Сводные: ближе нельзя

Сводные: ближе нельзя

Глава 1. Добро пожаловать в семью

Я никогда не мечтала о богатой жизни.

В детстве, когда другие девочки в школе хвастались новыми телефонами и платьями из торговых центров, я стояла в сторонке и делала вид, что меня это не волнует. Мои джинсы были из секонд-хенда, мой рюкзак — заштопан трижды, а мой телефон — кнопочный, потому что мама говорила: «Для связи хватит, Эйвери, а для остального есть книги».

Я не жаловалась. Честно. У нас была крыша над головой, мамина улыбка по утрам и старый «Пентакс» — единственное, что осталось от отца, который ушёл, когда мне было пять. Я не помнила его лица. Только запах: табак и проявитель. Странное наследство для брошенного ребёнка, но этот фотоаппарат стал моим способом смотреть на мир. Через объектив всё было проще. Через объектив я решала, что красиво, а что — нет.

Я никогда не мечтала о богатой жизни. Но судьба, видимо, решила за меня.

— Ты волнуешься? — мама сияла.

Мы стояли перед воротами особняка Хейлов, и я не могла подобрать слов. Нет, не так. Я могла подобрать много слов — «абсурд», «кошмар», «зачем тебе это», «мы им не ровня», — но все они застряли в горле, когда я увидела мамины глаза. Она была счастлива. По-настоящему. Так, как не была счастлива никогда — ни когда работала на двух работах, чтобы оплатить мои учебники, ни когда улыбалась уставшей улыбкой и говорила, что «прорвёмся, дочка».

Я не могла отнять у неё это счастье.

— Немного, — соврала я, поправляя лямку рюкзака с камерой. — Дом просто... огромный.

— Это теперь наш дом, — она сжала мою ладонь. — Мой и твой. Понимаешь? Не «их», а «наш».

Я кивнула, но внутри всё сжалось. Этот особняк никогда не станет «нашим». Это была чужая территория. Территория Чарльза Хейла — миллиардера, владельца промышленной империи, человека, чьё имя я гуглила прошлой ночью и чьи фотографии в деловых костюмах выглядели как кадры из фильма про корпоративных акул. И территория его сына, о котором я знала только то, что он «ровесник и хороший мальчик».

Мама говорила «хороший мальчик». Я представляла себе тихого ботаника в очках. Как же я ошибалась.

Двери особняка открыл дворецкий. Настоящий дворецкий. В ливрее. Я думала, такое бывает только в исторических сериалах.

— Миссис Моррис, мисс Моррис, — он склонил голову. — Мистер Хейл ожидает вас в гостиной. Позвольте ваши вещи.

Я вцепилась в рюкзак с камерой так, что побелели костяшки.

— Я сама.

Дворецкий не стал настаивать. Мы прошли через холл, и я забыла, как дышать. Мраморный пол, сверкающий так, что в нём отражались хрустальные люстры. Лестница — широкая, изогнутая, как в «Титанике». Картины на стенах — настоящие, не репродукции из магазина. Пахло дорогим деревом, свежими цветами и чем-то ещё, чему я не знала названия. Наверное, так пахнут деньги.

Чарльз Хейл ждал нас в гостиной. Он оказался выше, чем на фотографиях, и старше — седина на висках, глубокие морщины вокруг рта. Но глаза... глаза были цепкие, умные, оценивающие. Он смотрел на меня как на уравнение, которое нужно решить.

— Эйвери, — он протянул руку. — Рад наконец познакомиться. Линда столько о тебе рассказывала.

Я пожала его ладонь. Сухая, крепкая, уверенная.

— Взаимно, мистер Хейл.

— Чарльз, — поправил он. — Мы теперь семья. Можно без формальностей.

Семья.

Слово резануло слух. У меня была семья — мама. И ещё у меня был отец, который ушёл. Семья — это люди, которые остаются. А этот особняк, эти деньги, этот мужчина — они пока не были семьёй.

— Чарльз, — повторила я, пробуя имя на вкус. Оно было тяжёлым, как старое серебро.

— Джейс сейчас спустится, — сказал он, бросив взгляд на лестницу. — Он немного... задержался.

В его голосе было что-то среднее между извинением и раздражением. Мама сжала мою руку — молчаливое «всё будет хорошо». Я не была в этом уверена.

Шаги на лестнице я услышала раньше, чем увидела его.

Тяжёлые. Неспешные. Человек, который никуда не торопится, потому что знает: мир подождёт.

А потом он появился.

Высокий. Выше, чем я ожидала. Широкие плечи, которые не могла скрыть даже мятая чёрная футболка. Тёмные волосы взлохмачены — то ли после сна, то ли так задумал парикмахер. На скуле — свежая царапина. На предплечьях — татуировки, уходящие под рукава и дальше.

Но больше всего меня поразили глаза. Янтарные. С золотыми искрами. Они смотрели на меня с ленивым, оценивающим интересом, как смотрят на новую вещь в доме — не нужную, но забавную.

— О, — сказал он, и его голос был именно таким, каким я его представляла: низкий, с хрипотцой, с ноткой насмешки. — Так это и есть та самая Золушка?

Я открыла рот, чтобы ответить, но мама опередила:

— Это Эйвери, — сказала она тепло. — Моя дочь. Джейс, верно? Чарльз много о тебе рассказывал.

— Надеюсь, только хорошее? — он ухмыльнулся, спускаясь на последнюю ступеньку.

— Только правдивое, — ответила мама, и в её голосе не было ни капли робости перед этим «золотым мальчиком».

Джейс перевёл взгляд на меня. Ухмылка стала шире.

— Золушка без кареты? Или карета — вон тот рюкзак с дыркой?

Я почувствовала, как к щекам прилила кровь. Рюкзак действительно был старым, с протёртой до дыры лямкой. Я зашила её три раза, но ткань снова расползлась. Я не собиралась менять его только потому, что теперь живу в особняке. Он был моим. Настоящим.

— А ты, видимо, принц? — спросила я, глядя ему прямо в глаза. — Который заблудился по дороге в спортзал и забыл причесаться?

Тишина.

Чарльз кашлянул. Мама сжала мою ладонь предупреждающе. А Джейс... Джейс запрокинул голову и рассмеялся.

Это был не вежливый смех. Не снисходительное хмыканье. Он смеялся искренне, громко, и в этом смехе было что-то неожиданно живое. Настоящее.

— У Золушки есть зубки, — сказал он, отсмеявшись. — Это интересно.

— У Золушки есть имя, — отрезала я. — Эйвери. Запомни.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Эйвери, — повторил он, растягивая слоги, будто пробовал имя на вкус. — Запомню.

Его глаза встретились с моими, и на секунду — на одну короткую, обжигающую секунду — я увидела в них что-то кроме насмешки. Что-то похожее на... интерес? Признание? Но оно исчезло так быстро, что я не была уверена, не показалось ли мне.

— Добро пожаловать в семью, — сказал Джейс, и его ухмылка вернулась на место. — Надеюсь, ты не храпишь по ночам. У нас стены тонкие.

— А ты? — парировала я.

— Я вообще не сплю по ночам, — ответил он, и в его голосе мелькнула тень. — Спроси у отца.

Он развернулся и пошёл обратно наверх, даже не взглянув на Чарльза. Его шаги затихли на втором этаже, и в гостиной повисла неловкая тишина.

— Прошу прощения, — сказал Чарльз сквозь зубы. — Джейс иногда бывает...

— Молодым? — мягко закончила мама. — Не извиняйся. Мы всё понимаем.

Но я не понимала. Я смотрела на лестницу, где только что стоял этот дерзкий, наглый, невыносимый парень с янтарными глазами и татуировками, и чувствовала, как внутри закипает что-то горячее и неправильное.

Я ненавидела его. С первой секунды.

И в то же время — и это пугало меня больше всего — я не могла перестать о нём думать.

Вечером я распаковывала вещи в своей новой комнате.

Она была огромной — больше, чем вся наша квартира над закусочной. Кровать с балдахином, письменный стол из тёмного дерева, собственный балкон с видом на сад. Экономка постелила бельё с запахом лаванды, и это было так непривычно, так чужеродно, что я просто сидела на краю кровати и не могла заставить себя лечь.

Я достала «Пентакс» из рюкзака. Провела пальцами по царапинам на корпусе. Отец, наверное, тоже когда-то так сидел — в чужой комнате, с этой камерой в руках, и думал о чём-то. А потом он ушёл. Бросил нас. Бросил меня.

Я не хотела быть похожей на него. Я не хотела никого бросать и не хотела, чтобы бросали меня. Но здесь, в этом золотом особняке, среди чужих людей и чужих правил, я чувствовала себя как никогда одинокой.

В дверь постучали.

Я вздрогнула.

— Открыто.

Дверь приоткрылась. На пороге стоял Джейс. Уже без футболки. Только спортивные штаны, низко сидящие на бёдрах. Свет из коридора обрисовывал рельеф его плеч, и я невольно отметила, что он в отличной форме. Не просто «ходит в зал», а тренируется серьёзно. Мотокросс, кажется, мама говорила про мотокросс?

— Что тебе нужно? — спросила я резче, чем собиралась.

Он облокотился о дверной косяк и скрестил руки на груди.

— Решил проверить, как устроилась Золушка.

— Я не Золушка.

— А кто? — он склонил голову набок. — Белоснежка? Спящая красавица?

— Я Эйвери, — сказала я, вставая с кровати и делая шаг к двери. — И если ты пришёл просто поиздеваться, то дверь там.

Он не двинулся с места. Его глаза скользнули по мне — не пошло, не оценивающе, а изучающе. Как будто он пытался прочитать что-то, чего я сама о себе не знала.

— У тебя красивая камера, — сказал он вдруг.

Я прижала «Пентакс» к груди.

— Спасибо.

— Снимаешь?

— Да.

— Что?

— Всё, — я пожала плечами. — Людей. Свет. Тени. То, что кажется важным.

— А я важный? — он ухмыльнулся.

— Ты — тень, — ответила я. — Тёмное пятно на светлом фоне.

Он рассмеялся — так же искренне, как внизу.

— Мне нравится твоя честность, Эйвери. Редкое качество в этом доме.

— А какое качество частое?

— Ложь, — сказал он просто. — Здесь все врут. Кроме меня. Я слишком ленив для этого.

Он оттолкнулся от косяка и развернулся, чтобы уйти. Но на секунду задержался.

— Спокойной ночи, Золушка.

— Я не...

— Знаю, — перебил он, не оборачиваясь. — Ты Эйвери.

И ушёл. А я осталась стоять в дверях, глядя в тёмный коридор и пытаясь понять, что это было.

Зачем он приходил? Просто поиграть в кошки-мышки? Или ему действительно было интересно?

Я закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и медленно сползла вниз, прижимая камеру к груди. Сердце колотилось. Щёки горели.

Я ненавидела Джейса Хейла. Ненавидела его ухмылку, его самоуверенность, его манеру смотреть на меня так, будто он знает обо мне что-то, чего я сама не знаю.

Но когда я наконец легла в постель и закрыла глаза, передо мной стояли не картины из прошлого, не мамина уставшая улыбка, не мраморный холл особняка.

Передо мной стояли янтарные глаза. И я не могла от них отвернуться.

Глава 2. Дом чужих отражений

Я не спала почти всю ночь.

Ворочалась в непривычно мягкой постели, считала овец, пересчитывала их заново, а потом просто лежала и смотрела в потолок. Высокий, с лепниной по углам — настоящая старинная лепнина, не пластиковая имитация. Интересно, сколько лет этому дому? И сколько людей вот так же лежали в этой комнате, глядя в этот потолок, чувствуя себя чужими?

За стеной было тихо. Ни шагов, ни голосов, ни музыки.

«Я вообще не сплю по ночам», — сказал Джейс вчера. Но либо он соврал, либо у него была очень тихая бессонница.

К шести утра я сдалась. Встала, умылась ледяной водой — в ванной оказалось три вида мыла, и я честно не знала, какое из них для рук, а какое для лица, — и натянула свои самые привычные вещи. Джинсы с протёртой коленкой. Толстовку с логотипом «У Мэгги» — круглосуточной закусочной, где мама работала последние пять лет. Волосы собрала в небрежный пучок. В зеркало смотреть не стала — не хотелось видеть, насколько я бледная и уставшая.

В коридоре было пусто и тихо. Мои шаги по мраморному полу звучали слишком громко, и я невольно старалась ступать мягче. Смешно: я теперь живу в этом доме, но всё равно чувствую себя воровкой, которая боится разбудить хозяев.

На кухне горел свет.

Я ожидала увидеть экономку. Или повара. Или кого-то из того невидимого персонала, который явно существовал в этом доме — слишком уж всё блестело и пахло свежими цветами, чтобы обходиться без обслуживания.

Но у плиты стояла мама.

В клетчатом фартуке поверх домашнего халата, с растрёпанными волосами, она напевала старый блюзовый мотив и переворачивала оладьи на сковороде. На столе уже стояли тарелки, чашки, вазочка с клубничным джемом — настоящим, с кусочками ягод.

— Мам?

Она обернулась, и её лицо осветилось улыбкой. Той самой, ради которой я согласилась на весь этот переезд, на этот особняк, на эту чужую жизнь.

— Доброе утро, солнышко! Ты рано. Я думала, ты проспишь до обеда после вчерашнего.

— Не спится, — я села за стол и обхватила ладонями горячую чашку, которую она передо мной поставила. Кофе. Настоящий, молотый, не растворимая бурда из пакетика. — А где повар?

— Я его отпустила, — мама пожала плечами. — Ну, не совсем отпустила. Просто сказала, что завтраки я буду готовить сама. Мне нравится. Это... успокаивает.

Она бросила быстрый взгляд на дверь и понизила голос:

— Чарльз сначала не понял. Сказал, что я теперь «хозяйка дома» и не должна стоять у плиты. Но я объяснила ему, что я не из тех хозяек, которые сидят сложа руки. Пусть привыкает.

— И он согласился?

— Он сказал, что в этом доме слишком давно не пахло домашней едой, — мама улыбнулась, и в её глазах мелькнуло что-то, чего я никогда раньше не видела. Уверенность. Спокойное, тихое счастье. — Так что завтраки теперь моя территория. Привыкай.

Я отхлебнула кофе. Он был горячим, чуть горьковатым, с привкусом корицы — именно таким, как мама варила его дома. Ничего не изменилось. И в то же время изменилось всё.

— Как тебе комната? — спросила она, подсаживаясь напротив.

— Большая.

— Это плохо?

— Это непривычно, — я пожала плечами. — Там кровать такая, что я боюсь с неё упасть. И балкон. И ванная размером с нашу бывшую кухню. И... мам, там три вида мыла. Зачем нужно три вида мыла?

Она рассмеялась — искренне, заливисто.

— Ох, Эйвери, я тоже первые дни путалась. Но ты привыкнешь. Мы обе привыкнем.

Я хотела сказать ей, что не хочу привыкать. Что этот дом никогда не станет моим, сколько бы видов мыла мне ни предложили. Что я скучаю по нашей тесной квартирке, где стены были тонкими и слышно было, как соседи сверху ругаются по вечерам. Что я боюсь: она станет частью этого мира, а я так и останусь чужой — и тогда мы потеряем друг друга.

Но я просто кивнула и откусила кусочек оладьи.

— Можно с вами?

Я вздрогнула. В дверях кухни стоял Джейс. На этот раз — в спортивных штанах и мятой серой футболке. Одна штанина задралась, открывая щиколотку с татуировкой — кажется, какой-то символ, похожий на компас. Волосы торчали в разные стороны, как будто он только что дрался с подушкой и проиграл.

— Конечно, — мама махнула рукой. — Садись. Оладьи ещё горячие.

Он прошёл к столу и сел — не напротив меня, как я ожидала, а сбоку. Достаточно близко, чтобы я чувствовала запах его геля для душа. Что-то свежее, с нотками мяты.

— Выглядишь так, будто не спала, — заметил он, накладывая себе на тарелку сразу три оладьи. — Кровать неудобная?

— Кровать нормальная. Просто мысли.

— Опасное занятие, — он ухмыльнулся. — Мысли по ночам. Никогда до добра не доводят.

— А ты, видимо, эксперт?

— Я эксперт по всему, что происходит после полуночи, — он подмигнул маме. — Спросите у моего отца. Он вам целую лекцию прочитает о том, какой я безответственный.

Мама только покачала головой:

— Не наговаривай на себя.

— Я не наговариваю, — он отправил в рот кусок оладьи и зажмурился. — Господи, как вкусно. Миссис Моррис, вы богиня.

— Линда, — поправила мама. — Можно просто Линда.

— Линда, — повторил он. — У меня к вам предложение. Выходите за меня замуж.

— Боюсь, я уже занята, — мама рассмеялась. — К тому же, это будет двоежёнство. Или как это называется, когда мать и дочь замужем за отцом и сыном?

— Сложно называется, — Джейс ухмыльнулся. — Но звучит как сюжет для скандального ток-шоу.

Я поперхнулась кофе.

— Ты всегда такой? — спросила я, прокашлявшись.

— Какой?

— Невыносимый.

— Только по утрам, — он взял ещё одну оладью. — К вечеру становлюсь просто очаровательным. Ты ещё увидишь.

— Не дождёшься.

Мама переводила взгляд с меня на него и обратно, и в её глазах плясали смешинки. Она явно находила нашу перепалку забавной. Я — нет.

После завтрака Джейс неожиданно предложил показать мне окрестности.

— Чтобы ты не заблудилась, — сказал он, облокотившись о дверной косяк. — Особняк большой, а у тебя, кажется, топографический кретинизм.

— У меня отличная ориентация в пространстве!

— Вчера ты три раза прошла мимо своей комнаты.

Я открыла рот и закрыла. Он был прав. Чёрт.

— Вот видишь, — он ухмыльнулся. — Пойдём, покажу, где что. Бесплатно. В качестве жеста доброй воли.

— С чего вдруг?

— Может, мне скучно, — он пожал плечами. — А может, я пытаюсь быть вежливым с новой сводной сестрой. Представь себе, у меня есть манеры. Глубоко запрятанные, но есть.

Я покосилась на маму. Она кивнула, и в её глазах было что-то похожее на надежду. Надежду на то, что мы поладим. Что этот дом станет домом для нас обеих.

— Ладно, — вздохнула я, вставая. — Веди.

Особняк Хейлов был огромным. Не просто большим — он был лабиринтом. Коридоры, переходы, лестницы, холлы, гостиные с каминами и без, зимний сад с настоящими пальмами, бильярдная, винный погреб. Джейс вёл меня через всё это великолепие, и его комментарии были... неожиданными.

— Это библиотека, — он распахнул дверь в комнату с высоченными стеллажами. — Книги закупались оптом. Видишь вон ту полку? Французские классики в кожаных переплётах. Их никто не открывал. Я проверял — страницы до сих пор слипшиеся.

— А ты открывал?

— Мне было двенадцать, и мне было скучно, — он пожал плечами. — Я прочитал тут всё, что было на английском. Даже энциклопедию садоводства.

— Зачем?

— Затем, что больше заняться было нечем, — он сказал это легко, но что-то в его голосе заставило меня замедлить шаг. — Отец вечно на работе. Друзей у меня тогда не было. Я сидел здесь и читал. Представлял, что я в другом месте. В другом мире.

Я промолчала. Я знала, что такое — прятаться в книгах от реальности. В нашей квартирке не было библиотеки, но была городская, куда я ходила каждую неделю. Я читала запоем — фантастику, детективы, биографии. Всё, что позволяло забыть, что за окном снова отключили свет, а мама задерживается на второй смене.

— Это спортивный зал, — Джейс толкнул следующую дверь. — Здесь я провожу треть жизни. Вторая треть — гараж с байками. Оставшаяся треть — сон. Примерно.

— А учёба?

— А что учёба? — он хмыкнул. — Я сдаю экстерном. Отец считает, что обычная школа — пустая трата времени для наследника. У меня репетиторы. Много репетиторов. И ни одного нормального расписания.

— Тебе не скучно?

— Скучно, — сказал он просто. — Поэтому я гоняю на байке. И поэтому сейчас показываю тебе дом. Ты — моё развлечение на сегодня, Золушка. Не подведи.

— Я не Золушка.

— Ты повторяешь это каждый раз, когда я тебя так называю. Может, мне нравится, как ты злишься?

Я закатила глаза и пошла дальше по коридору. Он догнал меня в два шага.

— Ладно, ладно. Эйвери. Довольна?

— Почти.

— «Почти» — это мой любимый ответ.

— Почему?

— Потому что он оставляет пространство для манёвра.

Он улыбнулся — не ухмыльнулся, а именно улыбнулся, уголками губ, — и я вдруг заметила, что у него красивая улыбка. Не наглая, не самодовольная, а... другая. Редкая.

Мы прошли через бальный зал, где люстры сверкали хрусталём и где, по словам Джейса, его отец устраивал приёмы, «на которых все улыбаются и врут». Прошли через зимний сад, где пахло влажной землёй и орхидеями — их выращивала какая-то специально нанятая садовница. Прошли через гараж, где стояли четыре мотоцикла — сверкающие, хищные, пахнущие бензином и кожей.

— Это мой любимый, — Джейс похлопал по сиденью чёрного байка с оранжевыми полосами. — «Дукати». Собирал сам. Ну, почти сам.

— Красивый.

— Хочешь прокатиться?

— Нет.

— Боишься?

— Не хочу давать тебе повод думать, что я тебе что-то должна.

Он расхохотался.

— Ты удивительная, Эйвери Моррис.

— В каком смысле?

— В прямом, — он опёрся о руль мотоцикла и посмотрел на меня. — Ты не пытаешься мне понравиться. Все пытаются. Друзья, девушки, партнёры отца, персонал. Все хотят что-то от меня получить. А ты — нет.

— Может, мне просто ничего от тебя не нужно.

— Вот именно, — он кивнул. — Это и удивительно.

Мы смотрели друг на друга в полумраке гаража, и я чувствовала, как между нами повисает что-то невысказанное. Что-то, чему я не могла подобрать название. Он больше не выглядел как самодовольный принц. Он выглядел как парень, который привык, что его используют, и который перестал ждать от людей чего-то другого.

— Покажешь мне что-нибудь ещё? — спросила я, чтобы разорвать тишину.

— Есть кое-что, — он выпрямился. — Но это секрет.

— Я люблю секреты.

— Я знаю, — он улыбнулся. — Ты фотограф. А фотографы — прирождённые шпионы.

Он повёл меня на третий этаж — туда, куда явно не заходили ни гости, ни персонал. Узкая лестница, пыльный ковёр, двери с облупившейся краской. В конце коридора он остановился перед неприметной дверью, достал ключ — старый, медный, на отдельном кольце, — и открыл замок.

— Добро пожаловать в единственное место в этом доме, где нет фальши, — сказал он, пропуская меня вперёд.

Это была тёмная комната без окон. Старая ванная, переоборудованная под лабораторию для проявки фотографий. Увеличитель, запылённый и явно не использовавшийся годами. Ванночки для химикатов. Прищепки на верёвке, протянутой от стены к стене. И на одной из прищепок — пожелтевший снимок. Женщина. Высокие скулы, светлые волосы, смеющиеся глаза. Она была красива той особенной красотой, которая не зависит от моды и времени.

— Твоя мать? — спросила я тихо.

Он кивнул.

— Она была моделью. Но её настоящей страстью была фотография. Она снимала всё подряд. Меня. Отца. Свой сад. Закаты. У неё был «Пентакс», такой же, как у тебя.

Я подошла ближе к снимку. Женщина на фотографии улыбалась, но в её глазах было что-то ещё — какая-то тень, какая-то глубина, которую не мог скрыть даже объектив.

— Почему ты прячешь эту комнату?

— Отец приказал выбросить всё, что с ней связано, — Джейс прислонился к стене. — Когда она ушла, он просто... стёр её. Словно её никогда не было. Все фотографии, все вещи, все записи. Я спрятал это. Сказал ему, что здесь склад старой сантехники. Он никогда не заходит.

— Почему ты мне показываешь?

Он долго молчал. Потом пожал плечами:

— Не знаю. Может, потому, что ты тоже снимаешь. Может, потому, что ты поймёшь.

Я поняла. Я поняла больше, чем он думал. Это было не просто про фотографию. Это было про память. Про страх исчезнуть. Про попытку удержать то, что ушло, — хотя бы на снимке, хотя бы в этой пыльной комнате, где время остановилось.

— Если хочешь, — сказал он, — можешь пользоваться этой комнатой. Химикаты, бумага — я достану. Здесь всё старое, но ещё работает.

— Зачем тебе это?

— Может, мне надоело быть единственным хранителем этого места, — он повернулся ко мне. — Может, мне нужен сообщник.

— Я не твой сообщник.

— Пока нет, — его глаза блеснули в красноватом свете лампы. — Но кто знает?

Мы вышли из лаборатории, и он запер дверь на ключ. Протянул мне второй ключ — маленький, медный, на простом кожаном шнурке.

— Держи. Теперь у тебя есть своё убежище.

Я взяла ключ. Металл был холодным.

— Спасибо, — сказала я, и это было, наверное, первое искреннее слово, которое я сказала ему за всё время.

Он кивнул — без ухмылки, без насмешки — и пошёл вниз по лестнице.

А я осталась стоять в пыльном коридоре, сжимая в ладони ключ от красной комнаты и чувствуя, как внутри что-то медленно, неохотно, но неотвратимо начинает таять.

Вечером я сидела на своём балконе с «Пентаксом» на коленях. Солнце садилось за деревья сада, окрашивая небо в розовые и оранжевые тона. Я сделала несколько снимков — закат, сад, силуэт особняка, отражающийся в окнах. Потом опустила камеру и просто смотрела.

В соседнем крыле здания зажёгся свет. Окно. Его окно. Шторы были отдёрнуты, и я видела силуэт — он стоял у подоконника, глядя куда-то в темноту. Потом он повернулся и исчез в глубине комнаты.

Я подняла камеру и навела объектив на окно. Но снимка не сделала.

Это было бы нарушением. Не правил — правил ещё не было. Но чего-то другого. Чего-то, что я пока не могла объяснить.

Я опустила камеру.

Завтра будет новый день. И, возможно, новые ответы. Или новые вопросы. В этом доме всё было непонятным, зыбким, как отражение в тёмном стекле.

Но где-то глубоко внутри я уже знала: я больше не просто гостья. Я — часть этой истории. Хочу я того или нет.

Глава 3. Короли и пешки

Новая школа встретила меня запахом денег.

Не в прямом смысле, конечно. Деньги не пахнут — я знала это ещё с тех пор, как мама работала в закусочной и её чаевые пахли жареным луком и хлоркой. Но в «Академии Уэстлейк» у денег был свой аромат: смесь дорогого парфюма, новой кожи на рюкзаках и кондиционера, который работал даже в сентябре, потому что окна здесь открывать было не принято.

Я стояла у входа, сжимая лямку своего старого рюкзака, и смотрела на холл. Стеклянный потолок, пальмы в кадках, мраморные ступени, ведущие к галерее второго этажа. Студенты — мои ровесники, выпускной класс — проходили мимо, и их взгляды скользили по мне с ленивым любопытством. Новая девочка. Из какого теста?

— Новенькая?

Я обернулась. Девушка с идеальным каре платиновых волос и улыбкой, которая не затрагивала глаз. На ней была форма «Уэстлейк» — тёмно-синий пиджак с гербом, юбка до колена, туфли, которые стоили больше, чем вся моя одежда вместе взятая.

— Да, — ответила я. — Эйвери Моррис.

— Моррис? — она нахмурилась, перебирая в уме список известных фамилий. — Не припомню такой. Твой отец...?

— У меня нет отца, — сказала я ровно. — Моя мать вышла замуж за Чарльза Хейла.

Тишина.

Это была та особенная тишина, когда несколько разговоров обрываются одновременно, и воздух становится плотным, как вода перед грозой. Я почувствовала спиной взгляды. Фамилия Хейл здесь что-то значила — и это «что-то» было большим.

— Ты — сводная сестра Джейса? — платиновая девушка изменилась в лице. Её улыбка стала шире, слаще, фальшивее. — О, прости! Я не знала! Я Саманта. Саманта Грейнджер. Мои родители дружат с Чарльзом.

— Приятно, — соврала я.

— Надеюсь, мы подружимся, — она коснулась моего плеча кончиками пальцев, как прикасаются к вещи, которую ещё не решили — купить или отложить. — Заходи в столовую на ланче, я тебя со всеми познакомлю.

Она упорхнула, и её свита — три девушки с одинаковыми причёсками и одинаковыми сумками — последовала за ней, как шлейф за кометой. Я выдохнула.

Значит, я теперь «сводная сестра Джейса». Интересно, это звание здесь — пропуск в высшее общество или приговор?

К полудню я поняла: приговор.

На первом уроке — литература — учитель представил меня, и кто-то с задних рядов громко прошептал: «Слышал, она из приюта». Я не была из приюта. Я выросла в квартирке над закусочной, но мама никогда не бросала меня, никогда не оставляла, никогда не заставляла чувствовать себя ненужной. Но объяснять это здесь было некому.

На втором уроке — история — мой рюкзак кто-то пнул под партой. Он отлетел к ножке стула Саманты, и та подняла его двумя пальцами, как дохлую крысу.

— Какая прелесть, — сказала она достаточно громко, чтобы слышали все. — Винтаж. Моя бабушка с таким в школу ходила. В прошлом веке.

Класс засмеялся. Я забрала рюкзак и ничего не сказала. Я привыкла. В старой школе надо мной смеялись из-за секонд-хенда и кнопочного телефона. Здесь — из-за того же, только с добавлением презрения к «нищей родственнице Хейлов». Оказывается, быть бедной в богатой школе — это грех. А быть бедной и при этом связанной с самой влиятельной семьёй — грех вдвойне.

На третьем уроке — математика — в моём шкафчике кто-то написал маркером. Всего одно слово. «Трейлер».

Я стояла перед шкафчиком и смотрела на буквы. Они были ярко-розовыми, почти весёлыми. Кто-то писал это слово с удовольствием, предвкушая мою реакцию. Я не доставила им этого удовольствия. Достала из рюкзака влажную салфетку — единственное, что у меня было с собой, — и оттёрла надпись. Маркер размазался, оставив грязное пятно.

— Не обращай внимания, — раздался голос за спиной.

Я обернулась. Парень с тёмной кожей и добрыми глазами стоял у соседнего шкафчика. У него была тёплая улыбка и бейдж с именем «Лиам» на лацкане пиджака.

— Это местные стервятники, — сказал он. — Они набрасываются на всех новеньких. Через неделю найдут кого-то другого.

— Я переживу.

— Не сомневаюсь, — он протянул руку. — Лиам Чен. Я здесь вроде как чужак тоже. Правда, в третьем поколении. Мои дедушка с бабушкой приехали из Гонконга, так что меня тут до сих пор иногда спрашивают, не разносчик ли я еды.

Я пожала его руку и улыбнулась — впервые за день.

— Эйвери Моррис.

— Моррис? — он нахмурился. — Подожди, та самая Моррис, которая теперь живёт у Хейлов?

— Уже слухи разнеслись?

— Слухи здесь разлетаются быстрее, чем вирус, — он покачал головой. — Сочувствую.

— Спасибо.

Мы вместе пошли в столовую. Лиам болтал без умолку — рассказывал про учителей, про то, кто с кем встречается, про то, что на выпускном балу будет выступать какой-то диджей, которого он терпеть не может. Я слушала вполуха, кивала, и впервые за день мне было почти спокойно.

Пока в столовой не появился он.

Джейс вошёл не один. Его окружала свита — те самые «золотые мальчики», которых я уже видела в коридорах. Парни в идеально отглаженных пиджаках, с часами, которые стоили как годовая аренда нашей бывшей квартиры. Они смеялись над чем-то, хлопали друг друга по плечам, и Джейс был в центре — расслабленный, ленивый, с той самой невыносимой ухмылкой, от которой у меня сводило скулы.

Он не заметил меня. Или сделал вид, что не заметил.

— О, глядите, — громко сказал кто-то за соседним столом. — Новенькая. Сводная сестричка Хейла.

Я сжала вилку. Лиам бросил на меня предупреждающий взгляд.

— Не реагируй, — прошептал он. — Они только этого и ждут.

Я не реагировала. Я ела свой салат и смотрела прямо перед собой. Но голоса становились громче.

— Интересно, а она тоже гоняет на байке? Или только на метле?

Смех.

— Говорят, её мать официантка. Представляете? Официантка в особняке Хейлов.

— Ну, Чарльз всегда питал слабость к... простым решениям.

Я сжала вилку так, что побелели костяшки. Лиам положил ладонь на моё запястье.

— Не надо, — тихо сказал он. — Они не стоят того.

Я знала, что он прав. Знала, что драка в первый же день — это именно то, чего они добиваются. Но что-то внутри меня закипало. Та самая ярость, которая помогала мне выживать все эти годы. Ярость на отца, который бросил. На кредиторов, которые угрожали маме. На весь этот мир, который делил людей на достойных и недостойных по размеру кошелька.

Я подняла глаза — и встретилась взглядом с Джейсом.

Он смотрел на меня с другого конца столовой. Его лицо было непроницаемым, но что-то в его позе изменилось. Он больше не был расслабленным. Его плечи напряглись, а пальцы, лежавшие на столе, сжались в кулак.

Я отвела взгляд первой.

— Мне нужно выйти, — сказала я Лиаму и встала.

Я почти бежала к выходу из столовой, когда дорогу мне преградила Саманта. Она стояла с подносом в руках и улыбалась — той самой сладкой улыбкой, которая не предвещала ничего хорошего.

— Эйвери, дорогая, — проворковала она. — Ты уже уходишь? А я так хотела познакомить тебя с девочками.

— В другой раз.

— О, не торопись, — она сделала шаг в сторону, но как-то так, что я всё равно не могла пройти. — Слушай, я хотела спросить... а правда, что твоя мать работала в закусочной? Там, где подают бургеры и картошку фри?

— Правда, — сказала я сквозь зубы.

— И ты тоже там работала?

— Работала.

— Какая прелесть! — Саманта всплеснула руками, и её поднос опасно накренился. — Девочки, вы слышали? Она работала в закусочной! Наверное, ты знаешь сто способов пожарить картошку?

Стакан с соком на её подносе покачнулся. Я видела это как в замедленной съёмке. Саманта делала вид, что не замечает, — но её глаза блестели предвкушением.

Стакан опрокинулся. Оранжевый сок потёк по моей блузке, заливая белую ткань липкими пятнами. По столовой прокатился смех.

— О, прости! — Саманта прижала ладонь к губам в притворном ужасе. — Я такая неловкая! Давай я помогу тебе...

— Не надо.

Я отступила на шаг. Сок капал с подола на пол. Блузка прилипла к телу. Я чувствовала, как горят щёки, и ненавидела себя за этот румянец. За то, что они видели: мне больно. Мне стыдно. Мне хочется провалиться сквозь землю.

— Да ладно тебе, — Саманта наклонилась ближе и понизила голос. — Не обижайся. Мы тут просто шутим. Ты же понимаешь шутки, правда? Или в закусочных шуток не понимают?

Я открыла рот, чтобы ответить, но тут кто-то сказал:

— Саманта.

Это был не громкий окрик. Скорее — команда, произнесённая тихим, ледяным голосом.

Саманта замерла. Её улыбка дрогнула.

— Д-джейс? — она обернулась, и её голос стал сладким как патока. — О, привет! А я как раз...

— Отойди от неё.

Три слова. Спокойные. Холодные. Три слова, от которых вся свита Саманты отступила на шаг, а сама она побледнела.

— Мы просто болтали, — залепетала она. — Правда, Эйвери? Мы просто...

— Я сказал — отойди.

Саманта поджала губы и шагнула в сторону. Её поднос дрожал в руках. Свита переглядывалась, но никто не решался вмешаться. Джейс стоял передо мной, загораживая меня от столовой, от смеха, от позора, и его лицо было лицом человека, с которым лучше не связываться.

— Идём, — сказал он мне.

Я хотела возразить. Хотела сказать, что не нуждаюсь в его помощи. Что я сама могу за себя постоять. Но блузка была мокрой, щёки горели, а голос дрожал — и я просто молча пошла за ним.

Мы вышли в пустой коридор. Джейс остановился у окна, повернулся ко мне и несколько секунд просто смотрел. Его глаза были тёмными — не янтарными, а почти чёрными, как небо перед грозой.

— Ты в порядке? — спросил он.

— Да, — соврала я.

— Врёшь.

— А ты что, эксперт по правде?

— Я эксперт по людям, которые врут самим себе, — он прислонился к подоконнику. — Ты стояла там и терпела. Почему ты не ответила?

— Потому что это именно то, чего они добивались.

— И что? Ты бы хоть раз врезала этой стерве — и она бы на всю жизнь запомнила.

— Я не дерусь, — я сложила руки на груди. — Я не хочу становиться такой же, как они.

— А ты не становишься, — он покачал головой. — Ты просто показываешь, что тебя нельзя безнаказанно поливать соком.

— Зачем тебе это?

— Что именно?

— Заступаться за меня.

Он помолчал. Отвернулся к окну, за которым шумел ветер в кронах старых дубов.

— Может, мне надоело смотреть, как эти шакалы травят всех, кто слабее.

— Я не слабее.

— Знаю, — он повернулся ко мне, и его глаза снова стали янтарными — тёплыми, почти мягкими. — Именно поэтому ты меня бесишь. Ты сильная, но позволяешь им думать, что они победили.

— Иногда победа — это просто не упасть.

Он долго смотрел на меня. Потом кивнул — медленно, задумчиво.

— Иди переоденься. У меня в шкафчике есть запасная футболка.

— Спасибо, но у меня есть своя.

— Как знаешь, Золушка.

Я развернулась и пошла в сторону туалета, чтобы отстирать блузку. Но у дверей остановилась и оглянулась.

— Джейс?

— Что?

— Спасибо.

Он ухмыльнулся — на этот раз без издёвки, но и без теплоты. Скорее, с какой-то странной отстранённостью.

— Не за что. Не привыкай только.

— К чему?

— К тому, что я хороший, — он оттолкнулся от подоконника и пошёл обратно в столовую. — Это разовая акция. Завтра снова стану невыносимым.

Я проводила его взглядом. Разовая акция, повторила я про себя. Но где-то глубоко внутри уже знала: он врёт. И я тоже себе врала, делая вид, что мне всё равно.

Глава 3.1. То, чего она не знала

Тем же вечером. Особняк Хейлов.

Джейс сидел на краю кровати в своей комнате и крутил в пальцах телефон. На экране горел номер отца, но он не звонил. Вместо этого он открыл чат с Маркусом.

Джейс: Нужен совет.

Маркус: Слушаю.

Джейс: В школе сегодня одну девчонку травили. Новенькую.

Маркус: Ту самую, что теперь твоя сводная сестра?

Джейс: Да.

Маркус: И ты, конечно, вступился? Как рыцарь в сияющих доспехах?

Джейс: Я просто сказал пару слов.

Маркус: Уверен, это были ОЧЕНЬ вежливые слова.

Джейс: Она не должна знать.

Маркус: Чего именно?

Джейс: Того, что я сделал после.

Маркус: И что же ты сделал?

Джейс посмотрел на телефон, потом на тёмное окно. Он вспомнил лицо Саманты, когда он подошёл к ней после уроков.

Несколькими часами ранее. Парковка перед «Академией Уэстлейк».

Саманта стояла у своей машины — белоснежного «Мерседеса» с откидным верхом — и что-то весело рассказывала подругам. Они смеялись. Обсуждали новенькую. Эйвери. И как забавно она выглядела с соком на блузке.

— А вы видели её рюкзак? — щебетала Саманта. — Это просто...

Она осеклась. Подруги расступились, как вода перед носом корабля. Саманта обернулась и увидела Джейса. Он шёл к ней через парковку — не быстрым шагом, не угрожающим. Спокойным. Ленивым даже. Но что-то в его лице заставило Саманту прижать сумочку к груди, как щит.

— Джейс? — её голос дрогнул. — Что-то случилось?

— Случилось, — он остановился в шаге от неё. Его руки были в карманах, но плечи напряжены. — Ты сегодня была очень... разговорчивой. В столовой.

— О, это? — она нервно рассмеялась. — Мы просто шутили. Я уже извинилась перед Эйвери...

— Нет, не извинилась.

— Ну, я собиралась...

— Саманта, — перебил он, и в его голосе не было ни капли веселья. — Послушай меня внимательно. Я скажу это только один раз.

Она сглотнула и кивнула.

— Эта девушка, — он понизил голос, и от этого стало только страшнее, — теперь живёт в моём доме. Она — член моей семьи. И если ты, или кто-то из твоих друзей, или вообще кто-либо в этой школе ещё раз посмотрит на неё косо, скажет хоть слово, хотя бы подумает в её сторону что-то плохое — я уничтожу.

— Джейс, я не...

— Я не закончил.

Она закрыла рот.

— Ты передашь это всем. Всем, Саманта. Своим подругам. Своим парням. Всем, кто сегодня смеялся. Всем, кто завтра захочет пошутить. Вы не трогаете её. Вы вообще забываете о её существовании, если не можете быть вежливыми.

Он сделал ещё один шаг — теперь он стоял совсем близко, и Саманта чувствовала запах его парфюма и холод, исходящий от его голоса.

— Если я узнаю, что кто-то её тронул, — сказал он тихо, — я сделаю так, что папочка лишится места в совете директоров. А ты лишишься всего. Машины. Школы. Будущего. Ты меня поняла?

Саманта часто закивала. Её губы дрожали.

— Д-да, Джейс. Я поняла. Я всё передам.

— Вот и отлично, — он отступил на шаг, и на его лице появилась та самая ленивая ухмылка, которую знала вся школа. — Приятного вечера, Саманта. И передай привет отцу. Он, кажется, ждёт продления контракта с нашей компанией.

Он развернулся и пошёл прочь. Подруги Саманты молчали. Сама она стояла, вцепившись в сумочку, и чувствовала, как дрожат колени. Она знала, что он не шутит. Джейс Хейл никогда не шутил, когда речь шла о том, что принадлежало ему.

А эта новенькая, эта Эйвери из закусочной... она, кажется, принадлежала ему. Даже если сама об этом не знала.

Настоящее время. Особняк Хейлов.

Джейс набрал сообщение Маркусу:

Джейс: Просто объяснил одной дуре, что мою семью трогать нельзя.

Маркус: И она поняла?

Джейс: Она передаст остальным.

Маркус: А сводная сестра знает?

Джейс: Нет. И не должна.

Маркус: Почему?

Джейс: Потому что она не должна думать, что я хороший парень. Я не хороший парень.

Маркус: Дружеский совет: то, что ты делаешь вид, будто тебе плевать, не означает, что тебе плевать на самом деле.

Джейс: Спасибо за глубокую мысль, философ.

Маркус: Обращайся. И да, Джейс...

Джейс: Что?

Маркус: Ты хороший парень. Просто не хочешь себе в этом признаваться.

Джейс выключил телефон и бросил его на кровать. В соседней комнате скрипнул пол. Эйвери не спала.

Он знал это. Он вообще многое о ней знал. Что она не плакала, когда её отшивали. Что она смотрела на закат через свой дурацкий объектив. Что она держала спину прямо, даже когда весь мир пытался её согнуть.

И что она никогда — никогда — не должна узнать, что он сделал для неё сегодня.

Потому что если узнает, то посмотрит на него иначе. А он не был готов к этому взгляду.

Пока не был.

Глава 4. Пустой дом

Родители уехали в пятницу утром.

Прошла всего неделя с тех пор, как мы с мамой переступили порог этого дома. Семь дней. Семь долгих, странных, переполненных дней, за которые моя жизнь перевернулась с ног на голову. Я всё ещё просыпалась по утрам и не сразу понимала, где нахожусь. Слишком высокий потолок. Слишком мягкая постель. Слишком тихо — не слышно ни соседей за стеной, ни шума улицы, ни гула старого холодильника.

Чарльз должен был лететь в Чикаго — очередное заседание совета директоров, очередная сделка, очередной повод надеть идеально отглаженный костюм и улыбаться людям, которых он втайне презирал. Мама ехала с ним. Не потому, что ей было интересно заседание, а потому, что Чарльз, кажется, не хотел оставаться без неё больше чем на сутки. За эту неделю я успела заметить, как он изменился рядом с ней. Стал мягче. Спокойнее. Иногда по вечерам я слышала их смех из гостиной — его низкий, рокочущий, и её — лёгкий, серебристый. Это было странно и... приятно.

Но сейчас они уехали. И особняк опустел.

— Дети, ведите себя хорошо, — сказала мама на прощание, целуя меня в макушку. — Никаких вечеринок.

— Мам, какие вечеринки? Я здесь всего неделю, я почти никого не знаю.

— Ну, — она бросила взгляд на лестницу, где только что скрылся Джейс, — присмотрите друг за другом.

— Что значит «присмотрите»? — я скрестила руки на груди. — Ему восемнадцать, он совершеннолетний. Ему не нужна нянька.

— А тебе нужен друг, — мама улыбнулась и заправила выбившуюся прядь мне за ухо. — Дай ему шанс, Эйвери. Он не такой плохой, каким хочет казаться.

Я промолчала. Я уже начинала это понимать — после того, как он заступился за меня в школьной столовой, после того, как показал красную комнату и дал мне ключ. Но именно это и пугало меня больше всего. Если он не плохой — тогда кто он? И почему моё сердце бьётся быстрее каждый раз, когда он входит в комнату?

Чарльз поцеловал маму в висок, кивнул мне и сел в машину. Через минуту ворота закрылись за чёрным «Мерседесом», и мы с Джейсом остались вдвоём.

Первый день прошёл странно.

Мы не видели друг друга почти до вечера. Я сидела в своей комнате, пыталась делать домашнее задание, но строчки расплывались перед глазами. За стеной иногда играла музыка — что-то тяжёлое, с гитарными риффами, — потом стихала, потом снова включалась. Пару раз я слышала его шаги в коридоре. Они замирали возле моей двери — на секунду, на две — и уходили дальше.

Я не выходила.

Почему? Потому что идея остаться с ним наедине во всём этом огромном доме почему-то заставляла моё сердце биться быстрее. И это было глупо. Мы жили под одной крышей уже неделю. Мы виделись за завтраками, за ужинами, в коридорах и на лестницах. Но сейчас, без родителей, без персонала, без буфера — всё было иначе. Слишком остро. Слишком... интимно.

К вечеру я не выдержала. Достала «Пентакс» и провела пальцами по царапинам на корпусе. Мне нужно было чем-то занять руки. И голову.

Красная комната. Я не была там с того самого дня, как Джейс показал мне её — четыре дня назад. Химикатов всё ещё не было, бумаги тоже, но он обещал принести. Может, пора напомнить?

Я вышла в коридор. В доме было тихо, только ветер шумел за окнами — к вечеру поднялась гроза, совсем как в день нашего переезда. Где-то далеко гремел гром, и дождь хлестал по стёклам.

Дверь в красную комнату была приоткрыта.

Я остановилась. Изнутри пробивался приглушённый красный свет и пахло... проявителем. Свежим. Значит, он всё-таки принёс химикаты. И не сказал мне.

Я толкнула дверь. Джейс стоял спиной ко мне, склонившись над ванночками. На нём была чёрная футболка с закатанными рукавами, и я видела, как напряжены его плечи. На верёвке, протянутой от стены к стене, уже сушились несколько снимков — чёрно-белые, ещё мокрые, слегка покачивающиеся от движения воздуха.

— Ты всё-таки пришла, — сказал он, не оборачиваясь.

— Ты знал, что я здесь?

— Я слышал твои шаги. — Он повернулся. Его лицо было серьёзным, сосредоточенным. — Ты ходишь тихо, но половицы на третьем этаже скрипят. Я их выучил за десять лет. Каждую. Четвёртая от окна, седьмая от лестницы. Они тебя выдают.

— Ты поэтому выбрал комнату без окон? Чтобы никто не подкрался незаметно?

— В том числе. — Он усмехнулся краешком губ. — И поэтому тоже.

Я подошла ближе. На верёвке висели снимки — сад, закат, чьё-то лицо. Женское. Высокие скулы, светлые волосы, смеющиеся глаза. Его мать. Та самая Катрин, которая ушла, когда ему было десять. Я узнала её по старому журнальному снимку, который мельком видела в его комнате.

— Ты проявляешь её снимки?

— Пытаюсь. — Он пожал плечами, но я заметила, как дрогнули его пальцы. — Некоторые негативы испортились. Пролежали десять лет в коробке на чердаке. Но эти ещё ничего. Почти как новые.

— Почему именно сегодня?

— Потому что дом пустой. — Он отвернулся к ванночкам и осторожно переложил пинцетом очередной снимок в закрепитель. — Когда отец здесь, я не могу. Он не должен знать, что эта комната существует. Он думает, я выбросил всё, что с ней связано.

— Но ты не выбросил.

— Нет. — Он покачал головой. — Не смог. Это всё, что у меня осталось. Кроме воспоминаний, а они... — Он осёкся. — В общем, комната существует. И теперь ты о ней знаешь. Ты — единственный человек в этом доме, который умеет хранить секреты.

Я почувствовала, как внутри разливается тепло. Странное, непривычное. Он доверял мне. Парень, который неделю назад называл меня Золушкой и смеялся над моим рюкзаком, сейчас стоял передо мной и показывал самую уязвимую часть себя.

— Хочешь попробовать? — спросил он.

— Что?

— Проявить свой снимок. — Он кивнул на мой «Пентакс», висевший на плече. — Ты же снимала что-то за эту неделю?

— Немного. — Я сняла камеру с плеча. — Но я никогда не проявляла сама. Только в цифре. И то — на телефон.

— Тогда учись. — Он протянул мне чистую катушку негатива — одну из тех, что лежали на столе. — Это моя. Я отснял её на неделе. Не спрашивай что. Просто попробуй.

Я взяла катушку. Она была лёгкой и хрупкой, и мои пальцы слегка дрожали.

— Ты доверяешь мне свою плёнку?

— Я же сказал: ты умеешь хранить секреты.

— А если я испорчу?

— Значит, испортишь. — Он пожал плечами. — Это всего лишь плёнка, Эйвери. Она не стоит того, чтобы из-за неё переживать. В мире есть вещи поважнее.

Он смотрел на меня, и в его глазах было что-то, от чего моё сердце пропустило удар. Что-то доверительное. Что-то, чего я не ожидала увидеть в глазах человека, который казался мне просто избалованным принцем.

— Спасибо, — сказала я тихо.

— Не за что. — Он направился к двери. — Но если испортишь — будешь должна.

— Что именно?

— Пока не знаю. — Его глаза блеснули в красном свете. — Придумаю.

Он вышел, и дверь мягко закрылась за ним. Я осталась одна в красной комнате, с чужой плёнкой в руках и с непонятным чувством где-то под рёбрами.

Я провела в красной комнате три часа.

Сначала — его плёнка. Я проявляла её осторожно, почти благоговейно. Боялась испортить, боялась засветить, боялась сделать что-то не так. Химикаты пахли резко и неприятно, руки дрожали, температура воды всё время была не той, и первый кадр я всё-таки испортила. Он пошёл серыми разводами, и изображения было не разобрать. Я чуть не заплакала от досады.

Но потом — потом что-то щёлкнуло.

Я вспомнила, что говорил отец. Вернее, не говорил — я не помнила его слов. Но что-то внутри меня помнило. Как держать пинцет. Как погружать бумагу в проявитель. Как ждать, пока изображение проступит из белизны, словно призрак. Должно быть, это было у меня в крови. Единственное наследство, которое он оставил, кроме старого «Пентакса».

На его снимках был город.

Ночной, пустой, залитый светом фонарей. Улицы, по которым он гонял на байке, — я узнала одну из них, она вела к школе. Мост через реку, снятый с нижнего ракурса, так что стальные балки казались рёбрами гигантского зверя. Парк, пустой в два часа ночи, с одинокой скамейкой под фонарём. И один снимок — нерезкий, случайный — его собственное отражение в витрине закрытого магазина. Он получился размытым, призрачным, как будто Джейс сам не был уверен, существует ли он на самом деле.

Я повесила его снимки на верёвку и долго смотрела на них.

Он видел город иначе, чем я. Его кадры были тёмными, резкими, полными движения — даже в статичных сценах чувствовалась скорость. Как он сам. Я вспомнила его слова: «Я вообще не сплю по ночам». Вот, значит, чем он занимался. Ездил по пустому городу и снимал его. Искал что-то. Или убегал от чего-то.

Потом я достала свою плёнку.

Я снимала всю неделю — немного, украдкой, когда никто не видел. Мама на кухне, смеющаяся над чем-то, что сказал Чарльз. Сад после дождя, с каплями на лепестках роз. Закат с балкона — этот кадр вышел неплохо, облака получились фактурными, объёмными. И ещё один кадр.

Я проявила его последним.

Изображение проступало медленно, словно нехотя. Сначала — контур плеч. Потом — линия подбородка. Потом — тени под скулами. И наконец — глаза. Он смотрел в сторону, в окно, и не знал, что его снимают.

Джейс.

Я сняла его на третий день после переезда, спрятавшись за перилами лестницы. Он сидел на подоконнике в гостиной — один, думая, что его никто не видит. Утренний свет падал на его лицо так, что тени рисовали узор на скулах. Выражение его лица было... другим. Не тем, что он показывал всем. Не дерзким, не насмешливым. Уязвимым. Настоящим.

Я смотрела на снимок и чувствовала, как внутри что-то сжимается. Я не должна была это снимать. Не должна была сохранять этот момент. Но я сняла. И сейчас, глядя на проступающее изображение, понимала: я хочу снимать его ещё. Больше. Все его настроения, все его тени, все его отражения.

Теперь в красной комнате висели две верёвки. На одной — его снимки. Ночной город, убегающие улицы, призрачное отражение в витрине. На другой — мой снимок. Он сам. Его лицо, которое он не показывал никому.

Две верёвки. Два взгляда. Его — на мир. Мой — на него.

Это было опасно. Очень опасно.

Я выключила красную лампу, заперла дверь на ключ и пошла в свою комнату. За окном хлестал дождь, и ветер швырял капли в стёкла. Я легла в постель и закрыла глаза. Передо мной стояло его лицо на снимке — уязвимое, настоящее, моё.

«Ты — единственный человек в этом доме, который умеет хранить секреты».

Я умела. Но я не знала, сколько ещё секретов смогу удержать. Особенно теперь, когда мой собственный секрет висел на верёвке в тёмной комнате.

Утром всё изменилось.

Гроза закончилась, и мир за окном сверкал свежестью — умытые листья, мокрый мрамор дорожек, ослепительно голубое небо. Я проснулась поздно, почти в одиннадцать, и первое, что услышала, был шум воды. Бассейн.

Я вышла на балкон.

Внизу, во внутреннем дворе, сверкала бирюзовая гладь. Джейс плавал — мощными, уверенными гребками, от одного бортика к другому. Его тело рассекало воду с какой-то почти звериной грацией. Солнце блестело на мокрой коже, на татуировках, на каплях, срывающихся с волос при каждом взмахе. Я видела, как перекатываются мышцы на его спине, когда он выбрасывает руку вперёд, как напрягаются плечи при развороте.

Я заставила себя отойти от перил.

Сердце колотилось. Это не имело значения, сказала я себе. Он просто плавает. Что тут такого? Но я знала: имеет значение. Имеет значение то, как долго я стояла и смотрела. Имеет значение то, что я не могла отвести взгляд.

Я оделась в самые простые вещи — джинсы и футболку, — собрала волосы в небрежный пучок и спустилась вниз. Завтракать не хотелось. Хотелось... я сама не знала, чего.

Джейс уже вылез из бассейна и сидел на шезлонге с полотенцем на плечах. Мокрые волосы падали на лоб, закрывая шрам над бровью — я заметила его только сейчас. Интересно, откуда он? Капли воды блестели на его груди, на татуировке в виде компаса у щиколотки, на пальцах, которыми он лениво поглаживал край полотенца.

— Доброе утро, — сказал он, заметив меня.

— Вообще-то уже почти день.

— Ну, для кого как. Для меня утро только началось.

— Ты поздно лёг?

— Я вообще мало сплю. — Он пожал плечами и провёл ладонью по волосам, отбрасывая их назад. — А ты, кажется, спала как убитая. Всю ночь за стеной тишина. Ни всхлипов, ни ворочаний.

— Ты слушаешь, как я сплю?

— У нас общая стена. И я чутко сплю. Ничего личного, Золушка. — Он ухмыльнулся. — Ну так что? Получилось?

Я замялась.

— Что — получилось?

— Проявка. Моя плёнка.

— А. Да. — Я почувствовала, как щёки теплеют. — Частично.

— Что значит «частично»?

— Первый кадр я испортила. Он пошёл разводами. Прости.

— Я же сказал — это всего лишь плёнка. — Он отмахнулся. — А остальные?

— Остальные получились. Там город. Ночной. Очень... в твоём стиле.

— В моём стиле? — Он приподнял бровь. — И какой же у меня стиль?

— Тёмный. Быстрый. Немного... одинокий.

Он посмотрел на меня внимательно, и его ухмылка стала чуть менее наглой.

— Ты разглядела всё это в моих снимках?

— Я фотограф. — Я пожала плечами. — Я вижу то, что люди прячут.

— И что же я прячу?

Я подняла на него глаза. Солнце светило ему в спину, и вокруг его головы был золотой ореол. Принц, которого никто не понимал.

— Это уже не снимки, — сказала я. — Это личное.

Он хмыкнул, но настаивать не стал. Вместо этого он встал, набросил полотенце на плечо и направился к дому. У самых дверей он обернулся:

— Я приготовлю завтрак. Через час на кухне. И... Эйвери?

— Что?

— Спасибо. За то, что не испортила плёнку.

Он ушёл, а я осталась стоять у бассейна. Солнце припекало плечи, вода тихо плескалась о бортики, и я вдруг поймала себя на мысли, что улыбаюсь.

Мы встретились на кухне через час. Он приготовил омлет — не идеальный, чуть подгоревший по краям, но самый настоящий. Я нарезала помидоры, он налил апельсиновый сок. Мы сидели за огромным столом, за которым обычно ужинали вчетвером, и молча ели. Это было странно. И уютно. И пугающе похоже на то, чего у меня никогда не было.

— Знаешь, — сказал он, отодвигая тарелку, — я тут подумал.

— Опасное занятие.

— Очень смешно. — Он откинулся на спинку стула. — Мы живём под одной крышей. Мы теперь сводные. Наши родители женаты и счастливы.

— Ты это уже говорил. К чему ты ведёшь?

— К тому, что мы до сих пор ведём себя как чужие. Я тебя бешу, ты меня бесишь. Это нормально для первой недели. Но, может, попробуем хотя бы не враждовать?

— Я не враждебна.

— Ты защищаешься. — Он посмотрел мне прямо в глаза. — Постоянно. Как будто ждёшь, что я нападу. Даже сейчас. Ты сидишь на краю стула, как будто готова вскочить в любую секунду.

Я опустила взгляд на свои руки. Он был прав. Я действительно сидела на краю.

— Это привычка, — сказала я.

— Откуда?

— Из старой жизни. Там, где я выросла, лучше быть готовой ко всему.

— Здесь тебе не нужно быть готовой ко всему. — Его голос стал мягче. — Здесь безопасно. По крайней мере, когда нет Саманты Грейнджер с подносом сока.

Я невольно фыркнула.

— Это было... неожиданно. То, что ты заступился.

— Я же сказал: разовая акция. — Он усмехнулся. — Но я готов попробовать не быть врагом. Хотя бы здесь. Хотя бы когда мы одни.

— И что ты предлагаешь?

— Перемирие. — Он протянул руку через стол. — Не друзья. Не враги. Просто... союзники. На эти выходные.

Я посмотрела на его ладонь. Широкую, с мозолями от руля, с татуировками, уходящими под рукав футболки. Ту самую ладонь, которая схватила меня за плечо в коридоре после столовой. Которая дала мне ключ от красной комнаты.

— Союзники, — повторила я.

— Союзники. Никаких подколов. Никаких колкостей. Просто попробуем... узнать друг друга получше. Мы теперь семья, нравится нам это или нет.

Я должна была отказаться. Должна была сохранить дистанцию, защитить свои стены, не дать ему подойти ближе. Но я смотрела в его янтарные глаза и видела в них то же, что чувствовала сама. Усталость от одиночества. От постоянной войны. От защитной брони, которую приходится носить каждый день.

Я пожала его руку.

— Союзники.

Его ладонь была тёплой. И он задержал мою руку в своей чуть дольше, чем нужно. Его большой палец скользнул по моим костяшкам — легко, почти невесомо, — и по моему позвоночнику пробежала искра.

— Договорились, Золушка.

— Я думала, мы договорились без подколов.

— Это не подкол. — Его голос стал тише. — Это уже привычка. Ты же не хочешь, чтобы я ломал привычки за один день?

— Хочу. Ломай.

Он усмехнулся и нехотя отпустил мою руку.

— Хорошо, Эйвери. Без подколов. На этих выходных — только правда.

— Правда? — Я подняла бровь. — Ты к ней готов?

— Нет, — честно ответил он. — Но я готов попробовать. А ты?

Я смотрела на него через стол. За окном светило солнце, и лужи после вчерашней грозы медленно высыхали. В доме было тихо, пусто и только наше. На верёвках в красной комнате сушились наши снимки — его город и моё отражение. И где-то глубоко внутри я знала: это только начало. Начало чего-то, что изменит всё.

— Я тоже готова попробовать, — сказала я.

И улыбнулась ему — впервые по-настоящему, без колючек, без защиты. Просто улыбнулась.

Он моргнул. Что-то промелькнуло в его глазах — удивление? Растерянность? — и тут же исчезло, спрятанное за привычной ленивой усмешкой.

— Вот и славно, — сказал он и встал из-за стола. — Тогда у меня есть идея, как провести этот вечер.

— Какая?

— Терпение, союзница. — Он подмигнул. — Узнаешь.

И вышел из кухни, оставив меня одну — с пустой тарелкой, с колотящимся сердцем и с противным, предательским чувством, что это перемирие может стать чем-то гораздо большим, чем мы оба планировали.

Глава 5. Чужая в доме

Вечер наступил быстрее, чем я ожидала.

День пролетел странно. После завтрака мы разошлись — Джейс в гараж, к своим мотоциклам, я в красную комнату, проверять, как высохли снимки. Мы не договаривались встретиться, но когда солнце начало клониться к закату, я услышала стук в дверь.

— Открыто.

Джейс вошёл — уже переодетый, в тёмной футболке и джинсах, волосы всё ещё слегка влажные после душа. Он облокотился о дверной косяк и скрестил руки на груди.

— У меня идея.

— Опять?

— На этот раз хорошая. Обещаю.

— Твои идеи обычно заканчиваются тем, что я должна тебе что-то.

— Ты до сих пор не простила мне ту плёнку? — он усмехнулся. — Я же сказал: первый кадр не считается. Это был пробный.

— Что за идея?

— Крыша.

Я нахмурилась.

— Какая крыша?

— Особняка. — Он оттолкнулся от косяка и шагнул в комнату. — Там лучший вид на город. И тишина. И... там никто не найдёт.

— Зачем нам прятаться? Мы и так одни во всём доме.

— Не знаю. — Он пожал плечами. — Просто там... другое. Не как внутри. Ты фотограф — тебе понравится свет.

Я колебалась. Идти куда-то с ним наедине — это нарушало все мои внутренние правила. Но сегодняшний день уже нарушил их столько раз, что одним больше, одним меньше...

— Ладно, — сказала я. — Веди.

Крыша оказалась не просто крышей.

Это была старая смотровая площадка, устроенная над третьим этажом — видимо, ещё при первой жене Чарльза или даже раньше. Каменная балюстрада, выцветшие плиты пола, старый кованый фонарь, который Джейс зажёг одной спичкой. И вид — на весь город, раскинувшийся внизу россыпью огней.

— Ничего себе, — выдохнула я.

— Я же говорил. — Он сел на широкий парапет, свесив ноги вниз, и похлопал по камню рядом с собой. — Садись. Не бойся, он держит. Я проверял. Много раз.

Я осторожно села рядом. До края было далеко, но высота всё равно кружила голову. Город мерцал внизу, как россыпь драгоценных камней на чёрном бархате. Ветер шевелил волосы, принося запах ночных цветов из сада. Где-то далеко шумела автострада — ровный, убаюкивающий гул.

— Ты часто сюда приходишь? — спросила я.

— Когда не могу уснуть. Или когда отец... — он запнулся. — Когда в доме слишком тихо.

— Тишина — это плохо?

— Тишина бывает разной. — Он смотрел куда-то вдаль, и его лицо в свете фонаря казалось вырезанным из тёмного металла. — Есть тишина, которая успокаивает. А есть — которая давит. У нас в доме она давит. Отец не разговаривает. Он... функционирует. Делает дела, зарабатывает деньги, жмёт руки. Но он не говорит. Не так, как нормальные люди. Не так, как твоя мама.

— Она умеет разговорить любого, — согласилась я. — Даже меня. А я обычно молчу.

— Ты? — он повернул голову и посмотрел на меня с удивлением. — Молчишь? Я думал, ты только и делаешь, что споришь со мной.

— Только с тобой. Ты меня провоцируешь.

— Я всех провоцирую. — Он усмехнулся, но как-то иначе — не нагло, а скорее устало. — Это моя суперспособность.

— Дурацкая суперспособность.

— Зато честная.

Мы замолчали. Огни города мерцали внизу, и я вдруг поймала себя на мысли, что мне хорошо. Просто сидеть здесь, на крыше, рядом с человеком, который ещё неделю назад был моим врагом, и молчать. Не нужно защищаться. Не нужно огрызаться. Просто быть.

— Почему ты не спишь по ночам? — спросила я.

— А ты?

— Я первая спросила.

Он вздохнул. Откинулся назад, опираясь на руки, и посмотрел в небо. Звёзд почти не было видно — городской свет забивал их, — но луна висела над горизонтом, тонкая и острая, как лезвие.

— Мне снятся сны, — сказал он наконец. — Нехорошие.

— Какие?

Он помолчал. Я уже решила, что он не ответит, но он заговорил снова — тихо, глядя куда-то в темноту:

— Мама. Как она уходит. Мне десять лет, я стою у окна и смотрю на ворота. И жду. А машина не возвращается. И не возвращается. И не возвращается. — Его голос стал глухим, бесцветным. — Каждую ночь одно и то же. Десять лет прошло, а я всё ещё стою у того окна.

Я почувствовала, как внутри что-то болезненно сжалось. Он говорил об этом так буднично, как говорят о погоде, но именно это спокойствие выдавало его с головой. Так говорят о том, что болит слишком сильно, чтобы показывать боль.

— Я тоже ждала, — сказала я тихо. — Отца. Он ушёл, когда мне было пять. Я не помню его лица. Но я помню, как стояла у двери и думала: может, сегодня он вернётся? Может, он просто забыл что-то и сейчас придёт?

— И не пришёл?

— Нет.

Он повернулся ко мне. В его янтарных глазах отражались огни города.

— Мы с тобой оба — брошенные дети, — сказал он. — Только по-разному.

— Да. Ты озлобился. А я...

— А ты?

— Я перестала ждать.

Он долго смотрел на меня. Потом протянул руку и осторожно коснулся моих пальцев, лежащих на холодном камне. Это было лёгкое, почти невесомое прикосновение — просто кончики пальцев к моим костяшкам, — но от него по всему телу разлилось тепло.

— Это неправильно, — сказал он.

— Что?

— Перестать ждать. Это значит — перестать надеяться. А без надежды... — он покачал головой. — Это не жизнь.

— Ты говоришь как философ.

— Я прочитал слишком много книг в детстве. — Он убрал руку, и я тут же почувствовала холод на том месте, где только что были его пальцы. — Ладно, хватит лирики. А то мы сейчас договоримся до того, что начнём плакать друг другу в жилетку.

— Ты первый начал.

— Я начал про сны. А ты перевела на отцов. Это неравноценный обмен.

— Обмен? — я приподняла бровь. — Мы что, торгуемся?

— Нет. — Он посмотрел на меня серьёзно. — Просто... я никогда никому этого не рассказывал. Про маму. Про сны. А тебе рассказал. Не знаю почему.

Я не нашлась, что ответить. Он тоже молчал. И в этом молчании было что-то важное — что-то, чего нельзя было нарушать словами.

Потом он встал и протянул мне руку.

— Пойдём. Холодает.

Я вложила ладонь в его, и он помог мне подняться. Мы спустились с крыши молча — каждый думал о своём, но, наверное, об одном и том же.

На следующий день я вернулась из школы раньше обычного.

Уроки закончились в два, а оставаться на дополнительные занятия не было сил. Всю дорогу домой я думала о вчерашнем вечере. О крыше. О его словах. О его пальцах на моей руке.

«Никогда никому этого не рассказывал. А тебе рассказал».

Что это значило? Может, ничего. Может, всё.

Я открыла входную дверь и сразу почувствовала: что-то не так. В доме пахло чужими духами — сладкими, цветочными. И из гостиной доносились голоса.

Его голос. И женский.

Я замерла в дверях гостиной. Джейс сидел на диване, расслабленный, в своей обычной позе — рука на спинке, нога закинута на ногу. Рядом с ним, поджав под себя ноги в дорогих кожаных сапогах, сидела девушка.

Высокая блондинка. Идеально уложенные волосы, идеальный макияж, идеальная улыбка. На ней было облегающее платье цвета шампанского, которое явно стоило больше, чем весь мой гардероб, вместе взятый. Она смеялась над чем-то, касаясь его плеча кончиками пальцев, и в этом жесте была такая привычная интимность, что у меня перехватило дыхание.

— О, — сказал Джейс, заметив меня. — Эйвери. Ты рано.

— Уроки закончились, — сказала я ровно, хотя внутри всё кипело.

Девушка повернулась ко мне. Её глаза — голубые, ясные — оценивающе скользнули по моей школьной форме, по растрёпанным волосам, по старому рюкзаку на плече. Но в её взгляде не было презрения. Скорее — любопытство.

— Так это и есть та самая Эйвери? — спросила она. Голос у неё был приятный, мелодичный. — Джейс рассказывал.

— Что именно рассказывал? — я посмотрела на Джейса, но он отвёл глаза.

— Что у него теперь есть сводная сестра. И что ты фотограф. И что ты единственный человек, который не боится с ним спорить. — Девушка встала и подошла ко мне, протягивая руку. — Я Джессика. Джесс. Можно просто Джесс.

Я пожала её ладонь. Тонкие пальцы, прохладные, с идеальным маникюром.

— Эйвери.

— Знаю. — Она улыбнулась. — Приятно познакомиться. Я хотела прийти раньше, но Джейс сказал, что ты привыкаешь и не стоит тебя перегружать новыми лицами.

— Я не фарфоровая, — сказала я, и, кажется, чуть резче, чем следовало.

Джесс приподняла бровь, но ничего не сказала. Джейс кашлянул.

— Джесс заехала на час. Мы собирались в кино, но я забыл, что у меня дела с байком. Так что...

— Не оправдывайся, — перебила я, и это прозвучало холоднее, чем я хотела. — Вы развлекайтесь. Я пойду к себе. Домашка.

Я вышла из гостиной, не оборачиваясь. Сердце колотилось как сумасшедшее. Я почти бежала вверх по лестнице, перепрыгивая через ступеньки, и ворвалась в свою комнату, захлопнув дверь.

Прислонилась к ней спиной и медленно сползла вниз.

Что это было? Почему мне так больно?

Я знала ответ. Знала, но не хотела признавать. Эта девушка — Джесс — красивая, уверенная, из его мира. Она подходила ему. Она была... правильным выбором. А я — я была просто сводной сестрой из закусочной, с заштопанным рюкзаком и старым фотоаппаратом.

Я закрыла лицо руками. Не надо было соглашаться на это перемирие. Не надо было сидеть с ним на крыше. Не надо было позволять ему касаться моих пальцев.

Но было поздно. Слишком поздно.

В дверь постучали через час.

Я открыла, ожидая увидеть Джейса. Но на пороге стояла Джесс. Одна.

— Можно войти? — спросила она.

Я посторонилась. Она вошла и оглядела комнату — без осуждения, просто с интересом.

— Мило, — сказала она. — У тебя уютно. У меня в комнате всё время бардак.

— Что ты хотела?

— Поговорить. — Она села на край моей кровати без приглашения и сложила руки на коленях. — Я хочу сразу расставить точки. Я знаю, что вы с Джейсом живёте вместе. Я знаю, что это непросто. И я не хочу, чтобы ты думала, что я твой враг.

— Я так не думаю.

— Думаешь. — Она улыбнулась, но без ехидства. — Я видела твоё лицо там, внизу. Это нормально. Я бы на твоём месте тоже напряглась.

Я молчала. Она продолжила:

— Мы с Джейсом... мы не пара. В смысле, мы иногда вместе, но это не то, что ты думаешь. Мы никогда не обещали друг другу ничего серьёзного. Это скорее... привычка.

— Зачем ты мне это рассказываешь?

— Потому что мне показалось, что тебе важно это знать. — Она посмотрела мне прямо в глаза. — И потому что я видела, как он смотрит на тебя.

Моё сердце пропустило удар.

— Как?

— Так, как никогда не смотрел на меня, — сказала она просто. — И я не в претензии. Правда. Но я хочу, чтобы ты знала: я не стою между вами. И не собираюсь стоять.

— Почему? — вырвалось у меня.

— Потому что он мой друг. — Она пожала плечами. — И я хочу, чтобы он был счастлив. А ты... ты ему нравишься. По-настоящему. Он, может, ещё сам этого не понял, но я его знаю сто лет. Я вижу.

Я опустилась на стул у письменного стола. Ноги не держали.

— Я не знаю, что сказать.

— Ничего не говори. — Она встала. — Просто подумай об этом. И если захочешь поговорить — я всегда в школе. Подходи.

Она направилась к двери, но на пороге обернулась.

— И ещё. Не думай, что ты ему не подходишь. Я видела таких, как ты. Вы сильнее нас всех, вместе взятых.

— Спасибо, — сказала я тихо.

Она кивнула и вышла. А я осталась сидеть в своей комнате, пытаясь переварить всё, что она сказала.

Она не враг. Она друг. Возможно, первый настоящий друг в этой школе, не считая Лиама. И она думает, что я нравлюсь Джейсу.

По-настоящему.

Глава 6. Проявить чувства

Понедельник начался с того, что я проспала.

Будильник прозвенел в семь, но я нажала на кнопку и перевернулась на другой бок. Слишком много мыслей, слишком мало сна. Всю ночь я ворочалась, прокручивая в голове разговор на крыше, слова Джесс, его пальцы на моих костяшках.

«Я никогда никому этого не рассказывал. А тебе рассказал».

И потом — её голос: «Он смотрит на тебя так, как никогда не смотрел на меня».

Я не знала, что с этим делать. Я не знала, имею ли я право вообще что-то с этим делать.

В итоге я вскочила в восемь пятнадцать, натянула форму, даже не глядя в зеркало, схватила рюкзак и выбежала из комнаты. На лестнице чуть не столкнулась с Джейсом.

— Опаздываешь? — Он посторонился, пропуская меня.

— Проспала.

— Я заметил. Ты даже не позавтракала.

— Переживу.

— Держи. — Он сунул мне в руку яблоко. — Украл у экономки. Она грозилась пожаловаться отцу.

Я посмотрела на яблоко, потом на него.

— Спасибо.

— Не за что, союзница. — Он ухмыльнулся и скрылся в своей комнате.

Я сбежала вниз по лестнице и только в школьном автобусе, который Чарльз нанял «для удобства», — поняла, что улыбаюсь.

В школе было на удивление тихо.

Саманта и её свита прошли мимо меня в коридоре с каменными лицами, даже не взглянув в мою сторону. Я невольно замедлила шаг. В прошлый раз они не упустили бы случая отпустить какую-нибудь колкость — про рюкзак, про закусочную, про что угодно. А сейчас — тишина. Как будто меня не существовало.

Это должно было радовать. Но вместо этого я чувствовала смутное беспокойство. Что изменилось? Неужели одного случая в столовой хватило, чтобы они отстали? Или Джейс сказал что-то ещё, чего я не знаю?

Я вспомнила его лицо там, в коридоре: «Иди переоденься». Он был зол. По-настоящему зол — не той ленивой злостью, с которой он обычно отмахивался от мира, а чем-то глубоким, опасным. Что он сделал после того, как я ушла?

Ладно. Неважно. Главное — они отстали.

Я тряхнула головой, отгоняя мысли, и направилась в столовую.

В столовой я нашла Лиама. Он сидел за нашим обычным столом — в углу, подальше от «золотой молодёжи», — и что-то увлечённо читал в телефоне.

— Привет, — я плюхнулась напротив.

— О, Эйвери! — Он оторвался от экрана. — Ты жива. А то я думал, тебя съели в выходные.

— Почти. — Я усмехнулась. — Но я выжила. Даже подружилась с одним человеком.

— С кем?

— С Джессикой Миллс.

Лиам поперхнулся соком.

— С Джессикой Миллс? — переспросил он, вытирая рот салфеткой. — Той самой? Блондинка, модель, королева химии?

— Ты знаешь её?

— Я знаю о ней. — Он поправил очки. — Она выиграла окружной конкурс в прошлом году. Я занял четвёртое место. Она обошла меня на три балла.

— Круто. — Я улыбнулась. — Слушай, она сейчас придёт. Я пригласила её сесть с нами. Ты не против?

Лиам открыл рот, потом закрыл. Потом провёл ладонью по волосам — жест, которого я раньше за ним не замечала.

— Нет, — сказал он. — Не против.

Через пять минут в столовую вошла Джесс. Она заметила меня, махнула рукой и направилась к нашему столу с подносом в руках. На ней была школьная форма, но сидела она на ней совсем не так, как на мне, — как будто пиджак был сшит специально для неё, а не куплен в стандартном магазине.

— Привет, — сказала она, садясь рядом со мной. Потом перевела взгляд на Лиама. — О, привет. Ты, кажется, тот парень, который построил вулкан из соды и забыл добавить уксус?

Лиам поперхнулся второй раз за пять минут.

— Это был экспериментальный подход! — запротестовал он. — Теоретически он должен был сработать!

— В теории — да. — Джесс улыбнулась. — На практике это была просто гора соды.

— Ты всегда такая язвительная?

— Только по понедельникам. — Она отправила в рот кусочек салата. — В остальные дни я просто невыносима.

Я смотрела на них и прятала улыбку. Между ними уже пробегала та самая искра — лёгкая, игривая, совсем не похожая на то тяжёлое, напряжённое электричество, что было между мной и Джейсом. Это было что-то другое. Что-то светлое.

— Ладно, Лиам Чен, — сказала Джесс, откладывая вилку. — Рассказывай. Чем ты вообще увлекаешься, кроме несработавших вулканов?

— Химия, — ответил он. — Биология. Хочу поступать на биоинженерию. А ты?

— Медицина. Нейрохирургия.

— Серьёзно?

— Вполне. — Она пожала плечами. — Мой дед умер от опухоли мозга. Я хочу знать, как это работает. И как это остановить.

Лиам смотрел на неё с нескрываемым уважением. Я понимала его. Джесс была не просто красивой блондинкой из богатой семьи. Она была умной, целеустремлённой и не боялась говорить о том, что для неё важно. Она была... настоящей.

— Знаешь, — сказал Лиам, — у нас в школе есть научный клуб. Мы собираемся по средам. Если хочешь, могу показать.

— Научный клуб? — Джесс приподняла бровь. — Звучит занудно.

— Там есть жидкий азот. И мы иногда замораживаем мармеладных червяков и разбиваем их молотком.

— Серьёзно?

— Абсолютно. В образовательных целях, разумеется.

Джесс рассмеялась. Её смех был звонким и заразительным.

— Ладно, уговорил. В среду. После уроков.

— Договорились, — Лиам просиял.

Я поймала взгляд Джесс и чуть заметно ей подмигнула. Она ответила едва уловимой улыбкой — дескать, поняла, оценила.

За соседним столом сидела Саманта. Она смотрела на нас с выражением, которое я не могла расшифровать, — не злость, скорее, недоумение. Как будто она не могла понять, почему Джессика Миллс, одна из «золотых», сидит с чужаками.

Я тоже этого до конца не понимала. Но мне нравилось.

После уроков Джесс предложила подвезти меня до дома.

— У меня машина, — сказала она. — А автобус ждать долго. Поехали.

В машине — белом «Мини Купере» с подогревом сидений и запахом ванили — она вдруг сказала:

— Этот Лиам забавный.

— Он хороший, — ответила я. — Он единственный, кто подошёл ко мне в первый день, когда все смеялись.

— Да, я слышала про ту историю. — Джесс помрачнела. — Саманта совсем берега потеряла. Я с ней поговорю.

— Не надо, — я покачала головой. — Джейс уже... вроде как разобрался.

— Да, я знаю. — Она усмехнулась. — Он умеет быть убедительным, когда захочет.

Мы замолчали. Машина мягко катилась по улицам, за окном проплывали особняки и ухоженные газоны. Район, в котором я никогда не мечтала жить.

— Можно вопрос? — спросила я.

— Конечно.

— Ты и Джейс... вы давно знакомы?

— Лет с тринадцати. — Джесс пожала плечами. — Наши отцы вместе работают. Мы сначала дружили, а потом... как-то само получилось. Но это никогда не было серьёзно. По крайней мере, с его стороны.

— А с твоей?

— Может, когда-то. — Она посмотрела на дорогу. — Но я быстро поняла, что ему это не нужно. Ему вообще никто не нужен. Вернее, — она покосилась на меня, — не был нужен до недавнего времени.

Я почувствовала, как щёки теплеют.

— Я не...

— Эйвери, — перебила она. — Я же сказала: я не слепая. Он смотрит на тебя, как на произведение искусства. Как будто ты — единственная настоящая вещь в комнате, полной подделок.

— Он просто... мы живём вместе. Мы теперь семья.

— Семья, — повторила она с иронией. — Ну-ну. Ты сама-то в это веришь?

Я не ответила. Потому что не верила. Уже давно.

Дома было пусто.

Родители ещё не вернулись, Джейс, видимо, задержался в гараже. Я поднялась в свою комнату и достала «Пентакс». Мне нужно было снимать. Всегда, когда мысли становились слишком громкими, камера помогала их заглушить.

Я вышла в сад.

Вечерний свет был мягким, золотым — идеальным для съёмки. Я бродила по дорожкам, снимала розы, старую каменную скамейку, отражение облаков в пруду. А потом услышала шум.

Гараж. Джейс был там — дверь приоткрыта, и изнутри доносился ритмичный стук инструментов и тихая музыка. Я подошла ближе, не думая, просто ведомая любопытством, и заглянула внутрь.

Он стоял ко мне спиной, склонившись над мотоциклом. Рубашка прилипла к спине — в гараже было душно. Мышцы под тканью двигались в такт его движениям. Руки в масле, на предплечье — свежая царапина. Он что-то тихо напевал себе под нос — ту самую песню, что играла в колонках.

Я подняла камеру. Чисто на автомате. Нажала на спуск.

Щелчок.

Он обернулся.

— Ты что делаешь?

— Я... — я опустила камеру, чувствуя, как горят щёки. — Просто свет хороший.

— Свет? — он вытер руки тряпкой и шагнул ближе. — Ты меня снимала.

— Говорю же — свет.

— Покажи.

— Нет.

— Эйвери. — Он остановился в шаге от меня. — Покажи.

Я вздохнула и показала ему экран. Снимок получился хорошим — даже слишком. Он был в движении, полуоборот, свет падал на его лицо так, что тени вырезали скулы, а в глазах был тот самый сосредоточенный, живой огонь.

Он долго смотрел на снимок. Потом поднял глаза на меня.

— Ты меня часто снимаешь?

— Нет, — соврала я.

— Врёшь. — Он улыбнулся уголком губ. — Ну и ладно. Можешь оставить. Только при одном условии.

— Каком?

— Когда-нибудь ты дашь мне посмотреть на все снимки. На те, что в красной комнате.

Моё сердце упало. В красной комнате висел тот самый снимок — его лицо на подоконнике, уязвимое, настоящее. Он не должен его видеть. Не сейчас. Может быть, никогда.

— Когда-нибудь, — сказала я. — Может быть.

— Когда-нибудь, может быть, — повторил он. — Звучит как название твоей первой фотовыставки.

— Звучит как название песни, которую никто не напишет.

— Тогда давай напишем её вместе.

Я замерла. Он смотрел на меня — не насмешливо, не дерзко, а так, как там, на крыше. Серьёзно. Тепло.

— Ты странный, — сказала я.

— Я знаю. — Он ухмыльнулся. — Но тебе нравится.

Я не ответила. Но он был прав. Мне нравилось. Всё это — гараж, его руки в масле, его ухмылка, его вопросы, от которых сердце билось быстрее. Мне нравилось слишком сильно. И это было проблемой.

— Я пойду, — сказала я. — У меня домашка.

— Врёшь.

— Проверять не советую.

Я развернулась и пошла к дому. Его взгляд жёг мне спину. И я знала — он смотрит мне вслед.

Вечером я сидела в красной комнате.

На верёвке висели две серии снимков. Его — ночной город, пустые улицы, мосты, призрачные отражения. И мои — цветы, закаты, мама на кухне, и один снимок, который я повесила отдельно. Тот самый, с подоконником. Его лицо. Настоящее.

Я достала телефон и написала Джесс.

Эйвери: Ты была права.

Джесс: В чём именно?

Эйвери: Он смотрит. И мне это нравится.

Джесс: Конечно, нравится. Ты живой человек.

Эйвери: Что мне делать?

Джесс: Ничего. Просто будь. Он сам придёт. Они всегда приходят, когда нужно.

Я отложила телефон и посмотрела на снимок. Он смотрел куда-то в сторону, в окно, и сам не знал, что я его сняла. И он не знал, что этот снимок — мой секрет. Один из многих.

Но, может быть, когда-нибудь я ему покажу.

Когда-нибудь. Может быть.

Глава 7. То, что скрыто

Неделя пролетела быстро.

Школа, домашние задания, вечера с «Пентаксом» в красной комнате. Мы с Джесс теперь сидели вместе в столовой каждый день, и Лиам почти всегда был с нами. Он больше не заикался в её присутствии и даже начал отпускать шутки, над которыми она смеялась — искренне, а не из вежливости. Я видела, как он на неё смотрит. И видела, как она делает вид, что не замечает.

Джейс появлялся в школе редко. Экстернат, репетиторы, тренировки — его расписание не совпадало с моим. Но по вечерам мы сталкивались в коридорах, на кухне, иногда — на крыше. Я приходила туда с камерой, он — с бутылкой воды и вечной бессонницей. Мы говорили мало, но молчание больше не было неловким. Оно стало... уютным.

Однажды он спросил:

— Тебе всё ещё снятся кошмары?

— Иногда. А тебе?

— Каждую ночь. Но теперь они... тише. Как будто кто-то убавил громкость.

Я не спросила, кто. Я знала ответ.

В среду после уроков Джесс ждала меня у шкафчиков. Её лицо было серьёзным, и она не улыбалась — что для неё было редкостью.

— Что случилось? — спросила я.

— Нам нужно поговорить. Не здесь. Пойдём.

Мы вышли во внутренний двор. Стояла середина сентября, но солнце ещё грело, и листья только начинали желтеть по краям. Джесс села на скамейку под старым дубом и похлопала по месту рядом с собой.

— Я долго думала, говорить тебе или нет, — начала она. — И решила, что ты должна знать. Это касается Джейса.

У меня внутри всё сжалось.

— Он в порядке?

— Да. Дело не в этом. — Она помолчала, подбирая слова. — Ты знаешь, почему Саманта от тебя отстала?

— Думала, потому что ей надоело.

— Нет. — Джесс покачала головой. — Джейс с ней поговорил. Вернее, не поговорил. Он... в общем, он пригрозил ей. Сказал, что уничтожит любого, кто тронет тебя. Что если кто-то в школе косо на тебя посмотрит — он лишится всего. Родителей, денег, будущего.

Я уставилась на неё. В ушах зашумело.

— Откуда ты знаешь?

— Саманта сама мне рассказала. Точнее, проболталась. Она была напугана до смерти — сказала, что он был спокоен как лёд и что у неё до сих пор мурашки, когда она его видит. — Джесс усмехнулась. — Саманта, конечно, та ещё дрянь, но Джейс умеет быть пугающим, когда захочет.

— Он мне ничего не сказал.

— Конечно, не сказал. Он не хотел, чтобы ты знала.

— Но почему?

— Потому что он не хочет, чтобы ты думала, будто он хороший парень. — Джесс посмотрела мне прямо в глаза. — Он до смерти боится быть хорошим. Боится, что если ты увидишь его настоящего, ты... не знаю, разочаруешься? Или, наоборот, привяжешься?

— Это глупо.

— Это Джейс, — она пожала плечами. — Он всё делает через задницу. Привыкай.

Я смотрела на жёлтые листья, кружащиеся над газоном. В голове не укладывалось. Он не просто заступился за меня в столовой — он пошёл дальше. Он пригрозил. Он использовал свою власть, свою фамилию, всё, что у него было, — чтобы защитить меня. И ничего не сказал.

— Почему ты решила мне рассказать? — спросила я.

— Потому что ты должна знать, — Джесс тронула меня за плечо. — Не для того, чтобы ты побежала благодарить его. А для того, чтобы ты понимала: это не игра. Он не играет. Всё, что он делает, — он делает по-настоящему. Даже если сам этого ещё не понял.

Я молчала. Внутри что-то переворачивалось — медленно, тяжело, как тектоническая плита. Всё, что я знала о Джейсе, вдруг встало на другие места. Его колкости. Его отстранённость. Его редкие, драгоценные моменты искренности.

Он не был равнодушным. Он был до ужаса, до дрожи неравнодушным. И это пугало его больше, чем он мог признать.

— Спасибо, — сказала я наконец.

— Не за что. — Джесс встала и отряхнула юбку. — Ладно, урок через пять минут. Идём. И да, Эйвери... не говори ему, что я тебе рассказала. Пусть это будет его тайна. Когда-нибудь он сам решится.

— Когда-нибудь, может быть, — прошептала я.

— Именно.

Вечером вернулись родители.

Чёрный «Мерседес» подкатил к воротам в семь часов. Я услышала шум двигателя из своей комнаты и спустилась в холл. Мама вышла из машины первой — загоревшая, счастливая, с букетом цветов, которые Чарльз купил ей в аэропорту. Она обняла меня крепко, расцеловала в обе щеки и тут же начала рассказывать про Чикаго, про встречи, про ресторан, где они ужинали на крыше небоскрёба.

Чарльз вышел следом. Он выглядел уставшим, но довольным — насколько это слово вообще применимо к человеку с вечно каменным лицом. Он кивнул мне, спросил, всё ли было в порядке, и тут же уткнулся в телефон.

— Джейс дома? — спросил он, не поднимая глаз.

— Кажется, в гараже, — ответила я.

— Позови его. Ужин через полчаса.

Я пошла в гараж. Джейс был там — сидел на корточках перед мотоциклом, но не работал. Просто смотрел на него. Услышав шаги, он обернулся.

— Они вернулись?

— Да. Чарльз просил тебя к ужину.

— Чарльз просил, — повторил он с иронией. — А просто «отец хочет тебя видеть» — это слишком по-человечески?

— Ты же знаешь, он не умеет.

— Знаю. — Он вытер руки и встал. — Ладно, пойдём. Не будем заставлять великого Чарльза Хейла ждать.

Он сказал это легко, но я заметила, как напряглись его плечи.

Ужин проходил в гостиной. Мама накрыла стол сама — отказалась от помощи экономки, сказала, что хочет «почувствовать себя хозяйкой». Чарльз сидел во главе стола, Джейс — напротив него, мы с мамой — по бокам. С виду — идеальная семья. Но воздух был натянут как струна.

— Как успехи в школе? — спросил Чарльз, разрезая стейк.

— Нормально, — ответил Джейс, не глядя на него.

— Что значит «нормально»? Тренер звонил. Сказал, ты пропустил две тренировки на прошлой неделе.

— У меня были дела.

— Какие дела? Твоё дело — готовиться к чемпионату. Я вложил в твой спорт достаточно денег, чтобы ты относился к этому серьёзно.

— Ты всё меряешь деньгами? — Джейс поднял глаза. — Я пропустил две тренировки. Не чемпионат. Не жизнь. Две тренировки.

— Не дерзи.

— Я не держу. Я просто говорю.

Мама положила ладонь на руку Чарльза:

— Может, обсудим это позже? Мы только вернулись, все устали...

— Нет, Линда, — перебил Чарльз. — Я хочу понять, чем мой сын занимается вместо тренировок.

— Может, у него были причины? — тихо сказала я. — Иногда людям нужно отдохнуть. Даже от спорта.

Чарльз перевёл взгляд на меня. Джейс тоже.

— Я не спрашивал твоего мнения, — сказал Чарльз.

— Чарльз, — мамин голос стал твёрже, — не разговаривай так с моей дочерью.

Пауза. Чарльз посмотрел на маму, потом на меня.

— Прошу прощения, — сказал он после паузы. — Ты права. Это было грубо.

Я кивнула. Джейс молча смотрел в тарелку.

Остаток ужина прошёл в тишине.

Позже вечером я поднялась на крышу.

Он уже был там. Сидел на парапете, свесив ноги, и смотрел на город. Я села рядом.

— Ты как? — спросила я.

— Нормально.

— Врёшь.

— Ты меня раскусила. — Он усмехнулся, но улыбка вышла кривой. — Он никогда не спросит, как у меня дела. Никогда не скажет: «Сын, ты в порядке?» Он только требует. Результаты. Победы. Чемпионаты.

— Это его способ... заботиться?

— Это его способ контролировать, — он покачал головой. — Он думает, что если я выиграю чемпионат, то всё будет хорошо. Что медаль закроет дыру, которую оставила мама. Что деньги решают всё.

— Но ты же знаешь, что это не так.

— Знаю. — Он повернулся ко мне. — Но он — нет. И, наверное, уже никогда не узнает.

Мы замолчали. Ветер шевелил его волосы. Я смотрела на его профиль — на шрам над бровью, на упрямый подбородок, на тени под глазами, которые не исчезали, сколько бы он ни спал.

— Джесс мне рассказала, — вырвалось у меня.

— Что рассказала?

— Про Саманту. Про то, что ты ей сказал.

Он замер. Потом медленно выдохнул.

— Она не должна была.

— Но рассказала. — Я повернулась к нему. — Почему ты мне не сказал? Почему ты вообще это сделал?

— Потому что они не имели права, — сказал он тихо. — Они не имеют права тебя трогать. Ты — единственное настоящее, что появилось в моей жизни за последние годы. И я не позволю каким-то шакалам это испортить.

Я смотрела на него. Моё сердце колотилось где-то в горле.

— Я не знаю, что сказать.

— Ничего не говори. — Он повернулся ко мне. Его глаза были тёмными, почти чёрными в тусклом свете фонаря. — Просто... будь.

— Это сложно.

— Я знаю. Мне тоже.

Он протянул руку — и я вложила свою ладонь в его. Мы сидели на крыше, держась за руки, и город мерцал под нами.

И впервые за долгое время я чувствовала, что я — именно там, где должна быть.

Глава 8. Годовщина

Всё началось с того, что Джейс исчез.

Не в прямом смысле — он был дома, он приходил к ужину, он даже перекидывался парой слов на кухне. Но что-то изменилось. Он стал тише. Отстранённее. Его глаза, которые в последние дни начали теплеть, когда он смотрел на меня, снова стали закрытыми. Как будто между нами опустили невидимую штору.

Я не понимала, что случилось. Может, ссора с отцом? Может, что-то в школе? Может, я сказала что-то не то на крыше?

Это длилось уже три дня. Три дня он был где-то не здесь — даже когда сидел напротив меня за завтраком, даже когда мы случайно сталкивались в коридоре. Он отвечал односложно, улыбался через силу и всё время смотрел куда-то мимо, будто видел что-то, чего не видела я.

В среду я не выдержала. После уроков я нашла Джесс в библиотеке — она сидела над учебником по химии и что-то сосредоточенно записывала в тетрадь.

— Мне нужно с тобой поговорить.

Она подняла голову, взглянула на моё лицо и сразу закрыла учебник.

— Что случилось?

— Джейс. Он в последние дни сам не свой. Я пыталась спросить, но он отмахивается. Ты не знаешь, в чём дело?

Джесс отвела глаза. И это молчание сказало мне больше, чем любые слова.

— Ты знаешь, — сказала я. — Знала всё это время.

— Да, — призналась она. — Но это не мой секрет, Эйвери. Это его.

— Джесс, пожалуйста. — Я села напротив и положила ладони на стол. — Я не прошу тебя предавать его. Просто... объясни. Почему он такой? Что случилось?

Она долго смотрела на меня. Потом вздохнула и откинулась на спинку стула.

— Какое сегодня число?

Я нахмурилась. Вопрос застал меня врасплох.

— Четырнадцатое сентября. А что?

— Завтра будет пятнадцатое, — сказала она тихо. — Годовщина.

— Годовщина чего?

Джесс сложила руки на коленях. Её лицо стало серьёзным — не таким, как обычно, когда она шутила или подкалывала Лиама, а по-настоящему серьёзным.

— Два года назад, пятнадцатого сентября, Джейс вёз Маркуса с вечеринки. Дорога была мокрая после дождя. В поворот вылетел пьяный водитель по встречной. Джейс успел вывернуть руль. Если бы он среагировал на долю секунды позже, они бы погибли оба.

Она замолчала. Я слушала, затаив дыхание.

— Маркус выжил. Но сломал позвоночник. С тех пор он в реабилитационном центре. Врачи говорят, шансы есть — небольшие, но есть. Он может снова начать ходить. Но на это уйдут годы. И много денег.

— И Джейс... — я запнулась. — Он винит себя?

— Да, — Джесс кивнула. — Хотя это не его вина. Тот водитель был пьян в стельку. Следователи сказали: Джейс сделал всё, что мог. Он спас их обоих. Но ты же его знаешь. Он не умеет прощать себя.

У меня сжалось горло. Вот почему он не спит по ночам. Вот почему он гоняет на байке так, будто хочет разбиться. Вот почему его глаза иногда становятся такими тёмными, что кажется — в них можно утонуть.

— Почему он мне не рассказал?

— Потому что это его самая большая боль, — Джесс посмотрела мне в глаза. — Он никому не рассказывает. Отцу — нет. Мне — только потому, что я была там, когда это случилось, и знала всё с самого начала. А тебе...

— Мне он не доверяет?

— Наоборот. — Она покачала головой. — Я думаю, он доверяет тебе больше, чем кому-либо. Но именно поэтому не хочет, чтобы ты знала. Он боится, что ты посмотришь на него иначе.

— Я не посмотрю иначе.

— Я знаю. — Джесс мягко улыбнулась. — И ты знаешь. Осталось только, чтобы он сам это понял.

— Где он сейчас? — спросила я.

— Скорее всего, у Маркуса. Завтра годовщина, и он всегда проводит этот день с ним. Они почти не разговаривают, просто сидят вместе. Маркус говорит, что ему не нужны слова, но Джейс всё равно приходит. Каждый год.

Я встала. Внутри всё дрожало — не от страха, а от решимости.

— Где это? Где находится центр?

— Эйвери, — Джесс посмотрела на меня предостерегающе. — Может, не стоит? Он сам должен рассказать. Когда будет готов.

— Он никогда не будет готов. Ты сама это знаешь. — Я взяла рюкзак. — Если я буду ждать, когда он решится, я прожду всю жизнь. А он так и будет думать, что я отвернусь, если узнаю правду.

Джесс помолчала. Потом кивнула — медленно, с уважением.

— Ладно. Записывай адрес.

Реабилитационный центр «Надежда» находился на другом конце города.

Я доехала на автобусе — долго, с пересадками, нервно теребя лямку рюкзака и прокручивая в голове всё, что рассказала Джесс. Мокрая дорога. Пьяный водитель. Вывернутый руль. «Если бы он среагировал на долю секунды позже, они бы погибли оба».

Он спас друга. Но два года жил так, будто убил его.

Я вошла в центр. Внутри пахло лекарствами и хлоркой. Светлые коридоры, кафельный пол, каталки у стен. На стенах висели плакаты: «Ты сильнее, чем думаешь», «Шаг за шагом», «Движение — это жизнь».

— Вы к кому? — спросила медсестра за стойкой.

— К Маркусу. Другу Джейса Хейла. Они сейчас здесь?

— Вторая дверь налево, — она махнула рукой. — Только что заходил.

Я пошла по коридору. Ноги были ватными. Сердце колотилось где-то в горле. Я не знала, что скажу. Я не знала, имеет ли вообще право врываться в эту часть его жизни. Но я знала одно: я не могу оставить его там одного.

Дверь была приоткрыта.

Я заглянула в щель. Джейс сидел на стуле рядом с больничной койкой. На койке, опираясь на подушки, полулежал парень примерно его возраста. У него было открытое лицо, растрёпанные тёмные волосы и улыбка, которая не вязалась с обстановкой, — слишком весёлая, слишком живая для больничной палаты. Его ноги были укрыты одеялом, а рядом с койкой стояло инвалидное кресло.

Они не разговаривали. Просто сидели. Джейс смотрел в окно, Маркус что-то листал в телефоне. И в этом молчании было столько всего — два года боли, два года дружбы, два года попыток простить себя, — что мне стало трудно дышать.

Я тихо постучала.

Джейс обернулся. Его лицо изменилось в долю секунды — от удивления к замешательству, от замешательства к чему-то похожему на страх.

— Эйвери? Откуда ты...

— Джесс рассказала, — сказала я тихо. — Вернее, я спросила. Не злись на неё. Я заставила.

— Ты не должна была...

— Знаю. Но я здесь.

Он смотрел на меня, и в его глазах была буря — гнев, страх, растерянность, и где-то глубоко, под всем этим, — облегчение. Как будто он ждал, что я приду, хотя сам не знал этого.

— Так это и есть та самая Эйвери? — раздался голос с койки. Маркус отложил телефон и теперь с интересом разглядывал меня. — Заходи. Дай хоть посмотреть на человека, который довёл моего друга до состояния побитого щенка.

— Я не побитый щенок, — автоматически ответил Джейс.

— Конечно, нет, — согласился Маркус. — Ты просто влюблённый щенок. Это другое.

Я вошла в палату. Джейс не двинулся с места, но и не остановил меня.

— Я Маркус, — представился парень и протянул руку. — Лучший друг этого придурка. И его личный психотерапевт, судя по всему.

— Эйвери, — я пожала его ладонь. Она была тёплой и крепкой. — Я много о тебе слышала.

— Правда? — он покосился на Джейса. — Надеюсь, только хорошее?

— Только правдивое, — ответила я словами мамы.

Маркус рассмеялся.

— Мне нравится эта девушка, — объявил он. — Джейс, если ты её упустишь, я на тебя обижусь.

Джейс ничего не ответил. Он просто стоял у окна, скрестив руки на груди, и смотрел на нас. Его лицо было непроницаемым, но плечи — напряжёнными до предела.

— Ты, наверное, знаешь, зачем я здесь, — сказала я Маркусу.

— Догадываюсь, — он кивнул. — Хочешь услышать мою версию?

— Хочу.

— Тогда садись.

Я села на край второго стула. Маркус устроился поудобнее на подушках. Джейс продолжал стоять у окна — не вмешивался, но и не уходил.

— Два года назад, — начал Маркус, — мы поехали на вечеринку. Джейс был за рулём, потому что я выпил, а он — нет. Он вообще редко пьёт. Говорит, что от алкоголя мысли становятся медленными, а он этого не любит.

— Маркус...

— Молчи, Хейл. Дай мне сказать.

Джейс замолчал. Маркус продолжил:

— Мы возвращались домой. Дорога была мокрая, но он вёл аккуратно. Я даже задремал на пассажирском сиденье. А потом — свет фар. Встречная машина вылетела на нашу полосу. Пьяный мужик за рулём, он даже не затормозил.

Маркус сделал паузу. Его лицо стало серьёзным, но голос не дрожал.

— Джейс вывернул руль. За долю секунды до удара. Если бы он этого не сделал, удар был бы лобовым. Мы бы оба погибли. Но он успел. Удар пришёлся на мою сторону.

— Маркус... — снова начал Джейс, но тот его перебил:

— Заткнись, я не закончил. — Он повернулся ко мне. — Я сломал позвоночник. Врачи сначала говорили, что я не буду ходить. Но потом выяснилось, что спинной мозг повреждён не полностью. Есть шанс. Небольшой, но есть. Если работать — каждый день, годами, — я могу встать на ноги.

Он улыбнулся — не горько, а светло, с какой-то удивительной для человека в его положении надеждой.

— Вот почему я здесь, — продолжил он. — Не доживать. Не ждать чуда. А работать. Каждый день. Шаг за шагом, как на плакате в коридоре. У меня уже есть частичная чувствительность в правой ноге. Врачи говорят, это хороший знак.

Я выдохнула — оказывается, я всё это время не дышала.

— И Джейс... он помогает?

— Он оплачивает всё, — сказал Маркус. — Из своих денег. С гонок. Отец предлагал помощь, но Джейс отказался. Сказал, что это его ответственность.

— Потому что я был за рулём, — глухо произнёс Джейс.

— Потому что ты мой друг, — поправил Маркус. — И потому что ты упёртый идиот, который не умеет принимать помощь. Но я над этим работаю.

Он подмигнул мне.

— Может, ты его научишь? Принимать помощь?

— Я пытаюсь, — сказала я. — Но он сопротивляется.

— Это он умеет, — Маркус кивнул. — Сопротивляться у него лучше всего получается.

Я посмотрела на Джейса. Он стоял, опустив голову, и его кулаки были сжаты. Я видела, как напряглись мышцы на его шее, как дрогнул кадык, когда он сглотнул.

— Ты слышишь его? — тихо спросила я, подходя к нему. — Он не винит тебя. Никто не винит.

— Это ничего не меняет.

— Меняет. — Я встала перед ним и заставила поднять глаза. — Если бы не ты, он был бы мёртв. Ты спас его. А теперь ты даёшь ему шанс снова ходить. Ты не просто герой, Джейс. Ты — причина, по которой у него есть будущее.

— Я не герой.

— Герои тоже ошибаются. Герои тоже чувствуют вину. Но они не перестают быть героями.

Он смотрел на меня долго — так долго, что время, казалось, остановилось. А потом сделал шаг вперёд и обнял меня. Крепко. Отчаянно. Как будто я была единственным, что держало его на плаву.

— Прости, — прошептал он мне в волосы. — За то, что не сказал. За то, что отталкивал.

— Ты расскажешь мне всё, — ответила я. — Когда будешь готов. А пока... просто будь.

— Ладно, — раздался голос Маркуса. — Это очень трогательно, но у меня по расписанию физиотерапия через десять минут. Давайте, голубки, идите. И зайдите на следующей неделе. Оба. Я покажу тебе, Эйвери, как я уже могу шевелить правой ногой. Это пока не шаг, но начало.

Джейс отстранился и посмотрел на меня.

— Придёшь?

— Приду.

— Тогда договорились, — Маркус подмигнул мне. — Береги его. Он только с виду грозный. А внутри — плюшевый.

— Я заметила.

— Эй! — возмутился Джейс. — Я не плюшевый!

— Конечно, нет, — согласился Маркус. — Ты грозный плюшевый. Это другое.

Мы вышли из палаты. В коридоре Джейс взял меня за руку — просто взял и не отпускал, пока мы шли к выходу.

— Спасибо, — сказал он.

— За что?

— За то, что пришла. За то, что не испугалась.

— Я не боюсь тебя, Джейс. Я боюсь за тебя. Это другое.

Он остановился у дверей и повернулся ко мне. Его глаза больше не были закрытыми. Они были открытыми. Уязвимыми. Настоящими.

— Ты единственная, кто видит меня, — сказал он. — Не принца. Не наследника. Не виноватого. Просто меня.

— Потому что ты — это всё, что мне нужно, — ответила я.

Он наклонился и коснулся губами моего лба. Лёгкое, почти невесомое прикосновение — но от него по всему телу разлилось тепло.

— Поехали домой, — сказал он.

— Поехали.

Мы сели на байк — я сзади, обхватив его руками, прижимаясь щекой к его кожаной куртке. Ветер свистел в ушах, город мелькал за окнами, и впервые за долгое время я чувствовала, что между нами больше нет стен.

Глава 9. После боя

Мы ехали молча.

Байк рассекал вечерний воздух, фонари мелькали мимо жёлтыми вспышками, и я прижималась щекой к его спине, чувствуя тепло, исходящее от него сквозь кожаную куртку. Он не гнал — для него это была почти прогулочная скорость, — и я была благодарна за это. Мне нужно было время, чтобы переварить всё, что я узнала.

Маркус. Авария. Два года вины, которую Джейс носил в себе, никому не показывая.

И то, как он посмотрел на меня, когда я вошла в палату. Испуганно. Как будто я могла исчезнуть, узнав правду.

Дом встретил нас тишиной. Родители ещё не вернулись — Чарльз снова задержался на работе, а мама, кажется, поехала с ним. Джейс заглушил двигатель и слез с байка, но не пошёл в дом. Он просто стоял, держа шлем в руке, и смотрел на тёмные окна.

— Ты в порядке? — спросила я.

— Не знаю, — ответил он честно. — Я не привык, чтобы кто-то знал. Про Маркуса. Про аварию. Это всегда было... моим. Только моим.

— Теперь это наше, — сказала я.

Он повернулся. В свете фонаря его лицо казалось вырезанным из камня — резкие черты, глубокие тени, и глаза, в которых всё ещё плескалась буря.

— Ты не обязана нести это, — сказал он. — Это не твоя ноша.

— Я знаю, что не обязана. Но я здесь. — Я шагнула ближе. — Ты же сам сказал: мы союзники. А союзники не бросают друг друга.

— Это был не бой. Это было... я просто сидел там и жалел себя.

— Нет. — Я покачала головой. — Ты сидел там с другом, которому нужна твоя поддержка. Ты был рядом. Это не жалость к себе, Джейс. Это верность.

Он долго смотрел на меня. Потом уголок его губ дрогнул.

— Ты всегда знаешь, что сказать?

— Нет. Обычно я говорю не то, что нужно, и потом жалею. Но с тобой... с тобой я просто говорю правду.

— Это самое трудное, — сказал он. — Правда.

— Я знаю.

Мы стояли у гаража, и ночной ветер шевелил листья старого дуба. Где-то далеко лаяла собака. В доме напротив зажёгся свет. Мир продолжал жить своей жизнью, а мы застыли в этом моменте, как в янтаре.

— Знаешь, что самое странное? — спросил он вдруг.

— Что?

— Я думал, что если ты узнаешь, ты отшатнёшься. Что ты увидишь во мне виноватого. Сломанного. А ты... — он осёкся.

— А я?

— Ты просто взяла и приехала. — Он покачал головой. — Ты даже не знала адреса. Ты могла заблудиться. Но ты приехала.

— Я же говорила: я волновалась.

— Из-за меня.

— Из-за тебя.

Он сделал шаг вперёд. Теперь между нами было не больше ладони. Я чувствовала его дыхание — тёплое, сбивчивое, пахнущее мятной жвачкой. Его глаза — янтарные, тёмные в полумраке — смотрели на меня так, будто видели впервые. И в этом взгляде было всё: благодарность, страх, и что-то ещё — что-то, чему мы оба пока не могли дать имя.

Он поднял руку. Медленно, неуверенно, как будто спрашивая разрешения. Коснулся моей щеки — кончиками пальцев, почти невесомо. Я замерла. Его ладонь легла на мою скулу, большим пальцем он провёл по линии подбородка.

— Эйвери... — его голос был хриплым.

— Что?

Он смотрел на меня. Между нами повисло что-то огромное, невысказанное, пульсирующее в воздухе, как сердцебиение. Я видела, как он борется с собой. Как хочет сказать что-то — и не может. Как хочет шагнуть вперёд — и замирает на месте.

— Ничего, — сказал он наконец и убрал руку.

Холод коснулся моей щеки там, где только что были его пальцы. Я почувствовала укол разочарования — и одновременно облегчение. Потому что я тоже не была готова. К тому, что могло случиться, если бы он не отступил.

— Пойдём в дом, — сказала я.

— Пойдём.

Мы зашли в особняк. Он проводил меня до двери моей комнаты и остановился на пороге.

— Эйвери.

— Да?

— Спасибо. За то, что приехала. За то, что... не испугалась.

— Я не боюсь тебя, Джейс. Я боюсь за тебя. Это другое.

Он кивнул. Его глаза на секунду задержались на моих губах — и тут же отвел взгляд.

— Спокойной ночи, союзница.

— Спокойной ночи, союзник.

Я закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Сердце колотилось как сумасшедшее. Я всё ещё чувствовала его пальцы на своей щеке. И знала, что он, за стеной, стоит так же — прислонившись к двери, пытаясь унять дыхание.

Мы ходили по краю. И оба знали, что рано или поздно сорвёмся.

Но не сегодня.

Сегодня мы просто остались живы. И это было уже много.

На следующий день в школе Джесс ждала меня у шкафчиков.

— Ну? — спросила она вместо приветствия. — Как всё прошло?

— Ты была права, — сказала я. — Он сам должен был рассказать. Но я рада, что ты меня подтолкнула.

— Я не подталкивала. Я просто дала тебе адрес.

— Это и было подталкивание.

— Ну, — она улыбнулась, — возможно, самую капельку. Он в порядке?

— Будет в порядке. Ему нужно время.

— У нас у всех его полно. — Она взяла меня под руку. — Ладно, пойдём. Лиам сегодня принёс в научный клуб какие-то мармеладные молекулы. Обещал показать.

— Мармеладные молекулы?

— Не спрашивай. Это надо видеть.

Мы пошли по коридору. Саманта и её свита снова прошли мимо, глядя строго перед собой. Я проводила их взглядом и покачала головой.

— До сих пор не могу привыкнуть, что они просто... проходят мимо.

— А ты хочешь, чтобы они устраивали тебе травлю? — Джесс приподняла бровь.

— Нет, конечно. Просто странно. Как будто меня не существует.

— Это и есть цель, — сказала Джесс. — Джейс не просил их быть с тобой милыми. Он просто сказал, чтобы они забыли о твоём существовании. И они забыли. Буквально.

— Он мог бы просто попросить их быть вежливыми.

— Ты плохо знаешь Саманту, — Джесс усмехнулась. — Она не понимает слова «вежливость». Она понимает только силу. Джейс это знает. Поэтому и говорил с ней на её языке.

— Это немного пугает.

— Что именно? Что он способен на такое?

— Нет. — Я покачала головой. — Что он сделал это ради меня. И ничего не сказал.

Джесс посмотрела на меня долгим, понимающим взглядом.

— Он не говорит. Он делает. Это его способ... проявлять заботу. Неуклюжий, но искренний.

— Как с Маркусом, — сказала я тихо.

— Как с Маркусом, — согласилась она.

Мы подошли к лаборатории, где Лиам уже расставлял на столе какие-то разноцветные колбы. Его лицо осветилось, когда он увидел Джесс, и он чуть не уронил пробирку.

— Осторожнее с реактивами, — сказала Джесс, садясь напротив. — Если ты взорвёшь лабораторию, у меня не будет шанса обойти тебя на следующем конкурсе.

— Ты и так обойдёшь, — ответил Лиам, поправляя очки. — Но я хотя бы умру героем.

— Героем с мармеладными молекулами?

— Звучит как название рок-группы.

Джесс рассмеялась. Я стояла в дверях и смотрела на них. На Лиама, который краснел каждый раз, когда она улыбалась. На Джесс, которая пыталась это скрыть, но у неё плохо получалось.

Кажется, в этой школе завязывалась ещё одна история. Но в отличие от нашей с Джейсом, эта была лёгкой. Без острых углов. Без страха сорваться в пропасть.

Я позавидовала им. Самую капельку.

Глава 10. Уроки ревности

Прошла неделя после поездки к Маркусу.

Неделя, за которую всё изменилось — и ничего не изменилось одновременно. Мы по-прежнему завтракали вместе, перебрасывались колкостями, сталкивались в коридорах и на лестницах. Но теперь в воздухе между нами висело что-то новое. Недосказанное. Опасное.

Его взгляды стали длиннее. Мои — тоже. Он находил поводы коснуться меня — передавая чашку, придерживая дверь, поправляя лямку моего рюкзака. Его пальцы задерживались на моей коже на секунду дольше, чем нужно. И каждый раз, когда он отводил руку, я чувствовала холод на том месте, где только что было его тепло.

А потом в школе появился Кайл.

Это случилось во вторник. Я сидела в столовой с Джесс и Лиамом, когда к нашему столу подошёл парень. Высокий, спортивный, с открытым лицом и немного смущённой улыбкой. Капитан школьной футбольной команды — я видела его раньше в коридорах. Он был популярен, но никогда не входил в свиту Саманты и не смотрел на меня свысока.

— Привет, — сказал он, глядя прямо на меня. — Ты Эйвери, верно?

— Да. — Я отложила вилку. — А ты...

— Кайл. Кайл Роджерс. — Он чуть заметно нервничал, переминаясь с ноги на ногу. — Слушай, я давно хотел подойти. Ты, наверное, меня не замечала, но я... в общем, я видел тебя в библиотеке. И на фотовыставке в прошлом месяце — там были твои снимки, да? Они крутые.

Я моргнула. Мои снимки? Я и не знала, что кто-то их видел.

— Спасибо, — сказала я.

— Я хотел спросить... — Он выдохнул и выпалил: — Может, сходим куда-нибудь? В кино, например? В субботу? Только ты и я. Никакого подвоха.

За нашим столом повисла тишина. Лиам перестал жевать. Джесс приподняла бровь и посмотрела на меня.

— В кино? — переспросила я.

— Да. Просто фильм. Попкорн. Ничего особенного. — Он улыбнулся, и его улыбка была искренней. — Ты вроде клёвая, и я давно хотел познакомиться поближе. Но если не хочешь — я пойму.

— Она согласна, — сказала Джесс прежде, чем я успела открыть рот.

— Что? — я повернулась к ней.

— Согласна, — повторила Джесс, глядя на меня с невинным выражением лица. — У тебя же нет планов на субботу.

— Но...

— Вот и отлично. — Кайл просиял. — Тогда в семь? Я заеду за тобой. Ну, или встретимся у кинотеатра — как тебе удобнее.

— Я... ладно, — сказала я, сдавшись. — Давай в семь. У кинотеатра.

— Круто! — Он улыбнулся ещё шире. — Тогда до субботы.

Он ушёл, и я повернулась к Джесс, готовая испепелить её взглядом.

— Ты зачем это сделала?!

— Потому что тебе нужно ходить на свидания, — сказала она спокойно, возвращаясь к своему салату. — Ты уже месяц живёшь в этом городе и никуда не выходишь, кроме школы и дома. Это ненормально.

— Мне не нужно на свидания.

— Нужно. Хотя бы для того, чтобы понять, чего ты хочешь. — Она подняла глаза. — И кого.

— Я знаю, чего я хочу.

— Правда? — Она наклонилась ближе и понизила голос, чтобы Лиам не услышал. — Ты хочешь сидеть дома и ждать, пока твой сводный брат перестанет быть твоим сводным братом? Или ты хочешь попробовать что-то нормальное?

— Это другое. Ты не понимаешь.

— Я понимаю больше, чем ты думаешь. — Она вздохнула. — Послушай, Кайл — хороший парень. Я его знаю сто лет. Он не из этих, — она кивнула в сторону стола Саманты. — Он правда смотрел на тебя. На фотовыставке, в библиотеке. Я сама видела.

— И что?

— И то, что он тебе интересен. Может, не так, как Джейс, но он тебе интересен. И ты заслуживаешь хотя бы одного нормального свидания. Без драм. Без надрыва. Просто кино и попкорн.

Я замолчала. Она была права — в чём-то. Кайл действительно казался... нормальным. Без тёмного прошлого, без шрамов, без брони. Просто парень, которому понравилась девушка.

— Ладно, — сказала я. — Одно свидание.

— Вот и умница. — Джесс улыбнулась. — А теперь ешь. У тебя салат остывает.

Вечером того же дня я сидела на кухне и делала вид, что читаю учебник. Джейс вошёл, достал из холодильника сок и сел напротив.

— Слышал, у тебя свидание, — сказал он без предисловий.

Я подняла глаза. Его лицо было непроницаемым, но пальцы слишком крепко сжимали стакан.

— Джесс рассказала?

— Нет. Кайл Роджерс — капитан футбольной команды. Об этом уже половина школы говорит. — Он сделал глоток. — Он придурок, кстати.

— Ты его знаешь?

— Достаточно, чтобы знать, что он придурок.

— Джесс говорит, что он хороший.

— Джесс вообще слишком добрая. — Он отставил стакан. — А ты что думаешь?

— Я думаю, что он единственный, кто заметил мои снимки на фотовыставке.

— Я тоже их заметил.

— Ты не в счёт. Ты живёшь со мной.

— И что? — Он скрестил руки на груди. — Я всё равно их заметил. Они были лучшими на выставке.

Я почувствовала, как щёки теплеют.

— Ты никогда не говорил.

— Говорю сейчас.

Мы замолчали. Он смотрел на меня через стол, и в его глазах было что-то, чего я не могла прочитать. Не злость. Не насмешка. Что-то другое.

— Почему ты не хочешь, чтобы я шла? — спросила я прямо.

— Я не говорил, что не хочу.

— Ты сказал, что он придурок.

— Это констатация факта.

— Ты ревнуешь?

Он замер. Его пальцы сжались на стакане.

— Я? — он фыркнул, но фырканье вышло неубедительным. — С чего бы?

— Вот и я не знаю. — Я отложила учебник. — Мы живём в одном доме. Ты мне не парень. Так почему ты сидишь здесь и допрашиваешь меня про свидание?

— Я не допрашиваю. Я интересуюсь.

— Зачем?

— Потому что... — он осёкся. Отвёл глаза. — Потому что ты никогда не была на свидании. И я не хочу, чтобы ты оказалась в неловкой ситуации.

— С Кайлом?

— С кем угодно. — Он встал и обошёл стол, останавливаясь рядом со мной. — Ты вообще умеешь ходить на свидания?

— Что значит «умеешь»?

— Ну, свидания — это не просто попкорн и фильм. Это... разговоры. Жесты. Моменты, когда нужно знать, что делать. А ты... — он осёкся.

— Что — я?

— Ты никогда не была с парнем, — сказал он тихо. — Не целовалась. Не держалась за руки в темноте кинозала. Я не хочу, чтобы твой первый опыт был неловким.

— С чего ты взял, что я не целовалась?

— А ты целовалась?

Я открыла рот и закрыла. Потому что он был прав. У меня не было никого. В старой школе надо мной смеялись из-за секонд-хенда, в новой — я была «бедной родственницей Хейлов». Парни не выстраивались в очередь. И единственный, о ком я думала последние недели, сидел сейчас напротив меня и делал вид, что ему всё равно.

— Вот видишь, — сказал он. — Ты не готова.

— И что ты предлагаешь?

— Пари.

— Какое еще пари?

— Полезное. — Он опёрся о стол рядом со мной. — Ты не умеешь целоваться. Не умеешь держать себя на свидании. Не знаешь, что делать, когда парень наклоняется к тебе в темноте кинозала. Я прав?

— Допустим.

— А я... — он замолчал, подбирая слова. — Я не умею ревновать. Не умею признавать, что кто-то может быть мне важен. Я десять лет никого не подпускал близко и думал, что это нормально.

— Это не нормально.

— Я знаю. — Он посмотрел мне прямо в глаза. — Поэтому вот моё предложение: ты учишь меня тому, что значит доверять. Тому, что значит быть... живым. А я учу тебя всему, что нужно знать перед свиданием. Как целоваться. Как отвечать. Как не краснеть. Без обязательств. Просто уроки.

— Уроки? — Моё сердце забилось быстрее.

— Да. К субботе ты будешь готова. Этот Кайл, — он чуть запнулся на имени, — будет приятно удивлён.

— Правила?

— Правило первое: никакой лжи. Если кто-то из нас начинает чувствовать что-то большее — он говорит честно.

— Правило второе: мы не переходим черту, — добавила я. — Мне ещё нет восемнадцати.

— Само собой. — Он кивнул. — Только уроки. Ничего запрещённого.

— Правило третье: если кто-то влюбляется — пари заканчивается.

— Боишься, что влюбишься? — спросил он.

— Боюсь, что ты.

— Я вообще ничего не боюсь, — сказал он. — Кроме одного: что ты пойдёшь на это свидание и поймёшь, что нормальные парни тебе нравятся больше.

— Нормальные парни?

— Ну, не сводные братья с кучей проблем. — Он попытался ухмыльнуться, но ухмылка вышла кривой. — Обычные. Как Кайл.

Я смотрела на него. На его напряжённые плечи. На пальцы, сжимающие край стола. На глаза, которые пытались казаться равнодушными и не могли.

— Ты ревнуешь, — сказала я.

— Это не ревность. Это...

— Что?

— Не знаю. — Он выдохнул. — Что-то новое. Что-то, чему я ещё не придумал название.

Я протянула руку.

— Идёт. Уроки до субботы.

Он пожал мою ладонь. Его пальцы сомкнулись вокруг моих, тёплые и крепкие, и на секунду задержались.

— Тогда начнём прямо сейчас, — сказал он.

Мы сидели в гостиной. Родители снова уехали — на этот раз на какой-то деловой ужин, — и дом был пуст. Джейс сидел на диване напротив меня, и его лицо было сосредоточенным.

— Урок номер один, — объявил он. — Зрительный контакт.

— Это я умею.

— Правда? — Он наклонился вперёд. — Тогда смотри на меня.

Я посмотрела. Секунда. Две. Три. Его глаза были янтарными с золотыми крапинками. Я никогда не замечала крапинок раньше.

— Ты моргнула, — сказал он.

— Все моргают!

— На свидании — нет. Когда парень смотрит на тебя, ты должна держать взгляд. Это показывает уверенность.

— Я уверена.

— Тогда не моргай.

Я попыталась. Через пять секунд глаза начали слезиться, и я расхохоталась.

— Это невозможно!

— Возможно. — Он улыбнулся. — Но ты молодец. Для первого раза.

— Какой следующий урок?

— Поцелуй.

Я замерла.

— Что?

— Ты сказала, что не умеешь целоваться. Кайл в кинозале попытается тебя поцеловать. Ты хочешь, чтобы твой первый поцелуй был с ним?

— А с кем? С тобой?

— Это просто урок, — сказал он, и его голос стал ниже. — Никаких чувств. Помнишь?

— Помню.

Он подвинулся ближе. Теперь между нами была всего одна диванная подушка. Я чувствовала его запах — мята, гель для душа, что-то ещё, только его.

— Главное правило поцелуя, — сказал он, — не думать. Если ты думаешь, ты напрягаешься. А если ты напрягаешься, ничего не получится.

Я не ответила. Вместо этого я подалась вперёд и коснулась губами его губ.

Это был лёгкий, нерешительный поцелуй — вопрос, а не утверждение. Но он ответил сразу. Его ладонь легла на мой затылок, пальцы зарылись в волосы, и поцелуй стал глубже. Не грубый — но уверенный. Как будто он ждал этого. Как будто он хотел этого.

— Вот так, — прошептал он, отрываясь на секунду. — Мягче. Не торопись.

— Я не тороплюсь.

— Ты дрожишь.

— Это не от страха.

— Тогда от чего?

Я не ответила. Вместо этого я поцеловала его снова. Его рука скользнула по моей спине, притягивая ближе.

— Урок номер три, — выдохнул он между поцелуями. — Шея.

Его губы переместились с моих губ на скулу, на висок, на мочку уха. Потом — ниже, по шее, к ямочке между ключицами. Я закусила губу, чтобы не застонать.

— Здесь особенно чувствительно, — прошептал он. — Если Кайл доберётся сюда...

— Я не хочу, чтобы Кайл...

— Знаю.

Он поднял голову и посмотрел на меня. Его глаза были тёмными, расширенными.

— Мы не переходим черту, — напомнил он.

— Я помню.

— Урок окончен.

Он поцеловал меня в лоб — нежно, почти целомудренно — и встал.

— Завтра продолжим.

— Что будем проходить?

— Прикосновения. — Он уже шёл к двери. — Домашнее задание: практиковать зрительный контакт. На Кайле. Посмотрим, выдержит ли он.

— Ты ревнуешь, — сказала я ему в спину.

Он остановился в дверях.

— Я знаю, — сказал он, не оборачиваясь. — Это меня и пугает.

И вышел.

Глава 11. Прикосновения

Следующий урок случился в четверг.

Родители снова уехали — на этот раз на благотворительный аукцион, где Чарльз собирался купить какую-то картину, а мама — «поддержать его морально». Она подмигнула мне, когда говорила это, и я поняла: она просто искала повод побыть с ним вдвоём. За последние недели они стали ближе — я видела это по тому, как он клал руку на её плечо, когда думал, что никто не смотрит. По тому, как она поправляла его галстук перед выходом.

— Мы вернёмся поздно, — сказала мама, целуя меня в щёку. — Не скучайте.

— Постараемся, — ответил Джейс, и в его голосе было что-то такое, от чего у меня по спине побежали мурашки.

Когда двери закрылись, он повернулся ко мне.

— Ну что, союзница? Урок номер четыре.

— Какой?

— Прикосновения. — Он шагнул ближе. — Настоящие. Не те, что были в прошлый раз.

— А чем они отличаются?

— В прошлый раз мы просто... пробовали. А сегодня, — его глаза потемнели, — сегодня мы будем учиться чувствовать.

Мы поднялись в его комнату.

Это было впервые. До этого уроки проходили в гостиной — на нейтральной территории. Но сегодня он взял меня за руку и повёл наверх. Его комната оказалась больше моей — с панорамным окном, выходящим на сад, с широкой кроватью, застеленной тёмно-серым бельём, с полками, заставленными книгами и кубками с соревнований по мотокроссу. На стене висела карта города с отмеченными маршрутами. На тумбочке — старая фотография в рамке: женщина с яркими глазами и светлыми волосами.

— Твоя мама? — спросила я.

— Да. — Он взял рамку и повернул её лицом вниз. — Сегодня не хочу о ней думать.

— Почему?

— Потому что она тоже ушла. Как все. — Он сел на край кровати. — А ты пока здесь.

Я села рядом. Между нами было расстояние в ладонь. Тишина в комнате была плотной, почти осязаемой, и я слышала, как бьётся моё сердце.

— Урок номер четыре, — повторил он. — Настоящие прикосновения.

— С чего начнём?

— С самого простого. — Он повернулся ко мне. — Когда я касаюсь тебя, я хочу, чтобы ты говорила, что чувствуешь. Не думала. Не анализировала. Просто чувствовала. Хорошо?

— Хорошо.

Он взял мою ладонь и положил себе на колено. Его пальцы были горячими, и от этого простого прикосновения по моей руке побежало тепло.

— Что ты чувствуешь? — спросил он.

— Жар. Твои пальцы горячее моих.

— Ещё?

— Твоя кожа... она чуть шершавая. Мозоли.

— От руля. — Он провёл большим пальцем по моей ладони. — Дальше.

— Ты держишь меня крепко, но не давишь. Как будто боишься сломать.

— Я не боюсь. Я просто знаю, что ты хрупкая.

— Я не хрупкая.

— Все так говорят. — Он улыбнулся уголком губ. — А теперь поменяемся. Ты касаешься меня.

Я подняла руку и коснулась его лица. Кончиками пальцев провела по скуле, по подбородку, по линии челюсти. Лёгкая щетина кольнула подушечки пальцев.

— Что ты чувствуешь? — спросил он, и его голос стал ниже.

— Твою щетину. Она колется.

— Ещё?

— Твоё дыхание. Оно стало чаще.

— Твоё тоже. — Он накрыл мою ладонь своей. — А теперь закрой глаза.

— Зачем?

— Так чувствуется острее. Доверься мне.

Я закрыла глаза. Темнота сразу обострила все ощущения. Я слышала его дыхание — неровное, сбивчивое. Чувствовала тепло его тела, исходящее волнами. Запах — мята, гель для душа, что-то мускусное, только его.

Его пальцы коснулись моей щеки. Провели по скуле, по виску, заправили прядь волос за ухо. Медленно. Почти мучительно медленно.

— Что ты чувствуешь? — прошептал он.

— Твои пальцы. Они дрожат.

— Это не дрожь. Это пульс. — Он провёл большим пальцем по моим губам. — А теперь?

— Твоё сердце. Я чувствую, как оно бьётся. Даже через пальцы.

— Оно бьётся для тебя.

Я открыла глаза. Он смотрел на меня в упор — тёмным, голодным взглядом, в котором было всё, что мы не говорили вслух.

— Это всё ещё урок? — спросила я.

— Да. — Он убрал руку. — Но теперь я хочу, чтобы ты сама показала, чего ты хочешь. Прикоснись ко мне так, как тебе хочется.

Я колебалась лишь секунду. Потом положила ладони на его плечи и медленно провела вниз, по груди, чувствуя, как напрягаются мышцы под тонкой тканью футболки. Его пресс сократился под моими пальцами — он втянул воздух сквозь зубы.

— Хорошо, — выдохнул он. — Дальше.

Я потянула край его футболки вверх. Он помог мне — стянул её через голову и бросил на пол. Теперь его торс был обнажён: рельефные мышцы, татуировка на рёбрах — дата аварии, — шрам над ключицей. Я провела пальцами по татуировке, обвела каждую цифру, и он вздрогнул.

— Маркус идёт на поправку, — перебила я. — Он уже шевелит правой ногой.

— Да. — Он выдохнул. — Шевелит.

Он посмотрел на меня — и в его глазах было что-то, чего я раньше не видела. Благодарность? Облегчение?

— Ты удивительная, — сказал он.

— Ты повторяешься.

— Потому что это правда.

Он наклонился и поцеловал меня — глубоко, медленно, без спешки. Его руки легли на мою талию, сжали, притягивая ближе. Я запустила пальцы в его волосы, и он издал низкий, горловой звук.

— Теперь ты, — сказал он, отрываясь. — Я хочу чувствовать тебя. Без преград.

Он потянул край моей футболки. Я кивнула. Ткань скользнула вверх, и через секунду футболка полетела на пол вслед за его. Я осталась в бюстгальтере — простом, чёрном, без кружев.

— Красиво, — сказал он.

— Обычный.

— На тебе всё красиво.

Он провёл ладонями по моим плечам, по ключицам, по груди поверх ткани. Его большие пальцы обвели контур чашечек — медленно, дразняще, — и я закусила губу, чтобы не застонать.

— Не сдерживайся, — прошептал он. — Я хочу слышать тебя.

— Родители...

— Их нет. Здесь только мы.

Его пальцы нашли застёжку бюстгальтера. Он посмотрел на меня, спрашивая разрешения. Я кивнула. Застёжка поддалась, и тонкая ткань соскользнула с моих плеч.

Я никогда не была полностью обнажённой перед кем-то. В старой школе я пряталась в раздевалке, переодеваясь за шторкой. В новой — избегала общего душа после физкультуры. А сейчас я сидела перед ним, и его взгляд скользил по моему телу с таким выражением, будто он видел что-то священное.

— Ты совершенна, — сказал он.

— Ты говоришь это каждой девушке?

— Нет. — Он покачал головой. — Только тебе.

Он наклонился и поцеловал мою ключицу. Потом — ложбинку между грудью. Его губы были горячими и мягкими, и каждое прикосновение отдавалось электрическим разрядом где-то глубоко внутри. Я запустила пальцы в его волосы, прижимая его голову ближе.

— Что ты чувствуешь? — спросил он, и его дыхание обожгло мою кожу.

— Твои губы. Они...

— Что?

— Они везде. Я не могу думать.

— А ты не думай. Чувствуй.

Его язык обвёл сосок — сначала один, потом второй, — и я выгнулась ему навстречу, не в силах сдержать стон. Он издал низкий, удовлетворённый звук и продолжил — медленно, методично, как будто у него было всё время мира. Его губы скользили по моей груди, по животу, по рёбрам, оставляя влажные дорожки на коже. Одна его ладонь легла на моё бедро, сжала, а вторая — скользнула по внутренней стороне, поднимаясь выше.

— Можно? — спросил он, и его голос был хриплым, срывающимся.

— Да, — выдохнула я.

Его пальцы скользнули под резинку моих джинсов. Я замерла на секунду — не от страха, а от остроты ощущений. Он заметил и остановился.

— Всё в порядке?

— Да. Просто... продолжай.

Он расстегнул пуговицу. Медленно потянул молнию вниз. Джинсы соскользнули с моих бёдер, и он стянул их до щиколоток, а потом и совсем отбросил в сторону. Я осталась перед ним в одних трусиках — простых, чёрных, как и бюстгальтер.

— Ты дрожишь, — сказал он.

— Это не от холода.

— Я знаю.

Он уложил меня на кровать и навис сверху, опираясь на локти. Его бёдра оказались между моих, и я почувствовала его возбуждение даже через ткань его джинсов. Твёрдое. Горячее. Он не двигался — просто смотрел на меня, и в его глазах была буря.

— Мы не переходим черту, — сказал он. — Я помню.

— Я тоже.

— Но я хочу, чтобы ты узнала, что такое удовольствие. Без страха. Без боли. Просто удовольствие.

— Покажи.

Он наклонился и поцеловал меня — глубоко, жадно, совсем не так, как в прошлые разы. Его язык скользнул в мой рот, и поцелуй стал требовательным, почти грубым. Его ладонь легла на моё бедро, погладила, сжала, а потом скользнула под резинку трусиков.

Я ахнула. Он замер.

— Продолжай, — прошептала я.

Его пальцы коснулись самого чувствительного места — сначала нежно, почти невесомо, потом с большим давлением. Он двигался медленно, изучающе, находя именно тот ритм, от которого мои глаза закатывались, а дыхание сбивалось. Его большой палец рисовал круги на клиторе, пока остальные пальцы скользили ниже, к влажному теплу, которое он сам и вызвал.

— Ты мокрая, — прошептал он, и в его голосе было что-то похожее на гордость. — Это хорошо. Это значит, что тебе нравится.

— Мне... — я не могла говорить. — Джейс...

— Что?

— Я... я никогда...

— Никогда не кончала? — закончил он за меня. — Я знаю. Сегодня ты узнаешь, каково это.

Он ускорил движения. Его пальцы знали, что делали, — они находили самые чувствительные точки, нажимали именно так, как нужно, и мир перед моими глазами начал расплываться. Я вцепилась в его плечи, оставляя ногтями красные полосы на татуированной коже. Мои бёдра двигались в такт его пальцам, и я больше не контролировала своё тело — оно жило своей жизнью, подчиняясь его прикосновениям.

— Вот так, — шептал он. — Отпусти себя. Я держу тебя.

И я отпустила.

Оргазм накатил волнами — не резкий, не ослепительный, а глубокий, пульсирующий, идущий из самой сердцевины тела. Я вскрикнула, выгнулась дугой, и он накрыл мои губы своими, поглощая этот крик. Мои мышцы сжимались вокруг его пальцев снова и снова, пока последняя волна не схлынула, оставив меня обессиленной и дрожащей.

Он убрал руку. Поднёс пальцы к губам и слизнул влагу — медленно, глядя мне прямо в глаза.

— Вот это и есть удовольствие, — сказал он. — Теперь ты знаешь.

Я не могла ответить. Я лежала, пытаясь отдышаться, и чувствовала, как внутри разливается тепло — не только физическое, но что-то другое. Что-то, чему я пока не могла дать имя.

Он лёг рядом, притянул меня к себе и укрыл одеялом. Его дыхание было тяжёлым, но он не просил ничего взамен.

— Ты не... — начала я.

— Нет. — Он покачал головой. — Сегодня был твой урок. Я подожду.

— Чего?

— Тебя. Твоего желания. Твоего дня рождения. — Он поцеловал меня в висок. — Я хочу, чтобы это было по-настоящему. Без спешки. Без страха.

— Ты странный, — сказала я.

— Я знаю. Но ты всё равно здесь.

Я прижалась к нему и закрыла глаза. Его сердце билось под моей щекой — ровно, спокойно. И где-то глубоко внутри я знала: эти уроки давно перестали быть уроками.

Но суббота приближалась. И свидание с Кайлом — тоже.

Глава 12. Свидание

Суббота наступила быстрее, чем я ожидала.

Всю пятницу я провела как в тумане. Уроки в школе пролетали мимо — я сидела, глядя в окно, и прокручивала в голове то, что случилось в четверг. Его пальцы. Его губы. То, как он смотрел на меня, когда думал, что я не вижу.

Джейс за завтраком вёл себя как обычно — колкости, ухмылки, дурацкие шутки про то, что я слишком громко слушаю музыку за стеной. Но когда наши взгляды встречались, его глаза темнели, и он отводил их первым. Всегда первым.

Джесс в школе заметила, что со мной что-то не так.

— Ты сегодня где-то не здесь, — сказала она на ланче. — Волнуешься перед свиданием?

— Немного.

— Не волнуйся. Кайл — хороший парень. Он не сделает ничего, чего ты не захочешь.

— Я знаю.

— Тогда в чём дело? — Она прищурилась. — Это из-за Джейса?

— Нет.

— Эйвери.

— Что?

— Ты врёшь хуже, чем Лиам, когда говорит, что не влюблён в меня.

— Эй! — возмутился Лиам, который сидел рядом и делал вид, что не слушает. — Я не...

— Помолчи, Чен. — Джесс махнула рукой и снова повернулась ко мне. — Что случилось?

Я помолчала. Потом сказала:

— У нас были... уроки.

— Уроки?

— Он учил меня целоваться. И не только.

Джесс поставила стакан на стол.

— Так. Рассказывай всё. Быстро.

Я рассказала. Не в деталях — но достаточно, чтобы Джесс поняла. Она слушала молча, и её лицо менялось — от удивления к пониманию, от понимания к чему-то похожему на восхищение.

— Он действительно тебя не тронул? — спросила она. — Ну, в смысле... не перешёл черту?

— Нет. Он сказал, что подождёт.

— Чёрт. — Она покачала головой. — Это серьёзно.

— Что серьёзно?

— Джейс Хейл, который ждёт. Джейс Хейл, который отказывается от секса, потому что хочет, чтобы это было «по-настоящему». — Она посмотрела на меня. — Ты понимаешь, что это значит?

— Нет.

— Это значит, что он влюблён. По уши. Безнадёжно.

— Мы не говорили о...

— Вам не нужно говорить. — Она взяла меня за руку. — Послушай, я рада, что у вас это происходит. Правда. Но сегодня у тебя свидание с нормальным парнем, у которого нет татуировки с датой аварии и отца-миллиардера. Просто попробуй. Хотя бы один вечер. Хорошо?

— Хорошо, — сказала я.

Но где-то глубоко внутри я знала, что мой выбор уже сделан.

Кинотеатр находился в центре города — большой, с неоновой вывеской и запахом попкорна, который чувствовался за квартал. Я пришла на десять минут раньше и теперь стояла у входа, нервно теребя лямку сумки.

— Эйвери!

Я обернулась. Кайл шёл ко мне через площадь — высокий, в тёмно-синем свитере и джинсах, с букетом полевых цветов в руке.

— Это тебе, — сказал он, протягивая букет. — Не знал, какие ты любишь, поэтому взял такие, которые пахнут летом.

— Спасибо. — Я приняла цветы и улыбнулась. — Они красивые.

— Ты тоже. — Он чуть покраснел. — В смысле, ты красивая. Я хотел сказать это ещё в школе, но там всегда столько народу...

— Ты тоже красивый, — сказала я, и это было правдой. У него были добрые глаза и открытая улыбка. С ним было легко.

— Ну что, идём? — Он кивнул на двери кинотеатра. — Фильм через пятнадцать минут.

— Идём.

Мы вошли внутрь. Он купил билеты, попкорн и два стакана колы, хотя я сказала, что могу заплатить за себя.

— Никаких «заплатить за себя», — сказал он. — Я тебя пригласил, я и плачу. Это правило.

— Чьё правило?

— Моё. — Он улыбнулся. — Я старомоден. Привыкай.

Мы сели в середине зала. Фильм был какой-то романтической комедией — я даже не запомнила названия. Кайл время от времени наклонялся ко мне и шептал комментарии — смешные, неглупые. Один раз его рука легла на подлокотник, и наши пальцы почти соприкоснулись. Он не пытался обнять меня или полезть с поцелуями, как это сделал бы кто-то другой. Он просто был рядом.

И это было... странно. Приятно. Но странно.

Я не чувствовала того напряжения, что с Джейсом. Не чувствовала электричества, пробегающего по коже от случайного прикосновения. Не чувствовала бабочек в животе.

Кайл был хорошим. Правильным. Лёгким.

Но он не был Джейсом.

После фильма мы вышли на улицу. Вечер был тёплым, и площадь перед кинотеатром была заполнена людьми. Кайл предложил прогуляться до набережной, и я согласилась. Мы шли вдоль реки, и он рассказывал про футбол, про свои планы на колледж, про то, как хочет стать спортивным врачом.

— А ты? — спросил он. — Что ты хочешь делать после школы?

— Фотографию. Хочу выставляться.

— У тебя получится. Я видел твои снимки — они живые. Как будто ты видишь то, чего не видят другие.

— Спасибо.

Он остановился и повернулся ко мне. Свет фонарей падал на его лицо, и в этот момент он был очень красив — по-настоящему, без всяких «но».

— Эйвери, — сказал он. — Я хотел спросить...

— Что?

— Можно тебя поцеловать?

Я замерла. Сердце забилось быстрее — но не от предвкушения. От неловкости.

— Я...

— Если не хочешь, просто скажи. — Он улыбнулся. — Никакого давления.

— Дело не в тебе. Дело во мне.

— У тебя кто-то есть?

Я помолчала.

— Не совсем. Но... есть человек, с которым всё сложно.

— Это тот, о ком ты думаешь, когда смотришь в окно? — спросил он. — Я видел тебя в библиотеке. Ты сидишь и смотришь в окно, как будто ждёшь кого-то.

— Ты заметил?

— Я многое замечаю. — Он не выглядел расстроенным. Скорее задумчивым. — Это Джейс?

Я вздрогнула.

— Почему ты...

— Потому что он смотрит на тебя так же, как ты в окно. — Кайл пожал плечами. — Я не слепой.

— Кайл, я...

— Не извиняйся. — Он взял мою ладонь и легонько сжал. — Я позвал тебя, потому что ты мне понравилась. Но я не хочу быть заменой. Ты заслуживаешь того, кто тебе нужен. Даже если это не я.

— Ты хороший, — сказала я. — Правда. Очень хороший.

— Я знаю. — Он улыбнулся. — Но, видимо, недостаточно проблемный, чтобы заинтересовать такую девушку, как ты.

— Дело не в проблемах.

— А в чём?

Я задумалась.

— В том, что некоторые люди застревают внутри тебя. Даже если ты не хочешь.

— Это любовь, — сказал он просто. — Иди к нему.

— Что?

— Иди. — Он отпустил мою руку. — Я дойду сам. А ты иди, пока не передумала.

Я стояла и смотрела на него. На его добрую улыбку. На его понимающие глаза.

— Ты удивительный, Кайл.

— Я знаю. — Он подмигнул. — Беги.

Я не побежала. Но пошла очень быстро.

Особняк встретил меня тишиной. Родители, кажется, уже вернулись — в гостиной горел свет, и я слышала мамин голос. Я хотела тихо проскользнуть к себе, но мама заметила меня.

— Эйвери! — Она вышла в холл. — Как прошло свидание?

— Хорошо, — сказала я. — Кайл очень милый.

— Он тебе нравится?

— Как друг. Не больше.

Мама внимательно посмотрела на меня.

— Есть кто-то другой?

Я замялась. Она была моей мамой. Она всегда знала, когда я вру. Но я не была готова сказать ей правду. Не сейчас. Не так.

— Всё сложно, — сказала я.

— Сложно — это нормально. — Она подошла и погладила меня по щеке. — Лишь бы этот кто-то был хорошим человеком.

— Он хороший. Просто... непростой.

— Как и все, кто чего-то стоит. — Она улыбнулась. — Иди спать. Завтра поговорим.

Я кивнула и пошла наверх. У двери в свою комнату я остановилась. Дверь Джейса была приоткрыта. Он сидел на кровати, уставившись в телефон, но когда я прошла мимо, он поднял голову.

— Как свидание? — спросил он. Его голос был ровным, но пальцы слишком крепко сжимали телефон.

— Хорошо.

— Он тебя поцеловал?

— Нет. Он хотел. Но я не позволила.

— Почему?

Я остановилась в дверях и посмотрела на него.

— Потому что думала о другом человеке.

Он медленно отложил телефон.

— О ком?

— О тебе, Джейс. О ком же ещё?

Он встал. Сделал шаг ко мне. Другой. Его ладони легли на мои плечи, потом скользнули выше, обхватили лицо.

— Я думал, ты выберешь его, — сказал он.

— Почему?

— Потому что он нормальный. Потому что с ним просто. Потому что он не я.

— Я не хочу нормального. — Я положила ладони на его грудь. — Я хочу тебя.

Он поцеловал меня — крепко, отчаянно, как будто я только что вернулась с войны, а не со свидания. Его руки обняли меня, прижали к себе, и я почувствовала, как быстро бьётся его сердце.

— Я думал, что сойду с ума, — прошептал он, отрываясь. — Весь вечер сидел и представлял, как он касается тебя, как ты улыбаешься ему...

— Я не улыбалась ему. Я думала о тебе.

— Правда?

— Правда.

Он уткнулся лбом в мой лоб. Его дыхание было горячим и сбивчивым.

— Это всё ещё уроки? — спросила я.

— Нет. — Он покачал головой. — Уроки закончились.

— А что теперь?

— Теперь — ты и я. Если ты этого хочешь.

— Хочу.

Он поцеловал меня снова — мягко, почти нежно. А потом отпустил.

— Иди спать. Поздно.

— Джейс...

— Я никуда не денусь. — Он улыбнулся. — Я теперь твой.

Я пошла в свою комнату и закрыла дверь. Прислонилась к ней спиной и улыбнулась.

За стеной было тихо. Но я знала — он тоже стоит там, прислонившись к двери. И улыбается.

Позже той же ночью я спустилась на кухню за водой и услышала голоса из гостиной. Родители не спали. Их голоса были приглушёнными, но я разобрала несколько фраз.

— ...ты видела, как он на неё смотрит? — голос Чарльза, жёсткий, резкий. — Это ненормально. Они живут под одной крышей. Он её сводный брат.

— Чарльз, — мамин голос, спокойный, но твёрдый, — они молодые. Это естественно.

— Естественно? — Он фыркнул. — Это разрушит всё. Если кто-то узнает...

— Никто не узнает. И даже если узнает — это их жизнь. Не наша.

— Это и наша тоже, Линда. Ты не понимаешь.

— Я понимаю, что ты боишься. Но твой сын...

— Он не справится с этим. Он всё испортит. Как всегда.

Я замерла в тени лестницы. «Он всё испортит. Как всегда». Эти слова резанули по живому. Вот что Чарльз думал о Джейсе. Вот почему он всегда был так холоден с ним. Не потому что не любил. А потому что не верил.

— Я поговорю с ним, — сказал Чарльз.

— Не смей, — мамин голос стал жёстче. — Ты только оттолкнёшь его ещё дальше.

— Лучше оттолкнуть, чем позволить разрушить то, что мы построили.

Я не стала слушать дальше. Поднялась обратно в свою комнату и закрыла дверь.

Значит, Чарльз будет против. Он уже против. Он винит Джейса, хотя тот ничего не сделал. Хотя мы ничего не сделали.

Я легла в постель и уставилась в потолок. За стеной было тихо. Я надеялась, что Джейс не слышал этого разговора. Но что-то подсказывало мне: он всё знает. Он всегда всё знает.

И теперь у нас появился новый враг. Не Кайл. Не школа. Не сплетни.

Его собственный отец.

Глава 13. Трещины

Воскресное утро началось с тишины.

Не той уютной тишины, когда дом ещё спит и можно валяться в постели, глядя в потолок. А другой — напряжённой, звенящей, как натянутая струна. Я спустилась к завтраку позже обычного и сразу поняла: что-то случилось.

Мама стояла у плиты, но не готовила — просто смотрела на сковороду, забыв о ней. Чарльз сидел за столом с газетой, но не читал — его пальцы слишком крепко сжимали страницы. Джейс сидел напротив него, откинувшись на спинку стула, и его лицо было каменным.

— Доброе утро, — сказала я, садясь на своё место.

— Доброе, — отозвалась мама, но её улыбка была натянутой.

Чарльз ничего не сказал. Он сложил газету и посмотрел на Джейса.

— Нам нужно поговорить, — сказал он.

— О чём? — Джейс даже не поднял глаз.

— Ты знаешь о чём. О том, что происходит в этом доме.

— Чарльз, — мамин голос прозвучал предупреждающе, — давай не за завтраком.

— А когда? Когда они окончательно забудут, что они сводные брат и сестра?

Тишина. Такая густая, что её можно было резать ножом. Я замерла с вилкой в руке. Джейс медленно поднял глаза.

— Ты что-то хотел сказать? — спросил он ледяным тоном.

— Хотел. — Чарльз отодвинул чашку. — Я видел, как ты смотришь на Эйвери. Я видел, как она смотрит на тебя. И я не слепой.

— И что с того?

— А то, что это неприемлемо. Вы живёте под одной крышей. Вы — часть одной семьи. Если кто-то узнает, это разрушит репутацию, бизнес, всё, что я строил годами.

— Репутацию? — Джейс усмехнулся, но усмешка вышла злой. — Тебя волнует репутация? Или то, что твой сын снова «всё испортит»?

Чарльз побледнел.

— Я этого не говорил.

— Ты это думал. Ты всегда это думал. — Джейс встал. — С самого детства. «Джейс опоздал на урок — он портит репутацию семьи». «Джейс разбил машину — он всё испортил». «Джейс влюбился не в того человека — он снова всё разрушит». Я для тебя всегда был проблемой, да?

— Я пытаюсь защитить эту семью!

— Чью семью? — Джейс повысил голос. — Твою? Ты десять лет не замечал, что у тебя есть сын. Ты заметил меня только сейчас, когда тебе показалось, что я снова что-то порчу.

— Джейс, — мама встала между ними, — пожалуйста. Давай все успокоимся.

— Я спокоен. — Джейс взял свою куртку со спинки стула. — Я просто уйду. Как всегда.

— Сядь, — сказал Чарльз.

— Что?

— Я сказал: сядь.

Джейс замер. Его плечи напряглись. Он повернулся к отцу, и я увидела в его глазах то, чего никогда раньше не видела, — боль. Старую, глубокую, запрятанную на самое дно.

— Знаешь, что самое смешное? — сказал он тихо. — Ты боишься, что я разрушу твою семью. Но ты даже не понимаешь, что Эйвери и Линда — лучшее, что случилось с этим домом. С тобой. Со мной. Они сделали нас семьёй. А ты снова пытаешься всё сломать. Не я. Ты.

Он развернулся и вышел.

Чарльз сидел неподвижно. Его лицо было серым. Мама опустилась на стул рядом с ним и взяла его за руку.

— Ты не прав, — сказала она тихо. — Знаешь, что он делал все эти годы? Платил за лечение друга, которого спас в аварии. Защищал Эйвери от школьных задир. Он не портит всё, Чарльз. Он пытается всё исправить. А ты ему не веришь.

Чарльз молчал. Потом медленно, очень медленно поднялся и вышел из кухни.

Мама посмотрела на меня.

— Ты в порядке?

— Нет, — сказала я. — Но будет.

Она кивнула. Её глаза были полны печали, но в них не было осуждения.

— Я знаю, — сказала она. — О вас с Джейсом. Знаю уже какое-то время.

Я замерла.

— И ты не...

— Я не против, — сказала она. — Ты моя дочь, Эйвери. Я хочу, чтобы ты была счастлива. Если он делает тебя счастливой — значит, это правильно.

— А Чарльз?

— Чарльзу нужно время. — Она вздохнула. — Он не плохой человек. Он просто боится. За Джейса, за меня, за всё, что мы построили. Он не умеет показывать любовь иначе, кроме как через контроль. Это его беда, а не его вина.

— Он сказал, что Джейс всё испортит.

— Он сказал это со страха, а не со зла. — Она сжала мою руку. — Но я поговорю с ним. А ты... иди найди его.

— Кого?

— Джейса. Ты знаешь, где он.

Я знала.

Я нашла его на крыше.

Он сидел на парапете, свесив ноги, и смотрел на город. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в розовые и оранжевые тона. Я села рядом, не спрашивая разрешения. Он не обернулся.

— Ты слышала? — спросил он.

— Слышала.

— И что думаешь?

— Думаю, что твой отец — дурак.

Он усмехнулся, но усмешка вышла горькой.

— Он не дурак. Он просто не умеет по-другому. Всю жизнь пытался контролировать всё — бизнес, людей, меня. А когда что-то выходит из-под контроля, он пугается и начинает давить.

— Это не оправдание.

— Знаю. — Он повернулся ко мне. — Но я не хочу с ним воевать. Устал. Я с детства с ним воюю.

Я взяла его за руку. Его пальцы были холодными — он сидел здесь без куртки, на осеннем ветру.

— Моя мама знает, — сказала я.

— О нас?

— Да. Она не против.

— А Чарльз?

— Она сказала, ему нужно время.

— Время. — Он покачал головой. — Ему всегда нужно время. Время на работу, время на бизнес, время на всё, кроме меня.

— Джейс...

— Знаешь, что самое обидное? — перебил он. — Я не злюсь. Уже нет. Я просто хочу, чтобы он хоть раз посмотрел на меня и увидел не проблему, а сына.

Я положила голову ему на плечо. Он вздрогнул, но не отстранился.

— Ты не проблема, — сказала я. — Ты самый непростой, упрямый, бесячий человек из всех, кого я знаю. Но ты не проблема.

— А кто?

— Ты — Джейс. Просто Джейс. И для меня этого достаточно.

Он повернулся и посмотрел на меня. В его глазах стояли слёзы — но он не позволял им пролиться. Я никогда не видела его плачущим. Наверное, он и сам не помнил, когда плакал в последний раз.

— Ты замёрзла, — сказал он.

— Немного.

— Пойдём вниз.

— А ты?

— И я. — Он встал и протянул мне руку. — Я больше не убегаю. По крайней мере, не от тебя.

Мы спустились в дом. Чарльз сидел в гостиной — один, глядя на потухший камин. Когда мы вошли, он поднял глаза. Джейс остановился.

— Я не буду извиняться за то, что чувствую к ней. Этого не будет.

Чарльз долго смотрел на него. Потом медленно, тяжело поднялся с кресла.

— Я понимаю, — сказал он.

Джейс моргнул. Он явно ожидал чего-то другого.

— Что?

— Я сказал: я понимаю. — Чарльз провёл ладонью по лицу. — То, что я сказал за завтраком... это было несправедливо. И жестоко. Линда помогла мне это понять.

— Это было дерьмово, — сказал Джейс, но без прежней злости. Скорее устало.

— Да, — согласился Чарльз. — Это было дерьмово. Я не должен был говорить, что ты всё портишь. Ты ничего не портишь. Ты... — он запнулся, подбирая слова, и было видно, как трудно они ему даются, — ...ты справляешься. Лучше, чем я думал. С Маркусом, с гонками, со всем.

Джейс стоял неподвижно. Его лицо было непроницаемым, но я видела, как дрогнул его кадык, когда он сглотнул.

— Ты никогда не говорил мне этого раньше.

— Я знаю. — Чарльз шагнул ближе — на один неуверенный шаг. — Я многого не говорил. Твоя мать ушла, и я... я закрылся. Я думал, что если не чувствовать ничего, то не будет больно. Но вместе с болью я отрезал и всё остальное. Гордость за тебя. Радость. Я не говорил этого. Но я гордился. Когда ты выиграл свой первый заезд. Когда отказался от моих денег ради Маркуса. Когда заступился за Эйвери перед той девушкой из школы. Я гордился. Просто не умел сказать.

В гостиной повисла тишина. Джейс стоял, глядя на отца, и в его глазах было что-то, чего я никогда раньше не видела. Растерянность. Надежда. Страх, что всё это — сон.

— Ты знал? — спросил он. — Про Саманту? Про то, что я ей сказал?

— Я знаю всё, что происходит в этой школе, — сказал Чарльз. — У меня там работает полсовета директоров. И я знаю, что ты сделал. Это было... правильно.

— Ты никогда не говорил, что я делаю что-то правильно.

— Говорю сейчас.

Они стояли друг напротив друга — отец и сын, такие похожие и такие далёкие. Чарльз протянул руку — неуверенно, как человек, который забыл, как это делается. Джейс посмотрел на эту руку. На широкую ладонь, которая никогда не гладила его по голове. На пальцы, которые подписывали чеки, но никогда не держали его за руку.

А потом он сделал шаг вперёд и пожал её.

— Я не обещаю, что мы с Эйвери... — начал он.

— Я знаю. — Чарльз покачал головой. — И я не могу сказать, что я в восторге. Вы сводные. Это сложно. Это может обернуться проблемами. Но... — Он перевёл взгляд на меня. — Линда сказала, что ты делаешь её счастливой. Это правда?

— Да, — сказала я. — Это правда.

— Тогда я не буду мешать. — Он отпустил руку Джейса. — Но я прошу вас об одном: будьте осторожны. Думайте о последствиях. Хорошо?

— Хорошо, — сказал Джейс.

Чарльз кивнул и направился к выходу из гостиной. В дверях он остановился и, не оборачиваясь, добавил:

— Я не умею быть отцом, Джейс. Но я пытаюсь. Может быть, ещё не поздно научиться.

И вышел.

Джейс стоял и смотрел ему вслед. Его плечи опустились — как будто он держал на них тяжесть все эти годы и только сейчас позволил себе немного расслабиться.

— Ты в порядке? — спросила я.

— Не знаю. — Он повернулся ко мне. — Он никогда... никогда так со мной не говорил.

— Может, он меняется.

— Может. — Он взял меня за руку. — Или, может, твоя мама сделала из него человека.

— Она умеет.

— Да. — Он усмехнулся. — Как и ты.

Глава 14. После бури

Мы остались в гостиной вдвоём.

Чарльз ушёл к себе, мама — за ним, бросив на меня ободряющий взгляд. Джейс стоял у камина, опираясь на полку, и смотрел на потухшие угли. Я подошла и встала рядом.

— Ты как? — спросила я.

— Не знаю. — Он повернулся ко мне. — Он никогда так со мной не говорил. Я ждал этого десять лет. И сейчас... не знаю, что чувствовать.

— Может, облегчение?

— Может. — Он взял мою ладонь и переплёл пальцы с моими. — Но есть кое-что, что я знаю точно.

— Что?

— Я хочу быть с тобой. — Он посмотрел мне в глаза. — Не просто в этом доме. Не просто уроками. По-настоящему.

— Я тоже, — сказала я. — По-настоящему.

Он отпустил мою руку и коснулся моего лица. Его большой палец провёл по скуле, по подбородку, замер на губах.

— Тогда иди сюда.

Он взял меня за руку и повёл наверх. Мы поднялись по лестнице — мимо комнаты Чарльза и мамы, где слышались приглушённые голоса, — в его спальню. Он закрыл дверь. Повернул ключ. Прислонился к двери спиной и посмотрел на меня.

— Я хочу продолжить уроки, — сказал он.

— Ты же сказал, уроки закончились.

— Закончились. — Он отстранился и посмотрел на меня. — Но есть кое-что, чему я ещё не научил тебя.

— Чему?

— Как принимать удовольствие. Не просто получать его, а принимать. Без страха. Без стеснения. Полностью.

— Я не стесняюсь.

— Правда? — Он приподнял бровь. — Тогда почему ты до сих пор не прикоснулась ко мне?

— Я прикасалась.

— По-настоящему — нет. Ты позволяла мне касаться тебя. Это другое. Сегодня, — он взял мою ладонь и положил себе на грудь, прямо на сердце, — твоя очередь.

Я почувствовала, как внутри разливается тепло. Не жар — другое. Что-то глубокое, тянущее. Я провела пальцами по его груди, чувствуя, как напрягаются мышцы под тканью футболки.

— Сними её, — сказала я, и мой голос прозвучал увереннее, чем я ожидала.

— Что?

— Футболку. Сними.

Он усмехнулся — той самой ухмылкой, от которой у меня всегда подкашивались колени, — и стянул футболку через голову. Она полетела на пол. Я положила ладони на его обнажённую грудь и медленно провела вниз, по рёбрам, по прессу, чувствуя, как каждый мускул сокращается под моими пальцами.

— Нравится? — спросил он.

— Очень.

— Тогда дальше.

Я провела пальцами по татуировке на его рёбрах — дата аварии, выбитая на коже. Обвела каждую цифру.

— Ты жалеешь, что сделал её?

— Нет. — Он покачал головой. — Она напоминает мне, что я выжил. Что я должен жить дальше. Для Маркуса. Для себя. Для тебя.

Я наклонилась и поцеловала татуировку. Он вздрогнул. Его дыхание стало чаще.

— Теперь ты, — сказал он и потянул край моей футболки.

Я подняла руки, позволяя стянуть её. Бюстгальтер последовал за ней — на этот раз я даже не думала о том, как выгляжу. Его взгляд, скользнувший по моему телу, сказал мне всё, что нужно.

— Ты совершенна, — сказал он в который раз.

— Ты повторяешься.

— Потому что это правда.

Он уложил меня на кровать и навис сверху, опираясь на локти. Его губы нашли мои — поцелуй был глубоким, влажным, дразнящим. Его язык скользнул в мой рот, и я ответила тем же, чувствуя, как внутри нарастает знакомая пульсация.

— Сегодня твоя очередь, — напомнил он, отрываясь. — Что ты хочешь?

— Я хочу... прикоснуться к тебе. По-настоящему.

— Так прикоснись.

Я провела ладонями по его плечам, по груди, по животу. Мои пальцы скользнули ниже, к ремню его джинсов. Я расстегнула пряжку — медленно, намеренно медленно, глядя ему в глаза. Он не отводил взгляда. Его зрачки расширились, дыхание стало неровным.

— Ты уверена? — спросил он.

— Да.

Я потянула молнию вниз. Джинсы соскользнули с его бёдер, и он помог мне избавиться от них. Теперь на нём были только боксеры, и я видела, как сильно он возбуждён. Ткань натянулась, и под ней угадывались очертания. Я провела ладонью по его паху — сначала легко, почти невесомо, потом с большим давлением. Он зашипел сквозь зубы и накрыл мою ладонь своей.

— Медленнее, — сказал он. — Я не хочу, чтобы это закончилось быстро.

— Ты меня учишь?

— Всегда.

Я высвободила руку и провела пальцами по резинке его боксеров. Он напрягся, но не остановил меня. Я стянула ткань вниз — он помог, — и теперь он был полностью обнажён передо мной. Таким я его ещё не видела. Возбуждённым, уязвимым, открытым. И это было самое прекрасное зрелище в моей жизни.

— Ты прекрасен, — сказала я.

— Я весь в шрамах.

— Именно поэтому.

Я обхватила его пальцами — сначала неуверенно, не зная, правильно ли делаю. Но когда он издал низкий горловой стон и откинул голову назад, я поняла: правильно. Я двигала рукой медленно, изучающе, чувствуя, какая кожа здесь нежная, как он реагирует на каждое прикосновение.

— Эйвери... — его голос был хриплым. — Если ты не остановишься, я...

— Не останавливайся.

— Но ты...

— Я хочу видеть тебя. Хочу чувствовать тебя. Пожалуйста.

Он сдался. Его бёдра начали двигаться в такт моей руке, дыхание стало громким и рваным. Он смотрел на меня — не отводя глаз, не прячась, — и в этом взгляде было столько всего, что у меня сжалось сердце. Доверие. Желание. Что-то большее.

— Я люблю тебя, — сказал он, и эти слова вырвались как выдох, как стон, как признание, которое он держал в себе слишком долго.

Я замерла на секунду. Он замер тоже, поняв, что сказал.

— Ты...

— Да, — сказал он. — Я знаю. Я проиграл пари. Чёрт с ним. Я люблю тебя, Эйвери. Я люблю тебя с того дня, когда ты вошла в этот дом и посмотрела на меня так, будто я не принц, а просто человек. С того дня, когда ты обняла меня у палаты Маркуса. С того дня, когда ты сказала, что я не сломан. Я люблю тебя. И мне плевать, что будет дальше.

Я почувствовала, как по щеке скатилась слеза. Он поймал её губами.

— Не плачь.

— Это хорошие слёзы, дурак.

— Дурак?

— Мой дурак.

Я обхватила его лицо ладонями и поцеловала — крепко, исступлённо, вкладывая в этот поцелуй всё, что не могла сказать словами. Он ответил тем же, и его рука скользнула вниз, между нашими телами. Его пальцы нашли то самое место, которое он уже изучил вдоль и поперёк, и начали двигаться — сначала медленно, потом быстрее.

— Я хочу, чтобы ты тоже... — начал он.

— Я уже почти...

— Нет. — Он покачал головой. — Не почти. Я хочу, чтобы ты кончила. Сейчас. Со мной.

Его пальцы нашли клитор и нажали — именно так, как мне нравилось. Его губы накрыли мои, поглощая мои стоны. Моё тело выгнулось дугой, и оргазм накрыл меня — не волнами, а одной мощной, слепящей вспышкой, от которой перед глазами заплясали искры.

Я вскрикнула ему в губы. Его имя — «Джейс, Джейс, Джейс» — снова и снова, как молитва.

Когда последняя дрожь схлынула, я открыла глаза. Он всё ещё был возбуждён — я чувствовала это бедром, — но не просил ни о чём.

— Ты не... — начала я.

— Нет. — Он улыбнулся. — Сегодня было для тебя. И... для меня. Я сказал то, что должен был сказать. Остальное подождёт.

— Ты серьёзно?

— Я обещал. Ничего до твоего дня рождения. И я сдержу слово.

— Ты невозможный.

— Я знаю. — Он лёг рядом и притянул меня к себе. — Но ты всё равно здесь.

Я прижалась к нему. Его сердце билось ровно, спокойно. Моё — всё ещё колотилось где-то в горле.

— Ты правда меня любишь? — спросила я шёпотом.

— Правда.

— С того дня, как я вошла в дом?

— С того дня, как ты назвала меня принцем, который забыл причесаться.

Я рассмеялась.

— Ты и правда был лохматый.

— А ты была колючей. И красивой. И я сразу понял: эта девушка меня уничтожит.

— Я не уничтожила.

— Нет. — Он поцеловал меня в макушку. — Ты меня собрала. По кусочкам.

Мы лежали в тишине. За окном шумел ветер. Где-то далеко лаяла собака. А в этом доме, где ещё утром гремели обвинения и хлопали двери, теперь было тихо и спокойно.

— Что будет дальше? — спросила я.

— Дальше? — Он переплёл свои пальцы с моими. — Дальше мы будем жить. Ты и я. И плевать, кто что скажет.

— А Чарльз?

— Чарльз привыкнет. — Он усмехнулся. — Ему полезно. Для развития эмоционального интеллекта.

— Ты говоришь как Джесс.

— Джесс умная. Я умный. Мы оба умные.

Я улыбнулась и закрыла глаза. Его дыхание убаюкивало. Его рука лежала на моём плече — тяжёлая, тёплая, надёжная. И я знала: что бы ни случилось завтра, мы справимся.

Потому что теперь мы были вместе.

Глава 15. Мармеладные молекулы

— Ты светишься, — сказала Джесс в понедельник за ланчем. — Как новогодняя ёлка. Рассказывай.

Мы сидели в столовой втроём — я, Джесс и Лиам, который снова принёс какие-то колбы и теперь расставлял их на подносе.

— Ничего особенного, — сказала я.

— Врёшь. У тебя глаза блестят. И Джейс сегодня утром прошёл мимо меня в коридоре и улыбался. Джейс. Улыбался. В школе. Ты понимаешь, что это ненормально?

— Может, у него просто хорошее настроение.

— У Джейса Хейла не бывает хорошего настроения по утрам. — Джесс прищурилась. — Вы что, наконец-то...

— Что — наконец-то?

— Ну, признались друг другу?

Я помолчала. Потом кивнула.

— Он сказал, что любит меня.

Джесс поставила стакан на стол с таким грохотом, что Лиам подпрыгнул.

— Что?! Когда? Где? Почему я не знаю? Рассказывай всё!

— В воскресенье. После разговора с его отцом.

— После того, как Чарльз устроил скандал?

— Да. Я вернулась со свидания в субботу, а на следующий день случился этот разговор. Чарльз накричал на Джейса, сказал, что он всё портит. Джейс ушёл. Я нашла его на крыше. А потом, когда мы спустились и Чарльз извинился... мы остались вдвоём. И он сказал.

— Ох. — Джесс схватилась за сердце. — У меня сейчас будет инфаркт. Лиам, дай мне свои мармеладные молекулы. Мне нужно заесть стресс.

— Это не мармеладные молекулы, это модель аминокислоты, — сказал Лиам. — Но если хочешь, могу поделиться печеньем из автомата.

— Тащи.

Через минуту мы втроём ели печенье, и я пересказывала Джесс всё — от разговора с Чарльзом до того, что случилось потом. В подробности я не вдавалась, но она всё поняла по моему лицу.

— Он сказал, что любит тебя, — повторила она задумчиво. — Джейс Хейл, который десять лет никого не подпускал близко. Который менял девушек как перчатки. Который говорил, что любовь — это выдумка для слабаков. Он сказал, что любит тебя.

— Да.

— И он ждёт твоего дня рождения, чтобы...

— Да.

— Чёрт. — Она покачала головой. — Это действительно серьёзно.

— Я же говорила.

— Говорила. Но я не верила. — Она посмотрела на меня. — Знаешь, я думала, что буду ревновать. Когда мы с ним расстались — ну, если это можно назвать расставанием, — я думала, что будет больно видеть его с кем-то. Но мне не больно. Мне... радостно.

— Правда?

— Правда. — Она улыбнулась. — Потому что он наконец-то счастлив. И ты счастлива. А я...

— А ты? — спросил Лиам, который до этого молча жевал печенье.

Джесс повернулась к нему.

— Что — я?

— Ты счастлива?

— Я... — она замялась, и это было так не похоже на всегда уверенную в себе Джессику Миллс, что я чуть не поперхнулась. — Я не знаю. Наверное.

— «Наверное» — это не ответ, — сказал Лиам и поправил очки. — Вот у аминокислоты есть чёткая структура. Атомы на своих местах. А у тебя — сплошная неопределённость.

— Ты сравниваешь меня с аминокислотой?

— Это комплимент. Аминокислоты — основа жизни.

Джесс смотрела на него секунду. Потом расхохоталась.

— Ты невыносим, Чен.

— Я знаю. Но я тебе нравлюсь.

— С чего ты взял?

— С того, что ты до сих пор сидишь здесь. — Он улыбнулся. — Хотя могла бы сидеть с кем угодно.

Джесс замолчала. Её щёки порозовели — впервые за всё время, что я её знала.

— Ты прав, — сказала она тихо. — Ты мне нравишься.

— Правда?

— Правда.

Лиам просиял. Он выглядел так, будто только что выиграл главный приз на научной ярмарке — и, наверное, так оно и было.

— Тогда, может, сходим куда-нибудь? — спросил он. — Без аминокислот. Без химии. Просто ты и я.

— В кино?

— В кино. Попкорн. Ничего особенного.

Джесс улыбнулась.

— Идёт.

Я смотрела на них и чувствовала, как внутри разливается тепло. Эти двое нашли друг друга — неожиданно, странно, через несработавшие вулканы и мармеладные молекулы. И это было прекрасно.

Глава 16. Вместе

В субботу мы поехали к Маркусу. Вдвоём.

Джейс вёл байк, я сидела сзади, обхватив его руками, и ветер свистел в ушах. Осень уже вступила в свои права — листья на деревьях стали жёлтыми и красными, воздух пах дождём и прелыми яблоками.

— Волнуешься? — спросил он, когда мы остановились у центра.

— Немного. А ты?

— Нет. Маркус — единственный человек, перед которым мне не нужно притворяться.

Мы вошли в центр. Те же светлые коридоры, тот же запах лекарств и хлорки. Но что-то изменилось. Я поняла это, когда мы подошли к палате Маркуса.

Он стоял.

Не в кресле. На ногах. С ходунками, шатаясь, но стоял.

— Джейс! — Его лицо осветилось улыбкой, когда он увидел нас. — Смотри! Я стою! Уже минуту!

Джейс замер в дверях. Потом медленно, очень медленно подошёл и обнял друга — осторожно, чтобы не сбить с ног.

— Ты стоишь, — сказал он, и его голос дрогнул. — Ты, чёрт возьми, стоишь.

— Я же говорил. — Маркус похлопал его по спине. — Шаг за шагом.

Он опустился обратно в кресло — ноги ещё не держали долго, — но его глаза сияли. Потом он перевёл взгляд на меня.

— Эйвери! Ты пришла.

— Обещала же.

— И вы пришли вместе. — Он перевёл взгляд с меня на Джейса и обратно. — Вместе-вместе? Или просто вместе?

— Вместе-вместе, — сказал Джейс и взял меня за руку.

Маркус издал победный вопль.

— Я знал! Я знал с того дня, как ты пришла сюда! Джейс, помнишь, я сказал, что ты влюблённый щенок?

— Я не щенок.

— Ты плюшевый грозный щенок. — Маркус ухмыльнулся. — Но теперь у тебя есть хозяйка.

— Я не хозяйка, — сказала я.

— Ты — та, кто его приручила, — поправил Маркус. — Это круче.

Мы провели в центре два часа. Маркус показывал нам свою новую программу реабилитации, рассказывал про врачей, про то, как впервые смог пошевелить правой ногой и как медсестра чуть не упала в обморок от неожиданности. Он шутил, смеялся, и только иногда, когда думал, что мы не видим, его лицо становилось серьёзным — как у человека, который знает, что впереди ещё долгий путь, но готов пройти его до конца.

На прощание он взял мою руку и сказал:

— Береги его. Он снаружи колючий, но внутри мягкий.

— Я заметила.

— И ещё. — Маркус посмотрел на Джейса, который отошёл поговорить с врачом. — Ты знаешь, что он спас мне жизнь?

— В аварии, — сказала я.

— Не только в аварии. После. Когда я лежал здесь и думал, что лучше бы сдох, он сидел со мной ночами. Не спал. Не уходил. Говорил, что я нужен ему. Что я его лучший друг и он меня не бросит. — Маркус сжал мои пальцы. — Он хороший. Самый лучший. Просто никто ему этого не говорил. Теперь ты ему говори.

— Говорю.

— И он тебя слушает?

— Иногда.

— Вот и отлично. — Он улыбнулся. — Приезжайте ещё.

— Обязательно.

Когда мы вышли из центра, Джейс остановился у байка и долго смотрел на здание.

— Он стоял, — сказал он. — Ты видела? Он стоял.

— Видела.

— Врачи говорили, что шансов почти нет. А он встал.

— Благодаря тебе.

— Нет. — Он покачал головой. — Благодаря себе. Я только платил. А он работал. Каждый день.

— Ты платил. Ты верил в него, когда никто не верил. Это тоже важно.

Он повернулся ко мне. Его глаза были влажными, но он не прятал их.

— Ты всегда знаешь, что сказать.

— Не всегда. Просто с тобой — да.

Он поцеловал меня — прямо у входа в реабилитационный центр, на глазах у проходящей мимо медсестры, которая улыбнулась и отвернулась. И это был лучший поцелуй в моей жизни.

Глава 17. Восемнадцать

Три месяца пролетели как один день.

Осень сменилась зимой. Выпал первый снег, укрыв сад белым покрывалом. Мы с Джейсом больше не прятались. Чарльз всё ещё хмурился, когда видел нас вместе, но молчал. Мама улыбалась и подкладывала мне за завтраком лишний блинчик — «ты слишком худая, Эйвери».

Джесс и Лиам стали официальной парой — она всё ещё подкалывала его за несработавший вулкан, а он в ответ называл её «мой персональный катализатор».

Маркус сделал первые три шага без ходунков. Джейс чуть не разбил телефон, когда получил видео — так дрожали руки.

А потом наступило моё восемнадцатилетие.

Праздник устроили в особняке. Мама заказала торт, Чарльз подарил мне новый объектив для «Пентакса» — дорогой, профессиональный, о котором я даже мечтать не смела. Джесс и Лиам приехали вместе — она в красном платье, он в смешном галстуке с формулами. Маркус прислал видео: он стоял в своей палате и кричал: «С днём рождения, Эйвери! Джейс, ты там осторожнее, она теперь совершеннолетняя!»

Было шумно, весело, тепло. Но весь вечер я ловила взгляд Джейса. Он смотрел на меня через стол, через комнату, через толпу гостей — и в его глазах было обещание.

— Ты готова? — спросил он, когда последние гости ушли, а родители поднялись наверх.

— К чему?

— К настоящему подарку.

Он взял меня за руку и повёл на крышу.

Там, под звёздным зимним небом, он расстелил плед и зажёг старый кованый фонарь. Город мерцал внизу миллионами огней. Снег искрился в лунном свете.

— Три месяца назад, — сказал он, — я заключил с тобой пари. Что научу тебя целоваться, а ты научишь меня чувствовать. Я проиграл. Я влюбился. И сейчас, когда тебе исполнилось восемнадцать, я хочу спросить...

Он достал из кармана маленькую коробочку. Не бархатную — простую, деревянную. Открыл её. Внутри лежал ключ — старый, медный, на цепочке.

— Это ключ от красной комнаты, — сказал он. — Ты была там много раз. Но сегодня я хочу, чтобы ты вошла туда не как фотограф. Не как союзница. А как женщина, которую я люблю.

— Джейс...

— Подожди. — Он коснулся моих губ пальцем. — Я долго думал. И понял: я не хочу, чтобы это было просто. Я хочу, чтобы это было навсегда. Ты — единственная, кто видит меня настоящим. Единственная, кто не боится моих шрамов. Единственная, кто осталась, когда могла уйти. И если ты согласна быть со мной — не прятаться, не бояться, — тогда идём.

Я взяла ключ. Металл был холодным, но цепочка быстро нагрелась в моей ладони.

— Идём, — говорю я.

Красная комната изменилась.

Джейс подготовил её заранее — должно быть, пока я была в школе, или ночью, когда я спала. Ванночки с химикатами убраны, увеличитель накрыт тканью. Вместо них на старом деревянном столе — десятки маленьких свечей в стеклянных подсвечниках. Их огоньки дрожат и отражаются в стёклах, в металлических деталях оборудования, в глазах Джейса, когда он смотрит на меня.

Старая кушетка, на которой раньше лежали коробки с бумагой, застелена мягким пледом — тёмно-серым, под цвет его постели. На полу — ещё один плед, сложенный вдвое, и две подушки. Он продумал всё.

На верёвке всё ещё висят наши снимки. Его ночной город — пустые улицы, мосты, призрачные отражения в витринах. Мой портрет — тот самый, первый, где он сидит на подоконнике и смотрит в окно. И новый снимок, которого я раньше не видела: мы вдвоём на крыше. Джесс, наверное, сняла нас на телефон, а он распечатал. Мы смеёмся, я смотрю на него, он — на меня, и в этом кадре столько счастья, что у меня перехватывает дыхание.

— Ты сохранил его? — я касаюсь старого снимка, где он на подоконнике.

— Это мой любимый. Я смотрю на него каждый день.

— Почему?

— Потому что ты увидела меня таким, каким я сам себя не видел. Уязвимым. Настоящим. — Он стоит в дверях, опираясь плечом о косяк. Красный свет лампы падает на его лицо, вырезая скулы, оставляя глаза в тени. — Ты сделала меня таким. И сегодня... сегодня я хочу быть с тобой. Полностью.

Я оборачиваюсь к нему. Моё сердце колотится где-то в горле, но страха нет. Есть только предвкушение — глубокое, тянущее, как тёплый мёд.

— Ты сказал, что сегодня не будет уроков, — говорю я.

— Не будет. — Он отталкивается от косяка и делает шаг вперёд. — Сегодня только ты и я.

Он подходит ближе. Его ладони ложатся на мои плечи — тёплые, чуть шершавые от мозолей. Я чувствую, как слегка подрагивают его пальцы. Он тоже волнуется. Джейс Хейл, который никогда ничего не боится, волнуется сейчас — со мной.

— Ты дрожишь, — говорю я.

— Это не от страха.

— Тогда от чего?

— От того, как сильно я тебя хочу. — Его голос низкий, хрипловатый. — Три месяца, Эйвери. Три месяца я представлял это. И реальность... реальность лучше.

Он наклоняется и целует меня. Не так, как раньше — не жадно, не торопливо, а медленно, глубоко, как будто пробует на вкус каждую секунду. Его губы мягкие, тёплые, и от них пахнет мятой — он всегда жуёт мятную жвачку перед тем, как прийти ко мне.

Мои руки ложатся на его грудь. Я чувствую, как быстро бьётся его сердце — в том же ритме, что и моё. Мои пальцы находят пуговицы его рубашки. Расстёгиваю одну за другой — медленно, намеренно медленно, потому что хочу запомнить этот момент. Как он смотрит на меня. Как его дыхание становится чаще. Как его грудь поднимается и опускается под моими ладонями.

Рубашка падает на пол. Я провожу ладонями по его обнажённым плечам, по груди, по животу — чувствую каждый мускул, каждую косточку, каждую татуировку. На его рёбрах — дата аварии. Я наклоняюсь и целую цифры, одно за другим. Он вздрагивает.

Теперь его очередь. Он поворачивает меня спиной к себе и медленно, очень медленно тянет вниз молнию моего платья. Я слышу, как она расходится — звук, похожий на шёпот. Его пальцы касаются моей обнажённой спины, ведут по позвоночнику сверху вниз, и по телу бегут мурашки — волна за волной.

Платье соскальзывает с плеч и падает к моим ногам. Я остаюсь в чёрном кружевном белье — том самом, которое мама подарила мне утром. Джейс обходит меня, встаёт передо мной и смотрит. Его взгляд скользит по моему телу — не пошлый, не оценивающий, а восхищённый. Так смотрят на произведение искусства.

— Ты совершенна, — говорит он.

— Ты повторяешься.

— Потому что это правда. Каждый раз, когда я вижу тебя, это правда.

Он протягивает руку и касается бретельки бюстгальтера. Проводит пальцем по кружевному краю — легко, почти невесомо, — и я чувствую, как сосок твердеет под тканью.

— Можно? — спрашивает он.

— Да.

Он расстёгивает застёжку — одной рукой, уверенно, — и кружево соскальзывает с моих плеч. Я не прикрываюсь. Не прячусь. Под его взглядом я чувствую себя красивой — впервые в жизни.

Он опускается на колени. Его лицо оказывается на уровне моего живота, и он целует меня туда — в ложбинку под рёбрами, в тазовую косточку, в резинку трусиков. Его пальцы подцепляют резинку и тянут вниз. Медленно. Мучительно медленно. Кружево скользит по бёдрам, по коленям, падает на пол.

Теперь я полностью обнажена перед ним.

Он не встаёт. Его ладони ложатся на мои бёдра, и он прижимается губами к внутренней стороне — сначала левой, потом правой. Его язык рисует влажные дорожки на коже, его дыхание обжигает, и мои колени слабеют.

— Джейс...

— Доверься мне.

Он поднимается и берёт меня на руки — легко, будто я ничего не вешу. Укладывает на кушетку, застеленную пледом. Плед мягкий, пахнет лавандой — как всё в этом доме. Он нависает надо мной, опираясь на локти, и я чувствую жар его тела, тяжесть его желания.

— Ты готова? — спрашивает он.

— Да.

Он встаёт на секунду, чтобы снять джинсы. Я смотрю, как он раздевается — не отвожу глаз. Когда он остаётся полностью обнажённым, я вижу его возбуждение — и это не пугает меня, а наполняет каким-то странным, диким желанием. Я хочу его. Всего.

Он возвращается ко мне. Его губы находят мои, и поцелуй становится глубже, влажнее, требовательнее. Его язык скользит в мой рот, и я отвечаю тем же. Его ладонь ложится на мою грудь, поглаживает, сжимает — не грубо, но уверенно. Большой палец обводит сосок, и я выгибаюсь ему навстречу.

— Красивая, — шепчет он. — Ты такая красивая.

Его губы спускаются ниже. По шее. По ключицам. По груди. Его язык обводит сосок — сначала один, потом второй, — и я вцепляюсь пальцами в его плечи. Он играет со мной: меняет ритм, давление, чередует нежные поцелуи с лёгкими укусами. Мои стоны становятся громче, но я больше не сдерживаюсь.

— Я хочу слышать тебя, — говорит он. — Здесь никого нет. Только мы.

Его рука скользит ниже. По животу. По внутренней стороне бедра. Пальцы находят клитор и начинают двигаться — медленно, кругами, с тем самым давлением, которое он уже изучил за эти месяцы. Я уже мокрая — он чувствует это.

— Ты готова, — говорит он. — Я хочу, чтобы ты кончила до того, как я войду в тебя. Чтобы тебе не было больно.

— Я не боюсь боли.

— Я знаю. Но я хочу, чтобы тебе было только хорошо.

Его пальцы ускоряются. Его губы накрывают мои, поглощая мои стоны. Он шепчет мне в рот — «давай, Эйвери, отпусти себя, я держу тебя», — и я отпускаю.

Оргазм накатывает волнами — глубокими, пульсирующими, от которых темнеет в глазах. Я вскрикиваю его имя, выгибаюсь дугой, впиваюсь ногтями в его плечи. Он не останавливается — продолжает ласкать меня, пока последняя дрожь не проходит.

— Вот так, — шепчет он. — Ты прекрасна.

Я открываю глаза. Он всё ещё надо мной — возбуждённый, сдерживающийся, с капелькой пота на виске.

— Теперь ты, — говорю я. — Я хочу тебя.

Он медлит ровно секунду. Потом устраивается между моих бёдер. Я чувствую его возбуждение — горячее, твёрдое, прижатое к моему входу.

— Если будет больно — скажи. Я остановлюсь.

— Не останавливайся.

Он входит медленно. Очень медленно. Сантиметр за сантиметром. Я чувствую давление, растяжение — моё тело сопротивляется, не привыкшее к такому вторжению, — но он ждёт. Даёт мне привыкнуть. Его лоб прижимается к моему, глаза смотрят прямо в мои.

— Дыши, — шепчет он. — Дыши, Эйвери. Я с тобой.

Я дышу. Боль есть — короткая, острая, — но она быстро проходит, сменяясь странным, новым ощущением наполненности. Он внутри меня. Мы соединены. Это происходит.

— Как ты? — спрашивает он.

— Хорошо. Уже хорошо. Продолжай.

Он начинает двигаться. Сначала — почти незаметно. Медленные, плавные толчки, от которых я чувствую каждую клеточку его тела. Его рука скользит между нами и находит клитор — он знает, что мне нужно. Двойная стимуляция, и моё тело отзывается сразу: бёдра подстраиваются под его ритм, спина выгибается, стоны становятся громче.

— Да, — шепчет он. — Вот так. Прими меня. Я люблю тебя.

— Я тоже тебя люблю. Всегда.

Он ускоряется. Его дыхание становится рваным, хриплым. Его глаза не отрываются от моих — он хочет видеть всё. Каждую эмоцию. Каждую вспышку удовольствия на моём лице. И я не прячусь.

Второй оргазм подкрадывается незаметно. Он не такой резкий, как первый, — он нарастает изнутри, как прилив, как волна, которая поднимается всё выше и выше, пока не обрушивается. Я вскрикиваю, сжимаюсь вокруг него, и он кончает следом — с моим именем на губах, с судорожным, почти страдальческим стоном, уткнувшись лицом в мою шею.

Мы лежим, сплетённые, влажные, дрожащие. Его сердце колотится где-то у моей груди — или это моё колотится так громко? Не разобрать.

Он не выходит из меня сразу. Лежит, уткнувшись лбом в моё плечо, и его дыхание постепенно успокаивается. Мои пальцы гладят его волосы — влажные, спутанные. Он поворачивает голову и целует мою ключицу.

— Это было... — начинает он.

— Я знаю. У меня тоже.

Он приподнимается на локте и смотрит на меня. В красном свете лампы его глаза кажутся почти чёрными — но в них больше нет той тьмы, что была раньше. Они сияют.

— Я люблю тебя, — говорит он. — Я говорил это раньше, но сейчас... сейчас это по-другому.

— По-другому?

— Да. Как будто я наконец-то верю. Что ты здесь. Что ты не уйдёшь. Что это — навсегда.

— Навсегда, — повторяю я и касаюсь его щеки. — Я обещаю.

Он выходит из меня — осторожно, — и ложится рядом, притягивая меня к себе. Укрывает пледом. Его рука ложится на мой живот, пальцы рисуют медленные, ленивые узоры на коже.

— Знаешь, — говорит он, — я думал, что после всего, что было, я не смогу. Что испорчу. Как говорил отец. Но ты... ты дала мне шанс. И я...

— Ты справился.

— Мы справились.

Мы лежим в красной комнате, среди свечей и фотографий. За окном падает снег — первый снег в моей новой жизни. Где-то далеко, в соседнем крыле, спят моя мама и его отец. В школе нас ждут Джесс и Лиам. В реабилитационном центре Маркус делает свои шаги. А здесь, в этой комнате, где когда-то проявляли снимки, мы проявляем друг друга. По-настоящему. До конца.

— Что теперь? — спрашиваю я.

— Теперь — всё. — Он переплетает свои пальцы с моими и подносит мою ладонь к губам. — Ты и я. И плевать на весь мир.

Я прижимаюсь к нему и закрываю глаза. Его сердце бьётся ровно и спокойно. Его дыхание согревает мой висок. И я знаю: что бы ни случилось завтра, мы справимся.

Потому что теперь мы вместе.

Навсегда.

Эпилог. Полгода спустя

Была середина лета. В выставочном зале пахло свежей краской и цветами — Джесс притащила букеты, расставила по всем углам и сказала, что «настоящий вернисаж должен благоухать».

Моя первая выставка. «Прояви меня» — так я её назвала.

На стенах висели снимки: ночной город Джейса, улыбка мамы, смеющийся Маркус на ходунках, Джесс и Лиам, целующиеся на фоне лабораторных колб. Я стояла перед центральным снимком экспозиции. Джейс на подоконнике — уязвимый, настоящий, мой.

— Всё ещё мой любимый, — раздался голос за спиной. Джейс подошёл сзади и обнял меня за талию, уткнувшись подбородком в моё плечо.

— Правда?

— Правда. Я помню, как впервые увидел его. В красной комнате. Ты сказала: «Просто свет хороший». А я уже тогда понял: ты видишь меня. По-настоящему.

— Ты меня тогда бесил.

— А теперь?

— А теперь — нет. — Я повернулась к нему. — Теперь ты меня вдохновляешь.

Он поцеловал меня. Где-то в углу Джесс делала вид, что её тошнит от умиления, а Лиам поправлял очки и говорил, что «с химической точки зрения поцелуй — это просто обмен феромонами».

Чарльз стоял перед портретом сына и молчал. Его лицо было непроницаемым, но когда он повернулся ко мне, в его глазах было что-то новое. Что-то похожее на уважение.

— Хорошая работа, — сказал он. — Ты талантлива.

— Спасибо.

Мама обняла меня так крепко, что я чуть не задохнулась.

— Я горжусь тобой, солнышко.

— Спасибо, мам.

Маркус приехал сам — на кресле, но сам. Он долго смотрел на портрет Джейса, а потом сказал:

— Ты его видишь. По-настоящему видишь. Это редкий дар.

— Я просто люблю его.

— Это одно и то же.

Вечер закончился. Гости разошлись. Мы с Джейсом стояли у окна, глядя на закатное небо.

— Как думаешь, что будет дальше? — спросила я.

— Дальше? — Он взял меня за руку. — Дальше будет жизнь. Наша жизнь. Без правил, без пари, без запретов. Просто ты и я.

— Звучит как план.

— Это не план. — Он поцеловал меня в висок. — Это обещание.

Конец