.

«Может, если их запереть в одной комнате на сутки, они либо перебьют друг друга, либо наконец разберутся со всем этим… Но если они вдруг начнут целоваться, я точно брошу отряд и уйду в монастырь», — добавила она, поразмыслив.

— Смешно, — фыркнула Фиалка, не оборачиваясь. — Он маг. Я не стану доверять тому, кто может сжечь меня одним взглядом.

Костер остановился, его глаза на мгновение вспыхнули багровым.

— Я никогда не причиню тебе вреда, — тихо сказал он. — Даже если ты в этом не веришь.

Когда Фиалка бросила ему «Докажи», воздух вокруг Костра на мгновение задрожал, а земля под ногами чуть потеплела. Он резко выдохнул, сжимая кулаки, и магия угасла.

Фиалка резко повернулась к нему, её губы дрогнули.

— Докажи, — бросила она и ускорила шаг, оставив его стоять в одиночестве.

Он сжал губы, чувствуя, как демон внутри него насмешливо шепчет: «Видишь? Она никогда не будет твоей».

Волосы Костра, обычно сияющие тёплым медовым отливом, сейчас казались тусклыми, будто покрытыми пеплом. А в глазах, которые Соколица привыкла видеть добрыми, мелькнула тень — багровый отблеск, тут же погасший.

Фиалка шла, опустив голову, и её платиновые локоны скрывали лицо, но Соколица заметила, как дрожат её пальцы — не от страха, а от сдерживаемых эмоций.

Костер снова посмотрел на неё — на этот раз дольше. На мгновение ему показалось, что в её ледяном взгляде мелькнуло что‑то ещё. Он открыл рот, чтобы сказать что‑то… но Фиалка резко отвернулась, и момент был упущен.

«Она права, — мелькнуло в голове Костра. — Мы могли бы… Но нет. Она никогда не примет меня. А если примет — демон внутри меня всё испортит. Лучше держать дистанцию». Он глубоко вдохнул, пытаясь успокоить бурю внутри. «Не сейчас, — мысленно приказал он себе. — Не при ней».

Когда Костер случайно задел её рукавом, Фиалка отпрянула, как от удара. Её дыхание участилось, а пальцы побелели на рукояти меча. В ушах снова зазвучал голос хозяина: «Рабы не имеют права на чувства». Она сжала зубы, заставляя себя успокоиться.

— Не трогай меня, — прошипела она, не глядя на Костра.

3

Лавка чаровницы Ноктикулы выглядела такой же пёстрой, как всегда, несмотря на приближающийся праздник середины лета. Окна были занавешены цветными платками, тут и там мерцали разномастными красками фальшивые безделушки, лежавшие вперемешку с настоящими раритетными магическими артефактами.

В воздухе витал сложный коктейль запахов: пряный аромат сушёных трав, сладковатая нота засахаренных лепестков и едкий привкус перегоревшей магии. Каждый вдох будто царапал горло, а в носу начинало щипать. Соколица невольно закашлялась, прикрывая рот рукой.

— Как ты тут вообще дышишь? — спросила она, оглядываясь на мерцающие безделушки.

Ноктикула хмыкнула, поправляя один из амулетов:

— Привычка, дорогуша. За десять лет уже и не замечаешь.

Каждый вдох будто царапал горло, напоминая: здесь торгуют не просто вещами, а чужими тайнами.

Соколице доводилось приходить сюда и продавать наиболее сомнительные предметы, которые она добывала в пещерах под городом или из сундуков побитых ею работорговцев. Как та иллюстрированная книга о брачных обычаях изумрудников, где особое место уделялось применению их рогов в интимной обстановке — она вряд ли смогла бы сбыть где‑либо ещё без лишних вопросов и подозрительных взглядов.

Ноктикула заметила её взгляд, брошенный на книгу, и подмигнула:

— Помнишь, как ты спасла моего племянника от работорговцев? Долг платежом красен. Я всегда прикрою тебя, если что.

Соколица слегка расслабилась:

— Да, помню. Спасибо, что не забываешь.

Сегодня её добычей были всего лишь несколько посохов. Но поскольку Астарта вместе с её ручными инквизиторами расправлялась со всем, что хотя бы пахло магией, лавка Ноктикулы казалась самым надёжным вариантом.

Соколица и её друзья жили в мире, где магия была опасна — и прежде всего для самих магов. Поскольку магия в принципе могла быть опасна, когда ею начинали злоупотреблять и приносить человеческие жертвы демонам, всех магов, во избежание недоразумений, держали взаперти в так называемых «Башнях» или «Кругах».

Ноктикула, заметив посохи, цокнула языком:

— Опять Астарта лютует? В Круге вчера троих клеймили — сказали, демонопоклонники. Хотя, по мне, так просто неугодных.

Соколица почувствовала, как внутри всё сжалось. Перед глазами всплыл образ Костра — его добрые глаза, в которых иногда мелькает багровый отблеск. Она сжала кулаки, стараясь не выдать волнения.

— И что теперь? — её голос прозвучал резче, чем она хотела. — Всех магов под нож?

Ноктикула понизила голос:

— Говорят, в старых катакомбах под Гаванью кто‑то собирает магов. Тайно, конечно. Но если это правда, может, скоро что‑то изменится.

Она подмигнула Соколице:

— Ты ведь знаешь, огонь всегда ищет выход. Даже если его пытаются задушить.

Любые проявления магии привлекали нездоровое внимание ордена Стражей. Инквизиция правила бал, и любые её действия были практически безнаказанны. Так было на всех землях, лежавших к северу от Пробуждающегося Моря.

Гавань, где она обустроилась со своим отрядом, была местом похуже. Соколица вспомнила, как впервые вошла в этот город — тогда он казался ей убежищем. Теперь же улицы пахли кровью и дешёвым вином, а каждый закоулок таил угрозу.

«Я думала, здесь будет безопаснее», — мелькнуло в голове. — «Но, видимо, страха и ненависти хватает везде».

Это был кипящий котёл: улицы пахли кровью и дешёвым вином, а каждый закоулок таил угрозу. Здесь банды делили территории, инквизиторы устраивали облавы, а из‑за гор время от времени спускались изумрудники — зеленокожие и массивные варвары, не признававшие права северян жить по‑своему.

Последнее время у городской стражи часто случались проблемы с бандитами, которые нападали на торговцев, приезжавших в Гавань. Сара, её подруга и лейтенант городской стражи, на днях попросила Соколицу о помощи, так как все её люди были перегружены работой по поддержанию хотя бы относительного порядка в городе.

После вечера, проведённого за убийствами бандитов и в столкновениях с несколькими магами крови, а также их демонами, все были рады вернуться в тепло и относительную безопасность. Руки Соколицы до сих пор помнили тяжесть меча, а в ноздрях стоял запах горелой плоти — последствия огненных заклинаний Костра.

Она невольно улыбнулась. Он был великолепен сегодня. Огонь плясал вокруг него, как живое существо. Но потом он так устало опустился на землю… И в глазах снова этот страх — что однажды он не сможет остановить демона.

«Нужно поговорить с ним», — решила она. — «Пока инквизиторы не нашли нас первыми».

Ноктикула вдруг наклонилась ближе.

— Кстати, — понизила голос чаровница, — вчера инквизиторы спрашивали о тебе. И о твоём маге.

Соколица похолодела.

— Что именно?

— Спрашивали, где вы бываете, с кем дружите. И ещё интересовались, не замечал ли кто странных огней по ночам. — Она многозначительно посмотрела на посохи. — Думаю, тебе стоит спрятать эти штуки подальше. И предупредить своего друга.

Сара ушла, чтобы написать отчёт, как только они переступили черту городских ворот. Остальные направились к лавке и теперь разбрелись по ней.

Кассандра — их штатная пиратка, поножовщица и воровка — стояла перед Зеркалом трансформации и переводила фразу «поиграть с собой» на новый уровень. Вокруг зеркала витал лёгкий аромат жасмина и мерцала едва заметная дымка, будто сама реальность здесь слегка колебалась. Зеркало позволяло менять внешность, и она уже побывала блондинкой и зеленоволосой дриадой всего за пять минут.

Кассандра хохотнула, увидев своё отражение с чешуйчатой кожей:

— Теперь я как та рептилия из портовых слухов! Эй, Ноктикула, а можно сделать так, чтобы чешуя ещё и огнём переливалась?

Варель, услышав это, подняла глаза от украшений и хмыкнула:

— Ты с ними ещё и песни пой! Вдруг ответят?

Кассандра обернулась к ней, подмигнув:

— А что, может, и запоют! Ты же с камнями разговариваешь — почему бы и мне с чешуйками не поболтать?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Варель подняла палец, её взгляд стал отстранённым.

— Они уже ответили. Ты просто не слышишь.

Варель — их диковатая эльфийка с неконтролируемой склонностью к запретной магии — рассматривала какие‑то украшения, которые сверкали всеми цветами радуги. От камней исходило едва уловимое гудение, словно они хранили в себе отголоски древних заклинаний. Варель провела пальцем по камням, и те отозвались дрожащим светом.

— Они помнят… — прошептала она, будто разговаривая сама с собой. — Помнят, как их вырвали из сердца древнего дерева. И тех, кто это сделал.

Её голос стал тише, почти шёпотом:

— Те, кто боится магии, всегда хотят её уничтожить. Но она не умирает — она прячется. Ждёт.

Поскольку все были при деле, Соколица решила, что тоже может поглазеть на витрины. Кто знает, может, когда‑то наступит день, когда она найдёт здесь что‑то ценное.

Она медленно двинулась вдоль полок, касаясь предметов кончиками пальцев. Вот хрустальный шар, хранящий эхо чьих‑то криков. Вот перстень с камнем, пульсирующим, как живое сердце. А вот…

Среди всего выложенного на полки хлама она обнаружила несколько взрывающихся стрел для Лаварэля. В памяти всплыл недавний бой: Лаварэль, перезаряжающий арбалет под огнём изумрудников, его напряжённое лицо, когда он бросил: «Если бы у меня было ещё три стрелы, мы бы взяли их живьём».

«В прошлый раз он потратил последние, когда мы отбивались от изумрудников, — вспомнила она. — Он тогда ещё сказал: „Если бы у меня было ещё три стрелы, мы бы взяли их живьём“».

Она улыбнулась. Да, эти точно пригодятся.

А ещё — тёмно‑зелёную шерстяную мантию для их нового целителя, Костра. Ткань была плотной, но удивительно мягкой на ощупь, а глубокий изумрудный оттенок напомнил Соколице лесную чащу. Костер, выросший в стенах башни, всегда мечтал о лесе.

«Может, это заставит его чаще выходить на улицу», — подумала она, но тут же вспомнила, как неделю назад инквизиторы остановили его на рынке. Он тогда еле сдержал демона, и пламя вспыхнуло у него в ладонях.

Нужно быть осторожнее, — решила она. Если они узнают о его одержимости…

В отряде Соколицы целители выбывали из дела с завидной частотой, и это был уже четвёртый или пятый на её памяти.

Ей также приглянулись два пустых журнала в чёрном кожаном переплёте. Их обложки были прохладными и слегка вибрировали под пальцами, будто хранили невысказанные слова. Но едва она коснулась обложки, по пальцам пробежал лёгкий разряд, а на мгновение ей показалось, что буквы на корешке сложились в слово «Память». Она вздрогнула.

Что это было? — подумала она. Может, оставить их здесь? Но они так нужны ребятам…

Она купила их, решив подарить кому‑нибудь из друзей на наступающую Ночь Солнцеворота. В голове мелькнула шальная мысль: «А вдруг кто‑то начнёт вести дневник? Кассандра могла бы записывать свои авантюры, а Варель — составлять травник…»

Кассандра, заметив, что Соколица выбрала журналы, подошла ближе.

— О, смотри‑ка, наша мамаша опять собирает подарки для своих деток, — хмыкнула она.

Соколица улыбнулась, протягивая ей один из журналов:

— Вот, держи. Будешь записывать, как ты в очередной раз чуть не угодила в тюрьму.

— Эй, я никогда не попадаю в тюрьму! — возмутилась Кассандра.

— Да, ты всегда сбегаешь раньше, — рассмеялась Соколица.

Но едва она представила это, в груди зашевелилось странное предчувствие: эти книги… они были не просто книгами.

— Собираюсь навестить нашего единственного целителя в Трущобах, так что увидимся в «Русалке», дамы! — объявила атаманша и пошла к выходу.

Ноктикула, раскладывавшая амулеты на соседней полке, подняла голову:

— Береги себя, атаманша. В городе шепчут, что инквизиторы готовят облаву на всех, кто торгует артефактами. Говорят, они ищут кого‑то…

Соколица замерла на пороге.

— Кого?

— Не знаю. Но если они придут сюда, я дам знать.

Она кивнула, чувствуя, как тревога сжимает грудь. Нужно предупредить ребят. И особенно Костра.

4

Лавка Ноктикулы стояла в зачарованном тупичке, куда имели доступ только те, кто владел магической силой. Здесь время текло иначе: голоса звучали приглушённо, а свет будто застревал в воздухе, создавая причудливые блики на полках.

Соколица сделала шаг вперёд, и мир вокруг неё на мгновение замер, а затем рванул вперёд с удвоенной скоростью. В ушах зазвенело, перед глазами поплыли тёмные пятна.

Соколица знала, что Варель легко выведет оттуда Кассандру. Сама она дважды повернула, прикрывая глаза и мысленно снимая с проулков зачарованные пологи, а потом резко, в одно мгновение, оказалась на людной площади.

Её цель была ясна: найти старого травника, который мог достать редкие ингредиенты для противоядия. Без него Лаварэль не переживёт следующую ночь — рана от когтя изумрудника уже начала чернеть.

Выйдя из магического тупика, Соколица моргнула — мир обрушился на неё всей своей грубой реальностью. Шум ударил по ушам, как волна, а запах пота и рыбы заставил задержать дыхание. Здесь не было ни намёка на таинственность: только жизнь во всей её неприглядной правде.

Воздух здесь был густым от запахов жареной рыбы, пряных трав и пота. Под ногами хрустел песок, перемешанный с рыбьей чешуёй, а где‑то рядом визгливо спорили торговки, обсуждая цены на сушёные водоросли. Гул голосов, стук молотков, перезвон монет — всё сливалось в единый ритм жизни Нижнего Города.

Это был рынок Нижнего Города, где можно было приобрести не столько редкие зачарованные штуковины, как в лавке, но что‑то, что вполне могло замаскировать настоящие покупки.

Она немного побродила по рядам, прислушиваясь к разговорам и беззаботно улыбаясь. У лотка с орехами старик‑продавец бормотал заклинания, чтобы отпугнуть крыс, а рядом мальчишка‑разносчик громко рекламировал:

— Свежайшие устрицы, только что из моря!

Соколица остановилась у прилавка, бросив монету старику:

— Что слышно в городе? — небрежно спросила она.

Старик покосился на неё, понизил голос:

— Инквизиторы опять рыщут. Вчера забрали троих — сказали, демонопоклонники. А по мне, так просто тех, кто слишком громко говорил против Астарты.

Она почувствовала, как внутри всё сжалось. Костер…

Соколица невольно улыбнулась: несмотря на все беды, город жил своей жизнью. Напряжение в городе росло с каждой минутой. Но оно росло столько, сколько Соколица помнила это место. Иногда ей казалось, что тревога стала частью городского воздуха — её можно было почувствовать на языке, как соль после слёз.

Запах гари, пробивающийся сквозь ароматы рыбы и пряностей, заставил её вспомнить, как вчера Костер едва не потерял контроль над демоном. Его руки дрожали, а глаза на мгновение стали багровыми.

Нужно предупредить его, — решила она. — Пока они не пришли за ним.

По крайней мере, здесь не было войны с Сумеречными Тварями, опустошившей большую часть её родного материка. Соколица сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Этот город… он был её домом, даже если пах потом и отчаянием.

Она заметила у торговца старую куклу — такую же, какую ей подарила мать перед отъездом. Та кукла сгорела в пожаре, когда Сумеречные Твари напали на их деревню.

«Мы выжили», — подумала она, сжимая кулаки. — «И будем выживать дальше. Но не позволю, чтобы этот город стал могилой для моих друзей».

Несколько лет назад они с семьёй приехали в это место как беженцы. И даже если кому‑то — тому же Костру — оно казалось ужасным, для неё это был дом. Единственный, который она могла иметь.

Она пощупала кожаные доспехи, которыми была набита одна из её любимых лавок. Материал был грубым, но прочным — такие доспехи могли выдержать не один удар.

«Когда‑нибудь я куплю себе новые», — подумала она, но тут же усмехнулась: деньги лучше потратить на зелья или еду для отряда.

Внезапно чья‑то рука легла ей на плечо.

— Красивые доспехи, — раздался низкий голос. — Но тебе, кажется, нужны не они, а информация.

Она резко обернулась. Перед ней стоял незнакомец в плаще с капюшоном. Его глаза сверкнули странным светом.

— Кто ты? — настороженно спросила Соколица.

— Тот, кто знает, что инквизиторы ищут не просто магов. Они ищут одержимых. И твой друг — один из них.

С грустью она посмотрела на дешёвые орбы и посохи — похоже, поставок чего‑то более приличного можно было не ждать. От орбов едва тянуло холодным магическим эхом — слабым, почти угасшим, будто их владельцы давно покинули этот мир. Под пальцами ощущалась грубая текстура кожи.

Вдруг вдалеке раздался звон колокола — три удара, затем пауза, ещё два. Сигнал тревоги.

Соколица замерла, прислушиваясь. Так созывали городскую стражу… или инквизиторов. Костер, — мелькнуло в голове. Он в Трущобах, один.

Не раздумывая больше, она бросилась прочь с рынка, расталкивая торговцев и прохожих.

Другая лавка находилась возле местного так называемого «Круга», расположившегося на месте старой тюрьмы для рабов. Каменные стены, покрытые пятнами лишайника и выцветшими рунами сдерживающих заклинаний, нависали над улицей, словно осуждающий взгляд.

Соколица, как и все знакомые ей маги, не очень‑то любила там бывать. Каждый раз, проходя мимо, она чувствовала, как по спине пробегает холодок: стены этой постройки помнили слишком много криков и слёз.

Она невольно замедлила шаг, вглядываясь в зарешёченные окна. Где‑то там, за этими стенами, сейчас могли находиться маги — такие же, как Костер. Может, кто‑то из них тоже боролся с одержимостью, а может, уже проиграл эту битву…

Он не должен там оказаться, — твёрдо решила она. — Я не позволю.

Возле входа двое стражников в серых плащах проверяли документы у какого‑то старика. Тот дрожащими руками разворачивал пергамент, а один из стражей нетерпеливо постукивал древком алебарды о мостовую. Соколица опустила капюшон пониже и ускорила шаг, стараясь не привлекать внимания.

В итоге она прикупила набор зелий на все случаи жизни. Маленькие стеклянные пузырьки с разноцветными жидкостями приятно звенели в сумке, обещая защиту от ядов, ожогов и проклятий. Каждый пузырёк она проверила лично: сначала осмотрела печать подлинности, потом слегка встряхнула — цвет должен был быть насыщенным, без осадка. Зелья от Ноктикулы всегда были качественными, но осторожность не помешает, особенно когда на кону жизнь твоих друзей.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Спрятав их в сумку, она направилась в сторону улочки, ведущей в ещё более грустный район — туда, где находилась клиника Костра.

Узкая улица, куда она свернула, резко контрастировала с шумным рынком. Здесь дома стояли вплотную друг к другу, многие с заколоченными окнами. Воздух пах сыростью и гниющими водорослями, вынесенными приливом. Из‑под ног шмыгнули крысы, а из тёмного переулка донёсся хриплый кашель.

Она поправила сумку с зельями, чувствуя, как внутри нарастает тревога. Он там, один, лечит тех, кому больше некуда идти. И каждый день рискует, что кто‑то донесёт на него инквизиторам…

Вдалеке уже виднелась вывеска клиники — простая деревянная доска с нарисованным зелёным листом. Возле входа толпилось несколько человек: старуха с перевязанной рукой, мальчишка с распухшим коленом, женщина, поддерживающая мужчину с бледным лицом. Все они ждали помощи. Ждали Костра.

Соколица расправила плечи. Пора, — подумала она. — Сначала проверим запасы зелий. Потом поговорим. Нужно придумать, как обезопасить его, пока инквизиторы не добрались до Трущоб.

Соколица шла быстро, пряча под плащом свёртки с зельями. Сегодня она должна была пополнить запасы клиники Костра — и заодно проверить, не следят ли за ним.

Улицы Трущоб тут и там были украшены ветками вечнозелёных растений и яркими лентами. На обшарпанных стенах лачуг трепетали самодельные флажки из рваных простыней, а в разбитых оконных проёмах стояли горшки с морозниками — будто отчаянно пытавшимися выжить среди нищеты.

Вдруг к ней подбежал мальчишка лет шести, протягивая увядший морозник:

— С праздником, тётя!

Она улыбнулась, взяла цветок и положила ему в ладонь монету.

— Спасибо, добрый человек, — раздался голос позади. Женщина, судя по всему, мать мальчика, склонила голову. Её одежда была грязной, а руки — в мозолях.

Они пытаются радоваться, — подумала Соколица. — Даже когда всё против них.

Беженцы и нищие тоже хотели стать частью праздника, насколько это было возможно. Ветер доносил запах печёных каштанов и сдобных булочек с прибрежных лотков, а где‑то вдали слышался детский смех — звонкий, как разбивающаяся о камни волна. На мгновение он заглушал скрип телег и ругань торговцев. Редкие проблески жизни среди унылых стен.

Стоял промозглый холод, обычный для Гавани в это время года. Хотя город выходил к морю, это мало меняло дело: все мостовые были выложены камнем, и в пределах городских стен едва ли можно было отыскать немного живой зелени — если только речь не шла о квартале аристократов.

Каменные плиты под ногами оставались ледяными, и даже через подошвы сапог пробирал озноб. Соколица невольно ускорила шаг, стремясь укрыться в тесных переулках, где хоть как‑то можно было спастись от пронизывающего ветра, — хоть и пропитан воздух был запахами сточных канав. Каменные стены усиливали ощущение холода, превращая улицы в ледяные коридоры, где даже в полдень не находилось облегчения.

Она проходила мимо группы женщин, гревшихся у костра из обломков ящиков. Одна из них, заметив медальон Соколицы, вдруг вскрикнула:

— Дамерский узор! Ты из наших?

Соколица замерла. В глазах женщины светилась надежда — как будто встреча с землячкой могла согреть сильнее огня.

— Да, — тихо ответила она. — Но я давно здесь.

— А мы только вчера прибыли… Говорят, в Дамере уже нет никого. Все либо погибли, либо ушли.

Она сжала медальон. Я должна им помочь, — мелькнуло в голове. — Но как? У меня едва хватает на отряд…

Соколица провела здесь пять лет и все эти годы тосковала по северной прекрасной Дамере. Она коснулась медальона на шее — внутри был клочок снега с гор Дамеры, который не таял уже пять лет. Она сжала его в кулаке, будто пытаясь вернуть тот ледяной холод.

Костер, заметив движение, вдруг замер.

— Это… дамерский символ? — спросил он.

— Да. Я оттуда.

— В Башне были такие же. На витражах в библиотеке. Я думал, это просто орнамент…

Они переглянулись. Впервые за долгое время оба почувствовали, что не одиноки в своей тоске.

Она бывала в столице Алемара только на праздники, а теперь город, по слухам, вовсе лежал в руинах. Иногда по ночам ей снились заснеженные вершины северных гор — такие чистые и холодные, что она просыпалась с ощущением ледяной свежести на коже.

Хотя война, как говорили, уже утихла, в трущобах всё ещё было полным‑полно её земляков‑беженцев. Она ненавидела бывать в этих местах, потому что они живо напоминали ей о том, какой судьбы она избежала. Каждый раз, проходя мимо лачуг, она невольно сжимала рукоять меча, а потом резко одёргивала руку, словно стыдясь этой привычки, выработанной годами бегства.

Вдалеке скрипнула телега — звук был точь‑в‑точь как дверь его камеры в Башне. Костер резко обернулся, его пальцы непроизвольно сжались, а в глазах на миг вспыхнул багровый отблеск.

— Опять? — тихо спросила Соколица.

— Да… Прости. Просто напомнило, — он глубоко вдохнул, пытаясь унять дрожь. Никогда не привыкну, — подумал он. — Каждый раз, как в первый.

С Костром дело обстояло по‑другому. Он тоже был из Алемара, хотя родился в Шадоре. Однако если и вспоминал о детстве, которое провёл там, то только о Башне. В его памяти Башня представала как гигантский каменный паук, чьи лапы‑коридоры опутывали его с детства, а окна‑глаза следили за каждым движением. Он несколько раз сбегал и должен был видеть и другие места, но Алемар всё равно остался в его памяти тюрьмой.

Она вспомнила, как он впервые рассказал о гибели Эриана — своего друга и наставника. Они тогда только познакомились, и он говорил тихо, будто боялся, что слова разбудят демона.

— Он погиб, пытаясь защитить тех, кого инквизиция назвала еретиками. Я мог быть рядом… но опоздал.

С тех пор он лечит всех, кто приходит к нему, — подумала она. — Как будто пытается искупить вину за то, чего не смог сделать.

Соколица знала, что он всегда мечтал перебраться в Эстер. Но печальные события, связанные с гибелью друга, привели его в Гавань, а теперь он застрял здесь по каким‑то неведомым ей причинам, связав свою судьбу с этими нищими и городским подпольем магов.

За поворотом она заметила фигуру в сером плаще. Человек стоял слишком неподвижно для морозного дня, а его взгляд был прикован к вывеске клиники Костра.

Инквизиторы, — похолодела она. — Они уже здесь.

Она ускорила шаг, стараясь не смотреть в ту сторону. Нужно предупредить его. И быстро.

5

Когда она вошла, Костер как раз перевязывал руку мальчику.

Он как будто бы оплачивал им какой‑то долг, и Соколица предпочитала не судить. У каждого из них были свои душевные раны. И в конце концов комплексы Костра играли ей на руку — она не хотела бы, чтобы он исчез из её жизни и отправился ещё дальше на юг.

Внезапно дверь с грохотом распахнулась от порыва ветра. Костер вздрогнул, его пальцы на мгновение сжались на руке пациентки, а взгляд стал отстранённым.

Опять, — подумала Соколица. — Башня.

Солнце уже почти закатилось за горизонт. И хотя дни в Гавани бывали тёплыми, с наступлением темноты здесь резко холодало, а небо нередко затягивало тучами, грозящими проливным дождём. Ветер усилился, срывая с крыш последние листья и обрывки праздничных украшений.

«Если начнётся ливень, я не смогу вернуться до утра», — подумала Соколица, глядя на сгущающиеся тучи. — «Но гроза была не только снаружи. Внутри меня тоже что‑то назревает», — осознала она. — «Он отдаляется. И если я не скажу сейчас, будет поздно».

Воздух наполнился запахом приближающейся грозы — острым, металлическим, будто сама природа готовилась к чему‑то неизбежному.

У входа в лечебницу к ней пристал оборванец:

— Умоляю, госпожа, дайте хоть медяк!

Соколица отступила, но он схватил её за рукав и быстро прошептал:

— Они ищут мага в Трущобах. Говорят, он лечит без разрешения.

В тот же миг из‑за угла появился стражник, и нищий растворился в переулке.

Инквизиторы, — похолодела она. — Они уже здесь.

Соколица начинала чувствовать, как холодный ветерок пробегается по её голым рукам. Те немногие бедные лавки и мастерские, которые расположились поблизости от лечебницы, давно погасили огни и закрыли двери.

Но Костер явно не собирался отдыхать — он был по уши занят лечением очередных бесплатных пациентов. Он как раз помогал молодой девушке, когда Соколица вошла в лечебницу с узелком в руках.

— Да это же мой любимый целитель в Гавани! — поприветствовала его Соколица, улыбаясь так тепло, что морщинки в уголках её глаз стали чуть заметнее.

Но она заметила, как его пальцы чуть дрогнули, когда он услышал её голос.

— Это твой единственный целитель, Соколица. Кроме того, как ты можешь видеть, сейчас у меня много дел, так что тебе придётся подождать, если ты хочешь, чтобы я уделил тебе всё своё внимание, — сказал Костер, не поднимая взгляда от раны на руке пациентки. Но пальцы его на мгновение сжались крепче, выдавая скрытое раздражение.

Он повернулся к следующей пациентке, но вдруг замер, посмотрев на Соколицу.

— Ты выглядишь встревоженной. Что‑то случилось?

— Просто… погода, — она кивнула на окно. — Боюсь, ливень застанет меня здесь.

Он прищурился.

— Не только в этом дело. Ты никогда не боялась остаться на ночь. Говори.

Он снова повернулся к пострадавшей девушке:

— Видишь? Всё хорошо. Теперь иди домой и постарайся немного поспать.

И он перешёл к следующей пациентке.

— Я не буду отнимать у тебя время, я просто пришла отдать тебе кое‑что, что нашла сегодня и что может тебе понравиться, — сказала Соколица.

Она развернула узелок, и внутри оказался маленький мешочек с сушёными ягодами морозника.

— В Дамере их заваривали при простуде. Я подумала… может, пригодятся для твоих пациентов. Или просто напомнят, что где‑то есть места, где снег не тает даже летом.

Костер на мгновение замер, потом осторожно взял мешочек.

— Спасибо, — тихо сказал он. — Это… неожиданно.

— Я помню, как ты вытащил стрелу из моего плеча после засады изумрудников, — тихо сказала она. — Тогда ты тоже был занят, но нашёл время.

Он наконец поднял глаза. В них мелькнуло что‑то тёплое.

— То было другое. Тогда ты могла умереть.

— Хорошо, — вздохнула она. — Позже. Когда закончишь здесь, найди меня у Ноктиулы. Я… я должна тебе кое‑что рассказать.

Костер кивнул, и в его глазах мелькнуло понимание.

— Договорились. А пока… спасибо за ягоды. Они правда пригодятся.

Он улыбнулся — впервые за вечер, и эта улыбка согрела её сильнее, чем любой огонь.

Она шагнула ближе, намеренно задев его рукав, и положила свёрток на стол.

— Плащ — это замена тому, что порвался в прошлый раз, когда мы сражались с головорезами из Гильдии. Ткань тёплая, с подкладкой из шерсти горного козла — такой даже в самые лютые холода не замёрзнешь. И не вздумай его отдавать: с каждой ночью становится холоднее, и я не хочу однажды прийти сюда и найти сосульку.

Соколица на мгновение задержала пальцы на свёртке, будто не решаясь отпустить. В памяти всплыл тот бой: Костер, прикрывающий её от удара, рваная ткань на его плече, кровь на снегу…

Он тогда едва не погиб, — мелькнуло в голове. — И всё равно потом пошёл лечить раненых, хотя сам нуждался в помощи.

Соколица оставила свёрток на столе перед целителем.

— И не забудь, что сегодня праздничный вечер. Но я сомневаюсь, что ты будешь в состоянии праздновать, если продолжишь в том же духе, — она обвела рукой помещение лечебницы, где на скамьях всё ещё сидели люди с перевязанными ранами и тревожными взглядами. — Постарайся отдохнуть. Никому не будет пользы, если ты доработаешься до потери сознания.

В дальнем углу женщина тихо шептала молитву над ребёнком с лихорадкой. Мальчик стонал, а мать гладила его по лбу, пытаясь унять дрожь. Соколица невольно сжала кулаки. Сколько ещё таких? И сколько из них умрёт, если его заберут инквизиторы?

— Ха! — Костер фыркнул, не отрываясь от перевязки, но уголки его губ дрогнули. — Попробуй сказать это Фиалке! Или Астарте! Или любому другому инквизитору в городе. Чем больше я об этом думаю, тем больше людей приходит мне на ум, Соколица.

Он на мгновение замер, прислушиваясь к чему‑то — возможно, к отдалённому звону колокола или к шуму на улице. Его пальцы чуть дрогнули, а взгляд на долю секунды стал отстранённым.

Он наконец поднял глаза, и в их глубине мелькнуло что‑то неуловимое — то ли усталость, то ли благодарность.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Перестань быть красивой пышногрудой наседкой и иди домой, пока не простудилась. И… Спасибо тебе.

На мгновение воцарилась тишина, нарушаемая лишь стоном больного ребёнка и треском свечи. Соколица почувствовала, как к горлу подступает ком — не от его слов, а от того, что она знала: он не отдохнёт. Не сегодня. Не тогда, когда кто‑то нуждается в его помощи.

— Не стоит благодарности. Береги себя, Костер, — отозвалась Соколица.

Она хотела добавить что‑то ещё — может, напомнить о встрече у Ноктиулы, может, предупредить об услышанном от нищего, — но не смогла подобрать слов. Вместо этого она просто кивнула, пытаясь вложить в этот жест всё, что не могла сказать вслух.

На мгновение она задержала взгляд на его лице, отмечая тени под глазами, едва заметную седину в волосах, линию напряжения на лбу. А потом резко развернулась и вышла за дверь, чтобы вернуться в Верхний Город.

Воздух снаружи был ещё холоднее, чем раньше. Ветер швырнул ей в лицо пригоршню ледяных капель — первые предвестники грозы. Соколица подняла капюшон, но не торопилась уходить. Она прижалась спиной к стене лечебницы, достала из‑за пазухи медальон с дамерским снегом и сжала его в ладони.

Он не уйдёт, — подумала она. — Пока здесь есть те, кому он нужен.

Уже давно стемнело, когда последние посетители покинули клинику. Скрип деревянных скамеек, кашель, приглушённые стоны — всё это постепенно растворилось в тишине. Свечи одна за другой гасли, оставляя после себя лишь тонкий дымок и запах воска.

Костер остался один. Он устал и почти забыл о визите Соколицы, когда заметил свёрток на своём столе.

Конечно же, там была тёплая зимняя мантия, несколько пустых пузырьков, которые он мог использовать для зелий, эльфийские травы, бинты и дневник в чёрном кожаном переплёте. Последний привлёк его внимание.

Костер провёл пальцем по обложке — она была мягкой на ощупь, словно впитала в себя тепло чьих‑то рук. Внезапно перед глазами всплыло: холодный камень стены, его собственные каракули на пергаменте, крик наставника:

— Мужчины не ведут дневников! Это слабость!

Он сжал обложку крепче. Я больше не там, — подумал он. — Но что, если он прав? Что, если это действительно слабость? Сердце забилось чаще, а ладони слегка вспотели. Он тряхнул головой, прогоняя наваждение.

Края страниц слегка потёрты — будто кто‑то уже пытался начать вести записи, но не решился.

«Мы могли бы использовать его, чтобы записывать медицинские исследования», — заметил его дух‑спутник.

— Нет, сюда не поместится и половина. Но… — он посмотрел на спящего ребёнка в углу клиники. — Что, если начать с них? Записывать симптомы, реакции на лечение… Это будет полезно. А потом, может, и остальное придёт.

— Ты собираешься вести дневник? — в голосе Милосердия прозвучала не насмешка, а тревога.

— А если это сделает меня уязвимым? — мысленно спросил Костер, но вслух сказал другое:

— Нет, Милосердие. Мужчины не ведут дневников. Но я… я просто хочу, чтобы хоть что‑то помнило обо мне. Это будет… это будет журнал наблюдений! — объявил Костер.

Милосердие замолчал на мгновение.

— Ты боишься, — тихо произнёс дух. — Боишься, что записи сделают тебя слабее. Но разве делиться мыслями — это слабость?

— Я не боюсь! — резко ответил Костер. — Я просто осторожен. И я сам решу, что делать со своими мыслями.

— Если это поможет тебе не нести всё в одиночку… — тихо добавил он. — Я буду рядом.

Костер сжал перо так, что костяшки побелели. А если не поможет? — мелькнуло в голове. Он глубоко вдохнул, пытаясь унять дрожь, и снова опустил перо.

На улице было темно. Костер сидел за столом, закутавшись в новую тёплую мантию. Он вдохнул — и уловил едва заметный аромат лаванды, будто Соколица оставила частицу себя в этой ткани.

Где она взяла её? В Гавани лаванда не растёт… Разве что привезла с севера? Или специально искала для меня?

Внезапно он замер, прислушиваясь. Где‑то вдалеке послышались шаги. Инквизиторы? — сердце пропустило удар. Костер быстро закрыл дневник и спрятал его под мантию. Если они найдут это… Если узнают, что я думаю… Он тряхнул головой. Нет. Я не позволю страху диктовать мне.

— Она всегда находит способ напомнить, что я не один, — подумал он.

Он писал. Перо скрипело по бумаге, оставляя чернильные следы, а свеча отбрасывала причудливые тени на стены, словно оживляя призраков его прошлого.

Дорогой… Дневник наблюдений.

Перо замерло над страницей. Что я делаю? — пронеслось в голове. — Это слишком откровенно. Она не должна этого знать. Никто не должен. Он сглотнул, чувствуя, как пересохло в горле. Но рука уже выводила:

«Сегодня она принесла мне плащ. И улыбнулась так, что на мгновение я забыл, где нахожусь. Просто стоял и смотрел, как морщинки собираются в уголках её глаз. А потом она сказала: „Береги себя, Костер“.

Я чувствую себя довольно глупо, когда пишу это, но мне нужно кому‑то выговориться, и ты кажешься лучшим вариантом. Сегодня… Сегодня я впервые за долгое время почувствовал, что могу доверить свои мысли не только себе. Возможно, это начало пути… пути к тому, чтобы назвать это чувство именем».

Он закрыл дневник, положил его рядом с мантией и посмотрел в окно. Гроза уже прошла, оставив после себя чистое небо и первые звёзды.

Я начну с малого, — решил он. — Запишу сегодняшний день. Потом — то, что помню о друге. Потом — как лечить лихорадку без зелий. И, может быть, однажды, если осмелюсь, напишу ей письмо. Не вслух, а здесь. Чтобы она знала, что значит для меня.

«Завтра будет новый день», — подумал он. Но в груди всё равно остался неприятный осадок. А что, если завтра они придут? Что, если я не успею записать самое важное? Что, если не успею сказать ей… Он оборвал мысль. Нет. Сначала — записи. Сначала — помощь тем, кто рядом. Остальное потом.

Костер поднялся, подошёл к спящему ребёнку в углу клиники и поправил сбившееся одеяло. Мальчик что‑то пробормотал во сне и затих. В груди что‑то сжалось — одновременно больно и тепло. Сколько их ещё? — мелькнуло в голове. Сколько тех, кто не выживет без помощи?

Он вернулся к столу, снова открыл дневник и аккуратно записал:

«День 1. Наблюдение за лихорадкой у ребёнка 6 лет. Симптомы: жар, озноб, прерывистое дыхание. Лечение: холодный компресс, отвар мяты, покой. Улучшение заметно через 4 часа после начала лечения».

Рука чуть дрожала, но он продолжал писать — медленно, аккуратно, будто каждое слово могло стать мостом между прошлым страхом и будущим, в котором он, возможно, научится доверять не только себе. Свеча догорала, отбрасывая последние тени, а Костер всё писал и писал, словно пытаясь успеть запечатлеть весь мир до рассвета.

В тот же миг в другом конце города Фиалка, сидя у окна своей комнаты, невольно потянулась к собственному дневнику. Страницы сами раскрылись, и она увидела слова, написанные не её рукой: «Дорогой… Дневник наблюдений…»

Сердце её дрогнуло — она знала этот почерк. А потом буквы начали меняться, превращаясь в её собственные мысли, которые она только что записала: «Почему я всё время думаю о нём?»

6

В праздничный вечер ставки за карточным столом были особенно высоки: пять серебряных, бутылка дорогого гномьего эля, серебряный кинжал и чёрный кожаный блокнот.

Фиалка невольно сглотнула. В горле пересохло, а ладони вспотели. Она незаметно вытерла их о штаны, пытаясь унять дрожь. Шум вокруг казался слишком громким, а прикосновения — угрожающими. Каждый взрыв смеха заставлял её вздрагивать, хотя она старалась это скрыть.

В воздухе витал терпкий запах эля и воска от свечей, а за окном доносились приглушённые звуки городского праздника — звон колоколов и далёкие возгласы.

Лаварэль крутил кинжал между пальцами, заставляя лезвие ловить свет свечей.

— Чёрт, я хочу этот кинжал. Он бы идеально подошёл к моим сапогам, и он такой блестящий! Лаварэль, ты всегда знаешь, как заставить женское сердце болеть из‑за того, чего оно не может получить! — вздохнула Кассандра, сбрасывая карты.

Она провела пальцем по лезвию — металл был гладким и холодным, словно вода тропических морей на её родине.

— Пираточка, если бы я знал, что ты так сильно этого хочешь, мы бы договорились, — подмигнул ей бард. — Волосам на моей груди нужно немного внимания.

— О Порочная Дева, какое заманчивое предложение. Для меня было бы честью сделать это. Твоя лютня не будет ревновать? — спросила Кассандра, нервно теребя край рукава, когда все раскрыли карты и стали искать победителя.

Когда Лаварэль в шутку сказал: «Может, я наколдую тебе ещё карт», Фиалка невольно сжала нож в кармане. Магия. Опять магия. Сердце забилось чаще, а дыхание стало поверхностным.

— Похоже, Фиалка сорвала банк честно и справедливо. Может, ты предложишь заплести ей косички, и она над тобой сжалится?

— Но Фи и так красивая, Лаварэль. Зачем ей для этого Кассандра? — Варэль похлопала ресницами.

— О, милашка, спроси об этом Соколицу? Ей нравится рассказывать про пестики и тычинки, — отозвался Лаварэль и подмигнул атаманше.

Атаманша сделала в ответ неприличный жест. Все знали, что она пила, дралась и ругалась как последний подзаборный бандит и меняла любовников чаще, чем тряпочки для орба. Но когда дело касалось Варэль, превращалась в невинную незабудку, неспособную произнести ни слова. Это было очаровательно, и Кассандра с Лаварэлем не могли это игнорировать с тех пор, как заметили в первый раз.

Смех за дверью постепенно затихал, но для Фиалки он стал громче, давящим. Она сжала край стола, чувствуя, как учащается пульс. Слишком много людей. Слишком шумно. Слишком близко. Она невольно отодвинулась от Лаварэля, когда тот случайно задел её плечом.

Фиалка посмотрела в окно: на фоне праздничных огней мелькнула тень, слишком похожая на силуэт мага. Холод пробежал по спине, будто кто‑то провёл лезвием вдоль позвоночника. В памяти всплыл ошейник — тяжёлый, врезающийся в кожу, когда маг дёргал за цепь. Она тряхнула головой, прогоняя видение, но пальцы сами сжались в кулаки. Веселье вокруг вдруг показалось далёким, как будто её окружила невидимая стена. Фиалка слушала, как угасает веселье, и чувствовала, как тишина обступает её со всех сторон.

Варэль улыбнулась ей и протянула стакан эля.

— Выпей, Фи! За победу!

На мгновение Фиалка заколебалась. Тепло, смех, друзья… Она посмотрела на Варэль, на Лаварэля, на Кассандру — все они казались такими беззаботными. Но тень за окном сдвинулась. Маг. Или просто прохожий? Неважно. Слишком опасно. Воспоминания о цепях, о боли, о беспомощности нахлынули волной.

— Я ухожу, — резко бросила она, сгребая выигранные вещи в сумку. — Сейчас.

Эльфийка с высоким хвостом платиновых волос, перевитых чёрной лентой, и шрамом над левой бровью, который она всегда пыталась скрыть. Довольно невинного вида, но виртуозно владевшая навыками убийства всеми подручными предметами.

Она уже действительно собиралась встать и уйти, когда её взгляд упал на чёрный блокнот, лежавший посредине стола. Его обложка была потёртой, но её украшал изысканный серебряный узор — перевитые в эльфийском стиле длинные листья двух трав.

Пальцы Фиалки дрогнули, а в груди что‑то сжалось, будто невидимая рука сжала сердце. Узор напомнил ей руки матери — те же линии, те же листья. Но образ растаял, оставив лишь горечь и вопрос: «Почему я вообще об этом вспомнила?»

«Он должен быть у меня», — подумала она, сама не понимая почему. «Он не твой», — шепнул внутренний голос. Но пальцы уже тянулись к обложке, будто жили своей жизнью.

— Можешь оставить себе кинжал, — продолжила она, обращаясь к Кассандре. — Он мне не нужен.

Блокнот в её руках оказался тяжелее, чем выглядел. Кожа обложки была гладкой, но с едва уловимыми бугорками, словно под ней прятались невысказанные слова. Фиалка на мгновение замерла, проведя пальцем по узору. Он манил и отталкивал одновременно. Обещал дом, которого у неё никогда не было, но напоминал о тех, кто отнял даже память о нём.

Страницы шевельнулись под пальцами, будто вздохнули. Она отдёрнула руку, но тут же сжала обложку крепче. «Магия?» — мелькнуло в голове. Но нет, не похоже. Что‑то другое. Фиалка невольно огляделась по сторонам, проверяя, не заметил ли кто её реакции.

— Если хочешь отплатить мне — принеси бутылку хорошего вина, и не болтай лишнего, — закончила Фиалка и сгребла в сумку свой выигрыш.

На мгновение ей показалось, что страницы внутри шевельнулись снова, будто пытались что‑то сказать. «Странная вещь», — подумала Фиалка, настороженно оглядываясь по сторонам. Она быстро сунула блокнот в сумку, но пальцы ещё долго помнили холод металла и тепло кожи обложки. В голове крутился навязчивый ритм — будто кто‑то стучал по стеклу: раз‑два, раз‑два‑три. Она сжала кулаки, пытаясь отогнать наваждение.

— О, ты такая милая! Спасибо! Спасибо! Я найду вино, которое не горчит — такое, как ты сама, когда не притворяешься колючкой, — подмигнула Кассандра.

Фиалка лишь кивнула, не глядя на неё. В голове крутился один вопрос: «Что ты скрываешь, блокнот? И почему я так отчаянно хочу это узнать?»

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Она невольно потрогала шрам над бровью — старый рефлекс, выдающий тревогу. Взгляд снова метнулся к сумке, где лежал блокнот. Что‑то в нём было… знакомое. Слишком знакомое, чтобы просто отмахнуться.

Пальцы сами собой сжались, будто всё ещё ощущали текстуру обложки — гладкую кожу с едва заметными бугорками и холодный блеск серебряного узора. Фиалка закрыла глаза, пытаясь ухватить ускользающее воспоминание. Линии на блокноте… они повторяли орнамент на шкатулке, которую мать хранила на самом верху полки. Фиалка помнила, как в детстве тянулась к ней, но мать всегда убирала шкатулку подальше и говорила: «Это не для любопытных глаз, моя маленькая звезда».

Может, это просто совпадение? — подумала она. — Сколько ещё эльфийских мастеров вырезают похожие листья? Но почему тогда сердце бьётся так часто?

Она огляделась по сторонам. Кассандра уже увлечённо спорила с Лаварэлем о том, кто лучше играет на лютне, Варэль разливала остатки эля по стаканам, а кто‑то из компании заводил новую песню. Никто не обращал на Фиалку внимания — и всё же ей казалось, что за ней кто‑то наблюдает.

Фиалка поправила сумку на плече, стараясь сделать это как можно незаметнее. Надо уйти. Уйти туда, где тихо, где можно открыть блокнот и изучить его без лишних глаз.

7

Добравшись до дома, Фиалка принялась разбирать трофеи. В воздухе витал слабый запах воска от догоревшей свечи и терпкий оттенок гномьего эля, оставшегося в бутылке.

Она убрала в кошелёк монеты, отвлеклась на открытую бутылку эля, стоявшую на столе. Жидкость в кружке уже остыла, и на поверхности плавала тонкая пенная корочка. Рядом лежал чистый дневник в кожаном переплёте. Обложка была мягкой на ощупь, с едва заметным узором — переплетёнными змеями, чьи глаза будто мерцали в полумраке.

Фиалка невольно отдёрнула руку, когда впервые коснулась обложки, но тут же заставила себя провести пальцем по рельефным контурам змей снова. «Спокойно. Это просто узор. Просто кожа и металл», — мысленно повторила она, пытаясь унять дрожь в пальцах.

Фиалка провела пальцем по рельефным контурам змей, и на мгновение ей показалось, что их глаза чуть изменили цвет — словно отразили отблеск невидимого пламени.

Как у всех бывших эстерских рабов, у неё были проблемы с грамотностью. В Эстере любили заводить рабов‑эльфов, вылавливая их как в бедных кварталах северных столиц, так и в лесах, где скрывались дикие племена.

В детстве Фиалку учили эльфийским древним рунам, но затем в Эстере ей запрещали читать и писать. Перо в руке вдруг стало тяжёлым, будто свинцовым. Перед глазами встал надсмотрщик: «Эльфы не должны читать!» — и свист хлыста. Она сжала зубы, прогоняя видение, но в горле всё равно встал ком. Пальцы невольно сжались, будто пытаясь защититься от удара, которого уже не будет.

Она до сих пор помнила ледяной ужас, сковывавший горло при виде хлыста надсмотрщика, и глухой стук собственного сердца, когда она украдкой пыталась сложить буквы в слова. Она до сих пор иногда просыпалась от кошмаров.

Она подняла перо. Рука дрогнула. «Нет, это опасно. Магия. Память. Боль», — прошептала она едва слышно. Взгляд упал на узор змей, и что‑то внутри шепнуло: «Попробуй. Ты больше не там. Ты свободна».

Фиалка сглотнула, пытаясь унять дрожь. «Свободна?» — эхом отозвалось в голове. Она сжала перо крепче, почти до боли.

Итак, она решила, что игорный трофей может стать предлогом, чтобы попрактиковаться в письме — в конце концов, писать в красивый журнал всегда было приятнее. Но даже сейчас, держа перо в руке, она чувствовала, как внутри поднимается волна тревоги — будто каждое прикосновение к бумаге могло разбудить старые страхи.

Эль притупил тревогу, но лишь на миг. Страх вернулся, холодный и острый, как лезвие. Она резко обернулась, проверяя тени в углах. Никто. Но ощущение чужого взгляда не исчезало. «Привычка», — подумала она. — «Паранойя раба».

Сейчас у неё было немного свободного времени. Она села, сделала большой глоток эля и ощутила, как тепло разливается по телу, слегка приглушая тревогу, а затем открыла дневник на первой странице.

Бумага пахла свежей древесиной и чернилами, а перо оставляло на ней лёгкие следы, будто пробуя её на прочность. Перо дрожало в её пальцах, и первые линии вышли неровными.

Размышляя о том, что написать, она заметила кое‑что странное: на странице внезапно появились слова. Буквы вспыхнули бледно‑зелёным, и Фиалка почувствовала, как по пальцам пробежал холодок — будто прикосновение к замёрзшему окну. Они пульсировали, словно живые, а затем медленно растворялись, оставляя на бумаге призрачные контуры, которые исчезали лишь через несколько секунд.

Фиалка отпрянула, рука метнулась к кинжалу у пояса. Пальцы дрожали. «Магия», — прошипела она, чувствуя, как учащается пульс. Но тут же заставила себя опустить оружие. «Ты опять поддаёшься, рабская душа?» — голос в голове звучал голосом надсмотрщика. Она глубоко вдохнула, выдохнула. «Нет. Я не раб. Больше не раб». Ладонь снова легла на страницу, медленно, осторожно, будто проверяя, не ударит ли магия в ответ.

Вопреки здравому смыслу, она не сожгла дневник в ту же секунду. Не то чтобы Фиалка доверяла магии — ни в малейшей степени. Но она понимала, что в некоторых ситуациях магия может быть полезна.

Однажды она даже позволила Соколице взять свой кинжал, чтобы зачаровать его магией льда. И, как бы ей ни было неприятно это признавать, исцеляющая магия одержимого отступника (так же известного как Костер) тоже бывала очень полезна в боевых вылазках. Фиалка ненавидела не магию, а магов, которые ею владели.

«Ты играешь с огнём, Фиалка», — подумала она. Но перо уже скользило по странице, будто подчиняясь чужой воле. Или её собственной? Она замерла, прислушиваясь к себе. Где‑то глубоко внутри что‑то шевельнулось — не страх, а… любопытство?

«Нет, не любопытство. Необходимость. Я должна понять, что это за вещь. Должна взять верх над тем, что пугает». Перо вывело первую неровную букву, и Фиалка задержала дыхание, ожидая реакции дневника. Ничего. Только слабое мерцание узора на обложке, будто он одобрял её решение.

Она начала читать лежащий перед ней странный дневник:

«Дорогой… Дневник наблюдений. Я чувствую себя довольно глупо, когда пишу это, но мне нужно с кем‑то поделиться, и ты выглядишь лучшим вариантом. Сегодня в Трущобах началась эпидемия лихорадки — симптомы те же, что и в прошлый раз: озноб, сыпь на руках, спутанность сознания. Я весь день был занят, пытаясь помочь хотя бы детям — их легче уговорить выпить отвар. Это было утомительно, и завтра, вероятно, будет то же самое, если не хуже. Эпидемиям плевать на праздники.

Я едва могу держать глаза открытыми, но знаю, что как только засну, придут кошмары. С каждым днём они становятся всё хуже. Я думаю, это из‑за темноты, ведь ночи с каждым днём всё длиннее… Что ж, на сегодня всё. Надеюсь, я хоть немного посплю!»

Фиалка колебалась. Её пальцы сжали перо так крепко, что костяшки побелели, а на лбу выступила испарина. Она оглянулась на дверь, проверяя, не вошёл ли кто. Магия. Опять магия. Рука метнулась к кинжалу у пояса, но она заставила себя опустить её. «Нет. Сначала — понять. Это может быть ловушка». В горле пересохло, дыхание участилось.

Она взяла перо и просто написала:

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Спокойной ночи.

И стала ждать. Долгое время ничего не происходило. В тишине слышалось только тиканье старых часов и шелест пера по бумаге — будто сам дневник дышал. Фиалка сглотнула, чувствуя, как холодеет спина. «Глупо. Абсурдно. Это не может быть реальным». Она проклинала себя за глупость, за то, что решила, будто может как‑то поговорить с дневником, за то, что поддалась на эту странную магию.

Но потом снова начали появляться буквы. Слова вспыхнули бледно‑зелёным, будто отзываясь на её прикосновение, а затем медленно погасли, оставив после себя лёгкий след:

— Что ж, вы могли бы сказать мне, что ваш журнал связан с моим. Теперь я чувствую себя ещё более глупо из‑за того, что нажаловался вам, таинственному незнакомцу, который не просил об этом.

— Кто ты? Если это какая‑то злая шутка, я уничтожу этот дневник прямо сейчас, — написала Фиалка, и её рука невольно дрогнула. «Почему я вообще это делаю? Это безумие». Она снова сжала кинжал, готовая в любой момент отбросить дневник в сторону. — Как ты это делаешь? Почему я вообще пишу здесь? Насколько я знаю, ты можешь быть демоном из дневника! Я слишком пьяна для этого…

На мгновение она замерла, прислушиваясь к тишине. Сердце билось так громко, что, казалось, его стук отдавался в висках. «Может, просто бросить всё? Сжечь эту штуку и забыть?» Но любопытство, смешанное с отчаянием, пересилило. Она снова опустила перо на страницу.

— О… Так вы не знакомы с идеей связанных журналов? Я могу объяснить, что это такое. Если вкратце…

Буквы появились не сразу — прошло несколько долгих секунд, прежде чем бледно‑зелёные символы вспыхнули на бумаге. Фиалка затаила дыхание, наблюдая, как они медленно проявляются, словно кто‑то невидимый выводит их на расстоянии. Её пальцы непроизвольно сжались вокруг пера, оставляя на коже следы чернил.

— Это древняя эльфийская техника, — продолжили появляться слова. — Два дневника, зачарованные одной руной, могут передавать мысли на расстоянии. Но она почти забыта, потому что требует… Ах, неважно. Если коротко, это не магия крови и не демоны. Просто способ обмениваться записями, когда нельзя встретиться лично.

Фиалка нахмурилась, перечитывая строки. «Способ обмениваться записями?» В голове закрутились вопросы. Кто использует такие вещи? Шпионы? Воры? Или кто‑то, кому опасно говорить вслух? Она провела пальцем по мерцающим буквам — те слегка потеплели под кожей. Странное ощущение, будто кто‑то смотрит на неё через страницы.

— И да, я не тот, кого ты подозреваешь, — добавили буквы чуть ниже. — Хотя, должен признать, угроза уничтожить дневник звучит весьма убедительно. Возможно, мне тоже стоит её запомнить?

Фиалка невольно усмехнулась, но тут же одёрнула себя. «Не поддавайся. Это всё ещё может быть ловушкой». Она посмотрела на дневник, затем на кинжал в своей руке. Решение пришло внезапно.

— Хорошо, пусть будет так, — написала она, стараясь, чтобы почерк не дрожал. — Но если ты соврал хоть слово, я найду тебя. И тогда…

Она не закончила фразу, оставив её висеть в воздухе между ними — в буквальном смысле. Перо замерло над страницей, а Фиалка откинулась на спинку стула, пытаясь унять дрожь в руках. «Что я творю? Разговариваю с магическим дневником, как с живым человеком…» Но где‑то глубоко внутри шевельнулось незнакомое чувство — не страх, а робкая надежда на то, что она больше не одна.

8

Если бы кто‑нибудь спросил Костера, что самое странное могло бы случиться с ним в этот день, общение со случайной незнакомкой через зачарованный дневник — после того, как он пожаловался на свою бессонницу — не попало бы в начало списка.

Создатель! Этого вообще не было в списке, но тем не менее это происходило.

Он усмехнулся, проводя пальцем по краю дневника. Перо чуть не выпало из пальцев — руки дрожали от усталости. Он сжал его крепче, пытаясь унять дрожь, и невольно зевнул, но тут же прикрыл рот рукой, будто кто‑то мог его увидеть. «Если бы кто‑то сказал мне утром, что я буду вести переписку с призраком, я бы рассмеялся ему в лицо. А теперь…» — он невольно зевнул ещё раз, ресницы сами собой опускались, но он заставил себя сосредоточиться на мерцающих буквах — «теперь я жду следующего ответа, как мальчишка на первом свидании».

Милосердие тихо вздохнуло в глубине сознания. «Он слишком много говорит», — заметило оно.

«Пусть говорит, — подумал Костер. — Ему нужно выговориться».

Казалось, что та девушка была ещё больше растеряна, чем он сам.

— О, так вы не знакомы с явлением связанных дневников? — написал он, но тут же зачеркнул начало фразы — чернила расплылись, оставив тёмное пятно на бумаге. Слишком официально. Переписал заново, стараясь придать словам лёгкость, хотя пальцы всё ещё подрагивали. — Это зачарованные пары. Всё, что написано в одном, появляется в другом.

Руна на обложке слегка нагрелась, будто реагируя на его слова. Он провёл по ней пальцем — металл был тёплым, почти живым, и на мгновение ему показалось, что он ощущает слабое биение, словно у спрятанного под кожей сердца.

— Их использовали маги, контрабандисты… да кто угодно, кому нужно было скрытое общение, — продолжил Костер, чувствуя, как непривычная откровенность щекочет нервы. — В Кругах такие дневники называли «шёпотом сквозь завесу». Слово «завеса» отозвалось в памяти эхом шагов храмовников по каменным плитам. Он невольно сжал край стола, костяшки побелели. — Они… хранят больше, чем слова. Я видел один в детстве — старый маг шептал, что они помнят всё, даже то, что мы забыли. Он замолчал на мгновение, вспоминая старика с дрожащими руками и глазами, полными страха. Перед внутренним взором промелькнули серые стены Круга, запах ладана и холодный взгляд старшего мага. Глупости, конечно, но звучит красиво, правда?

Свет лампы дрожал на странице, превращая буквы в танцующие тени. Где‑то далеко за окном крикнула ночная птица — звук резанул по нервам, напомнив о криках в подземельях Круга. Костер вздрогнул и сжал перо так, что костяшки побелели. Он глубоко вдохнул, пытаясь отогнать воспоминания, и провёл ладонью по лицу, смахивая капли холодного пота со лба.

Костер замер, вдруг осознав, что пишет больше, чем собирался. «Почему я рассказываю ей это? — подумал он, чувствуя странную смесь облегчения и тревоги. — Наверное, потому, что она не видит моего лица. Не видит, как я устаю. Не видит, как…»

Милосердие мягко коснулось его сознания: «Она не осудит. Говори». Костер глубоко вдохнул, ощущая, как напряжение понемногу отпускает его плечи.

Он оборвал мысль и продолжил писать, но шутливый тон давался с трудом:

— Знаете, я никогда не думал, что буду объяснять это кому‑то. Наверное, это странно — делиться такими вещами с незнакомцем. Но… — он замялся, перо замерло над страницей, оставляя на бумаге крошечную кляксу. Несколько секунд он просто смотрел на неё, собираясь с мыслями. — Вы не против, если я просто буду говорить? Без всех этих формальностей? — Он добавил тише, почти шёпотом, и буквы вышли бледнее, чем раньше: — Мне… нужно с кем‑то поговорить.

На мгновение он замер, прислушиваясь к тишине. В груди что‑то дрогнуло — то ли страх, то ли робкая надежда. Он снова опустил перо на страницу, и оно легко скользнуло по бумаге, выводя следующую фразу.

Может быть, он был контрабандистом?.. Да, это бы многое объяснило.

Фиалка поднесла страницу к лицу — чернила пахли горькой полынью, как отвар, которым её поили в рабстве, чтобы заглушить боль. Запах ударил в нос, и дыхание перехватило. В висках застучало, а ладони мгновенно стали липкими, будто она снова оказалась в цепких руках надсмотрщика. Она невольно сжала перо крепче, оставив на бумаге крошечную кляксу.

Перо царапало бумагу, и звук этот напоминал свист хлыста. Она сжала зубы, заставляя себя продолжить. Пальцы дрожали, и буквы ползли по странице, как раненые насекомые, оставляя за собой чернильные следы. Каждое движение давалось с усилием — словно перо налилось свинцом, а бумага стала шершавой, будто пыталась оттолкнуть её пальцы.

Она резко обернулась, проверяя тень за спиной. Взгляд метнулся к двери — не скрипнет ли? Не мелькнёт ли силуэт в щели? Никто. Но ощущение чужого взгляда не исчезало. Рука скользнула к кинжалу у пояса, пальцы на мгновение сжались на рукояти, затем снова вернулись к перу.

Фиалка шумно выдохнула, внезапно осознав, что надпись на бумаге висит перед ней уже довольно долго. Она замерла, глядя на пустую страницу. «Что, если это ловушка?» — мелькнула мысль. Холодок пробежал вдоль позвоночника, а в груди сжалось от знакомого чувства беспомощности — будто она снова ребёнок, загнанный в угол.

«Нет, слишком опасно», — шепнула она себе. Перо коснулось бумаги, но она одёрнула руку. «Глупо. Остановись». Несколько секунд она сидела неподвижно, слушая, как стучит сердце — громко, неровно, будто пыталось вырваться из груди. Ладони вспотели, и перо чуть не выскользнуло из пальцев.

Снова опустила перо. Бумага была шершавой, будто пыталась оттолкнуть её пальцы. Перо казалось свинцовым, но она заставила себя провести линию. Дыхание участилось, в горле пересохло. «Просто ответь. Просто напиши что‑нибудь», — мысленно приказала она себе.

Любопытство пересилило: она окунула перо в чернила и резко вывела:

— Если это ловушка, то чертовски изобретательная, — написала она, стараясь, чтобы почерк не дрожал. Буквы вышли неровными, с резкими углами — как её собственное состояние. — Мне… не скучно.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Буквы застыли на странице, и она задержала дыхание, ожидая ответа. Пальцы всё ещё подрагивали, но в груди что‑то теплело — не страх, а странное, почти забытое чувство: интерес. Она невольно подалась вперёд, вглядываясь в мерцающие строки, будто пытаясь разглядеть за ними лицо незнакомца.

Костер прочитал её ответ и улыбнулся. В этих неровных буквах он почувствовал что‑то… знакомое. Не то чтобы он мог точно сказать, что именно, но это заставило его сердце биться чуть быстрее. Ладони вспотели, и перо чуть не выскользнуло. Он сжал его крепче, пытаясь унять дрожь, и невольно провёл рукой по волосам, откидывая прядь со лба.

Милосердие тихо шепнуло в сознании: «Она понимает. Она тоже одинока».

«Но что, если это ловушка?» — мысленно возразил Костер, и его взгляд невольно метнулся к двери.

«Тогда мы узнаем правду», — ответило Милосердие, и в этом голосе прозвучала непривычная твёрдость.

Он окунул перо в чернила и написал, вкладывая в слова всю ту нежность, которую обычно прятал за иронией:

— Я рад это слышать… Хотя, звучит глупо, правда? — он замялся, перо замерло над страницей, оставляя крошечную кляксу. Несколько секунд он просто смотрел на неё, собираясь с мыслями. — Знаете, иногда кажется, что весь мир против тебя. А потом появляется кто‑то, кто просто… слушает. Даже если это через дневник. Даже если мы никогда не встретимся. Спасибо вам за это.

Чернила на странице слегка мерцали, будто впитывая его чувства. Он провёл пальцем по строкам — они были тёплыми, почти живыми, и на мгновение ему показалось, что он ощущает слабое эхо чужого дыхания.

На мгновение он заколебался, затем добавил, уже не так решительно:

— Если вам когда‑нибудь понадобится выговориться… — он зачеркнул начало фразы — чернила расплылись тёмным пятном, — и переписал заново, стараясь, чтобы буквы легли ровнее. — Я буду здесь. Честно говоря, мне это тоже нужно.

Фиалка смотрела на эти слова, и что‑то в её груди сжалось. Она не могла понять, почему эти простые фразы заставили её почувствовать… тепло. Тепло, которого она не ощущала уже очень давно.

Она подняла перо, чтобы ответить, но замерла, не зная, что написать. Вместо этого она просто вывела одно слово:

— Спасибо.

Костер перечитал фразу трижды, прежде чем решиться ответить. Его пальцы дрожали не от страха, а от странного возбуждения — как тогда, когда он впервые держал в руках редкий медицинский трактат, обещавший раскрыть тайну исцеления. В груди что‑то дрогнуло: тепло? Радость? Он не помнил, когда в последний раз чувствовал это. Дыхание участилось, в горле пересохло, и он невольно облизнул губы. Перо зависло над бумагой, оставляя крошечную кляксу — как каплю крови.

В комнате пахло воском и старыми книгами — запах, который он любил, но сегодня он казался душным, будто давил на виски. Он провёл ладонью по лицу, смахивая капли пота со лба, и глубоко вдохнул, пытаясь успокоиться. В голове крутилось: «Не доверяй. Но… она написала „спасибо“». Сердце забилось чаще, и он на мгновение закрыл глаза, словно пытаясь уловить отзвук её голоса за этими буквами. Костер шумно выдохнул. Он сам не знал, чего опасался.

Милосердие мягко коснулось его сознания: «Верь. Сейчас можно». Костер глубоко вдохнул, чувствуя, как напряжение понемногу отпускает его плечи. Он расправил сведённые судорогой пальцы и снова взял перо.

Он обмакнул перо в чернильницу и принялся писать ответ — на этот раз уже не так сумбурно и торопливо. Бумага была прохладной, почти живой на ощупь. Перо скользило по ней, оставляя следы, которые пульсировали в такт его сердцебиению. Он невольно улыбнулся, заметив, как буквы становятся ровнее, увереннее — будто с каждой новой строчкой он обретал частицу себя, давно утраченную. Слова ложились на бумагу ровнее, будто его уверенность возвращалась с каждой буквой.

— Я очень рад, что мы это уладили. И мне действительно нужно попытаться уснуть. Спокойной ночи.

Он отложил перо, но мешкал, всё ещё пытаясь осмыслить, что произошло. В комнате было тихо, только тикали старые часы на стене — их мерный стук напоминал ему о времени, потерянном в заключении. Он невольно сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. «Хватит. Хватит вспоминать», — мысленно приказал он себе, но эхо тех дней всё ещё звучало где‑то на краю сознания.

Костер плотнее закутался в халат, но холод внутри был не просто страхом — это было ощущение, будто его кости превратились в лёд, который не растопить даже самым жарким огнём. Но где‑то глубоко внутри, под этим льдом, что‑то начинало оттаивать. Он закрыл глаза, прислушиваясь к этому новому ощущению — лёгкому, почти невесомому теплу, которое медленно растекалось по венам. Впервые за долгое время он позволил себе улыбнуться — искренне, без иронии и масок. И в этой улыбке было что‑то почти детское: робкая надежда, что, может быть, всё изменится.

9

Фиалка снова долго смотрела на появившиеся перед ней строки. На сей раз прочитать их и разобраться в содержании было легче, но слова незнакомца отозвались в её сердце знакомым болезненным эхом. Её саму часто мучила бессонница. Даже сегодня — после изрядной доли вина — она не была уверена, что, закрыв глаза, не увидит своего проклятого Мастера.

За окном шелестели листья, и этот звук напоминал ей шёпот надсмотрщиков в Эстере — тихий, но всепроникающий. Она провела пальцем по строке «ошейник». Бумага вдруг стала влажной. Фиалка не сразу поняла, что это её слёзы.

Она провела рукой по горлу, будто проверяя, нет ли там чего‑то лишнего. Привычка, оставшаяся с тех времён, когда кованый ошейник, холодный и тяжёлый, сжимал её горло.

В памяти вспыхнул образ. Она резко вдохнула, пытаясь отогнать видение.

Как это ни странно, какими бы болезненными ни были годы, проведённые в рабстве, в то время всё было как будто бы… проще. Она не могла позволить себе сомнений, потому что любое промедление отзывалось наказанием. И Хозяин всегда был рядом, чтобы сказать ей, что делать.

На свободе ночи были одинокими и пустыми, а Фиалка никогда не призналась бы никому — даже Лаварэлю или Соколице — что испытывает подобные муки. Она не хотела снова оказаться одна в темноте.

Фиалка колебалась. «Это глупо, — подумала она. — Но если он тоже видит кошмары…»

Она глубоко вдохнула и написала, прежде чем успела передумать:

— Знаешь, иногда мне тоже снятся кошмары… Я слышала, что помогает, если поговорить об этом. Может, ты… можешь просто послушать?

Слова вспыхнули бледно‑синим, словно тлеющие угли, а затем медленно растеклись по странице, оставляя за собой призрачные контуры.

Было приятно, что какой‑то незнакомке, похоже, было не всё равно — по крайней мере чуть‑чуть. И пусть она, возможно, была слегка навеселе… В конце концов, даже у самых мрачных историй есть право на лёгкую иронию, не так ли?

За окном промелькнул силуэт. Фиалка вздрогнула и быстро захлопнула дневник, но слова уже поплыли по страницам, как кровь по воде. Она замерла, прислушиваясь, но снаружи было тихо.

Костер уже собирался уходить, когда появилась новая строка.

В маленькой комнате в задней части клиники было холодно, но Костер слишком устал, чтобы что‑то с этим поделать. Поэтому он просто плотнее закутался в халат, снова и снова прокручивая в голове последнюю фразу.

Ткань халата пахла лавандой — мать когда‑то клала мешочки с травой в шкафы, чтобы отпугивать моль. Этот домашний запах странно контрастировал с ледяным ужасом, который скрутил внутренности, как ржавая цепь, которую забыли снять после допроса.

Он закрыл глаза, пытаясь представить, что говорит с живым человеком, а не с призраком на бумаге.

— Мне снится тюрьма, — наконец решился написать он. — Мне снятся ошейник и кандалы.

Он запнулся, и перо надолго зависло над страницей, ожидая, пока он решится. В голове пронеслось: «Кто ты такой, чтобы вываливать это на незнакомку?»

Но слова уже рвались наружу, будто запертая в груди птица. Потому Костер стремительно продолжил:

— Это не то, что следует рассказывать незнакомцу, но я провёл год в заключении. Учитывая, какую нездоровую страсть я питаю к свежему воздуху, это был, мягко говоря, неприятный опыт.

Перо дрогнуло, оставив неровную линию, похожую на трещину в старом стекле. Костер сглотнул — ему казалось, что он обнажает слишком много, но остановиться уже не мог.

Он уставился на написанные слова. Когда он успел стать настолько беспечным? Ещё вчера он не доверял даже тени, а сегодня… Сегодня он чувствовал странное облегчение, будто сбросил часть груза.

Фиалка внимательно перечитала возникшие перед ней летящие строки. Лунный луч скользнул по странице, высветив последние слова Костера. Фиалка вздрогнула — будто он коснулся её через расстояние.

Ей тоже казалось — судя по этому почерку — что этому человеку ужасно не подходит заключение. Когда он написал слово «ошейник», её ударило в грудь, будто кто‑то резко дёрнул за невидимый поводок. Настолько, что она боялась произнести вслух — или написать — насколько много знает об этом чувстве, холоде, сжимающемся на шее, пока ты пытаешься уснуть.

Её рука сама вывела: «Я понимаю». Она хотела добавить что‑то ещё, но слова застряли в горле.

Вместо этого она грела перо дыханием, прежде чем вывести следующую букву. Оно казалось ледяным, но под её теплом постепенно становилось послушнее. Вместо этого она просто поставила точку — маленькую, но тяжёлую, как камень.

Она стиснула зубы и попыталась успокоиться. За окном шелестел дождь, и этот звук сливался с шорохом пера, будто город шептал ей: «Ты не одна».

Теперь не было никаких сомнений — её собеседник был контрабандистом. Он писал о заключении без гнева, только с усталой иронией. Так мог бы говорить контрабандист, который знает: любая клетка — временная.

Наверняка он раздобыл свой дневник в какой‑нибудь запрещённой лавке — наподобие тех, в которые Соколица так любит сбывать хабар. И, скорее всего, он скоро покинет город — если уже этого не сделал.

От этого становилось немного спокойней. Это значило, что никто в городе не узнает о её наивной болтовне.

Она снова обмакнула перо в чернила. Бумага под пальцами была шершавой, будто напоминала: «Ты здесь, ты свободна». На этот раз буквы ложились ровнее — будто её страх понемногу отступал.

Она написала: «Спасибо, что рассказал», но тут же зачеркнула. Чернила расплылись, словно маленькая чёрная слеза. Вместо этого вывела: «Спокойной ночи».

Её слова вспыхнули мягким янтарным светом, будто крошечный Костер в темноте. Костер перечитал её «Спокойной ночи» и неожиданно для себя улыбнулся. Где‑то внутри разжался железный обруч, который он не замечал годами.

Дыхание стало ровнее, а веки — тяжелее. В эту ночь он уснул с лёгкой улыбкой на губах.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

10

Соколица в ту ночь вообще не сомкнула глаз.

Начать с того, что было уже глубоко‑глубоко заполночь, когда вся компания стала расползаться по домам. В «Русалке» пахло пережаренным мясом и прокисшим элем, а последние свечи за спиной гасли одна за другой, оставляя после себя горьковатый дым.

Кассандра и Лаварэль снимали номера прямо в «Русалке», и большинство других членов отряда обреталось либо в торговых кварталах, либо в нижнем городе. Ей же идти было дальше всего, потому что честными и не очень средствами она пару лет назад вернула своей семье права на родовой особняк, который её дядя проиграл в карты, пока мать и отец находились в бегах на севере.

— Ты же знаешь, мой дом — это… наследство, которое я не могу бросить, — пробормотала Соколица, спотыкаясь на пороге.

В её семье было много магов, отец тоже был магом, и жить в Гавани было бы крайней степенью самоубийства — если бы только на севере дела не обстояли ещё хуже.

Карточный стол уже почти опустел, когда она встала и, вяло попрощавшись с Кассандрой и Лаварэлем, будто плывя сквозь вязкий туман полусонного опьянения, побрела к выходу из таверны.

Соколица моргнула раз, другой. Мир дрогнул, как отражение в мутной воде, а потом резко встал на место, будто кто‑то натянул струны её зрения. Она провела рукой по лицу — кожа была ледяной, а разум ясным, как после удара.

Лаварэль нагнал её у самой двери.

— Может, останешься до утра? — предложил он и вовремя подставил руку, когда Соколица после слишком резкого разворота стала заваливаться на бок. — Не то чтобы я что‑то имел в виду…

Соколица нервно захихикала.

— Лава… Лави… Лавик!

Лаварэль вздохнул, привычно крутя перстень на пальце, и закатил глаза.

— Если бы ты и имел, прямо сейчас я бы это не разглядела.

Она помолчала, как будто пытаясь сфокусировать взгляд, потом продолжила вроде бы более чётко:

— Спасибо. Но ты знаешь, что у меня есть отличные ледяные колья и пара шаровых молний в быстром доступе, так что со мной вряд ли что‑то случится в проулке возле таверны. Я прошлой весной одним заклинанием остановила троих грабителей, — добавила она с напускной бравадой.

Лаварэль изогнул бровь. Они оба прекрасно знали, что Гавань была тем местом, где ночью за углом может случиться вообще что угодно.

— И я знаю, что ты приставил ко мне пару своих молодчиков, — на удивление разумно добавила Соколица.

И это тоже было правдой. Люди Лаварэля присматривали за всеми его друзьями. Помимо очевидной славы барда и торгового принца у него было некоторое количество не столь публичных связей. Что, однако, всё ещё не делало город по‑настоящему безопасным.

— Хорошо. Если ты так упряма — я пойду с тобой, — решил он.

Соколица с лёгким удивлением — и не переставая покачиваться — наблюдала, как полуэльф снимает с вешалки свой роскошный зелёный плащ и, кутается в него, словно в щит от ночной сырости, а потом берёт её за руку.

— Идём.

Они шагнули за дверь — и в то же мгновение поняли, что произошло что‑то не то. В тишине раздался скрежет металла — будто кто‑то медленно вытащил клинок из ножен. Ветер принёс запах гари, и Лаварэль замер: рука инстинктивно скользнула к ножу.

Соколица оступилась, чувствуя, как под ногами вместо каменного пола — мягкая, почти живая почва. Воздух был густым, как сироп, и холодил кожу. Где‑то под ногами шуршали невидимые насекомые, а запах жасмина смешивался с металлическим привкусом, будто кровь на языке.

Соколица оступилась, рефлекторно пытаясь вернуться в здание, но было поздно — и вместо этого она просто упала в объятия Лаварэля.

— Осторожно, — послышался бархатистый, сдержанный женский голос откуда‑то из сумрака.

Они находились в саду — самом прекрасном, какого можно было ожидать от Гавани. Это как бы сильно намекало, что либо он ненастоящий, либо они не в Гавани.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

11

Вьюны на качелях шевельнулись, словно живые змеи. Один лепесток оторвался и упал к ногам Соколицы — на миг он стал чёрным, прежде чем растаять в воздухе. А затем, будто отзываясь на движение, остальные цветы медленно сменили оттенок с алого на глубокий индиго.

— Адриана! — выдохнула наёмница, вспоминая слухи: «Хозяйка „Сладкого греха“. Говорили, она может вывернуть душу наизнанку и вернуть её обратно — если заплатишь».

Соколица сжала кулаки, но тут же провела пальцами по шраму на запястье — привычка, оставшаяся после побега из северных земель. Она пыталась уловить подвох.

Неверный, не имевший явного источника свет чуть сместился, высвечивая замысловатые дворцовые качели, оплетённые вьюнами красных цветов, и сидевшую на них женщину в чёрном обтягивающем платье.

В Гавани никто не решился бы показаться в таком виде, но все, кто бывал в «Сладком грехе», знали его хозяйку и её манеру одеваться. А также — что, попав в «Сладкий грех», ничему не следует удивляться.

Адриана сидела, закинув ногу на ногу и придерживаясь руками за верёвки качелей. Её чёрные волосы густой волной ниспадали на открытые плечи, кожа была белоснежней — что тоже плохо вписывалось в климат Гавани. Её улыбка не трогала глаз: они оставались холодными, как лёд.

Когда она заговорила, голос прозвучал сразу отовсюду, будто эхо в пустой церкви.

В этот момент Лаварэль молча шагнул вперёд, заслоняя Соколицу собой. Его пальцы сжались вокруг рукояти ножа, но оружие будто растворилось в воздухе. Он нахмурился, но не отступил.

— Могу я спросить, где мы… или лучше не стоит? — поинтересовалась Соколица с напускной небрежностью, хотя внутри всё сжалось от недоброго предчувствия.

— В моём сне, — отозвалась Адриана, как будто это было нормой. — В вашем мире странная, двойная структура мироздания. Однако это бывает удобно.

— То есть это иллюзия?

— Это важно?

Тишина затянулась. Соколица почувствовала, как сердце бьётся всё быстрее — не от страха, а от злости. «Мы в её игре», — подумала она.

— Да в общем‑то нет, — призналась она. — В вашем мире странная, двойная структура мироздания, — повторила она с усмешкой. — А в моём мире люди просто не исчезают посреди улицы. Но ладно, допустим, я впечатлена. Полагаю, если мы здесь, у тебя ко мне какое‑то дело? За него будут деньги или плата — наша жизнь? Последний вид сделок я не очень люблю и всегда работаю из‑под полы.

Она помолчала и не получив ответа продолжила:

— Ты знаешь, кто я? — спросила Соколица, пытаясь уловить в глазах Адрианы хоть каплю узнавания. — Или это просто случайность?

Адриана изящно взмахнула рукой.

— Деньги вообще не вопрос, — фыркнула та. — Мне нужна компания молчаливых, отчаянных людей, которые умеют держать в руках оружие и не имеют предрассудков.

Соколица покрутила в голове сказанное.

— Не имеют предрассудков насчёт чего? — уточнил из‑за её спины Лаварэль.

Лаварэль провёл рукой по рукояти кинжала, а затем машинально коснулся шрама на шее — привычка, выдававшая его напряжение.

— Они у тебя есть, — просто сказала Соколица, перебивая. — Готова? Нет. Но знаю, когда молчание — лучшая ставка.

— Ты же понимаешь, что это ловушка? — спросил полуэльф тихо, так, чтобы услышала только Соколица.

Но атаманша думала о другом.

— Отлично, — ухмыльнулась Адриана. — Дело проще некуда.

Она повела рукой, и в её пальцах возник небольшой предмет, который было трудно разглядеть издалека. Однако уже через секунду она бросила его, позволяя Соколице ловить артефакт на лету.

Кулон оказался тяжелее, чем выглядел. Рубин пульсировал, будто внутри билось крошечное сердце. На обратной стороне камня была выгравирована руна, которую Соколица не смогла распознать, но от неё веяло древним холодом.

Когда Соколица коснулась камня, в висках застучало — чужие крики, запах гари, силуэт мужчины в чёрном плаще… «Отец?» — мелькнуло у неё, но видение исчезло так же внезапно, как появилось. Чужая память, чужие крики…

Это оказался серебряный кулон с большим рубином в центре. От него исходила явственная магическая аура, но распознать его назначение Соколица не могла. Камень был ледяным, но под пальцами он начал нагреваться, пульсируя всё сильнее. В воздухе появился запах озона, будто перед грозой.

— Невдалеке от побережья Гавани есть остров. Там в глубине леса находится алтарь. Отнесите амулет и положите на него. Плачу вперёд.

Она подождала ответа, но Соколица лишь внимательно изучала медальон, и Адриана продолжила:

— Когда кулон окажется на алтаре, пути назад не будет. Но вы ведь не боитесь потерять то, что уже давно мертво? — Адриана рассмеялась, и её смех рассыпался, как битое стекло.

Как только Соколица сжала кулон в кулаке, сад дрогнул. Свет померк, и тени потянулись к ней, шепча: «Ты уже в игре».

В тот же миг качели, на которых сидела Адриана, рассыпались в пепел, а её смех ещё звенел в воздухе, будто осколки стекла. Она обернулась — Лаварэль смотрел на неё с тревогой, но Адрианы уже не было.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

12

Фиалка проснулась с ужасным похмельем. В висках стучало, будто кто‑то вбивал гвозди в череп раскалённым молотом.

Кожа на лбу была горячей, а ладони — неприятно липкими. Она провела рукой по лицу, пытаясь стереть остатки сна, но ощущение тяжести не пропадало.

Солнце светило слишком ярко, а шум снаружи был слишком громким. За окном кто‑то громко спорил, звенела посуда, ржали лошади — звуки сливались в хаотичный гул, от которого хотелось зарыться под подушку глубже.

Вкус вчерашнего эля всё ещё оставался на языке, как горькое напоминание, а во рту — пустыня, где даже слюна превратилась в песок.

На мгновение она задумалась: не пройдёт ли всё это, если она просто останется в постели до конца дня? Под одеялом она не чувствовала холода снаружи и могла ещё немного притворяться, что его не существует.

Ткань простыни пахла дымом и травами — запах, который она сама выбрала, чтобы отгонять кошмары. Но сегодня даже он не помогал.

Она перевернулась и уже собиралась закрыть глаза, когда увидела стол и вспомнила всё, что было накануне.

Нет, нет. Она была почти уверена, что это был незнакомец, который, казалось, искренне удивился тому, что Фиалка могла увидеть его запись. Или это была игра? Притворство? Но тогда зачем? Зачем кому‑то тратить силы на столь замысловатую ловушку?

Она вспомнила, как строки вспыхнули на странице — не чернилами, а словно внутренним светом. Свечение пульсировало в такт её дыханию: сначала нежно‑голубое, затем янтарное. Оно не молчало — едва уловимый шёпот, похожий на биение сердца, доносился из страниц. И в этом было что‑то… не враждебное.

Но как она могла доверять этому ощущению?

«Что, если это ловушка? — подумала она. — Но тогда почему он так удивился моему ответу? Почему его слова казались такими… настоящими?»

В памяти вспыхнул звук плети, рассекающей воздух, а затем — запах железа и её собственной крови на камнях. «Слова — не для тебя», — шипела Минерва, и каждый слог был ударом.

В Эстере за попытку прочитать руны её били плетью. Но этот свет… он не приказывал. Он спрашивал. И от этого становилось ещё страшнее — ведь если он не угрожает, то что он хочет?

Она всё ещё чувствовала себя немного неловко из‑за магии в дневнике, но это казалось довольно безобидным. Рука сама потянулась к краю одеяла, будто хотела схватить дневник.

Она вспомнила, как вчера его страницы были тёплыми на ощупь, словно хранили чьё‑то дыхание. Но она сдержалась. Ещё не время.

Возможно, она могла бы отнести его Кристиану сегодня, чтобы изучить подробнее. Он знал о магии больше, чем кто‑либо в отряде, не считая проклятого отступника и не менее проклятой кровавой эльфийки Варэль, но его вера в Саоздателя и недоверие к чародейству были непоколебимы – как и у самой Фиалки. Однажды он сжёг книгу на эстерском, которую они с немалым трудом раздобыли, назвав её «ядом для неокрепшего ума».

Что, если дневник покажется ему таким же опасным? Что, если запретит ей касаться дневника снова?

Ей также следовало поговорить с Лаварэлем о дыре в её крыше. У него в распоряжении было достаточно людей и связей, чтобы решить такую небольшую – но такую неприятную для самой Фиалки проблему.

Сквозняк из дыры пробрался под одеяло, и Фиалка вздрогнула. Холод напоминал о том, что магия — не самое страшное в её жизни.

Но почему тогда сердце колотилось так, будто она стояла на краю обрыва? Сейчас эта мысль казалась далёкой, почти нереальной. Уже должен был пойти снег, и замёрзнуть до смерти было не тем, что она хотела бы сделать в ближайшем будущем. Но и сидеть в холодной комнате, глядя на светящийся дневник, тоже не хотелось.

На подоконнике стояли засушенные травы — защита от кошмаров, которую подсунул ей отступник. Костер. Она не знала, почему не выкинула их в тот же день, как взяла в руки. За ними виднелся кусок неба, серый, как пепел. В углу валялась рваная шаль, которую она тоже так и не решилась выбросить.

Особняк в Верхнем городе, который она снимала сравнительно недорого пользуясь дурной славой, хранил её тайны, но не мог защитить от сомнений.

Что‑то внутри подталкивало её открыть дневник снова — хотя бы на секунду, хотя бы для того, чтобы убедиться, что вчерашнее не было сном.

Она сжала кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Боль помогла сосредоточиться.

«Если я открою дневник, это будет мой выбор», — подумала она, но рука всё ещё дрожала.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

13

— Я рад, что ты доверилась мне, сестра моя, — сказал Кристиан, брат‑священник из их отряда, который очень метко бил из лука в глаз врагу со ста шагов.

Он стоял у окна, перебирая пальцами край рясы, а затем провёл большим пальцем по медным застёжкам дневника, будто проверяя их на прочность — привычка, выдававшая волнение.

В углу комнаты притулился старый деревянный стол, заваленный свитками и пучками сушёных трав; от них тянулся тонкий пряный запах, смешиваясь с ароматом воска от догоравших свечей.

— Я показал эту вещь Настоятельнице, просто чтобы убедиться, но она подтвердила, что дневник безобиден и в нём только та магия, о которой говорил тот человек. Я не совсем понял, что она имела в виду, но она не потербовала уничтожать его.

Кристиан покрутил дневник в руках. Он был тяжелее, чем казалось, а страницы под обложкой шелестели, как сухие листья. Медные застёжки слегка кололи пальцы, сохраняя холод старого металла.

Он задумчиво нахмурился, потом улыбнулся. Его взгляд скользнул по потрёпанной обложке, задержался на медных застёжках, слегка потускневших от времени.

— Я рад, что ты тренируешься в письме, как я и советовал. Помнишь, как ты впервые взяла перо? Говорила, что оно колет пальцы, будто иголка. Тогда ты писала для других. А теперь… теперь ты можешь писать для себя. Это другое.

— Мой почерк всё ещё похож на следы пьяного паука, да? — Фиалка поправила прядь волос, упавшую на глаз, и спрятала руки за спину, чтобы скрыть дрожь. Неуверенно улыбнулась.

— Прогресс есть, — кивнул Кристиан.

Он подошёл к столу, аккуратно положил дневник рядом с чернильницей, потом обернулся к девушке, скрестив руки на груди.

— Через год сможешь написать мне письмо, а не только ругаться в картинках. Хотя, признаться, твои каракули порой красноречивее слов.

— Я всё ещё не знаю, что с ним делать, — отозвалась эльфийка, кивая на дневник.

Она покосилась на окно: за ним шумел город — кто‑то кричал, звенели подковы, смеялись дети. Но здесь, в этой маленькой келье, время будто остановилось, а звуки становились лишь фоном для их тихого разговора.

— Хорошо, когда можно поговорить с кем‑то, не опасаясь осуждения, да? — откликнулся Кристиан. Его голос стал тише, почти шёпотом. — Как сказал Создатель: «Не судите, да не судимы будете». Но иногда судить приходится. Только не себя.

Он сделал паузу, внимательно глядя на Фиалку, и добавил мягко:

— Знаешь, я думаю, этот дневник может стать для тебя… своего рода пристанищем. Местом, где ты сможешь доверить бумаге то, что не решишься сказать вслух.

Ты столько пережила, Фиалка. И я вижу, как ты держишься, как прячешь боль за насмешкой или гневом. Но молчать — тяжело. А бумага не осудит. Она просто примет всё, что ты захочешь ей отдать.

Я не знаю, каково это — нести в себе такие раны, как у тебя. Но я вижу твою боль. И знаю, как трудно тебе сходиться с людьми. Пусть этот дневник станет тем, кому ты сможешь довериться безоговорочно.

— Спасибо за совет, Кристиан. Я подумаю об этом и больше не буду отнимать у тебя время.

Фиалка сделала шаг к двери, потом остановилась, будто что‑то вспомнив. На секунду она замерла, глядя на дневник, а затем на Кристиана. В этом взгляде было больше вопросов, чем слов.

— Увидимся на следующей неделе за партией в карты, — сказала Фиалка и вышла за дверь.

Соколица терпеть не могла просыпаться в такую рань — особенно после бурных посиделок с друзьями. Но в ту ночь она так и не уснула толком.

Лаварэль довёл её до дома и испарился, как будто ему самому в одиночку бродить по Гавани было вовсе не опасно.

Она попыталась уснуть, но яркая встреча не давала ей покоя до самого рассвета. В голове снова и снова всплывал образ пульсирующего рубина.

«Что, если это ловушка?» — думала она, но тут же твёрдо решала: «Лучше знать, чем гадать».

Когда первые лучи солнца позолотили подоконник её спальни, она поднялась, быстро искупалась, ощущая, как холодная вода смывает остатки ночного кошмара, чтобы хоть как‑то освежить голову, и снова направилась в таверну.

«Русалка» в такое время пустовала, только какой‑то пьяница дремал на столе в углу.

Атаманша прошла на второй этаж, к жилым комнатам, и постучала в двери полуэльфа. Сонный бард вышел навстречу полуголый — и только наполовину проснувшимся. Он обвёл гостью внимательным взглядом.

— Я же вчера отвёл тебя домой… или мне это приснилось? Постой — ты один из тех влажных снов, которые насылает эта демоница Адриана? Тогда входи. Я всегда рад таким приключениям.

Соколица закатила глаза, а затем щёлкнула пальцами у виска, будто отгоняя наваждение, и, чуть подтолкнув полуэльфа в сторону, действительно вошла.

Огляделась, фыркнула:

— Ты хоть иногда убираешься, или это часть твоего «творческого беспорядка»?

Она подняла чей‑то плащ, стряхнула крошки и бросила на кровать.

Комната пахла потом, вином и старой бумагой. Под ногами хрустели крошки, а где‑то в углу тикали часы, отсчитывая секунды, словно напоминая: время не ждёт.

Изучая царивший кругом беспорядок — карточный вечер проходил в этой самой комнате, и всё здесь осталось нетронутым, даже утонувшая в кружке эля колода карт, — она наконец отыскала подходящее место и опустилась в кресло, на котором остался лежать чей‑то плащ.

— Ты правда думаешь, что она демоница? — спросила Соколица.

Лаварэль поскрёб небритый подбородок, потом провёл рукой по спутанным волосам, пытаясь собраться с мыслями. Подошёл к столу, вытащил из эля утонувшую там колоду карт и, запрокинув голову, стал опустошать кружку.

— Я думаю, она от них мало отличается, — сказал Лаварэль. — Её честность — как лезвие бритвы: кажется гладкой, пока не попробуешь провести пальцем.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

14

Соколица вздохнула. Она тоже думала об этих слухах.

— Если она демоница, то всё же достаточно честная демоница, — заметила наёмница. — Никогда не слышала, чтобы она кого‑нибудь обманывала. Помнишь, как она отдала половину добычи тому купцу, который рискнул перевезти её товар через Чёрные воды? Он думал, что она обманет, но она даже добавила сверху за смелость.

— Да. Это правда очень странно для демоницы. С другой стороны — разве странно, что никто из тех, кого она обманула, не выжил, чтобы об этом рассказать?

Соколица промолчала, чувствуя, как в груди растёт холод.

«Вчерашний сад, этот кулон… Всё это было слишком нереальным, чтобы быть правдой», — подумала она, собираясь с мыслями.

— Птичка, — продолжил Лаварэль, усаживаясь на стол напротив неё. — Если хочешь знать моё мнение, то ты о нём догадываешься. На деньги мне плевать. Но этот амулет странный, и я никогда не слышал, чтобы возле города был такой алтарь. А я знаю едва ли не все байки, которые рассказывают спьяну в этой таверне. Итак…

— …ты просто уверен, что это отличный материал для баллады.

— Типа того. Лично мне любопытно узнать, что же это за штука. И мы можем либо нарушить договор и попытаться отдать его какому‑то магу на исследование — а я тебе напомню, что Гавань не блещет учёными умами, потому что за любую попытку думать тут можно стать усмирённым, — либо делаем, что она сказала, и смотрим, что получится.

Лаварэль замолчал, постукивая пальцами по столу. Потом тихо добавил:

— Помнишь барда из «Серебряного дельфина»? Он тоже взялся за «интересное задание». Теперь его кости гниют в порту.

Соколица сжала кулаки. В памяти вспыхнул образ отца, который всегда говорил: «Лучше рискнуть и проиграть, чем не рискнуть и жить с вопросом».

— Значит, мы будем осторожнее. Или ты уже струсил?

В этот момент под дверью материализовался пергамент. Он возник из ниоткуда, словно сотканный из тумана, а чернила ещё дымились, будто были нанесены раскалённой иглой.

На нём было всего два слова: «Остров ждёт».

Соколица посмотрела на пергамент, затем на Лаварэля. В её глазах загорелся огонь, который он видел лишь перед боем.

— Значит, идём на остров. Но сначала — найди того, кто знает тайные тропы к побережью. А я попробую выяснить, кому ещё Адриана давала подобные задания.

Когда Фиалка вошла в «Русалку», её сразу окутал утренний полумрак таверны. Плотные ставни ещё были закрыты, лишь узкие лучи рассвета пробивались сквозь щели, выхватывая из сумрака клубы табачного дыма и пылинки, кружащиеся в воздухе.

В зале пахло старым деревом, прокисшим элем и остатками вчерашней стряпни — запах жареного лука мешался с кисловатой ноткой пролежавшей рыбы. За стойкой дремал трактирщик, уткнувшись в сложенные руки; его седая борода прилипла к лакированной поверхности стола.

Соколица уже разговаривала с Лаварэлем у дальнего стола, заваленного свёртками потрёпанных одеял — их неровные края свисали на пол.

Фиалка задержалась в дверях, вдыхая утренний коктейль запахов таверны: дым от свечи, затхлость половиц, травяной настой… и тот особый дух старых одеял — смесь дыма, прокисшего эля и зимних ночей у Костера.

— Мне нужно, чтобы эти одеяла доставили в лечебницу, а я не могу нести их все, и мне нужна помощь, — голос Соколицы звучал напряжённо. Она теребила край одеяла, а затем резко сжала ткань в кулаке, будто пытаясь выдавить из неё ответ. — В Трущобах холодно по ночам, и вчера, когда я пришла к нему, то заметила, что у него нет даже тёплых одеял! Стены его лачуги покрыты инеем, а на полу — следы крыс. Он спал на соломе, завернувшись в рваный плащ… Лаварэль, он замёрзнет до смерти!

— Я почти уверен, что Костер — это взрослый мужчина, который сам может о себе позаботиться, Соколица, — сказал Лаварэль. Но в голосе прозвучала нотка, которую он тут же заглушил смешком.

Он приподнял одно из одеял — ткань тихо зашелестела, выпуская облако пыли с сухим шорохом, похожим на шёпот забытых историй.

Фиалка молча шагнула ближе, её взгляд скользнул по куче одеял. Они выглядели потрёпанными, но тёплыми — каждая прореха, каждый выцветший лоскут словно хранили тепло чьих‑то рук, чьих‑то ночей у огня.

«Как будто кусочки чьей‑то жизни», — подумала она. Вспоминала, как сама дрожала от холода в заброшенном сарае, пока была в бегах. «Никто не должен замерзать», — решила она тогда. И сейчас не могла пройти мимо.

Одно одеяло особенно привлекло её внимание — на нём виднелись следы травяных отваров, а край был аккуратно подшит грубыми стежками, словно кто‑то пытался продлить ему жизнь.

— Если вы такие заботливые, то, Лаварэль, ты мог бы послать кого‑нибудь заделать дыру в крыше моего дома на этой неделе? — поинтересовалась эльфийка, одной рукой продолжая поглаживать одеяло.

Соколица наконец подняла глаза на барда, и в её взгляде читалась не только просьба, но и усталость.

— Рад тебя видеть, Колючка. Как раз вовремя, — Лаварэль улыбнулся Фиалке, постучал пальцами по стойке, затем провёл рукой по струнам лютни, лежавшей рядом, — будто искал оправдание своему ответу. — У меня для тебя есть отличное предложение. Отнеси эти одеяла Златовласке вместе с Соколицей, и твоя крыша будет готова завтра вечером бесплатно. Лады?

Он приподнял одно из одеял, и сквозь его порыжевшие нити пробился слабый отблеск утреннего света, будто сама ткань хранила в себе обещание тепла.

Это явно был просто вежливый способ сказать, что он хотел провести вечер наедине со своей лютней и не был настроен шататься по трущобам. Но Фиалка понимала: починить крышу своими силами ей не под силу, а зима уже на пороге.

— Кажется разумной сделкой. Я об этом позабочусь.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

15

Двое воительниц шли по городу плечом к плечу, держа в руках свёртки с одеялами.

Позднее утро разливалось по улицам Гавани тёплым светом — солнце уже поднялось высоко, пробиваясь сквозь лёгкую дымку над каналами. Мостовая блестела от недавней росы, а тени от домов стали короткими и резкими.

Где‑то вдали лаяла собака, а из таверны доносился смех. Город вовсю жил будничной жизнью: разносчики толкали тележки с овощами, громко зазывая покупателей; у колодца собрались женщины с вёдрами…

Воздух пах горячим хлебом из пекарни, морской солью и чуть‑чуть — конским навозом от проезжавшей телеги.

— Соколица, объясни мне ещё раз, зачем тебе понадобилось покупать все одеяла в Гавани? — спросила Фиалка.

Её пальцы нервно теребили край одеяла, будто пытаясь найти в его текстуре опору. Её голос слегка дрогнул — не от усталости, а от неловкости.

Свёртки были тяжёлыми, их грубая ткань скрипела при каждом движении, а иногда из‑под края выпадал клочок шерсти, цепляясь за камни мостовой. Фиалка чувствовала, как вес одеял давит на ладони, оставляя красные следы на коже, но не это тяготило её.

Люди начали бросать на них странные взгляды, и она чувствовала себя неуютно из‑за этого внимания. Кто‑то косился на одеяла, кто‑то — на мечи за их спинами, а одна торговка, взвешивая яблоки, покачала головой и что‑то пробормотала о «странных затеях богачей».

— Ну, ты же знаешь Костера… — начала атаманша.

Она шагнула вперёд, расправив плечи, словно отгоняя невидимую преграду. Она шла уверенно, не обращая внимания на любопытные взгляды. Её плащ слегка шуршал по булыжникам, а на поясе позвякивали мешочки с травами — она всегда носила их с собой, будто талисманы.

— Вообще‑то, может, ты и не знаешь, ведь ты никогда не разговаривала с ним, да? Вы двое, кажется, всегда находите повод покричать друг на друга, а потом игнорируете друг друга до конца задания.

Фиалка вспомнила, как Соколица однажды отругала её за то, что она не поделилась хлебом с проклятым отступником. «Ты всегда думаешь, что знаешь лучше», — хотела сказать она тогда.

Теперь же слова застряли в горле. Она взглянула на свёрток в своих руках — такой же, как у Соколицы, но почему‑то её груз казался легче.

«Почему она делает это? Почему берёт на себя столько?» — мелькнуло у неё в голове.

Она сжала пальцы на краю одеяла — ткань была грубой, но тёплой, и это ощущение немного успокаивало.

Где‑то зазвучали колокола — не набат, а мягкий перезвон, отмечающий полдень.

Соколица вздохнула. Напряжённость между эльфийкой и целителем была для неё постоянной головной болью во время вылазок, когда она была вынуждена брать с собой обоих. Она не ожидала, что они станут лучшими друзьями и будут заплетать друг другу косички, но меньше враждебности было бы кстати.

— По правде говоря, если бы я купила всего несколько, он бы раздал их бедным. А так, может быть, он оставит себе хоть одно, — сказала Соколица, и в её голосе прозвучала усталая нежность, будто она говорила о непослушном ребёнке. — Он делает то же самое с едой и монетами. Мне приходится сидеть с ним и смотреть, как он ест, чтобы быть уверенной, что он не отдаст всё это больным.

Она на миг замолчала, глядя вперёд, где уже виднелась крыша лечебницы — её черепица ловила солнечные блики, а у входа толпились люди с повязками и травами.

Из приоткрытого окна доносился запах лечебных трав и кипящего отвара, а сквозь стекло можно было разглядеть силуэт человека, склонившегося над больным.

— Ты… ты постоянно рядом с Костером. Это потому, что он маг и нуждается в защите? Или потому что он твой… друг? — спросила Фиалка через некоторое время.

Её голос звучал тише, почти робко. Она вдруг осознала, что никогда раньше не задумывалась, как много Соколица делает для тех, кто рядом. Даже для неё самой.

Соколица остановилась и посмотрела на эльфийку. В её глазах не было упрёка — только спокойная уверенность и лёгкая усталость.

— Я забочусь о Костере, потому что он мой хороший друг, как и ты. Если тебе понадобится моя помощь, я помогу и тебе.

Фиалка отвела взгляд, чувствуя, как внутри что‑то сжимается.

Вокруг них город продолжал жить своей жизнью: где‑то стучали молотки в мастерской, звенели бубенцы проезжающей телеги, а в воздухе всё отчётливее чувствовался запах готовящейся еды из ближайших харчевен.

Но на миг всё это будто затихло, оставив только тишину между двумя женщинами — тишину, в которой рождалось новое понимание.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

16

Они продолжили идти молча, пока не добрались до большой деревянной двери.

Фиалка на миг задержалась на пороге, где сумрак коридора сливался с ярким светом лечебницы. С этого места были видны все койки, выстроенные в два ряда, и Костер, мельтешащий между ними, словно тень.

Внутри пахло камфорой и потом, а ещё — едва уловимо — приторным духом лихорадки, который не могли перебить даже резкие запахи лечебных трав.

Койки стояли так тесно, что между ними едва можно было пройти. На стенах висели пучки сушёных трав, а на небольшом столе у окна громоздились склянки с зельями. Свет из высокого окна падал на пол, выхватывая из полумрака следы грязи и пролитых отваров.

Где‑то вдалеке кашлял ребёнок, а скрип койки сливался с монотонным бормотанием больного. В углу старуха с остекленевшими глазами сжимала край одеяла, повторяя одну и ту же фразу: «Он идёт, он уже близко».

Костер не заметил, как они вошли, потому что бегал от одного пациента к другому, не останавливаясь.

Фиалка вспомнила, что незнакомец из дневника упоминал о вспышке простуды в Трущобах, но она не ожидала, что всё будет так плохо.

Маг выглядел бледным, под глазами у него были мешки. Он потянулся за склянкой, но пальцы дрогнули — стекло упало и разбилось. Он на мгновение замер, сжал кулаки, будто борясь с усталостью, а затем вытер пот со лба и пробормотал:

— Простите.

— Как сегодня поживает мой прекрасный целитель?

Костер наконец заметил их, стоящих в дверях. Точнее, он заметил Соколицу и большую кучу одеял рядом с ней, в которой, как он предположил, скрывалась Фиалка, поскольку он видел чьи‑то остроконечные уши над ними.

— Все те же яйца, старушка Мэриан. Как видишь, всё хорошо, — сказал Костер, но в его голосе прозвучала усталая усмешка. — То, что я сначала принял за обычную простуду, которая проходит за день, оказалось гриппом, и половина Трущоб лежит здесь с кашлем и температурой. Если болезнь распространится, будет намного хуже, поэтому я делаю всё возможное, чтобы минимизировать распространение. Пожалуйста, будьте осторожны, чтобы тоже не заразиться.

Двое девушек расправили одеяла на единственной свободной койке, стряхнув пыль и разгладив складки.

Фиалка потянула край ткани, чтобы выровнять её, и в этот момент заметила узор. Она провела рукой по краю одного из них, вдыхая запах трав и пота, оставшийся на ткани.

«Кто‑то очень старался, чтобы это одеяло согревало», — подумала она, и тут её взгляд зацепился за вышитый завиток.

Вышитый узор — завиток, похожий на глаз — напомнил ей руну из дневника незнакомца.

Она вспомнила, как мать вышивала похожие символы на её детской рубашке, говоря: «Это оберег». Теперь же этот знак появился здесь, в месте, где жизнь балансировала на грани смерти.

Она сжала пальцы в кулаки, пытаясь унять дрожь: почему это одеяло оказалось здесь?

Фиалка никогда не видела в лечебнице такого количества людей, да и вообще она не проводила здесь так много времени. Эльфийка спускалась сюда только в том случае, если Соколица тащила её за собой, но она всегда видела в клинике лишь горстку пациентов, так что это стало для неё настоящим шоком.

Её ладони вспотели, хотя в лечебнице было прохладно. Раньше она считала Костера навязчивым, но сейчас его упорство казалось… благородным?

Костер наконец обратил внимание на одеяла. Его взгляд скользнул по ткани, и на мгновение в глазах мелькнуло что‑то похожее на благодарность, но он тут же отвернулся, будто стыдясь этого чувства.

— Позвольте спросить, что привело вас сюда сегодня в приятной компании Фиалки и с таким количеством одеял, что их хватит на всю жизнь?

— Я принесла одеяла, потому что… на улице холодает, зима близится к середине, а здесь, в лечебнице, люди мёрзнут. Потому что тут явно не хватает тепла. Пожалуйста, оставь хотя бы одно для себя, это всё, о чём я прошу. Я не буду больше отнимать у тебя время, потому что обещала Варэли, что встречусь с ней завтра утром, рано‑рано, чтобы мы могли навестить её племя. Ей нужны были редкие эльфийские чернила, — ответила Соколица.

Она поправила пояс с мешочками трав, затем провела рукой по лицу, смахивая каплю пота — движение выдавало накопившуюся усталость.

— Думаю, Варэль не возражала бы, даже если бы ты появилась в таком виде, будто минуту назад на тебя осыпался убитый демон, — отозвался Костер.

Он на миг закрыл глаза, будто впитывая тепло ткани, затем тихо сказал:

— Это… очень поможет. Спасибо.

Один из больных вдруг закричал: «Они идут за тобой!» Его голос прорвался сквозь монотонный гул стонов, а глаза закатились, обнажив белки с лопнувшими сосудами.

Костер нахмурился: «Взрыв! Пламя, Костер в небесах!» — слова прозвучали как заклинание, а руки больного судорожно сжимали край одеяла, будто пытались ухватить невидимое пламя.

Фиалка была сбита с толку. Её взгляд перебегал от Костера, склонившегося над больным, к окровавленным простыням, к старухе, бормочущей о «них». Всё это сливалось в калейдоскоп боли, которую он пытался удержать в узде.

Костер, казалось, искренне заботился обо всех этих людях. Он хотел помочь им всем, даже ценой собственного здоровья, как ей показалось. Она знала, что Костер был хорошим целителем, но никогда не видела его таким измождённым — и теперь понимала, почему Соколица беспокоится.

Его белая рубаха была испачкана кровью и потом, а от кожи шёл жар, будто он сам горел изнутри. В воздухе витал металлический запах крови, перебиваемый резким ароматом камфоры. Но он всё ещё старался выглядеть собранным.

Пока другие метались в панике, он двигался с размеренностью механизма — точно, без лишних движений.

Когда она уже выходила, тот же больной схватил её за рукав. Его глаза были широко раскрыты: «Ты видела его? Он уже здесь».

Прежде чем она успела ответить, он потерял сознание. Его пальцы, холодные и липкие от пота, на миг сжали её рукав, оставив влажный след. Фиалка вздрогнула, почувствовав, как по спине пробежал холодок.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Фиалка задержалась у двери, глядя, как Костер склоняется над новым пациентом.

Завтра она вернётся. Не ради Соколицы — ради того, чтобы убедиться, что он не упадёт от усталости прямо здесь.

«Если он рухнет, кто тогда будет держать эту стену?» — подумала она, глядя, как он перевязывает рану, не замечая, что его собственные руки дрожат.

Она коснулась вышитого глаза на одеяле, ощутив грубую нить под пальцами и едва уловимый запах воска, которым была пропитана ткань. Это прикосновение стало клятвой, молчаливым обещанием, которое она дала самой себе.

17

Наступила ночь, и тьма стекала по стенам лечебницы, словно вязкий сироп, медленно заполняющий трещины между кирпичами. Костер наконец погасил фонарь. В тишине раздался лишь отдалённый лай собак да скрип половиц под его уставшими ногами.

Маг раздал все одеяла Соколицы. Он рассудил, что если ему будет холодно, он сможет вызвать огонь — без дров, без риска. Чем больше одеял у бедняков, тем меньше они будут мёрзнуть и болеть, тем меньше сил он потратит на их лечение. «Идеальная логика», — подумал он с горькой усмешкой. Но в этой темноте даже магия казалась бессильной перед человеческим страданием.

Он задул пламя, и тени зашевелились в углах, будто рваные лоскуты тьмы, пытающиеся склеиться в нечто целое, но вечно распадающиеся на части. Костер провёл ладонью по лицу — кожа горела, а пальцы подрагивали от усталости так сильно, что пришлось сжать их в кулак, чтобы унять дрожь.

«Почему бы и да», — мысленно сказал он себе, открывая ящик стола. Там лежал дневник — их негласный посредник. После вчерашнего разговора с Фиалкой он всё ещё не мог забыть, как легко и странно было делиться сокровенным с незнакомкой — с той, чьи ответы приходили без имени, но с такой точностью попадали в самое сердце, будто она видела его насквозь. Он не знал, что это Фиалка, но чувствовал: за этими строками — живой человек, который слушает. Она написала «Я понимаю» — и это простое признание отозвалось в нём чем‑то тёплым, почти забытым.

Дневник лежал открытым, бумага — холодная, почти мёртвая. Он провёл пальцем по краю листа — пергамент был шершавым, с неровными волокнами, а чернила на предыдущей странице ещё пахли свежескошенной травой. Он задержал дыхание, словно боясь спугнуть возможную запись. Но страницы оставались пустыми. Он сжал край листа, будто пытаясь выдавить из него слова. Пальцы оставили едва заметные влажные следы на пергаменте. «Может, она не вернётся? Или ждёт, что я напишу первым?» — мысли роились, но он не мог определить, чего хочет больше: увидеть её почерк или сохранить это хрупкое ожидание.

Вчера она закончила разговор коротко: «Спокойной ночи». Он помнил, как долго смотрел на эту фразу, перечитывая её снова и снова. Теперь он понимал: она тоже колеблется. И это делало молчание ещё тяжелее.

Каждый пустой лист напоминал ему о том, как много осталось недосказанного. Как и эти больные, чьи имена он забывал, едва они покидали лечебницу. Дневник казался единственным местом, где слова не исчезали бесследно. О лихорадке в Трущобах, которая не отступала. О кошмарах, которые возвращались каждую ночь. О том, как одиноко бывает в этой маленькой комнате, где даже тепло халата не может согреть душу.

Он уже собирался лечь, но взгляд упал на дневник. «А если она ждёт?» — вдруг подумал он. Эта мысль обожгла сильнее лихорадки. Он должен был ответить, даже если её слова были лишь случайностью.

Перо дрогнуло в его пальцах, оставив первую чернильную кляксу на бумаге. Он глубоко вдохнул. Собрался с силами. И вывел первую фразу — неуверенно, но твёрдо:

«Я знаю, что ты читаешь это. Я тоже всё ещё здесь. Сегодня было тяжело — болезнь не отступает, и я снова видел сны о кандалах. Спасибо. Если ты здесь — дай мне знать. Если нет… я пойму».

Он отложил перо, но не закрыл дневник. Пусть лежит открытым. Пусть ждёт. Как и он сам. А за окном, будто в ответ, раздался отдалённый звон — то ли колокола, то ли чьих‑то шагов по мостовой.

***

Фиалка расхаживала по комнате с бутылкой вина в руке, её тень металась по стенам, как пойманная птица. Комната в особняке верхнего города была просторной, с высокими потолками и большим окном, выходящим на подсвеченные фонарями улицы аристократического квартала. На полированном столе из красного дерева лежали пергамент, перо и чернильница, а в углу притулился книжный шкаф с редкими томами — следы былой роскоши, которую она старалась поддерживать.

Она то и дело поглядывала на стол. Чем больше она смотрела на пустой дневник, тем глупее себя чувствовала. В голове крутились обрывки забытых страхов: вдруг она сделала что‑то не так? Вдруг её слова покажутся нелепыми тому, кто ждёт от неё осмысленного разговора?

«Может, он выбросил дневник? Или решил, что я слишком навязчива?» — мысль вонзилась, как осколок льда в ладонь. Она уже собиралась сдаться и пойти спать, когда вдруг подумала: «А если он тоже сидит сейчас в темноте, глядя на пустые страницы? Может, он так же одинок, как и я?» В этот момент страницы вдруг потеплели под пальцами. Слова вспыхнули, как угли:

«Дорогая незнакомка. Сегодня было ещё хуже, чем вчера… Я пытался успокоить малыша, который решил, что мой халат — идеальный холст для его первых „шедевров“ акварелью. Теперь я выгляжу так, будто участвовал в битве с красками, а не лечил больных… Это было ужасно (хотя, признаюсь, зрелище вышло забавное). Это было нужно, чтобы не думать о том, как много людей сегодня умерло. Смех — мой щит, даже если он выглядит как пятно краски.

Я очень разочарован, что ты не написала мне, и надеюсь, что вчера тебя не отпугнул. Я только что понял, что так и не сказал тебе, кто я, но мне не очень удобно делиться этим, и я не буду спрашивать тебя о твоём имени.

Как ты получила этот дневник? Я получил его от своего хорошего друга, который утверждает, что я „нуждаюсь в общении, как заброшенный котёнок“. Иногда он слишком заботлив, но у него доброе сердце. Так что, если ты это читаешь, пожалуйста, ответь. Я начинаю чувствовать, будто говорю сам с собой…»

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

18

Фиалка замерла. Бутылка выскользнула из рук, глухо стукнулась о пол, но она даже не обернулась. Вино, которое она налила, чтобы заглушить одиночество, теперь растекалось по паркету, словно её невысказанные слова.

Сердце стучало так громко, что казалось, страницы тоже дрожат в такт. Пальцы дрожали, когда она схватила перо.

«Написать? А если он снова исчезнет? Но если промолчу… снова останусь одна».

Она закрыла глаза, пытаясь представить его лицо — но видела лишь строки, написанные аккуратным почерком. Это было странно: она знала его слова, но не знала его. Она прижала дневник к груди, словно пытаясь унять его пульсацию, затем глубоко вдохнула.

«Приветствую. Я здесь. Я живу в особняке в верхнем городе, среди тех, кто никогда не поймёт, каково это — чувствовать себя изгоем. Я думала использовать дневник, чтобы потренироваться в письме, но из этого ничего не вышло.

Перо чуть скользнуло, оставив неровную кляксу — как след её неуверенности.

Я рада, что ты не сказал мне, кто ты, так будет лучше. Ты хорошо спал прошлой ночью?»

Чернила пахли полынью — точно так же, как отвар, которым её поили в рабстве, чтобы она не сопротивлялась. Тогда запах вызывал тошноту, но теперь он стал якорем, возвращающим её в реальность — к этому мгновению, к этим словам, к человеку, который, возможно, тоже ищет спасения в переписке. Она сжала перо крепче, отгоняя воспоминание.

«У меня было такое чувство, будто меня растоптал демон, но я был слишком измотан, чтобы мне снились кошмары, так что, по крайней мере, с этим всё хорошо. Чем ты занималась?»

«Я говорила о тебе с одним из моих друзей…» — Она хотела понять, не сходит ли с ума, доверяя незнакомцу. Может, он увидит в её словах то, чего она не замечает? Ведь если даже близкий человек скажет, что это безопасно, возможно, она сможет ослабить хватку страха.

«И они предупредили тебя, чтобы ты не разговаривала со случайными незнакомцами через волшебную книгу?»

«Он сказал мне быть осторожной, но в остальном поощрял меня заводить новых друзей».

Фиалка провела пальцем по его словам, словно пытаясь ощутить их текстуру. Бумага была тёплой, чуть шероховатой — или это её руки дрожали? Она невольно вздрогнула: прикосновение к страницам всегда будило в ней воспоминания о цепях, о холодных рунах, выгравированных на стенах темницы. Магия — даже такая безобидная на вид — заставляла её сердце сжиматься.

По краям страниц разливался едва уловимый запах дождя, будто дневник хранили под открытым небом.

«Я буду честна и скажу, что мне трудно доверять словам на бумаге — слишком часто в прошлом слова оборачивались обманом. Но с тобой… твои буквы не колются, они будто обволакивают. И это ранит, как слишком яркий свет после долгой темноты».

«Теперь я твой друг? Не слишком ли быстро мы продвигаемся? Ты должна хотя бы пригласить меня на ужин!»

«Но разве мы не договорились об анонимности? Как я могу пригласить тебя куда‑нибудь поесть?.. Это была шутка, да? Создатель, я действительно плохо справляюсь, да?»

Она зачеркнула последнюю фразу, но чернила уже впитались в бумагу…

«Можем устроить ужин при свечах — ты пишешь, я готовлю», — быстро добавила она. Смех застрял в горле: она вдруг поняла, что хочет не просто шутить. Хочет, чтобы он увидел её настоящую.

«Хотя… боюсь, мой кулинарный талант ограничится подгоревшим хлебом».

«Подгоревший хлеб? Теперь я точно хочу на этот ужин. Хотя, признаюсь, я бы предпочёл, чтобы ты просто рассказывала».

Буквы появлялись с тихим шорохом, напоминавшим шелест листьев, и бумага становилась теплее там, где ложились его слова.

«Не волнуйся об этом».

Буквы появились с задержкой — будто он подбирал слова.

«Я неплохо лажу с людьми, это своего рода часть моей работы. Мы можем начать с чего‑нибудь простого. Расскажи мне что‑нибудь о себе, а я расскажу тебе что‑нибудь о себе».

Его почерк стал мельче, аккуратнее — как будто он старался не напугать её. Он сделал паузу, и страницы на миг потемнели, словно задумались вместе с ним. Затем буквы вспыхнули снова:

«Я неплохо лажу с людьми…»

Фиалка глубоко вдохнула. Перо скрипнуло по странице, оставив неровную линию. Она сидела у окна, и лунный свет ложился на страницы, превращая чернила в тонкие нити серебра. За стеклом шелестел дождь, будто вторя шороху появляющихся слов.

«Хорошо… Мой любимый цвет — фиолетовый. Как… как закат над морем у меня на Родине».

Он ответил мгновенно — буквы вспыхнули ярче:

«Фиолетовый? Это цвет тайны. А я люблю зелёный — как листья после дождя».

Бумага под пальцами стала прохладной, будто он на мгновение отстранился. Но когда он продолжил, тепло вернулось, и чернила засияли мягче.

«Ты действительно умеешь слушать», — написала она, удивляясь себе. — «Даже через бумагу».

Его ответ пришёл с долгим опозданием. Три удара сердца. Пять. Семь.

«Иногда слушать — это как держать руку над пламенем: не обжигает, но греет».

Чернила пахли дождём, будто он держал страницы под открытым небом.

К тому времени, как Фиалка легла спать, она многое узнала о новом знакомом. Например, что он ненавидит корицу, но обожает запах свежескошенной травы; что в детстве мечтал стать художником, но выбрал путь целителя, потому что «картины не спасают жизни»; что его любимое блюдо — жареная картошка с хрустящей корочкой, которую он ест руками, забывая о приличиях.

А ещё — что он умел не только слушать, но и понимать. Так, как никто прежде.

Она провела ладонью по закрытому дневнику, чувствуя тепло, которое не хотела отпускать. И это пугало её больше всего. Потому что никто прежде не смотрел на неё так, будто она — не тень, не ошибка, а что‑то ценное.

Это заставляло сердце биться чаще, а разум — кричать: «Беги!»

Но ещё сильнее её страшила магия дневника — та самая сила, что связывала их. Ведь именно магия когда‑то лишила её свободы, именно она держала её в цепях рабства. А теперь та же магия дарила ей тепло и понимание.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Противоречие разрывало её изнутри.

19

Солнце едва взошло, а Фиалка уже была на полпути в Трущобы. Ночью она не могла уснуть, думая о словах Соколицы: «Он отдаёт последнее, даже если сам мёрзнет».

Это раздражало её — почему маг ведёт себя так, будто его жизнь ничего не стоит? Она должна была увидеть это своими глазами.

Она видела, как на окнах домов, мимо которых она проходила, распускались морозные цветы. Воздух был пронзительно чистым, с лёгкой горчинкой мороза, и каждый вдох обжигал лёгкие.

Город только просыпался, поэтому она удивилась, когда увидела, что фонарь перед клиникой уже зажжён, а отступник бегает кругами по лечебнице, которая снова была полна народу.

В воздухе витал запах камфоры и пота, смешиваясь с металлическим привкусом крови. Где‑то в глубине слышалось прерывистое дыхание больного, а из‑за перегородки доносился тихий стон.

Фиалка отошла в сторону и прислонилась к стене. Она не хотела прерывать мага и довольствовалась наблюдением из тени.

Время шло, и она видела, как Костер исцелял всех, кто в этом нуждался: молодых и старых, мужчин и женщин, эльфов, людей и оборотней. И только сейчас до неё дошло, что этот человек действительно относился ко всем одинаково.

В их отряде было всего два эльфа — она сама и Варэль, — так что у неё никогда не было возможности оценить.

Со временем в клинике становилось всё тише и тише, пока не осталась одна Фиалка. Костер всё ещё не замечал эльфийку, прячущуюся в углу, и начал убираться в комнате.

Она уже хотела уйти, но что‑то остановило её — то, как он потёр висок, будто пытаясь прогнать головную боль.

«Он действительно выжат до капли», — подумала она, и слова вырвались прежде, чем она успела их обдумать.

Он выглядел измождённым. Золотистые волосы, обычно собранные в небрежный хвост, сегодня сильнее растрепались и падали на лицо непослушными прядями. Мягкие, но мужественные черты лица заострились от усталости, а заметная щетина придавала ему ещё более потрёпанный вид.

Комната была завалена пустыми склянками и окровавленными бинтами. На столе у окна громоздились стопки чистых простыней, а рядом — чаша с остывшим отваром, над которой ещё вился слабый пар. Поношенная магическая мантия с кожаными вставками, местами — пятна зелий. Ткань провисла на плечах, как изношенный плащ. Он даже не заметил, что рукав зацепился за угол стола.

— Ты выглядишь ещё хуже, чем вчера, — произнесла Фиалка.

Костер едва не выронил зелье, которое держал в руках. Он не ожидал услышать её голос. Фиалка никогда не приходила в клинику без Соколицы, но вот она была здесь — стояла в тени в задней части лечебницы и вопросительно смотрела на него.

— Ты плохо себя чувствуешь, Фи? Ты вчера чем‑то заболела? Если это не срочно, не могла бы ты подождать? У меня слишком мало манны, так что, боюсь, я сейчас не очень полезен.

Он знал, что выглядит уставшим. Создатель, у него не было сил разбираться с ненавидящими магов эльфами.

— Успокойся, маг. Я в порядке, я просто пришла убедиться, что ты оставил себе хотя бы одно одеяло, как и обещал Соколице.

Костер был ещё больше сбит с толку. Его пальцы на миг сжались вокруг склянки, а взгляд метнулся к двери, будто ища пути к отступлению. Соколица поручила эльфийке эту задачу? Это было единственное логичное объяснение, которое смог придумать его уставший мозг.

Фиалка ненавидела его за то, что он был магом, за то, что его сопровождал дух, за самое его существование. Сначала он пытался вразумить эльфийку, но через некоторое время перестал пытаться. Было трудно разговаривать с той, кто не прислушивается к твоим доводам.

— Они нужны им не меньше, чем мне, Фиалка. Даже если ты их ненавидишь, у меня есть магия, которая согреет меня, если случится худшее, но они замёрзнут там.

Это были не те слова, которых ожидала Фи. Она думала, что Соколица преувеличивает, когда говорит, что маг отдаёт всё до нитки. В этом не было никакого смысла, и ей действительно казалось, что она недооценила этого человека.

Её пальцы сжались в кулаки — ненависть к магу всё ещё жила в ней, но сейчас она боролась с другим чувством, незнакомым и пугающим. Сочувствием.

«Почему он не думает о себе?»

И всё же, когда он отвернулся, чтобы поставить склянку на полку, она заметила, как дрожат его пальцы. Это было крошечное открытие, но оно посеяло в ней зерно сомнения — а что, если он не такой, как все маги?

В этот момент она вспомнила, как Минерва сломала ей палец, чтобы проверить, сколько боли она выдержит. «Магия требует жертв», — сказала тогда хозяйка. Звук хрустнувшей кости до сих пор отзывался в её памяти, а запах зелий, которыми обрабатывали рану, вызывал тошноту.

А этот маг… он даже ребёнка утешает, залепляя ему содранную коленку.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

20

— Дерьмо демонов! Ты и впрямь дурак, — её голос дрожал, а дыхание стало прерывистым. Она сжала кулаки так сильно, что ногти впились в ладони, но не почувствовала боли. — Как ты можешь заботиться о других, если даже о себе позаботиться не можешь! Ты сказал, что у тебя закончилась манна! Разве у тебя нет зелий с Пылью? Что, если сюда прямо сейчас придут Инквизиторы?

Костер только моргнул. Его плечи поникли, а пальцы бессознательно сжали подол мантии.

Фиалка была в ярости. Он чувствовал, как от эльфийки волнами исходит гнев, и если бы та напала, он не смог бы защититься.

— У меня вчера закончились зелья… — начал целитель и ухватился за край стола, будто ища опору.

— Проклятье. Неудивительно, что Соколица присматривает за тобой, как за ребёнком. Дай угадаю, ты со вчерашнего дня даже не ел, да?

Когда Костер отвернулся, Фиалка поняла, что с неё хватит. Ненависть к магам была её щитом годами, но сейчас этот щит треснул. Она вспомнила, как он улыбался ребёнку, как терпеливо менял повязки, несмотря на пустоту в желудке.

«Если я не помогу, он просто упадёт где‑нибудь в переулке», — подумала она, и слова вырвались сами:

— Ты закрываешь клинику и идёшь со мной на рынок.

Костер просто моргнул. Он провёл рукой по лицу, пытаясь собраться с мыслями. Он ожидал криков, и, может быть, светящегося кулака в своей груди, но такое поведение было для него в новинку.

— Что? — Его пальцы дрожали, а на виске забилась жилка. Он сделал шаг назад, но запнулся о ножку стула, и на миг показалось, что он вот‑вот рухнет. — Почему ты так добра ко мне? Ты умираешь?

Фиалка увидела панику в его глазах. Она почти рассмеялась — настолько нелепым казался его вопрос в этой захламлённой комнате, где пахло лекарствами и усталостью.

— Я умираю? — Эльфийка фыркнула. — Никто не умирает. Закрой глаза и иди сюда.

Клиника вокруг них выглядела как поле боя: перевёрнутые склянки, окровавленные бинты, полупустая чаша с остывшим отваром. Солнечный луч, пробившийся сквозь окно, высветил пыль, кружащуюся в воздухе, будто остатки магии, которую Костер истратил за ночь.

Фиалка тоже не совсем понимала, почему она так добра. Вчера Соколица говорила: «Он отдаёт последнее, даже если сам мёрзнет». Тогда Фиалка лишь фыркнула, но сейчас, глядя на его осунувшееся лицо, поняла — это не преувеличение.

Может, это как‑то было связано со вчерашним монологом Соколицы. Она действительно мало что знала об этом человеке, и то, что он сегодня исцелял всех этих людей, ничего не получая взамен… Ну, скажем так, магистры, которые держали её в плену, так бы не поступили.

Костер шёл рука об руку с воительницей и нёс в руках корзину, в которой лежали тёплый хлеб, от которого поднимался пар, кусок твёрдого сыра и несколько румяных яблок. Они искали для него одеяло, что было непростой задачей, поскольку казалось, что Соколица скупила большинство из них.

Рынок гудел: где‑то звенели монеты, рядом торговец рыбой кричал, размахивая мокрым уловом. Воздух был насыщен запахами: солёная рыба, пряный перец, дым от жаровен.

Фиалка потянула Костера к прилавку, где пахло корицей и печёным тестом. Он невольно сглотнул, ощутив, как тепло буханки, которую продавец завернул в холстину, манит его, словно обещание уюта.

Костеру казалось, что он спит. Это не могло быть реальностью. Или могло?

«Ты не в Стране Снов, даже если эльфийка‑магоненавистница бредит», — поделился информацией его дух‑хранитель.

— Ты ужасно тихий, — заметила Фиалка.

— Я только что обсуждал со своим хранителем, реально ли это, и мы сошлись во мнении, что если бы это был сон, то у тебя, по крайней мере, была бы обувь. Я бы не смог придумать девушку, которая ходит по городу босиком в такой холод, даже если бы попытался. Как ты ещё не замёрзла до смерти?

Костер покосился на её босые ноги. Снег хрустел под его сапогами, а её ступни оставались бледными, без следов мороза. Он представил, как холод проникает в кожу, но Фиалка даже не вздрогнула — её дыхание оставалось ровным, будто она шла по тёплому песку.

И снова Фиалка удивилась тому, как много этот маг замечает.

— Я лучше людей переношу холод и жару, — пожала плечами Фиалка. Её белые волосы, собранные в тугую косу, переливались в солнечных лучах, а узкие глаза цвета мха внимательно скользили по прилавкам.

— Создатель, Фи! Это не значит, что ты не получишь обморожение!

Однако эльфийка, похоже, вообще не слушала. Она уже была на несколько прилавков впереди… Её движения были лёгкими, почти бесшумными, словно она скользила между толпами, не касаясь земли.

Похоже, наконец‑то она нашла одеяла. Они были красивыми, яркими, с вышитыми краями и стоили намного дороже, чем Костер когда‑либо смог бы себе позволить.

Фиалка смотрела на них и думала: «Это глупо. Он всё равно отдаст его кому‑нибудь». Но воспоминание о его усталом лице, о том, как он дрожал от холода, заставило её протянуть монету. «Пусть хотя бы сегодня он будет в тепле», — решила она, удивляясь собственной мягкости.

— Какой цвет ты предпочитаешь? — спросила Фи.

— Зелёный. Как листья в лесу… где я никогда не был, — смущённо добавил Костер. Он смотрел на одеяла, но видел не ткань, а лицо Фиалки — её решимость, скрытую за грубостью. «Почему она делает это для меня?» — подумал он, но вопрос остался без ответа.

«Ты сейчас похож на ребёнка, который впервые увидел радугу. Стыдно, да?» — прошептал дух в его голове.

— Если ты отдашь это одеяло кому‑то другому, я узнаю об этом, и тебе будет больно. Я видела, как ты раздаёшь последнее, Костер. Это не благородство — это глупость. Оно должно остаться у тебя. Мы поняли друг друга?

Костер просто кивнул. Его пальцы сжали корзину так, что побелели костяшки. Он хотел возразить, но взгляд Фиалки заставил его промолчать.

Фиалка была страшна, когда угрожала, и, похоже, всегда была серьёзна.

Лаварэль выполнил свою часть сделки, и к тому времени, когда Фиалка вернулась домой, дыру в крыше уже заделали. Было странно проводить день с магом без остальных.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Соколица была права: она не знала Костера. Фиалке пришлось признать, что маг оказался не таким, каким она его себе представляла.

Когда она думала о магии, то вспоминала Минерву и Дариуса, её хозяев, и то, как они использовали её только для личной выгоды и для того, чтобы причинять боль другим. Она вспомнила, как Дариус заставил её стоять на морозе без одежды, чтобы «закалить дух». «Слабая», — говорил он.

А этот маг… он даже беременную женщину утешает, проверяя здоровье её ребёнка.

Когда они уходили с рынка, Фиалка обернулась. У прилавка с травами стоял человек в плаще, его лицо скрывал глубокий капюшон, но взгляд — холодный, как лезвие — скользнул по ним и исчез в толпе.

Ветер донёс запах железа и ладана, и Фиалка невольно сжала рукоять ножа.

— Ты видел? — спросила она.

Костер пожал плечами, но его дух уже шептал: «Он знает нас».

21

Костер всё ещё был в замешательстве. Если бы кто‑то сказал ему вчера, что Фиалка собирается прийти в его клинику, а потом отвести его в магазин и купить дорогой подарок, он бы первым делом проверил, нет ли у этого человека травмы головы.

Духу Исцеления пришлось несколько раз убеждать его, что он не спит, и тёплое одеяло вокруг него и полный желудок тоже были тому доказательством.

Он провёл рукой по одеялу, ощущая мягкость ткани, и тут же отдёрнул пальцы, будто прикосновение обжигало.

«Это не может быть правдой», — подумал он, но запах свежего хлеба из корзины напоминал: всё реально.

Костер сжал край одеяла — оно было таким же зелёным, как её глаза. Ладони вспотели, а в горле встал ком — он не знал, что страшнее: поверить в доброту Фиалки или снова ошибиться. Он резко отпустил ткань, будто обжёгся.

«Ар! Прекрати!» — мысленно одёрнул он себя, чувствуя, как учащается пульс. Но разум отказывался принять это: как лёд, который не тает в ладони, несмотря на тепло.

«Возможно, она изменила своё мнение о нас», — подсказал Дух.

— Люди не меняют своё мнение за одну ночь! Ну, может, некоторые и меняются, но не такие упрямые эльфийки, ненавидящие магию.

— Мы не должны смотреть дарёному мастифу в зубы. С ней тоже обошлись несправедливо. Мы могли бы дать ей второй шанс.

— Да, мы могли бы это сделать. Но даже если Фиалка изменилась, что это значит для него?

Он попытался представить её лицо — и вдруг осознал, что думает о ней слишком часто. В этот момент его мысли оборвались, словно перерезанные нитью, потому что в голове возник образ: Фиалка, сидящая в своём холодном особняке, одна.

Дух был прав. Фиалка действительно страдала от злоупотреблений магией, и, возможно, Костер мог бы провести её через лабиринт её страхов, как когда‑то его самого вели сквозь тьму.

Фиалка нервно теребила край рукава, сидя за своим столом. Взгляд то и дело скользил к окну, за которым кружился снег, — будто она искала в этом монотонном движении ответ на тревожащий её вопрос. Она не знала, что написать. Как объяснить, что страх перед близостью сильнее, чем желание довериться? Что каждый раз, когда она пытается открыться, перед глазами встаёт лицо Дариуса, его ледяной взгляд.

Стол стоял у высокого окна в просторной гостиной опустевшего особняка. Когда‑то дом блистал мрачной роскошью: тёмные дубовые панели на стенах, массивный камин с резным орнаментом, высокие потолки с поблёскивающей лепниной. Парадные комнаты хранили следы былого великолепия — выцветшие гобелены, старинная мебель под чехлами, хрустальная люстра, покрытая паутиной.

Теперь же время и забвение взяли своё. Штукатурка осыпалась, обнажая кирпичную кладку. Паркет скрипел и прогибался под ногами. В углах клубилась пыль, а на подоконниках лежали холмики мёртвых насекомых. Даже в лучшие дни этот дом не был светлым: узкие окна едва пропускали солнечный свет, а тяжёлые портьеры всегда оставались задёрнутыми. Теперь же сумрак казался гуще, будто впитал в себя молчание покинутых комнат.

За окном кружился снег, оседая на разбитых витражных стёклах причудливыми узорами. В комнате было прохладно — камин давно остыл, и лишь слабый отблеск лунного света ложился на полированную поверхность стола, подчёркивая трещины в дереве. Воздух пах старой бумагой, воском от забытой свечи и едва уловимой горечью полыни — напоминание о тех днях, когда её поили отварами, чтобы заглушить боль.

Перо дрожало в её пальцах. Она то и дело поглядывала на страницы дневника — те оставались пустыми, и от этого тревога только нарастала. Бумага под пальцами была холодной, почти мёртвой, но Фиалка сжимала перо так крепко, будто оно могло удержать её от падения в бездну сомнений.

Наконец буквы вспыхнули бледно‑зелёным, будто пробудившись от сна, словно светлячки, застрявшие между страниц. Они мерцали, как далёкие звёзды, приглашая её сделать шаг в неизвестность.

«Тогда ты получишь его. Что тебя беспокоит?»

«Как ты знакомишься с кем‑то?»

Где‑то далеко, в другой части города, Костер кутался в зелёное одеяло, которое она купила. Оно хранило тепло его тела — а здесь, в этом доме, даже дыхание Фиалки превращалось в пар.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

22

Костер сидел в своей каморке на верхнем этаже клиники — крошечной, захламлённой комнатке с узким окошком, за которым метель заметала узкие улочки нищего квартала. Здесь всегда пахло травами, железом и чем‑то неуловимо горьким — то ли лекарствами, то ли усталостью. Воздух был плотным от запаха сушёного зверобоя и воска, а холод пробирался сквозь щели в оконной раме, заставляя пальцы неметь.

На столе громоздились склянки, стопки бумаг, полузасохшие пучки трав. За спиной Костера, на стене, висел потрёпанный рисунок — изображение леса, которого он никогда не видел. Свеча, поставленная в старый подсвечник, дрожала от каждого сквозняка, бросая на стены рваные тени. Пламя колебалось, то вытягиваясь вверх, то припадая к фитилю, словно пыталось убежать от сквозняка. Тени на стенах танцевали, превращаясь в причудливые силуэты — то ли зверей, то ли призраков.

Он опустил перо, улыбнулся уголком рта и быстро вывел ответ:

«Как правило, я с ними разговариваю».

Фиалка нервно провела пальцем по краю страницы. Бумага была прохладной, почти ледяной, но под её прикосновением словно теплела — как будто дневник откликался на её волнение. Фиалка ощутила, как по коже пробежали мурашки, будто бумага пульсировала в ответ на её волнение.

«Это главная проблема! Мы с ним почти не разговариваем. У нас очень разные взгляды на некоторые вещи, и поэтому мы только и делаем, что спорим о них…»

Костер вздохнул, провёл рукой по взъерошенным золотистым волосам. Свеча дрогнула от его движения, отбрасывая на стены причудливые тени, похожие на танцующих призраков. Он подумал о той, о ком не мог перестать думать, — о её резких словах, упрямом взгляде, неожиданной доброте.

Перо скрипнуло по бумаге:

«О! Я знаю это чувство! У меня есть… Она всегда перебивает меня, будто мои слова — это шум ветра. Я вижу, как её глаза загораются гневом, даже когда я пытаюсь объяснить самое простое. Может, выслушать друг друга? Хотя, признаюсь, я сам иногда предпочитаю заткнуть уши, когда мой собеседник начинает нудеть о пророчествах… Но понять, откуда берётся точка зрения другого, — это большой шаг вперёд. Кроме того, есть много других тем для обсуждения. Может быть, вы найдёте точки для соприкосновения».

Фиалка невольно улыбнулась. В её голове промелькнул образ — тот самый человек, из‑за которого она сейчас сидела здесь, сжимая перо так, что пальцы побелели.

Она представила его лицо, его упрямую складку между бровей, его молчаливую заботу, которую он так старался скрыть за колкостями.

«Спасибо за совет. Может быть, вам стоит сделать то же самое?»

Костер замер. Он сжал край стола, чувствуя, как ногти впиваются в дерево. Он глубоко вдохнул, пытаясь унять дрожь в пальцах.

Пламя свечи дрогнуло, будто от внезапного сквозняка. Он посмотрел в окно — снег валил гуще, укрывая город белым молчанием. В каморке же, несмотря на сквозняки, пахло тёплым воском и травами. Пламя свечи дрожало, но не гасло, словно защищало маленький островок света и тепла от зимнего хаоса за окном.

Костер задумался: сказать? Но как? Слова всегда застревали у него в горле, когда дело касалось чего‑то настоящего.

Он вспомнил её взгляд — холодный, но в тот момент, в клинике, в нём мелькнуло что‑то другое. Сочувствие? Доверие? Или это ему показалось?

Он заставил себя написать:

«Я много раз пытался… Но ты права. Сегодня, может быть, что‑то изменилось. У меня было странное общение с ней. Знаешь, когда ты ожидаешь, что люди будут вести себя определённым образом, а они делают что‑то совершенно другое, и ты просто удивляешься, что, разбери демоны, произошло. А ещё она купила мне хороший подарок. Наверное, я должен как‑то отплатить ей».

Фиалка долго смотрела на эти слова. Они светились в полумраке, как крошечные звёзды.

Она глубоко вдохнула, ощущая, как горло сжимается, будто её душит невидимая рука. Она чувствовала, как в горле встаёт странный ком — то ли от холода, то ли от внезапного понимания, что где‑то там, за снежной завесой, сидит человек, который тоже пытается разобраться в своих чувствах.

«Он такой же, как я», — подумала она. — «Боится, сомневается, но всё равно пытается».

Эта мысль согрела её сильнее, чем чашка горячего чая.

Она обмакнула перо в чернила и тихо, почти шёпотом, написала:

«Может, просто скажи ей об этом? Иногда самые простые слова — самые нужные».

Костеру нравилась та, кто был по другую сторону дневника. Она хорошо слушала и отпускала остроумные замечания. Было приятно, что есть с кем поговорить.

Он лежал в своей койке, накрывшись новым одеялом, и только тогда ему пришло в голову, что оно было точно такого же цвета, как глаза Фиалки. Эльфийка хорошо смотрелась бы, растянувшись на нём перед Костером…

Ар! Ему нужно было прекратить об этом думать. Один дружеский разговор не означал, что она собирается прыгнуть к нему в постель!

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

23

На следующее утро Фиалка, следуя совету, под предлогом того, что принесёт ему завтрак, завела разговор с Костером.

Фиалка поставила перед ним миску с кашей, от которой поднимался пар, распространяя сладкий аромат корицы и мёда. Фиалка вдохнула его, и на миг ей показалось, что она снова в детстве, у очага в родительском доме.

Тепло миски согревало ладони, а пар рисовал причудливые узоры в холодном утреннем свете. Где‑то за стеной кричали торговцы, но здесь, в этой комнате, время будто замедлилось.

Тот умел интриговать. Чем больше она слушала мага, тем меньше понимала, почему вообще его ненавидела. Да, он был магом, но даже если бы он захотел — не смог бы больше отличаться от тех, кто держал её в рабстве.

В этот момент она вспомнила, как Дариус приказал ей добить поверженного мага. «Слабаки не заслуживают жизни».

А Костер… он даже Инквизитору перевязал рану, шепнув: «Ты тоже человек».

Эти слова эхом отдавались в её голове, разрушая стены, которые она строила годами. Она взглянула на его руки — те самые, что исцеляли, а не калечили, — и впервые за долгое время почувствовала, как в груди что‑то дрогнуло.

Фиалка по‑прежнему не была согласна с идеей «освободить всех магов», но теперь она понимала, откуда она взялась у этого человека. И, похоже, Костер тоже это понимал.

В конце концов, они нашли что‑то общее.

Фиалка невольно вгляделась в его зрачки — не потемнели ли они? Но Костер просто улыбнулся, и она отвела взгляд, ругая себя за подозрительность.

Фиалке нравилось слушать рассказы Костера о его похождениях до того, как он приехал в Гавань. Ей приходилось признать, что Костер действительно был выдающейся личностью.

Раньше она всегда видела в нём слабого мага, нуждающегося в защите. Но на самом деле этот человек много лет сражался с Инквизицией. Он сбежал из темницы в Альтаре, когда стража уже готовила Костер для его казни. Он лечил раненых повстанцев в горах, прячась от облав. Однажды он остановил кровотечение у солдата Инквизиции, хотя тот держал меч у его горла.

Его руки знали и целебные травы, и тяжесть боевого посоха. Он был не только целителем, но и боевым магом. Несколько раз оказывался в темнице и сбегал оттуда. И теперь носил в своём теле дух Исцеления.

Она всё ещё не знала, как относиться к этому духу. После того как Фиалка выслушала объяснения Костера о разнице между духами и демонами, она поняла его лучше, но всё равно не доверяла духу. Иногда он слишком сильно давил на Костера.

Когда он заговорил о побеге из темницы, его пальцы сжались на зелёной ткани. Одеяло было мягким, как мох, и хранило тепло его тела. Костер провёл по нему рукой, ощущая, как ткань впитывает его дрожь, а запах свежей шерсти смешивался с едва уловимым ароматом её волос.

Фиалка заметила это и тихо спросила:

— Оно греет?

— Больше, чем ты думаешь, — ответил он, не поднимая глаз.

Его пальцы сжали ткань так сильно, что побелели костяшки. Он хотел сказать больше — что это одеяло напоминает ему её взгляд, её упорство, её неожиданную доброту, — но слова застряли в горле, а сердце билось так громко, что, казалось, она могла услышать.

За завтраком Костер вдруг замер, прислушиваясь к шуму на улице. Тепло от миски с кашей ещё грело его ладони, но в следующий миг всё изменилось.

Шум улицы, только что уютный и привычный, превратился в зловещий гул. Он почувствовал, как радость утра рассыпается в прах, а в воздухе повисло нечто тяжёлое, как предгрозовая тишина.

— Снова Инквизиция, — пробормотал он.

Фиалка резко втянула воздух. Пальцы сами нашли рукоять ножа, спрятанного в рукаве. Мышцы напряглись, будто готовясь к прыжку, а в висках застучало: «Он это не заслужил…»

А потом, когда Фиалка уже собиралась уходить, её взгляд упал на клочок бумаги, приколотый к двери. На нём был выжжен знак — глаз в треугольнике.

Она молча показала его Костеру, и тот побледнел.

Этот знак он видел на дверях дома своего учителя — за день до того, как дом сгорел дотла.

«Они нашли нас», — подумал он, и холод пробежал по спине, будто невидимая рука коснулась позвоночника.

Он знал: глаз в треугольнике — символ Ордена Чистоты, тех, кто охотился за магами не ради закона, а ради удовольствия.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

24

Шли дни, и они, сами того не замечая, переписывались почти каждую ночь.

Костер был впечатлён. Раньше её буквы прыгали, как испуганные мыши, а теперь выводились ровными рядами, будто солдаты на параде. В одном из писем она даже нарисовала крошечный цветок на полях — Костер долго разглядывал его, пытаясь понять, что это: ромашка или колючка.

Подчерк незнакомки стал намного лучше, и они, казалось, чувствовали себя более комфортно. Если им нужен был совет или анонимное мнение, они обращались друг к другу. Но в основном они просто писали о разных книгах, которые читали. Это стало чем‑то вроде традиции между ними.

Костер открывал лечебницу, а Фиалка уже ждала его у двери с едой. Сегодняшний день не стал исключением.

Они уже сидели за столом и ели ветчину со свежим хлебом. Ветчина источала пряный аромат, а хлеб хрустел под ножом, выпуская облако тёплого запаха. Костер невольно улыбнулся: Фиалка всегда выбирала для него самую румяную горбушку.

— …Итак, я проиграл пари и проколол ухо. К сожалению, я где‑то потерял серьгу, и это позор. Мне сказали, что я в ней шикарно выгляжу…

Тишину разорвал грохот распахнувшейся двери. В помещение ворвался вихрь из кожи, металла и язвительных замечаний.

Это была Соколица — её сапоги оставили следы грязи на чистом полу, а в волосах запутались листья, будто она только что продиралась через чащу.

— Сиськи Девы! Что произошло, пока меня не было? Вы двое, кажется, разговариваете, чего не было на прошлой неделе, когда я была здесь.

Прежде чем кто‑либо из них смог ответить, атаманша продолжила:

— Знаете, что? Мне всё равно. Я хотела поговорить с вами обоими в любом случае. Мне нужно, чтобы вы пошли со мной в Клыкастую яму. Там видели парочку небольших дракончиков, и мы должны навести там порядок. Встретимся ровно утром у ворот. Мы также возьмём с собой Варель, Кассандру и Лаварэля. После того, как в прошлый раз дело закончилось настоящим большим драконом, я не хочу рисковать оказаться неподготовленной.

В памяти Костера вспыхнул образ: чешуйчатая туша, рвущая воздух, огонь, пожирающий деревья. Он посмотрел на миску с остывающей похлёбкой, на крошки хлеба у своих пальцев — и вдруг осознал, как хрупка эта мирная сцена.

«Завтра мы можем не вернуться», — подумал он, но вслух лишь буркнул:

— О! Так теперь ты вспомнила, что тебе нужен лекарь!

Костер был в ярости, когда в прошлый раз они притащили полумёртвую атаманшу в его клинику. «Вы что, совсем без головы? — хотел закричать Костер. — Дракон — это не разбойник с ножом! А если бы Лаварэль промахнулся»

Какой отряд отправится в бой с двумя поножовщиками, но без лекаря, когда речь идёт о драконах? Он знал, что они не знали, что там будет дракон, но всё же… Меры предосторожности — это не просто слова на бумаге. Это жизни, которые можно потерять из‑за глупости.

— Несмотря на меня как побитый щенок. Я пойду, но буду ныть всю дорогу!

Костер провёл рукой по волосам, чувствуя, как под кожей пульсирует гнев. Он сжал кулаки, но тут же разжал их, пытаясь унять дрожь в пальцах.

«Ты ведёшь себя как мальчишка!» — ругал он себя, роняя перо на пол. Оно покатилось к ногам Фиалки, и он поймал себя на том, что смотрит на её ботинки — такие аккуратные, несмотря на грязь улиц.

Фиалка фыркнула рядом с ним.

— Как будто ты не ныл бы в ином случае… — пробормотала она.

Костер хотел возразить, но увидел, как уголки её губ дрогнули в улыбке. Он замолчал, чувствуя, как раздражение тает, словно снег на ладони.

— …И я не понесу палатки, — добавил он через некоторое время.

— Справедливо. А ты, Фи? Готова к приключениям в прекрасной Шипастой Яме со всеми своими любимыми друзьями?

Фиалка знала: если она откажется, Соколица всё равно пойдёт вперёд, а остальные последуют за ней. Кто‑то должен был оставаться трезвым среди этого безумия. Кто‑то, кто не бросится в пасть дракона ради трёх грошей и хорошего четверостишья для баллады.

— Кто‑то должен прикрыть твою спину, — ответила она.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

25

Они втроём немного поговорили и составили список того, что нужно купить на рынке. В конце концов Фиалка ушла с Соколицей, чтобы помочь ей перенести снаряжение в особняк.

Выходя за дверь, она чувствовала на себе взгляд целителя. Он смотрел, как её тень тянется по булыжникам, повторяя каждый шаг. Он смотрел так, будто видел её насквозь — как в тот день, когда она впервые вошла в его лечебницу, дрожа от холода и страха.

Это был взгляд, который она не могла забыть: не жалость, а понимание, будто он знал, что скрывается за её колючей оболочкой. В этом было что‑то до боли знакомое — будто он видел её так тысячи раз во сне.

Солнце уже поднялось высоко, и тени от прилавков стали короткими, почти незаметными. Рынок ещё не проснулся: продавцы зевали, раскладывая товары, а редкие покупатели бродили между рядами, словно призраки.

Фиалка и Соколица шли бок о бок, их шаги эхом отдавались на мощёной площади, пока они не свернули в узкий проход между лавками.

— Нам нужно поговорить.

Фиалка ожидала услышать что‑то подобное, поскольку её атаманша была непривычно молчалива всю дорогу.

— Не знаю, что заставило тебя передумать насчёт Костера, но он хороший человек, и я искренне надеюсь, что у тебя добрые намерения.

У Соколицы явно включился режим старшей сестры — как любила говорить Касандра.

— Я не убью его, если ты этого боишься… — Фиалка резко втянула воздух, пальцы дрогнули на пряди волос, будто пытаясь скрыть румянец, который разливался по щекам.

Она сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони — это был единственный способ удержать себя от резкой фразы.

— Ты была права, когда сказала, что я совсем его не знаю, поэтому я трачу время на то, чтобы узнать его. Он действительно не такой, каким я его себе представляла.

От Соколицы не ускользнул розовый оттенок на ушах эльфийки.

— Если так, то прости, что я к тебе пристаю. — Соколица гордилась тем, что Фиалка перестала прятаться за маской неприступности. Раньше эльфийка отвечала на любую попытку сближения колючей фразой, а теперь… теперь она хотя бы слушала, не перебивая. — Я горжусь тем, что ты стала свободнее в своих мыслях.

Атаманша улыбнулась.

Фиалка никогда не любила людей. Она родилась в лесном племени, где о ней заботились, ценили и любили. Когда же она попала к людям — к магам — те оказались жестоки к ней, используя в своих целях и сделав рабыней. Соколице действительно было приятно видеть, что эльфийка переросла страх, который внушили ей в Эстере.

Ряды прилавков тянулись вдаль, как змеиные кольца: здесь блестели мечи, там висели рулоны ткани, переливаясь всеми цветами радуги. Воздух был густым от запахов — кожи, металла, специй, — и где‑то вдалеке слышался смех детей, гоняющихся за голубем.

Они прошли мимо продавцов доспехов и тканей, и теперь Соколица, как обычно, болтала без умолку. Они задержались, чтобы купить фрукты, и пока Соколица торговалась, Фиалка осмотрела другие прилавки.

Её взгляд упал на маленькую золотую серёжку. Она замерла у прилавка. Серёжка сверкнула на солнце, как капля золота.

Фиалка протянула руку, но замерла. Что она делает? Это глупо. Это просто украшение.

Рядом торговец кожей кричал: «Свежий дуб! Прочный, как драконья шкура!», но она не слышала — только биение своего сердца.

Серёжка была точной копией той, о которой он рассказывал со смехом: «Я проиграл пари, а потом потерял её».

«Это глупо», — шепнул внутренний голос. — «Он даже не поймёт, почему ты это сделала».

Но другой голос, тихий и настойчивый, возразил: «А если поймёт?»

Фиалка сжала монету в руке, чувствуя, как пот проступает на ладони. Она не знала, что чувствует — страх, волнение или что‑то ещё, что она боялась назвать.

Но когда торговец завернул серёжку в тряпицу, она поняла: это уже не вернуть. Под влиянием момента она, не раздумывая, купила её. Фиалка могла отдать её магу в качестве предложения мира на следующее утро.

Покидая рынок, она решила: «Завтра у ворот я просто вложу её ему в руку. Без слов. Но что, если он спросит? Что я отвечу?»

Фиалка сглотнула, чувствуя, как сердце бьётся быстрее. Это был не просто подарок — это был шаг в неизвестность, признание того, что её стены начали рушиться.

Она сжала кулак, ощущая, как металл серёжки оставляет след на коже. «Пусть сам догадается», — повторила она мысленно, но уже знала: этот жест скажет больше, чем любые слова.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

26

«Возможно, я влюбился…»

«Поздравляю?»

«Нет, ты не понимаешь! Это проблема! Ну, отчасти это и твоя вина! Зачем ты велела мне с ней поговорить?»

«Просто чтобы напомнить тебе: ты последовал своему собственному совету, и я не понимаю, в чём проблема».

«Проблема в том, что я всё ещё не уверен, что она меня не ненавидит! Мы едва знакомы, и я не хочу всё испортить!»

«Ну, я не лучший человек, чтобы спрашивать совета в таких делах. Я даже не знаю, как должна ощущаться влюблённость».

«Это как… как если бы ты вдруг увидела, что твой меч превратился в цветок. Костер провёл ладонью по лицу, будто стирая невидимую пелену. Его пальцы дрожали, и он поспешно сжал их в кулак, пряча волнение. Ты знаешь, что он всё ещё может ранить, но теперь он пахнет, и ты не понимаешь, что с этим делать», — ответил Костер.

«Ну, теперь я чувствую себя полным идиотом. Ветер шелестел за окном, и этот звук будто подчёркивал неловкость момента. Ты никогда не влюблялась? Это такое опьяняющее чувство! Ты хочешь быть рядом с ней, делать её счастливой, улыбаться, когда она смотрит на тебя…»

Перо дрогнуло в его пальцах, и он резко выдохнул, будто пытаясь сбросить наваждение.

«…и бросить её на ближайшую кровать».

Он запнулся, осознав, что собирался написать, и покраснел.

«Ладно. Это зашло немного слишком далеко, но разбери всё демоны, она так потрясающе выглядит, и я даже не знаю, с чего всё началось! » В голове промелькнул образ: Фиалка, уходящая по булыжникам, её тень тянется за ней, как немая просьба остаться. Он сглотнул. „Почему это так важно?“ — спросил он себя, но ответа не было.

«Как ты можешь не знать, что чувствуешь? — Её голос звучал ровно, но в воздухе пахло дождём — он всегда усиливал её тревогу.

Костер почувствовал, как пот выступил на ладонях, и сжал край стола, чтобы унять дрожь».

«Ну, я просто посмотрел на неё, когда она уходила сегодня, и меня осенило. Она красивая — не как эльфийки из сказок, а по‑настоящему: её глаза светятся, когда она спорит, а голос становится ниже, когда она говорит о чём‑то важном. И она слушает. Не просто кивает, а слышит каждое слово, будто оно — ключ к чему‑то большему. Жаль, что она ненавидит меня…»

«Ты дурак, если думаешь, что всё обречено, ещё до того, как что‑то началось».

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

27

Костер был полностью готов и ждал остальных у городских ворот.

Он снова плохо спал, но на этот раз не из‑за кошмаров. На сей раз — из‑за одной эльфийки с золотистыми волосами, которая преследовала его во снах.

Он то и дело видел перед собой зелёные глаза и страстные поцелуи, чувствовал тепло её кожи. А потом просыпался, чувствуя, как ночная рубашка прилипает к спине, а в груди стучит один‑единственный образ — её лицо, её смех, её взгляд, от которого сердце сжимается, будто в тисках.

Такого с ним не случалось с подростковых лет! «Ради всего святого, он же взрослый!» После этого он не мог уснуть, потому что каждый раз, закрывая глаза, видел эту проклятую эльфийку.

Часы тянулись, как века. Когда первые лучи пробились сквозь ставни, он понял: сна не будет.

Он поднялся, чувствуя тяжесть в ногах, будто они были налиты свинцом, и подошёл к окну. Город ещё спал, но небо уже розовело, обещая холодный, ясный день.

«Время двигаться дальше, — подумал он, натягивая плащ. — Даже если сердце не хочет».

Пролежав в постели какое‑то время, Костер решил, что всё бесполезно. Поэтому он просто умылся и пошёл прямо к воротам города.

«Жизнь несправедлива, — думал он, проводя ладонью по лицу, будто пытаясь стереть следы бессонницы. — Почему именно сейчас? Почему именно она?»

Он вспомнил, как её пальцы касались его руки, передавая миску с кашей, и как он задержал дыхание, боясь спугнуть этот миг.

«Это не просто влечение, — осознал он вдруг. — Это что‑то большее, что‑то, чего я не могу назвать».

Но страх сковывал его: а если она посмеётся? А если он разрушит то хрупкое доверие, что между ними возникло?

«Жизнь несправедлива», — думал он. Фиалке он даже не нравился! А он тосковал по ней, как какой‑то подросток!

Стояло холодное утро. Воздух был свежим, на небе не было ни облачка — значит, сегодня не ожидалось настоящей бури.

Костер стоял у ворот и смотрел, как восходит солнце. Он должен был забыть о прошлой ночи. Дружба между ним и Фиалкой была чем‑то новым и неожиданным, и он не собирался её разрушать. Эльфийка не обрадуется его ухаживаниям.

К тому же дух‑спутник молчал, и это молчание было тяжелее обычного. Обычно он шептал советы, подбрасывал воспоминания, но сегодня — ни звука, будто затаился, ожидая чего‑то.

Пока он ждал, ветер усилился, принося с собой странный запах — не то тления, не то разлагающейся древесины. Костер поёжился, но не смог определить источник.

Мысли кружились, как листья на ветру: то о её улыбке, то о том, как глупо он выглядел, когда запнулся на слове, то о возможной опасности впереди. Это лишь добавило беспокойства к его и без того спутанным мыслям.

Остальные члены отряда начали прибывать вскоре после восхода солнца. Лаварэль пришёл последним. И когда все собрались, они вместе выдвинулись в сторону Шипастой Ямы.

— Доберёмся до лагуны, где нас будет ждать лодочник. Оттуда недалеко до острова, о котором говорила заказчица. Думаю, всё остальное не составит труда, — сказала Соколица.

Как правило, таких объяснений было достаточно — если только посреди пути не оказывалось, что в дело не вовлечены инквизиторы (которых ненавидел Костер), работорговцы (которых ненавидела Фиалка) или маги крови (которых ненавидели вообще все).

Путь был недолгим, но холодный воздух обжигал лица.

Дорога вилась между деревьями, чьи стволы были гладкими, почти искусственными, а ветви тянулись вверх, будто пытались дотянуться до неба. Ни птиц, ни насекомых — только шелест листьев и скрип веток, напоминающий стоны старого дома.

Воздух пах сыростью и чем‑то металлическим, будто где‑то рядом текла река с железистой водой. Костер невольно сжимал рукоять ножа: хотя явной угрозы не было, ощущение, что за ними следят, не отпускало.

Дорога шла через редкий лес, где деревья стояли слишком ровно, будто посаженные по линейке. Ни птиц, ни насекомых — только шелест листьев и скрип веток. Костер невольно сжимал рукоять ножа, хотя явной угрозы не было.

Костер шёл позади всех, погрузившись в раздумья. Холодный ветер пробирал до костей, а тишина леса давила, будто предвестник беды.

И в этот момент Фиалка подошла к нему.

— Это, наверное, глупо, но у меня есть кое‑что для тебя, — Фиалка замолчала, будто сомневаясь, стоит ли продолжать. Её пальцы теребили край сумки, а взгляд скользил по его лицу, пытаясь уловить реакцию.

Фиалка достала из сумки небольшой свёрток, завёрнутый в мягкую ткань. Она сглотнула, чувствуя, как сердце бьётся быстрее. «Это слишком смело?» — мелькнула мысль. Но она вспомнила его улыбку, когда он рассказывал о своих книгах, и решилась.

— Я купила его вчера, когда мы ходили с Соколицей на рынок, и подумала, что тебе может понравиться.

Костер оторвал взгляд от свёртка и посмотрел в глаза эльфийке. Всё, что он пытался забыть, нахлынуло на него: покрытые магическими знаками руки, державшие его лицо, толкающие его колени, зелёные глаза, смотрящие на него — те же самые зелёные глаза, которые вопросительно смотрели на него сейчас.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

28

Костер развернул маленький свёрток и ахнул.

— Я… Я не знаю, что сказать! Она точно такая же, как моя! Спасибо. Это очень мило с твоей стороны.

Фиалка почувствовала, как жар приливает к щекам, а уши будто горят в ледяном воздухе. Она сжала пальцы в кулаки, пытаясь унять дрожь, но когда Костер улыбнулся ей, всё внутри перевернулось.

Она заставила себя улыбнуться в ответ, хотя губы дрожали, будто не решались принять эту нежность.

До конца пути они шли рука об руку, и каждый шаг по каменистой тропе будто вбивал в Костера мысль: «Это реально».

Он то и дело поглядывал на её ладонь в своей, на тонкие пальцы, на едва заметный шрам у запястья. «Как я мог не видеть этого раньше?» — думал он, но тут же обрывал себя: «Не сейчас. Не здесь».

А вокруг уже виднелся берег, и море блестело, как расколотое зеркало.

Если кому‑то это казалось странным, то они держали мысли при себе. Фиалка подозревала, что Соколица попросила остальных не мешать им, за что она была ей благодарна.

Но каждый раз, когда она ловила себя на этом, в голове звучал тревожный звоночек: «Слишком спокойно. Слишком красиво. Это не к добру».

Она взглянула на Костера, на его серебристые волосы, подсвеченные солнцем, и сердце сжалось. «А если это последний раз, когда я вижу его таким?»

Она резко отвернулась, пытаясь отогнать мысль, но она прилипла, как паутина.

Соколица спрыгнула на песок, и он оказался неожиданно горячим под ногами — даже сквозь сапоги. Она провела ладонью по карте, чувствуя, как бумага слегка липнет от влажности. В воздухе витал запах йода и чего‑то гнилостного, будто под поверхностью воды скрывалось что‑то мёртвое.

Ещё раз проверила карту, которую оставила ей Адриана.

Остров выглядел чудесно: пальмы с листьями, похожими на зелёные веера, качались над песчаным берегом, а воздух пах солью, тропическими цветами и чем‑то сладковатым, будто перезрелые плоды.

Но вода у берега отливала перламутром, и, если присмотреться, в ней мелькали тонкие нити, похожие на паутину. Они извивались, как живые, и иногда всплывали на поверхность, образуя странные узоры.

Листья на деревьях шевелились не в такт ветру — они двигались синхронно, будто подчиняясь невидимому ритму.

— Если эта колдунья ждала столько времени, может, подождать и ещё пару часов, — намекнул Лаварэль, останавливаясь вплотную к атаманше и отряхивая со своих бархатных штанов белёсый налёт морской соли. Задача выглядела откровенно невыполнимой.

Соколица покосилась на него и, едва сдержав улыбку, тихо хмыкнула в ответ.

— У тебя всегда мысли только о «тварях», — пробурчал полуэльф. — Тебе не приходило в голову, что иногда надо и отдыхать? Я вот, например, уже чувствую, как мои ноги умоляют о передышке. И эти бархатные штаны… Они не для джунглей, знаешь ли.

— Очень часто приходит, — призналась атаманша. — Но я не хочу во время отдыха стать пищей для чего‑то опасного. Ты забыл, как в прошлом году нас чуть не сожрал тот болотный змей? А ведь он тоже выглядел мирно — пока не открыл пасть.

— Как по мне, лесочек выглядит вполне мирно.

Соколица, внимательно вглядывавшаяся в чащу, вынуждена была кивнуть.

— Именно это меня и беспокоит, — призналась она. — В таких местах всегда есть подвох. Помню, как в Эстерских топях всё казалось тихим, пока из‑под воды не вылезли те твари с щупальцами. Я не хочу повторить ошибку.

— Всё так сложно? — поинтересовался бард.

— Ну, видишь, Адриана искала не кого‑то, а нас. Мы давно уже не самые дешёвые наёмники в городе, и у нас есть некоторая репутация. Обычно нас зовут, когда надо убить как минимум двухметрового демона или сходить поговорить с главарём изумрудников, или когда в дело замешана магия крови, или когда всё это вместе — часть неразрешимого политического кризиса, и кому‑то надо спрятать концы своих косяков в воду.

В прошлый раз, когда мы зачищали башню в Западном Предместье, там были следы ритуалов крови. Мы единственные, кто не сбежал.

— Я тебя понял…

— …И маловероятно, что Адриана выбрала нас просто чтобы мы прогулялись по лесочку и позагорали на пляже. Если мы всё ещё не встретили ни сумеречных тварей, ни драконов, то, скорее всего, дело настолько стрёмное, что надо ожидать как минимум магической катастрофы: трещин в пространстве, из которых сочится тьма, или земли, что оживает под ногами, или тишины, которая давит на уши, будто перед грозой, но без единого дуновения ветра.

Лаварэль и Соколица синхронно обернулись за спину, где, тихо переговариваясь, Костер помогал Фиалке выйти из лодки.

Лаварэль оборвал фразу на полуслове, почувствовав, как волоски на руках встали дыбом. Он обернулся за спину и подумал: «Они даже не замечают, как лес вокруг них меняется», — но вслух лишь хмыкнул.

— Источник, что вообще происходит? — спросила Фиалка, и её уши невольно напряглись, пытаясь уловить звуки, которых больше никто не слышал.

Она вдохнула глубже, и в ноздри ударил запах тления, будто где‑то горели кости.

— Кто‑то из них зачарован? Может быть, оба? Как думаешь, это может быть часть плана Адрианы или дело в чём‑то ещё?

— Я думаю, что дарёному коню в зубы не смотрят, — философски отозвался Лаварэль. — Пока эти двое не пытаются убить друг друга — просто лови момент и получай удовольствие.

Хотя, честно говоря, мне бы сейчас больше подошёл бокал вина и мягкая подушка, чем этот лес, который смотрит на нас, как голодный зверь.

Но его пальцы невольно сжали рукоять меча, а взгляд скользнул к лесу, где между деревьями мелькнуло что‑то тёмное, похожее на силуэт, но без чётких очертаний.

Ветви скрипели, будто их сгибала невидимая рука, а листья падали, кружась в странном танце, хотя ветра не было.

Фиалка прищурилась, пытаясь разглядеть, но тень растворилась, оставив лишь ощущение, что за ними наблюдают.

Когда отряд двинулся вглубь острова, тишина стала почти осязаемой. Воздух сгустился, пахнув гнилью и железом, а кожа покрылась мурашками, будто лес высасывал тепло.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Даже волны перестали шуметь, и этот звук исчез так резко, что в ушах зазвенело.

И где‑то вдали, в глубине чащи, раздался глухой рокот, будто кто‑то огромный перевернулся во сне. Но это был не просто звук — он вибрировал в костях, заставляя зубы скрипеть.

Земля дрогнула, и листья осыпались с деревьев, обнажив чёрные ветви, похожие на когти, тянущиеся к небу.

29

Убивать драконят для отвлечения внимания перестало получаться после первой дюжины.

Костер устал, и его мысли постоянно возвращались к рыжеволосой эльфийке. Она снова удивила его. Серьга была чем‑то, за что он не знал, как отплатить. Это был такой неожиданный жест. Он просто не представлял, что делать с эльфийкой.

«Она тебе нравится», — прошептал голос духа.

«Друг мой, сейчас не время говорить мне, что она не стоит моих усилий. Я знаю, что выдаю желаемое за действительное, но она была добра ко мне, и я поддался слабости».

«Но она пахнет как дом. Эльфийка успокаивает нас».

«Подожди… ты тоже в неё влюблён? Ты, кажется, затихаешь, когда она рядом».

«Нам нужно, чтобы она была рядом», — ответил дух.

Костер был ошеломлён. Он всё ещё пытался осмыслить слова духа, когда воздух разорвал пронзительный визг.

Он обернулся — и сердце упало: маленький дракончик, незаметный среди камней, уже вцепился в ногу Фиалки. Время будто замедлилось: он видел, как её глаза расширяются от боли, как она падает, а зверь уже целится в горло.

Костер был ошеломлён. Он и представить себе не мог, что такое когда‑нибудь произойдёт. Это — согласие Исцеления на его влюблённость.

Всё произошло быстро. Фиалка лежала на земле, её нога была в кровавой каше из разорванной ткани и осколков льда. Она стиснула зубы, но из горла вырвался сдавленный стон. Кровь пульсировала между пальцами, а запах железа заполнил воздух.

Костер бросился к ней, чувствуя, как холод пробегает по спине: «Только бы успеть…»

Только что она бежала рядом с Соколицей, а в следующий миг уже лежала на полу с прокушенной ногой. Дракончик целился ей в горло, но в следующий миг ледяная стрела заморозила существо на месте, а другая разнесла его вдребезги.

Фиалка лежала на земле вся в крови и ледяных осколках. Она не смогла бы встать, даже если бы захотела — слишком сильно болела нога.

Через мгновение Костер оказался рядом с целебным зельем в руках.

— Ребята, я думаю, пора разбить лагерь, чтобы мы могли привести себя в порядок, а Костер мог перевязать Фиалку, — сказала Кассандра.

Её голос дрогнул, но она тут же взяла себя в руки. Она бросила быстрый взгляд на Лаварэля, и тот кивнул, молча беря на себя роль стража. Соколица лишь крепче сжала меч, её глаза метались по лесу, будто выискивая новую угрозу.

— Кесси, вы можете собрать трофеи, а мы с Лаварэлем поставим палатки. Костер, почини нашу Фиалку, — после приказа Соколицы все занялись делом.

Костер не слышал её слов. Всё его внимание было сосредоточено на эльфийке, которая ждала, когда подействует исцеляющее зелье.

Они двинулись к ручью, чьи воды сверкали в лучах закатного солнца, отражаясь в каплях росы на траве.

Лаварэль первым начал разбивать лагерь, бросая палатку на траву с таким видом, будто это был мешок с картошкой. Его движения были резкими, нервными — он то и дело поглядывал на Фиалку, но молчал.

Кассандра тем временем собирала трофеи, её пальцы ловко перебирали чешуйки дракона.

Соколица осматривала периметр, её меч блестел в закатном свете, будто предупреждая тьму: «Не подходи».

Костер осторожно поднял Фиалку и понёс к месту стоянки, стараясь не потревожить рану.

— Я не могу тебе дать больше одного зелья за раз, но укус нужно будет лечить дольше — он, кажется, очень глубокий. Зелье, похоже, остановило кровотечение, но мне придётся использовать магию, если ты не хочешь хромать до конца жизни.

Костер чувствовал себя несчастным и старался смотреть куда угодно, только не на эльфийку.

Фиалка всегда ненавидела магию, особенно если кто‑то хотел использовать её против неё. Поэтому до этого момента Костер всегда старался давать ей зелья, пока этого было достаточно. Теперь у него не осталось выбора.

Он либо должен был пустить в ход магию — и эльфийка возненавидела бы его, — либо ему пришлось бы жить с сознанием того, что её хромота была его виной.

— О чём ты сожалеешь? Это не ты меня укусил.

Костер посмотрел на эльфийку, и их взгляды встретились. В них не было гнева или ненависти, но что‑то более глубокое.

— Я имею в виду, что я должен использовать магию. Тебя это устраивает? Мне нравится, когда моя шея повёрнута под тем углом, что сейчас… — Он запнулся, пытаясь подобрать слова. — Я знаю, ты боишься. Но я не причиню тебе вреда. Я клянусь. Это будет мягко, как дыхание ветра.

— Я доверяю тебе, Костер. Продолжай.

Её голос дрожал, но в нём звучала твёрдость. Она сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони, и прошептала:

— Если ты скажешь, что это не больно, я постараюсь поверить.

Она увидела, как глаза мага расширились от удивления.

Фиалка впервые почувствовала магию Костера, и, если честно, это её пугало.

Она не помнила большую часть своей жизни — её память была выжжена ещё в первые дни рабства. Но остаточные страхи жили в костях, в инстинктах, в дрожи пальцев при виде светящихся рун.

Она знала: магия = боль. Магия = потеря. Магия = те холодные комнаты в Эстере, где её держали на цепях, где голоса в капюшонах шептали формулы, а её тело дёргалось в ритме чужих заклинаний.

Магия всегда причиняла боль, и в этот раз было не исключение. Но она не хотела разочаровывать целителя.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

30

Фиалка закрыла глаза и ждала боли, но её не было. Она ждала крика, ждала, что боль разорвёт её изнутри, но вместо этого почувствовала… покой.

Тепло окутало её ногу, как мягкий плед, а в груди разлилось странное чувство — будто что‑то сломанное начало восстанавливаться.

Она приоткрыла глаза и увидела лицо Костера: его брови были нахмурены, губы шептали заклинания, а в глазах светилась такая сосредоточенность, что ей вдруг захотелось протянуть руку и коснуться его щеки.

«Он не причинит мне вреда», — подумала она, и впервые за долгое время страх отступил, оставив место чему‑то новому, чему‑то, что она не могла назвать.

Костер поднял руки, и между его пальцев заструился бледно‑голубой свет, похожий на жидкий лунный свет.

Он коснулся раны, и Фиалка ощутила, как тепло проникает вглубь — словно медленные волны прилива. В воздухе запахло озоном, а магия зазвучала тихим звоном, похожим на пение хрустальных колокольчиков.

Свет пульсировал в такт её пульсу, обволакивая ногу мягким сиянием, будто сотканным из тысяч крошечных искр.

Сердце Костера разрывалось при виде страха на лице эльфийки. Он вспомнил других пациентов — тех, кто дрожал при виде его рук, кто сжимался в комок при первом прикосновении магии.

«Я не такой, как они», — думал он, но голос в голове шептал: «А если ты тоже причинишь боль?»

Он сглотнул, заставляя себя сосредоточиться. «Это не эксперимент. Это исцеление. Ты можешь это сделать».

Он хотел бы скрыть это, но видел такое выражение каждый раз, когда в его клинику приходил кто‑то новый. Особенно те, кто носил следы магических экспериментов: шрамы от принудительных рун, искривлённые суставы, глаза, привыкшие смотреть в пол.

Фиалка не была похожа на них внешне — но её страх был тем же самым. Страхом существа, которое учили подчиняться боли.

Как можно осторожнее он залечил след от укуса, потратив на это все оставшиеся у него силы.

— Всё готово. Я могу залечить небольшие шрамы завтра, когда ко мне вернётся моя мана, если ты хочешь. Я ненавижу вкус зелий с Пылью. Было не больно, не так ли?

Фиалка медленно открыла глаза и увидела улыбающегося ей мага.

— Нет, не больно. Спасибо.

Удивление дрожало в кончиках пальцев, а в груди будто развернулась пружина, выпуская на волю чувства, которые она годами держала взаперти.

Она сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони, и глубоко вдохнула, пытаясь унять дрожь. «Это неправильно», — шептал страх, но тепло магии уже растекалось по венам, заглушая его.

Удивление едва скрывало тот ураган чувств, который она ощущала внутри. Она всё ещё могла чувствовать тепло чужой магии — окружающей и утешающей её.

Это было неправильно. Это было странно. Но впервые за много лет магия не отняла — а дала. И от этой мысли ей захотелось плакать.

Когда они устроились у костра, пламя лизало сухие ветки, отбрасывая танцующие тени на их лица.

Фиалка всё ещё чувствовала тепло магии в своих венах, а Костер молча наблюдал за ней, пытаясь уловить малейшее изменение в её выражении.

Фиалка осторожно потрогала запястье. Кожа светилась бледно‑зелёным, словно впитала в себя магию.

Она попыталась вспомнить, была ли когда‑нибудь магия доброй. Но память молчала — только эхо боли отзывалось в костях. А это тепло… оно не вписывалось в картину мира, выстроенную годами пыток.

Костер сидел у костра в одиночестве, слушая, как где‑то вдали перекликаются ночные птицы. Палатки стояли, как два тёмных холма, а за ними шелестел ручей, будто пересказывал секреты леса.

Он вдохнул глубже, чувствуя, как усталость оседает в мышцах, но не может заглушить волнение перед предстоящей ночью. Со своим дневником — ему нужно было привести себя в порядок.

Соколица и Лаварэль пошли умываться к ручью, а Кассандра и Фиалка укрылись в своей палатке, и одному Создателю было известно, чем они там занимались.

Кассандра понимающе подмигнула ему, её глаза блеснули в полумраке. Она давно замечала, как Костер смотрит на Фиалку — будто боится, что она исчезнет, если он отвернётся.

«Пусть будет», — подумала она, но вслух лишь сказала:

— Палатки всего две…

Неужели он так сильно выделялся? И, как будто этого было недостаточно, ему предстояло ночью делить палатку с эльфийкой.

— Палатки всего две, — объяснила Кассандра чуть раньше. — Фиалка ранена, ей нужен присмотр. Костер, ты целитель, так что вы будете в одной.

Раз уж речь зашла о дьяволе, Фиалка вышла из палатки и села рядом с ним.

Некоторое время они сидели молча. Пламя отбрасывало тени вокруг них, треща и шипя, будто перешёптывалось с ветром. Воздух пах дымом, травами и чем‑то сладковатым — возможно, цветами, которые росли у ручья.

Фиалка невольно потянулась к этому запаху, а Костер замер, чувствуя, как тепло костра смешивается с теплом её близости.

Костер заговорил первым:

— Ты можешь помочь мне с серьгой? Я не могу нащупать дырочку…

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

31

Костер запнулся, чувствуя, как слова застревают в горле. Он хотел добавить: «Мне важно, чтобы ты это сделала», — но вместо этого лишь кивнул на свёрток в её руках.

Уши Фиалки порозовели, и она начала смеяться.

— Ты знаешь, я не это имел в виду…

Фиалка могла бы любоваться покрасневшими щеками Костера весь день.

Целитель вручил ей маленький свёрток и поднял свои волосы, чтобы дать девушке лучший доступ.

Фиалка немного поёрзала. Серёжка скользнула в отверстие с тихим щелчком. Она плотно застегнула её, задержав пальцы на мгновение дольше, чем требовалось.

Время растянулось, будто резина, а потом лопнуло, когда Костер повернулся к ней с улыбкой.

В этот момент Фиалка задержала дыхание, когда её пальцы коснулись его уха. Она могла бы провести так вечность — чувствовать тепло его кожи, вдыхать запах трав и дыма.

Но момент оборвался, когда он повернулся к ней с улыбкой.

Костер выдохнул, сам не заметив, что задерживал дыхание.

«Почему так сложно?» — думал он, глядя, как её пальцы касаются его уха. Он хотел отодвинуться, но тело не слушалось.

«Она ранена. Ей нужен отдых», — напоминал он себе, но сердце билось быстрее, будто пыталось вырваться из груди.

— Ну, как я выгляжу? — его голос дрогнул, будто он спрашивал не о серьге, а о чём‑то большем.

Он поймал её взгляд и задержал дыхание, надеясь увидеть в её глазах то, что боялся произнести вслух.

Огонь придавал его волосам золотистый оттенок, а тени, отбрасываемые пламенем, рисовали на лице причудливые узоры.

Фиалка не могла отвести от него глаз. Она следила за тем, как мерцают в отблесках пламени его глаза, за движением его ресниц, и резко отвела взгляд, чувствуя, как теплеют щёки.

Она только сейчас осознала, как близко они сидят друг к другу, и подняла взгляд, чтобы встретиться с золотистыми глазами, которые смотрели на неё.

Момент был нарушен внезапным хрустом веток — Соколица и Лаварэль вернулись.

Их силуэты на фоне костра казались гигантскими, а смех Лаварэля разорвал тишину, будто камень, брошенный в пруд.

Атаманша посмотрела на них и просияла:

— Эй, ты пользуешься журналом, который я тебе купила, Костер!

Соколица улыбнулась шире, чем требовалось. Она давно замечала, как он прячет дневник при её приближении, и теперь наслаждалась его смущением.

— Это здорово!

Костер почти забыл о дневнике к этому моменту. Он попытался спрятать его как можно незаметнее — неловкое движение, будто школьник, поймавший взгляд учителя.

Но Фиалка увидела его, и до неё начало доходить.

— Ты часто пишешь в дневник? — спросила Фиалка, проводя пальцем по тиснёной коже обложки.

В её голосе звучало что‑то большее, чем любопытство — будто она пыталась прочесть между строк не только его мысли, но и свои.

— Кстати о дневниках, Фи, что ты сделала с тем, который выиграла? — Соколица наклонила голову, её глаза блеснули в полумраке.

Она будто нарочно растягивала слова, наблюдая, как меняется выражение их лиц.

Соколица не ожидала увидеть на их лицах такой ужас.

На фоне их разговора из леса донёсся далёкий вой — низкий, протяжный, будто стон самой земли. Или это был просто ветер, запутавшийся в ветвях?

Фиалка невольно вздрогнула, почувствовав, как волоски на шее встали дыбом, а воздух вдруг стал густым, как смола.

Но никто, кроме Костера, этого не заметил. Он молча подвинулся ближе, словно пытаясь заслонить её от невидимой угрозы.

— На всякий случай предупреждаю, что Варэль установила вокруг лагеря несколько защитных заклинаний, так что все могут спокойно ложиться спать, — продолжила Соколица, оглядывая лагерь, где тени сплетались в причудливые узоры, а огонь бросал на землю дрожащие блики.

— Ну, почти все. Вам двоим нужно умыться, потому что от вас пахнет, как изо рта охотничьего пса, — добавила она с лёгкой усмешкой, пытаясь разрядить обстановку.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

32

Путь к ближайшему ручью превратился в мучительную процессию: каждый шаг отдавался в висках Костера, будто удары молота.

Фиалка шла молча. Её плечи были напряжены, а взгляд устремлён в землю.

Он знал: это молчание хуже крика. Оно означало стену, которую он сам помог возвести. Фиалка только что узнала, что он влюблён в неё.

Голова Костера всё ещё была на месте — так что это было хорошо. Но эльфийка молчала. В её молчании он чувствовал не просто обиду, а ту самую ледяную стену, которую она возводила всякий раз, когда боялась, что её используют.

Они достигли ручья. Его воды сверкали в лунном свете, будто рассыпанные монеты.

Здесь, вдали от лагеря, тишина была иной: не гнетущей, а почти ласковой. Но даже это не могло сгладить напряжение между ними.

Они разделись, стараясь держаться как можно дальше друг от друга. Необходимость смыть кровь после боя не обсуждалась — это была молчаливая договорённость. Магия не должна смешиваться с чужой болью, а вода ручья, как говорили в народе, обладала очищающей силой.

Костер первым забрался в воду. Холодные струи обожгли кожу, но он не вздрогнул.

Он сел на ближайший камень, откинулся назад и закрыл глаза. Он ожидал, что вода дойдёт ему до колен, но с удивлением обнаружил: из‑за камней она стекала в подобие родника, в котором он мог даже поплавать, если бы захотел.

Вода обволакивала кожу теплом, но в ней чувствовался лёгкий металлический привкус — след недавней битвы.

Капли падали с листьев, отсчитывая секунды, а где‑то вдали журчал поток, будто шептал: «Расслабься».

Но Костер не мог. Его пальцы дрожали, когда он провёл ими по воде, чувствуя, как она скользит между фалангами — холодная и живая.

Вода обволакивала кожу теплом, будто ручей был живым существом, пытающимся успокоить их.

Где‑то вдали капала вода, а листья над головой шептались на ветру. Их тени скользили по поверхности ручья, превращая воду в мозаику света и тьмы.

Камни под ногами были скользкими от мха, а воздух пах сыростью и свежестью, будто сама природа пыталась очистить их от прошлого.

В этом месте время замедлилось, оставив их наедине с правдой.

Костер услышал, как Фиалка села рядом с ним.

— Ты знал, что писал именно мне? — в голосе эльфийки звучала обида.

Костер боялся взглянуть на неё.

— Это было для того, чтобы подшутить надо мной? Заставить меня влюбиться в тебя, чтобы я смирилась с магией?

Костер был потрясён. Вот как она это увидела?

Он повернул голову, и его сердце сжалось. Фиалка сидела, сжавшись в комок, будто пыталась стать невидимой.

«Почему я не сказал ей раньше?» — думал он, чувствуя, как вина скребётся внутри, словно зверь, пытающийся вырваться. — «Теперь она думает, что я лгал. Что дневник — это ловушка».

Он сглотнул, пытаясь найти слова, которые не звучали бы жалко.

Он повернул голову. Фиалка сидела на камне, прижав ноги к груди и опустив голову на колени. Её пальцы бессознательно теребили край ткани, которую она держала на коленях — будто пытались ухватиться за что‑то реальное в этом хаосе чувств.

— Это то, что ты думаешь? Что я использовал дневник, чтобы подобраться к тебе поближе? — его голос дрогнул, но он заставил себя смотреть ей в глаза. — Что я использовал дневник, чтобы подобраться к тебе?

Он сделал паузу, подбирая слова, которые не ранили бы её ещё сильнее.

— Я писал не для того, чтобы обмануть. Я писал, потому что не мог молчать. Даже если бы ты свернула мне шею после этого.

Фиалка кивнула. Она не хотела, чтобы целитель видел её такой. Опять. Всегда.

Её использовали, ломали, стирали память — а теперь ещё и играли чувствами. Дневник? Просто ещё один инструмент контроля. Казалось, все использовали её для чего‑то. Почему Костер должен был быть исключением?

— Посмотри на меня, пожалуйста, — прошептал он.

В этом «пожалуйста» было больше, чем просьба. Это было признание: он боялся. Боялся потерять её. Боялся, что она увидит в нём того, кем он не был.

Когда Фиалка не пошевелилась, Костер придвинулся ближе и взял лицо эльфийки в ладони, чтобы зелёные глаза смотрели на него.

Её кожа была холодной, но под пальцами он почувствовал, как бьётся жилка на виске. Она вздрогнула, но не отстранилась.

В её глазах мелькнуло что‑то — страх? Надежда? — прежде чем она снова спрятала взгляд.

Он задержал дыхание, боясь, что любое движение разрушит этот хрупкий момент.

— Ты действительно думаешь, что я бы использовал тебя? Я буду честен. Я боялся, что ты свернёшь мне шею после того, как я фактически написал, что хочу затащить тебя в свою постель.

Он сглотнул. Расстояние между ними становилось опасным — не из‑за магии, а из‑за того, как её волосы прилипли к влажным плечам, как капли воды стекали по шее.

Он пытался сосредоточиться на её глазах, но тело предательски реагировало на близость, и каждый вдох наполнял его лёгкие её запахом — смесью речной свежести и чего‑то неуловимо тёплого, что принадлежало только ей.

— Я рад, что ты терпимее стала относиться к магии, но я понимаю, почему ты ей не доверяешь. И я бы никогда не заставил тебя делать то, что тебе не нравится.

На лице эльфийки промелькнуло понимание — и тут же сменилось яростью.

В её глазах вспыхнул тот самый огонь, который он видел лишь раз: когда она отбивалась от охотников.

«Опять», — подумал он, чувствуя, как холодеет спина.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

33

Она не просто злилась — она защищалась. Потому что его слова ранили глубже, чем меч. Потому что он коснулся того, что она прятала даже от себя.

Она вырвалась из рук целителя и вскочила на ноги. Костер даже моргнуть не успел, как покрытые магическими знаками руки схватили его за горло и швырнули на камни позади него.

— Из всей лжи, которую ты мне сегодня наговорил, эта — самая отвратительная. Затащить тебя в постель, пфф, конечно. Как будто я в это поверю.

Мои шрамы — не украшение, — она провела пальцами по рубцам на запястье, где металл кандалов въелся в кожу, и на мгновение её дыхание сбилось. — Они напоминают мне, кто я на самом деле: вещь, которую можно сломать и выбросить. Я не красива. Я изуродована!

Её голос дрогнул, но она тут же сжала губы, будто пытаясь удержать слёзы.

— Я хочу, чтобы ты был честен со мной, маг. Чего ты пытаешься добиться? Это какой‑то твой коварный план?

Костеру было нечем дышать. Рука на его горле сжималась всё сильнее. Он почувствовал, как под её пальцами пульсирует вена.

Воздух стал густым, будто пропитанным страхом. Где‑то вдали капала вода, отсчитывая секунды, а его собственное дыхание звучало как хриплый стон.

— Я никогда не лгал, — его голос звучал хрипло.

Фиалка ослабила хватку, но нахмурилась ещё сильнее.

— Объясни.

— Я понятия не имел, что Соколица отдала тебе другой дневник, честно. Сегодня я впервые услышал, что у неё их два.

Он смотрел на её сжатые кулаки и понимал: ещё слово — и она сбежит. Как тогда объяснить, что его чувства — не игра? Что он боится не её магии, а того, что она никогда не посмотрит на него так, как он смотрит на неё?

— Я ценю нашу дружбу, которая завязалась за последние недели, и не хотел портить её своими чувствами. А ещё я не хотел, чтобы ты положила руку мне на горло, как сейчас, и свернула шею — что всё ещё может произойти в ходе нашего разговора.

Костер пристально смотрел на эльфийку, и только сейчас до него дошло: они оба почти голые, мокрые и слишком близко друг к другу.

Вода вокруг них мерцала в лунном свете, будто рассыпанные звёзды. Где‑то в кустах трещала птица, а листья шептались, будто подбадривали их.

Он почувствовал, как холод камня под спиной контрастирует с теплом её тела, и это противоречие заставило его сердце биться чаще.

Фиалка опустилась на колени — не для того, чтобы приблизиться, а чтобы заглянуть ему в глаза без барьера роста.

Её дыхание участилось. Её грудь вздымалась, а кожа на шее покрылась мурашками — то ли от холода, то ли от волнения.

Её руки всё ещё дрожали. Он мог бы сосчитать удары её пульса через кожу — но теперь не от гнева, а от неуверенности.

Его собственное тело реагировало предательски: каждый нерв был натянут, как струна, а где‑то внизу живота разгоралось тепло, которое он тщетно пытался сдержать.

— Фи, не могла бы ты не двигаться так резко? — Костер был в отчаянии. Расстояние между ними сокращалось, а эльфийка всё ещё хмурилась.

— Не указывай мне, что делать! Я не подчиняюсь приказам магов!

— Это не то, что я имел в виду. Но если ты ещё немного опустишься, то очень быстро поймёшь, насколько привлекательной я тебя нахожу…

Фиалка, казалось, не расслышала слов и просто назло придвинулась ближе, когда почувствовала твёрдость у своего живота.

Её пальцы дрожали на его плечах — то ли чтобы оттолкнуть, то ли чтобы прижать ближе. «А если он передумает? А если увидит шрамы и отшатнётся?» — мелькнуло у неё в голове. — «Но его взгляд… он не лгал».

Осознание промелькнуло на её лице — и тут же растворилось в сомнении. Она замерла, будто пытаясь решить: бежать или остаться.

Её пальцы сжались на его плечах, потом расслабились. Она приоткрыла рот, словно хотела что‑то сказать, но передумала. Вместо этого медленно наклонилась ближе, будто проверяла: оттолкнёт ли он её?

Хмурое выражение исчезло.

— О, — она покраснела, и кончики её ушей стали пурпурными.

— Да… О. Ты всё ещё не веришь, что я считаю тебя красавицей?

— Ну, меня так никто никогда не называл. Я не знаю, что ответить, — она опустила руки и выглядела совершенно растерянной.

— Не стоит спрашивать совета у мужчины, который мечтает затащить тебя в кровать, — подмигнул Костер.

Он хотел добавить: «Но я бы не отказался», — но сдержался. Её взгляд был слишком уязвимым. Похоже, сегодня его не собирались убивать, так что, может быть, ему сойдёт с рук немного флирта.

— Может, я хочу, чтобы он затащил меня в кровать, — теперь настала очередь целителя удивляться.

— Может быть, я хочу хоть раз в жизни почувствовать себя той, кем ты меня назвал — красавицей.

С этими словами Фиалка сократила расстояние между ними. Когда её губы коснулись его, вода вокруг словно ожила. Струи заиграли ярче, будто празднуя этот момент.

Он почувствовал, как холодная вода смывает остатки страха, оставляя только тепло её дыхания. Это был не просто поцелуй — это было обещание. Обещание, что даже в мире, где её ломали, она может быть целой.

Вода вокруг них потеплела, но её прохлада всё ещё скользила по коже, создавая странный контраст с жаром их тел.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

34

Где‑то вдали трещала цикада, а их дыхание смешивалось в единый рваный ритм. Капли с её ресниц падали ему на щёку, будто слёзы, но он знал: это просто вода. Или нет?

Губы Фиалки были мягкими. Она облизывала и покусывала губы Костера, пока тот не ответил.

Его губы приоткрылись под губами Фиалки, и он поднял руки, хватаясь за рыжие, потемневшие от пота волосы. Он ощутил, как её запах — смесь речной свежести и чего‑то неуловимо тёплого — заполняет его лёгкие, заставляя сердце биться чаще.

Костер слышал, как дух‑хранитель в его голове напевает от счастья.

Поцелуи становились всё более страстными, но Костер отстранился, хватая воздух. Его пальцы сжали её запястья — не удерживая, а проверяя, что она всё ещё здесь.

— Фи, ты уверена в этом? Ты хочешь сделать это со мной, потому что я — это я, или просто потому что думаешь, что никто другой не согласится? Мы можем остановиться и поговорить.

— Я не хочу, чтобы ты потом пожалела, — прошептал он, и в этом шёпоте было больше страха, чем во всех драконах, которых он когда‑либо встречал. — Я боюсь не того, что ты передумаешь, а того, что завтра ты посмотришь на меня и снова увидишь лишь мага, а не человека, который любит тебя.

— Я не хочу останавливаться и да, я хочу сделать это с тобой. Только с тобой. Ты заставляешь меня чувствовать себя так, как никто другой. Надеюсь, этого достаточно, чтобы ты успокоился.

«Я не хочу останавливаться», — думала она, чувствуя, как страх смешивается с желанием. — «А если он увидит мои шрамы и передумает? А если это просто жалость?»

Но его руки были такими тёплыми, а взгляд — таким искренним, что она заставила себя выдохнуть.

«Только с тобой. Только сейчас».

Руки Костера нашли бёдра эльфийки. Он сжал их, чувствуя, как под пальцами пульсирует жизнь.

Она придвинулась ближе, и он ощутил, как её тепло проникает в него, будто ток. Он обхватил её, прижимая их тела друг к другу.

Он опустился на камень — медленно, чтобы не спугнуть. Фиалка оказалась у него на коленях.

— Ты такая красивая… — его пальцы провели по изгибу её скулы, задержались на родинке у виска. — Даже когда ты хмуришься, даже когда кусаешь губы. Особенно тогда. Ты понятия не имеешь, что ты со мной делаешь. Я так сильно тебя хочу, — его пальцы сжали бёдра Фиалки.

Это было не просто прекрасно — это было как открытие. Как если бы он всю жизнь смотрел на мир через мутное стекло, а теперь оно вдруг исчезло.

Её губы, покрасневшие от поцелуев, её глаза, широко распахнутые и полные доверия, её волосы, прилипшие к влажному лбу — всё это складывалось в картину, которую он хотел бы сохранить навсегда.

Эльфийка застонала и позволила своему рту скользнуть вниз по горлу целителя. Её зубы царапнули его ключицу, оставив лёгкий след, который тут же вспыхнул теплом. Прежде чем вернуться, чтобы лизнуть и прикусить его губы.

— Ты прав. Я понятия не имею. Покажи мне.

Костер посмотрел на неё. Губы девушки покраснели от поцелуев, а зелёные глаза широко распахнулись.

Он отвлёкся от своих мыслей, когда Фиалка начала потираться о него.

Вода вокруг них мерцала, отражая лунный свет, будто рассыпанные бриллианты. Листья шептались над головой, словно подбадривая их.

Он чувствовал, как холод камня под спиной контрастирует с жаром её тела, и это противоречие заставляло его сердце биться чаще.

— Быстрее, пожалуйста, — простонала девушка, почувствовав его руку на своём теле. — Я долго не продержусь.

— Быстрее, пожалуйста, — простонала она, и в её голосе было больше, чем просьба. Это было признание: она сдаётся. Сдаётся ему. Сдаётся себе. — Я долго не продержусь.

Она закрыла глаза, будто боясь увидеть его реакцию, но он лишь улыбнулся и прошептал:

— Я тоже.

— Я тоже не смогу, — Костер лизнул чёрную линию магической печати на шее Фиалки.

Он провёл по ней пальцем, будто стирая границы между магией и любовью, между страхом и доверием. И ускорил темп.

Фиалка царапала спину мага второй рукой. Её ногти оставляли лёгкие следы, которые тут же покрывались мурашками.

Её дыхание стало прерывистым, а пульс под его пальцами бился как пойманная птица.

Он чувствовал, как его собственное тело реагирует на каждое её движение: мышцы напрягаются, кровь стучит в ушах, а где‑то внизу живота разгорается огонь, который он уже не мог сдержать.

Пока она не кончила с глубоким стоном, который заставил Костера сделать то же самое.

Несколько мгновений они сидели, переплетясь конечностями, слушая, как их дыхание постепенно выравнивается.

Вода стекала по коже, оставляя холодные дорожки, но его руки были тёплыми, почти горячими.

Где‑то вдали стрекотали кузнечики, а листья шептались на ветру, будто обсуждая их тайну.

Она чувствовала запах речной воды, смешанный с ароматом его кожи — терпким, как кора старого дуба.

«Вот и всё», — подумала Фиалка, и инстинктивно напряглась, ожидая холодного отстранения.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

35

Но его пальцы продолжали рисовать узоры на её спине, а дыхание согревало шею. «Он не отстраняется? Или просто ждёт момента, чтобы уйти?»

Она боялась открыть глаза, боялась увидеть в его взгляде то самое разочарование, которое разбивало её сердце раньше.

Она ждала привычного холода — того момента, когда тело становится просто оболочкой, а взгляд партнёра скользит мимо.

Но вместо этого его руки были тёплыми, а губы — настойчивыми, как будто он хотел запомнить каждую линию её кожи.

Целитель получил то, что хотел, и ему будет противно делать что‑то ещё… Им всегда было противно. Они считали её чем‑то экзотическим, а когда получали желаемое, влечение исчезало, и они понимали, что трахали остроухое чудовище.

Костер снова удивил её, притянув к себе и медленно, нежно поцеловав.

— Это было потрясающе. Ты была потрясающей и такой красивой.

Костер улыбнулся.

— После всего этого ты всё ещё так думаешь?

«Это не может быть наяву, — подумала Фиалка. — Они никогда не остаются после этого. А он… он даже не думает отстраняться».

— Даже больше, чем раньше.

Ей никогда не везло с ответными чувствами. Никогда. Каждый раз, когда она позволяла себе надеяться, мир напоминал ей, кто она на самом деле.

Но сейчас… Сейчас его голос звучал так искренне, что она почти верила. Почти.

Этим утром она была готова ценить самые маленькие мгновения, когда видела золотистый ореол вокруг волос мага и думала, что этого будет достаточно.

И знала, что этот человек говорит ей всё то, что, как она думала, никто никогда ей не скажет.

— Не знаю, кто внушил тебе, что ты не потрясающая, но я бы заморозил их задницы до следующей недели. Давай умоемся и вернёмся в лагерь, а то остальные подумают, что мы убили друг друга.

Когда они выходили из воды, Фиалка задержалась у кромки ручья. Холодные струи омывали ноги, но она почти не замечала этого — всё её внимание было сосредоточено на том, как его пальцы переплетают её пальцы.

Ручей тихо шумел, смывая последние следы сомнений, а в воздухе витал запах мокрой земли и трав.

Она оглянулась на мерцающую поверхность — впервые за много лет она не увидела в ней монстра.

И тут раздался пронзительный свист…

По возвращении они увидели, как лагерь купается в закатных лучах. Тени удлинились, превращая деревья в причудливые силуэты, а дым от костра поднимался в небо, словно нить, связывающая землю и звёзды.

И тут раздался пронзительный свист из палатки Кассандры. И голос пиратки прозвучал совсем рядом:

— Ну что, я выиграла пари у Соколицы! — Кассандра высунулась из палатки, размахивая мешочком с монетами. — Говорила же: если оставить их наедине с ручьём и парой зелий для храбрости, они сами разберутся.

— Просто прибежище конфиденциальности, — пробормотал Костер.

Они оба проигнорировали Кассандру и просто прошли прямо в свою палатку.

«Он обнимает меня», — подумала Фиалка, погружаясь в сон.

Его рука лежала на её талии — тяжёлая и надёжная, как якорь в бурю. Она чувствовала, как его дыхание согревает её шею, а его тело — такое тёплое, такое настоящее — прижимается к ней.

И впервые за долгое время она не боялась проснуться в одиночестве.

Костер смотрел на её спокойное лицо, на то, как лунный свет играет в её волосах, и думал:

«Это не просто начало. Это — всё, чего я хотел. Это первый рассвет после долгой ночи».

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Эпилог

— Похоже на алтарь, — сказала Соколица, останавливаясь на опушке перед небольшим, поросшим только травой холмом.

Его вершина была лишена деревьев, будто сама природа избегала этого места. На склоне виднелись выцветшие пятна — то ли следы древних ритуалов, то ли природные разводы.

На вершине холма виднелось несколько разномастных булыжников, сложенных наподобие фигуры. Один из них стоял вертикально, словно палец, указывающий в небо. На его поверхности мерцали едва заметные руны, будто вросшие в камень. Должно быть, они обозначали саму святыню.

— Кто‑нибудь хочет проверить его на магию? — спросила Соколица. — Нет, никто? Может, у кого‑то просто есть мысли, что это может быть за место?

Кассандра весело пожала плечами.

— Камни такие дешёвые и такие тяжёлые, что неудивительно, что они провалялись здесь столько лет. — Она помедлила и добавила: — Художественной ценности я в них тоже не вижу.

— Фиалка? — без особой надежды предположила Соколица. — Ничего похожего на знакомую мне магию крови?

— И мне тоже, — тут же вклинился Костер. — Там какие‑то символы, но ни одного из них не изучают в Башне. Я видел похожие в древних текстах о пограничных мирах. Возможно, это портал — или что‑то, что связывает наш мир с демоническими измерениями.

Лаварэль шагнул к холму, чтобы рассмотреть знаки поближе. Все остальные последовали за ним.

— Они и не эльфийские, — задумчиво отозвался он. — Полагаю, мы не узнаем, что это, пока не опробуем.

— Лапушка всегда за то, чтобы попробовать, — облизнулась Кассандра.

— В твоём случае я бы предпочёл не совать пальцы в магическую лампу.

Кассандра только хмыкнула в ответ.

Соколица, вздохнув, извлекла из‑за пазухи амулет, протянула его вперёд и, поколебавшись, опустила на горизонтальный камень.

Перед тем как амулет полыхнул, воздух сгустился. На мгновение все услышали отдалённый звон, словно тысячи колокольчиков звенели в ином измерении. Ветер стих, а тени удлинились, будто пытаясь дотянуться до камней.

Тут же полыхнуло так, что все пятеро отшатнулись.

Соколица инстинктивно схватилась за рукоять меча, её пальцы дрожали. Кассандра отпрыгнула назад, но тут же ухмыльнулась, будто увидела забавное представление. Костер замер, его глаза расширились. Лаварэль медленно поднял руку, будто пытаясь коснуться мерцающего света. Фиалка же, не раздумывая, выхватила меч.

Запахло серой — резким, едким запахом, от которого защипало в носу. Воздух стал густым, будто пропитанным электричеством, а в ушах зазвенело, будто тысячи насекомых жужжали в унисон.

Смутный силуэт появился в воздухе — частично похожий на силуэт Адрианы. Но это была только верхняя часть крылатой девы: волосы у неё были огненные, а не чёрные, а платье — красным, хотя и таким же откровенным.

— Демон! — вырвалось у Фиалки. Её голос дрогнул — не от страха, а от ярости.

Она сжала меч так, что костяшки пальцев побелели, будто пыталась удержать себя от того, чтобы броситься в бой.

Демоница приподняла бровь, её губы скривились в полуулыбке, будто она смотрела на несмышлёных детей.

— Я прозрачная! — наставительно сказала она. — Если хочешь, начни с того, чтобы проткнуть мечом.

Она выдержала паузу, наблюдая, как Фиалка сжимает рукоять.

— Хорошо, если с этим мы покончили, — продолжила она, когда Фиалка без промедления последовала совету и скользнула мечом по булыжнику за спиной демоницы. — То могу предположить, что вы какие‑то глуповатые слуги изгнанницы, я права?

Её голос звучал почти скучающе, но в глазах мелькнул острый, как клинок, интерес.

Ответом ей стала тишина.

Амулет на постаменте задрожал, запрыгал, засветился, а потом в одно мгновение замолк.

— Просто передайте ей, — её голос стал тише, почти шёпотом, — Анника сказала: НИКОГДА!

Она сделала шаг вперёд, и на мгновение её огненные волосы вспыхнули ярче, будто отражая внутренний огонь.

— И пусть помнит: тот, кто играет с огнём, однажды сгорит.

После исчезновения демоницы камни алтаря тихо задрожали. Руны на вертикальном булыжнике вспыхнули на мгновение, вырисовывая символ, который никто из них не смог распознать.

Соколица нахмурилась, пытаясь запомнить его. Кассандра тихо пробормотала:

— Это только начало, да?

Фиалка сжала рукоять меча. «Изгнанница… Так её называли в Эстере. Но почему она связана с нами?»

Костер, молчавший до этого, тихо добавил:

— Анника… Это имя звучало в записях Башни. Но там не было ничего, кроме предупреждений — будто её имя само по себе несёт угрозу.

Алтарь заволокло дымом — густым, с привкусом серы, который оседал на языке.

Когда всё рассеялось, демоница уже исчезла, оставив после себя лишь лёгкий запах жжёного металла и едва уловимый шелест, будто кто‑то шептал на забытом языке.

Несколько секунд вся компания наёмников стояла, затаив дыхание. Фиалка всё ещё сжимала меч, её пальцы побелели от напряжения. Лаварэль медленно опустил руку с топором, но не расслабил хватку. Соколица прищурилась, будто пыталась разглядеть следы магии в воздухе. Костер незаметно потянулся к Фиалке, словно ища опоры.

— Это алтарь демонов! — наконец заявила Фиалка. Её голос дрогнул, но она тут же выпрямилась. — Мы должны его уничтожить!

— Давайте всё‑таки не будем ломать то, что не строили! — возмутился Лаварэль, прикрывая алтарь собой. — Если это портал, его разрушение может вызвать обратный эффект. Мы не знаем, что удерживается с той стороны.

Его голос звучал твёрдо, но в глазах мелькнула тень сомнения.

Соколица долго молчала. В её голове крутилась не одна фраза, а целый вихрь вопросов: «Что это, нахрен, было? Кто такая Анника? Почему демоница упомянула изгнанницу?»

Однако она подозревала, что никто из спутников ей на эти вопросы не ответит.

Солнце уже клонилось к закату, и тени от камней удлинились, будто пытаясь дотянуться до героев.

Алтарь выглядел иначе: руны на вертикальном камне тускло мерцали, будто истощились, а между булыжниками пробивались тонкие нити тумана — словно алтарь дышал. В воздухе витал слабый звон, будто разбитое стекло. Ветер принёс запах соли и чего‑то горелого — напоминание о дыме, поглотившем демоницу.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Поразмыслив, Соколица решила, что за обратную доставку можно взять деньги с получателя. Она подобрала амулет и скомандовала:

— Пошли! Лодочник ждёт!

— Но теперь мы знаем: Адриана не единственная, кто ищет ответы, — добавила Соколица, оглядываясь на холм. — Время истекало, как песок сквозь пальцы, и каждый миг мог стать решающим.

Перед тем как уйти, Фиалка бросила на алтарь цветок, выросший у подножия холма. Он был бледным, почти прозрачным, но его лепестки светились в сумерках, будто впитывали остатки магии.

— Пусть он останется здесь. Пока, — прошептала она.

В её голосе звучало больше, чем просто слова. Это был символ — обещание вернуться или мольба о защите?

— Кто такая Анника? — прошептала Кассандра.

Но никто не ответил. Ветер подхватил её слова, унёс их в сторону моря, где они растворились в шуме волн, будто никогда и не были сказаны.

— Лапушка, — усмехнулась Кассандра, — а если этот алтарь вдруг решит нас проглотить?

— Тогда мы будем первыми, кто умер от переедания магии, — парировал Лаварэль. Но его пальцы всё же крепче сжали рукоять топора.

Костер накрыл руку Фиалки своей, чувствуя, как её пальцы дрожат. Он хотел сказать что‑то ободряющее, но слова застряли в горле.

В голове крутилось: «А если она права? Если это магия, которая нас использует?»

Но он лишь сжал её ладонь крепче.

— Мы разберёмся. Вместе, — прошептал он, надеясь, что его голос звучит увереннее, чем он чувствует.

Фиалка кивнула, но в её глазах всё ещё тлел вопрос: «А если это снова магия, которая нас использует?»

Ветер усилился, и цветок, оставленный у алтаря, качнулся, будто отвечая ей.

Где‑то вдали раздался крик птицы, и все невольно обернулись.

Это был знак — или предупреждение?

Конец