SexText - порно рассказы и эротические истории

Разбитые тайны










 

Предисловие

 

В этой книге встречаются сцены, пронизанные чрезмерной жестокостью, а также эпизоды, в которых несовершеннолетние сталкиваются с употреблением наркотиков и алкоголя. Автор ни в коей мере не разделяет взглядов и поступков ни главных, ни второстепенных героев — он лишь стремится обнажить ту мрачную изнанку мира, в котором они существуют, показать, как среда ломает судьбы и искажает представления о добре и зле.

Читайте с осторожностью: страницы этой истории могут ранить, потревожить, заставить содрогнуться — и именно в этом их сила: они не приукрашивают, не сглаживают острые углы, а позволяют взглянуть на боль без прикрас.

Приятного чтения — пусть эта история станет не просто чередой событий, а поводом задуматься о том, какой ценой порой достаются решения и как важно не потерять себя в водовороте чужих ожиданий и жестоких правил.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

 

 

Аннотация

 

Габриэлла Роуз Браун

Я могла бы жить прекрасной жизнью — выйти замуж, завести семью, радоваться каждому дню. Мои мечты были простыми и оттого особенно дорогими: уютный дом, смех детей, тёплые вечера. Но жизнь редко следует начертанным нами маршрутам. Наши мечты не всегда складываются так, как мы о них мечтаем, — порой судьба перекраивает их безжалостно, оставляя на месте светлого будущего острые края разочарований.Разбитые тайны фото

В моей жизни чёрная полоса наступила словно из ниоткуда. Сначала погиб отец — и вместе с ним рухнула та опора, на которой держался весь мой мир. Его не стало, и тишина в доме сделалась оглушительной, будто сама вселенная затаила дыхание, не зная, что сказать в утешение. А потом мачеха, в чьих глазах я никогда не видела ни капли тепла, выгнала меня из дома.

Но я верила — и эта вера была моим единственным щитом: после захода луны всегда поднимается яркое солнце. И это означало одно: моя жизнь должна снова выйти на белую полосу.

Кристофер Джозеф Кинг

«Самый проблемный сын за всю историю Кингов никогда не может жить спокойно», — так говорит обо мне отец, и, пожалуй, он прав. И каждый раз, когда меня тыкали носом в мои же ошибки. Я — наследник Дона клана Коза Ностра, и, по всем правилам, именно я должен был стать следующим, кто займёт отцовский пост. На мне лежала тень великой фамилии, тяжёлая, как мантия из свинца. Но мой характер не создан для того, чтобы возглавлять такой могущественный клан. Вспыльчивость, упрямство, нежелание идти на компромиссы, которые здесь считаются не слабостью, а искусством, — всё это делало меня плохим кандидатом на роль Дона.

Возможно, я бы смирился с этой ролью, научился прятать эмоции за маской безразличия и играть по правилам, если бы не одно «но»: я не хотел этого. Мне хотелось чего‑то другого — чего‑то, что не измерялось бы властью и страхом.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

 

 

Плейлист

 

1. Forever Uoung – Alphaville

2. Control – Halsey

3. Human – Rag'n'Bone Man

4. Mockingbird – Eminem

5. Love Me Like You Do – Elle Goulding

6. Rockabye – Clean Bandit feat. Sean Paul & Anne-Marie

7. Diamonds – Rihanna

8. Summertime Sadness – Lana Del Rey

9. Unsteady – X Ambassadors

10. Lady Killers II – G-Eazy

11. Friends - Chase Atlantic

12. My Demons - Starset

13. Renegade - Aaryan Shah

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

 

 

Пролог.

 

Кристофер

— В любом случае, я здесь только ради одной цели, — процедил он, бросив на меня тяжёлый, полный ненависти взгляд, а затем перевёл его на Ника, которого я всё ещё прижимал к груди. Резким движением Коллеро схватил Эллу за руку и притянул к себе.

Он обвил её шею предплечьем, прижимая к себе, и я заметил, как в его другой руке что‑то зловеще блеснуло. Кровь в моих венах будто застыла, а тело сковало парализующим холодом. Ублюдок поднёс к её виску пистолет.

От испуга Элла громко закричала, и этот крик я тоже запомню до конца своих дней.

— Элла! — в один голос закричали Розали и Изабелла, пытаясь вырваться из хватки моих братьев.

— Отпусти её! — рявкнул Джей, изо всех сил стараясь удержать Изабеллу, не дать ей броситься на помощь.

Элла вцепилась пальцами в предплечье Коллеро, пытаясь ослабить его хватку. Её лицо покраснело — ей не хватало воздуха. Она смотрела на меня своими голубыми, полными слёз и ужаса глазами.

— Мама! — зарыдал Ник у меня на руках и потянул свои маленькие ручки в сторону Эллы.

— Нет уж. Я завершу то, что начал. У вас только один выбор: либо Элла, либо её сын. Кого же ты выберешь, Крис? Своего сына или его мать?

«Да он издевается!» — пронеслось у меня в голове. Какой ещё выбор? Это не могло быть реальностью. Всё это звучало как сценарий дешёвого боевика, которые мы с Изабеллой когда‑то смотрели, смеясь над нелепыми диалогами. Как вообще можно выбирать между ними?

Ник на моих руках начал истошно кричать, и от этого звука мне становилось только хуже. Он пытался вырваться из моих объятий, тянулся к матери, и это разрывало мне сердце. Господи, лучше бы я сам оказался на его месте.

— Ты псих! — закричала Розали, вырываясь вперёд, но Дэн тут же снова завёл её себе за спину, прикрывая от опасности.

На лице Коллеро появилась мерзкая ухмылка.

— Может, и так. Но… — он медленно провёл языком по уху Эллы, и меня едва не вывернуло от отвращения. — Я не хочу, чтобы род Кингов продолжался. Так что выбирай, Крис.

Мои глаза опустились к полу.

— Ну же, выбирай! — заорал Коллеро во всё горло, намеренно давя на меня. — Не молчи! Говори, или я прострелю её чёртову голову!

Моё сердце рухнуло куда‑то в пятки, когда раздался выстрел.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

 

 

Глава 1.

 

Кристофер

12 лет назад

На улице стояла солнечная, почти ослепительная погода: небо было пронзительно‑голубым, без единого облачка, а воздух уже прогрелся до той приятной, тягучей жары, когда даже тень кажется маленьким чудом. Мама отправила меня и моих старших братьев гулять на задний двор – словно хотела, чтобы мы не мешали ей в доме, где пахло свежей выпечкой и терпким лимонным чистящим средством.

Несмотря на испепеляющее солнце и тёплую, манящую воду в бассейне, она строго-настрого запретила нам купаться. «Не сейчас, – сказала она, вытирая руки о фартук. – Сначала погуляйте, проветритесь». Дэн и Джей, мои старшие братья, тут же воспользовались этим: они постоянно пытались улизнуть от меня, стоило мне только броситься вдогонку. Я‑то думал, что мы играем в догонялки, и сердце колотилось от азарта, будто я и правда был частью их команды. Но, как вскоре оказывалось, братья просто хотели избавиться от меня, чтобы заняться своими, «взрослыми» играми – такими, для которых, по их словам, я был ещё совсем мал.

Когда они окончательно испарились из моего поля зрения, я вдруг отчётливо понял, что сегодня мне снова предстоит играть одному. Мой лучший друг Микки уехал на рыбалку с отцом и старшими братьями – они собирались вернуться только к вечеру, с уловом и рассказами о том, как «чуть не поймали щуку размером с лодку». И в тот момент, когда тишина двора стала слишком громкой, в груди шевельнулось горькое чувство: «Неужели я никому не нужен?»

Надув губы и стараясь не показывать, как обидно, я залез на яблоню у забора. Между толстыми ветками была прибита доска – она служила лавочкой, а маленькие сучки вдоль ствола стали для нас лестницей. Это место «построил» Дэн в прошлом году: они с Джеем буквально всё лето просидели здесь, шептались, строили планы и смотрели на мир сверху, будто он принадлежал только им. Сейчас же брат почему‑то решил, что это место слишком детское, и снисходительно разрешил играть мне там. «Тебе подойдёт», – бросил он, даже не оборачиваясь. И от этой небрежной фразы становилось особенно горько: неужели все видят во мне только маленького мальчика?

Сидя на своей «лавочке», я ковырял осколком битого стекла шершавую кору дерева, выводя бессмысленные узоры и пытаясь заглушить обиду этим тихим, царапающим звуком. И вдруг – внезапно, словно из ниоткуда – я услышал голос. Нежный, тихий, словно ангельский, он доносился из соседней лужайки за забором. Подняв голову, я тут же начал искать глазами, кому он принадлежит, и наконец наткнулся на неё.

Это была девочка с длинными светлыми волосами, аккуратно заколотыми простой заколкой, и ярко‑голубыми глазами, обрамлёнными длинными ресницами, будто нарисованными тонкой кистью. На ней был сиреневый сарафан с множеством рюшек, а на ногах – белые балетки, уже чуть потёртые по краям. Она сидела на газоне, разложив вокруг себя кукол и мягкие игрушки, и разговаривала с ними так, словно они были живыми. «Как прошёл ваш день? Что вы сегодня ели?» – спрашивала она, наклоняясь к каждой фигурке, будто действительно ждала ответа. В тот миг это показалось мне странной, почти нелепой игрой – «Что за глупость?» – пронеслось у меня в голове. Но в то же время в этом было что‑то завораживающее: она верила в свой маленький мир, и он был для неё настоящим.

Мальчишеское любопытство взяло верх, и я осторожно перелез по ветке дальше, чтобы лучше рассмотреть её. Ветка хрустнула подо мной, и я крепко вцепился в неё, чувствуя, как сердце подпрыгивает к горлу. Девочка обернулась на звук и начала водить большими глазами по сторонам, выискивая источник шума. Я замер и даже старался не дышать, чтобы она меня не заметила, – и, к счастью, это удалось.

Она пожала плечами, будто решила, что ей послышалось, и снова отвернулась, продолжая играть. На её щеках играл розовый румянец, а губы были ярко‑красными, словно она и правда намазала их соком вишни. Она выглядела как ожившая кукла из дорогого магазина – такая же хрупкая и безупречная, и это заставило меня невольно улыбнуться, хоть я и поспешил спрятать улыбку.

Внезапно ветка хрустнула снова – на этот раз громче и злее, – и неожиданно надломилась пополам. Я вцепился в неё ещё сильнее, но она не выдержала. И вот я уже лечу кубарем вниз, навстречу зелёной траве, которая издали казалась мягкой, как одеяло, а вблизи оказалась совсем не такой ласковой. Я сильно ударился коленом; от боли наморщил нос, стиснул зубы, но не заплакал. «Я же мужчина, – твердил я себе, будто это заклинание могло прогнать слёзы. – А мужчины не плачут».

От грохота девочка вскрикнула и вскочила на ноги. Её взгляд метнулся по лужайке и наконец упал на меня – я так и развалился на траве, обхватив колено рукой, будто пытался удержать боль внутри. Она прижала ладонь к губам, и её глаза стали ещё шире, словно мир вдруг стал слишком огромным и непонятным.

– Кто ты такой? - завопила она, топнув ногой так решительно, будто хотела вернуть себе спокойствие, которое я так бесцеремонно нарушил. И, по правде говоря, именно это я и сделал.

Я снова наморщил нос, когда увидел разбитую коленку, из которой сочилась кровь. Капля медленно ползла вниз, и от этого становилось как‑то особенно неприятно.

– Ты что, следил за мной? - закричала она ещё громче, будто обвинение могло вернуть всё на свои места.

– Больно надо, - пробурчал я, усаживаясь на земле и стараясь выглядеть невозмутимым. – Я на дереве сидел, а тут ты со своими куклами. Хотел сказать, чтобы ты разговаривала с ними потише, да вот только не успел – ветка подломилась.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Девочка хотела что‑то сказать, но вдруг опустила взгляд на моё колено и ахнула так, будто увидела что‑то по‑настоящему страшное.

– У тебя идёт кровь!

– Я знаю, - буркнул я, стараясь не смотреть на рану. Её слова прозвучали так, словно у меня не было глаз и я сам не видел этого.

Она тут же метнулась к рюкзаку, который валялся неподалёку, и достала оттуда бутылку воды и пластырь. «Неужели она всегда носит это с собой?» – мелькнуло у меня в голове. Не раздумывая и совершенно не боясь, она подошла ко мне и открыла бутылку.

– Я не хочу пить, - снова буркнул я, чувствуя, как неловкость смешивается с раздражением.

Она лишь закатила глаза, будто имела дело с особенно упрямым, но всё же любимым младшим братом.

– Твою рану нужно промыть, чтобы не появилась инфекция, - строго сказала она. – Мне так папа всегда говорит.

И, наклонив бутылку, она аккуратно полила водой моё колено. Вода смывала остатки земли и кровь, которая сочилась из ссадины. Я внимательно наблюдал за её серьёзным, почти сосредоточенным лицом – она выглядела так, будто не просто промывала рану, а проводила настоящую медицинскую операцию.

– Теперь нужно наклеить пластырь, - деловито пропищала она, прилепляя его к моему колену. Я чуть поморщился от боли, но снова сдержал слёзы, упрямо стискивая зубы.

– Вот и всё, - она подняла на меня свои голубые глаза, а затем протянула руку, будто это был самый естественный жест на свете. – Я Элла. А как тебя зовут?

– А тебе мама не говорила, что с незнакомцами разговаривать нельзя? - проигнорировав её руку, я поднялся на ноги сам, стараясь не показывать, как ноет колено.

Элла на мгновение замерла, часто заморгав.

– У меня нет мамы, - тихо сказала она.

– Ерунда, - не подумав, отрезал я. – У всех есть мама.

– Но у меня нет, - она закусила нижнюю губу, и в её голосе послышалась тихая, упрямая решимость не сдаваться. – Когда‑то она была, но сейчас её нет. Я никогда её не видела, но папа говорил, что она была очень красивой, и мы с ней похожи.

В этот момент мне вдруг стало неловко, будто я пнул что‑то хрупкое и беззащитное.

– Так ты скажешь, как тебя зовут? - снова спросила она, глядя на меня с надеждой, которая была почти невыносимой.

Я тяжело вздохнул, чувствуя, как упрямство борется с чем‑то другим – с тем, что не хотелось называть вслух.

– Меня зовут Крис.

Элла тут же улыбнулась, и эта улыбка была такой искренней, что на секунду мне показалось, будто солнце стало светить чуть ярче.

– Очень приятно! Будем дружить?

Это прозвучало смешно и нелепо – как будто она предлагала мне вступить в какой‑то тайный клуб, о котором я ничего не знал. У меня была только одна подруга‑девочка, и то это была моя кузина Изабелла. Дружить с другими девочками казалось странным, почти стыдным, а мои старшие братья точно бы посмеялись надо мной. Мне вполне хватало дружбы с Микки, и больше мне никто не был нужен.

– Ещё чего, - резко ответил я. – Не буду я с девочкой дружить!

Элла тут же надула губы, и в её глазах мелькнула обида, острая и незаслуженная.

– Почему? Неужели я тебе не нравлюсь? Папа говорит, что я очень добрая и милая.

Она и правда была милой – даже слишком, как те куклы, что лежали вокруг неё. Светлая, голубоглазая, в своём сиреневом сарафане, она казалась частью какого‑то другого, более доброго мира. И всё равно я не хотел с ней дружить.

– Мои братья будут искать меня, - я поспешно перевёл тему, пытаясь найти хоть какой‑то безопасный выход. – Я должен идти.

Но стоило мне сделать шаг, как она тут же схватила меня крошечной, но удивительно крепкой рукой за запястье. Я остановился и обернулся на неё. Её голубые глаза наполнились слезами, и от этого мне стало не по себе. Неужели я так сильно её обидел?

– Не уходи, пожалуйста, - жалобно прошептала она. – У меня есть всего один друг, и я хочу, чтобы их было больше. Неужели тебе совсем не нужны друзья?

Я осторожно выдернул руку, стараясь не быть грубым, но и не поддаваться этому тихому, настойчивому зову.

– Нет, - сказал я твёрже, чем чувствовал на самом деле. – Я не дружу с девчонками.

Развернувшись, я быстро пробежал вдоль забора, выскочил на общий пляж и через него вернулся в свой двор. Джея и Дэна по‑прежнему нигде не было видно. Скорее всего, они снова засели в гараже и сидели в новеньком папином «Мерседесе», который он купил совсем недавно, – шептались, мечтали о дальних дорогах и даже не думали о том, что кто‑то остался один. Мама тоже не ходила по двору, значит, была дома.

Я остановился у яблони, с которой недавно упал, и невольно бросил взгляд через забор. Элла стояла на том же месте, опустив голову и хлюпая носом. Она комкала в руках уголок своего платья и стирала слёзы тыльной стороной ладони, стараясь выглядеть сильной, хотя было видно, что ей очень горько. Потом, резко выпрямившись, она снова вернулась к своим куклам и продолжила играть, будто ничего не случилось.

Почему‑то я никогда раньше не замечал её – или просто не хотел замечать. А может, она переехала сюда совсем недавно? В тот момент мне хотелось думать, что мне всё равно. Но где‑то глубоко внутри шевельнулось что‑то другое – то, что я старательно прятал за своим мальчишеским упрямством.

 

 

Глава 2.

 

Кристофер

Сентябрь 2023

Можно подумать, что эта история будет точно такой же, как и у моих братьев, правда? Однако спешу вас огорчить: здесь не будет ни трогательных признаний, ни сладких слов, ни той самой «любви с первого взгляда». На протяжении всей своей жизни я ни разу не влюблялся в девушку с самого детства — не как мой брат Дэн, который уже в десять лет вздыхал по соседке, и не как Джей, который сначала издевался над Изабеллой, а потом сам не заметил, как по уши в неё влюбился. Возможно, вы подумаете, что я повторю судьбу отца — пройду тот же путь от упрямого мальчишки до сурового главы семьи? Тоже мимо.

Моё имя — Кристофер Джозеф Кинг. И я, пожалуй, самый проблемный сын в истории нашей семьи. Если вы решили, что я каждый день разбиваю кулаки о чьё‑то лицо, то ошибаетесь: эта «почётная» ноша досталась моему среднему брату, Дэну. И я не одержимый преследователь, как мой старший брат Джей. Моя проблема в другом: я так и остался тем самым подростком, который совершенно не думает о будущем, хотя мне уже исполнилось восемнадцать. К тому же я по‑прежнему нахожусь под гиперопекой родителей — и всё из‑за того случая перед Рождеством.

Да, в тот день у отца появилось несколько новых седых прядей, а мама впервые начала принимать успокоительные. Все вокруг уже мысленно прощались со мной, строили мрачные планы и, наверное, подбирали слова для некролога. А я… оказался тем ещё «живучим типом». Уверен, моя фотография прекрасно смотрелась бы на камине в чёрной рамке — трагично, стильно, по‑семейному. Увы для них, я выжил. Но давайте лучше забудем о том, что было, и перейдём к моей истории.

Это была самая обычная весна в выпускном классе — та самая, когда воздух уже пахнет чем‑то новым, а дни становятся длиннее, будто специально, чтобы ты успевал натворить больше глупостей. В пять утра солнце уже вовсю заливало улицы золотистым светом, а я, как обычно, возвращался с очередной вечеринки. Во всём можно было винить Микки, моего лучшего друга, который устроил эту «прекрасную» тусовку — прекрасную, если ты любишь громкую музыку, полуночные споры о смысле жизни и рассвет, встреченный на чужом крыльце.

Мне повезло: дом Микки стоял через один от дома Смиттов, и я мог спокойно вернуться к себе через наш общий пляж, минуя главные улицы, где рано утром уже сновали бдительные соседи. Осторожно подходя к своему окну, я поднял голову наверх. Я специально оставил его приоткрытым, чтобы пробраться в постель ещё до того, как проснётся отец. Но вот беда — верёвки, которую я тоже предусмотрительно оставил свисать вниз, на месте не оказалось. Оглядываясь по сторонам, я начал пристально её искать, но в глазах всё двоилось до такой степени, что я едва различал собственные руки, не говоря уже о какой‑то там верёвке.

— Что‑то потерял? — неожиданно раздался знакомый голос, низкий и спокойный, с едва уловимой насмешливой ноткой.

Я обернулся. Винченцо, телохранитель моего отца и по совместительству отец Микки, стоял, сложив руки на груди, и смотрел на меня с той самой ухмылкой, от которой у меня всегда мурашки бежали по спине. Он умел одним взглядом напомнить, что ты не такой уж и неуловимый, каким себя считаешь.

— Винченцо! — протянул я, раскинув руки в стороны и глупо улыбаясь, будто встретил старого друга на светском приёме, а не под утро, когда мне отчаянно хотелось спрятаться. — Старик, как дела?

— Я так понимаю, господин Кинг не в курсе твоих ночных похождений? — он усмехнулся, и в этой усмешке было столько понимания, что мне стало не по себе.

Конечно, отец не знал о том, что ночами я пропадаю неизвестно где. После того как Джей и Изабелла уехали, мне стало невыносимо скучно. Раньше я хотя бы мог развлечь себя безобидными издевательствами над братом или вечерами с кузиной, когда мы смотрели старые фильмы и спорили, какой из них самый драматичный. Теперь же я остался совершенно один — и одиночество это я старательно заполнял вечеринками, громкой музыкой и иллюзией свободы.

— Выдашь? — спросил я, даже не формулируя это как вопрос — скорее как утверждение, с которым я уже смирился. Я прекрасно знал, что Винченцо докладывает отцу обо всём. Именно поэтому он и оставался капитаном охраны уже больше двадцати лет: он не упускал ни одной детали.

Мужчина лишь пожал плечами и молча протянул мне мою верёвку. Только теперь от неё уже не было никакого смысла: солнце поднималось всё выше, двор становился всё более оживлённым, а я — всё более заметным. Я коротко кивнул ему и прошёл мимо, стараясь не выглядеть слишком виноватым. В голове пульсировала одна мысль: «У меня есть ровно пять секунд, чтобы успеть пробежать по лестнице и скрыться в своей комнате, пока отец не вышел из спальни».

С другой стороны, почему только я должен расплачиваться за то, что меня поймали пьяным под утро? Внутри шевельнулось озорное, почти детское желание хоть немного переложить вину. Натянув довольную, почти беззаботную улыбку, я снова повернулся к Винченцо, который по‑прежнему стоял на том же месте и смотрел на меня так, будто пытался разгадать, сколько ещё глупостей я успею натворить до завтрака.

— Кстати, раз уж сегодня будет «разбор полётов», то знай: это Микки разбил вашу машину, — невинно произнёс я, будто сообщал прогноз погоды.

Глаза Винченцо слегка расширились.

— Разве её не угнали?

— И деньги ваши пропали не просто так. У Дани было день рождения, и Микки решил подарить ей поездку во Францию.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Громко рассмеявшись над собственным враньём — а может, просто чтобы скрыть неловкость, — я оставил Винченцо в состоянии лёгкого шока и направился к двери. Подойдя ближе, я положил руку на ручку. Она поддалась слишком легко — значит, кто‑то уже не спал. Осторожно войдя внутрь, я тихо разулся и на цыпочках метнулся к лестнице, надеясь, что удача сегодня на моей стороне.

— Себ? — послышался нежный, чуть хрипловатый от утреннего сна голос мамы с кухни.

Чёрт. Только этого не хватало. Кто вообще не спит в шесть утра? Я замер на ступеньке, чувствуя, как адреналин смешивается с усталостью. Она заметила меня и, услышав своё имя, я не мог просто сделать вид, что это не я. Пришлось остановиться и натянуть самую обаятельную улыбку, на которую был способен в этом состоянии.

— Кристофер, ты уже не спишь? — она нахмурила брови, осматривая меня с ног до головы так внимательно, будто пыталась найти на мне табличку с объяснением, где я был и что делал. Мама всегда всё замечала: и запах чужого дома в волосах, и усталые глаза, и эту нервную улыбку, которая появлялась у меня всякий раз, когда я пытался казаться нормальным.

Обычно я вставал очень поздно, если не нужно было в школу. А если нужно было «грызть гранит науки», то появлялся ровно за десять минут до выхода, не раньше. Поэтому моё появление в шесть утра выглядело подозрительно.

— Проснулся рано, — начал я, стараясь говорить спокойно и ровно, будто это самая обычная история на свете. — Услышал, как подъехал Винченцо, и вышел с ним поздороваться.

Мама чуть улыбнулась — кажется, поверила. Или сделала вид, что поверила, потому что ей было проще поверить, чем разбираться. Врать я умел мастерски. Понятия не имею, от кого мне это передалось. Если Джей пошёл характером в нашего деда, Барона Кинга — того самого, который одним взглядом заставлял взрослых мужчин опускать глаза, — а Дэн унаследовал упрямство от деда по маминой линии, то, скорее всего, меня нашли на мусорке, а мой биологический отец был каким‑нибудь бродячим клоуном.

— Завтракать будешь? — спросила она, уже возвращаясь к своим утренним делам, будто моё появление было самым обычным делом.

— Лучше ещё немного посплю. Сама знаешь, раннее пробуждение — не для меня. Усну, наверное, к обеду.

Оставив её одну, я поднялся наверх. Зайдя в свою спальню, я буквально рухнул на кровать, даже не снимая одежды. Сил не было совсем, а впереди ещё маячил семейный ужин, на котором нужно было выглядеть хотя бы относительно вменяемым. Если отец заметит мою «пьяную рожу», как я сам это называл, мне крепко достанется. Но сейчас об этом думать не хотелось. Хотелось просто закрыть глаза и забыть, что этот день вообще начался.

Габриэлла

Февраль 2024

Наверняка вы думали, что эта история будет связана лишь с Крисом — с его вечными загулами, с тем хаосом, который он оставлял после себя, будто буря, пронёсшаяся по тихому городу. Это далеко не так. К сожалению или к счастью, я тоже немного замешана в этой истории. И моя роль в ней куда сложнее, чем просто тень на фоне чужих драм.

Моё имя — Габриэлла Роуз Браун. Но для близких, для тех, кто знал меня с детства, я всегда была просто Элла. Я — дочь покойного Энтони Брауна, младшего босса клана Коза Ностра. Отца не стало в декабре прошлого года. Матери у меня тоже не было: она умерла при моём рождении, так и не успев даже услышать мой первый крик. Папа растил меня все мои восемнадцать лет, сдувая пылинки, оберегая от всего мира, словно я была самой хрупкой вещью на свете. Он учил меня не бояться, но при этом всегда быть осторожной; не доверять первому встречному, но уметь разглядеть в человеке искру добра.

К сожалению, звёзды распорядились так, что ему пришлось покинуть этот мир. Я осталась под опекой своей мачехи Шарлотты, которая, к слову, меня всегда на дух не переносила. Почти сразу после смерти отца она выгнала меня из дома, будто я была не дочерью её мужа, а чужачкой, случайно зашедшей погреться у чужого очага.

В тот момент я осталась совершенно одна. Точнее, не совсем одна: у меня остался мой сын Ник, которого я родила за пару недель до смерти папы. Он успел увидеть его только раз — когда открыл глаза, находясь в коме. Этого мгновения было катастрофически мало: мало для меня, потому что я хотела, чтобы отец увидел, каким красивым и живым растёт его внук; и ещё обиднее, что этого мало для Ника, который, когда станет старше, даже не вспомнит о существовании деда.

В один из дней, когда у меня был выходной и мне не пришлось нагружать Дани — мою лучшую подругу — посиделками с Ником, я готовила ужин и одновременно доделывала работу за ноутбуком. Мне пришлось начать работать на дому: тексты, переводы, что угодно, за что платили хоть какие‑то деньги. Этих денег едва хватало на оплату съёмной квартиры, не говоря уже о еде. Мой сын сидел на ковре и играл в машинки, которые ему подарил Микки Романо — мой лучший друг, с которым мы дружили с самого детства. В этих игрушках было столько тепла, столько заботы, что они казались почти волшебными.

Неожиданно в дверь позвонили. Это было странно: я никого не ждала, да и в принципе редко встречала гостей. Бросив взгляд на плиту, я выключила конфорку и вышла в коридор. В дверном глазке ничего нельзя было толком разглядеть: в подъезде было слишком темно, лампочка перегорела ещё неделю назад, а никто из жильцов так и не вызвал электрика.

«В любом случае терять мне нечего, — пронеслось у меня в голове. — Денег у меня нет, дорогих украшений тоже. Вор ничего не возьмёт».

Я открыла дверь и тут же замерла, будто мир на секунду перестал вращаться. На меня смотрели ярко‑голубые глаза — те самые, которые я в последний раз видела больше года назад в торговом центре, когда мы случайно столкнулись у витрины с игрушками. Чёрные волосы были мокрыми от снега, будто он шёл пешком через весь город, не замечая метели. На щеках играл лёгкий румянец, словно холод хотел напомнить ему, что он всё ещё жив.

— Джей? — переспросила я, словно не веря своим глазам. — Что ты тут делаешь?

Парень поджал губы и коротко кивнул.

— Приехал тебя навестить. Пустишь?

Он сделал шаг вперёд, будто уже считал, что ответ очевиден. Но я тут же перекрыла ему проход, облокотившись на косяк и выставив руку, как барьер. Джей с раздражением посмотрел на меня — этот взгляд был мне знаком: он не любил, когда ему перечили, особенно когда он уже принял решение.

За порогом моей квартиры хранился главный секрет, о котором ни клан, в который когда‑то входил мой отец, ни тем более Джей не должны были знать. Мой сын — Николас.

Кинг выпрямился, будто глядя на меня с высоты своего роста и статуса. Это было странно: я хорошо помнила каждого из братьев. Двое старших были похожи друг на друга, как две капли воды, а вот Джей… Он всё же был с ними схож, но его лицо казалось чуть мягче, чуть человечнее, будто природа решила добавить в эту суровую семью немного тепла.

Джей наклонился ко мне ближе, обжигая горячим дыханием. От него пахло морозом и снегом, как от зимней ночи, которая вот‑вот готова рассыпаться звёздами.

— Элла, я всё знаю. Запусти меня.

В этот момент по телу пробежали мурашки, холодные и острые, как осколки льда. Если об этом знает Джей, значит, знает его отец, затем весь клан, а вскоре узнает и сам Крис. Тогда почему здесь его брат, а не он?

— Микки? — спросила я, думая, что именно он мог проболтаться.

— Дани, — поправил он меня, перехватил мою руку, мягко, но непреклонно убрал её с прохода и бесцеремонно зашёл в квартиру.

Я хотела снова остановить его, но поняла, что это совершенно бессмысленно. Джей был в разы крупнее меня, и к тому же он был из тех братьев, которые не отличались терпением и спокойствием. Даже если бы я попыталась перегородить ему путь, он бы с лёгкостью отодвинул меня в сторону, не причинив боли, но лишив меня права голоса.

Молча закрыв дверь, я прошла по коридору и вернулась в комнату. Джей стоял как вкопанный и смотрел на Ника, который продолжал тихо рассматривать свои машинки, будто весь остальной мир его совершенно не интересовал.

На это можно было смотреть очень долго. Я впервые видела парня с таким взглядом. Вечно злой, вечно холодный Джей смотрел на мальчика совершенно особенным взглядом: его лицо было расслаблено, черты смягчились, а губы слегка приоткрылись, будто он пытался удержать внутри какой‑то важный, но пока не сформированный до конца смысл. Готова поспорить, что он до последнего не верил в существование Ника.

— Он очень похож на Криса, — неожиданно сказал парень, не отрывая взгляда от мальчика.

Я поджала губы. Это было действительно так. У сына были такие же необычные глаза, как и у его отца, — голубо‑карие, будто в них смешались два разных неба. Волосы — тёмно‑каштановые, густые, непослушные. И эта постоянная улыбка на лице, лёгкая, почти незаметная, но такая родная. Он рос слишком быстро и для своего возраста был уже намного выше сверстников, будто торопился стать взрослым, чтобы успеть всё.

— Я в курсе. И ты даже не представляешь, как меня это бесит, — сказала я, складывая руки на груди, будто этим жестом могла отгородиться от всех мыслей о Крисе.

В этот момент Джея словно ударило током: он вздрогнул, резко повернулся ко мне и посмотрел прямо в глаза. Несколько секунд он изучал меня, будто пытался прочитать то, что я никогда не скажу вслух. Потом подошёл к барной стойке и поставил на неё два больших бумажных пакета, которые всё это время держал в руках и которые я в испуге даже не заметила.

— В одном пакете продукты, во втором — подгузники, бутылочки, соски и вся остальная ерунда.

— Можешь сразу забирать всё обратно, — отрезала я достаточно грубо, не дав ему договорить. — Мне ничего от вас не нужно.

Джей повернулся ко мне, наморщив лоб.

— Элла, не выводи меня из себя. Я купил это для вас.

— Я тебе ещё раз говорю: мне ничего не нужно, — произнесла я почти автоматически, будто эта фраза была моим щитом.

Парень подошёл ближе, глядя мне прямо в глаза. Неожиданно его большие, сильные руки обхватили меня за плечи и мягко, но твёрдо дёрнули к себе. Мои глаза моментально расширились. Что он себе позволяет?

— Ты думаешь, что я пришёл откупиться хлебом и молоком за поступок своего недалёкого брата? Не забывай, что в твоём ребёнке течёт и моя кровь. Он мне тоже не чужой человек.

— А я тебе в который раз повторяю: мне не нужно ничего ни от тебя, ни от твоей семьи.

Его ноздри начали раздуваться от сдерживаемой злости, но в этой злости не было угрозы — скорее отчаяние человека, который не знает, как ещё достучаться.

— Я хочу помочь тебе. Это обязанность каждого участника клана. Ты — дочь Энтони, младшего босса мафии. Ты и твой сын под защитой, нравится тебе это или нет.

Я снова хотела ответить, но до ушей донёсся тихий, но такой важный голос Ника. Мы оба повернули головы. Мой сынок стоял на полу. Впервые он сам поднялся на ноги. Сколько раз мы с Дани пытались заставить его ходить — он капризничал, упрямился, даже не пытался.

Неожиданно Ник протянул ручки вперёд и сделал первый шаг. От этого движения у меня внутри всё сжалось, будто сердце на секунду забыло, как биться. Затем ещё один шаг, и ещё. Качаясь в разные стороны, он дошёл до нас. Его маленькие ручки обхватили ногу Джея, стараясь удержать равновесие. Голубо‑карие глаза посмотрели вверх, прямо на Кинга, будто мальчик уже знал, что этот человек — часть его истории.

В этот момент Джей отпустил меня и полностью сосредоточился на сыне. Он наклонился, обхватил Ника под мышки и поднял на руки. Малыш тут же вцепился в золотую цепочку, которая висела на шее Джея, будто нашёл что‑то надёжное, за что можно держаться.

Джей был прав: в нём течёт не только моя кровь, но и кровь Кингов. Генетику не обмануть. Как бы я ни старалась, как бы ни хотела оградить Ника от этого мира, он всё равно будет тянуться к Кингам, будет искать в них что‑то своё, родное. И, возможно, мне придётся переступить через свою гордость, чтобы дать ему эту связь.

— Хорошо, — сказала я тихо, но твёрдо, и Джей моментально перевёл взгляд на меня, будто боялся поверить, что я сдалась. — Ты можешь видеться с ним. Можешь помогать. Только с одним условием: никто больше не узнает о нём. Пусть это останется нашим секретом.

 

 

Глава 3

 

Джеймс

На протяжении трех месяцев я ездил к Элле по несколько раз в неделю. Каждый такой визит приходилось прятать, словно краденую вещь, которую боишься показать даже собственной тени. Скрывать это приходилось ото всех — включая даже Изабеллу. Было невыносимо сложно объяснять ей, куда я так часто пропадаю, и от этой неспособности подобрать правильные слова между нами постоянно вспыхивали ссоры, похожие на сухие искры, от которых в любой момент мог заняться настоящий пожар. Несколько раз мы оказывались на грани расставания — и каждый раз я чувствовал, как под ногами трескается лёд, по которому мы шли вдвоём.

В один из таких скандалов Изабелла не выдержала и залезла в мой телефон. Прочитав переписку с Эллой, она будто сорвала пломбу с чем‑то давно закипавшим внутри неё. Мои вещи полетели в подъезд, одна за другой, как сброшенные маски. Мне пришлось битый час стоять у двери и объяснять, почему я постоянно уезжаю из дома и, что важнее, к кому именно. Слова падали неуклюже, будто камни, и не могли заполнить ту пропасть, что разверзлась между нами в ту минуту.

Именно в ту ночь мной было принято решение отправиться домой, чтобы поговорить с отцом. Тем более что на данный момент Ник оставался единственным претендентом на должность Дона в четвёртом поколении — и это обстоятельство придавало разговору особый, почти роковой вес.

Проснувшись рано утром, я выехал из Авале в Палермо. Дорога заняла чуть больше трёх часов, и всё это время мысли кружились в голове, как листья в осеннем вихре: то поднимались, то падали, не находя покоя. Когда я подъехал к дому, на пороге меня встретил Винченцо. Он нервно курил на ступеньках, и в его движениях чувствовалось напряжение — будто он ждал чего‑то, что вот‑вот должно было случиться.

— Джеймс? — он прищурил глаза, вглядываясь в меня, словно пытался разглядеть в моём лице ответ на вопрос, который ещё не задал. — Разве ты не должен быть в Авале?

Я подошёл ближе и пожал ему руку — этот простой жест вдруг показался мне удивительно важным, будто он связывал меня с домом, которого я слишком долго избегал.

— Пришлось приехать, — коротко ответил я. — Отец дома?

— В своём кабинете, — так же лаконично бросил Винченцо.

Я кивнул и прошёл мимо него, заходя в дом. С тех пор как мы с Дэном разлетелись по разным городам, здесь стало непривычно тихо. Эта тишина была не спокойной, а какой‑то настороженной, будто дом прислушивался к каждому шагу, к каждому слову, запоминая их, чтобы потом, когда‑нибудь, рассказать тем, кто вернётся.

Пройдя через гостиную, я добрался до кабинета отца и громко постучал. Не став дожидаться приглашения, я открыл дверь. Отец, как и всегда, сидел за своим массивным столом, склонившись над ноутбуком. В этом было что‑то неизменное, почти утешительное: пока он вот так сидит, мир держится на своих местах.

Как только я вошёл, он тут же поднял глаза. Его взгляд был таким, каким я его помнил с детства: холодным, спокойным, лишённым лишних эмоций. Казалось, даже моё внезапное появление не могло нарушить эту ледяную невозмутимость.

— Привет, пап. Можно?

— Проходи. Что‑то случилось?

Я не стал отвечать на этот вопрос. Молча пройдя вглубь кабинета, я опустился в кресло напротив него. Я знал, что рано или поздно этот разговор должен был состояться, но не думал, что он настигнет меня так скоро, будто судьба решила не давать мне времени на подготовку.

— Когда ты последний раз видел Эллу Браун? — спросил я, невольно поджав губы, словно пытаясь удержать внутри всю тяжесть того, что собирался сказать.

Отец наморщил лоб, вспоминая.

— На похоронах Энтони. А что такое?

Не говоря ни слова, я достал из кармана телефон и открыл галерею. Большая её часть была заполнена фотографиями с Ником. Я старался запечатлеть каждый день, проведённый с ним, будто боялся, что время сотрёт эти мгновения, если я не успею их сохранить. Почему‑то мне казалось это чем‑то невероятно важным — словно эти снимки были не просто изображениями, а доказательствами того, что всё это действительно происходило.

Найдя подходящую фотографию, я протянул телефон отцу. Он с недоверием посмотрел на меня, но всё же взял устройство и опустил взгляд на экран. На его лице появилась едва заметная ухмылка.

— Если ты хотел напомнить мне, как выглядит мой младший сын, то вынужден тебя расстроить — я хорошо помню его в детстве.

— Это не Крис, пап, — тихо, но твёрдо ответил я. И в этот момент его взгляд мгновенно изменился: из ироничного он стал острым, сосредоточенным. — Это Николас, сын Эллы Браун. А ещё это сын нашего Криса.

Отец снова опустил глаза на экран и начал листать фотографии в моём телефоне. Их было больше сотни. Некоторые из них были с Эллой — на них он задержался чуть дольше, будто пытаясь разглядеть в её чертах что‑то знакомое.

— Элла очень похожа на… — он замолчал, не договорив. Я сузил глаза, внимательно наблюдая за ним, стараясь не пропустить ни одной эмоции, промелькнувшей на его лице. Отец провёл рукой по лицу, стирая капли пота, выступившего на лбу, хотя в кабинете было прохладно. — На свою маму, когда я впервые встретил её на свадьбе Энтони. Те же золотые волосы, то же хрупкое телосложение. Но она всё равно не сравнится с вашей матерью.

Моя мама по сей день оставалась самой красивой женщиной в истории мафии — и, как любил повторять отец, во всей Италии. Её не раз приглашали на светские мероприятия: модные показы, благотворительные вечера, закрытые приёмы. Она действительно была необыкновенно красива — не той броской, кричащей красотой, а той, что заставляет людей оборачиваться, даже когда она просто проходит мимо. Отец всегда говорил, что она была словно ангел, сошедший с небес, чтобы на мгновение осветить наш тёмный мир.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Папа, она живёт вместе с сыном в старой квартире, которая зарастает плесенью. У неё толком нет денег, — произнёс я, и эти слова прозвучали в тишине кабинета особенно горько.

Он поднял на меня глаза и нахмурил брови.

— Квартира? Нет денег? Дела Брауна всегда шли прекрасно. Ему принадлежали три огромных ресторана. Я лично узнавал, не нужна ли помощь, у Эллы во время похорон.

— После его смерти его жена выгнала Эллу буквально на улицу. Коза Ностра обязана помогать семьям, которые лишились главы семейства.

Отец провёл рукой по бороде, глядя куда‑то вдаль, будто пытался разглядеть в пустоте перед собой ответы на вопросы, которые ещё не сформулировал. Не знаю, о чём он думал в тот момент, но в его взгляде читалось что‑то тяжёлое, почти мрачное — словно он взвешивал не просто слова, а судьбы, и каждое решение могло изменить ход событий.

 

 

Глава 4

 

Кристофер

В доме было тихо — та самая тишина, которая не успокаивает, а давит, будто стены нарочно сжимаются, чтобы напомнить, как мало здесь теперь голосов. Хотя что может происходить, если в нём живут всего три человека? С того момента, как мои братья уехали, тут стало как‑то особенно пусто, затхло, будто сам воздух потерял вкус. Мы обедали и ужинали только с мамой, а если я оставался дома, то приходилось развлекаться разговорами с нашей домработницей Марией — доброй, но бесконечно далёкой от моих мыслей женщиной, которая всё ещё обращалась ко мне как к подростку, хотя я давно перестал им быть.

Я зашёл в гостиную и тут же замер, не веря своим глазам. Вся семья была в сборе — словно кто‑то выдернул их из разных концов света и поставил сюда, в эту комнату, как фигуры на шахматной доске. Даже Розали и Изабелла приехали. Мои братья стояли за спинами своих девушек, будто прикрывали их собой, а те сидели на диване, напряжённые, как перед грозой. Отец занимал своё любимое кресло — массивное, тёмное, будто трон, а на ручке этого кресла, словно боясь упасть, сидела мама.

— Ого, — протянул я, стараясь скрыть удивление за привычной насмешливой интонацией. — Всё семейство собралось. По какому поводу собрание? — Я прошёл вперёд и плюхнулся на диван напротив девушек своих братьев, нарочно громко, чтобы хоть чем‑то нарушить эту давящую тишину. Мой взгляд скользнул вниз, на пол, где сидело нечто странное для меня.

Это был ребёнок. В моём возрасте я называл таких «спиногрызами» — от непонимания: толку от них ещё никакого, одни хлопоты. Он сидел на ковре и сосредоточенно рассматривал какую‑то красную машинку, будто в ней скрывалась тайна вселенной.

— Я так понимаю, у нас гости, — поджал я губы и посмотрел на маму. Она сидела, ломая пальцы, переплетая их снова и снова, будто пыталась связать из них верёвочку, которая удержит её на месте. Я часто замечал, что она так делает, но только в тех случаях, когда сильно нервничала. Сейчас её руки двигались особенно быстро.

Осмотрев всех вокруг, я понял: вся моя семья была чем‑то глубоко, почти физически обеспокоена. Это чувство висело в воздухе, тяжёлое и плотное, как грозовая туча. Видимо, случилось что‑то серьёзное, если даже Дэн и Розали приехали, хотя, насколько мне было известно, они сейчас должны были быть во Франции, подбирая свадебное платье для девушки. Франция, шампанское, примерочные — всё это казалось из какой‑то другой, нормальной жизни, к которой я не принадлежал.

— Что‑то случилось? — спросил я, переводя взгляд на Джея. Он сверлил меня взглядом, таким же тяжёлым, как и у старшего брата. В их глазах читалось не раздражение, а что‑то большее — будто они уже знали, что сейчас произойдёт, и просто ждали, когда я сам дойду до этой мысли.

— Случилось, — коротко ответил отец, и от этого слова по спине пробежал неприятный холодок. Я тут же перевёл взгляд на него. Его глаза были чёрными, непроницаемыми, как два куска обсидиана. Дело дрянь. Мне грозит смерть. И я даже ещё не знаю, что я сделал.

— Ты знаешь, кто эта девушка? — спросил он, кивнув в сторону блондинки, которую я сначала не заметил.

Я застыл, будто пол под ногами вдруг стал зыбким, и одно неверное движение — и я провалюсь куда‑то вниз, в прошлое, откуда уже не выберусь. Элла сидела в кресле, опустив взгляд, и в этот миг весь мир сузился до её силуэта, до того, как она чуть наклонила голову, будто пыталась спрятаться от всех сразу — и от меня в первую очередь.

Внутри у меня всё вздрогнуло, резко и больно, как если бы кто‑то с силой провёл по оголённому нерву. Это был не просто укол узнавания — это было столкновение с чем‑то, что я годами старательно запихивал подальше, прятал за насмешками, за показной бравадой, за привычным «мне всё равно». А теперь это «всё равно» рассыпалось в пыль.

Она всё ещё была той самой девочкой — не внешне, нет, время оставило на ней свои следы, сделало черты тоньше, взгляд глубже. Но в ней оставалось что‑то неуловимое, то самое, что возвращало меня на много лет назад: эта хрупкость, которую хочется одновременно защитить и от которой хочется бежать, потому что она делает тебя слишком уязвимым. Та маленькая Элла в сиреневом платье, с огромными голубыми глазами, которая верила, что мир — это место, где всегда помогут, если ты просто попросишь.

И тут же, следом за этим узнаванием, поднялась старая, въевшаяся в кости обида — та самая детская обида, которая не умеет взрослеть. Она не кричала, не рвалась наружу, она просто сидела где‑то внутри, холодная и тяжёлая, как камень в кармане. Я помнил тот день, когда она предала меня. Помнил, как я злился, как убеждал себя, что мне плевать, что таких Элл вокруг сотни, что дружба — это вообще не про верность, а про удобство. Но сейчас, глядя на неё, я вдруг понял, что ни одно из этих оправданий не сработало. Обида никуда не ушла — она просто научилась молчать.

Я хотел сказать что‑то резкое, едкое, такое, что сразу поставит между нами стену, чтобы не чувствовать этого странного, болезненного тепла, которое вдруг проступило сквозь злость. Хотел усмехнуться, спросить: «Ну и что ты тут делаешь?», как будто мне действительно всё равно. Но слова застряли где‑то в горле, тяжёлые и ненужные. Потому что перед глазами всё ещё стояла она — маленькая, в сиреневом платье, протягивающая мне половинку своего мороженого и искренне верящая, что мы теперь друзья навсегда. И от этого несоответствия между той девочкой и этой женщиной, между тем, какими мы были, и тем, кем стали, становилось невыносимо тесно в груди.

— Лицо знакомое. Возможно, пересекались где‑то, - ядовито бросил я, снова смотря на папу с невозмутимым лицом.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Пересекались?! — рявкнул отец, начиная закипать от злости. Голос его ударил по ушам, как хлыст. Мама тут же схватила его за руку и погладила тыльную сторону ладони успокаивающим жестом. Он моментально выдохнул, будто этот простой жест вытягивал из него ярость, и продолжил уже тише: — Это Элла. Это тебе что‑то говорит?

— Ах, Элла… - это имя было запечатано в моем сердце, но вызывало лишь отвращение. — Ты из школьного совета, да? — я посмотрел на девушку и заметил, как её плечи резко опустились, будто я ударил её чем‑то тяжёлым. Отлично. Почувствуй, какого это.

— А теперь посмотри на мальчишку, — снова сказал отец, и я перевёл взгляд на «спиногрыза». В нём не было ничего, что могло бы натолкнуть меня на какие‑нибудь мысли. Тёмные волосы, голубо‑карие глаза. Он рассматривал всех по очереди и периодически улыбался, будто не понимал, почему все такие напряжённые.

Я слегка наклонился к нему, чтобы рассмотреть поближе, но даже так ничего не понял. Он поднял на меня свои большие глаза, и улыбка с его лица пропала. Он мне кого‑то напоминал, только я не знал кого именно. Мы внимательно смотрели друг на друга секунд десять, пока этот ребёнок не потянул ко мне свои ручки. Только не хватало, чтобы он меня трогал.

Моментально выпрямившись, я снова посмотрел на отца. Он смотрел на меня своим холодным взглядом, который всегда заставлял меня чувствовать себя мальчишкой, даже когда я пытался казаться взрослым.

— Его зовут Николас, — пояснил он. — И он твой сын.

Я поджал губы, стараясь не засмеяться, но смех всё равно прорвался наружу. Я откинулся на спинку дивана, и меня буквально разрывало на части от нелепости происходящего. Это был полный бред. Какой ещё сын? Какой Николас? Что за дурацкое имя?

Не выдержав, я залился смехом, который звучал в этой напряжённой комнате особенно дико, будто кто‑то включил весёлую музыку на похоронах. Меня трясло от этого смеха, но он совсем не забавлял мою семью. Все продолжали сидеть с каменными лицами, будто наблюдали за чем‑то неизбежным.

Джей бросил мне что‑то в лицо в тот момент, когда из моих глаз уже чуть ли не полились слёзы от смеха. Это был конверт. Я взял его в руки и развернул, продолжая смеяться.

— Что это ещё такое? — Я стал вчитываться в бумажку, которая лежала внутри. — Ого, тест на отцовство. И что же тут? Кристофер Джозеф Кинг и Николас Энтони Браун. Вероятность отцовства… — Я увидел эти цифры, но читать не стал, потому что не верил в них. Не хотел верить.

Я посмотрел на Эллу, а затем перевёл взгляд на мальчишку. Теперь я понял, что видел в нём знакомое. Это были мои черты лица. И мои глаза с чёрными точками, которые всегда выделялись на фоне радужки. Но я всё равно не верил в это. Не мог поверить.

— Что это за бред? Я понятия не имею, что это такое, но уверяю, что не имею ничего общего с этой девушкой, а уж тем более с её спиногрызом.

— Как ты его назвал? — наконец подала голос Элла, которая молчала на протяжении всего времени. Она поднялась с кресла и смотрела на меня сверху вниз, будто я был не взрослым мужчиной, а мальчишкой, который только что натворил глупостей.

Я встал с дивана и посмотрел на девушку. Её взгляд был звериным, диким — такой я не видел даже у Изабеллы, а она была королевой злости и гнева. Её ноздри раздувались от каждого вздоха, и я был уверен, что ещё пара секунд — и я точно получу по лицу.

— Я не знаю, кто ты и чего хочешь, но это точно не мой ребёнок. Понятия не имею, как ты подделала эти бумажки, но ноги твоей в моём доме не будет. Проваливай.

— Твоём доме? — подал голос отец. Я повернул голову на него. Он поднялся с кресла, поправляя рубашку, будто готовился к чему‑то важному. Его взгляд был холоден, как всегда. — Это мой дом, Кристофер. И я решаю, кто будет жить в этом доме, а кто нет.

Мои глаза расширились.

— Эта шлюха собралась здесь жить со своим выродком?

В моё лицо моментально прилетела громкая пощёчина. Щеку резко обожгло огнём, а в ушах зазвенело. Я повернулся к Элле. Её голубые глаза пылали адским пламенем. Готов поспорить, что она могла составить конкуренцию Изабелле в стервозности — и даже выиграть.

— Можешь издеваться надо мной сколько хочешь, но не смей говорить что‑то подобное о моём ребёнке, или я разобью тебе лицо так, что родные братья тебя не узнают, а тебе самому придётся полгода питаться через трубочку.

В комнате повисла долгая, звенящая тишина. Я выпрямился, стараясь быть как можно выше, будто рост мог вернуть мне контроль над ситуацией. Её самоуверенность доставала до потолка. Понятия не имею, как она могла зацепить меня чем‑нибудь в ту ночь, когда, по её словам, я «породил на свет» того, кто сейчас сидит на полу. Но сейчас она вызывала у меня только отвращение — острое, горькое, как привкус чего‑то испорченного.

— Я так понимаю, что тут все против меня, да? — Я обвёл взглядом членов своей семьи.

Все они молча сидели, уставившись в пол. Только глаза Изабеллы поднялись, и она одна из всех посмотрела на меня. Её спина виновато сгорбилась, будто она хотела стать меньше, незаметнее.

— Прости, — прошептала брюнетка, поджав губы.

— Отлично! — Я хлопнул в ладоши, пародируя счастье, и звук этот прозвучал в тишине особенно фальшиво. — Я очень рад быть частью этой семьи! Счастливо оставаться!

Бросив этот ужас, я решил, что лучшим решением будет просто уйти. Мне нужно было время, чтобы прийти в себя и переварить весь поток информации, который только что обрушился на меня, как лавина.

Как только я выехал на дорогу, то сразу набрал номер Микки. Он, как никто другой, мог понять меня. Мой друг моментально взял трубку.

— Сегодня вечеринки не будет, — сразу сказал он, ведь обычно я звонил ему именно в таких случаях.

— Очень жаль, мне сегодня очень хочется напиться, — я свернул с дороги в сторону своего давнего знакомого, с которым уже не общался больше двух лет.

Друг на том конце трубки усмехнулся.

— Какой повод?

Мои руки сильнее сжали руль. Повод был самый отвратительный из всех возможных.

— Оказывается, я счастливый отец одного спиногрыза.

— Дани рассказала?

Я резко нажал на педаль тормоза. Машина позади меня громко просигналила и пролетела мимо, обдав меня вспышкой ярости и страха. Я смотрел на дорогу, наблюдая, как садится солнце, окрашивая небо в кроваво‑оранжевые тона.

— То есть ты тоже знал об этом?

На той стороне трубки повисло молчание. Именно это молчание дало понять, что он обо всём знал. Грудь резко сдавило от обиды, а глаза залились яростью. Этот день буквально хотел добить меня. Микки — мой самый близкий друг, с которым мы знакомы с пелёнок и всегда делились своими тайнами, — скрыл от меня это.

— Как давно ты знал об этом?

Микки тяжело вздохнул.

— С того момента, как об этом узнала Элла.

— Супер! Оказывается, меня обманывают на каждом шагу.

Микки хотел сказать что‑то ещё, но я сбросил трубку. К чёрту его. К чёрту их всех, включая и этого спиногрыза. Моя жизнь не должна измениться даже с появлением этого ребёнка.

Последний год дался мне очень тяжело. Пол года я пролежал в этом уродском центре для лечения наркоманов. Я со слезами на глазах клялся себе, что больше никогда не вернусь к прошлому. Однако мои близкие решили отвернуться от меня. Почему я должен играть по их правилам?

Нажав на педаль газа, я полетел дальше к своему пункту назначения. Этим пунктом был Альберт Коси — наркобарон. Я начал закупаться у него таблетками ещё в пятнадцать лет, когда впервые попробовал наркотики. Кто угодно может судить меня за подобное, но они не были на моём месте.

Подъезжая к знакомому гаражу, я оставил машину у входа и быстро вышел из неё. К тому времени на улице уже было достаточно темно, и тени казались длиннее, будто ночь специально растягивала их, чтобы скрыть всё лишнее.

Посмотрев по сторонам, чтобы убедиться, что за мной никто не следит, я быстрым шагом приблизился к воротам. Мой кулак несколько раз коснулся металлических листов. Оттуда сразу послышался давно забытый голос:

— Кто?

— Это Крис. Открывай.

Видимо, Альберту нужно было время, чтобы убедиться, что это точно я. Конечно, он же не каждый день открывает двери кому попало, когда за ними хранятся килограммы дури.

Луч света упал на дорогу, когда Коси открыл ворота. Он очень сильно изменился за то время, пока я его не видел. Отрастил длинные сальные волосы до плеч. С виду он больше напоминал бомжа, чем наркобарона.

— Я думал, что ты умер. Все новости трещали об этом, — сказал он с ходу, когда увидел меня.

— Не дождёшься, — усмехнулся я. — Пустишь?

Альберт сделал шаг на улицу, точно так же, как и я, осматриваясь по сторонам. Ему нужно было убедиться, что я один и никто не следит за нами. Бросив на меня недобрый взгляд, он кивнул в сторону гаража.

Я быстро зашёл внутрь. В нос моментально ударил запах пота, рвоты и грязи. Меня сразу начало мутить, и я наморщил лоб, пытаясь не дышать глубоко. Вокруг валялись бутылки от дешёвого алкоголя, какая‑то одежда, пачки сигарет. На тумбочке напротив дивана стоял старый телевизор, который показывал какие‑то новости, но звук был выключен, и это делало картинку ещё более нереальной.

— Тебе как обычно? — Альберт бросил на стол несколько пакетиков с таблетками.

Мои руки моментально задрожали, а во рту скопилась слюна. Полтора года контроля сейчас летели к чёрту. Хотя в тот момент мне было совершенно всё равно.

Рядом я бросил несколько крупных купюр и схватил пакетики. Не став прощаться с парнем, я быстро вышел обратно на улицу.

Сев в машину, я быстро бросил пару таблеток под губу и откинулся назад. В моменте я почувствовал лёгкое опустошение, будто из меня выкачали все эмоции. Кровь начала быстрее растекаться по венам, а сердце забилось в бешеном ритме. Ночь только началась.

 

 

Глава 5

 

Габриэлла

12 лет назад

Я сидела на лужайке, подставив лицо тёплым солнечным лучам, и ела свой любимый «Сникерс». Шоколад таял на языке, и в эти мгновения весь мир казался простым и понятным. Задрав голову вверх, я наблюдала за папой — он ходил из стороны в сторону перед окном своего кабинета, будто пытался шагами измерить какую‑то невидимую тревогу. В последнее время он всё чаще пропадал на работе, и я редко видела его. Каждое утро он отводил меня в поместье семьи Романо, и я проводила весь день со своим лучшим другом Микки. Но даже когда мне приходилось ложиться спать без него, папа всегда заходил в мою комнату и целовал на ночь мою ручку — этот тихий, почти незаметный жест был для меня самым надёжным обещанием, что я любима.

За забором бегали соседские мальчишки — Джеймс и Дэниэл. Я не была с ними знакома, но знала их по именам. Старший брат пытался догнать среднего, громко выкрикивая его имя, и эхо этого крика будто разносилось по всему тихому пригороду. Они были похожи как две капли воды, и мне было тяжело различить их, когда они находились порознь. Но стоило братьям встать рядом — и по росту сразу становилось ясно, кто Дэниэл, а кто Джеймс. Через пару минут старший что‑то сказал Джеймсу про гараж и машину отца, и они буквально испарились из моего поля зрения, словно растворились в летнем воздухе.

Меня одолела скука — та особенная, тягучая скука, которая приходит, когда вокруг слишком много тишины и слишком мало приключений. Я подумала о том, чтобы пойти домой и поиграть в кукольный домик в своей комнате — там всё было устроено так, как я хотела: крошечные стулья стояли ровно, занавески висели симметрично, а кукольная семья никогда не ссорилась. Поднявшись на ноги, я стряхнула со своего платья крошки от шоколадного батончика и уже хотела уйти, как вдруг заметила лёгкое шевеление со стороны пляжа.

Подняв глаза, я увидела невысокую фигуру, которая медленно приближалась ко мне. Это был Крис. Он всё ещё слегка хромал на одну ногу, а на разбитом колене виднелся пластырь, уже чуть пожелтевший от солнца и времени. Его руки были засунуты в карманы бежевых шорт, а на серой футболке темнели какие‑то пятна — то ли от травы, то ли от краски, то ли от очередной мальчишеской авантюры.

Не став уходить, я остановилась, ожидая его. Каждый день я вспоминала наше знакомство, и эти воспоминания грели меня, как маленький спрятанный огонёк. Мне очень нравились его необычные глаза — голубые с чёрными крапинками, совершенно не такие, как у его братьев. У тех взгляд был ровный, уверенный, почти взрослый, а у Криса в глазах всегда пряталась какая‑то тайна, будто он знал что‑то важное, но ещё не был готов об этом рассказать.

Крис шёл в мою сторону, застенчиво опустив глаза вниз, и от этой его неловкости у меня внутри всё сжималось от нежности. Я ещё раз проверила своё платье, чтобы на нём точно не осталось ни крошки шоколада, и поправила выбившуюся из косички прядь волос, будто от этого зависело, примет ли он меня всерьёз.

— Привет, — поздоровалась я, когда он подошёл ко мне.

— Привет, — словно через силу ответил мальчик, продолжая держать руки в карманах и не поднимая головы. Неужели он стеснялся меня? Эта мысль одновременно пугала и радовала: если он стесняется, значит, я для него что‑то значу.

Я схватилась за край своего платья и закусила губу, стараясь унять волнение. Крис продолжал рассматривать траву вокруг нас, будто в каждом стебельке скрывалась какая‑то жизненно важная подсказка.

— Ты что‑то хотел? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, хотя внутри всё трепетало.

— Да, — коротко ответил он и наконец поднял на меня глаза. Увидев их снова, моё сердце забилось в бешеном ритме, словно я вдруг увидела чудо — такое, которое добирается до самой глубины души и остаётся там навсегда.

— Я подумал, что ты захочешь поиграть в мяч со мной?

Я не заметила в его руках ни мяча, ни какой‑нибудь другой игрушки. Но он продолжал бегать глазами по моему лицу, словно переживая о сказанных словах, будто каждое из них могло всё испортить.

Мои брови нахмурились.

— Но ты же сказал, что не хочешь дружить со мной?

Крис сделал тяжёлый вздох, словно набирался смелости, чтобы прыгнуть с высокого берега в холодную воду.

— Ты спасла меня, а это значит, что я тоже обязан сделать что‑то подобное. Я могу защищать тебя.

Я задумчиво надула губы, обдумывая его слова.

— Как рыцарь?

— Отличная идея! — вдруг оживился он, и в его голосе впервые прозвучала та самая мальчишеская уверенность, которую я так ждала. — Я стану твоим рыцарем и буду оберегать тебя!

Мне, по правде говоря, было не от кого оберегать. Я всегда находилась либо на заднем дворе своего дома, либо у Микки, под присмотром его мамы, где даже муха не могла пролететь незамеченной. Но если это означало, что теперь Крис станет моим другом, то я была готова притвориться самой уязвимой девочкой на свете.

— Хорошо, — с улыбкой сказала я и, сделав шаг к нему, резко обняла.

Крис замер на месте, словно превратился в статую, вырезанную из самого холодного камня. Но даже сквозь эту неподвижность я чувствовала, как сильно бьётся его сердце — так сильно, что его ритм будто сливался с моим.

— Что ты делаешь? — внезапно спросил он, и в этом вопросе было столько растерянности, что мне захотелось рассмеяться и обнять его ещё крепче одновременно.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я отстранилась и посмотрела на него. Его необычные глаза округлились до огромных размеров, а нижняя губа чуть оттопырилась — он выглядел так, словно я совершила что‑то совершенно немыслимое.

— Неужели тебя никогда не обнимали? — спросила я.

Для меня объятия были самым обычным делом. Папа всегда обнимал меня в любое время дня и ночи, и я тоже могла с лёгкостью сделать это, не задумываясь. Микки тоже был большим любителем обнимашек и вечно хватал меня в охапку, будто я была его самым ценным сокровищем. Но неужели Крису это не нравилось?

— Мама всегда обнимает меня, — честно признался он. — А мои братья не склонны к проявлениям нежности.

— Очень жаль, — ответила я, и в моём голосе прозвучала искренняя грусть за него. — Но если ты не хочешь, то я могу тебя больше не обнимать.

Он на секунду задумался, будто взвешивал все «за» и «против», а потом тихо, но твёрдо сказал:

— Пожалуй, я согласен на обнимашки.

На моём лице снова появилась улыбка — широкая, счастливая, такая, от которой даже солнце, казалось, светило ярче. Кажется, этот необычный мальчик станет для меня хорошим другом. Нужно только, чтобы он стал чуть более открытым и чуть менее стеснительным — а уж в этом я ему помогу.

Май 2024

Дом Кингов принял меня с распростёртыми объятиями — словно не просто впустил под крышу, а позволил стать частью чего‑то большого, сложного и живого, пусть и пугающего своей мощью. Себастьян выделил мне и Нику комнату на втором этаже, в самом конце коридора — тихую, будто специально спрятанную от лишних глаз. Изабелла и Розали помогли разложить мои вещи, их движения были неторопливыми, почти бережными, словно они старались не потревожить хрупкое равновесие, которое я пыталась удержать. Джей и Дэн собрали кроватку для малыша — деловито, без лишних слов, будто это самое естественное занятие на свете.

Ночь прошла тяжело, изматывающе, будто дом сам выжимал из меня последние силы. Ник очень плохо спал: постоянно просыпался, кричал и плакал, разрывая тишину тонкими, отчаянными звуками. Раньше я не замечала у него проблем со сном — он всегда засыпал легко, доверчиво прижимаясь ко мне. Видимо, ему было невыносимо тяжело свыкнуться с новым домом, с незнакомыми запахами, с чужими тенями, скользящими по стенам. Когда мои силы уже были на исходе, когда каждое движение давалось с трудом, мне пришлось положить его спать рядом с собой — единственный способ хоть немного его успокоить.

Около восьми утра я услышала, как кто‑то начал ходить по дому — шаги звучали глухо, но уверенно, будто каждый знал своё место и свою роль. Мне тоже нужно было проснуться, чтобы успеть распаковать оставшиеся вещи, разложить всё по полочкам, будто порядок мог придать уверенности в этом непривычном пространстве.

Зайдя в ванную, я быстро приняла душ. Тёплая вода смывала остатки бессонной ночи, но не могла смыть тревогу, которая сидела где‑то под рёбрами. Выйдя обратно в комнату, я увидела, что Ник всё ещё спит — его лицо было расслабленным, почти ангельским, и это мгновение стало для меня крошечным островком покоя. Пока он будет досматривать свои сны, я успею закончить дела, собрать себя по частям.

Осторожно прикрыв дверь, чтобы не потревожить его, я спустилась на первый этаж. В воздухе витал приятный, уютный запах свежей выпечки — он смешивался с ароматом кофе и делал этот дом чуть менее грозным, чуть более человеческим. Пройдя через гостиную, я зашла на кухню. За столом сидело почти всё семейство, кроме самого младшего брата Кингов. Атмосфера была спокойной, но в ней чувствовалось напряжение — как перед грозой, когда воздух становится густым и тяжёлым.

— Доброе утро, дорогая, — София подошла ко мне и неожиданно поцеловала в щёчку. Я даже немного смутилась от этой простой, но такой тёплой ласки, но всё же улыбнулась, стараясь не выдать, как сильно дрожат внутри все мои натянутые нервы.

— Кофе с блинчиками будешь?

— Только кофе, — поправила я, чувствуя, что кусок не полезет в горло.

Джей кивнул мне на место рядом с собой, и я села на стул, сложив руки на столе. Мой взгляд невольно упал на Себастьяна — он читал что‑то в телефоне и пил кофе. Даже в такой бытовой сцене он оставался собой: лицо непроницаемое, осанка идеально ровная, будто он в любой момент готов встать и принять решение, от которого зависят судьбы.

Себастьян Кинг был единственным человеком, который по-настоящему внушал страх. От одного его взгляда люди прятали глаза, старались стать незаметными, раствориться в тени. Его имя заставляло подгибаться колени у половины Сицилии. И всё же он действительно заслуживал места Дона в нашем клане — не из жестокости, а из той холодной, беспощадной ясности, с которой он видел мир.

София поставила передо мной чашку с кофе, снова одарив меня нежной улыбкой. Меня всегда поражал этот контраст между ней и Себастьяном. Он — чудовище, которого все остерегаются, воплощение власти и опасности. Она — словно луч света, от одной её улыбки на душе становилось теплее и спокойнее. Золотые кудри Софии и чёрные волосы Себастьяна, его грозный взгляд и её мягкий прищур — они были совершенно разными, и именно это их объединяло, сплетая в нечто цельное и нерушимое.

— Мне пора, — неожиданно сказал Кинг‑старший и поднялся из‑за стола. Подойдя к жене, он нежно поцеловал её в щёчку, а потом посмотрел на меня.

— Ах, да. Элла, я поговорил с директором школы. С завтрашнего дня ты можешь посещать занятия.

Себастьян настоял на том, чтобы я закончила обучение очно. Он был прав: если в документах будет значиться, что я не появлялась на занятиях, это может навредить моему поступлению в колледж в будущем. Мы также договорились, что на время мне придётся оставить работу. Мне, конечно, не хотелось этого делать — я не хотела быть зависимой от денег Кингов, ощущать себя гостьей, которую терпят из милости. Но Себастьян умел убеждать не криком и не угрозами, а спокойной уверенностью, которая заставляла прислушаться даже тех, кто привык спорить со всем миром.

— Спасибо, — почти шёпотом произнесла я, чувствуя, как в груди сжимается что‑то горячее и неловкое.

Кинг кивнул, пожелал всем удачного дня и вышел из кухни. Я повернула голову в сторону Розали. Девушка, которая до этого пристально смотрела на меня, тут же спрятала взгляд, уткнувшись в пустую тарелку, будто в ней скрывался ответ на все вопросы.

Наши матери были родными сёстрами. Эмилия, мать Розали, была старшей сестрой моей матери. До того как мама умерла, они очень тесно общались, поддерживали друг друга так, как умеют только родные люди. Но после трагедии Эмилия оборвала все связи с моим отцом, а позже сумела настроить против нас и своего мужа Стивена, обвинив отца в смерти мамы. Она даже запретила Розали разговаривать со мной — и та, никогда не отличавшаяся твёрдостью характера, послушно подчинилась.

Розали с детства делала то, что ей говорили, никогда не перечила родителям. Даже когда все обвинили её в измене Дэну, она не стала отстаивать свою честь, будто считала, что не имеет на это права. Позже выяснилось, что слухи были ложью — хотя я и сама в этом не сомневалась. Кто бы мог подумать, что двум родным братьям понравятся настолько разные девушки?

Изабелла, возлюбленная Джея, была полной противоположностью Розали. С виду хрупкая, с миловидным лицом и голубыми глазами, она скрывала внутри настоящего бойца. Это не делало её плохим человеком — напротив, она была одной из первых, кто позвонил мне, когда отец оказался в больнице. Изабелла умела одним взглядом заставить людей делать то, что ей нужно. Кто‑то говорил, что этим она пошла в мать, но о характере госпожи Смитт мне ничего не было известно.

— Кто‑нибудь слышал, когда приехал Крис? — неожиданно спросила София, отвлекая меня от тяжёлых мыслей.

В этот момент я слегка сгорбилась, будто старалась стать меньше, незаметнее. Из‑за меня дом скрипел по швам после вчерашнего скандала. Казалось, даже стены помнили крики и теперь смотрели на меня с молчаливым укором. Вряд ли Крис захочет когда‑нибудь снова меня видеть.

— Я заглядывала к нему в комнату около четырёх утра — он спал, — нежно произнесла Изабелла, и в её голосе не было ни осуждения, ни любопытства, только спокойная забота.

Взяв чашку с кофе, я сделала глоток. Горячий напиток обжёг горло, и я едва сдержалась, чтобы не закашляться. Почувствовав лёгкое касание слева, я повернула голову. Джеймс снова коснулся меня локтем и посмотрел прямо в глаза — так, будто хотел передать часть своей уверенности. Но это не помогало. Я всё равно чувствовала себя чужой, словно стояла за стеклянной стеной, через которую все видели меня, но никто не мог по-настоящему коснуться.

— Элла? — голос Софии прозвучал мягко, но настойчиво, и я моментально посмотрела на неё. — Джеймс сказал, что у Николаса проблемы со здоровьем. Расскажи, пожалуйста.

Я вздохнула, собираясь с мыслями. Из‑за постоянных стрессов, связанных с болезнью отца, я родила Ника раньше срока — он появился на свет на седьмом месяце беременности. В первые минуты жизни он не мог самостоятельно вздохнуть почти две минуты, и эти мгновения показались мне вечностью. Оказалось, что он родился с бронхиальной астмой. Приступы случались нечасто, но каждый раз они были как удар молнии — внезапные, пугающие, способные в считаные минуты перевернуть весь мир. Однажды это чуть не привело к реанимации.

— У Ника астма, — произнесла я спокойно, почти буднично, будто говорила о чём‑то обыденном. Но на лице Софии тут же отразились паника и страх — острые, неподдельные. Для неё это было новостью, ударом, а для меня — уже частью жизни, с которой я научилась жить, шаг за шагом. Главное — вовремя посещать больницу и выполнять все указания врача.

— У моего отца тоже была бронхиальная астма. Он всегда носил маленький баллончик во внутреннем кармане куртки, — тихо сказала София, и в её голосе прозвучала тень старой боли.

Оказалось, что болезнь была заложена генетически, а не стала следствием образа жизни отца Ника, который пил и курил всё подряд. Это знание не приносило облегчения — скорее, добавляло тяжести, будто к уже существующему бремени прибавлялся ещё один камень.

— У него часто случаются приступы? — спросила Изабелла, выглядывая на меня из‑за спины Джея.

Я пожала плечами.

— Нет. За последние три месяца их не было.

— Мам, а у дедушки часто были приступы? — на этот раз голос принадлежал Дэну.

София посмотрела на него с печальной улыбкой.

— Когда родители погибли, я была совсем маленькой. Так что я почти ничего не помню, — она взяла грязные тарелки и поставила их в раковину, будто этот простой жест мог вернуть хоть немного порядка в мир, который вдруг стал слишком сложным.

Бросив взгляд на часы, висевшие на стене, я увидела, что время уже подходило к девяти. Нужно было идти будить Николаса — если он сейчас не проснётся, потом не сможет уснуть днём, и вся хрупкая система нашего распорядка рухнет.

Извинившись, я поблагодарила Софию за кофе и вышла с кухни. Поднявшись по ступенькам, я уже почти подошла к своей двери, как вдруг соседняя дверь резко распахнулась. Это было настолько неожиданно, что я вздрогнула, будто из темноты на меня выпрыгнул хищник.

Из‑за двери показался самый младший из Кингов. Его лицо было опухшим от сна, волосы торчали в разные стороны, а сам он выглядел так, будто его вытащили из постели и забыли предупредить, что наступил новый день. Крис был одет лишь в спортивные штаны, и оголённый торс обнажал всё его мускулистое тело — жёсткие линии, шрамы, силу, которую он, казалось, даже не замечал.

Он бросил на меня недовольный, сонный взгляд, пропитанный усталостью и раздражением.

— Боже, тебя ещё не выгнали?

От него буквально разило спиртом и никотином — этот запах был резким, въедливым, будто он пытался заглушить им всё, что творилось внутри. Мне казалось, что ещё минута — и я потеряю сознание от этой смеси горечи и отчаяния.

— И тебе доброе утро, — бросила я, стараясь обойти его и скрыться за своей дверью.

Но уйти не получилось. Крепкая рука схватила меня за плечо и резко дёрнула на себя. Не удержавшись, я упала на его грудь, упираясь в неё ладонями. Кончиками пальцев я чувствовала, как напрягаются мышцы под кожей — жёсткие, горячие, живые.

— С ума сошёл? — грубо спросила я, поднимая на него глаза. — Если вчера было мало, могу врезать тебе ещё раз.

Крис прищурил глаза, внимательно изучая меня, будто пытался разглядеть сквозь злость и усталость что‑то настоящее.

— Зачем ты это делаешь?

— Это ты меня толкнул, — громко произнесла я, пытаясь вырваться из его хватки, но он держал крепко, мёртвой хваткой, не давая ни шанса ускользнуть.

— Ты понимаешь, что ты здесь не выживешь? Этот дом пропитан кровью, болью и страданиями.

— Если вдруг ты не знаешь, то я выросла в клане. Я видела, как на моих глазах человеку отрезали пальцы и вырвали язык, — голос мой звучал твёрдо, хотя внутри всё сжималось от воспоминаний, которые я старалась похоронить. Это не было поводом для гордости — в тот день я случайно стала свидетельницей расправы. И, кстати, это сделал Себастьян Кинг над одним из людей нью‑йоркского клана, когда тот попытался напасть на меня три года назад.

— Что ты хочешь? Войны? Она тебе будет, — он резко толкнул меня обратно, и я чуть не упала, но сумела удержаться на ногах.

Крис посмотрел на меня в последний раз, будто запечатлевая этот образ, и развернулся, чтобы уйти.

«Ладно, Кристофер, — прошептала я про себя, когда за ним закрылась дверь. — Если война, то война».

 

 

Глава 6

 

Кристофер

Утро обрушилось на меня с жестокой ясностью похмелья — будто кто‑то взял и вбил в виски раскалённые гвозди. Вчерашнее веселье теперь казалось не дерзкой выходкой, а глупой ошибкой, которая продолжала мстить мне каждой пульсирующей в голове болью. Перед тем как выйти из комнаты, я закинул две таблетки под губу — жалкая попытка вернуть себе хоть каплю контроля над собственным телом.

И как назло, стоило мне ступить в коридор, как тут же в меня буквально врезалась эта особа. Её присутствие моментально сделало и без того скверное настроение окончательно невыносимым. Больше всего меня бесило то, что она не выходила из моей головы на протяжении долгих лет. Будто кто‑то выжег её образ прямо на внутренней стороне век, и теперь он вспыхивал в самые неподходящие моменты.

Если собрать всех женщин, с которыми я спал, я и половины не вспомню по именам — но только не её. С остальными всё было просто: как только я заканчивал своё дело, тут же испарялся из их поля зрения, не оставляя ни номера, ни обещаний. Самое страшное для меня было то, что девушки слишком быстро влюблялись в меня. Всему виной, наверное, смазливое лицо и мускулистое тело — проклятое сочетание, которое работало безотказно. Но отношения были не для меня. И дело даже не в том, что я будто бы ещё не созрел для этого, — скорее, я просто не верил в саму идею любви. По моему мнению, любовь — самое жестокое чувство на свете. Партнёры никогда не отдают свою любовь поровну: всегда будет тот, кто любит, и тот, кто позволяет себя любить. Один отдаст девяносто процентов, а его половинка — лишь десять. Разве это честно? Разве это справедливо?

Я напрочь забыл о каких‑либо рамках приличия. Мне даже не было стыдно, когда на глазах у собственной матери я достал из холодильника бутылку пива и залпом выпил половину. Готов поспорить, в тот момент мама едва не потеряла сознание от увиденного — её глаза расширились так, будто она смотрела не на сына, а на незнакомца, ворвавшегося в её дом.

— Ты страх потерял или совесть? — спросил Дэн, глядя на меня с откровенным отвращением. Его голос звучал ровно, но в нём слышалась та самая ледяная сталь, которую он перенял у отца.

Состроив унылую гримасу, я надул губы, изображая раскаяние, хотя внутри ничего не дрогнуло.

— Прости, что‑то правда не подумал. Ты будешь? — Я протянул ему бутылку, будто это могло всё исправить.

Изабелла закрыла лицо руками, словно пытаясь спрятаться от происходящего, пародируя стыд — но в этом жесте было столько усталости, что становилось не по себе. С тех пор как мой брат начал спать с ней в одной кровати, она словно перестала быть мне кузиной. Мы перестали созваниваться, разговаривать, делиться тем, чем делились раньше. Она больше не проявляла того внимания, которое было между нами когда‑то, — и от этой потери внутри что‑то тихо ныло, хотя я ни за что не признался бы в этом вслух.

— Крис, ты вообще отдаёшь отчёт своим действиям? — спросила Розали, прячась в углу кухни, будто надеялась, что, если станет совсем незаметной, её никто не заметит.

— Ты тоже хочешь? Что ж, сразу не сказала. В холодильнике есть ещё три бутылки. Могу дать каждому, — усмехнулся я, и эта усмешка прозвучала даже для моих ушей слишком дерзко, почти вызывающе.

От мощного удара рукой по столу я вздрогнул — даже мышцы на спине напряглись сами по себе. Это была моя мама. Меня это не на шутку удивило: обычно спокойная, тихая, почти незаметная, сейчас она больше напоминала разъярённого тигра, готового броситься на обидчика. Её взгляд был точной копией отцовского — холодный, пронзительный, безжалостный. Ноздри раздувались от злости, будто она втягивала воздух, чтобы не сорваться на крик.

— Прекрати, — прошипела она, и в этом шёпоте было больше угрозы, чем в любом крике. — Быстро приведи себя в порядок и извинись перед Розали.

Её глаза метали молнии, и я был уверен: ещё минута — и она точно схватит сковородку и врежет мне по голове. В этот момент я почти уважал её за эту ярость — за то, что она не боялась показать, насколько я её разочаровываю.

— Хорошо, — пожал я плечами, ухмыльнулся и, не дожидаясь новых упрёков, вышел из кухни на террасу.

Мне было совершенно всё равно на них. Почему я должен вести себя «как положено», когда семья сама отвернулась от меня? Почему я должен натягивать маску хорошего сына, брата, кузена — когда никто не пытался понять, что творится у меня внутри?

Я проспал около двух часов на террасе возле бассейна. Как бы странно это ни было, никто меня не трогал. Видимо, они наконец смирились с тем, что я не стану плясать под их дудку. Уж слишком многого они от меня требовали — будто хотели слепить из меня копию Дэна, послушного, правильного, предсказуемого. Но я не был таким. И никогда не буду.

Однако меня всё‑таки разбудили.

Кто‑то коснулся моей груди. Я моментально открыл глаза и тут же застонал, чувствуя, как похмельная тошнота снова подкатывает к горлу. Возле меня стоял этот «спиногрыз», опираясь маленькими ручками на мою грудь, будто проверял, твёрдый я или нет. Чёрт возьми, откуда он вообще здесь взялся?

— Только тебя тут не хватало, — прошептал я, закатив глаза, и на секунду прикрыл веки, надеясь, что, когда открою их снова, мальчишка исчезнет, растворится, как дурной сон.

Отмахнувшись от его рук, я поднялся и снова посмотрел на него. Большие детские глаза смотрели на меня с таким доверчивым любопытством, что внутри что‑то неприятно кольнуло. Да, здесь я действительно был не прав. Этот комок в подгузнике действительно был похож на меня. В его внешности не было ничего, что могло бы напомнить его мать. Надеюсь, что, когда он вырастет, то не будет похож на неё. Иначе он даже не доживёт до пятнадцати — кто‑нибудь точно придушит его за острый язык.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я взглянул в сторону бассейна. Эта весна выдалась необычно ранней, и именно поэтому Массимо, наш невозмутимый дворецкий, почистил бассейн ещё на позапрошлой неделе. А на прошлых выходных мама и тётушка Камилла уже устраивали заплывы, смеясь и брызгаясь, как девчонки, которым снова по шестнадцать.

Снова посмотрев на мальчишку, я усмехнулся:

— Как ты думаешь, если я брошу тебя в бассейн, ты сможешь вылезти оттуда до того, как прибежит твоя мать?

Мальчишка бросил взгляд на воду, потом снова посмотрел на меня — и вдруг из его губ вырвался звонкий детский смех. Он звучал так искренне, так беззаботно, что я неожиданно для себя начал смеяться вместе с ним. Пусть я и не воспринимал его как что‑то родное, но хотя бы над этим можно было посмеяться — пусть и горько.

Продолжая смеяться, мальчишка снова протянул ко мне руки. Я моментально отодвинулся, будто испугался этого простого жеста, этого желания быть ближе.

— Без рук, зародыш. Если мы один раз посмеялись, это не значит, что мы теперь друзья.

Но он тянул руки вовсе не ко мне — а к почти допитой бутылке пива, лежавшей рядом.

— Да ладно, — не скрывая удивления, сказал я. — Не всё потеряно?

Как назло, насладиться этим нелепым зрелищем мне не удалось. На террасу выбежала Элла.

— Ник, нет! — закричала она и, будто не чувствуя ничего вокруг, подбежала к нам.

Толкнув бутылку ногой, она подняла сына на руки. Пиво разлилось по деревянному полу, и в воздухе моментально появился резкий, горьковатый запах, который я почему‑то всегда считал почти родным.

— Ты что творишь? — снова закричала блондинка, прижимая сына к себе так крепко, будто хотела защитить его от всего мира разом.

— Это ты что творишь? — рявкнул я в ответ, схватившись руками за голову, чтобы хоть немного унять пульсирующую боль. — Разлила такое сокровище!

— Как ты вообще додумался это сделать?

— Во‑первых, он сам потянулся к бутылке. А во‑вторых, нужно лучше следить за своим спиногрызом.

Элла хотела что‑то ответить, но лишь сверкнула взглядом, полным такой ярости, что на секунду мне даже стало не по себе, и быстро ушла обратно в дом, унося с собой и сына, и этот бесконечный упрёк в моих грехах.

Мой телефон, лежавший в кармане спортивных штанов, громко завибрировал. Я неохотно достал его, посмотрел на экран — и на моём лице тут же появилась довольная, почти хищная ухмылка. Это было напоминание, которое я поставил ещё полгода назад.

Это был очень значимый день для меня. В это воскресенье должно было состояться посвящение в клан Коза Ностра. Я наконец‑то стану официальным участником клана, младшим боссом — и это даст мне право претендовать на должность Дона Сицилийской мафии. Правда, выбирает Дона нынешний глава, которым сейчас был мой отец. И всё‑таки наши с ним отношения были далеко не такими гладкими, как, например, у него с Дэном. Старший братец бегал за отцом, как верный пёс, ловя каждое слово, каждый взгляд. Именно поэтому у меня были небольшие сомнения насчёт своей кандидатуры. Но шанс есть всегда — и я собирался выжать из него всё до последней капли.

Габриэлла

Форма с прошлого учебного года всё ещё была мне впору, хотя и выглядела изрядно потрёпанной: ткань поблекла, на юбке виднелись едва заметные потёртости, а воротник рубашки слегка обвис, будто устал держать прежнюю форму. Мне не хотелось выпрашивать у семьи Себастьяна денег на новую — я и так свалилась на них, как снег на голову, неожиданно, шумно, нарушив привычный уклад их жизни.

Юбка в синюю клетку, чуть выше колена, белая рубашка и синий галстук — вот и весь строгий комплект, который полагался девушкам. Брюки носить запрещалось, и это казалось почти издевательством в зимние морозы, когда ледяной ветер пробирался под подол, заставляя зубы выбивать дробь. Единственной поблажкой был синий жакет: его разрешалось надевать, когда холод становился совсем невыносимым, и даже строгие смотрители за дисциплиной не решались спорить с погодой.

Когда я спустилась на первый этаж, ведя Ника за руку, в гостиной уже сидела София. Она читала книгу, полностью погружённая в страницы, но стоило нам появиться, как её лицо озарилось такой лучезарной улыбкой, что в комнате будто стало светлее. София отложила книгу и протянула Нику руки. Удивительно, но он очень быстро привык к ней — и даже к Себастьяну, хотя обычно пугался любого незнакомца, едва тот оказывался в поле зрения. В этот раз ему хватило чуть больше суток, чтобы начать доверять им, и это удивляло меня до глубины души.

Ник вдруг резко выдернул свою руку из моей и бросился к Софии, ловко запрыгнув к ней на колени. Она прижала его к груди, и он тихо, счастливо рассмеялся — этот звук был таким чистым, таким беззаботным, что у меня сжалось сердце. Я глубоко вздохнула, наблюдая за ними. С одной стороны, я была бесконечно благодарна им за помощь, за эту тихую, ненавязчивую заботу. С другой — меня терзала вина, тяжёлая и колючая, словно я навязывалась, просила о том, на что не имела права.

София, будто прочитав мои мысли, посмотрела на меня и снова улыбнулась — спокойно, уверенно, без тени раздражения.

— Всё в порядке, Элла, — мягко сказала она. — Я посижу с ним, пока ты не вернёшься. Крис уже ждёт тебя в машине.

Я попыталась выдавить улыбку, но она получилась натянутой, неестественно кривой. Попрощавшись, я вышла на улицу.

На улице было неожиданно тепло, яркое солнце слепило глаза, заставляя щуриться и прикрывать лицо ладонью. Машина Криса стояла у ворот, и в боковом зеркале я заметила его силуэт: он сидел внутри и курил, выпуская тонкие струйки дыма, которые тут же уносил лёгкий ветерок.

Поправив юбку, я пошла в его сторону. Конечно, я не была на седьмом небе от счастья, узнав, что возить меня будет именно он. С радостью добралась бы до школы на автобусе, уткнувшись взглядом в окно и прячась за стеклом от чужих любопытных глаз. Но судьба оказалась против меня: общественный транспорт туда не ходил, и выбора не оставалось.

Открыв дверь, я села на сиденье и поставила сумку на колени. Бросив короткий взгляд в сторону, посмотрела на Криса. Он, как я и помнила, был в школьной форме, но выглядел так, будто надевал её против воли: белая рубашка не была заправлена в синие брюки, галстук висел небрежно, узел ослаблен, а чёрные солнцезащитные очки, слегка приспущенные на нос, придавали ему вид человека, которому всё вокруг глубоко безразлично.

Стоило ему только повернуть голову в мою сторону, как я тут же отвернулась, делая вид, что высматриваю что‑то в окне — хоть какое‑то оправдание своему смущению. Услышала, как он тихо усмехнулся, и от этого звука внутри всё сжалось от раздражения и неловкости.

На пороге школы нас уже ждали Микки и Дани. Дани была одета в точно такую же форму, как и я, но выглядела так, будто даже в этом строгом комплекте умела оставаться собой: её тёмные кучерявые волосы были собраны в пучок, но непослушные пряди выбивались в разные стороны, словно не желали подчиняться правилам. Светлые волосы Микки, как всегда, были растрёпаны, будто он вообще никогда не прикасался к расчёске. На его плече, помимо собственного рюкзака, висела сумка Дани — он таскал её с собой уже который месяц, будто это был какой‑то негласный знак преданности.

Стоило им увидеть нас, как Микки расплылся в широкой улыбке, обнажив белоснежные зубы, а Дани тут же шагнула ко мне и заключила в крепкие, почти спасательные объятия. Именно такая поддержка сейчас была мне нужнее всего: возвращаться в эту школу, сидеть на уроках и ловить на себе косые взгляды сплетников было невыносимо тяжело.

— Как Ник? — тихо спросил Микки, стараясь, чтобы его не услышали посторонние.

Я неловко улыбнулась:

— Он остался с Софией. Привыкает к новому дому.

— К новому дому, — хмыкнул Крис рядом со мной, и в его голосе прозвучала едва уловимая насмешка. — Ненадолго.

Дани бросила на него злобный взгляд, полный негодования, но Крис лишь чуть приподнял бровь, будто бросая ей молчаливый вызов. Подруга снова повернулась ко мне.

— Хотела поговорить с тобой, — начала она, беря меня под руку и увлекая по школьному коридору. — У нас в команде поддержки не хватает девочек. Может, ты хочешь снова начать танцевать?

Я тихо рассмеялась, пытаясь скрыть неловкость:

— Ты чего? Какие танцы? У меня сейчас голова забита только учёбой и Ником. Тем более скоро выпускные экзамены.

Дани фыркнула:

— После ухода Изабеллы наш коллектив совсем развалился. Меня поставили новым хореографом, но у меня никак не получается собрать всех девочек воедино. Во время зимнего матча мы облажались — это было стыдно.

— Я уверена, что у тебя всё получится, — попыталась я подбодрить её, вкладывая в слова всю возможную искренность.

Дани грустно улыбнулась и повернулась к Микки и Крису, которые шли позади. Она потянулась к своему парню и забрала у него свою сумку.

— У нас сейчас французский, — объяснила она. — Встретимся на следующем уроке.

Микки кивнул, оставил лёгкий поцелуй на щеке девушки и приобнял меня, будто хотел передать хоть немного своего спокойствия. Крис, проигнорировав нас, прошёл дальше по коридору, нарочно задев меня плечом — лёгкий, но отчётливый жест, который нельзя было списать на случайность. Романо пошёл следом за ним, старательно делая вид, что ничего не замечает.

— Как он смеет после того, что сделал, так с тобой обращаться? — вскрикнула Дани, надув губы от возмущения.

— Расслабься, — спокойно ответила я, стараясь звучать увереннее, чем чувствовала себя на самом деле. — Поверь, он ещё облажается. Эту войну я точно выиграю.

Подруга усмехнулась:

— В тебе я никогда не сомневалась.

Зайдя в аудиторию, я сразу скользнула взглядом по ученикам. Здесь было много лиц, которых я раньше не видела: школа была огромной, в ней училось больше трёх тысяч человек, и запомнить всех было просто невозможно. Несколько девушек тут же бросили на меня заинтересованные и одновременно надменные взгляды, тут же перешёптываясь и прикрывая рты ладонями, будто их шёпот мог остаться незамеченным.

Дани потянула меня к последней парте — она была совершенно пустой, будто ждала именно нас. Я села с краю, уступая подруге место у окна: насколько я помнила, она всегда любила сидеть ближе к свету, чтобы солнечные лучи падали на её тетрадь и согревали даже в самые холодные дни. Бросив на парту учебник, я начала медленно листать его, пытаясь сосредоточиться на новой теме, но мысли всё время ускользали, цепляясь за тревоги и страхи.

Едва прозвучал звонок, как в кабинет вошёл преподаватель, которого я тоже видела впервые. Он был довольно молод — наверное, лет двадцати пяти, — в строгом костюме, с тёмными волосами, аккуратно зачёсанными назад. Не поздоровавшись, он бросил учебник на стол и сразу начал вести урок, будто считал, что вежливость — это роскошь, которую он не может себе позволить.

— Марко не сводит с тебя взгляда, — неожиданно прошептала мне на ухо Дани и едва заметно кивнула в сторону.

Я тут же обернулась и встретилась взглядом с кучерявым блондином на задней парте. Его изумрудные глаза действительно будто прожигали меня насквозь. Стоило нашим взглядам встретиться, как он тут же улыбнулся — легко, непринуждённо, без тени смущения. Я неловко помахала ему и снова отвернулась к подруге.

— Кто он такой?

— Он переехал сюда пару лет назад, — засмеялась Дани. — Его отец — какой‑то известный юрист, владеет огромной юридической компанией.

Что мне больше всего нравилось в Дани — она знала абсолютно про всех. Первые сплетни, едва успев родиться, тут же оказывались у неё на языке. Мне казалось, что в этой школе не было ни одного ученика, о котором она не знала бы хоть какой‑нибудь мелочи.

— Он тоже футболист?

— Нет, — снова рассмеялась она. — Крис бы не впустил его в свою команду. Он слишком мягкий для того, чтобы играть в футбол.

Я уже и забыла, каково это — сидеть на уроках, слушать монотонные речи преподавателей и пытаться удержать внимание, когда мысли рвутся в разные стороны. Глаза начинали слипаться от однообразной темы, и мне приходилось подпирать голову рукой, чтобы окончательно не уснуть.

К счастью, звонок прозвенел на пару минут раньше положенного, резко вырвав меня из полудрёмы. Учебники тут же полетели в сумку, и я поднялась со стула, пытаясь пробиться к выходу, пока ученики толпились у дверей, мешая друг другу.

— Привет, ты Элла? — неожиданно раздался голос за спиной.

Я резко обернулась и снова встретилась с изумрудными глазами того самого парня, про которого рассказывала Дани. Вблизи он казался ещё симпатичнее: на лице появлялись милые ямочки от улыбки, точёные черты придавали ему благородства, а улыбка была такой открытой, что любая девчонка могла бы растаять.

— Да, — ответила я.

— Я Марко, — представился он. — Ты новенькая? Не видел тебя раньше.

— Да, то есть… — я замешкалась, пожимая плечами. — Не совсем. Какое‑то время я училась на домашнем обучении.

Дани не сводила с нас взгляда, и даже не смотря в ее сторону, я прекрасно знала о том, что ее ухмылка расползлась по всему лицу.

Марко потянул руку к моей сумке, и закинул на свое плечо, — Не против, если я провожу тебя. Боюсь, что ты позабыла уже про все эти аудитории, которые есть в этой школе.

Я неловко улыбнулась, — Было бы не плохо.

Мы вышли из кабинета, и гул школьного коридора тут же накрыл нас волной голосов, смеха, хлопанья шкафчиков и торопливых шагов. Дани крепко держала меня под руку, будто боялась, что я вдруг исчезну в этой суете, а Марко шёл чуть сбоку, то и дело бросая на меня короткие взгляды — будто проверял, не сбежала ли я.

— У нас сейчас история, — сказала Дани, будто это всё объясняло. — Мистер Харрис обожает устраивать внезапные опросы, так что лучше не отвлекаться.

— А я люблю отвлекаться, — усмехнулся Марко, и в его улыбке мелькнуло что‑то мальчишеское, почти озорное. — Особенно если есть на что. Или на кого.

Дани закатила глаза, но не смогла сдержать улыбку:

— Ты неисправим.

— Зато я запоминаюсь.

Мы шли по коридору, и я чувствовала, как на нас косятся. Не только из‑за Марко — уверенна, его здесь знало большинство: сын известного юриста, новенький пару лет назад, но уже успел стать тем самым парнем, который всегда в центре внимания. Но и из‑за меня: слухи о моём возвращении ходили по школе, как сквозняк по пустым классам — быстро, незаметно, но ощутимо.

Марко не обращал на это внимания. Или делал вид, что не обращает.

— Так ты долго была на домашнем обучении? — спросил он, чуть наклоняясь ко мне, чтобы перекрыть шум коридора. — Из‑за чего? Если не секрет, конечно.

Я на секунду замешкалась. Говорить про Ника, про переезд, про семью Себастьяна не хотелось — это звучало как целая история, которую я пока не готова была рассказывать.

— Да так… семейные обстоятельства, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Потом стало можно вернуться.

— Понятно, — кивнул он, но в его взгляде читалось: «я не поверил, но давить не буду». — А что тебе вообще нравится? Ну, кроме того, чтобы избегать внезапных опросов на истории.

Дани хихикнула, а я невольно улыбнулась:

— Читать. И… готовить. Странно, наверное, для кого‑то, но мне нравится, когда что‑то получается — буквально из ничего появляется пирог, суп, даже просто чашка хорошего чая.

— Не странно, — серьёзно сказал Марко. — Это про уют. А уют — это важно. Особенно когда вокруг школа, опросы и мистер Харрис.

В этот момент мы как раз подошли к кабинету истории. Внутри уже шумели, рассаживались, кто‑то громко смеялся, кто‑то спорил. Дани потянула меня к нашим обычным местам — рядом с окном, где свет падал ровно и не слепил глаза. Марко сел через ряд, но так, чтобы видеть меня.

Едва мистер Харрис начал говорить про реформы XIX века, как на мою парту спланировала маленькая, аккуратно сложенная бумажка. Я покосилась на Дани — она делала вид, что внимательно слушает лекцию, но уголки её губ подрагивали.

Развернув записку, я прочитала:

«Ты правда любишь готовить? Если да — расскажи про самое любимое блюдо. Если нет — всё равно расскажи, я хочу знать».

Я закусила губу, чтобы не рассмеяться, и быстро нацарапала ответ:

«Люблю шоколадный кекс. Мама научила. Он получается немного влажный внутри — и это самое лучшее».

Снова сложила листок и, улучив момент, когда учитель повернулся к доске, тихонько подтолкнула его в сторону Марко. Он поймал его с видом человека, который только что выиграл в лотерею, развернул, прочитал — и едва заметно улыбнулся.

Следующая записка прилетела минут через пять:

«А если бы ты могла приготовить что угодно прямо сейчас — что бы это было? И главное — кому?»

Я задумалась. В голове тут же всплыло: Ник, его глаза, когда он впервые попробовал тот самый кекс и сказал: «Ещё!» — так громко, что даже Дани рассмеялась.

«Шоколадный кекс, — написала я. — Для Ника. Он обожает его».

Ответ прилетел почти сразу:

«Ник — это брат?»

Я покачала головой, хотя он не мог этого видеть, и снова взялась за ручку:

«Да, мой младший брат».

На мгновение мне показалось, что мир замер. Я ждала, что в следующей записке будет что‑то неловкое, какое‑нибудь «ого» или «ничего себе». Но вместо этого пришло:

«Тогда понятно, почему ты так любишь готовить. Для кого‑то особенного всегда хочется сделать что‑то хорошее. Я бы тоже хотел уметь печь. Но у меня даже тост иногда подгорает».

От этих слов внутри стало теплее. Не потому, что он пытался меня впечатлить, — а потому, что говорил искренне.

Урок тянулся, мистер Харрис всё говорил и говорил, а я то слушала, то поглядывала на записки, которые продолжали прилетать. Марко спрашивал про любимые книги, про фильмы, про то, что я больше люблю — дождь или солнце. И каждый раз я отвечала, чувствуя, как напряжение, которое сидело во мне с самого утра, понемногу тает.

Когда прозвенел звонок, я даже вздрогнула — казалось, что прошло всего пять минут, а не целый урок. Дани тут же наклонилась ко мне:

— Ну что, он тебя очаровал?

— Он просто… не давит, — тихо сказала я. — Не пытается лезть туда, куда не надо.

— Это редкость, — кивнула она.

Марко подошёл к нам, держа в руках тетрадь, будто это был какой‑то щит или, наоборот, повод заговорить.

— Следующий урок у тебя какой? — спросил он. — Если хочешь, могу проводить. Или не проводить. Если не хочешь. Я не навязываюсь. Честно.

Я улыбнулась — впервые за день по-настоящему, без напряжения:

— Математика. И… можно проводить. Если тебе не сложно.

— Мне не сложно, — он чуть наклонил голову, будто давая слово. — Тем более, я тоже на неё иду.

Дани подмигнула мне, когда мы выходили из класса, и я вдруг почувствовала, что этот день, который начинался с неловкости и тяжести, понемногу становится легче. Не потому, что всё стало просто, — а потому, что рядом оказались люди, которые не требовали от меня быть кем‑то другим. И, может быть, именно это было самым важным.

Кристофер

Мы с Микки, как всегда, заняли последнюю парту — это было наше негласное место, где можно было тихо переброситься парой слов, не ловя на себе взгляды половины класса. Я развалился на стуле, закинув ногу на ногу, и делал вид, что листаю учебник, хотя на самом деле вообще не вникал в эти формулы. В голове крутились совсем другие мысли — про воскресенье, про посвящение, про то, как отец будет смотреть на меня, когда я наконец докажу, что чего‑то стою.

Внезапно дверь распахнулась, и в кабинет вошли Дани, Элла и какой‑то парень, которого я видел впервые. Незнакомец что‑то сказал, и Элла вдруг громко рассмеялась — этот смех прозвучал в тишине кабинета, как вспышка: яркий, живой, будто она на секунду забыла, что вообще умеет быть напряжённой и насторожённой.

Внутри что‑то кольнуло — острая, неприятная игла, которая тут же заставила стиснуть зубы. Ревность? Да брось, Крис. Ты же ненавидишь её. Ты сам себе это повторял столько раз, что почти поверил. Но почему тогда так неприятно видеть, как она смеётся с кем‑то другим?

Я покосился на Микки:

— Кто это?

Микки пожал плечами, но в его взгляде мелькнуло понимание — он всегда считывал меня быстрее, чем кто‑либо.

— Марко. Переехал пару лет назад. Сын какого‑то крутого юриста. В школе его все знают, но он особо ни с кем не тусуется. Ну, кроме как вот… теперь, видимо, с Эллой.

Я хмыкнул, стараясь сделать вид, что мне всё равно:

— Ясно.

Девушки сели за парту прямо перед нами — Дани привычно откинулась на спинку стула, а Элла аккуратно положила тетрадь, будто боялась её помять. Марко ушёл в другой конец кабинета и сел там, но это не мешало ему то и дело бросать взгляды в нашу сторону. И каждый раз, стоило ему посмотреть на Эллу, она едва заметно улыбалась в ответ — так, что уголки губ чуть приподнимались, а в глазах загорался лёгкий огонёк.

Они переглядывались весь урок. Учительница что‑то объясняла у доски, чертила на ней графики, но я не слышал ни слова. В ушах стоял этот тихий, невидимый диалог между Эллой и Марко — без слов, одними взглядами, и от этого становилось только хуже.

«Да что с тобой?» — шепнул себе под нос, сжимая ручку так, что пальцы побелели. «Тебе плевать. Она — чужая проблема. У тебя своих хватает».

Но чем дольше тянулся урок, тем сильнее меня это раздражало. Каждый её короткий смешок, каждый взгляд в ту сторону, каждый раз, когда она чуть наклоняла голову, слушая что‑то, что он ей будто бы шептал издалека, — всё это било по нервам, как капли воды, падающие на одно и то же место.

Когда наконец прозвенел звонок, я сорвался со стула так резко, что он чуть не опрокинулся. Не дожидаясь ни Микки, ни чьих‑либо замечаний, я рванул к выходу, будто за мной гнались.

— Кристофер, подождите! — крикнула учительница, но я даже не обернулся. Пусть думает, что я грубый, пусть считает, что у меня нет воспитания — мне было всё равно.

В коридоре уже шумели, кто‑то смеялся, кто‑то спорил, но я шёл вперёд, не разбирая дороги, пока не почувствовал, что Микки догнал меня и схватил за плечо.

— Эй, полегче, — сказал он, чуть нахмурившись. — Что с тобой?

Я резко остановился и посмотрел на него, стараясь, чтобы голос звучал ровно:

— Ничего. Просто терпеть не могу эту математику.

— Как ты можешь не любить математику, если буквально год назад рассказывал мне о прекрасном сексе с госпожой Мело.

— Я многое приукрасил.

Микки прищурился, будто знал, что я вру, но не стал давить:

— Ладно. Если хочешь, можем пойти в столовую. Или просто посидеть где‑нибудь, пока следующий урок не начнётся.

Я кивнул, не потому что хотел есть или болтать, а потому что стоять одному сейчас было бы хуже.

— Давай в столовую, — буркнул я. — Хоть кофе какой‑нибудь возьму.

Мы пошли по коридору, и я старался не смотреть по сторонам, не искать взглядом Эллу. Но где‑то на краю сознания всё равно держался её смех — тот самый, что звучал сегодня, когда она стояла у двери рядом с этим Марко.

И самое неприятное было в том, что, как бы я ни повторял себе, что она мне безразлична, этот смех почему‑то не хотел стираться из памяти.

***

Мы с Микки устроились в дальнем углу столовой — тут было чуть тише, и можно было не ловить на себе любопытные взгляды. Я взял кофе, почти не чувствуя вкуса, и уставился в одну точку, стараясь загнать мысли в дальний угол. Но это не помогало: перед глазами всё равно мелькали эти переглядывания на математике, её смех, её улыбка, адресованная не мне.

И вот они вошли — Элла, Дани и Марко. В груди снова что‑то неприятно ёкнуло, будто кто‑то резко дёрнул за невидимую струну. Марко шёл рядом с Эллой, чуть наклоняясь к ней, будто хотел что‑то сказать так, чтобы слышала только она. А она слушала, чуть склонив голову, и в этом движении было столько лёгкости, что меня это бесило ещё сильнее.

Я стиснул зубы и уставился в чашку, будто в ней был спрятан ответ на все вопросы. Микки покосился на меня, но ничего не сказал.

К счастью, Марко не подошёл к нашему столу. Они с Эллой остановились у раздачи, перекинулись парой фраз, потом он приобнял её на прощание — совсем легко, по‑дружески, но у меня внутри всё сжалось от этой простоты, от того, как естественно это выглядело. Потом он ушёл в другую сторону столовой, а девушки, подхватив подносы, двинулись прямо к нам.

— Можно к вам? — спросила Дани с привычной улыбкой, будто не замечая напряжения, которое висело в воздухе.

Микки тут же оживился:

— Конечно! Садитесь.

Они устроились напротив. Элла села так, чтобы видеть и нас, и вход в столовую, будто всё ещё ждала, что Марко вернётся.

— Ну, рассказывай, — Микки кивнул в сторону, куда ушёл Марко. — Это тот самый парень, который тебе записки кидал на истории?

Элла слегка покраснела, но улыбнулась:

— Да. Он… хороший. Просто пытается познакомиться поближе. Ничего такого.

— А мне нравится, — кивнула Дани. — Он не давит, не лезет с глупостями. И видно, что искренне интересуется.

Микки хмыкнул:

— Это редкость. Обычно парни либо слишком наглые, либо вообще молчат, будто язык проглотили.

Я не выдержал. Слова сорвались с языка раньше, чем я успел их остановить:

— Ага, «искренне интересуется». Наверное, хочет быть героем дня — помочь новенькой, выслушать все её драмы. Очень благородно.

Элла замерла, а Дани тут же нахмурилась, глядя на меня так, будто пыталась понять, откуда вдруг взялась эта злость.

— Крис, — тихо сказала Элла, и в её голосе прозвучало не столько возмущение, сколько растерянность. — Зачем ты так?

Я пожал плечами, стараясь выглядеть безразличным:

— Просто говорю, как есть.

Микки, наконец, всё понял. Он молча положил руку мне на плечо — не сильно, но твёрдо, как делал всегда, когда знал, что я вот‑вот сорвусь.

— Эй, — тихо сказал он, глядя мне прямо в глаза. — Что с тобой сегодня? Ты с утра сам не свой.

Я отвёл взгляд, не желая встречаться ни с его пониманием, ни с их недоумением.

— Голова раскалывается, — буркнул я, поднимаясь из‑за стола. — Слишком шумно здесь.

— Может, тебе домой? — предложил Микки.

— Не надо домой. Просто… отвези потом Эллу. У меня дела.

С этими словами я отошёл, не дожидаясь ни возражений, ни вопросов. Прошёл мимо раздачи, мимо столиков, не глядя по сторонам, пока не оказался в пустом коридоре, где тишина наконец‑то накрыла меня, как тяжёлое одеяло.

Прислонившись к стене, я закрыл глаза и глубоко вдохнул, пытаясь унять это странное, колючее чувство, которое никак не хотело уходить. Я повторял себе, что мне всё равно, что Элла может смеяться с кем угодно, может слушать чьи угодно записки и улыбаться кому угодно. У меня свои дела, свои цели, своё посвящение — всё, что действительно важно.

Но почему тогда в груди было так тяжело, будто кто‑то положил туда камень? Неужели во мне проснулось то, что я чувствовал к ней, когда был совсем мал?

Я тряхнул головой, прогоняя эти мысли. Сейчас не время для самокопаний. Нужно было собраться, продумать, что сказать отцу, как держаться на посвящении, как доказать, что я не просто сын Дона, а тот, кто достоин этого места.

А всё остальное… всё остальное могло подождать.

 

 

Глава 7

 

Габриэлла

12 лет назад

Мне тогда было ровно пять. Помню, как солнце грело кожу, а трава под ногами казалась не просто зелёной, а какой‑то невероятно яркой, будто её раскрасили самыми сочными красками из коробки с мелками. Мы с Крисом носились по лужайке у моего дома, будто в нас поселилось по сотне маленьких молний — никак не могли остановиться. То строили «крепость» из подушек, которые стащили с веранды, то изображали пиратов, то вдруг замирали, чтобы рассмотреть жука, который полз по листу, и обсуждали его, как будто это был самый важный гость в королевстве.

Крис был шумным, дерзким и ужасно упрямым. Если он решил, что камень — это руль корабля, то спорить с ним было бесполезно. Но мне это даже нравилось: рядом с ним мир становился громче, ярче, интереснее.

В какой‑то момент он вдруг замер, будто что‑то вспомнил, и сунул руку в карман своих шортов. Я остановилась рядом, тяжело дыша после очередной гонки вокруг куста сирени, и смотрела, как он что‑то там нашаривает, хмурясь и поджимая губы, будто это была самая сложная задача на свете.

— Держи, — протянул он мне цепочку. На ней висело крошечное сердечко — совсем простое, из серебристого металла, без всяких узоров, но от этого оно казалось даже дороже.

Я замерла. Никто раньше не дарил мне подарков просто так, без повода, без дня рождения или Нового года.

— Это мне? — прошептала я, будто если скажу громко, всё исчезнет.

Он кивнул, но тут же сделал вид, что это ерунда, что он нашёл её где‑то в траве и просто не хочет носить. Но я видела, как у него чуть дрогнули пальцы, когда он отдавал цепочку, и как он старался не смотреть мне прямо в глаза.

Я потянулась и взяла её, чувствуя, как холодный металл ложится на ладонь. Потом подняла взгляд на Криса и, сама не понимая, что делаю, вдруг шагнула ближе и чмокнула его в щёку. Просто потому, что внутри всё пело от радости, и хотелось как‑то передать это тепло — прямо сейчас, не откладывая.

Крис застыл. Его глаза стали огромными, а щёки вспыхнули ярким румянцем, будто кто‑то провёл по ним кисточкой с красной краской. Он стоял так несколько секунд, будто забыл, как дышать, и я вдруг поняла, что сделала что‑то очень важное — и, возможно, немного странное.

Я неловко рассмеялась, прикрывая рот ладошкой, чтобы спрятать смущение:

— Прости… Я просто… очень рада!

Он моргнул, потом медленно выдохнул, будто только сейчас снова научился дышать.

— Ничего, — пробормотал он, отводя взгляд, но уголок его губ всё же дрогнул в едва заметной улыбке. — Главное, не потеряй.

Я тут же надела цепочку, застёгивая её дрожащими пальцами. Она легла на шею совсем легко, почти невесомо, но для меня в тот момент была тяжелее любого сокровища.

— Обещаю, — сказала я, прижимая сердечко к груди, будто так оно точно останется со мной навсегда. — Я никогда её не сниму.

Крис кивнул, будто принял моё обещание как что‑то очень серьёзное, и снова стал таким же шумным и непоседливым, каким был до этого: схватил палку, объявил её мечом и позвал меня спасать мир от невидимых драконов.

А я бежала за ним, чувствуя, как маленькое сердечко покачивается на цепочке и тихо стучит о грудь в такт шагам. И в тот день мне казалось, что если я буду крепко держать это обещание, то ничего плохого никогда не случится — ведь рядом был Крис, и мир был огромным, добрым и совсем не страшным.

Май 2024

Каждый раз, когда меня накрывала волна тревоги, я машинально крутила на шее цепочку с подвеской в виде сердечка. Казалось, что этот маленький кусочек металла, тёплый от моего тела, был единственным якорем, способным удержать меня на плаву в океане страха.

Проснувшись утром, я быстро собралась и разбудила Ника. Теперь это был наш особый ритуал — не просто череда будничных действий, а тихий, почти священный момент, который мы делили каждое утро. Потом я передавала своего малыша Софии: она проводила с ним время, пока я была в школе. За эту помощь я была ей безмерно благодарна. Благодаря Софии я могла совершенно спокойно посещать занятия и не терзаться мыслями о сыне, но вместе с тем меня не покидало чувство неловкости — словно я перекладываю свою самую большую ответственность на чужие плечи.

Единственной бедой, которая продолжала неотступно преследовать меня, был Крис. Каждый день он словно выискивал новые способы уколоть меня побольнее. Он отпускал колкие шутки в мой адрес, мог запросто бросить меня в школе, прекрасно зная, что денег на такси у меня нет, — ведь именно ему поручили возить меня на занятия. Эта обязанность, возложенная на него семьёй, стала для него не долгом, а ещё одним рычагом давления.

Пока я ждала, когда Марта приготовит мне кофе, я кормила Николаса кашей, которую сварила ещё с вечера. В этот момент мимо меня вихрем пронёсся Крис, на ходу застёгивая школьную рубашку.

— Доброе утро, спиногрыз, — произнёс он с издевательской ухмылкой.

С этим мне тоже пришлось смириться. Впрочем, в глубине души я и сама не хотела, чтобы Крис признавал Ника своим сыном. Он не участвовал и даже не собирался участвовать в его воспитании. Парадоксально, но даже его отец, Себастьян, проводил с внуком больше времени, хотя постоянно пропадал на работе. А вот куда исчезал Крис каждый вечер после школы и возвращался домой лишь около трёх ночи — гадали все.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Спиногрыз, — неожиданно повторил за парнем Николас.

Мои глаза моментально расширились. Он до сих пор с трудом выговаривал собственное имя, а это обидное слово запомнил мгновенно, словно оно само прилипло к его языку.

Я повернулась в сторону Криса. Тот громко расхохотался, схватившись рукой за грудь. В тот миг я была готова придушить его галстуком, который небрежно висел у него на шее.

— Так держать, парень! — крикнул Крис и пожал плечами, будто гордился тем, что его грубость так легко оседает в детской памяти.

Я снова посмотрела на Николаса:

— Ник, это плохое слово. Его нельзя говорить.

Сын повернул голову в сторону Криса и указал на него пальцем. Из его губ вырвался смех, до жути похожий на смех его отца:

— Спиногрыз!

— Николас! — уже грозно произнесла я.

«Нет, — думала я, стискивая зубы. — Видит бог, я сдерживаю себя. Но однажды, клянусь, я придушу Криса».

Уроки превратились в настоящий ад. Как назло, мне пришлось весь день провести рядом с Кингом: у нас совпадали лекции. Я сидела за одной партой с Дани и изо всех сил пыталась сконцентрироваться на теме, но меня постоянно отвлекали дурацкие шутки и неумолкающий смех Криса и Микки, которые сидели позади. Их веселье, нарочито громкое и демонстративное, казалось, было направлено исключительно на то, чтобы вывести меня из равновесия.

Я надеялась, что хотя бы на обеде смогу немного отдохнуть, но и эти надежды рассыпались в прах.

Мы сидели вчетвером в школьной столовой. Я бездумно ковыряла вилкой салат, стараясь не прислушиваться к разговорам парней, но это было невозможно. Они буквально орали на всю столовую, словно специально стремились привлечь к себе внимание.

— Как вы думаете, когда Ник вырастет, он пойдёт характером в Эллу или в Криса? — неожиданно перевёл тему Романо, который только что бурно обсуждал предстоящий футбольный матч.

Я метнула в его сторону гневный взгляд, пытаясь одними глазами заставить его замолчать, но он лишь усмехнулся в ответ. Больше всего я боялась, что кто-нибудь из школьных сплетников узнает о существовании Ника. Ещё одного повода для пересудов обо мне мне точно не хотелось.

— Мне кажется, что он возьмёт что-то от обоих, — ответила Дани.

— Надеюсь, что не пороки отца, — буркнула я себе под нос.

— И не стервозность своей матери, — парировал Романо.

Услышав эти колкие слова, я едва сдержалась, чтобы не наброситься на него и не вонзить вилку, которую сжимала в руке, куда-нибудь в его самодовольную физиономию. В последнее время он действовал мне на нервы с пугающей регулярностью.

Я оторвала взгляд от салата и посмотрела на Криса. На моём лице невольно появилась горькая ухмылка:

— Главное, чтобы он не стал главной проблемой в семье.

Однако Крис не собирался отступать. Сложив руки на столе, он приковал свой взгляд ко мне, словно пытался проникнуть в самые потаённые уголки моей души:

— Нет. Главное, чтобы он не поступил, как его мать, и не пришёл домой со словами: «Простите, от меня залетела шестнадцатилетняя танцовщица».

— А лучше, чтобы он трепал нервы всей семье?

— Уж лучше трепать нервы семье, чем родить в раннем возрасте, а потом свалить спиногрыза на других, притворяясь беспомощной.

Это стало последней каплей. Терпение, натянутое до предела, наконец лопнуло. Не выдержав, я схватила контейнер с недоеденным салатом и швырнула его прямо в лицо Крису.

Соус потек по его волосам, стекая по лицу и капая на когда-то белую и безупречно чистую рубашку. Листья салата и кусочки курицы начали падать на его брюки, пачкая и их.

— Ого, — протянул Микки, глядя на своего друга с открытым ртом.

На моём лице засияла довольная, почти хищная улыбка. Нужно было видеть разъярённое лицо Криса! Из моих губ вырвался истеричный смех, который я уже не могла сдержать. Ученики начали оборачиваться на нас, тыкать пальцами в сторону Криса, и в ту секунду мне показалось, что я наконец-то победила в этом бесконечном раунде. Но, как оказалось, праздновать было рано.

Кинг схватил стакан апельсинового сока и одним резким движением вылил его мне прямо в лицо. Напиток моментально впитался в одежду, испачкал волосы и безжалостно смыл мой макияж.

— Туше! — громко произнёс он и бросил стакан на стол.

Я опустила глаза вниз. Вся моя одежда была насквозь пропитана жёлтым соком. Белая рубашка неприятно прилипала к телу, а школьная юбка теперь напоминала жалкую тряпку. Запасной одежды с собой, конечно, не было. В таком виде я не могла вернуться на уроки — и Крис прекрасно это знал.

— Ненавижу тебя, — прошипела я, поднимая на него полные ярости глаза.

— Могу ответить тебе взаимностью.

Бросив на него последний грозный взгляд, я быстрым шагом вышла из столовой. Мне повезло: большая часть учеников всё ещё была на обеде, и коридоры оказались почти пусты. Почти не пришлось прятаться по углам, чтобы добраться до душевой.

Добравшись до раздевалки, я швырнула всю свою грязную одежду на пол и шагнула под струи горячей воды. Волосы слиплись от сладкого напитка и теперь висели тяжёлыми сосульками. В душевой стоял навязчивый запах апельсина, от которого меня уже начинало мутить, а к горлу подкатывала тошнота.

Внутри всё дрожало от злости и бессильного гнева. Я была готова придушить Криса собственными руками. В голове тут же начали рождаться планы мести, один изощрённее другого. Раньше, ещё до беременности, вся школа стояла на ушах из-за моих проделок. Конечно, никто толком не знал, что за ними стояла именно я. Теперь оставалось только вспомнить свои «коронные» трюки и адаптировать их под новые обстоятельства.

Обвив полотенцем грудь, я вышла из душевой кабины и подошла к зеркалу. От горячего пара оно полностью запотело. Дотронувшись рукой до поверхности, я провела ладонью вниз, расчищая небольшой просвет.

В отражении я увидела Кинга, стоявшего в дверном проёме. В его руках была моя школьная форма, а на полу валялись нижнее бельё и моя ветровка.

От испуга я вскрикнула и, крепче обхватив полотенце, чтобы оно не соскользнуло, резко обернулась:

— О Господи!

Он усмехнулся:

— Да нет, это просто я.

Поджав губы, он окинул меня взглядом с ног до головы:

— Я, конечно, ничего не помню с той ночи, но, наблюдая за тобой в душевой, могу с лёгкостью сказать, что вполне мог бы на тебя повестись.

Мои губы приоткрылись от возмущения:

— Ты извращенец!

— Не обзывайся, госпожа.

— Отдай мои вещи. Немедленно!

— Нет. Этим ты откупишься за салат, которым испачкала мои прекрасные волосы.

У меня буквально отвисла челюсть. Это было немыслимо:

— Ты же сам вылил на меня сок!

— Счастливо оставаться, — он улыбнулся и исчез в коридоре, оставив меня одну сгорать от унижения и ярости.

Я моментально бросилась вслед за ним, но стоило мне покинуть душевую, как Криса и след простыл. Коридор начал заполняться учениками, люди перешёптывались и бросали на меня любопытные взгляды.

«Нет! Второго позора я не переживу!» — пронеслось в голове.

Возвращаться на уроки в таком виде не имело смысла. Я написала куратору, что не смогу присутствовать на следующих занятиях из-за плохого самочувствия. Это был единственный способ легально уйти из школы и сохранить хоть крупицу достоинства.

На парковке меня ждал человек, которому в тот момент я доверяла почти так же, как самой себе. Проскользнув мимо кабинетов, я вышла на улицу. Голые ноги моментально покрылись мурашками от прохладного весеннего воздуха. Быстро спустившись по ступенькам, я оказалась на парковке. Машина, стоявшая ближе всех, посигналила — именно она мне и была нужна.

Водитель открыл пассажирскую дверь. Я глубоко вздохнула, всё ещё терзаясь стыдом, но понимая, что деваться некуда. Ближайшую неделю я и так стану главной новостью школы.

Сев на сиденье, я сильнее натянула ветровку и опустила взгляд вниз:

— Позор… Господи, какой позор.

— Бывает и хуже, — сказал Джей, заставляя меня поднять на него глаза. Он пожал плечами, стараясь скрыть улыбку, которая предательски подрагивала в уголках его губ.

— Это оправдание для Криса? — нахмурилась я.

— Моему брату нет оправданий. Но если бы ты вывалила на меня этот салат, я бы тебя придушил прямо в столовой, на глазах у всех, — на этот раз он искренне улыбнулся.

Я тихо засмеялась, и напряжение, сковывавшее меня весь день, немного отступило. Рука Джея потянулась к заднему сиденью, и он бросил мне на колени большой белый пакет:

— Там джинсы и футболка. Надеюсь, что угадал с размером. Если ты такого же телосложения, как моя Изабелла.

Я нахмурилась:

— Ты знаешь размер одежды Изабеллы?

— Я знаю про неё то, чего даже она сама про себя не знает. Можешь спокойно переодеться — я не буду на тебя смотреть.

И это было правдой. Джей действительно не бросил ни единого взгляда в мою сторону, даже когда я оголила плечи.

Для меня оставалось загадкой, как в семье, где всех троих сыновей воспитывали одинаково, мог вырасти Крис — человек, у которого, казалось, не было ни мозгов, ни элементарного уважения к девушкам. Его старший брат Дэн относился к Розали как к богине: постоянно целовал её руки, нежно обнимал и мог часами говорить о своей любви. Джей тоже не уступал брату: Изабелла всегда выглядела самой счастливой девушкой на свете. Он осыпал её подарками, говорил комплименты, делал всё, чтобы она чувствовала себя особенной. Даже грозный Себастьян, которого боялась вся Сицилия, становился мягким и покорным рядом с Софией. Они действительно любили своих женщин — каждая из них была для них центром вселенной.

— Разве тебе не нужно сейчас быть в колледже? — спросила я, нарушая тишину, царившую в машине, пока мы ехали домой.

— Мы с моей драгоценной решили перейти на дистанционное обучение. Так же, как Дэн и Розали. Отцу сейчас тяжело, нужна помощь в клане. Столько всего навалилось… Война с Камморой, смерть…

Он не закончил, прикусив язык, и крепче сжал руль. Я знала, что он хотел сказать про смерть моего отца. Но я уже смирилась с тем, что случилось. Прошлое не вернуть, нужно жить настоящим. Не спорю, мне его не хватало, и я часто думала о нём, но больше не роняла слёз. Отец не хотел бы видеть мою слабость — ему от этого было бы только тяжелее.

Подъехав к дому, Джей оставил машину возле гаража. Мы вместе переступили порог дома.

Я заранее попросила его не рассказывать родителям об инциденте в школе. Я и так жила на деньги Кингов, они заботились о Нике, пока я училась. Не хотелось, чтобы из-за меня в семье возник ещё один разлад. С Крисом я справлюсь сама.

Пройдя в гостиную, я увидела сына: он играл на ковре, аккуратно расставляя в ряд машинки. София сидела на диване с книгой в руках. Как только мы вошли, она тут же оторвалась от чтения и посмотрела на нас с тёплой улыбкой.

— Уже уроки закончились? — спросила она. — Кристофер тоже приехал?

Я поджала губы:

— Нет. Он остался на тренировку. У них матч в конце сезона, — я соврала. Крис всё равно не появится дома раньше ночи, и где он проводит это время, знал только он сам. Даже Микки не был посвящён в его тайны.

Я присела на диван напротив и опустила взгляд на Ника. Сынок продолжал увлечённо играть, совершенно не обращая на меня внимания.

С одной стороны, я была безмерно благодарна семье Кингов за помощь с Ником, с другой — меня не покидало чувство неловкости и даже стыда, будто я просто «свалила» на них своего сына. Но София сама предложила свою помощь, и я старалась не злоупотреблять её добротой.

— Надеюсь, он не слишком капризничал? — спросила я, сложив руки на коленях.

— Последний час всё было спокойно. Хотя до этого он буквально «стоял на голове», — она рассмеялась, и в этом смехе не было ни капли раздражения.

Я снова почувствовала укол стыда:

— Простите. Мне так неловко, что я напрягаю вас.

— Элла, я вырастила троих сорванцов, и каждый следующий был только хуже предыдущего. Поэтому на капризы Ника я почти не обращаю внимания.

— Эй, один из тех сорванцов всё ещё здесь, — послышался голос Джея за моей спиной. Он подошёл к спинке дивана и облокотился на неё руками.

София подняла на него глаза и улыбнулась той самой любящей улыбкой, в которой было столько тепла, что у меня защемило сердце:

— Ты был настоящим кошмаром, сынок. Но тем не менее, я очень любила и люблю тебя.

В душе разлилось что-то тёплое и щемящее. Мать Кингов действительно безмерно любила своих сыновей: переживала за каждого, заботилась, защищала. На родительских собраниях она всегда заступалась за них, несмотря ни на что. Это была именно та безусловная любовь, которую, по моему представлению, должна дарить любая мать.

К сожалению, я ничего не знала о материнской любви. Совсем. Я видела свою маму только на фотографиях и слышала о ней из рассказов отца. Единственное, что осталось у меня от неё, — светлые волосы и дневник, который она вела во время беременности мной. Даже те фотографии, которые я так бережно хранила, остались в доме, где теперь жила Шарлотта.

При мысли о мачехе сердце снова наполнилось горечью и злостью. Мне до сих пор было невыносимо обидно, что в последние минуты жизни отца именно она была рядом с ним, а не я. Она приказала выгнать меня из палаты, когда отцу стало хуже.

— Мы с Дэном решили прогуляться с девочками сегодня вечером. Ты сможешь посидеть с Ником? — внезапно спросил Джей, вырывая меня из тяжёлых воспоминаний.

Я тут же встрепенулась и повернула голову к нему:

— Прогуляться? Ты что! Я и так свалилась на голову госпоже Кинг, не хватало ещё пропадать по вечерам.

Дверь кабинета Себастьяна открылась, и он вышел в гостиную. Обычно в это время его никогда не было дома.

— Не думай об этом, Элла, — спокойно произнёс он, подходя к жене и садясь рядом с ней. Его рука легла на её колено. — Для нас проводить время с внуком — только в радость. А тебе нужно отдохнуть.

Я хотела было возразить, но он одарил меня тем самым строгим, не терпящим возражений взглядом, которому я, к своему сожалению, пока не могла противостоять.

Повернув голову в сторону Джея, я заметила на его лице едва заметную ухмылку.

На самом деле, с тех пор как Джей появился в моей жизни, я стала больше доверять людям. Он был одним из тех редких людей, кому я действительно верила.

Глава 8. Габриэлла

Джей так и не сказал мне, куда мы едем. Единственное, о чём он упомянул, — что мне нужно надеть шорты и рубашку. С этим не возникло проблем: в моём гардеробе было больше тысячи разных вещей — заслуга Изабеллы и Розали, настоящих фанаток моды, в отличие от меня.

К тому моменту, когда мы выехали из дома, Розали и Дэниэла с нами не было. Джей сказал, что они будут ждать нас на месте.

Огромные особняки богатого района постепенно сменились обычными жилыми домами, а затем и вовсе уступили место пустырю. Издалека доносилась громкая музыка, слышались визги шин и мелькали огни фар. Когда мы подъехали ближе, в глаза сразу бросилась толпа людей, которые прыгали и танцевали под оглушительный бит.

Я сразу поняла, куда мы приехали.

У края пустыря стоял огромный джип Дэниэла, возле которого он стоял вместе со своей невестой. Джей остановил машину рядом и первым вышел из неё. Переглянувшись с Изабеллой, мы последовали его примеру.

Посмотрев по сторонам, я торопливо оглядывала местность, будто пыталась отыскать хоть одну безопасную точку в этом хаотичном мире. На высоком косогоре высилась импровизированная сцена: диджей крутил музыку, прижав к уху огромные наушники, и казалось, что весь этот шум он воспринимает как отдельный, понятный только ему язык.

Внизу раскинулся такой же импровизированный танцпол. Там девушки танцевали откровенно, виляя бёдрами, а парни «паслись» рядом, бесцеремонно лапая их. Некоторые гости были уже настолько пьяны, что буквально валились на землю, пачкаясь в грязи. Мне становилось не по себе при одной мысли о том, что они могли сегодня употреблять. Остальные просто громко хохотали, наблюдая за этим нелепым, почти диким шоу.

Чуть дальше в ряд выстроились дорогие машины и мотоциклы. Основная часть парней толпилась именно там: они бурно что‑то обсуждали и потягивали пиво. И пусть мы стояли под открытым небом, воздух был буквально пропитан запахом спирта, а от вони горелых шин к горлу подкатывала тошнота.

Несмотря на всю эту грязь и вульгарность, гонки оставались моей главной слабостью. В детстве мы с отцом часто смотрели видео с кассет: он до моего рождения участвовал в заездах и сумел заслужить уважение среди гонщиков. Эти гонки записывали на плёнку и потом передавали ему, словно летопись его побед. В день похорон я всю ночь провела, пересматривая те записи, будто надеялась услышать его голос между кадрами.

Вдалеке я заметила Дани и Микки: они стояли возле спортивной машины парня и о чём‑то яростно спорили. Мой друг что‑то пытался объяснить девушке, размахивая руками, но та лишь недовольно хмурилась и дула губы, будто весь мир её обидел.

Мимо нас на огромной скорости пролетела машина и резко, с визгом тормозов, остановилась рядом с Дани и Микки. От неожиданности я чуть не вскрикнула, но тут же поджала губы от злости, когда водитель вылетел из салона.

Крис радостно хлопнул ладонью по капоту и поднял руки вверх, празднуя победу. Следом подъехала ещё одна машина, из неё выскочил второй водитель и со всей силы захлопнул дверь, разразившись грязной бранью. Судя по всему, Крис выиграл эту гонку.

— Как насчёт пива? — спросила Изабелла, протягивая мне бутылку, которую достала из багажника машины Джея.

Оторвавшись от наблюдения за младшим Кингом, который принимал поздравления, я повернула голову к брюнетке. На лице Изабеллы играла странная улыбка, и я невольно усмехнулась:

— Нет, ты что? Меня дома сын ждёт.

— Да ладно тебе, Элла, — протянул Джей, подходя к нам. — Все мы прекрасно знаем, как ты любила отрываться.

Да, раньше любила. Но с появлением Ника всё это ушло на дальний план. Иногда я и правда скучала по тому беззаботному времени, когда не думала о последствиях и жила на полную. Но теперь я сама выбрала путь материнства, и нужно было принимать его со всеми ограничениями. Прошлая жизнь осталась позади — теперь я мама и не могу себе многого позволить.

— Я даже не помню, когда в последний раз напивалась, — пожала я плечами и снова бросила взгляд на машины впереди. — Вы не говорили, что этот придурок будет здесь.

Изабелла рассмеялась и легонько толкнула меня в плечо:

— Расслабься. Ни одна гонка не проходит без Криса.

Меня резко затошнило. Звучало это слишком самоуверенно. Сомневаюсь, что этот смазливый засранец мог выиграть все гонки, в которых участвовал. Даже мой отец, профессиональный гонщик, изредка терпел поражения.

К Крису подбежала какая‑то шатенка и положила руки ему на плечи. Парень моментально обернулся, а потом, вцепившись пальцами в её бёдра, начал жадно целовать. Толпа рядом взорвалась свистом и криками, будто он совершил нечто великое.

Я закатила глаза и отвернулась от этого зрелища. Что вообще владело мной в ту ночь, когда мы с ним переспали? Он был высокомерным, самовлюблённым идиотом, который любил только себя. Мне ещё повезло, что я не заразилась от него ничем. По школьным слухам, он переспал почти со всеми девушками, включая даже преподавательницу математики. От одной этой мысли становилось мерзко.

Народ потихоньку прибывал. Музыка резала уши, под оглушительный бит девчонки вульгарно танцевали на капотах машин своих парней, а те ухмылялись, наблюдая за ними. Кто‑то громко спорил, несколько парней возились возле байков, проверяя их перед стартом. В воздухе висели запахи алкоголя и горелой резины — видимо, кто‑то неудачно устроил дрифт и стёр колёса в ноль.

Джей закинул руки нам с Изабеллой на плечи:

— Пойдёмте, поздравим победителя.

«Победителя?» — пронеслось у меня в голове. Господи, неужели он серьёзно? Какой в этом смысл, если, по их же словам, Крис выигрывает каждую гонку? Это казалось нелепым.

Но и оставаться в стороне я не могла: я приехала сюда с Кингами и не хотела бросать их. Нехотя я поплелась к Крису и подошла как раз в тот момент, когда он оторвался от шатенки.

Я знала эту девушку — это была Лиззи. Она училась на год младше нас и имела не самую хорошую репутацию. Кто‑то рассказывал, будто она переспала со всеми одноклассниками. Хотя кто я такая, чтобы судить её, если сама родила сына от такого же парня?

— Поздравляю с победой, придурок, — сказал Джей, хлопая Криса по плечу.

Парень расхохотался:

— Где цветы и овации?

Я мысленно закатила глаза. Никогда не устану повторять: он был самовлюблённым идиотом.

Его взгляд скользнул по мне, и улыбка мгновенно исчезла с лица. Крис посмотрел на меня с откровенным отвращением, а затем перевёл взгляд на Джея:

— Какого чёрта вы притащили её с собой?

Я едва сдерживалась, чтобы не наброситься на него с кулаками. Он что, всерьёз считал, что весь мир крутится вокруг него? Самовлюблённый придурок. Я только надеялась, что Ник никогда не станет похожим на своего отца.

— Теперь Элла — часть семьи, — спокойно произнёс Джей. — Она всегда будет с нами, что бы ни случилось. Да и не сидеть же ей дома одной?

— Правильно, — приподняв брови, сказал Крис и снова уставился на меня. — Можно спихнуть своего спиногрыза на чужих людей и продолжать таскаться где попало. Ведь так?

— Крис, — предупреждающим тоном начал Микки, явно пытаясь остановить его.

Я уже была на взводе и жалела, что вообще согласилась на эту «прогулку». Лучше бы сидела дома с Ником.

Лиззи забегала глазами то на меня, то на Криса:

— Спиногрыза? Элла, у тебя появился ребёнок?

То, что у меня родился Ник, было огромным секретом, который я не хотела раскрывать никому. Я знала: ребёнок всегда становится мишенью для врагов, его нужно оберегать. Это был ещё один важный пункт, из‑за которого я согласилась переехать в семью Кингов: я верила, что в случае опасности они смогут его защитить.

— Лиззи, погуляй, пожалуйста, — бросила я девушке, не отрывая гневного взгляда от Криса.

Та усмехнулась и с негодованием посмотрела на младшего Кинга, но он не стал за неё заступаться — просто кивнул в сторону, давая понять, что ей пора уйти. Разочарованная и обиженная, Лиззи всё‑таки отошла.

Дэниэл и Джеймс встали рядом со мной, словно загораживая от любопытных взглядов собравшихся. Чуть ближе подошли Дани с Микки. Я продолжала сверлить Криса взглядом, будто хотела прожечь в нём дыру.

— Рождение Ника — большой секрет, — напомнила я Крису. — Если вдруг ты об этом забыл. Так что не нужно рассказывать об этом каждой своей шавке.

На лице Криса появилась ухмылка:

— С превеликим удовольствием ещё поболтал бы с тобой, но мне пора.

Он бесцеремонно растолкал меня и Джея и направился к своей машине.

«Нет, кто‑нибудь точно должен показать ему, где его место», — мелькнула мысль. Может, проколоть ему колёса? Но я не успею сделать это быстро. Можно бросить камень в лобовое стекло, но тогда я снова принесу проблемы Себастьяну. Этот вариант тоже отпадал.

Изабелла подошла ко мне и положила руку на плечо:

— Не обращай на него внимания. Его тоже можно понять: не каждый день узнаёшь, что у тебя есть ребёнок.

— Сейчас посмотрим, как Крис выиграет эту гонку, а потом поедем куда‑нибудь в другое место, — пожал плечами Дэниэл.

Снова эта слепая уверенность. Меня уже тошнило от того, как они преподносили своего брата. Они прекрасно понимали, что он далеко не подарок, но продолжали выгораживать. Осознавая, что его давно пора поставить на место, я вдруг почувствовала, как в голове складывается чёткий план мести.

— Не выиграет, — с ухмылкой ответила я.

Изабелла повернула голову и посмотрела на меня вопросительно. Сбросив её руку с плеча, я обернулась к Микки. Он крутил в руках ключи от своей машины — именно они мне и были нужны. Резким движением я выхватила их и рванула к авто Романо.

Крис не должен выиграть эту гонку. Не сегодня, когда я здесь. Пусть хоть немного спустится с небес на землю. Его корона и так уже упиралась в потолок — пора было её сбить.

Вставив ключи в зажигание, я услышала, как кто‑то забарабанил в боковое окно. Повернув голову, увидела Микки: он махал руками и пытался открыть заблокированную дверь.

— Элла, даже не думай! Ты не знаешь трассу! — кричал он.

— Мой отец проездил по этой трассе больше двадцати лет. Я знаю её как свои пять пальцев, — подмигнув парню, я вдавила педаль газа, и машина рванула в сторону стартовой линии.

Толпа собралась позади машины Криса, и мне пришлось обогнуть их, чтобы встать слева от него. Справа раздался истерический смех Кинга — он чуть ли не плакал от хохота.

Я повернула голову в его сторону и приподняла бровь. Крис театрально вытирал слёзы со щёк.

— Это уже слишком, — простонал он сквозь смех. — Не позорься и выходи из машины.

— Сейчас опозоришься ты, — с ухмылкой ответила я.

— Я не буду соревноваться с девчонкой. Выходи из машины.

Я наморщила лоб:

— Вот именно. Вы, мужчины, всегда считаете, что стоите выше нас, женщин. Понятия не имею, почему в мире мафии все решили, что мужчина главнее по иерархической лестнице. Ах, как же будет обидно, когда ты проиграешь девушке! Боюсь, твоя корона упадёт и разобьётся на мелкие кусочки.

Истерический смех тут же оборвался. Крис глубоко вздохнул и стиснул зубы от злости. Именно этого я и добивалась. Отец учил меня: сначала доведи противника до бешенства, а потом добей — только так можно одержать настоящую победу.

Я не сводила глаз с линии старта. Девушка в коротких шортах и топе, из которого почти вываливалась грудь, обходила наши машины. Остановившись напротив нас, она подняла огромный клетчатый флаг. Тут же до ушей донёсся рёв мотора машины Криса. Краем глаза я заметила, как он мёртвой хваткой вцепился в руль. Неужели великий Кристофер Кинг и правда не уверен в себе?

Стоило девушке опустить флаг, как наши машины сорвались с места, оставляя позади густые клубы пыли, которые летели прямо в глаза зрителям.

Мы шли ноздря в ноздрю. Никто не хотел уступать: каждый стремился доказать своё превосходство. Как только Крис пытался меня обойти, я тут же давила на газ, не давая ему шанса.

Резкий поворот заставил нас притормозить, и, к моему везению, я смогла оторваться от него на пару метров. Переключив передачу, я снова вдавила педаль, стараясь увеличить отрыв. Но Крис всё же сумел меня догнать.

— Остановись! — закричал он из окна, поравнявшись со мной.

— Что, боишься проиграть? — я повернула к нему голову и подмигнула.

Крис скривился и снова вцепился в руль, выжимая из машины максимум. В какой‑то момент он почти обошёл меня — это было уже почти на финишной прямой.

Нажав на сцепление, я повысила передачу и слегка повернула руль влево. Крис, будто испугавшись столкновения, сбросил скорость. Стоило мне пересечь линию финиша, как я резко вывернула руль и дёрнула ручник. Машина оставила за собой облако пыли и замерла.

Я пришла первой.

Зрители и болельщики тут же окружили меня, встречая криками и свистом. Теперь я поняла, что чувствовал Крис после своих побед. Быть победителем — действительно круто: адреналин бурлил в крови, а внутри расцветала бешеная уверенность.

Едва я успела выйти из машины, как на меня налетел Микки и сжал в крепких объятиях. Я едва устояла на ногах от силы его порыва.

— Чёрт возьми, я три года пытаюсь обыграть Криса и ни разу не выиграл! Элла, ты просто чума!

Моя уверенность выросла ещё на несколько ступеней. Наконец‑то я смогла поставить этого идиота на место. Пусть теперь только попробует открыть рот в мою сторону. Завтра вся школа узнает об этой гонке — главные сплетники уж точно позаботятся об этом.

Я даже не успела отыскать глазами Джея и Изабеллу, чтобы увидеть их восторженные лица, как сильная рука вцепилась в моё запястье и потащила прочь от толпы. Я не сразу поняла, что это был разъярённый Крис — он был вне себя от злости, и эта злость была вполне оправдана.

Парень толкнул меня на капот машины Джея и навис сверху, испепеляя взглядом. Клянусь, впервые я видела у него такие глаза: в них читалась чистая, неприкрытая ярость. В этот момент он был точной копией своего отца, Себастьяна Кинга.

— Что ты тут вытворяешь? — закричал он мне прямо в лицо.

От неожиданности я вздрогнула.

— Я вытворяю? Это ты не умеешь держать язык за зубами! — я отвернулась, пытаясь отыскать в толпе Изабеллу.

— Три года я всегда выигрывал. Сегодня ты выставила меня полным идиотом, который проиграл какой‑то девчонке!

— Поверь, выставлять себя идиотом у тебя получается и без меня.

Крис сильнее прижал меня к машине, и я подняла на него испуганные глаза. Его взгляд вдруг изменился: веки слегка опустились, глаза будто заволокло туманом. Я сильнее вжалась в капот, когда его руки легли на мои ноги. Он провёл ладонями вверх, едва касаясь кончиками пальцев ткани моих коротких шорт.

Внутри меня завязался тугой узел. В голове тут же вспыхнули воспоминания о той ночи на выпускном: именно эти туманные глаза тогда ослепили меня и лишили способности думать.

Он наклонился чуть ближе, обжигая мои губы своим дыханием. Я словно оцепенела, не в силах пошевелиться. Мои глаза не отрывались от его лица. От его прикосновений по коже бежали мурашки, а от аромата парфюма кружилась голова.

Нет. Я не могла повторить ту же ошибку второй раз. Каким бы красивым и притягательным ни был Крис, он оставался эгоистичным придурком, который думал только о себе. В прошлый раз эта ошибка стоила мне слишком дорого. Я никогда в жизни никогда не плакала так, как в ту ночь, когда он предал меня.

Сама не понимая, как это случилось, я вдруг вскинула руку и влепила ему звонкую пощёчину. Звук эхом разнёсся в воздухе. Крис прижал ладонь к щеке, будто не верил, что это произошло.

— Не распускай руки, придурок, — бросила я, соскользнув с капота, и направилась прочь, в сторону толпы.

Я надеялась, что теперь он больше не приблизится ко мне. Это был единственный способ, чтобы мы могли жить под одной крышей. Нужно было научиться игнорировать друг друга. Каким бы он ни был, я что‑то к нему чувствовала — и это чувство мне совершенно не нравилось. Мне нужно было как‑то подавить его, загнать в самый дальний угол души, где оно больше не сможет меня ранить.

 

 

Глава 8

 

Кристофер

Тот факт, что в этой чёртовой гонке меня обыграла эта блондинка, буквально выводил меня из себя. Я был готов придушить её прямо там, на капоте машины моего брата Джея. Она ворвалась в мою жизнь вместе со своим спиногрызом, разрушив ту самую идиллию, что хранилась в нашем доме десятилетиями. Теперь отец толком со мной не разговаривал, мама постоянно прятала глаза, а братья будто перешли на сторону Эллы. Чёрт возьми, даже моя кузина Изабелла начала во всём потакать этой девчонке.

Но почему‑то в тот миг, когда она сидела на машине брата и смотрела на меня своими огромными голубыми глазами, внутри меня шевельнулось странное притяжение. Меня тянуло к ней, хотелось её заполучить. Несколько раз я едва сдерживался, чтобы не наброситься на этого ублюдка Марко, стоило ему только закинуть руку ей на плечо и что‑то шепнуть на ухо.

Не стану спорить: как бы я её ни ненавидел, Элла была красивой — даже слишком. Не зря мама несколько лет назад передала ей титул «принцессы Коза Ностра». Высокая, стройная, с ярко‑голубыми глазами, как у её отца, и светлыми волосами, доставшимися от матери. Она выглядела как воплощение чистоты в нашем жёстком, грязном мире. Но даже эта божественная красота не могла заставить меня относиться к ней по‑человечески.

Я прекрасно понимал: такая вертихвостка, как Лиззи, разнесёт слух о ребёнке Эллы по всей школе за считаные минуты. Это было неизбежно. Стоило мне только переступить порог школы, как ко мне тут же подлетел Микки — как всегда, в мятой форме и с растрёпанными волосами.

— Ты в курсе, что вся школа обсуждает Эллу и Ника? — парень выглядел напуганным, будто увидел призрака.

На моём лице сама собой появилась ухмылка. Молодец, Лиззи. Я мысленно пообещал себе отблагодарить её позже — в школьном туалете, если она того захочет. Малышка справилась за десять минут, и теперь вся школа будет судачить и осуждать блондинку.

Во время первого урока литературы я не сводил глаз с одноклассников. Они переговаривались, то и дело бросая косые взгляды на Эллу. Меня это забавляло, особенно когда она хмурила брови, не понимая, почему сегодня к ней столько внимания. Она‑то, наверное, думала, что все обсуждают её победу в гонке, но дело было совсем не в этом. Виновник был один — моя «прекрасная» персона и острый язычок Лиззи.

На втором уроке Элла не выдержала и наклонилась к Дани, пытаясь выяснить, в чём дело. Девушка моего друга не принадлежала к моей «команде» по травле и без обиняков всё ей выложила.

Элла вспыхнула. Я заметил, как её голубые глаза будто налились красным, и она резко повернулась ко мне. Её взгляд был таким, что на пару секунд мне даже стало не по себе: казалось, она готова броситься на меня с кулаками.

— Ты вообще соображаешь, что творишь? — прошептала она, едва сдерживая ярость.

— Конечно, — спокойно ответил я с лёгкой улыбкой. — Создаю новый предмет для обсуждения.

Она хотела что‑то сказать, но не успела. Преподаватель математики сделала ей замечание:

— Госпожа Браун, вам не интересен мой предмет?

Я едва сдержал усмешку. Я был почти готов целовать пол, по которому ходила эта женщина. Уверен, она до сих пор питала ко мне слабость — ещё с тех пор, как мы с ней переспали. Да, это давно не было секретом: по школе ходили слухи, что я спал с Белль Мело, нашей математичкой, и, надо признать, она действительно знала толк в этом деле.

— Ей больше интересны рассказы на форуме для молодых мамочек, — бросил кто‑то из одноклассников с задней парты. Шутка была такой же тупой, как и его причёска, но класс взорвался хохотом.

Элла сгорбилась и опустила голову. Я видел, как ей стыдно, и именно этого я и добивался. Мне тоже было неприятно и горько, когда она обыграла меня на трассе. Пусть теперь хоть раз почувствует себя на моём месте.

Смех прокатился по классу, и я заметил, что даже на губах мисс Мело дрогнула едва заметная усмешка. Наверняка слухи дошли и до учительского совета. Наша школа считалась самой элитной на острове, и вряд ли преподаватели будут закрывать глаза на подобное.

Не выдержав, Элла схватила сумку, запихала туда учебники и выбежала из кабинета. Смех не утихал, особенно когда она споткнулась на пороге и едва не упала в коридоре.

— Я же сказал, — не унимался шутник, — побежала читать новую статью.

— Заткнись уже, — неожиданно рявкнул Микки, сверля парня злым взглядом, которого я раньше за ним не замечал.

Тот сморщился и закатил глаза:

— Расслабься, Романо.

Микки сжал кулаки, и я понял: ещё секунда — и он накинется на этого придурка. Только этого сейчас не хватало. Я хотел унизить Эллу, а не подставлять своего друга.

Я откинулся на стуле и спокойно произнёс, глядя прямо на шутника:

— Серьёзно, остановись. Посмеялись — и хватит.

Парень тут же притих, как и все в классе. Каким бы расслабленным я ни выглядел, в школе меня боялись — так же, как и моих братьев, когда они здесь учились. Мы заработали это уважение в тот день, когда Дэн вышвырнул в окно одноклассника Сэма за то, что тот подкатывал к Розали, а потом ещё и избил его на выпускном. А о том, что вытворял Джей, если кто‑то задевал его, лучше вообще не вспоминать.

За обедом мы сидели втроём: Дани, Микки и я. Дани сказала, что Элла не отвечает на сообщения, и предположила, что та, скорее всего, уехала домой. Единственное, о чём я по‑настоящему переживал, — чтобы она не рассказала обо всём Джею. Тогда мне точно не поздоровится. Хоть мы с братом и были равны по силе, в гневе Джей становился по-настоящему страшным и не видел границ. Я это окончательно понял в прошлом году, перед Рождеством, когда он накинулся на Дэна.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

В последнее время Джей и блондинка слишком сблизились, и в голове у меня даже мелькала нелепая мысль: а вдруг он крутит с ней за спиной Изабеллы? Но я тут же отбрасывал эту идею — Джей слишком любил свою девушку, чтобы так с ней поступить.

— Ты придурок, Крис, — неожиданно бросила Дани, вырывая меня из мыслей.

Я оторвался от куска свинины и поднял на неё взгляд. Она смотрела на меня с неприкрытой ненавистью.

— Зачем ты всё это делаешь? Элла тебя не унижала, а ты так её подставил.

Дани никогда не питала ко мне особой симпатии, вечно выставляла дураком, но мне она нравилась. Симпатичная шатенка с копной кучерявых волос и огромными глазами. А её характер нравился мне ещё больше: немного капризный, зато с острыми, меткими шутками в мой адрес.

— Во‑первых, это сделал не я, а Лиззи. А во‑вторых… — начал я, но не успел договорить.

Голос оборвал пронзительный женский крик из коридора — такой, что, казалось, его слышала вся Сицилия. Глаза Дани расширились от страха, она резко обернулась к выходу.

Толпа школьников сорвалась с мест и рванула в коридор — все хотели посмотреть на «зрелище». В последний раз такое творилось, когда учителя застукали парочку в школьном туалете.

— Что, чёрт возьми, там происходит? — нахмурившись, я поднялся из‑за стола, забыв про обед.

Дани и Микки тут же последовали за мной. Люди столпились в плотную кучу, уставившись на эпицентр драмы. Судя по крикам, там шла нешуточная драка.

Мы начали расталкивать школьников, пытаясь пробиться к центру толпы. Нужно было как‑то разнять этих придурков, которые решили устроить потасовку, не дав мне спокойно доесть обед.

Когда я наконец прорвался вперёд, ноги будто приросли к полу.

Мои глаза расширились, когда я увидел Лиззи, лежащую на кафельном полу, и Эллу, которая тащила её за волосы в сторону. Пол был залит кровью. На лице блондинки застыл звериный оскал, от которого даже мне стало не по себе. На её правой щеке виднелось красное пятно — скорее всего, Лиззи успела влепить ей пощёчину.

Элла резко повернула голову, и наши взгляды встретились.

Габриэлла

Шутка одноклассника меня задела, но не настолько, чтобы я заперлась в туалете и прорыдала до конца уроков. Он и понятия не имел, что мне доводилось переживать вещи куда хуже его глупых выходок. Но оставаться там, где тебя прилюдно унижают, я не хотела. Поэтому и выскользнула с урока.

Когда прозвенел звонок, я направилась к столовой — хотелось просто спокойно посидеть одной, поесть, побыть наедине со своими мыслями. Пусть на меня пялятся сплетники — мне было всё равно. Я была уверена: если бы эти самодовольные богатеи хоть на день оказались на моём месте, они бы к вечеру уже не знали, куда себя деть. Я сильнее их слов.

Я уже почти дошла до дверей столовой, когда за спиной раздался этот мерзкий, тягучий голос:

— Как дела, Элла?

Развернувшись, я увидела Лиззи — ту самую шатенку с гонок. Она стояла, небрежно облокотившись о стену, и смотрела на меня с такой довольной физиономией, будто только что выиграла главный приз. Волосы у неё были распущенные, спутанные, выглядели как мочалка. И это при всех их деньгах… Будто уход за собой — это какая-то лишняя трата времени.

— Ты что-то хочешь? — спросила я прямо. Я уже и так знала, чьих рук дело все эти сплетни про меня и Ника. И была уверена, что Крис сам бы этим не занимался — парни обычно не любят копаться в сплетнях.

Лиззи усмехнулась и шагнула ближе:

— Ты теперь новая звезда школы.

— Спасибо, я в курсе. Так понимаю, это ты помогла мне заработать новый титул?

— Не без моей помощи, — снова эта самодовольная ухмылка. Боже, она уже начинала выводить меня из себя.

— Ходит ещё один слух, что ты живёшь в поместье Кингов. Вас так часто видят вместе… Вот и созрел вопрос: с каким из братьев ты спишь?

Я даже не стала раздумывать:

— Со всеми тремя, — выпалила тут же. Лиззи на секунду застыла, будто не поверила своим ушам, но тут же попыталась скрыть замешательство и громко закряхтела.

— Тогда твой ребёнок от одного из Кингов. Какая радость! Можешь просветить, от кого? Дэн? Крис? Джей? Ох, нет… Точно! Ты подцепила их отца, я уверена. И как тебе спать со старым мужиком, да ещё и рожать от него никчёмного и бестолкового ребёнка? — она расхохоталась, словно это была самая остроумная шутка в её жизни.

Но тут внутри меня что-то щёлкнуло. Это было уже слишком. Мало того что она унизила меня, мало того что задела честь Себастьяна Кинга, который впустил меня в свой дом, как родную, так ещё и посмела так пренебрежительно отозваться о моём сыне. О Нике. О моём мальчике.

Моя рука взметнулась вверх быстрее, чем я успела осознать, что делаю. Я схватила её за волосы и с размаху приложила о стену. Сумка, которую она держала, полетела в сторону, и все её вещи разлетелись по полу. На её вопль из столовой начали выбегать люди, но я не замечала никого вокруг.

Замахнулась второй рукой и ударила её в нос. Под кулаком я услышала этот отвратительный хруст. Похоже, я сломала ей нос. Отлично. Пусть теперь поменьше сует его в чужие дела.

— Отпусти меня, идиотка! — кричала она, но я её почти не слышала. Эта тварь оскорбила моего ребёнка, и это не должно было остаться безнаказанным. За слова нужно отвечать.

Схватив её за волосы ещё крепче, я швырнула её на пол. Её голова ударилась о кафель с таким звуком, от которого у меня самой по спине пробежали мурашки. И вместе с этим звуком во мне проснулось странное, новое чувство — будто внутри что-то встрепенулось.

Мне нравилось бить. Нравилось ощущать эту власть, эту силу, которая наконец-то давала мне право защищаться.

— Извинись! — рявкнула я, сильнее прижимая её голову к полу.

— Отцепись от меня, дрянь! — она пыталась схватить меня за руку, промахнулась и вместо этого ударила меня по лицу. Довольно сильно.

— Я сказала — извинись.

Она закричала ещё громче, когда я крепче сжала её волосы. Её кровь капала на пол, растекаясь по кафелю, пачкала мою одежду, мои руки. И наконец я услышала те самые слова:

— Прости меня! Прости, что выставила тебя шлюхой перед всей школой! Прости, что опозорила Себастьяна Кинга! Прости, что распустила слух про твоего ребёнка! Это всё неправда!

Как только эти слова сорвались с её губ, я выдохнула. Внутри разлилось странное удовлетворение. Я отпустила её волосы, выпрямилась и подняла голову.

И тут меня будто молнией пронзило.

Передо мной стоял Крис. Он застыл, словно окаменев, и смотрел на меня так, будто видел впервые. Мы замерли, глядя друг на друга, пока его взгляд медленно не опустился ниже.

Я тут же опустила глаза и похолодела.

Вся моя школьная форма была в крови. Кровь на рубашке, на юбке, даже на руках. Только сейчас до меня окончательно дошло, что я наделала.

— Что здесь происходит?! — раздался громкий, властный голос.

Директриса, госпожа Оливер, прорвалась сквозь толпу. Её глаза расширились, челюсть отвисла, стоило ей увидеть меня и Лиззи, валявшуюся у моих ног.

Лиззи безуспешно пыталась подняться, поправляя юбку и стараясь прикрыть нижнее бельё, которое все уже успели увидеть, когда она упала. А я просто стояла. Молча. Уже понимая, что за такую выходку меня точно исключат, хотя я и месяца не проучилась в этой школе.

Госпожа Оливер подняла на меня взгляд, полный злости:

— Браун! Живо в мой кабинет!

Полчаса я сидела в кабинете директрисы, в звенящей тишине, под испепеляющим взглядом госпожи Оливер, матери Лиззи и самой Лиззи. Я была уверена, директриса думала, что после выпуска Джея драки наконец прекратятся. Но она ошибалась. Хотя, если меня сейчас исключат — а это, скорее всего, неизбежно, — в школе снова станет тихо.

Госпожа Оливер сообщила, что уже позвонила моим родителям. Дело было дрянью.

Дверь с грохотом распахнулась, и в кабинет ввалилась та, кого я меньше всего хотела видеть.

Шарлотта.

Моя мачеха с пепельными, сожжёнными краской волосами, подстриженными под каре, влетела в кабинет, словно на парад. На лице — толстый слой косметики, ярко‑красные накачанные губы торчали, как у утки. Чёрное платье до колена, высоченные каблуки, боа на плечах — и это в жару под тридцать градусов. Зачем? Для кого этот нелепый спектакль?

А потом я заметила на ней золотые кольца, длинные серьги и… мамино ожерелье. При виде его внутри всё сжалось, а потом вспыхнуло огнём. Я до последнего надеялась, что она не станет трогать мамины вещи после того, как выгнала меня из дома.

Я бросила на неё взгляд. От её приторных духов у меня начала кружиться голова.

— Добрый день, — произнесла Шарлотта, цокая каблуками и усаживаясь в кресло рядом со мной.

— Добрый день, госпожа Браун, — начала директриса, и по её тону было ясно, что она тоже в лёгком шоке от вида моей мачехи. — Вы знаете, по какому вопросу я вас вызвала?

Наконец Шарлотта соизволила посмотреть на меня. Наши взгляды встретились, и на её лице тут же проступило презрение.

— Да, меня оповестили, — она повернулась к матери Лиззи. — Прошу извинить мою падчерицу. Я давно говорила своему покойному мужу, что нужно было отправить его дочь в исправительную школу. Ох, мой бедный Тони, он пришёл бы в ужас, если бы узнал о сегодняшнем происшествии.

До меня донёсся звук, будто кто-то сморкается. Я удивлённо подняла брови и снова посмотрела на Шарлотту. Она держала у носа платок и делала вид, что вытирает слёзы.

— Переигрываешь, дорогая мамочка, — прошептала я, усмехнувшись.

Шарлотта тут же выпрямилась, убрала платок и снова повернулась к директрисе. Лицо её вытянулось, стало похоже на перевёрнутый треугольник.

— Я же говорю, у неё нет никакого уважения к старшим. Что уж говорить о сверстниках? Какие документы мне нужно подписать, чтобы её отчислили? Давайте их сюда. Мне уже пора, я опаздываю на очень важную встречу.

— Конечно, конечно, — подхватила я, не скрывая иронии. — Давайте скорее документы, а то мамочка опоздает, и всех богатеньких мужичков разберут.

Шарлотта ахнула:

— Как ты смеешь?!

Она хотела сказать что-то ещё, но не успела. Дверь снова распахнулась с оглушительным грохотом.

Я повернула голову — и сразу поникла.

В кабинет вошёл Себастьян Кинг. Спокойный, невозмутимый, но с плотно сжатыми зубами. По его лицу было видно, что он крайне недоволен.

Стоило ему появиться, как атмосфера в комнате мгновенно изменилась. Даже Шарлотта тут же прикусила язык и спрятала глаза.

— Госпожа Оливер, что происходит? — спросил он своим привычным, тяжёлым тоном. — Почему я узнаю о драке от своего сына, а не от администрации школы?

Отлично. Крис сдал меня с потрохами. Почему-то я даже не удивилась. Странно было бы, если бы он не сделал этого.

— Я вызвала официального опекуна Габриэллы, чтобы разобраться и подписать документы об отчислении, — ответила директриса.

— Да, — тут же встряла Шарлотта, которая до этого момента сидела тише воды. — Я официальный опекун. Давайте мне документы.

— Во-первых, никто Эллу не отчислит. А во-вторых… — Себастьян неожиданно подошёл ко мне и положил руки на плечи. Я вздрогнула от этого прикосновения. — Я и моя жена — официальные опекуны Эллы. Когда я подавал документы вашему секретарю, этот документ был в её личном деле.

Эти слова словно парализовали меня. Я не знала, что семья Кингов оформила надо мной опекунство. Себастьян не сказал мне об этом, когда я пошла в эту школу. Это было странно… и в то же время невероятно трогательно.

Директриса тут же засуетилась и начала листать моё личное дело. Наконец, в самом конце папки она нашла нужный документ. Её лицо вытянулось так же, как и у Шарлотты минутой раньше.

— Как бы то ни было, — снова заговорила мачеха, — насилие — это не выход. Насилие — это способ потерять свою человечность.

Меня чуть не перекосило от этих слов. Неужели эта силиконовая блондинка наконец научилась читать и выучила какой-то пафосный статус из соцсетей?

— Правда? — с усмешкой переспросил Себастьян. — А я слышал, что насилие — это не только действие, но и мысль, и чувство. Насколько мне известно, в вашей школе психологическое насилие — обычное дело, не так ли, госпожа Оливер? И что интересно, с этим разбираются мои сыновья, а не администрация.

— Ваши сыновья держат в страхе всю школу! — неожиданно взорвалась мать Лиззи, до этого сидевшая молча. — Однажды моему старшему сыну досталось от одного из них, а теперь досталось и моей бедной дочери! Я не потерплю подобного! Вы воспитываете монстров!

Дверь снова распахнулась. Я уже даже не пыталась угадать, кто появится на пороге. Повернув голову, я увидела, как в кабинет входят братья Кинг — все трое. Их широкие плечи будто заполнили собой всё пространство. Глаза у них были тёмные, как ночь, и метали молнии. Все трое были на взводе.

Себастьян крепче сжал мои плечи, словно хотел одновременно и защитить, и успокоить.

— Я хорошо воспитал своих детей, — спокойно, но твёрдо произнёс он.

Все женщины в кабинете тут же притихли, едва взглянув на эту «свиту» Кингов.

— Если вам интересно, — начал Джей, скрестив руки на груди, — ваш сын получил от меня за то, что приставал к однокласснице, а потом шантажировал её интимными фото, угрожая разослать по всей школе. Именно поэтому я заступился за неё и сломал ему челюсть.

— А сегодня ваша дочь, — продолжил Дэн, — распустила слух о том, что Элла — девушка лёгкого поведения, и прилюдно её унизила, оскорбив заодно и честь нашего отца. Элла не выдержала давления и ответила. А наш брат Крис заступился за Эллу и, «по‑своему» поговорив со всеми обидчиками, сообщил обо всём отцу.

Крис, стоявший слева от Дэна, слегка наклонил голову:

— Мы не собираемся извиняться за то, что защищаем жертв и свою семью. Элла — наша сестра, и мы будем её защищать. Семья — это не просто слова.

Я выпрямилась и посмотрела на директрису, натянув на лицо победную улыбку. Один — ноль в пользу Кингов, чёрт возьми.

Когда Крис назвал меня сестрой, моё сердце дрогнуло. Неужели они и правда считают меня частью своей семьи?

— Это всё ложь! — истерично выкрикнула Лиззи.

— Заткнись, Лиззи! — оборвала её мать, схватив дочь за руку. Она повернулась к Себастьяну: — Я приношу извинения за свою дочь. Её поведение непростительно. Уверяю, я проведу с ней беседу, и такого больше никогда не повторится.

— В таком случае, все свободны, — пробормотала всё ещё ошеломлённая госпожа Оливер.

— Слава богу! — завопила Шарлотта, вскакивая с кресла и вылетая в коридор, расталкивая по пути братьев Кинг.

Джей усмехнулся, наблюдая, как она несётся на своих каблуках, спотыкаясь и едва не падая на лестнице.

Мы вышли следом. Шарлотта мчалась по коридорам, будто за ней гнались все демоны ада. На парковке я заметила «Рендж‑Ровер», который когда‑то принадлежал моему отцу. Теперь на нём разъезжала моя мачеха — по своим любовникам, без капли совести. Мерзость.

Когда мы все вместе вышли на улицу, я остановилась у машины Себастьяна и повернулась к нему. Трое его сыновей стояли за его спиной, как живая стена, о чём-то тихо переговариваясь. Сам Себастьян не сводил с меня пристального взгляда.

Я виновато пожала плечами:

— Мне очень стыдно, что вам пришлось краснеть из‑за моего поступка. Простите меня.

Губы Себастьяна дрогнули в лёгкой усмешке:

— Поверь мне, Элла, за всю жизнь своих сыновей я бывал в кабинете директрисы куда чаще, чем видел свою прекрасную супругу. Я всегда отстаивал своих сыновей, даже если бы они подожгли эту проклятую школу. Как сказал Кристофер, семья — это не просто слова.

Семья. Да, они и правда были семьёй. Двое родителей, которые всегда стояли горой за своих детей. Себастьян был готов сжечь весь мир ради своих сыновей, а София — развязать Вторую мировую.

На душе стало тепло от осознания, что тот документ, который так поразил всех в кабинете, был настоящим.

— Вы действительно взяли надо мной опекунство? — неуверенно спросила я.

Себастьян засунул руки в карманы и тяжело вздохнул:

— Я сделал это в тот день, когда Джей рассказал мне про тебя и Николаса. Да, на тот момент тебе уже исполнилось восемнадцать, и формально я не мог оформить опеку, поэтому пришлось сделать это «задним числом». Но да, ты находишься под нашей с Софией опекой. Мы твои официальные опекуны.

На моих губах появилась грустная улыбка. Всё это время я думала, что после смерти отца я никому не нужна. А оказалось, что всё совсем наоборот. Себастьян и София решили обо мне позаботиться.

— Если бы не было Ника, вы бы сделали это? — этот вопрос мучил меня с того самого дня, как я переступила порог дома Кингов.

Себастьян прищурился, задумчиво потёр бороду:

— Если бы я раньше узнал, как твоя мачеха с тобой обращается, я бы забрал тебя в свой дом ещё тогда, когда Энтони был в коме. Как Дон, я обязан заботиться о детях, чьи родители находятся в опасности.

От этих слов я наконец выдохнула.

Неожиданно для самой себя я шагнула к нему и крепко обняла. Обычно я вообще не проявляла тактильности, но сейчас мне было просто необходимо выразить эту безмерную благодарность.

Себастьян на мгновение замер, а потом осторожно положил руку мне на голову, словно пытался успокоить. Кажется, он тоже был немного в ступоре от моих действий.

Из‑за его могучей спины я заметила пристальный взгляд Криса. Он смотрел на меня так, будто хотел одновременно и придушить, и защитить. Его зубы скрипнули, и мне показалось, что в этот момент он испытывал и злость, и ревность, и что-то ещё, чего я не могла понять.

 

 

Глава 9

 

Кристофер

Я склонился над капотом своей кислотно‑зелёной тачки, пальцы скользили по металлу, будто пытались нащупать ту самую ошибку, из‑за которой трасса в прошлый раз меня предала. В воздухе висел запах бензина и горячего масла — родной, привычный, как запах дома. Только здесь, среди болтов, гаек и старых тряпок, я мог думать. И сейчас я думал только об одном: мне нужно вернуть свой титул. Не просто выиграть гонку — а стереть из памяти всех тот вечер, когда Элла обошла меня, будто это было не соревнование, а прогулка.

Я подтянул ключ, затянул болт чуть сильнее, чем нужно, и усмехнулся про себя: пусть машина хоть скрипит, зато не развалится на вираже. В голове уже выстраивался маршрут, углы поворотов, точки торможения — я видел эту трассу как на ладони, только бы снова оказаться за рулём.

— Крис! — голос ворвался в мой ритм, как резкий гудок на старте.

Я выпрямился и обернулся. В проёме гаража стоял Микки, щурился от полумрака, а потом расплылся в улыбке и шагнул ко мне. Мы обнялись — крепко, по‑дружески, без лишних слов. С Микки всегда так: не нужно объяснять, что ты чувствуешь, он и так всё видит.

— Чего пришёл? — спросил я, вытирая руки ветошью, но не скрывая, что рад его видеть.

Микки пожал плечами, будто дело было пустяковым, хотя я сразу заметил, что он немного нервничает: теребил край футболки, переминался с ноги на ногу.

— Да вот… хотел забрать Ника на вечер. Посидим, поиграем, может, в приставку погоняем. Он мне столько про свои машинки рассказывает — я уже, кажется, знаю все модели на свете.

Я замер. Ветошь повисла у меня в руке, как ненужный груз. Внутри что-то щёлкнуло, а потом по телу прокатился ток — резкий, обжигающий, будто меня ударило током от оголённого провода. Ник… Элла… вечер…

— Зачем? — голос прозвучал грубее, чем я хотел.

Микки нахмурился, будто не понял вопроса.

— Ну… чтобы Элле было спокойнее. У неё сегодня свидание.

Эти два слова ударили сильнее любого удара. Свидание. Не просто прогулка, не просто кофе с подругой — свидание.

— С кем? — я почти выплюнул вопрос, и сам почувствовал, как в голосе звенит металл.

Микки посмотрел на меня с лёгким удивлением, будто не ожидал такой реакции.

— С Марко. Ну, ты знаешь… он вроде ей нравится. Она сказала, что давно хотела сходить куда-нибудь, а тут он позвал. Ресторан «Ла Перла». Там тихо, красиво… ну, она хотела надеть то платье Изабеллы, помнишь, с серебряными нитями?

«Ла Перла». «Платье с серебряными нитями». Каждое слово впивалось в меня, как осколок стекла. Марко. Этот самоуверенный тип, который вечно вился вокруг неё, улыбался, шутил, будто знал о ней больше, чем кто‑либо. И теперь он ведёт её в лучший ресторан города, где свечи, тихая музыка и официанты, которые подают вино так, будто делают величайшее одолжение.

Я бросил ветошь на верстак. Она упала с глухим стуком, и этот звук отозвался во мне, как сигнал тревоги.

— Где? — переспросил я, хотя уже слышал. Мне нужно было услышать ещё раз, чтобы убедиться, что это не сон, не глупая шутка.

— «Ла Перла», — повторил Микки, теперь уже с тревогой в голосе. — Крис, ты чего? Ты будто призрака увидел.

Но я уже не слушал. Мир сузился до одной точки: ресторан, Марко, Элла в платье с серебряными нитями. Я не мог позволить этому случиться. Не мог представить, как он подаёт ей руку, как смотрит на неё, как смеётся над её шутками, будто имеет на это право.

Не думая, я шагнул мимо Микки, вылетев из гаража, как пуля из ствола. Ветер ударил в лицо, холодный, отрезвляющий, но даже он не мог сбить этот жар внутри.

— Эй, стой! — Микки бросился за мной, схватил за плечо, развернул к себе. — Куда ты? Что происходит?

Я дёрнул плечом, сбрасывая его руку, но не грубо — просто мне нужно было двигаться, бежать, ехать, делать хоть что‑то.

— Никуда, — бросил я, не глядя на него. — Просто… мне нужно кое‑что проверить.

— Проверить? — Микки смотрел на меня так, будто пытался прочитать мысли. — Крис, ты меня пугаешь. Ты же не собираешься…

Я не дал ему закончить.

— Не собираюсь. Просто… дай мне время.

И я пошёл к своей второй машине. Ключи уже были в кармане, пальцы сжимали их так крепко, что металл впивался в кожу. Я запрыгнул за руль, завёл двигатель, и тот взревел, как дикий зверь, вырвавшийся на свободу.

— Крис! — Микки стоял у гаража, смотрел мне вслед, и в его голосе была не только тревога, а ещё и обида, будто я предал что‑то важное между нами.

Но я не мог остановиться. Не сейчас.

Машина рванула с места, шины визгнули по асфальту, оставляя на нём чёрные полосы. В зеркале заднего вида я видел, как Микки всё ещё стоит там, машет руками, кричит что‑то, но слов уже не было слышно.

Только гул мотора, запах бензина и одна мысль, которая билась в голове, как пульс: «Ла Перла. Я должен быть там».

Габриэлла

Свечи на столе горели ровно, отбрасывая мягкий свет на белоснежную скатерть, и казалось, что весь остальной мир просто растворился где‑то за пределами этого зала. В «Ла Перле» всегда было так: будто время замедлялось, и даже разговоры звучали тише, будто боялись спугнуть эту уютную тишину.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Мы с Марко сидели друг напротив друга, перед нами стояли тарелки с салатом — простым, но каким‑то особенно вкусным именно здесь. Марко рассказывал что‑то про соус, про то, как шеф добавляет туда каплю лимонного сока в самом конце, и я слушала, кивая, но ловила себя на том, что смотрю не на тарелку, а на него. На то, как он чуть наклоняет голову, когда хочет подчеркнуть какую‑то деталь, как улыбается одними уголками губ, будто держит в себе маленькую шутку, которую пока не готов рассказать.

Я всё ещё чувствовала этот момент — тот самый, когда Марко написал: «Есть одно место, куда я хочу тебя сводить. Если хочешь, пойдём вместе». И я хотела. Так сильно хотела, что даже пальцы дрогнули, когда я нажимала «да».

Это ведь было не просто «пойдём поедим». Это было приглашение в его мир — пусть на пару часов, пусть только за одним столиком в полутёмном зале. Он не кричал, не тянул меня куда‑то силой, не пытался доказать, что знает, как мне лучше жить. Он просто спросил: «Хочешь?» — и этого хватило, чтобы внутри что‑то тихо и осторожно расцвело.

Я так старательно выбирала платье, будто от этого зависело всё на свете. Не ради того, чтобы кого‑то поразить, а потому что хотелось быть собой — но чуть красивее, чуть увереннее. Хотелось, чтобы, когда он увидит меня, в его глазах мелькнуло: «Да, вот она. Та самая». Спасибо Изабелле, которая помогла мне с выбором платья.

— А куда ты планируешь поступать дальше? — спросила я, наконец поймав паузу в его рассказе. Вопрос прозвучал просто, буднично, но внутри у меня всё будто замерло в ожидании ответа.

Марко на секунду задумался, будто взвешивал слова, и это мне тоже понравилось — он не бросался первыми попавшимися фразами.

— Думаю про инженерный, — ответил он, слегка постукивая вилкой по краю тарелки. — Всегда нравилось разбираться, как всё устроено. Не просто смотреть на машину и думать, что она едет, а понимать, почему именно она едет. Знаешь, это как пазл: если ты видишь все детали, картинка становится целой.

Я улыбнулась. В его словах было что‑то знакомое, почти родное. Не потому, что я сама хотела быть инженером, а потому, что это желание «понять, как всё работает» отзывалось во мне. Я ведь тоже всю жизнь пыталась собрать свой собственный пазл — и не всегда получалось.

— Звучит здорово, — сказала я чуть тише, чем собиралась. — Ты ведь и сейчас всё время что‑то чинишь, собираешь… Я помню, как ты в гараже у Джея пытался переделать систему выхлопа на старой «Альфе».

Он рассмеялся, и этот смех был не громким, не показным, а настоящим, будто он и сам вспомнил ту историю и теперь находил её забавной.

— Да, тогда я чуть не спалил половину гаража, — признался он, качая головой. — Но зато теперь знаю, что нельзя торопиться. Иногда нужно просто остановиться и посмотреть, где ты ошибся.

И тут я вдруг поняла, что мне нравится эта его черта — умение признавать ошибки и не стыдиться их. В моём мире, среди Кингов, где каждый шаг должен быть безупречным, где любая слабость могла стать поводом для насмешки, это казалось почти роскошью.

Пока мы разговаривали, я замечала, как постепенно уходит напряжение, которое тянулось за мной весь день. Не только из‑за драки, не только из‑за кабинета директрисы и Шарлотты, а вообще — из‑за всей этой тяжести, которая будто прилипла ко мне, как старая одежда. С Марко было… спокойно. Не скучно, не пусто, а именно спокойно — как будто рядом с ним можно было не держать лицо, не быть «сильной Эллой», которая всё решает сама.

Он спросил что‑то ещё — про школу, про то, что я думаю насчёт экзаменов, и я отвечала, стараясь не терять нить разговора, но в голове крутилась одна мысль: мне действительно начинает нравиться Марко. Не как кто‑то, кто может решить мои проблемы, не как щит от чужих слов, а как человек. С ним было легко говорить, даже о пустяках, и эти пустяки почему‑то казались важными.

Официант тихо подошёл, спросил, не хотим ли мы десерт, и Марко посмотрел на меня, приподняв бровь:

— Что думаешь? Может, тирамису? Говорят, тут его делают по какому‑то секретному рецепту.

Я хотела сказать «да», но в этот момент мой телефон тихо завибрировал в сумочке. Я не потянулась к нему сразу — впервые за долгое время не хотела проверять, кто пишет, не хотела, чтобы чей‑то голос ворвался в эту тишину. Но вибрация повторилась, настойчивее.

— Прости, — пробормотала я, доставая телефон. Экран загорелся, и на нём высветилось имя.

Крис.

Сообщение было коротким: «Ты где?»

Я замерла, глядя на эти три слова, и почувствовала, как тепло, которое только начало разливаться внутри, вдруг стало колючим. Не злым, не тяжёлым, а именно колючим — будто сквозь него проросли острые края других чувств, которые я старалась не замечать.

— Всё в порядке? — голос Марко прозвучал мягко, без напора. Он не тянулся к телефону, не пытался заглянуть в экран, просто смотрел на меня с лёгкой тревогой, будто хотел убедиться, что со мной всё хорошо.

— Да, — я быстро выключила экран и положила телефон обратно в сумочку, стараясь, чтобы это движение выглядело небрежным, будто ничего не случилось. — Просто… кое‑кто переживает.

Марко кивнул, будто принял это объяснение без лишних вопросов, и снова улыбнулся:

— Тогда давай без тирамису. Или с тирамису — если хочешь. Но если хочешь просто посидеть и поговорить ещё немного, я не против.

И в этот момент я поняла, что хочу именно этого. Хочу сидеть здесь, слушать, как он рассказывает про свои планы, про то, каким видит будущее, и позволять себе верить, что в этом будущем может найтись место и для меня.

— Давай с тирамису, — сказала я, чувствуя, как уголки губ снова ползут вверх. — И расскажи ещё что‑нибудь. Про университет, про то, куда хочешь поехать, если поступишь. Мне правда интересно.

Он снова улыбнулся, и в его глазах мелькнуло что‑то тёплое, почти благодарное за то, что я слушаю. И пока он начинал новый рассказ, я старалась не думать о том, что где‑то там, за пределами этого уютного света, Крис ждёт ответа. Старалась не думать, а просто быть здесь. В эту минуту. Рядом с Марко.

Тирамису принесли в изящной стеклянной креманке — с лёгкой посыпкой какао, будто художник едва коснулся поверхности кистью. Марко улыбнулся, подвинул десерт ко мне:

— Держи. Ты ведь любишь, когда какао не горчит.

Я только успела поднести ложку, как воздух в зале будто сгустился. Дверь распахнулась, и в ресторан ворвался Крис — запыхавшийся, взъерошенный, будто бежал сюда через весь город. Его взгляд тут же выцепил нас среди полутени и свечей, и я почувствовала, как по спине пробежал неприятный холодок.

Он шёл прямо к нашему столику, и с каждым его шагом моё сердце стучало всё громче. Я хотела вскочить, остановить его, крикнуть: «Не надо!», но тело будто онемело.

— Привет, — бросил он, остановившись у стола. Голос звучал нарочито спокойно, но в нём звенело напряжение. Он кивнул нам обоим, а потом, не дожидаясь приглашения, сел рядом со мной, так близко, что я почувствовала запах гаража и бензина, въевшийся в его куртку.

Его глаза скользнули по десерту, и на губах появилась эта его театральная, издевательская усмешка:

— О, тирамису. Обожаю.

И прежде чем кто‑либо успел что‑то сказать, он бесцеремонно схватил креманку с тарелки Марко и начал есть. Ложка звякнула о стекло, и этот звук показался мне оглушительно громким.

— Надеюсь, не помешал, — добавил он, глядя на нас с видом человека, который только что сделал величайшую любезность.

Внутри всё сжалось. Я чувствовала себя так, будто меня прижали к стене, лишив права голоса.

— Крис, что ты творишь? — прошептала я, стараясь, чтобы голос не дрожал. Но он дрожал, и я ненавидела себя за это.

Крис будто не услышал. Он протянул руку Марко, широко улыбаясь:

— Я Крис. Отец сына Эллы.

Марко застыл, как громом поражённый. Его пальцы замерли на бокале с водой, а взгляд метнулся ко мне — вопросительный, растерянный, почти обиженный.

Я хотела что‑то сказать, объяснить, но слова застряли в горле. Я не рассказывала Марко про Ника. Не потому, что стыдилась, а потому, что это было слишком личное, слишком хрупкое, чтобы выкладывать в первые же свидания. А теперь Крис швырнул эту правду, как камень в спокойную воду.

Крис откинулся на стуле, продолжая жевать тирамису, и расхохотался:

— Что, Элла не упоминала этот факт своей биографии? Ну, бывает. Люди любят приукрашивать.

Марко побледнел. Он посмотрел на меня, словно пытался прочитать в моих глазах, правда это или очередная жестокая шутка. Я только беспомощно покачала головой, будто этим могла всё исправить.

— Прости, — выдохнула я, но голос прозвучал слишком тихо, почти неслышно.

Крис поставил пустую креманку на стол, поморщился и махнул рукой:

— Отвратительный тирамису. Серьёзно.

Он резко поднялся, схватил меня за запястье — не грубо, но крепко, так, что вырваться было невозможно, — и потянул за собой.

— Пойдём, нам тут больше нечего делать.

Марко вскочил, будто хотел что‑то сказать, остановить нас, но не нашёл слов. Он смотрел на меня с такой смесью растерянности и боли, что у меня внутри всё перевернулось.

— Прости… — снова прошептала я, оборачиваясь, но Крис уже тащил меня к выходу, мимо официантов, мимо приглушённого света и уюта, в холодную темноту улицы.

Едва мы оказались за дверью, я вырвала руку и отшатнулась.

— Ты что, с ума сошёл?! — голос сорвался на крик, и я не пыталась его сдерживать. — Ты только что разрушил всё! Зачем ты это сделал?!

Крис стоял, тяжело дыша, и смотрел на меня так, будто сам не понимал, что на него нашло. В его глазах мелькнуло что‑то похожее на раскаяние, но тут же исчезло, сменившись привычной маской равнодушия.

— Он тебе не подходит, — буркнул он, отводя взгляд.

— Это не тебе решать! — я сжала кулаки, чувствуя, как к горлу подступает ком. — Ты не имеешь права вламываться в мою жизнь и ломать её по своему усмотрению!

Он хотел что‑то ответить, но я не дала ему шанса. Развернулась и пошла прочь, не разбирая дороги, лишь бы оказаться подальше от него, от этого вечера, от того, как всё рассыпалось в одну секунду.

Слезы накатывали, но я глотала их, не позволяя пролиться. Я думала, что начинаю узнавать кого‑то нового, начинаю верить, что можно просто сидеть, есть тирамису и слушать, как человек рассказывает о своих мечтах. А вместо этого я снова оказалась в эпицентре чужого эго, чужой ярости, чужой потребности всё контролировать.

Где‑то позади раздался тяжёлый вздох, и я знала — он идёт за мной. Но сейчас мне не хотелось его видеть. Не хотелось слышать оправдания. Хотелось просто тишины. И чтобы кто‑нибудь сказал, что этот вечер можно отмотать назад и сделать всё правильно.

Внезапно, крепкие руки обхватили меня, и я оказалась на спине Криса. Я вопила так, что, наверное, слышали даже в соседнем квартале. Брыкалась, колотила Криса по спине, пыталась схватить его за волосы — всё бесполезно. Он только крепче перехватил меня, будто я не человек, а мешок с картошкой, и рванул к своей кислотно‑зелёной машине.

— Да поставь меня! Поставь, слышишь?! — кричала я, но он даже головы не повернул. Его лицо было каменным, будто он вообще не слышал моих воплей.

Он распахнул дверь, швырнул меня на сиденье и тут же захлопнул её, отрезав мне путь к бегству. Я тут же потянулась к ручке, но он опередил меня — нажал блокировку. Щёлк. Звук прозвучал как приговор.

Крис обошёл машину, сел за руль, и мотор взвыл, будто радовался, что наконец‑то может сорваться с места. Он вдавил педаль в пол, и мы рванули вперёд, разрывая тишину улицы рёвом двигателя.

Я смотрела на него, пытаясь поймать взгляд, но он смотрел только на дорогу. Его пальцы намертво вцепились в руль, костяшки побелели.

— Ты вообще нормальный?! — заорала я, уже не сдерживаясь. — Ты только что унизил меня перед Марко, а теперь ещё и похищаешь?!

Он дёрнул уголком губ, будто хотел усмехнуться, но не смог.

— Я тебя не похищаю, — процедил он, не отрывая глаз от дороги. — Я тебя спасаю.

— От чего?! — я почти задыхалась от злости. — От нормального парня, который со мной просто посидел и поговорил? От десерта, который ты сожрал?

Крис резко повернул голову, и на секунду наши взгляды встретились. В его глазах плескалась такая буря, что я невольно сжалась.

— Он тебе не пара, — снова бросил он, будто это было окончательным аргументом.

— А кто пара? Ты? — выпалила я, и сама испугалась своих слов. Но злость толкала вперёд, не давая остановиться. — Ты ведёшь себя как дикарь! Ты не можешь просто сказать: «Мне не нравится, что ты с ним», ты вламываешься, ломаешь, тащишь, как будто я вещь!

Он снова отвернулся, стиснул зубы так, что на челюсти заиграли желваки.

— Ты не понимаешь, — глухо сказал он. — В нашем мире такие, как он… они не остаются. Они улыбаются, слушают, кивают, а потом исчезают, когда становится тяжело.

— А ты остаёшься? — я горько усмехнулась. — Ты каждый раз делаешь так, что мне хочется сбежать от тебя ещё дальше!

Машина резко вильнула, Крис выругался сквозь зубы, но выровнял руль. Мы неслись по тёмным улицам, мимо фонарей, чьи огни размазывались в жёлтые полосы.

Я откинулась на сиденье, закрыла глаза и попыталась унять дрожь. Внутри всё кипело, но сил кричать больше не было. Осталась только горькая усталость.

Когда мы подъехали к дому Кингов, Крис резко затормозил. Машина встала с таким скрипом, будто сама была зла на него. Он выскочил, распахнул мою дверь и протянул руку:

— Выходи.

Я не пошевелилась. Просто смотрела на него, пытаясь понять, что прячется за этой маской упрямства.

— Сама дойду, — буркнула я, выбираясь из машины. Ноги подкашивались, но я выпрямилась, стараясь держаться ровно.

Мы молча поднялись на крыльцо. Крис остановился у двери, будто хотел что‑то сказать, но лишь сжал кулаки так, что побелели костяшки. Я прошла мимо него, нарочно не замечая его присутствия, будто он был всего лишь тенью на фоне вечерних сумерек. Моё свидание было безвозвратно испорчено. Только что я потеряла, возможно, единственного человека, который относился ко мне по‑человечески — без ожиданий, без скрытых мотивов, просто с искренним теплом.

Пройдя в дом, я быстро взбежала по лестнице и с глухим стуком толкнула дверь в свою комнату. Ника ещё не было — значит, он всё ещё с Микки. В комнате пахло ванилью и старыми книгами; этот привычный запах вдруг показался чужим, будто я вернулась не домой, а в место, где меня никто не ждал.

Внезапно крепкие руки снова обхватили меня, резко прижимая к стене. Сердце подпрыгнуло к горлу, а глаза забегали, пока не встретились с парой глаз — голубо‑карих, полыхающих чем‑то диким и необузданным. Его плечи то вздымались, то опускались от частых, рваных вздохов. Он был настроен решительно, будто стоял на краю пропасти и уже сделал шаг вперёд.

— Передай своему другу, что если он ещё раз посмотрит на тебя, я переломаю ему ноги, — прорычал Крис, сжимая мои плечи так, что, казалось, сквозь ткань платья я чувствовала жар его пальцев.

Я нахмурилась, и в груди вспыхнула горькая, обжигающая ярость:

— Да кто ты такой, чтобы решать, что мне делать? Лучше следи за собой! Ты и так мне всю жизнь испортил! Сколько можно надо мной издеваться? Или это приносит тебе удовольствие?

Резким движением Крис схватил меня за шею — не грубо, но властно, так, что я почувствовала каждое его прикосновение до мурашек, — и притянул к себе, впечатываясь в мои губы. Жадно, страстно, словно хотел проглотить меня целиком, стереть из памяти всё, кроме этого мгновения.

Я буквально утонула в его напоре. И вместо того чтобы оттолкнуть, ответила на поцелуй, вцепившись в ткань его футболки и притягивая его ещё ближе, будто боялась, что он исчезнет, растворится в воздухе, как дурной сон.

Его язык скользнул между моих губ, вырисовывая на моём нёбе невидимые узоры, от которых по телу прокатывались волны дрожи. Его рука опустилась ниже, задирая подол платья, и крепко сжала бедро, будто пытаясь удержать меня на месте, не дать сбежать даже в мыслях.

Из моих губ вырвался громкий стон, и от этого звука Крис ещё сильнее сжал моё бедро, словно этот звук был для него одновременно и признанием, и вызовом. В этот миг весь мир сузился до точки соприкосновения наших тел, до тяжёлого дыхания, до бешеного ритма двух сердец, бьющихся в унисон.

Внезапно он отстранился, резко убрал руки и сделал шаг назад — будто сам испугался того, что только что творил. Его глаза потемнели, стали почти чёрными, а зубы заскрипели, словно он пытался удержать внутри слова, которые рвались наружу.

Я стояла как вкопанная, глотая воздух, которого катастрофически не хватало, будто кто‑то выбил его из груди одним ударом. Мир вокруг будто замер: даже тиканье часов в коридоре стало оглушительно громким.

— Не смей больше подходить ко мне, — резко проговорил он, чеканя каждое слово. — Ты мне противна.

Я ахнула, будто эти слова были не словами, а пощёчиной — резкой, обжигающей, оставляющей след.

— Противна? — переспросила я, голос дрогнул, и я возненавидела себя за эту дрожь. — Это ты налетел на меня! Ты ворвался, всё перевернул, а теперь делаешь вид, будто это я во всём виновата!

— Ты предала меня, Элла! — выкрикнул он, и в этом крике было столько горечи, что она резанула по сердцу не хуже ножа. — Предала и подставила!

Неужели он до сих пор думает, что много лет назад, именно я предала его? Я замотала головой, чувствуя, как внутри поднимается горячая волна отчаяния:

— Я спасла тебя!

— Спасла? — он горько усмехнулся, и эта усмешка была страшнее любого гнева. — Сомневаюсь, что мы говорим об одном и том же.

Крис вышел из комнаты так же внезапно, как и появился, только на этот раз громко захлопнул за собой дверь. Звук удара дерева о косяк отозвался во мне острой болью — будто захлопнулась не дверь, а целая глава, которую я больше не смогу переписать.

Я обхватила край задранного платья и опустила его вниз, словно этот жест мог вернуть мне хоть каплю контроля над собой. Потом медленно сползла на пол, подтянула колени к груди и обхватила их, пытаясь унять крупную дрожь, которая пробивала тело, будто меня колотили ледяные волны.

В голове звенело. Крис был не прав. Я никогда не предавала его. Но он… он сделал это первым. В ту ночь, на выпускном брата, он поиграл на моих чувствах, заставил поверить, что я для него — не просто очередная история, а потом просто ушёл, оставив меня одну разбираться с тем, что он разрушил. И теперь он снова делал то же самое — обрубал всё одним резким движением, не давая шанса объяснить, не слыша ни единого моего слова.

Слеза скользнула по щеке, но я не стала её вытирать. Пусть катится. Пусть будет хоть что‑то настоящее в этой комнате, где всё вдруг стало чужим и холодным.

 

 

Глава 10

 

Габриэлла

12 лет назад

Мы носились по пляжу, будто у нас в пятках прятались маленькие моторы. Песок летел из-под ног, забивался в кроссовки, прилипал к влажным коленям, но нам было всё равно. Рядом мчался Джек — доберман Себастьяна, отца Криса. Он то резко сворачивал, то замирал, нюхая воздух, а потом снова срывался вперёд, вытягивая шею и будто бросая нам вызов: «Ну, догоните!»

Крис хохотал, размахивая руками, и кричал:

— Джек, ну ты даёшь! Да мы тебя в три прыжка обгоним!

Я смеялась до слёз, потому что знала — ни в три, ни в десять прыжков мы его не догоним. Но сама гонка была важнее победы. Мы бежали, спотыкались, падали в тёплый песок, тут же вскакивали и неслись дальше, пока лёгкие не начинали гореть, а смех не становился хриплым от усталости и восторга.

В какой-то момент Джек резко сменил курс. Он метнулся в сторону, к куче выброшенных штормом коряг, и исчез за ними. Мы замерли, тяжело дыша, оглядываясь, пытаясь угадать, куда он снова сорвётся.

— Наверное, опять какую-нибудь дохлую рыбу нашёл, — фыркнул Крис, вытирая пот со лба. — Ну, Джек! Ты серьёзно?

Я хихикнула, представляя эту картину, и тут… всё изменилось.

Рядом с нами, будто из воздуха, появился высокий мужчина. Я даже не помню, откуда он взялся — просто вдруг стоял там, слишком прямой, слишком неподвижный среди пляжного хаоса. На нём был тёмный костюм, неуместный среди песка и купальников, и от этого он казался ещё более чужим.

Он наклонился к нам, и голос его прозвучал странно — ровно, без интонаций, будто он зачитывал что-то по бумажке:

— Как вас зовут? Где ваши родители? Кто этот пёс?

У меня внутри всё сжалось. Вопросы были обычные, но заданы так, что от них становилось не по себе. Крис тут же шагнул ближе ко мне и взял меня за руку. Его пальцы были горячими и твёрдыми, и от этого мне стало чуть спокойнее.

— Мы не будем отвечать, — твёрдо сказал Крис, хотя голос у него чуть дрогнул. — Пойдём, Элла.

Он потянул меня прочь, но мужчина сделал шаг вперёд и перегородил путь.

— Стойте. Я просто хочу поговорить. Откуда вы? Кто ваши родители?

Крис крепче сжал мою руку и завёл меня за свою спину, как будто его худое мальчишеское тело могло стать настоящей стеной.

— Отстаньте! — крикнул он, и в этом крике было столько храбрости и столько страха, что у меня защипало в носу.

Мужчина не отступил. Вместо этого он резко протянул руку и схватил Криса за плечо. Я закричала, звук вырвался сам, громкий и испуганный, и тут же по всему пляжу будто стало тише.

Крис дёрнулся, пытаясь вырваться, но мужчина держал крепко. Он потянул Криса к себе, и я вцепилась в руку друга изо всех сил, не желая его отпускать.

— Пустите его! — визжала я, слёзы уже катились по щекам, солёные, как море. — Пустите!

Тогда мужчина повернулся ко мне. Лицо его оставалось таким же ровным, но глаза стали холодными, как камни.

— Если не отпустишь, будет хуже, — тихо сказал он. — Отпусти. Сейчас же.

Я затряслась всем телом. В голове билась только одна мысль: «Он сделает плохо. Он сделает плохо, если я не послушаюсь». И я разжала пальцы.

Рука Криса выскользнула из моей ладони, и это ощущение было самым страшным — будто вместе с ней из меня вытащили что-то важное.

Мужчина тут же дёрнул Криса за собой и рванул прочь, быстро, целеустремлённо, как человек, который точно знает, куда идёт. Крис обернулся на бегу, его глаза были огромными, полными ужаса, и на секунду наши взгляды встретились.

— Элла! — выкрикнул он, и это было единственное слово, которое он успел.

А потом они исчезли за дюнами, и пляж снова стал просто пляжем: шумным, солнечным, обычным. Только я стояла посреди него, одна, с дрожащими руками и песком под ногтями, и не могла понять, как мир мог так быстро стать таким пустым.

Я закричала — громко, отчаянно, надеясь, что кто-нибудь услышит, кто-нибудь поможет. Но ветер уносил мой голос, а люди вокруг продолжали жить своими обычными, беззаботными жизнями, не замечая, что только что у меня украли самое дорогое.

Время застыло. Я бегала по берегу, выкрикивая имя Криса, падала на песок и снова вскакивала, пока ноги не стали ватными, а горло не пересохло от криков. А потом… потом появился Себастьян. Он примчался, будто почувствовал неладное, и его лицо, когда он увидел меня одну, было таким, что я снова заплакала — теперь уже от облегчения и от того, сколько всего хотелось ему рассказать, но слова не шли.

Себастьян опустился на корточки рядом со мной, песок чуть осыпался под его тяжёлыми ботинками. Он не бросился сразу с вопросами, не стал трясти за плечи — просто осторожно взял мою руку в свою. Его ладонь была большой, тёплой и такой твёрдой, что по ней хотелось держаться, как за якорь.

— Элла, — тихо, но очень чётко произнёс он, глядя мне прямо в глаза. — Расскажи, что случилось. Где Крис? Где Джек?

Я смотрела на него, и слова будто застряли где-то в горле, а вместо них снова подступили слёзы. Я шмыгнула носом, пытаясь собраться, но голос всё равно вышел дрожащим:

— Там… там был мужчина. Высокий. В костюме. Он спрашивал про нас… про родителей… А потом схватил Криса! Он кричал, чтобы я отпустила его руку, а я не хотела! Но он сказал, что будет хуже, если я не отпущу… И я отпустила… А он утащил Криса, и они побежали, и я кричала, но никто не слышал…

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Голос сорвался, и я уткнулась лицом в колени, плечи затряслись. Себастьян не стал торопить. Он просто посидел рядом, крепко держа мою руку, будто хотел передать мне часть своей силы.

— Ты молодец, что рассказала, — спокойно, но твёрдо сказал он. — Ты ничего не придумала, ты всё сделала правильно. Теперь я знаю, кого искать.

Он поднялся, не отпуская мою руку, и потянул меня за собой:

— Пойдём. Нужно отвести тебя домой.

Мы шли по пляжу, и каждый шаг давался тяжело — ноги будто налились свинцом. Я всё время оглядывалась, надеясь увидеть, как Крис выбегает из‑за дюн, смеётся и кричит: «Я тебя снова обогнал!», но пляж оставался пустым, только чайки кружили над водой, кричали, будто знали, что случилось что‑то страшное.

До дома мы добрались почти молча. Себастьян постучал в дверь, и на пороге появился мой папа. Он сразу нахмурился, увидев меня: глаза красные, платье в песке, пальцы вцепились в руку Себастьяна так, будто я боялась, что если отпущу, то всё исчезнет.

— Что случилось? — резко спросил папа, переводя взгляд с меня на Себастьяна.

Себастьян не стал тянуть. Он отпустил мою руку только на секунду, чтобы сделать шаг вперёд и посмотреть папе прямо в глаза:

— На пляже был незнакомец. Он напугал Эллу, задавал странные вопросы, а потом схватил Криса и утащил его. Элла всё видела. Сейчас главное — начать поиски.

Папа побледнел. Он протянул ко мне руки, и я тут же бросилась к нему, уткнулась в его рубашку, чувствуя, как он крепко прижимает меня к себе.

— Господи… — прошептал он, будто слова давались ему с трудом. — Элла…доченька…

Себастьян положил руку ему на плечо, но в этом жесте не было утешения — только стальная решимость:

— Энтони, слушай меня. Сейчас ты не выпускаешь Эллу из дома. Ни на шаг. Пусть она будет здесь, под твоей защитой. Я сам займусь поисками Криса. Я сейчас же позвоню Черри, чтобы он не выпускал Дерека и Розали из дома. Романо поедет со мной, а его жену и детей, я отправлю к тебе. У меня есть люди, которые знают, как действовать. Но здесь должна быть полная тишина и безопасность.

Папа кивнул, сжимая меня ещё крепче:

— Да. Конечно. Я не выпущу её, и присмотрю за детьми Романо.

— Хорошо, — коротко ответил Себастьян. Он снова посмотрел на меня, и в его взгляде было столько силы, что мне вдруг стало чуть спокойнее. — Элла, ты меня слышишь? Ты сейчас в безопасности. Ты дома. Твой папа рядом. А я найду Криса. Обещаю.

Я кивнула, не в силах ничего сказать. Просто кивнула, потому что если бы заговорила, снова бы заплакала.

Себастьян ещё секунду постоял, будто проверяя, что мы действительно в безопасности, а потом резко развернулся и пошёл прочь, доставая на ходу телефон. Уже на ходу он бросил через плечо:

— Я позвоню, как только что‑то узнаю.

Дверь закрылась, и в доме вдруг стало тихо — не той уютной тишиной, а напряжённой, звенящей от невысказанных страхов. Папа присел передо мной на корточки — совсем как Себастьян недавно, только в его глазах была не холодная решимость, а чистая, отчаянная тревога.

— Всё будет хорошо, солнышко, — тихо сказал он, гладя меня по волосам. — Мы его найдём. Себастьян не из тех, кто бросает слова на ветер.

Я прижалась к нему, вдыхая знакомый запах папиного одеколона, и прошептала:

— Он обещал, что найдёт Криса…

— И он найдёт, — твёрдо ответил папа. — А пока ты будешь здесь. Со мной. И никуда не пойдёшь. Договорились?

Я снова кивнула. И в тот момент мне не хотелось спорить, не хотелось доказывать, что я уже большая. Мне просто хотелось, чтобы кто‑то сильный стоял между мной и тем высоким мужчиной в костюме, который украл мой день, украл моего друга и оставил меня одну среди песка и криков чаек.

Кристофер

Май 2024

Понятия не имею, зачем я позвонил отцу и рассказал ему про драку и слухи, которые разнесли по школе. Я сам заварил эту кашу, и сам же умудрился выставить себя невиновным. К тому же, я разбил носы троим шутникам на уроке, когда те снова принялись издеваться над Эллой. Мне стало тошно от того, что кто-то позволял себе говорить такое о человеке, который не был виноват в случившемся. Я просто хотел поставить её на место, чтобы она раз и навсегда усвоила: не стоит лезть ко мне и в мои гонки. К тому же из-за её выходки меня могли отстранить от соревнований, которые должны были пройти в понедельник.

Однако, стоя в кабинете директрисы, я сам, неожиданно для себя, назвал Эллу сестрой, едва услышав за дверью, что отец взял над ней опекунство. Это вырвалось совершенно случайно. Но всё равно я продолжал сердиться на неё, особенно когда узнал про документы. Ревность охватила меня целиком, как удушающая волна.

Я думал, что смогу снова поставить её на место, и даже начал обдумывать новый план мести. Но стоило мне услышать, как Элла собирается на свидание с этим ублюдком, как внутри что-то вспыхнуло и загудело огнём. Мне не хотелось портить ей жизнь. Мне хотелось подчинить её себе, сделать так, чтобы она принадлежала только мне.

Однако, стоило мне осуществить задуманное, я тут же наступил на те же грабли, что и много лет назад. Меня пленили её глаза. Эти чертовы голубые глаза, в которых я так хотел утонуть. Я снова дал себе слабину и поцеловал её. Что правила мной в тот момент? Не знаю. Я вообще перестал что-либо понимать.

Единственное, что спасало меня от того, чтобы окончательно сорваться и слететь с катушек, были наркотики. Я даже не помню момента, когда перешёл на ежедневный приём. Теперь каждое моё утро начиналось с них. Стоило мне понять, что запасы подходят к концу, как я тут же ехал к Альберту за новой дозой. Я даже не замечал, сколько денег начал терять, скупая всё больше и больше.

Понимая, что завтра мне не на что будет существовать, я решил достать ещё денег. Просить у Джея и Дэна не хотелось — сразу начнутся расспросы. У мамы и отца просить тоже было бессмысленно: они могли что-то заподозрить. Единственный вариант, который остался в моей голове, — украсть деньги из отцовского сейфа. Сомневаюсь, что он пересчитывает содержимое каждый день и помнит точную сумму.

Мне повезло: на следующий день вся семья решила провести время в задней части дома. Из окна я видел, как Изабелла и Розали плавают в бассейне, Камилла с мамой загорают и читают книги, братья гоняют волейбол, а блондинка со спиногрызом резвятся на лужайке. Отец всё время не отходил от гриля, жарил мясо. Всё это было мне на руку.

Спустившись по лестнице на первый этаж, я быстро прокрался в кабинет отца. Старался действовать как можно тише, чтобы никто не заметил и не услышал. Беззвучно прикрыв дверь, я оглядел отцовский стол. На нём, как всегда, стоял компьютер и стопки документов, которые он разбирал днями и ночами напролёт. В углу доживала свой век фотография: мы с братьями в детстве. Я терпеть не мог этот снимок, но отцу он почему-то был дорог.

Над столом на стене висел огромный портрет мамы. На нём она выглядела не хуже, чем в жизни: атласное платье золотого цвета, то самое, в котором она была на свадьбе родителей Изабеллы. Вот эта фотография мне действительно нравилась. Прекраснее моей матушки не было никого на свете, и на месте отца я бы тоже вцепился в неё мёртвой хваткой и не отпускал.

Картина была ключевым предметом в этой комнате: именно за ней и прятался сейф. Подойдя ближе, я снял её со стены и осторожно поставил на пол. Электронный замок тут же потребовал код. Отец до сих пор считал, что ни один из его сыновей не знает пароль, но он мог бы придумать что-нибудь поумнее, чем день рождения мамы в качестве шифра.

Ввёл нужные цифры, и дверца послушно открылась. Внутри лежали толстые пачки купюр, перетянутые силиконовыми резинками. На моём лице мгновенно расплылась ухмылка. «Прости, папочка. Обещаю, верну всё до последней копейки. Но сейчас они мне нужнее».

Я сунул одну пачку под футболку и уже собирался закрыть сейф, как заметил под купюрами чёрную папку. Неужели это опять какие-то документы? Но зачем хранить их в сейфе, да ещё и за портретом собственной жены?

Любопытство взяло верх. Я вытащил папку, бросил взгляд на дверь, убедился, что рядом никого нет, и открыл её. Внутри лежали фотографии. Я ничуть не удивился, увидев снимки с места аварии моего дедушки Кинга. Раньше я их не видел, но по рассказам отца и тёти Камиллы знал: выжить в той аварии было невозможно.

А потом я увидел фотографию на последней странице — и по спине потёк холодный липкий пот. На снимке была моя мама. Она лежала рядом с дедушкой. Конечности отсутствовали, из тела вываливались органы. Фотография задрожала в моих руках, а я потерял дар речи.

Опустив глаза, я стал читать надпись под ней:

«Барон Кинг погиб в автокатастрофе вместе со своей предполагаемой любовницей Элеонорой Лоренцо (доказательства приложены на последних страницах). Согласно экспертизе, во время движения на юг Сицилии в их машину на огромной скорости влетел Эдвард Лоренцо, супруг Элеоноры. Все трое погибли на месте. Дочь Эдварда и Элеоноры, София, была доставлена в больницу с многочисленными травмами. Её лечением занимается Джозефина Кинг, супруга Барона Кинга. Всё хранится в строжайшей тайне и не разглашается Софии».

Услышав, как хлопнула дверь на террасе, я захлопнул папку, швырнул её в сейф, прикрыл дверцу и поспешно вернул картину на место. Обернулся к двери. Ручка опустилась, и я стремительно нырнул под рабочий стол отца.

Дверь распахнулась, впуская в кабинет холодный сквозняк. Я затаил дыхание, боясь пошевелиться. Тяжёлые шаги прошли по комнате, и я увидел знакомые кроссовки. Отец обошёл стол и взял что-то с его поверхности.

До ушей донёсся глухой вздох, и я окончательно убедился, что это он.

— Эх, Крис, — сдавленно произнёс отец, и я выпучил глаза, решив, что меня заметили. — Сколько же ты упускаешь.

Он поставил взятый со стола предмет на место и вышел из кабинета, хлопнув дверью. Мне понадобилось ещё полминуты, чтобы прийти в себя. Если бы отец заметил меня, вся правда вскрылась бы мгновенно. Я и так в последнее время самый нелюбимый сынок, а стал бы ещё и ненавистным.

Выбираясь из-под стола, я оперся рукой на стул и поднялся. Мой взгляд упал на поверхность стола, и я сразу понял, что именно брал отец: наша детская фотография стояла под другим углом.

Мама всегда рассказывала нам с братьями, что её родители погибли, когда она была совсем маленькой, и каждый раз уточняла, что её не было в тот день в машине. Выходит, она даже не помнила, как всё произошло. А точнее — не знала правды, которую все эти годы хранил отец. И которую теперь знал я.

Мне нужно было всё уточнить у неё. Убедиться, что она действительно в неведении. Поднявшись в спальню, я спрятал пачку денег под матрас и спустился на веранду. Все взгляды тут же приковались ко мне. И неудивительно: в последнее время я всё чаще пропадаю неизвестно где и появляюсь в их поле зрения только на завтрак.

Стараясь не смотреть ни на кого, я прошёл мимо бассейна и сел на шезлонг рядом с мамой. Она тут же повернула голову и улыбнулась:

— Рада, что ты вышел к нам. Такая хорошая погода.

— Да, — протянул я, стягивая футболку.

Я перевёл взгляд на Эллу, которая носилась за спиногрызом по лужайке вместе с Джеем. Сынок так смешно падал на траву, что мне хотелось расхохотаться, но я всячески сдерживался. В этом возрасте они такие неуклюжие.

Стоило блондинке посмотреть в мою сторону, как я тут же отвернулся и перевёл взгляд на маму. Она в очередной раз читала какой-то роман, как и всегда. Мама была настоящим книжным червем: в их с отцом спальне стоял огромный стеллаж во всю стену, до отказа забитый книгами.

— Давно хотел спросить тебя, — начал я, закусив щеку изнутри. — Ты говорила, что бабушка и дедушка погибли в аварии. Ты помнишь, как это произошло?

Мама смутилась и снова посмотрела на меня, приспустив солнечные очки:

— К чему такой интерес?

Я пожал плечами:

— Просто. Мы редко говорим о них. Хочется знать больше о своих предках.

Мама глубоко вздохнула и снова уставилась в книгу:

— Я знаю всё только по рассказам тётушки. Родители ехали за мной в школу, и по дороге в них влетел пьяный водитель. Они погибли сразу. Врачи даже не успели приехать.

Я заметил, как напряглась Камилла. Уверен, она тоже всё знает, но молчит. Интересно, сколько ещё людей в этом доме хранят общую тайну?

— А кто был за рулём? Ты знаешь его?

— Господи, Крис, откуда мне знать? Может, мне и рассказывали, но всех подробностей я уже не помню.

— А кем работала бабушка?

Мама не успела ответить. Её перебила Камилла:

— Крис, иди лучше поплавай в бассейне, а не терроризируй свою маму.

Отлично. Теперь я точно уверен, что она в курсе. Это было бы странно, если бы было иначе. Отец и Камилла очень близки и знают друг о друге решительно всё.

Габриэлла

День в доме Кингов наконец принёс долгожданную идиллию. Мы смогли отдохнуть от всей суеты, а я провела весь день с Ником и совершенно не корила себя за то, что оставила его на время с Софией. Камилла, с которой я только познакомилась, показалась мне очень приятной женщиной. Они с Софией загорали на солнце, Изабелла с Розали купались в бассейне, а Джей с Дэном играли в волейбол. Средний из Кингов то и дело подбегал к Нику, играя с ним в мяч. Было так забавно наблюдать, как мой сын изо всех сил пытался убежать от своего дяди. Я была рада, что у Ника есть такой пример настоящего мужчины, как Джей.

Не переставая смеяться, я бросила взгляд на Софию, чтобы посмотреть, замечает ли она это. Но вместо глаз госпожи Кинг я наткнулась на взгляд Криса, который смотрел в нашу сторону. Стоило нашим взглядам встретиться, как он тут же отвернулся. Я даже не заметила, когда он вышел. Изабелла заходила к нему рано утром, и парень сказал ей, что проспит до позднего вечера, однако почему-то вышел на улицу. Так или иначе, после какого-то разговора с Софией, которого я не слышала, он снова вернулся в дом и больше не появлялся.

Ближе к девяти я уложила Ника спать и, включив радионяню, спустилась вниз к остальным. Мы расселись в креслах и на диванах на веранде. К этому времени к нам присоединился Кристофер Смитт, который нежно поцеловал жену и приобнял дочь. Больше года назад весь клан молился за его здоровье, когда на него совершили нападение. Слава богу, всё обошлось.

София приготовила всем горячий шоколад, и мы сидели, укутавшись в пледы, разговаривали обо всём подряд. Смеялись, шутили, даже спорили. Внутри вдруг отозвалось что-то родное, из детства. То время, когда я была маленькой, и мы с папой так же сидели на нашей веранде и разговаривали. Как жаль, что папы теперь нет с нами.

— Хотела извиниться перед тобой, — неожиданно прошептала мне Розали, сидевшая сбоку.

Не понимая, о чём речь, я повернула к ней голову:

— Извиниться? За что?

Девушка неловко пожала плечами:

— За то, что не поддерживала тебя, когда болел твой отец. И не была рядом, когда его не стало.

Это было правдой. Единственными, кто остался рядом со мной, были Дани и Микки. Именно они помогали мне в первое время, когда я переехала в свою старую квартирку. Дани сидела с Ником, пока я работала, а Микки постоянно дарил моему сыну подарки. Но родных людей рядом не оказалось.

— Сама знаешь: мама была против нашего общения. Ей до сих пор обидно за свою сестру.

Эмили Черри — женщина с железным характером. Она оборвала с нами все связи после смерти мамы, объявив, что в её смерти виноват мой отец. Она запретила Розали и её брату Дереку общаться со мной, когда мы выросли, и каким-то образом настроила против моего папы даже собственного мужа, Стивена.

— Не думай об этом, — спокойно ответила я. — Кровь гуще воды. Мы кузины и всегда будем рядом. Прошлое остаётся в прошлом, а мы живём настоящим. Мы не должны отвечать за грехи наших родителей.

Розали улыбнулась, взяла мою руку в свою и переплела наши пальцы. Я улыбнулась в ответ и прислонилась к её плечу. У меня никогда не было старшей сестры или брата, и я всю жизнь завидовала тем, у кого они были. Отец был моим лучшим другом, с которым я могла поделиться всем.

А ещё один лучший друг появился совершенно неожиданно. Я заметила знакомый силуэт, который шёл к нам, с каждым шагом проваливаясь в песок. По развязной, чуть вразвалочку походке я сразу поняла, кто это.

— Доброй ночи, семейство Кинг, — сказал Микки, подойдя ближе. С его появлением моё настроение стало ещё лучше.

— Микки, — нежно произнесла София, поднимаясь с кресла и сбрасывая плед. — Давно я тебя не видела.

— Дела, дела, дела, — простонал парень, подходя к женщине.

София тепло, по-родному обняла его, словно родного сына. А потом Микки подал руку каждому из мужчин, приветствуя их. Все встретили его как члена семьи, и это было совсем неудивительно. Кинги всегда хорошо относились к гостям, тем более к участникам клана. Совсем скоро Микки должен был стать одним из телохранителей.

Парень сел рядом со мной, забрал из моих рук чашку с горячим шоколадом и начал бессовестно пить. И этому я не удивилась. Мы были слишком близки, чтобы делать друг другу замечания, поэтому я просто улыбнулась.

Микки перехватил часть моего пледа, набросил на ноги и закинул руку на спинку дивана, прямо за моей головой.

— Где Дани?

— Приехал Джереми на выходные. Она решила провести время с семьёй.

Джереми был старшим братом моей подруги и уже заканчивал второй курс колледжа. Их отец, Марио Марино, хотел, чтобы дети пошли по его стопам и стали экономистами, но Дани больше всего на свете мечтала о модельном бизнесе, что совсем не нравилось господину Марино. Отсюда и вечные конфликты.

— Тогда почему ты не с ними?

Микки закатил глаза и тяжело вздохнул:

— Он меня недолюбливает. Считает, что я не ровня его дочери.

— Не ровня? — я растерялась. — Мой отец в тебе души не чаял. Всегда говорил, какой ты хороший парень. Вы с ним даже чем-то похожи. Понятия не имею, почему отец Дани тебя не приемлет.

Микки снова вздохнул:

— Жаль, что твоего отца нет с нами. Я часто вспоминаю наши посиделки у вас дома. Он мог поддержать любую тему. Очень мудрый человек был, всегда мог дать совет.

— Знаешь, я однажды спросила его, почему мама умерла так рано? Он ответил мне, что путь человека на земле заканчивается тогда, когда здесь он уже не нужен, а его дела ждут на небе. Значит, и мой папа сейчас нужнее там, чем здесь.

Парень грустно улыбнулся:

— Действительно, мудрейший был человек.

— На днях видела Мелиссу в школе. Она уже стала такой взрослой. Настоящая красотка. Уверена, от парней отбоя нет.

Мелисса — младшая сестра Микки, всего на год младше нас. За то время, пока я училась на домашнем обучении, она действительно выросла: стала на пару сантиметров выше, ушла подростковая припухлость, заметно похудела. Теперь вместо маленькой девочки передо мной стояла высокая, красивая девушка с густой копной каштановых волос и яркими зелёными глазами.

— Мелиссу обещали одному из сыновей капитанов клана. Свадьбу решили сыграть сразу после её выпуска. Меня это безумно пугает. Иногда мне кажется, что они не понимают, что такое договорный брак.

— Неужели ты не хочешь сделать предложение Дани? Вы столько времени вместе.

Микки засмущался и спрятал глаза:

— Я планировал сделать ей предложение на выпускном.

Услышав это, я была готова прыгать от счастья. Я слишком долго ждала этого момента. Уверена, Дани обрадуется не меньше меня. В голове уже пронеслись картинки: девичник, платье, которое я надену на их свадьбу, какое интересное медовое путешествие их ждёт. Но для начала нужно дождаться свадьбы Розали и Дэна: репетиция их торжества была запланирована на послезавтра.

Однако мои мысли оборвал голос Кристофера:

— Наши люди сегодня снова поймали двоих из Каморры. Не могу понять, что именно им нужно?

Каморра относилась к нью-йоркскому клану и постоянно пыталась нас атаковать. Насколько мне было известно, у них появился новый Дон, не знающий жалости. Своими нападениями и убийствами он пытался вселить страх в другие кланы. Именно они чуть больше года назад напали на Кристофера Смитта, расстреляв его машину.

— Алекс пытается нас напугать. У него не получится, — совершенно спокойно ответил Себастьян. — Мы намного умнее и опытнее. Вспомни, из каких низов мы вытаскивали Козу Ностру, когда я только пришёл к власти. Сейчас у нас есть всё: охрана, сила, власть, уважение.

— Себастьян! — воскликнула Камилла, зажмурив глаза. — Прекратите обсуждать работу при женщинах.

София повернулась к подруге:

— Ладно тебе, Камилла. Они же как дети — играют в войнушку. Нужно относиться к этому спокойно.

— За это я тебя и люблю, — нежно сказал Себастьян, поцеловав жену в висок.

София смущённо улыбнулась, опустив глаза. Несмотря на то что они были женаты уже двадцать лет, мне казалось, что передо мной молодожёны. Они смотрели друг на друга, будто конфетно-букетный период всё ещё продолжался. Себастьян глядел на жену с безграничной нежностью и заботой, а София смущалась от каждого его комплимента. Это была настоящая любовь.

Кристофер

Я написал Альберту, когда часы перевалили за одиннадцать, что заеду к нему в течение часа. Лёгкая дурь подошла к концу, нужно было восполнить. К тому же после того, что я узнал днём, мне буквально требовалось напиться и забыться.

Тем более что, наблюдая за тем, как все весело проводят время и даже не вспомнили обо мне, обида нахлынула с новой силой. Самый младший и любимый сын теперь был совершенно не нужен, стоит в доме появиться Элле и её спиногрызу. Отлично! Теперь каждый сам по себе.

Спускаясь по лестнице, я заметил, что вся семья собралась в гостиной, даже Кристофер Смитт. Мне показалось, что они снова затевают какой-то заговор против меня.

— Сынок, садись к нам, мы так хорошо разговариваем, — позвала мама, заметив меня на лестнице.

Я сморщился:

— Прошу прощения, боюсь нарушить вашу идеальную атмосферную идиллию своим присутствием.

Мама нахмурилась и бросила вопросительный взгляд на Камиллу, словно та должна была объяснить, в чём дело. Но никто и никогда не знал, что творится в моей сумасшедшей голове.

Я спустился вниз и уже собирался пройти мимо, но мамин голос заставил остановиться:

— Уже поздно. Куда ты собрался на ночь глядя?

Развернувшись на пятках, я раскинул руки в стороны:

— Решил напиться, — радостно ответил я, наблюдая за их реакцией. — Не беспокойся, дорогая мамочка, буду под утро. Тем более теперь тебе есть с кем вести беседы. Помимо трёх сыновей, у тебя появилась прекрасная дочь и внук, в котором все души не чают. А я могу спокойно жить и отрываться на полную катушку.

Джей сморщился:

— Какая муха тебя укусила?

— Та же, которая заставила наших слишком сердечных родителей подписать документ об опекунстве.

— Кристофер, ты ведёшь себя отвратительно! — неожиданно вскрикнул отец, обрывая мои слова. — Ты представляешь, чего мне стоила та твоя выходка в декабре? Твоя мама молилась днями и ночами, чтобы ты выжил. Прояви уважение хотя бы к женщине, которая носила тебя под сердцем.

Он говорил это всерьёз? Я должен испытывать уважение к людям, которые наплевали на родного сына из-за блондинки, спонтанно ворвавшейся в их жизнь?

— Уважение? — я рассмеялся. — А ты проявил уважение, когда спрятал документы с места аварии её родителей?

Это вырвалось совершенно случайно. Я не хотел говорить об этом, но вовремя не прикусил язык. Теперь об этом знали все.

Отец моментально изменился в лице. Мне даже показалось, что я впервые в жизни увидел то, чего никогда прежде не замечал. Страх. Настоящий страх в его глазах, от моих слов.

Мама, которая только что сидела, опустив голову от обиды, резко вскинула лицо. Сначала она словно отказывалась верить услышанному, потом перевела взгляд на отца. Тот продолжал сверлить меня глазами.

— О чём он говорит, Себ? — спросила она дрожащим голосом.

Отец молчал. А я не собирался. Меня раздражало, что этот дом пропитан ложью и тайнами. Тайны должны разбиваться, и правда обязана выходить наружу.

— Мамин отец, наш дедушка, специально въехал в машину Барона Кинга, когда тот ехал со своей любовницей Элеонорой Лоренцо. Нашей бабушкой.

— Замолчи, Крис! — грозно бросила Камилла, пытаясь остановить меня.

Я перевёл взгляд на неё. Её карие глаза налились злостью и слезами. Уверен, она тоже хранила эту тайну слишком долго.

— Прости, не могу. Почему я не могу об этом говорить? Неужели это большая тайна? — я театрально всплеснул руками. — О господи, я раскрыл величайшую тайну нашей семьи! Мне надоело, что меня выставляют позором. Я не хуже любого из вас. Дэн выставил свою невесту шлюхой, и теперь все кланы знают, что он всё равно готов на ней жениться. Рождение Джея спровоцировало войну с Каморрой, он избивает людей ради удовольствия. Кристофер каждый день кого-то убивает. Стивен вообще убил собственного сына. — Я посмотрел отцу прямо в глаза. — А ты двадцать лет скрывал от своей жены правду о смерти её родителей. Двадцать лет, папа. И это я плохой? Ты — настоящее чудовище.

Папа смотрел на меня взглядом хищника. Я был уверен: он не задумываясь достанет пистолет из-под пиджака и выстрелит мне в сердце, чтобы я навсегда замолчал. Сейчас я уже ничему не удивился бы. Но я устал от вечной лжи. Все должны знать правду о себе, а не обвинять других, не заглянув в зеркало.

— Ты мне больше не сын, — произнёс отец чётко, без запинки, словно репетировал эту фразу каждый день.

Лучше бы он меня застрелил.

Мне совершенно не хотелось оставаться в этом доме. Меня здесь больше ничего не держало. Он был пропитан враньём насквозь.

Поджав губы, я кивнул:

— Отлично. Счастливо оставаться.

Подняв руку в знак прощания, я быстро вышел из дома. Сев в машину, завёл двигатель и уехал как можно быстрее.

Моя жизнь никогда не имела смысла. Я ребёнок, рождённый случайно. Родители безумно ждали появления Дэна. Души не чаяли в брате Джея. А я? Я просто Крис, который появился в этой семье по стечению обстоятельств. Точно так же случайно, как и спиногрыз.

С приездом Эллы наш дом перевернулся с ног на голову. Я проклинаю тот день, когда мы встретились. Больше всего на свете я ненавидел эту девушку. И больше всего ненавидел в ней то, что она сумела настроить всю мою семью против одного меня.

Заехав в густой лес, я заглушил мотор. На экране телефона высветилось сообщение от Микки:

«Джей сказал, что ты снова что-то натворил, и теперь тебя не допустят до посвящения. Это паршиво. Где ты сейчас? — Микки»

Класс. Теперь меня ещё и выгонят из клана. Но меня это уже не волновало. Мне не хотелось разговаривать ни с ним, ни с кем-либо ещё. Он был тем, кому я доверял, как самому себе. Но, как оказалось, даже мой друг умел усидеть на двух стульях. Если бы он сразу рассказал мне, что Элла залетела от меня, мы бы избавились от этой «проблемы». А теперь я остался один на один с ней.

Я протянул руку на заднее сиденье и достал спрятанную бутылку виски. Вы когда-нибудь могли представить, что человек способен за пятнадцать секунд осушить бутылку горького, высокоградусного напитка? Однако это возможно.

Допив последние капли, я швырнул бутылку себе под ноги и открыл бардачок. Таблетки, высыпавшиеся на сиденье, мне были сейчас не нужны. Под документами лежало несколько пакетиков кокаина, и именно их я искал.

Нос и дёсны были испачканы белым порошком. Сердце забилось чаще, голова пошла кругом. Внутри было странное, разрывающее на части чувство. Пустота. Обида.

Я крепко сжал зубы, чувствуя, что больше не могу сдерживаться. Глаза наполнились слезами. С одной стороны, Элла была права: я самый проблемный сын за всю историю Кингов. Неуправляемый, самовлюблённый, эгоистичный. Вечно ввязываюсь в неприятности, много пью, попадал в больницу с передозировкой.

Почему все тычут в мои проблемы, но ни разу никто не предложил помощь? Легко судить человека, совершенно не зная, что у него внутри. Мне бывает так же больно, как и каждому. У меня тоже есть чувства. Я тоже умею страдать. Кто решил, что мужчины всегда должны быть стойкими и не показывать слёз?

Скажете, я слабак? Пусть так. Это грёбаная правда. Но я тоже живой. Я не могу вечно держать всё в себе. Я устал. Устал носить маску клоуна. Устал прятать чувства. Устал притворяться, что у меня всё хорошо. Я буквально кричу о том, что мне нужна помощь, но меня никто не слышит. Я устал. Боже, как же я устал.

Пальцы крепче сжали руль. Накатила странная лёгкость, и голова закружилась ещё сильнее. Я умираю? Пусть так. Надеюсь, хотя бы на моих похоронах они поймут, насколько были неправы.

 

 

Глава 11

 

Себастьян

Вернувшись поздно домой из клуба, в котором решал очередные проблемы с кланом, я сразу поднялся на второй этаж вошел в нашу с Софией спальню. Моя прекрасная жена лежала на кровати укрывшись одеялом, и тихо спала. В последнее время, она начала слишком сильно уставать, и мне приходилось чаще оставаться дома, чтобы помогать ей.

В дальней комнате, послышался писк, на который я сразу обратил внимание. Бросив свой пиджак на тумбу, я быстрым шагом пересек комнату, и вошел в детскую.

Запах подгузников, и молока тут же ударил в нос. Вокруг были разбросаны детские вещи, и бутылочки. У стены стоял огромный стеллаж, заполненный вещами, и детскими игрушками.

Еще один писк, который доносился из детской кроватки заставил меня подойти ближе.

Я нагнулся к кроватке, в которой лежал мой сын. Голубо-карие глаза тут же уставились на меня. Он не был похожим ни на одного из своих братьев. Слишком громкий, слишком капризный, но он был моим. Самый младший сын, которого я буду оберегать до конца своих дней.

Просунув одну руку под его спиной, а другую под крошечной головой, я поднял его на руки, а затем прижал к груди. Кристофер прижался ко мне, продолжая смотреть своими необычными глазами в мою душу. Когда я впервые увидел эти глаза, то усмехнулся, понимая, что у этого парня будет хоть что-то от своей матери. Единственное, что пугало меня, это то, что уже сейчас, он начал показывать свой капризный, и сложный характер.

Его старшие братья не были такими, как он. Дэниэл, которому было уже два года был спокойным как удав, на год младше Джеймс, хоть и пытался показывать свой характер, то быстро затихал, нервно бросая в стену свои игрушки. Кристофер же был самым сложным из них. Постоянно плакал, капризничал и кричал по ночам, но даже несмотря на это, я продолжал любить его. Ведь он – мой сын.

Когда я услышал слова Кристофера, мое сердце на мгновение замерло. Словно время остановилось, и все вокруг исчезло, оставив только нас двоих в этом тяжелом моменте. Я почувствовал, как в груди поднимается волна эмоций – страх, вина, горечь. Тайна, которую я хранил так долго, к несчастью, всплыла на поверхность, и я понимал, что не смогу больше прятаться за стенами своего молчания.

Кристофер, с его грозными глазами, смотрел на меня с ожиданием и тревогой. Я заметил, как его голос дрожал, когда он произносил эти слова. В этот миг, мне стало ясно, что мое решение скрыть правду от Софии было не только попыткой защитить ее от боли, но и моим собственным способом избежать ответственности за последствия грехов наших родителей. Я чувствовал себя предателем – не только по отношению к своей жене, но и к семье.

Внутри меня разразилась буря. Я осознавал, что эта тайна могла разрушить все, что я построил. Воспоминания о том моменте, когда моя сестра Камилла ворвалась в мой кабинет, и бросила документы с места аварии, вновь нахлынули меня. Я помнил свою безысходность и желание защитить Софию от этой боли. Но теперь, я понимал: мой выбор лишил ее возможности справиться с горем.

«Ты мне больше не сын» - эти слова сорвались с моих губ раньше, чем я подумал о них. Это была наша главная схожесть с моим младшим сыном – мы всегда говорили не подумав.

Как только Кристофер покинул стены дома, София подорвалась с места, и забежала в нашу спальню. Дверь громко хлопнула, и за ней я услышал громкие рыдания своей прекрасной жены.

– Это должно было случиться, - прошептала Камилла.

Камилла была права. Тайное всегда становиться явным.

Когда я зашел в спальню, но увидел свои жену, которая лежала на нашей кровати, прижав ноги к своей груди. Это сразу заставило вспомнить мне о том, что было больше двадцати лет назад. Точно также, София лежала в нашем старом доме, роняя слезы, после того, когда я похитил ее.

Я подошел к кровати, и сел рядом с женой. Моя рука осторожно коснулась ее золотых волос, и я заметил, как София вздрогнула. Черт возьми, мое сердце было готова разорваться на части от злости на самого себя.

– София, - прошептал я ее имя как можно тише.

Она приподнялась на кровати, и повернула голову на меня. От ее вида, я хотел прострелить свое проклятое сердце.

Карие глаза стали красными от слез, губы распухли, а под глазами появились мешки. Ее тело дрожало, как банный лист, а груди поднималась от тяжелых и частых вздохов. Какой же я ублюдок, что довел свою любимую до такого состояния.

– Ты обещал мне, - начала она хриплым и тихим ангельски голосом, – Ты обещал, что больше никогда не сделаешь мне больно. Ты снова нарушил свою клятву, которую давал стоя на коленях передо мной.

Это была чистой воды правда. Когда мы с Софией только познакомились, я совершал ужасные поступки по отношению к ней, и буквально заставил силой выносить для меня наследника, и жениться на мне. Но после того, как родился Дэниэл, я понял, что не хочу терять ее. Она мой свет во тьме. Я стоял на коленях, и со слезами на глазах просил ее не бросать меня. Я снова предал свои слова, и любовь всей моей никчемной жизни.

– Любовь моя, я понимаю, что мне не стоило скрывать от тебя правду о смерти твоих родителей. Моя цель не была причинить тебе боль, но только сейчас я понимаю, что это я и сделал. Когда я узнал о том, что произошло, я был охвачен страхом, и растерянностью. Я не знал, как рассказать тебе о правде, которая могла уничтожить тебя. Я думал, что смогу защитить тебя от этой боли, но теперь понимаю, что мои действия лишь усугубили ситуацию. Каждый день, я чувствовал, как эта тайна давит на меня, и я осознавал, что не смогу продолжить жить во лжи.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

София поджала розовые губы, и помотала головой, – Как я могу доверять тебе после двадцати лет лжи, Себ?

– Я понимаю, что своим поступком, предал твое доверие и разрушил ту связь, которую мы строили вместе. Мне искренне жаль за то, что я не был честен с тобой. Я хочу, чтобы ты знала: ты заслуживаешь правды и открытости. Я готов выслушать твои чувства и вопросы. Я хочу быть рядом с тобой в этом трудном времени, чтобы поддерживать тебя так, как ты этого заслуживаешь. Пожалуйста, прости меня за то, что я сделал. Я понимаю, что это может занять время, но я надеюсь, что смогу восстановить твое доверие и показать тебе, насколько ты важна для меня.

По щеке Софии скатились еще две слезы, которые упали на белую простынь. Она опустила голову вниз, и закрыла свои глаза. Она была полностью разбита. На нашу семью сейчас навалилось слишком многое. Даже если я не посвящал ее в свои дела, она всегда чувствовала, что происходит в клане по моему лицу. Мы могли общаться с ней только взглядами.

Голова Софии осторожна легла на мои колени. Я взял ее за руку, и поднес к своим губам оставляя поцелуй на ее тонкий пальцах. От ее исходил жар, словно поднялась высокая температура.

– Обещай мне, что это была последняя ложь в нашем браке, - прошептала она.

– Я не буду обещать – я даю клятву, что если снова солгу тебе, то умру в тот же день. Твоя любовь и доверие – намного важнее моей жизни.

Габриэлла

После ухода Криса в доме повисла такая тишина, что она казалась почти осязаемой — холодной, густой, давящей. София, не в силах сдержать слёзы, убежала в свою спальню, будто искала спасения в четырёх стенах. Себастьян тут же последовал за ней, лишь на мгновение задержавшись у двери: он коротко кивнул Кристоферу Смитту — мол, пусть все уходят, сейчас не время для чужих глаз.

Нас осталось пятеро: Изабелла, Розали, Дэн, Джеймс и я. Эта тишина резала по нервам, а чувство вины давило на грудь, словно каменная плита. Если бы я вовремя прикусила язык, ничего бы этого не случилось. Я сама разожгла пожар, а теперь стояла посреди пепелища.

Мы сидели, не поднимая глаз, будто стыдились смотреть друг на друга. Розали держала Дэна за руку и тихо поглаживала её — этот успокаивающий жест был единственным движением в застывшей комнате. Джеймс сидел, положив руку на бедро Изабеллы, а девушка безвольно лежала у него на плече, будто силы разом покинули её. В тот момент я остро почувствовала себя лишней — словно тень, случайно затесавшаяся в чужую, сплочённую семью.

— Зря мы это сделали, — глубоко вздохнув, нарушила я тишину. Голос прозвучал непривычно хрипло, будто я долго кричала, а потом вдруг замолчала.

Джей нахмурил брови и посмотрел на меня:

— О чём ты?

Я подняла глаза, виновато утопая в его голубых глазах:

— Если бы я не появилась в вашем доме, всё было бы иначе. С того самого момента, как я переступила порог, здесь начался настоящий хаос. Родители настроены против Криса, старые тайны всплыли на поверхность, словно утопленники. От нас с Ником одни проблемы.

— Элла, остановись, — резко оборвал меня Дэн, и я тут же замолчала, вжавшись взглядом в его лицо.

— Наш дом всегда стоял на ушах, и задолго до твоего появления. У нас постоянные проблемы, потому что мы сами — одна сплошная проблема. Три сына Кинга — это не семья, а стихийное бедствие. Но, несмотря на это, родители любят нас. Слова, которые сегодня бросил отец, — просто вспышка гнева, они сорвались с языка из-за его тяжёлого характера. Но мы все знаем: он никогда не отречётся ни от одного из нас. Это главное правило в нашем доме. Родители всегда защищают своих детей. Семья — это судьба, и самое главное для Кингов.

— И ни ты, ни Ник не виноваты ни в одном из этих конфликтов, — добавил Джей, мягко, но твёрдо. — Ты изо всех сил стараешься сделать всё правильно для своего сына, и именно это делает тебя частью нашей семьи. Так что не смей винить себя. В этой комнате слишком много людей, у каждого свои грехи, свои ошибки.

Я благодарно улыбнулась братьям, чувствуя, как в груди что-то тихо сжимается от тепла этих слов. Уже хотела сказать «спасибо», но осеклась: прежде чем принимать чужую поддержку, нужно было попросить прощения у Криса. А его всё не было. Три часа. Три долгих часа он не появлялся дома, не отвечал на сообщения, не брал трубку. Микки сказал, что Крис не отвечает никому из братьев. Паника тихо царапалась где-то под рёбрами, становясь всё громче.

— Нам нужно найти Криса, — неожиданно для самой себя выпалила я, и голос прозвучал твёрже, чем я чувствовала себя внутри.

Изабелла пожала плечами:

— Он слишком импульсивный. Перебесится и вернётся. Я слишком хорошо его знаю.

— Он уехал больше трёх часов назад и не отвечает ни на звонки, ни на сообщения. Это как минимум странно. А если с ним что-то случилось?

Парни переглянулись, будто без слов обмениваясь мыслями. Я была уверена: они действительно могли читать друг друга — так похожи были их лица, их взгляды, их молчаливые решения. Но сейчас они не спешили отвечать. Снова опустили глаза, будто прячась от моих слов.

Нет. Так нельзя. Паника нарастала, как грозовая туча, готовая разразиться ливнем.

— Отлично, — я резко поднялась с дивана и посмотрела на них сверху вниз, хотя внутри всё дрожало. — Тогда я пойду одна.

Развернувшись, я быстро пошла к коридору. На ходу схватила кофту, висевшую на вешалке, накинула на плечи и выбежала из дома.

Когда-то из-за моего рождения рухнула моя собственная семья: папа потерял маму и друга. Потом, из-за моей ошибки, я снова всё разрушила: Шарлотта выгнала меня, сказав, что не готова терпеть меня и моего ребёнка. Теперь, попав в чужую семью, я не могла снова наступить на те же грабли. Только не сейчас. Только не с ними.

Но моя самоуверенность оказалась куда сильнее здравого смысла. Стоило мне оказаться на улице, как я поняла: я даже не знаю, с чего начать поиски. Я почти ничего не знала о Крисе — только его характер, только вспышки гнева и упрямую гордость. Знала, что он дружит с Микки, но тот уже сказал, что Криса у него нет. Так где же искать?

— Элла! — раздался голос за спиной.

Я резко обернулась. Джей и Дэн выходили из дома, на ходу натягивая толстовки. Они шли к своим машинам, не сводя с меня глаз.

— Джей поедет в центр, я — на север, а ты поезжай на юг. Дальше города он уехать не мог. Если что случится, сразу звони нам. Лови, — Дэн замахнулся и бросил что-то в мою сторону. Я вскинула руки и поймала связку ключей. Это были ключи от «Инфинити» Джея.

Быстро отыскав глазами машину, я бросилась к ней. Едва усевшись за руль, я вдавила педаль газа, и машина рванула вперёд, вылетая за ворота и сворачивая на дорогу.

Я смотрела по сторонам, вглядываясь в каждую тень, в каждый силуэт, отчаянно надеясь заметить знакомый автомобиль. Каждые десять минут Джей и Дэн присылали сообщения: «Центр — чисто», «Север — ничего». И каждый раз эти слова били по нервам.

Сердце колотилось всё сильнее, разгоняя страх по венам. Страх за человека, которого я одновременно ненавидела и… любила. Однажды я потеряла маму, и знала, каково это — расти с одним родителем, чувствовать эту пустоту. Я не хотела такой судьбы для Ника. Каким бы ни был Крис, он был отцом моего сына.

Богатые кварталы сменились пустырём, а затем — густым лесом. Темнота стала почти непроглядной: я едва различала дорогу перед собой. Страх сжимал горло, и я вцепилась в руль так, что побелели костяшки пальцев — будто это могло удержать меня от падения в бездну.

Ещё днём, когда мы сидели на веранде, Кристофер и Себастьян тихо говорили о том, что Каморра снова готовится объявить нам войну. Два года назад один из их клана погиб, пытаясь напасть на Дэна и Розали. Враги были повсюду, и мысль о том, что Крис мог попасть в их ловушку, заставляла кровь стынуть в жилах.

Вдруг впереди мелькнул свет фар. Это было странно: в этом лесу не было дорог, не было фонарей. Я сбавила скорость и медленно поехала вперёд, вглядываясь в темноту.

По лицу стекали капли холодного пота, а сердце стучало где-то в горле. Я слышала его так отчётливо, будто оно кричало мне: «Остановись!» Но я не могла.

Поняв, что это фары машины, я машинально опустила руку под сиденье. В клане все знали: там всегда должно лежать оружие. И я не ошиблась. Холодный чёрный пистолет лёг в ладонь, и я прижала его к груди, будто он мог защитить меня от того, что ждало впереди.

Подъехав ближе, я остановилась и вышла из машины. Фары слепили, не давая разглядеть ни марку, ни номера. Выставив руки вперёд, я направила пистолет на лобовое стекло, прямо на место водителя, и медленно пошла вперёд.

Хруст веток под ногами казался оглушительным. Обогнув машину, я громко сглотнула и опустила взгляд на сиденье. Пистолет тут же опустился сам собой, когда я увидела Криса за рулём.

Шагнув ближе, я потянулась к ручке двери, но та не поддалась. Заперто. В панике я даже не вспомнила про Джея и Дэна, не успела написать им.

Я начала громко стучать по стеклу:

— Крис! Открой дверь!

Он не шевелился. Ни намёка на движение.

Злость смешалась со страхом. Я пригнулась, чтобы разглядеть его лицо, и тут же отшатнулась. Он сидел неестественно, будто кукла, которую небрежно бросили на сиденье. Глаза закрыты, руки раскинуты в стороны. Из носа текла кровь, капая на белую футболку и джинсы.

Осознав, что ему нужна помощь, я заметалась взглядом по сторонам. Возле дороги лежал крупный камень. Я схватила его и со всей силы швырнула в окно пассажирской двери позади Криса. Стекло разлетелось на осколки, которые посыпались в салон. Я молилась, чтобы ни один из них не поранил его.

Протянув руку внутрь, я нажала на кнопку разблокировки, дёрнула водительскую дверь и распахнула её. Взгляд метнулся по салону: на полу валялась пустая бутылка из-под виски, вокруг — разбросанные пакетики.

— Нет, нет, нет, — прошептала я, закрывая рот рукой, чтобы сдержать крик.

Во время беременности Дани рассказала мне, что Крис лежит в больнице с передозировкой, что врачи не дают гарантий, что он выберется из комы. Тогда я не решилась его навестить: боялась, что тайна о моей беременности вскроется. А теперь я видела ту же картину своими глазами, и страх сковывал меня льдом.

Неужели он мёртв?

Крис не шевелился, не дышал — по крайней мере, я не слышала ни звука. Затаив дыхание, я прислушалась. Тишина.

«Чёрт возьми, почему он не издаёт ни звука?!» — мысль билась в голове, как птица в клетке.

Дрожащей рукой я потянулась к шее, к самой чувствительной вене. Кожа была тёплой. Я на секунду выдохнула. А потом кончики пальцев нащупали слабый, но отчётливый пульс.

Живой. Слава богу, живой.

Я убрала пистолет в задний карман джинсов. Схватив Криса за руку, я резко потянула, и он тяжело свалился к моим ногам. Грохот эхом отозвался в лесу, и я испугалась, что он мог что-то себе сломать. Но сейчас это не имело значения. Нужно было как-то перетащить его в машину Джея.

Схватив его под мышки, я попыталась поднять. Он оказался невыносимо тяжёлым. Мышцы тут же вспыхнули болью, и руки предательски ослабли. Крис снова рухнул на землю, так и не добравшись до машины.

От безысходности я упала на колени рядом с ним, закрыв лицо руками. Кровь продолжала сочиться из носа, и меня пронзила мысль: если она не остановится, он может погибнуть от потери крови.

— Чёрт возьми, зачем ты так наказываешь меня?! — крикнула я, срываясь на хриплый вопль. — Если ты сейчас умрёшь, я буду винить себя до конца своих дней! Каким бы ты ни был, ты отец нашего ребёнка, ты должен быть рядом с ним! Я хочу, чтобы Ник смотрел на тебя, а не на твой чёртов памятник, придурок!

Крис молчал.

Паника накрыла с новой силой. Мне показалось, что он перестал дышать. Я снова прижалась ухом к его груди. Сердце билось. Он дышал.

Откуда-то сбоку хрустнула ветка. Я резко выпрямилась, оглядываясь по сторонам. Паника взметнулась, как пламя. Неужели это люди из Каморры? Мы не должны умереть здесь вдвоём.

Вскочив на ноги, я в последний раз посмотрела на Криса. Его голова была наклонена набок, кровь стекала на землю.

— Прости меня, — прошептала я и пошла к машине Джея.

«Я не должна была переступать порог дома Кингов. Меня не должно было здесь быть. Если бы я не пришла, Крис был бы цел. А теперь его точно убьют. И во всём виновата я. Когда вернусь, скажу, что не нашла его, заберу Ника и уеду так далеко, что никто никогда меня не найдёт. Это правильно, ведь так?»

Но часть меня понимала: это неправильно. Несмотря на все его недостатки, я всё равно любила его — как отца своего сына. И именно эта часть не давала мне просто сесть в машину и уехать.

Я остановилась у дверей.

Когда-то из-за меня погибла мама. Потом я не смогла спасти отца. Сейчас в паре метров от меня лежал человек, которому я могла помочь. Но страх смерти сковывал движения, не давал шагнуть вперёд.

«Боялась ли мама смерти, когда я появлялась на свет? Нет. Она не боялась. Уверена, она даже не пожалела своей жизни, потому что ценой своей подарила мне мою. И это был самый мужественный поступок, на который не способны даже самые сильные мужчины».

— Почему я не могу просто бросить тебя здесь? — прошептала я себе под нос. — Почему не могу уехать, ведь ты мне никто?

Но я лгала. Если уеду, то больше никогда его не увижу. И эта мысль сжимала сердце в ледяной кулак. Я ненавидела его так же сильно, как любила. Хотела, чтобы он изменился, чтобы тоже полюбил меня. Моя гордость была сломлена.

Зажмурившись, я глубоко вдохнула, потом резко обогнула машину, распахнула пассажирскую дверь, подбежала к Крису, схватила его под мышки и потащила к машине.

Шаги приближались. Я собрала остатки сил и буквально вбросила Криса на заднее сиденье. Захлопнув дверь, я села за руль, включила заднюю передачу и вдавила газ.

Мне понадобилось около десяти минут, чтобы выбраться из леса. Я то и дело смотрела в зеркало заднего вида, проверяя, не преследует ли кто-то нас. Крис лежал позади, и я каждые несколько секунд бросала взгляд назад, убеждаясь, что он всё ещё дышит.

Телефон резко зазвонил, и я чуть не вскрикнула. На экране горело имя Джея. Я нажала «принять».

— Элла, какого чёрта ты не отвечаешь?! — его голос ворвался в уши, как раскат грома.

Я судорожно вздохнула.

— Элла, с тобой всё в порядке?

— Я нашла его, Джей, — мой голос дрожал, как натянутая струна.

— Где вы? Как он?

Я замолчала, сжимая губы. Снова посмотрела на Криса. Он не подавал признаков жизни.

— Элла! Не молчи!

— Джей, он без сознания, — наконец выдохнула я, снова переводя взгляд на дорогу. — Он лежал неподвижно в машине. Мне пришлось разбить окно, чтобы вытащить его. Он весь в крови, она не перестаёт идти из носа.

— Чёрт, — сквозь зубы процедил Джей, и я услышала глухой удар, будто он ударил кулаком по чему-то твёрдому. — Элла, ты видела салон? Скажи, что там было.

Я поняла, о чём он. И не хотела говорить. Хотела спрятать это, как прятала тайну о рождении сына. Но знала: молчание сейчас сделает только хуже.

— Там было всё, — коротко ответила я, зная, что Джей поймёт.

— Сукин сын! — снова закричал он.

Потом в трубке раздался голос Себастьяна:

— Элла, вези его срочно домой. Не убирай ногу с педали газа, умоляю. Его жизнь сейчас в твоих руках. Клянусь, если ты успеешь, можешь просить у меня всё, что угодно. Я дам тебе столько денег, что хватит до конца жизни, только довези его.

Я ничего не ответила и сбросила вызов. Я и так знала, какую ответственность взяла на себя. Знала: если с ним что-то случится, вина будет только моей.

Лес сменился пустырём, потом — домами. Небо начало светлеть. Я уже подъезжала к воротам, когда увидела всю семью Кингов, стоявшую у входа. Они были не одни: рядом стояли Микки с отцом, семейство Смитт, Стивен Черри.

Едва я остановила машину, Себастьян распахнул заднюю дверь и взвалил Криса на плечо.

Джей и Микки подбежали ко мне, открыли дверь, и я вышла. София стояла, прижав руки к губам, будто сдерживая крик, готовый вырваться наружу. Камилла обнимала её, пытаясь успокоить.

— Ему помогут? — спросила я, глядя, как Себастьян несёт Криса в дом.

— Док уже приехал, — ответил Джей. — Он сейчас у Ника. У мальчишки случился приступ астмы во сне. Изабелла услышала, как он задыхается.

Услышав это, я резко повернулась к Джею. К глазам подступили слёзы. Забыв про Криса, про всё, я бросилась в дом. Не замечая никого вокруг, я взлетела по лестнице как раз в тот момент, когда Криса заносили в его спальню.

Ворвавшись в свою комнату, я увидела Изабеллу, державшую Ника на руках. В руках у сына был маленький плюшевый медведь — тот самый, которого подарила ему Дани на день рождения. Ник повернул голову и улыбнулся мне.

Седовласый доктор в очках сидел в кресле и что-то записывал в блокнот. Увидев меня, он тут же поднялся.

— Вы уже приехали? Тогда мне пора к Кристоферу, — он двинулся к двери, но я схватила его за запястье.

— Что с ним случилось? — спросила я, чувствуя, как слёзы бегут по щекам.

Доктор мягко улыбнулся и накрыл мою руку своей:

— Не переживайте, госпожа Браун, с вашим сыном всё в порядке. Обычный приступ. К тому моменту, как я приехал, София уже смогла его стабилизировать. Бояться нечего.

Он похлопал меня по плечу и вышел. Мне хотелось броситься за ним, но я знала: сейчас моё место здесь, рядом с сыном. Я и так оставила его одного в тот момент, когда была ему нужна.

Сорвавшись с места, я подбежала к Нику и Изабелле и упала перед сыном на колени. Из глаз хлынули слёзы — градом, обжигающими, неудержимыми. Я схватила его маленькие ручки и принялась целовать каждый миллиметр его горячей кожи, будто хотела впитать в себя его тепло, спрятать его от всего мира, защитить хотя бы этим прикосновением.

— Сынок, сынок, прошу, прости меня, — прошептала я, чувствуя, как в горле разрастается тяжёлый ком, мешающий дышать, говорить, жить. Он был один в тот момент, когда ему стало плохо, когда воздух вдруг стал врагом, а тишина — пугающей. Я даже боялась думать о том, что могло случиться, если бы Изабелла не услышала его хрип, не ворвалась в комнату, не схватила телефон, не позвала на помощь.

— Элла, всё позади, — тихо прошептала Изабелла, осторожно погладив меня по волосам, словно пыталась унять бурю, бушевавшую внутри меня. Её голос звучал мягко, но в нём чувствовалась стальная уверенность — та самая, которая не давала мне рассыпаться на части в самые чёрные минуты.

— Я отвратительная мать, — выдохнула я, прижимая ручки Ника к своим щекам, будто это прикосновение могло вернуть мне право называться его мамой. — Господи, я бросила своего ребёнка одного. Я всегда должна быть рядом, а сама то уезжаю на гонки, то пропадаю в школе, а сегодня и вовсе просто свалила, будто мои проблемы важнее его жизни.

Изабелла тяжело вздохнула и твёрдо перехватила мою руку, не давая снова спрятать лицо в ладонях. Я подняла на неё взгляд, полный слёз, и увидела, как она смотрит на меня, поджав губы, — не с жалостью, а с той самой упрямой верой, которую я так часто не заслуживала.

— Элла, ты не отвратительная мать, — сказала она твёрдо, будто рубила слова, чтобы они точно дошли до меня. — Отвратительная мать — та, которая избавилась бы от него в самом начале, когда всё только начиналось, когда мир казался слишком жестоким. А ты не сделала этого. Тебе всего семнадцать — ты сама ещё ребёнок, который растит другого ребёнка. Ты не можешь знать всех тонкостей материнства просто потому, что тебе неоткуда их узнать. Ты взрослела не по дням, а по минутам: сначала беременность, потом смерть отца, а теперь ещё и это постоянное давление со всех сторон, будто кто-то решил проверить, сколько ты сможешь выдержать. Я бы уже давно сломалась. Честно. Я до сих пор не понимаю, как ты держишься. Ты — самый сильный человек, которого я когда-либо встречала. Так что не смей называть себя отвратительной. Слышишь? Не смей.

Её слова падали на меня, как капли дождя на пересохшую землю: сначала обжигали, потом просачивались глубже, добираясь до чего-то, что я сама старалась не трогать, не тревожить, не вспоминать. Я хотела возразить, сказать, что сила тут ни при чём, что настоящая мать не оставляет своего ребёнка, не убегает, не ищет спасения от собственных страхов, пока её сын задыхается в темноте. Но язык не слушался. Вместо слов из груди рвался тихий всхлип.

Ник слегка пошевелился в объятиях Изабеллы, прижался к ней, уткнулся носом в плечо, будто чувствовал, что сейчас нужно быть ближе к тому, кто не даст миру раздавить его. Он ещё не понимал, что случилось, не знал, как близко подобралась к нему беда, — и в этом была его детская благодать. Он просто доверял.

Я потянулась к нему, провела дрожащими пальцами по его волосам, по щеке, по крошечному ушку — запоминая каждую черточку, каждую тень на его лице.

— Прости меня, малыш, — прошептала я ему, хотя он не мог понять всей тяжести этих слов. — Прости, что меня не было рядом. Больше я не уйду. Клянусь, я больше никогда не оставлю тебя одного.

Изабелла чуть наклонила голову, её взгляд смягчился, но в нём по-прежнему горела та самая решимость.

— Ты не можешь обещать «никогда», Элла, — тихо сказала она, не осуждая, а просто напоминая правду, которую я не хотела слышать. — Жизнь не даёт гарантий. Но ты здесь сейчас. Ты вернулась. Ты бросилась к нему, как только узнала. И это уже значит больше, чем любые клятвы.

Я кивнула, не в силах спорить, и прижалась лбом к коленям, всё ещё не отпуская руки Ника. Пусть это будет моей опорой — его маленькие пальцы, тёплые, живые, настоящие.

В комнате повисла тишина, но она уже не была холодной и давящей. В ней слышалось дыхание Ника, тихий шорох ткани, когда Изабелла поправляла плед, едва уловимый скрип старого кресла. И в этой тишине я наконец смогла сделать глубокий вдох — первый за долгие часы.

Где-то внизу, в глубине дома, слышались приглушённые голоса, торопливые шаги, звон посуды — жизнь продолжалась, бурлила, требовала решений, действий, ответов. Но здесь, в этой комнате, время будто замедлилось, давая мне минуту, чтобы собрать себя по кусочкам.

Я подняла глаза на Изабеллу и тихо, почти шёпотом, произнесла:

— Спасибо. За то, что ты была здесь. За то, что не дала ему остаться одному.

Она улыбнулась — не широко, а так, как улыбаются, когда знают, что слова сейчас не нужны. Просто кивнула и притянула Ника чуть ближе, будто хотела укрыть его от всех бурь сразу.

А я сидела на коленях, смотрела на сына и чувствовала, как внутри медленно, капля за каплей, тает лёд вины — не до конца, не навсегда, но достаточно, чтобы снова начать дышать.

 

 

Глава 12

 

Кристофер

12 лет назад

В пустой комнате стоял ледяной холод — такой, будто сами стены впитали в себя эту мёртвую тишину. А ещё был запах. Тухлый, затхлый, от которого сворачивались внутренности и подступала тошнота. Я проводил здесь долгие часы, целые дни, и в этих бесконечных темнотах думал только о маме и папе. Мне так не хватало маминого тепла, её мягких рук, и даже грозных отцовских взглядов, которые сейчас я вспоминал как самые добрые на свете. Как странно: то, что раньше пугало, теперь стало мечтой.

Впервые за всю свою жизнь я заплакал. Настоящими, горькими слезами. Они катились по щекам, падали на маленькие ручки, и я даже не пытался их вытирать. Всё моё тело покрылось мурашками, но не от холода. От страха. Никогда в жизни мне не было так страшно, как сейчас. Страх был огромный, тёмный, он не помещался внутри меня — и потому разливался вокруг, заполняя эту комнату до самых потолков.

Лёжа на холодном полу, я стал загибать пальцы, считая, сколько дорогих мне людей я ещё помню. Первый палец — мама. Второй — папа. Затем братья, тётя Камилла, дядя Крис и Изабелла. После них шли мой друг Микки и его сестрёнка Мелисса. Пять пальцев на одной руке и три на другой. Так мало, чтобы удержать целый мир.

И вдруг перед глазами всплыли голубые глаза. Те самые, которые я любил больше всего на свете. Глаза Эллы. А любил ли я саму Эллу? Этого я сказать не мог. Я ничего не знал о любви — только то, что она была мне дорога, дороже всего, что я мог бы назвать. Но чувствовала ли она то же самое? Наверное, никогда не узнаю. Наверное, я уже никогда не узнаю ничего.

Скрип двери заставил меня вскочить и вжаться в холодную стену. На секунду внутри вспыхнула крошечная, отчаянная надежда: может, это мама и папа? Может, они меня нашли?

Но я ошибся.

На пороге стоял высокий мужчина — тот самый, с пляжа, который схватил меня и запихнул в машину. Он держал за руку какую-то женщину. Я не сразу узнал в ней жену Леонардо, телохранителя дяди Криса. Её тёмные волосы были перепачканы грязью и свалялись в колтуны, светлое платье висело клочьями, разорванное. Она почти не держалась на ногах — буквально повисала на его руке, как изношенная тряпичная кукла.

Мужчина сверкнул ухмылкой и сделал шаг внутрь, волоча женщину за собой, как мешок с чем-то ненужным.

— Надеюсь, тебе нравится у меня в гостях?

Я сжал зубы. Слёзы вдруг высохли, а внутри поднялось что-то злое и отчаянное.

— Отпустите меня домой!

Он расхохотался. Громко, надтреснуто, так, что эхо гуляло по пустым стенам.

— Домой? Разве тебе здесь не хорошо?

— Мой папа меня найдёт! Он меня любит, а вас убьёт!

Брови незнакомца поползли вверх, будто мои слова его удивили.

— Любит? Что ты вообще знаешь о любви? Ты видел, что такое любовь?

Он разжал пальцы, и тело женщины обмякло, тяжело рухнуло на холодный пол рядом со мной. Она медленно повернула голову, и я встретился с ней глазами. Карими. Совершенно пустыми. Такими, будто внутри них уже никого не было — ни боли, ни страха, ни самой жизни.

— Крис, — прошептала она, узнав меня. Голос сорвался, хриплый и разбитый, словно она кричала очень долго, а потом у неё больше не осталось сил ни на что, кроме шёпота.

Мужчина наклонился, подхватил меня за подбородок и заставил смотреть ему прямо в глаза. Его пальцы были холодными и жёсткими, как сталь.

— Сейчас, — сказал он тихо, почти ласково, и от этой ласковости по моей спине пробежал ледяной холод, — ты увидишь и поймёшь, что такое любовь.

Он резко дёрнул женщину к себе, и остатки её платья разорвались с сухим, зловещим треском. Клочья ткани разлетелись по комнате, оседая на полу, словно грязные обрывки чьей-то растоптанной жизни. Её тело было сплошь покрыто синяками и ссадинами — тёмными пятнами на бледной коже, будто сама боль оставила на ней свои метки.

Мужчина наклонился над ней, и в этом движении было что-то настолько холодное и расчётливое, что у меня внутри всё заледенело. Я не понимал до конца, что сейчас произойдёт, но чувствовал: это будет что-то непоправимое, что-то, после чего мир уже никогда не станет прежним.

Я громко закричал, закрывая лицо руками и отчаянно пытаясь отвернуться, спрятать глаза, вычеркнуть из памяти всё, что видел. Слёзы снова потекли по щекам, горячие и бессильные.

— Заткнись, мальчишка! — рявкнул мужчина, и его голос ударил по ушам, как хлыст. — Смотри! Смотри на то, что ты так гордо называешь любовью!

До меня донеслись сдавленные, хриплые крики женщины — такие, будто она пыталась кричать, но у неё уже не осталось сил. Эти звуки впивались в сознание, царапали меня изнутри, заставляли сжиматься в комок, закрывать не только глаза, но и уши, чтобы не слышать, чтобы хоть на секунду перестать чувствовать этот кошмар.

Но даже сквозь плотно прижатые ладони звуки проникали внутрь, становились частью меня, въедались в память, как кислота. Я дрожал всем телом, зубы стучали, а в голове билась одна-единственная мысль: «Пусть это закончится. Пусть кто-нибудь придёт. Пусть папа найдёт меня».

Мужчина выпрямился и шагнул ко мне, нависая, заслоняя собой весь свет.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Ну что, понял теперь, что такое любовь? — прошипел он, и в этой усмешке не было ничего человеческого. — Это власть. Власть над женщиной: причинять ей боль, заставлять ее делать своей. Это и есть любовь.

Моё тело сковала дрожь — такая, что даже пальцы едва слушались, будто холод пробрался не под кожу, а прямо в кости. Слова незнакомца звенели в голове, наматываясь друг на друга, как колючая проволока, и не давали дышать.

Неужели он говорил мне правду? Неужели то, что я чувствую к Элле — это не просто тепло, не просто радость от того, что она рядом, а предвестник чего-то тёмного, неизбежного? Неужели настанет тот день, когда и я буду способен на такое — сломать, заставить кричать, заставить плакать?

Я зажмурился, пытаясь вытолкнуть из головы эти мысли, но они возвращались снова и снова, острые, безжалостные. Перед глазами вставал образ Эллы — её улыбка, её смех, то, как она щурилась, когда солнце било прямо в глаза, как прятала ладони в рукава свитера, если становилось холодно. И тут же этот светлый образ перекрывался другим: Элла, сжавшаяся в углу, с широко раскрытыми от ужаса глазами, её голос, сорванный на крике…

Нет. Я не мог в это поверить. Не хотел. Но слова мужчины въедались в сознание, словно яд: «Ты узнаешь, что такое любовь. Ты увидишь». И в этом «увидишь» было столько горечи, столько безнадёги, что мне становилось страшно за самого себя — за того, кем я могу стать.

Дрожь не унималась. Она шла изнутри, из самой глубины, где прятались все мои страхи, все сомнения, все те вещи, о которых я никогда не говорил вслух. Я боялся не того, что когда-нибудь причиню ей боль случайно, по слабости или глупости. Я боялся, что однажды решу, будто имею на это право. Что решу, будто любовь — это власть. А власть — это сила, которая ломает.

Я сжал кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. Боль была резкой, настоящей — и на секунду она выдернула меня из этого кошмара. Я посмотрел на свои руки — маленькие, дрожащие, но всё ещё мои. И прошептал, почти беззвучно, так, будто боялся, что кто-то услышит:

— Пожалуйста… не надо…

Но ответа не было. Только тишина, тяжёлая и злая, и эти крики, которые, казалось, теперь звучали не снаружи, а прямо у него в груди.

Я сидел, вжавшись в стену, и зажимал уши, будто это могло стереть звуки, которые уже въелись в меня навсегда. Ладони дрожали, а перед глазами всё ещё стояла эта ухмылка — холодная, неживая, как у мертвеца. Я повторял про себя: «Пусть это закончится. Пусть кто-нибудь придёт». И вдруг… грохот.

Дверь сорвало с петель. Звук был такой, будто сама комната выдохнула, освобождаясь от тяжести. В проёме стоял Винченцо — отец Микки. Его лицо было белее мела, а глаза горели так, что мне даже стало страшно смотреть на него. За его плечом, плечом к плечу, замер дядя Крис, и в его руке был пистолет. Ствол смотрел точно в грудь этому незнакомцу.

А потом я увидел его. Моего отца. Он стоял чуть позади дяди Криса, будто специально держался так, чтобы я сразу его заметил. Его лицо было искажено гневом, но я видел в нём ещё кое‑что — то, чего не видел никогда раньше: чистый, ледяной ужас оттого, что он чуть не опоздал.

Я даже не сразу понял, что это спасение. Всё внутри ещё кричало: «Это ловушка, сейчас дверь захлопнется, и всё начнётся заново». Но голос дяди Криса прорвался сквозь этот шум:

— Не двигайся.

Незнакомец замер. В комнате повисла тишина — такая острая, что казалось, можно порезаться.

— Крис, — позвал дядя Крис. Тихо, но твёрдо. Так, как он звал меня, когда я прятался от грозы под столом в гостиной. — Крис, посмотри на меня. Ты в безопасности. Слышишь? Никто тебя больше не тронет.

Я разжал пальцы. Сначала чуть‑чуть, потом совсем. И первым, кого я увидел, был дядя Крис. А за ним — отец.

Отец шагнул вперёд, но не ко мне. Он остановился рядом с Винченцо, будто им нужно было стоять вот так — рядом, чтобы удержать эту комнату, удержать этот кошмар, не дать ему вырваться наружу.

— Он мой сын, — голос отца прозвучал глухо, как будто слова давались ему с трудом. — И ты больше никогда к нему не прикоснёшься.

Незнакомец снова усмехнулся. И в этот раз я не почувствовал холода. Я почувствовал только злость — острую, горячую, такую, какой у меня ещё никогда не было.

Винченцо метнулся к женщине, опустился рядом, быстро, но осторожно проверил пульс.

— Она жива, — бросил он, не поднимая головы. — Нужна скорая. Сейчас.

Дядя Крис не сводил пистолета с незнакомца, но на секунду скосил глаза на меня:

— Ползи сюда. К стене. Туда, где безопасно.

Я пополз. На четвереньках, не отрывая взгляда от отца. Мне казалось, что если я хоть на миг отведу глаза, он исчезнет. Когда я добрался до стены, я прижался к ней спиной. И тут отец шагнул ко мне. Не бегом, не срываясь, а так, будто боялся спугнуть. Он присел на корточки, прямо передо мной, взял моё лицо в ладони — крепко, но бережно, так, что я почувствовал: он держит не только моё лицо, он держит меня целиком, не даёт рассыпаться.

— Ты слышишь меня, Крис? Ты в порядке. Ты жив. Ты цел. Я здесь. Я не уйду.

И я наконец‑то смог вдохнуть. По-настоящему, глубоко, так, что грудь обожгло, будто я впервые за много часов вспомнил, как это делается.

— Я чуть не опоздал, — прошептал он, и я увидел, как в его глазах блеснули слёзы. — Прости меня. Прости, что не успел раньше.

Я не знал, что ответить. Вместо слов я потянулся к нему, уткнулся лицом в его плечо, в знакомый запах — кожи, табака, вишни, и чего‑то ещё, того самого, что всегда пахло домом. Он обнял меня так крепко, что стало больно, но эта боль была хорошей — она означала, что я настоящий, что меня держат, что я не один.

Винченцо поднялся, его лицо было каменным.

— Вызываю подкрепление. И медиков. Пусть этот человек дождётся суда. Но сначала пусть ответит за каждую секунду, что Крис провёл здесь.

Дядя Крис наконец опустил пистолет, но не убрал его — просто перевёл ствол в сторону, готовый снова поднять его в любую секунду. Он посмотрел на меня и коротко кивнул:

— Всё кончено, Крис. Теперь мы рядом. Никто тебя не тронет.

В коридоре уже слышались тяжёлые шаги. А где‑то вдалеке завыли сирены. Они звучали как обещание: помощь идёт. Она уже близко. И этот кошмар действительно заканчивается.

Отец не отпускал меня ни на секунду. Он просто держал меня и тихо повторял:

— Ты мой сын. Ты дома. Ты в безопасности.

И впервые за этот бесконечный день я ему поверил.

***

Солнце садилось, окрашивая песок в тёплый медовый цвет, а море становилось тёмно‑синим, почти чёрным. Я вышел на пляж, будто ноги сами несли меня туда, где всё было проще: где волна накатывала и отступала, где ветер выдувал из головы лишние мысли, где не нужно было ни о чём думать. После того как меня нашли, дом казался слишком тесным, слишком полным взглядов, которые пытались что‑то во мне прочитать. Мне хотелось тишины. Просто идти по кромке воды и чувствовать, как мокрый песок липнет к ступням.

Я шёл, не глядя по сторонам, и вдруг услышал топот босых ног по песку. Знакомый. Тот самый, который я узнавал даже с закрытыми глазами.

— Крис! — крикнула она, и голос её звенел, как натянутая струна, полная облегчения и радости.

Элла бежала ко мне, светлые волосы развевались, голубые глаза сияли, и в этом сиянии не было ни тени того ужаса, который я видел в комнате. Она подлетела, раскинула руки и крепко, отчаянно прижала меня к себе, будто хотела убедиться, что я настоящий, что меня не унесло обратно той же волной, что принесла.

На секунду я замер. Её тепло было таким привычным, таким правильным, что я почти поверил: всё плохое осталось там, в той пустой комнате, и здесь, на пляже, его больше нет. Я уткнулся носом в её плечо, вдохнул запах соли и солнца, и на миг мне стало легче. Совсем чуть‑чуть. Достаточно, чтобы выдохнуть.

Но потом в голове щёлкнуло. Слова того мужчины всплыли, как мусор, который море выбрасывает на берег, сколько его ни смывай: «Ты увидишь, что такое любовь. Ты поймёшь». И следом — другое: «Смотри на то, что ты называешь любовью».

Я резко оттолкнул её. Не сильно, но так, чтобы она отступила, чтобы между нами появилось пространство, чтобы я мог снова дышать.

Элла пошатнулась, в глазах мелькнуло непонимание, потом боль — острая, как укол, и я тут же захотел забрать это движение назад. Но не смог. Слова уже рвались наружу, злые, горькие, чужие, будто их говорил не я.

— Не надо, — прохрипел я, отступая на шаг. — Не надо меня обнимать.

— Крис, я… я так испугалась, — прошептала она, всё ещё протягивая ко мне руку, будто боялась, что если не дотронется, я снова исчезну. — Когда ты пропал, я думала, что… что это моя вина. Я должна была быть рядом.

— Ты ничего не должна! — выкрикнул я, и мой голос сорвался, стал тонким, детским, и от этого стало ещё стыднее. — Ты вообще ничего не знаешь!

Она вздрогнула, будто я её ударил.

— Что ты имеешь в виду? — тихо спросила она.

А я вдруг почувствовал, как внутри всё сжимается, как будто тот мужчина стоял у меня за спиной и шептал прямо в ухо: «Это власть. Власть над женщиной: причинять ей боль, заставлять ее делать своей. Это и есть любовь».

— Ты знаешь, — процедил я, глядя ей прямо в глаза, хотя смотреть было больно. — Ты тоже знаешь эту любовь. Ту, про которую он говорил. Ты просто притворяешься, что не знаешь.

— О чём ты? — в её голосе уже не было радости, только растерянность. — Кто говорил? О какой любви?

— Он сказал, что я пойму, что такое любовь, — выговорил я, и каждое слово царапало горло. — Что я увижу. И я увидел. И ты тоже должна это знать. Ты всё знала и ничего не сделала. Ты предала меня.

Слова повисли в воздухе, тяжёлые, уродливые, и я сам не верил, что сказал их. Но они уже были сказаны, и забрать их обратно было невозможно.

Элла отступила. Её пальцы дрогнули, будто хотели снова потянуться ко мне, но она сжала их в кулаки и опустила. На её лице медленно проступало понимание — не того, что я сказал, а того, что со мной случилось. И вместе с ним — боль, которую я не хотел ей причинять, но причинил.

— Крис… — прошептала она. — Я не предавала тебя. Я не знала. Клянусь, я ничего не знала.

— Всё ты знала! — крикнул я, и голос мой сорвался на всхлип. — Все всё знают, кроме меня! А теперь вы смотрите на меня так, будто я сломался!

Ветер подхватил мои слова и унёс их в море, но они всё равно остались здесь, между нами, как невидимая стена.

— Я ненавижу тебя, — прошептал я, глядя на песок, потому что не мог смотреть ей в глаза. — Я ненавижу всех, кто делает вид, что всё хорошо.

Тишина стала густой, почти осязаемой. Элла не спорила, не кричала, не пыталась меня переубедить. Она просто стояла и смотрела на меня, и в её взгляде было столько терпения, столько тихой боли, что мне хотелось снова броситься к ней, уткнуться в плечо и сказать: «Прости, я не это имел в виду». Но я не мог. Потому что где-то внутри меня всё ещё звучал чужой голос, который учил меня, что любовь — это не объятия, а боль, которую ты причиняешь, и которую тебе причиняют.

Она медленно кивнула, будто приняла мои слова как приговор.

— Ладно, — тихо сказала она. — Если тебе нужно, чтобы я ушла — я уйду. Но я не ненавижу тебя, Крис. И я не предам. Даже если ты будешь кричать на меня каждый день.

Она сделала шаг назад, потом ещё один, не сводя с меня глаз, будто боялась, что, если отвернётся, я снова исчезну. И когда между нами стало шагов десять, она остановилась, повернулась и пошла вдоль берега, не оглядываясь. Только плечи её чуть вздрагивали, и я знал, что она плачет, но не оборачивается, чтобы я этого не видел.

Я остался стоять на месте, чувствуя, как холодный ветер забирается под футболку и кусает кожу. Песок под ногами остывал, а солнце почти скрылось за горизонтом. В груди было пусто и тяжело одновременно, как будто оттуда вытащили что-то важное, а взамен положили камень.

Волна накатила и отступила, оставив на песке тонкую пену, которая тут же растаяла. Как и моя злость — она не держалась долго, растворялась в шуме прибоя, оставляя после себя только усталость и пустоту.

Я обернулся и посмотрел туда, куда ушла Элла. Фигура её уже сливалась с сумерками, становилась частью темноты. Мне хотелось крикнуть: «Подожди!» Но я молчал. Потому что боялся, что если позову, она вернётся. А я ещё не был готов принять её объятия. Ещё не был готов поверить, что они не причинят мне боли.

Май 2024

Иногда эта ночь приходила ко мне во сне. Я помню каждый звук. Скрип двери, будто кто-то нарочно тянул этот момент, чтобы я успел испугаться ещё сильнее. Запах сырости, въевшийся в одежду, в кожу, в волосы — он до сих пор мерещится мне, если в комнате сыро. Помню, как считал плитки на полу, чтобы не думать о том, что происходит за стеной. Считал, сбивался, начинал заново. Как будто, если дойду до ста, всё закончится.

А потом он говорил. Не кричал, не орал — говорил спокойно, почти ласково, от этого было страшнее. Про любовь. Про то, что любовь — это когда ты имеешь право решать за другого. Когда ты можешь заставить, можешь сломать, можешь стереть чью-то волю, и это будет называться заботой. Он улыбался, когда произносил это, будто открывал мне великую тайну. И самое страшное — я слушал. И где-то в глубине меня, в том месте, которое отчаянно хотело выжить, эта мысль прилипла, как липкая лента: «Может, если я пойму, он перестанет».

И потом была Элла. Её объятия на пляже. Тёплые, настоящие, такие, в которых хотелось просто перестать быть тем мальчиком из комнаты. На секунду я поверил, что можно выдохнуть. А потом эти слова того мужчины снова ударили по вискам, как пульс. И я оттолкнул её. Я не просто оттолкнул — я ударил словами, потому что боль легче отдавать, чем держать в себе.

«Ты предала. Я ненавижу тебя».

До сих пор, когда я вспоминаю эти фразы, у меня внутри всё сжимается так, будто я снова стою там, на песке, и вижу, как она отступает, как в её глазах гаснет свет, как она старается не показать, насколько ей больно. И хуже всего то, что она ничего не сделала. Она не предавала. Она просто хотела меня обнять. Хотела вернуть того Криса, который смеялся, который бегал по волнам и кричал от радости. А я вместо этого швырнул ей в лицо чужую правду, которую мне вкололи, как яд.

Эти слова не растворяются. Они осели где-то глубоко, стали частью меня. Я просыпаюсь, и первое, что приходит в голову, — не «какой сегодня день», а «я обидел её». И весь день эта мысль идёт за мной, как тень. Я пытаюсь делать вид, что всё нормально: разговариваю, киваю, пью кофе, отвечаю на вопросы. Но внутри всё время крутится одно и то же: «Я сказал это. Я сделал ей больно. И я не могу забрать это назад».

Иногда я ловил себя на том, что ищу её взглядом. В школьных коридорах, наблюдал за ней из окна, когда она жила напротив. Жду, что она появится, и я смогу хотя бы просто посмотреть на неё и подумать: «Прости». Но она держится на расстоянии. Не холодно, не враждебно — просто осторожно, будто боится снова задеть ту самую рану, которую я сам себе нанёс. И это самое горькое: она бережёт меня, даже после того, как я был жесток.

Я пытаюсь убедить себя, что поступил правильно. Что мне нужно держаться от всех подальше, чтобы никого не ранить. Что лучше пусть меня считают злым, колючим, невыносимым, чем однажды я снова сорвусь и скажу что-то, от чего у человека разобьётся сердце. Но ночью, когда дом затихает, эта отговорка рассыпается. Остаётся только правда: я просто боюсь. Боюсь, что тот голос всё ещё где-то внутри. Боюсь, что если кто-то снова подойдёт слишком близко, я опять повторю его слова.

И ещё я боюсь, что Элла однажды перестанет ждать. Перестанет смотреть на меня с этой тихой надеждой, что Крис где-то там, под всей этой злостью, всё ещё жив. Что она просто устанет подбирать слова, чтобы не задеть, и уйдёт туда, где её не нужно беречь.

Тогда я сажусь на край кровати, сжимаю кулаки и шепчу в темноту: «Я не такой. Я не верю в эту любовь. Я не хочу быть тем, кто ломает». И повторяю это, пока не почувствую, что голос мой снова становится моим, а не эхом чужого шёпота.

Но даже это не стирает тех слов на пляже. Они остались. Тяжёлые, уродливые, навсегда. И каждый день я живу с ними, как с камнем в груди. Пытаюсь дышать, пытаюсь быть нормальным, пытаюсь хоть немного загладить то, что натворил. Но пока я не скажу ей всё это вслух, пока не посмотрю ей в глаза и не признаю, что был не прав, этот камень никуда не денется.

И я знаю: рано или поздно я должен это сделать. Должен сказать: «Прости. Я был не собой. Я был полон чужого страха, и я вылил его на тебя». И если она скажет, что не может простить сразу — я пойму. Если вообще не захочет слушать — я тоже пойму. Главное, чтобы она знала: я помню. Я помню каждую секунду. И я ненавижу не её. Я ненавижу ту ночь. И те слова, которые заставили меня оттолкнуть единственное, что тогда могло меня спасти.

Моя голова раскалывалась так, будто внутри неё бил молот. Веки стали свинцовые, будто на них навалили пару тонн цемента, и я долго не мог их разлепить. Наконец, когда ресницы всё-таки разомкнулись, перед глазами поплыл размытый мир, который медленно собирался в картинку: Дэн сидел на тумбочке под телевизором, а Джей устроился на краю моей кровати. Оба смотрели на меня с тем самым выражением, от которого хотелось немедленно провалиться под землю.

— Я умер? — поджав губы, спросил я.

— То-то было бы счастье, — буркнул Джей.

Мне потребовалось около минуты, чтобы вспомнить, что произошло. Я точно помнил, как заехал в лес на самом юге города, достал из бардачка наркоту и виски, а потом… темнота. Мне казалось, что я нахожусь в каком-то сне. Я ничего не видел, но отчётливо слышал голос девушки. В тот момент я действительно подумал, что умер и со мной разговаривает ангел. Только мой ангел был слишком зол, кричал, обвинял меня в чём-то, хотя в чём именно — я уже не помнил.

Я бросил взгляд на руку и увидел капельницу. Чёрт возьми. Я ненавижу их с того самого момента, как полтора года назад попал в больницу. А это могло означать только одно: история повторилась. Снова.

— Я так понимаю, все снова в курсе моих проблем, да? — на моём лице расплылась улыбка, хотя мне было совсем не до смеха. Я понимал: отец и мама уже всё знают, и я снова потрепал им нервы своей выходкой. На секунду мне даже стало стыдно, но я быстро отогнал эту дурь прочь.

Джей недовольно изогнул брови:

— Ты вообще понимаешь, что натворил?

— Понимаю. И готов целовать тебе ноги за то, что спас меня.

— Целуй ноги Элле. Это она вытащила тебя из машины и привезла домой.

Я потянулся к игле капельницы, торчащей из вены, чтобы выдернуть её, но замер, переваривая слова брата.

— Элле? — переспросил я, не веря своим ушам.

— Она первая побежала спасать тебя, когда тебя не было больше трёх часов. Именно она нашла тебя без сознания в машине. Элла разбила окно, чтобы достать тебя, буквально на своих плечах дотащила до другой машины и привезла домой.

Мне до сих пор не верилось. Элла меня терпеть не может — так же, как и я её. Она никогда в жизни не стала бы меня спасать. Даже звучало это дерьмово.

— Бред, — бросил я, вырывая иглу из руки и поднимаясь на кровати. Голова закружилась, и я схватился за неё. К горлу подступила тошнота, и пришлось втянуть воздух, чтобы её подавить.

— Если тебе вдруг это интересно, — начал Джей, снова привлекая моё внимание, — пока Элла спасала твою чёртову жизнь, Ник чуть не задохнулся из-за приступа.

Понятия не имею, но в этот момент я почувствовал, как кто-то сковырнул мою совесть, которой у меня отродясь не было. Элла спасала меня, пока её сын умирал. Это отвратительно. Я — отвратителен.

Больше я не хотел это слушать. Хотелось скорее выйти из комнаты, спрятаться от осуждающих взглядов братьев. Как будто они сами ангелы. Как будто они не делали вещей и похуже.

Спустив ноги на пол, я старался не обращать внимания на боль в голове и тёмные пятна перед глазами. Едва попытался встать — и меня снова откинуло на кровать. Понятия не имею, что мне вколол док, но это явно сильнее моей наркоты.

Дэн в два шага оказался рядом и положил руку мне на плечо:

— Тебе лучше ещё полежать, Крис. Неизвестно, когда ты окончательно придёшь в себя.

— Я сам разберусь, — прошипел я, сбрасывая его руку.

Второй заход оказался удачнее. Стиснув зубы, я встал, поднял с пола спортивные штаны и натянул их. Бросив взгляд в сторону, я увидел свою футболку и джинсы — перепачканные кровью вперемешку с грязью. Мерзость.

Хватаясь за стены, я вышел в коридор. Воздух здесь был намного чище: моя спальня воняла больницей, а я терпеть не могу этот запах. Перетаскивая ноги, я пополз вниз по лестнице. К счастью, отца в гостиной не было — скорее всего, опять на работе.

Стоило мне заглянуть на кухню, как я захотел развернуться и уйти. Мама стояла у плиты и что-то готовила. Уверен, она слышала, как я вошёл, потому что тут же выпрямилась — но не обернулась.

— Привет, — сказал я неуверенно.

Но мама даже не повернулась, не то что ответила. Поджав губы, я прошёл на кухню и сел за стол. В горле всё пересохло, и я налил себе воды из графина.

Осушив стакан, я не сводил взгляда с мамы. И видел, как дрожат её плечи. Она плакала.

— Мам? — снова спросил я, уже тише.

И она повернулась. Моё сердце замерло. Глаза — красные, под ними чёрные круги. Кожа бледная, слишком бледная, словно бумага. Губ почти не было видно. Чёрт возьми, я почувствовал себя ничтожеством, которое довело собственную маму до такого состояния. Лучше бы я сдох, чтобы не видеть этого.

— Зачем ты так наказываешь меня? — спросила она дрожащим голосом.

Клянусь, я уже слышал эти слова и точно такую же интонацию. Но не мог вспомнить, где. Мысль проскользнула и растворилась, как капля в море.

— Ты же знаешь, что может случиться, Кристофер? Ты можешь однажды не вернуться домой. Одна мысль о том, что с тобой что-то случится, заставляет моё сердце замирать, — она подошла и схватила меня за руки. Ладони были ледяными. — Куда делся мой маленький мальчик? Ты всегда улыбался, смеялся — в отличие от своих старших братьев, которые вечно были угрюмыми. На их фоне ты был как солнышко. Прибегал ко мне, прыгал на колени и звонко смеялся. Что с тобой случилось, Кристофер?

По щекам мамы катились слёзы, капали на наши сплетённые руки. Даже её слёзы были холодными.

Я приоткрыл губы, чувствуя, как они дрожат. Но ответа у меня не было.

— Я не знаю.

Мама поджала губы, вырвала руки и выбежала с кухни.

Мне хотелось разбить себе морду за это. Терпеть не могу, когда мама плачет, тем более из-за меня. Лучше бы я сдох в той машине. Лучше бы меня не спасли. Я — одна сплошная проблема этой семьи.

Сжав волосы на голове, я почувствовал, что меня клонит в сон. Или это снова сознание ускользает? Лучше лечь, как и говорил Дэн.

Поднявшись, я вышел в гостиную, потом к лестнице. Дверь родительской спальни была закрыта — значит, мама там. Мне хотелось пойти к ней, извиниться, но я понимал: у неё сейчас истерика, и я лишь подолью масла в огонь.

Едва я поднялся наверх, как дверь комнаты Эллы скрипнула, и девушка вышла на порог. Наши взгляды пересеклись, и я увидел: она выглядит не лучше моей мамы. Голубые глаза потускнели, стали серыми, лицо распухшее. Наверное, она тоже проревела всю ночь.

Мы стояли и смотрели друг на друга слишком долго, словно под гипнозом, пока она не заговорила:

— Как себя чувствуешь?

Голос был хриплым, будто сорванным. И в этот миг я окончательно убедился: братья мне не врали. Голос того ангела принадлежал Элле. Она действительно спасла меня.

Я пожал плечами:

— Пойдёт.

Элла кивнула и продолжила стоять так же, как и я. Я понимал, что тоже должен что-то сказать. Поблагодарить за то, что она вытащила мою задницу из той машины. Но вместо этого спросил то, от чего сам был в шоке:

— Как Ник?

Элла тут же изменилась в лице. Она явно не ожидала этого вопроса. Глаза слегка расширились, губы приоткрылись. Я тут же пожалел, что остановился, а не прошёл мимо.

— Твоя мама смогла остановить приступ. Ему уже лучше.

Я поджал губы и кивнул. Не сказав больше ни слова, развернулся и пошёл к себе. Весь день я провёл в спальне; ко мне заглядывал только Джей — убедиться, что я снова не отключился.

Ближе к ночи, когда я в очередной раз проваливался в сон, позвонил Микки. От звука звонка голова заболела с новой силой, и мне хотелось швырнуть телефон в стену, чтобы наступила тишина.

— Если ты взял трубку, значит живой и в сознании, чтобы мне ответить, — радость в его голосе означала только одно: сегодня он дал клятву и стал частью клана. Дерьмо.

— Ты надеялся, что я двину кони? Сомневаюсь, что ты молился богу всю ночь за моё здоровье.

Друг громко рассмеялся, и я зажмурился. От его громкого голоса стреляло в висках и мутило. Я бросил взгляд на пол возле кровати и обнаружил зелёный таз. Уверен, его притащил Джей, пока я спал. Рад, что брат заботится о том, чтобы я не уделал всю комнату.

— Понимаю, что тебе и так несладко, и плохие новости сейчас некстати, но я должен спросить, — Микки говорил медленно, с паузами, словно прощупывал почву.

— Не тяни резину, говори уже.

Микки тяжело вздохнул:

— Тебя ждать на завтрашних гонках?

Завтра — сезонные гонки. Нелегальные гонщики съедутся со всей Италии, чтобы сразиться за титул победителя. Если я выиграю, то поеду во Францию и буду соревноваться с гонщиками из разных стран. Я не мог упустить такую возможность.

— Если ты переживаешь, что завтра я не доползу до своей машины, — не надейся. Я буду на гонках.

— А как же репетиция свадьбы?

Этот вопрос сбил меня с толку. Я приподнялся на локтях, сморщившись от нарастающей боли в голове:

— Какая ещё репетиция?

— Репетиция свадьбы Дэна и Розали, — ответил Микки. — Разве ты не в курсе?

Нет, чёрт возьми, я не знал. Моя семья отдалилась от меня настолько, что даже не сочла нужным предупредить. Мне так нравится быть частью этой проклятой семьи. Что они скроют от меня ещё? Не удивлюсь, если у меня обнаружится брат-близнец или сестра.

— Короче слушай, — начал я. — Завтра я буду участвовать, что бы ни случилось. Утром поедешь в гараж, заберёшь мою машину и отгонишь её на трассу ближе к гонкам. Как только вырвусь отсюда — приеду. Жди меня там.

— Окей, брат. Жду тебя на финише.

***

После разговора с Микки я бродил по комнате, как зверь по клетке: два шага к окну, два назад к двери, снова к окну. Голова всё ещё гудела, будто в ней застрял чужой, тяжёлый ритм, а внутри нарастало что-то колючее, горячее, не дававшее стоять на месте. Телефон я швырнул на кровать — он звякнул и затих, как будто даже он понял, что сейчас лучше не шуметь.

Я подошёл к окну, просто чтобы отвлечься, посмотреть на что-то обычное: на дерево, на дорогу, на пустую улицу. Но улица не была пустой. К дому подкатила машина — знакомая, с поцарапанным крылом и наклейкой на заднем стекле, которую я терпеть не мог. Из неё вышел Марко.

И тут же дверь дома распахнулась, и Элла выбежала наружу — босиком, в лёгкой кофте, которую, наверное, накинула на ходу. Она налетела на него с объятиями, так, будто он вернулся из долгого путешествия, а не просто приехал на полчаса. Марко засмеялся, обнял её в ответ, легко, свободно, без всякого напряжения.

До меня донёсся их разговор, обрывки фраз, лёгкие, будто невесомые:

— Прости меня за ту сцену в ресторане… Я тогда сорвалась, я не хотела…

Марко отмахнулся, будто это была ерунда, пустяк, который можно смахнуть рукавом:

— Да брось. Всё нормально. Я рад, что у тебя есть ребёнок. Я люблю детей. Они честные, понимаешь? Не притворяются.

Эти слова ударили по мне, как что-то острое. «Я люблю детей». Он говорит это ей. Он стоит там, улыбается, принимает её извинения, будто имеет на это право — быть рядом, понимать, прощать. Будто он тот, кто должен стоять рядом с ней.

Злость поднялась во мне резко, как пламя от спички. Она не нарастала — она вспыхнула сразу, прожигая изнутри, заставляя пальцы сжиматься в кулаки, а зубы стискиваться до хруста. В груди всё сжалось, и я вдруг понял, что не могу просто стоять и смотреть. Не могу видеть, как она извиняется перед ним, как он её прощает, как они смеются, будто между ними нет ни боли, ни чужих слов, ни той ночи, которая до сих пор стоит у меня перед глазами.

Я рванул из комнаты, не думая, не останавливаясь. Спустился по лестнице, перескакивая через ступеньки, так, что перила дрожали под рукой. Дверь распахнулась с таким грохотом, что, наверное, её было слышно в соседнем доме.

На улице Марко и Элла всё ещё стояли рядом и смеялись. Смех был лёгкий, настоящий, и от этого мне стало ещё хуже. Как будто я смотрел на что-то, что мне не принадлежит, но от этого оно становилось только дороже и больнее.

Не помню, как я оказался рядом с ним. Помню только, что кулак врезался в его лицо с глухим звуком, который отозвался во всём теле. Марко пошатнулся и упал на землю, на колени, потом на бок, прижимая руку к лицу. На пальцах у него показалась кровь.

— Никогда больше не приезжай сюда, — выдохнул я, наклоняясь к нему, чтобы он точно услышал, чтобы не осталось никаких сомнений. — Если я еще раз увижу тебя рядом с ней, то переломаю ноги. Ты понял меня?

Марко поднял на меня испуганные глаза, потом перевёл взгляд на Эллу, будто искал у неё защиты или объяснения. Но она стояла неподвижно, прижав руки к груди, и смотрела на меня так, словно видела кого-то другого — кого-то, кого она не узнавала.

— Вы оба идиоты, — хрипло бросил Марко, поднимаясь на ноги. Он не пытался драться, не пытался спорить. Просто вытер кровь рукавом, отступил на шаг, потом ещё один, развернулся и пошёл к машине. Дверца хлопнула, мотор взвыл, и машина рванула с места, оставляя на дороге тёмные полосы от шин.

Элла всё ещё стояла там, где стояла. Её плечи вздрагивали, но она не плакала. Просто смотрела на меня, и в этом взгляде было столько боли и непонимания, что мне захотелось отвернуться, спрятаться, сделать вид, что это не я только что всё разрушил.

— Крис… — прошептала она, и моё имя на её губах прозвучало как вопрос, как мольба объяснить, как попытка вернуть того мальчика, который когда-то бегал по пляжу и смеялся. — Что ты наделал?

А я не знал, что ответить. Злость уже начала оседать, как пыль после удара, и на её место приходило что-то другое — тяжёлое, горькое, похожее на стыд. Но я не мог сказать ей правду. Не мог признаться, что меня обожгло от того, как легко он принял её извинения, как спокойно сказал, что любит детей, как свободно он стоял рядом с ней, будто имел на это право.

— Он не должен был сюда приезжать, — глухо сказал я, глядя не на неё, а куда-то мимо, на пустую дорогу, по которой только что уехала машина. — Он ничего не понимает.

— А ты? — тихо спросила она. — Ты понимаешь?

Я не ответил. Не потому, что не хотел, а потому, что боялся, что если открою рот, оттуда вырвется не оправдание, а признание: «Я не выдержал. Мне было больно смотреть, как тебе с ним легко. Как будто та ночь ничего не значит. Как будто ты можешь просто извиниться и всё будет хорошо».

Элла медленно опустила руки, будто поняла, что ждать ответа бесполезно. Она сделала шаг ко мне, но остановилась, будто боялась, что я снова оттолкну её.

— Ты думаешь, что защищаешь меня, — сказала она, и голос её был тихим, но твёрдым. — Но ты отталкиваешь всех, кто пытается быть рядом. И в какой-то момент рядом никого не останется. Даже тех, кто готов терпеть твою злость, потому что знает: она не про них.

Она повернулась и пошла к дому, не оглядываясь. Дверь закрылась за ней тихо, почти неслышно, но этот тихий звук ударил по мне сильнее любого крика.

Я остался стоять на улице, чувствуя, как холодный ветер забирается под одежду, как земля под ногами кажется чужой, как весь мир вдруг стал слишком большим и слишком пустым. Кулаки всё ещё горели от удара, но это была не та боль, которая помогала. Это была боль, которая ничего не решала.

 

 

Глава 13

 

Габриэлла

Май 2022

Тот выпускной будто жил отдельной жизнью — яркой, шумной, не похожей на обычные дни. Он принадлежал Розали и Дэну, но в тот вечер казалось, что он принадлежит всем нам: мы смеялись громче, танцевали без оглядки, делали вид, что впереди только свет и никаких тупиков. Вечеринка гремела на заднем дворе дома Кингов — музыка лилась из колонок так густо, что слова приходилось выкрикивать прямо в ухо, чтобы тебя услышали. Воздух пах жареным мясом, цветами из сада и чуть-чуть — солёным морем, которое было где-то совсем рядом, за дорогой и дюнами.

Я стояла у бассейна вместе с Дани, мы держали в руках пластиковые стаканы и делали вид, что пьём как взрослые, будто этот жест сразу добавлял нам лет и понимания жизни. Вода в бассейне мерцала, отражая гирлянды, и казалась волшебной — будто в ней можно было смыть любую неловкость, любую обиду.

Микки, как всегда, не мог просто стоять и болтать. Он вдруг взвизгнул что-то нелепое, разбежался и прыгнул в бассейн, подняв тучу брызг. Вода окатила нас с Дани с ног до головы, но мы не злились — мы хохотали, стряхивая капли с волос и плеч, и этот смех был настоящим, без притворства. В тот момент всё казалось простым: мокрые волосы, липкие стаканы, музыка, которая била по вискам, и чувство, что мы наконец-то вырвались из школьных коридоров, где каждый взгляд что-то значил, каждый шёпот мог стать приговором.

— Сейчас принесу ещё, — крикнула я Дани, кивая в сторону бара, который устроили в беседке. Там стояли коробки со льдом, бутылки, банки, и кто-то из старших постоянно подливал что-то в кувшины, от чего напитки пахли странно и сладко. Мне хотелось вернуться к Дани с чем-то новым, чтобы этот вечер не останавливался ни на секунду.

Я пошла через двор, обходя танцующих, переступая через брошенные кеды и чьи-то куртки, расстеленные прямо на траве. Свет от гирлянд ложился пятнами, и между ними тянулись длинные тени от деревьев. Я почти дошла до беседки, когда чья-то рука вдруг резко, но не грубо схватила меня за локоть и потянула в темноту, к стволу старого дерева, укрытого листвой.

Я уже набрала воздуха, чтобы закричать, но тут увидела его. Криса.

Он не улыбался, но и не выглядел злым. Просто стоял слишком близко, удерживая меня у дерева, будто боялся, что я сорвусь и убегу, если он хоть на миг ослабит хватку. Его глаза в полутьме казались почти чёрными, и в них мелькало что-то, чего я никогда раньше не замечала, — не дерзость, не насмешка, а какая-то внутренняя дрожь, которую он пытался спрятать за привычным нахальным видом.

— Ты с ума сошёл?! — выдохнула я, но голос прозвучал не как гнев, а как облегчение от того, что это не кто-то чужой. — Я чуть сердце не выронила!

Крис чуть наклонил голову, будто сам не знал, зачем это сделал, и на секунду в нём проглянуло что-то мальчишеское, почти виноватое.

— Прости, — буркнул он, но руку не убрал. — Просто… там всё это. Музыка, смех, все такие счастливые. А ты… ты стоишь у бассейна и смеёшься, и это выглядит так, будто тебе правда хорошо.

Я нахмурилась, не понимая, комплимент это или упрёк.

— А что в этом плохого? — спросила я, стараясь говорить твёрдо, хотя сердце всё ещё колотилось.

Крис пожал плечами, и в этом движении было столько неловкости, что мне вдруг захотелось его подбодрить, сказать что-то простое, чтобы он снова стал тем Крисом, который швыряет шутки, как камешки, и не задумывается о смысле.

— Просто… — он запнулся, будто слова были ему непривычны, — иногда кажется, что если кто-то по-настоящему счастлив, то это значит, что весь остальной мир должен быть таким же. А он не такой.

Я посмотрела на него внимательно, пытаясь разглядеть за этой странной фразой того парня, с которым мы сидели на одних уроках, спорили из-за мест у окна, игнорировали друг друга в коридорах, но никогда не говорили вот так — без брони.

— Мир не обязан быть одинаковым, — тихо сказала я. — И счастье не отменяет остального.

Крис усмехнулся, но улыбка вышла кривой, будто ему было непривычно её держать.

— Звучит как цитата из какой-то дурацкой открытки, — пробормотал он, но в голосе не было яда.

— Зато правда, — улыбнулась я, и, кажется, эта улыбка его немного успокоила. Он наконец отпустил мой локоть, но остался стоять рядом, будто темнота под деревом была безопаснее, чем свет гирлянд.

Крис сжал губы, потом выдохнул, и этот выдох был похож на признание.

— Прости, — сказал он, глядя не на меня, а куда-то чуть выше моего плеча, будто так было проще. — За тот день на пляже. Когда я… когда я оттолкнул тебя. Я помню, как ты подбежала, как хотела просто обнять, а я… я сделал вид, что это противно. Что ты мне противна. Это было не про тебя.

Я хотела сразу махнуть рукой, сказать: «Да ладно, забудь, я и не обижалась», — привычно спрятать неловкость за шуткой. Но слова застряли, потому что в его голосе не было привычной бравады. Там была настоящая, шершавая боль, от которой хотелось не отшутиться, а подойти ближе.

— Не надо, — начала я, сама не зная, что именно хочу отменить: его извинения или ту сцену, которая вдруг встала перед глазами так ясно, будто это было вчера, а не в детстве. — Ты был напуган. Ты только вернулся, ты вообще не понимал, что происходит…

— Это не оправдание, — перебил он, наконец поднимая на меня глаза. — Я мог просто сказать: «Не трогай, мне сейчас тяжело». Но я выбрал ударить. Я выбрал сделать тебе больно, потому что думал, что если я оттолкну всех, то никто не сможет причинить мне боль. Как будто это работает.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я покачала головой, чувствуя, как к горлу подступает что-то горячее и колючее — не злость, а жалость, смешанная с обидой, которую я даже не осознавала, что храню.

— Ты не должен так с собой, — прошептала я. — И не должен расплачиваться чужими слезами за то, что тебе было страшно.

Он горько усмехнулся:

— Звучит так, будто ты читаешь мне нотации.

— А ты будто специально хочешь, чтобы я их читала, — ответила я, и в этом упрёке тоже была правда: мне хотелось встряхнуть его, заставить увидеть, что он не один, что его боль не делает его плохим.

И вдруг он шагнул ко мне. Не резко, но решительно, так, что между нами осталось всего полшага, и я почувствовала, как воздух между нами дрожит.

— Я не умею по-другому, — тихо сказал он. — Не умею извиняться так, чтобы это не звучало как оправдание. Не умею объяснить, как внутри всё сжимается от того, что кто-то подходит слишком близко, будто я сейчас рассыплюсь, и все увидят, какой я на самом деле.

Я хотела снова возразить, сказать, что он не рассыплется, что я не дам ему рассыпаться, но не успела. Он наклонился и поцеловал меня.

Это не был тот поцелуй, который показывают в фильмах — уверенный, красивый, рассчитанный на эффект. Он был неловким, чуть дрожащим, будто Крис сам не верил, что делает это, и боялся, что я оттолкну его так же, как когда-то он оттолкнул меня. На секунду я замерла, чувствуя, как мир вокруг съёживается до этого маленького пространства под деревом, до его дыхания, до того, как его пальцы осторожно, почти невесомо касаются моего плеча.

А потом я перестала думать. Просто закрыла глаза и ответила на поцелуй — не потому, что хотела доказать что-то, а потому, что наконец-то могла показать: я здесь. Я не убегаю. И мне не страшно быть рядом с его болью.

Когда он отстранился, его глаза были широко раскрыты, будто он сам испугался того, что сделал.

— Прости, — снова прошептал он, и в этот раз это прозвучало не как извинение за прошлое, а как страх, что он только что всё испортил.

Я улыбнулась — немного дрожащей, но настоящей улыбкой — и положила ладонь ему на грудь, туда, где под футболкой быстро и неровно билось сердце.

— Хватит просить прощения, — сказала я. — Просто… будь со мной. Не отталкивай. Даже когда страшно. Даже когда кажется, что ты сломаешь всё вокруг. Я не разобьюсь.

Он медленно накрыл мою руку своей, прижал чуть крепче, будто хотел запомнить это тепло, убедиться, что оно настоящее.

— Я постараюсь, — выдохнул он, и в этих словах было столько искренности, что у меня защипало в глазах. — Правда. Я буду стараться не быть тем, кто отталкивает.

Где-то на заднем дворе снова громко захохотал Микки, музыка сменилась на что-то более медленное, и шум вечеринки вдруг стал не раздражающим фоном, а чем-то уютным — как шум дождя за окном, когда внутри тепло и спокойно.

— Пойдём, — я потянула его за руку, не сильно, но настойчиво. — Дани уже, наверное, думает, что меня похитили. Или что я нашла кого-то интереснее.

Крис слабо улыбнулся, и эта улыбка была другой — не привычной дерзкой ухмылкой, а чем-то новым, будто он впервые за долгое время позволил себе поверить, что вечер может закончиться хорошо.

— Я не хочу делить тебя с ними, — тихо, почти шёпотом, сказал он, и в этом голосе не было привычной бравады, только голая правда, от которой становилось и тепло, и страшно. —Пусть это… пусть этот момент будет только нашим.

Я хотела возразить — ведь Дани наверняка уже волнуется, ведь вечер только разгорался, и уходить с него вот так, посреди всего этого света, казалось неправильным. Но в его глазах было столько уязвимости, столько желания удержать хоть кусочек тишины, что слова застряли в горле.

Он взял меня за руку — крепко, но бережно, будто боялся, что если ослабит хватку, я растворюсь в шуме вечеринки, — и быстро повёл к дому. Мы проскользнули мимо толпы, мимо Микки, который замахивался на кого-то пластиковой кружкой, мимо Розали и Дэна, кружившихся в танце, будто весь мир был слишком громким и слишком ярким для того, что сейчас происходило между нами.

Внутри дома было тише. Свет из коридора ложился на пол жёлтыми прямоугольниками, а воздух пах деревом, старой мебелью и чем-то привычно домашним, что вдруг показалось особенно ценным. Крис потянул меня по коридору, мимо гостиной, где кто-то громко смеялся, мимо лестницы, и наконец распахнул дверь своей комнаты.

Здесь было совсем другое пространство — личное, закрытое от всех. На полу валялись кеды, на стуле висела толстовка, на столе лежала раскрытая тетрадь с какими-то заметками, будто он собирался делать уроки, но так и не начал. Окно было приоткрыто, и в комнату залетал прохладный ветер, смешиваясь с запахом улицы.

Крис закрыл дверь за нами, и этот тихий щелчок прозвучал как граница: здесь шум вечеринки становился далёким, почти нереальным. Он снова притянул меня к себе, и на этот раз в его движениях не было прежней неловкости — только отчаянное желание быть ближе, будто только так он мог поверить, что я настоящая, что я не исчезну, как исчезало всё хорошее в его жизни.

Он целовал меня, и в каждом прикосновении чувствовалось, как много он сдерживал раньше, сколько раз заставлял себя держаться на расстоянии, сколько раз отталкивал, чтобы не обжечься. Но сейчас он не отталкивал. Сейчас он тянулся ко мне, как человек, который слишком долго стоял на ветру и наконец-то нашёл укрытие.

Крис обхватил край моей толстовки, и стянул его с меня, отбрасывая в сторону. Я взяла его за футболку, и потянула на себя, от чего мы вместе упали на кровать, не разрывая поцелуя.

— Прости, — снова прошептал он отстранившись, но на этот раз не за тот день на пляже, не за старые слова, а за то, что сейчас был слишком резким, слишком порывистым, будто не умел обращаться с собственным счастьем. — Я так долго пытался не чувствовать ничего, чтобы не было больно. А теперь мне страшно, что если я хоть на секунду отпущу, всё исчезнет.

— Ты не обязан всё держать в себе, — тихо сказала я. — И не обязан быть сильным каждую секунду. Можно просто… посидеть вот так. Можно просто быть рядом.

Он кивнул, будто цеплялся за эти слова, как за якорь.

— Иногда мне кажется, что если я позволю себе быть счастливым хоть немного, — глухо проговорил он, — то обязательно случится что-то плохое. Как будто счастье — это долг, который потом приходится отдавать с процентами.

Я обхватила его лицо рукой, чтобы заглянуть ему в глаза, и мягко улыбнулась, стараясь, чтобы в этой улыбке было столько тепла, сколько нужно, чтобы растопить его страхи.

— Тогда будем прятать это счастье здесь, — прошептала я, обводя взглядом его комнату, этот тихий островок, отделённый от всего остального мира. — Пусть никто не знает, что мы здесь. Пусть это будет наш секрет. И когда снаружи станет слишком шумно или слишком больно, мы будем возвращаться сюда.

В его глазах ещё оставалась тень старых страхов, но поверх неё уже пробивалось что-то новое — не надежда даже, а робкое признание того, что, возможно, не всё в жизни обязано причинять боль.

— С тобой… — он запнулся, подбирая слова, будто они были слишком хрупкими, чтобы произносить их громко, — с тобой мне всегда было не так страшно.

Я улыбнулась.

— Это уже немало.

Крис потянулся к моим шортам, и одним движением стянул их с меня, вместе с низом белья. От неожиданности, я вздрогнула, но Крис не убавил своего напора, снимая с себя футболку, и наклонившись, начал осыпать мое тело поцелуями.

Я вздрагивала от каждого касания его губ к моей горячей коже, и не могла поверить в то, что все вернулось обратно. Тот человек, который обещал быть моим принцем, а потом всячески избегал меня снова стал тем, кто будет рядом со мной. От его прикосновений рук тело покрывалось мурашками, напоминая те дни, когда он трепетно брал меня за руку, и бегал по пляжу.

Находившись в своих мыслях, я не сразу поняла, что Крис вошел в меня. Низ живота скрутило острой болью, от которой я вскрикнула, ухватившись за простыни, и сжимая их в руках.

Крис замер, и посмотрел в мои глаза, которые начали наполняться слезами.

— Больно, - прошептала я, задыхаясь от недостатка воздуха.

— Я знаю, - ответил он самым теплым тоном, а затем провел рукой по моему лицу. — Все хорошо.

Он вошел глубже, и я наморщила нос, закрывая глаза, пытаясь расслабиться. Губы парня нашли мои, и он снова поцеловал меня. От его прикосновения, я наконец-то смогла расслабиться, и боль начала отступать.

Крис начал двигаться во мне, осторожно, боясь причинить малейшую боль. Мои ногти впивались в его шею, а сердце билось так сильно, что было готово вырваться из груди. Из моих губ вырвался стон, когда он задел чувствительную точку внутри меня. Он провел рукой по моему бедру вверх до лба, и смахнул прядь моих волос.

Внезапно, он ускорился, и я застонала снова, когда боль начала усиливаться. Я впилась сильнее в его шею ногтями, откидывая голову назад. Он задрожал, словно от дикого холода, а затем из его губ вырвалось что-то напоминающее рычание.

Крис шумно выдохнул, не поднимая на меня взгляда, а затем упал лбом на мою грудь. Я все еще пыталась восстановить дыхание, которые было сбивчивым. Я чувствовала, как сильно бьется его сердце, как громко он дышит.

Где-то внизу снова взвыла музыка, чей-то смех прорвался даже сквозь стены, но здесь, в этой комнате, время будто замедлилось. Здесь не было ни гонки за впечатлениями, ни необходимости быть кем-то другим, ни страха перед тем, что будет завтра. Здесь были только мы — и тишина, в которой можно было наконец-то услышать друг друга.

***

Я проснулась от солнечных лучей, которые тёплыми полосами ложились на комнату, раскрашивая привычные вещи в золотистые оттенки. Низ живота неприятно ныл, но я старалась не замечать эту тягучую боль — в ту секунду мне казалось, что я самая счастливая девушка на свете. Счастье звенело внутри, как тонкая струна, натянутая до предела, и я боялась даже вздохнуть слишком глубоко, чтобы не спугнуть его.

Однако это чувство не задержалось надолго. Оно растаяло, как утренний туман под ярким солнцем, едва я повернула голову в надежде увидеть рядом Криса. Его не было. Постель с его стороны была холодной, будто он ушёл уже давно, задолго до того, как первые лучи коснулись подушек.

Холод пробрался под кожу раньше, чем я успела осознать, что происходит. Испугавшись, я резко поднялась, упираясь ладонями в матрас, и заметалась взглядом по комнате, словно надеялась, что он прячется где-то в углу, что это просто нелепая шутка. Но комната была пуста, и тишина в ней звучала непривычно громко.

Моё внимание привлекла записка — она лежала на пыльной тумбочке, будто специально на самом видном месте, чтобы я не смогла её не заметить. Бумага казалась чужой, жёсткой, будто сама по себе несла дурные вести.

Схватив её дрожащими пальцами, я начала быстро читать, но буквы расплывались перед глазами, сливаясь в тёмные пятна. Слезы набегали стремительно, застилая взгляд, а внутри всё сжималось, готовое разорваться от боли и обиды, от этого предательского ощущения, что земля уходит из-под ног.

«Ну что, Элла. Можно считать, что теперь мы квиты. Когда-то ты предала меня, а теперь это сделал я. Я очень рад тому, что то, чем ты так дорожила и что всегда оберегали все, досталось именно мне. Теперь ты понимаешь, каково это, когда весь мир встаёт против тебя, когда люди будут косо смотреть на тебя, словно ты какое-то жалкое отродье. Удачи в этой жизни!

— Крис»

Слова впивались в сознание, как осколки стекла, оставляя порезы, которые не заживут быстро. Я сжала записку в кулаке так сильно, что бумага захрустела, и резко отбросила одеяло в сторону.

На белых простынях остались следы моей главной ошибки — алые пятна, похожие на жестокие кляксы, которые перечёркивали всё, что было до этого. Они покрывали ещё недавно чистое бельё, превращая его в немое свидетельство того, что уже нельзя стереть или забыть. Я не могла поверить, что всё это происходит именно со мной, что этот свет, эти лучи, эта тишина — всё теперь пропитано горечью.

Колени подогнулись сами собой, и я обхватила их руками, пытаясь удержать себя, собрать в один кусок то, что рассыпалось в считаные секунды. Слезы хлынули по щекам, горячие и безжалостные, а тело затряслось мелкой дрожью, словно я оказалась в самой холодной комнате на свете, где нет ни тепла, ни надежды, ни шанса согреться.

Комната, ещё недавно казавшаяся убежищем, теперь давила стенами, будто хотела напомнить, что здесь нет никого, кто мог бы обнять, прижать к себе и сказать: «Всё будет хорошо». Я осталась наедине с этой болью и с запиской, которую всё ещё сжимала в руке, будто она была единственным доказательством того, что эта ночь вообще была настоящей, а не страшным сном, от которого можно проснуться.

Май 2024

— Вы пройдёте друг за другом, — говорила организатор свадьбы — молодая женщина, которую наняла София. Её голос звучал чересчур бодро, будто она репетировала не свадебный выход, а парад. — Розали пойдёт первой со своим отцом: он будет вести её под руку. Габриэлла и Розали, вы пойдёте следом за ними.

Женщина подошла к свадебной арке — пока лишь каркасу, лишённому украшений, холодному и угловатому, словно обещание праздника, которое ещё не успело стать реальностью. Посередине арки стоял Дэн, а Джей и Крис — слева от него. По их лицам было видно, что они уже смертельно устали от всей этой суеты и только и ждали, когда этот бесконечный день наконец закончится.

— Потом Розали подойдёт к Дэниэлу, и её отец передаст её руку. В этот момент Изабелла подойдёт к Джеймсу, а Габриэлла — к Кристоферу.

Организатор ходила вокруг нас, размахивая руками, будто дирижировала не людьми, а ветром. Она показывала мне и Изабелле, как нужно идти, как держать спину и приподнимать подбородок, чтобы выглядеть «по-настоящему изящно». Я никогда не отличалась особой женственностью, да и походка у меня была далека от идеальной. Рядом с Изабеллой я чувствовала себя неуклюжим медведем, в то время как она плыла, словно прекрасный лебедь, не прилагая к этому ни малейших усилий.

— Габриэлла, ты снова горбишься, — сделала мне замечание женщина, и в её голосе прозвучало столько терпеливого раздражения, что мне захотелось просто исчезнуть.

— Я не умею ходить по-другому! — не выдержав, выкрикнула я. В тот момент я как никогда понимала парней: их усталость, их желание, чтобы всё это скорее закончилось. Я любила внимание, но только не тогда, когда оно было направлено на мои недостатки.

Краем глаза я заметила, как на лице Криса мелькнула ухмылка. Я была уверена: его забавляло смотреть, как я неловко переступаю с ноги на ногу, как пытаюсь удержать равновесие. Особенно теперь, когда Розали притащила из дома эти проклятые каблуки, в которых нам с Изабеллой предстояло простоять всю свадьбу. Клянусь, как только мы дойдём до алтаря, я тут же переобуюсь в свои любимые кроссовки — пусть хоть весь мир осуждает, мне будет всё равно.

Секунды медленно перерастали в минуты, минуты — в часы. Репетиция всё тянулась и тянулась, а небо темнело, окрашивая двор в глубокие сумеречные тона. Спасибо Софии: она снова помогла мне, уложив Ника спать и оставшись с ним, чтобы ничего не случилось. После того страшного случая ночью я теперь всегда спала с малышом в одной кровати — так я могла услышать, если он снова начнёт задыхаться. Док уверял, что волноваться не о чем, но материнское сердце не слушалось никаких доводов разума.

Ближе к десяти вечера организатор наконец ушла, и мы смогли выдохнуть. В мыслях я не слишком вежливо попрощалась с этой женщиной — в сотый раз мне хотелось утопить её в бассейне. Но наша долгожданная свобода оказалась обманчиво короткой.

Изабелла должна была поставить для нас особый танец — его исполняли только те, кто становился или уже был частью семьи Кингов. Я искренне удивилась, когда Себастьян сказал, что я тоже буду танцевать. Больше всего меня напрягало то, что моим партнёром станет Крис. Мы весь день старательно игнорировали друг друга по просьбе Себастьяна — только чтобы не спровоцировать очередной скандал.

Дэн и Розали стояли в центре, а мы с Крисом и Изабелла с Джеем — по бокам. Мы с Крисом замерли друг напротив друга, старательно избегая смотреть в глаза. Я будто пыталась разглядеть что-то невероятно важное на земле, а он смотрел куда-то за мою спину, в пустоту. Мне было непривычно некомфортно — раньше я никогда не испытывала такого напряжения рядом с ним.

Самым мучительным моментом в танце оказалась поддержка. Когда Крис обхватил меня за талию одной рукой и поднял, наши лбы невольно соприкоснулись. Внутри всё сжалось, будто меня ударило током. Ощущение было странным и пугающим: словно сначала меня окатили ледяной водой, а затем обожгли огнём. Я ещё не успела прийти в себя, когда телефон Изабеллы громко зазвонил.

Мне пришлось отложить свой телефон — Микки только что прислал сообщение, но организатор тут же сделала мне замечание за то, что я отвлекаюсь. «Мы что, в школе?» — пронеслось у меня в голове с горькой иронией.

Изабелла поднесла телефон к уху.

— Дани? — спросила она и в ту же секунду изменилась в лице. Она прижала руку к губам, её глаза расширились, наполняясь ужасом и слезами. — Господи… — прошептала девушка, и я почувствовала, как всё внутри меня напряглось, словно перед ударом.

Я никогда раньше не видела, чтобы Изабелла плакала. Она всегда считала слёзы проявлением слабости и старательно прятала любые эмоции за холодной уверенностью. Но сейчас она была в настоящем, неподдельном ужасе. А если ей звонила Дани, это могло означать только одно: случилось что-то непоправимое.

Она опустила телефон и посмотрела на Джеймса.

— Джей? — прошептала она дрожащим голосом. — Микки умер.

Моё сердце рухнуло куда-то вниз, в ледяную пустоту. Мир будто замер, а время растянулось в одну бесконечную, невыносимую секунду. Я не могла поверить в эти слова. Не хотела верить. Микки — молодой, полный жизни, вечно смеющийся парень — не мог просто взять и исчезнуть. Этого не могло случиться.

— Что? — переспросил Джей и шагнул ближе к девушке. — Как это произошло?

Изабелла снова посмотрела на телефон, словно надеялась, что экран опровергнет всё сказанное.

— Дани сказала, что он разбился на машине. Сегодня были гонки. Его машина словно сошла с ума и ехала сама по себе… — её голос дрожал, а слёзы безостановочно катились по щекам.

Я вспомнила, как утром за завтраком Джей и Крис вполголоса говорили об этих гонках, и мысль, что на месте Микки мог оказаться один из них, обожгла сознание. Я знала, что Крис тоже должен был участвовать.

Не сразу осознавая, что делаю, я увидела, как Крис резко отбежал от меня, обогнул дом и исчез из виду. Джей и Дэн рванули за ним, а мы бросились следом. Выбежав со двора, мы увидели, как одна из машин Криса вылетела на дорогу и помчалась вперёд, оставляя за собой шлейф пыли и отчаяния. Это была не та машина, на которой он ездил каждый день, и не та, на которой участвовал в гонках.

Я застыла на месте, наблюдая, как все садятся в машины, не понимая, что делать дальше. Образ Микки не выходил из головы, и я отказывалась верить, что его больше нет. Он не мог погибнуть — это было просто невозможно.

— Элла! — крикнул Джей, привлекая моё внимание. Он стоял у водительской двери своей машины. — Быстрее, садись назад!

Всю дорогу я сидела, сжавшись, и молилась, чтобы это оказалось ошибкой, чтобы Микки оказался жив. Он был тем человеком, который всегда оказывался рядом, когда мне было тяжело. Его заразительный смех и вечная улыбка напоминали, что жизнь прекрасна, а все наши беды — лишь мелкие неприятности, не стоящие переживаний. Глаза наполнялись слезами, но я не позволяла им упасть: до последнего верила, что это просто очередная дурацкая шутка Микки, одна из тех, что заставляли нас одновременно злиться и хохотать.

Джей не снимал ногу с педали газа. Мы догнали Криса у самого шоссе, где и проходили гонки. Он выскочил из машины и бросился к толпе, словно хотел прорваться сквозь саму реальность, чтобы изменить то, что уже случилось. Я выскочила из машины ещё до того, как Джей успел её остановить, — прямо на ходу, не думая о собственной безопасности.

— Элла, подожди! — крикнул мне Джей из окна, но его голос доносился будто издалека, сквозь плотный туман паники.

Единственное, что я понимала в тот момент, — мне нужно как можно скорее найти Микки. Живого Микки.

Крис пробивался через толпу. Звуки сирен полиции и скорой помощи смешивались с криками и разговорами, превращая реальность в хаотичный, оглушающий шум. Всё вокруг казалось размытым, как в дурном сне. Люди кричали на меня, когда я толкала их, но мне было всё равно: я должна была увидеть Микки.

Догнав Криса, я увидела, как он оттолкнул какого-то парня и прорвался в центр толпы. Моё сердце остановилось. Микки лежал на асфальте неподвижно, в неестественной позе: его руки и ноги были раскинуты, а вокруг растекалась огромная лужа крови — его крови, слишком много крови.

Крис подбежал к нему, рухнул на колени, взял голову друга и положил к себе на колени.

— Вставай! — закричал он надрывно, срываясь на хрип. — Вставай, Микки!

Я не могла поверить своим глазам. Мой друг лежал без движения, и мир вокруг рушился, осыпаясь осколками привычного порядка. По щекам потекли слёзы, и из груди вырвался стон, полный невыносимой боли. Я прижала руку к сердцу, чувствуя, как в горле встал тяжёлый ком.

— Чёрт возьми, идиот! Открой глаза и посмотри на меня! Ты не можешь так глупо умереть, Микки! — Крис прижал голову друга к себе и крепко обнял. — Ты же мой брат. Братья должны быть рядом. Ты не можешь меня бросить, Микки!

Из его груди вырвался крик, смешанный с рёвом, — такой пронзительный, что по коже побежали мурашки. Это было невыносимо. Я обернулась и увидела, как Дэн и Джей прижимают к груди Изабеллу и Розали. Девушки плакали, не сдерживая слёз, а на лицах парней застыли ужас и боль, которые невозможно было скрыть.

Снова посмотрев на Микки в объятиях Криса, я сделала несколько неуверенных шагов и тоже упала на колени. Крис ронял слёзы на лицо своего друга — нашего общего друга, ещё одной ниточки, которая связывала нас всех, помимо Ника.

Я потянулась к Микки, поцеловала его в щёку, а затем прижалась лбом к его лбу. Он был ещё тёплым.

— Прости меня, — прошептала я, сама не зная, за что прошу прощения.

В ту минуту какая-то часть меня умерла вместе с Микки — словно кто-то вырвал из груди кусок души и унёс его с собой. То же самое я чувствовала, когда умер отец. Почему в моей жизни так много смертей? Что я сделала в прошлой жизни, что в этой мне досталось столько боли?

— Отойдите от него, — твёрдые руки обхватили меня за плечи и подняли на ноги. Это были сотрудники полиции.

Крис начал вырываться из их рук, крича:

— Не трогайте меня! Уберите руки! — Он брыкался, даже когда его оттаскивали от Микки. — Это мой брат! Не трогайте меня!

Позади себя я услышала женский вой, от которого снова побежали мурашки. Никогда раньше я не слышала такого звука. Обернувшись, я увидела Дани: она сидела на коленях, закрыв лицо руками. Я не могла даже представить, насколько ей больно. Потерять друга — тяжело, но потерять любовь всей своей жизни — это совсем другая пропасть, в которую невозможно заглянуть без содрогания.

Вырвавшись из рук полицейских, я подбежала к ней, упала рядом, крепко схватила и прижала к себе. Дани громко плакала, её крик оглушал, проникая прямо в сердце. Я словно чувствовала каждую каплю её боли, как свою собственную. Боже, как же мне хотелось, чтобы всё это оказалось просто сном. Чтобы, проснувшись, я увидела от Микки его дурацкое сообщение: «Доброе утро, мамаша». Ради этого сообщения я отдала бы всё. Но я не проснусь. Это не сон.

 

 

Глава 14

 

Кристофер

Чувствовали ли вы когда‑нибудь, что теряете часть себя? Будто у вас вырвали что‑то изнутри — и теперь эта пустота будет с вами всегда, сколько ни пытайся её заполнить? Я чувствовал именно это, стоя перед гробом своего друга. Если бы Микки сейчас стоял рядом, он обязательно фыркнул бы и бросил что‑нибудь своё, фирменное: «Я думал, тут будет веселее… Зато бухло на халяву!» Но он не стоял. Он лежал там, за закрытой крышкой, и от этой мысли внутри всё сжималось до хруста.

Я не спал всю ночь перед похоронами. Дэн и Джей караулили возле моей двери, будто боялись, что я сорвусь и сделаю что‑то непоправимое. А я думал только об одном: это я должен был сидеть в той проклятой машине. Это мне следовало участвовать в гонках. Но из‑за семьи я остался дома, никуда не поехал — и теперь этот выбор жёг меня изнутри, как раскалённое железо.

Мои братья стояли слева от меня, прижимая к груди своих девушек. Элла стояла справа, глядя на гроб Микки пустыми, словно выцветшими глазами. За всю ночь и утро я не услышал от неё ни слова. Я знал: Микки был ей дорог не меньше, чем мне. Он был для неё тем самым старшим братом, который всегда прикрывал спину.

Краем глаза я заметил Винченцо, его жену и детей — они стояли напротив гроба. Эвангелина, мать Микки, прижимала носовой платок к губам, а свободной рукой касалась крышки гроба, будто пыталась почувствовать сына хотя бы через дерево. Винченцо держал её под руку, словно боялся, что она рухнет, не выдержав тяжести горя. Из‑за того, что осталось от машины, было решено хоронить Микки в закрытом гробу — чтобы окончательно не сломать сердце матери.

Прощание тянулось невыносимо долго. Мне хотелось сбежать отсюда как можно скорее, стереть этот день из памяти, как страшный сон. После того случая, когда меня нашли едва живым в машине, я завязал с наркотиками. И не думал к ним возвращаться. Тем более что Микки всегда был категорически против любой дури: травы, таблеток — всего, что затуманивает разум. Только из уважения к нему я дал себе клятву: больше никогда.

— Свои соболезнования хочет выразить Габриэлла Браун, близко знавшая усопшего, — раздался голос, заставивший меня глубоко вздохнуть, будто перед нырком в ледяную воду.

Элла подняла голову, едва услышав своё имя. Я бросил на неё взгляд, когда она пошла к микрофону. Стоило ей подойти, я сразу заметил, как она начала теребить пальцы — нервно, почти судорожно. Ей было тяжело. Очень тяжело.

— Микки был для меня не просто другом, — начала она дрожащим голосом, и тишина вокруг стала почти осязаемой, плотной, как бархат. — Он был для меня старшим братом: оберегал, защищал, а иногда мог и поругать за ошибки. Я любила его как родного и считала частью своей семьи. Мы росли вместе, наши родители очень дружили. Мы ценили друг друга, берегли это чувство. Микки останется для меня самым честным и светлым человеком. Он знал, чего хочет от жизни, но звёзды решили иначе — его мечтам не суждено было сбыться.

Её голос дрогнул на последнем слове, но она не остановилась.

— Однажды Микки сказал мне: «Делай то, что будет бесить других. Не слушай мнение толпы. Сколько людей в мире — столько и мнений. Слушай только себя и своё сердце». Сегодня не стало не просто моего друга. Не стало моего брата. Микки, я люблю тебя, — прошептала она, и голос сорвался, а по щекам потекли слёзы.

Элла отступила назад и слегка пошатнулась. Джей тут же подбежал к ней, обнял и потянул прочь от микрофона, стараясь укрыть от чужих взглядов. Её речь была такой искренней, такой обнажённой, что я вдруг увидел её с совершенно другой стороны. Да, для меня Элла никогда не была «хорошим человеком» в привычном смысле, но для Микки она была настоящим другом.

— Не хочешь сказать пару слов? — неожиданно спросил Дэн, повернувшись ко мне.

Я бросил на брата тяжёлый взгляд и приподнял бровь.

— Зачем? Здесь и без меня цирка достаточно. Почему нельзя просто похоронить человека и разойтись? Зачем устраивать этот концерт?

— Кристофер! — резко одёрнул меня отец. Видимо, мои слова прозвучали слишком громко, слишком безжалостно.

Дани, стоявшая неподалёку, вздрогнула от моих слов, как от удара. Изабелла тут же обхватила её за плечи, прижала к себе, словно пытаясь защитить от моей грубости. Я тут же до боли прикусил язык, осознав, что снова ранил тех, кто этого не заслуживал. Иногда мои слова вылетали раньше, чем успевали пройти через разум.

Когда пришло время прощаться, первым к гробу подошёл отец. Он коснулся крышки, прошептал что‑то тихо — я не расслышал. Потом подошла мама и, назвав Микки сыном, разрыдалась так, что отцу пришлось увести её. Мои братья и их девушки тоже попрощались, а затем настал мой черёд.

Я снял солнечные очки и положил ладони на гроб. Внутри всё кипело от несправедливости. Мне хотелось сорвать крышку, схватить Микки за грудки и закричать: «Ты обещал, что мы будем вместе до конца дней, как эти влюблённые парочки из фильмов! У нас были планы!» Именно это злило меня больше всего — то, что он нарушил наше негласное обещание.

Я положил на крышку гроба пачку его любимых сигарет и поправил пиджак.

— Встретимся на том свете, брат. Жди меня на финише, — тихо произнёс я, будто эти слова могли удержать его где‑то между мирами.

Когда гроб опустили в могилу, я больше не мог оставаться здесь. Вся эта церемония, этот показной траур, эти вежливые лица — всё сковывало горло, не давая дышать. Я был готов разнести в щепки остатки той машины, на которой разбился Микки. Мысль, что на его месте должен был быть я, снова и снова врезалась в сознание, не давая покоя.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Уже подходя к своей машине, я услышал, как меня окликнули:

— Крис!

Я обернулся. Ко мне быстрым шагом шёл Кристофер Смитт. Он оглядывался по сторонам, будто опасался, что нас могут увидеть вместе. Это выглядело странно.

— Дядюшка? Не заметил тебя, — я протянул руку, и он крепко её пожал.

— Я стоял позади, — кивнул он, оглядывая меня с ног до головы. — Мне очень жаль Микки. Он был хорошим парнем. Не из тех, кто должен лежать под землёй.

Я молча кивнул, не зная, что ответить.

— Вы были с ним близки так же, как я с твоим отцом, — продолжил он. — Себ стал для меня братом задолго до твоего рождения. Глядя на вас, я видел нас. Но судьба — та ещё стерва. Мы не в силах изменить то, что нам неподвластно. Если бы с твоим отцом случилось что‑то подобное, я бы этого не пережил. Его главная слабость — его семья. Когда ты был в коме, отец не находил себе места. Он никогда не скажет тебе об этом, но ты и сам видел, как он постарел лет на десять за те дни. Помни об этом. Семья должна быть на первом месте. Не стоит от неё бежать.

— К чему ты ведёшь? — перебил я, уже отчаянно желая уйти, сбежать от этого разговора.

Он прищурился, внимательно изучая моё лицо.

— Николас — твой сын. В нём твоя кровь. Ты не должен отрицать его существование. Он видит в тебе пример, и ты обязан сделать так, чтобы этот пример был достойным.

Снова та же песня. Почему все пытаются вбить мне это в голову? Я и так знаю, что он мой сын. Но признавать это — значит взять на себя ответственность, которую я не готов нести.

— Боже, — я закатил глаза, чувствуя, как внутри поднимается волна ярости. — Как же вы все меня достали с этим ребёнком! — крикнул я, и голос прозвучал громче, чем я хотел. — Это не моя кровь! Это моя главная ошибка! Я ненавижу тот день, когда встретил Эллу! С её появлением в моей жизни всё пошло под откос! Этот мальчишка рушит мою жизнь с каждым днём! От одного его присутствия меня выворачивает наизнанку! Его запах, его слова, его движения… Я ненавижу его, понимаешь?!

Мой взгляд скользнул за спину дяди Криса — и замер. В паре метров от нас стояла Элла. Она скрестила руки на груди, а по её щекам катились слёзы. С одной стороны, какая‑то тёмная часть меня была почти рада, что она услышала эти слова. С другой — я отчётливо понимал, что только что ударил её в самое уязвимое место.

Габриэлла

Июнь 2022

Я стояла перед массивной дубовой дверью кабинета отца и никак не могла заставить себя постучать. В кармане платья лежал сложенный вчетверо листок — результат теста, который я купила в той самой аптеке у моста, где ещё год назад мы с Микки смеялись над нелепыми названиями витаминов. Теперь от этой аптеки у меня внутри всё сжималось.

За дверью слышался низкий голос папы — он, как всегда, говорил с кем‑то по телефону, чеканя слова так, будто каждое стоило денег. Я знала эту интонацию: он обсуждал дела клана, и любое прерывание считалось почти святотатством. Но я не могла больше носить эту новость в себе, как тяжёлый камень, который с каждым днём становился всё тяжелее.

Наконец, я подняла руку и коротко, резко постучала — так, словно хотела напугать саму себя этим звуком.

— Войди, — раздался голос отца, и я толкнула дверь.

Кабинет пах старой бумагой, кожей и тем особым, только отцовским запахом табака и цитрусового одеколона. Папа сидел за столом, держа телефон между ухом и плечом, и быстро что‑то записывал на полях документа. Когда он увидел меня, его брови чуть дрогнули — не от удивления, а от того самого отцовского инстинкта, который подсказывал: что‑то не так. Он прикрыл микрофон ладонью.

— Элла? Что-то случилось?

— Нет, — я покачала головой, и голос прозвучал слишком тихо, почти сорвался. — Точнее, да.

Он опустил телефон на стол, окончательно переключая всё внимание на меня.

— Ты бледная. И ты никогда не приходишь просто так.

Я сделала шаг вперёд, пальцы сами собой сжали ткань юбки. В голове крутились десятки вариантов фраз — от дерзких до бессвязных. Но ни одна не подходила. В итоге я просто вынула из кармана сложенный листок и положила его перед ним на стол.

Папа посмотрел на него, потом снова на меня, не спеша брать.

— Что это?

— Результат теста, — прошептала я. — Я беременна.

Тишина в комнате стала почти осязаемой. Она не была пустой — она была тяжёлой, наполненной всеми невысказанными словами, которые теперь висели между нами. Отец медленно развернул листок, пробежал глазами по строчкам, будто искал там подвох. Потом поднял на меня взгляд.

— Ты уверена?

Я кивнула, чувствуя, как к горлу подступает ком.

— Да. Я сделала три теста. И была у врача. Срок небольшой, но… всё точно.

Он откинулся на спинку кресла, и на секунду мне показалось, что он сейчас скажет что‑то резкое, что‑то в духе «ты знаешь, какие сейчас времена», «тебе всего пятнадцать», или начнёт перечислять риски, как делал всегда, когда речь шла о слабости в рядах клана. Но вместо этого он просто выдохнул, будто из него выпустили воздух.

— И кто отец?

Вопрос ударил прямо в грудь. Я сжала кулаки, ногти впились в ладони.

— Крис, — сказала я, глядя ему прямо в глаза, потому что прятать взгляд было бы предательством самой себя. — Это ребёнок Кристофера Кинга.

Отец не вздрогнул, не нахмурился, не швырнул листок обратно. Он просто кивнул, словно эта деталь всё расставляла по местам.

— Понятно.

Мне хотелось закричать: «Ничего тут не понятно!» Хотелось, чтобы он возмутился, чтобы спросил, как я могла так поступить, чтобы хоть какая‑то эмоция прорвалась сквозь эту ледяную выдержку. Но он оставался спокойным — таким, каким должен быть глава семьи, когда мир рушится.

— Ты пришла не просто сообщить, — произнёс он уже тише, без деловой резкости. — Ты пришла за чем‑то ещё. За разрешением? За советом? Или за тем, чтобы я сказал, что всё будет хорошо?

Слеза всё‑таки сорвалась и покатилась по щеке. Я не успела её смахнуть.

— Я не знаю, — призналась я, и это было самое честное, что я могла сказать. — После всего, что происходит… я не знаю, как мне быть. Я боюсь, что этот ребёнок станет ещё одной причиной боли. Для меня. Для него. Для всех нас.

Папа медленно поднялся из‑за стола, обошёл его и остановился напротив меня. Он взял мои руки в свои, крепко, но не больно, так, как держал бы рукоять меча перед битвой.

— Ты сильная, Элла. Сильнее, чем думаешь. И ты не одна. Да, времена тяжёлые. Да, Крис… сложный человек. И да, этот ребёнок родится в мире, где слишком много врагов. Но он также родится в семье, которая умеет защищать своих. Мы не скажем Себастьяну об этом, и не скажем Крису. Это останется тайной нашей семьи.

Он отпустил одну мою руку и коснулся ладонью моего живота — лёгким, почти осторожным жестом, будто боялся спугнуть что‑то хрупкое.

— Этот малыш — часть тебя. Часть нашего рода. И я не позволю, чтобы с ним или с тобой что‑то случилось. Ты слышишь меня?

Я снова кивнула, на этот раз уже не от страха, а от облегчения, которое накатывало волнами.

— Но если враги снова будут охотится на нас… то теперь они будут охотиться и на этого ребёнка.

Отец нахмурился, и в его взгляде снова проступила сталь.

— Именно поэтому ты не будешь ходить по улицам одна. Я выделю охрану. И пока мы не разберёмся с Каморрой, ты будешь держаться рядом с теми, кому я доверяю.

Он поцеловал меня в лоб, а затем снова сел за стол, но теперь уже не как строгий глава, а как человек, который только что принял решение и готов его исполнять.

— Сначала — защита. Потом — всё остальное.

Я почувствовала, как внутри что‑то успокаивается. Не всё, не до конца, но хотя бы на сегодня мне дали опору, за которую можно держаться.

— Спасибо, — прошептала я, и эти два слова прозвучали так мало по сравнению с тем, что я чувствовала.

— Не благодари, — строго сказал он, но в его голосе уже не было холода. — Просто будь осторожна. И не вздумай скрывать от меня хоть что‑то, даже если думаешь, что я разозлюсь. В нашем деле молчание убивает быстрее пули.

Я улыбнулась — впервые за долгое время по‑настоящему, не через силу.

— Хорошо. Я буду говорить.

Он кивнул, снова взял телефон, но, прежде чем поднести его к уху, посмотрел на меня ещё раз.

— И, Элла… я люблю тебя.

В этот момент я поняла: я не одна. И, возможно, этого пока достаточно.

Май 2024

Весь день после похорон я провела в своей комнате, не выходя наружу. Еда казалась безвкусной, вода — тяжёлой, а сам воздух будто давил на грудь, мешая дышать. София заходила пару раз, уговаривала съесть хотя бы кусочек десерта или выпить чаю, но я отказывалась. Мне даже не хотелось жить — так сильно ныло сердце. В моей голове не было ничего, кроме Микки.

Ник бегал вокруг меня, приносил игрушки, пытался привлечь внимание, как умел только он — с детской настойчивостью и верой, что мама вот‑вот улыбнётся. Я пыталась отвлечься, играть с ним, смотреть на него, дышать его запахом. Но каждый раз, глядя на сына, я видела рядом с ним Микки: вот он берёт новорождённого Ника на руки, вот заваливает его игрушками, вот они вместе идут по парку, и Микки смеётся над тем, как малыш спотыкается о собственные ножки. Он был для Ника добрым дядей, тем, кто всегда рядом, кто умеет превратить обычный день в приключение. А теперь его нет. И пройдут годы, и Ник даже не вспомнит, что у его мамы был такой друг. От этой мысли становилось ещё больнее — будто кто‑то снова и снова проводил лезвием по свежей ране.

Не выдержав, я дала волю слезам. Они хлынули градом, и я закрыла лицо руками, пытаясь спрятаться от этой боли, хотя знала, что спрятаться невозможно. До последнего я надеялась, что Микки напишет мне сообщение: «Это просто шутка, расслабься». Но этого не происходило.

Вчера ночью я звонила ему больше сотни раз, слушая его звонкий автоответчик: «Привет, это Микки. Оставьте сообщение после ужасного и противного сигнала». Я слушала его голос снова и снова, цепляясь за эти слова, как за соломинку, и надеялась, что вот сейчас он снимет трубку и скажет: «Ну что там, мамша, опять паникуешь?» Но он не ответил.

Тёплые ручки сына обхватили мою шею.

— Мама, не плачь, — прошептал он, прижимаясь к моей груди.

Убрав руки от лица, я крепко обняла его.

— Мама не плачет, сынок. Просто у неё забрали то, чем она очень дорожила.

— Что у тебя забрали? — спросил он своим чистым, детским голосом, в котором ещё не было ни горечи, ни усталости от мира.

— Частичку моей души, — ответила я хрипло, с трудом сдерживая новый поток слёз.

Послышался стук, а затем скрип двери. Я подумала, что это снова София, но ошиблась. В комнату вошёл Себастьян. Он быстро окинул комнату взглядом, будто оценивал не пространство, а моё состояние.

— Деда! — звонко закричал Ник, соскочив с моих коленей, и бросился к Себастьяну.

Тот подхватил сына, посадил на бедро и, как всегда, поцеловал в лоб. Между ними было столько сходства, что иногда мне казалось, будто Ник — это маленький Себастьян, вернувшийся из прошлого. Даже его взгляд с самого рождения был «убивающим», как у деда.

Себастьян посмотрел на меня, и по его тяжёлому вздоху я сразу поняла: выгляжу я ужасно.

— Элла, — он подошёл и сел рядом со мной. — Я понимаю, что сейчас не самое подходящее время для этого разговора, но я должен спросить. Это касается клана.

— Конечно, — кивнула я. Отец с детства внушал мне: дела клана превыше всего. Даже если ты женщина, даже если твоё сердце разбито — ты должна быть готова помочь. От тебя может зависеть судьба семьи.

Себастьян снова тяжело вздохнул.

— В ту ночь, когда ты поехала искать моего сына, ты не заметила ничего странного? Никаких незнакомых людей? Слежки?

Вопрос застал меня врасплох. В тот вечер я думала только о том, как быстрее найти Криса. Я не смотрела по сторонам, не замечала дороги, не обращала внимания на тени в лесу.

— Нет, ничего подозрительного, — покачала я головой, но тут же прикусила язык. — Хотя… Когда я тащила Криса к машине, мне послышались шаги. Но, скорее всего, это были дикие животные.

Себастьян нахмурился и отвёл взгляд.

— Сомневаюсь, что это были животные, — он потёр бороду, будто пытался собрать мысли воедино. — В ту ночь Смитт сообщил, что один парень из Каморры так и не был пойман. Его позже видели возле леса на юге, но снова не смогли схватить. Думаю, он преследовал моего сына. Боюсь даже предполагать, но, возможно, они хотели устранить Криса на гонках, но перепутали жертву. Машину выбрали правильно, а вот водителя — нет.

Холодная волна прокатилась по моему телу. Руки затряслись, к горлу подступил ком, а голова закружилась. Мне пришлось сделать несколько глубоких вдохов, чтобы не потерять сознание.

— Они хотели убить Криса, но убили Микки? — переспросила я дрожащим голосом и подняла глаза на Себастьяна. Его голубые глаза смотрели на меня с такой тяжестью, что по спине пробежал ледяной холодок.

Кристофер

Капли дождя падали на моё лицо, словно ледяные иголки, и стекали по щекам, смывая всё — горечь, злость, даже ту тонкую грань между реальностью и безумием. Они застилали глаза мутной плёнкой, и мир вокруг терял очертания, превращаясь в размытое серое полотно. Вдалеке темнел тот самый дуб — я заметил его ещё во время похорон, когда стоял, будто окаменев, и не мог отвести взгляда. Он казался единственным неподвижным предметом среди всей этой суеты, единственным, кто хранил молчание, не пытаясь ничего мне объяснить.

Кроссовки глубоко увязали в раскисшей земле, грязь налипала тяжёлыми комьями, но я продолжал идти, упрямо переставляя ноги и стараясь удержать равновесие. Каждый шаг давался с усилием, будто сама земля не хотела отпускать меня отсюда, хотела, чтобы я остался здесь, среди могил и тишины.

Подойдя к могиле, я горько усмехнулся:

— Тебе уже памятник поставили, — пробормотал я, разглядывая каменный саркофаг, лежавший поверх могилы. На нём было выбито имя: Микаэль Сэм Романо. Буквы казались чужими, будто принадлежали кому‑то другому, а не тому парню, с которым ещё два дня назад мы смеялись, спорили и строили планы, казавшиеся тогда грандиозными.

Я провёл пальцами по буквам, ощущая их шероховатость, холод камня, и громко сглотнул, пытаясь прогнать ком в горле. Мне до сих пор не верилось, что под моими ногами лежит Микки. Что между нами теперь — не расстояние, а слой сырой земли и камня. Что я больше не смогу ему позвонить, не услышу его голос, не увижу, как он закатывает глаза от моих шуток или отпускает свои дурацкие комментарии, от которых хотелось одновременно смеяться и ругаться. Никто не понимал меня так, как он. Он был больше, чем друг. Он был моим братом.

В этот момент злость и обида прорвались наружу, как вода сквозь треснувшую плотину.

— Какая же ты сволочь, Микки! — закричал я в пустоту, и мой голос утонул в шуме дождя. Слёзы смешались с каплями воды, стекая по лицу, и я не пытался их вытирать. Я крепко сжал в руке бутылку бурбона, которую купил пятнадцать минут назад, будто она была единственным якорем, удерживающим меня от падения в бездну.

— Сам ты сволочь, — послышался знакомый голос рядом со мной. Тот самый, без единой нотки серьёзности или грусти, наполненный привычной насмешливой интонацией, от которой у меня всегда дёргался глаз.

От неожиданности я резко выпрямился и повернул голову влево. Рядом со мной сидел Микки. На его лице, как всегда, играла заразительная улыбка. На щеке виднелась ссадина, под глазом — синяк. Чёрная толстовка, чёрные джинсы, растрёпанные волосы — всё точно так же, как и всегда. Будто и не было никакой аварии, никакой могилы, никакого прощания.

— Не рановато ли для того, чтобы приходить ко мне в образе привидения? — я отвернулся от него и сделал несколько жадных глотков из бутылки. В горле сразу стало горячо и горько, и эта горечь была почти приятной — она доказывала, что я ещё чувствую, что я жив.

Парень сморщился, подняв брови:

— Как я мог оставить тебя? Тем более ты должен мне двадцатку.

Мы одновременно рассмеялись. Только Микки умел шутить в самые неподходящие моменты. Я вспомнил тот день, когда умерла любимая собака отца. Микки тогда пришёл к нам и с абсолютно серьёзным лицом предложил: «Может, положить в гроб Джеку фонарик? Вдруг он боится темноты?» До сих пор не понимаю, как отец тогда не убил его на месте.

Я снова повернулся к нему. Его голубые глаза смотрели прямо в душу, будто видели всё, что я пытался спрятать даже от самого себя.

— Я виноват в твоей смерти, — выдавил я, и эти слова прозвучали как приговор.

Его лоб наморщился:

— Ты?

— Это была моя гонка. Если бы не эта дурацкая репетиция свадьбы, я бы сидел в той машине. Сейчас моё тело лежало бы под этой плитой, — я слегка ударил ладонью по холодному, мокрому камню, и звук отозвался глухим эхом.

Микки закивал и поджал губы:

— И оставил бы Ника без отца?

— И ты туда же, — я закатил глаза, но в этот раз в жесте не было настоящей злости.

Он выхватил из моих рук бутылку и сделал несколько больших глотков, поморщившись:

— Крис, вспомни, как мы восторгались нашими отцами в детстве? Играли в мафию, представляли себя боссами, хотя на самом деле просто бегали по двору с палками вместо пистолетов. Я постоянно защищал тебя, а ты прикрывал меня. Вспомни тот день, когда мы впервые перешагнули порог клуба. Твой отец сидел в кожаном кресле, а рядом с ним стоял мой папа. Тогда нам сказали, что, как только нам исполнится восемнадцать, мы станем частью клана Коза Ностра. Для нас это было чем‑то за гранью реальности. Мы пообещали друг другу, что будем такими же крутыми, как наши отцы. Ты хочешь, чтобы Ник смотрел на тебя и испытывал презрение? Ты и так упустил слишком много времени, когда он родился. Подумай своей бестолковой башкой.

Я снова отвернулся, уставившись куда‑то вдаль, туда, где дождь размывал очертания деревьев, превращая их в тёмные пятна. Именно в этот момент я впервые по-настоящему осознал, что я отец. Раньше я не хотел верить в это, не хотел принимать, не хотел чувствовать эту ответственность. А теперь что‑то внутри меня действительно перевернулось, сдвинулось с мёртвой точки, и я понял: от этого уже не убежать.

— К тому же, — продолжил Микки, понизив голос, но не теряя своей привычной интонации, — не оставляй Эллу одну. Она мне как сестра, и я не могу оставить её без защиты.

Я перевёл на него взгляд. Впервые я слышал, чтобы этот вечно шутивший недотёпа говорил о чём‑то серьёзном. Я несколько раз кивнул, словно давая обещание, хотя в глубине души знал, что не сдержу его. Элла не была для меня той, ради кого я готов был бы получить пулю. Она была просто девушкой, которая случайно оказалась в моём доме из‑за моей ошибки. Но даже эта мысль теперь звучала как оправдание, которое я сам себе не верил.

— Как же я теперь буду без тебя? — эти слова прозвучали с дрожью в голосе, которую я раньше никогда не слышал. Она пугала меня больше, чем любая угроза, потому что показывала, насколько я уязвим.

Микки снова улыбнулся:

— Найдёшь себе нового друга. Он будет так же бесить тебя, не давать спокойно жить. Найдёшь девушку, женишься на ней. У вас будет двое детей. Ты станешь младшим боссом клана. Потом будут свадьбы твоих детей, внуки… Проживёшь до самой старости и умрёшь в тёплой постели в окружении своей семьи. А я буду встречать тебя на том свете.

Мои глаза снова наполнились слезами, и я глубоко вздохнул, стараясь не поддаться эмоциям, не рассыпаться прямо здесь, на мокрой земле.

— Мне передать что‑нибудь Дани? — спросил я почти шёпотом, будто это было что‑то секретное, что нельзя произносить громко.

Микки нахмурил брови и протянул мне бутылку:

— Не нужно. Она должна свыкнуться с мыслью, что меня больше нет.

Я снова кивнул и забрал бутылку. Сделав ещё пару глотков, я повернулся к другу… но его там уже не было. На его месте снова был только камень с выбитым именем.

Приглядевшись, я заметил ещё одну надпись чуть ниже, которую из‑за дождя не мог разглядеть раньше. Вода стекала по буквам, размывая их, но смысл всё равно проникал в сознание, оседая где‑то глубоко внутри:

«

Если мне и суждено умереть, знайте: в тот момент, когда смерть настигла меня, я улыбался».

 

 

Глава 15

 

Габриэлла

Последняя учебная неделя в школе тянулась мучительно долго, будто кто‑то нарочно замедлил время. И тяжелее всего было то, что я провела её в полном одиночестве. Вся школа скорбела о Микки. В коридоре повесили его портрет, рядом зажгли свечу, и с каждым днём у подножия фотографии вырастала целая гора цветов. Ученики приносили что‑то своё: кто‑то ставил свечи, кто‑то клал футбольный мяч — будто хотели удержать память о нём в этих маленьких, но таких искренних жестах. Казалось, каждый хотел, чтобы Микки остался в сердцах хотя бы ещё на день.

Дани так и не появилась в школе. Мы общались только по телефону — глупыми звонками, короткими СМС, в которых не умещалось и сотой доли того, что хотелось сказать. Я хотела приехать к ней, побыть рядом, просто молча посидеть, если уж говорить не получалось. Но её отец строго-настрого запретил мне приближаться к их дому. Меня это удивляло: я до сих пор не могла понять, как он вообще отпустил дочь на похороны, учитывая, что Микки он откровенно ненавидел.

Мне удалось застать отца Микки лишь однажды — утром, посреди недели. Винченцо стоял у дверей дома Кингов и ждал Себастьяна, чтобы вместе поехать на «работу». Себастьян понемногу посвящал меня в дела и делился всеми возможными «зацепками», связанными со смертью Микки. Он был твёрдо убеждён, что всё произошло не случайно: кто‑то хотел убить Криса, а по злой иронии судьбы погиб мой друг.

Мы с Винченцо успели перекинуться лишь парой фраз. Он рассказал, как тяжело переживают смерть Микки его жена и дочь. Мелиссу в школе я тоже не видела. На следующий день после похорон мы немного поговорили в переписке, но после этого у неё случилась сильная истерика. Тогда я решила больше её не трогать: возможно, позже мы сможем поговорить, но сейчас точно не время.

Из‑за последних событий свадьбу Розали и Дэна пришлось ненадолго отложить. Себастьян опасался, что во время торжества может произойти новое нападение — и тогда пострадает не один человек. Жених и невеста не возражали: они хотели, чтобы их брак был заключён, когда вокруг наконец станет тихо.

Единственным светлым пятном в этой череде тяжёлых дней стало то, что мой сын наконец начал ходить в детский сад. Правда, нам снова пришлось соврать, что Николас — сын Софии и Себастьяна. Так было проще: никто не задавал лишних вопросов, никто не копал глубже. Мой малыш удивительно быстро приспособился к воспитателям и детям в своей группе. Себастьян подобрал лучший детский сад в городе: там было углублённое изучение языков с раннего возраста, а ещё в штате работали профессиональные врачи — они могли бы помочь Нику в случае нового приступа. Для меня это было главным.

Теперь у меня появилось чуть больше свободного времени после школы, и я могла сосредоточиться на подготовке к экзаменам. Во время домашнего обучения я почти забросила учёбу, уделяя больше времени работе, и теперь экзамены казались мне настоящим адом. Но тут очень кстати начала помогать Изабелла: с её поддержкой мои знания заметно подтянулись.

Я сидела за столом на кухне и пыталась разобраться с учебником по математике — предмет, который давался мне тяжелее всего. Глаза уже болели от постоянного чтения, но я упрямо водила пальцем по строчкам, пытаясь заставить цифры сложиться во что‑то осмысленное. Настолько погрузилась в задачу, что не сразу услышала, как в комнату вошёл Крис.

Он держал в руках свёрнутую газету. Подойдя ближе, он резко бросил её на стол.

— Ты это видела? — спросил он грубо, почти с ненавистью в голосе.

Я оторвала взгляд от учебника и посмотрела на газету. Глаза и так ныли, поэтому пришлось напрячь зрение, чтобы разобрать заголовок.

«Мэтте Коллеро: новый младший босс мафии?»

В мире организованной преступности вновь разгораются страсти. По информации из надёжных источников, Мэтте Коллеро, ранее известный как один из самых влиятельных бизнесменов Чикаго, готовится вступить в ряды мафии и занять место покойного Энтони Брауна в качестве младшего босса.

Энтони Браун, скончавшийся после продолжительной борьбы с болезнью, оставил после себя вакуум власти, который, похоже, не останется незаполненным. Коллеро, известный своим умением вести дела и налаживать связи, стал идеальным кандидатом на эту роль.

Мэтте Коллеро всегда привлекал внимание общественности своими амбициозными планами и нестандартными подходами к бизнесу. Однако его недавние шаги вызывают вопросы о том, насколько далеко он готов зайти ради власти и влияния.

Тем временем местные власти внимательно следят за развитием ситуации. Ожидается, что возможное вступление Коллеро в ряды мафии приведёт к увеличению числа полицейских операций и мероприятий по борьбе с организованной преступностью.

Мои глаза расширялись с каждой прочитанной строкой. Это было немыслимо. Кто такой этот Коллеро и какое право он имеет занимать место моего отца? Он даже не был родом из Сицилии. А что, если он вовсе не тот, за кого себя выдаёт? Что, если его подослали люди из Нью‑Йорка, чтобы развалить наш клан изнутри? Нет, этого нельзя было оставлять просто так.

Я была уверена, что и Крис не в восторге от этой новости. Его до сих пор толком не приняли в клан после той истории с наркотиками; отношения с отцом оставались натянутыми — они разговаривали друг с другом сквозь зубы.

Я выпрямилась и подняла на Криса взгляд, в котором уже кипела ярость.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Твой отец сейчас в клубе? — спросила я, и мой голос звучал низко, будто я выплёвывала слова, как капли яда.

Крис сразу напрягся и чуть наклонился ко мне, словно пытался удержать меня одним только взглядом.

— Элла, даже не думай…

Я захлопнула учебник и встала из‑за стола, чеканя каждое слово:

— Твой. Отец. Сейчас. В. Клубе?

Сначала Шарлотта пыталась присвоить то, что принадлежало моему отцу, а теперь этот человек решил занять его место. Я не собиралась позволять кому‑либо порочить честь отца.

— Тебе нельзя туда, Элла. Забудь об этом. Я уже пожалел, что показал тебе эту статью. Дела клана тебя не касаются.

— Нет, — оборвала я его. — Я дочь Энтони Брауна, младшего босса клана, и у меня есть право голоса. Никто не займёт его место без моего участия. Я костьми лягу, но не позволю опорочить память отца.

Схватив газету, я развернулась и быстрым шагом направилась к выходу. Крис кричал мне что‑то вслед, пытался остановить, но я не слушала. Нет ничего страшнее ребёнка, чьего родителя прилюдно оскорбляют. Я должна была увидеть этого человека, посмотреть ему в глаза и сказать всё, что о нём думаю.

Выйдя из дома, я направилась к «Инфинити», которую мне одолжил Джей, чтобы было удобнее забирать Ника из детского сада. Отлично: сначала разберусь с этим «новым боссом», а потом поеду за сыном.

Шины взвизгнули, когда я резко тронулась с места. Бросив взгляд в зеркало заднего вида, я увидела, как из дома выбегает Крис — скорее всего, хотел переубедить меня, но не успел.

Дорога до центра заняла около получаса. Клуб Себастьяна Кинга «Виктория» я видела впервые, но по рассказам знала: днём здесь тихо, а ночью заведение буквально оживает. Стриптизёрши, официанты и бармены зарабатывали здесь огромные деньги, и каждый мечтал хоть раз попасть в этот мир.

Я припарковалась рядом с клубом и вышла из машины. Вывеска горела тёмно‑красным, почти кровавым светом. Я сразу заметила, что охраны у входа нет — и это было мне на руку.

Подойдя к двери, я резко потянула её на себя и вошла внутрь. Внутри было темно и тихо — совсем не похоже на то, что здесь по ночам от музыки лопаются барабанные перепонки.

Вскоре до меня донёсся резкий звук: цоканье каблуков по кафельному полу. Терпеть не могу этот звук — он всегда казался мне каким‑то неестественно громким, будто человек специально хотел заявить о себе.

Из‑за угла появилась кудрявая брюнетка в коротком алом платье и на высоких каблуках. Её глаза были густо подведены, губы накрашены коричневой помадой. Она подошла ко мне и остановилась в метре, медленно оглядывая с головы до ног.

Конечно, я выглядела совсем не так, как она: огромная белая толстовка, чёрные скинни‑джинсы и кроссовки. Единственное, за что я могла себя похвалить, — что хотя бы пришла с чистой головой.

— Клуб ещё закрыт, — бросила она без приветствия. Её взгляд ясно давал понять, что она считает меня не ровней.

Я распрямила спину и постаралась посмотреть на неё сверху вниз. Даже с её каблуками мы были почти одного роста.

— Мне нужен Себастьян Кинг. Он на месте?

Девушка мельком глянула в сторону коридора за углом — и этого хватило, чтобы я поняла: кабинет Себастьяна именно там. Спасибо, незнакомка: теперь любой сможет узнать, где сидит владелец клуба.

— У господина Кинга сейчас важная встреча, — ответила она, снова оглядывая меня. — Вы по какому вопросу?

— По личному, — почти крикнула я, оттолкнула её в сторону и направилась к коридору.

Она пыталась меня остановить, вставая на пути, но ярость внутри меня была такой сильной, что я сама удивилась, когда дала ей пощёчину. Брюнетка пошатнулась, не удержалась на каблуках и сползла по стене вниз. Вот и подтверждение: каблуки — это настоящее проклятие.

Переступив через неё, я пошла дальше.

— Охрана! Охрана, держите её! — закричала она, пытаясь подняться.

Я шагала быстро, но уверенно по бесконечному коридору. На стенах висели картины с очертаниями женских фигур. Надо отдать должное Себастьяну: у него точно есть вкус в оформлении своих заведений. Насколько я знала, у него было два клуба, ресторан и казино. Единственное место, где я бывала раньше, — ресторан, который он открыл к юбилею Софии. Я была там всего один раз, ещё совсем маленькой, как раз на том самом юбилее.

В конце коридора я увидела чёрную дверь и сразу поняла: это кабинет Себастьяна. Я даже не стала стучать. Обида и гнев за отца взяли верх. Толкнув дверь ногой, я ворвалась внутрь.

Все, кто был в комнате, резко обернулись на грохот. Я увидела Кристофера Смитта, Стивена Черри — они сидели по одну сторону стола, напротив них — Дэниэла и Джея. Ещё человек десять я не знала. Во главе стола сидел Себастьян Кинг. Как только я вошла, все взгляды скрестились на мне.

— Элла? — неуверенно спросил Себастьян.

— Извините, что прерываю, — начала я, но голос сорвался на крик. — Но что это за бред?! — Я швырнула газету на стол, и она, скользнув по поверхности, остановилась прямо перед Кингом.

Дверь снова распахнулась: в кабинет вбежала та самая брюнетка, за которой шли два огромных амбала. Девушка, тяжело дыша, испуганно посмотрела на Себастьяна:

— Прошу прощения, господин Кинг. Эта ненормальная пронеслась так быстро, что я не успела её остановить.

Сильные руки схватили меня за плечи и крепко сжали.

— Руки убрали, сволочи! — рявкнула я и со всей силы наступила одному из них на кроссовок. Он зашипел от боли и отпустил меня. Развернувшись, я ударила второго между ног — и он тоже отступил. Но через пару секунд они снова схватили меня и потащили к выходу.

— Отпустите её, — громко и чётко сказал Себастьян. Амбалы замерли и повернулись к нему.

— Но, господин Кинг, она… — снова начала брюнетка.

— Я сказал: отпустите. И все — вон отсюда, — перебил её Себастьян.

Мужчины переглянулись, недовольно морщась, но всё же отпустили меня. С недоумёнными лицами они вышли из кабинета. Брюнетка бросила на меня колючий взгляд и тоже ушла.

— Вернёмся к твоему вопросу, — спокойно произнёс Себастьян, заставляя меня медленно поднять на него глаза. — Что именно тебя интересует?

Я положила руки на стол и наклонилась вперёд.

— Меня интересует, кто такой этот ублюдок Мэтте Коллеро и почему он должен занять место моего отца?! — Я ткнула пальцем себе в грудь. — Я — его дочь!

Себастьян уже собирался что‑то сказать, но его перебил мужчина, который поднялся из кресла:

— Позвольте мне, господин Кинг.

Он вышел из‑за стола, и я смогла рассмотреть его получше. На вид ему было лет тридцать: блондин с бородой и каким‑то хищным, лисьим взглядом. Синяя рубашка и чёрные брюки сидели на нём идеально. На лице застыла довольная ухмылка.

— Этот «ублюдок», как ты выразилась, — это я. Мой отец когда‑то был консильери чикагской мафии, пока его место не занял мой старший брат. Мне предложили занять место в вашем клане, чтобы укрепить отношения между семьями. Теперь тебе понятно, кто я?

Я подошла к нему почти вплотную. Это выглядело почти комично: мы были почти одного роста, а все мужчины в клане обычно были не ниже ста восьмидесяти сантиметров.

— А я — дочь младшего босса этого клана, Энтони Брауна. И мать внука дона сицилийского клана.

— Это не даёт тебе никаких привилегий в этом мире, — оборвал он меня. — Ты не можешь решать, кто будет новым боссом.

Краем глаза я заметила, как Себастьян подошёл к нам, держа в одной руке клинок, а в другой — книгу со сводом законов мафии.

— Прости, Элла, но новый босс уже избран. Ты не можешь протестовать.

— Могу, — тут же ответила я. — Если я — законная наследница бывшего босса.

Мои слова вызвали у Мэтте лишь усмешку. Он закатил глаза:

— Что? Женщина во главе клана? Это невозможно. Женщины не могут править. Они никогда не будут достаточно умными, хитрыми, жестокими и сильными, в отличие от нас, мужчин.

На моих губах появилась лёгкая, почти незаметная ухмылка.

— Есть кое‑что страшнее сильного мужчины. Это разъярённая женщина.

Одним резким движением я выхватила клинок из рук Себастьяна и провела остриём по своей ладони. Алая кровь закапала на страницы книги.

— Я, Габриэлла Роуз Браун, рождённая в крови и пепле, умру в крови и пепле. Я поднимусь из пепла и залью всё вокруг кровью.

Ладонь горела, будто её прижгли раскалённым железом, но я не моргнула, не отступила, не опустила взгляда. Мэтте смотрел на меня, стиснув челюсти, явно вне себя от злости.

Вокруг повисла тишина — та самая, которая бывает перед бурей. Произошло нечто, что перевернуло историю мафии с ног на голову: женщина официально заявила о своём праве на власть.

На следующий день заголовки газет кричали о новой сенсации:

«Габриэлла Браун: 17‑летняя дочь покойного босса сицилийского клана вступает в мафию»

В мире организованной преступности произошёл неожиданный поворот. Габриэлла Браун, дочь покойного Энтони Брауна, в возрасте всего семнадцати лет стала младшим боссом сицилийского клана — событие, которое шокировало как криминальные круги, так и общественность.

Энтони Браун, скончавшийся после долгой борьбы с болезнью, оставил вакуум власти и неопределённость среди своих последователей. Никто не ожидал, что юная Габриэлла возьмёт на себя такую серьёзную ответственность.

Этот случай стал историческим: впервые в истории женщина возглавила криминальный клан. «Это прорыв в традиционном мужском мире», — отмечает криминолог Лоренцо Д’Амико. — «Габриэлла может стать символом перемен, которые постепенно происходят в организованной преступности».

Местные власти уже заявили о намерении усилить борьбу с организованной преступностью в свете этих событий. Ожидается, что Габриэлле придётся столкнуться с множеством вызовов: ей предстоит доказать свою состоятельность как лидера и защитить свои позиции от потенциальных угроз.

Так или иначе, имя Габриэллы Браун теперь известно не только в криминальных кругах, но и далеко за их пределами. Время покажет, сможет ли она оправдать ожидания и стать успешным лидером — или станет очередной жертвой жестоких реалий мафиозного мира.

Кристофер

Новость о том, что Элла стала новым младшим боссом Сицилийского клана, разлетелась с пугающей скоростью. Стоило мне открыть глаза на следующее утро, как вся лента новостей была забита её фотографиями и заголовками. Дом тоже будто подменили: Элла, Джей и Дэн теперь могли часами сидеть в кабинете отца, обсуждая дела клана. Меня, разумеется, в эти разговоры не посвящали — я так и не был принят в клан.

Укол обиды вонзился прямо в сердце, острый и неприятный. В памяти тут же всплыли слова Микки о том, как мы мечтали вместе вступить в ряды мафии. «Мы будем самыми крутыми, Крис, вот увидишь!» — говорил он, сверкая глазами, и я верил каждому его слову. А теперь один из нас мёртв, а второй… просто накосячил. И вот я снова торчу в своей комнате и смотрю футбол по телевизору. Раньше мы делали это вместе с Джеем, смеялись над нелепыми промахами игроков, спорили до хрипоты. Теперь я смотрел матчи в одиночестве, и тишина вокруг казалась особенно громкой.

Единственным светлым пятном в этой серой рутине оставалось вечернее торжество по случаю юбилея компании отца и Кристофера Смитта. Каждый год они праздновали день основания фирмы, которая вот уже пятнадцать лет занималась торговлей оружием и приносила семье немалый доход.

Весь день в доме царила суматоха, все носились из комнаты в комнату, будто от скорости зависела судьба мира. Розали никак не могла решить, в каком платье пойти, примеряя один наряд за другим и каждый раз чуть не плача. Изабелла, обнаружив, что Джей принёс не те каблуки, швырнула их ему прямо в лицо — к счастью, не попала. На кухне мама и Камилла уже вовсю дегустировали вино, которое отец берег для особых случаев. Им крупно везло, что его не было дома до самого вечера — узнай он об этом, точно бы взорвался.

Я бродил по дому, переходя из комнаты в комнату и наблюдая за этой семейной бурей. Было даже забавно смотреть, как Розали рыдает над каждым платьем, а стены сотрясаются от криков Изабеллы. В какой‑то момент Джей не выдержал и выбросил туфли своей девушки в окно. Позже, конечно, Изабелла заставила его притащить их обратно, да ещё и отчитала так, что даже мне стало неловко.

Мы с братьями стояли у лестницы, держа в руках по две карнавальные маски. Это была мамина идея — провести торжество в стиле маскарада. Девушки должны были появиться в бальных платьях, мужчины — в смокингах, а на глазах у каждого — карнавальная маска. Иногда мамины идеи поражали меня своей эксцентричностью, но отец всегда с ними соглашался. Я был почти уверен, что если бы она предложила, чтобы именно он пришёл в бальном платье, он бы даже бровью не повёл.

Родители уже ждали нас на улице, а мы всё никак не могли дождаться трёх главных особ, которые собирались мучительно долго.

— Ну наконец‑то, — протянул Дэн.

Мы с Джеем одновременно обернулись к лестнице. Держась за поручень, вниз спускалась Розали. Её огненно‑рыжие волосы были уложены в аккуратные локоны и перекинуты на одну сторону, мягко ложась на плечи. На лице — яркий макияж: длинные стрелки и насыщенная красная помада, совсем не похожий на её привычный лёгкий образ. Алое атласное платье до пола облегало стройную фигуру, толстые бретельки прятались под волосами. На руках — алые перчатки, доходившие до локтей.

Тихо постукивая каблуками, она спустилась на последнюю ступеньку. Дэниэл тут же подошёл к ней, предлагая свой локоть и протягивая вторую руку с её красной маской. Розали подняла на него глаза и улыбнулась — робко, но так, что её взгляд сиял ярче любого ожерелья.

— Ты прекрасна, — тихо произнёс мой брат, целуя её руку.

Меня передёрнуло. Где мой старший, вечно сдержанный и холодный брат?

— Что за телячьи нежности? — прошептал я Джею, стоявшему рядом.

Но стоило Дэну и Розали уйти в коридор, как на лестнице появилась Изабелла. Её волосы лежали прямыми прядями, обрамляя лицо и спускаясь на спину. Толстые стрелки и коричневая помада почти не отличались от её повседневного макияжа, но в этом и была её сила — она выглядела так, будто не старалась, а всё равно затмевала всех.

Платье было чёрным и пышным, подол усыпан блёстками, которые, скользя по полу, рассыпали по стенам солнечные зайчики. На руках — ажурные чёрные перчатки, поверх них — золотые кольца и браслеты. Единственным дерзким штрихом был разрез до бедра на левой ноге, но даже он смотрелся гармонично, словно был задуман именно таким.

Она подняла голову, будто глядя на нас свысока. Да, у меня самая красивая кузина, и никто не сможет с этим поспорить.

Джей, словно верный пёс, тут же подбежал к ней, протягивая руку:

— Моя королева.

«Супер, — подумал я с лёгкой горечью. — Розали и Изабелла буквально нагнули моих братьев». От этого становилось невыносимо мерзко: как можно так бегать за женщинами?

Я долго смотрел им вслед, пока Джей шептал что‑то Изабелле на ухо, а она заливалась румянцем. Куда делся мой злой, резкий брат? В голове тут же мелькнула неприятная мысль: именно Изабелла в их первую брачную ночь будет диктовать правила.

До слуха донёсся знакомый цокот каблуков по ступенькам. Я поднял взгляд.

На лестницу вышла Элла.

Её золотые локоны лежали на плечах мягкими волнами. Красные губы и длинные ресницы подчёркивали черты лица, делая их почти резкими, но от этого не менее притягательными. Обычно я замечал, что она пользуется только гигиенической помадой и изредка подкрашивает ресницы, но сегодня она выглядела совершенно иначе — как будто из другого мира.

На ней было бежевое атласное платье до пола. Тугой корсет приподнимал грудь, а разрез на боку приоткрывал тонкую линию ноги. Платье держалось на едва заметных бретельках — с расстояния казалось, что их вообще нет. Золотые каблуки на тонкой шпильке поблескивали при каждом шаге. Я невольно подумал: сколько она продержится на этих каблуках к концу вечера? Если вспомнить, как она едва не падала во время репетиции свадьбы, я точно умру от смеха ближе к ночи.

Остановившись возле меня, она приподняла одну бровь.

— Когда будем выходить, не забудь подобрать челюсть, — её губы дрогнули в лёгкой ухмылке.

Глубоко вздохнув, я закатил глаза. Даже сейчас, в этом шикарном платье, с идеальной причёской и макияжем, она всё равно вела себя как девчонка, которую подобрали с улицы.

— Вот твоё, — буркнул я, ткнув в неё золотой маской.

Элла усмехнулась, взяла маску и, бросив на меня последний взгляд, пошла к коридору гордой, уверенной походкой. И тут я заметил главное: спина у платья была полностью открытой. Нежная, словно бархат, кожа казалась почти прозрачной в свете ламп.

Снова вздохнув, я зажмурил глаза и поднял голову к потолку. Пусть Элла невыносима, пусть я не могу находиться рядом с ней дольше минуты, было одно, в чём она превосходила даже Изабеллу: у неё была восхитительно шикарная фигура.

Дорога до ресторана заняла около двадцати минут. Отец специально забронировал для нас лимузин — в нём мы едва помещались, но никто не обращал на это внимания. Все радостно пили шампанское и уже вовсю отмечали юбилей компании. Да, вечер обещал быть весёлым.

Стоило лимузину подъехать к ресторану, как из окна я увидел вспышки фотокамер и огромную толпу журналистов. Изабелла тут же принялась консультировать Эллу: как идти, в какой момент остановиться, какие вопросы игнорировать.

Почему‑то в этот момент я подумал совсем о другом: где сейчас спиногрыз? Его не было с нами весь день, я не видел его и вечером. В последнее время я вообще редко его встречал. Но, с другой стороны, это не моя проблема и не моё дело.

Первыми из лимузина вышли отец, подавая руку маме. Вспышки тут же устремились на них. Следом появились Кристофер и Камилла, затем Розали и Дэн. Перед тем как выйти, Изабелла ещё раз быстро проинструктировала Эллу и приняла руку Джея.

Я вышел сразу за ними, поправляя пиджак. Маска предательски сползала с лица, и я без конца её поправлял. Эта мамина идея была, пожалуй, самой неудачной из всех.

Вспышки ослепляли, заставляя морщиться. Повернувшись к двери, я протянул руку и почувствовал, как Элла вкладывает свою ладонь в мою, а ногой осторожно ступает на красный ковёр, расстеленный на дороге.

Блондинка пошатнулась на каблуках, и мне пришлось подхватить её за локоть, чтобы она не упала прямо перед камерами. Почему она не догадалась надеть каблуки пониже?

Моя рука легла на её тонкую талию, и мы пошли по ковровой дорожке к ресторану. На полпути мы остановились, чтобы фотографы успели сделать лучшие кадры. Вопросы журналистов не заставили себя ждать.

— Габриэлла, как вы себя чувствуете после того, как стали частью клана?

Элла выпрямилась и улыбнулась, стараясь держаться уверенно:

— Очень волнительно. Я понимаю, какая на мне честь и ответственность, и надеюсь, что смогу взять себя в руки и не сломаться.

«Боже мой, — подумал я. — От этих слов мой покойный дед Кинг уже дважды перевернулся в гробу». Она вообще понимает, что говорит?

— Кристофер, когда вы вступите в клан?

Мне и самому было интересно, случится ли это вообще. Хотя я был почти уверен: после того как Элла решила сыграть в героиню, места для меня в клане точно не осталось. Мафия не резиновая.

— Дата назначена, — коротко бросил я, не желая вдаваться в подробности.

— Вас связывают какие‑то отношения? Нам ждать вашей скорой помолвки?

Я почувствовал, как тело Эллы едва заметно вздрогнуло от этого вопроса. Мне он тоже не понравился. Я хорошо помнил, как после того, как Изабелла и Джей объявили о своих отношениях, папарацци преследовали их по пятам, пытаясь выбить дату помолвки.

Крепче сжав руку на талии Эллы, я сделал шаг вперёд, уводя её дальше:

— Личную жизнь не обсуждаем. Простите.

Вопросы окончательно испортили мне настроение. Ещё повезло, что они не стали засыпать меня вопросами о наркотиках и больнице. Уверен, тогда разбилось бы не одно лицо и не одна камера.

Мои нервы были на пределе, и я понимал: единственное, что сейчас может хоть немного утихомирить меня, — это алкоголь. Нет, я не собирался напиваться до беспамятства и уж точно не думал о наркотиках. Уже больше недели я был чист и не хотел возвращаться к этому пороку.

Я стоял у барной стойки и в одиночестве пил шампанское, наблюдая за гостями. Их было слишком много, но больше половины я знал. Оливер Шмидт, отец Карины, одноклассницы Джея и Изабеллы, был сенатором — он стоял у фуршетного стола и разговаривал с отцом Дани. Самой Дани рядом не было. Я пару раз звонил ей на неделе, спрашивал, как она себя чувствует, и каждый раз получал односложное «пойдёт», хотя прекрасно понимал, что это далеко не так.

Чуть дальше стояли Стивен и Эмилия Черри, беседуя с Кристофером и Камиллой. К моему удивлению, здесь было и всё семейство Романо. Я думал, что они не придут из‑за обстоятельств, но ошибся. Даже Мелисса, чьи глаза были опухшими от слёз, стояла рядом с родителями и пыталась натянуть улыбку каждому, кто проходил мимо. Сколько же стойкости в этой хрупкой девушке?

— Как же тут тухло, — раздался рядом голос кузины. Изабелла неожиданно подошла ко мне, на губах играла привычная ухмылка.

Я повернул голову. В последнее время мы с ней мало разговаривали: всё изменилось, когда она начала встречаться с Джеем, а потом вскрылась правда о том, что я — молодой отец.

Усмехнувшись, я опустил взгляд на фужер и покрутил его в руках, наблюдая, как пузырьки лопаются у стенок.

— Да, — протянул я. — Когда ты устраивала вечеринки, было намного веселее.

Это было правдой. Родители Изабеллы стабильно раз в месяц улетали отдыхать за границу, и в эти пару дней мы буквально разносили её дом, устраивая такие вечеринки, что вспоминали их весь следующий месяц.

— Правда, твой братец любил всё испортить, — напомнила она, и я снова усмехнулся.

— Но теперь мы все повзрослели. Скоро начнётся взрослая, семейная жизнь, и мы забудем, что такое беззаботная юность.

Мой взгляд скользнул по залу и остановился на Элле. Она стояла в центре, разговаривая с каким‑то парнем примерно возраста Дэна. Он что‑то увлечённо рассказывал, а Элла смеялась, запрокидывая голову. Странное чувство резко сжало сердце, а к горлу подкатил ком.

— Элла хорошая девочка, — неожиданно произнесла Изабелла, будто заметила, куда направлен мой взгляд. — Если усмирить все ваши эмоции, вы были бы неплохой парой.

Я нахмурился и повернулся к ней.

— Какая пара? Мы с Эллой не можем находиться рядом больше двух минут. Мы как бомба замедленного действия: нажми кнопку — и весь мир взорвётся от нашего скандала. Мы друг друга прибить готовы.

— Неужели тебе не хочется любви? — она пожала плечами.

— Любви? — с кривой ухмылкой переспросил я. — Любовь делает нас слабыми. Заставляет совершать необдуманные поступки и сносит крышу.

Изабелла кивнула, поджав губы.

— Тебя всё ещё посещают те сны?

Волна холода прокатилась по спине. Я хотел забыть об этом и никогда больше не вспоминать. Изабелла знала, как это больно, и всё равно давила на самое больное. Элла была той, в кого я впервые по уши влюбился. Я хотел, чтобы она была только моей, чтобы защитить её от всего этого мира. Но всё изменил тот вечер, когда меня похитили и показали, какой бывает настоящая жестокость. Тогда я понял: я не хочу, чтобы Элла становилась частью этого.

С того дня я твёрдо уверовал: никакой любви не существует. Есть лишь похоть, которую все ошибочно принимают за высокие чувства.

— Не хочу продолжать этот разговор, — резко произнёс я, ставя бокал на стойку. Бросив на сестру короткий взгляд, я добавил: — Прости.

Габриэлла

Мне пришлось вспоминать все те манеры высшего общества, о которых когда‑то рассказывал отец, — словно выученные наизусть правила вдруг стали щитом, за которым можно спрятаться. Я вежливо улыбалась, кивала, поддерживала светские беседы… в том числе и с «трофейными» жёнами мафиози, чьи пустые разговоры сводили меня с ума. Порой казалось, что они и дважды‑два сложить не могут, а я должна была делать вид, будто каждое их слово — откровение.

Меня спасали Изабелла и Розали: они будто чувствовали, когда я вот‑вот сорвусь, и вовремя подходили, перехватывали нить разговора, отвлекали собеседниц. Благодаря им я не выдала себя ни единым нервным жестом.

Мы вшестером сели за стол у края танцпола. На столе теснились закуски всех видов, а официант без конца подбегал, чтобы подлить шампанского. Я чувствовала себя чужой в этом блестящем мире. Всё время спрашивала себя: правильно ли я сижу, правильно ли держу вилку, уместно ли смеюсь? Изабелла и Розали держались как рыбы в воде, а я будто стояла по колено в воде и никак не могла нащупать дно.

Около двенадцати я написала Марии, домработнице Кингов, чтобы узнать, как там Ник, уснул ли он. Меня всю трясло от мысли, что мой сын снова остался без меня. Себастьян не раз пытался меня успокоить: «Мария помогла вырастить моих троих сыновей. Она прекрасная няня». И это было единственным, что хоть немного меня утешало.

Когда Себастьян и Кристофер произнесли благодарственную речь по случаю юбилея компании, заиграл вальс. София с Себастьяном, Камилла с Кристофером вышли в центр и медленно закружились. Потом к ним присоединились Черри, Винченцо с женой. Дэн протянул руку Розали, и они тоже вышли на танцпол.

— Джей, я тоже хочу потанцевать! — воскликнула Изабелла.

Джей закатил глаза:

— Мы с тобой и так слишком много протанцевали в прошлом году. Достаточно.

Но стоило Изабелле шутливо ударить его в плечо, как он, стиснув зубы, всё же потащил её танцевать. Изабелла сияла, а Джей сначала закатывал глаза, но уже через полминуты улыбался и смотрел на неё с обожанием. До сих пор не могла поверить в эту парочку: в школе они друг друга терпеть не могли.

Краем глаза я заметила грозный взгляд Софии — он был направлен не на всех нас, а конкретно на Криса, который сидел рядом со мной. Стоило ему поймать этот взгляд, как он тяжело вздохнул и резко схватил меня за руку.

— Пошли уже, — прошипел сквозь зубы.

Я бежала за ним, спотыкаясь на высоких каблуках, чувствуя себя брелоком, который мотает из стороны в сторону. Его пальцы крепко сжимали моё запястье, и мне казалось, что кости вот‑вот хрустнут.

Крис резко остановился, крутанул меня вокруг оси и прижал к себе. Я уткнулась ему в грудь, упираясь руками.

— Что на тебя нашло? Ты хочешь сделать меня инвалидом? — выдохнула я.

Он смотрел куда‑то поверх моей головы, потом опустил руки на мою талию.

— Прости, — сказал он, и в голосе не было ни капли искренности.

Мои руки сами собой легли ему на шею, пальцы слегка сжались. Я нарочно отставила ногу и наступила каблуком ему на стопу. Он сморщился от боли.

— Прости, — повторила я его тоном, с той же фальшивой вежливостью.

Грудь Криса вздымалась от глубокого вздоха, а потом он резко притянул меня ещё ближе.

Мы начали кружиться в медленном танце, старательно делая вид, что не замечаем друг друга. Это был единственный способ выдержать эту близость.

По сторонам мелькали пары, которые смотрели друг на друга с настоящей любовью, с теплом и счастьем в глазах. А мы с Крисом, натянув на лица вежливые маски, прятали ту самую ненависть, которая кипела между нами. И всё равно, уверена, любой внимательный наблюдатель понял бы: мы друг друга на дух не переносим.

Краем глаза я видела, как Изабелла и Джей украдкой поглядывают на нас. Они явно были в шоке: те, кто обычно не могут находиться в одной комнате без скандала, сейчас кружились в танце, прижавшись друг к другу.

— Изабелла и Джей пялятся на нас, — сказала я, ожидая хоть какой‑то реакции.

Губы Криса дрогнули в гримасе отвращения.

— Представление только началось, — бросил он.

— Планируешь что‑то?

— Да. Избавиться от тебя, — ответил он уверенно, даже не запнувшись.

Мы резко остановились. Я подняла на него взгляд и встретилась с этими голубо‑карими глазами, полными холодной злости.

— Уже столько времени прошло, а ты всё никак не успокоишься? Мне кажется, что за столько дней, проведённых в вашем доме, я…

— Ты не Кинг, — оборвал он меня резко, как ножом отрезал. — Ты никогда не станешь частью этой семьи, моей семьи. Даже то, что отец открыл для тебя двери, не даёт тебе никаких привилегий.

В тот момент моё сердце будто раскололось на миллион осколков. Я и так держалась из последних сил, чувствуя себя лишней. Если бы мой отец был жив и обладал той властью, которой владел раньше, Крис, скорее всего, вообще не посмел бы открыть рот в мою сторону.

Руки затряслись. Я убрала их с его шеи, пока он продолжал прожигать меня взглядом. Клянусь, это был последний раз, когда я позволила себе подойти к нему. Больше я не стану ни приближаться, ни даже смотреть в его сторону. Я думала, что мы сможем хотя бы не враждовать, но ошиблась. Крис никогда не изменится. Он всегда будет высокомерным, самовлюблённым…

Сделав несколько шагов назад, я быстро развернулась и бросилась к коридору. Мне нужно было срочно позвонить Марии, убедиться, что с Ником всё в порядке, и хоть немного отвлечься от того, что только что случилось.

Но я не успела. Прямо на пути, не давая мне пройти, встала Эмилия Черри. За всю жизнь я видела её всего пару раз и никогда с ней не разговаривала. Но знала точно: она меня терпеть не может.

— Куда‑то торопишься, Элла? — спросила она, высоко задрав подбородок.

— У меня нет времени с вами разговаривать, — бросила я, пытаясь обойти её.

Её колкие слова остановили меня.

— У твоего отца тоже никогда не было времени разговаривать с такими, как мы. Особенно после того, как он погубил мою единственную сестру. А ты, Элла, выросла его точной копией. Смотришь на всех свысока и считаешь, что тебе все вокруг должны.

Я будто приросла к полу. Челюсть свело от напряжения, в висках застучало от бешеного ритма сердца.

Почему все пытаются унизить память моего отца теперь, когда его уже нет? Почему никто не говорил ему это в лицо, пока он был жив? Боялись? Конечно, боялись. А теперь, когда он не может ответить, все смелеют.

Медленно повернувшись, я посмотрела прямо в её зелёные глаза.

Как моя мама и эта женщина могли быть родными сёстрами? Ума не приложу. По рассказам отца, мама была самым светлым человеком на свете: организовывала благотворительность, кормила бездомных животных, помогала детям из детдомов. А Эмилия вышла замуж ради денег и статуса. Она была завистливой, злой, и её это разъедало изнутри.

В два шага я приблизилась к ней. Она вздрогнула от неожиданности.

— Не смей говорить ни одного плохого слова про моего отца. Он был прекрасным мужем и любил мою маму такой любовью, о которой ты даже не знаешь. Он никогда не делал ей больно и был рядом до самого конца, даже когда остановилось её сердце. Да, я — дочь своего отца. И он был человеком слова. Так что послушай меня: если ещё раз скажешь хоть что‑то про него, я заставлю тебя пожалеть об этом. Ты поняла?

Эмилия хлопала ресницами, попятилась назад, её глаза забегали в поисках мужа. Но я знала: он не станет мне ничего делать.

Оставив её в состоянии шока, я выскочила в коридор и начала набирать номер Марии. Сердце колотилось так, что в ушах шумело. Она не отвечала. Второй звонок. Третий. Бесполезно.

Холод сковал грудь. Это означало только одно: что‑то случилось. Интуиция кричала, что нужно срочно ехать домой.

Я уже хотела броситься обратно в зал, чтобы рассказать всё Себастьяну, как телефон вдруг громко зазвонил. Руки дрогнули, я тут же схватила трубку.

— Мария? — голос дрожал. — Мария, с Ником всё хорошо?

Из трубки раздался низкий, хриплый голос, от которого кровь будто заледенела:

— С твоим сыном всё в порядке, Габриэлла.

По спине пробежал ледяной холодок. Это был не голос Марии.

Неожиданно в коридор выбежали братья Кинг вместе с девушками. Они уставились на меня с вопросом в глазах, но, увидев слёзы, тут же напряглись.

— Поставь на громкую, — тихо сказал Джей, показывая на телефон.

Дрожащими пальцами я нажала кнопку громкой связи. Телефон трясся в руках, я схватила его обеими ладонями, чтобы не уронить.

— Что ты молчишь, Габриэлла? Не хочешь узнать, где твой сынок?

Голос был знакомым, но я никак не могла вспомнить, где слышала его совсем недавно.

— Кто ты, чёрт возьми, такой?

Мужчина рассмеялся, и этот смех был до боли узнаваемым.

— Габриэлла, как ты могла меня не узнать? Точно, ты же так гордо задирала голову и не видела никого, кроме себя, когда произносила клятву.

Мэтте Коллеро. Тот самый, который хотел занять место моего отца, а я его опередила. Теперь он мстит, похитив моего сына.

— Что тебе нужно, ублюдок?

— Осторожно со словами, Браун, — голос стал жёстче. — Я буду ждать тебя на старом месте сбора клана. Если кому‑нибудь скажешь или приведёшь своих псов Кингов, я буду отрезать от твоего сына кусочек за кусочком и слушать его мольбы о помощи. Жду тебя.

Гудки прозвучали оглушительно громко.

Моё материнское сердце знало: сегодня всё пойдёт не так. Я поплатилась за свою гордость и жажду справедливости.

Подняв полные слёз глаза, я встретила взгляд того, от кого меньше всего ждала поддержки, — Криса.

Его лицо было непроницаемым, но в глазах бушевала ярость — такая же, как у его отца. Он посмотрел на братьев, выпрямился, тяжело вздохнул.

— Мы сейчас же едем туда. Мне плевать на этот дурацкий праздник и компанию отца. Пока Ник не будет рядом, я не вернусь сюда.

Он уже развернулся к выходу, но вдруг замер, будто что‑то вспомнил. Обернулся ко мне.

— Ты остаёшься здесь и продолжаешь улыбаться, пока мы не вернёмся. Чтобы, когда мы вернёмся, ты была здесь.

Меня перекосило от этих слов.

— Но мой сын в беде! Как я могу спокойно сидеть и улыбаться?

Крис молниеносно приблизился ко мне, схватил за плечи. Я вздрогнула.

— Ты хочешь, чтобы наш сын остался сиротой? — произнёс он жёстко.

«Наш сын». Он впервые так назвал Ника. И от этого слова что‑то обожгло сердце, лишив меня сил сопротивляться. Я молча кивнула.

— Будьте осторожны. И сразу позвоните мне, — прошептала я.

Крис коротко кивнул братьям, и они тут же двинулись к выходу. Дверь хлопнула, и я осталась стоять, обхватив себя руками, глядя в пол. Мой малыш был с этим чудовищем. Он наверняка напуган, плачет, зовёт меня…

— Нет, я так не могу, — я подняла глаза на Изабеллу и Розали. — Я должна поехать туда.

Розали нахмурилась:

— Это опасно, Элла. Тем более Крис сказал, чтобы мы оставались здесь.

— Розали, ты не поймёшь! — почти крикнула я. — Это не друг, не брат, не муж. Это мой сын! Моя кровь и плоть. Сейчас он в беде и нуждается во мне, как никогда. Я не могу оставить его одного.

Розали опустила глаза.

Видя, что от неё поддержки не будет, я уже хотела уйти, но меня остановила рука Изабеллы.

Я посмотрела на неё и увидела ту самую твёрдость, которую не раз замечала в её отце. Она тоже была папиной дочкой, как и я.

— Я еду с тобой, Элла. Я должна быть рядом с тобой и с твоим сыном.

На моих губах появилась грустная, но благодарная улыбка.

— Только сначала мы зайдём в машину и переоденемся из этих ужасных платьев в нормальную одежду, которую я взяла с собой. А потом поедем спасать твоего сына. И заодно этих самоуверенных дураков.

 

 

Глава 16

 

Кристофер

Выйдя из своей машины, я достал из‑под сиденья пистолет. Я возил его с собой с того самого дня, когда Микки стащил его у своего отца. Эх, Микки… Если бы ты сейчас был рядом, мне было бы куда легче.

Зарядив пистолет, я бросил взгляд на высокое здание, к которому мы приехали. Много лет назад здесь собирались самые опасные мафиози со всей Сицилии — вели переговоры, заключали кровавые сделки, сводили счёты. Я никогда раньше не бывал здесь, но знал об этом месте слишком много, чтобы чувствовать себя спокойно. По легенде, в этих стенах погибло больше сотни человек, а десятки других терпели здесь пытки. Мне казалось, что я до сих пор слышу их приглушённые стоны, будто они доносились из‑под самой земли, на которую я сейчас ступал. Холодок пробежал по спине, и я крепче сжал рукоять пистолета.

— Движемся рядом, вместе. Не отходим друг от друга ни на шаг, — тихо сказал Дэн, когда мы начали заходить в здание.

Я шёл первым, выставив пистолет перед собой, словно щит. По бокам от меня шагали братья — Джей и Дэн. Мы двигались медленно, почти бесшумно, стараясь не выдать своего присутствия ни единым шорохом. Вокруг валялись осколки стекла от разбитых бутылок, старые гильзы, а в нос бил тяжёлый запах гнили, смешанный с пылью и сыростью. Я морщился, но не позволял себе отвлечься ни на секунду.

Когда я услышал голос этого ублюдка, что‑то внутри меня будто перевернулось. Мысль о том, что с моим сыном могло что‑то случиться, что ему могли причинить боль, заставила моё холодное, закалённое годами сердце дрогнуть и растаять. Я понимал: если Ник погибнет, я не смогу с этим жить. Слишком много времени я упустил в первый год его жизни, слишком долго не замечал, как он растёт в моём доме — в нашем доме. Это было непростительно. Семья превыше всего. И Ник — моя семья.

Услышав шорох сбоку, я молниеносно повернулся, направив туда ствол. Тёмная комната была едва освещена лунным светом, пробивавшимся сквозь выбитые окна, и в этой полутьме было почти невозможно что‑либо разглядеть. Но я точно знал: там кто‑то есть.

— Только тихо, — прошептал я братьям, делая осторожный шаг в комнату.

Моё сердце на мгновение замерло, а потом забилось так бешено, что отдавалось в висках. В центре комнаты, среди битого стекла, пустых бутылок и мусора, стоял Ник. Он смотрел на меня огромными, полными страха, но всё ещё невинными глазами.

— О Господи… — прошептал я и, опустив пистолет, сорвался с места.

В несколько стремительных шагов я пересёк комнату, подхватил сына и крепко прижал к груди. Я чувствовал, как бешено бьётся его маленькое сердце, как дрожат его руки. Ему было страшно — так же, как и мне, — но он старался не показывать этого. Храбрый мальчишка.

— Тише, тише, Ник, — прошептал я, поглаживая его по затылку, и заглянул в его глаза. Эти голубо‑карие глаза, так похожие на мои. Раньше я не замечал, насколько они прекрасны. — Я рядом с тобой. Всё закончилось.

Сын коснулся своими маленькими ладошками моего лица. Раньше это прикосновение вызывало у меня странное чувство неловкости, почти брезгливости. Теперь же оно казалось чем‑то неописуемо ценным — будто меня касалась самая чистая и нежная душа на свете. Этот момент я не забуду никогда.

Шорох напротив заставил меня снова напрячься. Я крепче прижал Ника к себе и вновь выставил пистолет вперёд. Из‑за груды мусора вышел мужчина невысокого роста, со светлыми волосами и в грязной одежде. На его когда‑то белой рубашке я заметил чёткий отпечаток маленькой подошвы. Значит, Ник пнул его. Мой сын. Настоящий боец.

— Всё только начинается, Кристофер, — прошептал незнакомец, сверкнув хищным, звериным оскалом.

Джей и Дэн медленно приблизились ко мне, направив оружие на мужчину, готовые в любой момент нажать на курок.

— Так это ты, ублюдок Коллеро? — процедил я, морщась от одного его вида.

— Моё имя — Мэтте, — поправил он с ядовитой точностью.

— Да‑да, — я закатил глаза, демонстративно игнорируя его поправку. Даже его имя звучало лучше, чем он сам. — Я думал, ты будешь повыше. Или хотя бы помускулистее. Могу посоветовать неплохой спортзал, — меня передёрнуло от его неряшливого вида.

Я заметил, как губы этого мерзавца дрогнули в ярости. Именно этого я и добивался — хотел вывести его из равновесия, заставить потерять контроль. Пусть лучше злится, чем остаётся хладнокровным. Конечно, было бы идеально, если бы он просто лопнул от злости, но я жаждал иного — видеть, как он истекает кровью. Но сначала мне нужно было понять, чего он хочет.

Но я не успел ничего сказать.

— Ник! — раздался за моей спиной голос Эллы, от которого по спине пробежал ледяной холодок.

Я резко обернулся и увидел в проёме Розали, Изабеллу и Эллу. Они смотрели на нас огромными испуганными глазами. На них уже не было тех роскошных платьев, в которых они блистали на торжестве. Вместо этого — куртки, простые джинсы и кроссовки. Будто они готовились к чему‑то худшему.

Вся троица бросилась к нам, не думая о собственной безопасности. Дэн тут же прижал Розали к своей спине, закрывая собой. Джей обхватил Изабеллу за талию и притянул к себе, словно хотел спрятать её в своих объятиях.

Элла подбежала ко мне и посмотрела сначала на Ника, а потом прямо в мои глаза.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Мама! — радостно запищал Ник, увидев её, и потянулся к ней.

— Я тебя убью, Элла, — прошипел я. — Что вы, чёрт возьми, тут делаете? Я ясно дал понять, что ты должна делать! Какого дьявола ты сюда припёрлась? Да ещё и девчонок с собой притащила!

— Я хоть раз сделала то, что ты мне говорил? — прошептала она, и эта фраза вывела меня из себя сильнее любого крика.

Почему этот человек, который во многом был моей точной копией, мог так невыносимо бесить? В ту секунду я был готов сорваться, накричать, встряхнуть её. Но не мог причинить ей боль — не сейчас, когда вокруг и так столько ужаса. Придётся терпеть… по крайней мере до дома.

— Так вот она… Габриэлла Браун, — прервал наше противостояние голос Коллеро, отвлекая нас от испепеляющих взглядов друг на друга. — Наследница компании Энтони Брауна. Или, вернее сказать, брошенная принцесса, выросшая без матери, которой покойный отец ничего не оставил. Злая мачеха выгнала её на улицу, и теперь она решила, что, подарив наследника Себастьяну Кингу, сможет заполучить половину его компании и сорвать лакомый кусочек. Я ничего не пропустил?

Я видел, как глаза Эллы наливаются гневом, как они становятся почти красными от боли и ярости, пока Коллеро методично вытаскивал на свет самые болезненные факты её биографии. Она долго терпела, слушая эту ядовитую речь, но в какой‑то момент просто не смогла больше молчать.

— Да, ты прав, — начала она, делая решительные шаги в сторону Коллеро.

Моё тело будто окаменело.

— Элла, что ты творишь? Встань обратно! — крикнул я, но она словно не слышала меня.

— Но есть кое‑что, о чём ты забыл упомянуть. Мой отец оставил компанию мачехе, а она выгнала меня на улицу с грудным ребёнком, без единого гроша. Я перешла на домашнее обучение, чтобы успевать растить сына и работать, чтобы у нас были хотя бы какие‑то деньги на еду и крышу над головой. Я скрывала существование Ника очень долго — до того самого дня, когда в мою дверь постучал Джей с предложением помощи. За это я буду благодарна ему всю жизнь. Семья Кингов впустила меня в свой дом и приняла как родного человека. Но мне больше ничего от них не нужно.

Она стояла слишком близко к этому мерзавцу, и от этого у меня сводило внутренности. Я не видел её лица, но отчётливо видел довольную, хищную ухмылку Коллеро — он упивался тем, что смог выбить Эллу из равновесия.

— А тебе палец в рот не клади — по локоть откусишь, — ухмыльнулся он. — Слышал ещё, что у тебя была бурная молодость до рождения ребёнка. Твой отец не раз вытаскивал тебя из‑под суда. Да и родила ты сына от наркомана. Не боишься, что с такими генами твой ребёнок пойдёт по той же дорожке?

Я услышал, как Элла тяжело вздрогнула, как дрогнули её плечи. Эти слова били не только по ней, но и по мне. Ведь из‑за нашей с ней истории Ник родился недоношенным, с заболеванием, с которым ему придётся бороться всю жизнь. И это была наша общая вина.

— А ты, — начала Элла, не отводя взгляда, — вырос в обеспеченной семье, окружённый любовью и заботой. Можешь не отнекиваться — я читала про тебя. Всё казалось идеальным, пока отец не оставил свой пост старшему брату, а тебя оставил ни с чем. От безысходности ты сбежал в Сицилию, пытаясь добиться чего‑то сам, но в итоге тебя поставила на колени какая‑то девчонка и забрала твоё место. Я ничего не упустила?

Лицо Коллеро исказилось, он сморщился, словно банановая кожура на палящем солнце, и прищурил глаза. Слова Эллы попали точно в цель. Но и ей самой было больно от его нападок.

— В любом случае, я здесь только ради одной цели, — процедил он, бросив на меня тяжёлый, полный ненависти взгляд, а затем перевёл его на Ника, которого я всё ещё прижимал к груди. Резким движением Коллеро схватил Эллу за руку и притянул к себе.

Он обвил её шею предплечьем, прижимая к себе, и я заметил, как в его другой руке что‑то зловеще блеснуло. Кровь в моих венах будто застыла, а тело сковало парализующим холодом. Ублюдок поднёс к её виску пистолет.

От испуга Элла громко закричала, и этот крик я тоже запомню до конца своих дней.

— Элла! — в один голос закричали Розали и Изабелла, пытаясь вырваться из хватки моих братьев.

— Отпусти её! — рявкнул Джей, изо всех сил стараясь удержать Изабеллу, не дать ей броситься на помощь.

Элла вцепилась пальцами в предплечье Коллеро, пытаясь ослабить его хватку. Её лицо покраснело — ей не хватало воздуха. Она смотрела на меня своими голубыми, полными слёз и ужаса глазами.

— Мама! — зарыдал Ник у меня на руках и потянул свои маленькие ручки в сторону Эллы.

— Нет уж. Я завершу то, что начал. У вас только один выбор: либо Элла, либо её сын. Кого же ты выберешь, Крис? Своего сына или его мать?

«Да он издевается!» — пронеслось у меня в голове. Какой ещё выбор? Это не могло быть реальностью. Всё это звучало как сценарий дешёвого боевика, которые мы с Изабеллой когда‑то смотрели, смеясь над нелепыми диалогами. Как вообще можно выбирать между ними?

Ник на моих руках начал истошно кричать, и от этого звука мне становилось только хуже. Он пытался вырваться из моих объятий, тянулся к матери, и это разрывало мне сердце. Господи, лучше бы я сам оказался на его месте.

— Ты псих! — закричала Розали, вырываясь вперёд, но Дэн тут же снова завёл её себе за спину, прикрывая от опасности.

На лице Коллеро появилась мерзкая ухмылка.

— Может, и так. Но… — он медленно провёл языком по уху Эллы, и меня едва не вывернуло от отвращения. — Я не хочу, чтобы род Кингов продолжался. Так что выбирай, Крис.

Виски сдавило от пульсирующей ярости. Каждый раз, когда этот урод касался Эллы, сжимал её шею, проводил языком по её коже, во мне что‑то ломалось. Гребаная ревность разбила в щепки мою гордость, и в этот момент я осознал: я не хочу её терять. Не хочу терять ту, которую ненавидел так же сильно, как и любил.

Мои глаза опустились к полу. Сердце разрывалось на части. Я не мог потерять ни Ника, ни его мать. Это была слишком высокая цена. Пусть я терпеть не мог Эллу, но она оставалась матерью моего сына.

— Ну же, выбирай! — заорал Коллеро во всё горло, намеренно давя на меня. — Не молчи! Говори, или я прострелю её чёртову голову!

Моё сердце рухнуло куда‑то в пятки, когда раздался выстрел.

Я поднял глаза и увидел кошмарную картину: лицо и белоснежные волосы Эллы были в крови. Её глаза расширились до предела, она тяжело, судорожно дышала.

Тело Коллеро с дыркой во лбу рухнуло на холодный бетон с оглушительным грохотом. Но я не стрелял. Я даже не успел поднять оружие.

Повернув голову, я посмотрел на братьев. Они стояли, опустив оружие, и смотрели куда‑то за мою спину. Я резко обернулся.

За моей спиной стоял мой отец, держа ствол вытянутой рукой. За ним виднелся Кристофер Смитт — тоже с пистолетом.

Лицо отца было расслабленным и совершенно спокойным, будто он только что не убил человека, а просто решил вопрос по работе.

— Никто не смеет приближаться к моей семье, — тихо произнёс он и перевёл взгляд на меня. — Надеюсь, мы успели вовремя.

Я не знал, что ответить. Слова застряли в горле. Снова посмотрел на Эллу: она продолжала дрожать всем телом и тяжело дышать. Джей подбежал к ней и крепко обнял. Она вцепилась в него, прижалась к моему брату, словно он был её единственной опорой в этом рушащемся мире. Его медвежьи объятия будто пытались оградить её от всего ужаса, который только что произошёл.

Я стоял, будто пригвождённый к полу, с Ником на руках. Сын всё ещё всхлипывал, но уже не рвался из моих объятий — он уткнулся мне в шею, цепляясь пальчиками за пиджак, и я чувствовал, как понемногу его дрожь стихает. В воздухе висел тяжёлый запах пороха, смешанный с гнилью старого здания, и этот контраст будто резал по нервам.

Отец всё так же спокойно опустил пистолет, не сводя глаз с тела Мэтте Коллеро. Кристофер Смитт стоял рядом, чуть позади, тоже держа оружие наготове, будто не верил, что опасность миновала.

Дэн наконец отпустил Розали, и она тут же бросилась к Элле. Изабелла, вырвавшись из рук Джея, встала рядом, будто готовая в любой момент снова броситься в бой. Все они окружили её, словно стеной, и я вдруг понял: это не просто подруги. Это её семья. Та, которую она сама себе выбрала.

Ник шевельнулся у меня на руках и тихо всхлипнул. Я крепче прижал его к себе и провёл ладонью по его волосам.

— Всё хорошо, малыш, — прошептал я, хотя сам не был в этом уверен. — Папа здесь.

Он поднял на меня глаза — те самые, голубо‑карие, в которых я теперь видел не просто отражение себя, а целую вселенную. И в этот момент я осознал, сколько времени упустил. Сколько дней, недель, месяцев я провёл, прячась за своей гордостью, за своим «я не готов», за «мне нужно время». А время шло, и Ник рос, не зная, каково это — чувствовать, что отец всегда рядом.

— Крис, — голос отца прозвучал негромко, но заставил меня вздрогнуть. — Отведи сына в машину. Пусть Дэн поедет с вами. Там есть аптечка, плед, вода. Успокойте его. А мы тут закончим.

Я кивнул, хотя мне хотелось остаться здесь, убедиться, что с Эллой всё будет в порядке, что этот кошмар действительно закончился. Сейчас Ник нуждался в безопасности, в тишине, в тепле.

— Дэн, — бросил я брату, — поедешь с нами.

Тот коротко кивнул и подошёл ближе, готовый прикрыть нас, если что-то пойдёт не так.

Мы двинулись к выходу, и по дороге я старался не смотреть на тело Коллеро. Не хотел, чтобы Ник это видел. Хотел, чтобы в его памяти остался не этот ужас, а то, что папа его спас. Что папа наконец-то понял, что семья — это не титул, не фамилия и не место в иерархии клана. Семья — это когда ты бросаешь всё и бежишь туда, где нужен. Даже если до этого ты делал вид, что тебе всё равно.

Когда мы вышли на улицу, ночной воздух показался мне почти чистым, несмотря на запах выхлопных газов и сырости. Дэн открыл заднюю дверь внедорожника, и я аккуратно усадил Ника на сиденье, накинул на него тёплый плед, который всегда лежал в машине.

— Посиди тут, ладно? Папа сейчас вернётся, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.

Ник кивнул.

— Я быстро, — пообещал я и повернулся к Дэну. — Останься с ним. Если он заплачет — поговори с ним. Расскажи какую-нибудь историю. Хоть про динозавров, хоть про космические корабли. Главное, чтобы он не думал о том, что там произошло.

Дэн кивнул, сел рядом с Ником и тут же начал рассказывать что-то про огромного тираннозавра, который спасает город от метеорита. Я улыбнулся краем губ: мой брат всегда умел отвлекать.

Вернувшись в здание, я увидел, что ситуация немного стабилизировалась. Отец и Кристофер Смитт о чём-то тихо переговаривались, держа ситуацию под контролем. Джей всё ещё стоял рядом с Эллой, но теперь она уже не цеплялась за него так отчаянно. Изабелла держала её за руку, а Розали что-то тихо шептала ей, поглаживая по спине.

Элла подняла глаза и встретилась со мной взглядом. В них ещё стояла паника, но к ней уже примешивалось что-то ещё — облегчение. Или, может быть, благодарность. Я не знал.

Она попыталась что-то сказать, но голос сорвался. Изабелла тут же прижала её к себе.

— Не надо сейчас, — тихо сказала кузина. — Просто дыши. Всё закончилось.

Отец подошёл ко мне и положил руку на плечо.

— Ты хорошо держался, — произнёс он спокойно. — Ты сделал всё, что мог. И ты сделал главное — ты был там, когда это было нужно.

Я сглотнул, не зная, что ответить. Хотелось сказать, что я должен был быть лучше, быстрее, умнее. Что я должен был не допустить этого с самого начала. Но слова не шли.

— Спасибо, — наконец выдавил я. — За то, что ты пришёл.

Отец чуть крепче сжал моё плечо.

— Это моя работа. Защищать свою семью. Теперь ты тоже должен это понять. Семья — не про то, кто больше зарабатывает или кто громче говорит. Семья — про то, кто первым бросается в огонь, даже если знает, что может сгореть.

Я посмотрел на Эллу. Она всё ещё дрожала, но уже пыталась выпрямиться, вернуть себе ту самую упрямую осанку, которая так бесила меня раньше. И сейчас я вдруг понял, что именно эта её несгибаемость и спасла её. Она не сломалась ни под словами Коллеро, ни под его угрозами. Она стояла до конца.

Джей подошёл ко мне, на секунду задержавшись рядом с Эллой.

— С ней будет всё в порядке, — тихо сказал он. — Ей нужно время. И нам всем нужно время.

Я кивнул.

— Нужно позвонить в службу, которая занимается такими делами, — продолжил Джей. — Чтобы убрали это… — он кивнул в сторону тела. — И чтобы никто не узнал лишнего.

Отец уже доставал телефон.

— Я сам разберусь, — сказал он твёрдо. — Вы все слишком молоды для этого.

Кристофер Смитт тоже кивнул, соглашаясь.

— Пусть ребята сделают всё тихо. А вы отвезите Эллу домой. Пусть её осмотрит врач. Даже если она будет кричать, что ей ничего не нужно.

Изабелла тут же подняла голову.

— Я поеду с ней, — решительно сказала она. — Ни на шаг от неё не отойду.

Розали кивнула.

— И я.

Элла попыталась возразить, но голос снова подвёл её.

— Я в порядке, — прошептала она, но даже я видел, что это не так.

— Конечно, ты в порядке, — спокойно сказала Изабелла, обнимая её. — Но сегодня ты будешь делать то, что скажут другие. Потому что сегодня ты чуть не потеряла всё.

Подойдя к Элле, я остановился напротив неё. Она подняла на меня глаза, и в них мелькнуло что-то, чего я раньше не видел, — уязвимость.

— Прости, — тихо сказал я, не отводя взгляда. — Прости, что я кричал на тебя. Прости, что пытался заставить тебя остаться там, где ты не могла.

Её губы дрогнули, будто она хотела что-то сказать, но вместо этого просто кивнула.

— Спасибо, — прошептала она. — За то, что ты его спас.

Я покачал головой.

— Мы все его спасли. Каждый по-своему.

Отец подошёл к нам, завершив разговор по телефону.

— Машина уже едет. Через десять минут здесь будут люди, которые всё уберут. А вы все должны уехать. Сейчас.

Я посмотрел на своих братьев, на девушек, на Эллу, подумал про Ника. И впервые за долгое время почувствовал, что мы действительно семья. Не идеальная, не безупречная, но настоящая. Та, которая держится вместе даже тогда, когда всё рушится.

— Поехали домой. Пора заканчивать этот кошмар.

 

 

Глава 17

 

Кристофер

То, что произошло сегодня, окончательно изменило меня. Я словно перешагнул невидимую черту — и мир вокруг стал другим, более чётким, будто с него стёрли пелену. Я понял: Ник — моя кровь, мой сын, и я обязан оберегать его и защищать всегда, даже ценой собственной жизни. Когда я думал о том, что могло случиться непоправимое, сердце замирало, а в груди становилось так холодно, что казалось, будто кровь превращается в лёд. «Нет, — твердил я себе снова и снова. — Этого никогда не произойдёт. Теперь он всегда будет под моей защитой».

Мама и Камилла сидели на кухне, тихо переговариваясь. Они то и дело пытались вытянуть из Кристофера хоть слово о том, что случилось, но он молчал как рыба, лишь неторопливо наливал в стакан виски, глядя куда‑то сквозь стены. Всё, как всегда: одни пытаются узнать правду, другой прячет её за непроницаемым спокойствием.

Мои братья со своими девушками разошлись по комнатам сразу, как только мы вернулись домой. Краем уха я уловил, как Розали за что‑то извинялась перед Эллой по дороге сюда. Кажется, это было связано с матерью Черри, но я не был уверен — мысли путались, не давая сосредоточиться на мелочах. Единственной, кто сохранял полное спокойствие, была Изабелла. Я сам удивлялся тому, насколько моя импульсивная сестра невозмутимо отнеслась к пережитому кошмару. Будто для неё это была не схватка со смертью, а просто ещё один вечер.

А я не мог найти себе места. Сон не шёл. В голове крутились обрывки жутких картин, которые сменяли друг друга, как в сломанном калейдоскопе. Стоило мне только закрыть веки, как перед глазами тут же возникал плачущий Ник, а рядом — забрызганное кровью лицо Эллы. Эти образы впивались в сознание, не давая ни секунды передышки.

Не выдержав этого напряжения, я поднялся с кровати и вышел в коридор. Спускаясь по лестнице, я заметил, что свет на кухне всё ещё горел. Значит, семья Смитт ещё не ушла. Но мне были нужны не они.

Я свернул за лестницу и остановился напротив двери в кабинет отца. По приглушённому звуку, доносившемуся изнутри, я сразу понял: отец всё ещё не спит. Подняв руку, я громко постучал, а затем, не дожидаясь ответа, открыл дверь.

Отец сидел в своём любимом кресле за массивным столом — пил виски и курил сигару. Стоило мне войти, как он тут же поднял на меня глаза. Взгляд у него был спокойный, почти отрешённый, но в нём читалась готовность ко всему.

— Пап, мы можем поговорить? — спросил я, не дожидаясь приглашения, и прошёл в кабинет, закрыв за собой дверь.

Отец отставил бокал с виски и потушил сигару.

— Смотря о чём ты хочешь поговорить, — произнёс он ровно, без спешки.

Я сел в кресло напротив него и поджал губы. Никогда не думал, что когда‑нибудь заведу этот разговор, тем более с ним. Для меня это было чем‑то странным, почти чужеродным, не укладывающимся в привычный образ себя. Но сейчас совет отца был нужен мне как воздух.

— Когда ты стал отцом, ты не боялся ответственности? — наконец выдавил я.

Его лицо мгновенно изменилось: из отстранённого оно стало внимательным, почти напряжённым. Отец облокотился локтями на стол и посмотрел мне прямо в глаза.

— Начнём с того, что я очень хотел ребёнка от твоей матери. Мне было ужасно тяжело, когда она не могла забеременеть. И когда я узнал, что мы ждём Дэниэла, я был на седьмом небе от счастья. Я не боялся ответственности — я был к ней готов. Ответил на твой вопрос?

Я промолчал. У меня был другой вопрос, который волновал меня куда сильнее.

— Как стать хорошим отцом для своего ребёнка? — тихо спросил я.

Вот это было по-настоящему важно. Я понимал, что упустил слишком многое, и не знал, с чего начать. Я почти ничего не знал о своём сыне — и это было чертовски неправильно.

Папа откинулся на спинку кресла и посмотрел на меня с какой‑то особенной заинтересованностью. Прошло, наверное, секунд пятнадцать, а может, и больше, прежде чем он заговорил.

— Я не тот человек, который может считаться хорошим отцом, Кристофер, — начал он спокойно. — У меня не было примера настоящего отца. Царствие небесное твоему дедушке, но он точно не был образцом для подражания. Мне пришлось самому устанавливать границы в вашем воспитании, самому решать, что правильно, а что нет.

— Так как мне научиться этому? — настаивал я.

Он поднялся из‑за стола, обошёл его и подошёл ко мне. Я тоже встал, и мы оказались лицом к лицу.

— Этому нельзя научиться, Кристофер. Это приходит со временем. Да, возможно, твой сын появился не в самое подходящее для тебя время, и тебе кажется, что он испортил твою жизнь. Но это не так. Дети не могут испортить жизнь. В твоём возрасте я и не думал о семье. Как и тебе, мне хотелось просто жить, ни о чём не думая, отрываться. Но так сложились звёзды, что в твоей жизни появилась Габриэлла, а затем и Николас. Теперь ты несёшь ответственность за них обоих, за их жизни и за воспитание сына. Понимаю, что сейчас тебе этого не хочется, но это уже случилось. Это не твоя ошибка и не ошибка матери твоего ребёнка. Это значит, что вам суждено было стать родителями. — Он положил руку мне на плечо. — Ты не стал для меня обузой, когда родился. Пусть ты тоже появился в неожиданный момент, но я люблю тебя и горжусь тем, что ты мой сын. Так же, как горжусь Дэниэлом и Джеймсом. Вы не идеальные дети, но и я не идеальный отец. У каждого из нас есть свои пороки, и именно это делает нас людьми. И я рад, что Бог подарил мне именно вас.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Это были те самые слова, которых я ждал всю жизнь. У нас никогда не было откровенных разговоров, мы вообще редко говорили на такие темы. Но теперь мне стало намного спокойнее. Я знал: отец любит меня.

Он притянул меня к себе и крепко обнял. В нос ударил знакомый запах — никотина и вишни. Такой родной, будто из самого детства. Интересно, а с каким запахом я буду ассоциироваться у Ника?

Но было ещё кое‑что, в чём я не признался отцу.

— Слушай, — начал я, неловко усмехнувшись, — раз уж пошла такая пьянка, я должен тебе признаться ещё в кое‑чём.

Я продолжал обнимать отца, специально не глядя ему в глаза: знал, что не смогу сказать это, глядя прямо.

— И в чём же? — отозвался он спокойно, но в голосе уже слышалось напряжение.

— Я не случайно нашёл те документы об аварии. Мне нужны были деньги, и я… стащил пару купюр из твоего сейфа, — признался я, стиснув зубы от напряжения.

Я почувствовал, как спина отца мгновенно напряглась.

— Ты лазил в мой сейф, чтобы украсть деньги? — переспросил он, и в его голосе прозвучало что‑то среднее между разочарованием и гневом.

— Папа, помни, что ты любишь меня, — напомнил я, чувствуя, как его руки крепче сжимают мою спину, будто он готов был сломать мне позвоночник.

В этот момент дверь кабинета распахнулась, и на пороге появилась Камилла. Её лицо исказилось в забавной гримасе, изображавшей преувеличенное отвращение.

— Что за телячьи нежности? — спросила она, ткнув в нас пальцем.

Отец наконец отпустил меня и положил руку мне на плечо, не сводя с меня взгляда.

— Разговаривали на очень важную тему, сестрица, — пояснил он.

Камилла снова поморщилась.

— Понятно, — её взгляд скользнул с меня на отца. — Я пришла попрощаться. Мы пойдём к себе.

— Могли бы остаться у нас. Комнат в доме много.

— Ну уж нет, — она перевела взгляд на меня и усмехнулась. — Сегодняшняя ночь заставит всё расставить по местам.

На лице отца мелькнула лёгкая ухмылка.

— Кажется, я уже слышал нечто подобное, — пробормотал он.

Понятия не имел, о чём они говорили. Поцеловав тётушку в щёку и пожелав отцу доброй ночи, я вышел из кабинета и свернул к лестнице. Теперь я знал ответы на свои вопросы, и главное — понимал: каким бы проблемным я ни был, мои родители любят меня несмотря ни на что.

Я хотел уйти в свою комнату, но что‑то остановило меня у двери Эллы. Эта дверь будто притягивала, манила зайти внутрь. Странное, почти необъяснимое чувство.

Я толкнул дверь, но на кровати девушки не было. Комната казалась пустой и тихой. Из ванной доносился звук льющейся воды: видимо, Элла принимала душ. Пройдя по комнате, я заметил свет, пробивавшийся из детской. Бросив взгляд на дверь ванной — понимая, что Элла ещё не скоро выйдет, — я зашёл в комнату Ника.

Я не был здесь ни разу с тех пор, как Элла и Ник переехали к нам. Раньше у меня не возникало желания смотреть, где спит мой сын. До сегодняшнего дня.

Комната была усыпана машинками и мягкими игрушками. Напротив окна стоял огромный шкаф, забитый детскими вещами. В углу приютилась кроватка, в которой спал маленький спиногрыз.

Подойдя ближе, я положил руку на спинку кроватки и заглянул внутрь. Ник спал спокойно, размеренно дыша. Его длинные ресницы почти касались пухлых щёк. В зубах он сжимал голубую соску, жадно посасывая её.

На моём лице сама собой появилась искренняя улыбка. Он был так похож на меня, что это грело душу. Такой маленький, такой беззащитный. И я уже начинал жалеть о том, что не застал самое начало его жизни. Меня не было рядом, когда он родился. Я пропустил первый год: не видел, как он впервые сел, как сделал первые шаги, как у него прорезались зубки. Но теперь я не собирался пропустить ни одного момента.

Меня отвлёк тихий всхлип Ника. Соска выпала из его губ, и он начал громко плакать. Внутри меня поднялась волна паники.

— Нет, Ник. Только не сейчас, прошу тебя, — пробормотал я, морща лоб от ощущения полной беспомощности. Что вообще делают в таких ситуациях? Взять его на руки? Покачать кроватку? — Ты же знаешь, что твоя мама делает в таких случаях. Помоги мне.

Но сын продолжал плакать, и я метался взглядом по комнате в поисках подсказки. Рядом лежали только какие‑то памперсы — и больше ничего. Чёрт возьми, что мне делать?

— Просто дай ему соску, — раздался тихий голос за моей спиной.

Я обернулся. Элла стояла в дверях, прислонившись к косяку. Она скрестила руки на груди и наблюдала за мной с едва заметной улыбкой. Наверняка её забавляло то, как я растерялся.

Снова взглянув на Ника, я заметил соску рядом с ним. Взяв её, я аккуратно вставил её сыну в рот. Он тут же затих и снова начал засыпать.

— Серьёзно? А ты не могла просто сказать, чтобы я не прыгал тут, как дурак? — пробормотал я, обращаясь уже к спящему сыну.

Так, это я уяснил: если ребёнок плачет, нужно просто дать ему соску — и он снова уснёт. Может, мне стоит завести блокнот, куда я буду записывать все эти правила? Это точно пригодится в будущем.

Элла подошла и начала медленно качать кроватку. Я осторожно взглянул на неё. Её волосы были ещё влажными, они тяжёлыми прядями ложились на плечи и спину. Лицо слегка раскраснелось, а на коже не было ни капли косметики. Это выглядело непривычно по сравнению с теми девушками, к которым я привык, — с тоннами макияжа и нарочитыми уловками, чтобы казаться кем‑то другим.

Мой взгляд снова скользнул к Нику.

— Он ведь уже взрослый, зачем ему соска? — спросил я.

Элла тяжело вздохнула.

— От неё очень тяжело отучить ребёнка. Ты бы знал, сколько я мучилась, чтобы отучить его от груди.

Я усмехнулся.

— Это у него от меня.

Блондинка покраснела и бросила на меня вопросительный взгляд.

Ухмылка сползла с моего лица, и я постарался принять более серьёзный вид.

— Плохая шутка, согласен.

Элла снова отвернулась и принялась поправлять комбинезон, в котором спал Ник.

Она была такой нежной, когда не кричала на меня, когда была расслабленной и настоящей. Внутри меня шевельнулось какое‑то странное чувство — будто я коснулся чего‑то родного, давно забытого. Элла не была похожа на избалованных девушек, которые думали только о статусе и внешнем блеске. Она была другой. И, пожалуй, именно этим она меня и притягивала. Мы были похожи: оба безбашенные, оба не слишком аккуратные в словах. Наверное, именно это и притянуло нас в ту ночь, когда был зачат Ник.

Я вдохнул её запах — сладкий, тёплый, какой‑то свой, неповторимый. Она почувствовала мой взгляд и посмотрела на меня. Мы никогда ещё не стояли так близко друг к другу. Её голубые глаза будто проникали в самую душу, а пухлые губы манили, словно запретный плод.

— Нам нужно поговорить, — прошептал я, переводя взгляд с её глаз на губы и обратно.

— Прямо сейчас? — переспросила она, тоже скользя взглядом по моему лицу.

Я моргнул и кивнул в сторону выхода. Мы оба опустили глаза на Ника — он уже видел десятый сон.

Отойдя от кроватки, мы прошли в спальню Эллы.

Девушка села на кровать, закинув ногу на ногу, и посмотрела на меня. Я встал напротив, облокотившись на письменный стол. Мы молчали почти полминуты, просто глядя друг на друга, пока я наконец не решился начать.

— На самом деле, я никогда не думал, что когда‑нибудь заведу этот разговор с тобой, — начал я. — Но после того, что мы пережили сегодня, после того, через что прошёл Ник, этот разговор должен состояться.

Элла кивнула.

— Я тебя слушаю.

— Возможно, мы никогда не сможем найти общий язык, и наши отношения не станут нормальными. Но мы должны хотя бы перестать ненавидеть друг друга — ради сына. Я понимаю, что это будет нелегко. Мы оба считаем, что загубили жизни друг друга. Но наша задача — воспитать из него достойного человека. Он родился в необычных семьях: он наследник компании моего отца и твоего отца. Ник должен встать на ноги и продолжить их путь. А мы должны этому поспособствовать. Поэтому я объявляю перемирие. Хотя бы до его совершеннолетия. — Я протянул ей мизинец.

Сначала она смутилась, а потом неловко улыбнулась.

— Ты уверен, что продержишься семнадцать лет? — подняла она на меня глаза.

Я пожал плечами.

— Постараюсь не придушить тебя за это время.

Мы оба рассмеялись, и Элла обхватила мой мизинец своим. Её кожа была такой горячей, что мне стало жарко. Мы разжали пальцы, и она опустила взгляд.

— На самом деле, я не считаю, что ты загубил мою жизнь, — тихо сказала она, снова поднимая глаза. — Может, жизнь сложилась не так, как я хотела. Но зато в ней появились Ник и твоя семья, которая приняла меня как родную дочь. И ты сыграл в этом немалую роль.

От этих слов внутри меня что‑то дрогнуло, будто тонкая струна натянулась и зазвенела. Я подошёл ближе и наклонился, вглядываясь в её глаза, будто пытался прочесть в них что‑то важное, что раньше ускользало.

— Ты тоже не загубила мою жизнь, — прошептал я.

Элла тяжело вздохнула и облизнула нижнюю губу. Моя рука будто сама потянулась к её щеке. Она прижалась к ней и на мгновение закрыла глаза.

Я понимал, что это неправильно, что, возможно, завтра мы оба будем жалеть об этом.

— Ты играешь с огнём, — предупредил я, глядя ей в глаза.

— Ты первый зажёг спичку, — выдохнула она.

Разум отключился. Я наклонился и жадно, властно прижался к её губам. Элла тут же ответила, обхватив моё лицо руками, и потянула меня к себе. Мы упали на кровать, не разрывая поцелуя. Её волосы рассыпались по подушке, и я быстро смахнул их, чтобы видеть её лицо, её шею, каждый миллиметр кожи.

— А ты говорил, что мы не найдём общий язык, — рассмеялась она, запуская пальцы в мои волосы.

— Заткнись, — рассмеялся я ей в шею и потянулся, чтобы снять с неё футболку.

Стоило мне обнажить её плечи, я начал покрывать поцелуями её шею, ключицы, грудь, живот. Если бы я не знал правды, то никогда бы не поверил, что это стройное, идеальное тело когда‑то носило под сердцем моего сына. На нём не осталось ни малейшего следа, будто Ник никогда и не жил там.

Мои руки скользнули ниже, и одним движением я стянул с неё шорты вместе с бельём. Увидев её полностью обнажённой, я на мгновение замер. В моей жизни было больше сотни девушек, но ни одна из них не могла сравниться с Эллой. Она была идеальной — от взгляда её голубых глаз до кончиков белоснежных волос. И самое главное — она была моей.

Сбросив с себя одежду, я снова прижался к её губам и медленно вошёл в неё. Элла тут же выгнулась дугой, запрокинув голову, открывая мне свою изящную шею. От неё исходил такой притягательный запах, что хотелось буквально утонуть в нём. Её кожа была словно бархат, к которому хотелось прикасаться бесконечно.

Я начал ускоряться, стараясь не шуметь, чтобы не разбудить сына. Элла закусила губу, сдерживая стон, и это выглядело так сексуально, что меня накрывало новой волной желания. Чувствуя, что уже на пределе, я ускорился ещё сильнее, сливаясь с ней в едином ритме.

Её руки потянулись к моей шее, и она впилась в неё ногтями. В этот момент в голове вспыхнули воспоминания. Я вспомнил все досконально, начиная с поцелуев, заканчивая бельем, которое было на Элле в тот день. Это было черное кружево, которое на ее белоснежной коже выглядело просто восхитительно. И конечно, вспомнил то, как Элла исцарапала мне всю шею в ту ночь. Кто придумал, что девушки царапают спину? Это была шея. Тогда, и сейчас.

От воспоминаний меня отвлёк сдавленный стон Эллы. Она ещё сильнее прогнулась в спине, а её ноги, крепко обвившие мою талию, мелко задрожали. Я снова ускорился, чувствуя, как напрягаются и тут же расслабляются мои плечи — будто всё тело наконец-то сбросило груз, который тащило годами.

Я обмяк, словно выжатый лимон, и навалился всем телом на девушку, но тут же чуть приподнялся на локтях, чтобы не придавить её. Сейчас я не хотел отпускать Эллу ни на секунду — будто, если отпущу, всё это окажется сном, и я снова проснусь в той холодной комнате, где ещё не знал, что значит по-настоящему бояться потерять кого-то. Наше дыхание сливалось в один ритм — тяжёлое, прерывистое, будто мы только что пробежали марафон. И в этом ритме было что-то правильное, настоящее. Всё наконец-то встало на свои места.

— Тогда было много крови, — тихо произнёс я, вспоминая ту самую ночь, и потянулся за одеялом, чтобы укрыть нас. Потом я притянул Эллу к себе, прижимая её голову к своей груди.

Она покраснела, уткнулась носом мне в грудь и едва слышно поправила:

— Слишком много крови. Ты был у меня первым. И последним.

Эти слова ударили по сердцу не болью, а тёплой, густой волной. Во мне вдруг поднялось странное чувство — не просто гордости, а какой-то глубокой правоты, будто я наконец-то сделал что-то по-настоящему важное.

— Да, мои братья с ума сойдут от зависти, — рассмеялся я, целуя её в лоб. В этом смехе не было бравады — только облегчение и радость, которые хотелось выплеснуть хоть в шутке.

— О чём ты? — сонно пробормотала Элла, уже почти проваливаясь в дремоту.

— Я трахнул свою будущую жену до свадьбы, — выпалил я, и тут же понял, что сказал это вслух, без всяких фильтров.

Элла резко ударила меня ладонью в грудь, но тут же отдёрнула руку и подняла на меня испуганные глаза:

— То есть… «будущую жену»?

Я усмехнулся, чуть надул губы, будто всерьёз обдумывал этот вопрос, и кивнул:

— Ага. Как ты смотришь на то, чтобы родить мне ещё двоих дочерей? Сразу после того, как станешь моей женой.

Элла наморщила свой курносый нос и закатила глаза:

— Ты уже ставишь мне условия? Не рановато ли?

— Это не условие, Элла, — я провёл ладонью по её волосам, убирая прядь с лица. — Это моё желание. Я правда хочу от тебя детей. Хочу, чтобы у нас были дочки, такие же прекрасные, как ты. Чтобы они смеялись так же громко, как ты, когда тебя что-то бесит, и смотрели на мир так же прямо, не боясь ничего.

Она помолчала, будто взвешивая каждое слово, потом тихо фыркнула:

— Ну ты даёшь… Сначала перемирие до совершеннолетия Ника, теперь сразу дочерей. Ты хоть план составляешь, или просто импровизируешь?

Я рассмеялся, и она тоже улыбнулась, пряча улыбку в моём плече.

— План? У меня никогда не было плана. Я просто хочу, чтобы мы перестали друг друга ненавидеть. Хочу, чтобы Ник рос в доме, где его родители хотя бы не пытаются друг другу глотки перегрызть. Хочу, чтобы, когда он вырастет, он мог сказать: «Мои родители были рядом. Они ссорились, но они были вместе».

Элла подняла голову и посмотрела на меня долго, внимательно, будто пыталась разглядеть в моём лице что-то новое, чего раньше не замечала.

— Знаешь, я ведь тоже не хочу, чтобы он когда-нибудь думал, что его появление что-то сломало. Что из-за него мы стали чужими.

— Не стали, — твёрдо сказал я. — Мы были чужими до него. А теперь… теперь мы связаны. Не только им. Чем-то большим.

Она снова прижалась ко мне, и мы лежали так, слушая, как постепенно выравнивается дыхание. За стеной тихо поскрипывала кроватка Ника, и этот звук вдруг стал самым родным на свете.

 

 

Глава 18

 

Габриэлла

Я проснулась от лёгких поцелуев на плече — и в этот момент поняла, что утро может быть не просто добрым, а по-настоящему счастливым. Рядом лежал человек, к которому я испытывала самые искренние чувства. Я любила его — и теперь это не нужно было прятать, оправдывать или скрывать за колкостями. А в соседней комнате спал наш сын, и впервые я по-настоящему верила: у него теперь будут оба родителя. Эта мысль грела сильнее любого солнца.

Перевернувшись на спину, я уставилась на Криса сонными глазами. Его волосы были смешно растрёпаны, а взгляд — полузакрытый, ещё сонный, будто он не до конца поверил, что всё это не сон.

— Ты даже не сбежал, — пошутила я хрипловато, потому что голос ещё не проснулся.

На его лице появилась знакомая ухмылка — та самая, от которой у меня внутри всё поджималось и одновременно расправлялось, как крылья.

— Не надейся. Теперь я никогда от вас не сбегу. Тем более бежать мне некуда, — спокойно ответил он, будто это была самая очевидная вещь на свете.

Я тихо засмеялась, стараясь не разбудить Ника.

— То есть ты готов терпеть моё присутствие рядом с собой? Вступать со мной в скандалы и даже не будешь стараться придушить меня?

— На счёт последнего я не могу обещать, — рассмеялся он, и я почувствовала, как от этого смеха по коже пробежали мурашки — но не от страха, а от того, что всё наконец-то встало на свои места.

Я дотронулась до его подбородка и потянула к себе. Утренний поцелуй ощущался совсем не так, как вчерашний: в нём было меньше страсти и гораздо больше нежности, искренности, какого-то тихого «я здесь, ты здесь, и этого достаточно».

Крис приподнялся на локте, чуть наклонился, углубляя поцелуй, и в этот момент мне казалось, что весь мир может подождать. Мои руки скользнули к его шее, я притянула его ближе, и на секунду мне подумалось: единственное, что может нас прервать, — это плач Ника, который вот-вот проснётся. Но я ошиблась.

Дверь спальни резко распахнулась, и в комнату влетел запыхавшийся Джей.

— Элла, Крис снова пропал! — выкрикнул он, ещё не успев перевести дыхание.

Мы с Крисом моментально оторвались друг от друга. Я тут же потянула одеяло вверх, прикрываясь до самого подбородка, будто оно могло защитить меня от этого внезапного вторжения.

Джей замер на пороге, его плечи опустились, а губы вытянулись в тонкую линию. Было видно: он ожидал увидеть кого угодно, но точно не Криса, да ещё и в моей кровати.

— Изабелла, можешь не беспокоиться, я нашёл его! — рявкнул он громко, чтобы его девушка точно услышала.

Спустя пару секунд из-за его спины выглянула Изабелла. Она подняла брови, скользнула взглядом по нам, потом перевела его на Джея.

— А я тебе говорила, что они переспят, — спокойно произнесла она.

— Давай не сейчас, — процедил Джей, морщась, и перевёл взгляд на Криса. — Ты помнишь, что у тебя сегодня последний матч? Который, кстати, начинается через полчаса.

— Твою мать, — прошептал Крис, хватаясь за край одеяла, чтобы вскочить, но тут же замер, бросив взгляд на Изабеллу. — Изабелла, вы не могли бы покинуть помещение? Боюсь, после увиденного у твоего парня появятся комплексы.

Глаза Джея вспыхнули.

— Пошёл к чёрту, придурок! — прошипел он и хлопнул дверью, утягивая за собой Изабеллу.

Нам хватило десяти минут, чтобы собраться. Оказалось, на матч Криса собралась вся семья — включая Смиттов, которые уже ждали нас на трибунах, когда мы подошли к стадиону. Крис оставил нас прямо на парковке: ему нужно было срочно в раздевалку, чтобы надеть форму и собраться с мыслями.

Я взяла Ника на руки. Мне было всё равно, кто на нас смотрит, кто шепчется или осуждающе качает головой. Пусть говорят что хотят — мне было не стыдно ни за себя, ни за Криса, ни за то, что мы теперь вместе.

— Команда школы «Святой Марии» выходит на поле! — прогремел голос диктора из громкоговорителя, и почти весь стадион поднялся, выкрикивая имена своих фаворитов. — На протяжении шести лет они не проиграли ни одного матча. Забрали огромное количество кубков, и ребята уверены, что сегодняшний день пройдёт замечательно. Первым на поле выходит игрок под номером 13 — это Кристофер Кинг, капитан команды. Он принял бразды правления сразу после того, как его старшие братья окончили школу.

Ник сидел у меня на коленях, заворожённо глядя, как Крис носится по полю, перехватывая мяч, отдавая пасы, управляя игрой так, будто поле было его территорией, а футбол — его языком. Я тоже не отрывала взгляда от Криса, хотя раньше, даже когда была в команде поддержки, не испытывала особой любви к футболу. Но сейчас всё было иначе: каждое его движение, каждый рывок, каждый точный пас отзывался во мне гордостью и тревогой одновременно.

Перед началом последнего тайма игроки выстроились друг напротив друга, занимая позиции. Неожиданно Крис повернул голову в нашу сторону. Я заметила, как под шлемом прищурились его глаза — и он улыбнулся.

«Удачи», — прошептала я одними губами, надеясь, что он поймёт.

— Папа, вперёд! — вдруг громко закричал Ник, сидя у меня на коленях. Эту фразу ему подсказал Джей по дороге на матч.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Вся наша семья разразилась смехом, а люди вокруг начали оборачиваться. Крис запрокинул голову, громко рассмеялся и поднял большой палец вверх — в знак благодарности и одобрения.

Прозвучал свисток — начался третий тайм.

Команда Криса уверенно шла вперёд, счёт был 2:0. Они побеждали уже шестой год подряд, и сегодня точно не должны были проиграть.

Я скользнула взглядом по трибунам. Себастьян и София сидели, держась за руки. София явно нервничала: она теребила пальцы, крутила кольца, будто пыталась найти в этом движении успокоение. Рядом с ними сидели Камилла и Кристофер: голова Камиллы лежала на плече мужа, а он время от времени целовал её в макушку. Изабелла, прижатая к Джею, сидела, надув губы, и, казалось, была готова в любой момент сорваться с места и выбежать на поле, чтобы разобраться с теми, кто толкал игроков нашей команды. Розали и Дэн молча наблюдали за игрой, но по их напряжённым позам было видно, что они переживают не меньше остальных.

Семья. Вот что сейчас имело значение.

И вот — последние секунды. Я вижу, как Крис пересекает всё поле, и один из игроков пасует ему мяч. Остаётся пять секунд. Мяч летит через всё поле. Четыре. Он касается ноги Криса. Три. Он бьёт. Два. Мяч мчится к воротам. Один.

Вратарь срывается с места, бежит с огромной скоростью, чтобы отбить удар, но поскальзывается на скользкой траве и падает. Мяч пролетает мимо его рук и влетает в ворота. Свисток.

— Да! — вскрикнула Изабелла, подскакивая с места.

— Внимание! Гол забил Кристофер Кинг! Команда Сицилии снова победила в этом матче! — прозвучал звонкий голос из школьного радио.

Болельщики взорвались криками, выкрикивая имя Криса. Товарищи по команде навалились на него, обнимая, поздравляя, хлопая по плечам — но, казалось, ему это было не нужно.

Неожиданно Ник спрыгнул с моих колен и быстро побежал вниз по ступенькам трибун.

— Ник! Стой! — крикнула я, вскакивая и бросаясь следом.

Он бежал так быстро, что я даже не подозревала, что он уже умеет так быстро передвигаться. Он выбежал на поле, а я, спрыгнув с последних ступенек, подняла глаза и обмерла от страха: игроки, опьянённые победой, могли не заметить малыша и случайно толкнуть его.

Крис мгновенно вырвался из толпы и бросился к Нику. Его волосы прилипли к потному лбу, но в глазах была только одна цель — добраться до сына. Стоило ему подбежать, как Ник тут же потянул к нему руки. Крис громко рассмеялся, подхватил сына и поднял вверх.

У меня сердце чуть не выскочило из груди, когда он подкинул Ника над головой, а потом ловко поймал и посадил себе на шею. Ник смеялся так же громко, так же искренне, как и Крис. У них был одинаковый смех — тот самый, который невозможно подделать, который рождается только в моменты настоящего счастья.

Я подбежала к ним, дотронулась до маленькой ручки Ника, которая крепко держалась за голову Криса. На моём лице появилась неловкая, но такая счастливая улыбка, когда я посмотрела на Криса.

— Сынок, закрой глаза, — сказал Крис, опуская взгляд на меня.

В следующую секунду он свободной рукой обхватил меня за талию, резко притянул к себе и поцеловал в губы. Трибуны снова взорвались криками — но теперь эти крики уже не имели отношения к футболу. Сотни взглядов были прикованы к нам: к капитану команды, к его сыну и к девушке, которую он только что поцеловал так, будто весь мир мог исчезнуть, а они всё равно остались бы вместе.

Из динамика снова раздался голос диктора:

— Кажется, сердце капитана команды уже занято. Уверен, что сегодня игрок под номером 13 одержал победу не только благодаря своим навыкам, но и благодаря любви.

Кристофер

Я сидел на заднем сиденье машины, прижимая к себе Ника. Он уже почти спал — его голова тяжело лежала у меня на плече, а кулачок всё ещё сжимал край моей футболки, будто даже во сне он боялся, что я исчезну. Футболка была ещё немного влажной от пота после матча, но мне было всё равно. Я вдыхал запах его волос — сладкий, детский, какой-то совсем отдельный от всего остального мира. И в этот момент я вдруг понял: вот ради чего стоило бежать по полю, падать, вставать, снова бежать и бить по мячу. Ради этого маленького кулачка.

Элла сидела рядом, чуть наклонившись вперёд, чтобы видеть нас обоих. Она улыбалась — не той натянутой улыбкой, когда стараешься казаться спокойной, а настоящей, тихой, будто внутри неё тоже наконец-то всё встало на свои места.

— Он уснул, — прошептала она, проводя пальцем по его щеке. — Даже не заметил, как день закончился.

Я кивнул, боясь пошевелиться и разбудить сына.

— Я думал, он будет прыгать до ночи после всего этого, — признался я. — После поля, криков, победы… Думал, придётся его уговаривать лечь спать.

— Это потому что он был в центре всего, — тихо сказала Элла. — Он бегал, кричал, видел, как ты забил гол. Для него это был самый большой день в жизни. А после таких дней дети всегда быстро засыпают.

Я посмотрел на неё и вдруг почувствовал, как внутри поднимается что-то тёплое и непривычное — не страсть, не азарт, а именно спокойствие. Будто я наконец-то делаю что-то правильно.

— А если я его уроню? — вдруг вырвалось у меня. — Ну, когда буду укладывать. Или разбужу. Или вообще всё испорчу.

Элла улыбнулась чуть шире и накрыла своей ладонью мою руку, которой я придерживал Ника.

— Ты не уронишь. И не разбудишь. Ты просто будешь рядом. Этого достаточно.

Мы подъехали к дому, и вся семья потянулась внутрь — кто-то смеялся, кто-то спорил, кто-то пытался доказать, что именно он придумал ту самую тактику, которая привела к голу. Но для меня сейчас всё это было где-то далеко. Я осторожно вытащил Ника из машины, стараясь не потревожить его сон, и понёс к дому. Элла шла рядом, придерживая дверь и тихо подсказывая, где лучше не шуметь.

В комнате было уже темно, только слабый свет ночника рисовал на стенах мягкие тени. Я остановился у кроватки, чувствуя себя странно: будто стою перед чем-то очень важным и совершенно не знаю правил.

— Просто положи его, — тихо сказала Элла, подходя ближе. — Медленно. Он привыкнет к новому месту, если ты будешь рядом.

Я осторожно опустил Ника на матрас, расправил одеяло, которое тут же оказалось ему чуть великовато, и на секунду замер, глядя на него. Его ресницы дрожали, будто он всё ещё видел какие-то свои, детские сны.

— Хочешь, я спою ему? — неожиданно для самого себя предложил я.

Элла приподняла бровь, но в её глазах мелькнуло что-то вроде восторга.

— Ты умеешь петь?

— Не особо, — честно признался я. — Но у моего отца была одна старая песня. Он пел её нам, когда мы были маленькими. Не помню всех слов, но мотив остался.

Я сел на край кровати, чуть наклонился к Нику и тихо начал напевать. Голос звучал непривычно — низкий, немного хриплый, совсем не такой, каким поют колыбельные. Но я старался, чтобы в нём было тепло, чтобы он звучал так, будто я обещаю: «Я здесь, я не уйду».

Элла присела рядом, не сводя с меня глаз. И вдруг подхватила мелодию — тихо, почти шёпотом, но ровно, так, что мой неуклюжий голос вдруг стал частью чего-то целого.

Ник даже не шевельнулся. Он просто продолжал спать, а мы сидели рядом и пели, пока песня не закончилась.

— Знаешь, это было красиво, — сказала Элла, когда последние ноты растворились в тишине. — Даже если ты не попадал в ноты.

Я усмехнулся, чувствуя, как от её слов становится легче.

— Главное, что он спит.

Мы вышли из комнаты, прикрыв дверь, и направились на кухню, где уже вовсю кипела жизнь. Семья собралась за большим столом: кто-то наливал сок, кто-то резал пирог, кто-то громко доказывал, что гол был «чистой магией», а не просто удачей. Когда мы вошли, разговоры на секунду стихли, а потом все снова заговорили, но теперь как-то по-другому — будто включили нас в этот общий шум, в эту общую жизнь.

Камилла тут же протянула мне тарелку с куском пирога.

— Заслужил, — сказала она с усмешкой. — И гол, и то, что не сбежал утром.

Джей хлопнул меня по плечу.

— Ладно, признаю. Ты сегодня был на высоте. Но не привыкай.

Изабелла, сидевшая рядом с ним, подмигнула мне.

— Рада, что у Ника теперь есть такой папа.

Эти слова ударили по сердцу сильнее любого комплимента. Я посмотрел на Эллу, которая уже наливала себе сок, и вдруг понял, что впервые за долгое время не чувствую себя лишним. Не тем, кто пришёл позже всех и теперь пытается вписаться. Я был здесь. На своём месте.

За столом говорили обо всём сразу: о матче, о том, как Ник выбежал на поле, о том, что теперь нужно купить ему маленький футбольный мяч, чтобы он учился бить по нему во дворе. Спорили, смеялись, перебивали друг друга — и в этом шуме я вдруг услышал то, чего раньше не замечал: мы становились командой. Не потому что так надо, а потому что так хотелось.

Позднее, когда все начали расходиться по комнатам, я задержался у двери в детскую. Элла подошла ко мне, встала рядом, и мы оба молча посмотрели на спящего Ника.

— Спасибо, — тихо сказала она. — За то, что ты остался. За то, что поёшь, даже если не умеешь. За то, что стараешься.

Я обнял её за плечи, притянул к себе, и она положила голову мне на грудь.

— Я буду стараться, — пообещал я. — Каждый день.

 

 

Глава 19

 

Кристофер

август 2024

Я стоял рядом с братьями и смотрел, как навстречу нам идёт Розали вместе с отцом. Она была прекрасна: рыжие локоны мягкими волнами ложились на плечи, а нежное белое платье, пышное и будто сотканное из света, переливалось россыпью блёсток. Длинные рукава доходили до кончиков пальцев, а разрез до бедра приоткрывал светлую кожу её ноги — в этом сочетании была и скромность, и дерзкая красота. В руках она держала букет из белых пионов и сухоцветов — нежный, но с характером, совсем как она сама.

Дэн заметно нервничал: он то и дело ломал пальцы, будто пытался стряхнуть с них напряжение. Джей наклонился к нему и тихо прошептал:

— Твоя невеста прекрасна.

— Я знаю, братец, — улыбнулся Дэн, чуть приподняв уголки губ. — Как и ваши девушки.

За спиной Розали и Стивена Черри я заметил Изабеллу и Эллу. На них были одинаковые белые платья — пышные рукава, длинный подол, разрез до бедра. Волосы уложены в низкий пучок, и лишь две лёгкие пряди свободно падали у лица. Они хотели выглядеть одинаково, но Элла всё равно была прекраснее всех. Ей удивительно шла эта нежность, эта воздушная чистота… хотя я-то знал, что за этой маской невинности скрывается настоящий ураган. И именно это меня в ней и притягивало.

Стивен Черри передал руку Розали Дэну и, хлопнув моего брата по плечу, отступил на шаг. Они встали друг напротив друга, будто весь мир сузился до этой точки. Изабелла и Элла подошли к нам. Изабелла тут же обхватила мою руку, и мы одновременно обернулись к жениху и невесте.

Глаза Розали блестели от слёз, но в них светилось счастье. Дэн крепче сжал её руки — не для того, чтобы удержать, а чтобы она чувствовала: он рядом. Мне становилось тепло на душе от того, как он к ней относился, особенно зная, через что им пришлось пройти. Они оба заслуживали этого дня.

Священник открыл книгу и, обведя взглядом собравшихся, произнёс:

— Сегодня мы собрались в этот особенный день, чтобы соединить два любящих сердца — Дэниэла Орландо Кинга и Розали Эвелин Черри. Прошу, произнесите ваши клятвы друг другу.

Дэн выпрямился, прищурил глаза, будто хотел удержать в памяти каждое мгновение, и начал:

— Я, Дэниэл Кинг, беру тебя в жёны, Розали Черри. Я буду твоей опорой и всегда останусь тебе верен. Обещаю защищать тебя, несмотря ни на что, быть рядом до конца наших дней. Клянусь, что в самые светлые и самые тёмные дни я буду с тобой: вдохновлять на новые свершения и утешать, когда это будет нужно. Я сделаю всё, чтобы уберечь нашу семью от невзгод, помогу тебе мечтать и сиять ярче звёзд. С тобой я готов покорить любые вершины — ты мой свет, моё сокровище. Я люблю тебя.

Розали, едва сдерживая слёзы, подняла на него взгляд, полный нежности и решимости:

— Я, Розали Черри, клянусь тебе, Дэниэл Кинг, быть с тобой и в богатстве, и в бедности. Клянусь, что моё сердце всегда будет твоим домом, и в любой буре ты найдёшь покой в моих объятиях. Я буду ценить каждый миг, проведённый с тобой, и сохраню нашу любовь сквозь годы. Обещаю поддерживать тебя и быть твоей опорой, независимо от обстоятельств. Вместе мы преодолеем любые преграды, и ничто не сможет нас сломить. Я люблю тебя.

Я услышал тихий всхлип рядом и повернул голову: Элла вытирала слёзы со щёк. Никогда бы не подумал, что она может быть такой сентиментальной. Я наклонился и поцеловал её в макушку. Она тут же улыбнулась, будто эти слёзы были не грустью, а счастьем, и мы снова стали смотреть на церемонию.

— Теперь прошу вынести обручальные кольца, — произнёс священник, и все невольно обернулись.

По дорожке, усыпанной лепестками роз, шёл Ник. Он с любопытством оглядывался на гостей, будто пытался запомнить каждую деталь этого дня. Я тихо рассмеялся, когда он неуклюже споткнулся на ровном месте. В чёрном смокинге, с этой нелепой галстук‑бабочкой, которую Элла зачем‑то на него нацепила, он был до смешного очарователен.

Быстро перебирая ногами, он подошёл к Дэну и Розали и протянул подушечку с кольцами. Дэн присел на корточки, взял её из рук сына и поцеловал его в щёку.

— Спасибо, — прошептал он.

Едва передав подушечку, Ник тут же подбежал к нам, и я подхватил его, усадив на бедро. Мы оба рассмеялись, глядя друг на друга.

— Ты молодец, — сказал я и легонько ущипнул его за нос.

Элла поцеловала сына в лоб и взяла его за ручку.

Дэниэл и Розали надели друг другу кольца, и священник торжественно объявил их мужем и женой. Их поцелуй скрепил союз, а шквал аплодисментов заставил Ника нахмуриться и заткнуть уши. Все бросились поздравлять молодожёнов. Даже отец, который редко позволял себе улыбаться, смеялся — и это было редкостью, которая значила очень многое. Наша семья росла с каждым годом, и это не могло его не радовать.

Свадьба тянулась, и, честно говоря, временами казалась невыносимо чинной и скучной. Я даже шепнул Элле, что неплохо было бы налить в бутылки с шампанским водки, чтобы поскорее «развеселить» всех родственников и устроить настоящее веселье. Элла не пришла в восторг от этой идеи, но я заметил, как её губы дрогнули в едва заметной ухмылке. Ей явно понравилась эта дерзость, пусть она и не собиралась её воплощать.

Ник почти не слезал с моих колен, без умолку что‑то рассказывая. Мне всё ещё было непросто понимать его детскую речь — слова сливались в один звонкий поток. Хорошо, что рядом сидела Элла, словно прирождённый переводчик: она терпеливо объясняла мне всё, что хотел сказать сын.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Когда Ник между делом обронил, что хочет мотоцикл, я едва не потерял дар речи. Этот мальчишка прожил в нашей семье чуть больше двух месяцев, а уже выдвигал свои требования. На секунду я даже задумался: а не сын ли он Изабеллы? По части умения выпрашивать желаемое он был на неё очень похож.

— А теперь объявляется танец Кингов, — произнёс ведущий, чей голос звучал до обидного буднично для такого дня.

Мои глаза тут же загорелись.

— О, сынок, ты на время переезжаешь к тётушке Дани, — сказал я, аккуратно пересаживая Ника к Дани, которая сидела рядом.

Нам с Эллой стоило больших трудов уговорить её прийти на свадьбу. Она не появлялась даже на выпускном. С тех пор как погиб Микки, она почти не выходила из дома. Её карие глаза, прежде такие живые и яркие, потускнели, будто в них погас внутренний свет. Нам хотелось хоть немного вернуть ей ощущение жизни.

Я поднялся из‑за стола и протянул Элле руку. Она посмотрела на меня смущённо, чуть нахмурившись:

— Ты чего?

— Танец Кингов, — пояснил я.

Она виновато пожала плечами:

— Но ведь я не Кинг.

Я наклонился ближе, заглядывая в её голубые глаза — в те самые, в которых можно было прочесть всё, даже то, что она не решалась сказать вслух.

— Ты носила под сердцем моего сына, живёшь в нашем доме и уже стала частью нашей семьи. Этого достаточно.

Элла смущённо улыбнулась и наконец положила свою ладонь поверх моей.

Я повёл её в центр зала, и тут зазвучала знакомая мелодия — «Forever Young». Я положил руки ей на талию, а она обвила мою шею.

Её глаза сияли, и в этом взгляде было больше, чем просто любовь. Иногда глаза говорят куда громче слов, и с Эллой я научился понимать этот безмолвный язык.

Я осторожно оторвал её руку от своей шеи, прокружил в лёгком повороте и снова притянул к себе.

Краем глаза я заметил движение рядом: Джей и Изабелла тоже кружились в танце. Изабелла казалась хрупкой и невесомой рядом с ним, но в её взгляде была сила. Они плавно скользили по залу, то прижимаясь друг к другу, то снова отдаляясь, будто проверяли, насколько прочна их связь. Кто бы мог подумать, что люди способны любить так сильно? Они были живым доказательством того, что любовь — это не просто слово.

Дэн и Розали не переставали улыбаться и прижиматься друг к другу всё крепче. Они были созданы друг для друга, и никто не смог бы убедить меня в обратном. Мой старший брат был готов уничтожить любого, кто посмел бы причинить ей боль, — и именно к этому мне хотелось стремиться.

Мои родители тоже танцевали неподалёку, не сводя друг с друга влюблённых взглядов. Они прожили вместе двадцать лет, и за всё это время я ни разу не слышал, чтобы отец повысил на маму голос. В их отношениях царила редкая идиллия: нежная мама, словно белый лебедь, и отец, которого кто‑то мог бы назвать монстром, — но вместе они дополняли друг друга. Противоположности притягиваются, и их союз был тому лучшим доказательством.

Я снова посмотрел на Эллу, которая всё это время не отрывала от меня взгляда. В тот миг мы все были счастливы. Песня будто оправдывала всё, что происходило вокруг: «Вечно молодые». Мы никогда не будем моложе, чем в эту минуту. Нужно ценить каждую секунду, каждый миг. Никто не знает, сколько времени нам отведено — тридцать лет, месяц, неделя или всего лишь час. Мы должны просто жить.

Я наклонился ближе к Элле и прижался лбом к её лбу.

— Спасибо тебе за эту жизнь, которую ты мне подарила.

Она слегка смутилась:

— Я подарила?

— Да, ты подарила. Ты спасла меня тогда, ты подарила мне Ника, а вместе с ним — новую жизнь.

— Я люблю тебя, Кристофер Кинг, — прошептала она в ответ.

На моём лице появилась улыбка. Если бы кто‑нибудь сказал мне в тот день, когда Элла впервые переступила порог моего дома, что я смогу не просто выносить её присутствие, а искренне полюбить, — я бы ни за что не поверил. Сейчас же я не представлял своей жизни без неё и нашего сына. Мне хотелось проводить с ними каждую минуту, каждую секунду. Я слишком сильно их любил.

Неожиданно выражение лица Эллы чуть изменилось: она опустила глаза, словно пыталась скрыть смущение, что было совсем не в её характере.

— Что с тобой? — спросил я, чуть наклонив голову.

— Вспоминаешь те прекрасные ночи, проведённые со мной? — пошутил я, стараясь вернуть её взгляд.

Она подняла глаза, закатила их — и, чёрт возьми, даже это она делала прекрасно. Но потом снова улыбнулась.

— Что? — не унимался я, пытаясь разгадать её мысли.

Элла задумчиво поджала губы и посмотрела куда‑то в сторону, будто собиралась с духом.

— Ты знал, что ты оказался слишком плодовитым? — наконец тихо произнесла она.

Танец будто оборвался сам собой. По моему телу пробежала лёгкая дрожь, а сердце забилось где‑то в горле. Я уставился на неё, не веря в то, что услышал. На секунду мне даже показалось, что я ослышался.

Элла улыбнулась шире, глядя прямо на меня.

— Ты… беременна? — неуверенно спросил я.

Она поджала губы, сделала глубокий вдох и осторожно кивнула.

Моё сердце застучало в бешеном ритме. Когда я узнал о Нике, я пришёл в ярость, был зол как никогда. Но сейчас во мне смешались волнение и растерянность — и ни капли страха.

— Мы снова станем родителями?

— Если утром ты не сбежишь, как в прошлый раз, то, скорее всего, да.

Резким движением я притянул её к себе, крепко обнял и прижал к груди. Нет, теперь я не сбегу. Нас станет четверо, а значит, будет ещё больше забот, ещё больше ответственности — и ещё больше любви.

 

 

Эпилог

 

Кристофер

Миа извивалась, словно маленькая юркая змейка, пока Элла изо всех сил пыталась натянуть на неё комбинезончик.

— Это твои гены, клянусь, — простонала моя жена, закатив глаза.

— Да, это мои гены. Она моя дочь. И я чертовски горжусь этим, — ответил я с улыбкой, не в силах сдержать тепло, которое разливалось внутри при одном взгляде на эту непоседу.

С появлением Мии наша с Эллой жизнь будто перевернулась с ног на голову — и я не мог представить, что хочу чего‑то другого. Все прежние пороки, все старые привычки словно растворились, уступив место чему‑то новому: отцовству, ответственности, бесконечной заботе. Я до сих пор злился на себя за то, что упустил первый год жизни Ника, и теперь старался наверстать упущенное, вкладывая в каждый день с детьми столько любви и внимания, сколько мог.

Миа была черноволосым дьяволёнком — и в каждом её движении я узнавал себя. Если Ник рос удивительно спокойным ребёнком, то дочь оказалась настоящей сорвиголовой. В свои два месяца она уже вовсю демонстрировала характер: могла швырнуть игрушку мне прямо в голову или закатить оглушительную истерику по самому пустяковому поводу. Но, несмотря на все эти выходки, я любил её всем сердцем — каждую упрямую черточку, каждую вспышку эмоций.

— Вот и всё, — выдохнула Элла, наконец‑то справившись с застёжками. Она взяла Мию на руки и прижала к груди, словно пытаясь передать ей всё своё тепло и спокойствие.

Я мог смотреть на то, как моя жена возится с детьми, бесконечно. В ней было столько нежности, столько терпения — она была самой лучшей матерью, какую только можно представить. Элла почти не оставляла детей одних, всегда старалась быть рядом. Я знал, что это не просто привычка, а осознанный, болезненный выбор: она до сих пор с ужасом вспоминала тот день, когда у нас похитили Ника, и поклялась, что больше никогда не оставит своих детей без присмотра.

В этот момент в спальне неожиданно появился Ник — так же внезапно, как и пару лет назад ворвался в нашу жизнь. Он подбежал ко мне и запрыгнул на кровать, устроившись рядом.

— Пап, когда я вырасту, я буду таким же, как ты? — спросил он, и этот простой вопрос на мгновение лишил меня дара речи.

Мысль о том, что сын может стать похожим на меня, одновременно грела и пугала. Мне было по‑настоящему страшно, что он унаследует мои худшие черты: упрямство, вспыльчивость, дерзость, ту самую неуправляемость, из‑за которой я столько раз попадал в неприятности. Я надеялся, что это лишь мои тревоги, и что Ник вырастет совсем другим — лучше, светлее, спокойнее.

Я по‑отцовски потрепал его по волосам и щёлкнул по носу, стараясь скрыть волнение за привычной шуткой.

— Нет, Ник. Ты будешь лучше меня. Ты станешь достойным человеком, и я сделаю для этого всё возможное.

Подняв глаза, я увидел, что Элла улыбается. Она смущённо отвела взгляд, будто стесняясь этой улыбки, и начала укачивать Мию, которая снова начинала капризничать. На моём лице тоже появилась улыбка — она появлялась каждый раз, стоило мне посмотреть на жену. До сих пор не понимал, почему она выбрала меня, что увидела во мне такого, за что решила остаться.

— Кстати, отец утром сказал, что нам нужно зайти в его кабинет для серьёзного разговора, — я пожал плечами, стараясь говорить небрежно, хотя внутри всё сжималось от недоброго предчувствия.

Элла наморщила лоб.

— И насколько серьёзный?

— Понятия не имею. Но когда он остановил меня на лестнице, вид у него был… не особо радостный.

Моя жена нахмурилась ещё сильнее.

— Надеюсь, ты ничего не натворил.

— Элла, — протянул я, мучительно растягивая её имя, — я ведь каждый день имею дело с такими вещами, что обычные проступки кажутся детской шалостью. Что может быть хуже?

Она ничего не ответила. Молча положила Мию обратно на кровать, а потом посмотрела на Ника.

— Сынок, возьми на себя ответственность старшего брата и проследи за сестрёнкой, пока мама с папой поговорят с дедушкой.

Ник приложил руку ко лбу, словно давал торжественную клятву. Это было так забавно, что я не смог сдержать улыбку. В нём уже проглядывало что‑то взрослое, серьёзное. «Уверен, из него выйдет отличный Дон, когда придёт его время, — мелькнуло в голове. — Конечно, если он не будет так часто ошибаться, как я, и если мои братья не произведут на свет сыновей раньше. Не дай бог».

Когда мы переступили порог кабинета отца, он, как всегда, сидел в своём кресле и листал какие‑то бумаги. За последний год он заметно постарел: на висках прибавилось седины, а в чертах лица появилась какая‑то усталая твёрдость. Но он по‑прежнему держал в руках всю Сицилию и давал отпор врагам из Каморры.

Стоило нам войти, отец оторвался от бумаг и поднял на нас глаза. Этот взгляд всегда сулил неприятности. Я даже не мог представить, что на этот раз пошло не так.

— Ты сказал, что нас ждёт серьёзный разговор, — напомнил я, нарушая тягостную тишину.

Отец ничего не ответил, лишь молча указал на кресла напротив, приглашая сесть. Это был ещё один дурной знак: если разговор требовал официальной позы и рассадки, значит, он будет долгим и непростым.

Я положил руку на талию Эллы и подвёл её к креслу. Она села, привычно сложив ногу на ногу, будто пыталась скрыть внутреннее напряжение за внешней невозмутимостью. Я встал позади неё и опёрся руками на спинку кресла, чувствуя, как под пальцами напрягаются мышцы.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глаза отца перебегали с меня на Эллу и обратно. Мне казалось, что он делает это нарочно — словно хотел усилить наше беспокойство, заставить нас гадать, что же сейчас прозвучит. Наконец молчание прервалось.

— У меня для вас две плохие новости, — произнёс отец своим привычным грозным тоном, от которого по спине пробегал холодок. — Первая: сегодня ночью на нашей территории снова были замечены люди из Каморры. Вторая: они убили мачеху Эллы — Шарлотту.

— Вторая новость — более чем хорошая, — ответила Элла с холодной ухмылкой, в которой не было ни капли жалости.

Я тут же усмехнулся, понимая её чувства. Элла терпеть не могла Шарлотту с того самого дня, как та появилась в их доме. После смерти Энтони Брауна мачеха выгнала Эллу на улицу без единой копейки. Как вообще можно было так поступить с родной дочерью? Так что, честно говоря, я и сам был почти готов радоваться этой вести.

Но отец явно не разделял наших эмоций.

— Когда мы приехали в твой бывший дом, то нашли в сейфе бумаги, которые указывают на то, что все заведения, дом и банковские счета по наследству переходят Элле. Скорее всего, твоя мачеха хотела скрыть это, поэтому и выгнала тебя из дома.

— Стерва, — процедил я сквозь зубы и крепче вцепился пальцами в спинку кресла. Как мир вообще выносит таких людей? Если бы у меня был шанс, я бы лично расправился с ней за то, как она обошлась с Эллой.

Отец бросил на меня короткий строгий взгляд, а затем продолжил:

— Помимо этого, в сейфе мы нашли ещё кое‑что.

Он поднял бумаги, а затем взял в руки жёлтый конверт, запечатанный и явно давно хранившийся в тайне. Отец повертел его в пальцах, будто сам не до конца понимал, что с ним делать, а потом протянул Элле.

Девушка тут же взяла его. На жёлтой бумаге было выведено всего одно слово: «Габриэлле». Элла не стала медлить — она разорвала конверт и достала оттуда сложенное письмо. Я наклонился ниже, чтобы видеть строчки, и читал вместе с ней.

«Моя дорогая Элла, это письмо ты прочтёшь тогда, когда меня уже не будет в живых. Я пишу его в тот же день, когда узнал о своей болезни, потому что боюсь, что позже у меня не хватит сил.

Я часто вспоминаю твою маму — мою любимую жену, когда смотрю на тебя. Она была невероятной женщиной — полной любви и света. Её улыбка могла осветить даже самые тёмные дни, а доброта и забота вдохновляли всех вокруг. Я люблю её и буду любить всегда. Она оставила в нашем сердце неизгладимый след, и я надеюсь, что ты чувствуешь её присутствие в нашей жизни.

Я пишу это письмо не просто так. Мне нужно рассказать тебе очень важный секрет, о котором ты пока не знаешь. У тебя есть старший брат, который старше тебя всего на пару минут. Его зовут Микки Романо, и ты, конечно, знаешь его — вы росли вместе всё детство и по сей день. Я никогда не говорил тебе об этом и не скажу вслух, потому что это очень большая тайна, которую я унесу с собой в могилу. Но знай: если тебе понадобится помощь, семья Романо всегда придёт к тебе на помощь.

Хочу, чтобы ты знала: несмотря на все трудности, которые нам пришлось пережить, моя любовь к тебе безмерна. Ты — моя радость и надежда. В трудные моменты я вспоминаю о тебе и о том, как важно быть сильным ради тебя. Ты — моя гордость, и я всегда буду рядом, чтобы поддержать тебя.

С любовью, твой папа».

Я стоял, не в силах пошевелиться, и пытался осознать то, что только что прочитал. Слова будто не складывались в понятный смысл. Брат Эллы — Микки. Наш Микки. Но зачем Энтони столько лет скрывал эту правду? Почему никому не сказал? Это оставалось загадкой, которую, возможно, он действительно унёс с собой в могилу.

Элла подняла на меня глаза, полные слёз. В них смешались боль, растерянность и что‑то ещё — будто мир только что сдвинулся с места и уже никогда не станет прежним.

— Микки — мой брат… — прошептала она, и в этом тихом признании было столько горечи, что у меня сжалось сердце.

 

 

Послесловие

 

Вот и подошла к концу моя третья книга о семействе Кингов — словно закрылась тяжёлая, но такая дорогая сердцу глава, наполненная страстью, болью и надеждой. Я могу с гордостью и всей той тихой нежностью, какая рождается только по отношению к своим детищам, сказать: Габриэлла и Кристофер — два моих самых любимых персонажа. Они стали для меня не просто строками на странице, а живыми людьми, чьи голоса ещё долго звучат в голове после того, как пальцы перестают печатать.

Я стремилась создать образ сильной героини — такой, которая не растворяется в чужом мире, а смело входит в него, даже если этот мир был соткан из мужских правил и жёстких законов. Мне хотелось показать, что женщина достойна стоять не в тени, а рядом, что её голос важен, её боль глубока, а её сила — не в покорности, а в умении не сломаться там, где, кажется, сломаться неизбежно. И вместе с этим мне хотелось написать о герое, который способен переступить через собственное эго, сломать те стены, что он годами возводил вокруг себя, ради той, которую любит. Он учится быть не просто сильным, а бережным — и в этом, мне кажется, кроется настоящая мужественность. Надеюсь, мне удалось передать эту внутреннюю борьбу, эти маленькие, но такие важные победы над собой.

Но на этом история Криса и Эллы не заканчивается. Впереди вас ждёт ещё одна книга из серии «Наследники дьявола». О ком она будет — пока остаётся тайной, спрятанной между строк, словно намёк, который можно уловить, только если очень внимательно вчитываться в прошлое. Пусть эта загадка пока побудет с вами, согревая предвкушением новой встречи с уже родными героями или знакомства с кем‑то, кто только готовится заявить о себе.

Любите, будьте любимы и берегите друг друга — пусть ваши секреты не становятся пропастью между близкими, а доверие и честность станут той опорой, которая не даст никому пострадать от недосказанности.

С любовью,

Ваша Мари Стэн

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Конец

Оцените рассказ «Разбитые тайны»

📥 скачать как: txt  fb2  epub    или    распечатать
Оставляйте комментарии - мы платим за них!

Комментариев пока нет - добавьте первый!

Добавить новый комментарий


Наш ИИ советует

Вам необходимо авторизоваться, чтобы наш ИИ начал советовать подходящие произведения, которые обязательно вам понравятся.

Читайте также
  • 📅 14.11.2026
  • 📝 394.5k
  • 👁️ 1
  • 👍 0.00
  • 💬 0
  • 👨🏻‍💻 Мари Стэн

От автора


В этой книге встречаются сцены, пронизанные чрезмерной жестокостью, а также эпизоды, где несовершеннолетние герои прибегают к употреблению наркотических и психотропных веществ либо к алкоголю. Автор ни в коей мере не разделяет взглядов и поступков ни главных, ни второстепенных персонажей...

читать целиком
  • 📅 21.10.2026
  • 📝 818.6k
  • 👁️ 5
  • 👍 0.00
  • 💬 0
  • 👨🏻‍💻 YuliyaN

Глава I


Новое начало
Мира
Ну надо же. Первый учебный день. На улице светит тёплое сентябрьское солнце. Новый город, новый этап жизни. Школа позади. Здесь меня никто не знает, никто не слышал распущенных обо мне слухов, кроме моей лучшей подруги ещё со школы.
А ведь последние три года школы преврат...

читать целиком
  • 📅 07.01.2026
  • 📝 476.9k
  • 👁️ 13
  • 👍 0.00
  • 💬 0
  • 👨🏻‍💻 Айрин Крюкова

Глава-1. Мой выбор.


Я сидела и укачивала свою маленькую принцессу.
Её крохотные пальчики сжались в кулачки, веки дрожали, будто она боролась со сном, не желая уступать ему. А я… я просто смотрела на неё. Как будто в первый раз. Смотрела, и не могла насытиться.
Тея. Моя Тея. Моя вселенная, мой возд...

читать целиком
  • 📅 12.09.2025
  • 📝 826.9k
  • 👁️ 965
  • 👍 0.00
  • 💬 0
  • 👨🏻‍💻 Крис Квин

Глава 1. Новый дом, старая клетка


Я стою на балконе, опираясь на холодные мраморные перила, и смотрю на бескрайнее море. Испанское солнце щедро заливает всё вокруг своим золотым светом, ветер играет с моими волосами. Картина как из глянцевого. Такая же идеальная, какой должен быть мой брак. Но за ...

читать целиком
  • 📅 23.08.2025
  • 📝 833.5k
  • 👁️ 21
  • 👍 0.00
  • 💬 0
  • 👨🏻‍💻 Lera Pokula

Пролог


Четыре года назад.
Вы верите в чудо Нового года? Я — нет. И в эту самую минуту, когда я стою посреди дома у Макса Улюкина, окружённый гулом голосов, запахами перегара и травки, мерцанием гирлянд и холодом зимней ночи, мне кажется, что всё, что происходит, — это чья-то страшная ошибка, како...

читать целиком