Падла.

Чудо - юдо

Три года назад в тихую, выверенную до миллиметра экосистему компании «Фролов и Неклюдов» ворвался чужеродный элемент. Вернее, не ворвался, а робко просочился, оставляя после себя шлейф абсолютного, удушающего смущения.

Её звали Оксана Михайловна. И взял её на работу Пётр.

Когда Костя впервые увидел её в приёмной, он на несколько секунд просто завис, держа в руке чашку с двойным эспрессо. Он искренне не понимал, где его партнёр по бизнесу умудрился откопать это чудо‑юдо. На Оксане был растянутый серый свитер неопределённого возраста, юбка чуть ниже колена, напоминающая чехол от танка, и массивные очки в дешёвой роговой оправе, которые постоянно сползали на кончик носа. Ей было за сорок, она была полноватой, неуклюжей и смотрела на всех вокруг так, словно ежесекундно ждала удара наотмашь.

— Петя, ты издеваешься? — спросил Костя позже, зайдя в кабинет Фролова. — Что это за экспонат из музея у нас в отделе? Мы солидная фирма или благотворительный фонд для разведёнок?

Пётр лишь рассмеялся, откидываясь на спинку кресла и поправляя манжеты безупречной рубашки.

— Расслабься, Костян. Она замечательный экономист, просто бог цифр и аудита. У неё рекомендации из таких структур, что нам и не снилось. Да, внешне не модель, согласен. Но мозги у неё варят так, что твои длинноногие секретарши на её фоне — просто табуретки. Пусть работает.

Костя тогда лишь раздражённо дёрнул плечом. Но очень скоро этот новый экономист начала мозолить ему глаза.

Спустя пару недель Неклюдов стоял в курилке на подземной парковке. Дверь была приоткрыта, и до него донеслись голоса мужиков из юридического отдела. Они лениво курили и со смешками обсуждали новую сотрудницу.

— Да ладно тебе, она реально как запуганная овца, — ржал молодой юрист. — Слышал, от неё муж ушёл полгода назад к двадцатилетней? Оставил ни с чем, там у бабы самооценка ниже плинтуса. Она, когда Неклюдова в коридоре видит, бледнеет так, словно он её прямо там сожрать хочет.

— Да кому она нужна, — вторил другой. — Там же ни кожи ни рожи. Запуганная после развода кашелка.

Костя молча тушил сигарету о край урны. Внутри него шевельнулось странное, брезгливое чувство, но тогда он списал это на обычное недовольство персоналом.

Где‑то через полгода Оксана Михайловна стала его откровенно раздражать. До зубовного скрежета. До потемнения в глазах.

Костя не понимал, что с ним происходит, и это бесило его больше всего. Ему не нравилось в ней абсолютно всё. Его раздражало, как она робко стучит в дверь его кабинета, прежде чем войти. Раздражал её тихий, мягкий голос, который никогда не поднимался выше полушёпота. Раздражало то, как она вечно поправляла свои дурацкие очки пухлыми пальцами без маникюра и как вжимала голову в плечи, стоило ему просто повысить тон. Она была ходячим триггером для его внутренней агрессии. Хищник внутри Кости требовал жёсткости, контроля, а эта женщина своей абсолютной беззащитностью и мягкостью словно выбивала у него почву из‑под ног.

А потом случилось то самое утро.

Они ехали в его внедорожнике на важную встречу с крупными партнёрами. Пётр приболел, и Косте пришлось тащить главного экономиста с собой, чтобы она вела цифры. Оксана сидела на пассажирском сиденье, вжавшись в обшивку двери и сжимая в руках кожаную папку с отчётами. В машине было жарко — работал климат‑контроль.

Костя вёл машину, перестраиваясь из ряда в ряд. На одном из крутых поворотов Оксана качнулась, потеряв равновесие, и подол её юбки скользнул вверх, задравшись намного выше обычного. Обнажив голую коленку.

Неклюдов бросил случайный взгляд вправо и… завис. Мир вокруг него словно перестал существовать, а нога на педали газа на секунду онемела.

Его взгляд намертво прилип к её колену.

Это была полная, ослепительно белая, гладкая коленка. Пышная, аппетитная округлость, переходящая в налитую, мягкую ляжку. В полумраке салона эта полоска открытой женской плоти показалась Косте чем‑то невероятно порочным, запретным и интимным. В секунду, вопреки его воле, вопреки здравому смыслу, логике и всем его эстетическим стандартам, внутри Кости рвануло.

Внизу живота тяжёлым комом скрутилось желание. Оно было настолько мощным и яростным, что у Кости перехватило дыхание, а к горлу подкатил сухой комок. Чёртов тестостерон ударил в голову с такой силой, что перед глазами на секунду поплыли кровавые круги. Его собственное тело предало его, выдав такую мгновенную эрекцию, от которой брюки стали тесными за долю секунды. Накатила сумасшедшая, извращённая злость — на неё, на эту белизну её кожи, на то, что это «чудо‑юдо» прямо сейчас заставляло его сходить с ума от ублюдского, голодного хотения: сорвать этот грёбаный костюм, вцепиться пальцами в эти полные бёдра и смять их под собой прямо на этом сиденье.

Оксана, заметив его взгляд, испуганно охнула и попыталась натянуть ткань обратно, пряча своё тело.

Костя резко крутанул руль, перестраиваясь в крайний ряд, и впервые за всё время их знакомства сорвался на откровенную грубость. Ему нужно было защитить своё уязвлённое эго, скрыть этот позорный импульс. Его голос прозвучал как удар:

— Прикройте, — процедил он сквозь зубы, крепче сжимая руль и стискивая пальцы. — Мы едем к серьёзным людям, Оксана Михайловна. Оставьте свои дешёвые уловки для кого‑нибудь другого. Меня ваша анатомия не интересует.

Оксана вспыхнула так сильно, что румянец багровыми пятнами залил её шею и уши. Она вжалась в кресло ещё сильнее, отвернувшись к окну и беззвучно сглатывая слёзы обиды. Костя смотрел на дорогу, тяжело и прерывисто дыша, а в паху до сих пор болезненно пульсировало. Он ещё не знал, что с этого самого дня он превратится для неё в главный кошмар, в самую настоящую, безжалостную падлу, которая будет ломать её каждый день просто потому, что эта полная женщина в очках стала его самым главным, неизлечимым и постыдным проклятием.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Конвоир.

Оксана.

Я работала в компании «Фролов и Неклюдов» уже полтора года. Полтора года уничтожения моей персональной самооценки, полтора года, за которые я научилась виртуозно балансировать на грани нервного срыва.

За это время мало что изменилось. Я всё так же носила свои любимые вещи — они служили мне защитой от этого мира. Да, кому-то они не нравились. Как, например, бывшему мужу. Он называл их тряпками. Но болеть уже перестало после его ухода и оскорблений. Практически всё забылось. Практически. Единственной проблемой был мой босс. Я по-прежнему панически боялась Константина Викторовича. Этот мужчина был настоящим волчарой — жёстким, опасным, непредсказуемым. Стоило его шагам раздаться в коридоре аналитического отдела, как у меня внутри всё сжималось, а от одного его мимолётного взгляда исподлобья подгибались колени и дрожали пальцы. Он вёл себя со мной как последняя падла: придирался к каждой запятой в экономических отчётах, холодно распекал на планёрках и методично уничтожал остатки моего женского достоинства. Но уйти я не могла — мне нужны были деньги, да и цифры я любила сильнее, чем собственное спокойствие. Бывший разделил квартиру, и сейчас мне приходилось снимать жильё и копить на своё.

Сегодня мы приехали на объект в пригороде. Большой промышленный комплекс, который наша фирма планировала взять под крыло. После тяжёлого дня, проведённого на ногах среди бетонных блоков и чертежей, принимающая сторона устроила ужин в местном ресторане.

За длинным столом сидело около пятнадцати человек — инженеры, юристы, представители подрядчика. Костя сидел во главе стола. Без галстука, в расстёгнутой тёмной рубашке, он лениво потягивал сок, его хмурый взгляд то и дело сканировал зал.

Я сидела на другом конце стола, надеясь остаться незамеченной. Посреди ужина ко мне подсел Николай — молодой, симпатичный парень, младший экономист со стороны застройщика.

— Оксана Михайловна, извините, я посмотрел вашу смету по третьему блоку, — улыбнулся он, пододвигая свой стул ближе к моему. Так близко, что его плечо почти касалось моего серого костюма. — Там есть пара моментов по амортизации оборудования. Вы не могли бы объяснить, как вы вышли на эти коэффициенты?

Я с облегчением переключилась на привычные цифры.

— Да, конечно, Николай. Смотрите, мы закладывали износ с учётом повышенной влажности в этих ангарах…

Я придвинула к нему блокнот и начала увлечённо, на ходу чертить графики и формулы. Николай слушал очень внимательно, кивал, улыбался и в какой-то момент, восхищённый моими расчётами, накрыл мою ладонь своей рукой:

— Потрясающе, Оксана! У вас удивительные мозги. Мне бы такого наставника.

Я смутилась, на щеках выступил румянец, и я попыталась убрать руку. Но договорить мне не дали.

Атмосфера за столом мгновенно изменилась. Я подняла глаза и похолодела — у меня буквально подкосились ноги прямо под столом.

Костя смотрел на нас. Его лицо превратилось в страшную маску: он щурился и смотрел на меня с таким презрением, будто я зарабатываю, стоя на трассе. В его глазах полыхнул такой гнев, что Николай, поймав этот взгляд, мгновенно осёкся и убрал руку.

Неклюдов с стуком опустил бокал на деревянную столешницу. Этот звук заставил замолчать половину стола.

— Николай… как вас там? — голос Кости прозвучал как рык волчары перед броском. — Вы пришли сюда сметы обсуждать или чужих сотрудников за руки лапать?

— Константин Викторович, мы просто… — побледнел парень, вжимаясь в спинку стула.

— Мне плевать, что вы там «просто», — перебил его Костя, и тон был агрессивный. — Оксана Михайловна — главный экономист проекта. Её рабочее время стоит дороже, чем вся ваша недоделанная контора. Если у вас проблемы с пониманием элементарной амортизации, идите учить матчасть, а не тритесь возле моих людей. Закрой рот и сядь на своё место, пока я не аннулировал ваш контракт.

В зале повисла тишина. Николай, красный как рак, схватил свой блокнот и буквально сбежал на другой конец стола. Я сидела ни жива ни мертва, уставившись в свою тарелку. Мои пальцы дрожали, а колени ходили ходуном от пережитого ужаса. Вот что ему надо? Эта падла снова устроила сцену на пустом месте, уничтожив человека просто за то, что тот проявил ко мне каплю дружелюбия.

— Ужин окончен, — объявил Костя, поднимаясь со своего места. — Оксана Михайловна, в машину. Живо.

Через пять минут я шла по тёмной, морозной парковке ресторана. Ноги едва держали меня, сердце колотилось где-то в горле. Я не хотела с ним ехать.

Костя уже сидел на водительском сиденье своего внедорожника. Дверь со стороны водителя была приоткрыта, и в темноту салона уходил густой шлейф сигаретного дыма. Он курил. Быстро, нервно, затягиваясь до самого фильтра, что бывало с ним крайне редко. Его рука, лежащая на руле, была сжата в кулак.

Я остановилась в паре метров от пассажирской двери, не решаясь потянуть за ручку. Страх сковал меня по рукам и ногам. Я панически боялась садиться к нему в закрытое пространство после того, что произошло в зале.

Костя повернул голову в мою сторону. Огонёк сигареты на мгновение осветил его перекошенное злостью лицо и глаза. Он швырнул окурок на обледенелый асфальт и хрипло рявкнул на всю парковку:

— Оксана, ты долго ещё будешь стоять?! Залазь быстро!

От его рыка у меня окончательно подогнулись колени. Я сглотнула слёзы, рванула ручку двери и буквально запрыгнула на переднее сиденье, вжимаясь в кожу кресла. Завтра поговорю с Петром Юрьевичем. Я больше не могу с ним работать.

Дверь захлопнулась. Внедорожник рванул с места, меня вдавило в спинку. В салоне пахло опасной мужской аурой и его парфюмом, от которого у меня кружилась голова.

Костя крутил руль, ведя машину по ночной, полупустой трассе в сторону города. Скорость была бешеной. Он долго молчал, но я кожей чувствовала, как внутри него бурлит гнев. Он бросал на меня короткие взгляды. Его серые глаза — холодные, как сталь, и пронзительные — буквально просвечивали меня насквозь.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Ты совсем страх потеряла, Оксана Михайловна? — наконец заговорил он. Его голос вибрировал от сдерживаемой ярости. — Что за дешёвый флирт я только что наблюдал за столом?

— Это был не флирт, — заикаясь, тихо ответила я, сжимая в кулаках подол. Почему я должна перед ним оправдываться? С кем хочу, с тем и говорю. — Николай просто спросил про амортизационные коэффициенты. Я экономист, это моя работа — объяснять цифры.

— Мне плевать, что он спросил! — Костя крутанул руль, обгоняя попутную машину, его серые глаза в упор уставились на меня, а потом он снова повернул голову к дороге. — Он трогал твою руку. Ты позволяешь первому встречному мужику лапать себя на глазах начальника? Ты моя подчинённая, Оксана. Твои мозги, твоё время и твои руки на этом проекте принадлежат мне. Запомни это, блядь, раз и навсегда. Если я ещё раз увижу, что какой-то ублюдок распускает рядом с тобой хвост, я уничтожу и его, и твою карьеру. Тебе ясно?

От его грубого тона у меня перехватило дыхание. Страх смешался с каким-то странным, унизительным жаром, который разлился по телу. Эта падла контролировала каждый мой вдох.

Впереди показались огни города, и я увидела яркую вывеску станции метро. Для меня это был единственный шанс сбежать из клетки.

— Возле метро… высадите меня, пожалуйста, Константин Викторович, — умоляюще прошептала я. — Дальше я сама, на общественном транспорте.

Но он как будто не слышал. Костя даже бровью не повёл. Его серые глаза оставались прикованы к дороге, а пальцы лишь крепче сжали обод руля. Он всегда так делал. Всегда, все эти полтора года, сколько бы я ни просила оставить меня у метро, он упрямо вёз меня до самого дома. Словно конвоир, доставляющий опасного заключённого в камеру. Словно волчара, караулящий свою территорию.

Машина въехала в мой тихий двор и с рычанием мотора остановилась прямо у крыльца.

Я не ждала ни секунды. Стоило блокировке дверей щёлкнуть, как я рванула ручку, выскочила из салона в морозную темноту и побежала к подъезду. Быстро, почти спотыкаясь, не оборачиваясь и не глядя назад. Сердце колотилось в самых ушах, а спину прожигал его стальной взгляд из-за лобового стекла.

Так происходило всегда. Каждую нашу совместную поездку, уже целых полтора года. Я бежала от него, спасая остатки своего рассудка, а он оставался в темноте двора, провожая меня взглядом своей серой, голодной ярости.

Проклятие.

Наши дни.

Утро началось с привычной физиологии. Я лежал на спине, уставившись в потолок своей спальни, пока Надя, блондинка с идеальным лицом и абсолютно пустой головой, старательно двигалась между моих бёдер.

Мой член пульсировал в её ладонях. Она знала своё дело: действовала глубоко, лаская языком чувствительную кожу. Внутри меня было пусто. Никаких эмоций. Только тупая потребность в разрядке. Когда волна оргазма наконец накрыла меня, я толкнулся ей в рот, кончая густыми, горячими каплями прямо ей на язык.

Надя отстранилась, слизывая остатки с пухлых губ, и преданно заглянула мне в глаза. Она выглядела безумно довольной собой — гордой, как кошка, поймавшая жирную мышь.

Я поднялся, даже не взглянув на неё.

— Вызови себе такси, — бросил я на ходу, направляясь в ванную.

— Но, Кость… Я думала, мы позавтракаем вместе? — в её голосе прорезалась капризная обида.

— Сегодня нет, — отрезал я и закрыл за собой стеклянную дверь душевой кабины.

«Да, сегодня нет, пошла ты на хуй», — мысленно выругался я, подставляя голову под струи воды. Смывая с кожи чужие прикосновения, я сквозь шум воды услышал, как в прихожей наконец захлопнулась входная дверь. Отлично. Терпеть не могу лишние разговоры по утрам.

Выйдя из душа, я подошёл к зеркалу в гардеробной и взял свежую рубашку. Медленно, одну за другой, я начал застёгивать пуговицы.

Сегодня был трудный день. Очередная важная встреча с инвесторами, на которую мне снова придётся тащить эту бабищу — Оксану.

Мои пальцы легли на первую пуговицу, и в голове всплыл её образ. Жопа у неё за эти полтора года стала ещё больше — я вчера отчётливо заметил это в коридоре. Ткань юбки едва сдерживала эти объёмы. Скоро, сука, стул не выдержит.

Пуговица за пуговицей я застёгивал рубашку и с какой-то извращённой яростью перечислял про себя её недостатки:

Толстые белые ляжки. Господи, да если она такими обнимет во время секса, она же хребет мужчине переломит. Натуральная удавка.

Мягкий живот. Наверное, если коснуться его, пальцы просто утонут в этой рыхлой плоти.

Широкие бёдра и толстая жопа. Грузная. Она была ходячим воплощением всего, что я всегда презирал в женщинах.

Закончив с рубашкой, я нацепил пиджак, перехватил ключи от машины и вышел на улицу. Зимний морозный воздух мгновенно обжёг лёгкие. Я был злой. Я уже, сука, не помню, когда просыпался с хорошим настроением.

Я припарковал внедорожник у крыльца офиса и стал ждать. Ровно в назначенное время дверь открылась, и на крыльцо вышла она — в своём дурацком пуховике, нелепая. Какое-то чучело в очках, а не главный экономист солидной фирмы.

Оксана потянула ручку и села на пассажирское сиденье, пугливо прижавшись к двери. В ту же секунду до моих ноздрей долетел её запах. Из‑за спешки или волнения от неё совсем немного пахло женским потом вперемешку с мылом. Или фиг знает чем…

Этот животный запах ударил мне в голову, как молоток. Внизу живота стало больно. Мой член встал за секунды, натягивая брюки до предела. Хваленый утренний минет от Нади не помог вообще. Всё было впустую. Меня накрыла ублюдская ярость на собственное тело, и я ударил кулаком по рулю. Оксана вздрогнула, покосилась на меня.

Я крутанул ключ в зажигании, врубил передачу и, даже не глядя на неё, выплюнул самую мерзкую гадость, на которую был способен:

— Оксана Михайловна, от вас разит, как от полковой лошади после забега. Вы в курсе, что в приличных домах перед выездом к партнёрам принято пользоваться дезодорантом? Или ваш бывший муж ушёл от вас в том числе и потому, что не выносил вашего амбре?

Она растерялась.

— Моему мужу нравился мой запах, — тихо произнесла Оксана, не поворачивая головы. В её голосе прорезалась неожиданная гордость, которая хлестнула меня по натянутым нервам.

Я коротко и зло рассмеялся, сильнее сжимая пальцы на руле. Картинка её бывшего мужа, утыкающегося ей между ног, мгновенно вспыхнула в мозгу, заставляя кровь закипеть. Ткань брюк натянулась ещё сильнее, причиняя физическую боль.

— Он чё, бля, нюхал тебя? — выплюнул я, и мой голос прозвучал как хриплый рык. Я на секунду оторвал взгляд от дороги и зловеще сощурился, глядя на её профиль. — Хуёвый вкус у твоего бывшего, Оксана Михайловна. Раз он тащился от запаха загнанной кобылы, неудивительно, что он в итоге свалил к нормальной бабе.

Оксана развернулась ко мне, и в её больших глазах за стёклами дурацких очков я впервые увидел гнев. Она замахнулась, и её пухлая ладонь полетела прямо мне в лицо.

Я среагировал мгновенно, на одних рефлексах. Моя рука перехватила её запястье в каких‑то сантиметрах от щеки. Хватка получилась жёсткой, пальцы впились в её кожу. Оксана тяжело дышала, пытаясь вырваться, но я держал намертво, прижимая её руку между сиденьями. Мой член пульсировал с утроенной силой. Эта вспышка сопротивления завела меня так, что в глазах потемнело.

— Вы совсем берега попутали?! — выкрикнула она мне в лицо. — Что я вам сделала? Зачем вы меня оскорбляете? За что вы меня так ненавидите?!

Я молчал, просто дышал, глядя на её раскрасневшееся лицо, на вздымающуюся под пуховиком грудь. Из‑за близости её запах ударил в ноздри с новой силой. Хотелось рвануть её на себя, вжаться губами в эту шею и заткнуть её крики удушающим поцелуем.

— Я сегодня же пойду к Петру Юрьевичу! — Оксана сделала последнее отчаянное усилие и всё‑таки выдернула своё запястье из моих пальцев. Она тяжело вздохнула, поправляя съехавшие очки. — Пусть он что‑то делает с этим! Я не обязана терпеть ваше скотство. Либо он найдёт на вас управу, либо я уволюсь к чёртовой матери.

Упоминание Фролова подействовало на меня. Меньше всего мне нужно было, чтобы это чудо‑юдо побежало жаловаться моему партнёру, открывая перед ним карту моих неадекватных реакций. Петя не дурак. Если он поймёт, как именно меня штормит от его главного экономиста, он получит такой рычаг давления на меня, о котором и мечтать не мог.

Я сделал глубокий вдох, заставляя себя ослабить хватку. Эрекция никуда не делась. Я попробовал взять себя в руки.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я сбросил скорость, плавно перестраиваясь в правый ряд, и заговорил совершенно другим тоном — ровным, почти деловым.

— Хорошо. Успокойтесь, Оксана Михайловна, — произнёс я, глядя вперёд на дорогу. — Фролова привлекать не нужно. Давайте… держать нейтралитет.

Она недоверчиво хмыкнула, всё ещё тяжело дыша и прижимаясь спиной к пассажирской двери, словно ждала от меня нового выпада.

— Вы выполняете свою работу, я не лезу к вашим отчётам без острой необходимости, — продолжил я, с трудом сжимая челюсть, чтобы голос не сорвался на рык. — Доезжаем до объекта, проводим встречу с партнёрами, а дальше общаемся исключительно по регламенту компании. Идёт?

Оксана промолчала, её плечи под пуховиком заметно расслабились. Она снова отвернулась к окну, закрываясь от меня. Я вёл машину дальше в тишине, внутри меня всё выло от осознания: этот «нейтралитет» — всего лишь временное перемирие перед грандиозным взрывом. Я просто затаился в кустах, выжидая момент, когда она ослабит бдительность. Но она продолжала упорно смотреть в окно, сцепив зубы и перенося эту словесную порку в полном, оглушительном молчании, пока я задыхался в салоне от её близости и собственного неуправляемого хотения.

До Оксаны.

До того как в нашей конторе нарисовалась Оксана Михайловна, я был совершенно нормальным, вменяемым мужиком. Жил на полную катушку, радовался жизни, много смеялся и вообще не понимал парней, которые ходят с вечно недовольной миной.

Короче, я был знатным бабником. Но бабником веселым, честным и без всяких там соплей. В моем телефоне контакты девушек были забиты исключительно по приметам: «Маша Ноги», «Лена титьки», «Кристина хорошо сосет» и моя любимая — «Лиза не звонить после одиннадцати, муж дебил». Всё было просто. Мы встречались, отлично проводили время, а потом перемещались ко мне. Никто никому не пудрил мозги. Я честно дарил им красивые шмотки, оплачивал путевки на море, а они взамен дарили мне отличный секс, потрясающий минет прямо на моем рабочем столе в субботу вечером и не выносили мне остатки серого вещества историями про замуж и детей. Жизнь была кайфом, честное слово. Я был абсолютно уверен в себе, в своем бизнесе и в своем контроле над этой жизнью. Пока на горизонте не появилась она.

А теперь забудьте всё, что я только что рассказал. Потому что этот веселый Костя сдох в салоне моего собственного внедорожника ровно два часа назад.

Мы сидели в конференц-зале на экстренном совещании с инвесторами. Вокруг стола жужжали юристы, Петр что-то увлеченно доказывал партнерам, а я сидел неподвижно, лениво откинувшись на спинку кресла. Моя правая щека до сих пор горела пульсирующей болью. Два часа назад в машине эта разведенка в очках умудрилась отвесить мне хлесткую пощечину за то, что я назвал её потной лошадью. Назвал потому, что тупо хотел её, но не признавался даже себе. Как я могу хотеть бабу, которая весит больше, чем я? Я был расстроен. Я же не извращенец. Как так получилось? Я сам не понимал. Я надеялся, что меня отпустит. Переболею. Я не хотел добавлять новый контакт в свой телефон. Вот так банально.

Я сидел, в упор не мигая, наблюдал за ней через весь стол. Оксана сжалась в комок, натянув свой серый свитер до самых пальцев. Она упорно смотрела в свои экономические таблицы, её губы дрожали, а очки сползали на кончик носа. Запуганная, нелепая, бледная.

Вдруг Колька, младший аналитик из финансового отдела, наклонился к своему соседу, кивнул в сторону Оксаны и что-то тихо, с гадкой ухмылкой шепнул ему на ухо. Тот потихоньку прыснул. Они посмеялись над ней. Спокойно, незаметно для других, решив в очередной раз обмыть кости «нашему чуду-юду». Оксана даже не подняла головы — она была слишком погружена в свою обиду, чтобы заметить их шепоток. Петр тоже увлеченно листал бумаги и ничего не услышал.

Никто в зале этого не заметил. Никто, кроме меня.

Внутри меня перемкнуло. Я сорвался с цепи за долю секунды. Но устраивать прилюдный скандал при инвесторах я не стал — не хватало еще, чтобы Оксана поняла, из-за кого я бешусь, да и Петьке лишние козыри в руки давать не хотелось. Я дождался, пока юрист объявит пятиминутный перерыв.

Народ потянулся к выходу. Оксана одной из первых выскользнула в коридор, не взглянув на меня. Колька неторопливо пошел следом, на ходу что-то печатая в телефоне. Я поднялся и бесшумно двинулся за ним.

В полутемном переходе между конференц-залом и архивом никого не было. Идеальное место. Я нагнал парня, железной хваткой вцепился пальцами в его плечо и резко, со всей силы крутанул назад, прижимая лопатками к бетонной колонне. Колька даже пикнуть не успел, как я перехватил его за горло, слегка приподнимая на цыпочки. Его телефон вывалился из рук на ковролин.

— К-константин Викторович?.. — сипло выдохнул он, а в его глазах отразился такой животный ужас, что мне на секунду стало противно.

— Послушай меня сюда, мразь, — мой голос прозвучал как шепот, от которого у него поползли мурашки по коже. Я вдавил пальцы в его шею чуть сильнее, перекрывая кислород. — Еще раз, сука, я замечу хоть один твой косой взгляд в сторону Оксаны Михайловны. Еще раз ты откроешь свой поганый рот, чтобы пошутить про её кардиган, очки или её жизнь… я тебе лично устрою кадровый аудит, после которого тебя ни в одну контору в этом городе не возьмут. А если не дойдет через голову — встречу тебя на парковке и переломаю обе ноги. Ты меня понял?

Колька закивал, хрипя и ловя ртом воздух. Я подержал его еще секунду, любуясь его багровеющим лицом, а потом брезгливо оттолкнул. Он сполз по стене, кашляя и хватаясь за шею.

— Пошел вон, — процедил я, разворачиваясь.

Когда я вернулся в зал, моё лицо снова было безупречной маской. Ни одна живая душа, тем более Оксана, так и не узнала, почему Колька вторую половину совещания сидел бледный, как полотно, не поднимая глаз от стола, сглатывая слюну.

Обратно мы ехали в полной, гробовой тишине. Внедорожник плавно рассекал ночные улицы города. Оксана сидела на пассажирском сиденье, забившись в самый угол у двери, словно пыталась слиться с обшивкой. Она не произнесла ни слова после той пощечины в машине.

Я припарковал машину во дворе её серой многоэтажки. Заглушил мотор. Напряжение в салоне было таким густым, что его можно было потрогать руками. Она хотела выйти, но я заблокировал дверь. Она испугалась.

Мне нужно было покурить. Срочно. Иначе я бы просто задохнулся.

— Сиди здесь, — глухо бросил я, вышел из машины и запер двери с брелка.

Зимний воздух приятно обжег лицо, внутренний пожар не утих. Я дошел до деревянной лавки у её подъезда, сел, достал сигарету и щелкнул зажигалкой. Затянулся глубоко, выпуская в морозную темноту сизый дым.

Я повернул голову и посмотрел на свой внедорожник через лобовое стекло. В полумраке салона, подсвеченная тусклым огнем приборной панели, сидела Оксана. Она поправляла свои дурацкие очки пухлыми пальцами, шмыгала носом и тихо вытирала слезы со щек. Такая беззащитная. Мягкая. Полная. Абсолютно неидеальная женщина, которая за три года перевернула мою сытую, понятную жизнь вверх дном.

«Что же мне с тобой делать, чудо ты мое нелепое…» — тоскливо и тихо пронеслось у меня в голове.

В этот самый миг глубоко в груди зашевелилось что-то совершенно чуждое. Плотная, теплая, щемящая нежность. Мне вдруг нестерпимо захотелось бросить сигарету, вернуться в машину, обнять её, просто гладить по волосам, пока она не перестанет плакать.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Замер, испуганно уставившись в одну точку. Сердце сделало тяжелый удар.

Панически испугался этого нового чувства. Я чуть не зарычал от бессилия.

Я выбросил окурок в снег, дёрнул ручку и вернулся в машину. В салоне сразу стало тесно.

Я сел за руль, но заводить мотор не стал. Просто повернулся к ней корпусом, закинув руку на спинку сиденья, и уставился в упор. Оксана сидела, вжавшись в пассажирскую дверь, и смотрела строго перед собой, боясь даже вздохнуть. Минута. Две. Я молчал и смотрел. Изучал. Ловил каждую её судорожную попытку поправить дурацкие очки, замечал, как дрожат её пальцы на папке. Мой взгляд буквально прожигал в ней дыры, а она упорно делала вид, что в машине никого нет.

— Расскажи, с кем живёшь, — глухо, с хрипотцой выплюнул я, нарушая тишину.

Оксана даже глазом не повела. Только губы сжала в тонкую линию.

— Ну? Сложно, что ли, ответить? — я подался чуть ближе, сокращая расстояние.

— Смотрю, настоящий допрос устроили, Константин Викторович. Может, я выйду и пойду домой, а вы разблокируйте машину? — тихо выдавила она, так и не повернув головы.

— Допрос, Оксана Михайловна. Считай так. Открою, когда ответишь, — я нагло усмехнулся, продолжая сканировать её профиль. — Мне просто интересно. Ты главный экономист крупной компании, зарабатываешь очень приличные деньги, а ютишься в этой обшарпанной съёмной панельке. Почему снимаешь? За три года могла бы уже на нормальную квартиру скопить.

Она промолчала. Вцепилась ногтями в кожу папки. Она не собиралась пускать меня на свою территорию. Но меня уже несло, тормоза отказали. Вопросы вылетали сами собой — злые, бьющие по живому:

— Почему детей нет в твоём возрасте?

Оксана замерла. В полумраке салона я увидел, как её лицо побледнело, а по щеке скатилась слеза. Она молчала долго — так долго, что я уже пожалел о своей жёсткости.

— Детей нет, потому что Бог не дал, — вдруг глухо, почти беззвучно ответила она. — А квартиру не покупаю, потому что… потому что не все в этой жизни тратят деньги только на дорогие тачки и шмотки, Константин Викторович. У некоторых есть другие… обязательства.

Она рванула ручку двери, выскочила из машины в морозную темноту двора и побежала к подъезду.

Пусти.

Оксана выскочила из салона, а я остался сидеть в тишине. Глядел на пустое пассажирское сиденье.

— Чёрт… Да что за херня со мной происходит?! — вслух выплюнул я в пустоту и со злостью ударил ладонью по рулю.

Внутри всё горело. Вот сука… Всё полетело к чертям из‑за одной её слезы и ответа про детей. Я не мог вот так просто отпустить её, не мог оставить разговор незавершённым. Нужно всё доводить до логического конца. Я буквально вывалился из машины следом за ней в морозную темноту двора.

Оксана уже стояла у двери подъезда. Пальцы у неё тряслись, ключ‑таблетка никак не попадал по магниту домофона. Наконец раздался противный писк, дверь открылась. Она потянула её на себя, собираясь закрыться от меня в своём безопасном мире. Я бегом добежал по обледенелому асфальту, в последний момент выставил ногу и заблокировал тяжёлую дверь.

Догнал Оксану уже в самом тамбуре, у второй двери. Она резко обернулась, испуганно уставилась на меня своими огромными глазами за стёклами очков, прижав папку к груди. Дышала часто, загнанно, а у меня от её вида колени были готовы подогнуться. Мы стояли в тусклом свете подъездной лампочки, и я понимал, что выгляжу как полнейший психопат. Надо было что‑то говорить, как‑то сбивать этот градус безумия.

Я напустил на себя самый усталый и ленивый вид, на какой был способен.

— Я ссать хочу, — глухо буркнул я, пряча руки в карманы куртки. — Пустишь? Под деревом ссать как‑то не привык. Руки помою хотя бы… Всё‑таки довёз тебя. Сама видишь, сколько времени.

Оксана возмущённо выдохнула; в её глазах мелькнула искра прежней обиды:

— Вас никто не просил возить меня, Константин Викторович! Я у метро просила высадить.

Я молча посмотрел на неё сверху вниз — хмуро, включая своего привычного «говнюка», против которого у неё не было аргументов.

— Знаю. Открывай, — коротко отрезал я.

Она недоверчиво покосилась на меня, секунду колебалась, но спорить не стала — видимо, поняла, что падла в моём лице с места не двинется, пока не добьётся своего. Оксана вставила ключ во вторую дверь, та щёлкнула, и мы вошли.

В её небольшой съёмной квартире пахло чистотой. Пока она разувалась и вешала свой пуховик, я прошёл вглубь коридора. Мои глаза, как сканеры, принялись лихорадочно выискивать следы мужчины. Бросил взгляд на обувную полку — только её сапоги и туфли. Заглянул в ванную — одна зубная щётка в стаканчике. На вешалке ни одной мужской куртки. Настоящая одинокая берлога.

— Мне сначала в туалет надо, — буркнул я, включая хозяина положения, лишь бы скрыть, как у меня внутри всё ходит ходуном. — Ну и руки помыть, я же сказал.

Оксана молча отступила в сторону, прижавшись спиной к стене, и указала подбородком на нужную дверь. На лице у неё было написано крайнее замешательство.

Я зашёл и закрыл дверь на защёлку. Слава богу, хоть пару минут побуду один. Сходил в туалет, включил воду и сунул руки под кран, с силой растирая ладони. Посмотрел на себя в зеркало над раковиной. Вид был ещё тот: серые глаза шальные, челюсть сжата. Реально придурок. Вывалился посреди ночи из машины, побежал за ней, соврал про «ссать хочу», а сам стою в чужой ванной и судорожно высматриваю, нет ли тут чужого бритвенного станка или мужского одеколона.

На полочке стоял только один женский крем, пара баночек и мыло. Чисто. Никого у неё нет.

Эта мысль выжгла в голове последние тормоза. Если она одна, если никого нет на этой территории… значит, эта помпушка в соседней комнате — ничья. Внутри меня шевельнулось извращённое облегчение. Значит, никого. Никаких бывших, никаких скрытых ухажёров. Она полностью, абсолютно одна. В голове снова закрутился порочный, голодный рой мыслей. Я разглядывал её пышную фигуру со спины и думал: «Может, у неё всё‑таки кто‑то бывает? Может, её такую… вообще можно ебать? Ведь можно? Мягкую такую, тёплую, зрелую… Взять прямо здесь, на этой кухонной столешнице, чтобы она забыла про все свои обиды и стонала под моими руками…»

Я выключил воду, вытер руки её полотенцем — оно пахло свежестью и розой, прямо как она сама, — и решительно дёрнул защёлку. Пора было выходить из этой засады.

Я вышел из ванной. Оксана так и стояла в коридоре, глядя на меня как на непрошеного гостя, который непонятно когда уберется из её квартиры. Она переоделась и была в домашних штанах и футболке.

— Есть что пожрать? — буркнул я, бесцеремонно проходя мимо неё прямо на маленькую кухню. — С обеда во рту не было. Эти инвесторы мне все кишки вымотали.

Оксана тяжело вздохнула, но спорить не стала. Видимо, решила, что проще меня покормить, чем выставлять или ругаться с наглым боссом посреди ночи.

— Садитесь, — тихо сказала она, проходя к плите. — Картошка есть с мясом. Разогреть?

— Давай. И чаю налей чёрного, если не жалко.

Следующие пятнадцать минут прошли в странном молчании. Оксана молча наложила мне полную тарелку, поставила кружку и села напротив, уставившись в стол. Я ел быстро, почти не чувствуя вкуса, потому что все мои мысли были заняты её фигурой. В домашнем трикотаже и простой футболке её бёдра и жопа казались ещё шире, ещё аппетитнее. Эта зрелая женственность манила меня с такой силой, что в штанах снова стало тесно. Я допил чай, отодвинул кружку и поднялся. Пора было валить, пока я реально не уложил её на этот кухонный стол.

— Спасибо. Было вкусно, — бросил я, выходя в коридор.

Оксана пошла провожать меня, явно радуясь, что этот кошмар заканчивается. Я обулся, накинул куртку и взялся за дверную ручку. Она стояла совсем рядом, расслабившись.

Я обнаглел. Не хотелось вот так уходить.

Я развернулся, шагнул назад и по‑хозяйски, со всей силы схватил её за жопу. Пальцы утонули в невероятно мягкой, тяжёлой плоти. Оксана испуганно охнула, подпрыгнув на месте, и уставилась на меня круглыми, полными ужаса и возмущения глазами. Её лицо мгновенно стало красным, по шее пошли пятна.

Я подержал её так секунду, упиваясь этим сумасшедшим, интимным ощущением, медленно разжал руки и нагло усмехнулся:

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Просто проверил, какая она на ощупь, — лениво выплюнул я, открывая входную дверь. — Не надо на меня так смотреть, Оксана Михайловна. Считай это… бонусом за позднюю доставку до дома. До завтра.

Я вышел на лестничную клетку, и дверь за моей спиной захлопнулась с грохотом. Я спускался по лестнице, а ладонь до сих пор горела от ощущения её сочной, горячей жопы. Сволочь внутри меня ликовала — я получил то, что хотел, и теперь точно знал, насколько она чертовски хороша.

Бог не дал.

Когда дверь закрылась за ним, я ещё долго не могла сдвинуться с места. Стояла в тёмном коридоре, а сердце так колотилось, что в ушах звенело. Место на бедре, где он меня схватил, горело сквозь штаны. Было такое чувство, будто меня клеймом прижгли.

Я просто сползла по стене прямо там, у вешалки с куртками. Ноги вообще не держали. Слёзы, которые я так долго сдерживала в машине, наконец‑то потекли вовсю.

— Падла… Какая же ты падла, Неклюдов, — тихонько проревела я в темноту.

Ну за что он так со мной? Зачем вообще припёрся? Сначала опозорил на работе при инвесторах, потом залез в душу с этими вопросами про детей и квартиру, заставил кормить его посреди ночи, а на пороге… просто полапал, как девку какую‑то, и со смешком выдал это своё «проверил, какая на ощупь».

Самое паршивое, что, когда я только пришла в эту фирму три года назад, Константин Викторович мне очень понравился. Ну а как иначе? Я же видела, как по этому породистому, наглому мужику сохнут абсолютно все бабы в офисе — от секретарш на ресепшене до бухгалтеров. Он как магнит притягивал взгляды, от него мужской силой за версту перло. Но я тогда сразу забилась в самый дальний угол аналитического отдела и пообещала себе даже в его сторону не смотреть. Я его панически боялась. Девчонки звали его «гулёной», а я про себя думала, что он опасный, голодный волк. Я вообще не понимала, чего он прикопался, почему его так бесит моё существование.

Ведь я была никем. Обычная, располневшая, забитая женщина с полностью разрушенной жизнью.

Мой бывший муж, Леня, ушёл от меня после пятнадцати лет брака. Пятнадцать лет мы пытались завести ребёнка, и вся наша жизнь крутилась только вокруг этого. Моё тело до сих пор помнит этот кошмар. Бесконечные круги ЭКО, дикие дозы гормонов, от которых меня разносило вширь. Лицо округлилось, бёдра стали огромными, а эти налитые, толстые ляжки и живот — это же просто шрамы от сотен уколов и гормональной терапии. И ведь всё впустую. Бог так и не дал детей.

А как Леня меня любил поначалу! Пылинки сдувал, на руках носил, обещал, что мы вместе до конца пройдём этот путь. А потом просто сломался. Или предал — я не знаю, как сказать точнее. Когда мне стукнуло сорок два, он собрал чемоданы и ушёл к двадцатилетней девочке, у которой не было никаких проблем по женской части и которая не колола гормоны горстями. Напоследок он цинично оттяпал половину нашей общей квартиры, заставил её продать и отдать ему долю. Именно поэтому я сейчас снимала эту убогую панельку на окраине и считала каждую копейку — все деньги уходили на долги.

Но сильнее всего доканывали люди вокруг. Подруги, родственники, знакомые — на каждом празднике, при каждой встрече они со своими сочувствующими улыбками спрашивали одно и то же: «Ну когда рожать‑то думаешь? Часики‑то тикают, Ксюш. Родила бы хоть для себя». Каждый такой вопрос мне как нож в сердце всаживали. Никто же не знал, сколько ночей я выла в подушку от своего женского бессилия.

И вот теперь в мою тихую, разбитую жизнь ураганом ворвался этот Неклюдов. Жёсткий, идеальный, ходячий соблазн. Он шпынял меня на совещаниях, доводил до слёз, а сегодня… сегодня этот козёл впервые за три года заставил моё похороненное тело хоть что‑то почувствовать. Когда его пальцы со всей силы сжали мне попу, у меня внутри, вопреки всему страху, горячий разряд полыхнул — так, что мне самой жутко стало.

Я панически боялась его. Боялась, что эта падла окончательно растопчет меня и заберёт последние остатки разума.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Похмельный синдром.

Вырулил со двора Оксаны на проспект. Руки на руле ходили ходуном, а в штанах было тесно после прихожей. В голове творилась полная херня — мысли путались. Телефон на приборной панели зажужжал, высветив имя Витьки. Я нажал на кнопку связи.

— Костян, здорова! Ты где пропал? — заорал кореш сквозь грохот клубных басов. — Давай дуй в «Ибицу», тут девчонки такие подъехали — рабочий ротик! Мы вип‑кабинку сняли, ждём только тебя.

— Еду, — коротко бросил я и нажал отбой.

Мне нужно было срочно заглушить этот запах, который въелся мне под кожу. Нужно было вернуть прежнего Костю — весёлого бабника, у которого всё просто.

В клубе было душно и шумно. Наш столик ломился от алкоголя, вокруг крутились девчонки в коротких платьях. Среди них была Олеся — высокая черноволосая модель, с которой мы периодически мутили последние полгода. Без всяких обязательств. Она сразу пересела ко мне на колени, обвила руками шею и начала что‑то шептать на ухо.

Через полчаса мы уже были в туалете клуба. Я затащил её в узкую кабинку, запер дверь и без лишних слов развернул лицом к стене. Задрал подол её платья, сорвал бельё и вошёл до упора. Я трахал Олесю, слушая её громкие стоны. Вся эта клубная грязь не помогала.

Когда я кончил, Олеся быстро привела себя в порядок, чмокнула меня в щёку и вышла обратно в зал. Стоило двери захлопнуться, как алкоголь вместе с отвращением подкатил к горлу. Меня вывернуло в унитаз. Я долго стоял, упёршись лбом в холодный кафель, смывая за собой воду и чувствуя себя полным дегенератом.

Утро встретило меня раскалывающейся головой и диким сушняком. Я открыл глаза в своей спальне — на часах было уже полдевятого. Первой же мыслью в голове вспыхнуло злое: «Сука, машину вчера возле клуба оставил». На автопилоте дополз до душа, попытался смыть похмельный кошмар. Отражение в зеркале пугало: серая помятая рожа, красные глаза.

Пришлось вызывать такси. Всю дорогу до офиса меня подташнивало, а в голове молотками стучала мысль о вчерашнем разговоре. На хуя я полез к ней.

Такси затормозило у главного входа в бизнес‑центр. Я вышел на морозный воздух, натянул шапку пониже и поправил воротник пальто, пытаясь хоть как‑то спрятать свой гадкий вид. И надо же было случиться — прямо у дверей офиса я наткнулся на Оксану. Она шла на работу в своём пуховике — нелепая и тихая.

Она остановилась, поправила очки и посмотрела на меня в упор. Я заметил, как её взгляд скользнул по моим помятым скулам и залёгшим теням под глазами. Оксана всё поняла без слов. На её лице не было отвращения — только усталое понимание, что её начальник вчера знатно перебрал.

Меня это задело. Я снова оскалился, пытаясь защитить остатки гордости привычной наглостью. Подошёл ближе, обдав её запахом перегара и одеколона, ухмыльнулся:

— Что смотрите, Оксана Михайловна? С похмелья я, да. Знаете, от такой головной боли очень хорошо помогает утренний минет. Это я нагло вам намекаю. Не хотите услуги свои предложить? Я сейчас даже на вас соглашусь.

Оксана даже не вздрогнула. Она спокойно выдержала мой наглый взгляд, аккуратно обошла меня сбоку и, открывая дверь, почти беззвучно произнесла:

— Доширак. Помогает гораздо лучше, Константин Викторович. И без побочных эффектов.

Дверь закрылась, а я остался стоять на крыльце, глядя ей вслед. Эта женщина снова обставила меня одной короткой фразой.

Я догнал её уже возле лифтов. Оксана стояла, смотрела на кнопки и всем своим видом показывала, что меня здесь нет. Но меня было не остановить — похмельная злость требовала продолжения. Лифт открылся, и я втолкнул её внутрь, нажав наш этаж.

— Откуда знаешь про доширак? — я встал вплотную, нагло дыша ей прямо в лицо перегаром вперемешку с жвачкой. — Бухаешь? Поди, втихаря дома, под одеялом? Давай в субботу бухнём вместе, не стесняйся. — Наклонившись к её губам, зашептал: — Давно мужика не было? Хочешь? Порадую. Один разок. Услуга за услугу.

Оксана медленно повернула голову и посмотрела на меня таким взглядом, словно я был не её боссом и совладельцем компании, а придурковатым подростком. Она даже не поморщилась от моего дыхания, хотя я этого очень ждал. Полный игнор.

Тогда я решил зайти с другой стороны. Нагло ухмыльнулся, обслюнявил большой палец и потянулся к её лицу. Сделал вид, будто у неё крошка на губе, и с силой провёл по её нижней, мягкой губе. Оксана отпрянула, но я уже опустил руку.

— Что, не нравлюсь, Оксана Михайловна… — протянул я, сделав шаг ещё ближе и почти прижимая её к стене лифта. — Сорок пять лет, а элементарных вещей не знаете. От перегара минет помогает лучше любого доширака.

Я наклонился к самому её уху, так что почувствовал тепло её кожи:

— А для женщины в вашем возрасте — хороший трах с оргазмом. Чтобы лицо так не кривилось. А лучше полизать.

Лифт со звонком открылся, и Оксана вылетела оттуда пулей, нажав на кнопку закрытия дверей. Створки захлопнулись прямо перед моим носом.

Я остался стоять в лифте. Весь наглый запал испарился. Я шмыгнул носом, утёр ладонью вспотевший лоб и опёрся спиной о холодную стену.

— Блять… — тихо прохрипел я в пустоту. — Пить хочу. Сейчас реально сдохну прямо здесь. Сучка сбежала.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Перегар.

Бросил трубку и потёр раскалывающийся лоб. Перегар от вчерашнего виски до сих пор сидел в горле мёртвым грузом, а в штанах после утренней заварушки с Оксаной всё ещё болезненно пульсировало.

— Лёша… Лёша, блядь, метнись до «Ибицы», пригони мою тачку оттуда на подземку, — рявкнул я вдогонку начальнику безопасности, который как раз заходил в приёмную. — Ключи у админа на випе. Из кошелька сотку баксов ему сунь, чтоб не вякал.

— Понял, Константин Викторович. Сделаю, — Лёша кивнул и быстро пошёл к лифтам.

Я застегнул пиджак и сам пошёл по коридору. То ли я ещё толком не отошёл от вчерашнего пьяного угара, то ли меня просто несло по инерции, но ноги сами привели меня к экономическому отделу. Сквозь приоткрытую дверь я услышал, как девчонки треплются, шурша какими‑то бумажками. Пятница — работать уже никому на хуй не упёрлось.

Я без стука толкнул дверь и завалился к ним. Девчонки сразу заткнулись, выпрямили спины, выставив грудь напоказ, и захлопали ресницами.

— Константин Викторович! Добрый день! — защебетали хором.

— Ага, добрый день, — лениво отозвался я, облокотившись о косяк двери и обводя их мутным взглядом.

В этом кабинете сидело пять баб. Я их трахал, по‑моему, всех… Ну, не всех, хер знает, не помню уже. Троих точно. Вон та светленькая, Наташа, ещё пару месяцев назад у меня на диване в кабинете стонала, закинув ноги мне на плечи. Всё это было просто, быстро и без лишнего геморроя. Но сейчас меня весь этот парад вообще не трогал.

Потому что меня интересовала только одна фифочка.

Оксана сидела в самом углу, за своим столом, заваленным распечатками. После нашей утренней стычки у лифта, где я обслюнявил ей губу и выдал базу про хороший трах с оргазмом, она выглядела притихшей. Стоило мне зайти, как она сразу покосилась на меня из‑под своих дурацких очков — испуганно, хмуро, упрямо. У неё аж плечи напряглись. Губы сжала. Сидит с кислой миной. Вся такая, блядь, Мона Лиза.

Девчонки принялись заигрывать, пытаясь перетянуть моё внимание на себя. В воздухе запахло кокетством. Им хотелось веселья, ресторана и твёрдого члена хотя бы на ночь.

— Константин Викторович, а мы тут статью в журнале обсуждаем, — хихикнула Любочка, накручивая прядь волос на палец. — Вот скажите, как мужчина… Как женить на себе мужчину вашего уровня? Есть какой‑то секрет?

— Девчонки, у меня такого опыта нет, хуй его знает. Меня женить на себе — это надо быть либо святой, либо полностью отбитой наглухо. Так что тут я вам не советчик. Жениться не собираюсь. Я свободен как ветер, весь ваш. Забирайте.

Они дружно рассмеялись. Напряжение в кабинете спало, и я решил развить тему. Мне, сука, до безумия хотелось раскачать эту тихую фифу в углу, заставить её подать голос. Сидит, делает вид, блядь, что я — предмет мебели.

— Вот мне другое интересно, — я сделал шаг вперёд, проходя между столами. — Расскажите‑ка мне, как вы вообще видите себя в отношениях? Что вы готовы делать для своего мужа, чтобы он от вас налево не бегал?

Бабы, естественно, сразу завели одну и ту же заезженную пластинку. Каждая попыталась выставить себя суперлюбовницей.

— Ну, встречать в красивом белье… — протянула одна.

— Устраивать романтические вечера, удивлять в постели, — подхватила Наташа, стреляя в меня глазами. — Мужчины же любят разнообразие в сексе. Чтобы и минет утренний, и всё такое…

Короче, все сразу затараторили про секс. Банально, скучно, предсказуемо.

Я слушал это кудахтанье, но смотрел только на Оксану. Она сидела ни жива ни мертва, уткнувшись взглядом в калькулятор; её шея под воротником блузки заливалась багровым румянцем. Меня затрясло от этого контраста. Весь кабинет распинался про свои постельные таланты, но меня, блядь, по‑настоящему интересовало только одно: что скажет про секс Оксана Михайловна?

Какая она в постели, когда с неё слетает маска запуганной разведёнки? Как она дышит, как сжимает пальцами одеяло, когда живот ходит ходуном под мужчиной? Что шепчет на ухо? Будет она умолять о пощаде или зажмёт зубами подушку, чтобы не напугать соседей своим криком?

Я остановился прямо напротив её стола, навис над ней, уперевшись ладонями в деревянную столешницу, и зловеще спросил, перебивая остальных девчонок:

— А вы что молчите, Оксана Михайловна? — мой голос прозвучал как хриплый рык. — Поделитесь опытом. Пятнадцать лет брака за плечами. Что, по‑вашему, должна делать женщина в постели, чтобы муж в один прекрасный день не собрал чемоданы и не свалил к двадцатилетней соске?

В кабинете мгновенно повисла гробовая тишина. Девчонки притихли, переводя взгляд с меня на Оксану. Они переглядывались.

Оксана, словно через силу, подняла голову. Её глаза за стёклами очков встретились с моими серыми. В глубине горели обида, страх и ещё что‑то… Она сжала кулаки под столом и, вместо того чтобы расплакаться или промолчать, вдруг выдала ровным голосом:

— В постели, Константин Викторович, женщина должна трахаться так, чтобы у мужчины ноги отнимались, извилины в голове плавились. Чтобы он от одного её запаха терял контроль и по углам за ней бегал, как мартовский кот. А если мужчина уходит к молодой сопле, то дело не в сексе. Дело в том, что он изначально был скотиной с дешёвыми запросами.

Меня прошибло через этот стол. Внутри всё перевернулось и рухнуло в район паха. Бабы вокруг аж рты пооткрывали от такой наглости, а Наташа испуганно икнула.

Я аж зарычал, признавая, что баба в сером мешке сейчас не просто защитилась — она, сука, ударила меня моим же оружием. Она ведь знала, про кого говорит. Намекнула на мою утреннюю эрекцию, на то, как я лапал её вчера в прихожей, и какой я после этого ублюдок.

Я оторвал руки от стола, выпрямился во весь рост и с трудом заставил себя нагло усмехнуться, хотя у самого дыхание перехватило:

— Сильная теория, Оксана Михайловна. Интересно было бы проверить вашу… практику. Разрешаю вернуться к работе, девочки.

Круто развернулся и быстрым шагом вышел из кабинета, пока девчонки не заметили, как у меня от её ответа бешено заколотилось сердце и окончательно сорвало все тормоза.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Гребанное но.

Наконец‑то, сука, вечер. Шесть часов.

Вообще‑то я босс. По всем законам логики я мог свалить домой ещё в обед. Вдобавок у меня похмелье. Но есть одно грёбаное «но». Я привык вкалывать. Вкалывать как проклятый последние двадцать лет — без продыху и выходных. И вот, блять, опять. Только я собрался уходить, как нарисовалась внеплановая встреча.

Телефон в руке разрывался голосом Петиньки. Великий и ужасный Фролов собственной персоной.

— Да, Петя. Да какого хрена?! Почему именно я должен возвращаться на эту встречу с китайцами? Они без меня контракт не подпишут? Ладно, блять, я тебя услышал. Переоденусь только. Ты будешь? Всё, услышал.

Я зло выключил телефон, швырнул его в карман и пошёл к лифту. Надо спуститься на стоянку.

— До свидания, Константин Викторович! — подал голос Жора‑охранник.

Я притормозил у поста. Смотрю на него — толстая, наеденная рожа. Подошёл, облокотился на стойку. В голове крутилась одна дурная мысль, но озвучить её было ссыкотно.

— Жора, Лёша мою машину пригнал?

— Пригнал, Константин Викторович, у входа стоит.

— Спасибо, Жора, — я с силой похлопал его по плечу. — За службу, дружище!

Стою, откровенно глумлюсь над ним. Жора хлопает глазами, ни хера не понимает моего резкого дружелюбия. Да я и сам, сука, себя не понимаю. Я просто хочу спросить про одну конкретную фифу под сто килограммов, а язык, блять, не поворачивается. Ломает меня, скромняшка, я, наверное.

— Жора, все уже ушли? — закинул я удочку.

— Да практически все, Константин Викторович.

— А… ну ладно.

Разворачиваюсь, иду к выходу. И уже у самых дверей не выдерживаю, возвращаюсь:

— А Оксана Михайловна ушла?

— Оксана Михайловна? Да, минут пять назад вышла.

Сука!

Я опять хлопаю Жору по плечу и буквально вылетаю на парковку. Быстрее, быстрее, твою мать! Завожу тачку, мотор сыто рычит, я плавно жму на газ в сторону метро. Глазами сканирую тротуар. Где она? Ищу её тулуп в толпе, толстую — ладно, аппетитную — жопку и эти дурацкие очки.

Опаньки. Вижу. Идёт, завернулась в свой кокон.

Я приоткрываю окно и ка‑а‑ак свистну на всю улицу. Люди вокруг оборачиваются, смотрят на меня как на дебила. Оксана идёт, даже ухом не ведёт. Я свищу ещё раз, а потом рявкаю на всю ивановскую:

— Оксана Михайловна!

Она аж подпрыгивает на месте. Останавливается, озирается испуганно. Я медленно качусь на машине вровень с ней.

— Вы на встречу с китайцами идёте? — кричу в окно. — Я вот еду. Подъеду ровно к девяти.

Она молча идёт дальше, прибавляя шагу. Я еду рядом, перегораживая пол‑улицы.

— Прыгай в машину, подброшу!

— Нет, — бурчит она под нос.

— Прыгай, говорю, холодно же!

Она останавливается, смотрит на меня с прищуром через свои очки:

— Константин Викторович, вам делать нечего, что ли?

Блять. Ну вот что я к ней пристал? Чего я за ней тащусь, как маньяк? Меня от одного её вида кроет. Она меня бесит до прострела в башке своей правильностью, своими бесконечными отчётами, и одновременно я её хочу, что зубы сводит. Нам обоим под полтинник, у каждого за плечами по вагону жизненного опыта, а меня штырит, как малолетку. Ещё чуть‑чуть — и переболею. Точно отстану.

Не выдерживаю, глушу мотор, вылезаю из машины. Оксана видит это и практически бежит от меня. Ага, хрен ты ушла! Делаю три широких шага, догоняю, сгребаю её сзади за талию. Да, нащупал. Есть, оказывается. Уххх…

— Стоять, — командую прямо ей в ухо.

Она замирает в моих руках, поворачивает голову и выдаёт с подозрением:

— Вы опять приняли на грудь, что ли, Константин Викторович?

Я стою, ржу как дурак. Ну да, конечно — алкаш, нажрался посреди рабочего дня. «От тебя пьян, чудо‑юдо ты моё».

— Залезай, давай, — толкаю её к пассажирскому сиденью.

Она упирается, что‑то пищит про субординацию, но против меня у неё шансов ноль. Кое‑как затолкал её внутрь, захлопнул дверь, сам сел за руль.

— Зачем вы меня возите? — наконец спрашивает она, не поворачивая головы.

Голос у неё тихий, напряжённый. А я сижу, кручу руль и понимаю, что у меня нет ответа.

— Я не знаю, — выдаю.

И это, сука, прямо честно. Я реально не знаю. Какого хрена я уже три года подряд, как проклятый, вожу нашего экономиста до дома? Три года я топчусь вокруг неё, ловлю её у метро, сажаю в тачку. Меня просто тянет к ней, как магнитом. И она бесит. Но высадить её я не могу.

Едем дальше, молчим. В салоне только гул мотора. Атмосфера накаляется. Надо как‑то ломать эту тишину, а то я сейчас прямо за рулём её сгребу.

— Мы в ресторан идём, — говорю я, глядя на дорогу.

Она молчит. Ноздри только подёргиваются.

— У тебя платье на твои габариты есть? — бросаю я как бы невзначай.

Оксана разворачивается ко мне. Глаза за очками сверкают, щёки пятнами пошли от злости.

— Константин Викторович, вам не надоело меня оскорблять?! — почти шипит она.

«Нет, сука, не надоело», — думаю я про себя. Мне в кайф видеть её такой — живой, злой, с горящими глазами, не сухой бабой, которая в офисе над графиками и отчётами чахнет. Оскорблять? Да я, блять, слов нормальных подобрать не могу, потому что от её «габаритов», от этой аппетитной задницы и груди у меня крышу сносит. Но вслух я этого, конечно, не скажу. Перетопчется.

Подъезжаем к её дому. Обычная панелька, двор забит машинами. Я торможу у подъезда и щёлкаю замком — двери заблокированы. Оксана дёргает ручку — хрен там. Знает же, что я не выпущу просто так: плавали, знаем. Она тяжело вздыхает и поворачивается ко мне:

— Курить опять будете?

Она намекает на мою дурную привычку. За эти три года она изучила меня как облупленного — знает, что я могу запереть двери и мариновать её в салоне, пока не выкурю сигарету, просто чтобы подольше подержать её рядом.

— Нет, — отрезаю я.

Поворачиваюсь к ней. Смотрю на неё долго, в упор. Взгляд сам собой сползает на её губы — пухлые, розовые от холода. Лицо у меня становится серьёзным, шуточки все резко испарились. Я чувствую, как её начинает потряхивать от моего взгляда. Три года вожу, а её до сих пор трясёт, когда я рядом. Она дёргается, вжимается в сиденье, дышит чаще. Вот она — страсть, сука, никуда ты от неё не денешься. Нам по сорок пять, а ведём себя как идиоты.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Пауза затягивается. Я сдерживаюсь из последних сил, чтобы не перелезть на её сиденье и не размазать помаду по её лицу. Бесит. Как же она меня бесит тем, что так сильно мне нужна.

— Ладно, беги уже, — глухо говорю я и нажимаю кнопку разблокировки. — В девять в ресторане. Чтоб без опозданий. Нам ещё отчётность китайцам читать.

Бизнес-ланч с сюрпризом

К девяти часам в ресторане уже было шумно. Я приехал не один. Нахер надо показывать этой фифе сраной, что она имеет надо мной хоть какую‑то власть.

Рядом со мной семенила Мариночка — молодая, ноги от ушей, грудь, глаза — всё при ней. Кукла для постели, которую я планировал знатно оттрахать ближе к ночи. Пусть Оксана посмотрит и поймёт, что я ого‑го, ни по кому не сохну. А то нафантазирует себе.

За огромным круглым столом в зале уже сидели наши. Мой давний контрагент, Леонид Васильевич, — солидный мужик сорока восьми лет — лениво крутил в руках бокал. Пётр, который искренне уважал Оксану как профессионала, пришёл вместе с ней. Ну и, конечно, виновники торжества — пятеро китайцев в строгих костюмах, которые вежливо улыбались и кивали головами.

Оксана пришла. В платье. Нормальное такое платье, подчёркивающее все её аппетитные округлости. Но вела она себя как обычно — строго и отстранённо. Очки на месте, взгляд в блокнот. Меня это задело. Не смотрит. Не нравлюсь. Всем нравлюсь, а ей нет.

Мы сидели и ждали переводчика, который задерживался в пробке. Китайцы о чём‑то оживлённо балакали на своём языке, совершенно не стесняясь нашего присутствия. Чтобы показать Оксане, насколько она мне «безразлична», я включил режим мачо. Стал демонстративно заигрывать с Мариночкой: гладил её по голой спине, шептал какую‑то пошлую херню на ухо, отчего та призывно хихикала на весь зал. Оксана даже бровью не повела. Робот, сука, а не баба.

Через полчаса Петя вместе с Леонидом Васильевичем поднялись со своих мест и вышли из зала — то ли покурить, то ли обсудить детали с глазу на глаз. И тут началось странное.

Я краем глаза замечаю, что Оксана резко меняется в лице. Она откладывает ручку, пригибается к столу и начинает пододвигаться ко мне. Ближе, ещё ближе. Я замираю. Между нами сокращается расстояние, у меня, блять, аж рот приоткрывается от шока. Со стороны это выглядит так, будто Оксана Михайловна сейчас набросится на своего босса и страстно поцелует его при всех.

У меня внутри всё перевернулось, сердце ухнуло. Я сглатываю слюну, отодвигаю в сторону недоумевающую Марину и подаюсь навстречу Оксане. Я готов, и похуй, что скажут. Пусть думают, что я с ней сплю. Плевать.

Оксана приближается вплотную. Её губы практически касаются мочки моего уха. От неё пахнет едва уловимыми духами, и этот запах бьёт мне прямо в мозг. Вкусно. Очень вкусно.

— Константин Викторович, они хотят вас обмануть, — раздаётся её тихий, быстрый шёпот.

Что, блять? Какого хрена?

Я медленно прихожу в себя, с трудом переключая мозг с похоти на рабочие рельсы. Картинка перед глазами проясняется. Оксана, заметив мой ошалевший взгляд, едва заметно повторяет:

— Они завышают смету на логистику в три раза и обсуждают, как повесят на нас неустойку через подставную фирму. Я всё слышу.

Я смотрю на неё во все глаза, забыв, как дышать.

— Ты что, китайский язык знаешь? — сиплю я ей в ответ.

Она лишь едва заметно машет рукой: мол, не время для допросов.

— Петра Юрьевича ещё нет, — быстро шепчет она, возвращаясь в своё кресло. — Не выдавайте себя. Слушайте дальше, я буду делать пометки в блокноте.

Дальнейшие полчаса превратились в техничный разгром. Как только вернулся Петя и подошёл переводчик, мы начали разыгрывать партию. Оксана незаметно пододвинула мне листок с ключевыми цифрами и фразами, которые китайцы обсуждали между собой.

Когда эти азиатские друзья попытались пропихнуть свой «хитрый» пункт в договоре, я выдал им всю их схему прямо в лоб, оперируя точными данными из Оксаниного блокнота.

Надо было видеть лица этих пятерых контрагентов. Они побледнели, защебетали, начали кланяться и извиняться за «трудности перевода». В итоге, прижатые к стене разоблачением, они подписали контракт на наших условиях — сумасшедшая выгода для компании, победа.

Петька сиял, Леонид Васильевич довольно качал головой. Атмосфера за столом расслабилась, заиграла музыка. Леонид Васильевич, старый хрен, поднимается, подходит к Оксане и с лёгким поклоном приглашает её на танец. Она, сука, соглашается. Смущённо. Тётка старая.

В это же время Мариночка дёргает меня за рукав:

— Костик, пойдём потанцуем!

Я встаю, иду на площадку, прижимаю к себе Марину, а сам взгляда не могу отвести от Оксаны. Леонид крутит её в танце, что‑то говорит, она кивает. Меня аж трясёт от бешенства, желчь к горлу подступает, кулаки сжимаются сами собой. Но виду я не подам. Перебьётся.

Когда вечер подошёл к концу, мы вышли на улицу. Я надеялся перехватить Оксану, но куда там — она пулей добежала до машины Фролова и запрыгнула на пассажирское сиденье. Фролов прогрел мотор и увёз её в темноту.

Я зло сплюнул, швырнул сигарету в урну и сел в свою тачку. Рядом тут же примостилась Марина, почувствовавшая моё паршивое настроение. На полпути к дому она пересела ко мне на колени, расстегнула ширинку. Смотрит и мнёт.

Хорошо.

Я откинул голову. Остановился, включил аварийку. Отодвинул сиденье. Она спустилась между моих ног. Закрыл глаза.

Хорошо сосёт. Умеет.

Прижал её голову. Глубже. Кончил. Сглотнула.

Смотрю на ночное небо. Голова пустая, наконец.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Ты же одинокая.

Марину я высадил у подъезда, сунув в сумочку пару крупных купюр «на шпильки». В постель я её тащить передумал.

Было уже за полночь, когда я докатил до своего дома. Припарковался, заглушил мотор. На стоянке у подъезда горел свет. Я вышел из машины, хлопнул дверью, и тут из темноты, прямо из‑под мусорного бака, раздался тихий писклявый звук. Жалкий такой, аж по ушам резанул.

Я подошёл ближе. Из коробки из‑под бытовой техники высунулись две мелкие морды. Два котёнка. Совсем шкеты, месяца по полтора от силы. Один — грязный, серый, в полосочку, с огромными испуганными глазами и ободранным ухом. Второй — абсолютно рыжий, вислоухий недоделок, худой, как велосипед, с налипшей на лапе грязью. Они жались друг к другу, дрожали от холода и смотрели на меня, будто я их последняя надежда в этой грёбаной жизни.

Мне, сука, стало их жалко. Стою, смотрю на этих заморышей. Сердце ёкнуло. В дом тащить? У меня там стерильный дорогой ремонт, мебель люкс и тишина.

И тут в башке щёлкнуло: Оксана!

Она же одинокая. Одинокая‑одинокая: ни мужика, ни детей, никого. Живёт одна в своей панельке, чахнет над графиками. Ей сто процентов нужен кот! Да что там кот — ей нужны оба эти недоноска, чтобы было о ком заботиться, раз уж на нормального мужика у неё ума не хватает. Точно, блин. Гениальный план.

Я заглянул в багажник, нашёл там чистую картонную коробку из‑под химии. Без лишних нежностей сгрёб обоих пищащих задохликов, закинул на заднее сиденье и рванул обратно к её дому. На часы я даже не смотрел.

У её двери я оказался в полпервого ночи. Нажал кнопку звонка и держал. Долго, сука, не открывала. Я уже начал подумывать, не спит ли она там с этим старым хреном, Леонидом Васильевичем, — от этой мысли кулаки чесались разнести дверь к чертям.

Наконец за замком послышались шаги. Дверь приоткрылась, а потом, когда Оксана увидела мою физиономию, распахнулась полностью.

Я замер. Она была после душа. Мокрые волосы замотаны в дурацкое полотенце‑тюрбан на макушке, очков нет — без них её глаза казались огромными. Сама завёрнута в огромный махровый халат, из‑под которого виднелись голые колени. Пахло от неё мылом и чистой кожей. У меня во рту моментально пересохло.

— Константин Викторович? — она вытаращила на меня глаза, переводя взгляд с меня на коробку в моих руках. — Вы с ума сошли? Время — первый час ночи! Вы опять пьяный?

— Я трезв как стёклышко, Оксана Михайловна, — нагло ухмыльнулся я и, не дожидаясь приглашения, прошёл мимо неё прямо в квартиру. Раздеваться не стал, сразу потопал на кухню, как к себе домой. Поставил коробку на пол. Из неё немедленно высунулись две усатые морды и выдали синхронное: «Мяу!».

Оксана застыла в дверях кухни, прижав руку к груди и тяжело дыша.

— Это… это что такое? Вы зачем ворвались?

— Это коты, Оксана Михайловна. Один серый, один рыжий. Комплект. И вообще, кофе хоть предложи начальнику за доставку, — буркнул я, усаживаясь на её стул.

— Зачем вы притащили их ко мне?! — она возмущённо уставилась на меня, смешно дёргая носом. Полотенце на её голове опасно накренилось набок.

— Как зачем? Ты же одинокая. Одинокая баба в сорок пять лет. Ни котёнка, ни ребёнка. Тебе скучно, ты по вечерам в потолок смотришь, наверное. Вот я спас их от голодной смерти, а тебя — от одиночества. Цени мою доброту.

Оксана от такой наглости аж воздух ртом заглотила. Щёки моментально вспыхнули румянцем.

— Я не одинокая! И я не вою в потолок! У меня прекрасная, спокойная жизнь, пока в ней не появляетесь вы со своими сумасшедшими заскоками! Забирайте их обратно и везите к своей… Мариночке! Пусть она ими занимается!

— Мариночке коты противопоказаны, у неё маникюр, — отрезал я, не сводя глаз с её голых ног. — А тебе в самый раз. Смотри, рыжий на тебя похож — такой же облезлый и недовольный.

— Константин Викторович! — повысила голос она, но тут серый котёнок уверенно перешагнул бортик коробки, подошёл к её голой лодыжке и начал тереться, оставляя грязный след на белой коже.

Оксана осеклась. Злость из её глаз куда‑то испарилась, уступив место женской жалости. Она опустилась на корточки, халат опасно распахнулся на груди (я чуть язык не проглотил, разглядывая открывшийся вид), и протянула руку к мелкому.

— Боже, они же совсем грязные… И худые какие.

— Вот и откормишь. Зарплату я тебе хорошую плачу, на молоко хватит, — произнёс я, чувствуя, как внутри всё плавится от этой картины. Хотелось сгрести в охапку и её, и этих чёртовых котов.

Оксана подняла на меня взгляд снизу вверх. Без очков она казалась совсем другой — мягкой, домашней.

— Вы невозможный человек, Константин Викторович. Просто невыносимый.

— Знаю, — ухмыльнулся я.

Я полез в карман, вытащил из пачки сигарету и щёлкнул зажигалкой. Затянулся с наслаждением.

— Пепельницу дай, — потребовал я, выпуская струю дыма под потолок.

Оксана от такой наглости поперхнулась. Смотрит — из глаз сейчас искры полетят.

— У меня нет пепельницы! И вообще, я не курю! Константин Викторович, вы в своём уме — курить у меня на кухне?!

— Ещё бы ты курила, — хмыкнул я, демонстративно стряхивая пепел в подвернувшуюся под руку пустую стеклянную баночку. — Что, дома вообще мужиков не бывает, что ли, раз даже пепельницы приличной нет?

Оксана сжала кулаки, запахнула халат. Под моим наглым взглядом она дёргано подошла к плите, громыхнула чайником и поставила вариться кофе. Молча. Только полотенце на её голове опасно накренилось набок, а халат при каждом движении волнительно распахивался, открывая вид.

Я сидел, дымил вовсю, заполняя её маленькую кухню горьким табачным дымом, и демонстративно пялился на её спину. Визжал серый котёнок, рыжий уже пытался карабкаться по моей штанине, но мне было плевать. Я ждал момента.

Оксана поставила передо мной чашку. Горячий, крепкий. Сама встала у окна, скрестив руки на груди и глядя на меня сверху вниз через облако дыма.

— Откуда китайский знаешь? — прямо в лоб спросил я, заглядывая ей в глаза.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Оксана отвела взгляд, поджала губы, будто решая, стоит ли вообще со мной говорить.

— Бабушка у меня была, профессор, — неохотно выдавила она. — С детства со мной занималась. Я в резюме об этом не писала, не думала, что в нашей сфере пригодится.

— Пригодилось, — глухо отозвался я.

Я затушил сигарету о дно банки, сделал последний глоток кофе и поднялся со стула. Мой силуэт сразу занял почти всё свободное пространство кухни. Я оказался к ней слишком близко. Пауза затянулась, воздух между нами снова стал горячим.

Мне, сука, так сильно хотелось остаться. Сорвать это чёртово полотенце с её головы, запустить пальцы в мокрые волосы, вжаться губами в её шею и остаться здесь до самого утра. Меня ломало от этого желания.

Оксана, кажется, почувствовала это. Она перестала дышать, испуганно глядя на мою грудь.

Я переборол себя и сделал шаг назад, к выходу.

— Всё, экономист. Котов корми, коробку не выбрасывай. Завтра жду отчёт по контракту. Без опозданий.

Я развернулся и вышел в коридор, пока окончательно не потерял контроль. Дверь за мной захлопнулась. Блять, увяз по самые уши.

Ветеринарный контроль.

Утром я проснулся с дурной головой и стойким запахом Оксаниной кухни в носу. Кофе дома пить не стал — не лезло. Вместо этого прыгнул в тачку и по дороге в офис завернул в самый здоровый круглосуточный зоомагазин.

Раз уж я притащил ей этих двоих недоносков, надо было довести дело до конца. Не потому, что я такой заботливый, а просто… хрен знает почему. Захотелось.

Я ходил между стеллажами с наглой рожей и сгребал в тележку всё подряд. Продавщица, молодая девка, смотрела на меня как на сумасшедшего: мужик с матами выбирает лотки и наполнители. В итоге я забил багажник под завязку: премиальный немецкий корм для котят (целый ящик, чтоб эта баба не тратилась), две миски, лоток, гора наполнителя и какой‑то дурацкий розовый мячик с перьями. Розовый — чисто поржать над её выражением лица.

Минут через сорок я уже парковался у офиса. Настроение было на удивление паршивым, но внутри зудело предвкушение. Сейчас зайду, подколю её за вчерашний халат, посмотрю, как она будет краснеть и поправлять свои очки.

Я поднялся на этаж, зашёл в экономический отдел и… обломался.

Её рабочего стола не было видно за монитором, но стул пустовал. На часах — начало десятого. Оксана Михайловна, которая за три года ни разу не опоздала даже на минуту, отсутствовала. Я замер посреди комнаты, чувствуя, как внутри всё резко просело. Растерялся, сука, как пацан, которого кинули на свидании.

— А где Оксана Михайловна? — громко спросил я, стараясь, чтобы голос звучал повседневно‑строго.

Девчонки повскакивали с мест, захлопали ресницами:

— Константин Викторович, мы не знаем… Она с утра не появлялась.

Я нахмурился, развернулся и пошёл к себе, мысленно матерясь. В голове сразу закрутились самые хреновые мысли: заболела? От этой мысли у меня аж челюсти сводило. Беспокоюсь. Странно.

В коридоре я нос к носу столкнулся с Петром. Мой партнёр шёл с бумагами, довольный вчерашним китайским контрактом.

— О, Костя, доброе утро! Контракт уже у юристов…

— Да хер с ним, с контрактом, — перебил я, а потом осёкся и добавил тише, якобы невзначай: — Слышь, Петь, а экономический отдел у нас сегодня в усечённом составе? Оксаны что‑то нет. Заболела, что ли?

Петька удивлённо моргнул:

— А, так она отпросилась. Точнее, мне звонила полвосьмого утра, я отпустил. Сделок нет сегодня. Сказала, форс‑мажор, семейные обстоятельства, приедет ближе к обеду. А тебе нужна она?

— Мне?.. Нет, ты что, с какого хрена? Семейные, так семейные, — аж уши покраснели. Развернулся и ушёл в кабинет, хлопнув дверью.

Какие, нахрен, семейные обстоятельства?! Нет у неё никакой семьи, я её личное дело до последнего знака изучил! Племянников нет. Брата нет. Сестры нет. Никого нет.

Я сел в кресло, покрутился. Работать не мог. Документы валились из рук. «Семейные обстоятельства» не давали мне покоя. В итоге я не выдержал, достал мобилу и набрал её номер. Сердце почему‑то заколотило.

Трубку она взяла после пятого гудка. Вокруг неё стоял какой‑то странный гул, писк и лай.

— Да, Константин Викторович, — голос у неё был уставший и какой‑то виноватый.

— Оксана Михайловна, какого хрена? — наехал я сразу, врубая привычного наглого босса. — Рабочий день в разгаре. Ты где вообще шляешься?

На том конце провода послышался тяжёлый вздох, а потом тихое: «Мяу». Опять синхронно.

— Я у ветеринара, Константин Викторович, — тихо сказала она. — Вы же мне вчера ночью подкинули этих… . Рыжий с утра начал чихать и отказался от еды, а у серого ухо ободрано. Вот сижу в очереди в клинике.

У меня внутри всё отпустило. У ветеринара. С моими котами. Я ухмыльнулся, откинувшись на спинку кресла:

— И как успехи, экономист? Справляются твои высшие математические навыки с кошачьими соплями?

— Константин Викторович, не издевайтесь, мне тут не до смеха, — в голосе послышалось раздражение, и меня это, сука, опять завело. Живая.

— Нам тут уколы выписывают. Ладно, мне пора, нас вызывают в кабинет.

— Стой, — приказал я, прежде чем она успела нажать отбой. — Адрес клиники скинь мне смской. Живо.

Я повесил трубку, встал, подхватил пиджак и пошёл к выходу. Багажник забит прибамбасами, экономист сидит в клинике — самое время боссу лично проконтролировать процесс.

Адрес клиники она скинула через пять минут. Я прыгнул в тачку и долетел туда минут за пятнадцать, нарушив пару правил.

Оксана сидела в коридоре ветеринарки, бережно прижимая к себе коробку. Лицо уставшее, под глазами тени — видать, ночью спала от силы часа три. Но когда я подошёл, она посмотрела на меня уже без вчерашней злости.

Оказалось, мелких уже осмотрели, почистили им уши и вкатили по первому уколу. Рыжий чихать перестал и теперь сыто урчал на дне коробки.

— Ну и как ты их назвала, экономист? — спросил я, заглядывая внутрь. — Только не говори, что Мурзик и Васька. Нам в компании банальщина не нужна.

Оксана едва заметно улыбнулась:

— Серый у нас теперь Юань, а рыжий — Биткоин. Раз уж они так внезапно в мою жизнь ворвались и связаны с финансами.

Я заржал на всю клинику. Юань и Биткоин. Наш человек, сука, даже в котах видит дебет с кредитом.

Я подхватил коробку одной рукой, Оксану приобнял за талию другой — она попыталась дёрнуться, но куда там — и повёл к выходу. Загрузил её в машину, перекидал весь забитый шмотками багажник к ней на заднее сиденье. Оксана только глаза округлила, глядя на гору упаковок корма и розовый мячик с перьями, но промолчала.

Доехали до её панельки быстро. Я помог дотащить это кошачье имущество до этажа. Зашли в квартиру.

— Ладно, — говорю, проходя в прихожую. — На работу можешь сегодня вообще не выходить. Разгребай тут своё хозяйство.

Сам куртку скинул и по привычке прошёл вглубь. Смотрю, Оксана уже вовсю копошится: Юаня с Биткоином определила на кухне возле новых мисок, коробки распаковывает. Чтобы разбавить тишину, она щёлкнула пультом и включила телевизор — там бубнил какой‑то сериал.

Она обернулась на меня, поправляя волосы:

— Есть будете, Константин Викторович?

— Да, буду, — отрезал я, усаживаясь на самый стул. Отказываться от домашней еды я не собирался, тем более приготовленной её руками.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Оксана засуетилась. Было в этом что‑то такое… правильное, уютное. Она сразу превратилась в хозяйку: достала кастрюлю, налила в тарелку горячий, ароматный куриный суп. Быстро, ловко нарезала свежий хлеб, сообразила простенький салат из огурцов и помидоров.

Я ел и мне было вкусно . Суп в сто раз вкуснее дорогого дерьма, которое мне подают в ресторанах, где я ужинаю каждый вечер в одиночку или с очередными шлюхами. Было чертовски вкусно.

Пока я доедал, Оксана молча крутилась рядом, наводя порядок на столе. Я смотрел на её скромную кухоньку, на эти старые обои и не выдержал:

— Слышь, Оксана. Почему ты квартиру нормальную себе до сих пор не купишь? Чего в этой панельке сидишь?

Она замерла, пожала плечами:

— Коплю, Константин Викторович. Сейчас цены на недвижимость сумасшедшие, вы же сами знаете. Мне ещё копить и копить.

— Давай я тебе денег дам, — прямо сказал я, глядя ей в упор. — Оформим как беспроцентный заём от фирмы. Вычтем потом из премий. Переедешь в нормальный новострой.

Оксана посмотрела на меня как на умалишённого, губы поджала:

— Спасибо, конечно, за заботу, Константин Викторович… Но я не хочу быть должна. Особенно вам. Извините.

Гордая, сука. Опять выставила свои иголки. Меня это задело, но спорить я не стал — не хотелось портить момент.

Оксана вздохнула, полезла под раковину и достала оттуда… вчерашнюю стеклянную банку, в которую я ночью стряхивал пепел. Поставила её передо мной на стол. Намек понят.

— Пойду на балкон, — глухо сказал я, сам от себя не ожидая такой покладистости. Другого бы за такие намёки уже уволил, а тут покорно беру банку. — Кофе пока варишь?

— Сварю, — тихо пообещала она.

Я вышел на её балкон, приоткрыл раму. На улице накрапывал снег с дождём, шумели машины. Я закурил, выпуская дым наружу, и сквозь стекло смотрел, как Оксана на кухне насыпает кофе в турку. Юань в этот момент активно пытался развязать шнурок на её домашнем тапке.

Сигарета тлела, а в башке крутилась одна‑единственная мысль: что мне с ней делать. Может, ей предложить свои услуги. Ну, потрахаться. Скажу: «Давай сделаю тебе одолжение. Трахну и забуду». Один раз. Затянулся. Ну, может, несколько. Точно сразу отпустит. И ей приятно, и мне поможет. Сделаю ей предложение о патрахушках.

Непристойное предложение

Докурил, швырнул бычок в банку и вернулся на кухню. Внутри меня всё бурлило. Эта её правильность, эта уютная домашняя херня с куриным супом, её гордый отказ от денег — всё это било по моему мужскому самолюбию. Другие давно уцепились, облизали, а эта овечка хренова цену набивает себе, что ли? Остатки терпения закончились. Три года я топтался вокруг неё, три года жрал игнор. Хватит, сука. Надоело.

Оксана стояла у плиты спиной ко мне, наливая в чашку дымящийся кофе. Каштановые волосы тяжёлыми прядями лежали на плечах. Она что‑то бормотала себе под нос, разговаривала с котами.

Я подошёл к ней сзади бесшумно. Мой силуэт перекрыл ей весь свет. Она почувствовала моё приближение: спина мгновенно натянулась. Обернуться она не успела — я не дал. Встал вплотную, так, что она затылком упёрлась в мою грудь. От неё пахло теплом и кофе.

— Значит, займ от фирмы тебе не нужен, Михайловна? — глухо, с наглым смешком выдавил я прямо ей в ухо. — Гордая, блять. Только давай начистоту. Тебе сорок пять. Квартира — конура. И мужика у тебя, судя по всему, не было уже лет сто. Глаза голодные, забитая. В чём твоя проблема?

Оксана замерла с кофейником в руке. Я видел, как у неё дрогнули плечи.

— Константин Викторович, отойдите… — сдавленно пискнула она, пытаясь сжаться.

— Да ладно тебе, чего ты ломаешься? — я пошёл напролом, маскируя свою сжирающую похоть под одолжение. — Давай заключим сделку. Ты становишься моей любовницей. Не бесплатно, разумеется. Считай это повышением квалификации. Куплю тебе квартиру, шмотки нормальные. Можешь даже в офисе всем растрепать, что начальник испытывает к тебе определённые чувства, — девчонки сдохнут от зависти. Мне от тебя нужен только хороший, регулярный секс. Без обязательств. И тебе полезно — хоть кровь разгонишь, а то совсем заплесневела со своими графиками.

— Вы… вы с ума сошли? Что вы себе позволяете?! — она попыталась развернуться; голос сорвался, стал хриплым, в глазах заметалась растерянность и паника.

Но меня уже несло. Либидо ударило в голову, перекрывая все тормоза. Видеть её испуг, её беззащитность, чувствовать её близость — это был край. Я нагло, по‑хозяйски обхватил её сзади, грубо впечатал спиной в свой пах, ладонью бесцеремонно схватил её за полную, тяжёлую грудь. Надавил, проверяя на прочность. Поплыл уже.

— Пустите! Пошёл вон! Сумасшедший! — Оксана закричала.

Она начала отчаянно вырываться: ударила меня локтем под дых, со всей силы наступила пяткой мне на ногу. От неожиданности и вспышки ярости я разжал руки. Оксана отлетела к кухонному столу, прерывисто дыша. Волосы растрепались, щёки стали красными, а в глазах стояли слёзы — от бешеной обиды.

— Вон из моей квартиры! — выплюнула она, указывая пальцем на дверь. — Какая ещё любовница?! Какая сделка? Вы, животное! Убирайтесь!

Я поправил пиджак. Внутри всё горело от желания сгрести её снова, завалить прямо здесь, возле мойки, и взять всю, до хрипа, чтобы раз и навсегда выбить из неё эту спесь. Но её крик и взгляд, полный презрения, меня отрезвили. Врубился внутренний блок. Гордость заворочалась в груди, заставляя спрятать свои реальные чувства под маской безразличия.

— Да ладно тебе орать, дура, — нагло ухмыльнулся я, кривя губы в улыбке. — Тоже мне, девственница на выданье. Предложил как лучше, а ты сразу в истерику.

— У меня есть мужчина! — вдруг выпалила она, гордо вскинув подбородок. Глаза сверкнули такой решимостью, что я замер. — Понятно вам? У меня есть мужчина. И ваши грязные подачки мне не нужны!

Слова ударили. Мужчина? У неё? Кто, блять?! Старый хрен Леонид? Или ещё какой‑то хмырь, о котором я не знаю?

Внутри поднялась волна бешеной ревности, и перед глазами на секунду потемнело. Захотелось выбить из неё имя этого ублюдка. Я сжал челюсти так, что зубы скрипнули. Лицо осталось таким же непроницаемым. Я врубил режим полного похуизма, хотя сердце заболело. Пиздит, как дышит.

— Мужчина? У тебя? — я пренебрежительно фыркнул, глядя на неё сверху вниз. — Ну надо же. Рад за него. Святой человек, раз терпит такую сухую мымру. Да больно надо было, Оксана Михайловна. Прям сдалась ты мне. Девчонки помоложе есть, и трахаются качественнее. Просто мне тебя жалко стало. Не придумывай.

Я развернулся и пошёл в коридор. Обулся, подхватил куртку. На котов, которые испуганно забились под батарею, даже не взглянул.

— Жду завтра в девять в офисе. Или поставлю прогул. И Пётр Юрьевич не поможет, — бросил я напоследок, не оборачиваясь.

Я вышел на улицу, сел в машину и с силой ударил кулаком по рулю. Сука! Какой, нахрен, мужчина?! В голове крутилась только одна эта мысль, выжигая всё живое. Ревность душила, а перед глазами всё равно стояла она — растрёпанная, злая. Ну же, Костя. Приди в себя. На хуй тебе эта бабища сдалась. Будь мужиком.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Тотальный контроль

Всю ночь я не спал. Ворочался на своей кровати, курил прямо в спальне и мысленно материл эту экономистку. Какой, нахрен, мужчина? Откуда? Три года я вожу её до дома, караулю у метро, контролирую каждый шаг в офисе — ни одного подозрительного звонка, ни одного левого ухажёра рядом не крутилось. Врёт, сука. Сто процентов врёт, просто чтобы защититься от меня. Но в башке всё равно свербело. А вдруг?

Утром в офис я приехал злой, как собака. Секретарша попыталась подсунуть мне на подпись какие‑то договоры, я рявкнул так, что она чуть со стула не упала.

Первым делом я вызвал к себе Жору‑охранника. Тот зашёл в кабинет, переминаясь с ноги на ногу; его толстая рожа лоснилась от пота.

— Слушай сюда, Георгий, — я облокотился на стол и посмотрел на него тяжёлым взглядом. — С этого дня берёшь под личный контроль Оксану Михайловну из эконома. Мне нужно знать поминутно: во сколько пришла, во сколько ушла, с кем разговаривала. Что мужики говорят в курилке, кто её встречает у входа после работы. Понял?

— Понял, Константин Викторович, — Жора испуганно закивал. — А по камерам на парковке тоже смотреть?

— И по камерам, и по записям на проходной. Если увидишь рядом с ней хоть одного постороннего мужика — сразу скриншот мне на телефон. Свободен.

Когда Жора выкатился из кабинета, я запер дверь и сел за комп. Меня накрыла настоящая паранойя. Я открыл её личное дело, переписал все данные и полез шмонать соцсети. Сам я в этой херне не сидел, но ради такого дела завёл левый аккаунт.

У Оксаны в профиле была тоска. Никаких тебе фоток из ресторанов или с курортов, как у других. Пара снимков с Петей и девчонками из отдела на корпоративе двухлетней давности, какие‑то подписки на кулинарные паблики, группы про экономику — и всё. Ни одного мужского комментария, никаких лайков от подозрительных ухажёров. Чисто.

Тогда я пошёл дальше. У меня были подвязки в службе безопасности и среди ментов. Один звонок нужному человеку, пара тысяч перевода на карту — и через два часа у меня на почте лежал полный лог её звонков за последний месяц и подробная выписка из ЗАГСа.

Я жадно впился глазами в экран. И вот тут меня ждал сюрприз.

Бывший муж. Они развелись ещё лет четыре назад, до того как она пришла в мою контору. Я начал пробивать этого ублюдка. Оказался типичный неудачник: сорок шесть лет, мелкий предприниматель, три года назад обанкротился, сейчас по уши в долгах и кредитах, судится за какие‑то гроши со своей новой сожительницей.

Я смотрел на его фото в базе данных и ухмылялся: блёклый, лысеющий хмырь с пивным брюшком. Неужели она до сих пор по нему сохнет? Или эта скотина объявилась и снова пытается тянуть из неё деньги, пользуясь её характером? Внутри меня заворочалась тяжёлая ярость. Если этот нищеброд крутится возле неё, я его в порошок сотру.

В районе обеда на мобилу пришла эсэмэска от Жоры: «Константин Викторович, Оксана Михайловна вышла на обед. Пошла в сторону сквера. Одна. Ни с кем не общалась».

Я удалил сообщение, встал из‑за стола и подошёл к окну, выходящему на парковку. Внутри всё горело от ревности и неизвестности. Она сидит в своём отделе, проверяет грёбаные отчёты для китайцев, а я сижу и копаюсь в её грязном белье, выслеживая призраков. Бесит, сука. Как же она меня бесит.

Около шести вечера на телефон прилетел срочный вызов от Жоры. Голос у охранника дрожал от возбуждения:

— Константин Викторович! На парковке! К Оксане Михайловне какой‑то мужик подошёл. При деньгах вроде, с большой коробкой. Она улыбается, разговаривает с ним!

В секунду у меня сорвало планку. В башке будто граната разорвалась. Мужик?! Улыбается ему?! То, что я чувствовал в этот момент, нельзя было назвать просто ревностью — это было безумие. Перед глазами помахали красной тряпкой. Я швырнул телефон на стол, снёс кресло и пулей вылетел из кабинета.

Я бежал по коридорам офиса, не замечая перепуганных сотрудников, которые шарахались от меня в стороны. Мысленно я уже убивал этого ублюдка. Я представлял, как ломаю ему нос, как втаптываю его в асфальт прямо на глазах у Оксаны, чтобы она раз и навсегда поняла, кто здесь хозяин. Совсем уже. Прямо у меня под носом.

Выскочив на крыльцо, я затормозил, сканируя парковку бешеным взглядом.

Возле серой иномарки действительно стояла Оксана. Рядом с ней крутился какой‑то хмырь — молодой, подтянутый, в яркой синей куртке. В руках он держал увесистую картонную коробку, перевязанную бечёвкой. Оксана что‑то весело говорила ему, кивала головой и — сука! — реально улыбалась. Меня, значит, на хер, а этому лыбится стоит.

У меня окончательно упало забрало. Я сорвался с места и размашистым шагом двинулся прямо на них, на ходу снимая галстук. Дышать нечем. Ну я вам сейчас устрою. Расстояние сокращалось: двадцать метров, десять, пять…

— Слышь, ты, ушлёпок! — рявкнул я на всю парковку, заставляя Оксану вздрогнуть и обернуться. — Руки от неё убрал! Ты кто такой вообще, блять?!

Парень в куртке испуганно отшатнулся от машины, едва не выронив свою коробку. Он вытаращил на меня глаза, бледнея на глазах под моим напором.

— К‑Константин Викторович! Вы что творите?! — Оксана встала между мной и парнем, расправив плечи и глядя на меня как на буйнопомешанного. — Вы в своём уме?!

— Я‑то в своём! Отойди от него. Ну что стоишь, сказал: в сторону, отойди, — тяжело дыша, прорычал я, нависая над ней. Я заглянул за её плечо, готовый вцепиться парню в грудки. — Это что за хмырь? Твой «мужчина», про которого ты мне вчера сказки пела?

На парковке повисла тишина. Молодой парень перевёл взгляд с бешеного меня на пунцовую от стыда Оксану, сглотнул слюну и заговорил дрожащим голосом:

— Э‑э… Мужчина? Какой мужчина? Я курьер из службы доставки «Проф‑Пресс»… Вот, привёз Оксане Михайловне спецвыпуск экономических журналов и годовую подшивку «Главбуха», которую её отдел заказывал. Расписаться нужно…

Я остановился на месте, соображая туго, как заклинивший мотор. Курьер? Журналы? «Главбух», сука?!

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я медленно перевёл взгляд на коробку. Сквозь порванную сбоку обёртку действительно виднелись глянцевые корешки с экономическими графиками и таблицами. Никаких цветов, никаких подарков от тайного хахаля. Просто макулатура для работы

Я смотрел на неё. Стоял посреди парковки и чувствовал себя самым последним, конченым идиотом. Ревность отступила, я вернул на лицо привычную маску наглого босса. Внутри всё ещё колотило от пережитого страха её потерять.

Оксана смотрела на меня в упор. Без очков — она, видимо, забыла надеть их, когда выбегала на улицу, — её взгляд казался беззащитным и полным глубокого презрения. У меня внутри всё перевернулось.

— Распишитесь, пожалуйста… — пискнул курьер, протягивая Оксане планшет с бланком.

Оксана размашисто поставила подпись, забрала коробку и, даже не взглянув в мою сторону, пошла обратно к дверям офиса. Курьер пулей прыгнул в свой фургончик и дал по газам, скрываясь с глаз от греха подальше. Жора‑охранник испуганно спрятался за своей стойкой в окне проходной. Ложная тревога, сука. Мужчины не было. Но то, как я отреагировал, выдало меня с потрохами. Теперь она точно знает, что я из‑за неё схожу с ума.

— Стой, куда?! — догнал её возле лифта. — Ко мне в кабинет — живо!

— Не пойду, — она замотала головой.

— Пойдёшь, Оксана Михайловна. Ты меня наебала, за слова надо отвечать.

Он мне нравится.

Он меня тащил по коридору. Выхватил журналы. Орангутанг. Ненавижу.

— Отпустите, вы не имеете права так со мной обращаться.

Слёзы выступили. Костя отпустил.

— Достала ты меня. Понятно тебе! — развернулся и пошёл к себе в кабинет.

Я подобрала коробку и быстрее пошла в кабинет.

У меня до сих пор тряслись руки, когда я ставила тяжёлую коробку с «Главбухом» на свой рабочий стол. Девчонки из отдела испуганно затихли, боясь даже дышать в мою сторону. Ещё бы: только что на парковке генеральный устроил очередное шоу — едва не избил несчастного курьера, перепугав половину офиса.

Я села в кресло и с силой потёрла переносицу. В груди всё горело от жгучей обиды и злости.

Господи, ну что он прикопался? Что Константину Викторовичу — успешному, богатому, наглому мужику — нужно от меня, скромного экономиста? Зачем этот тотальный, удушающий контроль, эти дурацкие шуточки про мои «габариты»? А вчерашнее… Вчерашний его приход ночью, эти грязные намёки, а потом это мерзкое предложение на кухне:

«Станешь моей любовницей… Мне нужен только хороший секс».

Вспоминая его горячую ладонь, которая бесцеремонно сжала мою грудь, я почувствовала, как к щекам снова приливает жар. Он задел меня. Размазал мою гордость, унизил. Со мной никто так не обращался.

И ведь самое паршивое, самое унизительное во всём этом было то, что Костя мне нравился. Что греха таить — чисто внешне он был чертовски хорош. Высокий, под сто килограммов чистых мышц, с тяжёлым подбородком, крутым взглядом серых глаз и сумасшедшей мужской харизмой, от которой у половины баб в офисе подгибались коленки. Когда он подходил слишком близко, внутри меня всё замирало, а сердце начинало колотиться где‑то в горле. Пульс бил в набат. Падла в чистом виде.

Но я слишком много знала. Офис полнился слухами: о его бесконечных похождениях, о молодых девушках вроде Марины или Лены, которых он менял как перчатки и выбрасывал за ненадобностью, стоило им надоесть. Я прекрасно понимала: согласись на его «непристойное предложение», и через пару месяцев меня точно так же выбросят, оставив с разбитым сердцем и уничтоженной репутацией. Быть очередной строчкой в его бесконечном списке шлюх я не собиралась.

Про мужчину вчера, конечно, наврала. На ходу сочинила, просто отчаянно защищаясь от его напора. Мужчины у меня не было очень давно: после тяжёлого развода я вообще закрыла эту тему, полностью уйдя в цифры, отчёты и графики. Свою тихую, одинокую жизнь в панельке я выстраивала как могла, и тут ворвался Неклюдов со своим бульдозерным напором и всё разрушил.

На телефон пришло уведомление. Я вздрогнула, решив, что это опять он, но это было сообщение от умного дома: «Биткоин и Юань, кажется, перевернули миску с водой».

«Хоть какая‑то радость в этом сумасшедшем доме», — подумала я, улыбнувшись.

Я вернула очки на переносицу и уставилась в монитор, пытаясь сосредоточиться на китайском контракте. Но перед глазами всё равно стояло бешеное лицо Константина на парковке. Он ревновал. Дико, безумно, как собственник, у которого пытаются отобрать дорогую игрушку. Я понимала, что эта игра зашла в какую‑то очень опасную фазу. Капитулировать я не собиралась, но как работать дальше под этим прицелом — не знала.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Спи.....

Ближе к десяти вечера меня накрыло окончательно. Как только уехали последние партнёры, я отпустил секретаршу, поняв, что секс с ней сегодня не спасёт, а только вывернет наизнанку. Образ Оксаны — со всеми её отчётами, дурацкими очками и волосами — въелся в мозг намертво. Будто под кожу засел.

Я поехал в бар и нажрался. Нажрался до чёртиков, до полного неадеквата, чего не позволял себе уже много лет. В баре тёрлись какие‑то девчонки. Одна из них — яркая, полуголая, со шлюховатым макияжем — сразу пересела ко мне, начала вешаться на шею. Мы поехали в какой‑то отель. Я честно попытался с ней перепихнуться, но ни хера не вышло. Органы чувств отказали. Перед глазами стояло лицо Оксаны и её гордое: «У меня есть мужчина». Меня стопорило от одной мысли, что я трахаю кого‑то, пока она там… с кем‑то. «Нет, сука, она наебала…»

Я выгнал девку из номера, вывалился на улицу и набрал Серёгу — своего давнего друга. Тот примчался на своей машине через полчаса.

— Везти тебя куда, Кость? Домой? — спросил он, оглядывая мою помятую физиономию.

Я продиктовал адрес Оксаны. Серёга аж присвистнул, глядя в навигатор:

— Ты уверен? Район — говно, панельки одни. Зачем тебе туда в таком состоянии?

— Поехали, не задавай вопросов, — буркнул я, откидываясь на сиденье.

Машину вёл Серёга, а меня качало из стороны в сторону. Чуть не блеванул. Когда мы затормозили у её подъезда, я кое‑как вывалился из салона, на автопилоте поднялся на этаж и навалился на звонок.

Оксана открыла не сразу. Я стал долбить дверь. Она открыла.

— Вы что творите! Сейчас соседи полицию вызовут! — крикнула она. Она попыталась захлопнуть дверь, я успел вставить ногу в проём. Дверь жалобно звякнула. Я оттеснил Оксану корпусом назад — против меня у неё не было шансов.

— Константин Викторович! Вы с ума сошли? Вы пьяны! — испуганно зашептала она, отступая вглубь коридора.

— Я… ик… пришёл котов навестить! Коты где? Папочка пришёл. Кыс‑кыс, — выдавил я, покачнувшись, и без приглашения завалился прямо в прихожую.

Из‑под тумбочки высунулись две мелкие морды: Юань и Биткоин уставились на меня своими кошачьими глазами.

Я перевёл мутный взгляд на Оксану. Ревность и алкоголь взорвали остатки субординации.

— Сука… — выдохнул я, нависая над ней. — Наврала мне. Наврала ведь про мужика! Нет у тебя никого! Я всё пробил. Четыре года одна кукуешь. Зачем наврала, а?!

Оксана побледнела, прижав руки к груди:

— Какое право вы имеете… Уходите! Сумасшедший!

— Не уйду, — отрезал я.

Меня шатало. Я начал демонстративно, рывками стягивать с себя пиджак и швырнул его прямо на пол. За ним поочерёдно полетели галстук и рубашка. Штаны. Оксана в ужасе закрыла лицо руками и отвернулась, а я по‑хозяйски прошёл в её единственную комнату.

Рухнул прямо на её заправленную кровать. Пружины жалобно просели под моим весом.

— И вообще… котиков ей завёл… заботься теперь, — пьяно пробормотал я, загребая рукой подушку, которая пахла ей.

Глаза закрылись сами собой. Алкоголь окончательно выключил свет в моей голове, и я мгновенно провалился в беспамятный сон прямо в её постели, чувствуя, как на ноги осторожно запрыгнул маленький и тёплый котёнок.

Среди ночи алкогольный туман в башке начал понемногу рассеиваться. Я открыл глаза и пару секунд тупо пялился в незнакомый потолок, силясь сообразить, где нахожусь. В комнате стояла тишина, нарушаемая только приглушённым тиканьем настенных часов и тихим, мерным посапыванием у меня под боком. Я скосил глаза вниз: на моём бедре, свернувшись рыжим клубком, дрых Биткоин. Юань примостился чуть повыше, уткнувшись носом в моё брошенное на постель пальто.

Оксаны в кровати не было.

Чтобы не спугнуть кошачьих недоносков, я поднялся с постели. Голова гудела, словно по ней прошлись отбойным молотком, во рту — пустыня Сахара. На цыпочках, в одних трусах, я вышел из комнаты в тесный коридорчик. Миновал кухню, заглянул в зал.

Она спала здесь, на диване. Свернулась калачиком, подтянув колени к груди и укрывшись до подбородка байковым пледом. Очки лежали тут же, на подлокотнике. Без них её лицо в слабом свете луны казалось совсем юным, беззащитным и родным. Сама серая мышка, а у меня внутри при одном взгляде на неё всё переворачивалось.

Трахнуть её сейчас? Сгрести, смять под себя, пользуясь тем, что я пьян, а она беззащитна? Жуткое, животное желание ударило в пах, но я осадил сам себя. Хватит. Наломал уже дров. Если я сейчас возьму её силой, она мне этого до конца жизни не простит. А мне не нужна была просто очередная баба на ночь. Мне нужна была именно она. Вся целиком. С её гордостью, её дурацкими экономическими журналами и этой конурой в панельке.

Я тихо подошёл к дивану. Долго стоял, глядя, как вздрагивают её ресницы во сне. А потом просто не выдержал.

Аккуратно, стараясь не шуметь, я лёг на самый край дивана. Места было в обрез. Пришлось повернуться на бок и вплотную прижаться грудью к её спине. Пружина под нами скрипнула. Оксана сонно завозилась, потянула на себя плед и тихо, испуганно выдохнула, приоткрывая глаза:

— Константин Викторович?.. Вы… что вы делаете? Уходите…

— Ш‑ш‑ш, — шепнул я ей прямо в затылок, утыкаясь носом в её волосы.

Я протянул руку — уверенно, без грубости — и обнял её поперёк живота, притягивая к себе ещё ближе, вжимаясь в её тепло. Она попыталась дёрнуться, упёрлась ладонями в мои предплечья, но сил бороться со мной посреди ночи у неё явно не было.

— Не трону я тебя, мне холодно просто. Успокойся, — хрипло выговорил я, закрывая глаза. — Спи… Просто спи.

Оксана ещё пару секунд полежала напряжённая, тяжело дыша мне в руку, а потом обмякла. Сдалась. Она тихо вздохнула, расслабилась и удобнее устроилась в моих объятиях.

Я лежал в темноте, держа в руках женщину, которую безуспешно пытался достать. Мне было абсолютно, сука, спокойно. Настолько, что даже раскалывающаяся от похмелья башка отошла на второй план.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Рассвет.

Утренний свет пробивался сквозь щели старых жалюзи, расчерчивая диван полосами. Я проснулся от того, что внутри всё плавилось. Рядом, уткнувшись носом в мою грудь, спала Оксана. Алкогольный туман рассеялся, оставив после себя жажду. Каждой клеточкой тела я ощущал её близость, её мягкое тепло, изгиб её бедра, прижатый к моему паху.

Я потихоньку встал, пошел на кухню и залпом выпил два стакана воды. Зашёл в ванную умыться, прополоскал рот. Стало легче. Выдержка и злость в один миг вылетели из головы — осталось только дикое желание обладать этой женщиной.

Вернулся, лёг рядом. Сначала честно пытался сдерживаться, но не смог. Рука сама потянулась к ней, задирая ночнушку. Начал гладить её бедра, попу, плотно вдавливаясь в неё своим членом. Попалась. Теперь меня уже не остановить.

Она шевельнулась, приоткрыла сонные глаза и тихо, удивленно выдохнула, когда увидела меня так близко. В её взгляде читались растерянность и внезапно вспыхнувшая искра. Я продолжал ласкать её, чувствуя, как она мгновенно возбуждается и выгибается навстречу.

— Константин Викторович… — прошептала она, но я не дал ей договорить.

Я притянул её к себе, впиваясь в её губы жадным поцелуем. Она испуганно охнула, но вместо того, чтобы оттолкнуть, вдруг ответила — отчаянно, горячо. Разбудил сладкую, пока она спала. Наш поцелуй стал влажным, тягучим, со вкусом запретного желания, стирая последние границы между нами.

— Костя… — сорвалось с её губ между поцелуями, и от этого сокращения имени у меня окончательно сорвало крышу.

Я подмял её под себя, нависая всем телом и удерживаясь на руках, чтобы не раздавить. Мои руки нетерпеливо сняли с неё сорочку. Голенькая. Взгляд затуманился от вида её пышного тела, о котором я бредил ночами. Её грудь тяжело вздымалась, округлые бёдра манили к себе.

— Хочешь меня? Скажи, хочешь? — хриплый шепот обжигал её шею, пока я спускался поцелуями ниже, к груди.

Я припал губами к одной из её набухших, твердых вершин, посасывая потемневший сосок, а затем слегка сжал его зубами, вызывая у неё гортанный стон. Оксана выгнулась мне навстречу, вплетая пальцы в мои волосы и прижимая мою голову ближе к себе. Её сдержанность испарилась, полностью уступая место страсти.

Моя рука скользнула вниз, по её животу, пробираясь к самому центру её желания. Между бёдер уже всё пылало. Пальцы утонули в горячей смазке — она безумно меня хотела. Нащупав клитор, я начал массировать его, одновременно припадая к её губам, чтобы перехватить ответный крик. Я вошел в неё двумя пальцами, заставляя её громко всхлипнуть и судорожно сжать ноги. Она была такой узкой, такой горячей. Я чувствовал, как её внутренние мышцы сжимают мои пальцы, пульсируя от возбуждения.

— Пожалуйста, Костя… я больше не могу, — умоляюще прошептала она, окончательно теряя голову. Её дыхание стало частым и прерывистым.

«Потерпи, хочу ещё поласкать тебя», — подумал я, продолжая обсасывать её груди. Оксана неистово выгибалась. Мой возбужденный член уперся в её бедро. Она потянулась навстречу, её рука скользнула вниз, лаская мою плоть. Когда её пальцы коснулись мошонки, я вздрогнул с низким рыком.

— Как хочешь? Скажи…

В ответ она лишь раздвинула ноги еще шире.

Я завис над ней. Медленно, по сантиметру, начал входить в неё, заполняя её до самого предела. Ощущение было настолько острым, что я едва не кончил в ту же секунду. Оксана шумно втянула воздух, её глаза расширились от полноты чувств, а руки крепко обняли меня за плечи, впиваясь ногтями в кожу.

— Господи, Костя… ты такой большой… — сорвался её шепот.

Я начал двигаться. Медленно, неторопливо, наваливаясь всем своим весом. Каждое движение было на грани. Наши тела со шлепками сталкивались в едином ритме. Оксана двигалась в такт со мной, полностью отдавшись лавине ощущений. Её сдержанность сгорела без остатка, она стонала громко, не таясь, запрокинув голову назад.

Темп нарастал. Я чувствовал, как внутри неё всё сильнее сжимаются мышцы. Ещё несколько мощных толчков, и Оксана задрожала под моими руками, с криком срываясь в свой первый оргазм. Её нутро начало судорожно сжимать мой член, выбивая из меня последние остатки самообладания. Я прибавил скорости и с громким стоном излился внутрь неё, содрогаясь от мощнейшей разрядки.

Мы лежали, тяжело дыша и уткнувшись друг в друга. Но это было только начало. Это утро Оксана Михайловна запомнит надолго. Я поцеловал её в висок, заглянул в глаза. Она погладила меня по щеке и хотела было встать.

— Куда собралась? — я толкнулся языком в её губы. — Я только разогрелся.

Она молча ждала. Я снова начал стремительно твердеть внутри её горячего лона.

Оксана охнула, почувствовав новое наполнение, и её глаза загорелись голодом. В этот раз всё было ещё грязнее и яростнее. Поцелуи смешивались со слюной, стоны становились всё громче, а в движениях появилась агрессия — я буквально хотел разорвать её. Я переворачивал её, менял позиции, никак не мог насытится ею. Башку сорвало напрочь. Я пытался компенсировать все три года ожидания. Она испытала оргазм ещё раз, полностью растворяясь в этой страсти, пока мы оба окончательно не обессилели на этом диване.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Ломка

Тяжёлая похмельная пустота навалилась сразу, как только утих адреналин. Я лежал на этом чёртовом диване в серой комнате панельного дома и смотрел на бледное плечо Оксаны, выглядывавшее из‑под простыни. Она спала, тихо и спокойно дыша, полностью вымотанная нашей утренней вспышкой. На тумбочке лежали её дурацкие очки.

И тут меня пробил холодный пот.

Что я, блять, натворил? Я, Константин Неклюдов, человек, который держит в кулаке половину строительного рынка города, растаял, как пацан, в объятиях собственной подчинённой. Я хотел её всю. Внутри меня включился бешеный, панический страх. Страх стать зависимым. Страх показать слабость бабе, которая вчера ещё могла вертеть мной, зная, как сильно я её хочу. Мой мозг, привыкший защищаться нападением, мгновенно выстроил единственную понятную стратегию — сжечь всё дотла. Уничтожить любые намёки на нежность, чтобы она, упаси бог, не подумала, что победила.

Я поднялся, едва не наступив на притаившегося в ногах Биткоина. Кот шумно шикнул и спрятался под диван. Быстро, зло натянул трусы, застегнул рубашку. Каждое движение отдавалось тупой болью в висках.

От шума Оксана проснулась. Она села, испуганно прижимая к груди одеяло. Её волосы были растрёпаны, губы распухли от моих поцелуев. Без очков она смотрела на меня близоруко, щурясь от яркого утреннего солнца.

— Костя?.. — тихо позвала она, и в её голосе было столько доверия, что меня буквально перекосило. Это «Костя» ударило по мне, как наотмашь.

— Константин Викторович, Оксана Михайловна, — холодно отрезал я, застёгивая часы на запястье. — Панибратство оставим за порогом этой квартиры.

Она словно окаменела. Лицо моментально побледнело, а взгляд стал растерянным.

— Я смотрю, ты времени зря не теряешь, — продолжил я, натягивая пиджак и намеренно вливая в голос максимум цинизма и яда. — Стоило мне немного перебрать с алкоголем, как наш «лучший экономист» сразу сообразила, как выбить себе карьерный рост. И про мужика своего так вовремя наврала, чтобы цену набить. Профессионально, ничего не скажу.

Оксана смотрела на меня; я видел, как в её глазах загорается невыносимая боль. Она плотнее завернулась в одеяло, словно защищаясь от моих слов.

— Зачем вы это говорите?.. — прошептала она. Её голос задрожал.

— Затем, чтобы у тебя иллюзий не было, — жёстко усмехнулся я, пряча за этим смехом собственную ломающуюся изнутри грудь. — Трах знатный, спору нет. Оценил твой скрытый потенциал. Но не думай, что это что‑то меняет. В офисе ты по‑прежнему моя подчинённая. И на твоё место претендует ещё десяток таких же амбициозных девочек, готовых ради премии на всё. Поняла меня?

Каждое слово давалось мне с трудом; горло словно сдавило тисками. Я видел, как по её щеке покатилась слеза; она быстро смахнула её рукой, гордо вскинув подбородок. В эту секунду она нашла на тумбочке очки, надела их, и между нами снова выросла стена. Только теперь я сам её построил. И сам же об неё расшибся.

— Я вас поняла, Константин Викторович, — её голос стал официальным. Ни капли прежней мягкости. — Пожалуйста, покиньте мой дом. И больше не приходите.

— Вот и отлично, — бросил я.

Я развернулся и почти бегом бросился вон из квартиры. Выскочил в подъезд, на ходу натягивая пальто. На улице я вызвал такси. Сел на заднее сиденье раздолбанного «Соляриса» и до боли сжал пальцами виски. Меня колотило. Падла. Какая же я конченая падла. Зачем я это сделал? Зачем так растоптал её, когда всё, чего я хотел, — это остаться?

Ревность к её выдуманному мужику, страх показаться уязвимым и дурацкая мужская гордость заставили меня совершить самую большую ошибку. Я скрыл свои чувства, спас своё эго, но внутри осталась горечь.

Когда за Неклюдовым с грохотом захлопнулась хлипкая входная дверь, Оксана не выдержала. Одеяло, которое она прижимала к груди, выскользнуло из ослабевших пальцев. Силы, державшие её спину прямой перед этим безжалостным человеком, мгновенно иссякли. Она упала лицом в подушку, которая всё ещё хранила тонкий запах его парфюма и табачного дыма, и разрыдалась.

Это были не просто слёзы обиды. Это была глухая боль, сорвавшая лавину воспоминаний.

Слова Кости про «карьерный рост через постель» и то, как легко он обесценил её, с корнем выдрали старую, самую страшную рану. Точно так её уничтожил бывший муж. Они прожили вместе долгих пятнадцать лет. Пятнадцать лет надежд, борьбы и отчаяния. Они исходили все клиники, пережили несколько кругов адского, изматывающего ЭКО, но бог так и не дал им ребёнка. А потом он просто ушёл. Ушёл к двадцатилетней девке, бросив Оксане на прощание, что она «пустая», «бракованная» и не смогла дать ему главного.

Тогда ей стало так одиноко, что хотелось завыть. Она годами собирала себя, переехала в эту панельку, заперлась в дебетах и кредитах, как в танке, чтобы больше никто и никогда не смог причинить ей такую боль. И вот опять. Она поверила Неклюдову. Разжала пальцы, сняла доспехи, впустила его в своё тело и душу — и получила хладнокровный удар в самое сердце.

В груди физически выло от пустоты. Юань и Биткоин, испуганные громким плачем, неслышно подошли к дивану. Рыжий Биткоин ткнулся мокрым носом в её руку, а Юань тихо замурчал, пытаясь отвлечь хозяйку от этой беды.

Оксана подняла голову, размазывая слёзы по лицу. Горечь сменилась упрямством. Столкнуться с ним завтра в офисе? Терпеть его презрительные взгляды после того, что он наговорил? Нет. Хватит. Она слишком долго себя ломала.

Она нашла на полу телефон, с трудом сфокусировала взгляд на экране сквозь пелену слёз и набрала генерального.

— Пётр Юрьевич, доброе утро, — её голос сорвался, но она быстро взяла себя в руки, зазвучав сухо и жёстко. — Оксаночка? Доброе! Ты как там? Костя сказал, ты у ветеринара. Всё нормально?

— Пётр Юрьевич, мне нужен отпуск. С сегодняшнего дня. На неделю. За свой счёт.

— Чего? — Фролов на том конце провода даже опешил. — Оксана, ты с ума сошла? Какой отпуск? У нас завтра финальное подписание с китайцами, юристы только‑только договор согласовали! Ты же ведущий экономист на проекте, без твоих расчётов мы как без рук! Давай через неделю?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Оксана сжала трубку до побеления пальцев. Обратного пути не было.

— Если вы не подпишете мне отпуск, Пётр Юрьевич, я прямо сейчас пришлю заявление об увольнении по собственному желанию. И разгребайте ваших китайцев сами.

В трубке повисла шокированная тишина. Фролов знал Оксану три года как самого исполнительного, мягкого и безотказного сотрудника. Если она заговорила на языке ультиматумов — значит, случилось что‑то по‑настоящему серьёзное.

— Тише, тише, Оксана… — примирительно выдохнул он. — Ладно. Я сам всё подпишу у кадров, Неклюдова поставлю перед фактом. Отдыхай. Неделю мы продержимся. Только не увольняйся, ладно?

Она сбросила с головы остатки боли, встала и пошла в ванную. Ей нужно было смыть с себя этот день, эту ночь и этого человека. Пока она справлялась со слезами, Костя Неклюдов в такси медленно сходил с ума от осознания того, что он натворил.

Декабрьская стужа.

Эта неделя без Оксаны потянулась как одно сплошное бесконечное серое марево. На дворе стоял по-зимнему суровый декабрь. Город задыхался в десятибалльных пробках, колючий грязный снег летел прямо в лобовое стекло моего внедорожника, а небо казалось таким низким и тяжёлым, словно собиралось раздавить меня вместе с машиной. Но весь этот зимний ад на улице был ничем по сравнению с тем, что творилось у меня внутри.

В офисе наступила оглушительная, давящая тишина. Её рабочий стол в экономическом отделе, обычно заваленный идеально ровными стопками папок, цветными стикерами и ручками, теперь стоял пустой — как немой упрёк. Я ловил себя на том, что по привычке выхожу в коридор в надежде встретить её, услышать официальный голос, увидеть, как она смешно поправляет свои дурацкие очки. Но вместо неё ко мне на ковёр приходили другие сотрудницы — суетливые, глупые девицы, которые путали цифры в отчётах и испуганно лепетали, стоило мне просто приподнять бровь. Меня это бесило. Меня вообще всё бесило.

Всю эту неделю во мне бушевал дикий коктейль из злости, ревности и удушающей тоски.

«Сука, — думал я, меряя шагами свой кабинет и глуша виски прямо посреди дня. — Гордая какая баба! Подумаешь, наговорил лишнего утром после того, как переспали. Сама виновата, довела! Зачем наврала про мужика? Зачем спровоцировала?»

Я злился на неё до скрежета зубовного — за то, что она посмела занять все мои мысли, за то, что из-за неё я впервые за много лет полностью потерял контроль над собой. С Фроловым мы из‑за её внезапного отпуска переругались в первый же день так, что стены дрожали. Петя орал, что я невменяемый, что я порчу жизнь лучшему кадровому сотруднику, а я в ответ обещал разделить бизнес к чертям собачьим. Мы не разговаривали три дня.

Трижды за эту проклятую неделю, наплевав на остатки мужского самолюбия, я садился за руль и ехал к её дому — в этот серый, Богом забытый спальный район. Я не выходил из машины. Просто глушил мотор и часами сидел в темноте двора, глядя на светящиеся окна. Метель засыпала лобовое стекло, салон затягивало плотным сигаретным дымом, а я чувствовал себя конченым. Ей плохо там одной? Хватает ли у неё сил ставить эти чёртовы уколы Юаню и Биткоину? А главное — не приходит ли к ней кто‑то? Ядовитая мысль, что у неё действительно мог появиться мужчина, о котором не знали мои знакомые менты, выжигала мне внутренности. Я сжимал пальцами руль, представляя, как ломаю хребет любому, кто просто посмеет подойти к её подъезду.

Неделя подошла к концу. Наступил понедельник — день, когда Оксана должна была вернуться на работу.

Я приехал в офис за час до начала смены. Не находил себе места, мерил шагами кабинет и каждые пять минут подходил к окну. Когда знакомая офисная иномарка затормозила у крыльца, у меня внутри всё сжалось. Из машины вышла Оксана — в тёплом зимнем пальто, в своих неизменных очках, с аккуратно собранными волосами. На секунду меня прошила такая сумасшедшая радость, что я едва не сорвался к лифту. Но у самого порога замер. Гордость и стыд за мои слова намертво привязали меня к полу. Показаться ей на глаза прямо сейчас, под прицелом сплетников, я так и не решился. Просто стоял у окна и провожал её взглядом, пока она не скрылась под козырьком.

Но судьба оказалась сукой: к обеду она подкинула нам обоим путёвку в ад.

— Константин, на строящемся объекте в пригороде ЧП, — ворвался в кабинет Фролов, демонстративно общаясь со мной по-рабочему сухо. — Туда нужно срочно везти аудиторские документы и акты. Китайцы требуют личной сверки смет прямо на площадке. Ехать надо тебе. И… Оксане. Больше никто эти цифры не пересчитает.

Через двадцать минут мы уже сидели в моём внедорожнике. Я сел за руль, Оксана демонстративно прыгнула на заднее сиденье, отгородившись от меня ледяным молчанием.

Атмосфера в салоне накалилась ещё на выезде из города. За окном валил тяжёлый снег, а в машине было душно от обоюдного напряжения. Сегодня в компании должен был состояться новогодний корпоратив, все в офисе уже вовсю готовились, и это окончательно добивало меня. Я понимал, что вечером она будет улыбаться другим, возможно, снова танцевать с этим старым хмырём Леонидом, пока я буду исходить желчью в углу.

Я долго терпел, но на загородной трассе, зажатой стеной леса, меня сорвало. Ломка без неё за эту неделю превратила меня в пороховую бочку.

— Что, Михайловна, даже «здравствуйте» мне не скажешь? — нагло ухмыльнулся я, глядя на неё через зеркало заднего вида. — Неделю дома отсидела, котам хвосты крутила, а на родного начальника и взглянуть брезгуешь? Или твой мифический «мужчина» запрещает на других мужиков смотреть?

Оксана даже не повернула головы, продолжая упорно смотреть на мелькающие за окном заснеженные ели.

— Константин Викторович, я на работе. Давайте обсуждать только дела, — отозвалась она.

— Да пошла ты на хрен со своими делами! — сорвался я, резко вильнув рулём и съезжая на заснеженную обочину пустой трассы.

Тачка затормозила, подняв тучу белого снега. Я заглушил мотор и в порыве рванулся назад. Перемахнув между передними сиденьями, я буквально рухнул в пространство заднего ряда, подминая под себя отбивающуюся женщину всем своим корпусом.

— Ты со мной нормально разговаривать будешь, сука упрямая?! — прорычал я, перехватывая её руки. — Наврала мне с три короба, ультиматумы Петьке ставишь, уволиться она захотела! Из‑за чего? Из‑за того, что я тебя трахнул так, как тебя твой муж за пятнадцать лет ни разу не трахал?!

Это был удар ниже пояса. Самый мерзкий и грязный.

Оксану будто ударило. Лицо её стало белым, глаза за стёклами очков вспыхнули яростью, какой я от неё никогда не видел.

— Да как ты смеешь, тварь конченая! Я тебя придушу. Урод! — закричала она, срывая голос.

Она рванулась вперёд, прямо на меня, и со всей силы влепила мне пощёчину. Звонкий удар.

Она рванулась вперёд, прямо на меня, и со всей силы влепила мне пощёчину. Звонкий удар. Я не шелохнулся — только больше завелся. Оксана не останавливалась: потеряв всякий контроль, она начала колотить меня кулаками по груди, по плечам, пытаясь достать до лица, вцепилась ногтями в моё пальто.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Мы практически дрались в машине. Её очки слетели куда‑то на пол. Я перехватил её запястья, сжал, тяжело дыша ей прямо в губы:

— Пусти, пусти меня, животное! — задыхалась она, пытаясь вырваться; её дыхание обжигало мою кожу.

Но вместо того чтобы отпустить, я сгрёб её в охапку, намертво прижимая к сиденью. Мои губы накрыли её рот, прерывая крик. Поцелуй вышел отчаянным — со вкусом соли от её слёз и накопленной за неделю моей тоски. Оксана сначала вырывалась, мотая головой; я не отпускал. Мои большие руки крепко обхватили её лицо, пальцы запутались в растрёпавшихся волосах, а губы скользили, переходя на веки, на мокрые щёки. Я шептал прямо в её губы что‑то бессвязное, теряя рассудок:

— Тихо… тихо, маленькая моя… успокойся. Прости меня. Успокойся, слышишь?..

Оксана словно сломалась. Вся её обида, копившаяся годами, вышла разом в рваном выдохе. Вместо того чтобы оттолкнуть, она вдруг всхлипнула и вцепилась пальцами в мои плечи, прижимаясь ко мне всем телом и крепко обнимая в ответ.

Я рывком посадил её к себе на колени, лицом к себе. Зимнее пальто распахнулось, юбка задралась. В этот момент у нас обоих окончательно сорвало крышу. Разум отключился, оставив только потребность друг в друге — прямо здесь, посреди заснеженного леса.

Не снимая одежды, я одной рукой залез под юбку, стянул колготки, убрал в сторону кружевной барьер её белья, а второй приподнял Оксану за бёдра. С хриплым стоном я подался вперёд, входя в неё одним мощным толчком на всю глубину.

Оксана застонала, запрокинув голову назад; её ладошки залезли под рубашку, гладили мою голую спину. Ощущение наполнения было настолько острым, что я едва сдерживал себя, чтобы не кончить тут же. Я двигался, удерживая её на своих коленях и до боли сминая пальцами её ягодицы. В салоне стояли стоны и прерывистое дыхание.

Каждое движение выжигало. Оксана двигалась вместе со мной, полностью растворившись в страсти, выгибаясь и требуя ещё больше. Горячее дыхание смешивалось в наших поцелуях. Перегрузка ощущений наступила мгновенно: её внутренние мышцы начали судорожно сжиматься, выталкивая Оксану в бурный оргазм. Глядя на её искажённое экстазом лицо, я ускорился до предела и излился внутрь неё, содрогаясь всем телом от мощнейшей вспышки.

Мы сидели так ещё несколько минут, ловя ртом воздух, пока стёкла машины покрывались изнутри плотным паром.

— Это ничего не значит, — Оксана попыталась слезть. Я уткнулся ей в шею.

— Подожди, посиди немного. Не ломай кайф, — я поцеловал её нижнюю губу, поддался ещё раз вверх. — Какая же ты сладкая… Подумаешь, трахнулись снова. Обращайся, если что.

Перелез на водительское сиденье, достал салфетки, передал Оксане.

— Давай я тебя вытру.

— Спасибо, я сама, — зло ответила она.

В офис мы вернулись к четырём часам дня, когда все ещё вовсю работали. Оксана выскочила из машины первой и пулей взлетела на верхний этаж.

Минут через десять в женский туалет в дальнем крыле здания зашли девчонки из отдела кадров — Рая и Даша. Они весело обсуждали предвкушение праздника и свои вечерние наряды.

— Ой, Даш, тише… слышишь? Там плачет кто‑то? — Рая притормозила у раковин, прислушиваясь к звукам из глубины.

Из крайней кабинки действительно раздавались глухие, надрывные, страшные всхлипы. Дверь была приоткрыта. Девочки осторожно заглянули туда и так и замерли на месте от шока.

На полу, прислонившись спиной к кафелю, сидела Оксана Михайловна. Её очки лежали рядом на полу — одна дужка была неестественно вывернута. Она сидела, обняв колени, и дрожала всем телом, глотая слёзы от душевных ран, которые этот подонок Неклюдов только что с мясом расковырял на загородной трассе. «Зачем я опять с ним переспала? Почему не могу отказать ему? Когда он рядом… Я его хочу. Я никогда так никого не хотела».

Мой изумруд.

Рая и Даша действовали быстро. Понимая, что в таком состоянии Оксану Михайловну нельзя оставлять одну в офисном туалете, они подхватили её под руки, кое‑как отмыли лицо от потёкшей туши и буквально поволокли за собой. Но повели они её не в экономический отдел, а на самый верхний этаж — в просторный кабинет Ирины Владимировны.

Ирина Владимировна была женщиной статной, мудрой и с характером. С Петром Юрьевичем Фроловым у них была сложная история: после десяти лет полного разрыва они последние месяцы отчаянно пытались склеить разбитую жизнь и построить новые, зрелые отношения. Увидев заплаканную Оксану со сломанными очками в руках, Ира всё поняла без лишних слов. Она слишком хорошо знала, каким танком умеет быть Неклюдов, когда теряет тормоза. Она ещё в первый день заметила, что Костя неровно дышит к Оксане.

Оксана расплакалась. Рассказала о придирках, об оскорблениях. Умолчала только о постели. Как такое рассказать можно? Тебя тыкают, а ты ноги раздвигаешь. Ещё и получаешь наслаждение, которое никогда ни с кем не испытывала. Слабачка.

— Так, девочки, отойдите, — скомандовала Ирина Рае и Даше, закрывая дверь изнутри. Она повернулась к Оксане, оценивающе оглядела её и решительно сняла с вешалки своё пальто. — Значит, так, Оксана. Плакать мы не будем. Мы сделаем хуже. Мы заставим этого неандертальца сожрать собственный галстук от злости. Собирайся, мы едем в бутик.

Оксана пыталась упираться, лепетала что‑то про годовые отчёты и Биткоина с Юанем, которые ждут дома, но против хватки Ирины Владимировны у неё не было шансов. Уже через полчаса они зашли в магазин в центре города. Ира устроила Оксане тотальную перезагрузку. Девчонки помогали. Она лично перебирала вешалки, пока не вытащила его.

Это было потрясающее вечернее платье глубокого изумрудного цвета из тяжёлого матового шёлка. Оно идеально садилось по фигуре Оксаны, подчёркивая её аппетитную грудь, талию и крутые бёдра. К платью Ира подобрала умопомрачительные туфли на шпильке и новые линзы; подобрали и очки — такие, что не прятали глаза Оксаны, а делали её взгляд невероятно сексуальным. Профессиональный стилист уложил каштановые волосы крупными волнами и наложил макияж с акцентом на пухлые губы.

Когда они вернулись в офис, новогодний корпоратив уже гремел на полную мощность в ресторанном зале первого этажа. Заиграла медленная, тягучая музыка.

Оксана вошла в зал под руку с Ириной Владимировной. Рая и Дарья шли рядом. По залу пронёсся восхищённый шёпот. Мужчины из строительного и логистического отделов буквально шеи посворачивали. Оксана шла с поднятой головой, её бёдра плавно покачивались под изумрудным шёлком, а на лице было равнодушие. Она демонстративно делала вид, что не замечает Неклюдова, который сидел за огромным столом, заставленным бутылками дорогого виски, закусками и окружённым бизнес‑партнёрами.

Костя увидел её сразу. У него аж стакан чуть не выпал, когда изумрудное пятно разрезало полумрак зала. Внутри Неклюдова всё сорвалось в крутое пике. Ревность, похоть и дикая, скулящая злость на самого себя ударили в голову почище алкоголя. Но он тоже закусил удила. Раз она делает вид, что его не существует, — он покажет ей, что ему плевать. Они демонстративно игнорировали друг друга, не пересекаясь взглядами, хотя между ними воздух буквально трещал от напряжения.

К нему ленивой походкой подошёл Пал Палыч — один из старых начальников отделов. Покручивая в руке бокал с шампанским, он хохотнул, глядя на танцующую пару:

— Я вижу, Пётр Юрьевич снова лыжи к Ирине Владимировне навострил.

Костя даже не повернул головы. Лишь челюсть сжалась плотнее.

— Меня не интересует эта парочка «Твикс», — отрезал он глухим тоном.

— Да ладно тебе, Кость. Красивая пара, — Пал Палыч благодушно хмыкнул, прихлёбывая из бокала. — Жаль, что в своё время разбежались.

— Ага. Очень, — с ядовитым сарказмом выплюнул Костя.

Его взгляд, вопреки его собственным приказам и здравому смыслу, упорно резал пространство зала, преследуя изумрудное пятно платья. Оксана стояла чуть поодаль, улыбаясь девчонкам из кадров. Без мешковатого костюма, с открытой шеей и струящимися по плечам волнами волос, она казалась чужой, незнакомой. И дьявольски притягательной. От этой мысли Костю изнутри буквально тошнило.

Пал Палыч тем временем прищурился, вглядываясь в ту же сторону:

— Ого… А это кто у нас там?

Костя внутренне подобрался, качнувшись вперёд.

— Где? — резко спросил он.

— Да вон там. Это же… это же Оксана Михайловна! Ого, а она хорошо выглядит сегодня, надо же.

Неклюдов со зловещим скрипом повернул голову к Палычу. Его глаза опасно сузились, превратившись в две щёлки, из которых брызнул гнев.

— Ты что, в глаза долбишься? Где она хорошо выглядит? — процедил он, едва сдерживаясь, чтобы не разбить бокал о стойку.

— Ну… для своего возраста хорошо, — замялся Палыч, почувствовав, как воздух вокруг Неклюдова мгновенно похолодел. — Скажешь тоже… нормальная баба.

Лицо Кости перекосила бешеная гримаса. Он наотмашь выкинул руку вперёд, мёртвой хваткой вцепился пальцами в затылок Палыча и повернул его голову в сторону дальнего столика, где сидели приглашённые на праздник длинноногие модели и молоденькие секретарши.

— Вон, видишь?! — Костя сжал его шею так, что Палыч едва не пискнул. — За столом сидят красивые, стройные девки. Понял? Вон тот актив надо трахать. А туда, — он дёрнул его голову обратно, в сторону изумрудного платья, — даже не смотри. Не вздумай! И да, кстати… от неё странно пахнет.

Пал Палыч, тяжело дыша и пытаясь высвободиться из железного захвата, удивлённо открыл рот:

— В смысле, странно пахнет? Чем?

— Климаксом, придурок! — Костя с силой хлопнул ошалевшего Палыча по спине, отпуская его, и нацепил на лицо маску наглого, уверенного в себе мужчины.

Внутри у него всё полыхало от бессилия — эту энергию нужно было срочно куда‑то выплеснуть. Направить на кого угодно, лишь бы заглушить.

Костя развернулся и размашистым шагом направился прямо к столику с молодыми сотрудницами. Заметив его приближение, девчонки выпрямили спины, выставив грудь колесом. В их глазах загорелся голодный блеск. Он трахал каждую из них. Сегодня пятница. Сегодня Наталья вроде в очереди.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Привет, Любаш. Привет, Наталья, — Костя остановился над ними, обдав их волной парфюма и опасного тестостерона. Его глаза неестественно блестели.

Наталья, высокая длинноногая шатенка в вызывающе коротком платье, буквально растаяла под его взглядом.

— Наталья, прогуляемся? — это был не вопрос. Приказ.

Она без колебаний вложила свою ладонь в его руку и поднялась. Костя намеренно повёл её через весь зал — медленно, демонстративно, привлекая к своей паре абсолютно все взгляды. Его плечи были расправлены, на губах — ухмылка победителя. Это был его персональный выход, его месть.

Но вся трагедия заключалась в том, что одна‑единственная сучка во всём зале даже не повернула головы в его сторону. Именно та, для которой устраивался весь этот грёбаный перформанс. Оксана Михайловна продолжала спокойно пить шампанское, повернувшись к нему спиной и увлечённо слушая Дашу.

Через десять минут Костя уже заталкивал Наталью в тёмный кабинет на верхнем этаже. Стоило двери захлопнуться, как он без единого слова грубо развернул девушку лицом к стене, наваливаясь на неё всем своим тяжёлым телом.

В нём не было ни капли нежности, ни грамма ласки. Только ярость, которую он вымещал на чужом теле.

— Кость… — испуганно выдохнула Наталья, когда его пальцы до боли впились в её бёдра, сдирая бельё. — Кость, помедленнее…

— Заткнись, — хрипло рыкнул он ей в ухо.

Он вошёл в неё резко, глубоко, без всякой подготовки, заставив девушку вскрикнуть и вцепиться ногтями в поверхность стола. Костя трахал её жёстко, с извращённой, пугающей злостью. Он двигался быстро, вбивая её тело в мебель, но перед его закрытыми глазами упорно стояло изумрудное платье и глубокое декольте, которое сегодня принадлежало не ему. От этого осознания он становился ещё грубее, толкаясь сильнее и злее.

Наталья тихо стонала от боли и натиска, но Костю это не волновало. Ему нужен был выход этой агрессии.

Через несколько минут он отстранился, тяжело дыша, и поправил брюки. Наталья, согнувшись, осталась опираться на стол, поправляя измятое платье. Костя посмотрел на неё сверху вниз пустым взглядом, в котором не осталось ничего человеческого.

Опустившись в кресло, он расставил ноги и скомандовал, указав пальцем вниз:

— На колени. Живо. На коленях ты мне нравишься больше.

Девушка, всхлипывая и дрожа от страсти перед этой зверюгой, послушно опустилась на пол перед ним.

— Давай, шевелись, — поторопил он её, грубо запустив пятерню в её уложенные волосы и силой потянув на себя, заставляя сделать минет.

Он контролировал каждое движение, жёстко фиксируя голову и насаживая её на себя, полностью подчиняя своей воле. В этом кабинете Константин Неклюдов доказывал самому себе, что он всё ещё хозяин, что он ломает людей и берёт то, что хочет. Но глубоко внутри сидел уязвлённый, раненый зверь.

Ему было хреново, Наташа стонала от удовольствия, а Костя закрывал глаза и ненавидел себя ещё сильнее, потому что даже в этот момент трахал Оксану в своих мыслях.

В это же время внизу Оксана Михайловна принимала приглашение на танец от Пал Палыча. Пал Палыч вёл хорошо, что‑то тихо говорил ей на ухо, и Оксана улыбалась ему, изредка бросая взгляд на пустующую VIP‑ложу. Ей было больно, но её женская гордость праздновала победу.

Костя спустился вниз через час. Взъерошенный, злой, с наполовину расстёгнутой рубашкой. Первое, что он увидел, — как Пал Палыч кружит Оксану в очередном танце, а её рука лежит на его плече.

Это стало финальной точкой. Неклюдова окончательно переклинило. Он не стал устраивать сцену в зале, понимая, что Фролов его просто пристрелит на месте. Вместо этого Костя взял бутылку и залпом выпил, быстрыми шагами пошёл к выходу, на ходу вырывая из рук гардеробщика своё пальто. Какие‑то девчонки привязались к нему.

Он вывалился на парковку, шатаясь от выпитого алкоголя и пережитого безумия. Костя подошёл к своему внедорожнику, попытался открыть дверь, но тут дорогу ему преградили Жора и ещё двое парней.

— Константин Викторович, извините, пожалуйста… — Жора испуганно переминался с ноги на ногу, выставив вперёд руки. — Пётр Юрьевич строго‑настрого запретил вам за руль садиться. Вы сильно выпивши. Давайте мы вам такси вызовем?

— Пошёл на хрен, Жора! — рявкнул Неклюдов, в секунду теряя остатки контроля. — Ключи отдал, быстро!

Охранники не двигались. И тогда Костя просто сорвался. Всю скопившуюся за неделю тоску, всю злость на Оксану, на Наташу, на Пал Палыча и на самого себя он вложил в первый удар. Неклюдов с ходу впечатал Жоре кулаком в челюсть так, что тот отлетел на капот соседней машины. Двое других парней кинулись на шефа, пытаясь скрутить его тушу. На парковке завязалась драка. Костя дрался как бешеный зверь, не обращая внимания на удары, пачкал дорогой костюм в грязи и грязном декабрьском снегу, пока на шум из лифта не выскочил перепуганный Фролов. Фролов пытался скрутить, но Костя запрыгнул за руль и газанул. А потом: какого хрена она останется там? Да хер ей. Он развернулся и помчал обратно.

Первым он увидел Палыча. Ёбнул ему так, что тот свалился. Будет, сука, знать. А потом он забежал в зал. Вот она. Он её потащил к машине. Оксана упиралась. Подбежала охрана.

Костя взревел:

— Пошли вон от меня! — рыкнул он, мощным рывком стряхивая с себя испуганную охрану.

Неклюдов, шатаясь, рванул опять к Оксане. Его мутный, бешеный от ревности и алкоголя взгляд был прикован только к ней.

— Пошли, давай, — прохрипел Костя, налетая на неё. — Ты со мной поедешь! Слышишь ты, сука гордая?! Со мной!

Прежде чем она успела сообразить или оттолкнуть его, Неклюдов вцепился пальцами в её запястье и с силой дёрнул на себя, пытаясь утащить в сторону своего внедорожника.

Оксана от неожиданности вскрикнула, потеряла равновесие на высоких шпильках и, чтобы не позволить ему тащить себя, просто… рухнула прямо на грязный снег. Она упёрлась рукой в обледенелый асфальт, превращаясь в абсолютный балласт.

Костя, не соображая от выпитого, продолжал тупо волочить её за руку по жиже, упрямо переставляя ноги.

— Блять, Михайловна… — пьяно причитал Неклюдов, тяжело отдуваясь и спотыкаясь на ровном месте. — Да какая ж ты… какая ж ты тяжёлая, а? Что ты жрешь в своей панельке? Поднимайся, сука упрямая, кому говорю! Поднимайся!

Оксана снизу вверх смотрела на него.

— Отпустите меня! Отпустите! — кричала она, пытаясь вырвать руку.

— Костя, твою мать, хорош! — сзади подлетел тяжело дышащий Фролов, но Неклюдов даже не обернулся, продолжая дёргать Оксану за руку, как упрямый бык.

— Пошёл на хрен, Петя! Она со мной поедет! Моя баба! — прорычал Костя.

Это было его последней фразой за эту ночь.

Фролов жёстко, профессионально приложил Костю.

В секунду у Неклюдова свет выключился. Голос Оксаны, гул парковки и ярость — всё разом провалилось в чёрную бездну.

Проснулся он от дикой, разрывающей голову боли. Такое ощущение, будто в затылок забили здоровый железнодорожный костыль, а мозги провернули через мясорубку.

Он с трудом разлепил глаза. Потолок был знакомый, белый — его спальня в пентхаусе. Костя лежал на своей кровати прямо в грязных брюках, без рубашки, а простыни были перепачканы уличным песком. Во рту было так сухо, словно неделю жрал песок.

Кое‑как повернув голову, он увидел на прикроватной тумбочке батарею бутылок с минералкой, три стандарта аспирина и записку, написанную размашистым почерком Фролова: «Тварь ты, Неклюдов. Скажи спасибо, что в ментовку тебя не сдали. Лежи и сдыхай. В офис можешь не звонить, я всё взял на себя. С Оксаной сам разбирайся, если она тебя, ублюдка, на порог пустит».

Костя застонал, закрывая лицо ладонями. Воспоминания о вчерашнем вечере начали медленно, болезненными вспышками возвращаться в сознание. Парковка… изумрудное платье в грязном снегу… и то, как он волок её за руку, матерясь на всю улицу.

Ее ребенок.

Оксана ехала в автобусе. Было 6 января — праздник отгремел. Она справила Новый год дома. Неклюдов уехал с компанией на лыжный курорт, и, слава богу, не доставал её. Но ночью она заходила в сеть и зачем‑то проверяла, когда он был в сети. Вчера она также зашла и увидела, что он печатает сообщение, но сообщение так и не пришло. Не отправил.

Перед Новым годом приехал курьер и привёз корм котятам и полную коробку фруктов и конфет. Дорогие. Без подписи.

Автобус резко затормозил — её качнуло, к горлу подступила невыносимая тошнота. Замутило. Она выбежала из автобуса — её вырвало. Вечером ещё раз. «Отравилась, что ли?» — подумала она. И вдруг взгляд остановился на прокладках. Она соображала… Задержка. Две недели. «Нет. Не может быть!!!» — пронеслось в голове. Она побежала в аптеку.

Две полоски на тесте из аптеки у дома недвусмысленно светились ярко‑розовым цветом в тусклом свете ванной. Оксана сидела на краю ванны, сжав пальцами пластик, и не верила своим глазам.

Пятнадцать лет брака. Пять кругов ада с ЭКО, гормональные сбои, бесконечные слёзы в подушку и страшный, как приговор, вердикт врачей: «Бесплодие неясного генеза». Бывший муж уничтожил её веру в себя, назвав бракованной. А тут… Одна сумасшедшая ночь, один дикий порыв на загородной трассе в внедорожнике — и внутри неё зародилась жизнь. От человека, которого она одновременно ненавидела и к которому её тянуло с сумасшедшей, пугающей силой.

От Константина Неклюдова.

Первой реакцией был шок, а следом за ним пришла оглушительная радость. Оксана прижала ладонь к ещё абсолютно плоскому животу. Слёзы сами покатились по щекам — это были первые счастливые слёзы за последние годы. У неё будет ребёнок. Её собственный, долгожданный малыш. Чудо, в которое она уже давно перестала верить.

Но радость мгновенно сменилась трезвой решимостью.

«Он ничего не узнает, — подумала Оксана, и её взгляд за новыми очками стал упрямым. — Никогда в жизни».

Она слишком хорошо помнила его слова. Помнила, как он обвинял её в карьерном росте через постель. Помнила его «непристойное предложение» и то, как грязно он волок её за руку по жиже на глазах у всего офиса, пока Фролов не вырубил его.

Неклюдов — сумасшедший, опасный собственник, эгоист и деспот. Если он узнает о беременности, он превратит её жизнь в ад. Либо попытается отобрать ребёнка, либо решит, что она специально его «окрутила», чтобы привязать к себе и получить его миллионы.

Ей не нужны были его деньги. Ей не нужен был его строительный бизнес.

— Это только мой ребёнок, — тихо, твёрдо произнесла Оксана в пустоту ванной.

Юань и Биткоин, словно почувствовав перемену в настроении хозяйки, заскреблись лапами в дверь. Оксана открыла её, опустилась на корточки и прижала к себе обоих котов. Рыжий Биткоин тихо замурчал, утыкаясь усатой мордой в её плечо.

План созрел в её голове за несколько минут. Главное — продержаться первый триместр, пока не начнёт округляться живот. Ей нужно тихо доработать до конца квартала, закрыть все финансовые хвосты по контракту, накопить ещё немного денег и… исчезнуть. Уволиться без объяснения причин и уехать в другой город, где никто и никогда не свяжет её ребёнка с фамилией Неклюдова.

Она научится быть сильной. Она выдержит его тяжёлые взгляды в офисе, его наглые подколки и его удушающую ревность. Теперь у неё была цель, ради которой стоило терпеть.

Утром после праздников Оксана Михайловна вошла в экономический отдел ровно в девять ноль‑ноль. На ней была свободная шёлковая блузка, строгая юбка и идеальная укладка. Лицо — маска абсолютного покоя. Когда через полчаса Неклюдов, хмурый, с загорелым лицом, прошёл мимо её отдела, Оксана даже не подняла головы от монитора. Она методично вбивала цифры в таблицу, а внутри неё билось второе, самое главное сердце.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Нюанс

Странно… Константин не проявлял ко мне интереса. Он как будто вычеркнул меня из жизни после корпоратива. На совещаниях он не смотрел в мою сторону, а если я ловила его взгляд, он смотрел мне в глаза. Всегда. Отводила взгляд всегда я первая. Он думал, смотрел и думал. Мне это было на руку: не донимал, на объект он ездил один или с Петром Юрьевичем.

Иногда мне казалось, что я вижу его машину возле дома. Но машина сразу уезжала. Пошёл третий месяц. Доктор говорила: всё прекрасно. Токсикоз прошёл. Осталось сдать пару документов.

Я проснулась ночью. Я горела. Грудь разбухла. И, боже, между ног… Я вся текла. Мне хотелось, чтобы поласкали грудь, хотелось секса. Но был один нюанс: я хотела не левого мужика, а именно Неклюдова.

О да, этот факт в медицине объясняется мощнейшим гормональным взрывом, и для меня это стало очередным кругом персонального ада.

Обычно спокойную, сдержанную меня теперь буквально штормило. Прилив крови к органам малого таза, резкий скачок эстрогена и прогестерона творили с моим телом нечто невообразимое. И ладно бы меня тянуло к какому‑нибудь мужчине — мой воспалённый мозг и обострившееся до предела обоняние требовали только одного конкретного человека. Того самого гада, который сидел в главном кабинете на верхнем этаже.

Каждый день в офисе превратился для меня в пытку. Стоило Неклюдову пройти мимо, как я улавливала шлейф его парфюма, смешанный с запахом табака, и внутри у меня всё сжималось. Воспоминания о той безумной близости на диване вспыхивали в голове яркими картинками. Я смотрела на его руки, когда он подписывал бумаги, и меня бросало в жар.

Я хотела его до дрожи в коленях, до влажного белья под юбкой, но гордость и страх за ребёнка держали оборону. Я заставляла себя смотреть в монитор, вбивая цифры. Мне приходилось тратить титанические усилия, чтобы сохранять полное равнодушие, в то время как внутри бушевал настоящий пожар.

Константин, естественно, замечал, что с его «экономистом» что‑то происходит. Её идеальное спокойствие казалось ему неестественным, а сгустившаяся вокруг неё чувственная аура, которую он улавливал на подсознательном уровне, сводила его с ума. Он видел, как вздымается её грудь под свободными блузками, как расширяются её зрачки за стёклами очков, когда он заговаривал с ней. Неклюдов списывал это на то, что она всё ещё злится или, наоборот, вспоминает их близость, но истинной причины даже представить себе не мог.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он скучал

Константин Неклюдов никогда ни перед кем не извинялся. В его мире слово «прости» считалось признаком слабости. Если ты накосячил — исправляй делом или деньгами, но не размазывай сопли.

Однако последние два месяца, прошедшие после их дикого секса и корпоратива, Костя впервые в жизни чувствовал себя загнанным в угол. И виной всему была Оксана — строгая, неприступная, вечно прячущая невероятные серые глаза за очками.

Костя лениво крутанул в пальцах телефон и откинулся на спинку огромного кресла. Невидящим взглядом уставился на разложенные чертежи. Настроение было паршивым. Точнее — бешеным.

До Оксаны его жизнь была простой и понятной. Неклюдов был убеждённым, закоренелым холостяком. Женщины… Он менял их как перчатки, никогда не запоминал вкусы, не дарил цветов без повода и уж точно не страдал бессонницей из‑за чьего‑то отказа. Но после неё всё полетело к чертям собачьим.

Он вычеркнул женщин из своей жизни. Просто отрезал. За последний месяц в его спальне не было никого. Сначала он думал, что это временный сбой — злость, работа. Дружки подшучивали: мол, Неклюдов ушёл в монастырь, а Костя лишь огрызался. Но правда была куда более пугающей: он просто физически не мог смотреть на других. Стоило очередной длинноногой красотке попытаться пофлиртовать с ним, как Костю охватывало раздражение. Они все казались фальшивыми, пресными.

Ему нужна была Оксана. Чёртовски нужна.

Он скучал. Скучал так, что порой среди ночи просыпался, а потом полчаса курил на балконе, матеря себя последними словами. Ему не хватало её голоса. В машине в декабре искра превратилась в пожар. А потом он всё испортил: перегнул, надавил, сорвался на агрессию.

Неклюдов сдёрнул с себя пиджак, швырнул его на диван и раздражённо рванул верхние пуговицы рубашки, закатывая рукава до локтей. Ему было душно. В кабинете работал кондиционер, но внутри всё полыхало.

«И как к ней подойти?» — эта мысль крутилась в его голове уже неделю. Как извиниться перед женщиной, если ты в принципе не умеешь этого делать? Сказать: «Михайловна, я был мудаком, давай начнём сначала»? Смешно. Она развернётся и уйдёт, а уволить её он не сможет — она лучший экономист. Потерять её из виду окончательно означало бы признать своё поражение.

Костя зарылся пятернёй в волосы, глухо зарычав. Гордость воевала с голодным желанием просто прийти к ней в отдел, запереть дверь и заставить её выслушать. Но он понимал: если он снова нажмёт, она сломается или сбежит насовсем. Нужно было действовать тоньше, мягче… Но «мягко» Неклюдов умел только со строительным раствором, и то не всегда.

Тяжёлая дверь его кабинета внезапно распахнулась без стука.

Костя вскинул голову, готовый разнести любого, кто посмел нарушить его уединение без доклада. Но слова застряли в горле.

На пороге стояла она. Оксана.

Взъерошенная, с лихорадочным румянцем на щеках, блузка на груди ходила ходуном. Костя нахмурился, чувствуя, как внутри поднимается возбуждение — злое, натянутое до предела. Напряжение вспыхнуло с новой силой.

— Михайловна? Ты без стука? — хрипло спросил он, отчаянно пытаясь вернуть себе лицо равнодушного босса, и откинулся на спинку кресла. — Принесла расчёты по…

Она не ответила. Вместо этого Оксана сделала то, чего Костя ожидал меньше всего на свете: повернулась и заперла дверь на замок. Раздался отчётливый щелчок защёлки, который ударил по барабанным перепонкам Неклюдова хлестче выстрела.

Она повернулась и пошла к нему, покачивая бёдрами. Костя понял две вещи. Во‑первых, извиняться прямо сейчас точно не придётся. Во‑вторых, его воздержанию только что пришёл очень крышесносный конец.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Папа должен стараться.

Этим утром Оксана едва не развернулась прямо на пороге женской консультации. Ноги будто налились свинцом, а в груди всё сжималось от одной мысли о том, что сейчас придётся отвечать на вопросы, смотреть в спокойные, всё понимающие глаза врача, слышать это ровное «ну-ка, давайте посмотрим».

Тошноты почти не было, но гормоны вытворяли с телом что-то немыслимое. На приеме пожилая, умудренная опытом врач-гинеколог, осматривая её на кресле, понимающе покачала головой.

— Ну что, мамочка, анализы идеальные. Угрозы нет. Но прилив крови в малом тазу у вас сейчас колоссальный, отсюда и такое… эм, специфическое напряжение, — женщина добродушно усмехнулась, помогая Оксане спуститься с кресла. — Муж-то дома есть? Передай ему, что папа должен очень хорошо стараться в ближайшие месяцы. Для твоего же блага и здоровья малыша. Регулярно и качественно. Поняла?

Оксана натянула юбку, вспыхнув до корней волос, и судорожно кивнула:

— Да, доктор. Поняла.

«Папа» в этот момент сидел в своем роскошном кабинете на верхнем этаже строительной империи и, скорее всего, разносил в щепки очередного подрядчика.

Когда Оксана вошла в здание офиса, её либидо, подогретое словами врача и утренней духотой, окончательно вышло из-под контроля. Внутри всё плыло, низ живота тянуло сладким спазмом, а в ушах стучал пульс. Запах одеколона Кости, казалось, преследовал её прямо с вестибюля. Гордость? Страх? Всё это сгорело к чертям собачьим под напором гормонального взрыва. Ей было плевать, что будет завтра. Ей нужен был он. Прямо сейчас.

Она поднялась на лифте на верхний этаж, миновала пустую приемную — секретарша куда-то отлучилась — и без стука толкнула тяжелую дверь кабинета генерального директора.

Константин Неклюдов сидел в своем огромном кресле, изучая чертежи. Пиджак был сброшен, верхние пуговицы рубашки расстегнуты, рукава закатаны до локтей, обнажая мощные, покрытые темными волосками предплечья. Увидев Оксану, он нахмурился. В его глазах вспыхнуло злое напряжение — отголосок их драки в декабре.

— Михайловна? Ты без стука? — хрипло спросил он, откидываясь на спинку. — Принесла расчеты по…

Оксана не ответила. Она молча заперла дверь на замок, повернув защелку до щелчка. Затем гипнотизирующим шагом направилась к его столу. На ней были строгая юбка-карандаш и белая блузка, под которой бешено вздымалась грудь.

Костя замолчал, его взгляд потяжелел, прослеживая каждое её движение.

Оксана обошла стол и подошла к нему вплотную. Неклюдов не успел даже слова сказать, как она уверенно перекинула ногу через его бедра и опустилась прямо к нему на колени, лицом к лицу. Юбка задралась до середины бедер.

Рот Неклюдова сам собой приоткрылся от шока. Его огромные ладони рефлекторно легли ей на талию, удерживая. Он почувствовал, как сквозь тонкую ткань брюк его обожгло её невероятным, сжигающим теплом. Она была уже абсолютно влажной и горячей.

— Михайловна… ты что творишь? — выдохнул Костя, и его голос сорвался на низкий, вибрирующий рык.

Его не нужно было просить дважды — собственный член мгновенно встал каменным колом под её ягодицами.

— Ты же меня ненавидишь, забыла?

Оксана схватила его за воротник рубашки, приблизив свое лицо к его лицу так близко, что их дыхание смешалось. Её зрачки были расширены во весь глаз, а губы подрагивали.

— Заткнись, Константин Викторович, — прошептала она горячо, прямо ему в губы, впервые обращаясь к нему на «ты». — Просто заткнись и возьми меня. Папа должен стараться.

Костя на секунду нахмурился, не поняв странной фразы, но её влажный, требовательный рот, накрывший его губы, стер последние капли его хваленого самообладания.

— Ах ты сучка… — прорычал он в поцелуй.

Его руки сжались на её бедрах с такой силой, что наверняка останутся синяки. Костя рванул молнию на её юбке, пробираясь пальцами под белье. Там всё текло. В два движения он освободил пульсирующий орган из брюк.

Оксана сама приподнялась на его коленях, направляя его в себя. Костя перехватил её за талию и с утробным стоном насадил на всю глубину.

— О-о-ох… — Оксана громко, навзрыд застонала, запрокидывая голову назад.

Волосы рассыпались по её плечам, очки съехали на кончик носа. Наполнение было настолько глубоким, что её тело ответило мелкими судорогами.

— Мало тебе было в машине, да? — тяжело дыша, шептал Костя, начиная мощно подбрасывать её на себе вверх и вниз. Кресло под ними глухо поскрипывало. — Сама пришла. Сама села. Теперь не надейся, что отпущу. Соскучился…

— Сильнее, Костя… пожалуйста, сильнее, — бредила она, полностью теряя контроль под лавиной гормонов и его бешеной мужской энергетики.

Костя вколачивался в неё, заполняя до самого предела, сжимая её ягодицы руками. Страсть была грязной, со вкусом слюны, пота и отчаянного голода. Оксана двигалась на нем порывисто, ловя каждый толчок, выгибаясь всем телом. Внутренние мышцы сжимали его туго, словно это был её первый раз.

— Ты с ума меня сведешь, Оксана… — прохрипел Костя, ускоряя темп до предела.

Очередной глубокий толчок — и Оксана закричала, срываясь в мощнейший оргазм. Внутренние мышцы начали судорожно сжимать его орган. Костя толкнулся с протяжным стоном и излился внутрь неё, содрогаясь всем телом от оглушительной разрядки.

Они сидели, уткнувшись друг в друга, тяжело и часто дыша. Кожа лоснилась от пота. Костя крепко прижимал Оксану к своей груди, уткнувшись носом в её шею. Она лежала без сил, все еще подрагивая от отголосков оргазма. Мозг уже включил расчет.

— И всё-таки, — хрипло нарушил тишину Костя, лениво поглаживая её по спине, — что это за херня про то, что «папа должен стараться»?

Оксана замерла на его груди, внезапно осознав, что сболтнула лишнего в порыве страсти. Она быстро взяла себя в руки.

— Цитата из дурацкого любовного романа, который девчонки подсунули, — не моргнув глазом, соврала она и лениво поправила съехавшие очки. — Там главный герой так своей бабе говорил. Ладно, Константин Викторович, задача выполнена, объект удовлетворен. Сними меня с себя, мне работать надо.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Ты от книжки, что ли, так возбудилась? — Костя не отпускал её, довольно хмыкнув.

Ему было плевать на логику, главное — его фифа сама пришла и оседлала его в кабинете.

С этого дня Оксана начала использовать Неклюдова по полной программе. Гормоны требовали регулярного «папиного» участия, и она перестала ломаться. Нужен секс? Она просто закрывала дверь его кабинета. Захотелось клубники со сливками посреди рабочего дня? Один взгляд в сторону Кости, и через полчаса курьер приносил ей поднос.

Неклюдов от такого её поведения буквально расцвел. Наглый, уверенный в себе самец думал, что наконец-то приручил свою подчиненную. Он выполнял любые её капризы, покупал тонны деликатесов, светился от гордости, не понимая, что его просто используют как высококачественный гормональный тренажер и бесплатный источник эндорфинов для её будущего малыша.

Виноградинка

Константин Неклюдов ненавидел официальные банкеты, но этот вечер в ресторане «Метрополь» был важен для строительной империи. За длинным столом собрался весь цвет бизнеса: Пётр Юрьевич, несколько крупных подрядчиков и три чиновника из городской администрации. Все чинно пили коньяк, вели ленивые разговоры о тендерах и ждали главного экономиста холдинга Неклюдова, которая везла финальные графики.

Костя сидел во главе стола, внешне спокойный, но внутри него всё клокотало. Прошло две недели с тех пор, как Оксана устроила безумный налёт в его кабинет. С того дня они спали регулярно, прямо в офисе. Михайловна вела себя странно. Из неприступной тихони она превратилась в требовательную, капризную хозяйку положения. То ей посреди совещания подавай ананасы, то она запирает дверь его кабинета прямо посреди рабочего дня. Костю это заводило до дрожи. Он думал, что наконец-то приручил свою фифу, но лёгкое чувство, что его нагло используют, не покидало.

Дверь зала раскрылась, и вошла Оксана.

— Простите за опоздание, Константин Викторович, Пётр Юрьевич. Пробки, — ровным, сухим голосом произнесла она.

Костя мазнул по ней взглядом и поперхнулся глотком виски. На Оксане было строгое тёмно‑синее платье, но то ли ткань была слишком облегающей, то ли…

«Какого чёрта?» — пронеслось в голове Неклюдова.

Её грудь. Она стала больше. Настолько заметно округлилась и налилась, что строгий вырез платья едва сдерживал это богатство. Костя, знавший каждую родинку на её теле, на секунду завис. Смена гардероба? Но времени на размышления ему не дали.

Поскольку у стола директоров мест уже не осталось, официант услужливо отодвинул стул в самом конце, где сидели исключительно мужчины — молодые, наглые представители подрядчиков. Оксану посадили прямо между ними.

Костя это заметил. Холёный, лощёный тип из компании‑субподрядчика, кажется, замдиректора, сидел напротив Оксаны и… пялился. Делал он это по‑умному: не откровенно, без сальных ухмылок, а втихую, маскируя взгляд под вежливое внимание, когда она раскладывала папки. Костя, сам бабник со стажем, этот взгляд за километр видел. Мужик буквально лапал глазами её декольте.

Внутри у Неклюдова мгновенно закипела чёрная ярость. Предъявить было нечего — всё‑таки приличные люди вокруг, никто рамок не переходил, рук не распускал. Не скажешь же среди делового ужина: «Эй, ты, не смотри на грудь моего экономиста».

Оксана, совершенно не замечая чужих взглядов, устало выдохнула. Её по‑прежнему мутило по вечерам, и, чтобы перебить дурноту, она потянулась к вазе с фруктами. Взяла крупную, сочную виноградину, аккуратно отправила в рот и прикрыла глаза от удовольствия.

Мужик напротив неё, кажется, поплыл. Он сглотнул, провожая взглядом движение её губ.

У Кости перед глазами полыхнуло красным. Плакала его хваленая выдержка.

Он поднялся, привлекая к себе внимание всего стола. Массивный стул глухо проскрипел по паркету.

— Оксана Михайловна, пересядьте сюда, — громко, не терпящим возражений тоном скомандовал Неклюдов. — Пётр Юрьевич, подвиньтесь немного. Цифры по объекту мне нужны прямо перед глазами, а не на том конце стола.

Мужчины переглянулись. Официант бросился переставлять приборы Оксаны. Наглый подрядчик сразу сник и отвёл глаза под тяжёлым, обещающим закопать его в бетон взглядом генерального директора.

Оксана спокойно пересела к Косте, устроившись по правую руку от него. Стоило ей сесть, как Неклюдов, делая вид, что наклоняется к ней за документами, сократил дистанцию до минимума. Его дыхание коснулось её мочки.

— Ещё раз увижу, что ты так ешь виноград при чужих мужиках, — прошептал он ей на ухо хриплым, опасным шёпотом, от которого у любого пошли бы мурашки, — трахну прямо на этом столе, на глазах у министерства. Поняла меня, Михайловна? Дома сидеть будешь.

Костя ждал, что она сейчас вспыхнет, затрепещет или включит холодность. Но гормоны Оксаны сегодня играли по собственным правилам. Она даже глазом не повела. Чуть повернув голову, она посмотрела на него из‑под очков затуманенным взглядом и прошептала прямо в его губы:

— А у тебя силёнок хватит, Константин Викторович? Смотри не перенапрягись на глазах у инвесторов.

Ошарашенный такой наглостью, он почувствовал, как внизу живота мгновенно побежали мурашки. Его член ответил на её дерзость за секунду.

Сидящий наискосок Пётр покосился на них. Он прищурился, переводя взгляд с тяжело дышащего Неклюдова на невозмутимую Оксану. Он слишком хорошо знал Костю: видел, как тот дёрнулся, как заходили желваки на его лице. Пётр ухмыльнулся, о чём‑то догадываясь.

Но самое страшное для самообладания Неклюдова началось через минуту.

Оксана, продолжая левой рукой перелистывать распечатки, правую руку медленно опустила под стол. Её ладонь легла Косте на колено. Он внутренне подобрался; не успел выдохнуть — её пальцы скользнули выше, по внутренней стороне бедра, и накрыли его орган сквозь ткань брюк.

Костя едва не застонал в голос, вцепившись пальцами в край стола. На лбу выступила испарина.

— Михайловна, блядь… — едва слышно просипел он.

Оксана, сохраняя абсолютно деловое выражение лица, уверенным движением пальцев нащупала собачку и расстегнула его ширинку. Её ладонь проникла под бельё, сжимая его по всей длине. Костя застыл, боясь шевельнуться; его дыхание стало частым. Он смотрел в свои графики, но не видел ни одной цифры.

Она помучила его так ещё полминуты, заставляя балансировать на грани, а затем вытащила руку. Оксана неторопливо поднялась, поправила юбку и произнесла:

— Извините, господа, мне нужно выйти в дамскую комнату. Освежиться.

Она развернулась и вышла из зала.

Костя просидел ровно три секунды. Гордость, банкет, приличия — всё полетело к чёрту. Наскоро застёгивая ширинку под столом, он встал, чуть не перевернув бокал с виски.

— Я сейчас вернусь. Нужно… кое‑что уточнить по расчётам, — бросил он и размашистым шагом направился к выходу, почти бегом преследуя Оксану.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Когда дверь за ним захлопнулась, в зале повисла тишина.

Пётр проводил его взглядом, покачал головой и довольно рассмеялся, делая глоток коньяка. Он слишком долго знал Неклюдова: никогда ни к одной бабе не относился серьёзно. Сейчас он видел: Костя попал. Попал так глубоко и намертво, как никогда в жизни. Неклюдов был влюблён — просто сам, как последний дурак, ещё этого не понял.

Костя настиг её на самом пороге дамской комнаты.

Он поймал её за запястье, рванул на себя и, толкнув дверь, увлёк Оксану внутрь, заперев замок изнутри.

— Ты что творишь, Михайловна? — хрипло, почти задыхаясь, выдохнул он, прижимая её спиной к прохладной стене рядом с зеркалами.

Его мир рушился. Внизу живота всё горело после её ласк под столом; сердце бухало в груди как сумасшедшее. Он смотрел на её приоткрытые губы, на съехавшие очки. Костю накрыла волна — глубокая, горячая, пугающая его самого до дрожи. В горле встал ком.

Он не выдержал. Шагнул вплотную, лишая её пространства, и вместо грубого натиска обнял её. Крепко, надёжно, зарываясь лицом в изгиб её шеи и жадно вдыхая запах её кожи. Его руки обхватили её талию. Он прижался к ней.

— Ксюша… — впервые в жизни надсадно произнёс он её имя, и Оксана вздрогнула. — Ксюш, ты с ума меня сведёшь. Я эти два месяца сдохнуть без тебя готов был. Ни одной бабы видеть не мог. Только ты в голове. Зачем ты так со мной?

Оксана замерла, поражённая нежностью. К глазам подступили слёзы, а низ живота прошил тягучий спазм. Она провела рукой по его щеке.

Нежность Кости начала плавиться, перерастая в страсть. Он отстранился на миллиметр, поймал её взгляд и накрыл её губы своими.

Поцелуй со вкусом виски и мятных конфет. Костя целовал, словно хотел забрать себе её душу. Его ладони скользнули вверх, сминая ткань платья, накрыли её потяжелевшую, горячую грудь. Оксана застонала прямо ему в губы, выгибаясь навстречу его рукам. Чувствительность была просто сумасшедшей: от каждого его прикосновения к соскам через ткань по телу пробегал электрический разряд.

— Какая ты горячая… сладкая моя, — бредил Костя, спускаясь поцелуями к её шее, покусывая нежную кожу до розовых пятен. — Моя. Слышишь? Никогда больше не отпущу.

Он подхватил её под ягодицы, легко, в одно движение приподнял и усадил на широкую мраморную столешницу рядом с раковинами. Юбка платья задралась выше бёдер. Костя встал между её ног, притираясь своим каменным, пульсирующим органом к её промокшему белью. Оксану накрыло лавиной желания; она обхватила его за плечи, пальцами впиваясь в ткань его рубашки.

— О‑о‑о… Ксюша… — простонал он, утыкаясь лбом в её плечо. Внутренние мышцы Оксаны приняли его так туго и горячо, что у Неклюдова потемнело в глазах.

Она обвила его торс ногами, полностью отдаваясь ему.

Они ещё долго сидели так, не двигаясь. Костя бережно баюкал её на своих коленях, целуя в мокрый от пота лоб и нежно поглаживая по спине, пока их дыхание постепенно выравнивалось.

Все видят

На следующий день Пётр приехал в офис. Пятидесятилетний, подтянутый, с благородной сединой на висках и цепким взглядом человека, видевшего в этой жизни всё, он без стука вошёл в кабинет Кости. Он дождался, пока секретарша поставит на стол две чашки кофе и закроет дверь, а затем без лишних предисловий перешёл к делу.

— Вчера на банкете ты вёл себя как мартовский кот, Костя, — спокойно произнёс Пётр, пристально глядя на Неклюдова. — Я не слепой. И я хочу знать, что у вас происходит с Оксаной.

Костя, просматривавший отчёты, недовольно поморщился и откинул ручку в сторону. Вчерашний вечер в дамской комнате до сих пор стоял у него перед глазами, и расспросы старшего партнёра его откровенно раздражали.

— Пётр, при всём уважении, моя личная жизнь компании не мешает. Отношения с сотрудниками — это моё дело.

— Твоё дело — это девки из клубов, которых ты меняешь каждые две недели, — жёстко отрезал Пётр; в его голосе прорезался металл. — А Оксана — не твоя очередная одноразовая игрушка. Оксане сорок пять лет. Она взрослый, серьёзный человек, одинокая женщина и лучший экономист, который держит на себе половину наших объектов. Тебе, к слову, тоже сорок пять. Но ты всю жизнь бегал за двадцатилетними пустышками, которые заглядывали тебе в рот ради денег. Оксана — вообще не твой формат. Она не будет терпеть твои закидоны.

Костя внутренне закипел. Его задело, как приземлённо он описал то, что происходило между ним и Ксюшей. Он поднялся с кресла, упёршись ладонями в стол, и процедил сквозь зубы:

— Да, ей сорок… сорок пять! И что дальше? Я знаю, сколько ей лет, Юрич! И знаю, что она не похожа ни на одну бабу, которая у меня была. Но это меня к ней тянет, понимаешь? Меня от неё штормит так, как в двадцать лет не штормило!

— Тянет его, — Пётр тоже поднялся. — Наиграешься и бросишь? Обидишь её — она уйдёт из компании. И ладно бизнес, ты ей жизнь сломаешь! Ты привык, что бабы перед тобой стелются, а Михайловна тебя насквозь видит. Если ты просто пользуешься моментом, пока у неё, судя по всему, какая‑то слабость к тебе проснулась, — остановись сейчас же. Я не позволю тебе её растоптать.

— Да с чего ты взял, что я её брошу?! — рявкнул Костя, окончательно теряя самообладание. Они перешли на повышенные тона, и голос Неклюдова рокотал на весь кабинет. — Какое твоё дело вообще? Ты мне в отцы не годишься, чтобы нотации читать! Я сам разберусь, как мне с ней себя вести! Она вчера сама ко мне под стол полезла, если ты заметил!

— Заметил, Костя, всё я заметил, — тише, с глубоким разочарованием ответил Пётр. — И то, как она уязвима сейчас, тоже заметил. И как ты на неё смотришь — как безумный. Ты влюбился в неё, дурак, по самые уши влюбился, а признать это своей прожжённой гордостью не можешь. Вот и бесишься. Подумай об этом. Если не готов к чему‑то серьёзному — держись от неё подальше.

Он развернулся и вышел из кабинета, громко хлопнув дверью.

Костя остался стоять посреди кабинета, кулаки сжаты. Слова Петра попали в самую больную точку. «Влюбился. Не твой формат. Обидишь — уйдёт». Неклюдов со злостью пнул тяжёлое кресло, и оно с грохотом отлетело к стене.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Карты на стол.

Однажды, ближе к концу третьего месяца, Костя начал что-то подозревать.

Оксана изменилась внешне: её любимые платья стали тесноваты в талии, грудь налилась так, что блузки едва застегивались, а на лице появился тот неуловимый свет, который бывает только у беременных. Да и аппетит у неё стал просто зверским. Окончательно его добил один вечер.

Оксана никогда, вообще никогда не звонила ему сама во внерабочее время — это было её железное правило субординации. Но вдруг в один из пятничных вечеров на экране его мобильного высветилось: «Оксана Михайловна». Костя сорвался с места, бросив деловой ужин с партнерами, прыгнул в машину и долетел до её панельки за пятнадцать минут. Внутри у него всё дрожало от нехорошего предчувствия. Забежав на четвертый этаж, он толкнул незапертую дверь квартиры.

На кухне горел свет. Костя замер в проходе, и у него натурально отвисла челюсть.

Оксана сидела на стуле в одном халате. На столе перед ней стояла огромная сковорода с жареной картошкой, залитой яйцами, банка соленых огурцов, шоколадный торт и пакет с сушеной воблой. Она с первобытным аппетитом запихивала в рот картошку, заедала её куском торта, а потом откусывала соленый огурец, блаженно зажмуривая глаза. Рыжий Биткоин и серый Юань сидели рядом на полу и завороженно смотрели на хозяйку.

— Михайловна… — осторожно позвал Костя, делая шаг внутрь. — Ты звонила. Что случилось? Ты… ты что вообще ешь? Тебя не стошнит от такого набора?

Оксана повернула к нему голову. Её зрачки были огромными, дыхание — частым и тяжелым. Запах жареной еды и сладкого крема вперемешку с её собственным ароматом ударил Косте в нос.

— Неклюдов, — глухо, с придыханием произнесла она, откладывая вилку. — Меньше вопросов. Иди сюда.

Она встала, даже не вытерев губы от шоколадного крема, сделала два шага и буквально набросилась на него. Оксана вцепилась руками в его кожаную куртку, рванула молнию вниз и с голодной страстью впилась в его губы. Её тело под халатом было горячим, как печь. Костю обдало мощной волной её сексуальной агрессии, он кое-как удержался на ногах, отвечая на поцелуй и вжимая её в кухонную стену. В этот момент ему было плевать на всё. Умопомрачительный запах её возбуждения кружил голову. Оксана вела себя как безумная: кусала его за губы, с хриплым стоном срывала с него одежду, шумно и прерывисто дыша прямо в шею.

Он подхватил её под ягодицы и снова впечатал спиной в стену, заставив жалобно звякнуть банку с огурцами на столе. Биткоин и Юань с диким мяуканьем прыгнули в стороны, прячась под гарнитур.

— Сумасшедшая… — хрипел Костя, одной рукой удерживая её на весу, а второй сдергивая с плеч полы махрового халата.

Он освободился от одежды и одним мощным, голодным толчком вошел в неё до самого предела. Оксана вскрикнула, сжимая ноги вокруг его бёдер. Из-за тугого, горячего и влажного тепла Неклюдов на секунду ослеп. Кухня ходила ходуном. Оксана стонала в его губы, пачкая его щеку остатками шоколадного крема, выгибалась навстречу каждому движению, требуя ещё и ещё. Внутренние мышцы сжимали его так бешено, словно пытались удержать внутри навсегда.

Костя перехватил её поудобнее, сместив ладони ниже, к бёдрам. И на самом пике этой страсти его словно током ударило. Его пальцы, привыкшие к каждой линии её тела за эти месяцы, четко зафиксировали изменения. Бёдра стали шире, мягче. Грудь налилась до предела. Но главное — живот. Чуть пониже пупка отчетливо прощупывался плотный, округлый бугорок. Достаточно заметный для того, кто ласкал её каждый день.

Костя остановился, тяжело дыша. Он замер внутри неё, не совершая движений.

— Костя… ты чего? Не останавливайся, пожалуйста… — взмолилась Оксана. Её глаза затуманились от подступающего оргазма, она потерлась о него, умоляя продолжить.

Неклюдов уже пришел в себя. Логическая цепочка в его голове, со свистом пролетев через соленую рыбу, шоколадный торт, брошенную когда-то фразу «папа должен стараться» и плотный животик, мгновенно замкнулась. Она беременна. От него.

Костя бережно опустил её ноги , выходя из её горячего лона. Оксана покачнулась, запахивая халат, её дыхание сбилось. Она близоруко щурилась, пытаясь рассмотреть выражение его лица в тусклом свете кухни.

— Костя?.. — тише, с нарастающей паникой в голосе позвала она.

Неклюдов молча подошел к столу, взял её очки и протянул ей:

— Надень, Михайловна. Нам надо поговорить нормально.

Оксана нацепила очки, и её взгляд сразу стал защитным, колючим. Она отступила на шаг, упираясь поясницей в кухонный гарнитур. Костя стоял перед ней полуобнаженный, тяжело дыша, на его шее горели свежие царапины от её ногтей. Он посмотрел на стол — на воблу, торт и огурцы, потом перевел горящий взгляд на её живот.

— Какой месяц? — глухо спросил Неклюдов. Вопрос прозвучал как выстрел в тишине кухни.

Оксана побледнела. Она попыталась прикрыть живот руками.

— Ты о чем, Константин Викторович? Я просто проголодалась…

— Не держи меня за идиота, Оксана! — рявкнул Костя, сделав шаг вперед и заставив её вздрогнуть. — Картошка с тортом, «папа должен стараться», округлившиеся бедра. И вишенка на тортах — ты сама мне позвонила. Какой. Мать твою. Месяц?

Поняв, что отпираться бесполезно, Оксана выпрямилась. В её глазах, несмотря на страх, загорелся упрямый огонь, который он так ненавидел и любил одновременно.

— Конец третьего, — твердо ответила она, глядя ему прямо в глаза. — И это мой ребенок, Неклюдов. Только мой.

Костя аж задохнулся от такой наглости.

— Твой?! Ты ничего не перепутала, экономист? Мы спали без презерватива в твоей квартире и в моей машине! Это мой ребенок! Ты почему молчала, сука ты гордая?! Утаить от меня хотела? Сбежать собиралась?

— Да, хотела! — выкрикнула Оксана, и из её глаз наконец-то брызнули слезы обиды. — Потому что ты падла, Костя! Ты чудовище! Вспомни, что ты мне наговорил! Вспомни, как ты обвинил меня в том, что я сплю с тобой ради премий! Если бы я сказала тебе про беременность, ты бы решил, что я тебя пузом привязать хочу! Назвал бы ребенка нагулянным или попытался бы отобрать его у меня своими деньгами и судами! Зачем ты мне нужен такой?!

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Каждое её слово падало в душу Неклюдова тяжелым камнем. Он смотрел на её лицо, на распахнутый халат и понимал, какую чудовищную глупость совершил в декабре из-за своего страха и гордости. Он сам загнал её в этот угол. Сам заставил её защищаться.

Оксана плакала. Костя сделал шаг, сокращая расстояние, и, вопреки попыткам оттолкнуть его, намертво сгреб Оксану в свои объятия. Он прижал её к своей голой груди, утыкаясь носом в макушку.

— Пусти… пусти, ненавижу тебя… — рыдала она ему в плечо, колотя кулаками по его спине.

— Не пущу. Никогда больше не пущу, слышишь? — хрипло, с надрывом проговорил Костя, сильнее сжимая руки на её талии. — Дурак я, Оксана. Конченый мудак. Испугался, что с ума по тебе схожу, вот и наговорил херни… Прости меня, маленькая моя. Прости.

Оксана затихла в его руках, только плечи продолжали вздрагивать. Из-под кухонного гарнитура осторожно высунулись Юань и Биткоин, настороженно наблюдая за своими сумасшедшими хозяевами. Карта была бита, секретов больше не осталось, и теперь Неклюдову предстояло доказать, что «папа» действительно готов стараться всю оставшуюся жизнь.

Моя баба.

Когда я вышел из её подъезда, на улице уже занимался рассвет. Я сел за руль внедорожника, закурил и уставился на лобовое стекло. Пальцы, сжимавшие сигарету, мелко дрожали.

Мне сорок пять лет. Сорок пять. У меня есть огромный строительный бизнес, миллионы на счетах, пентхаус в элитном районе, три машины и репутация человека, который может сломать любого. А ребёнка не было. Никогда. Я давно свыкся с мыслью, что останусь бобылём с кучей бабла, которое после моей смерти растащат дальние родственники или государство. И тут… Оксана. Внутри неё растёт мой ребёнок. Настоящий, живой.

Я нажал на газ, и машина рванула по пустынной утренней трассе. Внутри меня взрывалось абсолютно новое, незнакомое, сумасшедшее счастье. Оно распирало грудную клетку так, что дышать было трудно. Я поймал своё отражение в зеркале заднего вида и обалдел: я ухмылялся как полный дебил, во весь рот. Мне хотелось врубить музыку на полную мощность, сигналить каждому встречному и орать на всю ивановскую. Настоящий пацан растёт. Или девчонка — да какая, нахрен, разница? Мой! От любимой бабы. От моей строгой, невыносимой, упрямой Михайловны.

Эйфория сменилась привычным деловым напором. Оставлять её в этой обшарпанной панельке без лифта я больше не собирался ни одной минуты. Хватит. Поиграли в независимость.

В одиннадцать утра я снова стоял на её пороге. За спиной маячили двое моих парней из дежурной смены, держа в руках здоровые рулоны упаковочной плёнки и пустые коробки.

Оксана открыла дверь, округлила глаза за своими очками.

— Костя? Ты что опять устроил? Кто эти люди?

— Рота поддержки, Оксан, — нагло отрезал я, проходя мимо неё в коридор и по-хозяйски скидывая куртку.

— Ребята, заходим. Пакуем всё: вещи, книги, кошачьи миски. Юаня и Биткоина — в переноску. Мы переезжаем.

— Что?! — Оксана аж воздух ртом заглотила, её щёки пошли пятнами от злости. Она встала посреди комнаты, скрестив руки на груди.

— Какое право ты имеешь распоряжаться в моей квартире?! Я никуда не поеду! Мы же обо всём поговорили!

— Поговорили, — кивнул я, подходя к ней вплотную и нависая всем своим весом.

— А теперь слушай сюда, экономист. На четвёртый этаж без лифта ты с моим наследником больше подниматься не будешь. Дорога тут — сплошные колдобины, двор забит машинами, дышать нечем. В моём пентхаусе подземный паркинг, лифт прямо в квартиру, охрана и свежий воздух. Так что закрыла рот и пошла собирать свои журналы «Главбух». Ты упирайся сколько хочешь, мне плевать. Не пойдёшь сама — свяжу, заверну в одеяло и унесу на руках. Мне твою тушку, как ты помнишь, таскать не привыкать.

— Неклюдов, ты животное! Тиран! Самодур! — почти шипела она, пытаясь оттолкнуть мои руки, когда я обнял её за талию.

— Я не буду жить под твоим контролем! Я не твоя вещь!

— Ты моя баба, — глухо прорычал я ей прямо в губы, перехватывая её подбородок и заставляя смотреть мне в глаза.

— И ребёнок мой. Я три года вокруг тебя круги нарезал не для того, чтобы сейчас отпустить. Будешь ворчать — зацелую прямо при парнях. Собирайся, Оксана. По-хорошему прошу.

Она ещё минуты две сверлила меня бешеным взглядом через стёкла очков. Губы у неё подрагивали — то ли от злости, то ли оттого, что её либидо от моей наглости снова начало давать сбой. В итоге она обречённо вздохнула и со злостью швырнула на диван подушку.

— Юаня и Биткоина я повезу сама. В переноске. И попробуй только котам хоть одно грубое слово сказать в своём пентхаусе — кастрирую, Костя. Лично.

— Договорились, — ухмыльнулся я, чувствуя, как внутри снова разливается горячее, бешеное счастье.

Через два часа её нехитрый скарб был загружен в грузовую «газель», а сама Оксана, надутая как мышь на крупу, сидела на пассажирском сиденье моего внедорожника, бережно прижимая к себе переноску с пищащими Биткоином и Юанем. Мы ехали в мою крепость. Новая жизнь начиналась прямо сейчас, и я готов был зубами вырывать для неё и для мелкого всё лучшее, что есть в этом мире.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Укрощение тирана.

Пентхаус встретил нас непривычной для Оксаны тишиной и окнами в пол, за которыми расстилался город. Биткоин и Юань, оказавшись на свободе, с опаской потрусили исследовать бескрайние просторы гостиной, буксуя лапами на лакированном паркете.

Парни занесли коробки, расставили их по указанию Оксаны в гардеробной и ретировались. Мы остались одни.

Оксана стояла посреди моей огромной пустой кухни, оформленной в тёмном хай-теке, и выглядела донельзя потерянной. Новые очки испуганно поблескивали. Вся напускная злость, с которой она ехала в машине, куда‑то испарилась. Она смущалась — дико, до пятен на шее, озираясь по сторонам, словно боялась испачкать этот дорогой интерьер.

— Ну и чего ты застыла? — я подошёл со спины, скидывая на ходу рубашку и оставаясь в одних штанах. — Располагайся. Теперь это твой дом. И мелкого.

— Здесь слишком… просторно, Костя, — тихо отозвалась она, не поворачиваясь. — Моя панелька поместилась бы в одной твоей гостиной. И вообще, мне неловко.

Я развернул её к себе за плечи. Она пахла домом.

— Привыкай. Садись, давай, ужинать будем. Я из ресторана доставку заказал, раз уж твой фирменный суп остался в прошлом.

Ужин прошёл на удивление спокойно. Я подвинул ей поближе запечённую рыбу и овощи, помня о её зверском аппетите. Она уплетала всё за обе щеки, изредка бросая на меня настороженные взгляды. Под конец, когда Оксана лениво допивала свой чай для беременных, я откинулся на стуле и скрестил руки на груди. Во мне ещё жило любопытство.

— А теперь рассказывай, — с ухмылкой протянул я. — Что это было в моём кабинете пару недель назад? Ты пришла, заперла дверь и оседлала меня без единого слова. И эта фраза… «Папа должен стараться». Врач, значит, прописал?

Оксана поперхнулась чаем. Отставила чашку и спрятала лицо в ладонях. Я убрал её руки от лица, заставляя смотреть на меня.

— Костя, ну хватит… Это гормоны, — пробормотала она, глядя куда‑то мне в ключицу. — У беременных… в общем, либидо зашкаливает. Мне врач сказала, что приток крови колоссальный и нужно, чтобы отец ребёнка, ну… помогал. А у меня в голове в этот момент, чтоб ты знал, только твой дурацкий одеколон стоял. Меня так накрыло, что дышать не могла.

Она сделала глубокий вдох, набралась смелости и посмотрела мне прямо в глаза — честно, с вызовом:

— Я разозлилась на себя. Поняла, что если не получу тебя прямо сейчас — сойду с ума. И решила: раз ты такой гад и наговорил мне гадостей, я просто использую тебя. Как бесплатный тренажёр. Для здоровья. Сильно хотелось, Костя. Очень сильно. Именно тебя.

Я слушал её, и внутри меня поднималась волна триумфального счастья. Она хотела меня. Не из‑за денег, не из‑за карьеры — её тело требовало меня так же сильно, как моё требовало её все эти три года.

— Ах ты хитрая экономическая душа, — хрипло рассмеялся я, поднимаясь и подхватывая её. — Использовала она меня. Ладно, тренажёр готов к дальнейшей эксплуатации. Пошли спать, у тебя был тяжёлый день.

В спальне на кровати было непривычно. Я уложил её, сам лёг рядом, притянув Оксану к своему боку. Она уткнулась носом мне в плечо. Юань и Биткоин по‑хозяйски устроились в ногах.

Я повернул голову, разглядывая её лицо в полумраке, и шутя, вполголоса шепнул:

— Слышь, Михайловна… Врачебные предписания надо выполнять строго по графику. Так что, как только захочешь использовать меня по назначению — сразу буди. В любое время суток. Тренажёр работает без выходных.

Я почувствовал, как её дыхание участилось. Она медленно повернула голову ко мне и с совершенно виноватым, смущённым, безумно соблазнительным видом тихо прошептала:

— Костя… я уже хочу. Прямо сейчас. Гормоны, прости…

Я только сыто рыкнул, переворачивая её под себя и запутывая пальцы в её волосах. Похоже, эта ночь обещала быть долгой, а «папе» предстояло очень, очень хорошо постараться.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Счастье.

Время пролетело как один безумный, стремительный день. Прошло пять месяцев — у Оксаны шёл уже восьмой месяц беременности. Живот стал большим, круглым, тяжёлым, и под платьями его уже было не спрятать.

Для Кости эти пять месяцев превратились в самое настоящее, оглушительное счастье, какого он не знал за все свои сорок пять лет. Каждое утро Неклюдов просыпался с одной и той же мыслью: «Она здесь. Они здесь». Его привычный мир, где всё измерялось контрактами и миллионными прибылями, окончательно рухнул. На смену пришла сбивающая с ног любовь. С каждым днём он влюблялся в свою Михайловну всё сильнее — до боли в груди, до дрожи в ладонях.

Костя, привыкший всю жизнь общаться матами и решать вопросы силой, теперь совершал над собой титанические усилия. Он отчаянно, изо всех сил пытался ей не грубить. Его привычный наглый тон испарялся, стоило Оксане просто нахмурить брови или поправить очки. Конечно, Неклюдов оставался Неклюдовым — он всё ещё мог рявкнуть по телефону или разнести подрядчиков, но стоило ему зайти в спальню, как «падла» превращался в самого заботливого мужика на свете.

Они много смеялись. Оказалось, что у Оксаны потрясающее чувство юмора, которым она мастерски срезала его наглые подколки. Биткоин и Юань за это время выросли в двух здоровенных наглых котов. Биткоин по‑прежнему считал Костины колени своей законной территорией, а Юань контролировал порядок на кухне, пока Оксана выбирала очередное странное блюдо.

Каждый вечер превратился в ритуал их дома. Костя укладывал Оксану на кровать, сам опускался на колени на пол и бережно прикасался губами к её большому тёплому животу. Он мог часами разговаривать с мелким, пока Оксана перебирала пальцами его короткие жёсткие волосы на затылке.

— Слышь, пацан, — шептал Костя, целуя натянутую кожу чуть повыше пупка. — Ты там давай, сильно мать не пинай. А то она у нас экономист — уволит нас обоих на хрен.

Оксана заливисто смеялась, откидывая голову на подушки.

— Неклюдов, прекрати, он от твоего баса начинает в два раза активнее ворочаться. Про дебет и кредит ему ещё рано слушать.

— Ничё не рано, пусть привыкает к семейному бизнесу, — улыбался Костя, поднимая голову и ловя её влюблённый взгляд. — Ты как себя чувствуешь, маленькая моя? Спина не болит?

— Немного тянет, — признавалась она, протягивая к нему руки.

Костя забирался под одеяло, прижимал её к своему горячему боку, устраивая ладонь на её животе, где отчётливо толкался их общий малыш. Либидо Оксаны к восьмому месяцу утихло, уступив место сонной, нежной истоме, но «тренажёр» по‑прежнему работал без выходных, подстраиваясь под любое её желание с максимальной аккуратностью. Неклюдов чувствовал себя абсолютно, сумасшедше живым. У него было всё, о чём только может мечтать мужчина.

В тот вечер я вернулся из офиса позже обычного — застрял на объекте с юристами. Ввалился домой уставший, злой на весь мир, со следами слякоти на ботинках. Стоило мне переступить порог гостиной, как вся рабочая обстановка осыпалась сама собой.

На диване у окна, укутавшись в огромный пушистый плед, сидела моя Оксана. Рядом, свернувшись двумя ленивыми меховыми шарами, дрыхли отъевшиеся Биткоин и Юань. Она читала какую‑то книгу по детской психологии, смешно сдвинув очки на кончик носа. Её огромный круглый живот — восьмой месяц, шутка ли — уютно покоился под пледом. При виде неё у меня внутри в очередной раз сладко и болезненно потянуло. Моя.

Я прошёл в ванную, помыл руки, вернулся и без лишних слов опустился на колени прямо у дивана, у её ног. Оксана оторвалась от книги, улыбнулась и запустила пальцы в мои волосы на затылке. Это движение уже стало нашим личным, беззвучным кодом.

— Привет, грозный босс. Опять всех на стройке разогнал? — тихо спросила она, а в глазах плясали тёплые смешинки.

Я не ответил в привычном шутливом тоне. Я отодвинул край пледа, приник губами к её большому животу, прислушиваясь к ленивому толчку изнутри, а потом поднял голову. Моё лицо было абсолютно серьёзным. Руки, лежавшие на её бёдрах, заметно дрожали. Настало время.

— Оксана, — заговорил я, и мой голос прозвучал непривычно хрипло. — Через четыре недели тебе рожать. Наш мелкий должен родиться в браке. Слышишь меня? Под моей фамилией. Хватит этой партизанщины. Завтра едем в ЗАГС, я там всех на уши поставлю, нас распишут за пять минут.

Оксана замерла. Её пальцы в моих волосах дрогнули, а улыбка растаяла. Она прищурилась, внимательно вглядываясь в моё лицо через стёкла очков.

— Неклюдов… Костя. Мы же это обсуждали. Куда ты гонишь? Мне и так хорошо. Зачем тебе этот штамп? Опять твой собственнический инстинкт проснулся? Решил зафиксировать права на «имущество»?

Её слова укололи, но я не разозлился, как сделал бы полгода назад. Я перехватил её тёплые ладони в свои огромные, сжал их почти до боли и посмотрел ей прямо в душу. Назад дороги не было. Вся моя наглость, все маски «жёсткого мужика» сейчас казались никчёмным мусором.

— Да пошёл я на хрен со своим штампом и инстинктами, Михайловна, — выдохнул я, чувствуя, как у меня перехватывает горло, а в груди буквально разрывается какая‑то невидимая плотина. — Нет у меня никакого инстинкта. Я просто люблю тебя. Слышишь? Люблю тебя, дуру упрямую.

Оксана втянула воздух сквозь зубы и округлила глаза. Книга выпала из её рук и шмякнулась на ковёр. За все три года наших офисных войн, за все пять месяцев этой сумасшедшей совместной жизни я ни разу не говорил ей этих слов. Я швырялся деньгами, деликатесами, трахал её до беспамятства, целовал живот, но этого — никогда не произносил вслух. Испугался бы. Счёл бы слабостью.

— Я люблю тебя, — повторил я уже твёрже, настойчиво сжимая её пальцы. — Понятия не имею, когда это началось. Наверное, ещё тогда, три года назад, когда ты впервые зашла в мой кабинет в этих дурацких очках и ледяным голосом указала мне на ошибку в смете. Меня три года из‑за тебя штырило, я шлюх заводил, чтобы из башки тебя выбить, в машине тебя до белого каления доводил, потому что не знал, как подступиться к тебе. Я без тебя сдыхаю, Оксана. И мелкого нашего люблю. Я хочу, чтобы ты была моей женой. Настоящей. Перед всем миром.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Оксана смотрела на меня, её глаза за стёклами очков начали стремительно наполняться слезами. Они покатились по её щекам — частые, крупные. Она всхлипнула, попыталась высвободить руку, чтобы вытереть лицо, но я не пустил. Сам приподнялся, бережно поцеловал одну мокрую щёку, затем другую, слизывая солёные капли, пока не наткнулся на её пухлые, подрагивающие губы.

— Костя… — прошептала она мне прямо в рот, и в этом звуке было столько одиночества, боли и облегчения, что у меня глаза закололо. — Господи, ну какой же ты дурак, Неклюдов… Какой же ты невыносимый мудак.

— Знаю, маленькая моя. Знаю, — хрипло ухмыльнулся я, вжимаясь своими губами в её рот, целуя её глубоко, нежно, забирая всю её слабость себе.

Оксана обняла меня за шею, притягивая ещё ближе. Барьеры рухнули окончательно. Моя упрямая экономистка плакала у меня на груди, соглашаясь стать Неклюдовой. Я держал в руках своё самое главное, изумрудное счастье. Этот дебет я закрыл на всю оставшуюся жизнь.

Свадебный переполох

В ЗАГС мы не шли — мы его штурмовали. С моим авторитетом и весом в сто килограммов решить вопрос с «прямо сегодня» оказалось делом пяти минут и одного звонка нужному человеку. Заведующая учреждением, женщина в костюме, штамповала наши паспорта с такой скоростью, словно за дверью её ждал расстрельный отряд.

Свидетелями, разумеется, приволокли Фролова и Ирину. Эти двое, сука, за пять месяцев, что мы с Оксаной обустраивали своё счастье втихаря, успели расписаться сами, окончательно склеив свою разбитую десятилетнюю чашку. С Петром мы все выяснили . Ещё бы , помог ему найти дебила , который заснял его жопу в ромашку.И теперь Петька стоял рядом со мной, гордый, в костюме, и откровенно глумился над моим новым амплуа.

А амплуа у меня, надо признать, изменилось кардинально. Падла Неклюдов, державший в страхе весь рынок города, сломался. Сдулся.

Вместо того чтобы рявкать на подрядчиков и швыряться телефонами, я последние недели только и делал, что бегал вокруг Оксаны с термосом, мерил ей давление и контролировал, чтобы Биткоин с Юанем случайно не наступили на её живот. В курилке мужики уже вовсю шептались, что генеральный окончательно приручён и вместо матов начал употреблять слова «творожок» и «прогестерон».

— Ты кольцо-то не вырони, грозный босс, — негромко прыснул мне в ухо Фролов, пока заведующая искала нужную папку. — А то руки трясутся. Смотри, а то Иришка тебе неустойку вкатит за срыв сроков.

— Заткнись, Петя, — хрипло огрызнулся я, поправляя галстук, который внезапно стал душить меня сильнее, чем петля. — Я тебе сейчас твой законный брак аннулирую прямо здесь, физическим методом.

Оксана, стоявшая рядом, заливисто рассмеялась. На ней было белое платье — в её положении это выглядело как минимум комично. Она выбрала потрясающее платье из тяжёлого шёлка. Живот под ним выпирал знатным круглым арбузом, новые стильные очки сидели на переносице, а взгляд был счастливым. У меня в груди сладко заныло.

— Костя, прекрати пугать свидетелей, — шепнула она, мягко перебирая мои зажатые пальцы своей ладонью. — Папа должен вести себя прилично. Нас люди смотрят.

— Я прилично и веду, Михайловна. Я просто волнуюсь, — честно буркнул я, отчего Ира за нашими спинами понимающе хмыкнула.

Сама церемония прошла в режиме экспресс‑доставки. Никаких тебе тёток с речами про «корабль любви, разбивающийся о волны быта». Заведующая быстро зачитала права, Оксана спокойным, уверенным голосом сказала «Да», а я рявкнул своё «Да» так, что в углу зала сиротливо звякнул хрустальный фужер.

Когда пришло время обмениваться кольцами, я знатно пропотел. Мои пальцы никак не могли подцепить тонкое золотое колечко со стеклянного блюдца.

— Помочь, Константин Викторович? — сдерживая хохот, спросил Петька.

— Себе помоги, Фролов, — проворчал я, наконец натягивая кольцо на палец Оксаны. Оно село идеально. Она с ухмылкой надела кольцо мне.

— Объявляю вас мужем и женой. Можете поздравить друг друга, — облегчённо выдохнула регистраторша, явно мечтая, чтобы мы быстро ушли.

Я не стал скромничать. Притянул Оксану за талию — насколько позволял наш мелкий внутри неё — и впился в её пухлые губы хозяйским поцелуем под дружные аплодисменты Фроловых. Оксана обняла меня за шею, её очки смешно уткнулись мне в щёку, а в глубине шёлка я почувствовал, как наш наследник одобрительно выдал толчок прямо мне в ладонь.

— Ну всё, Неклюдова, — выдохнул я ей прямо в губы, когда мы наконец оторвались друг от друга. — Контракт подписан на всю жизнь. Поехали домой: у Юаня с Биткоином по графику обед, а у тебя — законный послесвадебный тихий час.

Оксана улыбнулась, поправляя дужку очков. Мы под руку с моей законной и любимой женой пошагали к выходу из ЗАГСа. Падла Неклюдов официально перестал существовать — теперь на его месте был счастливый женатый мужик, готовый через месяц стать отцом.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Полный комплект.

На тридцать шестой неделе мы поехали на очередное ультразвуковое исследование. Наш постоянный врач уехал на конференцию, поэтому нас принимал незнакомый пожилой профессор Оксана легла на кушетку, привычным жестом закатав свитер. Я сел на стул рядом, перехватив её пальцы. Рука у неё была прохладной, сама то и дело поправляла очки и напряженно всматривалась в темный экран монитора.

В свои сорок пять лет Оксана относилась к поздней, беременности с тревожностью. Каждый анализ, каждый визит к врачу был для неё экзаменом. Я это видел и старался держать себя в руках, хотя внутри у самого всё ходило ходуном от волнения за неё и за пацана.

Врач нанес прозрачный гель на её круглый, живот и приложил датчик. На мониторе замелькали серые тени, раздался частый, ритмичный стук маленького сердца. Доктор долго водил прибором, хмурился, всматривался под разными углами, а потом вдруг остановился и повернулся к нам.

— Так, будущие родители. А кто вам сказал, что у вас один ребенок? — спокойно спросил он.

В кабинете повисла тишина. Я почувствовал, как пальцы Оксаны судорожно сжались, едва не ломая мои кости.

— В смысле? — мой голос прозвучал непривычно сипло. — На всех прошлых УЗИ говорили, что один. Мальчик. Мы уже и имя выбрали.

Профессор повернул экран ближе к нам и указал датчиком на две отчетливые пульсирующие точки.

— Предыдущие специалисты просто не разглядели второго из-за плотного предлежания. Вот ваш мальчик, он крупнее. А вот за ним прячется вторая плацента. У вас разнояйцевая двойня. Второй плод — девочка. Развиваются нормально, вес в пределах нормы для этого срока.

Оксана выдохнула и побледнела. Она перевела растерянный, испуганный взгляд с монитора на меня. В её глазах стояла паника мне самому стало не по себе.

— Двойня?.. — прошептала она, и её губы задрожали. — Костя, какая двойня? Мне сорок пять лет. Это первые роды. Я не смогу… Я не справлюсь с двумя младенцами, это же колоссальная нагрузка. Господи, а если что-то пойдет не так?

Видеть её такой беспомощной и напуганной было невыносимо. Мой защитный механизм сработал мгновенно. Я пересел со стула прямо на край её кушетки, плевать на стерильность и правила. Я крепко взял её лицо в свои ладони, заставляя смотреть только на меня.

— Оксана, посмотри на меня, — твердо сказал я, заглушая своим басом её панику. — Слышишь меня? Посмотри.

Она сфокусировала на мне полные слез глаза.

— Что ты придумываешь? С кем ты не справишься? Со мной? Ты забыла, кто твой муж? Я огромными строительными объектами руковожу, у меня в подчинении сотни мужиков. Ты думаешь, мы с двумя мелкими не сдюжим? Я найму лучших врачей, лучших нянь, если надо будет. Я сам буду вставать к ним по ночам. Ты не одна, Оксана. Мы вместе это начали, вместе и до конца дойдем. У нас будет пацан и девка. Полный комплект, понимаешь? Это же охренеть какое счастье.

Оксана всхлипнула, всматриваясь в мое лицо, словно искала в нем подтверждение моих слов. Моя уверенность, видимо, передалась ей. Она вздохнула, слезы покатились по щекам, она согласно кивнула и уткнулась носом в мою ладонь.

— Справимся, Михайловна, слышишь? — тихо повторил я, целуя её в висок. — Всё будет хорошо.

Прошло три недели. Около трех часов утра я проснулся от резкого толчка в плечо.

— Костя… Вставай. Кажется, началось. Воды отошли.

Я подорвался с кровати, словно сработала сирена воздушной тревоги. Туша Неклюдова, которая днем выстраивала топ-менеджеров, сейчас в панике металась по спальне в одних боксерах. Я сшиб торшер, наступил на спящего Биткоина кот взвыл и пулей улетел под шкаф , я начал хватать вещи.

— Так, сумки! Где эти чертовы сумки в роддом?! В прихожей? Нет их там! — орал я, открывая все шкафы подряд.

Оксана сидела на краю постели, оперевшись руками о матрас. Лицо её было напряжено, она т размеренно дышала, пережидая первую схватку. Несмотря на боль, она с трудом сдерживала смех, наблюдая за моими хаотичными движениями.

— Костя, успокойся, пожалуйста. Сумки стоят у двери уже две недели. Возьми мои очки на комоде и помоги мне одеться. И не ори, Юаня напугал он из-за тебя под ванну залез.

Я натянул джинсы, накинул рубашку, Помог Оксане натянуть вещи, обуться. На улице был сентябрььмой внедорожник летел по шоссе так, словно от этого зависела жизнь всей планеты. В принципе, для меня так оно и было. Оксана сидела рядом, сжав мою руку своей маленькой ладошкой. Когда наступала очередная схватка, она закрывала глаза и дышала а её пальцы впивались в мою ладонь

— Потерпи, маленькая моя, сейчас приедем, — хрипел я, вцепляясь в руль. — Ещё чуть-чуть.

В приемном покое роддома я ворвался с ней. Дежурный персонал сразу понял, что со мной лучше не спорить — вид у меня был полубезумный. Оксану быстро оформили и перевели в родильное отделение. Менять одежду на стерильный медицинский халат, бахилы и шапочку мне пришлось на ходу. В таком наряде я выглядел нелепо, огромный и неуклюжий в стерильном боксе, но мне было плевать.

Оксана кричала от боли, я бледнел и покрывался холодным потом. Я ничем не мог ей помочь, кроме как держать за руку и вытирать влажной салфеткой лоб.

— Давай, Оксана, еще немного, — шептал я ей на ухо, прижимаясь своей щекой к её виску. — Ты у меня сильная. Самый лучший экономист в мире. Давай, родная моя, я с тобой.

— Костя, больно… как же больно… — задыхалась она, срывая голос.

Процесс казался бесконечным, вот врачи засуетились. Раздался первый, громкий, требовательный крик. Мальчик. Акушерка быстро приняла его, и буквально через пару минут зал огласил второй, более тонкий и пронзительный писк. Девочка.

Медсестра обтерла малышей, завернула в пеленки и повернулась ко мне:

— Ну что, папаша, принимайте Двое. Мальчик и девочка. Здоровые, крепкие.

Когда мне на руки положили два крошечных, завернутых в байковые одеяла свертка, Мои руки, мелко затряслись. Я испытывал дикий страх повредить эти хрупкие жизни. Они были такими крошечными, такими теплыми. Из моих глаз покатились крупные, слезы. Я плакал от переполнявшего меня счастья.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я подошел к кушетке и опустился на колени прямо перед Оксаной. Она лежала бледная, обессиленная, со спутанными влажными волосами, когда я аккуратно устроил детей у неё на груди, её лицо озарилось невероятной, улыбкой, у меня перехватило дыхание. Она прищурилась, отыскивая меня взглядом.

— Костя… — тихо позвала она, протягивая руку к моему лицу и стирая пальцами мои слезы. — Смотри, какие они маленькие. У нас получилось.

Я приник к её губам долгим поцелуем, вкладывая в него всю свою любовь, всю благодарность за это чудо.

— Спасибо тебе, Неклюдова, — прохрипел я, обнимая её и наших детей. — За сына, за дочь. Спасибо, родная моя.

Впереди нас ждали бессонные ночи, дом полный детского плача, и два наглых кота, которым придется делить территорию с новыми хозяевами. Теперь мы были настоящей семьей.

Эпилог. Три года спустя

В нашей квартире тишина бывала только в двух случаях: либо все спали, либо дети опять что‑то сотворили втихаря от Оксаны.

Прошло три года. Три года с той безумной декабрьской ночи, когда моя жизнь разлетелась и собралась заново — правильная, настоящая.

Мне стукнуло сорок восемь. По всем законам я должен был стать солидным, ленивым дедом, который изредка заезжает в офис строительной империи «Неклюдов — Фролов», чтобы раздать люлей топ‑менеджерам. На деле я сорок минут назад ползал на карачках по паркету гостиной, изображая раненого осла, на котором верхом скакали два моих главных счастья.

Наши близнецы росли с пугающей скоростью. Тимофей — копия меня в детстве: такой же хмурый, упрямый, он сводил брови к переносице так, что даже у Петьки Фролова в офисе поджимались коленки. И Ксения — моя маленькая принцесса. Тонкая, с каштановыми кудряшками, она уже в свои три года научилась вить из меня верёвки: посмотрит в глаза — и я готов исполнить все желания.

— Костя, потише! Выключи свой бас! — раздался с кухни любимый голос.

Я ухмыльнулся, снял детей и поднялся в полный рост. На пороге кухни стояла моя Оксана. Законная жена, ведущий экономист моей жизни и единственная женщина, перед которой я покорно складывал оружие. Выглядела она на тридцать с хвостиком: гормоны и материнство стёрли с её лица всю былую сухость, оставив уверенность.

Рядом с ней на кухонном острове лениво развалился Биткоин — здоровенный, отъевшийся котяра весом под восемь килограммов. Серый Юань, как и положено стабильной валюте, контролировал порядок возле холодильника.

— Михайловна, — я подошёл к ней сзади бесшумно, обхватил руками аппетитную талию и уткнулся носом в шею. — Опять на мужа орёшь? Субординацию забыла?

— Какая субординация, Константин Викторович? У нас дебет по семейному бюджету не сходится, — рассмеялась она, откидывая голову мне на плечо и расслабляясь в моих объятиях. — Фролов сегодня звонил. Ирка просила передать, что они в субботу приедут. С доченькой.

Петька с Ириной тоже времени зря не теряли: их девочке исполнилось полтора года, и наши квартиры по выходным превращались в сумасшедший дом, где трое детей и два кота устраивали демонтаж интерьера.

— Пусть приезжают, — глухо отозвался я, разворачивая Оксану к себе лицом. Мои ладони привычно легли на её бёдра. — Слышь, Михайловна… А дети‑то у нас затихли.

Мы синхронно повернули головы в сторону гостиной. Из‑за дивана доносилось подозрительное шуршание. Оказалось, Тимофей и Ксения нашли коробку с архивными чертежами и годовой подшивкой «Главбуха» и увлечённо строили из глянцевых страниц домики.

Оксана вздохнула, собираясь навести порядок. Я перехватил её за руку, притягивая к себе ближе.

— Оставь. Пусть приучаются к проектно‑сметной документации. Наш бизнес им развивать.

Я заглянул в её глаза — чистые, полные нежности, которую я когда‑то так боялся потерять. Я припал к её губам в долгом поцелуе. Оксана ответила сразу — горячо, крепко обнимая меня за шею. Её либидо, к слову, после родов никуда не делось, и мой «тренажёрный комплекс» в спальне по‑прежнему работал без выходных и праздников — к нашему обоюдному удовольствию.

За окном кружился мягкий декабрьский снег, окрашивая город в праздничный белый цвет. Я держал в руках свою женщину, слушал возню своих детей и понимал: падла Неклюдов когда‑то совершил много херни, но главный, самый важный контракт в своей жизни он закрыл с абсолютной, стопроцентной прибылью.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Эпилог двадцать лет спустя

Наш дом за эти годы почти не изменился. Разве что на стенах прибавилось семейных фотографий, а в гостиной вместо детских игрушек теперь царил строгий минимализм. Биткоин и Юань давно ушли на кошачью радугу, оставив после себя лишь светлые воспоминания и привычку Оксаны вздрагивать, когда в темноте кто‑то задевал подол её платья. Она так и не смогла больше никого завести.

Мне стукнуло шестьдесят восемь. Седина полностью выбелила виски, но сто килограммов веса и привычка держать в кулаке строительный рынок никуда не делись. Я сидел в своём любимом кресле, лениво покручивая в руке бокал со старым виски. Рядом на диване устроилась Оксана. Новые стильные очки, аккуратное каре с благородной серебристой нитью в каштановых волосах и платье — теперь из тяжёлого бархата. Она выглядела потрясающе, и я всё так же, как пацан, залипал на её губы и изгиб бедра. Мы переживали. Особенно я.

Сегодня был особенный день. Наша Ксюша — Ксения Константиновна, выпускница юридического, умница, красавица и моя главная слабость — приехала знакомить нас со своим женихом. Тимоха уже сидел за столом, хмуро изучая его страницу в соцсетях, готовясь устроить парню допрос с пристрастием.

Ровно в семь вечера в прихожей щёлкнул замок.

Я поднялся из кресла, расправил плечи и замер. В гостиную, сияя, вошла Ксюша. А за ней шёл он.

У меня внутри аж виски застыл в бокале. На секунду показалось, что я смотрю в старое, покрытое пылью зеркало. Рост под два метра. Косая сажень в плечах. Сто килограммов чистых, агрессивных мышц, упакованных в дорогой, небрежно сидящий пиджак. Тяжёлый подбородок, хищный разлёт бровей и этот взгляд — наглый, уверенный, сканирующий пространство с позиции абсолютного хозяина жизни. Копия меня в тридцать лет. Кончёный, породистый падла, который берёт от жизни всё и не спрашивает разрешения.

— Мама, папа, Тим, знакомьтесь, — Ксюша с гордостью прижалась к его плечу. — Это Влад. Владислав Громов. Мой жених.

Влад сделал шаг вперёд. Вместо того чтобы вежливо протянуть руку или смущённо улыбнуться перед грозным тестем, он нагло оглядел наш дом, засунул одну руку в карман брюк и ухмыльнулся во весь рот.

— Вечер добрый, Константин Викторович, — пробасил он; у меня по коже даже мурашки пробежали. — Наслышан о ваших объектах. Строите неплохо, но с логистикой в последнем квартале вы знатно просели. Я ваши отчёты у Ксюши на столе видел. Пересчитывать надо, не сходится.

Тимоха за столом аж подавился воздухом. Оксана ахнула, моментально поправляя очки на переносице и переводя ошалевший взгляд с наглого гостя на меня.

А я стоял, смотрел на этого ублюдка и чувствовал, как внутри меня закипает молодая кровь. Наглый. Циничный. Пришёл в мой дом, держит мою дочь за талию и с порога учит меня строительному бизнесу.

— Слышь, Громов, — я сделал два шага вперёд, нависая над ним. Мой голос прозвучал как раскат грома. — Ты зубы мне не заговаривай. Дорожный холдинг у него, смотри ты какой деятель. Ты на Ксюшу мою как смотришь? Руки от неё убрал, пока я тебе твою логистику прямо здесь не подкорректировал.

Влад даже бровью не повёл. Он сделал шаг мне навстречу, сокращая расстояние до минимума.

— А чего это я должен руки убирать, Константин Викторович? — нагло, в лоб выдал он, кривя губы в циничной улыбке. — Ксюша — моя баба. Слышите? Моя. Я три месяца за ней круги нарезал, пока она мне свои ультиматумы ставила. Так что штамп в паспорте — это вопрос пары недель. Я пришёл не разрешения спрашивать, а перед фактом поставить. Папа должен вести себя прилично.

Оксана за моей спиной вдруг заливисто рассмеялась, закрывая лицо ладонями. Эта фраза… «Папа должен вести себя прилично». Круг замкнулся, и спасения не было.

Я замер, буравя парня бешеным взглядом, а потом… просто не выдержал. На кухне, наверное, зазвенели бокалы, когда я во всё горло захохотал, хлопая этого наглого ублюдка по крепкому плечу.

— Ах ты сукин сын, — со смехом прохрипел я, сжимая его руку в рукопожатии. Громов ответил тем же — хватка у парня была мёртвой. — Нашёлся‑таки на мою голову. Копия… Кончёный мудак, один в один. Ладно, Громов, заходи. Проходи к столу. Будем проверять тебя. Но учти: если мою девочку хоть раз обидишь — я тебя в бетон закатаю лично, и никакой холдинг тебя не спасёт. Понял меня?

— Понял, Константин Викторович, — нагло ухмыльнулся Влад, уверенно увлекая Ксюшу за собой к столу. — Не переживайте.

Оксана подошла ко мне, прижалась к моему боку и взяла за руку. На губах — счастливая улыбка.

— Ну что, Неклюдов, — тихо шепнула она мне на ухо, — примешь его в семью?

— Приму, Михайловна, — я крепко прижал её к себе, глядя на нашу счастливую дочь. — Приму, Оксана. Главное, чтобы они были счастливы.

Я обнял её, она прижалась. У нас скоро двадцать пять лет брака. Единственное, о чём жалею, — что не встретил её раньше. В молодости. Так мало… Эх, так мало нам дано быть вместе.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Конец