Заголовок
Текст сообщения
Глава 1. Снежная королева
Варя снова сожгла тосты.
— Ань, ну ты только не ругайся! — прокричала она из кухни, и я, ещё не успев открыть глаза, уже знала: сегодня будет
тот самый
день.
Я села в постели, стянула резинку с волос и позволила им рассыпаться по плечам. За окном моросил противный сентябрьский дождь, небо над Москвой висело низкое, сизое, будто кто-то натянул старую простыню. В комнате пахло горелым хлебом и Вариными духами — сладкими, ванильными, совсем девчачьими.
— Я не ругаюсь, — отозвалась я, нашаривая тапочки. — Я просто констатирую факт: ты единственный человек в мире, способный испортить тост.
— Это талант! — радостно сообщила Варя, выглядывая из-за двери. Щёки у неё уже были в муке, светлые кудряшки выбились из небрежного пучка, а огромные, голубые и совершенно невинные глаза сияли. — Между прочим, я новые сделала. С корицей!
Я только вздохнула. Спорить с Варей бесполезно — её оптимизм был той стихией, против которой не выстоит ни один здравомыслящий человек.
Наша квартира была небольшой, но уютной — тётя Оля постаралась, когда мы переехали. Светлые стены, старая мебель, переделанная под современный лад, пара картин в тяжёлых рамах (Варя выбирала, конечно, на правах будущего искусствоведа). Никакого мрамора и позолоты, никакой кричащей роскоши, как это принято в нашем обществе. Просто дом. Наш с Варей островок в этом чужом, слишком громком городе.
— У меня сегодня первая тренировка, — сказала я, натягивая спортивный топ и лосины. Форма «Орлов» чёрная с золотым висела на плечиках, выглаженная, готовая.
— Удачи, и не обращай внимание ни на кого. Тебе просто завидуют! — Варя хлопнула в ладоши.
До университета мы доехали на такси — тётя Оля настаивала, чтобы мы не мотались на метро. Говорила, что Паниным не пристало, даже если Панины сейчас и не на первых полосах Forbes. Я не спорила. В конце концов, в дождь тащиться через полгорода — то ещё удовольствие.
Академия «Аркадия» встретила нас мраморными лестницами, готическими башенками и вековыми дубами, облетающими на ветру. Кампус был огромным, величественным, пропитанным историей и деньгами в равной степени. К сожалению, большую часть состояния семья Паниных потеряла ещё до моего рождения, так что я не принадлежала к элите, впрочем, совсем об этом и не мечтала.
Я шла по аллее, и ветер трепал полы моего тренча. Студенты оборачивались — я привыкла. Высокая, с холодным лицом и серо-голубыми глазами, которые моя покойная мама называла «глазами северной королевы». Я не была классической красавицей: слишком острые скулы, слишком тонкие черты, слишком серьёзный взгляд. Но что-то цепляло. Всегда цепляло парней.
— Ань, смотри, смотри! — Варя дёрнула меня за рукав. — Вон там, у фонтана, это же он?
Я даже не стала оборачиваться. Знала, кого она высматривает. Строганов. Данила. Капитан «Грифонов», наследник промышленной империи, первый парень на этом кампусе и, по слухам, главная головная боль всех преподавателей.
— Мне всё равно, — сказала я, поправляя ремешок сумки на плече.
— Врёшь, — пропела Варя.
Я ускорила шаг. Младшие сёстры созданы, чтобы испытывать наше терпение.
Спорткомплекс «Аркадии» был отдельным миром. Огромный зал с натёртым до зеркального блеска паркетом, трибуны, свисающие с потолка флаги факультетов. Пахло воском для натирки полов и дорогим парфюмом. Команда чирлидеров «Орлы» уже собралась — девочки разминались, смеялись, поправляли форму. Я вошла и сразу почувствовала на себе взгляды.
— О, Панина явилась, — раздался знакомый голос, и Вика Юсупова выплыла из толпы, как акула из глубины. — Не опоздала. Удивительно.
Вика была красива. Этого у неё не отнять. Высокая брюнетка с идеальной фигурой, волосами до пояса и лицом, которое словно сошло с обложки глянца. Она всегда выглядела так, будто через пять минут у неё съёмка, а не тренировка. И она это знала.
— Я никогда не опаздываю, Вика, — ответила я спокойно, ставя сумку.
— Ой, да ладно тебе, — она картинно закатила глаза. — Вечно ты строишь из себя королеву. Расслабься. Здесь все свои.
«Свои». Как же. Вика была капитаном «Орлов» и встречалась с Данилой Строгановым — что давало ей, по её мнению, право смотреть на остальных как на пыль под ногами. Особенно на меня. Конкуренткой я ей точно не была, но надоело это уже объяснять.
— Девочки, строимся! — скомандовала тренер, и мы разошлись по позициям.
Тренировка началась. Разминка, растяжка, акробатика. Я любила это — когда тело работает, когда мышцы поют, когда голова очищается от мыслей. В такие моменты я забывала, что я — Анна Панина из «угасшего рода». Я была просто Аней, которая умеет летать.
— А теперь — новый элемент, который мы учили весь прошлый год, — объявила тренер. — Двойное сальто назад с подстраховкой. Кто покажет?
Вика тут же скрестила руки на груди:
— Ну, пусть Панина покажет. Она же у нас особенная.
В её голосе сочился яд. Я услышала, как за спиной кто-то хихикнул. Пара девчонок переглянулись, предвкушая зрелище. Что ж. Они хотели зрелища? Они его получат.
— Хорошо, — сказала я. — Покажу.
Я встала на исходную позицию, глубоко вдохнула. Зал затих. Я оттолкнулась раз, два, тело закрутилось в воздухе, мир перевернулся, и я приземлилась. Идеально. Чисто. Как по учебнику.
Тишина. А потом — аплодисменты. Девочки захлопали, кто-то присвистнул. Я выпрямилась, поправила волосы и посмотрела на Вику. Та стояла белая как мел, губы сжаты в тонкую линию.
— Неплохо, Панина, — процедила она.
Я позволила себе лёгкую улыбку.
— Спасибо, Юсупова. Я знаю.
После тренировки я задержалась, чтобы записать заметки в блокнот — новый элемент требовал доработки, и я хотела обсудить это с тренером. Девчонки разошлись, в зале стало тихо. Пахло сладким антиперсперантом, где-то хлопнула дверь.
— Панина!
Я обернулась. В дверях стояла Вика, и по её лицу я сразу поняла — сейчас будет продолжение. Она подошла ближе, цокая каблуками. Не могла она мне простить то, что я была лучше в спорте, просто не могла.
— Думаешь, ты лучше всех, да? — процедила она. — Со своей родословной? Со своим кулончиком? — Она кивнула на мою цепочку, на которой висел серебряный волк — герб Паниных. — Только это ничего не значит, поняла? Ты — никто. Твоя семья — пшик. А я — Юсупова. Мои предки владели половиной страны.
Я медленно выдохнула. Вика была из тех людей, которые питаются чужими реакциями. Если я вспылю — она победит.
— Вик, — сказала я ровно. — Если ты всё сказала, я пойду. У меня ещё собрание.
— Собрание? — она ухмыльнулась. — Ах да, ты же одна из лучших и будешь защищать проект перед попечительским советом. Поздравляю, кстати. Только не подходи к Строганову, поняла? Он мой. И он никогда не посмотрит на такую, как ты.
Она развернулась и ушла, оставив за собой шлейф дорогих духов и злобы. Я постояла минуту, глядя ей вслед. Потом поправила кулон и направилась к выходу.
«Никогда не посмотрит на такую, как ты».
Отлично. Я только этого и хотела. Мне проблемный капитан нафиг не сдался. Мне вообще никто не нужен, доучиться бы спокойно.
Собрание проходило в главном конференц-зале «Аркадии» с дубовыми панелями, кожаными креслами и портретами графов-основателей на стенах. Когда я вошла, почти все места уже были заняты. Профессор Апраксин стоял у кафедры — сухой, подтянутый, с серебряной сединой в волосах и вечной иронической складкой у рта.
— А, Панина, — кивнул он. — Садитесь. Сейчас начнём.
Я нашла свободное место у окна, села, положила блокнот на колени. И тут дверь распахнулась с грохотом.
Он вошёл так, будто весь мир должен был расступиться. Данила Строганов. Капитан «Грифонов». Наследник. Король.
Высокий — очень высокий, метр девяносто пять, не меньше. Широкие плечи, атлетическая фигура, обтянутая небрежно накинутой толстовкой. Тёмно-каштановые волосы коротко стриженные, лёгкая небритость на подбородке. И глаза — карие, тёплые с виду, но с таким тяжёлым, пронзительным прищуром, что у меня по спине пробежал холодок. На левой брови — тонкий шрам, почти незаметный, но придававший его лицу что-то опасное, разбойничье.
Он оглядел зал, и его взгляд остановился на мне. На секунду. На две. Его губы дрогнули в лёгкой усмешке — однобокой, наглой, от которой у меня внутри всё сжалось.
— Строганов, Вы опоздали, — заметил профессор.
— Прошу прощения, — сказал он низким, глубоким голосом, в котором не было ни капли извинения. — Тренировка затянулась.
Он прошёл к свободному месту прямо за мной. Я услышала, как скрипнула кожа кресла, когда он сел, и сразу оказалась в облаке его дорогого адеколона с нотками кедра и чего-то тёплого, мускусного.
— Итак, — профессор Апраксин поправил очки, — объявляю пары для «Аналитического кубка Аркадии». Вы будете работать в тандемах над стратегическими исследованиями, а затем представите Ваши наработки Попечительскому совету.
Апраксин нажал что-то на кафедре, и за его спиной опустился экран. Экран был разделён на две части, справа и слева располагались имена всех, кто принимал участие в этом проекте. Апраксин снова что-то нажал, и имена закружились по кругу, как в игровом автомате. Вот как, значит. Пару мне определит рандом.
Имена замедлялись. И первым выскочило мое имя. О, как неожиданно. Так, а кто со мной...
— Панина и Строганов.
Зал ожил. Шепотки, смешки, кто-то присвистнул. Я сидела, не шевелясь, чувствуя, как горят уши. Это шутка какая-то?!
Пары продолжили определяться. Профессор их важно зачитывал. Зал бурно обсуждал.
— Тишина! — рявкнул профессор. — Пары утверждены и не обсуждаются. Работа начинается сегодня.
Дальше на пол часа затянулась лекция про технические моменты и подписание документов. После собрания я вышла в коридор, пытаясь унять бешено колотящееся сердце. Ну, почему он? Почему из всех возможных партнёров мне достался именно тот, кого я больше всего хотела избегать до конца учебы?
— Панина.
Его голос ударил в спину, как хлыст. Я обернулась. Данила стоял в нескольких шагах, засунув руки в карманы, и смотрел на меня с каким-то оценивающим выражением лица, как будто я была трофеем, который он ещё не решил, брать или нет.
— Чего тебе, Строганов? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
Он шагнул ближе. Ещё ближе. Я попятилась и упёрлась спиной в стену. Он навис надо мной, и я вдруг ощутила, какой он огромный. Воздух между нами будто схлопнулся в один миг.
— Ну что, партнёр? — протянул он, и его голос прозвучал низко, почти мурлыкающе. — Давай знакомиться ближе.
И прежде чем я успела ответить, прежде чем успела оттолкнуть, прежде чем мозг подал сигнал «беги», он наклонился и поцеловал меня.
Это был не нежный поцелуй. Не робкий. Не просьба. Это был захват. Его губы впились в мои жёстко, требовательно. Одна его рука легла на мою талию, прижимая к стене, другая скользнула по шее, зарываясь в волосы. Я задохнулась. Вкус мяты и кофе. Запах кедра. Жар, волной прокатившийся по телу. Мои ладони упёрлись в его грудь каменную, твёрдую, и я толкнула. Бесполезно. Он был как скала.
Я вырвалась, отворачивая лицо, и его губы скользнули по моей щеке. Дыхание сбилось. Сердце колотилось где-то в горле.
— Пусти, — выдохнула я.
Он отпустил. Медленно, неохотно, как будто делал одолжение. Отступил на шаг и облизнул губу. В его глазах плясали чёртики.
— С коготками кошечка, — протянул он, и его голос был довольным. — Мне такие нравятся. Чем больше сопротивляются, тем слаще победа.
Я смотрела на него, не в силах вымолвить ни слова. В голове звенело. Он развернулся и пошёл по коридору — не спеша, вразвалочку, как ни в чём не бывало.
— До встречи, партнёр, — бросил он через плечо. — Не скучай.
И исчез за поворотом.
Я осталась стоять у стены, прижимая ладонь к губам. Они горели. Всё лицо горело. И где-то внизу живота отдавало жаром. Уверена, это пылала злость. Даже там, где она не должна была быть.
— Сволочь, — прошептала я в пустой коридор. — Какая же сволочь.
Но голос не слушался. И руки дрожали.
Вечером я сидела на подоконнике в нашей с Варей комнате, обхватив колени руками. За окном всё так же моросил дождь, стекая по стеклу кривыми дорожками. Варя лежала на кровати, листая ленту в телефоне, и время от времени бросала на меня обеспокоенные взгляды.
— Ань, ну что случилось? Ты весь вечер молчишь.
— Ничего.
Я спрятала лицо в коленях. Рассказывать? О том, как он поцеловал меня? О том, как я не смогла его остановить? О том, как часть меня крошечная, подлая, предательская не хотела, чтобы он останавливался?
— Просто устала, — сказала я глухо. — Трудный день.
Варя помолчала, потом подошла и села рядом, положив голову мне на плечо.
— Ты справишься, — сказала она тихо. — Ты всегда справляешься.
Я погладила её по волосам и ничего не ответила.
Но когда я легла спать, перед глазами стояло его лицо. Его глаза. Его голос, низкий и тягучий: «Чем больше сопротивляются, тем слаще победа».
В любом случае, убеждала я себя, он умный и достойный партнер для проекта. Завтра я расставлю границы, и этого больше не повторится.
Глава 2. Король
Данил
Открыл глаза за пару секунд до того, как будильник заорал. Вырубил его одним ударом ладони.
Пять тридцать. Всегда пять тридцать. В комнате стоял сизый предрассветный сумрак, густой и вязкий. За панорамным окном Москва ещё спала, укрывшись одеялом туч. Огни многоэтажек дрожали в тумане, как свечки на сквозняке.
Спустил ноги на пол. Холодный мрамор обжёг ступни — хорошо. Надо взбодриться. Прошёл в ванную, не включая свет. Зеркало встретило меня привычным отражением: взлохмаченные волосы, красные прожилки в белках, шрам над левой бровью — белая ниточка, память о том дне, когда я понял, что слабых бьют. С тех пор я не был слабым. Ни разу.
Ледяная вода хлестнула по лицу. Я упёрся ладонями в раковину, чувствуя, как просыпаются мышцы: плечи, спина, пресс. Тело гудело после вчерашней тренировки, и это гудение было лучшей музыкой. Значит, хорошо поработал.
Кофе-машина заурчала, выплёвывая в чашку чёрный, как нефть, эспрессо. Горячо, обжог язык. Хорошо. Точка боли - это якорь в реальности.
Костя как-то сказал, что я похож на робота. Может, он и прав. Роботы не чувствуют. Роботы не помнят. Роботы не просыпаются в три ночи от крика, который прозвучал десять лет назад.
Я хотел бы быть роботом.
Допил кофе. Поставил чашку в раковину. Оделся.
В шесть ноль-ноль я уже был на стадионе.
Утренний стадион — это храм. Пустой, гулкий, пропитанный запахом мокрой травы и резины. Трибуны молчат. Ворота стоят, как стражи, и сетка чуть колышется на ветру.
Кроссовки били в гравий размеренно и монотонно, как метроном. Дыхание выровнялось. Мир сузился до дорожки, до ритма, до крови, гудящей в ушах. На десятом круге я перестал думать. На пятнадцатом перестал чувствовать. Осталось только тело: мышцы, лёгкие, сердце. Чистая механика. Чистая сила.
После бега — зал. Железо. Штанга ложилась в ладони, как продолжение рук. Жим, рывок, тяга. Мышцы кричали, потом сдавались, потом наливались горячей, пьянящей мощью. Я работал до отказа и ещё немного сверху. Потому что «достаточно» не бывает. «Достаточно» — это для тех, кто проигрывает.
В раздевалке было тихо. Я сел на скамью, упёрся локтями в колени. Пот капал на пол — редкие, тяжёлые капли. В зеркале напротив — мужик с бешеными глазами и татуировкой грифона на предплечье. Грифон — страж, воин, хранитель. Наша фамильная птица. Я выбил его в восемнадцать, когда бабушка сказала: «Теперь ты — глава рода». С тех пор грифон смотрит на меня каждый день, напоминая, кто я.
Телефон пискнул. Сообщение от бабушки: «Ужин в среду. Не опаздывай». Всё. Ни привета, ни вопроса. Мария Алексеевна Строганова словами не разбрасывается. Железная леди. Женщина, которая вырастила меня после того, как мать умерла, а отец ушёл в работу с головой и не вернулся. Она держала меня за руку на похоронах Миши — единственный раз, когда я видел её плачущей. А потом вытерла слёзы, выпрямилась и сказала: «Строгановы не сгибаются».
Ещё сообщение. Костя: «Кап, живой? Выглядел вчера как смерть грехам».
Ответил: «Живее всех».
Он прислал смеющийся смайлик — дурацкую жёлтую рожицу, которую я сто раз просил не использовать.
Костя Зубов. Мой лучший друг. Худой, высокий, вечно взъерошенный очкарик. Острый язык, быстрый ум, пальцы, которые могут взломать что угодно. Он из тех Зубовых, что когда-то были графами, а теперь — просто богатыми. Но в нём нет ни капли спеси. Только юмор, только верность, только готовность прикрыть спину в любой драке.
Мы с ним с первого курса. Тогда я был злой, как цепной пёс. Он — болтливый, как сорока. Мы столкнулись в коридоре, я толкнул его плечом, он не отступил. Сказал: «Слышь, Строганов, убери корону, а то шею трет». Я засмеялся, оценил. С тех пор, наверное, и дружим.
К восьми подтянулась команда.
«Грифоны» — мои парни. Моя стая. Мои рыцари. Мы выходим на поле, и земля дрожит. Сегодня тренировка была жёсткой. Я гонял их до седьмого пота. Потому что знал: скоро матч.
Я в нападении. Моя территория. Мой танец. Мяч ложился на ногу, как живой. Удар — и сетка вздрагивает. Ещё удар — вратарь даже не дёрнулся. Ещё — и мяч влетает в «девятку», чиркнув по перекладине. Парни заорали, кто-то хлопнул меня по спине. Я молча кивнул.
Потом ушёл в защиту. Настоящий капитан не только забивает. Он выгрызает мяч зубами. Я врезался в нападающего — плечо в плечо, удар. Парень покатился по траве. Я подал ему руку.
— Извини, брат. Игра.
Он посмотрел на меня и принял руку. Потому что знал: это не злоба. Это работа. Это стиль Строганова. Жёсткий.
Тренер свистнул перерыв. Я пошёл к скамейке, стянул футболку. Солнце ударило в спину, ветер остудил разгорячённую кожу. Я стоял и пил воду, запрокинув голову, чувствуя, как струйки стекают по подбородку, по шее, по груди.
И в этот момент вышли чирлидерши.
«Орлы». Наши девочки. Стройные гибкие красотки. Они выплыли на поле, и воздух сразу стал другим — сладким, пряным, пропитанным духами и лаком для волос. Парни на скамейке оживились, засвистели, заулюлюкали. Кто-то толкнул соседа локтем. Кто-то присвистнул.
Я не свистел. Я смотрел.
Она шла последней. Анна Панина. Моя партнёрша по кубку. Снежная королева. Высокая. Статная, как кипарис. Волосы забраны в высокий хвост, который качается в такт шагам. Лицо точёное, с острыми скулами и лёгкой асимметрией губ: верхняя чуть тоньше нижней, и это придаёт ей выражение вечной дерзости. Глаза смотрят прямо перед собой — холодные, оценивающие, ничего не упускающие. На ней чёрная спортивная форма, облегающая фигуру, и я вижу всё: плоский живот, длинные ноги, изящные руки.
Идёт и не глядит по сторонам. Будто все мы здесь — пыль. Будто я — пустое место.
Внутри что-то дёрнулось. То ли злость, то ли азарт.
Я встал. Не спеша. Вальяжно. Засунул руки в карманы. Подошёл.
Она заметила меня краем глаза — я видел, как напряглись её плечи. Но не повернулась. Продолжала идти. Я догнал её в два шага и положил руку на плечи. Широко. По-хозяйски. Ладонь легла на её ключицу — тепло даже через ткань. Она замерла.
— Хорошо выглядишь, Панина, — сказал я, растягивая слова. — Спорт тебе к лицу.
Тишина. Пауза — долгая, как перед грозой. Потом она медленно повернулась. Её глаза встретились с моими — и это был удар. Ледяной, хлёсткий, безжалостный.
— Строганов, — голос ровный, но в нём звенит сталь. — Что тебе нужно?
Она сбросила мою руку. Резко. Как будто я был змеёй. Отступила на шаг.
— Слушай сюда, Строганов. Я поклялась, что на сантиметр к тебе не приближусь. Кому ты вообще нужен? Ты — самовлюблённый, наглый, избалованный...
Я ухмыльнулся. Не смог удержаться.
— Продолжай. Мне нравится.
Она застыла. Открыла рот, закрыла. Я видел, как в её глазах борются ярость и что-то ещё — что-то, что она отчаянно пыталась спрятать. Потом она резко выдохнула, развернулась и ушла. Спина прямая. Шаг чеканный. Бёдра чуть покачиваются — невозможно не засмотреться.
Стоял и смотрел ей вслед. Офигеть какая.
— Строганов!
Голос ударил сбоку. Вика. Капитан «Орлов». Моя... кто она мне? Любовница? Партнёрша по постели? Удобная привычка? Я все еще не дал названия нашим недоотношениям. Но вроде принято так: капитаны встречаются. Мы не встречались, иногда трахались.
Она стояла в пяти шагах, и лицо у неё было — краше в гроб кладут. Губы сжаты, ноздри раздуваются, тёмные глаза мечут молнии. Красивая, зараза. Всегда красивая. Волосы — чёрный шёлк до пояса. Фигура — грех и погибель. Но внутри — пустота. Холодная тупая пустота, которую она маскирует.
— Ты что, запал на эту?
Я подошёл. Медленно. Она задрала голову — я выше почти на две головы.
— Это не твоё дело.
— Да ну? — Она усмехнулась, но усмешка вышла кривая, нервная. — Я, по-твоему, кто? Расходный материал?
Я смотрел на неё и думал: когда всё стало так? Когда она перестала быть просто телом и начала претендовать на что-то большее? Я не давал ей повода. Никогда. С самого начала сказал: «Никаких обязательств». Она кивнула. А теперь ревнует. Вообще похер, даже не приятно.
— Ты знала правила, — сказал я ровно. — Я ничего не обещал.
Она побледнела. Потом вспыхнула. Открыла рот — и не нашла слов. Развернулась и ушла. Чеканила шаг не хуже Паниной. Только у Паниной это выглядело как достоинство, а у Вики — как истерика.
— Ого, — сзади раздался голос Кости. — Строганов уложил двух за пять минут. Новый рекорд. Записываем в Книгу Гиннеса?
— Заткнись, Зубов.
Он засмеялся — открыто, заливисто, заразительно. Я не поддался.
— Слушай, — Костя поправил очки, — а Панина-то ничего. Я бы сказал — огонь. Холодный такой, синий огонь. Самый опасный.
Я промолчал.
— Только знаешь что, капитан? — Он стал серьёзным. — Она не Вика. С ней так не получится. Она тебя по стенке размажет и даже не вспотеет.
— Посмотрим.
— Ну-ну, — он хлопнул меня по плечу. — Ладно, я на уроки. Если чё, пиши. И, Строганов будь осторожен. Некоторые крепости лучше не брать штурмом.
Он ушёл. А я остался стоять на поле, глядя на пустые трибуны.
Ветер гнал прижимал траву. Солнце ушло за тучи. Стало холодно. Я надел футболку и пошёл в раздевалку.
В душе стоял под горячей водой, упёршись ладонями в кафель, и думал.
Панина. Аня.
Что в ней? Не самая красивая девушка кампуса. Не самая богатая. Не самая доступная. Но в ней есть стержень. Железный, несгибаемый. Она смотрит на меня — и не видит короля. Видит врага. И это заводит сильнее, чем все прелести Вики вместе взятые.
Она сказала: «Кому ты вообще нужен?» Никто и никогда не спрашивал меня об этом всерьёз. Все просто принимали. Боялись. Хотели. А она — оттолкнула. И мне нужно знать, почему.
Вечером сидел в своей квартире. Один. Свет опускался из панорамного окна, за которым горела Москва. Огни многоэтажек, нитки дорог, далёкие краны Сити. Город-муравейник. Город-монстр. Я смотрел на него и пил пиво.
Телефон молчал. Костя скинул в чат команды какие-то мемы — я не открыл. Вика прислала сообщение: «Нам нужно поговорить». Удалил не читая.
Завтра у нас с Паниной рабочая встреча. Она будет сидеть напротив, прямая, как струна, и сверлить меня своими серыми глазищами. Будет холодной. Будет колючей. Будет делать вид, что я — пустота.
А я буду смотреть на неё. И ждать.
Потому что я знаю: лёд трескается от тепла. Всегда. Рано или поздно.
А если нет, я его пробью.
Глава 3. Партнёры
Я ненавидела его. Всем сердцем. Каждой клеточкой. Каждым нервом, который ещё дрожал после вчерашнего.
Ненавидела этот снисходительный прищур, с которым он оглядывал меня, будто я была десертом, который ему хочется попробовать. Ненавидела его голос — низкий, тягучий, с этими дурацкими раскатистыми интонациями, от которых у нормальных девушек, говорят, подкашиваются колени. У меня не подкашивались. У меня сжимались кулаки. Ненавидела его походку — вальяжную, тяжелую, будто весь мир принадлежал ему по праву рождения. Ненавидела его руки, которые вчера лежали на моей талии. Его губы, которые вчера были на моих. Вкус мяты и кофе, который я до сих пор чувствовала, если закрывала глаза.
Особенно если закрывала глаза.
И больше всего я ненавидела то, что часть меня, крошечная, подлая, предательская часть, не хотела, чтобы он останавливался.
— Ань, ты опять зубами скрипишь, — сообщила Варя, появляясь в дверях моей комнаты с чашкой какао в руках. Вид у неё был заспанный и совершенно счастливый — светлые кудряшки торчали во все стороны, на щеке отпечатался след от подушки, а глаза сияли так, будто сегодня был Новый год. — Ты всю ночь ворочалась.
— Ой, тосты опять сгорели, да? — Она ни капли не расстроилась. — Я новые сделаю! С корицей!
— Варя, ты вчера сожгла тосты. Позавчера ты сожгла тосты. Позапозавчера ты устроила небольшой пожар.
— Это был не пожар! — возмутилась она. — Это было контролируемое возгорание.
Я закатила глаза так высоко, что чуть не увидела собственный мозг. Спорить с Варей было совершенно бесполезно — её оптимизм являлся той стихией, против которой не выстоит ни один здравомыслящий человек на планете. Она могла найти хорошее в чём угодно. В сгоревшем тосте. В проливном дожде. В том, что её старшая сестра стала мишенью самого наглого парня в университете.
Кстати, о наглых парнях.
— Варь, — сказала я, закалывая волосы в высокий хвост. — Что ты знаешь о Даниле Строганове?
Она поперхнулась какао.
— О, Господи, Ань, ты интересуешься парнем? Ты? Моя сестра, которая сказала, что «отношения — это помеха для карьеры», а «любовь — это химическая реакция, которую можно подавить силой воли»?
— Я не интересуюсь! — возмутилась я, чувствуя, как предательски загорелись щёки. — Просто он теперь мой партнёр по проекту, и мне нужно знать, с кем я имею дело.
— Ага, — протянула она, устраиваясь на моей кровати с ногами. — «С кем имею дело». Конечно. Разумеется. И покраснела ты исключительно от гнева.
— Варвара!
— Ладно-ладно! — Она подняла руки, сдаваясь. — Что ты хочешь знать? Данила Строганов, капитан «Грифонов», нападающий. Наследник империи Строгановых. Бабушка — Мария Алексеевна, железная леди, держит в кулаке всю семью. Родители умерли: мать, когда ему было десять, отец через пару лет. У него был младший брат Миша, но он утонул. Данила был с ним — не уследил. Есть еще один брат, но о нем и говорить неприятно, бабник жуткий.
Я замерла. Щётка для волос застыла в руке. Что-то внутри оборвалось — тихо, почти неслышно.
— Он видел смерть брата? Когда это случилось?
— Да, — Варя посерьёзнела, что бывало с ней редко. — Говорят, он потом месяц не разговаривал. Вообще. Ни слова. А потом вернулся в школу и стал ну, тем, кем стал. Капитаном. Лидером. Человеком, который никому не показывает слабость.
Я молчала. Перед глазами стояло его лицо — вчера, когда он поцеловал меня. Я видела наглость. Видела азарт. Но не видела того, что пряталось глубже.
Чувство вины. Страх. Одиночество.
— Не вздумай его жалеть, — предупредила Варя, поднимая палец. — Он этого терпеть не может. Лучше сразу убьёт.
— Я и не собиралась, — солгала я.
Варя посмотрела на меня долгим, изучающим взглядом — слишком проницательным для человека, который сжигает тосты.
— Ань, — сказала она тихо, — будь осторожна. Он не простой парень.
— Я знаю.
— Нет, — она покачала головой. — Ты знаешь, что он опасен физически. Я говорю о другом. Он опасен для тебя. Для твоей брони. Для твоего «я сама». Он уже ее, кажется, пошатнул.
Я не нашлась, что ответить.
Первая рабочая встреча была назначена на десять утра в аудитории двести двенадцать — той самой, что пряталась в конце восточного крыла, за дубовой дверью с медной табличкой «Консультационный центр». Я пришла за пятнадцать минут. Потому что всегда приходила раньше. Потому что опоздание — это неуважение к чужому времени. Потому что я хотела разложить бумаги, настроить ноутбук, собраться с мыслями и подготовиться к встрече с врагом.
Враг опоздал на двадцать минут.
Двадцать минут! Я сидела, сверяя часы на стене с часами на телефоне, и с каждой минутой моё настроение портилось экспоненциально. Двадцать минут! За это время можно было выучить основные слова на китайском. Или пробежать марафон. Или пересмотреть «Гордость и предубеждение» — ну, не целиком, но сцену с дождём точно.
Дверь распахнулась без стука. Он вошёл, и аудитория сразу стала меньше. Высокий, широкоплечий, в тёмно-синей толстовке, обтягивающей плечи так, что я на секунду забыла, как дышать. Тёмные волосы слегка взлохмачены, будто он только что вышел из душа или, наоборот, только что закончил тренировку. На левой брови — тонкий белый шрам, придававший его лицу что-то опасное, пиратское. И глаза карие, с тяжёлым прищуром, который мог означать всё что угодно: насмешку, интерес, угрозу. Или всё сразу.
— Ты опоздал, — сказала я ледяным тоном, каким моя тетя встречала непрошеных гостей.
— Пробки, — Он плюхнулся на стул напротив, вытянул ноги и положил кроссовки на соседнее сиденье. Грязные кроссовки. С грязными подошвами. Рядом с моими девственно чистыми распечатками.
Я посмотрела на кроссовки. Потом на него. Потом снова на кроссовки.
— Убери ноги, — процедила я.
— А то что?
— А то я случайно пролью на них кофе.
Он посмотрел на мой стаканчик. Потом на меня. Потом убрал ноги. Медленно, с выражением человека, делающего величайшее одолжение.
— Зануда, — констатировал он.
— Наглец, — парировала я.
Он вдруг улыбнулся, и улыбка у него была совершенно мальчишеская, неожиданная, обезоруживающая. На секунду он перестал быть королём кампуса и стал просто парнем. Симпатичным парнем с дурацкой улыбкой. Я моргнула. Наваждение исчезло.
— Ладно, Панина, — сказал он, откидываясь на спинку стула. — Давай работать. Ты же у нас умная.
— В отличие от некоторых.
— О, укусила. Больно.
Я подвинула к нему план работы — три страницы мелким шрифтом, с диаграммами, таблицами и поэтапным графиком. Он взял листы, повертел в руках, поднёс к глазам. Потом отложил.
— Скучно, — сказал он.
— Что именно?
— Всё.
Я медленно выдохнула. Вдох-выдох. Дзен. Гармония. Я спокойная, уравновешенная женщина, которая не бьёт людей тяжёлыми предметами.
— Строганов, — начала я, тщательно подбирая слова. — Если тебе неинтересно, зачем ты вообще здесь? Зачем ты согласился на проект?
— Потому что я капитан.
— Ладно, — сказала я, прочищая горло. — Давай работать.
Мы работали час. Потом второй. За окном солнце ползло по небу, рисовало квадраты на полу, зажигало пылинки в воздухе. Я говорила — он слушал. Я чертила графики — он поправлял. Я показывала статистику — он кивал. Работа шла на удивление гладко. Спокойно. Почти приятно? Нет. Не приятно. Просто не раздражающе.
Я поймала себя на том, что смотрю на его руки: как он крутит ручку, как постукивает пальцами по столу, как закатывает рукава толстовки. На левом предплечье темнела татуировка грифона.
— А ты всегда такая холодная? — спросил он вдруг.
Я подняла глаза. Он смотрел на меня пристально, изучающе, без своей обычной наглости.
— А ты всегда такой наглый? — ответила я вопросом на вопрос.
— Всегда.
— Тогда мы в патовой ситуации.
Уголок его губ дёрнулся. Он не улыбнулся, лишь намекнул.
В конце встречи я собрала бумаги, отключила ноутбук, встала. Он тоже встал, и вдруг оказался слишком близко. Я не заметила, как он подошёл. Только что сидел напротив, и вот уже стоит в шаге, и воздух между нами сгустился, стал плотным, горячим.
— Панина, — сказал он, голос прозвучал тихо, почти шёпотом.
— Что, Строганов?
— А ты зубастая. Сломать таких — одно удовольствие.
Его голос обволакивал, тянулся, как патока. Я должна была разозлиться. Должна была оттолкнуть. Но вместо этого я подняла подбородок и посмотрела ему прямо в глаза.
— Попробуй.
Он не ответил. Просто смотрел — долго, не мигая. Потом отступил на шаг, и я смогла дышать.
Я вышла из аудитории на негнущихся ногах. В коридоре было пусто. Я прислонилась к стене и закрыла глаза. Сердце колотилось где-то в горле. Пальцы дрожали. И где-то глубоко внутри звучал предательский, тоненький голосок: «Ты только что сказала ему "попробуй". Ты. Сказала. Ему. Попробуй».
Великолепно. Просто великолепно. Теперь он точно не отстанет.
И самое страшное — я не была уверена, что хочу, чтобы он отстал.
Вечером я сидела на подоконнике в своей комнате, обхватив колени руками. За окном моросил дождь, стекая по стеклу кривыми дорожками. Варя лежала на кровати, листая ленту в телефоне, и время от времени бросала на меня обеспокоенные взгляды.
— Ты опять молчишь, — заметила она. — Это плохой знак. Когда ты молчишь, ты либо злишься, либо думаешь. Что страшнее — не знаю.
— Я анализирую, — ответила я.
— Ой, анализ свой отложи на завтра. Давай лучше поговорим о том, что он сказал.
— Ничего особенного.
— Ага, конечно, — Варя отложила телефон и села по-турецки. — Ты пришла красная как помидор. У тебя глаза блестели. И ты уже час смотришь в одну точку. Что он тебе сказал?
— Что сломать таких, как я, — одно удовольствие.
Варя ахнула.
— И ты что?
— Сказала «попробуй».
Повисла пауза. Долгая, многозначительная.
— Ань, — сказала Варя очень серьёзно. — Ты вообще думала, прежде чем это сказать?
— Нет.
— Очевидно. Потому что ты только что бросила вызов Даниле Строганову. Человеку, который не принимает отказов. Ты понимаешь, что теперь он не отстанет? Что он будет за тобой ходить? Будет ну, добиваться? Или что он там делает с теми, кто ему нравится?
— Я ему не нравлюсь, — возразила я. — Я его раздражаю.
— Ань, — Варя посмотрела на меня с жалостью, как на душевнобольную. — Мальчики в детском саду дёргают девочек за косички именно потому, что они им нравятся. Просто во взрослом возрасте косички заменяются на.. ну, на другое.
— На поцелуи в коридоре?
— Например, — она кивнула. — Или на «сломать таких, как ты». Поверь мне, это одно и то же.
Я закрыла лицо ладонями. Господи, во что я ввязалась? Я пришла в этот университет с одной целью — восстановить честь семьи, получить диплом, устроиться на хорошую работу и обеспечить Варе будущее. Я не планировала становиться объектом охоты самого опасного парня в кампусе. Я не планировала краснеть от его улыбки. Я не планировала просыпаться ночью и думать о его глазах.
Но вот я здесь. Планы трещат по швам.
— Что мне делать? — спросила я глухо.
— Не знаю, — честно ответила Варя. — Но если хочешь мой совет — будь осторожна. Он, конечно, красивый. И харизматичный. И у него этот голос... — Она мечтательно закатила глаза. — Но он опасен, Ань. Он сломлен. А сломленные люди ломают других.
— Ты говоришь как психолог.
— Я будущий искусствовед, — поправила она. — Мы тоже разбираемся в людях. У меня слишком много лекций по психологии.
Я фыркнула. Напряжение немного отпустило. Варя всегда умела меня рассмешить — даже в самые дурацкие моменты.
— Ладно, — сказала я, сползая с подоконника. — Давай спать. Завтра тяжёлый день.
— У тебя каждый день тяжёлый, — заметила Варя. — Ты вообще когда-нибудь отдыхаешь?
— Отдых — это для слабаков.
— Ань, ты хуже Строганова, честное слово.
Я кинула в неё подушкой. Она поймала и засмеялась.
Позже, когда свет погас и Варя засопела в своей кровати, я лежала в темноте и смотрела в потолок. Дождь всё стучал по стеклу тихо, монотонно, убаюкивающе. Я думала о нём. О Даниле. О его глазах. О его руках. О его голосе.
Завтра мы встретимся снова. Завтра я опять буду делать вид, что он меня не волнует. Завтра я опять буду холодной, колючей, неприступной.
Но где-то в глубине души я знала: лёд трескается. Совсем чуть-чуть. Но трескается.
И это пугало меня больше всего.
Глава 4. Вечеринка
Клуб гудел.
Басы лупили по грудной клетке, как кувалдой. Лазерные лучи резали плотный, дымный воздух, выхватывая из темноты куски тел — блестящие плечи, запрокинутые головы, распущенные волосы, влажные от пота лица. Танцпол кипел. Сотня студентов, разгорячённых алкоголем и свободой, двигалась в едином ритме, как многоголовый зверь. Девушки в коротких платьях тёрлись о парней, парни ловили их за талии, кто-то целовался прямо в центре толпы.
«Хрусталь» оправдывал название: всё вокруг блестело, сверкало, переливалось. Стеклянные панели, хромированные стойки, зеркальный потолок, в котором отражался танцпол — бесконечный, множащийся, как в калейдоскопе. Пахло алкоголем, дорогими духами, сигаретным дымом и чем-то сладким. Огромная люстра над центром зала мигала в такт музыке, разбрасывая по стенам фиолетовые и синие блики.
Я сидел в VIP-зоне на втором этаже, откуда открывался вид на весь зал. Развалился на кожаном диване и пил.
Первый бокал ушёл залпом. Виски обжёг горло, провалился в желудок горячей волной. Я поморщился, поставил пустой стакан на стол и тут же подозвал официанта. Второй. Третий. Я не считал. Считают те, кто боится перебрать. А мне было плевать.
За соседним столиком Костя что-то программировал, уткнувшись в ноутбук. Даже здесь, в этом бедламе, он умудрялся работать. Гений. Полный псих, но гений. Я не мешал ему. Просто сидел, пил и смотрел на танцпол.
Она не выходила из головы. Аня Панина. Снежная королева. С её пепельными волосами, серыми глазами, острым языком и этой дурацкой манерой смотреть на меня так, будто я — грязь под её туфлями. С её «попробуй». С её голосом, который звенел в ушах даже сейчас, перекрывая грохот басов.
Я пришёл сюда, чтобы забыть её. Чтобы выбить из головы. Чтобы доказать себе, что никакая девушка не стоит того, чтобы о ней думать больше пяти минут.
Еще бокал.
Не работало.
Виски только разгонял кровь, обострял ощущения, делал мысли ярче и громче. Я видел её лицо — сейчас, в дыму и неоне. Её глаза, когда она сказала: «Попробуй». Её губы, когда она усмехнулась — коротко, иронично, как будто я был шутом на её балу.
Чёрт.
Еще бокал.
На танцполе очередной трек взорвался басами. Толпа заревела. Я откинулся на спинку дивана, расставил ноги, положил руку на подлокотник. Пальцы сами барабанили по коже в такт музыке. Я скользнул взглядом по толпе — и вдруг заметил, что на меня смотрят.
Три девушки. Младшекурсницы, судя по лицам — совсем ещё девчонки, восемнадцать-девятнадцать лет. Одна брюнетка с короткой стрижкой и огромными серьгами-кольцами. Вторая рыженькая, с веснушками и задорным носом. Третья блондинка с длинными волосами и испуганными глазами — эта явно пришла за компанию и сама не знала, что здесь делает. Ёбаная группа "ВИА ГРА" Они жались друг к другу, перешёптывались и бросали на меня взгляды — быстрые, искрящиеся, полные надежды.
Я поймал взгляд брюнетки. Подмигнул — просто так, машинально. Она вспыхнула, схватилась за подругу, и они завизжали. Тем самым визгом — тонким, восторженным, каким визжат девчонки, когда на них обращает внимание тот, о ком они даже мечтать боялись. Рыжая замахала рукой, блондинка покраснела и спрятала лицо в ладонях. Брюнетка приосанилась, поправила волосы и послала мне воздушный поцелуй.
Чертовски приятно.
Раньше меня это заводило. Раньше я бы уже спустился вниз, выбрал одну или двух, и увёл бы наверх. Они бы не отказались. Они никогда не отказывались. Строганов. Капитан. Король. Одно моё слово — и любая из них пошла бы за мной куда угодно. Они были готовы на всё. На всё, что я скажу. На всё, что я захочу.
Но не сегодня.
Я смотрел на них и нихера не чувствовал. Как будто выключили рубильник. Красивые. Молодые. Доступные. Но за внешностью — пустота. Они не знали меня. Не знали, кто я. Их интересовал образ, статус, возможность похвастаться подругам: «Я была со Строгановым». Им было плевать на меня настоящего.
Наигрался.
Король не разменивается на такое. Королю нужна королева. Та, что не тает от одного взгляда. Та, что не визжит, как мышь, от подмигивания. Та, что смотрит в глаза и говорит: «Попробуй». Та, чьё «нет» звучит весомее, чем чужое «да».
Аня.
Я допил седьмой бокал и со стуком поставил его на стол.
И тут появилась Вика.
Она вынырнула из толпы, как змея — гладкая, блестящая, смертельно опасная. Платье на ней было алое, в облипку, с вырезом до поясницы. Волосы — чёрный шёлк, распущенный по плечам. Губы накрашены алой помадой. Она шла ко мне через весь зал, и толпа расступалась — не то из уважения, не то из страха. Шпильки чеканили по полу, бедра покачивались в стороны.
— Скучаешь? — она остановилась у моего дивана, упёрла руку в бедро. Поза — модельная, отработанная. Каждый жест был выверен.
— Нет.
— А я скучаю, — она опустилась на диван рядом со мной, слишком близко. Её бедро коснулось моего. Я не двинулся. — Ты сегодня такой хмурый. Что случилось?
— Ничего.
— Врёшь, — она положила ладонь на моё колено. Повела вверх, к паху. Медленно. Многозначительно. — Я знаю, как тебя развеселить.
— Вик...
— Тсс, — она придвинулась ещё ближе. Её дыхание коснулось моего уха — горячее, влажное. — Помнишь ту ночь после финала? Ты был такой злой, такой голодный. Я думала, ты меня затрахаешь. Но мне понравилось. Мне всегда нравилось, как ты...
Я убрал её руку с колена.
— Не сегодня.
Она замерла. Потом улыбнулась — слишком широко, слишком ярко. Так улыбаются, когда хотят скрыть обиду.
— Да брось, Строганов. Ты же не монах, — она снова придвинулась, провела пальцами по моей груди, по плечу, по шее. — Я знаю, чего ты хочешь.
Я повернул голову. Посмотрел на неё. Красивая. Очень красивая. Но в глазах — что-то хищное, расчётливое. Она не хотела меня. Она хотела статус. Власть. Возможность сказать: «Строганов мой». Это было так очевидно.
— Ты не можешь помочь, — сказал я.
— Могу, — она наклонилась и шепнула мне на ухо такое, от чего любой другой парень уже тащил бы её наверх. Пошлость. Грязь. Обещание того, о чём не говорят вслух.
Я допил восьмой бокал.
В голове шумело. Перед глазами всё плыло — не от алкоголя, а от злости. На неё. На себя. На Панину, которая сидела где-то там, и даже не подозревала, что творится у меня внутри.
— Ладно, — сказал я, вставая. — Пошли.
Она просияла.
Приватная комната на третьем этаже. Небольшая, но роскошная: кожаный диван вдоль стены, огромное зеркало на потолке, приглушённый фиолетовый свет. У стены — барная стойка с бутылками. У окна — широкая кровать, застеленная чёрным шёлком. Пахло кожей, алкоголем и чужими духами. Такие комнаты видели всё.
Вика вошла первой. Развернулась ко мне, облокотилась на барную стойку. Глаза блестели. Она облизнула губы — медленно, картинно, как в дешёвом порнофильме.
— Ну вот, — промурлыкала она. — А ты боялся.
Я закрыл дверь. Щелчок замка прозвучал где-то на задворках сознания. Подошёл к ней. Молча. Она задрала голову, улыбнулась, потянулась к моему ремню. Я перехватил её запястье.
— На колени.
Она моргнула.
— Что?
— На колени, Вика. Или вали отсюда.
Пауза. Долгая, вязкая. В её глазах что-то мелькнуло — не то обида, не то азарт. Она думала, что контролирует ситуацию. Она всегда так думала. Но сегодня контроль был мой.
Она опустилась. Медленно, грациозно, как кошка. Красное платье растеклось по полу алой лужей. Она встала на колени передо мной, задрала голову, посмотрела снизу вверх. В этом взгляде было всё: вызов, покорность, обещание.
— Так? — спросила она тихо.
Я не ответил. Расстегнул ремень. Она не ждала приглашения.
Её губы сомкнулись вокруг меня — умело, жадно, без колебаний. Она знала, что делала. Опыт — вот что было у Вики. Много опыта. Она работала ртом, как профессионалка: ритмично, глубоко, с правильным давлением языка. Её голова двигалась, волосы щекотали мои бёдра. Из горла вырывались влажные, чмокающие звуки — те самые, которые должны были завести. Но я смотрел в зеркало на потолке и чувствовал: ничего.
Физически — да. Тело реагировало. Но в голове было пусто. Как будто я смотрел порно. Просто порно — без души, без эмоций, без искры. Красивая картинка, которая ничего не значила.
Она старалась. Очень старалась. Застонала — низко, гортанно, переигрывая. Этот стон был наигранным насквозь. Она стонала, как порнозвезда из дешёвого ролика: громко, театрально, совершенно фальшиво. Я скривился. Сексуальность уходила из момента, как воздух из проколотого шарика. Оставалась механика. Трение. Физиология.
— Хватит, — сказал я.
Она остановилась. Подняла глаза — в них было недоумение.
— Встань.
Я развернул её. Резко. Одним движением. Она упёрлась ладонями в барную стойку, прогнула спину. Красное платье задралось, обнажая бёдра, чёрное кружево. Я достал презерватив из тумбы. Надел быстро. Механически. Даже не глядя на неё.
— Давай, — выдохнула она, — давай, трахни меня, я хочу...
Выдавил смазку на пальцы, провел между ее ног и сразу вошёл. Резко. Жёстко. Без прелюдий, без нежности. Она застонала — снова этот наигранный стон, громкий, как сирена. Я двигался быстро, агрессивно. Бёдра впечатывались в неё, ритм был почти злым. Тело получало своё, но в голове было тихо. Слишком тихо. Я смотрел на её спину, на её растрёпанные волосы, на её пальцы, вцепившиеся в край стойки, и не видел её. Перед глазами стояли пепельные волосы. Серые глаза.
Чёрт.
Вышел. Сдёрнул презерватив. Развернул её к себе и сунул в рот — глубоко, до упора, без предупреждения. Она поперхнулась, дёрнулась, закашлялась. Слёзы выступили на глазах, потекли по щекам, размазывая тушь. Я держал ее голову, не давая вырваться, смотрел на неё — и ничего не чувствовал.
Я спустил ей в рот. Она выплюнула тут же — на пол, скривившись, будто от яда.
Неприятно.
— Мерзко? — спросил я, застёгивая ремень.
Она вытерла губы тыльной стороной ладони. Посмотрела на меня — в глазах стояли слёзы и злоба.
— Ты... ты...
— Что я? — Я застегнул пуговицу на джинсах. — Ты сама меня сюда притащила. Сама хотела. Сама изнывала. Я сделал то, чего ты хотела. В чём проблема?
Она молчала. Губы дрожали. Тушь размазалась, превратив её лицо в гротескную маску.
— Зачем ты вообще это делаешь, Вик? — спросил я, прислоняясь спиной к стене. — Зачем тащишь меня в постель? Самоутвердиться? Доказать себе, что ты всё ещё нужна? Я не твой мальчишка. Я не буду за тобой бегать.
— Я люблю тебя, — прошептала она.
— Нет. Не любишь. Ты любишь мои деньги, возможность быть рядом с королем. Ты меня даже не знаешь.
Она всхлипнула. Отвернулась. Я смотрел на неё, красивую, заплаканную, униженную, и думал: почему? Почему красота так часто бывает ложной? Почему доступность обесценивает всё? Кто только не был у неё. Кто только не трахал. Полкоманды, наверное. Может, вся команда. Она давала всем — легко, бездумно, как будто тело было валютой, которую можно разменивать на внимание. Поэтому я всегда был в презервативе. Не хватало ещё подцепить что-то — или, хуже того, получить звонок через месяц: «Строганов, ты станешь папой». Нет уж. С Викой — только так.
О каких отношениях с ней вообще могла идти речь? С ней, которая в первый же вечер прыгнула в мою постель?
— Ты сволочь, — прошептала она.
— Как скажешь.
Я вышел из комнаты, не оборачиваясь. В коридоре гремела музыка. В голове была пустота. Я спустился на второй этаж, к бару, заказал ещё виски. Девятый бокал. Или десятый. Не помню.
Тело получило разрядку. Душа — нет. Внутри было мерзко. Грязно. Как будто я вывалялся в чём-то липком и никак не мог отмыться.
Я сидел и думал о Паниной.
Я хотел её. По-настоящему. Хотел, чтобы она смотрела на меня без этого ледяного презрения. Чтобы улыбнулась не иронично, не колко, а тепло. Мне. Только мне.
И что я для этого сделал? Оттрахал Вику как животное. Но, может, так и надо? Может, я именно такой? Может, нечего и пытаться?
Нет. Она сказала «попробуй». И я попробую. Даже если весь мир будет против.
— Строганов!
Костя. Стоит рядом с ноутбуком под мышкой, смотрит на меня с беспокойством.
— Ты как?
— Нормально.
— Чел, ты выпил ведро виски и выглядишь так, будто сейчас кого-нибудь убьёшь. Что случилось наверху?
— Ничего.
— Ага. Конечно, — он сел рядом, поставил ноутбук на стол. — Вика выскочила злая. Тебя не было десять минут. Выводы делаю.
— Делай.
— Дань, — он впервые за вечер назвал меня по имени, и это прозвучало серьёзно. — Ты её не любишь. Ты её даже не хочешь. Зачем ты это делаешь?
— Потому что могу.
— Это не ответ.
Я повернулся к нему. Посмотрел в глаза — устало, тяжело.
— Я хочу Панину, Кость. Хочу так, что башню сносит. А она смотрит на меня, как на грязь. И я подумал: может, она права? Может, я и есть грязь? Вот и веду себя соответственно.
Костя молчал.
— Знаешь, что я думаю? Ты не грязь. Ты просто запутался. И вместо того чтобы распутывать, завязываешь новые узлы.
Он встал и ушёл, оставив меня одного. Я сидел, смотрел на танцпол и думал. О Вике. О себе. О Паниной.
А потом я увидел её.
Она вошла в клуб — и сердце ударило в рёбра. Тёмно-синее платье. Варя рядом. Они держались за руки и смеялись чему-то, и Анна улыбалась — по-настоящему, не холодно, не иронично, а тепло, открыто, как улыбаются сёстрам. И эта улыбка была как удар под дых.
— Она здесь, — сказал я вслух, сам не зная кому.
Бармен покосился. Я встал.
Нет, я не пойду к ней. Не сейчас. Не после того, что было наверху. Но я буду смотреть. Я буду ждать. Я буду рядом — на расстоянии.
Потому что королю нужна королева. И я уже выбрал свою. Беда только в том, что она и без меня королева.
Осталось только доказать, что я достоин.
Я ждал полчаса.
Дал ей время освоиться. Выпить. Потанцевать. Варя потащила её на танцпол, и я видел, как она двигается — скованно, сдержанно, но с какой-то внутренней грацией, от которой у меня пересыхало во рту. Она не танцевала как чирлидерша — вихляво, напоказ. Она двигалась как княжна на балу. С достоинством. С холодком.
Потом она отошла к бару.
Я подошёл.
— Привет, Панина.
Она обернулась. В руке у неё был бокал с шампанским — почти нетронутый. Глаза блестели — то ли от алкоголя, то ли от музыки.
— Строганов, — она кивнула. — Следишь за мной?
— Немного.
— Ух ты, честно.
— Я всегда честный.
Она усмехнулась — коротко, иронично.
— Ты — самый нечестный человек из всех, кого я знаю.
— Почему?
— Потому что ты всем врёшь. Команде. Друзьям. Самому себе, — она сделала глоток.
Я смотрел на неё. Панина стояла у барной стойки, прямая, как клинок, и говорила мне в лицо то, что никто не смел сказать. И от этого внутри что-то переворачивалось. Что-то тяжёлое, давно забытое. Уважение? Восхищение? Или что-то большее?
— Ладно, — сказал я. — Не буду врать. Ты мне интересна.
— Я знаю.
— И что с этим делать?
— Ничего, — она поставила бокал. — Я не игрушка, Строганов. Я не Вика. Я не одна из тех, кого можно «сломать». Если хочешь меня — докажи, что ты не просто красивый мальчик с мускулами.
Она развернулась и ушла. А я остался стоять, глядя ей вслед, чувствуя, как сердце колотится — не от злости, не от азарта. От неё. Только от неё.
Дальше начался ад.
Я видел, как всё произошло, будто в слоу мо.
Вика подошла к ней сбоку, как змея — бесшумно, плавно, с улыбкой, которая не предвещала ничего хорошего. Я стоял у бара, сжимая в пальцах очередной стакан, и наблюдал. Анна стояла у края танцпола, чуть поодаль от толпы, и смотрела куда-то в сторону — на Варю, которая танцевала с подругами. Лицо у Ани было спокойное, почти расслабленное. Она не ждала удара.
Вика что-то сказала. Я не слышал слов — музыка гремела, басы забивали всё, но видел, как шевелились её губы. Улыбка у Вики была сладкая, ядовитая, как патока с мышьяком. Она наклонилась ближе, почти к самому уху Ани, и произнесла что-то — явно гадость, явно рассчитанную на реакцию. Оскорбление. Унижение. Насмешку.
Аня не дёрнулась.
Ни один мускул не дрогнул на её лице. Она просто повернула голову — медленно, плавно, как поворачивается королева, заметившая муху на подоконнике. Посмотрела на Вику. Сверху вниз, хотя они были одного роста. В этом взгляде было всё: холод, презрение, абсолютное спокойствие. Она смотрела на Вику так, как смотрят на пустое место. На ничтожество. На пыль.
Вика дёрнулась. Я увидел, как её улыбка треснула, как в глазах мелькнула неуверенность. Она не ожидала. Она привыкла, что на неё реагируют — криком, слезами, скандалом. Она сама бы уже закатила истерику, разбила бы бокал, вцепилась бы в волосы. А эта стояла и смотрела молча. И в этом молчании было больше силы, чем в любой истерике.
И тогда Вика сделала это.
Рука дрогнула — то ли случайно, то ли нет, и шампанское из её бокала полетело прямо на Анну. Золотистая жидкость плеснула на тёмно-синий шёлк, расплылась безобразным пятном. Платье намокло, прилипло к телу. Варя ахнула где-то рядом. Кто-то из толпы засмеялся.
Аня не шелохнулась.
Она опустила глаза, посмотрела на мокрое платье — так, будто это было лёгкое неудобство, не больше. Потом снова подняла взгляд на Вику. И улыбнулась. Уголком губ. Чуть-чуть. Но в этой улыбке было столько ледяного превосходства, что Вика отшатнулась.
Кто-то вырубил музыку, предполагая кошачью драку.
— Ты закончила? — спросила Аня. Голос ровный, спокойный, без единой нотки истерики. Как будто она спрашивала не об оскорблении, а о погоде.
Вика открыла рот. Закрыла. Слов не было.
Вот так. Моя королева.
Я пересёк зал в три шага.
— Извинись, — сказал я. Голос прозвучал тихо, но Вика услышала. Все услышали.
Вика побледнела. Губы задрожали. Она перевела взгляд с меня на Аню, с Ани на меня — и что-то в моём лице заставило её сжаться.
— Извини, — процедила она сквозь зубы. Слова вышли сухие, ломкие, как ветки под сапогом.
Анна кивнула. Просто кивнула. Как королева, принимающая вынужденные извинения от провинившейся фрейлины. Без злорадства. Без торжества. С достоинством.
Я сдёрнул с себя толстовку. Одним движением — через голову. Остался в футболке. Протянул ей.
— Надень.
Она посмотрела на толстовку. Потом на меня. В глазах что-то мелькнуло — не благодарность, нет. Скорее, вопрос: «Зачем тебе это?»
— Надень, — повторил я с напором.
Она взяла. Медленно, осторожно, как будто толстовка могла укусить. Накинула на плечи. Рукава свисали до кончиков пальцев. Плечи утонули в ткани. Моя толстовка. На ней. Она натянула её ниже, и я почувствовал странный, почти животный укол удовлетворения.
— Идём, — сказал я.
— Куда?
— На воздух.
Она не стала спорить. Я взял её за локоть и повёл к боковому выходу.
Балкон выходил во внутренний двор клуба — закрытый, тихий, отгороженный от уличного шума высокими стенами. Здесь не было неона. Только фонари — старые, жёлтые, как в парках. И небо. Глубокое, сентябрьское, с редкими звёздами, которые едва пробивались сквозь городскую засветку.
Я закрыл за нами дверь. Музыка осталась там, внутри, — глухой, далёкий пульс. Здесь было тихо. Воздух пах осенними листьями, мокрым асфальтом и чем-то ещё — может, дождём, который собирался, но никак не мог пролиться.
Она подошла к перилам. Облокотилась. Вдохнула глубоко, запрокинула голову к небу. Моя толстовка была ей велика на три размера. Рукава свисали, плечи тонули. Она выглядела в ней до невозможности хрупкой. И до невозможности красивой.
Я встал рядом. Не слишком близко — чтобы не спугнуть. Облокотился на перила, посмотрел в небо.
Молчали.
Минуту. Две. Три.
Тишина была не напряжённой. Как будто всё, что надо сказать, уже сказано — без слов.
— Спасибо, — сказала она наконец. Тихо. Почти шёпотом.
— Не за что.
— Есть за что. Ты вмешался.
— Я не люблю, когда портят то, что важно.
Она повернула голову. Посмотрела на меня — долго, изучающе. В её глазах отражались фонари. Жёлтые искры в сером льду.
— Я для тебя важна?
Я не ответил. Просто смотрел на неё. Она и так знала ответ.
Она отвернулась. Снова посмотрела в небо. И больше мы не говорили. Просто стояли рядом, плечом к плечу, и молчали.
Потом она поёжилась — не от холода, от усталости. И сказала:
— Отвези меня домой. Пожалуйста.
— А сестра?
Она замерла. Повернулась, посмотрела сквозь стеклянную дверь на танцпол. Варя всё ещё танцевала — лёгкая, смеющаяся, в своём жёлтом сарафане, как солнечный зайчик в толпе.
— Её надо забрать, — сказала Анна с сомнением. — Она ещё маленькая, я не могу её оставить…
— Костя присмотрит.
— Что?
Я уже достал телефон. Пальцы сами набрали сообщение: «Зубов, Панина-младшая под твою ответственность. Головой отвечаешь».
Ответ пришёл через три секунды: «Так точно, капитан. Буду стеречь как цербер. Иди уже, герой-любовник».
Я хмыкнул. Показал экран Анне.
Она прочитала. Подняла бровь.
— «Герой-любовник»? Твой друг оригинален.
— Он программист. У них юмор такой. Бинарный. Костя не пьёт, — добавил я. — Он за рулём, так что с ним всё будет в порядке. И с ней тоже. Он надёжный.
Она смотрела на меня — взвешивала, оценивала, решала. Потом бросила ещё один взгляд на Варю — та уже махала нам рукой, заметив нас на балконе. Костя стоял рядом с ней и показывал два больших пальца. Дуэт идиотов.
— Ладно, — сказала Аня. — Пусть развлечётся.
— Пусть, — согласился я. — Ей полезно. А тебе полезно иногда не быть старшей сестрой.
— Старшей сестрой быть не перестанешь, — сказала она тихо. — Даже если очень хочется.
Я вызвал такси. Машина пришла через пять минут — чёрный седан с молчаливым водителем, который не задавал вопросов. Мы сели на заднее сиденье. Она смотрела в своё окно, я — в своё. Между нами лежало пространство в полметра и тысяча недосказанностей.
Город проносился за стеклом — огни, витрины, мосты, Москва-река, блестящая в темноте. Она молчала. Я молчал.
Машина остановилась у её дома. Она вышла. Я вышел следом — открыл дверь, подал руку, хотя она не просила. Она оперлась на мою ладонь, поднялась.
Потом сняла толстовку.
— Держи, — сказала она, протягивая её мне. — Спасибо.
Я не взял.
— Оставь себе.
— Зачем?
— Тебе идёт.
Она замерла. Толстовка повисла в её руке. Потом она посмотрела на меня — и снова этот долгий, изучающий взгляд, от которого у меня пересыхало в горле.
— Лёд тронулся, снежная королева? — спросил я. Голос прозвучал тихо, почти интимно. Без обычной наглости. Скорее, с надеждой.
Она не ответила. Но и не отказала.
— Спокойной ночи, Строганов.
— Спокойной ночи, Панина.
Она развернулась и пошла к подъезду. Я стоял и смотрел, как она поднимается по ступенькам — прямая, гордая, в моей толстовке на плечах. У двери она на секунду задержалась. Не обернулась. Но я знал: она знает, что я смотрю.
Дверь закрылась. Я сел в такси. В салоне пахло её духами — тонко, едва уловимо. Я закрыл глаза.
Лёд тронулся.
Чуть-чуть. Но тронулся.
И ради этого стоило ждать.
Глава 5. В библиотеке
Я не спала всю ночь.
Лежала в постели, завернувшись в одеяло до подбородка, и смотрела в потолок. За окном шумел дождь монотонный, убаюкивающий, но сон не шёл. Мысли крутились, как белка в колесе, возвращаясь к одному и тому же. К нему. К Даниле Строганову. К его голосу, низкому и тягучему. К его рукам, накинувшим мне на плечи толстовку. К его глазам, которые смотрели на меня там, на балконе, с каким-то странным, непривычным выражением: не наглым, не насмешливым, а почти уязвимым.
И к его словам: «Лёд тронулся, снежная королева?»
Я перевернулась на бок, подтянула колени к груди. Толстовка висела на спинке стула — я не положила её в стирку, хотя надо бы. Она всё ещё пахла им. Кедром. Кожей. Чем-то тёплым и мужским. Я запретила себе нюхать её. Я запретила себе смотреть на неё. Но она висела там, в темноте, как немой укор, как доказательство того, что я вопреки всем своим клятвам позволила ему подойти слишком близко.
— Ты опять не спишь? — раздался сонный голос Вари.
— Сплю, — соврала я.
— Ага. А я — балерина.
Она завозилась в своей кровати, и через секунду я услышала щелчок. Мягкий жёлтый свет разлился по комнате, выхватывая из темноты наши плакаты на стенах, книжные полки и Варино лицо — заспанное, с припухшими веками и спутанными кудряшками.
— Ты думаешь о нём, — сказала она. Это был не вопрос.
— Нет.
— Ань, ты лежишь и смотришь на его толстовку уже полчаса.
Я резко отвернулась от стула. Господи, я правда смотрела? Я даже не заметила.
— Я анализирую, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал сухо и по-деловому. — Вчерашний вечер. Поведение Вики. Рыночную волатильность азиатских индексов.
— Ах, да, конечно, волатильность, — Варя сползла с кровати, подошла ко мне, плюхнулась рядом и обняла за плечи.
— Ты ему нравишься, — прошептала она. — По-настоящему. Я видела, как он на тебя смотрел. Как будто ты — единственный человек в зале. Как будто остальные — просто декорации.
— Он на всех так смотрит. Он капитан. Он привык контролировать.
— Не-ет, — Варя покачала головой. — На Вику он так не смотрел. И на тех девушек, что визжали ему с танцпола, тоже. Только на тебя.
Я промолчала. Потому что знала: она права. Я тоже видела этот взгляд. Он был другим. Не охотничьим — изучающим. Как будто он пытался разгадать меня. Понять.
И от этого становилось ещё страшнее.
— Что мне делать? — спросила я шёпотом.
— Не знаю, — она вздохнула. — Но если хочешь моего совета — не отталкивай его сразу. Дай ему шанс. Хотя бы крошечный. Хотя бы посмотреть, кто он на самом деле.
— А если он на самом деле — чудовище?
— Тогда ты узнаешь. И уйдёшь. Ты сильная, Ань. Ты всегда была сильной.
Я закрыла глаза. Варя ещё посидела рядом, гладя меня по волосам, потом ушла к себе. Ночник погас. Я осталась в темноте — одна, с его толстовкой и его словами в голове.
«Лёд тронулся, снежная королева?»
Может, и тронулся. Но это не значит, что я готова растаять.
Утром я проснулась с твёрдым намерением: сегодня он меня не выбьет из колеи. Никаких дрожащих ресниц, никаких предательских румянцев, никаких мыслей о его руках. Я — Анна Панина. Я — ледяная королева. Я — человек, который собирается восстановить фамильный инвестиционный портфель, который с блеском защищает аналитические проекты, который управляется с младшей сестрой, с чирлидингом, с учёбой и с параллельным курсом по деривативам. Я справлюсь с одним наглым футболистом. Я его переморгаю, переспорю и переигнорирую.
С этим боевым настроем я и отправилась в универ.
День начался с лекций. Пара по макроэкономике, на которой профессор разбирал влияние ключевой ставки на рынок облигаций, а я исписала три страницы конспекта, старательно игнорируя тот факт, что мысли мои витали совсем не в области монетарной политики. Потом семинар по инвестиционному анализу — мой любимый предмет, на котором я обычно блистала. Сегодня профессор задал мне вопрос про хеджирование валютных рисков, и я ответила что-то настолько бессвязное, кажется, перепутала форвард с фьючерсом, что он удивлённо поднял бровь и переспросил: «Панина, Вы хорошо себя чувствуете?»
— Превосходно, — ответила я, чувствуя, как горят уши.
Однокурсники переглянулись. Кто-то хихикнул. Я сделала каменное лицо и остаток пары просидела, не шевелясь.
К обеду моя решимость начала трещать по швам.
В столовой я взяла поднос, нашла свободный столик у окна и села, разложив перед собой учебники. Есть не хотелось. Я ковыряла вилкой салат и думала о том, что вечером у нас вторая рабочая встреча. В библиотеке. Вдвоём. В тишине. И совместный инвестиционный проект, который мы должны представить через два месяца совету попечителей.
— О, Панина!
Я подняла глаза. Костя Зубов собственной персоной стоял у моего столика с подносом, на котором балансировали три пирожка, стакан сока и тарелка с чем-то, что отдалённо напоминало котлету. Вид у него был, как всегда, слегка безумный: волосы торчали во все стороны, очки съехали на кончик носа, футболка с надписью «Я не робот, но иногда задумываюсь».
— Можно присесть? — спросил он. — А то там, — он мотнул головой в сторону общего зала, — команда обсуждает вчерашнюю вечеринку, и, кажется, скоро дойдёт до драки. А я, знаешь ли, натура тонкая, творческая, мне нельзя в агрессивную среду.
Я невольно улыбнулась.
— Садись.
Он плюхнулся напротив и тут же впился зубами в пирожок.
— Слушай, — сказал он с набитым ртом. — Я должен тебе кое-что сказать. Как друг Дани. И как твой потенциальный друг. Если ты, конечно, согласна дружить с программистами. Мы, знаешь ли, народ странный. Но преданный.
— Я подумаю, — сказала я осторожно.
— Думай быстрее, — он проглотил пирожок и запил соком. — Потому что то, что я хочу сказать, важно.
Я отложила вилку.
— Говори.
Костя снял очки, протёр их краем футболки и стал вдруг серьёзным. Из его лица исчезло всё шутовское, осталось что-то сосредоточенное, почти жёсткое.
— Данила — сложный человек, — начал он. — Он грубый, наглый, временами невыносимый. Он говорит гадости, делает ещё худшие вещи и вообще ведёт себя так, будто мир ему должен. Но это всё — шелуха.
— Шелуха?
— Защита, — Костя откусил второй пирожок. — Он построил вокруг себя стену высотой с Останкинскую башню, потому что внутри у него — рана. Глубокая. Старая. Незаживающая.
— Миша, — сказала я тихо.
Костя кивнул.
— Он тебе рассказывал?
— Нет. Варя рассказала.
— Понятно, — он вздохнул. — Тогда ты знаешь не всё. Да, Миша утонул. Да, Данила был там и не успел. Но есть кое-что ещё. Их мать умерла, когда Даньке было десять. Отец — через два года. Сердце. Наверное, не выдержал потери. Так что к двенадцати годам Данила потерял обоих родителей и чувствовал себя ответственным за младшего брата. А потом потерял и его.
Я молчала. В горле стоял ком.
— Бабушка вырастила их, — продолжал Костя. — Железная леди. Ты её увидишь когда-нибудь, и тогда поймёшь, почему Данила такой, какой есть. Она внушила ему, что Строгановы не плачут. Строгановы не показывают слабость. Строгановы — всегда первые. Он впитал это с детства, как губка. И теперь он не умеет по-другому. Не умеет просить. Не умеет доверять. Не умеет любить без того, чтобы не пытаться контролировать.
Я смотрела в окно. За стеклом ветер гонял жёлтые листья по аллее. Солнце то появлялось, то пряталось за тучами. Студенты спешили на пары, смеялись, обнимались. Обычная жизнь. А я думала о мальчике, который в двенадцать лет потерял всё и решил, что больше никогда не будет слабым.
— Зачем ты мне это рассказываешь? — спросила я, поворачиваясь к Косте.
— Потому что ты — первая, кто ему по-настоящему интересен. — Он посмотрел мне прямо в глаза. — Не как трофей. Не как очередная галочка. А как человек. Он сам этого, может, ещё не понял. Но я-то вижу. Я знаю его пять лет. Он никогда себя так не вёл. Ни с кем.
— Он ведёт себя как пещерный человек, — заметила я. — «Моя», «не отдам», «сломаю». Очень вдохновляющий набор.
Костя засмеялся.
— Ну, извини. Он футболист. У них словарный запас ограниченный. Но ты ему нравишься, Панина. Правда. Просто он не знает, как это показать.
— А ты, значит, знаешь?
— Я программист, — он развёл руками. — Я всё знаю. Для остального есть Яндекс.
Я фыркнула. Напряжение немного отпустило. Костя обладал редким даром — говорить серьёзные вещи, не создавая тяжести. После разговора с ним мир казался чуть проще. Чуть понятнее.
— Спасибо, — сказала я. — За информацию.
— Пользуйся с умом, — он доел последний пирожок и встал. — И, Панина, если он опять что-нибудь ляпнет — дай ему по голове. Ему полезно.
Вечер наступил быстрее, чем хотелось.
Я шла по коридору восточного крыла, и каблуки цокали по мраморному полу, разнося этот единственный звук по пустому зданию. Университет вечером был совсем другим. Тихим. Таинственным. Солнце садилось, и сквозь высокие стрельчатые окна лился золотистый, медовый свет, зажигая пылинки в воздухе и рисуя на полу длинные тени. Пахло книгами и чем-то ещё, едва уловимым: не то воском, не то лимонным полиролем, не то самой историей, пропитавшей эти стены.
Библиотека «Аркадии» была моим любимым местом. Огромный зал с высоченным сводчатым потолком, расписанным фресками в духе Ренессанса. Дубовые стеллажи уходили вверх на три этажа, соединённые винтовыми лестницами и узкими галереями с деревянными перилами. В центре — читальный зал, освещённый тёплыми лампами под зелёными абажурами. Тишина здесь стояла такая глубокая, что, казалось, можно услышать, как оседает пыль на страницы.
Я выбрала место в дальнем углу. Разложила на столе бумаги, включила ноутбук, открыла терминал. На экране светились графики: голубые, красные, зелёные линии, бегущие вверх и вниз, как кардиограмма гигантского, бессонного зверя по имени «мировая экономика». FTSE 100 колебался утром. Nikkei закрылся в минусе. S&P 500 показывал осторожный рост. Рынки жили своей жизнью, не подозревая, что где-то в Москве, в старинной библиотеке, одна студентка сходит с ума от мыслей о парне, которого поклялась ненавидеть.
Часы на стене показывали без четверти семь. У меня было пятнадцать минут, чтобы собраться с мыслями.
Пятнадцать минут пролетели как пятнадцать секунд.
Дверь отворилась бесшумно, но я почувствовала его присутствие сразу: спиной, затылком, кончиками пальцев, которые вдруг похолодели. Воздух в библиотеке сгустился, стал плотным, заряженным, как перед грозой.
— Панина.
Его голос прозвучал низко, и у меня по коже побежали мурашки. Я подняла глаза.
Он стоял в дверях — высокий, широкоплечий, в тёмно-сером свитере крупной вязки, который обтягивал его плечи до неприличия. Волосы слегка влажные после тренировки, на скуле — свежая царапина, видимо, результат жёсткого подката. Глаза карие, с тяжёлым прищуром смотрели прямо на меня. Губы чуть изогнуты в привычной наглой усмешке, но сегодня в ней было что-то другое. Не вызов. Скорее предвкушение.
— Ты не опоздал, — сказала я. — Удивительно.
— Я работаю над собой, — он прошёл к столу и сел напротив — слишком близко, как всегда. Его колено почти касалось моего. Я чуть отодвинула ногу. Он заметил. Ухмыльнулся. — Боишься меня?
— Опасаюсь, — поправила я. — Это разные вещи.
— Да ну? И в чём разница?
— Боятся тех, кто сильнее. Опасаются тех, кто непредсказуем.
— Я предсказуем, — он откинулся на спинку стула, заложил руки за голову. Мышцы на предплечьях перекатились под закатанными рукавами. Я заставила себя не смотреть. — Я всегда делаю то, что хочу.
— Вот именно. Поэтому я и опасаюсь.
Он засмеялся, и этот смех прокатился по моему позвоночнику, как горячая волна.
— Ладно, Панина. Давай работать. Что у нас сегодня?
Я развернула к нему ноутбук.
— Стратегия диверсифицированного портфеля в условиях высокой волатильности. Мы должны представить её совету попечителей через два месяца.
Он присвистнул.
— Ого. Серьёзно?
— Абсолютно. Профессор Апраксин сказал, что это будет наш главный экзамен. Либо мы предлагаем работающую стратегию, либо проваливаем курс.
— И почему я? — Он поднял бровь. — Я футболист, Панина, а не трейдер с Уолл-стрит.
— Потому что ты — Строганов, — я пожала плечами. — Твоя семья владеет одной из крупнейших промышленных корпораций страны. Ты вырос в мире финансов. Не рассказывай мне, что ты ничего не понимаешь в инвестициях.
Он помолчал. Потом кивнул — медленно, с уважением.
— Ладно. Не буду. Кое-что понимаю. Но ты всё равно будешь главной.
— Разумеется, — сказала я.
Мы работали. Я открыла сводную таблицу — результат трёх бессонных ночей. Исторические данные за десять лет. Сравнительный анализ семи классов активов: акции, облигации, сырьевые товары, валютные пары, недвижимость через REIT, золото и даже криптовалюты, которые я добавила с пометкой «высокорисковый компонент». Я рассчитала коэффициенты Шарпа, проанализировала максимальные просадки, построила корреляционную матрицу.
Данила смотрел на экран, и я видела, как его глаза бегают по цифрам. Умные глаза. Цепкие. Он не был финансистом, но он был стратегом. При всей его бесячести, с партнером по проекту мне повезло.
— Слишком консервативно, — сказал он вдруг.
— Что?
— Вот здесь, — он ткнул пальцем в строку «облигации федерального займа». — Ты закладываешь сорок процентов в защитные активы. Это много. Мы теряем потенциальную доходность.
— Это буфер, — возразила я. — При высокой волатильности мы обязаны иметь подушку безопасности.
— При высокой волатильности мы обязаны иметь яйца, — он откинулся на спинку. — Рынок падает — мы покупаем. Рынок растёт — мы продаём. Простая стратегия. Зачем нам сорок процентов в облигациях, если они даже инфляцию не покрывают?
— Это называется риск-менеджмент, Строганов.
— Это называется трусость, Панина. Ты боишься рисковать, потому что привыкла всё контролировать.
Я открыла рот, чтобы возразить — и закрыла. Потому что он был прав. Я действительно боялась. Каждый мой расчёт был построен на минимизации риска. Каждая цифра в этой таблице кричала: «Не потеряй». Я, Анна Панина, наследница угасшего рода, дочь родителей, которые потеряли всё в одно мгновение, панически боялась рисковать.
— Ладно, — сказала я медленно. — Что ты предлагаешь?
Он подвинулся ближе. Взял у меня мышку — наши пальцы соприкоснулись, и по коже пробежал ток. Он перекроил таблицу за пять минут: сократил облигации до пятнадцати процентов, добавил развивающиеся рынки, увеличил долю акций роста, включил сектор зелёной энергетики и, к моему ужасу, выделил десять процентов на венчурные инвестиции.
— Ты сумасшедший, — выдохнула я, глядя на новый портфель.
— Я гений, — поправил он. — Посмотри на потенциальную доходность. В два раза выше твоей. А риск...
— Риск запредельный!
— Риск — это просто цифра. — Он повернулся ко мне. — Ты же сама говорила: у тебя есть данные за десять лет. Протестируй. Прогони мою стратегию через свою модель.
Я прогнала. Пальцы летали по клавиатуре, вбивая параметры в симулятор Монте-Карло. Программа зажужжала, обрабатывая тысячи сценариев. Через минуту на экране появился результат.
Его стратегия показывала доходность на сорок процентов выше моей. При этом максимальная просадка была всего на три процентных пункта больше. Я уставилась на цифры, не веря глазам.
— Этого не может быть, — прошептала я.
Он ухмыльнулся.
— Я же говорил: я гений.
— Ты просто удачливый
— Не-ет, — он стал серьёзным. — Я не удачливый. Я просто знаю, когда надо рисковать, а когда нет. На поле — то же самое. Ты видишь момент, и ты бьёшь. Если будешь ждать идеального расклада, никогда не забьёшь гол.
Я смотрела на него. На его лицо, освещённое экраном ноутбука. На его глаза, горящие азартом. На его губы, которые говорили о риске так, будто это было самое естественное в мире. И вдруг поняла: он не просто парень с мускулами. Он — стратег. Настоящий. И он только что обыграл меня на моём же поле.
— Ты невероятная, — сказал он вдруг.
Я моргнула.
— Что?
— Невероятная, — он повторил это слово медленно, смакуя, как хорошее вино. — Ты построила эту модель за три дня. Ты предусмотрела всё: инфляцию, девальвацию, санкционные риски, даже криптозиму. Ты бесишь меня своей осторожностью, но ты невероятная.
Я не знала, что ответить. Комплименты от Вики я привыкла игнорировать — они были фальшивыми. Комплименты от преподавателей — воспринимать как должное. Но это это было что-то другое. Искреннее. Неожиданное. И очень, очень опасное.
— Спасибо, — выдавила я. — Твоя стратегия тоже впечатляет.
— Ого, — он прижал руку к сердцу. — Панина меня похвалила. Запишите дату. Вызовите прессу.
Я закатила глаза.
— Не привыкай.
— Уже привык.
Мы работали ещё час. Спорили о доле криптовалют — он хотел пятнадцать процентов, я снизила до пяти. Торговались о выборе биржевых фондов — он предлагал агрессивный ETF на технологический сектор, я настаивала на сбалансированном. В итоге сошлись на компромиссе: смешанный портфель с умеренным уклоном в рост, защищённый опционами на случай чёрных лебедей.
Я сохранила финальную версию. Откинулась на спинку стула. За окном уже совсем стемнело. Библиотека опустела — последние студенты ушли полчаса назад. Мы остались одни.
— Хорошая работа, — сказала я.
— Хорошая, — согласился он.
И тут всё изменилось.
Он наклонился ко мне. Медленно. Неотвратимо. Его лицо оказалось слишком близко — я видела каждую ресницу, каждую крапинку в карих глазах, тонкую чёрточку шрама над левой бровью.
— Панина, — сказал он тихо. Его голос вибрировал где-то глубоко в груди.
— Что? — прошептала я.
Он не ответил. Просто взял меня за подбородок — не грубо, но настойчиво. Притянул к себе. И поцеловал.
Это не было похоже на тот первый поцелуй в коридоре — жёсткий, агрессивный, захватнический. Этот был медленным. Изучающим. Его губы коснулись моих мягко, нежно, и я замерла. Пальцы дрогнули на клавиатуре. Сердце пропустило удар. А потом забилось часто-часто и оглушительно громко.
Я должна была оттолкнуть его. Должна была залепить пощёчину. Должна была сказать «нет». Но вместо этого я закрыла глаза. И позволила ему.
Его вторая рука легла на мой затылок. Притянула ближе. Поцелуй стал глубже, требовательнее. Я чувствовала вкус мяты и кофе — он всегда пил кофе перед встречами. Чувствовала его запах — кедр, кожа, спортзал. Чувствовала тепло его ладони сквозь ткань блузки. И в этот момент весь мой риск-менеджмент, все мои защитные буферы, все мои хеджи и стоп-лоссы полетели к чертям.
Он закусил мою нижнюю губу, чуть потянул, и я издала звук, средний между вздохом и стоном. Позорный. Предательский. Совершенно не контролируемый.
Он оторвался на секунду, заглянул в мои глаза. Его дыхание было тяжёлым, сбитым. Губы блестели.
— Не шуми, — прошептал он. — Мы в библиотеке.
И снова поцеловал.
А потом его рука скользнула вниз. По бедру. По краю юбки. Пальцы коснулись голой кожи — горячие, требовательные. Забрались под подол. Задержались на внутренней стороне бедра — там, где кожа самая тонкая, самая чувствительная. Я задрожала. Всё тело превратилось в один натянутый нерв. Я чувствовала каждый миллиметр его прикосновения — и это было слишком. Слишком хорошо. Слишком страшно. Слишком.
— Строганов!
Я ударила его. Ладонью. По щеке. Хлёстко, звонко, так, что звук разнёсся по пустому залу и отразился от сводчатого потолка, вспугнув призраков, ко орые должны были тут обитать.
Он замер. Медленно отстранился. Поднёс руку к щеке. Потёр. Посмотрел на меня — и в его глазах было что-то, чего я не ожидала. Не злость. Не обида. Удивление.
— Неплохо, — сказал он. — Очень неплохо.
Я вскочила. Дрожащими руками одёрнула юбку, поправила блузку. Щёки горели. Сердце колотилось где-то в горле. Внутри была буря: ярость, стыд, страх и что-то ещё. Что-то, чему я отказывалась давать имя.
— Ты... — начала я, но слова застряли в горле.
— Я, — согласился он. Встал. Сделал шаг ко мне.
— Не подходи!
— Не подхожу, — О
Он поднял руки в примирительном жесте. — Всё, видишь? Стою.
Я глубоко вдохнула. Выдохнула. Потом ещё раз. Он стоял и смотрел на меня, и в его глазах больше не было наглости. Только интерес. И что-то ещё — что-то тёплое, почти нежное. И от этого мне стало ещё страшнее.
— Я не игрушка, Строганов.
— Я знаю.
— Тогда какого чёрта ты себе позволяешь?
— Потому что ты позволяешь.
Я замерла. Он ударил в точку. В самую уязвимую. Я позволила. Я не оттолкнула его сразу. Я ответила на поцелуй. Я издала этот дурацкий стон. Я — Анна Панина, которая клялась, что никогда, никогда не поддамся ему... позволила.
— Это ничего не значит, — сказала я, хватая сумку. — Ничего.
— Врёшь.
— Пошёл ты!
Я развернулась и пошла к выходу. Он не пошёл за мной. И это было хуже всего. Потому что если бы он пошёл, я бы смогла злиться. А так я просто сбежала.
Дома я заперлась в ванной и долго стояла, прижавшись лбом к холодному кафелю.
Губы горели. Кожа на бедре — там, где он касался меня, всё ещё чувствовала фантомно его пальцы. Я смотрела на себя в зеркало и не узнавала. Раскрасневшаяся. Взлохмаченная. С блестящими, как после лихорадки, глазами.
— Что ты делаешь, Аня? — прошептала я своему отражению. — Что ты, чёрт возьми, делаешь?!
Отражение молчало. Оно знало не больше моего.
Я включила холодную воду, умылась. Потом ещё раз. Потом выключила воду и просто стояла, чувствуя, как капли стекают по шее.
Он мне нравился.
Это было ужасное, пугающее, невероятное признание.
Он мне нравился. Его голос. Его наглость. Его редкие, неожиданные моменты искренности. Его шрам над бровью. Его татуировка. Его дурацкая манера класть ноги на стол и пить кофе без сахара. Его «ты невероятная». Его «лёд тронулся». Его умение перекроить инвестиционный портфель за пять минут и сделать его лучше моего.
Всё.
И от этого я ненавидела его ещё больше.
Потому что он был прав. Лёд тронулся.
И что теперь делать с этим, я не знала.
Глава 6. Младшие
Варвара
Если бы мне сказали, что я буду сидеть в кофейне с парнем, который в прошлом году взломал базу данных деканата, я бы ответила: «Окей, бумер, расскажи ещё что-нибудь фантастическое».
Но вот я сижу. И ем круассан. И он смотрит на меня поверх своих дурацких очков, и говорит что-то про нейросети, а я делаю вид, что понимаю, хотя на самом деле просто смотрю, как у него двигаются губы.
Кринж, да? Я знаю. Полный кринж.
Но я ничего не могу с собой поделать.
Всё началось на той вечеринке. Ну, на той самой, где Вика облила Антку шампанским, а Данила Строганов накинул на неё свою толстовку и увёл на балкон, как в каком-то дурацком ромкоме. Я тогда стояла в углу, сжимая в руке бокал с соком (я не пью, мне нельзя, я и так слишком эмоциональная, а с алкоголем меня вообще уносит в параллельную вселенную), и чувствовала себя немного потерянной. Аня ушла. Вокруг танцевали, смеялись, кто-то целовался прямо на танцполе. А я стояла и думала: «Ну вот, опять. Все веселятся, а я как белый медведь в Африке».
И тут он подошёл.
— Привет, — сказал он. — Ты сестра Паниной, да? Я Костя.
Я знала, кто он. Конечно знала. Константин Зубов. Тот самый. Программист, хакер, друг Строганова. О нём ходили легенды: говорили, он может взломать что угодно, хоть банк, хоть спутник, хоть кофемашину в столовой (и, кажется, он правда взломал кофемашину, потому что она теперь варит капучино с двойной порцией пенки всем, кто знает секретный код). Он был высокий, худой, с вечно взлохмаченными тёмными волосами, которые торчали во все стороны, будто он только что сунул палец в розетку. Очки в тонкой серебристой оправе всё время сползали на нос, и он поправлял их машинально, каждые тридцать секунд — тык, тык, — и этот жест был таким милым, что у меня внутри всё переворачивалось.
— Я Варя, — сказала я, чувствуя, как щёки предательски розовеют.
— Меня попросили присмотреть за тобой, — Он поправил очки. — Сказали, что ты — ценный груз. Я ответил, что у меня многозадачность на аппаратном уровне. Твоя сестра не засмеялась.
— А мне смешно, — сказала я. — Про многозадачность.
— Правда? — Он просиял. — Обычно над моими шутками смеются только после того, как я объясняю, что это была шутка.
И мы разговорились.
Он рассказал, что пишет нейросеть для анализа биржевых котировок. Я, конечно, ничего не поняла: биржи, котировки, какие-то «длинные позиции», которые звучали как что-то из йоги, но я спросила: «А она может рисовать?» Потому что я обожаю рисовать. То есть это вообще моя жизнь. Я учусь на искусствоведении и могу три часа рассказывать про разницу между импрессионизмом и постимпрессионизмом. И когда я это делаю, люди обычно зевают. А Костя — нет. Он завис на секунду, а потом сказал: «Вообще-то может. Хочешь покажу?»
И мы просидели час в углу клуба, пока он на телефоне запускал нейросеть, и она генерировала картины. Ван Гог. Моне. Серов. Она даже Куинджи попыталась сделать, и получилось так красиво, что я чуть не заплакала. Ну, правда. Там был такой лунный свет над рекой — точь-в-точь «Ночь на Днепре», только в цифре. Я пищала от восторга, как ребёнок, которому подарили щенка.
А потом он сказал:
— У тебя глаза светятся, когда ты смотришь на искусство. Это круто.
И ВСЁ.
В этот момент я поняла, что пропала.
Совсем. С концами. Рип. GG.
Аня говорит, что я слишком эмоциональная. Что я всё принимаю близко к сердцу. Что я влюбляюсь в людей за пять минут, а потом страдаю. И она права. Вообще-то она всегда права, моя старшая. Но что мне делать, если у него глаза карие? Не просто карие — а тёплые, как чай с корицей, и когда он смотрит на меня поверх очков, у меня внутри всё тает, как мороженое на солнце.
Мы переписывались три дня.
Три! Дня!
Ну, то есть это не то чтобы прям вот переписка уровня «доброе утро, как спалось, скучаю». Нет. Мы просто обменивались мемами. Но какими мемами! Он прислал мне мем про Моне и Мане. Понимаете?! Это не какой-то там базовый мем про котиков, который скидывают всем подряд. Это был специальный, узкоспециализированный мем. И он его нашёл. И прислал. МНЕ.
Я показала Ане. Она посмотрела на меня, как на душевнобольную. А я лежала на кровати, болтала ногами в воздухе и улыбалась в потолок, как дурочка. Костя Зубов прислал мне мем. Самый горячий парень в мире (ладно, может, не самый горячий внешне, но точно самый горячий по интеллекту) тратил своё время на то, чтобы найти мем про французских импрессионистов. Для меня. Для Вари Паниной, которая вечно ходит с этюдником и путает право и лево.
А потом он пригласил меня в кофейню.
— Я буду в «Зерне» около художественного корпуса, — написал он. — Там, говорят, новые круассаны с малиной. Не хочешь прийти? Можешь сестру взять, если хочешь.
— Ань, он позвал меня в кофейню! — закричала я на всю квартиру. — И сказал взять тебя! Это свидание?!
— Не свидание, — ответила Аня из своей комнаты. — Раз зовёт с сестрой — не свидание.
— А если он просто стесняется?!
— Варь, успокойся, прекрати визжать
Но я не могла успокоиться. Я перемерила три платья, две юбки и один сарафан, который в итоге забраковала, потому что он слишком летний. Потом надела джинсы и свитер. Потом сняла свитер и надела водолазку. Потом сняла водолазку и надела свитер обратно. Аня смотрела на это с выражением глубокого философского смирения, потягивая чай. В итоге я остановилась на чём-то среднем между «я просто мимо проходила» и «я потратила на это два часа», что, в общем-то, и было правдой.
— Ты идёшь? — спросила я Аню.
— Иду. Мне надо убедиться, что Зубов не маньяк.
— Он не маньяк!
— Все так говорят. А потом — бац, и ты в подвале.
— Ань!
— Шучу, — она улыбнулась. — Пойдём, спасу тебя от потенциального маньяка.
«Зерно» было крошечной кофейней, спрятавшейся во дворе художественного корпуса. Про неё мало кто знал — только свои. Кирпичные стены, расписанные какими-то абстракциями, низкий потолок с балками, лампочки Эдисона на длинных шнурах. Пахло свежемолотым кофе, ванилью и чуть-чуть скипидаром — потому что рядом были мастерские. На подоконниках стояли горшки с фиалками. В углу кто-то забыл мольберт с незаконченным портретом. Идеальное место. Вообще идеальное.
Костя уже сидел за столиком у окна. Увидел нас, помахал рукой — и чуть не опрокинул свой стакан с чаем.
Поймал. Выдохнул. Поправил очки.
— Привет! — Он встал, едва не задев головой свисающую лампочку. — Я тут взял круассаны. С малиной. И с шоколадом. Я не знал, какие вы любите, так что взял все.
— Все? — Аня подняла бровь.
— Ну почти, — он указал на тарелку, на которой возвышалась гора круассанов. Штук шесть, не меньше. — Я не умею выбирать. Это моя суперспособность: покупать слишком много еды.
— Отличная суперспособность, — сказала я и села напротив. — Я тоже так умею.
— Правда? — Он просиял. — Обычно люди говорят, что это расточительство.
— Люди просто завидуют.
Он засмеялся. И Аня засмеялась тоже. Она сидела рядом со мной, пила капучино и делала вид, что читает что-то в телефоне, но я знала: она сканирует обстановку. Оценивает. Анализирует. У неё это врождённое — быть старшей сестрой. Я не возражала. Пусть анализирует. Главное, чтобы не мешала.
— Ты говорил про нейросеть, — сказала я, разламывая круассан. Маслянистые крошки посыпались на тарелку. — Которая рисует. Она уже умеет что-то новое?
Глаза Кости загорелись. Я заметила, что когда он говорит о своей работе, он становится совсем другим — не дёрганым, не неловким, а уверенным и быстрым. Как будто кто-то включил в нём скрытый режим «гений».
— Она теперь умеет генерировать картины по текстовому описанию, — сказал он, пододвигаясь ближе. — Смотри. Вводишь: «Осенний лес в стиле Левитана, сумерки, туман, одинокая берёза». И она выдаёт вот это.
Он развернул ноутбук. На экране была картина — и она была прекрасна. Серьёзно. Я ожидала какую-то цифровую мазню, но это было настоящее. Золотистые кроны, размытые в тумане. Тонкий белый ствол берёзы. Серое небо, в котором угадывался последний отблеск заката. Левитан бы одобрил. Честное слово, одобрил бы.
— Офигеть, — выдохнула я. — Это просто вау. У меня нет слов. Я сейчас заплачу, честно.
— Не надо плакать! — он запаниковал. — Я не хотел! Это просто нейросеть!
— Это не «просто нейросеть», — сказала я, глядя на экран. — Это магия.
Он замолчал. Посмотрел на меня — и в его глазах было что-то такое тёплое и удивлённое, что у меня внутри всё сжалось. Как будто он впервые встретил человека, который понимал. По-настоящему понимал, а не просто кивал из вежливости.
— Ты правда так думаешь? — спросил он тихо.
— Конечно! — Я чуть не подпрыгнула на стуле. — Ты создал инструмент, который может воплотить любую фантазию. Любую картину, которая существует только в голове. Это же это как дать кисть в руки человеку, который не умеет рисовать, но очень хочет. Понимаешь? Это доступ к творчеству для всех. Это демократизация искусства!
Он смотрел на меня, и его улыбка становилась всё шире и шире. Потом он снял очки, протёр их краем футболки (на футболке, кстати, было написано: «Я не ленивый, я в энергосберегающем режиме» — милота), и сказал:
— Знаешь, я показывал эту нейросеть разным людям. Инвесторам. Профессорам. Друзьям. И все говорили: «Круто, Костян, сколько денег можно на этом заработать?» А ты спросила про искусство.
— Потому что это искусство, — сказала я просто. — Деньги — это скучно.
Он посмотрел на меня так, будто я только что решила теорему, над которой бились века. И у меня внутри всё перевернулось. Вот вообще всё. Как будто кто-то взял и перетряхнул мои внутренности, как коробку с пазлами, и теперь они складывались в какую-то новую, неожиданную картину.
Аня кашлянула.
Я совсем забыла, что она здесь.
— Я, пожалуй, пойду, — сказала она, вставая. — У меня ещё проект с этим... ну, ты знаешь с кем.
— Со Строгановым? — невинно спросил Костя.
Аня сверкнула на него глазами. Костя сделал вид, что ужасно занят своим чаем. Я захихикала. Атмосфера была идеальной — тёплой, уютной, немного неловкой и от этого ещё более настоящей.
— Варь, — Аня наклонилась ко мне, — будь на связи. Если что — звони.
— Всё будет хорошо, — пообещала я. — Иди уже. Тебя Строганов ждёт.
— Он меня не ждёт, — отрезала она. Но уши у неё покраснели. Я заметила.
Когда она ушла, Костя выдохнул.
— Твоя сестра — очень наряженная, — сказал он. — В хорошем смысле. Но всё равно напряженная.
— Это у неё защита, — объяснила я. — Она на самом деле добрая. Просто прячет.
— Как дракон?
— Как дракон с ледяным дыханием. Но если заслужить её доверие — она будет с тобой до конца.
Костя кивнул. Потом вдруг сказал:
— А ты не прячешь.
— Что?
— Ты не прячешь, — он посмотрел на меня прямо, без своих обычных нервных движений. — Ты — как открытая книга. В хорошем смысле. Не как «читай меня кто хочет», а как «я не боюсь показывать, кто я». Это круто. Это очень круто.
Я замерла. Круассан застыл на полпути ко рту. У меня внутри взорвался фейерверк. Нет, не фейерверк — целый салют. С разноцветными искрами и финальным залпом.
— Спасибо, — прошептала я.
— Пожалуйста, — он поправил очки. — Хочешь, покажу ещё что-нибудь?
— Конечно!
И мы просидели в кофейне ещё час. Он показывал мне свои проекты, я показывала ему свои эскизы в телефоне. Оказалось, что он неплохо разбирается в живописи — не профессионально, но достаточно, чтобы поддержать разговор. Он знал, кто такой Ротко, и даже имел своё мнение о нём («Я не понимаю, зачем платить миллионы за цветные квадраты, но уважаю тех, кто это делает» — я чуть не зааплодировала). Я рассказала ему про свою мечту — открыть галерею, где будет выставляться молодёжь, студенты, у которых нет денег на раскрутку. И он не засмеялся. Он сказал: «Я могу сделать сайт для такой галереи. Бесплатно. Просто потому что идея крутая».
Когда я вернулась домой, Аня сидела на подоконнике с книгой. Она подняла глаза и спросила:
— Ну как?
— Он классный, — сказала я. — Реально классный. И я ему, кажется, нравлюсь.
— Конечно нравишься, — Аня отложила книгу. — Ты же у нас чудо.
Я засмеялась, подбежала и обняла её. А потом мы пили чай на кухне, и я рассказывала ей всё-всё-всё: про нейросеть, про Левитана, про «напряженную», про круассаны с малиной. И она слушала. И улыбалась. И я знала: она рада за меня.
А ещё я знала: что бы ни случилось дальше, этот день останется со мной навсегда. День, когда я поняла: бывают парни, которые смотрят на тебя не как на «сестру Паниной» или «младшую сестру», а как на Варю. Просто Варю. И это — лучшее чувство в мире.
Глава 7. Матч
Анна
Я не хотела идти.
Честное слово, не хотела. У меня был миллион причин остаться дома. Во-первых, недописанный отчёт по макроэкономике. Во-вторых, незаконченный анализ по проекту — тому самому, совместному, который мы делали со Строгановым и который теперь вносил в мою жизнь не только интеллектуальный вызов, но и полный эмоциональный хаос. В-третьих, у меня было твёрдое намерение избегать его ближайшие десять лет. Или хотя бы до конца семестра. Или хотя бы до вечера.
Но Варя умела уговаривать.
— Ань, ну пожалуйста! — Она стояла в дверях моей комнаты, прижимая к груди шарф, как будто это был не шарф, а спасательный круг. — Это же главный матч сезона! «Грифоны» против «Барсов»! Все будут! Костя сказал, что если я не приду, он обидится. А если я приду одна, я буду стоять как дура и не знать, куда себя деть. А если ты со мной — мы будем стоять как две дуры, и это уже гораздо веселее!
— Впечатляющая логика, — пробормотала я, не отрываясь от ноутбука.
— Я знаю! — Она просияла. — Я вообще мастер аргументации. Ну так что? Идём?
— Варь, у меня отчёт.
— Отчёт подождёт. А матч — нет, — она сделала трагическое лицо. — Представь: ты сидишь тут, считаешь какие-то скучные цифры, а в это время там, на поле, творится история. И ты её пропустишь. А потом через двадцать лет ты будешь рассказывать внукам: «Да, я могла быть на том легендарном матче, но решила посчитать инфляцию». И внуки посмотрят на тебя и скажут: «Бабуля, ты что, совсем ку-ку?»
Я фыркнула.
— У меня не будет внуков. У меня будет карьера.
— У тебя будет карьера, внуки и чувство вины за пропущенный матч, — отрезала Варя. — Ну поехали!
Я закрыла ноутбук. Спорить с Варей было бесполезно — её энтузиазм был как цунами: сначала ты думаешь, что это просто волна, а потом тебя смывает в океан, и ты уже плывёшь, сам не зная куда.
— Ладно, — сдалась я. — Но только на полчаса.
— На весь матч!
— На тайм.
— На полтора тайма!
— Варвара, это не торги.
— Всё в этой жизни — торги, — заявила она тоном заправского философа и потащила меня к шкафу выбирать одежду.
Я надела джинсы и тёплый свитер — сентябрь в Москве был обманчивым: днём ещё грело солнце, но к вечеру ветер пробирал до костей. Волосы собрала в высокий хвост. От макияжа отказалась — только тушь и бальзам для губ. Никаких усилий. Никаких попыток выглядеть красивой для него. Я вообще не думала о нём. Совершенно. Абсолютно. Ни капли.
— Ты пятый раз смотришь в зеркало, — заметила Варя.
— Проверяю, не кривой ли хвост.
— Хвост идеален. Ты просто хочешь выглядеть хорошо. Для него.
— Для кого — «для него»?
— Для того, о ком ты не думаешь, — она подмигнула и выскользнула за дверь, прежде чем я успела запустить в неё подушкой.
Стадион гудел.
Я слышала этот гул ещё на подходе: низкий, вибрирующий, как улей, разбуженный весной. Он доносился со всех сторон: из-за деревьев, из-за корпусов, из-за парковки, забитой машинами. Студенты текли к арене сплошным потоком — в шарфах с эмблемой «Грифонов», с флагами, с барабанами, с разрисованными щеками. Кто-то запевал кричалку, и её подхватывали, и она катилась над толпой, как волна. Воздух пах попкорном, хот-догами и тем особенным электрическим предвкушением, которое бывает только перед большими играми.
Я никогда не была футбольной болельщицей. В нашей семье спорт смотрели по телевизору, и то неохотно — папа предпочитал хоккей, мама вообще не интересовалась. Но сейчас, стоя на краю этого людского моря, я вдруг почувствовала что-то странное. Волнение. Азарт. Как будто я тоже была частью этого — огромного, живого, дышащего организма, который назывался «Грифоны». Сегодня мы не выступали, в прошлый раз команды жестко нарушили правила, и нас отстранили на две игры.
— Вау, — выдохнула Варя, хватая меня за руку. — Ты только посмотри! Тут весь универ! И даже не из универа! Вон, видишь, девушка с флагом? Она точно не наша. И вон те парни в синем — по-моему, из МГУ. Это же вообще легендарно!
— Легендарно, — согласилась я, оглядывая трибуны.
Они были забиты до отказа. Верхние ряды терялись в тенях, но и там виднелись люди — стояли, сидели на ступеньках, висели на перилах. На центральной трибуне расположились преподаватели — я заметила профессора Апраксина, который что-то обсуждал с тренером. Чуть поодаль, в VIP-ложе, сидела пожилая дама с идеальной осанкой и серебряной тростью. Мария Алексеевна Строганова. Я узнала её по фотографиям в журналах. Она смотрела на поле с выражением королевы, инспектирующей войска. Даже отсюда, с другого конца стадиона, от неё веяло властью.
Мы с Варей нашли свободные места где-то в середине восточной трибуны.
— Сейчас начнётся! — Варя подпрыгивала на месте. — Ой, смотри, Костя!
Она замахала рукой куда-то в сторону скамейки запасных. Я проследила за её взглядом и увидела его Костю Зубова, который сидел с ноутбуком на коленях (даже здесь, даже сейчас он умудрялся что-то печатать). Рядом с ним сидел Данила.
Моё сердце пропустило удар.
Он был в форме. Чёрно-золотая футболка «Грифонов» обтягивала его плечи и грудь так, что я на секунду забыла, как дышать. На лице сосредоточенное, хищное выражение, какое бывает у ястребов перед броском. Он что-то говорил Косте, жестикулировал, потом хлопнул его по плечу и встал. Потянулся, разминая мышцы. И вдруг — я не знаю, как он это сделал, может, почувствовал мой взгляд, он повернул голову и посмотрел прямо на меня.
Через всё поле. Через толпу. Через шум и крики.
Наши глаза встретились. И время замерло.
Он не улыбнулся. Не подмигнул. Не сделал ни одного из своих обычных наглых жестов. Просто смотрел долго, пристально, будто проверял, здесь ли я. Будто моё присутствие имело значение. А потом он коротко кивнул. Едва заметно. И отвернулся.
— Ты это видела? — прошептала Варя. — Он тебе кивнул! Прямо тебе! Через весь стадион!
— Может, он кому-то другому.
— Ань, тут никого, кроме нас! И мы сидим на восточной трибуне, а он смотрел именно сюда! Это вообще... это такой момент! Как в кино! Я сейчас растаю!
— Не растай раньше времени, — сказала я сухо, но внутри у меня всё горело.
Он кивнул мне. Мне. Через весь стадион. Перед матчем. Когда должен был думать только об игре. И я не знала, злиться мне, радоваться или паниковать.
Наверное, всё сразу.
Матч начался.
Свисток — и поле взорвалось движением. Игроки заметались по зелёному прямоугольнику, как частицы в коллайдере. Мяч летал от ворот к воротам, трибуны ревели, барабаны били, кричалки взлетали и гасли, сменяясь новыми. Я никогда не видела такой энергии. Такой мощи. Такой скорости.
Данила был везде.
Я не могла оторвать от него глаз. Он двигался по полю с грацией хищника — быстрый, точный, смертоносный. Каждый его пас находил адресата. Каждый удар заставлял вратаря «Барсов» бросаться в угол, как пантера. Он не бегал — он летал. Он не играл — он дирижировал игрой. И команда слушалась его. Чувствовала его. Дышала в унисон с ним.
На пятнадцатой минуте он забил гол.
Мяч влетел в верхний угол ворот — такой чистый, такой идеальный удар, что трибуны взорвались. Люди вскочили, заорали, замахали флагами. Варя визжала мне в ухо и трясла за плечо. А я сидела, вцепившись в сиденье, и смотрела, как он разворачивается к трибунам. Как его лицо озаряется улыбкой — не наглой, не снисходительной, а чистой, мальчишеской, счастливой. Как команда налетает на него, обнимает, хлопает по спине. Как он вырывается из кучи тел и смотрит — снова смотрит — на восточную трибуну.
На меня.
И в этот момент я поняла, что пропала.
После матча я хотела уйти. Правда хотела. Поздравить Варю, которая уже убежала к Косте, и тихо исчезнуть, пока он меня не заметил. Но не успела.
В вестибюле спортивного комплекса было не протолкнуться. Болельщики, игроки, чирлидерши, репортёры студенческой газеты — все смешались в одну гудящую массу. Я пробиралась к выходу, когда услышала за спиной:
— Панина!
Я обернулась. Он стоял в нескольких шагах. Всё ещё в форме. Мокрый от пота, взлохмаченный, с горящими после игры глазами. Грудь тяжело вздымалась. Он был похож на бога войны, уставшего, но победившего.
— Ты пришла, — сказал он, подходя ближе. Это был не вопрос.
— Варя заставила.
— Врёшь.
— Не вру.
— Врёшь, — повторил он, и его губы дрогнули в усмешке. — Ты хотела посмотреть на меня.
— Ты невыносим.
— Я знаю, — Он сделал ещё шаг, сокращая расстояние между нами до какого-то совершенно неприличного минимума. Я чувствовала запах травы и пота, видела бисеринки влаги на его коже, видела, как бьётся жилка на его шее. — Но ты всё равно пришла.
Я молчала. Воздух между нами был плотным, горячим, как перед грозой.
— Мне пора, — сказала я, отступая. — Поздравляю с победой.
— Подожди. — Он поймал меня за локоть. Не грубо — мягко, но настойчиво. — Вечеринка. Сегодня. В клубе. Ты придёшь?
— У меня дела.
— Какие дела?
— Важные.
— Панина, — он наклонился ближе, и его голос упал до шёпота. — Приходи. Я хочу, чтобы ты была там.
Я смотрела на него: на его глаза, карие, с золотистыми искрами, на его шрам над бровью, на его губы, которые помнили вкус моих. И что-то внутри меня дрогнуло. Сдвинулось. Треснуло.
— Посмотрим, — сказала я.
Он улыбнулся. Тепло. Почти нежно. И отпустил мой локоть.
— Я буду ждать.
И ушёл, оставив меня стоять посреди шумного вестибюля, с колотящимся сердцем и полной головой мыслей, которые мне совершенно не нравились.
Глава 8. Вечеринка
Анна
Дом Морозовых был огромным.
Нет, не так. Дом Морозовых был чудовищно, неприлично, вызывающе огромным. Трёхэтажный особняк в стиле неоклассицизма с колоннами, балюстрадами и огромными панорамными окнами, из которых лился тёплый золотистый свет. Он стоял на вершине холма, окружённый старым парком, и напоминал не то музей, не то дворец, не то декорацию к фильму про аристократов, которые тратят миллионы на антиквариат и страдают от экзистенциальной тоски. Подъездная аллея была забита машинами: дорогими, блестящими, с тонированными стёклами. Где-то гремела музыка. Где-то смеялись. Где-то звенели бокалы.
— Вау, — выдохнула Варя, хватая меня за руку. — Мы точно туда идём? Это не съёмки «Великого Гэтсби»?
— Это съёмки «Великого Гэтсби», только бюджет побольше, — пробормотала я, поправляя лямку платья.
О платье стоило сказать отдельно. Варя выбрала его для меня — и это был не мой обычный стиль. Совсем. Категорически. Я предпочитала строгие линии, закрытые плечи, никаких вырезов, никакого лишнего внимания. А это было тёмно-синее, шёлковое, с открытой спиной и разрезом до середины бедра. Оно облегало фигуру, как вторая кожа, подчёркивая всё, что я обычно прятала: талию, бёдра, длинные ноги. Когда я вышла из комнаты в этом платье, Варя ахнула и сказала: «Ань, ты выглядишь как богиня. Если Строганов не упадёт в обморок, я в него больше не верю». Я ответила, что мне всё равно, упадёт он или нет, но Варя только закатила глаза и протянула мне босоножки на каблуках.
Сама она надела жёлтое жизнерадостное, лёгкое, с пышной юбкой до колен, и выглядела как солнечный зайчик. Мы были как инь и ян. Лёд и пламя. Серьёзность и радость.
— Пошли! — Она потянула меня к дверям. — Костя сказал, что будет ждать внутри. И вообще, там уже все собрались. Будет круто!
Я не была уверена насчёт «круто». Но спорить не стала.
Внутри особняк оказался ещё более роскошным, чем снаружи. Мраморные полы, сверкающие, как зеркало. Высоченные потолки с лепниной и хрустальными люстрами, которые переливались тысячей огней. Широкая лестница вела на второй этаж, устланная красной ковровой дорожкой. В гостиной слева гремела музыка — диджейская установка стояла прямо у камина, и басы долбили так, что вибрировали стёкла. Повсюду были люди: студенты, футболисты, чирлидерши, какие-то незнакомые девушки в откровенных нарядах и парни с бокалами в руках. Пахло алкоголем, духами и чем-то сладким — не то вейпом, не то кальяном. Атмосфера была пьянящей, густой, как сироп.
— Варя! Аня!
Костя возник перед нами буквально из ниоткуда. Сегодня он был без ноутбука — что само по себе было событием, — и в рубашке. В рубашке! С воротником! Он даже волосы попытался пригладить, хотя они всё равно торчали в разные стороны, как у взъерошенного воробья.
— Выглядите офигенно, — сказал он, поправляя очки. — Обе. Но ты, Варь, особенно. То есть Аня тоже, но Варя — вау. В смысле, Аня — вау, но Варя — ВАУ. Я запутался.
— Ты прелесть, — засмеялась Варя и чмокнула его в щёку. Он покраснел так, что даже кончики ушей стали пунцовыми.
Я оставила их ворковать и прошла в гостиную. Здесь было более шумно Футболисты праздновали победу: кто-то пел во всё горло, стоя на диване, кто-то танцевал, размахивая бутылкой шампанского, кто-то играл в бирпонг на антикварном столике, который, судя по выражению лица дворецкого, стоил больше, чем вся моя квартира. В углу команда скандировала кричалку, и каждый куплет заканчивался дружным рёвом.
Я взяла у проходящего официанта бокал с шампанским просто чтобы занять руки. Пить не собиралась. Вообще. Я редко пила. Алкоголь делал меня уязвимой, а я ненавидела быть уязвимой. Но бокал в руке давал ощущение контроля: я выглядела как человек, который веселится, а не как человек, который судорожно ищет глазами одного конкретного футболиста.
Которого я, кстати, не искала.
Совсем.
Просто обводила зал взглядом. На всякий случай.
И тут я его увидела.
Данила стоял у бара в дальнем конце гостиной, окружённый своей свитой. Рядом с ним были Лёха-защитник, Ванька-полузащитник и ещё пара игроков, чьих имён я не знала. Он был в тёмно-серой рубашке с закатанными рукавами, открывавшей татуировку грифона, и в джинсах. Волосы чуть взлохмачены. Улыбка наглая и расслабленная. В одной руке он держал бокал с виски, другой жестикулировал, рассказывая какую-то историю, и парни вокруг ржали. Он был центром внимания. Центром этой вселенной. Королём. Солнцем, вокруг которого вращались все планеты.
А рядом с ним стояла Вика.
Она была в красном — конечно, в красном, какой ещё цвет выбрала бы Виктория Юсупова? Платье, которое больше открывало, чем скрывало. Глубокое декольте, разрез до бедра, спина голая почти до поясницы. Волосы распущены, на губах алая помада. Она стояла так близко к Даниле, что её бедро касалось его. Смеялась над его шутками. Заправляла прядь за ухо. Клала ладонь на его плечо.
А он не отстранялся.
Он улыбался ей. Наклонялся к её уху, что-то шептал, и она заливалась смехом. Его рука на мгновение легла на её талию. Потом убралась. Потом снова вернулась.
Я смотрела на это, чувствуя, как внутри что-то сжимается. Медленно. Больно. Как будто кто-то взял мои внутренности и затянул их в тугой узел.
А потом она его поцеловала.
Прямо там. У бара. При всех. Она встала на цыпочки, обвила руками его шею и впилась в его губы, как хищница, дорвавшаяся до добычи.
И он...
Он закрыл глаза.
Он не отстранился. Не оттолкнул её. Не сказал: «Вика, отстань». Он стоял и принимал этот поцелуй. Его руки скользнули на её талию. Притянули ближе.
Я почувствовала, как внутри всё оборвалось.
Вот, значит, как. Вот, значит, что такое его: «Ты мне интересна». Вот, значит, цена его словам. Пока я там, в библиотеке, таяла от его поцелуев и боролась с собственными чувствами, он здесь, на виду у всех, целовал другую. Он играл с нами обеими. Дёргал за ниточки. Развлекался.
Вот же козлина!
Настоящий. Самый натуральный. Козлина с большой буквы «К»!
Я развернулась и пошла прочь. Подальше от бара. Подальше от него. Подальше от этой картины, которая почему-то причиняла почти физическую боль. В груди горело. В глазах щипало. О, нет! Только не это, я не буду плакать. Я не имею права плакать из-за парня, который мне никто. Вообще никто. Просто партнёр по проекту. Просто наглый футболист с красивыми глазами. Просто человек, которому я не должна была верить с самого начала. Выпила шампанское залпом, отставила бокал на ближайшую тумбу.
— О, Панина!
Кто-то сунул мне в руку новый бокал. Я даже не посмотрела, кто. Просто взяла. Просто выпила. Залпом. До дна. Шампанское обожгло горло, провалилось в желудок горячей волной. Я поморщилась, поставила пустой бокал на поднос и пошла дальше.
— Ого, подруга, полегче!
Я обернулась. Костя стоял рядом, держа в руке стакан с соком, и смотрел на меня с лёгкой тревогой. Его очки съехали на нос, брови были подняты.
— Ты чего? — спросил он. — Ты же не пьёшь обычно.
— Сегодня пью, — я взяла ещё один бокал с проходящего мимо подноса. — А что? Нельзя?
— Можно, — он помолчал. — Но, может, не стоит? Ты какая-то взвинченная.
— Я в порядке, — отрезала я и сделала глоток. Потом ещё один. Потом допила до дна.
Костя посмотрел на меня долгим, оценивающим взглядом, потом перевёл взгляд куда-то в сторону бара — туда, где всё ещё стоял Данила с Викой, и, кажется, всё понял. Его лицо стало серьёзным.
— Ань, — начал он, — то, что ты видела...
— Я ничего не видела, — перебила я. — И мне всё равно.
— Это не то, что ты подумала.
— Костя, спасибо за заботу. Правда. Но отвали, лан?
Я оставила его, не дослушав, и пошла вдоль гостиной. Шла и брала бокалы. С каждого подноса. У каждого официанта. Шампанское. Вино. Мартини. Я не разбирала вкуса — просто пила. Залпом. Один за другим. Алкоголь тёк по венам, размывал края реальности, делал мир мягче, теплее, терпимее. Боль в груди притуплялась. Обида отступала. Оставалась только лёгкость — опасная, обманчивая лёгкость, в которой всё казалось неважным.
Третий бокал. Четвёртый. Пятый.
Я перестала считать.
В какой-то момент я оказалась в коридоре, ведущем к лестнице. Музыка здесь звучала глуше, свет был приглушённым. Я прислонилась к стене и закрыла глаза. Голова кружилась. В ушах шумело. Перед глазами плыли какие-то самолётики — маленькие цветные, совершенно неуместные.
Какого чёрта?
Какого чёрта я напиваюсь из-за какого-то парня? Из-за Данилы Строганова, который мне никто? Который целует Вику у всех на глазах? Который, кажется, просто играет со мной, как кошка с мышкой?
Что с моей головой?
Я, Анна Панина, которая всегда всё контролировала. Которая строила карьеру, восстанавливала репутацию семьи, следила за сестрой и никогда, никогда не позволяла эмоциям брать верх. Я стою пьяная в коридоре чужого дома и готова расплакаться из-за парня, который не стоит моего мизинца.
Надо срочно вернуть контроль.
Я оттолкнулась от стены и пошла наверх. Ноги слушались плохо. Каблуки цеплялись за ковровую дорожку. Я хваталась за перила, переставляя себя, как тяжёлую куклу. Надо умыться. Надо прийти в себя. Надо найти пустую комнату и просто посидеть в тишине.
На втором этаже было тише. Длинный коридор, двери по обе стороны. Я толкнула первую. Заперто. Вторую — и тут же захлопнула, потому что на кровати лежала парочка в весьма недвусмысленной позе. Третья дверь — то же самое. Четвёртая — кто-то застонал, и я отшатнулась, бормоча извинения. Щёки горели. Сердце колотилось. Мир плыл и кружился, как карусель.
Мне срочно надо было прилечь. Просто прилечь. На пять минут.
Пятая дверь поддалась. Я ввалилась внутрь и, не успев осмотреться, рухнула на кровать. Матрас оказался мягким, как облако. Потолок качался. Перед глазами всё ещё летали эти дурацкие самолётики. Я закрыла глаза, пытаясь остановить вращение, но стало только хуже — теперь мир кружился в темноте, и желудок подкатывал к горлу.
Что за ужасное состояние?
И тут кровать прогнулась.
Я почувствовала это всем телом — как матрас продавился под чьим-то весом. Тяжёлым. Очень тяжёлым. Открыла глаза — но в темноте ничего не увидела. Только силуэт. Огромный, массивный, нависающий надо мной.
— Уже готовая лежишь, ждёшь меня, да, детка?
Голос был пьяным, заплетающимся. Не его. Совсем не его. Чужой, грубый, с хрипотцой. Я попыталась вскочить, но тело не слушалось. Руки и ноги были ватными, непослушными, как во сне. А он уже навалился сверху, придавливая меня животом к кровати. Огромные лапы шарили по моему платью, сминая шёлк, задирая подол. Я завизжала — и тут же чья-то грязная ладонь зажала мне рот.
— Тише, тише, детка. Чего ты? Сама же хотела. Сама сюда пришла.
Его колено раздвигало мои ноги. Его дыхание было горячим, смрадным, отвратительным. Я билась, извивалась, пыталась скинуть его с себя, но он был огромным — наверное, один из защитников — и совершенно пьяным. Мои крики тонули в грохоте музыки, доносившейся снизу. Попытки вырваться ни к чему не приводили. Он придавил меня так, что стало трудно дышать. Рёбра сжало. Лёгкие горели.
Паника.
Острая, леденящая, животная паника. Такая, от которой отключается мозг и остаётся только инстинкт: бейся, кричи, царапайся, делай что угодно, но вырвись. Я никогда не чувствовала такой беспомощности. Такого ужаса. Первый раз — не так. Не так! Только не так!
Я кусила его ладонь и завизжала громко, истерично, на пределе лёгких. И в тот же момент дверь распахнулась.
Звук удара. Тяжёлого, глухого. Тело, придавливавшее меня, исчезло — его буквально сорвали с меня, как пушинку. Что-то грохнулось об стену. Что-то упало. Ещё удар — и ещё один. Звуки были тяжёлыми, мясными, страшными. Я не видела, что происходит, я лежала ничком, вжимаясь в матрас, и не могла пошевелиться. А потом дверь захлопнулась. И стало тихо.
Только моё дыхание судорожное, рваное, с всхлипами. И чьё-то ещё — тяжёлое, злое, как у зверя после драки.
Я всхлипнула — совсем не произвольно. Слёзы потекли по щекам, размазывая остатки туши. Я перевернулась увидела его.
Он стоял у кровати, тяжело дыша. Костяшки пальцев были разбиты — кровь капала на пол, на ковёр. Глаза горели. Тёмные, бешеные, совершенно дикие глаза. На скуле — свежая ссадина. Рубашка разорвана на плече. Он смотрел на меня, и в этом взгляде было всё: ярость, страх, облегчение, боль.
— Ни на секунду тебя нельзя оставить, — сказал он.
Голос прозвучал хрипло, низко, с какой-то странной интонацией — не насмешливой, не наглой. Усталой. Почти нежной.
Я хотела что-то ответить. Хотела поблагодарить. Хотела обнять его по-дружески, просто за то, что он здесь, что он пришёл, что он спас меня. Но ноги не слушались. Я попыталась встать — и тут же рухнула на пол, подвернув лодыжку.
— А-ай! — вырвалось у меня. — Пол такой твёрдый! Какого чёрта он твёрдый?
Он посмотрел на меня. На мои растопыренные руки. На мои спутанные волосы. На мои босоножки, одна из которых валялась у кровати.
— Да ты пьяная, — сказал он. — Тебя ноги не держат.
И усмехнулся
А в следующую минуту он наклонился, подхватил меня на руки и куда-то понёс.
Я попыталась протестовать — кажется, пробормотала что-то вроде: «Отпусти, я сама», — но он шикнул на меня, как на непослушного котёнка, и я, к своему собственному удивлению, обиженно надула губы и замолчала. От него пахло кедром, виски и теперь кровью. Его руки были твёрдыми, надёжными, и в них было тепло. Так тепло, что я невольно прижалась к его груди.
Яркий свет ударил в глаза.
— А-а! Как ярко!
Я зажмурилась, уткнувшись лицом в его плечо, но он уже внёс меня в ванную. Огромную, мраморную, с золотыми кранами и зеркалом во всю стену. Поставил меня на ноги. Вернее, попытался — я тут же покачнулась и ухватилась за его плечо.
— Стой, — сказала я, чувствуя, как мир снова плывёт.
— Стою, — он придержал меня за талию. — А вот тебе надо протрезветь, Панина.
И включил душ.
Ледяная вода обрушилась на мою макушку, и я заорала.
— Холодно! Холодно! Ты что делаешь?!
Я рванулась вбок, но кольцо его рук сжало меня, не пуская. Ледяные струи хлестали по волосам, по плечам, по спине. Платье мгновенно намокло и прилипло к телу. Я визжала, брыкалась, пыталась вырваться, но он держал крепко, как стальной капкан.
— Тихо, тихо, — говорил он, и его голос звучал удивительно спокойно. — Тебе надо протрезветь. Да что ты вырываешься, прекрати. Это для твоего же блага.
— Для моего блага — это тёплый чай и одеяло! — прокричала я. — А не ледяной душ!
— Чай потом. Сначала душ.
Он снова шикнул, и я снова затихла — просто потому, что у меня не было сил спорить. Я стояла под ледяными струями, дрожа всем телом, и чувствовала, как алкогольный туман медленно, неохотно отступает. Вода была мерзкой холодной, колючей, она затекала за шиворот, в уши, в глаза. Но вместе с холодом приходила ясность. Отрезвление. Реальность.
Я подняла голову и посмотрела на него.
Он тоже стоял под душем. Ледяная вода хлестала и по нему. Рубашка промокла насквозь и облепила плечи, подчёркивая каждую мышцу. Волосы прилипли ко лбу. Капли стекали по лицу, по шраму над бровью, по скуле. И он был невероятно красивым. Вообще невозможно. Так не бывает. Должно быть, это остатки алкоголя в голове так шутят.
Я помотала головой, прогоняя непрошеные мысли, и тут же пожалела: мир снова закружился. Меня качнуло, и я вцепилась в его руки, чтобы не упасть. Он прижал меня к себе ближе, крепче, надёжнее. Его ладони легли на мою спину, удерживая. Я чувствовала жар его тела даже сквозь ледяную воду. Чувствовала биение его сердца — сильное, ровное, успокаивающее.
Мы стояли так долго. Минуту. Две. Целую вечность. Мои зубы начали стучать. Пальцы, вцепившиеся в его рубашку, побелели от холода. Но он не отпускал. И я не хотела, чтобы он отпускал.
— Всё, — сказал он наконец. — Лучше?
Я кивнула, не в силах говорить.
Он выключил душ. Тишина обрушилась на нас, как колпак. Только капли воды звенели, падая с мокрых волос на мраморный пол. Он вышел из душевой, оставляя мокрые следы. Протянул мне полотенце.
— Снимай платье.
Я замерла.
— Н-нет, — выдавила я, чувствуя, как губы дрожат от холода.
— Снимай, иначе простудишься. — Его голос был спокойным, деловым, но в глазах мелькнуло что-то тёплое. — Давай, не упрямься. Я отвернусь.
И он отвернулся. Правда. Встал лицом к стене, скрестив руки на груди.
Я секунду поколебалась. Потом стянула мокрое платье — оно с чавкающим звуком упало на пол. Сняла босоножки. Завернулась в огромное мягкое полотенце, пахнущее кондиционером для белья. Подошла к зеркалу. Из отражения на меня смотрело бледное, заплаканное создание с размазанной тушью и спутанными волосами. Я умылась. Тщательно, долго, смывая остатки косметики и унижения. Стало немного легче.
— Я всё, — сказала я тихо.
Он обернулся. Посмотрел на меня — в полотенце, мокрую, дрожащую.
— Пойдём.
Он подхватил меня на руки снова, без предупреждения, и понёс в спальню. Опустил на матрас. Укрыл одеялом прямо поверх полотенца. Я смотрела на него и не могла отвести взгляд.
Он стянул мокрую рубашку. Бросил на пол. Потом джинсы. Остался в одних боксерах — и я должна была отвернуться. Должна была зажмуриться. Но не могла. Смотрела, как перекатываются мышцы на его спине, когда он наклоняется. Как блестит в свете лампы татуировка грифона на предплечье. Как вода стекает по его плечам, по позвоночнику, по...
Он скрылся в ванной и через несколько минут вернулся уже в полотенце, обёрнутом вокруг талии. И это было ещё хуже. Потому что теперь я видела всё: широкие плечи, рельефный пресс, V-образную линию, уходящую под ткань. Я сглотнула.
— Держи, — сказал он, протягивая мне стаканчик с дымящимся кофе. — Убойная доза. Должно помочь.
Я взяла. Сделала глоток. Горячо. Крепко. Отлично.
— Спасибо, — прошептала я.
— Пожалуйста, — он сел на край кровати, взял свой стаканчик. — Какого чёрта ты вообще это сделала?
— Что именно?
— Напилась. Ты же не пьёшь. А тут — залпом бокал за бокалом, — он помолчал. — Костя сказал, ты чуть ли не с каждого подноса хватала.
Я пожала плечами. Не говорить же ему правду. Не говорить же, что я приревновала. Что увидела его с Викой, увидела, как он закрыл глаза, когда она его поцеловала, и внутри что-то сломалось. Что я, Анна Панина, которая никогда ни к кому и совершенно никого не ревновала, впервые в жизни почувствовала себя ненужной.
— Просто глупость, — сказала я. — Не бери в голову.
Он смотрел на меня долго. Изучающе. Как будто пытался прочитать что-то между строк.
— Панина, — сказал он тихо. — То, что ты видела внизу. С Викой. Это не то, что ты подумала.
— Я ничего не думала.
— Врёшь.
— Не вру.
Он поставил стаканчик на тумбочку.
— Я не хотел, чтобы ты это видела. Это была ошибка. Она поцеловала меня, а я я просто не успел отреагировать. А потом уже было поздно.
— Ты закрыл глаза, — сказала я, и голос прозвучал громче, чем хотелось бы. — Ты не оттолкнул её. Ты стоял и принимал этот поцелуй. Я видела.
Он вздохнул. Провёл рукой по мокрым волосам.
— Я представлял тебя.
Я замерла.
— Что?
— Когда она меня целовала, я представлял тебя. Твои губы. Твой вкус. Твои руки, — он посмотрел на меня, и в его глазах не было ни капли насмешки. Только честность. Голая, обнажённая, пугающая. — Поэтому я закрыл глаза. Потому что хотел, чтобы это была ты.
Я молчала. В горле стоял ком. В груди что-то дрожало — не то сердце, не то душа.
— Ты идиот, Строганов, — сказала я наконец.
— Знаю, — он улыбнулся. — Но я твой идиот. Если ты ещё не поняла.
Я не нашлась, что ответить. Просто смотрела на него, на его разбитые костяшки, на ссадину на скуле, на мокрые волосы, прилипшие ко лбу. И думала: он пришёл. Он спас меня. Он стоял со мной под ледяным душем. Он сделал мне кофе. Он сказал, что представлял меня, когда целовал другую.
Может быть, он не козлина.
Может быть, он другой.
— Ложись, — сказал он, вставая. — Тебе надо поспать. Я буду рядом.
— Ты не уйдёшь?
— Нет, — он взял стул, поставил у кровати. — Буду сторожить. Чтобы никто больше не вломился.
Я улыбнулась впервые за этот безумный вечер. И, свернувшись калачиком под одеялом, закрыла глаза.
Глава 9. Ультиматум
Проснулся от того, что солнце било в глаза.
Редкий случай — обычно я вставал затемно. Но сегодня всё пошло не по плану. Сначала этот чёртов матч, потом вечеринка, потом та комната, тот ублюдок, которого я чуть не убил. Руки до сих пор саднили — костяшки разбиты, кожа содрана. Я полулежал на стуле. На стуле, Карл. Спал всю ночь на дурацком стуле, откинувшись на спинку и закинув ноги на край кровати.
И при этом чувствовал себя лучше, чем за последние полгода.
Повернул голову. Она спала. Панина. Снежная королева. Девушка, которая три дня назад влепила мне пощёчину в библиотеке. Девушка, которая вчера напилась до чёртиков, потому что увидела меня с Викой. Девушка, которую я вытащил из-под пьяного урода и держал под ледяным душем, пока она не протрезвела.
Она спала, свернувшись калачиком под белым одеялом. Пепельные волосы разметались по подушке, спутанные, влажные после душа. Ресницы длинные, тёмные чуть подрагивали во сне. Губы приоткрыты. На щеке — след от подушки. Выражение лица беззащитное, расслабленное, совершенно детское. Она не хмурилась. Не сжимала челюсть. Не смотрела на меня своим фирменным ледяным взглядом. Просто спала. Красивая. До боли. До скрежета зубовного.
Я улыбнулся.
Просто так. Без причины. Как дурак. Сидел на стуле, смотрел на спящую девушку и улыбался. Я, Данила Строганов, который не улыбался просто так с тех пор, как Миша... нет.
Не сейчас. Не сегодня.
Сегодня я думал о другом. О том, как она ревновала.
Ревновала. Меня. К Вике. Это было написано у неё на лице, когда она стояла в гостиной с бокалом шампанского. Она думала, что никто не видит. Думала, что её ледяная маска непробиваема. Но я видел. Видел, как дрогнули её ресницы, когда Вика ко мне прижалась. Видел, как побелели пальцы, сжимающие бокал. Видел, как она развернулась и пошла прочь слишком быстро, слишком резко, как будто убегала от пожара.
Она ревновала. И это было приятно. Чертовски приятно. Я не хотел, чтобы она страдала, нет. Но знать, что она небезразлична? Что где-то под этим льдом бьётся живое сердце? Это дорогого стоило.
Я осторожно, чтобы не разбудить, коснулся её волос. Мягкие. Шёлковые. Она вздохнула во сне, чуть пошевелилась, и я отдёрнул руку, как пацан, которого застукали за кражей конфет.
Пора было ехать. Бабушка ждала. Но так не хотелось уходить.
Загородное шоссе было пустым. Я гнал под сто сорок, слушая, как ветер свистит в приоткрытом окне. Сентябрьское солнце висело низко над горизонтом, заливая поля золотом. Мелькали берёзы, сосны, какие-то дачные посёлки. Я не замечал их. Я думал о ней.
О том, как она смотрела на меня в ванной — мокрая, дрожащая, с размазанной тушью. О том, как вцепилась в мои руки, когда её качнуло. О том, как тихо сказала: «Спасибо», когда я дал ей кофе.
О том, как заснула, свернувшись калачиком, и я сидел рядом, сторожа её сон.
В груди что-то сжималось. Тёплое. Тяжёлое. Непривычное. Я не знал, что с этим делать. Не знал, как назвать. Но знал одно: я не отступлю. Не сейчас. Не после того, что было.
Особняк Строгановых вырос из-за поворота, как крепость. Высокие кованые ворота, липовая аллея, старый парк, подстриженные газоны. Дом трёхэтажный, каменный, с колоннами и балюстрадами, построенный ещё прапрадедом. Здесь всё дышало историей. Здесь всё кричало о долге. О крови. О роде.
Я припарковался у крыльца, заглушил мотор. Посидел минуту, собираясь с мыслями. Потом вышел.
В холле пахло воском и старым деревом. С портретов на стенах смотрели предки: графы, князья, генералы. Строгановы. Все как один — с тяжёлыми подбородками и властными глазами. Я прошёл мимо них, не глядя. Слишком много раз они смотрели на меня в детстве, и каждый раз я чувствовал: не соответствую. Не дотягиваю.
Бабушка ждала в малой гостиной. Сидела в своём любимом кресле у камина, прямая, как штык. Серебряная трость прислонена к подлокотнику. На коленях — раскрытая книга. На столике — чашка чая. Ни крошки печенья. Ни намёка на уют. Только порядок. Только дисциплина.
— Доброе утро, Данила, — она даже не подняла глаз от книги. — Ты опоздал на двенадцать минут.
— Доброе утро, бабушка, — я сел напротив, не дожидаясь приглашения. — Пробки.
— В воскресенье утром? — Она перевернула страницу. — Не лги мне.
Я промолчал. Мария Алексеевна Строганова всегда знала, когда я лгу. Она вообще знала всё. Эта женщина была как рентген — видела насквозь и никогда не ошибалась.
Она закрыла книгу. Подняла глаза светлые, острые, как у ястреба. Посмотрела на меня. На мои разбитые костяшки. На помятую рубашку.
— Ты дрался.
— Было дело.
— Из-за неё?
Я не ответил.
Бабушка вздохнула. Сняла очки, аккуратно сложила их на столик. Потом взяла папку, лежавшую рядом с чашкой, я только сейчас её заметил. Тёмно-коричневую, кожаную, с гербом. Протянула её мне.
— Ознакомься.
Я открыл. Внутри лежали распечатки. Финансовые отчёты. Архивные выписки. Генеалогическое древо Паниных — с пометками, подчёркиваниями, комментариями. Я пролистал несколько страниц. Увидел цифры: доходы, активы, недвижимость. Увидел красную пометку: «Род угасающий. Экономический статус: ниже среднего для аристократического круга. Тётя — Ольга Лазарева, урождённая Панина, замужем за бизнесменом средней руки. Связей в высшем свете нет».
— И что? — спросил я, закрывая папку.
— И то, что эта девушка тебе не пара.
Я откинулся на спинку кресла. Сцепил пальцы. Посмотрел на бабушку прямо, без улыбки.
— Ты собрала на неё досье?
— Я забочусь о роде.
— Ты следила за ней.
— Я собирала информацию, — её голос был спокоен, как замёрзшее озеро. — Это мой долг. Как и твой. Ты — наследник Строгановых. Твоя жена должна соответствовать. Древний род, безупречная репутация, состояние, связи. Панина не подходит ни по одному пункту. Её семья потеряла всё. Её тётка — жена лавочника. Её фамильный кулон — единственное, что осталось от прежнего величия. Она не пара тебе, Данила. Она — никто.
Я почувствовал, как внутри закипает ярость. Глухая, горячая, знакомая. Но сегодня не взорвался. Сегодня я был спокоен. Потому что принял решение.
— Она не никто, — сказал я. — Она — Панина. Её род древнее нашего на двести лет. А «лавочник», как ты выразилась, заработал свои деньги честно — не то что некоторые аристократы, которые только и умеют, что проедать наследство.
Бабушка чуть наклонилась вперёд.
— Ты дерзишь.
— Я говорю правду, — я встал. Подошёл к окну. За стеклом садовник подстригал кусты. Обычная жизнь. Спокойная. — Но дело не в ней. Дело во мне. Я всю жизнь был твоим проектом. Ты лепила из меня наследника. Идеального Строганова. Капитана. Лидера. Будущего главу рода. И я старался. Честно старался. Потому что хотел, чтобы ты гордилась мной.
Я обернулся. Она сидела неподвижно, сжимая пальцами подлокотник.
— Но я вырос. Я больше не мальчик, которого можно контролировать. Я принимаю решения. И беру за них ответственность.
— Ты погубишь род.
— Нет, — я покачал головой. — Род не погибнет. Есть ещё один Строганов. Ты о нём, кажется, забыла.
Она вздрогнула. Едва заметно. Но я увидел.
— Игорь, — сказал я. — Мой младший брат. Он жив, здоров и тоже носит фамилию Строгановых. Ты его никогда не контролировала. Никогда не могла. Он всегда был сам по себе — делал что хотел, жил как хотел, трахал кого хотел. Но он Строганов. И если со мной что-то случится — он унаследует всё. Я знаю, тебя это бесит. Ты его не понимаешь. Не принимаешь. Но это так.
— Игорь не готов, — сказала она. — Он легкомысленный. Ветреный. Он не справится.
— Может быть, — я пожал плечами. — Но это уже не моя проблема. Я не единственный наследник. Есть запасной вариант. А я хочу жить свою жизнь, а не ту, которую ты для меня придумала.
Она молчала. Смотрела на меня — и в её глазах было что-то, чего я не видел раньше. Не гнев. Не презрение. Скорее, растерянность. Она привыкла, что я подчиняюсь. Что я послушный инструмент. А сейчас инструмент взбунтовался.
— Ты похож на своего отца, — сказала она тихо. — Тот тоже был упрямым. И тоже ошибался.
— Отец не ошибался. Он любил маму. И она любила его. Это была единственная правильная вещь в его жизни.
Я положил на стол ключи от машины, банковскую карту и фамильный перстень — золотой, с грифоном, который носил с восемнадцати лет.
— Вот. Я ничего не возьму. Ни денег, ни машины, ни статуса. Буду жить как обычный студент. Как она. Посмотрим, чего стоит настоящий Строганов.
— Ты пожалеешь, — сказала она. Голос дрогнул. — Ты вернёшься. Через неделю. Через месяц. Но вернёшься.
— Может быть, — я пошёл к двери. — Но это будет моё решение. Не твоё.
— Данила!
Я остановился. Не обернулся.
— Она разобьёт тебе сердце.
— Может быть, — повторил я. — Но это моё сердце. И я сам решу, кому его отдавать.
И вышел.
За спиной что-то разбилось — кажется, чашка. Я не обернулся.
Вернулся в особняк Морозовых, где царили тишина и разгром.
Было уже за полдень, но вечеринка ещё не закончилась, она просто перешла в фазу сна. В гостиной на диванах и прямо на полу спали вповалку человек десять. Кто-то укрылся шторой. Кто-то обнимал пустую бутылку. Кто-то — чужую туфлю. Повсюду валялись бокалы, тарелки с объедками, смятые салфетки, растоптанные цветы. Люстра чуть покосилась — кажется, кто-то пытался на ней повиснуть. Пахло перегаром, духами и почему-то жжёной карамелью.
Я перешагнул через спящего Лёху, который храпел, уткнувшись лицом в подушку, снятую с дивана. Прошёл мимо Ваньки, который спал в обнимку с кем-то незнакомым. Поднялся по лестнице, перепрыгивая через лужи чего-то липкого.
Комната была в конце коридора. Дверь была чуть приоткрыта. Я толкнул её тихо, бесшумно. Вошёл.
Она ещё спала. Свернувшись калачиком, под белым одеялом. Она тихо сопела — так мирно, так беззащитно, что у меня внутри всё сжалось.
Я стянул кроссовки. Стянул рубашку. Остался в джинсах и футболке. Подошёл к кровати.
И лёг. Поверх одеяла. Рядом с ней.
Она почувствовала. Сквозь сон потянулась ко мне, как цветок к солнцу. Придвинулась. Уткнулась носом в моё плечо. Её рука легла на мою грудь — лёгкая, тёплая, доверчивая. Она что-то пробормотала — какое-то неразборчивое сонное словечко, и затихла.
Я обнял её. Просто обнял. Одной рукой прижал к себе, чувствуя, как она дышит медленно, ровно, спокойно. Её волосы пахли свежестью. Её кожа была тёплой. Она была здесь. Со мной. В безопасности.
Вот так правильно.
Не знаю, сколько мы так лежали. Полчаса. Час. Солнце ползло по комнате, рисовало золотые квадраты на стене. Внизу кто-то застонал, кажется, проснулся. Где-то хлопнула дверь. Но здесь, в этой комнате, было тихо. Только мы. Только её дыхание. Только моё сердце, которое билось ровно и сильно, как никогда.
Я закрыл глаза.
И впервые за долгое, очень долгое время — уснул без снов.
Глава 10. Одна кровать
Я проснулась от того, что кто-то на меня смотрел.
Не знаю, как это работает — наверное, какой-то древний инстинкт, доставшийся нам от пещерных предков, но ты чувствуешь. Даже сквозь сон. Даже с закрытыми глазами. Чувствуешь чужой взгляд, как тепло, как давление, как лёгкое покалывание где-то в затылке. Я медленно, очень медленно открыла глаза.
И увидела его.
Данила Строганов лежал рядом со мной. На моей кровати. Вернее, на кровати в особняке Морозовых, которая временно была моей. Он лежал поверх одеяла — в джинсах и футболке, босиком, закинув одну руку за голову. Волосы были взлохмачены после сна. Костяшки пальцев, а руку он положил на подушку рядом с моим лицом, были разбиты. И он смотрел на меня. Пристально. Спокойно. С каким-то странным, почти умиротворённым выражением, которого я у него никогда раньше не видела.
— Доброе утро, — сказал он. Голос был низким, хриплым со сна, и от этого звука у меня по коже побежали мурашки.
— Доброе, — ответила я, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее. — Ты давно здесь?
— Пару часов. Ты сопишь во сне. Как котёнок.
Я почувствовала, как щёки заливает предательский румянец. Котёнок. Он назвал меня котёнком. Я, Анна Панина, которую весь университет называл Снежной королевой, которая внушала трепет однокурсникам и бесила преподавателей своим ледяным спокойствием, сопела как котёнок. Прекрасно. Просто великолепно.
— Ты спал здесь? — спросила я, пытаясь собрать мысли в кучу. — На кровати?
— На кровати.
— Со мной?
— С тобой, — он чуть приподнял бровь. — Поверх одеяла, если ты не заметила. Я джентльмен.
— Ты не джентльмен.
— Я джентльмен в процессе становления, — он потянулся, и мышцы на его плечах перекатились под тонкой тканью футболки. Я заставила себя смотреть в потолок. — Ты замёрзла ночью. Придвинулась ко мне. Уткнулась носом в плечо. Обняла.
— Я?!
— Ты.
— Я не...
— Обняла-а, — повторил он с удовольствием. — Крепко. Я даже пошевелиться боялся, чтобы не разбудить.
Я закрыла лицо ладонями. Господи, какой позор. Я, которая клялась не приближаться к нему, которая дала себе слово держать дистанцию, сама, добровольно, во сне, придвинулась к нему, уткнулась носом в плечо и обняла. Мой внутренний контроль дал сбой на самом базовом, животном уровне. Тело предало меня.
— Это был рефлекс, — сказала я глухо из-под ладоней. — Я замёрзла. Ты был тёплый. Это ничего не значит.
— Конечно, — он кивнул с серьёзным лицом, но в глазах плясали смешинки. — Рефлекс. Физиология. Никаких чувств.
— Именно.
— Ага. А то, что ты вчера напилась из-за меня — это тоже рефлекс?
Я резко села на кровати, придерживая одеяло у груди.
— Я не из-за тебя напилась.
— А из-за кого?
— Из-за... — я запнулась. — Из-за сложного дня. Из-за стресса. Из-за макроэкономики.
— Из-за макроэкономики, — повторил он, и его улыбка стала шире. — Панина, ты — единственная девушка в мире, которая напивается из-за макроэкономики.
— Я уникальная.
— Ты невероятная, — поправил он. — Я уже говорил.
Я замолчала. В комнате вдруг стало очень тихо. Солнце заливало постель золотом. За окном щебетали какие-то птицы. Где-то внизу кто-то застонал — кажется, один из футболистов наконец проснулся и обнаружил, что спал лицом в тарелке с остатками торта. А мы сидели на кровати и смотрели друг на друга, и между нами висело что-то невысказанное, хрупкое, как мыльный пузырь.
— Спасибо, — сказала я тихо. — За вчерашнее. Ты меня спас.
— Я просто оказался рядом.
— Нет, — я покачала головой. — Ты не «просто оказался рядом». Ты пришёл. Ты вытащил меня. Ты держал меня под ледяным душем, хотя сам тоже замёрз. Ты сделал мне кофе. Ты сидел на стуле всю ночь. — Я посмотрела на его разбитые костяшки. — Ты разбил руки.
Он опустил взгляд на свои пальцы, будто только сейчас вспомнил о них.
— Пара синяков. Заживёт.
— Ты кого-то ударил? Того парня?
— Да.
— Сильно?
— Достаточно, — его челюсть чуть сжалась, и в глазах мелькнуло что-то тёмное, опасное. — Он больше никогда к тебе не приблизится.
Я сглотнула. В его голосе было столько стали, столько холодной, непоколебимой решимости, что у меня по спине пробежал холодок. Он не шутил. Он не преувеличивал. Он действительно был готов разорвать любого, кто ко мне притронется. И это пугало. И одновременно странным, извращённым образом успокаивало.
— Ладно, — сказала я, выбираясь из кровати и кутаясь в одеяло. — Мне нужно найти Варю и ехать домой.
— Варя уехала с Костей, — сказал он, не двигаясь с места. — Час назад. Она заходила, но ты спала. Костя обещал довезти её в целости.
— Ты уверен?
— Костя надёжный. Он не пьёт. И он — Данила чуть усмехнулся. — Он слишком боится тебя, чтобы что-то сделать не так.
Я невольно улыбнулась. Бедный Костя. Я была с ним, наверное, слишком сурова. Но после вчерашнего я была готова расцеловать его — просто за то, что он присмотрел за Варей.
— Тогда мне тоже нужно домой, — сказала я, оглядываясь в поисках одежды.
Моё вчерашнее платье валялось на полу — мокрое, мятое, безнадёжно испорченное. Босоножки стояли у двери. Верхняя одежда где-то внизу, наверное, если её никто не утащил.
— Вот, — Данила встал и снял с вешалки у двери какую-то одежду. — Это от Морозовых. Они сказали, гости могут брать что угодно. У них тут целый шкаф запасных вещей. Я попросил горничную принести что-нибудь женское.
Он протянул мне аккуратно сложенный спортивный костюм — тёмно-синий, мягкий, с лёгким флисом внутри. И кроссовки. Моего размера.
— Ты попросил горничную? — Я недоверчиво посмотрела на костюм. — Для меня?
— Ну да, — он сунул руки в карманы, как будто это было что-то совершенно обыденное. — Ты не могла ехать домой в мокром платье.
— Спасибо.
— Пожалуйста. Одевайся. Я подожду за дверью.
Он вышел, аккуратно прикрыв за собой створку. Я переоделась. Костюм сидел идеально. Кроссовки тоже. Откуда он узнал мой размер? Я не помнила, чтобы говорила ему. Может, он просто внимательный.
От этой мысли стало не по себе.
Через три дня начался выездной семинар.
Профессор Апраксин объявил о нём на лекции — и аудитория взорвалась смешанными эмоциями. С одной стороны, три дня за городом, на базе отдыха «Сосновый бор» звучало как мини-каникулы. С другой — три дня интенсивной работы над проектами, с утра до вечера, с презентациями и защитами. Но главная новость была другой: расселение. Двухместные номера. Пары — по проектам.
— Вы будете жить со своими партнёрами, — объявил профессор, поправляя очки. — Это часть эксперимента. Совместная работа требует совместного быта. Никаких отговорок. Никаких замен.
В аудитории повисла тишина. А потом — шквал. Кто-то застонал. Кто-то засмеялся. Кто-то начал бурно обсуждать, кто с кем живёт. Я сидела, не шевелясь, и чувствовала, как внутри всё сжимается.
Я буду жить с Данилой. Три дня. В одном номере.
— О боже, — прошептала я. — О боже.
— Что, страшно? — раздался знакомый голос сзади.
Я обернулась. Он сидел через ряд от меня и ухмылялся. Нагло. Открыто. С видом человека, который только что выиграл в лотерею.
— Ни капли, — соврала я.
— Врёшь.
— Не вру.
— Врёшь, — повторил он с удовольствием. — У тебя уши покраснели.
Я резко отвернулась и уставилась в конспект. Уши действительно горели.
«Сосновый бор» оказался уютной базой отдыха в часе езды от города. Двухэтажные деревянные корпуса, сосны до неба, озеро с лодочной станцией. Воздух пах хвоей, влажной землёй и осенью. Было прохладно, но солнечно — идеальная погода для работы и прогулок.
Автобус высадил нас у главного корпуса. Студенты высыпали на парковку, разминая затёкшие ноги, смеясь, фотографируя пейзаж. Варя махала мне рукой откуда-то из толпы — она приехала с художественным факультетом, у них тоже был свой семинар. Костя помогал ей с сумкой. Кажется, эти двое стали неразлучны.
Я стояла с чемоданом, ожидая, пока распределят ключи. И тут появился Данила.
Он подошёл, неся на плече спортивную сумку. Остановился рядом. Посмотрел на мой чемодан. На меня. На чемодан.
— Ты собрала вещей на месяц, — заметил он.
— Я собрала необходимое.
— Там что, библиотека?
— Там ноутбук, учебники, конспекты и одежда. Минимальный набор.
— Минимальный, — повторил он. — Ага. У меня — зубная щётка и сменная футболка.
— Вижу, — Я кивнула на его сумку. — Ты вообще готовился?
— Я готовился. Просто я умею путешествовать налегке.
Профессор Апраксин раздал ключи. Наш номер был на втором этаже, в дальнем конце коридора. Я шла, чувствуя, как сердце колотится всё быстрее. Номер. Один. На двоих. На три дня.
Я открыла дверь. Вошла. И замерла.
В номере была одна кровать.
Одна. Большая, двуспальная, с белоснежным бельём, двумя подушками и аккуратно сложенным пледом в ногах. Никакого дивана. Никакой раскладушки. Только одна кровать. На двоих.
— О нет, — прошептала я. — О нет-нет-нет.
Данила вошёл следом. Остановился. Посмотрел на кровать. Потом на меня. Потом снова на кровать. И улыбнулся — широко, медленно, как кот, добравшийся до миски со сметаной.
— Ну что, Панина, — сказал он, бросая сумку на пол. — Похоже, судьба решила нас сблизить.
— Это не судьба, это ошибка бронирования! — Я схватила телефон. — Я сейчас позвоню администратору и потребую
— Не дозвонишься. — Он пожал плечами. — Тут связь плохая. Мы в лесу.
Я выглянула в окно. Сосны. Везде сосны. Никаких вышек. Никакого сигнала. Мы действительно были в лесу. В ловушке. Вдвоём.
— Я пойду на ресепшен, — сказала я. — Лично.
— Валяй. — Он плюхнулся на кровать и закинул руки за голову. — А я пока полежу. Кровать мягкая.
Я вылетела из номера.
На ресепшене милая девушка с бейджиком «Марина» сообщила мне, что свободных номеров нет, все комнаты распределены, и да, это была не ошибка — номера для проектных пар специально оборудованы одной большой кроватью «для укрепления командного духа».
— Командного духа? — переспросила я. — Вы серьёзно?
— Так решило руководство университета. — Марина улыбнулась. — Говорят, совместный сон улучшает коммуникацию.
Я развернулась и пошла обратно. Совместный сон. Улучшает коммуникацию. Какая сволочь это придумала? Я найду этого человека. И убью. Медленно. Изощренно.
В номере Данила лежал на кровати с таким видом, будто был владельцем этого места. Я встала в дверях, скрестив руки на груди.
— Номеров нет, — сообщила я. — Это не ошибка. Это политика университета.
— Я знал.
— Что?!
— Знал. — Он сел, облокотившись на подушку. — Костя ещё вчера взломал базу и посмотрел план расселения. Здесь у всех проектных пар одна кровать. Правда они все однополые.
— И ты мне не сказал?!
— А зачем? — Он ухмыльнулся. — Ты бы извелась. А так — сюрприз.
Я схватила с кровати подушку и запустила в него. Он поймал. Засмеялся. Низко и так заразительно. Я не удержалась — улыбнулась тоже.
День прошёл странно.
Нет, работа была обычной. Лекции, семинары, мозговые штурмы. Мы с Данилой корпели над нашим инвестиционным проектом. Я показывала ему свежие расчёты по доходности развивающихся рынков. Он спорил, предлагал добавить в портфель высокорисковые активы. Профессор Апраксин похвалил нас за «продуктивную дискуссию». Я чуть не подавилась кофе.
Но всё это время — всё время, пока мы сидели рядом, пока спорили, пока я наклонялась к ноутбуку, пока он закатывал рукава и его татуировка грифона блестела в свете лампы, — что-то висело в воздухе. Какое-то напряжение. Невысказанное. Невыпущенное. Опасное.
Я не специально. Честное слово. Я не планировала его провоцировать. Но моё тело, кажется, жило своей жизнью.
Вот я наклоняюсь через него за графиком — и моя грудь почти касается его плеча. Он замирает. Перестаёт дышать. Я делаю вид, что не замечаю. Вот я сижу рядом, и моё колено случайно прижимается к его бедру — я тут же отдёргиваю его, но этот короткий контакт уже пробежал по коже электрическим разрядом. Вот я поправляю волосы, убирая их с шеи, и он следит за моими пальцами, как хищник за добычей. Его челюсть сжата. На скулах играют желваки. Он ничего не говорит. Но я вижу: ему тяжело. Он напряжён до предела.
И мне стыдно признаться, но мне это нравится. Это чувство власти. Чувство, что я могу на него влиять. Что он — такой большой, такой сильный, такой уверенный в себе — теряет контроль из-за меня.
К вечеру он был похож на натянутую струну. Ходил, сжимая кулаки. Отвечал односложно. На ужине почти не ел — просто сидел, ковырял вилкой котлету и смотрел на меня исподлобья. Я чувствовала этот взгляд кожей. Он прожигал. Он обещал. Он предупреждал.
После ужина мы разошлись по номерам. Данила сказал, что ему нужно переговорить с Костей — какой-то вопрос по тренировке. Я пошла в душ.
Вода была горячей, почти обжигающей. Я стояла под ней, запрокинув голову, и думала. Думала о нём. О его руках. О том, как он смотрел на меня весь день. О том, как его челюсть сжималась, когда я наклонялась слишком близко. О том, как он сказал недавно: «Я хочу тебя поцеловать». И о том, что сегодня он явно хотел большего.
Я выключила воду. Вытерлась большим пушистым полотенцем. Обернула его вокруг тела, подвернув край на груди. Волосы остались мокрыми — я не стала их заматывать, просто отжала и оставила стекать по плечам. Взяла расчёску. И, даже не подумав одеться, вышла из ванной.
Я была уверена, что его ещё нет.
Я ошиблась.
Он сидел на кровати. В телефоне.
Я замерла в дверях ванной. Сердце рухнуло в пятки. Полотенце вдруг показалось мне крошечным, невесомым, совершенно бесполезным куском ткани. Он поднял глаза от телефона.
И замер.
Время остановилось. Я видела, как его взгляд скользнул по моему лицу, по мокрым волосам, по голым плечам, по каплям воды, стекающим в ложбинку между ключицами. По полотенцу, которое держалось на честном слове. По моим босым ногам. И обратно — медленно, тяжело, как будто он запоминал каждую деталь.
— Я думала, тебя нет, — прошептала я.
Он не ответил. Просто встал. Медленно. Как хищник. Отложил телефон. Сделал шаг ко мне.
— Что ты делаешь? — спросила я, и голос дрогнул.
— Ты сама знаешь.
Ещё шаг. Я попятилась — и упёрлась спиной в дверной косяк. Бежать было некуда. Он подошёл вплотную, и воздух между нами стал горячим. От Данилы пахло лесом, хвоей и чем-то тёплым, мужским. Он поднял руку и коснулся моей щеки. Кончиками пальцев. Едва-едва.
— Ты весь день меня провоцировала, — сказал он. Голос был низким, вибрирующим где-то глубоко в груди. — Наклонялась. Касалась. Смотрела. — Его палец скользнул по моей скуле, по шее, по ключице. У меня перехватило дыхание. — Ты играла со мной. Весь день.
— Я не играла, — прошептала я.
— Играла, — он наклонился ближе. Его губы почти касались моего уха. — Но я не игрушка, Панина. Ты завела меня — теперь отвечай.
И поцеловал.
Это не было похоже на прежние поцелуи. Ни на тот, первый, в коридоре — жёсткий и захватнический. Ни на тот, в библиотеке — медленный и изучающий. Этот был отчаянным. Голодным. Как будто он сдерживался целый день — нет, целую вечность, и теперь плотина рухнула. Его губы впились в мои, руки сжали мою талию, притянули к себе так резко, что я охнула. Полотенце сдвинулось. Я вцепилась в его плечи, не зная, отталкивать или притягивать ближе.
А потом его рука скользнула вниз. По моему бедру. По краю полотенца. Пальцы нырнули под ткань — горячие, грубые, требовательные. Коснулись голой кожи.
Я дёрнулась.
— Строганов, нет!
Я оттолкнула его. Ударила ладонями в грудь. Он не ожидал — пошатнулся. Но не отпустил. Подхватил меня под бёдра, поднял и в два шага донёс до кровати. Швырнул на матрас. Я упала на спину, и от удара полотенце распахнулось.
Я осталась лежать перед ним — совершенно обнажённая.
Ужас накрыл меня ледяной волной. Я не могла пошевелиться. Не могла дышать. Я только прикрылась руками — инстинктивно, беспомощно, как загнанный зверёк. Сжалась в комок. Подтянула колени к груди. И посмотрела на него.
Наши взгляды встретились.
И он замер.
Я не знаю, что он увидел в моих глазах. Страх? Ужас? Беззащитность? Но что-то изменилось. Что-то сломалось в его лице — та хищная, голодная маска треснула и осыпалась. Он смотрел на меня сжавшуюся, дрожащую, прикрывающуюся руками, и в его глазах мелькнуло что-то, чего я никогда у него не видела.
Ужас...
Он отступил. На шаг. На два. Провёл ладонью по лицу.
— Чёрт, — выдохнул он. — Чёрт.
Он развернулся и вышел из номера. Дверь хлопнула — громко, резко, как выстрел.
Я осталась одна.
Лежала на кровати, дрожа всем телом. Слёзы текли по щекам — я даже не заметила, когда начала плакать. Я нащупала край одеяла, натянула его до подбородка, закуталась, как в кокон. Внутри всё тряслось. Сердце колотилось где-то в горле. Перед глазами стояло его лицо — в тот момент, когда он осознал, что наделал.
Он не сделал мне больно. Он не... он не успел. Но он мог. И он сам это понял. И от этого ему стало страшно.
Мне тоже было страшно. Но почему-то я больше боялась не его. А за него.
Я лежала в темноте, смотрела в потолок и слушала тишину. Он не возвращался. Где он? Что он делает? Не наделает ли глупостей? Я не знала. Я знала только одно: что-то сломалось. Что-то между нами треснуло — и теперь либо рухнет совсем, либо станет крепче.
Я не знала, чего хочу больше.
Глава 11. Фото
Я не спала всю ночь.
Лежала, скрутившись калачиком под одеялом, и смотрела в тёмный потолок. За окном шумели сосны тревожно, монотонно, как море в шторм. Ветер бросал в стекло мелкие капли дождя, и они стекали вниз кривыми дорожками, похожими на слёзы. В номере было тихо и пусто. Слишком тихо. Слишком пусто.
Он не вернулся.
Я не знала, радоваться этому или плакать. Наверное, и то и другое одновременно. Часть меня — та самая, испуганная, дрожащая, — испытывала облегчение. Он не пришёл. Он не попытался продолжить. Он не стал давить. А другая часть — та, что помнила его лицо, когда он отступил, — сжималась от боли. Он смотрел на меня с таким ужасом. С таким отвращением к самому себе. Как будто я была зеркалом, в котором он увидел чудовище.
Он не чудовище. Он просто сломанный. Как и все мы. Как и я.
Я много об этом думала. А потом Варе позвонила посреди ночи — я набрала её номер дрожащими пальцами, едва попадая по экрану. Она ответила после первого же гудка, и её голос — сонный, встревоженный, родной — стал единственным якорем в этом безумном шторме. Звонок шел плохо, но связь была.
— Ань? Что случилось? Ты чего плачешь?
— Я не плачу, — соврала я, хотя слёзы текли по щекам, капали на подушку, и нос был заложен так, что я едва могла дышать.
— Ты ревёшь в трубку уже полминуты. Я слышу. Что он сделал?
И я рассказала. Не всё — опустила детали, слишком стыдные, слишком обнажённые, — но достаточно, чтобы Варя поняла. Она молчала. Долго. А потом сказала то, что я меньше всего ожидала:
— Он остановился.
— Что?
— Он остановился, Ань. Ты сказала «нет» — и он остановился. Не сразу, но остановился. И ушёл. Это важно. Это очень важно.
— Ты его защищаешь?!
— Я не защищаю, — голос Вари был спокойным и серьёзным, без обычной весёлой болтовни. — То, что он сделал, — это ужасно. Он тебя напугал. Он перешёл границу. Но он смог остановиться. Он увидел твой страх — и отступил. Многие на его месте не остановились бы.
Я замолчала. Она была права. Как бы мне ни хотелось это отрицать — она была права. Он переступил черту, но не переступил последнюю. Он ушёл. Он оставил меня одну. Он не причинил мне физической боли. И это что-то значило.
Но страх всё равно остался. Липкий, холодный, противный страх, который поселился где-то под сердцем и не желал уходить.
Под утро я забылась беспокойным, рваным сном. Мне снились какие-то странные вещи: тёмные коридоры, чужие голоса, толстые пальцы на моей шее — и я проснулась с колотящимся сердцем и мокрым от пота лбом. За окном уже рассвело. Дождь перестал.
Я встала. Подошла к зеркалу. Из отражения на меня смотрела бледная, измученная девушка с красными глазами и спутанными волосами. Да уж, Снежная королева, ничего не скажешь. Снежная королева после апокалипсиса.
Я умылась ледяной водой. Почистила зубы. Собрала волосы в тугой хвост — слишком тугой, на грани боли. Боль отрезвляла. Боль возвращала контроль. Оделась в строгую юбку-карандаш и блузку, застёгнутую на все пуговицы. Никаких открытых плеч. Никаких намёков. Сегодня я — крепость. Сегодня я — неприступная стена.
Сегодня я не боюсь.
В дверь постучали. Я вздрогнула.
— Аня, это я! — Голос Вари прозвучал приглушённо. — Открой, у меня кофе и круассаны. И информация. Очень важная информация.
Я открыла. Варя вплыла в номер с подносом, на котором балансировали два стаканчика, тарелка с выпечкой и её телефон, экран которого светился каким-то постом в соцсетях. Вид у неё был взволнованный, даже слегка испуганный, что для Вари, с её-то вечным оптимизмом, было редкостью.
— Что случилось? — спросила я, чувствуя, как внутри всё сжимается.
— Ты только не нервничай, — она поставила поднос на стол и протянула мне телефон. — Вот. Почитай.
Я взяла. Посмотрела на экран. И почувствовала, как кровь отливает от лица.
Это был пост в университетском паблике — том самом, где анонимно публиковали сплетни, слухи и компромат. Заголовок гласил: «Строганов и Панина: Тайная связь раскрыта. Студентка третьего курса соблазнила капитана "Грифонов"». А ниже — фотографии.
Две фотографии.
На первой — я. В полотенце. Мокрая, с распущенными волосами, капли воды на плечах. Его рука — сильная, с татуировкой грифона — лезет под край полотенца, задирая ткань. Моя голова откинута назад, глаза полузакрыты, и в этом ракурсе я выгляжу не испуганной — нет. Я выгляжу так, будто я наслаждаюсь. Будто я позволяю. Будто я сама этого хочу.
На второй — я на кровати. Полотенце распахнуто. Он стоит надо мной. Моего лица не видно — только подбородок и спутанные волосы на подушке. Но поза говорит сама за себя. Она кричит. Она вопит.
Я опустила телефон. Руки дрожали. Внутри всё рухнуло.
— Это... — Мой голос прозвучал глухо, незнакомо. — Это кто-то снял через окно. Вчера. Кто-то был там. Кто-то видел.
— Аня... — Варя шагнула ко мне, но я отшатнулась.
— Он. Это он, — я чувствовала, как внутри закипает ярость глухая, тёмная, всепоглощающая. — Это он подстроил. Он хотел меня опозорить. Хотел, чтобы все видели. Чтобы все думали, что я... что я с ним.
— Ты не знаешь, что это он.
— А кто ещё?! — Я почти кричала. — Кто ещё был там? Кто мог снять? Только он! Он и его дружки! Это его стиль — унизить, растоптать, выставить шлюхой перед всем универом!
Я схватила телефон, сама не понимая, что делаю. Вылетела из номера. Понеслась по коридору, не видя ничего перед собой. В ушах стучала кровь. Сердце колотилось где-то в горле. Ярость душила, жгла, требовала выхода.
Я нашла его в столовой.
Он сидел за длинным столом у окна, окружённый своей свитой. Лёха-защитник, Ванька-полузащитник, ещё пара игроков, чьи имена я не знала, и Костя, который, как всегда, что-то печатал в ноутбуке, даже за едой не в силах оторваться от своих кодов. Они смеялись. Они ели. Они выглядели так, будто мир прекрасен, а жизнь — бесконечный праздник. И он сидел во главе этого стола, как король, — расслабленный, с дурацкой ухмылкой на губах, как будто не было ни вчерашнего вечера, ни фотографий, ни моего растоптанного достоинства.
Я ворвалась в столовую, как ураган. Дверь хлопнула о стену так, что несколько человек вздрогнули. Разговоры затихли. Все головы повернулись ко мне. Я не замечала никого. Только его.
— О, Панина! — Костя поднял голову от экрана, и его лицо озарилось радостной улыбкой. — Соскучилась?
— Заткнись, Зубов, — процедила я, не глядя на него.
Костя поперхнулся и осёкся. Данила откинулся на спинку стула. Его губы растянулись в знакомой наглой усмешке — той самой, от которой у меня обычно закипала кровь. Но сегодня эта усмешка не просто бесила. Она убивала. Потому что после всего, что случилось, после того, как он меня напугал, после того, как я провела ночь без сна, дрожа от страха и унижения, — он сидел здесь и ухмылялся. Как ни в чём не бывало.
— Так хочешь меня, что прибежала? — протянул он.
Я ударила его.
Не залепила пощёчину — нет. Я сжала кулак и врезала ему по скуле. Со всей силы. Со всей ярости, что копилась во мне с той секунды, как я увидела этот проклятый пост. Удар вышел хлёстким, звонким, и на секунду в столовой повисла абсолютная тишина.
— Эй! — Он схватился за голову, на лице — искреннее потрясение. — Ты чего?!
— Идём, — процедила я, хватая его за рукав. — Сейчас. Живо.
Я потащила его из-за стола. Кто-то присвистнул. Костя что-то пискнул — кажется, «удачи, капитан». Я не слушала. Я тащила его через всю столовую, как провинившегося щенка, и он шёл — ошарашенный, но не сопротивляющийся. Мы вышли в коридор. Я развернулась к нему лицом.
— Какого лысого, Строганов?! — Мой голос эхом разнёсся по пустому коридору. — Какого лысого ты выставил наши фото?!
— Какие фото? — Он тёр макушку, всё ещё не понимая. — О чём ты?
— Не притворяйся! — Я сунула ему телефон под нос. — Вот эти! Где я в полотенце! Где ты лезешь ко мне! Где я на кровати! Ты выложил их! Ты!
Он взял телефон. Уставился на экран. И я увидела, как меняется его лицо. Сначала — замешательство. Потом — шок. Потом — ярость. Холодная, опасная ярость, от которой его глаза потемнели, а челюсть сжалась так, что желваки заиграли на скулах.
— Это не я.
— Конечно! — Я истерически засмеялась. — Конечно, не ты! А кто? Кто ещё был там? Кто видел нас? Только ты и я! Я не выкладывала! Значит — ты!
— Панина, я этого не делал. — Он говорил медленно, тщательно, как будто каждое слово давалось с трудом. — Я не знаю, кто это сделал. Но я узнаю. Клянусь.
— Твои клятвы ничего не стоят, — Я чувствовала, как слёзы подступают к глазам, и ненавидела себя за это. — Ты с самого начала играл со мной. Ты говорил, что я тебе важна, а сам целовал Вику у всех на глазах. Ты говорил, что защитишь меня, а сам чуть не... — Я запнулась. Сглотнула. — А теперь это. Ты думал, что если пустишь слух, что мы спим, — я сдамся? Думал, мне будет нечего терять, и я приду к тебе?
— Я так не думал, — Он шагнул ко мне. — Я вообще о тебе так не думаю. Ты должна мне поверить.
— Я тебе не верю! — выкрикнула я. — Ты лжец. Ты манипулятор. Ты...
— Я люблю тебя.
Я замерла. Слова застряли в горле. Он смотрел на меня — и в его глазах не было ни наглости, ни насмешки, ни игры. Только боль. Только отчаяние. Только правда.
— Я люблю тебя, Анна Панина, — повторил он. — Я не знаю, когда это случилось. Может, в тот день, когда ты влепила мне пощёчину в библиотеке. Может, когда ты напилась на вечеринке и я держал тебя под ледяным душем. Может, когда ты спала на моём плече и сопела как котёнок. Но я люблю тебя. И я никогда, слышишь, никогда не сделал бы того, что может тебе навредить.
Я молчала. В коридоре было тихо. Где-то далеко хлопнула дверь, засмеялись студенты, зазвенела посуда в столовой. А здесь, между нами, висела тишина — густая, звенящая, как натянутая струна.
— Я найду, кто это сделал, — сказал он. — И когда найду — уничтожу. Но сейчас просто поверь мне. Пожалуйста.
Я смотрела на него. На его разбитые костяшки. На красныйсдед от моего удара на скуле. На его глаза — тёмные, умоляющие, полные такого отчаяния, какого я никогда не видела у самоуверенного, наглого, несокрушимого Данилы Строганова. И где-то глубоко внутри я знала: он не врёт. Не может врать. Не с таким лицом.
Но страх был сильнее. И обида была сильнее. И унижение было сильнее.
— Пошёл к чёрту, Строганов, — сказала я.
И ушла.
Он остался стоять в коридоре. Один. Сжимая кулаки. Глядя мне вслед.
Я не обернулась. Но спиной чувствовала его взгляд — тяжёлый, жгучий.
Глава 12. Волконский
Утро началось с дождя.
Мелкая сентябрьская морось висела в воздухе, застилала поле, делала траву скользкой и предательской. Я стоял у кромки поля, засунув руки в карманы, и смотрел, как капли стекают по трибунным сиденьям. Пахло мокрой землёй, хвоей и чем-то ещё типа приближающейся грозой. Команда подтягивалась неохотно: парни ёжились, прятали носы в воротники, перебрасывались сонными шутками.
— Строганов! — Тренер махнул рукой. — Построй команду.
Я кивнул. Свистнул. Парни выстроились в линию. Я встал перед ними — капитан, лидер, тот, кто ведёт за собой. Капитанская повязка туго обхватывала бицепс. Чёрная, с золотым грифоном. Я носил её третий год. Она стала частью меня.
— У нас пополнение, — объявил тренер, и в его голосе прозвучало что-то странное. Не радость. Скорее, осторожность. — Перевёлся из Лондона. Стипендиат по спортивной программе. Прошу любить и жаловать: Андрей Волконский.
Он вышел из раздевалки.
Высокий. Даже выше меня — метр девяносто семь, не меньше. Светлые, почти белые волосы, коротко стриженные, с выбритыми висками. Ледяные серые глаза, которые смотрели на мир с таким выражением, будто всё вокруг — цифры в бухгалтерском отчёте. Ни улыбки. Ни приветствия. Ни единого намёка на человеческую эмоцию.
Он встал напротив меня. Наши взгляды встретились.
— Волконский, — сказал он. Голос — ровный, спокойный, без интонаций. Будто робот зачитывал текст.
— Строганов, — ответил я.
Он чуть склонил голову набок. Осмотрел меня с ног до головы. Не торопясь. Как будто оценивал. Как будто прикидывал, сколько я стою на рынке.
— Капитанскую повязку носят лучшие, — сказал он. — Посмотрим, Строганов, как долго она на твоей руке.
И улыбнулся. Уголком губ. Холодно. Презрительно.
Внутри у меня всё сжалось. Не от страха — от ярости. Этот парень только что переступил порог и уже метил в моё место. Он не знал меня. Не знал команду. Не знал, сколько пота и крови я пролил на этом поле. Но ему было плевать. Он пришёл забирать.
— Посмотрим, — сказал я ровно.
Тренер кашлянул.
— Ладно. Размялись — и на поле. Волконский, покажи, на что способен.
Он показал.
Я такого не видел никогда. Он играл, как дьявол. Нет — как бог. Как существо, которое родилось с мячом в ногах и учебником тактики в голове. Он двигался по полю с холодной, выверенной грацией, и каждый его пас был идеален. Каждый удар — точен. Каждый подкат — выверен до миллиметра. Он читал игру на три хода вперёд. Он не ошибался. Вообще. Ни разу.
На пятой минуте он обошёл Ваньку, как ребёнка. На десятой — забил гол в девятку с такого угла, что вратарь даже не дёрнулся. На пятнадцатой — перехватил мой пас, развернулся и отправил мяч обратно, за мою спину, прямо в ноги Лёхе, который стоял в офсайде и даже не понял, что произошло.
Я бегал, старался, выкладывался на полную. Но он был быстрее. Точнее. Холоднее. Он не играл — он просчитывал. Как компьютер. Как машина.
В конце тренировки тренер свистнул. Мы собрались в центре поля. Дождь усилился. Капли стекали по лицам, затекали за шиворот. Парни тяжело дышали.
— С сегодняшнего дня, — сказал тренер, и его голос прозвучал глухо, неохотно, — капитанская повязка переходит Волконскому. Таково мое решение.
Тишина.
Я стоял и смотрел на тренера. Он не смотрел на меня. Он смотрел на нового капитана.
Волконский стоял рядом — прямой, как штык. На его лице не было торжества. Никаких эмоций. Просто констатация факта. Он ожидал этого. Он знал.
Я молча стянул повязку с руки. Чёрную, с золотым грифоном. Ту, что носил три года. Ту, что была частью меня. Швырнул её на траву — к его ногам.
— Поздравляю, — сказал я.
И ушёл с поля.
В раздевалке было тихо. Парни заходили, переглядывались, не знали, что сказать. Костя сел рядом.
— Дань...
— Он машина, — сказал я, глядя в пол. — Бездушная, холодная машина. Но он ошибается, если думает, что это конец.
Костя поправил очки.
— И что ты будешь делать?
— Верну своё. Я верну и повязку, и Панину.
Глава 13. Матч без повязки
Утро началось с катастрофы.
Нет, даже не так. Утро началось с Вики Юсуповой, которая поджидала меня у входа в спорткомплекс с таким видом, будто только что выиграла в лотерею и теперь пришла за призом. Она стояла, прислонившись к дверному косяку, скрестив руки на груди, и улыбалась. Той самой улыбкой — сладкой, как патока, и ядовитой, как цианид. Рядом с ней маячили две её верные приспешницы: такие же холёные, такие же пустые внутри.
— Панина, — пропела Вика, растягивая мою фамилию, как жвачку. — А я как раз тебя искала.
— Удивительно, — сказала я, не замедляя шага. — Обычно ты ищешь зеркало.
Улыбка Вики дрогнула на мгновение, но она быстро вернула её на место.
— Остришь? Это хорошо. Это пригодится. Потому что с сегодняшнего дня ты больше не в «Орлах».
Я остановилась.
— Что?
— Ты отстранена, — она достала из сумочки какую-то бумагу и помахала ею в воздухе, как флагом. — Решение совета капитанов. Твоё поведение на последней вечеринке, твои скандальные фотографии — всё это бросает тень на репутацию команды. «Орлы» — это элита. Мы не можем позволить себе иметь в составе девушку с подмоченной репутацией.
Я смотрела на неё. На эту фальшивую улыбку. На эту бумажку. На этих двух куриц за её спиной, которые хихикали, прикрывая рты ладошками. И внутри у меня закипала ярость.
— Ты говоришь о репутации? — спросила я, и голос прозвучал ровно, хотя внутри всё дрожало. — Ты? Которая переспала со всей командой? Включая тренера, если верить слухам?
Улыбка Вики треснула. Одна из приспешниц перестала хихикать.
— Это клевета, — процедила Вика. — И она только подтверждает, что тебе не место среди нас.
— Среди вас? — Я усмехнулась. — Вика, ты — капитан команды, где половина девочек мечтает оказаться в твоей постели, а вторая половина — в постели твоего парня. О какой репутации ты говоришь?
— О той, которую ты разрушила! — Она ткнула пальцем в мой телефон. — Твои фотографии облетели весь универ! Ты позоришь нас!
— Мои фотографии, — сказала я, — были сделаны без моего согласия. Человеком, который следил за мной. Это называется сталкерство. И я знаю, кто это сделал.
На секунду в глазах Вики мелькнуло подозрение.
— Я не знаю, о чём ты, — сказала она, отводя глаза. — В любом случае, решение принято. Ты отстранена.
Я взяла бумагу. Посмотрела на подписи. Совет капитанов. Вика, конечно, постаралась — собрала подписи, надавила, использовала свои связи. Но внизу не было одной подписи. Подписи Данилы.
— Здесь нет Строганова, — сказала я.
— Он больше не капитан, — отрезала Вика. — Его подпись не требуется.
— Ах да, — я кивнула. — Волконский. И как он тебе, уже переспали?
Вика слегка покраснела. О, я попала в точку.
— Он великолепен, — сказала она, вздёргивая подбородок. — Настоящий лидер. Не то что некоторые.
— Ну, тогда удачи тебе, — сказала я, складывая бумагу. — Он, конечно, холодный как айсберг, но ты, я уверена, сумеешь его растопить. У тебя же такой опыт.
Я уже развернулась, чтобы уйти, когда Вика сделала шаг вперёд.
— Строганов, — бросила она мне в спину. — Я знаю, что ты к нему неровно дышишь. Но он мой. И всегда был моим. Ты — просто временное развлечение. Он вернётся ко мне. Они всегда возвращаются.
Я остановилась. Медленно обернулась. Посмотрела ей в глаза — прямо, без страха, без злости.
— Знаешь, Вика, — сказала я, и мой голос прозвучал удивительно спокойно. — Можешь забирать его себе. Полностью. Целиком. Я не претендую.
Она моргнула. Не ожидала.
— Правда?
— Правда, — я пожала плечами. — Он полностью твой. Как и всё, что ты можешь заполучить. Но знаешь, в чём разница между нами? Ты коллекционируешь трофеи. А я хочу быть рядом с человеком, которому не нужны трофеи. Так что, если Строганов — трофей для тебя, — флаг в руки. Мне он не нужен.
И я ушла. Спина прямая. Подбородок вздёрнут. Бумажка об отстранении зажата в кулаке. За спиной Вика что-то кричала, но я не слушала. В ушах шумела кровь. Внутри всё дрожало. Но я не показала. Ни капли.
Только в коридоре, за поворотом, я прислонилась к стене и закрыла глаза.
— Мне он не нужен, — прошептала я. — Мне он не нужен.
Я повторила это трижды. Как заклинание. Как попытку убедить саму себя.
Не помогло.
Варя застала меня в комнате полчаса спустя. Я сидела на подоконнике, сжимая в руке злосчастную бумагу, и смотрела в стену. Внутри было пусто. Как будто кто-то вынул все эмоции и оставил только усталость.
— Что случилось? — Она сразу всё поняла. По моему лицу. По моей позе. По бумажке, которую я вертела в пальцах.
— Меня отстранили от чирлидинга.
— Что?! — Она выхватила бумагу, прочитала, и её лицо исказилось от гнева. — Вика? Это Вика сделала?
— Она.
— Какая же она... — Варя задохнулась от возмущения. — Да она сама!.. Она же!.. У неё репутация!.. Да она с половиной команды!..
— Знаю, — Я отобрала у неё бумагу и бросила на стол. — Но это ничего не меняет. Решение принято.
— Мы будем жаловаться! Пойдём к декану! К ректору! Костя найдёт доказательства! Мы...
— Варь, — Я взяла её за руку. — Не надо. Я не хочу войны. Я просто хочу, чтобы это закончилось.
Она замолчала. Потом села рядом, обняла меня за плечи и прижалась щекой к моему плечу.
— Ты слишком добрая, — прошептала она. — Слишком гордая. Ты не хочешь опускаться до их уровня. Но иногда, Ань, нужно показать зубы. Хотя бы раз.
— Я показала, — Я слабо улыбнулась. — Сказала ей, что Строганов полностью её. Может забирать.
Варя отстранилась и посмотрела на меня с ужасом.
— Ты сказала это Вике?!
— Да.
— Ань! Ты с ума сошла?! Ты же... ты же...
— Что?
— Ты же его любишь!
Я отвела глаза. Слова Вари повисли в воздухе.
— Это неважно, — сказала я тихо. — Он не вещь, которую можно отдать или забрать. Он сам решит, с кем быть.
— А если он решит быть с ней?
Я молчала. Потому что ответ был слишком страшным. Потому что я знала: если он выберет Вику, я этого не переживу. Но я не могла его удерживать. Не могла бороться за него, как за приз. Я была не такой. Я никогда не буду такой.
— Тогда, — сказала я наконец, — значит, он не тот, кем я его считала.
Варя вздохнула. Потом встала, поправила сарафан и решительно сказала:
— Ладно. Хватит страдать. Ты идёшь на матч.
— Что?
— Сегодня «Грифоны» играют с «Барсами». Первый матч после того, как у Данилы отобрали повязку. Ты должна это видеть.
— Я не хочу.
— А я не спрашиваю, — Она встала в дверях, скрестив руки на груди. В своём жёлтом сарафане, с растрёпанными кудряшками и воинственным выражением лица она была похожа на одуванчик, объявивший войну. — Это важный матч. Он будет как раненый лев. Ты должна там быть.
— Я ничего ему не должна.
— Должна, — Она подошла. — Ты должна ему шанс. Он извинился. Он ищет, кто выложил фото. Что ещё он должен сделать? Голову сложить к твоим ногам?
— Звучит заманчиво, — пробормотала я, но без огонька.
— Ань. — Она села рядом, взяла меня за руку. Её ладошка была тёплой и мягкой, — Я не говорю, что ты должна его простить. Но ты должна увидеть. Своими глазами. Какой он. Без повязки. Без короны. Просто Даня. Может, тогда ты поймёшь.
Я посмотрела на неё. На её огромные голубые глаза, как всегда у Вари — все эмоции наружу, всё сердце на ладони.
— Ладно, — сказала я. — Но только на полчаса.
— На тайм.
— На полтайма.
— Аня!
— Ладно, на тайм, — сдалась я, и она просияла так, будто я согласилась не на футбольный матч, а на кругосветное путешествие.
Глава 14. Кукловод
Три дня.
Три дня я не выходила из комнаты. Три дня не отвечала на сообщения. Три дня смотрела в потолок и пыталась понять, как жить дальше, когда каждый встречный студент видел тебя голой. В полотенце. На кровати. С его руками н ааа... Фотографии разлетелись по университету, как чума. Их пересылали, обсуждали, комментировали. «Я всегда знала, что Панина — шлюха». «Строганов — красавчик, а она обычная охотница за статусом». «Интересно, сколько ей заплатил за ночь?»
Я читала это и не могла дышать.
Варя пыталась меня растормошить. Приносила чай, круассаны, садилась рядом и гладила по волосам. Я молчала. Я не могла говорить. Внутри было выжженное поле. Ни злости, ни обиды — только пустота. И стыд. Липкий, удушающий стыд, который поднимался к горлу каждый раз, когда я вспоминала тот вечер.
Как он смотрел на меня. Как бросил на кровать. Как я прикрывалась руками. Как дрожала.
И как кто-то стоял за окном и снимал.
На третий день дверь распахнулась без стука. Варя влетела в комнату, за ней — Костя с ноутбуком под мышкой. Вид у обоих был взволнованный, но в глазах Вари горел тот самый огонь, который я уже научилась распознавать. Огонь праведного гнева. Она что-то узнала.
— Ань, — сказала она, садясь на край моей кровати. — Мы нашли. Кто сделал фото.
Я села. Медленно. Прислонилась к спинке кровати. Сердце забилось быстрее. Три дня пустоты — и вдруг искра.
— Вика, — сказал Костя, открывая ноутбук. — Юсупова. Это она снимала.
— Вика? — Мой голос прозвучал хрипло, как после долгой болезни. — Откуда ты знаешь?
— Камеры, — Он развернул экран ко мне. На нём была схема корпуса базы отдыха «Сосновый бор», где проходил семинар. Красные точки, линии, временные метки. Костя ткнул пальцем в одну из них. — Вот здесь — окно вашего номера. Вот здесь — дерево. И вот здесь, — он увеличил фрагмент, — силуэт. Женский. С телефоном. Вика была там в ту ночь. Она не регистрировалась на семинаре, но приехала. Следила за вами.
— Вика, — повторила я. Слово прозвучало как ругательство. — Вика тупая как пробка. Она не могла сама до такого додуматься.
— Я тоже так подумал, — Костя поправил очки. — Поэтому копнул глубже. Взломал её телефон.
— Ты что?!
— В смысле, провёл вынужденный аудит системы безопасности, — поправился он с невозмутимым лицом. — И нашёл кое-что интересное. Она отправила фотографии не просто в паблик. Она отправила их конкретному человеку. За несколько минут до публикации.
— Кому?
Костя помедлил. Переглянулся с Варей. Потом сказал:
— Волконскому. Андрею Волконскому.
Тишина. В комнате стало так тихо, что я слышала, как на кухне капает кран. Кап. Кап. Кап. Как метроном. Как отсчёт до взрыва.
— Волконский, — произнесла я медленно. — Наш новый капитан.
— Он самый.
— Зачем? Зачем ему это?
— Я думаю, — Костя потёр переносицу. — Это был тест. Для Вики. И способ отвлечь Даню. Волконский — стратег. Он играет вдолгую. Он понял, что Даня — его главный конкурент. И что ты — мозг оппозиции. Если бы вы объединились, вы бы представляли угрозу. А так — ты опозорена, Даня в ярости, между вами пропасть. Ему это на руку.
Я смотрела на экран. На имя. Андрей Волконский. Человек, которого я видела всего пару раз. Холодный, безэмоциональный. Как машина. Он не просто отобрал у Данилы команду — он пытался уничтожить меня. Не потому что я ему мешала. А потому что я была рядом с Данилой.
— Чтоб его, — прошептала я.
Варя вскочила. Глаза горели, щёки раскраснелись, кулаки сжаты.
— Мы идём в деканат! — объявила она. — Прямо сейчас. У нас есть доказательства. Мы покажем, что Вика следила за тобой, что Волконский её надоумил. Это уголовное дело! Это сталкерство! Это вторжение в частную жизнь! Мы
— Варь, — тихо сказал Костя. — Подожди.
— Что?! — Она резко обернулась к нему. — Ты хочешь сказать, что мы должны это спустить?! После того, что она сделала с Аней?!
— Я хочу сказать, — он говорил спокойно, но твёрдо. — Что если мы пойдём в деканат, нам придётся объяснить, что именно было на этих фотографиях. И почему Аня была в полотенце. И почему Строганов был в её номере. И чем они там занимались. Ты этого хочешь?
Варя замерла. Открыла рот. Закрыла. Я видела, как гнев борется в ней с разумом. Как она хочет справедливости — и понимает, что цена этой справедливости слишком высока.
— Нет, — сказала она наконец. — Не хочу.
— Вот и я не хочу. — Костя взял её за руку. — Мы найдём другой способ.
Я слушала их и молчала. В голове крутились мысли. Волконский. Не Вика — она просто инструмент, расходный материал, который он использовал и выбросил. Вика думала, что он оценит. Думала, что станет королевой. А он просто натравил её на нас, как цепного пса.
Вика — дура. Опасная, но дура. А Волконский — кукловод.
И я знала, что теперь у меня есть враг. Настоящий. Тот, с кем придётся играть всерьёз.
— Костя, — сказала я. — Ты можешь найти ещё что-нибудь? На Вику? На Волконского?
— Я могу найти всё, — ответил он просто. — Но нужно время.
— У нас есть время, — я встала с кровати. Впервые за три дня. Ноги дрожали, но я стояла. — Он думает, что победил. Думает, что разлучил нас. Что я сломаюсь и уйду. Пусть думает. А мы пока подготовим ответ.
Варя посмотрела на меня. В её глазах — гордость пополам с тревогой.
— Ты уверена?
— Я не позволю ему уничтожить меня, — я посмотрела на своё отражение в окне. Бледная, измученная, но живая. — И я не позволю ему уничтожить Даню. Мы будем бороться.
Костя ухмыльнулся.
— Слушай, а ты реально Снежная королева. Тебя сломать невозможно.
— Нет, — сказала я. — Меня сломать можно. Но очень не советую.
Я подошла к столу. Взяла блокнот — тот самый, где мы с Даней расписывали инвестиционные стратегии. Открыла чистую страницу. Написала сверху: «Волконский». И подчеркнула.
— Рассказывай всё, что знаешь, — сказала я Косте. — Каждую деталь. Я хочу понять, как он мыслит.
И мы начали работать. Варя делала чай. Костя выгружал данные: переписки, расписание, связи. Я записывала. Анализировала. Строила схему.
Волконский был машиной. Но машину можно взломать.
И у нас был ключ.
Глава 15. Ледяная королева
Я решила действовать.
Три дня пустоты и стыда закончились. Теперь была только ярость. Холодная, чистая, отточенная, как лезвие. Вика думала, что уничтожила меня? Что я запрусь в комнате, буду рыдать в подушку и не покажусь на глаза до конца семестра? Она меня недооценила. Они все меня недооценили.
Я — Анна Панина. И я не сдаюсь.
Костя добыл полный отчёт: IP-адрес, время загрузки, переписка с администратором паблика. Железные доказательства. С ними можно было идти в деканат, к ректору, в полицию — куда угодно. Но я знала: формальные инстанции — это долго, муторно и непредсказуемо. У Вики были связи. У её семьи были деньги. Дело могли замять, спустить на тормозах, а меня выставить истеричкой, которая «сама виновата».
Нет. Я решила ударить иначе. Её же оружием. Репутацией.
В университете «Аркадия» существовал старый, почти забытый устав студенческого самоуправления. Пыльный документ, который никто не читал, но который давал совету капитанов право отстранять любого члена команды за «действия, порочащие честь университета». Слив интимных фотографий, сделанных без согласия, подходил под это определение идеально. Я била Вику ее же методом.
Мне нужны были подписи. Четыре подписи капитанов. И одной из них должна была стать подпись Волконского.
Я начала с самых простых. Капитан хоккейной команды, огромный добродушный медведь по фамилии Северов выслушал меня, просмотрел доказательства и молча поставил подпись. Капитан женской волейбольной сборной — рыжая, острая на язык девица по имени Марго сказала: «Эту стерву давно пора приструнить. Подписываю с удовольствием». Капитан команды по плаванию колебался дольше — боялся мести Юсуповых. Но когда я показала ему скриншоты переписки, он побледнел и подписал.
Оставался один.
Раздевалка «Грифонов» пахла потом, кожей и дезинсектором. Я толкнула тяжёлую дверь и вошла, даже не потрудившись постучать. Разговоры стихли. Парни, кто сидел на скамьях, кто стоял у шкафчиков, кто натягивал гетры, замерли и уставились на меня. Я чувствовала их взгляды: удивлённые, оценивающие, любопытные. Девушка в мужской раздевалке перед игрой — это было что-то новенькое.
— Панина? — Лёха-защитник приподнял бровь. — Ты чего здесь? У нас тут вообще-то мужская раздевалка.
— Я по делу, — сказала я, обводя помещение взглядом. — Ненадолго.
Костя сидел на скамье с ноутбуком, ухмылялся — он знал, что я задумала. Игорь, завязывавший шнурки, выпрямился с интересом. Данила стоял у своего шкафчика, скрестив руки на груди. Я позволила себе на долю секунды встретиться с ним взглядом — и чуть заметно кивнула. Я в порядке.
А потом я увидела того, за кем пришла.
Волконский сидел на скамье в дальнем конце раздевалки. Он шнуровал бутсы методично, не торопясь, как делал всё в своей жизни. На нём была форма «Грифонов» — чёрная с золотым, она облегала его плечи и грудь, подчёркивая каждую мышцу. Светлые волосы зачёсаны назад. Лицо — идеальная маска без единой эмоции. Даже когда все замолчали, он не поднял головы. Как будто я была мухой, которая случайно залетела в окно и сейчас улетит сама.
Я пошла прямо к нему. Каблуки цокали по бетонному полу. Парни расступались. Я чувствовала спиной взгляд Данилы. Он не вмешивался. Он знал: это моя битва.
— Капитан Волконский, — сказала я, останавливаясь перед ним.
Он поднял голову. Медленно. Лениво. Серые глаза скользнули по моему лицу, по фигуре, по бумаге в моей руке. Он всё понял. Я видела это по тому, как чуть дрогнул уголок его губ — не улыбка, а так, намёк. Он знал, зачем я пришла. Он знал, что я знаю.
— Панина, — сказал он. — Чем обязан?
— Нужна Ваша подпись. Один официальный документ. Одна бумажка.
Я протянула лист. Тот самый, с подписями внизу. Волконский отложил бутсу. Встал.
Господи, какой же он высокий.
Я не была маленькой — метр семьдесят пять, каблуки добавляли ещё несколько сантиметров, но он возвышался надо мной, как скала. Пришлось задрать голову, чтобы встретиться с ним взглядом. Я не отступила. Не опустила глаза.
Он взял лист левой рукой. А правую — вдруг, без предупреждения, без спроса, — положил мне на талию. Ладонь была большой, тёплой, и она чуть пододвинула меня к нему. Какого чёрта он творит вообще? Мои мышцы напряглись. Я не отдёрнулась — не доставлю ему такого удовольствия. Но внутри всё заклокотало. Его прикосновение не было интимным — скорее, собственническим. Как будто он проверял, позволю ли я. Как будто он метил территорию. Мы всё ещё стояли далеко друг от друга — рука на талии была единственной точкой соприкосновения, но этого было достаточно, чтобы парни в раздевалке зашептались.
Я краем глаза видела, как напрягся Данила. Как Игорь положил руку ему на плечо — мол, подожди. Костя перестал печатать.
Волконский пробежал глазами по листу. Доказательств там не было — только ходатайство, подписи и пустое место для его. Ему не нужно было показывать скриншоты. Он знал, что сам это заварил. Он знал, что я знаю. Весь этот спектакль был игрой — кто первый моргнёт, кто первый покажет слабость.
Он поднял глаза от листа и посмотрел на меня. Прямо. Испытующе. Его серые глаза заглядывали в мои, искали там страх, неуверенность, сомнение. Не нашёл. Я приподняла одну бровь. Неужели не подпишет?
Он наклонился. Близко. Очень близко. Его лицо оказалось в нескольких сантиметрах от моего, и я почувствовала его дыхание — мятное, свежее, спокойное. Он наклонился к самому уху, почти касаясь губами, и спросил — почти нежно, почти ласково:
— Ручка есть?
— Конечно.
Мой голос был сталью. Никакой дрожи. Никакого волнения. Хотя внутри всё клокотало: ярость, напряжение, азарт. Он играл со мной. Я играла с ним. Мы оба знали правила.
Я достала ручку и выставила её между нами, как барьер. Как оружие. Как границу, которую ему не позволено пересекать. Он ещё пару секунд смотрел на меня — всё так же близко, всё так же испытующе. А потом убрал ладонь с моей талии. Медленно. Нехотя. Как будто делал одолжение.
Взял ручку. Отвернулся к стене — мне, всем нам показывая, что это он решает, он контролирует, он главный. Приложил лист к шкафчику. Размашисто поставил подпись.
Развернулся. Протянул лист.
Но не сразу. Как только мои пальцы коснулись бумаги, он чуть отвёл руку. Лист качнулся назад. Мы что, правда будем играть в эту игру? Я посмотрела на него — холодно, требовательно. Что ты задумал, Волконский? Но что бы он ни задумал, он отдал мне лист. Вложил в мою ладонь.
А потом наклонился снова. Совсем близко к уху. И прошептал так тихо, чтобы слышала только я:
— Красивые были фото. Ты секси.
Мои глаза сами собой расширились. Вот урод. Он не извинялся. Не оправдывался. Он наслаждался. Он хотел, чтобы я знала: это он. Это всё он. И ему плевать.
Я сжала лист. Сжала челюсть. Не дала себе вспыхнуть, не дала себе отшатнуться. Только холод. Только лёд. Он отдал мне лист. Я спокойно, не сводя с него глаз, протянула ладонь.
— И ручку.
— Что?
— Ручку тоже верни.
— Конечно, — он протянул ручку и улыбнулся самодовольно, холодно, как змея, которая знает, что у неё есть яд. — А теперь вон из мужской раздевалки.
Голос был тихим, но таким властным, что у любого другого подкосились бы колени. Но не у меня. Я развернулась и пошла к выходу. Парни расступались. Данила смотрел на меня — я видела его гордость, его ярость, его любовь. Я чуть качнула головой: всё в порядке.
У самой двери я остановилась. Развернулась. Встретилась глазами с Волконским — он всё ещё стоял у шкафчика, всё ещё улыбался своей ледяной улыбкой.
— Ты даже не представляешь себе насколько, Андрей, — сказала я.
И улыбнулась. Медленно. Чувственно. Кончиком языка провела по нижней губе — едва заметно, почти невесомо, но достаточно, чтобы он увидел. Чтобы он понял: я не боюсь. Я играю. И я выигрываю.
Его улыбка дрогнула. На долю секунды. На крошечный миг. Но я заметила. Заметила, как расширились его зрачки. Я назвала его по имени впервые за всё время. И это прозвучало интимнее, чем всё, что он мне шептал.
Я вышла, не дожидаясь ответа. Дверь захлопнулась за спиной. В раздевалке повисла тишина — я знала это, даже не оборачиваясь. Знала, что парни смотрят на своего капитана и не понимают, что только что произошло. Знала, что Данила ухмыляется — он наверняка все понял. Знала, что Костя уже сохраняет этот момент в своей бесконечной памяти.
А Волконский... Волконский наверняка стоял и смотрел на закрытую дверь. И в его ледяных глазах впервые за долгое время мелькнуло что-то, похожее на интерес. Настоящий. Опасный.
Я больше не была просто пешкой в его игре.
Я стала той, кого он не мог контролировать.
Глава 16. Ледяная королева и капитан
Солнце висело низко над стадионом, заливая поле жидким октябрьским золотом. Ветер трепал флаги «Грифонов» и доносил запах мокрой травы, хвои и приближающихся холодов. Я стояла перед строем «Орлов» — двадцать девушек в чёрно-золотой форме, — и впервые за долгое время чувствовала себя на своём месте. Капитаном. Мои девочки. Моя ответственность.
— Разминка! — скомандовала я, и строй рассыпался, как живой веер.
Мы начали с растяжки. Я ходила между рядами, поправляла осанку, подсказывала, как лучше тянуть носок, как выгибать спину для идеального мостика. Девочки старались. Я чувствовала их уважение — не такое, как было при Вике, заискивающее и фальшивое, а настоящее, заслуженное.
Потом из раздевалки вышли футболисты.
Первым, как всегда, выбежал Волконский. Высокий, светловолосый, в чёрной форме, облегающей его плечи и грудь. Он бежал легко, почти не касаясь травы, и ветер трепал его волосы. На секунду я залюбовалась — чисто эстетически. Как можно не залюбоваться? Он был идеален. Холодный, отточенный. И абсолютно невозможный.
Он заметил меня. Свернул с маршрута. Прямо ко мне.
— О нет, — прошептала я себе под нос.
— Привет, Панина, — сказал он, останавливаясь в двух шагах. Его губы изогнулись в улыбке — не холодной, не насмешливой, а какой-то новой, почти тёплой. Почти человеческой.
— Привет, — ответила я, заставляя себя улыбнуться. Моя улыбка вышла натянутой.
Он наклонился ближе — так, чтобы никто не слышал, и сказал, понизив голос:
— Знаешь, после того как я увидел тебя в полотенце, я не могу смотреть на тебя иначе. Ты была очень аппетитной.
Мои щёки вспыхнули. Я почувствовала, как краска заливает лицо до корней волос, но не подала виду. Только приподняла бровь:
— А ты, оказывается, умеешь делать комплименты. Кто бы мог подумать, что у машины есть чувство прекрасного.
— О, я много чего умею, Анна. Ты бы удивилась.
— Я не удивляюсь. Я анализирую.
— Тогда проанализируй вот это, — он чуть прищурился, и в его глазах заплясали ледяные искры. — Ты, я, где-нибудь наедине. Без свидетелей. Уверен, анализ будет жарким.
Он подмигнул, развернулся и побежал к команде. А я выдохнула, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Невозможный тип.
Девочки тут же зашептались:
— Ань, он к тебе подкатывает? Это же логично: капитан «Грифонов» и капитан «Орлов»!
— Это нелогично, — отрезала я. — По местам! Продолжаем растяжку.
Но краем глаза я видела Даню. Он стоял у кромки поля и смотрел на меня. Холодно. Отстранённо. Так, как смотрел все последние дни после того случая в столовой, когда я накричала на него, обвинила в сливе фотографий и послала к чёрту. Мы не разговаривали. Я знала, что он не виноват. Знала, что он любит меня. Но гордость — страшная штука. И он тоже держался. Делал вид, что ему плевать. Но я видела, как напряглись его плечи, когда Волконский наклонялся ко мне. Видела, как сжались его кулаки. И отчаянно хотела, чтобы он подошёл. Чтобы обнял. Чтобы сказал: «Хватит. Ты моя». Но он не подходил. И я продолжала тренировку с камнем в груди.
Мы отрабатывали пирамиду: сложный трехуровневый элемент, требующий идеальной синхронности. Я стояла в основании, удерживая на плечах Леру, а та — маленькую Веронику. Девочки дрожали от напряжения, но держались. Я считала вслух, контролируя баланс. Краем глаза заметила, что футболисты начали отработку дальних ударов.
Мяч прилетел внезапно. Как пушечное ядро. Кто-то из парней пробил слишком сильно и совершенно не рассчитал траекторию. Тяжёлый кожаный снаряд летел прямо в центр нашей конструкции. Я действовала на инстинктах — оттолкнула Леру в сторону, прыгнула вперёд и выставила руки. Мяч ударил в ладонь глухо, сильно, и отлетел в сторону. Пирамида рассыпалась, но все были целы. Кроме моего запястья. Оно взорвалось острой, пульсирующей болью. Я сжала зубы, чтобы не вскрикнуть, и резко обернулась к полю.
— Вы что, совсем с ума сошли?! — закричала я. — Это же небезопасно! Следите за своими шарами!
Шарами.
Я выкрикнула «шарами». На всё поле. Господи, какая же я идиотка. На секунду повисла тишина, а потом несколько парней из команды заржали. Кто-то присвистнул. Лёха-защитник сложился пополам от хохота. Я готова была провалиться сквозь землю. Щёки горели так, что на них можно было жарить яичницу.
И тут Волконский двинулся ко мне. Опять. Шёл через всё поле не спеша, вальяжно, как будто прогуливался по парку. Какого хрена он идёт прямо сюда? Я сжала здоровую руку в кулак. Если он ещё раз посмеет что-то неподобающее сказать, я ему вмажу. Честное слово.
Он подошёл. Молча. Остановился вплотную, так, что мне пришлось задрать голову, чтобы видеть его лицо. И молча взял меня за больную руку.
— Какого чёрта?! — прошипела я, пытаясь вырваться.
— Расслабься, ледышка. Дай посмотрю.
Его пальцы удивительно осторожные для такого большого мужчины пробежались по моему запястью. Чуть надавили в одном месте, в другом. Я поморщилась.
— Не перелом, — констатировал он. — Растяжение, возможно, лёгкий ушиб. Помажь мазью на ночь. Я дам тебе хорошую, через день забудешь.
— Не нужна мне твоя мазь, — я снова попыталась выдернуть руку.
Но он держал крепко. Не причиняя боли, но и не давая освободиться. А потом наклонился близко, очень близко, свободной рукой подобрал с травы мяч и прошептал прямо в ухо, обжигая дыханием:
— И поаккуратнее с выражениями, ледышка. А то знаешь, с каким звуком шары шлёпают о задницу?
Резко выпрямился, развернулся и ушёл. Мяч подбросил в руке, поймал и побежал к своим.
Я стояла как вкопанная. Что. Это. Было. Он сейчас заигрывал? Или угрожал? Или предлагал что-то совершенно непристойное? Что это за слова такие про шары и задницу?! Девочки за моей спиной прыскали в ладошки и переглядывались. Я с трудом взяла себя в руки.
— Отрабатываем поддержки! — рявкнула я. — Хватит стоять!
И тренировка продолжилась. Но мысли мои были далеко. И сердце колотилось не от бега.
Тренировка подходила к концу. Солнце уже садилось за трибуны, окрашивая небо в розовый и фиолетовый. Девочки собирали инвентарь, смеялись, обсуждали планы на вечер. Я наклонилась, чтобы поднять последний мат, и когда выпрямилась — он стоял прямо передо мной. Слишком близко. Снова.
— Ты что, материализуешься из воздуха? — спросила я, отступая на шаг.
— Просто ты меня притягиваешь.
— Это вряд ли.
— Зря, — он наклонился к моему уху, дыхание коснулось шеи, и мурашки побежали по коже против моей воли. — Я не кусаюсь, Анна. Если сама не попросишь.
— Не попрошу.
— Посмотрим, — его голос был низким, почти мурлыкающим. — Ты держишься за свою ледяную броню, но я вижу: под ней — огонь. И я хочу посмотреть, как он горит.
Он отстранился. Взял из моих рук мат аккуратно, даже галантно, — и сам отнёс к остальным. Потом побежал догонять команду, даже не обернувшись.
Я стояла, не в силах пошевелиться. Девочки болтали, смеялись, расходились. А я смотрела на удаляющуюся фигуру Волконского и думала: «Что это было?» Он что, правда думает, что я куплюсь на это? Что я забуду о Дане и брошусь в его ледяные объятия? Нет. Ни за что. Но почему тогда сердце колотится так быстро? Почему щёки горят?
Я обернулась. Даня стоял у выхода с поля. Один. Смотрел на меня. В его глазах была буря. Он хотел подойти. Я видела это. Видела по тому, как он сжимал и разжимал кулаки, как дёрнулся вперёд и тут же замер. Но он не подошёл. Просто развернулся и ушёл в раздевалку.
А я осталась стоять посреди пустеющего поля и чувствовала, как внутри что-то разбивается. Пожалуйста, Даня. Пожалуйста, подойди ко мне. Я больше не могу. Я хочу, чтобы это был ты.
Но он не обернулся.
И ветер уносил мои мысли в темнеющее небо.
Глава 17. Защита проекта
Я готовилась к защите одна.
Не в том смысле, что проект был только моим — нет, мы делали его вместе, спорили до хрипоты, перекраивали таблицы, считали риски, искали компромиссы. Но после всего, что случилось, — после той ночи в номере, после фотографий, после скандала в столовой и моего «пошёл к чёрту», — я была уверена, что он не придёт. Зачем ему? У него отобрали капитанскую повязку. У него теперь новый враг — Волконский. У него своих проблем хватает. А я... я была просто девушкой, которую он когда-то хотел. И которая сказала «нет».
Поэтому я готовилась. Три дня. Три бессонных ночи. Я перечитывала конспекты, перепроверяла расчёты, репетировала речь перед зеркалом, пока Варя не начинала стучать в стену и умолять меня замолчать. Я знала каждый график. Каждую цифру. Каждый аргумент. Если придётся защищать проект одной — я справлюсь.
Но в глубине души, в той самой глубине, куда я боялась заглядывать, я надеялась. Что он придёт. Что сядет рядом. Что скажет что-нибудь наглое, самоуверенное, раздражающее, и всё снова станет на свои места.
Надежда опасная штука. Она как тонкий лёд: кажется крепкой, а наступишь — проваливаешься.
Защита проходила в главной аудитории бизнес-корпуса. Огромное помещение с панорамными окнами, через которые лился холодный октябрьский свет. Ряды кресел амфитеатром, как в настоящем конференц-зале. В центре — трибуна с микрофоном. За длинным столом — комиссия: профессор Апраксин, сухой и ироничный, декан факультета, пара приглашённых экспертов из бизнес-школ, и — я чуть не поперхнулась, когда увидела её — Мария Алексеевна Строганова. Бабушка Данилы. Она сидела с краю, прямая, как штык, с серебряной тростью, прислонённой к подлокотнику, и смотрела на происходящее с выражением королевы, которую заставили посетить крестьянскую ярмарку.
Я вошла, чувствуя, как дрожат колени. На мне был строгий брючный костюм тёмно-синий, почти чёрный, с идеально отглаженными стрелками. Белая блузка, застёгнутая на все пуговицы. Волосы собраны в высокий пучок — ни одной выбившейся пряди. Я выглядела как выпускница бизнес-школы, которая сейчас будет делать презентацию для совета директоров. Внутри я чувствовала себя как студентка, которая забыла дома все конспекты и сейчас опозорится перед всем курсом.
Я заняла место в первом ряду. Рядом со мной — пустое кресло. Для него. На случай, если он всё-таки придёт. Я положила на это кресло свою сумку — просто чтобы не смотреть на него. Просто чтобы не ждать.
— Первая пара, — объявил профессор Апраксин, поправляя очки. — Строганов и Панина. Инвестиционная стратегия диверсифицированного портфеля в условиях высокой волатильности. Прошу.
Я встала. Взяла ноутбук. Пошла к трибуне. Каблуки цокали по деревянному полу, и этот звук отдавался в тишине, как метроном. Я подключила презентацию. На экране загорелся первый слайд — название проекта, наши фамилии. Рядом с моей — его. Строганов. Как будто он был здесь. Как будто мы всё ещё были командой.
Я смотрела зал, выхонула, собираясь. Уже открыла рот, чтобы начать, и в этот момент дверь аудитории распахнулась.
Он вошёл.
Без опоздания. Без шума. Без своей обычной вальяжной походки. Просто открыл дверь, шагнул внутрь и остановился на секунду, оглядывая зал. На нём был тёмно-серый костюм. Белая рубашка, расстёгнутая на верхнюю пуговицу. Никакого галстука — он их ненавидел. Волосы уложены, наверное, впервые за семестр. Выглядел он потрясающе. Я заставила себя отвести взгляд.
Он прошёл к первому ряду. К тому самому креслу, на котором лежала моя сумка. Посмотрел и поднялся ко мне.
— Ты пришёл, — сказала я. Голос прозвучал тихо, почти шёпотом.
— Мы вместе его готовили, — ответил он, не глядя на меня. — Вместе и отвечать.
И всё. Больше ни слова. Он просто стоял рядом и смотрел вперед, и в его глазах было что-то такое спокойное, надёжное, что у меня внутри что-то дрогнуло. Я выдохнула — самую капельку, чтобы он не заметил, и повернулась к комиссии.
— Уважаемые члены комиссии, — начала я. — Наш проект посвящён разработке инвестиционной стратегии для диверсифицированного портфеля...
Данила подошёл к трибуне. Встал рядом. Близко. Так близко, что я чувствовала тепло его плеча, почти касавшегося моего.
— В условиях высокой рыночной волатильности, — закончил он фразу, которую я начала. Ровно с того слова, на котором я остановилась. Как будто он знал. Как будто он читал мои мысли.
Я повернулась к нему. Он смотрел на меня — не на комиссию, не на слайд, не на бабушку. На меня. И в его глазах была не наглость. Не вызов. А что-то другое. Спокойная, уверенная поддержка.
— Мы проанализировали семь классов активов, — сказала я, отрывая от него взгляд и поворачиваясь к экрану.
— Акции, облигации, сырьевые товары, валютные пары, REIT, золото и криптовалюты, — продолжил он, и я подхватила:
— За десятилетний период, включая кризисные фазы две тысячи четырнадцатого и две тысячи двадцатого годов.
— Особое внимание уделили корреляционной матрице, — он переключил слайд, даже не глядя на кнопку. — которая показывает...
— Что традиционные защитные активы, такие как золото и облигации, в периоды острой волатильности ведут себя...
— Непредсказуемо, — закончил он. — И требуют более гибкого подхода к ребалансировке.
Мы замолчали одновременно. В аудитории повисла тишина. Профессор Апраксин поднял бровь. Декан сделал какую-то пометку. Мария Алексеевна, не шевелясь, смотрела на нас с непроницаемым лицом.
А я чувствовала это. То самое. Магию. Синхронность. Мы не репетировали. Мы не договаривались. Но каждую фразу, которую начинал он, я заканчивала. Каждую мысль, которую начинала я, он подхватывал. Как будто наши мозги были подключены к одному серверу. Как будто мы были не два отдельных человека, а одно целое.
— Перейдём к практической части, — сказала я.
— Портфельная стратегия, — кивнул он. — Мы предлагаем разделение на три корзины.
— Первая — консервативная. Двадцать процентов. Облигации федерального займа и золото.
— Вторая — умеренного роста. Пятьдесят процентов. Голубые фишки, ETF на технологический сектор, недвижимость через REIT.
— Третья — агрессивная. Тридцать процентов. Развивающиеся рынки, венчурные инвестиции, зелёная энергетика и...
— Криптовалюты, — закончил он с лёгкой ухмылкой. — Но не больше пяти процентов. Анна настояла.
— Потому что биткоин — это не инвестиция, а спекуляция, — парировала я, и в зале кто-то тихо засмеялся.
— Однако доходность за последние три года...
— Сопровождалась просадками до шестидесяти процентов. Риск не оправдан для портфеля с горизонтом планирования более пяти лет.
— Поэтому мы вводим опционы, — он переключил слайд. — Для хеджирования хвостовых рисков.
— Коллы на индекс волатильности и путы на S&P 500, — пояснила я. — Это позволит...
— Защитить портфель от чёрных лебедей, — он посмотрел на меня. — сСхранив при этом потенциал роста.
И снова тишина. Мы стояли рядом — так близко, что я чувствовала тепло его тела. Его голос звучал низко и уверенно. Мой — чисто и чётко. И вместе они сплетались в какой-то невероятный дуэт. Это не было похоже на обычную защиту. Это было похоже на танец. На поединок, в котором нет победителя, потому что мы — одна команда.
— Таким образом, — сказала я, переходя к финальному слайду. — Предлагаемая стратегия обеспечивает среднегодовую доходность на уровне...
— Двенадцати-пятнадцати процентов, — продолжил он. — При максимальной просадке не более восемнадцати процентов.
— Что подтверждено моделированием Монте-Карло на десяти тысячах итераций.
— И бэктестингом на исторических данных за десять лет.
— Включая, — я повернулась к комиссии. — Кризисные сценарии.
Он закончил:
— Спасибо за внимание. Мы готовы ответить на ваши вопросы.
Тишина.
Долгая. Звенящая.
А потом профессор Апраксин медленно, очень медленно начал аплодировать. К нему присоединился декан. Потом эксперты. Даже Мария Алексеевна, чуть помедлив, дважды хлопнула в ладоши — сухо, сдержанно, но всё же похлопала.
— Блестяще, — сказал Апраксин, и в его голосе звучало искреннее восхищение. — Это лучшая защита, которую я видел за последние пять лет. Я бы сказал — за все годы моей практики. Вы работаете как два полушария одного мозга. Я не знаю, что между вами происходит, он бросил короткий взгляд на меня, на Данилу, на Марию Алексеевну. — Но берегите это. Такая синергия встречается раз в поколение.
Я стояла, оглушённая. Мы сделали это. Мы защитили проект. Вместе. Вопреки всему. Вопреки фотографиям, слухам, сплетням. Вопреки Вике. Вопреки Волконскому. Вопреки моим собственным страхам.
— Вопрос, — раздался вдруг холодный, отточенный голос.
Я обернулась. Мария Алексеевна Строганова подалась чуть вперёд, и её тёмные глаза впились в меня.
— Слушаю Вас, — сказала я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.
— Вы предлагаете агрессивную стратегию с высокой долей рисковых активов. Что вы будете делать, если рынок упадёт на сорок процентов? Как вы объясните инвесторам потерю почти половины капитала?
Я открыла рот. Но Данила ответил первым.
— Мы не допустим падения на сорок процентов, — сказал он. — На то и нужны опционы. На то и нужна диверсификация. На то и нужна ребалансировка. Мы не играем в рулетку. Мы строим систему.
— Системы рушатся, — отрезала она. — Особенно в кризис.
— Вы правы, — сказала я, выступая вперёд. — Системы рушатся. Но наша стратегия потому и включает стресс-тестирование, что мы не доверяем системам слепо. Мы готовимся к худшему, инвестируя в лучшее. Если рынок упадёт на сорок процентов, мы потеряем не сорок, а максимум пятнадцать. Потому что хедж сработает. Потому что золото вырастет. Потому что облигации удержат доходность. Мы не предлагаем волшебную палочку. Мы предлагаем подушку безопасности.
Мария Алексеевна смотрела на меня. Долго. Очень долго. Я чувствовала, как дрожат колени, как потеют ладони, как сердце колотится где-то в горле. Но я не отвела глаз.
И она кивнула.
— Хорошо, — сказала она. — Убедительно.
Я выдохнула.
После защиты к нам подходили эксперты, жали руки, задавали вопросы. Декан сказал что-то про «будущее российского инвестиционного рынка». Профессор Апраксин, проходя мимо, шепнул мне: «Вы сегодня сделали невозможное, Панина. Вы заставили Строганову улыбнуться». Я не поверила, но когда обернулась — Мария Алексеевна действительно чуть-чуть, уголками губ, улыбалась, глядя на внука.
Я повернулась к Даниле. Он стоял у окна, засунув руки в карманы, и смотрел на меня.
— Мы сделали это, — прошептала я.
Он смотрел на меня. Долго. Слишком долго. В его глазах было что-то, чего я не могла понять. Гордость? Радость? Нежность? Или боль?
А потом он кивнул. Коротко. Сухо.
— Хорошая работа, Панина.
И вышел из аудитории.
Просто встал и ушёл.
Я осталась стоять у трибуны, глядя на закрытую дверь. Внутри всё рухнуло. Он не сказал больше ни слова. Не поздравил. Не улыбнулся. Не задержался. Как будто то, что было между нами только что — эта магия, эта синергия, это единство — ничего не значило. Как будто он выполнил долг и теперь свободен.
Я собрала ноутбук. Сложила бумаги. Приняла последние поздравления вежливо, машинально, как робот. Вышла в коридор. Пусто. Только эхо шагов и запах его одеколона, который ещё витал в воздухе, дразня и мучая.
Я села на скамейку у окна. За стеклом шумел ветер, гонял жёлтые листья по аллее. Солнце садилось, заливая кампус золотом. Красиво. Только мне было не до красоты.
Он ушёл. Снова. Мы только что были единым целым. Мы только что дышали в унисон. Мы только что были командой настоящей, идеальной, непобедимой. И он ушёл. Не сказав ни слова. Не оглянувшись.
Почему?
Может, боялся. Может, думал, что я всё ещё зла на него. Может быть, просто не умел оставаться. Не умел принимать победу — только бороться.
А может быть, ему было так же больно, как и мне.
Я сидела и смотрела на небо. И впервые за долгое время позволила себе просто чувствовать. Без анализа. Без стратегий. Без ледяной маски.
Просто боль. Просто тоску.
Где-то там, за дверью, он уходил всё дальше. А я сидела и ждала. Сама не зная чего. Может быть, что он вернётся. Может быть, что сердце перестанет болеть. Может быть, что завтра будет легче.
Но легче не становилось.
Глава 18. Ночной разговор
Я не спал.
Третью ночь подряд. Лежал на узкой кровати в кампусной комнате, которую дал тренер, и смотрел в потолок. Комната была крошечной. Стены из голого бетона, окно во всю стену, но вид из него — на парковку. Пахло пылью, старыми обоями и одиночеством. Только сумка с вещами, которую я собрал за десять минут, когда уходил из особняка.
Потерял всё.
Капитанскую повязку сняли. Команда теперь подчиняется Волконскому. Холодной, бездушной машине, которая играет как бог, а чувствует как камень. Он не кричит, не заводит, не ведёт за собой — он просто просчитывает. И парни идут за ним. Потому что он побеждает.
Бабушку потерял. Сам отказался. Положил перстень на стол и ушёл. Она не звонила. Не искала. Гордость Строгановых не позволяет просить. Я знал, на что шёл.
Квартиру оставил. Машину оставил. Карту разрезал ножницами и выбросил в урну у банкомата. Красиво, ничего не скажешь. Эффектно. Теперь живу на стипендию — жалкие крохи, которых едва хватает на еду. Костя пытался подсунуть деньги, но я отказался. Если уж бунтовать — то до конца.
Аню потерял.
И это было хуже всего. Хуже повязки. Хуже бабушкиного гнева. Хуже всего, что я когда-либо чувствовал. Она смотрела на меня с таким страхом — там, в номере, когда я сорвался, когда бросил её на кровать, когда полотенце распахнулось. Она прикрывалась руками. Дрожала. И её глаза — огромные, серые, полные ужаса снились мне каждую ночь.
Я чуть не сделал это. Чуть не стал тем, кого поклялся никогда не быть. Тем, кого она боялась.
А потом она сказала «пошёл к чёрту» в коридоре. И я пошёл.
И теперь я — никто. Не капитан. Не наследник. Не любимый. Просто Данила Строганов, парень без всего.
Кто я без всего этого?
Я закрыл глаза. Ответ не приходил. Только пустота. Только темнота. Только её лицо, которое стояло перед внутренним взором, как застывшая фотография.
Я сел на кровати. Посмотрел на часы — три ночи. За окном шумел дождь мелкий, нудный, октябрьский. В стекло барабанили капли.
Я встал. Натянул джинсы, толстовку. Взял у Кости ключи от его раздолбанной «тойоты», на которой он ездил, потому что «спорткары — это понты». Он не спрашивал зачем. Просто бросил ключи на стол и сказал: «Бак полный. Не разбей».
Ехал через ночную Москву. Дороги были пустыми, светофоры мигали жёлтым, витрины спали за железными ставнями. Дождь хлестал в лобовое стекло, дворники метались, как сумасшедшие. Я не думал, куда еду. Тело знало само. Руки крутили руль, ноги жали на газ, и через двадцать минут я уже парковался у её дома.
Того самого. Где я уже был однажды после вечеринки, когда отвозил её домой. Где она сняла мою толстовку, а я сказал: «Оставь себе. Тебе идёт».
Я заглушил мотор. Посидел минуту. Дождь барабанил по крыше. В окнах её квартиры на третьем этаже горел свет. Она не спала.
Я достал телефон. Набрал сообщение.
«Выйди. Пожалуйста».
Глупо.
Я ждал. Секунду. Две. Десять. Минуту. Тишина. Только дождь.
А потом дверь подъезда открылась.
Она вышла. В пальто, накинутом поверх толстовки. С волосами, собранными в небрежный пучок, из которого выбивались пряди. Без макияжа. С огромными серьёзными глазами. Она вышла под дождь и остановилась в двух шагах от машины.
На ней была моя толстовка.
Та самая. Тёмно-синяя, с логотипом «Грифонов» на груди. Слишком большая для неё — рукава свисали до кончиков пальцев, плечи тонули в ткани. Она не сняла её. Не выбросила. Не спрятала в дальний ящик. Она спала в ней. Жила в ней. Ходила в ней по дому, когда думала, что никто не видит. Моя толстовка. На ней.
Я вышел из машины. Дождь тут же хлестнул по лицу, залил волосы, затёк за шиворот. Плевать.
— Ты чего тут? — спросила она. Голос был тихим, усталым, но не злым.
Я не мог отвести глаз от толстовки. От рукавов, которые она натянула на замёрзшие пальцы.
— Ты в моей толстовке, — сказал я.
Она опустила глаза, будто только сейчас вспомнила, во что одета.
— Я... — она запнулась. — Я просто замёрзла.
— Врёшь.
— Не вру.
— Ты всегда врёшь, когда смущаешься, — Я шагнул ближе. — Ты хранила её. Ты спала в ней.
— Это просто толстовка.
— Это моя толстовка.
Она замолчала. Дождь стучал по асфальту, по крыше машины, по листьям старого тополя. Капли стекали по её лицу, путались в ресницах. Она не вытирала их. Просто смотрела на меня.
— Я не выкладывал фото, — сказал я. — Клянусь. Чем хочешь. Жизнью. Честью. Всем, что у меня осталось.
Она смотрела на меня. Долго. Очень долго. Я видел, как в её глазах что-то происходит — какая-то внутренняя борьба, какое-то сомнение, которое медленно, неохотно уступало место чему-то другому. Чему-то тёплому.
— Верю, — сказала она.
Одно слово. Но от него у меня внутри всё оборвалось и снова собралось — уже по-другому. Правильно.
Я шагнул к ней. Она не отступила. Подняла голову, и в её глазах я увидел не страх. Не злость. Что-то другое. Тёплое. Почти нежное.
Я наклонился. Медленно. Давая ей время отстраниться. Она не отстранилась. Мои губы коснулись её — не грубо, не требовательно, а так, как я никогда не целовал. Мягко. Вопросительно. Как будто спрашивал разрешения. И она ответила. Её губы дрогнули, приоткрылись, и она поцеловала меня в ответ так же мягко, так же трепетно.
Дождь лил. Вода стекала по нашим лицам, смешивалась на губах. Моя ладонь легла на её затылок — мокрые волосы, тёплые, несмотря на холод. Её руки упёрлись в мою грудь — не отталкивая, просто касаясь. Мы стояли под дождём, целовались, и мир вокруг исчез.
Я оторвался первым. Прижался лбом к её лбу. Дышал тяжело. Капли стекали с моих волос на её щёки.
— Я не умею по-другому, — сказал я. Голос дрожал. — Я только так — через силу, через натиск, через боль. Меня так научили. Бабушка. Школа. Жизнь. Но я хочу научиться. С тобой. Ради тебя.
Она подняла руку. Коснулась моей щеки. Кончиками пальцев. Нежно.
— Учись, — сказала она.
И тогда я снова её поцеловал. Уже спокойнее. Увереннее. Её пальцы скользнули по моей шее, зарылись в мокрые волосы. Мои руки обхватили её талию, притянули ближе, и сквозь мокрую ткань толстовки я чувствовал тепло её тела.
Дождь усиливался. Где-то вдалеке прогремел гром. Мы стояли посреди пустого двора, под ливнем, и целовались, как будто завтра не наступит. Как будто не было ни того номера, ни фотографий, ни Вики, ни Волконского. Как будто были только мы.
Когда мы наконец оторвались друг от друга, оба тяжело дышали. Она улыбнулась — впервые за долгое время. Не иронично, не колко. Тепло. Нежно. Мне.
— Зайдёшь? — спросила она. — Ты промок.
— Я в порядке.
— Ты дрожишь.
— Это от тебя.
Она закатила глаза, но улыбка осталась.
— Идём. Я сделаю чай.
Я пошёл за ней. В подъезд, пахнущий старым деревом и дождём. В лифт, который скрипел и дёргался. В квартиру — уютную, тёплую, с разбросанными по полу книгами и этюдником Вари у стены. Она дала мне полотенце. Я вытер волосы, глядя, как она хлопочет на кухне — ставит чайник, достаёт кружки, насыпает заварку. Моя толстовка всё ещё была на ней. Мокрая на плечах, но она не снимала её. Как будто это был талисман. Как будто это было обещание.
Я подошёл сзади. Обнял её за талию. Уткнулся носом в её макушку.
— Я больше никогда тебя не напугаю, — сказал я. — Клянусь.
Она положила свою ладонь поверх моей.
— Я знаю, — сказала она. — Я тебе верю.
И в этот момент я понял, что всё. Пропал окончательно. Бесповоротно. Навсегда.
Чайник закипел. Она разлила чай по кружкам. Мы сидели на её крошечной кухне, пили горячий чай и молчали. Дождь за окном стихал. Небо на востоке начинало светлеть. Скоро рассвет.
— Тебе нужно идти? — спросила она.
— Нет, — я покачал головой. — Я там, где должен быть.
Она улыбнулась. И в этот раз по-настоящему. Широко. Открыто. Так, как я мечтал увидеть с того самого дня, как впервые её встретил.
Глава 19. Машина
Тренировка. Семь утра. Холодный октябрьский ветер хлещет по лицу. Трава мокрая после ночного дождя, мяч скользит, ноги вязнут. Идеальные условия, чтобы умереть, но не сдаться.
Я в фокусе. Впервые за долгое время. После вчерашнего разговора внутри что-то щёлкнуло. Не исчезло — нет. Но встало на место. Я больше не трус. Я Строганов. И я верну всё, что потерял. Повязку. Команду. Её.
— Разминка! — орёт тренер. — Бегом!
Мы бежим. Десять кругов. Дыхание ровное, шаг чёткий. Волконский впереди — длинные ноги, идеальная техника, ни одного лишнего движения. Робот. Машина. Я смотрю на его спину и пытаюсь понять: как? Как он это делает? Как можно быть таким холодным, таким точным, таким... нечеловеческим?
После разминки — отработка. Пасы, удары, подкаты. Я работаю с Игорем. Он сегодня в стартовом составе — тренер наконец-то разглядел в нём потенциал. Мы переглядываемся, киваем друг другу. Братья. Команда внутри команды.
— Строганов, Зубов, Волконский — в нападение! Остальные — защита! Отрабатываем прорыв!
Я встаю на позицию. Мяч у Кости. Он пасует Игорю. Игорь — мне. Я бегу, вижу Волконского слева. Он мчит вперёд с такой скоростью, что я на секунду теряю дар речи. Как такие скорости развивает? Он не бежит — он летит. Ветер свистит в ушах. Ноги мелькают, как поршни.
— Пас! — орёт он.
Я даю пас. Точно в ноги. Он принимает, обходит одного защитника, второго, бьёт — гол. Вратарь даже не дёрнулся.
— Отлично, Волконский! — орёт тренер. — Строганов, Зубов, быстрее!
Мы с Игорем переглядываемся. В его глазах — то же, что у меня. Азарт. Злость. Желание доказать. Мы разыгрываем нашу стандартную победную комбинацию — ту, что принесла нам кубок в прошлом году. Игорь пасует Косте, Костя — мне, я прорываюсь по флангу, ложный замах, пас в центр — и тут Волконский. Он возникает из ниоткуда. Просто материализуется посреди паса. Перехватывает мяч, разворачивается, бежит к воротам. Забивает.
Чёрт бы его побрал.
— Вы предсказуемые, ребята, — бросает он через плечо. Ледяным тоном. Без улыбки. Без эмоций.
Я сжимаю кулаки. Внутри всё кипит. Предсказуемые? Наша комбинация? Которую мы оттачивали годами? Которую не мог прочитать ни один защитник в лиге?
— Он читает игру на три хода вперёд, — говорит Костя, подбегая. — Это не человек. Это компьютер.
— Компьютер можно взломать.
— Да? И как?
Я не отвечаю. Пока не знаю. Но узнаю. Обязательно.
Тренировка продолжается. Жаркая. Выматывающая. Мы носимся по полю, как загнанные лошади. Пот заливает глаза. Мышцы гудят. Лёгкие горят. Волконский гоняет нас без жалости — он теперь капитан, он задаёт темп.
К концу тренировки мы все вымотаны до предела. Но я хлопаю ребят по плечам. Каждого. Даже Волконского — он дёргается, будто я его ударил. Не привык к человеческим прикосновениям.
— Мы молодцы, — говорю. — Мы выложились.
Он смотрит на меня. Долго. Оценивающе. Как будто я — уравнение, которое он не может решить. Потом кивает — коротко, сухо — и уходит в раздевалку.
Костя присвистывает.
— Кажется, ты ему понравился.
— Я не напрашиваюсь.
— Ну да, — он хмыкает. — Кстати, смотри, кто пришёл.
Я оборачиваюсь. На трибунах сидят Варя и рядом с ней какая-то девочка. Незнакомая. Молоденькая, лет восемнадцать-девятнадцать. Хорошенькая. Светлые длинные волосы, заплетённые в косу. Огромные голубые глаза, которые смотрят на мир с каким-то тихим, почти испуганным любопытством. Белое пальто простое, скромное, без единого украшения. Невинный цветочек на фоне наших спортивных трибун.
Я прищуриваюсь. Это чья-то новая подружка? Но подружка бы смотрела на поле, выискивая своего героя. А эта не смотрит. Она склонилась над Вариным этюдником и что-то рисует. Увлечённо. Нежно. Как будто футбол её вообще не интересует.
— Игорь, — зову я, не оборачиваясь. — Кто это?
Брат подходит, вытирая пот со лба. Смотрит на трибуны. И вдруг — я не верю своим глазам — краснеет. Игорь. Мой брат. Бабник, обольститель, коллекционер женских сердец. Краснеет, как школьник, которого застукали за просмотром порножурнала.
— О, это Лида, — говорит он, и голос у него какой-то странный. Приглушённый. Почти... нежный?
— Лида?
— Лидия Волконская. Сестра нашего нового капитана. Первокурсница, искусствоведение. Красивая, невинная и совершенно под запретом. — Он понижает голос. — Андрей даже смотреть в её сторону запрещает. Буквально. Я как-то подошёл познакомиться — он так на меня посмотрел, что я решил завещать органы.
Я перевожу взгляд на девочку. Сестра Волконского. Ничего себе. У такой бездушной машины — и такая... человечная сестра. Тихая, нежная, как полевой цветок. Она даже не замечает, что на неё смотрят. Просто рисует, кусая губу, и иногда поднимает глаза на Варю, чтобы что-то спросить.
— И что, — говорю я. — Наш суровый брат её вообще никуда не пускает?
— Вообще, — Игорь качает головой. — Она как в тюрьме. Он говорит — заботится. А по факту — душит.
Я смотрю на Лиду ещё раз. Она улыбнулась чему-то — Вариной шутке, наверное. Улыбка у неё робкая, неуверенная, но такая светлая, что на секунду даже холодный октябрьский день становится теплее.
— Интересно, — говорю я.
— Что интересно?
— Как долго продержится запрет, если ты начнёшь за ней ухаживать.
Игорь дёргается.
— Я?! Я не... Я вообще... Она не в моём вкусе!
— Ты покраснел.
— Это от жары!
— Октябрь. Плюс восемь.
Он открывает рот, закрывает. Я хлопаю его по плечу и иду в раздевалку. Брат влюбился. В сестру врага. Шекспир отдыхает.
После тренировки и душа выхожу в общий коридор. Волосы мокрые, мышцы гудят. Хорошая тренировка. Вымотала до предела, но я чувствую себя живым. Впервые за долгое время.
В коридоре толпятся студенты. Кто-то спешит на пары, кто-то обсуждает последние сплетни. У окна стоит Лида Волконская. Одна. Кусает губу. Ждёт.
Из дверей спорткомплекса выходит Андрей. Сестра бросается к нему — робко, как птичка, которая боится, что её прогонят.
— Андрей, можно мне на вечеринку?
Он останавливается. Смотрит на неё. Ледяные серые глаза — без эмоций, без тепла.
— Нет.
— Пожалуйста! — Она сжимает пальцы. — Там будет Варя, моя подруга, мы просто посидим, поговорим...
— Тебе там не место, — его голос сухой, как треск льда. — Там пьют, танцуют и занимаются вещами, которые тебе не нужно видеть.
— Но я уже взрослая! Я...
— Ты моя сестра, — он обрывает её, не повышая голоса, но от этого ещё страшнее. — И я решаю, что тебе можно, а что нет.
Она замолкает. Опускает голову. Пальцы теребят край рукава.
— И подруга твоя мне не нравится, — добавляет Волконский. — Панина. Купеческая племянница. Что за круг общения ты выбрала?
Лида вспыхивает. Отступает. А он разворачивается и уходит. Ни объятий. Ни «пока». Ни «люблю». Просто уходит.
Я стою и смотрю. Ничего себе. Зверюга. Настоящий цербер. Причём цербер, которому плевать, что его сестра сейчас стоит и глотает слёзы.
В коридоре повисает тишина. Все смотрят на удаляющуюся фигуру Волконского. Расступаются. Никто не смеет заступить дорогу. Кто-то даже делает шаг назад.
Проходит мимо меня, толкает плечом. Задел плечом, как будто я — пустое место.
— Какого... — начинаю я, но он уже далеко.
Ну да. Новый король. Мать его.
И как любой король, он должен выбрать королеву. Вот это будет интересно. Кто настолько достоин быть рядом с роботом? Кто выдержит этот холод? Кто согласится жить в тени ледяного трона?
Вечеринка в доме Волконских. Субботний вечер. Я беру машину Игоря. Сам Игорь поедет на машине своей новой подружки — конечно, у него всегда есть «новая подружка». Созваниваемся с Костей — он будет на месте, приедет пораньше, чтобы настроить какую-то аппаратуру.
Заезжаю за Аней и Варей. Паркуюсь у их дома. Жду. Дверь подъезда открывается, и я забываю, как дышать.
Они выходят, и мир замирает.
Варя в своём привычном жёлтом — яркая, солнечная, с распущенными кудрями и сияющими глазами. Она кружится на месте, показывая сестре какой-то танец, и смеётся.
Но Анна... Аня в тёмно-синем. Длинное платье, струящееся, как вода. Глубокий вырез на спине — я вижу лопатки, вижу изгиб позвоночника, и у меня пересыхает во рту. Волосы распущены — пепельные волны, которые она обычно собирает в тугой хвост. Сегодня — свобода. Сегодня — королева.
— Ты опоздал, — говорит она, подходя к машине.
— На три минуты.
— На четыре.
— Ты засекала?
— Разумеется, — она садится на переднее сиденье, и салон наполняется запахом ее духов. — Ты всегда опаздываешь.
— Неправда.
— На первую встречу ты опоздал на двадцать минут.
— Это было в прошлой жизни.
Она поднимает бровь. Улыбается — уголком губ. Чуть-чуть. Но я вижу.
— Ты сегодня потрясающе выглядишь, — говорю я. Без намёка. Без наглости. Просто факт.
Она моргает. Не ожидала.
— Спасибо. Ты тоже... ничего.
— «Ничего»? — Я прижимаю руку к сердцу. — Ты ранишь меня, Панина.
— Ты выживешь.
Едем. Москва вечерняя, огни, витрины. Варя на заднем сиденье щебечет про какие-то новые краски, про Костю, который обещал показать ей «что-то невероятное», про Лиду, которая «такая милая, но такая забитая». Анна слушает, кивает, иногда вставляет реплики. Я веду машину и чувствую себя... нормально. По-человечески. Как будто мы просто две пары, которые едут на вечеринку. Как будто нет ни войны, ни бабушки, ни Волконского.
Особняк Волконских вырастает из-за поворота. И я замираю.
— Ничего себе, — выдыхает Варя.
— Ничего себе, — соглашаюсь я.
Это не дом. Это дворец. Огромный, трёхэтажный, с колоннами, балюстрадами, мраморными ступенями и фонтанами у входа. Подсветка — золотая, тёплая, но не кричащая. Всё идеально. Всё дорого. Всё кричит: «Мы богаче вас. Мы древнее вас. Мы сильнее вас».
— Круче Строгановых, — говорю я вслух.
— Намного, — подтверждает Анна.
— Тебя это впечатляет?
Она смотрит на особняк. На фонтан. На вереницу дорогих машин у входа. Потом поворачивается ко мне.
— Нет, — говорит она. — Меня впечатляют люди. А не камни.
Я улыбаюсь. Моя девочка. Настоящая королева.
Входим. Внутри — ещё более роскошно. Мраморные полы, хрустальные люстры высотой в два этажа, ковры ручной работы, картины на стенах — я узнаю пару подлинников. Гостей встречает оркестр живой, с виолончелью. Пахнет цветами, дорогим парфюмом и деньгами. Очень большими деньгами.
— Это что, Версаль? — шепчет Варя. — Я в Версале?
— Это Волконские, — отвечаю я. — Они могут.
Гостиная огромная, с панорамными окнами и камином, в котором горит настоящий огонь. В центре — диван. На диване — он. Новый король. Сидит, как на троне, и смотрит на входящих. Ледяной взгляд. Ни намёка на гостеприимство. Просто оценка. Просто анализ.
— Это что, звёздный час? — бормочу я.
— Похоже на то, — отвечает Аня.
Мы заходим. Я поправляю воротник, распрямляю плечи. Рядом со мной Аня с ледяным лицом и прямой спиной. Никакого волнения. Никакого трепета. Она не впечатлена. Она — Панина. И никакой Волконский ей не указ.
У барной стойки толпятся гости. Бармен мутит коктейли — эффектно, с огнём и дымом. Грохочет музыка — диджей на втором этаже сводит треки. Танцпол уже заполнен. Я оглядываю зал. Вика. Ну конечно, Вика. Она трётся около Волконского, подставляя его взгляду то глубокое декольте, то обтянутую короткой юбкой задницу. У этой куклы нет никакого чувства самосохранения. Но я рад, что она переключилась с меня. Липучка — вот как это выглядит со стороны. Противно. И непонятно, как я этого раньше не замечал.
Анна тоже смотрит на Вику. Потом переводит взгляд на меня.
— Твоя бывшая старается, — говорит она нейтрально.
— Она не моя бывшая. Она — ошибка.
— Ошибка, которая длилась полгода?
— Затяжная ошибка.
Она хмыкает. Я не могу понять, злится она или веселится. Наверное, и то и другое.
Варя тем временем уже утащила Костю на танцпол. Да, я тоже удивлён. Костя танцует. Добровольно. Мир перевернулся. Игорь где-то в углу — я вижу его силуэт, он обнимает за талию какую-то первокурсницу. Ну конечно. Брат не изменяет себе.
Я беру у бармена два бокала шампанского. Один протягиваю Ане. Она принимает. Мы стоим рядом, рассматривая зал, гостей, танцующих. Пьём одновременно. Не чокаясь. Как два стратега, оценивающих поле боя.
— Король на троне, — говорит она тихо.
— Вижу.
— Королевы пока нет.
— Будет.
И тут Волконский встаёт.
Медленно. Как хищник. Ледяной взгляд скользит по залу, по гостям, по танцполу. Все замирают. Музыка не стихает, но люди перестают двигаться. Как будто кто-то нажал на паузу. Волконский идёт сквозь танцпол. Толпа расступается. Хищник на охоте.
— Куда он? — спрашивает Аня.
— За королевой.
У окна стоит Екатерина Апраксина. Богатая, шикарная, с идеальной причёской и бриллиантами в ушах. Красивая, но пустоголовая. Амбиций много — мозгов ноль. За счёт денег и истории рода только и выезжает. Я знаю её — она училась с нами на параллельном потоке. Игорёк как-то пытался за ней приударить — она отказала. Единственная, кто сказал ему «нет».
Волконский подходит. Останавливается. Протягивает руку. Она оценивающе осматривает его с головы до ног, как товар на витрине. Потом отдаёт бокал кому-то слева и кладёт ладонь в его.
— Кажется, король выбрал королеву, — говорю я.
Они идут на танцпол. В самую середину. Вдвоём. Толпа расступается ещё шире. Все смотрят. Все шепчутся. Екатерина сияет — она получила свой трофей. Волконский спокоен, как всегда. Никаких эмоций. Просто стратегический выбор.
— Что ж, это предсказуемо, — говорит Аня, делая глоток. — Она ему подходит. Такому мужчине, наверное, такая дамочка и нужна.
— Ты говоришь как будто разочарована.
— Нет, — она пожимает плечами. — Просто констатирую факт. Он выбрал королеву, которая не будет его отвлекать. Которая не будет вызывать эмоций. Которая будет просто украшением. Это логично.
— Логично, — соглашаюсь я. — Но скучно.
Она смотрит на меня. Серые глаза — глубокие, как океан. В них что-то мерцает.
— А ты что, предпочитаешь, чтобы было нескучно?
— Я предпочитаю, чтобы было по-настоящему.
Она отводит взгляд. Но уголок губ дрогнул.
Мы стоим и смотрим, как новый король танцует с новой королевой. Холодный, идеальный, безупречный. Машина. И рядом с ним — кукла. Тоже холодная. Тоже идеальная. Тоже пустая.
— Знаешь, — говорю я. — Когда-то я думал, что хочу быть таким. Как он. Без эмоций. Без боли. Без всего. — Поехали отсюда?
— Уже?
— Больше тут делать нечего. Король выбрал королеву. Пир закончен.
Она посмотрела на меня. Потом на танцпол — туда, где Волконский всё ещё кружил Екатерину. Потом снова на меня.
— Ладно, — сказала она. — Поехали.
В машине было тихо. Я вёл, не глядя на неё, но чувствовал каждое её движение. Как она поправила волосы. Как провела пальцем по краю ремня безопасности. Как посмотрела на меня искоса, коротко, но я заметил.
За окнами проносилась ночная Москва. Огни. Мосты. Редкие машины. Мы ехали к её дому, но я уже знал: сегодня я её не отпущу. Не сейчас. Не после этого танца. Не после того, как она засмеялась.
Я припарковался у её дома. Заглушил мотор. В салоне стало тихо, только наше дыхание. Она не спешила выходить. Смотрела на меня. Серые глаза в полумраке казались почти чёрными.
— Спасибо за вечер, — сказала она.
— Это ещё не всё.
Я протянул руку. Коснулся её щеки. Она не отстранилась. Мои пальцы скользнули по скуле, по шее, запутались в волосах. Я притянул её к себе медленно, давая время остановить. Она не остановила.
Поцелуй был жадным. Голодным. Накопившимся за весь этот чёртов вечер. Её губы раскрылись навстречу, руки вцепились в мои плечи. Я углубил поцелуй, чувствуя её вкус — шампанское, мята, что-то ещё, непередаваемое. Моя ладонь скользнула по её спине, по позвоночнику, прижала ближе. Она выдохнула — прерывисто, горячо.
Я оторвался на секунду. Посмотрел на неё. Глаза блестели. Губы припухли. Дыхание сбито.
— Ты моя королева, — сказал я. — Настоящая. Не та, которую выбирают по расчёту. А та, которую выбирают сердцем.
Она засмеялась тихо, с лёгкой хрипотцой.
— Только вот ты не король.
— Да? — Я прищурился. — Я тебе покажу «не король».
Я нажал на рычаг — её сиденье откинулось назад. Она ойкнула, а в следующую секунду я уже нависал над ней, упираясь руками по обе стороны от её плеч. Она лежала, глядя на меня снизу вверх, и в её глазах не было страха. Вообще. Ни капли. Только лёгкое удивление. И что-то ещё — горячее, тёмное, манящее.
— Ну и что дальше? — спросила она, и в голосе звучал вызов.
— А дальше...
Я наклонился. Поцеловал её снова — медленнее, глубже. Она ответила. Её руки скользнули по моей шее, зарылись в волосы. Сама потянулась ко мне. Сама. Как же это приятно. До дрожи. До белых пятен перед глазами.
Моя ладонь легла на её бедро — горячая кожа под тонкой тканью платья. Она выгнулась, прижимаясь ближе. Я чувствовал каждую линию её тела. Каждый изгиб. Каждую дрожь. Голова кружилась. Хотелось забыть обо всём — о Волконском, о бабушке, о прошлом. Хотелось просто быть здесь, с ней, и никогда не останавливаться.
Но я остановился.
Оторвался. Тяжело дыша. Прижался лбом к её лбу.
— Нет, — сказал я.
— Что «нет»? — Её голос был хриплым, сбитым.
— Не так. Трахать королеву в машине я точно не буду.
Она моргнула. Потом улыбнулась.
— Ты серьёзно?
— Абсолютно, — я посмотрел на неё. — Ты заслуживаешь большего. Кровать. Свечи. Вся эта романтическая хрень.
— Ты ненавидишь романтику?
— Я ненавижу всё, что не могу контролировать. Но ты — исключение.
Она засмеялась. Снова этот смех — тихий, живой, настоящий. Я готов слушать его вечно.
— Ты невозможен, Строганов.
— Я знаю.
Она подняла руку. Коснулась моей щеки. Нежно. Лишь бы не убирала.
— Ладно, — сказала она. — Не в машине. Но долго я ждать не собираюсь.
— Я тоже долго не выдержу, — признался я.
Я помог ей подняться. Поправил платье. Поцеловал в лоб — нежно, почти целомудренно. Она улыбнулась. Я вышел, открыл ей дверь, проводил до подъезда.
— Спокойной ночи, Панина.
— Спокойной ночи, Строганов.
Она вошла в подъезд. Я стоял и смотрел, как зажигается свет в окне на третьем этаже. Как мелькает её силуэт. Как она подходит к окну и на секунду замирает, глядя вниз.
Я поднял руку. Она помахала в ответ. И задвинула штору.
Я сел в машину. Завёл мотор. И улыбался, как дурак, всю дорогу до общежития.
Глава 20. План мести
Он сидел как на иголках.
Он спрашивала зачем. Знал, если Панина что-то делает, у нее есть причина. Но когда мы проехали мимо последнего торгового центра, мимо заправки, мимо каких-то дачных посёлков и углубились в сосновый лес, он всё-таки не выдержал.
— Мы едем в Нарнию?
— Почти, — я усмехнулась, не отрывая глаз от дороги. — Тут есть одна кофейня. Старый друг отца держит. Там тихо, уютно и, главное, нас никто не услышит.
— Ты планируешь меня пытать?
— Планирую накормить бургерами. У них лучшие бургеры в области.
— Бургерами? — Данила поднял бровь. — Ты везёшь меня за тридцать километров от города ради бургеров?
— Не только, — он покосился на меня, и в его глазах мелькнуло что-то тёплое, почти мальчишеское. — Просто хотела побыть с тобой. Без посторонних. Без Волконского, без Вики, без сестры. Без всего этого цирка.
Отвела взгляд и уставилась в окно: сосны, сосны, бесконечные сосны.
Кофейня называлась «Лесная». Крошечный деревянный домик с резными наличниками и трубой, из которой вился дымок. Внутри пахло кофе, корицей и жареным мясом. За стойкой стоял пожилой мужчина с окладистой бородой и добрыми морщинками вокруг глаз. Увидев меня, он просиял.
— Анька! Сколько лет! Вымахала-то как!
— Здравствуйте, дядя Коля, — я крепко обняла его. — Это Данила. Мой...
— Анна моя девушка.
Девушка. Он назвал меня своей девушкой. Перед кем-то. Вслух. Я сглотнула, чувствуя, как предательски загораются щёки. Не время. Не сейчас. Но внутри что-то пело.
— Очень приятно, Данила, — дядя Коля кивнул мне. — Проходите, садитесь. Я вам сейчас всего принесу. Ань, тебе как обычно?
— Как обычно. И му то же самое.
Мы сели у окна. Столик был крошечным, деревянным, с выжженным на столешнице узором. За окном шумели сосны. Солнце пробивалось сквозь ветки, рисуя на столе и стенах золотые пятна. Где-то пела птица. Идиллия.
Дядя Коля принёс два бургера: огромных, сочных, с хрустящей булочкой и горой картошки фри. Поставил на стол кофе. Я вдохнула этот запах и чуть не застонала.
— Это лучший кофе в моей жизни, — призналась я.
Данила взял бургер и впился в него зубами.
— Дядя Коля — гений.
Я смотрела, как он жуёт. Как откусывает картошину, макает её в кетчуп и отправляет в рот. Как его губы смыкаются, как двигаются челюсти. Боже. О чём я думаю? Я не затем ехала на окраину мира, чтобы любоваться мужиком. Хоть и красивым. Хоть и моим.
— Так зачем мы здесь? — спросил он, откусывая бургер. — Ты сказала, что хочешь поговорить.
— Да, — я отложила бургер и вытерла пальцы салфеткой. — О Волконском.
Он перестал жевать. Отложил бургер. Посмотрел на меня, и в его глазах появилось то самое выражение, которое я уже начинала узнавать. Хищное. Сосредоточенное. Готовое к бою.
— Я слушаю.
— Мне не нравится Волконский, — сказала я. — Он опасен. Не только для тебя — для всех. Он контролирует команду, контролирует сестру, контролирует всё, до чего дотягивается. Он как как машина, которая подминает под себя людей и не замечает этого.
— Кажется, он нравится только Кате и Вике, — хмыкнул Данила.
— Катя любит статус. Вика любит то, что нельзя получить. Ни одна из них не видит в нём человека. Но дело не в этом, — я подалась вперёд. — Дело в том, что нам нужно вернуть тебе корону.
Он замер. Ложка застыла над чашкой. Глаза сузились. Я его заинтересовала. Отлично.
— И ты знаешь как?
— Именно за этим мы здесь, — я обвела рукой кофейню. — Вдали от любопытных ушей. Потому что план рискованный. Очень.
Он подался вперёд, и наши лица оказались слишком близко. Я видела каждую ресницу, шрам тонкий над бровью, каждую золотую искорку в карих глазах. Его дыхание коснулось моей щеки — тёплое, с запахом кофе. Я всеми силами старалась не отвести глаза. И не поцеловать его. Особенно не поцеловать.
— Расскажи, — сказал он низким, вибрирующим голосом. — В чём его сила? В чём сила короля?
Я выдохнула. Взяла себя в руки. Достала из сумки блокнот, в котором вела записи по проекту. Но сегодня здесь были другие записи. План.
— Сила короля, — начала я, — в его окружении. Не в нём самом. Волконский силён, да. Он играет как бог. Но один он — просто фигура на доске. Его настоящая сила — это свита. Команда, которая его слушается. Сестра, которая его боится. Королева, которая даёт ему статус.
— Королева, — повторил он. — Катя.
— Да, — я нарисовала в блокноте круг. — Смотри. Вот король. Вокруг него — фигуры. Пешки — это команда, которая выполняет его приказы. Ладья — это его репутация. Слон — это его богатство. Конь — это ты.
— Я конь? — Он усмехнулся. — Это оскорбление?
— Это комплимент. Конь ходит непредсказуемо. Но сейчас не о тебе. — Я постучала ручкой по кругу. — Кто здесь самое уязвимое звено? Кто под ударом?
Он помолчал, глядя на схему. Потом поднял глаза и улыбнулся медленно, понимающе.
— Королева.
— Именно, — я обвела слово «королева» жирной чертой. — Король без королевы слаб. Это верный шах, а за ним — мат. Если мы уберём королеву, его позиция пошатнётся. А если убрать её эффектно, публично, так, чтобы все видели, он рухнет.
— И как мы уберём королеву?
— Твой брат, — сказала я. — Игорь.
Данила замер. Потом откинулся на спинку стула и расхохотался.
— Игорёк? Тот Игорёк, который получил от неё от ворот поворот? Единственный раз в жизни, кстати! Она его отшила. Жёстко.
— Я знаю, — я улыбнулась. — И поэтому он до сих пор сохнет по ней.
— Он не сохнет. Он просто...
— Он получил отказ, Данила. Отказ — это вызов. Для таких, как твой брат, нет ничего более привлекательного, чем женщина, которая сказала «нет».
Он замолчал. Посмотрел на меня. Потом медленно кивнул.
— Ладно. Допустим. Но как? Она теперь королева Волконского. Она неприступна. К ней даже подойти нельзя — этот робот всё видит. Как Игорь...
— У королев есть свои разговоры, — перебила я. — Читательский клуб.
— Что?
— Читательский клуб, — повторила я, наслаждаясь его озадаченным выражением лица. — Это не совсем про классику. Скажем так, мы там обсуждаем... хм... современную прозу. Эротическую по большей части. И Катя — наша почётная гостья.
Данила подавился кофе.
— Ты хочешь сказать, что...
— Я хочу сказать, что знаю о ней то, что может ослабить её оборону. Не просто ослабить, а буквально сбросить на пол. — Я понизила голос. — Катя Апраксина, при всей своей ледяной неприступности, мечтает о том, чего Волконский ей точно не даст. Она мечтает о страсти. О дикости. О мужчине, который возьмёт её не как статусную пару, не как трофей, а как женщину. Она читает такое, от чего у меня уши горели. И она готова. Просто ждёт того, кто осмелится.
Данила смотрел на меня, не мигая. Потом медленно, очень медленно улыбнулся.
— Ты дьявол, Панина.
— Я стратег, — я пожала плечами. — Разница минимальна.
Во мне нарастал азарт. Это была шахматная партия — самая захватывающая в моей жизни. И я хотела разыграть её идеально. Потому что рядом со мной сидел король. Мой король. И я была его королевой — не по статусу, не по расчёту. По праву.
— Значит, план такой, — я расставила на столе перечницу, солонку, салфетки и чашки, превращая стол в шахматную доску. — Перечница — Волконский. Солонка — Катя. Чашка слева — Игорь. Чашка справа — Лида.
— Эй, а я где?
— Ты салфетка. Ты не фигура. Ты игрок. Мы играем против Волконского. Наша задача — лишить его всего, что даёт ему силу. Первое: королева. Игорь соблазняет Катю. Но не просто спит с ней — он создаёт эмоциональную связь. Она должна зависеть от него. При этом Волконскому она не покажет виду. Статус — это всё в её глупой голове. Но когда придёт время — она не сможет промолчать. Мы сделаем так, что она публично встанет на сторону Игоря. При Волконском. Это будет брешь в его репутации. Королева, которая защищает другого мужчину при своём короле — это позор.
— А второе?
— Второе — команда. Ты вернёшь капитанскую повязку. Не сейчас. К зимнему балу. Ты будешь выкладываться на каждой тренировке, показывать, кто настоящий лидер. Он машина — да. Но у машины нет сердца. А у тебя есть. И команда это увидит.
— А третье?
— Третье — сестра. Лида.
Он нахмурился.
— Лида — невинный цветочек. Я не хочу втягивать её в это.
— Мы и не будем, — я покачала головой. — Но она — его слабость. Единственная. Ты видел, как он её охраняет. Как цербер. Потому что боится. Боится, что кто-то причинит ей боль. Боится, что кто-то заберёт её у него. Он душит её своей заботой, но на самом деле он зависим от неё больше, чем она от него. Если Лида ослушается его — это будет удар по его контролю. По его самообладанию. По его власти.
— Игорь? — выдохнул Даня.
— Игорь, — подтвердила я. — Но не так, как ты думаешь. Я не прошу его соблазнять девочку. Варя говорит, что Лида и так влюблена в него. По уши. А Игорь, кажется, отвечает взаимностью.
— Игорь влюблён?! — Он недоверчиво хмыкнул. — Наш Игорь? Бабник? Коллекционер?
— Люди меняются, — я улыбнулась. — Особенно когда встречают ту самую.
Данила покачал головой, всё ещё не веря. Но спорить не стал.
— Итак, — продолжила я. — К зимнему балу всё должно быть готово. Волконский придёт с Катей. Но Катя будет уже на крючке у Игоря. А Игорь придёт с Лидой. Так король лишится и своей женщины, и своей сестры. В один вечер.
— А я?
— А ты лишишь его капитанской повязки. В честном бою. На поле. Докажешь, что ты — лидер. Что команда идёт за тобой. Что никакая машина не заменит сердца. И вот в этот самый момент, когда он поймёт, что проиграл по всем фронтам, ты заберёшь корону. Король пал. Да здравствует новый король!
Я закончила. Перевела дух. Он смотрел на меня долго, не моргая. Потом подсел ближе, и воздух между нами сгустился, стал горячим, опасным.
— Тогда мне понадобится королева, — сказал он. Его голос был низким, почти шёпотом. — Кстати, как насчёт Вики?
Я замерла. Сердце рухнуло в пятки.
— Что?!
Он смотрел на меня, и в его глазах плясали бесы. А потом он расхохотался и схватил меня в охапку. Прижал к себе. Уткнулся носом в мои волосы.
— У меня только одна королева, — прошептал он. — И она только что рассказала совершенно безумный план, от которого у меня волосы дыбом. Но я согласен.
— Ты согласен? — Я отстранилась, заглянула в его лицо. — Ты правда согласен?
— Ну, хуже точно не будет, — сказал он, и мы оба засмеялись.
— Тогда слушай дальше, — я снова стала серьёзной. — На бал я приду в жёлтом.
— Почему в жёлтом?
— Потому что в кино героиня в жёлтом появляется в решающие моменты. Это символ. — Я пожала плечами. — А ты — в чёрном. Как король.
— А Игорь с Лидой?
— В белом. Как жених и невеста.
— К Лиде не подобраться, — напомнил он. — Волконский охраняет её целомудрие как сторожевой пёс. Даже я к ней не могу подойти — он сразу ощетинивается.
— Он будет отвлечён, — я улыбнулась. — Ты устроишь ему весёлую жизнь на поле. А в это время её лучшая подруга Варя проведёт свою работу. Лиде нравится Игорь. Они могут даже не спать друг с другом, достаточно намёка. Достаточно того, что они придут вместе. Достаточно того, что она встанет рядом с ним и посмотрит на брата не с покорностью, а с вызовом.
Я откинулась на спинку стула и скрестила руки на груди. План был готов. Безумный. Рискованный. Но он был. И от этого внутри всё звенело.
Данила смотрел на меня, и от его взглчда у меня перехватило дыхание.
— Ты понимаешь, — сказал он. — Что ты сейчас сделала? Ты продумала всё. До мельчайших деталей. Ты учла каждую переменную. Ты знаешь Катю. Ты знаешь Лиду. Ты знаешь Игоря. Ты знаешь Волконского. Ты как будто играешь в шахматы с компьютером, и выигрываешь.
— Я ещё не выиграла, — я покачала головой. — Это только план. Дальше — реализация. А реализация всегда сложнее.
— Ты выиграешь, — он взял мою руку, переплёл пальцы. — Потому что ты — лучший стратег, которого я знаю. И потому что ты — моя королева.
Я смотрела на наши сплетённые руки. На его разбитые костяшки. На свой серебряный кулон, который качнулся вперёд. И чувствовала, как внутри разливается тепло спокойное, уверенное, правильное.
— Значит, начинаем? — спросила я.
— Начинаем.
Он наклонился и поцеловал меня. Медленно. Нежно. Без натиска. В этом поцелуе было обещание. И клятва. И что-то ещё, то, чему я пока боялась давать имя, но что уже поселилось в сердце.
— У меня только одно условие, — сказал он, отрываясь.
— Какое?
— Если план сработает — ты танцуешь со мной на балу. Весь вечер. До утра.
— Это не условие, — сказала я. — Это угроза.
— Это обещание.
Я улыбнулась. И кивнула.
— Договорились, Строганов.
— Договорились, Панина.
Впереди была война. Опасная. Захватывающая. Но я знала, что мы выиграем. Потому что у нас был план. Потому что у нас была команда. И потому что у меня был он.
Мой король.
Глава 21. Мой дом
Данила
Кофейня была стремная.
Маленькая, старая, с облупившейся краской на оконных рамах и вывеской, которая скрипела на ветру. Но дядя Коля варил лучший кофе в области, а бургеры делал такие, что за ними стоило ехать тридцать километров. Я сидел напротив Ани, пил чёрный кофе и смотрел, как она жуёт картошку.
Она рассказывала план.
И чем дальше она говорила, тем сильнее у меня сносило крышу. Не от плана — хотя план был гениальным. От неё. От того, как она сидела, подавшись вперёд. Как её пальцы чертили схемы на салфетках. Как она расставляла перечницу, солонку и чашки, превращая стол в шахматную доску.
Моя красивая. Моя умная. Моя королева. Моя.
Щёки у неё пылали — не от смущения, от азарта. Волосы, которые она с утра уложила в идеальный пучок, выбились прядями и падали на лоб. Она сдувала их, не замечая, и продолжала чертить свои схемы. Она была возбуждена. Заинтересована. Живая. Настоящая. И она рассказывала мне, как убрать моего врага, методично, шаг за шагом, как будто это была не война, а шахматная партия.
Боже, что за женщина!
Я хотел её. Прямо здесь. Прямо на этом столе. Сжать в объятиях, поцеловать до головокружения, услышать, как она задохнётся, отвлечётся наконец от своих схем и заметит меня. Держался из последних сил. Сжимал кулаки под столом. Дышал медленно.
Я не выдержал. Подсел ближе. Она даже не заметила — продолжала чертить. Но я уже не слушал. Я смотрел на её губы. На то, как они шевелятся, произнося слова «конь», «атака», «зимний бал». На её пальцы, сжимающие ручку. На её ключицы, которые выглядывали из-под воротника блузки.
— Ань, — сказал я.
— Подожди, я не закончила. Вот смотри, здесь еще одна связка: королева защищает короля. Если мы уберём королеву...
— Ань.
— ...то король остаётся без защиты. Это шах. А дальше — мат. Но для этого нужно, чтобы Игорь...
Я поцеловал её.
Она замерла на полуслове. Ручка выпала из пальцев и покатилась по столу. Моя ладонь легла на её затылок, притянула ближе. Она ответила — мягко, но не сразу. Сначала — удивлённый вздох. Потом — капитуляция. Её губы раскрылись навстречу, и я углубил поцелуй.
— Ты невозможен, — прошептала она, отрываясь. — Я пытаюсь тут стратегию...
— План хорош, — сказал я, не отпуская. — Если всё разыграть верно, король падёт. Я снова стану королём. А ты — моей королевой.
— Я ещё не закончила
— Закончишь позже.
Я снова поцеловал её. Она тихо засмеялась в мои губы, но отвечать не перестала. Её руки скользнули по моим плечам, по шее, запутались в волосах. Я обнял её крепче, чувствуя, как её сердце колотится — быстро, часто, в унисон с моим.
План был хорош. Волконский не понимал одного. Не король — самая сильная фигура на доске. Королева. Её защита — лучшая стратегия. Её атака — самая опасная. И моя королева только что это доказала.
— Игорь будет в восторге от этой идеи, — сказал я. — Соблазнить королеву врага и стать героем? Он ради такого даже от Лиды на время отлипнет.
— Не отлипнет, — Аня покачала головой. — В этом-то и суть. Он должен быть искренним с Лидой. А с Катей — пусть играет.
Я смотрел на неё. На её раскрасневшиеся щёки. На горящие глаза. На выбившуюся прядь, которую она снова сдула с лица. И понимал: мы доработаем план позже. Сейчас мысли крутились совсем не о том.
— Поехали, — сказал я.
— Куда? Я ещё не...
— Поехали.
Я бросил деньги на стол, схватил её за руку и буквально вытащил из кафе. Она что-то говорила про Лиду, про Катю, про зимний бал, — но я не слушал. Я открыл дверцу машины, усадил её на переднее сиденье. Сам сел за руль. Она продолжала объяснять, как Варя поможет с Лидой, как Игорь должен вести себя с Катей.
Я нажал кнопку.
Её сиденье откинулось назад. Она ойкнула, замолчала на полуслове. А в следующую секунду я уже нависал над ней, упираясь руками по обе стороны от её плеч.
Тишина. Только наше дыхание. Только её глаза огромные, серые, распахнутые.
— Ты меня слушал вообще? — спросила она.
— Нет.
— И что теперь?
— Теперь я тебя поцелую.
— Я не закончила...
— Закончишь позже.
Она смотрела на меня, и я не видел в её глазах того, чего боялся. Ни страха. Ни паники. Ни тени того ужаса, что был там, в номере, когда я сорвался. Только удивление. Лёгкое, почти весёлое. И что-то ещё. Тёмное. Жаркое. Живое.
Она потянулась первая.
Сама. Её руки обвили мою шею. Её губы впились в мои не робко, не неуверенно, а жадно, требовательно, как будто она тоже ждала этого весь чёртов вечер. Я ответил тем же. Поцелуй был горячим. Мокрым. Глубоким. Моя ладонь скользнула по её бедру, сжала, притянула ближе. Её пальцы вцепились в мои плечи, сминая ткань рубашки.
— Даня, — выдохнула она.
— Что?
— Ничего. Продолжай.
Я усмехнулся. Продолжил. Мои губы скользнули по её скуле, по шее, по ключице. Она выгнулась, подставляясь. Моя рука легла на её грудь — она вздрогнула, но не отстранилась. Её дыхание стало частым, прерывистым. Я чувствовал, как бьётся её сердце — быстро, сильно, в такт моему.
— Ты охрененная, — прошептал я.
— Знаю.
— И скромная.
— Тоже знаю, — она засмеялась, но смех оборвался, когда мои пальцы скользнули под ткань её блузки, коснулись горячей кожи. Она ахнула.
Я хотел её. Безумно. До дрожи. До боли. Прямо здесь, в этой машине, на этой просёлочной дороге, где нас никто не видел.
Но не так! Не в машине. Она заслуживала большего. Кровать. Камин. Вся эта романтическая хрень, которую я ненавидел, но для неё был готов.
— Нет, — сказал я, отстраняясь. — Не в машине.
Она моргнула. Потом улыбнулась — медленно, понимающе.
— О, так ты романтик?
— Я не романтик. Просто трахать королеву в машине — это не комильфо.
Она расхохоталась. Откинула голову на подголовник. Я смотрел на неё и думал: вот. Вот оно. То, чего я боялся. То, чего хотел. То, без чего больше не мог.
— Ладно, — сказала она, всё ещё смеясь. — Езжай прямо. А потом сверни на просёлочную дорогу. Указатель увидишь — «Сосновка». Повернёшь налево.
— Что?
— Поехали, Строганов.
Я завёл мотор. Поехал. Она сидела рядом, улыбалась загадочно и не отвечала на вопросы. Куда это она меня вела? Что задумала эта девчонка? Смотрит в окно, улыбается, будто знает что-то, чего не знаю я. Её пальцы лежали на моём колене — легко, невесомо, но я чувствовал это прикосновение каждой клеткой.
Я въехал на территорию какого-то посёлка. «Сосновка» — гласил указатель. Маленькие деревянные домики, утопающие в соснах. Тишина. Где-то залаяла собака.
— Вон у того домика остановись.
Домик был небольшим, деревянным, но крепким. С резными наличниками и крыльцом, на котором стояли горшки с хризантемами. В окнах было темно, но рядом с дверью горел фонарь тёплый, жёлтый, уютный.
Я остановился. Вышел. Открыл ей дверь.
— Что это за место?
— Мой дом, — сказала она просто. — Наш с Варей. Точнее, мамин. Она оставила его нам. Мы приезжаем сюда на выходные, когда хотим сбежать из города.
Она подошла к калитке, достала ключ из сумки. Открыла. Я вошёл следом. Сад был простеньким, но милым: цветочные клумбы, куст сирени, старые качели под яблоней. Всё дышало покоем. Это было ее особое место, и она привела меня сюда.
Она поднялась на крыльцо, открыла входную дверь. Я поднялся за ней. Она обернулась, улыбнулась загадочно и вошла внутрь. Я шагнул следом, прикрывая за собой дверь.
— Охренеть.
Кажется, сказал это вслух.
Внутри царил полумрак, но перед большим диваном горел настоящий камин. Поленья потрескивали, отбрасывая золотистые блики на стены, на потолок, на её лицо. Пахло дымом, деревом и лавандой. На низком столике стояли тарелки с нарезками — сыр, колбаса, фрукты и два бокала. Рядом — три бутылки вина.
— Ты как это... — я осёкся. — Ты спланировала это?
— О, — она пожала плечами с деланной небрежностью. — Я планировала тебя уговаривать, если бы ты не согласился на мой план. Но ты согласился, так что — Она кивнула на стол. — Думаю, это уже не пригодится. Подожди, я возьму сумку, и мы поедем домой.
Она развернулась к двери.
Ага. Щас.
Я схватил её за талию, развернул и прижал к стене. Мягко, но крепко. Её глаза распахнулись. Моё лицо — в паре сантиметров от её.
— Ты и это спланировала, — сказал я. Голос прозвучал низко, почти рычаще.
Она кивнула. Не отвела глаз. И улыбнулась — той самой улыбкой, от которой у меня внутри всё переворачивалось.
— Я твой стратег, — прошептала она. — Помнишь?
И поцеловала меня. Первая. Сама.
Всё. Тормоза отказали.
Я прижал её к стене сильнее, отвечая на поцелуй жадно, глубоко, с той страстью, которую сдерживал весь чёртов вечер. Она застонала тихо, и этот звук сорвал остатки контроля. Мои руки скользнули по её бёдрам, подхватили, приподняли. Она обвила ногами мою талию. Я понёс её к дивану.
Камин трещал. Тени плясали на стенах. Я опустил её на мягкие подушки, наклонился, снова поцеловал. Её пальцы расстёгивали пуговицы моей рубашки быстро, нетерпеливо. Мои — тянули ткань её блузки вверх. Она приподнялась, помогая мне стянуть её через голову. Блузка полетела на пол. За ней — моя рубашка. Я на секунду отстранился, чтобы посмотреть на неё. Огонь камина золотил её кожу. Волосы разметались по подушке. Глаза блестели. Грудь часто вздымалась. Она была прекрасна. Моя королева.
— Ты охрененная, — сказал я.
— Ты повторяешься.
— Потому что это правда.
Она улыбнулась, потянула меня к себе. Я снова поцеловал её, и мир сузился до этого дивана, до этого камина, до неё. Мои губы скользнули по её шее, по ключицам, ниже. Она выгнулась, застонала, её пальцы впились в мои плечи. Я чувствовал, как она дрожит — не от холода, не от страха. От желания.
Дальше — как в тумане. Юбка полетела на пол. Мои джинсы — туда же. Кожа к коже. Горячо. Влажно. Я целовал её везде, где мог дотянуться. Она отвечала стонами, движениями, шёпотом моего имени.
— Ты уверена? — спросил я, замирая над ней.
— Абсолютно.
— Если захочешь остановиться — скажи.
— Не захочу.
Она обхватила моё лицо ладонями, заставила посмотреть в глаза. В них не было ни страха, ни сомнений. Только я. Только она. Только мы.
Я вошёл в неё медленно, осторожно, давая привыкнуть. Она ахнула. Замерла на секунду. Потом обвила меня ногами, притянула ближе, и мир взорвался. Движения стали быстрее, глубже, жарче. Она стонала, я рычал. Камин бросал блики на наши сплетённые тела. Диван скрипел. Где-то за окном ухала сова. Мне было плевать. Существовала только она. Только её кожа, её запах, её губы, её голос. Моя королева. Моя женщина. Моя.
Потом мы лежали, обессиленные, под одним пледом. Огонь догорал, превращаясь в угли. Её голова лежала на моём плече. Её пальцы рисовали круги на моей груди. Я гладил её по волосам и молчал. Потому что слов не было.
— Знаешь, — сказала она тихо, — я думала, ты будешь более.. хм...
— Более что?
— Напористым. Жёстким. Ты же Строганов.
— Я Строганов, — согласился я. — Но с тобой я другой.
Она приподнялась на локте, заглянула мне в лицо.
— Какой?
— Не знаю, — я поцеловал её в лоб. — Лучше, наверное.
Она улыбнулась. Прижалась обратно. И через минуту засопела, засыпая. Я лежал, смотрел на тлеющие угли в камине и думал: вот. Вот ради чего стоило всё потерять. Ради неё. Ради этого.
Глава 22. Матриарх
Утро началось с её волос.
Они пахли лавандой и щекотали мне нос. Я лежал, не открывая глаз, и вдыхал этот запах — медленно, глубоко, как будто пытался вобрать его в себя навсегда. Её голова лежала на моём плече, рука — на груди, а нога — перекинута через мои бёдра. Она спала. Тихо. Доверчиво.
Я приоткрыл один глаз. В окно лился серый утренний свет. Дождь закончился, и за стеклом блестели мокрые сосны. Камин догорел, остались только угли, но в доме было тепло. Плед сполз, и я видел её плечо — гладкое, с родинкой у ключицы. Видел изгиб спины. Видел, как под тонкой кожей бьётся жилка.
Моя королева. В моей постели. После ночи, которая перевернула всё.
Она пошевелилась. Ресницы дрогнули. Открыла глаза серые, сонные, с золотистыми крапинками, которые вспыхивали, когда она злилась или смеялась. Сейчас они были мягкими.
— Доброе утро, — сказал я. Голос прозвучал хрипло.
— Доброе, — она потянулась, как кошка, и вдруг замерла, будто вспомнила, где она и с кем. Её щёки чуть порозовели. — Мы что, спали здесь?
— Спали. Мало, но спали.
— Который час?
— Плевать.
Я притянул её к себе. Она не сопротивлялась. Мои губы нашли её мягко, без натиска. Она ответила, и я почувствовал, как внутри снова разгорается тот самый огонь, который вчера горел до утра. Кто бы знал, что эта ледяная королева так горяча в постели. Кто бы знал, что за колючей бронёй скрывается женщина, которая стонет моё имя и выгибается мне навстречу, как будто я — кислород, а она задыхалась без меня всю жизнь.
— Опять? — прошептала она, когда я перекатился, нависая над ней.
— А ты против?
— Я не говорила «нет».
— Вот и не говори.
Я вошёл в неё снова медленнее, чем ночью. Нежнее. Она обвила меня руками и ногами, притянула ближе, и мы двигались в одном ритме. Солнце вставало. Сосны шумели. Где-то пела птица.
Потом мы лежали, обессиленные, и смеялись над тем, что забыли закрыть шторы. Она сказала, что соседи, если они тут есть, теперь имеют полное право требовать компенсацию за моральный ущерб.
— Ты был громким, — заметила она.
— Я был громким?! — Я приподнялся на локте. — А кто стонал так, что стёкла дрожали?
— Это сквозняк.
— Сквозняк стонет моё имя?
— В этом доме — да.
Я засмеялся. Прижал её к себе. Внутри было тепло и спокойно. Так, как не было никогда.
— Кофе? — спросила она.
— Кофе.
Она встала, завернулась в мою рубашку, что валялась на полу, и пошла на кухню. Я смотрел ей вслед и думал: «Моя. Полностью. Окончательно».
Кофе был растворимым. Самый дешёвый, из тех, что продаются в супермаркетах в пакетиках по три в упаковке. Но она заварила его с такой грацией, будто это был элитный сорт с плантаций Гватемалы. Протянула мне кружку. Я отпил. Поморщился.
— Гадость, — сказал я.
— Зато бодрит.
— Это не кофе, это оскорбление кофе.
— Пей давай, принцесса.
Я отпил. Она сидела напротив в моей рубашке, и смотрела на меня. В её глазах было что-то новое. Не лёд. Не вызов. Тепло. Искры. Жизнь.
— Мне нужно позвонить Игорю, — сказал я. — Пора запускать наш безумный план.
— Уже?
— Чем раньше, тем лучше. Волконский не ждёт.
Я набрал брата. Гудки. Три. Пять. Ответил.
— Дань? Ты чо в такую рань?
— Встретимся через час. Скину гео.
— А что за срочность?
— План. Убойный. Приезжай.
— План? — В его голосе проснулся интерес. — Это я люблю. Буду.
Я повесил трубку. Аня всё ещё смотрела на меня.
— Ты уверена, что Игорь справится? — спросил я.
— Он твой брат, — она пожала плечами. — В нём та же кровь. Он сможет.
— Он бабник.
— Вот именно, — она улыбнулась. — Для такой миссии нужен профессионал.
Кафе встретило нас запахом кофе и корицы. Дядя Коля, увидев меня второй раз за два дня, понимающе хмыкнул в бороду и не стал задавать вопросов. Просто кивнул на дальний столик.
Игорь уже ждал. Сидел, развалившись на стуле, и лениво помешивал чай. Выглядел как обычно — небрежно-стильный, с вечной усмешкой на губах. Но я знал: за этой маской скрывается острый ум и стальная хватка. Не зря он Строганов.
— Ну, — сказал он, когда мы сели. — Рассказывайте, заговорщики. Что за план?
Я посмотрел на Анну. Она кивнула. Я начал.
— Ты помнишь Катю Апраксину?
— Катю? — Он усмехнулся. — Ту, что отшила меня на первом курсе? Единственную девушку, которая сказала мне «нет»? Конечно, нет. А что?
— Она теперь королева Волконского.
— Знаю, — он помрачнел. — Видел их на вечеринке. Танцуют, как два робота. Противно.
— Мы хотим, чтобы ты её соблазнил.
Он поперхнулся чаем.
— Что?!
— Соблазнил, — повторила Аня, наклоняясь вперёд. — Но не просто соблазнил. Ты должен создать с ней эмоциональную связь. Она должна зависеть от тебя. Доверять. А потом, в нужный момент защитить тебя публично. При Волконском.
Игорь молчал. Отставил чашку. Потёр подбородок.
— То есть вы хотите, чтобы я сломал защиту королевы?
— Именно! — Аня улыбнулась. — Ты же конь. Ходишь непредсказуемо.
— Конь? — Он моргнул. — Ха. Мне нравится.
Он откинулся на спинку стула.
— Значит, я должен уложить неприступную Екатерину Апраксину в постель. И влюбить в себя. Так, чтобы она забыла о своём ледяном короле?
— Так, — подтвердила Анна. — Но не забыла о статусе. Она будет держаться за Волконского ради статуса. А ты будешь её тайной. Её страстью. Её слабостью.
— Чёрт, — он усмехнулся. — Это жестоко.
— Это война.
Он помолчал. Посмотрел на свои руки. Потом на меня. Потом на Аню. И улыбнулся — широко, азартно.
— Я в деле. Докажу, что я не просто младший брат. Докажу, что Строгановы умеют не только мяч гонять.
— Отлично, — Аня кивнула. — Тогда слушай детали. Она любит...
Она начала объяснять про читательский клуб, про её тайные желания, про то, как к ней подобраться. Игорь слушал, кивал, задавал вопросы. А я смотрел на них и думал: «Вот. Моя команда. Моя семья. Моя армия».
Анна повернулась ко мне:
— Хочешь послушать? Там детали пикантные.
Я представил, как она будет рассказывать про эротические фантазии Екатерины, и мотнул головой.
— Честно говоря, нет. Мне надо к бабушке.
— К бабушке? — Игорь присвистнул. — Смело.
— Нужно.
Я встал. Поцеловал Аню в висок. Хлопнул Игоря по плечу.
— Удачи, конь.
— И тебе, король.
Особняк Строгановых встретил меня тишиной.
Я не был здесь с того дня, как положил перстень на стол и ушёл. Два месяца? Три? Я сбился со счёта. Всё выглядело так же: идеально подстриженные газоны, липовая аллея, старый парк. Но сейчас, когда я шёл по гравийной дорожке, мне казалось, что дом смотрит на меня иначе. Не как на наследника. Как на гостя.
Дверь открыл старый дворецкий. Увидев меня, он не удивился. Просто кивнул:
— Данила Аркадьевич. Графиня ждёт вас в малой гостиной.
— Она знала, что я приеду?
— Графиня всегда знает.
Я прошёл по коридору. Пахло воском, старым деревом и цветами, как в детстве. Портреты предков всё так же смотрели со стен. Я не отводил глаз.
Бабушка сидела в своём любимом кресле у камина. Прямая, как штык. Серебряная трость прислонена к подлокотнику. На коленях — раскрытая книга. На столике — чашка чая. Ни маленьких круглых печенья. Никаких сантиментов.
— Здравствуй, бабушка.
Она подняла глаза. Тёмные, острые, как у ястреба. Посмотрела на меня. На мои разбитые костяшки, которые до сих пор не зажили. На то, как я изменился.
— Ты пришёл не просить, — сказала она. Не спросила. Констатировала.
— Нет. Не просить.
— Тогда зачем?
Я сел напротив. Сцепил пальцы. Посмотрел ей прямо в глаза.
— У меня есть план. Как вернуть капитанскую повязку. Как поставить Волконского на место. Как восстановить справедливость.
Она молчала. Ждала.
Я рассказал. Всё. Про Катю, про Игоря, про Лиду. Про зимний бал. Про шахматную партию, которую придумала Анна. Бабушка слушала, не перебивая. Её лицо оставалось непроницаемым, но в глазах что-то мерцало.
Когда я закончил, она долго молчала. Потом спросила:
— Кто придумал этот план?
— Анна.
— Панина.
— Да.
Она откинулась на спинку кресла. Взяла чашку. Сделала глоток. Поставила обратно.
— Умная девочка, — сказала она. — Очень умная. Она достойна Строганова.
Я моргнул. Я ожидал чего угодно — критики, сомнений, нового ультиматума. Но не этого.
— Вы одобряете?
— Я не одобряю войну чужими руками, — отрезала она. — Но я одобряю стратегический ум. И я одобряю женщину, которая готова бороться за своего мужчину.
Я молчал. Слова застряли в горле.
— Но помни, Данила, — она наклонилась вперёд, и её голос стал жёстким, как сталь. — Король не воюет чужими руками. Ты можешь использовать пешки, коней, даже королеву. Но финальный удар должен нанести ты. Сам. Своими руками. Будь на передовой. Будь тем, за кем идут. Будь Строгановым.
— Я буду.
— Тогда иди. И возвращайся с победой.
Я встал. Поклонился коротко, по-военному. И пошёл к двери.
— Данила, — окликнула она.
Я обернулся.
— Приведи её ко мне. Панину. Я хочу познакомиться с женщиной, которая смогла растопить лёд в сердце моего внука.
— Обязательно, бабушка.
Я вышел. За спиной хлопнула дверь. Солнце заливало аллею. Где-то в парке пели птицы. Я стоял и улыбался, как дурак. Потому что всё, что я делал, было правильно. Потому что мой план работал. Потому что моя королева получила благословение матриарха.
Теперь — только вперёд. К победе. К короне.
Глава 23. Преображение
Данила ушёл, и в кофейне сразу стало тише. Не в смысле звука — дядя Коля всё так же гремел посудой за стойкой, и где-то на кухне шипела кофемашина, а в смысле энергии. Когда Данила был рядом, воздух всегда искрился, становился плотным, горячим, как перед грозой. А теперь, без него, осталось только тепло. Уютное, почти домашнее.
Я смотрела на закрытую дверь, за которой он исчез, и глупо улыбалась. Надеюсь, бабушка его не съест. Хотя, зная Марию Алексеевну, она скорее оценит план. Особенно, когда узнает, что его придумала я. «Умная девочка». Почему-то это прозвучало в голове её голосом. Холодным, но одобрительным. Интересно, она правда так скажет?
Я повернулась к Игорю. Он сидел, откинувшись на спинку стула, и смотрел на меня с какой-то странной улыбкой. Не наглой, не флиртующей — скорее, изучающей. Как будто он увидел что-то новое и теперь пытался понять, что с этим делать.
— Чего? — спросила я.
— Не думал, что ты сдашься.
— Сдамся? — Я непонимающе нахмурилась. — В каком смысле?
— Ну, вы с Даней... — он неопределённо покрутил рукой. — Ты же была Снежной королевой. Неприступной. Он вокруг тебя кругами ходил, а ты его отшивала. Я думал, ты так и будешь держать оборону до победного. А вы теперь вместе. Спите, как я понимаю, тоже вместе.
— Ну, знаешь, — сказала я, пожимая плечами и стараясь не краснеть. — Он всё-таки король. А я, видимо, падка на короны.
Игорь расхохотался.
— Ты падка на короны? Ты? Которая ему в первый же день влепила пощёчину?
— Он сам напросился.
— Не сомневаюсь, — он покачал головой, всё ещё улыбаясь. — Ладно. Не про него речь. Ты обещала сделать из меня героя Катиных влажных фантазий. Я весь во внимании.
Я подалась вперёд, облокотилась на стол. Игорь сделал то же самое зеркально, машинально. Хороший знак. Он умел слушать.
— Итак, — начала я. — Катя Апраксина. Что мы о ней знаем?
— Красивая. Богатая. Стервозная. Отшила меня на первом курсе.
— И ты до сих пор помнишь.
— Такое не забывается, — он усмехнулся. — Это был единственный отказ в моей жизни. Я даже зауважал её после этого. Немного. В глубине души.
— Отлично. Потому что именно это тебе и поможет, — я достала блокнот. — Я тебе сейчас расскажу, что ей нравится. Но сначала — вопрос. Что ты знаешь о дарк романах?
Он моргнул.
— Это где мрачные обложки, мужики с татуировками и девушки, которые страдают?
— В общих чертах, — я кивнула. — Но там есть нюансы. Катя — фанатка именно этого жанра. Она читает запоем. У неё на телефоне целая библиотека. И её любимый типаж — это парни на мотоциклах. Во всём чёрном. В облипочку. Со шлемами.
Игорь удивлённо поднял бровь.
— Парни на мотоциклах? А в чём смысл?
— Смысл в доминировании. В подчинении, — я отпила кофе. — Понимаешь, у Кати всегда всё было. С рождения. Деньги, статус, власть. Она всегда была главной. Её всегда добивались. Все её желания исполнялись по одному её слову. Она никогда ничего не просила. Ей никогда не отказывали. И она устала.
— Устала от того, что всё получает?
— Именно, — я поставила чашку. — Она хочет, чтобы кто-то взял контроль над ней. Чтобы ей руководили. Чтобы ей говорили, что делать. Она хочет почувствовать себя беспомощной. Чтобы отпустить контроль. Понимаешь?
Игорь задумался. Потёр подбородок.
— То есть я должен стать доминантом?
— Не в том смысле, — я чуть смутилась. — Это не про насилие. Это про властного, сильного парня, который точно знает, чего хочет. Который не спрашивает разрешения. Который берёт. Но при этом заботится. В этом весь фокус. Доминирование плюс защита. Она должна чувствовать, что ты опасен, но рядом с тобой она в безопасности. Понимаешь?
— Кажется, да — он медленно кивнул. — И ты думаешь, я такой?
Я окинула его оценивающим взглядом. Игорь был хорош собой — этого не отнять. Те же карие глаза, что у Данилы, но мягче. Та же линия челюсти, но не такая жёсткая. Он был красивее брата, но не таким властным. Однако под этой легкомысленной маской скрывалась сталь. Я знала. Просто нужно было её вытащить.
— Ты Строганов, — сказала я просто. — Ты определённо такой. Просто ещё не знаешь об этом.
Он хмыкнул. Но в глазах что-то загорелось.
— Так, допустим. Что делать-то надо? Я должен купить мотоцикл?
— Поехали в магазин, — сказала я, вставая. — Приоденем тебя. А мотоцикл... что-нибудь придумаем.
Магазин назывался «Чёрная метка». Я нашла его случайно, когда искала подарок для Вари на прошлый день рождения, и с тех пор запомнила: здесь продавали одежду для байкеров, рок-музыкантов и тех, кто хотел выглядеть так, будто только что сошёл с обложки тёмного романа. Кожаные куртки, чёрные футболки с принтами черепов и крыльев, джинсы с заклёпками, цепи, напульсники. Пахло кожей, резиной и каким-то дерзким мужским парфюмом. Продавец — парень с татуировками на всю шею и тоннелями в ушах — лениво листал журнал и не обратил на нас никакого внимания. Видимо, привык к странным посетителям.
— Ничего себе, — выдохнул Игорь, оглядывая полки. — Тут всё такое агрессивное.
— То, что нужно, — Я уже рылась в вешалках. — Катя должна увидеть тебя и потерять дар речи. Ты должен выглядеть как воплощение её фантазий. Как будто ты только что слез с мотоцикла и готов либо убить, либо поцеловать.
— Либо и то, и другое?
— Именно.
Я вытащила чёрную футболку. Простую, без принтов, но сшитую из плотного хлопка, который приятно тянулся. Размер S. Игорь с сомнением посмотрел на неё.
— Это мне? Она же детская.
— Примерь.
Он закатил глаза, но взял. Скрылся в примерочной. Через минуту вышел.
Я замерла.
Футболка была на размер меньше, чем он привык носить. Она обтягивала его плечи, грудь, бицепсы — каждую мышцу, которую он, видимо, скрывал под своими свободными худи. Парень определённо занимался собой. Рельефный торс, сильные руки, узкая талия. Игорь Строганов был сложен как греческий бог, только никто об этом не знал. До сегодняшнего дня.
— Ну как? — спросил он, разводя руками.
Я обошла его по кругу, как скульптор оценивает статую.
— Бицепсы есть, — констатировала я. — Пресс, судя по всему, тоже. Ты что, в тайне от всех ходишь в зал?
— Просто бегаю по утрам. И турник во дворе, — он чуть смутился. — Я не люблю эти ваши модные фитнесы. Там слишком много зеркал.
— И очень зря, — я взяла с полки чёрные джинсы с потёртостями и протянула ему. — Теперь это. И не спорь.
Он не спорил. Вернулся в примерочную. Вышел. И я поняла, что Катя Апраксина обречена.
Джинсы сидели идеально. Подчёркивали бёдра, обтягивали задницу, делали ноги бесконечными. В сочетании с футболкой он выглядел как модель с обложки эротического романа. Не хватало только мотоцикла и шлема.
— Повернись, — скомандовала я.
Он повернулся вокруг своей оси. Я кивнула с видом эксперта:
— Вот теперь отлично. Ты выглядишь как картинка. Катя упадёт.
— Серьёзно? — Он с сомнением посмотрел на себя в зеркало. — Я чувствую себя немного голым.
— Это потому что ты привык прятаться за мешковатой одеждой. А теперь ты — оружие. Оружие массового поражения. Привыкай.
Он усмехнулся.
— Осталось найти мотоцикл, — сказала я. — И шлем. Но это уже детали.
Через час за нами заехал Даня.
Я увидела в окно знакомый чёрный внедорожник, который он парковал у тротуара, и сердце сделало маленький кульбит. Он вышел — высокий, в своей обычной куртке, — и я поймала себя на том, что улыбаюсь. Просто от того, что он здесь. Просто от того, что он мой.
Мы с Игорем вышли из магазина. Даня окинул брата взглядом. Сначала — удивление. Потом — смех.
— Ничего себе, — сказал он. — Игорь, у тебя, оказывается, есть бицепсы! Ты выглядишь как ходячая неприятность.
— Это комплимент?
— Это констатация факта, — Даня обернулся ко мне. — Твоя работа?
— Моя, — скромно призналась я.
Он притянул меня к себе и поцеловал в висок.
— Ты гений. Я говорил?
— Говорил. Но повтори.
— Ге-ний.
Мы сели в машину. Я на переднее сиденье, Игорь — на заднее. Даня завёл мотор.
— Кстати, — спросил Игорь, — как прошло с бабушкой? Она тебя обратно в лоно семьи приняла?
Даня хмыкнул.
— Можно сказать и так. Она одобрила план. И знаешь, что самое странное? — Он покосился на меня. — Она сказала, что Анна достойна Строганова. Процитировала дословно.
Я моргнула.
— Мария Алексеевна так сказала? Обо мне?
— Ага. «Умная девочка. Достойна Строганова». Так что готовься — она хочет познакомиться с тобой лично.
Внутри у меня всё сжалось и перевернулось. Мария Алексеевна Строганова. Железная леди. Матриарх. Хранительница рода. Она хочет познакомиться со мной. Не для того, чтобы уничтожить, а чтобы принять? Я не знала, радоваться мне или паниковать. Наверное, и то, и другое одновременно.
— Я... — Я сглотнула. — Я не знаю, что сказать.
— Скажешь что-нибудь умное, — он улыбнулся. — Ты умеешь.
— О, — подал голос Игорь с заднего сиденья. — А мотоцикл? Мне нужен мотоцикл. Я теперь выгляжу как байкер, а мотоцикла нет. Это как супергерой без плаща.
— Мотоцикл в гараже стоит, — бросил Даня, не оборачиваясь. — Отцовский. «Харлей». Я его не трогал с тех пор, как... Он твой, если хочешь.
В машине повисла тишина. Отцовский мотоцикл. Я слышала эту историю — отец Строгановых погиб, когда Даниле было четырнадцать. Сердце. Он оставил сыновьям компанию, дом и этот мотоцикл. Даня не прикасался к нему почти десять лет.
— Дань, — тихо сказал Игорь. — Ты серьёзно?
— Серьёзно, — он пожал плечами, не отрываясь от дороги. — Отец хотел бы, чтобы на нём кто-то ездил. Тем более — ради такого дела. Ради мести.
Игорь замолчал. Но я видела в зеркале заднего вида его лицо. Он был тронут. И полон решимости.
Мы ехали через вечерний город. За окнами зажигались огни.
План запущен. Механизм тикает. И скоро — очень скоро — король падёт.
А мой король — поднимется.
Глава 24. Охота на королеву
Игор
ь
Дождь хлестал как из ведра.
Я сидел на байке за два квартала от академии, пережидая самый ливень. Вода барабанила по шлему, стекала по кожаной куртке, затекала за шиворот. Плевать. Адреналин грел лучше любого кофе. Сегодня всё должно было случиться. Неделя подготовки. Неделя игнора. Неделю я проезжал мимо неё, даже не поворачивая головы. Неделю она смотрела мне вслед и кусала губы.
Аня сказала: «Она должна созреть. Ты должен стать её навязчивой идеей. Ты должен сниться ей. Ты должен быть тем, о ком она думает, когда Волконский ледяным тоном обсуждает тактику».
И я стал именно таким.
Честно, сам не ожидал, что так вживусь в роль. Сначала было стрёмно. Ну, типа, я — Игорь Строганов, бабник, весельчак, парень, который свистит девушкам на улице и получает взаимность. Моя тактика всегда была простой: улыбка, комплимент, лёгкое касание, ещё один комплимент — и всё, она моя. Я никогда не напрягался. Никогда не играл. Просто был собой — и это работало.
Но с Катей это не работало.
Катя была другой. Она была королевой. Той, что отшила меня на первом курсе, даже не взглянув. Той, что сейчас сидела рядом с Волконским и смотрела на всех, как на пыль. Обычный Игорь ей был не нужен. Ей нужен был кто-то другой. Кто-то опасный. Властный. Тёмный. Кто-то, кто возьмёт её за шкирку и скажет: «Ты моя».
И Аня вылепила из меня этого парня.
— Ты должен измениться, — сказала она тогда, разглядывая мой гардероб. — Не внешне. Внешне ты хорош, но ты это прячешь. Купи футболки на размер меньше. Джинсы, которые обтягивают задницу. И читай.
— Читать? — Я скривился. — Серьёзно?
— Да, это важно, — она сунула мне в руки пару книг. — Вот, я закладки сделала. Выучи главные правила. Выучи слова. Это твой сценарий.
И я выучил. Прочитал эти чёртовы страницы. Про доминирование. Про подчинение. Про то, что женщина хочет чувствовать себя желанной, но не доступной. Хочет, чтобы её вели. Хочет, чтобы её брали. Но не силой — властью. Не грубостью — уверенностью.
И знаете что? Меня затянуло. Я начал понимать, о чём она говорила. Я начал чувствовать эту власть. Не ту, что даётся деньгами или статусом. А ту, что рождается внутри. Когда ты точно знаешь, чего хочешь. Когда ты не спрашиваешь — ты делаешь. Когда ты ведёшь — и она идёт за тобой.
А ещё Аня заставила меня сменить гардероб.
Теперь я носил чёрные футболки, обтягивающие водолазки и джинсы, которые подчёркивали задницу так, что девчонки на улице оборачивались. Кажется, у меня даже походка изменилась. А попробуй в супер-утянутых ходить — волей-неволей начнёшь двигаться иначе. Медленнее. Увереннее. Как хищник.
Первое появление в академии на байке было, честно говоря, триумфальным. Солнце, которое пряталось за тучами всё утро, вдруг вышло именно в тот момент, когда я вкатил на парковку. Чёрный «Харлей» рычал, как зверь. Я заглушил мотор, снял шлем, стянул балаклаву и тряхнул головой, взъерошивая волосы. У девчонок, честное слово, чуть челюсть не отпала. Кто-то присвистнул. Кто-то зашептался. Я не смотрел ни на кого. Только на неё.
Катя стояла у входа с учебником в руках. Идеальная, как всегда. Собранная. Холодная. Но её глаза — на секунду, на долю секунды — расширились. Я заметил. А я прошел мимо. Не взглянув.
Всю неделю я игнорил её. Проходил мимо в коридоре, не поворачивая головы. Сидел в столовой через три столика, не смотрел. Она, конечно, делала вид, что ей плевать. Но я знал: она замечала. Она ждала. Ждала, когда я снова на неё посмотрю. А я не смотрел.
И вот сегодня — идеальный шторм. Волконский на тренировке. Ливень стеной. Она выходит из академии одна, кутаясь в лёгкий плащ, который не спасает от дождя. Учебник прижат к груди. Волосы намокли и прилипли к щекам. Королева, полная своей значимости. И абсолютно беззащитная перед стихитей и своей фантазией.
Я выжал сцепление. «Харлей» взревел.
Пора.
Выкатился из-за поворота медленно, вальяжно, описывая дугу по мокрому асфальту. Брызги разлетались в стороны, как веер. Она замерла на ступеньках. Увидела меня. Узнала. Её пальцы сильнее сжали учебник. Глаза распахнулись.
Я проехал мимо. Медленно. Давая ей рассмотреть каждую деталь: чёрный шлем, чёрную куртку, чёрные джинсы, мокрые от дождя. Мотоцикл, который рычал, как голодный зверь. И меня — парня, которого она когда-то отшила, а теперь не могла оторвать взгляд.
Остановился. Сдал назад. Аккуратно, плавно подкатил прямо к ней. Она стояла, глядя на меня огромными глазами. Учебник прижимала к груди, как щит. Красивая до невозможности. Мокрая. Растерянная.
Я поднял забрало.
Смотрел на неё. Прямо. Без улыбки. Без «привет, как дела». Просто смотрел. Капли дождя стекали по моему лицу, по шлему, по куртке. Я знал, что выгляжу сейчас как картинка из её влажных фантазий. И она это тоже знала.
— Садись, — буркнул я.
Она моргнула. Стояла как вкопанная. Тупая что ли? Не поняла?
Я кивнул на заднее сиденье. Потом снова посмотрел на неё. Поднял бровь. Ждал.
Она не двигалась. Просто стояла и смотрела. В её глазах боролись страх, желание, гордость и что-то ещё — что-то, чего она сама, наверное, не понимала. Я думал, сразу подойдёт. Нет. Какого чёрта? Она одна. Её никто не заберёт — я точно знал, что Волконский на тренировке до семи. Идеальный момент. А она тупит.
Я выжал сцепление. Мотоцикл взревел громче. Звук прорезал шум дождя, эхом отразился от стен академии. И этот звук, кажется, вывел её из ступора.
Она медленно, очень медленно пошла ко мне. Виляя бёдрами. Плащ распахнулся, и я увидел под ним платье синее, облегающее. Мокрое насквозь. Интересно, она уже везде мокрая? Надеюсь, что да.
Она подошла. Остановилась в шаге.
— Подвезти? — спросил я, глядя на неё максимально холодно.
— Я пешком, — сказала она. Голос дрогнул.
— Нет. Ты не пойдёшь пешком.
Она опешила. Заморгала. Я видел, как в её голове что-то щёлкает. Как она пытается осознать.
Сейчас отошьет, что-то едкое скажет и уйдет.
А она стоит. Смотрит на меня во все глаза.
Сработало? Охренеть.
Я осмелел.
— Садись. Подброшу. Ты домой?
Она кивнула. Просто кивнула.
Стоит. Ладно, кивнула — уже прогресс. Было бы проще, если бы она сразу на меня набросилась, как другие. Но она теперь королева. Не пристало. Или не верит своему счастью. Я спешился.
Открыл бардачок. Достал второй шлем — чёрный, матовый, специально купленный для неё. Подошёл. Она смотрела на меня снизу вверх. Молча. Не двигалась.
Вот просто позволишь так тебя коснуться? Лады.
Я надел шлем ей на голову. Аккуратно, но без лишней нежности. Её волосы были мокрыми и холодными. Мои пальцы коснулись её подбородка — она вздрогнула, но не отстранилась. Я потянулся к застёжке, но она смотрела вниз, на свои ноги, и я не мог нормально застегнуть. Тогда я взял её за подбородок жёстко, но не причиняя боли — и заставил поднять голову. Её глаза встретились с моими. Сейчас я не Игорь Строганов. Я парень из твоих фантазий, детка.
Застегнул шлем. Снял с себя куртку. Дождь тут же хлестнул по футболке, и она мгновенно промокла, облепив плечи, грудь, пресс. Я знал, что сейчас каждый мускул виден. Знал, что она смотрит. Пусть смотрит.
Накинул куртку на неё. Одел, как маленькую девочку. Она молча позволяла.
Послушная капец какая. Знал бы раньше...
Сел на байк. Кивнул на сиденье за спиной. Она села.
Я завёл мотор. Почувствовал, как её руки нерешительно легли на мои плечи. Смотрит на мои мускулы. Я специально напряг их под футболкой. Нравится небось. Слюнки пускает.
— Держись крепко, — рявкнул я низким голосом. — И не отпускай руки.
Она послушно обвила меня своими тонкими ручками. Я накрыл их своей ладонью — просто обозначая присутствие — и газанул.
Мы понеслись сквозь город. Дождь хлестал, ветер свистел в ушах, мотоцикл ревел. Скорость, адреналин, красота. Её руки крепко держали меня. Под пальцами — стальной пресс. Я специально подкачался последние недели. Чувствую, как её пальцы перебирают кубики. Нравится, да, детка? Скоро сможешь их потрогать поближе.
Я знал, куда везу. Не в её особняк — туда далеко, и там прислуга, камеры, вопросы. Я знал адрес её квартиры — той, что Апраксины держали в центре, для «личных нужд». Катя иногда ночевала там после поздних пар. Сейчас — идеально.
Остановился у подъезда. Мотор затих. Она сидела, всё ещё прижимаясь ко мне. Ладошки упёрты в мои бока. Спинка прогнута. Плащ задран. Секси капец. Прямо тут бы трахнул.
— Приехали, — буркнул я. Слез первым.
Она сидит. Ладошки упёрла в сиденье, спинку прогнула. Я смотрел. Не скрывал.
— Приехали, чего сидишь?
Голос хрипловатый, низкий. Она замерла. Потом медленно, неохотно слезла. Вот так. Привыкай делать, что я скажу.
Я подошёл. Взял её за шлем, притянул к себе. Она податливо потянулась. Капец, она совсем как пластилин. Не соображает что ли ничего? Настолько охота, чтобы байкер трахнул? Её Волконский совсем что ли ночами не ублажает? Что она на любого кинется? Хотя я сейчас её ожившая фантазия. Не любой. Конкретный типаж. Тот, кого она рисовала в голове, читая свои книжки. И этот типаж — я.
Я снял с неё шлем. Аккуратно убрал. Стоял, смотрел на неё. В своём шлеме, в футболке обтягивающей, промокшей насквозь, так что каждый мускул виден. Скрестил руки на груди. Бицепсы чуть увеличились от этого жеста. Она смотрела на меня огромными глазами. Дышала часто. Молчала.
— Чай будешь? — спросила она.
Первая. Охренеть.
Я кивнул. Молча. Пошёл впереди. Шлем не снимал — Аня велела до последнего играть роль. И я играл. И мне нравилось. Нравилось, какая она послушная, а не бойкая. Совсем другая Катя. Не та, что отшила меня с ледяным взглядом. А та, что стоит сейчас и не знает, куда девать руки.
Мы зашли в лифт. Двери закрылись.
Я прижал её к стене. Резко. Одним движением. Не касаясь — только рука на уровне её головы. Навис сверху. Подошёл близко. Чувствовал жар её тела. Её ресницы дрожали. Она смотрела на меня огромными глазами. Губы — пухлые, красивые. Я представил, как они будут смотреться на моём члене. Повернул голову вбок, разглядывая её. Представляя это шикарное зрелище. Её глаза расширились. Грудь высоко вздымалась. Дышала часто. Так я её завожу. Отлично.
Может, чаем и не ограничимся. Помнил, что в первый раз Аня велела не прикасаться. Только дразнить. Но как же охота прямо здесь поднять её юбку и вставить.
— Раздевайся, — сказал я.
— Чего? — она ахнула.
— На тебе моя куртка. Это не подарок.
Она осознала не сразу. Затравленно посмотрела на меня. Потом быстро стянула куртку, протянула. Ей было неудобно, потому что я стоял очень близко. Но мне было плевать. Мне нравилось за этим наблюдать.
Двери открылись. Я нехотя, почти лениво убрал руку. Она юркнула в коридор. Я пошёл за ней. Она подошла к двери, дрожащими пальцами достала ключи. Я встал прямо за ней. Близко. Так, что она чувствовала это прикосновение. Я не планировал входить. Хотя охота невозможно. И кажется, она была согласна. Но нельзя давать всё сразу. Надо подразнить.
Пока она возилась с замком, я прижал её к двери. Ладонь легла на её талию, фиксируя. Мой член упёрся в её бедро. Она не могла не чувствовать. Замерла. Перестала дышать.
— Ты вкусно пахнешь, Катя, — проговорил я, растягивая слова. Пальцы нежно скользнули по её мокрым волосам, по шее. — Чай — это чай? Или чай — это нечто большее?
— Просто чай, — почти пискнула она.
Королева пищит.
Я ухмыльнулся. Медленно покачал головой.
— Что ж, Катя. Когда захочешь нечто большего, чем просто чай, ты знаешь, как меня найти.
Я прижал её бедра к себе, сделал круговое движение — медленно, давая прочувствовать,и резко отпустил. Отступил. Развернулся. Пошёл к лифту. Не оборачивался. Зашёл в лифт, двери закрылись. Всё. Я спустился вниз, надел куртку, сел на байк.
Дождь хлещет. Поднимаю забрало. Поднимаю голову. Она стоит у окна. Смотрит на меня.
Я делаю ей ленивый прощальный жест рукой и гашу. Мотоцикл ревёт, оставляя за собой веер брызг и облако желания. Она хотела меня. Определённо хотела. И если бы я остался — она бы согласилась. Но теперь она за мной побегает. Как я когда-то бегал за ней.
Она уже сдалась. Даже если сама этого ещё не поняла.
Катя будет подо мной. И от этой мысли капец как приятно.
Глава 25. Сладкая девочка
Ночь. Два часа семнадцать минут.
Я выбрал это время не случайно. Два семнадцать — время, когда сны самые глубокие. Когда разум отключается, а подсознание открыто. Я хотел, чтобы она услышала меня сквозь сон. Чтобы мой рёв вплёлся в её сновидения и остался там. Чтобы она проснулась с мыслью обо мне.
Дождь кончился, но асфальт ещё блестел, отражая жёлтые фонари. Я вырулил на её улицу медленно, почти лениво, и дал газу. «Харлей» взревел, как зверь, разбуженный среди ночи. Эхо прокатилось по пустым дворам, заметалось между панельных многоэтажек, ударилось в окна.
В её окне зажёгся свет.
Я проехал мимо. Медленно. Нарочито громко. Сделал круг по двору, вернулся. Поднял забрало. Посмотрел вверх — прямо в её окно на третьем этаже.
Она стояла у стекла. Силуэт в белой шёлковой сорочке. Волосы распущены, спутаны после сна. Она прижимала ладонь к стеклу и смотрела вниз. На меня.
Я не махал. Не улыбался. Просто смотрел. Чёрный шлем, поднятое забрало, прямой взгляд — прямо в её глаза. Я знал, что она чувствует. Мурашки по коже. Сердце, которое колотится где-то в горле. Страх пополам с возбуждением.
Она задёрнула штору. Резко. Как будто обожглась.
Но я не уехал. Ждал. Смотрел на окно. Видел, как за тонкой тканью движется её тень. Она не ушла. Стояла, прижавшись к стене, и слушала, как стихает рёв мотоцикла. Я знал. Чувствовал.
Отлично. Теперь она будет думать обо мне всю ночь. Лежать без сна, сжимая бёдра, и гадать: почему он? Чего он хочет?
Я завёл мотор и уехал. Медленно. Давая ей услышать, как удаляется звук. Как стихает. Как наступает тишина. И в этой тишине — только её мысли. Обо мне.
Утром приехал в академию пораньше. Не ради учёбы — ради неё. Знал, что Волконский привозит её ровно в восемь сорок пять. Как по расписанию. Машина у него — здоровенный чёрный «Мерс», тонированный, блестящий, как катафалк. Он парковался у главного входа, выходил первым, открывал ей дверь. Робот. Даже галантность у него была запрограммирована.
Я сидел на байке у соседнего корпуса, пил кофе из картонного стаканчика и ждал. Восемь сорок три. Восемь сорок четыре. Восемь сорок пять. Вот он. «Мерс» подкатил плавно, бесшумно. Волконский вышел — прямой, холодный, в идеально отглаженной рубашке. Открыл дверь для Кати.
Она вышла. И замерла.
Потому что её взгляд сразу упёрся в меня. Она не искала — она просто знала. Знала, что я здесь. Чувствовала. Я сидел на байке, попивал кофе и смотрел в другую сторону. Не на неё. Никакого внимания. Никакого интереса.
Потом к байку подошли две девчонки с первого курса — милые, в коротких юбках, с горящими глазами. Они что-то защебетали, засмеялись, одна коснулась моего плеча. Я улыбнулся им. Широко. Открыто. По-старому, по-игоревски. Слез с байка, обнял одну за плечи, и мы пошли к корпусу. Я ни разу не обернулся на Катю.
Но спиной чувствовал её взгляд. Жёг. Прожигал. Она смотрела мне вслед и, готов спорить, сжимала кулаки.
С тех пор как у меня появился байк, я трахнул ещё парочку девочек. Ничего серьёзного, просто разрядка. Просто подтверждение, что я всё ещё в форме. Но все они меркли перед королевой. Перед ней. Перед той, что когда-то сказала «нет». Она будет моей главной победой. Моим самым желанным трофеем. И я не торопился.
У нас была совместная пара по экономике. Я сидел через три ряда от неё, делал вид, что записываю лекцию. На самом деле я смотрел на неё. На то, как она поправляет волосы. Как кусает ручку, задумавшись. Как хмурится, когда профессор задаёт сложный вопрос.
Когда лекция закончилась, я не встал. Ждал, пока все выйдут. Катя задержалась — её окружили какие-то девчонки с вопросами. Мои. Я попросил их отвлечь её — ничего сложного, просто спросить про конспект, про следующую пару, про какую-нибудь ерунду. Пока она объясняла, я проскользнул мимо и положил на её стул сложенный листок.
Писал от руки. Коротко. Без подписи.
«Надень сегодня то сексуальное синее платье».
Я знал, что оно у неё есть. Видел однажды — она была в нём на какой-то вечеринке год назад, ещё до Волконского. Платье облегало её так, что у меня тогда челюсть отвисла. С тех пор я мечтал увидеть её в нём снова.
Она вернулась к стулу. Заметила записку. Развернула. Прочитала. Замерла. Резко оглянулась — но меня уже не было. Я ушёл. Я мужик-загадка. Вот так-то.
Но она знала, что это я. Знала. Потому что никто больше не осмеливался к ней подходить. Никто не писал ей записок. Никто не назначал время. Только я. Парень без лица. Парень в шлеме. Парень, который стал её наваждением.
Вечеринка в доме у короля.
Я приехал с опозданием — специально. Хотел, чтобы она уже была там. Чтобы ждала. Чтобы нервничала, не зная, приду я или нет. Подъехал к особняку, дал газу — «Харлей» взревел так, что стёкла задрожали. Все головы повернулись. Все взгляды — на меня. Слез с байка, снял шлем, тряхнул волосами. Сегодня на мне была белая футболка в обтяжку и светлые джинсы. Классика. Никакой кожи, никаких цепей. Просто парень.
Зашёл в особняк. Грохотала музыка. Пахло шампанским, духами и дорогим деревом. Танцпол гудел. Я сразу нашёл её взглядом. Она стояла у бара. В синем платье. В том самом. Облегающем. С открытой спиной. Сексуальном до невозможности. Оно так обтягивало её бёдра, что я знал: белья под ним нет. Не может быть. Я знал это и возбуждался от одной мысли.
Короля рядом не было. Отлично.
Я подошёл. Не спеша. Вальяжно. Поставил шлем на барную стойку. Бармен поднял бровь.
— Колу, — сказал я.
— Не пьёшь? — спросила она.
Голос дрогнул. Совсем чуть-чуть. Она смотрела на шлем. Пялилась. Не могла оторвать глаз.
— Нет, — ответил я, не глядя на неё. — За рулём. Нужен контроль, чтобы подчинить такого монстра.
Я кивнул на мотоцикл, видневшийся через окно. Но она знала, что я не о нём. О себе. О ней. О том, что я могу с ней сделать. Она сглотнула.
Бармен поставил колу. Я потянулся за стаканом — медленно, как будто это было самым важным делом в мире. На самом деле это был просто предлог, чтобы наклониться к ней. Близко. Очень близко. Моя грудь почти касалась её спины. Моё дыхание — на её шее. Я наклонился чуть ниже и прошептал, одними губами:
— Твоя спина в этом платье сводит меня с ума.
Она перестала дышать. Я чувствовал, как напряглось её тело. Как по коже побежали мурашки. Она замерла, как кролик перед удавом.
А я отстранился. Взял колу. И пошёл на танцпол.
Не обернулся. Ни разу. Зато видел краем глаза, как она смотрит мне вслед. Как её пальцы сжимают бокал с шампанским. Как она кусает губу.
На танцполе я двигался с девчонками — благослови их за такие короткие юбки! Смеялся, обнимал их, позволял им вешаться на меня. Наслаждался вечеринкой. Ни разу не посмотрел на неё. Но видел её взгляд. Почти ощущал физически. Как лазер. Как ожог.
Потом отошёл к бару поболтать с парнями из команды. Достал телефон. Набрал сообщение.
«Через 15 минут. Наверху. Первая дверь справа. Туалет. Музыка грохочет, нас никто не увидит и не услышит».
Отправил. Поднял глаза. Смотрел на неё через весь зал — впервые за вечеринку. Прямо. Открыто. Она читала сообщение. Её глаза расширились. Она подняла голову, и наши взгляды встретились.
Вот так быстро сдашься?
Её глаза пылали. Чистым, незамутнённым, отчаянным желанием. Я ухмыльнулся — коротко, уголком губ, — и пошёл наверх.
Туалет в доме Волконского был не туалетом, а произведением искусства. Огромная комната с мраморными полами, зеркалами во всю стену, дизайнерскими светильниками. Умывальники из чёрного камня. Полотенца, свёрнутые в идеальные рулоны. Всё большое, помпезное, холодное. Как сам хозяин.
Я облокотился о стену. Скрестил руки на груди. Ждал.
Пять минут. Семь. Десять.
Сердце колотилось. А если передумала? А если сказала королю? Тогда мне хана. Волконский меня в порошок сотрёт и в унитаз спустит. Но я не боялся. Нет. Я боялся, что она не придёт. Что я не смогу...
Шаги. Быстрые, лёгкие.
Дверь открылась. В зеркале отразились синее платье, распущенные волосы, огромные глаза.
Пришла, детка.
Я оттолкнулся от стены. В два шага пересёк комнату. Не дал ей опомниться. Схватил в охапку, прижал к двери и поцеловал. С разгона. Сильно. Властно впиваясь в её губы. Она ахнула, но не отстранилась. Её руки вцепились в мои плечи. Я защёлкнул замок — одной рукой, не отрываясь от неё.
Прижал её бёдра к двери. Руками исследовал тело — плечи, талию, изгиб спины. Она не сопротивлялась. Запрокинула голову, подставляя шею. Ей это нравилось! Ей это чертовски нравилось.
Я сжал её задницу. Шикарная задница. Упругая, круглая, идеально лежащая в ладонях. Будет моей. Полностью. Но не сегодня. Сегодня она должна понять, что я хорош.
Я подхватил её, усадил на мраморную столешницу между двумя умывальниками. Она ойкнула — холодный камень коснулся бёдер. Но я уже задирал её платье.
— Тихо, — скомандовал я, поднося палец к своим губам.
Она замолчала. Смотрела на меня расширенными глазами. Я медленно, чтобы она видела, опустил руку вниз. Коснулся её колена. Провёл пальцами по внутренней стороне бедра. Выше. Выше.
— Раздвинь ноги, — сказал я тихо и властно.
Она замерла. Смотрела на меня. Какой-то ступор. Я надавил ногой между её коленей.
— Раздвигай.
И она развела. Медленно. Послушно. Как хорошая девочка.
— Хорошая девочка, — прошептал я ей в губы, прежде чем снова поцеловать. — Мы не хотим испачкать твоё платье, правда?
Она кивнула. Не могла говорить.
Какая послушная. Это даже заводило. Она что, совсем не спит со своим роботом? Я не жаловался, но она прямо текла. Мои пальцы скользнули под край платья. Белья нет, как я и ожидал. Мокрая. Возбуждённая. Готовая.
Серьёзно, что Волконский с ней делал? Или, точнее, чего не делал?
Я опустился на колени. Она смотрела на меня сверху вниз, губы приоткрыты, дыхание частое. Я приподнял платье — медленно, наслаждаясь каждым движением. Развёл её бёдра шире. И припал губами.
Она была сладкой. Чертовски сладкой. Я работал языком медленно, изучающе, запоминая каждую её реакцию. Вот здесь — она вздрагивает. Вот здесь — задерживает дыхание. Вот здесь — сжимает мои волосы так, что больно. Я нашёл ритм и вёл её к краю уверенно, без колебаний, как вёл мотоцикл по ночной трассе.
Она кончила быстро. Слишком быстро. Значит, давно никто не доводил до оргазма. Я запомнил. В следующий раз будет дольше. В следующий раз она будет умолять.
Я встал, вытер губы тыльной стороной ладони. Прижался к ней вплотную — она всё ещё дрожала, всё ещё пыталась отдышаться. Мои губы коснулись её уха.
— Какая сладкая девочка, — прошептал я. — Хочу ещё. Дай мне ещё немного своей сладости, Катя.
Она вздрогнула. То ли от моего голоса, то ли от того, что я назвал её по имени. Впервые. Не «королева». Не «детка». Катя.
Я открыл кран. Вода с шумом ударила о мрамор. Она вздрогнула. Я мыл руки — медленно, тщательно, как будто ничего не произошло. Вытер их полотенцем. Она так и сидела на столешнице, с разведёнными ногами, в задранном платье, с раскрасневшимися щеками и затуманенными глазами. Красивая. Сексуальная. Моя.
Я ушёл. Не попрощавшись. Не поцеловав на прощание. Просто вышел и закрыл за собой дверь.
Не потому что не хотел остаться. Хотел. Безумно. Она сидела там, разгорячённая, готовая, и я мог бы взять её прямо сейчас, на этом мраморе, под этими зеркалами. Но нельзя. Сейчас нельзя. Пусть ждёт. Пусть поймёт, чего лишается. Пусть изнывает.
И, судя по тому, как она смотрела на меня, когда я уходил, — она уже изнывала.
Моя королева. Моя.
Глава 25. Переулок
Она вышла из академии и даже не удивилась.
Я ждал у входа — как всегда, на байке, в шлеме, чёрная куртка, чёрные джинсы. Дождь моросил, но не лил — просто висел в воздухе мелкой водяной пылью. Фонари горели жёлтым, отражаясь в мокром асфальте. Красиво. Почти как в кино. Почти как в её книжках.
Она подошла. Без вопросов. Просто взяла второй шлем, надела и села сзади. Руки обвили мою талию. Я газанул.
Мы мчались сквозь вечерний город. Огни витрин, светофоры, потоки машин. Она прижималась ко мне. Чувствовал, как её пальцы перебирают кубики пресса под футболкой. Специально напрягал мышцы. Пусть знает, что ей досталось.
Я свернул в переулок. Безлюдный. Тёмный. Только одна лампа на углу и кирпичные стены, исписанные граффити. Идеальное место для того, что я запланировал. Заглушил мотор. Тишина. Только дождь шелестит по асфальту.
Слез первым. Протянул ей руку — она приняла. Я снял её с мотоцикла, как куклу, и сразу прижал к стене. Прижался бёдрами. Дал почувствовать, насколько я её хочу. Она ахнула, упёрлась ладонями в мою грудь — но не отталкивала. Просто держалась.
Я не снимал шлем. Хотел, чтобы она видела своё отражение в чёрном стекле. Хотел, чтобы она помнила: я — парень из её фантазий. Не Игорь. Не бывший однокурсник. Не младший брат Строганова. Я — тот, кто пришёл за ней.
Развернул её спиной к себе. Она попыталась обернуться — я перехватил её руки, зафиксировал над головой. Одним движением. Она застонала от пьянящего ощущения беспомощности. Ей это нравилось. Я знал.
— Тихо, — рыкнул я ей в ухо. — Ты моя.
Она замерла. Я слышал, как бьётся её сердце — быстро, часто, как у загнанного зверька. Дождь усилился. Капли стучали по моему шлему, по её волосам, по голым плечам. Я задрал её юбку — резко, без предупреждения. Она всхлипнула. Я прижал её крепче.
— Хочешь? — спросил я. Голос низкий, хриплый.
— Да, — выдохнула она. Почти простонала.
Я поднял забрало — ровно настолько, чтобы открыть губы. Целовал её шею. Плечи. Кусал легонько. Она дрожала. Мои руки исследовали её тело — грудь, талию, бедра. Влажные от дождя, горячие от желания. Я стянул с неё трусики — чёрные, кружевные. Она застонала громче.
— Тш-ш, — прошептал я. — Не кричи. Нас могут услышать.
Но в переулке никого не было. Только дождь. Только ночь. Только мы.
Я расстегнул джинсы. Прижался к ней сзади. Вошёл резко, глубоко. Она была такой мокрой. Вскрикнула, и я зажал ей рот ладонью. Не сильно — просто чтобы приглушить звук. Её крик превратился в сдавленный стон. Я двигался быстро, жёстко, без нежности. Вот теперь она была моей. Полностью. И я хотел, чтобы она это запомнила. Чтобы каждый толчок отдавался в её теле. Чтобы завтра она сидела рядом с Волконским и чувствовала меня.
Она кончила первой — неожиданно, бурно, содрогаясь всем телом. Её ноги подкосились, но я держал её крепко. Я кончил следом — со стоном, который заглушил, прижавшись лбом к её затылку. Дождь хлестал. Сердце колотилось. Мы стояли, прижавшись друг к другу, и не могли пошевелиться.
Потом я отстранился. Поправил одежду. Поднял с асфальта её трусики — мокрые, смятые. Сунул в карман. Она смотрела на меня расширенными глазами. Я опустил забрало.
— Поехали, — сказал я. — Отвезу домой.
Она молча надела шлем. Села сзади. Руки — вокруг моей талии. Я завёл мотор и вырулил из переулка. Вёз её домой молча. Она прижималась ко мне. Я чувствовал, как она дрожит — не от холода, нет. От эмоций. От осознания. От того, что только что случилось.
У подъезда я остановился. Слез. Подал ей руку. Она сняла шлем. Посмотрела на меня — впервые за вечер прямо в глаза. Я поднял забрало.
— Спокойной ночи, — сказал я.
— Спокойной, — прошептала она.
И ушла. Я смотрел, как она поднимается по ступенькам. Как скрывается за дверью. Потом завёл мотор и уехал.
В кармане лежали её трусики. Трофей.
Глава 26. Зеркало
Телефон пискнул посреди тренировки.
Я как раз вытирал пот после пятого круга, когда экран засветился. Имя отправителя заставило меня замереть с полотенцем в руке.
Катя.
«Нам нужно встретиться. Сегодня».
Я ухмыльнулся. Прочитал ещё раз. Никаких «привет». Никаких «как дела». Просто требование. Королева привыкла командовать. Но со мной этот номер не пройдёт.
«Гараж на Кожевнической, 14. В восемь. Не опаздывай».
Ни смайлика. Ни «буду ждать». Ни «соскучился». Пусть побесится. Пусть гадает. Пусть думает, что я ей не рад. Хотя, чёрт возьми, я был рад. Безумно. До скрежета зубовного. Она написала сама. Первая. Это была победа.
Я бросил полотенце на скамью и пошёл в душ, насвистывая.
Гараж на Кожевнической был моим убежищем. Отец оставил его нам вместе с мотоциклом — старый кирпичный бокс в глубине промзоны, заставленный инструментами, запчастями и всяким железным хламом. Пахло бензином, маслом и кожей. Посередине стоял чёрный «Харлей» — блестящий, ухоженный, готовый сорваться с места в любую секунду. У стены — старый кожаный диван, который я притащил с какой-то барахолки. Над ним — полки с ключами, отвёртками, банками с маслом. И огромное зеркало в полный рост, которое я повесил специально.
Я приехал раньше. Открыл ворота, зажёг лампы — тёплый жёлтый свет залил бетонный пол. Проверил диван — чистый. Поправил зеркало. Достал из мини-холодильника бутылку воды, сделал глоток. Ждал.
В восемь ноль-ноль она вошла.
Без стука. Просто толкнула железную дверь и шагнула внутрь. На ней было то самое синее платье — облегающее, с открытой спиной. Волосы распущены. На губах — едва заметный блеск. Она оглядела гараж — инструменты, мотоцикл, диван, зеркало. Я стоял, прислонившись к верстаку, скрестив руки на груди. Наблюдал. Как хищник за добычей. Дал ей освоиться. Дал рассмотреть.
— Это твоё? — спросила она, кивнув на «Харлей».
— Моё.
— И ты здесь работаешь?
— Живу иногда.
Она снова огляделась. Пальцы скользнули по кожаному сиденью мотоцикла. Я смотрел, как она касается его. Представлял, как эти же пальцы будут касаться меня.
— Пришла полюбоваться? — спросил я. Голос прозвучал низко, почти лениво.
— Пришла поговорить.
— Говори.
Она запнулась. Я видел, что она репетировала речь, готовила аргументы, хотела расставить всё по местам. Но здесь, в моём гараже, среди железа и бензина, все её слова теряли смысл.
— Ты... ты не можешь просто так...
— Что? — Я оттолкнулся от верстака и шагнул к ней. — Трахать тебя? Заставлять кончать снова и снова? Что именно я не могу, Катя?
Она замолчала. Сглотнула. Её глаза метались между мной, мотоциклом, зеркалом.
— Ты сама мне написала, — напомнил я. — Сама попросила о встрече. Никто тебя не заставлял.
— Я знаю. Просто я... я не понимаю, что происходит. Со мной. С нами.
— Я понимаю, — я подошёл ещё ближе. — Ты хочешь меня. Хочешь так сильно, что не можешь спать по ночам. Хочешь так, что готова врать своему ледяному королю. Хочешь так, что приехала в промзону на край города только ради того, чтобы снова меня увидеть.
— Это не так.
— Да? — Я наклонил голову набок. — Тогда докажи. Скажи, что ты не хочешь меня. Скажи — и я отвезу тебя домой. Больше ты меня не увидишь.
Она открыла рот. Закрыла. Слова не шли. Потому что их не было. Потому что она хотела. Так же сильно, как и я.
— Вот и всё, — сказал я. — А теперь хватит разговоров. Пришла полюбоваться гаражом? Сейчас покажу лучший вид.
Я стянул футболку через голову. Бросил на пол. Она замерла, глядя на мою грудь, на пресс, на плечи. Я знал, что выгляжу хорошо. Я работал над этим.
— Снимай, — сказал я, кивая на её платье.
— Что?
— Платье. Снимай. Медленно.
Она колебалась. Секунду. Две. Потом её пальцы потянулись к молнии на спине. Медленно, очень медленно она расстегнула её. Платье сползло с плеч, упало к ногам. Под ним ничего. Она стояла передо мной почти обнажённая, и я на секунду забыл, как дышать.
— Красивая, — сказал я. — Охренеть какая красивая. Иди сюда.
Я развернул её к зеркалу. Она оказалась перед своим отражением — растрёпанная, раскрасневшаяся, в одном белье. Я встал сзади. Положил руки на её плечи. Наклонился к уху.
— Смотри.
Мои пальцы скользнули по её плечам, по рукам, по талии. Она дрожала. Накрыл её грудь ладонями. Она застонала, откинув голову мне на плечо.
— Смотри, какая ты, когда тебя касаются, — прошептал я. Мои губы коснулись её шеи. — Когда тебя хотят.
Она осталась полностью обнажённой. Перед зеркалом. Передо мной. Я сбросил джинсы, трусы — и встал сзади, прижимаясь к ней. Она чувствовала меня. Видела в зеркале. Мои руки на её бёдрах. Мой член, упирающийся в её поясницу.
— Раздвинь ноги, — скомандовал я.
Она развела. Я прошелся пальцами у нее между ног, она уже была готова, я нагнул ее и вошёл медленно, глубоко, глядя в зеркало. Она ахнула. Её глаза закатились, но я схватил её за подбородок, заставил смотреть.
— Нет, — рыкнул я. — Смотри. Смотри, какая ты, когда тебя трахают по-настоящему.
И она смотрела. Наши отражения двигались в такт — она, прикусившая губу, и я, держащий её за бёдра. Медленно. Глубоко. Жарко. Каждое движение отдавалось в ней дрожью, каждым толчком я заставлял её стонать. Я не торопился. Я хотел, чтобы она запомнила каждую секунду. Чтобы завтра, сидя рядом с Волконским, она чувствовала меня внутри.
— Какая ты красивая, — шептал я ей в ухо. — Сладкая. Моя. Посмотри на себя. Посмотри, как ты кончаешь для меня.
Она кончила громко, бурно, содрогаясь в моих руках. Я держал её, не давая упасть. Я кончил следом, со стоном, уткнувшись лбом в её плечо.
Мы стояли, тяжело дыша, перед зеркалом. Её глаза были пьяными. Мои — удовлетворёнными. Я поцеловал её в плечо.
— Вот так, — сказал я. — Вот теперь ты моя. Полностью.
Она не спорила. Просто стояла и смотрела на наше отражение — на нас двоих, сплетённых, разгорячённых.
Потом я поднял её на руки и отнёс на диван. Укрыл курткой. Сел рядом, гладя по волосам.
— Останешься? — спросил я.
— Ненадолго.
— Хорошо.
Она прижалась ко мне. И впервые за всё время — не как к парню из фантазий. Как к Игорю. Настоящему. И мне это понравилось ещё больше.
Гештпльт закрыт.
Глава 27. Благотворительный бал
Благотворительный бал — это всегда немного театр. Все в смокингах и вечерних платьях, все улыбаются, все делают вид, что их волнуют проблемы сирот, экологии или спасения вымирающих видов бабочек. На самом деле каждый пришёл сюда за другим: за связями, за статусом, за возможностью показать себя. И я, Анна Панина, стоя в тёмно-зелёном бархатном платье с открытыми плечами и серебряным кулоном на шее, чувствовала себя частью этого спектакля.
Зал был огромным, с хрустальными люстрами, белыми скатертями и официантами, которые разносили шампанское на серебряных подносах. Где-то играл струнный квартет. Пахло цветами, дорогим парфюмом и деньгами. Очень большими деньгами. Я стояла у колонны, потягивая шампанское, и наблюдала.
Данила был рядом — высокий, в тёмно-сером смокинге, который сидел на нём как влитой. Мы были вместе. Открыто. Официально. И мне было плевать, кто что скажет. Даже Мария Алексеевна, которая сидела за центральным столом с каменным лицом, не могла испортить этот вечер.
Но самое интересное происходило не с нами.
Я наблюдала за Викой.
Она была в алом платье, вызывающе коротком, с глубоким декольте и разрезом до бедра. Волосы уложены в сложную причёску, на губах — красная помада. Выглядела она, как всегда, сногсшибательно. Но что-то было не так. Что-то в её глазах. Что-то в том, как она нервно теребила браслет на запястье. Что-то в том, как она переходила от одной группы гостей к другой, пытаясь завязать разговор и получая вежливые, но холодные ответы.
Все её сторонились.
Слухи разлетелись быстро. То, что она слила фотографии. То, что её отстранили из «Орлов». То, что она пыталась подставить меня, но попалась. Вика Юсупова, бывшая королева чирлидинга, теперь стала изгоем. Никто не хотел с ней связываться. Никто не хотел быть замеченным рядом с ней. Даже её бывшие подружки делали вид, что не замечают.
Я смотрела на неё и не чувствовала злорадства. Только лёгкую, едва заметную грусть. Она сама вырыла себе яму.
Вика подошла к Волконскому. Он стоял у центрального стола, прямой, как штык, в идеально отглаженном смокинге. Кати рядом не было, наверное поэтому Вика и подошла. Вика что-то говорила Волконскому, наклоняясь слишком близко, пытаясь коснуться его рукава. Он слушал с каменным лицом. Потом коротко что-то ответил — я не слышала слов, но видела, как побледнела Вика. Она отшатнулась, как от удара. Волконский развернулся и сел за стол, даже не взглянув на неё.
Я видела, как Вика сжала кулаки. Как её лицо исказилось — на секунду, всего на секунду — а потом она натянула улыбку и пошла к бару. Одна. Совсем одна.
— Жалко её? — тихо спросил Даня, наклоняясь ко мне.
— Немного, — я пожала плечами. — Но она сама все затеяла.
— Сама, — согласился он. — Но ты слишком добрая, чтобы радоваться.
— Я не добрая. Я справедливая.
— Это одно и то же.
Я не успела ответить, потому что в этот момент из бокового коридора появился Игорь. Он шёл ленивой походкой, поправляя манжеты рубашки. Волосы чуть взлохмачены. На губах играла довольная ухмылка. Он выглядел как кот, который только что съел целую миску сметаны и теперь ждёт добавки.
Он подошёл к столу, где сидели парни из команды, и небрежно опустился на стул. Закинул ногу на ногу. Взял бокал с водой. Обменялся парой фраз с Костей. Всё чинно. Благородно. Как будто он только что не...
Я перевела взгляд на дверь, из которой он вышел. И точно. Через минуту оттуда появилась Катя. Она шла спокойно, собранно, поправляя причёску. Никаких следов. Никаких улик. Но её щёки чуть порозовели. И дыхание было чуть чаще обычного. И когда она садилась рядом с Волконским, её пальцы чуть дрожали.
Я переглянулась с Данилой. Он поднял бровь.
— В туалете?
— В туалете.
— Быстро они...
Данила тихо засмеялся, качая головой. Я сделала глоток шампанского. План работал. Игорь соблазнял Катю методично, шаг за шагом. И судя по её довольному, хоть и тщательно скрываемому выражению лица — очень успешно.
Если не знать, выглядело всё совершенно нормально. Игорь болтает с парнями. Катя сидит с Волконским. Никаких взглядов. Никаких намёков.
Официальная часть закончилась к десяти. Родители, спонсоры и профессора разъехались по домам, а студенты переместились в один из особняков Морозовых. Это был их вклад в благотворительность: после чинного бала — настоящий отрыв.
Особняк гудел. Музыка грохотала так, что стёкла дрожали. На танцполе извивались десятки тел. Чирлидерши вешались на футболистов. Кто-то играл в бирпонг на антикварном столике. Кто-то танцевал на диване. Кто-то целовался в углу, не стесняясь никого. Пахло алкоголем, духами и чем-то сладким — не то кальяном, не то вейпом.
Костя, как всегда, увёл Варю подальше от эпицентра. Я видела их у окна — он что-то показывал ей на своём ноутбуке, а она смеялась, прижимаясь к его плечу. Милые. Безумно милые. Я радовалась за сестру.
А Вика...
Вика танцевала для Волконского. Она извивалась на танцполе, пытаясь привлечь его внимание. Её тело двигалось идеально: гибкое, тренированное, сексуальное. Она смотрела на него, прикусывая губу, приглашая, обещая. Но он стоял как статуя. Скрестив руки на груди. С ледяным выражением лица. Никаких эмоций. Никакого интереса. Как будто перед ним была не одна из самых красивых девушек университета, а пустое место.
Ровно в одиннадцать Волконский взял Катю, которая болтала с подружкой, просто подошел, взял под руку и ушёл. Развернулся и вышел из зала, ни с кем не попрощавшись. Катя шла рядом прямая, собранная, идеальная королева. Но я видела, как она на секунду обернулась. На Игоря. Всего на секунду. Но этого было достаточно.
В их уходе не было никакой страсти. Чистая сделка. Два робота, исполняющих протокол.
Я повернулась к Даниле. Он стоял рядом, прислонившись к колонне, и смотрел на закрывшуюся дверь.
— Я не хочу, чтобы ты стал таким, как он, — сказала я. — Холодным. Бездушной машиной.
Он повернулся ко мне. Его глаза были тёплыми. Живыми. Настоящими.
— Не стану, — сказал он. — Но корону вернуть должен. Ради команды. Ради нас.
Он притянул меня к себе и поцеловал. Жадно. Глубоко. Прямо там, у колонны, под грохот музыки. Я ответила так же жадно.
— Поехали, — выдохнул он мне в губы.
— Куда?
— Да куда угодно. Здесь слишком много глаз.
Я не спорила.
В машине было темно и тихо. Он припарковался в дальнем углу парковки, под старым дубом, где нас никто не мог увидеть. Заглушил мотор. И набросился на меня.
Его руки были везде. Мои — тоже. Поцелуи — глубокие, мокрые, голодные. Он стянул с меня платье через голову, я расстёгивала его рубашку. Ткань трещала. Пуговицы летели на пол. Мы смеялись, задыхались, снова целовались. Это было не просто желание — это было утверждение. Доказательство. Мы живые. Мы настоящие. Мы не станем такими, как они.
Он опрокинул моё сиденье назад. Навис надо мной. Его глаза горели в темноте.
— Ты моя королева, — прошептал он.
— А ты — мой король.
Мы двигались в унисон быстро, жарко, отчаянно. Его губы на моей шее. Мои ногти на его спине. Стекло запотело. Где-то вдали гремела музыка. Нам было плевать.
Потом мы лежали, обессиленные, переплетясь телами. Его пальцы лениво гладили моё плечо. Моя голова лежала на его груди.
— О чём ты думаешь? — спросила я.
— Об Игоре.
— Что?!
— Нет, не в этом смысле, — он засмеялся. — Просто что он делает с Катей такого, что она стала сама не своя? Она же ледяная была, как Волконский. А теперь смотрит на Игоря так, будто он для нее как кислород.
Я приподнялась на локте, заглянула ему в глаза.
— Ты правда хочешь знать?
— Валяй.
— Это не совсем грязно. Скорее властно. Он играет с ней. Доминирует. Не так, как Волконский — холодом и контролем. А по-другому. Горячо. Жёстко. Она хочет подчиняться, а он даёт ей эту возможность. Она хочет, чтобы её вели, и он ведёт.
Данила смотрел на меня, не моргая.
— Откуда ты знаешь?
— Я его тренер.
— Ты?!
— Ну, не совсем тренер. Скорее, консультант. Он спрашивает советы.
— Ты даёшь моему брату советы, как соблазнить женщину?
— И весьма успешно, как видишь.
Он засмеялся очень заразительно. И я засмеялась вместе с ним.
— О, я выбрал лучшую женщину! — Он прижал меня к себе. — Ты вообще в курсе, что ты гений?
— В курсе. Но люблю, когда ты повторяешь.
— Гений. Лучшая.
Он целовал меня между словами — в лоб, в нос, в губы. И я чувствовала себя счастливой. По-настоящему счастливой. Вопреки интригам, войне, Волконскому, Вике. Вопреки всему.
— Если хочешь, — прошептала я. — Можем кое-что попробовать. Из того, что Игорь...
Он замер.
— Ты серьёзно?
— А ты хочешь?
— Я хочу всё, что связано с тобой.
Я улыбнулась в темноте и поцеловала его. Медленно. Многообещающе.
— Тогда поехали домой. Покажу.
Он завёл мотор. Машина сорвалась с места. И всю дорогу до его квартиры я чувствовала, как между нами нарастает напряжение горячее, пьянящее, обещающее ночь, которую мы никогда не забудем.
Глава 28. План и пирог
Мы сидели на кухне у Паниных.
Крошечная кухня, старая мебель, но уютно до чёртиков. Пахло лимонным пирогом — Аня колдовала у плиты, и этот запах сводил с ума. Я пил чай, Игорь сидел напротив, закинув ноги на соседний стул. Ждали Варю с Лидой. Они должны были прийти с минуты на минуту.
Но пока — говорили о деле.
— Волконский держится, — сказал я, отставляя чашку. — Команда под ним. Катя рядом. Сестра под контролем. Он как танк. Его в лоб не взять.
— И что предлагаешь? — Игорь откусил печенье.
— Ударить под дых. Чтобы воздух выбило. Чтобы он слетел с катушек.
— И чем ты его ударишь?
Я помолчал. Потом сказал прямо:
— Видео.
— Что?
— Ты и Катя. Сними на телефон. Доказательство. Что она с тобой. Что она не его.
Игорь замер. Печенье застыло на полпути ко рту. Потом он медленно положил его обратно на тарелку.
— Ты спятил?
— Нет.
— Ты предлагаешь мне снять секс с Катей? Чтобы шантажировать Волконского?
— Я не собираюсь это публиковать, — сказал я. — Это страховка. На случай, если план пойдёт не так. Если он не сломается на балу. Если она не решится. Тогда у нас будет рычаг.
— Рычаг? — Игорь встал. — Ты говоришь о женщине, Дань. Не о разменной монете.
— Я говорю о королеве. О вражеской королеве. И о войне, которую мы ведём.
Он молчал. Стоял, сжимая кулаки. Я видел, как на скулах заиграли желваки.
— Ты не понимаешь, — сказал он тихо.
— Чего?
— Она она не просто пешка. Не просто королева. Она — Катя.
Я прищурился.
— Она тебе нравится?
— Нет, — он отвёл глаза. — То есть да. Не в этом смысле. Просто секс с ней хорош. Она такие штуки предлагает — извращенка ещё та. Мне нравится. Но она не... я не...
— Ты не влюбился?
— Нет! — Он сказал это слишком быстро. Слишком громко. — Я просто не хочу снимать её без спроса. Это неправильно.
Я смотрел на брата. На то, как он нервно потирает затылок. Как отводит глаза. Как не может усидеть на месте. Охренеть. Мой брат, бабник, коллекционер женских сердец, влюбился во врага.
— Ладно, — сказал я. — Без видео. Но ты должен гарантировать: к балу она будет готова.
— Будет, — он выдохнул, расслабился. — Она достаточно зависима. Она не сможет без меня. Я ей нужен.
— Как часто вы...
— Каждую ночь, — усмехнулся он. — Почти. Она сама пишет. Сама просит. Сама приезжает.
— Хорошо. Тогда к балу она сорвётся.
— Сорвётся.
Я кивнул. Взял чашку. Чай уже остыл, но я сделал глоток. План работал. Почти все фигуры на доске стояли так, как надо.
В этот момент хлопнула входная дверь.
— Мы пришли! — раздался голос Вари. — И мы с пирожными!
— И с Лидой! — добавила Лида тихо.
Я обернулся. Варя впорхнула на кухню — как всегда, яркая, солнечная, в жёллтом пальто. За ней вошла Лида. Тихая, хрупкая, с огромными голубыми глазами. В белом платьице под черным пальто. Невинный цветочек.
Игорь встал. И я увидел, как он изменился. Прямо на глазах. Весь этот властный, дерзкий, самоуверенный парень, который только что рассказывал мне про ночи с Катей, исчез. Остался кто-то другой. Внимательный. Мягкий. Почти робкий.
— Привет, — сказал он Лиде. Голос прозвучал ниже, теплее.
— Привет, — она покраснела. Сразу. Густо. До корней волос.
Я переглянулся с Аней. Она стояла у плиты, вытирая руки полотенцем, и улыбалась уголком губ.
— Пирог почти готов, — объявила она. — Кто хочет чай?
— Я! — Варя уже наливала себе. — И Лида хочет. И мальчики. Мы все хотим чай.
Мы расселись вокруг стола. Кухня была маленькой, и мы сидели плечом к плечу. Варя щебетала про занятия, про новую выставку в Третьяковке, про краски, которые Костя ей подарил. Лида молчала, но улыбалась. Игорь смотрел на неё. Как щенок, честное слово. Как щенок, который виляет хвостом при виде кусочка сыра.
— Слушай, — сказал он вдруг, — в субботу в галерее на Пречистенке открывается выставка импрессионистов. Я подумал, ты не хотела бы пойти?
Лида замерла. Её глаза расширились.
— Я... я не знаю. Брат не пустит.
— А ты спроси.
— Он скажет «нет». Он всегда говорит «нет».
— Тогда не спрашивай, — вставила Варя. — Просто пойди.
— Ты не понимаешь, — Лида сжала пальцы. — Он... он контролирует всё. Где я бываю. С кем говорю. Он даже мой телефон проверяет.
Игорь нахмурился. Его рука непроизвольно сжалась в кулак.
— Это неправильно, — сказал он. — Ты не вещь. Ты человек.
— Я знаю, — она опустила глаза. — Но он мой брат. И он любит меня. По-своему.
— Это не любовь. Это контроль.
Повисла тишина. Варя положила ладонь на руку Лиды.
— Слушай, — сказала она. — Я не знаю твоего брата. Но я знаю, что ты заслуживаешь свободы. И если он не пустит тебя на выставку, мы что-нибудь придумаем. Я помогу. Честно.
— Я тоже, — добавил Игорь. — Мы все поможем.
Лида подняла глаза. Посмотрела на него. Потом на Варю. Потом на меня и Аню. И робко улыбнулась.
— Хорошо. Я попробую.
— Отлично! — Варя хлопнула в ладоши. — А теперь давайте есть пирог. Аня старалась.
Аня поставила пирог на стол. Лимонный. Воздушный. С сахарной корочкой. Я отрезал кусок. Попробовал. Закрыл глаза.
— Охренеть, — сказал я.
— Что? — Аня подняла бровь.
— Это лучший пирог в моей жизни.
— Ты просто голодный.
— Я честен. Ты — богиня. Выходи за меня.
— Ты уже это говорил.
— И скажу ещё сто раз. Не хочу, чтобы ты готовила это кому-то еще.
Варя захихикала. Лида улыбнулась шире. Даже Игорь засмеялся. Мы сидели на крошечной кухне, ели лимонный пирог и болтали о пустяках. И в этот момент я чувствовал себя нормально. По-человечески. Как будто война — где-то далеко. Как будто нет ни Волконского, ни бабушки, ни капитанской повязки. Только мы. Как одна семья.
Панины вообще классная семья. Я в этом убедился.
Когда вечер закончился, и все разошлись, я помог Ане убрать со стола. Она мыла посуду, я вытирал.
— Знаешь, — сказала она, — мне кажется, Игорь влюбился.
— В кого? В Катю или в Лиду?
— В обеих. По-разному.
— Это проблема?
— Это жизнь, — она пожала плечами. — Разберётся.
Я подошёл сзади, обнял её за талию, уткнулся носом в макушку.
— Ты сегодня была великолепна.
— Я просто испекла пирог.
— Ты пекла пирог, вела переговоры, следила за интригами и при этом выглядела как богиня.
— Ты мне льстишь.
— Я тебя люблю.
Она замерла. Потом повернулась, и её глаза сияли.
— Я тебя тоже.
Я поцеловал её. Медленно. Нежно. Вкус лимона на её губах. Моя лимонная королева. Моя.
Глава 29. Галерея
Я стоял у входа в галерею и нервничал.
Я, Игорь Строганов, бабник, соблазнитель, парень, который трахал королеву врага в туалетах и переулках. Стоял и нервничал, как школьник перед первым свиданием.
Руки в карманы засунул, вытащил, снова засунул.
Достал телефон, проверил сообщения — ничего. Посмотрел на часы.
Посмотрел на дверь. Посмотрел на свои ботинки. Кожаные, чистые, начищенные до блеска. Я их час выбирал. Час! Ботинки! Со мной точно что-то не так.
Миша, хозяин галереи и мой старый приятель, открыл её специально для нас. Выходной день, табличка «Закрыто», но для меня — исключение. Он стоял на крыльце с ключами, курил и посмеивался.
— Ты чего дёргаешься? Как на иголках.
— Не дёргаюсь.
— Дёргаешься. Ты пришёл за час. Ты никогда никуда не приходишь вовремя, не то что рано. И ты выгладил футболку.
— Она не глаженая. Она просто новая.
— Ага. И волосы уложены. И одеколоном пахнешь.
— Заткнись, Миша.
Он заржал, но спорить не стал. Открыл дверь, включил свет, и галерея ожила. Белые стены, приглушённый свет, картины в тяжёлых рамах. Импрессионисты — их привезли из какой-то частной коллекции. Я в них ни черта не понимал. Но она понимала. И ради этого стоило всё организовать.
Ожидаемо, козёл Волконский не отпустил сестру. Она написала утром: «Он сказал нет. Извини». Я выругался. Потом позвонил Варе. Варя сказала: «Я что-нибудь придумаю». И придумала. Помогла Лиде сбежать через чёрный ход, пока брат был на тренировке. Ради искусства, конечно. Не ради меня. Но я знал, что и ради меня тоже.
Я стоял у входа, смотрел на улицу и ждал. Двадцать минут. Двадцать пять. Сердце колотилось как бешеное. Я поправлял край футболки, приглаживал волосы, одёргивал джинсы. Никаких цепей. Никакой кожи и обтягивающих маек. Просто я. Потому что с Лидой мне не нужно было притворяться.
И тут я увидел её.
Она вышла из такси — и мир замер. Белое платье, лёгкое, воздушное, с кружевным воротничком и поясом на талии. Волосы распущены, перехвачены голубой лентой. В руках — маленькая сумочка. Она огляделась, увидела меня и улыбнулась. Робко. Неуверенно. Но эта улыбка ударила меня под дых сильнее, чем любой удар на поле.
— Привет, — сказала она, подходя.
— Привет, — голос дрогнул. Чёрт. Возьми себя в руки, придурок.
— Ты... ты ждал?
— Нет. То есть да. То есть нет, я просто стоял. Тут. Стоял. А ты пришла. И я ждал. Ну, в смысле, не то чтобы ждал, но... — пора заткнуться. Гениально. Просто гениально. Я — мастер пикапа.
Она засмеялась тихо, серебристо, как колокольчик. И от этого смеха у меня внутри всё перевернулось.
— Ты смешной, — сказала она.
— Я идиот.
— Может быть. Но очень милый идиот.
Я открыл перед ней дверь. Пропустил вперёд. Миша, увидев нас, подмигнул мне и растворился в подсобке. Мы остались одни.
Лида медленно шла по залу. Я плёлся сзади, не зная, куда деть руки. Она останавливалась у каждой картины. Смотрела. Молчала. Потом начала говорить.
— Вот это — Моне, — сказала она, указывая на полотно с какой-то мазней. — Видишь, как он работает со светом? Он не рисует воду. Он рисует отражения. То, что на поверхности, и то, что под ней. Два мира сразу.
— Два мира, — повторил я, как попугай. — Круто.
— А вот это — Мане, — она перешла к следующей картине. — Их часто путают, представляешь? Моне и Мане. Они даже жили в одно время, дружили, соперничали. Но Мане — он более дерзкий. Он любил вызов. Он рисовал то, что шокировало. А Моне — созерцатель. Ему нужен был свет. Впечатление.
— Так это разные люди? — спросил я, и сам не понял, шутка это или нет.
Она повернулась ко мне. Уставилась.
— Ты серьёзно?
— Ну, — я потёр затылок. — Моне, Мане звучит как братья. Или как один чувак, который просто менял подпись под настроение. Типа, сегодня я Моне, рисую кувшинки. А завтра я Мане, рисую голых тёток.
Она захлопала глазами. Потом расхохоталась звонко, заливисто, на всю галерею. Смех переливался как колокольчики, отражался от белых стен, заполнял всё пространство. Я стоял и смотрел на неё, как дурак, и чувствовал, что готов всё отдать, лишь бы она смеялась так всегда.
— Ты невозможен, — сказала она, вытирая слёзы. — Моне и Мане — два разных человека. Великих художника. Они даже не родственники.
— Я знал, — соврал я. — Просто проверял тебя.
— Конечно, — она улыбнулась. — Проверял.
Я залип. Честное слово, просто залип. Она стояла перед картиной — белое платье, светлые волосы, голубая лента, — и объясняла мне разницу между Моне и Мане. Её голос был мягким, чуть взволнованным. Она боялась, что я заскучаю, и поэтому старалась говорить интересно. А я не слышал ни слова. Я просто смотрел. На её глаза — огромные, голубые, сияющие. На её губы — розовые, чуть приоткрытые. На вздёрнутый носик, на котором в солнечном свете проступали веснушки. На тонкие пальцы, которыми она указывала на мазки кисти.
Она была красивой. Не так, как Катя — холодной, отточенной, хищной красотой. А по-другому. Настоящей. Живой. Светлой.
Она пахла цветами. Ландышами, кажется. Или сиренью. И её запах сводил меня с ума. Я хотел подойти ближе. Вдохнуть. Коснуться. Но боялся. Чертовски боялся. Я, Игорь Строганов, который никогда ничего не боялся, стоял как вкопанный и не мог заставить себя сократить расстояние.
— Ты меня слушаешь? — спросила она вдруг.
— Ага. Моне — кувшинки. Мане — голые тётки. Я всё понял.
— Ты не слушал.
— Слушал. Просто ещё смотрел. На тебя.
Она покраснела. Густо. До корней волос. Отвернулась. Я выругал себя последними словами. Какого чёрта я это сказал? Она теперь подумает, что я маньяк. Что я только и делаю, что пялюсь. Хотя я только и делал, что пялился.
Мы шли дальше. Она показывала мне Ренуара — «девушек с пухлыми щеками», как я их назвал. Потом Дега — «балерин, которые странно стоят». Потом Писсарро — «чувака, который рисовал как Моне, но не Моне». Она смеялась над моими комментариями, и её смех был лучшей наградой. Я хотел смешить её снова и снова.
В какой-то момент мы остановились у большого полотна — закат над рекой, размытые краски, золотые блики на воде. Она замолчала. Просто смотрела. И я смотрел. Не на картину — на неё.
— Красиво, — сказала она. — Как будто мир замирает. Как будто время остановилось.
Я стоял рядом. Так близко, что наши плечи почти соприкасались. Я чувствовал тепло её тела. Чувствовал запах ландышей. Чувствовал, как колотится моё сердце — где-то в горле, где-то в висках, где-то в кончиках пальцев, которые дрожали.
Я чуть шевельнулся — и наши плечи соприкоснулись. Совсем легко, через ткань. У меня перехватило дыхание. У неё, кажется, тоже. Она не отстранилась. Я не отстранился. Мы так и стояли, прижавшись плечами, перед закатом на холсте. И это прикосновение было самым эротичным, что я испытывал в жизни.
Капец я дегенерат.
Я смотрел на неё и думал. Думал о том, что хочу перекинуть её через плечо. Утащить в какую-нибудь пещеру. Закрыть вход огромным валуном, чтобы никто никогда её не нашёл. Чтобы никто не смотрел на неё. Чтобы она была только моей.
Отчасти я понимал её брата. Я тоже хотел её запереть. Но не для того, чтобы контролировать. А чтобы защитить. Чтобы уберечь от всего мира. От грязи. От боли. От таких, как я.
— Игорь? — Она повернулась ко мне.
— А?
— Ты опять не слушал.
— Я слушал. Закат. Время замерло. Красиво.
— Это я пять минут назад сказала. Сейчас я говорила про Сислея.
— Сислей — это...
Она засмеялась.
— Ты безнадёжен.
— Я знаю.
Она смотрела на меня, и в её глазах было что-то такое тёплое, что у меня внутри всё сжималось. Я хотел её поцеловать. Безумно. До дрожи. Но боялся. Боялся спугнуть. Боялся, что она отстранится. Боялся, что испорчу этот момент. Я, который никогда не боялся подойти к девушке и взять её за руку, стоял как парализованный. Потому что Лида была другой. Она была не просто девушкой. Она была другой.
— Можно? — спросил я.
— Что?
— Поцеловать.
Она покраснела. Густо. До корней волос. Опустила глаза. Я уже решил, что перегнул, что сейчас она скажет «нет» и всё разрушится. Но она кивнула. Чуть-чуть. Едва заметно.
Я наклонился. Медленно. Очень медленно. Мои губы коснулись её нежно, легко, почти невесомо. Она замерла. Я замер. А потом она ответила так же нежно, так же легко. Её ладонь легла на мою грудь. Моя — на её затылок, запуталась в светлых волосах, в голубой ленте. Поцелуй был мягким. Робким. Первым. Идеальным. Мы стояли посреди пустой галереи, перед закатом на холсте, и целовались, и я чувствовал, как внутри что-то рушится и строится заново. Что-то большое. Важное. Настоящее.
Я оторвался первый. Прижался лбом к её лбу. Дышал тяжело.
— Это было... — начал я.
— Шикарно, — закончила она.
— Шикарно, — повторил я. — Я хотел сказать «офигенно», но «шикарно» лучше.
Она засмеялась. Я засмеялся вместе с ней.
— Знаешь, — сказал я, всё ещё держа её за руку. — Я хочу увидеться снова. С тобой. Ещё. Много раз.
— Я тоже хочу, — она сжала мою ладонь. — Но брат...
— Твой брат — козёл.
— Игорь!
— Прости. Но это правда. Он не имеет права тебя запирать.
— Он меня любит. Просто по-своему.
— Это не любовь. Это контроль.
Она опустила глаза. Я взял её за подбородок, заставил посмотреть на меня.
— Я не он, — сказал я. — Я не буду тебя запирать. Я просто хочу быть рядом. Если ты позволишь.
— Я...
И тут в галерею ворвалась Варя.
— Так, голубки! — объявила она, хлопая дверью. — Время вышло. Лида, твой брат звонил. Я сказала, что ты на дополнительных занятиях по искусству. Он проверит. Так что давай, поехали в вуз на занятия.
Мы не хотели отлипать друг от друга. Я держал её за руку. Она держала меня за ладонь. Пальцы переплелись. Варя закатила глаза и демонстративно отвернулась.
— Ладно, ещё минуту. Но потом — всё.
Лида засмеялась. Я проводил её до такси. Открыл дверь. Она села, но не отпускала мою руку.
— Спасибо, — сказала она. — Это было лучшее свидание в моей жизни.
— В моей тоже.
— Мы ещё увидимся?
— Обязательно. Я что-нибудь придумаю.
— Ты Строганов. Ты всегда что-нибудь придумываешь.
Я закрыл дверь. Такси уехало. Я стоял на тротуаре, смотрел вслед и чувствовал себя счастливым. По-настоящему счастливым. Без примеси. Без грязи. Без игр. Я подумал, что хочу ещё раз услышать, как она смеётся. Хочу ещё раз коснуться её руки. Хочу ещё раз поцеловать. И ещё раз. И ещё.
А потом я сел на байк и поехал в мотель. К Кате. С тяжёлым сердцем.
Глава 30. Мотель
Мотель был на окраине. «Придорожный» назывался, хотя до дороги там было метров триста через лесополосу. Идеальное место для того, о чём никто не должен знать. Администратор — усталый мужик с пятнами пота под мышками — даже не поднял глаз, когда я бросил деньги на стойку.
— Триста второй, — буркнул он. — На два часа. Ключ на стойке.
Я взял ключ. Поднялся на второй этаж по скрипучей лестнице. Открыл дверь. В нос ударил запах — смесь хлорки, дешёвого кондиционера для белья и чего-то ещё, чего-то липкого, что въелось в стены. Я поморщился. Раньше мне было плевать. Раньше я сам был частью этой грязи. Но сегодня после белого платья Лиды, после её ландышевого запаха и серебристого смеха, эта комната казалась мне преисподней.
Я стоял на пороге и думал: как я докатился до этого? Как я, Игорь Строганов, парень, который только что целовал самую чистую девушку на свете, теперь должен трахать другую ради дурацкого плана, ради брата? Мне хотелось развернуться и уйти. Но я знал: нельзя. План требовал жертв. И я был одной из них.
Я закрыл дверь. Скинул куртку. Прошёл в ванную, включил воду. Холодную. До упора. Встал под ледяные струи. Вода текла по лицу, по плечам. Холод отрезвлял. Холод смывал. Но не до конца. Я смотрел на своё отражение в мутном зеркале и видел того, кого презирал.
Потом выключил воду. Оделся. Вернулся в комнату. Сел на край кровати, достал телефон.
Отправил Кате смс: «Триста второй. Жду». Всё. Без смайликов, без нежностей. Она не заслужила нежностей. Не сегодня.
Кнопка записи. Красный кружок. Я смотрел на него, как на ядовитую змею. Надо нажать. Надо сделать это. Ради короны. Ради брата. Ради того, чтобы всё это наконец закончилось.
Я нажал.
Телефон лёг на тумбочку, прислонённый к лампе. Я проверил ракурс — кровать видна почти целиком, вход в кадр слева. Идеально. Словно снимаю порно. Меня передёрнуло.
Пять минут. Я сидел, уперев локти в колени, и гнал мысли о Лиде. Нельзя. Не сейчас. Если я хоть на секунду представлю её лицо, я не смогу. А я должен. Потому что эта война, в которую мы все ввязались.
Дверь открылась. Без стука. Она всегда входила так — по-хозяйски, как будто этот номер принадлежал ей. Катя. В красном платье — обтягивающем, с глубоким вырезом, из-под которого выглядывало чёрное кружево. Волосы распущены, на губах алая помада. Она была красивой. Чертовски красивой. Но красота эта была мёртвой. Кукольной. Как у Барби, которую одевают и раздевают по желанию.
— Соскучился? — Она улыбнулась, закрывая дверь.
Я не ответил. Просто смотрел. Платье полетело на пол через секунду после щелчка замка. Она осталась в чёрном белье: кружевной бюстгальтер, такие же трусики. Тело идеальное. Грудь, талия, бёдра. Пухлые губы, чуть приоткрытые. Кукла. Живая кукла.
Мой член сразу отреагировал. Физиология, мать её.
— Сейчас поиграем, Барби, — сказал я.
Она усмехнулась. Я показал пальцем вниз — к её ногам. Она поняла. Опустилась на колени — медленно, грациозно, как кошка. Я согнул палец, маня к себе. И она поползла. На четвереньках, виляя бёдрами. По пути стянула с себя трусики, оставила их на полу. Бюстгальтер последовал за ними через секунду.
В кадре это выглядело идеально. Грязно. Красиво. То, что надо.
Она доползла до меня. Потянулась к ремню. Но я не двигался. Сегодня инициатива должна исходить от неё. Пусть Волконский потом увидит: его королева сама этого хотела. Сама ползла. Сама снимала бельё. Сама расстёгивала мои джинсы и брала в рот.
Она заглотнула глубоко. Умница. Научилась. Раньше давилась, а теперь — почти профессионалка. Я смотрел на неё сверху вниз, на её подрагивающие ресницы, на её губы, растянутые вокруг меня. Член скользил у неё в горле, и я чувствовал, как она дышит носом — часто, прерывисто.
— Нравится тебе, когда мой член в твоём рту? — спросил я.
Она замычала — довольно, утвердительно. Я чуть толкнулся глубже. Она закрыла глаза. Я заметил эту её фишку в прошлый раз. То ли помогает расслабляться, то ли черт знает что. Но когда я толкаю глубже, она закрывает глаза. Я протянул руку, взял телефон с тумбы. Поднял над ней. Несколько толчков — быстрых, глубоких, — и она замычала громче, глаза закатились. Я снял это сверху — лучший ракурс. Потом телефон вернулся на место.
Я резко отстранил её за волосы. Она ахнула. Я рывком перевернул её на кровать. Теперь она подо мной. Её любимая часть. Когда она в моей власти.
— Скажи мне, Катя, что ты хочешь, — сказал я. Одной рукой сжал её запястья над головой, второй провёл по клитору. Она выгнулась.
— Тебя.
— Конкретнее.
— Хочу, чтобы ты меня трахнул.
— Как?
Я надавил сильнее. Она застонала.
— Жёстко. Хочу, чтобы сделал со мной всё, что хочешь.
— Попроси.
Я убрал палец. Она заскулила. Честное слово, заскулила, как брошенный щенок.
— Попроси, и я сделаю так, как ты хочешь.
Мой голос был почти нежным. Издевательски нежным. Она облизнула губы.
— Трахни меня жёстко, трахни меня так, чтоб я забыла, что вечером придётся отсосать Волконскому. Я буду представлять тебя.
Я замер. Воу. Такого я не ожидал. Охренеть признание. Она смотрела на меня — губы приоткрыты, глаза пьяные от желания. И я вдруг понял: она реально это сказала. Не для камеры. Для себя. Потому что хотела.
— Раз ты просишь…
— Хватит болтать, трахни меня уже!
Меня странным образом завело это признание. То, что она представляет меня, когда трахается с ним. То, что я — её грязная фантазия, а он — её скучная реальность. Я ухмыльнулся в камеру и дал ей то, что она просила.
Целовал шею. Мял грудь сильно, грубо, оставляя следы пальцев. Облизывал соски, прикусывал. Она стонала, выгибалась навстречу, царапала мою спину. Что ж, картинка будет что надо.
Я надел презерватив. Вскинул её ноги на плечи и вошёл на всю длину. Резко. Без предупреждения. Она вскрикнула, вцепилась в мои плечи. Запрокинула голову. Ей нравилось без особых прелюдий — быстро, жёстко, до упора. И я давал ей эту разрядку. Трахал её глубоко, ритмично, вбивая в матрас. Кровать скрипела. Её стоны становились громче. Я знал, что камера пишет всё.
Потом перевернул её на живот. Приподнял за бёдра. Попка у неё, конечно, отпад. Круглая, упругая, идеальная. И сегодня она будет моей.
Я взял с тумбы смазку, ухмыльнулся в камеру, выдавил на пальцы. Провёл по анусу. Она всхлипнула, напряглась.
— Я никогда никому… — начала она.
— Скажи, что не хочешь, и я остановлюсь. У нас тут всё добровольно, девочка.
Она закусила губу. Посмотрела на меня через плечо — пьяными глазами, полными страха и желания.
— Просто… давай в первый раз не слишком жёстко.
— Договорились.
Она легла, подставляя мне задницу. Прям готова отдать мне её на растерзание? Ну что ж, сейчас мы тебя лишим невинности, королева.
Я продолжал ласкать тугую дырочку, другой рукой массируя клитор. Она стонала, прогибала спину. Я вошёл медленно, сантиметр за сантиметром. Узкая. Кайфовая. Шлепнул её по ягодице.
— Расслабься.
Она ойкнула и улыбнулась — шлепки её заводили.
— Хорошая девочка, — шепнул я, и она сама двинула попой, насаживаясь на меня. Сама ж просила медленнее. Всё?
Я начал трахать её в задницу. Жёстко. Грубо. Насаживая до упора. Она тяжело дышала, кричала «да», «ещё». Хрена, правда нравится или имитирует? Неважно. Камера не различает.
Не выходя из неё, я подхватил её под талию и приподнял. Её голова упала мне на плечо. Её губы нашли мои и попытались поцеловать. Я отвернулся. Не сейчас, девочка. Сегодня без поцелуев. Поцелуи — это для других. Для чистых.
Я продолжал трахать её медленно, загоняя на всю длину, жал груди, прижимал к себе. Бросил взгляд в камеру. Ракурс что надо.
Она сжала ягодицы, и меня накрыло. Я трахал её отчаянно быстро, удерживая на весу. Она кричала — то ли от кайфа, то ли от боли. Похер. Я кончил в неё.
Она упала на кровать, задницей вверх. Из неё стекала сперма. Круто. Вот так королева. Я взял телефон, снял этот ракурс. Крупный план. Потом шлёпнул её по заднице и тут же погладил — чтобы покраснения не осталось. Следы нам не нужны. Телефон снова лёг на тумбочку, а я лёг рядом. Глядя прямо в камеру, нашёл её шею губами. Провёл языком. Втянул кожу, слегка прикусил. Она отбрыкивалась.
— Что ты делаешь?
— Мечу тебя. Ты моя, Катя.
— Конечно твоя, зачем кусаться?
Она захохотала, потрогала засос. Завтра он нальётся и расцветёт. Отлично. Удачи его скрыть под тоналкой, королева.
Я встал. Выключил запись. Сел на край кровати, глядя на экран. Видео было идеальным. Грязным. Мерзким. То, что нужно.
Катя потянулась, всё ещё улыбаясь. Она не знала. Думала, это просто игра. Или вовсе не думала. Мне стало тошно.
— Увидимся на балу, — сказал я.
Она кивнула, натягивая платье. Я вышел первым. Сел на байк, завёл мотор. Ветер хлестал по лицу, но грязь не смывал. Я думал о Лиде. О её белом платье. О её голубых глазах. О том, как она сказала: «Ты хороший».
Я не был хорошим. Но теперь отчаянно хотел им стать.
Ради неё.
Глава 31. Финал
Данила
Раздевалка гудела.
Парни сидели на скамьях, перешнуровывали бутсы, натягивали щитки. Кто-то молчал, глядя в стену. Кто-то болтал без умолку, сбрасывая нервное напряжение. Костя, как всегда, сидел в углу с планшетом, просчитывая последние тактические схемы. Игорь разминал шею, хрустя позвонками. Я стоял у своего шкафчика и смотрел на капитанскую повязку.
Она лежала на скамье — чёрная, с золотым грифоном. Не моя. Волконского. Он оставил её. Просто бросил, как будто это была тряпка, а не символ власти. Я смотрел на неё и думал: сегодня. Сегодня я её верну.
Тренер заглянул в раздевалку.
— Построение через пять минут. Шевелитесь.
Я кивнул. Натянул гетры, затянул шнурки. Встал. Посмотрел на парней. Они смотрели на меня. Не на Волконского — на меня. Я видел это по глазам. Они ждали. Они знали. Сегодня что-то изменится.
— Парни, — сказал я. Негромко. Но все замолчали. — Это финал. Мы шли к нему весь сезон. Мы пахали, мы умирали на тренировках, мы теряли и побеждали. И сегодня — всё. Сегодня мы покажем им, кто такие «Грифоны». Не просто команда. Стая. Мы бьёмся до конца. Мы не сдаёмся. Мы держим строй.
Я обвёл их взглядом. Лёха-защитник сжал кулаки. Ванька-полузащитник кивнул. Игорь ухмыльнулся. Даже Костя оторвался от планшета и поправил очки.
— Я не капитан, — продолжил я. — Но я с вами. И я буду драться. За каждого. До последней секунды. Вы со мной?
— Да! — рявкнули они хором.
— Тогда пошли. Покажем этим уродам, кто здесь короли.
Мы вышли из раздевалки. Волконский уже стоял у выхода на поле — прямой, холодный, в своей идеальной форме. Капитанская повязка на руке. Он посмотрел на меня. Я посмотрел на него.
— Сегодня, Строганов, — сказал он. — Посмотрим, кто чего стоит.
— Посмотрим.
Я вышел на поле. Стадион взревел.
Трибуны гудели. Тысячи глоток орали, свистели, топали. Флаги «Грифонов» реяли на ветру. Барабаны били где-то в фанатском секторе, задавая ритм, от которого вибрировало в груди. Пахло травой, резиной, попкорном и адреналином. Солнце висело низко, заливая поле золотом. Идеальный день для финала. Идеальный день для битвы.
Я встал на свою позицию. Нападающий. Но сегодня я знал, что буду играть не только в атаке. Сегодня я буду везде. Потому что команда нуждалась во мне. Не в Волконском. Во мне.
Свисток. Матч начался.
Первые минуты прошли в разведке. «Ястребы» — жёсткая команда, играли грязно, на грани фола. Их защитники давили, их нападающие контратаковали молниеносно. Но мы держались. Я бегал, открывался, принимал пасы. Волконский, как всегда, рвался вперёд, как танк, не замечая ничего вокруг.
На десятой минуте он забил. Идеальный удар — слёта, в девятку, без шансов для вратаря. Стадион взорвался. Волконский не праздновал. Просто кивнул, как будто это было само собой разумеющимся. Машина.
На двадцать пятой — второй гол. Он прорвался сквозь двух защитников, как будто их не было, и пробил низом. Вратарь дёрнулся, но не достал. Два-ноль. Трибуны ликовали. Я смотрел на табло и сжимал кулаки. Он хорош. Этого не отнять.
Но я знал: его тактика — это мина замедленного действия. И она вот-вот сработает.
Второй тайм. «Ястребы» перестроились. Я ждал этого. Они перешли в жёсткий прессинг. Защитники давили, полузащитники перекрывали зоны, нападающие носились как бешеные. Они поняли: Волконский не обороняется. Он не отступает. Он всегда в атаке. И они ударили в спину.
На пятьдесят пятой минуте они забили первый. Контратака — три паса, прострел, удар. Вратарь не успел. Два-один. На шестьдесят третьей — второй. Угловой. Мяч заметался в штрафной, рикошет, гол. Два-два.
Стадион затих. Я видел, как парни опустили головы. Как Костя вытирает пот со лба. Как Игорь матерится сквозь зубы. Оборона сыпалась. Волконский этого не видел. Он нёсся вперёд, пытался забить третий, четвёртый, пятый. Он не оборачивался. Не видел, что за его спиной команда разваливается на куски.
И тут я понял: мой выход.
Я поймал взгляд Игоря. Потом Лёхи. Потом Ваньки. Они смотрели на меня. В их глазах была паника. Они не знали, что делать. Капитан бросил их. Но я — нет.
Я сделал жест. Тот самый, который мы отрабатывали на тренировках. Оборона. Глубокая. Держим строй. Я ухожу из нападения в защиту. Я буду стеной.
Игорь кивнул. Лёха кивнул. Ванька кивнул. Мы перестроились. Пока Волконский бегал у чужих ворот, мы строили крепость у своих.
— Где капитан?! — крикнул кто-то из защитников.
— Капитан здесь, — сказал я. И встал в строй.
Семьдесят восьмая минута. Я выбил мяч головой после опасного прострела. Восемьдесят вторая — заблокировал удар, бросившись под мяч. Восемьдесят пятая — перехватил пас и отправил в аут, срывая атаку. Я был везде. Я горел. Я не чувствовал ног, не чувствовал усталости. Только адреналин.
Восемьдесят девятая минута. Счёт три-один. Мы вели. Игорь забил с моего паса — редкий момент, когда я ушёл в атаку и вернулся обратно, как челнок. Волконский был в шоке — он не ожидал, что я могу и атаковать, и защищаться одновременно. Что я могу быть везде. Что я могу быть настоящим капитаном.
Последняя минута. Сердце колотилось где-то в горле. Лёгкие горели. Ноги гудели. Но я бежал. Я видел, как ускоряется их нападающий — здоровенный детина, который смял двоих наших защитников. Видел, как полузащитник летит с другого фланга. Контратака. Двое в одного. Если не отбить — будет ничья. Серия пенальти. А парни вымотаны. Не факт, что победим.
Сейчас. Всё решится сейчас.
Я бежал к воротам. Мы были почти все здесь — Игорь, Лёха, Ванька, даже Костя, который редко уходил в оборону. Кроме капитана. Где вообще Волконский? Я поднял глаза на секунду — он всё ещё был у чужих ворот, ждал паса, не понимая, что происходит за его спиной. Какого чёрта?
Я не успел развить мысль.
Мяч. Пас. Прострел. Время замедлилось.
Я видел всё как в замедленной съёмке. Мяч летел по дуге, закрученный, скользкий. Их нападающий бежал на него, готовясь пробить. Я бросился. Не думая. Не размышляя. Просто бросился. Тело работало само, на инстинктах, натренированное годами, закалённое в десятках таких же матчей. Я прыгнул. Вытянулся в струну. Почувствовал, как мяч врезается в мой лоб — глухой удар, искры из глаз. Но я выбил его. На угловой.
Финальный свисток.
Тишина. На секунду — оглушительная, звенящая тишина. А потом — взрыв. Рёв. Стадион сошёл с ума. Крики, топот, флаги. Кто-то орал моё имя. Кто-то рыдал. Парни налетели на меня — Игорь, Лёха, Ванька, вся команда. Они подхватили меня на руки. Подняли над полем. Качали. Орали. Я смеялся, чувствуя, как по лицу течёт что-то мокрое — пот, кровь из рассечённой брови, неважно.
— Кап! — кричал Игорь. — Вот он, настоящий капитан!
— Строганов! Строганов! Строганов! — скандировали трибуны.
Я посмотрел вниз. Волконский стоял в стороне. Один. Прямой, как всегда. Но в его глазах — что-то новое. Не злость. Не обида. Потерянность. Он не понимал, как это случилось. Как команда пошла за мной, а не за ним. Как я выиграл, не забивая голов, а защищая. Машина дала сбой.
Я поднял руку. Парни опустили меня. Я подошёл к Волконскому. Протянул руку.
— Хорошая игра, капитан.
Он смотрел на мою ладонь. Долго. Потом пожал — сухо, коротко.
— Твоя, — сказал он. — Ты заслужил.
И снял повязку. Протянул мне. Я взял. Чёрная, с золотым грифоном. Моя. Снова моя.
Я надел её на руку. Повернулся к трибунам. И нашёл глазами её.
Анна стояла на восточной трибуне. В моей толстовке — той самой, тёмно-синей, с логотипом «Грифонов». Волосы распущены, щёки раскраснелись от крика. Она махала мне, кричала что-то, чего я не слышал. Но я видел её глаза. Они сияли.
Я прижал руку к губам и послал ей воздушный поцелуй.
Моя королева. Смотри, как король играет. И выигрывает.
Она засмеялась — я видел, хотя не слышал за рёвом стадиона. Прижала ладони к щекам.
Парни снова подхватили меня. Кубок был наш. Капитанская повязка — моя. Женщина — моя. Жизнь — моя.
Мой триумф.
Глава 32. Бал
Анна
Зимний бал «Аркадии» был событием, о котором говорили весь семестр. Главный зал университета с хрустальными люстрами, мраморными колоннами и сводчатым потолком, расписанным фресками, превратился в сказку. Повсюду мерцали гирлянды, отражаясь в натёртом до зеркального блеска паркете. На столах — белоснежные скатерти, серебряные приборы, башни из бокалов для шампанского. Где-то на сцене играл живой оркестр: скрипки, виолончели, арфа — и музыка лилась, как мёд, заполняя каждый уголок.
Я стояла перед огромным зеркалом в дамской комнате и не узнавала себя.
Платье было жёлтым. Не просто жёлтым — цвета шампанского, цвета заката, цвета триумфа. Оно струилось по моему телу, как жидкое золото, облегая талию и расходясь книзу лёгкими волнами. Открытые плечи. Глубокий вырез на спине. Никаких украшений, кроме фамильного кулона Паниных на тонкой цепочке. Волосы я уложила в высокую причёску, оставив несколько локонов свободно спадать на шею. Макияж лёгкий, но глаза подведены чуть ярче обычного. Я выглядела как королева. И чувствовала себя ею.
— Готова? — раздался знакомый голос за спиной.
Я обернулась. Даня стоял в дверях дамской комнаты — высокий, невероятный, в чёрном смокинге, который сидел на нём так, будто был сшит лично для него. Белая рубашка, чёрный галстук-бабочка, идеально уложенные волосы. На лице — та самая улыбка, от которой у меня до сих пор подкашивались колени. Король. Мой король.
— Ты опоздал, — сказала я, поправляя причёску.
— На две минуты.
— На три.
— Ты засекала?
— Разумеется.
Он засмеялся и подошёл ближе. Его руки легли на мою талию.
— Ты выглядишь сногсшибательно, — сказал он, наклоняясь к моему уху. — Жёлтое тебе идёт.
— Это символ.
— Я знаю. Ты говорила. Героиня в жёлтом появляется в решающие моменты.
— Именно.
— Тогда сегодня — наш решающий момент.
Я повернулась к нему и поцеловала. Медленно. Нежно. Со вкусом обещания.
— Пошли, — сказала я. — Пора свергать короля.
Мы вошли в зал рука об руку.
И все замерли. Честное слово, все. Оркестр, казалось, на секунду сбился с ритма. Пары на танцполе остановились. Разговоры стихли. Я чувствовала на себе десятки взглядов: удивлённых, восхищённых, завистливых. Мы шли через зал, и толпа расступалась перед нами, как перед королевской процессией. Даня сжимал мою ладонь, и я чувствовала, как его сила перетекает в меня.
— Ты видишь их лица? — прошептала я.
— Вижу. Они смотрят на королеву.
— На нас.
— На тебя. Ты сегодня — солнце.
Я невольно улыбнулась. У бара стоял Волконский. Один. Без Кати — она где-то болтала с попечителями, разряженная, как рождественская ёлка, в алом платье с открытыми плечами. Андрей пил виски, глядя прямо перед собой. Его лицо было спокойным. Почти расслабленным. Бывший капитан делал вид, что всё в порядке. Что он всё ещё король. Что мир не рушится у него под ногами.
Я сжала руку Дани.
— Он не знает, — прошептала я.
— Узнает.
Всё началось с шутки.
Мы проходили мимо бара, когда Волконский, даже не взглянув на Даню, бросил в мою сторону:
— Панина, ты сегодня особенно аппетитна. Жёлтое тебе к лицу. Почти так же, как то полотенце.
Внутри у меня всё сжалось. Даня замер на полушаге. Я видела, как его плечи напряглись, как челюсть сжалась до скрежета. Я положила ладонь на его грудь.
— Не надо, — прошептала я. — Он провоцирует.
— Знаю, — ответил Даня, не глядя на меня. Его глаза были прикованы к Волконскому. Но он сдержался. Глубоко вдохнул. И вместо того чтобы ударить, подошёл к барной стойке и облокотился рядом с Андреем, как старый приятель.
— Знаешь, Волконский, — сказал он спокойным, почти ленивым голосом. — У меня тут есть одно занятное видео. Очень познавательное. Может отправиться в тот же блог, если кто-то будет слишком много болтать.
— Что за видео? — Андрей даже не повернулся.
Даня положил телефон на стойку экраном вверх. Нажал play. Я увидела экран сбоку — и замерла. Катя. На коленях. Перед Игорем. Её голова двигается. Его рука в её волосах. Глаза полузакрыты. Видео было снято почти профессионально. Волконский молчал. Его лицо не изменилось. Но я видела, как побелели костяшки его пальцев, сжимающих бокал. Он смотрел на экран, не отрываясь. Уверена, зрелище было впечатляющее. Я отвернулась, не хотела видеть, но до уха доносились приглушенные стоны и слова Кати. Она совсем сбрендила говорить такие вещи! Звук был поставлен на минимум, поэтому никто больше не знал, что происходит сейчас за стойкой.
Видео закончилось. Даня убрал телефон.
— Это ничего не меняет, — сказал Волконский ровным голосом.
— Конечно, — согласился Даня. — Просто информация к размышлению.
Андрей медленно поставил бокал на стойку. Повернулся. Его глаза скользнули по залу, выискивая Катю. Я тоже нашла её взглядом — она стояла у окна, болтала с пожилым попечителем и мило улыбалась. Никаких следов того, что было на видео. Идеальная актриса.
И тут Волконский резко повернул голову. Потому что в центре зала появился Игорь.
Он был в тёмно-синем пиджаке, который безупречно сидел на его плечах. Волосы уложены, на губах — лёгкая ухмылка. Он что-то говорил ребятам из команды, смеялся, хлопал кого-то по плечу. А рядом с ним шла Лида.
Белое платье — воздушное, лёгкое, с синей лентой на поясе и в волосах. Она сияла. Смотрела на Игоря так, как смотрят на чудо. И он смотрел на неё — не так, как на Катю. Не с похотью. С нежностью. С заботой. Они выглядели как жених и невеста. Как пара, которая только что дала клятвы.
Взгляд Волконского опустился на мои руки, которые сжимали бокал с шампанским. Я видела, как его адамово яблоко дёрнулось. Как желваки заиграли на скулах.
— Игорь, — прошептал он одними губами.
И двинулся вперёд. Как ледокол, разрезающий лёд. Мы с Даней переглянулись и бросились следом, но он шёл слишком быстро. Мои каблуки предательски скользили по паркету. Чёрт бы побрал эти туфли! Я почти бежала, но всё равно не успевала.
Волконский подошёл к Игорю и с размаху залепил ему в челюсть.
Звук удара разнёсся по залу. Игорь рухнул на пол, опрокинув стул. Лида вскрикнула. Катя побледнела как полотно и бросилась к нам, расталкивая гостей.
— Вставай, — холодно произнёс Волконский, глядя на Игоря сверху вниз.
Игорь приподнялся на локте. Из разбитой губы текла кровь, капая на белоснежный воротник рубашки.
— Эй, ты чего творишь?! — Он коснулся губы, посмотрел на окровавленные пальцы.
— Что на тебя нашло?! — Катя уже стояла рядом с Игорем на коленях, придерживая его голову. Её глаза метали молнии в Волконского. — Ты с ума сошёл?!
Она попыталась промокнуть кровь с его губы своим платком. Но Игорь вдруг отдёрнулся — резко, неприязненно — и убрал её руки.
— Я в порядке, — сказал он Кате холодно.
И тогда она замерла. Медленно, очень медленно повернула голову и встретилась взглядом с Волконским. Я видела, как на её лице сменяются эмоции: гнев, непонимание, страх и, наконец, осознание. Она поняла. Как это выглядит со стороны. Как она, королева, бросилась на колени перед другим мужчиной. Перед всем залом. Перед своим королём.
Волконский стоял, сжимая кулаки. Глаза бешеные.
— Катя, — сказал он низко, угрожающе.
Он схватил её за руку рывком, грубо и впечатал в себя. Она поморщилась от боли в запястье.
— Что здесь происходит?!
К Игорю подлетела Лида, которая до этого находилась в каком-то оцепенении. Она упала на колени рядом с ним, достала салфетку и начала аккуратно промокать разбитую губу. Её пальцы дрожали. Глаза были полны слёз.
— Ты в порядке? — прошептала она.
— В порядке, — Игорь обнял её одной рукой и прижал к себе. Они сидели на полу и выглядели как жених и невеста после драки на свадьбе.
Волконский застыл, глядя на сестру.
— Лида, — сказал он. Голос дрогнул. — Отойди от него.
— Нет, — она подняла голову. Впервые в жизни. В её глазах стояли слёзы, но голос был твёрдым. — Ты — чудовище, Андрей! За что ты его ударил?! Мы просто встречаемся!
— Что?! — Катя дёрнулась в руках Волконского. Её лицо исказилось. Она посмотрела на Игоря — на то, как он прижимает к себе Лиду, как гладит её по спине, — и в её глазах заблестели слёзы. Настоящие. Не наигранные. — Встре... чаетесь?
— Катюш, — начал Игорь, но она перебила:
— Ты спал со мной, а встречаешься с ней?!
— Это не то, чтобы...
— А что?! — Она почти кричала. — Что — не то?!
Волконский смотрел на эту сцену, и в его глазах что-то ломалось. Королева, которая публично унижает его. Сестра, которая ослушалась. Враг, который лежит на полу, а две его женщины дерутся за этого врага. Его мир рушился. И он ничего не мог с этим сделать.
Я видела, как Андрей начинает надвигаться на Игоря — медленно, как танк. И я испугалась. По-настоящему. Он мог порвать его на кусочки. Прямо здесь. На глазах у всего зала.
Но Даня шагнул вперёд. Встал прямо перед Волконским — плечом к плечу, глаза в глаза.
— ВСЕ БЫСТРО УСПОКОИЛИСЬ! — рявкнул он. Голос был командным, низким, таким, каким он говорил на поле. Таким, что даже официант, разносивший напитки, замер на месте.
Волконский остановился. Все остановились.
— Ты, — Даня ткнул пальцем в грудь Волконского. — Остынь. Ты, — он повернулся к Игорю. — Вставай, иди умойся.
— Что происходит? — прошептала Катя.
— Уходите. Вы оба. Разберётесь без публики.
Волконский посмотрел на Даню. Долго. Тяжело. Потом схватил Катю за локоть и почти волоком потащил к выходу. Она шла, спотыкаясь на каблуках, оглядываясь на Игоря. В её глазах был страх. И что-то ещё — может быть, надежда, что он его остановит. Но Игорь даже не смотрел на неё. Он смотрел на Лиду.
Даня протянул брату руку. Игорь схватился за неё и поднялся с пола. Лида всё ещё прижималась к нему, дрожа.
— Ты как? — спросил Даня.
— Жить буду, — Игорь коснулся разбитой губы. — Челюсть, кажется, цела.
— Хороший удар, — заметил Даня.
— О, да, я даже блокнуть не успел.
Все проводили взглядом Волконского и Катю. Он тащил её к выходу, не оборачиваясь. Она семенила за ним, как побитая собачонка. Дверь захлопнулась.
— Интересно, что он с ней сделает? — тихо спросила я. Внутри шевельнулось беспокойство. Катя была стервой, но она не заслуживала насилия.
— Вероятно, то, что ей понравится, — хмыкнул Игорь, потирая челюсть.
Мы с Даней переглянулись и улыбнулись. Лида нахмурилась — она явно не понимала, о чём речь.
— Спектакль окончен! — громко объявил Даня, поворачиваясь к залу. — Продолжаем бал!
Зал ожил. Музыка заиграла снова. Гости, помедлив, вернулись к разговорам и танцам. Даня повернулся ко мне и подал руку.
— Ваше высочество, — произнёс он с поклоном. Глаза смеялись. Но в них была и гордость. И любовь. И власть. Настоящая.
Я присела в реверансе, чувствуя, как губы растягиваются в улыбке.
— Ваше высочество.
И вложила свою руку в его.
Оркестр заиграл вальс. Даня вывел меня в центр зала, и мы закружились. Его рука лежала на моей талии сильно, уверенно. Моя — на его плече.
— Король повержен, — прошептала я.
— Да здравствует новый король, — ответил он, наклоняясь к моему уху. — И его королева.
Я видела, как Игорь и Лида танцуют в стороне. Он что-то шептал ей на ухо, она смеялась, всё ещё вытирая слёзы. Вика в углу пыталась закатить сцену — пьяная, растрёпанная, кричала что-то про несправедливость. Даня сделал жест охране, и её вывели под руки — быстро, профессионально, без лишнего шума.
А мы всё танцевали. Вальс сменялся вальсом. Я не считала минуты. Я просто была с ним. С моим королём. С моим мужчиной. С моей любовью.
— Ты знаешь, — сказал он, когда музыка стихла, — я бы никогда не смог без тебя. Ты — мой стратег. Моя королева. Моё всё.
— Я знаю, — ответила я. — Ты тоже моё всё. Даже когда бесишь.
Он поцеловал меня. Прямо посреди зала. При всех.
Король повержен. Да здравствует новый король.
И его королева.
Глава 33. Ужин у Строгановых
Анна
Я стояла перед зеркалом и не могла решить, какое платье надеть. Это был не просто ужин — это был смотр. Мария Алексеевна Строганова пригласила нас официально: меня, Варю, тётю Ольгу и её мужа. «Хочу познакомиться с семьей Анны», — сказала она Дане по телефону, и у меня внутри всё оборвалось. Семья. Она сказала «семья». Значит ли это, что она приняла меня? Или, наоборот, хочет лично осмотреть и вынести вердикт?
— Ты уже полчаса стоишь в одном белье, — заметила Варя, входя в комнату с чашкой какао. — Если ты продолжишь в том же духе, мы опоздаем.
— Я не знаю, что надеть, — призналась я. — Это же Строгановы. У них традиции. На меня будут смотреть как на экспонат.
— Во-первых, она на тебя уже смотрела — на защите проекта и на балу. И ничего, ты выжила. Во-вторых, — Варя поставила чашку и подошла к шкафу, — надень бордовое. Оно тебе идёт, и цвет благородный. Сразу видно — аристократка.
— Мы не аристократы, мы просто Панины.
— Мы — Панины, — поправила она с гордостью. — И этого достаточно.
Я улыбнулась, взяла бордовое платье — строгое, с длинным рукавом и закрытым горлом, но облегающее фигуру. Варя критически осмотрела меня, поправила выбившуюся прядь и кивнула.
— Вот теперь ты готова. Поехали, а то тёть Оля уже внизу, и она нервничает ещё больше тебя.
Тётя Оля действительно нервничала. Она стояла у подъезда в своём лучшем пальто, сжимая сумочку, и вид у неё был такой, будто её пригласили на приём к королеве.
— Анечка, — сказала она, поправляя мне воротник, хотя он был идеален. — Ты уверена, что мы не опозорим тебя? Я ведь не умею пользоваться всеми этими вилками. Их там сколько? Пять?
— Тёть, это просто ужин.
— Ужин у Строгановых! — Она всплеснула руками. — Ты понимаешь, что эта женщина может стереть нас в порошок одним взглядом?
— Она уже пыталась, — сказала я. — Не получилось.
Дядя Лёша, муж тёти Ольги, стоял рядом и добродушно улыбался. Он был простым человеком, владельцем небольшой сети автомастерских, и его не волновали ни титулы, ни гербы.
— Девочки, не переживайте, — сказал он. — Я там всех очарую. Расскажу пару анекдотов про карбюраторы.
— Лёша, только не это! — взмолилась тётя Оля, и мы все засмеялись. Напряжение немного спало.
Особняк Строгановых встретил нас огнями. Он был величественным: старинный, каменный, с колоннами и заснеженным парком вокруг. Из окон лился тёплый золотистый свет. У входа стояла украшенная ель — высокая, до второго этажа, с серебряными шарами и бантами. Пахло хвоей, морозом и чем-то вкусным: кажется, запечённым мясом с травами.
Дверь открыл дворецкий — пожилой, с идеальной выправкой. Он принял у нас пальто и проводил в гостиную. Я шла первой, чувствуя, как колотится сердце. Даня ждал нас у камина. Высокий, в тёмно-сером костюме, с идеально уложенными волосами и той самой улыбкой, от которой у меня всегда теплело внутри.
— Привет, — сказал он, подходя и целуя меня в щёку.
— Привет, — я чуть сжала его руку. — Ну, как всё проходит?
— Нормально. Бабушка в хорошем настроении. Игорь уже здесь. Лида с ним.
— Лида? — удивилась я. — Она здесь?
— После бала Волконский её фактически выгнал. Она живёт у нас пока, — он понизил голос. — Игорь счастлив. Они почти не вылезают из его комнаты.
Я улыбнулась, представляя эту картину. Лида, которая наконец вырвалась из-под гнёта брата, и Игорь, который превратился из бабника в милого заботливого парня.
В гостиной, у большого стола, уже сидели Мария Алексеевна, Игорь и Лида. Игорь встал, когда мы вошли, и галантно поцеловал руку тёте Ольге. Лида робко улыбнулась. Она выглядела иначе, чем на балу: расслабленнее, счастливее. Бежевое платье с кружевным воротничком, волосы распущены, на щеках — лёгкий румянец. Она держала Игоря за руку под столом, и я заметила, как Мария Алексеевна бросила на них короткий взгляд, но ничего не сказала.
Сама Мария Алексеевна сидела во главе стола, прямая, как королева. Тёмно-синее платье с брошью, седые волосы уложены в высокую причёску. Никаких лишних украшений, кроме обручального кольца и серебряной трости, прислонённой к подлокотнику. Она окинула меня оценивающим взглядом — с ног до головы, и я вдруг почувствовала себя на экзамене.
— Анна, — сказала она. — Вы сегодня выглядите достойно.
— Благодарю, Мария Алексеевна.
— Это не комплимент. Это констатация факта, — она повернулась к тёте Ольге. — Ольга Лазарева, если не ошибаюсь?
— Да, — тётя Оля чуть покраснела. — Очень приятно познакомиться.
— Взаимно. Ваша племянница — исключительная девушка. Я редко ошибаюсь в людях.
Я мысленно выдохнула. Первый раунд пройден.
Ужин начался. Стол был сервирован по всем правилам этикета: белоснежная скатерть, серебряные приборы, хрустальные бокалы, фарфоровые тарелки с гербом Строгановых. Блюда подавали одно за другим: лёгкий салат с грушей и голубым сыром, крем-суп из шампиньонов, утка с апельсиновым соусом и картофельным гратеном. Я старалась не запутаться в вилках. Варя, сидевшая рядом, смотрела на всё это великолепие круглыми глазами и, кажется, считала приборы.
— Их реально пять, — прошептала она мне. — Тётя была права.
— Просто бери крайнюю, — так же шёпотом ответила я.
— Но крайняя для рыбы. А рыбы ещё не было!
— Значит, жди рыбу.
Дядя Лёша, к моему ужасу, действительно начал рассказывать анекдот про карбюратор. Но, к всеобщему удивлению, Мария Алексеевна слушала с интересом, а когда он закончил, даже улыбнулась.
— Забавно, — сказала она. — Мой покойный муж тоже любил автомобили. У него был «Роллс-Ройс» тридцать второго года. Вы разбираетесь в винтажных моделях?
— Конечно! — дядя Лёша оживился. — Это же классика! Там карбюратор...
И они углубились в беседу о моторах. Тётя Оля смотрела на мужа с таким изумлением, будто увидела его впервые. Я переглянулась с Даней, и он подмигнул мне.
— Ну вот, — прошептал он, наклоняясь ко мне. — Твой дядя покорил матриарха.
— Я уже, кажется, прошла тест на защите.
— Не тест. Посвящение.
После утки подали десерт — воздушный тирамису и кофе. Мария Алексеевна подняла бокал с водой (она не пила алкоголь) и постучала ложечкой по краю, призывая к тишине.
— Я хочу сказать несколько слов, — начала она. Все затихли. — Сегодня за этим столом собрались две семьи. Панины и Строгановы. Когда-то я считала, что эти фамилии не могут стоять рядом. Но я ошибалась. — Она посмотрела на меня. — Анна, вы доказали, что достойны моего внука. Вы умны, храбры и, что немаловажно, умеете готовить. Игорь и Даня все уши прожужжали про Ваш лимонный пирог.
За столом раздались смешки. Я покраснела. Даня сжал мою руку под столом.
— Я благословляю ваш союз, — продолжила Мария Алексеевна. — И надеюсь, что Панины и Строгановы теперь будут одной семьёй.
Тётя Оля всхлипнула. Варя разулыбалась. Игорь поднял бокал.
— За семью! — сказал он.
— За семью! — повторили все, и звон хрусталя разнёсся по залу.
После ужина мы переместились в гостиную к камину. Игорь сел за рояль — старый, чёрный, с бронзовыми подсвечниками, — и начал наигрывать что-то нежное, джазовое. Лида стояла рядом, перелистывая ноты, и он время от времени поднимал на неё глаза, и в этом взгляде было столько любви, что у меня щемило сердце. Варя устроилась на диване, наверняка написывая сотни смс Косте. Тётя Оля и дядя Лёша беседовали с Марией Алексеевной о реставрации винтажных авто. А мы с Даней вышли на террасу.
Зимний сад был укутан снегом. Морозный воздух обжигал щёки, но внутри горел камин, и через стеклянные двери лился тёплый свет. Даня накинул мне на плечи свой пиджак и обнял сзади, прижимая к себе.
— Ты сегодня была великолепна, — прошептал он.
— Я просто сидела и ела утку.
— Ты сидела и ела утку с таким достоинством, что бабушка растаяла. Это подвиг.
— Просто утка была вкусная.
— Утка — да. Но дело не в ней, — он развернул меня к себе. — Дело в тебе. Ты — моя семья. Теперь официально.
Я подняла на него глаза. Снежинки падали на его волосы, на ресницы, и он был до невозможности красивым.
— Я люблю тебя.
— Я знаю, — он улыбнулся. — Ты говоришь это кдовольно часто.
— Потому что это правда.
Он наклонился и поцеловал меня. Нежно, медленно, со вкусом тирамису и морозной свежести. Я обвила его шею руками и растворилась в чувствах. Где-то в доме заиграла новая мелодия — что-то из старого джаза. Варя засмеялась. Наверное, вот так звучит счастье.
Когда мы вернулись, Мария Алексеевна подозвала меня к себе. Она сидела в своём кресле, но уже без трости — отложила её в сторону.
— Анна, — сказала она тихо, чтобы никто не слышал. — Я хочу подарить вам кое-что.
Она протянула мне маленькую бархатную коробочку. Я открыла. Внутри лежала брошь — серебряная, в виде грифона, с крошечным рубином в глазу.
— Это фамильная вещь, — сказала она. — Её носила моя свекровь, а до неё — её свекровь. Теперь она ваша.
У меня перехватило горло.
— Спасибо, — прошептала я. — Я... я не знаю, что сказать.
— Ничего не говорите. Просто будьте счастливы. — Она взяла меня за руку, и её пальцы были сухими и тёплыми. — И пеките ему иногда лимонный пирог. Он его любит.
— Обязательно, — я улыбнулась сквозь слёзы.
Поздно вечером, когда все разъехались, мы с Даней остались вдвоём в его комнате. На стенах висели старые постеры футбольных команд, на полке стояли кубки. Я сидела на его кровати, всё ещё сжимая в руках брошь с грифоном, и чувствовала себя частью чего-то большего. Частью истории. Частью семьи.
Он сел рядом, взял моё лицо в ладони и поцеловал.
— Теперь ты официально Строганова, — сказал он. — Ну, почти. Осталась формальность.
— Какая?
— Свадьба. Кольцо. Вся эта история.
— Я подумаю, — сказала я с притворной серьёзностью.
— Что?! — Он сделал вид, что возмущён. — После всего, что ты пережила ради меня, ты будешь думать?
— Ну, может, я ещё встречу кого-нибудь. Какого-нибудь капитана команды.
— Я капитан команды!
— Ах да, точно, — я улыбнулась. — Тогда ладно. Согласна.
Он засмеялся и повалил меня на кровать, осыпая поцелуями. И где-то в этом смехе, в тепле его объятий, в блеске серебряного грифона, я поняла: всё было не зря. Война, интриги, боль, страх — всё это привело меня сюда. В его руки. В его жизнь. В нашу общую сказку.
Лёд растаял.
Конец
Вам необходимо авторизоваться, чтобы наш ИИ начал советовать подходящие произведения, которые обязательно вам понравятся.
Глава 1. Новый дом, старая клетка
Я стою на балконе, опираясь на холодные мраморные перила, и смотрю на бескрайнее море. Испанское солнце щедро заливает всё вокруг своим золотым светом, ветер играет с моими волосами. Картина как из глянцевого. Такая же идеальная, какой должен быть мой брак. Но за ...
Глава 1
«Они называли это началом.
А для меня — это было концом всего, что не было моим.»
Это был не побег.
Это было прощание. С той, кем меня хотели сделать.
Я проснулась раньше будильника. Просто лежала. Смотрела в потолок, такой же белый, как и все эти годы. Он будто знал обо мне всё. Сколько р...
Глава I
Новое начало
Мира
Ну надо же. Первый учебный день. На улице светит тёплое сентябрьское солнце. Новый город, новый этап жизни. Школа позади. Здесь меня никто не знает, никто не слышал распущенных обо мне слухов, кроме моей лучшей подруги ещё со школы.
А ведь последние три года школы преврат...
Глава 1. О БОЛИ, КОТОРОЙ НЕТ НАЗВАНИЯ
Вы знаете что-нибудь о настоящей боли?
Нет, не о той. Не о бытовой. Не о той, что приходит и уходит вместе с капелькой крови из порезанного пальца, когда вы ругаетесь сквозь зубы и заматываете ранку пластырем. Не о той, что вышибает дыхание на секунду и тут же...
Глава 1. "Моя война начинается здесь"
~Тесса Чон
~
«Никогда не сдавайся. Даже если твой враг – сама судьба».
Я всегда знала, чего хочу.
С детства мои цели были чёткими, как выверенные стрелки на военной карте моего отца. Родись я мальчиком, наверняка стала бы солдатом, как мой брат Чон Иль-х...
Комментариев пока нет - добавьте первый!
Добавить новый комментарий