SexText - порно рассказы и эротические истории

Погружение










 

Глава 1. Черные орхидеи

 

Елизавета Светловская поправила чехол со скрипкой на спине. Лямка давила на ключицу — привычно, тупо, как давит всё в жизни, которая превратилась в одну бесконечную смену: утро — академия, день — кисти и масло, вечер — цветочный, ночь — скрипка. И так по кругу. Без перерывов. Без выходных. Без пауз на то, чтобы подумать, зачем.

Она порылась в кармане куртки. Пальцы — тонкие, длинные, с въевшейся в кожу масляной краской под ногтями, с мозолями на подушечках от струн — нащупали пачку. Вытянули сигарету.

Зажигалка. Чик. Ничего. Чик-чик. Искра. Огонёк. Не с первого раза. Ни одна вещь в жизни Лизы не работала с первого раза — ни зажигалки, ни краны в съёмной квартире, ни люди.

Затянулась. Глубоко. Дым заполнил лёгкие, и на три секунды мир стал терпимым. Три секунды — это много. Это целая вечность, если знаешь ей цену.

Новосибирск вечером в конце мая был другим. Не тем серым, злым, промёрзшим зверем, который скалил зубы всю зиму. Другим. Мягким. С тёплым ветром, который пах тополиными почками, бензином и шаурмой из ларька на углу. С небом — розовым, сиреневым, вытянутым, как акварель, которую размыли водой и забыли высушить. С фонарями, которые ещё не зажглись, но уже стояли наготове, как часовые перед ночной сменой.Погружение фото

Лиза шла.

Светлые волосы — длинные, до поясницы, волнистые, тяжёлые — качались в такт шагам. Пепельно-русые. С тем оттенком, который парикмахеры называют «натуральный блонд», а Лиза называла «мышиный», потому что не любила в себе ничего, кроме рук. Руки были единственным, что работало идеально: рисовали — точно, играли — безупречно, заворачивали букеты — красиво. Всё остальное — так себе. Лицо — обычное: серые глаза, чуть вздёрнутый нос, бледная кожа с веснушками на переносице, которые она ненавидела и которые появлялись каждую весну, как одуванчики — не спрашивая разрешения. Тело — худое, не от диет, а от того, что стипендия в художественной академии была издевательски маленькой, а зарплата в цветочном — ещё меньше. Сто шестьдесят три сантиметра. Пятьдесят один килограмм. Размер одежды — тот, который висит на распродажах последним, потому что его никто не берёт.

Зато я могу играть Lux Aeterna с закрытыми глазами.

Зато я могу нарисовать портрет за сорок минут.

Зато я могу... что? Жить?

Сомнительно.

Полгода назад родители Лизы погибли в аварии. Папа — за рулём. Мама — на переднем сиденье. Фура. Встречная. Гололёд. Декабрь. Новосибирск — город, который не врёт: здесь дороги убивают чаще, чем люди. Лиза узнала в два часа ночи. Позвонили из больницы. Голос — женский, усталый, профессионально-сочувственный, из тех, что говорят «примите наши соболезнования» с той же интонацией, с которой говорят «ваш заказ готов».

С тех пор Лиза жила одна. В однокомнатной квартире на окраине. С обоями, которые отклеивались в углах. С батареей, которая грела только если по ней стукнуть. С соседями сверху, которые каждую пятницу устраивали караоке после полуночи. С долгом за коммуналку, который рос, как сорняк. С сигаретами, без которых она не могла. С скрипкой, без которой не хотела.

Скрипка была мамина. Старая. Немецкая. С царапиной на деке — Лиза уронила в шесть лет. Мама не ругалась. Мама сказала: «Скрипка теперь — с характером. Как мы.»

Она дошла до парка. Пешеходная дорожка вдоль аллеи. Лавочки. Фонари — ещё не горят, но уже темнеет. Люди — гуляют, сидят, целуются, живут. Лизе хотелось курить, спать и не существовать, примерно в такой последовательности.

Она нашла место. У фонарного столба. Рядом с лавочкой. Достаточно света. Достаточно потока. Достаточно людей, чтобы кто-нибудь бросил сотку в футляр.

Открыла чехол. Расстегнула молнию. Подняла крышку. Внутри — скрипка. Медово-коричневая. С мамиными отпечатками на грифе, которых давно нет, но Лиза знала, что они там, потому что дерево помнит руки. Дерево всегда помнит.

Положила футляр на землю. Открытый. Для убедительности бросила несколько купюр — мятых сотен, разменянных в цветочном. Стартовый капитал. Уловка уличного музыканта: пустой футляр — это грустно, футляр с деньгами — это разрешение.

Достала скрипку. Прижала подбородником к шее. Смычок лёг в правую руку. Пальцы левой — на гриф. Привычно. Мгновенно. Как дыхание.

И заиграла.

Сначала — лёгкое. Весёлое. Мелодия из тех, что играют на свадьбах и корпоративах: яркая, звонкая, с трелями, от которых хочется улыбаться и бросить десятку. Лиза играла на автомате, не думая, не чувствуя — просто двигала смычком, просто перебирала пальцами, просто существовала. Тело работало. Голова — нет. В голове — список: завтра в академию к восьми, нужно доделать натюрморт с драпировкой, нужно купить сигареты, нужно заплатить за свет, нужно...

Потом — лирическое. Тише. Мягче. Мелодия, которая касалась кожи, как ветер — не новосибирский, резкий, а южный, тёплый, который Лиза никогда не чувствовала, но знала по музыке. Несколько человек остановились. Женщина с коляской. Мужчина в костюме. Пара подростков с наушниками на шее.

Двести. Может, триста.

 

Хватит на сигареты и макароны.

 

Живём.

А потом — Lux Aeterna.

И мир кончился.

Лиза закрыла глаза.

Первая нота — тихая. Как шёпот. Как вздох. Как тот звук, который издаёт человек, когда просыпается посреди ночи и не знает, где он. Смычок коснулся струны — нежно, осторожно, как касаются раны, которая ещё не зажила.

Вторая — громче. С той дрожью, которая живёт в нотах Клинта Мэнселла и которую невозможно подделать. Дрожь не скрипки. Дрожь того, кто играет. Потому что Лиза знала эту мелодию. Знала, о чём она. О мечте, которая сжирает тебя изнутри. О зависимости, которая притворяется любовью. О падении, которое кажется полётом. Знала, потому что прожила. Не наркотиками — чем хуже. Одиночеством. Усталостью. Тем тихим, медленным, методичным разрушением, которое происходит, когда тебе двадцать один год и ты одна, и деньги кончаются, и силы кончаются, и сигареты кончаются, а утро — нет. Утро приходит всегда.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Третья нота. Четвёртая. Пятая. Мелодия набирала обороты. Смычок двигался быстрее — вверх, вниз, вверх, вниз, — и струны пели. Не пели — кричали. Тихо, надрывно, с тем надломом, который бывает у людей, которые не плачут, потому что разучились, но которые чувствуют — всё. Каждую ноту. Каждый обертон. Каждую паузу между нотами, в которой живёт то, чему нет названия.

Мама, ты слышишь?

Папа.

Я играю.

Я всё ещё играю.

Лиза не видела, как вокруг неё остановились люди. Десять. Может, пятнадцать. Стояли молча. Слушали. Женщина с коляской прижала ладонь ко рту. Мужчина в костюме опустил портфель на асфальт. Подростки сняли наушники.

Лиза не видела, как к толпе подошёл ещё один человек.

Тихо. Как подходит тень.

Тень прислонилась к фонарному столбу. В десяти метрах. Скрестила руки на груди. Толстовка — чёрная, закатанная до локтей. Рукава татуировок на обоих предплечьях — чёрные, густые, переплетённые, как корни дерева, которое растёт в темноте. Синие глаза — яркие, нечеловечески яркие, как неон в ночном городе — на девушке со скрипкой. Не на скрипке. На девушке. На её закрытых глазах. На пальцах, которые летали по грифу. На линии шеи, которая изгибалась, когда смычок менял направление. На волосах — светлых, длинных, которые ветер трепал, и они лезли в лицо, но она не убирала, потому что руки были заняты, потому что руки были в музыке, и музыка была важнее волос.

Машина Тени стояла на аварийках прямо на пешеходном переходе. Чёрная. С Новосибирскими номерами. Тень вышла, потому что услышала. Через открытое окно. Через работающий двигатель. Через музыку в динамиках. Услышала — и вышла. Как выходят к огню: непроизвольно, без решения, по инстинкту.

Интересно.

Нехорошее веселье в синих глазах. То самое. Неуничтожимое.

Тень не хлопала.

Тень смотрела.

Мелодия нарастала. Lux Aeterna — вечный свет — шла к кульминации. Смычок Лизы метался по струнам — яростно, отчаянно, с той скоростью, которая бывает у людей, бегущих не к чему-то, а от чего-то. От тишины пустой квартиры. От запаха формалина в морге, куда её привели опознавать тела. От звонка в два часа ночи. От всего, что было и что не будет.

Нота — последняя — повисла в воздухе.

Долгая. Протяжная. Звенящая. Как провод под напряжением. Как нерв, натянутый до предела.

И оборвалась.

Тишина.

Секунда. Две. Три.

Аплодисменты. Негромкие. Искренние. Человек десять хлопали. Кто-то бросил купюру в футляр. Кто-то сказал «браво». Женщина с коляской утирала глаза.

Лиза открыла глаза.

Мир вернулся. Шумный. Глупый. Бессмысленный. С фонарями, которые уже зажглись. С комарами, которые зудели у уха. С болью в левом плече — нагрузка, всегда нагрузка — и никотиновой тягой, которая вернулась мгновенно, как зверь, который ждал в засаде.

Хочу курить.

Бросила быстрый взгляд в футляр. Купюры. Несколько. Нормально.

Собрала скрипку. Аккуратно. Протёрла смычок. Положила в чехол. Закрыла крышку. Молния. Защёлка. Люди расходились. Становилось пусто. Становилось темно.

Закурила.

Повесила футляр на плечо. Пошла.

И врезалась.

Лбом — в грудь. Твёрдую. Широкую. Пахнущую чем-то — табаком? Ванилью? Пряностями? Всем сразу. Лизу качнуло назад. Футляр ударил по бедру.

— Извините, — она сказала.

Тихо. Без интереса. Не подняла глаз. Даже не посмотрела — в кого. Фигура. Тёмная. Высокая. Не важно. Всё равно. Мимо. Дальше. Домой. Спать.

Спать.

 

Хочу спать.

 

Пожалуйста, дайте мне просто спать.

Она обогнула фигуру и пошла дальше. Не оглянулась. Не увидела синих глаз, которые проводили её спину. Не увидела, как Тень чуть наклонила голову — вбок, как птица, рассматривающая что-то блестящее. Не увидела, как нехорошее веселье в его глазах сменилось чем-то другим. Чем-то, чему он сам не дал бы названия. Чем-то, похожим на голод. Но не тот, который утоляют едой.

Следующий день начался в шесть утра.

Будильник. Тот же. Мелодия — стандартная, заводская, из тех, от которых хочется убить телефон. Лиза открыла глаза. Потолок. Белый. С трещиной, которая ползла от угла к люстре, как река на карте. Каждое утро она смотрела на эту трещину. Каждое утро думала: надо бы заделать. Каждое утро не заделывала.

Встала. Пол — холодный. Босые ступни на линолеуме. Прошла в ванную. Зеркало — мутное, с разводами, с трещиной в правом углу. Лицо в зеркале — бледное. Круги под глазами. Веснушки на носу. Волосы — спутанные, как гнездо. Губы — обветренные, с заусенцем на нижней.

Красавица.

 

Прям принцесса.

 

Принцесса макарон и сигарет.

Помылась. Быстро. Вода — еле тёплая, потому что бойлер грел двадцать минут, а она ждать не хотела. Оделась. Джинсы багги — потёртые, с дырками на коленках, не потому что мода, а потому что зацепилась за гвоздь на подрамнике, и решила дорвать и вторую. Вот теперь — мода. Чёрная футболка скинни — облегающая, единственная чистая. Чёрные кеды. Чёрный рюкзак с учебниками.

Чай. Хлеб с маслом. Масло — последний кусок. Завтра — хлеб без масла. Послезавтра — без хлеба.

Думай об этом потом.

 

Сейчас — академия.

Художественная академия стояла в центре города. Старое здание. Кирпичное. С высокими окнами и запахом масляной краски, скипидара и кофе из автомата на первом этаже. Лиза любила этот запах. Единственный запах, который ещё вызывал что-то, кроме усталости.

Рисовали с натуры. Модель — женщина лет сорока, полная, с тяжёлыми руками и усталым лицом. Сидела на стуле. В драпировке. Неподвижно. Как натюрморт из плоти.

Лиза рисовала.

Карандаш — мягкий, 4B — скользил по бумаге. Линии ложились точно. Светотень — идеальная. Пропорции — безупречные. Руки знали. Руки всегда знали.

— Светловская, отлично. Тональное решение — очень грамотное. Обратите внимание, как она работает с контрастом в складках драпировки.

Педагог — Ирина Владимировна, невысокая, с седым каре и вечно испачканными пальцами — стояла за спиной Лизы. Кивала. Показывала однокурсникам.

Лиза не улыбнулась. Не поблагодарила. Кивнула. Коротко. Как ставят галочку.

Похвала.

 

Круто.

 

Это оплатит коммуналку?

 

Нет?

 

Тогда не важно.

Занятия закончились в три. Лиза вышла. Солнце. Тёплое. Майское. Новосибирское солнце в мае — как подарок, который город дарит после семи месяцев тьмы: скупо, ненадолго, с обязательным условием: не привыкай.

Сигарета. Зажигалка. Чик. Огонёк. Затяжка. Три секунды покоя.

И дальше. Смена.

Цветочный магазин «Флёр» стоял на тихой улице в пятнадцати минутах от академии. Маленький. С витриной, за которой виднелись букеты. С дверью, которая звенела колокольчиком при каждом открытии. С холодильником для цветов — огромным, стеклянным, гудящим, — в котором стояли розы, тюльпаны, хризантемы, лилии и — отдельно, на верхней полке, в колбах с водой — орхидеи. Чёрные. Одиннадцать штук. Дорогие. Те, которые никто не покупал, потому что чёрные орхидеи — не для свиданий и не для извинений. Они — для чего-то другого. Для того, чему Лиза не знала названия.

Смена — с четырёх до десяти. Шесть часов. Фартук. Зелёный. С логотипом магазина.

Она составляла букеты. Продавала. Каждые полчаса выходила на крыльцо — курить. Три минуты. Сигарета. Три секунды покоя. И обратно. К розам. К секаторам. К лентам и обёрточной бумаге. К вечному запаху зелени и мокрой земли.

Хозяйка — Тамара Петровна, женщина лет пятидесяти, с красными руками от воды и тяжёлым взглядом — уходила в шесть. Оставляла Лизу одну. С кассой. С холодильником. С колокольчиком на двери.

Было девять вечера.

Лиза стояла за стойкой. Собирала композицию — тюльпаны с эвкалиптом, заказ на завтра, юбилей, сорок лет. Руки работали. Голова — нет. В голове — тишина. Та вязкая, ватная тишина, которая наступает, когда усталость побеждает всё: мысли, чувства, инстинкт самосохранения. Лиза хотела курить. Лиза хотела спать. Лиза хотела не существовать, но существовала, потому что тюльпаны сами себя не обрежут.

Колокольчик.

Дзинь.

Дверь открылась. Тихо. Без хлопка. Без рывка. Так открывают двери люди, которые привыкли входить незамеченными.

Лиза подняла глаза.

И увидела.

Парень. Молодой. Двадцать три? Двадцать четыре? Футболка — чёрная. С надписью «red flag» белыми буквами на груди. Чёрные джогеры. Чёрные кроссовки. Всё чёрное. Волосы — тёмные, почти чёрные, коротко стриженные по бокам, длиннее сверху, уложенные небрежно, как будто укладка — это для слабых. Рукава татуировок — от пальцев до локтей, густые, переплетённые, чёрные, с геометрическими узорами, которые ползли по предплечьям, как плющ по стене.

И глаза.

Синие.

Не голубые. Не серо-синие. Не «с оттенком». Синие. Ярко-синие. Насыщенные. Как кобальт на палитре. Как ультрамарин, разведённый до идеальной концентрации. Лиза знала цвета. Она была художником. Она видела тысячи оттенков синего — на холстах, в небе, в глазах прохожих. Но таких — не видела. Никогда. Такие глаза не бывают у живых людей. Такие глаза бывают у персонажей в играх. У демонов в аниме. У людей, которых нарисовали, а не родили.

Лицо — красивое. Объективно. Резко. Со скулами, которые можно было рисовать на занятиях по портрету. С челюстью, очерченной, как линия на чертеже. С губами — тонкими, чуть кривыми, с тем нехорошим изгибом в правом углу, который был не улыбкой, а обещанием.

Капец

.

Это что за ИИ-мужик?

Мысль промелькнула и исчезла. Лиза выпрямилась. Отложила тюльпан. Вытерла руки о фартук. Натянула на лицо ту улыбку, которую натягивала для каждого покупателя: вежливую, пустую, профессиональную.

— Добрый вечер.

— Здравствуйте, — он улыбнулся.

И Лиза почувствовала, как что-то внутри неё — не в голове, глубже, в том месте, где живёт инстинкт, — качнулось. Потому что улыбка была неправильной. Слишком широкой. Слишком яркой. Слишком... подготовленной. Как декорация. Как маска. Как футболка с надписью «red flag» — в лоб, честно, без притворства: я — красный флаг. Вот он я. Добро пожаловать.

— Мне нужен букет, — он сказал. Голос — ровный. С ленцой. С тем нехорошим весельем, которое жило в синих глазах и которое Лиза не знала, откуда знает, но знала: так веселятся люди, которым не бывает скучно, потому что они сами — источник хаоса. — Для девушки.

— Какие цветы она любит? — Лиза подошла к холодильнику. Профессионально. Без лишних движений. Открыла стеклянную дверцу. Холодный воздух дохнул влагой и зеленью.

— Я не знаю, видите ли, — он хмыкнул.

Ну конечно.

 

Не знает.

 

Они никогда не знают.

— Розы? — она пожала плечами. Стандартное предложение. Стандартный ответ.

— Банально, — он отмахнулся. Рукой с татуировкой. Небрежно. Как отмахиваются от мухи.

— Пионы?

— Фу, нет.

Хочу курить.

 

Господи, как я хочу курить.

Он начинал раздражать. Не тем, что привередничал — привередничали все. А тем, как стоял. Расслабленно. Уверенно. С теми скрещёнными на груди руками, которые показывали татуировки, как витрину. С тем взглядом, который не блуждал по цветам, а лежал на ней. На Лизе. Внимательно. Изучающе. Как художник смотрит на модель.

Нет. Не как художник.

 

Как кот.

 

Как кот смотрит на аквариум.

— А вы какие цветы любите? — он наклонил голову. Вбок. Чуть-чуть. С тем любопытством, которое не было любопытством, а было чем-то другим. Чем-то, похожим на тест. На проверку.

Лиза посмотрела на него. Серые глаза — в синие. Прямо. Без улыбки. Без вежливости. С той усталой, тупой, бесстрашной честностью, которая бывает у людей, которым нечего терять.

— Я не люблю цветы.

Пауза. Полсекунды. Синие глаза не мигнули.

— И работаете в цветочном.

— Люди вообще много чего делают, чего не любят.

— А тогда, что вы любите?

Курить. Спать. Не существовать.

Лиза улыбнулась. Той улыбкой, которая была не улыбкой, а щитом. Щитом из вежливости и сарказма, за которым пряталась двадцатиоднолетняя сирота, работающая на трёх работах.

— Когда спокойно покупают и не задают глупые вопросы.

Хочу курить.

 

Как же я хочу курить.

Парень прищурил глаза. Синие щели — яркие, как лазер. Нехорошее веселье не исчезло. Не обиделся. Не нахмурился. Не развернулся. Прищурился — и всё. Как будто она сказала что-то, что ему понравилось. Что-то, что он хотел услышать.

Странный.

— Тогда дайте вот эти, которые чёрные, — он кивнул. На холодильник. На верхнюю полку. На колбы с водой. — Что это за цветок?

Лиза посмотрела.

Чёрные орхидеи.

Ну разумеется.

 

Чёрные орхидеи.

 

Парень в чёрном покупает чёрные цветы.

 

Какой оригинальный.

— Это чёрная орхидея.

— Вот её заверните красиво.

— Точно? — Лиза подняла бровь. — Это дорогой цветок.

— Хотите меня ещё сильнее унизить?

Голос — ровный. С улыбкой. Но улыбка — в синих глазах, не на губах. На губах — нехорошее. То, что Лиза приняла за веселье, но что было чем-то другим. Чем-то, что она не узнавала. Пока.

Она молча пошла к холодильнику. Открыла. Достала колбы. Одну. Вторую. Третью.

— Сколько? Три цветка? — уточнила. Не глядя. Профессионально.

— Давайте все.

Лиза замерла. С колбой в руке. Повернула голову.

— Их тут одиннадцать.

— А я, кажется, не слепой.

Серые глаза — в синие. Секунда. Две.

— Это выйдет больше двадцати пяти тысяч рублей, — Лиза прищурила глаза. С тем выражением, с которым продавцы смотрят на покупателей, которых подозревают в том, что они не понимают, что делают.

— Заворачивайте.

Его проблемы.

Лиза достала все одиннадцать. Аккуратно. По одной. Положила на стойку. Чёрные лепестки — бархатные, глубокие, с тем оттенком тёмного баклажана, который в искусственном свете магазина казался абсолютно чёрным. Стебли — тонкие, зелёные, с воздушными корнями. Запах — тонкий. Сладковатый. С горчинкой.

Она работала молча. Руки — те самые руки, которые рисовали и играли на скрипке — собирали композицию с той же точностью, с которой выводили линии карандашом: каждый стебель — на своём месте, каждый лепесток — в нужном ракурсе. Обёрточная бумага — чёрная, матовая. Лента — тёмно-бордовая. Бант — лаконичный. Без излишеств. Потому что чёрные орхидеи не нуждаются в украшениях. Они сами — украшение. Или угроза. Зависит от того, кому их несут.

Получилось красиво. Действительно красиво. Одиннадцать чёрных орхидей в чёрной бумаге — как созвездие в ночном небе. Мрачное. Завораживающее. Из тех букетов, которые не ставят в вазу на кухне. Из тех, которые ставят на подоконник в тёмной комнате и смотрят на них, пока не придёт сон.

— Двадцать шесть шестьсот, — Лиза озвучила цену. Ровно. Без дрожи. С той профессиональной отстранённостью, с которой объявляют суммы, не задумываясь, что для некоторых людей это — зарплата за полмесяца.

Парень молча достал кошелёк. Купюры. Наличные. Без карты. Без перевода. Пятитысячные — шесть штук. Положил на стойку. Забрал букет.

— Хорошего вечера, Елизавета.

Лиза замерла.

Он уже шёл к двери. Колокольчик звякнул. Дверь закрылась.

— И вам не сдохнуть, — буркнула она.

В пустоту. В тихий, пахнущий зеленью воздух магазина. В тишину, которая стала другой. Гуще. Тяжелее. С тем привкусом, который бывает, когда что-то случилось, но ты ещё не понял — что.

Елизавета.

Он назвал меня Елизавета.

Откуда он знает?

 

Бейджик.

 

Конечно. Бейджик.

Лиза машинально потянулась к фартуку. К тому месту, где крепится бейджик с именем. Пальцы скользнули по ткани. По пустой, гладкой ткани.

Бейджика не было.

Она нахмурилась. Наклонилась. Полезла под стойку. Открыла полку. Вот он. Бейджик. «Елизавета». Лежит. Где она его оставила вечером прошлой смены.

Я не надевала бейджик.

 

Я. Не. Надевала. Бейджик.

«Хорошего вечера, Елизавета.»

Холод. Тонкий. Острый. Как игла. Прошёл по позвоночнику. Снизу вверх. От поясницы — до затылка. Лиза медленно выпрямилась. Бейджик в руке. Серые глаза — на закрытой двери. На витрине. На тёмной улице за стеклом, по которой шли люди, ехали машины, горели фонари.

Сердце ударило. Один раз. Сильно. Так, что рёбра загудели. Как вчера, когда она играла Lux Aeterna и мир перестал существовать. Только вчера это был адреналин музыки. А сейчас — другой адреналин. Древний. Звериный. Тот, который говорит: хищник рядом, беги.

Дерьмо какое-то.

 

Просто совпадение.

 

Может, он видел расписание на стене?

 

Нет. На стене нет расписания с именами.

 

Может, Тамара Петровна называла меня при нём?

 

Нет. Она ушла в шесть. Он пришёл в девять.

Лиза нервно сглотнула. Горло — сухое. Руки — влажные. Бейджик выскользнул из пальцев и упал на пол. Она не подняла. Стояла. Смотрела на дверь.

Накручиваю себя.

 

Просто парень. Просто букет. Просто...

 

«Red flag.»

Надпись на футболке.

В лоб. Честно. Без притворства.

Лиза стянула фартук. Руки дрожали. Чуть-чуть. Совсем чуть-чуть. Закрыла кассу. Выключила свет. Заперла дверь. Ключ — в карман. Рюкзак — на плечо.

И пошла.

Быстро. Нервно. По тёмной улице. Мимо фонарей. Мимо машин. Мимо людей. Не оглядываясь. Нет. Оглядываясь. Каждые двадцать шагов. Через плечо. Быстрый взгляд. Никого. Темнота. Фонари. Тени. Ничего.

Накручиваю.

 

Точно накручиваю.

Подъезд. Старый. С облупившейся краской на стенах. С запахом кошек и варёной капусты. С лампочкой на первом этаже, которая мигала. С лифтом, который не работал третий месяц.

Лиза зашла. Выдохнула. Закрыла дверь за собой. Привалилась спиной к стене. Закрыла глаза. Вдох. Выдох.

Просто накручиваю себя.

 

Просто...

Открыла глаза.

Поднялась по лестнице. Третий этаж. Ступеньки — бетонные. Перила — железные, холодные. Рюкзак бил по спине. Ноги гудели от усталости.

Повернула на площадку.

И рюкзак выпал из рук.

Перед дверью её квартиры. На грязном бетонном полу. Прислонённый к косяку. Стоял букет.

Одиннадцать чёрных орхидей.

В чёрной бумаге. С тёмно-бордовой лентой. Тот самый. Который она собрала час назад. Своими руками. Каждый стебель. Каждый лепесток. Каждый изгиб бумаги.

Лиза стояла на лестничной площадке. Рюкзак — на полу. Букет — у двери. Тишина подъезда. Лампочка мигала. Внизу хлопнула дверь. Ветер загудел в вентиляции. Пахло кошками, капустой и чем-то ещё. Чем-то новым. Сладковатым. С горчинкой.

Орхидеями.

Сердце стучало. Быстро. Гулко. В висках. В горле. В кончиках пальцев. Серые глаза — на букете. На чёрных лепестках, которые в тусклом свете подъезда казались абсолютно чёрными. Чернее ночи. Чернее тени. Чернее всего, что Лиза когда-либо рисовала.

Он купил их для меня.

Он с самого начала покупал их для меня.

«Для девушки.»

Лиза медленно присела на корточки. Рядом с букетом. Не касаясь. Не беря. Просто — рядом. И смотрела. На цветы, которые она не любила. На подарок, которого не просила. На послание, которое не могла прочитать. Или могла. И именно это пугало больше всего.

Потому что послание было простым.

Я знаю, кто ты.

Я знаю, где ты.

Я приду ещё.

Лиза сглотнула. Медленно. С трудом. Как будто в горле застрял камень. Подняла рюкзак. Достала ключи. Руки дрожали. Открыла дверь. Вошла. Закрыла. Заперла на замок. На цепочку. На всё, что было.

Букет остался за дверью.

Одиннадцать чёрных орхидей на грязном бетонном полу третьего этажа. В пустом подъезде. В мигающем свете старой лампочки. Красивые. Мрачные. Терпеливые.

Как тот, кто их принёс.

 

 

Глава 2. Великий русский язык

 

Лиза открыла глаза в семь сорок семь. За тринадцать минут до будильника. Не потому что выспалась. Потому что не спала. Лежала. Смотрела в потолок. На трещину. Ту самую. От угла к люстре. Только в этот раз трещина не была рекой на карте. Она была трещиной. Просто трещиной в потолке квартиры, за которую нечем платить.

Встала. Босые ступни на холодном линолеуме. Прошла к двери. Та самая дверь. Тот самый замок. Та самая цепочка, которую она накинула вчера трясущимися руками.

Просто посмотрю.

 

Просто.

Сняла цепочку. Повернула замок. Открыла. Медленно. На два пальца. Ровно столько, чтобы увидеть бетонный пол лестничной площадки.

Пусто.

Букета не было.

Лиза стояла в дверном проёме. В старой футболке, в которой спала. Босая. С волосами, слипшимися на виске. Серые глаза — на полу. На том месте, где вчера стояли одиннадцать чёрных орхидей в чёрной бумаге. Ни лепестка. Ни обёртки. Ни капли воды. Как будто их не было. Как будто ей приснилось.

Только не приснилось. Потому что от пустоты стало хуже.

Если бы букет лежал — его оставили и ушли.

Если букета нет — значит вернулись.

Лиза закрыла дверь. Заперла. Прошла на балкон. Узкий. Метр на полтора. С перилами, на которых облупилась краска. С видом на двор — серый, с песочницей без песка, с гаражами, с тополем, который начинал пушить.

Сигарета. Зажигалка. Чик. Огонёк. Затяжка.

Шутки такие — не весело.

 

Не весело ни разу.

 

Если увижу — покажу, насколько велик в мате русский язык.

Дым уходил вверх. Тёплый воздух. Май. Новосибирск просыпался: гудели машины, кричали вороны, где-то внизу хлопнула дверь подъезда. Обычное утро. Обычный день. Обычная жизнь, в которой одинокая двадцатиоднолетняя сирота курит на балконе в семь пятьдесят утра и думает не о том, кто оставил цветы у её двери, а о том, кто их забрал.

Потому что оставить — это жест.

Забрать — это визит.

Телефон зазвонил.

Лиза вздрогнула. Сигарета выпала из пальцев, перевернулась в воздухе и упала вниз, на асфальт двора. Предпоследняя. Твою мать.

Вернулась в комнату. Телефон — на тумбочке, рядом с зарядкой. Экран — яркий. Номер — незнакомый.

Ответила. Голос — женский, деловитый, с той безличной бодростью, которая бывает у людей, работающих в колл-центрах с семи тридцати до пяти.

— Елизавета Павловна, доброе утро. Вас беспокоит Росэнерго. Хотим предупредить вас о задолженности.

Нет.

 

Нет-нет-нет.

— У вас пятьдесят семь тысяч к оплате. Хотим сообщить, что в случае неоплаты мы будем вынуждены отключить вас от сети.

Тишина.

Пятьдесят семь.

Пять-де-сят семь тысяч.

Это две зарплаты в цветочном. Это месяц скрипки в парке. Это... невозможно. Это цифра, от которой горло сжимается, а пол уходит из-под ног. Потому что долг — это не просто цифра. Долг — это темнота. Буквально. Отключат свет — и всё. Холодильник. Бойлер. Зарядка. Лампа, под которой она рисует по ночам. Всё.

— Нет, — Лиза сказала. Быстро. Тихо. С той интонацией, с которой люди говорят «нет», имея в виду «пожалуйста». — Я найду. Всё оплачу. Я... найду.

— Елизавета Павловна, мы можем дать вам две недели...

— Да. Да, две недели. Хорошо. Спасибо.

Положила трубку. Руки — мокрые. Сердце — где-то в горле. Во рту — вкус металла.

Пятьдесят семь.

 

Тысяч.

 

Где.

 

Где я возьму пятьдесят семь тысяч за две недели.

Она села на кровать. Вдох. Выдох. Вдох. Не помогло. Ничего не помогало. Цифры стояли перед глазами, как приговор. Стипендия — восемь тысяч. Цветочный — пятнадцать. Скрипка — если повезёт, одна-две за вечер. Итого — меньше тридцати. За месяц. Минус еда. Минус проезд. Минус сигареты, без которых она не может, потому что сигареты — единственное, что отделяет её от крика.

Минус всё.

Итого — ноль.

Итого — темнота.

Академия.

Она не помнила, как доехала. Не помнила, как вошла. Не помнила, как села за мольберт. Тело двигалось само — по расписанию, по привычке, по инерции, которая заменяла волю. Руки рисовали. Карандаш скользил по бумаге. Линии ложились ровно. Пропорции — идеальные. Как всегда. Как всегда, блядь, — идеально и бессмысленно.

Пятьдесят семь тысяч.

Линия. Штрих. Тень.

Две недели.

Контур. Светотень. Растушёвка.

Отключат.

Ирина Владимировна стояла за спиной. Молча. Смотрела на рисунок. Кивала. Что-то говорила — Лиза не слышала. В ушах — гул. Белый, ватный, глухой. Тот гул, который бывает, когда тело ещё работает, а голова уже сдалась.

Где взять деньги?

 

У кого попросить?

 

Не у кого.

 

Некого.

 

Нет никого.

Пара закончилась в двенадцать. Лиза собрала кисти. Убрала карандаши. Закрыла папку. Встала. Вышла. Коридор. Лестница. Первый этаж. Туалет.

Туалет академии пах грифом — карандашным, деревянным, едким. Зеркало — треснутое, с наклейкой «Не кури здесь!!!» на углу. Раковина — белая, с жёлтым пятном ржавчины вокруг слива. Кран — капающий. Тихо. Мерно.

Лиза открыла воду. Холодную. Набрала в ладони. Плеснула в лицо. Ещё раз. Ещё.

И расплакалась.

Не громко. Не истерически. Не с всхлипами и рыданиями. Тихо. Молча. С открытыми глазами. Слёзы текли по щекам, смешиваясь с водой, стекая по подбородку, капая на раковину. Кран тёк. Слёзы текли. Вода текла. Всё текло — мимо неё, сквозь неё, без неё.

Мама.

Мама, мне так страшно.

Папа.

Мне так стыдно.

Я не справляюсь.

Я не справляюсь.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я. Не. Справляюсь.

Зеркало показывало Лизу Светловскую. Двадцать один год. Круги под глазами. Веснушки на носу. Красные белки от бессонницы. Мокрое лицо. Дрожащие губы. Девочка, у которой не осталось ничего — ни родителей, ни денег, ни сил. Только руки. Руки, которые умели рисовать, играть на скрипке и заворачивать букеты. Бесполезные, талантливые, никому не нужные руки.

Дверь туалета распахнулась.

— Светик, ты чего?

Марина.

Марина Саблина. Единственный человек в академии, с которым Лиза общалась. Что было странно, потому что Марина была всем тем, чем Лиза не была: высокая — под метр восемьдесят, — жгучая брюнетка, с тёмными глазами и тем типом красоты, который мужчины называют «убойным». Вечные каблуки. Вечные юбки. Вечный запах духов — чего-то сладкого, тяжёлого, как ваниль с дымом. Марина не рисовала лучше всех — она рисовала нормально. Но жила — ярко. Громко. С тем напором, который Лиза видела только у людей, которые знают, чего хотят, и знают, что за это придётся платить.

— Светик, — Марина остановилась. Каблуки щёлкнули по кафелю. Глаза — тёмные, внимательные — на мокром лице Лизы. — Ты чего ревёшь?

— Не реву, — Лиза провела тыльной стороной ладони по щеке. — Вода попала.

— Ага. Вода. С тушью.

— У меня нет туши.

Марина подошла. Облокотилась о соседнюю раковину. Скрестила руки под грудью. Смотрела. Молча. С той бесцеремонной, грубоватой заботой, которая заменяла ей нежность. Марина не умела быть нежной. Марина умела быть честной.

— Что случилось?

Лиза закрыла кран. Тишина. Только капли — тук-тук-тук — по раковине.

— Долг за коммуналку, — она сказала. Ровно. Без надрыва. С той интонацией, с которой объявляют диагноз. — Пятьдесят семь. Отключат свет. Через две недели.

Марина молча присвистнула.

— Можешь одолжить? — Лиза спросила. Тихо. Без надежды. Потому что знала ответ до того, как задала вопрос.

Марина качнула головой. Медленно. С тем выражением, которое бывает у людей, когда они хотят помочь и не могут.

— Такой суммы у меня нет, Свет. Правда нет.

Конечно.

 

Нет.

 

Ни у кого нет.

 

Потому что все вокруг — такие же, как я. Студенты. Нищие. Голодные.

— Но, — Марина наклонила голову. Чуть вбок. С тем выражением, которое Лиза знала. С тем выражением, после которого следовало что-то, от чего приличные девочки говорят «нет, спасибо» и уходят. — Я знаю, где достать.

Лиза посмотрела на неё. Серые глаза — в тёмные. Прямо. Без иллюзий. С усталой, тупой, звериной готовностью, которая бывает у людей, загнанных в угол.

— Где?

Марина помолчала. Секунду. Две. Как будто взвешивала — говорить или нет. Потом — решила.

— В клубе. Девочки нужны.

— Девочки? — Лиза подняла бровь.

— Ну да. Приват. Минет. Стриптиз, — Марина перечислила спокойно, как пункты меню в столовой. — Платят хорошо. За минет — сорок тысяч.

Тишина.

Сорок.

Тысяч.

За член во рту.

— Сорок? — глаза Лизы округлились. — Обалдеть.

— Я могу пристроить тебя, — Марина чуть подалась вперёд. Глаза — цепкие. Оценивающие. Не как у подруги — как у хищника, который прикидывает рыночную стоимость добычи. — Ты же не из моралистов?

Лиза посмотрела в зеркало. На своё мокрое, бледное, измождённое лицо. На веснушки. На круги под глазами. На волосы, мокрые на висках. На себя — двадцатиоднолетнюю сироту в туалете художественной академии, которая стоит перед выбором: мораль или электричество.

— Плевала я на мораль, — она сказала. Тихо. Без дрожи. С той страшной, пустой уверенностью, с которой люди произносят слова, от которых нет пути назад. — Член под щёку или отрежут свет? Я выберу член. Скрипка не особо помогает.

Она вытерла щёки. Резко. Ладонями. Как стирают надпись с доски.

Марина смотрела. Долго. С чем-то, похожим на уважение. Или на жалость. Или на то и другое, потому что в мире, где живут Марины, эти слова — одно и то же.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно, — Лиза выдохнула. — Я на мели. Я в долгах. Я на дне.

Марина кивнула. Коротко. По-деловому.

— Тогда вечером приходи в клуб «Ромео». Там всё обговорим. Не красься, — она добавила, — дяди так больше любят. Ты похожа на ребёнка. У многих фетиш.

И заржала. Громко. С тем бесстыдным, хриплым смехом, который был её визитной карточкой.

Лиза не смеялась.

Лиза смотрела в зеркало.

На девочку, которая только что согласилась сосать член за деньги.

Мама бы не простила.

Папа бы не простил.

А мне всё равно.

Мёртвые не простят. Мёртвые не узнают. Мёртвые не заплатят пятьдесят семь тысяч за свет.

Вечер. Восемь тридцать. Новосибирск темнел. Фонари зажигались. Воздух пах тополем и выхлопами. Лиза стояла у входа в клуб «Ромео» — невзрачную дверь в подвале старого здания на Красном проспекте, с вывеской, которую было видно только если знаешь, куда смотреть, — и курила последнюю сигарету.

На ней был бежевый сарафан. Лёгкий. Нежный. С тонкими бретельками. Не сексуальный — девичий. Волосы — распущенные, волнами до поясницы. Ни грамма макияжа. Бледная кожа. Веснушки. Серые глаза. Губы — без блеска, без помады, просто губы. Как попросила Марина.

Я похожа на ребёнка.

 

У многих фетиш.

 

Отлично.

 

Просто охуительно.

Внутри клуб «Ромео» был тем, чем и должен был быть: полумрак, красный свет, диваны, шторы, запах парфюма и алкоголя. Не борделем — но тем, что притворяется лаунж-баром, а на самом деле является борделем для людей, которым неловко говорить слово «бордель». Тихая музыка. Приглушённые голоса. Девушки в коридоре — красивые, ухоженные, в платьях, в каблуках, с улыбками, которые стоили дороже платьев.

Марина ждала у стойки. В чёрном платье. В каблуках. С бокалом шампанского в руке. Как птица в своём гнезде.

— Идём, — она взяла Лизу за локоть. — Познакомлю.

Женщина сидела в маленьком кабинете за стойкой. Вероника. Лет сорок пять. Светлые волосы, убранные в низкий пучок. Лицо — ухоженное, жёсткое, с тонкими губами и глазами, которые видели всё и не удивлялись ничему. На столе — ноутбук, пепельница, бутылка воды. Кольца на каждом пальце. Тонкие. Золотые. Много.

— Это Лиза, — Марина кивнула. — Я говорила.

Вероника окинула Лизу взглядом. С ног до головы. Медленно. Профессионально. Как покупатель на рынке.

— Повернись.

Лиза повернулась. Медленно. С тем чувством, которое бывает, когда тебя оценивают не как человека, а как товар.

— Сколько лет?

— Двадцать один.

— Паспорт?

Лиза молча достала паспорт из сумки. Вероника открыла. Посмотрела. Закрыла. Вернула.

— Правила, — Вероника сказала. Ровно. Без эмоций. Как зачитывают инструкцию по технике безопасности. — Первое. Половина — моя. Клиент платит сорок — двадцать тебе, двадцать мне. Если вдруг съемка на камеру — отдельно, пятнадцать тысяч, из них тебе — семь с половиной. Поняла?

Двадцать.

 

Не сорок.

— Поняла, — Лиза кивнула.

— Второе. Рот. Только рот. Ниже пояса — твоего пояса — клиент не трогает. Если трогает без разрешения — кричи. Охрана — за дверью. Войдут за три секунды. Поняла?

— Поняла.

— Третье. Имена не спрашиваешь. Номера не берёшь. После — встаёшь и уходишь. Не болтаешь. Не кокетничаешь. Не пытаешься построить отношения. Ты — сервис. Он — клиент. Как парикмахерская. Только другая стрижка. Поняла?

— Поняла.

Вероника посмотрела на неё. Долго. С чем-то, что могло быть жалостью, если бы у Вероники осталась жалость. Но не осталась. Осталась привычка.

— Сколько тебе нужно?

Лиза сглотнула.

— Пятьдесят семь тысяч. Минимум.

Вероника хмыкнула. Коротко. Без улыбки.

— Тогда тебе повезло. Есть клиент. Шестая комната. Уже ждёт, — она посмотрела на экран ноутбука. — Горловой. Просил светловолосую. Миловидную. Платит сорок. Оплата — после.

Светловолосую.

 

Миловидную.

 

Как будто описывают именно меня.

— Горловой сможешь? — Вероника спросила. Без подтекста. Как спрашивают «лифт работает?».

Лиза не была нетронутым цветочком. У неё были парни. Отношения. Секс. Был Серёжа, который целовался как стиральная машина, и Костя, который плакал после, и Андрей, который не плакал, но и не остался. Просто сейчас — на это всё нет времени. На чувства — нет времени. На секс — нет времени. На жизнь — нет времени. Есть время только на выживание.

— Смогу, — Лиза сказала.

Шестая комната.

Коридор. Красный свет. Двери — закрытые, с номерами. Первая. Вторая. Третья. За одной из них — смех. За другой — тишина. За третьей — стон, приглушённый, тягучий.

Четвёртая. Пятая.

Шестая.

Лиза остановилась.

Дверь. Тёмная. С ручкой. Золотая шестёрка на дереве.

Сердце — в горле. Руки — влажные. Пальцы — дрожат. Чуть-чуть. Почти незаметно. Но она знала. Она чувствовала. Каждую дрожь. Каждый удар пульса. Каждый миллиметр страха, который заполнял грудную клетку, как вода заполняет раковину.

Деньги.

 

Думай о деньгах.

 

Пятьдесят семь тысяч.

 

Давай, Лиза.

 

Просто откроешь дверь.

 

Просто опустишься на колени.

 

Просто.

Она взялась за ручку. Нажала. Открыла.

Комната. Маленькая. Диван — кожаный, тёмно-бордовый. Столик — стеклянный, с бутылкой воды и стаканом. Лампа — тёплая, матовая, дающая мягкий золотистый свет. Шторы — тяжёлые, бархатные. Запах — кожа, дерево, что-то цитрусовое. Музыка — тихая, из динамика в стене, едва слышная.

И он..

Ну нахер.

Лиза закрыла дверь.

Стояла в коридоре. Лоб — к дереву. Глаза — закрыты. Дыхание — частое. Быстрое. Как у зверя перед прыжком.

Я не могу.

 

Не могу.

 

Не...

Пятьдесят семь тысяч.

Две недели.

Темнота.

Выдохнула. Открыла глаза. Открыла дверь. Снова. Вошла.

На диване сидел тот самый вчерашний парень.

И лениво улыбался.

Чёрная футболка. Другая — без надписи. Чёрные джинсы. Рукава татуировок. Густые. Чёрные. Переплетённые, как корни. Синие глаза — те же. Яркие. Нечеловеческие. С тем нехорошим весельем, которое Лиза уже видела вчера — в цветочном, когда он покупал одиннадцать чёрных орхидей, которые потом оказались у её двери. С тем весельем, которое не было весельем, а было чем-то другим. Чем-то, от чего по позвоночнику ползёт холод.

На секунду Лизе показалось, что он совсем не удивился, увидев её.

Холод — снова — по позвоночнику. Снизу вверх.

Она прошла. Медленно. Три шага. Четыре. Остановилась в двух метрах от дивана. Руки — вдоль тела. Спина — прямая. Серые глаза — в синие.

— Думала, мужчины с такой внешностью обычно не платят за отсос, — она сказала.

Голос — ровный. Почти. С дрожью — еле заметной, как трепет струны, которую тронули слишком резко. Она нервничала. И это было заметно. Ей — заметно. Ему — тем более.

Парень перекинул ногу на ногу. Татуированными руками — расслабленно, небрежно — стучал по спинке дивана. Пальцы — длинные, с костяшками, — выбивали беззвучный ритм. Он смотрел на неё снизу вверх. С тем выражением, с которым кот смотрит на мышь, решившую зайти в его дом добровольно.

— А какая у меня внешность? — он спросил.

Голос — мягкий. С ленцой. С тем нехорошим весельем, которое жило в синих глазах и не исчезало никогда — ни когда он покупал цветы, ни когда оставлял их у чужой двери, ни сейчас, когда перед ним стояла девушка в бежевом сарафане, которая пришла сделать ему минет за деньги.

Лиза помялась. Качнулась с пятки на носок. Пальцы левой руки — те самые, которые играли Lux Aeterna — сжались в кулак. Разжались. Снова сжались.

— Горловой, значит? — она перевела тему. Резко. Как перерезают нитку.

— Горловой, — он протянул слово. Медленно. Лениво. Как жвачную конфету, которую растягиваешь во рту, чтобы прочувствовать вкус. Синие глаза — на ней. Не мигая. Не отпуская.

Лиза мялась. Лиза нервничала. Сердце колотилось так громко, что она была уверена — он слышит. В горле — сухость. В животе — узел. В голове — пустота и звон.

— Цветы вчера — это ты? — она спросила. Не запланировано. Не вовремя. Но слова вылезли сами — как сорняк через щель.

— Какие цветы? — он перебил. Мгновенно. Без паузы. С тем выражением абсолютной невинности, которое было абсолютно фальшивым.

— Те. Чёрные, — она отмахнулась. — Ладно. Забей.

Тишина.

Настолько неловкая, что Лиза сглотнула. Громко. Стыдно. Как проглатывают камень.

Музыка — тихая, из динамика, — играла что-то медленное, басовое, с тем ритмом, который предназначался не для ушей, а для тела. Лампа бросала золотистые тени на стены. На его лицо. На скулы. На татуировки. На тот нехороший изгиб в правом углу губ.

Тогда он отклонился от спинки. Медленно. Подался вперёд. Развёл колени. И поманил её рукой.

Как собачку.

Два пальца. Согнутые. К себе. Лениво. Небрежно. Без единого слова. С тем жестом, который говорил: ты пришла — иди сюда. Ты согласилась — действуй. Ты сделала выбор — живи с ним.

Лиза подошла.

Деньги.

 

Деньги.

 

Думай о деньгах.

Он показал рукой жест вниз. Лениво. Небрежно. Указательный палец — вниз. Как нажимают кнопку. Как опускают занавес.

Деньги. Свет. Холодильник. Бойлер.

Давай, Лиза.

Давай.

Она опустилась. На колени. На мягкий ковёр. Между его разведённых ног. Сарафан натянулся на бёдрах. Волосы — светлые, длинные, волнистые — упали вперёд, закрывая лицо. Она убрала их за ухо. Левой рукой.

Он смотрел на неё сверху вниз. С дивана. Синие глаза — яркие, внимательные, с тем выражением, которое Лиза не могла прочитать. Как будто ждал. Как будто проверял. Как будто был уверен, что она сейчас расплачется и убежит.

Я не убегу.

Руки потянулись к ремню. Пальцы — тонкие, с мозолями от струн, с въевшейся краской под ногтями — нашли пряжку. Расстегнули. Звякнул металл. Пуговица. Молния. Всё — механически. Всё — как по инструкции. Руки работали. Голова — нет.

Она смотрела ему в глаза. Прямо. Снизу вверх. Серые — в синие. Пока пальцы делали то, зачем она пришла.

И когда она взяла его в руку, она увидела искреннее удивление.

Не наигранное. Не фальшивое. Настоящее. На одну секунду — одну короткую, невозможную секунду — нехорошее веселье в синих глазах сменилось чем-то другим. Чем-то похожим на изумление. Как будто он действительно не верил. Как будто ждал, что она встанет и уйдёт. Как будто всё это — клуб, комната, диван, заказ — было не про минет. Было про что-то другое. Про проверку. Про тест. Про границу, которую он очертил, чтобы посмотреть, перейдёт ли она.

Почему он так удивлён?

 

Он пришёл за отсосом.

Она перестала думать.

Наклонилась. Волосы — тяжёлые, светлые — упали на его бёдра. Губы — обветренные, с заусенцем на нижней, — коснулись кожи. Языком — мягко, влажно — прошлась по головке. Медленно. Как проводят смычком по струне — с нажимом, с ощущением, с пониманием того, что каждое движение имеет значение.

И взяла в рот.

Его голова откинулась на спинку дивана.

Глухой, короткий выдох. Не стон. Не звук. Выдох. Тот, который вырывается, когда тело реагирует раньше, чем голова успевает дать разрешение.

Лиза работала. Сначала — медленно. Осторожно. С тем ритмом, который был не о технике, а о чувстве — как играешь адажио, мягко, нежно, выстраивая мелодию по нотам. Она знала этот ритм. Она была музыкантом. Она понимала темп. Понимала, когда ускориться. Когда замедлиться. Когда задержаться. Когда отпустить.

Потом — быстрее. Глубже. Увереннее.

Его рука — татуированная, тяжёлая, с пальцами, которые Лиза чувствовала каждой клеткой кожи — легла ей на затылок. Не грубо. Но и не нежно. Властно. Собрала волосы в кулак. Сжала. И стала направлять — вниз, вверх, вниз, вверх — с тем ритмом, который задавал он, а не она. И от этого жеста — от кулака в волосах, от натяжения, от того, как он менял угол и глубину, — Лиза почувствовала волну. Внизу живота. Горячую. Тягучую. Непрошенную.

Чёрт.

 

Лиза, у тебя давно не было секса.

Она взяла глубже. Горлом. До предела. Подавилась. Отпустила. Вдохнула — резко, жадно, со звуком, который был неприлично громким в тишине комнаты. Снова. Глубже. Глаза — мокрые. Не от слёз — от рефлекса. Или от слёз. Или от всего сразу.

Его вторая рука — левая — медленно, невозмутимо, с абсолютной небрежностью вытащила телефон из кармана куртки, лежащей рядом.

И Лиза поняла: он снимает.

Он снимает видео.

 

Он снимает, как я...

Плевать.

Сорок тысяч. Пятнадцать за видео.

Пятьдесят пять.

Это почти долг.

Она не остановилась. Не отвернулась. Не закрыла лицо. Она подняла глаза — мокрые, серые, с расширенными зрачками — и посмотрела прямо в камеру. Прямо в объектив. Прямо в ту чёрную точку, которая записывала её унижение.

И не отвела взгляд.

Потому что Лиза Светловская не отводила взгляд. Никогда. Ни от зеркала, в котором отражалась сирота. Ни от преподавателей, которые хвалили рисунки. Ни от покупателей в цветочном. Ни от синих глаз, которые смотрели на неё с дивана, как хищник смотрит на добычу, которая не убегает.

А сейчас — стоя на коленях и давясь чужим членом — Лизе не было противно. Это было грязно. Это было аморально. Это было неправильно. Но внутри — там, где должен был быть стыд, — жило что-то другое. Что-то тёмное. Что-то горячее. Что-то, от чего низ живота сжимался каждый раз, когда его кулак в её волосах менял ритм. Каждый раз, когда камера ловила тонкую полоску слюны между её губами и его кожей. Каждый раз, когда синие глаза — голодные, тёмные, с расширенными зрачками, съевшими радужку почти целиком — опускались к ней. К её губам. К её рукам. К её волосам, которые он держал, как поводок.

Это было самое интимное, самое эротичное и самое возбуждающее, что с ней случалось за двадцать один год.

И от этого понимания было страшнее, чем от долга. Страшнее, чем от темноты. Страшнее всего.

Потому что долг можно заплатить.

А то, что я чувствую, — нет.

Он кончил. В рот. Без предупреждения. Без звука. Только рука в волосах — сжалась. Одна секунда. Сильно. Почти до боли. И тело — всё — напряглось. Как струна, натянутая до предела.

Лиза проглотила.

Медленно. До конца. Без гримасы. Без отвращения. Вытерла уголок губ пальцами — указательным и средним — правой руки. Жест — машинальный. Почти изящный. Как стирают мазок с холста.

Он смотрел.

Телефон — опущен. Запись — остановлена. Синие глаза — на ней. На её мокрых губах. На её мокрых глазах. На её лице, которое было бледным, и раскрасневшимся, и растерянным, и злым — всё одновременно.

Тишина.

Долгая. Тяжёлая. Как после финальной ноты.

— Хорошая девочка, — он сказал.

Тихо. С ленцой. И погладил её по голове.

Как собаку.

Ладонь — тёплая, тяжёлая — прошлась по волосам. Сверху вниз. Медленно. С тем жестом, который был одновременно наградой и унижением. Одобрением и презрением. Нежностью и властью. Всё — в одном движении. Всё — в пяти пальцах.

И этот жест отрезвил её.

Как ведро холодной воды. Как пощёчина. Как будильник, который звонит в шесть утра и возвращает тебя в реальность, где ты — не та, кто чувствует, а та, кто стоит на коленях в чужом клубе за деньги.

Лиза поднялась. Резко. Отошла. На три шага. На четыре. К стене. Спиной — к шторе. Руками — вытирая губы. Ещё раз. И ещё. Как будто стирая вкус.

Он сидел. Расслабленно. Молча. Застегнул ремень. Небрежно. Не отводя глаз.

Тишина.

— Ну, — она сказала. Злилась. Голос — сиплый, сорванный, с хрипотцой, которой не было до.

— Что — ну?

— Деньги. Сорок за минет и пятнадцать за видео, — она посмотрела на него. Прямо. Серые глаза — твёрдые. Холодные. С тем выражением, которое было бронёй. — Меня предупредили, что это оплачивается отдельно.

Пауза. Полсекунды. Синие глаза — на ней. Нехорошее веселье вернулось. Как не уходило.

— Ааа, конечно, — он ухмыльнулся.

Потянулся. К куртке, лежащей рядом на диване. К карману. Достал пачку купюр. Отсчитал. Медленно. По одной. Пятитысячные. Одна. Две. Три. Четыре. Пять. Шесть. Семь. Восемь. Девять. Десять. Одиннадцать. Положил на столик. Рядом с бутылкой воды.

Пятьдесят пять тысяч.

Лиза быстро подошла. Схватила купюры. Сунула в сумочку. Пальцы — всё ещё дрожали. Закрыла молнию. Развернулась. К двери.

— Стой.

Резко. Коротко. Как выстрел. Как команда. Как тот звук, от которого тело останавливается раньше, чем голова решает — останавливаться или нет.

Лиза повернулась.

Он стоял. Уже стоял. Поднялся с дивана — бесшумно, как тень, — и теперь стоял в двух шагах от неё. Высокий. В чёрном. С татуировками. С синими глазами, которые были слишком близко. Слишком яркие. Слишком всё.

Он отсчитал ещё. Купюра за купюрой. Двадцать. Сорок. Шестьдесят. Восемьдесят. Сотня.

Положил на столик.

— Тут сотка сверху, — он сказал. Ровно. С улыбкой. С той нехорошей улыбкой, которая обещала. — За то, что я буду твоим единственным клиентом.

Что?

 

Единственным?

— Серьёзно? — она выдохнула.

— Абсолютно.

Лиза смотрела на купюры. На сто тысяч. На столике. Рядом с бутылкой воды. Сто тысяч. За одно условие: больше — никому. Только — ему.

Это ловушка.

Это самая красивая, самая дорогая, самая опасная ловушка в моей жизни.

И я стою перед ней с мокрыми губами и чужим вкусом во рту.

— Нет, — она взялась за ручку двери. — Это нелогично. Я насосу больше за это время.

Горько. Самоиронично. С тем смешком, который был не смехом, а щитом. Последним щитом.

— Стой.

Два шага. Быстрых. Бесшумных. Он оказался рядом — вплотную — и прижал её к двери. Не грубо. Не больно. Но — абсолютно. Его ладонь — на двери, над её головой. Его тело — в десяти сантиметрах от её тела. Его запах — табак, ваниль, специи, что-то ещё, что-то тёмное, тёплое, мужское — накрыл её, как волна.

Синие глаза — сверху вниз. В серые. Близко. Так близко, что Лиза видела каждую ресницу. Каждую точку в радужке. Каждый оттенок синего — от кобальта по краям до ультрамарина ближе к зрачку. Как палитра. Как небо перед грозой. Как что-то, что она хотела нарисовать и знала, что не сможет.

— Давай двести, — он сказал. Тихо. На ухо. С дыханием, которое было тёплым и от которого по шее прошла дрожь. — У меня нет с собой столько налички.

— Тогда переводом? — она прошептала.

Он достал телефон. Она продиктовала номер. Голос — тихий. Ровный. Как диктуют адрес таксисту.

Пилик.

Оповещение. Экран телефона. Входящий перевод. Двести тысяч рублей.

Двести тысяч.

 

Откуда у него столько вообще?

— Хорошо, — она посмотрела на экран телефона. На цифры. На шесть нулей. На баланс, который час назад был минус три тысячи, а теперь — двести минус три. Сто девяносто семь тысяч. Больше, чем она зарабатывала за полгода.

И выскользнула из-под него. Быстро. Как змея из-под камня. Открыла дверь. Вышла. Не оглянулась.

Быстро пошла по коридору. Мимо дверей. Мимо красного света. Мимо смеха и стонов за стенами. Каблуки — нет, кеды, она надела кеды под сарафан, потому что других туфель не было, — стучали по полу.

Что я творю?

 

Что я, блядь, творю?

Нашла Веронику. Отдала половину от пятидесяти пяти — двадцать семь с половиной. Округлила. Двадцать восемь. Остальные — не отдала.

Двести за перевод — это мои.

 

Мои и только мои.

 

Это не её деньги.

 

Это мои деньги.

 

За мой рот.

 

За моё унижение.

 

За мой выбор.

Вероника пересчитала. Кивнула. Не спросила ничего. Профессионально. Как парикмахерская. Другая стрижка.

Улица.

Лиза вышла. Новосибирск. Ночь. Май. Тёплый воздух. Фонари. Звёзды — те, что видны сквозь городской свет, тусклые, далёкие, безразличные.

Закурила.

Зажигалка. Чик. Огонёк. Затяжка. Глубокая. До лёгких. До дна.

Дым — вверх. В ночное небо.

Она стояла. У стены. В бежевом сарафане. Со сбитыми волосами. С губами, которые ныли. С горлом, которое саднило. С двумястами тысячами на счету и пустотой внутри.

Кто он?

Сигарета догорела до фильтра. Лиза бросила бычок на асфальт. Придавила кедом.

Сглотнула. Болезненно. Медленно.

И пошла домой.

По тёмным улицам Новосибирска. Мимо фонарей. Мимо машин. Мимо людей, которые не знали, что мимо них идёт девушка, у которой во рту — чужой вкус, в сумке — двадцать семь тысяч наличных, на счету — двести тысяч перевода, а в голове — синие глаза, которые она не могла забыть.

Синие, как кобальт.

Синие, как ультрамарин.

Синие, как то, что нельзя нарисовать.

Где-то позади — в клубе «Ромео», в шестой комнате, на бордовом диване — Стас Ковалёв сидел с телефоном в руке. Смотрел на экран. На видео, которое он снял. Не на видео — на серые глаза, которые смотрели в камеру снизу вверх. С вызовом. С яростью. С тем выражением, которое бывает у людей, которые горят, но не сгорают.

Нехорошее веселье в синих глазах сменилось тем, чему он не давал названия в парке. Тем, что было похоже на голод. Но не тот, который утоляют едой.

Он перемотал видео на начало.

И нажал «Play».

 

 

Глава 3. Анаконда

 

Лиза сидела на кровати. Ноги поджаты. Футболка — огромная, серая, с дыркой на плече, — свисала до колен. Отцовская. Телефон лежал на ладони. Экран — яркий, безжалостный — показывал баланс.

Она оплатила коммуналку. Пятьдесят семь тысяч. Списались. Ушли. Исчезли — как и не было. Как будто вчерашний вечер, шестая комната, привкус чужого тела во рту, мокрые от слёз ресницы — всё это случилось только ради одной строчки в банковском приложении: «Оплата ЖКХ — 57 000,00 ₽».

Осталось сто сорок тысяч на карте и наличка.

Сто. Сорок. Тысяч.

Лиза смотрела на цифры. Долго. Как смотрят на рану — не потому что больно, а потому что не верят, что это их тело.

Сто сорок.

 

У меня никогда не было ста сорока тысяч.

 

Ни разу в жизни.

 

А всё, что мне нужно было сделать — встать на колени и открыть рот.

Она закрыла приложение. Открыла. Закрыла. Снова открыла. Цифры не менялись. Цифры были настоящие. Цифры были реальнее, чем всё, что происходило с ней за последний год. Реальнее стипендии. Реальнее зарплаты в цветочном. Реальнее мелочи, которую бросали в футляр от скрипки в парке.

Реальнее голода.

Реальнее темноты.

Реальнее страха.

Телефон пиликнул.

Лиза вздрогнула. Не от звука — от того, что сердце уже знало, кто это, раньше, чем глаза прочитали сообщение.

Незнакомый номер. Те самые цифры, которые вчера перевели ей двести тысяч рублей за то, чтобы она больше не открывала рот ни для кого другого.

«В чём ты сейчас?»

Без приветствия. Без имени. Без «доброе утро». Как команда. Как щелчок пальцев. Как тот жест — два пальца, согнутых к себе, — которым он поманил её вчера.

Лиза осмотрела себя. Босые ноги. Серая футболка. Под ней — ничего. Ни трусов, ни бюстгальтера.

Что я ему скажу? «Сижу в отцовской футболке, пахнущей стиральным порошком за сорок рублей, и считаю деньги, которые заработала отсосав твой член»?

Она набрала: «Это важно?»

Отправила. Потом — быстро, нервно, тыкая в экран пальцами, которые вчера расстёгивали чужой ремень, — забила номер в контакты.

Как назвать?

 

Клиент?

 

Парень из цветочного?

Она набрала: «Красный флаг».

Сохранила.

Потому что это он и есть. Красный флаг. Каждая клетка тела кричит «беги», а ноги не двигаются.

Пилик.

Сообщение от Красного флага: «Важно. В чём ты?»

Настойчивый.

 

Не просит — требует.

Лиза прикусила губу. Ту самую. Нижнюю. С заусенцем, который она содрала вчера, и который теперь ныл при каждом прикосновении.

Набрала: «Голая».

Отправила.

И тут же выдохнула — резко, коротко, со звуком, похожим на смешок. Или на всхлип. Или на то и другое.

Зачем я это написала?

 

Зачем?

 

Потому что хотела посмотреть, что он ответит?

Пилик.

«Пришли фото»

Сердце — в горле. Щёки — горячие. Пальцы — на экране. Буквы прыгали.

«Не хочу».

Отправила.

Пилик.

Уведомление из банка. Входящий перевод. +10 000. Станислав Сергеевич К.

Десять тысяч.

За одно слово «не хочу».

Серьёзно?

 

Он только что заплатил десять тысяч за фотографию?

 

Это... можно?

 

Так можно?

 

Так бывает?

Лиза посмотрела на телефон. На сумму. На имя отправителя. Станислав Сергеевич К. Она произнесла про себя. Станислав. Стас. Теперь у него было имя.

Станислав.

Красный флаг по имени Станислав.

Она стянула футболку. Одним движением. Через голову. Бросила на кровать. Осталась голая — в утреннем свете, который пробивался через грязное окно, — перед зеркалом шкафа, в котором отражалась худая, бледная, веснушчатая девушка с волосами до поясницы и серыми глазами, которые были слишком большими для маленького лица.

Ладно.

 

Ты заплатил — я покажу.

 

Это бизнес.

 

Просто бизнес.

Она взяла телефон. Поймала свет. Повернулась — чуть вбок, так, чтобы свет ложился на ключицы и рёбра, подчёркивая тени и линии, — она была художницей, она знала, как работает светотень, — и сфотографировала. Один раз. Второй. Третий — с другого ракурса, чуть снизу, так, чтобы волосы падали на грудь, прикрывая соски, но не полностью. Четвёртый — со спины, через плечо, с тем взглядом в камеру, который она сама не узнала. Не её взгляд. Чей-то чужой. Дерзкий. Голодный. Тот, которого не было вчера утром, когда она курила на балконе и считала копейки.

Вчера я плакала в туалете академии.

Сегодня я фотографирую себя голой для незнакомца, который заплатил десять тысяч за одну фотографию.

Двадцать четыре часа. Вот и вся дистанция между достоинством и дном.

Выбрала лучшую. Ту, со спины. Отправила.

Тишина.

Долгая.

Минута. Две. Три.

Лиза сидела на кровати. Голая. С телефоном в руках. Ждала. Как собака, которой бросили мяч и сказали «жди». И от этого сравнения стало так тошно, что она захотела швырнуть телефон в стену.

Пилик.

«Хорошая девочка».

Те же слова. Те же самые слова, которые он сказал вчера — после. Когда погладил её по голове. Как собаку. И от этих двух слов — набранных буквами на экране, без голоса, без интонации, без ладони на затылке, — низ живота сжался. Коротко. Горячо. Непрошенно.

Блядь.

 

Блядь, Лиза.

 

Ты павловская собака.

 

Он говорит «хорошая девочка» — и у тебя...

Следом — фотография.

Лиза открыла. И закашлялась.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Рука. Татуированная. Та самая. С теми самыми пальцами, которые вчера сжимали её волосы. И в этой руке...

Она заблокировала телефон. Резко. Как захлопывают книгу на странице, которую не хочешь читать. Но уже прочитала. Уже увидела. Уже — всё.

Мандец.

 

Мандец.

 

Он прислал мне дикпик.

 

Дикпик.

 

После того как я вчера...

 

С ним...

 

В рот...

Она села на кровать. Прижала ладони к щекам. Горячие. Щёки — горячие. Ладони — холодные. Сердце — стучало так, что было слышно в тишине квартиры.

Лиза натянула футболку обратно. Подтянула колени к подбородку. Обхватила руками. Сжалась. Маленькая. Как в детстве, когда мама и папа ругались на кухне, а она пряталась в кладовке и считала банки с вареньем, пока не становилось тихо.

Мама бы не простила.

Папа бы не простил.

А мне — всё равно.

Потому что мёртвые не прощают и не осуждают. Мёртвые — молчат. И в этой тишине можно делать что угодно.

Академия. Туалет.

Утро. Десять тридцать. Новосибирская художественная академия. Старое кирпичное здание. Запах масляной краски, скипидара и кофе. Коридоры — узкие, с высокими потолками и репродукциями на стенах. Мольберты в аудиториях. Голоса за дверями. Обычный день. Обычная пара. Ирина Владимировна хвалила натюрморт Лизы — «посмотрите на светотень, вот как надо» — а Лиза сидела за мольбертом и думала о татуировках.

О руке.

О фотографии.

О «хорошая девочка».

Пара закончилась. Лиза собрала кисти. Вышла. Коридор. Лестница. Туалет.

Дверь — та самая. Зеркало — треснутое, с наклейкой «Не кури здесь!!!». Раковина — с жёлтым пятном. Кран — капающий. Вчера она плакала здесь. Стояла на этом самом месте. С мокрым лицом. С пустым счётом. С пятьюдесятью семью тысячами долга, висящими на шее, как петля.

Сегодня — сто сорок на счету. Долга — ноль. И привкус чужого тела во рту, который не смылся ни зубной пастой, ни кофе, ни двумя стаканами воды.

Дверь распахнулась.

Марина.

В юбке — чёрной, обтягивающей, на ладонь выше колена. В каблуках — тех самых, которые щёлкали по кафелю, как метроном. Запах духов — ваниль с дымом — заполнил туалет раньше, чем она сделала второй шаг. Тёмные глаза — жадные, блестящие, с тем выражением, которое бывает у людей, ожидающих сплетню, как голодные ожидают еду.

— Ну? — она налетела на Лизу. Схватила за локоть. — Ну? Как? Как всё прошло?

Лиза облокотилась о раковину. Скрестила руки на груди. Посмотрела в зеркало. На своё лицо. На круги под глазами. На губы, которые были чуть припухшие — не от помады, от другого, — и которые Марина, конечно, заметила, потому что Марина замечала всё.

— Он заплатил за то, чтобы быть единственным, — Лиза сказала. Тихо. Ровно. Как зачитывают пункт договора.

Марина замерла. На полсекунды. Каблуки перестали щёлкать. Тёмные глаза — сузились.

Потом — вздохнула. Глубоко. Медленно. Закатила глаза — с тем театральным жестом, который был не театральным, а настоящим. Так вздыхают люди, которые предвидели катастрофу и не смогли её предотвратить.

— Надо было отказываться, — она сказала. Голос — жёсткий. Без иронии. Без улыбки.

Лиза моргнула.

— Почему?

Марина прислонилась к стене. Достала сигарету. Тонкую, чёрную, с золотым фильтром. Зажгла — прямо под наклейкой «Не кури здесь!!!». Затянулась. Дым — вверх, к потолку, к жёлтому пятну от протечки.

— Потому что собственник, — Марина выпустила дым через ноздри. Медленно. Как змея, выпускающая яд. — Подминать под себя начнёт. Через два отсоса полезет к тебе в трусы.

Тишина. Кран капал. Тук-тук-тук.

— И что делать? — Лиза спросила. Тихо. С той интонацией, с которой спрашивают дорогу в незнакомом городе.

Марина посмотрела на неё. Прямо. Тёмные глаза — в серые. С тем выражением, которое было не жалостью и не заботой, а чем-то промежуточным. Чем-то прагматичным. Чем-то, что Марина называла «опытом», а остальные — «цинизмом».

— Как что? Доить его, конечно, — она стряхнула пепел в раковину. — И готовиться.

— К чему?

— К тому, что такие клиенты пробуют с нами всё самое грязное, — Марина затянулась. Глубоко. Выдохнула. — Сначала — рот. Потом — тело. Потом — то, что не покажешь в зеркале. Они лестницей идут. Ступенька за ступенькой. И каждая ступенька — дороже. Он это знает. Ты — нет. Поэтому он и платит за эксклюзив. Не потому что щедрый. Потому что хочет быть первым. Везде.

Лиза молчала. Кран — тук-тук-тук. Дым — вверх. Слова Марины — внутрь. Глубоко. Как нож. Как укол. Как то, что знаешь, но не хочешь знать.

— А если я не захочу, — Лиза сказала. Тихо. С той паузой перед «не захочу», которая означала, что она уже думала об этом. Уже примеряла. Уже представляла — его руки, его тело, его вес, — и не могла понять, что чувствует. Страх? Отвращение? Или то горячее, тёмное, непрошенное, от чего низ живота сжимался вчера, когда он держал её волосы в кулаке?

Марина посмотрела на неё. Долго. Как смотрит врач, который знает диагноз, но не хочет озвучивать.

— Ты уже взяла его деньги, — она сказала. Просто. Без нажима. Как констатируют факт. — Это как наркотик. Первый раз — страшно. Второй — терпимо. Третий — привычно. Четвёртый — ждёшь. Пятый — сама звонишь, если он не пишет.

Пятый — сама звонишь.

 

Если он не пишет.

 

Как сегодня утром.

 

Когда я сидела и ждала сообщение.

 

И оно пришло.

 

И я обрадовалась.

 

Лиза.

 

Ты обрадовалась.

— Ладно, — Лиза оттолкнулась от раковины. Провела ладонями по лицу. Резко. Как стирают надпись с доски. — Разберусь.

Марина затушила сигарету под краном. Бросила бычок в урну. Щёлкнула каблуками. Повернулась к двери. Остановилась. Обернулась.

— Свет, — она сказала. Тихо. Без бравады. С чем-то, что было похоже на настоящую тревогу. — Только одно. Не влюбляйся.

И вышла.

Дверь закрылась. Каблуки — по коридору. Тише. Тише. Тишина.

Лиза стояла в туалете. Одна. Перед тем же зеркалом. С тем же лицом. С веснушками. С кругами под глазами. С губами, на которых — если присмотреться — можно было увидеть крошечную ссадину в правом углу.

Не влюбляйся.

 

Какая глупость.

 

Я не влюбляюсь.

 

Я не влюбляюсь ни в кого.

Вечер. Шесть тридцать. Цветочный магазин «Флёр». Маленький, тёплый, с колокольчиком на двери и холодильником для цветов, который гудел — ровно, монотонно, как сердцебиение больного животного. Тамара Петровна ушла в пять — молча, с тяжёлым взглядом, бросив на ходу: «Закрой в восемь. Кассу не трогай. Розы в третьем ведре — подрежь стебли». И ушла. И Лиза осталась одна.

Как всегда.

Она стояла за прилавком. В рабочем фартуке — зелёном, с пятнами от хлорофилла и воды. Под фартуком — белая футболка и джинсы. Волосы — собраны в хвост, но пряди всё равно выбивались, падали на лоб, на виски, лезли в глаза. Руки — мокрые от воды, с зеленью под ногтями. Лиза составляла композицию: белые лизиантусы, эвкалиптовые ветки, три стебля матиолы — на заказ, к утру, для невесты, которая позвонила и долго, нудно, тремя разными голосами объясняла, что хочет «нежно, но со стержнем». Лиза не слушала. Лиза не могла слушать. Потому что в голове — уже два часа, без перерыва, как заевшая пластинка, — крутилось одно и то же.

Ты уже взяла его деньги.

 

Это как наркотик.

 

Не влюбляйся.

Ножницы в руке. Стебель — срезать под углом. Чик. Вода — в вазу. Лента — обвязать. Пальцы — знали, что делать. Голова — нет.

Кто он?

 

Станислав Сергеевич К.

 

Двадцать три? Двадцать пять? Татуировки. Деньги. Синие глаза, которых не бывает в природе. Улыбка, от которой хочется одновременно убежать и...

 

И остаться.

Чик. Стебель. Вода. Лента.

Откуда деньги? Двести тысяч переводом. Пятьдесят пять наличными. Десять тысяч — за одну фотографию. Это не студенческий бюджет. Это не зарплата менеджера. Это деньги, которые бывают у людей, о которых лучше не спрашивать.

 

А я не спрашиваю.

 

Потому что мне плевать.

 

Или потому что боюсь ответа.

Колокольчик звякнул.

Лиза подняла голову.

И руки затряслись.

Он стоял в дверном проёме. Высокий. В чёрной куртке — кожаной, потёртой, с расстёгнутой молнией, под которой — тёмная футболка, обтягивающая грудь и плечи так, что Лиза увидела каждый контур, каждую линию, каждый рельеф. Джинсы — чёрные. Кроссовки — чёрные. Рукава татуировок — те же, густые, чёрные, переплетённые, как корни дерева, пробивающегося сквозь асфальт.

Синие глаза. Те самые. С тем самым нехорошим весельем.

Стас не поздоровался. Не сказал «привет». Не сказал «добрый вечер». Он вошёл — бесшумно, мягко, как кот, который знает, что эта комната — его территория, — и остановился у прилавка. В метре от неё. Облокотился. Предплечья — на стекле. Татуировки — на виду. Глаза — на ней.

И стал смотреть.

Молча.

Как она составляет букет. Как пальцы — тонкие, с зеленью под ногтями, с мозолью от смычка на подушечке указательного — берут стебель. Подрезают. Вставляют. Поворачивают. Он смотрел на её руки так, как зрители в музее смотрят на картину, — не торопясь, не моргая, с тем выражением, которое было не восхищением и не скукой, а чем-то средним. Чем-то собственническим. Чем-то, от чего воздух в маленьком магазине стал гуще, теплее, тяжелее.

Лиза нервничала. Безумно. Руки тряслись — мелко, предательски, так, что стебель лизиантуса дрожал между пальцами. Она видела — не глядя на него, периферийным зрением, тем самым, которое художники развивают годами, — как он считывает её нервозность. Как правый угол его губ ползёт вверх. Медленно. Лениво. С тем удовольствием, с которым кот наблюдает, как мышь мечется по углам открытой комнаты, не понимая, что выход только один — и он занят.

Не смотри на него.

 

Не смотри.

 

Руки. Букет. Стебель. Лента.

 

Работай.

— Боишься меня? — он протянул. Лениво. Мягко. С той интонацией, которая была не вопросом, а утверждением. С ленцой. С нехорошим весельем. С удовольствием, которое было в каждом слоге.

Лиза сглотнула. Стебель в руке. Ножницы — в другой. Не подняла глаз.

— Не боюсь, — она сказала. Голос — ровный. Почти. С той трещиной, которую она сама слышала, но не могла заклеить. — Просто не понимаю, чего ждать.

Стас помолчал. Секунду. Две. Три. Пальцы — татуированные, длинные, с костяшками — постукивали по стеклу прилавка. Беззвучный ритм. Как вчера — на спинке дивана.

— Идём в туалет, — он сказал.

Лиза подняла голову. Резко. Серые глаза — в синие. Широко.

— Что?

Он уже двигался. Обошёл прилавок. Взял её за запястье — правое, то, в котором она держала ножницы, — и ножницы выпали. Звякнули по полу. Пальцы его — обхватили запястье полностью. Горячие. Сухие. Сильные. Те самые. Вчерашние. На затылке.

— Подожди, я не...

Он потащил. Не грубо — но неотвратимо. Через подсобку — узкую, с полками удобрений и лентами, — к маленькой двери в конце. Туалет. Крошечный. Раковина. Унитаз. Зеркало — мутное, в разводах. Лампа — жёлтая, слабая. Запах — хлорка и лилии.

Он закрыл дверь. Щёлкнул замок. Повернулся.

Лиза стояла у стены. Спина — к кафелю. Руки — вдоль тела. Сердце — как птица в клетке. Глаза — огромные. Серые. На нём. Только на нём. На его лице. На скулах. На линии челюсти. На губах. На синих глазах, которые были в метре от её глаз и казались ещё ярче в тусклом свете туалета.

— Раздевайся, — он сказал.

Тихо. Без ленцы. Без нехорошего веселья. Коротко. Как приказ.

Лиза прижалась к стене. Кафель — холодный. Через футболку. Через кожу. До костей.

— З-з-зачем? — она выговорила. С заиканием. Которого не было никогда. Ни в академии. Ни в цветочном. Ни в парке перед зрителями. Нигде. Только здесь. Только с ним. Только когда он стоял в метре от неё и говорил «раздевайся» тем голосом, от которого тело слушалось раньше, чем голова.

— Раздевайся, — он повторил. Грубее. Ниже. С нажимом, который был физическим, хотя он не прикоснулся к ней.

Деньги.

 

Он заплатил.

 

Он — клиент.

 

Я — сервис.

 

Как парикмахерская.

 

Другая стрижка.

Лиза развязала фартук. Медленно. Пальцы — непослушные. Узел не поддавался. Она дёрнула — тесьма ослабла. Фартук упал на пол. Зелёное пятно на белом кафеле.

Футболка. Через голову. Волосы — рассыпались по плечам. Бюстгальтер — белый, простой, хлопковый, с вытертой резинкой, — расстегнула сзади. Бросила. Джинсы — пуговица, молния, вниз по бёдрам, по коленям, по щиколоткам. Переступила. Трусы — последние. Хлопковые. Серые. Она стянула их — быстро, одним движением, как сдирают пластырь, — и осталась.

Голая.

В туалете цветочного магазина. На белом кафеле. Под жёлтой лампой. Босая. С мурашками на руках и бёдрах. С сосками, затвердевшими от холода — или не от холода. С волосами, падающими по плечам до поясницы. С серыми глазами, которые смотрели на него — прямо, снизу вверх, с тем вызовом, который был не храбростью, а отчаянием.

Он стоял. Одетый. В чёрном. С руками в карманах куртки. Синие глаза — на ней. Медленно. Сверху вниз. По ключицам. По груди. По рёбрам, которые выступали под кожей. По животу — плоскому, с тенью от пупка. По бёдрам. По коленям. По ступням — босым, на белом кафеле.

Он не торопился. Он рассматривал. Как рассматривают картину в галерее — с тем расстоянием, которое не является равнодушием, а является осознанным удовольствием от обладания.

Я стою голая перед одетым мужчиной.

В туалете.

За деньги.

— А теперь, — он вынул правую руку из кармана. Татуированные пальцы — раскрытые, расслабленные — легли ей на макушку. Мягко. Почти нежно. Как кладут ладонь на голову ребёнка, когда говорят «молодец». И надавили. Вниз. — На колени.

Лиза опустилась.

Не упала — опустилась. Плавно. Как занавес в театре. Колени — на холодный кафель. Больно. Жёстко. Не как вчера — на мягком ковре, в тёплой комнате, с золотистым светом. Сегодня — на полу туалета. Между раковиной и унитазом. Под жёлтой лампой, которая гудела — тихо, мерзко, как муха в банке.

И от этого контраста — от того, что вчера было дорого и красиво, а сегодня — дёшево и грязно, — Лизу прошило.

Не отвращением.

Возбуждением.

Сильнее, чем вчера. Жарче. Темнее. Тем, от чего кожа покрывалась мурашками, а дыхание становилось рваным, частым, как после бега. Она стояла на коленях, голая, на полу чужого туалета, перед одетым мужчиной, который смотрел на неё сверху вниз с нехорошей улыбкой, — и ей было не страшно. Ей было стыдно. Но стыд — как выяснилось — имел вкус. Горячий. Тёмный. Запретный. Тот вкус, от которого тело горит, а разум выключается.

Это неправильно.

 

Это так неправильно.

Он расстегнул ремень. Сам. Не торопясь. Пряжка — звяк. Пуговица. Молния.

И Лиза не стала ждать.

Она потянулась вперёд. Руки — на его бёдра. Пальцы — те самые, с мозолями от струн, с зеленью под ногтями, — стянули ткань вниз. И взяла. В рот. Сразу. Жадно. Глубоко. Без вчерашней осторожности. Без вчерашнего адажио. Сегодня — аллегро. Быстро. Слюняво. Грязно. С тем звуком — влажным, пошлым, непристойным, — который отражался от кафельных стен и возвращался обратно, заполняя крошечное пространство.

Он выдохнул. Сквозь зубы. Резко. Его рука — мгновенно, рефлекторно — вплелась в её волосы. Собрала пряди в кулак. Сжала. Натянула. И второй рукой — обхватил челюсть. Снизу. Большим пальцем — по щеке. Указательным — за ухом. И начал двигаться. Сам. Бёдрами. Задавая ритм. Жёсткий. Глубокий. Тот, от которого глаза Лизы наполнялись влагой, а горло сжималось, и она давилась — и не отстранялась. Не хотела отстраниться. Хотела — глубже. Хотела — больше. Хотела — до того предела, за которым тело перестаёт быть телом и становится инструментом, который кто-то другой настраивает под себя.

Его дыхание — над ней — участилось. Тяжёлое. Хриплое. С тем звуком, который не был стоном, но был близко. Пальцы в волосах — сжались сильнее. Больнее. Ритм — ускорился. Лиза чувствовала — языком, губами, горлом — как он приближается. Как мышцы его бёдер каменеют под её ладонями. Как пульс его — бьётся быстрее. И она взяла глубже — до упора, горлом, со слезами, катящимися по щекам, с соплями, которые она не могла вытереть, потому что руки были на его бёдрах, а голова — в его руках, — и держала. Секунду. Две. Три. Пока лёгкие не загорелись. Пока зрение не поплыло. Пока он не кончил — с тем коротким, глухим, сдавленным звуком, который вырвался из его горла, как трещина в стекле.

Она проглотила. Всё. До конца. Отстранилась. Вдохнула — со всхлипом, рвано, жадно, как утопающий, вынырнувший на поверхность. Слёзы — на щеках. Слюна — на подбородке. Волосы — мокрые на висках, прилипшие к лицу. Она поднялась. На ноги. Покачнулась — колени затекли, кафель был жёсткий. Упёрлась ладонью в стену.

— Переводи, — она прошипела. Голос — хриплый, сорванный, с привкусом, который она уже не стирала ладонью, потому что ладони были заняты — натягивали бюстгальтер, застёгивали крючки, искали футболку на мокром полу.

И тут он засмеялся.

Не ухмыльнулся. Не хмыкнул. Засмеялся. Негромко. С хрипотцой. С тем звуком, который был похож на рокот мотора — низкий, вибрирующий, от которого стены маленького туалета гудели. Он смеялся — и в этом смехе не было издёвки. Было удивление. То же самое искреннее удивление, что мелькнуло вчера, когда она не убежала. Как будто она снова сделала что-то, чего он не ожидал. Как будто — опять — перешла границу, которую он очертил, думая, что она остановится.

— Как скажешь, анаконда, — он сказал. С улыбкой. Той самой. Нехорошей.

Пилик. Телефон в кармане джинсов, валяющихся на полу.

Лиза нагнулась. Достала телефон. Экран. Уведомление. Входящий перевод. +80 000. Станислав Сергеевич К.

Восемьдесят.

 

Должно быть сорок.

Она посмотрела на него. Вопросительно. Серые глаза — в синие. Снизу вверх. Ещё с влагой на ресницах.

Он уже застегнул ремень. Стоял — спокойно, расслабленно, как будто не в туалете цветочного магазина, а в гостиной собственного дома. Синие глаза — на ней. С тем выражением, которое было одновременно снисхождением и приказом.

— Это чтобы ты купила бельё, — он сказал. Ровно. Без паузы. Как объясняют очевидное. — Вечером пришлёшь фото своей руки в красных трусах Виктория Сикрет.

Фото.

 

Своей руки.

 

В красных трусах.

 

Он решает, какое на мне бельё.

 

Он...

— Анаконда? — Лиза подняла бровь. Голос — ещё хриплый. Ещё сорванный. Но с тем ядом, который был её единственным оружием. — Серьёзно?

— Абсолютно, — он сказал. Мягко. С ленцой. И открыл дверь.

И ушёл.

Без «пока». Без «до встречи». Без единого слова. Шаги — по подсобке. Колокольчик — звяк. Тишина.

Лиза стояла в туалете. Одна. Голая до пояса — бюстгальтер застёгнут, футболка в руках, джинсы на полу. Зеркало — мутное, в разводах, — показывало бледную девушку с веснушками, красными глазами, распухшими губами и волосами, спутанными так, как будто сквозь них только что прошла чужая рука.

Он назвал меня анакондой.

 

Анакондой.

 

Анаконда — это змея, которая душит добычу и глотает целиком.

 

Это комплимент или оскорбление?

Она натянула футболку. Джинсы. Повязала фартук. Подобрала ножницы с пола. Вымыла руки. Долго. С мылом. До скрипа. Как отмывают краску после долгого сеанса.

Вернулась за прилавок. Букет ждал. Недоделанный. Лизиантусы. Эвкалипт. Матиола. «Нежно, но со стержнем».

Она взяла стебель. Пальцы — дрожали. Всё ещё. Но по-другому. Не от страха. От адреналина. От того, что тело ещё горело — там, внизу, — и не собиралось остывать.

Он назвал меня анакондой.

 

Сука.

Телефон лежал на прилавке. Экран — погасший. Тёмный. Молчаливый. Как он — когда уходил. Без слов. Без объяснений. Без единого намёка на то, кто он такой, откуда у него столько денег, зачем ему фотографии её руки в красных трусах Виктория Сикрет, и почему — из всех девушек в Новосибирске — он выбрал её. Сироту. Художницу. Скрипачку. Продавщицу в цветочном.

Лиза завязала ленту на букете. Ровно. Красиво. С тем узлом, которому её научила Тамара Петровна в первую неделю. Поставила букет в холодильник. Закрыла дверцу. Вытерла руки о фартук.

Посмотрела на телефон.

Разблокировала.

Открыла переписку. «Красный флаг».

И написала:

«У Виктории есть секреты. У меня — нет. Жди вечером».

Отправила.

И закрыла телефон.

И вернулась к цветам.

Где-то в Новосибирске — в квартире, адрес которой Лиза не знала, в комнате, интерьер которой она не могла представить, — Стас Ковалёв сидел с телефоном. Читал её сообщение. Перечитывал. Синие глаза — на экране. Правый угол губ — вверх. Медленно. Лениво.

Нехорошее веселье — вернулось.

Но под ним — глубже, темнее, в том месте, куда Стас не пускал никого и никогда, — шевельнулось то, чему он до сих пор не давал названия.

Он набрал: «Жду».

Одно слово. Три буквы.

И убрал телефон.

И пошёл на кухню варить кофе.

А на столе — за его спиной, — лежал раскрытый ноутбук с открытой вкладкой. На экране — страница Новосибирской художественной академии. Раздел «Студенты». Фотография Елизаветы Светловской. Курс. Группа. Расписание занятий.

И рядом — второй файл. Таблица. Её фамилия. Её адрес. Её долги. Смерть родителей. Дата аварии. Номер дела. Телефоны соседей. График работы в цветочном. Номер банковской карты.

Всё.

Абсолютно всё.

Потому что Стас Ковалёв не встречал людей случайно. Стас Ковалёв их находил.

 

 

Глава 4. Красный флаг

 

Лиза стояла перед витриной.

Victoria's Secret — единственный в Новосибирске, в торговом центре на Вокзальной магистрали, между Zara и MAC. Розовые стены. Манекены в кружеве. Запах — сладкий, густой, синтетический, от которого хотелось чихнуть и одновременно — остаться. Запах, в котором жило обещание, что ты — не ты. Что ты — та, на которой всё это сидит как на манекене. Длинноногая. Гладкая. С волосами, которые блестят, а не путаются. С кожей, которая пахнет духами, а не хлорофиллом и стиральным порошком за сорок рублей.

Лиза провела пальцами по вешалке. Красный комплект. Бюстгальтер — push-up, с тонкими лямками, усыпанными мелкими стразами, которые ловили свет ламп и рассыпали его крошечными искрами. Трусы — стринги, с такими же стразами на лямках, с кружевной вставкой спереди, невесомые, как паутина. Красные. Тот самый красный, который не бывает скромным. Который существует только для одного: чтобы кто-то другой — стянул.

Она перевернула бирку.

19 972 ₽.

Девятнадцать тысяч девятьсот семьдесят два рубля.

За трусы и лифчик.

Мама носила хлопковые комплекты из Глории Джинс за восемьсот.

 

А я стою в Victoria's Secret и думаю, хватит ли мне денег, которые я заработала ртом в туалете цветочного магазина, чтобы купить красные стразовые трусы для мужчины, который назвал меня анакондой.

 

Мир сошёл с ума. Или я.

 

Или — никакой разницы.

Продавщица — молодая, с идеальным каре и улыбкой, натренированной до автоматизма, — подошла. Оценила. Лизу — с ног до головы. Старые кеды. Джинсы с протёртыми коленями. Куртка — тонкая, не по погоде, с расползающимся швом на рукаве. Волосы — в небрежном хвосте, с прядями, падающими на лоб. Ни макияжа, ни украшений, ни единого признака того, что эта девушка может себе позволить хоть что-то в этом магазине.

— Могу помочь? — продавщица спросила. С той интонацией, которая говорила: «Посмотри и уходи».

— Размер S, — Лиза сказала. Ровно. — Этот комплект. Красный. С стразами.

Продавщица моргнула. Посмотрела на бирку. На Лизу. На бирку. На Лизу.

— Это двадцать тысяч, — она сказала. Осторожно. Как предупреждают о ступеньке.

— Я умею читать цифры, — Лиза улыбнулась. Криво. С тем ядом, который появился вчера и не собирался уходить. — Заверните.

Карта. Терминал. Пик. Списание. 19 972 ₽.

Лиза взяла пакет — розовый, с полосками, с логотипом, — и вышла. На ногах, которые чуть подрагивали. Не от холода. От суммы. От того, что двадцать тысяч рублей — это её зарплата в цветочном. А она потратила их на бельё, которое увидит только один человек.

Который за это заплатил.

Который платит за всё.

За фотографии. За минеты. За бельё.

А я — что я покупаю?

Что я покупаю за его деньги?

Иллюзию

.

Иллюзию того, что я контролирую ситуацию.

Она остановилась у витрины. Другой магазин. Маленький, с тёплым светом и вешалками, на которых висели вещи, не похожие на её гардероб. В витрине — манекен без головы. На манекене — чёрное платье. Шёлковое. На тонких лямках. Короткое — чуть выше колена. Простое. Без кружева. Без вышивки. Без единого лишнего элемента. Только шёлк — тёмный, текучий, живой, — который обнимал манекен так, как вода обнимает камень.

Мне некуда его надеть.

У меня нет жизни, в которую вписывается шёлковое чёрное платье.

У меня есть фартук в цветочном. Футляр от скрипки. Мольберт. Рабочие джинсы.

И мужчина, который платит мне за то, чтобы я стояла на коленях.

Она вошла.

Бирка: 8 400 ₽.

Дешевле трусов.

Это смешно.

Целое платье — дешевле трусов.

Она примерила. Быстро. В крошечной примерочной с зеркалом в полный рост и крючком на стене. Шёлк лёг на тело — прохладный, скользкий, невесомый. Облил плечи. Рёбра. Бёдра. Подчеркнул — всё. Каждую линию. Каждую впадину. Каждый выступ. Лиза посмотрела на себя.

В зеркале стояла незнакомка. Не сирота. Не продавщица из цветочного. Не девушка, которая вчера плакала в туалете академии. Стояла — женщина. Бледная. С веснушками, которые в чёрном шёлке казались не недостатком, а деталью. С серыми глазами, которые были больше, чем лицо. С волосами, которые падали по голым плечам — пшеничными прядями, мягкими, тяжёлыми.

Красивая.

Я — красивая

.

Когда успела?

Купила. Карта. Пик. 8 400 ₽.

Вышла из торгового центра с двумя пакетами. Розовым и чёрным. Как два мира. Один — его. Второй — её. И граница между ними — тоньше шёлка.

Девять тридцать вечера. Квартира. Лампа — настольная, с жёлтым абажуром, — единственный источник света. Батарея — тёплая. Наконец-то тёплая. Потому что коммуналка оплачена. Потому что Лиза заплатила. Ртом.

Она стояла перед зеркалом шкафа. В красном комплекте. Только в нём.

Стразы — мелкие, острые, холодные — блестели на лямках бюстгальтера и на бёдрах, где тонкие полоски трусов врезались в кожу. Красный кружев — на белой коже. Как кровь на снегу. Как мак в поле. Как всё, что не должно быть на ней, — и было.

Он сказал: фото руки в красных трусах Виктория Сикрет.

Руки.

В трусах.

Он хочет видеть мою руку — там.

На себе.

В его белье.

Потому что это — его бельё. Он заплатил. Он выбрал цвет. Он решил, что будет на мне. Я — просто вешалка.

Нет.

Не вешалка.

Лиза взяла телефон. Включила камеру. Поймала свет — лампа слева, чуть сзади, так, чтобы тени ложились на живот, подчёркивая рёбра и линию бедра. Она знала, как работает светотень. Она была художницей. Она была лучшей на курсе в композиции. И сейчас — композиция была её телом.

Первый кадр. Общий. Красный комплект на белом теле. Стразы. Кружево. Волосы — распущены, рассыпаны по плечам. Лицо — обрезано за кадром, только подбородок и губы. Чуть приоткрытые.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Второй кадр. Ближе. Живот. Бёдра. Красная полоска трусов со стразами. И — рука. Правая. С мозолью от смычка на указательном. С тонкими пальцами, на которых ещё оставались следы зелени под ногтями. Пальцы — внутри. Под тканью. Под красным кружевом. Там, где ткань натягивалась, повторяя контур кисти. Там, где было видно — но не видно. Намёк. Обещание. Тень.

Это — для него.

Это — потому что он заплатил.

Это — бизнес.

Тогда почему у меня мокрые ладони? Почему сердце колотится? Почему я сделала семь дублей, прежде чем выбрать этот?

Потому что я хочу, чтобы ему понравилось.

Не ради денег.

Ради двух слов.

«Хорошая девочка».

Лиза открыла диалог. «Красный флаг». Прикрепила фото. Оба. Палец завис над кнопкой «отправить». Секунду. Две. Три.

Отправила.

Тишина.

Она села на кровать. В красном белье. С телефоном в руках. Ждала. Опять. Как утром. Как собака, которой бросили мяч.

Я ненавижу себя за это.

 

Я ненавижу себя за то, что жду.

И ненавижу ещё больше за то, что знаю — обрадуюсь, когда ответит.

Пилик.

«Хорошая девочка»

Два слова. И тело — отозвалось. Моментально. Как струна на прикосновение смычка. Горячо. Низко. Глубоко. Щёки вспыхнули. Живот сжался. Пальцы — те, что только что были под красным кружевом ради фотографии, — сжались в кулак.

Павловская собака.

Звонок — слюна.

«Хорошая девочка» — и ты мокрая.

Лиза, ты конченая.

Она легла на кровать. На спину. Потолок — с трещиной, с жёлтым пятном от протечки, с паутиной в углу. Потолок сироты. Потолок девушки, которая лежит в красном белье за двадцать тысяч рублей под потолком, который не стоит и десяти.

Контраст.

Вся моя жизнь — один сплошной контраст.

Телефон зазвонил. Лиза вздрогнула. Посмотрела на экран.

Марина.

— Свет! — голос Марины — громкий, звонкий, с басами музыки на фоне. — Пошли в клуб!

Лиза закрыла глаза. Потолок. Трещина. Паутина. Тишина квартиры, в которой не с кем разговаривать, кроме зеркала и мёртвых родителей.

— Я там не была тысячу лет, — Лиза сказала. Устало. — Совсем не хочется.

— Пошли, — Марина настаивала. Голос — капризный, тёплый, настойчивый. — Правда. Тебе нужно выпить. Тебе нужно потанцевать. Тебе нужно перестать сидеть в этой берлоге и разговаривать с цветами.

— Ладно, — Лиза сказала. Неожиданно для себя. Как будто кто-то другой ответил вместо неё. Кто-то, кто носит красное бельё и знает, как выглядит в чёрном шёлке.

Она положила трубку. Встала. Посмотрела на пакеты. Розовый. Чёрный.

Почему бы и нет.

Я купила платье.

У меня есть красное бельё.

У мамы остались туфли.

Я заслужила один вечер, в котором я не сирота, не продавщица, не шлюха.

Просто — девушка в клубе.

Лиза стояла перед зеркалом шкафа. Голая. В третий раз за день. Это зеркало видело её чаще без одежды, чем в ней.

Косметика — мамина. Из косметички, которая лежала в нижнем ящике комода с тех пор, как её родители не вернулись с трассы. Лиза открыла молнию. Запах — мамины духи. Слабый. Почти выветрившийся. Но ещё живой. Ещё — её.

Прости, мам.

Прости, что пользуюсь твоей тушью.

Прости, что надеваю твои туфли.

Прости, что живу.

Тушь — чёрная, подсохшая, но ещё рабочая. Два слоя. Ресницы — длинные, светлые, теперь — угольные. Карандаш для глаз — тонкая линия по верхнему веку. Блеск для губ — бледно-розовый, мерцающий. Она не умела краситься ярко. Не нужно было. Серые глаза на бледном лице с веснушками не нуждались в краске. Они нуждались в обрамлении. Как акварель — в раме.

Волосы. Лиза распустила хвост. Пепельные пряди упали на плечи, на лопатки, до поясницы. Она намотала прядь на палец — туго, влажный палец, горячий воздух из старого фена, — и отпустила. Локон. Ещё один. Ещё. Медленно, методично, как подкрашивают холст. Волосы — волнистые, мягкие, с тем объёмом, который превращал её голову в гриву — пшеничную, густую, пахнущую шампунем за сто рублей и маминым лаком.

Платье. Чёрное. Шёлковое. Лиза стянула его с вешалки. Надела через голову. Шёлк — прохладный, живой, текучий — лёг на тело. Без бюстгальтера. Потому что лямки платья — тонкие, как нити, и лифчик — даже стразовый, даже красный, — торчал бы из-под них, как нижнее бельё школьницы. Без лифчика — шёлк обнимал грудь мягко, тонко, с тем намёком, который был громче любого декольте. Маленькая грудь — но в шёлке она казалась идеальной. Соски — чуть заметные точки под тканью. Как секрет, прочитанный сквозь страницу.

Трусы. Красные. Виктория Сикрет. Со стразами. Те самые. Она не сняла их после фотосессии. Они остались на ней — под чёрным шёлком, невидимые, горячие, как секрет, спрятанный от всех. Под чёрным. Слои лжи.

Туфли. Мамины. Чёрные лодочки на шпильке. Размер тридцать шесть — идеально. У них были одинаковые ноги. Одинаковые ступни. Лиза надела — и стала выше на восемь сантиметров. Осанка — изменилась мгновенно. Спина — ровнее. Грудь — вперёд. Бёдра — с тем покачиванием, которое каблуки вытягивают из любого тела.

Она посмотрела в зеркало.

И не узнала себя.

Стояла женщина. Не девочка. Не сирота. Женщина в чёрном шёлке и маминых туфлях, с серыми глазами, подведёнными углём, с волосами, которые были не хвостом уставшей студентки, а гривой — пшеничной, мягкой, тяжёлой. С губами, которые блестели. С ключицами, которые шёлк обнажал — полностью. С плечами — тонкими, белыми, с веснушками, которые в полумраке клуба будут казаться звёздами.

Вот она я.

Двадцать тысяч белья. Восемь тысяч платье. Ноль рублей туфли.

Телефон. Пилик. Сообщение от Красного флага.

«Приезжай ко мне. Сейчас»

Следующее сообщение — адрес. Улица. Дом. Квартира.

Лиза нахмурилась. Посмотрела на себя в зеркале. На платье. На туфли. На волосы, которые она завивала двадцать минут.

Я собиралась в клуб.

С Мариной.

Не к нему.

Я — не по вызову.

Набрала: «Не могу. Планы».

Отправила.

Пилик. Мгновенно.

«Куда собралась?»

Отчётность.

Он хочет знать, куда я иду.

Он хочет контролировать.

Как Марина сказала — собственник.

Набрала: «Кажется, за отчётность ты мне не платишь».

Отправила. Фыркнула. Вслух. В пустой квартире. И от этого звука — от собственного фырканья — ей стало легче. Как будто она сделала что-то, что принадлежало только ей. Маленький бунт. Крошечный.

Тишина.

Минута. Две. Три.

Ответа не было.

Молчит.

Обиделся?

Злится?

Или — ему плевать, и я переоцениваю своё значение?

Не думай.

Вызывай такси.

Живи.

Neon — единственный клуб в Новосибирске, куда можно было попасть без фейсконтроля и без бронирования. Подвал старого здания на Красном проспекте — через два квартала от клуба «Ромео», но по другую сторону жизни. Здесь — музыка. Живая. Громкая. Тяжёлая. Басы, которые вибрировали в рёбрах и в зубах. Стробоскопы — белые, синие, красные — резали темноту на полосы. Дым — от дым-машины, сладковатый, мутный, — висел в воздухе на уровне плеч. Запах — алкоголь, пот, парфюм и что-то электрическое, как перед грозой. Тела — много тел — двигались в полумраке, как тени в аквариуме.

Марина уже была внутри. Стояла у барной стойки. В обтягивающем топе — чёрном, с вырезом, который показывал всё, что Марина считала нужным показывать. В юбке — кожаной, на ладонь выше колена. В каблуках — высоких, блестящих, тех самых, которые щёлкали. Тёмные волосы — распущены, до лопаток, густые, блестящие. Губы — красные. Глаза — подведённые, с тенями, дымчатые, опасные. Марина Саблина в клубе была не человеком — она была явлением. Стихийным бедствием в каблуках.

— О-о-о, — Марина протянула. Медленно. Откровенно рассматривая Лизу с ног до головы. — Это что? Это — ты?

— Это платье, — Лиза пожала плечами. Небрежно. Как будто в этом не было ничего особенного.

— Это не платье, — Марина подвинула ей коктейль. Розовый. С зонтиком. — Это оружие массового поражения. Откуда?

— Купила.

— На какие?

Лиза посмотрела на неё. Прямо. Серые глаза — в тёмные. Без слов. Без объяснений. С тем молчанием, которое говорило громче любого ответа.

Марина кивнула. Медленно. С тем пониманием, которое не требовало деталей.

— Клиент? — она спросила. Тихо. Под музыку.

— Клиент, — Лиза подтвердила. И взяла коктейль. И выпила. В два глотка.

Хватит думать.На один вечер — хватит.

Второй коктейль. Третий. Четвёртый — Марина не считала, Лиза тем более. Алкоголь — тёплый, сладкий, предательский — растекался по венам, как краска по мокрой бумаге. Мышцы — расслабились. Плечи — опустились. Челюсть — разжалась. Тот панцирь, в котором Лиза ходила каждый день — жёсткий, колючий, выстроенный из страха, стыда, контроля и одиночества, — треснул. Медленно. По шву. Алкоголь нашёл трещину и полез внутрь. И внутри — оказалось не пусто. Внутри — была девушка. Живая. Двадцатиоднолетняя. Которая хотела танцевать.

Музыка — сменилась. Басы — глубже. Ритм — тяжелее. И потом — голос. Женский. Знойный. С акцентом, который был не акцентом, а оружием.

Шакира.

«Loca».

Марина схватила Лизу за руку. Потащила на танцпол. Через толпу. Через тела. Через запахи и стробоскопы. И Лиза — поддалась. Впервые за долгие месяцы. Впервые с тех пор, как мама и папа погибли. Впервые — не контролировала.

Она закрыла глаза. Басы — в рёбрах. Ритм — в бёдрах. Тело — знало. Тело помнило. Не хореографию. Не постановку. Что-то более древнее. Более простое. Более честное. Бёдра — вправо. Плечи — влево. Волосы — взмах, пшеничная волна, рассыпающаяся в свете стробоскопов. Руки — вверх, над головой, с тем изгибом запястий, который был не танцем, а инстинктом.

Марина танцевала рядом. Громко. Ярко. С тем бесстыдным удовольствием, которое притягивало взгляды каждого мужчины в радиусе десяти метров. Но Лиза — Лиза танцевала по-другому. Тише. Глубже. С той точностью, которой научила скрипка: каждое движение — в такт, каждый изгиб — на долю секунды, каждый поворот головы — с тем запозданием, которое превращает танец в заклинание.

Она кружилась. Шёлк платья — взлетал на поворотах, открывая бёдра, колени, полоску красного — на секунду — и снова закрывая. Мелькание. Намёк. Как тот кадр — рука под кружевом. Видно — но не видно. И от этого — невозможно отвести глаз.

Лиза взмахнула волосами. Пряди — светлые, тяжёлые, горячие от танца, — хлестнули по плечу. Она повернула голову.

И её прошибло током.

Через весь танцпол. Через дым. Через тела. Через стробоскопы.

Синие глаза.

Стас.

Он стоял у стены. В чёрном худи — рукава закатаны до локтей, татуировки — те же, чёрные, густые, переплетённые, — на предплечьях. На груди худи — белая надпись. Крупная. Чёткая.

«NARCISSISM».

Лиза закатила глаза.

Нарциссизм.

Ну конечно.

Конечно — нарциссизм.

Он носит свой диагноз на груди.

Как вывеску «осторожно, злая собака».

Он не двигался. Он стоял. С бутылкой пива в руке — татуированные пальцы на тёмном стекле. И смотрел. Только на неё. Не на Марину — хотя Марина была объективно ярче, выше, громче. Не на других девушек на танцполе. Только на Лизу. С тем выражением, которое было не восхищением и не голодом. Было — раздражением. Тихим. Контролируемым. Тем, от которого челюсть сжимается, а глаза — сужаются.

Он злится.

Он злится, что я здесь.

Он звал меня к себе.

Я отказалась.

И теперь он — здесь. В том же клубе. «Совпадение».

Какое, на хрен, совпадение.

Он поднял руку. Правую. Татуированную. Два пальца — указательный и средний — согнулись к ладони. Медленно. Демонстративно. По-хозяйски. Тот самый жест. «Иди сюда». Как вчера. Как в цветочном. Как всегда.

И Лиза — пьяная, горячая от танца, с потом на висках и алкоголем в крови, — подняла свою руку. Маленькую. С мозолью от смычка. И погрозила ему пальчиком.

Нет.

Не пойду.

Не сейчас.

Она увидела — даже через дым и стробоскопы — как его челюсть сжалась. Как правый угол губ дёрнулся. Не вверх — не усмешка. Вниз. Раздражение. Чистое. Горячее. Опасное.

Она отвернулась.

продолжила танцевать музыка — громче. Басы — в костях. Бёдра — в ритме. Волосы — в воздухе. Она знала, что он смотрит. Она чувствовала его взгляд — на спине, на лопатках, на открытых плечах, на шее, — как ладонь. Как ожог. Как прицел.

Пускай смотрит.

Пускай злится.

Я — не по вызову.

Я — здесь. В своём платье. В маминых туфлях. На своём танцполе.

И я танцую не для него.

Лжёшь.

Ты танцуешь только для него.

Каждый изгиб. Каждый поворот. Каждый взмах волос.

Ты — на сцене. Он — в зале.

И вы оба это знаете.

Две секунды.

Руки — на её талии. Горячие. Тяжёлые. Татуированные. Они легли — не попросив разрешения, не предупредив, — как ложатся на то, что принадлежит. Как хозяин кладёт ладонь на свою вещь. Пальцы — сжались. На шёлке. Через ткань. Лиза почувствовала — каждый. Каждую фалангу. Каждую костяшку. Каждый миллиметр давления.

Его руки двинулись. Медленно. По талии. По бёдрам. По бокам. Не лапая — ощупывая. Изучая. Вспоминая. Как змея обвивает ветку — кольцом, плотно, неотвратимо.

Затем — его рука поднялась. К её волосам. К гриве — светлой, горячей, влажной от пота. Пальцы — собрали пряди. Все. Мягко. Аккуратно. И отвели — вперёд, через плечо, открывая шею. Открывая — ему.

Его дыхание — за спиной. Горячее. Тяжёлое. На шее. На коже за ухом. И голос — тот самый, низкий, хриплый, от которого колени подгибались, — прямо в шею:

— Ты не поняла? Идём за мной.

Лиза не повернулась. Не сразу. Она чувствовала — его грудь за спиной, его тело — горячее, тяжёлое, — его запах — ваниль, табак, специи, что-то опасное. Тело — её тело — откликнулось раньше разума. Спина — вжалась назад. Бёдра — качнулись. Дыхание — оборвалось. Как струна.

Она скосила глаза — через плечо — на Марину. Марина стояла в двух шагах. Коктейль в руке. Тёмные глаза — на Стасе. На его руках. На Лизе. На них — вместе. Зрительный диалог — мгновенный, беззвучный, как азбука Морзе между людьми, которые понимают друг друга без слов.

Марина подняла бровь. Чуть приподняла подбородок. Вопрос: «Это — он?»

Лиза моргнула. Один раз. Медленно. Ответ: «Да».

Марина осмотрела Стаса. С ног до головы. Быстро. Профессионально. Как оценщик в ломбарде. Татуировки. Тело. Лицо. Синие глаза. Челюсть. Руки — на талии Лизы. Собственнические. Хозяйские. Тёмные глаза Марины — расширились. На полсекунды. Потом — сузились.

Она отвернулась. Подняла коктейль. Отхлебнула. И растворилась в толпе.

Она поняла.

Она всё поняла.

И она ушла.

Потому что Марина — умная.

А я — нет.

Лиза развернулась. К нему. Лицом. Задрала голову. Серые глаза — в синие. Снизу вверх. Как всегда. Он был выше на голову . Даже в маминых каблуках.

В его глазах не было нехорошего веселья. Было раздражение. Холодное. Сосредоточенное. То, от которого Лиза должна была — по логике, по инстинкту, по всем учебникам по выживанию — отступить. Убежать. Вызвать такси.

Она не отступила.

Он взял её за запястье. Правое. Горячие пальцы. На пульсе. И потянул — через танцпол, через толпу, через басы и дым, — к коридору. К туалету.

Другой туалет. Не как в цветочном. Шире. Грязнее. Стены — чёрные, исписанные маркером. Зеркало — большое, мутное, с трещиной в углу. Раковина — нержавеющая сталь, мокрая, с разводами. Лампа — холодная, белая, неоновая, которая делала кожу синеватой, а глаза — огромными. Музыка — глухая, через стену, басы вибрировали в полу под ногами. Запах — хлорка, алкоголь, дым.

Он закрыл дверь. Щёлкнул щеколдой.

Повернулся.

— Когда я тебя зову, ты идёшь, — он сказал. Тихо. Ровно. Каждое слово — как гвоздь в доску.

Лиза прислонилась к раковине. Скрестила руки на груди. Шёлк платья — прохладный на разгорячённой коже. Волосы — влажные на висках. Дыхание — частое. От танца. От алкоголя. От него.

— Я, кажется, сказала, что сейчас у меня не рабочее время, — она нахмурилась. Голос — чуть невнятный, с тем привкусом коктейлей, который делал язык медленнее, а храбрость — безрассуднее. — И что ты вообще забыл в том же клубе?

— Совпадение, анаконда, — он сказал. Без паузы. Без улыбки. С тем выражением, которое говорило: «Мы оба знаем, что это не совпадение, и мне плевать, веришь ты или нет».

Он шагнул к ней. Один шаг. Пространство — схлопнулось. Его руки — на её плечах. Развернул. К зеркалу. Лицом. И облокотил о раковину. Мягко — но неотвратимо. Как поворачивают ключ в замке.

Лиза увидела себя в зеркале. Бледная. С тушью, чуть потёкшей под левым глазом. С волосами — растрёпанными, влажными, дикими. С губами — приоткрытыми, блестящими. С серыми глазами — огромными, расширенными, в которых было — всё. Страх. Возбуждение. Злость. Голод. Вызов.

И за ней — он. Выше. Темнее. С синими глазами, которые смотрели не на её лицо — на её тело. На шёлк. На лямки. На плечи. На спину.

— Это платье, — он сказал. Тихо. — А что под ним?

Его руки — двинулись. По бокам. Вниз. По рёбрам. По талии. По бёдрам. Пальцы — сжимали шёлк. Комкали. Жадно. Собственнически. Как мнут бумагу, когда написанное на ней — бесит. Он сминал её бёдра через ткань — с тем нажимом, который был на грани боли. И платье — поехало. Вверх. По бёдрам. По ягодицам. Он задирал — медленно, с тем ритмом, который был не торопливостью, а демонстрацией: «Я снимаю с тебя — то, что сам же на тебя надел. Потому что могу».

Лиза почувствовала воздух — на бёдрах. Холодный. Клубный. И шёлк — задранный до талии — обнажил.

Красное.

Стразы.

Виктория Сикрет.

В зеркале — Стас посмотрел вниз. На красные трусы на белой коже. На стразы, блестевшие под неоном. И — ухмылка. Та самая. Нехорошая. Правый угол губ — вверх. Медленно.

— Красные, — он сказал.

И шлёпнул. Ладонью. По ягодице. Коротко. Звонко. С тем звуком, который отразился от стен туалета и вернулся — как пощёчина. Лиза вздрогнула — всем телом. Не от боли. Боли не было. Было — электричество. Горячее. Мгновенное. От ягодицы — вверх, по позвоночнику, до затылка. И вниз — в живот. В то место, где тело — предавало. Каждый раз. С ним. Только с ним.

Их взгляды встретились. В зеркале.

И Лиза не узнала свой. Серые глаза — потемневшие. Зрачки — расширенные. Губы — приоткрытые. Щёки — горячие. Не стыд. Не страх.

Голод.

Чистый. Животный. Тот, который не имеет отношения к еде.

Он стянул. Красные трусы. Вниз. По бёдрам. По коленям. До щиколоток. Стразы — скользнули по коже, оставляя мурашки. Лиза переступила. Босая — нет, в маминых каблуках, — стоя на мокром полу клубного туалета. С задранным платьем. Без белья. Перед зеркалом.

Его рука — между. Медленно. Пальцы — те самые, татуированные, длинные, с костяшками, — прошлись по ней. Легко. Скользко. И замерли.

— Ты вся течёшь, — он сказал. В зеркало. Ей. С той констатацией, которая была не комплиментом — была диагнозом.

Лиза сглотнула. Горло — сухое. Голос — севший. Тело — горящее. Она нашла его глаза в зеркале. Синие. В неоне — почти фиолетовые. Нечеловеческие.

— Это твоя вина, — она прохрипела. Еле слышно. С тем признанием, которое было не слабостью — было оружием. Потому что правда — всегда оружие.

Его челюсть — сжалась. Кадык — дёрнулся. Глаза — потемнели. На полтона. На оттенок. Достаточно, чтобы Лиза увидела — он тоже. Он тоже — не контролирует. Он тоже — на грани. Он тоже — горит.

— Конечно моя, — он сказал. Низко. Глухо. — Только моя.

Звяк пряжки.

Ремень. Пуговица. Молния. Шуршание фольги — презерватив.

И — вошёл. Резко. Без предупреждения. Одним движением. Глубоко.

Лиза вздрогнула. Пальцы — впились в край раковины. Костяшки — побелели. Рот — открылся. Из горла — звук. Не стон — вздох. Долгий. Рваный. С дрожью. С тем удивлением, которое бывает, когда тело получает то, чего разум отказывался хотеть.

Он был — внутри. Горячий. Тяжёлый. Заполняющий. И — начал двигаться. Бёдрами. Сильно. Глубоко. С тем ритмом, который не был нежностью и не был грубостью — был утверждением. Приказом. Каждый толчок — как слово. Каждый — как «ты — моя». Каждый — как «не смей уходить, когда я зову».

Лиза прогнулась. Спина — дугой. Лопатки — к его груди. Голова — назад, на его плечо. Волосы — рассыпались по его худи. Пшеничные на чёрном. Как сено на угле.

Он развернул её шею. Рукой. За подбородок. И поцеловал. Не мягко. Не «как в кино». Грязно. Жёстко. С языком. Глубоко. С привкусом пива и сигарет. Он целовал — как дышал. Жадно. Всем ртом. Забирая воздух из её лёгких. И Лиза задохнулась — от новизны. От того, что до этой секунды он не целовал её. Ни разу. Минеты — да. Приказы — да. Деньги — да. Но поцелуй — нет. Поцелуй — это другое. Поцелуй — это не сервис. Поцелуй — это признание.

И от этого признания — от его языка в её рту, от руки на горле, от тела — внутри, снаружи, везде, — Лизу прошило.

Первый поцелуй.

С ним.

Он целует меня впервые.

В дверь — долбились. Кулаком. Тяжело. Настойчиво.

— Занято, блять, — хрипло крикнул Стас. Не отрываясь от неё. Не замедляясь. Голос — сорванный, низкий, с тем рычанием, которое вибрировало в его груди и передавалось ей — через спину, через кожу, через кости.

Удары в дверь прекратились.

Лиза смотрела в зеркало. На его лицо — за собой, над собой. На безумные синие глаза. На сжатую челюсть. На вену, пульсирующую на виске. Он смотрел на неё — в зеркало — с тем выражением, которое было не удовольствием. Было яростью. Собственничеством. Голодом. Тем самым — звериным, первобытным, — от которого цивилизация отмывалась тысячелетиями и так и не отмыла.

Он ускорился. Хватка — на её бёдрах — стала жёстче. Больнее. Пальцы — впивались в кожу. Останутся синяки. Она знала. Она хотела. Она хотела — чтобы остались. Чтобы завтра утром — посмотреть на себя в зеркало и увидеть его отпечатки на своём теле. Доказательство. Что это было. Что кто-то — хотел её. Настолько. Настолько сильно, что сжимал — до синяков.

И она — кончила. Не медленно. Не «как по нарастающей». Мгновенно. Как удар. Как обрыв. Как нота, которая срывается с грифа — высоко, пронзительно, невозможно. Тело — сжалось. Изнутри. Вокруг него. Ноги — подогнулись. Рот — открылся. Звук — вырвался из горла, короткий, задушенный, похожий на всхлип, — и она вцепилась в раковину, чтобы не упасть.

Он — следом. Через секунду. Через две. С тем глухим, сдавленным рыком, который был не стоном — был капитуляцией. Его лоб — упал на её плечо. Горячий. Мокрый. Дыхание — рваное, обжигающее, на коже между лопаток. Руки — всё ещё на бёдрах. Всё ещё — сжимают.

Тишина.

Нет — не тишина. Басы. Через стену. Глухие. Далёкие. Как пульс чужого мира.

Лиза стояла. На маминых каблуках. С задранным платьем. С красными трусами на щиколотках. С мужчиной — внутри неё, за ней, на ней, — который дышал в её шею так, как будто только что пробежал марафон.

Вот оно.

Вот как это.

Не на коленях. Не ртом. Не за деньги.

Хотя — за деньги тоже.

Но это — другое.

Это — не работа.

Это — землетрясение.

И я не знаю, что из-под обломков останется от меня.

Он отстранился. Медленно. Лиза почувствовала — пустоту. Физическую. Реальную. Как будто из неё вынули что-то, что было на месте. Шуршание. Презерватив. Щёлк ремня. Он привёл себя в порядок — за три секунды. Как будто ничего не было.

Она выпрямилась. Одёрнула платье. Шёлк — мятый, влажный — лёг обратно на бёдра. Натянула трусы. Красные. Со стразами. Влажные. Горячие.

Посмотрела в зеркало. Тушь — потекла. Блеск — стёрся. Волосы — хаос. Щёки — красные. Глаза — огромные, мокрые, с тем блеском, который был не от слёз. Она выглядела — так, как выглядят после. После того, что не имеет приличного названия.

— Езжай домой, — он сказал. Ровно. Спокойно. Как будто пять минут назад не был внутри неё. Как будто не целовал. Как будто не рычал «занято, блять».

Лиза обернулась. Серые глаза — в синие. Снизу вверх.

— Не хочу, — она сказала.

Пауза.

Его челюсть — сжалась. Снова. Мышцы — под кожей — натянулись, как тросы.

— Домой, анаконда, — он повторил. Грубее.

— Сказала же — не хочу, — она подняла подбородок. С тем упрямством, которое было не храбростью — было алкоголем и адреналином и оргазмом, от которых мозг отключился, а характер — включился.

— Домой.

Лиза подошла к нему. Положила ладони на его грудь. На чёрное худи. На надпись «NARCISSISM». И — оттолкнула. Не сильно — но демонстративно. Как отталкивают стену, зная, что стена не сдвинется.

И вышла.

Дверь — хлопнула за ней. Коридор. Басы. Свет. Танцпол.

Она пошла — обратно. В толпу. В музыку. В дым. Нашла Марину — у бара, с очередным коктейлем, с тем выражением, которое было вопросом и ответом одновременно.

— Всё? — Марина спросила. Тихо.

— Всё, — Лиза кивнула. И встала рядом. И заказала ещё один коктейль.

И пошла танцевать. Снова. Одна. В толпе. С мятым платьем и синяками на бёдрах, которых ещё не было видно, но она чувствовала — они проступают. Как фотография в проявителе. Медленно. Неизбежно.

Музыка. Танцпол. Стробоскопы. Лиза двигалась — с закрытыми глазами, в своём ритме, в своём мире, — и тело ещё горело, и ноги ещё дрожали, и между ног — ещё пульсировало, горячее, тяжёлое, — когда руки легли ей на талию. Другие. Не его. Мягче. Слабее. С запахом — одеколон, дешёвый, сладкий, от которого хотелось чихнуть.

Лиза открыла глаза. Парень. Высокий. Светлые волосы. Пьяная улыбка. Рубашка с закатанными рукавами. Обычный. Один из тысячи. Из тех, кто в клубе хватает за талию любую девушку, которая танцует одна.

— Одна скучаешь? — он крикнул. Через музыку. С той улыбкой, которая считала себя неотразимой.

Лиза открыла рот — сказать «отвали» — и не успела.

Чёрное пятно. Быстрое. Как тень. Стас — влетел. Сбоку. Плечом. Всем телом. Парень — отлетел. Назад. На танцпол. Споткнулся о чью-то ногу. Упал. На спину. Рубашка — задралась. Стакан из чьей-то руки — полетел.

Визг. Женский. Несколько. Толпа — раздалась. Как волна от камня, брошенного в воду.

Стас — уже сверху. На парне. Колени — по сторонам его тела. Руки — татуированные, которые недавно сжимали её волосы, — взлетали и опускались. Вверх — вниз. Вверх — вниз. Как поршень. Как молот. Как машина, у которой отказали тормоза.

Звук. Мясной. Тяжёлый. Глухой. Кулак — в лицо. Кулак — в скулу. Кулак — в нос. Кровь — чёрная в неоне — брызнула. На пол. На рубашку парня. На кулаки Стаса. На его татуировки. Парень — уже не сопротивлялся. Руки — обмякли. Голова — моталась из стороны в сторону от ударов, как тряпичная кукла. Лицо — распухало на глазах. Губа — лопнула. Бровь — рассечена. Нос — сломан. Кровь — текла из ноздрей, из рта, из разреза над глазом.

Стас бил — молча. Без крика. Без ругани. С тем молчанием, которое было страшнее любого ора. Только дыхание — тяжёлое, ровное, как у спортсмена на тренировке. Синие глаза — пустые. Без злости. Без эмоций. С тем равнодушием, с которым давят насекомое. Не потому что ненавидишь — потому что оно оказалось на пути.

Он убьёт его.

Он убьёт его на моих глазах.

Из-за рук на моей талии.

Из-за ничего.

Два охранника — здоровых, в чёрных футболках, — бросились на Стаса. Схватили. За плечи. За руки. Оттащили — с трудом, с усилием, как оттаскивают собаку от добычи. Стас — вырвался. Рефлекторно. Локтем — назад. Попал одному охраннику в челюсть. Тот — отшатнулся. Второй — перехватил крепче. И ещё двое подбежали. Четверо — на одного. Держали. Он не вырывался больше. Стоял. Тяжело дышал. Кулаки — в крови. На костяшках — разбитая кожа, чужая кровь, его кровь — всё перемешалось.

Парень — на полу. Лежал. Не шевелился. Лицо — месиво. Кровь — растекалась по полу танцпола. Кто-то — кричал. Кто-то — снимал на телефон. Музыка — играла. Шакира всё ещё пела про бёдра, которые не лгут. Чёрная комедия.

Стас поднял голову. Нашёл её. Глазами. Через толпу. Через крики и стробоскопы. Синие глаза — в серые. С тем выражением, которое было не просьбой и не извинением. Было — утверждением. Тем же, что и в туалете. Тем же, что и внутри неё.

«Ты — моя».

«И кто прикоснётся — ляжет».

Охранники отпустили его. Медленно. Осторожно. Стас стряхнул руки. Поправил худи. Провёл ладонью по волосам. Спокойно. Как будто ничего не произошло. Как будто человек с разбитым лицом — не лежал у его ног.

Он подошёл к ней. Через толпу. Через расступающихся людей. Каждый — отходил. Каждый — давал дорогу. Остановился. В метре. Кровь — на костяшках. На татуировках. На надписи «NARCISSISM».

— Я сказал, домой, — он сказал. Тихо. Ровно. Без нехорошего веселья. Без ленцы. С тем холодом, который был страшнее крика.

Лиза смотрела на него. На его руки. На кровь. На пустые синие глаза. На парня — за его спиной, — которого уже поднимали, которому прикладывали лёд, которому — если повезёт — не сломали челюсть.

И — побежала.

От него.

Через танцпол. Через толпу. Мимо бара. Мимо Марины — которая крикнула что-то, но Лиза не слышала. По лестнице. Наверх. На улицу. В шёлковом платье. В маминых каблуках, которые цокали по асфальту — быстро, панически, как стук сердца.

Паника.

Чистая. Горячая. Заполняющая. Как вода в лёгких.

Он чуть не убил человека.

Из-за прикосновения.

К моей талии.

Он чуть не убил — на моих глазах — незнакомого парня — из-за того, что тот положил руки на мою талию в клубе.

Это не ревность.

Это не собственничество.

Это — безумие.

А ты кончила от него двадцать минут назад.

И хочешь ещё.

И это — твоё безумие.

Такси. Приложение. Пальцы — тряслись, попадая мимо кнопок. Третья попытка. Заказ принят. Три минуты.

Она стояла на тротуаре. Под фонарём. Дрожала. От холода. От адреналина. От всего, что произошло за последний вечер. Пар — из рта. Мурашки — по рукам. Соски — затвердевшие, видные сквозь шёлк.

Пару суток назад я была продавщицей в цветочном с долгом в пятьдесят семь тысяч.

Сегодня я стою на улице, в красных трусах за двадцать тысяч, после секса в туалете клуба с мужчиной, который только что разбил лицо незнакомцу за прикосновение к моей талии.

И самое страшное — не кровь на его кулаках.

Самое страшное — что мне понравилось.

Потому что когда он бил — я не чувствовала отвращения.

Я чувствовала...

Нет.

Нет, Лиза.

Не произноси.

Не давай имя тому, что внутри.

Потому что если дашь имя — оно станет настоящим.

А Марина сказала — не влюбляйся.

Такси — подъехало. Жёлтое. Обычное. Лиза села. Назвала адрес. Откинулась на сидение. Закрыла глаза.

Телефон — в руке. Экран — светился. Три уведомления.

Красный флаг: «Следующий ляжет в реанимацию»

Красный флаг: «Ты слышишь меня?»

Красный флаг: «Анаконда»

Лиза смотрела на экран. Долго. Фонари — за окном — мелькали. Жёлтые полосы света на её лице. На мокрых ресницах. На губах, которые ещё помнили его поцелуй.

Она набрала: «Ты больной».

Отправила.

Пилик.

«Ты тоже».

Она заблокировала экран. Прижала телефон к груди. К шёлку. К коже. К сердцу, которое б илось так, как будто хотело выпрыгнуть. Не от страха. Не от бега.

От того, что он был прав.

Квартира. Тишина.

Лиза сидела на полу. В коридоре. Не дошла до комнаты. Сняла туфли — мамины, чёрные, с царапиной на правом каблуке, — и села. Прямо на линолеум. Спина — к стене. Колени — к подбородку. Платье — задралось. Красные трусы — видны. Ей было плевать. Никто не видел. Никто не мог увидеть. В этой квартире — никого. Только она. И тишина. И запах — чужой, его, табак и ваниль, грёбанный Том Форд — который остался на её шее, на волосах, на платье, везде.

Он поцеловал меня.

Впервые.

И это было — не так, как с Серёжей. Не как с Костей. Не как с Андреем.

Это было — как взрыв.

Внутри.

И потом он разбил человеку лицо. Голыми руками. Молча. Без эмоций. Как давят муху.

Красный флаг.

Красный флаг — это не прозвище.

Это — диагноз.

Мой диагноз.

Потому что я вижу красный флаг — и бегу не от него.

Бегу на него.

Лиза прижалась лбом к коленям. Закрыла глаза. Вдохнула. Выдохнула. Медленно. Как учила Ирина Владимировна перед экзаменом. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.

Не помогало.

Потому что на вдохе — его запах.

Потому что на выдохе — его голос.

Потому что на коже — его пальцы.

Потому что между ног — ещё пульсировало. Тяжело. Сладко. Больно.

Телефон. На полу. Рядом. Экран — погас. Молчал. Он не писал. Он сказал последнее слово — «Ты тоже» — и замолчал. Как всегда. Как после каждой встречи. Приходил. Брал. Уходил. Молчал.

А я — жду.

Уже жду.

Уже считаю минуты.

Уже думаю — когда напишет.

Марина права.

Марина — чёртова пророчица в каблуках.

Лиза подняла голову. Посмотрела в темноту коридора. На вешалку — пустую, с одним крючком, на котором висела её рабочая куртка. На обувь — кеды, старые, с дырками. На пол — линолеум, вытертый, с пузырями. На стены — обои, отклеивающиеся в углах.

Она встала. Медленно. Сняла платье. Повесила на вешалку. Сняла красные трусы. Бросила в корзину для стирки. Надела отцовскую футболку. Серую.

Легла. В кровать. Под тонкое одеяло.

И лежала. В темноте. С открытыми глазами. С запахом чужого мужчины на коже. С синяками, которые наливались на бёдрах. С поцелуем, который горел на губах. С вопросом, на который не было ответа.

Кто ты, Станислав?

Где-то в Новосибирске — в квартире, Стас Ковалёв стоял в ванной. Перед зеркалом. Мыл руки. Кровь — чужая — стекала с костяшек в раковину. Розовая вода. Водоворот у слива.

Синие глаза — в зеркале. Нехорошее веселье — нет. Не вернулось. На его месте — что-то другое. Что-то, чему Стас не давал названия. Что-то, что появилось — когда она не убежала. И усилилось сегодня — когда она оттолкнула его и ушла танцевать. И стало невыносимым — когда чужие руки легли на её талию.

Он выключил воду. Вытер руки. Взял телефон.

Открыл галерею. Те два фото. Красное бельё. Рука под кружевом. Серые глаза. Веснушки.

И на столе в комнате — открытый ноутбук. Таблица. Её жизнь — разложенная по строчкам. Каждая деталь. Каждая слабость. Каждая трещина.

И новая строчка. Добавленная сегодня.

«Клуб "Neon". Чёрное платье. Без бюстгальтера. Красные VS. Танцевала. Пришла с М. Саблиной. Инцидент: физический контакт неизвестного мужчины. Устранён. Секс: туалет, 23:31–23:38. Поцелуй: первый. Реакция: побежала. Направление: дом».

Каждая деталь.

Абсолютно каждая.

Потому что Стас Ковалёв не терял контроль.

Никогда.

Он закрыл ноутбук. Медленно. Как закрывают книгу, которую читают каждый день.

И лёг спать.

 

 

Глава 5. Привязанность — зависимость

 

Лиза не спала.

Она лежала на кровати — на спине, с открытыми глазами, — и смотрела в потолок. Тот самый. С трещиной. С жёлтым пятном от протечки. С паутиной в углу. Потолок не изменился. Потолок был единственным, что не изменилось за последние дни.

За окном — серое утро. Новосибирск. Май. Небо — низкое, рыхлое, как грязная вата. Свет — мутный, бледный, тот, в котором всё выглядит хуже, чем есть. Даже обои. Даже линолеум. Даже она сама — в отцовской серой футболке, с волосами, спутанными после ночи, с тенями под глазами такими глубокими, что Ирина Владимировна спросит: «Лиза, вы больны?»

Дерьмо.

 

Дерьмо.

 

Дерьмо.

Она перевернулась на бок. Подушка — пахла шампунем за сто рублей. И — им. Откуда? Она же мыла волосы. Она же стояла в душе двадцать минут, скребла кожу мочалкой, пока не покраснела, — а запах всё равно остался. Табак. Ваниль. Что-то пряное. Что-то, что въелось не в тело — в память. В ту память, которая живёт не в голове, а в коже, в мышцах, в нервных окончаниях.

Я переспала с ним.

В туалете клуба.

А потом он избил человека до состояния отбивной.

Лиза села. Резко. Одеяло — сползло. Она подтянула колени к подбородку. Обхватила руками. Сжалась. Как в детстве — когда мама и папа ругались в соседней комнате, а она сидела на кровати и считала трещины на потолке, чтобы не слышать.

Только теперь ругаться не с кем.

Теперь — одна.

И трещины на потолке — те же.

Она потянулась к тумбочке. Пачка сигарет. Зажигалка. Лиза щёлкнула. Огонёк. Затянулась. Дым — горький, тёплый, — заполнил лёгкие. Она выдохнула — в потолок. Серая струя поднялась и растворилась в утреннем свете.

Так не должно быть.

Клиенты не бросаются так из-за шлюх.

Клиент приходит. Платит. Получает. Уходит.

Клиент не целует так, как будто забирает последний глоток воздуха на земле.

Клиент не ломает незнакомцу нос за прикосновение к её талии.

Клиент не пишет «Следующий ляжет в реанимацию» в два часа ночи.

А ты — не шлюха.

Шлюхи не кончают от клиентов.

Шлюхи не лежат потом без сна и считают минуты до следующего сообщения.

Шлюхи не нюхают подушку, пытаясь найти его запах.

Лиза затянулась ещё раз. Глубоко. До головокружения. Пепел упал на одеяло. Она стряхнула — машинально. Серый след на белой ткани.

Мне жутко.

 

Не от того, что он сделал.

 

А от того, что я чувствовала, когда он делал.

Она поднесла руку к губам. Провела пальцем. По нижней губе. По тому месту, где вчера был его рот. Горячий. Жадный. С языком, который забирал воздух и оставлял вместо него — пустоту. Ту пустоту, которая гудела внутри всю ночь. Которая гудит сейчас. Которая не затыкается сигаретами.

Хватит.

 

Встань. Умойся. Иди на пары.

Она встала. Ноги — тяжёлые, как чугунные. Синяки на бёдрах. Четыре отпечатка пальцев — слева. Три — справа. Фиолетовые. Набухшие. Как чернила на промокашке. Она посмотрела на них в зеркале шкафа. Задрала футболку. Повернулась.

Вот они.

Его подпись.

На её теле.

Я хотела, чтобы остались.

Вчера — хотела.

А сейчас?

Сейчас — не знаю.

Сейчас мне жутко.

Она опустила футболку. Пошла в душ. Вода — тёплая, слабая, с хриплым гулом старых труб. Лиза стояла под струёй. Закрыла глаза. И увидела — мгновенно, ярко, как вспышку:

Синие глаза. В зеркале. За её спиной. Над её плечом. С тем выражением, которое было не удовольствием — было яростью.

Она открыла глаза. Вода. Кафель. Потолок ванной.

Хватит.

Новосибирская художественная академия — старое кирпичное здание с высокими окнами, через которые свет ложился на мольберты неровными прямоугольниками. Запах — масляная краска, скипидар, кофе из автомата в холле. Знакомый. Привычный. Тот запах, который должен был успокаивать, как запах дома.

Не успокаивал.

Лиза сидела перед мольбертом. Третья пара. Композиция. Тема — «Свет и тень в замкнутом пространстве». На холсте — набросок. Углём. Линии — точные, уверенные. Она была лучшей на курсе в композиции. Она знала, как работает светотень. Она знала, как тень ложится на объём. Она знала, как свет обнимает форму, выявляя текстуру.

Только сегодня — светотень не слушалась.

Потому что каждый раз, когда Лиза закрывала глаза, чтобы представить композицию, — она видела не натюрморт и не замкнутое пространство. Она видела туалет клуба. Неон. Зеркало. Его руки — на её бёдрах. Шёлк — задранный до талии. Красное — на белом. Под холодным светом лампы, которая делала кожу синеватой.

Это и есть светотень в замкнутом пространстве.

Неоновая лампа слева. Тень — на стене. Свет — на коже. Замкнутое пространство — туалет.

Идеальная композиция.

Ирина Владимировна оценила бы.

Заткнись.

Лиза провела углём по холсту. Резко. Линия — кривая. Неправильная. Она стёрла. Ластиком. Провела снова. Снова — не то. Рука — дрожала. Едва заметно. Так, что никто не видел. Но Лиза — чувствовала. В пальцах. В тех самых пальцах, которые вчера впивались в край раковины, пока костяшки не побелели.

Ирина Владимировна прошла мимо. Остановилась. Посмотрела на холст. Потом — на Лизу. С тем выражением, которое было не критикой — было беспокойством.

— Лиза, вы сегодня не здесь, — она сказала. Тихо. Так, чтобы слышала только Лиза. — Линия горизонта сползла. Видите?

— Вижу, — Лиза кивнула. — Исправлю.

Ирина Владимировна задержалась. На секунду. С тем молчанием, которое было вопросом. Потом — ушла. К следующему мольберту. К следующей студентке, у которой линия горизонта сползла по другим причинам.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Лиза стёрла. Нарисовала. Стёрла. Нарисовала. Снова стёрла. Холст — грязный, замученный ластиком и углём, — смотрел на неё с немым укором.

Сосредоточься.

Ты — художница.

Ты умеешь рисовать. Ты рисовала, когда мама и папа лежали в закрытых гробах. Ты рисовала, когда долг за свет сжирал мозг.

А теперь — не можешь.

Потому что его поцелуй. Потому что его руки. Потому что «хорошая девочка».

Дерьмо.

Она провела последнюю линию. Кривую. Злую. Оставила. Не стала стирать. Пускай. Пускай линия горизонта будет кривой. Пускай весь мир будет кривым. Он и есть — кривой.

Вторая пара — история искусств. Профессор Аркадий Петрович — седой, сутулый, с голосом, который был создан для того, чтобы усыплять, — рассказывал про Караваджо. Про свет и тень. Про тенебризм. Про то, как Караваджо убил человека из-за проигрыша в мяч и бежал из Рима.

Убил человека. Из-за ерунды. Из-за мячика.

Стас разбил человеку лицо из-за руки на моей талии.

Караваджо бы оценил.

Лиза записывала. Механически. Ручка — по тетради. Буквы — ровные, аккуратные, потому что руки художницы умеют врать. Умеют рисовать ровные линии, пока внутри — шторм. Умеют писать конспект по Караваджо, пока в голове — стробоскопы, басы, его дыхание на шее, его голос — «занято, блять», — и звук. Мясной. Тяжёлый. Кулак — в чужое лицо. Снова и снова и снова.

Перестань.

 

Перестань прокручивать плёнку.

Она заедает на одном и том же кадре.

На кадре, где синие глаза — пустые, без эмоций, — смотрят на парня на полу. И кулаки — поднимаются и опускаются. Без злости. Без ненависти. Просто — функция. Он бил — как дышал.

И ты кончила от него двадцать минут до этого. И хочешь ещё.

И это — самое страшное.

Третья пара — живопись. Масло. Натюрморт. Яблоки и кувшин на белой драпировке. Лиза смешивала краски. Кадмий красный. Охра. Умбра жжёная. Кисть — на палитре. Красный — на белом. Как кровь на снегу. Как кружево на коже. Как стразы — блестящие — на лямках трусов, которые он стянул одним движением.

Она стиснула зубы. Положила кисть. Потёрла виски. Пальцы — пахли скипидаром и льняным маслом. Нормальный запах. Её запах. Запах художницы, которая рисует яблоки, а не вспоминает поцелуй мужчины, у которого написано «NARCISSISM» на груди.

Четыре часа сорок минут.

Четыре часа сорок минут я пыталась думать о живописи. И не смогла. Ни одной секунды. Каждая линия. Каждая тень. Каждый мазок. Всё — о нём. Он — в красном кадмия. Он — в чёрном угля. Он — везде.

Четвёртая пара закончилась. Лиза вышла на крыльцо академии. Майский воздух — тёплый, с запахом тополиной клейкости и выхлопных газов. Солнце — пробилось сквозь облака, осторожное, неуверенное, как будто не решалось — стоит ли светить на мир, в котором столько грязного.

Лиза закурила. Встала у перил. Рюкзак — на ступеньке. Кеды — старые. Джинсы — протёртые. Куртка — тонкая, с расползающимся швом на рукаве. Снова — она. Лиза. Не та женщина из вчерашнего зеркала в чёрном шёлке и маминых каблуках. Лиза — сирота в кедах. С мозолью от смычка. С зеленью под ногтями от цветочного. С синяками на бёдрах, которых никто не видит.

— Привет.

Марина.

Она появилась сбоку — как всегда. Высокая. Тёмные волосы — в низком хвосте. Тёмные глаза — внимательные, цепкие, с тем прищуром, который у Марины означал «я уже всё поняла, но дам тебе шанс сказать первой». На ней — топ с вырезом, юбка до колена, каблуки — те самые, которые щёлкали по плитке академии. Губы — без помады.

Она встала рядом. Достала сигарету. Прикурила от Лизиной зажигалки — молча, привычно, как делают подруги, у которых одна зажигалка на двоих.

Тишина. Секунд десять. Двадцать. Тридцать. Обе — курили. Обе — смотрели на парковку перед академией, где стояли три машины преподавателей и чей-то ржавый велосипед, привязанный к фонарному столбу.

Марина заговорила первой.

— Твой этот клиент, Лиз, — она сказала. Медленно. Подбирая слова, как подбирают осколки стекла — двумя пальцами, осторожно. — В общем, ты сама понимаешь, что это ненормально.

Лиза затянулась. Выпустила дым в майский воздух. Дым — белый, ленивый — поплыл вверх, к тополям, к облакам, к небу, которому было плевать на то, что происходит на земле.

— Абсолютно ненормально, — Лиза сказала. Ровно. Без дрожи. С той интонацией, которая говорила: «Я согласна, и это меня пугает».

— Он разбил человеку лицо, Лиз, — Марина сказала. Тише. С тем нажимом, который был не осуждением — был страхом. За неё. — Молча. Не крикнув. Не предупредив. Просто — бил. Как будто выключал свет в комнате.

— Я знаю.

— Четверо охранников не могли его остановить.

— Я знаю.

— А он даже не вспотел.

Лиза посмотрела на Марину. Прямо. Серые глаза — в тёмные.

— Мне жутко, — она сказала. Просто. Как говорят правду. Без украшений. Без позы. Так, как Лиза умела говорить только с Мариной — потому что Марина не жалела, а Марина понимала.

Марина кивнула. Затянулась. Дым — из ноздрей. Тёмные глаза — сузились.

— Тебе надо заканчивать с ним, — она сказала. С той категоричностью, которая у Марины не была жестокостью — была заботой. Грубой. Честной. Той, которая колет, но лечит. — Мужчина безусловно эффектный. Я видела. Я — не слепая. Глаза. Татуировки. Тело. Я понимаю, почему от него плавятся мозги. Но в конечном счёте он посадит тебя на поводок. На очень короткий поводок, Лиз.

Поводок.

Она говорит «поводок».

А я думаю о его губах. О его языке во рту. О том, как он целовал — не как клиент. Не как мужчина, который платит. Как зверь, который метит.

Первый поцелуй. Он целовал меня впервые. И я — растворилась.

Лиза потупила глаза. Посмотрела на сигарету в пальцах. На мозоль от смычка. На ногти — короткие, с остатками зелени из цветочного. Задумалась. Глубоко. В ту глубину, где не было слов — только ощущения. Тело помнило. Тело — предатель. Тело помнило его руки. Его тепло. Его тяжесть. Помнило — как он вошёл. Резко. Глубоко. И как она — задохнулась. И как — кончила. И как его лоб — горячий, мокрый — упал на её плечо.

— Ты меня слышишь?

Марина помахала рукой перед её лицом. Медленно. С тем жестом, которым проверяют, жив ли человек.

— Нет, нет, не-е-е-ет, — Марина протянула. Каждое «нет» — ниже. Каждое — тяжелее. — Дурочка, не говори только, что ты растеклась.

Лиза вскинула голову. Как от пощёчины.

— Что? Нет! — она вскрикнула. Громко. Громче, чем нужно. Так громко, что студент на скамейке у входа поднял голову и уставился. — Я не влюбляюсь. Никогда. Ни в кого.

Марина смотрела на неё. Тёмные глаза. Без улыбки. С тем выражением, которое было не насмешкой — было жалостью. Той жалостью, с которой смотрят на человека, уверенно шагающего к обрыву и называющего это «прогулкой».

— Лиз, — Марина положила руку ей на плечо. Тёплая ладонь. На тонкой ткани куртки. — Перерезай пуповину. Сразу же. Отказывайся от него и возвращай деньги. Дальше — хуже. Поверь мне. Я видела, как девочки пропадают. Сначала — «он просто клиент». Потом — «он особенный». Потом — «он не такой, как все». А потом — синяки и заявление в полицию. Или — даже без заявления. Потому что некому писать.

Синяки. У меня уже есть синяки. На бёдрах. Фиолетовые. Семь отпечатков. И я — хотела, чтобы они остались.

— Да, — Лиза кивнула. Медленно. С тем согласием, которое было не решением — было капитуляцией. — Ты права.

— И больше никогда не соглашайся на такие условия, — Марина сжала её плечо. — Никаких эксклюзивов. Никаких «только для него». Это — клетка, Лиз. Золотая. Со стразами. Но клетка.

Золотая клетка со стразами. Стас не строит клетку. Стас строит лабиринт. И я — мышь.

— Да, — Лиза повторила. — Ты права.

Марина обняла её. Крепко. По-женски. С тем теплом, которое было не страстью — было заботой. Дружеской. Настоящей. Той, за которую Лиза была благодарна так, как можно быть благодарна только тогда, когда вокруг — пустота, а кто-то обнимает.

Лиза уткнулась лбом в плечо Марины. На секунду. На две. Вдохнула. Тяжёлые духи. Что-то сладкое. Что-то — человеческое.

— Иди домой, — Марина отстранилась. Посмотрела ей в глаза. — Переспи ночь. Утром напишешь ему. Скажешь — всё. И вернёшь бабки. Не дай ему привыкнуть к тому, что ты — его.

— Ладно.

— Обещай.

— Обещаю.

Лиза шла домой пешком. Через Красный проспект. Мимо витрин. Мимо тополей. Мимо людей, у которых были нормальные жизни, нормальные проблемы, нормальные мужчины, которые не бьют незнакомцев до крови в клубах.

Марина права. Марина — умница. А я — дура конченая.

Я не знаю, откуда у него деньги. Я не знаю, кто он. Я знаю только его имя. Стас. И синие глаза. И татуировки. И одежда с надписями, которые являются диагнозами.

Хватит. Перерезай пуповину. Сейчас.

Лиза остановилась. На тротуаре. Под тополем. Достала телефон. Открыла приложение банка.

Баланс: 180 347 ₽.

Она нажала «Перевод». Ввела его номер. Сумма: 150 000 ₽.

Палец — завис над кнопкой «Отправить».

Сто пятьдесят тысяч. Это аренда. Это еда. Это холсты и краски на весь учебный год. Это — его деньги. Это — цена моей свободы. Или — цена моего достоинства. Что дороже?

Нажала.

«Перевод выполнен. 150 000,00 ₽».

Тридцать тысяч — осталось. Моральный ущерб. За разбитое лицо парня. За синяки на бёдрах. За бессонницу. За поцелуй, который она не просила. За то, что теперь — не может рисовать яблоки.

Открыла диалог. «Красный флаг». Набрала. Пальцы — ровные. Не дрожали. Впервые за день — не дрожали.

«Я больше не работаю с тобой. Деньги переслала обратно»

Отправила.

Сердце — ударило. Один раз. Тяжело. Как колокол.

Вот и всё. Перерезала. Марина — гордилась бы.

Телефон — пиликнул. Почти мгновенно. Секунда. Полторы.

«Не будь дурой»

Три слова. Без знаков препинания. Без эмоций. С той лаконичностью, которая была не просьбой — была приказом.

Не будь дурой. Он говорит мне — не будь дурой. Он — тот, кто бьёт людей в клубах, — говорит мне — не будь дурой.

Лиза сжала челюсть. Набрала.

«Я все сказала»

Отправила.

Пилик.

«Я услышал тебя»

Что это значит? Это значит — «ладно, ухожу»? Или — «я услышал, и мне плевать»?

Пилик. Уведомление банка.

«Входящий перевод: 150 000,00 ₽. Отправитель: Станислав Сергеевич К.»

Он вернул деньги. Обратно. Все сто пятьдесят тысяч. Мгновенно. Как бросают монету обратно нищему, который пытался вернуть милостыню.

Пилик. Сообщение от Красного флага.

«Оставь себе»

Два слова.

Сука.

Лиза стояла на тротуаре. Под тополем. С телефоном в руке. Рот — сжат в тонкую линию. Желваки — ходили под кожей.

Он не принимает отказ. Он — не понимает слова «нет». Я возвращаю деньги — он кидает их обратно. Я говорю «всё» — он говорит «оставь себе». Как будто деньги — не деньги. Как будто для него — сто пятьдесят тысяч — это мелочь.

Может, и мелочь.

Для мужчины, который покупает одиннадцать чёрных орхидей за раз. Для мужчины, который переводит двести тысяч рублей за «эксклюзив». Для мужчины, который бьёт — молча. Без эмоций. Как давят муху.

Она набрала ещё одно сообщение. Долго. Стирала. Набирала. Стирала. Набирала.

В итоге — не отправила ничего.

Потому что всё, что она хотела написать — «верни свои деньги и убирайся из моей жизни» — звучало как истерика. А Лиза не позволяла себе истерик.

Она заблокировала экран. Сунула телефон в карман. Пошла дальше.

Тридцать тысяч — моральный ущерб. Сто пятьдесят — его подачка. И я — снова должна. Не деньгами. Чем-то хуже.

Я должна ему — чувство. Чувство того, что он может кинуть деньги — и я не смогу их вернуть. Что он может поцеловать — и я не смогу стереть. Что он может войти — и я не смогу закрыть дверь.

Марина была права. Поводок. Короткий. И он уже на шее.

Клуб «Ромео». Вечер.

Восемь часов вечера. Запах — духи, дезинфекция, кожа диванов и что-то ещё, сладковатое, тяжёлое, что Лиза определила как «запах компромисса». Запах, который появляется там, где люди делают то, чего не хотят, — за деньги, которые нужны.

Лиза пришла с Мариной. Марина — в обтягивающем платье, в каблуках, с красными губами, готовая к работе. Лиза — в джинсах и топе, с волосами в хвосте, бледная, с тенями под глазами.

Вероника стояла за стойкой. Волосы в низком пучке. Кольца на каждом пальце. Жёсткое, ухоженное лицо — как маска, которую надевают утром и снимают только перед зеркалом ванной в пустой квартире.

Она покосилась на Лизу. С тем прищуром, который у Вероники означал «у меня для тебя есть работа, и тебе не понравится».

— Как замечательно, — Вероника сказала. Ровно. По-деловому. — Лиза, иди в седьмую кабинку. Там заказали минет и вторую девочку, которая будет смотреть.

Лиза моргнула.

— Смотреть?

— Ну да, — Вероника пожала плечами. С той обыденностью, с которой говорят «передай соль». — У всех свои кинки. Клиент заплатил. За двоих. Двадцать — тебе за присутствие. Сороковник — девочке за работу. Всё чисто.

Смотреть. Не сосать.

Смотреть — не сосать.

Ну хорошо. Погляжу. Это — лучше, чем на коленях. Это — почти отдых.

— Ладно, — Лиза сказала.

Пошла по коридору. Мимо дверей с цифрами. Мимо приглушённых звуков за стенами. Ковёр — бордовый, мягкий, глушащий шаги. Свет — тёплый, низкий, интимный. Всё — сделано для того, чтобы люди чувствовали себя комфортно, делая то, за что стыдно.

Седьмая кабинка. Дверь — тяжёлая, с ручкой из матового металла. Лиза нажала. Открыла. Вошла.

И сердце — ухнуло.

Вниз. В пятки. В пол. В подвал под подвалом. В ад.

На диване — кожаном, тёмном, широком — сидел Стас.

В чёрных джинсах. В чёрной футболке — обтягивающей, татуировки — чёрные, густые, переплетённые. Волосы — тёмные, чуть влажные, как после душа. Синие глаза — те самые, нечеловеческие, фиолетовые в полумраке кабинки.

И рядом с ним — девушка. Рыжая. Яркая. В коротком топе и юбке, с волосами, рассыпанными по плечам, с макияжем, нанесённым профессионально — дымчатые глаза, красные губы, — и эти красные губы — были на его шее. Облизывали. Медленно. Мокро. С тем причмоком, от которого Лизу затошнило.

Сука.Сука.

Он — знал, что Вероника пошлёт меня. Он — заказал «вторую девочку, которая будет смотреть». Он — заказал меня — смотреть. На это. На неё. На её рот — на его шее.

Лиза стояла в дверях. Ноги — приросли к полу. Рука — на ручке двери. Кулак — сжался. Ногти — впились в ладонь. Челюсть — стиснута так, что зубы скрипнули.

Стас смотрел на неё. Только на неё. Не на рыжую. Не на стену. Не на потолок. Синие глаза — в серые. С тем выражением, которое было не удовольствием от происходящего — было проверкой. Холодной. Расчётливой. Экспериментом. Он смотрел — как учёный смотрит на мышь в лабиринте: повернёт налево или направо? Побежит или замрёт?

Думаешь, я сбегу? Думаешь, я разревусь? Думаешь, я устрою сцену?

 

Хер вам всем.

 

Хер тебе

.

Лиза вошла. Медленно. Закрыла дверь за собой. Прислонилась к стене. Скрестила руки на груди. И — смотрела.

Рыжая опускалась ниже. По его груди. По животу. Пальцы — с длинными ногтями, накладными, с блёстками, — расстёгивали пуговицу его джинсов. Молния. Звук — тихий, металлический, режущий тишину.

Лиза смотрела.

В груди — жгло. Горячо. Кисло. Как изжога. Только — не в желудке. Глубже. В солнечном сплетении. В том месте, где живут эмоции, которые не имеют названия. Или имеют — но Лиза отказывалась его произносить.

Это не ревность. Я не имею права ревновать. Он — клиент. Он — бывший клиент. Я — отказалась. Я — вернула деньги. Он — может делать что хочет. С кем хочет. В любом количестве.

Мне — плевать.

Лжёшь.

Потому что вчера — его губы были на твоих. Его язык — в твоём рту. Его руки — на твоих бёдрах. А сегодня — чужие красные губы — на его шее.

И ниже.

Рыжая достала его. Лиза видела — в полумраке, в тёплом свете лампы, — всё. Каждую деталь. Рыжая взяла — в рот. Громко. Маслянисто. С тем звуком, который был не интимностью — был представлением. Показухой. Она работала — как работают перед камерой: преувеличенно, с постаныванием, с закрытыми глазами, с движениями, которые были рассчитаны на зрителя.

На Лизу.

Потому что зрителем — была Лиза.

Стас не смотрел на рыжую. Ни разу. Ни на секунду. Его голова — чуть откинута на спинку дивана. Но глаза — открыты. И смотрели — на Лизу. Через комнату. Через полумрак. Через чужую голову, которая двигалась вверх-вниз перед ним.

Синие глаза — в серые.

С тем выражением, которое Лиза видела вчера — в зеркале туалета. Голод. Не к рыжей. К ней. К Лизе. К девушке в джинсах и кедах, которая стояла у стены со скрещёнными руками и горящими щеками.

Он смотрит на меня. Пока она — сосёт. Он хочет, чтобы я видела. Он хочет, чтобы мне было больно. Он хочет, чтобы я поняла: если я отказываюсь — он найдёт другую. И заставит меня — смотреть. Это — наказание. За деньги. За «я больше не работаю с тобой». За то, что я посмела — уйти.

Лиза стояла. Не двигалась. Не отворачивалась. Смотрела. Прямо. С тем упрямством, которое было не храбростью — было яростью. Тихой. Ядовитой. Той, которая не кричит — а жалит. Медленно. Глубоко. В самое сердце.

Она ловила каждую деталь. Звуки. Движения. Его пальцы — татуированные, расслабленные, лежащие на подлокотнике. Не в её волосах. Не на её бёдрах. На подлокотнике. Далеко от рыжей. Безразлично. Как человек, которому делают маникюр — и он смотрит в телефон. Только вместо телефона — Лиза.

Ему плевать на неё. Ему плевать, кто перед ним на коленях. Ему важно одно — чтобы я видела. Чтобы я стояла. И горела. И я — горю.

Ненавижу, ублюдок.

Его дыхание — изменилось. Чуть тяжелее. Чуть чаще. Челюсть — сжалась. Кадык — дёрнулся. Синие глаза — не мигнули. Всё ещё — на ней. Даже сейчас. Даже в этот момент.

Он кончил. Тихо. С тем глухим выдохом, который Лиза помнила — по вчерашнему туалету. По тому рыку, который был не стоном — был капитуляцией. Только сейчас — рыка не было. Был контроль. Абсолютный. Ледяной. Он кончил — с открытыми глазами. Глядя — на Лизу.

Рыжая поднялась. Вытерла губы тыльной стороной ладони. Привычно. Профессионально. Как вытирают рот после обеда.

Стас — медленно, без спешки — застегнул джинсы. Поправил ремень. Спокойно. Как будто ничего не произошло. Достал деньги. Купюры. Отсчитал. Сорок тысяч — рыжей. Двадцать — положил на столик. Для Лизы.

Рыжая схватила деньги. Сунула в сумочку. И — убежала. Мимо Лизы. Мимо — не глядя. Дверь — хлопнула.

Тишина.

Стас и Лиза. В полумраке седьмой кабинки. Между ними — три метра. Столик с двадцатью тысячами. И — всё, что произошло за последние пять минут.

Лиза посмотрела на деньги. На купюры. На столик. На него.

Не взяла.

Развернулась к двери. Положила ладонь на ручку. И через плечо — не оборачиваясь — бросила:

— Не нужно оплаты. Комплимент от заведения. Зрелище было всё равно так себе.

Голос — ровный. С ядом. С тем ядом, который появился вчера — и не собирался уходить. С ядом, который жалил не его — её. Изнутри. Каждое слово — как лезвие. Каждое — по собственному сердцу.

Она не видела его лица. Не обернулась. Вышла. Дверь — закрылась. Тихо. Без хлопка. С тем щелчком, который был громче любого грохота.

Лиза прошла мимо Марины. Не остановилась. Не посмотрела. Мимо — к лестнице. К выходу. На улицу. В майский вечер. В воздух, который пах тополями и выхлопными газами и свободой.

— Лиз! — Марина крикнула сзади. — Лиз, подожди!

Не подождала.

Вышла. Закурила. Руки — дрожали. Теперь — дрожали. По-настоящему. Так, что сигарета прыгала между пальцами. Огонёк — дрожащий, оранжевый, — в сумерках.

Ненавижу. Ненавижу. Не его. Себя. Потому что стояла и смотрела. Потому что не ушла сразу. Потому что — жгло. Потому что — хотела быть на её месте.

 

Нет.

 

Нет, Лиза.

 

Нет.

 

Ты — не хотела быть на её месте. Ты хотела, чтобы её не было. Чтобы не существовало. Чтобы этот рот — никогда не касался его.

 

Никогда.

 

Ничей рот.

 

Кроме твоего.

Слёзы. Горячие. Злые. Не те, от которых плачут — те, от которых кусают губы до крови, чтобы не зарыдать на улице как ребёнок. Лиза сморгнула. Быстро. Затянулась. Глубоко. Дым — обжёг горло. Хорошо. Пускай обжигает. Лучше дым в горле, чем этот ком — в груди.

Марина вышла следом. Встала рядом. Молча. Без вопросов. Достала сигарету. Прикурила. Стояли. Рядом. Две девушки на тротуаре возле заведения, в котором торгуют телом. В майских сумерках. Под фонарём, который ещё не зажёгся.

— Он там? — Марина спросила. Тихо.

— Там.

— С другой?

— С другой.

Пауза.

— Лиз...

— Я в порядке.

— Нет.

— Да, Марин. В порядке. Я — в полном, абсолютном, кристальном порядке. Я только что пять минут стояла и смотрела, как другая баба сосёт мужчине, который вчера был внутри меня. Я — в абсолютном порядке. Идеальном. Образцовом. Как в учебнике «Как просрать жизнь к двадцати одному году».

Марина молчала. Курила. Смотрела на Лизу. С тем выражением, которое было не жалостью — было болью. Болью за другого человека. За подругу. За девочку, которая сидела рядом на парах и рисовала яблоки лучше всех, и играла на скрипке так, что плакали фонари, — и которую сейчас ломало от мужчины, чьё имя она даже не знала полностью.

— Я тебя предупреждала, — Марина сказала. Тихо. Без укора. Просто — факт.

— Да, — Лиза кивнула. — Предупреждала.

Тишина. Фонарь — загорелся. Жёлтый свет — упал на тротуар. На их лица. На дым сигарет.

Лиза бросила окурок. Наступила. Кед — на бетоне.

— Пойду домой, — она сказала.

— Проводить?

— Нет. Мне нужно... побыть одной.

Марина кивнула. Обняла. Коротко. Крепко.

— Заблокируй его, — она шепнула. В ухо. — Пожалуйста.

— Да.

— Обещай.

— Обещаю.

Десять вечера. Квартира. Тишина. Лампа — настольная, с жёлтым абажуром. Стены. Обои. Потолок с трещиной. Всё — как было. Всё — как всегда.

Лиза сидела на полу. В коридоре. Не дошла до комнаты. Опять. Как вчера. Спина — к стене. Колени — к подбородку. Кеды — рядом, сброшенные, грязные.

Телефон — в руках. Экран — светился. Диалог. «Красный флаг».

Последнее сообщение — его: «Оставь себе».

«Заблокировать контакт».

«Вы уверены?»

«Да».

Две секунды — и он исчезнет. Из телефона. Из жизни.

Палец — на экране. На его имени. На «Красный флаг». Она нажала. Удержала. Появилось меню. «Заблокировать». «Удалить чат». «Очистить историю».

 

Нажми. Нажми, Лиза. Нажми, дура.

Она закрыла меню. Открыла клавиатуру. Набрала. Стёрла. Набрала. Стёрла. Набрала.

«Зачем ты это сделал?»

Нет. Слишком — слабость. Слишком — «мне не всё равно». Стёрла.

«Тебе нравится причинять боль?»

Нет. Слишком — честность. Слишком — «ты попал». Стёрла.

«Я видела лучше»

Нет. Слишком — ложь. Он поймёт. Стёрла.

Долго сидела. Экран — погас. Снова включила. Посмотрела на диалог. На его аватарку — чёрный квадрат, без фото, без лица.

Почему я не могу заблокировать? Почему мне физически — тяжело нажать кнопку?

Лиза прижала телефон к груди. К серой футболке. К коже. К сердцу, которое билось — часто, неровно, зло.

Я не заблокирую его. Не сегодня. Завтра. Завтра — точно.

Лжёшь.

Она положила телефон на пол. Рядом. Экраном вниз. Чтобы не видеть. Чтобы не тянуть руку.

Встала. Медленно. Прошла в комнату. Легла. Под тонкое одеяло.

Лежала. В темноте. С открытыми глазами. Потолок. Трещина. Паутина. Тишина.

И — образ. Яркий. Обжигающий. Чёрные джинсы. Татуированные руки на подлокотнике. Синие глаза — в её. Чужая рыжая голова — внизу. И его взгляд — через комнату — на неё. Только на неё. Пока — кончал. Глядя — на неё.

Где-то в Новосибирске — в квартире, Стас Ковалёв сидел на диване. В той же чёрной футболке. С телефоном в руке. Экран — открыт. Диалог. «Анаконда». Она не заблокировала. Он видел — «был(а) в сети 3 минуты назад». Три минуты. Она сидела в диалоге. Читала. Набирала. Стирала. Три минуты.

Правый угол губ — дёрнулся. Вверх. Нехорошее веселье. Тёмное. Сытое. Удовлетворённое.

Он положил телефон. Открыл ноутбук. Таблица. Новая строчка.

«Ромео. Каб. 7. 20:14–20:19. Присутствовала при оральном контакте. Реакция: оставалась 5 минут. Не ушла. Скрещённые руки. Горящие щёки. Отказалась от оплаты. Фраза: "Зрелище было так себе". Интерпретация: ревность. Степень: высокая. Перевод 150 000 — вернула. Повторный перевод — приняла (молча). Блокировка: отсутствует. Статус: активна. Стадия: привязанность — зависимость (переход)».

Он закрыл ноутбук. Медленно.

Стас Ковалёв не отпускал. Никого. Никогда.

А Елизавету Светловскую — тем более.

Потому что под строчками таблицы — под цифрами, датами, фразами, процентами — жило то, чему он не давал названия.

То, что появилось, когда она не убежала. То, что усилилось, когда она оттолкнула его и ушла танцевать. То, что стало невыносимым, когда она стояла в седьмой кабинке — со скрещёнными руками, с горящими щеками, с серыми глазами, в которых было — «ненавижу» — и — «не уходи».

Он не давал этому названия.

Потому что название — делает реальным.

А реальное — можно потерять.

А Стас Ковалёв — не терял.

Никогда.

 

 

Глава 6. Охота на анаконду

 

Лиза не спала.

Опять.

Которая ночь подряд — толком без сна. Которая ночь — с открытыми глазами, с потолком, с трещиной, с паутиной в углу, которая стала ей ближе, чем собственное отражение. Потолок — единственный честный собеседник. Он не врёт. Не манипулирует. Не заставляет смотреть, как чужие губы скользят по чужой шее.

За окном — Новосибирск. Май. Солнце — бледное, водянистое, как будто его тоже не кормили. Тополя — гудели пчёлами. Где-то внизу хлопнула дверь подъезда. Где-то — завёлся двигатель. Нормальное утро. Нормального города. Нормальной жизни, в которой Лиза больше не жила.

Она перевернулась на бок. Подушка — пахла шампунем за сто рублей. И — им. Как всегда. Табак. Ваниль. Специи. Она стирала наволочку вчера. Стирала — руками, в раковине, с мылом, скребла ткань до покрасневших пальцев. А запах — остался. Не в ткани. В ней. Въелся в кожу, в нервные окончания, в ту память, которая живёт не в голове, а в теле.

Я стояла и смотрела. Пять минут. Как другая женщина сосёт мужчине, который вчера был внутри меня.

И он — смотрел на меня. Только на меня. Пока — кончал.

С открытыми глазами.

Хватит.

Встань. Умойся. Иди на пары.

Она села. Резко. Одеяло — сползло. Она поднесла руку к губам. Провела пальцем. По нижней губе. Там, где был его рот. В клубе. В туалете. Горячий. Жадный. Первый.

Он целовал меня впервые. В туалете клуба. Между раковиной и стеной, исписанной маркером. А потом — избил человека. А вчера — заставил меня смотреть. А сегодня — я лежу и нюхаю подушку.

Я — больна.

Я серьёзно, клинически, с диагнозом — больна.

Лиза встала. Ноги — тяжёлые. Синяки на бёдрах — побурели, пожелтели по краям. Семь отпечатков. Его подпись. Она посмотрела на них в зеркале шкафа. Задрала футболку. Повернулась.

Заживают. Скоро — исчезнут.

И тогда — ничего не останется.

Ничего.

Как будто его не было. Как будто ничего не было. И это — страшнее синяков.

Первая пара. Рисунок. Углём. Натюрморт — три предмета на белой драпировке. Кувшин. Яблоко. Свеча — потухшая, с нитью дыма, застывшей в воздухе. Простая композиция. Для второкурсников. Для людей, умеющих рисовать.

Лиза — не рисовала.

Она сидела перед мольбертом. Уголь — в пальцах. Холст — пустой. Белый. Как потолок её квартиры. Как пустота в голове. Как всё, что осталось после того, как он кончил глядя на неё — с открытыми глазами.

Рисуй. Ты — художница.

Ты рисовала, когда родители лежали в закрытых гробах.

Ты рисовала, когда счёт за электричество сжирал мозг.

А теперь — не можешь. Потому что в голове — не натюрморт. В голове — рыжая голова.

Вверх. Вниз. Вверх. Вниз.

И его глаза через комнату — на меня.

Она провела углём по холсту. Линия — кривая. Дрожащая. Она стёрла. Ластиком. Серый след на белой ткани.

Ирина Владимировна прошла мимо. Остановилась. Посмотрела на пустой холст. Потом — на Лизу. С тем выражением, которое было не критикой — было тревогой. Седое каре. Испачканные краской пальцы. Глаза — усталые, добрые, всё видящие.

— Лиза, у вас пустой холст, — она сказала. Тихо. Так, чтобы слышала только Лиза. — Полтора часа — и ни одной линии. Это не похоже на вас.

— Я... — Лиза запнулась. Посмотрела на холст. На уголь в пальцах. На чёрную пыль на коже. — Мне нехорошо сегодня, Ирина Владимировна. Извините.

Ирина Владимировна задержалась. На секунду. Две. Три. С тем молчанием, которое было не паузой — было чтением. Она читала Лизу — как читают картину: по теням под глазами, по дрожащим пальцам, по ссутуленным плечам.

— Я вижу, — она сказала. Кивнула. Пошла дальше. К следующему мольберту. К следующей студентке, у которой холст был заполнен.

Она видит. Все — видят. Все видят, что я — разваливаюсь.

 

А я — не могу объяснить.

Не могу сказать: «Ирина Владимировна, я не могу рисовать, потому что вчера стояла в борделе и смотрела, как рыжая девушка делает минет мужчине, с которым днем позже я трахалась в туалете клуба, и он смотрел на меня — только на меня — и я горела, Ирина Владимировна, горела, как эта свеча на драпировке, горела и не уходила, потому что не могла, потому что ноги — не слушались, потому что тело — предатель, потому что я — больна».

Не могу.

Поэтому — «мне нехорошо».

Идеальный эвфемизм.

Вторая пара. История искусств. Профессор Аркадий Петрович — седой, сутулый, с голосом, созданным для колыбельных, — рассказывал про Рембрандта. Про свет. Про тьму. Про то, как Рембрандт обанкротился и всё равно продолжал рисовать. Про то, как искусство сильнее обстоятельств.

Рембрандт обанкротился и продолжал рисовать.

 

А я — стою на коленях в борделе и не могу нарисовать яблоко.

 

Рембрандт бы разочаровался.

Лиза записывала. Механически. Ручка — по тетради. Буквы — ровные. Руки художницы умеют врать. Умеют писать конспект, пока в голове — другое. Пока перед глазами — седьмая кабинка. Полумрак. Его руки — татуированные, расслабленные — на подлокотнике. Далеко от рыжей. Безразлично к ней. Направлены — на Лизу. Взглядом. Всем телом. Всей этой чёртовой невыносимой интенсивностью.

Он не прикоснулся к ней. Ни разу. Ни к волосам. Ни к плечу. Ни к голове. Руки — на подлокотнике. Как будто ему делают маникюр. Как будто она — обслуживание.

А я — единственное, что существует. И от этого — хуже всего.

Потому что если бы он трогал её — я бы злилась на него. А он не трогал — и я злюсь на себя.

За то, что это — греет.

Третья пара. Живопись. Масло. Тот же натюрморт. Лиза смешивала краски. Кадмий красный. Охра. Умбра жжёная. Кисть — на палитре. Красный — на белом. Как Виктория Сикрет на коже. Как стразы на лямках трусов, которые он стянул в клубе одним движением.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Она стиснула зубы. Положила кисть. Потёрла виски. Пальцы — пахли скипидаром и льняным маслом. Нормальный запах. Её запах. Запах художницы.

Четвёртая пара — композиция. Тема — «Динамика формы в пространстве». Лиза сидела и смотрела на мольберт. На белый холст. На уголь в пальцах. И вместо композиции — рисовала в голове: седьмую кабинку. Свет — тёплый, низкий. Тень — его скулы. Динамика — рыжая голова. Вверх. Вниз. Вверх. Вниз. Форма в пространстве.

Идеальная композиция.

 

Ирина Владимировна оценила бы.

 

Поставила бы высший балл.

 

За светотень.За динамику. За то, как свет ложится на его скулы, а тень — на чужие губы.

 

Заткнись, Лиза.

 

Заткнись, заткнись, заткнись.

Пары закончились. Лиза вышла на крыльцо академии. Майский воздух — тёплый, тополиный, с запахом выхлопных газов и скошенной травы. Солнце — пробилось, наглое, яркое, как будто имело право светить в мире, где всё — грязное.

Закурила. Встала у перил. Рюкзак — на ступеньке. Кеды — старые, поношенные. Сарафан легкий, желтый. Снова — она. Лиза. Сирота в кедах. С мозолью от смычка. С зеленью под ногтями от цветочного.

— Привет.

Марина.

Появилась сбоку. Высокая. Тёмные волосы — в низком хвосте. Тёмные глаза — внимательные, цепкие, с тем прищуром, который у Марины означал «я уже всё прочитала по твоему лицу, но дам тебе тридцать секунд». На ней — топ с вырезом, юбка до колена, каблуки — те самые, щёлкающие. Губы — бордовые сегодня. Боевая раскраска.

Она встала рядом. Достала сигарету. Прикурила от Лизиной розовой зажигалки — молча, привычно.

Тишина. Десять секунд. Двадцать. Обе — курили. Обе — смотрели на парковку перед академией.

Марина заговорила первой.

— Ну что, дурочка. Ты его заблокировала?

Лиза затянулась. Глубоко. Дым — белый, ленивый — поплыл к тополям.

— Нет, — она сказала. Просто. Без позы. Без оправданий.

Марина медленно повернула голову. Тёмные глаза — сузились. Губы — сжались в линию под бордовой помадой.

— Лиз.

— Я знаю.

— Ты обещала.

— Я знаю, что обещала.

— И?

— И не смогла, — Лиза посмотрела на Марину. Прямо. Серые глаза — в тёмные. — Я сидела с телефоном. Открыла меню. «Заблокировать контакт». И — не нажала. Физически — не смогла. Как будто палец — деревянный.

Марина молчала. Курила. Смотрела на Лизу с тем выражением, с которым смотрят на человека, стоящего на краю крыши и говорящего «я просто подышать».

— Лиз, — она сказала. Тише. С тем нажимом, который был не злостью — был страхом. Настоящим. Тёплым. За неё. — Ты понимаешь, что это — зависимость? Не влюблённость. Не химия. Зависимость. Как наркотик. Как алкоголь. Тело — привыкло к дозе, и без неё — ломка.

— Я знаю.

— Четыре дня, Лиз. Четыре дня назад он был никем. Незнакомцем с орхидеями. Незнакомцем, которому ты отсосала в «Ромео» за деньги. А сегодня — ты не можешь нажать кнопку «заблокировать». Четыре. Дня.

Четыре дня.

Она права.

Четыре дня — и я уже не могу рисовать яблоки. Четыре дня — и я нюхаю подушку. Четыре дня — и я стою в борделе и горю от ревности к рыжей шлюхе.

Четыре чёртовых дня.

Что будет через неделю? Через месяц?Через год?

— Ты сделала правильно, что отказалась вчера, — Марина положила руку ей на плечо. Тёплая ладонь. — Ты правильно не взяла деньги. Правильно — ушла. Правильно сказала «зрелище было так себе». Это было — идеально, Лиз. Ты — молодец.

— Я стояла пять минут, — Лиза сказала. Тихо. С той честностью, которая режет — как скальпель. — Пять минут я стояла и смотрела. И не ушла. Знаешь почему?

Марина не ответила. Ждала.

— Потому что он смотрел на меня, — Лиза сказала. — Не на неё. На меня. Все пять минут. Как будто она — мебель. Как будто в комнате — только я. И мне... — она запнулась. Сглотнула. — Мне было больно. И одновременно... мне было... мне нужно было, чтобы он продолжал смотреть. На меня. Только на меня.

Тишина.

Марина бросила окурок. Наступила. Каблук — на бетоне. Развернулась к Лизе. Взяла её за плечи. Обеими руками. Крепко.

— Послушай меня, — она сказала. Твёрдо. Без улыбки. Тёмные глаза — прямо в серые. — Это — техника. Классическая. Он это делает специально. Он заказал рыжую — не для себя. Для тебя. Чтобы ты стояла и горела. Чтобы ты поняла: если ты уходишь — он найдёт другую. И заставит тебя — смотреть. Это — дрессировка, Лиз. Как собаку. Кнут и пряник. Вчера — поцелуй в клубе. Сегодня — чужая баба перед глазами. Завтра — орхидеи под дверью и двести тысяч на счёт. Понимаешь?

Понимаю.

 

Я — понимаю. Головой — понимаю. А телом — нет.

 

Тело — хочет его рук. Тело — хочет его взгляда. Тело — предатель.

— Понимаю, — Лиза кивнула.

— Так заблокируй.

— Завтра...

— Сегодня.

— Марин...

— Сегодня, Лиза. Пока не стало поздно. Пока он не пришёл к тебе домой. Пока он не стоит у подъезда. Пока не...

Марина осеклась. Потому что Лиза — смотрела не на неё. Лиза — смотрела через её плечо. На парковку.

На машину.

Тойота Камри. Чёрная. С тонировкой такой густой, такой непроницаемой, что стёкла казались залитыми смолой. Ни щели. Ни просвета. Ни тени силуэта за стеклом. Как будто машину окунули в чернила. Как будто внутри — не человек, а пустота. Чёрная. Густая. Та, которая смотрит в ответ.

Как водитель вообще видит через неё что-нибудь?

Машина — медленно, бесшумно, как хищник подползает к водопою, — въехала на парковку академии. Мимо ржавого велосипеда. Мимо машин преподавателей. Мимо студентов, которые шли с парами и не обращали внимания. Остановилась. Точно. Перед крыльцом. Перед Лизой и Мариной. На расстоянии трёх метров.

Лиза и Марина переглянулись.

Тёмные глаза Марины — расширились. С тем узнаванием, которое появляется, когда страшная сказка оказывается правдой.

Стекло — медленно опустилось. Бесшумно. Сантиметр за сантиметром. Как занавес в театре. И из темноты салона — появилось лицо.

— Здравствуйте, дамы, — Стас обворожительно улыбнулся.

Синие глаза. Нечеловечески яркие. Фиолетовые в тени салона. Волосы — тёмные, чуть влажные. Скулы — острые, идеальные, как будто их рисовали углём по холсту. На шее — татуировки, уходящая под ворот чёрной футболки. Улыбка — та самая. Нехорошая. Сытая. С одним приподнятым уголком рта. Улыбка, от которой хотелось одновременно — бежать и — замереть.

Лиза закатила глаза. Отвернулась. Демонстративно. С тем презрением, которое было не актёрством — было щитом. Потому что без щита — она бы увидела: как сердце ухнуло вниз, как желудок сжался, как кожа на руках покрылась мурашками.

Действительно. Кто бы ещё это мог быть?

Откуда он вообще знает, что я учусь тут?

 

Жутко.

Стас блеснул синими глазами. Чуть наклонил голову — по-птичьи, с тем любопытством, с которым птица рассматривает мышь. И — кивнул. На пассажирское сиденье. Коротко. Без слов. Жест, который был не приглашением — был командой.

— Я не поеду, — Лиза сказала. Просто. Ровно. Не глядя на него.

— Садись.

Одно слово. Без вопросительного знака. Без интонации просьбы. С тем спокойствием, с которым говорят вещи, не подлежащие обсуждению. Как «земля — круглая». Как «вода — мокрая». Как «садись».

— Я не поеду, — Лиза повторила. Твёрже. С нажимом. Посмотрела на него. Серые глаза — в синие. С тем вызовом, который был не храбростью — был отчаянием.

— Ты поедешь, — он чуть наклонил голову. Влево. На два градуса. С той уверенностью, от которой хотелось кричать. Или — сесть. Потому что он говорил это — как факт. Как уже произошедшее. Как будто она уже — в машине. Уже — рядом. Уже — его.

— Она же сказала, что не поедет, — Марина вступилась. Шагнула вперёд. Каблуки — щёлкнули по бетону. Голос — низкий, уверенный, с тем вызовом, который у Марины был не блефом — был характером. Высокая. Красивая. Жгучая. С бордовыми губами и тёмными глазами, которые не привыкли опускаться.

Стас перевёл взгляд на Марину.

И Лиза увидела — как Марина сжалась.

Не телом. Телом — она стояла прямо. Но внутри. В глазах. Что-то — дрогнуло. Мелко. Быстро. Как рябь на воде от камня, который упал и ушёл на дно. Потому что Стас посмотрел на Марину — не как на человека. Не как на женщину. Не как на подругу Лизы. Он посмотрел — как на препятствие. Маленькое. Несущественное. Которое можно — убрать. Молча. Без усилия. Как смахивают крошку со стола.

— А я что? С тобой разговариваю? — Стас сказал. Резко. Как лезвие, которое вынимают из ножен. Без крика. Без агрессии. С тем ледяным равнодушием, которое было страшнее любого крика. Потому что крик — это эмоция. А равнодушие — это приговор.

Марина — замолчала. Челюсть — сжалась. Руки — опустились. Она не привыкла отступать. Марина Саблина — не из тех, кто сдаётся. Но были глаза. Синие. Пустые. С тем выражением, которое Лиза видела дважды: в клубе, когда он бил парня, и в зеркале туалета, когда он брал её. Одно и то же выражение. Функция. Механизм. Без злости. Без ненависти. Просто — действие.

— Я всё тебе сказала, — Лиза начала.

Он перебил.

Гудком.

БИИИИИИИП.

Длинно. Протяжно. Оглушительно. Звук — разрезал майский воздух, как нож — масло. Студенты на крыльце — обернулись. Преподаватели — высунулись из окон. Все — смотрели.

— Что ты делаешь?! — Лиза стала осматриваться по сторонам. Щёки — горели. Уши — горели. Все смотрели. Все.

— Я буду сигналить, пока ты не сядешь.

БИИИИИП. БИИИИИИИП. Длинно. Протяжно. Каждый гудок — как удар молота по её достоинству. Каждый — на виду у двадцати человек. Каждый — говорил: «Я — не уйду. Я — не остановлюсь. Я — буду сигналить, пока весь Новосибирск не узнает, что ты — моя».

Чёрт. Чёрт. Чёрт.

Все смотрят.

Ирина Владимировна — у окна. Однокурсники — на крыльце.

Он — сигналит. Как ребёнок. Как избалованный, опасный, психически нездоровый ребёнок.

И я — не могу его остановить. Потому что единственный способ остановить его — сесть.

— Ладно, чёрт с тобой, — Лиза бросила сигарету. Наступила. — Хватит только сигналить.

Она обошла машину. Обернулась к Марине. Та стояла на крыльце — бледная, с поджатыми бордовыми губами, с тёмными глазами, в которых было: «Не садись. Пожалуйста. Не садись».

— Я позвоню, Марин, — Лиза сказала. Тихо. С той интонацией, которая была не обещанием — была извинением.

Открыла дверь. Села. Запах — кожа сидений, табак, ваниль, что-то его. Салон — тёмный из-за тонировки. Как кокон. Как капсула. Как тот мир, который существовал только для двоих — для хищника и добычи.

Стас поднял стекло. Бесшумно. Тонировка — сомкнулась. Мир — исчез. Остались — приборная панель. Руль. Его руки — татуированные, расслабленные, на руле. Его профиль — в зеленоватом свете приборов. Его запах.

Они выехали.

Тойота — мягко скользила по Красному проспекту. Стас вёл одной рукой. Второй — лежала на коробке передач. Расслабленно. Пальцы — длинные, татуированные. Он перестроился. Резко. Подрезал синий минивэн. Без поворотника. Без оглядки. Минивэн — засигналил. Стас — не повернул головы.

Как отвратительно он водит. Как будто дороги — его. Все. Каждая полоса. Каждый перекрёсток. Как будто другие машины — мебель. Как рыжая в седьмой кабинке — мебель.

Как весь мир — мебель.

— Куда мы едем? — Лиза спросила. Голос — ровный. Безразличный. Как будто ей — всё равно. Как будто она не сидела в машине мужчины, который заплатил за эксклюзив, снял видео, избил незнакомца, заставил смотреть, как другая — работает, и вернул сто пятьдесят тысяч, которые она пыталась отдать.

— Поедем покатаемся, — Стас сказал. Легко. Как будто предлагал мороженое. — Любишь природу? Лес?

Он повернул голову. Синие глаза — в её серые. На долю секунды. Этого хватило. Мурашки — по предплечьям. Электричество — от затылка до копчика. Химия. Проклятая, необъяснимая, животная химия, которая не зависела от морали, от разума, от всего, что делало Лизу — человеком. Тело — реагировало. Тело — предавало. Тело помнило его руки, его тяжесть, его дыхание на шее, его рычание «занято, блять», — и отзывалось. Мгновенно. Предательски. Безошибочно.

Он перестроился. Опять. Подрезал. Опять. Серебристый седан — прижался к обочине.

— Не особо, — Лиза ответила. Сухо.

— Мы поедем на дачу, — ещё одно перестроение. Ещё один подрезанный. Как будто дорога — слалом. Как будто другие машины — конусы.

Дача. В лесу.

С мужчиной, который бьёт людей как дышит. Который снимал видео. Который вчера кончил, глядя на меня, пока другая работала.

И я — еду. Еду — потому что не могу — не ехать. Потому что тело — предатель. Потому что в этой машине — его запах. И от этого запаха — мне хорошо. Хорошо — и страшно.

Одновременно.

— Стас, — она сказала. Впервые — по имени. Впервые — не «ты». Не «придурок». Не «клиент». Имя. Которое ощущалось во рту — непривычно. Тяжело. Интимно. Как поцелуй. Как признание. Как капитуляция.

Он — заметил. Она видела — как правый угол его рта дёрнулся. Вверх. На миллиметр. На тот миллиметр, кот орый у Стаса Ковалёва означал: «Попался».

— Я же сказала, что не буду больше работать с тобой.

— Работать? — он повернул голову. Невинно. С тем выражением, которое было не вопросом — было издевательством. — Имеешь в виду — сосать мой член и трахаться?

Лицо Лизы — залилось краской. Мгновенно. От шеи — вверх. По щекам. По ушам. До корней волос. Жар. Стыд. Ярость. Всё — одновременно. Она отвернулась к окну. К чёрному стеклу тонировки, через которое мир снаружи был — тёмным, искажённым, нереальным.

— Придурок, — она бросила. Сквозь зубы.

Повернулась. Гневно. Серые глаза — горели.

— Чего ты вообще прицепился ко мне, как прищепка?!

Стас — хмыкнул.

И Лиза увидела — как он улыбнулся. Не тем нехорошим оскалом, который она уже знала. Другим. Странным. Почти... человеческим. Улыбка — разошлась от правого угла к левому. Широко. Открыто. С ямочкой на левой щеке, которую она не видела раньше. Потому что раньше — он не улыбался так. Раньше — он ухмылялся. Раньше — он оскаливался. А сейчас — улыбнулся.

Что. Что — это. Почему он улыбается — так?

 

Почему от этой улыбки — в животе. Почему — нет.

 

Нет, нет, нет.

— Прищепка, значит, — он сказал. Тихо. С тем весельем, которое было не смехом — было узнаванием. Как будто она сказала слово, которое имело для него другое значение. Секретное. Личное. — Ну что ж. Прищепка так прищепка.

Они выехали из города. Дома — закончились. Начались — деревья. Берёзы. Сосны. Ели. Дорога — сузилась. Асфальт — потрескался. Лес — сомкнулся с обеих сторон. Густой. Тёмный. Майский, но уже плотный, с листвой, сквозь которую солнце пробивалось пятнами.

Лиза смотрела в окно. На деревья. На тени. На свет, который мелькал между стволами. И чувствовала — его присутствие. Рядом. Слева. Тёплое. Тяжёлое. Как гравитация. Как магнит. Как то, что притягивает — без спроса. Без разрешения. Без права.

Расстояние между сиденьями — сорок сантиметров. Коробка передач — между ними. Его рука — на рычаге. Её рука — на колене. Двадцать сантиметров — между его пальцами и её бедром. Двадцать сантиметров — электрических, гудящих, заряженных, как провод под напряжением.

Я чувствую его. Не прикасаясь. Чувствую — как тепло.

 

Как то, что бывает перед грозой — когда воздух звенит, и волоски на руках поднимаются, и ты знаешь: сейчас — ударит.

 

Двадцать сантиметров.

 

Если он сдвинет руку — на двадцать сантиметров — он коснётся моего бедра.

 

И я — не отодвинусь. Павловская собака.

 

Звонок — и слюна. Его запах — и мурашки. Его голос — и мокро.

Долго ехали. По лесу. По грунтовке. Тойота — подпрыгивала на кочках. Ветки — скребли по крыше. Деревья — обступали. Ближе. Плотнее. Темнее.

Заехали.

Дом. Каркасный. Один. Среди леса. С пристройками — тёмными, дощатыми, с покосившимися дверями. Без забора. Без соседей. Без единого признака другого человека на километры. Только деревья. Тишина. Птицы — где-то высоко, в кронах, невидимые.

Идеальное место.

 

Чтобы спрятать тело.

 

Нет, Лиза. Хватит. Он не убийца.

 

Хотя...

 

Он привёз меня — в лес. Одну. Без свидетелей. И я — поехала.

 

Идиотка.

Они вышли. Лиза — осмотрелась. Поляна — небольшая, окружённая соснами. Трава — высокая, некошеная, с одуванчиками. Воздух — хвойный, свежий, с тем запахом, который обычно успокаивает. Не успокаивал.

— Ты тут живёшь? — она спросила.

— Нет, — он сказал. Коротко. — Я тут играю.

— Играешь? — Лиза хмыкнула. — Во что?

— Узнаешь, — он улыбнулся. Той улыбкой. Нехорошей. Сытой. И пошёл к двери дома, крутя ключи на пальце. Кольцо ключей — блестело на солнце. Вращалось. Как маятник. Как приманка. Как всё, что он делал, — с нарочитой, провокационной лёгкостью.

Лиза — не пошла за ним.

Бунт. Маленький. Тихий. Единственный доступный.

Она присела на подвесные качели — деревянные, потемневшие от дождей, привязанные верёвками к толстой ветке сосны. Оттолкнулась ногой. Закачалась. Вперёд. Назад. Вперёд. Назад. Скрип верёвок. Шум леса. Птицы.

Какого чёрта я тут забыла. Какого чёрта я села в его машину. Какого чёрта я качаюсь на качелях в лесу, как ребёнок, пока психопат с татуировками делает что-то в доме.

 

Марина бы убила меня.

 

Родители бы...

Она остановилась. Качели — замерли. Мысль о родителях — кольнула. Глубоко. В том месте, где жила тоска. Постоянная. Ноющая. Как старая рана, которая зажила, но болит на погоду.

Встала. Начала ходить. Осматривать.

Стол — деревянный, грубый, из тёмных досок. На нём — ножи. Большие. Охотничьи. Разных размеров. С рукоятками из тёмного дерева и кости. Лезвия — тусклые, матовые, с тем блеском, который появляется от частой заточки. Не декоративные. Рабочие.

Он занимается охотой? Зачем ему столько ножей? Кого он тут ловит?

Прошла дальше. Капкан. Стальной. С зубчатыми челюстями. Лежал на земле, у стены пристройки. Рядом — навигатор. Охотничий. Защитного цвета.

Капкан. Ножи. Навигатор.

Он — охотник.

А я — тут. В лесу. Одна.С охотником.

Подошла к дереву. На ветке — кормушка. Самодельная. Из фанеры. Аккуратная. С крышей. С жёрдочкой. Внутри — зерно. Пара синичек — клевали, маленькие, жёлто-синие, суетливые. Не боялись.

Это он повесил. Он — повесил кормушку. Он — насыпал зерно. Он — кормит синичек.

 

Тот же человек, который бьёт людей до крови. Тот же человек, который заставляет смотреть, как другая — работает.

 

Кормит синичек. И раскладывает капканы.

 

Кормит — и ловит. Кормит — и ловит.

Она услышала хруст ветки.

Резко повернулась.

И — вздрогнула. Всем телом. От макушки до пяток. Так, что ноги — подкосились. Так, что рот — открылся. Так, что крик — застрял в горле, как кость.

У стола. В трёх метрах.

Стас.

Голый по пояс. В чёрных джинсах. Татуировки — от пальцев до плеч — переходили на тело. На грудь. На рёбра. На живот. Чёрные. Густые. Переплетённые. Мышцы — сухие, рельефные, проработанные, как у бойца, который тренируется не для красоты — для выживания. Плечи — широкие. Пресс — квадратами, с тонкой полоской волос от пупка вниз, уходящей под ремень. На левом боку — шрам. Старый. Длинный. Белёсый. Как молния.

И на лице — маска.

Белая. Вытянутая. С чёрным разинутым ртом и чёрными провальными глазницами. Маска Крика.

Из фильма ужасов.

На лице мужчины, который стоял — голый по пояс, с татуировками, с мышцами, с шрамом — в лесу у стола с ножами, в тишине — перед ней.

Дееееерьмоооо

.

— Ты блять, что? Прикалываешься? — Лиза выдохнула. С той интонацией, когда жизнь оказывается чёрной комедией, снятой режиссёром, который ненавидит главную героиню.

Маска Крика — молчала. Белая. Разинутый чёрный рот. Чёрные глазницы. За ними — синие глаза. Она видела — они блестели. В тенях маски. Как два осколка неона.

Рукава татуировок переходили в татуировки на теле — надписи, орнаменты, что-то готическое, что-то японское, всё — сплетённое в единый рисунок, покрывающий кожу как броня. Красивое. Пугающее. Сексуальное тело. Опасное тело. Тело, которое она помнила — на себе, в себе, вокруг себя.

Дерьмо.

 

Как же это сексуально.

 

Нет.

 

Нет, Лиза.

 

Нет.

Он стоит в маске Крика с ножами в лесу.

Это — не сексуально. Это — психиатрия.

Но посмотри на него. На плечи. На пресс. На эту полоску волос. На шрам.

 

Посмотри — и скажи, что тебе не мокро.

 

Скажи — и я поверю. Нет. Не поверю. Потому что ты — Павловская собака. И звонок уже прозвенел.

Маска — слегка наклонила голову. Вправо. Медленно. С тем движением, которое было — нечеловеческим. Как птица. Как кукла. Как персонаж из фильма, который через секунду — побежит.

Он сделал шаг. К столу. Подошёл к ножам. Взял. Два. В каждую руку — по одному. Длинные. Охотничьи. Лезвия — тусклые. Рукояти — тёмные. Держал — расслабленно. Обратным хватом. Лезвиями вдоль предплечий. Профессионально.

Лиза сглотнула. Горло — пересохло. Сердце — заколотилось. Быстро. Гулко. В ушах. В висках. В кончиках пальцев.

— Стас? — она сказала. Голос — дрогнул. На миллиметр. — Только не говори, что ты маньяк-убийца. Лучше скажи, что у тебя кинк на маски.

Пожалуйста. Пусть это будет кинк на маски. Пусть это будет ролевая игра. Пусть это будет что угодно — кроме того, что это выглядит.

— Беги, Анаконда, — сказал голос из-под маски.

Глухой. Низкий. С тем весельем, которое было не шуткой — было предвкушением. Голос хищника, который отпускает добычу — на три секунды. Чтобы бежала. Чтобы чувствовала. Чтобы адреналин — ударил в кровь. И тогда — ловить — слаще.

— Ты шутишь?

Нож — мелькнул. В воздухе. Серебряная вспышка. Тихий свист. И — ТДДД — лезвие вошло в ствол сосны — в паре сантиметров от её головы. Кора — брызнула. Щепки — полетели. Нож — торчал из дерева, покачиваясь, с тёмной рукоятью, дрожащей мелкой вибрацией.

Лиза — повернула голову. Назад. На нож. В десяти сантиметрах от её виска. Потом — обратно. На маску. На белое лицо Крика. На тело — голое, татуированное, неподвижное. На второй нож — в его руке.

— Беги, Анаконда.

И Лиза — побежала.

Не от разума. От инстинкта. Тело — включилось раньше мозга. Ноги — понесли. Через поляну. В лес. Между стволами. Через папоротники. Через кусты. Ветки — хлестали по лицу, по рукам. Корни — цеплялись за кеды. Сердце — грохотало. Дыхание — рваное, хриплое, звериное.

Позади — тишина. Секунда. Две. Три.

Потом — хруст. Ветки. Шаги. Быстрые. Ровные. Не бегущие — идущие. Он — не бежал. Он — шёл. С уверенностью человека, который знает: добыча — не убежит. Потому что лес — его. Поляна — его. Всё — его.

ТДДД — нож вошёл в берёзу — справа от Лизы. Она — взвизгнула. Вильнула влево. Ветки — хлестнули по щеке.

ТДДД — ещё один — в сосну — слева. Кора — взорвалась щепками. Лиза — взвизгнула снова. Вильнула вправо.

ТДДД — третий в ствол — прямо перед ней. Она — затормозила. Развернулась. Побежала — в другую сторону.

Он не хочет попасть.

 

Он — играет.

 

Как кот — с мышью.

ТДДД — четвёртый. В дерево — за её спиной. Так близко, что она почувствовала ветер от лезвия — на шее. Мурашки — по всему телу.

ТДДД — пятый. В ствол — на уровне бедра. Рядом. В сантиметре.

ТДДД — шестой. В берёзу — перед лицом. Кора — белая, бумажная — разлетелась клочьями.

Лиза — остановилась. Задыхаясь. Руки — на коленях. Грудь — ходила ходуном. Лёгкие — горели. Сердце — стучало в рёбра, как птица в клетку.

Шесть ножей.

Шесть ножей — в деревья — рядом со мной.

Ни один — не попал. Потому что он — не хотел попасть.

Он хотел — чтобы я бежала. Чтобы я визжала.

Он играет.

«Нет, я тут играю». Его слова.

Это — его игра.

Охота. А я — дичь.

Она обернулась. Никого. Деревья. Тишина. Солнце — пятнами на листве. Синичка — пропела. Высоко. Тонко. Как ни в чём не бывало.

Он — исчез.

Как будто растворился в лесу. Как будто стал тенью. Как будто...

Хруст. За спиной.

Лиза развернулась — и споткнулась. О корень. Нога — подвернулась. Она — упала. На спину. В траву. В папоротники. Больно. Резко. Воздух — выбило из лёгких.

И он — вышел. Из тени. Из деревьев. Из леса. Как зверь. Как персонаж из фильма. Белая маска. Чёрный рот. Тело — голое, татуированное, мокрое от пота. В руках — ничего. Ножи — кончились. Все шесть — торчали из деревьев вокруг. Как метки. Как флажки. Как границы загона.

Он подошёл. Медленно. Шаг. За шагом. Кроссовки — на земле. На иголках. На листьях. Бесшумно.

Лиза лежала на спине. В траве. Смотрела — вверх. На него. На маску. На тело. На синие глаза в чёрных прорезях.

Дерьмо.

 

Лиза, ты — Павловская собака.

 

В такие моменты — особенно.

Она прокляла себя — но глаза шарили по телу. По татуировкам. По мышцам. По полоске волос от пупка. По шраму на боку. По маске — белой, жуткой, нелепой и одновременно — возбуждающей. Потому что под маской — были синие глаза. И она знала — он улыбается. За пластиком. За чёрным разинутым ртом Крика. Улыбается — той улыбкой. Нехорошей. Охотничьей. Голодной.

Он схватил её за ногу. За щиколотку. Одной рукой. Крепко. Пальцы — татуированные, горячие, твёрдые — сомкнулись, как капкан. Как тот стальной капкан. И — потащил.

По земле. По траве. По листьям. По иголкам. Спина — скользила по земле. Платье — задралось. Кожа — обжигалась о корни и камни.

— Пусти меня! — Лиза орала. Громко. На весь лес. Из которого некому было услышать. — Пусти меня, больной ублюдок!

Он — не отвечал. Тащил. Молча. С той методичностью, с которой делал всё. Бил людей. Метал ножи. Смотрел — через чужую голову — на неё. Функция. Механизм. Без эмоций.

Дотащил — до стола. Того самого. Деревянного. Грубого. С которого — смахнул оставшиеся ножи одним движением руки. Ножи — зазвенели, ударившись о землю. Металл — по камням. Резкий звук.

Он поднял её. Закинул на стол. Одним движением. Как будто она — ничего не весила. Как тряпку. Как куклу. Спина Лизы — ударилась о грубые доски. Больно. Дерево — шершавое, тёплое от солнца.

Он — навис. Маска Крика — над ней. Белое лицо. Чёрный рот. Чёрные глазницы. Синие глаза — в синем полумраке пластика.

Задрал её сарафан. Вверх. До талии. Провёл рукой.

По бедру. По внутренней стороне. Медленно. От колена — вверх. Пальцы — горячие, шершавые, татуированные — оставляли след на коже. Невидимый. Огненный.

Тело Лизы — отозвалось. Моментально. Предательски. Без спроса. Мышцы живота — сжались. Дыхание — сорвалось. Спина — прогнулась. Ей было страшно и от страха — ещё возбуждённее. Адреналин — не убивал желание. Адреналин — усиливал. Умножал. Превращал каждое прикосновение — в удар тока.

Долбаная Павловская собака.

 

Он только что гонял меня по лесу с ножами.

 

В маске из фильма ужасов.

 

А я — мокрая.

— Ты ненормальный, — Лиза выдохнула. Голос — хриплый. Сорванный. — Ты просто чокнутый психопат.

Он ввёл сразу два пальца. Глубоко. Без предупреждения. Без нежности. С тем движением, которое было — ответом. На её «ненормальный». На её «психопат». На всё, что она говорила — словами. Потому что тело — говорило другое.

Лиза — громко вздохнула. Спина — выгнулась. Пальцы — впились в край стола. Дерево — скрипнуло.

— Да? — голос из маски. Глухой. С тем весельем, которое было — триумфом. — А ты? Ты — нормальная?

Он ускорил движение пальцев. Глубже. Быстрее. С тем ритмом, который он — знал. Откуда — знал. Они были вместе — один раз. В клубе. В туалете. Семь минут. И он — запомнил. Запомнил — как она реагирует. Запомнил — ритм. Глубину. Скорость.

Лиза простонала. Громко. На весь лес. Птицы — сорвались с ветки.

— Видишь? — он ускорил ещё. — Ты тоже — ненормальная.

Я — ненормальная.

Он — прав.

Я — ненормальная.

Нормальные девушки — звонят в полицию.

Нормальные девушки — убегают. А я — стонала. И прогибалась. И хотела — ещё.

Он не снял маску.

Он расстегнул ремень. Звук пряжки — тихий, металлический. Звук, который Лиза — узнала бы в темноте. Во сне. На другом конце города. Надел презерватив. Бесшумно. Профессионально. Как всё, что делал.

Ноги Лизы — он закинул себе на плечи. Обе. Кеды — старые, грязные — оказались на его плечах. На татуированной коже. Нелепо. Абсурдно. Как вся эта ситуация. Как вся её жизнь.

Чёрт, как же это неправильно.

Стол. Лес. Маска. Ножи в деревьях.

Это — не секс.

Это — диагноз. Для обоих.

И чёрт, как же я возбуждена.

Он отодвинул ткань её трусов. В сторону. Не снял. Отодвинул. Одним пальцем. И — приставил. И — стал водить. Туда. Сюда. Медленно. Не входя. Скользя. По влаге. По той влаге, которая была — предательством. Доказательством. Приговором. «Ты — ненормальная».

Лиза — всхлипнула. Тело — подалось навстречу. Само. Без разрешения. Бёдра — приподнялись. Спина — выгнулась. Каждый нерв — кричал: «Ещё. Глубже. Сейчас».

Он — пригрозил пальчиком. Указательным. Левой руки. Медленно. Влево-вправо. «Нет-нет-нет». Из-под маски Крика. Белое лицо. Чёрный разинутый рот. И палец — «нет-нет-нет». Абсурд. Кошмар. Чёрная комедия.

— Попроси.

— Хватит.

— Проси.

— Стас, хватит.

— Проси — пожалуйста.

Нет.

 

Нет, Лиза. Не проси. Не давай ему это.

 

Не...

Она — снова всхлипнула. Потому что он — снова провёл. Медленно. Влажно. По самому краю. Не входя. Дразня. С тем контролем, который был — пыткой. Сладкой. Невыносимой. Той, от которой хочется — кричать. Или — умереть. Или — попросить.

— Пожалуйста, — Лиза выдохнула.

Он — вошёл.

Глубоко. Резко. Одним движением. До конца. Лиза вскрикнула. Руки — сомкнулись на краю стола. Доски — заскрипели. Стол — качнулся. Он начал двигаться. Ритмично. Мощно. С тем ритмом, который был не нежностью — был захватом. Маска Крика — покачивалась над ней. Белая. Жуткая. С синими глазами в чёрных прорезях. С дыханием — тяжёлым, глухим, хриплым — из-под пластика.

Это был самый безумный секс в жизни Лизы.

На деревянном столе. В лесу. С мужчиной в маске Крика. После погони с ножами. С кедами на его плечах. С шестью ножами — торчащими из деревьев — вокруг. С синичками — в кормушке. С адреналином — в крови. С ненавистью — в сердце. С желанием — в каждой клетке тела.

Она — кончила. Сильно. С криком, от которого птицы — снялись с верхушек деревьев. С дрожью, которая прошла от копчика до затылка — волной — горячей, обжигающей. Пальцы — побелели на досках. Спина — выгнулась дугой. Рот — открылся. Беззвучно. На секунду — она не слышала. Не видела. Не существовала. Была — только волна. Только — тепло. Только — он.

Он следом. Через три толчка. Глухой рык из-под маски. Руки — сжали её бёдра. Сильно. Там, где жили синяки. Поверх старых. Новые. Он кончил — и уронил голову. Маска Крика — легла на её живот. Белый пластик — на горячей коже.

Секунда. Две. Тишина. Лес. Дыхание — двоих. Рваное. Тяжёлое. Синхронное.

Он опустил её ноги.

Лиза — села. На столе. Платье — мятое, задранное. Волосы — в листьях и иголках. Колени — в земле. Спина — горела от ссадин.

Он — стоял перед ней. Маска. Тело. Глаза.

Она подняла руку.

И стянула с него маску.

Одним движением. Резко. Сорвала — как повязку с раны.

Лицо Стаса Ковалёва.

Мокрое от пота. Покрасневшее. С прилипшими волосами на лбу. С синими глазами — яркими, расширенными, сытыми. С улыбкой. Широкой. Довольной.

И Лиза — долбанула ему звонкую пощёчину.

По этому довольному лицу. Ладонью. Открытой. Со всей силой, которая была в её худой, изработанной руке. Звук — хлёсткий, как выстрел, — разнёсся по поляне. Синички — снова сорвались с кормушки.

— Ты — больной ублюдок, — Лиза сказала.

Его голова — качнулась от удара. На щеке — красный отпечаток её ладони.

Он — улыбался. Во весь рот. Ещё шире, чем до пощёчины. Как будто пощёчина — была не наказанием, а наградой. Как будто — он этого ждал. Как будто — это входило в план.

Он — ждал пощёчину. Он знал — что я ударю.

И ему — понравилось.

Он ушёл в дом. Вышел — уже одетым. Чёрное худи. С надписью на груди — белыми буквами, аккуратным шрифтом:

«БУДЕТ СТРАШНО И ВЕСЕЛО»

Лиза — прочитала. Закатила глаза так сильно, что, казалось, они уйдут на орбиту.

Конечно. Конечно — «будет страшно и весело».

У него худи на каждый случай жизни.

«NARCISSISM» — для клубов.

«Красный флаг» — для первого знакомства.

«БУДЕТ СТРАШНО И ВЕСЕЛО» — для охоты в лесу с ножами и сексом на столе.

Что следующее? «Я ЕЛ ЛЮДЕЙ»? «ТЕБЕ ЭТО ПОНРАВИЛОСЬ»? «ОНА САМА ПОПРОСИЛА»?

Последнее — правда. Ты сама попросила.

 

«Пожалуйста».

 

Ты сказала — «пожалуйста». И он — вошёл.

 

И ты — кончила.

На деревянном столе. В лесу. Под маской Крика.

Ты — больна не меньше, чем он.

Они ехали домой. Молча. Тойота — мягко скользила по грунтовке. Потом — по асфальту. Потом — по городу. Стас — вёл одной рукой. Молчал. Не подрезал. Не перестраивался. Просто — ехал. Спокойно. Расслабленно. С тем удовлетворением, которое читалось — в линии плеч, в расслабленных пальцах на руле, в том, как он дышал — медленно, ровно, — как зверь после охоты. Сытый. Довольный.

Лиза — молчала. Смотрела в окно. На чёрное стекло тонировки. На силуэты домов. На людей — нормальных, обычных, живущих нормальные жизни.

Пусть это и был лучший секс в моей жизни. С человеком в маске Крика. На столе. В лесу. После погони с ножами.

Но сука.

 

Как же я напугалась.

 

Как же я — напугалась.

Когда первый нож — вошёл в дерево — рядом с моей головой. Когда я бежала и слышала свист и удар, и щепки — и визжала.

Я реально думала — он может попасть. Я реально думала — одна ошибка — и лезвие в меня.

И от этого — адреналин. И от адреналина — возбуждение.

И от возбуждения — «пожалуйста». И от «пожалуйста» — он.

Внутри. Глубоко.

И я — кончила.

И теперь сижу рядом с ним — и обижаюсь.

Обижаюсь.

Как будто — это нормальное слово для того, что я чувствую.

Как будто — это можно назвать обидой. Это — не обида.

Это — ужас.

Ужас — от осознания того, что мне — понравилось. Что я — хочу ещё. Что завтра, если он позовёт — я поеду.

Опять. И опять. И опять.

Обида — это когда мальчик не подарил цветы на день рождения.

А то, что я чувствую — это когда психопат в маске гоняет тебя по лесу с ножами, а ты кончаешь на столе — и хочешь, чтобы он сделал это снова.

Это — за пределами обиды. Это — территория клинической психиатрии.

Он привёз её к дому. Остановил машину. У подъезда. Точно. Как будто парковался здесь каждый день.

Лиза — не повернулась. Не посмотрела. Открыла дверь. Выскочила. И — громко, звонко, со всей силой — хлопнула дверью. Так, что машина — качнулась. Так, что звук — отразился от стен домов и умер в майских сумерках.

Пошла к подъезду. Быстро. Не оглядываясь. Спина — прямая. Плечи — расправлены. Голова — поднята. С тем достоинством, которое было — последним, что у неё осталось. После всего. После стола. После ножей. После «пожалуйста».

Не обернулась.

Не обернусь.

Не дам ему этого. Не дам увидеть, что я...

Что мне...

Что я хочу обернуться. Что я хочу — вернуться.

 

В его машину. В его запах. В его руки.

 

Не обернусь.

Она вошла в подъезд. Дверь — хлопнула за спиной. Темнота. Запах — сырой штукатурки, кошек, табака. Лампа — мигала на площадке второго этажа. Привычная. Родная. Нормальная.

Она поднялась. Ступенька за ступенькой. Медленно. Ноги — ватные. Колени — подрагивали. Между ног — мокро. Ещё. После него. После стола.

Мне нужен душ. Мне нужен душ на час. Мне нужно — смыть.

Его. Себя. Всё это.

И потом — заблокировать.

Потом обязательно — заблокировать.

 

Завтра.

 

Точно — завтра.

 

Лжёшь.

Дошла до двери. Ключи. Замок. Щелчок. Вошла. Закрыла. Прислонилась спиной к двери. Съехала вниз. Спина — по двери. Задница — на линолеум. Колени — к подбородку. Руки — вокруг ног.

Сидела.

В темноте.

В тишине.

С запахом леса на коже. С ссадинами на спине. С синяками — новыми на бёдрах. С «пожалуйста» — на губах. С его улыбкой — перед глазами. С ямочкой — на левой щеке.

Я не заблокирую его.

Ни завтра. Ни послезавтра. Никогда.

Потому что я — больна.

 

И он — моя болезнь.

 

И от этой болезни — не существует лекарства.

 

Потому что лекарство — это он. И яд — это он.

 

Одно и то же.

 

Одно и то же.

За стеной — в чёрной тойоте, которая стояла у подъезда ещё четыре минуты после того, как Лиза вошла, — Стас Ковалёв сидел. В чёрном худи «БУДЕТ СТРАШНО И ВЕСЕЛО». Синие глаза — на двери подъезда. На той двери, за которой она исчезла. Не обернувшись.

Правый угол рта — дёрнулся. Вверх.

Он — потрогал щёку. Левую. Там, где горел — красный отпечаток её ладони. Горячий. Набухший. Болезненный.

Она ударила.

Снова.

Хлопнула дверью.

Не обернулась.

И пахла — страхом.

И пахла — желанием.

Одним и тем же.

Одним и тем же.

Он достал телефон. Таблица. Новая строчка.

«Дача. 16:20–17:45. Маска. Метание. 6 ножей. Дистанция 10–20 см от тела. Реакция: бежала 2.5 мин. Визжала. 4 визга. Упала. Секс: стол, на спине, ноги на плечах. Стимуляция: 2 пальца, произнесла "пожалуйста". Оргазм: да, сильный, с криком. Пощёчина после: сильная, левая щека. Фраза: "больной ублюдок". Дорога домой: молчала 34 мин. Не обернулась при выходе. Хлопнула дверью. Интерпретация: страх + возбуждение + обида + привязанность. Стадия: зависимость (подтверждено). Блокировка: отсутствует».

Он убрал телефон. Медленно.

Взял коробку. Чёрную. Бархатную. С серебряным кулоном-змеёй. С изумрудными глазами.

Вышел из машины. Бесшумно. Вошёл в подъезд. Поднялся. К её двери. Положил коробку — на коврик. Перед порогом. Рядом с тем местом, где когда то лежали одиннадцать чёрных орхидей.

Постоял. Секунду. Две.

Приложил ладонь — к двери. К дешёвому дермантину. К той стороне двери, к которой с другой стороны — прислонилась спиной Лиза. Он — не мог этого знать. Но — знал. Чувствовал. Как хищник чувствует добычу — через стену. Через дверь. Через всё.

Убрал руку.

Спустился.

Сел в машину.

Уехал.

А Лиза — сидела. За дверью. В темноте. На полу. С ощущением — фантомным, невозможным, безумным, что кто-то — только что — коснулся её спины.

Она встала. Пошла в душ. Мыла волосы. Скребла кожу. Стояла под водой. Двадцать минут.

Запах — не смылся.

Запах — никогда не смывался.

 

 

Глава 7. Обрыв и скалы

 

Лиза проснулась от будильника — того дешёвого, трескучего, который звенел каждое утро в шесть сорок пять и каждое утро вызывал желание запустить им в стену. Она лежала. Потолок. Трещина. Паутина. Всё то же самое. Всё — как вчера. Как позавчера. Как всегда.

Только тело — помнило.

Спина — горела. Ссадины от земли, от корней, от грубых досок стола. Бёдра — ныли. Новые синяки поверх старых. Его пальцы. Его хватка. Между ног — тянущая, тёплая память.

Стол. Лес. Маска. Ножи.

 

«Пожалуйста». Я сказала — «пожалуйста».

Хватит. Встань. Живи.

Она села. Потянулась к пачке на подоконнике. Закурила. Первая затяжка — горькая, утренняя, с привкусом вчерашнего стыда. Дым — поплыл к потолку. Медленно. Лениво.

Собралась. Джинсы. Футболка. Кеды. Рюкзак. Ключи.

Открыла дверь.

И — замерла.

На коврике. Перед порогом. Чёрная бархатная коробочка. Маленькая. Квадратная. С тем весом, который бывает у вещей, стоящих больше, чем весь этот подъезд.

Опять.

 

Сначала — орхидеи. Теперь — это.

Она подняла коробку. Открыла. Нахмурилась.

Кулон. Серебряный. Змея — тонкая, изящная, свернувшаяся в спираль. Глаза — два крошечных изумруда. Зелёные. Яркие. Живые. Змея смотрела на Лизу — снизу вверх — с тем выражением, которое бывает у змей: без эмоций, без морали, без сожаления. Только — голод.

Он назвал меня Анакондой.

Не надену. Никогда.

Она захлопнула коробку. Сунула в рюкзак. Глубоко. На дно. Под тетради. Под пенал. Под скомканный шарф.

Не выброшу. Но не надену.

Академия. Первый день.

Пары. Рисунок. Уголь. Натюрморт. Кувшин. Яблоко. Свеча. Та же самая композиция. Тот же самый пустой холст.

Только в голове — не натюрморт.

В голове — маска Крика. Белая. С чёрным разинутым ртом. С синими глазами в прорезях. И — его тело. Татуированное. Мокрое. Над ней. На столе. В лесу.

Рисуй яблоко, Лиза. Просто рисуй — яблоко. Красное. Круглое. С бликом.

 

Не его скулы. Не его шрам. Не его...

Яблоко.

Она провела углём. Линия — кривая. Стёрла. Провела снова. Стёрла. Пальцы — чёрные от угля. Холст — серый от ластика. Голова — пустая от всего, кроме него.

Ирина Владимировна прошла мимо. Остановилась. Посмотрела. На пустой холст. На Лизу. С тем взглядом, который был не упрёком — был тревогой.

— Лиза, второй день подряд. Вы... в порядке?

— Да, Ирина Владимировна. Просто — не спала.

Не спала.

 

Потому что нюхала подушку. Потому что помнила запах. Потому что тело — предатель.

Пары закончились. Лиза вышла. Солнце. Май. Тополя. Нормальный день. Нормальный мир.

Она достала телефон.

Ни одного сообщения. От него. Ни звонка. Ни фотографии. Ни «в чём ты сейчас». Ни «хорошая девочка». Ничего.

Хорошо. Это — хорошо.

 

Пусть молчит. Пусть исчезнет. Пусть...

Почему он молчит?

Она вернулась домой. Взяла скрипку. Мамину скрипку. Ту, которая пахла канифолью и деревом и руками мамы, которых больше не было.

Пришла в парк. Встала у фонарного столба. Открыла футляр. Подняла смычок.

И — заиграла.

Мэнселл. Lux Aeterna. Вечный свет. Мелодия, которая начиналась — тихо, как шёпот, как пульс, как первый вздох — и поднималась волной — медленной, неотвратимой: вверх — к тому месту, где боль становится красотой, а красота — болью.

Но сегодня Лиза играла — не так.

Сегодня смычок — давил. Жёстко. Глубоко. Струны — стонали. Не пели — стонали. Как тело на столе. Как голос в лесу. Как «пожалуйста» — выдохнутое, сорванное, капитулировавшее.

Я играю про него. Я играю — про ножи в деревьях. Про маску. Про то, как он тащил меня за щиколотку по земле. И про то, как от этого — было...

Хватит.

Она закончила. Смычок — замер. Тишина. Аплодисменты — жидкие, от трёх-четырёх прохожих.

Лиза поклонилась. Механически. Пустая улыбка.

Достала телефон.

Ничего.

Он не пишет. Не звонит. Не появляется. Как будто вчера — не было. Как будто стола — не было. Как будто «пожалуйста» — не было.

И славно. Пошёл он к чёрту.

Ночь. Потолок.

Она лежала. В темноте. На спине. Потолок. Трещина. Паутина. Тишина. Только часы на стене — тикали. И батарея — гудела. И за стеной — сосед храпел.

Он не пишет. Не звонит. Я не нужна ему. Уже всё. Использовал — и выбросил. Как салфетку. Как презерватив. Как...

Да и чёрт с ним.

Чёрт с ним, чёрт с ним, чёрт с ним.

Она перевернулась. Подушка. Запах. Его запах. Табак. Ваниль. Специи. Она стирала наволочку. Дважды. С порошком. С кондиционером. Запах — остался.

Не в ткани. Во мне.

Она закрыла глаза. Долго. Час. Два. Три.

Заснула — в четыре.

Снился лес. Ножи. Маска. И синие глаза — в чёрных прорезях.

День второй. Инерция.

Как первый.

Будильник. Сигарета. Пары. Уголь. Холст. Ирина Владимировна — третий раз за два дня — с тревогой в глазах. Телефон. Ничего.

Он не пишет.

Цветочный «Флёр». Вечерняя смена. Тамара Петровна ушла в семь. Лиза — одна. Холодильник с розами. Колокольчик на двери. Тишина. Никто не входил. Ни клиент. Ни он.

Раньше — он пришёл бы. Раньше — он стоял бы у прилавка, с этой дебильной улыбкой, и говорил бы «раздевайся».

 

Раньше...

Раньше — три дня назад. Три дня — это не «раньше». Три дня — это вечность.

Она стояла за прилавком. Смотрела на дверь. На колокольчик. Ждала.

Я не жду. Я — не — жду.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Врёшь.

День третий.

Утро. Зеркало в ванной. Лиза — стояла. Голая. Смотрела на себя. На синяки на бёдрах — побуревшие, пожелтевшие. Уходящие. Тающие.

Через два дня — исчезнут. И ничего не останется. Ничего. Как будто его — не было. Как будто лес — не был. Как будто я — не лежала на столе с кедами на его плечах.

Она провела пальцем. По самому большому. На правом бедре. Пять отпечатков. Его пальцы. Его подпись.

Заживает. Стирается.

 

Как и я — для него.

Она надавила. Больно. Синяк — отозвался тупой болью. Привычной. Нужной.

Вот так. Пусть болит. Пусть — напоминает. Что я — существую. Что он — существовал.

Психиатрия, Лиза. Чистая, клиническая психиатрия.

Она убрала руку. Оделась. Пошла на пары.

Телефон. Ничего.

Четвёртый день. Пятый. Шестой. Пустота.

Дни пошли — один за одним. Как вагоны товарняка. Одинаковые. Серые. Гулкие. Без содержимого.

Академия. Уголь. Масло. Композиция. Ирина Владимировна перестала подходить — поняла, что Лиза — не расскажет. Профессор Аркадий Петрович — монотонно бубнил про Караваджо и тенебризм. Лиза записывала. Механически. Ручка по тетради. Буквы — ровные. Голова — пустая.

«Флёр». Цветы. Розы. Тюльпаны. Лилии. Запах — сладкий, душный, тошнотворный. Тамара Петровна — ворчала про поставщиков. Лиза — кивала. Резала стебли. Составляла букеты. Смотрела на дверь.

Он не придёт. Он — не — придёт.

И хорошо. И правильно. И...

Почему — так больно?

Парк. Скрипка. Мелодии — менялись. С каждым днём — грустнее. Тяжелее. Ниже. Как будто скрипка — опускалась. В воду. В темноту. В ту тишину, которая была не покоем — была отсутствием.

Лиза играла. Каждый вечер. На том же месте. У того же фонаря. В тех же кедах с дырками. И каждый вечер — искала.

Его.

В каждом прохожем. В каждой тёмной фигуре. В каждой чёрной машине, проезжающей мимо. В каждом — запахе. Табак. Ваниль. Пряности. Ей мерещилось. На улице. В академии. В автобусе. Кто-то прошёл с этим запахом — и сердце ухнуло, а она обернулась — а это — не он. Просто мужчина. Просто — одеколон. Просто — совпадение.

Мне мерещится. Его голос. Его запах.

 

Он — не пишет. Не звонит. Он просто — испарился. Как будто его никогда не было.

А может — не было. Может — приснился. Может — орхидеи, и «Ромео», и маска, и ножи, и стол — всё — приснилось.

Только коробка на дне рюкзака — не приснилась. И змея с изумрудными глазами — не приснилась.

Седьмой день. Неделя. Пустота — не уменьшалась. Росла. Разрасталась. Заполняла грудную клетку. Давила на рёбра. На лёгкие. На горло. Та самая пустота, которую Лиза знала. Старая. Знакомая. Которая пришла после родителей. После аварии. После закрытых гробов. Пустота сироты. Пустота человека, который остался один в мире, где все — парами, тройками, семьями — а она — одна.

И он — заполнял эту пустоту.

Четыре дня.

Четыре дня он был — всем. Страхом. Желанием. Адреналином. Болью. Всем — одновременно. И пустота — исчезала. Потому что когда он рядом — не бывает пусто. Бывает страшно. Бывает больно. Бывает мокро. Бывает «пожалуйста». Но — не пусто.

А теперь — пусто. Опять.

Я скучаю. Господи. Я скучаю по человеку, который гонял меня с ножами по лесу. Я скучаю по человеку, который снял видео, как я отсасываю ему в борделе. Я скучаю по человеку, который бьёт людей как дышит.

 

Я — скучаю.

Клиника, Лиза. Закрытая. С решётками на окнах и медсёстрами в белых халатах.

Она не написала ему. Нет. Гордость. Гребаная, тупая, единственная гордость, которая осталась. Единственное, что не было им сломано, смято, вбито в землю — как нож в ствол сосны.

Она говорила Марине:

— Хорошо, что он ушёл.

И Марина — кивала. Бордовые губы. Тёмные глаза. С тем облегчением, которое было искренним:

— Наконец-то. Ну слава богу, Лиз. Я же говорила. Он бы тебя уничтожил.

— Ага, — Лиза кивала. Улыбка — дежурная. Глаза — серые. Пустые.

Врёшь. Врёшь — Марине. Врёшь — себе.

 

Ты хочешь, чтобы он вернулся. Ты хочешь — услышать гудок. Ты хочешь — увидеть чёрную Тойоту у крыльца. Ты хочешь — «садись». Без вопросительного знака. Без права на отказ. Ты хочешь — маску. Ножи. Стол. Его руки. Его глаза. Его «попроси».

И от этого — хочется выть.

Лиза стояла у фонаря. Скрипка. Смычок. Футляр — открытый, на земле, с мелкими купюрами на бархатной подкладке. Майский вечер — тёплый, сиреневый, с запахом черёмухи и выхлопных газов.

Она играла саундтрек из Властелина колец. Шор. Concerning Hobbits. Но — в миноре. В её исполнении — мелодия, написанная для весёлого утра в Шире, звучала — как колыбельная для человека, который никогда не проснётся. Протяжная. Тягучая. С тем надрывом, который появляется в скрипке, когда музыкант вкладывает в смычок не мастерство — а тоску.

Кто-то останавливался. Кто-то слушал.

Она закрыла глаза. Смычок — вёл мелодию. Медленно. Через низы. Через тот регистр, где скрипка звучит — как голос. Человеческий. Надтреснутый. Просящий.

«Пожалуйста».

Она открыла глаза. Перед ней — люди. Трое. Четверо. Хлопали. Улыбались.

И один — не хлопал.

Стоял. В двух метрах. Высокий. Очень. Под два метра. Широкий — так, что закрывал фонарь за спиной. Плечи — как шкаф. Грудная клетка — как бочка. Руки — огромные, с костяшками, обтянутыми кожей. Тёмные волосы. Карие глаза. Лицо — обычное. Не красивое. Не уродливое. Широкое. Тяжёлое. С носом, который ломали минимум дважды, и с подбородком, на который можно ставить чашку. На нём — спортивная куртка. Джинсы. Кроссовки.

Тело — бычье. Мускулистое. Тяжёлое. Не сухое — как у Стаса — а массивное. Объёмное. Тело человека, который бьёт — не ножами — кулаками. И которого бьют в ответ.

Он аккуратно — двумя пальцами, как медведь, берущий ягоду, — положил в футляр пятитысячную купюру.

Лиза — удивилась. Посмотрела. На купюру. На него. Пять тысяч за уличную скрипку — это как чаевые в миллион в шаурмичной.

— Спасибо, — она кивнула. Профессионально. Дежурно.

Продолжила. Мелодия — перешла в другую тему. Из той же саги. Into the West. Прощальная. Та, которая звучит, когда корабль уходит в серую гавань. Та, от которой — щиплет глаза даже у людей, не плакавших с детства.

Лиза закончила. Опустила смычок. Поклонилась.

Мужчина — стоял. Не ушёл. Аплодисменты — стихли. Прохожие — разошлись. А он — стоял. Большой. Тёплый. С тем выражением, которое бывает у людей, услышавших что-то настоящее и не знающих, что с этим делать.

— Обожаю Властелина колец, — он сказал. Голос — низкий. Басовитый. Как из бочки. Тёплый. С Новосибирским говором — чуть протяжным, чуть мягким.

Лиза подняла глаза. Дежурная улыбка. Та, которую она надевала — как маску. Не Крика. Другую. Маску нормальной девушки, у которой всё в порядке.

— Да, я тоже.

— Давно играешь?

— Достаточно давно.

— Хочешь кофе?

Он шагнул в сторону. Вместе с ней. И Лиза — почувствовала. Как рядом с ним — она стала маленькой. Не в плохом смысле. В другом. Как котёнок рядом с медведем. Защищённо. Безопасно. Тепло.

Не так, как рядом с ним. Рядом с ним — я была не котёнком. Я была — добычей. А рядом с этим — я...

 

Я просто — девушка. Со скрипкой.

 

И мужчина — угощает кофе. Нормально. Нормально, Лиза. Как у нормальных людей.

Она хотела отказать. Рефлекс. Привычка. Замкнутость. А потом — вдруг — подумала.

А почему нет.

 

Пошёл к чёрту Стас. Пошёл к чёрту — его молчание. Пошёл к чёрту — потолок. Пошёл к чёрту — Анаконда.

— Можно, — она сказала.

Маленькая кофейня через дорогу от парка. Деревянные столики. Лампы с жёлтым светом. Запах — кофе, корица, свежая выпечка. Нормальное место. Для нормальных людей. Без тонировки. Без ножей. Без масок.

Они сели. Друг напротив друга. Лиза — со скрипкой в футляре, прислонённом к стулу. Он — занимавший половину столика своими плечами.

— Я Влад, — он сказал. Протянул руку. Огромную. Как лопата.

— Лиза, — она протянула свою. Маленькую. С мозолью от смычка. С зеленью под ногтями от цветочного.

Он — поцеловал.

Губы — тёплые, сухие, осторожные — коснулись её костяшек. Мягко. Бережно. Как будто он целовал не руку — крыло птицы. Как будто боялся — сломать.

Лиза — дёрнулась. Убрала руку. Чуть раньше, чем позволяла вежливость. Покраснела.

Это... мило.

 

Мило и неловко.

 

Стас никогда не целовал мне руку. Стас — хватал. Тянул. Сжимал. Как капкан. А этот — поцеловал. Как в фильме. Как нормальные мужчины — делают — с нормальными женщинами.

Ничего не чувствую. Ничего.

Чёрт.

Они пили кофе. Разговаривали. Влад говорил — спокойно, с паузами, без спешки. Голос — как контрабас. Низкий. Обволакивающий.

Влад Власов. Двадцать семь лет. Профессиональный боксёр-тяжеловес. Десять побед. Три поражения. Одна ничья. Не женат. Тренируется в зале на Кирова. Любит музыку. Любит кино. Любит собак.

Нормальный. Хороший. Добрый. Медведь.

 

Как папа.

 

Папа тоже был большой. И добрый. И целовал маме руку.

 

А потом — грузовик. На встречной.

Хватит, Лиза.

— У тебя есть парень? — Влад спросил. Прямо. Без намёков. С той простотой, которая бывает у людей, привыкших к рингу: там не юлят, там бьют.

Лиза — замерла. На секунду. С чашкой у губ.

Есть ли у меня парень.

 

Есть ли у меня — Стас?

 

Он — не парень. Он — болезнь. Он — ножи в деревьях.

 

Он — не существует.

— Нет, — она сказала.

Не вру.

 

Он — никогда не был моим парнем.

 

Он был — клиентом.

 

А парень — это тот, кто целует руку в кофейне.

Он проводил её до дома. Шёл рядом. Молча. Руки — в карманах. Не пытался обнять. Не пытался коснуться. Просто — шёл. Большой. Тёплый. Безопасный.

У подъезда — остановился.

— Можно я напишу тебе? — спросил.

— Да, — Лиза кивнула. Дала номер.

Он — улыбнулся. Широко. Открыто. Без подтекста. Без угрозы. Без «садись» и «попроси».

Хороший. Милый. Добрый мишка.

Но ничего.

Лиза — ничего не чувствует. Ни малую толику. Ни одну десятую. Ни одну сотую. Того — что чувствовала к Стасу.

Она вошла в подъезд. Поднялась. Открыла дверь. Закрыла. Прислонилась спиной.

И — достала телефон.

Ничего. От Стаса.

Сообщение от Влада: «Дошла? Спокойной ночи ????»

Смайлик. Он прислал — смайлик. С улыбочкой.

 

Стас никогда не присылал смайлики. Стас присылал — дикпики. И «хорошая девочка». И «в чём ты сейчас».

 

И — ничего.

Долбаный Стас забрался под кожу. И вытащить его — невозможно. Как нож из дерева.

Они переписывались. Каждый день. Влад — писал. Утром: «Доброе утро, как спала?» Днём: «Как пары?» Вечером: «Когда увидимся?»

Лиза — отвечала. Вежливо. Тепло. С эмодзи. Как нормальная девушка. Как та Лиза, которая существовала до Стаса. До орхидей. До «Ромео». До маски.

Первое свидание — кафе на Красном проспекте. Влад — заказал ей тирамису. Она — ковыряла ложкой. Он — рассказывал про бокс. Про тренировки. Про тренера, который орёт как бизон. Про бой в Екатеринбурге, когда ему сломали нос во втором раунде, а он в четвёртом — нокаутировал. Глаза — горели. Карие. Тёплые. Детские. Как у большого щенка, который принёс мячик и ждёт похвалы.

 

Он — милый. Он рассказывает — с таким восторгом. Как ребёнок.

 

А у меня в голове — маска Крика. И ножи — в деревьях. И «попроси».

— Лиз, ты слушаешь? — Влад наклонил голову.

— Да-да, — она улыбнулась. — Нокаут. Четвёртый раунд. Круто.

Не круто.

 

Круто — это когда нож входит в дерево в десяти сантиметрах от твоего виска. Круто — это когда мужчина в маске говорит «беги». Круто — это...

Заткнись, Лиза. Ешь тирамису. Улыбайся. Будь нормальной.

Второе свидание — кино. Влад — выбрал боевик. С Стэтхемом. Попкорн. Газировка. Тёмный зал. Его плечо — рядом. Тёплое. Огромное. Как стена. Лиза — сидела. Смотрела на экран. На Стэтхема, который кого-то бил. На взрывы. На погони. И — ничего.

Ни адреналина. Ни страха. Ни дрожи.

Потому что настоящий адреналин — это не кино. Настоящий адреналин — это свист ножа у виска. Настоящий страх — это синие глаза в чёрных прорезях маски. Настоящая дрожь — это «беги, Анаконда».

Стэтхем — слабоват. Ему бы — маску Крика. И ножи. И...

Она уснула. На тридцатой минуте. Голова — упала на его плечо. Большое. Тёплое. Мягкое. Как подушка.

Проснулась — от титров. Влад — сидел. Не шевелился. Боялся разбудить.

Он — не двигался. Чтобы я — спала. Это...

 

Это — мило. Это — нежно. Это — то, что делают хорошие люди.

И я — ничего не чувствую.

Ничего.

Абсолютный, клинический, ноль.

Третье свидание — опять кафе. Влад — принёс цветы. Ромашки. Полевые. Замотанные в газетную бумагу. Не орхидеи. Не чёрные. Не за двадцать шесть тысяч. Просто — ромашки. Потому что он — простой. Добрый. Нормальный.

— Спасибо, Влад, — Лиза улыбнулась. Понюхала. Ничем не пахли.

Орхидеи тоже ничем не пахли. Но от них — мурашки. А от ромашек...

Стоп. Хватит. Сравнивать.

Влад — живой человек. Не контрольная группа в эксперименте. Он — хороший. Он — заслуживает. Лучше, чем я могу дать.

Он проводил. До дома. У подъезда — остановился. Посмотрел на неё. Сверху вниз. С тем выражением, которое было — вопросом.

Он хочет меня поцеловать. Он стоит — и не решается. Потому что он — нормальный. Потому что он — спрашивает разрешения. Не — берёт. Не — хватает. Не — прижимает к стене. Спрашивает.

— Спокойной ночи, Влад, — Лиза сказала. Быстро. До того, как он успел. Развернулась. Вошла.

Я — ужасный человек.

Двенадцать дней. Двенадцать ночей. Двенадцать потолков. Двенадцать подушек, пахнущих — им. Двенадцать утренних сигарет. Двенадцать проверок телефона. Двенадцать — ничего.

Стас Ковалёв — исчез.

Растворился. Как дым от сигареты. Как синяки на бёдрах — побуревшие, пожелтевшие, исчезнувшие. Как всё, что он оставил — кроме коробки на дне рюкзака. Кроме запаха на подушке. Кроме «пожалуйста» — на губах.

Двенадцать дней. Он не вернётся. Он использовал меня — и выбросил. Как презерватив. Как салфетку. Как рыжую в седьмой кабинке. Я — такая же. Такая же — для него. Обслуживание. Функция. Мебель.

Только мебель — не скучает. А я — скучаю.

Двенадцать дней — скучаю.

По человеку, который снял видео, как я отсасываю ему. По человеку, который гонял меня с ножами. По человеку, который заставил меня сказать «пожалуйста».

Я — безнадёжна.

Лиза лежала. Влад — написал: «Всё хорошо?» Она ответила: «Да, устала ????». Врала. Ей было не хорошо. Ей было — пусто.

И тут — телефон.

Звук. Тихий. Одноразовый. Сообщение.

Лиза потянулась. Вяло. Без надежды. Наверное — Влад. Наверное — «спокойной ночи» со смайликом.

Взяла телефон. Экран — осветил лицо.

Контакт:

Красный флаг.

Одно сообщение.

«Едь ко мне, адрес знаешь»

Лиза — села. Резко. Как от удара тока. Сердце — ухнуло. В живот. В пятки. В кончики пальцев. Мурашки — по рукам. По шее. По спине. Дыхание — сбилось. Зрачки — расширились.

Двенадцать дней тишины. Двенадцать утренних проверок телефона. И — пять слов. Без «привет». Без «как ты». Без объяснений. Без извинений. Просто — «едь ко мне». Как факт. Как уже произошедшее. Как «земля — круглая» и «вода — мокрая» и «Лиза — приедет».

Нет. Нет, Лиза. Не поедешь.

 

Двенадцать дней — молчал. Двенадцать дней — как будто я не существую. И сейчас одно сообщение и я должна — бежать?

 

Нет. Не побегу. Не...

Она уже стояла. Уже — натягивала джинсы. Уже — искала кеды. Уже — хватала куртку.

Павловская собака. Звонок — и слюна. Его сообщение — и я бегу.

Двенадцать дней тишины и по первому его слову — бегу.

Дерьмо, Лиза.

Дерьмо. Чистое, беспримесное, клиническое дерьмо.

Она вызвала такси. В телефоне — сообщение от Влада: «Спишь?» Не ответила. Заблокировала экран. Бросила телефон в карман.

Я злюсь на себя. Я злюсь так сильно — что зубы скрипят.

 

Двенадцать дней — я была сильной. Двенадцать дней — я не писала. Двенадцать дней — я держалась. И — одно сообщение. Пять слов.

 

И я — в такси.

 

Еду к нему. К человеку, который молчал двенадцать дней. К человеку, который не объяснил — почему. К человеку, который...

Которого я хочу.

Больше, чем гордость.

Такси — остановилось. Она вышла. Тёмная улица. Многоэтажка. Домофон. Она нажала кнопку. Гудок. Щелчок. Дверь — открылась.

Лифт. Пятый этаж. Коридор. Дверь.

Она подняла руку. Постучала.

Дверь — открылась.

Стас.

Голый по пояс. Волосы — мокрые. После душа. Капли — на плечах. На татуировках. На ключицах. Чёрные джинсы. Босой. На шее — цепочка. Тонкая. Серебряная.

Синие глаза. Яркие. Голодные. С тем блеском, который появлялся — когда он видел её. Только её. Как тогда в седьмой кабинке — через чужую голову — только на неё.

Улыбка. Правый уголок. Вверх. На миллиметр.

Двенадцать дней. Двенадцать ночей. И он стоит мокрый, голый — с этой улыбкой. Как будто ничего не было. Как будто двенадцать дней — не было.

Он — не дал ей сказать.

Шагнул. Вперёд. Обеими руками — схватил её лицо. Ладони — горячие, влажные от душа, татуированные — на её щеках. Пальцы — в волосах. И — поцеловал.

Глубоко. Жадно. С тем голодом, которого не бывает — после двенадцати дней равнодушия. С тем голодом, который бывает — после двенадцати дней — голода.

Он — тоже. Голодный. Как и я.

Его язык — скользнул. В её рот. Горячий. Властный. Знакомый. Тело Лизы — среагировало. Мгновенно. Предательски. Безошибочно. Мышцы живота — сжались. Колени — ослабли. Между ног — волна. Горячая. Тяжёлая. Та самая. Та, от которой — хочется стонать. Или — плакать. Или — и то, и другое.

Он прижал её к стене. В коридоре. Спина — ударилась о обои. Его тело — навалилось. Тяжёлое. Горячее. Мокрое от душа. Руки — поползли вниз. По бокам. По бёдрам. Схватили. Подняли. Лиза — обвила его ногами. Рефлекторно. Без мысли. Без разрешения мозга. Ноги — сомкнулись на его пояснице. Руки — на его шее. На мокрых волосах. На татуировках.

Как же я его хочу. Как же я — его — хочу. Двенадцать дней без этого и я — горю.

Он стал срывать с неё одежду. Куртка — на пол. Футболка через голову — рывком. Бюстгальтер — расстёгнут одной рукой — упал. Джинсы стянул вниз вместе с трусами — одним движением. Она стояла — голая, в его коридоре, прижатая к стене и задыхалась.

Он развернул её. Лицом к стене. Руки — упёрлись в обои. Рядом — столик для ключей. Маленький. Деревянный. Он облокотил её — ладонями на столешницу. Спина — прогнулась. Его рука — в её волосах. Кулак — сжал. Потянул. Не больно. Но — властно.

Звук пряжки. Звук фольги. Презерватив. Он вошёл. Сзади. Глубоко. Одним движением. До конца.

Лиза — задохнулась. Рот — открылся. Звук — застрял в горле. Пальцы — впились в край столика. Столик качнулся. Ключи зазвенели. Его кулак — в волосах. Его губы — на её ухе. Горячие. Мокрые. Его язык скользнул по мочке. По шее. По тому месту за ухом, где кожа — тонкая, как бумага, и каждое прикосновение как удар тока.

Жарко. Горячо. Хорошо. Так хорошо, что — страшно. Так хорошо, что хочется — кричать. Не от боли. От того, что двенадцать дней без этого — были пыткой. И что тело — помнило. Каждый сантиметр помнил. И теперь получив — то, что помнил, — тело кричало. Внутри. Снаружи. Везде.

Лиза кончила быстро. Стыдно быстро. За две минуты. С криком, который вырвался сквозь стиснутые зубы как пар из-под крышки. Тело сжалось. Выгнулось. Задрожало. Колени — подкосились. Он — держал. За бёдра. Крепко.

Он не остановился. Развернул её. Посадил на столик. Ключи полетели на пол. Вазочка упала. Она обвила ногами его спину. Он снова вошёл. Глубоко. Лбом — в её лоб. Глаза — в глаза. Синие — в серые. С расстояния — три сантиметра. Так близко, что она видела — зрачки. Расширенные. Чёрные. Как колодцы.

Он кончил. С глухим рыком. Руки — сжали её бёдра. Новые синяки. Поверх старых. Поверх тех, что зажили. Новая подпись. Свежая.

Секунда. Две. Дыхание. Рваное. Тяжёлое.

Он — отодвинулся. Молча. Прошёл на кухню. Налил воды из фильтра. Пил. Стоя. Спиной к ней. Мышцы спины — двигались под татуировками. Красиво. Опасно.

Лиза — оделась. Подошла к нему. На кухню. Босиком. По холодному кафелю.

— Где ты был? — она спросила.

Голос — ровный. Безразличный. Как будто спрашивала из вежливости. Как будто ей — всё равно. Как будто двенадцать ночей без сна — не были.

— Скучала? — он повернулся. Улыбка. Та самая. С ямочкой.

Сука.

 

Сука, сука, сука.

— Нет, не скучала, — Лиза закатила глаза. Демонстративно.

— Врёшь, — он сказал. Тихо. С тем спокойствием, с которым врач сообщает диагноз.

Тишина. Секунда. Две.

— Я уезжал в Москву, — он сказал.

Москва. Он уезжал. На двенадцать дней. Без «уезжаю». Без «вернусь». Без единого слова. Просто — исчез. Потому что...

Потому что он не обязан. Он — не мой парень. Не муж. Не «кто-либо». Просто — секс. Просто — «садись». Просто — «попроси». И — ничего больше.

Просто секс. Ладно. Просто секс.

Телефон Лизы — запиликал. Раз. Два. Три. Сообщения. Подряд. Быстро. Настойчиво.

Стас — скосил глаза. На телефон. На экран. Брови — прищурились. Зрачки — сузились. Мгновенно. Как у хищника, который заметил движение в траве. Лиза — дёрнулась. К телефону. Но он — быстрее. Всегда — быстрее. Схватил. Посмотрел на экран.

Контакт: Влад.

«Лиз, ты прочитала и не ответила, всё ок?»

«Я переживаю»

«Напиши, когда будет время»

Лиза видела как менялось его лицо. Как улыбка — сползала. Медленно. Как краска со стены. Как маска. Под ней — не лицо. Под ней — лёд. Синий. Тяжёлый. С тем выражением, которое было не злостью — было расчётом. Машинным. Безэмоциональным. Выражение человека, который вносит данные в таблицу.

— Серьёзно? — он сказал. Тихо. Ровно. — По свиданкам ходишь?

Лиза оледенела. Спина напряглась. Челюсть сжалась.

Он прочитал.

 

Он — прочитал.

 

Влад. Сообщения. Смайлик.

 

И он — понял.

— Ему ты тоже отсасываешь за лаве? — Стас чуть наклонил голову. Вправо. По-птичьи. С тем спокойствием, от которого кровь — замерзала.

Мразь.

 

Мразь, мразь, мразь.

 

Двенадцать дней — молчал.

 

А теперь — «отсасываешь за лаве»?

 

— Что? Нет! — Лиза потянулась за телефоном. Он — не дал. Отвёл руку. Вверх. Над головой. Так, что она — не могла достать. Разница в росте — двадцать сантиметров. Она — прыгала. Как ребёнок. Как мышь, которая тянется за сыром в капкане.

— У меня было одно условие, — он опустил руку. Голос — ровный. Стальной. — Я — единственный.

— Да что с тобой? Ты больше не мой клиент! — Лиза выпалила. Громко. С той яростью, которая поднималась из живота — вверх, к горлу. — К чему это всё?!

— Потому что с одним трахаться — что, скучно? — он швырнул телефон ей в руки. Резко. Лиза — еле поймала. — Катись отсюда.

Он отвернулся. К окну. Спина. Татуировки. Мышцы — каменные. Челюсть — сжата так, что желваки — ходили под кожей.

Он — ревнует. Он — реально — ревнует.

 

Двенадцать дней — молчал. Двенадцать дней — не существовал. А теперь — ревнует.

— Серьёзно? — Лиза подошла. Встала за его спиной. — Я не трахалась с ним.

— Ты тупая? — он повернулся. Синие глаза — в серые. Близко. С тем холодом, от которого хотелось — отступить. — Катись нахуй отсюда.

Тишина.

Лиза — смотрела на него. Долго. Секунда. Три. Пять. Десять. Серые глаза — в синие. С тем выражением, которое было — не яростью. Было — болью. Чистой. Острой. Той, от которой — не кричат. От которой — замолкают. Потому что крик — не вмещает.

— Иди ты нахуй, Стас, — она сказала. Тихо. Ровно.

Развернулась. Подобрала куртку. Рюкзак. Кеды.

Вышла.

Дверь — не хлопнула. Закрылась. Тихо. С щелчком замка. Потому что хлопнуть — это эмоция. А Лиза — была за пределами эмоций. В том месте, где боль — уже не болит. Где ярость — уже не горит. Где остаётся только пустота. Тяжёлая. Чёрная. Как тонировка его Тойоты. Как прорези маски Крика.

Об тебя вытерли ноги, Лиза.

 

Вызвал. Трахнул. Выгнал.

 

Как шлюху.

 

Потому что для него ты и есть — шлюха. Всегда была. С первой минуты. С шестой комнаты в «Ромео». С «хорошая девочка».

А чего ты ожидала? Что он скажет «прости»? Что он скажет «я скучал». Что он скажет «я люблю тебя»?

Она шла. Пешком. По ночному Новосибирску. Не вызвала такси. Хотела — воздуха. Хотела, чтобы ветер — холодный, майский, выдул из головы его запах. Его голос. Его «катись нахуй».

Ощущение — что об тебя вытерли ноги. Как о коврик. Вытер — и пошёл дальше.

Она достала телефон. Руки — дрожали. Холод. Или — не холод.

Сообщения. В чате. Академии. Много. Очень. Уведомления — красными кружками — пятнадцать. Двадцать. Двадцать пять.

Что? Почему столько? Что там?

Она открыла.

И мир — рухнул.

Не качнулся. Не пошатнулся. Не треснул. Рухнул. Целиком. Всей тяжестью. Всеми этажами. На неё. На её голову. На её грудь. На то место, где раньше было сердце.

Видео.

В чате академии.

В том чате, где преподаватели. Где студенты. Где Ирина Владимировна. Где Аркадий Петрович. Где Марина. Где все.

Видео — из «Ромео». Шестая комната. Полумрак. Красный свет. И — она. Лиза. На коленях. Перед ним. Перед Стасом. С его членом во рту. И камера — его телефон сверху. И она смотрит — в камеру. Серые глаза — прямо в объектив. Не отводит взгляда.

Под видео — комментарии. Десятки. Одни за другими. Как волна. Как лавина. Как камни — с обрыва.

«ЭТО ЧТО БЛЯТЬ»

«это Светловская????»

«ОМГ»

«шлюха»

«кто скинул это в чат??»

«ебааааать»

«Лиза??? та Лиза??? которая на скрипке???»

«АДМИН УДАЛИ»

«@admin удалите пжл!!!»

«Админ: технически не могу удалить медиафайл, обращайтесь к модерации площадки»

«ебать ты шлюха»

«пизда девчонке, заклюют»

«Саблина, это твоя подруга чтоли??»

«УДАЛИТЕ БЛЯТЬ»

Лиза — стояла. Посреди тротуара. Ночью. С телефоном в руках. Экран — светил ей в лицо. Белый. Холодный. Как свет в морге.

Она — не дышала.

Секунда. Две. Три. Четыре. Пять.

Не дышала.

Потому что если вдохнуть — то крик. А если крикнуть — то не остановиться. А если не остановиться — то безумие. То самое. Клиническое. С решётками на окнах и медсёстрами в белых халатах.

Он слил видео. Он — слил — видео.

 

В чат академии. Где преподаватели. Где студенты. Где — все.

 

Все — видели. Все видели мой рот. Мои глаза в камеру. Моё унижение.

Она опустилась. Медленно. Колени — на асфальт. Рюкзак — съехал с плеча. Телефон — в руках. Экран — продолжал светить. Комментарии — продолжали появляться.

«шлюха»

«шлюха»

«шлюха»

Слово — повторялось. Как эхо. Как удар молота. Раз. За разом. За разом. Каждый комментарий — гвоздь. В крышку. Её крышки. Её гроба.

Момент.

 

Когда ты стоишь на вершине скалы. И кто-то толкает тебя. И ты — летишь.

 

Вниз.

 

Об камни.

 

И тот, кто толкнул...

 

Толкнул тот, в ком ты думала — твоё равновесие.

Вот что бывает, Лиза.

Вот что бывает — когда встречаешь человека, в которого так сильно погружаешься.

Финал — всегда один.

Обрыв.

И скалы.

Она — выключила телефон. Не заблокировала. Выключила. Зажала кнопку. Экран — погас. Чёрный. Мёртвый. Как всё.

Встала. Колени — мокрые от асфальта. Руки — дрожали.

Не плакала.

Не кричала.

Шла.

По ночному Новосибирску. По пустым улицам. По фонарям. По теням. По тишине.

Одна.

С рюкзаком, на дне которого лежала чёрная бархатная коробка с серебряной змеёй.

С телефоном, который не включит. С тремя минутами видео, которые не удалить. С именем, которое теперь — синоним слова, повторяющегося в чате.

Шлюха. Шлюха. Шлюха.

Она дошла до дома. Открыла дверь. Вошла. Закрыла. Не прислонилась к двери. Не села на пол. Прошла прямо — в ванную. Открыла воду. Холодную. Встала под струю. В одежде. В джинсах. В футболке. В кедах.

Вода ледяная — хлестала по голове. По лицу. По телу, на котором — его запах. Его следы. Его подпись.

Она стояла.

Долго.

Пока зубы — не застучали. Пока губы — не посинели. Пока всё не стало — одним цветом. Серым. Холодным. Мёртвым.

Она выключила воду. Вышла. Мокрая. Трясущаяся. Легла на кровать. В мокрой одежде. На мокрую подушку.

Закрыла глаза.

Не спала.

До утра.

А в тёмной квартире на пятом этаже — Стас Ковалёв — сидел. За ноутбуком. В чёрном худи. Синие глаза — на экране.

Чат академии. Комментарии. Десятки. Сотни. Видео — набрало триста просмотров за первый час.

Он смотрел.

Не улыбался.

Не ухмылялся.

Смотрел.

С тем выражением, которого Лиза — никогда не видела. Потому что это выражение — он не показывал. Никому. Никогда.

Правый угол рта — не дёрнулся. Ямочка — не появилась. Глаза — не блестели.

Он закрыл ноутбук. Медленно.

Открыл таблицу. На телефоне. Новая строчка.

«Видео залито. Анонимный аккаунт. Чат академии. 22:47. Реакция: ожидаемая. Промежуточная цель: дестабилизация социальной опоры. Следующий шаг:

ожидание.

»

Он положил телефон.

Встал. Подошёл к окну. Посмотрел — вниз. На ночной Новосибирск. На фонари. На пустые улицы. На город, в котором где-то — в маленькой квартире на окраине — лежала мокрая девушка в мокрой одежде на мокрой подушке и не спала.

Его отражение в стекле — смотрело на него. Синие глаза. Тёмные волосы. Татуировки.

Он приложил ладонь к стеклу.

Холодное.

Она не заблокирует. Она — придёт. Она всегда — приходит. Потому что она — моя.

Он убрал руку.

На стекле — остался отпечаток. Его ладони. Горячий на холодном.

Как всегда.

 

 

Глава 8. Смотри, Стас

 

Утро первое.

Лиза не уснула.

Ни на секунду. Ни на вдох. Лежала в мокрой одежде — на мокрой подушке и смотрела в потолок. Трещина. Паутина. Темнота. Потом — рассвет. Серый. Новосибирский. С запахом тополей и выхлопных газов. Будильник — зазвенел в шесть сорок пять. Она не выключила. Он трезвонил три минуты, потом замолчал сам.

Встань. Встань, Лиза.

Она встала. Стянула мокрую футболку. Мокрые джинсы. Мокрые кеды. Бросила всё на пол — мокрой кучей. Прошла в ванную. Зеркало. Мутное. С разводами. Она — в нём. Серое лицо. Красные глаза. Синие круги под ними. Губы — бескровные. Волосы — слипшиеся, тусклые, висящие мокрыми прядями.

Вот так выглядит человек, которого уничтожили.

 

Тремя минутами видео.

Но ты стоишь. Ты — стоишь. Это уже много.

Она умылась. Холодная вода. Почистила зубы. Натянула сухое — чёрную водолазку, джинсы, те же кеды — высохнут на ногах. Закурила у окна. Первая затяжка — горькая. Вторая — легче. Третья — почти нормально.

Иди в академию. Иди — и смотри им в глаза. Каждому. Кто написал «шлюха» — смотри ему в глаза. И не опускай свои.

Академия.

Она вошла через главный вход. Высокие окна. Запах масляной краски, скипидара и кофе. Знакомый. Родной. Единственное место, которое было — домом. После квартиры родителей. После аварии. После закрытых гробов.

И — тишина.

Не та тишина, которая бывает в пустых коридорах. Другая. Набитая. Плотная. Как вата, пропитанная ядом. Тишина людей, которые замолкают — когда входит тот, о ком они только что говорили.

Лиза шла по коридору. Рюкзак на одном плече. Спина — прямая. Подбородок — вверх. Глаза — вперёд. Серые. Пустые. Стеклянные.

Не опускай. Не опускай. Не...

Слева — три девчонки с первого курса. Стояли у стены. Одна ткнула подругу локтем. Вторая — прикрыла рот ладонью. Третья — хихикнула. Тихо. Как мышь. Но Лиза услышала.

Справа двое парней. Один — высокий, рыжий, с серьгой в ухе. Второй — в очках, с планшетом. Рыжий посмотрел на Лизу. Снизу вверх. С той улыбкой, которая не была улыбкой — была приглашением. Грязным. Липким.

— Эй, а мне отсосёшь?

Голос громкий. На весь коридор. Уверенный. С тем весельем, которое бывает у людей, бьющих лежачего.

Лиза — остановилась. На полшага. Позвоночник — затвердел. Кулаки — сжались. Ногти — впились в ладони.

Не останавливайся. Не...

— У тебя денег не хватит, — голос Марины. Откуда-то сзади. Громкий. Звонкий. Как пощёчина. Марина Саблина — стояла за Лизой. Высокая. Под метр восемьдесят. Каблуки. Бордовые губы. Тёмные глаза — горящие тем огнём, которым горят женщины, защищающие своих.

Рыжий замолчал. Второй — отвёл взгляд. Марина — прошла мимо них. Не удостоив взглядом.

— Пошли, Лиз.

Они шли. Вместе. По коридору. Марина — слева. Высокая. Как стена. Лиза — справа. Маленькая. Как кулак.

Спасибо, Марин. Спасибо — за «денег не хватит». Спасибо — за то, что не ушла.

Не скажу вслух. Расплачусь.

Пары. Рисунок. Уголь. Тот же натюрморт — кувшин, яблоко, свеча.

Лиза сидела за мольбертом. Вела линию. Ровно. Механически. Уголь — по холсту. Чёрный по белому.

За спиной — шёпот. Постоянный. Как гул пчёл. Не прекращался ни на секунду. Слова — долетали обрывками. Как осколки стекла.

«...видели?..»

«...она прям в камеру смотрит...»

«...за сколько, интересно...»

«...а парень татуированный такой...»

«...говорят, в борделе каком-то...»

Лиза не обернулась. Продолжила линию. Кувшин — вышел кривой. Стёрла. Провела заново.

Пусть шепчут. Пусть смеются. Пусть...

На перемене — хуже. В коридоре к ней подошёл парень со второго курса. Невысокий. Тощий. С прыщами на лбу и наглостью в глазах. Протянул телефон. На экране — стоп-кадр. Из того видео. Её лицо. Её глаза. В камеру.

— Автограф дашь?

Лиза — посмотрела на него. Секунда. Две.

Потом молча — взяла его телефон и бросила в урну. В открытую урну с бумажными полотенцами и стаканчиками из-под кофе.

— Эй, ты чё, сука!

Она шла дальше. Спина — прямая. Подбородок — вверх. Кеды — по кафелю. Стук-стук-стук. Ровно.

День второй.

Хуже.

Утром в раздевалке на её шкафчике — маркером крупно: «МИНЕТЧИЦА. РАСЦЕНКИ ВНУТРИ».

Лиза стёрла. Влажной тряпкой. Молча. Руки — не дрожали. Лицо — каменное.

Не дрожать. Не плакать. Не давать им — увидеть.

На паре по истории искусств — Аркадий Петрович не смотрел на неё. Вообще. Ни разу. Как будто её стул — пустой. Как будто Елизавета Светловская — не существует.

Он — видел. Он тоже видел видео. Пожилой мужчина — с очками на носу смотрел, как я...

Хватит. Не думай. Рисуй яблоко.

В столовой никто не сел рядом. Марина — была на другой паре. Лиза сидела одна. С чаем. С бутербродом, от которого откусила один раз и положила обратно.

За соседним столом — девчонки. Четыре. Смотрели. Шептались. Одна достала телефон. Повернула экран. К Лизе. На экране — видео. Без звука. Но Лиза узнала. По свету. По красному полумраку. По собственным глазам — в камеру.

Они — захихикали.

Лиза встала. Спокойно. Взяла чай. Горячий. Подошла к их столу.

— Ой, — она сказала. Голос ровный. Пустой. — Рука дрогнула.

И «случайно» — опрокинула стакан с горячим чаем на стол. Чай — коричневой лужей растёкся по столешнице. По телефону. По тетрадям.

— Ты чё! — взвизгнула одна.

— Ой, — повторила Лиза. Без выражения. — Прости. Рука дрогнула.

Развернулась. Пошла.

Мелочь. Ничего не решает. Но — приятно.

День третий.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Утро. Коридор. Лиза шла на пару. Марина — рядом. Как всегда. Как щит.

И тут — он.

Парень. Высокий. В дорогой толстовке. С часами, которые стоили больше, чем вся квартира Лизы. Артём Сорокин. Сын ректора академии. Тот тип людей, которые рождаются с серебряной ложкой во рту и считают, что это даёт им право — на всё. Красивый. Самодовольный. С челюстью, на которую хотелось поставить кулак.

Он стоял у окна. С тремя приятелями. Увидел Лизу. Улыбка — расползлась по лицу. Медленно. Как масляное пятно.

— О, Светловская! — он сказал. Громко. На весь коридор. — Как бизнес? Клиентов хватает?

Марина дёрнулась. Лиза — не остановилась. Шла. Прямо. Мимо.

— Не, ну серьёзно, — Артём шагнул ей наперёз. Загородил дорогу. Широкий. Высокий. С запахом дорогого одеколона и дешёвого самодовольства. — Родители померли и ты пошла шалавиться? Типа, а чё, мамка с папкой всё равно не узнают?

Тишина.

Весь коридор — замер. Студенты. Преподаватели. Воздух загустел. Как смола.

Лиза остановилась.

Родители. Он — сказал — родители.

 

Мама. Папа. Закрытые гробы. Грузовик. На встречной. Он произнёс их вслух в этом коридоре, с этой улыбкой.

Что-то внутри — лопнуло.

Не треснуло. Не согнулось. Лопнуло. Как шарик с водой, брошенный с крыши. Мокро. Громко. Безвозвратно.

Лиза — бросилась на него.

Не ударила. Не толкнула. Бросилась. Всем телом. Как котёнок — на ротвейлера.

Её ногти — впились ему в лицо. Правая рука от виска вниз — до подбородка. Четыре полосы. Глубокие. Красные. Кровь — сразу. Яркая. На белой коже. На дорогой толстовке.

Артём взвизгнул. Как собака, которой наступили на лапу. Визг — высокий, тонкий, совсем не мужской. Отшатнулся. Руки — к лицу.

— Ты ебанулась, сука?!

Он оступился. Запнулся о собственную ногу. Упал. На спину. Гулко. Тяжело. Рюкзак под ним — хрустнул. Голова — стукнулась о пол.

Лиза — залезла сверху. Верхом. Как наездница на быке. Колени по бокам от его живота. И стала бить. Кулаками. Маленькими. Костлявыми. С мозолями от смычка. В лицо. В нос. В рот. В скулу. Без техники. Без тактики. Как бьёт человек, у которого внутри не ярость — а горе. Чистое. Первородное. То, которое он нёс полгода и которое кто-то, наконец — пробил.

— Не — смей — говорить — про — моих — родителей!

Каждое слово — удар. Каждый удар — мимо. Или вскользь. Или по его рукам, которыми он закрывал лицо. Она — промахивалась. Попадала по воздуху. По его плечам. По полу. Костяшки обдирались.

Это было — комично.

Маленькая девушка на девяноста килограммах парня — колотящих его кулачками, как будто лупящих подушку. Волосы разметались. Рюкзак — болтался на одном плече. Кеды скрипели по кафелю. Она — сопела. Он — визжал. Коридор — стоял с открытыми ртами.

Кто-то снимал на телефон. Кто-то — хохотал.

Артём пытался сбросить её. Дёргался. Как жук на спине. Ноги молотили по воздуху. Руки хватали пустоту. А Лиза сидела верхом — и била — била — била, с тем остервенением, которое бывает у людей, бьющих не человека — а всё. Всё разом. Видео. Коридор. Шёпот. «Шлюха». Три минуты. Синие глаза. «Катись нахуй». Двенадцать дней. Подушку, пахнущую им. Потолок. Трещину. Паутину.

Один удар — попал. Правый кулак — в нос. Хрусть. Не сильно. Не перелом. Но — кровь. Из ноздри. Красная. По губам. По подбородку.

— А-А-А! — Артём завыл. Как сирена. — Она мне нос сломала! Нос! ПОМОГИТЕ!

Её оттащили. Двое парней. Один — схватил за талию. Второй — за руки. Лиза дёргалась. Брыкалась. Пинала воздух. Как котёнок, которого держат за шкирку.

— Пустите! Пустите меня!

— Лиз, Лиза, хватит, хватит! — Марина — перед ней. Руки на её плечах. Тёмные глаза — огромные. — Хватит!

Лиза обмякла. Перестала дёргаться. Руки повисли. Дыхание рваное. Костяшки содранные. Кровь — на пальцах. Его и её.

Артём на полу. Сидел. Рука — у носа. Кровь по толстовке. Четыре полосы от ногтей — на щеке. Глаза мокрые. Он плакал. Сын ректора. Девяносто килограммов. Дорогая толстовка. Дорогие часы. Плакал.

И коридор — смеялся.

Не над Лизой. Над ним.

Маленькая чокнутая скрипачка — уложила сынка ректора на лопатки на глазах у всего курса.

 

И он плачет. А она стоит. С содранными костяшками. С подбородком — вверх.

Кабинет ректора. Тяжёлый стол. Тяжёлые шторы. Тяжёлый взгляд пожилого мужчины в костюме, который выглядел так, как будто его утюжили утюгом для души.

Ректор — Сорокин. Отец Артёма. Те же скулы. Тот же подбородок. Только шире. Тяжелее. И глаза — не наглые, а усталые. С раздражением человека, которого дёргают из-за чужих проблем.

— Светловская, — он сказал. Без «здравствуйте». Без «присаживайтесь». Сразу. — Вы нанесли телесные повреждения студенту. На территории академии. Перед свидетелями.

— Он оскорбил моих родителей, — Лиза стояла. Не села. Не попросили.

— Это не оправдание для физического насилия. — Ректор открыл папку. Красную. С золотым тиснением. — Кроме того. В групповом чате академии было распространено видео порнографического содержания с вашим участием. Это дискредитирует образовательное учреждение.

Порнографического содержания. С моим участием.

— Вы позорите честь академии, Светловская.

Пауза.

Лиза — смотрела на него. На ректора. На отца мальчика, который сказал «родители померли и пошла шалавиться». На человека, который защищал не честь академии, а нос собственного сына.

— Вы отчислены. С сегодняшнего дня. Приказ подготовим к понедельнику.

Тишина.

Лиза стояла. Секунда. Две. Три.

Потом — улыбнулась. Той улыбкой, которая появлялась — редко. Очень. Улыбкой, в которой не было веселья — была свобода. Чёрная. Страшная. Свобода человека, у которого больше нечего терять.

— Да и идите вы все нахуй, — она сказала. Спокойно. Чётко. Без надрыва.

Развернулась. Вышла.

Дверь — не хлопнула. Закрылась. Тихо.

Марина — ждала. У стены. С рюкзаком Лизы.

— Ну?

— Отчислена.

— Бля.

Они шли. По коридору. К выходу. Мимо студентов. Мимо шёпота. Мимо — всего.

— Лиз, это не конец, — Марина говорила быстро, горячо, как говорят люди, которые верят в то, что говорят. — Можно восстановиться. Можно перевестись. Можно...

— Марин.

— Что?

— Спасибо.

— За что?

— За «денег не хватит».

Марина замолчала. На секунду. Потом — обняла её. Крепко. Молча. Высокая девушка и маленькая. В коридоре академии, которая больше не была — домом.

Они вышли. Ступени. Солнце. Майский день. Тёплый. Равнодушный.

Лиза закурила. Стояла на парковке перед академией. Марина рядом. Тротуар — разрыт. Ремонт. Кирпичи — сложены стопками. Тележки строительные. Песок. Оранжевые ленты.

Лиза затягивалась. Глубоко. Медленно. Дым — уходил в небо. Серое. Новосибирское.

Отчислена. Без родителей. Без академии. Без...

Звук.

Тихий. Знакомый. Мотор. Шины по асфальту.

Чёрная Камри. Тонированная наглухо. Подъехала. Медленно. Остановилась. В трёх метрах. Стекло — опустилось.

Стас.

Синие глаза. Тёмные волосы. Татуировки на пальцах, лежащих на руле. Футболка — чёрная. На шее — серебряная цепочка.

— Поехали, — он сказал.

Не «привет». Не «как ты». Не «прости, что слил видео в чат и уничтожил твою жизнь». Просто — «поехали». Как факт. Как уже произошедшее.

Лиза затянулась. Руки — задрожали. Мелко. Предательски. Сердце — ухнуло. Вниз. В живот. В кеды.

Нет. Нет, Лиза. Нет.

Она посмотрела на него. Долго. Секунда. Три. Пять.

— Ты блять серьёзно?

Голос низкий. Хриплый. С тем гонором, который рождался не в голове — в костях. В позвоночнике. В воздухе Новосибирска — резком, который не терпит слабости.

— Поехали, говорю.

— Стас, — она сделала шаг. К машине. Не к двери. К окну. — Ты ебанутый? — она раскинула руки. Широко. В стороны. На учеников, которые высыпали из академии на крыльцо, на ступени и смотрели. Десять. Пятнадцать. Двадцать пар глаз. — Ты слил меня перед ними! Перед всеми ними!

Стас смотрел. Синие глаза — в серые. Без выражения. Без раскаяния. Без ничего. Как экран. Как тёмное стекло его Камри.

— Стас, иди ты нахуй. Нахуй. И в пизду, Стас.

Она стянула рюкзак. Рванула молнию. Засунула руку. На дно. Под тетради. Под пенал. Под скомканный шарф.

Чёрная бархатная коробочка.

Достала.

И — швырнула. В открытое окно Камри. Коробка влетела — ударилась о руль, отскочила ему в грудь и упала на колени. Крышка — открылась. Серебряная змея с изумрудными глазами — выскользнула на его бедро.

— Как ты там сказал? — Лиза чуть наклонила голову. — Катись нахуй? Так вот — катись ты нахуй, Стас.

Тишина. На парковке. На ступенях. Во всём Новосибирске.

Стас смотрел на кулон. На серебряную змею. На своих коленях. Секунда. Две.

Она видела — как это не входило в его план. Как что-то в его голове за этими синими глазами — дало сбой. Ошибку. Красный экран. Крах системы.

Не по плану? Добыча — огрызнулась?

Его рука — легла на сигнал.

БИИИИИП.

Оглушительно. На всю парковку. На все окна академии. На все двадцать пар глаз на ступенях.

Манипуляция. Снова.

— Я буду сигналить, — он сказал. Спокойно. Глядя на неё. Синие глаза — ледяные.

БИИИИИП.

Лиза смотрела. Ненависть. Жуткая. Ослепительная. Белая. Как магний. Как вспышка. Как тот свет, от которого — сетчатка горит.

БИИИИИП.

Все взгляды — на них. Все. Каждый. Со ступеней. Из окон. С тротуара. Студенты. Прохожие. Строители в оранжевых жилетах.

Лиза — дёрнулась.

Развернулась. Шаг. К тротуару. К ремонту. К стопке кирпичей. Красных. Рыжих. Тяжёлых. Шершавых.

Нагнулась.

Подняла кирпич.

Тяжёлый. Грубый. С песком на гранях. С цементной крошкой. Весом три килограмма. В её маленькой руке он выглядел — как оружие. Первобытное. Честное.

— Да завались ты уже, — Лиза сказала.

И бросила.

Кирпич — полетел. Медленно. Красиво. По дуге. Как мяч. Как комета. Два метра. Через тёплый майский воздух.

И — врезался. В лобовое стекло Камри.

БАБАХ.

Звон. Оглушительный. Хрустальный. Стекло — взорвалось. Не треснуло — взорвалось. Осколки — во все стороны. Внутрь салона. На капот. На асфальт. Кирпич пролетел через раму — и упал на пассажирское сиденье. Среди осколков. Тяжело. Гулко.

Тишина.

Абсолютная.

Стас не сигналил. Он сидел. За рулём. В машине без лобового стекла. Осколки — на коленях. На приборной панели. В волосах. На серебряной змее, которая лежала у него на бедре среди стекла.

Он медленно открыл дверь. Вышел. Не торопясь. Спокойно. Как человек, вышедший из душа. Стряхнул осколки с плеч. С волос. Один осколок — оставил царапину на скуле. Тонкую. Красную. Он — не заметил.

Встал. Посмотрел на Лизу.

Она смотрела на него. С кирпичной пылью на пальцах. С прямой спиной. С подбородком — вверх.

— Иди нахуй, Стас, — она кинула ему под ноги докуренный бычок. Искры — рассыпались по асфальту.

— Да! — Марина. Стояла рядом. Ахуевшая. С лицом человека, который только что видел, как котёнок откусил голову змее. Но — гордая. Гордая как сам дьявол. — Иди ты нахуй, Стас.

Марина взяла Лизу за локоть. Повела. Прочь. От машины. От Стаса. От осколков.

Лиза шла. Не оглядывалась. Кеды — по асфальту. Стук-стук-стук.

За спиной — шёпот. Но другой. Не тот. Не «шлюха». Не «автограф дашь». Другой.

«Ебать красотка...»

«Кирпич, блять, в лобовуху...»

«Это... это пиздец...»

Лиза — не слышала.

Пошёл ты нахуй, Стас.

А Стас — стоял. У машины без лобового стекла.

Смотрел ей в спину.

И в его глазах — синих, ярких, больных — разгорался голод. Ещё больший. Ещё чернее. Ещё страшнее.

Лиза шла домой. Пешком. Через весь город. Долго. Час. Полтора. Не считала. Просто шла. Ноги несли. Голова молчала. Впервые за три дня — тихо. Пусто. Как после взрыва.

Отчислена.

У подъезда стоял Влад.

Большой. Под два метра. Широкий. Плечи — как шкаф. Спортивная куртка. Джинсы. Кроссовки. Руки — в карманах. Лицо обеспокоенное. Карие глаза — тёплые, щенячьи, с тревогой, от которой хотелось или плакать — или обнять.

— Ты пропала, — он сказал. Тихо. Без упрёка. — Я волновался.

Лиза смотрела на него. Снизу вверх. Маленькая. С содранными костяшками. С кирпичной пылью под ногтями. С глазами, в которых — три дня ада.

Большой. Хороший. Добрый мишка.

 

Стоит у подъезда — и волнуется. Не сигналит. Не приказывает. Волнуется.

— У меня были плохие дни, — она сказала. — Прости.

Пауза.

— Хочешь чаю? — из вежливости. Из привычки. Из того автоматизма, которым сироты прикрывают одиночество.

— Не откажусь.

Они поднялись. Без лифта. Влад шёл за ней. Молча. Его шаги — тяжёлые, гулкие — заполняли весь подъезд.

Квартира. Маленькая. Тесная. Отклеивающиеся обои. Мутное зеркало. Батарея, которая не грела. Для Влада — крошечная. Он занимал половину прихожей своими плечами. Как медведь в норке мыши.

Лиза поставила чайник. Достала две кружки. Одна — с трещиной. Вторая — с надписью «лучшей маме на свете». Мамина. Не выбросила.

— Лиза, что случилось? — Влад стоял. В дверном проёме кухни. Огромный. Тёплый. С той заботой в голосе, от которой стены внутри — давали трещины.

Она не смогла. Не сдержалась. Всхлипнула. Один раз. Тихо.

Он подлетел. Быстро. Для такого большого — невозможно быстро. Руки — на её плечах. Развернул. Лицом к себе. Наклонился. Карие глаза — в серые. Близко. С тем выражением, от которого собаки перестают скулить и дети перестают плакать.

— Эй. Что случилось?

— Всё нормально.

— Лиза...

— Меня отчислили из академии.

Пауза. Его брови — сдвинулись. Челюсть — напряглась.

— Почему?

Она всхлипнула. Ещё раз. Сильнее. Глаза — защипало. Нос — заложило. Внутри — всё поднималось вверх волной: горячей, солёной, неостановимой.

— Я... я... я... — ей было стыдно. Стыдно — физически. Как ожог. Как удар. — В чат академии слили видео, где я... делаю минет.

Тишина.

Она не смотрела. Опустила глаза. В пол. В линолеум с потёртостями.

Пауза. Длинная. Бесконечная.

Потом — его голос:

— Ахуеть не встать.

Не «фу». Не «как ты могла». Не отвращение. Не презрение. Просто — «ахуеть не встать». Как человек, который услышал и не осудил. А — ахуел. За неё.

— Я не из хороших девушек, Влад, — Лиза хмыкнула. Горько. Через слёзы. — Правда. Не трать на меня время. Прости.

Его лицо. Челюсть каменная. Желваки перекатывались. Карие глаза — потемнели. Стали — не тёплыми. Стали — горячими. Тяжёлыми. Как уголь.

— Кто слил?

— Тот, кому я его делала, — Лиза хмыкнула снова. Резче.

— Вот мразь, — он посадил её на стул. Аккуратно. Как вазу. Как скрипку. — Кто он?

— Правда, не важно уже.

— Кто блять он?! — Влад рявкнул.

Лиза вздрогнула. Не ожидала. Его голос из басовитого контрабаса — стал громом. Низким. Тяжёлым. От которого стены квартиры дрожали.

Где добрый мишка? Это что за апгрейд — от человека, целующего руку, до новосибирского гопника?

— Его зовут Стас. Ты его не знаешь, я думаю.

— Фамилия?

— Ковалёв, кажется.

Она увидела. Как менялось его лицо. Как выражение — прошло через три стадии. Быстро. Как кадры фильма.

Первая: неверие. Брови вверх. Рот приоткрылся.

Вторая: узнавание. Глаза сузились. Ноздри раздулись.

Третья: он — засмеялся.

Засмеялся. Громко. Раскатисто. Как медведь, которому рассказали анекдот.

— Ёбаный в рот блять, — он провёл рукой по волосам. — Весь в татухах, да?

Лиза удивилась. Серые глаза расширились.

— Ты его знаешь?

Влад не ответил. Достал телефон. Быстро. Набрал номер. Приложил к уху. Гудок. Два. Три. Ответили.

— Дань, — Влад сказал. В телефон. Голос — другой. Совсем другой. Не тот контрабас, который говорил Лизе «как спала». Не тот, который целовал руку в кофейне. Это был голос мужчины, выросшего на новосибирских подвалах. С той яростью, от которой стёкла — звенели. — Какого хуя твой Стасик творит хуйню, блять? Этот ебантяй чё, нахуй, в порнушники заделался?

Лиза сидела. На стуле. Рот приоткрылся. Глаза — огромные.

На том конце голос. Раздражённый. Хриплый. Смутно — так смутно, что мурашки, похожий на голос Стаса. Но — ниже. Тяжелее. С той усталостью, которая бывает у людей, не спящих ночами.

Она не разобрала слов. Только — интонацию. Злую. Рваную.

— Он девку слил, какого хуя, блять?! — Влад повысил голос.

Пауза. На том конце — что-то коротко, резко.

А потом из динамика громко — так, что Лиза услышала каждое слово:

— Ну так дай ему пизды!!!

Голос. С того конца. Яростный. Лающий. Как выстрел.

— Всё, связь, брат, — Влад скинул.

 

Брат. Он назвал его «брат». Так говорят — кореша. Близкие.

— Это что это вот было? — Лиза смотрела на Влада. Во все глаза.

Влад убрал телефон. Посмотрел на неё. Сверху вниз. Две секунды. Потом — сел на корточки. Перед ней. Так, что его лицо оказалось на уровне её. Карие глаза — в серые. Близко. Тепло.

— Лиза, — он сказал. И голос снова стал другим. Мягким. Низким. Бархатным. — Я взрослый мужчина. И я знаю, как нужно обращаться и говорить с женщиной. И говорить с женщиной так, как сейчас по телефону, — я никогда не буду.

Пауза. Лиза — смотрела.

Два человека. В одном теле. Добрый мишка, целующий руки. И новосибирский боксёр, орущий в трубку «какого хуя».

 

Два человека.

— У меня есть чувство, что я многое о тебе не знаю, — Лиза сказала.

Влад иронично улыбнулся. Широко. С морщинками у глаз. С тем теплом, от которого — внутри, что-то оттаивало.

— Возможно, так и есть. Я тоже не хороший, Лиза. А Стасик... Стасик получит пизды.

— Не надо. К чёрту его. Не хочу о нём.

Вру. Хочу. Хочу, чтобы ему было — больно. Так же — как мне.

А что если...

Мысль — вспыхнула. Как спичка. Как кирпич, летящий в лобовое стекло.

Я тоже хочу — чтобы ему было больно. Он снял видео. Он слил видео. Он — уничтожил мою жизнь.

А что если я — сниму своё?

Ты правда хочешь это сделать, Лиза?

Да.

Она встала. Резко.

— Прости, на секунду.

Прошла в туалет. Закрыла дверь. Руки быстро — достала телефон. Вышла. Прошла в прихожую. Полочка — маленькая, деревянная. Закрепила телефон. За стопкой старых писем. Так, что камера — смотрела на комнату. На всю комнату. На кровать. На пол. На всё.

Нажала запись.

Красная точка.

Ты правда хочешь это сделать, Лиза?

Да.

Вернулась к Владу.

— Правда, не нужно тебе влезать в это, — она сказала. Стояла перед ним. Маленькая. С содранными костяшками. С красными глазами.

— Лиз...

Он не закончил.

Потому что Лиза — смотрела. Слишком пристально. Серые глаза — на его глаза. На его губы. Тот жест. Тот самый. Который мужчины считывают моментально. За долю секунды. За одно сердцебиение.

Влад замер. Карие глаза — расширились. Зрачки расползлись. Дыхание сбилось.

Секунда.

Их губы — встретились.

Медленно. Мягко. Осторожно. Его губы — тёплые, сухие, большие, на её — маленьких, растрескавшихся, солёных от слёз. Он целовал, как прикасался — к птице. К крылу. Боясь сломать.

Не так. Не так — как Стас. Стас — хватал. Вламывался. Вгрызался. А Влад — просит. Губами — просит разрешения.

Хорошо. Мне — хорошо. Я могу хотеть кого-то — кроме Стаса.

Она ответила. Глубже. Языком. Его руки — на её пояснице. Огромные. Горячие. Не хватали — обнимали. Не сжимали — держали.

Они шли целуясь, через прихожую — в комнату. Маленькую. Тесную. С кроватью, которая скрипела от одного человека, а от двоих — стонала как раненое животное.

Одежда — на пол. Его куртка. Её водолазка. Его футболка. Её бюстгальтер — чёрный, хлопковый.

Его тело — огромное. Как монолит. Мышцы — каменные, рельефные, с венами на предплечьях. Грудь — широкая, с тёмными волосками. Живот — как стиральная доска. На рёбрах — шрам. Длинный. Старый. От ножа или бутылки — она не спросила.

Не татуировки. Не чернила под кожей. Шрамы. Настоящие. Влад — не рисует на себе. Влад — носит.

Его руки везде. На её плечах. На рёбрах. На бёдрах. Огромные ладони — обхватывали её талию целиком. Большие пальцы почти касались друг друга на животе. Она в его руках, была — маленькой. Хрупкой. Как скрипка в руках медведя.

Он целовал её грудь. Маленькую. С бледными сосками. Осторожно. Губами. Языком. Обводил ореол. Она — выгибалась. Пальцы — в его коротких волосах. Дыхание — частое. Тёплое.

Хорошо. Мне — хорошо. Он — нежный. Он — осторожный. Он не говорит «попроси».

И от этого — хорошо. По-другому. Не так — как с Стасом. С Стасом — горело. С Владом — тепло.

Он остался голый. Лиза заметила. Он был большой — не только в росте. Как природа решила: если уж делать, то всё — масштабно.

Он вошёл. Сбоку. Руки — на её бёдрах. Губы — на её шее. Горячее дыхание за ухом. Медленно. Глубоко. С тем ритмом, который не торопился. Не рвался. Не бил. Качался. Как волна. Тяжёлая. Тёплая.

Хорошо. Хорошо. Сейчас у меня нет мыслей.

Потом сзади. Он перевернул её. Аккуратно. На живот. Руки — под её бёдра. Приподнял. Вошёл глубже. Лиза — вжалась лицом в подушку. Застонала. Глухо. Кровать — скрипела.

Не вспоминай. Не сравнивай. Не...

 

Стас в этой же позе — хватал за волосы. Влад — гладит по спине.

Хватит сравнивать. Чувствуй. Просто — чувствуй.

Потом она — сверху. Верхом. На нём. Огромном. Его руки на её бёдрах. Она двигалась. Медленно. Сама. В своём ритме. Голова запрокинута. Волосы мотались. Глаза закрыты. Рот приоткрыт.

Хорошо. Мне — хорошо. Я — чувствую. Не страх. Просто — тепло.

Она кончила. Не быстро. Не стыдно быстро. Медленно. Тело — напряглось. Выгнулось. Мышцы живота сжались. Стон — низкий, протяжный, не похожий на тот крик, который вырывался с Стасом. Другой. Тёплый.

Он следом. Горячо. Тяжело.

Тишина. Дыхание. Два дыхания. Её — быстрое. Его — тяжёлое.

Камера пишет. Всё записано.

Пошёл ты нахуй, Стас.

Она ушла в душ. Горячая вода. Не холодная — как вчера. Горячая. Привела себя в порядок. Волосы. Лицо. Тело. Оделась. Вышла.

Влад уже одет. Сидел на кровати. Выглядел — слегка смущённым. Карие глаза мягкие. На губах — та улыбка, которая бывает у мужчин после: не победителей — довольных. Тихо довольных. Без триумфа. Без «попроси». Просто — хорошо.

 

Он смущён. Боксёр-тяжеловес —смущён. Как мальчик.

Они попили чай. Из двух кружек. Его — с трещиной. Её — «лучшей маме на свете». Молча. Тепло. Как нормальные люди. Как те, у кого после секса — бывает чай. Не ножи. Не «катись нахуй». Чай.

Она проводила его до двери.

— Лиз, — он обернулся. У порога. — Если что — звони. В любое время. Я рядом.

— Спасибо, Влад.

Он ушёл. Шаги по лестнице. Тяжёлые. Гулкие. Затихли.

Лиза закрыла дверь. Прислонилась спиной.

Быстро. К полочке. Телефон. Сняла. Остановила запись. Таймер — 00:47:12.

Открыла видео. Просмотрела. Быстро. Перемоткой.

План хороший. Комната — видна вся. Кровать. Тела. Движения. Абсолютно всё. Как он в ней двигался. Как она на нём. Его огромное тело — под её маленьким. Её спина — выгнутая. Её лицо — запрокинутое. Его руки — на её бёдрах.

Всё.

Обрезала. Убрала начало — разговор. Убрала конец — душ, одевание. Оставила середину. Чистый секс. Двадцать две минуты. Качество — среднее. Свет дневной. Достаточно. Чтобы было видно — всё.

Открыла контакты. Красный флаг.

Ты правда хочешь это сделать, Лиза?

Да.

Ты слил видео перед всеми. Ты уничтожил мою жизнь. Теперь — смотри моё видео.

Набрала подпись. Пальцы — быстрые. Злые.

«Ты же любишь порно? На тебе ещё. Не забудь закинуть в чат академии»

Прикрепила видео. Двадцать две минуты. Тяжёлый файл. Полоска загрузки ползла. Медленно.

Полоска — дошла до конца. «Отправлено».

Две галочки. Синие. Прочитано.

Смотри, Стас.

Она положила телефон. На столик. Экраном вниз. Легла. На кровать. На спину. Потолок. Трещина. Паутина.

И — чувство внутри. Странное. Не радость. Не облегчение. Удовлетворение. Тёмное. Горькое. Как кофе без сахара. Как сигарета — натощак.

Пошёл ты нахуй, Стас.

Она закрыла глаза.

И впервые за четыре дня — крепко уснула.

В тёмной квартире на пятом этаже, на другом конце Новосибирска — Стас Ковалёв стоял в ванной.

Голый по пояс. Чёрные джинсы. Босой. Татуировки на руках. На рёбрах. На ключицах. На шее — серебряная цепочка.

Он держал телефон в левой руке.

На экране видео. Двадцать две минуты.

Он нажал play. И смотрел.

С первой секунды. До последней. Не перемотал. Не приостановил. Не моргнул.

Смотрел, как Лиза целует Влада. Как её руки — в его коротких волосах. Как его ладони — на её талии.

На её талии.

На её бёдрах. На её — всём.

Смотрел, как Влад — входит в неё. Сбоку. Сзади. Как её лицо — в подушку, с тем стоном, который он, Стас — считал своим. Только своим.

Смотрел, как она — сверху. На нём. На Владе. С запрокинутой головой. С разметавшимися волосами. С тем выражением на лице, которое было — не болью, было — удовольствием. Чистым. Тёплым. Без маски Крика.

Без — него.

Видео кончилось. Экран замер. Последний кадр. Её спина. Тонкая. С позвонками. И его руки на ней. Огромные.

Стас — узнал Влада. Конечно узнал. Влад Власов. Кореш Данила. Боксёр.

В её квартире. На её кровати.

Секунда.

Кулак — врезался в зеркало.

БАБАХ.

Стекло — взорвалось. Осколки во все стороны. На раковину. На пол. На стену. На кафель. В его отражение,которое — раскололось: на десятки осколков и в каждом, синий глаз, горящий, больной, бешеный.

Кровь. На костяшках. Стекло — в коже. Красное — на белом кафеле.

Он — не заметил.

Полка. Над зеркалом. С бритвой. Схватил, рванул — оторвал от стены. С дюбелями. С штукатуркой. Швырнул в стену. Пластик хрустнул. Бритва зазвенела по полу. Паста лопнула — белая полоса по кафелю.

Вторая полка. С полотенцами. Оторвал. Бросил. Полотенца — разлетелись.

Стаканчик для зубных щёток. Керамический. Об стену. Хрусть.

Диспенсер с мылом. Об пол. Звон.

Занавеска для душа. Сорвал. С кольцами. С карнизом. Карниз упал — с грохотом на край ванны.

Он стоял. В ванной. Среди разрухи. В осколках. В крови. Дыхание — рваное. Грудь — ходила ходуном. Вены на шее — вздулись. Желваки — каменные.

Он поднял телефон. Экран — залитый кровью с костяшек. Открыл таблицу.

Курсор моргал. Новая строчка.

Он начал печатать. Медленно. Одним пальцем. Правая рука не работала — стекло в костяшках.

Напечатал три слова. Стёр. Напечатал два. Стёр. Напечатал одно. Стёр.

Экран пустой. Курсор моргал.

Впервые за всё время — с первой орхидеи, с первого «в чём ты сейчас», с первой строчки в таблице — Стас Ковалёв не знал, что написать.

Потому что в его таблице — не было графы для этого.

Не было графы для того, что он чувствовал прямо сейчас.

Потому что это чувство — не имело названия.

Не ярость. Не ревность. Не обида.

Что-то глубже. Темнее. Горячее. Что-то, что жило на дне, под таблицами, под графиками, под «стадиями зависимости», под всей его аккуратной, выстроенной, безупречной системой контроля.

Что-то, что он никогда никому не показывал. Даже себе.

Он опустил телефон. Медленно. Положил на край раковины. Среди осколков.

Посмотрел вниз. На свой кулак. На кровь.

Разжал пальцы.

Он сжал снова. Крепче. До боли. До хруста пальцев.

И вышел. Из ванной. Босой. По осколкам. По крови. По пасте. По мылу.

Не заметил. Стекло вошло в стопу. Кровавые следы на паркете. Левая. Правая. Левая.

Прошёл в комнату. Сел на кровать. Спина — к стене. Колени — подтянуты.

И — сидел.

Молча.

В темноте.

А в маленькой квартире на другом конце города — Лиза спала. Впервые за четыре дня. Глубоко. Без снов. Без масок. Без синих глаз.

На подушке, которая пахла — не Стасом.

Владом.

 

 

Глава 9. Неконтролируемый

 

Лиза проснулась и не сразу поняла, где она.

Потолок. Трещина. Паутина. Знакомые. Родные. Те самые. Её квартира. Её кровать. Её подушка. Пахнущая — не Стасом.

Владом.

Она потянулась. Медленно. Руки вверх. Пальцы растопырены. Позвоночник — хрустнул. Приятно. Тело — тяжёлое, ватное, с той ленивой истомой, которая бывает после долгого, глубокого сна. Впервые за пять дней. Без масок. Без синих глаз в темноте.

Я спала. Восемь часов. Или десять. Не помню.

Хорошо.

Она сбросила одеяло. Села. Ноги — на холодный линолеум. Содранные костяшки подсохли, покрылись бурой коркой. Саднили. Но терпимо. Как напоминание.

Вчера — меня отчислили. Вчера — я сказала ректору «идите вы все нахуй». Вчера — я кинула кирпич в лобовое стекло. Вчера — я трахнулась с Владом и сняла это на камеру. Вчера — я отправила видео.

И мне — не стыдно.

Ни за что.

Кроме Влада.

Она замерла. На секунду. Пальцы — сжались на краю кровати.

Влад — не знает. Не знает, что я сняла. Не знает, что я отправила. Не знает, что я использовала его — как оружие. Против Стаса.

Хватит. Он не узнает. Стас — не покажет ему. Стас — никому не покажет. Потому что — эго.

Она встала. Прошла в ванную. Умылась. Холодная вода. Почистила зубы. Зеркало мутное, с разводами — показало ей лицо. Не то, что было вчера. Не серое. Не мёртвое. Бледное — да. Усталое — да. Синяки под глазами — фиолетовые, как у птицы с подбитыми крыльями. Но живое.

Живое.

Даже без академии.

Кухня. Маленькая. Четыре квадратных метра линолеума, плита с двумя конфорками, холодильник, который гудел как трактор на последнем издыхании.

Лиза открыла холодильник. Три яйца. Полпачки масла. Молоко понюхала — нормально. Чай — есть. Сахар — последние три ложки на дне банки. Она сделала яичницу. На масле. Три яйца — всё, что было. Чай. Ела. Медленно. Жевала — и считала.

Открыла телефон. Банковское приложение. Деньги. Стаса.

Те, что он переводил. За фото.За минеты. За «хорошая девочка».

Она смотрела на цифры. Долго. Палец — завис над экраном.

Грязные. Каждый рубль — грязный. Как его руки. Как его глаза. Как его «катись нахуй».

Она не стала переводить обратно. Просто — закрыла приложение. Положила телефон экраном вниз.

Не потрачу. Ни копейки. Пусть лежат. Как мина. Как напоминание.

Закурила у окна. Новосибирск — серый, мокрый, с запахом тополиного пуха и выхлопных газов. Майское утро. Солнце — проглядывало сквозь облака. Лениво. Неохотно.

Так. Что я имею. Отчислена. Без академии. Без родителей. С видео в интернете. С работой в цветочном за копейки. И со скрипкой.

Скрипка. Мамина. Единственное, что у меня есть — настоящего.

Она затушила сигарету. Помыла посуду. Вытерла руки. Оделась — чёрная водолазка, джинсы, кеды. Достала из-под кровати чёрный потёртый футляр.

Открыла. Скрипка.

Привет, мам. Идём работать.

Парк — тот же. Аллея. Лавочки. Фонарные столбы. Тополя — уже распустившиеся, тяжёлые, с клейкими листьями, пахнущими горько и свежо. Голуби — клевали крошки у урны. Старик на лавочке — с газетой. Женщина с коляской. Двое подростков на скейтбордах.

Лиза встала. У своего фонаря. Того самого. Где всегда. Открыла футляр у ног. Положила внутрь купюру — пятьдесят рублей, как затравку. Чтобы прохожие видели: сюда можно класть. Подняла скрипку. Прижала к подбородку. Дерево тёплое. Знакомое. Как ладонь мамы на щеке.

Смычок. Левая рука — на грифе. Мозоль от струн — легла в привычную ложбинку.

Первая нота.

Lux Aeterna. Клинт Мэнселл. Звук — родился. Тихо. Как вздох. Как первый вдох утопленника, которого вытащили из воды. Тонкий. Высокий. С той хрипотцой, которая бывает у старых инструментов — от трещины, от возраста, от памяти — спрессованной в дереве.

Вторая нота. Третья. Четвёртая. Тема — потекла. Медленно. Как река. Как кровь из раны — горячая, густая, неостановимая.

Играй. Не думай. Просто — играй.

Смычок по струнам. Длинные ноты — протяжные, как крик. Короткие — как удары сердца. Мелодия — набирала силу. Поднималась. Как волна.

Лиза закрыла глаза. И всё исчезло. Парк. Люди. Голуби. Новосибирск. Академия. Стас. Синие глаза. Видео. Кирпич. Осколки. «Шлюха». «Автограф дашь». Ректор. «Вы позорите честь академии».

Всё исчезло. Осталась — только музыка. И мама.

Мама, которая стояла за спиной: невидимая и клала ладонь на плечо, и говорила: «Играй, Лизонька. Играй. Я слушаю.»

Смычок летел по струнам — легко, точно, яростно. Мелодия взлетала к верхушкам тополей, к серому небу, к облакам — выше — выше.

Она играла Lux Aeterna — как молитву. Как исповедь. Как крик в пустую комнату. Как последнее слово перед закрытым гробом.

Прохожие останавливались. Один. Два. Пять. Десять. Стояли. Молча. Слушали. Старик с газетой — опустил её на колени. Снял очки. Протёр. Надел. Смотрел.

Подросток на скейтборде — сел на бордюр. Слушал.

Монеты — падали в футляр. Тихо. Она не считала. Не смотрела. Играла.

Потом — тема из «Властелина колец». Тоже на скрипке. Одной. Без оркестра. Без аранжировки. Голый звук. Чистый. Как нерв.

Потом — Бах. Партита номер два. Чакона. Та самая. Которую мама играла по вечерам, когда Лизе было тринадцать и папа слушал из кресла — и улыбался.

Смычок дрожал. Пальцы — бегали по грифу. Быстро. Точно. С той яростью, которая рождалась не в мышцах — в костях. В памяти. В горле, перехваченном горем.

Час. Два. Два с половиной.

Лиза играла. Без перерыва. Без воды. Пальцы — горели.

Она опустила смычок. Руки — дрожали. Тонко. Мелко. От усталости. Вытерла лоб рукавом. Посмотрела вниз — в футляр. Монеты. Купюры. Пятьдесят. Сто. Двести. Кто-то — положил пятисотку. Кто-то — тысячу.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Она резко обернулась — и он стоял. За спиной. В трёх шагах. Как всегда — тихо. Как медведь, который умеет ходить бесшумно.

Влад.

Большой. Под два метра. Плечи — как шкаф. Спортивная куртка. Джинсы. Кроссовки. Карие глаза — тёплые, как кофе, — с той заботой, от которой хотелось или плакать или спрятаться. Руки — в карманах. Улыбка — мягкая. Виноватая. Как у щенка, пойманного за воровством тапок.

— Как ты меня нашёл?

Голос — её собственный — сорвался. Хриплый. Низкий.

— Я предположил, что ты будешь тут, — он сказал. Просто. Без хитрости.

Предположил. Как нормальный человек.

Какая незнакомая концепция.

Лиза присела на лавочку. Вытянула ноги. Кеды на гравии. Влад сел рядом. Лавочка — скрипнула под его весом. Как раненое животное.

— Да, теперь времени больше, — она хмыкнула. Горько. — Нужно зарабатывать деньги. В цветочном не особо густо платят.

Влад помолчал. Секунду. Две. Карие глаза на футляре с монетами. На её руках — с содранными костяшками и лопнувшей мозолью.

— Лиза, если хочешь, я могу попробовать восстановить тебя в академии.

Она перебила. Быстро. Как нож — через масло.

— Не нужно, Влад, правда, спасибо. Не хочу туда возвращаться. Буду играть и работать.

Он не спорил. Не настаивал. Не говорил «ты должна», «ты обязана», «я знаю лучше». Просто — принял. Кивнул. Как человек, который уважает чужое «нет».

Опять — как нормальный человек. Почему это — так непривычно?

— Собираешься зарабатывать деньги игрой на скрипке?

Лиза подумала. На секунду. В Ромео — больше не вернётся. Никогда. Ни за какие деньги. Красный свет. Кожа диванов. Шестая комната. Камера телефона. «Хорошая девочка». Нет. Хватит.

Она пожала плечами:

— Ну да. К сожалению мир не вертится вокруг меня и деньги не падают мне сверху.

Влад — улыбнулся. Широко. С морщинками у глаз.

— Ну так давай завертим, — он сказал.

Лиза — смутилась. Серые глаза — вверх. На него.

— Что ты имеешь в виду?

— Моему знакомому в ресторан нужен администратор. Я уверен — он возьмёт тебя.

Внутри, что-то сжалось. Гордость. Та самая.

— Нет, правда, спасибо, не надо. У меня нет опыта, мне неудобно, что ты за меня будешь договариваться.

Влад казалось не слышал. Его рука — легла ей на плечи. Тяжёлая. Тёплая. Уверенная. И — повёл. Через парк. Мимо лавочек. Мимо тополей. Мимо старика с газетой.

Он меня ведёт. Как ребёнка. Или — как женщину, которая не умеет принимать помощь.

Все варианты — верны.

Они вышли из парка. Тротуар. Бордюр. У обочины стоял чёрный Гелендваген. G-Class. С хромированными дисками. С тем блеском, который бывает у машин, стоящих больше, чем квартира Лизы. Больше, чем две квартиры. Больше, чем всё, что она заработает за следующие десять лет.

Лиза остановилась. Посмотрела на машину. На Влада. Снова на машину. Прищурилась. Серые глаза — сузились. С тем выражением, которое появлялось, когда её мозг — складывал цифры и сумма не сходилась.

— Откуда у обычного боксёра гелик?

Влад улыбнулся. Широко. Открыл ей дверь. Пассажирскую. Жестом — «прошу».

— Должно быть, я хороший боксёр?

Лиза не двинулась. Стояла. С футляром в одной руке. С рюкзаком на плече. И смотрела на него. Снизу вверх. Как котёнок на медведя.

— Должно быть, я слишком много о тебе не знаю.

Он улыбнулся. Шире. С тем теплом, от которого внутри, что-то таяло. Не горело — как с Стасом. Таяло. Медленно. Как лёд в ладонях.

Она села.

Салон — кожа. Чёрная. Мягкая. С запахом дорогого одеколона и свежей мяты. На приборной панели — ни пылинки. Руль — обтянутый алькантарой. Экран — огромный. Музыка — тихая. Что-то джазовое. Спокойное.

Не чёрная Камри с тонировкой. Не запах Стаса — табака, ваниль, специи. Джаз. Мята. Нормальная машина нормального мужчины.

За одним исключением: нормальные мужчины не ездят на геликах.

Они ехали. По Новосибирску. Через центр. Мимо Красного проспекта. Мимо академии — Лиза отвернулась, не глядя в окно. Мимо перекрёстков. Мимо светофоров. Влад вёл — спокойно. Одной рукой. Не обгонял. Не подрезал. Не нёсся на красный. Как нормальный человек.

Опять — нормальный. Как будто это — суперспособность.

Они остановились.

Ресторан. На тихой улице. Угловое здание — старый новосибирский кирпич, три этажа, с лепниной над окнами и тяжёлой дверью из тёмного дерева. Вывеска «Ковчег» — латунные буквы на чёрном граните. Не кричащая. Не неоновая. Та, которую видят только те, кто знает.

Дорогой.

Лиза вышла из машины. Посмотрела на здание. На дверь. На вывеску. И — на себя. Чёрная водолазка. Джинсы. Содранные костяшки. Рюкзак со скрипкой.

Влад открыл дверь. Внутри — запах. Первый удар — кофе. Свежемолотый. Второй — дерево. Тёмный дуб. Третий — что-то мясное, томлёное, с травами. Тимьян. Розмарин. Пол — тёмная плитка. Столы массивные, из необработанного дуба, со свечами в медных подсвечниках. Стулья — тяжёлые, обитые тёмной кожей. Барная стойка — длинная, чёрного мрамора, с медными кранами и рядами бутылок, подсвеченных снизу тёплым янтарным светом.

Тихо. Дневной свет из высоких окон — падал полосами на паркет. Официантка — молодая, в чёрном фартуке, протирала бокалы у стойки. Бармен — коротко стриженный, с серьгой в ухе — полировал медь.

И они здоровались.

— Здравствуйте, Владислав!

— Владислав , добрый день!

— О, Владислав!

Не как с клиентом. Как с хозяином.

Владислав.

Кто ты, Влад?

Из двери за стойкой вышел мужчина. Невысокий. Крепкий. Лет сорока пяти. Коротко стриженная голова с проседью. Тёмный костюм без галстука. Рубашка — белая, расстёгнутая на одну пуговицу. Лицо — жёсткое, с глубокими морщинами у рта, но глаза — живые, внимательные, цепкие. Из тех глаз, которые оценивают человека за три секунды — и запоминают навсегда.

— Влад, — он протянул руку. Рукопожатие — крепкое, быстрое, деловое. — Привёз?

— Привёз, — Влад чуть отступил. Жестом показал на Лизу.

Мужчина повернулся. Посмотрел. Сверху вниз. На неё. На кеды. На джинсы. На водолазку. На содранные костяшки. На рюкзак. На лицо — бледное, с синяками под глазами.

Сейчас он скажет «извините» — и я пойду обратно в парк.

— Геннадий, — мужчина протянул ей руку.

Лиза пожала. Ладонь — сухая, горячая, шершавая. Рука человека, который работал руками всю жизнь.

— Елизавета, — она сказала. Голос ровный. Подбородок вверх. Как на парковке. Как в коридоре. Как перед ректором.

Геннадий посмотрел на Влада. Секунда. Влад — кивнул. Едва заметно. Тот жест, который говорит больше, чем слова: «Она — моя. Возьми.»

Они отошли. Влад и Геннадий. К стойке. Говорили — тихо. Лиза не слышала слов. Видела — жесты. Геннадий — кивал. Слушал. Потом — повернулся. Снова посмотрел на Лизу. Коротко. Оценивающе. Как скульптор — на глыбу мрамора. Ещё не знает, что внутри. Но — чувствует.

Рукопожатие. Влад и Геннадий. Крепкое. Финальное. Сделка.

Они подошли к Лизе.

— Елизавета, — Геннадий сказал. Голос — ровный, деловой, без эмоций. — Приступать можете завтра. Смена с четырёх до закрытия. Форма — на месте выдадим. Чёрный верх, чёрный низ, каблуки. Меню, уставы, стандарты — заберёте сейчас. К утру — знать наизусть.

Наизусть. К утру.

 

Я — выучу.

— Спасибо, — Лиза сказала. Тихо. Просто.

Геннадий кивнул. Ушёл. Быстро. Деловито. Как человек, у которого каждая минута на счету.

Влад стоял рядом. С той улыбкой. Мягкой. Тёплой. Довольной.

Он только что — устроил меня на работу. В ресторан, где счёт за ужин — как моя зарплата в цветочном за месяц. Одним рукопожатием. Одним кивком.

Кто ты, Влад?

Он отвёз её домой. Остановился у подъезда. Двигатель — работал. Тихо. Мягко. Как сердце большого зверя.

Лиза сидела. С папкой на коленях. Меню. Уставы. Стандарты обслуживания. Толстая стопка бумаг в чёрной папке с золотым тиснением «Ковчег».

— Спасибо, — она сказала. И посмотрела на него. Серые глаза — в карие. Близко. — Не знаю, как я всё это выучу за вечер.

— У тебя всё получится, — он сказал. Просто. С той уверенностью, которая не требовала доказательств. Он — верил. В неё.

Он наклонился. Медленно. Его лицо — близко. Карие глаза — тёплые, с искрой, с вопросом. Его губы — коснулись её губ. Мягко. Осторожно. Как вчера. Как просьба. Не приказ.

Она позволила. И ответила. Тихо. Нежно. Губами — по его губам. Короткий поцелуй. Тёплый. Без голода. Без зубов. Без «попроси».

Хорошо. Тепло. Не огонь. Батарея.

Хватит сравнивать, Лиза.

Она вышла. Дверь хлопнула мягко. Помахала ему. Он — помахал в ответ. Гелендваген тронулся. Уехал. Тихо. Как пришёл.

Лиза стояла у подъезда. С папкой. С рюкзаком. Со скрипкой.

Открыла телефон.

Посмотрела.

Красный флаг.

Ноль сообщений. Ноль звонков. Ноль.

Ничего. Он — молчит.

В груди — кольнуло. Тонко. Остро. Как иголкой. Не боль. Не облегчение. Что-то — между. Что-то, что не имело названия. Что-то, что жило на дне — под яростью, под «иди нахуй», под кирпичом.

Ты ждёшь, Лиза? Ты ждёшь, что он — напишет? После всего?

Иди ты нахуй, Стас.

Она сунула телефон в карман. Поднялась. Без лифта. Как всегда.

Дурное предчувствие. Не уходит.

 

Не уходит.

Лиза учила.

Сидела на кровати, скрестив ноги с папкой на коленях — и учила.

Меню. Шестьдесят позиций. Каждая — с описанием. С составом. С аллергенами. С рекомендациями по винной паре.

«Тартар из оленины с трюфельным маслом и каперсами. Подача — на ледяной тарелке. Температура — четыре градуса. Аллергены: горчица, яйцо. Рекомендуемое вино: Пино Нуар, Бургундия, 2019.»

«Стейк Рибай, мраморная говядина, зернистость BMS 6+. Medium rare — 54°C. Medium — 60°C. Гарнир: трюфельное пюре или гриль-овощи. Рекомендуемое вино: Каберне Совиньон, Напа Вэлли, 2018.»

«Лосось на кедровой доске. Филе — атлантический лосось. Маринад: мисо, имбирь, юдзу. Подача — на горящей доске с дымком. Аллергены: рыба, соя, кунжут.»

Она читала. Повторяла. Шёпотом. Вслух. Закрывала глаза и проговаривала — по памяти.

Тартар. Оленина. Трюфель. Четыре градуса. Горчица. Яйцо. Пино Нуар. Рибай. BMS 6+. Пятьдесят четыре. Каберне. Напа.

 

Лосось. Кедр. Мисо. Соя. Кунжут.

Двенадцать вин. Названия. Регионы. Года. Виноград. Ноты. «Шабли Гран Крю — минеральность, цитрус, мел.» «Бароло — роза, дёготь, вишня, лакрица.» «Амароне — изюм, шоколад, специи, табак.»

Четыре коктейля дня. Состав. Пропорции. Подача. «Негрони — джин, кампари, красный вермут, один к одному к одному. Лёд. Апельсиновая цедра.»

Стандарты обслуживания. Устав. «Гость — всегда прав, кроме случаев, когда гость пьян, агрессивен или нарушает права других гостей. В этом случае — администратор принимает решение об удалении.»

Удалении.

Хватит. Учи меню.

Она учила. До трёх ночи. Пока буквы не стали расплываться. Пока глаза не начали слипаться. Пока голова не упала на папку — среди листов с «тартарами» и «каберне» — и она уснула. На кровати. Одетая. В водолазке. В джинсах. Среди бумаг. Как студентка перед экзаменом.

Следующий день. Ковчег.

Лиза — пришла в четыре. Минута в минуту.

Чёрный брючный костюм — выданный рестораном. Чёрная блузка. Чёрные лодочки на невысоком каблуке. Волосы — собраны в низкий тугой хвост. Макияж — минимальный. Тональник, тушь, бесцветный блеск. Содранные костяшки — замазаны консилером.

 

Другой человек.Вчера — кеды с дырками и кирпич.

 

Сегодня — каблуки и «добрый вечер, ваш столик готов».

Она работала. Первый вечер.

Перепутала столик семь и столик семнадцать. Официантка Настя — молча поправила. Без упрёка. Без закатывания глаз.

Забыла название вина — «Шассань-Монраше» — язык заплёлся на «Монраше» — вышло «Мон-раш-шэ» — гость в дорогом костюме — поморщился. Но промолчал.

Геннадий смотрел. Из-за стойки. Молча. Не ругал. Не хвалил. Наблюдал. Как тренер за новичком в ринге.

К восьми — она нашла ритм. Тот же ритм, что был на сцене парка — со скрипкой. Ритм, который жил в теле,в ногах, в спине, в улыбке — отточенной до автоматизма.

— Добрый вечер, Ковчег приветствует вас. Ваш столик — у окна, если не возражаете?

— Рибай — превосходный выбор. Позвольте предложить к нему Каберне Совиньон 2018 года, Напа Вэлли?

— Тартар подаётся на ледяной тарелке, температура — четыре градуса. Аллергены — горчица и яйцо. Вас это устраивает?

Иногда — тупила. Иногда — всё было хорошо. Иногда — каблуки впивались в стопы так, что хотелось выть. Но она — не выла. Стояла. Улыбалась. Проводила гостей. Принимала бронь. Решала мелкие проблемы: переставить столик, сменить свечу, позвать сомелье.

К десяти вечера — она отлучилась на кухню. Уладить время ожидания блюд. Стейки — задерживались. Шеф-повар — огромный мужчина в белом кителе — ворчал про поставщиков. Лиза — спокойно, вежливо, с той улыбкой, которая не терпела возражений — договорилась: пять минут — не больше.

И тут дверь кухни — распахнулась.

Настя. Официантка. Молодая. Двадцать два. Короткая чёрная стрижка. Большие испуганные глаза. Фартук — сбился.

— Лиза, Лиза! Там дурдом какой-то!

Лиза прищурилась. Серые глаза — холодные. Профессиональные.

— Что случилось?

— Пьяный парень с девушкой. Отказываются от блюд. Парень говорит, что его от нашего лосося блевать тянет. И требует администратора.

Лосось.На кедровой доске. Маринад: мисо, имбирь, юдзу. Прекрасный лосось. Его готовит шеф с двадцатилетним стажем.

 

Блевать тянет.

— Замечательно, — Лиза устало помассировала брови. Вздохнула. Одёрнула блузку. Поправила хвост. И — пошла.

Она шла через зал. Мимо столиков. Мимо свечей. Мимо тихих разговоров и звона бокалов. Каблуки — по паркету. Ровно. Уверенно. Спина — прямая. Подбородок — вверх.

И — замедлилась.

Столик. У окна. Свеча — горит. Бокал с вином — наполовину пуст. Тарелка с лососем — нетронутая. И за столиком — он.

Стас.

Синие глаза. Тёмные волосы. Татуировки на пальцах, обхватывающих ножку бокала. Чёрная рубашка — расстёгнутая на две пуговицы. На шее — серебряная цепочка. На правой руке — бинт. Белый. На костяшках.

Рядом — девушка. Рыжая. Знакомая. Из Ромео. Та самая. С кудрями цвета апельсина, с яркими губами, с декольте, в которое можно было уронить бокал и не найти. Она — смотрела на Лизу — с тем выражением, которое бывает у женщин, играющих роль королевы в чужом спектакле.

Лиза — хмыкнула. Внутри. Беззвучно.

Ну конечно. Кто ещё может так старательно портить мне жизнь.

 

Как он узнал? Первый день. Первый.

Дерьмо.

Она видела. Что он совсем не удивился. Его синие глаза — чуть прищурились. С тем прищуром, который она знала. Который означал: «Я знал, что ты здесь. Я пришёл — специально. А ты — попалась.» Глаза — очень и очень пьяные. Мутные. С красными прожилками. С тем блеском, который бывает у людей, пьющих не для удовольствия, а для анестезии.

Он — пьян. Сильно.

 

Он пьёт, потому что ему — больно.

Хорошо. Пусть будет больно.

— Добрый вечер, — Лиза сказала. Голос — ровный. Профессиональный. Ледяной. Как тарелка для тартара — четыре градуса. Она — стояла перед ним. В чёрном костюме. На каблуках. С папкой администратора. Другая. Не Лиза в кедах с дырками. Не Лиза из шестой комнаты. Не Анаконда. Администратор ресторана «Ковчег».

Стас — перекинул ногу на ногу. Откинулся на спинку стула. Медленно. С той грацией, которая бывает у змей — опасных, красивых, ядовитых.

— Ваша рыба, — он сказал. Голос — ленивый. Хриплый. С алкоголем на каждом слоге. — Блевать тянет. Понюхайте.

Хочет играть в незнакомых? Хорошо. Я тоже умею играть.

Лиза подошла. Наклонилась над тарелкой. Лосось — на кедровой доске. Идеальный. С корочкой. С дымком. С запахом имбиря и юдзу. Понюхала. Спокойно. Демонстративно.

— Обычный запах рыбы, — она ответила. Ровно. — Свежий лосось, атлантический, маринад — мисо, имбирь, юдзу. Подача — на кедровой доске. Претензий к качеству нет.

Стас — чуть приподнял бровь. Едва заметно. Тень удивления. Она заметила.

Что? Не ожидал?

Рыжая девушка — откинула кудри за плечо. Картинно. С тем жестом, который репетируют у зеркала.

— Она воняет, — девушка сказала. Голос — капризный, высокий, с той интонацией, которая бывает у людей, привыкших, что им подчиняются. — И вообще у вас в зале воняет.

Лиза посмотрела на Стаса. Он — смотрел. Вопросительно. Выжидающе. Синие глаза — мутные от алкоголя, но — острые. Как скальпель в руке хирурга, который пьян, но помнит, где резать.

Он ждёт. Он привёл её — как декорацию. Как инструмент. Чтобы я — среагировала. Чтобы увидеть, ревную ли я. Чтобы...

Нет, Стас. Я не ревную. Я — работаю.

Лиза перевела глаза на рыжую. Медленно. Холодно. С тем взглядом, которым она смотрела на Артёма Сорокина — за секунду до того, как вцепилась ему в лицо.

— Пока вас не было — тут ничем не воняло.

Пауза.

Рыжая — открыла рот. Закрыла. Открыла снова.

— Чтоооооо? — она взвизгнула. Тонко. Пронзительно. Как чайка, которой наступили на крыло.

Стас запрокинул голову. И засмеялся. В голос. Громко. Раскатисто. Тем смехом, от которого бокалы на соседних столиках зазвенели. Все взгляды — повернулись. Все. Пара у камина. Бизнесмен в сером костюме. Женщина с мартини. Официанты. Бармен.

Он смеётся. Надо мной? Нет. Над ситуацией.

 

Ему — нравится.

Больной.

— Мы можем переделать вам рыбу, — Лиза посмотрела на девушку. Ровно. С той вежливостью, которая была — ножом в бархатных ножнах. — Но думаю, она завоняет снова. — Она перевела взгляд на Стаса. — Либо буду вынуждена попросить вас уйти. У нас приличное заведение и прекрасная репутация, — она посмотрела на рыжую, — в отличие от некоторых.

И пристально — посмотрела на девушку. И пару раз — толкнула щёку изнутри языком.

Жест. Тот самый. Однозначный.

Я знаю, кто ты, заюшь. Я знаю — откуда ты. Снизь самооценку.

В глазах рыжей — мелькнуло узнавание. Быстро. Как вспышка. Она узнала. Узнала Лизу. Узнала жест. Узнала — откуда они обе. И — залилась краской. От шеи вверх — по щекам, до корней рыжих кудрей.

Стас взял бокал. Повертел его. Вино — рубиновое, качнулось. Свеча отразилась в стекле. Он посмотрел на Лизу. Синие глаза — прямо в серые. Не моргнул.

И демонстративно — разжал пальцы.

Бокал упал. На стол. На скатерть. Вино — красной лужей, растеклось по белому полотну. По тарелке. По приборам. Стекло не разбилось. Просто — опрокинулось. Аккуратно. Красиво. Как в кино.

— Ой.

Одно слово. Без выражения. Без раскаяния. С той интонацией, которой он говорил «катись нахуй», «хорошая девочка» и «попроси», той самой от которой внутри, всё — сжималось.

— Вам придётся оплатить, — Лиза сказала. Ровно.

— Конечно, — он пристально посмотрел на неё. Синие глаза — в серые. Без улыбки. С чем-то — глубже. Темнее. — Я всегда плачу.

Двойной смысл. За минеты. За фото. За орхидеи. И за то, что делает — с людьми.

Иди ты нахуй, Стас.

Тишина. Секунда. Две. Три. Он — смотрел на неё. Она — на него. Между ними — стол с пролитым вином. Рыжая девушка исчезла. Растворилась. Как декорация, которая больше не нужна.

Потом — маска упала. Его маска. Та самая. «Незнакомый клиент». «Ваша рыба». «Ой». Упала, как бокал — тихо, аккуратно, неотвратимо.

— И как он? — Стас сказал. Голос другой. Низкий. Хриплый. С алкоголем и чем-то — ещё. Чем-то, что он — никогда, никому не показывал. — Как тебе Власов?

Лиза выдохнула. Медленно. Через нос.

— Хочешь поговорить об этом тут?

Стас резко поднялся. Стул — отъехал. Скрипнул по паркету. Он облокотился о столик. Обеими руками. Навис. Его лицо — в тридцати сантиметрах от её. Синие глаза — мутные, пьяные, с красными прожилками — горели.

— Чёртова шлюха.

Шёпот. Громкий. Сиплый. Как удар. Как кирпич. Как три минуты видео.

Лиза не отшатнулась. Стояла. Подбородок — вверх. Серые глаза — в синие. С той усталостью, от которой люди перестают бояться.

— Стас, — она выдохнула. Тихо. — Утихомирь своё эго.

Он — вскочил.

Его рука на её запястье. Хватка — железная. Пальцы — как тиски. Татуировки на костяшках — чёрные буквы, мелькнули перед глазами. Он — тащил. Через зал. Мимо столиков. Мимо гостей. Мимо официантов, которые замерли — с тарелками, с бокалами, с открытыми ртами.

— Стас, пусти, — Лиза шипела. Тихо. Сквозь зубы. Чтобы гости не слышали. — Пусти руку.

Он не слышал. Не отпускал. Толкнул дверь — мужской туалет: белый кафель, зеркало, приглушённый свет, запах дорогого мыла, втащил её внутрь, захлопнул дверь — щёлкнул замком.

— Какого чёрта, придурок?! — Лиза вырвала руку. Отступила. К стене. Спина — в холодный кафель.

Он стоял. Перед ней. Высокий. Тёмный. Пьяный. С бинтом на правой руке. С серебряной цепочкой на шее. С запахом алкоголя, табака и чего-то — тёмного. Его. Только его. Того запаха, от которого — колени слабели.

Предательски. Подло. Как у павловской собаки — слюна на звонок.

Он шагнул. К ней. Его руки — на её бёдрах. Резко. Жадно. Поднял — одним движением, посадил на столешницу раковины. Холодный мрамор, через ткань брюк — обжёг кожу. Его нос — зарылся ей в шею. В волосы. В то место — за ухом, где пульс. Горячее дыхание — на коже. Пьяное. Рваное. Отчаянное.

Его руки — шарили. По телу. По бёдрам. По рёбрам. По талии. Не нежно. Не осторожно. Как человек, который ищет, что-то — потерянное. Что-то, что было — его и что он сам — выбросил.

Лиза толкала. Руками. В грудь. В плечи. Маленькие ладони — на его рёбрах.

— Хватит, слышишь! Стас, прекрати!

Его губы на её шее. Горячие. Мокрые. С привкусом вина. С тем голодом, от которого — тело предавало разум. Мурашки по позвоночнику. Дыхание — сбилось. Сердце — ухнуло. Вниз. В живот. В каблуки.

Нет. Нет, Лиза. Нет.

 

Не поддавайся. Он — уничтожил твою жизнь. Он — «катись нахуй». Не...

— Я тебя терпеть ненавижу, Анаконда, — он прошептал. В шею. Голос сломанный. Хриплый. С чем-то на дне, что он никогда никому — не показывал. Не ярость. Не злость. Боль.

От него сильно пахло алкоголем. Виски. Много. Глаза, когда она поймала его взгляд — были стеклянные. Мутные. Он — был в стельку пьян. Тот уровень опьянения, когда тело ещё двигается, но контроль — тот безупречный, ледяной, расчётливый контроль Стаса Ковалёва — давно отключился.

Он — пьян. По-настоящему.

 

Он пришёл пьяный — в мой ресторан, с рыжей девкой из борделя и тащит меня в туалет.

 

Потому что он — увидел видео. Потому что его эго — трещит.

И мне должно быть — всё равно. Мне — должно...

— Да отстань же ты! — она толкнула. Сильнее. Обеими руками. В грудь. Жёстко. С той силой, которая рождалась не в мышцах — в ненависти. В обиде. В трёх днях ада. В коридоре академии. В «автограф дашь». В «минетчица. Расценки внутри».

Он отступил. Слегка. На полшага. Пьяные ноги — качнулись. Рука — схватилась за край раковины.

И — посмотрел.

На неё.

И в его глазах — синих, ярких, мутных, пьяных, больных — Лиза увидела.

Взгляд — побитого щенка.

Щенка.

Большого. Красивого. Породистого. Которому дали игрушку и забрали. Который, не может понять — почему. Который, смотрит — снизу вверх, с тем выражением, от которого у нормального человека — сердце лопается.

Он не понимает. Он — правда — не понимает.

 

Как его могли оттолкнуть. Тем более — она.

 

И он не знает, что с этим делать.

И мне должно быть всё равно. Мне — должно...

В груди кольнуло. Снова. Сильнее. Не иголка. Нож. Тупой. Ржавый. Тот, который не режет — а рвёт.

Хватит, Лиза. Хватит жалеть человека, который уничтожил тебя.

Хватит.

— Знаешь, Стас, — она сказала. Голос — ровный. Холодный. С тем спокойствием, которое стоило — крови. — Катись из этого ресторана. Катись из моей жизни. И не появляйся больше.

Он смотрел. Секунда. Две. Три.

И в его глазах — разгоралась обида. Не ярость. Не холод. Обида. Детская. Чистая. Яркая. Как у мальчика, которому сказали «ты больше не можешь играть». Избалованного мальчика. Красивого. С синими глазами. С татуировками. Которому мир — всегда подчинялся. А сейчас нет. И он не знает — почему.

— Катиться? — он повторил. Голос тихий. Сиплый. — Ну хорошо.

И вылетел из туалета.

Лиза полетела за ним.

Выскочила из туалета в коридор, в зал — и увидела.

Стас стоял. Посреди зала. Широко расставив ноги. Волосы растрёпанные. Синие глаза — горящие тем огнём, который не грел, а сжигал. Пьяный. Бешеный. Красивый — той красотой, от которой хотелось бежать.

Он повернулся к стойке с винами.

Стойка. Дубовая. С полками. С бутылками. Двадцать четыре позиции. Бароло. Амароне. Шабли. Каберне. Пино Нуар. Каждая бутылка — от трёх до пятнадцати тысяч. Подсвеченные снизу. Янтарным светом. Красивые. Дорогие. Беззащитные.

Стас подошёл. Положил обе ладони на верхнюю полку. Посмотрел на бутылки. Секунду.

И толкнул.

Вся стойка — качнулась. Медленно. Как дерево, подрубленное у корня. Секунда невесомости, когда всё висит — между «стоит» и «падает» — между порядком и хаосом.

И — рухнула.

БАБАХ.

Грохот. Оглушительный. Дерево об паркет. Стекло взорвалось. Двадцать четыре бутылки — одновременно. Вино — красное, белое, рубиновое, золотое — хлынуло по полу. По паркету. По осколкам. Запах ударил в ноздри — танин, дуб, вишня, ваниль — всё разом, как удар кулаком в лицо.

Женщина у камина завизжала. Тонко. Пронзительно.

Бизнесмен в сером костюме вскочил. Стул опрокинулся.

Стас — не остановился.

Повернулся. К соседнему столику. За ним — мужчина и женщина. Пара. Сорок — сорок пять. Дорогие часы. Дорогие украшения. Дорогой ужин. Стас подошёл. Схватил столик за край. Одной рукой. И — перевернул.

БАБАХ.

Тарелки на полу. Бокалы — вдребезги. Стейк medium rare — пятьдесят четыре градуса, скользнул по паркету и остановился у ножки стула. Трюфельное пюре — белым пятном на чёрном мраморе пола. Свеча покатилась: воск горячий — по дереву.

Мужчина отскочил. Женщина отскочила. Оба — прижались к стене. С лицами людей, которые видят зверя. Настоящего. Не в клетке. На свободе.

— Прекрати! — Лиза кричала. Голос срывался. — Стас, прекрати!

Он — не слышал.

Следующий столик. Пустой. Одним ударом ноги — отлетел к стене. Стулья разлетелись. Тяжёлые. Дубовые. С кожей. Один врезался в стену. Штукатурка посыпалась.

Подсвечник. Медный. Тяжёлый. Схватил — и бросил. В зеркало за барной стойкой. Зеркало — огромное, в бронзовой раме, — лопнуло. Как лёд. Трещины — разбежались от центра во все стороны. Осколки — посыпались на стойку, на бутылки, на бокалы.

Бармен за стойкой отпрыгнул. Рука под стойку — нажал кнопку. Тревожную. Вызов ГБР.

Кругом визжали. Женщины. Мужчины — вскакивали. Стулья — падали. Официанты прижимались к стенам. Рыжая девушка из Ромео — исчезла. Растворилась в хаосе. Сбежала. Умная.

Стас стоял. Посреди разрухи. В вине. В осколках. В пюре. В воске. Дыхание тяжёлое. Грудь — ходила ходуном. Рубашка — забрызгана вином. Красным. Как кровью. Синие глаза — горели. С тем безумием, от которого нормальные люди — прячутся.

Двое официантов — кинулись. Молодые. Здоровые. Один — схватил за плечо. Второй — за руку. Стас дёрнулся. Резко. Локоть — в челюсть первому. Хрусть. Тот отлетел. Второй — повис на его спине. Стас крутанулся, сбросил — тот упал: на осколки, на вино — взвыл.

Завязалась драка. Трое — на полу. В осколках. В вине. Стас бил. Не техникой — яростью. Пьяной, слепой, отчаянной. Как зверь, загнанный в угол. Официант — получил кулаком в скулу. Второй — коленом в живот. Стас поднялся. Пошатнулся. Кровь из разбитой губы. Его или чужая — не разобрать.

Лиза стояла. У стены. Руки — прижаты к груди. Сердце колотилось. Не от страха. От чего-то — хуже. От того чувства, которое не имело названия. Которое жило на дне — под ненавистью, под «иди нахуй», под кирпичом.

Он крушит ресторан. Мой первый день. Мою новую жизнь.

 

Как видео — мою академию. Он ломает всё — к чему я прикасаюсь.

И я — не могу отвести глаза. Потому что он — красивый. Даже сейчас. Особенно — сейчас.

В крови. В вине. В осколках. С разбитой губой. С тем безумием, от которого...

 

Хватит, Лиза.

Дверь — распахнулась.

Четверо. В чёрной форме. С нашивками «ГБР». Крупные. Широкие. С тем выражением лиц, которое бывает у людей, привыкших к насилию — профессионально.

Первый зашёл слева. Второй справа. Третий сзади. Четвёртый — страховал у двери.

Стас увидел. Повернулся. Синие глаза — на чёрную форму. На четыре силуэта. Качнулся. Пьяно. Кровь — по подбородку. Из разбитой губы.

Он улыбнулся. Той улыбкой. Кривой. Кровавой. С тем весельем, которое бывает у людей, которым — нечего терять. Которым — уже всё равно.

И — кинулся.

На первого. Кулак забинтованный, с кровью из вчерашнего зеркала — в челюсть. Охранник — принял. Голова мотнулась. Но устоял. Профессионал. Схватил за руку. Заломил. За спину. Стас дёрнулся — локоть назад, попал в живот. Охранник крякнул. Ослабил хватку.

Второй налетел сбоку. Захват за шею. Сзади. Правая рука — под подбородок. Левая — на затылок. Удушающий. Жёсткий. Стас захрипел. Ноги — подкосились. Он вцепился в руку — обеими ладонями, рвал, скрёб — ногти по чёрной ткани.

Третий — подсечка. По ногам. Стас рухнул. На колени. В вино. В осколки. Стекло — впилось в колени через ткань джинсов. Он — не закричал. Захрипел. Глуше.

Первый навалился сверху. Коленом между лопаток. Лицом — в пол. В вино. В стекло. Руки — заломлены за спину. Наручники щёлк — на запястьях.

Стас лежал. Лицом в пол. В красном вине. Среди осколков. С кровью на губах. Со наручниками на руках. Дыхание рваное. Тяжёлое. Рёбра — ходили ходуном.

Двое охранников — подняли его. Рывком. За локти. Поставили на ноги. Он покачнулся. Чуть не упал. Удержали. Развернули — к выходу.

И — он посмотрел.

На Лизу.

Через зал. Через разруху. Через опрокинутые столики, разбитые бутылки и залитый вином паркет. Через дым от погасших свечей.

Синие глаза — в серые.

И засмеялся. Тихо. Хрипло. С кровью на зубах. С тем смехом, от которого — мурашки по позвоночнику. Не весёлым. Не злым. Отчаянным. Смехом человека, который горит — и знает, что горит и не тушит.

— Ты никуда не денешься, — он сказал. Голос хриплый, сорванный, с кровью и вином. — Я тебя везде найду, поняла меня?

Лиза смотрела. На него. На кровь на его губе. На бинт на руке. На синие глаза — горящие, в полумраке разгромленного ресторана. На наручники на его запястьях. На вино — на его рубашке. На осколки в его волосах.

Красивый. Даже — сейчас. Сломанный. Пьяный. Бешеный. И — красивый.

Больной.

И я — тоже.

— Заткнись, Стас, — она сказала. Тихо. Устало. С тем спокойствием, которое стоило всего. — Сделай одолжение. Сдохни.

Он смотрел. Долго. Секунда. Две. Три. Из разбитой губы — текла кровь. Тонкой ниткой. По подбородку. По шее. На серебряную цепочку. Красное — на серебряном.

— Если только вместе с тобой.

Тишина.

Абсолютная.

В разгромленном ресторане. Среди осколков. Среди вина. Среди перевёрнутых столов и испуганных людей.

Если только вместе с тобой. Он...

 

Он — это серьёзно. Не игра. Не манипуляция.

 

Он — это — серьёзно.

И от этого мне — страшнее всего.

Охранники — вывели его. Через зал. Через дверь. В ночь. Новосибирскую. Майскую. С запахом тополей и бензина.

Дверь — закрылась.

Тишина.

Лиза стояла. Посреди зала. В чёрном костюме. На каблуках. С папкой администратора. Среди осколков. Среди вина. Среди обломков стульев и перевёрнутых столов.

Геннадий — стоял у стойки. Молча. Руки в карманах. Лицо каменное. Глаза — цепкие. Смотрел на разруху. На вино на полу. На разбитое зеркало. На Лизу.

Он — уволит меня.

 

Первый день.

 

Последний день.

Геннадий подошёл. Медленно. Остановился. В метре.

— Знакомый? — он спросил. Коротко.

— Нет, — Лиза соврала. Быстро. — Я его не знаю.

Геннадий посмотрел на неё. Долго. С тем взглядом, который видел всё. Сквозь ложь. Сквозь костюм. Сквозь содранные костяшки.

Не поверил. Но — промолчал.

— Уборка, — он сказал. Обернулся к персоналу. — Все — за работу. Стекло. Вино. Столы. Через час — должно быть чисто.

И ушёл. В свой кабинет. Не уволил. Не крикнул. Не спросил больше.

Не уволил. Пока.

Лиза пришла домой. Первый час ночи. Каблуки — сбросила у двери. Костюм — повесила на стул. Блузку в корзину. Пахнет вином. Красным. Бароло. Роза. Дёготь. Вишня. Лакрица.

Легла. На кровать. На спину. Потолок. Трещина. Паутина.

Открыла телефон.

Одно сообщение.

«Если только вместе с тобой»

Она смотрела. На экран. На семь слов. На красный флаг. На синие галочки.

Он написал.

 

Чтобы я не забыла.

В груди, что-то — сжалось. Горячо. Больно. Не ненависть. Не жалость. Не любовь. Что-то — между. Что-то — без названия. Что-то, от чего — потолок расплывался. И трещина двоилась. И паутина становилась — сетью.

Она — положила телефон на грудь. Экраном вниз. Закрыла глаза.

Спи, Лиза.

Завтра будет — ещё один день. И ещё один Стас. И ещё один Влад. И ещё одна ты.

Она не уснула. Долго. Лежала. С телефоном на груди. С красным флагом в уведомлениях.

А в тёмной квартире на другом конце Новосибирска — Стас Ковалёв сидел на полу. У стены. С кровью на губе. С вином на рубашке.

Телефон в руке. Экран светился. «Прочитано». Две синие галочки.

Он открыл таблицу. Новая строчка. Курсор — моргал.

Напечатал:

«Стадия: неконтролируемая.»

Пауза.

Стёр.

Напечатал:

«Объект: неконтролируемый.»

Пауза.

Стёр.

Напечатал:

«Я: неконтролируемый.»

Не стёр.

Сохранил.

Положил телефон. Прижал затылок к стене. Закрыл глаза.

Моя.

 

 

Глава 10. Единственный

 

«Друзья, двое суток Литнет молчал. Для тех, кто не в курсе: сайт реально лежал. Реальность порой пишет круче, чем я.

Не скрою: было тревожно. Но верилось — всё образумится. Так и вышло.

Спасибо, что ждали и не разбежались. Тишина позади, двери сайта открыты — значит, продолжаем.

Приятного погружения.

Ваш Томас.»

Лиза проснулась в шесть. Без будильника. Без снов. Потолок. Трещина. Паутина. Красный флаг в уведомлениях — всё ещё там.

«Если только вместе с тобой.»

Хватит. Вставай. Работай.

В Ковчеге сегодня выходной. Геннадий объявил: смена администратора — через день. Завтра на работу. А сегодня — цветочный. Тамара Петровна ждала к девяти. Каждый рубль — на счету.

Она оделась. Чёрная водолазка. Джинсы. Кеды. Волосы — в хвост. Рюкзак на плечо. Ключи. Сигареты. Зажигалка. Вышла.

Новосибирск — майский, мокрый, с запахом тополиного клея и бензина. Солнце — пряталось. Облака — низкие, серые, плотные, как вата, которой затыкают рану. Ветер — холодный для мая, тянул с Оби.

Она дошла пешком. Двадцать минут. Через дворы. Мимо гаражей с граффити. Мимо детской площадки, где голуби клевали семечки у скамейки. Мимо остановки, где мужчина в оранжевой жилетке подметал тротуар. Обычный день. Обычный город. Обычная жизнь.

Обычная.

 

Если не считать — видео в интернете. И разгромленный ресторан. И синие глаза в темноте. И «если только вместе с тобой».

Хватит.

Флёр. Колокольчик на двери — динь. Запах — роз, лилий, мокрой земли, удобрений. Холодильник гудел. Орхидеи — стояли на верхней полке. Не чёрные. Белые. Обычные. Те чёрные — Стас скупил все одиннадцать. Давно. Целую жизнь назад.

Не думай о нём. Работай.

Тамара Петровна ушла в десять. Как всегда. С тяжёлым взглядом и красными от воды руками. Оставила Лизу одну. Касса. Ведро. Секатор. Лента. Бумага. Шипы.

Лиза работала. Резала стебли. Меняла воду. Собирала букеты. Три заказа — доставка. Один — самовывоз. Женщина в бежевом пальто — «на юбилей свекрови, что-нибудь пышное». Парень в худи — «красные розы, двадцать одну, подруге на день рождения». Старик — «белые хризантемы, пожалуйста, на кладбище».

Между заказами тишина. И в тишине — мысли. Которые лезли, как вода через трещины — неостановимо.

Стас. Пришёл вчера в Ковчег. Пьяный. С рыжей девкой из Ромео. Разнёс ресторан. Опрокинул стойку с бутылками. Перевернул столы. Разбил зеркало. Дрался с официантами. С ГБР. Наручники на руках. Кровь на губе.

 

«Если только вместе с тобой.»

Она сжала секатор. Крепко. Пальцы побелели. Шип розы — впился в подушечку большого пальца. Капля крови: алая — на белый лепесток.

Он больной. Он уничтожил мою жизнь в академии. Он слил видео. Он метал ножи в лесу, в маске Крика. Он сказал «катись нахуй».

 

А потом — «если только вместе с тобой».

И я — не заблокировала его.

Почему, Лиза?

Почему?

Она знала. Но не хотела произносить. Даже мысленно. Потому что произнести — значит признать. А признать — значит сдаться. А сдаться — значит...

Влад.

 

Влад тёплый. Влад нормальный. Влад устроил меня на работу. Влад целует мягко. Как просьба. Не как приказ.

 

С Владом тепло. С Владом спокойно. С Владом — как у батареи зимой.

А с Стасом — как у костра. Который жжёт. И не согревает.

А сжигает.

Она вытерла кровь с пальца. Обернула пластырем. Продолжила резать стебли.

Но Влад...

 

Откуда у «обычного боксёра» — Гелендваген?

Кто ты, Влад?

Она не знала. И это беспокоило. Как занозу под ногтем — не смертельно, но постоянно. Ноюще. Настойчиво.

Без четверти шесть. Солнце — наконец пробилось. Жёлтое. Низкое. Косое. Легло полосами на прилавок. На розы. На лилии. На руки Лизы — с пластырем на пальце и содранными костяшками.

Телефон зазвонил.

Влад.

— Привет, — его голос. Тёплый. Низкий. Спокойный. Как кофе с молоком — без сахара, но не горький. — Ты где?

— Флёр, — она ответила. Зажала телефон плечом. Продолжала подрезать стебли. — Работаю. До девяти.

— Я заеду за тобой. Хочу тебя познакомить с одним другом.

— Ладно, — она сказала. — Флёр. Улица Гоголя, напротив парка Березовая роща. Увидишь вывеску.

— Знаю, — он сказал. Просто. Как человек, который знает — всё.

Конечно, знаешь. Ты знаешь — всё. Ресторан. Гелендваген. Адрес цветочного.

Нормальный мужчина.

За одним исключением: нормальные мужчины не знают всего.

Девять. Лиза закрыла магазин. Замок — щёлк. Решётка — вниз. Ключи — в карман. Вышла на улицу.

Майский вечер. Сумерки — длинные, ленивые. Тополя шелестели. Воздух — тёплый, с горечью почек и сладостью чужих духов из проходящих мимо женщин.

Она закурила. Сигарета — между указательным и средним. Дым — вверх. В сумерки. В тополя.

Жду.

 

Как собака.

 

Не как собака Стаса. Как нормальная собака нормального хозяина. Которая ждёт — потому что хочет. Не потому что — «когда я тебя зову — ты идёшь».

Хватит сравнивать, Лиза.

Чёрный Гелендваген — появился из-за поворота. Тихо. Мягко. Остановился у бордюра. Стекло — опустилось. Карие глаза. Улыбка. Мягкая. Широкая.

— Садись.

Она затушила сигарету. Сбросила в урну. Открыла дверь. Кожа. Мята. Джаз. Всё — на месте. Всё — нормально.

Нормально.

 

Как же непривычно — нормально.

Она села. Влад наклонился. Его рука — большая, тёплая, легла ей на затылок. Мягко. И поцеловал. Коротко. Тепло. Губы — сухие. Мягкие. С привкусом мяты и кофе.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

 

Тепло. Не огонь. Батарея.

Хватит.

Она ответила. Коротко. Губами — по его губам. Ладонь — на его скуле.

Он отстранился. Посмотрел. Карие глаза потемнели. На секунду. С тем выражением, которое Лиза видела у мужчин, когда они хотели что-то сказать — и не говорили.

— Я знаю, что Стас вчера разнёс ресторан, — он сказал. Тихо. И нахмурился. Брови — тяжёлые, низкие, сдвинулись к переносице. — Он тебя достаёт?

Достаёт? Достаёт — мягко сказано.

 

Он — уничтожил мою жизнь.

Но она не сказала этого. Потому что, Влад — не должен знать. Не должен знать масштаб. Не должен знать — про Ромео. Про шестую комнату. Про сорок тысяч за минет. Про «хорошая девочка». Про маску Крика. Про ножи в лесу. Про «попроси».

— Нет, правда, чёрт с ним, — она сказала. Голос ровный. Устало-небрежный. С той интонацией, с которой люди говорят о вещах, от которых у них — ожог третьей степени под одеждой. — Мне жаль, что так всё вышло. Меня теперь, наверное, уволят.

Влад улыбнулся. Широко. С морщинками у глаз.

— Не уволят.

— Откуда знаешь?

— Хорошо знаю хозяина.

С улыбкой. С которой люди — не договаривают.

Кто ты, Влад?

Она не спросила. Промолчала. Откинулась на подголовник. Закрыла глаза. Джаз играл. Тихо. Что-то с саксофоном. Мягкое. Обволакивающее.

Они остановились.

Клуб. На окраине Новосибирска. Не неоновый. Не кричащий. Тяжёлая дверь из тёмного металла. Вывеска — маленькая, латунная, без названия — только номер. Из тех мест, которые не ищут — в которые приводят.

Ещё одно место — для тех, кто знает. Для тех, кто — ездит на геликах. И знает хозяев ресторанов.

Вышли из машины. Лиза закурила. Сигарета — между пальцами. Дым — в майский вечер. Прохладно. Она обхватила себя за локти.

— Что за друг? — спросила.

Влад открыл рот. И не ответил.

Потому что — звук.

Издалека. Нарастающий. Как волна. Как пульс города, взвинченный до предела. Басы. Тяжёлые. Костедробильные. Тот трап, от которого грудная клетка вибрирует, а стёкла в окнах дребезжат. Музыка — не играла. Музыка — накатывала. Как танк по ночному шоссе.

— О, а вот и он, — Влад сказал. С улыбкой.

Музыка нарастала. Громче. Громче. Так, что Лиза — почувствовала вибрацию в подошвах кед, через асфальт.

И он появился.

Чёрный BMW X5. Огромный. Тонированный. Он — вылетел. На парковку. На скорости, от которой — нормальные люди, отпрыгивают к стене. Музыка ревела из опущенных окон — басовитый, злой, хриплый рэп: с матом, с грохотом — с тем ритмом, который бьёт в рёбра, как чужой кулак.

Тормоза — визг. Резина — по асфальту. Чёрная полоса. BMW — встал. Полубоком. На два места. Перекрыв чью-то серую Киа, стоявшую аккуратно в разметке. Идеально-наглая парковка. Та, от которой владелец Киа — получит инсульт, а водитель BMW — даже не обернётся.

Красиво. Мерзко — но красиво.

Музыка заглохла. Резко. Как выстрел — и тишина.

Дверь открылась.

И — он спрыгнул.

С подножки. Легко. Вальяжно. С той грацией, которая бывает у людей, привыкших — к высоте. К скорости. К тому, что мир — вертится вокруг них.

Лиза задохнулась.

На секунду — одну, короткую — как вспышка стробоскопа, она подумала: Стас.

Потому что — силуэт. Тёмный. Высокий. С теми же плечами. С той же линией челюсти. С той же посадкой головы: чуть набок, как ворон — рассматривающий что-то блестящее на асфальте. С тем же разворотом корпуса — ленивым, хищным, нечеловечески красивым.

Потом мужчина повернулся. Вальяжно подкурил сигарету. Огонёк зажигалки на секунду — осветил лицо. И — поднял глаза.

Тёмно-карие.

Не синие.

Тёмно-карие. Глубокие. С искрой. С той уверенностью, которая рождается не от знания, а от безразличия. От привычки — быть главным. Везде. Всегда. Без исключений.

Не Стас.

 

Похож. Очень похож. Но — не Стас.

 

Глаза — другие. Не синие.

 

Не те.

Брат.

Он был чуть выше. На два-три сантиметра. И — чуть шире в плечах. С той массой, которая у Стаса была — жилистой, сухой, как у змеи, а у этого — литой, плотной, как у боксёра среднего веса, который бросил ринг, но ринг не бросил его. Те же тёмные волосы. Чуть короче. Та же линия скулы — острая, как лезвие. Тот же разрез глаз. Та же улыбка — кривая, дерзкая, с ямочкой на левой щеке.

Но другой. Как фотография, напечатанная с той же плёнки, но с другой выдержкой. Тот же негатив. Другой свет.

Стас — двигался как змея. Тихо. Точно. С тем контролем, который пугал.

Этот — двигался как зверь. Широко. Уверенно. Как человек, которому не нужно прятаться, потому что он — и есть то, от чего прячутся.

Он — подкурил. Затянулся. Дым из ноздрей. Медленно. Как дракон — после ужина.

Даже подъехал и закурил, так — как будто он главный герой во всём и везде. Как будто весь мир — декорация. Парковка — сцена. Люди — статисты. И только он — в фокусе.

Красивый жук. Манеристый. Самовлюблённый.

 

Как Стас.

 

Нет — больше, чем Стас. Стас прятал самолюбие под маской. Этот носил его — как корону. Открыто. С удовольствием.

— Здарова, бандиты, — он сказал.

Голос.

У Лизы — мурашки по предплечьям. Потому что, голос был — похож. Тот же тембр. Тот же хрип на низких нотах. Та же манера растягивать гласные. Только — громче. Увереннее. Без стасовской тихой опасности. С другой опасностью — открытой, наглой, в которой не было расчёта — был напор.

Влад подошёл. Они обнялись. Коротко. По-мужски. Хлопок по спине. Крепко. С тем звуком, который бывает, когда сталкиваются два тяжёлых тела.

И тёмно-карие глаза — переместились. На Лизу. Прошлись. Сверху вниз. По кедам с дырками. По джинсам. По водолазке. По лицу — бледному, с синяками под глазами. С весёлым прищуром. С той оценкой, которая бывает у мужчин, привыкших оценивать — всё. Машины. Оружие. Женщин. Угрозы.

— А это что за клоп? — он весело посмотрел на неё.

Клоп.

 

Замечательно.

 

Наверное характеры и поведение — у них тоже похожие. Генетика — не врёт.

— Данил — это Лиза, — Влад сказал. С мягкой улыбкой. Рука — на её плече. Тёплая. Тяжёлая. Собственническая, но не так, как у Стаса. У Стаса, рука на плече — это ошейник. У Влада — щит. — Моя подруга.

Подруга.

 

Не «девушка». Не «моя женщина». Подруга. Дипломатичный.

— Привет, — Лиза слегка улыбнулась. Затянулась сигаретой. Выдохнула дым. Ровно. Спокойно. Подбородок — вверх. Как всегда. Как на парковке. Как перед ректором. Как перед Стасом — в туалете Ковчега.

— Ну привет, Лиза, — Данил сощурился. На секунду. Зрачки сузились. С тем прищуром, который она знала — у Стаса. Тот же прищур. Те же пазлы в голове. Он складывал — быстрее. Грубее. На глаз.

Он смотрит и думает.Складывает пазлы. Лиза. Маленькая. Бледная. В кедах с дырками. Подруга Влада.

 

Что он видит?

 

Клопа?

Они прошли внутрь. Клуб — тяжёлый, тёмный, с низкими потолками и запахом кожи, виски и сигарет. Музыка — приглушённая. Басовитая. Диваны — чёрные, кожаные, глубокие. Столики — низкие, из тёмного стекла.

Вип-зал. Отдельная комната. Тяжёлая дверь. Приглушённый свет. Диван — полукругом. Столик — с пепельницей.

Им принесли выпить.

Данил — пиво. Тёмное. Влад — минералку.

— Мне тоже пиво, — Лиза сказала. — Холодное. Светлое.

Данил посмотрел. На неё. С тем прищуром.

Что? Думал — закажу вина? Или просеко? Или апероль-шприц с зонтиком?

 

Я — просто — хочу — холодного — пива.

 

Думай, что хочешь.

Клоп — пьёт пиво. Живи с этим.

Она отпила. Из бокала. Холодное. Горьковатое. С пеной — на верхней губе. Стёрла тыльной стороной ладони.

Данил и Влад — смеялись. Обсуждали — случаи. Старые. Из прошлой жизни. Подвальные бои. Парни, которые дрались — за деньги в сырых подвалах. Тренер, который орал как бизон. Соперник, который сбежал — в трусах, через окно раздевалки. Судья, который был пьянее зрителей.

Лиза — слушала. Молча. Отпивала пиво. Наблюдала.

Данил.

 

Он не такой, как Стас. Стас — тихий. Стас — рассчитывает каждое слово. Данил — громкий. Данил — не считает.

И тут, дверь вип-зала — распахнулась.

Резко. Без стука. С тем звуком, от которого сердце ухает вниз — и пиво, останавливается в горле.

— Оооо, Прищееепка, — протянул Данил.

Сердце Лизы — ухнуло.

Не вниз.

Сквозь пол.

Сквозь фундамент.

В проёме — стоял Стас.

В чёрных джоггерах. В чёрной футболке с белой надписью — «toxic introvert». Волосы — чуть растрёпанные. Руки — в карманах. На правой — бинт. Белый. На костяшках. На губе — тонкая корочка. Разбитая. Вчера. Охранниками. Или — паркетом.

Синие глаза.

Те самые.

Которые горели в темноте Ковчега и говорили — «если только вместе с тобой».

Сейчас — они горели иначе. Спокойнее. Холоднее. С тем контролем, который вчера отключился, а сегодня — включился снова. Стас Ковалёв — перезагрузился.

Он — знал — что я буду здесь.

Дерьмо.

Влад — напрягся. Лиза — почувствовала. Физически. Как изменение давления в комнате. Его плечи — стали шире. Его челюсть — сжалась. Его карие глаза — потемнели. С той тенью, которая бывает у медведей, когда в берлогу — заходит чужой.

— Стаааасик, — Влад протянул. С улыбкой. Широкой. Натянутой. С теми морщинками у глаз, которые сейчас — были не от радости.

Стас — поднял руки. Вверх. В примирительном жесте. Ладони — открытые. Забинтованные костяшки — на виду. Улыбка — кривая. Мальчишеская. С ямочкой.

— Влааадиик, — он протянул. Голос — ленивый. Хриплый. С тем весельем, от которого у нормальных людей — кулаки сжимаются. — Ну прости засранца. Что разнёс твой ресторан. Понимаешь — подхватил птицу перипил.

Твой ресторан. Он сказал — твой.

 

Твой ресторан.

Лиза — вопросительно посмотрела на Влада. Серые глаза — в карие. С тем выражением, которое говорило — громче слов: «Ты. Мне. Не сказал.»

Влад смущённо улыбнулся. Виновато. Мягко. С той улыбкой щенка, пойманного — не за воровством тапок, а за чем-то серьёзнее.

Не «хорошо знаю хозяина».

 

Он — и есть — хозяин.

Влад приобнял её за плечи. Мягко. Тепло. Собственнически. Его большая рука — легла на её левое плечо. Пальцы с набитыми костяшками — чуть сжали. Не больно. Заботливо.

И Лиза физически, как ожог, как удар тока — почувствовала взгляд.

Стас уже сел. В кресло. Напротив. Откинувшись. Нога — на ногу. Сигарета — между пальцами. Синие глаза — не на ней. На руке Влада. На его пальцах. На её плече. На том месте, где ткань водолазки — прогибалась под чужой ладонью.

Он смотрел. Молча. Секунду. Две. Три. И в его глазах — Лиза увидела то, что видела вчера, в Ковчеге — перед погромом. Но — контролируемое. Сжатое. Спрессованное. Как пружина, которую скрутили до предела — и держат двумя пальцами.

Он видит. Руку Влада на моём плече. И внутри него сейчас...

 

Не думай. Не думай, что внутри него.

 

Тебе — всё равно. Тебе должно быть — всё равно.

Данил покосился. На Стаса. На Лизу. На Стаса. На Влада.

Он видит. Конечно видит. Стас — его брат. Если я вижу, что Стас — на грани бешенства...

 

...то и он — видит.

 

Одна кровь.

— Лиза, как дела? — Стас спросил. Голос — ровный. Лёгкий. С той интонацией, с которой спрашивают — о погоде. О здоровье кошки. О результатах экзамена. Чуть наклонил голову. — Как академия?

Издевается. Знает, что нет академии.

Лиза психанула. Внутри. Горячо. Ярко. Как спичка — по коробку. Но снаружи — ровно. Холодно. С тем спокойствием, которое стоило — крови.

— Благодаря твоему члену, — она сказала, — я там больше не учусь.

Данил — подавился пивом.

Буквально. Пиво — из носа. Закашлялся. Ударил кулаком в грудь. Глаза — слезились. Он посмотрел на Лизу. С тем выражением, которое бывает у людей, увидевших — котёнка, который прыгнул на льва.

Да. Я только что сказала «твой член» — при его брате и при Владе. Потому что мне — насрать.

— Какая жалость, — Стас сказал. Изобразил искреннее сочувствие. Брови — вверх. Губы — сложены в полуулыбку. Глаза горели. Бешенством. Тихим. Холодным. Спрессованным. Тем самым. Под контролем. Пока — под контролем.

И медленно — перевёл взгляд на Влада.

— Кстати, Влад, я вот люблю порно, — он сказал. Легко. Как о погоде. — А ты, Влад, любишь порно?

Лиза — похолодела.

Физически. Кровь — схлынула. С лица. С рук. С пальцев, сжимавших бокал. Живот — скрутило. Тошнота — подкатила к горлу. Кислая. Горячая.

Он же не расскажет.

 

Или расскажет?

 

Про мое видео. С Владом — в главной роли.

Влад смотрел. На Стаса. Прищурившись. Карие глаза — потемнели до чёрного. Кулаки — на коленях сжимались. И разжимались. Медленно. Ритмично. Как дыхание боксёра перед боем.

Он понимает. Чувствует — провокацию. Чувствует — яд.

— Я в туалет, — Лиза сказала. И встала. Слишком резко. Бокал качнулся. Пиво — плеснуло через край. Она не заметила. Вышла. Быстро. Через дверь. В коридор. В полумрак. Прочь от синих глаз. Прочь от карих. Прочь от тёмно-карих. Прочь от всех.

Комната. Белый кафель. Зеркало. Раковина. Свет — мертвенно-белый, от ламп под потолком.

Лиза включила кран. Ледяная вода. Зачерпнула ладонями. Умыла лицо. Подняла голову. Зеркало показало ей — лицо. Бледное. Мокрое. С серыми глазами, в которых — паника. Настоящая. Животная. Та, которую она — прятала там: за столиком, за бокалом, за «благодаря твоему члену».

Рука — схватила её запястье.

Лиза не успела вскрикнуть.

Он был там. За спиной. Бесшумный. Как тень. Стас. Синие глаза — в зеркале за её плечом. Горящие. С тем голодом, от которого — колени слабели. Предательски. Подло.

Как павловская собака — слюна на звонок.

Он потащил. Не в комнату. В кабинку. Дверь хлопнула. Замок — щёлк. Тесно. Два человека — в пространстве, рассчитанном на одного. Его тело — горячее, твёрдое, прижало её к стене. Кафель — холодный, через водолазку в лопатки.

— Нашёл, — он улыбнулся. Той улыбкой. Кривой. С ямочкой. С разбитой губой. С корочкой, которая потрескалась от движения и капля крови выступила — алая на нижней губе.

— Стас, пусти, — она шипела. Тихо. Сквозь зубы. — Хватит. Что у тебя за мания таскать меня по туалетам?

Он не ответил.

Он поцеловал.

Грязно. Жадно. С кровью на губе. С привкусом алкоголя и табака. С тем голодом, от которого мир — сузился до точки. До его губ. До его языка. До его дыхания — горячего, рваного, пахнущего — им. Только им. Тем запахом, от которого тело — предавало разум.

Ноги подкосились. Буквально. Она — схватилась за его плечи. Чтобы не упасть. Маленькие ладони на чёрной ткани футболки — «toxic introvert» под пальцами.

Нет. Нет, Лиза.Не поддавайся.

 

Он — слил видео. Он — «катись нахуй». Он — маска Крика. Он — ножи в лесу. Он — разгромил ресторан. Он...

Но тело — не слышало. Тело предавало. Одержимо. Неадекватно. Мурашки по позвоночнику. Жар в животе. Дыхание сбилось. Сердце колотилось. Не от страха. От того — другого. От того, что не имело названия. От того, что жило на дне — под ненавистью.

Его руки — быстрые, точные, жадные, стянули с неё джинсы. До колен. Одним движением. Развернул лицом к стене. Она уперлась ладонями в холодный кафель. Пальцы скользнули по плитке. Он вошёл.

Сзади. Глубоко. Одним движением. Без предупреждения. Без вопроса. Без «попроси». Просто — взял. Как вещь. Как — свою вещь.

Грязно. Неправильно. В туалете клуба. За стеной Влад. Влад, который целует — мягко. Влад, который устроил меня на работу.

 

А я тут — с Стасом, прижатая к стене.

И Боже, как же мне — сейчас хорошо.

Ты конченая, Лиза. Ты — психически конченая.

Он двигался. Медленно. Глубоко. С той ритмичностью, которая лишала мысли.

Его рука — на её бедре. Железная. С татуировками на пальцах. Бинт — шершавый на её коже. Другая рука — на её волосах. Не тянул. Держал. Сжимал. Как человек, который боится — отпустить.

Она прогнулась. В пояснице. Инстинктивно. Тело отвечало за разум. Тело — знало его лучше, чем она хотела бы.

Плевать. Плевать на всё.

 

Мне — хорошо. С ним — мне хорошо.

Дверь в общую комнату — открылась.

Лиза замерла. Дыхание — остановилось. Глаза — расширились. Ужас — ледяной, прокатился от макушки до пят.

Стас не остановился. Наоборот — замедлился. Стал двигаться медленнее. Глубже. С нарочитой издевательской неторопливостью. Она прогнулась сильнее и закусила костяшку собственного кулака, чтобы не застонать.

— Тсссс, — он прошептал. Ей в ухо. Горячее дыхание. Язык по коже.

— Лиза, ты тут? — голос Влада. Тёплый. Заботливый. С той интонацией, с которой нормальные мужчины — ищут нормальных женщин.

Лиза не ответила. Не могла. Если откроет рот вылетит не слово. Стон. Или крик. Или имя. Не то имя.

Тишина. Секунда. Две.

Шаги. Дверь закрылась. Влад вышел.

И Лиза — выдохнула. Рвано. Тихо. В собственный кулак. С тем звуком, от которого у неё самой — сердце разрывалось. Не от удовольствия. От ненависти. К себе. К Стасу. К своему телу. К его рукам. К тому, что она — позволяла ему снова, и снова, и снова.

Как же я тебя ненавижу, Стас. Как же — сильно.

 

Но — Боже.

 

Как же мне сейчас — хорошо с тобой.

Она кончила. Тихо. С закушенным кулаком. С дрожью по всему телу. С волной, которая прошла через неё, как землетрясение и оставила — руины.

Он следом. Через секунду. Глухо. С коротким хриплым выдохом в её шею. Пальцы впились в бедро. Зубы — прикусили кожу за ухом. Не больно. Метка.

Он вышел из неё. Молча. Натянул джоггеры. Спокойно. Как ничего не произошло. Как — только что не трахал её в кабинке туалета, пока Влад искал её за дверью.

Лиза натянула джинсы. Руки — дрожали. Тонко. Мелко. Застегнула молнию. Поправила водолазку. Провела ладонью по волосам. Хвост — сбился. Выбившиеся пряди — прилипли к мокрому лбу.

Я — только что...

 

Я только что — сделала это. В туалете. Пока Влад, стоял за дверью и звал моё имя.

 

Я — конченая.

Стас посмотрел. Сверху вниз. Синие глаза — в серые. Близко. В тридцати сантиметрах. В кабинке — некуда деться.

— Ты порвёшь все общение с Власовым, — он сказал. Голос тихий. Ровный. Без эмоций. С тем спокойствием, которое пугало больше, чем крик. — Или я покажу ему уже своё порно.

И — кивнул.

На свой телефон.

Стоящий — на бачке унитаза. Экраном — к ней. Камера включена. Красная точка — моргала. Запись. Шла. Всё это время. С того момента, как он — затащил её в кабинку.

Господи. Я не видела. Не видела, когда он его поставил.

 

Он снял всё. Снова. Как в шестой комнате. Только — хуже.

Тошнота — снова. Горячая. Кислая. Она — сглотнула. Прижала ладонь к рту. Пальцы ледяные.

— Там даже голос Владика, — Стас продолжил. С лёгкой улыбкой. С ямочкой. — Я уверен — будет слышен. Конечно не так, как твои жаркие вздохи, Анаконда.

Лиза натянула джинсы до конца. Застегнула пуговицу. Одёрнула водолазку. Выпрямилась. Посмотрела на него. Серые глаза — в синие. С той усталостью, от которой люди — перестают бояться. И перестают надеяться.

— Чтоб ты сдох, — она повторила. Тихо. Толкнула его в грудь. Слабо. Не от ненависти. От опустошённости. — Чего ты вообще привязался? Что ты вообще хочешь?

Стас посмотрел. Долго. Секунда. Две. Три. Синие глаза — без маски. Без прищура. Без «хорошая девочка». С тем, что было вчера — в Ковчеге, когда охранники держали его за руки и он сказал — «если только вместе с тобой». С тем, от чего у неё — сердце лопалось.

— Я? — он сказал. Голос тихий. Хриплый. Без иронии. Без игры. — Всего лишь одно.

Пауза.

— Быть единственным.

Тишина.

В кабинке туалета. Двое. В тесноте. В запахе секса, алкоголя и дешёвого мыла. Красная точка камеры — моргала. Свет — мертвенно-белый, отражался в его синих глазах.

Единственным. Не — «моим». Не — «твоим».

 

Единственным.

 

Для него — это одно и то же. Быть единственным — значит уничтожить всех остальных.

 

Влада. Марину. Весь мир.

 

Чтобы осталась только — она. И только — он.

И самое страшное — не то, что он этого хочет. Самое страшное, что часть меня — тоже.

Она молча отодвинула щеколду. Открыла дверь кабинки. Вышла. Не обернулась. Умылась. Ледяной водой. Поправила хвост. Промокнула лицо бумажным полотенцем.

И ушла. Через дверь. В коридор. В вип-зал. К Владу. К его руке на плече. К его карим глазам. К его теплу.

Влад сидел. На диване. Минералка — в руке. Карие глаза — подняты на неё. С вопросом. С заботой.

— Всё хорошо? — он спросил.

— Да, — Лиза сказала. Села рядом. Его рука — снова на плечо. Тёплая. Тяжёлая. Она не отодвинулась. Откинулась к нему — к его боку, к его теплу. Закрыла глаза. На секунду. На одну.

Влад — не знает. Не знает, что я — только что...

 

За стеной. В кабинке. С братом его друга. Пока он — звал моё имя.

Я — чудовище. Хуже Стаса. Стас хотя бы — честен в своей болезни.

А я улыбаюсь Владу — с запахом другого мужчины на коже.

Стас вернулся. Через минуту. Сел. В кресло. Спокойно. Телефон — в кармане. Синие глаза — на Лизе. На руке Влада. На её плече.

И — улыбнулся.

Ей.

Только ей.

Той улыбкой. Кривой. С ямочкой. С разбитой губой. С кровью. С победой.

«Быть единственным.»

Данил смотрел. На Стаса. На Лизу. Тёмно-карие глаза — прищурены. С тем выражением, которое говорило: он — всё понимает. Не знает — деталей. Но понимает — суть. Одна кровь. Один инстинкт.

Он — допил пиво. Поставил стакан. Посмотрел на Влада. На Стаса. И — промолчал.

Влад отвёз её домой. Как вчера. Гелендваген. Джаз. Мята. Поцеловал у подъезда. Мягко. Тепло. Губы — как обещание. Как — «завтра — снова». Она ответила. Коротко. С привкусом — вины. С привкусом — Стаса. С привкусом — кафеля туалета. С привкусом — чудовища, которым она стала.

Поднялась. Без лифта. Открыла дверь. Вошла. Закрыла. Прислонилась спиной к двери. В темноте.

Телефон.

Два сообщения.

Красный флаг.

«Единственным. Или — никому.»

Второе — видео. Прикреплённый файл. Три минуты сорок две секунды. Превью размытое — белый кафель, его тёмные волосы, её чёрная водолазка.

 

Он прислал. Мне.

 

Не Владу. Мне. Чтобы я знала. Чтобы я помнила. Чтобы каждый раз, когда Влад положит руку мне на плечо, я — вспоминала.

 

Что видео — существует. Что Стас — может в любую секунду. Что — единственный способ его остановить...

...это — отпустить Влада.

Или отпустить — себя.

Она не открыла видео. Не скачала. Не удалила. Просто — смотрела на превью. В темноте. С телефоном в руке.

Она положила телефон на пол. Экраном вниз. Легла. На кровать. На спину. Потолок. Трещина. Паутина.

И в темноте — тихо, как капли по стеклу — заплакала.

Не от боли. Не от обиды. От усталости.

А в тёмной квартире — на другом конце Новосибирска, Стас Ковалёв сидел на полу. У стены. С телефоном. Смотрел — на экран. «Доставлено».

Открыл таблицу.

Новая строчка.

Напечатал:

«Промежуточная цель: устранить Власова. Метод: компромат (видео). Статус: активен. Дедлайн: 48 часов.»

Пауза.

Стёр.

Напечатал:

«Единственный. Или — никто.»

Не стёр.

Сохранил.

Серебряная змея с изумрудными глазами — лежала на его ладони. Цепочка — свисала между пальцами. Зелёные глаза кулона — блестели. В темноте. Как два маленьких маяка.

Он сжал кулон. В кулаке. До боли. До белых костяшек. До вмятины на ладони.

И — не разжал.

 

 

Глава 11. Мешок с говном

 

Лиза стояла на балконе босиком, в старой футболке, которая доставала до середины бёдер. Сигарета — тлела между пальцами. Дождь — мелкий, нудный, майский, сыпал по перилам, по асфальту внизу, по крышам гаражей, по лужам, в которых отражалось серое, плоское, мёртвое небо.

Она смотрела на капли, как они скатываются по ржавым прутьям, собираются на кончиках, падают. Одна за другой. Ровно. Ритмично.

Грязная.

Я грязная.

Не снаружи. Снаружи я мылась. Сорок минут. Горячей водой. Мочалкой. До красных полос на рёбрах. До содранной кожи на бёдрах. Тёрла и тёрла, а запах его — не уходил.

Не запах. Ощущение. Его руки на моих бёдрах. Его зубы за ухом. Его дыхание в мою шею. Его «тсссс», когда Влад стоял за дверью.

И я не остановила. Я не крикнула: «Влад, я тут, уходи». Я закусила кулак и кончила. Пока звал моё имя.

Она затянулась глубоко. Дым — горький и сухой, заполнил лёгкие. Выдохнула в дождь, в серость, в ничто.

Я мерзкая. Не Стас

—

мерзкий. Я. Он хотя бы не притворяется. А я... я улыбаюсь Владу. Целую Влада. Сижу под его рукой

—

с запахом другого мужчины под водолазкой.

Я хуже Стаса.

Она докурила, затушила бычок о мокрые перила. Шипение. Дымок. Щелчком отправила вниз, в лужу. Достала вторую. Прикурила. Телефон на подоконнике за дверью балкона — молчал. Два сообщения, вчерашних, непрочитанных, неудалённых.

«Единственным. Или — никому.»

 

И видео.

Я должна порвать с Владом. Он — хороший. Он — тёплый. Он — не для меня.

А хороший ли он? Гелендваген. Ковчег — его. Геннадий подчиняется одному кивку. Влад не просто боксёр. Влад не просто друг Данила.

И всё равно. Хороший или нет, он не заслуживает этого. Не заслуживает — Лизу, которая трахается в кабинке пока он ищет её за дверью.

Она решила. Твёрдо. С тем спокойствием, которое приходит не от силы — а от отсутствия вариантов. Как — когда на счётчике ноль. Как — когда в кармане последняя сигарета.

Порвать с Владом. Уволиться из Ковчега. Не злоупотреблять чужой добротой. Не злоупотреблять чужим

—

теплом.

Прежде чем смена. Прежде чем Влад. Прежде чем — разговор, от которого тошнота ещё с утра не проходила, Лиза пошла в парк. С футляром. С маминой скрипкой.

Потому что перед тем как резать, нужно услышать музыку. Потому что скрипка — единственное, что осталось чистым, не тронутым, не загаженным ни Стасом, ни видео, ни шестой комнатой, ни кабинкой туалета. Скрипка пахла мамой. Канифолью. Деревом. Лаком. Той жизнью, которая была — до.

Парк был мокрым и майским. Тополя шелестели. Лужи блестели на дорожках. Скамейки — влажные. Голуби — клевали крошки у урны. Мамочки с колясками торопились мимо.

Лиза встала у своего фонаря — привычного, третьего от входа, с чугунной ножкой и облезлой краской. Открыла футляр. Достала скрипку. Тронула струны. Подстроила. Провела смычком по канифоли привычно, ритуально, как священник облачается перед службой.

И заиграла.

Не Мэнселла. Не Шора. Не Баха. Что-то своё. Без названия, без нот, без партитуры. Просто то, что было внутри. То — что скопилось за ночь, за две ночи, за все ночи с тех пор, как Стас Ковалёв вошёл в Флёр и купил одиннадцать чёрных орхидей.

Смычок — лёг на струны тяжело. Низкая нота, густая, как дым, как туман над рекой, как голос того, кто устал кричать — и теперь говорит шёпотом. Мелодия — медленная, ползущая, с тем надломом, который бывает, когда человек плачет без слёз. Когда горло сжимается, а глаза сухие. Когда тело — хочет разрушиться, а разум не позволяет.

Пальцы левой руки — бегали по грифу быстро и точно, с той яростью, которая в обычной жизни пряталась под водолазкой, под улыбкой. Здесь — на струнах, она выходила вся — целиком, без фильтра и без маски.

Мама. Ты играла эту скрипку каждый вечер после ужина. Папа слушал на диване. А я лежала на ковре и смотрела на твои пальцы и думала: когда-нибудь я тоже буду так. Играть

—

чтобы мир замолчал. Чтобы всё ушло. Чтобы осталась только музыка.

Мелодия набирала высоту, поднималась, как птица с мокрых веток — тяжело, через усилие, через боль в пальцах от содранных костяшек, через жжение в глазах от бессонницы. Выше. Выше. До тонкой, звенящей ноты, на которой воздух дрожал, как стеклянная нить.

Прохожие останавливались. Кто-то бросал монеты в открытый футляр. Кто-то — стоял с зонтом и слушал. Женщина в бежевом плаще вытирала глаза. Старик на мокрой скамейке снял шляпу. Лиза не видела их. Она была внутри — в музыке, в том единственном месте, где Стас не мог достать — где видео не существовало, где кабинка не воняла дешёвым мылом, где она была не Лизой, а чем-то бо́льшим.

Финальная нота повисла — долгая и тонкая, как крик без звука, как нить, которая вот-вот порвётся, но ещё терпит.

И тишина.

Смычок опустился. Лиза — открыла глаза. Ресницы мокрые — не от дождя. В футляре лежали монеты и две скомканные купюры. Немного. Честные.

Чистые деньги. Не «хорошая девочка». Не восемьдесят тысяч за минет в туалете Флёра. Мамины.

Она убрала скрипку бережно — в футляр, закрыла замки, подняла воротник куртки, закурила.

И пошла.

Влад заехал без четверти три. Чёрный Гелендваген мягко причалил к бордюру. Стекло опустилось. Карие глаза. Улыбка — широкая, тёплая, с морщинками.

Не улыбайся мне так, Влад. Не надо. Ты делаешь только хуже.

Лиза затушила сигарету — бросила в урну, открыла дверь и села. Кожа. Мята. Джаз. Всё на месте — всё нормально, всё в последний раз.

Она не пристегнулась. Сидела с руками на коленях — пальцы сцеплены крепко, до белых костяшек.

Влад — не тронулся. Ждал. Карие глаза уже сканировали — быстро, профессионально, как боксёр перед боем считывает стойку противника. Он видел бледность. Видел синяки под глазами. Видел сцепленные пальцы. Видел, что что-то случилось.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Влад, — Лиза сказала. Голос ровный, тихий, с тем спокойствием, которое стоило всю ночь на мокром балконе с сигаретами и слезами.

Он повернулся полностью, всем корпусом. Карие глаза на ней — внимательные и серьёзные, с той тяжестью, которая бывает у людей, привыкших к плохим новостям.

— Влад, мы не должны больше общаться.

Тишина.

Джаз играл. Саксофон — мягкий и обволакивающий, как ирония вселенной — красивая музыка для уродливого разговора.

Влад напрягся. Физически. Лиза увидела — как мышцы на его предплечьях дёрнулись, как пальцы на руле сжались, как челюсть стала квадратной.

— Что случилось? — он спросил. Голос — низкий, тихий, контролируемый, с тем усилием, с которым человек сдерживает шторм.

— Я не могу сейчас. Ты хороший человек, но я...

Не могу. Не могу сказать

—

почему. Не могу сказать, что вчера в кабинке, пока ты звал моё имя...

— Из-за Стаса? — Влад перебил. Карие глаза потемнели до чёрного, с тем огнём, который Лиза видела вчера, когда он смотрел на Стаса. — Что он сделал?

— Нет, нет, это не из-за Стаса.

— Ты врёшь, — он сказал. Просто — без вопроса, как факт. Как «солнце на западе». Как человек, который умеет считывать ложь по глазам, по жестам, по дыханию.

Лиза промолчала. Пальцы сжались сильнее, до хруста.

— Что между вами было помимо того видео с минетом? — Влад сказал громко, отчётливо, по слогам. Каждое слово как камень, брошенный в стекло.

Лиза сжалась. На секунду. Физически. Плечи вверх, подбородок вниз — как ребёнок, которого ударили не рукой, а словом.

— Влад, прости, правда. Я не хочу об этом говорить. Я уволюсь из Ковчега.

Он молча смотрел. Секунду. Две. Карие глаза — прищуренные, тяжёлые, с тем давлением, которое Лиза чувствовала на коже, как ветер перед грозой.

— Что. Между вами. Было? — он повторил по слогам, медленно. Каждый слог — как гвоздь в крышку гроба.

Лиза выдохнула — устало, коротко, как человек, который устал врать, устал прятать, который просто хочет, чтобы кончилось.

— Я сосала ему за деньги, Влад.

Тишина.

Саксофон играл мягко, нежно. Как издевательство.

Лицо Влада изменилось. Не сразу — медленно, как фотография, которую опускают в проявитель. Сначала удивление. Потом понимание. Потом боль. Потом ярость. Потом что-то четвёртое — чему не было названия. Что-то тёмное и глубокое — как омут, в который нельзя смотреть.

— Я шлюха, Влад, — Лиза продолжила. Голос ровный, мёртвый, как диктор, зачитывающий приговор. — Я работала в Ромео. Это бордель и..

— Я знаю, что такое Ромео, — он перебил. Резко — с тем тоном, от которого воздух в салоне стал тяжелее. Провёл рукой по волосам — коротким, жёстким, боксёрским. Ладонь большая, тяжёлая — по затылку, с тем жестом, с которым мужчины сдерживают себя от того, чтобы ударить руль.

— Не трать на меня своё время, — Лиза сказала, и голос дрогнул против воли. Горло сжалось, глаза защипало. — Мне жаль, что всё так получилось.

Она всхлипнула. Один раз. Коротко. Зло. Как от пощёчины.

Влад перехватил её руку. Быстро, крепко. Его большая ладонь — накрыла её кисть целиком. Тёплая, тяжёлая, с набитыми костяшками по её пальцам.

— Лиза, — он сказал тихо и серьёзно. — Не увольняйся с Ковчега. Работай.

Он сказал это так... так, будто если я уволюсь, то снова вернусь в Ромео. Снова на колени. Снова за деньги. Он не сказал «я не осуждаю». Не сказал «мне всё равно». Он сказал «работай». Потому что для него Ковчег — это спасательный круг, который он бросил мне. А я хочу

—

его утопить.

— Я думаю, это будет неправильно, — Лиза сказала тихо, с тем упрямством, которое было единственным, чего она не стыдилась. — Я отработаю сегодня и всё.

Влад — отпустил её руку. Откинулся спиной к сиденью. Челюсть — стиснута. Скулы белые. Карие глаза — горели. Не теплом — огнём. Тем, от которого Лиза впервые испугалась его.

— Чёрт возьми, Лиза, — он сказал сквозь зубы. — Да ты вся шуганая. Это он тебя запугал?

— Нет. Нет, не он. Не он, правда.

Ложь. Конечно он. Конечно Стас. Видео на бачке унитаза. «Порвёшь все общение, или я покажу ему уже

—

своё порно».

— Пристегнись, — Влад сказал коротко и резко, как приказ — не как просьбу. Не как вчерашний мягкий Влад. Другой. Тот, который знает — что такое Ромео. Тот, которому принадлежит Ковчег. Тот, с Гелендвагеном и друзьями, которые решают проблемы одним рукопожатием.

Машина — рванула резко. Шины — по мокрому асфальту. В другом направлении. Не к Ковчегу.

— Куда мы? — Лиза спросила, и голос сорвался, тонкий, испуганный.

— Надо было давно это сделать.

— Что ты делаешь?

Он не ответил.

Лиза смотрела в окно. Улицы, перекрёстки, светофоры. Мокрый Новосибирск пролетал за стеклом — размытый и серый, как акварель, которую залили водой. Она узнавала маршрут. Улица за улицей, поворот за поворотом.

Он едет к Стасу. Он едет к Стасу.

Нет. Нет, нет, нет.

— Влад, не надо, правда, не надо, — Лиза затряслась. Буквально. Руки, колени, голос. Всё дрожало — как предчувствие беды, затопившее тело горячей, кислой волной. — Пожалуйста. Не надо.

Гелендваген свернул на знакомую парковку. Многоэтажка Стаса. Мокрый асфальт. Лужи. Чёрная Камри стояла слева у третьего столба, с лобовым стеклом, уже новым — снова тонированным.

Камри. Его Камри.

— Чёртов маленький сопляк, — Влад сжал зубы. Челюсть — каменная, карие глаза — чёрные, руки на руле побелели.

И в следующую секунду — Гелендваген набрал скорость.

Не на дорогу.

На Камри.

Две с половиной тонны стали, хрома и ярости врезались в бок чёрной Тойоты на скорости, от которой мир дёрнулся влево — и Лиза ударилась виском о стойку.

Грохот — оглушительный. Металл по металлу. Стекло — взорвалось осколками. Камри сдвинулась на полтора метра боком по мокрому асфальту. Сигнализация — завизжала истерично, надрывно, как сирена, как крик, как женщина, которую бьют.

Камри — вмятая. Правый бок сплющен. Дверь вдавлена внутрь. Зеркало оторвано, висит на проводе. Боковое стекло разлетелось по асфальту — блестящей крошкой.

— Боже, Влад! — Лиза закричала, голос высокий, сорванный. Она никогда не видела Влада таким. Никогда не видела эти карие глаза — чёрными. Никогда не видела его руки такими — не мягкими, не тёплыми, а каменными, боевыми. — Что ты делаешь!?

Влад не ответил. Потянулся к бардачку. Открыл. Щелчок.

И достал пистолет.

Чёрный. Тяжёлый. Матовый. С тем блеском — который бывает у вещей, привыкших к рукам. Не новый, не из магазина. Рабочий. Тот, которым стреляли, и не раз.

Господи. У него есть пистолет. Пистолет. В бардачке. Между салфетками и документами на машину. Как нормальная вещь. Как зажигалка. Как жвачка.

Обычный боксёр с пистолетом в бардачке.

Деееерьььмооо.

Влад вышел из машины с пистолетом вдоль бедра. Правая рука — опущена, спокойная и тяжёлая, как у человека, для которого пистолет не угроза, а инструмент. Как молоток. Как вещь, которую берут — когда надо починить что-то сломанное.

Лиза вылетела следом.

— Влад! — она кричала, голос срывался, ноги скользили по мокрому асфальту, кеды с дырками шлёпали по лужам. — Влад, стой!

Он не остановился.

Дверь подъезда распахнулась изнутри с грохотом, как от пинка.

И Стас вылетел на улицу.

В чёрных джоггерах, в белой майке. Волосы растрёпанные, глаза синие — прищуренные, бешеные и весёлые одновременно. В руках — ничего. Он выбежал на звук, на визг сигнализации, на грохот удара. Увидел Камри — вмятую, Гелендваген с помятым бампером, Влада с пистолетом.

И улыбнулся. С ямочкой.

— Власов, — он протянул, голос ленивый, хриплый, с тем весельем, от которого у Лизы кровь стыла в жилах. — Недолго же ты держался для неё хорошим мальчиком.

Влад не ответил.

Он кинулся. Два шага — быстрых, тяжёлых, как медведь, которого разбудили посередине зимы. Пистолет — зажат в правой руке обратным хватом, как кастет. Левая рука вперёд — схватила Стаса за грудь, за белую майку, и снёс.

Буквально. Снёс с ног. Как грузовик сносит столб. Стас отлетел спиной на асфальт. Мокрый. Лужа разлетелась веером. Белая майка — по воде. Голова ударилась о бордюр — глухо, тяжело. Влад залез сверху — коленями по бокам, как на ринге, как в тех подвалах, о которых они вчера смеялись. Только без перчаток, без правил, без судьи, который был пьянее зрителей.

Удар. Правой — в рёбра. Точный, тяжёлый, с тем звуком, от которого Лиза вздрогнула всем телом. Кость по кости. Мясо — по мясу. Глухой, мокрый хлопок.

Удар. Левой — в бок, под ребро. Стас выдохнул коротко и хрипло — тело дёрнулось под Владом, как собака, которой наступили на лапу.

Удар. Снова — в рёбра, с разворотом корпуса. Профессиональный. Поставленный. С той механикой, которая вбита в мышечную память годами на мешках, на лапах, на чужих телах.

Лиза визжала.

Она услышала свой визг как сквозь купол, как из-под воды. Далёкий, чужой — не её. Как будто кто-то другой — кричал её голосом, а она стояла на мокром асфальте в кедах с дырками и смотрела, как медведь ломает змею.

И Стас не пытался отбиться.

В этом был весь ужас.

Он — не закрывался. Не поднимал руки. Не пытался скинуть сто килограммов Влада с себя. Куда ему до тяжеловеса. Стас, восемьдесят пять максимум — против машины, созданной ломать челюсти.

Он смеялся.

Запрокинув голову — на мокром асфальте, в луже, с кровью на губе, на зубах, на подбородке. Синие глаза — горели бешено и весело, с тем безумием, от которого Лизе стало страшнее, чем от ударов.

— Влааадиииик, — он протянул сквозь смех, сквозь хрип, сквозь кровь. — Давай... покажи ей... кто ты на самом деле...

Удар — в скулу. Голова — мотнулась вправо. Кровь из носа по белой майке — алые капли на мокром асфальте.

— Ты, сука, не лезь к ней! — Влад орал между ударами. Голос не тёплый, не мягкий, не кофе с молоком. Другой. Низкий, хриплый, звериный, с тем рёвом, который бывает у людей, когда внутри рвётся что-то, державшееся годами. — Не смей! Не подходи! Не трогай!

— Она моя, — Стас сказал тихо и спокойно — с улыбкой, с кровью на зубах. Синие глаза — смотрели прямо в карие снизу вверх, из лужи, как из ада. — И я буду лезть к ней, когда сочту нужным.

Удар.

— Заткнись! — Влад заорал и врезал в челюсть.

Точно. Страшно. С тем звуком, от которого Лиза физически почувствовала, как что то хрустнуло. Голова Стаса — дёрнулась влево резко, как от хлыста. Глаза закатились на секунду. Тело обмякло.

Лиза завизжала. Не визг — крик. Из глубины, из живота, из того места, где жило всё, что она не могла, не хотела, не позволяла себе чувствовать.

— Боже, Влад, пожалуйста, хватит! — она подлетела, маленькая, бледная, в мокрой куртке, в кедах с дырками. Схватила его за руку — за правую, за ту, в которой пистолет был зажат рукояткой вперёд, как кастет. Её пальцы — маленькие, белые, ледяные, обхватили его запястье. Физически — не могла удержать. Он мог одним движением стряхнуть её, как насекомое. Но она держала. Вцепилась клещами. Корнями в камень.

— Ты же убьёшь его! Хватит! Пожалуйста!

Её всю трясло. Руки, губы, голос, подбородок. Мелкая, отвратительная, неконтролируемая дрожь — как у собаки, которую ударили и которая не знает, бежать или остаться.

Влад — дёрнул головой на неё. Резко, с разворота. Карие глаза — чёрные, горящие — и Лиза увидела в них не того Влада, которого знала.

Не мяту. Не джаз. Не мягкую улыбку. Не морщинки у глаз.

Зверя.

Того — из подвалов. Того — с ринга. Того — которого Стас хотел ей показать. «Покажи ей, кто ты на самом деле.» И Влад показал.

Он резко направил пистолет. В лоб Стаса.

Дуло — чёрное, круглое, бездонное, в тридцати сантиметрах от синих глаз.

Стас — лежал на спине в луже. Белая майка — алая. Лицо в крови. Губа — разбита заново. Скула синяя. Глаза — открытые, спокойные, с улыбкой, с ямочкой. Смотрели в дуло как в зеркало.

Без страха.

Он не боится. Он не боится.

 

Пистолет в лоб

—

а он улыбается.

Лиза — схватила руку Влада обеими ладонями. Повисла на нём всем весом. Пятьдесят с копейкой килограмм — против ста, но она тянула вниз дуло, прочь от синих глаз, прочь от белой майки, прочь от улыбки с кровью.

— Хватит! — слёзы по щекам, горячие, быстрые. — Пожалуйста! Хватит!

Влад помедлил. Секунду. Две. Три. Дуло дрожало мелко, тонко. Палец на спусковом крючке побелел.

И опустил.

— В следующий раз — я убью тебя и меня не остановит даже то, что ты брат моего друга, — он сказал тихо, ровно, без крика, без ярости. С тем спокойствием, от которого Лизе стало холоднее, чем от дождя. Потому что крик — это эмоция. А спокойствие — это решение.

Он встал с Стаса резко, как сбросил тяжесть. Посмотрел на свои руки. Набитые костяшки содраны. Кровь — его, чужая, смешанная. Красная вода стекала по пальцам в лужу.

Посмотрел на Лизу.

И она увидела. В карих глазах. Не ярость.

Разочарование. В себе.

Тяжёлое и горькое — как осадок на дне стакана. Как человек, который обещал себе никогда больше — и снова сломал обещание. Который хотел быть мягким, тёплым, мятным — и не смог. Потому что внутри — подвал. Внутри — ринг. Внутри кулаки, кровь и тот — кто не щадит.

Он не хотел, чтобы я это увидела. Он прятал. Джаз. Мята. Минералка. Он строил стену. А Стас

—

одной фразой её снёс. «Покажи ей, кто ты на самом деле.»

И Влад показал.

Он резко сел в Гелендваген. Дверь хлопнула. Двигатель — взревел. Шины по мокрому асфальту. И уехал. Быстро. Не обернувшись. Оставив тишину и сигнализацию Камри, которая всё ещё визжала.

Лиза стояла на мокром асфальте в луже. Дождь — сыпал по волосам, по плечам, по рукам.

Стас лежал на спине. Белая майка — красная. Лицо разбитое. Синие глаза — открытые, смотрели в серое небо. Дождь падал ему на лицо, на скулы, на губы. Он не моргал. Просто лежал, как тряпичная кукла — которую бросили на полу.

Она подошла. Нагнулась. Протянула руку.

— Вставай.

Он посмотрел снизу вверх. Синие глаза — в серые. С кровью на ресницах. С дождём на скулах.

И взял. Её руку. Маленькую, ледяную. Его пальцы — горячие, с татуировками и бинтом, обхватили её ладонь.

Она потянула. Он встал тяжело — с хрипом, одной рукой схватился за бок. Рёбра. Влад бил точно.

— Вот, — Лиза сказала, голос хриплый, мокрый, с дрожью. — Вот чего ты добился, Стас.

Она всхлипнула.

И разрыдалась.

Не тихо. Не красиво. Не как в кино — где героиня роняет одну слезу по щеке и выглядит трагически-прекрасной. Уродливо. Громко. С всхлипами, с соплями, с тем воем, который идёт из живота, из того места, где скопилось всё. Все ночи. Все кабинки. Все «хорошая девочка». Все «катись нахуй». Все видео. Все ножи. Вся боль — которую она прятала под водолазкой, под улыбкой, под «нет, правда, чёрт с ним» — и больше не могла.

Плотина лопнула.

Стас стоял перед ней. В мокрой красной майке, с разбитым лицом, с кровью на подбородке. И смотрел на неё — на то, как она плачет.

И что-то — менялось в его лице.

Медленно — как тень от облака по полю. Сначала улыбка с ямочкой дрогнула. Потом углы губ — опустились. Потом прищур исчез. Брови — поднялись. Синие глаза расширились на миллиметр, на два.

Удивление. Настоящее. Живое, человеческое. Как ребёнок, который сломал игрушку — и впервые увидел, что внутри не механизм, а сердце.

А потом — непонимание. Чистое, абсолютное, написанное на разбитом лице крупными буквами. Как человек, который впервые столкнулся с чем-то — что не укладывалось ни в одну строчку, ни в одну графу, ни в один алгоритм.

— Ты чего ревёшь? — он спросил. Тихо, хрипло, с тем тоном, с которым никогда не говорил при ней. Без иронии, без игры, без «хорошая девочка». Просто вопрос. Растерянный. Стас Ковалёв, стоит в луже — и не знает, что делать.

— Я порвала с Владом, доволен? — она выплюнула сквозь рыдания, сквозь сопли, сквозь дождь. Голос — срывался на каждом слове.

— Безусловно, — он улыбнулся. Автоматически, рефлекторно, как мышца, которая сокращается без команды мозга. Ямочка. Кровь на зубах. Привычная маска.

И Лиза взорвалась.

— Только и ты, прошу тебя, — она сказала тихо, сквозь слёзы, голосом дрожащим и ломким, как стекло, которое вот-вот. — Не подходи больше ко мне.

Стас моргнул. Улыбка замерла, как кадр на паузе.

— Успокойся.

И плотину снесло окончательно.

— ЗАТКНИИИИСЬ! — Лиза толкнула его в грудь обеими ладонями — маленькими, мокрыми, ледяными, по белой майке, по крови, по мокрой ткани. Он качнулся назад на полшага.

— Заткнись! Заткнись! ЗАТКНИСЬ! — она била в грудь кулаками, маленькими, бессильными, с содранными костяшками. Била и рыдала — и не могла остановиться.

— Просто исчезни! Ты всё портишь! Ты всю мою жизнь в клочья разорвал!

Она захлёбывалась словами, слезами, дождём — всем одновременно. Как ребёнок, которого обидели так сильно, что он не знает — кричать или молчать, и делает всё одновременно.

— Хватит. Хватит. Ты исчезаешь, появляешься и ведёшь себя так, будто я — мешок с говном! Разрываешь этот мешок, танцуешь на нём ламбаду, а потом поднимаешь и удивляешься: какого чёрта мешок порван?!

— И хочешь, чтобы я что — снова в рот тебе смотрела?!

Стас стоял. Не двигался. Не отступал. Не перехватывал её руки. Не останавливал. Просто стоял и принимал удары. Маленькие, бессильные. Которые были больнее, чем кулаки Влада.

Синие глаза — открытые, растерянные, с тем выражением, которого Лиза никогда не видела. Никогда. Ни в Ромео, ни в лесу, ни в кабинке.

Растерянность. Настоящая. Живая, человеческая. Стас Ковалёв, стоял в луже с разбитым лицом и не знал, что сказать.

— Лиза...

— ХВАТИТ! — она отскочила на шаг, задыхаясь. Лицо красное, мокрое, распухшее. Глаза серые, горящие, бешеные, с болью, которую больше невозможно было прятать.

— Хватит! — тише, голос ломался, как ветка под снегом. — Ты видишь только себя! Вот и сделай одолжение — исчезни! И дай мне спокойно дожить эту грёбаную жизнь!

Она стояла в дожде — маленькая и мокрая, с кедами — полными воды, с глазами, из которых лилось всё, чем она давилась последнее время.

Стас смотрел на неё долго. Синие глаза — без маски, без прищура.

— Я никуда не исчезну, — он сказал. Тихо, хрипло. Без улыбки. Без ямочки. Без игры.

Лиза всхлипнула последний раз, коротко и зло. Вытерла лицо рукавом куртки. Нос красный, глаза опухшие, подбородок дрожал.

— Тогда будь готов к тому, — она сказала голосом тихим и сломанным, но ровным, с тем спокойствием — которое приходит после шторма, когда уже нечего терять, когда берег размыт, а лодка на дне, — что я больше не играю в твои игры.

Она развернулась.

И пошла. Прочь. По мокрому асфальту, по лужам, с сигаретой, которую достала на ходу мокрыми пальцами и прикурила с третьей попытки.

Она шла по Новосибирску — по мокрым тротуарам, мимо домов, мимо магазинов, мимо людей с зонтами, которые оборачивались на бледную, мокрую, зарёванную девочку с сигаретой между пальцами.

Одну за одной за одной.

Дым в дождь, в серость, в ничто.

Мне гадко. Гадко от себя. От своих поступков. От своих желаний.

Я трахалась с Стасом в кабинке, пока Влад звал моё имя. А потом

—

я села под его руку и улыбнулась.

И Влад — не знал. А сегодня я призналась, что сосала за деньги. И Влад — поехал бить Стаса. Потому что подумал, что Стас меня запугал.

А правда в том — что я сама. Сама — пришла в Ромео. Сама — встала на колени в шестой комнате. Сама — раздвинула ноги на столе в лесу. Сама — подставилась в кабинке. Сама. Всё сама.

Стас — змея. Но я открыла клетку. Я — впустила змею. И теперь удивляюсь, что она жалит.

Она шла и курила — одну за одной. Пачка пустела. Пальцы жёлтые от никотина. Губы сухие. Глаза пустые.

Лиза остановилась у светофора. Красный. Машины проносились мимо по мокрой дороге, поднимая брызги. Она стояла. Сигарета догорела до фильтра, обожгла пальцы. Она не почувствовала.

Достала последнюю. Прикурила.

«Я никуда не исчезну.» Он сказал это без улыбки. Без ямочки. Без игры. Впервые. Впервые за всё время Стас Ковалёв

—

сказал что-то без маски.

 

Но мне всё равно. Мне должно быть всё равно.

Должно.

Зелёный свет. Она перешла медленно, как человек, которому некуда торопиться. Потому что впереди не Ковчег, не академия, не Влад, не Стас. Впереди — пустая квартира с трещиной на потолке, с паутиной, с маминой скрипкой в футляре, с тишиной.

Она шла по Новосибирску. Одна. Мокрая. С пустой пачкой в кармане. С тишиной в голове.

А на мокром асфальте у многоэтажки — Стас Ковалёв стоял в луже, с кровью на губе, с вмятой Камри за спиной. И смотрел ей вслед.

Долго. Пока её маленькая фигура не растворилась в дожде.

Он стоял с пустыми руками и чувствовал холод.

Не асфальта. Не дождя.

Свой.

 

 

Глава 12. Павловская собака и её демон

 

Сергей Михайлович Сорокин откинул голову назад в кресло, прикрыл глаза и позволил себе раствориться в ощущениях. Две девушки — одна рыжая, одна тёмненькая, обе моложе его дочери — работали слаженно, как механизм, отточенный практикой. Языки сплетались, менялись, скользили.

Он не помнил, как их зовут. Не помнил, откуда они. Помнил только номер в телефоне агентства и то, что за час с двумя выходило сорок тысяч. Недорого для ректора с государственной зарплатой и негосударственными доходами.

Телефон зазвонил.

Сорокин выругался сквозь зубы. Потянулся к столу, посмотрел на экран. Номер незнакомый. Подумал сбросить. Но что-то — то ли интуиция, то ли привычка чиновника, живущего на два кошелька, — заставило поднять трубку.

— Слушаю, — он ответил раздражённо. Девушки не остановились. Рыжая подняла глаза, вопросительно, и он махнул рукой — продолжайте.

— Сергей Михайлович, — голос в трубке был молодым, ленивым и абсолютно спокойным. С той интонацией, с которой спрашивают время у прохожего. — Такой культурный человек. Человек искусства. А чем сейчас занимаетесь?

Сорокин напрягся. Пальцы на подлокотнике сжались.

— Кто это?

— Какая разница, кто я.

Пауза. Короткая, рассчитанная.

— Важнее, что сейчас делаете вы. Девочки в два с половиной раза младше вас. Что бы сказала на это ваша жена? А ассоциация?

Кровь отхлынула от лица Сорокина. Он рывком выпрямился, толкнув рыжую коленом. Она отпрянула, обиженно потирая подбородок.

— Где ты? — Сорокин прошипел, озираясь.

Кабинет. Жалюзи — опущены. Дверь закрыта на замок. Камера? Какая камера? Он же сам приказал демонтировать видеонаблюдение в этом кабинете три года назад.

— Помашите ручкой в камеру, — голос сказал с улыбкой, которую Сорокин услышал, даже не видя лица. — Честно говоря, от этого вида блевать тянет.

Сорокин оттолкнул девушек обеими руками. Грубо, зло, без церемоний. Тёмненькая ударилась плечом о стол. Рыжая села на пол, растерянная, с размазанной помадой.

— Что ты хочешь?

Голос в трубке стал жёстче. Тот же тон, та же лень, но под ней — сталь. Тонкая, холодная, с заточкой, которую чувствуешь не ушами, а позвоночником.

— Я хочу, чтобы вы восстановили одного студента. И, — чуть пауза, как вдох перед выстрелом, — приняли нового. Либо видео, где ректору отсасывают две шлюхи, будет гулять по всей академии.

Тишина.

Сорокин слышал своё дыхание. Слышал, как рыжая девушка шуршит одеждой, натягивая платье. Слышал, как часы на стене тикают ровно и безразлично.

— Кого восстановить? — он спросил тихо, с тем голосом, с которым люди подписывают капитуляцию.

— Елизавету Светловскую. Полный курс. Стипендия. Никаких хвостов. Никаких выговоров. Чистый лист. И, Сергей Михайлович...

— Что ещё?

— Артём пусть передаст ей привет. Лично. С улыбкой. Понятно?

Щелчок. Гудки.

Сорокин сидел в кресле с расстёгнутыми брюками, с телефоном в мокрой ладони, и смотрел в потолок. Девушки собирали вещи молча. Дверь щёлкнула. Они ушли.

А Сорокин всё сидел. И думал, как человек, который впервые в жизни понял, что его кабинет — не крепость, а аквариум.

Лиза лежала на спине и смотрела в потолок.

Трещина. Та самая. От угла к люстре, похожая на молнию, замершую на полпути. Она знала каждый изгиб этой трещины. Знала, где она раздваивается, где становится тоньше, где штукатурка отслаивается чуть сильнее и видна серая бетонная подложка. Знала, потому что смотрела на неё каждое утро. Каждый вечер. Каждую ночь, когда не могла заснуть.

Вчера она не пошла в Ковчег. Не позвонила Геннадию. Не написала Владу. Просто легла на кровать в мокрой одежде, не сняв кеды, и провалилась в сон без сновидений. Чёрный, плотный — как вата, забитая в уши. Тело отключилось раньше, чем голова успела начать перемалывать вчерашнее. Мокрый асфальт. Кровь на белой майке. Синие глаза — без маски. Пистолет в бардачке. «В следующий раз я убью тебя.»

Всё это было. Всё это правда. Это не кино. Это моя жизнь.

Она скосила голову на часы. Девять пятнадцать. Раньше в это время она уже сидела бы в аудитории — с карандашом в руке, с запахом масляной краски и скипидара в ноздрях, с голосом Аркадия Петровича, монотонно бубнящим про Караваджо. Раньше. До Стаса. До видео. До кирпича в лобовое. До «я тебя везде найду».

Раньше. Смешное слово. Как будто «раньше» — это другая девочка. С чистыми руками и чистой совестью. Та, которая не сосала за деньги. Та, которая не трахалась в кабинке туалета, пока её «парень» стоял за дверью. Та, у которой были родители. Была академия. Была жизнь.

Телефон на тумбочке зазвонил.

Лиза вздрогнула. Рефлекторно. Тело отреагировало раньше головы: сердце ухнуло вниз, пальцы сжались, дыхание сбилось. Потому что в последние недели звонки не несли ничего хорошего. Звонки — это Стас. Звонки — это «хорошая девочка».

Она посмотрела на экран. Номер определился. Был записан. Учебная часть Новосибирской художественной академии.

Что? Учебная часть? Зачем? Они уже отчислили меня. Сорокин подписал приказ. Я видела печать. Видела его лицо, когда он говорил «вы здесь больше не учитесь». Зачем звонить тому, кого выкинули?

Она взяла трубку.

— Алло.

— Елизавета Павловна? — голос женщины был нервным, торопливым, с тем тоном, с которым люди говорят, когда их заставили сделать что-то, чего они не хотят. — Это учебная часть Новосибирской художественной академии. Я... мы хотели бы принести свои извинения.

Лиза села на кровати. Медленно. Как человек, который не уверен, что проснулся.

— Извинения?

— Произошла ошибка, — женщина говорила быстро, глотая окончания, как человек, читающий по бумажке, написанной чужой рукой. — В вашем деле. Административная ошибка. Ваше отчисление было... преждевременным. Мы хотим... академия хочет восстановить вас на полный курс. С сохранением стипендии. Без задолженностей.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Тишина.

Лиза держала телефон обеими руками. Пальцы дрожали. Не от холода — от того, что мозг не мог обработать информацию.

— Вы... серьёзно?

— Абсолютно серьёзно, Елизавета Павловна. Ещё раз приносим извинения за неудобства. Мы... мы будем рады видеть вас сегодня на занятиях. Если это, конечно, удобно.

Она хотела сказать многое. Хотела спросить: а как же видео? А как же Артём с разбитым носом? А как же «позор академии», который Сорокин произнёс с таким отвращением, будто Лиза была пятном на его безупречном костюме?

Но не спросила.

— Хорошо. Я буду.

— Спасибо. Спасибо вам. Хорошего дня.

Гудки.

Лиза положила телефон на колени и просидела так минуту. Две. Три. Сердце стучало ровно и тяжело, как молоток по наковальне.

Как? Почему? Кто?

Влад? Он мог. Ковчег — его. Геннадий подчиняется одному кивку. У него есть связи, деньги, пистолет в бардачке. Он мог надавить на Сорокина.

Или — не Влад?

Она встала. Медленно, как человек, который разучился ходить и учится заново. Пошла в ванную. Зеркало. Лицо. Бледное, с синяками под глазами, с сухими губами, с красными прожилками на белках.

Выглядишь, как труп, который забыли похоронить.

Она умылась. Холодной водой. До покалывания в скулах. Натянула чистую водолазку, старые джинсы, кеды.

Взяла рюкзак. Карандаши. Блокнот. Мамину скрипку оставила — не сегодня.

И вышла.

Через полтора часа она бежала по парковке академии.

Бежала. Не шла — бежала. По мокрому асфальту — мимо машин, мимо велосипедов у стойки, мимо студентов с кофе в руках, которые оборачивались на бледную девочку с рюкзаком, летящую через лужи так, будто за ней гонятся.

За ней не гнались. Она гналась. За тем ощущением, которое вчера на мокрой парковке Стаса, среди крови и крика, казалось потерянным навсегда.

Марина стояла у входа, высокая, в каблуках и коротком плаще, с сигаретой между пальцами и телефоном в другой руке. Увидела Лизу. Сигарета замерла у губ. Тёмные глаза расширились.

— Какого...

Лиза врезалась в неё. Обняла. Крепко, отчаянно, с той силой, с которой тонущие хватаются за бревно. Рюкзак съехал с плеча. Сигарета Марины упала на ступеньку.

— Марин, — Лиза прижалась лбом к её плечу. Голос дрожал. — Меня восстановили.

— Что?

— Позвонили. Учебная часть. Сказали — ошибка. Восстановили. Стипендия. Полный курс. Чистый лист.

Марина обхватила её обеими руками. Тяжёлые духи, тёплая кожа, высокая, надёжная, как стена.

— Мать моя женщина, — Марина выдохнула над её макушкой. — Это как? Сорокин же... он же лично... приказ...

— Не знаю, — Лиза отстранилась, вытирая глаза рукавом. — Не знаю, Марин. Позвонили и сказали. Женщина чуть не плакала от нервов.

Марина прищурилась. Тёмные глаза — умные, цепкие, привыкшие к изнанке вещей.

— Кто-то надавил.

— Скорее всего.

— Влад?

Лиза молча покачала головой.

— Тогда кто?

— Марин, давай не сейчас.

— Лиз, если это он...

— Не сейчас, — Лиза сказала твёрже. Тот тон, который появился где-то между шестой комнатой Ромео и кирпичом в лобовое стекло чёрной Камри. — Сейчас я хочу зайти внутрь. Сесть за мольберт. Взять карандаш. И рисовать. Как нормальный человек.

Марина подняла сигарету с земли, затянулась, выдохнула в серое небо.

— Ладно. Пошли. Только предупреждаю: Артём ходит с пластырем на носу и рассказывает, что его сбила машина. Если его увидишь — не ржи.

Лиза усмехнулась. Впервые за два дня. Маленькая усмешка, кривая, болезненная, но настоящая.

Коридор академии встретил её так, как она ожидала.

Взгляды. Шёпот. Тишина, наступающая, когда она проходила мимо, и гул, вспыхивающий за спиной, как искры за спичкой.

«Это она... та, с видео...»

 

«Серьёзно? Её восстановили?»«Интересно, кому она на этот раз отсосала...»

Лиза шла прямо. Подбородок поднят. Спина ровная. Глаза — вперёд, в конец коридора, в дверь аудитории, за которой стоит мольберт, и мольберт не сплетничает.

Пусть смотрят. Пусть шепчутся. Пусть показывают пальцем. Мне плевать.

Но внутри было не «плевать». Внутри каждый шёпот ложился на кожу как ожог. Маленький, точечный, невидимый. Из тех, которые по отдельности ничего, а вместе — пожар.

Они видели видео. Все. Каждый. Парень с серьгой у окна. Девочка в розовой куртке. Аркадий Петрович с его Караваджо. Все видели. Все знают. Все смотрят и представляют. Мои губы. Мои руки. Мои колени на полу шестой комнаты.

И я не могу это стереть. Не могу отмотать назад. Не могу сделать так, чтобы этого не было. Потому что было. Всё было.

Они с Мариной остановились у дверей аудитории. Пара ещё не началась. Студенты толпились в коридоре, с кофе, с телефонами, с разговорами. Кто-то бросал на Лизу короткие взгляды. Кто-то — демонстративно отворачивался. Одна девочка с фиолетовыми волосами подмигнула сочувственно. Лиза кивнула ей, благодарно и коротко.

Я тут. Вернулась.

Но гордость твердит: тебя выкинули. А теперь впустили обратно. По чужой воле. Не по твоей. Ты стоишь тут не потому, что заслужила, а потому что кто-то за тебя решил. Кто-то, чьё имя ты не хочешь произносить.

Она закусила губу. До боли. До металлического привкуса.

Но я тут. И это главное.

Дверь холла открылась. Тихо, без скрипа, без хлопка. Просто — открылась.

И вошёл он.

Стас Ковалёв. Чёрное худи с белой надписью «MANIPULATOR» через всю грудь. Рюкзак за спиной. Джинсы. Кроссовки. Синие глаза опущены в телефон. Волосы чуть влажные — от дождя или от душа. На скуле вчерашний синяк, расплывшийся жёлто-фиолетовым пятном. Губа рассечена, подживает, с тёмной корочкой.

Но походка. Походка была другой.

Не той, к которой Лиза привыкла — хищной, развязной, с тем покачиванием, от которого женщины оборачивались, а мужчины отводили глаза. Нет. Сейчас он шёл — как тень. Тихо, невесомо, незаметно. Как человек, который намеренно убрал из себя всё, что притягивает внимание. Стёр ауру — выключил магнетизм, вывернул яркость на ноль.

Никто не обернулся.

Никто не посмотрел.

Студенты с кофе — продолжали болтать. Девочка с фиолетовыми волосами листала ленту. Парень с серьгой смеялся в телефон. Они не видели его. Он просачивался мимо них как вода через пальцы — был и не был одновременно. Тень — среди людей. Пятно на стене. Шум — среди шума.

Как он это делает? Как он может быть центром вселенной — и через секунду стать невидимым? Как человек, который вчера дрался на мокром асфальте, лежал в луже с кровью на зубах и смеялся в дуло пистолета, может войти в коридор академии и раствориться в толпе, как дым?

Сердце Лизы ухало. Бам. Бам. Бам. Тяжело, мерно, как барабан в грудной клетке.

Он прошёл мимо. В тридцати сантиметрах. Она почувствовала запах — знакомый, горьковатый, с нотой табака и чего-то пряного, что оседало на коже и не смывалось мылом.

И не взглянул.

Ни на секунду. Ни краем глаза. Ни мышцей на лице. Синие глаза — в телефоне. Пальцы — по экрану. Губы — сжаты, с корочкой на трещине.

Прошёл и свернул за угол.

Лиза стояла. Сердце. Бам. Бам.

— Это сейчас было то, что я думаю? — Марина выдохнула рядом, тихо и зло. — Он прошёл мимо и даже не посмотрел?

— Угу.

— Какого хера он тут делает?

Лиза молчала. Смотрела на угол, за который он свернул. На пустой коридор. На тени ламп на линолеуме.

Он даже не посмотрел. Вчера он сказал «я никуда не исчезну». А сегодня прошёл мимо как сквозь стену. Как мимо мебели. Как мимо воздуха.

И мне стало больно. Мне, Лиза, стало больно от того, что Стас Ковалёв не посмотрел на меня. Вчера я кричала «исчезни». Сегодня он не смотрит — и мне больно. Что со мной не так? Что с моей головой?

Павловская собака. Он звонит — я бегу. Он молчит — я скулю. Он бьёт — я возвращаюсь. Марина была права. Дрессировка. Чистая, безупречная дрессировка.

Но сегодня я не побегу. Сегодня я — камень. Холодный, мокрый камень на дне реки. Пусть вода течёт. Пусть змеи скользят. Камень не двигается.

— Марин, какого хера вообще тут происходит? — она сказала тихо, с тем смехом, от которого становится не смешно.

— Я тебе скажу, какого хера тут происходит, — Марина скосила на неё глаза. — Этот демон синеглазый тебя восстановил. И сам записался. В нашу академию. Чтобы быть рядом. Всегда. На расстоянии руки. Потому что он вероятнее всего — больной. И конченный.

Лиза молчала. Потому что Марина была права. И от этой правоты хотелось сесть на пол коридора и закрыть глаза.

Пара была смежной с другой группой.

Лиза вошла в аудиторию, села на привычное место у окна, разложила карандаши. Мольберт. Бумага. Привычные жесты. Привычный запах краски и лака. И на секунду — на одну короткую, хрупкую секунду — ей показалось, что всё нормально. Что видео не существует. Что Стас — это сон. Что родители живы. Что мир не перевёрнут.

А потом она увидела его.

Он сидел через три ряда. В другой группе. На последнем месте. С блокнотом, с карандашом, с рюкзаком под стулом. Чёрное худи с белым «MANIPULATOR». Синие глаза — в блокнот. Он сидел так, будто всегда тут учился. Будто эта парта — его. Будто этот карандаш он точил здесь каждый день с первого сентября. Он сливался с толпой. Растворялся. Становился — частью фона. Студент — среди студентов. Никто особенный. Никто — важный.

Он не смотрел на неё. Ни разу. Карандаш вертелся между пальцами — ловко, небрежно, как нож в руке фокусника.

— Он на тебя пялится, — Марина прошептала слева, прикрывшись ладонью.

— Что?

— Когда ты не смотришь. Он смотрит. Каждые тридцать секунд. Я засекла. Поднимает глаза, секунды две, потом обратно в блокнот.

Ирина Владимировна стояла у доски. Невысокая — с седым каре, с пальцами, вечно испачканными краской. Говорила про портреты. Про свет. Про тень. Про то, как линия скулы может рассказать о человеке больше, чем его слова. Про то, как Рембрандт писал автопортреты — честно, безжалостно, без лести к самому себе.

Портрет. Свет и тень. Рембрандт рисовал себя старым, усталым, с морщинами и мешками под глазами. Потому что не боялся правды. А я? Чего я боюсь?

— Теперь — практика, — Ирина Владимировна хлопнула в ладоши. — Нам нужна модель. Кто хочет позировать?

Тишина. Студенты переглядывались. Никто не хотел быть объектом тридцати пар глаз.

Лиза посмотрела на Стаса. Он вертел карандаш. Синие глаза — в блокнот. Невидимый. Неслышимый. Тень.

Хочешь быть невидимым? Хочешь сидеть рядом и делать вид, что тебя нет? Постоянно. Рядом. На расстоянии руки. В моей академии. На моей паре. За моим мольбертом.

Не выйдет.

Она подняла руку.

— Извините, Ирина Владимировна.

Преподаватель повернулась, и лицо её мягко просияло — та самая улыбка, с которой она когда-то говорила «у тебя лучшие портреты на курсе».

— Елизавета! Рада вас видеть. Вы хотите позировать?

— Нет. Тот студент, — Лиза указала карандашом через аудиторию. Прямо. Точно. Как стрелку компаса. — Станислав, кажется. У него довольно интересные татуировки. Вам не кажется? Было бы интересно прорисовать их на листе.

Тридцать пар глаз повернулись к последнему ряду.

Стас поднял голову. Синие глаза — прямо на Лизу. На секунду. Одну. Без маски, без прищура, без ямочки. Чистый, живой, острый взгляд человека, которого только что вытащили из засады на свет.

И злой. Очень злой.

— Тооочно! — Ирина Владимировна радостно хлопнула руками. Краска на её пальцах разлетелась крошкой. — Станислав, вы тут первый день сегодня, кажется? Откуда перевелись?

Стас откинулся на спинку стула. Синие глаза зыркнули на Лизу коротко и зло, потом мягко, плавно перетекли на преподавателя. Всё лицо изменилось. Как свет в фонаре — щёлк, и вместо тьмы — тепло. Улыбка.

— Из технического университета, — он сказал. Голос ровный, вежливый, с лёгкой хрипотцой.

— Ого, вот это вы переметнулись! Почему?

Стас чуть наклонил голову. Как птица. Как ворон, рассматривающий что-то блестящее.

— Всё довольно банально, — он сказал медленно, с той ленцой, от которой воздух в аудитории стал гуще. — Просто вдруг обнаружил у себя страсть к...

Пауза. Синие глаза — на Лизу. Прямо. В упор. Как прицел.

— ...искусству.

Лиза выдержала. Не дрогнула. Не опустила глаза. Серые — в синие. Два цвета. Два мира. Две войны.

Страсть к искусству. Ну конечно. А кнопка на телефоне — это кисть. И видео в чате академии — перформанс. И ножи в лесу — инсталляция.

— Чудесно! Не будете нашей моделью? — Ирина Владимировна сияла, как ребёнок, получивший подарок.

— С радостью, — Стас улыбнулся ей широко, тепло, и снова бросил на Лизу короткий взгляд. Злой. Острый. С обещанием.

«Ты мне за это заплатишь, Анаконда.»

Но Лиза не собиралась платить.

Он встал. Подошёл к центру аудитории. И снял худи.

Через голову. Одним движением. Так, как мужчины снимают вещи — быстро, безразлично, не думая. Под худи оказалась чёрная майка. Он стянул и её.

Аудитория замерла.

Тело. Сухое, жилистое, с тем рельефом, который даёт не тренажёрный зал, а жизнь. Мышцы плоские, длинные, обтянутые кожей без лишнего грамма жира. Татуировки — чёрные, густые, сплошным рукавом от пальцев до вершины шеи. Змея, обвивающая предплечье. Черепа. Розы. Что-то, похожее на текст, мелким шрифтом, вдоль рёбер. На груди, слева, над сердцем — маленькая змея, свернувшаяся в кольцо, кусающая собственный хвост.

Девочки зашептались. Кто-то ахнул. Кто-то прикусил губу. Парни переглянулись. Марина — рядом с Лизой выдохнула тихо и длинно, как человек, которого ударили не кулаком, а красотой.

Павловская собака. Все. Павловские собаки. Звонок прозвенел — слюна потекла. Он снял майку — и тридцать человек забыли, как дышать. Вот что он делает. Вот его оружие. Не кулаки, не ножи, не видео. Тело. Глаза. Ямочка. Улыбка.

Подонок. Красивый, отвратительный подонок.

Стас встал в позу, которую указала Ирина Владимировна. Полуоборот. Левая рука поднята, пальцы чуть согнуты, как будто держит что-то невидимое. Правая — вдоль тела. Подбородок чуть приподнят. Свет от окна падал ему на скулу, на синяк, на рассечённую губу. Золотистый, майский свет на разбитом лице. Как Караваджо. Как Рембрандт. Как картина, которую нарисовал дьявол.

Лиза взяла карандаш.

Рисуй. Не думай. Рисуй.

Карандаш коснулся бумаги. Линия. Первая. Тонкая, как нерв. Контур лица. Скула. Челюсть. Бровь.

Она рисовала быстро. Злобно. С тем остервенением, с которым хирург режет плоть — точно, безжалостно, не позволяя руке дрогнуть.

Чёртов сатанюга. Что он забыл в моей академии. Меня из-за него отчислили. Он слил видео. А потом пришёл. Сюда. В мою академию. В мой класс. Сел на мой стул. Дышит моим воздухом.

Линия шеи. Ключица. Татуировка — змея на предплечье. Карандаш выводил чешуйки мелко, точно, с нажимом, от которого грифель скрипел по бумаге.

Я рисую его тело. Я знаю это тело. Знаю каждую линию. Знаю, как оно чувствуется — на столе в лесу, в кабинке туалета, в тёмном коридоре его квартиры. Знаю, как мышцы двигаются под кожей, когда он...

Хватит. Рисуй.

Она рисовала. Минута за минутой. Портрет обретал форму. Лицо. Синие глаза, которые на бумаге были серыми, но казались живыми. Губа с трещиной. Скула с синяком.

И где-то на десятой минуте, когда портрет был почти закончен, рука сделала то, чего голова не планировала.

Рога.

Два маленьких, изогнутых, с тонкими линиями бороздок, как на бараньих. Над лбом. Из-под волос.

Потом — хвост. Длинный, тонкий, с стрелкой на кончике. Из-за спины.

Потом — копыта. Вместо кроссовок. Раздвоенные, аккуратные, с тем реализмом, от которого становилось смешно и жутко одновременно.

Демон. Ты — демон, Стас Ковалёв. И я нарисую тебя таким, какой ты есть.

— Все закончили? — Ирина Владимировна захлопала в ладоши. — Давайте посмотрим, что получилось. Елизавета, у вас лучшие портреты на курсе, покажете, что вышло?

Лиза не успела сказать «нет». Ирина Владимировна уже стояла за её плечом, уже развернула лист к аудитории.

И замерла.

— Ну... это интересное видение Станислава, — она сказала после паузы, поправив очки.

Тридцать пар глаз уставились на портрет.

Стас. Идеально прорисованное лицо, каждая тень, каждая линия — профессионально, точно, с той чуткостью, которая выдаёт художника, знающего свою модель лучше, чем хотел бы. Скула. Синяк. Рассечённая губа. Татуировки. И — рога. Хвост. Копыта.

Демон.

Студенты засмеялись. Кто-то — тихо. Кто-то — в голос. Парень с серьгой хлопнул соседа по плечу. Девочка с фиолетовыми волосами закрыла рот ладонью, давясь от хохота. Марина рядом издала звук, который мог быть смехом, а мог быть стоном восхищения.

Стас увидел. Из центра аудитории, в полуобороте, с татуировками и светом на скуле. Синие глаза впились в рисунок. Секунда. Две.

И он хмыкнул в кулак. Коротко. Тихо. С ямочкой.

Он не злится. Он хмыкнул. Он... ему смешно?

— Почему демон, Елизавета? — Ирина Владимировна спросила, чуть растерянно, но с интересом.

Лиза посмотрела преподавателю в глаза. Спокойно. Ровно. С тем хладнокровием, которое рождается, когда внутри всё горит, но ты научилась не подавать вида.

— Я художник. Я так вижу.

Ещё смех. Громче. Марина толкнула её локтем, горячо и победно.

Стас натянул майку обратно, потом худи. «MANIPULATOR» — белые буквы на чёрной ткани. Синие глаза — на Лизу. Не злые. Не холодные. Что-то другое. Что-то, чему не было названия и что Лиза боялась называть.

Пара кончилась. Студенты повалили в коридор. Гул. Смех. «Видели демона?» «Светловская — огонь.» «Новенький реально красивый, даже с рогами.»

Лиза вышла из аудитории, прошла три шага — и увидела его. Чёрное худи. Стена. Прислонился. Телефон в руке. Ждал.

Она схватила его за рукав худи и потащила за угол. В тупик у подсобки. Пустой. Швабры за дверью. Запах хлорки.

— Какого чёрта?

Стас прислонился к стене спиной. Синие глаза — на неё. Прищур. Ямочка. Рассечённая губа дрогнула в полуулыбке.

— Что не так, Анаконда?

— Какого ты тут забыл?

— Учусь.

— Ты. Учишься.

— Представляешь. Высшее образование, все дела.

Голос ленивый, хриплый, с улыбкой. С той ленцой, от которой Лиза хотела вцепиться ему в горло ногтями. Потому что он делал это специально. Каждое слово — просчитано. Каждая пауза — взвешена. Он играл. Как всегда.

Только вчера

—

ты стоял в луже босиком с разбитым лицом и не знал, что сказать. Вчера ты был живой. А сегодня опять маска. Опять прищур. Опять «Анаконда».

— Держись от меня подальше, демон, — она сказала тихо, жёстко, с тем холодом, которому научилась на мокром асфальте среди сигаретных бычков и слёз.

Развернулась. Пошла. Кеды по линолеуму. Не обернулась.

Синие глаза смотрели ей в спину.

Столовая академии — маленькая, тесная, с запотевшими окнами и запахом котлет, кофе и мокрых курток. Четыре ряда столов из светлого пластика. Автомат с кофе у стены. Очередь из пяти человек. Звон подносов. Шум. Жизнь.

Лиза взяла стаканчик кофе из автомата. Горький, жидкий, из тех, что пьют не ради вкуса, а ради тепла в ладонях. Села за стол у окна. Одна. Марина ушла за едой в буфет через дорогу.

Первый день. Пережила. Мольберт. Карандаш. Портрет с рогами. Маленькая победа. Крошечная. Но моя.

Она грела ладони о стаканчик и смотрела в окно. Дождь кончился. Серое небо разрывалось тонкими полосками голубого. На подоконнике за стеклом сидел голубь и чистил перья.

— Эй, Светловская!

Голос — громкий, грубый, с тем хохотком, от которого стены столовой стали уже. Лиза обернулась.

Кирилл Зотов. Её одногруппник. Высокий, широкоплечий, с бритой головой и серьгой в ухе. Из тех парней, которые путают наглость с обаянием и грубость с юмором. Которые считают, что девочка с видео — это девочка, с которой можно всё.

Он стоял у стола с подносом. За ним — двое приятелей, ухмыляющихся. Аудитория.

— С возвращением, — Кирилл сказал, садясь напротив неё без приглашения. Широко, по-хозяйски, как человек, которому принадлежит стул. — Мы уж думали, ты в Ромео останешься. Там, говорят, зарплата нормальная.

Приятели за его спиной заржали. Глухо, жирно, с тем звуком, от которого воздух становится грязным.

Лиза не ответила. Сжала стаканчик крепче. Кофе остывал. Пальцы побелели.

Не реагируй. Не давай ему то, что он хочет. Он хочет реакцию. Он Павловская собака наоборот — звонок — это он, а слюна — мои слёзы.

— Чего молчишь? — Кирилл наклонился ближе. Запах дешёвого одеколона и пота. — Скромница, да? После того видео?

— Отвали, Кирилл.

— О, заговорила! — он рассмеялся и откинулся на стуле. — А я думал, у тебя рот только для одного занят.

Приятели захохотали громче. Кто-то из студентов за соседним столом обернулся. Кто-то отвернулся, не желая ввязываться.

Лиза встала. Медленно. Взяла стаканчик. Повернулась, чтобы уйти.

И тогда Кирилл сделал то, чего не следовало.

Он встал следом, шагнул к ней — и хлопнул ладонью по её заду. Громко. Смачно. С тем звуком, от которого воздух в столовой треснул.

— Давай, не стесняйся, Светловская. Говорят, ты...

Он не договорил.

Потому что мир сломался.

Лиза не увидела, откуда он появился. Не услышала шагов. Не почувствовала движения воздуха. Просто — Кирилл стоял, и в следующее мгновение — лежал.

Стас вынырнул из толпы, как змея из-под камня. Чёрное худи. «MANIPULATOR». Синие глаза — не темные. Только синие — стали чёрные. Бездонные. С тем светом, который бывает у людей за секунду до того, как они делают что-то непоправимое.

Удар был один. Один-единственный. Но какой.

Стас врезался в Кирилла всем телом. Не кулаком — плечом, корпусом, с тем ускорением, от которого девяносто килограммов Кирилла снесло с ног как картонку. Поднос взлетел. Тарелки — на пол. Суп — по стене. Кирилл рухнул спиной на стол, стол сдвинулся с визгом по плитке, и он скатился на пол, как мешок.

Стас был на нём в ту же секунду. Колено на грудь. Левая рука — за горло, в ворот толстовки, крепко, с тем хватом, от которого у Кирилла побагровело лицо.

— Не. Трогай. Её, — Стас сказал. Тихо. По слогам. Каждое слово — как нож, вбитый в доску. Синие глаза — в двадцати сантиметрах от карих, перепуганных, налитых кровью.

Кирилл дёрнулся. Замахнулся правой. Стас перехватил кулак в воздухе. Легко, быстро, с той механикой, которую не учат в залах. Которую учат в подвалах. На улицах. В тех местах, о которых не говорят.

Удар лбом в нос. Короткий, точный, как молоток по гвоздю. Хруст. Кирилл взвыл, кровь хлынула по губам и подбородку.

Столовая взорвалась.

Крики. Стулья отлетели. Девочки шарахнулись к стенам. Парни — кто-то снимал на телефон, кто-то бросился разнимать. Приятели Кирилла кинулись к Стасу — один схватил за плечо, второй — за руку. Стас резко вывернулся, локтем — первому в подбородок, тот отлетел. Второй повис на спине. Стас крутанулся, сбросил его через бедро — парень грохнулся на пол, опрокинув стул.

Кирилл поднялся с пола, нос залит кровью, глаза бешеные. Замахнулся. Тяжёлый, медленный, крестьянский удар — по дуге, с разворотом. Стас уклонился вбок, перехватил руку, вывернул за спину и впечатал Кирилла лицом в стол. Пластик хрустнул. Кирилл заскулил, как собака, которой наступили на лапу.

— Если ещё раз прикоснёшься к ней, — Стас наклонился к его уху, и голос упал до шёпота, но в тишине столовой его услышали все. — Я сломаю тебе обе руки. И ты будешь рисовать ногами.

Он отпустил. Встал. Отряхнул худи. «MANIPULATOR» — белые буквы на чёрном. На костяшках — свежие ссадины. Губа треснула заново, тонкая струйка крови по подбородку. Синие глаза медленно остывали от чёрного к синему, как металл после ковки.

Лиза стояла в трёх метрах. С кофе в руке. С сердцем в горле. С тем ужасом, который был не от драки — от того, что её тело отреагировало на Стаса раньше головы. Жар. Дрожь. Что-то тёмное и горячее внизу живота, от чего хотелось вырвать из себя матку и выбросить в окно.

Нет. Нет. Нет. Ты не можешь. Ты не смеешь. Он избил человека в столовой твоей академии. Он — демон. Ты нарисовала ему рога. А он стоит с кровью на кулаках и смотрит на тебя так, будто ты — единственный человек в комнате.

И ты — Павловская собака. Звонок. Слюна.

Кирилл сидел на полу, зажимая нос ладонью. Кровь текла между пальцами. Приятели поднимались, ошарашенные. Студенты — стена из глаз, телефонов, ртов, раскрытых в немом «о».

— Какого чёрта?! — Лиза крикнула. Голос высокий, звенящий, со слезами, которые она не давала упасть. — Какого чёрта ты творишь, Стас?!

Он повернулся к ней. Медленно. Синие глаза — ровные, спокойные, с тем выражением, с которым люди объясняют очевидные вещи.

— Никто не смеет тебя касаться.

Просто. Тихо. Как факт. Без крика. Без ярости. Без пафоса. С абсолютной, ледяной уверенностью человека, который установил правило и будет ломать кости каждому, кто его нарушит.

«Никто не смеет тебя касаться.» Он сказал это так, будто я — его. Будто моё тело — его территория. Будто шлепок по моей заднице — это вторжение на его землю.

А разве нет?

ЗАТКНИСЬ.

Лиза подошла к нему. На расстояние вытянутой руки. Маленькая, бледная, в водолазке и кедах с дырками. С кофе в руке. С глазами, в которых горел пожар.

И выплеснула кофе ему в лицо.

Остывший, коричневый, с молоком. По скуле. По синяку. По рассечённой губе. По чёрному худи. По белому «MANIPULATOR».

Столовая замерла. Мёртвая тишина. Даже Кирилл перестал скулить.

Стас стоял. Кофе стекал по лицу, по шее, по «MANIPULATOR». Капля висела на кончике носа. Он не вытер. Не отпрянул. Не пошевелился.

Синие глаза — на неё. Широко раскрытые. Без маски. Без прищура. Без ямочки.

Удивление.

То же самое, что вчера, на мокром асфальте, когда она плакала. Живое, человеческое, необъяснимое. Стас Ковалёв — стоит в столовой художественной академии и не знает, что сказать.

Лиза бросила пустой стаканчик ему под ноги.

— Я. Не. Твоя. Собственность, — она сказала. Тихо. Чётко. По слогам. С тем спокойствием, от которого становилось страшнее, чем от крика. — И никогда ею не была.

Развернулась. Пошла к выходу. Кеды по мокрому от супа полу. Спина прямая. Подбородок вверх. Маленькая, мокрая, бледная девочка с рюкзаком и гордостью, которая стоила дороже всех переводов, всех чёрных орхидей, всех серебряных кулонов со змеями.

Студенты расступались перед ней молча. Как перед человеком, которого не трогают. Не из жалости. Из уважения. Из того инстинкта, который говорит: эта девочка только что вылила кофе в лицо парню, который секунду назад сломал нос здоровяку одним ударом. И ушла. И он не шевельнулся.

Дверь столовой закрылась за ней.

Стас Ковалёв стоял. Кофе стекал по шее за воротник. Капля упала с подбородка на пол. Маленький коричневый кружок на белой плитке.

Тридцать пар глаз смотрели на него. Студенты. Преподаватели. Кирилл с пола, зажимающий сломанный нос. Повар за стойкой, застывший с половником в руке.

Он медленно поднял руку. Вытер лицо рукавом. Посмотрел на коричневое пятно на чёрной ткани. На букву «М», залитую кофе.

И улыбнулся.

Не той улыбкой, от которой женщины теряли голову. Не хищной. Не игривой. Не с ямочкой.

Другой.

Тихой, ломкой, почти детской. С кровью на губе и кофе на скуле. С тем выражением, с которым человек смотрит на закрытую дверь и понимает, что за ней — единственное, что он не может купить, взломать, украсть или сломать.

Он поднял пустой стаканчик с пола. Повертел в пальцах. На стенке — след губной помады. Бледно-розовый. Её.

Положил в карман худи.

И вышел из столовой. Тихо, невидимо, как тень.

А за спиной — тишина. И тридцать человек, которые ещё долго будут вспоминать этот день: как новенький с синяком на скуле и надписью «MANIPULATOR» на груди сломал Кирилла Зотова за три секунды, а потом маленькая Светловская с видео вылила ему кофе в лицо. И он не двинулся. Просто стоял. С улыбкой, от которой стало не смешно, а страшно.

Потому что это была улыбка человека, который только что — влюбился ещё сильнее.

 

 

Глава 13. Аортальная недостаточность

 

« V $ X V PRiNCE, BOLLO — Пусто »

Станислав Ковалёв шёл по Новосибирску.

Чёрное худи с капюшоном на голове. Руки в карманах. Кроссовки по мокрому асфальту — ровно, мерно, без спешки. Синие глаза — в асфальт, полуприкрыты, как у человека, который не спал третью ночь и давно перестал считать.

В ушах — наушники. Чёрные, беспроводные, как затычки от мира. Бит качал — тяжёлый, низкий, с тем басом, который ощущаешь не ушами, а рёбрами. Голос из наушников читал лениво, с хрипотцой, с той усталостью, от которой слова ложились на мозг как свинец:

«Пусто, без тебя в городе стало пусто

 

Чувства, просто не дави на эти чувства

 

Тускло, может, мне нужна перезагрузка

 

Ты уйдёшь, в салоне останется твоя блузка.

 

Сутки — круглые сутки, жирные хапки

.

Сумки, где лежат налом большие бабки...»

Стас шёл и не видел города. Не видел прохожих, которые расступались перед ним — не потому что узнавали, а потому что тело читало сигнал раньше головы: от этого парня в капюшоне нужно держаться подальше. Не видел серого неба — низкого, набухшего, давящего на крыши, как ладонь на череп. Не видел голубей, шарахнувшихся из-под ног.

Видел только одно.

Стаканчик в кармане. Бумажный. Мятый. С бледно-розовым следом губной помады на стенке. Он носил его с собой со вчерашнего дня. Как амулет. Как доказательство. Как улику того, что она — существует. Что её губы касались этого картона. Что она стояла в трёх метрах и сказала: «Я. Не. Твоя. Собственность.»

«Пусто, без тебя в городе стало пусто...»

Бит качал. Ноги несли. Капюшон скрывал лицо с синяком на скуле и рассечённой губой. Стас свернул на Красный проспект. Мимо витрин. Мимо кафе. Мимо жизни, которая текла вокруг него и не касалась его — как вода обтекает камень.

Он знал, куда идёт.

Он всегда знал.

Дверь клуба открылась беззвучно. Знакомый полумрак. Знакомый запах — духи, пот, кожа диванов, сладковатая дезинфекция, от которой у нормального человека свело бы желудок. Красный свет. Тяжёлые шторы. Музыка — тихая, обволакивающая, как наркоз.

Стас прошёл мимо коридора с пронумерованными дверями. Каждый шаг — точный, выверенный, без лишнего движения. Тень, которая знает планировку лучше хозяйки.

Атмосфера как всегда. Блевать тянет.

Он подошёл к стойке.

— Марину, — сказал коротко, не снимая капюшон.

Вероника не спросила «зачем». Не спросила «какую комнату». Просто набрала номер, сказала три слова и кивнула: девятая.

Комната девять. Кожаный диван. Столик. Лампа с красным абажуром, от которой стены казались залитыми разбавленной кровью. Стас сел на диван, откинулся, закинул ногу на ногу. Вытащил наушник из левого уха. Правый оставил — бит продолжал качать, тихо, глухо, как пульс города, который не замолкает.

Дверь открылась.

Марина Саблина. Высокая, в каблуках, в коротком чёрном платье, с тёмными волосами, убранными назад. Тёмные глаза — умные, настороженные, с тем блеском, который бывает у людей, привыкших видеть изнанку жизни и не отворачиваться.

Она увидела его — и отшатнулась. Физически. Спина ударилась о дверной косяк. Рука метнулась к ручке, как к спасательному кругу.

— Зачем ты пришёл?

Стас не ответил сразу. Посмотрел на неё — снизу вверх, с дивана, с той ленцой, от которой становилось не спокойнее, а страшнее. Синие глаза из-под капюшона — как два огонька газовой горелки. Холодные. Ровные. С тем светом, от которого хочется бежать.

— Ты должна мне помочь.

— С хера ли?

Голос Марины дрогнул. Чуть-чуть. На одну ноту. Она это знала. Он это слышал.

Стас наклонился вперёд. Локти на колени. Пальцы сцеплены. Синие глаза — прямо в тёмные.

— Каждый её шаг — ты говоришь мне.

— Нет.

Просто. Быстро. Как пощёчина.

Стас не моргнул. Не вздрогнул. Улыбка появилась медленно, как трещина на льду. С ямочкой на правой щеке. С рассечённой губой, на которой запеклась корочка. Улыбка человека, который достаёт из рукава козырь, зная, что игра уже выиграна.

— Да, — он сказал мягко, почти нежно. — Или твоя мама увидит сотню видео твоего рта на членах.

Тишина.

Марина побелела. Не побледнела — побелела. Как бумага. Губы сжались в нитку. Пальцы на дверной ручке побелели тоже — костяшки проступили сквозь кожу, как камни сквозь воду.

Стас продолжил. Тем же тоном. Тем же мягким, ленивым, убийственным голосом.

— Ей же нельзя волноваться. Тяжёлая аортальная недостаточность. Ты же только поэтому тут, — он обвёл комнату взглядом, медленно, как экскурсовод в музее. — Хорошие кардиологи и кардиохирурги не работают бесплатно.

Марина стояла. Не двигалась. Дыхание — частое, неровное, как у зверя, загнанного в угол. Глаза — мокрые, но слёзы не падали. Держала. Из последних сил.

— Ты больной ублюдок, — она сказала тихо. С тем голосом, с которым произносят диагноз.

— Возможно, — Стас усмехнулся. Ямочка. Синие глаза. — А теперь вниз.

Он показал глазами на ширинку.

Марина дёрнулась. Всем телом. Как от удара тока.

— Ты нормальный вообще?

— Я оплатил.

Два слова. Ровные. Спокойные. Без нажима. Без угрозы. С той констатацией, от которой становилось хуже, чем от крика. Потому что крик — это эмоция. А Стас Ковалёв не кричал. Он просто говорил правду. И правда была — чёрной, липкой и безвыходной, как эта комната с красным светом.

Марина мялась. Секунду. Две. Три. Челюсть дрожала. Руки сжимались и разжимались. Она думала о маме. О счетах за клинику. О таблетках, которые стоят дороже её жизни. О том, что мама не переживёт. Не видео — стыд. Стыд убьёт её раньше, чем сердце.

Она села на колени.

Медленно. Как человек, который опускается не перед мужчиной — перед приговором.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Стас откинул голову на спинку дивана. Закрыл глаза.

Слюняво. Влажно. Приятно.

Но не то.

Совсем не то.

Вообще не то.

Не её рот. Не её руки. Не её запах. Не её волосы. Не тот звук. Не та температура. Не тот ритм. Всё — подделка. Всё — пластик. Муляж. Манекен.

Почему ты — единственная конфета, от которой у меня гниют зубы, и я всё равно жру.

Он резко оттолкнул Марину. Рукой. Грубо. Как отталкивают вещь, которая оказалась бесполезной.

— Катись отсюда.

Марина вскочила. Отёрла рот тыльной стороной ладони. Глаза — мокрые, злые, с тем огнём, который горит у людей, которых унизили, но не сломали.

Стас смотрел на неё. Синие глаза — пустые, выгоревшие, как дно высохшего колодца.

— Каждый её шаг, ты поняла?

Марина остановилась у двери. Обернулась. И улыбнулась. Криво, зло, с кровью на губе, которую прикусила.

— Я-то поняла. А вот ты-то понял? — она усмехнулась — коротко, горько, как человек, который нашёл оружие там, где враг ждал слёзы. — Тебе пиздец, потому что ты даже кончить без неё не можешь.

Пауза. Тишина. Красный свет на её лице.

— Она — твоя аортальная недостаточность, сукин херов сын.

Дверь хлопнула.

Стас сидел на диване. Один. В красном свете. С расстёгнутой ширинкой и пустым взглядом. Медленно поднял руку. Воткнул наушник обратно в ухо.

«Пусто, без тебя в городе стало пусто

 

Чувства, просто не дави на эти чувства

 

Тускло, может, мне нужна перезагрузка...»

Утро. Квартира Лизы.

Лиза проснулась в шесть тридцать. Без будильника. Без сна. Тело просто вытолкнуло её из темноты, как море выталкивает утопленника на берег — грубо, равнодушно, по физике.

Потолок. Трещина. От угла к люстре.

Доброе утро, Лиза. Ты всё ещё жива. Поздравляю. Вставай.

Она встала. Медленно, как старуха. Всё тело ныло — не от боли, а от напряжения. От вчерашнего дня, который висел на плечах, как мешок с камнями. Столовая. Кофе в лицо. Синие глаза — удивлённые, без маски. Стаканчик на полу. И тишина, в которой тридцать человек забыли дышать.

Я вылила ему кофе в лицо. И он не двинулся. Стоял.

Она зашла в ванную. Зеркало. Лицо. Бледное, осунувшееся, с кругами под глазами и сухой кожей. Даже не накрасилась. Не стала. Не для кого. Не для чего. Натянула водолазку — серую, мягкую, с катышками на локтях. Джинсы. Кеды с дырками. Рюкзак.

Мне не нужна краска на лице, чтобы быть собой.

Она взяла телефон. Набрала Влада. Гудки. Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Автоответчик.

«Абонент не отвечает. Оставьте сообщение после сигнала.»

Она повесила трубку. Набрала снова. Гудки. Автоответчик.

Он не берёт. Конечно. Не после. После крови на асфальте. После «в следующий раз я убью тебя». После всего. Он не берёт трубку, потому что я — яд. Я отравляю всё, к чему прикасаюсь. Стаса. Влада. Марину. Себя.

Она хотела написать сообщение. Начала. «Влад, прости, что не вышла на...» Стёрла. Начала снова. «Мне нужно объяснить...» Стёрла. Положила телефон в карман.

Что объяснять? Что я трахалась с другим в кабинке туалета, пока ты стоял за дверью? Что он снимал на камеру? Что он шантажирует этим видео? Что я — Павловская собака, которая скулит по хозяину, даже когда он бьёт её палкой?

Нет. Не сегодня. Сегодня — академия. Мольберт. Карандаш. Рисовать.

Вышла. Дверь захлопнулась.

Академия.

Она почувствовала его в ту секунду, когда вошла в коридор.

Не увидела. Не услышала. Почувствовала. Кожей. Затылком. Тем местом между лопаток, где нервы сходятся в узел и кричат: «За тобой смотрят».

Лиза шла по коридору академии — мимо шкафчиков, мимо плакатов с выставками, мимо студентов с кофе и телефонами — и физически ощущала тень за спиной. Невесомую, беззвучную, идеально совпадающую с её ритмом. Когда она ускорялась — тень ускорялась. Когда останавливалась — тень замирала. Когда оборачивалась — коридор был пуст. Только студенты. Только жизнь. Только нормальное утро в нормальной академии.

Но он тут. Я знаю. Я чувствую. Как чувствуют сквозняк в закрытой комнате — не видишь щель, но холод идёт.

Первая пара. Живопись. Ирина Владимировна говорила про композицию, про золотое сечение, про то, как пространство картины дышит, если правильно расставить акценты. Лиза сидела у окна. Карандаш в руке. Блокнот на коленях. Рисовала. Механически, на автопилоте, пока глаза сканировали аудиторию.

Он был где-то. Она не видела его. Но каждые тридцать секунд, как часы — она чувствовала взгляд. Тяжёлый, точечный, как лазерная точка на лбу. Две секунды. И — исчезал.

Вторая пара. История искусств. Аркадий Петрович бубнил про Караваджо и тенебризм, и Лиза ловила себя на том, что смотрит не на слайды, а на дверь. Ждёт. Что она откроется. Что чёрное худи с белым «MANIPULATOR» появится в проёме. Что синие глаза найдут её в толпе за полсекунды, как радар находит цель.

Но он не вошёл. Он не входил ни в одну аудиторию. Он просто — был. Где-то рядом. Как запах, который невозможно смыть. Как звук, который слышишь только ты.

Третья пара. Рисунок. Она рисовала натюрморт — кувшин, яблоки, драпировка — и её рука дрожала. Не от усталости. От ожидания. От того, что каждую секунду она ждала: сейчас. Сейчас он войдёт. Сейчас он скажет что-нибудь. Сейчас синие глаза — на неё, в упор, с ямочкой, с «Анаконда».

И он не входил. И от этого было хуже. Потому что ожидание удара — страшнее удара.

Павловская собака. Звонок не звенит — а слюна уже течёт. Он молчит — а я уже слышу его голос. Он не смотрит — а я уже вижу его глаза. Я дрессированная. Я запрограммированная. Я — сломанная.

 

Марина не пришла. Позвонила утром. Голос — сиплый, надтреснутый, с тем тоном, который бывает после слёз или после бессонницы.

— Лиз, я заболела. Не приду.

— Что с тобой?

— Горло. Температура. Чувствую себя как говно.

Горло. Температура. Марина, которая ходила на пары с температурой тридцать девять и не моргнула, — заболела. Именно сегодня.

Что-то случилось. Что-то, о чём она не говорит.

Но Лиза не спросила. Не стала. Потому что у неё не было сил тащить ещё чью-то боль. Своя — давила грудную клетку так, что рёбра трещали.

— Выздоравливай, Марин.

— Ага. Береги себя. Серьёзно.

Гудки.

«Береги себя. Серьёзно.» Почему это прозвучало не как «выздоравливай», а как «прощай»?

Последняя пара закончилась. Лиза собирала карандаши медленно. Тянула время. Ждала, пока студенты разойдутся, пока коридор опустеет, пока тень за спиной растворится в вечере. Хотела выйти последней. Хотела быть одна.

Она вышла из аудитории. Коридор — полупустой, серый, с запахом мела и краски. Окна — мутные, с каплями дождя.

Она прошла мимо кабинета ректора. Мимо столовой. Мимо стенда с расписанием. Почти дошла до лестницы.

— Светловская.

Голос за спиной. Не Стаса. Другой. Громкий, самоуверенный, с тем хамством, которое прячется за фамилией отца.

Лиза обернулась.

Артём Сорокин. Высокий, в дорогой толстовке Supreme, с пластырем на носу — тем самым, который Лиза ему сломала. Глаза — маслянистые, злые, с тем блеском, который бывает у людей, вынашивающих месть как ребёнка. За ним — никого. Коридор пуст. Пятый этаж. Все ушли.

— Зайди-ка, — он кивнул на аудиторию 505. Дверь приоткрыта. Внутри — темно, только серый свет из окна.

— С какого перепуга? — Лиза сказала ровно, но сердце уже стучало. Быстрее. Громче.

— Разговор есть, — Артём улыбнулся. Широко. Так, как улыбается человек, который уверен, что за стенами академии его отца ему ничего не грозит.

Он шагнул к ней. Лиза отступила. Спина ударилась о стену. Он схватил её за локоть — грубо, жёстко, с силой, которая удивила — и втолкнул в аудиторию.

Дверь захлопнулась.

Темнота. Серый свет из окна. Парты. Стулья. Доска с остатками мела. И Артём — между ней и дверью.

— Ты шлюха, Светловская, — он сказал. Тихо. С той ненавистью, которая копится — под пластырем на сломанном носу, под смехом однокурсников, под взглядами, которые говорили: «Тебя побила девочка». — Последняя мразь. Думала, твой ненормальный бойфренд тебя защитит?

— Отпусти руку, — Лиза попыталась вырвать локоть. Не получилось. Он был сильнее. Намного.

— А что ты мне сделаешь? Нос ещё раз сломаешь? — он рассмеялся. Коротко, зло, без юмора. — Давай, попробуй. Тут нет камер. Нет свидетелей. Только ты и я. Как в твоём видео. Только без камеры.

Лиза поняла. Не головой — телом. Тем инстинктом, который просыпается, когда воздух меняет температуру и мир сужается до одного звука: опасность.

Она ударила. Коленом. В пах. Со всей силы, которая была в миниатюрной фигуре.

Артём согнулся. На секунду. Одну. Но не отпустил. Наоборот — пальцы сжались сильнее, до боли, до синяков. Он дёрнул её на себя, перехватил вторую руку, развернул спиной и толкнул животом на парту. Дерево впилось в рёбра. Лиза вскрикнула — от боли, от ужаса, от понимания.

— Не-ет! — она завизжала. Громко. На весь этаж. На всё здание. Голос — тонкий, рвущийся, нечеловеческий, от которого стены аудитории задрожали.

Артём навалился сзади. Тяжёлый. Одной рукой прижимал её запястья к парте, другой — дёргал за пояс её джинсов. Лиза извивалась, билась, пыталась откинуть голову назад — попала ему в подбородок, он зашипел, но не отступил. Пряжка ремня звякнула.

Она чувствовала его дыхание на шее. Горячее, тяжёлое, с запахом жвачки и пота. Чувствовала, как его рука тянет джинсы вниз. Чувствовала парту под животом. Холод дерева. Чувствовала ужас.

Нет. Нет. Нет. Не может быть. Это не происходит. Это не моя жизнь. Это кошмар. Я сейчас проснусь. Я сейчас...

Она визжала. Не словами — звуком. Чистым, животным, первобытным звуком, от которого горло рвалось как бумага.

ДВЕРЬ.

Она распахнулась.

С грохотом, с треском, с тем звуком, с которым ломаются замки и петли. Свет из коридора хлынул внутрь — жёлтый, резкий, ослепляющий. И в этом свете — силуэт.

Чёрное худи. «MANIPULATOR». Синие глаза.

Но не синие.

Чёрные.

Абсолютно чёрные. Без дна. Без света. Без жизни. Глаза человека, в котором что-то сломалось. Не треснуло — сломалось. Окончательно. Бесповоротно. Навсегда.

Стас Ковалёв влетел в аудиторию как снаряд.

Не вошёл. Не вбежал. Влетел. С тем ускорением, от которого воздух лопнул, парты сдвинулись и Артём Сорокин не успел обернуться.

Стас врезался в него всем телом. Сорвал с Лизы как сдирают пластырь с раны — одним рывком, с мясом, без жалости. Артём отлетел на стену, ударился спиной, съехал на пол.

А потом Лиза увидела нож.

Бабочка. Стальная, с чёрной рукояткой. Раскрылась в руке Стаса одним движением — щёлк-щёлк — с тем звуком, от которого кровь замерзает в жилах.

Удар.

Первый. В живот. Лезвие вошло мягко, как в масло. Артем открыл рот — но звука не было. Только воздух. Выходящий. Как из проколотого шара.

Удар.

Второй. Ниже. Кровь выступила на ткани толстовки — тёмная, густая, маслянистая.

Удар. Удар. Удар.

Стас бил молча. Без крика. Без слов. Без выражения на лице. Синие-чёрные глаза — пустые, стеклянные, как у человека, который ушёл из собственного тела и оставил на месте только механизм. Рука поднималась и опускалась — ровно, мерно, с той механикой, которая не имела ничего общего с яростью. Ярость — это хаос. Это — было что-то другое. Программа. Функция. Автоматическое уничтожение.

Удар.

Лиза сползла с парты. Ноги не держали. Она упала на пол. Колени — в мокром. Тёплом. Красном. Кровь. На линолеуме. Расползалась. Медленно, густо, как масло по сковороде.

Она закрыла рот рукой.

И смотрела.

Удар. Ещё. И ещё. Артём уже не сопротивлялся. Руки — вдоль тела. Голова откинута к стене. Рот — открыт, из него — кровь. Тёмная, пузырящаяся, стекающая по подбородку на толстовку Supreme, которая стоила больше, чем Лиза зарабатывала за месяц.

Сколько ножевых? Десять? Пятнадцать?

Лиза считала. Не могла не считать. Мозг — машина, которая продолжает работать, даже когда мир разваливается на куски.

Одиннадцать. Двенадцать. Тринадцать.

Глаза Артёма остекленели.

Это было видно. Чётко, безошибочно, с той ясностью, от которой Лиза никогда не сможет избавиться. Секунду назад в них был страх. Боль. Жизнь. А теперь — стекло. Мутное, тусклое, как витрина закрытого магазина. Он смотрел в потолок аудитории 505 и не видел ничего. Потому что был мёртв.

А Стас продолжал бить.

Удар. Ещё. В мёртвое тело. В тело, которое уже не чувствовало боли. Рука поднималась и опускалась. Чёрное худи — залито кровью. «MANIPULATOR» — буквы тонули в красном. На лице — ни одной эмоции. Пустые глаза. Пустой человек. Оболочка, внутри которой — ничего.

Лиза плакала. Тихо. Беззвучно. Слёзы текли по щекам и капали на колени, в кровь, которая расползалась по полу всё шире. Она сидела в луже чужой крови, в тёмной аудитории на пятом этаже, и рыдала — беззвучно, как человек, у которого украли голос.

Мне снится. Такого не бывает. Такого не бывает в настоящей жизни. Люди не убивают ножами в аудиториях. Люди не сидят на полу в крови. Этого не бывает. Мне снится. Мне снится. Мне...

Стас остановился.

Не резко — плавно. Как механизм, у которого закончился завод. Рука с бабочкой замерла в воздухе. Опустилась. Медленно.

Он посмотрел на свои руки.

И Лиза увидела: он не понимает. Он смотрел на кровь на своих пальцах — тёмную, густую, под ногтями, между костяшками — и не понимал, откуда она. Как лунатик, проснувшийся в чужом доме. Как человек, который был где-то далеко — в чёрном, глухом, безвоздушном пространстве — и только сейчас вернулся в тело.

Бабочка выпала из пальцев. Звякнула о линолеум. Тихо. Как колокольчик.

Стас осел на пол.

Медленно. Как человек, у которого выдернули позвоночник. Спина — к стене. Ноги — в крови. Руки — на коленях, ладонями вверх, как для молитвы. Красные. Мокрые. Чужие. Он смотрел на них. Не на тело Артёма. Не на Лизу. На свои руки.

Синие глаза — пустые. Выключенные.

Лиза подползла к нему. По крови. По мокрому линолеуму. Колени скользили. Ладони — в красном. Водолазка — в красном. Кеды — в красном.

— Стас?

Он не ответил. Не пошевелился. Не моргнул. Смотрел на руки.

— Стас? Посмотри на меня.

Ничего. Тишина. Только дождь за окном. Только капли по стеклу. Только кровь, которая медленно растекалась по полу, огибая ножки парт, подбираясь к стенам.

— Стас? Стас, приди в себя.

Она протянула руку. Коснулась его щеки. Осторожно. Как касаются раненого зверя. Кожа — холодная. Мокрая от пота. Синяк на скуле — жёлто-фиолетовый в сером свете из окна. Рассечённая губа — с корочкой и свежей кровью.

Он не отреагировал. Как камень. Как мертвец.

Он не здесь. Он ушёл. Куда-то внутрь. В то чёрное место, откуда бил ножом. И не вернулся.

Лиза отдёрнула руку. Посмотрела на мёртвого Артёма. На его глаза. Стеклянные. На его руки, вытянутые вдоль тела. На толстовку, насквозь пропитанную кровью. На лужу, в которой она стояла на коленях.

Он мёртв. Артём Сорокин. Сын ректора. Двадцать два года. Мёртв. Стас его убил. На моих глазах. В аудитории 505. Ножом-бабочкой. Пятнадцать ударов. Или больше. Я сбилась со счёта.

Полиция. Камеры. Коридоры. Сорокин-старший. Тюрьма. Срок. Статья сто пять. Убийство.

Мне нужен кто-то. Мне нужен взрослый.

Данил.

Мысль пришла мгновенно. Как вспышка. Как удар тока. Она не знала хорошо Данила Ковалёва. Видела его один раз — в клубе, пьяного, с пивом и ухмылкой. «А это что за клоп?» — он сказал тогда, глядя на неё. Но он — брат Стаса. Старший.

Лиза протянула руку к Стасу. К его карману. Телефон. Чёрный, в чёрном чехле, скользкий от крови. Она вытащила его с усилием — карман джинсов был тугим, а пальцы дрожали так, что телефон чуть не выпал.

Экран заблокирован. Отпечаток.

Она схватила руку Стаса. Правую. Ту, которой он бил. Тяжёлую, безвольную, как рука трупа. Протёрла его указательный палец рукавом водолазки — размазав кровь по серой ткани — и прижала к сканеру.

Щелчок. Экран ожил.

Руки тряслись. Лиза открыла исходящие. Список контактов. Ни одного имени. Только прозвища. «Червь», «Ноль», «Канцелярия», «Хвост». Ни одного «Данила». Ни одного «Братик». Ни одного нормального слова.

Она листала. Пальцы скользили по экрану, оставляя розовые разводы. Последний исходящий. Номер, записанный как «Пузяка».

Пузяка? Серьёзно? Это... это может быть Данил? Или кто-то другой?

Плевать. Набирай.

Она нажала вызов. Гудки. Один. Два.

— Чего тебе, Прищепка?

Голос Данила Ковалёва. Низкий, хриплый, ленивый, с тем тоном, с которым старший брат говорит с младшим — снисходительно, тепло и раздражённо одновременно.

Лиза открыла рот. Голос не шёл. Горло — сжатое, сухое, как наждак. Она сглотнула. Раз. Два.

— Данил, — она сказала. И не узнала свой голос. Высокий. Тонкий. Ломающийся на каждом слоге. Голос ребёнка, которому очень, очень страшно. — Это Лиза. Стас только что зарезал человека.

Тишина.

Абсолютная. Мёртвая. Как будто Данил вышел из комнаты. Или мир замолчал. Одна секунда. Две. Три.

— Где вы?

Два слова. Другой голос. Не ленивый. Не хриплый. Стальной. Плоский. С тем тоном, с которым люди говорят, когда включается режим, в котором нет эмоций, нет вопросов, нет «почему» — только «где» и «когда».

— Академия, — Лиза выдавила. Голос дрожал. Всё тело дрожало. Телефон стучал о зубы. — Аудитория 505. Пятый этаж.

Пауза. Короткая. Как вдох перед прыжком.

— Закройся и не впускай никого. Скоро буду.

Гудки.

Лиза опустила телефон. Медленно. Как во сне. Посмотрела на экран — розовые разводы от её пальцев на чёрном стекле.

Встала. Ноги — как вата. Пошла к двери. Каждый шаг — по крови. Тёплой. Густой. Кеды чавкали. Подошвы оставляли красные следы на линолеуме. Как отпечатки. Как доказательства.

Она закрыла дверь. Повернула защёлку. Прислонилась спиной к дереву и сползла на пол.

И смотрела.

На Артёма. Мёртвого. С остекленевшими глазами и ртом, из которого кровь уже не текла, а стояла, загустевшая, тёмная.

На Стаса. Живого. Сидящего в луже крови у стены, с руками на коленях, смотрящего на свои пальцы. Не моргающего. Не дышащего. Не живого — и не мёртвого. Где-то между.

Я сижу в аудитории с трупом и убийцей. И жду человека, которого видела один раз в жизни.

Но я позвонила. Потому что больше некому. Потому что Влад не берёт трубку. Марина — «заболела». Родители — мёртвые. Ректор — отец трупа на полу. Полиция — это тюрьма для нас обоих.

И Стас молчит. Сидит в крови и разглядывает свои руки. Как человек, который впервые увидел, что у него есть руки. И что руки — красные.

Лиза обняла колени. Прижала лоб к джинсам. Закрыла глаза.

За окном дождь стучал по стеклу. Ровно. Мерно. Как сердце города, которому нет дела до крови на пятом этаже художественной академии.

Стас сидел у стены. Смотрел на руки. Не двигался.

Лиза сидела у двери. Смотрела на Стаса. Не двигалась.

Между ними — тело Артёма Сорокина. Между ними — лужа крови. Между ними — тишина, в которой мир изменился навсегда.

А где-то в Новосибирске — Данил Ковалёв уже натягивал куртку. Уже считал минуты. Уже звонил кому то.

И Лиза знала: когда он придёт — это будет не спасение. Это будет начало чего-то, от чего кровь на полу аудитории 505 покажется акварелью.

 

 

Глава 14. Генеральная уборка

 

Лиза сидела и молчала.

Смотрела на Артёма. На его рот, застывший в гримасе, которая уже не была ни страхом, ни болью — просто формой. Пустой формой пустого человека. Глаза — стеклянные, тусклые, обращённые в потолок, как два мутных камня на дне мелкой лужи. Толстовка Supreme — тёмная от крови, слипшаяся с кожей, как вторая оболочка.

Мёртвый. Абсолютно мёртвый. Оболочка. Да он и при жизни был лишь оболочкой — часы за триста тысяч, толстовка за пятьдесят, пластырь на сломанном носу и фамилия отца вместо позвоночника. Пустой. Пустой при жизни. Пустой после.

Абсолютная оболочка человека.

И всё равно — это был человек. Живой. С руками, которые хватали меня. С дыханием, которое обжигало шею. С силой, от которой я не могла вырваться. А теперь он — мешок мяса на линолеуме. И я сижу рядом. В его крови.

Она не плакала. Слёзы закончились. Осталось только оцепенение — тяжёлое, свинцовое, как анестезия, которая заморозила всё от горла до кончиков пальцев. Руки лежали на коленях. В крови. Чужой. Засыхающей. Темнеющей. Она чувствовала, как кровь стягивает кожу — между пальцами, под ногтями, на тыльной стороне ладони. Как клей. Как корка. Как вторая кожа, которую невозможно содрать.

Стас сидел у стены. Напротив. Тоже смотрел на открытый рот Артёма. Синие глаза — не пустые больше, но и не живые. Где-то между. Как у человека, который вернулся из тёмного места и не понимает, зачем. Руки — на коленях, ладонями вверх. Кровь на пальцах засохла, стала коричневой, потрескавшейся, как глина на солнце. Он молчал. Она молчала. Между ними — тело. Между ними — лужа. Между ними — тишина, в которой каждая секунда весила как год.

Час прошёл. Полтора.

Дождь за окном. Стучал по стеклу. Ровно. Мерно.

Лиза прислушивалась к звукам академии. Гул батарей. Скрип труб. Далёкое гудение вентиляции. Никаких шагов. Никаких голосов. Пятый этаж был мёртв. Как Артём.

Сколько ещё? Сколько ещё сидеть? Здесь пахнет. Уже пахнет. Не тухлым — железом. Сладковатым, тяжёлым железом. Как в мясной лавке. Как на скотобойне. Кровь пахнет железом. Я не знала. Теперь знаю. Теперь буду знать всегда.

Стук.

Тихий. Костяшками. По дереву двери.

Сердце Лизы подскочило к горлу. Всё тело дёрнулось — мгновенно, рефлекторно, как у зверя, заслышавшего треск ветки. Стас — тоже. Поднял голову. Синие глаза — в дверь. Рука метнулась к полу, где лежала бабочка.

— Это я, чепушилы, — голос Данила. Низкий. Хриплый. С той будничной интонацией, с которой говорят «открывайте, пицца приехала». — Открывайте.

Лиза дёрнулась. Встала. Ноги — ватные, онемевшие от полутора часов на полу. Она дошла до двери. Пальцы — негнущиеся, в корке чужой крови — повернули защёлку.

Дверь открылась.

Данил Ковалёв.

Чёрная куртка. Чёрный рюкзак на плече. Тёмно-карие глаза — быстрые, цепкие, сканирующие пространство за одну секунду. Взгляд прошёлся по Лизе — по крови на водолазке, по красным кедам, по её лицу, белому, как мел. Потом — за неё. На аудиторию. На лужу. На Артёма у стены. На Стаса.

Губы сжались. Одна секунда. Без эмоций. Без паники. Без «о боже, что произошло». Просто — сжались. Как у человека, который видел подобное достаточно раз, чтобы не терять время на реакцию.

Он вошёл. Закрыл за собой дверь. Тихо. Плотно. Повернул защёлку.

Скинул рюкзак на пол — в единственное место, где линолеум был ещё чистым, у доски. Подошёл к Стасу. Посмотрел сверху вниз. Карие глаза — в синие.

— Вставай, — он пнул его ногой в бедро. Несильно. Но чётко. Как пинают собаку, которая разлеглась на дороге. — На кой хер ты сделал из него долбаное сито?

Стас поднял голову. Медленно. Синие глаза — мутные. Красные прожилки на белках. Губа — рассечённая, запёкшаяся. Синяк на скуле — фиолетовый в жёлтом свете коридорной лампы, пробивающемся сквозь щель под дверью.

— Я... я... — голос Стаса дрогнул. Не сломался — дрогнул. На одну ноту. На одну трещину. Он смотрел в пол. На свои кеды в крови. На линолеум, исчерченный красными разводами. — Я сам не понял как. — Пауза. Тяжёлая. Мокрая. — Я раньше никогда не убивал.

Данил смотрел на него. Три секунды. Четыре. Карие глаза — без осуждения. Без жалости. С тем пониманием, которое бывает у людей, для которых чужая смерть — не событие, а статистика.

— Знаю, — он провёл рукой по волосам. Коротко, резко. — Значит, смотрите. Выносить прохладного будем только ночью.

Он расстегнул рюкзак. Внутри — чёрный, плотный мешок. Строительный. Из той ткани, которая не пропускает влагу и не рвётся. Данил достал его одним движением, развернул, положил рядом с телом.

— И надо убрать за собой, — он обвёл аудиторию взглядом. Медленно. Оценивающе. Как прораб осматривает стройплощадку после аварии. — Всё до последней кровинки.

Его взгляд остановился на раковине в углу аудитории. Старой, фаянсовой, с ржавыми потёками и краном, который капал.

— Хвала всем кому-нибудь, — Данил подошёл к раковине, повернул кран, проверил напор. Вода полилась — тонкая, ржавая струйка. — Люблю старые планировки.

Он вернулся к Артёму. Посмотрел на тело. На руки, вытянутые вдоль боков. На пальцы, скрюченные в последней судороге. На лицо — маску ужаса и пустоты, которую смерть припечатала как штамп.

Пнул ногой. Несильно. Артём качнулся, как тряпичная кукла. Съехал чуть ниже по стене, но пальцы не разжались, и лицо осталось в той же гримасе.

— Коченеть начинает, — Данил сказал спокойно, как врач констатирует диагноз. — Надо его сразу в мешок. Так что случилось-то?

Он повернулся к Лизе. Карие глаза — на неё. Прямые. Без отвлечения. Ждущие.

Лиза открыла рот. Закрыла. Горло — сухое, шершавое. Слова — где-то внутри, запертые за дверью, которую она не могла открыть.

— Он хотел меня... — она начала. Голос — тонкий, ломающийся. — Вообще...

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Данил резко поднял руку. Ладонь вперёд. Стоп.

— Понял. Не продолжай, — он поморщился. Коротко. Как от зубной боли. Глаза метнулись на Артёма и обратно. — Ну, значит, больше уже ни с кем не попытается.

Сказал это так, как говорят «хорошая погода сегодня». Без пафоса. Без драмы. Факт. Сухой, безапелляционный факт. И от этой простоты Лизе стало одновременно легче и страшнее.

Данил подтащил мешок на полу ближе к телу. Чёрный. Плотный. С молнией, которая блеснула в сером свете из окна.

— Прищепка, — он рявкнул, не оборачиваясь. — Соберись. Бери за ноги.

Стас встал. Медленно. Как человек, которого подняли из воды на третий день. Ноги не слушались. Руки — тоже. Но он подошёл. Наклонился. Взял Артёма за щиколотки. Джинсы мертвеца были мокрыми от крови, и пальцы Стаса соскользнули. Он перехватил. Крепче. С тем выражением на лице, с которым держат вещь, от которой тошнит.

Данил взял за плечи. Поднял. Синхронно, молча, как два грузчика на складе, они переложили тело Артёма Сорокина в чёрный мешок. Лиза стояла у стены и смотрела, как толстовка Supreme исчезает в чёрной ткани. Как лицо — маска ужаса — прячется за молнией. Как Данил застёгивает мешок — ровно, плавно, с тем звуком, от которого Лиза вздрогнула.

Жжжжжж.

Молния. Закрылась. Всё.

Артём Сорокин. Двадцать два года. Сын ректора. Последние слова: «Как в твоём видео. Только без камеры». Последний звук: воздух, выходящий из проколотого лёгкого. Последний адрес: чёрный строительный мешок на полу аудитории 505.

— А теперь генуборка, студенты, — Данил снова открыл рюкзак.

Лиза смотрела, как он доставал: тряпки. Губки. Перчатки — латексные, чёрные, две пары. Бутылки моющего средства — три штуки, разные, с этикетками, на которых были нарисованы улыбающиеся цветы. Пакеты для мусора — большие, на сто двадцать литров. Рулон чёрной плёнки. Скотч. Перекись водорода — литровая бутыль.

На сколько он укомплектован. Господи. Как будто у него это не первый раз. Как будто у него в шкафу стоит набор «уборка после убийства», рядом с пылесосом и шваброй.

А чем, нахер, этот Данил вообще занимается?

Он швырнул им по тряпке. По паре перчаток.

— Мойте. Промывайте. Чтоб ни капли не было.

— Что? — Лиза посмотрела на тряпку в своих руках. На жёлтую, синтетическую ткань, которая пахла лимоном и химией. Потом на лужу крови — огромную, растёкшуюся, бурую, с загустевшими краями и более жидким тёмным центром. — Мы... мы должны это...

— Что. Что — То, — Данил уселся на стул. Закинул ногу на ногу. Достал телефон. — Вы наворочали — вы и убирайте.

Три часа.

Три часа, которые Лиза будет помнить до конца жизни. Каждую секунду. Каждый запах. Каждое движение.

Она стояла на коленях в луже чужой крови и тёрла линолеум. Тряпка — жёлтая, весёлая, с запахом лимона, — мгновенно стала бурой. Тяжёлой. Мокрой. Лиза выжимала её в ведро, которое Стас нашёл в углу. Красная вода лилась сквозь пальцы в латексных перчатках — тёплая, густая, с тем запахом, от которого желудок сжимался в кулак.

Я мою кровь мёртвого человека. Я стою на коленях в аудитории, где утром рисовала натюрморт. Кувшин. Яблоки. Драпировка. А теперь — кровь. На линолеуме. На стене. На ножках парт. На моих руках.

Первый раз её чуть не стошнило, когда она дотёрла до места, где лежала голова Артёма. Кровь там была гуще. Темнее. С комками. Лиза отвернулась, зажала рот перчаткой — латексной, скользкой, с привкусом резины и железа — и дышала. Через нос. Медленно. Три секунды — вдох. Три — выдох.

Не блевать. Не сейчас. Потом — пожалуйста. Сколько угодно. Но сейчас — нет.

Второй раз — когда тряпка зацепила густой сгусток крови. Желеобразный. Красный. Она отпрянула. Рука в перчатке дрожала. Желудок выворачивался наизнанку.

— Не стой, — голос Данила. Со стула. Ленивый. Скучающий. Он листал телефон. — В пакет его и дальше мой.

Стас работал молча. Рядом. На коленях. С той хирургической точностью, которая была в нём всегда. Каждое движение — выверенное. Каждый сантиметр линолеума — проверен. Он протирал ножки парт. Плинтус. Щели между досками. Стену, на которую плеснуло. Розетку, в которую затекло.

Он убирает кровь человека, которого убил, с точностью сапёра, обезвреживающего мину. И на его лице — ничего. Вообще ничего. Как будто он моет пол на кухне после разлитого борща.

И я рядом. На коленях. В перчатках. С тряпкой. И тру. И тру. И тру.

Они работали в тишине. Только звук мокрой ткани по линолеуму. Только плеск воды в ведре. Только дождь за окном. И тиканье часов на стене — круглых, белых, школьных — которые показывали: девять вечера. Десять. Одиннадцать.

Данил сидел на стуле и смотрел рилсы. Лиза слышала приглушённый смех из динамика его телефона. Чьи-то голоса. Музыка. Жизнерадостная, бодрая, как из другого мира. Из мира, где люди не лежат в чёрных мешках на полу.

Мы тут отдираем кровь, а он хихикает над рилсами. Что за ёбаный дурдом?

Когда они закончили, Стас прошёл всю аудиторию ещё раз. Медленно. На корточках. С фонариком телефона. Проверил каждый шов линолеума. Каждую щель. Каждый стык. Потом — второй раз. И третий. Данил не торопил. Ждал. Смотрел рилсы.

Тряпки, губки, перчатки — всё в пакет. Пакет — в рюкзак. Бутылки — тоже. Данил встал, оглядел аудиторию. Чисто. Пусто. Парты. Стулья. Доска. Окно. Как будто ничего не было.

Как будто ничего не было. Как будто три часа назад здесь не лежал человек с пятнадцатью ножевыми.

— Прищепка, — Данил повернулся к Стасу. — Как придёшь домой — первым делом подчисти записи. Всю академию. Все камеры. Все коридоры. Все входы-выходы. И где мы будем идти — вставь нарезку пустого времени. Понял?

Стас кивнул. Молча. Без слов.

— Хорошо. Пошли. Тихо. Без света.

Время — около двенадцати ночи.

Они шли по коридору академии — трое, в темноте, без фонарей. Данил держал огромный мешок спереди. Стас — сзади, за ноги. Лиза — последней. Каждый шаг — точный, выверенный, на носках.

Лестница. Пятый этаж. Четвёртый. Третий. Второй. Первый. Тишина. Только гул батарей. Только скрип половиц. Только дыхание — три человека, три ритма, сливающихся в один.

Данил замер у поста сторожа. Прислушался. Из-за двери — храп. Тяжёлый, мерный, с присвистом. Данил показал рукой: дальше. Чёрный ход. Железная дверь с засовом. Данил отодвинул засов — медленно, с тем скрежетом, от которого у Лизы сжались зубы — и толкнул дверь.

Воздух. Ночной. Мокрый. Холодный. С запахом земли, дождя и бензина. Лиза втянула его лёгкими — жадно, глубоко, как человек, который задыхался пять часов. И только сейчас — на мокром асфальте, под серым небом, под дождём — поняла, насколько аудитория 505 пахла смертью.

Машина Данила — чёрный BMW X5 — стояла за углом, на параллельной улице. Без света. Без номеров. Без опознавательных знаков.

Данил открыл багажник. Стас подтащил мешок— тяжёлый, неповоротливый, с тем весом, который ощущаешь не руками, а позвоночником.

Закинули в багажник. Ноги Артёма окоченели — не сгибались, торчали, как палки, упирались в стенку багажника.

— Блять, — Данил матерился, пихая их внутрь. — Ну и жмур. Ну и кабан. Что он жрал-то, бетон?

Лиза стояла рядом. Смотрела. Дождь стекал по лицу. Холодный. Чистый. Единственное чистое, что было сейчас в её жизни.

Я стою на парковке и смотрю, как двое мужчин запихивают труп в багажник. И не кричу. Не бегу. Не звоню в полицию. Стою. И смотрю. Потому что полиция — это тюрьма. Для Стаса. Для Данила. Для меня. И я уже — соучастница. С того момента, как отмыла первый квадратный метр чужой крови.

Крышка багажника хлопнула. Данил вытер руки об джинсы.

— Садитесь.

Они ехали молча.

Данил за рулём. Стас — рядом, на переднем сиденье. Лиза— сзади. Одна. В темноте. С запахом мокрой кожи и моющего средства. За спинкой сиденья — багажник с чёрным мешком. Метр. Может, полтора. Между ней и Артёмом.

Я еду в машине с трупом в багажнике. Как в плохом кино. Только в кино — есть титры. А здесь — нет. Здесь — настоящая ночь. Настоящий дождь. Настоящий мертвец.

Новосибирск кончился. За окнами — чернота. Деревья. Столбы. Мокрый асфальт, на котором фары вырезали узкий жёлтый коридор. Данил свернул на грунтовую дорогу. Машину трясло. Ветки скребли по крыше. Луч фар выхватывал мокрые стволы — берёзы, ели, кусты — и терялся в темноте.

Остановились. Данил заглушил двигатель. Тишина. Только дождь по крыше. Только капли по листьям. Только сердце Лизы, которое стучало так громко, что она была уверена: все слышат.

Вышли. Воздух — сырой, земляной, с запахом хвои и гнили. Данил открыл багажник. Они вдвоём с Стасом вытащили мешок и бросили на землю. Глухой звук. Тяжёлый. Мокрый. Как мешок с картошкой. Только это не картошка.

Лиза стояла у капота. Достала сигарету из пачки в кармане. Руки дрожали. Зажигалка щёлкнула три раза, прежде чем огонь поймал табак. Затянулась. Глубоко. Дым заполнил лёгкие, и на секунду — только на секунду — мир стал чуть более выносимым.

Я курю на поляне в лесу посреди ночи и смотрю, как двое парней кладут труп на землю. И не верю. Не могу поверить. Что это происходит со мной. С Лизой Светловской. Со скрипачкой. С художницей. С продавщицей цветов.

Данил полез в глубину багажника. Достал две лопаты. Складные. Сапёрные. Чёрные. Новенькие, с ещё не сорванными этикетками. Он вручил по одной — Стасу и Лизе.

— Копайте, студенты.

Лиза уронила сигарету. Она упала в лужу и зашипела.

— Я?

— А я, что ли, должен? — Данил сел в машину. Достал телефон. И Лиза услышала через открытое окно — приглушённый звук. Музыка. Голоса. Смех. Рилсы.

Он тупо сидит и смотрит рилсы.

Замечательно. Мы тут от трупа избавляемся, а он над рилсами хихикает.

Лиза посмотрела на лопату в своих руках. На землю под ногами — мокрую, чёрную, с корнями и листьями. На Стаса, который уже воткнул лопату в грунт и начал копать — молча, ровно, с той механикой, которая не имела ничего общего с чувствами.

Она воткнула лопату.

Земля была тяжёлой. Мокрой. Глинистой. Лопата входила с трудом — Лиза давила ногой на край, и подошва кеда скользила, и она чуть не падала, и каждый ком земли весил, казалось, как чугунное ядро. Руки — тонкие, с мозолями от кистей и скрипки, но не от лопат — горели.

— Я не хотел, чтобы ты это видела, — голос Стаса. Тихий. Без обычной лени. Без ухмылки. Без ямочки. Просто — голос. Человеческий.

— Ты про то, как ты сделал из него сито? — Лиза не подняла головы. Копала. Лопата — в землю. Ком — в сторону. Лопата — в землю. — Или про то, что я отмывала кровь, а теперь копаю могилу ночью в лесу?

Она сказала это спокойно. Мозг устал нервничать. Мозг устал бояться. Мозг устал чувствовать. Остался только автопилот — копай, дыши, не падай.

— Про всё, — Стас сказал тихо.

— Я делаю это всё, потому что это случилось из-за меня. Точнее — из-за того, что могло бы произойти.

Тишина. Лопаты. Дождь. Земля.

— Садись в машину, — Стас остановился. Посмотрел на неё. Синие глаза — в темноте леса казались чёрными. Без дна. — Я сам выкопаю.

— Серьёзно? — Лиза воткнула лопату глубже. — Сесть и смотреть с Данилом рилсы?

Она не ушла. Копала. Он копал рядом. Молча. Ямка росла — медленно, упрямо, как сорняк через асфальт. Глина под ногами чавкала. Дождь не прекращался. Водолазка промокла насквозь и прилипла к спине. Волосы — мокрые верёвки, хлещущие по лицу.

Лиза останавливалась покурить. Раз. Другой. Сигарета в мокрых, трясущихся пальцах. Дым — единственное тёплое в этом мире.

Начинало светать. Серая полоска на горизонте. Тонкая. Мутная. Как молоко, разлитое в воду.

Сколько мы копаем уже? Часа три?

Лиза заглянула в машину. В телефоне Данила уже час играл один и тот же рилс — зацикленный, с идиотской песенкой и мельканием чьих-то лиц. Данил спал. С открытым ртом. Откинув голову на подголовник. Тихий храп. Мирное лицо. Как у ребёнка.

Как он может просто спать? В багажнике его машины только что лежал труп. Его младший брат только что убил человека. А он — спит. С открытым ртом. Под рилсы. Как. Он. Может.

— Думаю, достаточно, — Стас выпрямился. Вытер лоб предплечьем. Чёрное худи — в земле, глине и поте. — Эй. Дань. Дааань.

Ворчание. Мат. Невнятный, сонный, с тем хрипом, с которым человек разговаривает, когда его вырвали из глубокого сна.

— Дааань, — Стас протянул.

Снова отборный мат. Данил не хотел просыпаться. Дверь открылась. Он вывалился из машины. Потёр глаза. Посмотрел на яму. Заглянул.

— Нормально.

Одно слово. Как приёмщик на складе, проверивший партию.

Они закинули мешок. Глухой, мягкий звук, с которым тело Артёма Сорокина легло на дно своей могилы. Стас начал закапывать. Данил помогал. Лиза сидела на мокром бревне и курила. Третью сигарету. Четвёртую.

Я курю на бревне и смотрю, как закапывают человека. Двадцатидвухлетнего. Сына ректора. Который хотел меня изнасиловать. Которого зарезали. И я не чувствую — ничего. Вообще ничего. Как будто все нервы — перерезаны. Как провода в обесточенном доме.

Когда яма была засыпана, Данил достал из багажника мешок с мульчей, опилками и корой. Разбросал неравномерно — горстями, как сеятель, — сливая место с окружающей землёй леса. Через неделю дождь завершит работу. Через месяц здесь вырастет трава. Через год никто не найдёт.

Никто не найдёт. Артём Сорокин. Просто — исчез. Как человек, который вышел из дома и не вернулся. Как тысячи людей, которые исчезают каждый день. Без следа. Без тела. Без могилы с именем. Только — пустое место в расписании академии и отец, который будет искать.

Данил привёз их к Стасу. Квартира на пятом этаже. Тёмная. Тихая. С запахом кофе и электроники.

Стас молча ушёл в отдельную комнату. Закрыл дверь. Данил забрал рюкзак с уликами и уехал — коротко кивнув Лизе, ничего не сказав. Дверь хлопнула. Двигатель BMW за окном — рык, шорох шин по мокрому асфальту. Тишина.

Как он будет подчищать камеры?

Лиза стояла в коридоре квартиры Стаса. Кеды — в земле и засохшей крови. Водолазка — мокрая, бурая. Джинсы — в глине на коленях. Руки — содранные, в волдырях, с чёрной землёй под ногтями.

Она дошла до дивана в гостиной. Упала. Лицом в подушку. Тело — выключенное, обесточенное, как механизм, у которого закончился завод. Глаза закрылись сами.

Без снов. Без кошмаров. Просто — чернота. Густая, тёплая, как земля, которой они засыпали Артёма.

Она проснулась.

Свет — серый, утренний, сочащийся сквозь незашторенное окно. На полу рядом с диваном — Стас. Сидя. Спина к дивану. Голова откинута назад, к краю подушки, в сантиметрах от руки Лизы. Глаза закрыты. Рот приоткрыт. Дыхание — ровное, тихое. Чёрное худи — в земле и бурых пятнах. Руки — на коленях, с засохшей глиной в складках кожи.

Он спал здесь. На полу. Рядом со мной. Как собака у кровати хозяйки.

Лиза аккуратно встала. Не дыша. Не шевеля диван. Переступила через его ноги. Он не пошевелился.

Любопытство взяло верх.

Она зашла в комнату. Ту самую. За закрытой дверью.

Четыре компьютера. Мониторы. Провода. Клавиатуры. Два включены — экраны светились в полумраке комнаты синим и зелёным светом. На столе — пустая банка энергетика, упаковка чипсов, наушники, три флешки и чёрный блокнот с записями, исписанными мелким, аккуратным почерком.

Как он это делает?

Она села. На стул перед первым монитором. На экране — камеры академии. Шесть окон. Коридоры. Лестницы. Вход. Чёрный ход. Столовая. Парковка. Все — замерли на паузе. С таймкодами в углу. С зелёными индикаторами: «обработано».

Он уже подчистил. Все записи. Все камеры. За одну ночь. Пока я спала на диване.

Лиза разблокировала второй монитор. Коснулась мыши. Экран вспыхнул.

И её пробил ток.

Шесть картинок. Шесть окон. Шесть прямых трансляций.

Первая — её кровать. Скомканная серая простыня. Подушка с вмятиной от головы. Будильник на тумбочке. Её кровать. В её квартире.

Вторая — её кухня. Стол с кружкой. Холодильник. Плита. Окно с занавеской.

Третья — прихожая. Вешалка. Зеркало. Обувь у двери.

Четвёртая — вид на лестничную площадку. Её дверь. Соседская дверь. Лифт.

Пятая — гостиная. Целиком. Каждый угол. Диван. Стол с мольбертом. Скрипка в чехле.

Шестая.

Ванная.

Душ. Зеркало. Раковина. Вся ванная — как на ладони. Каждый сантиметр. Каждый угол.

Лиза закрыла рот руками.

Когда? Когда он был в моей квартире? Когда он ставил эти камеры? Что это за камеры. В ванной. В ванной, где я мылась. Где я стояла голая. Где я плакала, сидя на полу под душем. Он — видел. Всё. Каждый день. Каждую ночь. Каждую секунду.

Ужас. Не страх — ужас. Тот, от которого кровь не холодеет, а исчезает. Как будто из тела выкачали всю жидкость. Как будто стены этой комнаты — с четырьмя компьютерами, с проводами, с мерцающими экранами — сжались и начали давить.

Она свернула окно. Под ним — другая вкладка. Экран её телефона. Удалённый доступ. Зеркальное отображение — каждое приложение, каждый мессенджер, каждое сообщение. Она открыла и закрыла пару мессенджеров — медленно, оцепенело, как человек, который проверяет, реален ли кошмар.

Реален. Каждое слово, которое она написала. Каждая фотография. Каждый звонок. Он видел. Читал. Знал.

Лизу забила крупная дрожь. Руки. Ноги. Челюсть. Всё тело — как в лихорадке.

Она свернула вкладку.

И увидела таблицы.

Файлы. Десятки файлов. Структурированные. С датами. С временем. С её именем в заголовке.

«День 1. Первый контакт. Цветочный. Реакция: испуг, интерес, подавленный. Зрачки расширены. Пульс учащён (видимо). Время контакта: 4 мин 22 сек.»

 

«Флёр. Туалет. Стадия: привязанность. Реакция на физический контакт: усиление. Физиологический отклик: подтверждён. Ревность: низкая (пока).»

 

«Neon. Стадия: привязанность→зависимость (переход).

 

«12 дней молчания. Вернулась. Секс в коридоре. Увидел сообщения от Влада. Ревность. Я: неконтролируемый. Слил видео. Промежуточная цель: дестабилизация социальной опоры. Следующий шаг: ожидание.»

 

«Оргазм с криком. Пощёчина после. Не заблокировала. Не ушла. Вернётся.»

 

«Я ударил его 9 раз. Остановили четверо. Надо контролировать.»

 

«Ковчег. Я: неконтролируемый. «Если только вместе с тобой». Она прочитала. Не заблокировала. Значит — моя. Ещё — моя.»

Лиза читала. Строчку за строчкой. Каждое её движение. Каждую реакцию. Каждый вздох. Записанные. Проанализированные. Разложенные на формулы и стадии. Как эксперимент. Как протокол исследования. Как программа дрессировки.

Я — подопытная. Я — объект. Я — строчка в таблице. Каждый раз, когда я думала, что это — случайность, что это — страсть, что это безумие, — это было запланировано. Рассчитано. Просчитано. Он знал, что я приду в Ромео. Знал, что я отвечу на фото. Знал, что я поеду на дачу. Знал, что я не заблокирую. Знал — потому что изучил меня. Как хирург изучает тело перед операцией.

Кончики пальцев холодеют. Как тогда. Как всегда, когда мир рушится.

Она резко встала. Зацепила клавиатуру. Та упала с грохотом — провода натянулись, мышь съехала со стола, стакан с ручками опрокинулся.

Нет. Нет. Нет.

Дверь открылась.

Стас.

Он стоял в проёме. В том же худи. С синяком на скуле. С рассечённой губой. С глиной на руках. Синие глаза — на компьютеры. На Лизу. На её лицо. Он понял. Сразу. Мгновенно. Без слов. Без вопросов. Как хищник чует кровь на ветру — он прочитал ужас на её лице и знал, что именно она увидела.

— Не подходи, — Лиза схватила со стола ручку. Чёрную. Шариковую. Выставила вперёд, как нож. Рука тряслась. Ручка тряслась. Вся она — тряслась.

— Успокойся.

— Зачем? — Лиза заплакала. Не так, как плачут от горя — а так, как плачут от ужаса. Тихо. Задушенно. С всхлипами, которые рвались из горла как икота. — Зачем это всё? Как ты их поставил? Камера даже в ванной. Ты точно больной.

Сейчас ей стало правда страшно. Не как в аудитории 505. Не как в лесу. Страшно — по-другому. По-настоящему. Потому что в аудитории он убил человека, который хотел её изнасиловать. В лесу — закопал тело. Это было жутко, но — понятно. Логика была. Чудовищная, кривая, но — логика. А это... Шесть камер в её квартире. Зеркало её телефона. Таблицы с анализом каждого её вздоха. Это не защита. Не ревность. Не любовь. Это — болезнь. Паразит. Программа, которая пожирала его мозг и жрала её жизнь.

Стас двинулся к ней. Медленно. Мягко. Как двигаются к раненому зверю. Его руки — в земле и засохшей крови — потянулись к её пальцам. Он мягко вытащил ручку. Осторожно. Как забирают игрушку у ребёнка. Положил на стол.

Она оттолкнула его. С удивительной силой — пятьдесят килограммов ярости и ужаса против восьмидесяти пяти килограммов мышц и безумия. Он качнулся. На шаг. На полшага. Синие глаза — удивлённые. Не злые — удивлённые.

Она схватила клавиатуру с пола. Провода вырвались из портов с сухим щелчком. И — со всего размаху — ударила его по голове.

Пластик хрустнул. Клавиши — «F», «G», «H» — разлетелись по полу. Стас ошарашенно смотрел на неё — с буквой «J» в волосах и красной полоской на виске, — а она уже выбегала.

Через комнату. Через коридор. К двери.

— Стой, Лиза, стой, — он побежал за ней. Ноги — по паркету. Быстрые. Лёгкие. Бесшумные.

Она не добежала. Он перехватил её у входной двери. Рука — на талии. Другая — на дверной ручке, перекрывая путь. Поднял. Легко, как ребёнка. Она билась — руками, ногами, локтями, коленями — но он держал. Крепко. Не больно. Как держат зверя, которого несут к ветеринару.

Понёс в спальню. Положил на кровать. Не бросил — положил. Осторожно. С той аккуратностью, которая пугала больше, чем грубость.

Навис сверху. Руки — по сторонам от её головы. Синие глаза — в её серые. Близко. Тридцать сантиметров. Дыхание — горячее, частое, с привкусом энергетика и бессонницы.

— Успокойся, — Стас сказал тихо. Не приказал — попросил. И от этой просьбы стало хуже, чем от крика.

Его нос прошёлся по её шее. Медленно. От уха — вниз. К ключице. К впадине между ключицами. И тело Лизы — предательское, подлое, дрессированное тело — отозвалось. Мгновенно. Дрожью. Теплом. Тем током, который бежал по нервам и отключал мозг, как рубильник.

Нет. Нет. Не сейчас. Он — больной. Он поставил камеры в моей ванной. Он ведёт таблицы моих реакций. Он убил человека. Нет.

Но его губы — на моей шее. И мне хорошо. Мне хорошо от прикосновения убийцы. От человека, который шпионит за мной. От человека, который сломал мне жизнь. И мне — хорошо. Что со мной? Что, блять, со мной?

— Я не могу объяснить почему, — Стас говорил в её шею. Голос — глухой, вибрирующий, как струна, натянутая до предела. — Понимаешь? Мне просто физически надо — постоянно — видеть тебя. Знать, что ты делаешь. О чём думаешь. Постоянно. Понимаешь? Я хочу знать каждую мысль в твоей голове. И не могу. И от этого просто блевать тянет.

 

Это страшно. Это нездорово. Это — болезнь. Клиническая. С диагнозом и койкой в палате с решётками на окнах.

Но почему мне приятно от того, что кто-то так мной одержим?

Почему от его слов — не тошнота, а тепло? Почему от его признания в одержимости — не крик, а выдох? Почему я — не могу оттолкнуть его и уйти?

Его руки уже снимали с неё джинсы. Грязные. С засохшей кровью Артёма на коленях. Он стягивал их медленно — не срывал, не рвал, как в клубе и на даче. Медленно. С той нежностью, которой в нём не должно было быть. Которой не было в таблицах. Которой не было в протоколах. Которая была — настоящей. Или казалась настоящей. Или была настоящей именно потому, что он — больной.

Он целовал её. Губы — рассечённые, с корочкой, солёные от крови. Язык — горячий, медленный. Руки — в земле, в глине, в засохшей чужой крови — скользили по её бёдрам, по животу, по рёбрам, которые проступали под кожей.

Первый их раз на кровати.

Не в кабинке туалета. Не на столе в лесу. Не у стены в коридоре. На кровати. Как нормальные люди. Как люди, у которых есть время. Как люди, которые не торопятся.

Он вошёл — и Лиза закрыла глаза. Потому что, если не видеть его лицо — синие глаза, ямочку, синяк на скуле — можно было притвориться. Что это — не он. Что это — кто-то другой. Кто-то нормальный. Кто-то, кто не ставит камеры в ванных и не ведёт таблицы чужих оргазмов.

Но это был он. Она знала. По запаху — пот, земля, ваниль. По ритму — провокационно медленному, мучительно точному, с паузами, от которых хотелось кричать. По рукам — жёстким, горячим, с мозолями на ладонях, которые царапали кожу.

Он менял позы. Часто. Без предупреждения. Переворачивал её — мягко, но уверенно, как хореограф ведёт партнёршу в танце. На спину. На бок. Сверху. Снизу. Каждый раз — другой угол, другая глубина, другой звук. И каждый раз — его глаза. Синие. Горящие. Не хищные — голодные. Голодные не телом — чем-то другим. Чем-то, что не имело названия и не помещалось в его таблицы.

Лиза кончила первой. Тихо. С закушенной губой. С дрожью, которая прошла через всё тело — от кончиков пальцев ног до макушки — и ушла в темноту, оставив после себя пустоту. Он — через минуту. Молча. С закрытыми глазами. С тем выражением на лице, которое было похоже не на удовольствие, а на боль.

Они лежали. В тишине. На мятой простыне. В комнате, которая пахла землёй, потом, сексом и тем, что было до секса — кровью. Могилой. Ночным лесом. Чёрным мешком с молнией.

Лиза поднялась первой.

— Дай мне свою одежду. Я не могу пойти домой в крови.

Он кивнул на шкаф. Молча. Не двинувшись. Лежал на спине, закинув руки за голову, и смотрел в потолок.

Она открыла шкаф. Чёрное. Почти всё — чёрное. Худи. Футболки. Штаны. Куртки. Как гардероб человека, который стёр все цвета из своей жизни.

Почему у него почти всё чёрное?

Она достала худи — без надписей, мягкое, с запахом стирального порошка и чуть-чуть — его. Чёрные спортивные штаны на резинке. Натянула. Утонула. Рукава худи свисали ниже пальцев. Штаны волочились по полу. Она была в его одежде, как ребёнок в костюме взрослого — маленькая, тонкая, потерянная.

— Анаконда, — Стас сел на кровати. Голос — серьёзный. Без игры. Без ухмылки. — Я подчистил камеры. Вчера ты сразу пошла домой. Я вставил нарезку с прошлых записей. Удобно, когда ты ходишь в одной и той же одежде.

Удобно. Для него — удобно. Потому что он записывает. Потому что он знает, что я ношу каждый день. Потому что он может вставить запись двухнедельной давности, и никто не заметит, потому что я хожу в одной и той же водолазке и рваных кедах.

— Я поняла, — Лиза сказала. Не оборачиваясь. Она не хотела на него смотреть. Потому что не понимала, что чувствует к нему.

Страх?

Да. Шесть камер. Таблицы. Протоколы. Бабочка, которая входила в живот Артёма как в масло.

Желание?

Да. Его руки на бёдрах. Его губы на шее. Его голос — «мне физически надо постоянно видеть тебя».

Влюблённость?

Не знаю. Не знаю. Не знаю.

Или у неё просто стокгольмский синдром?

Он убил человека, который хотел меня изнасиловать. Он закопал тело. Он подчистил камеры. Он спал на полу рядом со мной. Он поставил камеры в моей ванной. Он слил видео в чат академии. Он сломал мне жизнь. Он спас мне жизнь. Он — монстр.

Мне надо разобраться. Не здесь. Не рядом с ним. Не в его одежде, которая пахнет им, и от этого запаха я не могу думать.

Она вышла. Молча. Не оглянувшись.

Она шла пешком.

Через Новосибирск. В чёрном худи Стаса. В его штанах. В своих грязных кедах. С сигаретой. Одна за одной. Пачка таяла. Дым мешался с утренним туманом, который лежал на улицах Новосибирска, как серая вата.

Шесть километров. Час двадцать. Каждый шаг — по мокрому асфальту. Лужи. Машины. Прохожие — ранние, с кофе и портфелями, нормальные люди в нормальном мире. Женщина с собакой. Мужчина с коляской. Школьники с рюкзаками. Нормальные люди, которые не копают могилы по ночам. Которые не отмывают кровь с линолеума. Которые не трахаются с убийцами на кроватях, пропахших землёй.

Я иду среди них. В чужой одежде. С чужой кровью под ногтями. С чужой спермой на бёдрах. И они не знают. Никто не знает. Я — призрак. Я — тень.

Что я чувствую? Что?

Она перебирала. Как карточки. Как слайды в голове Ирины Владимировны.

Отвращение?

Да. К крови. К запаху железа. К мокрой тряпке в руках. К сгустку на линолеуме. К себе — стоящей на коленях и драящей пол в аудитории, где утром рисовала натюрморт.

Благодарность?

Да. Он спас её. Без Стаса — Артём бы... Она не могла додумать. Не хотела.

Ужас?

Да. Камеры. Ванная. Таблицы. «Стадия: зависимость». Она была экспериментом. Лабораторной мышью. Он нажимал на кнопки — а она бежала по лабиринту и думала, что выбирает сама.

 

Влечение?

Да. Боже мой, да. Его руки. Его губы. Его медленные, мучительные движения. Его голос в её шее — «мне физически надо постоянно видеть тебя». От этого голоса — мурашки. Не от страха. От другого.

Стыд?

Да. Потому что она кончила. После того, как отмыла кровь. На кровати человека, который убил другого человека у неё на глазах. Кончила — и ей было хорошо. И от этого «хорошо» теперь тошнило.

Я не знаю, что чувствую. Я не знаю, кто я.

Лиза вошла в квартиру.

Разделась. Стянула худи Стаса. Его штаны. Свои кеды — грязные, в земле и бурых пятнах. Бросила всё на пол прихожей. Прошла в ванную.

И остановилась на пороге.

Посмотрела вверх. На потолок. На углы. На вентиляционную решётку. На полку с шампунями. На плафон лампы.

Где она? Где камера? В каком углу? За какой панелью? В крышке светильника? Где?

Он видит меня. Прямо сейчас. На своём мониторе. Как я стою в дверях ванной. Голая. И смотрю на стены. И он знает — что я знаю. И ему это нравится.

Она вошла. Закрыла дверь. Включила воду. Горячую. Почти кипяток. Встала под душ.

Вода лилась по телу — горячая, обжигающая, красная от земли и грязи, которая смывалась с кожи и уходила в слив. Лиза тёрла руки. Мочалкой. С мылом. Сильно. До красноты. До боли. Тёрла ладони, где была кровь Артёма. Тёрла колени, где была земля из его могилы. Тёрла шею, где были губы Стаса. Тёрла бёдра, где были его руки.

Смывала. Смывала. Смывала.

Но не смывалось.

Ни кровь. Ни земля. Ни запах. Ни его голос — «мне физически надо постоянно видеть тебя». Ни его глаза — синие, горящие, голодные. Ни его руки — в глине и засохшей крови — на её коже.

Ничего не смывалось.

Лиза сползла на дно ванны. Села. Обняла колени. Вода лилась сверху — горячая, бесконечная, шумная. Заполняла уши. Заполняла глаза. Заполняла всё.

И она сидела.

Под душем. В квартире, где в каждом углу — его глаза. Его камеры. Его присутствие.

За стеной — Новосибирск. Майский. Нормальный.

В ванной — Лиза Светловская. Двадцать один год. Сирота. Художница. Скрипачка. Соучастница убийства. Могильщица. Любовница сталкера.

И где-то на другом конце города — Стас Ковалёв. Двадцать три года. Синие глаза. Ямочка на правой щеке. Четыре компьютера. Бабочка с чёрной рукояткой. Таблица, в которой сегодня появится новая строка:

«Аудитория 505. Убил. Она видела. Она осталась. Она — моя. Окончательно.»

Вода текла. Пар заполнял ванную. Зеркало запотело. И где-то за стеклом объектива, спрятанного в плафоне лампы, — шесть пикселей мерцали, записывая.

Всё.

Каждую секунду.

Каждую слезу.

 

 

Глава 15. Палка, палка, огуречик — вот и вышел человечек

 

Лиза вышла из душа завёрнутая в полотенце.

Зеркало запотело. Пар висел в воздухе белёсой пеленой. Она стояла на мокрой плитке и дышала — ровно, медленно, считая секунды, как учила сама себя в те ночи, когда стены её квартиры становились слишком тесными, а тишина — слишком громкой.

Трупы трупами. Пары по расписанию.

Это звучало как формула выживания, выведенная за время сиротства и нищеты: не останавливайся. Не ложись. Не думай. Иди на пары. Рисуй натюрморты. Делай домашку. Двигай ноги. Потому что, если остановишься — мозг начнёт прокручивать. Линолеум. Тряпку. Кровь на полу. Лопату в мокрой земле. Чёрный мешок с молнией, которая закрылась над лицом Артёма Сорокина.

Не думай. Одевайся. Иди.

Она открыла шкаф. Серая водолазка — единственная чистая. Джинсы — другие, не те, в крови; те лежали скомканные в пакете под раковиной, и Лиза старалась не думать о том, что с ними делать. Она натянула одежду быстрыми, рваными движениями. Водолазка прилипла к влажной коже. Джинсы застегнулись туго — пальцы дрожали, и пуговица проскальзывала три раза, прежде чем попала в петлю.

И тогда она остановилась.

Посмотрела вверх. На плафон лампы в ванной.

Он видит. Прямо сейчас. На мониторе. Как я стою. Как одеваюсь. Как дрожат мои руки.

Лиза медленно подняла руку. Средний палец — вверх. Прямо в плафон. Прямо в его синие глаза по ту сторону экрана.

— Не пялься, Крик, — она сказала вслух. Голос — хриплый, надломленный, но с той злой иронией, которая была её единственным оружием.

После душа она не пошла в прихожую. Она пошла на охоту.

Утром, в квартире Стаса, на его мониторе было шесть окон. Шесть камер. Шесть глаз, вживлённых в её дом. Она запомнила ракурсы. Каждый. Выжгла в памяти, пока ужас не стёр остальное.

Кровать. Кухня. Прихожая. Лестничная площадка. Гостиная. Ванная.

Она начала с кухни.

Встала на табуретку. Ноги — босые на холодном дереве. Пальцы — по карнизу шкафчика. Нащупала. Маленькая чёрная точка — размером с горошину, вклеенная в щель между шкафчиком и стеной. С крошечным стеклянным глазком, который смотрел прямо на стол.

Вот ты где.

Она выдернула камеру. Провод — тонкий, как волос, — оторвался с тихим щелчком. Лиза повертела камеру в пальцах. Крошечная. Профессиональная. С линзой, которая ловила свет и мерцала, как глаз мыши в темноте.

Сколько он за это заплатил? Сколько стоит быть призраком в чужой жизни?

Вторую нашла в гостиной. В вентиляционной решётке над диваном. Та была вмонтирована аккуратнее — саморезы решётки были выкручены и закручены обратно, но Лиза заметила царапины на краске. Свежие. Несколько дней.

Когда я была на смене? Или когда играла в парке?

Третью нашла в прихожей. В крышке датчика пожарной сигнализации — того белого кружка на потолке, который она никогда не замечала, потому что он был частью квартиры, как плинтус, как розетка, как воздух. Внутри — камера и крошечный передатчик.

Три из шести.

Остальные три — она не нашла.

Лиза стояла посреди гостиной с тремя камерами в ладони — маленькими, чёрными, тёплыми от её пальцев. Смотрела на стены. На потолок. На углы. На каждую щель и каждый шов.

Где? Где остальные? В розетке? В выключателе? В плафоне над кроватью? В дверной ручке? Они могут быть где угодно. Они размером с булавочную головку. А он — хакер. Он знает, как прятать вещи, которые не должны быть найдены.

Как он вообще попал в мою квартиру?

Она посмотрела на входную дверь. На замок. Обычный, дешёвый замок с цилиндровым механизмом, который можно открыть отмычкой за тридцать секунд.

Он входил сюда. Ходил по моему полу. Трогал мои вещи. Выбирал углы. И уходил. Тихо. Как тень. И я не знала. Ни разу. Ни одного знака. Ни одной царапины. Он — идеален в этом. В этой болезни.

Она бросила три камеры в мусорное ведро. Они стукнули о дно — тихий, пластиковый звук, который не имел никакого веса. Три камеры из шести. Половина его глаз. Другая половина — всё ещё смотрела.

День был солнечным.

Впервые за неделю — без дождя, без серой ваты на небе. Солнце — яркое, тёплое, майское — пробивалось сквозь облака и ложилось на асфальт жёлтыми пятнами.

Лиза дошла до академии.

И увидела его.

Стас Ковалёв стоял на ступенях.

Не прятался. Не маскировался. Не был тенью в углу, наблюдающей из-за колонны. Стоял — открыто, дерзко, посреди утреннего потока студентов, как маяк в тумане.

Чёрная футболка с надписью «I am sexy and I know it» обтягивала торс — плотно, бессовестно, вырисовывая каждый рельеф мышц, которые не должны были существовать у человека с четырьмя компьютерами. Рукава татуировок — от пальцев до шеи — переливались на солнце чёрно-серым узором. Чёрные солнцезащитные очки — дорогие, матовые, скрывающие синие глаза, которые Лиза знала лучше, чем хотела. Волосы — тёмные, в лёгком беспорядке. Рваные чёрные джинсы. Кеды — белые, единственная нечёрная вещь.

Он больше не прятался.

Он сиял.

Как человек, у которого было лучшее утро в жизни. Как человек, который наконец-то получил то, чего хотел. Как человек, для которого мир вдруг встал на место — каждый пиксель, каждая строчка в таблице, каждая «стадия» — всё сошлось. Она осталась. Она не ушла. Она — его.

Артём Сорокин лежит в яме в лесу. А этот стоит на ступеньках в футболке «I am sexy and I know it». Вчера он зарезал человека. Вчера я отмывала кровь. Мы копали могилу. А сегодня он стоит на солнце и выглядит так, будто проснулся в рекламе парфюма.

Он увидел Лизу.

Снял очки. Одним движением. Медленным, расчётливым, как фокусник снимает шляпу. Синие глаза — яркие, чистые, с той нездоровой интенсивностью, которая делала их похожими на глаза демона из аниме, — нашли её мгновенно. Как программа распознавания лиц, настроенная на единственный образец.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

И улыбнулся. Широко. С ямочкой на правой щеке.

Направился к ней. Уверенно. Не быстро — он шёл с той хищной грацией, с которой хищник приближается к добыче, которая уже не бежит. Каждый шаг — точный, мягкий, бесшумный.

Подошёл. Обнял по-хозяйски за плечи. Рука — тяжёлая, горячая даже через ткань водолазки — легла на неё сверху, как ремень. Как бирка на шее домашнего животного: «Собственность. Не трогать.»

— Ты чего довольный такой? — Лиза фыркнула. Голос — сухой, колкий, как ветка, которая трещит, но не ломается.

— Потрахался пару часов назад, — он крепче обнял её. Пальцы на плече сжались — не больно, но ощутимо. Запах — табак, ваниль, специи — окутал её, как дым.

— Убери руки, все и без того смотрят, — она дёрнула плечом. Но не вырвалась. И он это почувствовал. И от этого стало хуже.

Шёпотки. Как волна, расходящаяся кругами от камня, брошенного в воду.

— ...посмотри, это же та рука с видео...

— ...это он её слил?..

— ...а сейчас снова вместе?..

— ...пипец у них отношения...

Лиза сжала челюсть. Зубы стиснуты до боли в скулах. Хотела рявкнуть. Обернуться. Сказать: нет никаких отношений. Нет. Он — маньяк, который поставил камеры в моей ванной. Он — сталкер, который ведёт херовы таблицы.

Но замолчала.

Потому что посмотрела на это со стороны.

Стас безусловно нездоров в своей мании и одержимости. Но почему я не убегаю? Почему я сейчас наоборот прижимаюсь ближе?

Лиза, он убил человека.

 

Лиза, он убил его из-за тебя.

 

Господи, я запуталась.

Весь день Стас буквально не отлипал от неё.

Не метафорически. Физически. Как пластырь, который невозможно содрать, не содрав кожу вместе с ним.

На первой смешанной паре натюрморт, кувшин с гранатом на синей драпировке — он сел рядом. Его мольберт — в двадцати сантиметрах от её мольберта. Его колено в десяти сантиметрах от её колена. Его локоть — в пяти.

И всё время — касания.

Лёгкие. Неслучайные. Продуманные с той хирургической точностью, которая была в нём всегда — в ножах, в клавишах, в поцелуях. Пальцы — по запястью, когда она тянулась за кистью. Ладонь по колену мимолётно — как ветер. Бедро — к её бедру, будто случайно, но Стас не делал ничего случайно.

На следующей паре — композиция и цвет — он всё время крутил локон её волос. Наматывал на палец. Медленно. С сосредоточенным видом, как ребёнок, который нашёл нитку и не может остановиться. Ирина Владимировна объясняла принцип цветового контраста, тыча указкой в репродукцию Караваджо, а его пальцы — длинные, с татуировками на костяшках — крутили прядь за прядью, как веретено.

В перерывах — обнимал. Стоял у стены в коридоре, прислонившись спиной, и держал её у груди. Не спрашивая. Не дожидаясь. Просто держал. Руки на талии. Его подбородок — на макушке.

Лиза ловила взгляды.

Шёпотки — как гул пчёл за стеклом. Девчонки — завистливые, тяжёлые взгляды. Потому что Стас Ковалёв — при всех камерах и таблицах — был красив. Тем красотой, которая бьёт не по глазам, а по нервам. Синие глаза — слишком яркие, слишком чистые для человека, который вчера закапывал труп. Ямочка на правой щеке, которая появлялась, когда он улыбался, и делала его похожим на мальчишку — милого, весёлого, нормального мальчишку, а не на сталкера с бабочкой в кармане.

Что сейчас у него в голове? Такое чувство, что он думает, что мы вместе.

Не сказать, что её это раздражало. Раздражало — неправильное слово. Ей было дико. Лиза — человек интровертный. Её пространство — это метр невидимого воздуха вокруг тела, в который не пускают посторонних. А Стаса было много. Слишком. Он заполнял собой всё — воздух, звук, тишину, пространство между её рёбрами. Как газ, который расширяется, пока не займёт весь объём.

Но всё равно тело реагировало на него моментально. Пульс ускорялся, когда его пальцы скользили по запястью. Дыхание сбивалось, когда он наклонялся к уху — просто чтобы спросить, где ластик. Кожа горела в тех местах, где он касался, — как ожог, который не проходит.

Павловская собака. Звонок — слюна. Запах Стаса — дрожь. Рефлекс. Выученный. Закреплённый. Записанный в таблицу: «Физиологический отклик: подтверждён».

В столовой по академии пополз слух.

Артём Сорокин пропал. Не отвечает на звонки. Не пришёл на пары. Его отец — ректор — приходил утром, бледный, с тёмными кругами под глазами, разговаривал с охраной. Кто-то видел полицейскую машину у входа. Кто-то слышал, что он не ночевал дома.

Лиза моментально напряглась.

Желудок свернулся в узел. Ложка с супом замерла на полпути ко рту. Глаза — вниз, в тарелку, чтобы никто не увидел, как побелели костяшки пальцев на ручке ложки.

Конечно, он пропал. Конечно. Потому что он лежит в яме в лесу под Новосибирском. Засыпанный мульчей. В чёрном мешке. С пятнадцатью ножевыми. И я знаю где именно. Я стояла на бревне и курила, пока его закапывали. Я.

Стас сидел напротив. Смотрел, как она ест. Не на еду — на неё. На её руки. На её рот. На то, как она подносит ложку, как жуёт, как глотает. С тем вниманием, с которым зоолог наблюдает за поведением подопытного животного через стекло.

Он даже бровью не повёл. Ни при слове «пропал». Ни при слове «полиция». Синие глаза — спокойные и ясные, с ямочкой на щеке, не дрогнули, как будто речь шла о погоде. Как будто Артём Сорокин — не человек, которого он зарезал вчера, а персонаж из новостей, которого он никогда не знал.

— Хватит заглядывать мне в рот, — буркнула Лиза.

— Я не заглядываю, — он откинулся на стуле. Руки — за головой. Футболка натянулась на груди.

— Ты правда прищепка, — пробубнила она.

Он откинул голову и засмеялся. Открыто. Громко. С тем звуком, от которого пара голов в столовой повернулись в их сторону. Смех — красивый, настоящий, с ямочкой и блеском зубов. Смех человека, которого только что назвали прозвищем, от которого он ворчит, но никогда не злится.

Вчера эти руки держали нож. Вчера этот смех не существовал. Вчера он сидел у стены с кровью на пальцах и говорил «я раньше никогда не убивал». А сегодня — смеётся. Над прозвищем. В столовой. Как нормальный. Как живой.

Как он может?

Они уже собирались уходить.

Стас шёл чуть впереди, рука — на её пояснице, направляя, ведя, как пастух ведёт овцу. Коридор второго этажа. Двери — закрытые, с табличками: «Кафедра живописи», «Лаборатория реставрации», «Преподавательская».

Он толкнул последнюю.

Дверь открылась. Стас втолкнул Лизу внутрь. Быстро. Мягко. С той привычной лёгкостью, с которой он перемещал её тело — как предмет, который принадлежит ему и который он может поставить куда захочет.

Преподавательская. Комната с десятью столами, шкафом с книгами, графином на подоконнике и запахом мела и кофе. На одном из столов — стопка непроверенных работ. На стене — расписание экзаменов. Нормальная комната. Нормальная жизнь.

— Что ты делаешь? — Лиза вспылила. Голос — резкий, обжигающий, но тихий, потому что за стеной — коридор, студенты, профессора.

Он уже лез под водолазку. Пальцы — горячие и жёсткие, скользнули по её животу, по рёбрам, вверх.

— Хватит, Стас, это преподавательская. Сюда могут войти.

— Вот именно, — голос низкий, с хрипотцой, с тем провокационным спокойствием, которое означало: я знаю, что делаю, и мне нравится, что тебе страшно.

Он развернул её. Руки — на бёдрах, уверенные, точные, не терпящие возражений. Облокотил животом на стол. Стопка работ съехала, листы рассыпались по полу. Графин звякнул, качнулся, но не упал.

Задрал водолазку. Медленно. До лопаток.

И провёл языком по всей длине позвоночника.

Лиза выгнулась. Мгновенно. Рефлекторно. Тело — предательское, подлое, дрессированное тело — отозвалось дрожью, теплом, током, который пробежал от копчика до затылка и взорвался в голове белым шумом. Его язык — горячий, влажный, медленный, шёл по каждому позвонку, как по клавишам рояля, и от каждого касания внутри что-то рушилось, таяло, текло.

— Прекрати, могут зайти, — она прошептала. Пальцы — в край стола. Костяшки — белые.

— Могут, — он приспустил её джинсы. Медленно. С паузой. С той нежностью, от которой становилось хуже, чем от грубости.

— Да что ты за человек такой...

А потом она вздрогнула. Всем телом. Потому что почувствовала. Головку. Горячую. Твёрдую. Скользящую. Не входящую — дразнящую. Медленно, мучительно, по влажной коже, от которой хотелось кричать.

Стас начал водить. Медленно. По краю. Вдоль. Назад. Не торопясь. Не входя. С тем садистским терпением, которое было хуже любой спешки.

Лиза простонала. Тихо. В ладонь, зажатую у рта.

— Какой, Анаконда? Какой я человек? — его голос — в её ухо. Горячий. Хриплый. С улыбкой, которую она не видела, но чувствовала.

— Ты, ты, ты...

— Безупречный? Прекрасный? Обворожительный?

— Павлин чёртов, — она это простонала. Не сказала — простонала. И ненавидела себя за это.

Он наклонился. Губы — к мочке уха. Прикусил. Легко. С тем давлением, которое было не болью, а обещанием боли. И вошёл.

Одним движением. Глубоко. До конца.

Лиза зажала рот обеими руками.

Он начал двигаться. Медленно. Провокационно медленно. С паузами, от которых хотелось кричать. Она чувствовала, что он ухмыляется — не видела, но чувствовала. По его дыханию. По его рукам на её бёдрах. По тому, как он менял ритм — замедлял, когда она была близко, ускорял, когда она отступала. Как программист, управляющий программой. Как хозяин, управляющий животным.

— Стас... — она выдохнула.

— Что? — он прошептал ей в ухо, и мурашки побежали по шее, плечам, спине.

— Ещё.

— Ещё что?

— Сильнее.

— Ты же знаешь, что надо сказать.

Она постыдно прикрыла глаза. Лоб — на столе. Щека — на чьей-то непроверенной работе. Стыд и желание смешались в один горячий ком, который пульсировал внизу живота.

— Пожалуйста.

И Стас сорвался.

Жёстче. Быстрее. Глубже. Каждый толчок — точный, сильный, от которого стол дрожал и ножки скрежетали по паркету. Она простонала — и он зажал ей рот рукой. Горячей. С привкусом краски и кофе. Она кончила — и мир свернулся в точку, как звезда перед взрывом, а потом развернулся обратно, и Лиза повисла на столе, как тряпичная кукла, обмякшая и опустошённая. Следом и он — молча, с закрытыми глазами, с тем выражением, которое было похоже не на удовольствие, а на боль.

Тишина.

Только дыхание. Его и её. Два ритма, сливающихся в один.

Она натянула джинсы. Поправила волосы. Поправила предметы на столе — работы, графин, стопку книг. Руки дрожали. Колени — ватные.

— Ты точно ненормальный, — она сказала. Не ему. Себе.

— Идём к тебе, — он сказал как приказ. Без вопросительной интонации. Без «можно». Без «давай». Констатация факта.

— Ты что? Собираешься у меня остаться? — она недовольно удивилась.

— Конечно, — сказал по-простому. Как «конечно, я дышу» или «конечно, земля круглая».

— Нет.

Стас включил своё актёрское мастерство. Его глаза чуть округлились, брови поднялись вверх, губы сложились в полуулыбку — ну точно кот из Шрека. Синие глаза — огромные, блестящие, с длинными ресницами, которые не должны были существовать на лице убийцы. Он моргнул. Медленно. Как в замедленной съёмке.

Лиза закатила глаза.

Сказать ему в лицо, что его слишком много? Что он душит меня своим присутствием? Что мне нужен воздух, тишина и пространство без его синих глаз на каждом квадратном сантиметре?

Не решилась.

— С одним условием. Если ты уберёшь оставшиеся камеры.

Он нахмурился. Брови сдвинулись. Челюсть напряглась. Долго думал — три секунды, четыре, пять, как человек, которого просят отдать почку.

— Хорошо, — он выдохнул. Через зубы. С тем выражением, с которым наркоман соглашается сдать шприц. — Твоя взяла.

Они пришли к ней домой.

Квартира встретила их тем, чем всегда: батарея, которая плохо грела, обои, которые отклеивались, запах сигарет и дешёвого кофе. Лиза бросила сумку на диван и приказала:

— Убирай.

Стас ворчал. Тихо. Как собака, у которой забирают кость. Но полез. Снял кроссовки. Встал на цыпочки — босиком, на холодном полу, длинный и гибкий, с татуировками, которые ползли из-под рукавов футболки. Потянулся к плафону в ванной. Открутил крышку. Достал крошечную камеру. Повертел в пальцах. Посмотрел на неё с тем выражением, с которым смотрят на умирающего друга.

— Жалко, — пробормотал он.

— Убирай, — повторила Лиза с подоконника, где сидела с сигаретой.

Он достал ещё две. Одну — из-под крышки выключателя в спальне. Другую — из корпуса розетки над кроватью.

Из розетки. Над кроватью. Он видел всё. Как я ложилась. Как переодевалась. Как плакала ночами в подушку. Как лежала без сна и смотрела в потолок. Всё.

Шесть камер. Все шесть. Три — она нашла утром. Три — он снял сейчас. Положил на стол. Аккуратно. В ряд. Как солдатиков.

Она курила на подоконнике. Дым сизый, медленный — уходил в приоткрытое окно. Стас сел на диван. Ноги вытянул. Взял её блокнот с рисунками со стола. Стал листать. Медленно. С тем видом, с которым листают собственный альбом. Как будто эти рисунки — его. Как будто он имеет на них право. Как будто всё, к чему прикасается Лиза, — автоматически принадлежит ему.

Они обсуждали, что делать, когда начнут искать Сорокина. Стас говорил спокойно — камеры подчищены, тело закопано, Данил сжёг улики. Через месяц земля осядет, трава прорастёт, никто не найдёт. Ректор подаст в розыск. Полиция будет искать. Не найдёт. Дело ляжет в архив. «Пропал без вести».

Он говорит об этом как о квесте в игре. Как о задаче, которую надо решить. Рациональным умом. Без эмоций. Без морали. Он вообще чувствует? Хоть что-нибудь?

— Нарисуй меня, — сказал Стас.

Не попросил. Сказал. Как факт, который уже состоялся.

Лиза затушила сигарету. Посмотрела на него. Он сидел на диване — откинувшись, расслабленный, с блокнотом на коленях, синие глаза — на ней, ямочка — на щеке. Свет фонаря из окна падал на его лицо — жёлтый, тёплый, — и делал его похожим на портрет Караваджо: контраст света и тьмы, красота и жестокость в одном кадре.

Она села. Взяла карандаш. Блокнот. Начала.

Рисовала быстро. Рвано. Линии — резкие, уверенные, как порезы. Скулы — двумя штрихами. Челюсть — одним. Глаза — тёмные впадины с бликами, которые были похожи на осколки льда. Губы — тонкие, сжатые, с тем изгибом, который мог быть и улыбкой, и оскалом. Шея. Ключицы. Татуировки — штриховка по предплечьям, плотная, мелкая, как вязь.

Получилось красиво. Жутко-красиво. Как портрет святого с глазами дьявола.

Она протянула лист. Стас повертел. Посмотрел. Без комментариев. С той задумчивой тишиной, которая означала: ему понравилось.

— Я тоже тебя нарисую, — он сказал.

Она передала ему карандаш и блокнот. Согласилась — из любопытства, которое было сильнее осторожности.

Стас рисовал. Сосредоточенно. Сдвинув брови. Язык — высунут чуть-чуть, как у ребёнка. Карандаш — в кулаке, не между пальцами, как учат художников, а в кулаке, как нож. Он водил по бумаге — медленно, старательно, с той серьёзностью, которая была абсолютно, стопроцентно фальшивой.

Потом протянул ей листок.

Лиза закатила глаза.

На листке был рисунок уровня детского сада. Тот самый. «Палка, палка, огуречик — вот и вышел человечек». Кривой кружок-голова. Две палки-руки. Две палки-ноги. Овал-тело. И — точки-глаза, чёрточка-рот, каракули-волосы.

— Какой ужас, как ты вообще додумался перевестись в художественную академию, — она смеялась. По-настоящему. Впервые за... она не помнила, когда последний раз смеялась по-настоящему. — Хотя знаешь, овал лица в принципе похож.

И он засмеялся.

Открыто. Красиво. По-настоящему. С запрокинутой головой, с ямочкой, с зубами, с морщинками в уголках глаз. Без масок. Без расчёта. Без таблиц. Просто — смеялся.

И Лиза на мгновение перестала дышать.

Таким красивым он был в этот момент. Не хищным. Не опасным. Просто — красивым. Как человек. Как нормальный, живой, смеющийся человек, которого можно любить.

И она поцеловала его.

Сама. Первая.

Подалась вперёд — быстро, не думая, как прыгают в воду с обрыва, — и прижала свои губы к его губам. Мягко. Нежно. С той нежностью, которой между ними никогда не было. Потому что между ними всегда были стены туалетных кабинок, столы в лесу, маски Крика, ножи и адреналин. А сейчас — просто поцелуй. На диване. В квартире. Как нормальные люди.

Он ответил моментально.

Руки обхватили. Сжали. Стиснули. Как человек, который хватает воздух перед тем, как утонуть. Как будто хотел поглотить её всю целиком — волосы, кожу, кости, запах, вкус, мысли. Одна рука — на затылке, в волосах, крепко, жадно. Другая — на пояснице, притягивая к себе так, что между ними не осталось ни сантиметра воздуха.

Она оторвалась от него.

— Надо спать, — голос вышел хриплым.

Встала. Стала разбирать кровать. Сходила в ванную — переоделась. Вышла в футболке до колен.

— Тебе я постелю на диване.

— Не-а, — он уже раздевался. Стянул футболку — татуировки заполняли торс, плечи, бока. Залез на кровать. Лёг. С тем правом, с которым ложатся в собственную постель.

Лиза выключила светильник, сжала губы.

Но легла рядом.

Она закрыла глаза.

Тишина. Темнота. Его дыхание — рядом, ровное, тихое.

Когда открыла — Стас смотрел прямо на её лицо.

Пристально. Не мигая. С расстояния в двадцать сантиметров. Синие глаза — в темноте комнаты, где единственным источником света был фонарь за окном, — светились. Как у демона. Как у человека, для которого сон — это время, украденное у наблюдения.

Полное обожание. Тотальное. Всепоглощающее. Без фильтров. Без масок. Без ухмылки и ямочки. Голое. Нежное. Больное. Как рана, которую содрали до мяса и не перевязали. Он смотрел на неё так, как смотрят на икону. Как на единственный источник света в комнате без окон.

И он ни капли не пытался скрыть этого.

У Лизы одновременно защемило сердце — и стало жутко. Потому что этот взгляд — не взгляд любовника. Это взгляд одержимого. Человека, для которого она — не человек, а объект поклонения. Центр вселенной. Ось, вокруг которой вращается весь его больной мир. И от этого взгляда — не убежишь. Не спрячешься. Не закроешь глаза — потому что он будет смотреть и на закрытые.

— Ты пялишься, — буркнула она.

— Ага.

— Прекрати.

— Не хочу. Я считаю.

— Что считаешь? — она нахмурилась.

— Твои ресницы.

Лиза сглотнула. Горло — сухое. Сердце — в горле.

Отвернулась. Лицом к стене. Спиной к нему.

— Спи, Стас.

Она не знала, что чувствует к нему. Ей одновременно и нравилось, как он на неё смотрит, — это нездоровое, тотальное внимание, от которого внутри что-то сжималось и расправлялось, как бабочка в коконе, — и это пугало. Потому что где кончается любовь и начинается мания? Где граница между «он любит меня» и «он владеет мной»? И есть ли эта граница вообще — для человека, который считает чужие ресницы в темноте?

Она чувствовала его взгляд на затылке. Всю ночь. Горячий. Неотрывный. Как луч прожектора, от которого невозможно спрятаться.

Утро. Солнце. Стас — снова рядом.

Снова рука на плече. Снова пальцы в волосах. Снова запах табака и ванили. Снова шёпотки за спиной. Снова — Прищепка, которая не отцепляется.

На всех, кто косился на них, он вообще не обращал внимания. Как будто их не существовало. Как будто мир — это он и она, а всё остальное — фон. Белый шум. Обои в коридоре.

Лиза увидела Марину.

Она стояла у окна в коридоре второго этажа. Высокая. Тёмные волосы. Каблуки. Тяжёлые духи, которые чувствовались за три метра. Лиза помахала ей.

Марина увидела их вместе — и резко остановилась.

Лицо бледное. Глаза испуганные. Не просто удивлённые — испуганные. Тем страхом, который бывает у людей, знающих то, чего не знаешь ты.

Лиза заметила, как изменился взгляд Стаса при виде Марины. Мгновенно. Как переключатель. Синие глаза — секунду назад ленивые, сытые, с ямочкой — стали холодными. Жёсткими. С тем блеском, который Лиза видела только один раз — в аудитории 505, за секунду до того, как бабочка вошла в живот Артёма.

Ей это не понравилось.

Она оторвалась от Стаса — дёрнула плечом, сбрасывая его руку и пошла к Марине.

Марина затащила её в туалет.

Захлопнула дверь. Проверила кабинки — пусто. Повернулась. Глаза — красные. Тушь — размазанная. Руки — дрожали.

— Лиза, беги от него, — Марина говорила быстро, сбивчиво, глотая слова. Голос — тихий, как у человека, который боится, что его услышат через стену. — Он чокнутый. Слышишь? Он — чокнутый.

— Что случилось? — Лиза нахмурилась. Живот — в узел. Предчувствие — тяжёлое, свинцовое, как камень на дне реки.

И Марина расплакалась.

Не красиво — некрасиво. С всхлипами, которые рвались из горла, как икота. С соплями, которые она вытирала тыльной стороной ладони. С тем стыдом, от которого плечи сжимаются и голова опускается.

Рассказала.

Про Ромео. Про комнату. Про шантаж — видео, здоровье матери, компромат, который он держал как удавку. Про то, как он вызвал её. Как заставил. Как она стояла на коленях. Как его рука — на затылке. Как она выполняла. Потому что боялась.

Каждое слово — как удар. Как пощёчина. Как ведро ледяной воды.

Лиза осела на подоконник.

Достала сигарету. Руки — дрожали. Зажигалка щёлкнула четыре раза. Огонёк — мелкий, дрожащий — поймал табак.

Затянулась. Глубоко. Дым заполнил лёгкие.

Он заставлял мою подругу ему сосать. Шантажировал. Угрожал. Использовал. А потом приходил ко мне и говорил, что считает мои ресницы.

Он считал мои ресницы. А за день до этого — держал Марину за затылок в комнате Ромео.

Он целовал меня в преподавательской. А Марину заставлял ртом.

Он рисовал мне человечка из палочек и смеялся. А Марину шантажировал здоровьем её матери.

Это один и тот же человек. Один и тот же. С ямочкой на щеке.

Она не плакала. Слёзы закончились где-то между аудиторией 505 и лесом. Остался камень. Тяжёлый. Чёрный. В грудной клетке. Который давил на рёбра и не давал вдохнуть полной грудью.

Марина тоже закурила. Руки тряслись так, что пепел сыпался на юбку.

Лиза докурила. Бросила окурок в раковину. Зашипел. Погас.

— Спасибо за честность, — она сказала. Голос — ровный. Мёртвый.

И пошла.

Стас стоял в коридоре.

На том же месте. Прислонившись к стене. Руки — в карманах джинсов. Синие глаза — на ней. Мгновенно. Как радар.

И он считал её лицо мгновенно.

Она видела, как что-то изменилось в его глазах. Улыбка — исчезла. Ямочка — спряталась. Брови чуть сдвинулись. Он знал. Прочитал — по её походке, по линии плеч, по тому, как она сжимала кулаки, по бледности на скулах. Он всегда знал. Это было в его таблицах. «Физиологический отклик на стресс: бледность, сжатые кулаки, опущенный подбородок, учащённое дыхание».

Она подошла к нему.

Близко. На расстояние вытянутой руки. Посмотрела снизу вверх. Серые глаза — в синие. Без слёз. Без дрожи. С тем ледяным спокойствием, которое бывает у людей, принявших решение.

— Ты последняя мразь, Стас.

Голос — тихий. Без крика. Без истерики. Без пощёчин и кирпичей в лобовое стекло. Тихий. Ровный. Как приговор, который зачитывают судьи в тишине зала.

— Я знать тебя больше не хочу.

Пауза. Тяжёлая. Как земля, которой засыпают гроб.

— Никогда. Никогда.

Он молчал. Синие глаза — на ней. Не мигая. Лицо — маска. Ни ямочки. Ни улыбки. Ни ухмылки. Ничего. Пустой экран. Монитор, на котором зависла программа.

— Никогда больше ко мне не подходи.

Три «никогда». Как три гвоздя в крышку гроба.

Стас молчал.

Лиза обошла его. Не касаясь. Не оборачиваясь. Не глядя. Как обходят столб на дороге. Предмет. Мебель. Ничто.

Её шаги — по паркету коридора. Ровные. Твёрдые. Не убыстряющиеся. Каждый — как удар.

Она шла прочь из академии. Не побежала. Не оглянулась. Спина — прямая. Голова — поднята.

Марина вышла из туалета.

Глаза — красные, припухшие, с размазанной тушью. Каблуки — цокнули по плитке. Она повернула за угол в коридор.

И вздрогнула.

Потому что Стас смотрел на неё.

Он стоял на том же месте. Не двинулся. Не пошёл за Лизой. Не побежал. Стоял. Прислонившись к стене. Руки — в карманах. Футболка «I am sexy and I know it». Татуировки. Скулы. Синие глаза.

На Марине.

И в этих глазах — Марина увидела то, от чего ноги стали ватными, а стена за спиной стала единственным, что удерживало её от падения.

Чистая. Жгучая. Ненависть.

Не злость. Не раздражение. Не разочарование. Ненависть. Тотальная. Первозданная. Ненависть человека, у которого только что забрали — по щелчку пальцев, одним разговором в туалете, одной правдой, сказанной в нужный момент, — то, во что он уже начинал сам верить. Во что он — человек с четырьмя компьютерами и бабочкой в кармане, начинал верить впервые в жизни.

Что кто-то его любит.

Что кто-то поцеловал его первым.

Что кто-то рисует его портрет и смеётся над его человечком из палочек.

И Марина это отняла. Одним словом. Одной правдой.

Он не двинулся. Не сказал ни слова. Просто стоял и смотрел. Синие глаза — неподвижные, как дула двух пистолетов. Челюсть — сжатая до скрипа зубов. Жилы на шее — натянутые, как тросы.

Марина попятилась. Каблук — скрипнул по полу. Она развернулась быстро, судорожно — и пошла прочь. Не оглядываясь. Быстрее. Ещё быстрее. Почти бегом. Каблуки — цок-цок-цок — по коридору академии, удаляясь, как стук сердца, которое ещё бьётся, но знает, что ему осталось недолго.

Стас стоял.

Один. В пустом коридоре. С глазами, которые смотрели в ту точку, где только что была Марина.

И где-то в этих глазах — за ненавистью, за яростью, за холодным расчётом — мерцала ещё одна эмоция. Маленькая. Тонкая. Как трещина на стекле, которое вот-вот рассыплется.

Боль.

Он достал телефон. Разблокировал. Открыл таблицу. Новая строка:

«Она узнала. Она ушла. Стадия: ...»

Курсор мигал. Стас смотрел на экран. Пальцы — над клавиатурой.

Не набрал ни слова.

Закрыл телефон. Убрал в карман.

Повернулся и пошёл по коридору. Медленно. Тихо.

Таблица с пустой строкой.

И человек, который впервые в жизни не знает, какую стадию вписать.

Потому что такой стадии нет в его системе.

Потому что его система не предусматривала вариант, при котором она уходит.

 

 

Глава 16. Вне зоны доступа

 

«ALMARY, A.V.G — Не звони мне»

Лиза сидела на подоконнике в комнате Марины в общежитии.

Ноги поджаты к груди. Спина упиралась в холодную раму. Фонари горели жёлтыми кляксами в сумерках, прохожие спешили по своим делам.

Марина сидела напротив — на кровати, скрестив ноги по-турецки. Тёмные волосы собраны в неряшливый хвост. Тушь под глазами — размазанная дугой, как у енота, попавшего под дождь. Руки всё ещё подрагивали — мелко, нервно, так что сигарета между пальцами ходила из стороны в сторону, роняя пепел на одеяло.

Они курили.

Молча. Долго. Как люди, которые только что вышли из-под обстрела и ещё не поняли, живы или нет.

— Знаешь, он так на меня посмотрел, — Марина затянулась, и кончик сигареты вспыхнул оранжевым. Голос был сиплым, надтреснутым, как стекло, по которому уже прошла трещина, но оно ещё держится. — Я подумала, он убьёт меня прямо там, в коридоре.

Лиза молчала. Смотрела на огонёк своей сигареты. На тонкую струйку дыма, которая поднималась вверх и расплывалась под потолком, как призрак, которому некуда идти.

Он бы убил. Не сейчас. Не в коридоре. Но потом — тихо, расчётливо, как подчищают строчку в коде. Как удаляют файл, который мешает программе работать.

— Стас — чёртов демон, — Лиза затянулась. Дым обжёг лёгкие, и она выдохнула его медленно, через ноздри, глядя, как он тает в воздухе. — Знаешь... на мгновение я подумала, что действительно влюбилась. А оказалось — это очередная его субличность, которую он создал для меня. Маска. Программа. «Милый мальчик с ямочкой на щеке, который считает твои ресницы в темноте». А под маской — человек, который заставляет мою подругу на колени под угрозой шантажа.

Она сказала это ровно. Без дрожи. Но внутри — внутри было так, словно кто-то взял её рёбра и медленно, с хрустом, раздвинул их в стороны, чтобы посмотреть, что там, в грудной клетке, ещё осталось живого.

Как ты мог, Стас? Как ты мог быть настолько... точным? Настолько хирургически аккуратным в своей жестокости?

Телефон Лизы зазвонил.

Экран вспыхнул в полутьме комнаты синим холодным светом. На дисплее — имя. Она сама когда-то его так записала, в момент злой иронии, думая, что это смешно. Теперь было не смешно.

Красный флаг.

Лиза скинула вызов. Палец нажал на красную кнопку с тем удовольствием, с которым давят комара — мелкого, назойливого, но не способного убить. Только Стас мог убить.

— Чего звонит, — Лиза фыркнула, стряхивая пепел в разрезанную железную банку из под энергетика, — Если уж удалённый доступ к моему телефону есть, то наверняка и прослушка какая-нибудь тоже стоит.

Марина вздрогнула. Сигарета замерла у губ.

— Господи, это жутко. Камеры в квартире. Он точно больной. Я боюсь его, — она затушила окурок о блюдце, которое служило пепельницей, и спрыгнула с кровати. Босые ноги шлёпнули по холодному линолеуму. — Мне нужно расслабиться.

Телефон зазвонил снова.

Красный флаг. Пятьдесят пятый звонок. Лиза скинула. С наслаждением. С тем мстительным, тёмным, горьким удовольствием, которое она позволяла себе, потому что ничего другого ей не осталось.

Марина присела на корточки у тумбочки, выдвинула нижний ящик и достала бутылку. Початая. Текила.

— О! — Лиза затушила сигарету и подорвалась с подоконника. Ноги зазвенели от резкого движения, но ей было плевать. — То, что нужно.

— То, что нужно, — Марина улыбнулась. Впервые за этот вечер. Криво, с дрожащими губами, но улыбнулась.

Следующий час был похож на операцию без наркоза — только вместо наркоза была текила, а вместо скальпеля — слова, которые лились из них обеих, как кровь из открытой раны.

Они пили по очереди. Из горла. Без стаканов, без лайма, без соли — как солдаты пьют перед боем, не ради вкуса, а ради анестезии. Текила была тёплой и горькой, обжигала горло и ложилась в желудок тяжёлым, мутным теплом.

Лиза включила музыку на колонке Марины — маленькой, побитой, с трещиной на корпусе. Басы дрожали и хрипели, но им было плевать. Музыка заполняла комнату, как вода заполняет ванну, — и в этой воде можно было утонуть, и это было нормально, это было правильно.

Они обсуждали этот чёртов мир.

— Мужчин Бог явно создал по ошибке, — Марина заявила, размахивая бутылкой. Текила плескалась. — Черновик. Забыл удалить. Отвлёкся на что-то. А потом — ой, поздно.

— Не черновик, — Лиза хлебнула и скривилась. — Вирус. Который случайно попал в систему и начал всё ломать.

— Стас — не вирус. Стас — троян. Маскируется под полезную программу. Ямочка на щеке. Смех. Человечек из палочек. А потом — бац! — и все твои данные слиты.

Лиза засмеялась. Горько, с надрывом, но засмеялась. Потому что если не смеяться — останется только выть.

Телефон трезвонил. Каждые две-три минуты — вибрация, мелодия, синий свет экрана в полутьме. Красный флаг. Красный флаг. Красный флаг. Она скидывала. Скидывала. Скидывала. Каждый раз — как щелчок затвора. Каждый раз — маленькая победа, которая ничего не значила, потому что он всё равно найдёт способ.

Он всегда находит способ.

Марина потащила Лизу в клуб.

— Нет, — сказала Лиза.

— Да, — сказала Марина.

— У меня нет одежды.

— У меня есть.

— Я выгляжу как призрак.

— Призраки сейчас в тренде.

Лиза стояла перед шкафом Марины и смотрела на вешалки с одеждой, которая кричала на языке, которого она не понимала. Мини-юбки. Топы с вырезами. Платья, в которых можно было выйти либо на подиум, либо на панель. Всё — на три размера больше, потому что Марина была выше на голову и шире в плечах.

— Это платье? — Лиза вытащила чёрную тряпку, которая при ближайшем рассмотрении оказалась топом с бретельками, тонкими, как нитки.

— Платье, — Марина кивнула с авторитетом модельера.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Это носовой платок.

— Тогда надевай этот носовой платок.

Лиза надела. Топ висел на ней, как парус на мачте, но Марина затянула его ремнём на талии, и получилось что-то среднее между «бездомная художница» и «девушка, которой нечего терять». Джинсы — свои, единственные чистые. Кеды — грязные, но Марина выдала свои ботинки на платформе, которые были на два размера больше, и Лиза шаркала в них, как утка на льду.

Бутылка текилы была допита. Пустая бутылка смотрела на них мёртвыми глазами, как будто хотела сказать: «Вы обе идиотки, но я уже ничего не могу сделать».

Они были пьяны.

Не «слегка навеселе». Не «приятно расслаблены». Пьяны — по-настоящему, по-студенчески, по-отчаянному. Так, что стены коридора общежития плыли и покачивались, как палуба корабля в шторм, и Лиза цеплялась за плечо Марины, а Марина цеплялась за стену, и обе хихикали, как школьницы, сбежавшие с последнего урока.

Neon встретил их басами, которые били в грудную клетку, как кулак. Стробоскопы. Дым. Тела, которые двигались в полутьме, как рыбы в мутном аквариуме. Лиза шагнула на танцпол — и музыка забрала её. Целиком. Без остатка. Забрала мысли о Стасе, о камерах, о таблицах, о Артёме, о яме в лесу, о ресницах, которые он считал в темноте. Забрала всё — и вместо этого дала ритм, простой и первобытный, которому подчинялось тело, не спрашивая мозг.

Они танцевали.

Марина — широко, размашисто, с тем пьяным бесстрашием, которое превращает танец в крик. Лиза — острее, жёстче, с тем контролем, который оставался в мышцах даже когда мозг уже не контролировал ничего.

Потом — барная стойка. Два коктейля. Яркие, кислотные, с зонтиками, которые Марина воткнула себе в хвост, как украшение.

Звонок.

Красный флаг.

— Надоел, — буркнула Лиза и нажала «заблокировать».

Экран мигнул. Контакт ушёл в чёрный список. Маленькая победа. Крошечная баррикада из пикселей.

— Молодец, давно надо было, — Марина подняла коктейль в одобрительном жесте. Потом нахмурилась. — О, чё за херня?

Она показала на телефон Лизы.

Экран ожил. Сам. Без прикосновения. Приложения открывались и закрывались — быстро, судорожно, как карты, которые фокусник тасует одной рукой. Переписки. Галерея. Звонки. Геолокация. Фото. Каждая папка, каждый файл, каждый пиксель её жизни — пролистывался, открывался, изучался. Как будто чья-то невидимая рука залезла внутрь телефона и шарила там, быстро и уверенно, как вор в чужом кармане.

Лиза закатила глаза.

Конечно. Удалённый доступ. Он подключился. Он сидит где-то — на диване, перед монитором, с кофе и синими глазами, и листает мою жизнь, как ленту новостей.

А потом экран замер. На секунду. И контакт «Красный флаг» исчез из чёрного списка. Сам себя разблокировал.

Марина засмеялась — нервно, с тем смехом, который ближе к истерике, чем к веселью.

— А что, так можно, что ли?

— Говорю же, — Лиза буркнула, выдернув телефон со стойки, — он демон.

Она потащила Марину к выходу.

Ночной воздух ударил в лицо — мокрый, холодный. Лиза остановилась на крыльце клуба. Посмотрела на телефон в своей руке. На экран, который всё ещё светился, как глаз демона, который не закрывается.

Он будет звонить. Он будет подключаться. Он будет читать мои переписки, смотреть мои фото, слушать мои звонки. Он будет всегда. Пока эта штука существует.

Лиза размахнулась и швырнула телефон на асфальт.

Экран треснул. Стекло лопнуло паутиной, и синий свет мигнул, дрогнул, но не погас.

Лиза прыгнула на телефон.

Подошва ботинка Марины — тяжёлого, на платформе — ударила по экрану. Хруст. Ещё раз. Хруст. Ещё. Она прыгала на нём, как ребёнок на луже, — яростно, радостно, с тем злым весельем, от которого горят глаза и сводит скулы.

Экран погас.

Корпус разломился на три части. Батарея выскочила и покатилась по асфальту, как вырванный зуб. Осколки стекла хрустели под ногами, мерцая в свете фонаря, как крошечные мёртвые звёзды.

Лиза собрала останки — все, до последнего осколка, до микросхемы, до винтика. Подошла к мусорному баку у стены клуба и бросила их внутрь. Звук был коротким и окончательным, как приговор.

— Пошёл ты, сучий потрах, — Лиза закурила.

Марина стояла рядом. Смотрела с восхищением. С тем восхищением, которое бывает у людей, наблюдающих, как кто-то делает то, на что они сами никогда бы не решились.

— Ты ебанутая, — сказала Марина.

— Я свободная, — сказала Лиза.

Ненадолго. Ты знаешь это. Он найдёт способ.

Они вернулись. Танцевали ещё. Марина пила коктейль за коктейлем, превращаясь из женщины в тряпичную куклу с каждым глотком. К трем часам ночи её ноги уже не слушались, слова сливались в одну длинную, тёплую, бессмысленную кашу, и Лиза тащила её к выходу, обхватив за талию, как санитар тащит раненого с поля боя.

— Ты мой самый лучший человек на планете, — мычала Марина, повиснув на Лизе всем весом. — Самый-самый.

— Идём.

Они шли дворами. Новосибирск ночью был тихим и пустым, как сцена после спектакля, и в этой тишине их голоса разносились далеко и гулко, отскакивая от стен пятиэтажек, как мячики в пустом зале.

Они орали песни.

Не пели — орали. Фальшиво, громко, с тем пьяным энтузиазмом, который не знает ни тональности, ни стыда. Марина ревела что-то про любовь и ветер, а Лиза подхватывала припев, выкрикивая слова, которые не помнила, заменяя их другими, которые приходили в голову.

— ЭЙ, ВООБЩЕ СОВЕСТЬ ЕСТЬ?! — из окна первого этажа высунулась голова. Мужчина — лысый, красный, в майке, с усами, которые торчали, как антенны. — ТРИ ЧАСА НОЧИ! ЛЮДЯМ СПАТЬ НАДО! ШАЛАВЫ ПЬЯНЫЕ!

Лиза остановилась. Подняла голову. Посмотрела на мужчину снизу вверх. Алкоголь гудел в венах, адреналин — в висках, и где-то между вторым и третьим коктейлем у неё закончился инстинкт самосохранения.

— Пошёл нахуй! — крикнула она, и голос её, звонкий и злой, отскочил от стен двора.

Мужчина задохнулся от возмущения. Открыл рот. Набрал воздуха.

А Лиза уже наклонилась. Рука нашарила на земле — автоматически, не думая. Кирпич. Половинка. Мокрый, тяжёлый, с острыми краями.

Она бросила.

Не целилась. Просто бросила — вверх, в свет окна, в лицо этого мужчины, в этот чёртов мир, который не давал ей ни минуты покоя.

Звон. Стекло разлетелось — ярко, со звуком, похожим на аплодисменты. Мужчина заорал — уже не от злости, а от ужаса. Где-то завыла собака. Где-то загорелось ещё одно окно.

Марина протрезвела на одну десятую процента.

— Бежим!

И они побежали. Марина — на заплетающихся ногах, в каблуках, цепляясь за всё, что попадалось под руку. Лиза — в ботинках на два размера больше, шлёпая по лужам, как утка в ластах. Они бежали через дворы, через проходные арки, мимо мусорных баков и детских площадок, и смеялись — истерически, задыхаясь, с хрипом и слезами, потому что это было ужасно, и абсурдно, и прекрасно.

Добежали.

Общежитие. Комната Марины. Дверь захлопнулась за спиной.

И они расхохотались.

Сползли по стене на пол — обе, одновременно, как марионетки, у которых одновременно обрезали все нити. Сидели на холодном линолеуме, плечо к плечу, и хохотали, пока не заболели рёбра, пока слёзы не потекли по щекам, пока воздух не закончился в лёгких.

Утро пришло, как приговор, — без предупреждения и без жалости.

Лиза открыла глаза.

Потолок. Белый. С жёлтым пятном от протечки, похожим на карту неизвестного континента. Она лежала на полу. В одежде. В ботинках Марины, которые ночью казались удобными, а теперь давили на пальцы, как тиски. Во рту было так, словно кто-то набил его ватой, вымоченной в бензине. Голова — как аквариум с мутной водой, в котором плавала единственная рыба — мысль: «Я жива. Зачем?»

Она посмотрела на часы на стене. Двенадцать дня.

Замечательно. Мы проспали академию.

Повернула голову.

Марина лежала рядом. На полу. В одном лифчике и с наполовину спущенными штанами. Штанины застряли на коленях, а ноги были раскинуты под неестественным углом, как у тряпичной куклы, которую бросили в угол. У Марины хватило сил начать раздеваться, но к середине процесса они всё же кончились, и она так и упала — на полпути между «одетой» и «готовой ко сну».

Лиза заржала.

По-настоящему. Громко. С тем смехом, от которого трясётся живот и болят скулы. Потому что это было смешно. Объективно, бесспорно, абсолютно смешно — две взрослые женщины, одна в чужих ботинках, другая в штанах на коленях, лежат на полу общежития, как жертвы авиакатастрофы, от которых не отказался бы ни один мемолог.

Марина проснулась от смеха. Повертелась. Моргнула. Посмотрела на себя — на лифчик, на штаны на коленях, на свои ноги, торчащие в стороны, — и заржала в ответ.

Она лёжа перевернулась. Потянулась рукой к тумбочке. Нашарила пачку сигарет. Перевернулась обратно на спину и легла рядом с Лизой. Подкурила. Передала пачку. Лиза подкурила.

Они лежали на полу. Курили. Смеялись. Дым поднимался к потолку двумя параллельными столбами и расплывался у жёлтого пятна от протечки, как будто даже дым не хотел оставаться с ними и стремился туда, наверх, к чему-то лучшему.

Через полчаса они уже хлебали доширак.

Лиза сидела на полу, скрестив ноги, с пластиковой коробкой в руках. Пар поднимался от лапши и грел лицо. Бульон — мутный, жирный, перчёный до слёз — был горячим и отвратительным, и одновременно самым прекрасным блюдом, которое она ела в жизни. Желудок, скрученный похмельем в тугой болезненный узел, принял лапшу с тем облегчением, с которым утопающий хватается за бревно.

Лиза довольно замурлыкала.

— Знаешь, — она облизала ложку, — в похмелье и дошираке есть свой какой-то особый вайб.

— Какой к чёрту «вяйб», — Марина поднесла ложку трясущейся рукой ко рту и хлебнула. Ложка ходила ходуном, бульон капал на колени, и Марина не пыталась это исправить, потому что любая попытка стабилизировать руку приводила к тому, что дрожь усиливалась. — Я как вибростанок.

Лиза засмеялась. Бульон чуть не пошёл из носа.

— Стой, не смеши, я сейчас захлебнусь этой химией.

— Это не химия. Это пища богов. Пища богов с глутаматом натрия.

Они искупались по очереди. Лиза — быстро, по-военному, стоя под тонкой струйкой еле тёплой воды в душевой общежития, где кафель был жёлтым от времени, а занавеска — липкой от плесени. Марина — долго, с песнями и стонами, как человек, который пытается смыть с себя не грязь, а память.

Марина вышла из душа. Стала звонить маме.

Лиза сидела на кровати, натягивала свои кеды — и слышала, как гудки заполняют комнату. Длинные, ровные, безответные гудки. Один. Два. Три. Четыре. Пять. Автоответчик.

Марина повторила вызов.

Гудки. Те же. Длинные. Мёртвые.

— Странно, — Марина нахмурилась. Брови сошлись к переносице. Пальцы — те же, что час назад тряслись над дошираком, — вцепились в телефон мёртвой хваткой.

Третий звонок. Четвёртый. Пятый. Автоответчик.

Лиза подняла голову. Посмотрела на Марину. И увидела, как цвет уходит из её лица — медленно, как вода уходит из раковины. Щёки, секунду назад розовые от душа, стали серыми. Губы побелели.

— А вдруг он? — Марина прошептала. Голос изменился — из ленивого, похмельного, тёплого стал тонким и острым, как лезвие, которым режут по живому. — Вдруг он?

Она засеменила по комнате. Ноги — босые, по холодному линолеуму. Из угла в угол. Как зверь в клетке. Телефон — прижат к уху. Гудки. Гудки. Гудки.

— Я не думаю, что он настолько гнилой, — Лиза попыталась сказать это спокойно. Не получилось. Голос дрогнул на последнем слове, потому что она думала. Она думала именно это. Она знала, что он — настолько.

Он слил видео в чат академии. Он поставил камеры в моей ванной. Он зарезал Артёма пятнадцатью ударами. Что мешает ему отправить видео больной женщине? Ничего. Ничего не мешает.

— Не берёт, — Марина остановилась посреди комнаты. Глаза — огромные, чёрные, с расширенными зрачками. Рот приоткрыт. Дыхание — частое, рваное. — Она всегда берёт. Всегда. Даже когда спит — берёт. У неё телефон на тумбочке, на максимальной громкости, потому что сердце... — голос сорвался. — Не берёт!

Лиза встала.

— Так. Поехали к ней.

Через час они стояли перед дверью. Обычная дверь. Деревянная, обитая коричневым дерматином, с медным номером «37» и глазком, тёмным, как зрачок мёртвого глаза. Коврик у порога — вытертый, с надписью «Добро пожаловать», которая стёрлась наполовину, и теперь читалось только «...пожал...», что звучало как угроза.

Марина стучала. Сначала — костяшками. Потом — кулаком. Потом — ладонью, открытой, плоской, с тем звуком, который был похож на шлепки.

— Мам! Мааам! Ты там?!

Тишина.

Та тишина, которая бывает не тогда, когда никого нет дома, — а тогда, когда дом перестал быть домом.

Лиза стояла рядом. Спина прижата к стене подъезда. Руки — в карманах. Челюсть — стиснута.

Она не откроет. Лиза. Ты знаешь.

— Ключи. Открой сама.

— Нету, — Марина мотнула головой. Волосы, ещё слегка мокрые после душа, хлестнули по щекам. — У меня нет ключей от квартиры. Маааам! Маааам, ты тааам?!

Тридцатый звонок Вере Сергеевне. Гудки. Гудки. Автоответчик. Марина опустила телефон и посмотрела на экран так, словно он её предал.

— Маааам, открывай!

Голос Марины срывался. Не на крик — на что-то хуже крика. На тот тонкий, вибрирующий звук, который издаёт человек, когда горло сжимается от ужаса и воздух проходит через щель, узкую, как лезвие.

Лиза закурила. Прямо на площадке. Зажигалка чиркнула, огонёк дрогнул, дым потянулся к потолку жёлтой ниткой. Вырвала телефон у Марины. Набрала МЧС. 112.

— Здравствуйте. Нужно вскрыть дверь. Пожилая женщина. Проблемы с сердцем. Не открывает дверь. Не берёт трубку.

Голос был ровным. Сухим. Деловитым. Как рапорт. Потому что если дать себе хоть секунду на эмоции — стены рухнут. И она рухнет вместе с ними.

Марина сидела на полу подъезда, прислонившись спиной к соседней двери. Смотрела на «37». Молча. Хмурясь. Руки лежали на коленях, безвольные и пустые, как руки человека, который уже знает, но ещё не позволяет себе знать.

Полчаса.

Тридцать минут тишины, в которой Лиза выкурила четыре сигареты, а Марина не двинулась ни разу. Сидела. Смотрела на дерматин. На медный номер. На глазок, который не моргал.

Приехала бригада МЧС.

Трое мужчин в тёмно-синей форме. Инструменты. Профессиональное, будничное спокойствие людей, которые вскрывают двери каждый день и знают, что за ними — примерно одно и то же.

Лиза стояла и смотрела.

Болгарка взвыла. Искры полетели из-под диска — оранжевые, злые, как светлячки, которых разозлили. Металл замка визжал, как сирена, и этот звук врезался в череп и сидел там, вибрируя, как сверло.

Лиза отказывалась воспринимать реальность. Она смотрела на искры и думала о дошираке. О текиле. О кирпиче, который влетел в окно мужика в майке. О чём угодно, кроме того, что было за дверью.

Она спит. Она просто спит. У неё тяжёлый сон. Она приняла снотворное. Телефон разрядился. Бывает. Бывает же. Бывает.

Замок лопнул. Дверь дрогнула. Спасатель толкнул её.

Она открылась — медленно, тяжело, с тем скрипом, который бывает у дверей, за которыми давно никто не двигался.

Марина залетела внутрь первой. Мимо спасателей, мимо Лизы, мимо всего — как пуля из ствола.

И Лиза услышала крик.

Не крик — вой. Звериный. Первобытный. Тот звук, который не издаёт человеческое горло, — его издаёт что-то другое, что-то глубже горла, глубже лёгких, из самого дна существа, откуда поднимается боль, которой нет имени.

Лиза закрыла глаза.

Нет. Нет. Нет.

Аккуратно вошла.

Прихожая. Тапочки у порога — аккуратно, носочками к стене, как их ставят люди, привыкшие к порядку. Вешалка с плащом. Зонт в подставке. Нормальная прихожая нормальной квартиры нормального человека.

Запах.

Он был слабым. Едва уловимым. Но Лиза почувствовала его сразу — как чувствуют газ в комнате, прежде чем разум успевает его опознать. Слегка сладковатый. Тяжёлый. Приторный. Запах, который прилипает к коже, к одежде, к волосам, и не отмывается, сколько ни стой под душем.

Запах смерти.

Рыдания Марины неслись из комнаты — тяжёлые, надрывные, с всхлипами, от которых дрожали стены.

Лиза вошла в гостиную.

Вера Сергеевна лежала на диване. На спине. Руки — вдоль тела. Глаза — закрыты. Лицо — серо-жёлтое, восковое, с тем выражением покоя, которого не бывает у живых. Рот — чуть приоткрыт, как будто она хотела сказать что-то и не успела.

Тело было окоченевшим. Это было видно по тому, как Марина пыталась его поднять — тянула за плечи, хватала за руки, а тело не гнулось, не поддавалось, лежало каменное и неподвижное, как статуя, и это было хуже всего. Хуже запаха. Хуже тишины. Потому что живые тела гнутся.

— Мам, ты чего? — Марина тянула тело за плечи, и голос её был не голосом взрослой женщины, а голосом маленькой девочки, которая не понимает, почему мама не просыпается. — Проснись. Вставай, я в гости пришла. Я волновалась, ты не отвечала. Вставай. Мам. Мам, ну хватит. Мам!

Лиза стояла в дверном проёме.

Не двигалась.

Смотрела.

И видела то, чего Марина не видела, потому что Марина смотрела на лицо матери, а Лиза — на пол.

На полу лежал телефон. Смартфон. Экран светился — слабо, на последних процентах батареи. Открытая вкладка Ватсапа. И видео, которое шло по кругу. Снова и снова. В бесконечном цикле. Марина. На коленях. Ромео.

Отправитель. Номер, который Лиза знала наизусть. Номер, который был записан в её сломанном телефоне как «Красный флаг». Номер Стаса Ковалёва.

Она посмотрела на время отправки. И мир качнулся.

Время совпадало. До минуты. До секунды. Он отправил видео в тот самый момент, когда она сломала и выкинула свой телефон. В ту секунду, когда осколки экрана полетели на асфальт. В ту секунду, когда она крикнула «пошёл ты, сучий потрах» и закурила, думая, что победила.

Он звонил. Он пытался... что? Остановить? Или убедиться, что она на связи? Что она — под контролем? Что поводок натянут?

А когда поводок оборвался — когда я разбила телефон, когда я перестала быть точкой на его карте, сигналом на его мониторе — он сделал это. Нажал «отправить». Как детонатор. Как кнопку на пульте бомбы.

Из-за меня.

Из-за меня.

Из-за меня.

Лиза осела по стене на пол.

Ноги подогнулись — просто, без предупреждения, как подгибаются ноги у стула, когда из него выдернули винт. Она сползла по обоям — медленно, с тихим шорохом ткани по бумаге — и села на холодный линолеум, обхватив колени руками.

Люди в форме — спасатели — стояли в прихожей. Один снял каску и держал её в руках, как шляпу на похоронах. Другой говорил в рацию — тихо, ровно, профессионально: «Труп женщины, предположительно сердечная недостаточность...» Третий смотрел на Марину, которая всё ещё тормошила тело, и в его глазах — усталых, видевших это сотни раз — было то тупое, привычное сочувствие, которое уже не сочувствие, а рефлекс.

Лиза сидела на полу.

Не плакала.

Смотрела прямо перед собой. На стену. На обои с мелким цветочным узором. На фотографию в рамке — Марина, лет двенадцать, в школьной форме, с бантом в волосах, обнимает маму. Вера Сергеевна на фото — моложе, полнее, с улыбкой, которая теперь никогда не вернётся.

Она увидела видео. Она увидела свою дочь — на коленях. И сердце не выдержало. Простое, больное, слабое сердце женщины, которая растила дочь одна. И видео, отправленное мальчиком с синими глазами и ямочкой на щеке, убило её так же верно, как пуля в висок.

Он это знал. Он знал про сердце. Он знал всё. Вера Сергеевна. Возраст. Диагноз. Он знал, что видео убьёт её. И отправил.

Из-за меня. Потому что я сломала телефон. Потому что я перерезала нить. Потому что Анаконда выскользнула из рук, и он — как ребёнок, которому не дали игрушку, сломал ближайшую вещь.

Ближайшей вещью оказался живой человек.

Лиза вскочила.

Рывком — как пружина, которую сжимали до предела и отпустили. Ноги понесли сами — через прихожую, мимо спасателей, мимо тапочек у порога, мимо зонта в подставке. Дверь — распахнута. Подъезд. Ступени. Улица.

Она бежала.

Не оглядываясь. Не думая. Ноги в грязных кедах били по мокрому асфальту, и брызги летели из-под подошв, и воздух рвался в лёгкие, горячий и колючий, и слёзы — те, которые копились часами, — наконец прорвались, потекли по щекам, размывая мир в мутное серо-жёлтое пятно.

Через улицы. Через дворы. Через перекрёстки, где машины сигналили ей, а она не слышала. Через парк, через детскую площадку, через арку между домами. Бежала, как бежит зверь, которого ранили, — не от охотника, а к нему. К тому, кто ранил. Потому что больше бежать некуда.

Знакомая многоэтажка. Квартира Стаса. Пятый этаж.

Она влетела в подъезд, когда кто-то выходил — протиснулась мимо, не глядя, задев плечом. Лестница. Ступени. Пять этажей — бегом, через две ступеньки, задыхаясь, с хрипом, с болью в боку, с привкусом крови во рту.

Дверь.

Она начала долбить.

Кулаками. Обоими. С той яростью, которая была больше, чем ярость, — это было что-то звериное, первобытное, из тех глубин, куда разум не достаёт.

Пять секунд.

Дверь открылась.

Стас.

Синие глаза. Растрёпанные волосы. Чёрная футболка. Босые ноги. Лицо — то самое, с ямочкой, со скулами, с линией челюсти, которую хотелось рисовать и которую хотелось разбить. Он стоял в дверном проёме, и в его глазах было — что? Удивление? Настороженность? Или та холодная, аналитическая пустота, с которой он смотрел на экран компьютера, когда программа давала непредвиденный результат?

Лиза налетела на него.

Не ударила — врезалась. Всем телом. Кулаки заколотили по груди, по плечам, по рукам, которые он инстинктивно выставил вперёд.

— ЗАЧЕЕЕЕМ?! — она орала, и голос был не голосом, а воем. Слёзы текли по лицу, и сопли, и слюна, и ей было плевать. — Зачем её?! Она просто была больная женщина!

Она схватила вазу. Стеклянную, тяжёлую, которая стояла на полке в прихожей. Схватила и — не замахнулась, не прицелилась — просто долбанула ею Стасу в грудь. Стекло лопнуло. Осколки брызнули в стороны. Часть вазы осталась в её руке — горлышко с острым краем. Кровь — на его футболке, на её пальцах.

Стас опешил.

На долю секунды — на одну-единственную долю секунды — в его синих глазах мелькнуло что-то, чего Лиза никогда раньше не видела. Не страх. Не боль. Непонимание. Чистое, детское непонимание — как у ребёнка, которого ударили без причины.

Лиза бросила остаток вазы на пол и врезалась в Стаса всем телом.

Это не было ударом. Это не было приёмом. Это было — столкновение. Пятьдесят килограммов ярости, горя и отчаяния, разогнанных до скорости бега, врезались в восемьдесят пять килограммов мышц, татуировок и психопатии. Он не ожидал. Не устоял. Они упали — оба, на пол прихожей, среди осколков вазы и кроссовок, и это было некрасиво, неловко, жалко и страшно одновременно.

— Я тебя ненавижу! — она орала ему в лицо, в двадцати сантиметрах от синих глаз. Кулаки колотили по груди, по плечам, по шее. — Ты тварь! Ты мразь! Убийца!

Она била, как Артёма тогда, в коридоре академии. Только хуже, потому что тогда ей было нечего терять, а сейчас она уже потеряла. Удары были неровные, неточные, слабые — удары человека, который не умеет драться, но которому так больно, что тело двигается само, без команды мозга.

Стас перехватил её руки.

Быстро. Жёстко. Одним движением — обхватил оба запястья одной рукой, перевернул её на спину, прижал руки над головой к полу. Его колено — на её бедре. Его лицо — над её лицом. Осколки стекла хрустели под их телами.

— Успокойся, ебанутая, — его голос был низким и жёстким, но не злым. Скорее — растерянным. Он не понимал. Он всё ещё не понимал.

Лиза зарядила ему коленкой в пах.

Точно. Сильно. С тем инстинктивным знанием, которое есть у каждой женщины, — куда бить, чтобы было больно.

Стас согнулся. Хватка ослабла. Воздух вышел из него сиплым выдохом, и лицо — красивое, с ямочкой, с синими глазами — перекосилось от боли, и он скрючился на боку, обхватив себя руками.

Лиза вывернулась. Поднялась на ноги — шатаясь, с трудом, как боксёр после нокдауна. Посмотрела на него. На Стаса Ковалёва — лежащего на полу в позе эмбриона, среди осколков вазы, с кровью на футболке и болью между ног.

И пнула.

В бок. Со всей силы. Кед врезался в рёбра с тупым, мясистым звуком. Стас крякнул.

Ещё раз. В тот же бок. Жёстче.

И ещё. И ещё.

Она пинала его, как пинают мяч, который застрял в заборе. Без техники. Без расчёта. С тем остервенением, от которого болят пальцы на ноге и сбивается дыхание.

Он схватил её за ногу.

Рука — длинная, с татуировками, — обхватила лодыжку и дёрнула. Лиза упала на спину. Воздух в лёгких вышибло разом — как вышибают пробку из бутылки. Она лежала на полу, хватая ртом воздух, и потолок плыл над ней, и осколки стекла впивались в спину через ткань.

— Успокойся, — Стас тоже тяжело дышал. Стоял на коленях, одной рукой держась за бок, другой — за стену. — Ты совсем уже?

— Я убью тебя, — Лиза прохрипела с пола. — Убью тебя.

— Я звонил двести пятьдесят раз, ебанутая!

— И что?! — она перевернулась на живот, упёрлась руками в пол, подтянулась. Осколки впились в ладони. Она не заметила. — И что?! Из-за этого ты убил ни в чём не виноватую женщину?!

Стас замер.

Синие глаза — на ней. Не мигая. Челюсть сжата. Жилы на шее натянулись.

И Лиза увидела это — за злостью, за болью от удара в пах, за кровью на футболке — она увидела: он знал. Он знал, что Вера Сергеевна мертва. Или — допускал. Или — ему было всё равно.

— Она воспитала эту ебучую суку, — Стас процедил. Голос был холодным, ровным, без эмоций. Как строчка в коде. — Я бы сделал это ещё тысячу раз.

— Марина всего лишь сказала правду! — Лиза крикнула, кинулась на него.

Стас перехватил её руки. И тогда — Лиза укусила его в плечо.

Зубами. Глубоко. До крови. Как зверь, загнанный в угол.

Стас зашипел. Хватка ослабла на секунду — на одну секунду, — и Лиза вывернулась. Поползла. По полу. По осколкам. К кухне. На четвереньках, как зверь, — уродливо, жалко, некрасиво, с размазанной тушью и кровью на ладонях.

— Я оттолкнул её! Слышишь?! — он орал ей в спину.

— Какая разница! Ты заставил её сосать тебе! — Лиза рявкнула, не оборачиваясь, цепляясь пальцами за паркет.

Он пополз за ней. Дотянулся. Схватил за ногу. Потянул на себя.

Лиза дёрнула другой ногой — наугад, вслепую, отчаянно — и попала пяткой ему в нос.

Хруст. Мокрый, мясистый. Стас откинулся назад, рука взлетела к лицу. Кровь потекла из ноздри — тёмная, быстрая, по губам, по подбородку, на футболку.

— Хватит, блять! — он заорал.

Лиза доползла до кухни. Встала. Ноги дрожали. Руки дрожали. Всё тело дрожало — крупной, некрасивой дрожью, как у собаки, которую вытащили из ледяной воды. Она схватила со стола первое, что попалось.

Ножик. Маленький, овощной, с коротким лезвием и оранжевой ручкой. Нелепый. Смешной. Ножик, которым чистят картошку и режут огурцы.

— Я убью тебя, — Лиза сказала. Тихо. Не крикнула — сказала. И голос был ровным и мёртвым, как у человека, который уже принял решение.

— Положи нож, дура, блять, — Стас поднялся. Кровь текла из носа, капала на пол маленькими красными кляксами. Он стоял в дверном проёме кухни, одной рукой зажимая нос, другой — вытянув перед собой, как укротитель, приближающийся к зверю.

— Убью, — повторила Лиза.

И бросилась.

Не как в фильмах. Не красиво. Не ловко. Не с разворота и не с прыжка. Она просто рванулась вперёд — с ножом в руке, выставленным перед собой, как ребёнок бежит с палкой. Неуклюже. Отчаянно.

Стас перехватил её руки. Обе. Пальцы сомкнулись на запястьях — стальные, горячие.

Она дёрнулась.

Крутанулась — всем телом, с тем инстинктивным движением, которому её никто не учил, но которое тело знало само, потому что тело всегда знает, как вырваться, когда мозг уже не работает.

Вырвалась.

Развернулась.

Замахнулась.

А потом — замерла. В ужасе.

Рукоятка ножа — оранжевая, нелепая, кухонная — торчала из плеча Стаса.

Левое плечо. Чуть ниже ключицы. Лезвие — короткое, овощное, восемь сантиметров — вошло по рукоятку. Кровь проступила мгновенно — тёмная, густая, расплываясь по чёрной ткани футболки медленным, маслянистым пятном.

Стас смотрел на неё.

Потом — на нож.

Потом — снова на неё.

Потом — снова на нож.

Синие глаза были очень большими и очень ясными. Боли в них не было. Злости — не было. Страха — не было. Было что-то другое. Что-то, чему Лиза не могла дать имя. Что-то похожее на... удивление. Чистое, искреннее, почти восхищённое удивление. Как у человека, который всю жизнь играл в шахматы с самим собой и наконец встретил противника, который сделал ход, которого он не предвидел.

Лиза отшатнулась.

Руки — в крови. Его крови. Пальцы — разжались, и рукоятка ножа, торчащая из его плеча, осталась там, как флаг, воткнутый в вершину.

— Господи, — она прошептала. — Я не хотела. Я не хотела...

Слёзы хлынули заново — не от злости, а от ужаса. От того, что её руки — эти руки, которые рисовали натюрморты и играли на скрипке Мэнселла в парке, — только что воткнули нож в живого человека.

Она бросилась к двери.

Мимо него. Не касаясь. Мимо осколков. Мимо кроссовок. Мимо крови на полу. Выбежала из квартиры. Из подъезда. На улицу.

Побежала.

Прочь.

Стас стоял на кухне.

Один. В тишине. С ножом в плече.

Посмотрел на дверь, которая осталась открытой. На прихожую, засыпанную осколками вазы. На кровь — его и, может быть, её — на полу. На рукоятку, которая торчала из плеча под неправильным углом, оранжевая и нелепая, как морковка, воткнутая в снеговика.

Боли почти не чувствовал. Адреналин ещё гудел в венах, заливая нервные окончания горячей, тупой ватой. Плечо онемело. Кровь текла — медленно, лениво, как кран, который забыли закрутить.

Он взял телефон.

Разблокировал. Открыл контакты. Нашёл «Пузяка».

Два гудка.

— Дань, — Стас сказал ровным голосом, — сможешь меня зашить?

— Чё там у тебя опять-то, блять? — недовольный голос Данила.

— Да нормально всё. С Лизой чуть повздорили.

Пауза.

— А зашивать-то чё?

— А, ну так... — Стас посмотрел на нож в плече. Оранжевая рукоятка. Овощной. Для картошки. — ...она меня ножом ебанула.

Тишина.

Долгая. Звенящая. С тем особым качеством тишины, которая бывает, когда человек на том конце провода пытается — физически, усилием воли — удержать челюсть на месте.

— Я в ахуе нахуй, — сказал Данил Ковалёв.

Стас стоял на кухне. С ножом в плече. С кровью из носа на губах. С укусом на плече, который кровоточил через ткань.

И он улыбнулся.

Ямочка на правой щеке.

Потому что она пришла. К нему. Ревущая, разъярённая, с кулаками и ножом. Но — к нему.

Его пальцы, покрытые кровью, открыли таблицу. Новая строка:

«Пришла. Ударила вазой. Пнула. Укусила. Ножом в плечо. Овощной, 8 см. Убежала. Стадия:...»

Курсор мигал.

Стас набрал одно слово:

«Любовь».

Закрыл телефон.

Сел на пол кухни, прислонившись спиной к шкафчику. Нож торчал из плеча. Кровь капала на линолеум. Ямочка не исчезала.

 

 

Глава 17. Конфета

 

Пластиковые стулья. Клеёнка на столе. Тарелки с кутьёй, которую никто не ел. Блины — бледные, остывшие, свёрнутые треугольниками, как маленькие конверты, в которых ничего не написано. Компот в графине — мутный, тёплый, кисло-сладкий. И водка. Две рюмки. Третья — перевёрнута, накрыта куском чёрного хлеба.

Поминальное кафе на окраине Новосибирска — из тех, куда приходят не праздновать, а отбывать. Стены — бежевые, как бинт. Лампы — дневного света, гудящие, мигающие, от которых кожа кажется серой, а тени под глазами — фиолетовыми. На стене — часы с оторванной секундной стрелкой, которые отсчитывали только минуты и часы, но не секунды, как будто время здесь устало считать мелочи.

Больше в кафе никого не было.

Только они.

Марина сидела напротив Лизы. В чёрном платке, повязанном низко, до бровей, — больше похожая на призрак, чем на саму себя. Лицо — белое, будто из него выкачали всю кровь. Глаза — сухие. Выплаканные досуха, до самого дна, где уже ничего не осталось, даже соли. Тушь она не красила. Впервые за всё время, что Лиза её знала, Марина Саблина вышла из дома без косметики. И без каблуков. В старых чёрных балетках, которые были ей малы, и пальцы ног упирались в носки, потому что это были балетки Веры Сергеевны. Единственная чёрная обувь, которая нашлась в квартире.

Лиза сидела. Руки — на коленях. Спина — прямая. Челюсть — стиснута.

Два дня.

Два дня она не плакала. Два дня — с того момента, как спасатели вскрыли дверь и Марина завыла тем звериным воем, от которого у Лизы заложило уши, — она держалась. Собирала документы. Звонила в ритуальное бюро. Выбирала гроб — красивый, обитый красным бархатом, потому что те деньги, которыми платила Лиза, были деньги Стаса . И она не собиралась экономить. Смерть — не купишь деньгами. Но она пыталась. Пыталась усмирить жрущего её — червяка вины.

Договаривалась с могильщиками. Покупала цветы — белые гвоздики, четыре штуки, чётное число, как положено. Стояла на кладбище под моросью, когда гроб опускали в яму, и земля была мокрой, жирной, чёрной, и комья падали на крышку с тупым мягким стуком, и Марина стояла рядом, вцепившись в её руку так, что ногти впились в кожу, и молчала. Молчала — потому что кричать было уже не о чем.

Два дня Лиза была скалой. Опорой. Стеной. Всем тем, чем она быть не должна, но вынуждена, потому что больше некому.

Когда Лиза предложила позвать соседей или бывших коллег, Марина посмотрела на неё тем пустым, мёртвым взглядом, который бывает у людей, переставших притворяться.

— Пусть все катятся нахер.

И они сидели вдвоём. В пустом поминальном кафе. С кутьёй, которую никто не ел, и компотом, который никто не пил.

Марина ковыряла ложкой лапшу в тарелке. Не ела — шевелила. Переворачивала ложку, вытаскивала одну нитку, опускала обратно. Как ребёнок, которому сказали «ешь», а он не голоден. Он не будет голоден больше никогда.

— Надо было воткнуть ему нож не в плечо, а в горло.

Голос — ровный. Без интонации. Без злости. Просто констатация. Как если бы она сказала: «Надо было взять зонт».

Лиза молчала. Смотрела на перевёрнутую рюмку с хлебом. На кусок чёрного хлеба, который покрывался корочкой, подсыхая на воздухе. И думала — нет, не думала. Чувствовала. Всем телом. Каждой клеткой. Ту тяжесть, которая лежала в грудной клетке, как камень, обёрнутый в колючую проволоку.

И наконец — сломалась.

— Это всё моя вина.

Голос дрогнул. Треснул. Как стекло, по которому ведут гвоздём. И слёзы — те, которые она держала два дня, запирала на все замки, загоняла обратно кулаками, прижатыми к глазам, — хлынули. Беззвучно. Без всхлипов. Просто потекли по щекам, по подбородку, капая на клеёнку, на остывшие блины, на руки, сжатые в кулаки.

Марина положила ложку.

— В чём твоя вина? — она спросила это тихо. Без обвинения. Без утешения. Как хирург, который спрашивает: «Где болит?» — не потому что ему жалко, а потому что ему нужно знать. — В том, что какой-то психопат зациклился и гадит твою жизнь? Или в том, что я сосала члены за деньги?

Вопрос был риторическим. Как выстрел в потолок — не чтобы убить, а чтобы все заткнулись.

Лиза вытерла лицо рукавом. Чёрный свитер, купленный вчера. Ткань пахла чужим порошком и чужой жизнью.

Она права. Не моё видео. Не моё решение. Но — это мой Стас.

Вера Сергеевна увидела видео. Сердце остановилось. Простая арифметика. Если бы я не сломала телефон, он бы не отправил. Если бы я не связалась со Стасом, не было бы видео. Если бы я не пришла в Ромео, Марина бы не... Если бы. Если бы. Если бы.

Каждое «если бы» — гвоздь в крышку гроба. Моего собственного.

— Давай уедем? — Лиза подняла глаза на Марину. Красные. Мокрые. Но — живые. С той отчаянной, безумной решимостью, которая появляется у людей, когда терять уже нечего. — Универ? К чёрту его. К чёрту этот город. Сбежим. В Москву. Он нас не найдёт. Затеряемся.

Марина смотрела на неё. Долго. Тем взглядом, который бывает у людей, стоящих на краю обрыва, — они не прыгают и не отходят. Они просто стоят и смотрят вниз.

— Не могу. — Марина покачала головой. Медленно, как маятник тех часов на стене, у которых сломалась секундная стрелка. — Я не могу так сразу. Мне нужно обдумать. Понять, как жить дальше.

Она подняла на Лизу глаза. И в них было — не горе. Горе — это когда плачешь. А это было то, что идёт после горя, когда слёзы высохли и осталась только пустыня.

— Сколько у тебя ушло времени, чтобы понять, что ты теперь одна?

Лиза не отвернулась. Не опустила взгляд. Посмотрела Марине в глаза — прямо, без защиты, без маски.

— Я до сих пор не знаю, как жить дальше.

Тишина.

Гул ламп дневного света. Шум дождя за окном. Запах остывшей еды и дешёвого компота.

Марина протянула руку через стол и сжала пальцы Лизы. Крепко. Молча. Как человек, который тонет, хватается за другого тонущего, не чтобы спастись, а чтобы не тонуть в одиночестве.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Они сидели так долго. Минуту. Пять. Десять. Не разжимая рук. Не говоря ни слова. Потому что слова закончились, и блины остыли, и компот стал тёплым, и Вера Сергеевна лежала в земле под деревянным крестом, и мир вертелся дальше, не замечая, что в нём стало на одного человека меньше.

Лиза вернулась в свою квартиру.

Она шла от остановки пешком — пятнадцать минут по тротуару, мимо пятиэтажек с антеннами на крышах, мимо гаражей, расписанных граффити, мимо детской площадки с покосившейся горкой.

Она поднялась по лестнице.

Вставила ключ в замок.

И замерла.

Замок был открыт. Язычок не щёлкнул. Ключ провернулся мягко, без сопротивления, как в масле.

Я закрывала. Я точно закрывала. Я всегда закрываю. Даже когда в голове — пепел и могилы, я закрываю дверь, потому что это рефлекс, потому что тело помнит, даже когда мозг уже не помнит ничего.

Сердце ударило в рёбра. Один раз. Сильно. Как кулак в стену.

Лиза толкнула дверь. Медленно. Без звука.

Прихожая. Пусто. Кеды у порога — её. Куртка на вешалке — её. Всё как обычно. Кроме запаха.

Кофе.

Свежесваренный кофе, горький и густой, с тем ароматом, который бывает у дорогого зерна, а не у растворимой дряни, которую пила Лиза. Она не покупала такой кофе. У неё не было турки. У неё вообще не было ничего, кроме чайника с накипью и банки «Нескафе» на последнем дне.

Она прошла в комнату.

И увидела.

Стас.

Он сидел в кресле — в её единственном, продавленном, с протёртыми подлокотниками кресле. Сидел — развалившись, как хозяин, как человек, который зашёл к себе домой и ждёт, когда гость наконец вернётся. Одна нога — закинута на другую. Рука — на подлокотнике. В другой — её кружка. Белая, с отколотым краем и надписью «I am not a morning person», которую ей подарила Марина на день рождения.

Чёрная футболка. С надписью «CANDY» — крупными белыми буквами через всю грудь. Джогеры. Кроссовки — не снял, сволочь, прошёл в обуви по всей квартире. Волосы — влажные, убранные назад, открывающие лоб и виски с синеватыми венами. Левое плечо — она видела, как под тканью футболки бугрится повязка. Её работа. Её нож. Восемь сантиметров овощного лезвия, которые вошли по рукоятку.

Синие глаза поднялись на неё — ленивые, спокойные, с тем блеском, который бывает у людей, знающих что-то, чего не знаете вы.

— Какого чёрта ты тут забыл? — Лиза швырнула рюкзак на пол. Звук был глухой, тяжёлый, как точка в конце приговора.

Стас отпил кофе. Из её кружки. Облизнул губу. Ямочка на правой щеке появилась и исчезла, как тень от облака.

— Кажется, это ты два дня назад залетела ко мне в квартиру и избила.

Он улыбнулся. Саркастически. Стрельнул глазами — снизу вверх, из-под ресниц, тем движением, которое он отработал до автоматизма, которое бьёт прямо в солнечное сплетение и оставляет там ощущение, как будто тебе выбили воздух.

Лиза закатила глаза.

— Избила? Тебя? Ну конечно.

— Серьёзно. — Он поставил кружку на пол. Рядом с креслом. Аккуратно, как вещественное доказательство. — Почки отбила. У тебя очень жёсткие кеды.

Он издевается. Он, конечно, издевается. Он всегда издевается. Для него чужая боль — это спектакль, и он — единственный зритель, который всегда в первом ряду.

— Так. — Лиза указала рукой на дверь за своей спиной. Палец — прямой, твёрдый, как указатель на развилке: «Выход — там». — Попрошу на выход. Мы уже обсудили всё, что нужно.

Стас встал.

Одним движением — плавным, текучим, как поднимается змея из корзины. Без усилия. Без скрипа кресла. Просто — был сидя, стал стоя. Высокий. Татуировки на руках. Скулы. Челюсть. Ямочка. Синие глаза, в которых свет преломлялся так, будто за радужкой горел маленький холодный огонь.

Он подошёл.

Медленно. Как подходят к зверю, который может укусить, — не торопясь, не делая резких движений, давая телу привыкнуть к присутствию хищника.

Его пальцы — татуированные, длинные, с костяшками, на которых ещё не зажили ссадины, коснулись её щеки.

Лиза не отшатнулась.

Почему я не отшатнулась?

Его кожа — тёплая, сухая, чуть шершавая — скользнула по скуле. Медленно. Как кисть по холсту. Большой палец задержался на виске, там, где пульс бился под тонкой кожей, — и Лиза знала, что он чувствует этот пульс. Считает его. Записывает в свою чёртову таблицу.

— Лиза, послушай, — его голос стал ниже. Тише. Тот регистр, который он включал, когда хотел, чтобы его слышали не ушами, а позвоночником. — Я не хороший человек. И никогда им не был.

Его пальцы скользнули с виска — вниз, по линии челюсти, к подбородку. Не сжимая. Не удерживая. Просто — касаясь. Как касаются вещи, которую уже считают своей.

— И я не буду пафосно говорить про то, что с тобой мне хочется становиться лучше.

Он наклонился. Его лицо — в десяти сантиметрах от её лица. Его дыхание — на её губах. Запах — ваниль, табак, что-то пряное, сладкое, и под всем этим — он сам, его кожа, его пот, его химия, которая бьёт в мозг как наркотик, и Лиза ненавидела себя за то, что тело откликалось. Предательски. Мгновенно.

Как собака Павлова — звонок, слюна.

Он жадно вдохнул её волосы. Глубоко. С тем звуком, с которым вдыхают воздух после того, как долго не дышали. Его нос — у её виска, его губы — у её уха.

— Отнюдь, Анаконда. — Тишина. Одна секунда. Две. — С тобой я хочу быть ещё хуже.

Мурашки. По рукам. По спине. По затылку. Волна, которая начинается в основании черепа и прокатывается вниз, до копчика, до кончиков пальцев на ногах.

Перестань. Перестань реагировать. Перестань чувствовать. Этот человек убил Веру Сергеевну. Этот человек зарезал Артёма пятнадцатью ударами. Этот человек снимал на камеру, как ты стояла на коленях. Этот человек поставил камеры в твоей ванной. Перестань. Перестань. Перестань.

Тело не слушалось.

— Просто оставь меня в покое.

Она не смотрела ему в глаза. Смотрела ему в грудь. На надпись «CANDY». На белые буквы на чёрном фоне. И думала, что он — гребаная ириска. Которая прилипает к зубам, и выплёвывать её — только вместе с ними.

— Я не оставлю тебя в покое. — Его голос — ровный. Без угрозы. Без мольбы. Просто факт. Как закон гравитации. — Не могу. Это как мания.

Он всё ещё дышал её волосами. Его грудь поднималась и опускалась — медленно, глубоко, как у человека, который медитирует. Или как у хищника, который нашёл след и идёт по нему, не торопясь, зная, что добыча никуда не денется.

— Тогда сходи к мозгоправу. — Лиза отступила на полшага. Его пальцы соскользнули с её щеки. Холод — там, где только что было тепло его кожи. — И оставь меня в покое. Я устала от этой карусели.

Стас хмыкнул. Тихо. Сквозь нос. С тем звуком, который издают люди, услышавшие шутку, которую они знали наперёд.

— О, ничего нового я у мозгоправа не услышу. — Он сделал максимально пафосный вид, что вспоминает. Глаза — к потолку. Палец — на подбородке. Бровь — вверх. Как актёр плохого сериала, пародирующий актёра хорошего сериала. — Кажется, как там он сказал пару лет назад... Диссоциальное расстройство личности.

Он произнёс это легко. Как название блюда в меню. «Диссоциальное расстройство личности. Подаётся с гарниром из сталкинга и убийства. Приятного аппетита».

— Я вот вообще не удивлена, — Лиза хмыкнула. Горько. С той горечью, которая больше похожа на усталость, чем на злость.

Диссоциальное расстройство личности. Психопат. Клинический, диагностированный психопат. И ты, Лиза Светловская — лежала под ним на столе в лесу и кричала «пожалуйста». Ты посылала ему фотографии в красном белье. Ты бежала к нему через весь город — не к Владу, не в полицию — к нему. С кулаками и праведной яростью.

Что это говорит обо мне?

— Послушай, — Стас шагнул ближе. Снова. Как прилив, который отступает и возвращается, каждый раз — на сантиметр дальше по берегу. — Твоя подружка-шлюшка преподнесла всё под другим углом.

Его язык — горячий, мокрый — провёл по мочке её уха.

Лиза вздрогнула. Всем телом. Как от удара током. Живот свело. Колени ослабли. И ненависть — ненависть, которая горела в ней последние два дня, раскалённая, белая, невыносимая, — столкнулась с чем-то другим. С чем-то, что поднималось из живота, из бёдер, из того места, откуда растёт желание, — тёмное, стыдное, безымянное желание, от которого хотелось кричать.

— Стас, катись нахер отсюда. — Она сказала это сквозь зубы. Тихо. Зло. С дрожью, которую она не смогла скрыть. — Я уже кажется сказала тебе, что знать тебя не хочу.

Он не ответил.

Его руки легли ей на бёдра. Не сжимая — касаясь. Пальцы — на ткани джинсов. Большие пальцы — на тазовых костях. Его тело — в сантиметре от её тела. Жар, который шёл от него, — ощутимый, физический, плотный, как стена. Он попятил её.

Шаг. Ещё шаг. Ещё. Спина Лизы упёрлась в стену. Обои — старые, отклеивающиеся в углах — холодные сквозь свитер. Он прижал её. Не грубо — но плотно. Всем телом. Его грудь — к её груди. Его бёдра — к её бёдрам. И то, что она почувствовала между ними — твёрдое, настойчивое, недвусмысленное — заставило её закрыть глаза.

Не надо. Не надо. Не надо.

Его губы — на шее. Жадно. Так, будто он хотел не целовать, а поглотить. Втянуть в себя через кожу, через поры, через вены. Зубы — легко, на грани, не прикусывая, но обозначая, где именно он может прикусить, если захочет. Язык — по сухожилию, от ключицы вверх, к подбородку. Дыхание — рваное, горячее, с тем звуком, который издают люди, голодавшие слишком долго.

— Ты же хочешь меня. — Он не спрашивал. Он утверждал. Между поцелуями. Между вдохами. — Ты хочешь этого. Быть рядом.

Его рука — на её затылке. Пальцы — в волосах. Он целовал её шею, ключицы, впадинку между ключицами — жадно, яростно, с тем голодом, который не имел ничего общего с нежностью. Это был голод хищника, который нашёл добычу после двух дней без еды.

Вера Сергеевна. Серое лицо. Рот, который не закрывается. Видео на телефоне, идущее по кругу. Его номер. Красный флаг.

Лиза оттолкнула его.

Резко. Обеими руками — в грудь. Со всей силы, которая была в её пятидесяти килограммах. Он отступил на шаг — не от силы толчка, а от неожиданности.

— Не после всего, что ты сделал.

Голос — тихий. Твёрдый. Как надгробие.

Стас смотрел на неё. Синие глаза — немигающие, с тем выражением, которое она видела в аудитории 505, когда он сидел на полу с ножом в руке и не понимал, что произошло. Не злость. Не обида. Непонимание. Программа дала сбой. Формула не сработала.

Он отошёл. Подошёл к окну. Взъерошил волосы. Жест мальчика, а не мужчины. Жест, который она — ненавидела себя за это — находила красивым.

Взял с подоконника её старую пачку сигарет. «Мальборо», мятые, початые. Выбил одну. Подкурил зажигалкой, которую достал из кармана джогеров. Затянулся — глубоко, медленно, с тем удовольствием, которое бывает только у людей, которые курят не от привычки, а от боли.

Лиза отошла. Подошла к графину с водой на столе. Горло пересохло — от напряжения, от того, что его губы были на её шее и она не хотела об этом думать. Не могла не думать.

— Ты же не куришь, — она сказала, наливая воду в стакан.

— Кто сказал? — Дым потянулся из его рта тонкой серой лентой. — Я всего лишь не курил при тебе.

Ещё одна маска. Ещё одна субличность. Сколько их у тебя, Стас? Сколько версий себя ты запускаешь одновременно? Есть Стас-с-ямочкой. Стас-с-ножом. Стас-с-камерами. Стас-который-курит. А я — я знаю только ту версию, которую ты хочешь мне показать.

Лиза сощурилась.

Что-то её смущало. Его взгляд. Он был острый. Слишком острый. И ждущий. Как у человека, который сидит за столом переговоров и ждёт, когда вот-вот подпишут его контракт. Не нервный — уверенный. Нетерпеливый. Как будто результат уже предрешён, и единственное, что осталось, — подождать, пока ручка коснётся бумаги.

Почему он так спокоен? Почему он не давит? Не кричит? Не хватает за руки? Он всегда давит. Это его метод. А сейчас он... ждёт.

Чего он ждёт?

Лиза налила воду в стакан. Нахмурилась. Что-то мелькнуло на периферии сознания — тонкое, неуловимое, как тень рыбы в мутной воде. Выпила залпом. Вода была комнатной температуры, безвкусная, обычная. Жажда не ушла. Она налила ещё стакан. Выпила.

Странно. Такая жажда. Откуда? Я пила компот в кафе. Я не...

Подошла к окну. Закурила. Затянулась. Дым заполнил лёгкие, и на секунду ей стало чуть легче — на ту секунду, пока никотин бил в рецепторы и мозг думал, что всё в порядке.

— Уходи, Стас.

— Я никуда не уйду.

Что-то пошло не так.

Веки. Они стали наливаться тяжестью. Тягучим, противным, свинцовым весом, который тянул вниз, вниз, вниз, как грузило на леске. Тело — тяжелеть. Ноги — ватные. Руки — как не свои. Сигарета выпала из пальцев, покатилась по подоконнику, оставляя серый след пепла.

Как же хочется спать. Боже, как хочется спать. Почему так хочется спать? Я не...

И тогда она поняла.

Графин.

Вода в графине.

Она посмотрела на Стаса. Он стоял у окна. Курил. Смотрел на неё. И в его синих глазах — в этих чёртовых, нечеловеческих, аниме-синих глазах — не было ни вины, ни сожаления. Только ожидание. Терпеливое, спокойное ожидание учёного, который нажал кнопку «пуск» и теперь наблюдает, как реагент растворяется в пробирке.

— Что ты сделал? — она стала оседать, хватаясь за подоконник. Пальцы скользили по краске. Ноги подгибались. Мир плыл — стены, потолок, его лицо — всё расплывалось, как акварель, на которую плеснули воду.

Стас затушил сигарету. Аккуратно. Подошёл к ней. Присел. Придержал — одной рукой под спину, другой — под колени. Бережно. Почти нежно. Как придерживают вазу, которая падает с полки.

— Да ничего особенного. — Его голос — тихий, мягкий, без иронии. Как сказка на ночь. — Старый добрый клофелин.

— Зачее... — Лиза начала говорить, но язык стал чужим, тяжёлым, непослушным, и слова растеклись в тишине, как краска по мокрой бумаге.

Она обмякла.

Последнее, что она видела: синие глаза. Близко. Очень близко. И ямочка на правой щеке.

Последнее, что она чувствовала: его руки. Тёплые. Уверенные. Поднимающие её тело с пола, как поднимают вещь, которая принадлежит только тебе.

Темнота.

Сухость во рту.

Тот вкус, когда язык прилипает к нёбу, и во рту — как в пустыне: песок, жар, ни капли влаги. Голова болела. Не просто болела — пульсировала, как нарыв, каждый удар сердца отдавался в висках тупой, ноющей волной, от которой хотелось выть.

Лиза открыла глаза.

Потолок. Деревянный. Тёмные балки, между которыми белела штукатурка. Не её потолок. Не потолок квартиры. Не потолок общежития.

Она резко села.

Голова закружилась. Мир качнулся — сильно, резко, как на палубе корабля в шторм. Тошнота подкатила к горлу, и Лиза зажала рот ладонью, вдавливая рвотный позыв обратно, сжимая челюсть, пока волна не отступила.

Комната.

Маленькая. Стены — обшитые потемневшим деревом. Окно — одно, квадратное, с мутным стеклом, за которым...

Лес.

Тот самый.

Лиза подошла к окну. Босые ноги по холодному деревянному полу. Каждый шаг отдавался в голове тупым эхом. Она упёрлась ладонями в подоконник и посмотрела.

Дача.

Кормушка для синичек — самодельная, прибитая к берёзе. Стол — грубый, деревянный, с тёмными пятнами на столешнице. Тот самый стол, на котором лежали ножи. Тот самый стол, на котором он... она... они...

Ножи.

Их не было. Стол был пуст — чистый, протёртый, без единого предмета. Но Лиза видела их. В памяти. Белая маска Крика с чёрным разинутым ртом. Его смех — глухой, из-под маски, нечеловеческий. Погоня через лес. Хруст веток под ногами. Её собственный крик, растворяющийся в деревьях.

Какого хрена. Какого хрена. Он привёз меня сюда. В лес. На дачу. Он опоил меня клофелином и привёз в лес, куда ни одна душа не забредёт, куда не доедет ни такси, ни полиция, ни бог, ни дьявол.

Я одна. В лесу. С психопатом.

Сердце колотилось. Быстро. Больно. Как птица, бьющаяся в клетке. Лиза осмотрела комнату. Кровать — деревянная рама с матрасом. Стул. Тумбочка. На тумбочке — стакан воды и две таблетки. Белые, круглые, без надписи.

Нет. К чёрту. Хватит пить то, что он даёт.

Рядом с кроватью, на полу, стоял чехол. Чёрный. Потёртый. С оторванной молнией и царапиной на боку. Она узнала бы его из тысячи. Её скрипка. Чехол её скрипки. Скрипка мамы.

Он забрал меня. И забрал скрипку. Из квартиры. Вместе со мной. Как вещи. Как имущество. «Девочка — в багажник, скрипку — на заднее сидение». Аккуратнее с скрипкой, она ценная.

Дверь открылась.

Стас вошёл.

Без стука. Без предупреждения. Как входят к себе домой. Как входят в комнату, где всё — твоё. Включая человека внутри.

Та же чёрная футболка «CANDY». Джогеры. Босые ноги. Волосы — растрёпанные, мягкие, падающие на лоб. На левом плече — повязка, белая, чуть проступающая сквозь ткань. Её работа.

Синие глаза — на ней. Спокойные. Ясные. Как небо после грозы.

— Какого хера, Стас?

Она смотрела на него. С ужасом. С тем ужасом, который не кричит, а стоит — тихий, холодный, ледяной, — в грудной клетке, сжимая сердце костяными пальцами.

— Ты что — похитил меня? Ты совсем уже?

Стас не ответил. Кивнул в сторону чехла на полу. Просто — кивнул. Как официант кивает на меню. Как дирижёр кивает скрипачу.

— Хочу, чтобы ты сыграла мне.

— Ты прикалываешься?

Тишина.

Стас стоял в дверном проёме. Синие глаза — немигающие. Лицо — без выражения. Без улыбки, без ямочки, без иронии. Чистый, пустой экран, на который ещё не загрузили программу.

— Ты меня, мать твою, что? Похитил? Ты совсем уже?!

Его рука — правая, татуированная, с буквами на костяшках — дёрнулась за спину.

И вернулась с пистолетом.

Чёрный. Матовый. Глок. Дуло — направлено на Лизу. Прямо. Без дрожи. Без колебания.

Лиза замерла.

Сердце ухнуло. Не забилось быстрее — ухнуло, как камень, брошенный в колодец. Провалилось вниз, в живот, в пятки, в пол, в землю под полом. Всё тело стало холодным. Мгновенно. Как будто кровь решила, что больше не хочет циркулировать.

— Ты... ты... ты чего? — Голос — хриплый, тихий, как шелест. — Это плохие шутки, Стас.

Щелчок.

Предохранитель.

Звук был маленький. Тихий. Металлический. Но в тишине этой деревянной комнаты, в лесу, без людей, без сигнала, без телефона — этот звук прозвучал как приговор.

— Я сказал — сыграй мне.

Каждое слово — отдельно. Ровно.

Лиза смотрела на дуло. На чёрный круглый зрачок смерти, который смотрел на неё в ответ. На его руку — неподвижную, как из камня. На его лицо — пустое, без эмоций, без ямочки.

Он выстрелит. Он... нет. Нет, не выстрелит. Он не... Он же... Он же считал мои ресницы. Он же...

А Вера Сергеевна? Он знал, что видео убьёт её. И отправил.

Артём? Пятнадцать ударов ножом. Пятнадцать.

Он выстрелит.

Лиза медленно подошла к чехлу.

Слёзы текли по щекам. Молча. Без всхлипов. Просто — текли, как вода из крана, который забыли закрыть. Она присела на корточки. Пальцы — дрожащие, непослушные — потянули молнию чехла. Звук молнии в тишине был оглушительным.

Скрипка.

Скрипка мамы.

Лиза взяла её. Взяла смычок. Встала.

Стас сел в кресло. Пистолет — на коленке. Дулом на неё. Рука — на рукоятке. Расслабленная. Как на подлокотнике.

Лиза подняла скрипку к подбородку. Дерево было холодным. Слёзы капали на деку, и она не вытирала их, потому что руки были заняты, и потому что это уже не имело значения.

Она начала играть.

Первые ноты — фальшивые, дрожащие, как голос человека, которого разбудили посреди ночи криком. Смычок дрожал — мелко, нервно, и звук вибрировал, срывался, скрипел. Она путала ноты. Сбивалась. Начинала заново. Сбивалась опять.

Потом — вошла в ритм.

Это было что-то тревожное. Не Мэнселл. Не Бах. Что-то своё — рождённое здесь и сейчас, из страха, из ярости, из горя, из клофелина в крови и пистолета на коленке. Мелодия поднималась — нервная, рваная, с резкими переходами от низких нот к высоким, как крик, который начинается шёпотом и заканчивается воем. Скрипка пела. Плакала. Визжала. Смычок летал по струнам, и звук заполнял комнату, выплёскивался в окно, в лес, в серое небо, и синички на кормушке замолчали, и ветер стих, и мир слушал.

Стас откинул голову. Прикрыл глаза. Ресницы — длинные, тёмные, — легли на скулы тёмными полукружьями. Лицо — расслабленное. Мирное. Как у ребёнка, которому наконец включили колыбельную.

Убийца. Сталкер. Психопат. Слушает музыку с закрытыми глазами и пистолетом на коленке. Как в фильме. Как в плохом, дешёвом фильме, который сняли на телефон и залили на ютуб. Только вот это — не фильм. И пистолет — настоящий. И клофелин — настоящий. И я — настоящая. И он — настоящий.

Она закончила.

Последняя нота — долгая, тянущаяся, как нить, которую тянут из ткани, пока она не рвётся. Смычок замер на струне. Тишина вернулась — но другая. Не пустая. Наполненная. Как комната после грозы.

Лиза осела.

Ноги подогнулись — то ли от клофелина, то ли от напряжения, то ли от всего сразу. Она сползла по стене, спиной к батарее, и села на пол. Скрипка — сбоку. Смычок — рядом, на полу. Слёзы высохли. Осталась только пустота — звенящая, прозрачная, как воздух после взрыва.

Стас встал из кресла. Пистолет остался лежать на подлокотнике. Он подошёл к ней. Медленно. Опустился рядом. Сел. А потом — лёг. Головой ей на ноги.

Просто лёг.

Как собака, которая пришла к хозяину после долгого дня и легла, уткнувшись мордой в колени. Как ребёнок, которому страшно и который не может сказать, что ему страшно, и вместо слов просто прижимается к тому, кто рядом.

Его волосы — мягкие, тёмные, пахнущие чем-то пряным — лежали на её бёдрах. Его лицо — повёрнуто в сторону, щекой к её ноге. Глаза — закрыты. Ресницы — длинные, тёмные, лежащие на скулах.

Лиза не двинулась.

Сидела. Смотрела на его голову на своих ногах. На пистолет, оставленный в кресле. На кормушку за окном, на которую вернулась синичка — маленькая, жёлтая, ничего не боящаяся.

— Ты же ведь любишь меня? — он спросил. Тихо. Без иронии. Без игры. Голосом, которого она не слышала никогда. Голосом мальчика, а не мужчины. — Правда?

Лиза открыла рот.

— Я-а-а... — она заикнулась. Слово застряло в горле, как кость. Не «да». Не «нет». Что-то среднее. Что-то, чему нет названия в языке, потому что язык не создан для того, чтобы описывать чувства к человеку, который одновременно — болезнь и лекарство.

— Голова болит. Сделай массаж.

Не просьба. Не приказ. Что-то между. Что-то такое, от чего у Лизы перехватило дыхание — не от страха, а от чего-то другого. От того, что этот человек — убийца, сталкер, психопат с диагнозом в карточке — лежал на полу головой на её ногах и просил её потрогать его волосы. Как ребёнок. Как человек, который не знает другого способа попросить о близости, кроме как через команду.

Её пальцы — те самые, которые два дня назад воткнули ему нож в плечо — начали нервно копошиться в его волосах.

Мягких. Густых. Чуть влажных у корней. Она перебирала пряди. Медленно. С тем автоматизмом, с которым руки двигаются, когда мозг отключается. Пальцы скользили по виску, по затылку, по линии роста волос за ухом. Он не двигался. Не говорил. Просто лежал — тёплый, тяжёлый, живой — и дышал ровно, медленно, как человек, которому впервые за долгое время не больно.

У него нет границы между любовью и одержимостью. Он шантажировал Марину — и считал мои ресницы. Он слил видео в чат академии — и рисовал мне человечков из палочек. Он говорит «любовь» — и держит пистолет на коленке. Он просит массаж — тем же голосом, которым говорил «сыграй мне», когда дуло смотрело мне в лоб.

И я глажу его волосы.

Потому что он — ириска. Которая прилипла к зубам. И если дёрнуть — зубы останутся в ней.

И мне стало страшно.

По-настоящему.

Не от пистолета. Не от леса. Не от клофелина.

От того, что мои пальцы не хотят останавливаться.

Снаружи, за окном, синичка клевала зёрна из кормушки, повешенной человеком, который кормит птиц и ставит капканы. Ветер шевелил ветки леса. Где-то далеко — очень далеко — лаяла собака.

Лиза сидела на полу. Гладила волосы Стаса Ковалёва. И понимала — с той ясностью, которая бывает только у людей, стоящих на самом краю: она не может его любить. И не может не любить. Она не может уйти. И не может остаться. Не может вернуть Веру Сергеевну. Не может стереть могилу в лесу, где под мульчей и опилками лежит Артём Сорокин.

Она может только гладить его волосы. И бояться. И ждать, когда ириска вырвет последний зуб.

А в кресле лежал чёрный глок. И предохранитель был снят.

 

 

Глава 18. Два демона в одном аду

 

«KOJI, Barabanov — Я тебя украду»

«MiyaGi & Эндшпиль, Рем Дигга - I Got Love»

Пальцы дрожали.

Мелко, предательски, как струны, задетые сквозняком, — не от холода, не от клофелина, а от чего-то, чему Лиза не могла дать имя. Они перебирали его волосы — мягкие, тёмные, пахнущие горьковатым мылом и чем-то древесным.

Стас открыл глаза.

Синие. Ясные. Чистые — того оттенка, который не встречается у живых людей, только в аниме и в кошмарах. Он смотрел на неё снизу вверх — с её коленей, щекой к её бедру и в этом взгляде не было ни сонливости, ни расслабленности. Мгновенная, хищная фокусировка. Как объектив камеры, который наводится на резкость за долю секунды.

— Почему руки трясутся?

Голос тихий. Без интонации. Как врач, спрашивающий: «Где болит?» — не потому что ему жалко, а потому что ему нужны данные.

Лиза скривила рот в подобии улыбки. Той улыбки, которая не имеет ничего общего с радостью — гримаса человека, которому задали вопрос, ответ на который очевиден настолько, что спрашивать оскорбительно.

— Серьёзно? Не догадываешься?

— Ты боишься меня.

Не вопрос. Утверждение.

Боюсь? Я тебя боюсь? Нет, Стас. Страх — это когда ты знаешь, откуда прилетит удар. А я не знаю. Я вообще ничего не знаю.

— Я тебя не понимаю, — она зло хмыкнула. — Вообще.

И потянула прядь чуть сильнее. Намеренно. Как зверь, который огрызается на руку, которая его гладит, — не потому что хочет укусить, а потому что не знает другого языка.

Стас не поморщился. Не дёрнулся. Только ямочка на щеке обозначилась на мгновение — и исчезла.

Он перевернулся.

Одним плавным, текучим движением, как змея меняет кольцо — развернулся на её коленях так, что его лицо оказалось повёрнуто к её животу. Его нос — в сантиметре от ткани её свитера. Его дыхание тёплое, ровное, ощутимое сквозь ткань — на её коже.

Его рука — татуированная, с буквами на костяшках, скользнула вверх. Пальцы нашли край свитера. Поддели. Задрали медленно, нежно, как снимают повязку с раны, — обнажая полоску кожи. Её живот. Впалый, с проступающими рёбрами, бледный — живот девочки, которая забывает есть.

Его пальцы стали водить по коже. Медленно. По кругу. Как кисть по холсту. Подушечки — чуть шершавые, скользили по впадинке пупка, по линии нижних рёбер, по тазовой кости, — и Лиза чувствовала, как мурашки поднимаются волной, от живота вверх, к груди, к горлу, до корней волос.

А потом его губы.

Тёплые. Сухие. Прижались к коже чуть ниже пупка. Мягко. Без жадности. Без голода. Просто — прижались. Как ребёнок прижимается лбом к руке матери, когда ему плохо и он не знает, как сказать.

Перестань. Перестань. Перестань реагировать. Этот человек привёз тебя в лес. Опоил клофелином. Целил пистолетом в лоб. А теперь он целует тебе живот, и ты...

Поцелуй. Ещё один. Чуть левее. И ещё — правее, на ребре тазовой кости. Его губы — горячие, мягкие, с тем давлением, которое не давит, а просит.

— Ты любишь меня.

Он сказал это в её кожу. Губами в живот. Как заклинание. Как человек, который пытается убедить не её — а себя. Который говорит слова, чтобы они стали правдой.

Его язык горячий, мокрый, прочертил круг вокруг пупка. Медленно. С тем давлением, от которого живот свело, бёдра напряглись, а дыхание стало рваным.

Лиза слегка прикрыла глаза.

— Тебе так важно, чтобы я тебя любила?

Зачем я спросила? Зачем? Потому что мне нужен ответ? Или потому что я хочу услышать, как он скажет «да»? Потому что психопат с диагнозом в карточке, сталкер с таблицами и камерами, убийца, который целует мне живот губами на полу дачи в лесу, — этот человек нуждается в том, чтобы я его любила? И это... и это...

И это меня возбуждает. Власть. Единственная власть, которая у меня есть. Он может убить. Может похитить. Может опоить. Но он не может заставить меня любить. И от этого он разваливается. И от этого — от его разваливания, я чувствую себя живой.

Я больна. Мы оба больны. Два демона в одном аду.

Он не ответил.

Проигнорировал. Как игнорируют вопрос, ответ на который обнажит то, что обнажать нельзя. Убрал губы от её живота. Сел. Встал — одним движением.

— Пойдём поедим.

Кухня дачи была не большой. Деревянные стены, потемневшие от времени и влаги. Плита — электрическая, две конфорки . Стол — не тот, что на улице, с ножами, а другой, поменьше, кухонный. Холодильник — белый, гудящий, как старый трактор. Окно — в лес, в серое ясное небо, в кормушку с синичками.

Лиза стояла в дверном проёме. Руки — скрещены на груди. Аппетит отсутствовал. Не просто отсутствовал — желудок сжимался при мысли о еде. Голова всё ещё пульсировала тупой болью в висках, и тело ощущалось чужим — тяжёлым, ватным, как после долгой болезни.

Стас открыл холодильник.

Куриные голени. Размороженные, в целлофане, бледно-розовые, с каплями конденсата на коже. Он положил их на столешницу. Рядом — пакет картошки. Луковицу. Масло.

Серьёзно. Он тыкал в меня пистолетом. Заставил играть на скрипке под дулом. А теперь собирается готовить курицу с картошкой. В лесу. На даче. Как нормальный человек. Обхохочешься.

Снова холодильник.

Бутылка. Текила. Высокая, матовая, с серебристой этикеткой и надписью, которую Лиза не могла прочитать на расстоянии, но знала: дорогая. Не дрянь из ларька за пятьсот рублей. Не начатая. Пробка под фольгой.

Следом — лайм. Зелёный, плотный, с тем резким цитрусовым запахом, который бьёт в ноздри ещё до того, как разрежешь. Стас достал нож — кухонный, короткий и нарезал лайм на тарелку. Тонкими дольками.

Солонка. Два стакана — маленьких, стеклянных, с толстым дном. Налил. Пододвинул к ней.

— Пей.

Лиза посмотрела на стакан. На жидкость, в которой преломлялся свет из окна. На дольку лайма. На Стаса, который стоял напротив, привалившись бедром к столешнице, со своим стаканом в руке, и ждал.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Нет, спасибо. — Она помотала головой. Волосы растрёпанные, спутанные — качнулись. — Я люблю текилу, но после текилы меня не любит остальной мир.

Он посмотрел на неё.

Тем взглядом.

Не злым. Не угрожающим. Хуже. Тем взглядом, от которого хотелось вжаться в стену и стать обоями. Спокойным. Ровным. С бездонной, ледяной уверенностью человека, который не привык слышать «нет» — не потому что злится на «нет», а потому что «нет» в его мире просто не существует.

— Пей.

Замечательно. Что может быть лучше психопата? Только пьяный психопат.

Лиза взяла стакан. Стас стукнулся своим — коротко, без тоста, без церемонии, стекло о стекло, сухой щелчок. Выпил. Одним глотком. Поставил стакан. Посмотрел на неё. Вопросительно. Синие глаза — на ней. «Ну?»

Лиза сглотнула. И выпила.

Алкоголь обжёг горло. Горячий, маслянистый, с привкусом агавы и дыма. Хорошо. Не та дрянь, от которой пищевод сворачивается в трубку, а настоящая — гладкая, плотная, с долгим послевкусием, которое расходится по языку как волна по песку. Тепло — мгновенное, мягкое, расползлось из желудка в грудь, в плечи, в пальцы.

Хорошо.

Стас насвистывал мелодию. Что-то знакомое — из тех песен, которые крутят по радио в такси и в супермаркетах, которые застревают в голове на весь день и которые невозможно ненавидеть, потому что они слишком тупые для ненависти. Он доставал продукты. Специи. Чеснок. Соевый соус. Двигался по кухне — уверенно, точно, как человек, который знает, где стоит каждая банка, каждая ложка, каждый нож. Это был его мир. Его территория. Его клетка, в которую он затащил добычу.

Лиза стояла. Смотрела. С тем чувством абсурдной, безумной невозможности, которое бывает у людей, оказавшихся в параллельном мире, где законы физики работают наоборот. Психопат маринует курицу. Убийца режет чеснок. Сталкер, который пять минут назад целовал ей живот на полу, теперь втирает соевый соус в куриные голени с выражением лица шеф-повара в мишленовском ресторане.

Стас подошёл. Налил ещё два стакана. Протянул. Она выпила. Он — тоже.

Второй глоток пошёл мягче. Третий — ещё мягче. Тепло ширилось, расползалось по телу, размывая контуры реальности. И реальность: пистолет на коленке, клофелин в графине — отступала. Не исчезала. Но отступала. Как боль, когда она не уходит, а просто становится фоном.

— Чего стоишь? Чисть картошку.

Не просьба. Команда. Как всегда. «Пей». «Сыграй». «Чисть картошку». Мир Стаса Ковалёва — мир императивов, где все глаголы стоят в повелительном наклонении.

Господи. Какой абсурд. Я чищу картошку с человеком, который меня похитил. Я пью текилу с человеком, который тыкал в меня пистолетом. Мама, если ты видишь это с неба — отвернись. Пожалуйста.

Она взяла нож. Кожура. Тонкая, мокрая стружка, падающая в раковину. Простое, тупое, успокаивающее действие, от которого мозг затихает.

Стас мариновал голени. Ловко — быстрые, точные движения рук, втирание специй, масло, чеснок. Закинул в духовку. В перерывах — наливал. Каждые десять минут. Молча. Пододвигал стакан. Она пила. Он пил. Стакан. Лайм. Соль на запястье. Ритуал.

Алкоголь попадал в кровь. Медленно, как яд, который не убивает, а растворяет. Растворяет стены. Страх. Контроль. Всё то, что Лиза выстраивала с похорон, с поминального кафе, с кутьи и перевёрнутой рюмки, — рассыпалось, как песочный замок под волной. И из-под стен полезло то, что она прятала: усталость. Тоска. Одиночество. И — голод. Не по еде. По человеку. По теплу. По тому, чтобы кто-то стоял рядом и говорил ей, что делать, потому что она устала решать.

— Ты знаешь, — Лиза откусила дольку лайма, скривилась от кислоты, — для похитителя ты подозрительно хорошо готовишь. Тебя надо было не в сталкеры, а на кулинарные курсы.

Стас хмыкнул. Без улыбки. Но ямочка — мелькнула.

— Я многозадачный.

— Ага. Пистолетом тыкать, курицу мариновать и людей похищать — всё одновременно. Талант.

Текила. Ещё стакан. Тепло в груди. Лайм на языке. Слова — легче. Мысли — размытее. Страх — дальше. Не ушёл. Но — дальше.

Картошка следом в духовку. Половина бутылки — не было.

Стас включил колонку.

Чёрную, блютус-колонку, стоявшую на подоконнике рядом с пачкой сигарет. Звук — громкий, объёмный, заполнивший маленькую кухню до самых углов. Бас отдавался в половицах.

Музыка.

Что-то весёлое, битовое, с тяжёлым басом и лёгким синтезатором. Голос девушки — томный, капризный, играющий — пел:

«Я тебя украду, прямо у всех на виду...

 

Ты целуй меня, целуй — только этого мало...»

Лиза усмехнулась.

Украду. Прямо у всех на виду. Какая ирония. Какая чёртова, издевательская, космическая ирония.

А потом Стас начал танцевать.

Глаза Лизы округлились.

Он стоял у столешницы. Стакан — в руке. Босые ноги на деревянном полу. Чёрная футболка «CANDY», которая обтягивала плечи и грудь, открывая татуировки на руках. Джоггеры, спущенные чуть ниже тазовых костей. Повязка на левом плече — белая, с проступающим розоватым пятном.

И он — танцевал.

Не так, как танцуют пьяные парни в клубах — переминаясь с ноги на ногу, дёргая плечами, изображая ритм, которого не чувствуют. Нет. Он двигался слаженно. Точно. С той текучей, невозможной координацией, которая бывает у людей, чьё тело было обучено музыке в детстве — когда мышцы ещё пластичны, суставы ещё гибки, а ритм впечатывается в позвоночник на всю жизнь. Бёдра — плавно, амплитудно. Плечи — отдельно, с ленивым перекатом. Голова — чуть опущена, волосы падают на лоб, и из-под них — синие глаза, которые не мигали, которые смотрели на неё, которые говорили: «Смотри. Смотри на меня. Я — всё, что у тебя есть».

Он наливал ещё, не прерывая движения. Протянул ей стакан. Выпил свой. Продолжил танцевать.

Лиза смотрела.

И с раздражением — горьким, колючим — понимала: пьяный, танцующий Стас Ковалёв — самое восхитительное, что она видела в своей жизни. Самое безумное. Самое опасное. Самое красивое. Потому что он двигался так, как двигаются люди, которые не боятся собственного тела.

Это невозможно. Это просто невозможно. Он — демон. А демоны не танцуют. Демоны не двигают бёдрами под попсу на кухне в лесу. Демоны не...

Он подлетел к ней.

Его рука — татуированная, тёплая, схватила её ладонь. Потянул. Резко, но не грубо — с тем давлением, которое не оставляет места для отказа, но и не причиняет боли.

— Ты занимался танцами?

Он усмехнулся. Ямочка. И крутанул её одной рукой, легко, как волчок, — так что комната промелькнула калейдоскопом.

— Данила отдали в бокс, — он сказал, притягивая её обратно, — а меня мама решила отвоевать у отца и отдала в бальники.

Лиза захохотала.

В голос. Громко. С тем смехом, который вырывается из горла неожиданно, как кашель, — не потому что смешно, а потому что абсурд дошёл до той точки, где остаётся только смеяться. Стас Ковалёв. Бальные танцы. Вальс. Танго. Маленький Стас в блестящей рубашке и лаковых ботинках, ведущий девочку с бантом по паркету. Этот мальчик вырос в человека, который ставит камеры в чужих ванных и режет людей бабочкой.

— Господи, ты и бальные танцы, — она вытирала слёзы смеха тыльной стороной ладони. — Поверить не могу.

Трек сменился.

Голос — мужской, бархатистый, с ленивой хрипотцой — полился из колонки:

«Окутала меня, окутала...

 

Ты будто мой сорт — марихуана...

 

Небо в алмазах, лето летало...

 

Ты моя бейби — дочь карнавала...»

Стас ухмыльнулся.

И повёл её.

Одна рука на её пояснице, низко, пальцами чуть ниже ремня. Другая — сжимает её ладонь. Тело к телу. Бедро к бедру. И — ритм. Тот самый ритм, который живёт в позвоночнике, которому не учат, который либо есть, либо нет. У него — был.

Пьяный мозг сдался.

Абсолютно. Безоговорочно. Пьяный мозг забыл, что это тот Стас, который скинул видео. Который убил. Который шантажировал. Который ставил камеры. Пьяный мозг подался атмосфере — музыке, теплу, запаху текилы и лайма, запаху его кожи, его пота, его дыхания — и харизме этого демона.

И как обычно — звонок, слюна. Собака Павлова. Безнадёжная, сломанная, дрессированная собака, которая виляет хвостом на голос хозяина, даже если хозяин только что бил её палкой.

Она засмеялась. И стала танцевать.

Стас схватил бутылку текилы. Отпил из горла — с тем жестом, который бывает у людей, которым плевать на этикет, на стаканы, на правила. Текила потекла по подбородку, по шее, оставляя блестящий след на коже. Он протянул бутылку ей.

Лиза отпила. Из горла. Как пиратка. Как девчонка, которой нечего терять, потому что она уже всё потеряла.

Стас запрыгнул на стол.

Одним движением — руки на столешницу, прыжок, и он стоял наверху. Стол скрипнул. Ножки — деревянные, на расшатанных болтах, дрогнули.

— Он развалится, — Лиза сказала. Язык слегка заплетался. Слова были мягкие по краям, как карандашный набросок, который размазали пальцем.

— Не развалится. Лезь сюда.

Он протянул ей руку.

Нет. Нельзя. Это безумие. Это...

Она взяла его руку. И залезла.

Стол качнулся. Лиза схватилась за его плечо — за здоровое, не то, в которое воткнула нож. Он придержал её за талию. И они стояли — вдвоём, на шатком деревянном столе, в маленькой кухне дачи в лесу, пьяные и смеющиеся.

Безумно. Глупо. Два конченых пьяных человека, танцующих на столе.

Алкоголь в крови. Его запах. Его близость. Его тело — горячее, живое, движущееся рядом с её телом. И никаких мыслей. Никаких камер. Никакого клофелина. Никакой Веры Сергеевны. Никакого Артёма в мешке в земле. Только — здесь. Сейчас. Музыка. Бас в половицах. Текила на губах. И он.

Затем — треск.

Сухой. Короткий.

Ножки отломились. Все четыре — одновременно, как домино: одна пошла, потянула за собой остальные. Столешница ухнула вниз. Лиза полетела — в пустоту, в воздух, который стал густым и медленным, как в кино, — и пол ударил её в спину. Не больно — мягко, глухо, как подушка. Стас рухнул рядом.

Секунда.

Музыка из колонки.

И — смех.

Безумный. Пьяный. Двух людей, лежащих в руинах стола на полу кухни посреди леса. Смех, от которого болели рёбра и из глаз текли слёзы — не от горя, не от страха, а от чего-то, что было больше горя и страха. От облегчения. От безумия. От того, что мир рухнул — буквально, физически, вместе со столом, — и они лежали в его обломках и ржали как идиоты.

Стас повернулся к ней лицом.

Перестал смеяться.

Мгновенно. Как выключатель. Только что — смех, открытый, мальчишеский, с ямочкой и прищуренными глазами. И вот — тишина. И его лицо — близко, в десяти сантиметрах. Его рука провела по её лицу. Медленно. Пальцы — по скуле, по виску, по линии челюсти.

Секунда.

И они целовались.

На полу. В обломках стола. Жарко. Жадно. Пьяно. Его губы — мягкие, горячие, с привкусом текилы и лайма — на её губах. Его язык — жадный, голодный, наглый. Её руки — в его волосах. Его руки — на её бёдрах, на пояснице, на рёбрах. Музыка из колонки продолжала басить — что-то про солнце, и расплетай косы, но Лиза не слышала.

Она растворилась.

Тело вспыхнуло. Мгновенно. Как всегда с ним. Как бензин, на который бросили спичку. Не постепенное разогревание, не медленное нарастание — взрыв. Жар, который начинался в животе и разлетался по венам, по нервам, по каждой клетке, и мыслей не было.

Плевать. Всё — завтра.

Они поднялись, не отрываясь друг от друга.

Он подхватил её.

Одним движением — руки под спину, под колени, и она оторвалась от пола, ноги обвили его талию. Стас нёс её через коридор, к кровати с деревянной рамой и матрасом.

Он положил её.

Его губы на её шее. Медленно. Мягко, как кисть по холсту, как смычок по струне. По сухожилию, от ключицы к уху. По ключице — от плеча к яремной впадинке. По яремной впадинке — вниз, к груди.

Свитер полетел на пол, как и черная футболка.

Он целовал её грудь. Губами. Языком. С тем вниманием, с которым ювелир разглядывает камень, — каждый квадратный сантиметр кожи получал своё внимание, свой поцелуй, своё прикосновение. Его пальцы — татуированные, с буквами на костяшках, скользили по её рёбрам, по бокам, по изгибу талии, и в каждом прикосновении было — не желание взять, а желание дать.

Живот. Его губы снова на её животе. На впалой коже, на проступающих рёбрах, на линии пупка.

Затем — ниже.

Стянул джинсы и бельё.

Его губы скользнули по тазовой кости. По внутренней стороне бедра. Его дыхание — горячее, рваное, с тем звуком, который издают люди, голодавшие слишком долго, — на её коже. И его язык нашёл её.

Пальцы Лизы зарылись ему в волосы.

Она сжала — крепко, до боли в пальцах, — и простонала. Громко. Без стеснения. Без контроля. Стон, который вырвался из горла как крик, как мольба, как молитва. Стон человека, который сдался.

Его язык — точный, настойчивый, с тем давлением, от которого бёдра дрожали и спина выгибалась дугой, — работал с ней как музыкант работает с инструментом. Он знал её тело. Знал, где нажать. Где отпустить. Где замедлить. Где ускорить.

Его лицо поднялось вверх — к её губам.

Поцелуй.

Движение его бёдер. Толчок.

Он двигался — медленно, глубоко, с тем ритмом, который не имел ничего общего с торопливостью. Его лоб — прижат к её лбу. Его глаза — открытые, синие, невозможные — в её глаза. Его дыхание — в её дыхание.

Она кончила.

Волна — горячая, ослепительная, электрическая — прошла через всё тело, от живота к кончикам пальцев, к макушке, к зубам, которые сжались на его плече. Она закричала — тихо, сдавленно, в его кожу.

Он — следом. С глухим, хриплым стоном. С дрожью, которая прошла по всему его телу — по рукам, по спине, по бёдрам, — и которую она почувствовала внутри себя.

Стас лег на подушку рядом. Его рука — на её животе. Его дыхание — ровное, замедляющееся, — на её плече.

Они уснули.

А на кухонной столешнице — стояли так и не тронутые куриные голени с картошкой, остывшие и забытые, как прошлая жизнь.

Свет.

Яркий. Утренний. Майский свет.

Лиза открыла глаза.

Потолок. Деревянный. Балки. Дача.

Похмелья не было.

Вот что значит дорогой алкоголь. Голова ясная. Желудок на месте. Совесть... совесть — нет. Совесть сдохла ночью, где-то между шестым стаканом и столом, который развалился.

Стас спал.

Рядом. На спине. Одна рука — закинута за голову. Другая — на животе, пальцы расслаблены, ладонь раскрыта. Лицо — мирное. Спокойное. Расслабленное. Губы — чуть приоткрыты. Ресницы — тёмные полукружья на скулах. Повязка на плече — сбилась, пропитанная бурым.

Мирно. Ровно. Как ребёнок.

Боже, Лиза, курица тупая. Ты опять переспала с ним. Опять. С человеком, который тебя похитил. Опоил клофелином. Целил пистолетом. Убил Артёма. Убил Веру Сергеевну. Шантажировал Марину. Слил видео. А ты... ты зарывалась пальцами ему в волосы.

Убейте меня. Просто убейте меня.

Она встала. Тихо. На цыпочках. Половица скрипнула — один раз, тихо, как жалоба. Стас не шевельнулся. Его дыхание — ровное, глубокое, с тем ритмом, который бывает только у людей в глубоком сне.

Она начала одеваться. Джинсы. Свитер. Кеды. Быстро. Бесшумно. С тем автоматизмом, с которым одеваются люди, готовящиеся к побегу, — каждое движение просчитано, каждый звук взвешен.

Стас открыл глаза.

Мгновенно. Без перехода от сна к яви. Секунду назад — спал. Сейчас — не спит. Синие глаза — на ней. Цепкие. Пристальные. Сканирующие.

Он сел. Медленно. Не отводя глаз. Простыня сползла на бёдра. Голый торс. Татуировки. Повязка. Скулы. Челюсть. Лицо — серьёзное. Без маски.

— Отвези меня домой.

Ровно. Без дрожи. Без просьбы. Факт. Как координаты на карте. Точка А — здесь. Точка Б — квартира. Маршрут: прямой.

Стас встал. Надел боксеры. Подошёл к ней. Близко. В двадцати сантиметрах. Его тело горячее, пахнущее сном и сексом — как стена.

— Куда ты собралась?

— Я же сказала. Домой.

Стас натянул джоггеры.

— Нет.

Слово упало в тишину, как камень в колодец.

— В смысле нет?

Лиза нахмурилась. Брови сошлись к переносице. Челюсть — вперёд. Та поза, которую она принимала, когда чувствовала, что земля уходит из-под ног.

— Ты будешь жить тут.

Ровно. Без интонации. Без вопросительного знака. Без условий. Как приговор.

— Что? — Лиза отступила на полшага. Сердце ударило — раз. Сильно. — Ты спятил? Нет!

Стас взъерошил свои волосы. Тот жест. Жест мальчика. Жест, который она — ненавидела себя за это — находила красивым.

— Я сказал: ты будешь теперь жить тут.

— Отвези меня домой.

— Я привёз тебя сюда не для того, чтобы отвозить обратно.

Он серьёзно. Он серьёзно. Боже мой, он серьёзно. Он хочет запереть меня здесь. В лесу. На даче. Как птицу в клетке. Как добычу в капкане. Навсегда.

— Хватит. Это не смешно уже.

— Какие нахуй шутки?!

Он вскипел.

Мгновенно. Как чайник, который стоял на огне тихо-тихо и вдруг — свист, пар, крышка слетает. Его голос — который секунду назад был ровным, спокойным, деловым — взорвался.

— Из этого дома ты уйдёшь, только если вперёд ногами.

Он поднял её подбородок вверх. Пальцами. Двумя — указательным и большим.

Его глаза — в её глаза. Синие. Ясные. Чистые. И абсолютно безумные.

Он не шутит. Он не играет. Он говорит правду. Для него это — правда. В его мире — в том мире, который живёт в его голове, где таблицы и камеры — я уже его. Я уже здесь. Навсегда. И «нет» — это ошибка в программе, которую нужно исправить.

Она всхлипнула.

Один раз. Тихо. Как котёнок, которого ткнули носом в воду.

— Нет.

И побежала.

Она рванулась всем телом, от пяток до макушки, как зверь, которому открыли клетку. Кеды по деревянному полу — стук-стук-стук. Дверной проём. Коридор. Стена — плечом, больно, штукатурка в волосы.

Он успел.

Его рука — длинная, татуированная, быстрая, как бросок змеи, — схватила её за запястье. Пальцы сомкнулись. Дёрнул. На себя. Резко. Сильно. Как дёргают поводок.

Лиза врезалась в его грудь. Лицом — в твёрдую, горячую грудь, в запах его кожи и на секунду — на одну предательскую секунду, тело вспомнило, как эта грудь прижималась к её груди, и эти руки несли её на кровать, и эти губы...

Она оттолкнула. Со всей силы.

Он держал.

Его хватка — железная, не ослабевала. Он тащил её. Куда? Она увидела — краем глаза, сквозь волосы, упавшие на лицо, — он тащил её к стене. К трубе. К трубе отопления, которая шла вдоль стены, толстая, чугунная, покрашенная белой краской. И на трубе — наручники. Стальные. Открытые. Ждущие.

Боже. Нет. Он хочет пристегнуть меня. К трубе. Как собаку.

Нет. Нет. Нет. Нет.

Паника.

Не страх — паника. Чистый, неразбавленный, животный ужас, который поднялся из живота, как рвотный позыв, и залил мозг белым шумом. Тело включило режим выживания — тот самый, древний, рептильный, который не думает, а действует. Адреналин ударил в кровь, и мир стал острым, ярким, замедленным, и каждая деталь — каждая трещина в штукатурке, каждый винт в наручниках, каждая вена на его предплечье — отпечаталась в сетчатке как фотография.

Она наступила ему на ногу.

Пяткой — на подъём. Со всей силы. Пятьдесят килограммов, сконцентрированных на трёх квадратных сантиметрах. Он шикнул — коротко, сквозь зубы, с тем звуком, с которым шипит змея, которой наступили на хвост. Хватка ослабла. На секунду. На долю секунды.

Ей хватило.

Она вырвалась. Побежала. Через коридор. Мимо кухни с обломками стола.

Она забежала в другую комнату. Маленькая. Пустая. Шкаф. Стул. И — в углу, прислонённая к стене, как забытая игрушка, — бейсбольная бита. Алюминиевая. Серебристая. С потёртой обмоткой на рукояти.

Она схватила биту.

И встала за дверью.

Спина — к стене. Бита — в обеих руках. Пальцы — белые от сжатия. Дыхание — рваное, частое, громкое. Сердце — не билось, а стучало, как кулак в дверь, которую заперли снаружи.

Она не заметила, как потекли слёзы. Молча. Без всхлипов. Просто — потекли. По щекам, по подбородку, на свитер, на биту, на руки, которые дрожали — уже не мелко, а крупно, судорожно, так, что бита подпрыгивала в ладонях.

Я стою за дверью с битой. В лесу. На даче психопата. Который хочет приковать меня к трубе. С которым я ночью...я... с которым...

 

Мама. Папа. Простите. Я не знаю, как я здесь оказалась. Я не знаю, как вернуться. Я не знаю, как жить.

Шаги.

Его шаги. Босые ноги по деревянному полу. Медленные. Уверенные. Без спешки. Как шаги человека, который знает, что добыча заперта и никуда не денется.

— Хватит дурить, Лиза. — Его голос — спокойный, ровный, с лёгкой хрипотцой после сна. — Ты любишь меня.

Шаг. Ближе.

Шаг. Ещё ближе.

Ты любишь меня. Он говорит это так, будто это — аксиома. Закон природы. Вода кипит при ста градусах. Земля вращается вокруг Солнца. Лиза любит Стаса. Неоспоримо.

Тень в дверном проёме.

Его силуэт. Высокий. Плечи. Татуировки. Волосы, падающие на лоб. Он шагнул в комнату.

Лиза ударила.

Из-за угла. Со всей силы. Со всем отчаянием, со всей паникой, со всем ужасом, который копился с первой встречи в «Флёре», с первого «хорошего вечера, Елизавета», с первых чёрных орхидей у двери. Она вложила в этот удар всё: Веру Сергеевну на диване. Марину в чёрном платке. Видео в чате академии. Камеры в ванной. Наручники на трубе.

Бита ударила в висок.

Звук. Глухой. Тяжёлый. Как молот по наковальне. Не хруст — удар. Мягкий и твёрдый одновременно. Звук, который Лиза будет слышать до конца жизни, в кошмарах, в тишине, в каждом стуке двери.

Стас упал.

Не согнулся. Не пошатнулся. Просто — отключился. Как лампа, из которой вырвали провод. Был — и не стало. Его тело — длинное, тяжёлое, горячее — ухнуло вниз и ударилось о деревянный пол с тем звуком, с которым падает мешок с песком. Голова — набок. Рука — подвёрнута. Волосы — на лице, закрывающие глаза.

Лиза выронила биту.

Алюминиевый грохот биты по полу.

Тишина.

— О господи...

Она подползла к нему. На коленях. По деревянному полу. Руки — трясущиеся, холодные, мокрые от слёз. Она прижала ладонь к его шее. Пальцы — к сонной артерии.

Пульс.

Есть. Ровный. Сильный.

— Господи... Нет... Нет...

Дышит. Дышит. Жив. Просто вырубила. Просто вырубила. Не убила. Не убила. Не...

На виске — краснота. Место удара. Завтра будет гематома. Фиолетовая. Огромная. Как клеймо.

Я ударила его битой по голове. Я ударила человека битой по голове. Я... я...

Беги, Лиза.

Беги.

Она вскочила.

Ноги — ватные, не слушающиеся, как после наркоза. Руки — трясущиеся. Глаза — мокрые, красные, расфокусированные. Она выглянула в окно.

Двор. Кормушка. И за деревьями, на грунтовой площадке — машина.

Белый седан. Субару. Не новый — лет пять-семь, с царапиной на левом крыле и подёрнутым грязью бампером. Но — на ходу. На колёсах. С бензином. С ключами где-то...

Она выбежала в прихожую.

Тумбочка. Деревянная. С одним ящиком, из которого торчал забытый фантик. На тумбочке — ключи.

Брелок с логотипом Субару. Серебристые звёздочки на синем фоне. Два ключа. Замок зажигания. Багажник.

Она схватила ключи. Пальцы — мокрые от слёз, скользнули по металлу. Едва не выронила. Сжала. Крепко. До боли в ладони.

Ты плохо водишь. У тебя нет прав. Ты не водила с тех пор, как папа давал тебе порулить на пустыре в деревне. Тебе было семнадцать. Это было четыре года назад.

Но ты умеешь. Отец учил. Сцепление. Газ. Передачи. Ты помнишь. Тело помнит.

Сможешь. Ты сможешь. Доедешь до Марины. И вы вместе свалите из этого города.

Она выскочила на крыльцо. Воздух пах хвоей, гнилью, землёй. Кеды — по зеленой траве. Машина в двадцати шагах.

Она села.

Водительское сиденье. Руль — холодный, обтянутый кожей. Педали — три. Механика.

Ладно. Вспоминай. Сцепление зажимаешь. Первая передача. Газ.

Она вставила ключ. Повернула. Двигатель чихнул. Не завёлся. Ещё раз. Чих. Стартер крутился, но мотор не схватывал. Третий раз. Чих. Слёзы на щеках. Пальцы на ключе. Паника в горле.

Четвёртый раз.

Двигатель завёлся.

Рёв — хриплый, простуженный, как кашель старого курильщика. Машина задрожала. Вибрация — через руль, через сиденье, через всё тело.

Сцепление. Первая. Газ.

Машина дёрнулась — резко, грубо, как собака, которую дёрнули за поводок, — и заглохла. Лиза выматерилась. Вслух. Громко. Тем словом, которое никогда не произносила при маме.

Ещё раз. Ключ. Стартер. Двигатель. Сцепление. Плавнее. Плааавнее. Газ.

Поехала.

Медленно. Рывками. Машина дрожала, как зверь, которого ведёт неумелый наездник. Лиза вцепилась в руль — обеими руками, побелевшими костяшками, — и повернула на дорогу, ведущую через лес.

Она забывала переключать передачи. Двигатель выл — надсадно, протестующе, на третьей тысяче оборотов на первой передаче. Переключила. Машина рванулась. Слишком быстро. Лиза вцепилась в руль.

Давай. Давай. Не думай. Только руль. Только дорога. Только вперёд. Он проснётся через минуту. Через пять. Через десять. И он будет искать. Поэтому — давай. Быстрее.

Лес кончился.

Трасса. Двухполосная. Разметка — истёршаяся, прерывистая. Деревья по обочинам. Столбы с проводами. Она выехала на трассу. На второй передаче. Кое-как. Двигатель ревел. Переключила на третью. Потом — на четвёртую. Скорость — шестьдесят. Стрелка спидометра дрожала. Руки на руле — дрожали. Всё — дрожало.

Куда я еду? В Новосибирск. К Марине. Собрать вещи. Забрать Марину. Уехать. Куда? В Москву. В Красноярск. В Антарктиду. Куда угодно. Лишь бы подальше от него.

Встречная машина.

Она появилась из-за поворота — большая, тёмная, с включёнными фарами. Фура? Внедорожник? Лиза не поняла — глаза были залиты слезами, руки тряслись, и мир за лобовым стеклом был размытым, нечётким, как акварель под дождём.

За ней другая машина — вышла на обгон, опережая первую.

Близко. Слишком близко. На её полосе — тень, свет фар, гудок, рёв мотора. Звук — оглушительный, заполняющий салон, бьющий по барабанным перепонкам.

Лиза запаниковала.

Дёрнула руль.

Вправо. Резко. Инстинктивно. Как зверь, который прыгает в сторону от хищника, — не думая, не рассчитывая, просто — в сторону, подальше, быстрее.

Колёса зацепили обочину.

Машину повело. Вправо. Резко. Неконтролируемо. Руль — крутнулся в руках, вырвался из пальцев, как живой.

Лиза схватилась за руль. Вцепилась. Попыталась выровнять. Но машина уже не слушалась — она жила своей жизнью, она летела вниз, по откосу, по траве, по грязи, и деревья неслись навстречу, и небо качнулось, и земля прыгнула вверх.

Удар.

Первый — передний бампер. Во что-то твёрдое — дерево? столб? камень? — и машина взбрыкнула, как лошадь, которой воткнули шпоры. Капот — вверх. Стекло — трещина, паутиной, от края до края.

Голова.

Больно.

Боль — белая, ослепительная, как вспышка фотоаппарата в темноте. Лоб — в руль. Или в боковую стойку. Она не поняла. Мир стал красным — по виску потекло горячее, густое, медленное.

Подушки стрельнули.

Белый взрыв — в лицо, в грудь, в руки. Нейлон. Пороховой газ. Удар подушки — тупой, мягкий и жёсткий одновременно, — отбросивший голову назад, в подголовник. Горло ремня впилось в ключицу, перехватив дыхание.

Машина крутанулась.

Раз — небо, земля, деревья, асфальт. Два — земля, небо, ветки, свет.

Остановилась.

Перевёрнутая. Крышей вниз. Колёсами вверх. Двигатель — заглох. Тишина — оглушительная, звенящая, как после взрыва. Только — тик-тик-тик остывающего металла. И где-то далеко — гудок машины на трассе.

Лиза висела на ремне.

Вниз головой. Волосы — свисали к потолку, который теперь был полом. Кровь — из виска, из рассечённой кожи — текла не вниз, а вверх, по лбу, в волосы. Красная. Тёплая. Густая. Подушка безопасности — сдувшаяся, белая, тряпкой свисавшая с руля — пахла порохом и пластиком.

Я жива?

Я жива.

Я жива.

Звук. Снаружи. Шаги. Голоса. Хруст стекла под подошвами.

Машины останавливались. Люди вылезали. Кто-то кричал — «Скорую! Вызовите скорую!» Кто-то — «Не трогай! Не трогай её! Не двигай!»

Лиза не слышала.

Она висела на ремне. Вниз головой. С кровью на виске. В перевёрнутой белой Субару на откосе трассы под Новосибирском. Без сознания. Без телефона. Без прав.

На даче, в десяти километрах отсюда, на деревянном полу маленькой комнаты, лежал Стас Ковалёв — с гематомой на виске. В кресле — чёрный глок со снятым предохранителем. На подоконнике — пустая бутылка текилы. На столешнице — остывшая курица. На полу кухни — обломки стола.

За окном дачи — кормушка. Синичка — маленькая, жёлтая — клевала зёрна. Ничего не зная о людях. Ничего не зная о любви, которая убивает.

 

 

Глава 19. Паутина для паучихи

 

Запах — тяжёлый, маслянистый, стерильный, от которого першит в горле и хочется задержать дыхание. Перекись водорода. Хлоргексидин. Йодоповидон. Тот самый запах, который ни с чем не спутаешь, — запах больницы, запах тела, которое чинят, как сломанную куклу.

Первое, что услышала — писк.

Тонкий. Ритмичный. Назойливый, как комар над ухом, которого нельзя прихлопнуть. Монитор на стойке справа: зелёная линия, прыгающая зубцами, — её пульс. Шестьдесят восемь ударов в минуту. Ровный. Живой. Значит — жива.

Второе — тепло.

Не батареи. Не одеяла. Чужое, живое, с давлением и весом. На животе. Что-то тяжёлое, тёплое, мерно дышащее лежало на ней, и пальцы — длинные, горячие — обхватывали её запястье, не сжимая, а просто держа. Как ребёнок держит нитку от воздушного шарика: не потому что шарик улетит, а потому что если отпустит — мир закончится.

Лиза открыла глаза.

Потолок — белый, казённый, с жёлтыми разводами от протечки в углу. Лампа — дневного света, длинная, с мёртвым голубоватым свечением, от которого кожа кажется серой, а синяки — чёрными. Стена — бледно-зелёная, с плинтусом, исцарапанным колёсами каталок. Капельница — штатив, трубка, игла в вене на тыльной стороне ладони, заклеенная пластырем. Палата — маленькая, одноместная, с окном, за которым — майский Новосибирск, зелёные деревья, парковка с машинами.

И он.

Стас.

Сидел в кресле, придвинутом вплотную к кровати. Спал. Его голова — тёмные, спутанные волосы, пахнущие тем самым горьковатым мылом, — лежала на её животе, на тонком одеяле, поверх больничной рубашки. Лицо повёрнуто набок: скула, тень ресниц, губы — чуть приоткрытые. На виске — гематома. Фиолетовая, обширная, с жёлтыми краями, — точно там, куда пришлась бита. Её бита. Её удар.

На нём — мятая чёрная футболка, та самая, с надписью «CANDY», и джогеры. Под глазами — тёмные круги. Он выглядел так, как выглядят люди, которые не спали трое суток и уснули только потому, что тело отказалось подчиняться воле.

Его рука — татуированная, с буквами на костяшках, обхватывала её запястье. Мягко. Без давления. Как браслет. Как наручник, который забыли застегнуть.

Он опять меня нашёл. Он всегда находит. Нас слишком много связывает, чтобы он просто исчез.

Боль.

Она пришла медленно, тяжело, как вода, поднимающаяся в подвале. Сначала — голова. Правый висок — тупая, давящая, пульсирующая боль, от которой мир покачивался при каждом повороте глаз. Потом — рёбра. Левые, третье и четвёртое, — при каждом вдохе острая игла втыкалась между костей. Колено левое — повязка, под ней что-то опухшее, пульсирующее. И лицо — ссадина на скуле, рассечение на виске, заклеенное пластырем. Там, где лоб ударился о руль. Или о стойку. Она не помнила.

Нет.

Она всё помнила.

Каждую секунду. Каждый звук. Треск стола под ногами. Текилу на губах. Его нежность — ту невозможную, ту единственную — в кровати. Наручники на трубе. Биту в руках. Звук — глухой, тяжёлый, когда алюминий ударил в его висок. Руль. Обочину. Встречную. Небо и землю, поменявшиеся местами. Кровь, текущую по лбу вверх.

Всё помнила.

И вот сейчас, лёжа в больничной палате с капельницей в вене, глядя на спящего Стаса Ковалёва, чья голова лежала на её животе, а на виске цвёл синяк размером с её кулак, Лиза думала.

Не чувствовала. Думала. Холодно. Расчётливо. С той ледяной ясностью, которая приходит к людям, когда отчаяние достигает дна и перестаёт быть отчаянием, превращаясь в план.

А что если? Что если нас не будет ничего связывать? Что если всё, что было между нами — стёрто?

Он знает каждый мой жест. Каждую реакцию. Каждый триггер. Он записывал меня в таблицы, как подопытную мышь. Он знает, когда я вру, когда я боюсь, когда я хочу его, когда ненавижу. Он видит меня насквозь — потому что изучил.

Но что если Лизы, которую он изучил, больше нет?

Что если я — чистый лист? Что если я не помню ни камер, ни таблиц, ни наручников, ни клофелина, ни Артёма в мешке? Что если я не помню, что я его боюсь?

Он не сможет управлять тем, чего нет. Он не сможет давить на кнопки, если кнопки исчезли.

А если кнопки исчезли — у него нет власти.

Мысль была безумной. Отчаянной. Хрупкой, как стекло, — один неверный жест, одно мгновение сомнения на лице, и она рассыпется, и осколки воткнутся ей в горло.

Я ударилась головой о руль. Машина перевернулась. Подушки сработали. Рассечение на виске. Сотрясение. Амнезия — самый логичный диагноз при таких травмах. Врачи поверят. Стас...

Стас не поверит.

Но Стас захочет поверить. Он захочет поверить — потому что это красивее правды.

А правда — это бита в висок.

Она дёрнула рукой. Аккуратно. Не сильно — ровно настолько, чтобы движение прошло через его пальцы на её запястье, разбудив, но не спугнув.

Стас зашевелился.

Мгновенно. Без перехода. Секунду назад — спал, щекой на её животе, с мирным лицом ребёнка. И вот — глаза открыты. Синие. Ясные. Чистые. Фокусировка — мгновенная, хищная, как объектив, наводящийся на резкость. Он поднял туловище. Сел. Смотрел на неё — сверху вниз, из кресла, — и в его глазах было то, чего Лиза никогда, ни разу, ни в одну из их встреч, не видела.

Облегчение.

Чистое. Детское. Огромное. Как у человека, который стоял на краю крыши и передумал прыгать. Его губы дрогнули. Не ухмылка. Не ямочка. Что-то другое — что-то настоящее, неконтролируемое, хрупкое, что промелькнуло и исчезло, как солнечный зайчик в пасмурный день.

И тут же — маска. Привычная. Удобная. Как перчатка на руку.

— Ну наконец-то, Анаконда. — Голос — хриплый, севший, с тем тембром, который бывает у людей, не спавших трое суток. — Ты совсем спятила.

Он провёл рукой по лицу. Потёр глаза. Пальцами — по переносице, по скулам, — жест человека, который пытается собрать себя из осколков.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Данил рвёт и мечет. Машина его. Его чуть не лишили за передачу руля. В твоей крови ещё был алкоголь. — Он говорил быстро, отрывисто, как человек, который выплёвывает факты, потому что если замолчит — скажет что-то другое. Что-то, что нельзя говорить. — Он не стал писать угон. Решил всё через своих.

Через своих. Конечно. Через тех «своих», которые закапывают людей в лесу.

Лиза долго смотрела на него.

Молча. Секунда. Две. Три. Пять.

Тишина — плотная, густая, нарушаемая только писком монитора (шестьдесят восемь... шестьдесят девять... семьдесят...) и приглушённым звуком шагов в коридоре за дверью.

Давай, Лиза. Давай. Сотри всё, что было. Стань чистым листом. Стань никем. Стань девочкой, которая не знает, что такое чёрные орхидеи у двери. Которая не знает, как пахнет кровь в аудитории 505. Которая не знает, как бабочка входит между рёбер. Ты художница. Ты умеешь рисовать. Нарисуй себя заново.

Она сглотнула. Облизнула потрескавшиеся губы. И сказала — тихо, напуганно, с той интонацией, которую репетировала в голове двадцать секунд, пока он говорил про Данила и машину:

— Кто вы?

Голос — тонкий. Хрупкий. Как стекло, по которому провели ногтем. С той дрожью, которая не фальшь, потому что Лиза действительно дрожала, — только не от страха перед незнакомцем, а от страха, что он увидит.

Его лицо.

Она запомнит его лицо навсегда.

Чистая. Детская. Растерянность.

Не подозрение. Не расчёт. Не анализ. Растерянность мальчика, которому сказали, что Деда Мороза не существует. Губы приоткрылись. Брови — поползли вверх. Скулы — расслабились, потеряв свою обычную хищную линию. Синие глаза — большие, непонимающие, ищущие — метнулись по её лицу: глаза, губы, лоб, глаза.

— Стас, — тихо ответил он. Растерянно. Как человек, который произносит собственное имя и впервые сомневается, что оно правильное.

— Мы знакомы, Стас?

Секунда.

Две.

Он качнул головой. Не ей — себе. Микродвижение. Как собака, которая стряхивает воду.

— Ты не помнишь?

Она покачала головой. Медленно. С выражением лица, которое не нужно было играть, — потому что ужас был настоящим. Только ужас был не от «незнакомого мужчины у кровати», а от того, что она делала. От пропасти, в которую шагала. От кокона из лжи, который начала плести, зная, что один оборвавшийся волос — и кокон превратится в саван.

Стас взъерошил волосы.

Тот жест. Тот самый. Жест мальчика. Пальцы — в тёмные, спутанные пряди, назад, к затылку. И — смех.

Глухой. Горький. Без ямочки. Смех человека, которого ударили под дых и у которого не осталось воздуха ни на крик, ни на слёзы, — только на смех. Короткий, хриплый, обрывающийся на полуноте, как сорванная струна.

А потом в его глазах — блеснул огонёк.

Не тот, от которого хотелось бежать. Другой. Яркий, жадный, голодный огонёк человека, который увидел возможность. Человека, которому судьба бросила карту — и не просто карту, а джокера. Карту, которая меняет правила игры.

И он улыбнулся.

Тепло. Радостно. С ямочкой.

Вот он. Вот этот момент. Он понял. Он просчитал. Ему хватило трёх секунд. Психопат с таблицами в голове — ему не нужна минута на решение. Он уже видит схему. Он уже строит новую легенду.

А я? Что делаю я? Я вью кокон из гораздо большей лжи. Потому что его ложь — это ложь хищника, который хочет удержать добычу. А моя — ложь добычи, которая хочет выжить.

— Вероятнее всего у тебя амнезия, — он сказал это мягко, почти ласково, с тем тоном, которым врачи сообщают хорошие новости: «Опухоль доброкачественная. Перелом чистый. Амнезия — временное явление». — Ты попала в аварию и ударилась головой.

Пауза.

— Я твой жених. У нас свадьба на следующей неделе.

Лиза похолодела.

Не внешне — она держала лицо, держала глаза, держала дыхание. Но внутри — ледяная волна прошла от затылка к копчику, заморозив каждый позвонок.

Господи, Стас. Жених. Свадьба. На следующей неделе. Ему хватило трёх секунд. Три секунды — и он уже выстроил мир, в котором мы — пара. В котором я — его. Не потому что он приковал. Не потому что опоил. Не потому что поставил камеры. А потому что я сама забыла, что должна его бояться.

А я? Что делаю я?

— Простите, — Лиза прошептала, — я совсем ничего не помню.

Голос — идеальный. Тихий, потерянный, с лёгким дрожанием на последнем слоге. Не переиграла. Не недоиграла. Ровно столько страха, сколько должна испытывать девушка, проснувшаяся в больнице рядом с незнакомцем, который называет себя её женихом.

Три года в академии. Семнадцать лет рисования. Портреты. Карандаш. Масло. Светотень. Караваджо. Рембрандт. Ты училась передавать эмоции кистью на холсте. А теперь ты передаёшь их лицом — зрителю, который сидит в полуметре и считает пиксели в твоих зрачках.

Он улыбнулся.

Так тепло и радостно, что у Лизы свело челюсть. С тем видом, когда судьба даёт второй шанс, — с видом ребёнка, который нашёл потерянную игрушку и теперь уж точно не выпустит. Ямочка на правой щеке. Синие глаза — яркие, чистые, ясные. Без тени. Без расчёта.

Он верил.

Или хотел верить — настолько сильно, что разница стёрлась.

— Не страшно. Надо узнать у врача по этому поводу. — Он наклонился. Его рука — татуированная, с буквами на костяшках, легла на её одеяло. Мягко. Не сжимая. — Знай лишь, что я всегда рядом.

Я знаю, Стас. Я знаю. Ты всегда рядом. В камерах в моей ванной. В кошмарах. В крови под ногтями. Ты — всегда — рядом.

Врач пришёл через час.

Невысокий, сутулый мужчина лет пятидесяти, в мятом белом халате с жёлтым пятном кофе на лацкане. Усталые глаза за очками в тонкой металлической оправе. Бейдж: «Геннадий Иванович Мельников, нейрохирургическое отделение». Руки — большие, с коротко остриженными ногтями и мозолями от скальпеля.

Стас встал. Отошёл к окну. Привалился плечом к стене. Скрестил руки на груди. Смотрел. Молча. С тем выражением лица, которое Лиза знала слишком хорошо: внимание. Абсолютное, сканирующее внимание человека, который записывает каждое слово в невидимую таблицу.

— Как вас зовут? — врач спросил, светя фонариком в её зрачки.

— Лиза... — Она запнулась. Специально. С той паузой, которая выглядит как усилие памяти. — Елизавета... Светловская.

— Хорошо. Вы знаете, где находитесь?

— В больнице. Новосибирск?

— Верно. Какое сегодня число?

Пауза. Длинная. Убедительная. Лиза смотрела на врача с тем выражением, которое видела у мамы, когда та пыталась вспомнить, куда положила ключи: лоб — в морщинах, губы — поджаты, глаза — блуждающие, ищущие.

— Май... я думаю? Я не уверена.

— Вы помните, что произошло?

— Нет. — Тихо. Твёрдо. С той интонацией, которая не допускает уточнений. — Я не помню. Последнее, что я помню... — Она замолчала. Наморщила лоб. — Я не знаю. Темнота. И запах бензина. Или... нет. Я не уверена. Может быть, мне это кажется.

Врач кивнул. Записал что-то в карту. Посветил фонариком — в левый зрачок, в правый. Попросил следить за пальцем. Проверил рефлексы — молоточком по коленям, по локтям. Давление. Пульс. Температура.

— Ретроградная амнезия, — врач сказал, обращаясь не к ней, а к Стасу. Как к родственнику. Как к мужу. — Такое часто случается при черепно-мозговых травмах. У неё сотрясение средней тяжести, рассечение правой височной области, ушиб мягких тканей. Воспоминания могут возвращаться — постепенно, фрагментами. Через неделю. Через месяц. Через год. Или... — он помедлил, — вообще не вернуться.

— Что нам делать? — Стас спросил. Голос — ровный, спокойный, заботливый. Голос жениха. Голос человека, который любит и переживает. — Как ей помочь?

«Нам». Он уже говорит «нам». Как будто мы — команда. Как будто мы — вместе. Как будто десять минут назад он не узнал, что я его не помню, и не решил в ту же секунду, что это — лучший подарок в его жизни.

— Не давить, — врач ответил. — Не заставлять вспоминать. Не показывать фотографии, видео, не устраивать «экскурсий» по местам из прошлого. Мозг восстанавливается сам. Стресс замедляет процесс. Покой. Сон. Питание. И — терпение.

Стас кивнул. Серьёзно. Внимательно. С выражением лица примерного студента, конспектирующего лекцию.

Врач ушёл.

Стас сел обратно в кресло. Наклонился. Его локти — на коленях. Его глаза — на ней. Синие. Ясные. Серьёзные.

— Ты не бойся, — он сказал тихо. — Я рядом. Никуда не денусь.

Я знаю, Стас. Я знаю.

Пять дней.

Пять дней Стас Ковалёв был идеальным женихом.

Он приходил в восемь утра — каждый день, без исключений, как будильник, как расписание электричек. В руках — пакет. Не цветы — Стас не приносил цветов, и Лиза знала почему: потому что в его версии реальности они были парой, которая давно прошла стадию букетов, — парой, для которой забота выражается не в лепестках, а в термосе с домашним бульоном, в контейнере с нарезанными фруктами, в тёплых носках — серых, шерстяных, с резинкой, которая не давит.

Он кружился вокруг неё как наседка.

Поправлял подушки — молча, без вопросов, с тем автоматизмом, с которым поправляют подушки людям, о которых заботятся годами. Подносил воду — стеклянный стакан, не пластиковый, привезённый из дома, потому что «ты не любишь пить из пластика», — и Лиза не знала, правда это или ложь, потому что она действительно не любила пить из пластика. Он знал всё. Он знал размер её носков. Он знал, что она ест яблоки с кожурой, но без огрызка. Он знал, что она засыпает на правом боку.

Еда. Он кормил её. Не в переносном смысле — буквально. Садился рядом, ставил контейнер на тумбочку, вынимал ложку, и Лиза ела, и он смотрел, и в его взгляде было — удовлетворение. Тихое, глубокое, собственническое удовлетворение человека, который кормит своего зверя.

Первый день.

Он сидел в кресле, закинув ногу на колено и ковырял ложкой в её супе, чтобы тот быстрее остыл. Мешал — медленно, по кругу, с той хирургической точностью, с которой делал всё.

— Что случилось? — Лиза спросила, глядя на суп. Голос — осторожный, любопытный, голос девочки, которая хочет знать, но боится. — Почему я уехала? Как попала в аварию?

Он помедлил. Ложка — по кругу. Один оборот. Два. Пар поднимался тонкой спиралью.

— Тебе позвонила подруга. — Ровно. Без запинки. Как человек, который рассказывает историю, которую помнит наизусть, — потому что прожил. Или потому что сочинил и выучил за тридцать секунд, пока она спрашивала. — Она та ещё дрянь, попросила помочь, вляпалась в какое-то дерьмо. Ты хотела поехать, я не пускал. Ты пила вечером, и прав у тебя нет. Ты всё равно уехала и не справилась с управлением.

Боже, Стас. Как ладно ты врёшь.

Подруга — дрянь. Вляпалась в дерьмо. Я — хотела помочь. Он — не пускал. Он — защищал. Он — заботился. А я — пьяная, без прав, дура, которая не послушала. Идеальная версия. Идеальная легенда. В которой он герой, а я жертва собственного упрямства. И подруга — злодейка.

Марина. Он говорит про Марину.

А я? Я тоже вру. Каждую секунду. Каждым вдохом. Каждым «не помню». Мы оба сидим в этой палате и врём друг другу — он мне, я ему, — и между нами суп, который он мешает ложкой, и правда, которая лежит на дне, как нож в борще.

Она кивнула. Медленно. С тем выражением лица, которое говорит: «Я верю тебе. Я не помню, но я верю».

— А подруга... она приходила?

Стас поднял глаза от супа. На мгновение — на долю мгновения, которую уловил бы только человек, который знал каждую микромимику его лица, — его зрачки сузились. Расчёт. Оценка. «Проверяет или действительно не помнит?»

— Нет. — Коротко. — Не приходила.

Конечно. Конечно не приходила. Потому что ты не подпустил.

Второй день.

Стас принёс ноутбук. Сел в кресло. Открыл. Пальцы — по клавиатуре, быстро, точно, с тем звуком, который Лиза помнила из его квартиры, — стук-стук-стук, как дробь дятла по дереву. Работал. Или делал вид, что работал.

— Расскажи мне... — Лиза начала осторожно, теребя край одеяла здоровой рукой. — Расскажи мне про нас. Как мы познакомились?

Он не поднял головы. Пальцы замерли на клавиатуре. Секунда. Две.

Потом — закрыл ноутбук. Медленно. Положил на тумбочку. Сел глубже в кресло. Посмотрел на неё. Синие глаза — мягкие, тёплые, с тем выражением, которое Лиза видела у него только однажды — на полу дачи, когда он целовал ей живот и шептал «ты любишь меня».

— Твои родители погибли, — он начал. Тихо. Ровно. С паузами, которые звучали как уважение к её горю. — Автокатастрофа. Полгода назад. Ты была одна. Совсем одна. Ни родственников, ни... — он помедлил, — ни людей, которым ты была нужна. Ты играла на скрипке в парке. За деньги. В ноябре. Без перчаток. Руки красные, пальцы не гнутся, а ты — играла. Я увидел тебя, — он продолжал, и его голос стал тише. Почти шёпот. — И всё. Вот так. Увидел — и всё.

Пауза.

— Я подошёл. Предложил кофе. Ты послала меня нахер.

Он усмехнулся. Ямочка. И Лиза — против воли, против разума, против всего — едва не засмеялась. Потому что это было похоже на правду. Потому что она бы действительно послала.

— Но я — упрямый, — он добавил. — Я не уходил. Стоял. Слушал, как ты играешь. Каждый вечер. Неделю. Две. Пока ты не привыкла. Пока не начала улыбаться.

Ложь. Ложь. Красивая, гладкая, отполированная ложь, которую он строит на каркасе правды.

— Потом мы начали встречаться, — он говорил, и его голос звучал так естественно, так тепло, так по-настоящему, что Лиза ловила себя на том, что хочет верить. Не ему — истории. Хочет, чтобы было так. Чтобы существовал мир, в котором Стас Ковалёв — не сталкер с камерами, а парень, который стоял в парке и ждал, пока она перестанет его бояться.

— Вместе уже полгода. Живём вместе три месяца. — Он загибал пальцы. — Ты ушла из университета. Сидела дома. Была домохозяйкой. Рисовала. Я обеспечивал.

«Сидела дома». «Рисовала». Как птичка в клетке — поёт, потому что не знает, что дверца заперта.

— Мы любили друг друга, — он закончил. Просто. Без пафоса. Без драматических пауз. Как факт. Как аксиому. — До безумия.

До безумия. Это единственная правда во всей его легенде.

Третий день.

Стас рассказывал про подругу.

— Марина. — Он произнёс имя с той интонацией, с которой произносят название болезни. — Она постоянно тянула из тебя деньги. Занимала — и не возвращала. Ты просила у меня — «дай Марине, ей надо». Я давал, потому что ты просила. Из-за этого мы ругались. Каждый раз. Она — не твоя подруга. Она — паразит.

Марина. Которая носила чёрный платок на похоронах мамы. Которая плакала в поминальном кафе над кутьёй. Которая кормила меня дошираком в общежитии. Паразит, Стас? А ты — кто? Ты — что?

Лиза слушала. Кивала. Делала глаза — большие, серые, непонимающие. Глаза девочки, которая слышит историю своей собственной жизни впервые — и пытается найти в ней себя.

И пыталась не засмеяться от абсурда, в который сама себя загнала.

Если я буду слишком сильно отталкивать — он заподозрит. А заподозрит — опять наручники. Труба. Клофелин. Пистолет.

Если я буду слишком легко принимать — он тоже заподозрит. Потому что Стас знает: настоящая Лиза никогда ничего не принимает легко. Она дерётся. Она бросает кирпичи в лобовые стёкла.

Значит — баланс. Осторожность. Лёгкое недоверие — но не отторжение. Любопытство — но не принятие. Как человек, который потерял память, — она не знает, кому верить. Она ищет. Она пробует. Она — на ощупь, в темноте, без карты.

А карту рисует он.

Четвёртый день.

Стас принёс телефон.

Новый. Последний айфон. В серебристом корпусе, с защитным стеклом, уже настроенный — иконки на экране расставлены аккуратно, обои — нейтральные, серый градиент. Без фотографий. Без истории. Чистый лист.

— Чтобы мы списывались, — он сказал, кладя телефон на тумбочку рядом с контейнером нарезанных яблок. — И чтобы тебе не было скучно.

Лиза взяла телефон. Повертела в руке. Провела пальцем по экрану.

Конечно. Новый телефон. Новый поводок. С трекером геолокации. С удалённым доступом к камере и микрофону. С программой, которая копирует каждое сообщение, каждый звонок, каждый запрос в браузере. Он не просто дал мне телефон — он дал мне ошейник с GPS-маячком.

И я должна взять его. И сказать «спасибо». И улыбнуться. И не показать, что знаю.

— Спасибо, — Лиза сказала. Тихо. С лёгкой улыбкой. С улыбкой девочки, которая получила подарок от человека, которого не помнит, но которому пытается доверять.

— Тебе не надо разве на работу? — она спросила как-то к вечеру, когда он четвёртый час подряд сидел в кресле, уткнувшись в ноутбук. С надеждой. С тонкой, едва уловимой надеждой, что он уйдёт. Что она останется одна. Что воздух в палате перестанет пахнуть его парфюмом и его присутствием.

— Я программист, — он ответил, не отрывая глаз от экрана. — У меня свободный график.

Программист. Свободный график. Конечно. Конечно, Стас. Ты — программист. Который программирует людей. Который взламывает жизни. У которого «свободный график» означает «я всегда здесь, потому что если я уйду — ты сбежишь».

Марина так и не приходила. Ни разу. Ни одного звонка на стационарный телефон палаты. Ни одной записки. Ни одного голоса в коридоре с вопросом: «В какой палате Светловская?»

Лиза была абсолютно уверена: Стас об этом позаботился.

Пятый день.

Она лежала на боку, лицом к окну. За стеклом Новосибирск. Деревья — зеленые, цветущие. Солнце — яркое, улыбчивое.

Стас дремал в кресле. Ноутбук — на коленях, открытый, с незаконченной строкой кода на экране. Голова — откинута на спинку, рот — приоткрыт, ресницы — тёмные полумесяцы на скулах. Гематома на виске пожелтела, расползлась пятном от виска к глазнице. Его дыхание — ровное, глубокое — наполняло палату.

Лиза смотрела на него.

Пять дней.

Пять дней он врал мне. Каждый день. Каждый час. Каждую минуту. Рассказывал историю нашей жизни, которой не было. Рисовал мир, в котором мы — пара. В котором он — парень, который пришёл с кофе в парк. В котором я — девочка, которая перестала бояться.

И пять дней я врала ему. Каждый день. Каждый час. Каждую минуту. Изображала пустоту вместо памяти. Растерянность вместо ужаса. Любопытство вместо отвращения.

Два лжеца. Два кокона. Два паука, которые плетут паутину друг для друга — и каждый думает, что ловит другого. А на самом деле — оба пойманы.

Кто из нас более безумен?

Шестой день.

Врач пришёл утром. Осмотрел. Посветил фонариком. Проверил рефлексы. Подписал выписку.

— Память? — спросил, глядя поверх очков.

— Нет, — Лиза сказала. Тихо. Убедительно. — Ничего нового.

— Это нормально. Дайте времени. Не форсируйте.

Стас стоял в дверях. Куртка — чёрная, кожаная, до бёдер. Джинсы. Кроссовки. Волосы — уложены назад, но одна прядь, как всегда, упала на лоб. Он выглядел — как жених. Как мужчина, который приехал забрать свою женщину из больницы. С пакетом её вещей — джинсы, свитер, кеды, всё чистое, выстиранное, сложенное.

— Поедем домой, — он сказал.

Слово ударило Лизу в солнечное сплетение.

Домой. Куда — домой? К нему? В его квартиру? В квартиру с мониторами в комнате? В квартиру, где я всадила в него нож?

— Нет, — она сказала. Слишком резко. И сразу — паника, мгновенная, ледяная: слишком резко. Слишком по-Лизиному. По-настоящему-Лизиному. Не по-амнезийному.

Она смягчила голос. Опустила глаза. Сглотнула.

— Я... я пока не помню. Мне будет неловко. Отвези меня в мою квартиру, ты же говорил — от родителей осталась.

Пожалуйста. Пожалуйста, Стас. Дай мне воздух. Дай мне пространство. Дай мне стены, за которыми я смогу снять маску и дышать.

Стас посмотрел на неё.

Одна секунда. Две. Три.

Его глаза — синие, ясные — скользили по её лицу с той сканирующей точностью, от которой хотелось вжаться в подушку и исчезнуть. Он искал. Фальшь. Ложь. Микровыражение. Дрожь зрачка. Подёргивание губы. Всё, что выдаёт человека, который помнит, но делает вид, что забыл.

Лиза держала лицо.

Как холст. Как белый, загрунтованный холст, на котором ещё ничего не нарисовано. Ни страха. Ни хитрости. Ни памяти. Только — растерянная, потерянная девочка, которая не хочет спать в чужой кровати.

Стас согласился.

Слишком просто.

— Хорошо, — он кивнул. Легко. Непринуждённо. С той интонацией, с которой соглашаются люди, которые уже всё решили, — и согласие — не уступка, а часть плана.

Слишком просто, Стас. Ты никогда ни с чем не соглашаешься просто.

Они вышли из больницы.

Лиза шла медленно, осторожно, хромая на левую ногу — и Стас шёл рядом, чуть позади, чуть сбоку, не касаясь, но присутствуя. Как тень. Как конвоир, который делает вид, что гуляет.

Машина.

Чёрный внедорожник. Ланд Крузер. Стоял на парковке у больницы — огромный, тёмный, с тонированными стёклами, блестящий от солнца. Не Субару. Не Камри. Ланд Крузер.

Другая машина. Субару я перевернула. Камри Влад разбил бампером Гелика. А это — третья. За несколько месяцев. Три машины. Либо он очень хорошо зарабатывает, либо...

Он открыл ей дверь. Подал руку. Она взяла и забралась на высокое сиденье. Салон — чёрная кожа, запах нового автомобиля, экран мультимедиа с навигатором. Чисто. Ни крошки. Ни пылинки. Как операционная.

— Ты хорошо зарабатываешь? — Лиза спросила, осматривая салон, проводя пальцами руки по прохладной коже сиденья.

Стас усмехнулся. Ямочка. Он завёл двигатель — тихий, мягкий гул, как мурлыканье большого кота.

— Достаточно, чтобы моя женщина не думала о том, что ей надо работать.

«Моя женщина». Не «ты». Не «Лиза». «Моя женщина». Притяжательное местоимение. Маркер собственности. Как клеймо на скоте.

Он повёз её по Новосибирску.

Лиза смотрела в окно. Знакомые улицы. Серые панельки. Светофоры. Трамвайные рельсы. Вывески магазинов.

Она начала не узнавать маршрут.

Это не та дорога. Это не в мою квартиру. Моя квартира — на окраине, в панельке с облупившейся штукатуркой и подъездом, пахнущим кошачьей мочой. А мы едем... мы едем в центр.

Сердце — удар. Два. Быстрее. Монитор остался в больнице, но Лиза чувствовала свой пульс — в горле, в висках, в кончиках пальцев.

Он врал. Когда соглашался «слишком просто» — он уже знал. Он уже решил. Он никогда не собирался везти меня в мою квартиру.

Улица за окном — незнакомая. Нет — знакомая, но не из её жизни. Из той жизни, которую он нарисовал. Дома — выше, новее, с балконами и стеклопакетами. Дворы — чище. Машины — дороже.

Стас повернул. Ещё раз. Двор. Шлагбаум. Подземная парковка. Остановился.

Заглушил двигатель.

Тишина.

— Вот приехали, — он сказал, открывая ей дверь.

Лиза вышла. Ноги — ватные. Сердце — молот. Она стояла на бетоне парковки и смотрела на многоэтажку — новую, современную, с домофоном и консьержем за стеклом.

— Я тут жила? — голос — тихий, с дрожью, которую не нужно было играть.

— Три месяца как не живёшь тут больше. — Стас стоял рядом. Руки — в карманах. Плечо — повёрнуто к ней. Не касаясь. Но — рядом. Всегда рядом. — Я бы отвёз тебя домой, но раз тебе так будет спокойнее...

Боже, Стас. Насколько ты всё продумал. Ты не просто врёшь — ты строишь декорации. Ты ставишь спектакль.

А что бы ты сказал, если бы я действительно потеряла память и начала бы вспоминать? Если бы память вернулась? Что стало бы с твоей легендой?

Лифт. Седьмой этаж. Коридор — чистый, с ковролином и мягким светом бра. Дверь — металлическая, серая, с номером «72» и электронным замком.

Стас приложил карту. Замок щёлкнул. Дверь открылась.

Лиза шагнула внутрь.

И остановилась.

Квартира была двухкомнатной. Не маленькой и не огромной — ровно такой, какой должна быть квартира девушки двадцати одного года, оставшейся от родителей. Достаточно просторной, чтобы дышать. Достаточно уютной, чтобы чувствовать себя дома.

Прихожая. Вешалка — на ней куртка. Её куртка. Серая, демисезонная, с протёртыми локтями — та самая, в которой она ходила в академию. Кеды — на полке для обуви. Её кеды. Вторая пара — старые, белые, с пятном краски на носке. Она помнила это пятно — кадмий красный, второй курс, натюрморт с гранатами.

Он забрал мои вещи. Из моей квартиры. Забрал — и перевёз сюда. В декорацию.

Гостиная. Диван — серый, мягкий, не новый, но и не старый. Журнальный столик. Телевизор на стене. Полка с книгами — её книгами: «Искусство видеть» Бёрджера, «Портрет» Гоголя, «Письма к молодому поэту» Рильке, потрёпанные, с загнутыми страницами, с карандашными пометками на полях — её почерком.

На стене — рисунки.

Её рисунки.

Карандашный автопортрет — тот, за который Ирина Владимировна поставила «отлично» во втором семестре. Акварельный пейзаж — Новосибирск зимой, вид из окна.

Мои рисунки. Мои работы. Он знал, какие взять. Он знал, какие важны.

Фотографии.

На комоде. В рамках. Три.

Первая — родители. Мама и папа. Она помнила этот снимок: их последний отпуск в Горном Алтае, мама в панаме и папа с удочкой, оба — смеющиеся, загорелые, живые.

Откуда он её взял? Из моего телефона? Из облака? Из социальных сетей? Распечатал. Вставил в рамку. Поставил на комод. Как бутафорию. Как реквизит к спектаклю «Счастливая жизнь Лизы и Стаса».

Вторая фотография — Стас и она. На улице. Зима. Снег. Он обнимает её за плечи, она — улыбается. Широко, открыто, с ямочками, которых у неё не было. Потому что это — фотошоп. Нет — не фотошоп. Нейросеть. Deepfake. Он взял её фотографию из академии и свою фотографию и совместил, и алгоритм — его алгоритм, его код, его программа — нарисовал им совместное прошлое. Каждый пиксель — ложь. Каждая тень — ложь. Каждая улыбка — ложь.

Но сделано — идеально. Профессионально. Безупречно. Так, что ни один человек, не знающий правды, не отличит.

Третья фотография — они целуются. На фоне заката. Его рука — на её щеке. Её глаза — закрыты. Нежность. Любовь. Счастье.

Ложь. Ложь. Ложь.

Господи. Как он всё это сделал. За пять дней. Пока сидел в кресле с ноутбуком «на свободном графике». Пока мешал суп. Пока говорил «не страшно». Он параллельно — снимал квартиру, перевозил мои вещи, генерировал фотографии, покупал рамки, развешивал рисунки, расставлял книги в том порядке, в каком они стояли у меня дома.

Он не просто программист. Он — архитектор. Архитектор реальности. Он строит мир — как программу. С переменными. С функциями. С условиями if-else. Если она не помнит — показать фотографии. Если она сомневается — показать вещи. Если она боится — быть рядом. Если она пытается уйти — наручники.

Её скрипка.

Она стояла в углу гостиной, в футляре, — чёрном, потёртом, с царапиной на крышке. Мамина скрипка. Единственная вещь, которая связывала Лизу с прошлой жизнью. С настоящей жизнью. С жизнью, в которой мама играла Бахапо вечерам, а папа варил какао.

Лиза подошла. Провела пальцами по футляру. Не открывая. Как по щеке спящего.

— Мило, — прошептала она. И это слово — «мило» — встало ей поперёк горла, как кость.

— Ты рисовала и играла на скрипке, — Стас сказал из-за спины. Он стоял в дверном проёме. Привалившись плечом к косяку. Руки — в карманах. Синие глаза — на ней. Наблюдая. Считывая. Записывая. — Ты помнишь?

Лиза покачала головой. Мол нет.

Он усмехнулся. Мягко. С ямочкой.

— Это не страшно.

Это не страшно. Его любимая фраза. Его мантра. «Не страшно, что не помнишь. Не страшно, что боишься. Не страшно, что не любишь. Я подожду. Я всё сделаю. Я — построю мир, в котором тебе будет некуда идти. Не страшно».

Страшно. Мне страшно, Стас. Мне так страшно, что я не чувствую ног.

Он подошёл.

Медленно. Как подходят к зверю, который может укусить, — с вытянутой рукой, с мягкими шагами, с ровным дыханием. Остановился — в полуметре. Его тело — горячее, знакомое, пахнущее ванилью и табаком, — как стена. Стена, из которой нельзя вырваться, даже если бежать.

Его рука скользнула в карман куртки.

И достала кольцо.

Лиза похолодела.

Кольцо было красивым. Тонкое, белое золото, с одиноким камнем — маленьким, огранённым, переливающимся холодным светом. Не бриллиант — сапфир. Синий. Как его глаза. Как небо в тот день, когда он впервые вошёл в «Флёр» и сказал: «Хорошего вечера, Елизавета».

— Это помолвочное, — он сказал. Ровно. Спокойно. Как человек, который возвращает то, что принадлежит ему по праву. — После аварии с тебя сняли все украшения.

Он взял её руку.

Бесцеремонно. Без вопроса. Без «можно?». Его пальцы — горячие, уверенные, с буквами на костяшках — обхватили её ладонь. Левую. Поднял. Развернул пальцами вверх.

И надел кольцо.

На безымянный палец. Медленно. С тем давлением, с которым вдавливают печать в горячий воск. Металл — холодный, чужой — скользнул по коже, прошёл сустав и сел. Плотно. Идеально по размеру.

Конечно идеально. Он знает размер моего пальца. Он знает размер моих носков. Он знает, что я ем яблоки с кожурой. Он знает всё.

Кольцо — как наручник. Тонкий, красивый, золотой наручник с синим камнем, который не снимешь без его разрешения.

— Ты — моя, — Стас сказал тихо. — Всегда была моя. А я всегда был твой.

Он поднял её руку — с кольцом на пальце — и поцеловал костяшки. Мягко. Губы — тёплые, сухие — прижались к коже и задержались. На секунду. На две. Его дыхание, горячее — на её пальцах.

Лиза отдёрнула.

Не резко — судорожно. Как человек, которого обожгли. Прижала руку к груди. Отступила на полшага.

— Прости, Стас... я... мне... мне пока неловко.

Неловко. Какое смешное слово. «Неловко» — это когда наступаешь незнакомцу на ногу в автобусе. А когда психопат надевает тебе кольцо на палец в квартире-декорации, которую построил за пять дней, — это не «неловко». Это — ловушка.

Стас смотрел на неё.

Одна секунда.

Его глаза — синие, ясные — считывали. Микромимика. Дрожь губы. Расширение зрачка. Пульсация вены на шее. Он видел всё. Он всегда видел всё.

И — улыбнулся.

— Ничего, — он сказал. Мягко. Без давления. С улыбкой человека, который может ждать. Который будет ждать. Вечность, если надо. — Я поеду. Отдыхай. Заеду завтра.

Он развернулся. Вышел в прихожую. Натянул кроссовки. Лиза стояла в гостиной — с кольцом на пальце и слушала: шорох шнурков. Щелчок замка. Шаги в коридоре. Гул лифта.

Тишина.

Она стояла в центре чужой квартиры. С кольцом на пальце. Окружённая собственными вещами, расставленными чужими руками. Своими рисунками, развешанными по чужим стенам. Своей скрипкой, стоящей в углу чужой комнаты. Фотографиями родителей, вставленными в рамки.

Она медленно обошла квартиру. Спальня. Кровать — двуспальная, застеленная серым постельным бельём. На тумбочке — будильник. Её будильник. Старый, круглый, с облупившейся краской на корпусе. На стуле — его толстовка. Чёрная. Небрежно брошенная. Как будто он жил здесь. Как будто снял и бросил, уходя в душ. Деталь. Маленькая, продуманная деталь для человека, который строит декорации.

Ванная. Её зубная щётка. Её шампунь. Его бритва. Его дезодорант. Два полотенца — серое и белое. Рядом. Как пара.

Кухня. В холодильнике — продукты. Молоко. Яйца. Куриная грудка. Всё, что она ела. Всё, что он знал, что она ела. На двери холодильника — магнит из Горного Алтая. Её магнит. Из той поездки. С родителями.

Он забрал всё. Каждую мелочь. Каждый магнит. Каждую щётку. Он перенёс мою жизнь — по кусочкам, по деталям, по пикселям — в эту квартиру. И добавил свою. Свою бритву. Свою толстовку. Свои фотографии.

Она вернулась в гостиную. Медленно опустилась на диван. Левая рука с кольцом — лежала на колене. Синий камень мерцал в тусклом свете лампы.

Тут на каждом углу — камера. Прослушка. Да всё что угодно. Датчик движения в прихожей. Микрофон в розетке. Камера в детекторе дыма. Он ставил камеры в моей настоящей квартире — шесть штук, включая ванную. Здесь — в квартире, которую он подготовил специально, — их может быть двенадцать. Двадцать. Сто.

Он видит меня. Прямо сейчас.

Она посмотрела на кольцо.

Синий камень. Белое золото. Тонкий ободок на бледном пальце.

Лиза, глупая Лиза. Посмотри, к чему привела твоя ложь.

Ты хотела стать чистым листом. Ты хотела стереть прошлое. Ты хотела отнять у него власть — власть знания, власть страха, власть памяти.

А он — он взял этот чистый лист и нарисовал на нём себя. Вписал себя в каждую строчку. В каждый пиксель. В каждую фотографию на комоде. В каждую деталь этой квартиры. Ты стёрла прошлое — а он нарисовал новое. И в новом — ты его невеста. Его женщина. Его собственность.

И теперь ты сидишь в ловушке, которую сама себе построила.

Она подтянула колени к груди. Обхватила их руками. Кольцо холодило палец.

Ладно. Надо быть аккуратной. Если он поймёт, что я вру, — снова пистолет и наручники. Если я буду слишком послушной — он заподозрит. Если буду слишком строптивой — тем более.

Ты всё решишь, Лиза. Ты всё решишь.

Где-то внизу — гул машин. Где-то вверху — гул ветра. И в квартире — тишина. Абсолютная, стерильная, мёртвая тишина декорации, в которой не хватает одного — живого человека.

А на комоде — фотография. Стас и Лиза. Улыбаются. Целуются. Счастливые. Ни один пиксель из этого счастья — не существовал.

 

 

Глава 20. Кукла Вуду

 

«Shakira feat. Wyclef Jean — Hips Don’t Lie»

«TONNY CROC — Voodoo»

«IOWA — Если я не твоя невеста»

Лиза стояла посреди чужой квартиры и слушала тишину.

Не ту тишину, которая бывает, когда ты один. Другую. Густую, наэлектризованную, с привкусом металла на языке — тишину человека, за которым наблюдают. Она стояла босыми ногами на тёплом ламинате и чувствовала — физически, кожей, затылком, мелкими волосками на предплечьях — его взгляд. Не здесь. Не в квартире. Где-то за стенами, за проводами, за оптоволокном, за экраном — он смотрел. Сидел в своём Ланд Крузере или в тёмной квартире и на мониторе перед ним — она. Маленькая фигурка в маленькой серой квартире.

Не ищи камеры. Не стреляй глазами. Не дёргай головой на каждый угол, на каждую розетку, на каждый детектор дыма. Ты — девушка, которая вернулась домой после больницы. Ты устала. У тебя болит голова. Ты не знаешь, что за каждым вентиляционным отверстием — объектив. Ты уверена, что ты одна.

Ты уверена.

Веди себя так.

Она вдохнула. Медленно. Глубоко. Выдохнула через рот — с тем лёгким свистом, который издают люди, снимающие неудобную обувь после долгого дня. И пошла.

Она двигалась по квартире так, как двигается человек, который действительно один. Не «человек перед камерой» — с прямой спиной, втянутым животом, контролируемыми жестами. А человек. Обычный. Уставший. Живой.Прошла в гостиную. Остановилась у комода. Фотографии. Три рамки. Родители. «Они вместе». «Они целуются».

Она взяла ту, где «они целуются». Третью. Фотографию, на которой Стас держит её щёку, а она закрывает глаза. Закат. Нежность. Нейросеть.

Провела пальцем по стеклу. По его лицу. Медленно. Задумчиво. С тем выражением, которое должна иметь девушка, разглядывающая фотографию мужчины, которого не помнит, но которого — по всем признакам — любила.

Смотри, Стас. Смотри, как я глажу твоё лицо на фотографии. Как я пытаюсь вспомнить. Как я хочу верить. Ты ведь именно этого ждёшь? Чтобы я смотрела на твой фейк и тосковала по тому, чего не было?

Поставила рамку на место. Аккуратно. Ровно. Провела пальцем по краю комода — на подушечке осталась тонкая полоска пыли. Новая мебель. Протёртая, но не обжитая. Деталь. Маленькая деталь, которую он не учёл. Или учёл, но решил, что девушка без памяти не заметит.

Лиза заметила. И промолчала.

Остальной вечер она провела так, как проводят вечера люди, которых никто не видит.

Кухня. Открыла холодильник. Куриная грудка — в пакете, охлаждённая, идеально обрезанная от жира. Он знал, что она ест курицу. Знал, какую. Знал, как она любит — без кожи, с лимоном и чесноком.

Она достала грудку. Разрезала. Положила на сковороду. Масло зашипело. Запах — горячий, жирный, домашний, — наполнил кухню. И Лиза сделала то, что никогда — ни разу в жизни — не сделала бы, если бы знала, что на неё смотрят.

Она вытерла мокрые руки об штаны.

Просто об ткань. На бёдрах. Как человек, который стоит на кухне в пустой квартире, и которому лень тянуться за полотенцем.

Потом нашла пачку сигарет. В ящике под раковиной, рядом с мусорными пакетами. Не её сигареты — его. Тонкие, чёрные, с ментолом. Она никогда не курила ментоловые. Вынула одну. Зажала в зубах. Чиркнула зажигалкой. Затянулась.

Дым ударил в лёгкие — горький, мятный, царапающий горло. Она закашлялась. Подошла к окну. Приоткрыла створку. За стеклом — Новосибирск. Зеленый. Майский. С фонарями, которые уже зажглись, и машинами, которые ползли по улице внизу, как мыши по лабиринту.

Лиза стояла у окна, курила чужую сигарету и свободной рукой — левой, почесала ягодицу. Лениво. Без стеснения. С тем бесформенным, бескостным движением, которое выдаёт человека, абсолютно уверенного в своём одиночестве.

Смотри, Стас. Смотри и наслаждайся. Я ещё сейчас в носу поковыряюсь.

Она вернулась к плите. Грудка шипела. Лиза перевернула её лопаткой, и в этот момент из телефона, лежавшего на столешнице, заиграла музыка — она нажала что-то, ткнув локтем. Шакира. «Hips Don't Lie».

И Лиза запела.

Нет — не запела. Заорала. Фальшиво. Чудовищно. С тем энтузиазмом человека, который уверен, что его никто не слышит. Схватила нож, которым резала грудку — и использовала его как микрофон. Лезвие — к губам. Мокрое от куриного сока.

Oh baby when you talk like that, you make a woman go maaad...

Голос — ужасный. Хриплый, расстроенный, с визгливыми нотами на верхах, как собака, которой наступили на хвост. Она раскачивала бёдрами — криво, несинхронно, с тем пафосом домашней поп-звезды, которая выступает перед зеркалом в ванной.

...my hips don't lie, and I'm starting to feel you boy...

Уронила каплю соуса на пол. Посмотрела вниз. Пожала плечами. Вытерла носком — ногой, не нагибаясь. Круговым движением. И продолжила петь.

Я одна. Я — человек, который уверен, что она одна. Я — девушка, которая вытирает соус носком и поёт Шакиру в нож. Я — нормальная. Я — живая. Я — не боюсь камер, потому что не знаю о камерах.

Она доела грудку прямо со сковороды. Стоя. Облизывая пальцы. И ни разу — ни разу за весь вечер — не посмотрела туда, где должны были быть камеры. Потому что Лиза Светловская, потерявшая память, не знала о камерах.

А Лиза Светловская, не потерявшая память, знала, что единственный способ выиграть эту игру — играть так, будто никакой игры нет.

Пришёл вечер. Настоящий — тёмный, густой, с ветром, стучащим веткой в окно, и фонарями, бросающими жёлтые пятна на потолок через шторы.

Надо мыться.

Раздеваться.

Быть голой.

Ладно. Смогу.

Лиза стояла перед дверью ванной и чувствовала, как сердце стучит в горле. Не страх. Нет. Хуже. Осознание. Тяжёлое, свинцовое, давящее осознание того, что сейчас — прямо сейчас — она разденется, и он будет смотреть. Не через замочную скважину. Не подглядывая. Спокойно, уверенно, с кружкой кофе и ноутбуком на коленях. Как учёный перед микроскопом. Как хозяин — перед зверем в клетке.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Но ты не знаешь об этом, Лиза. Помни. Ты не знаешь.

Она вошла в ванную.

Маленькая. Чистая. Белый кафель. Зеркало над раковиной — запотевшее от влажности. Ванна — стандартная, белая, с хромированным смесителем. На полке — её шампунь. Его бритва. Два полотенца.

Она открыла кран. Вода — горячая, с паром, хлынула в ванну, наполняя комнату белым туманом. Лиза добавила пену — нашла бутылку на краю ванны, с запахом ванили и миндаля. Её пена.

Он даже пену перевёз.

Она разделась.

Медленно. Стянула кофту через голову. Джинсы — вниз, перешагнула. Бельё — белое, простое, сняла и бросила в корзину.

Голая.

Босая на холодном кафеле. С кольцом на безымянном пальце левой руки — синий камень мерцал в мутном свете лампы.

Он видит. Прямо сейчас.

Она залезла в ванну.

Вода — горячая, обжигающая, с пеной, поднимающейся белыми холмами, — приняла её тело. Лиза легла. Откинула голову на бортик. Закрыла глаза. Грудь — маленькая, с бледными сосками, поднималась и опускалась над линией пены с каждым вдохом.

Тепло разливалось по мышцам. Боль — в рёбрах, в колене, в виске — отступала, размягчаясь, как воск в горячих руках. И вместе с болью отступал контроль. Медленно. Незаметно. Как вода, подмывающая берег.

Ванна и санузел раздельные. Интересно, в унитазе тоже камера стоит? Боже, Лиза, о чём ты думаешь...

Она лежала в горячей воде и думала. Не о камерах. Не о Стасе. О себе. О том, кто она сейчас. Девушка без памяти. Художница, которая рисует не на холсте, а на собственном лице. Анаконда, которая притворяется синичкой.

Так, что делают девушки, оставшись одни в ванной? Что делает нормальная двадцатиоднолетняя девушка, у которой болит всё тело, которая неделю провела в больнице, которая вернулась в квартиру, которую не помнит, и чувствует себя... чувствует себя...

Одинокой.

Надо, Лиза. Он должен быть уверен, что ты не помнишь. Что ты не знаешь, какой он. Что ты — просто девушка. Просто тело в ванне. Просто человек.

Её левая рука, с кольцом на пальце — скользнула по коже.

Медленно.

По ключице. По груди — пальцы прошлись по соску, и он затвердел от прикосновения, и Лиза вздрогнула — не от удовольствия, от осознания. По животу — плоскому, с тонкой линией волос ниже пупка. Ниже. Под пеной. Под водой.

Она коснулась себя.

И закрыла глаза.

Он видит. Он смотрит. Прямо сейчас — на экране — моя рука, мой живот, моё лицо с закрытыми глазами. И он... Что он делает? Сидит? Стоит? Смотрит неподвижно, как кот на мышь? Или...

Мысль ударила её под рёбра — горячая, стыдная, невозможная. Мысль о том, что он видит. Что он смотрит. Что где-то — за стенами, за экраном — его глаза, синие, жадные, безумные, на ней. На её теле. На её руке. На её пальцах.

И мысль эта — боже, какой стыд, какой невозможный, нечеловеческий стыд — возбуждала.

Не Стас. Не его лицо. Не его руки. Не его голос. А мысль. Голая, дикая, первобытная мысль о том, что кто-то — видит. Что кто-то — хочет. Что кто-то — там, в темноте, за стеклом — сходит с ума, глядя на то, как она трогает себя.

Ты больная, Лиза. Ты такая же больная, как он. Павловская собака. Звонок — слюна. Камера — возбуждение. Он тебя дрессировал — и ты дрессировалась. Ты дрессировалась так хорошо, что теперь тебя заводит сама мысль о его взгляде.

Её пальцы двигались — сначала медленно, ощупывая, потом — быстрее, увереннее, с тем ритмом, который знало тело, даже если разум сопротивлялся. Веки — полуприкрыты. Губы — приоткрыты. Дыхание — рваное, короткое, с тихими всхлипами на выдохе, которые Лиза не контролировала. Вода плескалась о стенки ванны — мерно, ритмично, как маятник.

Интересно, что он сейчас делает?

Мысль — как спичка. Как бензин. Как взрыв.

Она вцепилась рукой в край ванны. Кольцо впилось в палец — холодный металл на горячей коже. Спина выгнулась. Голова откинулась. Из горла вырвался стон — протяжный, низкий, хриплый, — стон, который наполнил ванную и ударился о кафель, и отразился, как эхо.

Тишина.

Вода медленно успокаивалась. Пена оседала. Дыхание — ровнело. Сердце — стучало. Семьдесят восемь. Семьдесят два. Шестьдесят шесть. Снижалось.

Пилик.

Телефон.

На тумбочке у раковины. Новый. Серебристый. Телефон-ошейник. На экране — сообщение. Номер. Записан: «Стас».

«Чем занимаешь?»

Лиза лежала в ванне и смотрела на экран. Вода стекала с её пальцев на корпус телефона. Буквы — чёрные на белом — расплывались перед глазами.

О, ты же знаешь, чем я занималась только что.

Она набрала — одной рукой, мокрыми пальцами:

«Купаюсь, а ты?»

Отправила.

Пару секунд тишины. Вода капала с крана. Кап. Кап. Кап.

«Смотрел интересный фильм»

Её щёки вспыхнули. Мгновенно. Жарко. Как от пощёчины. Она прочитала сообщение — и поняла. Моментально. Без паузы. Без сомнения.

«Смотрел интересный фильм». Конечно. Конечно, Стас. Фильм. С одной актрисой. В одной декорации. Без сценария. Без диалогов. Только — тело, вода, пена и стон.

«Какой?» — она набрала. Пальцы дрожали. Не от холода.

Пауза. Три точки. Он набирает.

«Эротический триллер. Мы любили с тобой такие смотреть вместе»

Лиза уронила телефон на коврик. Не от неожиданности — от стыда. Горячего, удушающего, выжигающего стыда, который заливал лицо, шею, грудь — как кипяток. Её щёки горели так, что казалось — вода вокруг них должна закипеть.

Прекрати, Лиза. Ты палишься. Ты палишься.

Она нырнула под воду. С головой. Пена сомкнулась над ней — белая, тёплая, глухая. Звуки исчезли. Мир исчез. Только стук сердца в ушах. Быстрый. Тяжёлый.

Он знал. Он смотрел. И он написал — специально, чтобы проверить.

«Эротический триллер». Господи. Какой же он...

Она вынырнула. Глотнула воздуха. Волосы — мокрые, прилипшие к лицу. Вода стекала по лбу, по носу, по подбородку.

Ничего ему не ответила.

Она вышла из ванны.

Медленно. Осторожно. Встала на коврик. Мокрая. Голая. Капли скатывались по коже — по плечам, по рёбрам, по бёдрам, — оставляя мокрые следы на ворсе.

Взяла полотенце. Мягкое. Новое — даже бирка ещё болталась на петельке. Она оторвала бирку. Бросила в раковину.

И начала вытираться.

Нарочно медленно. С той неторопливостью, с которой вытираются женщины, когда им некуда спешить и не перед кем стесняться. Полотенце — по шее. По плечам. По груди — ткань прошлась по соскам, и Лиза задержала руку на мгновение — не эротично, не провокационно, а так, как задерживает руку человек, которому больно. Потому что рёбра. Потому что ушиб. По животу. По ягодицам — круговым движением, сильно, растирая кожу до розового. По бёдрам. По икрам.

Смотри, Стас. Смотри на своё кино. Бесплатный сеанс. Онлайн. Без подписки, регистрации и смс.

Она прошла из ванной в спальню.

Голая. По коридору. Мокрые следы ног на ламинате — маленькие, узкие, с отпечатками пальцев. Кольцо на левой — мерцало в полутьме коридора.

Она открыла шкаф.

Её вещи. И его вещи. Рядом. На одной штанге. Её серая куртка — рядом с его чёрной кожаной. Её футболки — рядом с его худи. Как пара. Как семья. Как спектакль.

Она перебирала вешалки. Свитер. Рубашка. Майка. И — футболка. Чёрная. Длинная. Мужская. С надписью белыми буквами — «red flag».

Лиза замерла.

Та самая футболка. Та, в которой он стоял в «Флёре», в тот первый вечер, когда вошёл и синие глаза нашли её — за прилавком, среди роз и хризантем, — и он сказал: «Хорошего вечера, Елизавета».

«Red Flag» — красный флаг. Предупреждение. Сигнал опасности. Он носил его на груди — открыто, нагло, с ямочкой на щеке и никто не читал.

Она подумала. Полсекунды. И надела. Ткань скользнула по телу — мягкая, разношенная, тёплая. Большая — до середины бёдер, с рукавами, закрывающими локти. Она подняла ворот к носу.

И понюхала.

Глубоко. Жадно. Втянув воздух через ноздри с тем выражением лица, которое бывает у людей, нюхающих свежеиспечённый хлеб или цветы после дождя. Запах. Горьковатый. Тёплый. Табак. Ваниль. Специи. Что-то ещё — что-то, у чего нет названия, что есть только у него. Его запах.

И она со злостью поняла, что ей чертовски нравится.

Проклятый. Проклятый запах. Проклятое тело, которое помнит то, что разум пытается забыть. Проклятая Павловская собака, которая виляет хвостом при виде ошейника.

Пусть смотрит. Пусть видит, как я нюхаю его футболку. Я — просто ничего не помнящая девушка, которая интересуется запахом своего якобы жениха. Это нормально. Это — естественно. Это — часть легенды.

А то, что мне нравится — это не часть легенды. Это часть моей болезни.

Она легла в кровать. В его футболке. Подушка — мягкая, новая — пахла стиральным порошком. Не им. Подушка была стерильной.

И Лиза отрубилась. Мгновенно. Без перехода. Как человек, который не спал неделю.

Она проснулась ближе к обеду.

Солнце — майское, яркое, белое — пробивалось сквозь шторы, рисуя на стене косые полосы света. Лиза лежала в кровати, в его футболке и слушала.

Звуки.

На кухне. Кто-то гремел. Шипение масла. Звяканье посуды. Глухой стук ложки о миску. И запах.

Блинчики.

Не блинчики из кафе — горячие, жирные, с хрустящими краями. Домашние. С ванилью. С тем запахом, который бывает в домах, где кто-то проснулся раньше тебя и готовит завтрак. Запах, от которого хочется завернуться в одеяло и не двигаться. Запах дома.

Блинчики. Он готовит блинчики. Блинчики, вашу мать.

Она встала. Натянула штаны — серые спортивные, из его шкафа, слишком длинные, подвернула штанины. Волосы — спутанные, светлые, с колтуном на затылке — собрала в хвост резинкой, найденной на тумбочке.

И пошла на кухню.

Стас.

Конечно. Кто ещё может тут греметь.

Он стоял к ней спиной. У плиты. В одной руке — сковорода, в другой — лопатка. Движения — точные, уверенные. Он подбрасывал блинчик — невысоко, ровно, — и блинчик переворачивался в воздухе и ложился обратно. Идеальная траектория. Идеальный расчёт.

Даже блинчики он делает как хирург. Или как убийца. Точно. Без лишних движений. Без ошибок.

На нём чёрная футболка. Другая. На спине — белая надпись: «I AM HOT». Чёрные джинсы. Серое худи, подвешенное вокруг талии за рукава — небрежно, по-мальчишески. Волосы — в ленивом беспорядке. На виске — гематома. Её работа. Её бита. Уже жёлтая, с фиолетовыми краями.

Он повернулся.

И улыбнулся.

Широко. Радостно. С ямочкой на щеке. Синие глаза — яркие, чистые, ясные — скользнули по ней: от лица — вниз, по футболке, по его футболке, — и задержались. На секунду слишком долго. Взгляд — жадный, собственнический, голодный — который он не смог скрыть. Который не хотел скрывать.

— Привет, спящая красавица, — голос — хриплый, утренний, с той ленивой интонацией, которая бывает у людей, которые хорошо спали. Или не спали вообще, но хорошо провели ночь. — Хорошо выглядишь.

«Хорошо выглядишь». В его футболке. С кольцом на пальце. С синяками на теле. Конечно, Стас. Для тебя это — идеальный вид. Футболка с твоей надписью на моём теле — как флаг на завоёванной территории.

— У тебя есть ключи? — Лиза спросила, прислонившись плечом к дверному косяку. Осторожно. Нейтрально. С интонацией девушки, которая только проснулась и ещё не до конца проснулась.

— Конечно, — он ответил, снова поворачиваясь к плите. Лопатка — подцепила блинчик. — А ты как думала. У нас свадьба должна быть послезавтра. Конечно у меня есть ключи.

Лиза сглотнула.

— Стас... по поводу свадьбы... ты же понимаешь, что я не могу пока...

Он обернулся. Улыбнулся. Мягко. Без давления. С тем терпением, которое бывает у людей, которые точно знают, что получат своё.

— Конечно понимаю. Не переживай. Поешь.

Они завтракали.

Стас положил перед ней тарелку — белую, с тонким золотым ободком, — и три блинчика. Тонкие. Ажурные. С дырочками. Рядом — мёд в стеклянной баночке, сметана, нарезанная клубника.

Она ела. Молча. Блинчики были, чёрт возьми — вкусными. Нежные, тающие, с тем правильным привкусом ванили и молока. Она макала край в мёд. Жевала. Он сидел напротив. Пил кофе — чёрный, без сахара. Смотрел. С тем тихим, глубоким, собственническим удовлетворением.

Лиза встала. Подошла к раковине. Открыла кран. Вода тёплая, прозрачная — побежала по тарелке. Она мыла, неловко крутя тарелку под струёй. Губка. Мыло. Вода.

И тогда она почувствовала.

Тепло.

Сзади. Слишком знакомое. Слишком близкое. Тепло чужого тела — большого, горячего, которое встало за ней, не касаясь, но заполняя всё пространство. Его грудь — в полусантиметре от её спины. Его дыхание — горячее, ровное, — на её шее.

А потом рука.

Большая. Тёплая. С татуировками на костяшках. Она скользнула вдоль её бедра — снаружи, по ткани штанов, медленно, как змея по тёплому камню. Вверх. К талии. Пальцы — горячие, уверенные, — скользнули под край футболки. По коже. По животу.

И горячее дыхание опалило мочку уха.

Всё, капец, Лиза. Звонок — слюна. Как была Павловской собакой, так и осталась.

— Стас, что ты делаешь? — она прошептала. Тихо. Замерев. Тарелка — в руке, под струёй воды. Сердце — в горле. Дыхание — остановилось.

Он не ответил.

Его рука поползла выше. По животу. Мимо пупка. Обвела круг. Затем вниз. Пальцы — уверенные, не спрашивающие разрешения, — скользнули под резинку белья. Медленно. Властно. С тем давлением, которое не допускает возражений.

Лиза вздохнула.

Коротко. Резко. Непроизвольно. Воздух — как осколок стекла, вошёл в лёгкие и застрял.

— Что ты?.. Что ты?.. — она заикалась, и голос тонкий, сломанный — не слушался. А в животе уже сжался предательский комок — горячий, тяжёлый, пульсирующий, тот самый комок, который всегда появлялся, когда Стас был рядом. Когда его тело — горячее, огромное — стояло за ней. Когда его пальцы — касались её кожи.

Он ввёл палец.

Один. Медленно. Глубоко. И Лиза качнулась — колени подкосились, позвоночник изогнулся, голова запрокинулась назад, тарелка выскользнула из руки и с глухим стуком упала в раковину.

— Ты не помнишь, — он шептал ей в ухо. Голос низкий, хриплый, горячий. — Тело помнит.

Он ввёл второй палец.

— Ты вся мокрая.

Стас, Стас. Оно не забывало этого. Оно никогда не забывало. Оно — предатель. Оно — соучастник. Оно — на твоей стороне с самого начала.

Он начал двигаться. Пальцы внутри неё — медленно, ритмично, с тем давлением и той точностью, которые знали каждый миллиметр её тела. Не угадывали. Знали. Как пианист, который играет пьесу по памяти, — пальцы сами находят клавиши.

Лиза схватилась за его руку. Не отталкивая — хватаясь. Как утопающий хватается за руку, которая тянет его на дно.

— Закрой глаза, — он шептал. Горячо. В ухо. Его губы — касались мочки. Его дыхание — обжигало кожу. — Закрой глаза и расслабься. Пусть твоё тело вспомнит, кому оно принадлежит.

Она послушалась.

Закрыла глаза. Тело расслабилось не по решению разума, а вопреки ему, — и её голова откинулась назад, легла на его грудь. Её руки слегка хватались за его предплечье. Она чувствовала его сердце — за футболкой, за рёбрами, — стучащее ровно и уверенно. А её — стучало как пойманная птица. Бешено. Отчаянно. Безнадёжно.

— Вот так, — он шептал. — Хорошая девочка.

Он ускорился. Пальцы — глубже, точнее, с тем углом и тем давлением, от которого мир сворачивался в точку. Лиза всхлипнула. Её голова повернулась к нему. Глаза — приоткрылись. Серые. Мокрые. Мутные от удовольствия. Его лицо — в полусантиметре. Его глаза — горящие, синие, безумные, жадные, — смотрели на неё. Не на тело. На лицо. На глаза. Как человек, который пьёт не воду, не виски — а сам момент.

— Вот таааак, — он протянул, — кончи для меня.

Он чуть согнул пальцы.

И Лиза кончила.

С шумным вздохом — коротким, рваным, захлебнувшимся. Тело — выгнулось, сжалось, задрожало. Колени — подогнулись. Если бы он не держал — она бы упала. Он держал. Одной рукой — внутри. Другой — обхватив её талию.

— Хорошая девочка, — он повторил. Тихо. Удовлетворённо. И поцеловал мочку её уха. Мягко. Губами. Как печать.

Лиза отодвинулась.

Резко. На два шага. Развернулась. Уткнулась спиной в столешницу. Смотрела на него — снизу вверх, с тем выражением лица, которое бывает у людей, которых одновременно — ударили и поцеловали.

Щёки — красные. Губы — приоткрытые. Волосы — растрёпанные, выбились из хвоста. Дыхание — рваное.

— Ты... ты... ты...

— Я, — он ответил. Спокойно. С ямочкой.

— Ты. Ты только что!!!

— Что? — он поднял бровь. С тем невинным выражением, с которым дети отвечают «это не я съел конфеты». — Заставил кончить свою невесту?

Он улыбнулся. Широко. Победно. С тем блеском в синих глазах, который означал: я — выиграл.

— Нахал, — выпалила Лиза.

— Правда? — он наклонил голову. — Ты была только за, Анаконда.

— Хватит меня так называть. Что вообще значит эта кличка?

Стас улыбнулся. Шире. С тем весельем, от которого хотелось одновременно — ударить его и рассмеяться.

— Жаль, что ты забыла. У тебя хорошие способности к тому, чтобы проглатывать.

— Ааа, хватит! — Лиза заткнула уши руками и побежала из кухни.

Сзади слышался его смех. Глухой. Довольный. С тем тембром, который бывает у людей, которые смеются по-настоящему — не маской, не расчётом, а просто потому что им весело. Потому что мир — на секунду, перестал быть таблицей и стал игрой.

Она забежала в ванную. Включила кран. Плеснула холодной водой в лицо. Ещё раз. Ещё.

Как бы он ни старался, его противный характер всё равно пробивается. Под маской заботливого жениха, под блинчиками и клубникой, под «не страшно» и «не переживай» — он. Настоящий. С ямочкой. С синими глазами. С пальцами, которые знают, куда нажимать.

И ты, Лиза. С мокрыми трусами и сердцем, которое бьётся так, будто пыталась обогнать поезд.

Потом Стас предложил посмотреть фильм.

Он сел на один край дивана. Лиза на другой. Между ними — пропасть в полтора метра серой обивки. Он включил телевизор. Нашёл фильм. «Поворот не туда».

С уродцами. С ножами. С кровью, которая хлещет из артерий фонтаном, забрызгивая камеру.

Стас смеялся.

Много. Громко. С той искренней детской радостью, с которой другие люди смотрят комедии. Когда мутант отрубил парню ногу топором — Стас хлопнул себя по колену. Когда девушка провалилась в яму с колючей проволокой — он захохотал, запрокинув голову. Когда шериф получил стрелу в глаз — он показал большой палец экрану.

Нормальный человек. Абсолютно нормальный. Который смотрит фильм про каннибалов как комедию.

Лиза сидела на своём краю дивана и жевала чипсы. Нашла пачку в шкафчике над плитой — «Lay's», сметана и лук. Ела медленно, монотонно и смотрела на экран, морщась в особо кровавых моментах.

На экране — сцена. Трёхпалый мутант — огромный, покрытый грязью и засохшей кровью, бросает нож. Нож летит — медленно, в рапиде, — и втыкается шерифу в шею. С расстояния в тридцать метров. Кровь — фонтаном. Шериф — падает.

— Я бы попал с дальнего расстояния, — Стас бросил. Просто. Как комментарий. Как человек, который обсуждает технику броска — не убийство.

Лиза жевала чипсы. Смотрела на экран. И ответила — на автомате, не думая, как человек, который смотрит фильм с кем-то, кого знает:

— Оу, Крик, в тебе я не сомневаюсь.

Она перестала жевать.

Чипс — солёный, хрустящий — застрял между зубами. Челюсть — замерла. Глаза — расширились.

Что я, мать вашу, сейчас сказала.

Крик. Я назвала его Крик. Маска. Белая маска с чёрным разинутым ртом. Дача. Лес. Шесть ножей, воткнутых в деревья в десяти сантиметрах от моего тела. Его смех — из-под маски. Его руки — на моих бёдрах. Стол. Ноги на плечах. «Попроси». «Пожалуйста».

Я не могу это знать. Девушка с амнезией не может знать прозвище, которое она дала ему на даче, когда он гонялся за ней с ножами в маске из фильма ужасов.

Я спалилась.

Медленно. Очень медленно. Лиза перевела глаза на Стаса.

Он сидел. Неподвижно. Пульт — в руке. Синие глаза — на ней. И на его лице — выражение. То выражение, которое она знала лучше, чем собственное отражение. Выражение, которое означало: «Ну наконец-то. Ну наконец-то ты спалилась».

Не злость. Не ярость. Не обида.

Триумф.

Тихий, ясный, абсолютный триумф человека, который ждал. Который знал. Который считал секунды до этого момента — и дождался.

Лиза смотрела на него. Он смотрел на неё. И Лиза поняла — с той ледяной, парализующей ясностью, от которой кровь превращается в стекловату, — что он не верил ей.

С самой первой секунды.

Ни одного дня. Ни одного часа. Ни одной минуты.

— Как ты меня назвала? — его глаза весело блестели. Синие. Яркие. С искрами. С ямочкой на щеке.

Секунда.

Чипсы посыпались на пол.

Лиза подорвалась. Вскочила. Побежала.

Босые ноги — по ламинату. Сердце — в горле. Паника — ледяная, острая, как нож под рёбра.

— Эй, Анаконда, — его голос сзади, смеющийся, догонял её, — Знаешь, что нельзя бегать от дракона?

Его шаги — за ней. Не бег. Шаги. Размеренные. Спокойные. Он не бежал. Он шёл.

Лиза залетела в туалет.

Захлопнула дверь. Повернула защёлку. Привалилась спиной к двери — дерево холодное, гладкое, давило в лопатки. Дыхание рваное, хриплое — заполняло крошечное пространство. Унитаз. Раковина. Зеркало. Плитка. Она. Босая. В его футболке с надписью «Red Flag». С пульсом в сто тридцать.

— Иди к чёрту, дракон! — она крикнула.

За дверью смех Стаса.

Лёгкий. Весёлый. С тем тембром, который бывает у людей, которым искренне смешно. Не зло. Не издевательски. Просто — смешно.

— Ты отвратительная актриса и лгунья, моя сладкая.

Лиза закрыла глаза. Затылок — на двери. Сердце — молот.

— Ты сразу знал?

— С первой секунды, как ты спросила «кто вы». Ты никогда не смотришь в глаза, когда врёшь. Смотришь в щёку. Или между бровей. Прямо как аутисты. Взгляд тупеет, — он говорил спокойно, через дверь, с той интонацией, с которой преподаватель объясняет теорему, — и тогда ты лжёшь. А когда нервничаешь, ковыряешь кожу вокруг ногтей.

Она опустила глаза на руки.

Все пальцы — расковыряны. Кожа вокруг ногтей — красная, содранная, с заусенцами и сухими корочками. Она ковыряла их всю неделю. В больнице. Во время его рассказов. Во время осмотров врача. Во время каждой секунды каждого дня — ковыряла.

Он читает моё тело как таблицу. А я — я думала, что обману его. Идиотка. Какая же я идиотка.

— Открывай дверь, — его голос ближе. Он стоял прямо за дверью. Она чувствовала его присутствие, через дерево, через петли, через замок. — Ты не будешь сидеть там вечно. Никто не вылезет из унитаза, чтобы спасти тебя.

— Какой же ты придурок! — она крикнула. Громко. С отчаянием человека, которого поймали. Который знает, что пойман. И которому больше нечем защищаться — только криком.

— Должен сказать, — его голос — задумчивый, ленивый, с улыбкой, — мне понравилась эта игра. Очень весело. Выходи.

— Не выйду! — она крикнула ещё громче. Кулаки — сжались. Ногти — впились в ладони. — Я тебя боюсь!

Пауза.

Одна секунда. Две.

— А я тебя, Анаконда. — Тихо. Серьёзно. Без ямочки. — Представь себе. Ты каждый раз становишься угрозой моей жизни.

Тишина.

Чёрт. Ведь он прав. Бита в висок. Нож в плечо. Кирпич в лобовое. Кофе — в глаза. Я — угроза его жизни. Маленькая, худая девушка — угроза мужчине, который метает ножи с тридцати метров и зарезал человека пятнадцатью ударами.

И он прав.

Она медленно открыла дверь. Щёлочку. Посмотрела в неё одним глазом.

Он стоял. Привалившись плечом к стене напротив. Руки — скрещены на груди. Синие глаза — на двери. На щёлочке. На её глазе.

Он закатил глаза. И поднял руки вверх. Как преступник перед полицией. Как человек, который сдаётся.

Она вышла.

— Что теперь? — голос — тихий, хриплый, с дрожью. — Прикуёшь меня к батарее?

— Я не взял наручники, — он ответил совершенно серьёзно.

А в следующий момент — сгрёб её. В охапку. Обеими руками. Как человек, который хватает что-то хрупкое и бесценное — вазу, ребёнка, последнюю бутылку воды в пустыне. Поднял. Легко — она весила ничего, пятьдесят килограммов дури и упрямства. Лиза инстинктивно обхватила его ногами — за талию, сцепив щиколотки на его пояснице.

— Что ты делаешь со мной? — он зарылся носом в её волосы. Голос — тихий, глухой, — как голос человека, который говорит в подушку. — Где она?

— Кто? — Лиза прошептала. Её руки — обхватили его шею.

— Кукла. В которую ты тычешь, ведьма.

А потом он поцеловал её.

Не мягко. Не нежно. Жадно. Голодно. Так, как целуют люди, которые неделю притворялись, что не хотят друг друга, и у которых кончился порох для притворства. Его губы — горячие, сухие, — впечатались в её. Его язык — нашёл её. Его зубы — прикусили нижнюю губу. Не больно — на грани. Как он умел. Как он всегда умел.

Лиза сопротивлялась. Три секунды. Пять. Упиралась ладонью в его грудь. Отворачивала лицо.

А потом — сдалась.

Как всегда. Как каждый раз. Она перестала упираться. Её руки — скользнули ему на затылок. Пальцы в его волосы. Тёмные. Мокрые. Мягкие. Она притянула его ближе. Ответила на поцелуй — глубоко, жадно, отчаянно, как человек, который пьёт яд и знает, что это яд, но не может остановиться, потому что яд — сладкий.

Он понёс её в спальню.

Положил на кровать. Лиза лежала в его футболке «Red Flag» и смотрела на него снизу вверх. Он стоял над ней, у края кровати и его глаза — синие, горящие, были глазами зверя, который нашёл добычу после долгой охоты. Не голод. Не похоть. Необходимость. Первобытная, невербальная необходимость — войти, заполнить, пометить, присвоить.

Он стянул с неё штаны. Одним движением. Вниз по бёдрам, по коленям и отбросил. Бельё — следом. Футболку — не снял. Оставил. «Red Flag» — его имя на её теле.

Расстегнул свой ремень. Металл звякнул — пряжка ударилась о пряжку. Приспустил джинсы. Не разделся — не было времени. Не было терпения. Не было ничего — кроме движения.

Вошёл в неё. Быстро. Без прелюдий. Без слов. Одним толчком — глубоко, до конца и Лиза выгнулась на кровати, как змея, которую ударили током. Стон короткий, рваный — застрял в горле.

Он двигался быстро. Хаотично. Без ритма. Как человек, который не занимается любовью, а — наказывает. За ложь. За неделю лжи. За каждое «не помню». За каждое «кто вы?». За каждый день, когда он сидел в кресле у её кровати и мешал суп ложкой и знал — знал, — что она врёт, что она помнит, что она играет, — и молчал. Играл в ответ. Потому что ему нравилась игра. Потому что игра — это всё, что у него есть.

Его руки на матрасе, по обе стороны от её головы. Его тело горячее, тяжёлое — над ней. Его лицо — в полусантиметре. Его глаза — открытые. Он смотрел на неё. Не закрывая глаз. Не отводя взгляда. Смотрел и двигался — и смотрел.

Лиза вцепилась руками в его плечи. Ногти — в ткань футболки. Она не закрывала глаз. Смотрела на него. На синие глаза. На прядь, упавшую на лоб. И ненавидела. И хотела. И ненавидела за то, что хотела.

Он кончил быстро.

Слишком быстро. С коротким, глухим выдохом, замер, содрогнулся — и обмяк. На секунду. На две. Его лоб — на её плече. Его дыхание горячее, рваное — на её шее. Его сердце, через футболку, через рёбра, через кожу — стучало как отбойный молоток.

Лиза не кончила. Не успела. Он не дал ей времени. Не потому что не умел — он умел, она знала, она помнила, — а потому что это было — не про неё. Это было — про него. Про его голод. Про его неделю. Про его кресло у кровати и суп в термосе и кулаки, сжатые под одеялом.

Он скатился с неё. Лёг рядом. На спину. Потолок — белый, казённый. Тишина. Застегнул ремень.

— Ты отпустишь меня домой? — тихо спросила Лиза.

Она лежала на боку. Лицом к нему. Волосы на подушке. Глаза — серые, усталые, опустошённые. Между бёдрами — влажно. В груди — пусто.

Он подумал.

Одна секунда. Две. Три.

Улыбнулся. С ямочкой.

— Хорошо. Собери сначала вещи. Дома у тебя уже ничего не осталось.

Лиза вскочила.

Как пружина. Как птица, которой открыли клетку. Понеслась к шкафу. Начала хватать вещи — футболки, джинсы, свитера, кеды и запихивать в пакет, найденный на полке. Скрипку — аккуратно, обеими руками — поставила рядом. Фотографию родителей — вынула из рамки и спрятала в карман куртки.

— Я пойду, — Стас сказал из спальни. — Мне ещё нужно кое-куда съездить.

— Ага, ага, — Лиза радостно собирала вещи и не смотрела на него. Радость — горячая, детская, пьянящая — заливала грудь. Домой. Она поедет домой. В свою квартиру. С облупившимися обоями и кошачьим запахом в подъезде. Подальше от камер. От фейковых фотографий. От блинчиков с клубникой.

Шорох в прихожей. Шнурки. Молния куртки.

Дверь открылась.

Дверь закрылась.

Писк замка.

Лиза вздрогнула.

Она стояла посреди гостиной. С пакетом в одной руке и скрипкой в другой. Тишина. Удаляющиеся шаги. Гулкие. По коридору. Тише. Тише. Гул лифта.

Она бросила вещи.

Побежала к двери.

Дёрнула ручку.

Закрыто.

Дёрнула снова. Сильнее. Обеими руками. Дверь — не шевельнулась. Тяжёлая. Металлическая. С электронным замком, который открывается картой. Картой, которую он забрал.

Закрыто.

Он закрыл её.

Изнутри. И забрал ключи.

Господи. Он запер меня. Запер.

«Хорошо. Собери вещи». «Мне нужно кое-куда съездить». «Дома у тебя уже ничего не осталось».

Он знал. С самой первой секунды. И он — он позволил мне собрать вещи. Позволил мне радоваться. Позволил мне почувствовать — на секунду, на минуту, что я свободна. А потом. Замок. Дверь. Тишина.

Он не просто запер меня.

Он дал мне надежду — и забрал.

Потому что так больнее.

Лиза медленно осела на пол.

Спиной — по двери. Вниз. По холодному металлу. Пока не села — на полу, на ламинате, босая, в его футболке с надписью «Red Flag», с кольцом на пальце.

И разрыдалась.

Не тихо. Не беззвучно. Громко. Страшно. С воем, который шёл из живота, из лёгких, из того места, где хранятся вещи, которые нельзя выговорить. Слёзы — горячие, солёные — текли по щекам, по подбородку, капали на футболку, на белые буквы.

Она плакала — долго, безнадёжно, — и квартира молчала. Стены молчали. Фотографии на комоде молчали. Камеры — в вентиляции, в детекторах дыма, в розетках — снимали. Записывали. Передавали.

И где-то в Новосибирске — Стас Ковалёв смотрел на экран. На маленькую фигурку, сидящую на полу у запертой двери в его футболке.

И улыбался.

С ямочкой.

 

 

Глава 21. Карусель

 

Лиза лежала на полу у запертой двери и плакала. Долго. Безобразно. С тем воем, который идёт не из горла, а откуда-то глубже — из живота, из рёбер, из того места, где хранятся вещи, которые нельзя выговорить и нельзя проглотить.

А потом — остановилась.

Не потому что стало легче. Потому что слёзы кончились. Физически. Как вода в кране, который забыли оплатить. Последний всхлип — сухой, хриплый, царапающий горло и тишина.

Она лежала. Щека на холодном ламинате. Волосы — потные, прилипшие к лицу. Футболка «Red Flag» — задравшаяся, обнажившая полоску живота. Кольцо на пальце — мерцало в полутьме прихожей, синий камень ловил свет фонаря за окном.

Хватит.

Хватит лежать на полу. Хватит плакать. Хватит быть тем, что он хочет видеть на своём экране: маленькая фигурка, скулящая у запертой двери. Анаконда в серпентариуме.

Встань.

Лиза поднялась.

Медленно. Сначала на четвереньки. Потом на колени. Потом на ноги. Колено — пульсировало. Висок — ныл. Рёбра — горели тупой, привычной болью, к которой она уже привыкла, как привыкают к шуму холодильника.

Она протёрла глаза тыльной стороной ладони. Мокрые. Солёные. Противные. И усмехнулась.

Зло. Криво. С тем оскалом, который бывает не у людей, которым весело, а у людей, которые решили, что плакать — дороже, чем злиться.

Она прошла в гостиную.

Босые ноги по тёплому ламинату. Волосы — спутанные, мокрые от слёз, — торчали во все стороны.

Она взяла телефон с журнального столика.

Серебристый. Новый. Ошейник с экраном. Разблокировала. Нашла контакт. «Стас». Нажала.

Гудки.

Один. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть. Семь.

Сброс.

Набрала снова.

Гудки. Длинные. Равнодушные. Механические.

Сброс.

Ещё раз.

Гудки.

Ещё раз.

Гудки.

Ещё.

Не отвечает. Конечно не отвечает. Смотрит на экран. Видит, как я набираю. Как я жду. Как я сбрасываю. Как набираю снова. И не берёт.

Она сжала телефон в руке.

Сжала так, что костяшки побелели, а кольцо впилось в палец.

И швырнула.

Со всей силы. С разворота. Как бейсболист бросает мяч — всем телом, от бедра, с коротким сдавленным криком.

Телефон ударился о стену — с глухим, коротким хлопком. Корпус треснул. Экран покрылся паутиной белых трещин. Отскочил. Упал на пол. Экран моргнул — и потух.

Тишина.

И тогда Лиза закричала.

Не в телефон. Не в стену. В воздух. В камеры. В те невидимые, спрятанные глаза, которые смотрели на неё из вентиляционных решёток, из детекторов дыма, из розеток, — из каждого угла этой проклятой квартиры.

— Какого хрена, Стас?!

Голос — хриплый, сорванный, с привкусом соли и желчи, — заполнил гостиную. Она вертелась. Как юла. Влево — к окну. Вправо — к двери. К потолку. К углу над телевизором. Не знала, где камеры. Не знала, куда смотреть. Поэтому смотрела — везде. Махала руками — негодующе, отчаянно, как человек, которого выбросило в океан и который машет вертолёту, не зная, с какой стороны тот прилетит.

— Какого чёртового хрена, Стас?! — она заорала громче. Голос — ломался на верхах, срывался в визг, возвращался к хрипоте. — Чего ты добиваешься?! Ты думаешь, я буду сидеть тут всю жизнь?! Это похищение! Я заявлю на тебя, слышишь?! Заявлю!

Стены молчали. Потолок молчал. Камеры — если они были, а они были, она знала, что они были, — смотрели. Записывали. Передавали.

Она подошла к комоду.

Фотографии. Их фотографии. Нейросеть. Фейк. Декорации его спектакля.

Лиза провела рукой по комоду. Смахнула. Резко. Одним движением. Как человек, который сбрасывает фишки с доски. Рука наотмашь прошлась по поверхности, и рамки полетели. Первая — «они вместе» — ударилась о пол углом, стекло треснуло, осыпалось осколками. Вторая — «они целуются» — покатилась по полу, стекло не разбилось, только скрипнуло.

Лиза подошла к ней. Ко второй. К той, где Стас держит её щёку, а она закрывает глаза. Нежность. Закат. Ложь.

И пнула.

Босой ногой. Сильно. Рамка отлетела к стене, ударилась, стекло наконец лопнуло — с тонким, высоким звуком, как нота, взятая слишком резко. Осколки мелкие, острые — разлетелись по полу.

— Вот! — она крикнула. Задыхаясь. Показывая рукой на осколки. На фотографии. На весь этот проклятый комод и всю эту проклятую квартиру. — Вот что ты делаешь! Почему ты можешь только так?! Угрожать, запирать и приказывать?!

Она взъерошила волосы. Обеими руками.

— Вместо того чтобы поговорить — ты просто снова решил всё за меня и запер меня тут!

Голос срывался. Хрипел. Ломался. Как скрипка с лопнувшей струной.

— Я тебя ненавижу.

Тишина.

— Ненавижу так сильно, что дышать трудно.

Стены молчали. Камеры молчали. Телефон на полу, с разбитым экраном — молчал. Новосибирск за окном — молчал.

Лиза стояла посреди гостиной. Босая. На ламинате, усыпанном осколками стекла и выпавшими из рамок фотографиями. Дыхание — рваное, неровное. Пульс — в висках, в горле, в кончиках пальцев. Адреналин — уходил. Медленно, как вода из ванны с выдернутой пробкой. И вместо него — пустота. Тяжёлая, ватная, давящая пустота, от которой ноги становились чужими, а голова — тяжёлой.

Она посмотрела на диван.

Серый. Мягкий. С подушками, которые ещё пахли магазином.

Я больше ничего не могу сделать. Дверь заперта. Телефон разбит. Окно — слишком высоко. Он не отвечает. Он не придёт. Не сегодня. Может быть — завтра. Может быть — через неделю. Может быть — никогда.

Может быть, он просто оставит меня тут. Как зверя в вольере. Будет подбрасывать еду под дверь и смотреть через камеры, как я медленно схожу с ума. И записывать. И вносить в таблицу.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Она легла на диван.

Свернулась. Подтянула колени к подбородку. Обхватила себя руками. Поза эмбриона. Поза человека, который пытается стать маленьким. Незаметным. Невидимым. Поза человека, который хочет исчезнуть. Футболка «Red Flag» — пахла им. Его парфюмом. Его кожей. Его безумием.

Я ненавижу этот запах. Я ненавижу, что мне тепло в его футболке. Я ненавижу, что даже сейчас — запертая, брошенная, с разбитым телефоном и осколками стекла на полу — я думаю о нём. Не о побеге. Не о полиции. Не о Владе. О нём. О его синих глазах. О его ямочке.

Она закрыла глаза.

Темнота.

Тишина.

Квартира пустая, тихая, запертая — дышала вокруг неё. Холодильник гудел — тихо, монотонно, как трактор на последнем издыхании. Ветка — за окном — стучала по стеклу. Тук. Тук. Тук.

И Лиза уснула.

Не медленно. Не постепенно. Как провалилась. Как человек, у которого выдернули опору из-под ног. Одна секунда — мысли, злость, страх. Следующая — ничего.

Стас в тот вечер не вернулся.

Квартира молчала. Камеры снимали. Часы на стене отсчитывали секунды. Осколки стекла на полу поблёскивали в свете уличного фонаря. Фотографии — те, где они «вместе» и «целуются», — лежали лицом вниз среди осколков. Как убитые.

А на диване — маленькая, свернувшаяся в клубок фигурка в чёрной футболке с белыми буквами. Спала. Без снов. Без кошмаров. Без ничего.

Потому что даже мозг устал.

Она проснулась от звуков.

На кухне. Знакомых. Ненавистных. Звяканье посуды. Шипение чайника. Глухой стук кружки о столешницу.

Он вернулся.

Лиза лежала на диване. Не шевелилась. Смотрела в потолок. Белый. Казённый. Солнце — майское, белое, яркое — пробивалось сквозь шторы, рисуя косые полосы на стене.

Он здесь. Он вернулся. Как ни в чём не бывало. Пришёл, открыл дверь своей картой, поставил чайник. Как муж, который вернулся с работы. Как хозяин, который заглянул проведать питомца.

Настроение было отвратительным. Тяжёлым. Свинцовым. Как утро после похорон.

Она встала. Ноги затёкшие, неуклюжие. Шея деревянная от неудобной позы на диване. Волосы — воронье гнездо. Глаза — опухшие, красные.

Прошла на кухню.

Стас.

Стоял у окна. Наливал себе кофе из турки — чёрный, без сахара, в белую кружку. На нём — серое худи с капюшоном, чёрные джинсы. Волосы — слегка растрепанны, одна прядь — на лбу. На виске — жёлтая гематома. Её работа. Синие глаза — ясные, выспавшиеся, скользнули по ней. По опухшему лицу. По футболке. По босым ногам.

И улыбнулся.

С ямочкой.

— Явился, — Лиза сощурила глаза. Голос — хриплый после сна и крика, низкий, как наждачная бумага.

— Ага, — Стас улыбнулся шире. С той невозмутимой лёгкостью, которая бывает у людей, для которых чужой ад — фоновый шум. — Что это за истерика у тебя была? Серьёзно, Анаконда, тебе надо попить магний.

Лиза не ответила.

Она прошла мимо него. К столешнице. К кружке. Взяла. Одним движением — подняла и выпила. Весь кофе. До дна. Горький. Густой. Не горячий — тёплый, он успел остыть, пока он наливал. Во рту — горечь. В желудке — тепло. В голове — злость.

Стас смотрел на неё. На свою кружку в её руке. На свой кофе в её желудке. Не сказал ни слова. Только бровь — правая, чуть приподнялась. С тем выражением, которое означало: «Ну ладно. Твоя взяла».

Лиза поставила кружку на стол. Глухой стук. Посмотрела ему в глаза. Прямо. Не в щёку. Не между бровей. В глаза.

— Зачем ты это сделал? — тихо. Ровно. Без крика. Без истерики. С той интонацией, с которой задают вопросы, на которые уже знают ответ, но хотят услышать его вслух. — Зачем ты соврал?

Стас достал пачку сигарет. Чёрные. Тонкие. С ментолом. Выбил одну. Зажал в зубах. Чиркнул зажигалкой. Затянулся. Подошёл к окну. Приоткрыл створку. Дым — серый, горький — потянулся к щели.

— Потому что ты бы ушла, — сказал он.

Просто. Без театра. Без ямочки. Без синего блеска в глазах. Голый факт. Как «вода мокрая» или «земля круглая».

«Потому что ты бы ушла». Вот и весь ответ. Вот и вся его логика. Не «потому что я тебя люблю». Не «потому что мне страшно тебя потерять». «Потому что ты бы ушла». Как «потому что дверь была открыта, и я её закрыл». Потому что предмет не должен покидать контейнер. Потому что — просто потому что.

— Стас, я живой человек, — Лиза села на стул. Медленно. Устало. Как старуха. — Ты не можешь просто привязать меня к себе.

Он затянулся. Дым — из ноздрей. Двумя струями. Как дракон.

— Не могу, — сказал он. И улыбнулся. С ямочкой. Но улыбка — была кривой. Горькой. С тем привкусом, который бывает у людей, которые смеются над тем, от чего хотят выть. — И это чертовски расстраивает.

Лиза хмыкнула.

Коротко. Сухо. Без веселья. С тем звуком, который издаёт человек, обнаруживший, что бомба под сиденьем — не муляж.

Она подобрала ноги к подбородку. Сидя на стуле. Обхватила колени руками. Маленькая. Свёрнутая. Как ёж, втянувший иголки.

— Я устала, Стас, — она сказала. Тихо. Без надрыва. С той интонацией, с которой говорят люди, у которых кончились силы даже на злость. — Устала от этой твоей карусели.

Стас затянулся сигаретой. Дым тонкой струйкой, уходил в щель окна. Его синие глаза — на ней. На её спине. На её затылке. На позвонках, торчащих из-под ворота футболки.

Он хмыкнул. С горечью. С тем тембром, который бывает не у людей, которым смешно, а у людей, которых ударили в место, о котором они думали, что оно защищено.

— Моей? — он переспросил. — Серьёзно?

— Да, Стас, твоей, — Лиза не обернулась. Говорила в стену. В белую, пустую, казённую стену. — Ты то сливаешь видео, то пихаешь член в рот моей подруге и думаешь, что так и должно быть. Что я скажу: «Ай-ай-ай, Стасик, больше так не делай» — и пойду снова тебе ноги лизать? Так ты думаешь?

Тишина. Сигарета тлела. Дым вился.

Она повернулась.

Посмотрела на него. Глаза — серые, красные от слёз и бессонницы, — были сухими. Пустыми. Как два потухших фонаря.

— Это не любовь, Стас. И никогда ею не было.

Он не дрогнул. Стоял. У окна. С сигаретой. С ямочкой. Но — ямочка исчезла. Улыбка — стёрлась. Лицо — стало тем, чем оно было на самом деле: красивым, холодным, пустым лицом человека, который смотрит на мир как на данные.

— Ты разрушил всё тогда, — она продолжила, отворачиваясь от него. Снова — в стену. Потому что в стену было легче. Потому что стена не смотрела синими глазами. — Когда пропал без следа, а потом выгнал меня. Просто сейчас тебе не скучно, Стас. Тебе не скучно.

Она помолчала. Секунду. Две.

— А когда тебе станет со мной скучно — ты так же выгонишь. Потому что ты питаешься эмоциями.

Стас затушил сигарету.

Медленно. Вдавил окурок в пепельницу. Повернулся. Подошёл к ней. И сделал то, чего она не ожидала.

Он опустился на колени.

Перед ней. На полу кухни. Перед стулом, на котором она сидела, свернувшись. Его лицо — оказалось на уровне её коленей. Синие глаза — снизу вверх. Яркие. Серьёзные. Без маски. Без ямочки. Без иронии.

Просто — синие глаза мальчика, который стоит на коленях перед девочкой и не знает, что сказать.

— Не я, — он сказал. Тихо. — Нет, Лиза, это ты питаешься эмоциями.

Она дёрнулась. Как от пощёчины. Посмотрела на него — сверху вниз. На его лицо. На гематому на виске. На тёмные волосы, падающие на лоб. На руки — большие, с татуировками на костяшках, — лежащие на его собственных бёдрах.

— Это только твоя карусель, — он продолжил. Ровно. Без злости. С той интонацией хирурга, который говорит пациенту диагноз. — И это тебе в ней весело. И это меня ты катаешь.

— Не неси ерунды, — Лиза буркнула. Тихо. Без убеждённости. Как человек, который знает, что врёт, но не может признаться.

— Ерунды? — Стас хмыкнул. Поднялся с колен. Медленно. Прошёл обратно к окну. Затянулся новой сигаретой. — Тогда почему ты сейчас смотришь мне между глаз?

Лиза замерла.

Между глаз. Я смотрю между глаз. Не в глаза. Между. Потому что... потому что...

— Ты лжёшь, — он закончил за неё. Спокойно. С тем удовлетворением учёного, который подтвердил гипотезу. С тем триумфом, который не кричит, а шепчет.

— Я не лгу.

— А теперь на щёку, — он приподнялся от подоконника и усмехнулся. Дым — из угла рта. — Тебе всё это нравится, Лиза. И ты любишь меня, потому что больше ни с кем такого не испытывала.

Нет. Нет. Нет.

Да.

Нет.

— Не люблю.

Он не ответил. Смотрел в окно. Сигарета тлела. Дым вился. Новосибирск — жил за стеклом своей жизнью. Машины. Фонари. Люди.

И Лиза поняла с тошнотворной ясностью, что он прав.

Не про любовь. Про карусель. Про то, что это — её карусель. Что это она, каждый раз — возвращается. После ножа в плечо. После кирпича в лобовое. После видео. После Марины. После всего. Возвращается — и снова садится на эту проклятую карусель. И кричит. И плачет. И хватается за поручни. И не слезает.

Потому что слезть — это тишина. А тишина — это пустота. А пустота — это то, от чего я бежала всю жизнь. От пустой квартиры после смерти родителей. От пустого холодильника. От пустого зеркала, в котором — никого. Никого, кроме худой девочки с серыми глазами, которая играет на скрипке для прохожих и ест дошираки на ужин.

Он — не пустота. Он — хаос. А хаос — это хотя бы что-то. Хотя бы движение. Хотя бы боль. Хотя бы крик. Хотя бы синие глаза, которые смотрят на тебя так, будто ты — единственный человек на Земле.

Господи, какая же я...

У Стаса зазвонил телефон.

Звук — резкий, электронный, разрезал тишину кухни как нож. Стас опустил глаза на экран. Лиза увидела — на долю секунды, краем глаза, — имя на экране. «Власов».

Всё тело — как ледяной водой. От макушки до пяток. Мгновенно. Пульс — подскочил. Сто десять. Сто двадцать. Дыхание остановилось. Кулаки — сжались. Мышцы — напряглись.

Влад. Влад звонит.

Закричать. Закричать прямо сейчас. Он услышит. Он услышит мой голос в трубке. Он поймёт. Он приедет.

Закричать.

Стас посмотрел на экран. Затушил сигарету. Медленно. Вдавил окурок в пепельницу. И посмотрел на Лизу. Его глаза — синие, ясные, — были глазами снайпера, который смотрит в прицел. Холодные. Точные. Без иронии. Без ямочки.

— Ни слова, Анаконда, — он кивнул ей. Коротко. Как командир солдату. И ответил на звонок.

— Ооооу, какие люди, Владик! — голос — мгновенно, как выключатель, переключился. Из холода — в тепло. Из снайпера — в рубаху-парня. Ленивый. Весёлый. С растянутыми гласными. С ямочкой, которая вернулась на щёку как по команде.

Лиза дёрнулась. Всем телом. Вперёд. Со стула. Рот — открылся. Лёгкие — наполнились воздухом. Голосовые связки — напряглись.

ЗАКРИЧАТЬ.

Она подскочила — и уже открыла рот.

И Стас выхватил пистолет.

Из-под толстовки. Одним движением. Плавным. Отработанным. Как фокусник достаёт карту из рукава, только вместо карты — чёрный Глок. Матовый. Тяжёлый. С тем запахом оружейного масла, который Лиза узнала бы из тысячи — потому что он пах дачей, лесом, ножами и страхом.

Дуло — направлено ей в лоб.

В тридцати сантиметрах. Чёрный круг. Маленький. Идеальный. Как зрачок смерти.

Щёлкнул предохранитель.

Тихий, короткий щелчок — и мир остановился.

Лиза замерла.

Крик застрял в горле. Застрял — физически, как кость, как ком, как пробка. Рот — открыт. Глаза — широко распахнуты. Серые. На зрачках — отражение дула. Маленький чёрный круг в сером океане.

Стас медленно покачал головой.

Влево. Вправо. Влево. Без улыбки. Без ямочки. Синие глаза — на ней. На её лице. На её рте. Жест — ясный, простой, окончательный.

«Не надо, Анаконда».

И продолжил говорить по телефону:

— Какими судьбами, Влааадик?

Голос — ленивый, тёплый, беспечный. Как человек, который лежит на диване с пивом и обсуждает футбол. А глаза — направлены на Лизу. На дуло пистолета. На её лоб. Только на неё. Ни на секунду не отводя взгляда.

Лиза стояла. Босая. На кухне. В его футболке с надписью «Red Flag». С пистолетом в лицо. И не двигалась. Не дышала. Не моргала.

Он выстрелит. Если я крикну — он выстрелит. Нет. Нет, не выстрелит. Он не может. Он... он не...

А если может?

Он зарезал Артёма пятнадцатью ударами. Он метает ножи с тридцати метров. Он поставил шесть камер в моей квартире. Он слил видео в чат академии. Он отправил видео матери Марины, и та умерла от инфаркта.

Может.

Голос Влада — далёкий, приглушённый динамиком, доносился из телефона. Она слышала обрывки. Слова. Не все — только те, которые мозг выхватывал из потока, как утопающий хватает воздух.

«...пропала...»

«...подруга ищет...»

«...больше недели...»

Влад. Влад ищет меня. Влад — добрый, большой, с глазами щенка и кулаками боксёра-тяжеловеса — ищет меня. Прямо сейчас. Звонит людям. Спрашивает. Волнуется. А я стою в тридцати сантиметрах от дула пистолета и не могу открыть рот.

— Правда? — Стас лениво растягивал слова. Синие глаза — на Лизе. Пистолет в руке. Телефон у уха. — Лиза пропала? Жопа какая-то, правда.

Пауза.

— Нет, не видел, — голос ровный, безмятежный. — Она ясно дала понять, что сосать из меня деньги ей больше не интересно.

Лиза сжала кулаки.

Так, что ногти впились в ладони. Восемь маленьких полумесяцев — красные, глубокие — на белой коже. Злость — горячая, тяжёлая, удушающая, залила грудь, горло, глаза. Из глаз — слёзы. Не от страха. От бессилия. От ненависти. От того, что Влад — там, за динамиком, за стенами, — и она не может до него дотянуться. Не может сказать: «Я здесь. Я жива. Он запер меня. Помоги».

Сосать деньги. Он сказал «сосать деньги». При Владе. Сказал так, чтобы Влад подумал, что я — шлюха. Что я бросила его. Что я — мусор. Что искать не стоит

.

Слёзы текли. Молча. По щекам. По подбородку. Капали на футболку.

Стас сбросил вызов.

Медленно опустил телефон. Медленно опустил пистолет. Засунул обратно — за пояс, под толстовку. Посмотрел на неё. И подошёл.

Близко. Вплотную. Его грудь в сантиметре от её лица. Его руки — большие, тёплые, с татуировками, поднялись к её лицу. Пальцы — легли на скулы. Ладони — обхватили щёки. Он наклонился. И начал целовать её слёзы. Медленно. Мягко. Губами по мокрой коже. По левой щеке — от скулы к носу. По правой — от виска к подбородку. Слизывая соль. Впитывая боль. Как волк, зализывающий рану, которую он сам нанёс.

— Солёные, — он прошептал. Голос — низкий, тихий, хриплый. Губы — на её щеке. Дыхание горячее, ровное.

Лиза стояла. Не отстранялась. Не отталкивала. Не обнимала. Стояла — как столб. Как человек, у которого отключили двигатель. Руки — вдоль тела. Глаза — открытые. Мокрые. Пустые.

— Мне страшно, — она прошептала. Так тихо, что слова почти не были словами — просто движение губ. Просто выдох.

Его руки — на её щеках. Его лоб — прижался к её лбу. Синие глаза в полусантиметре. Огромные. Яркие. Как два осколка неба в тёмной комнате.

— Не бойся, — он прошептал. — Я рядом.

Лиза закрыла глаза. Слеза — последняя, тяжёлая — скатилась по щеке и упала на его большой палец.

— От этого и страшно, — она ответила.

Весь день Стас крутился около Лизы.Снова. Как прищепка.

Он ел рядом. Сидел напротив. Жевал бутерброд с сыром и смотрел на неё — не отрываясь, не моргая, с тем тихим, звериным, собственническим вниманием, от которого кожа покрывалась мурашками.

Он смотрел телевизор — лёжа на диване, положив голову ей на колени. Лиза сидела прямо, напряжённо, как струна — и чувствовала его затылок на своих бёдрах. Тёплый. Тяжёлый. Живой. Его волосы — тёмные, мягкие, щекотали кожу через ткань штанов. На экране шло что-то — новости, реклама, человек в костюме говорил о погоде, Лиза не видела. Не слышала. Она видела только его макушку. И пистолет на подоконнике.

Чёрный. Матовый. Тяжёлый. Лежал на подоконнике рядом с пепельницей и пачкой сигарет. Просто лежал. Как пульт. Как предмет быта.

Пистолет. Он оставил пистолет на окне. Просто так. Как оставляют ключи или кошелёк. Потому что для него это — ключи. Инструмент. Продолжение руки. Как кисть для художника.

Он целовал её руки. Брал её ладони, подносил к губам. Целовал костяшки. Целовал пальцы. Целовал запястье — там, где пульс. И улыбался. С ямочкой. С синими глазами. С тем выражением лица, которое бывает у людей, которые абсолютно, непоколебимо, клинически уверены в том, что всё — правильно. Что мир — на своём месте.

Что всё — хорошо.

А Лиза — косилась на пистолет. Украдкой. Быстрым движением глаз — от экрана телевизора к подоконнику. Секунда. Меньше секунды. И обратно.

Нет. Нет, Лиза. Не пистолет. Пистолет — не выход. Ты не умеешь стрелять. Ты не знаешь, заряжен ли он. Ты не знаешь, снят ли предохранитель. А он — он метает ножи с тридцати метров. Он перехватит. И тогда...

Но телефон.

Его телефон.

Стас лежал на её коленях. Смотрел в телевизор.

И тогда пришло сообщение.

Телефон завибрировал. Тихо. Коротко. Стас поднял экран к лицу. Лицо — в полуметре от экрана. Face ID мигнул — красным. Не сработал. Угол был неправильный — телефон не смог считать его лицо в горизонтальном положении.

Стас чертыхнулся. Тихо. Себе под нос. И быстро — автоматически, не задумываясь, ввёл пароль.

Пальцы по экрану. Четыре цифры. Быстро. Привычно.

Лиза смотрела.

Не на экран. На его пальцы. На движение пальцев по экрану. На точки, которые появлялись одна за другой.

1. 2. 5. 2.

Цифры отпечатались в памяти. Мгновенно. Как клеймо. Раскалённым железом — прямо в кору мозга.

1252.

Один-два-пять-два.

Его пароль. Четыре цифры. Четыре цифры между мной и миром. Четыре цифры между мной и Владом. Четыре цифры между мной и свободой.

Она не шевельнулась. Не дрогнула. Не участила дыхание. Продолжила сидеть с его головой на коленях — и смотреть в телевизор. На экране ведущий — седой мужчина в очках, рассказывал о курсе доллара. Она не слышала ни слова.

1252. 1252. 1252. 1252. Не забыть. Не перепутать. Не спутать с датой. Не спутать с номером квартиры. 1252. Один. Два. Пять. Два.

Что это? Дата? Двенадцатое мая? Второе декабря? Или просто набор цифр? Неважно. Неважно, что это. Важно — что это ключ.

Весь оставшийся вечер Лиза не думала больше ни о чём другом.

Она готовила ужин — макароны с сыром, помешивала лопаткой, — и думала: 1252. Она мыла тарелки — и думала: 1252. Она курила у окна — и думала: 1252. Она чистила зубы в ванной — и думала: 1252. Она смотрела на своё отражение в зеркале: бледное, с синяками под глазами — и думала: 1252.

Четыре цифры. Четыре удара сердца.

Вечер. Ночь. Квартира — тёмная, тихая. Фонарь за окном бросал жёлтое пятно на потолок. Ветка — стучала по стеклу. Тук. Тук. Тук.

Они легли.

Точнее, Стас залез к ней в кровать. Просто — пришёл. Откинул одеяло. Лёг. Рядом. На правую сторону. Как человек, который ложится в свою кровать. В своей квартире. Рядом со своей женщиной.

— Иди к себе, — Лиза сказала. Тихо. Без убеждённости.

Он не ответил.

— Стас. Иди. К себе.

Молчание. Тёплое. Тяжёлое. Он лежал — на спине, руки под головой и смотрел в потолок. Не приставал. Не трогал. Не говорил. Просто — лежал. Как стена. Как зверь, который лёг у входа в нору и никуда не уйдёт.

— Ладно, — Лиза прошептала. И повернулась к нему спиной.

Лежала.

Слушала.

Его дыхание.

Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.

Медленное. Ровное. Глубокое.

Рядом — его тело. Горячее. Большое. Она чувствовала тепло, через простыню, через воздух, как от печки. Его запах — табак, ваниль, специи, что-то ещё, его, только его, — заполнял темноту.

Ты должна подождать. Подождать, пока он уснёт. По-настоящему. Глубоко. Так, чтобы дыхание стало ровным. Так, чтобы тело расслабилось.

Телефон. Под подушкой.

1252.

Она лежала. И ждала. И считала минуты.

Его дыхание менялось. Постепенно. Незаметно. Как сумерки переходят в ночь. Сначала ровное, сознательное, контролируемое. Потом глубже. Тяжелее. С тем лёгким присвистом на выдохе, который бывает у людей, провалившихся в настоящий, глубокий сон.

Она ждала. Ещё. Десять минут. Пятнадцать. Двадцать.

Сейчас.

Лиза медленно повернулась.

На правый бок. К нему лицом. Осторожно, как сапёр перерезает провод. Каждое движение выверенное, плавное, беззвучное. Матрас новый, жёсткий — едва скрипнул. Она замерла. Секунда. Две. Его дыхание не изменилось. Ровное. Глубокое. С присвистом.

Она видела его лицо.

В полутьме. В жёлтом свете фонаря, просачивающемся сквозь шторы. Расслабленное. Мягкое. Без маски. Без ямочки. Без синего огня в глазах. Просто лицо. Молодое. Красивое. С гематомой на виске и тёмной прядью на лбу. Лицо мальчика, который убивает людей ножом-бабочкой и готовит блинчики на завтрак.

Он спит. Он действительно спит.

Действуй.

Её рука — скользнула к его подушке. Медленно. По простыне. Пальцы дрожали. Мелко, неконтролируемо, как у человека, у которого температура под сорок. Сердце — стучало так громко, что ей казалось: он слышит. Он должен слышать. Каждый удар — как барабан в пустой комнате.

Тише. Тише. Тише.

Её пальцы коснулись края его подушки. Тёплая. Мягкая. Под ней — телефон. Она чувствовала его — твёрдый, прямоугольный, через ткань наволочки. Нашла край. Подцепила пальцами. Потянула.

Стас перевернулся.

Лиза замерла. Всем телом. Как животное в капкане. Дыхание остановилось. Пальцы на краю подушки — окаменели. Сердце — пропустило удар. Два. Три.

Он повернулся на бок. К ней спиной. Глухо вздохнул. Одеяло сместилось. Подушка сдвинулась.

И телефон — оказался наполовину открыт.

Угол корпуса — чёрный, стеклянный, торчал из-под подушки. Как язык змеи.

Лиза ждала. Пять секунд. Десять. Пятнадцать. Его дыхание — вернулось. Ровное. Глубокое. С присвистом.

Она вытащила телефон.

Одним движением. Плавным. Точным. Телефон — тёплый от его тела, лёг в её ладонь.

Есть.

Она медленно, бесконечно медленно, встала с кровати.

Одна нога на пол. Ламинат холодный. Вторая. Выпрямилась. Стояла — босая, с его телефоном в руке и смотрела на него. На его спину. На его плечи под одеялом. На тёмную макушку на белой подушке.

Не оборачивайся. Не просыпайся. Пожалуйста. Пожалуйста.

Она пошла.

К ванной.

Босые ноги — по ламинату. Каждый шаг, как шаг по минному полю. Доска — скрипнула. Она замерла. Секунда. Из спальни — тишина. Дыхание. Ровное. Пошла дальше.

Коридор. Тёмный. Узкий. Свет фонаря, через стекло — рисовал на стене жёлтые полосы.

Ванная.

Она зашла. Закрыла дверь. Не до конца — оставила щёлочку. Чтобы слышать. Чтобы если он проснётся — услышать шаги. Успеть. Спрятать. Соврать: «Мне стало плохо, пошла выпить воды».

Она включила экран.

Яркий свет — ударил по глазам. Она сощурилась. Экран — блокировка. Цифровая клавиатура. Четыре точки.

1. 2. 5. 2.

Палец — дрожащий, коснулся экрана. Один. Два. Пять. Два.

Экран — открылся.

Есть. Есть. Отлично.

Рабочий стол. Иконки. Обои — чёрные, минималистичные. Без фотографии. Просто — чернота.

Она нашла иконку телефона. Нажала. Журнал вызовов. Входящие. Исходящие. Пропущенные. Последний вызов. Входящий. «Власов».

Она нажала.

Гудки.

Один гудок. Два. Три.

Лиза прижала телефон к уху. Сердце, стучало так, что вибрация проходила, через рёбра, через ключицу, — и отдавалась в черепе. Она стояла в ванной. На холодном кафеле. Перед зеркалом.

В зеркале — она. Бледная. Волосы — спутанные, светлые. Глаза — серые. Большие. Испуганные.

Четвёртый гудок.

Щелчок.

— Чего тебе, сопля? — голос Влада. Хриплый. Сонный. Недовольный. Голос человека, которого разбудили посреди ночи и который думает, что звонит Стас.

Лиза открыла рот.

И на секунду — не смогла говорить. Горло сжалось. Связки — не слушались. Из глаз — слёзы. Мгновенные. Горячие. Непрошеные.

— Влад, — она прошептала. Сдавленно. Хрипло. — Это я, Лиза.

Пауза. Короткая. Тяжёлая.

— Лиза?! — его голос мгновенно из сонного стал острым. — Где ты?! Ты в порядке?!

— Влад, Стас не выпускает меня из квартиры, — слова хлынули. Как вода из прорванной трубы. Быстро. Горячо. Сбивчиво. — Влад, он запер меня, он...

— Что?! Где вы?!

— Я не знаю точно, в центр...

Она не договорила.

Потому что увидела.

В зеркале.

За своим плечом. В дверном проёме. В щёлочке, которую она оставила открытой, чтобы слышать.

Стас.

Стоял. В дверях. Прислонившись плечом к косяку. Руки — вдоль тела. Босой. В боксёрах и с голым торсом. Волосы — взлохмаченные после сна. Глаза — открытые. Синие. Яркие.

И его лицо.

Не ярость. Не ямочка.

Обида.

Детская. Глубокая. Настоящая обида человека, которого предали.

И злость.

Холодная. Тяжёлая. Не та злость, которая кричит и бьёт кулаком по стене. Та, которая молчит. Которая сжимает челюсть и сужает зрачки. Которая считает. Взвешивает. Решает.

Телефон выпал из руки Лизы. Непроизвольно. Пальцы разжались. Как у человека, которого ударили током. Телефон упал на кафель. Глухой удар. Экран вспыхнул. Из динамика — далёкий, крошечный голос Влада:

— Лиза?! Лиза, ты там?! Алло!

Телефон лежал на полу. Экраном вверх. Голос Влада из динамика, звучал как голос человека, кричащего из колодца. Далёкий. Тонкий. Бессильный.

Лиза медленно повернулась.

Лицом к Стасу. Спиной к раковине. Отступила. На полшага. Бедро — упёрлось в холодный фаянс.

Он стоял. В дверях. Неподвижно. Как тень. Как фреска на стене. Синие глаза — на ней. Не моргая.

— И что это ты тут делаешь, змейка моя? — его голос притворно нежный. Мягкий. С ленцой. Как отец, который застал ребёнка за банкой с вареньем.

Только глаза — не нежные. Глаза — две синие точки абсолютного нуля. Минус двести семьдесят три. Космический холод.

Лиза смотрела на него.

Снизу вверх. Серые глаза — в синие. Тело не слушалось. Ноги ватные. Руки — лёд. Дыхание остановилось. Сердце — стучало так, что она была уверена: он слышит. Каждый удар. Каждый удар.

Он стоит. Он стоит в дверях. Он не спал. Он слышал. Он слышал, как я вытаскивала телефон. Как вставала. Как шла. Как набирала номер. Он слышал каждое моё слово. «Стас не выпускает меня из квартиры».

Его лицо в полутьме ванной. Свет от экрана телефона на полу — снизу, бросал на его черты резкие тени. Скулы — острые. Подбородок — тяжёлый. Глаза в тени бровей — горели. Как два фонаря на дне колодца.

Он не двигался. Не подходил. Не кричал. Не бил кулаком. Не доставал пистолет.

Просто — стоял. И смотрел.

Пристально.

И разочарованно.

С телефона на полу — голос Влада. Всё тише. Всё дальше.

— Лиза? Алло? Лиза...

Гудки.

Влад сбросил.

Тишина.

Стас стоял в дверях ванной, Лиза стояла у раковины, и между ними — полтора метра холодного кафеля, разбитый телефон и тишина, которая была громче любого крика.

 

 

Глава 22. Пять метров

 

Стас долго смотрел на Лизу.

Долго. Слишком долго. Так долго, что тишина между ними стала физической — плотной, тяжёлой, давящей на барабанные перепонки, как вода на глубине. Синие глаза: две точки абсолютного нуля — не моргали. Не двигались. Смотрели — на неё. На её лицо. На её открытый рот. На её руки, вцепившиеся в край раковины за спиной. На телефон, лежащий на полу между ними, — с погасшим экраном, с тишиной сброшенного вызова, с призраком голоса Влада, который ещё звенел в воздухе.

— Ты позвонила, — голос Стаса был тихий. Как шуршание песка в песочных часах. — Ему.

Пауза.

— Я долго думал, что же ты сделаешь дальше, — он продолжил. Ровно. Медленно. Каждое слово — как гвоздь, вбитый в крышку гроба. — Но ты позвонила. Ему.

Лиза стояла, вжавшись спиной в раковину. Фаянс — холодный, гладкий, впивался в поясницу через ткань футболки.

Он отвернулся.

Вышел из дверного проёма. Босые ноги — по ламинату. Тихо. Мягко. Три шага. Четыре.

А потом — грохот.

Такой, от которого стены вздрагивают. Тяжёлый, деревянный, с треском и звоном — грохот вещи, которая стояла на своём месте всю свою жизнь и которую только что швырнули на пол.

Лиза выбежала из ванной.

В коридоре — Стас. Стоял. Тяжело дышал. Рядом перевёрнутая тумба. На боку. Ящик выехал, содержимое: ключи, зарядка, какие-то бумаги — рассыпалось по полу. Его кулаки сжаты. Грудь ходуном. Вены на шее — вздулись. Глаза синие, яркие — смотрели на неё. С тем выражением, которое бывает не у людей, которые злятся, а у людей, которым больно. Которым так больно, что злость — единственный анестетик, который ещё работает.

— Ты позвонила, — он повторил. Глухо. Хрипло. — Ему.

— Стас, я...

— Заткнись.

Он рявкнул.

Как зверь, которого ткнули раскалённым прутом в открытую рану. Звук короткий, хлёсткий, физически болезненный — ударил по стенам, по потолку, по Лизе. Она вздрогнула. Всем телом. Отшатнулась. Спина — в стену.

— Из всех, — он процедил сквозь зубы, — ты позвонила ему.

Шаги. Тяжёлые. Быстрые. Мимо неё. В гостиную. Лиза побежала за ним. Инстинктивно. Не потому, что хотела, — потому что не могла не бежать.

И остановилась в дверях.

Стас крушил гостиную.

Яростно. С той энергией, которая бывает не у людей, которые выпускают пар, а у людей, которые разрушают мир, потому что мир разрушил их.

Он широко шагнул к телевизору. Нога — босая, с длинными пальцами и татуировкой на щиколотке, ударила в экран. Не пнула — вбила. С разворота. С бедра. Экран — огромный, плоский, чёрный, треснул по диагонали. Тумба качнулась. Телевизор — поехал. Медленно. С тяжёлым, тошнотворным скрипом и рухнул. Грохот. Экран — лопнул на полу. Осколки пластика — разлетелись по ламинату. Из корпуса — тонкий дымок. Запах горелой электроники.

Шаги. Шаги. Шаги.

К книжной полке. Правая рука прошлась по полке наотмашь. Книги — полетели. Веером. В воздух. Страницы — раскрылись на лету, как крылья подстреленных птиц. Одна — в потёртом переплёте, ударилась в зеркало на стене.

Взрыв.

Зеркало большое, прямоугольное, в простой раме — лопнуло. С хрустальным, тонким, пронзительным звоном, от которого зубы свело. Осколки — серебристые, острые, — посыпались на пол. На книги. На ламинат. На осколки телевизора.

Лиза зажала рот руками.

Прижала ладони к губам — так сильно, что зубы впились в кожу. И осела по стене. Медленно. Спиной — по обоям. Вниз. Колени подогнулись. Задница — на холодный ламинат. Слёзы — полились.

Не те слёзы, которые текут. Те, которые хлынули. Разом. Горячие. Солёные. Непрошеные. Из глаз, из носа, из горла — с хриплым, сдавленным, животным всхлипом, от которого рёбра судорожно сжались.

Стас схватил стоячую книжную полку. Обеими руками. За верхний край. И опрокинул. Одним рывком. Полка — деревянная, тяжёлая, набитая книгами и безделушками, завалилась вперёд. С глухим, тяжёлым, окончательным ударом. Пол задрожал. Книги — рассыпались. Пыль — взметнулась.

— Что тебе не хватает? — он схватил журнальный столик.

Стеклянный. Лёгкий. Поднял над головой обеими руками, как штангист поднимает снаряд и швырнул. Через всю комнату. Столик пролетел три метра, ударился о стену, стеклянная столешница разлетелась в пыль. Металлические ножки — покатились по полу с дребезжащим, визгливым звуком.

— Почему ты просто не можешь быть со мной?! — он кричал. Голос срывался на верхах, как струна, натянутая до предела. Жилы на шее — как канаты. Лицо — красное, перекошенное, было лицом человека, у которого вскрыли грудную клетку и показали ему его собственное сердце.

— Стас, прекрати, пожалуйста, — Лиза обхватила себя руками. Маленькая. Скрюченная. На полу. В углу. В его футболке. — Мне страшно.

Он подлетел к ней.

Два шага. Нависая. Огромный.

— Да, Лиза, — он наклонился. Его лицо в тридцати сантиметрах от её. Синие глаза — с расширенными зрачками. — Сейчас я хочу, чтобы тебе было страшно. Сейчас я хочу, чтобы ты рыдала.

Он выпрямился. Сделал шаг назад. Шаг вперёд. Как зверь в клетке. Руки в волосы. Обеими ладонями — по макушке. Потянул. Сильно.

— С самой первой встречи, — голос трескался, — я думал, мы созданы друг для друга. А ты? Что ты?

Он повернулся к ней. Резко. Пальцем в её лицо.

— Ты целуешь и толкаешь. Приходишь и следом убегаешь. Так что тебе, блять, надо?!

— Стас, прекрати, — она рыдала. Голос мокрый, хриплый, разбитый. Слёзы — по щекам, по подбородку, капали на «RED FLAG».

— Я хочу, чтобы ты рыдала, — он говорил уже тише. Глуше. С тем тембром, который бывает не у людей, которые кричат, а у людей, которые устали кричать и перешли на тот регистр, где слова весят в десять раз больше. — Чтобы тряслась. Как же я хочу.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он подошёл к подоконнику.

Пистолет.

Чёрный. Матовый. Глок. Лежал там, где лежал весь день, — рядом с пепельницей и пачкой сигарет. Как предмет быта.

— Но я не понимаю сейчас, — он взял пистолет. Медленно. Правой рукой. Обхватил рукоять. Палец на скобе. Не на курке. Пока не на курке. — Чего я хочу больше.

Он повернулся к ней.

Дуло — направлено на Лизу.

— Обнять тебя, успокоить, — он сделал шаг к ней, — или убить.

Мир сузился. До чёрного круга на конце ствола. До маленькой, идеальной, абсолютной точки, в которой сходились все линии её жизни. Зрачок смерти. Знакомый. Она уже видела его сегодня. На кухне. Когда он приставил его к её лбу, чтобы она не кричала.

Но тогда — это была угроза. Инструмент. Средство.

Сейчас — в его глазах, она не была уверена.

Он не блефует. Не сейчас. Сейчас он не знает сам. Сейчас в нём — всё одновременно. Любовь, ненависть, боль, ревность, обида, ярость — всё перемешалось в один кипящий, ядовитый ком, и он сам не знает, что из этого кома выплеснется первым. Объятие или пуля.

Лиза зарыдала сильнее.

Безобразно. Громко. С тем воем, который идёт не из горла, а из живота. Из рёбер. Из того места, которое наполнено всем, что она никогда не говорила вслух и никогда не скажет. Слёзы. Сопли. Слюна. Всё — по лицу. Всё — на его футболку.

— Знаешь, почему я тогда заплатил, чтобы ты была только моей? — дуло направлено на неё. Неподвижное. Ровное. Как стрелка компаса, всегда указывающая на север. А его север — она. — Я не хотел, чтобы ты топила себя в этом болоте, в которое притащила тебя твоя любимая подружка. Это дно, и ты бы не вышла из него.

Пауза. Он облизнул губы. Сухие. Потрескавшиеся.

— Я видел таких. Сначала члены. Потом игла под вену и кладбище. Оно всегда кончается кладбищем.

Он тяжело вздохнул. Грудь — поднялась и опустилась. Как кузнечные мехи.

— А ты отправила деньги назад. Предпочла члены вместо протянутой руки.

— Я... я не понимаю тебя, — Лиза плакала. Голос разбитый, мокрый, еле слышный. Как радио с помехами.

— Потому что ты тупая эгоистичная сука, Анаконда, — его голос слегка осип от крика. Хриплый. Тёмный. С тем надрывом, который бывает у людей, которые не привыкли говорить правду и которым правда рвёт связки. — Ты не жуёшь. Ты просто проглотила меня целиком.

Он сел перед ней.

На корточки. Пистолет в правой руке. Дуло — вниз. К полу. Его лицо на уровне её лица. Синие глаза — в серые. Близко. Слишком близко. Она видела каждую ресницу. Каждый красный сосудик на белках.

— Как же я жалею, что встретил тебя, — он прошептал.

Нож. Прямо в сердце. Без замаха. Без предупреждения. Просто — «как же я жалею». И всё. И мир — пополам.

— Потому что уже не могу отказаться от тебя, — он продолжил. Ровно. Устало. С тем выражением лица, которое бывает у людей, которые капитулировали. Не перед врагом. Перед собой. — Какой бы огромной ошибкой ты ни была.

Лиза ревела.

Я тупая эгоистичная сука. Я глотаю целиком. Он ненавидит меня, но не может отказаться. А я? Что я? Я сижу на полу, в осколках его мира, и реву, потому что он сказал мне правду. Потому что правда — это то, что я сделала с ним. Не он со мной. Не камеры. Не видео. Не Марина. Это — он сидит передо мной, с пистолетом в руке, и говорит, что не может отказаться от меня. И это — самое страшное, что я слышала в своей жизни.

Он встал.

Медленно. Как старик. Как человек, у которого кости весят в три раза больше обычного.

— Иди спать, — он кивнул дулом пистолета в сторону спальни. Коротко. Устало. Как командир, который отдал последний приказ и больше не имеет сил командовать.

Лиза встала.

Медленно. На негнущихся ногах. Колени дрожали. Ступни босые, шлёпали по ламинату. Она прошла мимо него. Мимо осколков зеркала. Мимо перевёрнутой полки. Мимо телевизора с разбитым экраном. Через поле разрушения, которое час назад было гостиной.

Легла в кровать.

Не легла — упала. Как тело. Как предмет. Лицом в подушку. Руками обхватила одеяло. Натянула на голову. По самую макушку. Закрылась. Спряталась.

Под одеялом темно. Тепло. Её дыхание: горячее, мокрое — возвращалось к ней от ткани. Слёзы текли. В подушку. В ткань. Молча. Без звука. Только плечи — мелко, судорожно тряслись.

Мне страшно. Мне так страшно, что зубы стучат. Не от холода. От ужаса. Потому что он стоит там. С пистолетом. В разгромленной квартире. И я не знаю — ляжет ли он спать. Или приставит дуло к моему затылку через одеяло.

Она не знала, сколько прошло времени.

Минуты. Часы. Вечность.

Но слышала.

Слышала, как он сел. Тяжело. С глухим выдохом. На пол. Рядом с кроватью? В гостиной? Она не знала. Но слышала — скрип ламината под его весом. Шуршание. Выдох.

Потом тишина. Долгая. Тяжёлая.

Грохот.

Короткий. Резкий. Металлический. Пистолет. Стас швырнул его в стену. Лиза вздрогнула под одеялом. Тело напряглось. Кулаки сжались. Глаза — широко открылись в темноте под тканью.

Он бросил пистолет. Не выстрелил — бросил. Значит — не сегодня. Не сейчас.

Потом — щелчок зажигалки. Тихий треск табака. Запах: ментол, дым, горечь — потянулся по квартире.

Он курил.

Молча.

И она чувствовала — даже через одеяло, даже с закрытыми глазами, даже в темноте — его взгляд. На ней. На одеяле. На её силуэте под тканью. Тяжёлый. Неотрывный. Как взгляд человека, который смотрит на единственную вещь, которая у него осталась, и не знает — держать её крепче или разжать пальцы.

Он сидит. На полу. В темноте. В разгромленной квартире. Среди осколков. С сигаретой. И смотрит на меня. И так будет до утра. Потому что он не умеет по-другому. Потому что его любовь — это клетка. Его забота — это камеры. Его нежность — это пистолет у моего лба. И он искренне не понимает, почему я плачу.

 

Она не уснула.

Ни на секунду. Ни на миг. Лежала — под одеялом, в позе эмбриона, с мокрым лицом и сухими, горящими глазами, — и слушала его дыхание. Его молчание. Его присутствие.

Резкие стуки в дверь.

Громкие. Тяжёлые. Не стуки — удары. Кулаком. По металлу. От которых дверь подрагивала в коробке.

Голоса. Два. Лиза — узнала оба. Мгновенно. Как человек узнаёт звук сирены.

— Стас, открывай давай! — голос Влада. Злой. Низкий. Тяжёлый. Голос человека, который не просит — требует.

— Ебаный в рот, Прищепка, — голос Данила. С той интонацией, с которой старший брат говорит младшему, когда тот в очередной раз вляпался в дерьмо. Усталая. Раздражённая. С примесью чего-то, что при большом желании можно было бы принять за заботу. — Ты совсем уже аря-урю?

Лиза откинула одеяло.

Сердце подскочило. Адреналин — прошиб тело, как ток. Она села. На кровати. Волосы — растрепанные, спутанные. Глаза — красные, опухшие. Лицо распухшее от слёз.

Стас сидел на полу. В гостиной. Спиной к стене. Ноги вытянуты. Руки на коленях. Окурки — три, четыре, валялись рядом, прямо на ламинате, даже без пепельницы. Его глаза — синие, ясные, нечеловечески яркие даже в полутьме — смотрели на неё.

Он встал.

— Катитесь отсюда, — он сказал. Через дверь. Ровно. Без крика. С глухой, тяжёлой усталостью человека, у которого кончились все эмоции, кроме одной — упрямства.

— Стас, — голос Данила за дверью. Чуть серьёзнее. Без иронии. С тем тоном, который у Данила Ковалёва означал: «Следующая фраза будет последней перед тем, как я перестану разговаривать и начну действовать». — Открывай давай. Это моя квартира, и у меня тоже есть от неё ключ. Будет логичнее, если ты откроешь её сам.

Пауза.

Стас стоял. Секунду. Две. Смотрел на дверь. Потом — на Лизу. На кровать. На одеяло, отброшенное в сторону. На её лицо.

Шаги. К двери.

Писк электронного ключа. Дверь — открылась.

Лиза вскочила с кровати и выбежала.

Влад и Данил вошли.

Влад — первый. Огромный. Широкоплечий. В чёрной куртке, расстёгнутой, с мокрыми плечами — на улице шёл дождь.

Данил — за ним. В чёрном худи с капюшоном, джинсы, кроссовки. Тёмные глаза: быстрые, цепкие, — мгновенно обежали квартиру.

И Данил присвистнул.

Длинно. Тихо. С тем выражением лица, которое у него означало «ну какой еблан» — без слов. Просто — свист и чуть приподнятая бровь. Он стоял на пороге гостиной и смотрел. На перевёрнутую полку. На телевизор с разбитым экраном. На осколки зеркала. На книги на полу. На окурки. На вмятину в стене — там, куда попал пистолет.

Влад смотрел на Лизу.

На её заплаканное лицо. На опухшие глаза. На его футболку. На белые буквы «RED FLAG» — потемневшие от слёз. На пистолет: чёрный, матовый Глок, — валяющийся на полу у стены, с царапиной на корпусе от удара.

И в следующий момент Влад ударил Стаса кулаком в челюсть.

Стас дернулся. Сплюнул кровь.

— Ты совсем больной, блять?! — Влад прорычал. Голос — как гравий в мясорубке. — Ты что с ней тут делал?!

Стас молчал.

Синие глаза — смотрели не на Влада. На Лизу. Только на неё. С тем выражением, которое бывает у людей, которых вытаскивают из горящего дома, а они смотрят назад — на огонь, потому что в огне осталось то, ради чего стоило гореть.

— Ничего из того, чего бы она не хотела, — Стас хмыкнул. Тихо. Безжизненно. Без ямочки. Без иронии. Просто — факт.

— Лиза, — Влад повернул голову. Его глаза, были глазами человека, готового убить, но сначала спрашивающего разрешения. — Он обижал тебя? Он делал что-то против твоей воли?

Лиза стояла в дверях спальни. Босая. Маленькая. Мокрая от слёз.

— Тихо, Влад, — Данил подошёл. Спокойно. Положил руку на плечо Влада. С той уверенностью человека, который знает, что его прикосновение весит больше, чем чужой крик. — Он еблан, а не насильник.

Данил посмотрел на Лизу. Прямо. Тёмные глаза — спокойные, цепкие, — сканировали её лицо, её тело, её руки. Искали. Синяки. Следы. Отметины.

— Ведь так, Лиза?

Лиза закивала.

Быстро. Часто. Как ребёнок, который боится, что если не согласится быстро — спросят ещё раз.

— Он не обижал, нет, — она заикалась. Голос мокрый, прерывистый, с икотой, — продирался сквозь горло как через наждачку. — Он запер и не выпускал. Ничего такого не было.

Ничего такого. Кроме пистолета в лицо. Кроме того, что он разгромил квартиру. Кроме того, что я пролежала пол ночи под одеялом, не зная, выстрелит он или нет. Но — «ничего такого». Потому что... потому что...

Потому что я не хочу, чтобы Влад его убил. Вот почему.

— Оденься и идём, — Влад сказал. Коротко. Жёстко. Как человек, который принял решение и больше не обсуждает.

Лиза побежала.

В спальню. Натянула штаны — его, серые, с подвёрнутыми штанинами. Кофту — первую попавшуюся, с вешалки. Ноги — в кеды у двери.

Остальные вещи? Чёрт с ними.

Она сняла кольцо.

Сапфир — синий, как его глаза, — блеснул в свете фонаря за окном. Положила его на уцелевший комод.

— Идём, — Влад открыл перед ней дверь. — Остальные вещи Данил привезёт тебе позже.

Лиза направилась к выходу.

Три шага. Два. Один.

Рука.

Стас схватил её за руку.

За запястье. Его пальцы — длинные, горячие, с татуировками на костяшках — обхватили её запястье. Как рука утопающего, которая хватает доску в шторм.

— Не уходи.

Два слова.

Тихие. Хриплые. Надломленные.

Он смотрел на неё. Синие глаза — снизу вверх. Он стоял — но казалось, что он на коленях. Что-то в его позе, в наклоне головы, в том, как его пальцы держали её запястье, — говорило: «Я стою. Но внутри — я на коленях. И ты это знаешь. И я это знаю. И мне всё равно».

— Не уходи. Не так, Лиза.

«Не так». Он говорит «не так». Потому что он знает, что я уйду. Он знает, что это — конец. Он знает. Но просит — «не так». Не в крике. Не в осколках. Не через пистолет. Пусть хотя бы — тихо. Пусть хотя бы — с прощанием.

Лиза опустила глаза.

Посмотрела на его руку. На его пальцы на своём запястье. На татуировки. На вену, пульсирующую под его кожей.

И выдернула руку.

Резко. Коротко. Как человек, выдёргивающий ладонь из огня. Потому что ещё секунда — и она бы не смогла. Ещё секунда — и его пальцы на её запястье стали бы якорем, который утащил бы её обратно. На дно. В темноту. В его синие глаза.

Она не обернулась.

Вышла.

За ней Влад.

Дверь закрылась.

Стас стоял в прихожей разгромленной квартиры. С пустыми руками. С пустыми глазами. С запахом ментола и разрушения.

Данил не поехал с ними.

Остался. Посмотрел на брата. Долго. Молча. Потом — вздохнул. Тяжело. И пошёл искать веник.

Влад привёз Лизу домой.

В её квартиру.

Она стояла посреди комнаты.

Смотрела. На свои стены. На свой потолок. На свой диван с продавленными пружинами. На подоконник — пыльный, с засохшим кактусом в горшке.

Своё место. Свои стены. Свой воздух. Без камер. Без электронного замка. Без синих глаз, следящих из каждого угла.

Дома. Я дома. Почему мне не легче?

Влад стоял у двери. Большой. Неловкий. Занимал половину прихожей. Его кулаки — огромные, мозолистые, были сжаты вдоль тела. Но глаза — глаза были глазами щенка, который нашёл хозяина и не знает, что делать дальше.

— Лиза, — он начал. Осторожно. С той интонацией, с которой разговаривают с людьми, у которых только что отобрали оружие. — Тебе нельзя так жить. Ты понимаешь это?

Она кивнула. Молча. Не поворачиваясь.

— Он ненормальный, — Влад продолжил. Тихо. Ровно. Без злости — той злости, которая кипела в нём час назад. Осталась — решимость. Тяжёлая. Спокойная. Решимость человека, который видел, как люди ломают других людей, и знает, что ломать можно и без кулаков. — Ты видела эту квартиру. Пистолет. Разруха. Это не любовь. Это клиника.

Почему тогда мне так больно?

— Я помогу тебе, — Влад сказал. — Я заеду завтра утром. Рано. Часов в восемь. Есть кое-что, что мы можем сделать.

Она повернулась.

Посмотрела на него. Серые глаза — в его тёмные. Большие. Тёплые. Надёжные.

— Спасибо, Влад, — она прошептала. Хрипло.

Он кивнул. Коротко. По-мужски. Развернулся. Открыл дверь.

— Закройся, — он сказал через плечо. — На все замки.

Дверь закрылась. Шаги по лестнице. Тяжёлые. Удаляющиеся.

Лиза закрыла дверь. На замок. На цепочку. Прижалась лбом к холодному дерматину.

И стояла так.

Долго.

Потом прошла в комнату. Легла в кровать. Свою. Старую. С продавленным матрасом и одеялом, которое пахло её стиральным порошком, а не им.

Не уснула.

Лежала. В темноте. С открытыми глазами. И смотрела в потолок. И думала.

Четыре цифры. 1252. Четыре цифры, которые я запомнила, чтобы позвонить Владу. Четыре цифры, которые изменили всё. Если бы я не подсмотрела пароль — я бы лежала сейчас рядом с ним. В его кровати. В его запахе. В его руках. И мне было бы — страшно. И мне было бы — тепло. И мне было бы — невыносимо. Как всегда с ним. Как всегда.

 

Я сделала правильно. Я сделала правильно. Я сделала правильно.

 

Почему мне от этого хочется умереть?

Часы на стене — старые, с оторванной секундной стрелкой, отсчитывали минуты. Тик. Тик. Тик. Фонарь за окном — жёлтый, мутный — рисовал тени на потолке. Вороны за окном, кричали в предрассветной мгле.

Она не уснула до утра.

Звонок в дверь. Восемь ноль-ноль. Как обещал.

Лиза открыла. Влад. Тот же — в чёрной куртке, чисто выбрит, глаза — серьёзные, решительные. В руках — стаканчик кофе и пакет с круассанами из кофейни на углу.

— Поешь и собирайся, — он сказал. Без «доброе утро». Без «как спала». Потому что оба знали ответы.

Она взяла кофе. Горячий. Горький. С молоком. Сделала глоток. Руки — дрожали. Круассан не полезет. Но кофе — кофе нужен.

— Куда мы? — она спросила. Хрипло.

Влад посмотрел на неё. Долго. Внимательно. С тем выражением, которое у него означало: «Я знаю, что тебе это не понравится. Но ты сделаешь это».

— Скоро увидишь.

Они остановились перед зданием.

Здание суда. Серое. Квадратное. С колоннами — грязными, в потёках — и ступенями, стёртыми тысячами ног. Вывеска — бронзовая, потемневшая. Флаг — мокрый, обвисший.

Лиза остановилась.

На ступенях. Как вкопанная. Ноги не шли. Тело не слушалось. Перед глазами — серое здание с колоннами — и паника. Холодная. Сжимающая. От макушки до пальцев ног.

— Зачем это? — она повернулась к Владу. Голос тонкий, испуганный. Глаза — широко раскрытые. — Я не хочу на него заявлять. Влад, пожалуйста, я не хочу заявлять.

— Ты не будешь заявлять о похищении, — Влад сказал. Спокойно. Ровно. С той уверенностью, которая у людей бывает, когда они уже всё продумали и осталось только исполнить. — Успокойся. Я уже всё устроил и договорился. Тебе осталось только подписать.

— Что подписать? — она прошептала.

— Зайдём — увидишь.

Они вошли.

Внутри запах линолеума, хлорки и старого кофе. Коридоры длинные, с жёлтыми стенами и плафонами, которые гудели, как пчёлы. Люди: женщины в блузах, мужчины в мятых костюмах, адвокаты с папками — сновали мимо. Никто не смотрел на Лизу. Никому не было дела.

Влад шёл уверенно. Знал дорогу. Второй этаж. Направо. Третья дверь. Постучал — два коротких удара костяшкой.

— Войдите.

Небольшой кабинет. Стол: тёмный, казённый, с лампой и стопками бумаг. Окно с жёлтыми жалюзи. Портрет президента на стене. Запах — бумага, чернила, кожа старого кресла.

За столом — мужчина.

Лет пятидесяти. Невысокий. Крепкий. С серебристыми висками и загорелым лицом человека, который проводит выходные на рыбалке. Глаза — внимательные, цепкие, с морщинками в уголках. Он был в рубашке — белой, с расстёгнутым верхним пуговицей.

Судья встал.

Протянул руку Владу. Влад пожал. Крепко. Коротко. Они улыбнулись друг другу — не дежурной улыбкой, а улыбкой людей, которые знакомы. Давно. По какому-то делу, о котором Лиза не знала и не хотела знать.

— Алексей Михалыч, — Влад кивнул. — Это Лиза. О ней я говорил.

Судья посмотрел на Лизу. Быстро. Профессионально. Как врач — одним взглядом оценивая состояние. Синяки под глазами. Бледность. Худоба.

— Присаживайтесь, — он указал на стул.

Лиза села. Ноги подрагивали. Руки на коленях.

Судья сел в кресло. Откинулся. Сцепил пальцы на животе. Посмотрел на неё. С тем выражением, которое у судей бывает, когда они слышали тысячи историй и эта — ещё одна, но они всё равно слушают.

— Владислав мне всё рассказал, — он начал. Голос: спокойный, с хрипотцой, с привычной интонацией человека, который каждый день принимает решения, от которых зависят чужие жизни. — Систематическое преследование. Слежка. Ограничение свободы. Угрозы. Понимаю.

Он помолчал. Секунду.

— Улик, скажем прямо, маловато, — он посмотрел на Влада. И подмигнул. Одним глазом. Быстро. Так, что если бы Лиза моргнула — не заметила бы. — Но это не проблема.

Он выдвинул ящик стола. Достал папку. Открыл. Вынул лист. Один. Белый. С печатями, штампами и мелким текстом.

И протянул Лизе.

Она взяла.

Пальцы дрожали. Мелко. Неконтролируемо. Лист в руке подрагивал, как крыло бабочки.

Прочитала.

Медленно. Каждое слово. Каждую букву. Глаза — ползли по строкам. Медленно. Как человек, который разминирует бомбу.

«...запретить гражданину Ковалёву Станиславу Сергеевичу приближаться к гражданке Светловской Елизавете Павловне на расстояние ближе пяти метров...»

«...запрет на осуществление контактов любым способом...»

«...в случае нарушения...»

Пять метров.

Запрет на приближение.

Стаса. Ко мне.

Буквы расплывались. Глаза просто не могли сфокусироваться. Просто...

Как я до этого дошла. Запрет на приближение. Судебный документ. С печатью. С гербом. С подписью судьи, который подмигивает Владу.

Пять метров. Пять метров — это расстояние от моей кровати до двери. Пять метров — это длина коридора в его квартире. Пять метров — это граница. Черта. Стена, которую нельзя перейти.

Пять метров — и он не сможет держать мою руку. Целовать мои костяшки. Класть голову мне на колени перед телевизором.

Лиза. Ты действительно этого хочешь?

Она подняла глаза.

Судья сидел в кресле. Спокойный. Терпеливый. Ждал. Влад стоял у стены. Руки скрещены на груди. Лицо — каменное.

Ручка лежала на столе. Синяя. Обычная. Шариковая.

Я боюсь.

Я не знаю.

Я боюсь, что подпишу и задохнусь. Что без него, воздух кончится. Что тишина сожрёт меня. Что я лягу на свой продавленный диван и буду смотреть в потолок и ждать стуков в дверь, которых не будет.

Но я боюсь и того, что не подпишу. Что вернусь. Что он снова закроет дверь. Что пистолет в следующий раз — уже не полетит в стену.

Мне страшно подписывать.

Мне страшнее — не подписывать.

Лиза взяла ручку.

Пальцы дрожали. Сильно. Ручка в руке — прыгала, как живая. Она прижала кончик к бумаге. Маленький прямоугольник. Пустой. Ждущий.

Пять метров.

Его синие глаза. Его ямочка. Его руки на моих щеках, когда он целовал мои слёзы. Его голос: «Не бойся. Я рядом». Его голос: «Не уходи».

Его камеры в ванной. Его пистолет у моего лба. Его голос: «Тупая эгоистичная сука». Его голос: «Какой бы огромной ошибкой ты ни была».

Она подписала.

Быстро. Резко. Как человек, отрезающий руку, чтобы не умереть от гангрены. Подпись — кривая, дрожащая, с рваным хвостиком на конце — легла на бумагу.

Вот и всё.

Вот и всё.

Судья взял лист. Посмотрел на подпись. Кивнул. Поставил свою — размашистую, уверенную. Шлёпнул печать.

— Копия будет готова через час, — он сказал. Деловито. Как человек, который закрыл файл и перешёл к следующему. — Второй экземпляр направим ответчику.

Лиза встала.

Ноги ватные. Голова пустая. Как воздушный шарик, из которого выпустили воздух. Тело невесомое. Мысли — нет. Ни одной. Просто — белый шум.

Влад положил руку ей на плечо. Тяжёлую. Тёплую. Надёжную.

— Молодец, — он сказал. Тихо. Просто.

Они вышли из суда.

Лиза стояла. На верхней ступени. Смотрела вниз. На парковку. На машины. На людей. На мир, который не изменился. Который не заметил, что она только что подписала документ, отрезавший от неё человека, который стал её болезнью.

Пять метров.

Пять метров — между мной и Стасом Ковалёвым.

Пять метров — между мной и безумием.

Пять метров — между мной и... и чем? Свободой? Пустотой? Тишиной?

Я подписала. И я не могу понять — правильно ли я поступила.

Влад стоял рядом. Молча. Не торопил. Не спрашивал. Просто стоял. Большой. Надёжный. Как стена, за которой не дует.

Лиза закрыла глаза.

И в темноте под закрытыми веками — синие глаза. Его. На расстоянии полусантиметра. «Не бойся. Я рядом». «Не уходи».

Она открыла глаза.

Вздохнула. Глубоко. Одним длинным, рваным вдохом, от которого рёбра заныли.

И пошла вниз. По ступеням. К машине Влада. К жизни, в которой между ней и Стасом Ковалёвым — пять метров и подпись судьи.

И она не знала — действительно ли это то, чего она хочет.

 

 

Глава 23. Пусто

 

«NOVOSELOVA — Дыхание»

Дождь шёл.

Мелкий. Весенний. Противный. Тот дождь, который не льёт — сечёт. Режет кожу тысячей крошечных лезвий, забирается под капюшон, за воротник, под рёбра. Дождь, от которого не спрятаться, потому что он не снаружи — он внутри. В костях. В крови. В пустоте, которая разрослась до размеров грудной клетки и теперь давит изнутри на рёбра, как воздушный шар, надутый вакуумом.

Стас Ковалёв ненавидел дождь.

Так же, как ненавидел собак. Белый цвет. Мелодрамы. Молоко в кофе. Людей, которые улыбаются без причины. Людей, которые плачут с причиной. Людей вообще.

Мелодрамы. Какая ирония. Блевать тянет.

Он шёл по тротуару. Капюшон чёрного худи — на голове. Руки в карманах. Кроссовки — мокрые, хлюпающие по лужам. Новосибирск вечерний — серый, мокрый, безразличный — тянулся вокруг него полосами жёлтого фонарного света и чёрных теней. Машины шипели шинами по асфальту. Прохожие: сгорбленные, с зонтами, — обтекали его, как вода обтекает камень.

Она в моей футболке. Глаза. Потемневшие от слёз. Её слёз.

Он дёрнул головой. Резко. Как волк, стряхивающий воду с загривка. Закапывая наваждение глубже. Под рёбра. Под диафрагму. Под то место, где нормальные люди хранят чувства, а он — мусор.

Чёртова глупая сука. Чёртова глупая сука. Катись из моей головы. Катись. Катись. Катись.

Не катилась.

Её губы. Приоткрытые на выдохе. Её ресницы: длинные, слегка закрученные, мокрые от слёз. Её рука — выдернутая из его. Резко. Коротко. Как человек, выдёргивающий ладонь из огня.

«Не уходи». А она не обернулась. Не обернулась. Даже не...

Хватит.

Хватит, Стас.

Дверь клуба: тяжёлая, металлическая, с облупившейся краской и маленькой латунной вывеской без названия, — открылась перед ним. Из проёма ударило. Басом. Теплом. Запахом: пот, сладкие духи, дешёвый алкоголь, жадность. Тот запах, который бывает в местах, где люди собираются не жить, а забывать.

Данил встретил его у входа.

Стоял. С бокалом виски в руке. Глаза: мутные, пьяные, но цепкие. Как у кота, который притворяется ленивым, но видит каждую мышь в радиусе десяти метров.

— Ты пришёл, — он сказал. Голос — хриплый, расслабленный, изрядно пьяный. С той интонацией, с которой человек констатирует факт, не задавая вопроса.

— Хочу выпить, — Стас откинул капюшон. Волосы: мокрые, слипшиеся, упали на лоб. Синие глаза — тусклые. Пустые. Как экраны выключенных мониторов.

Данила кто-то позвал из глубины зала. Он кивнул брату на столик, хлопнул по плечу — коротко, тяжело и ушёл. Растворился в дыму и мерцающем свете.

Стас сел.

Стол. Угловой. Тёмный. С диваном из потрескавшейся кожи и пепельницей, полной чужих окурков. Вокруг — люди. Танцуют. Смеются. Трутся друг о друга в полутьме, как рыбы в мутном аквариуме. Живут. Или делают вид, что живут.

Блевать тянет. Воняет потом, сладкими духами, дешёвым пойлом и жадностью. Все они — одинаковые. Все они — мусор. Трутся, сцепляются, расцепляются, забываются, просыпаются, блюют, снова трутся. Круговорот мусора в природе.

Он заказал бутылку виски. Целую. Не стакан — бутылку. Официантка: молодая, с подносом и натренированной улыбкой — принесла через три минуты. Поставила. Ушла. Не спросив ничего. Здесь не спрашивают.

Стас не стал наливать в стакан.

Взял бутылку за горлышко. Поднёс к губам. И пил. Долго. Жадно. Виски: обжигающий, дымный, горький — хлынул в горло, в пищевод, в желудок. Глотки: крупные, тяжёлые — шли один за другим, как удары молотка по гвоздю.

Оторвался. Посмотрел на бутылку. Почти половина ушла. За тридцать секунд.

Ты еблан, Стас. Полбутылки. Считай минуты, пока ты не кончишься.

Он откинулся на спинку дивана. Затылок — в мягкую кожу. Глаза — в потолок. В стробоскопы. Огни мигали. Играли. Красный, синий, белый. Красный, синий, белый. Пульсировали — как сердце, которое бьётся не потому, что живое, а потому, что не умеет остановиться.

Пусто.

Мне пусто. Мне так пусто.

Пожалуйста, пусть больше не будет пусто.

Он чувствовал алкоголь в теле. Тепло — разлилось по животу, по рёбрам, по рукам. Мир поплыл. Чуть-чуть. Как картинка на экране старого телевизора, когда антенна сдвинулась на миллиметр.

Всё так же пусто. Алкоголь не заполняет. Ничего не заполняет. Ничего, кроме...

Её лицо. Заплаканная. Опухшая. С красными глазами и мокрыми щеками. В моей футболке.

Хватит.

Он закрыл глаза. Стробоскопы пульсировали сквозь веки. Красное. Синее. Белое. Как мигалки скорой помощи. Как мигалки полиции. Как мигалки на машине, которая увозит людей, которых больше нет.

Её ресницы. Длинные. Слегка закрученные. Когда она закрывает глаза — они ложатся на щёки, как два маленьких веера.

Телевизор. Полка. Зеркало. Её рука — выдернутая. Его «не уходи». Её спина — уходящая. Дверь — закрывающаяся. Не обернулась.

— Скучаешь?

Голос. Женский. Высокий. С придыханием. С той интонацией, которую девушки принимают за соблазнение, а Стас — за запах горелой пластмассы.

Пахнуло. Приторно сладким запахом дубайского шоколада. Духи. Те, которые наносят не на запястья, а на всё тело. Те, которые не привлекают, а глушат. Как гранатой.

Стас не открыл глаз.

— Катись отсюда, — бросил. Не посмотрев в её сторону. Голос — ровный, безразличный, мёртвый. Как звук автоответчика.

Пауза. Секунда. Девушка стояла. Не уходила. Ждала. Может, привыкла, что мужчины так играют. Может, привыкла, что «катись» означает «подойди ближе».

— Козёл, — грубо рявкнула девушка. С той обидой, которая бывает у людей, привыкших к тому, что их внешность — валюта, а тут валюту не приняли.

Стас открыл один глаз. Синий. Яркий. Нечеловечески яркий даже в полутьме клуба, даже сквозь пелену алкоголя.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Не экономь на резинке, — он пропел. Издевательски. С той ямочкой на щеке, которая появлялась, когда он говорил вещи, от которых люди хотели провалиться сквозь пол. — Спаси своего партнёра от сифилиса.

Девушка замерла. Рот — открылся. Закрылся. Развернулась. Гордо пошагала каблуками по полу. Каблуки — стучали. Как маленькие молоточки. Как маленькие, обиженные, никому не нужные молоточки.

Стас закрыл глаз.

Пусто. Пусто. Мне пусто. Мне так пусто.

Он поднял бутылку. Ещё глоток. Длинный. Тяжёлый. Виски — горел на языке, горел в горле, горел в желудке. Не грел. Горел. Как кислота.

Он посмотрел на отпитое. Мир — покачнулся. Слегка. Как палуба корабля в штиль.

Хочу прижать. Хочу обнять. Её пальцы — в моих волосах. Медленные. Осторожные. И я лежал. И дышал. И впервые за двадцать три года мне не было пусто.

А теперь — пусто.

Кто-то сел рядом. Тяжело. С глухим выдохом. Диван — просел.

Данил. Плюхнулся. Бокал виски в руке. Глаза: тёмные, пьяные, но с той остротой, которая у Данила Ковалёва не пропадала никогда.

— Расскажешь? — он спросил. Просто. Без нажима. С той интонацией старшего брата, которая означает: «Я знаю, что ты не расскажешь, но я обязан спросить, потому что ты — мой брат, и я — единственный человек на этой планете, которому не всё равно, кончишься ты сегодня или нет».

— Нечего рассказывать, — Стас не открыл глаз. Голос плоский. Мёртвый. Без интонации. Без ямочки.

— Ну конечно, конечно, — Данил пропел. Издевательски. С той интонацией, которую он перенял у брата, а может — брат перенял у него. Они оба не помнили, кто первый начал.

Стас проигнорировал.

Пилик.

Уведомление на телефон.

Стас достал. Медленно. Одной рукой. Второй держал бутылку. Экран — засветился в полутьме.

Сообщение. От Влада.

Он открыл.

Фотография.

Стас приблизил. Прочитал. Медленно. Каждое слово. Каждую букву.

«...запретить гражданину Ковалёву Станиславу Сергеевичу приближаться к гражданке Светловской Елизавете Павловне на расстояние ближе пяти метров...»

Запрет на приближение? Серьёзно?

Мы в России, а не в Америке. Какой нахуй запрет?

Стас знал. Знал прекрасно. В России добиться этого постановления — почти невозможно. Нужно пройти экспертизы, доказательства, слушания, месяцы бюрократии. Или — знать человека. Который знает другого человека. Который ставит печати.

И он знал — кто постарался.

Влад.

Пять метров.

Анаконда. Пять метров. Ты серьёзно?

Он смотрел в телефон.

Запрет. На приближение. К тебе.

Думаешь, это что-то решает? Ни черта.

Прислал Влад. Он. Он прислал. Не она. Он.

Ревность.

Яркая. Огромная. Химически чистая. Не та ревность, которая тлеет, — та, которая вспыхивает. Как напалм, который нельзя потушить водой, потому что он горит в воде, горит в земле, горит в вакууме.

Она позвонила ему. Теперь ещё и запрет. Она так просто отказалась от всего? От меня?

Она выдернула руку. Вышла. Не обернулась. И на следующий день — запрет. Бумага. Печать. Пять метров. «Гражданин Ковалёв Станислав Сергеевич»

Я для неё — «гражданин Ковалёв Станислав Сергеевич»

Я для неё — строчка в судебном документе.

Он вскочил.

Стас шёл через зал. Быстро. Прямо. Не обходя людей — сквозь. Плечи — врезались в чужие плечи. Кто-то ругнулся. Кто-то отшатнулся. Он не слышал. Он шёл к бару.

К стойке. Из чёрного мрамора. С подсветкой снизу: холодной, голубой, — от которой лица выглядели как лица мертвецов.

Он не дошёл.

Локоть. Чей-то. Случайный. В рёбра. Несильно — так, как бывает в толпе, когда человек разворачивается с бокалом и не замечает, что сзади кто-то есть.

Парень. Лет двадцати пяти. Невысокий. В белой рубашке с закатанными рукавами. Часы на запястье. Коктейль в руке. Улыбка на лице. Пьяная, добродушная, безобидная.

— Ой, извини, бр...

Он не договорил.

Стас ударил.

Коротко. Резко. Правой рукой — прямым в челюсть. С разворота.

Парень отлетел. Коктейль веером. По стойке. По полу. По чужим ногам. Стекло разбилось. Парень — ударился спиной о барный стул, стул опрокинулся, оба — на полу. Музыка играла. Люди не сразу поняли, что произошло. Секунда. Две.

А Стас уже стоял над ним. Нависая. Синие глаза — пустые, стеклянные, как глаза куклы в витрине магазина ужасов.

И бил.

Не дрался — бил. Молча. Методично. Кулаками по лицу. По скулам. По переносице. Костяшки с татуировками — мелькали в свете стробоскопов. Красный. Удар. Синий. Удар. Белый. Удар. Кровь — брызнула на белую рубашку парня. На стойку. На пол. Парень хрипел, закрывался руками, — Стас отбивал руки и снова бил. По открытому лицу.

Пусто. Пусто. Мне пусто. Почему мне всё ещё пусто? Почему даже это — не заполняет? Что ты со мной сделала? Что ты, блять, со мной сделала, Анаконда?

Кто-то закричал. Женщина. Визгливо. Пронзительно. Бармен прижался к стене за стойкой. Охранники — двое, в чёрных футболках, рванулись к стойке.

Данил оказался первым.

Схватил Стаса сзади. Обеими руками. За плечи. За корпус. Рванул назад. Одним движением — мощным, привычным, оторвал от парня и поволок через зал. Стас брыкался, рвался, но Данил был сильнее. Всегда был сильнее. Физически — на десять килограммов тяжелее и на четыре года опытнее.

Утащил в угол. В диван. Швырнул — Стас рухнул в кожаную обивку. Руки в крови. Чужой и своей. Костяшки содраны. Дыхание — рваное, хриплое.

— Опомнись, блять! — Данил орал. Нависая. Лицо красное. Жилы на шее — вздулись. Глаза — тёмные, бешеные. С тем выражением, которое у Данила Ковалева означало не злость, а страх. Страх за единственного человека, которого он любил так, как умел — криво, грубо, неуклюже, но любил. — Что нахуй случилось?!

Стас молча протянул телефон.

Экран. Фото. Запрет на приближение. «Пять метров». Печать. Подпись.

Данил взял телефон. Посмотрел. Прочитал. Медленно. Лицо изменилось. Злость ушла. Осталась — усталость. Тяжёлая. Старая. Усталость человека, который видел, как его брат горит, и знает, что вода кончилась.

Он вздохнул.

Устало. Длинно. С тем звуком, который бывает у людей, когда они наконец произносят то, что давно хотели сказать, но не решались.

— Стас, — он сел напротив. Локти на колени. Руки сцеплены. Тёмные глаза — в синие. Прямо. Без иронии. Без игры. — Она тебя на дно тащит.

— Нет.

Одно слово. Короткое. Глухое. Как выстрел в подушку.

— Да, блять, — Данил качнулся вперёд. Голос не кричал. Хуже. Говорил. С той тихой, тяжёлой, неопровержимой интонацией, с которой врачи сообщают диагноз. — Ты за месяц перевёлся из универа, убил человека, расхуячил две машины. Одна из которых моя, блять. — Он поднял палец. — Моя. Мой любимый субарик.

Стас не ответил. Смотрел в потолок.

— Когда ты вообще брался за заказы? — Данил продолжил.

— Давно.

— У тебя заказов на вирусяки висят на лямов десять, а ты бегаешь вокруг неё, — Данил выдохнул. Тяжело. — Она на дно тебя тянет. Вопрос лишь в том — будешь ли ты хоть чуть умнее и отпустишь руку.

Отпустишь руку.

Её руку. Которая выдернулась из моей. Резко. Коротко.

Стас схватился за волосы. Обеими руками. Пальцами — в спутанные пряди. И потянул. Сильно. До боли. И заорал.

— Я не могуууу!

Люди за соседними столиками обернулись. Охранники напряглись. Данил не шевельнулся.

— Можешь, — Данил сказал. Тихо. Ровно. Как человек, который видел и не такое.

— Нет, — Стас выпил ещё виски. Из бутылки. Длинный, жадный глоток. Виски потёк по подбородку. По шее. По чёрному худи.

— Она баба, — Данил наклонился ближе. С той простотой, которая бывает у людей, привыкших говорить вещи, от которых другие отворачиваются. — Нет ни у кого поперёк, у всех вдоль. Так чего ты к ней прицепился?

Стас не ответил.

Смотрел в потолок. В стробоскопы. Красный. Синий. Белый. Пульс. Пульс. Пульс.

Ты так быстро отказалась от всего.

Влад.

Он. Он. Он.

Ненавижу.

Как я его ненавижу.

Его «Лиза, он обижал тебя?»

Стас поднялся.

Покачнулся. Мир двоился. Стробоскопы — расплывались в цветные пятна. Лица мелькали, наслаивались друг на друга, теряли контуры. Алкоголь — сделал своё. Почти полная бутылка виски на пустой желудок за сорок минут — это не опьянение. Это отравление.

Он пошёл к выходу. Покачиваясь. Задевая столики. Задевая людей. Не извиняясь. Не замечая.

Данил не пошёл за ним. Остался в кресле. Смотрел в спину брата. С тем выражением лица, которое бывает у людей, наблюдающих за кем-то, кого они любят, но не могут спасти.

Дверь. Улица. Дождь.

Стас вышел. Пошёл по тротуару. Шатаясь. Капюшон на голове. Руки в карманах. Ноги — не слушались. Заплетались. Кроссовки — шлёпали по лужам. Дождь — сёк по лицу. Острый. Мокрый. Равнодушный.

Власов, сука. Анаконда, сука. Все вы суки. Блевать тянет.

 

Блять, блевать тянет.

Он остановился. Согнулся. Руки на коленях. Голова опущена. Тело содрогнулось. Один спазм. Второй. Третий.

И его вырвало.

Прямо на тротуар. На мокрый асфальт. Виски: горький, кислый, обжигающий — хлынул из желудка, из пищевода, из горла. Рвота — волнами. Спазм за спазмом. Рёбра сжимались, как тиски. Глаза слезились. Слюна — тянулась от губ до асфальта длинными, тонкими нитями.

Поздравляю, Стас. Ты кончился.

Он отошёл. На три шага. Привалился спиной к мокрой стене какого-то здания. Кирпич: холодный, шершавый — впился в лопатки. Сполз. Вниз. По стене. Задница — на мокрый тротуар. Ноги вытянуты. Голова запрокинута. Дождь — в лицо. Капли — по лбу. По закрытым векам. По губам, солёным от желчи и дождя.

Улица была пустая. Ни людей. Ни машин. Только дождь. Только фонари: жёлтые, мутные, рисующие круги света на мокром асфальте. Только тишина. Только пустота.

Отпусти руку.

Он сидел. Минуту. Две. Три. Дождь — моросил в лицо. Противный. Настойчивый. Как человек, который стоит над тобой и ждёт, пока ты встанешь.

Он встал.

Медленно. На негнущихся ногах. Вытер рот рукавом худи. И пошёл обратно.

Данил сидел. Там же, где Стас его оставил. Бокал в руке. Глаза — на двери. Ждал.

Стас подошёл.

Мокрый. Капюшон — сполз на плечи. Волосы прилипли ко лбу. Синие глаза — красные по краям, но — ясные. С той ясностью, которая бывает после рвоты, после того, как тело выбросило всё лишнее и осталось только — суть.

Он сел напротив Данила. Тяжело. Как старик.

— Ты когда в Москву? — голос — хриплый. Сорванный. С привкусом желчи.

Данил посмотрел на него. Долго. Внимательно. Без иронии. Без игры. С тем выражением, которое у Данила Ковалева бывало раз в год — если бывало вообще. Надежда. Маленькая. Осторожная. Как огонёк зажигалки на ветру.

— Собирался послезавтра, — он ответил. Медленно. Выбирая слова.

Стас сглотнул. Кадык дёрнулся. Руки на коленях. Костяшки содраны, в чужой крови.

— Я поеду с тобой.

Четыре слова.

Тихие. Хриплые. С тем весом, который бывает у слов, сказанных человеком, который только что сидел на мокром тротуаре и решил — встать.

Данил впервые за вечер улыбнулся. Искренне. Просто — улыбкой. Тёплой. Усталой. Улыбкой старшего брата, который наконец услышал от младшего то, что ждал.

— Добро, Прищепка, — он сказал. Тихо. И поднял бокал.

Стас не поднял свой. У него не было бокала. Только пустая бутылка. И пустота внутри. И дождь на лице.

Но — он решил. Уехать. Отпустить руку. Или хотя бы — попробовать.

Лиза не спала.

Всю ночь. Лежала на своём старом диване с продавленными пружинами, в своей холодной квартире и смотрела в потолок. Часы на стене — старые, с оторванной секундной стрелкой, отсчитывали минуты. Тик. Тик. Тик. Фонарь за окном: жёлтый, мутный — рисовал тени на потолке. Вороны за окном — орали в предрассветной мгле, как будто мир кончался, а им было всё равно.

Утром — встала.

Механически. Ноги на холодный линолеум. Тело в ванную. Вода на лицо. Зеркало: мутное, с трещиной в правом углу — показало ей лицо, которое она не узнала. Серое. С синяками под глазами. С опухшими веками. С потрескавшимися губами.

Ты выглядишь как призрак. Поздравляю.

Вчера она купила телефон в кредит. Дешёвый. Китайский, с камерой, которая делала всё мыльным. Но — телефон. С номером. С интернетом. С возможностью позвонить.

Она звонила Марине.

Шесть раз. Семь. Восемь.

Гудки. Длинные. Равномерные. Никто не берёт.

Марина. Марина, пожалуйста. Возьми трубку. Пожалуйста.

Не взяла. Ни утром. Ни днём.

Она ненавидит меня. Или боится. Или и то и другое. Или — она просто ушла. Как все.

Я — яд. Я отравляю всё, к чему прикасаюсь.

В груди — пусто. Не больно. Хуже. Пусто. Та пустота, которая бывает после взрыва. Когда дым рассеялся, пыль осела, и на месте, где стоял дом, — котлован. Ровный. Гладкий. Пустой.

Академия.

Лиза пришла. К девяти. Коридоры: длинные, с жёлтыми стенами и запахом масляной краски, скипидара и кофе. Студенты сновали мимо. Кто-то шептался. Кто-то смотрел. Слухи — о пропавшем Артёме, о видео, о Стасе — ползли по стенам, как плесень.

Лиза села в мастерскую. За мольберт.

Криво.

Не как всегда. Линии дрожали. Цвета не ложились. Пропорции плыли. Лицо на холсте — должно было быть лицом натурщицы, сидевшей на стуле у окна, но выходило что-то другое. Что-то с синими глазами. Что-то с ямочкой на щеке.

Она стёрла. Начала заново. Снова криво. Снова — синие глаза.

Хватит. Хватит. Рисуй натурщицу. Рисуй женщину. Рисуй что угодно. Только не его лицо. Только не его...

Кисть — выпала из руки. Покатилась по полу. Лиза наклонилась поднять и остановилась. Согнувшись. Лоб на коленях. Глаза закрыты.

Всё валится с рук. Всё. Даже кисть. Даже кисть не хочет оставаться в моих руках.

Ирина Владимировна прошла мимо. Остановилась. Посмотрела на мольберт. На Лизу. Открыла рот — и закрыла. Пошла дальше. Не сказала ничего. Что тут скажешь.

Перемена. Коридор. Лиза стояла у окна. С бумажным стаканчиком кофе из автомата. Горького. Водянистого. Кофе, который не бодрит, но даёт рукам занятие — держать стаканчик. Чтобы не дрожали просто так.

Пять метров. Я подписала. Я провела черту. Я сделала правильно. Почему мне от этого хочется выть?

Шаги.

Она услышала их раньше, чем увидела. Не шаги — звук. Тот звук, который её тело выучило распознавать на клеточном уровне. Мягкий. Пружинистый. Как у кота. Как у зверя, который ступает по земле так, будто земля принадлежит ему.

Она подняла голову.

Стас.

Шёл по коридору. Навстречу. В чёрном худи с капюшоном. В джинсах. В кроссовках. Под мышкой — папка. Тонкая. Пластиковая.

Он шёл прямо. Не быстро. Не медленно. С той походкой, которая была у него всегда: хищной, мягкой, пружинистой. Синие глаза — смотрели вперёд. Прямо. Мимо. Сквозь.

Лиза смотрела на него.

Пристально. Долго. Стаканчик кофе в руке — дрожал. Сердце ударило. Раз. Два. Три. Быстро. Гулко. Как птица, бьющаяся о прутья клетки.

Он приближался.

Десять метров. Восемь. Шесть. Пять.

Пять метров. Граница. Черта. Линия, которую я провела.

Четыре. Три. Два.

Он прошёл мимо.

Мимо.

Не замедлив шага. Не повернув головы. Не скосив глаз. Не дрогнув ни одним мускулом на лице. Как будто она — стена. Воздух. Пустое место. Как будто её — нет. Как будто она никогда не играла ему на скрипке под дулом Глока, не втыкала нож ему в плечо, не обливала его кофе, не смотрела ему в глаза, не ненавидела, не хотела, не...

Прошёл. И вышел.

Дверь в конце коридора — открылась. Закрылась. Тихо. С щелчком. С тем звуком, который бывает у финальных точек.

Лиза стояла.

Стаканчик в руке. Кофе — остывший. Коридор — пустой. Запах: масляная краска, скипидар, кофе. И едва уловимый, тающий, исчезающий — ваниль. Табак. Его.

Он прошёл мимо.

Он прошёл мимо и даже не посмотрел. Не посмотрел.

Как будто меня нет.

Как будто я — не существую.

Стаканчик смялся в её руке. Кофе — потёк по пальцам. По полу. Она не заметила.

Это то, чего ты хотела. Ведь так? Ты подписала бумагу. Ты провела черту.

Он ушёл.

Позже — она узнала.

От однокурсников. В столовой. Шёпотом. Мимоходом. Как сообщают не новость, а факт: Стас Ковалёв забрал документы. Перевёлся. Уехал. Куда — никто не знает.

Уехал.

Он уехал.

Всё.

Вечер. Квартира. Темнота. Фонарь за окном. Дождь — стучит по карнизу. Тихо. Монотонно.

Лиза сидела на подоконнике. Ноги подтянуты к груди. Спина — к холодному стеклу. Сигарета в руке. Дым — тянулся к потолку.

Телефон на коленях. Экран светился. Его номер. Она помнила наизусть.

Она нажала вызов.

Гудки. Длинные. Равномерные. Один. Два. Три. Четыре.

— Алло.

Его голос.

Обычный. Ровный. С той интонацией, с которой человек отвечает на незнакомый номер. Без ямочки. Без иронии. Без ничего.

Он не знает, что это я. Новый номер. Новый телефон. Он не знает.

Лиза сглотнула. Горло сжалось. Голос — не шёл. Застрял где-то между рёбрами и языком. Она сделала вдох. Рваный. Мокрый.

— Стас, я хочу...

Гудки.

Короткие. Рваные. Те гудки, которые бывают, когда человек нажимает красную кнопку и кладёт трубку в середине слова. Даже не выслушав. Даже не дослушав до конца.

Он скинул.

Он узнал мой голос — и скинул.

Она перезвонила.

Гудки. Короткие. Быстрые. Гудки, которые бывают, когда номер добавлен в чёрный список. Мгновенно. Без паузы. Без сомнений.

Она усмехнулась. Криво. Одним уголком рта. Без юмора.

Перезвонила ещё раз. Гудки. Короткие.

Ещё раз. Гудки.

Ещё. Гудки.

Ещё. Гудки.

Чёрный список. Он кинул мой номер в чёрный список. За секунду. Как будто он сидел с телефоном в руке и ждал, что я позвоню, — чтобы скинуть. Чтобы показать мне, каково это — когда тебя не слышат.

Лиза положила телефон на подоконник. Медленно. Аккуратно.

И зарыдала.

Слёзы хлынули. Горячие. Солёные. Непрошеные. По щекам. По подбородку. На колени. На подоконник.

Ты же этого хотела? Ведь так? Чтобы он исчез? И он исчез. Ты подписала бумагу. Ты провела черту. Ты вернулась домой. Ты закрыла дверь на замок. На цепочку. И сказала себе: «Правильно. Я сделала правильно».

Он — ушёл.

А ты?

А ты сидишь на подоконнике. Куришь. Рыдаешь. И звонишь ему. Снова и снова. На номер, который заблокирован.

Нет. Я так не хочу.

Не так.

Глупая, глупая Анаконда.

Она обхватила колени руками. Уткнулась лбом в коленные чашечки. И качалась. Вперёд-назад. Вперёд-назад. Как человек, которому больше нечего делать. Которому осталось только — качаться. И ждать, пока боль пройдёт.

Не проходила.

Звонок в дверь.

Лиза вздрогнула. Всем телом. Соскочила с подоконника. Сердце — ударило. Раз. Два. Быстро. Гулко. Мысль: мгновенная, электрическая, безумная — прошила мозг: Он. Он пришёл. Он не уехал. Он не смог. Он здесь.

Она подбежала к двери. Открыла. Быстро. Не спрашивая «кто». Не глядя в глазок.

Данил.

Стоял. На лестничной площадке. В чёрном худи. С пакетами и коробками в руках. Её вещи. Те, что остались в квартире. Рисунки. Книги. Одежда. Карандаши. Всё — аккуратно сложенное в картонные коробки.

Не он. Не Стас.

Не он.

Пульс упал. Надежда, которую она не хотела называть надеждой, потому что назвать — значит признать, — рухнула. Мгновенно. Бесшумно.

Данил посмотрел на неё. На заплаканное лицо. На красные глаза. На телефон на подоконнике.

Не сказал ничего. Поставил коробки на пол прихожей. Пакеты рядом.

— Данил, — Лиза сказала. Хрипло. Быстро. С той интонацией, с которой люди хватаются за последнюю соломинку. — Я хочу поговорить со Стасом.

Данил посмотрел на неё. Долго. Секунду. Две. Тёмные глаза — спокойные, цепкие, сканировали её лицо. С тем выражением, которое у Данила Ковалёва означало: «Я вижу всё. Я знаю всё. И мне тебя даже немного жаль. Но я ничего не сделаю».

— Не, не получится, — он сказал. Просто. Без злости. Без сочувствия. Как человек, который сообщает прогноз погоды. — Мы завтра уезжаем.

— Куда? — она прошептала.

— Не твоё дело, клоп, — он добродушно щёлкнул пальцами по её носу. Легко. Коротко. Как старший брат — младшей сестре, которая лезет не в своё дело.

Развернулся. Пошёл к лестнице. Шаги — по ступенькам. Вниз.

— Данил! — она крикнула ему вслед. Голос сорвался. Хриплый. Мокрый.

Он не обернулся.

Дверь подъезда хлопнула. Тяжело. Металлически. С эхом, которое прокатилось по лестничной клетке и затихло.

Лиза стояла в дверях квартиры. С коробками у ног. С пустотой в груди.

Закрыла дверь.

Следующую неделю она звонила каждый вечер.

Каждый. Без исключений. Как ритуал. Как человек, который бросает монеты в колодец, зная, что колодец сухой, но руки бросают сами.

Гудки. Короткие. Быстрые. Чёрный список.

Она нашла его профиль в социальных сетях. Все. Каждый. Телеграм. ВКонтакте. Инстаграм. Везде — одно и то же. Чёрный список. Заблокирован. Недоступен. «Пользователь ограничил доступ к своей странице».

Везде.

Как будто она — вирус. Спам. Мусор. То, от чего ставят фильтр и забывают.

Он ушёл. Как ты и хотела.

Глупая, глупая Анаконда.

Она приходила в академию. Рисовала. Криво. Ирина Владимировна смотрела. Молчала. Однокурсники шептались. Марина — так и не ответила. Ни на звонки. Ни на сообщения. Как будто и она — растворилась. Как будто все люди, которых Лиза когда-либо знала, — один за другим, выходили из её жизни через ту же дверь, через которую вышел Стас.

Влад звонил. Дважды. Она не ответила. Не могла. Не хотела. Не знала, что сказать человеку, который спас её, — кроме того, что она не хотела быть спасённой.

По вечерам — подоконник. Сигарета. Телефон. Гудки. Короткие. Рваные. Чёрный список.

Стас не ответил.

Не через неделю. Не через месяц.

Он ушёл.

Как она и хотела.

Глупая, глупая Анаконда.

Лиза сидела на полу. В темноте. Спиной к стене. Колени подтянуты к груди. Скрипка мамы — в футляре, у стены, рядом. На своём месте. Единственная вещь, которая не ушла. Которая не заблокировала. Которая не прошла мимо, не посмотрев.

Я подписала бумагу. И он ушёл. И я не знаю — как мне жить дальше.

Потому что «правильно» — это когда не больно.

А мне — больно.

Мне так больно, что зубы стучат.

Часы тикали. Фонарь горел.

И Лиза Светловская — сидела на полу своей холодной квартиры и знала, что совершила самую страшную ошибку в своей жизни.

Не тогда, когда пришла в «Ромео».

Не тогда, когда разрешила ему снять видео.

Не тогда, когда поехала на дачу.

Не тогда, когда воткнула нож ему в плечо.

А тогда — когда подписала бумагу. Когда провела черту. Когда сказала «хватит» человеку, который не умел по-другому. Который любил — как умел. Криво. Уродливо. Больно. С камерами и таблицами. С пистолетом и ножами. С цветами и кулоном. С кулаками и поцелуями. Единственным способом, который у него был.

Влюблена.

Я влюблена в Стаса Ковалёва. Глупо. Уродливо. Коряво. Но — влюблена. Что бы он ни делал. Влюблена.

И он ушёл.

Тишина.

Тишина, которая бывает не когда все замолчали, а когда замолчал единственный человек, чей голос ты хотела слышать.

 

 

Глава 24. Приятно познакомиться

 

Дождь шёл пятый день подряд.

Мелкий. Ледяной. Тот дождь, который не льёт — сочится. Из неба. Из стен. Из костей. Новосибирск в ноябре — это город, из которого вынули позвоночник и оставили лежать на мокром асфальте, как тряпку. Серый. Мокрый. Равнодушный.

Лиза Светловская стояла за прилавком цветочного магазина «Флёр», перебирая композицию из бледно-лиловых фиалок и белых хризантем. Пальцы: левая рука — привычно ощупывали стебли, обрывали пожелтевшие листья, поправляли ленту. Правая — лежала на столе, придерживая вазу. Холодильник за спиной гудел, как старый трактор. Колокольчик над дверью молчал. Часы на стене — показывали четыре.

Пять месяцев. Пять месяцев без Стаса Ковалёва.

Пять месяцев, три недели, четыре дня. Не то чтобы я считала. Не то чтобы я каждое утро просыпалась и первым делом смотрела на дату в телефоне, и в голове автоматически щёлкал счётчик. Не то чтобы.

Она не писала ему. Больше не звонила. Перестала через месяц — когда поняла, что чёрный список не имеет срока годности, и что человек, который кинул тебя в чёрный список за секунду, не передумает.

Но.

Три фейковых аккаунта. Три. С разными именами. С чужими аватарками. Один — «Алиса Морозова», девятнадцать лет, Екатеринбург, фото какой-то блондинки из стока. Второй — «Катя Ильина», двадцать два, Москва, аватарка — кот в очках. Третий — «Дима Крылов», мужской, двадцать пять, Новосибирск, фото гитары на подоконнике.

Через эти аккаунты она просматривала его страницы. Раз в день. Потом — раз в три дня. Потом — снова каждый день. Новые друзья. Новые фотографии. Редкие, скупые, ничего не говорящие: чёрно-белый снимок клавиатуры, закат над Москвой, чашка кофе на подоконнике. Ни одного лица. Ни одного человека. Как будто он жил в мире, из которого вычли всех людей.

Теперь я — тупой сталкер. Я — та самая собака Павлова, которая жмёт на педаль, зная, что еды не будет. Он ставил камеры в моей ванной. Он вёл таблицу моих реакций. Он следил за каждым моим шагом. И я — я ненавидела его за это. Я воткнула ему нож в плечо. Я облила его кофе. Я подписала бумагу.

 

А теперь — я сижу и создаю фейковые аккаунты, чтобы посмотреть, не выложил ли он новую фотографию. Какая ирония. Какая отвратительная, тошнотворная, горькая ирония.

Колокольчик звякнул.

Лиза подняла голову.

Марина Саблина.

Стояла в дверном проёме «Флёра». Капли дождя — на плечах пальто. На длинных, чёрных, блестящих волосах. На ресницах — удлинённых, накрашенных, идеальных. На губах, которые стали, боже, в два раза больше. Верхняя — надутая, с чётким контуром. Нижняя — мясистая, блестящая от блеска. И грудь, которая была размером «два» — теперь была «четыре». Платьице — Шанель. Чёрное. С белой окантовкой. Те, что стоят как Лизина зарплата за полгода. Шпильки — на двенадцать сантиметров. Чёрные. Лаковые. С красной подошвой. Пальто из той же серии. Длинное. С поясом. Кашемир или шерсть — Лиза не разбиралась, но видела: дорогое. Очень дорогое. То дорогое, которое пахнет не деньгами, а тем, как эти деньги были заработаны.

Марина улыбнулась. Широко. Ослепительно. Той улыбкой, которая бывает у людей, привыкших, что их появление — событие.

— Лизка!

И бросилась. Через весь магазин. Каблуки — цокали по плитке. Руки — раскрытые, с длинными ногтями, покрытыми чёрным гель-лаком, — обхватили Лизу. Крепко. Больно. С тем запахом — тяжёлым, сладким, дорогим, — от которого у Лизы защекотало в носу. Не те духи, которые были раньше — дешёвые, приторные, из масс-маркета. Другие. Те, что продают в бутиках за стеклом.

— Господи, куда ты пропала? — Лиза сказала. И удивилась собственному голосу. Не злому. Не обиженному. Искренне радостному. Радостному — потому что перед ней стоял живой человек, который не заблокировал её. Который не прошёл мимо, не посмотрев. Который — вернулся.

Пять месяцев. Пять месяцев тишины. Ни звонка. Ни сообщения. Как Стас. Как Влад. Как все.

И вот она. Стоит. Пахнет деньгами и чужим одеколоном. С губами как подушки и грудью как воздушные шары. Но — стоит. Живая. Настоящая.

Марина отстранилась. Держа Лизу за плечи. Оглядывая. Сверху вниз. С тем выражением, которое бывает у людей, сравнивающих прошлое с настоящим и находящих, что настоящее — хуже.

— Прости, моя хорошая, я так спонтанно исчезла, — Марина сияла. Глаза тёмные, подведённые — блестели. — Мне предложили работу в Москве.

— Работу? — Лиза прищурилась. Привычно. Инстинктивно. — Какую?

— Сопровождение, — Марина произнесла это слово легко. Невесомо. Как будто «сопровождение» — это «репетиторство» или «продажа цветов».

— То есть эскорт? — Лиза приподняла одну бровь.

Марина не дрогнула. Ни на секунду. Встретила взгляд — и улыбнулась. Шире. Ярче. С той бравадой, которая бывает у людей, давно переставших стыдиться.

— Лиза, я со времён «Ромео» была шлюхой, — она сказала. Просто. Без надрыва. Без иронии. С тем ровным тоном, с которым люди сообщают факт о себе, который давно перестал причинять боль. — Только теперь я дорогая шлюха.

Лиза молчала. Смотрела на неё. На платье Шанель. На губы. На грудь. На ногти. На всё то, что стояло между Мариной Саблиной, которую она знала пять месяцев назад, и Мариной Саблиной, которая стояла перед ней сейчас.

— Зачем тогда ты приехала? — Лиза прищурилась.

— Как зачем? — Марина хлопнула ресницами. Искренне. Как ребёнок, которого спрашивают, зачем он принёс маме букет одуванчиков. — Забрать тебя с собой.

— Меня? — Лиза усмехнулась. Криво. Одним уголком рта. — В эскортницы? Сомневаюсь, что это хорошая идея.

Его голос. В голове. Как эхо. Как запись, которую ты слышал тысячу раз и не можешь стереть.

«Я не хотел, чтобы ты топила себя в этом болоте».

Он сказал это. Тогда. В квартире. С пистолетом в руке. С глазами, из которых вынули свет. Он сказал это — и я не поверила. А сейчас — стою в цветочном и вспоминаю его слова, как молитву.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Лиза прикрыла глаза. На секунду. Одну. Короткую. Как вдох перед нырком.

— Лизка, это деньги, — Марина наклонилась ближе. Голос — тише. Доверительнее. С тем шёпотом, каким подруги делятся секретами. — Большие деньги. Что ты будешь прозябать всю свою жизнь в этом убогом цветочном?

Убогом. Она назвала его убогом. «Флёр». Место, где я впервые увидела его синие глаза. Место, которое пахнет землёй, водой и живыми вещами.

— Я подумаю, — Лиза нахмурилась. Голос — ровный. Без обещания. Без отказа. С тем тоном, которым закрывают тему, не закрывая дверь.

Ей это всё не нравилось. Платье. Губы. Блеск в глазах. Слишком яркий. Слишком быстрый. Слишком похожий на блеск в глазах человека, который горит — но не огнём, а химией.

После смены Марина потащила Лизу в клуб.

— Развеяться. Ну Лиз, ну пожалуйста. Ну когда ты последний раз выходила из своей берлоги?

— Я не хочу.

— Ты никогда не хочешь. Ты всегда «не хочу, не буду, отстаньте». А потом сидишь одна в квартире и пялишься в потолок.

Она права. Я пялюсь в потолок. Каждый вечер. Каждую ночь. И потолок не отвечает.

Лиза отказывалась. Но Марина настояла. А Лиза — была просто рада. Рада, что кто-то пришёл. Что кто-то стоит рядом и говорит слова. Любые слова. Даже глупые. Даже пустые. Потому что тишина — хуже.

«Neon». Тот же самый. С теми же стробоскопами. Лиза не была здесь с той ночи. С ночи, когда Стас ударил парня за то, что тот дотронулся до её талии. Музыка — та же. Люди — те же. Мокрые, потные, блестящие тела в полутьме.

Они сели за столик в углу. Лиза заказала кофе. Марина — коктейль. Два. Три. Быстро, жадно, как человек, который пьёт не для вкуса, а для скорости.

Потом — туалет.

Марина потянула Лизу за руку. Кабинка. Маленькая. С облупившейся краской на стенах и зеркалом, исчерченным чьей-то помадой.

Марина достала пакетик. Маленький. Прозрачный. С белым порошком внутри.

Лиза замерла.

— Что это? — она спросила. Хотя знала. Знала по цвету. По текстуре. По весу пакетика. По тому, как Марина держала его — бережно, привычно, — как человек держит вещь, без которой не может.

— А ты как думаешь? — Марина подмигнула. Игриво. Легко. Как будто показывала новую помаду, а не наркотик.

— Ты употребляешь?

— Чистый самый лучший кокс, — Марина высыпала дорожку на бачок унитаза. Белую. Тонкую. Ровную. Демонстративно свернула пятитысячную купюру в трубочку. Наклонилась. Вдохнула. Одним резким, коротким движением. Выпрямилась. Глаза — расширились. Зрачки — чёрные, огромные, — затопили радужку. Улыбка — стала шире. Ярче. Нечеловечески яркой.

Протянула купюру Лизе.

— Я не буду, — Лиза сказала. Твёрдо. Без колебаний.

— Да брось ты, поможет расслабиться.

— Я сказала — не буду. И тебе не советую путаться с этой дрянью, — Лиза сложила руки в замок перед собой. Пальцы — крепко сцеплены. Костяшки — побелели.

— Ой, да не нуди ты как старая бабка, — Марина повернулась к оставшейся полосе белого порошка. — Хрен с тобой, мне больше достанется.

Вдохнула. Снова. Второю дорожку. Быстро. Жадно.

Лиза смотрела.

Это всегда заканчивается кладбищем.

Чьими словами я думаю? Его. Всегда — его.

Весь вечер Марина вела себя странно. Глупо ржала. Говорила вещи, которые не имели смысла. Перескакивала с темы на тему, как птица, бьющаяся в стекло. Трогала всех. Обнимала незнакомых. Целовала Лизу в щёку, в лоб, в макушку — мокрыми, блестящими губами.

Она откинулась на спинку диванчика в углу клуба. Ноги — закинуты на столик. Коктейль в руке. Глаза — огромные, чёрные, блестящие. С тем блеском, который бывает у людей, находящихся в другом мире. В мире, где всё — прекрасно. Где нет боли. Где нет прошлого. Где есть только — сейчас.

— Знаешь, Лизк, — она говорила, — я влюбилась. По-настоящему. Первый раз в жизни.

— В кого?

— В клиента, — Марина засмеялась. Звонко. Весело. Как ребёнок. — Смешно, да? Шлюха влюбилась в клиента. Как в дурацком фильме. Но он — он другой, Лиз. Он — настоящий. Он смотрит на меня так, будто я — не товар. Будто я — человек.

Знакомо. Так знакомо, что зубы сводит.

— Я рада за тебя, — Лиза сказала. И — почти не соврала.

— Я сейчас, — Лиза поднялась. — В туалет. Две минуты.

Она ушла. Справила маленькие дела. Помыла руки. Умыла лицо. Вода — холодная, из-под крана, — на щёки. На лоб. На закрытые веки. Посмотрела в зеркало. Серое лицо. Синяки под глазами. Волосы — собраны в неряшливый хвост.

Призрак. Привет, призрак.

Вернулась к столику.

Марина лежала.

Не сидела — лежала. На диванчике. Голова на подлокотнике. Рука свесилась. Коктейль опрокинут. Розовая жидкость — стекала по столику, капала на пол. Рядом, на поверхности столика — рассыпана ещё одна дорожка белого порошка.

Лиза подошла. Медленно.

— Эй, ты чего? — она сказала.

Марина смотрела на неё. Прямо. Глаза — открытые. Широкие. Чёрные зрачки — поглотившие радужку целиком. Но — пустые. Не тот блеск, который был минуту назад. Не блеск вообще. Стекло. Мутное, мёрзлое стекло, за которым — ничего.

— Мариииин, — Лиза потеребила её плечо.

Марина завалилась на бок. Медленно. Тяжело. Как тряпичная кукла, из которой вынули стержень. Голова мотнулась. Волосы: чёрные, блестящие, — рассыпались по подушке диванчика.

Господи, нет. Господи. Господи, нет.

Лиза наклонилась. Руки — дрожали. Тронула шею Марины. Пульс. Пульс. Где пульс? Пальцы — скользили по тёплой, влажной коже. По сонной артерии. По яремной вене. Ничего. Тишина. Гладкая, горячая тишина под подушечками пальцев.

— Марин, ты чего? Вставай, — Лиза прошептала. Голос — хриплый. Тонкий. Детский. С тем звуком, который бывает у людей, которые ещё не поняли, но уже знают.

Раскрытые глаза Марины смотрели сквозь мир. Стеклянные. Пустые. Мёртвые. Губы — те губы, которые она увеличила, чтобы быть красивой, чтобы нравиться, чтобы стоить дороже, — были приоткрыты. Слегка. На миллиметр. Как будто она хотела сказать что-то — и не успела.

Лиза закричала.

Громко. Пронзительно. Крик, от которого люди за соседними столиками обернулись. Музыка — играла. Стробоскопы — мигали. Красный, синий, белый. А Лиза — кричала и плакала, сжимая безвольную руку Марины, и мир вокруг неё разваливался на куски — снова.

Дальше — как в тумане. Какие-то люди. Чьи-то руки, оттаскивающие её от тела. Охранники клуба. Рации. Чей-то голос: «Не трогайте, скорая едет». Носилки. Белая простыня. Полиция. Вопросы. Протоколы. Ручка. Подпись. «Вы знали, что она употребляла?» — «Нет, да, нет, я не знаю, она сказала — чистый, самый лучший...»

Марина Саблина умерла от передозировки. В клубе «Neon». На кожаном диванчике в углу. С Шанелью на теле и кокаином в крови.

Ей было двадцать два года.

Кладбище.

Не то кладбище, на котором хоронят людей. То кладбище, на котором закапывают тела. Разница — в количестве людей у могилы. У Марины — не было никого. Мать мертва. Отец неизвестен. Родственники не нашлись. Друзья не пришли.

Только Лиза.

Стояла. Одна. Под дождём. В старой куртке. В кроссовках, промокших насквозь. Волосы прилипли к лицу. Руки — в карманах. Глаза — сухие. Пустые.

Рабочие ритуального агентства — двое, в оранжевых жилетах, с лопатами — опускали гроб. Дешёвый. Сосновый. С ручками из пластика, имитирующими бронзу. Верёвки — скрипели. Гроб — качнулся. Ударился о стенку могилы. Глухой звук. Деревянный. Финальный.

Лиза не плакала.

Дождь стекал по её лицу. По лбу. По щекам. По подбородку. Как слёзы. Но не слёзы. Слёзы — тёплые. Дождь — ледяной.

Рабочие начали закапывать. Лопаты врезались в мокрую глину. Комья земли — падали на крышку гроба.

Как же он был прав. Сука, как он был прав.

Это всегда заканчивается кладбищем.

Все, кого я люблю, — исчезают. Я — яд. Я отравляю всё, к чему прикасаюсь.

Она стояла. Пока рабочие не закончили. Пока могила не превратилась в холмик мокрой глины. Пока рабочие не ушли, забрав лопаты и верёвки. Пока кладбище не опустело.

Потом повернулась. И пошла. Мимо чужих крестов. Мимо чужих имён. Мимо чужих дат. По грязной тропинке. К выходу. Одна.

Пусто. Мне так пусто.

Зима пришла рано. Злая. Сибирская. С морозами под минус тридцать пять, от которых ресницы слипаются, ноздри смерзаются, а дыхание превращается в белое облако, которое мгновенно оседает инеем на шарфе.

Играть на улице было невозможно. Смычок не слушался. Струны — фальшивили от холода. Пальцы — деревенели за минуту. Скрипка мамы лежала в футляре, в шкафу, укутанная в старый свитер. Как ребёнок, которого прячут от мороза.

Лиза устроилась официанткой в бар на Октябрьской. Маленький. Тёмный. С запахом пива, жареного лука и мужского одиночества. Смены — с шести вечера до двух ночи. Чаевые копейки. Клиенты: мрачные, пьяные, одинокие мужики, которые смотрели на неё так, будто она — мебель с ногами. Иногда — хватали за запястье. Иногда — пытались пригласить «после смены». Она отнимала руку. Уходила. Молча. Без скандала. Без эмоций.

Днём — академия. Мольберт. Кисти. Краски. Ирина Владимировна смотрела на её работы. Молчала. Иногда кивала. Не хвалила. Не ругала. Как врач, который видит пациента в ремиссии и знает: может вернуться.

Вечерами квартира. Подоконник. Сигарета. Телефон.

Она иногда просматривала аккаунты Стаса. Через фейки. Уже реже. Раз в неделю. Раз в две. Новых фотографий не было. Новых друзей — не прибавлялось. Он существовал в сети как призрак — контур без содержания.

Был февраль.

Лиза зашла на его страницу. Привычно. Механически. Как человек проверяет почтовый ящик, зная, что писем не будет.

Геолокация. Новосибирск.

Сердце остановилось. На секунду. На длинную, тягучую, бесконечную секунду. И потом — ударило. Гулко. Больно. Как птица, которая билась о прутья клетки девять месяцев и вдруг увидела открытую дверцу.

Он вернулся. Он здесь. В Новосибирске. В этом же городе. Дышит тем же воздухом. Ходит по тем же улицам.

Первая мысль — сходить. Увидеть. Поговорить. Объяснить. Сказать — что? Что она сожалеет? Что ей больно? Что она влюблена в человека, который ставил камеры в её ванной? Что она не может жить без человека, от которого подписала запрет на приближение?

Она закурила.

Расковыряла заусенцы на большом пальце. Кровь — алая капля на коже, выступила и замерла.

И поборола этот порыв.

Нет. Нет. Он прошёл мимо в коридоре. Не посмотрел. Не замедлил шага. Скинул вызов в середине слова. Кинул в чёрный список. Он — ушёл. Он решил. И я — не имею права ломать это решение. Даже если от этого решения у меня рёбра болят.

Она закрыла страницу. Положила телефон экраном вниз. И смотрела в окно. На снег. На фонари. На пустоту.

Пришла весна.

Медленно. Нехотя. Как человек, которого растолкали посреди тяжёлого сна. Снег: потемнел, стал рыхлым, пористым, начал таять. Лужи — разлились по тротуарам. Деревья: стояли голые, но почки — набухали, зеленовато-бурые, круглые, похожие на маленькие кулаки, сжатые в ожидании.

Стало чуть легче дышать.

Не потому что боль прошла. Не проходила. Просто тело привыкло. Как привыкают к хромоте. К глухоте на одно ухо. К отсутствию пальца. Пустота — никуда не делась. Она просто стала частью Лизы. Как позвоночник. Как сердце, которое бьётся не потому, что живое, а потому, что не умеет остановиться.

Лиза снова начала играть скрипку на улице.

Парк. Тот же самый. Та же аллея. Тот же фонарный столб. Та же лавочка. Футляр — на земле. Открытый. С бархатной подкладкой, потёртой и выцветшей. Прохожие останавливались. Слушали. Бросали монеты. Купюры. Иногда — стояли подолгу, закрыв глаза. Иногда — уходили молча.

Она играла Баха. Шора. Мэнселла. И что-то своё — без названия, без нот, — что рождалось из пустоты под рёбрами и выходило через струны наружу. Горькое. Медленное. С тем звуком, который бывает у людей, потерявших всех и научившихся говорить об этом не словами, а нотами.

Всё так же ходила на занятия. Всё так же рисовала. Ирина Владимировна — однажды остановилась у её мольберта, посмотрела на портрет, который Лиза писала с натурщицы, и сказала:

— В тебе что-то изменилось, Светловская. Раньше ты рисовала красиво. Сейчас — честно.

Лиза не ответила. Только кивнула. И продолжила рисовать.

Но никого к себе не подпускала. Однокурсники — пытались. Звали на кофе. На пиво. На выставки. Она отказывалась. Вежливо. Мягко. С улыбкой, за которой стояла стена из битого стекла.

Влад — пропал. Уже полгода не звонил, не писал. Его номер был вечно выключен. Как будто телефон утонул. Или человек.

Все уходят от меня. Все пропадают. Я — яд, который отравляет всем жизнь.

Лето пришло. Жаркое. Пыльное. С тополиным пухом, который летал по Новосибирску, как снег наоборот. Забивался в нос. В глаза. В волосы. Лип к мокрой коже.

В середине июня Лиза начала рисовать портреты людей в парке.

Поставила мольберт. Маленький. Складной. Рядом — табличка, написанная маркером на куске картона: «Портрет за 500 ₽. 15 минут». Это было смешно. Художница с академическим образованием, рисующая портреты за пятьсот рублей в парке. Но Лиза давно перестала считать вещи смешными или грустными. Они просто были. Как дождь. Как снег. Как пустота.

И ей нравилось. Люди садились перед ней на складной стульчик. Незнакомые. Разные. Старики. Дети. Влюблённые пары. Бизнесмены в обеденный перерыв. И она рисовала их лица. Быстро. Точно. Углём и сангиной. И каждое лицо — было историей. Морщины — рассказывали о годах. Складка у рта — о горечи. Линия бровей — о характере. И Лиза рисовала это всё, и на пятнадцать минут — пустота отступала. Не исчезала — отступала. На шаг.

Конец августа. Парк. Полдень. Солнце высоко. Тень от липы — густая, прохладная. Лиза дорисовывала портрет милой старушки — маленькой, сухонькой, с белыми кудряшками и глазами, похожими на изюм в тесте.

— Ой, красота какая, — старушка ахнула, глядя на портрет. — Это правда я? Я ж так помолодела!

Лиза улыбнулась. Тихо. Еле заметно.

— Вы и так молодая, — сказала. И — почти не соврала. Старушка — действительно была молодой. Внутри. В глазах. В том, как она двигалась — легко, весело, как ребёнок, одетый в чужое тело.

Старушка расплачивалась — мятые купюры из кошелька с замочком, — благодарила, улыбалась, уходила. Лиза сняла лист с мольберта. Убрала уголёк. Вытерла пальцы об тряпку. Подняла голову.

И увидела её.

Девушка.

Шла по аллее. Медленно. С коляской. Не торопясь. С той походкой, которая бывает у людей, которым некуда спешить, потому что весь их мир — здесь, в этой коляске, в радиусе вытянутой руки.

Длинные, кудрявые, тёмно-каштановые волосы — до поясницы. Густые. Вьющиеся. Те волосы, которые невозможно расчесать и невозможно не заметить. Худенькая — маленькая, сухая, с той мышечной структурой, которая бывает у танцовщиц или у гимнасток. Лицо — милое. Строгое. С тёмными бровями. С глазами — большими, тёмными, влажными, — как у оленёнка. С бледной кожей. С тем выражением, которое бывает у людей, которые видели слишком много и научились прятать это за спокойствием.

Лиза смотрела на неё.

Не на коляску. Не на одежду. На лицо. На линию скул. На изгиб шеи. На то, как свет падал на кожу: мягко, золотисто, — и как тени от листьев играли на щеках. Художница смотрела. И видела портрет. Идеальный. Готовый. Тот портрет, который не нужно придумывать — нужно только перенести на бумагу.

— Девушка, стойте! — Лиза окликнула.

Девушка повернулась. Одна рука на ручке коляски. Брови чуть приподняты. Настороженно. С тем выражением, которое бывает у людей, привыкших, что незнакомцы на улице — это опасность, а не возможность.

— Простите, — Лиза сказала. Быстро. Смущённо. Руки в угольной пыли. Волосы выбившиеся из хвоста. Футболка: мятая, с пятном кофе на груди. — У вас очень интересная внешность. Хотела попросить вас нарисовать.

Девушка застеснялась. Щёки порозовели. Ресницы опустились.

— Ну... можно, — она сказала. Голос — тихий. Мягкий. С лёгкой хрипотцой. — Пока малышка спит.

Лиза усадила её на складной стульчик. Коляска рядом. Малышка внутри спала. Розовая. Крошечная. С зажатым кулачком у щеки.

Лиза рисовала. И они разговаривали.

— Как вас зовут?

— Соня, — девушка сказала. И улыбнулась. Коротко. Смущённо. — Софья.

— Красивое имя. Я — Лиза.

— Лиза... — Соня попробовала имя на вкус. Как ребёнок пробует незнакомое слово. — Мне нравится.

— Вы давно в Новосибирске?

— Около девяти месяцев, — Соня чуть наклонила голову. Кудри — качнулись. — Переехали из Москвы. Ну... долгая история.

Москва. Все в этом городе — из Москвы или мечтают туда уехать.

— Замужем? — Лиза спросила. Не из любопытства — из привычки. Когда рисуешь человека — разговариваешь. Когда разговариваешь — спрашиваешь.

— Да, — Соня кивнула. Пальцы, правая рука — непроизвольно коснулись тонкого кольца на безымянном пальце. — Почти год.

— А кем работаете?

Соня замолчала. На секунду. Две. Взгляд — ушёл куда-то вглубь. В то место, куда люди прячут то, о чём больно говорить.

— Я в прошлом балерина, — она сказала. Тихо. — Мечтаю когда-нибудь вернуться в балет.

Лиза рисовала. Уголёк шуршал по бумаге. Линии ложились легко. Скулы. Подбородок. Линия шеи. Волосы — вихрем вокруг лица. Глаза — яркие, влажные, с отражением солнца в зрачках.

Когда Лиза показала портрет, Соня — ахнула. По-настоящему ахнула. Прижала ладонь к губам. Глаза — расширились.

— Это... это я? — она прошептала.

— Это вы.

— Это невероятно, — Соня смотрела на рисунок. Долго. Молча. С тем выражением, которое бывает у людей, которые давно забыли, как они выглядят — не в зеркале, а глазами другого человека.

Они обменялись номерами.

Не как клиент и художница. Как два человека, которые случайно встретились на аллее парка и узнали в глазах друг друга что-то знакомое. Что-то, что не требует объяснений.

Следующие две недели они гуляли вместе в парке. Трижды. Первый раз — на аллее у фонтана. Соня катила коляску. Лиза шла рядом. Они говорили о балете. О живописи. О тех вещах, которые горят внутри и не дают спать по ночам.

— Знаешь, что общего между балетом и живописью? — Соня спросила, щурясь от солнца. — И то, и другое — это язык. Тело говорит без слов. Линия говорит без слов.

— А скрипка? — Лиза усмехнулась.

— Скрипка — это крик, — Соня сказала серьёзно. — Когда тело и линия уже не могут выразить — остаётся звук.

Лиза замолчала. Посмотрела на Соню. На маленькую, худенькую девушку, которая катила коляску по аллее парка в Новосибирске и говорила о крике скрипки так, будто знала, о чём говорит. Как будто сама — кричала. Когда-то. Давно. Или — до сих пор.

Второй раз — на лавочке у пруда. Малышку звали Маша. Милая девочка, которая либо спала, либо орала. Когда спала — тишина. Блаженная. Золотая. Когда орала — мир содрогался. Соня доставала бутылочку. Кормила. Укачивала. С той ловкостью, которая приходит не от опыта, а от инстинкта. Лиза смотрела на это и чувствовала что-то, чему не могла дать названия. Не зависть. Не тоску. Что-то тёплое. Мягкое. Как отголосок жизни, которая могла бы быть, но не стала.

— У тебя есть кто-то? — Соня спросила однажды. Осторожно. Без нажима. Так, как спрашивают люди, которые сами знают, каково это — когда вопрос попадает в больное место.

Лиза молчала. Три секунды. Четыре.

— Нет, — сказала. И улыбнулась. Криво. Одним уголком рта. — Был. Но нет.

Соня кивнула. Не стала спрашивать. Не стала копать.

Третий раз — с мороженым. Лиза купила два рожка: себе и Соне. Ванильный. Шоколадный. Они сидели на траве, под берёзой, и ели мороженое, пока Маша спала в коляске, а солнце падало сквозь листья, и мир — на двадцать минут — был не таким мерзким. Не таким пустым.

— Ты знаешь, — Соня сказала, откусывая вафельный рожок, — мне кажется, мы могли бы подружиться.

— Мне тоже кажется, — Лиза ответила. Тихо. Просто.

Первый человек за год, с которым мне не пусто.

Как-то Соня пригласила Лизу в гости.

— Приезжай, — она написала. — Мы сможем спокойно посидеть и пообщаться. Брат мужа согласился погулять пару часов с Машей в дневной сон.

Лиза с радостью согласилась.

Приехала по адресу. Квартира. Не богатая. Не бедная. Обычная. С обоями в мелкий цветочек. С запахом детской присыпки, кофе и чего-то домашнего — пирога, может быть, или блинов.

Они пили чай. На кухне. За столом, заставленным баночками с детским питанием, пачками салфеток и стопкой чистых пелёнок. Соня рассказывала. О балете. О академии, в которой она училась — в Москве, в прошлой жизни. О тридцати двух фуэте, которые она когда-то исполнила на сцене. О фуэте, которые теперь она исполняла только в голове, стоя у раковины с бутылочкой в руке.

— Мне иногда снится сцена, — Соня сказала. Голос — тихий. С той ноткой, которая бывает у людей, говорящих о потерянном рае. — Свет. Музыка. Пол под пуантами. И я — лечу. Как будто гравитации нет. А потом — просыпаюсь. И — подгузники.

Лиза рассмеялась. Тихо. Искренне. Первый раз за — она не помнила, за сколько.

— А ты? — Соня спросила, обхватив чашку обеими руками. — Расскажи о своей живописи. Почему ты рисуешь?

Лиза задумалась.

— Потому что не могу не рисовать, — она сказала. Медленно. Выбирая слова. — Это как... дыхание. Если перестану — задохнусь.

Соня кивнула. С тем выражением, которое бывает у людей, узнающих в чужих словах свои собственные.

— Я тоже, — она сказала. — Я тоже задыхаюсь.

Они смеялись. Обсуждали искусство. Импрессионизм. Караваджо. Дега — балерин. Рембрандта — свет. Музыку Баха. Чай — остывал в чашках. Время — шло незаметно. И Лиза чувствовала то, чего не чувствовала месяцами, — присутствие. Не одинокое существование, а присутствие. Рядом с человеком, который понимает. Не до конца. Не во всём. Но — понимает.

Входная дверь открылась.

— О, наверное, уже нагулялись, — Соня улыбнулась. Легко. Привычно. Улыбка жены и матери, которая ждёт своих.

— Мы пришлииии, — раздался голос из двери.

Лиза похолодела.

Изнутри. Как будто кто-то влил ей в вены жидкий азот. Как будто все это время, все ночи на подоконнике, все сигареты, все слёзы, все фейковые аккаунты, все гудки в чёрный список — сжались в одну точку. В одну секунду. В один голос.

Его голос.

Нет. Нет. Нет. Это невозможно. Это абсолютно невозможно.

— Она, кажется, обосралась и проснулась, — голос продолжал. Привычно. С той ямочкой, которая слышалась даже без лица. С той интонацией, от которой у Лизы подкосились ноги.

— Соня, — Лиза прошептала. Горло сжалось. Голос не шёл. — А как зовут твоего мужа?

Соня посмотрела на неё. Удивлённо. С прищуром.

— Данил, а что?

Данил. Данил Ковалёв. Данил, который привёз мне коробки с вещами. «Мы завтра уезжаем». «Не твоё дело, клоп». Щёлкнул по носу. Ушёл. Не обернулся. Соня — жена Данила. Маша — дочь Данила.

А Стас — брат Данила.

Брат мужа, который согласился погулять с Машей.

Лиза вздрогнула. Всем телом. Соня уже шла в коридор. Лиза — на негнущихся ногах, как тряпичная кукла, которую дёргают за нитки, — пошла за ней.

Она резко остановилась.

В коридоре стоял Стас.

Всё такой же. Та же стрижка: короче у висков, длиннее на макушке. Татуировки — торчащие из-под рукавов чёрной футболки. Синие глаза — нечеловечески яркие, от которых у неё подгибались колени и останавливалось дыхание. Ямочка на щеке — которая появлялась, когда он говорил вещи, от которых люди хотели провалиться сквозь пол. На руках — Маша в переноске. Маленькая. Недовольная. С запахом, который не оставлял сомнений в правдивости его слов.

Он замер.

Лиза замерла.

Смотрели друг на друга.

Секунда. Две. Три. Четыре. Пять.

Как кипятком ошпаренные. Как два человека, которые случайно увиделись на перроне поезда, который уехал пятнадцать месяцев назад, — и поняли, что поезд не уехал. Что он стоял здесь всё это время. Ждал.

В глазах Стаса — мелькнуло. Что-то. Быстрое. Яркое. Как вспышка молнии в ночном небе. И — погасло. Мгновенно. Как будто кто-то нажал выключатель.

— Стас, познакомься, это моя подруга Лиза, — Соня сказала. Легко. Не подозревая ничего. С той интонацией, с которой представляют людей, которые друг друга не знают.

Стас не ответил. Смотрел на Лизу. Лиза — на него.

Соня сощурилась. Перевела взгляд с Лизы на Стаса. С Стаса на Лизу.

— Вы знакомы?

Тишина.

Одна секунда. Та секунда, которая весит тонну. Та секунда, в которую решается всё.

В голове Лизы — промелькнули картинки. Их общего прошлого. Как слайды. Как кадры из фильма, снятого сумасшедшим. Одиннадцать чёрных орхидей у двери. Шестая комната «Ромео». Маска «Крик» в лесу. Нож в плечо. Пистолет у лба. Скрипка на даче. Его голова — на её коленях. Её пальцы — в его волосах. «Не уходи». Рука — выдернутая. Дверь — закрывающаяся. Знакомы ли они?

— Нет, — Стас улыбнулся Соне.

Одно слово.

Короткое. Лёгкое. С улыбкой. С той самой улыбкой, которая ничего не значила. С ямочкой. С синими глазами, которые смотрели на Соню, а не на Лизу. Мимо. Сквозь. Как в коридоре академии пять месяцев назад. Как будто её — нет.

— Мне пора, — он сказал. И быстро вышел.

Дверь — хлопнула. Тихо. С щелчком.

Лиза стояла.

В голове — стояло его «нет».

Нет. Не знакомы. Он назвал меня незнакомкой. Для него меня не было. Не было никогда. Ни орхидей. Ни шестой комнаты. Ни маски. Ни ножа. Ни скрипки. Ни дачи. Ни камер. Ни таблицы. Ни «Анаконды». Ни «не уходи».

Нет.

Просто — нет.

Они допили чай. Лиза сидела, как в кипяток опущенная. Отвечала на вопросы Сони — односложно. Кивала. Улыбалась. Мышцы лица — работали на автомате. Губы растягивались. Глаза смотрели. Внутри — котлован. Ровный. Гладкий. Пустой.

Попрощалась с Соней. Обнялась. Мягко. Коротко. Соня ничего не заметила. Или — заметила, но не стала спрашивать. С тем тактом, который Лиза в ней так ценила.

Ушла.

Она шла пешком.

По Новосибирску. По тротуарам. По переулкам. По дворам. Мимо домов. Мимо магазинов. Мимо людей. Мимо жизни, которая текла вокруг неё, как река вокруг камня.

Нет.

Нет, не знакомы.

Он сказал «нет» — и улыбнулся Соне. Легко. Как будто ничего не было. Как будто я — незнакомка. Случайная девушка в коридоре. Никто.

Она расплакалась.

Впервые за уже долгое время. Слёзы — хлынули. Горячие. Солёные. По щекам. По подбородку. На футболку. На кроссовки. Она шла — и плакала. Не тихо. Не красиво. С всхлипами. С судорогами.

Прохожие оборачивались. Кто-то шёл мимо. Кто-то замедлял шаг. Никто не подошёл.

Она шла и шла. Через весь город. Через светофоры. Через перекрёстки. Через дворы. Не замечая дороги. Не замечая времени.

Нет.

Он ушёл. Как я и хотела.

Глупая, глупая Анаконда.

Дошла до дома. Квартира. Старая. Маленькая. С отклеивающимися обоями и батареей, которая плохо грела.

Лиза достала ключи. Руки дрожали. Пальцы, мокрые от слёз — не попадали в замочную скважину. Вставила. Повернула.

Открыто.

Дура, Лиза, ты опять забыла закрыть дверь. Хотя как будто у тебя воровать есть что.

Она прошла.

В нос ударил запах.

Сигаретный. Табачный. С ноткой ментола. Тонкий. Едва уловимый. Но для неё — оглушительный. Как сирена. Как выстрел. Как крик.

Она поморщилась. Сердце — ударило. Раз. Два. Три. Быстро. Гулко. Пальцы — сжались в кулаки.

Прошла в кухню.

И резко остановилась.

На подоконнике.

На её чёртовом подоконнике.

Стас.

Сидел. Ноги подтянуты. Одна рука на колене. Другая с сигаретой. Дым — тянулся к потолку. Серый. Ленивый. Как тень человека, который вернулся оттуда, откуда не возвращаются.

Чёрная футболка. Джинсы. Татуировки — на предплечьях, на кистях, на костяшках. Синие глаза — нечеловечески яркие.

Он не смотрел на неё.

Глаза — смотрели в окно. На улицу. На фонари. На деревья. На мир, в котором не было её.

— Привет, Анаконда, — он сказал. Голос тихий. Хриплый. С той интонацией, которую не подделать. — Я скучал.

Секунды тишины.

Секунды, которые Лиза — смотрела на него.

Стас сидел. Настоящий. Не фотография. Не аккаунт. Не фейк. Не сон. Не галлюцинация. Настоящий. На её чёртовом, убогом подоконнике. В её чёртовой, убогой квартире. С сигаретой. С ямочкой. С синими глазами, которые не смотрели на неё — но были здесь. Были рядом. Были.

Она прошла. Ближе. Медленно. Как человек подходит к зверю, который может укусить или лечь на бок и подставить живот. Руки облокотились на подоконник. Пальцы коснулись прохладного пластика. Рядом с его коленом. В сантиметре. Не касаясь. Но — рядом.

Лиза залезла.

Тело — как пластилин, вместилось между его ног. Спиной к нему. Затылок — почти касаясь его груди. Плечи — между его коленями. Маленькая. Худая. С запахом цветочного магазина, слёз и дождя. Уместилась — как ключ в замок. Как человек — в то единственное место, где ему не пусто.

Она взяла из его руки сигарету. Их пальцы соприкоснулись. На мгновение. Кожа к коже. Костяшки — к костяшкам. И Лиза — чуть не задохнулась. От электричества. От боли. От облегчения.

Затянулась. Дым: горький, тёплый, ментоловый — наполнил лёгкие. Выдохнула. Клубочки дыма окутали синие глаза, которые по-прежнему смотрели в окно. Не на неё. В окно.

— И я, — она прошептала тихо. Так тихо, что если бы не тишина квартиры, он бы не услышал. — Скучала.

Пауза. Секунда. Две.

— Меня, кстати, Стас зовут, — он усмехнулся. С ямочкой. С тем тоном, который она узнала бы из миллиона голосов. С иронией. С горечью. С нежностью, которую он прятал так глубоко, что она находила её только в промежутках между словами.

— Приятно познакомиться, Стас, — она ответила. Тихо. — Я Лиза.

Примечание от автора:

«

Ну что, всё.

 

Эта история дожила до последней точки, и точка эта — ваша заслуга. Я не шучу. Пока в личке росли просмотры, пока история ползла в ваши библиотеки, было понятно: кто-то там, по ту сторону экрана, ждёт следующую главу. И это греет лучше любого утеплителя.

 

Отдельное спасибо моим девочкам. Вы знаете, кто вы. Не буду называть имена — вы и так читаете это с ухмылкой и чувствуете, что слово ваше. Спасибо, что не молчали. Спасибо, что комментировали, подгоняли, ждали. Без вас эта книга была бы просто текстом. С вами она стала историей.

 

Впереди — новое. Новые герои. Ну или любимые старые? Позволю себе маленький спойлер. Те, кто со мной ещё с «Пряток», — Дамир Тагирович передает вам пламенный привет….

 

Итак, места на американские горки в новой книге объявляю открытыми.

 

Садитесь, прокачу как следует.

 

С любовью, ваш Томас.»

 

Конец

Оцените рассказ «Погружение»

📥 скачать как: txt  fb2  epub    или    распечатать
Оставляйте комментарии - мы платим за них!

Комментариев пока нет - добавьте первый!

Добавить новый комментарий


Наш ИИ советует

Вам необходимо авторизоваться, чтобы наш ИИ начал советовать подходящие произведения, которые обязательно вам понравятся.

Читайте также
  • 📅 12.01.2026
  • 📝 1245.4k
  • 👁️ 4
  • 👍 0.00
  • 💬 0
  • 👨🏻‍💻 Айседора Сен-Дени

Пролог


Вино ударило в голову, и мир вокруг покачнулся, будто асфальт под ногами вдруг решил стать жидким. Я сжимала складной нож, стыренный из ящика в общаге, так сильно, что пальцы онемели, и лезвие казалось продолжением ладони — холодным, неправильным, чужим. Сердце колотилось слишком быстро, не...

читать целиком
  • 📅 26.09.2026
  • 📝 1444.3k
  • 👁️ 5
  • 👍 0.00
  • 💬 0
  • 👨🏻‍💻 Renard

Пролог


Лина
Я стояла на крыше здания отеля в Нью‑Йорке — на самой кромке, где ветер срывал дыхание и швырял волосы в лицо, будто пытался унести меня прочь, туда, где нет ни прошлого, ни вины, ни этой невыносимой тяжести. Дедушка пригласил меня сюда спустя три года моего исчезновения. Дядя Марио, к...

читать целиком
  • 📅 23.08.2025
  • 📝 833.5k
  • 👁️ 21
  • 👍 0.00
  • 💬 0
  • 👨🏻‍💻 Lera Pokula

Пролог


Четыре года назад.
Вы верите в чудо Нового года? Я — нет. И в эту самую минуту, когда я стою посреди дома у Макса Улюкина, окружённый гулом голосов, запахами перегара и травки, мерцанием гирлянд и холодом зимней ночи, мне кажется, что всё, что происходит, — это чья-то страшная ошибка, како...

читать целиком
  • 📅 21.11.2026
  • 📝 927.0k
  • 👁️ 2
  • 👍 0.00
  • 💬 0
  • 👨🏻‍💻 Роман Северин

Часть I. Глава 1. Последний вагон


Вагон метро качался в темноте тоннеля, отбрасывая на стекло бледный отсвет усталых лиц, и Глеб смотрел на своё отражение, ловил в нём знакомые линии скул и седину у висков, которая превращалась в серебристую паутину, въедающуюся в кожу. Пальто пахло чужим парфюмом...

читать целиком
  • 📅 21.10.2026
  • 📝 818.6k
  • 👁️ 5
  • 👍 0.00
  • 💬 0
  • 👨🏻‍💻 YuliyaN

Глава I


Новое начало
Мира
Ну надо же. Первый учебный день. На улице светит тёплое сентябрьское солнце. Новый город, новый этап жизни. Школа позади. Здесь меня никто не знает, никто не слышал распущенных обо мне слухов, кроме моей лучшей подруги ещё со школы.
А ведь последние три года школы преврат...

читать целиком